О. Соколов

МЫ СТРЕМИЛИСЬ
КИЕВУ...

Воспоминания российского
аэрокосмического инженера

Если человеку посчастливилось
видеть необычные события[...],
он должен поведать их бумаге[...]
для своих внуков и правнуков.

Тот, кто пережил выдающиеся
события и промолчал о них,
уподобляется скупцу,
который зарывает[...]
свои сокровища
в пустынном месте,
когда холодная рука смерти
уже касается его головы.

Хаджи Рахим алъ Багдади, XIII век.

О. Соколов

Мы стремились
к небу...

Воспоминания российского
аэрокосмического инженера

2-е издание
УДК 358.111,6

ББК 68.52

С 59

Соколов, Олег

С 59 Мы стремились к небу. / О. Соколов. - М.: Рипол, 2019. - 368 с.; с ил.

18ВЫ 978-5-386-13383-2

Уникальные воспоминания человека, который участвовал в разработке
космических аппаратов и служил в военной авиации, проектировал космические
боевые системы и продвигал на международном рынке отечественные ракеты-
носители. История начинается в шестидесятые годы XX века и продолжается до
наших дней. Авиамоделирование, учеба и работа в МАИ, проекты в КБ «Союз»
и командировки на Байконур. Автору удалось на основе конкретных фактов запе-
чатлеть процесс борьбы научно-технических идей, атмосферу поиска, творческо-
го горения, в котором только и возможно рождение Нового.

Книга «Мы стремились к небу...» написана непритязательно, без каких-ли-
бо литературных украшений. Это искренние рассказы о прожитом и пережитом.

УДК 358.111.6
ББК 68.52

© Текст, иллюстрации, оформление.

М. Соколов, 2019

18ВЫ 978-5-386-13383-2

© Издание. ООО Группа Компаний
«РИПОЛ классик», 2019
СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие А.Д. Тохунца...............................................7

Предисловие ко второму изданию.........................................9

Предисловие к первому изданию.........................................11

Глава I. Поиск жизненного пути. Школьные годы и ранее: где учат тех,
кто хочет строить ракеты?.............................................13

Глава II. Институтские годы. Как нас обучали проектировать ракетные
двигатели.............................................................42

Глава III.	В открытом космосе и около него............................84

Глава IV.	Из космоса в небо Земли и обратно..........................152

Глава V.	Зато мы делаем ракеты.......................................196

Глава VI.	Хочешь мира [в космосе] — готовься к [«звездной»] войне....250

Глава VII. Как заканчиваются звездные войны — мы предали нашего
противника...........................................................286

Глава VIII. Российская ракетная атака на мировой космический	рынок...322

Послесловие..........................................................361

ПРЕДИСЛОВИЕ
А.Д. ТОХУНЦА

Читатель, интересующийся отечественной космонавтикой, с неослабеваю-
щим интересом встречает о ней каждую книгу, ибо слишком много «белых
пятен» в ее истории не получили еще своего освещения. Предлагаемая кни-
га в какой-то мере восполняет этот пробел. Она вобрала в себя воспомина-
ния человека, который в школьные годы увлекся космонавтикой с целью
поучаствовать когда-нибудь в подготовке межзвездного полета, а, может
быть, и в самом таком полете. Детские мечты воплотились в реальность:
получение высшего образования по проектированию ракетных двигателей
и дальнейшая работа, связанная с подготовкой межпланетных пилотируе-
мых полетов.

Ценность книги в том, что автор на конкретных фактах и событиях, в ко-
торых он участвовал, сумел отразить процесс борьбы между идеями, пока-
зать атмосферу поиска и творческого горения, в котором только и возможно
рождение Нового, отразить основные закономерности и тенденции его раз-
вития. В книге описаны сложные взаимоотношения в ранее закрытой отрас-
ли, осуществляющей новейшие разработки ракетной техники.

Примечательно что, по словам автора, он «никогда в течение своей
карьеры не занимал каких-либо должностей в высшем руководстве рос-
сийских предприятий, связанных с космосом». Может именно поэтому он,
показал фрагменты ключевых и важных событий отечественной космонав-
тики «изнутри», зная обо всем не понаслышке. А это особенно ценно, ибо
«чёртики», как известно, кроются в деталях. Автор был свидетелем многих
драматических событий: неудачи отечественной лунной программы, гибели
космического аппарата «Союз-11», противостояния СССР и США в космосе
(«Звездные войны») — каждому из которых давали (и до сих пор даются) не-
однозначные оценки, и каждое из которых он старается осмыслить, если так
можно выразиться, «эксклюзивно», т.е. по-своему.
Судьба была благосклонна к автору. Он единственный, кто остался жив
в подбитом вертолете, когда в качестве борттехника выполнял «интерна-
циональный долг» в арабо-израильском конфликте. Умение преодолевать
невзгоды и замечательное чувство юмора, которое чувствуется в описании
многих событий, стали следствием этой «внештатной ситуации». И именно
такое изложение, личностное и непринужденное, позволяет читать книгу
на одном дыхании. Она интересна всем. Инженеры воспримут ее как техни-
ческое пособие, историки техники — воспримут книгу как путеводитель по
важнейшим событиям в истории космонавтики. Люди, далекие от космиче-
ских технологий, будут читать ее как хороший, качественный детектив: чего,
например, стоит отправка портрета любимой жены в космос на «Блоке ДМ»
или приветствие командующего Московским военным округом с сигарой во
рту («...в левой руке я нес шлемофон и формуляр вертолета»).

Отметим еще одну особенность повествования: автор, прежде чем на-
чать рассказ о технических нюансах и технологических процессах, дает гео-
политическую характеристику описываемого периода, что позволяет читате-
лю легко ориентироваться в сложности и причинах того или иного явления.
Сюжет книги развивается на фоне важнейших событий в истории страны:
Чернобыль, перестройка, развал Союза и др. — и автор не оставляет их без
внимания.

Есть особая привлекательность в рассказах людей бывалых. Тайна этой
привлекательности, прежде всего, в человеческих судьбах их авторов, и чем
оригинальнее, содержательнее такие судьбы, тем больший интерес вызыва-
ют они у читателя. Человека, написавшего эту книгу, к категории людей бы-
валых, на первый взгляд, отнести никак нельзя. Но его влюбленность в Кос-
мос, страстная мечта о покорении Вселенной и настойчивость в достижении
поставленной цели заражают с первых страниц.

«Мы стремились к небу...» искренний рассказ о прожитом и пережитом.
Эксклюзивное повествование, в котором тесно переплелись лирика и физи-
ка, романтика и технологии, доброта и искренность, так ценимые всеми по-
колениями мечтателей.

А. Д. Тохунц,
руководитель и непосредственный участник создания высотного самоле-
та-перехватчика М-17; самолета-транспортировщика ракетных блоков
и орбитального корабля ракетно-космической системы «Энергия-Буран» ЗМТ.
ПРЕДИСЛОВИЕ

КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Первое издание книги вышло в Москве в начале 2015 года. Она нашла своих
читателей, вызвала у них интерес и любопытство к теме космоса, к фактам
и историям, которые были описаны. Необходимо отметить, что эта публика-
ция имела некоторые последствия, которые можно было бы предвидеть, но
которые не были приняты вовремя во внимание. Книга была опубликована
под псевдонимом «Олег Николаевич Замятин»; причиной для этого было
опасение, что меня могут обвинить в разглашении секретной информации
(некоторые секретные проекты, в разработке которых я принимал участие
в восьмидесятых годах прошлого столетия, не были описаны в открытых рос-
сийских источниках до 2014 года!). Однако после этой публикации в россий-
ских журналах появилось несколько статей об этих проектах (хотя и не обо
всех), например, статья о противоспутниковом комплексе «Наряд» в журнале
«Новости космонавтики». В этих статьях не было ссылок на мою книгу — воз-
можно, просто время пришло (уже минуло 25 лет после закрытия секретных
проектов). Журнальные публикации дают мне возможность отбросить псев-
доним и выпустить второе издание под моим настоящим именем.

Однако такая замена псевдонима настоящим именем создает некоторые
проблемы. Так, в предисловии к первому изданию я упоминал, что использо-
вание псевдонима позволяет мне «рассказать о некоторых известных мне ин-
тересных событиях, хотя я и не принимал в них непосредственного участия.
Рассказать от первого лица без каких-либо дополнительных объяснений, кто
был прямым участником этих историй и какое отношение имел автор к этому
участнику». К счастью, такого рода эпизоды немногочисленны, и я надеюсь,
мои бывшие коллеги простят меня — как-никак, а мы делали общую работу.

Объяснения причин, по которым я опубликовал первое издание под
псевдонимом, и, что более важно, почему я вообще начал писать эти воспо-
минания, были приведены в предисловии к первому изданию, которое вос-
произведено ниже. Исключая обоснование принятия псевдонима, остальные
положения этого предисловия не теряют своего значения и для второго изда-
ния.

Остается объяснить, почему фамилия Замятин и отчество Николаевич
были включены в мой псевдоним для первого издания (Олег—это мое насто-
ящее имя). Я, после смерти моей матери, воспитывался в семье тети (сестры
матери). Поэтому в качестве псевдонима решил взять фамилию приемного
отца: Николая Ивановича Замятина.

О. А. Соколов.
ПРЕДИСЛОВИЕ

К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Мне уже больше шестидесяти лет. Время писать воспоминания. Я имею ос-
нования полагать, что у меня есть направление темы для такой работы. Я ра-
ботал главным образом в очень интересной области деятельности — в прак-
тической космонавтике, которая родилась почти одновременно со мной,
достигла наибольшего расцвета на моих глазах и даже уже при моем участии
(разумеется, ничтожном в масштабах всей деятельности, но очень важном
для меня) и начала испытывать значительный упадок, который практически
продолжается в настоящее время.

Несмотря на это последнее печальное обстоятельство, я считаю, что миро-
вая космонавтика продолжает быть интересной для многих людей во всем мире,
и, следовательно, любой рассказ, который содержит определенные неизвестные
ранее подробности о развитии этой области, может найти своих читателей.

Однако, к счастью или несчастью для меня (или, может быть, для всей
российской космонавтики), я никогда не занимал должностей в высшем ру-
ководстве российских предприятий, связанных с космосом. Я оставался на-
чальником отдела или главным специалистом. Это не дает мне возможности
писать о принятии каких-либо важных решений на правительственном или
министерском уровнях, о закладке национальных космических программ
и проектов и об общем руководстве их реализацией. Но я знаю и пишу о со-
бытиях во время подготовки и реализации известных программ и проектов,
непосредственным очевидцем и участником которых я был. Об интересных
случаях, которые стали мне известны «из первых рук», от тех непосредствен-
ных очевидцев и участников, которые были моими коллегами и друзьями.
Эта книга позволяет узнать подробности и живые факты о космических про-
граммах бывшего Советского Союза и России.

Более того, я всегда старался находить юмористическое в каждой си-
туации, исключая, конечно, совершенно трагические события. По моему
мнению, которое разделялось большинством моих коллег, если кто-либо
слишком серьезно относился к нашей области деятельности, он имел шансы
быстро попасть в сумасшедший дом.

Я полагаю, что сохранение секретности для работ, которые выполня-
лись двадцать лет назад и окончились безрезультатно, подобно запиранию
конюшни, из которой давно украли лошадь. Однако попробуйте объяснить
и, главное, обосновать это убеждение тем чиновникам, которые надзирают
за соблюдением режима секретности информации! Для того чтобы избежать
этой проблемы, я предпочитаю укрыться за псевдонимом.

Это дает мне дополнительную благоприятную возможность — я могу
вставить некоторые интересные события и случаи, которые известны мне, но
в которых я не принимал непосредственного участия, в описание от первого
лица без каких-либо дополнительных объяснений.

Однако использование псевдонима тоже имеет свои недостатки. Так,
я не могу ссылаться на свои печатные работы, включая исторические, кото-
рые были основаны на моих воспоминаниях и на конкретных работах и были
ранее опубликованы под моим настоящим именем. Ладно, я могу повторить
их в этой книге почти без изменений, и их автор не обвинит меня в плагиате.

Я всегда считал, что человек умирает не тогда, когда он закопан в мо-
гилу, а тогда, когда он будет полностью забыт. Если эта книга будет читаема
в течение долгого времени, я тешу себя надеждой (каждая женщина, рожая
ребенка, надеется, что он будет гением!), что я и мои родственники и друзья,
которые упоминаются в книге, будем жить до тех пор, пока все экземпляры
этой книги не окажутся сданы в макулатуру.

О. Н. Замятин.
Глава I

ПОИСК ЖИЗНЕННОГО ПУТИ.
ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ И РАНЕЕ: ГДЕ УЧАТ ТЕХ,
КТО ХОЧЕТ СТРОИТЬ РАКЕТЫ?

Я родился в 1945 году вскоре после окончания Великой Отечественной войны
в Москве, где мои родители, Вера и Алексей Соколовы, жили еще с довоенных
времен. Мой отец, Алексей Андреевич Соколов, имел два высших образова-
ния, он был футбольным тренером и врачом. Во время войны отец служил
военным врачом в звании подполковника и принимал участие в боевых дей-
ствиях. Еще перед окончанием войны он был направлен на штабную работу
в Москву, где жила и работала моя будущая мать (она тоже была врачом).

К несчастью, моя мать умерла при моем рождении. Хотя с нашей семьей
жила моя бабушка, она, вместе с моим отцом, который был очень занят по
службе, не справлялась с уходом за новорожденным, тем более что мой стар-
ший брат Игорь, которому в то время было десять лет, тоже нуждался в роди-
тельской заботе.

Семья моей тети Елизаветы и ее мужа Николая Замятина взяла меня на
воспитание, и, действительно, они справились с этой задачей настолько хо-
рошо, что я долгое время считал их моими настоящими родителями и только
удивлялся, почему у меня одна мама Лиза, но есть и папа Коля, и папа Леша;
последний жил в Москве, и мы навещали его только раз или два в год. Я на-
чал понимать истину (без чьей-либо помощи), когда мне исполнилось лет де-
сять-двенадцать, но даже тогда я продолжал считать маму Лизу и папу Колю
своими родителями, а папа Леша воспринимался мною (подсознательно) ско-
рее как дядя, а не как родной отец.

В конце 1945 года Николай Иванович Замятин, служивший в авиации
в звании полковника, возвратился из Австрии за новым назначением. Во вре-
мя войны он был инженером авиационного полка и, позже, дивизии в бом-
бардировочной авиации и получил назначение в Латвию, город Резекне, где
должен был стать начальником школы авиационных специалистов-сержан-
тов. И я, конечно, тоже поехал вместе с двоюродным братом Владимиром,
сыном моих дяди и тети. Итак, хотя я и стал москвичом по рождению, я насла-
ждался столичной жизнью не больше месяца после своего рождения.

Наша семья поселилась в хорошей квартире в каменном трехэтажном
доме, который был построен, по-видимому, еще в начале века. Дом стоял на
окраине города, неподалеку от разрушенного рыцарского замка. Когда я под-
рос, мы с моими друзьями любили играть в рыцарей в развалинах этого замка
и пытались найти легендарный подземный ход или рыцарские клады.

Тем временем мой родной старший брат окончил школу и поступил
в Рижский университет на юридический факультет (никто, в том числе он
сам, не мог объяснить, почему он выбрал юридическую карьеру: никто из
наших родных не работал в этой области, все они имели либо технические
профессии либо работали в медицине).

Моя «мать» Елизавета была домохозяйкой, т. е. она не имела другой рабо-
ты, поскольку жалованье полковника было достаточно высоким (кроме это-
го, квартира оплачивалась Министерством обороны, и ему и его семье пола-
гался хороший продуктовый паек как офицеру высокого звания в Советской
Армии). Таким образом, я был единственным ребенком в доме и не делил
с кем-либо заботу матери.

«Папа» Коля, несмотря на то, что он был сильно занят на службе, тоже
уделял мне внимание. Я помню, как он брал меня в поездку на его служеб-
ном автомобиле, джипе «Додж 3/4», как мы ходили с ним купаться в нашей
маленькой речке или бывали на рынке во время редких выходных (куплен-
ные там копченые угри были очень вкусны!), и даже однажды он взял меня
в полет на транспортном самолете Ли-2, который использовался как учебный
в его школе. Однако он никогда не играл со мной в игры.

Интерес к автомобильной и авиационной технике, который появился
у меня под влиянием папы Коли, еще более усилился благодаря дружбе с про-
фессиональным водителем Сашей, который жил в нашем дворе. Он водил
грузовик «Студебеккер» на лесозаготовки и часто брал нас — ребят из двора
в поездки. Кроме этого, он иногда открывал капот своего грузовика и пытал-
ся объяснить нам устройство и работу мотора.

Наши отношения с местным латышским населением не осложнялись ка-
кими-либо проблемами, по крайней мере, в моем детском восприятии. Город
Резекне расположен в южной части Латвии, где доля русских в общем населе-
нии была традиционно преобладающей начиная со времен Петра Великого,
и отношение у латышей сложилось благожелательное, несмотря на предво-
енные и послевоенные сталинские «чистки». Интересно, что, в соответствии
с законом сталинских времен, в республиках Советского Союза в школах
изучался не только русский язык, но еще и так называемый «родной язык»
(в моем случае, латышский в Латвии). Из-за этого я готовился изучать латыш-
ский язык, когда я пойду в школу, и осваивал его изначально в разговорах
с латышскими друзьями.

Тем не менее, мы, дети, слышали иногда разговоры взрослых (шепотом)
о «лесных братьях» (латышских партизанах-националистах), которые вое-
вали в лесах Северной Латвии. Я даже помню, как папа Коля с отрядом кур-
сантов его школы был послан для помощи войскам госбезопасности в боевой
операции против «лесных братьев».

Планировалось, что военная авиационная школа, которую возглавлял папа
Коля, будет переведена в Даугавпилс, значительно больший город Латвии,
и будет преобразована в высшую школу для обучения офицеров. Мы уже
предвкушали жизнь в еще лучших условиях и постепенно готовились к пере-
менам, но нас ждало разочарование.

Заместитель отца, майор Власов, написал донос. Я не знаю, какое обви-
нение было выдвинуто Власовым против моего приемного отца, но я подслу-
шал разговор между родителями и понял, что главной причиной было жела-
ние Власова получить нашу квартиру.

Отец был под следствием несколько месяцев (он не был в заключении,
но находился под домашним арестом). Он очень беспокоился из-за этого об-
винения и следствия, так как он знал, что советские органы безопасности
предпочитают скорее наказать десять невиновных, чем оставить без нака-
зания одного виновного. Мать вспоминала, что он даже хотел застрелиться,
чтобы предотвратить наказание для его семьи как «семьи врага народа», но
она спрятала его пистолет.

К счастью, отец был признан невиновным. Однако его исключили из
Коммунистической партии, а членство в ней было необходимым условием
для службы в Советской Армии на высоких должностях, и отца увалили. Прав-
да, с полной пенсией. Прекрасный пример словам: «То ли он украл шубу, то ли
у него украли шубу; в общем — товарищ замешан в грязной истории!»

* * *

После этих событий здоровье отца было подорвано, и семья переехала в Цен-
тральную Россию (в Тамбовскую область), в город Мичуринск, где матери
принадлежала часть маленького деревянного дома с довольно обширным
двором. Там жила другая сестра матери со своей семьей.

Мичуринск был относительно маленьким городом, но больше Резекне. Че-
рез пару месяцев после нашего переезда я пошел в начальную школу, и мне не
нужно было изучать латышский язык. Одним предметом в расписании меньше.

Главным промышленным предприятием Мичуринска был Паровозо-
ремонтный завод, а крупная узловая железнодорожная станция была рас-
положена вблизи города. Поэтому большинство взрослых мужчин работали
в железнодорожном деле. Однако большинство мальчишек не имело желания
продолжать дело своих отцов. В небе над городом мы каждый день видели го-
раздо более интересную технику. Около Мичуринска располагался учебный
аэродром Тамбовского училища ВВС. И мы смотрели, как реактивные бом-
бардировщики Ил-28 выполняли учебные полеты.

* * *

Программа обучения летчиков включала в себя не только полеты, но и упраж-
нения по бомбометанию. Мы никогда не видели этих упражнений, они вы-
полнялись на каком-то отдаленном полигоне, но однажды мне с друзьями
посчастливилось наблюдать настоящую бомбардировку.

Весной никак не сходил лед, и городу грозило наводнение. Городские
власти обратились к командованию авиационного училища с просьбой раз-
бомбить ледяную «плотину». Командование училища согласилось, и бомбар-
дировщики действительно сломали лед. Но один курсант промахнулся почти
на два километра и снес до основания совершенно новое здание сельско-
хозяйственного техникума, совсем недавно построенного на берегу реки.
К счастью, в здании никого не было, но я увидел всю мощь бомбардировки
на следующий день. Мы толпой горожан и сельчан пришли посмотреть. Ведь
слухи об этом событии быстро распространились по городу, и мы, ребята, не
могли такое пропустить.

Один старичок в толпе сказал:

— Какое же все-таки мощное это современное оружие!

—Да, особенно если оно попадает к парню, у которого руки не теми кон-
цами вставлены! — Ответил ему другой.

★ * *

Интерес к авиации, который подогревался этими событиями, привел нас,
ребят, даже на аэродром. Разумеется, его охраняли солдаты, но «вода всегда
дырочку найдет». Мы «просачивались» на охраняемые аэродромные стоянки
и рылись главным образом на свалках поврежденной авиационной техники,
хотя иногда ходили и между самолетами.

Мы хорошо знали, какое наказание полагалось, если нас поймает охрана.
Те, кого поймали, должны были мыть полы в солдатских казармах и на кухне
до поздней ночи. Некоторые наши ребята уже имели опыт такой работы, но
интерес был сильнее, и мы даже тащили из металлолома детали, которые фи-
зически могли донести до дома.
Мы гордились друг перед другом лучшими экземплярами коллекций. Моей
гордостью был авиационный пулемет (у него не хватало большого количества
деталей, включая ствол, но меня это не беспокоило). Но что представлял собой
этот пулемет по сравнению с главным «экспонатом» моего друга Вовы Хохлова!
У Вовы была целая рама от фюзеляжа истребителя времен Второй мировой во-
йны! Она упала и хранилась между грядок со временем войны.

* * *

Интерес к авиации подогревался и рассказами папы Коли о военной службе.
Он рассказывал в основном о предвоенном времени, когда его полк летал на
четырехмоторных тяжелых бомбардировщиках ТБ-3. Это был действительно
выдающийся самолет для середины тридцатых годов, но он слишком устарел
к началу сороковых, особенно в отношении скорости, которая не превышала
трехсот километров в час. За этот недостаток летчики называли ТБ-3 «летающей
коровой». Отец вспоминал, как инженеры наземной службы были обеспокое-
ны повышенным расходом противообледенительной жидкости на некоторых
бомбардировщиках. Эта жидкость, практически чистый этиловый спирт, зали-
валась в специальный бачок, который был установлен внутри крыла самолета
(ТБ-3 имел очень толстый профиль крыла, который позволял членам экипажа
даже подходить к моторам через внутреннее пространство крыльев).

«Спиртовой» бачок тщательно запирался и пломбировался после ка-
ждой заправки, однако расход «привлекательного вещества» превосходил
все разумные нормы при каждой проверке. «Возможно, мы никогда не на-
шли бы истинную причину повышенного расхода, если бы не человеческая
жадность, — рассказывал отец. — Одного из бортовых техников поймали
за отсасыванием спирта из бачка через соломинку, которая была вставлена
в дренажное отверстие в крышке. Он проделывал эту операцию на земле, ког-
да самолет стоял на аэродроме, а его коллеги пили спирт в полетах, где никто
этого видеть не мог».

Слушая эти истории, я начал понимать, что авиационная жизнь состоит
не только из интересных и более или менее рискованных полетов и заданий,
но и из повседневной рутинной работы, как в небе, так и на земле. Во мне рос-
ло определенное мнение, что, может быть, конструировать и строить самоле-
ты более интересно, чем летать самому. Однако, может быть, лучше сочетать
оба эти направления работы в авиации?

* * *

В возрасте десяти-одиннадцати лет я начал строить модели самолетов, разу-
меется, простейшие. Возможно, я так и продолжал бы тот путь, который был
указан лозунгом: «От модели — к планеру, от планера — к самолету», кото-
рый украшал стены всех авиамодельных кружков в Домах пионеров. И этот
туть привел бы меня в конце концов в авиацию. Однако некоторые события
как в моей жизни, так и в жизни всего Советского Союза, значительно изме-
нили мой вектор.

В 1953 году умер Сталин, и я хорошо помню, как наша старая учитель-
ница Варвара Петровна, плача, сообщила об этом нам, детям. Большинство
взрослых были также опечалены кончиной, но почти все окружающие меня
люди были рады, когда Лаврентий Берия был арестован и казнен.

Берия считался «сталинским палачом», которому молва приписывала все
преступления сталинского режима после его назначения главой НКВД в 1938
году. Фактически это было выражением традиционной русской веры в то, что
«добрый царь не ведает, что творят его негодяи-министры». В действительно-
сти Берия оставил этот пост после Второй мировой войны, затем он стал кура-
тором советской ядерной программы. Тем не менее, он оставался членом пра-
вительства и ЦК КПСС, и в этом качестве попытался захватить власть после
смерти Сталина. Но Никите Хрущеву удалось опередить Берию, и он устранил
своего соперника путем обвинения его в попытке государственного переворо-
та и, одновременно, во всех преступлениях сталинского режима (к которым
Хрущев был и сам причастен). Однако Хрущев не ограничился устранением
и казнью «негодяя-министра». Через три года он провел знаменитую кампа-
нию «разоблачения культа личности Сталина». Хотя практически все совет-
ские люди поддержали устранение Берии, разоблачение «доброго царя» при-
шлось не по душе тем, кто продолжал верить, что Сталин был «вдохновителем
и организатором всех побед нашей страны».

Разумеется, такие настроения не выражались публично, но их отлично
отражали анекдоты. Один появился после визита Хрущева в США в 1959
году, он рассказывал, что американский президент Эйзенхауэр похвастался
Хрущеву, что американские ученые изобрели способ реанимации, который
позволяет оживить человека, умершего шесть лет назад. Хрущев в ответ
похвастался, что советские ученые изобрели «телепортацию», которая по-
зволяет мгновенно перенести человека на расстояние десять тысяч кило-
метров. «Ладно, покажите мне это выдающееся достижение науки, когда
я буду с ответным визитом в вашей стране!»— сказал Эйзенхауэр. Когда
Хрущев вернулся назад в Москву, он поручил своим помощникам решить
проблему, как показать американскому президенту изобретение, которого
не было. Помощники обратились к ученым, те ничего не смогли посове-
товать. Но старик-уборщик, случайно оказавшийся там, сказал: «Ничего
сложного нет. Пусть американский президент оживит Сталина, и Хрущев
мгновенно окажется за десять тысяч километров — в лагере для заключен-
ных в Сибири!»...

Тем не менее, сталинский террор государственного масштаба в виде не-
обоснованных арестов и казней был действительно прекращен во время хру-

невской «оттепели». Хотя советские люди не увидели каких-либо по-настоя-
цему реализованных политических свобод. А вот продуктов становилось все
меньше и меньше.

Я и мои сверстники еще не осознавали полностью причины и следствия
эолитических изменений в стране, однако мы могли чувствовать важность
этих событий.

Одно из выдающихся событий «хрущевской эпохи» определило мою бу-
дущую жизнь. Это был запуск первого искусственного спутника Земли («Пер-
вого спутника») в нашей стране.

★ * *

Помню, я прочитал научно-фантастический роман «Туманность Андромеды»
Ивана Ефремова. Книга описывала, в общем, далекое коммунистическое бу-
дущее Земли, но главный упор в содержании был сделан на описании, как
будущие земляне будут осуществлять межзвездные полеты с рискованными
заданиями к планетам других звезд и как Земля будущего станет взаимодей-
ствовать с другими космическими цивилизациями в рамках галактической
системы «Великого Кольца». Дух доброты, красоты и будущей мирной мощи
человечества пронизывал весь роман. Книга произвела на меня неизглади-
мое впечатление.

Я прочитал этот роман в первоначальном, журнальном варианте ле-
том 1957 года и еще не успел его как следует осмыслить, как запуск «Спут-
ника» показал, что первый реальный шаг к осуществлению мечты уже сде-
лан.

Авиационное моделирование было забыто. Теперь я хотел знать как мож-
но больше о том, как я могу принять участие в освоении космоса.

* * *

Я хорошо понимал, не стоит ждать в ближайшие годы межзвездных полетов,
но я надеялся, что все же смогу их увидеть. И я надеялся, что у меня будет
возможность поучаствовать в их подготовке и даже несколько ее сократить,
если и я буду увлеченно работать над этой проблемой (о, молодость с ее само-
надеянностью!).

Но перед завоеванием межзвездного пространства я хотел ознакомить-
ся с современной ракетной техникой. Я прочитал все соответствующие на-
учно-популярные книги, которые смог найти в городской библиотеке, и по-
купал подобные книги не только в книжных магазинах нашего города, но
и в Москве, куда мои родители со мной регулярно ездили посетить сестру
моей матери с ее семьей во время моих школьных каникул.
Кроме покупки книг, эти поездки в Москву давали мне возможность по-
смотреть научно-популярные фильмы, в которых были кадры о подготовке
и пусках зарубежных ракет-носителей. Эти фильмы демонстрировались в Мо-
скве в специальном кинотеатре «Наука и жизнь».

Но почему только зарубежные ракеты-носители? Дело было в том, что,
несмотря на постоянное подчеркивание ведущей роли Советского Союза
в исследовании космоса, советские документальные фильмы того времени
почти никогда не включали в себя кадров, которые могли бы показать изде-
лия советской ракетной техники, за исключением метеорологических зонди-
рующих ракет и межпланетных автоматических космических аппаратов. Все
остальные космические и, тем более, ракетные изделия считались секретны-
ми, их не показывали. Хотя я не мог понять, даже в то время, почему наши за-
пуски не могут быть показаны, тогда как зарубежные показывали в фильмах
по всему миру, включая Советский Союз.

* * *

В Москве в то время сделали несколько постоянных выставок советской кос-
мической техники. Так, в павильоне «Наука» на всесоюзной выставке дости-
жений народного хозяйства была экспозиция, посвященная космосу. Там
были полномасштабные макеты советских космических аппаратов и зондов.
Но экспозиция в Московском планетарии была для меня еще интересней.
Кроме масштабных моделей советских спутников и межпланетных аппара-
тов, там демонстрировалась метеорологическая ракета МР-1 в натуральную
величину (с частичными разрезами).

У этой двухступенчатой ракеты длиной около десяти метров был корот-
кий ускоритель, состоящий из связки нескольких твердотопливных ракетных
двигателей со стальными корпусами, и жидкостная вторая ступень значи-
тельно большего размера с однокамерным ракетным двигателем, топливо
(по-видимому, азотная кислота и какое-то самовоспламеняющееся горючее)
к которому подавалось методом вытеснения (сообщалось, что для этой цели
используется сжатый воздух). Я сначала не был еще достаточно информиро-
ван об основных концепциях конструкций жидкостных ракетных двигателей
и даже не мог понять, зачем нужен воздух, если и окислитель, и горючее уже
имеются на борту ракеты. Однако, пользуясь книгами, которые были в моем
распоряжении, я быстро начал понимать смысл.

Раньше я видел немецкую баллистическую ракету «Фау-2» только на
рисунках в книге. Но ни одна из этих книг не показывала немецкое проис-
хождение этой ракеты «Фау-2», там было только упоминание, что это обра-
зец крупной баллистической ракеты дальнего действия. Много лет спустя
я понял, почему это происхождение скрывалось: дело было в том, что первая
советская баллистическая ракета дальнего действия Р-1 и ее «гражданские»
производные были копиями «Фау-2», и советские власти считали, что упоми-
нание о таком заимствовании немецкого опыта может повредить престижу
Советского Союза как лидера в освоении космоса.

Интересно, что я не мог найти каких-либо описаний ракеты МР-1, вклю-
чая историю ее разработки и даже конструкторского бюро-разработчика,
в той информации о разработках ракет в бывшем Советском Союзе, которая
широко публиковалась в девяностые годы и позже. Только совсем недавно,
в начале 2009 года, такая краткая информация была опубликована в россий-
ском журнале «Новости космонавтики». Из этой информации я узнал, на-
конец, что МР-1 была разработана в конце сороковых годов в одном из рос-
сийских научно-исследовательских институтов под руководством «молодого
конструктора Надирадзе». Я работал в этом институте в течение девяти лет
под руководством того же самого Надирадзе, ставшего к тому времени ака-
демиком, однако ни я, ни кто-то другой из моих коллег-ветеранов предприя-
тия не слышал о разработке МР-1.

* * *

Даже в атмосфере секретности, при отсутствии информации, мне понрави-
лась общая конструкция увиденной ракеты из-за ее простоты. Я начал ду-
мать, что эта техника не столь сложна, если даже я, 13-летний мальчишка,
смог понять ее конструкцию и ее действие. Следовательно, я сам смогу кон-
струировать подобные ракеты!

Разумеется, я очень хорошо понимал, что я не смогу построить полнораз-
мерную ракету, но почему я не смогу построить масштабную модель? Как-то
я прочитал в научно-популярном журнале, что школьник из США построил
модель жидкостной ракеты (но не получил разрешения на ее запуск). Эта ин-
формация подогрела мой энтузиазм еще больше.

Я считал, со всей юной решительностью, что твердотопливные дви-
гательные установки для меня неинтересны, ведь они непригодны для
межпланетных или, тем более, межзвездных полетов. Только жидкостные
двигательные установки заслуживали изучения, но как промежуточная
ступень перед переходом к более многообещающим ядерным, термоядер-
ным и аннигиляционным двигательным системам. Они смогут сделать ре-
альностью межзвездные путешествия (идея Зенгера о «фотонной» ракете
была уже мне известна из статей). Однако изучение этих перспективных
двигательных концепций я отложил до будущих времен, когда я стану ум-
нее и образованнее.

Равным образом у меня не было интереса к каким-либо бортовым систе-
мам, кроме двигательных. Действительно, зачем я должен изучать системы
управления, если межзвездные полеты будут пилотируемыми в любом слу-
чае, как я полагал? Что касается систем жизнеобеспечения, например, я счи-

тал их вспомогательными, их разработчик не мог играть значительной роли
в подготовке и решении такой великой задачи.

** ♦

Я нашел подсказку в журнале «Техника — молодежи». Соответствующая ста-
тья объясняла, как построить модель «ракетного автомобиля», который дол-
жен быть снабжен маленьким ракетным двигателем с корпусом из папье-ма-
ше, содержащим заряд твердого топлива в виде рулона нитроцеллюлозной
фотопленки. Все фотопленки того времени изготавливались из этого мате-
риала, который, действительно, был близок по своему химическому составу
к артиллерийским порохам. Так у меня появился доступ к топливу для ра-
кетных моделей (я сам был фотографом-любителем и был членом фотокруж-
ка в городском Доме пионеров, а запасы использованных пленок там были
огромны).

Модель «ракетного автомобиля» стала моей первой практической рабо-
той. Она пробежала метров двадцать по двору с впечатляющей скоростью.
А потом запуталась в тряпке, на которую случайно налетела, и сгорела вместе
с тряпкой.

* ★ ★

Успех первого запуска вдохновил меня еще больше. Я строил множество ма-
леньких ракетных моделей и запускал их со двора нашего дома с частотой,
которая, по-видимому, превышала частоту запусков настоящих ракет-носите-
лей с Байконура в то время. Большинство из них взрывались во время запуска
или не могли подняться (из-за слишком больших отверстий их сопел), но не-
которые экземпляры достигали высоты не меньше, чем сотня метров!

Мое необычное увлечение стало известно в школе, и я получил первый
в моей жизни «государственный заказ» на разработку и реализацию целой ра-
кетной системы. Приближались ноябрьские праздники 1959 года, и педсовет
предложил отметить это событие запуском модели многоступенчатой раке-
ты. Причем прямо в школьном зале в качестве демонстрации одного из наи-
более популярных достижений Советской власти. Осуществление этой идеи
было поручено мне как единственному известному «местному конструктору
ракетных систем».

Заданные «условия эксплуатации» — запуск в закрытом помещении —
накладывали определенные ограничения и заставили меня внести серьезные
изменения в уже освоенную конструкцию моих ракетных моделей. Кроме
этого, заказанная модель должна была быть многоступенчатой (по-видимо-
му, для демонстрации совершенства советской ракетной техники), а я никог-
да еще не строил многоступенчатых моделей.

Топливо из фотопленки не подходило для замкнутого пространства, оно
выделяло много дыма с неприятным запахом» Я заменил это топливо на без-
дымный охотничий порох, но во время экспериментального запуска во дворе
ракета на порохе не пролетела даже метра.

Я надеялся, что меня выручит проволока: предполагалось, что в целях
безопасности в зале моя ракета будет лететь по натянутой горизонтально
проволоке. Хотя эта надежда была в действительности надеждой на счастли-
вый случай, русское авось.

Проблема многоступенчатости, точнее, зажигания второй и третьей сту-
пеней была решена с помощью отверстий в верхних концах первой и второй
ступеней. Факелы горения одной ступени должны были поджигать заряды то-
плива в последующих через сопла. Я надеялся, что все пройдет успешно.

Великий день настал. Я подошел к модели, которая висела на горизон-
тально натянутой проволоке перед толпой зрителей, включая директора
школы и учителей. Я накалил иглу на спичках и ввел ее в сопло первой сту-
пени. Вспышка! Модель дернулась всего на несколько сантиметров. Вся моя
надежда была на вторую ступень. Она тоже воспламенилась, но с тем же ре-
зультатом — едва сдвинулась и подожгла третью ступень, которая тоже едва
дернулась на проволоке.

Полет был печально окончен к разочарованию зрителей и под ирониче-
ский возглас: «Счастливого полета!», который выкрикнул кто-то из них.

* * *

Последствий фиаско было два. Первое: прозвище «Бертольд Шварц»—леген-
дарный европейский изобретатель пороха, которое дали мне в школе. Вто-
рое: несколько товарищей по классу присоединились ко мне, и мы теперь за-
нимались ракетным моделированием. Мы вместе (но, разумеется, под моим
руководством) построили много более крупных моделей ракет, размеры кото-
рых достигали метра в длину.

Корпуса этих моделей изготавливались из папье-маше, и в них применя-
лось то же самое топливо, т. е. фотопленки, однако не только в виде рулонов,
но и в нарезанном виде (для обеспечения лучшего и более быстрого сгора-
ния), как правило, наши модели не летали (вместо этого они взрывались), но
это нас не расстраивало.

В процессе проектирования моделей я «изобрел» два надежных мето-
да зажигания топлива. Первый метод был «пиротехническим», в котором
небольшая трубочка из фотопленки заполнялась перманганатом марганца
(«марганцовкой», которая продавалась в каждой аптеке). Эта трубочка встав-
лялась в сопло модели, и после поджигания снаружи обеспечивала хорошую
передачу пламени к топливу, но давала малую задержку, чтобы отбежать от
модели до ее взлета или взрыва.

Второй метод был «химическим зажиганием», в котором тот же самый
перманганат марганца засыпался в корпус модели на верхний торец заря-
да топлива, и небольшое количество жидкого глицерина заливалось через
специальный обратный клапан. Глицерин и перманганат при соприкосно-
вении воспламенялись. Этот метод был даже надежнее «пиротехнического»
и обеспечивал задержку воспламенения около одной минуты, что позволяло
не только вовремя отбежать, но и установить перед этим носовой обтека-
тель.

Настоящий успех пришел тогда, когда наши эксперименты поддержал
учитель физики Евгений Дворников. Этот молодой учитель был спортсме-
ном-авиамоделистом, и он помог нам построить модель ракеты с металличе-
ской конструкцией, в которой корпус двигателя был изготовлен из обрезанно-
го выхлопного патрубка от маленького пульсирующего реактивного двигателя
для авиамоделей с выточенными на токарном станке соплом и верхней крыш-
кой, в которой было сделано мое устройство для «химического зажигания».

Эта модель была запущена с берега реки. Она перелетела через реку, по-
крыв расстояние не менее километра и достигнув высоты несколько сотен
метров. Это был настоящий успех!

* * *

Тем временем я не оставлял свою мечту построить модель жидкостной раке-
ты. В результате я построил две модели двухкомпонентных жидкостных ракет-
ных двигателей и даже провел их «гидравлические испытания» путем пролив-
ки водой из водопровода. Вторая, несколько более крупная модель двигателя
была установлена в модель жидкостной ракеты, которая была спроектирована
и построена мной в начале 1960 года. Эта модель длиной более метра имела
вытеснительную систему подачи от двухкомпонентного газогенератора, кото-
рый снабжался топливом от отдельных маленьких баков (как в ранней фран-
цузской экспериментальной ракете «Вероник»), ее топливная система имела
прорывные мембраны в трубопроводах. Эта модель обладала всеми особенно-
стями конструкции настоящей ракеты той же концепции. Предполагалось, что
в ней должно использоваться самовоспламеняющееся топливо на основе азот-
ной кислоты, но я не знал, где можно найти это топливо.

Разумеется, эту модель было невозможно даже заправить, не говоря уже
о запуске, поскольку она была сделана из консервных банок и алюминиевой
фольги. Тем не менее, я очень гордился своим достижением.

Однажды, когда меня не было дома, отец одолжил модель младшим
школьникам для какого-то парада. Модель привязали к ручке-подставке
и пронесли по главной улице как символ космических достижений Советско-
го Союза, и она была непоправимо повреждена в процессе этой «публичной
демонстрации».
* * *

Но не думайте, что все мои интересы того времени ограничивались только
деятельностью, касающейся ракет. Я ходил в школу и получал отличные от-
метки по всем школьным предметам, мне нравилось читать беллетристику,
как российскую, так и зарубежную, я любил купаться в реке и катался на вело-
сипеде и даже принимал участие в велосипедных гонках (без заметных успе-
хов, однако). Я занимался борьбой «самбо», русским аналогом джиу-джитсу.
Наконец, я любил посещать школьные вечера и танцевать с девочками-ровес-
ницами, а также встречаться с ними не только в школе.

Я могу отметить еще одно мое увлечение, которое имело определен-
ное отношение к моей главной мечте. Это была склонность к астрономии.
Я с интересом читал книги о строении галактики, звезд и Солнечной системы
и даже сам построил любительский телескоп с линзами от очков.

Я мечтал водить автомобиль, участвовать в автомобильных гонках. К не-
счастью, в то время большинство семей страны не могли приобрести собствен-
ную машину. Причиной для этого был не недостаток денег. Например, пенсия
моего отца была равна приблизительно 220 долларов США в месяц, и из нее не
вычиталось никаких налогов, а плата за наш дом, электричество и т. д. не дости-
гала и 10 долларов в месяц. В то же время, самый дешевый автомобиль, который
продавался в Советском Союзе в начале шестидесятых годов, «Москвич-402»,
стоил 15 000 рублей, или около 1700 долларов. Однако все автомобили, по-
строенные в Советском Союзе, производились в таком малом количестве, что
люди, которые хотели их купить, были вынуждены ждать своей очереди годами.
Единственным исключением был лимузин «ЗИМ», почти копия американского
«Бьюика», который стоил 40 000 рублей и был действительно почти недосту-
пен для подавляющего большинства советских людей из-за этой высокой цены.
Мой отец со своим плохим здоровьем не мог каждую неделю ездить в областной
центр, Тамбов, где был ближайший автомобильный магазин, чтобы отмечаться
в очереди. Следовательно, моя мечта о собственном автомобиле откладывалась
на будущее, когда я стану взрослым и смогу заработать деньги.

* * *

В конце 1960 года я вступил в комсомол. Главной причиной для вступления
в комсомольскую организацию была, конечно, забота о будущей карьере.
Хотя не было официальных правил для отказа не комсомольцам, которые хо-
тели поступить в высшие учебные заведения или получить хорошую работу,
но каждый знал, что членство в этой организации даст дополнительные пре-
имущества. Все анкеты советского времени содержали вопрос: «Являетесь ли
Вы членом комсомола, если Вы были членом комсомола ранее, по какой при-
чине Вы выбыли из этой организации?»
В то же время у меня не было серьезных разногласий ни с коммунисти-
ческой идеологией, ни с основными принципами деятельности комсомола.
Более того, для меня, в частности, текущие события показывали достижения
Советского Союза.

Советская пропаганда постоянно подчеркивала, что уровень благососто-
яния растет, сравнивая показатели проданных товаров с уровнем 1913 года.
3 тот последний перед Первой мировой войной год, считалось, царская Рос-
сия достигла наивысшего уровня развития, с ним и сравнивали.

Конечно, большинство думающих людей понимали шаткость аргумента.
Однажды я увидел в крупнейшем магазине Москвы плакат, который провоз-
глашал: «Продажа мотоциклов нашему народу превосходит в текущем году
уровень 1913 года в 1000 раз!» Я подумал, а сколько же мотоциклов было про-
дано в 1913 году, когда этот вид техники был совершенным новшеством во
всем мире, тем более, в Российской империи?

* * *

У нас, советских людей, было смутное представление о западном образе жиз-
ни. Информацию добывали из зарубежных книг и кинофильмов, отобранных
под строгим государственным контролем. Причем смотрели и читали в пе-
реводе, часто со значительными сокращениями. Мы узнавали о событиях
международной жизни из сообщений и комментариев советского радио (в то
время мало семей имели телевизоры), и только редкие люди могли время от
времени ловить радиопередачи «Би-Би-Си» или «Голоса Америки», которые
безжалостно глушились на территории Советского Союза.

При такой ограниченной информации многие пытались почерпнуть зна-
ния из переводной литературы. Я до нынешнего времени считаю, что глубо-
кое знакомство советских людей с западной литературой, которое и сегодня
удивляет иностранцев, выросло на желании узнать, как живется за границей.

Все мы понимали, что мы живем хуже, чем на Западе, но мы не пони-
мали, насколько хуже. Интересно, что такое сравнение никогда не приводи-
лось в отношении политических свобод или гражданских прав подавляющим
большинством советских людей, исключая редких диссидентов, которые
были в стране почти неизвестны. Большинство было вполне довольно очень
низкими налогами, бесплатным образованием и медицинским обслуживани-
ем, дешевыми или даже бесплатными путевками в санатории или на курорты
и даже советской системой выборов.

Выборы были не такой примитивной системой, как казалось. Много рос-
сийских людей вспоминает, а некоторые иностранцы знают, что эта система
предусматривала одного кандидата для каждой должности, что этот кандидат
выбирался или выдвигался либо по рекомендациям местных организаций
Коммунистической партии, либо непосредственно этими организациями,
и что весь электорат с готовностью голосовал за этого кандидата. Однако не
так много людей знает или помнит, что соответствующие советские законы
предусматривали, что если кандидат собрал меньше 50% голосов, он откло-
нялся, и другой кандидат должен был быть выдвинут, а выборы проводились
повторно. Такие случаи были редкими, но они, тем не менее, имели место,
хотя и исключительно на региональном уровне, и это создавало впечатление
«свободных выборов».

* * *

Тем не менее, стремление лучше жить сейчас, а не тогда, когда придет обе-
щанный коммунизм, пытались осуществить всеми доступными способами.
Так, военные офицеры мечтали служить на территории стран Варшавского
пакта, особенно в Восточной Германии и Чехословакии. Туристских поездок
за границу Советского Союза, даже в социалистические страны, не говоря
уже о «капиталистических» странах, не было, но советские дипломаты и те
специалисты, которых посылали в заграничные командировки, старались ку-
пить там как можно больше потребительских товаров, в основном, одежду
и обувь для своих семей и друзей, хотя финансовые возможности таких «пу-
тешественников» были малы. Твердую валюту им выдавали в ограниченных
суммах, а обменять рубли на эту валюту было нельзя.

Мой папа Леша, который жил в Москве и был в то время сотрудником
Федерации спортивной медицины, довольно часто ездил за границу в коман-
дировки с разными спортивными делегациями. После таких поездок он посы-
лал мне в Мичуринск заграничные подарки: одежду и обувь, когда я был ре-
бенком, и модные рубашки, галстуки и пластинки зарубежного джаза, когда
я стал подростком.

Так я совершенно случайно стал «стилягой». Прозвище «стиляга» было
русским производным от слова «стиль» (оно в русском языке произносится
почти так же, как в английском). Такое прозвище давалось в конце пятиде-
сятых годов молодым людям, которые выражали свое несогласие с обычаями
советской жизни путем заимствования «западного стиля» в одежде, танцах
и манере поведения. Мне нравился джаз, и я был, возможно, первым в городе
парнем, который танцевал рок-н-ролл на школьном вечере. Это, в сочетании
с французскими ботинками и канадскими галстуками, безусловно, причисля-
ло меня к «стилягам» в глазах большинства представителей школьного руко-
водства и комсомольских вожаков.

* * *

Советские власти подозревали всех «стиляг» если не в протесте против ком-
мунистической идеологии, то в стихийном отклонении от предписанного
советского образа жизни. «Стиляги» официально не преследовались, но под-
вергались строгой критике, особенно в средствах массовой информации. Но
я был одним из лучших учеников класса, и комсомольская организация меня
не прессовала. Критику прессы с лихвой компенсировал успех у девушек.

Однажды я был удостоен чести нести знамя школы на параде в честь
Первомая. Я надел свой лучший костюм с самым красивым галстуком.
В результате городская газета отметила меня в репортаже о параде словами:
«... удивительно, но знамя школы №16 нес ярко выраженный «стиляга» с по-
пугайским галстуком. Неужели руководство школы не могло найти лучшей
кандидатуры?» К счастью, это событие не имело для меня никаких печальных
последствий.

* * *

В действительности я не имел никаких возражений против советской власти.
Более того, я гордился ее настоящими и обещанными достижениями, особен-
но в области исследования космоса.

В 1960 — 1961 гг. были запущены несколько советских беспилотных
космических кораблей. Они так и были названы «кораблями-спутника-
ми», участниками программы подготовки к первому пилотируемому кос-
мическому полету. Хотя именно на них к звездам летали собаки Белка
и Стрелка.

Не было сомнений, что первым космонавтом Земли станет советский
гражданин. Некоторые сведения о подготовке астронавтов США публикова-
лись иногда в советской прессе, но почти всегда в иронической форме. На-
пример, в 1958 году, когда Соединенные Штаты могли запускать только очень
маленькие спутники, которые нельзя было даже сравнивать с советским по-
луторатонным «Спутником-3», советская газета сообщала, что американский
кандидат в астронавты в звании лейтенанта проходил тренировку в макете
космической капсулы. Его главная проблема во время тренировки — жаж-
да — была быстро устранена холодным шоколадным напитком. Но советские
журналисты предполагали в статье, что на самом деле главной проблемой
американца было поместиться в капсуле размером с апельсин. Поскольку ра-
кеты-носители, сделанные в США, пока не могут вывести в космос ничего бо-
лее крупного, прочел я. Статья называлась «Лейтенант в апельсине».

Мы, большинство даже тех советских людей не знали почти ничего
о подготовке Аллена Шепарда и его коллег к первому суборбитальному кос-
мическому полету. Их полет мог опередить полет Гагарина в случае благо-
приятных обстоятельств. Однако, даже если бы мы знали об этой подготовке,
и даже если бы этот суборбитальный полет был осуществлен раньше нашего,
это достижение не могло бы стать потрясающим событием, если бы его осве-
щали советские средства массовой информации.
	
* * *

Когда успешно завершились испытательные полеты двух последних «кора-
атей-спутников», я понял, что первый настоящий пилотируемый космиче-
ский полет может состояться буквально на днях. И тем не менее, я его чуть
зе пропустил.

Утром 12 апреля я был дома. Радио в тот день не работало, а телевизора
у нас дома еще не было. Мой двоюродный брат Юра зачем-то зашел ко мне на
пару минут и спросил: «Ты слышал о Гагарине?»

А мне послышалось, что Юрий сказал «Гарик» вместо «Гагарин». «Гарик» —
прозвище одного из моих одноклассников, Игоря, которого сильно побили ка-
кие-то ребята днем раньше. «Да, ужасный случай!» — ответил я. «Почему ужас-
ный случай? Он стал знаменитостью за свой настоящий подвиг!» — «Конечно,
он получил по заслугам» (Гарик-Игорь был известным хулиганом).

Некоторое время разговор продолжался в стиле популярного анекдота
(«Правда ли, что академик Амбарцумян выиграл в лотерею автомобиль?» —
«Да, правда, но не академик Амбарцумян, а сапожник Амбарцумян, и не авто-
мобиль, а сто рублей, и не в лотерею, а в карты, и не выиграл, а проиграл»).
Наконец, он назвал человека, о котором шел разговор, Юрием. Я спросил его:
«Почему ты называешь Гарика Юрием? Это ты Юрий, а Гарик—Игорь!» — он
воскликнул: «Мы говорим о разных людях! Я тебе толкую о Юрии Гагарине,
нашем первом космонавте, которого запустили несколько часов назад!»

Я прыгнул к радиоприемнику и включил его на всю мощь. Восторжен-
ный голос известного диктора Левитана повторял на фоне музыки, песен
и шума толпы на московской Красной площади, что советский гражданин,
майор Юрий Гагарин «был запущен в космос в космическом корабле «Восток»
и успешно осуществил посадку после одновиткового космического полета!»

* * *

Ни одно событие в текущей жизни как Советского Союза, так и международ-
ной политики, которое имело какое-либо отношение к деятельности нашей
страны на мировой арене, не обходилось без серии соответствующих анекдо-
тов. Первый космический полет Гагарина не был исключением. «Почему Га-
гарина запустили в 9 час. 12 мин., а не в 9 часов ровно?» — «Парень здоровый,
тренированный, пока скрутили, пока в корабль посадили...»

Однако отношение всех людей к Гагарину и его подвигу было действи-
тельно восторженным, и анекдоты о нем скорее увеличивали его популяр-
ность. Я, например, был очень счастлив, когда мне представилась возмож-
ность увидеть своими глазами самого Гагарина и его коллегу Германа Титова.

Это произошло, когда я приехал в Москву во время летних каникул 1961
года. Я услышал сообщение ТАСС о запуске Титова уже в Москве. Космонав-

гъ торжественно встречали в столице, я примкнул к одной из колонн демон-
странтов, которые двигались к Красной площади. Когда наша колонна пере-
секала Красную площадь, я смог увидеть Юрия Гагарина и Германа Титова
ждем с Никитой Хрущевым. Они стояли на трибуне Мавзолея вместе с чле-
замиКПСС.

Тем летом мне посчастливилось увидеть и другое замечательное зрели-
ие — авиационный парад на Тушинском аэродроме в День авиации. Празд-
ник появился еще перед Первой мировой войной. Российские авиаторы
выбрали день святого Ильи-пророка, поскольку святой Илья — фактически
первый летчик: взлетел на небо в колеснице.

Парад в тот день начался полетом нового «Винтокрыла» Камова, двухмо-
торного гибрида вертолета и транспортного самолета, а затем тяжелый верто-
лет Ми-6 пронес «макет космического корабля «Восток»! Правда, как мне стало
известно позднее, этот макет был похож на настоящий «Восток», как вилка на
бутылку. Практически, это был носовой обтекатель «Востока», к которому доба-
вили сзади кольцевой стабилизатор (по-видимому, чтобы запугать иностранные
разведки).

Пролетели над толпой совершенно новые сверхзвуковые бомбардиров-
щики Ту-22, тяжелые истребители Ту-128, и, в качестве кульминации этого
авиационного парада, тяжелый бомбардировщик М-50 с треугольным кры-
лом пролетел над аэродромом в сопровождении двух истребителей МиГ-21,
которые казались игрушечными по сравнению с гигантским самолетом.
В кульминации парада МиГа-21 взлетел с полосы аэродрома и через несколь-
ко секунд исчез в небе с сильным грохотом и огненным следом.

* * *

Теперь я жаждал узнать, где я смогу учиться проектировать и строить косми-
ческие аппараты. Приближалось время окончания средней школы, и я дол-
жен был выбирать, куда пойти учиться.

До 1960 года система начального и среднего образования в бывшем Со-
ветском Союзе состояла из семи классов начальной школы и трех классов
средней школы. Соответственно, были предусмотрены экзамены после седь-
мого и десятого классов. Те ученики, которые успешно оканчивали началь-
ную школу, могли быть либо переведены в общеобразовательную среднюю
школу, либо, по своему желанию, в специализированные техникумы. Оба
этих вида средней школы давали аттестат зрелости, который был необходим
для поступления в высшие учебные заведения, однако в техникумах изуча-
лись некоторые профессии, и те, кто их оканчивал, должны были проработать
по этим профессиям, как правило, не менее трех лет.

Между тем, возраст, в котором любой молодой мужчина (но не женщи-
на!) мог поступать в высшие учебные заведения, был для нас важен. Если мо-
лодой человек не смог поступить в эти высшие учебные заведения до возрас-
та 18 лет, он мог быть призван на военную службу, что означало потерю трех
лет для следующей попытки поступить в эти заведения. Напротив, те, кто по-
ступал в высшие учебные заведения до наступления этого возраста, получали
отсрочку от военной службы до тех пор, пока они не оставляли это заведе-
ние по разным причинам. В то же время многие высшие учебные заведения,
в основном, технические, имели «военные кафедры», где их студенты обуча-
лись на офицеров запаса. Другими словами, если молодой человек поступал
в высшее учебное заведение с «военной кафедрой», он мог быть никогда не
призван в армию или, в худшем случае, мог быть призван на военную службу
временно (на два-три года), но уже в звании офицера (младшего лейтенанта
или лейтенанта).

У моих друзей и у меня не было серьезных возражений против военной
службы (в то время служба в качестве солдат считалась почетным занятием),
но мы хорошо понимали, что много наших накопленных знаний будет поте-
ряно за годы, и будет трудно поступать в высшие учебные заведения.

А тем временем среднее образование в 1960 году было продлено на один
год. К счастью, к этому времени мы уже закончили начальное образование,
а в нашем городе остались две школы с общим десятилетним сроком обу-
чения. Мне посчастливилось перевестись в одну из этих школ. У меня было
впереди два года для двух попыток поступить в высшее учебное заведение до
моего призыва на военную службу. Однако проблема, в какое высшее учеб-
ное заведение поступать, оставалась нерешенным вопросом. Это заведение
должно находиться в Москве, поскольку папа Леша мог обеспечить меня
жильем в его квартире в Москве (кроме удобства жизни в частной квартире
вместо студенческого общежития, это обстоятельство давало преимущество
в конкурсе на поступление в институт). Однако главным для меня было учить-
ся проектированию и строительству космических кораблей. Такой информа-
ции в справочниках для поступающих не было. Слова «ракетный» и «косми-
ческий» считались секретным. Я был вынужден искать подходящий институт
по косвенным признакам.

Первым из этих методов была дедукция. Я предположил, что авиацион-
ные высшие учебные заведения могут быть наиболее близкими к ракетно-кос-
мической технике, которая была производной от авиации, что подчеркива-
лось во многих научно-популярных книгах. Следовательно, два московских
института, в названиях которых содержалось слово «авиационный», Москов-
ский авиационный институт имени С. Орджоникидзе (МАИ) и Московский
авиационно-технологический институт (МАТИ), могли быть кандидатами
для моего выбора. Однако от МАТИ я отказался, так как слово «технологи-
ческий» в его названии указывало на производственную специализацию, то
есть в этом институте могло преобладать обучение тому, как строить косми-
ческую технику, а не как ее конструировать. Кроме этого, было очень извест-
зо Московское высшее техническое училище имени Н. Баумана (МВТУ им.
Баумана), «кузница русских инженеров» разных профессиональных направ-
лений, включая те, которые связаны с авиацией (это высшее учебное заведе-
ние было старейшим российским техническим институтом). Следовательно,
хжя моего выбора оставались МАИ и МВТУ.

* * *

Я собрал проспекты для поступающих, которые выпускались приемными
комиссиями МАИ и МВТУ и попытался вычитать необходимую информа-
цию между строк. Проспект МАИ сообщал о двух факультетах, которые
можно было подозревать в связи с областью моих интересов. Ими были
«Факультет летательных аппаратов» и «Факультет двигателей летательных
аппаратов».

Разница между ними была в том, что первый из них мог научить меня,
как конструировать космические аппараты и ракеты-носители целиком,
а второй мог дать мне такое же обучение по ракетным двигателям. Я должен
был сделать выбор в пользу факультета двигателей летательных аппаратов,
но какого высшего учебного заведения, МАИ или МВТУ?

Чтобы подтвердить результаты моего дедуктивного анализа, я пришел
в приемную комиссию МАИ и прямо спросил: «Обучают ли на вашем факуль-
тете разработке ракетных двигателей?» Ответ был скорее успокаивающий,
чем ясный: «Наряду с другими видами авиационных двигателей, мы даем об-
разование и по двигателям этого типа». Я попытался добиться более четкого
ответа: «Вы говорите о жидкостных и твердотопливных двигателях?» В ответ
я услышал больше, чем ожидал: «Не только. У нас изучаются еще и ядерные
ракетные двигатели».

Это было чудесно! Мой выбор был сделан раз и навсегда в пользу этого
факультета МАИ.

* * *

Последний год моего обучения в средней школе был посвящен в основном
подготовке к выпускным экзаменам. Хотя я и был сильно занят уроками всех
видов, я все-таки находил свободное время для других занятий.

Новым видом моих увлечений стали прыжки с парашютом. Однажды
мой товарищ по школе Володя Голубев, который был членом нашего «ракето-
модельного кружка», пришел в школу и объявил, что аэроклуб нашего города
набирает группу парашютистов из подростков, которые старше 15 лет. Мно-
гие из учеников нашего класса захотели записаться, но большинство из них
не прошло медицинскую комиссию. Тем не менее, почти все члены нашего
«ракетного кружка» были приняты, за исключением Шуры Третьякова.
Мы поехали прыгать в областной центр, Тамбов. Нас поднимали в воз-
дух группами по три человека в маленьком моноплане Як-12. Крыло у этого
самолета было расположено над фюзеляжем, а кабина была похожа на ка-
бину двухдверного легкового автомобиля. Парашютист прыгал с переднего
правого сиденья через открытую дверь, а летчик, который одновременно был
нашим инструктором, мог подтолкнуть ногой того из начинающих парашю-
тистов, кто мог замешкаться в двери из-за страха.

Именно такой случай произошел с девушкой, которая прыгала передо
мной. Когда летчик-инструктор вытолкнул ее из самолета, подошла моя оче-
редь. Я перебрался на переднее сидение и после команды, вспомнив предыду-
щий случай, выпрыгнул через дверь с криком «Ура!» К несчастью, я зацепился
носком сапога за порог двери, и в результате я падал вниз головой, пока пара-
шют не раскрылся. В момент раскрытия парашюта меня так встряхнуло, что
я не понимал, где небо и где земля. Но потом, когда я пришел в себя, я полу-
чил большое удовольствие от глубокой тишины кругом — был слышен толь-
ко отдаленный стрекот самолета — и от восхитительного чувства парения.
Скорость снижения почти не ощущалась до тех пор, пока родная планета не
оказалась рядом.

Я приземлился успешно и с гордостью посчитал, что мой первый
прыжок уже позади. Но оказалось, что все приключения еще не
кончились.

* * *

Сообщение между Тамбовом и нашим городом осуществлялось несколькими
автобусными рейсами и двумя пригородными поездами, которые отправ-
лялись рано утром либо поздно вечером. Мы освободились после прыжков
около полудня и не захотели ждать вечернего поезда. Мы решили поехать на
товарном поезде.

Нашли подходящий поезд и добрались без билета, но и без затруднений.
Однако мы неожиданно увидели, что наш поезд не собирается останавливать-
ся около нужной станции! Кто-то из нас воскликнул: «Он нас так до Москвы
довезет! Давайте прыгать!» Выждав момент, когда поезд несколько замедлил
ход, мы стали прыгать на железнодорожное полотно, используя уже получен-
ный опыт парашютных прыжков.

Трое из нашей группы «приземлились» благополучно, а я споткнулся,
упал с солидной горизонтальной скоростью и сильно расцарапал лицо о гра-
вий полотна.

Когда я с этими царапинами на лице появился в школе, я часто слышал
за спиной завистливый шепот: «О, он прыгал с парашютом и поранился во
время трудного приземления». Словом, я чувствовал себя героем до тех пор,
пока эти царапины не зажили.
* * *

лоцошло время выпускных экзаменов. Мы очень волновались за их результа-
ты. так как требования к этим экзаменам были очень высокие, и даже те, кто
лхтучал отличные оценки в течение последнего школьного года, не всегда
жлучали те же оценки на экзаменах. Тем не менее, экзамены были успешно
сланы, и я получил свой аттестат зрелости с «золотой медалью». Эта медаль
была не только виртуальным символом. Мне действительно вручили настоя-
лую медаль из тяжелого желтого металла, но я до сих пор не знаю, золото ли
это или какой-нибудь сплав.

Наш торжественный выпускной вечер проводился с питьем лимонада
зод тосты.

Мы обменивались планами на ближайшее будущее. Большинство вы-
пускников нашего класса собиралось попытаться поступить в какие-либо
институты, и многие выбрали московские вузы. В нашем Мичуринске было
только два высших учебных заведения, Педагогический институт и Плодоо-
вощной институт имени И. В. Мичурина. Несколько девочек хотели посту-
пать в местный Педагогический институт, а вот Плодоовощной институт ни-
кого не заинтересовал. Несколько ребят выбрали военные училища.

Я был очень огорчен, что почти никто из нашего «ракетного кружка» не
захотел присоединиться ко мне для поступления в МАИ. Мой лучший друг
Вова Хохлов твердо намеревался поступить в тамбовское авиационное воен-
но-техническое училище. Он был из бедной семьи, его отец умер много лет
назад, и у него в аттестате зрелости не было уж очень хороших оценок.

Володя Голубев, который был наиболее активным членом нашего круж-
ка (после меня, разумеется), решил поступать в Московский энергетический
институт (МЭИ), как и еще двое членов кружка, Владимир Фадеев (он тоже
получил «золотую медаль») и Стас Ярошевич. Шура Третьяков оказался един-
ственным из моих близких друзей и членов кружка, кого мне удалось саги-
тировать на поступление в МАИ. Шура был сиротой и не мог рассчитывать
на какую-либо финансовую поддержку, кроме студенческой стипендии, в слу-
чае, если он будет учиться в институте, но он уже показал себя талантливым
математиком в средней школе и, следовательно, имел хорошие шансы посту-
пить в МАИ и получить стипендию.

Мы прогуляли до утра, а на следующий день я уезжал в Москву. Папа Коля
и моя тогдашняя подруга Римма провожали меня на поезд. Мы с ней стесня-
лись перед моим отцом, пока он не сказал: «Целуйтесь скорее, поезд сейчас
отойдет!»

Однако я почти забыл о том прощальном эпизоде, когда поезд унес меня
к новой главе моей жизни.
Глава II

ИНСТИТУТСКИЕ годы.

КАК НАС ОБУЧАЛИ ПРОЕКТИРОВАТЬ

РАКЕТНЫЕ ДВИГАТЕЛИ

Я принес свои документы в приемную комиссию МАИ. Огромный зал был за-
ставлен столами, за которыми сидели представители факультетов института,
принимали от поступающих заявления. Я подошел к столу, табличка на кото-
ром содержала слова «летательные аппараты» и отдал свои бумаги мужчине.
Он посмотрел мой аттестат зрелости, прочитал про золотую медаль и:

— Очень хорошо, мы рады видеть абитуриентов с такими хорошими
оценками, поступающих на наш Факультет летательных аппаратов!

— Почему Факультет летательных аппаратов? Я хочу поступать на Фа-
культет двигателей летательных аппаратов!

— Какая разница? Наш факультет еще лучше!

— Нет, я выбрал двигательный факультет. Где его стол?

Он показал на соседний стол с очевидным недовольством. Тогда я еще
не знал о соперничестве, которое существовало между этими ведущими фа-
культетами института во всех областях, от гордости за своих выпускников,
которые стали знаменитыми конструкторами, и до спортивных достижений.

Наконец, мои документы были приняты на «правильный» факультет,
и я был допущен к вступительным экзаменам.

* * *

Экзамены были действительно трудными, и я даже решил неправильно одну
задачу на устном экзамене по математике, что немного снизило полученную
оценку. Тем не менее, меня приняли в институт, и мой друг Шура тоже посту-
пил.

Через день после того, как списки принятых в институт были вывешены
в приемной комиссии, в одном из помещений института было проведено об-
лее собрание студентов-новичков, поступивших на наш факультет. Мы услы-
хали две удивительные новости, одна из которых касалась большинства из
зас, а другая — главным образом, лично меня.

Общей новостью было то, что весь наш состав должен быть разделен
за два «потока» по признаку наличия стажа работы на производстве перед
институтом. Те, кто уже работал после окончания школы, по крайней мере,
хшн год, включались в поток «студентов-производственников», и могли на-
чать свое обучение в качестве обычных студентов, а те, которые поступили
з институт сразу после школы, причислялись к «потоку студентов-школьни-
гов». Этот второй поток, к которому принадлежал и я, должен был обучаться
з институте параллельно с работой на определенных моторостроительных
заводах в течение полутора лет (три первых семестра). Программа такого
«вечернего» обучения была несколько более длинной, чем тот же самый курс
хтя наших товарищей с «производственного потока», и, следовательно, об-
щее время нашего обучения тоже было более продолжительным (двенадцать
семестров вместо одиннадцати).

Оказалось, что такая практика разделения студентов была введена два
или три года назад, но никто из нас даже не слышал о ней ранее, и, конечно,
эта новость была очень неприятным сюрпризом для нас, которые уже пред-
вкушали наслаждение «вольной студенческой жизнью».

Новость, которая касалась лично меня, заключалась в том, что я был на-
значен старостой одной из групп и старостой всего потока. Это не было при-
ятной новостью для меня, поскольку налагало дополнительные обязанности
(например, следить за посещаемостью). Я совсем расстроился: а как же весе-
лая студенческая жизнь? Правда, старшие товарищи утешили меня тем, что
я могу больше не беспокоиться о стипендии. Старостам ее выдавали в любом
случае.

В реальности все оказалось не так страшно. Нашу группу из 28 студентов,
из которых было только шесть девушек, направили на завод авиационных
двигателей в Тушино на окраине Москвы (недалеко от аэродрома, где до 1961
года проводились традиционные воздушные парады).

Этот завод по правилам того времени официально именовался только
как «Почтовый ящик 4704», так как он был предприятием оборонного зна-
чения. Он выпускал двухвальные турбореактивные двигатели Р-11Ф-300 для
истребителей МиГ-21. При заводе трудилось собственное конструкторское
бюро, но нас к нему не допускали.

Мы прошли двухмесячное обучение в отделе подготовки кадров завода
для получения рабочих специальностей, например, я получил специальность
слесаря-сверловщика. Затем нас распределили по разным производственным
цехам. Меня и моего нового друга Мишу Дайнова, который получил специ-
альность сварщика, направили в цех, который изготавливал статоры (корпу-
са с неподвижными лопатками) для компрессора двигателя. Собственно, мне
было поручено частично фрезеровать половинки корпусов, просверливать
в них отверстия, а затем скреплять их для дальнейшей обработки.

Эта работа не была ни слишком интересной, ни слишком трудной для
меня и для большинства моих товарищей-студентов. Однако мы получили не-
которые производственные навыки и узнали, как изготавливается матчасть.
Мы получали обычную рабочую зарплату, которая была достаточно высокой:
в зависимости от вида работ, эта зарплата составляла 90-150 рублей в месяц
(для сравнения, инженер после института получал не более 120 рублей в ме-
сяц, а студенческая стипендия была 35 рублей в месяц во время первых трех
лет обучения).

* * *

Мы работали в две смены по семь рабочих часов при шестидневной рабочей
неделе. Единственное отличие нас, студентов, от обычных рабочих состояло
в том, что мы имели право на один свободный день в неделю, хотя этот день
не оплачивался даже по среднесуточной ставке.

Получить этот свободный день было непростой задачей. Старший мастер
нашей рабочей бригады Лисицин обладал очень специфичной особенностью
внезапно исчезать на совершенно открытом месте, когда кто-нибудь из сту-
дентов приближался к нему с заявлением на получение этого свободного дня
(даже если это заявление лежало в кармане у студента). За эту особенность
Лисицин получил кличку «Лиса», и одна из наших студенческих песен отра-
жала постоянные попытки поймать его с этой целью:

Меж станками нет прохода

В нашем цехе, как в лесу

Если отпуск взять охота —

Поохоться на Лису.

Поскольку мне еще не было восемнадцати лет, я также имел право, в со-
ответствии с действующим законодательством, работать не семь, а шесть ча-
сов в день, и я этим правом постоянно пользовался, как и большинство моих
товарищей-студентов. Но мастер Лиса либо забыл об этом моем праве, либо
сделал вид, что забыл, и однажды спросил: «Олег, почему ты уходишь с рабо-
ты на час раньше?» Я несколько смешался от неожиданности этого вопроса
и ответил: «Зато я прихожу на работу на час позже!» (что было неправдой).
Лиса не уловил смысл этого ответа и сказал: «Ах, так», после чего удалился
с чувством исполненного долга — как же, он сделал студенту дисциплинар-
ное замечание.

Однако эти свободные дни и даже часы были нам действительно необхо-
димы. Мы учились в институте либо вечером после работы с пяти часов дня,
лябо с восьми утра до двенадцати часов, в зависимости от рабочей смены
зга смены чередовались каждую неделю) и, кроме этого нужно было гото-
жгъ домашние задания.

Некоторые студенты с нашего первого курса даже бросали институт,
заявляя: «Я не высыпаюсь!» Что касается меня, то я выработал привычку
вставать каждое утро не позже шести часов после не более чем шести ча-
сов сна. Правда, эта привычка вырабатывалась нелегко. Однажды я даже
швырнул подушкой в будильник, как Мартин Лютер чернильницей в дья-
вола.

* * *

Наша программа обучения была действительно очень интенсивной, хотя
в течение первых двух лет мы не изучали каких-либо предметов, имеющих
отношение к проектированию авиационных и ракетных двигателей или даже
к ознакомлению с их конструкцией. Вместо этого мы изучали много общих
предметов, которые должны были нам помочь освоить предметы по специ-
альности в дальнейшем.

Все наши лекторы были опытными преподавателями и пользовались
нашим большим уважением. Но время от времени возникали и комичные
случаи. Так, наша «гроза» профессор Недумов, старший лектор по сопротив-
лению материалов, был одноглазым, а у его ассистента не было одной ноги.
Однажды, когда они оба принимали зачет у одной из групп нашего потока,
ассистент сказал Недумову, что он хочет пойти пообедать. «Хорошо», — отве-
тил Недумов, — «Но возвращайтесь быстрей — одна нога здесь, другая там!»
Ассистент, в свою очередь, ответил: «Я скоро вернусь, но эти студенты могут
списывать из шпаргалок, поэтому следите за ними в оба!»

Другой случай произошел с доктором Алексеевым, лектором по матема-
тическому анализу. В большой аудитории было около 120 студентов. Алексе-
ев долго выводил сложную математическую формулу на большой доске и по-
лучил в результате совсем не тот результат, которого он ожидал. Он присел на
стол перед доской, спиной к нам, и сказал: «Где-то я член потерял». Он имел
в виду, разумеется, член уравнения, но молодой мужской голос из аудитории
тут же предложил: «Возьмите мой!» Алексеев обернулся, как ужаленный, но
хозяина голоса было невозможно определить среди сотни смеющихся студен-
тов.

Один из моих сокурсников выполнил тушью большой чертеж. Но ког-
да работа высыхала на столе в комнате общежития, кто-то уронил на него
большую селедку. Времени подготовить новый чертеж уже не было, и лист
с четким контуром рыбины был представлен нашей преподавательнице,
а автор чертежа потратил много усилий, пытаясь доказать, что это контур
некоторого аэродинамического профиля. Однако преподавательница ска-
зала: «Да, это действительно какой-то обтекаемый профиль, но он явно
ближе к гидродинамике, а не к аэродинамике. Может быть, вы ошиблись
в выборе своей будущей профессии?» Разумеется, чертеж пришлось сделать
заново в чистом виде.

* * *

Наш первый учебный семестр был отмечен серьезным политическим собы-
тием, которое касалось не только нашей страны, но и всего мира. Карибский
кризис. Мы услышали сообщения ТАСС об угрозе «мирной» Кубе со стороны
США, затем появилась информация, что на острове Куба были развернуты
наши баллистические ракеты с целью «защиты нашего союзника от угрозы
американского вторжения». Мы не понимали, как наступательные баллисти-
ческие ракеты дальнего действия могут обеспечить оборону против воору-
женных войск (стратегия «ответной ядерной угрозы» нам еще известна не
была), но в своих разговорах мы поддерживали это развертывание. Почему
Советский Союз не может развернуть свои ракеты вблизи Соединенных Шта-
тов, когда Соединенные Штаты уже развернули свои баллистические ракеты
в Англии и Турции?

Мы были хорошо информированы об этих американских ракетах, так как
советские средства массовой информации выделяли все подробности, кото-
рые прямо или косвенно демонстрировали «агрессивность» политики США.

Однако, кроме этого обмена мнениями, мы скоро были вовлечены в «по-
бочные» последствия дальнейшего развития этого кризиса. Наш завод увели-
чил производство турбореактивных двигателей для истребителей, и все сво-
бодные дни были отменены. Лозунг начальства нашего цеха был: «Изготовим
как можно больше двигателей, пока...» Было нетрудно догадаться, что это
«пока...» означало — «пока не началась ядерная война».

Мы не знали, как истребители, оснащенные нашими двигателями, мо-
гут быть использованы в ходе ядерной войны, но предполагали, что могут
быть использованы все виды вооружений и, следовательно, считали себя
«бойцами рабочего фронта» и гордились этим обстоятельством. Разумеет-
ся, мы даже не могли представить себе возможные последствия настоящей
ядерной войны. Более того, мы ничего не знали о реальном соотношении
наступательных ядерных сил между Советским Союзом и Соединенными
Штатами.

К счастью, кризис вскоре был преодолен совместными дипломатиче-
скими усилиями обеих сторон. Вывод советских ракет с Кубы был воспринят
нами как «позорное отступление», поскольку мы не знали, что американские
ракеты тоже убрали из Турции. Советские средства массовой информации со-
общали, что вывод наших ракет был осуществлен в обмен на обязательство
США не нападать на Кубу.
* * *

Зимняя экзаменационная сессия после первого семестра пришла и прошла,
и второй семестр приближался к весенней сессии. Тем временем я осуще-
ствил два новшества в своей жизни. Во-первых, я купил мотоцикл, скопив
денег, откладывая часть своей зарплаты, и с частичной помощью папы Коли.
Это было паллиативным решением, поскольку я мечтал о собственном авто-
мобиле, но эта мечта не могла быть осуществлена как из-за моих финансовых
возможностей, так и из-за того, что даже подержанные автомашины продава-
лись в России в то время только через государственные магазины, где как на
новые, так и на старые машины были многолетние очереди.

А еще я начал курить сигары. Сигареты я начал курить еще после окон-
чания школы и уже приобрел привычку к определенному сорту сигарет, когда
он исчез из продажи, с решительностью молодости я решил поменять не сорт
сигарет, а вид табачных изделий. Выбор мог быть либо в пользу сигар, либо
трубки. От трубки я отказался из-за серьезного соображения: если я забуду
трубку дома, что мне делать? Покупать новую? В то же время в любом та-
бачном киоске продавалось много относительно дешевых кубинских сигар.
Итак, я стал курить сигары.

Обе эти особенности, собственный мотоцикл и курение сигар, разуме-
ется, выделяли меня среди моих товарищей-студентов, у которых не было
собственных мотоциклов (хотя некоторые из них время от времени пользо-
вались автомашинами своих родителей) и которые не курили сигары (хотя
большинство из них курили сигареты).

Популярность моя в группе росла, но главной тому причиной была моя
приверженность к космонавтике и ракетной технике. Мои опыты и ракеты,
сделанные еще в школе, знания вызывали интерес у товарищей, поскольку
многие из них поступили в МАИ.

К несчастью для нас, я был практически единственным «лектором», ко-
торый мог объяснить хоть что-нибудь о будущей области нашей деятельно-
сти, тогда как настоящие лекции ждали нас только после окончания второго
курса.

* * *

Несмотря на большую загрузку и работой на заводе, и учебой в институте, мы
все же находили время для развлечений. Мы ходили в кино, на танцы, в кафе
и бары, и многие из нас пристрастились к пиву. Мы встречались с девушками
как из нашего института, так и не из него, и я нашел красивую подругу Валю
из соседнего общежития другого института.

В нашем институте найти красивую подругу было трудно. Красивые де-
вушки традиционно старались поступать в какие-нибудь артистические или,

в худшем случае, гуманитарные высшие учебные заведения, а не в высшие
технические институты, подобные МАИ.

Был даже анекдот, в котором Тарзан, Джен и обезьяна Чита (герои аме-
риканского фильма, бывшего очень популярным в Советском Союзе) по-
ступили в разные московские высшие учебные заведения и хвастались друг
перед другом своими достижениями: Тарзан: «Я самый сильный спортсмен
среди студентов Института физкультуры!», Джен: «Я самая умная студент-
ка в Московском государственном университете!», а Чита подкрасила губы
и сказала: «А я самая красивая девушка в МАИ!»

Конечно, в нашем институте тоже были хорошенькие девушки, но их
было мало и, согласно студенческой шутке, они отличались разными особен-
ностями в зависимости от факультетов, на которых учились. В то время фа-
культетов было пять, «самолетный» (факультет летательных аппаратов), «мо-
торный» (факультет двигателей летательных аппаратов), «управленческий»
(факультет систем управления), «радио» (факультет радиотехнического обо-
рудования) и «экономический» (факультет экономической деятельности), и,
как говорилось в этой шутке, девушки на «самолетном» факультете отлича-
лись обтекаемостью, на «моторном» — мощностью, проводимостью (уступ-
чивостью) на «управленческом» факультете, сопротивляемостью на факуль-
тете «радио», а на «экономическом» — себестоимостью (очевидно, высокой).
В любом случае, я предпочитал искать себе подруг за пределами института.

* * *

На втором курсе я как староста группы принял участие в распределении сти-
пендий деканатом и «выбил» стипендии для большинства студентов моей
группы. Буквально на следующий день я участвовал в соревновании по мо-
токроссу на кубок Валерия Чкалова. Это было одно из самых престижных со-
ревнований не только в Москве, но и во всей России. В одном из прыжков
приваренная подножка моего клубного мотоцикла отвалилась от повышен-
ной нагрузки (в ходе мотокросса гонщик почти все время стоит на этих под-
ножках), и я пришел в себя уже в машине скорой помощи со сломанной левой
ногой и с трещиной кости левой руки.

Когда я вернулся в институт после месячного лечения в больнице, мои
товарищи по группе встретили меня, как героя, захватившего вражескую каз-
ну или, возможно, как члены банды могли встретить гангстера после удачно-
го ограбления банка.

Многие студенты посчитали меня главным, кого следует благодарить за
стипендии. Даже моя травма, которая не имела никакого отношения к «битве
за деньги», засчитывалась в мою пользу, поскольку некоторые студенты ду-
мали, что эта «битва» была после, а не до аварии на гонках, и, следовательно,
я боролся за их стипендии уже в травмированном состоянии.
Я наслаждался своей славой, но не забывал напоминать своим товари-
щам, что эти стипендии были им даны только на текущий семестр, а затем их
назначение будет пересмотрено по результатам весенней сессии.

* * *

Новые летние каникулы я провел между мотогонками и Мичуринском —
папа Коля был очень болен. В Таллине на трассе я разбил свой гоночный
мотоцикл, чудо, что остался цел.

Моя обида на судьбу была еще более усугублена, когда я вернулся в Мо-
скву и узнал в институте, что правило посылать студентов младших курсов
на заводы было отменено. Действительно, это правило еще не существо-
вало за год-два до нашего поступления в институт, и его отменили точно
тогда, когда мы уже прошли полный курс этой производственной работы!
Я подумал, что, для полного комплекта огорчений мне не хватает услы-
шать, что моя группа назначена на специальность «воздушных» (турборе-
активных) авиационных двигателей, которая полностью не соответствова-
ла моим интересам.

★ ★

К счастью, нам сообщили сразу после начала третьего года обучения, что
наша группа будет единственной на потоке группой по жидкостным ракет-
ным двигателям, но с дополнительной специализацией по динамике и проч-
ности этих двигателей.

Другой «привилегированной» группой была та, которая специализирова-
лась по «ядерно-космическим» двигателям. В ней училось много детей руководи-
телей и специалистов без особых успехов в учебе. Так в нашей группе появился
Басан Городовиков, внук героя гражданской войны Оки Городовикова и сын чле-
на правительства Калмыцкой Автономной Республики. Он не отличался хоро-
шими оценками, но тем не менее был переведен в эту «ядерную» группу.

Я даже не пытался перейти в эту «ядерную» группу, хотя мое положение
старосты и достаточно хорошие оценки давали мне определенные шансы.
Главным делом потому, что я стремился скорее попасть к мощным ракетным
двигателям для ракет-носителей, чем к двигательным установкам малой тяги
для космических аппаратов. Вот если бы в составе нашего потока была ор-
ганизована группа со специализацией по «ядерно-химическим двигателям»!
Я бы приложил все усилия, чтобы перейти в такую группу, однако, к сожале-
нию, эта специальность отсутствовала не только на нашем потоке, но и на
всем нашем курсе целиком.

Тем временем в Советском Союзе произошло важное событие. Предсе-
датель Совета Министров и Первый секретарь Коммунистической партии
Никита Хрущев был освобожден от своего поста, который он занимал почти
восемь лет.

Конечно, это был «дворцовый переворот». Мы не знали его подробно-
стей, тем более его организаторов, официальная информация сообщала, что
Хрущев неоднократно сам просил об отставке, однако до нас доходили разные
слухи, и практически все советские люди больше верили этим слухам, чем
официальной информации.

Подавляющее большинство людей считало главой «кремлевских заго-
ворщиков» Леонида Брежнева, который стал новым Генеральным секрета-
рем. Предположение о насильственной отставке политического лидера воз-
никало само собой.

Однако Хрущев очень поддерживал развитие как советской космонавти-
ки, так и боевых ракет. Будет ли его преемник продолжать такую поддержку,
или он откажется от интенсивного развития в этой области в пользу вклады-
вания средств в народное хозяйство страны?

Брежнев стал Генеральным секретарем Коммунистической партии Со-
ветского Союза в октябре 1964 года. В этом качестве он торжественно встре-
чал космонавтов Владимира Комарова, Константина Феоктистова и Бориса
Егорова на московском аэродроме Внуково, куда они были доставлены специ-
альным самолетом из Байконура после завершения их полета на «Восходе»,
первом в мире многоместном космическом корабле.

Мы уже знали кое-что о подготовке некоторых советских пилотируемых
полетов от преподавателей, хотя, разумеется, мы не знали ничего о косми-
ческой программе Советского Союза и о реальных особенностях подготовки
и их осуществления.

Так, я заранее знал о планируемом полете «Восхода», и я даже похвастался
своей осведомленностью перед моей подругой Валей. Однако ни я, ни сами кос-
монавты не могли предвидеть, что этот полет начнется при старом руководстве
Советского Союза, а окончится при новом руководстве государства. Между тем,
Хрущев был снят именно тогда, когда космонавты находились в космосе.

* * *

Мы практически ничего не знали даже о ведущих ракетно-космических кон-
структорских бюро, в которых нам предстояло работать. Мне случайно по-
счастливилось услышать кое-что о главном космическом предприятии (ко-
торое сейчас является Ракетно-космической корпорацией «Энергия»), когда
я навещал моих родителей летом 1964 года.

Мама Лиза вернулась после поездки к сестре отца Александре, которая
жила и работала в Калининграде под Москвой. Мама пересказала мне под
большим секретом свой разговор с этой родственницей. «Тетя» Алексан-
дра, как она сообщила конфиденциально моей маме Лизе, работала на том
предприятии, которое проектировало и строило пилотируемые космические
корабли! Более того, тетя Александра рассказала моей матери о недавней
большой катастрофе в Байконуре, где погибло много людей. Как я узнал спу-
стя много лет, это была катастрофа 1960 года, когда во время предстартовой
подготовки взорвалась межконтинентальная баллистическая ракета Янгеля
Р-16, погубив около ста человек, включая командующего Ракетными войска-
ми стратегического назначения маршала Неделина.

Была также названа фамилия главного конструктора. Этот человек часто
упоминался разными советскими источниками информации, но всегда как
«главный конструктор», а его фамилия не называлась. Мама передала мне,
что его фамилия Королев.

Как ни странно, эта фамилия уже была мне известна. Некоторые науч-
но-популярные брошюры пионеров советской ракетной техники, помимо
Циолковского, которые были написаны ими еще в тридцатые годы, время от
времени переиздавались после 1957 года в рамках общей популяризации кос-
монавтики. Среди авторов этих брошюр были такие фамилии, как Королев,
Глушко и Тихонравов. Разумеется, какая-либо информация о том, чем сейчас
занимаются эти люди, отсутствовала, и лишь те, кто работал в ракетно-кос-
мической промышленности, знали, что Королев стал главным конструктором
баллистических ракет и космических систем, Тихонравов — его заместите-
лем по космическим аппаратам, а Глушко является главным конструктором
по жидкостным ракетным двигателям.

Когда я услышал фамилию одного из этих пионеров ракетной техники,
я воскликнул: «А, так значит, главный конструктор— это Сергей Королев!»
«Ты его знаешь?» — спросила мама. «Нет, но я слышал о нем,» — ответил я.

* * *

Итак, мой «банк информации» пополнился сведениями о местоположении
ведущего предприятия-разработчика космических систем и о его главе, кото-
рый скрывался за безликим названием «главный конструктор». Конечно, эта
информация была очень скудной, но, во-первых, я все-таки знал больше, чем
мои товарищи-студенты, а во-вторых, я надеялся пополнить эту информацию
при предполагаемом посещении тети Александры.

Я хотел узнать, в первую очередь, официальное название этого «космиче-
ского» предприятия и есть ли в нем подразделения по двигательным установ-
кам. Это могло оказаться важным для меня, когда наш курс будет распреде-
ляться по предприятиям (конструкторским бюро) для будущей работы после
окончания института. Предварительное распределение обычно осуществля-
лось деканатом после четвертого курса, и я опасался, что могу согласиться на
распределение на предприятие, которое не связано непосредственно с разра-
боткой космической техники.
Эти опасения были небезосновательными. Хотя еще после 1963 года
советские «оборонные» предприятия получили так называемые «открытые»
наименования в дополнение к их обозначениям как «почтовые ящики», эти
«открытые» наименования вносили скорее неразбериху, чем порядок, по-
скольку их имена часто копировали друг друга, или даже совпадали с назва-
ниями некоторых предприятий по производству товаров народного потре-
бления.

Так, завод «Почтовый ящик 4704», на котором мы работали до конца
1963 года, получил «открытое» наименование «Красный Октябрь», и такое же
название было у знаменитой кондитерской фабрики в Москве. В результате,
как рассказывал нам один из представителей управления завода, некоторые
документы, например, о запросах на конфеты приходили на наш завод, а дру-
гие документы, которые касались поставок авиационных двигателей, время
от времени доставлялись почтой на кондитерскую фабрику.

* * *

Тем временем, в конце 1964 года случилось очень печальное событие. Папа
Коля умер в возрасте 60 лет. Я отправился в Мичуринск на его похороны. Мно-
го людей провожали моего приемного отца на местное военное кладбище.
Папа был председателем городского Совета ветеранов, и ему были отданы во-
инские почести как бывшему полковнику.

Мама Лиза отказалась от предложения своего родного сына Вовы пере-
ехать к его семье в Латвию. Она осталась жить в нашем маленьком домике
с семьей своей младшей сестры.

* * *

Зимняя сессия и последующие каникулы прошли без заметных событий, а сле-
дующий семестр ознаменовался подготовкой курсового проекта по авиаци-
онным двигателям. Каждый из нас получил свою тему для этого проекта. Эти-
ми темами были либо крупная основная часть турбореактивного двигателя
большой тяги (компрессор или турбина), или небольшой турбореактивный
двигатель целиком. Мы должны были рассчитать параметры газового тракта
и спроектировать в виде общего чертежа этот двигатель или часть двигателя.
Я получил турбину.

Мы имели право использовать в качестве справочного материала по-
хожие проекты предшествующих курсов и дипломные работы прошлых
лет, некоторые хранились в библиотеке факультета. Некоторые студенты
даже упрощали себе работу путем копирования этих прошлых проектов,
выбирая те, которые были наиболее близки к заданным параметрам. Боль-
шинство этих проектов и, особенно, пояснительные записки к диплом-

ным работам не запоминались преподавателями, и риск быть уличенным
в плагиате был невелик. (У преподавателя, как правило, не было достаточ-
но времени даже для того, чтобы прочитать эти пояснительные записки
полностью. Например, когда я просматривал одну из этих записок, мне
встретилось предложение, которое, по-видимому, было вписано на пари:
«На второй ступени турбины установлены лопатки, изготовленные из ело-
вой древесины, потому что это предложение все равно никто читать не
будет».)

Но это было для меня неприемлемым, поскольку я хотел проектировать.
Разумеется, собственное проектирование могло привести к техническим
ошибкам, тем более, что курс общей конструкции турбореактивных двигате-
лей, который нам давался, был слишком кратким.

Я решил внести некоторое новшество в конструкцию проектируемой
турбины. Турбореактивные двигатели того времени уже имели иногда ох-
лаждаемые лопатки ротора турбины, но все они отличались выбросом ох-
лаждающего воздуха через щели в задней кромке лопатки в основной газо-
вый поток, что слегка ухудшало его параметры. Я спроектировал систему,
в которой этот охлаждающий воздух возвращался обратно во внутреннюю
полость ротора с последующим вдувом в камеру сгорания. Однако для
возвращения этого воздуха я применял трубопроводы, и эти трубопрово-
ды должны были вращаться вместе с ротором. Во время защиты проекта
преподаватели заметили, что эти трубопроводы могут быть разорваны цен-
тробежной силой. Тем не менее, я получил хорошую оценку «за необычное
техническое решение».

* * *.

В то лето у нас вообще не было каникул. Вместо них нас послали в Казахстан
в рамках «целинной» кампании. Русское слово «целина» обозначало залеж-
ные земли в Северном Казахстане, которые начали осваивать в пятидесятых
годах по инициативе Хрущева.

Участие в «целинных» кампаниях считалось патриотическим делом, и,
кроме этого, оплачивалось, как строительным рабочим, то есть в зависимо-
сти от результатов строительства.

Мы даже не задумывались, почему студенты, обучавшиеся специально-
стям, которые были далеки от строительства, должны были посылаться на эту
работу, чтобы помочь сельскому хозяйству нашей страны. В бывшем Совет-
ском Союзе уже много лет стало постоянной традицией, что городских рабо-
чих и служащих, а также студентов и армейских солдат постоянно посылали
в колхозы для «помощи сельскому хозяйству». Как правило, все эти люди от-
рывались каждый год от их основной работы или учебы на периоды от недели
до месяца, в основном, осенью, с сохранением своих зарплат. Студенты шу-

тили: «Мы все время ждем, когда колхозники, в свою очередь, приедут к нам,
чтобы помочь нам в подготовке к экзаменам».

* * *

В 1965 году все студенты, которые уезжали на «целину», в первый раз полу-
чили красивую специальную парадную форму зеленого цвета с эмблемой ин-
ститута на левом рукаве (другая, поношенная солдатская форма, выдавалась
каждому для работы). Когда мы ехали поездом в Казахстан (кстати, в плац-
картных вагонах!), одна старушка спросила нас, прогуливающихся в наших
новеньких формах по платформе у вагонов во время какой-то остановки:
«Куда же вас везут, солдатики?» — «Во Вьетнам, бабушка, во Вьетнам!» — от-
ветил кто-то (война США во Вьетнаме была постоянной темой в советских
средствах массовой информации). «О, бедные мальчики!» — сказала старуш-
ка и перекрестила нас.

Строительный отряд двигательного факультета МАИ направили в совхоз
(на «целинных» землях не было колхозов, только крупные совхозы) на рас-
стоянии около 70 километров от ближайшей железнодорожной станции. Нас
туда везли на грузовиках. Оказалось, что в этом совхозе жили этнические
немцы, родители которых были выселены в Казахстан Сталиным во время
Второй мировой войны из Поволжья.

Немцы, даже в дальнем поколении, были хорошими хозяевами, так что
народ в совхозе, куда мы прибыли, жил достаточно богато. У большинства
семей был либо джип, либо легковой автомобиль, а те семьи, которые имели
только мотоцикл с коляской, считались бедными хозяйствами. Совхоз расши-
рялся, и ему требовались новые постройки. Мы их строили из цемента и ди-
кого камня.

Наша бригада строила ряд двухквартирных жилых домиков. Когда
мы работали на верху стены, мы могли видеть окружающую степь от го-
ризонта до горизонта. Несчетные стада полудиких гусей и уток паслись
вокруг нашего совхоза. Они не могли улететь, поскольку были хотя и по-
лудикими, но все же полудомашними, и их крылья не могли унести их на
большое расстояние. Было очень интересно наблюдать, как какой-нибудь
большой гусь начинал свой разбег от горизонта, пробегал пару киломе-
тров, как тяжелый бомбардировщик, затем наконец взлетал в воздух на
несколько секунд, после чего плюхался обратно на землю и снова продол-
жал свой бег.

Поскольку никто из хозяев их, по-видимому, не считал, некоторые из
этих птиц становились добычей студентов. Алик Кангер, который считался
опытным «охотником на гусей», выходил из недостроенного домика, направ-
ляясь к стае, которая маршировала мимо него. Он шипел «Ш-ш» и махал рука-
ми. Сразу же какой-нибудь гусь начинал в ответ шипеть и махать крыльями,

направляясь к своему врагу и вызывая его на бой. Быстрый прыжок Алика,
короткий вскрик гуся... и через час струйка вкусного дымка начинала подни-
маться над недостроенным домиком.

Однако эти «охоты» были скорее развлечением, чем источником добавки
к питанию, так как нас хорошо кормили на нашей собственной кухне, где ра-
ботали две студентки из другого института, в котором была кафедра «Приго-
товление пищи». Одна из этих девушек, яркая брюнетка Наташа, привлекала
мое внимание.

Время от времени мы покупали барана у местных жителей и отправлялись
на расположенную недалеко реку Ишим на шашлыки. Мы проводили ночь,
распевая студенческие песни под яркими южными звездами. Это было очень
романтично!

Тем временем космонавтика иногда сама наглядно демонстрировала
себя нам. Некоторые траектории пусков с Байконура проходили под нашим
районом, и мы наблюдали их инверсионные следы.

Когда мы с товарищами ездили на грузовиках за строительными мате-
риалами в близлежащие районы Казахстана, мы видели, конечно, с опреде-
ленного расстояния, строительство пусковых шахт для баллистических ракет.
Местные водители показывали эти места несмотря на режим секретности.
Это напоминало нам, что не все из нас, особенно из нашей «жидкостной»
группы, будут работать в области «чистой» космонавтики, многих привлекут
к разработке военных ракет.

* * *

Несмотря на то, что в студенческом строительном отряде соблюдался стро-
гий «сухой закон», руководство совхоза устроило нам хороший банкет, когда
мы закончили нашу работу и собирались отправиться в Москву. На следую-
щее утро около половины нашего отряда оказалось в траншее для будущего
водопровода, которая была вырыта нашими же собственными руками, к не-
счастью, как раз поперек дороги от совхозного клуба, где проходил банкет,
к нашему общежитию.

Несмотря на это обстоятельство, большинство из нас решило продол-
жить банкет в поезде, тем более, что мы перед отправлением получили на
руки часть заработанных денег, а в поезде был вагон-ресторан. Однако, когда
мы вчетвером пришли в этот вагон-ресторан (в качестве разведчиков), мы
увидели нескольких представителей штаба отряда института, которые сидели
там и наблюдали за студентами-посетителями, чтобы предотвратить наруше-
ние «сухого закона».
Подогретые «чаем с лимоном», мы исполнили в вагоне песню о превос-
ходстве двигательного факультета над факультетом летательных аппаратов
(студенты которого имели прозвище «жестянщики», но в свою очередь назы-
вали нас «керосинщиками»). Вот слова этой песни:

«Мотор ракету поведет, прибор укажет путь,

Радист наладит связь с Землей, чтоб с курса не свернуть

А где же первый факультет?

Ему в ракете места нет,

Ведь корпус сделает любой жестянщик!»

Однако банкеты скоро закончились, как и заработанные деньги. К моему
огорчению, еще в поезде, когда я пригласил в ресторан мою постоянную
подругу Валю, она неожиданно появилась со своим новым другом! «О жен-
щина, имя твое — непостоянство!..» Разумеется, я, как подлинный джент-
льмен, не подал виду и честно оплатил стол, но нашей дружбе с Валей при-
шел конец.

Что необходимо каждому, чтобы не чувствовать себя несчастным? Толь-
ко пример, что другой человек еще несчастнее. Один из студентов нашей
группы, Леонид Михайлов, который пришел к нам в начале третьего курса
после годового перерыва (такие «академические» отпуска давались иногда
студентам по обоснованным причинам) захотел привлечь внимание одной
красивой девушки не из нашего института. Пользуясь своей представитель-
ной внешностью и кажущейся респектабельностью, он попытался выдать
себя за большого начальника. Он пригласил ее в театр и сказал ей, что он
заберет ее из дома на своем служебном автомобиле, который, разумеется,
должен быть в его распоряжении в таком качестве. Он заранее сговорился
с каким-то водителем и заплатил ему авансом за эту работу, и, в соответствии
со «сценарием», водитель должен был спросить Леонида, когда он с девушкой
будут доставлены в театр: «Леонид Иванович, нужно ли мне забирать вас из
театра после спектакля?», а Леонид должен был ответить: «Нет, мы прогуля-
емся по свежему воздуху».

На деле после этого диалога водитель неожиданно сказал: «Хорошо, но,
прошу прощения, Леонид Иванович, можно ли у вас занять двадцать рублей?
Я верну вам деньги завтра, когда заеду доставить вас на работу». Бедный Ле-
онид был вынужден дать эти деньги (половина студенческой стипендии!)
этому мошеннику-водителю без какой-либо надежды на отдачу, в противном
случае он потерял бы свой имидж. Кроме этого, вскоре выяснилось, что и все
деньги Леонида пропали зря, поскольку девушка сказала ему в театре, что
у нее есть жених.
* * *

А тем временем следующий учебный год, четвертый курс ждал нас со своими
специальными предметами, которые уже должны были иметь прямое отно-
шение к нашей будущей профессии.

Действительно, мы начали изучать общую теорию жидкостных ракетных
двигателей, турбонасосную технику и общую конструкцию жидкостных дви-
гателей. Нам также читали курс лекций по общей конструкции летательных
аппаратов (главным образом, крылатых и зенитных ракет), которые проводи-
лись на учебной экспозиции факультета летательных аппаратов.

Было только одно обстоятельство, которое нас настораживало: все об-
разцы этих ракет, как и образцы ракетных двигателей, которые нам демон-
стрировали на учебной экспозиции нашего факультета, были устаревшими,
на уровне середины пятидесятых годов и ранее. Единственным примером
более новой ракетной техники, доступным для нас, была баллистическая ра-
кета средней дальности (БРОД) Р-12 (8К63), которую мы начали изучать на
военной кафедре вместо устаревшей Р-2. (Р-12, которая была разработана
возглавляемым Янгелем конструкторским бюро в Днепропетровске на Укра-
ине в конце пятидесятых годов, в то время находилась в эксплуатации в Ра-
кетных войсках стратегического назначения СССР и была главным «героем»
Кубинского кризиса).

Тем не менее, нас познакомили с передовыми техническими решения-
ми, которые закладывались в конструкции советских жидкостных ракетных
двигателей того времени. Нам стали известны даже такие «экзотические»
передовые концепции, как, например, сопло типа «аэроспайк» и концепция
«газ-газ» для двигателей, в которых была предусмотрена газификация обоих
компонентов топлива в газогенераторах перед их дожиганием в камере сго-
рания.

Однако не было никакой информации о том, в каких российских двига-
телях эти передовые концепции были уже использованы или заложены в про-
цессе проектирования.

Мы уже знали основные предприятия-разработчики как ракет и косми-
ческих средств (космических аппаратов и ракет-носителей), так и ракетных
двигателей и двигательных установок для них. Так, мы знали возглавляемое
Сергеем Королевым конструкторское бюро в Калининграде под Москвой
и конструкторское бюро Владимира Челомея в Реутове, пригороде Москвы,
а также конструкторское бюро в Днепропетровске, которым руководил Миха-
ил Янгель. Мы слышали о конструкторском бюро по жидкостным ракетным
двигателям в Химках, где главным конструктором был Валентин Глушко,
в Калининграде, под руководством Алексея Исаева, и в Воронеже, под руко-
водством Семена Косберга. Более того, некоторые из наших лекторов были
одновременно работниками этих конструкторских бюро и, разумеется, не
могли скрыть полностью конкретные применения этих технических решений
в тех разработках, которые выполнялись с их участием.

Так, например, наш лектор по теории жидкостных ракетных двигателей
кандидат технических наук Елена Березанская была работником конструк-
торского бюро Глушко. Когда она говорила нам о концепции «газ-газ», она
упомянула, что эта концепция «является очень перспективной, и она уже ре-
ализуется». Было не так трудно догадаться, что КБ Глушко, которое специали-
зировалось, главным образом, на жидкостных ракетных двигателях большой
тяги для нижних ступеней баллистических ракет и ракет-носителей, разра-
батывает какой-то мощный двигатель концепции «газ-газ» (действительно,
как это стало известно много лет спустя, это КБ разрабатывало в то время
600-тонный «газо-газовый» двигатель РД-270).

* * *

Для того чтобы знать несколько больше о современной советской ракетной
технике, я начал читать зарубежные аэрокосмические журналы и периоди-
ческие справочные издания в библиотеке нашего института. Действительно,
эти источники информации, в первую очередь, справочники Джейна, давали
существенную добавку к той информации, которая была доступна мне от на-
ших лекторов и из разговоров. Удивляло только, что эти зарубежные журналы
и книги содержались в библиотеке под грифом «Для служебного пользова-
ния», то есть те, кто хотели их прочесть, должны были иметь допуск к любой
конфиденциальной документации (мы получили этот допуск еще во время
нашей работы на оборонном заводе) и не имели права выносить эти матери-
алы за пределы читального зала библиотеки.

Я не мог понять, почему эти журналы и книги, которые публиковались за
рубежом и свободно распространялись по всему миру (по-видимому, кроме
стран Варшавского пакта), должны считаться почти засекреченными в Совет-
ском Союзе. Только через много лет я понял истинную причину этого: эти за-
рубежные источники информации содержали некоторую критику советских
разработок и давали возможность для сравнения наших разработок с зару-
бежными. Такое сравнение было необходимым для специалистов, включая
студентов высших курсов, но считалось вредным для общественности Совет-
ского Союза, которую советская пропаганда снабжала постоянной информа-
цией о неоспоримом превосходстве Советского Союза в области ракетного
оружия и космической ракетной техники.

Наше знание английского языка, которое нам давали в школе и на пер-
вых курсах института, оказалось недостаточным для свободного чтения таких
журналов и книг. Тем не менее, пользуясь словарями и пытаясь читать «на по-
нимание», то есть используя эти словари только в тех случаях, когда я не мог
догадаться о переводе незнакомых слов по смыслу текста, я скоро значитель-
но улучшил свой английский язык, по крайней мере, для данной цели. Однако
никто из моих товарищей-студентов не последовал за мной в этом «частном»
изучении, даже мой ближайший друг Миша Дайнов.

* * *

Миша стал моим ближайшим другом, когда Шура Третьяков, мой бывший
школьный друг, постепенно отошел от меня. Главной причиной этого, поми-
мо того обстоятельства, что он был студентом другой группы другой специ-
альности, стало то, что он начал сильно увлекаться спиртным. Только один
пример: однажды я пришел ранним утром, перед началом лекций, в комнату
общежития, где жил Шура (я хотел взять у него на время какой-то конспект)
и увидел Шуру лежащим на койке. Он устало переругивался со своим товари-
щем по группе Евгением, который лежал на противоположной койке. Было
видно, что они уже долго переругиваются. Одинокий новый модный ботинок
стоял на столе вместе с пустой коробкой из-под обуви. Я быстро провел след-
ствие и установил, что Шура вместе с Евгением прошлым вечером пошли по-
купать Шуре новые ботинки (несмотря на свое сиротское детство, Шура был
модником). Они купили дорогие ботинки и затем «обмыли» их, то есть выпи-
ли много спиртного в честь этого события. Когда они возвращались в обще-
житие, оказалось, что один ботинок потерян. Евгений упрекал Шуру: «Зачем
мы вообще покупали эти ботинки? Мы могли бы пропить эти деньги! Зачем
тебе теперь этот единственный ботинок?»

* * *

Кроме нашей общей заинтересованности в будущей профессии и связанных
с нею текущих занятиях, Миша, так же как и я, был приверженцем автомото-
спорта, хотя он и не был мотогонщиком. Вместо этого он купил собственный
автомобиль, сильно поврежденный, но высококлассный «ЗИМ», и мы потра-
тили много наших свободных часов на работу по его ремонту.

Когда этот автомобиль был готов, Миша еще не мог его водить, так как
у него не было прав, и он старался эти права получить. В соответствии с пра-
вилами того времени, любой сдающий на права в течение года мог сделать
три попытки сдать экзамены по правилам движения и три попытки сдать эк-
замен по практическому вождению. Миша с третьего раза сдал экзамен по
правилам движения и делал уже третью попытку сдать практическое вожде-
ние. В случае неудачи он должен был ждать начала следующего года.

Для гарантированной сдачи этого экзамена кто-то из опытных людей по-
советовал Мише дать взятку милиционеру-экзаменатору. С этой целью Миша
должен был положить банкноту в десять рублей в свой паспорт и ждать сво-
ей очереди на экзамен таким образом, чтобы оказаться наедине в машине
с этим милиционером, который должен был проверить паспорт и увидеть эти
деньги (и взять их, конечно).

Я сопровождал своего друга во время этой критической попытки и ви-
дел с тротуара, как экзаменатор взял Мишин паспорт, открыл его, улыбнулся
и положил паспорт на середину автомобильного сиденья между собой и Ми-
шей. Затем он сказал: «Поехали!» Когда машина вернулась через пятнадцать
минут, Миша открыл дверь и спросил: «Я сдал экзамен?» — «Да», — сказал
экзаменатор, ставя свою подпись в экзаменационной карточке. «Спасибо!» —
сказал Миша, схватил подписанную карточку и свой паспорт обеими руками
и крикнул мне: «Пошли быстрее!»

Мы исчезли за ближайшим углом, сопровождаемые растерянным взгля-
дом экзаменатора. Он не успел взять деньги из паспорта!

Разумеется, мы нашли лучшее применение этим деньгам, когда праздно-
вали такое событие.

* * *

Мы с Мишей решили вступить в Студенческое научное общество, которое дей-
ствовало в нашем институте и имело специализированную секцию на нашем
факультете. Студенты общества проводили небольшие научно-исследователь-
ские работы по собственному выбору под руководством преподавателей.

Мы затеяли работу по исследованию проблем, касающихся обеспечения
мягкой посадки на Луну. Мы с группой других молодых студентов не достигли
каких-либо серьезных результатов, но вместо этого мы приобрели определен-
ный опыт и знания благодаря нашим руководителям, которыми были к.т.н.
Курпатенков, бывшей заместитель главного конструктора двигательного
конструкторского бюро, возглавляемого Леонидом Душкиным, и профессор
Василий Павлович Мишин, который был первым заместителем Сергея Коро-
лева в то время.

Знакомство с этими людьми было полезным само по себе, так как Курпа-
тенков должен был стать нашим лектором по теории жидкостных ракетных
двигателей на следующем курсе, а профессор Мишин стал позже преемником
Королева.

Когда через много лет стали известны подробности о лунной станции
«Луна-9», совершившей первую в мире мягкую посадку на Луну в 1966 году,
оказалось, что мы правильно предугадали некоторые особенности применен-
ной конструкции.

* * *

Печальное событие дало мне возможность самому увидеть Королева, но, к со-
жалению, после его смерти. Он умер в январе 1966 года после хирургической
операции и сразу же был объявлен национальным героем с перечислением
его многочисленных заслуг в освоении в освоении космоса. Теперь советские
люди узнали имя великого главного конструктора своей страны, но ему это
было уже безразлично.

В соответствии с традицией, которая сопровождала смерть знаменитых
советских лиц, тело Королева в гробу было выставлено в Доме Союзов для
прощания. Я пришел, вход был свободным для всех. Я думал, почему же этот
великий человек не имел возможности быть известным и знаменитым за
свои заслуги, когда он был жив? Что скрывали наши власти? Я еще не знал,
что анонимному главному конструктору была присуждена Нобелевская пре-
мия после запуска первого искусственного спутника, но власти Советского
Союза отказались от этой награды, заявив, что «в осуществлении этого вели-
кого достижения принимали участие все советские люди!».

Много лет спустя меня часто спрашивали: «А вы работали под руковод-
ством Королева?» — «Нет, и с Циолковским знаком тоже не был», — был мой
ответ. «Но вы, наверное, видели его лично?» — «Да, однажды. В гробу».

Информация о работах Королева, которая широко публиковалась после
его смерти, содержала одну деталь, которая была особенно интересна для
меня. Это было упоминание о том, что первая советская жидкостная ракета
была запущена в 1933 году с артиллерийского полигона вблизи Нахабино, по-
селка в сорока километрах от Москвы. Я часто там бывал.

Дело было в том, что я нашел Наташу, нашу бывшую повариху во время
«целинной» кампании. Она стала моей постоянной подругой, и я часто на-
вещал ее дома в Нахабино, где она жила со своей матерью. Наташа каждый
день ездила в свой институт, но предпочитала проводить выходные в своем
поселке, где во время прогулок я попытался просвещать ее о прошлом этого
места, которое имело прямое отношение к истории моей будущей профессии.
Однако оказалось, что ни эта история, ни особенности моей будущей профес-
сии Наташу не интересовали. Что было ее главным интересом, выяснилось
только через год.

* * *

Между тем я и Миша испытывали недостаток в деньгах, так как студенческая
стипендия была явно недостаточна для наших потребностей. По инициативе
Миши мы нашли работу в лаборатории нашей кафедры ракетных двигателей,
которая вела определенную научно-исследовательскую тему. Наша работа
была так называемой работой на полставки, то есть она выполнялась нами
в течение трех-четырех рабочих часов по вечерам, когда мы проводили экспе-
рименты в качестве лаборантов. Эти эксперименты оказались интересными.
Наша лаборатория исследовала метод изменения скорости горения твердого
ракетного топлива путем воздействия акустических колебаний на поверх-
ность горения. Итак, мы не только зарабатывали деньги, но и расширяли
наши знания о внутренних процессах в ракетных двигателях.

* * *

Курсовой работой четвертого курса был проект по турбонасосной технике.
Мы должны были рассчитать и спроектировать турбонасосный агрегат жид-
костного ракетного двигателя на основе заданных параметров (эти параме-
тры были разными для каждого студента). Подготовка такого проекта была
не очень трудной работой для меня и других студентов, которые изучали
предметы, касающиеся ракетной техники, с истинным интересом. Поскольку
весна уже началась, мы часто находили свободное время (по выходным, ко-
нечно) для пикников за городом.

Однажды мы назначили место встречи на одной из улиц центра Москвы,
и я шел пешком, когда до них осталось около двухсот метров, около меня оста-
новилась черная «Волга». Такие машины либо обслуживали высших чиновни-
ков, либо принадлежали выдающимся людям. Открылась дверца, и водитель
с очень известным лицом спросил меня, где здесь цветочный магазин.

Хотя его лицо было, несомненно, мне знакомо, я не мог вспомнить, кто
же это. Моя слабая память на лица уже неоднократно подводила меня. На-
пример, однажды, когда я шел вблизи улицы Грановского, где проживали от-
ставные высшие деятели правительства Советского Союза и Коммунистиче-
ской партии, я встретил старого человека с очень знакомым лицом. Я не мог
вспомнить, кто он, и, полагая, что это может быть один из профессоров МАИ,
поздоровался с ним на всякий случай. Через несколько минут я вспомнил, что
это был Вячеслав Молотов, бывший член Центрального Комитета Коммуни-
стической партии, бывший министр иностранных дел! Я объяснил водителю,
что цветочный магазин дальше вдоль этой улицы и показал рукой направле-
ние, а это направление совпадало с тем, в котором стояла группа моих друзей.
Водитель сказал: «Спасибо!» и медленно проехал мимо них.

Они-то его сразу узнали. Когда я подошел, они спросили меня: «Почему
космонавт Быковский остановился около тебя?» Я нашелся, что сказать: «Он
спросил меня: «Вас подвести, товарищ Соколов?», а я ответил: «Нет, спаси-
бо, товарищ Быковский, цель моей прогулки уже здесь,» — и показал ему на
вашу группу».

* * *

Подошла весенняя сессия, и экзамены по некоторым предметам были свя-
заны с трудностями, так как эти предметы не были очень интересными для
меня, и я не прилагал больших усилий для их изучения. Всегда была надежда
на счастливый случай. Например, когда наш поток сдавал экзамен по «Исто-
рическому материализму» еще зимой 1964 года (этот идеологический пред-
мет был совершенно непонятен и неинтересен почти для всех студентов),
наш единственный преподаватель принимал экзамен в одиночку. Когда он
увидел, что уже одиннадцать часов вечера, а еще не меньше двадцати студен-
тов ждут своей очереди, он сказал: «Ладно, те из вас, кто хочет получить удов-
летворительную оценку, могут получить ее без каких-либо вопросов, тем, кто
хочет получить хорошую оценку, будет дано по одному вопросу, а кто считает
себя достойными отличной оценки, подождите полчаса в коридоре, а потом
я задам каждому по паре вопросов».

Когда претенденты на хорошую оценку были проэкзаменованы, препода-
ватель выглянул в коридор и увидел пятерых студентов, которые ждали, когда
их проэкзаменуют на отличную оценку. Поскольку время было уже около по-
луночи, он сказал: «Ладно, если вы считаете, что вы заслуживаете отличной
оценки, я, пожалуй, соглашусь с вашим мнением!»— и поставил отличные
оценки в их зачетные книжки без каких-либо вопросов.

Самое смешное было то, что один из этих студентов был, возможно, худ-
шим учеником нашего потока, который проспал весь день после вчерашней
выпивки. Поздно вечером его разбудили соседи по комнате в общежитии, ко-
торые спросили: «Разве ты не идешь на экзамен?» Студент вскочил, побрился
и пришел, ничего не помня и не зная. Тем не менее, он сдал экзамен с отлич-
ной оценкой благодаря этому счастливому случаю!

Однако ни вышеупомянутый метод сдачи экзаменов с недостаточными
знаниями, ни счастливые случаи не могли помочь в решении конкретных за-
дач, так как задачи были частью наших экзаменов по прикладным предме-
там.

Нашим лектором был к.т.н. Юрий Рыжов. Он был очень популярен среди
студентов не только за его блестящее знание предмета и умение понятно его
излагать, но и за некоторые необычные методы обучения (например, он по-
казывал нам, как чертить на доске одновременно двумя руками) и за его не-
изменно веселое настроение. Однако эта его последняя особенность сыграла
со мной злую шутку.

Я сдавал экзамен ассистенту Рыжова Кирпичеву. Я ответил на теоретиче-
ские вопросы вышеуказанным методом, после чего Кирпичев сказал: «Хоро-
шо. Покажите мне теперь письменное решение задачи из билета». Я показал
ему свое решение. «О, вы расточитель, толщина намотанной теплоизоляции,
которую вы рассчитали, слишком велика! Хотите, я докажу вам, что вы расто-
читель?» — воскликнул он. В этот момент я тоже увидел свою ошибку в рас-
четах и спросил его в свою очередь: «А хотите, я покажу вам, как вы будете
это доказывать?»

Этот обмен мнениями был прерван Рыжовым, который подошел к наше-
му столу. Он спросил Кирпичева: «Что ты так долго возишься с этим студен-
том?» Кирпичев ответил: «Видишь ли, этот студент, похоже, дилетант, но ум-
ный дилетант!» Рыжков расплылся в улыбке, как будто нашел на дороге сотню
рублей: «Дилетант? Ставь ему «неудовлетворительно» и гони вон!»

Этот экзамен был сдан мною повторно через несколько дней с отличной
оценкой, которую Рыжов поставил сам. Прошло тридцать лет, и я встретил Ры-
жова во время авиасалона в Ле-Бурже, когда он был послом России во Франции,
а я — представителем Космического центра им. М.В. Хруничева на стенде это-
го предприятия. Я напомнил Рыжову об этом эпизоде, и мы вместе посмеялись.

* * *

Я провел летние каникулы в своей обычной манере, то есть участвуя в мо-
тогонках в Москве и в Эстонии, хотя Миша приглашал меня поехать с ним
на его машине на южные курорты побережья Черного моря. Во время этих
соревнований я достиг высшего успеха в своей спортивной карьере — занял
почетное второе место в чемпионате Москвы по однодневным гонкам, кото-
рые считались очень трудными, так как проводились по «открытым» дорогам,
то есть не были закрыты для обычного движения на время соревнований.

За это достижение я получил звание «кандидата в мастера спорта», ко-
торое было последней ступенью перед высшим рангом «мастера спорта» по
квалификации того времени.

* * *

Учеба на пятом курсе стала действительно, более интенсивной. Кроме про-
должения наших предшествующих теоретических и прикладных предметов,
с нами начали проводить практические занятия на реальных двухкомпонент-
ных ракетных двигателях, которые были учебными образцами с тягой 100 —
200 кг. Эти двигатели были установлены на нескольких экспериментальных
стендах, расположенных в специальном защищенном дворе нашего факуль-
тета. Разумеется, для нас было очень интересным и полезным готовить и про-
водить самим эти пневматические, гидравлические и даже огневые испыта-
ния под контролем преподавателей. Между тем, мы с Мишей продолжали
нашу работу в научно-исследовательской лаборатории, где нас уже допускали
к участию в огневых испытаниях на небольших твердотопливных двигателях
с устройствами для изменения их тяги путем воздействия искусственных аку-
стических колебаний.

Несколько инженеров, которые ранее окончили наш факультет и рань-
ше работали в нашей лаборатории, когда были студентами, как мы, время от
времени наведывались в лабораторию. Разговаривая со своими бывшими на-
чальниками и коллегами, они уделяли некоторые внимание и нам, их после-
дователям. Как оказалось позже, более чем через год, это сыграло серьезную
роль в мой будущей судьбе.
Эти молодые инженеры, по крайней мере, некоторые из них, например,
Николай Чернышов, искали кандидатов, которых можно было бы пригласить
на работу в их группы на тех предприятиях, где они работали. Такие пригла-
шения могли быть сделаны после окончания первого семестра пятого курса,
когда мы должны были быть официально распределены по предприятиям для
будущей работы после окончания института.

* * *

Тем временем, я нашел два направления в перспективных ракетных двига-
телях, которые мне были особенно интересны. Это были смешение компо-
нентов топлива в камерах сгорания двигателей концепции «газ-газ» и расчет
сопел типа «аэроспайк» (СВР). Это было главной предпосылкой для моего вы-
бора, когда в начале 1967 года началось распределение на работу.

Прошло предварительное распределение перед официальным направле-
нием, которое должно было состояться, когда нас должны были послать на
преддипломную практику на назначенные предприятия, хотя, как правило,
эти предварительные назначения позже подтверждались. Как староста по-
тока и группы, который еще и имел хорошие оценки, я имел право выбрать
любое место своей будущей работы из списка, который предлагался для моей
группы. Этот список включал такие знаменитые предприятия, как Централь-
ное конструкторское бюро экспериментального машиностроения, которое
раньше возглавлял Королев, Конструкторское бюро машиностроения, руко-
водимое Челомеем, Конструкторское бюро им. Лавочкина, Конструкторское
бюро энергетического машиностроения по ракетному двигателестроению
(возглавляемое академиком В. Глушко) и ряд менее известных предприятий,
большинство из которых было расположено либо в Москве, либо в ее при-
городах. Ни Центрального научно-исследовательского института машино-
строения (мы знали о его ведущей роли в перспективных разработках для
советской ракетно-космической промышленности), ни Научно-исследова-
тельского института тепловых процессов (который играл ту же роль в разра-
ботках ракетных двигателей) в списке не было. А я знал, что концептуальные
исследования и разработки перспективных двигателей сосредоточены в этих
институтах.

* ★ ★

Один научно-исследовательский институт среди тех предприятий, которые
были расположены за пределами Москвы и Московской области, привлек мое
внимание. Это был Институт теоретической и прикладной механики Сибир-
ского филиала Академии наук, который находился в Академгородке вблизи
Новосибирска в Сибири.
Многочисленные легенды, слухи и реальные сведения ходили об этом
Академгородке и научных институтах, которые были в нем собраны. Ака-
демгородок был специально построен как резиденция Сибирского филиа-
ла Академии наук (СОАН) для того, чтобы основать новый академический
центр Советского Союза в таком перспективном регионе, как Западная
Сибирь. Некоторые академики переехали туда, чтобы основать новые на-
учные и научно-исследовательские институты под своим руководством по
различным направлениям теоретических, экспериментальных и приклад-
ных исследований. Научный и исследовательский персонал этих институ-
тов набирался главным образом из молодых ученых и инженеров, которые
оканчивали как сибирские, так и европейские российские высшие учебные
заведения.

Многие московские студенты высших курсов и дипломники с завистью
говорили о возможностях для собственных научных исследований, которые
предоставлялись в институтах Академгородка, и об очень дружественном
отношении научного руководства этих институтов к инициативам молодых
специалистов и к их работе, а также об общих взаимоотношениях в жизни
Академгородка, который в этом отношении напоминал западные универси-
тетские городки («кампусы»). Кроме этого, были слухи, что молодые специа-
листы могут получить собственное жилье в Академгородке очень быстро по
сравнению с другими городами Советского Союза.

Последнее обстоятельство было очень важным для меня и не только для
меня. Проблема жилья возникала постоянно. В то время в городах Советского
Союза любой человек не мог купить квартиру в многоквартирном доме, он
мог купить только домик в пригородах. Городское жилье было централизо-
ванным, и квартиры распределялись между организациями и предприятия-
ми, которые, в свою очередь, распределяли полученную часть жилья между
своими работниками, исходя из реальных потребностей и заслуг конкретных
кандидатов. В результате окончивший институт молодой специалист, кото-
рый был неженатым, мог рассчитывать только на место в общежитии пред-
приятия, если он не жил со своими родителями или не хотел снимать жилье
по достаточно высоким ценам. Его шансы возрастали, когда он женился, но
даже в этом случае приходилось ждать своей квартиры в течение многих лет.
Рождение ребенка ускоряло этот процесс, но в общем случае молодая семья
должна была ждать несколько лет своей квартиры.

Хотя я и получил право на постоянную прописку в Москве благодаря мо-
ему дяде, было ясно, что я не смогу долго жить в дядиной квартире (кото-
рая была достаточно большой по московским масштабам), так как дядин сын
Игорь уже женился.

В то же время, я не мог даже рассчитывать на место в общежитии, когда
я закончу институт, так как я уже был обеспечен жильем с точки зрения дей-
ствующих правил. Я должен был искать такую работу, которая смогла бы обе-
спечить меня жильем, желательно в отдельной квартире, как можно скорее
после окончания института.

Казалось, это условие могло бы быть удовлетворено в Академгородке.
Однако желание работать на предприятии или в институте, связанном с кос-
мосом, было превалирующим. Следовательно, я должен был узнать как мож-
но больше о направлениях деятельности Института (ИТПМ), который при-
слал на наш факультет заявку на выпускника моей специальности.

К счастью, один из представителей ИТПМ оказался в то время в Москве,
и мне посчастливилось встретиться с ним. Это был не кто-то из руководства
института, а ученый, который точно знал, главным образом, свое направление
теоретических исследований. Тем не менее, он сказал мне, что одним из наи-
более важных направлений деятельности института является разработка аэро-
космического самолета, который должен быть оснащен прямоточным воздуш-
но-реактивным двигателем со сверхзвуковым горением (СГПВРД), и что выбор
концепции, схемы, основных характеристик и технических особенностей этого
СГПВРД специально изучается и ИТПМ под непосредственным руководством
директора института академика Струминского. Академика Струминского я уже
знал как главного разработчика аэродинамической теории стреловидных кры-
льев в сороковых годах. Это обстоятельство подтвердило мне, что деятельность
ИТПМ в текущее время нацелена на создание либо космоплана, который дол-
жен стать реализацией концепции «одноступенчатого выхода на орбиту» (в слу-
чае дополнения двигательной установки на основе СГПВРД высотными ракет-
ными двигателями для конечного выхода в космос), либо многоразовой первой
ступенью для будущих космических транспортных систем. В заключение наше-
го разговора мой собеседник сказали мне: «О чем вы беспокоитесь? Когда вы
приедете в наш институт на преддипломную практику, вы увидите деятельность
института своими глазами, и, я думаю, вы не пожалеете о своем выборе!»

Итак, я подписал предварительное распределение в ИТПМ и стал ждать,
когда правильность моего выбора подтвердится.

* * *

До нас дошла печальная новость о гибели трех американских астронавтов,
В. Гриссома, Э. Райта и Р. Чаффи, при подготовке к космическому полету на
космическом корабле «Аполлон». Официальные советские средства массо-
вой информации все время подчеркивали, что эта катастрофа была след-
ствием «неправильного» выбора американскими конструкторами внутри-
корабельной атмосферы в пользу почти чистого кислорода. Было известно,
что в советских пилотируемых космических кораблях используется более
безопасная газовая смесь, состоящая из 50%/50% кислорода и азота, так
что, следовательно, подчеркивалось большее совершенство советской кос-
мической техники.
В то время мы еще не знали, что один из советских кандидатов в космонав-
ты, Бондаренко, погиб при подобных обстоятельствах еще до полета Гагарина,
и выбор в пользу внутренней кислородно-азотной атмосферы в советских пи-
лотируемых космических кораблях был сделан после этого происшествия.

Несмотря на это частное выражение советской пропаганды, мы, как
и все другие люди, жалели погибших астронавтов, особенно молодого Чаффи,
который погиб, не успев сделать ни одного космического палета. В то же вре-
мя это трагическое событие показало, что основная опасность космических
полетов связана скорее с причинами, которые создаются самим человеком,
чем с гипотетическими опасностями космоса, например, повреждениями ко-
рабля метеоритами, которые столь красочно описывались в многочисленных
научно-фантастических романах.

* * *

Когда я рассказал моей подруге Наташе о моем выборе назначения в Сибирь,
я получил «семейную сцену» по полной программе. Я услышал, что она наде-
ялась выйти за меня замуж как за москвича, но она не собирается жить в Си-
бири! В то время я не собирался жениться в близком будущем, и, более того,
я был шокирован столь «материальными» соображениями моей подруги для
этой предполагаемой женитьбы.

После скандала наша дружба кончилась, хотя я, тем не менее, был огор-
чен таким разрывом. Однако печаль быстро забылась, когда пришло время
готовить курсовые работы пятого года обучения. Эта работа представляла
собой проект жидкостного ракетного двигателя. Практически, такой проект
был предшественником дипломной работы (которая должна быть сделана
в конце шестого курса) и отличался от этой будущей работы отсутствием рас-
четов для выбранных узлов и расчетов для оценки стоимости.

Каждый из нас получил «техническое задание», в котором были перечис-
лены основные технические характеристики двигателя, который нужно было
спроектировать. Я получил задание разработать кислородно-водородный ра-
кетный двигатель с тягой сто тонн на уровне моря. Моим консультантом стал
декан нашего факультета профессор Гахун.

Спустя некоторое время, когда я уже был в ИТПМ на преддипломной
практике, которая была связана с теоретическими расчетами сопла того же
типа, я понял, что совершил в расчетах ошибку. Этот двигатель не смог бы
работать с обеспечением преимуществ сопла типа «аэроспайк», поскольку это
сопло требовало начала внешнего расширения потока продуктов сгорания
без какой-либо внешней обечайки сопла, сразу после кромки критического
сечения.

Однако во время подготовки проекта никто не обнаружил мою ошибку.
Даже мой консультант, профессор Гахун, который часто подходил к моей чер-
тежной доске и повторял: «Такого двигателя никогда не было, нет сейчас, и,
наверное, никогда не будет, но конструкция очень интересна!»

Однажды, 24 апреля, мы услышали официальное сообщение ТАСС о запуске
нового советского космического корабля «Союз», который пилотировал Вла-
димир Комаров, бывший ранее командиром первого советского многомест-
ного корабля «Восход». Мы, конечно, предполагали, что этот «новый корабль»
уже был неоднократно испытан в полете в виде беспилотных прототипов под
общим названием «Космос». Тем не менее, этот запуск означал, что такой ко-
рабль нового, третьего типа (после 85 «Востоков» и «Восходов») начал эксплу-
атироваться, а поскольку Комаров ранее пилотировал первый многоместный
корабль, этот «Союз» также должен быть многоместным, следовательно, наша
космонавтика движется в направлении развития пилотируемых полетов.

Однако на следующий день некоторые неблагоприятные слухи начали
распространяться в нашем чертежном зале. Вечером этого дня было опубли-
ковано печальное сообщение ТАСС. В этой информации точно говорилось
о том, что Комаров погиб во время спуска «после успешного выполнения
своего космического полета». Это выражение подразумевало, что имел место
какой-то непредсказуемый трагический случай, в то время как надежность
советской космической техники остается на высоком уровне.

Мы, конечно, понимали, что этот случай не мог возникнуть без отказа
систем космического корабля. Более того, были определенные подозрения,
что катастрофа была вызвана спешкой в подготовке этого первого пилотиру-
емого полета нового корабля к празднованию Первого мая, который офици-
ально отмечался в бывшем Советском Союзе как «Праздник международной
солидарности трудящихся».

Подробности гибели Комарова стали нам известны почти двадцать пять
лет спустя (даже когда мы уже работали в аэрокосмической промышленно-
сти, эти подробности оставались в тайне для тех специалистов, которые не
имели прямого отношения к программе «Союз»). Спешка по указанной при-
чине действительно имела место. Эта спешка выразилась, в частности, в со-
кращенном объеме климатических испытаний спускаемого аппарата, и яв-
ление примерзания сложенного парашюта к стенкам контейнера в космосе
после некоторых предшествующих условий повышенной влажности окружа-
ющей среды не было вовремя обнаружено, тем более, что предшествующие
испытания беспилотных прототипов «Союза» были успешными. Во время же
спуска Комарова это явление привело к неполному выпуску основного пара-
шюта, и космонавт погиб при разрушении спускаемого аппарата при стол-
кновении с землей. В течение ряда лет большинство специалистов, которые
не знали об этой истинной причине, предполагали, что парашют закрутился
во время спуска из-за неисправностей микродвигателей корабля для управ-
ления по крену перед входом в плотные слои атмосферы. Эта неисправность
действительно имела место, однако вращение корабля было погашено сопро-
тивлением атмосферы.

Все были очень огорчены смертью Комарова, первой гибелью космонав-
та во время космического полета. Была даже циничная и злая шутка: «Аме-
риканцы опередили нас с первой гибелью космонавтов (подразумевалась
гибель экипажа Гриссома), но мы опять опередили их со смертью космонав-
та в конце космического полета, а не перед запуском. Мы остаемся первыми
в космосе во всех отношениях!»

* * *

Наша весенняя сессия проходила в июне. Я защитил свой курсовой проект
с высшей оценкой (никто так и не заметил моей ошибки!) и успешно сдал
всю сессию. Меня пригласили на трехдневные мотоциклетные соревнования
в город Лиепая в Латвии, и мы вместе с тремя моими товарищами по коман-
де Московского мотоклуба решили совместить эту поездку на соревнования
с нашим собственным развлечением. Один мотоцикл для тренировок и один
мотоцикл с коляской для судей соревнования нужно было доставить в Лие-
паю своим ходом из Москвы, и мы вызвались добровольцами для этой рабо-
ты. Планируя нашу поездку, мы предусмотрели несколько дней для нашего
отдыха в разных местах по нашему маршруту.

Мы ехали через Смоленск в Центральной России, Витебск и Полоцк
в Белоруссии, где мы останавливались на короткое время (я никогда не видел
столько красивых девушек в одном месте, как в Полоцке!), затем мы посетили
на один день моего двоюродного брата Владимира в маленьком латышском
городе Краславе, где он жил со своей семьей и работал помощником проку-
рора, и, наконец, провели три дня на побережье Балтийского моря на курорте
Паланга.

Правда, вода была несколько холодной, а море мелким на большом рас-
стоянии от берега. Когда мы в первый раз пошли купаться, мы шли по дну
моря не меньше получаса, пока не достигли достаточной глубины. Мы спра-
шивали людей, бредущих нам навстречу: «Далеко еще до Швеции?» Факти-
чески, это была интерпретация известного анекдота, связанного с некоторой
особенностью мышления прибалтийцев. Этот базовый анекдот рассказывал,
как один человек остановил на дороге машину, которую вел какой-то эсто-
нец, и спросил, далеко ли до Таллинна. «Не очень далеко,» — ответил води-
тель. «А не подвезете ли вы меня?» — «Да». Через час попутчик спросил во-
дителя снова: «А сейчас до Таллинна еще далеко?» — «Сейчас действительно
далеко» — ответил водитель. Он ехал в противоположном направлении, но не
догадался сказать об этом тому, кого он подвозил.
* * *

Любое удовольствие в жизни человека часто оплачивается последующим
огорчением. Во время первого дня гонки я упал со своим мотоциклом на про-
селочной дороге, на скорости около восьмидесяти километров в час. Хотя нас
специально обучали подобным падениям, и у меня был большой опыт, я все
же зацепился носком сапога за руль мотоцикла, что не дало мне возможности
оттолкнуться и сгруппироваться. Сломал ключицу.

Так как мой перелом оказался серьезным случаем (ключица была раз-
бита на четыре куска), после обработки в местной больнице меня отпра-
вили самолетом в Москву на операцию. Я перенес ее легко, поскольку мне
дали особый вид наркоза. Этот наркоз заключался в том, что около меня
во время операции сидела хорошенькая медсестра и вытирала мне испари-
ну с лица. Будучи отвлечен созерцанием ее прелестей, я почти не обращал
внимание на действия хирурга: «Как ты умудрился сломать такой крепкий
скелет? Я думаю, ты упал с летящего самолета, а не с мотоцикла!» — сказал
он в сердцах.

В конечном итоге я оказался в трехместной больничной палате отделе-
ния спортивных травм этого медицинского заведения с гипсовым корсетом,
который закрывал мое левое плечо и оставлял свободной только кисть. Одна-
ко я был счастливее большинства пациентов этого отделения, у которых были
травмы ног, и они не могли ходить, по крайней мере, далеко. У меня такая
возможность была, инею часто пользовался, покидая огороженную террито-
рию института через дыру в заборе.

Свой первый визит я сделал, конечно, на наш факультет. Когда я сообщил
декану, что не смогу поехать в августе на завершающее военное обучение, он
добродушно ответил: «Ну почему вы не продолжили заниматься парашютны-
ми прыжками? В том случае у нас уже не было бы с вами никаких проблем
после неудачного прыжка, и нам не нужно было бы согласовывать с военной
кафедрой перенос вашего военного обучения на сентябрь. К счастью, вы не
один запаздывающий, один из студентов вашего потока сейчас на «целине»,
другой женился, еще для двоих тоже требуется перенос по разным причинам.
Итак, я договорюсь с военной кафедрой о всех вас вместе».

И через месяц я оказался в учебной части в Острове, переоделись в солдат-
скую форму и начали занятия. Обслуживание ракет не содержало практически
ничего нового по сравнению с теми занятиями, которые проводились с нами на
военной кафедре. Единственной разницей было то, что мы проводили заправку
учебной ракеты водой (имитатором топлива), в то время как на военной кафе-
дре мы делали это в «сухом» режиме, то есть совсем без какой-либо жидкости.
Эта разница привела к повреждению одного из экземпляров учебных ракет,
когда какой-то студент начал сливать воду из «заправленной» ракеты, забыв
открыть клапан, который обеспечивал доступ атмосферного воздуха в топлив-
ный бак. В результате тонкие стенки бака были сплющены атмосферным дав-
лением, и ракета упала с пускового стола. Мы не видели этого события своими
глазами, но, когда мы прибыли на эту пусковую позицию на следующий день,
мы увидели эту сплющенную ракету лежащей около стартовой установки. Кар-
тина была впечатляющей — многометровая ракета выглядела, как переразме-
ренный окурок, на который наступил ботинок великана.

Насколько я знаю, виновника-студента даже не отстранили от занятий:
имел место обычный случай в процессе обучения, не больше.

* * *

Военная дисциплина и порядок более трудно давались большинству студен-
тов, чем занятия с матчастью ракет. Меня военная дисциплина не очень за-
трудняла, возможно, потому что мое детство прошло в семье отца-полковни-
ка. Для меня не было трудным отдавать честь, маршировать и даже чистить
картошку на кухне, когда туда меня посылали либо в наряд, либо в наказание.
Несмотря на свое отношение к военной дисциплине, я получил такое наказа-
ние за игру в карты и был даже горд этим — солдат без наказаний не солдат!
Однако я скоро получил еще большее основание для такого сорта гордости,
когда меня отправили на три дня на гауптвахту за пустую бутылку из-под
крепкого напитка, которую нашли под моей кроватью. Видит Бог, я не только
не пил, но и не видел этой бутылки раньше.

Я провел эти три дня ареста на гарнизонной гауптвахте. Когда отпусти-
ли, встретил студента из нашей батареи, его вели на мое место. «Эдуард, за
что тебя наказали?» — спросил я. «За меткую стрельбу», — ответил он.

Эдуард Алексеев, несмотря на свое хорошее зрение, был очень пло-
хим стрелком. У нас были неоднократные стрелковые упражнения из ав-
томата Калашникова и пистолета Макарова, и бедный Эдуард безуспешно
пытался получить хотя бы удовлетворительную оценку. Как я узнал, когда
вернулся в нашу батарею, Эдуард делал очередную попытку попасть в ми-
шень. Когда он увидел, что в пистолете остался только один патрон, а ми-
шень осталась нетронутой, он выстрелил этим последним патроном не
в мишень, а в курицу, которая пробегала рядом с зоной стрельбы. Курица
была убита наповал!

К несчастью, на стрельбище неожиданно появился командир нашей
учебной части. «О, да вы снайпер!» — воскликнул он. — «Высшую оценку за
такую стрельбу и три дня ареста за стрельбу в неположенном направлении!»

* * *

В декабре после экзаменов в МАИ наша группа из тех студентов, которые
были распределены в новосибирский Академгородок, отправлялась на само-
лете в Сибирь. Группа состояла из четырех студентов: трое из них, Констан-
тиновский, Шульц и Люда Сидорова были из групп «воздушно-реактивных
двигателей», а я был единственным представителем группы «жидкостных ра-
кетных двигателей».

В ИТПМ нас принял заместитель директора и направил в разные отделы.
В частности, я был послан в отдел, выполняющий газодинамические расчеты
по двигательной установке с СГПВРД и жидкостными ракетными двигателя-
ми для будущего гипотетического аэрокосмического аппарата. Было совер-
шенно очевидно, что разработка такой сложной системы до первых реальных
образцов потребует даже не лет, а десятков лет.

* * *

Мой новый руководитель, начальник отдела к.т.н. Затолока поручил мне
теоретический расчет параметров газового потока в плоском сопле типа
«аэроспайк» (СВР).

Я начал решение задачи с расчетов газового потока, приняв параметры
после камеры сгорания фиксированными. При таком допущении в расчете не
было ничего нового по сравнению с предшествующим расчетом сопла типа
«аэроспайк» для жидкостного ракетного двигателя. Однако, когда результаты
такого предварительного расчета были показаны Затолоке, он воспринял их
с чрезмерным восторгом. После короткого разговора оказалось, что сопла это-
го типа в ИТПМ никогда не рассчитывались, и специалисты института даже
не знали, как их рассчитывать! Я спросил, почему же, в таком случае, они за-
ложили эту концепцию сопла в свою теоретическую конструкцию ВКС? «Нам
подсказал ЦАГИ,» — был ответ. Это обстоятельство еще больше обеспокоило
меня относительно перспектив моей будущей работы. Точнее, относительно
перспектив увидеть своими глазами практические результаты этой работы.

Тем не менее, порученное дело нужно было сделать. Когда я попытал-
ся вместо фиксированных параметров газового потока за камерой сгорания
ввести переменные величины, оказалось, что параметры в камере сгорания
никем еще не рассчитывались. Таким образом, я был вынужден выполнить
и эту дополнительную работу.

В конечном результате этой работы получилось уравнение 24-й степе-
ни(!), которое, теоретически, могло быть использовано для расчета работы
сопла на всех режимах полета. Хотя я неоднократно предупреждал, что это
уравнение еще должно быть проверено если не продувками в аэродинами-
ческих трубах, то расчетами с использованием модельных параметров, это
уравнение было немедленно передано для последующих расчетов СГПВРД
в целом.

Это еще более усилило мои опасения, касающиеся будущей работы:
если результат студенческой работы передается для использования в раз-
работках без какой-либо проверки, это означает, что сами эти разработки
не являются серьезной работой, нацеленной на практическую реализацию.
Скорее это «чисто» теоретическое исследование с прекрасными перспекти-
вами для подготовки и защиты кандидатских и докторских диссертаций для
участников такого исследования. Я хорошо понимал, что благодаря моему
успешному дебюту в ИТПМ я смогу оказаться в числе этих участников с ре-
альной перспективой быстрого получения ученой степени, однако меня не
привлекала карьера «чистого» теоретика. Я хотел создавать реальные кон-
струкции!

* * *

А вот условия жизни в Академгородке не обманули моих надежд. Этот ма-
ленький городок с населением около 10000 человек был расположен на бе-
регу Обского моря, большого водохранилища, образованного Обью, одной
из великих рек Сибири, в огромном сосновом лесу, части сибирской тайги.
Белые современные здания научных институтов, общественных учреждений
и жилых домов (каждое не выше восьми этажей) были живописно располо-
жены вдоль широких улиц и площадей вперемежку с высокими вековыми со-
снами. Новосибирск, город с населением около миллиона человек, который
считался неофициальной столицей Сибири, находился на расстоянии всего
тридцати километров к северу, и туда можно было добраться за час автобуса-
ми или электричкой.

В Академгородке не было промышленных предприятий, и чистый воз-
дух представлял резкий контраст с атмосферой в Москве. Сочетание белых
зданий, сосен, покрытых снегом, снежных полей между зданиями и ярко-го-
лубого неба, которое становилось ночью темно-синим с яркими звездами,
создавало незабываемое впечатление. Можно было представить, как хорошо
здесь летом, когда тепло и можно даже купаться. Даже 20-градусные морозы
переносились легко благодаря почти полному отсутствию ветра.

Условия для получения жилья оказались действительно лучше, чем в Мо-
скве или в большинстве российских городов. Молодые неженатые ученые
и инженеры жили в отдельных комнатах, а молодые семьи получали соб-
ственные квартиры в течение года после свадьбы, даже если у них не было
детей. Зарплаты сотрудников научных институтов были на 20% больше, чем
в европейской России (так называемая «сибирская надбавка»).

Нас разместили в обычном жилом здании, которое временно было от-
дано под общежитие, в трехкомнатной квартире вместе еще с пятью студен-
тами из Ленинградского и Томского университетов. Разумеется, нашу един-
ственную студентку из МАИ разместили в другой, «женской» квартире.

На нашей кухне не только готовили, она была еще нашей кассой взаи-
мопомощи. Все пустые бутылки, оставленные обитателями квартиры, соби-
рались в кухне, и тот, кому не хватало денег, брал нужное число этих пустых
бутылок и сдавал их в магазин за небольшую плату. Эта плата составляла 12
копеек за бутылку, но, принимая во внимание, сколько вина, пива и крепких
спиртных напитков могли выпить восемь здоровых молодых парней, необхо-
димые суммы в несколько десятков рублей могли быть собраны без особых
затруднений. Иногда мы даже проводили «субботники», чтобы очистить от
бутылок пол кухни.

Народ в Академгородке, действительно, пил много, и молодой, и пожи-
лой. Возможно, это объяснялось холодным климатом, особенно зимой, однако
скорее основой для такого увлечения было традиционное сибирской мнение,
что крепкий напиток—это «лекарство от всех болезней», и, как считалось, он
является одной из предпосылок для знаменитого «сибирского здоровья». По
этим причинам большинство мужчин Сибири пили для поддержания своего
имиджа «настоящих сибирских мужиков».

Так, после встречи Нового 1968 года, после очень веселой «вечеринки»
с обильной выпивкой в компании моих же товарищей-студентов и молодых
ученых ИТПМ, я пришел в институт со слегка перекошенным лицом. В кори-
доре мне случайно встретился Затолока и, когда я поздоровался с ним, про-
бурчал что-то в ответ, отвернувшись. «О, он даже не хочет смотреть на мою
похмельную морду!» — подумал я с огорчением. Однако, когда я позже зашел
в его кабинет по какому-то делу и он поднял лицо от бумаг на своем столе,
я неожиданно увидел, что у него под глазом огромный синяк! Очевидно, он
провел праздники еще веселее меня, и, когда мы встретились утром, он ста-
рался скорее спрятать свое лицо, чем разглядывать мое!

* * *

Мы не проводили наше свободное время только за выпивкой. Культурная
и общественная жизнь в Академгородке действительно оказалась богаче,
чем даже в Москве. Кроме немногочисленных кинотеатров и единственного
театра, здесь было много самодеятельных театральных коллективов, орке-
стров, джазовых ансамблей и так далее. Их выступления постоянно привле-
кали наше внимание. Интеллектуальные диспуты в знаменитом кафе «Под
интегралом» были еще более интересными событиями. Множество молодых
людей собиралось здесь каждый вечер и обсуждало широкий круг тем, от на-
учных проблем до внешней и внутренней политики Советского Союза под ак-
компанемент выступлений джазовых ансамблей и певцов. Здесь подавались
только сухие вина, пиво и кофе.

Предметы диспутов, как и обсуждений во время перерывов в работе,
были на самом деле более свободными, чем на других предприятиях и в за-
ведениях бывшего Советского Союза. Хотя сталинские времена уже прошли,
и никого больше жестоко не наказывали за какие-либо негативные отзывы
о советской политике, карьера такого человека могла пострадать в случае,
если такой его отзыв становился известным политическим руководителям
его предприятия и, тем более, агентам КГБ. Такие ограничения, по всей види-
мости, отсутствовали в Академгородке.

Видимо, высшие политические руководители понимали, что молодым
ученым и исследователям необходимо давать некоторую свободу для поддер-
жания их основной деятельности, тем более, что эта свобода ограничивалась
узким кругом научного городка и не могла быть наглядным примером для
большинства населения Советского Союза.

Для нас, студентов из Москвы, эта «политическая свобода» была привле-
кательной только из-за ее необычности. Мы не стремились высказать какие-
нибудь новые идеи или продемонстрировать нашу критику, поскольку у нас
не было каких-либо кардинальных расхождений с основными направления-
ми советской политики того времени.

Мы поддерживали основные концепции коммунизма, хотя и понимали,
что внутреннее положение Советского Союза было далеко от их реализации.
Мы также поддерживали международную политику нашей страны: «Пусть
лучше другие мировые державы боятся нас, чем мы их», — был популярный
лозунг среди нас, и это очень хорошо показывает, что мы понимали, что по-
литическая экспансия Советского Союза основывалась на задаче усиления
военной силы страны, а не на соображениях улучшения жизни других стран
путем введения в них социалистической формы правления.

Эта «свободная политическая жизнь» в Академгородке заставила нас
если не изменить наши примитивные политические взгляды, то внести в них
коррективы.

Такая моральная атмосфера, несомненно, способствовала успеху любой
выполняемой работы. Я даже побывал в Научно-исследовательском инсти-
туте авиации (НИНА) в Новосибирске, но оказалось, что там были заняты
поддержкой эксплуатации серийных самолетов, которые строились большим
Новосибирским авиационным заводом.

Но старая пословица: «Не ищи благоприятной возможности, лучше подо-
жди, когда такая возможность найдет тебя», оказалась правильной для меня.

Мой старый друг Миша Дайнов связался со мной из Москвы и сообщил,
что Николай Чернышов, который интересовался ранее нашей работой в лабо-
ратории факультета, предложил Мише и мне поступить на работу в возглав-
ляемую им группу в Летно-испытательном отделе Тураевского машинострои-
тельного конструкторского бюро (ТМКБ) «Союз». Миша отказался, поскольку
он строил научную карьеру, но рассказал обо мне.

Это предприятие находилось в поселке тураево на расстоянии около 30
километров от Москвы, но слова «летно-испытательный отдел» подействова-
ли на меня, как магия. Я тут же сказал Мише, что я согласен, и пошел искать
возможность уволиться.
* * *

В Сибири не действовало правило, по которому молодой специалист дол-
жен был отработать не меньше трех лет там, куда он был распределен после
окончания института. Сибиряки с гордостью говорили: «В Сибири никогда
не было крепостного права!» Моя практическая работа была уже сделана
и принята. Следовательно, как я полагал, реализация моего намерения не
встретит никаких препятствий. Однако я чуть было не стал исключением
из этого сибирского обычая. Моя теоретико-расчетная работа настолько
понравилась моим шефам, что они не соглашались отпустить меня, и мне
пришлось обратиться к высшему руководству ИТПМ. К несчастью, Струм
и его первый заместитель Жуков были в Москве на конференции, а никто
из оставшихся высших руководителей не хотел принимать соответствующе-
го решения. Начальник отдела кадров сказал мне: «Вы же хотите вернуться
в Москву как можно скорее? Вам нужно встретиться в Москве либо со Стру-
минским, либо с Жуковым, и они подпишут ваше заявление там. Я дам вам
адрес их гостиницы».

Трое суток в поезде, и вот я в гостинице «Россия». Жуков подписал мое
заявление без каких-либо возражений. Поистине, оказалось, что сибирские
проблемы легче решать в Москве!

* * *

Я встретился с Чернышовым у него на квартире, и он долго меня расспра-
шивал, прежде чем согласился взять к себе в ТМКБ «Союз». По контрасту
с деревенскими домами поселка Тураево, промышленная зона поражала
воображение. Там были, бок о бок, испытательная площадка Централь-
ного института авиационного моторостроения (ЦИАМа) с гигантской го-
ризонтальной аэродинамической трубой, в которой могли испытывать
полноразмерные самолеты и другие летательные аппараты, и наземный
испытательный стенд Конструкторского бюро «Красная Звезда», на кото-
ром испытывались бортовые ядерные энергетические установки для косми-
ческих аппаратов. Этот стенд выделялся очень высокой, около 150 метров,
трубой, предназначенной для выброса газов, которые могли быть загрязне-
ны радиацией — эта труба строилась раньше для испытаний авиационной
ядерной двигательной установки, от которой отказались после ее испыта-
ний в полете на бомбардировщике Ту-95.

Чернышов рассказал мне, что эту трубу строили заключенные, и ходила
легенда, что их бригадир замурован в стену из-за конфликта.

Следующая площадка, прилегающая к стенду «Красной Звезды», была за-
нята испытательными стендами Московского машиностроительного завода
(ММ3) «Союз».
ТМКБ «Союз» располагал двумя зданиями. В одном — производство, во
втором — конструкторским бюро и вспомогательные службы.

Оказалось, что ТМКБ «Союз» действительно разрабатывает двухком-
понентные жидкостные ракетные двигатели и двигательные установки для
космических аппаратов и ракет. Мне сразу же поручили присоединиться
к программе, которая появилась около года назад. Этим направлением было
участие ТМКБ «Союз» в экстремальной программе, которая имела условное
название «Звезда». В рамках этой программы должна была совершенство-
ваться крылатая ракета «воздух-поверхность» Х-22.

* * *

Я узнал о гибели Юрия Гагарина из радиосообщения, когда ехал на автобу-
се в Москву. Сразу вспомнилось другое сообщение, которое до этого появи-
лось в советских средствах массовой информации. Оно гласило, что «Юрий
Гагарин опять приступил к тренировкам». Можно было предположить, что
Гагарин погиб во время начала какого-то нового космического полета, по-
скольку о советских космических полетах в то время никогда не сообща-
лось до тех пор, пока космический корабль не выйдет на орбиту. Однако
это печальное сообщение содержало также имя другого пилота, полковни-
ка Серегина, который погиб вместе с Гагариным, и не упоминало, что он
был космонавтом.

Это предположение о гибели Гагарина в ходе какого-то космического по-
лета разделялось некоторыми зарубежными средствами массовой информа-
ции, которые поспешно сообщили, что «Гагарин и Серегин погибли во время
летных испытаний космического самолета». Но как стало известно позже,
советские средства массовой информации давали в этом случае правильные
сведения: Гагарин погиб во время тренировочного полета на самолете, вы-
полняемого в рамках его подготовки к следующему пилотируемому полету
космического корабля «Союз-2», в котором он дублировал Георгия Берегово-
го, основного пилота.

Когда в этот день я приехал в МАИ, мы обменялись мнениями с товари-
щами-студентами, которые тоже были опечалены этим сообщением. Многие
из них, тем не менее, гордились тем обстоятельством, что Гагарин погиб во
время подготовки к следующему полету. Мы могли себе представить, сколько
усилий пришлось ему приложить, чтобы получить разрешение правительства
на продолжение карьеры космонавта, в то время как советские партийные
и правительственные лидеры хотели видеть его только в роли «парадного
лица» Советского Союза.

С нашей точки зрения, это резко контрастировало с первым «настоя-
щим» американским астронавтом Джоном Гленном, который выбрал карьеру
конгрессмена.
Через несколько дней мы участвовали в похоронной процессии на Крас-
ной площади и проводили нашего национального героя в его последнюю «ка-
бину» в Кремлевской стене.

* * *

Я завершил дипломную работу и защищал свой проект перед дипломной ко-
миссией 4 июня 1968 года. Я получил высшую оценку, и мне была официаль-
но присвоена специальность «инженер-механик по двигателям летательных
аппаратов», как это было записано в дипломе, который мне вручили вместе
с нагрудным знаком-ромбиком установленного образца. Эти ромбовидные
знаки вручались всем специалистам, закончившим институт, и имели такое
же значение, как кольца университета в некоторых западных странах. Они
имели прозвище «поплавок», которое показывало, что их владельцы могут
плыть по жизни при помощи этого своего высшего образования. Миша Дай-
нов и еще один студент, Юрий Разгуляев, защищали свои проекты в тот же
день. Мы стали первыми на курсе, кто получил звание инженера.

Это событие было отпраздновано нами в лучшем московском ресторане
того времени, «Метрополе». В соответствии с многолетней традицией, мы на-
чали свое застолье с вылавливания «поплавков» губами из бокалов шампан-
ского. Через день я прикрепил свой «поплавок» к пиджаку, взял свой диплом
и отправился в ТМКБ «Союз».
Глава III

В ОТКРЫТОМ КОСМОСЕ И ОКОЛО НЕГО

Когда я появился в ТМКБ «Союз» со своим инженерским дипломом, мне сразу
присвоили должность «инженера по эксплуатации III класса». «Инженер по
эксплуатации» означало на деле «инженер по летным испытаниям», посколь-
ку эксплуатация изделий нашего предприятия могла осуществляться только
в полете, т.к. наше предприятие, как конструкторское бюро, не занималось
наземной подготовкой и хранением серийной продукции. Однако, по сооб-
ражениям секретности, наша профессия была скрыта под таким «общим» на-
именованием.

Таким образом, я во второй раз избежал судьбы «молодого специалиста»,
который не имел права сменить место работы в течение не меньше чем трех
лет.

Но у меня не было никакого намерения менять свою работу! Я полу-
чал хорошую зарплату по сравнению с моими сокурсниками по институту,
которые получали в среднем 120 рублей в месяц в качестве базовой ставки
плюс 40 — 60% премии в квартал, в то время как моя ставка была 150 ру-
блей плюс 40% ежемесячной премии и общая сумма еще умножалась на
коэффициент 1,5 за время работы на отдаленных испытательных полиго-
нах. Таким образом, я чувствовал себя если не богатым, то обеспеченным
человеком.

Однако эти «меркантильные» соображения не были главными. Меня ожи-
дала очень интересная работа. Летные испытания «Черной звезды» (Х-22Б)
вступали в свою завершающую фазу.

Мы отправились в Ахтубинск. Один из двух крупнейших авиационных
испытательных центров бывшего Советского Союза был расположен вблизи
этого города. Его прозвали «Владимировкой» по названию соседнего поселка.

Мы прилетели во Владимировку в середине июля. Там было очень жарко,
хотя основной рукав дельты Волги близко. Жилищные условия были одинако-
выми на всех советских испытательных полигонах того времени: прибываю-
щие гражданские специалисты размещались в двухэтажных домах, которые
носили гордое название «гостиницы», хотя были, по существу, общежитиями.
Там были комнаты на четырех человек без кондиционеров, единственный
душ и туалет на каждом этаже в конце коридора, питание в общей столовой.
Правда, нас бесплатно кормили по специальным талонам, которые выдава-
лись нам как тем участникам летных испытаний, кто работал с токсичным
топливом (действительно, в Х-22Б применялись азотная кислота в качестве
окислителя и смесь ксилидина и триэтил амина в качестве горючего), и пита-
ние было очень хорошим, с возможностью выбора блюд.

Испытательный аэродром был расположен в нескольких десятках кило-
метров от нашего жилого городка. Излишне упоминать, что вся территория
испытательного центра, включая жилые городки, охранялась по всему пери-
метру.

* * *

Предполетная подготовка ракеты Х-22Б перед заправкой состояла из ряда
различных операций, но их преобладающая доля нас не касалась. Наша рабо-
та заключалась в подготовке специальной двигательной установки, которая
была дополнительно введена в состав серийной ракеты для обеспечения ее
ориентации на большой высоте (где аэродинамические органы управления
серийной ракеты были бесполезны) перед пикированием на цель. Разумеет-
ся, эта ориентация обеспечивала только приблизительное наведение ракеты
на область нахождения цели, а более точное управление с использованием
самонаведения осуществлялось уже в плотных слоях атмосферы с помощью
аэродинамических органов управления.

Наличие газовых пузырьков в топливе, подаваемом в ракетный двига-
тель, могло привести, в лучшем случае, к остановке двигателя (худшим случа-
ем был взрыв двигателя). Диафрагма изготавливалась из мягкого алюминия
и выворачивалась наизнанку под давлением газа наддува. Это интересное
техническое решение имело единственный недостаток — диафрагму можно
было вывернуть не более, чем один раз. Попытка вернуть ее в первоначаль-
ное положение путем подачи газа под давлением в топливную полость бака
неизбежно приводила к растрескиванию диафрагмы.

Это обстоятельство создавало определенные трудности в процессе пнев-
матических испытаний двигательной установки. Давление газа, подаваемого
в полость наддува бака (между диафрагмой в первоначальном положении
и стенкой бака), не должно было превышать четко определенного предела,
в противоположном случае бак мог быть непоправимо поврежден. На фоне
этой операции другие испытания, как электро-функциональные, так и пнев-
матические, были не такими сложными.
Я провел весь цикл этих предпусковых испытаний с помощью ветерана
нашего отдела — механика Михаила Малышева, очень опытного работника
и еще лучшего человека во всех отношениях, под надзором Чернышова. Эти
старшие товарищи помогли мне проверить три ракеты без каких-либо за-
труднений, поскольку они вовремя поправляли мои ошибки.

Только перенастройку автоматики двигателя выполнил сам Чернышов.

* * *

Заправка наших вспомогательных двигательных установок была еще боль-
шей головной болью, чем пневматические испытания топливных баков.
Малышев еще раньше предупреждал меня, что условия для заправки двига-
тельных установок подобного типа во Владимировке очень неподходящие,
поскольку «тамошний персонал заправляет свои ракеты чуть ли не из ведра».
Топливные баки крупных авиационных ракет заполнялись через заправоч-
ные горловины от стационарных насосных агрегатов, которые обеспечивали
приблизительное дозирование топлива. А наша установка «космического»
типа требовала точного объема топлива.

Я вспоминаю эту заправку двигательных установок трех ракет как
сплошной кошмар: кроме выполнения сложных механических операций,
главным образом своими руками, мы находились в защитных спецкостюмах
с противогазами, в которых мы страдали от жары, мы должны были постоян-
но следить за показаниями приборов, которые показывали расход заправля-
емого топлива, и за другими датчиками тоже нужно было следить, чтобы об-
наружить возможную утечку токсичного и пожароопасного топлива. Тем не
менее, все прошло благополучно, и все три ракеты были допущены к пускам
в соответствующих испытательных полетах.

* * *

Завершение этой предпусковой подготовки мы отмечали вечеринкой с лет-
чиками-испытателями. Тем не менее, знаменитый летчик-испытатель Кок-
кинаки (один из двух знаменитых братьев-летчиков) приготовил раков по
старинному греческому рецепту, он сам был греком. Крупных раков разме-
ром с хороших омаров сложили в большой таз в нашей кухне, а вода уже
кипела, Коккинаки вошел в кухню, крутя по мешочку из синей замши на
каждом указательном пальце. «Олег, смотри, смотри! — шепнул мне кто-
то. — Это главный секрет Кокки — никто не знает, какие приправы он хра-
нит в мешочках!»

Кокки оглядел подготовленное поле действий и сказал: «Все — вон от-
сюда!» Он запер дверь, и никому не удалось посмотреть и узнать старинный
греческий рецепт. Минут через двадцать он открыл дверь, указал пальцем на
таз, в котором уже лежали вареные красные раки, и скомандовал: «Груз на
стол, экипаж — по местам, начинаем заправку!»

Эти раки были действительно просто изумительны! Я попытался по вку-
су определить, какие специи были использованы, но без успеха. Несомнен-
но, там присутствовали кардамон и мускатный орех, но остальные приправы
точно определить не удавалось.

Еще труднее было определить количество спирта, которое было выпито
на этой вечеринке. На территории испытательного центра не продавались
вина и пиво, а этиловый спирт, предназначенный для технических целей,
главным образом, для промывки и обезжиривания элементов конструкций,
был доступен почти в неограниченных количествах.

Наша «гостиница» дрожала от знаменитой песни летчиков-испыта-
телей:

«Мы учим летать самолеты,

Мы учим их страх забывать.

Такая у нас работа —

Учить самолеты летать!»

Все расползались после позднего ужина как те же самые раки. Следую-
щим днем было воскресенье, никого не ждала работа, а тем более полеты.

* * *

Оба пуска были успешными, и мы приняли также участие в предваритель-
ном анализе полученной телеметрической информации, который пока-
зал, что двигательные системы ракет работали так, как от них требова-
лось.

Тем не менее, перед третьим пуском группа специалистов конструктор-
ского бюро «Радуга» настояла на наблюдении параметров вспомогательной
двигательной установки непосредственно в процессе полета перед пуском ра-
кеты. Были серьезные опасения, что поперечные нагрузки во время маневров
самолета могли повредить внутреннюю конструкцию топливных баков дви-
гательной установки космического типа.

Местные умельцы оказались способными обеспечить работу датчиков
в баках нашей двигательной установки во время полета перед пуском, но
они не смогли гарантировать передачу показаний этих датчиков на Землю по
радиоканалу через борт самолета-носителя, или даже обеспечить запись этих
показаний на борту. Не было специального оборудования. Они смогли только
установить соответствующие приборы в кабине стрелка-радиста Ту-22, чтобы
кто-то занял эту кабину и лично следил за показаниями приборов. Этим «кем-
то» предложили стать мне.
Чернышов сказал: «У тебя уже есть опыт прыжков с парашютом, и ты
даже пытался выучиться на пилота вертолета. Но, конечно, дело доброволь-
ное, я не могу приказать тебе». Разумеется, я согласился.

Перед полетом меня спросили, есть ли у меня медицинское разрешение
на полеты на сверхзвуковых самолетах. Я ответил: «Да», хотя соответствую-
щего документа у меня не было. Тем не менее, никто не проверил наличие
этого документа.

Сам полет не принес мне каких-либо приятных ощущений. Кабина стрел-
ка-радиста в бомбардировщике Ту-22 находилась в середине фюзеляжа, под
кабиной пилотов, и не имела иллюминаторов. Единственный источник ин-
формации — экран телевизионного наведения кормовой пушки, был в этих
полетах отключен. Я видел только свои приборы. После взлета я практически
не знал, то ли мы набираем высоту, то ли снижаемся, то ли даже уже падаем.
Только пуск ракеты можно было четко определить по команде пилота «Пуск!».
И следом наш самолет резко подпрыгивал вверх, а с моих приборов исчезали
показания.

Но после полета, когда я знал, что ракета попала в цель, я чувствовал
себя героем. Действительно, когда мы вернулись в Москву, мне дали премию
в размере средней зарплаты, и для меня было приятно слышать, как Черны-
шов рассказывал в шутку нашим товарищам по отделу, как я сам пилотировал
самолет в этом испытательном полете.

Несмотря на хорошие результаты, программа «Звезда» была закрыта по-
сле ее завершения, и ракета Х-22Б не была запущена в серийное производ-
ство. Она была, по существу, экспериментальным вариантом Х-22, а резуль-
таты программы «Звезда» были использованы в дальнейшем в разработках
конструкторского бюро «Радуга» для последующих ракет.

* * *

На моей работе я был около космоса как в прямом, так и в переносном смысле.
Действительно, «Черная звезда» (Х-22Б) летала на высотах около 60 — 80 км,
что было близко к условной границе космоса (100 км) со скоростями М=6,
которые были если не космическими, то гиперзвуковыми, а технологии, при-
меняемые во вспомогательной двигательной установке этой ракеты, были
заимствованы с космических двигательных установок (она была похожа на
двигательную установку СОЗ, что объясняет тот факт, что я уже был знаком
с конструкцией СОЗа лучше, чем с другими космическими двигательными
установками нашего предприятия). Однако эта работа не имела никакого на-
стоящего отношения к космической деятельности.

У меня не было сильного желания перейти в бригаду Пахомова, несмотря
на то, что ее работники обслуживали реальные космические полеты и име-
ли дело с основными двигательными установками космических аппаратов.
Главной причиной для отсутствия такого желания была не приверженность
лозунгу «Космос — для мира», который активно распространялся советской
пропагандой, а то, что эти космические системы военного назначения, даже
пилотируемый «Алмаз», были далеки от таких привлекательных программ,
как те, которые предусматривали скорую высадку человека на ближайшее
небесное тело с последующим распространением пилотируемых полетов на
другие планеты Солнечной системы. Я лелеял надежду когда-нибудь перейти
в бригаду Бобкова.

Однако я не мог даже просить об этом сразу, поскольку это было бы непо-
рядочно по отношению к Чернышову, который привел меня в летно-испыта-
тельный отдел и дал мне такую интересную работу.

И я ждал не зря, однажды он торжественно объявил: «Теперь ты можешь
забыть о крылатых ракетах. Нам наконец поручили задачу, связанную с кос-
мосом. Ты будешь участвовать в высадке дистанционно-управляемого пере-
движного аппарата на поверхность Луны!»

Сказать, что я был обрадован, значит не сказать ничего. Я был очень-
очень счастлив. Однако эта радость слегка уменьшилась, когда я узнал о том
вкладе, который наше предприятие должно было внести в программу, связан-
ную с реализацией этого амбициозного проекта.

После отставки Хрущева в 1964 году, КБ Лавочкина вернуло свою «не-
зависимость» при поддержке Сергея Королева, а бывший заместитель Ла-
вочкина Георгий Бабакин был назначен руководителем этого предприятия
с одновременной передачей ему почти всех разработок КБ Королева, которые
касались беспилотных космических аппаратов для исследования дальнего
космоса. Это были космические аппараты для Луны, Марса и Венеры.

Работы КБ Лавочкина в новом направлении начались с продвижения
программы Е6. Была реализована первая мягкая посадка «Луны-9» типа Е6 на
поверхность Луны в 1966 году и выведены на окололунную орбиту три пер-
вых искусственных спутников Луны «Луна-10, 11, 12». Однако эти космиче-
ские аппараты типов Е6 и ЕЗ имели конструкции, которые были разработаны,
главным образом, в КБ Королева. Теперь, в 1968 году, КБ Лавочкина разраба-
тывало свой, более тяжелый лунный зонд, который должен был стать основой
для последующего создания беспилотных аппаратов различного назначения
для исследования Луны. Базовый зонд имел обозначение Е8, и его первым
применением должна была стать доставка на поверхность Луны «лунного вез-
дехода» («лунохода»).

* * *

«Луноход» (Е8-1) должен был обеспечить разведку территории в районе буду-
щей посадки лунной кабины комплекса, а вариант Е8-2 должен был быть обо-
рудован подножкой для космонавта, которого собирались высадить на Луну.
Но этот «луноход» не предполагалось использовать в качестве транспортного
средства для обеспечения исследовательских поездок вокруг места посадки,
как в программе «Аполлон». Он должен был стать спасательным средством:
перед высадкой первого советского космонавта беспилотная кабина опуска-
лась на Луну и, если потребуется, могла стать запасным космическим кора-
блем для доставки нашего космонавта на окололунную орбиту, где его ждал
орбитальный корабль.

Как второй вариант, «Лунный спутник» предполагалось разработать поз-
же в виде беспосадочного беспилотного лунного спутника для картографиро-
вания поверхности Луны с целью расширения района будущего исследования
этой планеты пилотируемыми экспедициями.

Сам «Луноход» стал главным объектом моего интереса, когда я в первый
раз посетил главный сборочный цех Опытного завода им. Лавочкина. Этот
аппарат был там в виде «технологического образца» для финальных назем-
ных испытаний и проверок. Было очень интересно посмотреть собственными
глазами на аппарат, который часто описывали в научно-фантастических рас-
сказах и даже в научно-популярных книгах.

Но он слегка разочаровал меня. Вместо небольшого, но мощного гусе-
ничного аппарата, подобного танку, которые описывались в этих книгах,
я увидел конструкцию, которая была очень похожа на большую круглую
кастрюлю (для еще большего сходства, эта конструкция имела откидную
круглую крышку), которая была установлена на хилом (на первый взгляд)
шасси. Шасси было снабжено восемью колесами (по четыре с каждой сторо-
ны), которые сильно напоминали колеса детской коляски, но имели очень
широкие обода, закрытые металлической сеткой с прикрепленными к ней
грунтозацепами из уголковых профилей. Эти профили с отверстиями были
похожи на детали детского конструктора. Если бы не размеры и, по-видимо-
му, тяжелый вес, «Луноход» вполне мог бы собрать школьники из подручных
материалов!

Однако объяснения моих новых коллег из КБ Лавочкина скоро изменили
мое первое впечатление. Они рассказали, что форма корпуса аппарата была
выбрана, исходя из соображений наименьшей массы и обеспечения термо-
регулирования, а его крышка была покрыта внутри солнечными батареями,
и в закрытом положении обеспечивала сохранение тепла внутри корпуса, что
конструкция шасси с «колясочными» колесами была выбрана Танковым ин-
ститутом в Ленинграде после очень долгого исследования всех концепций,
включая гусеничные, и эта окончательно выбранная концепция была при-
знана наиболее подходящей для условий поверхности Луны. Наконец, они
обратили мое внимание на устройство, установленное в нижней части зад-
ней стороны «кастрюли». Этот короткий цилиндр, окруженный коническим
отражателем, был изотопным теплогенератором для поддержания теплового
режима «Лунохода» в течение долгой лунной ночи.
Что касается конструкции колес, коллеги вспомнили историю, кото-
рая касалась разработки зондов Е6, предназначенных для мягкой посадки
на лунный грунт. В то время никто не знал свойств этого грунта, то ли он
твердый, то ли похож на хрупкую пемзу, то ли он покрыт толстым слоем
пыли. Разработка зонда задерживалась, поскольку даже знаменитые учены-
е-астрономы не могли ответить на этот вопрос. Когда никто из ученых и,
тем более, разработчиков не захотел уточнять, на какой все же вид поверх-
ности нужно рассчитывать зонд для его успешной посадки, Королев сказал:
«Я вижу, что никто не хочет брать на себя ответственность за окончательное
решение». Он взял лист бумаги и написал: «Грунт Луны твердый». И оказа-
лось, ученый был совершенно прав в своем, по существу, волюнтаристском
решении.

Приходилось надеяться, что конструкция «Лунохода» выдержит, когда он
будет передвигаться по лунным «морям». В противном случае будет необхо-
димо признать справедливость слов авиаконструктора Туполева: «Хорошая
конструкция всегда красива!»

* * *

Огневые испытания посадочной ступени-платформы Е8, которой я занимался
вплотную, начались в конце сентября 1968 года. Специально изготовленный
экземпляр, на котором не было посадочных «ног»-опор и рамы для установки
«Лунохода», был снабжен дополнительными датчиками.

Настал день огневого испытания. Мы были в комнате управления и сле-
дили за происходящим по показаниям приборов на пультах (из-за плеч опера-
торов) и по телевизору с черно-белым изображением.

Четкие краткие команды: «Начало первого включения основного двига-
теля!» — «Есть давление в камере сгорания!» — «Останов!» — «Есть останов!»
и звук грохота основного двигателя. А на самом деле источником этого звука
в нашей комнате было программное устройство для обеспечения импульсных
включений микродвигателей. Оно создавало впечатление, что мы участвуем
в космическом полете.

Наконец прозвучало: «БМП выключен. Циклограмма завершена!», и все
начали поздравлять друг друга. Однако оказалось, что эти поздравления были
несколько преждевременными.

Взвешивание остатков топлива в баках показало, что топливо в баках
вспомогательной двигательной установки почти отсутствовало. То есть у ми-
кродвигателей оказался повышенный расход.

— Это микродвигатели ТМКБ «сожрали» пропавшее топливо! — Наки-
нулся на меня главный конструктор Исаев.

— Алексей Михайлович, это необоснованное предположение. Если вы
сделаете даже несколько простых расчетов, они покажут вашу неправоту.
Он разъярился:

— Я основываюсь на моем опыте и интуиции. Вы понимаете, молодой
человек, с кем вы разговариваете?

— Я сейчас не молодой человек, а уполномоченный представитель пред-
приятия, которое является таким же субподрядчиком Лавочкина, как и ваше
предприятие. Пожалуйста, посмотрите вот эти расчеты.

И я быстро сделал несколько простых расчетов и показал Исаеву, что
наши микродвигатели не могли потребить пропавшее количество топлива,
даже если бы они работали все вместе с полностью открытыми клапанами.
Исаев развернулся и ушел.

Алексей Исаев был действительно знаменитым и опытным специали-
стом. Он начал свою карьеру инженера по ракетным двигателям еще в 1942
году, когда был начальником отдела топливной автоматики в авиационном
конструкторском бюро, возглавляемом профессором В. Болховитиновым.
В то время молодой авиаконструктор Александр Березняк (тот, кто позже
возглавил конструкторское бюро «Радуга») предложил проект ракетного са-
молета-перехватчика, который должен был защитить Москву от немецких
бомбардировщиков. По личному указанию Сталина проект был реализован
КБ Болховитинова меньше чем за год. Однако жидкостный ракетный двига-
тель для него, который разрабатывался Леонидом Душкиным (моим будущим
учителем в МАИ), задерживался. Отчаявшись получить этот двигатель, Бол-
ховитинов сказал Исаеву: «Алексей, возьми чертежи и другую документацию
по двигателю Душкина и попытайся срочно сделать его сам!» Исаеву удалось
сделать это, и самолет поднялся в воздух в 1942 году с двигателем Исаева, бла-
годаря чему этот перехватчик остался в истории авиации под обозначением
«БИ» («Березняк и Исаев»). Эту историю мне рассказал сам Душкин.

Позже конструкторское бюро, возглавляемое Исаевым после Второй
мировой войны, разработало ряд жидкостных ракетных двигателей и двига-
тельных установок, все беспилотные и пилотируемые космические аппараты
Королева были оснащены этими двигательными системами Исаева.

Я не сомневаюсь, что Исаев понял причины повышенного потребления
топлива. Скорее он хотел смутить молодого представителя «конкурирующе-
го» предприятия, чтобы выиграть время для устранения недостатков БМП,
разработанного в его КБ.

В общем, по мнению его коллег, такое поведение было нетипичным для
Исаева. По их рассказам, он всегда поддерживал молодых специалистов сво-
его КБ и даже проявлял заботу об улучшении их жилищных условий. Но они
были молодыми специалистами его КБ, а не другого!

Однако Исаев всегда отличался своим независимым поведением в от-
ношении высших руководителей Министерства. Так, он уволил одного из
этих молодых специалистов с формулировкой: «За полную непригодность
к конструкторской работе». Этот молодой специалист был сыном Глеба
Михайловича Табакова, заместителя министра общего машиностроения,
которому подчинялось КБ Исаева. Этот поступок требовал определенной
храбрости.

Рассказывали, однажды после какого-то совещания в Министерстве,
Табаков должен был посетить КБ Исаева. Исаев присутствовал на этом сове-
щании, и Табаков спросил его: «Не могли бы вы подбросить меня на ваше
предприятие? Я отослал свою служебную машину, чтобы отвезти жену в по-
ликлинику», — «Да, конечно», — ответил Исаев. Однако у Исаева не было ни
личной, ни служебной машины, поскольку он был фанатиком-мотоцикли-
стом и ездил на своем мотоцикле! Когда оба они вышли из здания министер-
ства, Исаев сел на мотоцикл, сдвинулся вперед, насколько было возможно,
а он был человеком невысокого роста, но обладал крупной фигурой, он на-
поминал слегка большого плюшевого медведя и пригласил: «Садитесь, пожа-
луйста!»

Табаков бросил на него такой взгляд, что, по выражению очевидцев, если
бы взгляд мог убивать, одним главным конструктором в Советском Союзе
стало бы меньше. Он сказал коротко: «Я буду на вашем предприятии через
час», — и пошел ловить такси.

Конфликт с Исаевым не имел для меня никаких последствий, но БМП
был доработан под его руководством, и следующее огневое испытание поса-
дочной ступени прошло полностью успешно.

* * *

Я был совершенно счастлив, когда руководство решило, что я должен отпра-
виться в Байконур, чтобы участвовать в предпусковой подготовке первого
полета Е8. С упоением думал, что я не только буду участвовать в подготовке
первой в моей жизни космической миссии, но и смогу собственными глазами
увидеть первый пуск космической системы, которая должна стать главным
козырем Советского Союза в «гонке к Луне», в состязании с Соединенными
Штатами и должна проложить дорогу к непосредственному освоению планет
Солнечной системы человеком! О, если бы я знал в то время, какое будущее
ожидает этот козырь, и что дальнейший вариант «моей» Е8 станет главным
козырем в этой гонке через пару лет!

Близились новогодние праздники. В летно-испытательном отделе
ТМКБ была традиция собираться на празднование Нового года на вече-
ринку в одном из лучших ресторанов Москвы, где для этого заказывался
отдельный зал. Мы с Чернышовым придумали персональные поздравле-
ния каждому из коллег. Эти поздравления готовились с юмористическими
картинками-карикатурами и стихами, которые отражали некоторые собы-
тия 1968 года. Я написал стихи, но нарисовать картинки было значительно
более сложной задачей, так как ни Чернышов, ни я не обладали соответ-
ствующим талантом. Наконец я нашел подходящие картинки у шведского
карикатуриста Бидструпа и скопировал их с необходимыми исправления-
ми и дополнениями.

Наши стихи с картинками имели большой успех. Например, был такой стих.

В космос спутник запустили,

В нем летит Береговой.

Летчик он весьма хороший,

Но неважный рулевой.

а переделанный вариант был:

ЛОКи, ДОКи, переброски,

Нет конца и края нет.

Уходил на месяц в отпуск —

Помешал велосипед.

И со справкой неприличной

Вновь в работу с головой...

Инженер-то он отличный,

Но неважный рулевой [велосипеда].

Мы, авторы, предусмотрели поздравительные открытки и для себя. Это
была «изюминка» нашей «программы». В то время как остальные поздрави-
тельные открытки вручались с громким чтением нами их стихов, наши по-
здравления были переданы нами друг другу в молчании. Все закричали: «Это
нечестно! Давайте сюда ваши открытки, мы сами их прочтем!» Но они увиде-
ли в них только нарисованные кукиши с добавлением фразы: «Поздравление
передано на специальной открытке!»

Было много смеха и веселья. Я чувствовал себя на седьмом небе от общей
атмосферы вечеринки, от того, что я на такой интересной работе, и от своих
успехов, которые уже были достигнуты в этой работе. Я предвкушал большего
в наступающем 1969 году.

И через несколько дней уже летел на Байконур.

Я летел вместе с командой Лавочкина регулярным рейсом «Аэрофлота»,
единственной авиакомпанией Советского Союза, которая обслуживала все
внутренние и международные рейсы. Несмотря на регулярный статус рей-
са Москва —Крайний («Крайний» было «открытым» названием аэропорта
Байконура), билеты на него продавались только по предъявлении коман-
дировочного удостоверения, в котором подтверждалось, что покупатель яв-
ляется работником соответствующего предприятия, и что он направляется
именно в это место — Байконур назывался в удостоверении «Воинская часть
№11284». Посторонних не нашем рейсе не было.
Мы приземлились в Крайнем во второй половине короткого зимнего
дня, затем потратили пару часов на получение пропусков в Ленинске, цен-
тральном городе ракетно-космического испытательного комплекса Байконур
(в то время он имел официальное название «4-й научно-испытательный поли-
гон»). Когда на автобусе мы доехали до Площадки 43, было совершенно тем-
но, и я не смог ничего разглядеть за окном. Хотя я очень хотел скорее увидеть
первый и крупнейший космодром Земли.

* * *

Название «Байконур» для космодрома использовалось в то время только в пу-
бликациях средств массовой информации. Правда, работники советской ра-
кетно-космической промышленности тоже использовали это название в раз-
говорах между собой (это было короче, чем официальное название), но еще
чаще говорили «Тюра-Там».

Во время полета Гагарина место его старта было официально объявлено
как «космодром Байконур». Поскольку объявление места старта было необ-
ходимо для международной регистрации этого события в качестве авиаци-
онно-космического рекорда. В действительности поселок Байконур (точнее,
Байконыр) был расположен на расстоянии приблизительно 400 километров
к востоку от места старта, так пытались сбить с толку зарубежные разведки.
Но даже при отсутствии систем слежения было нетрудно определить с помо-
щью баллистических расчетов местонахождение точки старта космического
объекта по параметрам его орбиты и времени выведения на эту орбиту. Эти
параметры опубликовали в официальном заявлении.

Предыдущие запуски советских беспилотных космических аппаратов не
сопровождались точной информацией о таких параметрах, что приводило
к ошибкам определения их места запуска западными специалистами. Так, даже
Артур Кларк упоминал в научно-фантастическом рассказе «Колыбель на орби-
те», что первый в мире спутник «Спутник-1» был запущен из Капустина Яра!

Другое название — Тюра-Там произошло от имени ближайшей железно-
дорожной станции. Иногда «Тюра-Там» произносилось в шутку как «Тюрьма
там», с намеком на трудные жилищные условия в этом месте.

Столица космодрома Байконур, небольшой отдельный город, сначала
был официально назван Звездоград. Хотя это название никогда не упомина-
лось в советских средствах массовой информации, кто-то из служб безопас-
ности решил, тем не менее, что это название, которое могло быть прочитано
иностранными шпионами на почтовых письмах, может раскрыть назначе-
ние прилегающего секретного объекта. Город был переименован в Ленинск.
Видимо, потому что городов с тем же названием насчитывалось не меньше
10 — 20 по всему Советскому Союзу, и зарубежные разведывательные служ-
бы должны были, конечно, запутаться.
* * *

На Площадке 31, куда мы приехали на следующий день, располагалось стар-
товое сооружение для ракет-носителей типа «Союз». Пространство внутрен-
него зала МИКа произвело на нас сильное впечатление. Этот огромный зал
был занят двумя ракетами-носителями «Союз», разобранными по ступеням,
и двумя космическими кораблями «Союз». Еще там стояли наша посадочная
ступень Е8, «Луноход», разгонный блок «Блок ДМ» и его носовой обтекатель.
В общем, картина напоминала скорее полностью забитый склад, чем место
для такой важной работы, как подготовка космических аппаратов. Но ничего
нельзя было поделать, и мы начали проверять нашу матчасть.

К счастью, через неделю «Союзы» покинули МИК для пусков. Мы нако-
нец перестали биться о разные углы матчасти, и работа продолжалась в бо-
лее комфортабельных условиях. Сборочный зал стал напоминать гигантский
спортзал, мы расслабились. Однажды, Министр общего машиностроения
С. Афанасьев, фактически глава советской ракетно-космической промыш-
ленности, неожиданно зашел в сборочный зал и увидел картину: один из
рабочих, одетый в зимний меховой костюм (в зале было действительно хо-
лодно) лежал на сферическом топливном баке Е8 и медленно крутил ключом
какую-то гайку.

Сразу три нарушения: во-первых, такая работа должна была выполнять-
ся со специального помоста, во-вторых, рабочий должен быть одет в специ-
альный чистый белый комбинезон, в-третьих, ключ должен быть привязан
специальным стропом к руке рабочего. Более того, работник то ли испугался
неожиданного появления нового лица, то ли заснул и уронил ключ, и тот про-
шелся по всей конструкции посадочной ступени с громким «Бам-бам-бам!»

Афанасьев в зале промолчал, но вызвал Полуянова, заместителя Баба-
кина по летным испытаниям, и устроил разнос. Полуянов, в свою очередь,
вызвал Кологривова, начальника летно-испытательного отдела Лавочкина,
и пересказал ему разговор с Афанасьевым, добавив собственные коммента-
рии. Кологривов немедленно собрал всю испытательную команду Е8, вклю-
чая работников своего отдела и представителей предприятий-смежников
и субподрядчиков.

Команда построилась вокруг посадочной ступени Е8, как на палубе под-
водной лодки: для большего сходства несколько человек стояло на баках сту-
пени, как на рубке лодки. Кологривов закричал:

— Ну сколько раз вам сказано, что работать нужно с подмостов? Вы по-
нимаете, что вы можете повредить это очень ценное изделие?

Кто-то из тех, кто стоял на баках ступени, ответил:

—Да что этой конструкции сделается? Она же металлическая! — ив под-
тверждение топнул ногой.— Ой, кажется, слегка помял...— Смутившись,
продолжил он через долю секунды.
Я точно не знаю, как были наказаны «герои». По-видимому, их немедлен-
но отправили в Москву, лишили премии и оставили негативные записи в тру-
довых книжках— это было обычным наказанием за серьезные нарушения
в таких командировках. Во всяком случае, рабочая дисциплина после этого
события резко повысилась.

Другим событием, которое также способствовало повышению нашего
энтузиазма, стал пуск «Союза-5». Всех, кто не участвовал в пуске, эвакуиро-
вали и доставили в открытой степи у перекрестка дорог между Площадкой 31
и Площадкой 43 на расстоянии около десяти километров от стартовой пло-
щадки. Здесь было оборудование, и мы могли смотреть трансляцию старта
и вывод космического корабля на орбиту. К счастью для нас, все прошло по
плану и быстро, иначе мы бы совсем замерзли в степи. И мы вернулись к ра-
боте, вдохновленные новым успехом советской космонавтики.

Следующие дни мы следили за полетом и знали, что «Союзы» состыковались,
и космонавты Евгений Хрунов и Алексей Елисеев перешли из «Союза-5» в «Союз-
4» через открытый космос. Нам также сообщили об успешной посадке возвра-
щаемых аппаратов обоих кораблей, но мы не услышали ничего о серьезных про-
блемах, которые возникли во время спуска «Союза-5» с космонавтом Борисом
Волыновым. Между тем, эти проблемы чуть было не привели к катастрофе.

* * *

Во время той зимы на Байконуре было действительно холодно, температура на
улице часто падала ниже -30° по Цельсию с сильными ветрами. Электрические
и обогревательные сети жилых сооружений космодрома не были рассчитаны
на такие холода и часто выходили из строя. Правда, их быстро ремонтировали,
но, когда мы возвращались в наше общежитие после работы, мы часто оказы-
вались либо без отопления, либо без света. Временами мы лежали на кроватях
в меховых костюмах в полной темноте. Только яркие точки сигарет светились
в комнате, и кто-нибудь тяжело вздыхал: «Да, это не мыс Канаверал!

Но мы уже привыкли к трудным жилищным условиям и считали, что
данный случай — нетипичен, и нужно обойтись без жалоб. И действительно,
такие погодные условия для Байконура редкость.

По соседству жили сотрудники предприятия «Стрела». Они были не очень
загружены своей работой на Площадке 31, и обычно один или даже двое из
них оставались в своей комнате днем. Однажды, воспользовались тем, что
в этот вечер освещение было отключено, они положили в постель товарища
кусок рельса со двора. Вообразите себе эффект от прикосновения обнаженно-
го тела (отопление в комнате в этот вечер работало) с очень холодным рель-
сом, который невозможно было заметить в полной темноте!

Действительно, эффект превзошел все ожидания шутников. Их несчаст-
ный товарищ пришел в комнату, в темноте разделся и лег в постель. И весь этаж
вздрогнул от ужасного крика. Мы в своей комнате подумали, что в коридоре ко-
го-то убили.

Все выскочили из кроватей и побежали раздетыми на крик. Когда комна-
ту осветили спичками, мы попытались успокоить жертву: кто-то даже расти-
рал его спину одеялом. Когда я с коллегами тащил рельс в кухню, зажегся свет.
Трое коллег из Лавочкина купили перед этой командировкой одинаковое те-
плое нижнее белье голубого цвета, состоящее из кальсон и рубашки, а я ни-
когда не носил такого нижнего белья, предпочитая трусы и майку. Когда мы
шли тащили рельсу по коридору, ребята стали шутить: «Смотрите, смотрите,
это космонавты, которых должны запускать: трое из них, которые в голубых
скафандрах, должны осуществлять выход из корабля, а тот, который без ска-
фандра, останется в корабле!»

Но обычно было не до шуток, и сил после работы хватало только для того,
чтобы поужинать и после этого заснуть крепким сном до утра. Редкие свобод-
ные воскресенья мы тратили на то, чтобы отдохнуть в нашей комнате за чте-
нием книг и за игрой в карты, так как погода не располагала к другим развле-
чениям. Мы работали по всем субботам и часто по воскресеньям, поскольку
срок пуска Е8 не мог быть сдвинут по астрономическим соображениям.

* * *

В день пуска, 19 февраля 1969 года, мы присоединились к команде Лавочки-
на, и нас всех вместе отвезли на «смотровую площадку» — в совершенно пу-
стынное место на холме в степи на расстоянии около 10 — 15 километров от
пусковой площадки.

В расчетное время мы хорошо видели, как снежно-белый «Протон» взле-
тел и начал набирать высоту в ярко-голубом небе, оставляя за собой белый
инверсионный след. Но неожиданно вместо триумфально поднимающегося
носителя возник огненно-дымный шар! В небе распускался красивый крас-
но-черный цветок. Горящие обломки разлетались от него, и самым крупным
из них был несчастный «Луноход».

Картина была очень впечатляющей. Чернышов, который был фанатиком
любительской киносъемки и имел любительскую киносъемочную камеру
лучшей в России марки «Аврора», причитал: «О, где же моя камера!» (разу-
меется, привозить частные фото- и кинокамеры на любые площадки испыта-
тельных полигонов было строго запрещено). Кто-то из наблюдателей сказал
за нашими спинами: «Будет тебе камера!»

* * *

После успешного пуска Е8 я планировал лететь в Крым, в Симферополь, где
находилась станция слежения и управления для космических аппаратов,
чтобы участвовать в работе по отслеживанию перелета Е8 к Луне и посадки
и спуска космического аппарата. Но теперь меня ждала другая работа — уча-
ствовать в работе аварийной комиссии.

Все обломки ракеты-носителя, ее разгонного блока и космического ап-
парата нашли на следующий день в разных местах. А в это время работникам
Лавочкина стали задвать странный вопрос: «Вы не знаете, почему вчера око-
ло Площадки 81 был слышен гимн Советского Союза?» Дело было в том, что
на борту «Лунохода» был установлен небольшой магнитофон с записанным
гимном, и, когда «Луноход» должен был съехать с посадочной ступени на по-
верхность Луны, гимн должны были передавать в эфир. Работники Лавочки-
на обижались.

Нам действительно было не до смеха. Необходимо было выявить причи-
ны аварии.

Еще хуже наше настроение стало после первого пуска сверхтяжелой
ракеты-носителя Н1. Вся команда ТМКБ «Союз» во главе с руководителями
стояла, на высоком месте вблизи станции слежения «Сатурн» на расстоянии
около 20 километров от площадки. Мы ясно видели более чем 100-метровую
ракету-носитель, которая стояла на своем стартовом столе.

Пуск! Машина массой в 2 750 тонн быстро оторвалась и начала подъем,
пересекая небо белым следом инверсии. Послышались крики «Ура!» и звон
стаканов.

Ульянов сказал: «Поехали в Центр слежения за полетом», — и мы пошли
к нашему «газику». Вдруг кто-то из нас посмотрел на траекторию ракеты, ко-
торая вычерчивалась инверсией в небе, и сказал: «А почему эта траектория
так резко отклоняется к горизонту?» Ульянов ответил: «Наверное, профиль
полета рассчитан таким образом!» В этот момент гигантский факел полыхнул
над горизонтом...

Американцы, которые наблюдали за Байконуром со своих разведыва-
тельных спутников, отслеживали подготовку Н1, но они спутали ее запуск
с пуском Е8, и в день пуска сообщили по «Голосу Америки», что «Советский
Союз попытался запустить суперракету, но ее постигла неудача». Это преж-
девременное сообщение оказалось пророческим...

* * *

Руководство нашего отдела улетело обратно в Москву. Бобков был включен
в аварийную комиссию по расследованию аварии Н1, но его через короткое
время освободили от этой работы, поскольку авария произошла еще во вре-
мя работы первой ступени, когда ни одна из двигательных установок ТМКБ
«Союз» не была еще включена. Однако я так легко не отделался. Хотя наши
микродвигатели ЖРС и СОЗы разгонного блока «Протона» тоже не включа-
лись во время аварии Е8.
Даже осмотр обломков показал, что авария была вызвана пожаром, кото-
рый начался в районе «космической головной части», то есть связки разгон-
ного блока и космического аппарата под обтекателем. Основная двигательная
установка «Блока ДМ» была заправлена жидким кислородом и керосином, ко-
торые не могли самопроизвольно вызвать пожар, так как это топливо не было
самовоспламеняющимся, а ракетный двигатель еще не запускался.

На всех найденных микродвигателях не было следов горения, и я поду-
мал, что мое участие в расследовании аварии Е8 закончилось. Но я ошибся.
Когда я возвращался в гостиницу «Центральная» через день после завершаю-
щего осмотра обломков Е8, меня окликнули из группы работников лавочкин-
ского отдела летных испытаний. Эту группу возглавлял начальник отдела Ко-
логривов. Он пригласил меня присоединиться к ним: «Олег, иди сюда, давай
отпразднуем окончание нашей работы. Хотя оно и печальное, я думаю, что
в следующий раз оно будет успешнее, мы хотим выпить за это с представите-
лем нашего хорошего смежника!»

Я не был столь близко знаком с Кологривовым и слегка удивился его дру-
жескому приглашению. Тем не менее, нельзя было отказываться. Я уселся за
стол, и передо мною немедленно появился стакан крепкого напитка. Затем
это повторилось. После третьего стакана заместитель Кологривова Королев
спросил меня как бы случайно: «Олег, это правда, что клапаны ваших ми-
кродвигателей могут допускать небольшую утечку топлива, когда эти кла-
паны находятся в закрытом состоянии? Например, после долгого хранения
или транспортировки?» — «Разумеется, нет», — ответил я. «Но в вашей ин-
струкции по эксплуатации написано, что разрешается определенная утечка
газа при пневматических испытаниях микродвигателей!» — вступил в раз-
говор Кологривов. «Но, в любом случае, клапаны микродвигателей отделе-
ны от топливных баков главными разрывными диафрагмами», — ответил я.

«А мы обнаружили в СОЗах прорванные разрывные диафрагмы!» — ска-
зал один из других инженеров, и я ясно услышал, как Кологривов наступил
ему на ногу под столом.

Опьянение моментально слетело с меня. Я наконец понял, что происхо-
дит банальная попытка споить меня, чтобы получить информацию, которую
можно использовать для объявления изделий нашего предприятия причиной
аварии пуска. Тем не менее, я попытался разрядить ситуацию, сказав: «Я уже
показал Исаеву в Новостройке, что, даже если наши микродвигатели будут
иметь эту допустимую утечку по газу, их расход топлива будет совершенно не-
достаточным для самовоспламенения, даже после часа этой утечки. Вы може-
те спросить у Ишевского, он может подтвердить, поскольку был свидетелем
нашего спора с Исаевым».

«А ты можешь повторить свои расчеты перед аварийной комиссией?» —
спросил Кологривов. «Даже перед Страшным судом!»— ответил я, сказал
«Спасибо» и «До свидания» и покинул моих неудачливых «инквизиторов».
* * *

Через день комиссия заявила в своем решении, что наиболее вероятной при-
чиной аварии Е8 было разрушение в полете носового обтекателя производ-
ства НПО им. Лавочкина. Последующие пожар и взрыв были, очевидно, по-
следствиями воздействия скоростного напора.

Еще через день мы все вместе летели, наконец, в Москву после двух ме-
сяцев, проведенных на Байконуре. Я сидел в самолетном кресле у иллюмина-
тора и смотрел, как уплывает вниз окружающая Ленинск территория, пересе-
ченная рекой Сыр-Дарья. Кто-то из моих лавочкинских коллег протянул мне
кофейную чашку с разведенным спиртом. Я взял ее, поблагодарил и выпил.

Я смотрел в иллюминатор и думал о двух прошедших месяцах. Напряжен-
ная работа и ее печальный финал, друзья из Лавочкина и нечестный поступок
Кологривова, наконец, в виде фона, неудача первого запуска Н1... Я уже был
далек от эйфории моего прошлого новогоднего настроения, я понял, что моя
дальнейшая карьера в космонавтике будет связана скорее с неудачами, чем
с успехами космических полетов, что люди, которые работают в этой обла-
сти — не все чистые энтузиасты и «рыцари без страха и упрека» и что неу-
дачи в космических полетах могут быть вызваны не только техническими
причинами, и объявляемые причины могут не иметь отношения к реальным
техническим причинам, а могут иметь более глубокие корни нетехнического
порядка.

В голове начали складываться слова новой песни:

Опять над степью дымный след расплывается,
Пора в дорогу чемодан собирать.

В который раз ни с чем в Москву возвращаемся,

И сколько раз еще нам ни с чем улетать.

Но ни к чему говорить об отчаяньи,

Непросто выиграть с Америкой спор —

Не наша вина, что ракеты пускаем мы

Порой вместо космоса за ближайший бугор.

А небо приветливо синевою светится

И лента Сыр-Дарьи уплывает вниз...

Разлей за удачу, что когда-нибудь встретится,
По чайным чашкам оставшийся «хмыз».

Припев:

С крыла на крыло самолет качается,

Так получается само собой.

Не то чтобы грустные, скорее усталые

Мы возвращаемся в Москву, домой.
* * *

Когда я вернулся в ТМКБ и на следующий день посетил КБ Лавочкина, я уз-
нал, что следующий пуск Е8 с новым экземпляром «Лунохода» на ближайшее
время не планируется. Вместо этого разрабатывается другой вариант этого
космического аппарата, Е8-5. Однако подробности этой новой разработки до
меня еще не были доведены, я узнал только, что задачей этого космического
аппарата должна быть высадка на поверхность Луны специальной буровой
установки для забора образца лунного грунта и небольшой ракеты для до-
ставки этого образца на Землю.

Лавочкинские специалисты заверили меня, что двигательные системы
этого варианта не будут изменены, и, следовательно, моя работа по Е8-5
может начаться только тогда, когда этот аппарат будет отправлен на Байконур
для предстартовой подготовки, не ранее, чем через месяц.

Чернышов не поручил мне никакой работы по авиационным двигатель-
ным установкам, и меня загрузили обычной работой инженеров нашего от-
дела в перерывах между командировками — написанием руководств по экс-
плуатации для изделий ТМКБ (двигательных установок и микродвигателей).

В Москве я снова стал встречаться с друзьями и однажды навестил друга
моих студенческих лет Леонида Лойко в его квартире, где намечалась какая-
то вечеринка, и во время нее произошел случай, который оказал влияние на
мою последующую жизнь.

Мы уже сидели вокруг стола, когда явилась запоздавшая пара. Это были
красивая темноволосая девушка и какой-то невзрачный парень. Девушка
привлекла мое внимание с первого взгляда. Мои глаза не отрывались от
нее, и я подумал: «Да, жалко, что у этой девушки уже есть свой парень, как
и у большинства красивых девушек, которых встречаешь на таких вечерин-
ках!»

Когда начались разговоры и танцы, я узнал, что ее имя Наташа, что она
была однокурсницей жены Леонида по Московскому педагогическому инсти-
туту, что ее родители живут в Коломне, а она сама работает после окончания
института логопедом в каком-то «закрытом» городе в Горьковской области.
Однако для меня самым главным было упоминание Наташи о том, что ее
спутник не был ее другом (или, упаси Господи, мужем), а был просто знако-
мым ее и жены Леонида по учебе в институте.

После вечеринки я отправился провожать Наташу домой и опозорился.
Оказалось, что она остановилась в доме своих родителей в Коломне на время
этого короткого приезда в Москву, а расписание электричек не позволяет мне
вернуться в Москву до следующего утра, когда мне нужно идти на работу. Тем
не менее, я проводил ее до полпути в Коломну. Она поняла причину моего не
джентльменского поступка и согласилась снова встретиться со мной в Москве
через день.
Когда я возвращался в электричке от станции нашего расставания, я по-
нял, что пропал. Я влюбился в эту девушку с первого взгляда.

В течение двух последующих недель мы встречались почти каждый ве-
чер. Наташа была в Москве на курсах усовершенствования профессии до
конца марта. Я больше всего беспокоился, когда же мы сможем встретиться
снова позже: моя работа с частыми длительными командировками и ее рабо-
та в отдаленном «закрытом» городе делали следующие встречи если не невоз-
можными, то очень затруднительными. Когда до окончательного расстава-
ния осталось несколько дней, я предложил ей выйти за меня замуж. Наташа
думала не больше, чем несколько минут, и ответила: «Хорошо, давай сделаем
такую попытку!»

К этому времени она знала от меня почти все о моей работе и о моих
сложных жилищных условиях, и я попытался убедить ее, что первое, то есть
повышенная зарплата, может позволить нам решить вторую проблему, то
есть снять или купить собственную квартиру. В это время в Москве широко
развернулось строительство «кооперативного» жилья, такие «кооператив-
ные» квартиры строились на кредитной основе для тех людей, кто мог запла-
тить достаточно высокий первоначальный взнос. Она спросила: «Разве это
главное? Мы можем подождать два месяца до нашей следующей встречи,
когда ты вернешься из командировки, а я приеду в Москву хотя бы на два
дня, если ты не откажешься от своего предложения», — «Я никогда не отка-
жусь!» — ответил я.

Тем не менее, я убедил Наташу сразу же подать заявление о женитьбе
в ЗАГС, так как по правилам того времени требовалось, чтобы это заявление
было подано не меньше, чем за месяц до дня свадьбы. Итак, когда я прово-
жал ее на поезд к месту работы, мы были уже официально помолвлены. Наша
свадьба была назначена на 30 мая.

* * *

3 апреля я снова летел на Байконур. Мои новые подчиненные встретили
меня и сообщили, что пуск следующего космического аппарата М-69 к Мар-
су будет завтра. Мне тоже было это интересно, и я легко дал себя уговорить.
На следующий день мы взяли наш «газик» и приехали на место в степи на
расстоянии чуть больше десяти километров от «протоновской» стартовой
Площадки 81.

Мы хорошо видели белый носитель, который стоял на своем стартовом
столе. Точно в назначенное время он окутался дымом, поднялся на столбе
огня приблизительно на сто метров, затем вдруг развернулся параллельно
к поверхности Земли и полетел, как показалось, прямо на нас!

У нашего водителя даже не было времени завести мотор, но, к счастью,
600-тонная ракета-носитель не могла летать, как самолет, и рухнула через не-
сколько секунд на расстоянии не меньше пяти километров от нас. Она взор-
валась с облаком желтого дыма. Мы хорошо знали, что это такое: смертельно
опасные пары азотного тетроксида.

Водитель завел, наконец, мотор, и мы умчались на полной скорости, ко-
торую мог развить наш старый «газик».

Наиболее неприятной для меня вещью во время этого инцидента была
мысль, которая крутилась у меня в голове, пока мы не оказались на безопасном
расстоянии: «Даже если я останусь в живых, а остальные погибнут, все равно
попаду под суд, поскольку я здесь начальник и отвечаю за все последствия!»
Эта ответственность была совершенно не той же самой, что моя прежняя обя-
занность в качестве студенческого старосты «пробивать» получение стипен-
дий, и разница стала мне значительно более ясной после этого случая, чем до.

* * *

Мое общее впечатление от нашего участия в «гонке к Луне» стало не таким
бесспорным. Сравнивая с мотогонками, я чувствовал, что мы, советская кос-
мическая промышленность, участвуем в гонке с более перетяжеленным мото-
циклом, чем у нашего соперника, и, хотя наш мотоцикл имеет более мощный
мотор, его мотор, во-первых, имеет мощность, недостаточную для излишнего
веса мотоцикла, и, во-вторых, этот мотор недостаточно надежен. Кроме это-
го, мы стартовали позже нашего соперника.

Я понимал, что мы не можем выиграть эту гонку, однако у нас остают-
ся некоторые шансы финишировать вторыми с минимальным отрывом. Для
этого мы должны были осуществить в ближайшее время второй беспилотный
пуск Н1-ЛЗ — это могло бы дать нам возможность подготовить следующий
полет, хотя бы без высадки космонавта на поверхность Луны, но с пилотиру-
емым облетом Луны, почти одновременно с запланированной высадкой аме-
риканских астронавтов.

Для обеспечения этого третьего, пилотируемого полета Н1-ЛЗ в июле-ав-
густе, вторая беспилотная Н1 с рабочим ЛОКом и макетом ЛК должна быть
запущена не позже, чем в конце мая — начале июня. Между тем, в процессе
подготовки систем ЛОКа выявились многочисленные дефекты и отказы элек-
трических устройств и приборов во время проверок и имитационных испы-
таний. К счастью, в наших двигательных установках, как в ДОКе ЛОКа, так
и в СОЗах обоих разгонных блоков, не было никаких дефектов и отказов, и их
подготовка шла в соответствии с графиком.

* * *

В то время мы жили на Байконуре уже в сравнительно комфортабельных ус-
ловиях. Наше предприятие арендовало на постоянной основе несколько но-
меров в лучшей гостинице Ленинска «Центральная». Большинство из этих
номеров были двухместными, один-два одноместных номера были зарезер-
вированы для высшего руководства ТМКБ «Союз» на случай их прибытия
к наиболее важным событиям. Один из двухместных номеров был выделен
под «кают-компанию», то есть там никто не жил (хотя одна из кроватей была
оставлена для каких-нибудь случайных гостей или внезапно прибывших ра-
ботников нашего предприятия), а в этом номере поставили телевизор (другие
номера, исключая «люксы», телевизоров не имели, там были только радиолы)
и большой холодильник. В других номерах были маленькие холодильники
типа «Смоленск», которые отличались оригинальным режимом работы: они
отключались автоматически, и после некоторого периода молчания холо-
дильник неожиданно включался сам по себе с громким ударом и затем рабо-
тал с сильным рокотом до следующего отключения. Принимая во внимание,
что этот холодильник был установлен у изголовья одной из кроватей номера,
можно было сказать, что тому, кто спал на этой кровати, было гарантировано
звуковое сопровождение его снов, а его товарищ по комнате мог наслаждать-
ся этим сопровождением почти в той же степени.

Тем временем в Среднюю Азию пришла весна. В районе Байконура с его
резко-континентальным климатом это было лучшее время года. В конце апре-
ля солнце, которое светило в чистом небе (в это время облака почти никогда
не появлялись), нагревало воздух до теплой, но еще не жаркой температуры
около 20 — 25°С, вся окружающая степь начинала покрываться яркими тюль-
панами, а все местные животные, которые спали в земле всю долгую зиму,
включая ящериц (среди них были крупные вараны длиной до одного метра),
змей и скорпионов, начали выбираться на поверхность. Вид тюльпановых по-
лей был очень красив, доставляя больше наслаждение, но этого нельзя было
сказать о пресмыкающихся: укус скорпиона был очень болезненным, а змеи
вида «стрелка» обладали смертельно опасным ядом (к счастью, эти ядовитые
змеи встречались не так часто).

Однако главный рай наступил во время байконурской весны для рыболо-
вов. Во время разлива Сыр-Дарьи в конце апреля — начале мая много рыбы
разных видов ловилось в этой реке и в многочисленных временно возникаю-
щих протоках. Несомненно, королем этого рыбного богатства был жерех. Эта
рыба, которая часто достигала в длину одного метра и веса до 10 — 15 кило-
граммов, была очень вкусна в вареном, жареном и копченом виде.

В составе команды ТМКБ «Союз» на Байконуре с нами не было нашего
главного специалиста по рыбалке Малышева, который был страстным рыбо-
ловом (он должен был прибыть туда в середине мая, чтобы сменить Бахметье-
ва), но мы уже были снабжены серьезной снастью для этого занятия. Этой
снастью был среднего размера бредень, присланный нам с Голубковым. Его
купили за счет нашего отдела в рамках кампании, инициированной началь-
ником нашего отдела Ульяновым. Он выдвинул лозунг: «Мы, руководство от-
дела, должны сделать все, чтобы наши работники стремились оставаться на
Байконуре как можно дольше, а не вернуться в Москву как можно скорее!»
Для реализации этого лозунга разное оборудование для комфортабельного
отдыха закупалось и высылалось в наше жилье в Ленинске: множество грам-
пластинок с записями популярной музыки были привезены Голубковым вме-
сте с бреднем, и нам обещали, что скоро для каждого из наших номеров будет
куплен телевизор.

В одно из последних воскресений апреля мы отправились на рыбалку
на Сыр-Дарью. Несмотря на нашу очевидную неопытность в этом серьезном
занятии и то, что большой судак поранил мне ногу своим острым спинным
плавником, когда я наступил на него на речном дне, нам удалось поймать од-
ного крупного жереха.

Когда мы вернулись в нашу «кают-компанию», возникла непредусмо-
тренная проблема: а как нам приготовить этого жереха? У нас не было ни
кухни, ни даже сковородки или кастрюли. Я предложил решение: «Давайте
сварим его в электрическом чайнике!» Осуществление этого решения было
поручено мне как инициатору. Я разрезал жереха на куски, сварил эти куски
в чайнике и подал их под майонезом с зеленым горошком. Вокруг этого глав-
ного блюда было организовано хорошее застолье. Однако на следующее утро
оказалось, что добра без худа не бывает: нам пришлось выбросить чайник,
так как он пропитался неистребимым рыбным запахом, от которого не уда-
лось избавиться никакими доступными моющими средствами.

* * *

Подготовка второго полета Н1-ЛЗ задерживалась. Многочисленные дефек-
ты и отказы возникали почти каждый день. Правда, они не касались наших
двигательных установок, но мы не могли продолжать нашу работу, пока эти
дефекты не были устранены.

Несмотря на задержку общего графика подготовки, большинство пер-
сонала, занятого в подготовке ЛЗ, сделало перерыв на майские праздники
и воспользовалось этой возможностью для кратковременного возвращения
в Москву.

Поскольку кто-нибудь от команды каждого предприятия должен был
оставаться на Байконуре «на дежурстве», я добровольно вызвался на эту роль.
В Москве меня никто не ждал, так как Наташа продолжала работу в своем
Арзамасе-16, а у меня не было возможности приехать к ней в этот «закры-
тый» город. Такие визиты разрешались только близким родственникам, а мы
еще ими не были. Мы обменивались письмами, которые шли очень долго,
не меньше недели. В этих письмах мы согласовали, что она должна приехать
в Москву в середине мая и остановиться в семье Лойко до нашей свадьбы,
а я вернусь из Байконура 20-го мая.
У меня уже была твердая договоренность с руководством нашего отдела,
что к этому сроку меня сменит другой инженер. При таком расписании у меня
оставалось достаточно времени для подготовки к свадьбе.

Ничего не предвещало какого-либо нарушения этого расписания: Ната-
ша приехала в Москву и связалась со мной по телефону. Частные телефонные
разговоры из Арзамаса-16 были почти невозможны, пуск Н1-ЛЗ был отложен
до начала июля, и даже лавочкинский Е8-5 мог быть запущен тоже не рань-
ше июля. Я получил билет на рейс в Москву 20 мая, собрал свои вещи и при-
был в этот день в аэропорт Крайний. Однако сначала я должен был встретить
инженера нашей бригады Соломахина, который должен был прилететь на
Байконур, чтобы сменить меня, тем же самолетом, который доставит меня
к моей невесте.

Когда я встретил Соломахина, он огорошил меня передачей неожиданно-
го распоряжения начальника нашего отдела Ульянова: вернуть билет и ждать,
когда сам Ульянов прилетит через неделю. Никаких объяснений такого нару-
шения предыдущего соглашения не было.

Это могло означать, что я прилечу в Москву даже не через неделю, а поз-
же. Но что я мог поделать? Дисциплина в нашем отделе была если не воен-
ной, то еще строже. Я сдал свой билет в кассу аэропорта и грустный вернулся
в гостиницу. Разумеется, я сообщил Наташе о своей задержке и попытался
успокоить ее, главным образом, словами: «Ты только не передумай выходить
за меня замуж, а я не передумаю!» Через неделю, когда Ульянов прилетел на
Байконур, все встало на свои места. Я улетел в Москву тем же самолетом. Я до
сих пор не знаю, зачем он задержал меня на Байконуре.

* * *

У меня было только три дня, но я все подготовил. 30 мая Наташа стала моей
женой. Разумеется, моим свидетелем на свадьбе был Миша Дайнов, который
доставил нас в ресторан «Россия» на своем устаревшем, но роскошном авто-
мобиле «ЗИМ». Много моих и ее друзей, как из товарищей по институту, так
и из коллег по текущей работе, разделили это празднование с нами. Моя мать,
которая приехала из Мичуринска, и Наташины родители тоже были с нами.

Мы провели наш медовый месяц на побережье Балтийского моря, в ма-
леньком городке Зеленоградске, где жила Наташина сестра Людмила со своим
мужем. Сама Людмила в это время проводила отпуск на Черном море, а ее муж
Коля был моряком и плавал где-то около Антарктиды на одном из судов кито-
бойной флотилии «Юрий Долгорукий». Таким образом, мы получили отдельную
двухкомнатную квартиру в свое распоряжение почти на целый месяц.

Маленький городок с сохранившейся немецкой архитектурой, сосны,
песчаный пляж и любовь! Что еще нужно человеку? Наверное, он может же-
лать только, чтобы этот рай длился как можно дольше.
У нас был сравнительно длинный отпуск, обычная продолжительность
его в 24 рабочих дня, которая предоставлялась раз в год для специалистов
с высшим образованием в бывшем Советском Союзе, дополнялась для ин-
женеров по летным испытаниям по одному дню за каждый месяц работы
на испытательных полигонах. Наташа тоже имела дополнительные дни,
так как ее работа логопеда считалась вредной для здоровья. Таким обра-
зом, у нас было еще долгое время для наслаждения нашим медовым меся-
цем.

* * *

Тем не менее, меня беспокоил ход подготовки Н1-ЛЗ на Байконуре. Я дважды
звонил Бобков/ и спрашивал об этом. Он даже удивлялся моему интересу во
время отдыха и отвечал: «Пожар развивается по плану».

Разумеется, все переговоры по обычному телефону о нашей секрет-
ной работе проводились в условных выражениях, поскольку использование
прямых терминов, например, «ракета-носитель», «космический аппарат»,
«космодром» и, тем более, «Н1» и «ЛЗ» было строго запрещено, а домашние
телефоны специалистов, которые работали на предприятиях, связанных с во-
енными разработками, не говоря уже о наших служебных телефонах, часто
прослушивались службами безопасности. Тем не менее, некоторые мои кол-
леги иногда умудрялись делать промахи.

Так, однажды Ульянов проводил совещание в помещении нашего отдела.
Один из вопросов совещания был посвящен соблюдению режима секретно-
сти при телефонных разговорах, особенно когда наши работники звонили
с полигонов. Выступление Ульянова было прервано телефонным звонком.
Один из инженеров бригады Пахомова, Поддубный, звонил с Байконура по
какому-то организационному вопросу. Телефон был включен на репродук-
тор, и мы, участники совещания, могли слышать разговор между Ульяновым
и Поддубным. После окончания обсуждения главного вопроса Поддубный
спросил Ульянова, выявлена ли была причина аварии предшествующего за-
пуска или нет.

Этот аварийный полет, в подготовке которого бригада Пахомова при-
нимала участие, был полетом спутника-перехватчика ИС. Две «мортиры»
этого спутника не выдвинулись из его корпуса устройством типа пантогра-
фа перед выстрелом в спутник-мишень, и выстрел произошел внутри не-
счастного ИСа. Ульянов ответил: «Причина выявлена, отказал «пантограф».
«Что такое «пантограф»?» — спросил Поддубный. «Спроси кого-нибудь из
реутовских работников, они тебе объяснят!» — «А, я вспомнил, это боевая
часть!»— радостно воскликнул Поддубный через обычную телефонную
линию, протянувшуюся от Байконура до Москвы. «Вот видите?» — сказал
Ульянов, обращаясь к нам.
* * *

Разговоры с Бобковым несколько успокоили меня, я начал надеяться, что
меня не вызовут на работу до конца отпуска, а второй пуск Н1 будет произ-
веден уже после моего возвращения на Байконур. Кроме желания провести
свой отпуск с молодой женой как можно дольше, я ждал другого события,
которое должно было произойти в конце этого июня. Китобойная флотилия
«Юрий Долгорукий»» возвращалась в Калининград, и родственники Наташи
(и, следовательно, мои новые родственники) сообщали нам в радиопослани-
ях, что они везут большого замороженного омара «для Олега»».

Они знали, что я люблю пить пиво с морепродуктами, а омаров в москов-
ских рыбных магазинах не было. Я предвкушал хорошее застолье в конце на-
шего медового месяца и моего первого настоящего отпуска после почти двух
лет напряженной работы (сначала по завершении высшего образования и за-
щиты диплома, затем в начале карьеры инженера).

Однако люди предполагают, а начальство располагает. Мне не досталось
ни омара, ни ожидаемого застолья. За три дня до прибытия «Юрия Долгору-
кого»» и за неделю до планового окончания моего отпуска я получил телеграм-
му, в которой меня срочно вызывали в отдел. Как обычно, без объяснения ка-
ких-либо причин.

У Наташи оставалось еще десять дней ее отпуска, и мы решили, что она
проведет их в Зеленоградске. После этого она должна была вернуться в Арза-
мас-16 для того, чтобы там уволиться с работы. Мы уговорились, что она не
будет спешить и приедет в Москву в конце августа, когда я, по моим расчетам,
должен буду вернуться с Байконура.

* * *

Заправка ДОКа была произведена в запланированный срок. Запуск этого
зонда для доставки образца лунного грунта на Землю был назначен на сере-
дину июля, позже запланированного пуска Н1-ЛЗ. Значение полета Е8-5 не-
сколько затенялось важностью пуска Н1-ЛЗ, хотя мы подозревали, что наше
высшее руководство ставит на общий эффект от обоих этих беспилотных
пусков к Луне. Действительно, было совершенно ясно, что первый пилоти-
руемый полет Н1-ЛЗ (вокруг Луны), который должен был последовать за
беспилотным запуском этого комплекса, находившегося в последней стадии
подготовки, мог состояться не меньше, чем через 3 — 5 месяцев, а первый
полет американского «Сатурна V» — «Аполлона» с высадкой астронавтов на
Луну был назначен на конец июля, и его подготовка осуществлялась успеш-
но, как нам было известно. В случае, если все три полета (два наших и один
американский) пройдут успешно, предполагаемая американская «победа
в космосе», которая могла считаться почти равной полету Гагарина, могла
быть «уравновешена» демонстрацией способности Советского Союза прове-
сти такой же полет в ближайшем будущем с одновременным беспилотным
решением одной из главных научных задач, которая должна быть решена
в американском пилотируемом полете, то есть доставкой образцов лунного
грунта на Землю.

Несмотря на несколько критическое отношение к советской власти, ка-
сающееся, главным образом, некоторых особенностей текущей жизни, мы
были патриотами своей страны, мы гордились достижениями своей страны,
в первую очередь, в освоении космоса, разумеется. Мы прилагали все свои
силы для дальнейшего развития этих достижений. Однако мы, я и мои това-
рищи по работе, видели, что эти наши усилия уже направлены уже не на со-
хранение «первого места в космосе», а на попытки быть почти наравне, но
слегка позади американцев, которые явно опережали нас. Почему, что была
за причина для этого в недавнем прошлом?

Эти вопросы были темами наших разговоров как в нашей «кают-компа-
нии», так и в комнатах общежитий других площадок с нашими коллегами из
Лавочкина и ЦКБЭМ. У нас были официальные контакты только с высшим
руководством нашего предприятия, и мы не вращались в руководящих кру-
гах нашей космической промышленности из-за наших слишком низких долж-
ностей. Тем не менее, один из нас высказал интересное предположение, что
главной причиной общей деградации нашей советской космонавтики было
распыление имеющихся сил и средств на многочисленные космические про-
граммы. Действительно, огромная программа Н1-ЛЗ с обеспечивающими ее
полетами «Союзов» реализовывалась параллельно с крупномасштабными
программами Л1 и Е8; выполнялась значительная марсианская программа,
а также программа по пилотируемой орбитальной станции «Алмаз», которую
уже испытывали на наземных стендах. В этот список еще не были включены
военные космические программы и научные космические аппараты меньше-
го масштаба!

По удачному выражению кого-то из нас, ситуация напоминала попытку
штангиста поднять три штанги одновременно. Ему не хватало не только сил,
но и рук!

В то же время мы видели (из публикаций в средствах массовой информа-
ции), что наши американские конкуренты сконцентрировали почти все свои
силы и средства для программы «Сатурн» — «Аполлон».

В свою очередь, многочисленность советских космических программ
можно было объяснить, по-видимому, скорее сильной конкуренцией между
ведущими конструкторскими бюро, чем потребностями государства. Дей-
ствительно, из разговоров наших старших товарищей (соответствующие
публикации появились в российской прессе только в девяностых годах), что
Владимир Челомей, глава Центрального конструкторского бюро машино-
строения (ЦКБМ) в Реутове, пытался утвердить собственную пилотируемую
программу с космическим кораблем ЛК-1 и ракетой-носителем УР-700, но
проиграл конкуренцию против Сергея Королева с его Н1-ЛЗ. Однако Челомею
удалось реализовать его тяжелую ракету-носитель УР-500 («Протон»), и он
поддерживал все программы, в которых этот носитель использовался (Л 1, Е8,
«Марс»). Кроме этого, предприятие Челомея разрабатывало «Алмаз». Баба-
кин с его КБ Лавочкина требовал своей доли пирога, а Михаил Янгель со сво-
им Конструкторским бюро «Южное» (в Днепропетровске на Украине), кроме
разработки и производства МБР, участвовал в программе Н1-ЛЗ (и, следова-
тельно, поддерживал ее) и разрабатывал научные спутники. Дмитрий Коз-
лов из Центрального специализированного конструкторского бюро (ЦСКБ)
в Куйбышеве (ныне Самара) строил разведывательные спутники, но главным
образом, обеспечивал серийное производство ракет-носителей «Союз» и, сле-
довательно, стоял за продолжение пилотируемых полетов «Союзов», которые
медленно, но верно превращались из вспомогательной программы для Н1-ЛЗ
в отдельную многоцелевую программу. Этот перечень можно было продол-
жить.

На первый взгляд, при плановой государственной экономике не могло
быть конкуренции между принадлежащими государству предприятиями,
так как они не получали чистой прибыли от своей деятельности. Однако это
утверждение неверно. Предприятия (точнее, их высшие руководители) кон-
курировали из-за места в промышленности, из-за орденов и других наград,
включая премии, из-за лучшего финансирования их предприятий и так далее.
Ситуация осложнялась тем обстоятельством, что эти высшие руководители
были, как правило, членами соответствующих советов в государственных ор-
ганах и могли оказывать такое сильное влияние на государственного заказ-
чика в отношении лоббирования нужных космических программ, о каком их
западные коллеги не могли и мечтать при их рыночной экономике.

Конечно, многих конкретных фактов мы не знали, но общая картина си-
туации в советской космической промышленности в отношении космических
программ была нам понятна. Когда один наш коллега из ЦКБЭМ попытался
сказать, что ситуация могла бы быть иной, если бы Королев остался в живых,
ему ответили: «Нет, Королев был, конечно, сильным руководителем, но его
руководящий талант был явно недостаточным для приведения в порядок на-
ших космических программ. Лаврентий Берия — вот тот человек, который
нужен для решения этой задачи!» Мы уже знали, что Берия был не только
«Великим инквизитором» Сталина, но и куратором советской программы
разработки атомной бомбы, и что эта программа была выполнена в очень ко-
роткий срок благодаря роли Берии.

Однако в числе наших высших руководителей не было ни Королева (к не-
счастью), ни Берии (к счастью), и мы были вынуждены продолжать нашу ра-
боту по программе Н1-ЛЗ под общим руководством Василия Мишина, преем-
ника Королева на посту Главного конструктора ЦКБЭМ.
* * *

3 июня 1969 года. Мы, вместе не только с руководством нашего отдела, но
и с главным конструктором ТМКБ «Союз» Владимиром Степановым (все
наши высшие руководители прилетели на Байконур специально для этого со-
бытия за день до него), стояли вблизи станции слежения «Сатурн», на том же
месте, откуда мы наблюдали первый пуск Н1 почти пять месяцев назад. Раз-
ница была в погоде — в то время как при первом пуске нам досаждали снег
и холодный зимний ветер, теперь мы страдали от жары, несмотря на ночное
время. Тем не менее, гигантская ракета-носитель была ясно видна на старто-
вой площадке в ярких лучах окружающих прожекторов. Она была похожа на
тонкий заточенный карандаш.

Пуск! «Карандаш» поднялся приблизительно на высоту своей длины (око-
ло ста метров) и... неожиданно начал медленно опускаться на свой стартовый
стол! Несмотря на большое расстояние от стартовой площадки, почти все люди
на нашей «смотровой площадке» попадали на землю, пытаясь защититься от
ожидаемого взрыва — общая масса высокоэнергетического топлива, которое
было заправлено в Н1, была более двух тысяч тонн! Взрыв! Столб пламени, та-
кой яркий, что на него невозможно было смотреть, взметнулся на месте стар-
тового сооружения вместе с ракетой, в которую было вложено столько средств,
сил и времени! Чуть позже пришла ударная волна, хотя и в смягченном виде
из-за большого расстояния, которое она прошла, но редкие кустики травы на-
клонились, и даже мертвые ночные птицы попадали на землю. Но кроме этой
волны, на нас накатилась другая волна — волна отчаяния. Опять авария! И,
более того, одно из двух стартовых сооружений Н1 было разрушено, а второе
еще не готово к эксплуатации. Для нас было ясно, что реализация программы
Н1-ЛЗ задерживается на долгие месяцы, если не годы.

* * *

Представителей ТМКБ даже не пригласили для участия в аварийной комис-
сии по этому происшествию. Было с самого начала совершенно понятно, что
виновником стала опять многодвигательная установка первой ступени Н1,
которая не была испытана на земле в полном составе. Во время начала разра-
ботки Н1 еще Королев решил, что нет необходимости строить очень дорого-
стоящий огневой стенд для двигательной 200 установки первой ступени с ее
4500-тонной тягой. Он решил, что можно будет использовать существующий
стенд на тягу 1000 тонн, чтобы провести наземные испытания второй сту-
пени Н1, где было установлено восемь двигателей НК-43, высотный вариант
двигателя НК-33. Эта вторая ступень действительно была испытана на этом
стенде в Новостройке с двумя отключенными двигателями и показала хоро-
шие результаты. Однако оказалось, что связка из шести двигателей не была
полным аналогом связки из тридцати подобных двигателей, и намерение сэ-
кономить огромные деньги на строительстве нового огневого стенда на тягу
в 4500 тонн обернулось потерей еще больших средств, которые были вложе-
ны в стартовое сооружение и в две (пока!) ракеты-носителя.

Правда, как оказалось после расследования на месте, задействованное
стартовое сооружение не было повреждено до неремонтопригодного состо-
яния. Стартовый стол Н1 был установлен внутри огромного цилиндрическо-
го «колодца», который имел глубину около двадцати метров и стены из мно-
гометрового железобетона. Ракета опустилась на этот стол перед взрывом,
и большая часть энергии взрыва оказалась направленной вверх, а не вокруг
«колодца». Вследствие этого гигантская треугольная башня обслуживания
с ее рельсовым путем для отката была, разумеется, повреждена, но не упала,
а окружающие сооружения были повреждены еще меньше.

«Большой МИК» на Площадке 110, где собирались ракеты-носители Н1, ли-
шился почти всех своих оконных стекол. Уцелели только два окна в кабинете
Мишина, главного конструктора ЦКБЭМ. Это дало повод для шутки: «Эта раке-
та, как хорошая собака, знает своего хозяина и не трогает его собственность!»

* * *

Несмотря на неудачу первой части предполагаемого плана нашего политиче-
ского и промышленного руководства — продемонстрировать, что Советский
Союз имеет аналог системы «Сатурн» — «Аполлон», была еще надежда, что
вторая часть — доставка образца лунного грунта на Землю почти одновре-
менно с американской высадкой на Луну может быть все-таки реализована
космическим аппаратом Е8-5.

Позже кто-то из лавочкинских руководителей рассказывал нам, что аме-
риканцы просили Советский Союз не запускать никаких космических аппа-
ратов к Луне во время полета «Аполлона 11», чтобы избежать возможного
нарушения радио- и телеметрической связи из-за перекрытия радиочастот.
Однако эту просьбу проигнорировали.

«Луна-15» снижалась надлунной поверхностью. Большая часть ее пуско-
вой команды собралась в комнате МИКа Площадки 2, где была трансляция
репортажа из Центра управления полетами. Сначала ничего не предвещало
неудачу. Однако после обнадеживающей информации: «Основной двигатель
включился для торможения!» — диктор начал давать несколько сбивчивые
сообщения: «Высота40 километров... высота 20 километров... высота 30 ки-
лометров... высота 20 километров...» Затем, вместо ожидаемого сообщения
«БМП [«Блок мягкой посадки», две вспомогательные камеры с тягой меньше,
чем тяга основного двигателя] запущен, основной двигатель остановлен!»,
прозвучало короткое сообщение: «Касание! Жесткая посадка! Репортаж пре-
кращен!» Еще одна неудача...
* * *

Как было выявлено в процессе изучения записей отслеживания траектории,
траектория спуска космического аппарата была более наклонной, чем рас-
четная. Аппарат слегка раскачивался из-за попыток ЖРС скорректировать
траекторию, и бортовой радиовысотомер определял то почти вертикальное
расстояние до поверхности Луны, то наклонное. В результате БМП не был
вовремя включен, и «Луна-15» врезалась в поверхность с большой скоро-
стью.

Тем временем «Аполлон 11» был успешно запущен 16 июня 1969 года,
и через три дня Нейл Армстронг сделал первый шаг человека на поверхность
Луны. Мы наблюдали это выдающееся событие по нашему телевидению.
«Наше телевидение» означало специальный телевизионный канал, по кото-
рому соответствующий американский телевизионный репортаж передавался
на Байконур из нашего Центра управления полетами, в то время как осталь-
ное население Советского Союза было такой возможности лишено, в про-
тивоположность не только нам, но также и большинству населения других
стран. Обычное советское телевидение этот репортаж не транслировало.

Станции слежения Советского Союза наблюдали весь ход полета «Апол-
лона 11», а Центр дальней космической связи в Евпатории, в Крыму, при-
нимал все радио- и телевизионные передачи с этого космического корабля.
Поскольку я знал это, а недавно еще и получил официальное подтверждение
этого факта, у меня нет никаких сомнений по поводу вопроса «были ли аме-
риканцы на Луне во время своей первой официально объявленной высадки
или нет», многочисленные спекуляции по поводу которого возникают время
от времени. Ответ единственный: «Да, были».

У нас не было ни времени, ни поводов для каких-либо застолий во время
подготовки второго пуска Н1 и подготовки Е8-5, не было даже традиционных
вечеринок после заправок космических аппаратов. Однако, когда экипаж
Армстронга успешно вернулся на Землю, мои друзья из Лавочкина и неко-
торые представители смежных предприятий организовали большую пьянку
(я не могу назвать ее «вечеринкой») в общежитии Площадки 31. Эта пьянка
была скорее поминками по нашим надеждам достичь хотя бы какого-то успе-
ха в «гонке к Луне», чем празднованием успеха американских астронавтов
и, следовательно, успеха всего человечества. Подогретое соответствующи-
ми высказываниями в адрес высшего руководства нашей промышленности,
большинство из нас пошло в пьяном виде к штабу площадки, чтобы протесто-
вать против государственной политики в области космоса. Разумеется, такая
попытка «политической демонстрации» была подавлена силами военной ко-
мендатуры, и мы очутились под арестом на гауптвахте площадки.

К счастью, военные командиры площадки поняли наше настроение
(а может быть, и разделяли его). На следующий день нас отпустили после со-
ответствующей нотации, но командование Площадки 31 не сообщило наше-
му руководству об этом инциденте.

Если бы руководство нашего отдела узнало о моем участии в подобной
акции, я был бы, несомненно, сразу же отправлен в Москву с последующим
соответствующим наказанием, которое было бы, в лучшем случае, в виде ли-
шения месячной премии. Но, спасибо военным командирам, руководство так
ничего и не узнало, и моя работа на Байконуре продолжилась.

* * *

После аварии «Луны-15» эта работа была связана с подготовкой космического
корабля Л1 на Площадке 2. Хотя моя работа была связана только с подготов-
кой СОЗов для этого полета, она дала мне возможность ознакомиться с про-
граммой Л1, в общих чертах, и с конструкцией корабля.

В то время как комплекс Н1-ЛЗ был прямым двойником американской
системы «Сатурн» — «Аполлон», Л1 («Лунный [пилотируемый космический
корабль]-1») не имел аналогов в американских программах, связанных с Лу-
ной. Программа Л1 была практически развитием первых советских проектов
пилотируемых полетов вокруг Луны, и ее корни можно было обнаружить
в более ранних разработках как Королева, так и Челомея. Как стало мне из-
вестно позже, Сергей Королев не считал Луну первоочередной целью для пи-
лотируемых космических полетов, когда он начинал дальнейшую разработку
пилотируемых космических кораблей после «Востока» и «Восхода». Он счи-
тал, что такой генеральной целью должен быть пилотируемый полет к Марсу.
Однако он понимал, что такая важная и очень сложная задача не может быть
решена без приобретения опыта пилотируемых полетов за пределами около-
земных орбит. Облет Луны, даже без выхода корабля на окололунную орбиту,
представлялся наиболее подходящим для этой цели.

Именно для этой цели был вначале разработан космический корабль
«Союз». Его выведение на траекторию полета к Луне должно было обеспечи-
ваться тремя специально разработанными разгонными блоками ракет-носи-
телей «Союз». Эти блоки должны были разогнать корабль «Союз» до второй
космической скорости. Слабым местом проекта была необходимость проведе-
ния трех сближений-стыковок на низкой околоземной орбите, поскольку ра-
кета-носитель «Союз» могла выводить только одну из этих полезных нагрузок
приблизительно одинаковой массы, либо корабль, либо один из разгонных
блоков, следовательно, все необходимые составляющие такого комплекса для
облета Луны могли быть выведены на опорную орбиту четырьмя носителями
«Союз», а затем комплекс должен быть собран из таких составляющих на этой
орбите, что, несомненно, должно было стать сложной операцией.

Возможность исключить эту сложную операцию появилась, когда в рас-
поряжении оказалась тяжелая ракета-носитель «Протон». «Протон» в четы-
рехступенчатом варианте мог вывести космический корабль размерности
«Союза» на траекторию полета к Луне без какой-либо стыковки на опорной
околоземной орбите. Но «Протон» был разработан в Конструкторском бюро
Челомея, и Челомей сам имел собственные планы в отношении полетов во-
круг Луны. Для этой цели в конструкторском бюро Челомея был разработан
ЛК-1 («Лунный корабль-1»).

Однако Королев настоял на объединении своего проекта с ракетой-носи-
телем Челомея. В результате специально перепроектированный «Союз», по-
лучивший наименование Л1, должен был запускаться «Протоном», оснащен-
ным «Блоком Д» от Н1-ЛЗ в качестве четвертой ступени, вместо специально
разработанного разгонного блока, который тоже создавался в конструктор-
ском бюро Челомея.

Космический корабль Л1 имел общую конструкцию «Союза», но без бы-
тового отсека, и его крылья солнечных батарей были сокращены на одну сек-
цию каждое (три секции вместо четырех на «Союзе»). Это было сделано для
уменьшения массы корабля, поскольку «Протон» имел все-таки ограничен-
ную грузоподъемность. Спускаемый аппарат корабля имел усовершенство-
ванную теплозащиту на основе стекловолокна вместо теплозащиты «Союза»
на основе асбеста. Это было сделано, чтобы обеспечить возвращение в атмос-
феру Земли со второй космической скоростью. Были также введены некото-
рые другие усовершенствования. Наконец, Л1 мог нести экипаж из двух кос-
монавтов вместо трех на «Союзе».

Первоначальные планы предусматривали, что первый пилотируемый
полет Л1 должен быть осуществлен к 7 ноября 1967 года. Эта дата была празд-
нованием 50-летней годовщины революции 1917 года, следовательно, со-
ветская космонавтика должна была сделать великолепный подарок к этому
празднованию, опередив одновременно американцев, которые еще не могли
осуществить пилотируемый облет Луны на своем «Аполлоне».

Первый беспилотный Л1 был успешно запущен на околоземную орбиту
10 марта 1967 года под названием «Космос-146». Программа этого испыта-
тельного палета не предусматривала выведение корабля на отлетную траек-
торию полета к Луне. В этом полете «Блок Д» включался два раза.

Следующий испытательный полет окончился неудачей. Второй Л1 («Кос-
мос-154») был выведен на опорную околоземную орбиту, но СОЗы «Блока Д»
были отделены преждевременно из-за ложной команды, и этот разгонный
блок вообще не включился.

Третий полет тоже был неудачным из-за аварии первой ступени «Про-
тона». Это случилось 28 сентября 1967 года и, следовательно, о «подарке
к 50-летней годовщине Советской власти» можно было забыть. Однако на-
дежда опередить американцев в пилотируемом облете Луны все-таки оста-
валась. Но следующий пуск Л1 22 ноября 1968 года опять был неудачным,
и опять из-за отказа ракеты-носителя. Тем временем «Аполлон 8» с эки-
пажем Ф. Бормана, Г. Ловелла и У. Андерса облетел Луну в феврале 1968
года...

Тем не менее, программа Л1 была продолжена, хотя ее осуществление
не имело ни политического смысла, ни даже технической ценности, прини-
мая во внимание параллельную реализацию более сложной программы Н1-
ЛЗ. Следующий беспилотный Л1, названный «Зондом-4», осуществил облет
Луны в начале марта 1968 года, но не смог выполнить безопасный спуск через
атмосферу Земли, пуск в апреле 1968 года окончился неудачей на участке вы-
ведения, а взрыв баллона высокого давления в «Блоке Д» во время подготов-
ки следующего пуска в июле, при котором погиб один военный специалист,
привел к отмене этого пуска.

Наконец успех был достигнут, но не без частичных нарушений работы
систем корабля. Так, «Зонд-5» осуществил свой полет в сентябре 1968 года,
но он приземлился в Индийский океан вместо территории Советского Союза
(спускаемый аппарат был выловлен советским поисково-спасательным суд-
ном), «Зонд-6» повторил этот полет в ноябре, но в его спускаемом аппарате
при спуске пропало давление. Следующий пуск Л1 20 января 1969 года (пе-
ред первым пуском Н1-ЛЗ) опять закончился неудачей из-за неисправностей
«Протона». В это время я был на Байконуре, но не могу отыскать в своей па-
мяти ничего, что могло бы быть связано с этим пуском, хотя бригада Бобко-
ва обеспечивала подготовку СОЗов для этого полета. Видимо, мое внимание
было отвлечено, главным образом, предстоящим пуском Н1-ЛЗ.

* ★ ★

Теперь мне поручили работу по подготовке следующего пуска Л1. Несмотря
на предшествующие многочисленные аварии и неполадки, некоторые ру-
ководители ЦКБЭМ и даже космонавты считали, что этот полет мог бы быть
пилотируемым. Специально отобранная группа космонавтов тренировалась
по программе Л1 с самого ее начала. Основанием для такого мнения было
убеждение, что причины предыдущих неполадок были уже выявлены, поняты
и устранены, а осуществление этого пилотируемого полета могло показать
американцам и всему миру, что наша страна хотя уже и не лидер в освоении
космоса, но все же не отстала далеко в области пилотируемых лунных про-
грамм.

Окончательное решение должно было быть принято Государственной ко-
миссией, заседание которой проводилось на Площадке 31 в конце июля. Я на
этом заседании, разумеется, не присутствовал из-за своей невысокой должно-
сти (хотя я и был единственным в то время представителем ТМКБ на Байко-
нуре в ранге инженера), но один из моих старших товарищей из ЦКБЭМ рас-
сказывал нам после этого заседания об эпизоде, который, возможно, повлиял
в определенной степени на принятие окончательного решения.
Мой «старый знакомый» космонавт Валерий Быковский (помните эпи-
зод из моей студенческой жизни, когда я указал ему, где цветочный мага-
зин?) был первым кандидатом на пилотируемый полет Л1. Кроме этого, он
был заместителем командира отряда космонавтов по политическим вопро-
сам («замполитом», такая должность была во всех советских воинских частях,
начиная с полка). В этих обоих качествах он сделал выступление, в котором
настаивал на осуществлении предстоящего полета в пилотируемом варианте
и сказал, что «мы, космонавты, готовы лететь, несмотря на любой риск».

Мой товарищ сидел в комнате совещания позади генерала Николая Ка-
манина, который был главным руководителем (но не командиром!) отряда
космонавтов, и космонавта Алексея Леонова, который сидел рядом с Кама-
ниным. Мой товарищ услышал, как Леонов шепнул Каманину после высту-
пления Быковского: «Дурак у нас замполит, и все шутки у него дурацкие!»

Это была не оценка интеллектуальных способностей Быковского, а по-
следняя фраза из одного известного русского анекдота. В этом анекдоте рас-
сказывалось, как во время Второй мировой войны капитан какого-то русско-
го корабля увидел торпеду, которая шла прямо в его борт. Он скомандовал
своему замполиту: «Спускайся в кубрик нашего корабля и отвлеки чем-ни-
будь внимание матросов, чтобы избежать паники при взрыве!» Замполит
быстро вбежал в кубрик и сказал матросам: «Смотрите, я сейчас покажу вам
интересную шутку— стукну головой в борт корабля, и корабль развалится!»
Не дожидаясь согласия присутствующих матросов, он стукнул своей головой
о стенку борта, и в тот же момент корабль взорвался. Когда двое матросов
вынырнули на поверхность моря, один из них сказал другому: «Дурак у нас
замполит, и все шутки у него дурацкие!»

У этого анекдота было продолжение: капитан вынырнул несколько поз-
же на поверхность моря рядом с этими двумя матросами и спросил их: «Что
случилось, я не понимаю, ведь торпеда прошла мимо!»

По-видимому, Леонов имел в виду, что призыв Быковского провести пи-
лотируемый полет был, несомненно, патриотичным и смелым, но нереализу-
емым в условиях, когда ни один из предшествующих полетов не был выпол-
нен полностью успешно.

Скорее всего, Каманин разделял мнение Леонова и приложил свои уси-
лия для того, чтобы предотвратить рискованное решение по реализации по-
лета в пилотируемом режиме, а также чтобы заменить Быковского в качестве
первого кандидата на этот полет. Во всяком случае, решение было принято
в пользу беспилотного полета, а Быковский был заменен Леоновым (который
тоже проходил тренировку для этого полета) в качестве первого кяндидятя на
следующий полет, который, возможно, мог быть уже пилотируемым в случае
успеха полета, готовящегося в текущий момент.

Это дало мне возможность лично познакомиться с Алексеем Леоновым,
знаменитым космонавтом, осуществившим первый в мире выход из корабля
в открытый космос, и с его напарником, космонавтом Олегом Макаровым. По
распоряжению руководства я знакомил их с конструкцией и реальной матча-
стью СОЗов.

* * *

Я очень скучал по своей молодой жене Наташе, с которой я продолжал обме-
ниваться редкими письмами, как во время перед свадьбой. Конечно, у меня
была ее фотография, и, когда я проводил заправку СОЗов, мне в голову при-
шла интересная мысль. Я решил сделать Наташе необычный подарок— по-
слать ее портрет в космос! Я засунул этот портрет под экранно-вакуумную
изоляцию «Блока ДМ» (она представляла собой чехол из слоев стеклоткани
и металлической фольги), разумеется, когда никто не видел этой моей опера-
ции. Портрет я завернул в лист металлической фольги (обертку от шоколада)
для того, чтобы предотвратить, хотя бы частично, его повреждение космиче-
ским излучением.

Пуск этого Л1, объявленного как «Зонд-7», 8 августа 1969 года был пол-
ностью успешным. Разгонный блок «Блок ДМ» вывел космический корабль на
траекторию полета к Луне и был отделен. Поскольку конечный импульс тяги
для поворота траектории вокруг Луны выдавался двигательной установкой
самого корабля, отработавший «Блок Д» продолжал лететь по начальной от-
летной траектории, которая стала околосолнечной орбитой. Время существо-
вания любого объекта на орбите такого типа бесконечно, и портрет Наташи
продолжает лететь где-то в космосе до настоящего времени...

* * *

Полет «Зонда-7» был успешно завершен 14 августа посадкой его спускаемо-
го аппарата почти в расчетное место на территории Казахстана. Следующий
полет Л1 мог быть уже пилотируемым, но высшее руководство не спешило
с его осуществлением, хотя еще три корабля уже были подготовлены Заводом
экспериментального машиностроения (ЗЭМом) ЦКБЭМа.

Забегая вперед, можно рассказать, что один из этих кораблей был запу-
щен в беспилотном режиме 20 октября 1970 года («Зонд-8»), и его посадка
опять произошла в Индийский океан, как у «Зонда-5». После этого полета, ко-
торый не мог считаться полностью успешным, программа Л1 была закрыта.

* * *

Во время завершения полета «Зонда-7» на Байконур привезли следующий
Е8-5. Однако подготовка этого аппарата уже стала привычным процессом, ко-
торый в отношении микродвигателей ЖРС, в частности, был уже полностью
освоен испытательной командой Лавочкина. Мое участие свелось к обычным
проверкам после транспортировки, а подготовка СОЗов для этого пуска долж-
на была производиться несколько позже и была поручена другим членам бри-
гады Бобкова. Я возвратился в Москву.

Я встретился с Наташей, она уже уволилась, и прописал ее в дядиной
квартире. Теперь она могла искать работу в Москве. Должность нашлась
в Министерстве здравоохранения, но Наташа считала такую работу времен-
ной, поскольку ее профессиональные знания как логопеда не были в полной
мере востребованы, она продолжала искать.

Жизнь в квартире папы Леши создавала свои проблемы. Хотя мой родной
отец почти все время жил в квартире своей второй жены, наша квартира была
занята моим братом Игорем с его семьей, у него были жена и сын, и моя тетя
Тоня жила там тоже. Я пообещал отцу, что мы с Наташей поищем возмож-
ность либо купить «кооперативную» квартиру, либо снять какое-либо частное
жилье как можно скорее.

Я прилагал все силы, чтобы найти такое жилье, но это оказалось более
сложной задачей, чем казалось раньше. Снять даже комнату в Москве было
очень дорого, а многочисленные разрешения, согласования документов
и другие бюрократические порядки делали покупку «кооперативной» кварти-
ры почти невозможной для семьи без детей.

Поиски жилья были прерваны в конце сентября, когда меня послали
в следующую командировку. Но на этот не на Байконур, а в Крым.

Мне поручили участвовать в контроле за полетом очередного Е8-5 в на-
земной станции управления, контроля и слежения вблизи Симферополя.

Меня послали туда вместе с одним из конструкторов микродвигателей,
Анатолием Майнштейном из нашего конструкторского бюро. Он был мне
знаком еще со времени «целинной» кампании 1965 года, когда он был брига-
диром, так как был старше студентов нашего курса на год обучения, и он уже
был на «целине» во второй раз.

Мы прилетели в Симферополь и отправились автобусом на НИП. Эта
станция, хотя она и не была такой огромной, как Центр дальней космической
связи под Евпаторией, произвела на меня значительное впечатление. Две
гигантские антенны с отражателями 70-метрового диаметра стояли на неко-
тором расстоянии друг от друга наверху массивных опорных башен. Между
этими антенными устройствами располагалось четырехэтажное здание, где
находились пункты контроля-управления и другие службы.

Позади здания управления находилась специальная площадка, где ими-
тировался лунный ландшафт (такая поверхность с небольшими кратерами
была сформирована из блоков ракушечника и засыпана песком, имитиру-
ющим лунную пыль). Эта площадка, имевшая неофициальное название
«Лунодром», использовалась раньше для наземных испытаний аппарата
«Луноход», а теперь использовалась для тренировок наземных экипажей «Лу-
нохода». Такие экипажи работали посменно в специальном здании, носившем
название «Пункт управления «Луноходом» (сокращенно ПУЛ). Наш товарищ
из Лавочкина сообщил нам, что каждый экипаж работает в комнате управле-
ния с окнами, которые во время тренировок закрываются шторами, чтобы
предотвратить отслеживание экипажем реакций «Лунохода» собственными
глазами: они должны были следить за этими передвижениями только по те-
левизионным установкам, по которым визуальная информация поступала
с определенной задержкой. Эта задержка равнялась времени, необходимому
для прохождения радиокоманды до луны и радиоответа оттуда.

Несмотря на то, что следующий пуск «Лунохода» был отложен на нео-
пределенное время, тренировки экипажей продолжались, и мы видели макет
этого аппарата, который передвигался по «Лунодрому» по командам экипа-
жа. Кроме такого командного управления, у «Лунохода» была собственная си-
стема управления, которая позволяла ему выходить из некоторых ситуаций,
могущих возникнуть до получения соответствующих команд с Земли. Трени-
ровки на «Лундроме» предусматривали имитацию подобных ситуаций: на-
пример, мы видели, как солдаты подбрасывали небольшие камни под колеса
«Лунохода», имитируя «лунный камнепад».

* * *

После этой экскурсии я чуть не лишился Анатолия. Мы стояли около здания
управления и захотели закурить. Туг Анатолий обнаружил, что забыл свои си-
гареты, а курить мою сигару он не захотел. Он сказал: «Я «стрельну» сигарету
у кого-нибудь из этих людей!» — и побежал к одной из антенных башен, где
стояла группа людей. В этот момент отражатель этой антенны начал пово-
рачиваться из горизонтального положения в вертикальное (мы уже знали,
что эта антенна только что прошла ремонт и находилась на испытаниях, в то
время как вторая антенна находилась в рабочем состоянии). Когда Анатолий
оказался на расстоянии около одной трети своего пути, вокруг него начали
падать мешки с цементом из чаши рефлектора антенны, где они были забыты
по небрежности рабочих! Это производило впечатление бомбежки, посколь-
ку мешки ударялись о землю с облаками цементной пыли. Разумеется, пря-
мое попадание такого мешка в Анатолия могло иметь летальный исход. Он
попытался вырваться и побежал быстро прочь, но не ко мне, а в противопо-
ложном направлении к основанию антенной башни, до которой было в два
раза дальше. К счастью, ему удалось спастись.

Когда антенна вернулась в горизонтальное положение и ее движение
остановилось, Анатолий вернулся ко мне (все-таки с сигаретой!), он был бле-
ден, как привидение. Держа сигарету в дрожащих пальцах, он сказал: «Про-
клятые ублюдки! Они могли убить меня!» Я указал ему на лист фанеры, сто-
ящий поблизости. «Опасно! Ремонтные работы! Проход запрещен!»— было
написано на нем красными буквами. «О, я этого не заметил! А почему ты не
предупредил меня?» — «Потому что сам заметил этот лист только минуту на-
зад», — «Да, ты настоящий инженер-испытатель, — сказал он с уничижитель-
ной иронией. —Ты предупреждаешь об опасности, когда опасный случай уже
позади!»

* * *

На следующий день пуск и выведение Е8-5 на опорную орбиту прошли пол-
ностью успешно. Примерно через час, когда «космическая головная часть»
завершила один виток по опорной орбите, была выдана команда на вклю-
чение основного двигателя «Блока ДМ» По этой команде сначала должны
были сработать СОЗы, их микродвигатели должны были обеспечить нужную
ориентацию «головной части», а затем создать небольшую перегрузку по
продольной оси этого блока для «осаживания» в баках разгонного блока пе-
ред запуском основного двигателя. Этот процесс контролировался бортовой
системой управления, и мы слышали только короткие сообщения о выпол-
няемых операциях, которые объявлялись на земле по данным телеметрии:
«СОЗы запущены для обеспечения ориентации!», «Достигнута необходимая
ориентация!», «Основной двигатель запущен!» За этим последним сообщени-
ем должны были последовать следующие: «Основной двигатель остановлен!»,
а затем: «Параметры отлетной траектории в норме (или «не в норме»)!» Но
эти сообщения не прозвучали!

Пауза затянулась. Наконец, один из специалистов станции в звании пол-
ковника вошел в нашу комнату и сказал: «Мы не можем найти объект в кос-
мосе после включения основного двигателя «Блока ДМ». Его нет ни на опор-
ной орбите, ни на отлетной траектории».

Поиск «объекта» (то есть либо «космической головной части», либо, по
крайней мере, космического аппарата) продолжался до вечера. В это время
из Канады начал транслироваться очень интересный хоккейный матч между
советской и канадской командами, и некоторые из моих коллег и военных
специалистов начали время от времени забегать в комнату, где телевизор по-
казывал этот матч. Неожиданно в нашу комнату вбежали несколько военных
специалистов с криком: «Мы его нашли! Объект летит по какой-то нерасчет-
ной высокоэллиптической орбите и что-то передает, по-видимому, телеме-
трию! Сейчас мы войдем с ним в связь, возьмем под контроль, и мы с вашей
помощью попытаемся выдать дополнительный импульс тяги, чтобы вывести
аппарат на нужную траекторию!»

Работа закипела. Специалисты по баллистике рассчитывали траектории
перехода и требовали нужные параметры текущей орбиты от военных специ-
алистов по слежению, специалисты по двигательным установкам пытались
рассчитать длительность дополнительного импульса основного двигателя
и требовали определения момента начала этого импульса от специалистов
по баллистике и так далее. Без дела никто не остался. Я рассчитывал на осно-
ве известного времени работы микродвигателей СОЗов, какой импульс они
смогут обеспечить для потенциально необходимых еще двух включений ос-
новного двигателя.

Кто-то все-таки продолжал смотреть хоккейный матч, так как из комнаты
с телевизором раздались триумфальные крики—советская команда выиграла.
Через несколько минут в нашу комнату вошел сконфуженный полковник и ска-
зал: «Мы потеряли объект! Он прекратил все передачи!» — «Ничего удивитель-
ного», — сказал один из специалистов по баллистике, который только что за-
кончил расчет текущей орбиты «объекта», — «Вы вели спутник «Молния»!»

Действительно, обнаруженный объект был высокоорбитальным спутни-
ком связи «Молния», через который транслировался телевизионный репор-
таж из Канады. Когда матч закончился, спутник прекратил свои передачи.

Поиск продолжился, но без какой-либо надежды на успех. Все понимали,
что если объекта нет в космосе, он может уже быть где-нибудь на поверхности
Земли. Были задействованы все другие НИПы Советского Союза. Наконец,
почти в полночь, один из военных специалистов вошел в комнату и сказал:
«Можете идти спать. Объект упал в океан около Австралии. НИП на Камчатке
видел его падение».

Когда мы вместе с лавочкинскими специалистами вернулись в Москву, опять
оказалось, что ни одно печальное событие не происходит без каких-нибудь
смешных особенностей. Поскольку несчастный Е8-5, запущенный 23 сентя-
бря, все-таки сделал один виток вокруг Земли, он был официально объявлен
спутником серии «Космос», а его порядковый номер был 300. В честь такого
события — достижения такого большого числа спутников серии «Космос» —
одна сувенирная артель выпустила специальные значки. Некоторые коллеги
дарили нам, участникам этого неудавшегося палета, такие значки. Реакция
тех, кому эти значки вручались, была в соответствии с их чувством юмора.

Расследование, проведенное с целью выявления причин аварии «Космо-
са-300», показало, что нарушение работы бортовой системы управления при-
вело к неверной направленности вектора тяги основного двигателя разгон-
ного блока. В результате такой импульс тяги толкнул «космическую головную
часть» к Земле вместо выведения на отлетную траекторию.

* * *

Когда я вернулся в ТМКБ «Союз» (со значком «Космос-300» на пиджаке) после
завершения работ аварийной комиссии на Лавочкине, Чернышов мне сказал:
«Теперь ты опять будешь в моем подчинении, правда, временно. Бобков и его
бригада хорошо справятся со своей работой на Байконуре и без тебя, а ты
начнешь знакомиться с некоторой новой работой — обеспечение летных ис-
пытаний суборбитального космоплана БОР, на котором будет двигательная
установка нашего КБ, разработанная на основе СОЗа». «А почему временно
и как долго будет продолжаться эта новая работа?» — спросил я. «Потому что
аппараты БОР не являются самостоятельной разработкой, это масштабные
летные демонстраторы для новой перспективной авиационно-космической
системы «Спираль», которая сейчас разрабатывается. Я думаю, эта система
будет готова к испытаниям не раньше, чем через два-три года, а летные испы-
тания БОРов уже начались, и их программа испытаний должна быть закон-
чена к осени следующего года, чтобы заложить ее результаты в разработку
основной системы. К этому времени пуски Н1-ЛЗ будут возобновлены, и ты
снова потребуешься Бобкову», — был ответ.

Действительно, Бобков с остальными членами его бригады был уже на
Байконуре, где они участвовали в подготовке первого экспериментального
космического корабля Л1Э. В его полете должны быть проведены экспери-
менты в космосе с целью определения управляемости корабля ЛЗ в разных
трудных ситуациях его основного (лунного) полета путем имитации этих
ситуаций на околоземной орбите. Корабль Л1Э должен был выводиться ра-
кетой-носителем «Протон», и, следовательно, его пуск не был связан с возоб-
новлением пусков Н1.

Однако именно «Протон» привел к неудаче этого экспериментального
полета 16 ноября 1969 года, когда носитель отказал на участке выведения.
Другие пуски в рамках программ Л1 и Н1-ЛЗ не планировались до осени 1970
года, а следующий пуск Е8-5 был назначен на первый квартал 1970 года. Дей-
ствительно, бригада Бобкова до следующей осени была не очень загружена.

Я начал знакомиться со всеми доступными документами по БОРу, по его
двигательной установке и по проекту «Спираль» в целом.

* * *

Разработка проекта «Спираль» была начата в бывшем Советском Союзе в на-
чале шестидесятых годов. Эта разработка выполнялась советской авиацион-
ной промышленностью, и можно считать, что это была попытка русских ави-
ационных инженеров проложить «свой собственный путь в космос» (так как
главный путь уже был занят приверженцами «чисто ракетной» техники).

Конечной целью проекта «Спираль» было дать к середине семидесятых
годов советской космонавтике многоцелевое авиационно-космическое сред-
ство для пилотируемых околоземных полетов. Практически, это был конку-
рент для «чисто ракетного» космического комплекса «Союз», разработка ко-
торого тоже была начата в это же время.
Сергей Королев, главный конструктор ракетных систем и глава разработ-
ки «Союза», оказал Лозино-Лозинскому всемерную поддержку и даже передал
ему всю документацию по предварительной разработке русского аналога аме-
риканской программы «Дайна Сор». Эта разработка пятидесятых годов пред-
ставляла собой пилотируемый космический аппарат с оригинальной формой
корпуса и складными крыльями. За его форму корпуса Королев дал ему про-
звище «Лапоток». Документация по его разработке оказалась очень полезной
при выборе конструкции корпуса космического аппарата «Спирали».

Для первых испытаний уменьшенный беспилотный вариант ОСа мог
выводиться на орбиту ракетой-носителем «Союз». В 1972 году могло начать-
ся изготовление ГСР, а первый пилотируемый орбитальный полет системы
«Спираль» мог быть осуществлен в 1977 году.

* * *

Так я впервые оказался в Приозерске — основном жилом городе испытатель-
ного полигона Сары-Шаган, меня включили в состав специальной поиско-
во-спасательной команды. Вначале мы получили сообщение, что БОР запу-
щен с Капустина Яра. Затем мы ждали еще примерно полчаса до момента,
когда наземные станции слежения полигона информировали нас о предпо-
лагаемом месте приземления аппарата. После получения такой информации
началась наша непосредственная работа.

Наиболее трудной частью этой работы был не осторожный осмотр при-
землившегося обгорелого БОРа, который грозил опасностью возможных уте-
чек токсичного топлива. Наиболее трудной частью работы было найти этот
БОР на месте его реального приземления. Хотя БОР-2 был снабжен радио-
маяком, который должен был передавать сигналы после снижения скорости
аппарата на участке спуска, это оборудование вышло из строя, по-видимому,
из-за повышенной температуры внутри аппарата, когда действовал аэроди-
намический нагрев.

Перед приземлением БОР выпустил парашют, но скорость аппарата в мо-
мент выпуска парашюта была достаточно высока, и парашют порвался. Ап-
парат покрывал еще некоторое расстояние на малой высоте, где полигонные
радиолокаторы не могли его отслеживать, и затем осуществл «жесткую» по-
садку. Следовательно, мы знали место его приземления очень приблизитель-
но, с точностью пять—десять километров.

На первый взгляд кажется, что обнаружить с воздуха трехметровый ап-
парат в районе пустынной степи с радиусом десять километров должно быть
сравнительно просто. Однако более простой задачей было бы найти иголку
в стоге сена. Действительно, можно найти эту иголку, применив магнит, или
магнитометр, или даже радиолокатор, тогда как в нашем случае, сам стог со-
стоял из железного сена. БОРы нацеливались при входе в атмосферу на при-

земление в той зоне полигона Сары-Шаган, где испытывались, главным обра-
зом, зенитные системы и над которой проходили перехваты мишеней. Из-за
этого на поверхности такой зоны было полно металлических обломков этих
мишеней и ракет. Единственным способом, который можно было применить,
был визуальный осмотр с близкой дистанции.

Можно себе представить, сколько летного времени было потеряно на
определение, являются ли какие-то куски обгоревшей матчасти обломками
БОРа или нет.

Когда приземлившийся БОР в довольно поврежденном состоянии
был найден, мы окружили его, нюхая воздух (пары компонентов топлива
после их возможной утечки можно было легко обнаружить по их специ-
фическим запахам). Паров не было, и я открыл люк над топливным баком
двигательной установки, надел противогаз и втиснулся внутрь, продол-
жая осмотр.

После этого был открыт другой люк в кормовой части аппарата, и я прове-
рил топливные трубопроводы. Эти трубопроводы были слегка деформирова-
ны во время приземления, но явные признаки утечек — капли отсутствовали.
Я сказал: «Все в порядке!», и разработчик — член нашей команды набросился
на несчастный БОР, который даже не мог оказать сопротивления, как соба-
ка на полумертвую кошку. Он исследовал, главным образом, состояние и по-
вреждения теплозащитного покрытия корпуса, которое было главным объ-
ектом испытаний в рамках программы БОР. Затем он проверил состояние
контейнера с записывающим устройством, вытащив его через люк. Затем мы
улетели в Приозерск, прихватив с собой снятое записывающее устройство.
Найденный БОР еще должен быть нейтрализован от остатков топлива и, поз-
же, отправлен в Москву для последующего исследования.

* * *

После возвращения в Москву в достаточно оптимистическом настроении
(как же, первое испытание БОРа-2, которое должно проложить путь к реали-
зации проекта «Спираль», было успешно выполнено!) я принял участие в тра-
диционной новогодней вечеринке нашего отдела. Разумеется, Наташа была
со мной.

Общее настроение моих товарищей во время этой вечеринки было
несколько хуже, чем год назад. Прошедший год был очень трудным, и мы,
подразумевая космическую промышленность нашей страны, не достигли
никаких успехов, и, что нас особенно огорчало, мы окончательно проиграли
«гонку к Луне».

Тем не менее, были песни и танцы, шутки и много смеха. Мы надеялись,
что следующий год принесет нам некоторые «космические победы», хотя и не
такие значительные, как высадка американских астронавтов на Луну.
Один из путей к новым «космическим победам» мог быть проложен через
испытания БОРов к реализации проекта «Спираль». Действительно, в случае
осуществления этого проекта наша космонавтика могла получить в свое рас-
поряжение настоящую авиационно-космическую систему, которая использо-
вала бы земную атмосферу как на нижнем участке выведения в космос, где
ГСП должен был потреблять атмосферный кислород для питания своих дви-
гателей, так и на последнем участке полета, где атмосфера должна исполь-
зоваться ОСом для аэродинамического торможения и последующего пла-
нирования к месту посадки. Практически, система «Спираль» должна стать
упрощенным вариантом ВКС, которая разрабатывалась теоретически во вре-
мя моей работы в ИТПМ в конце 1967 года.

Однако продолжение подпрограммы БОР начало вскоре страдать от па-
дения интереса со стороны осуществляющих управление ею государственных
органов. Мы узнали, что реализация второго этапа программы отложена на
неопределенное время. Забегая вперед, можно отметить, что второй пуск
БОРа-2 был действительно осуществлен 31 июля 1970 года с полным успехом.
Но в этих испытаниях я участия уже не принимал, поскольку еще раньше
меня возвратили к моей прежней регулярной работе. Тем не менее, я продол-
жал следить за последующим развитием реализации проекта.

На Байконуре завершалась подготовка следующего Е8-5. У меня не было
времени присоединиться к моим товарищам там, но мне поручили присут-
ствовать в Центре управления полетами (ГУП) во время посадки.

В то время ЦУП располагался в нескольких помещениях на верхнем эта-
же одного из зданий ЦНИИ Маш в Калининграде. Как и раньше в Симферо-
поле, наша команда «советников» находилась в одном из этих сооружений,
где обеспечивался репортаж о ходе пуска и наиболее важных событиях в ходе
этого полета.

Пуск и последующий полет к Луне прошли успешно, и теперь Е8-5 (по-
лучивший наименование «Луна-16») снижался для посадки. Все предше-
ствующие этапы полета были уже опробованы во время полета «Луны-15»
год назад, но предстоящая посадка была операцией, которая еще не выпол-
нялась успешно зондами этого типа («Луна-15» совершила «жесткую» посад-
ку, а другие Е8 и Е8-5 даже не долетели до Луны). Операции после посадки
должны быть еще более сложными, чем сама посадка: портативная буровая
установка, установленная на откидной штанге, должна была провести бу-
рение лунного грунта с забором образца этого грунта во внутреннюю по-
лость трубчатого бура, затем этот бур с образцом грунта поднимался штан-
гой к сферической капсуле, установленной сверху возвращаемой ступени
зонда, и вставлялся в эту капсулу с последующей герметизацией капсулы.
Возвращаемая ступень зонда, которая устанавливалась на платформу—по-
садочную ступень вместо «Лунохода», представляла собой небольшую ав-
тономную ракету-носитель с двухкомпонентной двигательной установкой
и с герметичным приборным отсеком, в котором находилась система управ-
ления возвращаемой ступени.

После забора образца лунного грунта возвращаемая ступень должна была
стартовать, используя посадочную ступень как стартовое устройство. Двига-
тельная установка ступени развивала импульс тяги, достаточный для вывода
на траекторию возвращения к Земле и необходимую ориентацию, но только во
время своего единичного включения. После выхода на отлетную траекторию
двигательная установка вместе с приборным отсеком отделялась от капсулы,
а капсула должна была продолжать неуправляемый полет к Земле по сформи-
рованной траектории. Капсула должна была войти в атмосферу Земли со вто-
рой космической скоростью, а затем, после аэродинамического торможения,
должна была опуститься на парашюте в расчетный район приземления. Во
время такого спуска и небольшого времени после него, капсула должна была
передавать радиосигналы бортового маяка для облегчения ее поиска.

Можно видеть, сколько сложных технических задач было решено для
обеспечения выполнения такого полета кроме удовлетворения требования
удержать общую массу зонда в жестких пределах, определяемых располага-
емой грузоподъемностью ракеты-носителя «Протон» (вспомните замечание
Гилевича по этому поводу). Мои коллеги из Лавочкина даже шутили, что око-
ло ста процентов лавочкинских работников верили, что «Луна-16» доберется
до Луны, пятьдесят процентов верили, что она сможет совершить нормаль-
ную мягкую посадку, десять процентов — что образец лунного грунта будет
забран, но только два человека, сам Бабакин и доктор технических наук Фе-
доров, начальник лавочкинского проектного отдела, который был автором
идеи о возвращении лунного грунта, верили, что возвращаемая ступень смо-
жет успешно взлететь и ее капсула долетит до Земли, и только один Федоров
верил, что эта капсула приземлится и будет найдена.

Мы слушали репортаж о посадке «Луны-16». Сообщения следовали одно за
другим: «Высота десять километров!», «Высота три километра, навесные баки
сброшены!», «БМТ включен, останов основного двигателя!», «Касание поверх-
ности! Мягкая посадка!», «Есть сигнал о нормальном состоянии аппарата!»

Программа предусматривала, что операция по забору образца грунта
должна была начаться сразу после посадки. Диктор торжественно объявил:
«Робот на Луне приступил к работе!» Затем репортаж продолжался: «Штанга
откинута! Буровая установка включена!»

Бур был снабжен датчиком крутящего момента, который должен был по-
казывать сопротивление грунта в процессе бурения. Наблюдая за показани-
ями этого датчика через телеметрию, диктор сообщал: «Сопротивление воз-
растает... возрастает... возрастает... Резкое падение сопротивления!» Через
несколько секунд сопротивление опять начало возрастать.

Кто-то воскликнул: «А не пробурили ли мы собственную «ногу»?» Дру-
гой специалист ответил: «Нет, это невозможно— радиус штанги буровой
установки больше, чем описанный радиус посадочных опор, а вот как насчет
сброшенных подвесных баков?»

Пока продолжался этот диспут, операция бурения завершилась. Бур
с образцом лунного грунта был доставлен подъемом штанги к возвращаемой
капсуле, вставлен в эту капсулу и заизолирован внутри нее. Затем штанга
опять была отброшена для предотвращения ее столкновения с возвращаемой
ступенью во время ее старта.

По астрономическим соображениям этот старт был произведен на следу-
ющий день. Во время этого события меня в ЦУПе уже не было, так как изделия
нашего предприятия (микродвигатели) остались на Луне вместе с посадоч-
ной ступенью «Луны-16», а на возвращаемой ступени для обеспечения ориен-
тации использовались небольшие сопла с газом, отбираемым после турбины
ее ракетного двигателя. Тем не менее, мы следили за обратным полетом воз-
вращаемой ступени с помощью телефонных переговоров со специалистами
из Лавочкина в ЦУПе (разумеется, эти переговоры проводились через теле-
фонную линию, защищенную от прослушивания). Таким способом мы узна-
вали, что возвращаемая ступень успешно взлетела и была нацелена на Землю
по радиокомандам. Через три дня мы узнали, что капсула этой ступени вошла
в атмосферу Земли и выполнила успешное снижение в предварительно опре-
деленном районе на территории советской Средней Азии, где ее сразу нашли
(поисковый вертолет наблюдал ее еще во время спуска на парашюте). Оказа-
лось, что Федоров был прав!

Это был полный успех. Я очень радовался, поскольку полет «Луны-16»
был только вторым успешным космическим полетом с моим участием,
который прошел успешно после почти двух лет моей деятельности, свя-
занной с космосом (первым успешным полетом был пуск «Зонда-7» в 1969
году, а успешные пуски БОРов не могли засчитываться в этом качестве
из-за их экспериментального характера, да они и были суборбитальны-
ми). Советские люди разделяли эту радость со мной (если воспользовать-
ся выражением советских средств массовой информации: «Все советские
люди разделяют радость от достижений советской космонавтики с теми,
кто готовил эти достижения!»), поскольку эти средства массовой инфор-
мации широко пропагандировали успех «Луны-16». Однако мне (и не-
которым моим товарищам тоже) не понравилась одна особенность этой
пропагандистской кампании. Этой особенностью было постоянное под-
черкивание, что «Советский Союз осуществляет собственную программу
изучения Луны беспилотными зондами, которая, в противоположность
американской программе «Сатурн»— «Аполлон», обходится значитель-
но дешевле и не требует человеческого риска, но приносит те же самые
результаты» (под «результатами» подразумевалась доставка образцов
лунного грунта). Я подозревал, что наши государственные лидеры могут
совсем закрыть программу Н1-ЛЗ, чтобы «спасти лицо» в глазах мировой
общественности, заявив: «Мы не проиграли «Гонку к Луне», мы в ней во-
обще не участвовали!»

* * *

Но пока ничего не предвещало такого печального конца программы Н1-ЛЗ. На-
против, на Байконуре возобновились работы. Правда, это была не подготовка
следующего пуска основного комплекса, а подготовка двух экспериментальных
беспилотных космических аппаратов, которые должны были стать летными де-
монстраторами пилотируемых кораблей этого комплекса, ЛОКа и ЛК.

Демонстратор ЛОКа, Л1Э, уже пытались запустить в ноябре 1969 года, но
эта попытка окончилась неудачей из-за аварии ракеты-носителя. Второй Л1Э
был доставлен на Байконур в сентябре 1970 года. Меня послали на Байконур
в конце сентября, и я присоединился к бригаде Бобкова, которая работала
там почти в полном составе.

Объем работ был очень большим для каждой пары, но Бобков надеялся,
что моя «подбригада» освободится раньше, чем другие пары (пуск Л1Э был
назначен на середину октября) и, следовательно, сможет присоединиться
к той паре, которая будет больше всего загружена работой.

Однако момент нашего высвобождения настал еще раньше. Однажды мы
со Шмаковым шли по залу МИКа Площадки 31, где готовились Л1Э, Е8 и раз-
гонные «Блоки ДМ» для них и для Л1, и вдруг со стороны «Блока ДМ» для Л1Э
раздался громкий хлопок. Я даже присел от неожиданности, а Шмаков гром-
ко крикнул: «Шарик лопнул, пропали денежки!»

Оказалось, что мой бывший сокурсник по МАИ Юрий Кучер, который те-
перь был работником ЦКБЭМ, начал подавать сжатый газ в бак окислителя
«Блока ДМ» для продувки, но забыл открыть дренажный клапан. В результате
разорвало дренажный трубопровод, и его осколки повредили сам бак.

Когда через час в МИК приехал Шабаров, заместитель главного конструк-
тора ЦКБЭМ по летным испытаниям, он еще ничего не знал об этом происше-
ствии. Начальник бригады ЦКБЭМ, которая работала в этом зале, подбежал
к нему и доложил: «Товарищ Шабаров, две новости, одна плохая, другая хоро-
шая. С какой начинать?» — «Начинай с плохой!» — ответил Шабаров. «Блок
ДМ» подорвали!» — «О черт! Пропал наш график! Но ты что-то говорил о хо-
рошей новости? — «Хорошо, что эту ступень не подорвали в полете!»

После такого события бедный Юрий был вынужден искать новое место
работы, но это, разумеется, не спасло ситуацию. Поврежденный «Блок ДМ»
отправили в Москву на ремонт и, соответственно, все работы по подготовке
этого космического аппарата были приостановлены.

Таким образом, я лишился возможности поработать с ДО ЛК и, следова-
тельно, непосредственно ознакомиться с конструкцией ЛК, нашего аналога
американского «Лунного модуля».
Последний этап заправки, заправка горючим в третьем зале, уже начал-
ся. Соломахин, Шмаков и представитель военных, капитан Калиниченко,
стояли на подножной площадке заднего кожуха «Блока ДМ», наблюдая вре-
мя от времени за состоянием стыков заправочных шлангов с заправочными
горловинами СОЗов для обнаружения возможных утечек (такие наблюдения
осуществлялись через двери в кожухе). В соответствии с действующими ин-
струкциями, у них были противогазы, но до опасного момента никто эти про-
тивогазы налицо не надевал.

Я сидел в комнате управления над залом (эта комната была изолирова-
на от внутреннего пространства зала бетонной стеной с единственным не-
большим окном из специального противоударного и жаропрочного стекла).
Передо мной на столе стоял большой расходомер, и моя работа заключалась
в передаче его показаний по телефону тем, кто осуществлял непосредствен-
ное наблюдение за заправкой СОЗов. В свою очередь, они могли сообщить
мне по телефону о каком-либо опасном случае, и я мог остановить заправку
нажатием специальной кнопки на моем столе.

Была глубокая ночь. Даже появилась поговорка, что мы всегда проводим
самые важные операции по ночам, поскольку дневное время затрачивалось
на подготовку к этим операциям. Я сонно сообщал через некоторые интерва-
лы по времени: «Заправлено пять килограммов горючего», «Заправлено во-
семь килограммов», «Заправлено одиннадцать килограммов»... Общая масса
НДМГ, заправляемого в оба СОЗа, составляла десятки килограммов, в про-
тивоположность тоннам керосина, заправляемого в основной бак горючего
«Блока ДМ», но заправка этого бака контролировалась другим специалистом,
который сидел за соседним столом. В комнате находилось еще пять человек.
У нас тоже были противогазы, но наши противогазы стояли в своих сумках
на моем столе, и я насчитал всего пять штук, а в комнате находилось семь
человек.

После моего очередного сообщения: «Заправлено семнадцать килограм-
мов!» я неожиданно услышал в наушниках: «Ах, ох!» «Что случилось?» —
спросил я. Через несколько секунд я получил ответ: «Ничего. Все в порядке,
заправку можно продолжать». Однако еще через несколько минут ситуация
повторилась: в моих наушниках опять прозвучало: «Ах, ох!» «Что, в конце
концов, происходит? Я остановлю заправку!»— прежде чем я закончил эту
фразу, дверь нашей комнаты была резко распахнута моим Шмаковым (эта
дверь была герметичного типа, из листов железа и очень тяжелой, а Леша
Шмаков был очень щуплым). Он появился в проеме двери с противогазом
у лица и закричал: «СОЗ самопроизвольно запустился!» В тот же момент свет
в комнате погас.

Я нажал аварийную кнопку и выхватил ближайший противогаз из сум-
ки. Но когда я надел этот противогаз, я почувствовал, что через него слиш-
ком легко дышать. Когда я ощупал свой противогаз, чтобы убедиться, что все
резьбовые соединения правильно затянуты, я обнаружил, что соединитель-
ный шланг оторван посередине, а остальная часть вместе с фильтрующей ко-
робкой исчезла!

Вдруг свет зажегся опять, и моим глазам представилась незабываемая
картина: пять человек, включая Шмакова, стояли в противогазах, один лежал
в углу комнаты без противогаза, закрыв лицо руками, а другой стоял с моей
фильтрующей коробкой, прижимая к губам обрывок шланга!

Я бросил взгляд в окно — в зале не было ни пожара, ни даже суматохи,
но все люди сгрудились в одном месте около стены зала. Убедившись, что не-
посредственная опасность нам не угрожает, мы начали выяснять, что же слу-
чилось.

Оказалось, что военные специалисты, ответственные за пневмосети
в «зале горючего», решили проверить свое оборудование, пользуясь тем об-
стоятельством, что они находились на дежурстве во время заправки Л1, но не
были непосредственно задействованы в заправочной операции. Они начали
продувать пневматические шланги сжатым воздухом. К несчастью, один из
шлангов был направлен в лампу освещения, и сочетание раскачивающегося
блика той лампы с резким шипением сжатого воздуха создало впечатление
заработавшего микродвигателя.

Когда такое явление возникло в первый раз, по словам очевидцев, «ни-
чего не случилось, только капитан Калиниченко упал с площадки» (с высоты
около двух метров, между прочим!) — это и было первое «Ох, ах» у меня в на-
ушниках. Соломахин надел свой противогаз и просунулся в узкую дверь в за-
днем кожухе «Блока ДМ», чтобы посмотреть, было ли такое явление вызвано
запуском одного из микродвигателей СОЗа или нет. В это время явление по-
вторилось! Соломахин повернулся и врезался головой в раму двери так, что
весь «Блок ДМ» с пристыкованным кораблем покачнулся, по словам тех же
очевидцев (это было второе «Ох, ах!»), а Шмаков бросился в нашу комнату.
Струя сжатого воздуха запутала провода лампы, что вызвало короткое замы-
кание, и автоматический предохранитель отключил свет в зале. Затем это
предохранительное устройство выделило поврежденную линию и включило
остальные линии.

Ситуация разъяснилась, так же, как и то, что она возникла из-за непреду-
смотренных действий военных специалистов по пневматике, которые позже
понесли наказание. Одна только вещь осталась для меня непонятной: как мы
с тем парнем смогли разорвать прочный шланг из прорезиненной ткани, да
так, что я даже не заметил сильного рывка?

Этот Л1 был запущен 20 октября 1970 года под названием «Зонд-8» и пол-
ностью выполнил программу своего полета. Следующий полет мог быть уже
пилотируемым, но, по русскому выражению, «поезд уже ушел». В начале 1971
года программа Л1 была закрыта из-за падения интереса руководства Со-
ветского Союза к тем космическим программам, которые не обеспечивали
опережение американцев или, по крайней мере, повторение их космических
достижений.

* * *

Я был в краткосрочном отпуске: Наташа была беременна, и было необходимо
ускорить процесс получения нашего собственно жилья. Этот отпуск (всего на
две недели) руководство нашего отдела предоставило мне с большой неохо-
той, но у меня не было другого выхода из связанной с жильем ситуации, по-
скольку соответствующая комиссия органа управления нашего района в это
время должна была распределять «кооперативное» жилье, которое должно
быть построено в следующем году.

Моя проблема заключалась в том, что этот жилой дом, в список буду-
щих собственников квартир которого я уже был включен, еще и не начинали
строить. Таким образом, я хотел поменять квартиру в этом доме на квартиру
в доме, который будет сдан в эксплуатацию в первой половине следующего
года.

Для достижения этой цели я применил специальную тактику. Я дважды
в день заходил в кабинет того сотрудника «исполкома», который ведал проек-
тами списков на распределение жилья, и каждый раз подробно излагал ему
свои аргументы (как обоснованные, так и не очень). Наконец, в конце второй
недели он сказал мне: «Если я увижу вас еще хоть раз, у меня будет инфаркт.
Но все, что я могу сделать, это предложить вам трехкомнатную квартиру вме-
сто двухкомнатной, на которую вы записаны. Дом, в котором будет эта квар-
тира, должен быть сдан в эксплуатацию в апреле следующего года. Вы соглас-
ны заплатить дополнительные деньги?» Разница в стоимости двухкомнатной
и трехкомнатной квартир была не очень велика, тем более при платеже в рас-
срочку, в то время как иметь более просторное жилье было бы значительно
лучше. Я сказал: «Я согласен, благодарю вас!», и все необходимые документы
были оформлены очень быстро.

Кроме достигнутого успеха в решении жилищного вопроса, я получил
от этого процесса полезный опыт. Позже я всегда говорил: «Если ты хочешь
получить что-либо от бюрократа, успех зависит от того, кто кому раньше на-
доест: если тебе первому надоест часто ходить к этому бюрократу, ты потер-
пишь неудачу, а если бюрократу первому надоедят твои посещения, ты до-
бьешься успеха!»

* * *

Когда я вернулся на работу, то увидел, что главной темой, которая интенсив-
но обсуждалась между работниками отдела, были не наши недавние успехи
в космосе, а опасения за будущее нашего отдела. Ходили постоянные слухи,
что ТМКБ «Союз» будет перенацелен на разработку изделий только для авиа-
ционной промышленности, и что этими изделиями будут не целые двигатель-
ные установки, а только агрегаты и узлы. Если это станет правдой, летно-ис-
пытательный отдел окажется ненужным, по крайней мере, в его нынешнем
виде.

Я испытывал «кризис жанра» и начал подумывать о том, чтобы уйти из
летно-испытательного отдела. Разумеется, наилучшим решением был бы
переход в возглавляемый Гилевичем Проектный отдел, однако там не было
подходящей вакансии. Другие конструкторские отделы, где разрабатывались
различные узлы и агрегаты двигательных установок, меня не интересовали.
В ожидании, когда я найду соответствующую вакансию либо в ТМКБ, либо,
может быть, на других знакомых предприятиях, я принял предложение Чер-
нышова познакомиться с новым авиационным изделием ТМКБ для того, что-
бы быть готовым к участию в его летных испытаниях.

Этим изделием, имевшим обозначение У-21С, был жидкостной уско-
ритель для кратковременного увеличения скорости самолета-истребителя
в воздушном бою. Этот ускоритель предназначался для истребителя МиГ-21.
Самолеты этого типа поставлялись в больших количествах в арабские страны
анти-израильской коалиции. На основании опыта, приобретенного в предше-
ствующих арабо-израильских войнах и военных конфликтах, арабские воен-
ные жаловались на недостаточную скорость истребителей МиГ-21 в воздуш-
ных боях против поставляемых из США истребителей-бомбардировщиков Р-4
«Фантом», которые использовались Военно-воздушными силами Израиля.
Действительно, арабские МиГи-21 были несколько устарелых модификаций,
но срочно заменить их более современными модификациями было невозмож-
но. Некоторые эксперты из ведущих научно-исследовательских авиационных
институтов Советского Союза предложили улучшить летные характеристики
имеющихся у арабов истребителей МиГ-21 путем оснащения их дешевыми
ракетными ускорителями, которые могли сбрасываться после их работы.

Эта идея была не новой, но особые условия эксплуатации такого уско-
рителя обусловили определенные требования для его концепции и конструк-
ции. Мы уже начали готовить документацию, необходимую для летных испы-
таний, когда свисток судьи неожиданно остановил всю игру.

Я до настоящего времени не знаю, какие были причины этой техниче-
ской ошибки, которая привела к потере значительных затрат на разработку
ускорителя, изготовление экспериментальных образцов и их наземные ис-
пытания. По-видимому, главной причиной была спешка, чтобы помочь араб-
ским союзникам, которые готовились к очередной войне против Израиля.
В результате этой спешки злосчастный ускоритель был полностью разработан
по схеме: «Поехали, потом заведем!», в то время как испытания в аэродина-
мической трубе могли быть выполнены после начальной фазы проектирова-
ния, когда были определены конфигурация и размеры ускорителя.

Эпопея с неосуществленной помощью арабским союзникам нашей страны
закончилась в апреле 1971 года. К этому времени бригада Бобкова, в кото-
рой я продолжал числиться официально, подготовила второй Т2К, который
был запущен 26 февраля 1971 года (под названием «Космос-398») и успеш-
но выполнил свой полет с имитацией полета ЛК на околоземной орбите. Это
был значительный шаг к реализации программы Н1-ЛЗ, но еще более важный
этап этой программы был начат в то время на Байконуре — подготовка следу-
ющего пуска Н1. К сожалению, этот пуск планировался с макетами ЛОК и ЛК,
следовательно, участие представителей ТМКБ сводилось только к предстарто-
вой подготовке СОЗов «Блока Г» и «Блока Д».

Подготовка первой орбитальной станции ДОС, которая была на конеч-
ной стадии в начале апреля, вообще не потребовала нашего участия, так как
ТМКБ поставляло только четыре электромагнитных магистральных клапана
для этого космического объекта (он должен быть запущен ракетой-носите-
лем «Протон», но в трехступенчатом варианте, без «Блока ДМ», так что не по-
требовалась даже подготовка СОЗов). Мои прогнозы оправдывались — наше
предприятие начали вытеснять из «большой космонавтики».

* * *

Тем временем ожидаемое серьезное изменение в моей личной жизни, нако-
нец, настало. Мы с Наташей получили свою собственную квартиру! Эта квар-
тира была не самой лучшей в новом восьмиэтажном доме в Юго-Западном
округе Москвы, она была на верхнем этаже, и стены двух комнат выходили на
внешнюю сторону здания (зимой эти стены были холодными), но это все-та-
ки была трехкомнатная квартира, а дом был расположен в очень хорошем
районе Москвы, где промышленных предприятий почти не было, и большой
лесопарк Битца располагался по соседству. Правда, это место было далеко
от центра Москвы, но поблизости была станция метро. Мы были очень рады
и тратили все свое свободное время на покупку мебели и других вещей для
приведения нашего «гнездышка» в порядок, тем более, что скоро должен был
прилететь наш первый «птенец».

Это событие случилось 28 мая 1971 года: у нас родился сын. В этот день
я должен был быть в ЦУПе, чтобы участвовать в сопровождении пуска очеред-
ного марсианского зонда в качестве специалиста по работе СОЗов. Пуск буду-
щего «Марса-3» был запланирован на вторую половину дня 28 мая, и у меня
еще было время навестить Наташу с нашим сыном в родильном доме. Разуме-
ется, в палату к ним меня не пустили, но я передал записку с поздравлениями
Наташе и упомянул в этой записке, что «сегодня мы салютуем в честь рожде-
ния нашего малыша».
Этот «салют» прошел успешно, и «Марс-3» был выведен на траекторию
полета к Марсу. В тот вечер я сидел один в моей новой квартире, пил хорошее
румынское вино и повторял стихи одного русского поэта: «Я не начало, Я не
конец, Я продолженье рода — Я — отец».

Следующим вечером мы отметили это событие с моим старым другом
Мишей Дайновым, у которого были все причины для празднования: он защи-
тил диссертацию по своей научной работе, связанной с изменением скорости
горения твердого топлива путем воздействия акустическими колебаниями,
и получил кандидатскую степень. Я шутил: «Сегодня у нас два дня рожде-
ния — один нового человека, моего сына, второй нового защитившегося уче-
ного!»

Через несколько дней я привез домой Наташу с сыном. Мы назвали его
Максимом, он походил на меня лицом, но унаследовал темные кудри матери.
Начались обычные хлопоты с ребенком, и было очень хорошо, что моя мать
приехала к нам, чтобы помочь в этих хлопотах.

* * *

Я продолжал надоевшую рутинную работу в нашем отделе, как всегда, когда
не было командировок на полигоны. В это время не готовилось и не осущест-
влялось почти никаких космических полетов, в которых использовались бы
изделия ТМКБ. Даже у бригады Пахомова был длительный перерыв в испы-
таниях спутника-перехватчика ИС после серии испытаний в конце 1970 года.

Единственным исключением была работа по СОЗам в рамках подготов-
ки третьего пуска Н1, которая велась Бобковым, Голубковым и Шмаковым на
Байконуре. Меня к этой работе не привлекли из-за моего предшествующего
отвлечения на «помощь арабским союзникам». Я был даже рад этому обсто-
ятельству, поскольку для меня предпочтительней было оставаться в Москве,
где я мог оказывать некоторую помощь своей семье. Однако осуществление
этого пуска показало, что мне повезло еще больше, так как я лишился сом-
нительного удовольствия увидеть своими глазами очередную аварию нашей
главной «космической надежды».

Третья Н1, которая несла макеты ЛОКа и ЛК, но тем не менее должна
была вывести их на окололунную орбиту, была запущена 27 июня 1971 года
со второй стартовой позиции, которая не была повреждена взрывом раке-
ты-носителя во время предшествующего пуска год назад. Гигантский носи-
тель успешно оторвался от стартового стола, тридцать основных двигателей
первой ступени работали как часы. Однако носитель начал вращаться вско-
ре после старта из-за возникновения непредусмотренных вихревых возму-
щений в зоне днища первой ступени, а рулевые двигатели этой ступени для
управления по крену оказались недостаточно эффективными для прекраще-
ния этого вращения. В результате основные двигатели были остановлены на
51-й секунде полета, когда угол крена достиг 200 градусов и началось разру-
шение второй ступени. Новая причина этой аварии означала, что следующий
пуск Н1 будет подготовлен не раньше, чем через год...

Об этой аварии официально не объявили: наши высшие политические
руководители продолжали делать вид, что Советский Союз не имеет собствен-
ной пилотируемой лунной программы (хотя скрыть такую крупную аварию
было так же трудно, как скрыть извержение вулкана). Однако скрыть другую
космическую катастрофу не удалось.

Второй экипаж (Г. Добровольский, В. Волков, Н. Пацаев) был доставлен
на орбитальную станцию «Салют» транспортным космическим кораблем
«Союз-11» ’6 июня 1971 года. Они проработали в станции «Салют» 24 дня,
и это, несомненно, было значительным достижением нашей космонавтики.
Но когда спускаемый аппарат «Союза» был найден после его мягкой посадки,
все три космонавта уже были мертвы от удушья. Непосредственную причину
обнаружили очень быстро — это было самопроизвольное открытие так назы-
ваемого «дыхательного» клапана на большой высоте (практически в условиях
космоса после схода с орбиты).

Этот пиротехнический клапан был установлен в стенке спускаемого ап-
парата и должен был сообщить внутренний объем аппарата с окружающей
атмосферой на участке спуска на парашюте, чтобы экипаж мог дышать атмос-
ферным воздухом в случае, если он не сможет открыть люк аппарата своими
силами, а спасательная команда не сможет их быстро найти. Труднее было
определить причину, по которой клапан самопроизвольно сработал. Наибо-
лее правдоподобным предположением было накопление статического элек-
тричества на корпусе спускаемого аппарата за время длительного космиче-
ского полета. Некоторые эксперты вспомнили, что подобные случаи, то есть
разгерметизация спускаемых аппаратов после долгого пребывания в космо-
се, уже имели место в одном-двух полетах Л1, у которых спускаемый аппарат
был той же конструкции. Во всяком случае, этот клапан пиротехнического
типа был позже заменен на клапан с пневматическим приводом, и подобные
аварии не повторялись до настоящего времени.

Мы переживали смерть наших космонавтов, понимая с огорчением, что
два таких несчастья, как очередная авария Н1 и потеря первого рабочего эки-
пажа станции «Салют» надолго затормозят дальнейшее развитие нашей кос-
монавтики. Это обстоятельство еще больше укрепило мое намерение уйти из
летно-испытательного отдела и перейти на конструкторскую работу.

* * *

Мои попытки найти такую работу в проектном отделе продолжали оставать-
ся безуспешными. Вместо этого я получил предложение перейти в отдел на-
земного оборудования. Такого предложения можно было ожидать, так как
разрабатываемое в этом отделе оборудование испытывалось и позже исполь-
зовалось сотрудниками летно-испытательного отдела перед его передачей
в эксплуатацию пользователям основных изделий нашего предприятия.

В процессе моей текущей работы у меня были многочисленные контакты
с работниками этого отдела, но больше всего запомнился мне один случай, ко-
торый не имел прямого отношения к моей работе. Однажды я пришел в каби-
нет нашего первого заместителя главного конструктора Исаака Кизелыптейна,
чтобы подписать какой-то документ. Кизелыптейн попросил меня подождать
в кабинете, поскольку он был занят с Аликом Бикениным (татарином по наци-
ональности), который был в то время начальником отдела наземного оборудо-
вания. Таким образом, у меня была возможность послушать их разговор.

Бикенин пришел к Кизельштейну, чтобы согласовать перечень инстру-
ментов, которые должны входить в состав так называемой «бортсумки», ко-
торая поставлялась с каждым комплектом наших двигательных установок
для обеспечения их технического обслуживания и предстартовой подготов-
ки. Время от времени наборы инструментов в этих бортсумках пересматри-
вались, особенно когда к летным испытаниям готовились новые изделия.
Это был как раз такой случай, и Бикенин принес новый перечень, хотя он
включал в себя те же инструменты общего назначения, которые были в на-
борах предшествующих бортсумок (заменялись или добавлялись некоторые
специальные приспособления). Кизелыптейн пользовался общим уважением
и был очень популярен у работников ТМКБ благодаря своему опыту, дело-
вым навыкам и особому чувству юмора (он имел среди нас ласковое прозви-
ще «Кизя», а некоторые конструкторы называли его «Неистовым Исааком»).
Это чувство юмора неожиданно проявилось, когда он изучал новый перечень
инструментов Бикенина. Он спросил: «Я вижу здесь молоток. Для каких опе-
раций с нашими изделиями нужен молоток?» — «Но, Исаак Борисович, мы
всегда включали молоток в наши бортсумки!» — ответил Бикенин. «Я хотел
бы знать, нужен он или нет. Пожалуйста, возьмите инструкцию по эксплуа-
тации нашего изделия и найдите какую-либо операцию, в описании которой
упоминается, что в процессе этой операции должен применяться молоток!»
К несчастью, на столе у Кизи нашлась соответствующая инструкция по экс-
плуатации, и несчастный Алик потратил не меньше двадцати минут, стараясь
найти требуемую операцию. Он ничего не нашел и прибег к последнему аргу-
менту: «Знаете ли, русский человек не может работать без молотка!»

Юмор ситуации дошел, по-видимому, только до меня: татарин убеждал
еврея, что русский не может работать без молотка! Но Кизя с этим аргумен-
том не согласился и сделал заключение: «Итак, для работы с изделием мо-
лоток не нужен». «Ладно, я уберу его из перечня набора инструментов», —
обреченно сказал Бикенин (это означало для него значительную работу по
правке документации). Однако Кизелыптейн неожиданно сказал: «Нет. Да-
вайте оставим этот молоток. Он может пригодиться, чтобы стукнуть кого-ни-
будь по голове!» Вспомнив мой опыт по взаимодействию со смежниками, как
военными (в Барановичах), так и гражданскими (Кологривов из Лавочкина),
я молча согласился с ним.

Теперь вместо Бикенина, который по какой-то причине ушел из ТМКБ,
начальником отдела наземного оборудования был назначен Владимир Ма-
когон. Этот умный и общительный украинец недавно пришел на наше пред-
приятие после работы в авиационном моторостроительном конструкторском
бюро в Запорожье на Украине, которую он был вынужден оставить, посколь-
ку его маленький сын страдал аллергией (этот город был одним из центров
металлургической промышленности, и атмосфера в нем была сильно запы-
ленной). В течение короткого времени Макогон был заместителем Бикени-
на, он имел тесные контакты с нашим летно-испытательным отделом и понял
(как он говорил мне позже), что никто не сможет спроектировать наземное
оборудование лучше, чем те, кто долгое время работал с этим оборудовани-
ем. Проблемой было только найти такого сотрудника нашего отдела, кото-
рый согласился бы сменить гордый статус инженера-испытателя на работу
конструктора наземного оборудования (даже не летной матчасти!). Когда до
него дошел слух, что Соколов ищет работу конструктора, он решил, что на
ловца и зверь бежит. Он начал обещать мне, что должность инженера второй
категории будет присвоена мне сразу же, и что мой оклад (то есть зарплата
без премий и специальных надбавок) будет установлен по высшему уровню
для этой должности (чтобы компенсировать мне потери высоких премий
и полигонных надбавок в летно-испытательном отделе). Наконец, Макогон
попытался убедить меня последним аргументом: «Если работа в моем отделе
вас не удовлетворит, вас более благожелательно примут в любом отделе, где
разрабатывают «летную матчасть», или даже в другом конструкторском бюро
уже как конструктора довольно высокой категории, чем в качестве инжене-
ра-испытателя, который по определению не имеет опыта конструирования!»
Не имея других реальных предложений, я принял предложение Макогона.

* * *

Итак, я стал конструктором и даже вторым по должности в отделе после са-
мого Макогона.

Первой порученной мне конструкторской работой было проектирование
универсального стенда для пневматических испытаний наших двигательных
установок. Раньше мы проводили такие испытания либо с использовани-
ем подходящего оборудования испытательных полигонов, либо применяли
стенд МКБ «Радуга», который был более приспособлен для испытаний целых
крылатых ракет, чем для испытаний двигательных установок. Тем не менее,
я взял этот стенд в качестве прототипа, удалил с него приборы и узлы, не нуж-
ные для заданной цели, и ввел те, которые могли потребоваться для испыта-
ний не только тех наших двигательных установок, которые уже находились
в эксплуатации, но и тех, которые еще не начали испытываться, а находились
в процессе проектирования.

Это была моя первая работа по проектированию настоящего изделия,
которое должно быть построено и использовано в эксплуатации, и я отнесся
к этой работе с большим прилежанием. Я расположил все необходимые при-
боры и агрегаты стенда в корпусе, который имел форму передвижного двух-
тумбового письменного стола с вертикальной стенкой сверху его крышки,
на этой стенке располагались циферблаты приборов, а вентили управления,
тумблеры и т.д. располагались на слегка наклонной «крышке стола». Вспом-
нив о наших затруднениях с отдельными вакуумными насосами, я ввел встро-
енный вакуумный насос в дополнение к обычному насосу, который был на
прототипе (оба насоса располагались в тумбах). Полукруглые боковые стен-
ки соединяли вертикальную стенку с горизонтальной панелью («крышкой
стола»), что дало возможность ввести сдвижную шторку-жалюзи для защиты
циферблатов и органов управления в то время, когда стенд не использовался.

В общем, стенд превратился в изделие, которое, кроме его приспосо-
бленности к обслуживанию наших двигательных установок, было более
компактной и значительно более элегантной конструкцией, чем прототип.
Когда первый экземпляр пульта был изготовлен и окрашен снаружи в голу-
бой цвет и кремовой краской по внутренним поверхностям «крышки стола»
и вертикальной стенки, он немедленно получил прозвище «Бар-автомат Со-
колова».

Однако это случилось уже в начале 1972 года. Конструкторская и техно-
логическая документация на стенд была утверждена в начале декабря 1971
года. Производственная база ТМКБ не была достаточно крупной, и она была
полностью загружена изготовлением микродвигателей и некоторых двига-
тельных установок (главным образом, СОЗов). По этой причине изготовление
стенда было поручено заводу им. Лавочкина в рамках кооперации по созда-
нию нового изделия Лавочкина, высокоэллиптического спутника предупреж-
дения о ракетном нападении «Око», для которого ТМКБ «Союз» уже разрабо-
тал соответствующую двигательную установку. Эту двигательную установку
должен был изготавливать завод им. Лавочкина, и мой стенд был включен
в список принадлежностей этой двигательной установки, несмотря на то, что
такие пульты должны были применяться также для других двигательных уста-
новок. Вместе с документацией и меня послали на этот завод для осуществле-
ния авторского надзора за изготовлением первого экземпляра пульта.

* * *

Добираться каждый рабочий день до завода им. Лавочкина было трудно. Он
располагался в пригородном городе Химки, который примыкал к противопо-
ложной стороне Москвы по отношению к месту моего жительства. Своим са-
модельным автомобилем я не мог пользоваться в зимних условиях, посколь-
ку у него не было обогрева кабины, и я пользовался городским транспортом,
затрачивая два часа на дорогу к моему временному месту работы и обратно.
Кроме этого, внедрение стенда в производство требовало много сил и време-
ни.

На фоне этой производственной деятельности празднование наступив-
шего 1972 года прошло как небольшой эпизод. Меня, как «дезертира», не при-
гласили на традиционную вечеринку летно-испытательного отдела, и я от-
праздновал это событие дома со своей семьей и близкими друзьями.

Наконец первый стенд был завершен, испытан и принят для эксплуата-
ции. В производство была запущена серия из двенадцати экземпляров. Рабо-
та по стенду показала мне, что я могу работать конструктором, и я стремился
начать разработку какого-нибудь нового изделия, надеясь, что если не эта
следующая разработка, то более поздняя будет уже частью двигательной уста-
новки. Другими словами, я продолжал мечтать о конструкторской работе над
«летной матчастью», несмотря на наши хорошие взаимоотношения с Макого-
ном — он стал не только моим начальником, но и моим другом, несмотря на
разницу в возрасте, а Макогон был старше меня почти на десять лет.

Макогон говорил мне, что руководство ТМКБ отметило и высоко оцени-
ло мою работу по быстрому проектированию необходимого стенда и запуску
его в производство. Он собирался поручить мне разработку новых заправоч-
ных устройств, поскольку те заправочные устройства, которые применялись
в текущей работе, вызывали нарекания.

Это было правдой. Я вспомнил, как, еще во время моей работы в летно-ис-
пытательном отделе, эти заправочные устройства были представлены на так
называемые «совместные испытания» (то есть на испытания с участием воен-
ных заказчиков) после какой-то модернизации. Хотя предшествующие авто-
номные испытания прошли без серьезных замечаний, эти устройства потек-
ли, как решето, во время совместных испытаний (Малышев, который в этих
испытаниях участвовал, даже прожег окислителем свои брюки). Когда, через
день, мы вместе с Чернышовым пришли к Кизельштейну для подписания ка-
ких-то документов (не имеющих отношения к этому событию), он сидел меж-
ду столами двух секретарш в общей (с главным конструктором) приемной
и раскачивался, как старый еврей на молитве, над протоколом с результатами
совместных испытаний этих заправочных устройств, повторяя: «Ой, обосра-
ли!» (Кизя был известным ругателем и не стеснялся в выборе слов даже в при-
сутствии женщин). Несмотря на то, что лично мы эти устройства не разраба-
тывали и даже не участвовали в их испытаниях, мы переглянулись и вышли
без единого слова из приемной.

Короче, я имел основания полагать, что этой следующей конструктор-
ской работой будет такая важная и даже более интересная, чем проектиро-
вание стенда, работа по новым заправочным устройствам. Однако мне эту
работу не поручили.

* * *

Как оказалось, я перестарался, когда организовал быстрое внедрение стенда
в производство. Полученный результат так понравился нашему руководству,
что они приказали Макогону поручить мне надзор за изготовлением всего на-
земного оборудования, которое запускалось в производство на заводе им. Ла-
вочкина для обслуживания новой двигательной установки.

Такая работа не представляла для меня интереса, но, по русской посло-
вице, «спорить с начальством все равно, что плевать против ветра». Я про-
должил работу на заводе им. Лавочкина в качестве представителя ТМКБ, но
теперь другие изделия, которые были в перечне комплекта наземного обору-
дования для двигательной установки спутника «Око», стали объектами моего
надзора.

Повседневная работа была достаточно скучной, хотя, возможно, и полез-
ной для меня с точки зрения накопления опыта взаимодействия с производ-
ством, которое изготавливало матчасть для космического применения. Мое
пониженное настроение усугублялось еще и тем, что матчасть, за которой
я осуществлял надзор, не была «летной матчастью», то есть самой двигатель-
ной установкой спутника «Око». Между тем, еще несколько конструкторов из
ТМКБ работали на заводе им. Лавочкина в той же роли, что и я, но по изго-
товлению этой двигательной установки. Я даже завидовал им, хотя их работа
была не менее рутинной и скучной, чем моя.

* * *

Мы, представители ТМКБ, располагались в небольшой комнате технологи-
ческого корпуса завода им. Лавочкина. По обычаю того времени, почти все
мужчины курили прямо в этой комнате, и две наши женщины, которые были
заняты регистрацией документов, страдали от табачного дыма, особенно от
моих сигар. Они не упустили случая пожаловаться Кизелыптейну, когда он
как-то посетил нас. Кизя, который сам был заядлым курильщиком, обратил
внимание на необычный запах табака в нашей комнате и спросил: «Что это
за запах?» Наши женщины ответили в предвкушении выговора в мой адрес:
«Это запах сигар Соколова! Он их постоянно курит!» Кизелыптейн повер-
нулся ко мне: «Покажите-ка, что вы курите!» Я показал ему портсигар с га-
ванскими сигарами. «А работники Лавочкина заходят в вашу комнату, когда
он курит свои сигары?» — снова обратился он к женщинам. «Да, часто», —
был ответ. «Хорошо, продолжайте. Наше предприятие должно поддержи-
вать свою репутацию даже таким способом!» — сказал мне Кизелыптейн.
Несмотря на такую похвалу первого заместителя главного конструкто-
ра, я чувствовал себя неудовлетворенным. На деле оказалось, что я «сменил
шило на мыло», то есть ушел с испытательной работы, которая была непо-
средственно связана с участием в эксплуатации космических изделий, но
не стал участником их проектирования. Было хорошо только то, что я мог
общаться время от времени с моими друзьями и бывшими коллегами из ла-
вочкинского конструкторского бюро, с Володей Веселовым в первую очередь.
Они снабжали меня некоторой информацией о текущей работе по различным
космическим проектам как своего предприятия, так и ЦКБЭМ, с которым они
имели тесные связи.

* * -к

«Весна прошла, настало лето, спасибо партии за это». Я получил очередной
отпуск, который провел со своей женой Наташей и нашим маленьким сыном
Максимом в Коломне, где у родителей Наташи была половина деревянного
дома с большим яблоневым садом. Я наслаждался этим отдыхом, особенно
играя и гуляя с Максиком, который становился все более и более интересным
и забавным мальчиком. Но меня все так же беспокоила проблема продолже-
ния моей карьеры.

Благодаря своим друзьям я был информирован о наиболее недавних
событиях в дальнейшем развитии нашей космонавтики. В то время как аме-
риканцы продолжали свои экспедиции на Луну (было уже выполнено шесть
полетов, включая первую посадку «Аполлона-11» и героическую эпопею
«Аполлона-13»), следующий, четвертый пуск Н1-ЛЗ (опять в беспилотном
варианте) еще только готовился. Готовилась также следующая орбитальная
станция ДОС («Салют»), Я понимал, что даже в случае успеха обоих этих по-
летов мы не проложим путь к каким-либо по настоящему выдающимся дости-
жениям в области пилотируемой космонавтики. Таким достижением мог бы
быть только пилотируемый полет к Марсу, но было смешно даже говорить об
осуществлении такого палета в близком будущем при отсутствии в эксплуата-
ции сверхтяжелой ракеты-носителя.

Успехи советской космонавтики в области беспилотных космических по-
летов выглядели лучше, хотя и не были очень впечатляющими. Второй успеш-
ный полет Е8-5 («Луны-20») с доставкой образца лунного грунта 14 февраля
1972 года был практически повторением полета «Луны-16» в 1970 году, зонд
«Марс-2» был посажен на поверхность Марса 2 декабря 1971 года (впервые
в истории мировой космонавтики), но попытка получить изображение мар-
сианского ландшафта окончилась неудачей, а «Марс-3» стал искусственным
спутником «Красной планеты», но вторым после американского «Маринера».
Исследование Венеры было более эффективным: после нескольких предше-
ствовавших попыток высадить зонд на венерианскую поверхность, которые
были неудачными из-за очень высокого атмосферного давления, посадочный
аппарат «Венеры-7» достиг этой поверхности и передал большой объем уни-
кальной научной информации, но этот зонд совершил посадку еще в 1970
году.

Все эти беспилотные зонды были разработаны в Конструкторском бюро
им. Лавочкина. Работая на заводе им. Лавочкина, я знал, что следующий
«Луноход», усовершенствованный венерианский зонд и целая серия марси-
анских зондов (четыре штуки, которые должны быть запущены в 1973 году)
были в процессе изготовления этим заводом. Можно было считать, что КБ
Лавочкина находится практически на переднем крае исследования космо-
са того времени. Понятно, что у меня было некоторое стремление перейти
в это КБ, чтобы работать одним из конструкторов этих космических аппа-
ратов. Было две проблемы, которые мешали их осуществлению. Первой из
них была отдаленность местонахождения Лавочкина от моего дома. Было
достаточно трудно найти какое-нибудь подходящее жилье в другом районе
Москвы и пройти через бюрократическую процедуру обмена жилья. Тем не
менее, я был согласен преодолеть эти трудности, если бы решилась вторая
проблема. Этой проблемой было нежелание руководства Лавочкина предо-
ставлять работу тем конструкторам, которые не подтвердили свои навыки
участием в каком-нибудь серьезном проекте в области разработки косми-
ческих аппаратов. Так, они с готовностью брали на работу конструкторами
среднего и высшего ранга конструкторов того же ранга из ЦКБЭМ или из
ЦКБМ, но я, с моим очень коротким опытом конструкторской работы, мог
рассчитывать только на должность инженера-конструктора третьей кате-
гории. Конечно, попытка найти должность более высокого ранга в испыта-
тельном отделе Лавочкина имела больше шансов, но я не хотел работать под
руководством Кологривова.

Я иногда подумывал, что мог бы обратиться непосредственно к Георгию
Николаевичу Бабакину по поводу подходящей работы, но к сожалению, Баба-
кина уже не было в живых.

Он умер 3 августа 1971 года, когда я уже часто посещал завод им. Ла-
вочкина. В тот день я встретил Бабакина на территории завода. Он поздоро-
вался со мной. На следующий день я снова приехал на завод им. Лавочкина,
и первой новостью, услышанной мною в комнате представителей ТМКБ, был
вопрос: «Ты знаешь, что Бабакин умер?» Я удивился: «Как, я же его видел вче-
ра!» Оказалось, что инфаркт убил этого замечательного человека вечером
того же дня...

Словом, следующий кризис настал для меня меньше чем через год после
предшествующего кризиса, который привел к моему уходу из летно-испыта-
тельного отдела. Теперь у меня даже не было возможности вернуться обрат-
но, так как этот отдел был расформирован в начале 1972 года. Я не видел спо-
соба решить проблему моей дальнейшей работы.
* * *

Но для этой проблемы нашлось совершенно неожиданное решение. Однажды
в начале июля я получил по почте повестку, в которой военный комиссариат
нашего района сообщал мне, что меня как офицера запаса должны призвать
на военную службу на два года, и что я должен явиться в это учреждение для
прохождения медицинской комиссии.

Я потратил почти всю ближайшую субботу, размышляя о решении, ко-
торое я должен был принять в отношении моей дальнейшей карьеры, то есть
идти на военную службу или нет. Как работник предприятия, привлеченного
к нескольким космическим программам государственного значения, я мог
быть освобожден от военной службы. Было сравнительно просто организо-
вать соответствующее официальное письмо от руководства ТМКБ в Управ-
ление кадров Министерства обороны. Однако я подумал, что, возможно, во-
енная карьера будет для меня более перспективной, чем продолжение моих
попыток найти действительно интересную гражданскую работу, тем более
в условиях явного застоя космонавтики.

Предполагаемая военная служба могла предоставить определенные
возможности если не для получения такой работы в полном соответствии
с моими пожеланиями, то для «возвращения на ранее занимаемые пози-
ции», то есть для возвращения к моей бывшей летно-испытательной рабо-
те с космическими ракетами-носителями или космическими аппаратами.
Дело было в том, что после обучения на военной кафедре МАИ я получил
специальность по ракетам, более того, эта специальность имела прямое
отношение к ракетам дальнего действия. Вследствие этого я должен был
быть призван на службу в Ракетные войска стратегического назначения
(РВСН). Однако в то время РВСН обеспечивали эксплуатацию не толь-
ко советских ракет межконтинентального и среднего радиуса действия
(МБР и БРСД), но и отвечали за проведение всех космических запусков
(основной штат советских космодромов состоял из военного персонала
РВСН). Следовательно, приложив определенные усилия благодаря моим
оставшимся дружеским связям с офицерами с Байконура, я могу добить-
ся своего назначения на этот космодром, где у меня будет работа по под-
готовке ракет-носителей или космических аппаратов. Или, может быть,
по обслуживанию самих космических запусков. В противоположность
гражданской работе, где возможности для развития карьеры зависели от
различных обстоятельств и отсутствовали какие-либо четкие правила по
периодическому повышению ранга работника, уставы военной службы
предусматривали такое постепенное повышение ранга офицера и соот-
ветствующее занятие более высоких должностей. Считая, что у меня уже
есть определенный ценный опыт в нужных областях деятельности, я мог
рассчитывать на хорошую военную карьеру, может быть, перевод в Мо-
скву, в один из научно-исследовательских институтов после трех-пяти лет
службы на Байконуре.

Последняя перспектива была важной, поскольку я хотел оставить свою
семью в Москве. Хотя через два-три месяца мне могли предоставить кварти-
ру на Байконуре, я знал, что жилье и климатические условия там значитель-
но хуЖе, чем в Москве. Но если я увижу, что эта перспектива не реализуется,
у меня будет запасной вариант — через два года уйти с военной службы. По
закону того времени офицер запаса мог быть призван на два года, но в те-
чение этих лет он имел право добровольно остаться на постоянной военной
службе.

По-видимому, определенную роль в поддержке решения в пользу моего
ухода на военную службу сыграли такие факторы, как мое происхождение
из офицерской семьи и появление в Москве моего старого школьного друга
Володи Хохлова. Как я уже упоминал выше, он стал офицером, служившим
в бомбардировочном полку в Барановичах. Недавно он сдал вступительные
экзамены в Военно-воздушную инженерную академию им. Н.Е. Жуковского
и приехал в Москву со своей женой и маленьким сыном на учебу в этой акаде-
мии. Он снял квартиру в районе Москвы, прилегающему к пригороду Химки,
и мы время от времени встречались с ним после моего рабочего дня. Обуче-
ние в академии открывало ему дорогу к высшим командным постам в Воен-
но-воздушных силах, и он объяснил мне некоторые аспекты возможной воен-
ной карьеры, ее преимущества и препятствия к успешному развитию. Володя
уже был в звании старшего лейтенанта, но я от него значительно не отста-
вал: звание младшего лейтенанта, полученное мною в МАИ, было повышено
в 1970 году до звания лейтенанта запаса.

Разумеется, я посоветовался с Наташей. Хотя она и не обрадовалась
близкой перспективе моего длительного отсутствия дома, она уже привыкла
к моим долгим отлучкам и сказала: «Это должно быть твоим решением. Если
ты решишь, что так будет лучше, я снова буду ждать!» Наташа даже высказала
еще один аргумент в пользу военной службы: «Может быть, благодаря финан-
совым преимуществам военной службы мы сможем выплатить наш долг за
квартиру в более короткий срок!»

Первым практическим шагом было организовать официальное письмо
по моему приглашению от командования космодрома Байконур. К счастью,
двое моих военных друзей из Байконура, майор Осинин и капитан Ники-
тин в это время находились в командировке в Москве. Я встретился с ними,
рассказал о своей ситуации и попросил помочь мне. Они с радостью согла-
сились, сказав: «Мы доложим нашему командованию о твоем предложении.
Мы думаем, что командиры поддержат это предложение, поскольку наш штаб
испытывает нужду в специалистах, имеющих высшее образование и опыт
работы!» Через две недели Осинин позвонил мне по телефону с Байконура
и сказал, что соответствующее письмо уже подписано.
Тем временем я прошел медицинскую комиссию и подал в военкомат все
необходимые документы. Я продолжал свою работу по надзору за наземным
оборудованием на заводе им. Лавочкина, но я сообщил моим руководителям,
что эту работу в ближайшее время нужно будет передать кому-то другому. Из
этих руководителей больше всего огорчился Макогон. Тем не менее, он мне
сказал: «Я тебя очень хорошо понимаю. Я тоже хочу сменить это проклятое
наземное оборудование на другой объект для своей работы. Если мне удастся
это сделать в рамках нашего предприятия и если ты не найдешь свое место
на военной службе, я приложу все усилия для твоего возвращения под мое
руководство!»

* к к

Наконец в середине августа я получил новую повестку из военкомата. Ког-
да через неделю я пришел в указанную в повестке комнату, майор, который
сидел там, сказал мне: «Приказ о вашем призыве подписан. Теперь вам нуж-
но час подождать, так как наш «военком» [начальник военкомата, который
официально назывался «военным комиссаром»] хочет побеседовать со всеми
офицерами, которых сейчас призывают из запаса». Я сказал: «Ладно, я подо-
жду. Но могу я узнать, в какие войска меня призывают?» «Минутку», — отве-
тил майор. Он заглянул в толстую книгу и сказал: «Соколов? Вы направлены
в авиацию Московского военного округа!» Я опешил: «Этого не может быть!
Это ошибка!» «У нас в военкомате не ошибаются!» — ответил майор желез-
ным голосом.

Час, который прошел до встречи с военкомом, дал мне возможность про-
анализировать неожиданно возникшую ситуацию во всех аспектах. Сначала
я очень огорчился, что все мои предшествующие планы рухнули. Авиация! Это
совсем другой род войск, чем РВСН, и, следовательно, я больше не могу рассчи-
тывать на возвращение к продолжению моей деятельности в области космо-
навтики, и письмо из Байконура стало бесполезным. Я предположил возмож-
ную причину моего перевода из РВСН (в запасе которых я, очевидно, числился
раньше) в авиацию: по-видимому, число офицеров запаса, которых должны
были призвать в авиацию, было больше, чем количество имеющихся кандида-
тов, у которых были соответствующие специальности, и служащий военкомата
увидел слово «авиационный» в названии института, который я окончил, и пере-
ложил мое личное дело в стопку дел «авиационных» кандидатов. Однако такое
предположение не могло мне помочь, даже если оно было верным. Я очень хо-
рошо знал, как трудно заставить военно-бюрократическую машину дать задний
хед. В любом случае даже попытка сделать это потребует длительного времени,
а у меня этого времени не было, так как через неделю мне нужно явиться в штаб
авиации Московского военного округа за назначением в конкретную воинскую
часть. Туда я прибуду уже в качестве строевого офицера, который не может от-
казаться выполнять приказ командования без серьезного наказания.
Следовательно, если я захочу оспорить решение военкомата о моем
направлении в авиацию, я смогу это сделать только тогда, когда я уже буду
служить в какой-либо авиационной воинской части. Использовав поддержку
с Байконура и основываясь на своей военной специальности, я, возможно,
добьюсь разрешения на перевод в РВСН через несколько месяцев. Эти месяцы
пройдут в мучительной неопределенности, и я в это время не смогу выпол-
нять свои обязанности с достаточным прилежанием. Затем, в лучшем случае,
я буду переведен в РВСН (где вакантное место на Байконуре может быть уже
занято), или, в противоположном случае, я буду вынужден продолжать «тя-
нуть лямку» в авиации, пока не истечет срок моего призыва.

Но почему эта служба в авиации обязательно должна означать «тянуть
лямку»? Это же все-таки авиация, а не какие-нибудь бронетанковые вой-
ска! Тяга к авиации, начавшаяся еще в моем детстве, все еще сохранялась,
хотя и на заднем плане, когда на передний план вышла приверженность
к ракетной технике, не случайно же я прыгал с парашютом, предпринял
попытку научиться управлять вертолетом и даже принял участие в испыта-
тельном полете на пуск «Черной звезды»! Может быть, будет лучше попы-
таться сделать карьеру в военной авиации, чем возвращаться в практиче-
скую космонавтику, которая не сулила ничего нового в ближайшие годы?
В случае максимального успеха, карьера в авиации может даже привести
меня в ряды космонавтов! Однако для достижения значительных успехов
в такой авиационной карьере необходимо приложить все усилия для вы-
полнения порученных обязанностей, имея своей ближайшей целью стать
офицером летного состава (я понимал, что без специального обучения я не
смогу стать летчиком, но я мог бы стать бортинженером или бортмехани-
ком для начала).

Последним аргументом не протестовать против направления военкома-
та было то обстоятельство, что Московский военный округ был значительно
ближе к самой Москве, чем Байконур.

Итак, когда я пришел к военкому после часа размышлений, я не высказал
никаких возражений и получил свое офицерское удостоверение и письмен-
ное предписание прибыть в штаб авиации Московского военного округа 1
сентября 1972 года.

На прощальную вечеринку в одном из ресторанов собрались мои бли-
жайшие друзья, включая Дайнова, Макогона, Веселова и Хохлова. В их тостах
содержались разные пожелания для меня, например, «Скорее возвращайся
в ТМКБ!» (Макогон) и «Желаю тебе стать генералом!» (Хохлов).

Я чувствовал, что моя жизнь находится на пороге нового этапа, который
может оказаться более решающим и одновременно непредсказуемым, чем
поступление в МАИ и даже приход на работу в летно-испытательный отдел
ТМКБ. Тем не менее, я предвкушал новые приключения и события, встречи
с интересными людьми, ознакомление с новыми видами «летной матчасти»
и так далее. Действительно, слишком долго я засиделся на одном месте после
ухода из летно-испытательного отдела! Настало время отправляться в новую
дорогу, и это мое оптимистическое настроение совпадало с припевом старой
песни русских летчиков, которую мы пели:

Пора в путь-дорогу,

В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идем.

Над милым порогом

Качну серебряным тебе крылом!
Глава IV

ИЗ КОСМОСА В НЕБО ЗЕМЛИ И ОБРАТНО

Итак, я пришел 1 сентября 1972 года в строевой отдел штаба авиации Москов-
ского военного округа. В это же время туда пришло еще несколько офицеров,
призванных из запаса, и офицер этого отдела в звании майора начал бесе-
довать с каждым из нас по очереди. Результатом этого собеседования было
направление призванного офицера в какую-либо часть авиации МВО. Когда
очередь дошла до меня, майор посмотрел мое персональное дело и сказал:
«Я вижу, что у вас уже есть опыт работы и даже в области летных испытаний,
не то что у большинства ваших коллег, которых призвали сразу же после ин-
ститута. Вам нужно предоставить привилегию, вы можете выбрать военную
часть для службы. В каком виде авиации вы хотели бы служить?» Я вспомнил
свой полет на бомбардировщике и принял также во внимание мою предше-
ствующую работу, связанную с крылатыми ракетами для бомбардировщиков
и ответил: «Я хотел бы служить в бомбардировочной авиации». Однако майор
сказал: «К сожалению, мы относимся к фронтовой авиации, в которой нет бо-
евых бомбардировочных частей. Но в нашем военном округе есть учебно-бо-
евая часть, которая базируется в Мичуринске. Хотите, направлю вас туда?»
Я быстро оценил преимущества и недостатки этого предложения. С одной сто-
роны, я смогу жить у своей матери и помогать ей, с другой стороны, военная
служба в учебной части достаточно скучна и имеет меньше перспектив для
продвижения. Кроме этого, Мичуринск слишком далеко от Москвы, и у меня
не будет возможности часто навещать свою семью в Москве, а я не смогу рас-
считывать на получение жилья в Мичуринске, поскольку буду считаться уже
имеющим свое жилье (в половине дома, принадлежащем моей матери), хотя
это жилье будет явно недостаточным, чтобы перевезти туда мою семью, даже
временно. В результате я спросил: «А что еще вы можете предложить?» Майор
ответил: «Я могу предложить вам вертолеты. Это все же ближе к бомбарди-
ровочной авиации, чем истребители, а в нашем лучшем вертолетном полку,
который базируется в Торжке Калининской области, есть вакансия».
Я подумал: «Пять лет назад я попытался освоить вертолет, а теперь этот
летательный аппарат сам нашел меня». Действительно, это было хорошее
предложение: я не потерял интереса к этому виду авиации, тем более, что
я получил определенные знания по соответствующей матчасти во время сво-
его незаконченного обучения в аэроклубе МАИ и позже, во время полетов на
вертолете (в качестве пассажира) при поисках БОРов. Кроме этого, Торжок
находился на расстоянии 230 километров от Москвы, что давало мне возмож-
ность посещать свою семью по субботам-воскресеньям. Короче, я согласился,
и соответствующие документы были сразу же оформлены.

★ ★ *

На следующий день я прибыл в Торжок и нашел без серьезных проблем аэ-
родром, на котором базировался 696-й отдельный вертолетный полк, место
моей новой работы. Обычно найти какую-либо военную часть в городе ее
базирования было трудно, поскольку адрес части в несекретных документах
никогда не указывался, там указывались только условный номер части и бли-
жайший город, который мог оказаться на расстоянии в несколько киломе-
тров. Однако в моем случае воинская часть №25 462, которая была указана
в предписании, находилась в границах города, хотя и на его окраине. Было
достаточно спросить кого-то: «А где здесь аэродром с военными вертолета-
ми?», и я получил ответ: «А-а, вертолеты! Поезжайте автобусом номер два,
и Вы найдете этот аэродром через пять остановок!»

* * *

Каки все отдельные вертолетные полки советских военно-воздушных сил (ВВС),
наш 696-й полк имел состав из пяти эскадрилий, из которых три эскадрильи
имели на вооружении средние вертолеты Ми-8Т, а остальные две использовали
тяжелые вертолеты Ми-6. Ми-8, с которым мне предстояло иметь дело, был уже
надежным летательным аппаратом, который мог перевозить либо грузы (до 4
тонн), либо войска (до 32 солдат) в просторной кабине. Как военный вертолет,
он мог обеспечивать огневую поддержку для наземных войск,

Однако ознакомление с повседневной жизнью полка показало мне и дру-
гую, опасную сторону работы экипажей вертолетов. Когда я шел по одной из
стоянок аэродрома, я увидел обломки вертолета Ми-6, который, очевидно,
разбился и сгорел. Пожар был такой силы, что одна из лопастей винта вер-
толета глубоко воткнулась в размягченную землю. От этой лопасти остал-
ся, практически, стальной несущий лонжерон длиной около десяти метров,
и этот лонжерон был сильно согнут весом обгорелого главного редуктора
с центральной втулкой винта, которые, несмотря на их большой вес, продол-
жали висеть в воздухе на корневой части лопасти.
Я обратился к старшине, который готовил аппарат для газовой резки около
обломков: «Что с этим вертолетом случилось и когда?» Он ответил: «Этот верто-
лет пятой эскадрильи упал после взлета два месяца назад. Теперь расследование
катастрофы закончено, и мне дали приказ разрезать эту лопасть на куски, чтобы
убрать обломки», — «А кто-нибудь остался в живых?» — спросил я. «Я вижу, вы
новичок в вертолетных войсках. Как правило, после падения вертолета с ма-
лых высот никто в живых не остается!» — ответил он.

Закончив разговор со мной, старшина, выглядевший опытным специ-
алистом (судя по его погонам, он был сверхсрочником), начал карабкаться
вверх по лопасти со своим аппаратом. В это время к нам подошел какой-то
инженер-майор. Он спросил старшину, который уже уселся на верхнюю часть
лонжерона перед втулкой: «Васильев, что ты собираешься делать?» — «Я сей-
час отрежу втулку с редуктором», — «Ладно, режь. Но подожди пару минут,
я пришлю машину скорой помощи на стоянку третьей эскадрильи. Ты там как
раз и окажешься, когда отрежешь эти противовесы, и распрямившийся лон-
жерон забросит тебя прямо на эту стоянку!» Пока сконфуженный старшина
спускался вниз, майор повернулся ко мне: «Я полагаю, вы наш новый офицер
из запаса. Усвойте этот урок и помните, что потери личного состава бывают
не только при авиационной катастрофе, но и после нее тоже!» Действитель-
но, урок был наглядным для меня во всех отношениях.

* * *

Сам Торжок оказался маленьким городом с населением, не превышающим
десять тысяч жителей. До революции это был купеческий город, он имел
длинную историю (Торжок, т.е. «маленький базар», был древнее Москвы).
Однако этот город не испытал промышленного подъема конца девятнад-
цатого века, когда европейская часть России покрылась сетью железных
дорог. Железная дорога Санкт-Петербург — Москва прошла на значитель-
ном расстоянии от Торжка. Хотя позже, в советское время, современное
шоссе Ленинград — Москва было проложено вместо старой дороги вблизи
Торжка, он и не сохранил своего торгового значения, и не стал промыш-
ленным городом. Когда я прибыл туда, там было только три сравнительно
крупных промышленных предприятия: завод полиграфических красок, за-
вод противопожарного оборудования и золотошвейная фабрика. Направ-
ление деятельности последнего предприятия было традиционным для го-
рода, и в силу своих особенностей использовало в основном женский труд.
Благодаря этому доля женского населения была значительно больше доли
мужского населения. Единственной надеждой для незамужних женщин
были офицеры и солдаты, но в городе были только две военные части: наш
полк и часть Внутренних войск, которая Охраняла старую пересыльную
тюрьму.
В то же время, даже помимо повышенного интереса местных женщин
к офицерам (что не было особенно привлекательным для меня, поскольку
я был женат), Торжок был приятным городом. В его центральной части сохра-
нилась старая архитектура, потому что город не был разрушен во время Ве-
ликой Отечественной войны, хотя фронт почти окружал Торжок в 1941 году
(местные жители даже говорили в шутку: «Наш город никому не нужен, его
даже немцы не стали занимать!»). Небольшая, но быстрая река Тверца, при-
ток Волги, пересекала город, ее берега были очень живописными.

* * *

В первые дни моей новой службы полк целиком был занят другим важным со-
бытием: прибыла проверяющая комиссия из штаба округа. Ввиду этих обстоя-
тельств я продолжил свое знакомство с повседневной жизнью и службой полка
без посторонней помощи. Я прочитал технические описания, инструкции по
эксплуатации и другие документы по вертолету Ми-8 и его двигателям и убе-
дился, что освоить техническое обслуживание этой матчасти не будет для меня
сложной задачей. Я узнал, что экипаж Ми-8 из трех человек включает в себя,
кроме летчика-командира и второго летчика-штурмана, бортового техника, ко-
торый и был фактическим хозяином конкретного вертолета, поскольку он был
ответственным за предполетную подготовку этого вертолета, а во время поле-
тов обеспечивал контроль двигателей, размещение грузов и выполнял некото-
рые другие функции (другие члены экипажа могли меняться от полета к поле-
ту). Я понял, что должность борттехника может быть наиболее подходящей для
меня в качестве первого шага для последующего продвижения в авиации.

Несмотря на занятие собственным самообучением, у меня все-таки оста-
валось некоторое свободное время в течение рабочего дня до того, как мои
командиры смогут проявить интерес ко мне после отбытия проверяющей ко-
миссии. Однажды я захотел прогуляться вокруг полкового аэродрома, чтобы
собственными глазами посмотреть на расположение эскадрилий. День был
туманным, полеты были отменены, и опасность попасть под лопасть винта
мне не угрожала. Разумеется, я был в своей новой форме.

Я подошел к стоянке пятой эскадрильи и увидел, как несколько человек
начали снимать лопасть несущего винта с Ми-б, используя автомобильный
кран. Эта операция заинтересовала меня, но близилось время обеда, и я по-
смотрел на часы. Убедившись, что у меня есть еще пятнадцать — двадцать
минут, я продолжал следить за операцией до тех пор, пока лопасть не была
опущена на землю. Затем я снова посмотрел на часы и пошел в нашу офи-
церскую столовую, чтобы успеть «на первый черпак», по выражению наших
офицеров.

Когда я уселся за один из обеденных столов, старший лейтенант Юра Ха-
лилулин из пятой эскадрильи (он уже был знаком мне по общежитию) по-
дошел ко мне и спросил: «Олег, зачем ты напугал командиров нашей эска-
дрильи?» — «А что случилось?» Юра объяснил: «Мы были в каптерке вместе
с командиром и инженером эскадрильи. Вдруг командир посмотрел в окно
и сказал: «Ох, когда же эта комиссия отсюда уберется! Смотрите, еще один
незнакомый подполковник, наверное, из комиссии, подошел проверить, на-
сколько быстро наши люди снимут лопасть винта! Смотрите, он засекает вре-
мя по своим часам!» Он обратился к инженеру: «Пошли кого-нибудь навести
порядок в каптерки эскадрильи, этот подполковник может проверить и поря-
док в каптерках тоже!» Тем временем я всмотрелся в этого «подполковника»
и распознал твой характерный профиль лица, хотя твою массивную фигуру
в шинели с погонами, которые в тумане не были четко видны, действительно,
можно было принять за старшего офицера. Я сказал командиру: «Да это не
член комиссии, это же наш новый лейтенант из второй эскадрильи!» — «Быть
не может!» — ответил командир. «Посмотрите, сейчас он еще раз взглянет на
часы и направится в столовую!» Так и случилось. Командир выругался в твой
адрес и отменил свои указания инженеру».

* * *

Это событие стало хорошо известным в полку (я даже получил прозвище «лей-
тенант Глыба» после этого случая), и это, по-видимому, заставило мое руко-
водство обратить на меня внимание. Как командир моей эскадрильи майор
Уфилин, так и инженер полка подполковник Юрьев вызвали меня по очереди
и спросили, когда я буду готов пройти проверку знаний о моих будущих обя-
занностях. Я ответил: «Через неделю». Действительно, точно через неделю
я успешно прошел эту проверку и был официально «введен в строй». После
этого оказалось, что ситуация курьезна: был техник по регулировке авиадви-
гателей, т.е. я, были объекты для такой регулировки, т.е. двигатели на верто-
летах, но регулировка этих двигателей в полевых условиях была запрещена
инструкциями разработчика двигателя (для этой цели двигатели нужно было
посылать на завод-изготовитель).

Когда эта ситуация стала ясной для меня, я обратился к Юрьеву, чтобы он
разъяснил мне, что делать в таком случае. Он ответил, что, несмотря на запре-
щение регулировки двигателей, должность техника по регулировке авиадви-
гателей была сохранена в каждом вертолетном полку, и кто-то должен назна-
чаться на эти должности. Практически, как он сказал, это промежуточная
должность для новых офицеров-техников до тех пор, пока их не назначат на
другие должности, когда возникнут соответствующие вакансии. Он спросил
меня: «Я думаю, вы уже ознакомились с разными техническими должностя-
ми, которые имеются в нашем полку. Какую должность вы хотели бы выбрать
для постоянной работы?» Я ответил: «Должность борттехника», — «Отлично!
Но, к сожалению, у нас сейчас нет ни одной свободной вакансии. Вам придет-
ся подождать около месяца, пока несколько наших офицеров из запаса, кото-
рые сейчас служат на этих должностях, будут снова уволены в запас».

Я не сомневался, что Юрьев выполнит свое обещание (он уже продемон-
стрировал свое хорошее отношение ко мне, более того, он оказался родом из
Мичуринска и, следовательно, мы могли считаться земляками), но я все-таки
спросил его: «А какую работу вы поручите мне на этот месяц? У меня нет жела-
ния ни бить баклуши, ни становиться постоянным мальчиком на побегушках!»
Юрьев подумал минуту и сказал: «Я поручу вам действительно временную ра-
боту, которая займет именно месяц. Вам нужно будет обновить наш учебный
класс по техническому обслуживанию и эксплуатации вертолетов. Мы получи-
ли замечание проверяющей комиссии за его устарелость и неэффективное ис-
пользование наглядных пособий». Я сказал: «Есть!» и принялся за работу.

В этом учебном классе были в основном плакаты, на которых демонстри-
ровались операции по техническому обслуживанию вертолетов и примеры
типичных случаев целевого применения вертолетов. Эти плакаты действи-
тельно были очень примитивными и невыразительными. Я заменил их на но-
вые, которые нарисовали по моим эскизам наши доморощенные художники
из солдат. Таких художников всегда можно найти среди солдат любого полка,
поскольку такая временная легкая работа освобождает солдат-художников
от их повседневной тяжелой службы. Только один плакат был оставлен без
изменений, так как он мне очень понравился. Этот плакат показывал приме-
нение вертолета для спасения летчика самолета, потерпевшего аварию. Этот
летчик с отстегнутым парашютом и с портативной рацией в руке был пока-
зан на опушке леса около разбившегося самолета, а из-за ближайшего дерева
выходил медведь! Разумеется, там было показано, что вертолет уже спешит
летчику на помощь.

Однако главной изюминкой моей работы было введение масштабных
моделей вертолетов (из пластмассовых наборов для детей, за которыми
я специально съездил в московский «Детский мир»). На эти модели тщатель-
но наносились красной краской маршруты предполетной подготовки и места
необходимых проверок.

Оформление учебного класса очень понравилось подполковнику Юрье-
ву. Он даже показал его командиру полка полковнику Конохову (который
имел прозвище «Князь» за свой властный характер). Юрьев представил меня
Князю: «Вот это автор и реализатор реконструкции учебного класса, лейте-
нант Соколов, он раньше работал в космической промышленности, а теперь
хочет стать пилотом вертолета, начав с борттехника!» Князь благосклонно
посмотрел на меня, как я узнал позже, он был кандидатом в отряд космонав-
тов, но его туда не зачислили по какой-то причине. Он сказал Юрьеву: «Это
похвальное намерение. Поскольку у нас сейчас еще нет свободной вакансии
борттехника, вы должны поручить ему другую временную работу, которая
должна быть ближе к летной службе!»
* * *

К сожалению, такая работа, которая была значительно ближе к летной служ-
бе, скоро нашлась для меня из-за летной катастрофы.

Очередная проверочная комиссия из штаба авиации округа прибыла
в полк в середине октября 1972 года. В отличие от предыдущей комиссии,
которая интересовалась вопросами технического обслуживания, эта вновь
прибывшая комиссия должна была проверить летную подготовку пилотов
нашего полка. Инспекторы комиссии летали на одном из вертолетов каждой
эскадрильи на месте второго пилота, а командирское место по очереди за-
нимали летчики эскадрильи, каждый из них выполнял один полет по кругу
в небе над аэродромом и его окрестностями.

Проверка летной подготовки в нашей эскадрилье началась с команди-
ра эскадрильи майора Уфилина. Он занял место первого пилота (командира
вертолета), а остальные летчики эскадрильи сгрудились в грузовой кабине.
Когда инспектор, полковник Фадеев, вошел в вертолет и увидел такую толпу
летчиков внутри, он воскликнул: «Что вы здесь делаете? А ну, выметайтесь!»
Кто-то сказал: «Товарищ полковник, мы хотим ускорить процедуру проверки.
Мы будем менять друг друга сразу после посадки, чтобы не тратить время на
вход в вертолет с земли!» Но полковник ответил: «Нет, знаю я вас, пилотов.
Вы будете курить и трепаться и будете мешать процессу проверки. Выметай-
тесь!»

Летчики выполнили приказ полковника и вышли, оставив только борт-
техника этого вертолета, лейтенанта Аникушина в грузовой кабине (его ме-
сто в пилотской кабине было занято заместителем Уфилина капитаном Сама-
риным). Как оказалось буквально через двадцать минут, полковник Фадеев
спас жизни всех этих летчиков, так как вертолет упал в середине полета.

Мы, наземный технический персонал эскадрильи, сидели в тени здания
ТЭЧ, которое было вблизи стоянки нашей эскадрильи, и курили (этот день
был одним из редких осенних солнечных дней). Где-то в небе слышалось
жужжание одинокого вертолета, но он был не виден с нашего места. Вдруг
это жужжание прервалось, и кто-то крикнул из-за здания: «Вертолет упал!»
Я, как кошка, вскарабкался по пожарной лестнице и, когда достиг крыши,
увидел столб грязно-белого дыма, который обычно образуется при сгорании
керосина. Запомнив направление на этот столб, я спустился по ступенькам
на землю, где увидел, что старшина Пунтус заводит свой мотоцикл. Я пры-
гнул на сидение мотоцикла позади Пунтуса и показал ему, в каком направ-
лении ехать.

Когда мы приехали на место, с которого поднимался столб дыма, то уви-
дели, что вертолет упал на поле, где работали несколько колхозников. К сча-
стью, катастрофа их не затронула, и один из них, сильный мужик цыганского
вида, уже вытащил трупы членов экипажа из горящих обломков вертолета.
Пожарная команда и машина скорой помощи прибыли на место через не-
сколько минут после нас, но им было уже нечего тушить и некого спасать...

* * *

Через два дня обломки вертолета были собраны, перевезены на территорию
полка и свалены во дворе ТЭЧи. Это очень удивило меня, поскольку я пом-
нил, как во время моего участия в расследовании авиакатастрофы Ту-16 все
обломки самолета сохранялись нетронутыми на месте падения до их осмотра
аварийной комиссией. Последствия такого пренебрежительного обращения
с матчастью, которая могла бы дать ключ к раскрытию причин катастрофы,
проявились уже на следующее утро: исчезли бортовой радиоприемник и ко-
леса передней стойки шасси, по-видимому, деталями радиоприемника со-
блазнились радиолюбители, которые были в числе офицеров и прапорщиков
полка, а колеса оказались полезными в домашнем хозяйстве кого-то из живу-
щих в городе прапорщиков. Я решил спросить о таком странном обращении
у Юрьева, когда я с ним встречусь.

Возможность для этого представилась вечером того же дня, когда я шел
со стоянки нашей эскадрильи. Я увидел Юрьева, стоявшего около обломков
и задумчиво смотревшего на эти обломки, в которых копались два офицера.
Я подошел к нему и сказал: «Товарищ подполковник, когда я работал в лет-
но-испытательном отделе, нас лишали четверти ежемесячной премии за каж-
дый шаг по обломкам после какой-либо аварии. Четыре шага — и ты уже без
премии совсем».

Юрьев хлопнул себя по лбу так, что фуражка слетела: «Вы — вот кто мне
нужен! У вас есть опыт расследования аварий, а я стою и думаю, как выпол-
нить приказ штаба о подготовке к работе аварийной комиссии! Беритесь за эту
работу, вы в этом деле разбираетесь!» Я спросил: «Но, я полагаю, кто-нибудь
из инженерно-технического состава полка принимал участие в расследовании
прошлой катастрофы Ми-6?»,—«Практически, никто. Комиссия прибыла в тот
же день и не привлекала к расследованию никого из наших офицеров. При-
частные офицеры пятой эскадрильи были опрошены комиссией, а заключение
комиссии было согласовано с командованием полка, включая меня».

* * *

Так я оказался главным экспертом по расследованию катастрофы до прибы-
тия ожидаемой комиссии из специального военного института под Москвой
(он назывался НИИ эксплуатации и ремонта авиационной техники, НИИ
ЭРАТ). Юрьев сообщил мне, что прибытие комиссии ожидается через день
(такая необычная задержка объяснялась тем обстоятельством, что комиссия
была занята расследованием другого летного происшествия), следовательно,
у меня еще было некоторое время для выполнения предварительной работы
(по своему усмотрению).

Я срочно вспомнил особенности работы аварийной комиссии (оказа-
лось, что моя память хранит удивительно много таких особенностей, по-ви-
димому, из-за того, что этот вид работы был для меня необычным и непри-
ятным тоже). Стремясь сократить объем подготовки, я спросил Юрьева (без
какой-либо надежды на ответ): «Может быть, у вас есть какая-нибудь инфор-
мация из НИИ ЭРАТа, что они предполагают в качестве возможной причи-
ны?» Но он ответил: «Да, они предполагают, что эта причина в механической
системе управления вертолета, возможно, обрыв какой-то тяги».

Теперь я знал, с чего начинать. Когда Юрьев спросил меня, какая помощь
мне понадобится, я сказал: «Во-первых, нужно немедленно взять обломки под
охрану, чтобы предотвратить дальнейшее исчезновение матчасти. Во-вто-
рых, прикажите освободить главный зал ТЭЧи. Наконец, дайте мне в помощь
двух солдат».

На следующий день эти два солдата под моим руководством и при моем
участии нарисовали мелом на бетонном полу зала полномасштабную схему тяг
и тросов управления Ми-8, которые обеспечивали передачу усилий от ручки
управления, педалей и других органов управления в пилотской кабине к ав-
томату перекоса несущего винта, к хвостовому винту и к устройствам отсечки
двигателей (я заимствовал эту схему из инструкции по эксплуатации верто-
лета). Затем мы разложили на этой схеме все части этих систем, которые мы
нашли среди обломков. Найдены были не все части, возможно, остальные мог-
ли быть найдены на месте падения вертолета, но у нас не было времени на их
поиски. Тем не менее, схема была, в общем, подготовлена для расследования.

Когда комиссия прибыла, ее начальник в звании полковника спросил
Юрьева: «Кто готовил эту наглядную схему? Я еще никогда не видел выпол-
нения такого нужного предварительного этапа в какой-нибудь авиачасти!»
Получив ответ, он приказал направить меня в распоряжение комиссии.

* ★ *

Мое участие в работе комиссии было минимальным (главным образом, по-
дать и принести что-либо) до тех пор, пока эксперты комиссии не пришли
к предварительному заключению, что наиболее вероятной причиной был об-
рыв болта, который крепил одну из лопастей хвостового винта. К несчастью,
этот болт отсутствовал среди найденных нами частей, а дополнительный
поиск среди собранных обломков не дал положительных результатов. Тогда
было решено поискать этот болт на месте падения вертолета.

Для этой цели была послана группа солдат под командой капитана Шло-
мы из ТЭЧи. Когда они не смогли найти этот болт в течение двух дней, я ре-
шил собственными глазами посмотреть, как они его ищут.
Моим глазам предстала впечатляющая картина. Солдаты разворачива-
лись в цепь на краю поля и шли цепью по полю в быстром темпе, только что не
с криком «Ура!». Во время этого прохождения солдаты пытались найти что-ни-
будь на поверхности земли, но безуспешно. Когда они добирались до противо-
положного края поля, они поворачивались кругом, и операция повторялась.

Я сказал капитану Шломе: «Так не надо делать. Таким способом вы бу-
дете искать этот болт, пока снег не выпадет, потому что ваши солдаты могут
пропустить не только маленький болт, но даже целую лопасть винта! Хотите,
я расскажу вам, как нужно искать?» — «Пошел вон! Какой-то лейтенант еще
будет учить капитана, как что-нибудь делать!» — ответил Шлома.

Я и пошел, но не по указанному адресу, а к Юрьеву. Он выслушал меня
и спросил: «А как же, по вашему мнению, нужно организовать поиск?» Я объ-
яснил (на основе моего опыта, связанного с поиском потерянных микродви-
гателей от Е8 на Байконуре): «Нужно разбить поле на квадраты размером
десять на десять метров и поставить по одному солдату на каждый квадрат.
Он должен перекопать руками почву на поверхности этого квадрата. Если он
даже ничего не найдет, мы убедимся, что там ничего нет». На следующий день
предложенный метод был применен, и к вечеру болт был найден. Он оказался
в неповрежденном состоянии.

Однако это обстоятельство не обескуражило экспертов комиссии.
К этому времени они выдвинули другую гипотезу. Эта гипотеза не предпо-
лагала какого-либо повреждения матчасти в полете вообще! Как мне объяс-
нил один эксперт, это могло быть так называемое «рассогласование в управ-
лении». На основании анализа обломков, комиссия отметила, что Уфилин
в момент катастрофы был под «колпаком» (опущенная шторка из черной
материи, которая закрывала вид из пилотской кабины для имитации сле-
пого полета). Комиссия предположила, что он сделал ошибку в управлении,
скорее всего, резко отдал ручку от себя. Инспектор Фадеев, у которого была
возможность вмешаться в управление (поскольку он сидел на месте второго
пилота), закричал: «Что ты делаешь!» и потянул свою ручку на себя. В этот
же момент Уфилин попытался исправить свою ошибку и тоже потянул свою
ручку на себя. Объединенными усилиями они отклонили плоскость враще-
ния несущего винта так далеко назад и вниз, что лопасти винта перерубили
хвостовую балку вертолета. Эксперт убеждал меня, что такой случай возмо-
жен при возникновении некоторых дополнительных обстоятельств, напри-
мер, порыва бокового ветра.

Хотя это предположение было записано в заключении комиссии в каче-
стве наиболее вероятной причины катастрофы, я не мог поверить, что совре-
менный серийный вертолет может перерубить себе хвостовую балку, даже
в редко возникающих обстоятельствах (хотя мое мнение никого не интере-
совало). Однако, забегая вперед, через два месяца я получил возможность
увидеть практическое подтверждение этого предположения, когда один из
Ми-8-х нашего полка, который пилотировал старший лейтенант Камынин
выполнял взлет в ветреную погоду и рубанул себя по хвосту лопастью несу-
щего винта (к счастью, это случилось на земле, и скорость вращения винта
была невысокой, так что происшествие не имело печальных последствий).
По-видимому, эксперт знал, что говорил.

★ * *

У этой катастрофы были два положительных последствия для меня: во-пер-
вых, я получил благодарность за свое участие в расследовании происшествия
(то есть я продолжал набирать очки), и, во-вторых, в нашей эскадрилье появи-
лась вакансия борттехника после гибели несчастного Аникушина. Вскоре по-
сле завершения расследования происшествия подполковник Юрьев получил
перевод в штаб округа в Москве, но он, по-видимому, успел сообщить своему
преемнику на должности инженера полка майору Белотелову о моем желании
занять первую же освободившуюся вакансию борттехника. Белотелое спросил
меня, не отказался ли я от этого намерения после гибели Аникушина (другими
словами, он спросил меня, не напугала ли меня эта гибель). Я ответил: «Я не-
множко фаталист и всегда считаю, что кому суждено быть повешенным, тот не
утонет. Таким образом, я не боюсь ничего, кроме жены и щекотки».

Меня назначили на должность борттехника, что открывало мне путь
к летной карьере. В течение последующего месяца я проходил обучение для
этой должности, включая полеты в качестве стажера при помощи своих буду-
щих коллег, строевых борттехников нашей эскадрильи.

Такое занятие значительно способствовало улучшению моих отношений
не только с товарищами по эскадрилье, но и с другими молодыми офицерами.
Ранее я выделялся из их среды из-за того обстоятельства, что я не привлекал-
ся к обычной повседневной службе, и мне поручали выполнение отдельных
специальных заданий, хотя и таких важных, как участие в расследовании лет-
ного происшествия, но теперь они увидели, что этот новый офицер из запаса,
у которого есть, несомненно, определенный опыт, рвется на летную работу
вместо того, чтобы стремиться либо к легкой штабной работе (хотя, по-види-
мому, мог бы получить какую-нибудь должность в штабе полка), либо даже
провести два необходимых года военной службы до увольнения опять в запас
с минимальным привлечением к любым практическим работам (например,
оставаясь на должности техника по регулировке авиадвигателей), как это де-
лали некоторые офицеры из запаса.

* * *

Разумеется, по этим выходным я не тратил все время на встречи с друзьями,
большую часть времени я проводил с Наташей и Максиком, пытаясь компен-
сировать, хотя бы частично, мое постоянное отсутствие в остальное время.
В то время, когда я отсутствовал, Наташе значительно помогала соседская
семья. Эта семья жила напротив, через лестничную площадку. Главой этой се-
мьи был кандидат экономических наук Хачатур Дадамян, достаточно извест-
ный ученый в области театрального искусства. Хач был родом из Армении,
и его жена Варя тоже воспитывалась в армянской семье (она была взята этой
семьей из детского дома и своего происхождения не знала). У них было трое
детей, дочь Зара, сын Сурен, приблизительно того же возраста, что и Максик,
и младший сын Арсен.

Кроме взаимной помощи по хозяйству (например, то Варя, то Наташа за-
нимались со всеми тремя детьми по очереди, а Хач приносил продукты из ма-
газинов по просьбам Наташи), семья Хача проявляла традиционное армянское
гостеприимство, приглашая Наташу и меня (когда я был дома) на очень частые
вечерние застолья в их квартире. На эти застолья обычно собирались руково-
дители и актеры разных театров. Для меня было очень интересно сидеть с эти-
ми людьми и слушать их разговоры на темы театральной жизни, которая была
далека от моей профессии, но, тем не менее, была интересна для меня (хотя не-
обходимо отметить, что те области деятельности, которые были мне знакомы,
такие, как авиация и даже космонавтика, их совершенно не интересовали).

Во время таких застолий мы обычно сидели на кухне Хача вокруг неболь-
шого стола, заставленного блюдами традиционной армянской кухни. Среди
них была большая тарелка с карабахским салатом, и хачевский кот Кеша, на-
званный в честь знаменитого актера Сморктуновского, имел привычку падать
в этот салат с верха подвесного посудного шкафа. (Мы все никак не могли по-
нять, почему кот так поступает, пока кто-то не обнаружил на верхней крышке
этого шкафа забытую банку с сухими семенами валерьянки. Как хорошо извест-
но, валерьянка действует на кошек как наркотик, поэтому Кеша, наевшись этих
семян валерьянки, падал вниз в состоянии наркотического опьянения.)

К сожалению, я мог посещать эти застолья только по субботам, потому
что по воскресеньям я должен был спешить на поезд, который в 8:30 вече-
ра отправлялся в город Осташков через Торжок. Это был самый подходящий
способ добираться до моей койки в офицерском общежитии к полуночи, что
давало возможность выспаться перед утренним построением полка, которое
проводилось в понедельник в 8:00 утра.

★ * *

Такие еженедельные построения всего полка по понедельникам (по осталь-
ным рабочим дням, со вторника по пятницу, утренние построения прово-
дились по эскадрильям) были мероприятиями, во время которых зачиты-
вались приказы и распоряжения и налагались взыскания на тех, кто этого
заслуживал (поощрения и благодарности выносились значительно реже).
Иногда во время таких построений можно было узнать некоторые интерес-
ные новости. Так, командир нашего полка однажды сообщил нам, что двое
наших молодых офицеров были настолько пьяны в предыдущее воскресе-
нье, что один из них укусил собаку! (Позже мы узнали подробности это-
го происшествия: эти офицеры возвращались из ресторана в общежитие
мимо домов с садами, которые охранялись сторожевыми собаками, и эти
собаки на них, разумеется, залаяли. Один из офицеров обратился к бли-
жайшей собаке за забором: «Ну что ты лаешь? Хочешь меня укусить? Да
я тебя сам укушу!» — «Слабо!»— подначил его другой офицер. «Ах, сла-
бо?» — первый офицер перепрыгнул через забор, раздался визг несчастно-
го пса, и офицер перескочил обратно со ртом, полным собачьей шерсти.
Тем временем на лай и визг выскочил хозяин собаки. Он позвал патруль,
который, к несчастью для офицеров, оказался поблизости.) По этому по-
воду командир сказал: «Ну, я думаю, в этом случае мы дошли до последней
черты в падении дисциплины — если наши офицеры кусают собак, чего же
следующего можно ожидать?» Разумеется, эти офицеры немедленно отпра-
вились на гауптвахту.

Когда такие полковые построения проводились самим Князем, каждое
построение завершались торжественным прохождением полка перед ним
и его заместителями под музыку полкового духового оркестра. Однако, ког-
да Князь по какой-либо причине отсутствовал, построение проводилось его
заместителем по политической части подполковником Дороховым. Он имел
обыкновение в конце построения подавать команду «Газы!». По этой команде
(которая была унаследована с времен Первой и Второй мировых войн) мы на-
девали наши противогазы и затем маршировали в этих противогазах, но уже
без музыкального сопровождения, поскольку музыканты тоже были в проти-
вогазах.

Ситуация в этих случаях напоминала нам старый анекдот, который был
известен каждому офицеру. По этому анекдоту, маленький сын какого-то ка-
питана, который жил вблизи казарм его роты, упрашивал отца перед сном:
«Папа, ну пусть слоники побегают!» «Слоники устали, сынок,»— отвечал
отец. «Ну пожалуйста, пусть слоники побегают!»— продолжал канючить
сын. Наконец, отец сдался. Он повернулся к казарме и громко крикнул: «Рота,
подъем! Газы! Бегом марш!»

* * *

Я сдал экзамен и был официально назначен на должность борттехника. Затем,
в начале декабря, я получил новенький Ми-8Т, который был доставлен вместе
с несколькими другими вертолетами (по железной дороге в полуразобранном
виде) с авиационного завода-изготовителя в Улан-Уде (Сибирь) бригадой на-
ших офицеров-техников, которых специально посылали туда с этой целью. По-
сие окончательной сборки вертолета (которая была выполнена в ТЭЧи), верто-
лет был облетан с моим участием, и началась моя летная служба.

Эта служба состояла из наземной работы по подготовке вертолета к поле-
там (проверка бортовых систем, ежедневное техническое обслуживание, за-
правки и т. д.) и из участия в самих полетах. Во время каждого полета я сидел
на отдельном кресле между и слегка позади кресел летчика-командира верто-
лета и второго пилота. У меня был собственный пульт, на котором размеща-
лись приборы и устройства управления основных систем вертолета, в первую
очередь, двигателей и винтомоторной группы. Моей обязанностью в полете
было запускать и глушить двигатели, контролировать работу систем верто-
лета и включать-выключать некоторые системы, постоянная работа которых
не требовалась (например, автопилот), по командам кого-либо из летчиков.
Кроме этого, я отвечал за погрузку и выгрузку груза, включая те случаи, когда
некоторые грузы загружались или выгружались на режиме висения вертоле-
та в воздухе (для этих случаев применялась откидная лебедка). Если вместо
груза перевозились люди, я был ответственным за их размещение в грузовой
кабине и даже за их поведение во время полета. Если вертолет должен был
садиться на какое-либо место с неизвестным грунтом, например, на лесную
поляну, я должен был спускаться на это место по выкидному трапу и опреде-
лять (в основном, с помощью собственной ноги и интуиции), выдержит ли
этот грунт вертолет или нет.

* * *

Перед празднованием наступления нового 1973 года в моей семье произошло
несчастье. Телеграмма от Наташи сообщила мне, что Максик вдохнул в брон-
хи орешек и находится в больнице (с ней вместе, разумеется). Я получил
кратковременный отпуск и провел с ними пять дней. К счастью, все обошлось
благополучно: злосчастный орешек извлекли специальным гибким зондом,
охлажденным жидким азотом, правда, после этой операции бедный Максик
перенес воспаление легких. Роль Наташи во время этого несчастья было труд-
но переоценить, и я еще раз убедился, что моя жена не только надежный друг
в моей нелегкой жизни, но и заботливая мать моего ребенка.

После празднования Нового года, которое я провел с семьей и с семьею
Хача, разумеется, я вернулся в Торжок к повседневной службе.

* * *

Обычная жизнь авиационного полка полностью занимала мое время в те-
чение всего января. Мы летали либо на отработку летных навыков, либо на
учения по применению вооружения, либо перевозили грузы и войска. Между
тем, я не забыл своего главного намерения стать летчиком. Однажды я заго-
ворил с Белотеловым на эту тему. Он задумался и ответил, наконец, что это
непростое дело, поскольку летчики для ВВС обучаются в военных летных учи-
лищах, в которые берут молодых добровольцев или призывников, но не офи-
церов-инженеров. Тем не менее, он обещал подумать, как это можно сделать.
Однако, Белотелое заметил: «В любом случае, если вы хотите делать военную
карьеру либо в качестве летчика, либо как военный инженер (что было бы
значительно проще), вы сначала должны подать рапорт о вашем желании
остаться в кадрах».

Такое действие означало для меня, что я не смогу оставить военную служ-
бу после двух лет, а буду служить до тех пор, пока общий стаж моей военной
службы не достигнет, по крайней мере, 20 лет. Правда, в этом случае я буду
иметь право на пенсию, размер которой будет зависеть от звания, достигнуто-
го мною к тому времени. Между тем, я все еще оставался в звании лейтенанта,
несмотря на возраст 27 лет и наличие высшего инженерного образования.

Используя благоприятную возможность откровенного разговора с Бело-
теловым, я аккуратно намекнул, что слишком засиделся в звании лейтенанта.
(В соответствии с действующими правилами, звание старшего лейтенанта
могло быть присвоено после двух-трех лет службы в звании лейтенанта. Для
меня этот срок давно прошел, но его большую часть я был в запасе. Таким
образом, у моих командиров были формальные права дать мне следующее
звание и не дать мне его, в зависимости от их точек зрения.)

Белотелов сказал, что, если рапорт о моем зачислении в кадры будет по-
дан, следующее звание мне присвоят немедленно. Но я проявил твердость:
«Нет, товарищ майор. Я хотел бы увидеть отношение командования полка ко
мне. Если звание старшего лейтенанта будет присвоено мне в ближайшее вре-
мя без какого-либо рапорта, это будет серьезным аргументом в пользу реали-
зации моего намерения путем подачи рапорта. Вы должны меня понять, это
будет очень важным шагом, после которого для меня мосты будут сожжены».

Белотелов меня понял и пообещал обратиться к командиру полка по по-
воду моего повышения в звании. Он сдержал свое обещание, и соответствую-
щий приказ был подписан вышестоящим штабом удивительно быстро, по-ви-
димому, поскольку Князь знал меня лично, и, возможно, он поспособствовал
ускорению процесса в штабе округа (хотя все присвоения званий и утвержда-
лись в Министерстве обороны, это было формальной процедурой, длитель-
ность процесса присвоения зависела, главным образом, от штаба округа). Как
бы то ни было, к концу февраля я стал старшим лейтенантом. Это событие
было отпраздновано в лучшем ресторане Торжка (там было всего два ресто-
рана) с моими друзьями. По давней офицерской традиции, я выловил губами
свою третью звездочку из бокала шампанского.

Но оказалось, что Белотелов не только сдержал свое обещание относи-
тельно моего повышения в звании, но и позаботился о моей дальнейшей
карьере. Он вызвал меня, поздравил с новым званием и спросил: «Ну, где
же ваш рапорт?» — «Еще не написан,» — ответил я. «Я полагаю, вы сразу
же напишите этот рапорт, когда услышите о той дальнейшей службе, ко-
торая запланирована для вас. Слушайте: вы должны передать ваш новый
Ми-8 другому борттехнику, вы на нем больше летать не будете. Вместо
этого вас пошлют в определенную учебно-авиационную воинскую часть
вместе с несколькими кадровыми офицерами для ознакомления с новей-
шим боевым вертолетом Ми-24. Когда вы вернетесь назад, вы все будете
преподавателями по обучению тех техников, которые будут обслуживать
вертолеты этого типа, когда наш полк их получит. Когда вертолеты Ми-
24 будут получены, вы станете борттехником одного из них. Параллельно
с работой в этом качестве вы будете осваивать профессию летного опера-
тора Ми-24. Это новая должность, которая отсутствовала в экипажах как
Ми-8-х, так и Ми-6-х. Такой оператор, кроме своих прямых обязанностей
по управлению стрельбой противотанковыми ракетами, должен уметь
пилотировать вертолет (чтобы быть запасным пилотом). Несмотря на то,
что должность оператора предназначена для прапорщиков, освоение этой
профессии даст вам начальные навыки летчика, с которыми вы сможете
поступить на двухгодичные курсы обучения на летчика-штурмана. Что вы
скажете на это предложение?»

Сказать было нечего. Я взял лист бумаги и написал рапорт с просьбой
о своем зачислении на постоянную военную службу в качестве кадрового
офицера.

* ★ ★

Еще до получения положительного ответа на мой рапорт, меня, вместе с тре-
мя кадровыми офицерами, капитаном Бессоновым и двумя старшими лейте-
нантами, Шевцовым и Чухаревым, послали в город Воронеж для обещанного
ознакомления с вертолетом Ми-24. Мы провели две недели, изучая техниче-
ские описания и руководства по этому вертолету, время от времени знако-
мясь с матчастью реальных вертолетов этого типа, единственная эскадрилья
которых была в составе учебного авиационного полка.

Ми-24 был действительно новым перспективным вертолетом, спроекти-
рованным специально для поддержки наземных боевых действий.

* * *

Неделя непрерывной работы по сборке вертолетов проходила с постоянными
проблемами, поскольку у моих солдат не было опыта сборочных операций
(знакомые им операции по техническому обслуживанию значительно отли-
чались). Кроме этого, они не знали конструкции Ми-24. Из-за этого на вто-
рой день работы я поручил одному сержанту-сверхсрочнику транспортировку
контейнеров с вертолетами с их узлами с железнодорожной станции, а сам
взял на себя постоянный контроль над сборочными операциями, которые вы-
полнялись моими солдатами.

Но я не мог быть вездесущим контролером для всех таких операций, тем
более, что иногда меня время от времени отвлекали (например, был случай,
когда мой сержант в процессе транспортировки разбил контейнер с втулкой
несущего винта, и мне пришлось искать и найти автокран для перегрузки
втулки в другой контейнер). В результате я все-таки пропустил одну из оши-
бок моих солдат.

Вечером того дня после окончания рабочего времени я отдал моим сол-
датам команду возвращаться в казарму и стоял у вертолета, который только
что был собран моей бригадой. Неожиданно откуда-то появился Белотелое. Он
подошел ко мне, поздоровался (в этот день я с ним не встречался) и внима-
тельно посмотрел на вертолет. Затем он спросил меня: «Чья бригада собирала
этот вертолет?»—«Моя!»—с гордостью ответил я. «Ладно! В таком случае, вот
именно вы и будете летать на этом вертолете. Посмотрите на лопасти хвосто-
вого винта!» Я посмотрел. О Боже! Лопасти были установлены задом наперед!
(Конструкция узла крепления лопасти к втулке допускала такую возможность.)

Я закричал, как на пожаре: «Рядовые третьей бригады, назад!» К счастью,
они еще не закончили посадку на грузовик, так как устроили перекур (еще
раз о пользе курения!). Солдаты вернулись, притащили стремянку и переста-
вили под моим руководством лопасти так, как требовалось. Белотелое молча
наблюдал за нашей работой. Когда я снова отпустил солдат, он мне сказал:
«Хорошо, будем считать этот случай учебной тренировкой. Но в дальнейшем
вы не должны забывать, что в военных частях нет военной приемки. Для на-
шей работы мы сами себе военная приемка!»

* * *

Все вертолеты Ми-24 были собраны за неделю, как раз к тому времени, ког-
да дороги стали окончательно непригодными для транспортировки тяжелых
контейнеров. Несмотря на проблемы, которые у заводских сборочных бригад
не возникали, моя «местная» бригада собрала то же число вертолетов, что
и каждая из заводских бригад, то есть шесть машин. Собранные вертолеты
стояли в линейку перед зданием ТЭЧи, ожидая своих будущих хозяев-борт-
техников.

Как вознаграждение за участие в сборке вертолетов, Белотелое предо-
ставил мне право самому выбрать себе вертолет (еще раньше группа бывших
борттехников Ми-8, включая меня, была официально переведена на должно-
сти борттехников Ми-24-х). Я выбрал, из принципа, тот вертолет, на котором
была допущена и исправлена ошибка хвостовым винтом. Этот вертолет полу-
чил бортовой номер «02», и я начал готовить свою «Двушку» к полетам.
Но летчики нашего полка, которые были назначены для полетов на Ми-
24-х, еще не были готовы для этих полетов. С целью их переучивания на
пилотирование этого нового вертолета, группа летчиков-испытателей Арсе-
ньевского завода прибыла точно к тому времени, когда все Ми-24-е были уже
собраны.

Эту группу летчиков возглавлял известный вертолетчик-испытатель Чу-
пров. Еще перед началом учебных полетов с нашими летчиками он выполнил
демонстрационный полет с целью показать летные возможности Ми-24.

Это было действительно впечатляющее зрелище! Под управлением Чу-
прова Ми-24 выполнял глубокие виражи с креном около 90 градусов, крутые
подъемы и пикирования, и все эти фигуры высшего пилотажа выполнялись
почти на полной скорости! Кто-то у меня за плечом (мы, почти все свободные
от дежурств офицеры, стояли около вышки командно-диспетчерского пун-
кта) воскликнул: «О, это уже не вертолет, это истребитель!» Другой зритель
спросил, не обращаясь к кому-либо персонально: «А как вы думаете, может он
выполнить петлю?»

После такой демонстрации наши летчики начали учиться пилотировать
Ми-24 с целью достижения такого уровня пилотажа, который мог бы обеспе-
чить полное использование высоких характеристик вертолета. Они летали
под контролем заводских летчиков-испытателей, которые занимали места
операторов с откинутыми в рабочее положение педалями и с правой рукой
на ручке управления, чтобы исправить возможные ошибки обучаемых летчи-
ков. Операторы для Ми-24-х нашего полка еще не прибыли, но вертолеты уже
обслуживались своими только что назначенными борттехниками, включая
меня. Поскольку таких полетов каждый день было много, наша загрузка этой
работой была высока.

* * *

Князь, наш командир полка, был среди переучиваемых летчиков. Как нам,
новичкам, рассказывали некоторые ветераны полка, у Князя был обычай са-
мому осваивать все новые типы вертолетов, которые получал полк. После
своего первого полета на Ми-24 (к счастью, этот вертолет не был собран
моей бригадой), борттехник этого вертолета рассказывал нам, своим кол-
легам, что Князь еще в полете постоянно повторял: «Какая прекрасная ма-
шина!» Когда он посадил вертолет, он двинул два рычага над головой, чтобы
заглушить двигатели, и опять начал эту фразу. Однако фраза прервалась в са-
мом начале: двигатели продолжали работать! Князь закричал: «Бортовой!
[На русском летном жаргоне так называли борттехника.] Посмотри, что слу-
чилось!»

«Бортовой», как кошка, вскарабкался по борту вертолета к ближайше-
му двигателю (прямо под вращающиеся лопасти несущего винта), открыл
боковой кожух двигателя и увидел, что тяга управления, идущая от рычага
в пилотской кабине, отсоединена от устройства останова двигателя. Такая же
картина была и на другом двигателе. Крепежные болты и гайки нашлись под
двигателями в полностью неповрежденном состоянии, но шплинты вообще
отсутствовали. По-видимому, они не были установлены при сборке вертоле-
та, и гайки крепления отвернулись от вибрации в процессе полета. На Арсе-
ньевский завод была послана соответствующая претензия.

* ★ *

После этого случая Князь почему-то облюбовал мой вертолет. Он уже летал
без летчика-инструктора, а все летные операторы все еще задерживались
в своем училище. Итак, я был единственным членом экипажа вертолета, кро-
ме самого Князя, и испытывал большую нагрузку в полетах с Князем, кото-
рый стремился довести свое умение пилотажа до уровня, сравнимого с уров-
нем Чупрова.

Не забывайте, что я в качестве борттехника Ми-24 во время полетов си-
дел в кабине десантников на откидном сиденье, у которого не было даже при-
вязных ремней. Это сидение было установлено на передней стенке кабины,
так что, когда Князь вводил вертолет в пике, меня прижимало к этой стенке,
а когда он начинал резкий набор высоты после пикирования, я летел в задний
конец кабины (где я предусмотрительно складывал чехлы от вертолета) с мо-
литвой: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!»

Однажды я попросил Князя разрешить мне занимать место оператора
во время полетов, по крайней мере, пока не прибудут операторы. Но он мне
этого не разрешил: «Вы должны быть на штатном месте борттехника. Я знаю
о вашем желании получить навыки оператора, и я помогу вам, но сейчас
вы должны подождать, пока не прибудут штатные операторы и пока они не
продемонстрируют свои навыки пилотажа. Только тогда я выберу наиболее
опытного оператора и прикажу ему обучать вас». (Он-то посчитал, что мое
желание летать на месте оператора обусловлено стремлением как можно ско-
рее начать учиться пилотированию, в то время как истинной причиной было
мое стремление обеспечить себе более комфортабельные условия в текущих
полетах.)

* * *

Поскольку мне не разрешили «начать освоение дальнейшего развития моей
летной службы», я попытался усовершенствовать свои навыки в парашютных
прыжках. Среди летного состава нашего полка было несколько опытных па-
рашютистов. В ходе штатных прыжков на наш аэродром они часто демонстри-
ровали оригинальный трюк: когда парашют уже был раскрыт, парашютист
зажигал сигарету и курил ее во время спуска! (Обычно мы прыгали с высоты
600 метров, и время между раскрытием парашюта и приземлением было не
меньше нескольких минут.) Я захотел повторить этот трюк, но с сигарой вме-
сто сигареты.

Однако моя попытка не увенчалась успехом. Когда я вставил сигару в рот
и начал подносить к ней зажигалку, меня встряхнул порыв ветра, и я уронил
и сигару, и зажигалку. «Так тебе и надо! Не выпендривайся!»— сказал наш
начальник парашютно-десантной службы, когда я пожаловался ему на поте-
рю сигары и зажигалки.

* * *

Друзья и коллеги Хача из московских театральных кругов снабжали меня не
только некоторыми зарубежными сувенирами, когда я встречался с ними на
вечеринках в квартире Хача по выходным. Иногда они снабжали меня и све-
жими анекдотами о политических руководителях нашей страны (такими
руководителями были в то время Леонид Брежнев, Генеральный секретарь
Коммунистической партии, и Алексей Косыгин, председатель Совета мини-
стров). Некоторые из этих анекдотов даже имели отношение к области моей
текущей деятельности, то есть к военной службе. Так, в одном анекдоте рас-
сказывалось, что как-то ночью в квартире Косыгина раздался телефонный
звонок. Косыгин взял трубку и услышал голос Брежнева: «Извини, Алексей
Николаевич за столь поздний звонок, но я страдаю бессонницей и разгады-
ваю кроссворд. Подскажи мне, кто был знаменитый одноглазый британский
адмирал конца XVIII века?»— «Нельсон»,— «О, большое спасибо!» Через
полчаса Брежнев звонит снова: «Еще раз извини, но мне опять нужна твоя
подсказка. Кто был знаменитый одноглазый русский фельдмаршал начала
XIX века?» — «Кутузов! Ты должен знать его из школьного курса истории!» —
«Конечно, я забыл. Еще раз спасибо!» Еще через полчаса он опять разбудил
Косыгина. «Кто был израильским одноглазым министром обороны, который
разбил арабские войска в 1967 году?» — спросил Брежнев. «Моше Даян. По-
жалуйста, не буди меня больше со своими глупыми вопросами!»— ответил
Косыгин. Тем не менее, через некоторое время раздался следующий звонок
Брежнева: «Тысяча извинений, но я хочу с тобой проконсультироваться по
очень важному вопросу государственного значения. Как ты думаешь, не бу-
дет ли пользы для повышения боеспособности нашей армии, если мы выбьем
Один глаз нашему министру обороны маршалу Гречко?»

Но никто еще не принял столь радикальной меры, и мы были вынужде-
ны поддерживать боеспособность нашей воинской части обычными способа-
ми, то есть тренировочными полетами и учениями. Однако, разумеется, две
заново сформированных эскадрильи Ми-24-х не могли проводить учения по
применению бортового вооружения без операторов.
Отчаявшись дождаться прибытия этих операторов, я попросился в отпуск
(который полагался мне после почти года службы), справедливо полагая, что,
когда они, наконец, прибудут, моя рабочая нагрузка значительно возрастет,
и отпуска могут уже не дать.

* * *

В нашем полку было несколько летчиков, которые часто отсутствовали на пе-
риоды около месяца. Это были опытные летчики, как правило, в звании капи-
тана. По слухам, которые никогда официально не подтверждались, этих лет-
чиков посылали в «горячие точки» за границу, где их использовали в качестве
инструкторов или даже боевых пилотов.

Один из этих летчиков, капитан Константин Храбров, пришел однажды
ко мне на стоянку нашей эскадрильи (он сам официально числился в другой
эскадрилье) и пригласил меня для частного разговора в одну из пустующих
комнат здания штаба полка.

Когда мы зашли в эту комнату, Храбров запер дверь, предупредил меня
о полной конфиденциальности предстоящего разговора и сразу взял быка
за рога: «Слушай, Олег! — сказал он (Храбров посещал мои занятия по кон-
струкции и особенностям эксплуатации Ми-24-го, проявляя большой интерес
и задавая много вопросов, даже после окончания занятия, поэтому у него
было основание обращаться ко мне без церемоний, по имени). — Мне пору-
чено испытать Ми-24-й в условиях боевого применения. Сейчас я формирую
экипаж для этого задания. Оператора мне пришлют из Александрии [горо-
док в Украине, где базировался вертолетный полк, получивший Ми-24-е еще
раньше нашего полка], и я предлагаю тебе быть борттехником в этом экипа-
же. По моему мнению, ты знаешь матчасть Ми-24 лучше кого-либо в нашем
полку. Кроме этого, ты уже приобрел приличный опыт обслуживания верто-
летов в полете, как на Ми-8-м, так и на Ми-24-м. Мое мнение разделяет Князь,
который летал с тобою лично, и Белотелое, который о тебе высокого мнения.
Я полагаю, что замполит Дорохов и даже политуправление штаба округа под-
держат твою кандидатуру для заграничной командировки, поскольку ты уже
кадровый офицер, а не двухгодичник, затем, ты член комсомола, и, наконец,
ты женат и имеешь маленького сына».

Храбров продолжал: «Но я должен тебя предупредить. Это будет опасная
командировка. Задание будет выполняться в одной из арабских стран Ближнего
Востока, где назревает очередная арабо-израильская война. Более того, коман-
дование постарается послать нас точно в тот момент, когда эта война начнется,
потому что, в противном случае, как же мы испытаем вертолет в боевых усло-
виях? Это неизбежный риск для твоей жизни. Хотя каждый офицер выражает
согласие подвергаться такому риску, когда он выбирает военную карьеру, этот
случай — не защита своей страны от врагов. Скорее этот случай является защи-
той политических интересов нашей страны за рубежом, или, если тебе больше
нравится, проверка вооружения авиации нашей страны в реальных условиях.
Однако, что я тебя уговариваю? Ты взрослый и опытный человек, и сам можешь
принять решение. Помни только, что это предложение представляется на твой
добровольный выбор, либо принять его, либо отклонить, и что подобные пред-
ложения делаются не часто и не каждому офицеру». «Сколько в моем распоря-
жении времени на принятие решения?»—спросил я. «Поскольку ты не имеешь
права советоваться с кем-либо, даже со своей женой, пожалуйста, дай мне ответ
через один-два часа. У меня должна быть твердая кандидатура борттехника пе-
ред тем, как я завтра утром улечу в Москву», — ответил Храбров. «Хорошо! Жди
меня здесь. Я посоветуюсь со своей сигарой и вернусь с готовым ответом через
двадцать минут!» — сказал я и вышел из здания штаба на свежий воздух.

Конечно, это было в какой-то степени бравадой, так как я уже принял
предварительное решение еще во время длинной речи Храброва. У меня было
некоторое время, чтобы оценить наиболее положительные и отрицательные
последствия моего согласия. С одной стороны, предлагаемое задание мог-
ло стать хорошим трамплином для дальнейшей карьеры военного летчика.
Я сразу войду в элиту авиационных офицеров, имеющих военный опыт, и,
следовательно, никаких серьезных препятствий для переучивания на пилота
вертолета не возникнет. Наконец, я увижу собственными глазами некоторые
зарубежные страны (что в других случаях было для меня совершенно невоз-
можно из-за моей засекреченной деятельности и на военной службе, и даже
на гражданской работе), да еще за казенный счет. С другой стороны, там,
действительно, моя жизнь будет в большой опасности. Однако разве такая
опасность, пусть и в меньшей степени, не подстерегала меня во время пред-
шествующей работы инженером-испытателем и в моих нынешних полетах?
А я все-таки жив! «Знать не можешь доли своей», как пелось в старой солдат-
ской песне времен Второй мировой войны.

Единственной дополнительной мыслью, которая пришла мне в голову,
пока я курил свою сигару, была уверенность, что, если я откажусь от предло-
жения Храброва, мою дальнейшую военную карьеру можно считать практи-
чески конченой. Никто из командиров не будет продвигать офицера, кото-
рый отказался от почетного предложения поучаствовать в боевых действиях,
даже если это предложение и предусматривало добровольный выбор.

Итак, когда я вернулся в комнату, я сказал Храброву: «Я с благодарно-
стью принимаю твое предложение. Я постараюсь оправдать твое доверие».
Храбров обрадовался: «Очень хорошо! Я и не сомневался в твоем согласии.
Теперь у меня есть по крайней мере один член экипажа, на которого я смогу
положиться, и я буду спокоен за соответствующую готовность и состояние на-
шего вертолета!» «Что мне делать дальше?» — спросил я. «Ничего. Я сообщу
о твоей кандидатуре в штаб [авиации] округа, и, я думаю, что вернусь через
два-три дня с приказом о твоем назначении на это задание».
* * *

Действительно, через два дня меня вызвали в штаб полка для ознакомления
с приказом штаба округа, который предписывал «временно направить стар-
шего лейтенанта Соколова в распоряжение высшего командования для вы-
полнения специального задания». Теперь военно-бюрократическая машина
уже не могла дать задний ход.

Однако даже ход вперед этой машины оказался достаточно нудной про-
цедурой. Мне нужно было заполнять многочисленные формы и анкеты, от-
вечая на вопросы, кто мои родители, где они родились, кто моя жена и где
она родилась, и так далее. Кроме этого, определенное время заняла передача
моей «Двушки» другому борттехнику.

Этим «другим» борттехником был молодой лейтенант-двухгодичник
Саша Татарченко, которого призвали из запаса сразу после окончания МАИ.
Я старался передать Саше не только вертолет, который уже стал для меня чем-
то вроде любимой верховой лошади, но и некоторые свои навыки, как «оби-
хаживать эту лошадь». В процессе этой совместной передачи Саша стал моим
другом и остается в числе моих ближайших друзей до настоящего времени.

* * *

Работа с документацией требовала отдельного места, и Белотелое временно
предоставил мне стол в комнате здания штаба полка, где работали старшие
инженерные специалисты полка. Один из этих старших специалистов, пожи-
лой подполковник Беспалов, который уже ожидал своего увольнения в запас
по возрасту, повадился брать мою новенькую фуражку, якобы по ошибке, ког-
да он шел в столовую на обед. Его собственная фуражка была очень старой
(я думаю, он сохранил ее со времени, когда он закончил военное училище
четверть века назад), так что я был вынужден каждый раз догонять Беспало-
ва и вежливо обращаться к нему: «Товарищ подполковник, извините, но вы
опять по ошибке взяли мою фуражку!» По-видимому, Беспалов надеялся, что
постоянное повторение этой процедуры мне надоест, и он наконец заменит
свою старую фуражку таким способом (я не мог понять, для чего ему это было
нужно, возможно, он не хотел покупать новую фуражку непосредственно пе-
ред уходом из армии).

Мне эти обмены фуражками действительно надоели, но я предпри-
нял специальные меры, чтобы положить им конец. Беспалов сам подал мне
мысль, как это сделать: внутри его фуражки на подкладке большими красны-
ми буквами была сделана надпись: «Положи, где взял!» (подобные надписи
внутри фуражек были традицией у русских офицеров). Я украсил подкладку
своей фуражки крупной надписью: «Украдена у ст. л-та Соколова» и не стал
догонять Беспалова, когда он в очередной раз взял мою фуражку.
Успех превзошел все мои ожидания. Когда я вошел в раздевалку столо-
вой (с фуражкой Беспалова на голове), Беспалов чуть ли не бросил мне мою
фуражку со словами: «Забери свою фуражку! Вечно ты бросаешь ее, где попа-
ло!», а другие офицеры вокруг хохотали. Один из них рассказал мне, что, ког-
да Беспалов вошел в раздевалку, он уронил фуражку на пол. Другой офицер,
решивший помочь старшему товарищу, поднял фуражку, заинтересовался
надписью внутри и громко прочел ее!

Разумеется, Беспалов больше не предпринимал новых попыток обменять
фуражки.

* * *

Это было хоть и маленькое, но все же развлечение в нудном процессе подго-
товки документов, необходимых для командировки за границу. Этот процесс
завершился к началу сентября, когда Храброва и меня пригласили на воен-
ный аэродром Чкаловская под Москвой для приемки вертолета, который нуж-
но было испытать после его поставки с завода-изготовителя.

Вертолет уже был собран на месте двумя наземными техниками (с помо-
щью местного военного персонала). Эти двое техников, Алексей и Николай
(я не помню их фамилий) из Летно-испытательного центра ВВС должны были
сопровождать нас в заграничной командировке. Наш оператор Борис Степа-
ненко из Александрии, молчаливый прапорщик в возрасте примерно 32 года,
почти ровесник Храброву, прибыл в Чкаловскую одновременно с нами. Итак,
весь экипаж был в сборе.

Мы жили в офицерском общежитии авиационной части, которая бази-
ровалась на этом аэродроме. Эта часть обслуживала находящуюся побли-
зости Военно-авиационную академию имени Гагарина, и, между прочим,
обеспечивала тренировочные полеты для Отряда космонавтов— отсюда
Гагарин ушел в свой последний полет. Однако никого из космонавтов мы не
увидели, возможно, потому что мы были сильно заняты своей собственной
работой.

Мы выполнили несколько полетов с целью ознакомления с этим кон-
кретным вертолетом и особенностями его поведения в полете. Во время этих
полетов проходила также взаимная «притирка» членов экипажа друг к дру-
гу. Один из полетов был с упражнением по применению бортового вооруже-
ния, и мы убедились, что Степаненко знает свое дело очень хорошо. Я был
загружен работой еще больше, чем Храбров и Степаненко, так как участво-
вал в проверках матчасти вертолета перед полетами и после полетов (вместе
с Алексеем и Николаем), чтобы как можно больше ознакомиться с реальным
техническим состоянием машины, которой мы доверим свои жизни в воз-
душном бою, когда любая неисправность матчасти может иметь катастрофи-
ческие последствия.
Такая летно-техническая работа часто прерывалась поездками в штаб
авиации округа, куда нас приглашали для многочисленных инструктажей
о том, как мы должны вести себя за границей, чтобы не уронить достоинство
советского гражданина и, одновременно, чтобы не раскрыть присутствия со-
ветских офицеров в рядах ВВС арабской страны. Кроме этого, мы были там
нужны для многочисленных правок и проверок наших документов, связан-
ных с оформлением нашей командировки. Огромную помощь в этом процессе
нам оказал подполковник Белкин, ранее тот самый майор, который направил
меня в Торжок. Между ним и мной сложились почти дружеские отношения
(он считал себя чем-то вроде моего крестного отца). Именно он сообщил нам
о стране, в которую нас должны были послать — это была Сирия, а не Египет,
как мы предполагали.

* * *

Во время таких поездок в Москву я часто навещал мою семью дома. Я ничего
не мог сказать Наташе о предстоящей командировке за рубеж и, тем более,
о цели этой поездки. Мы дали подписку о неразглашении этой информации,
и нарушение этой подписки грозило военным трибуналом. Вместо этого,
я объяснял как мою текущую работу в Чкаловской, так и будущее отсутствие
на время командировки в Сирию порученным мне участием в полевой сер-
тификации «нового вертолета» (подразумевался Ми-24) в Летно-испыта-
тельном центре в Ахтубинске (Владимировке). Я выбрал это место, потому
что бывал там и мог не сбиться, когда буду врать об этой командировке по-
сле возвращения.

Наконец, все процедуры оформления и тренировочные полеты были закон-
чены. Вертолет был частично разобран и подготовлен к погрузке в тяжелый
транспортный самолет Ан-12, который должен был доставить нашего «боево-
го коня» в Сирию. Алексей и Николай должны были сопровождать вертолет
на этом же самолете. Оператор Степаненко отвечал за транспортировку про-
тивотанковых ракет «Фаланга» (они считались «особо секретным грузом») от-
дельным самолетом, и, следовательно, должен был их сопровождать. Таким
образом, наш экипаж временно разделился, и мы должны были собраться
вместе на авиабазе Думейр сирийских ВВС.

Храбров и я вернулись на один день в Торжок для подписания каких-то
последних документов. Вечером этого дня наши друзья-товарищи устроили
нам проводы. Они, конечно, не знали, куда мы улетаем и с каким заданием, но
догадывались о характере этой поездки. Итак, нас провожали традиционным
тостом российских летчиков: «За то, чтобы число ваших взлетов равнялось
числу ваших посадок!» и песней, с которой русских пилотов провожали на
гражданскую войну в Испании и на Халхин-Гол еще в далекие тридцатые годы:

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят.

Любимый город в синей дымке тает,

Родимый дом, знакомый сад и нежный взгляд.

Пройдет товарищ сквозь бой и войны,

Не зная сна, не зная тишины.

Любимый город может спать спокойно

И видеть сны, и зеленеть среди весны. 317

Когда ж домой товарищ мой вернется,

За ним родные ветры прилетят.

Любимый город другу улыбнется,

Родимый дом, знакомый сад и нежный взгляд.

(Когда мы пили за вышеупомянутый тост, Храбров уронил свою рюмку.
Кто-то прошептал: «Ох, плохая примета!»)

Мы оставили свою военную форму на хранении в общежитии, так как
нас предупредили, что мы должны лететь в Сирию в гражданской одежде.
Нам даже выдали некоторую сумму на покупку или пошив гражданских ко-
стюмов, но, поскольку у меня уже было несколько костюмов, я просто оста-
вил эти деньги Наташе, объяснив, что это аванс за полеты во Владимировке.
Но когда она увидела, что я вернулся из Торжка в гражданском костюме и со-
бираюсь надеть еще лучший костюм перед отъездом, она что-то заподозри-
ла. Но я показал ей свой летный комбинезон, который был уложен в чемодан
еще в Торжке, и соврал, что нам обещали выдать другую военную форму на
месте. Наташа поверила мне, по крайней мере, она поверила, что я не еду
к какой-нибудь любовнице в каком-то другом городе.

* * *

Храбров и я отправились в Дамаск в октябре 1972 года рейсом Аэрофло-
та с документами, которые удостоверяли, что мы являемся «гражданскими
специалистами по пассажирским самолетам». Когда мы прилетели в аэро-
порт Дамаска, я обратил внимание на большое количество боевых самолетов.
Я подумал, что, хотя наличие этих самолетов и было, несомненно, признаком
приближающейся войны, арабские военные приняли меры предосторожно-
сти, чтобы предотвратить преждевременное раскрытие их намерения неожи-
данно напасть на Израиль. Оставалось только два дня до начала войны.

Нас вместе с несколькими другими людьми, прибывшими тем же рей-
сом, встретил заместитель советского военного атташе и его помощник. Этот
помощник доставил нас на служебной машине из аэропорта Дамаска прямо
на авиабазу Думейр, так что мы не смогли почти ничего увидеть в этом очень
интересном городе.

Нас разместили в одноместных номерах гостиницы авиабазы, и мы уле-
глись спать, так как устали за время многочасового перелета, а на следующий
день нас ожидала большая работа, когда в Думейр доставят наш вертолет,
и мы должны будем начать его срочную сборку и подготовку.

* * *

Однако, как было написано в одной хорошей книге, «многие вещи на вой-
не идут гладко лишь до того момента, когда в отлично разработанные планы
не вмешивается не ведающий о них противник». Если к противникам мож-
но причислить событие не предусмотренного характера, то это будет как раз
наш случай.

Ранним утром следующего дня Храбров вошел в мой номер и прямо с по-
рога сказал: «Получено сообщение: наш вертолет поврежден при промежу-
точной посадке, предположительно, в Севастополе. Люди живы, но ремонт на
месте невозможен. Я получил приказ ждать дальнейших указаний». «Как дол-
го нам их ждать, и какими могут быть эти указания, по твоему мнению?» —
спросил я в ответ. «Я думаю, некоторые указания мы получим уже сегодня,
но в них не будет ничего нового. Они [подразумевалось наше высшее коман-
дование] не смогут подготовить и прислать нам новый Ми-24 раньше, чем
через неделю, а в нашем распоряжении не больше двух дней!» По-видимому,
Храбров был осведомлен о времени начала войны гораздо лучше меня. «В лю-
бом случае, нам нужно ждать этих долбаных указаний. Я попытаюсь полу-
чить дополнительную информацию у нашего представительства при штабе
этой авиабазы, а ты не отлучайся надолго из своего номера, так как можешь
потребоваться мне в любой момент. Будет лучше, если ты вообще не будешь
отлучаться из номера!» — завершил разговор Храбров и вышел.

Я провалялся до полудня, обдумывая возможные варианты нашего
дальнейшего задействования в сложившихся обстоятельствах. Было сомни-
тельно, что мы будем ждать, пока не доставят новый Ми-24, так что можно
считать, что наша главная задача уже провалилась. Следовательно, нас либо
отправят домой, либо, поскольку мы уже здесь, нас попросят (или нам при-
кажут) остаться для помощи арабским военным в обслуживании их Ми-8-х
в процессе боевых действий.

Храбров, наконец, пришел, сел и попросил у меня сигару. Обычно он не
курил. Он начал разговор с дополнительных подробностей, которые еще раз
подтверждали полный провал нашей основной задачи: «Олег, я только что про-
водил Бориса с его ракетами домой. Приказ о его возвращении означает, что
нового Ми-24-го не пришлют. Этот же приказ из Москвы дает нам указание
остаться в распоряжении старшего советского военного советника в Думейре.
Я уже встретился с ним. Он предлагает мне принять один из сирийских Ми-8-х
и сформировать экипаж для него. Ты еще не забыл эту машину и как ее обслужи-
вать?» Я ответил старой русской поговоркой: «Опыт не пропьешь!» — «Ладно,
я рассчитываю на тебя как на борттехника. Нашим вторым пилотом будет один
сирийский офицер, Мустафа, я уже немного знаком с ним, он говорит по-рус-
ски. Но я опять могу сказать тебе, наше участие в боевых действиях на этом вер-
толете, опять же, дело добровольное, поскольку нас послали сюда с совершенно
другим заданием, следовательно, у тебя есть право отказаться от места борттех-
ника и стать нашим наземным техником. Но, конечно, я не хотел бы летать с си-
рийским борттехником», — сказал Храбров. Я сказал, в свою очередь: «Я вижу,
ты уже дал свое согласие. Ответь мне, пожалуйста, на два вопроса. Во-первых,
что тебя так тянет воевать против израильтян? Во-вторых, почему мы так пона-
добились сирийской авиации, я думаю, они подготовили достаточно экипажей
для своих Ми-8-х?» Храбров ответил: «Да, обученных экипажей у них достаточ-
но, но нет ни вертолетных экипажей с боевым опытом, ни командиров экипа-
жей с таким опытом, а у меня он есть. Что касается первого вопроса, у меня
есть некоторые старые счеты с израильтянами!» Я так никогда и не узнал, что
же это были за «счеты», позже были предположения, что во время предыдущей
командировки на Ближний Восток Храбров потерял своего близкого друга. Тем
временем, Храбров продолжал: «Ну, и какое твое решение? У нас нет времени
для раздумий!»

Но мне и не требовалось времени для таких раздумий, поскольку я уже
подготовился к участию в боевых действиях. Итак, я сказал: «Хорошо, я со-
гласен. У меня тоже есть должок перед арабами!» Это я вспомнил прошлую
неудавшуюся попытку ТМКБ «Союз» снабдить арабские МиГ-21 ракетными
ускорителями. «Великолепно! Иди, принимай Ми-8 от сирийских техников!
Вертолет должен быть в летной готовности к завтрашнему утру!»— сказал
Храбров.

* * *

Последующее время суток до глубокой ночи было потрачено на приемку это-
го вертолета. Сам вертолет был в довольно запущенном состоянии. В помощь
мне были выделены двое сирийских техников, но они почти не понимали ни
по-русски, ни по-английски, а я не знал арабского языка, так что я предпочи-
тал делать всю работу своими руками.

На следующее утро, после четырех часов сна, я доложил Храброву о го-
товности вертолета. Он представил меня Мустафе, нашему второму пилоту,
невысокому, но крепкому арабу в звании капитана. Процедура нашего вза-
имного представления была прервана общей командой на построение. Все
экипажи вертолетов, включая нас, построились перед своими машинами. На
краю аэродрома стояли в ряд не меньше трех десятков вертолетов Ми-8, и ка-
кой-то сирийский генерал произнес пред нами речь с джипа (поскольку эта
речь была на арабском языке, я ничего не понял).

Нашему экипажу вместе с экипажами других семи вертолетов было пору-
чено высадить сирийских десантников («коммандос») на гору Хермон, чтобы
захватить мощную израильскую радиолокационную станцию, которая могла
обозревать почти всю территорию Сирии с большой высоты.

Когда принес не только карты, но и два пистолета с запасными обойма-
ми, которые он передал нам в качестве личного оружия. Эти пистолеты мар-
ки «Токаджипт» были копиями русского «ТТ» времен Второй Мировой войны
и выпускались в Египте; наши более современные пистолеты Макарова оста-
лись в Торжке. Он принес нам удостоверения в виде пластиковых карточек
с нашими фотографиями и какой-то надписью на арабском языке. Он объ-
яснил, что эти карточки удостоверяют, что господин Храбров и господин Со-
колов являются летчиками-добровольцами сирийских ВВС и что все военно-
служащие арабских стран должны оказывать им любую помощь и содействие
в случае необходимости. Наши удостоверения «гражданских специалистов»
остались в гостинице вместе с гражданскими костюмами — мы были одеты
в наши летные комбинезоны, которые привезли из России.

Прошла всего пара часов, и обстановка на аэродроме резко изменилась.
Истребители и истребители-бомбардировщики выруливали на взлетно-поса-
дочные полосы аэродрома и взлетали с сильным грохотом. Громкоговорите-
ли над аэродромом непрерывно вещали что-то по-арабски. Мустафа перевел
мне, что они сообщают, что в 14:00 ВВС арабских стран нанесли удар по из-
раильским целям из Египта и из Сирии, а арабские сухопутные войска при
поддержке танков начали прорывать израильские передовые линии одновре-
менно на восточном берегу Суэцкого канала и на Голанских высотах.

Очередная арабо-израильская война, названная позже «Войной Судного
дня», началась.

Конечно, сердце у меня екнуло, но события не дали мне никакого вре-
мени для личных переживаний. Храбров вернулся на джипе с командиром
десантников, а сами десантники подъехали на грузовиках к нашей группе
вертолетов.

Хабаров сказал: «Я только что получил приказ, что мы должны атако-
вать цель ракетами перед высадкой десанта. Давай, командуй заряжанием
ракет, но быстро, быстро! Запустить двигатели!» — скомандовал он. Я запу-
стил оба двигателя, проверил их параметры и параметры других бортовых
систем по соответствующим приборам на моем контрольном пульте и до-
ложил: «Двигатели и другие системы в норме, вертолет к взлету готов!» —
«Экипаж, взлетаем!»— сделал Храбров стандартное предупреждение. Му-
стафа что-то бормотал про себя, возможно, он молился. Я тоже мысленно
перекрестился.
★ * *

Маршрут, которым мы летели, был выбран, по-видимому, таким образом, что
наша группа вертолетов подошла к цели незаметно. Во всяком случае, с земли
в нас никто не стрелял до тех пор, пока Храбров не скомандовал: «Атакуем!»,
повторив команду командира группы. Вертолет начал пикировать (в меру
возможностей Ми-8), из пусковых блоков вырвались ракеты С-5 и полетели
к радиолокационной станции, которая была четко видна перед нами. Но я не
смог рассмотреть результата попадания этих ракет, так как Храбров скоман-
довал мне: «Бортовой, бери свой пулемет и прикрой огнем высадку десанта!»

Я прыгнул в грузовую кабину, сдвинул боковую дверь и схватил свой
ручной пулемет Калашникова. Не было полной уверенности, что он будет
стрелять без осечек, поскольку перед полетом у меня не было ни времени, ни
места опробовать его. К счастью, пулемет меня не подвел, и я начал стрелять
по маленьким человеческим фигуркам, которые бегали по площадке станции
и, в свою очередь, стреляли из автоматов в наши вертолеты. Эти фигурки не
воспринимались мною как настоящие люди, и я не чувствовал никакого стра-
ха за свою жизнь от их огня, я чувствовал только охотничий азарт и обрадо-
вался, когда несколько фигурок упало. По-видимому, это были скорее те, кто
хотел укрыться от огня, чем раненые.

Однако эта игра скоро закончилась. Вертолет приземлился, и я начал от-
крывать задние створки кабины и помогать десантникам быстро выбираться
из кабины со своим снаряжением через заднюю и боковую двери. Когда по-
следний солдат-десантник покинул вертолет, я закрыл задние створки и занял
свое место в пилотской кабине, забыв задвинуть боковую дверь. Возможно,
что эта ошибка в последующем спасла мне жизнь.

* * ★

Храбров резко поднял вертолет и лег на обратный курс. Все вертолеты
группы летели строем фронта с интервалами около километра. Я не знаю
почему, но теперь маршрут нашего обратного полета отличался от предше-
ствующего маршрута к цели. Теперь мы летели над линией фронта, и, как
мне показалось, там не стреляли только ветки кустов. Трассирующие пули
и снаряды чертили сложную сеть, которая почти доставала до наших верто-
летов, летевших на высоте около 300 метров (я уже знал, что выше лететь
было опасно — нас могли атаковать истребители). Мы, все члены экипажа,
были в слегка приподнятом настроении после выполнения основной части
нашего задания. Храбров сказал мне с оттенком скорее шутки, чем команды:
«Бортовой, закрой дверь, дует!» Мустафа добавил со своим арабским акцен-
том: «Да и пуля может залететь!» Я ответил в том же духе: «Эта дверь может
защитить скорее от ветра, чем от пули — курятник в деревне бронирован
лучше!», встал со своего кресла, отсоединился от переговорного устройства
и вышел в грузовую кабину.

Когда я взялся за ручку двери (боковая дверь на Ми-8 была сдвижной,
и высовываться наружу не было необходимости), я услышал, даже без перего-
ворного устройства, как Храбров громко закричал: «Ред Ай!»

Мне было очень хорошо известно, что это могло означать. Еще перед
командировкой нас ознакомили с новейшими типами вооружения, которые
могли быть у армии Израиля, и портативная зенитная ракета «Ред Ай» аме-
риканского производства занимала почетное место в перечне этого вооруже-
ния. Я сразу понял, что на нас летит такая ракета, но не успел сообразить, что
делать, тем более, не успел ничего сделать.

Прямо над моей головой раздался громкий хлопок, и, одновременно, яр-
кая вспышка ударила по глазам через открытую дверь. Ракета, у которой была
инфракрасная головка самонаведения, попала в выхлопное сопло левого дви-
гателя! Меня бросило на противоположную стенку кабины (к счастью, меня
не выбросило через открытую дверь — падение с высоты 300 метров без па-
рашюта всегда увенчано бумажными цветами!), а вертолет вошел в глубокую
спираль и устремился к земле.

С того времени прошло тридцать пять лет, пока я не прочитал интерес-
ную книгу «История ВВС Израиля». В частности, там упоминалось, что изра-
ильские войска вообще не имели на вооружении каких-либо портативных
зенитных ракет во время Войны Судного дня! В то же время, у арабских войск
были советские ракеты «Стрела» такого типа. Эти ракеты продемонстрирова-
ли высокую эффективность против израильских самолетов, но и определен-
ное количество арабских самолетов было сбито этими ракетами по ошибке,
так как не все арабские самолеты были оборудованы системой опознавания
«свой-чужой». Из-за этого я теперь считаю, что мы в 1973 году стали жертва-
ми такого вида «дружественного огня».

Снижение вертолета было коротким, но Храброву удалось удержать ма-
шину от прямого падения. Тем не менее, удар о землю был очень сильным.
Меня выбросило наружу через открытую боковую дверь, я скатился в какую-
то низину и потерял сознание.

* * *

Наверное, я провел несколько минут в таком состоянии, поскольку, когда
я из этой низины выбрался, то увидел, что наш разбитый вертолет догорает.
Его пилотская кабина была сильно сплющена двигателями, которые сорва-
лись со своих мест крепления над грузовой кабиной и сдвинулись вперед.
Обе боковые дверцы-блистера пилотской кабины были закрыты, но я все
же надеялся, что мои товарищи выбрались из вертолета через дверь из пи-
лотской кабины. Но когда я подошел ближе к разбитому вертолету, я увидел
через разбитые стекла фонаря кабины обгоревшие тела и Храброва, и Му-
стафы...

* * *

Я больше ничего не мог сделать для моих товарищей, я даже не мог вытащить
их тела из обломков вертолета. Теперь мне нужно было позаботиться о себе. На
левой ноге рана и ожог, но ходить я мог. Я перевязал раненое место оторван-
ным рукавом комбинезона (наша бортовая аптечка сгорела вместе с вертоле-
том) и попытался определить направление, в котором нужно идти. Окружаю-
щая территория была совершенно безлюдной, это была полупустыня с редкими
кустами. Конечно, я мог подождать помощи на месте происшествия, но я не был
уверен, что Храбров успел передать сигнал бедствия, и что наше падение было
замечено с других вертолетов, а главное, меня беспокоило, кто явится первы-
ми, сирийцы или израильтяне. Я помнил, что линию фронта мы пересекли, но
ситуация в бою переменчива, а я твердо знал, что не должен попасть в плен ни
в каких обстоятельствах. Об этом нас строго предупреждали еще перед нашей
командировкой— высшее советское руководство очень опасалось обоснован-
ного обвинения международного сообщества в непосредственном участии со-
ветских войск в каком-либо арабо-израильском конфликте.

Я определил нужное направление как продолжение азимута нашего
предшествующего полета и отправился в путь, оставив за спиной обломки
вертолета, которые дымились, как погребальный костер моих товарищей.

* * *

Я шел больше часа, и наконец, когда пересекал очередную полосу кустов,
меня кто-то окрикнул. Я не разобрал, был ли этот окрик на арабском или на
иврите (я не знал ни того, ни другого языка), но я увидел противотанковое
орудие явно советского производства, наведенное на меня (я еще подумал:
«Ну да, они считают, что меня, с такой крупной фигурой, можно остановить
только пушкой!»). Я понял, что это сирийцы и закричал: «Руси, руси!» (этим
словом сирийцы обычно называли русских). Через минуту меня окружило
несколько сирийских солдат во главе с пожилым лейтенантом. Я показал ему
свою карточку-удостоверение и попытался объяснить по-английски (в меру
своих знаний того времени): «Вертолетчик... был сбит». Тем не менее, лейте-
нант меня понял и пригласил в блиндаж, где была телефонная связь. По-види-
мому, я вышел на сирийскую резервную линию обороны.

После разговора по телефону, в котором лейтенант сообщил своему ко-
мандованию о моем появлении (как я надеялся), он достал откуда-то бутылку
виски «Джонни Уолкер» и буквально влил ее в меня. Во время этого процесса
он неоднократно повторял по-арабски какую-то фразу, которая начиналась
словом «Аллах...» (я эту фразу сейчас не помню, но некоторое время после
этого события я ее помнил, и кто-то из моих знакомых, знавших арабский
язык, перевел ее по моей просьбе, она означала: «Аллах тебе воздаст!»).

Появление этой бутылки меня несколько удивило, так как я знал, что
спиртное запрещено мусульманам их религией. Однако, как мне стало позже
известно, это запрещение на военное время не распространяется.

После такой противошоковой операции, я уснул и проспал до тех пор,
пока не приехал джип с сирийским майором, которого специально послали,
чтобы доставить меня в штаб.

* * *

Следующие три дня я провел в сирийском военном госпитале в Дамаске, где
обследовались моя раненая нога и общее состояние здоровья. За эти три дня
меня часто посещали представители советских военных «советников» разных
званий и профессий. Больше всего мне докучал один из них, который явно
был офицером военной контрразведки. Он интересовался, главным образом,
обстоятельствами гибели Храброва и, особенно, почему я не доставил его
тело в расположение сирийских войск!

Мне невольно вспомнились слова песни русских танкистов времен Вто-
рой мировой войны:

Я из боя вышел, меня в политотдел:

«Почему ж ты вместе с танком не сгорел?»

А я им отвечаю, а я им говорю:

«В следующий раз с танком обязательно сгорю!»

Наконец, во время своего последнего визита, этот «советник» неохотно
сообщил мне, что труп Храброва был все-таки найден и будет отправлен в Рос-
сию для похорон на родине.

На третий день меня признали достаточно здоровым и доставили прямо
из госпиталя в аэропорт Дамаска в сопровождении одного из работников со-
ветского посольства. Меня сразу посадили на рейс «Аэрофлота», и я вылетел
в Москву. Так закончилась моя первая командировка за рубеж.

* * *

Я объяснил Наташе, что слегка поранился по неосторожности во время на-
земной предполетной подготовки вертолета во Владимировке и был из-за
этого раньше времени отправлен в Москву.

Когда я возвратился в Торжок, командиры и товарищи поздравили меня
с благополучным возвращением (меня предупредили, чтобы я не распростра-
нялся о гибели Храброва, но мы с теми офицерами, которые его знали, устро-
или ему поминки в тесном кругу), и началось продолжение моей военной
службы так, как перед заграничной командировкой.

Через месяц меня вызвал Белотелое и сказал: «Поезжайте в Москву,
в штаб к подполковнику Белкину. Он хочет сообщить вам о предстоящем на-
граждении за прошлую поездку за границу. Наша Родина вас не забыла!»

Когда я пришел к Белкину, он мне откровенно сказал: «Смотрите, Олег,
тех офицеров, которые были за границей и принимали там участие в боевых
действиях, обычно награждают орденами Красной Звезды. Таким образом,
я должен представить вас к награждению этим орденом. Но у меня был разго-
вор с Белотеловым, и он сказал мне, что вы обеспокоены своим продвижени-
ем по службе, в частности, тем, что ваше звание слишком низкое для вашего
возраста. Если вы хотите, я попытаюсь заменить предстоящее награждение
внеочередным присвоением следующего звания за заслуги в бою при выпол-
нении интернационального долга. Вы станете капитаном в возрасте 28 лет,
опередив значительное число своих товарищей-ровесников, которые окончи-
ли обычные военные училища!»

Я не раздумывал ни минуты. «Разумеется, я делаю выбор в пользу повы-
шения звания!»— сказал я. «Отлично! Я и не сомневался в вашем выборе!
А орден от вас не уйдет — сирийцы тоже дадут вам какую-нибудь свою бляху,
они обычно награждают наших офицеров, правда, со значительной задерж-
кой. Однако, как вы, возможно, знаете, чтобы быть представленным к званию
капитана, вы должны занимать должность в соответствии с этим званием.
Но, я думаю, Белотелое придумает, как это сделать. А я тем временем доло-
жу командующему о вашем пожелании и буду рекомендовать это пожелание
удовлетворить!» — сказал Белкин.

Я уже знал, что только командующий имел право подписывать все пред-
ставления к наградам или на продвижение на офицеров подчиненных ему
воинских частей, эти представления подавались на утверждение Министер-
ством обороны.

О командующем авиацией Московского военного округа генерал-лейте-
нанте Михаиле Одинцове мне уже было кое-что известно. Он был летчиком-
участником Второй Мировой войны и в то время стал Героем Советского
Союза. Он пользовался общим уважением всех офицеров, но они, скорее,
боялись его за требовательность к строгому соблюдению требований дисци-
плины. До моей поездки за рубеж у меня уже был «упущенный» случай стать
жертвой его требовательности.

Однажды летом, когда генерал Одинцов был с какой-то инспекцией в на-
шем полку, я шел с обеда на стоянку эскадрильи. В этот день были учебные
полеты, и в левой руке я нес шлемофон и формуляр вертолета. Я закурил си-
гару, и почти сразу же увидел Одинцова со свитой, которые появились из-за
угла здания передо мной. Мне стало жалко выбрасывать только что начатую
сигару, которая была в моей правой руке, но эта рука была нужна для отдания
чести генералу, а переложить сигару в другую руку я не мог, потому что она
была занята. Недолго думая, я взял сигару в рот и лихо козырнул генералу.

Впервые в своей жизни я увидел, как глаза у человека начали выдвигать-
ся вперед, как перископ у подводной лодки. По-видимому, Одинцов никогда
раньше не видел офицера, который курит сигары вместо обычных сигарет,
да еще козыряет с сигарой во рту. Кроме этого, здесь было еще несколько
нарушений воинской дисциплины: правила службы «не рекомендовали» ку-
рить в движении, а курение на территории любой воинской части было за-
прещено, кроме специально отведенных для этого мест, и, во-вторых, никто
из кадровых офицеров даже представить себе не мог, чтобы отдавать честь
одновременно с курением. Словом, у меня была возможность заработать не
меньше пяти суток ареста на гауптвахте.

Меня спасло то обстоятельство, что я был в летной форме, под которой
было не видно погон. Я резво повернул и быстро пошел (но не побежал!) по
узкой боковой тропинке между кустов. Одинцов мог, разумеется, приказать
мне вернуться, но как он мог меня позвать? Момент был упущен, а после это-
го момента я был уже далеко.

Тем не менее, Одинцов заметил синий цвет моей летной формы, этот цвет
означал, что «нарушитель дисциплины» принадлежит к летно-техническому
составу, подчиненному Белотелову. Как Белотелов рассказывал мне позже,
Одинцов его спросил: «Кто из ваших офицеров курит сигары?» Но Белотелов,
который понял, о каком офицере говорит генерал, ответил: «Не знаю. Сигары
продаются в нашем военторге, и любой из наших офицеров мог их купить!»

Через две недели Белотелов опять вызвал меня и сказал: «Белкин позво-
нил мне по телефону и сообщил, что командующий подписал представление
на ваше повышение в звании. Теперь надо подумать, какую капитанскую
должность подобрать для вас». Однако проблема подбора должности была не-
простой: все капитанские должности в инженерно-техническом составе были
не связаны с летной работой, а я хотел сочетать получение капитанского зва-
ния с продолжением своей летной практики. Тем не менее, Белотелов, ко-
торый, кстати, недавно получил очередное звание подполковника, все-таки
нашел выход. Он сказал: «Видите ли, наш полк должен быть переформирован
в авиагруппу при 21-й Отдельной десантно-штурмовой бригаде, которая ба-
зируется в Цулукидзе, в Грузии. Я включу вас в штатное расписание этой буду-
щей авиагруппы на должность начальника группы обслуживания вертолетов
и двигателей — это капитанская должность!» — «Но эта должность не пред-
усматривает участия в каких-либо полетах!» — ответил я. «Не беспокойтесь,
там вам служить не придется. До того, как это переформирование произойдет
(как сейчас запланировано, переформирование должно быть завершено в ок-
тябре следующего года), вы уже получите удостоверение о наличии началь-
ных навыков пилотирования вертолета, поскольку на следующей неделе вы
начнете обучение на оператора Ми-24. После получения этого удостоверения
вас пошлют на двухгодичные курсы обучения на летчика».

Я понял, что Белотелое уже хорошо обдумал все аспекты решения пробле-
мы, и мне ничего не оставалось, как сказать: «Большое спасибо, товарищ под-
полковник! Для меня это хороший подарок к приближающемуся Новому году!»

Как и обещал Белотелов, мое обучение пилотированию началось в сере-
дине декабря.

* * *

Поскольку я был постоянно занят по службе как до поездки за рубеж, так
и после, у меня не было времени закончить постройку своего самодельного
автомобиля. Я купил в Торжке подержанный чешский мотоцикл марки «Ява»
и пользовался им для поездок в Москву по выходным. Однажды в пятницу мы
с моим другом Сашей Татарченко получили разрешение уйти со службы с обе-
да, чтобы поехать в Москву. Мы ехали в объезд города Калинина по шоссе
Ленинград—Москва, когда двигатель мотоцикла отказал. Я потратил больше
двух часов, пытаясь найти причину неисправности. Наконец я ее нашел—это
была трещина в изоляции обмотке генератора двигателя. Отремонтировать
генератор на месте было невозможно, и я только временно заизолировал по-
врежденную обмотку. Я сказал Саше: «С таким повреждением нам до Москвы
не добраться. Возвращаемся в Торжок!» Но когда мы попытались это сделать,
перебои в двигателе начались снова. Я сказал: «Мы не доедем даже до Торж-
ка! Поворачиваем в Калинин!» С многочисленными задержками и остановка-
ми мы дотянули к девяти часам вечера до центра Калинина, и проклятый ге-
нератор отказал окончательно. Ночь мы провели в гостинице. На следующее
утро мы, наконец, добрались до Москвы электричкой, и я сразу направился
в магазин запчастей для мотоциклов «Ява», где и приобрел новый генератор.
Когда я приехал домой, я увидел записку Наташи — она с Максиком уехала
к своим родителям в Коломну полчаса назад! Наташина мать была серьезно
больна. Итак, выходные пропали!

На следующий день я вернулся в Калинин, заменил генератор и поехал
в Торжок. Когда я ставил свой мотоцикл у нашего общежития, из общежития
вышел один из знакомых офицеров, и, увидев меня, он изменился в лице, как
будто увидел призрак. «Олег, как же так? Ведь ты вчера погиб в дорожном
происшествии на своем мотоцикле!» — воскликнул он. «Слухи о моей смерти
были несколько преувеличены!» — ответил я, процитировав выражение Мар-
ка Твена, и начал выяснять причину этих слухов.

Оказалось, что какой-то милиционер из Торжка, носивший ту же фами-
лию Соколов, достаточно распространенную в России, действительно погиб
на мотоцикле в субботу под Калининым в дорожном происшествии. Сообще-
ние о его смерти, которое было послано в Торжок автоинспекцией в тот же
день, переслали в дежурную часть нашего полка, поскольку в нем содержа*
лись слова: «...офицер милиции Соколов погиб...», а ни дежурный работник
на почте в Торжке, ни дежурный офицер в нашем полку не обратили внима-
ния на слово «милиции». Когда офицер из дежурной части полка сменился
вечером с дежурства, он поделился полученной информацией с товарищами
по общежитию, и некоторые мои друзья поспешили устроить преждевремен-
ные поминки по мне.

Когда эти мои друзья узнали, что я жив, они в тот же воскресный вечер
устроили застолье в честь моего «чудесного избавления». Тогда кто-то сказал:
«Теперь, Олег, ты будешь жить долго! Это точная примета! Ты можешь быть
ранен или болен много раз с разной степенью тяжести, но ты все-таки оста-
нешься в живых!»

* * *

Случай проверить правдивость этой приметы представился уже через неде-
лю. Курс моего обучения пилотированию уже завершился, а прибытие комис-
сии, которая должна была экзаменовать меня вместе с операторами Ми-24-х.
Меня послали в Москву, чтобы закупить запас письменных принадлежностей.
Вместе со мной послали моего друга Толю Салькова, так как было очевидно,
что никакой человек не сможет унести такое огромное количество писчебу-
мажных материалов в одиночку.

Мы взяли под расчет значительную сумму денег (больше тысячи рублей)
и воспользовались рейсом в Москву одного из вертолетов Ми-8 нашего полка
как попутным транспортом. Во время начальной фазы нашего полета, пока
мы еще не долетели до Калинина, Толя начал советоваться со мной, как обо-
рудовать свою московскую квартиру подслушивающими устройствами. Он
прочел американскую книгу «Банкир» Лесли Уоллеса, в которой героя под-
слушивали таким способом, а Толя терзался подозрением, что жена изменяет.
Основываясь на своих жизненных принципах, я дал ему ценный совет: «У тебя
не будет нужды оборудовать твою квартиру какими-либо подслушивающими
устройствами, если ты сам не будешь изменять своей жене. Тогда ты будешь
полностью уверен, что твоя жена тебе не изменяет, и, даже если кто-нибудь
нашепчет тебе о ее измене, ты ему не поверишь!»

Наш разговор был прерван сильными бросками вертолета и вспышка-
ми молний за иллюминаторами. Мы попали в грозу, которую прозевали си-
ноптики нашего полка! В последующую четверть часа вертолет бросало, как
щепку, в потоках ливня с сильным ветром. Молнии сверкали непрерывно.
Мы с Толей крепко держались за свои сидения (мы сидели на боковых про-
дольных лавках без каких-либо привязных ремней) и не могли разговари-
вать, так как раскаты грома заглушали все слова. Тем не менее, я ухитрился
крикнуть Толе: «Будет очень обидно, если мы разобьемся с такими болыпи-
ми деньгами! В таком случае, было бы лучше пропить их в Торжке!» Не ду-
майте, что я был таким уж храбрым человеком, который не боится очень
вероятной гибели.

Ощущение угрозы гибели было очень сильным, тем более, что я был
пассажиром, а не сидел на месте борттехника — в том случае чувство страха
всегда притупляется выполнением рабочих действий. Просто моя шутка была
попыткой скрыть свой страх, кроме этого, я всегда считал, что лучше умирать
с шуткой, чем в слезах, особенно, если ты не можешь ничего сделать, чтобы
избежать опасности.

Наконец, вертолет успешно приземлился на каком-то аэродроме вбли-
зи Клина. Его летчик-командир вышел из пилотской кабины весь мокрый
от пота и сказал: «Сегодня я больше никуда не полечу!» Мы с Толей поехали
электричкой.

* * ★

Как и было обещано, комиссия прибыла в Торжок к середине июля. После
сдачи экзамена я получил долгожданное удостоверение — допуск к полетам,
которое открывало мне путь в касту дипломированных летчиков.

Почти сразу же после сдачи экзамена я получил телеграмму от Наташи,
в которой она сообщала, что моя теща, ее мать Елизавета Васильевна только
что умерла в Коломне. И я срочно выехал прямо в Коломну.

Когда я пришел в дом родителей Наташи, почти все уже было готово для
похорон, и моя помощь не требовалась. Вместо этого меня послали на клад-
бище, чтобы убедиться, что могила готова, так как похоронная процессия
должна была выйти из дома через час.

Прибыв на место, я увидел, к своему удивлению, что могила была выко-
пана только наполовину, а бригада могильщиков перекуривала в тени дерева.
Я рассвирепел и набросился на их бригадира со словами: «Что происходит?
Почему могила еще не готова? Похоронная процессия уже выходит и будет
здесь меньше, чем через час!» Бригадир, очевидно, ждал именно этих послед-
них слов. Он посмотрел на меня и лениво сказал: «Грунт очень твердый, мои
ребята устали... Вот если бы ты, командир, добавил рублей пятьдесят...» Он
рассчитывал, что я дам ему такую большую взятку, потому что оказался в без-
выходном положении! Я принял серьезный вид и сказал ему: «Давай отойдем
в сторонку. Это дело деликатное!»

Когда мы отошли в сторону и завернули за ствол большого дерева, я схва-
тил его за глотку и спокойно сказал: «Слушай меня, ты, стервятник! Во-пер-
вых, у меня в кармане только четвертак [двадцать пять рублей], но нет ни-
какого желания отдавать его тебе. Во-вторых, ты сейчас скомандуешь своим
рабочим закончить могилу не больше, чем через пятнадцать минут. В про-
тивном случае, я изобью тебя до полусмерти, и ты можешь потом жаловаться
хоть маршалу Гречко. И не пытайся звать на помощь — я успею тебя избиты
пока твои ребята добегут до нас!»

Конечно, не четверть часа, а полчаса прошло, пока могила была готова,
и как раз в это время подошла похоронная процессия. Таким образом, я отпу-
стил моего «заложника» без опасности вступить в драку одному против чет-
верых. Я уже посчитал, что инцидент исчерпан, но не тут-то было. После за-
вершения похорон бригадир подошел ко мне и сказал как ни в чем не бывало:
«Командир, ты что что-то там говорил о четвертаке...» Я коротко послал его
по известному русскому адресу.

* * *

Однажды в августе мы взлетели для обычного тренировочного полета. Мой
«Дважды 24-й» пилотировал один из молодых летчиков нашей эскадрильи,
старший лейтенант Леша Свиридов. Вертолет резко набирал высоту с разво-
ротом, когда в наушниках у нас раздался тревожный голос офицера-руково-
дителя полетов: «Двадцать четвертый, двадцать четвертый, куда вы развора-
чиваетесь?» Действительно, вертолет начал входить в снижение по спирали.
«Не могу выйти из разворота, педаль на упоре!» — закричал Леша. Но руко-
водитель полетов его не слушал. «Двадцать четвертый, куда вы разворачивае-
тесь? Там же деревья!» — надрывался он. «Ничего не могу сделать, педаль на
упоре!» — опять крикнул Леша. В этот момент в разговор вмешался я. Из сво-
его «богатого» летного опыта я знал, что чем меньше высота, тем больше она
опасна. Поскольку мы продолжали снижаться по спирали, я крикнул: «Леша,
давай выше!»

Пока мы обменивались мнениями по поводу возникшей ситуации, род-
ная планета оказалась рядом. Вертолет зацепился за землю крылом и рухнул
на правый борт, раскидав лопасти по окрестностям. Меня отбросило в задний
конец кабины десантников, и я сильно ударился обо что-то головой. В отли-
чие от летчиков и операторов, которые летали на Ми-24-х в прочных защит-
ных шлемах, борттехники этих вертолетов летали в кожаных шлемофонах.

Я еще не почувствовал значительной опасности, но подумал: «Третье
летное происшествие за полтора года! Это становится однообразным!» Одна-
ко я не успел додумать эту мысль до конца: через иллюминатор, на котором
я лежал лицом, я увидел, что языки пламени лижут стекло этого иллюминато-
ра с другой стороны!

Я вскочил, ощутив, что во мне ничего серьезно не повреждено, и открыл
левую дверь кабины десантников. Одновременно я заглянул в пилотскую ка-
бину через туннель, который соединял место летчика-командира с кабиной
десантников, и увидел, что летчика-командира и оператора уже и след про-
стыл. Такое обстоятельство еще больше усилило возникшее чувство опасно-
сти, и я, как рассказывали позже очевидцы, «выпрыгнул вверх из двери [кото-
рая теперь стала горизонтальным люком], как ракета из шахты, и побежал по
аэродрому так, что еле поймали».

* * *

Наш экипаж собрался вместе в полковой медсанчасти, куда нас сразу же от-
правили на медицинское освидетельствование. Наши медики сказали, что
наше здоровье не пострадало. Тем временем наш поврежденный вертолет
(оказалось, что пламя возникло из-за выплескивания топлива из разорван-
ных трубопроводов правого двигателя, так что настоящего пожара не получи-
лось) был взят под охрану до прибытия аварийной комиссии.

Эта комиссия прибыла очень быстро, уже через день. С самого начала,
после осмотра матчасти и заслушивания показаний летчика, эксперты ко-
миссии заявили в один голос: «Все совершенно ясно. Это был недавно выяв-
ленный недостаток Ми-24 с его двигателями повышенной мощности. Когда
летчик выводит двигатели на полные обороты, хвостовой винт недостаточ-
но эффективен для парирования крутящего момента несущего винта. В этом
случае, чтобы остановить неуправляемое вращение вертолета, нужно умень-
шить обороты двигателей, если высота позволяет это». — «А где же указания
для такого случая в «Наставлении по полетам»?» — спросил Леша. «Такие ука-
зания будут внесены в ближайшее время. А сейчас, как вы видите, мы же не
обвиняем вас в ошибке в пилотировании!» — был ответ.

* * *

Через два-три дня после аварии я начал ощущать все более усиливающуюся
боль в правом глазе, и, что было еще страшнее, зрение на этот глаз сильно
ухудшилось, я видел все как в тумане. Я обратился к старшему доктору наше-
го полка, и он направил меня в военный госпиталь в Калинин.

Когда я пришел к окулисту в этом госпитале, он не меньше часа осматривал
меня с использованием разного медицинского оборудования. Затем он спросил
меня: «У вас недавно был удар по голове?» (я не успел рассказать ему о предше-
ствующем летном происшествии). «Да, четыре дня назад». — «Немедленно на
операционный стол! Это отслойка сетчатки, вот что это такое! Вы рискуете пол-
ностью потерять зрение на этот глаз!» — объявил окулист. Я успел только роб-
ко спросить: «Но, я надеюсь, операция спасет мне зрение?» — «Не полностью.
В лучшем случае, у вас будет значительная близорукость на этот глаз!» — с таки-
ми успокаивающими словами окулист послал меня в хирургическое отделение.

Сама операция для меня была не очень тяжелой. Значительно труднее
было выдержать две недели после операции, когда я был вынужден лежать
в кровати, избегая любых движений, чтобы предотвратить повторную от-
слойку сетчатки. Представляете, я не мог даже курить!
За это время меня несколько раз навещала Наташа. Мои друзья из Торж-
ка тоже не забывали меня. Однажды целая группа офицеров во главе с Бело*
теловым явилась ко мне в палату, и Белотелов торжественно зачитал приказ
о присвоении мне звания капитана. Было много поздравлений с соответству-
ющими комментариями (например, напоминание о том, что звание старше-
го лейтенанта было присвоено мне всего полтора года назад, и, следователь-
но, если такой темп сохранится, то через шесть лет меня будут поздравлять
со званием генерала!) и сожалений о невозможности отметить это событие
должным образом (такое празднование было отложено до моего возвращения
в Торжок). Однако радость этой встречи была омрачена пониманием того,
что, в любом случае, я пропустил возможность поступления на курсы летчи-
ков в этом году, и, главным образом, прогнозом моего окулиста, что я вообще
потеряю всякую возможность стать летчиком из-за ухудшения зрения.

При последнем освидетельствовании после этих двух недель такой про-
гноз оправдался. Окончательный приговор, вынесенный в медицинском за-
ключении, гласил следующее: «Потеря зрения на правый глаз больше, чем на
50% (близорукость минус пять диоптрий). Капитан Соколов негоден к летной
службе».

★ ★ ★

Это был крах моих планов стать летчиком, и, с такой точки зрения, присвое-
ние звания капитана стало для меня горчицей после обеда. Конечно, звание
давало мне хорошие шансы для продвижения по авиационной инженерно-тех-
нической службе, но какая судьба ждала меня в этом случае? Руководить под-
готовкой и обслуживанием вертолетов, на которых летают другие? В таком
случае было бы лучше, если бы я закончил свою службу как «двухгодичник»
уже в этом году и вернулся обратно в космонавтику. Но я уже не был «двухго-
дичником» и в качестве кадрового офицера должен был отслужить в армии,
по крайней мере, 18 лет! Я попался в ловушку, которую сам же и подготовил!

С такими мрачными мыслями я вернулся в Торжок для оформления двух-
недельного отпуска, который полагался мне после госпиталя. Однако Белоте-
лов сделал мне другое предложение. Он сказал, что попытается найти подхо-
дящее место для дальнейшей службы либо в пригородах Москвы, либо даже,
с помощью Белкина, в штабе округа. «Если вы согласитесь, это будет моей
прощальной помощью вам». Разумеется, я согласился.

Другим способом было попытаться устроиться в военное представитель-
ство какого-нибудь предприятия авиационной или, предпочтительно, ракет-
но-космической промышленности. Я был близко знаком с одним из старших
военных представителей на заводе Лавочкина, майором Диамантом, еще во
время летных испытаний Е8, и я связался с ним снова. Он сказал, что найти
вакантную должность в их военном представительстве возможно, и даже по-
обещал мне свою помощь в назначении на эту должность. Но я знал, что для
этого сначала потребуется мой перевод из ВВС в Ракетные войска стратеги-
ческого назначения, и хорошо понимал, что процесс такого перевода будет
сложным и длительным, а результат может быть сомнительным.

* * *

Я также встречался со своими друзьями из ТМКБ «Союз», Лавочкина и ЦКБЭМ.
Новости, рассказанные ими, пробудили во мне надежду, что в ближайшее
время наша космонавтика может получить очень эффективное ускорение
развития. Основанием для такой надежды была информация, что в мае 1974
года вместо уволенного Василия Мишина главным конструктором ЦКБЭМ
был назначен Валентин Глушко, который раньше был главным конструкто-
ром по ракетным двигателям большой тяги, а само ЦКБЭМ было объединено
с Конструкторским бюро энергетического машиностроения («Энергомаш»),
которым раньше руководил Глушко (объединенное предприятие получило
название «Научно-производственное объединение «Энергия» или, сокращен-
но, НПО «Энергия»). Я знал, что Глушко всегда стремился разрабатывать не
только ракетные двигатели, но и сами ракеты-носители, и что его главной
мечтой было осуществление пилотируемых полетов на Марс и на Венеру.
Я узнал, что после своего назначения он уже предложил идею разработать
семейство унифицированных ракет-носителей разных классов под общим
названием «Ракетные летательные аппараты» (РЛА), которое было им заим-
ствовано из того времени, когда он был в конце двадцатых годов молодым
инженером и наряду со своими ранними жидкостными ракетными двигате-
лями разработал несколько нереализованных проектов жидкостных ракет,
которые имели то же название РЛА.

Однако, как оказалось, реакции на предложение Глушко от правитель-
ства и руководства советской космической промышленности еще не последо-
вало. Тем временем Глушко уже закрыл в июне 1974 года программу Н1-ЛЗ. По
словам моих друзей из переименованного ЦКБЭМ, соответствующий приказ,
подписанный Глушко, содержал пункт: «Выбросить из помещений предприя-
тия всю матчасть Н1-ЛЗ и прочий мусор». Действительно, вся матчасть этой
системы была безжалостно уничтожена. Только единственный неполный
экземпляр космического корабля ЛЗ был сохранен Мишиным в музее МАИ,
куда он пришел начальником кафедры после своей отставки, да несколько
экземпляров ЛК сохранились в других высших учебных заведениях.

Тем временем НПО «Энергия» продолжало свою привычную деятельность
по проведению пилотируемых полетов космических кораблей «Союз», включая
полет к орбитальной станции «Алмаз», которая, наконец, была запущена в се-
редине 1974 года под названием «Салют-3». Единственным новым направлени-
ем в деятельности этого предприятия была подготовка планируемого «Экспе-
риментального полета «Аполлон» — «Союз» (ЭПАС). Этот полет имел большое
значение с политической точки зрения, и его осуществление потребовало ре-
шения некоторых технических проблем, но, по существу, он серьезно не отли-
чался от обычных полетов «Союзов» к орбитальным станциям типа «Салют».

Тем не менее, я надеялся, что Глушко, с его энергией и авторитетом, смо-
жет внести свежую струю в дальнейшее развитие нашей космонавтики. Же-
лание оставить военную службу и вернуться назад в космическую промыш-
ленность крепло в моих мыслях все больше и больше.

* * *

Я продолжал докучать Белкину с поисками должности в штабе для меня, но
он ничего не мог сделать. Однажды я сказал: «Если вы не можете помочь мне
устроиться в Москве, то, может быть, вы поможете мне совсем уйти с воен-
ной службы?» — «В чем проблема? — засмеялся он. — Вам будет достаточ-
но прийти на прием к Старому Медведю [таким было прозвище нашего ко-
мандующего Михаила Одинцова из-за его имени] и напомнить ему, как он
встретил в Торжке офицера с сигарой во рту. Когда вы ему скажете, что этим
офицером были вы, вы немедленно вылетите из армии!»

«Кто знает, не будет ли хуже — он может попросить меня угостить его
сигарой, вот и все», — ответил я и рассказал Белкину анекдот о подобном
случае. В этом анекдоте один человек решил покончить жизнь самоубий-
ством по какой-то причине. Однако ему не везло: когда он пытался утопить-
ся, его спасли и оштрафовали за купание в неположенном месте, когда он
попытался броситься под трамвай, его спасли и оштрафовали за наруше-
ние правил уличного движения, и так далее. Наконец, его друг посоветовал
ему: «Тебе нужно прийти на прием к первому секретарю нашего горкома
компартии. Когда войдешь в его кабинет, крикни: «Хайль Гитлер!» Тебя
расстреляют, и, таким образом, твоя цель будет достигнута!» Неудачливый
самоубийца так и сделал. Но когда он крикнул: «Хайль Гитлер!», секретарь
неожиданно вскочил, выбросил руку вперед и воскликнул: «Зиг хайль! Что,
наши уже в городе?»

Когда Белкин кончил смеяться, он серьезно сказал: «Можете ли вы
получить медицинскую справку, что после операции на вашем глазе ваше
здоровье имеет некоторые ограничения не только для летной службы, но
и для военной службы вообще?» Я сказал, что попытаюсь получить такую
справку.

Для того чтобы получить ее, я поехал в военный госпиталь в Калинин,
где мне делали операцию на глазе. Не без некоторых затруднений, но мне
удалось получить требуемую справку, которая подтверждала, что мне нельзя
поднимать ничего тяжелее морковки, в противном случае отслойка сетчатки
может повториться.
Я передал эту справку Белкину и стал ждать результатов его действий.

Оказалось, что моя военная служба тоже подошла к концу. В середине ав-
густа позвонил Белкин и конфиденциально сообщил, что мои документы уже
отправлены в Управление личного состав Министерства обороны на утверж-
дение моего увольнения из армии из-за ухудшения состояния здоровья в ча-
сти зрения. Но он предупредил меня: «Упаси вас Бог от попытки потребовать
какую-либо пенсию или компенсацию за ущерб вашему здоровью, получен-
ный за время военной службы! Если вы попытаетесь это сделать, то будете
служить полный срок, а необходимые условия для вашего здоровья вам созда-
дут, не сомневайтесь!» — «Даже и пытаться не буду», — ответил я.

* * *

Однако вместо теоретически возможной компенсации я решил получить от
военной службы некоторое другое «пособие», которое могло мне очень при-
годиться для последующей карьеры в гражданской жизни. Я решил вступить
в Коммунистическую партию! В бывшем Советском Союзе членство в партии
было серьезным преимуществом для любого вида профессиональной дея-
тельности, а стать членом партии для простых гражданских советских людей
было трудным делом, тогда как офицеры Советской Армии охотно принима-
лись партийными организациями.

Для каждого, кто хотел вступить в партию, необходимы были две реко-
мендации от действительных членов партии. Я попросил такие рекомендации
у полковника Солдатова и у другого старшего офицера, служившего раньше
в Торжке, и они дали мне свои рекомендации. Разумеется, с рекомендацией
командира полка полковая партийная организация приняла меня в кандида-
ты без серьезных вопросов.

Уже с кандидатской карточкой в кармане меня в середине сентября вы-
звали в штаб полка, где ознакомили с приказом о моем увольнении с кадро-
вой военной службы в запас «по состоянию здоровья».

После этого банкета я ехал электричкой в Москву. Я подумал: «Да, моя
попытка сделать карьеру военного летчика окончательно провалилась. Одна-
ко, возможно, вместо этого мне удастся вернуться в космонавтику. Но будет
ли эта работа в космонавтике такой уж интересной для меня? Кто знает?»
Глава V

ЗАТО МЫ ДЕЛАЕМ РАКЕТЫ...

Хотя я уже знал, что ТМКБ «Союз» теперь больше почти не разрабатывает
космические изделия, я решил принять предложение Макогона, поскольку
считал, что в более высоком профессиональном ранге и «изнутри» аэрокос-
мической промышленности мне будет проще искать какую-либо другую свя-
занную с космосом работу. Таким образом, я дал свое согласие и начал оформ-
лять свое возвращение в ТМКБ на новую должность, разумеется, в тот отдел,
где работал Макогон.

Когда я приступил к своей новой работе, оказалось, что направление ра-
боты отдела было действительно связано с областью, которая была сочетани-
ем прежних и новых направлений деятельности ТМКБ. Этой областью была
разработка маршевого двигателя для новой крылатой ракеты. Крылатая раке-
та, для которой этот двигатель предназначался, была аналогична американ-
скому «Томагавку». Поскольку эта ракета должна была обладать очень боль-
шим радиусом действия, сравнимым с радиусами действия баллистических
ракет средней дальности, до 2500 — 3000 км, ее двигатель должен быть очень
экономичным, следовательно, ракетные двигатели для этой цели не годились.

* * *

К счастью, космос все-таки напомнил о себе, хотя и в виде эпизодической ра-
боты. Однажды Макогон подошел к моему столу с интересной информацией.
Была задача, которая требовала нашей изобретательности в области, близ-
кой к теоретическим исследованиям и расчетам.

Еще в декабре 1975 года был запущен первый советский рабочий геоста-
ционарный спутник связи «Радуга-1». На этом спутнике была разработанная
в ТМКБ двухкомпонентная двигательная установка для поддержания орби-
ты. Эта двигательная установка имела интересную особенность — поскольку
ее микродвигатели имели очень малую тягу и, соответственно, очень малый
расход топлива из баков, наддув этих баков осуществлялся фреоном, который
заправлялся в жидком состоянии в полости наддува баков и создавал давле-
ние, будучи испаряемым электронагревателями. Эти нагреватели включа-
лись только на время сеансов коррекции орбиты, а после таких сеансов фреон
возвращался обратно в жидкое состояние, поскольку после отключения на-
гревателей полости наддува быстро приобретали температуру окружающего
космического пространства.

Теперь гарантированный срок работы спутника «Радуга-1» (один год)
уже истек, и для принятия решения о продлении этого срока нужно было
определить, сколько фреона осталось в системе наддува спутника.

У Макогона была хорошая идея, как решить эту задачу. Когда мы, то есть
Макогон и я, готовили заявку на это изобретение, мы, в соответствии с тра-
дицией того времени, включили в список авторов предполагаемого изобрете-
ния главного конструктора нашего предприятия Владимира Степанова и его
первого заместителя Василия Титова. Степанов подписал заявку со словами:
«Я понимаю, что мое имя понадобилось вам для того, чтобы использовать
мой авторитет как главного конструктора с целью ускорения получения ав-
торского свидетельства. В то же время, я-то знаю, что я не был одним из авто-
ров изобретения, так что я не буду претендовать на какую-либо долю автор-
ского вознаграждения в случае получения этого свидетельства!»

Размер предполагаемого вознаграждения мог быть действительно доста-
точно большим, так как он определялся по общей сумме экономической эф-
фективности от использования изобретения. В нашем случае эта сумма могла
быть сравнима со стоимостью всего спутника, поскольку без использования
изобретения могло быть принято решение о прекращении эксплуатации
спутника, что было бы равнозначно его потере.

В противоположность Степанову, его первый заместитель Титов не проя-
вил подобной скромности. Он не только воспринял свое включение в список
авторов как нечто само собой разумеющееся, но даже попытался настоять на
включении в этот список нескольких своих друзей-руководителей! Я потра-
тил немало сил на отклонение таких чрезмерных претензий, когда я пред-
ставлял заявку на подпись нашим высшим руководителям, Макогон был в ко-
мандировке.

* * *

Имеет смысл рассказать немного подробнее о Василии Титове как об опреде-
ленном типе высших руководителей аэрокосмических предприятий, который
встречался, к счастью, не так часто. Он был сокурсником Степанова по учебе
в институте, и Степанов, после своего назначения главным конструктором
ТМКБ «Союз», пригласил его на предприятие. Однако Титов, который стал
вскоре начальником Конструкторского отделения, не завоевал соответству-
ющего авторитета.

Как-то в курилке возник спор о разнице между терминами «несчастный
случай» и «катастрофа». Кто-то утверждал, что «несчастный случай» означает
любое происшествие, например, с транспортным средством, без человече-
ских жертв, а если имеются человеческие жертвы, это уже будет «катастро-
фа». Однако один из старших конструкторов сказал: «Это различие в другом.
Например, то, что наш Вася Титов является начальником Конструкторского
отделения, это, конечно, несчастный случай, а вот если он станет заместите-
лем главного конструктора, это будет катастрофа!»

Тем не менее, эта «катастрофа» произошла, и Титов получил свою долю
авторского вознаграждения, когда свидетельство об изобретении было полу-
чено. Я тоже получил свою долю, это была значительная сумма, около тысячи
рублей (больше моей зарплаты за три месяца). Эти деньги пришлись для меня
очень вовремя, поскольку в моей семье произошло радостное событие — 29
апреля 1976 года родился мой второй сын. Мы назвали его Вадимом по со-
звучию с именем старшего сына, Максима. Вадим лицом был больше похож
на Наташу и ее родителей, но некоторые особенности его лица относились,
несомненно, к типу Соколовых.

Пятилетний Максик воспринял появление своего младшего братика как
получение очень интересной живой игрушки и был очень доволен таким по-
дарком.

* * *

Когда я вернулся назад в ТМКБ, я сообщил всем моим друзьям, которые ра-
ботали на предприятиях космической промышленности, что я ищу конструк-
торскую работу в соответствии с моим новым инженерским званием. Теперь
в эту сеть попалась ценная рыба. Мой бывший товарищ по институту и по
Байконуру Евгений Матвиевский позвонил мне по телефону и спросил: «Олег,
ты ищешь работу по своей специальности, которая была получена в МАИ? —
Он не мог сказать прямо: «По проектированию жидкостных ракетных дви-
гателей» в разговоре по обычному телефону из-за соображений соблюдения
секретности. — Я могу предложить тебе такую работу!»

При моей личной встрече с Женей он объяснил мне, что он недавно сме-
нил работу, перейдя из НПО «Энергия» в Московский институт теплотехники
(МИТ). Несмотря на то, что он именовался «институтом», МИТ был в действи-
тельности конструкторским бюро, которое разрабатывало твердотопливные
баллистические ракеты дальнего действия. Как объяснил мне Женя, возник-
ла необходимость оснастить новую твердотопливную баллистическую ракету
жидкостной верхней ступенью, и для этой цели предприятие набирает соот-
ветствующих специалистов.
Получив мое предварительное согласие, Женя организовал мне встречу
со своим начальником, кандидатом технических наук Хавасом Низамовым.
Он произвел на меня впечатление опытного специалиста и предложил мне
должность ведущего инженера в возглавляемом им секторе. Как объяснил
Низамов, этот сектор был одним из двух, которые входили в состав конструк-
торского отдела, образованного специально для разработки новой жидкост-
ной верхней ступени.

Раздумывал я недолго. Уже в июне 1976 года я оказался в МИТе. Он был,
наверное, наиболее известным предприятием советской ракетно-космиче-
ской промышленности. Этот институт был основным разработчиком твердо-
топливных баллистических ракет, как МБР, так и БРСД, бывшего Советского
Союза.

Предшественником МИТа был некий НИИ, который был основан в 1948
году на том же самом месте в московском районе Отрадное. Этот институт,
который был подчинен Министерству сельскохозяйственного машинострое-
ния (!), разрабатывал 368 неуправляемые ракеты для советских Сухопутных
войск и Военно-морского флота. Таким образом, его персонал уже имел неко-
торый опыт разработок твердотопливных двигателей, когда Александр Дави-
дович Надирадзе пришел в этот институт (практически, это было конструк-
торское бюро даже в то время) со своими идеями по созданию мобильных
твердотопливных ракет дальнего действия, размещаемых на колесных шасси.
Эти идеи нашли поддержку у Королева, хотя Надирадзе никогда не работал
в его бюро.

Когда я пришел в МИТ, основной работой предприятия была разработ-
ка новой колесно-мобильной МБР. Разумеется, возникли вопросы, почему
твердотопливная баллистическая ракета должна включать в себя жидкост-
ную верхнюю ступень и почему двигательная установка этой ступени должна
быть подобна двигательной установке космического назначения. Я утешал
себя словами песни неофициального барда, которая была популярна в то вре-
мя. В этой песне один русский человек сидит и пьет с каким-то африканцем,
который жалуется на то, что «в России холодно купаться, поэтому здесь не-
приглядный вид», что «в российских селах не танцуют твиста, поэтому здесь
неприглядный вид». Однако русский постоянно отвечает (в виде припева),
что

Зато мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди планеты всей!

Действительно, чему было огорчаться? У меня была возможность про-
верить себя в качестве конструктора двигательной установки космического
типа и набрать соответствующие знания и опыт, которые могут быть полезны-
ми для меня, когда мне в будущем посчастливится проектировать какие-ни-
будь изделия космического назначения либо в МИТе. Я не оставлял надежды,
что это предприятие будет когда-нибудь привлечено к разработке космиче-
ской техники! Оставалось только убедиться, что двигательная установка, ко-
торую предстояло разработать, будет действительно двигательной установ-
кой космического типа, и приложить все свои силы и уже накопленный опыт,
особенно в области обеспечения эксплуатации подобных двигательных уста-
новок, для выполнения порученной работы наилучшим образом.

Еще когда я в первый раз вошел в помещение отдела, мое внимание
привлекла масштабная модель пилота в шлеме и летном комбинезоне, у ко-
торого на спине был ранец, снабженный подъемным винтом. Модель была
подвешена под потолком комнаты. Оказалось, что отдел раньше занимался
разработкой индивидуального «летательного ранца» с различными типами
двигателей.

Когда я расспросил Облогина об истории этой необычной разработки, он
рассказал мне, что эта работа была передана около десяти лет назад из како-
го-то другого конструкторского бюро, и я сразу же вспомнил моего преподава-
теля из МАИ Душкина и тему для дипломного проекта, которую он предложил
мне, — это «какое-то другое конструкторского бюро» было конструкторским
бюро, которое возглавлял Душкин! Однако конструкторы МИТа не поддержа-
ли идею Душкина снабдить этот «летательный ранец» твердотопливным ра-
кетным двигателем с дожиганием атмосферным воздухом. Они попытались
применить либо вертолетную схему, либо монотоплива, либо небольшие
двухконтурные турбореактивные двигатели. Однако этот двигатель так и не
был создан, поскольку военные заказчики «летательного ранца» отказались
от этой работы: массовое применение таких устройств в войсках выглядело
слишком дорогостоящим (их американские коллеги пришли к такому же вы-
воду несколько раньше).

Облогин рассказал мне, что еще до остановки проекта он испытывал
полномасштабный вариант устройства, который должен быть снабжен тур-
бореактивным двигателем, на специальном испытательном стенде конструк-
торского бюро «Звезда», разрабатывавшего космические скафандры. Этот
стенд позволял уменьшать вес испытываемого объекта путем подвески его
на подъемном кране с противовесом (этот стенд применялся для испытаний
лунных скафандров). Используя сжатый газ, подаваемый по шлангам от ста-
ционарного компрессора, Облогин, по его словам, мог летать, имитируя даже
некоторые маневры.

Облогин рассказал мне также еще одну историю, которая была связана
с испытаниями масштабной модели пилота с этим устройством в аэродинами-
ческой трубе. Когда они приехали в Центральный аэродинамический институт
с этой целью, для помощи людям из МИТа в установке модели в аэродинами-
ческой трубе был выделен какой-то опытный механик, человек пожилого воз-
раста. Он спросил, как они собираются крепить модель к конструкции этой
аэродинамической трубы. Кто-то ответил: «Вверните ваш стандартный крепеж-
ный кронштейн в спину модели!» Этот человек кивнул головой и, не говоря ни
слова, быстро исчез. Он не появлялся в течение нескольких последующих ча-
сов, и представители МИТа начали его искать. Когда они спросили кого-то из
местного персонала, где этот человек может быть, и рассказали подробности
разговора, после которого он исчез, их собеседник сказал: «Скорее всего, вы его
больше не увидите. Двадцать пять лет назад он уже провел три года в тюрьме за
подобную операцию!» Действительно, оказалось, что двадцать пять лет назад
он подготовил таким же образом масштабную модель статуи Ленина для испы-
таний в аэродинамической трубе (эту статую должны были установить наверху
строящегося гигантского Дворца Советов, и было необходимо испытать модель
статуи на воздействие ветровых нагрузок). Испытания еще не начались, когда
этот человек был арестован и обвинен в «надругательстве над скульптурой во-
ждя мирового пролетариата»! Стало понятно, что этот старый механик не имел
никакого желания рисковать с повторением подобной работы даже через двад-
цать пять лет и даже с моделью другого персонажа. Испытания в аэродинамиче-
ской трубе были все-таки проведены, но без участия этого человека.

Конечно, я бы с удовольствием продолжил свою старую работу студенче-
ских времен по подобной конструкции, тем более, что Облогин сказал мне,
что в МИТе разрабатывались также варианты «летательного ранца» для по-
летов космонавтов в открытом космосе и на Луне. К сожалению, эта работа
была прекращена несколько лет назад и осталась только в воспоминаниях
Облогина. Однако работа, которую мне поручили в настоящее время, была
не менее интересной.

Задача, которая была поставлена перед обоими секторами нашего отде-
ла еще в начале 1976 года, заключалась в разработке новой ступени разведе-
ния боеголовок (розГ-ЬоозГ $1а$е, РВ8 или Ьиз по западной терминологии) для
новой МБР «Тополь».

В то же время внешняя политическая активность бывшего Советского
Союза была очень интенсивной. После двух важных политических событий
начала семидесятых, ухода США из Южного Вьетнама в 1972 году (фактиче-
ски поражения Соединенных Штатов) и свержения просоветского правитель-
ства в Чили в 1973 году (фактически поражения Советского Союза), можно
было сказать, что к середине семидесятых «Холодная война» достигла своего
ничейного положения. Возможно, что такая ситуация стала причиной нача-
ла советско-американских переговоров об ограничении стратегических воо-
ружений, которые привели к подготовке проекта Договора об ограничении
стратегических вооружений (ОСВ).

Этот проект Договора ОСВ подписан не был, и переговоры продолжа-
лись. Поскольку я теперь участвовал в разработке одного из главных пред-
метов ОСВ, новой МБР, я с интересом следил за ходом этих переговоров, ко-
торый достаточно освещался советскими средствами массовой информации.
У нас было не больше двух-трех лет для завершения разработки этой ракеты,
в частности, наша ДУ БС должна быть готова (то есть должна, по крайней
мере, пройти наземные огневые испытания) к этому сроку.

Мне не хотелось даже думать о том, что будет, если мы опоздаем. Было
вполне возможно, что в этом случае любая работа по жидкостным ракетным
двигателям в МИТе будет прекращена, и мне снова придется искать новую
работу. Между тем, я уже отпраздновал свой 31-й день рождения и не имел
никакого желания менять свою интересную нынешнюю работу на другую,
даже в области обеспечения космической деятельности.

* * *

Действительно, советская космонавтика не демонстрировала в то время ника-
ких замечательных успехов. Космические корабли «Союз» продолжали летать
к орбитальным станциям «Салют», добрый старый автоматический аппарат
Е8-5 выполнил следующую успешную доставку образца лунного грунта в про-
шедшем августе. Как оказалось позже, это был последний до настоящего вре-
мени полет нашей страны на Луну, второй геостационарный спутник военной
связи «Радуга» («Радуга-2») был запущен в прошедшем сентябре. Словом, име-
ла место обычная текущая космическая работа без каких-либо новшеств.

Еще два года назад я ожидал этих новшеств от Валентина Петровича
Глушко, пришедшего в то время на пост начальника НПО «Энергия». Мои
друзья из этого предприятия рассказывали мне, что, кроме предложений по
разработке нового семейства ракет-носителей, «Энергия» по собственной
инициативе разрабатывала предварительный проект новой лунной экспеди-
ции с целью основания постоянной лунной базы. Я полагал, что захочу при-
нять участие в такой работе, если этот проект будет принят, однако я знал, что
этот проект основан на самом мощном носителе предлагаемого семейства
ракет-носителей. Этот носитель нужно было еще разработать и реализовать,
и я полагал, что если такая разработка будет начата, у меня будет не меньше
трех-пяти лет для накопления необходимого опыта конструкторской работы
по двигательным установкам космического типа в МИТе, и, имея такой опыт,
я смогу подключиться к разработке предполагаемого пилотируемого лунного
космического корабля.

Между тем, я обратил внимание на текущую работу наших заокеанских
коллег. Успешно завершив свою лунную эпопею «Аполлонов» и воздав долж-
ное орбитальным станциям со «Скайлэбом», они начали разрабатывать мно-
горазовую транспортную космическую систему «Спейс Шаттл».

Меня даже радовало, что длительный перерыв в американских пилоти-
руемых полетах к планетам Солнечной системы, включая Луну, может дать
нашей космонавтике шанс обогнать американцев в этой области путем реа-
лизации проекта Глушко по лунной базе. Однако я опасался, что руководство
нашей страны может ответить на такую американскую инициативу началом
разработки нашего собственного подобного проекта, следуя лозунгу, объяв-
ленному еще Никитой Хрущевым: «Догнать и перегнать Америку!» Наблю-
дая, как этот лозунг иногда воплощался в жизнь, некоторые злые языки пере-
иначили его на следующий манер: «Догоним и перегоним Америку, а затем
подумаем, зачем нам это было нужно!» В случае принятия такого решения
наша космонавтика (и я, конечно) должна будет надолго забыть о каких-либо
пилотируемых межпланетных полетах.

Я еще не знал, что мои опасения уже оправдались: решение о разработке
советской «многоразовой космической системы» (аналога «Спейс Шаттла»)
было принято на правительственном уровне 17 февраля 1976 года. Однако,
даже не имея информации об этом решении, я сильно сомневался, что наше
правительственно-политическое руководство может утвердить какой-либо
крупномасштабный проект, имеющий отношение к пилотируемым межпла-
нетным полетам, после проигрыша «Гонки к Луне». Таким образом, у меня
был единственный путь для дальнейшей карьеры — разработать свою «соб-
ственную почти космическую» двигательную установку и реализовать ее.
С такими размышлениями я встретил Новый 1977 год.

Теперь у нас был утвержденный концептуальный проект ДУ БС с «модуль-
ным маршевым ракетным двигателем» (этот термин уже прижился), и наша
главная задача заключалась в преобразовании концептуальной конструкции
в технический проект.

* * *

Ничто не предвещало какого-либо специального задания, тем более связан-
ного со срочной дальней командировкой, когда утром одного прекрасного
дня в конце июля я пришел на работу. Напротив, на следующий день я ожи-
дал приезда Наташи с мальчиками из Коломны и планировал этим вечером
навести порядок в нашей квартире после месяца своей «холостяцкой» жизни.

Я уже распределил и обсудил дневные задания с членами своей команды,
когда в нашу комнату ворвался начальник Двигательного отделения Виктор
Павлович Солоноуц с криком: «Кто из вас знает что-нибудь о ракете Р-17?»
Я знал только, что в этой баллистической жидкостной ракете ближнего ради-
уса действия применяется долго хранимое двухкомпонентное топливо, и что
ее маршевый двигатель имеет вытеснительную систему подачи (в настоящее
время она известна как «Скад»). Тем не менее, я ответил, что знаю «кое-что».
Савкин сказал приблизительно то же самое.

Солоноуц обратился к нам обоим: «Кто из вас может немедленно выле-
теть в Благовещенск?» Савкин сразу же отказался: «О, у меня нет такой воз-
можности, моя семья, мои дети...», а я автоматически ответил как бывший
офицер: «Если нужно, то можно!»

Солоноуц схватил меня за левую руку и со словами: «Пойдем к Лагутину,
быстро!» — потащил меня за собой вниз по лестнице, забыв о лифте, на вто-
рой этаж, где был кабинет Лагутина.

Еще в начале лестницы мы встретили моего молодого инженера Мишу
Колчигина, который, как я знал, изучал ракету Р-17 на военной кафедре
своего института. Я, в свою очередь, схватил его за руку своей свободной
правой рукой и потащил за нами со словами: «Миша, давай, рассказывай
мне все, что ты знаешь оР-17!» Конечно, я мог подставить Мишу вместо
себя как более обученного «эксперта» по Р-17, но, во-первых, у меня было
предчувствие, что предстоящее задание может оказаться слишком слож-
ным для только что окончившего институт инженера, а, во-вторых, у меня
не было привычки перекладывать сложные и трудные задачи на плечи сво-
их подчиненных, если я сам могу решить эти задачи — я еще не стал насто-
ящим руководителем!

Когда Солоноуц втащил меня в кабинет Лагутина, он начал: «Это, Бо-
рис Николаевич, наш специалист...», но Лагутин его прервал: «А, я вижу, это
наш второй жидкостной конструктор после Облогина! Вы, Виктор Павлович,
можете быть свободны, а вы, Олег Алексеевич, слушайте! Ваша проклятая
жидкостная Р-17 [Лагутин был ярым приверженцем твердотопливных двига-
телей] взорвалась в одной из воинских частей во время учебной заправки.
К несчастью, эта ракета изготавливается серийно нашим Воткинским заво-
дом, и наше министерство поручило нам послать нашего представителя для
участия в работе аварийной комиссии на месте происшествия. А у нас нет
никаких специалистов по вашим проклятым жидкостным ракетам, кроме как
в вашем отделе. Таким образом, можете вы прямо сейчас отправиться в Бла-
говещенск вместе с ответственным представителем нашего министерства,
заместителем начальника Управления Тюленевым?» Я невольно подумал:
«Ого, наша двигательная установка еще не готова, а аварийные комиссии уже
начинаются!» и ответил: «Да, я могу, но мне нужно заскочить домой, чтобы
взять необходимые для этой командировки вещи—у меня здесь даже бритвы
нет!» — «Ладно, у нас есть еще немножко больше трех часов до отправления
авиарейса на Благовещенск. Сейчас вы возьмете мою служебную машину, ее
водитель отвезет вас в нашу бухгалтерию, там вы получите командировоч-
ное предписание и деньги на эту командировку, затем завезет вас на минуту
домой и потом доставит в министерство, где вы присоединитесь к Тюлене-
ву!» — сказал Лагутин.

Эта программа была выполнена полностью, и мне хватило времени,
правда, в обрез, чтобы получить документы и командировочные деньги,
и чтобы захватить необходимые вещи. У меня даже хватило времени напи-
сать Наташе короткую записку, в которой я объяснил, куда я исчез.
* * *

Когда через полтора часа я добрался до министерства, Тюленев уже ходил ту-
да-сюда по коридору, как тигр по клетке в ожидании кормежки. Он набросил-
ся на меня: «Где вы шляетесь? Лагутин сообщил мне, что вы уехали из МИТа
почти два часа назад!» Я попытался разрядить ситуацию шуткой: «Извините,
конечно, но я не привык отправляться в Сибирь без меховых трусов даже ле-
том!» Но Тюленев оставался серьезным.

Мы приехали в аэропорт Домодедово на служебной машине Тюленева
и сразу же побежали к военному коменданту аэропорта. Мы направлялись
в воинскую часть и, следовательно, могли рассчитывать на помощь комен-
данта в срочном приобретении билетов на рейс в Благовещенск, который от-
правлялся через полчаса.

Тюленев размахивал кучей серьезных документов, включая телеграмму
Министерства обороны с требованием срочного прибытия представителей
МОПа на место происшествия, однако в этот момент «машина выпихнизма»
дала, наконец, сбой. Комендант стоял на своем: все билеты на ближайший рейс
проданы. Тюленев закричал: «Я буду жаловаться на вас в Министерство оборо-
ны!» Но комендант не испугался и дал практический совет: «Этот прямой рейс
в Благовещенск не очень подходит для вас с вашей спешкой. Он выполняется
турбовинтовым самолетом Ил-18 с несколькими промежуточными посадками,
так что вы прибудете в Благовещенск почти через четырнадцать часов. У нас
есть прямой рейс в Хабаровск, который выполняется турбореактивным Ил-62
без всяких промежуточных посадок. Этот рейс отправляется через три часа.
Если вы такие могучие, как говорите, можете позвонить либо в Министерство
обороны, либо прямо в штаб соответствующего военного округа, и они органи-
зуют вашу доставку в Благовещенск из Хабаровска военно-транспортным само-
летом. Таким способом вы сэкономите не менее трех часов!»

Тюленев последовал этому совету и начал куда-то звонить. После не-
скольких телефонных разговоров он обратился к коменданту: «Ладно, давай-
те нам билеты на рейс в Хабаровск!»

Я понял, что у нас есть не меньше двух часов свободного времени, и по-
просил Тюленева дать мне машину на это время. Он согласился, и я получил
возможность забрать из дома забытые вещи.

* * *

Во время полета в Хабаровск (между прочим, первым классом) к нам под-
сел один представитель военной прокуратуры в звании подполковника. Он
сообщил нам некоторые подробности о происшествии. Оказалось, что это
происшествие имело место меньше суток назад, и что на месте погибло че-
тырнадцать военнослужащих, а еще пять находятся в военном госпитале
в безнадежном состоянии. До получения такой информации я даже не пред-
полагал, что число жертв происшествия столь высоко — по своему опыту уча-
стия в аварийных комиссиях я знал, что аварии баллистических ракет и ра-
кет-носителей не связаны, как правило, с многочисленными человеческими
жертвами вследствие высокой степени автоматизации таких систем (ката-
строфа 1960 года, в которой погиб маршал Неделин с сотней других людей,
была, скорее, исключением). Это было уже не происшествие, а катастрофа!
Шутливое настроение покинуло меня окончательно.

На летном поле хабаровского аэропорта нас встретила группа военных, вклю-
чая нескольких генералов. Нам всем вместе предложили занять места в воен-
но-транспортном самолете Ан-26 среднего класса, который стоял поблизости
в полной готовности к полету. Самолет сразу же взлетел и полетел в западном
направлении над рекой Амур.

Во время полета один из генералов показал в окно на правый берег Амура
и сказал: «Смотрите, это уже Китай!» Он начал вспоминать о времени китай-
ско-советского пограничного конфликта 1969 года из-за острова Даманский
на реке Амур. Он наблюдал с самолета за последней стадией конфликта, когда
китайские войска, захватившие этот остров, были уничтожены российскими
ракетными системами залпового огня «Град» (усовершенствованная «Катю-
ша»), а затем их огонь был перенесен на правый (китайский) берег Амура, где
стояли в готовности многочисленные китайские войска. По словам генерала,
эти китайские войска бежали прочь так, что даже китайские танки, послан-
ные для этой цели, не смогли их остановить. «Да, трудно остановить много-
численные войска, когда они наступают, но еще труднее остановить их, когда
они бегут!» — прокомментировал генерал.

Он также вспомнил о некоторых более мирных событиях времен китай-
ско-советской конфронтации, которые происходили в Благовещенске, где он в то
время служил. Город Благовещенск находится на левом берегу Амура, а правый
берег — территория Китая, и там живут китайцы. По словам генерала, жителей
Благовещенска каждое утро будило приветствие на чистом русском языке, пере-
даваемое громкоговорителями с китайской стороны: «С добрым утром, дорогие
советские граждане, временно проживающие на китайской территории!»

Потом китайцы решили расширить свою пропаганду и установили не-
сколько больших плакатов красного цвета с белыми иероглифами. Поскольку
никто из русских не понимал, что было написано этими иероглифами, китай-
цы прибегли к более наглядной агитации.

Они построили на берегу реки общественный туалет без задней стенки,
и эта сторона туалета была обращена к российской стороне! Однако на следу-
ющий день была предпринята мера противодействия: на российской стороне
реки установили большой портрет Мао Цзедуна. Великий Кормчий внима-
тельно смотрел на своих соотечественников в туалете.

Китайцы отреагировали немедленно. На следующее утро туалет исчез,
и на его месте появилась огромная клумба цветов. Это было концом такой
«пропагандистской войны».

* * *

Самолет приземлился не в Благовещенске, как мы предполагали, а на боль-
шом военном аэродроме в Белогорске, небольшом городе на расстоянии не-
скольких десятков километров к северу от Благовещенска. Кто-то сказал нам,
что место катастрофы было ближе к Белогорску, чем к Благовещенску, и что
нас должны доставить вертолетом в воинскую часть, в которой произошла
катастрофа.

Небольшое окруженное деревьями поле, где производилась учебная за-
правка Р-17, было усеяно обгоревшими обломками, среди которых можно
было видеть некоторые обрывки одежды и обуви погибших военнослужащих
с фрагментарными останками, главным образом, оторванными стопами ног.
Колесный транспортно-пусковой автомобиль, на котором злополучная Р-17
находилась в момент взрыва, стоял посреди поля в совершенно разрушенном
и обгорелом виде, а несколько других транспортеров с установленным на них
вспомогательным оборудованием стояли вокруг на разных расстояниях с об-
горелыми колесами (по-видимому, их водители пытались увести их от пожа-
ра, вызванного взрывом). Было впечатление, что не только трава, но и грунт
на поле выгорели в центре катастрофы под транспортно-пусковым автомоби-
лем. Воистину, израильская радиолокационная станция на горе Хермон вы-
глядела лучше после атаки ракетами наших вертолетов в 1973 году!

* * *

Было очевидно, что начало заправки окислителя АК-20, которое сопровожда-
лось локальным взрывом из-за взаимодействия этого окислителя с каким-то
веществом в баке, было непосредственной причиной катастрофы, посколь-
ку этот локальный взрыв разрушил бак горючего ракеты, распылил керосин
в воздухе и воспламенил образовавшуюся воздушно-керосиновую смесь, вы-
звав объемный взрыв.

Когда комиссия изучала обломки ракеты, один из членов комиссии обра-
тил внимание на то, что управляемый вручную клапан заправки окислителя
был почти закрыт. Это означало, что солдат, управлявший этим клапаном, по-
пытался закрыть его в последний момент, когда он почувствовал, что что-то
идет не так. Таким путем он резко уменьшил количество окислителя, участво-
вавшего в образовании взрывчатой смеси в воздухе — в противоположном
случае азотная кислота могла значительно усилить мощность произошедше-
го взрыва. Конечно же, этот герой погиб в числе первых. Однако оставался
вопрос, какое же вещество инициировало первоначальный взрыв своим вза-
имодействием с АК-20?

Эту роль могли сыграть только два вещества, имевшихся в расположении
воинской части. Это были «учебный окислитель», четыреххлористый углерод
и «пусковое» горючее ТГ-02. Эта гипотеза подразумевала диверсию. Действи-
тельно, потенциальный противник, Китай, находился слишком близко, чтобы
полностью исключить возможность проникновения вражеского диверсанта
через китайско-советскую границу и, в последующем, через охранение воин-
ской части. Как предполагала эта гипотеза, диверсанту даже не нужно было
проносить с собой взрывчатку— было достаточно украсть некоторое (не-
большое) количество ТГ-02 и залить его в бак окислителя ракеты, предназна-
ченной для заправки. (Правда, «учебный окислитель» тоже подходил для этой
цели, но предполагалось, что китайцы, достаточно хорошо осведомленные
о конструкции и процессе эксплуатации Р-17, все-таки не знают о существова-
нии специального «учебного окислителя» и, тем более, о его особенностях.)
В случае, если бы эта гипотеза подтвердилась, ответственность за катастрофу
была бы переложена на Пограничные войска и на службу безопасности во-
инской части, которая командованию этой воинской части не подчинялась.

Вначале представитель службы безопасности в комиссии пытался опро-
вергнуть это гипотезу о диверсии с помощью аргумента, что никакой дивер-
сант не смог бы открыть заправочную горловину бака окислителя ракеты без
специального ключа. Действительно, эта горловина закрывалась вворачива-
емой заглушкой с центральным квадратным гнездом, в которое для вывер-
тывания заглушки нужно было вставить специальный прямоугольный ключ.
Однако я использовал эту возможность, чтобы продемонстрировать свои
практические навыки: попросил обычные плоскогубцы в вывернул заглушку
из запасной заправочной горловины, используя их в сложенном состоянии
вместо специального ключа.

Фактически, это был мой единственный практический вклад в работу
аварийной комиссии. Однако вклад других гражданских экспертов был еще
меньше: представитель Воткинского завода отбыл сразу же после того момен-
та, когда комиссия признала, что причиной катастрофы не был какой-либо
производственный дефект, а Тюленев, хотя и оставался до принятия комисси-
ей окончательного заключения, почти не появлялся на заседаниях комиссии.
Возможно, это объяснялось причинами морального характера: действитель-
но, для любого было тяжело часто видеть на территории воинской части пла-
чущих женщин в черных одеждах — они прибывали для участия в похоронах
своих сыновей или мужей.

Однако даже моя наглядная демонстрация не подтвердила полностью ве-
роятность гипотезы диверсии. Кто-то из членов комиссии привел контраргу-
мент: если какой-то диверсант и залил некоторое количество ТГ-02 или даже
четыреххлористого углерода в бак окислителя ракеты, почему это вещество
не прореагировало сразу же с остатками АК-20, которые должны там быть по-
сле предшествующей учебной заправки? Этот член комиссии (между прочим,
в звании генерала) сказал с солдатской прямотой: «Мы не должны пытаться
переложить вину на мифических диверсантов и на службы безопасности, ко-
торые, предположительно, не смогли их поймать. Вместо этого нам нужно по-
просить эти службы найти нашего бывшего командира расчета и допросить
его». Комиссия согласилась с этим кратким выступлением.

Забегая вперед, необходимо отметить, что, как Тюленев позже рассказал
мне при случайной встрече в МОПе, военные сообщили ему, что нашли этого
бывшего командира расчета в звании капитана на его новом месте службы
в группе Советских войск в Восточной Германии. По словам этих военных,
он сразу же признался, что прошлая заправка злополучной Р-17 производи-
лась «учебным окислителем» и даже удивился: «Правда? Разве я сделал запись
в формуляре, что окислитель, который использовался для этой заправки, был
«боевым»? Это была просто ошибка!» Таким образом, такая «простая ошиб-
ка» не только стоила ему нескольких лет тюремного заключения и серьезных
взысканий его бывшим начальникам, но и привела к потере жизней девят-
надцати солдат и офицеров.

* * *

В это время одно необычное событие, которое не было типичным для Сред-
ней России, если и не прервало нашу работу, то заставило говорить о себе
еще долгое время после того, как оно произошло. Это было землетрясение
в Москве!

Тот день был довольно холодным, я пришел домой с работы. Наташа с на-
шей соседкой, женой Хача Варей, сидели в гостиной и смотрели телевизор,
а наши ребята играли в своей комнате.

После ужина я зашел в ванную помыть руки. Вдруг меня качнуло, и я уда-
рился бедром о ванну. В этот момент я услышал испуганные крики Наташи
и Вари из гостиной. Я вбежал в эту комнату. «Наш дом качается! — кричали
обе женщины в один голос. — Смотри, люстра раскачивается!»

Я понял, что дело тут не в моем опьянении. Но в чем же дело? Я вспом-
нил, что где-то читал, что в Москве было землетрясение (слабое, конечно)
еще в тридцатые или двадцатые годы. Может быть, это было повторение того
события?

Между тем, на лестнице захлопали двери других квартир, и оттуда по-
слышались крики «Землетрясение!». Варя метнулась в свою квартиру, где ее
дети находились со старой няней Хача (сам Хач был в командировке). Ната-
ша начала звонить своей старшей сестре Светлане, которая была географом
и могла подсказать что-нибудь о характере события. Я вышел на нашу лест-
ничную площадку.

Вся лестница была полна встревоженными людьми, которые обменива-
лись своими мнениями о том, что делать, либо выходить во двор дома, либо
оставаться в здании. Варя со своей семьей (все они были уже тепло одеты,
я даже подумал, что моя бывшая вертолетная эскадрилья не поднималась пс
тревоге так быстро) выбежала из своей квартиры и сказала мне: «Мы едем
к моей матери!» Несмотря на серьезность момента, я начал смеяться: «Твое
мать живет на улице Горького [главная улица Москвы], где живут все руково-
дители нашей страны, конечно, там никакого землетрясения быть не может!*

С нижнего этажа донесся другой громкий смех. Кто-то спросил: «Что ты
смеешься? Тут не над чем смеяться!» Мужской голос объяснил: «Я сейчас до-
звонился в милицию, и они успокоили меня: «Не беспокойтесь, это землетря-
сение, мы принимаем меры!»

Наташа дозвонилась, наконец, до своей сестры, и та объяснила, что это.
действительно, землетрясение, и что, скорее всего, это землетрясение дока-
тилось до Москвы, с очень ослабленной силой, с Карпатских гор.

Мы провели ночь в своей квартире, хотя Наташа продолжала беспоко-
иться по поводу возможности дальнейших толчков землетрясения.

На следующее утро телевидение и радио сообщили нам, что это земле-
трясение в Москве было, действительно, эхом мощного землетрясения в Кар-
патах, которое почти полностью разрушило столицу Румынии Бухарест, в то
время как в Москве человеческих жертв и серьезных повреждений не было.
Тем не менее, во всей Москве и, в частности, в МИТе было много разговоров
и свежих воспоминаний о том, как разные люди вели себя во время земле-
трясения. Так, один крупный мужчина из соседнего отдела рассказывал, что
его жена сидела в кресле и смотрела телевизор, когда почувствовала тряску.
Она немедленно среагировала, обвинив своего мужа; «Ты всегда топаешь,
как слон, даже стекла в окнах дрожат!» Затем она повернулась назад, чтобы
посмотреть на мужа и убедиться, что он воспринял ее выговор, однако мужа
в комнате вообще не было! (Он был в ванной.) Тогда она подняла тревогу.

Не Не Не

Территория МИТ соседствовала с ВДНХ и выставка достижений народного хо-
зяйства была любимым местом работников МИТа для отдыха после рабочего
дня в теплые времена года.

Так как около МИТа располагалась именно задняя сторона этой терри-
тории, среди молодых работников МИТа был распространен своеобразный
«спорт» — проникать на эту территорию без билетов, которые продавались
в кассах на противоположной стороне территории. Администрация ВДНХ
вела целую «войну» против таких безбилетников. Их незаконное проникно-
вение было обусловлено, скорее, нежеланием добираться до далеких касс,
поскольку билеты были дешевыми, но вместо того, чтобы открыть кассы
и проходные на задней стороне выставки, администрация предпочитала еже-
недельно заделывать дыры в заборе, в то время как безбилетники проделы-
вали эти дыры с такой же частотой. Наконец, администрация сменила свою
тактику: вновь проделанные дыры больше не заделывались, но их края обма-
зывались смазкой черного цвета. В ответ на это нелегальные посетители ста-
ли просто перелезать через забор, невзирая на опасность быть пойманными
охраной выставки или милицейским патрулем.

Действительно, такая опасность несколько раз становилась реально-
стью. Последний подобный случай произошел, когда милиция поймала заме-
стителя Солоноуца Кокорева. Сообщение из милиции об этом случае попало
к высшему руководству МИТа, и был выпущен соответствующий приказ о на-
казании виновника в виде официального выговора. После этого число подоб-
ных случаев несколько сократилось.

Я таким способом проникновения на территорию ВДНХ никогда не поль-
зовался, считая это ниже своего достоинства. Однако, когда я увидел амери-
канские микродвигатели Кахзег Мащиагск К-4В в составе макета связки «Апол-
лон» — «Союз» в павильоне «Космос», у меня в голове возникло стремление
совершить еще более серьезное преступление. Если бы я мог, то отломал бы
один из этих микродвигателей, чтобы украсть его и изучить устройство то-
пливных форсунок в форсуночной головке этого микродвигателя!

К несчастью (а скорее, к счастью), это было невозможно. Нужно было
подумать, как сделать микродвигатель с ниобиевой камерой сгорания свои-
ми силами.

* * *

Фактически проблему усовершенствования конструкции микродвигателя
можно было разбить на два направления: попытаться изготовить камеру сго-
рания микродвигателя из ниобиевого сплава, чтобы уменьшить общую массу
микродвигателя, и попытаться найти некоторое устройство форсуночной го-
ловки микродвигателя, которое могло бы обеспечить увеличение удельного
импульса.

Я поручил первое направление молодому инженеру Толе Прунцову и не
ошибся. Через неделю Толя доложил мне об общей ситуации в этой области
и дал свои предложения о дальнейшей работе.

Это было трудной задачей, так как ниобиевая технология никогда не
применялась раньше в Советском Союзе для изготовления подобных ми-
кродвигателей. Более того, отечественные ниобиевые технологии были раз-
виты в значительно меньшей степени, чем в Соединенных Штатах (в про-
тивоположность, например, титановым технологиям, в которых советская
промышленность обгоняла аналогичные американские технологии). Тем не
менее, Толя связался со Всесоюзным институтом легких сплавов (ВИЛС), ко-
торый был ведущим предприятием в области технологии редких металлов.
Они предложили поставить нам листы ниобиевого сплава нужных толщин
(рассчитанных Толей) для стенки камеры и сопла, а также прутки из того же
сплава для критического сечения. ВИЛС даже предложил оказать нам помощь
в освоении обработки этого материала, включая сварку.

Имелось, однако, две проблемы. Во-первых, ВИЛС не мог обеспечить се-
рийную поставку партий материала, так как он был головным научно-иссле-
довательским институтом и не имел мощного производства. Тем не менее,
мы отложили решение этой проблемы на будущее, так как мы еще не были
уверены в положительных результатах огневых испытаний усовершенство-
ванных микродвигателей.

Вторая проблема была более серьезной. Как хорошо известно, ниобий
в нагретом состоянии активно поглощает азот из окружающего воздуха,
и в результате этого процесса становится очень хрупким материалом. Для
сопротивления этому процессу на внешнюю поверхность изготовленных из
ниобия деталей нужно наносить специальное химическое покрытие (как это
было сделано в американских микродвигателях). Однако у ВИЛСа еще не
было такой технологии, и было еще неизвестно, когда она будет полностью
разработана.

Решение этой проблемы нашлось неожиданно. Однажды, когда я сидел
у чертежной доски Прунцова и обсуждал с ним эту проблему, Толя спросил
меня: «Где это явление — то есть поглощение азота ниобием — может проя-
виться в наибольшей степени?» Я ответил: «Конечно, в процессе огневых ис-
пытаний при атмосферном давлении!». Такие огневые испытания планиро-
вались в качестве необходимого этапа всей программы огневых испытаний
перед переходом к следующему этапу на испытательном стенде с обеспече-
нием низкого давления, имитирующего космический вакуум. Неожиданно
меня осенила мысль: «Но ведь именно вакуум будет той окружающей средой,
в которой будет работать микродвигатель! В этом вакууме нет никакого азо-
та!» Я крикнул: «Толя, кончай думать о каком-либо покрытии для нашего нио-
бия! Он будет работать в вакууме, где нет никакого азота!»—«Хорошо, но что
мы будем делать с этапом предварительных огневых испытаний в окружаю-
щем атмосферном воздухе?» — в замешательстве спросил Толя в ответ. «А мы
исключим этот этап совсем и начнем огневые испытания прямо на стенде
с вакуумной камерой!» — на ходу развил я свою мысль.

Я услыхал, как Савкин за чертежной доской неподалеку негромко сказал:
«О, нашего Архимеда опять осенило! Сейчас он выскочит из ванны и побежит
к царю!» Я действительно побежал к Облогину и ознакомил его со своей иде-
ей. Он попытался несколько остудить меня: «Но такое решение отказаться от
покрытия для ниобия относится только к внешней поверхности микродви-
гателя. А как же быть с внутренней поверхности камеры сгорания, где азот
присутствует в продуктах сгорания?» Я с апломбом отвел это возражение:
«Азот в продуктах сгорания связан в химических соединениях и не будет по-
глощаться нагретым ниобием!», — хотя это было скорее предположением,
чем моим реальным знанием этого химического процесса. Тем не менее, как
оказалось позже, это предположение было совершенно правильным.

Итак, наша работа по первому направлению получила некоторое про-
движение, в то время как по второму направлению, усовершенствованию
форсуночной головки не было практически никаких заметных успехов. Един-
ственным шагом вперед было решение о замене струйными форсунками
периферийных центробежных форсунок горючего, которые обеспечивали
внутреннее охлаждение стенки камеры сгорания в микродвигателях ТМКБ.
В соответствии с расчетами, центробежные форсунки не могли обеспечить
внутреннее охлаждение в зоне критического сечения (в микродвигателях
ТМКБ излишнее тепло от нее отводилось через бронзовую внешнюю «рубаш-
ку»), а струи горючего из струйных форсунок могли достигать этой зоны (хотя
было неясно, смогут ли они охладить цилиндрическую стенку камеры перед
критическим сечением). Мы не могли найти никакого новаторского решения
по этому направлению, и я решил обратиться к нашим научным советникам
изКуАИ.

♦ * *

Действительно, когда профессор Кондрусев в очередной раз приехал к нам
в начале декабря и я рассказал ему о проблеме новой форсуночной головки
для наших микродвигателей, он ответил, что такая проблема уже решена не-
давно учеными из Лаборатории микроэнергетики. Прошла только неделя,
и представитель этой лаборатории уже приехал в МИТ (ранее подписанное
соглашение между МИТом и КуАИ было достаточным основанием для его
посещения, поскольку это соглашение предусматривало огневые испытания
наших микродвигателей в этой лаборатории). Он предложил нам применить
новую концепцию головки микродвигателя. Головку, спроектированную в со-
ответствии с этой концепцией, нельзя было больше называть «форсуночной»
головкой, поскольку она совсем не имела отдельных форсунок. «Изюминка»
этой концепции заключалась в применении формирования смеси окислителя
с горючим в сверхтонкой жидкой пленке, создаваемой в головке микродви-
гателя путем стекания еще более тонких пленок окислителя и горючего по
противоположным сторонам кольцевого клина (эти пленки стекались вместе
на кромке клина). По заверениям изобретателей этой концепции, эта так на-
зываемая «бесфорсуночная» или «клиновая» головка могла обеспечить удель-
ный импульс не менее 300, правда, на режиме постоянной тяги. По словам
представителя лаборатории, они уже подтвердили экспериментально осуще-
ствимость и эффективность этой концепции и теперь стремились перейп
к практическому подтверждению на полномасштабных микродвигателях.
Разумеется, методика расчета геометрии такой головки оставалась «ноу-хау»
лаборатории, но они брали на себя обязательство рассчитать головки для на-
ших микродвигателей и испытать такие усовершенствованные микродвига-
тели в своей лаборатории.

Так мы получили, наконец, возможность усовершенствовать наши ми-
кродвигатели по обоим запланированным направлениям. Однако, когда
я пришел к Облогину с предложением ввести эти усовершенствованные
(а скорее, совершенно новые) микродвигатели в технический проект ступени
разведения, который был на последнем этапе его подготовки для утверждения
у Надирадзе, Облогин такое предложение отклонил. Он сказал: «Надир ото-
рвет головы нам обоим за такое предложение, и вы можете себе представить,
что еще он нам оторвет, если эффективность этого новаторского решения не
подтвердится во время огневых испытаний! Давайте-ка лучше представим
технический проект в нынешнем виде, а пока мы будем разрабатывать усо-
вершенствованные микродвигатели параллельно. Тем временем наше Опыт-
ное производство освоит изготовление микродвигателей типа ТМКБ. Таким
образом, мы будем гарантированы, что, даже в самом худшем случае, в буду-
щем в нашем распоряжении окажется ДУ БС с этими двигателями, в то вре-
мя как такая работа поможет Производству получить необходимый опыт для
будущего изготовления усовершенствованных микродвигателей с меньшей
вероятностью их отказов из-за дефектов производства!»

Я был вынужден согласиться с ним. Работа по проектированию усовер-
шенствованного (нового) микродвигателя была полностью возложена на
Прунцова, а я собирался уделить большую часть своего внимания, после ожи-
даемого утверждения технического проекта, надзору за освоением основных
агрегатов ДУ БС, микродвигателей и баков, Опытным производством МИТа.

* * *

Надирадзе утвердил общий технический проект ступени разведения (с «ле-
пестковым» СВР, но со «старыми» микродвигателями типа ТМКБ) в конце
декабря 1977 года. Разумеется, ДУ БС покритиковали за избыток массы, но
Облогин повторил свой аргумент о будущей возможности снизить общую
массу двигательной установки путем замены «старых» микродвигателей усо-
вершенствованными и доложил Надиру о начале разработки таких усовер-
шенствованных микродвигателей. К моему удивлению, Надир согласился
с предложением Облогина о реализации имеющегося проекта, не дожидаясь,
когда усовершенствованные микродвигатели будут разработаны.

Однако наш главный конструктор определил четкие сроки для этапов на-
шей дальнейшей работы. Он сказал: «Вы должны начать огневые испытания
«старых» микродвигателей не позже марта следующего года и закончить их
к маю. К этому сроку новые (усовершенствованные) микродвигатели долж-
ны быть спроектированы и изготовлены, чтобы начать их огневые испытания
сразу же после завершения испытаний «старых» микродвигателей. К этому
времени топливные баки должны быть уже изготовлены и готовы для «холод-
ных» испытаний [то есть для их испытаний с использованием сжатого газа
вместо горячего газа от газогенератора]. Оба эти вида испытаний должны
быть завершены к концу июля. По результатам этих испытаний мы примем
решение о целесообразности замены микродвигателей и о подтверждении
реализуемости баков. Затем вам нужно будет параллельно выполнить три
работы. Ими будут замена «старых» микродвигателей на новые, если будет
принято соответствующее решение, «горячие» испытания топливных баков
и эксперименты, включающие некоторые огневые испытания, по подтверж-
дению расчетной эффективности «лепесткового» СВР. Эти работы должны
быть завершены к середине сентября. Полученная в результате ступень раз-
ведения будет либо перетяжеленной, но совершенно реализуемой конструк-
цией со «старыми» микродвигателями и, в самом худшем случае, без СВР
(но в этом случае я вас не похвалю), либо, в самом лучшем случае, наиболее
совершенной конструкцией со всеми предлагаемыми вами новшествами.
В любом случае, в начале 1979 года мы изготовим несколько опытных экзем-
пляров полученной в результате ступени разведения, испытаем их на земле
к концу 1979 года и обеспечим готовность ступени к началу летных испыта-
ний «Тополя» в начале 1980 года, когда будет завершена программа огневых
стендовых испытаний его основных ступеней!»

Когда мы вернулись в наш отдел после защиты этого проекта, Облогин,
будучи в некоторой экзальтации после положительного результата этого со-
бытия, раскрыл мне подоплеку конечного решения Надира. Так, я узнал, что
мысль о том, чтобы скопировать микродвигатели ТМКБ в Опытном производ-
стве МИТа принадлежала не Облогину, как я считал раньше, а самому Нади-
ру. Затем, я узнал, что потенциальная возможность использовать перетяже-
ленную ДУ БС в имеющемся у нас варианте («худший случай» по выражению
Надира) обосновывалась некоторыми положительными результатами разра-
ботки основных ступеней «Тополя», которые давали надежду, что эти ступени
могут обеспечить какой-то резерв грузоподъемности ракеты (такой резерв
мог позволить установить на нее даже перетяжеленную ступень разведения
без снижения боевых характеристик ракеты).

Теперь все аспекты, остававшиеся ранее неясными, стали на свои места:
Надиру хотелось иметь жидкостную двигательную установку степени раз-
ведения, хотя бы и не столь совершенную, как те, которые могли быть соз-
даны специализированными двигателестроительными предприятиями, но
все-таки работоспособную и изготавливаемую собственным предприятием.
В то же время он не терял надежды, что более совершенным вариант этой
двигательной установки все-таки может быть разработан, и он оставил за-
пас времени для реализации этого варианта к началу летных испытаний «То-
поля». Эти аспекты означали для меня то, во-первых, что двухкомпонентная
жидкостная ДУ БС оставалась основной ставкой МИТа в создании «Топала»
с головной частью типа М1КУ, и, во-вторых, что у нас есть возможность раз-
работать и испытать эту двигательную установку в двух вариантах, включая
усовершенствованный.

Как когда-то сказал бывший лидер нашей страны Никита Хрущев, целя
были определены и задачи поставлены. В качестве первоочередной задачи,
нам нужно было начать реализацию нашего имеющегося проекта.

* * *

Для испытаний мы отправились в Куйбышев поездом, потому что мы везли
с собой три наших микродвигателя в ящике (как это было ни удивительно для
тех времен, но и микродвигатели ТМКБ, и их варианты, сделанные в МИТ, не
считались секретными изделиями — секретным считалось только их назна-
чение, так что в сопроводительной документации на них мы писали, что они
являются «газовыми горелками для нефтедобывающей промышленности).

Наш поезд прибыл в Куйбышев с опозданием на девять часов из-за сильных
снежных заносов на железной дороге (в том году зима была очень снежной).
Таким образом, мы потеряли целый рабочий день, и это некоторым образом
повлияло на последующий ход огневых испытаний наших микродвигателей.

Следующим днем было 22 февраля, этот день был полностью потрачен
на подготовку микродвигателей к испытаниям, и первое огневое испытание
было назначено на 23 февраля. Однако 23 февраля отмечалось в бывшем
Советском Союзе как День Советской Армии. Этот праздник был установ-
лен еще в начале тридцатых годов в честь «первой победы Красной Армии
над германскими интервентами», которая произошла 23 февраля 1918 года.
Хотя, как стало известным позже, «германское интервенты», которые на са-
мом деле были германскими войсками, осуществлявшими свое наступление
после развала русского фронта вследствие Революции 1917 года, одержали
в этот день победу над наскоро сформированными отрядами Красной Армии,
а не наоборот, День Советской Армии продолжал отмечаться как праздник со-
ветских военных, как тех, кто служит, так и тех, кто раньше служил в армии.
Даже те молодые люди, которых еще не призывали, но которые подлежали
призыву в будущем, тоже отмечали этот праздник. Фактически, 23 февраля
было праздником всех мужчин, и, несмотря на то, что этот день не был нера-
бочим, каждый год было трудно добиться какой-либо практической работы
в этот день. Очевидно, по этой причине в девяностые годы 23 февраля, кото-
рое в современной России празднуется как День защитника Отечества, был
объявлено, наконец, нерабочим днем.
В полном соответствии с вышеописанной особенностью дня 23 февраля,
первое огневое испытание Д-20Ф задерживалось, начиная с самого утра: хотя
микродвигатель был установлен на стенде для испытаний в атмосферных ус-
ловиях еще в конце предшествующего дня, теперь то работники топливной
станции куда-то исчезали, то рабочих с самого испытательного стенда было
невозможно найти. Наконец, около двух часов пополудни, героическими уси-
лиями начальника испытательной станции Рудольфа Гальперина все было
организовано.

Контроль за огневыми испытаниями должен был осуществляться персо-
налом испытательной станции из специальной комнаты управления, распо-
ложенной рядом с помещением, в котором находился испытательный стенд,
и соединялась с этим помещением проемом, закрываемым во время прове-
дения испытания тяжелой бронированной дверью. Перед началом первого
огневого испытания Гальперин предложил мне занять место в другом поме-
щении, расположенным над комнатой управления и связанным с ней лестни-
цей. В этом верхнем помещении тоже было окно с бронестеклом, позволявшее
наблюдать за процессом испытания, и несколько приборов, показывающих
основные параметры испытываемого двигателя, но какие-либо средства
управления там отсутствовали. Там была только единственная кнопка, носив-
шая прозвище «Кнопка главного конструктора». Путем нажатия этой кнопки
я мог остановить испытание (я сразу же вспомнил аналогичное устройство,
предусмотренное для гражданских специалистов на заправочных станциях
в Байконуре), но у меня не было никакой возможности вмешаться в процесс
испытания, например, путем изменения давления подачи топлива. Баранов
последовал за мной в это верхнее помещение, разумеется, с разрешения Галь-
перина.

Пуск! Мы четко видели через бронированное окно нашего помещения,
как микродвигатель выбросил яркий факел пламени из своего сопла, и его
работа сразу же стала стабильной. Баранов время от времени восклицал: «Ра-
ботает! Работает!»

У меня не было подобных сомнений в общей работоспособности наше-
го микродвигателя. Однако у меня были определенные опасения возможной
аварии в процессе испытаний, так как наш микродвигатель все-таки не был
точной копией изделия ТМКБ, в процессе его изготовления в МИТе были вне-
сены некоторые новые технологии. Приблизительно на десятой секунде ра-
боты микродвигателя (а запланированное время первого испытания было 30
секунд) показалось, что эти опасения оправдались. Я увидел, что на кромке
сопла возникла яркая точка, и эта точка начала разгораться. Прогар сопла!
Я не знаю, как я удержался от нажатия кнопки (я только громко выругался),
однако микродвигатель продолжал работать до расчетного выключения, в то
время как точка прекратила разгораться через несколько секунд после ее по-
явления. Как только микродвигатель был выключен, я скатился по лестнице
в комнату управления, отшвырнул, как котенка, какого-то члена испытатель-
ного персонала, попытавшегося преградить мне путь к двери, которая вела
в помещение испытательного стенда, распахнул эту дверь (я даже не помню,
как открыл четыре запора двери) и подбежал к микродвигателю, из сопла ко-
торого еще курился дымок. О чудо! Микродвигатель и его сопло были целыми!

«Извините, мы не предупредили вас, что вода охлаждения переливается
на десятой секунде и может создать блик света,» — сказал Гальперин. «У вас
блик света, а я чуть инфаркт не получил!» — ответил я.

В этот день у нас не было времени провести какое-либо другое испыта-
ние. Вместо этого мы послали одного из самых молодых работников испыта-
тельной станции в ближайший продовольственный магазин и организовали
застолье в кабинете Гальперина в честь и первого огневого испытания наше-
го микродвигателя и празднования Дня Советской Армии. Когда Гальперин,
на правах хозяина, предложил первый тост, в кабинет неожиданно вошла се-
кретарша профессора Левина. «Мальчики», — сказала она — «Наш шеф сидит
в своем кабинете голодный и холодный. Он спрашивает, не может ли он при-
соединиться к вам?» Разумеется, мы с радостью согласились, и наше застолье
приобрело статус «официального банкета».

Программа испытаний была успешно выполнена за три последующих
дня. Ее результаты подтвердили, что характеристики наших микродвигате-
лей были не хуже, чем у микродвигателей, изготовленных в ТМКБ.

* * *

Когда мы ехали назад в Москву, Баранов беспрерывно говорил, как он завер-
шит разработку наших остальных микродвигателей, затем они будут испы-
таны (теперь у него не было никаких сомнений в успехе этих испытаний), и,
наконец, вся ДУ БС будет построена к концу года. Я не пытался умерить его
энтузиазм, но у меня были свои мысли на этот счет.

Я подумал, что теперь наибольшая часть усилий моей команды должна
быть направлена на значительное изменение конструкции ДУ БС путем за-
мены микродвигателей типа ТМКБ на заново разработанные «бесфорсуноч-
ные» микродвигатели. Затем придет очередь введения «лепесткового» СВР.
Я надеялся, что та особенность этой концепции сопла, о которой мне говорил
профессор Кондрусев, то есть возможность управления вектором тяги путем
отклонения «лепестков», позволит отказаться от уже принятой концепции
обеспечения управления за счет применения «крестообразных» микродвига-
телей.

Другими словами, я собирался отказаться от двух основных идей, зало-
женных в имеющуюся конструкцию ДУ БС, заимствования микродвигателей
ТМКБ и применения «крестообразных» микродвигателей, хотя я был соавто-
ром первой идеи и единственным автором второй.
Почему-то мне вспомнилась подходящая фраза из исторического романа
«Тарас Бульба» великого русского писателя XIX века Николая Васильевича Го-
голя. В этом романе главный герой говорит своему сыну, ставшему предателем:
«Я тебя породил, я тебя и убью!» (правда, некоторые шутники позже переина-
чили эту фразу в следующем виде: «Чем я тебя породил, тем я тебя и убью!»). Не
правда ли, эта фраза была совершенно подходящей для моей ситуации?

С другой стороны, у нас теперь уже был проверенный главный агрегат
для нашей двигательной установки, и мы были практически в состоянии ре-
ализовать ступень разведения если и не в наилучшем, то все-таки в допусти-
мом варианте. Хотя Облогин и убеждал меня, что такой вариант может быть
«запасным», пока мы не разработаем наиболее совершенный вариант, я очень
хорошо понимал, что такая разработка отвлечет наши силы от окончательной
реализации имеющегося варианта, и, в случае возможной неудачи нового ва-
рианта, мы будем отброшены к тому, с чего начали. По моему мнению, сто-
ило все-таки рискнуть (общее правило «Лучшее — враг хорошего» начинало
оказывать на меня влияние), но я опасался, что Облогин и, возможно, Надир
могут изменить свое мнение в пользу отказа от такой новой разработки.

Однако мои опасения оказались напрасными. После поздравлений с под-
твержденным успехом копирования микродвигателя типа ТМКБ, Облогин
приказал ускорить разработку «бесфорсуночного» микродвигателя той же
тяги и начать работу по экспериментальной масштабной модели модульного
маршевого двигателя с «лепестковым» СВР для огневых испытаний в КуАИ
для проверки эффективности этой концепции. Тем не менее, он упомянул,
что Баранов должен продолжать разработку (копирование) других микро-
двигателей типа ТМКБ, хотя эти микродвигатели запускать в производство
не нужно.

Таким образом, мое стремление разработать новый, улучшенный вари-
ант ДК БС было фактически выполнено приказом Облогина.

* * *

Однажды в начале марта, когда я пришел домой, я нашел повестку из воен-
ного комиссариата нашего района с требованием явиться туда на следующий
день. Я подумал: «Что бы это значило? Уж не хотят ли они вновь пригласить
меня на военную службу?» Но делать было нечего, и на следующее утро я по-
звонил Облогину и поехал в военкомат (любые подобные вызовы считались
достаточным основанием для пропуска рабочего дня). Оказалось, что причи-
на этой повестки была действительно связана с моей военной службой, но не
с будущей, а с прошлой. Нас, группу из трех бывших офицеров, пригласили
в кабинет военного комиссара, который торжественно зачитал нам поста-
новление правительства о нашем награждении орденами Красной Звезды
«за выдающиеся заслуги в военной службе и в связи с празднованием 60-й
годовщины Советской Армии» и вручил нам эти ордена. «Вот, награда наши
героя, хотя и через пять лет!» — подумал я, когда мы выходили из кабинета.
«Но как же так? Меня ведь уже наградили внеочередным присвоением зва-
ния капитана за мое участие в Войне Судного дня!» Кто-то из моих коллег
по награждению попытался объяснить это событие предположением, что мое
представление к награждению было подготовлено еще в конце 1973 года, но
задерживалось в некоторых инстанциях Министерства обороны до подходя-
щей круглой годовщины. (Оказалось, оба они не были участниками той вой-
ны 1973 года и были уволены из армии в прошлом году из-за ухудшения со-
стояния здоровья. Кроме этого, они не были моими коллегами по роду войск.
Один из них, Федор, был офицером противовоздушной обороны и был ранен
во время вялотекущих израильско-сирийских боевых действий после Войны
Судного дня, а второй, Евгений, был танкистом и заразился в Сирии какой-то
местной серьезной болезнью.) Но я знал, что в штабе авиации Московского
военного округа не готовилось никакого представления на мое награждение
этим орденом— по информации подполковника Белкина, оно было заме-
нено представлением к внеочередному присвоению следующего воинского
звания. Я прекратил ломать голову над этой загадкой и решил позвонить Бел-
кину, бывшему единственным человеком, который мог мне помочь раскрыть
истинные причины моего награждения.

Но оказалось, что события еще не закончились! Когда мы разговаривали
в коридоре военкомата, из одной из комнат раздался зычный командирский
голос: «Товарищ Соколов, вы еще здесь? Пожалуйста, зайдите в комнату но-
мер четыре!» Я зашел в указанную комнату. Сидевший там офицер в звании
майора вручил мне какое-то письмо и сказал: «Это письмо для вас из посоль-
ства Сирии. Оно сначала было получено в Министерстве обороны, затем
было направлено в штаб авиации Московского военного округа и, наконец,
добралось до нас в прошлом году. Извините нас за столь долгую задержку, но
она была следствием ошибки в написании вашей фамилии!» Действительно,
письмо, написанное на арабском языке с русским переводом, было адресова-
но «г-ну Зохолову». Письмо (датированное 1975 годом!) сообщало мне, что
я награжден сирийским «Орденом за военные заслуги»!

Я вышел из комнаты к моим коллегам по предшествующему награжде-
нию и показал им это письмо. Последовала немая сцена. Наконец, Федор ска-
зал: «Олег, подожди здесь еще полчаса. Вполне возможно, что тебя наградят
еще одним орденом!»

Евгений оказался более внимательным. Он обнаружил в письме одно
важное примечание, что этот орден может быть мне вручен только тогда, ког-
да я принесу в посольство официальное подтверждение от советских властей,
что меня посылали в Сирию в 1973 году как «военного советника».

Это было еще более сложной загадкой, чем причина моего предыдуще-
го награждения. Какое еще подтверждение понадобилось сирийцам и для
чего? Если они не были уверены, что я участвовал в Войне Судного дня (на
их стороне!), то почему они меня вообще наградили? Федор рассказал подхо-
дящий анекдот, как в Еврейской автономной республике (такая республика
была в составе Советского Союза на Дальнем Востоке) открывали памятник
Неизвестному солдату Второй мировой войны. Когда с памятника упало по-
крывало, окружающие люди увидели надпись на пьедестале памятника: «Не-
известному солдату Абрамовичу». Кто-то спросил одного из представителей
местных властей: «Как же это может быть? Если известно, что этот солдат
был Абрамовичем, почему его называют «неизвестным солдатом»?» Предста-
витель объяснил: «Видите ли, мы знаем, что здесь похоронен именно Абра-
мович, мы не знаем, был ли он солдатом или нет!» Действительно, это была
прямая аналогия с моим случаем!

Евгений, как представитель более воинственного вида вооруженных сил,
внес радикальное предложение: «Эту проблему без пол-литра не решить! Да-
вайте-ка пойдем в ближайший ресторан, чтобы отпраздновать наше награж-
дение без всяких предварительных умозаключений, которые могут привести
нас в сумасшедший дом вместо такого приятного места!» Мы последовали
этому практическому предложению.

Вечером следующего дня, во время которого я ничего не сказал о моем
награждении, так как, в противном случае, мне нужно было бы объяснять,
за какие заслуги я награжден, я позвонил Белкину по номеру его домашнего
телефона. Белкин в армии уже больше не служил и, следовательно, ничего не
знал о причинах моего награждения, но мой случай заинтересовал его. Он на-
вел справки об этом случае по своим прошлым связям и перезвонил мне через
два дня. По его словам, главной, хотя и косвенной причиной моего награжде-
ния Орденом Красной Звезды было письмо о моем награждении сирийским
орденом. Это письмо было получено в штабе авиации Московского военно-
го округа как раз к тому времени, когда готовились списки на награждение
в связи с празднованием 60-летней годовщины Советской Армии. Недавно
назначенный новый заместитель командующего авиацией округа по лично-
му составу случайно увидел это письмо, когда он наводил порядок на своих
подчиненных. Он спросил: «О, сирийцы наградили нашего офицера своим
орденом! А был ли он награжден нашим орденом за участие в боевых дей-
ствиях за границей?» Подчиненные обратились к архивам и ответили: «Нет,
товарищ генерал!» — «Почему? Эту ошибку надо немедленно исправить, бла-
го есть благоприятная возможность для этого!» — «Но этого офицера два года
назад уволили в запас!» Однако генерал продолжал бушевать: «А почему он
ушел с военной службы в столь молодом возрасте?» — «Он частично потерял
зрение из-за авиационной аварии!»— «Тем более! Этот офицер участвовал
й’ войне за границей, потом потерял здоровье на военной службе и не был
даже представлен к какой-либо правительственной награде! Плохо работае-
те! Включите его в список для представления к награждению «Красной Звез-
дой»!» Разумеется, никто и не вспомнил, что мне вне очереди было присвоено
звание капитана. Так я был награжден этим орденом.

После такого разъяснения, подтверждающего случайный характер мо-
его награждения советским орденом, я спросил Белкина, как я мог бы полу-
чить сирийский орден? Ведь им-то я был награжден не по случайной причи-
не! Но Белкин ответил: «А никак! Если бы ты был на военной службе, когда
это письмо пришло в Министерство обороны, то подтверждение твоей соот-
ветствующей командировки за рубеж могло быть выслано в сирийское по-
сольство по специальным каналам, а теперь, когда ты являешься граждан-
ским лицом, твое личное дело находится в архиве Министерства обороны,
который не имеет права ни послать такое подтверждение, ни выдать его
тебе на руки. Следовательно, ты можешь упоминать о своем награждении
этим орденом в любых анкетах (поскольку у тебя есть официальное письмо,
подтверждающее это награждение), но ты лишен возможности украсить
этим орденом свой военный китель, даже если этот китель постоянно висит
в твоем гардеробе!»

Итак, я стал кавалером одновременно двух орденов, но это почетное зва-
ние было бесполезным для моей нынешней карьеры (та же самая горчица по-
сле обеда, как и присвоение звания капитана после моей последней авиаци-
онной аварии). Единственной по-настоящему практической пользой от этого
события было знакомство с Федором и Евгением, которые пригласили меня
присоединиться к небольшому неофициальному сообществу бывших офи-
церов-участников боевых действий в Сирии («Русские сирийцы»). Членство
в этом обществе оказалось очень полезным через двенадцать лет, во время
«Перестройки». Однако в то время мне нужно было полагаться только на свои
силы в моей текущей работе.

* * *

К маю 1978 года рабочие чертежи микродвигателя Д-20ФМ с «бесфор-
суночной» головкой и с ниобиевыми камерой сгорания и соплом были
разработаны полностью. Лето было потрачено на изготовление микро-
двигателей Д-20ФМС. Нужное решение неожиданно пришло после проис-
шествия, которое не имело никакого отношения к моей работе. Однажды
в начале августа, когда я ранним утром ехал в МИТ на своем мотоцикле,
я столкнулся с легковым автомобилем. Я поворачивал налево и не заметил
этот автомобиль, который выехал из глубокой тени, возможно, мое плохое
зрение на правый глаз сыграло свою роль. Мой мотоцикл перевернулся,
но в процессе этого переворота я автоматически вспомнил свои навыки
бывшего мотогонщика, и мне удалось выброситься со своего «железного
коня». В результате я отделался только выбитым зубом, хотя мотоцикл был
поврежден.
На следующий день, когда я пришел на рабочее место и начал рассказы-
вать своим коллегам об этой аварии, меня неожиданно осенило. Если я смог
выброситься с мотоцикла, почему же блоки двигателей управления нельзя
выталкивать из корпуса ступени после прохождения плотных слоев атмо-
сферы?

Я проверил возможность размещения этих блоков внутри корпуса перед
их выдвижением для работы. Действительно, благодаря уменьшению объе-
мов баков, блоки микродвигателей можно было разместить между баками!

В процессе дальнейшей разработки этой идеи я предложил обеспечить
выдвижение блоков микродвигателей с помощью встроенных в топливные
трубопроводы сильфонов, которые должны были сыграть роль гидроцилин-
дров, когда в них будет подано топливо под давлением. Мне было выдано ав-
торское свидетельство на это изобретение.

Я иногда потом задумывался, пришел ли я к такой идее без влияния
предшествующей аварии или нет. Может быть, подобные силовые воздей-
ствия на некоторых людей могли быть инициирующими факторами для их
последующих изобретений? Вспомните Ньютона и его яблоко! В случае, если
это предположение правильно, то предложение выбить один глаз советскому
министру обороны, чтобы дать ему возможность сравняться со знаменитыми
полководцами мира (такое предложение содержалось в анекдоте, приведен-
ном выше главе, посвященной моей военной службе) имело некоторые осно-
вания для реализации!

С введением такого технического решения все требования исходного ТЗ
были выполнены. Оставалось только завершить эскизный проект усовершен-
ствованной ступени разведения и представить его на утверждение Надиру.
Однако еще до такого представления необходимо было получить положи-
тельные результаты практического подтверждения тех основных новшеств,
которые были базой для усовершенствования ступени разведения. Такими
подтверждениями должны были стать огневые испытания микродвигателей
Д-20ФМС и экспериментальной установки с «лепестковым» СВР.

Огневые испытания Д-20ФМС были проведены в Лаборатории микро-
энергетики КуАИ в конце августа — начале сентября 1978 года. Испытания
завершились, к нашей радости, без каких-либо неприятностей (микродвига-
тели с титановыми критическими частями сопел прогорели, конечно, после
нескольких секунд работы, но это и было предусмотрено). Микродвигатели по-
казали удельный импульс 303 — 304 в режиме непрерывной работы. Это было
лучшим показателем в мире для двухкомпонентных микродвигателей такого
класса.

Когда мы вернулись в МИТ «со щитом», с результатами, подтверждавши-
ми достижения наивысшего в мире удельного импульса для микродвигателей
данного класса, Облогин сразу же доложил Надиру о нашем успехе. Надир
вызвал меня и вынес мне официальную благодарность.
* * *

Вернувшись из очередной командировки из Ленинграда, я увидел, что работ-
ники моей команды выглядят очень обескураженными, «как пыльным меш-
ком ударенными». Я не успел расспросить их о причинах такого поведения,
как Облогин подозвал меня к своему столу и сообщил, что разработка сту-
пени разведения для «Тополя» только что прекращена. «Почему? Что случи-
лось?» — спросил я в растерянности. Облогин ответил: «Тополь» будет раке-
той с одной боеголовкой. Такое решение принято на самом высоком уровне
[он показал пальцем на потолок] и не подлежит никакому обсуждению!» —
«Но по какой причине?» — продолжил я все-таки обсуждение. «По политиче-
ским причинам!» —лаконично ответил Облогин. В этот момент его вызвал по
телефону начальник нашего отделения Солоноуц, и у меня оказалось время
«посоветоваться со своей сигарой» о таком неожиданном повороте событий.

Вся наша предшествующая работа по созданию ступени разведения
для «Тополя», которой я посвятил почти три года своей жизни, идет «псу под
хвост». Из-за своего огромного возмущения я, вместо того, чтобы задуматься
о своей дальнейшей судьбе в свете прекращения разработки ступени разве-
дения, начал обдумывать предполагаемые причины для такого превращения
«Тополя» в ракету с одной боеголовкой.

Я предположил, что МОМ продолжил убеждать Министерство обороны
в том, что МИТ не сможет сделать полностью твердотопливную современную
МБР с головной частью типа М1КУ, и, следовательно, такую МБР нужно раз-
рабатывать как полностью жидкостную ракету. Результат оказался противо-
положным. Министерство обороны так хотело иметь современную твердото-
пливную мобильную МБР, что просто снизило свои требования к разработке
МБР МИТа в отношении ее оснащения несколькими боеголовками. Однако
в таком предположении концы с концами не сходились. Мы уже подтвердили
осуществимость возможности разведения множественных боеголовок нашей
ступенью, и как высшее руководство МИТа, так и военные представители ре-
гулярно докладывали в Министерство обороны о наших достижениях. Может
быть, мы просто опоздали? Нет, конечно, ведь основные ступени «Тополя»
были сейчас почти на той же стадии разработки, то есть на стадии изготовле-
ния для предстоящих наземных огневых испытаний. Больше ничего я пред-
положить не смог.

Почти пятнадцать лет спустя я узнал, наконец, истинную причину преоб-
разования «Тополя» в МБР с одной боеголовкой. Дело было в том, что Договор
ОСВ, который соблюдался обеими сторонами, хотя и не был ратифицирован,
разрешал каждой стороне разрабатывать только один тип новой МБР. Соеди-
ненные Штаты разрабатывали в 1979 году новую тяжелую МБР МХ с десятью
боеголовками индивидуального наведения, и «Тополь» с тремя боеголовками
не мог стать аналогом ракеты МХ. Разработка такого аналога была начата
в бывшем Советском Союзе в том же 1979 году, а разработка «Тополя» была
представлена как модернизация уже существующей твердотопливной МБР
РТ-2. Договор ОСВ разрешал определенную модернизацию находящихся на
вооружении ракет. Однако «базовая» РТ-2 имела только одну боеголовку! Ее
оснащение тремя боеголовками индивидуального наведения могли бы по-
считать скорее разработкой новой МБР, чем модернизацией существующей.
Поскольку советское Министерство обороны хотело, как я и предполагал,
иметь современную твердотопливную мобильную МБР даже в варианте с од-
ной боеголовкой, оно согласилось на завершение разработки «Тополя» в этом
варианте, зарезервировав разрешенную возможность создания новой МБР
для другой, более тяжелой ракеты. Действительно, в процессе переговоров
по ОСВ МБР РТ-2 фигурировала как РС-12. «РС» означало «Ракета стратеги-
ческая». А «Тополь» получил обозначение РТ-12М, в котором буква «М» озна-
чала «Модернизированная», хотя эта ракета была разработана другим кон-
структорским бюро и была похожа на РС-12 только общей конфигурацией,
да их стартовые массы были несколько близкими. Разумеется, советская сто-
рона не сообщала на переговорах такие подробности американской стороне.

* * *

Когда Облогин вернулся от начальника отделения и опять позвал меня к себе,
он слегка подсластил пилюлю и одновременно ответил на невысказанный во-
прос о дальнейшей работе для моей команды и для меня самого. Он сказал:
«Не беспокойтесь, вы не останетесь без работы, и эта работа будет связана
с проектированием жидкостной двигательной установки, но для другой раке-
ты. МИТ уже участвует в конкурсе».

Эти «несколько других разработок» оказались тремя работами, которые
нужно было сделать для совершенно различных задач. Так, первая из них за-
ключалась в разработке экспериментальной системы для впрыска активной
жидкости в закритическую часть сопла твердотопливного ракетного двигате-
ля для управления вектором тяги.

Такая работа не требовала никаких конструкторских нововведений,
и после разработки ступени разведения меня не заинтересовала. Вследствие
этого я поручил разработку такой системы Гречановскому и Иванову. Вторая
работа была для меня более интересной, поскольку предоставляла обширное
поле для потенциальных инноваций и даже изобретений.

Я не понимал, почему эту разработку поручили нам, когда в составе Дви-
гательного отделения был специальный отдел по твердотопливным газогене-
раторам. Когда я задал Облогину соответствующий вопрос, он ответил: «Тот
отдел проектирует бортовые газогенераторы, а нужен стендовый!» Такое объ-
яснение меня не удовлетворило, но в сложившихся обстоятельствах я предпо-
чел отказаться от дальнейшего обсуждения.
* * *

В составе МИТа был один интересный отдел. У него было название «Специ-
альный конструкторский отдел» (СКО), но в нем не проектировали никаких
устройств или агрегатов. Фактически главной задачей этого отдела было об-
щее исследование тех конструкторских идей, которые выдвигались самим
Надиром (он был действительно конструктором «от Бога» и часто выдвигах
очень оригинальные идеи, связанные с усовершенствованием ракет МИТа
и, особенно, с их военным применением). Конечно, СКО не воплощал такие
идеи в чертежах, но он должен был отбирать всю доступную информацию по
аналогичным разработкам как в отечественной ракетно-космической про-
мышленности, так и за рубежом, сравнивать эти аналогичные разработка
с предлагаемыми идеями и представлять заключения, содержит ли каждая
идея что-либо новое или нет, и заслуживает ли она реализации. Для выполне-
ния такой работы СКО пользовался различными источниками информации,
включая те, которые собирали зарубежную информацию нелегальными (раз-
ведывательными) способами.

Однажды Облогин сказал мне: «Олег, я вас временно продал. Вам нужно
пойти к Владысеву [начальнику СКО], и он даст вам одну совершенно секрет-
ную работу, результаты которой могут быть полезны не только для него, но
и для нас тоже». Я был заинтригован.

Владысев сказал мне: «Олег Алексеевич, насколько мне известно, вы мо-
жете читать по-английски. Кроме этого, вас рекомендовали как специалиста
по жидкостным ракетным двигателям. С разрешения нашего главного кон-
структора я хочу ознакомить вас с некоторыми документами». Он открыл
сейф и протянул мне два листа бумаги и одну фотографию.

Листы, имевшие гриф «Совершенно секретно», были копиями карандаш-
ных эскизов, показывающих конструкцию ступени какой-то ракеты, ступень
была похожа на РВР8 «Минитмена III». Фотография показывала ту же самую
ступень в сборочном цехе. «Это чертежи и фото ступени разведения новей-
шей американской ракеты МХ «Пискипер», ступень называется РВУ [Ром
Воозг УеЫс1е]! — торжественно заявил Владысев. — Вашей задачей будет
определение технических характеристик РВУ по этим документам!»

Такая задача была действительно интересной. Я затратил не меньше двух
недель, замеряя размеры агрегатов РВУ на эскизах и фотографии и пытаясь
определить их реальный масштаб, сравнивая их конфигурации с конфигураци-
ями известных американских изделий аналогичного назначения и так далее,
Наконец, общий чертеж конструкции РВУ появился на моей чертежной доске.

Одно новшество, заложенное в РВУ, привлекло мое внимание. Эго была
конструкция топливных баков. Они были изготовлены из композитного ма-
териала, по-видимому, тем же самым методом («намоткой»), который при-
менялся для изготовления корпусов твердотопливных ракетных двигателей.
Было очевидно, что баки такого типа имеют меньшую массу, чем алюминие-
вые. Я решил предложить применить композитные баки в двигательной уста-
новке степени разведения, которую нам предстояло разработать для проекта
новой ракеты, подлежащего представлению на конкурс.

Однако ТЗ на эту разработку все еще не было получено. Таким образом,
я получил премию, выданную мне за анализ РВУ, и взял отпуск.

* * *

Когда я вернулся в МИТ после этого отпуска, события посыпались, как картош-
ка из рваного мешка. Во-первых, долгожданное ТЗ было, наконец, получено,
во-вторых, наш проект системы эжектирования воздуха с использованием
«Пронита» выиграл конкурс, в-третьих, твердотопливный газогенератор для
ЦНИИ Маш был изготовлен Опытным производством.

Испытательный стенд, на котором был установлен газогенератор, распо-
лагался на берегу пруда, находящегося на территории института. Конструк-
ция стенда давала возможность установить газогенератор либо в горизон-
тальном, либо в вертикальном положении, с соплом, направленным либо
вверх, либо вниз. Для первого огневого испытания газогенератор был уста-
новлен в вертикальном положении соплом вниз.

На этом испытательном стенде был только небольшой защищенный
пункт управления, так что представители ЦНИИ Маш и я спрятались за углом
ближайшего здания. Оттуда мы увидели, как изделие моей команды выброси-
ло вниз струю пламени, а затем... корпус генератора оторвался от соплового
блока (за который газогенератор крепился к испытательному стенду) и взле-
тел на высоту не менее сотни метров!

Я успел только громко воскликнуть: «Ну, наконец-то я вижу свое изделие
в полете!», как это изделие упало в воду и утонуло.

Когда мы подбежали к стенду, причина этой аварии сразу стала ясной.
Диафрагма, удерживающая заряд твердого топлива в корпусе газогенератора,
выпала из своих крепежных прорезей и закупорила критическую часть сопла.

Через пару недель был изготовлен новый корпус с доработанной диа-
фрагмой, и этот газогенератор впоследствии применялся в течение несколь-
ких лет для экспериментов ЦНИИ Маш.

* * *

Однажды в начале октября Солоноуц вызвал меня в свой кабинет (без Облоги-
на, что было нетипичным для обычных обсуждений нашей текущей работы)
и обратился ко мне со следующей речью: «Олег Алексеевич, вы уже хорошо
справились с работой по обобщению информации об одном из конкурирую-
щих с нами изделий, я имею в виду РВУ ракеты МХ. Что если мы поручим вам

подобную задачу по ступени разведения НПО «Южное» для «Целины»? Одна-
ко вам не придется изучать это изделие по доступной информации, поскольку
такую информацию нам не предоставят как конкуренту «Южного. Ну да, —
подумал я, — информацию по американскому военному изделию получить
значительно легче!» — «Так что вам нужно будет самому посетить «Южное»
под благовидным предлогом и попытаться получить эту информацию на ме-
сте!» — «Что же это должен быть за благовидный предлог с таким серьезным
обоснованием, чтобы они сразу же не утопили меня в Днепре?» — спросил я.
«Придумайте сами!» — был ответ.

Я не был профессиональным промышленным шпионом и мог отказать-
ся от такого задания. Однако я подумал, что потенциальная возможность
ознакомиться, в частности, самому, и ознакомить высшее руководство МИТа
с конструкцией конкурирующего изделия может быть очень полезной для
повышения шансов МИТа на выигрыш конкурса. В свою очередь, если МИТ
выиграет этот конкурс, это будет означать для меня дальнейшую работу по
проектированию ступени разведения для новой МБР вместо утраченной
работы по реализации ступени разведения для «Тополя». Кроме того, я был
практически единственным специалистом в МИТе (не считая Облогина),
который мог бы быстро собрать отрывочную информацию о жидкостной
двигательной установке и обобщить ее в единое целое. Итак, я согласился
попытаться выполнить это задание и начал ломать голову над идеей, что же
можно предложить конструкторам «Южного» в качестве предмета взаимно
интересного обсуждения, в процессе которого я мог попытаться разговорить
их о конструкции их ступени разведения.

Такой предмет обсуждения должен быть действительно интересен для
них, и информация о соответствующих разработках МИТа должна быть по-
лезной для НПО «Южное», чтобы применить ее в их проектах, желательно,
других, чем «Целина». Если я найду такой предмет обсуждения, и если мои
руководители дадут разрешение на предоставление соответствующей инфор-
мации «Южному», то операция по получению информации о ступени раз-
ведения «Южного» для «Целины» будет выглядеть (по крайней мере, в моих
глазах), скорее, обычным обменом информацией между родственными пред-
приятиями, а не промышленным шпионажем!

Я вспомнил старый анекдот времен Первой мировой войны. Один не-
строевой солдат, призванный из местности вблизи российско-германской
границы, служил в штабе русского полка, где он выписывал наградные листы.
Однажды он спросил командира полка: «Ваше высокоблагородие, что нужно
сделать солдату, чтобы получить орден?» Командир ответил: «Он должен со-
вершить подвиг!»— «А что считается подвигом?»— «Например, захватить
знамя вражеского полка!» Солдат минуту подумал и попросил: «Ваше высо-
коблагородие, отпустите меня на фронт! Я тоже хочу совершить подвиг! Как
же я вернусь домой после войны без какой-нибудь награды?» Командир улыб-
нулся и ответил: «Это, конечно, патриотическое желание, но посмотри на
себя — ты хилый, ты вряд ли станешь героем, скорее тебя просто убьют!» —
«Пожалуйста, отпустите!» Командир удовлетворил его желание.

Через неделю с фронта сообщили, что этот солдат действительно совер-
шил подвиг—он принес в русские окопы знамя германского полка и был на-
гражден за этот подвиг георгиевским крестом.

После освещения его героического поступка в статьях русских газет
(«Скромный писарь совершает подвиг» и так далее), солдат вернулся к сво-
ей службе в штабе полка, где командир спросил его: «Слушай, расскажи мне
честно, как тебе удалось осуществить свое намерение? Ведь ты на деле ни ге-
рой, ни даже настоящий солдат, разве не так?» Солдат объяснил: «Видите ли,
мой брат служит в штабе германского полка. Я отнес ему знамя нашего полка,
а он взамен дал мне знамя их полка!»

По моему мнению, большинство сбора разведывательной информации
во всем мире осуществляется подобными методами. Главная задача в таком
деле заключается в том, чтобы полученная информация было более ценной,
чем предоставленная взамен.

В моем случае предмет для взаимного обсуждения с конструкторами
«Южного» был найден по подсказке некоторых инженеров из отдела МИТа,
который разрабатывал системы управления вектором тяги. Они сообщили,
что КБ «Южное» (бывшее частью НПО того же названия) заинтересовалось
впрыском активной жидкости для управления вектором тяги. Поскольку моя
бригада разрабатывала систему этого типа, я получил основание для посыл-
ки в Днепропетровск предложения о совместной встрече с целью обсуждения
перспектив данной концепции управления вектором тяги.

* * *

После получения разрешения высшего руководства МИТа на предлагаемое
обсуждение, посылки письма с соответствующим предложением в НПО «Юж-
ное» и получения положительного ответа на него, я прибыл в Днепропетровск.
Днепропетровск мне очень понравился — это был современный город, краси-
во расположенный на обоих берегах великой европейской реки, в нем было
много зелени, несмотря на позднюю осень. Однако через день, когда ветер
переменил свое направление, это прекрасное впечатление было несколько
подпорчено мелкой колючей пылью, которую ветер нес с металлургических
заводов, расположенных в прилегающем городе Днепродзержинске.

НПО «Южное» включало в себя Конструкторское бюро «Южное» и Юж-
ный машиностроительный завод.

Я плавно перевел обсуждение системы управления вектором тяги с впры-
ском активной жидкости на обсуждение разработки двухкомпонентных ми-
кродвигателей. Я объяснил, почему разработка этой системы была поручена
моей команде, и упомянул о предшествующей разработке «бесфорсуночных»
микродвигателей. Такой информацией можно было поделиться с конструк-
торами «Южного», поскольку они применяли двухкомпонентные микродви-
гатели НИИ Маш, в которых эта разработанная КуАИ перспективная техно-
логия тоже была уже внедрена. После этого было уже сравнительно просто
перейти к разработке ступени разведения для новой МБР, в которой эти ми-
кродвигатели могли быть применены.

В результате я собрал фрагменты информации, который позволили по-
нять некоторые отличительные особенности проекта ступени разведения
«Южного». Так, главное отличие от ступени разведения МИТа (и от РВУ аме-
риканской МХ) заключалось в том, что устанавливаемый в карданном подве-
се однокамерный маршевый двигатель имел турбонасосную систему подачи
топлива вместо вытеснительной. Мы отказались от этой концепции подачи
топлива еще на ранней стадии проектирования ступени разведения для «То-
поля», поскольку было бы слишком сложным включать и раскручивать тур-
бонасосный агрегат перед каждым запуском маршевого двигателя. Но ока-
залось, что, в соответствии с проектом «Южного», этот агрегат должен был
включаться сразу же после старта, так как он должен был создавать давление
для гидравлических приводов, в горючее ступени разведения должно быть
использовано в качестве гидравлической жидкости.

Когда я вернулся в МИТ с собранной информацией, Солоноуц сказал
мне: «Ладно, опишите, как вы видите ступень разведения «Южного» в вашей
секретной тетради под каким-нибудь условным заглавием, ничего не упоми-
ная о принадлежности описываемой конструкции к изделиям «Южного»!»
Я сразу же ответил: «Хорошо, я озаглавлю это описание как «Изделие КОН-
КОРД»!» — «Почему «КОНКОРД»?». Я пояснил: «КОНКОРД» означает «Конку-
рирующая Организация в Днепропетровске»!» Солоноуц обдумал это предло-
жение и, наконец, сказал: «Это остроумное наименование, но, пожалуйста,
придумайте другое, более нейтральное наименование!»

По моему мнению, которое разделял Облогин, конструкция ступени раз-
ведения «Южного» была слишком сложной и не содержала ничего, что можно
было бы позаимствовать для нашего проекта ступени разведения (концепция
управления ракетой в полете путем отклонения ее головной части была рассмо-
трена Проектным отделением с тем же конечным результатом). Таким образом,
разработанный МИТом проект «Целины» был представлен на конкурс со ступе-
нью разведения, разработанной по изначально выбранной концепции.

* * *

Ситуация как в стране, так и в советской космической промышленности не вы-
казывала никаких привлекательных перспектив для поиска работы для меня.
Событием, вызвавшим шок, было советское вторжение в Афганистан. Подоб-
ное подавление «Пражской весны» в 1969 году было еще свежо в памяти мно-
гих людей. Тем не менее, отношение большинства советских людей к такому
практическому выражению внешней политики высшего руководства СССР
было скорее нейтральным, чем положительным или отрицательным. Позже,
когда из Афганистана в Россию начали привозить многочисленные цинковые
гробы, это отношение изменилось на негативное. Однако это событие дало
мне основание предположить, что нынешнее политическое руководство на-
шей страны делает ставку скорее на достижение военного превосходства, чем
на прогресс в других перспективных областях государственной деятельности,
включая освоение космоса, как, например, это было во времена Хрущева.

Между тем в самом этом высшем политическом руководстве не было ка-
ких-либо выдающихся государственных деятелей— оно попросту старело.
Дуумвирата Брежнев-Косыгин уже не существовало (Косыгин умер в 1980 году),
а Брежнев был глубоким стариком, всегда читавшим свои выступления по бу-
мажке. Многочисленные анекдоты того времени подчеркивали такую харак-
терную особенность политического вождя нашей страны. Так, в одном из них
рассказывалось, что во время встречи с премьер-министром Великобритании
госпожой Маргарет Тэтчер Брежнев обратился к ней, читая по бумажке: «Ува-
жаемая госпожа Индира Ганди!» Кто-то из его свиты поправил его шепотом:
«Леонид Ильич, это Маргарет Тэтчер, а не Индира Ганди!» Брежнев посмотрел
в бумажку и опять произнес: «Уважаемая госпожа Индира Ганди!» Подсказчик
повторил: «Это Маргарет Тэтчер!» — «Я сам вижу, что это Маргарет Тэтчер, —
ответил с раздражением Брежнев, — но здесь же написано «Индира Ганди»!».
Другие члены Политбюро тоже были под стать своему Генеральному секретарю.

Тем не менее, все они прекрасно понимали, что, во-первых, достижение
военного превосходства или, по крайней мере, сохранение паритета с Соеди-
ненными Штатами в военной области было необходимым условием для при-
дания СССР статуса одной из двух мировых сверхдержав, и, во-вторых, что
уровень жизни населения страны должен поддерживаться на приемлемом
уровне. Между тем уровень жизни того времени в СССР не был даже близок
к условиям жизни на Западе: многие потребительские товары продолжали
оставаться в дефиците.

* * *

Тем временем Москва ждала Олимпийские игры 1980 года. Хотя некоторые
страны отказались от участия в этих играх в знак протеста против советско-
го вторжения в Афганистан, все-таки ожидалось широкое участие спортив-
ных команд, делегаций и посетителей из других стран. Подготовка Москвы
к этому событию велась с большим размахом — кроме строительства новых
объектов спортивного назначения и ремонта существующих, ремонтирова-
лись улицы города и старые здания, строились многочисленные предприятия
общественного питания, рестораны и так далее. Словом, как говорил один из
моих друзей, если правители государства не могут осуществить старый ло-
зунг «Хлеба и зрелищ!» в полной мере, то они должны обеспечивать как мож-
но больше зрелищ, тогда о нехватке хлеба могут и позабыть.

Однако «хлеб» тоже давали, хотя и временно, на время Олимпиады
и только в Москве— скудный ассортимент продовольственных магазинов
значительно пополнился некоторыми деликатесами. Разумеется, тут же по-
явился короткий анекдот: «Наше правительство сообщает, что вместо ранее
обещанного коммунизма в 1980 году будут проведены Олимпийские игры!»
Действительно, Хрущев объявил в 1960 году, что коммунизм будет построен
в Советском Союзе через двадцать лет.

Я принял участие в этой Олимпиаде необычным способом. Еще в начале
лета 1980 года я сменил свой автомобиль «Плимут» на «Ситроен» 08-21 (тоже
подержанный), так как тот американский монстр практически «съел» меня,
он «пожирал» слишком много дорогого высокооктанового бензина. Этот «Си-
троен», хотя и требовал некоторого «косметического» ремонта, выглядел, как
современный западный автомобиль, и, что было более важным, у него были
его бывшие французские номерные знаки (обычно эти номерные знаки долж-
ны быть сняты перед продажей автомобиля, но по неизвестной причине их
в моем случае оставили). Несмотря на то, что я, разумеется, сразу же заре-
гистрировал свою машину после покупки, я не спешил устанавливать на нее
новые номера. В результате, когда я, в белом пиджаке и с сигарой в зубах,
ехал даже по тем улицам, которые были закрыты для проезда из-за близких
спортивных мероприятий, автоинспекция меня не останавливала: они при-
нимали меня за гостя Олимпиады из Франции.

Размах мероприятия превзошел все на церемонии закрытия Олимпиады.
Действительно, это было впечатляющее представление, особенно сцена, когда
символ Олимпиады «Мишка», изготовленный в виде фигуры высотой в несколь-
ко метров, улетел под звуки специально написанной прощальной песни! Как поз-
же оказалось, фигура «Мишки» была изготовлена из пористого синтетического
материала и заполнена гелием—в противном случае связка воздушных шаров,
которую «Мишка» держал в лапе, не смогла бы, конечно, поднять его.

Сразу же после этого впечатляющего зрелища появился шутливый сти-
шок, адресованный к улетевшему «Мишке»:

Наконец ты улетел!

До чего ж ты надоел —

Где увижу твою рожу,

Все становится дороже!

Действительно, те товары, на которых была олиытежкая СЖВОЖТОк,
продавались по повышенным ценам.

* * *

Праздник Олимпиады прошел, и наступила рутина рабочих дней. Для меня
эта рутина оказалась не столь интересной по сравнению с предшествующей
конструкторской работой, не говоря уже о военной службе и работе в лет-
но-испытательном отделе. Тем не менее, моя новая работа имела два серьез-
ных преимущества. Они заключались в возможности познакомиться с боль-
шим числом новшеств, предлагаемых для внедрения в разработки МИТа
и в возможности улучшить мое знание английского языка, поскольку значи-
тельная доля информации о мировых разработках в области перспективной
ракетной техники была доступна только на английском.

Мои обязанности теперь включали в себя распределение работы между
работниками отдела, контроль за этой работой и подготовку официальных
отчетов о результатах работы по внедрению новшеств в разработки МИТа.
Владысев оставил за собой общее административное руководство и контроль
за правильной и своевременной высылкой отчетов в министерство, которому
подчинялся МИТ (МОП).

Как настоящий бюрократ, Владысев считал любую ошибку в письме,
направляемом в министерство, более серьезным событием, чем неудача
при испытательном пуске ракеты. Работники СКО даже шутили, что у него
пятибалльная система для оценки тех проектов таких писем, которые гото-
вились этими работниками и должны были визироваться им перед подписа-
нием у Надирадзе или Лагутина. Если Владысев говорил: «Сойдет, хотя...»,
это означало высший балл, «отлично». Выражение: «В общем, за такое письмо
в порядочном доме можно по морде получить!» означало, что проект полу-
чил оценку «хорошо». Если вердикт звучал: «Такой проект только в туалете
использовать!», то соответствующей оценкой было «удовлетворительно», то
есть проект все-таки можно было исправить. Когда такое исправление было
невозможно (с точки зрения Владысева), задавался вопрос: «Как вы могли
[представить мне такой проект]?» Наконец, когда качество проекта вызы-
вало наиболее сильное возмущение у нашего начальника, он с выражением
полного изнеможения говорил: «Я больше не могу руководить этим отделом.
Я уйду, пусть вами Соколов командует!»

Таким образом, для меня было достаточно трудно работать с таким началь-
ником. К счастью, Владысев часто отсутствовал, так как он любил лечиться.
Я примирился с этим недостатком моей новой работы, так как она была в опре-
деленной степени интересна для меня, поскольку давала мне возможность зна-
комиться с большим объемом информации о наиболее перспективных новше-
ствах в области ракетной техники как в нашей стране, так и за рубежом. Тем не
менее, я надеялся найти другую работу в каком-нибудь конструкторском бюро,
где мои знания могут быть использованы для работы в области системного
анализа. Желательно, для разработок, связанных с космосом.
* * *

Когда я еще не проработал и года в СКО, в моей жизни произошло печальное
событие: как раз перед новым 1981 годом в Мичуринске умерла мама Лиза.
Я приехал туда на ее похороны и встретился с ее родным сыном Володей, при-
ехавшим из Латвии с той же целью. Мы похоронили нашу маму на городском
кладбище в пригородной зоне рядом с могилой ее младшей сестры, умершей
двумя годами раньше. К сожалению, мы не могли похоронить ее в той же мо-
гиле, где раньше был похоронен папа Коля: он был похоронен на военном
кладбище, где, согласно действующим правилам, гражданских, даже ближай-
ших родственников военных, не хоронили. Конечно, мы посетили отцовскую
могилу, возложили на нее цветы.

Это было не единственным событием подобного рода в 1980 году— еще
в начале марта отец Наташи Георгий Иванович умер в Коломне в возрасте 80
лет. Я любил видеться с этим приятным и интересным человеком во время по-
сещения Коломны со своей семьей и разговаривать с ним, в частности, его уст-
ные воспоминания о жизни до Революции 1917 года, о самой Революции (он
жил в Санкт-Петербурге в то время) и о его участии в Гражданской войне за-
служивали описания в отдельной книге. У Георгия Ивановича было три жела-
ния: дожить до своего восьмидесятилетия, увидеть Олимпиаду 1980 года и не
доставить своей смертью излишних хлопот своим четырем дочерям. И что же?
Все три желания исполнились: он отпраздновал свой восьмидесятилетний юби-
лей в конце 1979 года, он посмотрел по телевизору Зимнюю Олимпиаду 1980
года, и, наконец, он умер 9 марта, сразу после 8 марта. Не каждый человек мог
ожидать исполнения своих предсмертных желаний! Это было одним из доводов,
которыми я утешал Наташу, тяжело переживавшую смерть своего отца.

* * *

Несмотря на то, что отечественные разработчики системы управления для
«Скорости» и для ее головки самонаведения были найдены, полученное
ознакомление с ситуацией, касающейся разработок современной электро-
ники, даже военного назначения (например, авионики бортовых систем),
в Советском Союзе, показало мне, что в этой области имеется значительное
отставание от уровня западных разработок. Более того, я понял, что это от-
ставание продолжает увеличиваться!

Поскольку я не был специалистом в данной области, основания для та-
кого отставания были для меня непонятны. Я знал, конечно, что кампания
против кибернетики, проведенная в конце сталинских времен, когда кибер-
нетика была объявлена «буржуазной лженаукой», нанесла огромный ущерб
последующему развитию и кибернетики, и электроники в Советском Союзе.
Однако широкое заимствование (как легальное, путем приобретения лицен-
зий, так и нелегальное) западных перспективных технологий с их последую-
щим освоением могло помочь исправить эту ситуацию, как это было сделано
в некоторых других областях. Кое-какие примеры такого заимствования мне
уже были известны.

Так, один из моих бывших коллег по Двигательному отделению МИТа
рассказывал мне, как у Запада была заимствована технология намотки сте-
кловолокна для твердотопливных ракетных двигателей. Хотя концепция та-
кой технологии была известна в советском ракетном двигателестроении еще
до этого события, и первые твердотопливные ракетные двигатели с мотан-
ными корпусами были уже изготовлены методами отечественной разработ-
ки, эти методы не обеспечивали приемлемых допусков толщины корпусов
в процессе серийного производства. Между тем подходящее технологическое
оборудование, выпускаемое в Западной Германии, было недоступно для его
прямой закупки советской промышленностью из-за принятого по инициати-
ве США запрещения для стран НАТО продавать любое оборудование двойно-
го назначения Советскому Союзу.

Тем не менее, был найден обходной путь. Немецкая компания, произ-
водившая нужное оборудование, имела свой филиал в нейтральной Швей-
царии. Внешнеторговое представительство Советского Союза обратилось
к этому филиалу с очень выгодным предложением по закупке такого оборудо-
вания с указанием, что это оборудование будет использоваться для изготов-
ления таких «мирных» изделий, как пивные бочки, трубы для нефтепроводов
и так далее. Соответствующие станки были проданы.

Однако еще во время подготовки коммерческого предложения рос-
сийские эксперты не смогли найти подходящего объяснения для «мирного»
применения станка, который был необходим для намотки так называемых
«воротников» сопел твердотопливных двигателей. Наконец, было принято ре-
шение исключить этот станок из списка закупаемого оборудования — сочли,
что будет лучше построить такой станок собственными силами, чем риско-
вать получить отказ для всего заказа.

Когда контракт был уже подписан, и покупатель давал грандиозный бан-
кет в честь этого события, старший представитель компании-продавца подо-
шел к моему будущему коллеге, который, в свою очередь, считался главным
экспертом от пользователя, полимерной промышленности. Будучи слегка
выпивши, этот представитель сказал эксперту: «Вы сделали ошибку, когда
не заказали станок для намотки «воротника»! Вы еще намучаетесь, пытаясь
построить этот станок своими силами!» Русский собеседник испугался: «О ка-
ком «воротнике» вы говорите? Мы закупаем ваше оборудование для только
изготовления бочек и труб!» — «Не притворяйтесь. Мы не дураки. Американ-
цы мотают свои «Минитмены», а французы — свои баллистические ракеты
на нашем оборудовании, и мы очень хорошо понимаем, для чего вы тоже за-
купаете это же самое оборудование!» — был ответ.
Через год эта история имела продолжение. Мой коллега приехал в Лон-
дон на какую-то международную конференцию по композитным материалам
и неожиданно увидел там своего бывшего партнера по сделке с приобретени-
ем намоточного оборудования. Российский эксперт обратился к своему быв-
шему зарубежному собеседнику: «Привет! Как дела?» — но тот с удивлением
ответил: «Извините, но вы, по-видимому, ошиблись, я вас не знаю!» Пока мои
коллега стоял у колонны зала, пытаясь понять, ошибся он или нет, этот че-
ловек высунулся из-за колонны с другой стороны и прошептал: «Не загова-
ривайте со мной! Я участвовал в той сделке как представитель швейцарской
компании, а здесь я в качестве представителя немецкой компании!»

Следовательно, несмотря на все препятствия, на Западе можно купить
любую технологию. Почему же это не было сделано в отношении современ-
ной электроники? Почему наша электроника продолжает отставать от за-
падной? Можно было предположить ответ: проблема скорее в способности
освоить современные электронные технологии, чем в возможности закупить
их или получить другими способами. Но почему наша электронная промыш-
ленность не может освоить эти технологии? Этот вопрос оставался для меня
в то время без ответа.

Как настоящий патриот своей страны, я утешал себя соображением, что
наша ракетная техника имеет несомненное преимущество в других областях,
кроме электроники, например, в области жидкостных ракетных двигателей.
Действительно, даже сверхмощный двигатель Р-1 американского носителя
«Сатурн-У» обладал значительно меньшим техническим совершенством, чем
советские ракетные двигатели большой тяги того же самого времени. Я наде-
ялся, что это преимущество, в сочетании с даже более тяжелой и менее совер-
шенной, но надежной советской авионикой позволит нашей космонавтике
обеспечить следующий прорыв в освоении космоса, когда для этого настанет
время. Однако одно из текущих событий поколебало эту уверенность. Этим
событием был первый орбитальный полет американского «Спейс Шаттла».

* * *

Первый орбитальный полет американского «Спейс Шаттла» с орбитальным
кораблем «Колумбия» был действительно огромным достижением американ-
ской космонавтики с технической точки зрения. Он выражал собой реализа-
цию очень перспективной и новаторской программы, нацеленной на созда-
ние действительно многоразового пилотируемого космического корабля, да
еще такого крупного. Между тем, я не мог понять еще в 1977 году, когда эта
программа была начата, для чего нужно создавать такую космическую транс-
портную систему.

Даже заявленная главная цель разработки этой программы, обеспечить
снижение удельной стоимости пуска (то есть стоимость выведения одного
килограмма полезной нагрузки на орбиту), вызывала определенные сомне-
ния. Было совершенно понятно, что эту цель можно будет достичь только если
полностью загруженный «Шаттл» будет совершать свои полеты с достаточно
высокой частотой (чтобы окупить затраты на его разработку и межполетное
обслуживание), и, что было не самым последним из факторов влияния, если
его полезная нагрузка в обратных полетах с орбиты на Землю тоже будет как
можно ближе к полной грузоподъемности. Я не мог представить себе общую
задачу для подобных полетов, кроме обслуживания гипотетических орби-
тальных заводов, на которые должны доставляться сырье и бригады рабочего
персонала, и с которых конечная продукция и бригады, отработавшие свои
смены на орбите, должны доставляться на Землю. Однако было еще слишком
далеко до появления таких орбитальных заводов, да еще с производительно-
стью, сравнимой с грузоподъемностью «Шаттла» для обратного полета. Ни-
кто даже не мог сказать, что же эти заводы будут производить.

В то же время я предполагал, что руководство Советского Союза будет,
по-видимому, ускорять работу по созданию советского аналога «Спейс Шат-
тла». Исходя из той же концепции «Догоним и перегоним Соединенные Шта-
ты и построим такую же космическую систему, а потом подумаем, зачем она
была нужна», можно было ожидать, что к этой разработке будут привлечены
все силы советской аэрокосмической промышленности. В результате такой
концентрации усилий, различные направления как самой космонавтики, так
и обеспечивающих ее отраслей техники (включая проклятую электронику)
могут достичь нового, более высокого уровня. Однако я опасался, что конеч-
ный продукт такой разработки, многоразовая космическая транспортная си-
стема высокой грузоподъемности, не найдет соответствующего спроса.

Было также другое предположение, что я не знаю ничего о настоящем
назначении «Спейс Шаттла». Поскольку никакой информации о таком пред-
полагаемом назначении не публиковалось, можно было предположить, что
это назначение имеет военный характер. Действительно, президент США Ро-
нальд Рейган не скрывал намерения обеспечить американское преобладание
в космосе в военном отношении. Но, в таком случае, почему же широкая ре-
ализация соответствующей программы была начата со «Спейс Шаттла»? Кро-
ме этого, такое предположение не отвечало на тот же самый вопрос, что же
должно доставляться «Шаттлом» на Землю в этом случае.

Я также мог предположить, что при широком развертывании работ по соз-
данию советского аналога «Шаттла» и для меня может найтись работа в данной
области. Однако я не хотел снова участвовать в огромной программе, которая
может быть закрыта после ряда лет интенсивной работы, подобно программам
Н1-ЛЗ или «Спираль». Итак, я решил подождать со своим возвращением в кос-
мическую промышленность до тех пор, пока либо настоящие цели разработки
«советского Шаттла» станут яснее, либо будет начата какая-либо другая косми-
ческая программа, которая будет более интересна для меня.
* * *

Моя постоянная загрузка работой не оставляла мне много свободного вре-
мени. Мои встречи со старыми друзьями, а также посещения ресторанов
и даже театров стали более редкими. Я проводил основную часть свободно-
го времени со своей семьей, словом, я стал добропорядочным семьянином.
Единственным новым событием в моей семейной жизни 1981 года стал об-
мен квартиры — я воспользовался подвернувшейся возможностью обменять
свою прежнюю квартиру на девятом этаже, прилегающую к внешней боко-
вой стене, которая зимой промерзала, на похожую квартиру в середине того
же дома на шестом этаже. Переезд в эту квартиру потребовал так много фи-
зических усилий для перевозки мебели и других вещей, что я поклялся, что
моим следующим переездом на новое место жительства будет только переезд
на кладбище и без каких-либо вещей.

Такая рутина внерабочей жизни была дважды нарушена в 1982 году.
Во-первых, в январе того года я получил приглашение принять участие
в праздновании двадцатилетия нашего окончания школы в Мичуринске. Я от-
правился туда вместе с моим старым другом Володей Хохловым и двумя дру-
гими одноклассниками, Володей Фадеевым и Колей Остроуховым, которые
жили под Москвой.

Бывшие ученики нашего класса собрались вместе в нашей старой школе,
где мы встретились с нашими бывшими учителями, даже те из них, которые
уже были на пенсии, пришли на эту встречу. Отсутствовал только директор
школы Мильенков, который умер. Оказалось, что двое наших одноклассни-
ков тоже умерли, но подавляющее большинство остальных бывших учеников
были в наличии (многие из них приехали из других городов). Мы провели
пару часов в нашей бывшей классной комнате, обмениваясь воспоминания-
ми о своих школьных годах и рассказывая о своей нынешней жизни.

Теперешние ученики школы тоже были приглашены на нашу встречу,
и они с любопытством расспрашивали нас о наших занятиях и профессио-
нальных достижениях. В этом отношении я со своим орденом Красной Звезды
на лацкане пиджака превзошел даже Володю Хохлова, который был в парад-
ном мундире майора Военно-воздушных сил, он недавно получил это звание,
но с несколькими скромными наградами за длительную военную службу,
и Володю Фадеева с его медалью лауреата (он работал в ЦНИИ Маш).

Празднество продолжилось в лучшем ресторане Мичуринска, где все мы
обещали друг другу через некоторое время встретиться опять. Володя Хохлов
особенно настаивал на встрече через пять лет, когда настанет 25-летие наше-
го окончания школы. Бедный Володя! Ни он, ни мы не могли предвидеть, что
его жизнь прервется через год!

Второе событие имело для меня более личный характер. Как-то зимой
того же года, когда я зачем-то зашел на Выставку ВДНХ, я неожиданно ветре-
тил Наташу Пустыгину, мою бывшую подругу студенческих лет, которая ког-
да-то протестовала против моего намерения уехать работать в Новосибирск
после окончания института. Мы разговорились, и оказалось, что она работа-
ет гидом на этой выставке, и что она замужем за полковником и имеет дочь.

Я подвез ее до дома на своей машине, и было заметно, что мой «Ситроен»
произвел на нее впечатление — в то время частные зарубежные автомобили
были достаточно редкими в Москве. Наташа предложила встретиться опять,
и я пригласил ее в какое-то кафе на ВДНХ, где мы и встретились в следующий
раз. Мы провели в этом кафе пару часов, вспоминая целинную кампанию
1965 года, в которой мы оба участвовали, и о наших последующих встречах
после более близкого знакомства.

Я уже считал, что этот «вечер воспоминаний» близится к концу, когда
Наташа неожиданно сказала: «Олег, я вижу, что твое отношение ко мне не
изменилось с тех прошлых лет. Если ты захочешь, я оставлю своего нынеш-
него мужа и выйду замуж за тебя!» Я оторопел — у меня не было никакого
намерения бросать свою семью ради этой взбалмошной женщины. Действи-
тельно, ее характер остался тем же, что и пятнадцать лет назад! Я промямлил:
«Но у меня дети...» — «Это неважно. Дети быстро привыкают к отсутствию их
отца!» — с уверенностью сказала она. После такого заявления я решительно
отказался от ее «привлекательного» предложения.

Наташа прошептала со слезами на глазах: «О, все мужчины остаются же-
стокими, даже самые лучшие из них!»

Я так и не узнал, было ли это комплиментом или упреком. Во всяком
случае, я не только не встречался больше с этой Наташей (у меня была своя
Наташа!), но даже избегал теперь ВДНХ, а если и шел туда, то как солдат на
минное поле.

* * *

Старый Генеральный секретарь Коммунистической партии и председатель
Верховного Совета, то есть фактический глава государства Леонид Ильич
Брежнев умер 10 ноября 1982 года в возрасте почти 76 лет после более чем во-
семнадцати лет своего правления. Его правление не знаменовалось ни жесто-
костью режима Сталина, ни политическими и экономическими крайностями
хрущевских времен. Несмотря на то что «Оттепель», во время которой населе-
нию Советского Союза Хрущевым были предоставлены некоторые политиче-
ские свободы, позже (в постсоветское время) превозносилась как «наиболее
демократический» период всего существования СССР, во времена правления
Брежнева отношение к политическим диссидентам было даже более мягким.
Обычно большинству таких диссидентов предлагался выбор между тюрьмой
и эмиграцией на Запад, и почти все из них с благодарностью выбирали по-
следний вариант, вспомните, например, Солженицына.
В то же время, период правления Брежнева был позже назван периодом
«Застоя», подразумевая «застой», главным образом, в экономическом развитии
страны. Это не было правдой, народное хозяйство страны постепенно разви-
валось, хотя и без «больших скачков», характерных для тридцатых годов (но
вспомните, скольких человеческих жизней стоили эти «большие скачки»!),
и условия жизни советских людей постепенно улучшались, хотя и медленно.

С другой стороны, положение в некоторых областях определенных пер-
спективных наук и технологий (например, в области электроники и киберне-
тики), действительно, испытывало настоящий застой, то есть их общее раз-
витие никак не могло достичь западного уровня совершенства. Однако этот
вызывающий беспокойство признак видели только специалисты.

Равным образом практически вовсе отсутствовал всякий прогресс в де-
мократизации общества. Но подавляющее большинство советских людей ни-
когда не были знакомы с такими политическими свободами, как свободные
выборы, свобода слова, свобода печати и так далее, следовательно, они, ис-
ключая сравнительно небольшое число интеллектуалов, просто не замечали
отсутствия этих свобод.

По всем этим причинам, общее отношение большинства советских лю-
дей к Брежневу было скорее как к «доброму царю», чем как к тирану. Народ,
в общем, уважал его, хотя и посмеивался в многочисленных анекдотах над
его длинными невнятными речами, над его обычаем целоваться с зарубеж-
ными социалистическими лидерами во время официальных встреч и над его
любовью к высшим правительственным наградам.

Последний из таких анекдотов появился уже после смерти Брежнева.
В нем рассказывалось, что из могилы Брежнева у Кремлевской стены слышал-
ся какой-то шум. Когда могилу вскрыли, оказалось, что мертвый Брежнев пе-
ресчитывает Звезды Героя на своей груди (он был четырежды удостоен этой
высшей советской награды). Кто-то из присутствующих сказал: «Не беспо-
койтесь, Леонид Ильич, все четыре ваших Звезды на месте!» — «А разве меня
посмертно не наградили пятой Звездой?» — спросил Брежнев.

Итак, все советские люди ждали, кто же будет избран на пост Генераль-
ного секретаря, и многие опасались, что новый глава государства будет хуже,
чем был Брежнев. Во время похорон Брежнева имела место плохая примета,
гроб с его телом уронили в могилу, и много людей видело это по телевизору.
По народному поверью, такая примета предвещала большие несчастья, в част-
ности, близкую смерть кого-то из непосредственных очевидцев этого события.

* * *

Выбор Политбюро был действительно несколько неожиданным. Несмотря на хо-
дившие слухи о том, что Брежнев назначил своим преемником 71-летнего Кон-
стантина Черненко, одного из членов Политбюро, Генеральным секретарем пар-
тии был избран несколько более молодой (68-летний) Юрий Андропов, бывший
глава Комитета государственной безопасности (КГБ). Имелись подозрения, что
Андропов, использовав свои возможности как главы КГБ, «проскочил без очере-
ди», однако ни подтверждения, ни опровержения этих подозрений не последовало.

Андропов не побоялся плохой приметы, имевшей место на похоронах Бреж-
нева, хотя он был больным человеком. Через год после его прихода к власти,
когда было замечено, что он, в отличие от своего предшественника Брежнева,
никогда не выезжает с официальными визитами за границу, появился анекдот
в виде вопроса-ответа: «Почему товарищ Андропов не ездит за границу, в то вре-
мя как более старый Брежнев часто посещал зарубежные страны?» — «Потому
что Брежнев работал на батарейках [для встроенного кардиостимулятора], а Ан-
дропов пользуется более мощным питанием от электросети!». Несмотря на свою
болезнь, новый Генеральный секретарь сразу же начал «закручивать гайки».

Это выразилось в мероприятиях по ужесточению трудовой дисципли-
ны. Однако эти мероприятия не включали в себя проверки присутствия на
рабочих местах или контроль своевременного прихода-ухода работников на
предприятия и с предприятий. Вместо этого проводились проверки на месте
тех людей, которые в течение рабочего дня посещали магазины и рестораны.
Проверяющие требовали показать паспорт (в котором в то время ставился
штамп с указанием места работы владельца паспорта) и документы, которые
могли бы подтвердить, что проверяемое лицо в настоящее время находится
в отпуске. Если у несчастного проверяемого не было такого документа, на его
место работы немедленно посылалось сообщение о его прогуле.

Подобной практики не было ни во времена Сталина, ни в нацистской Гер-
мании. Однако способы, применяемые для выявления потенциальных прогуль-
щиков, были еще более возмутительными. Так, двоих работников МИТа однаж-
ды послали в министерство по какому-то делу. Они это дело там закончили за
пару часов и воспользовались такой возможностью для того, чтобы посетить
ГУМ, крупнейший московский универсальный магазин, расположенный в цен-
тре Москвы неподалеку от нашего министерства (МОПа). Когда они прогулива-
лись по этому магазину, то услышали объявление по радио о том, что в одной
из секций ГУМа начинается продажа мужских кожаных перчаток (бывших в то
время дефицитом). Объявление дополнялось информацией: «Поскольку этот
товар дефицитный, перчатки будут продаваться только жителям Москвы по
предъявлении паспорта с московской пропиской». Работники МИТа поверили
этому объявлению и побежали в указанную секцию. Но вместо обещанных пер-
чаток они получили сообщение в МИТ об их прогуле и были строго наказаны.
Воистину, изобретатель этого способа мог претендовать на звание «Мастера
провокаций»!

Тем не менее, эти жестокие мероприятия не затронули нас, работников
СКО, поскольку мы были так загружены нашей текущей работой, что даже
мечтать не могли о каком-либо свободном времени в течение рабочего дня.
Эта работа заключалась главным образом в обработке информации, свя-
занной с американской МБР МХ, которая стала более доступной, чем раньше,
так как в Конгрессе США проводилось широкое обсуждение предполагаемых
способов базирования этой ракеты с публикацией соответствующих отчетов
в источниках открытой печати.

* * *

Осень 1983 года ознаменовалась трагическим событием в моей личной жиз-
ни: мой ближайший друг Володя Хохлов покончил самоубийством. Причина
для такого поступка была необычной. Володя служил в Центре дальней радио-
связи ВВС под Москвой, и он был на дежурстве в воскресенье, когда он приняа
аварийный сигнал с тяжелого бомбардировщика Ту-95, упавшего в Охотское
море на Дальнем Востоке. Сигнал был послан экипажем этого бомбардиров-
щика, находившимся уже в спасательной надувной лодке, а, как оказалось,
никто, кроме Володи, не услышал этого сигнала (капризы погоды, которая
была очень плохой в зоне аварии). Володя не смог связаться с соответствую-
щими командирами через сложную связную сеть ВВС, у него было слишком
низкое звание для такой задачи, а его собственные непосредственные началь-
ники отсутствовали из-за выходных. Тем временем сигналы с лодки пропали,
и позже, когда была, наконец, организована спасательная операция, никого
из экипажа бомбардировщика не нашли.

Несмотря на то, что Володю никто не обвинял в неправильном поведе-
нии в сложившихся обстоятельствах, он посчитал себя косвенным виновни-
ком гибели семерых человек, по-видимому, из-за того, что он мог проявить
больше настойчивости в попытках сообщить об этом сигнале высшему ко-
мандованию. Эти муки совести оказались сильнее чувства ответственности
перед своей женой и детьми.

Я узнал об этом событии через пару дней, когда жена Володи позвонила
мне, разыскивая своего мужа. Пока я размышлял, где же он может быть, она
позвонила мне снова и сказала: «Олег, его больше нет в живых...» Тело Володи
было найдено на даче ее отца, где после лета никто не жил. Посмертное пись-
мо Володи, с которым я ознакомился, объясняло причину его самоубийства...

* * *

Начала появляться новая информация о намерениях США в той области, ко-
торая касалась как технологии баллистических ракет, так и, одновременно,
космической деятельности. Это была информация о планах администрации
Рейгана развернуть полномасштабные работы по реализации Стратегической
оборонной инициативы (СОИ), которая предусматривала создание американ-
ской противоракетной обороны с элементами космического базирования.
Западные газетчики окрестили эти планы «подготовкой к будущим
«Звездным войнам», и советские средства массовой информации немедленно
подхватили этот термин, хотя фильм Джорджа Лукаса с тем же названием еще
не получил широкой известности в СССР.

Несмотря на то, что реализация СОИ могла значительно нарушить стра-
тегическое равновесие между Соединенными Штатами и Советским Союзом,
достигнутое во времена Брежнева, политическое руководство нашей страны
еще не предпринимало видимых мер по срочной разработке подобной про-
граммы. По-видимому, такое пренебрежение потенциальной зарубежной
угрозой для безопасности страны было вызвано другим событием местного
характера.

Этим событием была смерть Юрия Андропова, Генерального секретаря
Коммунистической партии, 9 февраля 1984 года— плохая примета, имевшая
место во время похорон Брежнева, сбылась как раз чуть больше, чем через год.
По-видимому, из-за своей серьезной болезни, у него не хватило времени пред-
принять какие-либо заметные мероприятия по «наведению порядка в стране»
после правления Брежнева, которое считалось слишком либеральным, кроме
кампании по ужесточению трудовой дисциплины, которая к моменту смерти
Андропова практически сошла на нет. Тем не менее, Андропов после своей смер-
ти продолжал считаться правителем СССР, который попытался возвратить поло-
жительные аспекты сталинских времен, но без жестокостей режима Сталина!

Очередь Черненко, предполагаемого «наследника» Брежнева, настала
наконец: он был избран на пост Генерального секретаря. Однако он был еще
более больным, чем Брежнев и Андропов вместе взятые, и никакой програм-
мы по противодействию СОИ во время его правления не было объявлено.

Было понятно, почему высшее политическое руководство страны не
было уж очень заинтересовано в принятии решения по противодействию
СОИ — они были заняты выборами верховного вождя партии и последующи-
ми изменениями в своем составе. Менее понятно было, почему Надир не дал
нам команду проанализировать предполагаемые пути реализации СОИ, в то
время как ракеты МИТа могли оказаться перед необходимостью преодоле-
вать новую американскую противоракетную оборону после этой реализации.
Но я очень хорошо понимал, что работа по боевым космическим аппаратам
будет все-таки развернута в ближайшее время в нашей стране, и такая работа
может быть интересной для меня с иной точки зрения, чем противодействие
американской СОИ.

Я предположил, что разработка боевых космических аппаратов, а также
разработка целых космических систем на основе этих аппаратов потребует
огромной работы по системному анализу для обоснования оптимального вы-
бора их вариантов и их возможного применения (я не задумывался о том,
что такое применение может означать ядерную войну, чреватую возможной
гибелью человеческой цивилизации). Несмотря на то, что я понимал, что эта
работа, нацеленная практически на подготовку технических заданий для та*
ких систем и космических аппаратов, будет выполняться главным образом
потенциальными заказчиками «советской СОИ», то есть военными и их на-
учно-исследовательскими институтами, я предполагал, что предприятия-раз-
работчики не останутся в стороне от этой работы, и что я смогу найти работу
в этой области.

Хотя такая возможная работа была бы не связана с подготовкой пило-
тируемых межпланетных полетов, что оставалось моей сокровенной мечтой,
это было бы интересным полем деятельности, охватывающим мой предыду-
щий опыт и стремление работать по системному анализу космических си-
стем. Исходя из таких предположений, я начал собирать как можно больше
информации, пытаясь не пропустить момент начала полномасштабного раз-
вертывания работ по созданию «советской СОИ». Было вполне возможным,
что, в отличие от разработки американской СОИ, такая работа будет засекре-
чена, по крайней мере, на начальном этапе.

Однако очевидных признаков начала такой разработки еще не было, так
что я не имел возможности сменить место работы, хотя текущая работа уже
начала меня тяготить, тем более, что отношение Владысева ко мне постепен-
но менялось в худшую сторону. Он начал считать, что я хочу занять его место.
Несмотря на то, что я действительно исполнял почти постоянно многие из
его обязанностей, видит Бог, у меня не было никакого желания интриговать
против своего начальника. Вместо этого у меня было другое желание — каче-
ственно сменить мою нынешнюю работу.

* * *

Однажды в октябре 1984 года в нашем отделе было получено письменное рас-
поряжение заместителя директора МИТа по кадрам. Это распоряжение пред-
писывало направить на следующий день товарищей О. Соколова и М. Сели-
верстова в наше министерство. Цель этой поездки не указывалась.

Когда мы прибыли в комнату, указанную в распоряжении, мы увидели
двух других работников МИТа из Отдела научно-технической информации,
которые тоже ничего не знали о целях нашего вызова, мы не знали даже на-
звания отдела министерства, в который были посланы. Затем нас попросили
подождать в коридоре, откуда нас вызывали в комнату по очереди.

Сразу же, как я вошел в комнату, человек, сидевший за столом, сказал мне
по-английски: «Наш разговор будет вестись только на английском языке!» За-
тем он попросил меня рассказать что-нибудь о конструкции и устройстве авто-
мобиля и задал несколько вопросов, явно нацеленных на проверку моего зна-
ния английского языка. Мои коллеги из МИТа подверглись такой же проверке.

После завершения этой проверки было сказано, чтобы мы подождали
полчаса в коридоре, после чего «комиссия вас вызовет!». Что за комиссия,
с какой целью? Воспользовавшись появившимся свободным временем, мы
начали обсуждать возможные причины нашего вызова.

Я сопоставил факты, общие для всех нас. Каждый из нас был, во-первых,
дипломированным инженером, во-вторых, знал английский язык в большей
или меньшей степени, в-третьих, был членом Коммунистической партии и,
наконец, был женат. На основании своего размышления, я сделал два пред-
положения: «Коллеги, это может быть либо предстоящая командировка за
рубеж, либо, возможно, кто-то из высших руководителей министерства ищет
ребе референта со знанием английского языка!»

Первое предположение оказалось правильным. Когда меня вызвали на
комиссию, которая включала в себя нескольких высших чиновников мини-
стерства, ее председатель сразу же сказал мне: «Вам предлагается команди-
ровка в Индию на два года. Ваша работа будет заключаться в переводе на
английский язык технической документации на танковый завод, недавно
проданный туда. Вы сможете взять туда вашу семью. Кто по профессии ваша
жена?» — «Она логопед», — ответил я, не раздумывая. «Хорошо, эта профес-
сия будет востребована в российской колонии. Сколько лет вашим детям?» —
«Старшему сыну тринадцать лет, а младшему—восемь», — «Там есть русская
школа для детей до двенадцати лет. Есть ли у вас родственники, которые могут
позаботиться о вашем старшем сыне, пока вы будете отсутствовать?» — «Да,
сестры моей жены могут это сделать». — «Очень хорошо! Я вижу, у вас нет
серьезных препятствий для принятия нашего предложения. Ваше решение?»

Я думал быстро, как в бою. Длительная зарубежная командировка была
прекрасным средством, чтобы обеспечить комфортабельную жизнь для моей
семьи на много лет, поскольку это был хороший способ заработать много де-
нег, да еще в твердой валюте.

Я принял предложение.

Конечно же, сразу после такого события я отправился к Наташе. Она вы-
слушала меня, и, после некоторого раздумья, на которое потребовалось значи-
тельно больше времени, чем мне на принятие решения перед председателем
комиссии, она согласилась, что было бы глупо упустить такую возможность.

Было также решено, что я отправлюсь в Индию в срок, определенный
указаниями министерства, а Наташа с Вадиком приедет ко мне в мае следую-
щего года, когда завершится текущий учебный год.

Между тем, обещанное официальное письмо из МОПа о моем направ-
лении в командировку в Индию несколько задерживалось. Проведя еще две
недели в ожидании этого письма, я пошел к нашему заместителю директора
по кадрам моему однофамильцу Соколову и попросил его поинтересоваться
в соответствующем отделе министерства об этом письме.

Однако интересоваться там не потребовалось, так как Соколов конфи-
денциально сообщил мне, что это письмо было получено около недели на-
зад! По его словам, это письмо положили Надиру на стол, чтобы получить его
окончательные указания, но вместо этого Надир вызвал Соколова и начал бу-
шевать. Хотя имеющийся в наличии Соколов тоже получил свою порцию ру-
гани от Надира, основной мишенью этой бури был отсутствующий Соколов.
«Как он мог дать согласие на командировку за рубеж? Он что, не понимает,
где работает?» — гремел Надир в мой адрес.

Затем он приказал своему заместителю подготовить письмо в министер-
ство, в котором сообщалось, что «товарищ Соколов не может быть направлен
в зарубежную командировку по производственным соображениям».

Когда в МОПе получили такое письмо, они с некоторым юмором ответили:
«В таком случае, пожалуйста, пришлите нам другого кандидата!». Однако Надир
наложил на это письмо из МОПа следующую резолюцию: «Оставить без ответа!».

* * *

Вскоре настал момент очередной смены главы нашей страны. Генеральный
секретарь Черненко умер 10 марта 1985 года (действие пресловутой плохой
приметы продолжалось!). Такие частые смерти вождей государства, несмо-
тря на печальную сущность таких событий, вызвали появление многих анек-
дотов. Например, один из этих анекдотов рассказывал, что какой-то человек
пытался пройти к месту похорон очередного Генерального секретаря у Крем-
левской стены. Поскольку там находились только высшие партийные и го-
сударственные деятели, охрана остановила этого человека, и его спросили:
«У вас пропуск есть?» — «Нет, у меня не пропуск, у меня абонемент!» — с гор-
достью ответил человек.

Выбор следующего Генерального секретаря задерживался, по-видимо-
му, члены Политбюро не могли прийти к единому мнению по этому вопросу
в течение длительного времени. Наконец, на этот пост был избран 54-летний
Михаил Горбачев, почти неизвестный для широкой общественности член По-
литбюро, раньше он был секретарем по сельскому хозяйству. Ходил слух, что
было намерение избрать на этот пост 76-летнего Андрея Громыко, министра
иностранных дел, но когда ему сделали соответствующее предложение, Гро-
мыко ответил: «Если вы хотите иметь через год похороны следующего Гене-
рального секретаря, то я соглашусь!».

Новый Генеральный секретарь взялся за дело очень энергично во всех
отношениях. Область подготовки «Звездных войн» тоже не прошла мимо его
внимания. Очень скоро после своего избрания Горбачев заявил, что «Совет-
ский Союз даст неадекватный ответ на американский вызов». Соответствую-
щее Постановление правительства было утверждено, и, по выражению само-
го Горбачева, «процесс пошел».

Однако я был вынужден ускорить свой уход из МИТа, даже не дождав-
шись, когда Выродов позвонит мне. Инициатива для возникновения такого
обстоятельства принадлежала Надиру.
* * *

Оказалось, что Надир действительно не был злопамятным человеком. Вме-
сто этого он был просто злым человеком, и память у него была хорошая. Уже
меньше, чем через месяц после провала моей «попытки побывать в Индии»
он вызвал меня и начал говорить издалека: «Недавно я обратил внимание на
положение с обеспечением научно-технической информацией в нашем ин-
ституте и считаю, что эта ситуация далека от той, которая могла бы удовлет-
ворять потребности института. У вас есть какие-нибудь предложения в этом
отношении?» — «У меня нет никаких предложений; это не область моей дея-
тельности!» — ответил я. «А что вы скажете, если эта область станет областью
вашей деятельности? Итак, я хочу назначить вас на должность начальника
Отдела научно-технической информации!»

Я понял, что намерение Владысева убрать меня из СКО как возможного
претендента на свою должность совпало, наконец, с недавно возникшим жела-
нием Надира не иметь у себя перед глазами человека, предпринявшего попыт-
ку отправиться в зарубежную командировку с возглавляемого Надиром пред-
приятия. В то же время у меня не было никакого желания продолжать свою
работу в МИТе в отделе, где я буду еще дальше от реальной техники, чем в СКО,
несмотря даже на подслащение этой пилюли обещанием высокой должности.

«Нет, Александр Давидович, я не хочу работать в ОНТИ ни на какой долж-
ности. По опыту своей предшествующей работы я инженер-испытатель и ин-
женер-конструктор, и я хотел бы продолжать свою работу как можно ближе
к области практической ракетной техники, а не к области ее описаний!» —
был мой решительный ответ.

Надир сразу же рассвирепел: «Вы будете работать там, куда я вас назна-
чу!» — «Нет, Александр Давидович, я не буду работать в ОНТИ!» — «В таком
случае можете убираться из МИТа!» — «Хорошо, я уйду из МИТа!»

После такого обмена мнениями о продолжении моей работы в МИТе, все
мосты были сожжены. Я использовал двухнедельный период, в течение кото-
рого я мог продолжать работу после подачи заявления об уходе по собствен-
ному желанию, для того чтобы срочно связаться с Выродовым. Он заверил
меня, что готов принять меня на работу незамедлительно.
Глава VI

ХОЧЕШЬ МИРА [В КОСМОСЕ] —
ГОТОВЬСЯ К [«ЗВЕЗДНОЙ»] ВОЙНЕ

Две недели я звонил в отдел кадров «Салюта» и каждый раз получал стерео-
типный ответ: «Ваш допуск еще не пришел!» Между тем, подходил к концу ме-
сяц после моего увольнения из МИТа, тогда как, по трудовому законодатель-
ству того времени, если трудовой стаж работника прерывался больше, чем на
месяц, такой человек терял значительное количество привилегий, включая
размер будущей пенсии, текущую выслугу лет и так далее. Не забывайте, что
любая работа в бывшем Советском Союзе была работой на государственном
предприятии, для которых это законодательство было одинаковым!

Я позвонил в МИТ моему «знакомцу», заместителю директора по кадрам
Соколову и спросил его, получали ли они запрос из «Салюта» на мой допуск,
и, если да, то почему он не выслан? Соколов замялся: «Да, запрос-то мы полу-
чили, но мы получили также указание Надира...»

Для меня все стало ясным. Этот проклятый Надир, «незлопамятный
человек», послал мне вслед «парфянскую стрелу», запретив высылку моего
допуска! По-видимому, он хотел показать мне, что значит ссориться с ака-
демиком.

Но что мне-то было делать? Жаловаться на Надирадзе в Комитет гос-
безопасности, который оформлял все допуски к секретным работам, или на-
чинать свое оформление на работу в КБ «Салют» с получением нового допу-
ска? Первый путь был явно бесполезным — кем был Надирадзе, и кем был
я с точки зрения государственного чиновника? — а второй путь требовал не
менее трех месяцев, в течение которых я буду безработным, поскольку я не
мог поступить на какую-либо работу, пока мои документы будут оставаться
в КБ «Салют» для будущего зачисления. Тем временем, кроме потери приви-
легий работника с непрерывным стажем, я ведь должен был кормить свою се-
мью, одной зарплаты Наташи было для этого недостаточно, а у меня не было
никаких сбережений в банке.
Я выбрал третий путь. Нужно было срочно поступить на какое-нибудь
предприятие, где я мог бы работать сначала без участия в засекреченных ра-
ботах, но такие работы все-таки будут в сфере деятельности этого предприя-
тия, что даст мне возможность получить позже необходимый допуск, а пока
я буду работать без этого допуска. Разумеется, такое предприятие не могло
быть найдено ни в ракетно-космической, ни в авиационной промышленно-
сти, но российская промышленность имела отрасли, которые проводили раз-
работки двойного назначения.

* * *

Одной из таких отраслей была медико-биологическая промышленность. Не-
которые из ее предприятий выпускали не только засекреченные лекарствен-
ные средства для вооруженных сил, но и даже некоторые виды биологическо-
го оружия. Возможность найти работу в этой промышленности возникла еще
до истечения моего «критического» месяца: мой сосед по дому Володя Ухин,
который работал в химической промышленности и знал, что я ищу работу,
предложил мне обратиться к своему бывшему коллеге Георгию Черновисову.
Черновисов был недавно назначен директором Государственного проектного
научно-исследовательского института медико-биологической промышленно-
сти и хотел обновить часть руководящего состава в этом институте.

Я немедленно встретился с Черновисовым, и через несколько дней я уже
работал в ГипроНИИмедбиопроме на должности начальника отдела авто-
матизации и механизации. В моем подчинении находилось около тридцати
человек, включая моего заместителя, двух главных специалистов и двух на-
чальников групп. Мне был выделен отдельный кабинет. Такое быстрое на-
значение на достаточно высокую должность объяснялось тем, что опытные
специалисты из авиационно-космической промышленности слишком редко
приходили в «непрестижные» отрасли промышленности. Правда, моя зарпла-
та была несколько ниже, чем когда я был в МИТе на должности заместителя
начальника отдела, но я компенсировал эту разницу побочным заработком:
я переводил некоторые английские информационно-технические материалы
на русский язык для Всесоюзного центра переводов, контакт с которым я на-
ладил еще в то время, когда работал в СКО МИТа.

* * *

Наиболее ужасным событием горбачевских лет была, несомненно, катастро-
фа на атомной электростанции в Чернобыле в Украине 26 апреля 1986 года.
Хотя взрыв, который произошел там из-за эксплуатационной ошибки, имел
не ядерный, а тепловой характер, ядерный реактор был полностью разрушен,
и радиоактивное облако прошло над северной Украиной, соседними райо-
нами Белоруссии и, далее, над Восточной Европой и Скандинавией. Кроме
десятков людей, которые погибли при взрыве или умерли от лучевой болезни
сразу после тушения пожара (это были либо работники станции, либо спаса-
тели и пожарные), пострадали тысячи непричастных людей, не говоря уже об
огромном экономическом ущербе. Почва во многих регионах была заражена,
и около 200 000 людей были переселены в другие места.

Хотя, к счастью, ни я, ни члены моей семьи и родственники или друзья
не были затронуты этой катастрофой, мы тяжело переживали такое событие,
тем более что сведения о нем сначала давались советскими средствами мас-
совой информации в неполном объеме. Высшее политическое руководство
нашей страны пыталось скрыть истинный масштаб катастрофы под традици-
онным лозунгом еще сталинских времен «чтобы не волновать наш народ».
Однако это оказалось невозможным, реальная информация об этом бедствии
просачивалась по различным каналам и очень скоро стала известной всем.

Мы не успели прийти в себя после Чернобыльской катастрофы, как при-
шло сообщение о следующей. Два пассажирских поезда двигались одновре-
менно во встречных направлениях по двухколейному железнодорожному
пути в районе Урала в месте, где этот путь проходил через низину. К несча-
стью, эта низина оказалась заполнена природным газом вследствие утечки
в промышленном газопроводе. Газ взорвался, возможно, от искры от электро-
воза, в результате — сотни убитых и раненых людей. Наши власти даже не
пытались ограничить информацию об этой катастрофе, предчувствуя, по-ви-
димому, что она будет не последней.

Такое предчувствие оправдалось. 31 августа 1986 года круизный морской
лайнер «Адмирал Нахимов» водоизмещением 23 500 тонн затонул в Черном
море с многочисленными пассажирами на борту после столкновения с дру-
гим судном. Срочные спасательные операции позволили спасти несколько
десятков пассажиров, а более 400 человек погибло.

После серии таких трагических событий даже появился печальный анек-
дот. В нем рассказывалось, как один человек лишился своего дома в Молда-
вии, разрушенного землетрясением 1977 года (это землетрясение докатилось
до Москвы, я упоминал о нем в предыдущей Главе 5) и переехал в Ленинград,
где землетрясений никогда не бывает. Однако его квартира на первом этаже
была затоплена в одно из наводнений, которые часто происходят в Ленин-
граде. Он опять переехал в северную Украину, где попал под Чернобыльскую
катастрофу. Этот человек остался цел и невредим, но был переселен в другое
место. Там он пришел в профсоюзный комитет и попросил бесплатную пу-
тевку в какое-нибудь место отдыха, чтобы поправить здоровье после таких
переживаний. Профсоюзные деятели посочувствовали ему и дали путевку на
круиз на лайнере «Адмирал Нахимов»...

Этот анекдот отражал моральное состояние большинства советских лю-
дей, которые жили в неясном предчувствии какого-то нового бедствия. Один
из моих друзей сказал мне: «Я думаю, что новым бедствием будет атомная
война, поскольку это единственная трагедия, которая еще не произошла
в нашей стране!» Это была, разумеется, шутка, но эта шутка была похожей
на правду.

В таких обстоятельствах я стремился присоединиться к разработке «со-
ветской СОИ» еще больше, чем прежде. Я, конечно, не считал, что мой вклад
будет столь важным для создания такой принципиально новой космической
системы, которая сможет если не предотвратить, то затруднить начало ядер-
ной войны между Соединенными Штатами и Советским Союзом и вовлечет
одновременно «гонку вооружений» в новый виток, но я не хотел оставаться
посторонним в этом процессе.

* * *

Тем временем в нашей стране произошло еще одно неприятное событие,
правда, оно не носило трагического характера, но выявило серьезные пробле-
мы в общей организации национальной обороны. Вся страна была взбудора-
жена сообщением о том, что молодой немецкий пилот-любитель пересек на
своем легком самолете финско-советскую границу над Ленинградской обла-
стью и после пары промежуточных посадок приземлился на Красной площа-
ди в Москве. У него не было никаких разрешений или визы, но, тем не менее,
советская противовоздушная оборона его не перехватила.

Как стало известно позже, этот пилот, Матиас Руст, после пересечения
границы был все же перехвачен двумя советскими реактивными истребите-
лями, которые просигналили ему, чтобы он возвращался назад. Руст послуш-
но повернул назад, но, когда истребители улетели (они не могли оставаться
в зоне перехвата слишком долго), он опять пересек границу и успешно до-
летел до Москвы. Это стало возможным из-за того, что командование ПВО
Ленинградского военного округа посчитало, что нарушитель границы уже
отогнан, а дежурные офицеры ПВО других военных округов, над которыми
пролетал Руст, приняли его «Цессну» за местный учебный самолет и начали
слишком долго выяснять, почему ни один из аэроклубов или летных школ не
прислал сообщения об этом полете.

Большое число участников этого события, как прямых, так и косвен-
ных, было строго наказано. Руста судили и посадили в тюрьму (позже он был
освобожден досрочно), а два маршала, министр обороны и главнокомандую-
щий ПВО, не говоря уже о многих простых генералах и офицерах, лишились
своих постов. Была даже шутка: «Кто сейчас является самым выдающимся
асом?» — «Конечно, Руст. Он за один вылет сбил двух маршалов и нескольких
генералов!» Советские средства массовой информации пытались показать,
что подобные происшествия уже случались за границей, в частности, случай
посадки частного легкого самолета на лужайку перед американским Белым
домом приводился в качестве примера. Однако впечатление, что «не все в по-
рядке в Датском королевстве», продолжало оставаться.

* * *

Допуск был получен, и я опять начал свои хлопоты по устройству в КБ «Са-
лют». Как я и надеялся раньше, деятельность по разработке программы «со-
ветской СОИ» быстро разворачивалась на этом предприятии по информации
от моих друзей, но, как я и опасался, вакансия в возглавляемом Выродовым
отделе уже была занята. Однако мне тут же предложили другую вакансию.
Это была должность ведущего конструктора в отделе системных исследова-
ний! Мне было невозможно пожелать чего-либо лучшего!

* * *

Я уже знал, где я проведу свой отпуск. Моя жена Наташа с младшим сыном
Вадиком была в одном пансионате на побережье Азовского моря вблизи
поселка Кирилловна, и она порекомендовала мне тоже посетить это место.
К несчастью, Наташин отпуск был для нее лично не очень приятным: две ее
племянницы уговорили ее взять с собой их очень маленьких детей, таким
образом, по Наташиным словам, ситуация во время их общего отдыха напо-
минала пребывание в этаком веселом сумасшедшем доме. Однако мне это
не угрожало, поскольку я не мог взять с собой даже нашего старшего сына
Максима (мы теперь называли его Максом вместо Максика, поскольку он
уже перерос возраст уменьшительного имени), так как весной этого года он
окончил свое обязательное образование в средней школе и готовился к всту-
пительным экзаменам в институт, выбранный им самим.

К сожалению, он не пошел по моим стопам, вместо этого Максим сделал
выбор в пользу «альма матер» своей матери, Московского педагогического
института, где он хотел изучать английский язык и географию. Таким обра-
зом, я был вынужден проводить свой отпуск один, без каких-либо членов сво-
ей семьи.

Я не рискнул поехать на расстояние около тысячи километров на автомо-
биле, который имел в то время. Я продал свой «Ситроен» пару лет назад из-за
сложностей с его обслуживанием в Москве того времени и купил подержан-
ный маленький автомобиль «Запорожец» советского производства. У этого
автомобиля была интересная и оригинальная конструкция, но качество его
изготовления не выдерживало никакой критики. К счастью, его конструкция
позволяла проводить ремонт всех видов почти без какого-либо специального
оборудования и приспособлений, используя только набор обычных инстру-
ментов — например, мотор этого автомобиля можно было разобрать с ис-
пользованием этих инструментов, как спичечный коробок. Я даже получал
некоторое удовольствие, ремонтируя эту машину своими руками—это стало
моим специфическим «хобби». Но, принимая во внимание солидный возраст
этого автомобиля, вследствие чего он часто ломался, он был совершенно не-
подходящим для длительных путешествий.

Итак, я отправился отдыхать по железной дороге и не пожалел об этом.
Прекрасные картины окружающей летней природы в сочетании с комфортом
отдыха в купейном железнодорожном вагоне оставили очень хорошие воспо-
минания.

Отдых в небольшом пансионате на морском берегу тоже был очень при-
ятным. Купание в теплой морской воде, длительные прогулки вдоль побере-
жья и прекраснейшая украинская кухня дали мне возможность восстановить
свои интеллектуальные силы так быстро, что я опять начал думать о своей
работе уже после недели отдыха.

Однако главной темой моих размышлений были вначале не подробности
потенциального боевого применения «Болида», а предпосылки для возникно-
вения войны (как неядерной, так и ядерной) между Соединенными Штата-
ми и Советским Союзом и общая оценка последствий, к которым мог приве-
сти каждый вид войны. Другими словами, я наконец-то начал задумываться
о возможных конечных результатах нашей текущей работы.

«Холодная война», продолжающаяся уже больше сорока лет, уже приве-
ла к созданию таких больших запасов термоядерного оружия, что они могут
уничтожить всю человеческую цивилизацию на Земле, если эти запасы будут
использованы в течение относительно короткого периода времени. Все по-
пытки разработать «чистое» ядерное оружие, которое могло бы уничтожать
только объекты военного назначения без серьезного ущерба для «мирной»
окружающей среды, не привели к какому-либо изменению ситуации. Даже
создание так называемой «нейтронной бомбы», которая могла бы считаться
ядерным оружием такого вида, поскольку она должна убивать только воен-
ный персонал — экипажи танков, орудийные расчеты и так далее — без по-
вреждения матчасти, не могла быть применена без очень большой опасности
последующего применения «обычного» ядерного оружия противником, про-
тив которого было использовано это «чистое» оружие. Действительно, даже
если такая «нейтронная бомба» будет применена в вооруженном конфлик-
те тактического уровня, противник может посчитать это действие началом
ядерной войны, поскольку было использовано все-таки ядерное оружие.

Когда в начале восьмидесятых годов в советских средствах массовой
информации появились сообщения о создании в Соединенных Штатах «ней-
тронной бомбы». Эти сообщения сопровождались развернутыми коммента-
риями о новом витке «гонки ядерных вооружений», начатым потенциальным
противником нашей страны. По этому поводу немедленно появился новый
анекдот. По-моему, он четко отражал особенности боевого применения это-
го оружия. По этому анекдоту, два старика сидят и разговаривают, обсуждая
различные новости международной жизни. Один из этих стариков спрапш-
вает другого: «Я уже слышал о «нейтронной бомбе», но я не могу понять, юк
действует это оружие. Можешь ты объяснить мне ее действие по-простому?»

Раньше я считал, что любой крупномасштабный вооруженный конфликт
между Соединенными Штатами и Советским Союзом неизбежно приведет
к ядерной войне, даже если этот конфликт будет первоначально носить не-
ядерный характер. Это соображение основывалось на предположении, что
та сторона, которая будет проигрывать этот неядерный конфликт, может
использовать свое ядерное оружие, чтобы избежать окончательного пораже-
ния.

Однако воображаемый пример с использованием «нейтронной бомбы*
на тактическом уровне помог мне понять, что неядерная война не обязатель-
но должна перейти в ядерную, если соблюдаются определенные условия. Так.
главным условием может быть явный отказ от главной цели войны в виде
уничтожения противника не только как страны в целом, но даже в качестве
мировой военной державы. Это означает, что не только любое собственное
ядерное оружие противоборствующих сторон не должно быть применено,
но и ядерные силы противника не должны подвергаться атакам. Во-вторых,
любые средства противника, предназначенные для предупреждения о ра-
кетно-ядерном нападении, тоже не должны подвергаться атакам, поскольку*
такие атаки могут спровоцировать переход противника к превентивному ра-
кетно-ядерному удару в качестве меры противодействия против ожидаемого
и уже подтвержденного намерения стороны, уже атаковавшей средства ран-
него обнаружения или противоракетные средства, нанести подобный пре-
вентивный удар. В-третьих, обе противодействующих стороны должны избе-
гать нанесения крупного ущерба экономико-промышленной инфраструктуре
страны противника.

При выполнении этих условий неядерная война между Соединенными
Штатами и Советским Союзом могла бы и не быть настоящей «войной за ми-
ровое господство», а могла быть, скорее, войной за гегемонию в каком-либо
регионе земного шара, не включающем территории этих стран, или войной
с главной целью, которая, возможно, была бы полностью неоправданной,
продемонстрировать свое военное превосходство остальному миру.

Правда, такой подход не исключал дальнейшего продолжения «гонки
ядерных вооружений», которая все-таки могла привести к полномасштабной
ядерной войне с трагическими последствиями не только для противоборству-
ющих сторон, но и для всего человечества. Но такой печальный финал мог
быть достигнут и без какой-либо «предварительной» неядерной войны, а про-
сто в виде логического результата постоянной гонки вооружений, в процес-
се которой продолжали накапливаться гигантские запасы как ядерного, так
и обычного оружия, и все это происходило под благородным лозунгом «защи-
ты мира». Такой возможный финал был отражен в коротком русском анекдо-
те: «Будет ли когда-нибудь ядерная война?» — «Нет, но будет такая борьба за
мир, что камня на камне не останется!»

Однако вопросы возможной ядерной войны выходили за рамки моих ис-
следований потенциальных видов применения для неядерного «Болида». Как
я полагал, это было занятие для настоящих стратегов, а мне не хотелось пе-
регружать свои мозги этими слишком сложными проблемами, и я решил, что
будет достаточным удовлетвориться найденным пониманием допустимости
неядерной войны при определенных условиях. Ближайшей задачей для меня
теперь было определить роль «Болида» в этой гипотетической войне и поду-
мать, как космическая система «космос-земля» на основе этих аппаратов мо-
жет быть применена с обязательным требованием удовлетворения этих усло-
вий. С этим новообретенным запасом знаний я и вернулся в Москву.

* * *

Правительство Горбачева было озабочено растущим ухудшением националь-
ной экономики, в частности, низким качеством товаров широкого потребле-
ния и изделий промышленности, кроме отраслей промышленности, связанных
с военным производством, исключая электронику. После фактического про-
вала «антиалкогольной кампании» правительство выдвинуло лозунги «Пере-
стройки» и «Ускорения». Первый лозунг еще не означал изменения политиче-
ской системы в нашей стране, он пока подразумевал только перестройку всей
организации промышленности общего назначения. Так, правительство счита-
ло, что введение специальных служб «Госприемки» на промышленных пред-
приятиях обеспечит резкое повышение качества продукции. Практически,
«Госприемка» должна была стать аналогом уже существующих служб «военной
приемки» на предприятиях, которые разрабатывали и производили продукцию
военного назначения. В свою очередь, «Ускорение» означало срочное освоение
передовых технологий и методов производства с одновременным совершен-
ствованием общего руководства в промышленности с целью исключения или,
по крайней мере, сокращения бюрократической волокиты.

Предприятия отраслей промышленности, связанных с военным про-
изводством, к которым относилось и КБ «Салют», были не очень затронуты
этими правительственными инициативами, особенно «Перестройкой». Мы
уже разрабатывали и реализовывали перспективные технологии, и у нас уже
была «военная приемка», эффективный аналог «Госприемки». Тем не менее,
эти инициативы и процесс их внедрения широко обсуждались в курилках на-
шего КБ, а иногда и в рабочее время, так что я был в курсе соответствующих
событий еще в течение предшествующего периода, когда я был очень занят
«борьбой за концепцию применения «Болида». Однако, когда я стал более
свободным в сентябре 1988 года, стали очевидными первые результаты попы-
ток реализовать эти инициативы.
Эти результаты были обескураживающими. Попытка «перестроить» об-
щее управление промышленностью, чтобы заставить его осуществлять более
эффективный контроль за срочным освоением перспективных технологии
и методов производства, не была подкреплена ни дополнительным финан-
сированием. У государства не было лишних денег, поскольку прибыли от
экспорта нефти и газа, основной источник национального дохода, использо-
вались неэффективно вследствие той же самой волокиты еще «неперестроен-
ной» бюрократии, ни жесткими мерами государственного наказания.

В результате это направление «Перестройки» привело к еще большей пу-
танице, интенсифицируемой попытками внедрения перспективных методов
и технологий по прямым указаниям высших инстанций тоже без выделения
соответствующего финансирования. Введение «Госприемки» было также
неэффективным, потому что оказалось, что гражданские аналоги «военной
приемки» «представителями заказчика» не могут работать эффективно без
военной дисциплины, которая обеспечивала четкую ответственность за ре-
зультаты приемки. Кроме того, правительство само не могло решить, какие
государственные органы должны быть «государственными заказчиками» для
разных видов изделий гражданской промышленности. Таким образом, уже
созданные службы «Госприемки» стали дополнительным «тормозом» для ко-
нечного выпуска продукции как низкого, так и высокого качества.

Словом, экономическая ситуация в нашей стране продолжала ухудшать-
ся. Но это ухудшение на меня непосредственно не влияло, она финансирова-
лась без перебоев, и я, как и большинство советских людей, продолжал ве-
рить, что правительство предпримет что-нибудь, чтобы выправить ситуацию.

* * *

Внешнеполитические события выглядели лучше. Горбачев прекратил войну
в Афганистане и вывел оттуда советские войска, и режим Бабрака Кармаля
даже удержался у власти в течение некоторого времени после этого вывода.
Хотя этот шаг выглядел как политическое отступление (и был таким отсту-
плением на самом деле), бессмысленное продолжение этой войны было бы
очевидной политической ошибкой, так что подавляющее большинство совет-
ских людей поддержало окончание этой войны.

У наших восточноевропейских союзников, в так называемых «странах
народной демократии», продолжались некоторые выступления против пони-
мания демократии в советском стиле: движение «Солидарность» в Польше
набирало силу. Однако, когда же в этих странах не было выступлений? Вен-
грия в 1956 году, «Пражская весна» 1968 года, теперь пришла очередь Поль-
ши. Я не обращал особого внимания на эти события, текущие политические
взаимоотношения между нашей страной и Соединенными Штатами интере-
совали меня куда больше.
В декабре 1987 года между Советским Союзом и Соединенными Штатами
был подписан Договор о ядерных силах средней и малой дальности, который
предусматривал полное уничтожение ракет ближнего и промежуточного ра-
диуса действия. Этот договор устранил угрозу для европейской части Совет-
ского Союза от американских баллистических ракет «Першинг-П» и дальних
крылатых ракет, но, в обмен, советские грозные для Европы баллистические
ракеты «Пионер» тоже должны были быть уничтожены.

Я помню, как после этого события я встретился с моими бывшими кол-
легами из МИТа. Для этого предприятия настали довольно тяжелые времена
из-за подписания Договора о СМД, поскольку оно прекратило разработку МИ-
Том всех ракет таких классов, включая наиболее перспективную «Скорость»
аналог американского «Першинга-П», смотри в предыдущей Главе 5, летные
испытания которой уже были начаты, и дальнейшую модернизацию «Пионе-
ра». Мои бывшие коллеги сказали мне: «Ты вовремя ушел из МИТа! Ты что,
предвидел такое событие, подписание этого проклятого Договора?» Они не
знали точно настоящих причин моего ухода из МИТа, но знали, что перед
этим я поссорился с Надиром. Я с гордостью ответил (в шутку, разумеется):
«Я не предвидел, я это организовал, в отместку!»

Договор о СМД имел прямое отношение к концепции потенциального
применения «Болида» в качестве аналога тактической бомбардировочной
авиации передового базирования, поскольку этот договор повышал значение
этой авиации. Хотя он и относился к ядерным силам, американские крыла-
тые ракеты могли бы быть переоснащены неядерными боеголовками и, сле-
довательно, могли быть использованы в неядерной войне. Однако Договор
требовал уничтожения всех крылатых ракет и не оставлял никакой возмож-
ности для их переделки в беспилотные средства американской тактической
авиации, поэтому она не могла численно увеличиться вследствие реализации
этого договора.

* * *

Разработка «Многоразовой космической системы» (МКС, как официально
именовалась будущая система «Энергия»-«Буран») была действительно глав-
ным направлением советской космонавтики, параллельно с разработками
боевых космических систем, после краха пилотируемой лунной программы
Н1-ЛЗ. Более того, если работа по космическим боевым системам была укры-
та глубокой секретностью, разработка МКС имела намного меньшую степень
закрытости, особенно в течение наиболее недавних лет. В любом случае по-
сле успешного пуска сверхтяжелой ракеты-носителя «Энергия» ни для кого,
по крайней мере, в нашей космической промышленности, не было секретом,
что следующим полетом этого носителя будет запуск многоразового корабля,
подобного американскому «Шаттлу».
Это было разочарованием для меня, поскольку я предполагал, что этот
носитель будет наиболее подходящим для новой пилотируемой лунной про-
граммы. Как позже выяснилось, такую же надежду использовать «Энерппо
для пилотируемых межпланетных полетов питал ее генеральный конструк-
тор Валентин Петрович Глушко. Неслучайно он настоял на отказе от прямого
заимствования полной схемы американской системы «Спейс Шаттл» в пользу
переноса основной двигательной установки с орбитального корабля (как это
было в «Спейс Шаттле») на аналог внешнего топливного бака «Спейс Шатт-
ла», что превратило этот компонент системы в «независимый» сверхтяжелый
носитель, который можно было применить для других задач, включая пило-
тируемые межпланетные полеты, кроме его использования только для запу-
сков аналогов «Шаттла». Однако высшее руководство нашей страны решило,
что использование «Энергии» в качестве компонента системы запуска, по-
добной американскому «Спейс Шаттлу», для участия в создании «советского
ответа на американскую СОИ» будет более важным, чем реализация гипоте-
тических пилотируемых межпланетных экспедиций, которые были отложены
до лучших времен.

Это основное назначение МКС тоже не было секретом для нас. Однако
намерение использовать ее для развертывания наших боевых аппаратов
в космосе вызвало у меня некоторые вопросы, когда я пришел к предположе-
нию о потенциальном применении «Спейс Шаттла» как для срочного развер-
тывания противоракетных космических аппаратов СОИ, так и для возможно-
го возвращения этих аппаратов на Землю, когда нужда в них минует.

Объявленный Горбачевым «неадекватный советский ответ на американ-
скую СОИ» подразумевал, как я предполагал на основе своего знания о раз-
работках боевых космических аппаратов, создание, главным образом, флота
противоспутниковых аппаратов для борьбы против американских противо-
ракетных аппаратов СОИ. Такие противоспутниковые аппараты можно было
развернуть в космосе без какой-либо необходимости возвращать их на Зем-
лю, поскольку это развертывание не нарушало никакого договора, если они
не будут вооружены ядерными боеголовками. Между тем, наши существую-
щие одноразовые тяжелые ракеты-носители могли обеспечить такое развер-
тывание и без необходимости в очень дорогой и сложной разработке аналога
«Спейс Шаттла».

* * *

Политическая ситуация в нашей стране, действительно, быстро менялась.
Эти изменения были вызваны процессом «Перестройки», однако этот тер-
мин не означал больше перестройку работы гражданской промышленности
и сельского хозяйства с целью достижения их более высокой эффективности.
Теперь это был процесс преобразования социально-политической системы.
Горбачев и его единомышленники в Политбюро и в правительстве, разоча-
ровавшись в возможности улучшить положение в народном хозяйстве ко-
мандно-организационными методами, пришли к идее частичного внесения
элементов рыночной экономики в плановую экономику страны. Эта идея не
была новой — возглавляемое В.И. Лениным коммунистическое правитель-
ство использовало тот же путь для улучшения внутреннего экономического
положения после окончания Гражданской войны 1918 —1923 годов (это была
так называемая «Новая экономическая политика», НЭП). В то время комму-
нистический режим, сохраняя свою власть над принадлежащей государству
тяжелой промышленностью и силовыми структурами, оказался в состоянии
исключить частный сектор экономики (не честной конкуренцией, а силовы-
ми методами, например, постоянным повышением налогов), когда социаль-
ные условия в стране стали лучше благодаря реализации НЭПа. По-видимо-
му, Горбачев и его единомышленники считали, что им удастся повторить этот
трюк.

Однако оказалось, что в одну и ту же реку невозможно войти дважды.
Когда НЭП начали реализовывать в середине двадцатых годов, законы моло-
дого советского государства были практически «сырыми», и государственное
законодательство могло быть сравнительно просто адаптировано к введению
частного сектора хозяйства (и, позже, к его повторному запрещению). После
более чем семидесяти лет советской власти была совершенно другая ситуа-
ция.

Введение частного экономического сектора потребовало кардинальных
изменений существующего государственного законодательства, и те измене-
ния, которые должны были быть связаны, как предполагали их инициаторы,
только с экономическими вопросами, повлекли за собой кардинальные поли-
тические изменения. Оказалось, что коммунисты были совершенно правы, со
своей точки зрения, когда они боролись против малейших элементов рыноч-
ной экономики в общей структуре народного хозяйства Советского Союза,
полностью построенной на основе государственной собственности. Введение
этих элементов и их успешная деятельность потребовало определенных по-
литических свобод, а внесение соответствующих изменений в политическое
законодательство с целью предоставления таких свобод могло раскачать все
здание коммунистического режима. Именно этот процесс набирал обороты
в нашей стране в начале 1989 года, и его интенсивность росла день ото дня.

Некоторые политические послабления, введенные коммунистическим
правительством нашей страны для обеспечения возникновения и развития
частной инициативы в розничной торговле, бытовом обслуживании и ку-
старной промышленности, сорвали крышку с котла стремления людей к де-
мократическим реформам. Действительно, почему любой человек, желаю-
щий открыть свое частное дело, должен стараться получить разрешение для
такого предприятия от городской администрации, которая была «избрана»
(а фактически назначена местными партийными властями) без его собствен-
ного участия в настоящих выборах? Чем дальше, тем больше. Амбиции тех
людей, которые стремились проявить себя в политической деятельности, но
не желали делать карьеру в рамках одной (коммунистической) партии с ее
строгими требованиями, получили кажущуюся возможность осуществления,
и такие люди начали делать все для реализации этой возможности. Словом,
«процесс пошел», как любил говорить Горбачев в тот время.

К весне 1989 года появление немногочисленных частных малых пред-
приятий, в то время их стыдливо называли «кооперативами», еще не обеспе-
чило видимого улучшения трудного положения в тех областях, для которых
было разрешено частное предпринимательство, но политические изменения
были уже ясно видны. Можно сказать, что политическая жизнь в Советском
Союзе бурлила, как вода в чайнике на сильном огне.

Определенные политические движения в некоторых союзных республи-
ках за пределами Российской Федерации быстро нашли более конкретную
цель. Эта цель заключалась в получении политической независимости от Со-
ветского Союза. Тенденции к национальной независимости были особенно
сильны в прибалтийских государствах (Литва, Латвия и Эстония), которые
стали республиками Советского Союза позже других (в 1939 году).

Тем временем некоторые другие союзные республики начали добиваться
своих национальных интересов еще до получения государственной независи-
мости. Так, Азербайджан и Армения уже начали борьбу за область Нагорного
Карабаха, представляющую собой территорию, на которую обе республики
предъявляли свои претензии.

* * *

Общее осложнение политической ситуации привело к ухудшению крими-
нальной обстановки в стране и, в частности, в Москве. Было понятно, что
пока милиция была очень занята сдерживанием страстей во время много-
численных политических митингов и диспутов, она не могла уделять столько
же внимания борьбе с преступностью, как в более спокойные времена. Наша
семья познакомилась с этим ухудшением криминальной обстановки на соб-
ственном опыте — однажды вечером меня вызвали в отделение милиции,
чтобы я привез одежду для Макса, которого раздела до нижнего белья банда
молодых негодяев, когда он шел по скверу почти в центре Москвы со студен-
ческой вечеринки.

Сразу же после этого случая я утешал Наташу, которая очень рас-
строилась из-за такого происшествия с Максом, тем соображением, что
было бы еще большим несчастьем, если бы он был втянут в политиче-
скую деятельность, подобно многим молодым людям во все времена.
К счастью, наш старший сын не выказывал никакого стремления уча-
ствовать в текущей политической жизни, следуя, по-видимому, примеру
своего отца.

Действительно, я был почти безразличен к политическим изменениям
в нашей стране, как и большинство моих коллег. Несмотря на жаркие споры
в курительных помещениях КБ, которые инициировали молодые работники,
более взрослые технические специалисты придерживались той точки зрения,
что эти изменения, может быть, приведут к некоторому улучшению внутри-
политической обстановки в отношении внесения демократической свободы,
но не окажут значительного влияния на нашу работу. Такая убежденность
основывалась на соображении, что у обновленного Советского Союза, даже
если он станет более демократизированной страной, будут те же самые гео-
политические амбиции и, следовательно, те же самые потенциальные про-
тивники, в первую очередь Соединенные Штаты. Поэтому космическое ору-
жие, которое мы разрабатываем, будет востребовано в любом случае.

Продолжающееся полномасштабное финансирование наших разработок
подтверждало такое соображение, однако некоторые внешнеполитические
изменения, возникшие сразу же после начала «Перестройки», уже вызывали
определенные вопросы. Организация Варшавского Пакта практически разва-
ливалась на наших глазах— каждая из ее стран начала проводить демокра-
тические реформы еще быстрее, чем в Советском Союзе, и все эти страны
стремились выйти из коммунистического Восточного Блока. Форпост этой
Организации в Европе был фактически потерян — Горбачев практически дал
свое согласие на объединение Западной и Восточной Германий, и жители
Берлина активно готовились разрушить Берлинскую стену.

Однако даже эти внешнеполитические события дали мне аргумент для
убеждения моих коллег в том, что наша конкретная работа, разработка «Бо-
лида», приобрела еще большее значение в сложившихся обстоятельствах.
В самом деле, в то время как наша страна теряет свои передовые базы для так-
тической авиации в Восточной Европе, значение космического аналога этой
авиации, который должен быть независимым от наземных мест базирования,
должно возрасти!

* * *

Моя уверенность в «светлом будущем» для «Болида» разделялась новыми со-
трудниками нашего отдела, которые, несмотря на их недавний приход к нам,
пользовались большим уважением других сотрудников отдела, включая Али-
мова. Это были три отставных офицера Генерального штаба, два бывших
полковника, В.И. Горчанок и М.И. Григорьев, и более молодой подполковник
С.Р. Головко. Григорьев и Головко были зачислены в сектор «космос-земля»,
то есть они оказались в моем прямом подчинении, а Горчанок был направ-
лен в «противоспутниковый» сектор, возглавляемый недавно пришедшим на-
чальником сектора кандидатом технических наук В.М. Вишняковым. Несмо-
тря на то, что Горчанок занимался работой, которая не представляла для меня
большого интереса, мы с ним часто проводили очень полезные дискуссии по
общим аспектам боевого применения стратегического и тактического ору-
жия, и я всегда прислушивался к его мнению.

Но никто из новичков не мог помочь мне получить какую-нибудь новую
информацию для решения проблемы, как обеспечить первоначальное наце-
ливание ГЧ «Болида» на авианосцы противника по данным от внешних си-
стем разведки. Только Головко, имевший во время своей предшествующей
военной службы некоторое отношение к общим вопросам разведыватель-
ного обеспечения, смог связать меня с одним из научно-исследовательских
институтов Министерства обороны, который занимался разработкой общих
концепций для разных видов отслеживания целей.

Однако наше посещение этого института не дало нам почти ничего ново-
го в наших познаниях о располагаемых системах разведки.

Мы только еще раз убедились в полной неэффективности авиационных
систем разведки и других видов таких систем, кроме спутниковой разведки,
для связанной с «Болидом» задачи и узнали кое-что новое о данных, которые
могла предоставлять спутниковая система океанской разведки ГЛОМОРАЗ.
Так, мы узнали, что эта система была частью более сложной системы ОСКРЦ
(«Объединенная система космической разведки и целеуказания»), которая,
кроме самой ГЛОМОРАЗ с ее спутниками радиолокационной и электрон-
ной разведки типа «УС», включала в себя также спутники фотографической
и электронной разведки, обеспечивающие глобальное отслеживание целевой
обстановки не только для Военно-морского флота, но и для других видов Со-
ветских Вооруженных Сил. Система ОСКРЦ имела наземные центры для при-
ема и обработки разведывательных данных со спутников и для их срочной
доставки военным пользователям. Но, к сожалению, среднее время, которое
могло пройти между обнаружением цели с определением ее текущих коор-
динат и получением этих данных их потенциальным пользователем, было
слишком долгим, не менее одного часа.

Понятно, что спутник, движущийся по своей орбите, не мог постоянно от-
слеживать движение цели, которое не совпадало с движением спутника ни по
направлению орбиты, ни по скорости, а реально возможное число спутников
не могло обеспечить полный глобальный охват в любой момент времени. Меж-
ду тем, цель типа авианосца могла за это время уплыть на расстояние несколь-
ко больше 50 километров от точки ее обнаружения. Поскольку она могла уйти
в любом направлении, головка самонаведения ГЧ должна бы иметь поле обзо-
ра с тем же самым радиусом, что было невозможно по техническим причинам.

Такая дополнительная информация оказалась частично полезной для
нас, когда я с Плечовым в конце апреля снова отправился в Ленинград, где
мы должны были посетить, по рекомендации Бурлакова, научно-исследова-
тельский институт ВМФ. Эти специалисты подтвердили ранее полученную
информацию о возможностях располагаемых систем разведки. Они обратили
наше внимание на тот факт, что все военные пользователи предварительных
разведывательных данных от этих систем (ударные самолеты, подводные
лодки и так далее) вынуждены дополнять эти данные последующими целе-
указаниями, обеспечиваемыми их собственными бортовыми системами сле-
жения (радиолокаторы дальнего действия для самолетов, гидролокаторы для
подводных лодок) для целеуказания в тех ограниченных зонах, где внешние
системы разведки обнаружили эти цели. По таким дополнительным целеука-
заниям оружие пользователей (ракеты и торпеды) приводились в те точки,
откуда головки самонаведения этого оружия могли осуществлять собствен-
ное распознавание целей.

Один из этих специалистов, капитан первого ранга Яковлев, прямо так
и сказал нам: «Все наши общие системы разведки спроектированы с учетом
того, что их данные должны использоваться только с доразведкой, обеспечи-
ваемой бортовыми средствами носителей оружия. Почему же ваши носители
оружия космического базирования должны быть исключением? Мы не мо-
жем заказать новую систему разведки специально для того, чтобы обеспечи-
вать ваши космические аппараты нужными данными в реальном масштабе
времени — даже при понимании того, что боевая задача вашей системы,
выводить из строя столь ценные для противника авианосцы, имеет огромное
значение, создание такой новой разведывательной системы обойдется слиш-
ком дорого — мы можем построить несколько собственных авианосцев за те
же деньги! Лучше подумайте, как снабдить ваш космический аппарат борто-
выми устройствами для ведения такой доразведки!»

Но я очень хорошо понимал, что попытка оснастить орбитальную плат-
форму «Болида» радиолокатором космического базирования с достаточно
широкой полосой обзора может привести к не меньшим затратам. Я знал,
что радиолокатор такого типа требует для своего функционирования подачи
большого количества энергии — достаточно было вспомнить, что примене-
ние бортового радиолокатора того же назначения на спутнике «УС» потребо-
вало снабжения этого спутника ядерной энергетической установкой. Такое
же оснащение платформы «Болида» подобной энергетической установкой, да
еще вместе с самой радиолокационной станцией, увеличило бы общую массу
космического аппарата раза в два по меньшей мере. Но где же нам взять ра-
кету-носитель для такого 40-50-тонного космического аппарата? Среди всего
парка советских ракет-носителей только «Энергия», с ее огромной стоимо-
стью пуска, смогла бы его поднять! Я не мог даже представить себе, сколь-
ко будет стоить в таком случае создание всей «противоавианосной» косми-
ческой системы. Может быть, лучше на те же деньги построить несколько
авианосцев, как предлагал Яковлев, и пусть они на равных борются против
авианосцев противника?
Разумеется, я не высказал своего мнения Яковлеву, но осознал для себя,
что проблема, как обеспечить эту доразведку собственными силами «Бо-
лида», может оказаться более сложной, чем уже решенная проблема, как
вывести авианосец из строя. Однако Володя Плечов придерживался более
оптимистичного образа мыслей. Во время нашего возвращения в Москву
он утешал меня: «Не беспокойтесь, Олег Алексеевич, неужели мы окажемся
не в состоянии решить эту проблему после того, как решили ряд предше-
ствующих сложных проблем? Эти предшествующие проблемы были реше-
ны, когда мы работали над ними втроем, а теперь у нас мощный коллектив,
включая даже двух бывших старших офицеров Генерального штаба в нашем
распоряжении! Один хороший «мозговой штурм» — и путь к решению про-
блемы будет найден!» Но я сильно сомневался в возможностях нашего кол-
лектива в этом отношении. Я больше рассчитывал на возможную подсказку
Бурлакова на основе его предыдущей работы с радиолокационной техни-
кой.

Но Бурлаков не смог подсказать каких-либо идей для того, чтобы ре-
шить эту проблему. Вместо этого он проинформировал меня, что срок за-
щиты аванпроекта «Болида» перед заказчиками только что был назначен на
октябрь текущего года, так что мы должны решить эту проблему, по край-
ней мере, на концептуальном уровне, до начала сентября. «И попробуйте
только не решить ее! Вы знаете, что Главный штаб ВМФ включен в число
заказчиков «Болида»? Итак, вы можете теперь поменять погоны капитана
летной службы на вашем старом военном мундире в вашем шкафу на эполе-
ты морского капитан-лейтенанта. Но будьте готовы к тому, что эти эполеты
с вас сорвут, если ваша бригада не снабдит конструкторов всеми концепту-
альными решениями, которые потребуются для обоснования проекта. Вы
думаете, кто-нибудь забыл, кто был родоначальником идеи о применении
«Болида» против авианосцев? Да что там эполеты, с вас штаны снимут, если
проект провалится!»— в такой образной манере Бурлаков описал слож-
ность ситуации.

Попытки «мозгового штурма» ни к чему не привели. К середине мая
мне по ночам уже начал сниться этот проклятый круг на поверхности моря
с диаметром в сто километров, в котором наш космический аппарат должен
выслеживать авианосец. Я чувствовал, что мои умственные возможности на
пределе. Чтобы выйти из этой ситуации, я решил воспользоваться своим оче-
редным отпуском.

Когда я обратился за этим отпуском к Алимову, он очень удивился: «Как,
вы хотите на месяц оставить свою работу в то время, когда перед вашей ко-
мандой стоит такая серьезная задача?»— «Ну, если вы хотите через пару
недель увидеть своего заместителя сумасшедшим, то я возьму назад свою
просьбу об отпуске!» — ответил я. Алимов счел такой аргумент достаточным
и подписал мне соответствующее заявление.
* * *

Я провел свой отпуск в городе Судак в Крыму. В этом отпуске я был один, по-
скольку ни мои коллеги, ни члены моей семьи не сопровождали меня (для
Макса и Вадика академический и учебный год еще не кончился, а Наташа
была вынуждена находиться с ними в это время). Я наслаждался купани-
ем в море, хотя вода в море в конце мая была еще несколько холодновата,
но я подтверждал поговорку: «Под тюленем лед не тает!» (к этому времени
я несколько растолстел). Не меньшее наслаждение доставляли прогулки по
местным горам даже с подъемами на некоторые из них (на те, которые были
доступны для нетренированных туристов) под контролем опытного альпи-
ниста-инструктора. Этот пожилой инструктор, имевший прозвище «Горный
козел», когда его спрашивали, как же он не боится водить нетренированных
людей, даже с детьми, в горы, всегда отвечал: «А у меня, как при транспорти-
ровке хрупких грузов, допускается пять процентов боя!»

Однако здесь тоже уже чувствовалось влияние изменившегося политиче-
ского настроя в советском обществе. Так, когда я подъезжал к столице Крыма
Симферополю, то увидел написанный на одном заборе лозунг: «Москали, уби-
райтесь из Крыма!» «Москали» было в Украине оскорбительным прозвищем
для всех русских, но этот лозунг еще не отражал будущих споров между Укра-
иной и Россией по вопросу о том, кому из них должен принадлежать Крым.

В Судаке я мог собственными глазами наблюдать проявление таких ам-
биций местных татар. Однажды я видел, как одного подвыпившего татарина
выставляли из пивного бара, а он кричал: «Мы еще вернемся!» Было только
неясно, что он имел в виду, либо возвращение всех этнических татар обратно
в Крым, либо свое собственное возвращение в этот пивной бар.

Я видел там также более драматическое событие, связанное с ухудше-
нием криминальной обстановки. В это время случаи захвата пассажирских
самолетов для того, чтобы улететь в другую страну, начали происходить все
чаще и чаще. Такой же случай попытки захватить хотя и не пассажирский
самолет, а пассажирское судно, я увидел собственными глазами в Судаке. Од-
нажды я шел к пляжу, чтобы искупаться после обеда. Но оказалось, что пляж
окружен милицией и пограничниками, поскольку Судак располагался на
берегу открытого моря, на противоположной стороне которого находилась
Турция, он считался пограничной зоной. Несколько позже подошел патруль-
ный пограничный катер и стал на якорь в море напротив пляжа. Из толпы,
которая собралась перед ограждением пляжа, я заметил большое количество
людей в военной форме, ходивших вокруг судна на подводных крыльях, сто-
явшего у пирса на противоположной стороне пляжа. В толпе ходили разго-
воры, что это рейсовое судно было захвачено группой угонщиков, которые
требовали, чтобы их доставили в Турцию. Никто из толпы не уходил, все жда-
ли, чем дело кончится. Наконец, через час, небольшую группу арестованных
увели под конвоем пограничников, ограждение пляжа сняли, и мы получили
возможность пройти на пляж, чтобы искупаться.

* * *

В то время как я не нашел в отпуске никакого решения для нашей главной
связанной с «Болидом» проблемы, как обеспечить доразведку цели собствен-
ными силами космической системы, мои подчиненные в КБ «Салют» тоже не
могли похвастаться своими успехами. Они успели только установить пред-
варительные контакты с некоторыми расположенными в Москве предпри-
ятиями-разработчиками бортовых радиолокационных систем. Однако, как
и можно было ожидать, поставленная задача, обнаружить и отслеживать
цель на поверхности моря с орбиты высотой около 500 километров, оказа-
лась, в принципе, решаемой, но ее техническое решение требовало больших
затрат электроэнергии.

В течение следующих двух месяцев мы занимались посещениями этих
и других предприятий, чтобы найти какую-нибудь бортовую следящую систе-
му, подходящую для решения нашей задачи.

Я не помню, кто именно предложил это решение, но когда кто-то его
предложил, остальные члены нашей команды почти хором воскликнули: «По-
чему же эта мысль не пришла к нам раньше? Ведь это просто, как апельсин!»

Мысль заключалась в том, чтобы оснастить ГЧ, выделенную для дораз-
ведки, бортовым радиолокатором вместо оборудования для электронной
разведки. Действительно, этот радиолокатор, который должен быть предна-
значен для поиска цели в круге диаметром в 100 километров с высотой около
100 километров вместо основной орбиты «Болида» с высотой, большей в не-
сколько раз, должен потребовать значительно меньшего питания электро-
энергией, которое могло быть обеспечено бортовой батареей ГЧ. Более того,
тот же радиолокатор мог обеспечить еще более точное определение текущих
координат цели после прохождения этой ГЧ через верхние слои земной ат-
мосферы, если навести ГЧ на точку местонахождения цели, предварительно
определенную перед входом ГЧ в эти слои!

Наши консультации с КБ «Комета» и с расположенным в Москве КБ
«Вега», разработчиком бортовых радиолокаторов для спутников «УС», под-
твердили наши предположения. Оказалось, что требуемый радиолокатор
с необходимыми параметрами разработать было можно, и что обеспечение
его работы электроэнергией можно было действительно обеспечить от источ-
ников энергии с массогабаритными характеристиками, не превышающими
располагаемых возможностей ГЧ.

Разумеется, проблемы, как передавать полученную информацию с «до-
разведывательной» ГЧ на «боевые» ГЧ, и как организовать своевременный
пуск этих «боевых» ГЧ после опережающего пуска «доразведывательной» ГЧ,
оставались еще нерешенными, но их решение серьезных вопросов не вызы-
вало, по крайней мере, на концептуальном уровне.

* * *

Итак, главная задача нашего отдела для поддержки разработки аванпроекта
«Болида» была решена успешно и вовремя. Теперь мои обязательства для даль-
нейшей разработки проекта «Болид» оставались, как я думал, только в рамках
помощи конструкторам в выборе субподрядчиков для отдельных разработок
ГЧ, как в «боевом», так и в «доразведывательном» вариантах, и в подготовке
ТЗ для этих субподрядчиков. Я надеялся, что смогу уделить больше внимания
другим направлениям системных исследований нашего отдела, в частности,
в области противоспутниковой борьбы, где, в связи с недавно опубликован-
ными новыми американскими намерениями касательно реализации СОИ,
возникли новые проблемы «ответа на СОИ».

Однако не тут-то было — системы «космос-земля» меня не отпускали.
Правда, теперь меня привлекли к иной системе, чем «Болид». Оказалось, что
КБ «Салют» столкнулось с конкуренцией в этой области.

Официальная оценка КБ «Салют» проекта «Плутон» с таким заключени-
ем была подписана Полухиным и выслана в МОМ. Однако через некоторое
время, когда стало известно, что министерство согласилось с этой негативной
оценкой и отказалось поддержать дальнейшую разработку проекта, Полухин
собрал всех причастных людей, включая Бурлакова, Дермичева, Мельникова,
Алимова и меня, в своем кабинете. Он сказал нам: «Ладно, нашего конкурен-
та мы победили. Теперь давайте подумаем, что мы можем позаимствовать из
его проекта для дальнейшей разработки «Болида»!»

Я сразу же вспомнил один эпизод из авиационной жизни моего дяди
Александра Михина, который был военным летчиком.

Перед началом Великой Отечественной войны, но после Советско-фин-
ской войны конца тридцатых годов, в которой дядя Саша участвовал, он слу-
жил в авиаполку неподалеку от советско-финской границы. Он рассказывал
мне, как однажды, когда его экипаж выполнял тренировочный полет с ими-
тацией отсутствия видимости (пилот, которым был сам дядя Саша, во время
этого полета находился под матерчатым чехлом), их самолет перелетел через
границу из-за навигационной ошибки.

Он рассказывал: «Когда я сдвинул чехол, то с ужасом увидел, что мы нахо-
димся над финским морским портом Котка, и финны уже поставили дымовую
завесу над гаванью! Тем не менее, мы благополучно вернулись на свой аэро-
дром, но меня немедленно вызвали в Особый отдел [эти Особые отделы были
в Советской Армии теми подразделениями, которые отвечали за разведыва-
тельную и контрразведывательную деятельность]. Там мне неделю мотали
нервы, пытаясь выпытать «настоящую» причину, по которой я улетел за гра-
ницу. Наконец мне удалось доказать, что единственной настоящей причиной
этого проступка была навигационная ошибка. Тем не менее, через пару дней
меня опять вызвали туда и сказали: «Ну ладно, а теперь расскажите-ка нам.
какие объекты, представляющие интерес в качестве потенциальных целей,
вы видели, когда были над Коткой?»

Прямая аналогия, не так ли?

Присутствующие конструкторы-руководители хором заявили, что общая
конструкция ГЧ «Плутона» может быть заимствована для «боевой» ГЧ «Боли-
да». Мельников отметил, что ее отсек для боевого заряда совершенно подхо-
дит для размещения того блока со специальными поражающими элемента-
ми, который уже разрабатывается найденным субподрядчиком, и даже для
обеспечения разброса этих элементов после окончательного наведения ГЧ
на цель. Дермичев упомянул также о некоторых оригинальных технических
решениях, заложенных конструкторами КБМ в систему органов управления
их ГЧ. Я добавил, что, возможно, будет лучше не заимствовать напрямую
эти полезные особенности «КБМовской» ГЧ, а привлечь это предприятие как
субподрядчика для полной разработки «боевой» ГЧ «Болида». «В этом случае
они, в свою очередь, могут привлечь старого соратника КБМ, КБ Автомати-
ки, в качестве субподрядчика для разработки радиолокационной головки са-
монаведения и системы управления такой ГЧ, и мы избавимся, по крайней
мере, от этой головной боли!» — аргументировал я.

Бурлаков не упустил случая рассказать соответствующий анекдот на эту
тему: «Жили два друга, один из которых был большим любителем лошадей,
а второй только что купил автомобиль и хвастался перед другом своим при-
обретением. Однако любитель лошадей постоянно отвечал: «Мой конь все
равно лучше!» Наконец автовладелец пригласил друга проехаться на своем
автомобиле. Во время поездки водитель-автовладелец заметил женщину,
стоящую у дороги и голосующую, чтобы ее подвезли. Он остановил маши-
ну, опустил стекло в двери и, когда женщина просунула в окно голову, чтобы
объяснить, что она хочет, прижал ее шею оконным стеклом. «Теперь ты мо-
жешь выйти и справить свое удовольствие с этой женщиной, пока она не мо-
жет сопротивляться!» — предложил он своему другу. Когда друг использовал
предоставленную возможность, водитель снова опустил стекло, вытолкнул
несчастную женщину и продолжил поездку. «Что ты теперь скажешь о моей
машине?» — спросил он после этого. «Мой конь все равно лучше, но вот дверь
от твоей машины я бы купил!» — ответил его друг».

Отсмеявшись над этим анекдотом, который, действительно, отражал ны-
нешнюю ситуацию, Полухин вынес окончательное решение: «Ладно, давайте
привлечем КБМ в качестве субподрядчика для разработки ГЧ. Но только для
разработки «боевой» ГЧ! Я боюсь, что если мы привлечем их и для разработки
«доразведывательной» ГЧ, то не успеем оглянуться, как это проворное КБ по-
заимствует нашу концепцию обеспечения доразведки и представит новый ва-
риант своего «Плутона»! Попробуйте найти другого субподрядчика для этой
вспомогательной ГЧ!»

* * *

Намерение наших военных заказчиков заставить нас разработать «противо-
воздушный» вариант «Болида» было обусловлено не той причиной, о которой
я подумал сразу же после того, как Бурлаков сообщил мне о таком намерении.
Я-то решил по привычке, что это очередное проявление амбиций новообра-
зованного рода войск, ВКС, выиграть войну только собственными силами —
как видите, я продолжал оценивать способности военных к систематическо-
му мышлению с некоторой иронией.

Военные стратеги не только в ЦНИИ-50 ВКС, но и в других высших ор-
ганизациях, привлеченных к разработке концепций и сценариев будущей
войны, не зря ели свой хлеб (с маслом!). Все разработанные ими сценарии
неядерной войны приводили к четкому заключению, что потенциальный
противник, Соединенные Штаты, использует в случае такой войны свою стра-
тегическую авиацию в качестве наиболее мощного средства доставки обыч-
ных боеприпасов к целям на территории Советского Союза.

Поскольку у Соединенных Штатов было значительное количественное
преимущество в области стратегической бомбардировочной авиации, задача
срыва массированной атаки американских стратегических бомбардировщи-
ков выглядела для советских военных жизненной необходимостью даже не
для выигрыша неядерной войны, но и для выживания страны в такой войне.

Политические изменения носили, действительно, кардинальный характер.
14 марта 1990 года Михаил Горбачев был избран Президентом Советского
Союза. Эти выборы не были всеобщими, они проводились в рамках Верхов-
ного Совета, который играл роль парламента. Может быть, такая замена на-
звания должности главы государства и не была бы столь важной для насе-
ления страны, тем более что избрание этого главы государства продолжало
осуществляться в узком кругу высшей государственной власти, но изменение
Конституции Советского Союза, которое потребовалось для введения поста
Президента, не ограничилось только этим действием. Положение о «ведущей
роли» Коммунистической партии было тоже исключено оттуда!

Это означало, что наша страна официально отказалась от следования по
«пути социалистического развития» с конечной целью «построения в стране
коммунизма». Такой отказ от основной идеологии, которая правила в России
и, позже, в Советском Союзе после 1917 года, должен был иметь далеко иду-
щие последствия не только для внутренней жизни страны, но для ее внешней
политики. Так, Советский Союз мог больше не осуществлять распростране-
ние коммунистической или социалистической идеологии во всем мире и мог
не поддерживать больше те зарубежные страны, которые «развиваются по
социалистическому пути», следуя за «Старшим братом».

Мы сами уже наблюдали этот процесс — так называемый «Социалисти-
ческий лагерь» разваливался прямо на наших глазах. С таким добровольным
отказом от роли лидера «Социалистического лагеря», Советский Союз меж
практически потерять статус мировой сверхдержавы. Не имея ни противо-
борствующей идеологии, ни статуса сверхдержавы, стремящейся к мировому
политическому господству, Советский Союз мог перестать быть потенциаль-
ным противником для «Капиталистического лагеря» и его лидера, Соединен-
ных Штатов. Следовательно, огромные приготовления к будущему, очень
возможному военному столкновению с Соединенными Штатами могли ока-
заться больше не нужными.

Мы, работники КБ «Салют», еще не осознавали полностью, к каким по-
следствиям лично для нас может привести такое предполагаемое кардиналь-
ное изменение внешней политики Советского Союза. Тем не менее, некото-
рые наиболее осмотрительные (или, может быть, наиболее дальновидные?)
люди из нас уже начали высказывать (в ходе разговоров в курительной ком-
нате) свои опасения, что наше предприятие может потерять заказы на разра-
ботку космических аппаратов военного назначения, а мы все можем остаться
без работы, поскольку в то время практически все космические разработки
считались имеющими военное значение.

Однако у большинства из нас было другое, более оптимистическое мне-
ние. Например, я думал, что Советский Союз может остаться сверхдержавой
и после смены идеологии, и, в таком качестве, может остаться соперником
Соединенных Штатов. Просто причины для этого соперничества будут не иде-
ологическими, а ими станут экономическая конкуренция и борьба за полити-
ческое влияние в остальном мире. В таком случае наши разработки все равно
потребуются.

Казалось, что я был прав. Наши ведущиеся разработки пока не испыты-
вали видимого недостатка финансирования, и наши военные заказчики вре-
мя от времени требовали от нас изучения некоторых новых аспектов будуще-
го боевого применения космических аппаратов, находящихся в разработке.

* * *

Одним из таких аспектов было желание военных заказчиков оценить устой-
чивость наших боевых космических аппаратов и их боевых составных частей
(КГЧ и ГЧ) к некоторым поражающим факторам, которые были скорее харак-
терными для ядерного оружия, чем для обычных оборонительных средств, ко-
торые могли быть использованы нашими целями или противоспутниковыми
оборонительными системами потенциального противника* По-видимому, во-
енные принимали в расчет возможное применение неядерных боевых систем
космического базирования в условиях ядерной войны, которая могла начать-
ся без предшествующей неядерной стадии или вследствие перехода к ядер-
ной войне после этой предварительной стадии. Действительно, такую воз-
можность нужно было предусмотреть, поскольку неядерные наступательные
системы космического базирования (включая те, которые предназначались
для нейтрализации космических аппаратов СОИ) должны быть использова-
ны даже в этих условиях, если они не были израсходованы во время предше-
ствующей неядерной стадии по каким-то причинам (например, из-за отсут-
ствия этой стадии). Боевое применение этих систем могло оказать ощутимое
воздействие на ход боевых действий (так, вывод из строя вражеских систем
спутниковой связи и навигации, а также авианосцев могло оказаться ценным
вкладом в борьбу против этого врага даже в таком наиболее драматическом
случае). В то же время именно системы космического базирования могли об-
ладать значительной живучестью даже в условиях ядерной войны вследствие
их удаленности от театров основных операций, которые должны находить-
ся на поверхности Земли и над ней в нижних слоях атмосферы. Необходимо
отметить, что единственная разрабатываемая в КБ «Салют» противоспутни-
ковая система наземного базирования, «Наряд», должна была быть хорошо
защищена от всех поражающих факторов термоядерного оружия, поскольку
она должна была находиться на дежурстве в укрепленных пусковых шахтах.

Можно было предположить, что для поражения наших боевых космиче-
ских аппаратов не будут применены специально выделенные ядерные заряды
(это было бы похоже на стрельбу из пушек по воробьям), но один из поражаю-
щих факторов ядерного взрыва мог оказать очень вредное воздействие на ра-
ботоспособность наших аппаратов. Этим фактором был электромагнитный
импульс (ЭМИ).

ЭМИ возникает при любых ядерных взрывах, и он мог воздействовать
на наши космические аппараты и их боевые компоненты, даже если эти
взрывы происходили достаточно далеко. Даже «Наряд» мог быть поврежден
воздействием ЭМИ после его пуска из защищенной шахты. По этой причине
устойчивость наших космических аппаратов к воздействию ЭМИ беспокоила
наших военных заказчиков, и они хотели получить ее подтверждение от раз-
работчиков этих аппаратов.

В общем-то говоря, это было задачей для наших конструкторов, но они
были слишком загружены своей прямой работой и не могли даже подгото-
вить ТЗ на соответствующие испытания, которые могли быть проведены либо
техническими службами КБ «Салют», либо каким-нибудь специализирован-
ным предприятием. Вместо этого они обратились за помощью к нашему от-
делу, обосновывая это тем, что такая проблема непосредственно относится
к применению космических аппаратов в тех условиях, которые могли опреде-
литься концептуальной вероятностью другого варианта боевой обстановки,
а этот вопрос был, несомненно, системным.

Разумеется, эта задача не могла быть решена нашими силами, даже в рам-
ках всего КБ «Салют». Однако, когда мы (подразумевая меня и моих помощ-
ников) искали, кто же может подсказать нам организацию, которая сможет
провести оценку стойкости наших аппаратов к ЭМИ, один из тех конструкто-
ров, которые участвовали в разработке баллистических ракет, вспомнил, что
подобная оценка для этих ракет проводилась Всесоюзным научно-исследо-
вательским институтом экспериментальной физики (ВНИИ ЭФ). Я уже знал,
что этот институт был одним из основных советских разработчиков ядерного
оружия. Он находился в совершенно «закрытом» городе, носившем условное
наименование «Арзамас-16». В действительности, этот маленький городок на
расстоянии около 50 километров от настоящего Арзамаса, назывался Саров
до тех пор, пока в середине сороковых годов там не были построены специ-
альные сооружения для разработки первых советских ядерных бомб.

Во-вторых, моя жена Наташа работала в Арзамасе-16 до нашей свадьбы,
у нее было много друзей среди молодых работников этого института, как мо-
лодых ученых, так и их жен. Некоторые из них навещали нас в Москве, а бли-
жайшая подруга Наташи Нина Трубачева поддерживала эту дружбу и в те-
кущем времени. Когда разрешение на мою поездку в Арзамас-16 было уже
получено, и мне было названо лицо, доктор технических наук Босомыкин,
с которым я должен был взаимодействовать, я спросил Наташу, не была ли
она знакома с этим человеком. «Конечно, была! — ответила она. — Он был
близким другом Юры, мужа Нины (он умер пару лет назад), и Нина остает-
ся в дружеских отношениях с ним!» Таким образом, я получил возможность
встретиться с Босомыкиным не только в рабочей обстановке в его институте,
но и дома у Нины, куда я собирался зайти в любом случае.

* * *

Я позвонил по телефону Нине Трубачевой, предупредил о своем приезде
и спросил, не сможет ли она пригласить Босомыкина, когда я буду у нее дома.
Она согласилась.

Когда я прибыл на вокзал Арзамаса-16, Григорьев встретил меня. Из-за
«закрытости» этого города, расположенного на расстоянии около 400 киломе-
тров от Москвы, никакой рейсовый поезд из Москвы туда не ходил, а, вместо
этого, несколько вагонов прицеплялись к рейсовому поезду, проходившему
через ближайшую пересадочную станцию, откуда они доставлялись в Арза-
мас-16 через контрольно-пропускной пункт, где проверялись документы их
пассажиров.

Однако вместо пропуска я получил выговор. Женщина-офицер сказала:
«Товарищ Соколов, вы уже нарушили одно из этих правил. Видите, что на-
писано? «Фамилии ведущих специалистов института не должны упоминаться
в телефонных разговорах по линиям связи общего пользования», а вы упомя-
нули фамилию Босомыкина во вчерашнем телефонном разговоре с товари-
щем Трубачевой!» — «Простите, но я к тому времени не подписывал и даже
не видел этих правил и, следовательно, не мог их нарушить!»— ответил я.
И я понял, что мой звонок был подслушан в Арзамасе-16.

«Все равно, вы нарушили это правило, и у меня теперь есть формальное
право не выдавать вам пропуск. Михаил Иванович, — обратилась она к Гри-
горьеву. — Пожалуйста, объясните товарищу Соколову его ошибку!» Оче-
видно, эта женщина-офицер знала Григорьева по его прошлым посещениям
ВНИИ ЭФ в качестве представителя Генерального штаба. Но Григорьев отве-
тил: «Я не могу делать замечания товарищу Соколову, он мой начальник!».

Последовала немая сцена. По-видимому, эта женщина-офицер не знала,
что Григорьев ушел с военной службы, но она помнила, что он был в звании
полковника. Кто же мог быть его начальником в таком случае? Генерал? Как
военные, так и гражданские посетители Арзамаса-16 должны были носить
гражданское платье во время приездов туда. Она посмотрела на меня, затем
на Григорьева, потом опять на меня, после чего смутилась и, пробормотав:
«Товарищ Соколов, пожалуйста, больше так не делайте!», — выбежала из ком-
наты. Пропуск мне принесла другая женщина-офицер.

Я встретился с Босомыкиным и в институте, и дома у Нины, где, как
я надеялся, он мог говорить более благосклонно, но результаты наших раз-
говоров были одинаковыми. Как оказалось, возглавляемая им лаборатория
занималась испытаниями реальных изделий на воздействие ЭМИ. Он пря-
мо сказал мне: «Если вы хотите, я могу привлечь специалистов из другого
отдела для проверки ваших конструкторских чертежей, чтобы подтвердить,
что все требования, которые должны обеспечивать необходимую стойкость,
в конструкции ваших космических аппаратов выполнены. Но эти требования
обязательны для всех изделий военного назначения и, тем более, военно-кос-
мического назначения. Я полагаю, что ваши конструкторы уже заложили
соответствующие технические решения в свои чертежи, так что такая про-
верка будет бесполезной. Вот когда у вас будет реальный экземпляр вашего
космического аппарата, добро пожаловать, я буду рад испытать его в своей
лаборатории, и это испытание будет полезным, поскольку, как вы знаете, ког-
да конструкторские чертежи воплощаются в металл, постоянно случаются
некоторые отклонения!» Я поинтересовался, будут ли размеры космического
аппарата тяжелого класса подходящими для испытаний в лаборатории. Но
Босомыкин ответил: «Не беспокойтесь. У нас есть соответствующие установ-
ки и даже оборудование, с которым мы выезжаем на места, чтобы проверить
стойкость к ЭМИ баллистических ракет в их шахтах!»

С этими результатами я вернулся в КБ «Салют» и пред ложил конструкто-
рам «Наряда» испытать его КГЧ в лаборатории Босомыкина. Однако это пред-
ложение было отклонено, потому что конструкторы этой системы опасались,
что такое испытание задержит первый испытательный пуск «Наряда». «Что
если это испытание покажет недостаточную стойкость к ЭМИ? Наши воен-
ные заказчики обязательно придерутся к этому и заставят нас доработать
конструкцию I Будет лучше, если мы проведем это испытание после, а не до
первого пуска— в случае, если имеющийся «Наряд» выполнит свою задачу,
заказчики закроют глаза на его недостаточную стойкость к ЭМИ. Я согласил-
ся с такими аргументами.

* * *

Этот отпуск в конце августа 1990 года оказался настолько интересным
и необычным, что заслуживает того, чтобы описать его особо. Я провел
его за границами Советского Союза, что раньше было немыслимо для
человека, имеющего допуск высокого уровня к закрытым засекреченным
работам!

Это было, несомненно, последствием как резкого уменьшения роли Ко-
митета государственной безопасности в текущей жизни Советского Союза,
так и неразберихи, возникшей из-за этого снижения. Действительно, в обста-
новке, когда демократические силы страны требовали все больше и больше
политических свобод, именно КГБ стало главной мишенью для их критики,
и возглавляемое Горбачевым правительство начало сильно ограничивать
права и обязанности этого государственного органа. В результате многие
обычаи, как официально утвержденные, так и традиционно сложившиеся,
оказались нарушенными, и функционеры КГБ на промышленных предприя-
тиях оборонного значения не знали, какая инструкция еще действует, а какая
уже отменена. Фактически придирка, которой я подвергся в Арзамасе-16 при
получении пропуска во ВНИИ ЭФ, была последним примером четкой работы
КГБ. Однако дайте мне описать все по порядку.

Еще перед отпуском, когда он уже был согласован с моим начальством,
я позвонил своему другу Мише Дайнову и предложил ему поехать на автомо-
биле куда-нибудь в курортную зону на юге европейской части России. На сле-
дующий день он ответно позвонил мне и спросил: «А ты не хочешь поехать не
на юг нашей страны, а за границу?» — «Ты смеешься?» — ответил я, — «Кто
же выпустит за границу человека, имеющего высшую форму допуска? Ты что,
забыл, где я работаю?» — «Но давай попробуем воспользоваться нынешней
ситуацией, когда наступила свобода! Я прочитал в какой-то газете рекламное
объявление, что некое туристическое агентство организует автомобильные
путешествия за границу (в социалистические страны Восточной Европы) для
владельцев собственных автомашин. Давай сходим в это агентство и разуз-
наем все подробности, включая то, какие документы будут нужны для такой
поездки!»
И правда, оказалось, что процедура оформления поездки за границу че-
рез это туристическое агентство была еще проще, чем мы могли себе предста-
вить. Там нам дали некие бланки с очень кратким текстом, который гласил:
«Товарищ [вставить фамилию имя, отчество] рекомендуется для туристи-
ческой поездки в [вставить название страны]. Руководитель предприятия
________(....)»

Тем не менее, этот бланк нужно было подписать у кого-нибудь из выс-
шего руководства КБ «Салют». Но к кому мне было обращаться за этой под-
писью? Я немного подумал и обратился к заместителю Полухина по режиму
Плетневу. Я решил, что если он откажется подписать этот бланк (а он имел
право подписывать нетехнические документы вместо Полухина), то это будет
означать, что все правила советского времени остаются в силе, и дорога за
границу для меня закрыта. Но Плетнев неожиданно спросил меня: «А почему
вы пришли ко мне? Здесь предусмотрена подпись руководителя предприятия,
а я только заместитель! Идите за этой подписью к Полухину!» — «Но по всем
правилам, перед обращением к Полухину я должен получить ваше одобре-
ние!»— удивился я. «По всем правилам, по всем правилам... Я сейчас уже
и сам не знаю, какие правила действуют, а какие отменены! Идите к Полухи-
ну!»

Я не пошел к Полухину сам, а подложил бланк Бурлакову, когда он отпра-
вился к Полухину для подписания каких-то документов. По словам Бурлако-
ва, наш главный конструктор подписал его, даже не прочитав.

* * *

Через неделю мы с Мишей уже получили в наши паспорта специальные
вкладыши, которые давали нам право на выезд за границу, и мы отправи-
лись в путешествие на моем автомобиле. Нашим местом назначения был
маленький курортный город Балчик на побережье Черного моря в север-
ной Болгарии.

После пересечения границы со стороны Молдавии, мы увидели прилич-
ный ряд легковых машин и автобусов, ожидавших своей очереди на проверку
на румынском пограничном контрольно-пропускном пункте. Все их водите-
ли, разговаривая между собой, были обеспокоены новым румынским пра-
вилом, позволяющим иметь в автомобиле только тот бензин, который был
в бензобаке, а какие-либо заправленные канистры не допускались. Поскольку
цены на бензин в Румынии были значительно выше, чем в Советском Сою-
зе, у всех водителей в машинах было по нескольку канистр, а румынские по-
граничники и таможенники требовали опорожнить эти канистры. Было две
альтернативы, либо выливать бензин на землю, либо попытаться продать его
тем водителям, которые уже пересекли эту негостеприимную границу с ру-
мынской стороны.
Мы не были исключением, и целых четыре канистры с бензином лежа-
ли в багажнике и под сидениями моего автомобиля. Конечно, мы не хотели
расставаться с этим бензином и попытались найти приемлемый способ его
оставить. В это время я наблюдал заинтересовавшую меня сцену. Я заметил,
как водитель одного из туристических автобусов, который стоял в очереди до-
вольно далеко от пропускного пункта, пригласил в свой автобус румынского
пограничника. Почти сразу же этот пограничник вышел обратно с пакетом
в руках, и этот пакет больше всего напоминал пол-литровую бутылку, завер-
нутую в старую газету. Автобус выехал из очереди и без очереди проехал че-
рез пропускной пункт, и его пассажиры не подверглись никакой проверке,
кроме проставления штампов и их паспортах. Я понял, что произошло, и ре-
шил тоже применить этот же способ.

Поскольку наша очередь уже приближалась, я сказал Мише: «Доставай
нашу жидкую валюту!» У нас с собой была пара бутылок с крепким напитком.
Миша положил одну бутылку в матерчатую сумку и, когда подошла наша оче-
редь, взял ее вместе с нашими паспортами и пошел в домик контрольно-про-
пускного пункта вместе с проверяющим румынским пограничником, в то
время как таможенник остался проверять наш автомобиль. Однако процеду-
ра таможенного осмотра еще не началась, как пограничник крикнул через
окно своему напарнику: «Все в порядке!» Таможенник отсалютовал со сло-
вами «Друма бун!» («Доброго пути!»), и, когда Миша вышел с нашими про-
штампованными паспортами, мы пересекли румынскую границу без всякого
таможенного досмотра, сохранив наш избыточный запас бензина.

Но Миша на радостях забыл в домике пропускного пункта нашу сумку,
а она могла нам еще пригодиться, и я вылез из-за руля и зашел в этот домик,
чтобы эту сумку взять. Картина, которая предстала перед моими глазами,
заслуживала названия «Румынская граница на замке!» Много автоматов Ка-
лашникова были свалены кучами в углах помещения, а крышка стола посреди
помещения была заставлена бутылками. Никто из людей, находящихся в по-
мещении, не обратил на меня внимания, когда я забирал нашу пустую сумку.
Я пожалел, что у меня с собой не было фотоаппарата, но и без него эта карти-
на запечатлелась в моей памяти очень ярко.

* * *

Мы провели неделю на морском побережье, наслаждаясь купаниями и про-
гулками вокруг Балчика, который оказался прелестным городком. Мы также
прокатились вдоль побережья Болгарии, добравшись почти до ее границы
с Турцией. Болгарский язык несколько схож с русским, так что проблемы, свя-
занные с переводом, почти отсутствовали. Однако оказалось, что во взаимо-
понимании с местными жителями есть другая проблема. Дело было в том,
что болгары традиционно качают головой слева направо, когда хотят сказать
«да», и вверх-вниз, когда хотят сказать «нет», в противоположность всем дру-
гим европейцам, качающим головой противоположным образом. Такая тра-
диция не была бы столь серьезной проблемой, но, к несчастью, часть болгар-
ского населения уже усвоила общеевропейскую манеру выражения «да-нет»,
в то время как остальная часть продолжала придерживаться традиционного
способа. В результате иногда было невозможно понять, соглашается ли с вами
ваш местный собеседник или нет.

Между тем, диспуты с местными жителями возникали довольно часто,
когда по вечерам мы сидели по вечерам в барах или в ресторанах. Болгары
очень интересовались политическими событиями в Советском Союзе, и чув-
ствовалось, что процесс перестройки государственной идеологии уже начал-
ся в этой стране вслед за «Большим братом».

Тем не менее, никакие политические события не нарушили наш отдых,
и мы вернулись в Москву с хорошим впечатлением от нашего первого тури-
стического путешествия за границу.

* * *

Экономическое положение в стране действительно продолжало ухудшаться.
Однако изменения в общей политической жизни стали еще более заметны-
ми. Оппозиционные партии нашли, наконец, своего общего политического
лидера. Борис Ельцин, одна из фигур высокого, но не высшего ранга в Ком-
мунистической партии, стал таким лидером, который, конечно, не совсем
устраивал всех оппозиционеров разных видов, но приобрел большую попу-
лярность и обладал достаточной волей и решительностью для достижения
цели — установления демократии в России, но не во всем Советском Союзе.
Он считал, что другие союзные республики должны сами позаботиться о себе,
а для этого нужно разрешить им отделиться, если они этого захотят.

Ельцин сам развивал свою популярность. Так, будучи первым секрета-
рем Московского комитета коммунистической партии, он ездил по городу
на общественном транспорте (на метро, автобусах, троллейбусах, трамва-
ях), в то время как все партийно-правительственные руководители даже
среднего уровня обычно пользовались своими служебными автомобилями.
Такая особенность поведения партийно-правительственных руководителей
даже нашла отражение в анекдоте советских времен. Один из этих руко-
водителей посетил Париж в качестве туриста. Когда он вернулся в Москву,
кто-то спросил его: «Что вы считаете самым замечательным из того, что вы
видели в Париже? Лувр или Собор Нотр-Дам, Дом Инвалидов или Эйфелеву
башню?»— «Да нет, не эти достопримечательности! У нас в Москве доста-
точно соборов, а наша Останкинская телебашня даже выше, чем их Эйфеле-
ва башня! Но вот оказалось, что под Парижем есть целая сеть туннелей, и по
ним ходят пассажирские поезда! И даже это не самое удивительное! Самое
удивительное, что все станции этой подземной железной дороги оборудо-
ваны специальными автоматическими устройствами, которые пропускают
вас, только если вы опустите монету в специальную щель!» Бедняга, он даже
не знал о существовании метро в Москве, потому что всегда ездил на своем
служебном автомобиле!

Разумеется, благодаря такому популистскому поведению, которое рав-
няло Ельцина с простыми людьми, а также благодаря его стремлению демо-
кратизировать на деле политическую ситуацию в стране, престиж Ельцина
среди этих простых людей возрос. «О, это наш человек!»—эту фразу все чаще
и чаще можно было услыхать в разных местах Москвы, и соответствующая
информация о растущей популярности Ельцина приходила из других городов
и регионов России.

Такая популярность стала казаться опасной высшему руководству Совет-
ского Союза, и Ельцин был снят с поста первого секретаря Москвы и, соответ-
ственно, был выведен из состава ЦК. Однако, такое «защитное мероприятие»
только повысило его популярность среди простых людей. Между тем, прибли-
жались выборы первого Президента Российской Федерации еще в составе Со-
ветского Союза, и Ельцин собирался выступить в качестве кандидата.

* * *

Важные события в политической жизни пока еще не сильно влияли на наши
разработки. Несмотря на то, что наши военные заказчики не могли больше
заказывать все новые и новые направления для этих разработок, главные на-
правления нашей подготовки к «Звездным войнам» продолжали развиваться,
несмотря на некоторые задержки по сравнению с первоначальными плана-
ми. Так, приближался первый пуск «Наряда». Его должны были выполнить из
одной из пусковых шахт для МБР РС-19 на Байконуре. Эти пусковые шахты
использовались для проверочных пусков этих ракет, но одна из них переобо-
рудовалась для пусков «Наряда».

Вся система «Наряд» была еще не готова к полномасштабным летным ис-
пытаниям с поражением какой-либо условной цели, поскольку ее конечная
поражающая часть, ракета «космос-космос», была еще не готова. Но ее разра-
ботка приближалась к завершению, и ее головной разработчик, конструктор-
ское бюро, возглавляемое академиком Нудельманом, знаменитым разработ-
чиком авиационных пушек Второй мировой войны, обещало, что эта ракета
должна пройти наземные испытания к концу года и будет готова к летным
испытаниям в составе «Наряда» в следующем, 1991 году.

Разработка «Болида» тоже продвигалась вперед. Некоторые ключевые
компоненты уже были изготовлены в опытных образцах, и Мельников по-
хвастался мне, что он через месяц покажет поражающий элемент для борьбы
с авианосцами.
Однако в течение этого месяца у нашего отдела не оказалось никакой
серьезной работы, поскольку практически все системное обеспечение для
основных разработок, находившихся в процессе реализации подготовки к ис-
пытаниям, было уже сделано, а какие-либо новые системные исследования
нашими военными заказчиками не заказывались по причине недостатка
финансирования. Отдел работал «на холостом ходу», и только «противоспут-
никовый» сектор продолжал изучать различные сценарии борьбы против
ВпШаШ РеЬЫез, концепция которых уже была практически отвергнута в Со-
единенных Штатах. Даже начало летных испытаний «Наряда» не сулило нам
никакой дополнительной загрузки работой: что же еще мы могли добавить
к уже полученным результатам системных исследований по боевому приме-
нению этой противоспутниковой системы?

Мы с Алимовым надеялись на продолжение нашей работы по «Камину»,
но наше высшее руководство, Полухин и Бурлаков, отвечали на наши соот-
ветствующие вопросы как в междугородном телефонном разговоре через по-
врежденную линию: «Пожалуйста, подождите!»

* * *

Пока длилось наше ожидание, я однажды в конце сентября стоял и курил
у окна. У меня в семье все было в порядке — Наташа приступила к работе
после своего отпуска, который она провела в одном санатории вблизи Мо-
сквы (я не мог взять ее с собой в Болгарию, так как она не могла выдерживать
длительные поездки на автомобиле), у наших сыновей уже начался новый
учебный год в институте (у Максима) и в школе (у Вадика), и все они были
здоровы. Я тоже пребывал в добром здравии, а огорчения, связанные с за-
паздыванием обеспечения нашего отдела новыми исследованиями, казались
временным явлением. Тем не менее, я ощущал некоторую тоску и внутреннее
беспокойство, тем более что по оконному стеклу барабанил мелкий дождь.

Я подумал: «Как же хорошо было в Болгарии всего месяц назад! Там, на-
верное, и сейчас стоит хорошая погода, потому что Болгария все-таки южная
страна!» Неожиданно мне в голову пришла мысль: «А что это я стою здесь
и грущу? У меня еще две недели неиспользованного отпуска, и я могу исполь-
зовать их прямо сейчас для повторной поездки в Болгарию, поскольку у отде-
ла нет никакой срочной работы!»

Мысль была немедленно реализована: я попросил и получил двухнедель-
ный отпуск, пригласил одного из своих друзей, Диму Гибенко, стать моим на-
парником («вторым пилотом») в этом путешествии, и через несколько дней
мы уже ехали к границе.

В отличие от предшествующей поездки, в которой маршрут был направ-
лен к Балчику без промежуточных посещений каких-либо крупных городов
Румынии и Болгарии, маршрут нашего нынешнего путешествия проходил
через всю Румынию с севера на юг с однодневным посещением румынской
столицы Бухареста, затем мы пересекали Болгарию с запада на восток с посе-
щением столицы страны Софии и исторического города Тырново. Такая воз-
можность появилась из-за того, что теперь мы ехали в группе из четырнадца-
ти автомобилей, а в предыдущей поездке наш автомобиль был один.

Мы приехали туда поздно вечером. Местный гид нас встретил, разместил
в каком-то отеле и пообещал, что завтра нам предоставят маленький автобус
для экскурсии по городу. Когда мы были еще в вестибюле отеля, я обратил
внимание, что большое количество сумок, чемоданов и другого багажа было
свалено в середине этого вестибюля. Я не мог понять, чей же это багаж. На
следующее утро я вышел из отеля покурить на свежем воздухе и увидел груп-
пу людей, говоривших по-русски. Будучи в хорошем настроении, я подошел
к ним и сказал: «Здравствуйте, земляки! Вы откуда?» — «Мы из Жмеринки,
это маленький город в Украине, а вы откуда?» — спросили они меня в свою
очередь. «Я из Москвы,» — ответил я и немедленно получил следующий во-
прос: «А как вы сюда добирались, самолетом или поездом?» — «Я приехал
на своей машине!» — ответил я с гордостью. «Вы будете продавать машину
здесь?» — прозвучал несколько неожиданный вопрос, — «Нет, я совсем не со-
бираюсь продавать свою машину, она мне самому нужна!» — ответил я с не-
которым удивлением. Мои собеседники тоже удивились: «А как же вы полети-
те в Тель-Авив?» — «Я и не собираюсь лететь в Тель-Авив!» — «В таком случае
мы вам не земляки!» Как оказалось, этот отель был пунктом пересадки для
эмигрантов из Советского Союза в Израиль (из-за отсутствия прямых рейсов
из Москвы в Тель-Авив эти эмигранты были вынуждены сначала добираться
либо до Бухареста, либо до Вены, откуда было прямое сообщение с Тель-Ави-
вом), и мои собеседники, принявшие меня за своего, были из их числа.

После завтрака мы разместились в автобусе, и первой достопримечатель-
ностью, на которую показал нам наш гид, был Дворец науки, уменьшенная
копия Московского университета. Перед этим зданием был высокий пьеде-
стал, и гид рассказал нам, что раньше на этом пьедестале стояла статуя Ле-
нина. Но после свержения коммунистического вождя Румынии Чаушеску
в прошлом году, эту статую тоже убрали. Кто-то из наших попутчиков, при-
надлежащий, по-видимому, к числу скороспелых демократов, сказал: «Вот
если бы попросить румын убрать все памятники Ленину в Советском Союзе!»
Но мой «второй пилот» Дима расхохотался на весь автобус: «Да они замуча-
ются их убирать! Помните, сколько таких памятников в нашей стране? Этой
работы хватит всему населению Румынии на несколько лет!»

Это была настоящая шутка, но несколько позже Дима сам стал объектом
шутки, или, точнее, прямого обмана.

В то время советские туристы были очень ограниченными в валюте
стран, посещаемых ими, поскольку разрешался обмен только очень малень-
ких сумм в рублях на валюты этих стран. Так, перед обеими моими поездка-
ми в Болгарию через Румынию я мог обменять только сто рублей (приблизи-
тельно 90 долларов США по курсу того времени) либо на болгарские деньги
(левы), либо на румынские (леи). Такого количества денег было явно недо-
статочно даже на небольшие текущие расходы, и, чтобы найти выход, совет-
ские туристы привозили с собой некоторые вещи, которые они могли продать
в посещаемой стране.

С этой самой целью Дима взял с собой два фотоаппарата, один для соб-
ственного пользования, а другой на продажу. Советские фотоаппараты высо-
ко ценились в странах «Социалистического лагеря». Когда мы сделали оста-
новку в центре Бухареста и прогуливались по центральной площади города,
какой-то румын попросил Диму продать ему один из Диминых фотоаппара-
тов за 200 долларов. Сделка состоялась, но на следующей остановке Дима
подошел ко мне и сказал: «Олег, меня облапошили! Смотри!» и показал мне
пачку долларов. Я посмотрел внимательно и обнаружил, что настоящие пя-
тидолларовые банкноты были только сверху и снизу этой пачки, а остальные
банкноты были румынскими леями. Общая сумма этих вложенных румын-
ских денег не превышала десяти долларов. Выражаясь на русском жаргоне,
это была «кукла»!

Я начал утешать Диму, говоря, что многие люди в России переживают
более серьезные беды в наше тяжелое время. Однако Дима не потерял присут-
ствия духа и сообщил мне: «Я не очень расстраиваюсь, потому что проданный
фотоаппарат сломался как раз перед тем, как я его продал!» Вот уж действи-
тельно, по русскому выражению, «вор у вора дубинку украл!»

Однако, несмотря на эту и некоторые другие неприятности (например,
к концу нашего путешествия погода стала несколько дождливой и холодной),
мы очень хорошо провели время, и я получил не меньше удовольствия, чем
от предыдущей поездки в Болгарию в конце августа. Таким образом, я вернул-
ся с зарядом бодрости в московскую осень, которая уже почти докатилась до
своей середины.

* * *

Московская осень, для которой в октябре характерна погода, показывающая
близкий приход холодной зимы после предыдущего жаркого лета, передала,
казалось, ту же самую манеру ходу наших разработок. Несмотря на заметный
прогресс, достигнутый в практической реализации уже разработанных бое-
вых космических аппаратов, в первую очередь, «Наряда» и «Болида», чувство-
валось, что солнце финансирования для дальнейшего продолжения полно-
масштабной реализации этих проектов начало закатываться.

Так, наши конструкторы, связанные с разработкой «Наряда», показали
мне фильм об испытаниях ракеты «космос-космос», которыми должна быть
снабжена КГЧ «Наряда». Я не знаю, как правильно назвать испытание, пока-
занное мне в этом фильме, с одной стороны, его можно было назвать «назем-
ным», поскольку оно проводилось в каком-то длинном и высоком ангаре, а не
на открытом воздухе, с другой стороны, можно было назвать «летным», по-
скольку ракета, очень похожая на аппарат МНУ американской системы АЗАТ,
действительно летела к своей условной цели очень впечатляюще, вращаясь
и выбрасывая факелы пламени с разных сторон (для обеспечения управления
полетом). Однако после показа фильма конструкторы сказали мне, что ни-
каких испытаний этих ракет на «Наряде» не предусмотрено, поскольку выде-
ленного финансирования может хватить только на два суборбитальных пуска
без какой-либо имитации поражения цели (практически эти пуски должны
быть летными испытаниями КГЧ в роли разгонного блока), а дальнейшие ис-
пытания ракеты «космос-космос», даже в наземных условиях, могут быть не
профинансированы вообще.

«Наряд» успешно слетал 20 ноября 1990 года. Его новый компонент,
КГЧ с новой системой управления, во время этого полета работал безотказ-
но, и конструкторы этой системы во главе с главным конструктором Львом
Николаевичем Киселевым надеялись, что после второго суборбитального
испытательного пуска, назначенного на конец 1991 года, может быть дано
разрешение на полномасштабный орбитальный испытательный полет с по-
ражением учебной цели. Однако для такого полета требовалась готовность
ракеты Нудельмана, а наземные испытания этой ракеты были остановлены!

Такая же ситуация была в отношении «Болида». Мельников сдержал свое
обещание и показал мне готовый поражающий элемент для вывода из строя
полетной палубы авианосца. Он имел форму стрелы длиной приблизительно
30 — 40 сантиметров. Эта стрела была очень тяжелой, очевидно, она была
изготовлена из тугоплавкого материала. Мельников рассказал, что уже была
проведена серия испытаний с поражением имитатора полетной палубы ави-
аносца этими стрелами (разогнанными до скорости 2 — 3 километра в секун-
ду) с хорошими результатами. Однако, по его словам, испытания были прер-
ваны на неопределенный срок из-за недостатка финансирования.

Становилось все более и более очевидным, что амбициозные планы под-
готовки к «Звездным войнам», либо с «неадекватным ответом», либо любым
другим путем, будут в скором времени похоронены. Как можно было судить
по нынешней политической и экономической ситуации в стране, надо было
готовиться скорее к гражданской войне, чем к этим «Звездным войнам».
В частности, проблема выживания нашего предприятия, КБ «Салют», в таких
условиях могла теперь зависеть от вопроса, сможем ли мы найти какую-ни-
будь работу, которая могла бы приносить коммерческую прибыль, поскольку
надежда получить какое-либо значительное финансирование из госбюджета
становилась с каждым днем все меньше и меньше.

Пытаясь найти какие-нибудь виды гражданского применения для опыта
и задела предприятия, наши конструкторы начали разрабатывать ряд соот-
ветствующих проектов. Эти проекты включали в себя огромную орбитальную
станцию-завод для производства в условиях микрогравитации сверхчистых
и редких веществ, многоспутниковые системы дистанционного зондирова-
ния Земли системы связи и так далее. Однако требовались значительные на-
чальные капиталовложения не только для реализации каждого из таких про-
ектов, но даже для их полномасштабной разработки, а ни у потенциальных
отечественных заказчиков, ни у государственного бюджета не было денег для
этого, тем более, что будущие окупаемость и прибыльность этих проектов
выглядели сомнительно, поскольку «правила игры» в области коммерческого
использования космоса были еще неизвестны.

Вот с такими сомнениями, огорчениями и робкими надеждами на луч-
шее будущее мы и пришли к новому 1991 году, который действительно поста-
вил все точки над «1», но, к сожалению, в отношении наиболее пессимистиче-
ских прогнозов.
Глава VII

КАК ЗАКАНЧИВАЮТСЯ ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ —
МЫ ПРЕДАЛИ НАШЕГО ПРОТИВНИКА

1991 год начался с события, которое стало предзнаменованием грядущих кар-
динальных перемен не только в политической, но и в экономической жизни
нашей страны. В конце января был произведен обмен денег, причем налич-
ные деньги меняли только по предъявлении паспорта, и сумма, подлежащая
обмену для одного лица, была ограничена. А чтобы это лицо не пришло ме-
нять оставшиеся деньги еще раз, в паспорте ставили штамп об обмене, и при
наличии такого штампа деньги больше не меняли. Фактически произошло
аннулирование части денег, находившихся на руках у населения, было понят-
но, что эта мера нацелена на борьбу с начинающейся инфляцией. Однако эта
мера инфляции не остановила, и в дальнейшем обмены денег производились
неоднократно, но, неизменно, с тем же результатом.

А что должны делать жители страны, в которой начинаются такие экономи-
ческие трудности и которая из-за этого не имеет возможности реализовывать
государственные промышленные программы и платить зарплату этим жите-
лям, работающим на государственных предприятиях? Правильно, либо уходить
с этих предприятий в частный бизнес, либо искать для своих предприятий та-
кие направления работ, которые не слишком расходятся с их специализацией,
но могут принести коммерческую прибыль. Благо, государство практически не
препятствовало такому виду деятельности принадлежащих ему предприятий,
даже относящихся к оборонным отраслям промышленности, надеясь, очевидно,
сохранить их таким способом до тех времен, когда у него вновь появятся деньги
для того, чтобы использовать их по прямому назначению.

К счастью, у КБ «Салют» было одно из направлений его деятельности,
которое могло принести коммерческую прибыль даже без серьезных техни-
ческих изменений применяемых изделий. Этим направлением были косми-
ческие ракеты-носители.
Еще в середине шестидесятых годов, когда КБ «Салют» было в составе
«Империи Челомея», оно выполнило основную работу по созданию раке-
ты-носителя «Протон», и с тех пор считалось официально головным разработ-
чиком этой ракеты, проводя ее адаптацию для пусков с новыми полезными
нагрузками и осуществляя авторский надзор. В то же время производство
«Протонов» осуществлялось Заводом имени М.В. Хруничева (ЗиХ), который,
хотя и находился на одной территории с КБ «Салют», был независимым пред-
приятием. Но КБ «Салют» продолжал оставаться держателем документации
на «Протон» (которая по каким-то причинам так и не была официально пере-
дана на завод-изготовитель), поэтому у нашего предприятия были все шан-
сы стать оператором «Протона» при его предложении для запусков любых
(включая иностранные) полезных нагрузок на коммерческой основе. При
этом «Протон» в четырехступенчатом варианте мог быть особенно востребо-
ван на мировом рынке пусковых услуг, так как он был предназначен, в ос-
новном, для выведения спутников на геостационарную орбиту, Такие запуски
были наиболее прибыльными, поскольку могли применяться для спутников
связи, которые являлись основой бизнеса крупных международных и зару-
бежных компаний, обеспечивающих передачу теле- и радиовещания, связь
и так далее. Более того, «Протон» имел ряд преимуществ перед зарубежными
конкурентами, главными из которых были возможность выведения спутника
непосредственно в нужную точку геостационарной орбиты (все зарубежные
ракеты-носители могли выводить геостационарные спутники только на так
называемые геопереходные орбиты, с которых такой спутник должен был до-
бираться до геостационарной орбиты с помощью собственной двигательной
установки) и относительно низкая цена запуска. Ведь ракета была разрабо-
тана за государственный счет, и никто не собирался требовать возмещения
этих расходов.

Естественно, что возможность заработать деньги для предприятия путем
продажи пусков «Протона» на коммерческой основе привлекла внимание ру-
ководства КБ «Салют». Однако оказалось, что организовать такой бизнес не
так-то просто: во-первых, претендентов на роль «хозяина» (оператора) этой
ракеты оказалось довольно много, а во-вторых, выход на мировой космиче-
ский рынок требовал решения ряда организационных проблем, причем неко-
торые из них могли быть решены только на межправительственном уровне.
Во всяком случае, этот процесс затянулся на несколько лет.

Однако большинство из этих проблем существовали только для носите-
лей, выполняющих запуски на геостационарную орбиту. Между тем ожидал-
ся довольно значительный рост спроса на запуски так называемых «легких»
ракет-носителей, способных выводить полезные нагрузки с массами до 1 — 2
тонн на низкие околоземные орбите высотой 800 -1000 километров.

Ожидание такого роста спроса на эти запуски было обусловлено появ-
лением за рубежом целого ряда проектов развертывания многоспутниковых
низкоорбитальных систем, предназначенных для обеспечения персональной
связи в любой точке земного шара. Создание таких систем («Иридиум», «Гло-
балстар» и других) требовало выведения на орбиты высотой до 1000 кило-
метров большого количества «малых» спутников связи. Хотя такие спутники
и могли запускаться группами (по нескольку штук) носителями среднего
и тяжелого классов, их одиночные запуски легкими носителями тоже должны
быть востребованы, и операторы таких легких носителей во всем мире уже
предвкушали возможность ухватить и свою (довольно значительную) долю
этого лакомого пирога.

Но у КБ «Салют» не было своего (то есть разработанного им) легкого
носителя! Вот тогда-то кому-то из конструкторов и пришла мысль использо-
вать «Наряд» в качестве такого носителя. В самом деле, комбинация «блока
ускорителей» МБР РС-19 и разгонного блока «Бриз-К» являлась фактически
неплохой ракетой-носителем, предназначенной для достижения боевой ча-
стью полного диапазона околоземных орбит, включая геостационарную ор-
биту (ГСО). Правда, «Наряд» не мог вывести эту боевую часть даже на сред-
невысотные орбиты высотой около 20 000 километров, не говоря уже о ГСО
с ее высотой 36 000 километров (поражение целей на этих орбитах должно
было осуществляться на пролетных траекториях). Ну а если заменить отно-
сительно легкую боевую часть полноценной полезной нагрузкой-спутником
и не гоняться за высокими орбитами и ограничиться только низкими? Рас-
четы показали, что в таком случае можно будет выводить до 2 тонн полезной
нагрузки на низкие орбиты с высотой до 1000 километров. То, что надо!

Поскольку наше руководство уже потеряло, по-видимому, всякие надеж-
ды на то, что Министерство обороны продолжит финансирование разработок
боевых противоспутниковых комплексов, включая даже «Наряд», достигший
стадии начала летных испытаний, наш отдел получил задание провести си-
стемный анализ возможности применения «Наряда» в качестве ракеты-носи-
теля. Нам нужно было ответить на вопросы, будет ли такой носитель пользо-
ваться спросом на мировом рынке, какими будут специальные требования
для такого применения и какую доработку базового изделия необходимо про-
вести для удовлетворения этих требований. Фактически от нас требовалось
маркетинговое исследование, но ведь такие исследования и проводятся мето-
дами системного анализа, так что кому же, как не отделу системного анализа
их выполнять, если нет специального подразделения маркетинга?

* * *

Задача, тем не менее, была не очень простой—нужно было собрать информа-
цию по мировому космическому рынку, выделить из нее прогнозы создания
многоспутниковых низкоорбитальных систем, да и другие малые спутники
не следовало оставлять без внимания, посмотреть парк носителей-конкурен-
тов (имеющихся и будущих), оценить их преимущества и недостатки. Но,
с методологической точки зрения, в этом не было ничего нового, и мы с Пле-
човым и Фомичевым с этой задачей справились.

Правда, мы встретились с серьезными затруднениями при сборе исход-
ных данных. В то время как сведения о зарубежных ракетах-носителях буду-
щих конкурентов можно было найти в справочниках, издаваемых в Советском
Союзе, информацию о спутниках, разрабатываемых за рубежом, можно было
найти в основном только в в зарубежных изданиях, да и там она была раз-
розненной. А мы прекрасно понимали, что коммерческие полезные нагрузки
могут быть только зарубежными, так как наши государственные спутнико-
строительные предприятия не имеют денег. В то время практически не было
«Интернета» (во всяком случае, у нас в стране он был недоступен), и поиск
и обобщение имеющихся данных о потенциальных полезных нагрузках были
достаточно трудоемкой работой. Но у нас уже был опыт подобной работы, на-
копленный при анализе целевой обстановки для противоспутниковых ком-
плексов, в конце концов, сведения о зарубежных спутниках военного назначе-
ния тоже в виде справочников не публиковались, и мы эту работу проделали.

В обработке статистических данных нам, естественно, помогал «расчет-
ный» сектор, а вот «противоспутниковый» сектор, к сфере деятельности кото-
рого относился базовый «Наряд», в этой работе участия не принимал — они
под непосредственным руководством Алимова продолжали искать способы
борьбы против ВгИИаш РеЬЫез, про которые американцы практически уже
забыли.

Сектор, который занимался «космическим техобслуживанием», время от
времени привлекался к работе по проектам «орбитальных заводов», но в це-
лом наш отдел не участвовал в разработке «проектов мирного назначения»
до получения задания, связанного с конверсией «Наряда» в ракету-носитель.
Возможно, это было связано с позицией Алимова, который, будучи «право-
верным» коммунистом, и слышать не хотел о прекращении работ по боевым
космическим комплексам, считая, что именно эти работы будут способство-
вать сохранению Советского Союза в качестве мировой сверхдержавы. А вот
Бурлаков, напротив, очень интересовался не только нашей работой по кон-
версии «Наряда», но и сам предпринимал (как выяснилось позже) некоторые
шаги по поиску новых направлений для работы КБ в тех областях деятельно-
сти, которые могли принести коммерческую прибыль, даже если реализация
этих направлений была связана с сотрудничеством с компаниями из «капита-
листических» стран.

К весне 1991 года задание было выполнено, и мы передали конструк-
торам предварительные требования для переделки «Наряда» в легкий но-
ситель. Эти требования сводились в основном к необходимости переделки
головной части: даже если убрать из нее ракеты «космос-космос» (средства
конечного поражения спутников противника), под головным обтекателем,
заимствованным с базовой РС-19 (с небольшой удлиняющей вставкой), оста-
валось слишком мало места для размещения существующих спутников, кото-
рые можно было бы запускать при располагаемом энергетическом потенциа-
ле «Наряда». Второе требование не было еще окончательно сформулировано,
оно относилось к пусковому сооружению. «Наряд» должен был запускаться
из защищенной шахты, которая «мирному» носителю была совершенно не
нужна. Более того, пуск из шахты создавал дополнительные нагрузки (аку-
стические и другие) на запускаемый спутник. Однако строительство с предва-
рительной разработкой нового наземного стартового комплекса для «Наря-
да-носителя» было бы слишком дорогим делом, а ведь денег не было. Поэтому
мы указали, что достаточно большое количество зарубежных спутников смо-
жет выдержать эти дополнительные нагрузки (это заключение было скорее
умозрительным, чем подтвержденным), и поэтому пуск из шахты можно пока
оставить. Разумеется, никто не разрешил бы запускать зарубежные полезные
нагрузки из шахт на ракетных базах, но, к нашему счастью, стандартные шах-
ты РС-19 нужно было дорабатывать для «Наряда», и в это время имелась толь-
ко одна доработанная шахта на Байконуре, откуда, как мы надеялись, такие
пуски могут разрешить.

Конструкторы нас поблагодарили и принялись за свое дело—разрабаты-
вать проект такого носителя с учетом наших рекомендаций. Кажется, именно
в это время «Наряд» в варианте и получил свое собственное наименование —
«Рокот».

А мы снова остались без загрузки работой — никто из руководства, что
КБ «Салют», что Министерства, которому оно подчинялось, МОМа, похоже,
больше не интересовалось ни «Болидом», ни другими проектами боевых кос-
мических комплексов. Наши военные заказчики тоже признаков жизни не
подавали. Правда, зарплату нам все-таки платили, хотя не всегда в срок.

Такое падение интереса было и понятно — в стране происходили такие
события, на фоне которых продолжение разработки этих комплексов выгля-
дело как игра в шахматы в доме, охваченном пожаром.

* * *

А развитие политической и, как следствие, экономической ситуации в стране,
действительно, напоминало срыв самолета или вертолета в неуправляемый
штопор. Пилот пытается различными действиями взять машину под кон-
троль, но это только приводит к ухудшению положения. Если добавить, что
срыв произошел из-за сложных метеоусловий, из которых пилот попытался
выйти резким маневром, для которого у него не было навыков (да и знаний
тоже), аналогия будет полной.

Весной 1991 года республики Прибалтики объявляют о своей независимо-
сти после того, как в январе в Вильнюсе и Риге произошли кровавые столкно-
вения с правительственными силами. В Вильнюс ввели войска, но ожидаемых
результатов это не принесло. Все это происходило на фоне массовых забасто-
вок шахтеров, вызванных невыплатой зарплат и отсутствием реальной работы.

По сравнению с этими беднягами шахтерами мы-то были в несколь-
ко лучшем положении, то есть реальной работы тоже не было, но зарплату
все-таки платили. Правда, купить на нее что-либо было трудно — полки ма-
газинов были почти пусты, купить еду (в ограниченном количестве) можно
было только по талонам, которые были введены еще в 1989 году (но тогда они
еще не играли такой заметной роли).

Большинство населения не могло разобраться в этом жутком коктейле
националистических стремлений «союзных» республик и экономических
трудностей, многие предполагали, что первые вызывают, хотя бы частично,
вторые. Поэтому референдум о сохранении Советского Союза, проведенный
17 марта 1991 года, дал ожидаемый результат — несмотря на то, что некото-
рые республики его бойкотировали, 76 процентов населения страны прого-
лосовали за сохранение Союза. Я тоже голосовал «за», но у меня уже не было
иллюзий — если даже ввод войск не подействовал, то как могут повлиять ре-
зультаты референдума на стремление, скажем, Литвы выйти из состава Сою-
за?

Тем временем и Россия двинулась по пути к выходу из СССР, а если
она выйдет, то кто же останется? 12 июня Ельцин был избран Президентом
РСФСР, и был провозглашен суверенитет России. С той поры этот день явля-
ется у нас государственным праздником, причем сначала он назывался «днем
независимости России» — от кого? Затем он стал называться «днем сувере-
нитета России», но от замены русского слова на иностранное ответ на вопрос
не стал ясен. Правда, этот провозглашенный суверенитет, при наличии цен-
трального правительства СССР, Ельцин реализовать и не пытался, время для
этого пришло позже...

* * *

Мои политические взгляды и пристрастия в это время ясностью не отлича-
лись. С одной стороны, я видел, что центральная власть СССР на глазах теряет
силу, и даже понимал, почему это происходит. Стержень, на котором эта сила
держалась, коммунистическая партия с ее идеологией и определяющим воз-
действие на все стороны жизни в нашей стране, был уже практически удален
из структуры центральной власти, а замены ему не находилось. Нельзя же,
в самом деле, было считать такой заменой идеи демократии, которые были
еще настолько рыхлыми, что даже апологеты этих идей не могли их как сле-
дует сформулировать.

В то же время было ясно, что без какой-либо четко определенной иде-
ологии, подкрепленной силой для ее проведения в жизнь, удержать Со-
ветский Союз от распада на национальные государства невозможно. «Со-
юзные» республики, точнее, их руководства (бывшие партийные деятели,
между прочим!) стремились не столько к демократии в национальных
масштабах, сколько к не ограниченной центральным руководством власти
в этих республиках. При этом значительная часть населения этих республик
понимала, что жизнь при такой национальной власти может быть значи-
тельно хуже, чем при наличии центральной власти СССР над национальным
правительством (что и объясняло такой высокий процент проголосовавших
за сохранение СССР). Однако их мнение руководителей национальных ре-
спублик не интересовало — они стремились к реальной власти, а лозунгами
«демократии» только прикрывались, причем сами эти лозунги не понимали,
да и не хотели понимать, свое партийно-руководящее прошлое они не могли
так просто отбросить. Но у них в распоряжении находились силовые струк-
туры национального масштаба, и они могли добиться своего, а центральная
власть, обладающая значительно более мощными силовыми структурами,
стремительно теряла управление этими структурами.

При такой ситуации было ясно, что большинство союзных республик
отделятся, воспользовавшись своим правом на это, закрепленным в Консти-
туции СССР. Это право было введено по настоянию Ленина еще при образо-
вании Советского Союза, и было даже подкреплено условием, чтобы каждая
союзная республика имела границу с зарубежными государствами, но до
начала девяностых годов никто об этом праве и не вспоминал. Оставалось
только попытаться оценить, чем это грозит оставшемуся центральному госу-
дарству с точки зрения продолжения того дела, которым я занимался, и не
хотел это занятие менять.

Я, разумеется, был патриотом своей страны, но и о себе беспокоился
тоже! Ну ладно, рассуждал я, без Прибалтики мы как-нибудь обойдемся, тем
более, что Литва, Латвия и Эстония всегда «в лес глядели» с самого момента
их «вхождения» в состав Советского Союза, без всяких ТУркменистанов-Кир-
гизстанов—тоже, но отделения Украины и Белоруссии от России я себе пред-
ставить не мог. Да и Казахстан с находящимся там Байконуром тоже отделять
было бы нежелательно.

Говоря о своем «деле», я подразумевал, конечно, не разработку боевых кос-
мических комплексов и другие военно-космические проекты, а космонавтику
вообще. Я понимал, что противостоянию с Соединенными Штатами в космосе
пришел конец, но разве мы не сможем использовать наши достижения в космо-
навтике для мирных целей, включая обеспечение коммерческих космических
миссий? Я был очень доволен, что мне повезло уже начать такую «конверсию»
собственной деятельности с работы по трансформации «Наряда» в ракету-но-
ситель, и я надеялся и дальше работать в этом направлении. Но для этого не-
обходимо, чтобы сохранилось хотя бы и «урезанное» центральное государство,
обладающее соответствующими экономическими возможностями.
Но как сохранить такое государство в условиях, когда не только каждая
союзная республика стремится к собственному суверенитету, но и некото-
рые автономные республики и области, входящие в состав РСФСР, тоже уже
начинают кричать о позарез необходимой им независимости? Очевидно, не-
обходимо как-то укрепить центральную власть, чтобы независимость если
и предоставлялась некоторым субъектам бывшего Советского Союза, было
уже понятно, что он в прежнем виде и, наверное, с прежним названием со-
хранен быть не может, то на определенных условиях и с учетом интересов
центрального государства.

Существовало, на мой взгляд, два пути для укрепления центральной вла-
сти. Первым было восстановление роли правящей партии, в качестве кото-
рой могла бы быть опять коммунистическая партия, возможно, с несколько
модернизированной идеологией и под измененным названием. Но, несмотря
на то, что я был членом КПСС и не вышел из нее как некоторые мои коллеги,
я никогда не был истинным приверженцем ее методов руководства страной
(как я уже упоминал, я вступил в партию в основном из-за карьерных сооб-
ражений). Кроме этого, я считал и до сих пор считаю, что крах власти этой
партии и, соответственно, Советского Союза был обусловлен именно этими
методами руководства, да и неверной идеологией, которая, обещая будущие
блага, не смогла за больше чем семьдесят лет наладить нормальную (по срав-
нению с капиталистическими странами) жизнь в нашей стране. Не зря же
в советское время бытовала шутка: «Да, капитализм, конечно, загнивает,
но какой приятный аромат от этого идет!». И что же, повторить это снова,
и ждать, когда страна придет к такому же краху?

Другим путем могла быть консолидация демократических сил с обра-
зованием законченной структура государства, подобного таким странам,
как Соединенные Штаты. Но, во-первых, признаков такой консолидации
что-то не наблюдалось, каждое движение новоиспеченных демократов тяну-
ло в свою сторону, а, во-вторых, даже при достижении такой консолидации
слишком много времени могло потребоваться на перестройку плановой эко-
номики с централизованным управлением на рыночные отношения. За это
время космическая промышленность, не причастная непосредственно к удов-
летворению насущных потребностей населения, могла развалиться до невос-
становимого уровня!

Словом, в своих политических воззрениях я блуждал как в тумане. Разве-
ять этот туман могли бы обсуждения текущей ситуации с коллегами и друзья-
ми. Но, к сожалению, мои коллеги как в КБ «Салют», так и на других предприя-
тиях, относились к трем основным категориям: они были либо «растекшимися
мыслью по древу» искателями, вроде меня, либо «непоколебимыми» комму-
нистами, вроде Алимова, либо не менее непоколебимыми демократами, ко-
торые считали, что текущий процесс демократизации сам по себе приведет
к созданию нормального государства, только не могли объяснить, как и когда.
Друзья мои тоже в основном относились к этим трем категориям. Но
была группа друзей, среди которых представителей всех этих категорий было
мало, хотя они неявно склонялись, скорее, к идее восстановления того, что
было раньше. Этой группой друзей было маленькое неформальное сообще-
ство офицеров бывших и действующих, которые когда-то воевали в Сирии.

* * *

В это сообщество меня когда-то ввели те офицеры, Федор и Евгений, которые
были свидетелями и соучастниками моего награждения в военкомате за уча-
стие в Войне Судного дня. В этом сообществе, которое мы между собой назы-
вали «Сирийские братья [по оружию]» или просто «Русские сирийцы», насчи-
тывалось не больше десяти человек, но среди них были не только отставные
офицеры, но и те, кто все еще продолжал служить в армии. У нас был даже
целый полковник Генерального штаба! Дело в том, что в сообщество входили
не только офицеры, поучаствовавшие в Войне Судного дня восемнадцать лет
назад, но и более молодые ветераны последующих конфликтов между Сирией
и Израилем из-за Ливана.

До 1991 года мы встречались от случая к случаю, обсуждая в каком-ни-
будь ресторане «за рюмкой чая» различные военно-политические события
или просто рассказывая анекдоты и случаи из жизни. Иногда приходилось
и помогать некоторым «товарищам по оружию», например, устроиться на
работу после ухода из армии. Но когда начались такие события, которые за-
трагивали всех и вся, мы стали встречаться чаще, а дискуссии стали более
острыми и интересными.

Действующие офицеры были очень озабочены судьбой армии, им гро-
зило досрочное увольнение в запас, да и продолжение службы ничего хоро-
шего не сулило из-за падения дисциплины и ухудшения финансирования.
Бывшие офицеры-пенсионеры были обеспокоены обесцениванием пенсий.
Свои невзгоды «русские сирийцы» связывали с событиями в стране и с беспо-
койством за ее будущее. Все чаще высказывались мнения, что именно армия
должна «навести в стране порядок», а потом передать власть тем людям, кото-
рые смогут этот порядок поддерживать.

* **

Между тем события продолжали развиваться. Несмотря на то, что только что
состоялся XXVII съезд коммунистической партии, на котором Горбачев был
вновь избран генеральным секретарем, в стране ширилось движение под ло-
зунгом «Долой КПСС!». Как бы во исполнение этого лозунга, Ельцин в июле
издал указ о «департизации», который прекращал деятельность первичных
партийных организаций на территории Российской Федерации. Такое соче-
тание наличия во главе Советского Союза Президента, который являлся гене-
ральным секретарем коммунистической партии, и фактической приостанов-
ки деятельности этой партии в крупнейшей республике этого Союза по указу
Президента этой республики явно указывало на непримиримое противоречие
между Горбачевым и Ельциным. Было ясно, что это противоречие так просто
не рассосется. А пока что рядовые члены партии у нас в КБ, которые еще из
партии официально не вышли, просто перестали платить членские взносы.

Я как раз был ответственным за сбор этих взносов, и это могло бы отра-
зиться на моем партийном положении, если бы оно меня волновало, и если
бы это обстоятельство волновало еще кого-либо. Но у меня были другие забо-
ты. По указанию Бурлакова, я начал участвовать в разработке проектов спут-
ников связи в нашем КБ.

Казалось, что события в Советском Союзе спустили с цепи процесс до-
статочно серьезных политических событий в разных частях света. Кое-где так
и было, например, на Балканах, где, опережая «старшего брата», развалилась
федеративная Югославия, и ставшие независимыми ее бывшие республики
тут же сцепились между собой. В других регионах связь с нашими событиями
фактически не прослеживалась, как, например, в Южно-Африканской Респу-
блике, где официально пришел конец прежней политике апартеида. Но наи-
большего внимания Соединенных Штатов потребовали события на Ближнем
Востоке, где Ирак неожиданно захватил Кувейт. Начиналась первая иракская
война.

Но и без прямого вмешательства Соединенных Штатов у нас хватало
причин для беспокойства. Я, например, все время ожидал, что какие-нибудь
решительные люди в центральном правительстве предпримут меры к изме-
нению политической обстановки, пока еще у них сохраняется власть над си-
ловыми структурами. Дошло до того, что каждое утро за завтраком я слушал
по радио выпуск новостей и после него говорил: «Ну, слава Богу, войны нет,
правительство прежнее, можно ехать на работу!»

И вот, в одно прекрасное (по погоде) летнее утро я не смог повторить эту
фразу полностью.

* * *

Утром 19 августа 1991 года, включив радио, я сразу же услышал обращение
новообразованного Государственного комитета по чрезвычайному положе-
нию (ГКЧП) «к советскому народу». В обращении говорилось, что Горбачев
не может выполнять свои обязанности Президента «по состоянию здоровья»,
поэтому его обязанности переходят к Вице-президенту Янаеву, возглавивше-
му ГКЧП. Сам же этот комитет создан для «вывода страны из сложной поли-
тической ситуации», и он облечен полномочиями принятия необходимых для
этого мер, вплоть до введения в стране чрезвычайного положения со всеми
проистекающими последствиями. В состав ГКЧП входили практически все
силовые министры, включая министра обороны маршала Язова, председате-
ля КГБ Крючкова, министра внутренних дел Пуго и так далее.

Я разбудил Наташу и, сообщив ей, что «войны пока еще нет, но прави-
тельство уже другое», пересказал переданное сообщение, предупредив, что на
работе у меня могут быть всякие неожиданности, включая так называемую
«паргмобилизацию». Практика такой «партмобилизации», то есть мобилиза-
ции членов коммунистической партии для использования в рядах специаль-
ных подразделений, а то и в качестве простых солдат, широко применялась
во время Гражданской войны и позже. Пообещав держать связь по телефону,
если эту связь не отключат, я поехал на работу на своей машине.

Конечно, было бы целесообразнее воспользоваться общественным
транспортом (я не обманывал себя—введение чрезвычайного положения не
сулило ничего, кроме затруднений для населения, включая водителей лично-
го автотранспорта). К несчастью, я пообещал во второй половине дня доста-
вить на вокзал одну пожилую родственницу из Латвии и не мог не попытаться
выполнить свое обещание.

На работе обстановка была как в растревоженном улье. Все обсуждали
ситуацию и пытались предсказать ее последствия. Радио и телевизоры были
включены, но официальная информация не содержала никаких сведений,
заслуживающих внимания. Бесконечно передавалось обращение ГКЧП,
а в промежутках транслировалась классическая музыка. Налицо была самая
настоящая информационная блокада, которая, как известно, является несо-
мненным признаком государственного переворота.

В том, что это был настоящий переворот или пока еще попытка захвата
власти, а не санкционированное Президентом Горбачевым мероприятие, я не
сомневался. Он был устранен от дел как-то уж очень неуклюже: если у него
действительно резко ухудшилось здоровье, да еще так, что он не может сде-
лать никакого официального заявления, а еще накануне никаких сообщений
об ухудшении его здоровья не было, то где заключения врачей?

Информационная блокада была прорвана негосударственной радио-
станцией «Эхо Москвы», которая начала фактически нелегальные передачи
о реальном ходе событий, прямо назвав создание ГКЧП «путчем». Она-то
и сообщила, что сторонники становления демократии собираются у здания
Правительства Российской Федерации на защиту этой самой демократии. Ре-
зиденция Правительства Советского Союза и, соответственно, ГКЧП находи-
лась в Кремле, а «Белый дом» — на набережной Москвы-реки в нескольких
километрах от Кремля, так что противостояние «демократов» и сторонников
сохранения советско-коммунистической власти, которые теперь возглавля-
лись ГКЧП, получило, таким образом, «географический» оттенок.

В том, что ГКЧП шутить не будет, никто не сомневался. У моего стола вы-
строилась очередь тех, кто внезапно воспылал желанием заплатить партий-
ные взносы. (А как же, ведь если коммунисты опять получат реальную власть,
они же припомнят «отступникам» это прегрешение!) Но местный комитет
партии на нашем предприятии никаких действий не предпринимал, ожидая,
очевидно, дальнейшего развития событий.

Это развитие событий не заставило себя ждать. Где-то около 11 часов
утра прошел слух, что в Москву введены танки. Этот слух тут же получил под-
тверждение, по крайней мере, для меня. Мне позвонил один приятель, с кото-
рым мы когда-то работали в МИТе, а теперь он работал в штаб-квартире Теле-
графного агентства Советского Союза на Бульварном кольце, почти в самом
центре Москвы. Он спросил: «Олег, ты давно в окно смотрел? У вас там танков
еще нет?» Я ответил: «Смотрел только что, там, кроме моего «Запорожца»,
никаких танков нет!» — «Зато у меня, вокруг нашего здания ТАСС, их боль-
ше, чем во время битвы под Прохоровкой [крупнейшее танковое сражение
Великой Отечественной войны]!» Оно и понятно, еще Ленин говорил, что
во время восстания необходимо в первую очередь брать под контроль вокза-
лы, банки и телеграф. А средства массовой информации тоже неявно входят
в этот список!

Между тем пришло время и мне окунуться в гущу событий. Подошло
время ехать за родственницей, чтобы везти ее на вокзал, а она остановилась
у знакомых, живущих около Садового кольца, недалеко от «Белого дома».
К этому времени все уже знали, что этот «оплот демократии» уже окружен
танками, и ждали, что может последовать его обстрел. Поэтому, когда я от-
прашивался на свой отъезд с работы у начальника КБ (я замещал Алимова,
который был в отпуске), он, узнав, что я еду в район «Белого дома», попытался
меня отговорить от этого опасного мероприятия. Но мне было некуда девать-
ся — не мог же я подвести пожилую больную женщину, которой, может быть,
уже и не представилась бы больше возможность попасть к себе домой в Лат-
вию, если бы она опоздала на поезд.

Все в отделе сразу узнали, что я уезжаю в самый эпицентр событий (хотя
и не собираюсь принимать в них участия). Поэтому, когда я раздавал пору-
чения по работе на оставшуюся половину рабочего дня, меня провожали как
на фронт. Плечов даже спросил, а кому я передаю исполнение обязанностей
начальника отдела на случай, если я завтра на работу не вернусь. Но я сел
в машину и храбро двинулся навстречу реальной или мнимой опасности.

* * *

Опасности-то мне не встретилось, а вот препятствий и неожиданностей хвата-
ло. Сначала я попытался проехать к месту, где надо было забрать мою родствен-
ницу, кратчайшим путем, через Бородинский мост около «Белого дома», но не
тут-то было. На мосту стояли танки, а проезжая часть моста перед ними была
перегорожена баррикадой, в которой выделялась пара покореженных троллей-
бусов. Находясь у въезда на мост, я видел скопление танков и баррикад на про-
тивоположном берегу реки у «Белого дома» и даже вроде бы разглядел какого-то
гражданского человека, стоящего на одном из танков. Возможно, я видел знаме-
нитое выступление Ельцина, но полной уверенности у меня нет.

Не проехав через Бородинский мост, я был вынужден добираться до сле-
дующего Метромоста в Лужниках. По нему я и перебрался через Москву-реку,
но когда я на него въехал, то заметил по сторонам в кустах по танку с каждой
стороны. Их орудия были направлены на мост, мне в спину— ощущение не
из приятных!

Когда я свернул на Крымской площади на Садовое кольцо, перед самым
зданием Агентства печати (АП) «Новости» мне и остальному потоку автомо-
билей преградили путь несколько бронетранспортеров. Под их прикрытием
в здание Агентства проехало несколько «членовозов» (черных автомобилей
высшего класса ЗиЛ-114, называемых так за то, что на них ездили члены пра-
вительства и высших органов партии). В окне одного из них я разглядел Яна-
ева.

Как оказалось позже, это члены ГКЧП приехали в АП «Новости» на их
первую и последнюю пресс-конференцию, во время которой Янаев не мог
унять дрожь в руках и беспрестанно вытирал нос.

Когда нас пропустили, я без всяких дальнейших приключений забрал
свою пассажирку и вовремя доставил ее на вокзал. Но на обратном пути, ког-
да я проезжал по Садовому кольцу вблизи «Белого дома», перед моей маши-
ной на Кольцо с Новоарбатского проспекта, ведущего как раз туда, начала
выходить колонна боевых машин десантников (БМД), похожих на малень-
кие танки. (Как я узнал позже, это был уход дивизии генерала Грачева, ко-
торый выполнил приказ Ельцина об отводе войск, противоречащий прика-
зам ГКЧП.) Не дождавшись, когда эта колонна пройдет, я пристроился прямо
в нее, ближайшая БМД меня любезно пропустила. Мой маленький автомо-
биль смотрелся среди «маленьких танков» как штабная машина!

Выехав из центральной части города, я надеялся, что сегодня ни одного
танка уже больше не увижу. Как бы не так! Не доезжая нескольких сот метров
до моего дома, у торгового центра, в который я хотел зайти, чтобы посмо-
треть, нельзя ли там купить что-нибудь из продуктов, стояли два новейших
газотурбинных танка Т-80. Напротив находилась Московская междугород-
няя телефонная станция. Члены экипажей этих танков, молоденькие ребя-
та-танкисты, сидели на броне и с аппетитом поедали арбузы, которыми их
наперебой угощали окружающие жители. На вопросы этих жителей: «Ребята,
неужели вы будете стрелять в народ, если вам прикажут?» — они с улыбками
отмалчивались, но уже по этим смущенным улыбкам можно было понять, что
стрелять они вряд ли будут.

Именно в этот момент я для себя понял, что «путч» проваливается, и начал
подозревать, что причиной этого является либо его плохая подготовка, либо
непредусмотренное изменение заранее продуманного плана. Как же так—во-
йска, на штыки которых ГКЧП должен опираться, чуть ли не братаются с мест-
ным населением, явно не поддерживающим ГКЧП и его намерения? Да ведь
участвующие в «путче» войска должны быть заранее распропагандированы
в нужном направлении и не только не иметь дружественных контактов с таким
населением, но и всем своим видом выражать непреклонную решимость идти
до конца в достижении целей «путча»! А раз этого нет, то, скорее всего, ввод
войск в Москву был импровизацией, и члены ГКЧП надеялись на что-то другое.

* * *

На следующий день на работе все уже были в курсе событий благодаря как уст-
ной передаче информации, так и трансляциям радиостанции «Эхо Москвы»,
к которой уже присоединились некоторые другие негосударственные радио-
каналы. Непрерывно передавались непосредственные репортажи с площади
у «Белого дома», из которых следовало, что многие москвичи не только поддер-
живают Ельцина и его сторонников-демократов, но и сами явились к «Белому
дому», чтобы оказать сопротивление войскам, если они попытаются штурмо-
вать эту цитадель демократии. Но оказывать сопротивление было некому—
войска и специальные подразделения либо переходили на сторону «защитни-
ков Белого дома», либо, в худшем случае, выжидали, сохраняя нейтралитет.

Поддержка «защитникам демократии» осуществлялась не только на
площади у «Белого дома», но и у нас на предприятии. Кроме тех «горячих го-
лов», которые, бросив работу, устремились непосредственно в центр событий
(были и такие!), многие в открытую ругали ГКЧП (критикуя одновременно
и Горбачева), а кто-то из них проникал на местный радиоузел и включал
трансляцию «Эха Москвы». Он даже умудрился передать воззвание Ельцина!

Наше высшее руководство пыталось сохранить верность центральному
правительству, которым они считали ГКЧП. Они пресекали «крамольные», по
их мнению, передачи через местный радиоузел, принимали и другие меры.
Так, в середине дня у меня раздался телефонный звонок и грозный голос са-
мого Полухина спросил: «Олег Алексеевич, это правда, что половина сотруд-
ников вашего отдела находится у «Белого дома»?» Я на это ответил: «Во-пер-
вых, Владимир Алексеевич, все сотрудники отдела, кроме тех, кто болен или
в отпуске, находятся на своих рабочих местах, а, во-вторых, я вчера лично
виделся с товарищем Янаевым...» Больше вопросов не последовало.

* * *

Между тем, «путч» явно проваливался. Войска уходили. К сожалению, при их
выводе погибли, в основном, из-за собственного энтузиазма трое молодых
парней-москвичей—это были единственные жертвы неудавшегося «госудяр-
ственного переворота». Члены ГКЧП ничего не предпринимали, известный
политический деятель-демократ Руцкой, бывший авиационный генерал, ге-
рой войны в Афганистане, уже, обвесившись пистолетами, вылетел в Крым
«спасать Горбачева».

На следующий день туда же ринулось большинство членов ГКЧП — про-
сить прощения, объясняя, что их «не так поняли». Это им не помогло, все они
были арестованы. Но не все члены ГКЧП проявили такое малодушие — по-
кончили с собой министр внутренних дел Пуго (вместе с женой) и начальник
Генерального штаба маршал Ахромеев. Они поспешили — забегая вперед,
нужно отметить, что все арестованные члены ГКЧП были через некоторое
время были амнистированы. Исключение составил герой Великой Отече-
ственной войны маршал Варенников, который не принял амнистии, добился
суда над собой и был этим судом оправдан, поскольку «выполнял свой воин-
ский долг и был верен присяге».

В средствах массовой информации на все лады расписывалось, как пред-
седатель КГБ Крючков прилетел за день до «путча» в Форос к Горбачеву и пы-
тался склонить его на поддержку ГКЧП, а тот послал Крючкова по известному
русскому адресу, как ГКЧП «изолировал» Горбачева в Форосе, а тот нелегаль-
ными путями передавал свое письмо-прощание с народом своей страны и так
далее. Словом, из Горбачева верные ему средства массовой информации де-
лали героя-мученика, противопоставляя его Ельцину, который и был истин-
ным героем, возглавившим борьбу против ГКЧП.

Но когда «герой» Горбачев прилетел, наконец, в Москву (его возвра-
щение широко транслировалось по всем телевизионным каналам), то его
внешний вид явно не соответствовал этому званию. Какой-то смущенный,
в простенькой кепочке и куртке-ветровке, он больше всего напоминал коман-
дировочного, которого в командировке обокрали, и он возвращается домой
с помощью милиции.

Такой вид наводил на некоторые мысли, и у меня возникла своя гипоте-
за об истинном характере прошедшего неудавшегося «путча» и причинах его
провала. Эту гипотезу я изложил на следующей встрече сообщества «Русских
сирийцев» в сентябре.

Эта гипотеза заключалась в том, что Горбачев знал с самого начала о го-
товящемся «путче». Более того, инициаторы ГКЧП согласовали с ним, что об
образовании этого Комитета будет объявлено от его имени, и, таким обра-
зом, вся акция приобретает легитимность, а сам Горбачев остается главой го-
сударства, да еще и возвращает себе реальную центральную власть.

Но вот в последнем Горбачев, по-видимому, сомневался. Он видел, что
центробежные процессы зашли слишком далеко, и готовил новую форму Со-
юза— Союз Суверенных Государств (ССГ), в котором бывшие союзные ре-
спублики бывшего Советского Союза должны были получить суверенитет, но
на условиях определенной координации своей политической деятельности
с центральным правительством ССГ (во главе которого Горбачев видел, есте-
ственно, себя). Разумеется, о создании ССГ можно было бы объявить и после
введения ГКЧП, при этом, в случае успеха (хотя бы частичного) от деятельно-
сти этого Комитета такой шаг выглядел бы как уступка победителя побежден-
ным. Но Горбачев, очевидно, сомневался в таком успехе и в последний мо-
мент струсил, предпочтя синицу в руках (образование ССГ без какого-либо
ГКЧП) журавлю в небе (проблематичному возвращению реальной централь-
ной власти с помощью ГКЧП). Можно предположить, что именно об этом он
и сказал Крючкову, когда тот явился к нему в Форос за день до «путча», оче-
видно, чтобы подписать у Президента указ о создании ГКЧП.

Такое отступление от ранее согласованного плана действий выбило ор-
ганизаторов ГКЧП из седла. Но они не отступились от своих намерений (на
что, по-видимому, надеялся Горбачев), а начали импровизировать при явном
недостатке времени (машина подготовки переворота уже была запущена).
А импровизация в таких условиях никогда еще к добру не приводила. Отсю-
да и неуклюжее отстранение Горбачева от исполнения обязанностей Прези-
дента под явно надуманным предлогом его «нездоровья» с передачей этих
обязанностей Янаеву, который к этому был явно не готов, и ввод в Москву
войск, которые, может быть, и выполнили бы любой приказ Президента-Вер-
ховного главнокомандующего, но не собирались выполнять преступные при-
казы министра обороны, входящего в какой-то ГКЧП. Равным образом ГКЧП
не решился арестовать Ельцина, а уж его-то арест был просто необходим для
успеха «путча». В результате, вместо настоящего государственного переворо-
та получился явный фарс.

Моя гипотеза была поддержана большинством членов нашего сообще-
ства, а подполковник А., пожав мне руку, сказал: «Ты прав, Олег, этот клоун
[Горбачев] только и умеет, что предавать своих, что государство, что соратни-
ков! Нужны другие люди!»

Через полтора десятка лет появились публикации некоторых воспомина-
ний участников этого «путча», и они полностью подтвердили мою гипотезу—
Горбачев действительно знал о его подготовке, и инициаторы ГКЧП действи-
тельно собирались действовать с его официальной санкции. Второй раз, как
и в случае с устранением Хрущева, мне удалось умозрительно докопаться до ис-
тинной подоплеки политических событий. Ну что ж, я ведь не зря стал систем-
ным аналитиком! Жаль только, что к подобным «Кассандрам» никто из власть
имущих не прислушивается, а когда все происходит так, как предсказано, их же
еще и обвиняют: «А почему ты не настоял на правильности твоего прогноза?»

* * *

На волне всеобщей эйфории, вызванной провалом августовского «путча»,
который, действительно, был попыткой возврата к коммунистическим ме-
тодам управления страной, Ельцин объявил 23 августа о «приостановлении»
деятельности КПСС на территории Российской Федерации. На сей раз это уже
было не действительное приостановление, как в июле, когда была «времен-
но» прекращена деятельность только первичных партийных организаций на
предприятиях, а фактически последний гвоздь в крышку гроба коммунисти-
ческой партии. Действительно, как можно было представить себе какое-либо
последующее возобновление деятельности партии, если прекращалось функ-
ционирование ее высших органов, находившихся в Москве, то есть на терри-
тории Российской Федерации?

Очевидно, это понимали и в самих этих высших органах, так как оттуда при-
шло последнее указание возвратить бывшим членам бывшей партии не только
партийные взносы за последние месяцы, но и регистрационные карточки, кото-
рые хранились в низовых парторганизациях. КПСС приказала долго жить.

В связи с этим событием авторитет Горбачева и его значение как главы
государства резко упали. Республики все больше выходили из-под власти
центра, так что, несмотря на то, что, перестав быть Генеральным секретарем
КПСС, Горбачев продолжал оставаться Президентом государства, было неяс-
но, что же это государство собой представляет.

Попытка образовать ССГ провалилась вместе с «путчем». Как стало из-
вестно, подписание договора о создании этого конгломерата между бывши-
ми союзными республиками было назначено на 20 августа, и, возможно, Гор-
бачев, отказывая в поддержке «путчистам», рассчитывал, что если никакого
ГКЧП не будет, то он через день станет главой ССГ. Но в результате его попыт-
ки усидеть на двух стульях оба стула развалились — и ГКЧП Советский Союз
не восстановил, и Союз Суверенных Государств не был создан. Следующим
шагом должен был стать официальный роспуск Советского Союза.

Для нас это означало полный конец всем надеждам на возобновление ра-
бот по боевым космическим комплексам. У нас больше не было сверхдержа-
вы, способной помериться силами с Соединенными Штатами. Наши межкон-
тинентальные баллистические ракеты, размещенные в трех бывших союзных
республиках, в России, в Украине и в Казахстане, хотя и могли получать ко-
манду на применение из центра, но в самом центре уже никто не мог отдать
такую команду. Так что мы больше не представляли опасности для Соединен-
ных Штатов в этом отношении.

Следовательно, нашему бывшему потенциальному противнику уже не
нужна была никакая СОИ. Правда, приверженцы этой инициативы могли бы
аргументировать, что непредсказуемость событий в распадающемся Совет-
ском Союзе может привести и к попытке развязывания ядерной войны как
средства объединения нации, но Конгресс США такая аргументация явно бы
не убедила. Фактически вслед за распадом Советского Союза развалилась не
только программа «ответа на СОИ» у нас, но и сама программа СОИ за океа-
ном. Вот это уж точно был «неадекватный ответ»!
Осознав этот финал, мы сдали в архив все отчеты и другие документы по
«Болиду» и другим боевым комплексам. Кроме «Наряда» — работа по нему
продолжалась, как просто «по инерции», так и потому, что у него могло быть
продолжение в виде «Рокота». После этого мы стали ждать, какое же «мир-
ное» направление использования космоса (но обязательно с коммерческим
уклоном) призовет нас под свои знамена.

* * *

И мы получили проект под названием «Романтис», что было сокращением от
«РОссийско-герМАНский Спутник». Проект предусматривал создание геоста-
ционарного спутника связи для обслуживания европейской части Российской
Федерации. Финансирование проекта должен был обеспечивать специально
созданный российско-германский негосударственный консорциум с преобла-
данием российского капитала, но и с участием германского капитала тоже, но
некоторые важные узлы, например, блок топливных баков, могут быть пере-
даны для проектирования и изготовления российскому КБ «Салют». Оно же
должно быть ответственным за запуск спутника ракетой-носителем «Протон».

Все это было изложено мне Бурлаковым, который заявил, что он привлека-
ет меня для участия в переговорах с германскими партнерами по организации
заключения соответствующего соглашения и, возможно, для последующей ко-
ординации выполнения проекта со стороны КБ «Салют». Это означало, факти-
чески, мое «извлечение» из отдела 117, но, когда я осторожно заметил об этом
Бурлакову, он сказал, что в новых экономических условиях структура КБ долж-
на быть и будет пересмотрена, «вот мы и начнем с вас, Олег Николаевич!»

Таким образом, у меня появился стимул найти место, и неплохое место,
в новом направлении деятельности не только нашего КБ, но и всей россий-
ской космической промышленности. Между тем, эти события могли приве-
сти, кроме других негативных последствий, еще и к тому, что наша косми-
ческая промышленность не сможет вообще выполнять какие-либо проекты.

* * *

События же в начале декабря начали сменять друг друга с такой быстротой,
что уследить за ними было сложной задачей. Так, третьего декабря Россий-
ская Федерация признала независимость Украины. Восьмого декабря прези-
денты России, Украины и Белоруссии Ельцин, Кравчук и Шушкевич встре-
тились в правительственной охотничьей резиденции в Беловежской Пуще
и подписали так называемое «Беловежское соглашение», которое фактически
признавало распад Советского Союза.

Интересно, что в это же время Горбачев пытался реанимировать идею
создания «Союза Суверенных Государств». Для подписания документа о соз-
дании этого Союза в Москву даже прилетел Президент Казахстана Назарбаев.
Но президенты «славянских» республик успели раньше. Они уже сбросили со
счетов Горбачева со всеми его идеями и не ошиблись. Он даже не попытался
сорвать «Беловежский сговор», что на его месте должен был бы сделать лю-
бой глава пока еще союзного государства.

Таким образом, наша делегация КБ «Салют», состоящая из Бурлакова,
меня, начальника отдела по системам управления и телеметрии Колчина и двух
представителей от экономического и юридического отделов, оформляя в это
время командировку в Германию, не знала, из какой страны мы улетим и в ка-
кую вернемся. И действительно, как раз перед нашим отбытием, 12 декабря,
Верховный Совет Российской Федерации объявил о выходе России из состава
СССР. Но дело все же надо было делать, и мы с паспортами, в которых мы все
еще назывались «гражданами Советского Союза», вылетели в Германию.

* * *

Нашим местом назначения в Германии был Бонн, «временная столица» ФРГ.
Точнее, этот маленький университетский город на Рейне официально счи-
тался «временным местопребыванием правительства Германии», очевидно,
до того момента, когда Западная и Восточная Германии будут объединены,
и Берлин снова обретет свой статус столицы всей страны. И вот теперь, когда
мечта немцев об объединении своей страны исполнилась, они собирались пе-
ревести правительство в Берлин, но еще не успели этого сделать.

В Бонне нас разместили в хорошем отеле, причем наши номера оплачи-
вались принимающей германской стороной. Более того, представитель РТ&Т
вручил каждому из нас по конверту, в котором было около 300 марок «на те-
кущие расходы». Немцы хорошо понимали наши финансовые затруднения,
ведь у них самих был горький опыт полного политического и экономическо-
го краха своей страны после поражения во Второй мировой войне. Разница
была только в том, что Германию развалили зарубежные страны-победители,
а Советский Союз развалили мы сами. Кроме того, руководители германской
космической промышленности явно стремились наладить тесное сотрудни-
чество с все еще обладающей огромным потенциалом космической промыш-
ленности России. Они понимали, что нельзя пропустить благоприятный мо-
мент, когда внезапно обнищавшая Россия с готовностью пойдет на сулящее
коммерческие выгоды сотрудничество даже в тех областях, к которым ранее
иностранцев даже на пушечный выстрел не подпускали.

Когда мы получили конверты с деньгами, некоторые горячие головы из
нашей делегации предлагали продемонстрировать «национальную гордость»
и отказаться от них. Но Бурлаков, который официально являлся главой на-
шей делегации, сказал: «Ну, уж если ваша национальная гордость так бун-
тует, успокойте ее тем, что это просто часть платы за Восточную Германию,
которую мы фактически подарили Западной Германии!» После этого наши
«патриоты» успокоились и в дальнейшем принимали все неявные виды «ма-
териальной помощи» с германской стороны как должное.

Эта «неявная материальная помощь» выражалась вначале в роскошных
банкетах в дорогих ресторанах, которые устраивались для нас каждый ве-
чер в течение первых трех дней после проведения дневных переговоров. Мы
к этому времени уже согласовали предварительно предлагаемые организаци-
онные основы и главные технические концепции проекта.

На обратном пути нас настигло официальное сообщение германских
средств массовой информации об окончательном распаде Советского Союза.
Хотя это событие не было неожиданным, все равно настроение сразу испор-
тилось, ведь прошлое так сразу не зачеркнешь и не забудешь!

Через несколько дней, 25 декабря, Горбачев подал в отставку с поста
Президента СССР. Этот демонстративный жест фактически завершил затя-
нувшийся на 74 года эксперимент по созданию социалистического общества
в нашей стране, но не завершил процесс «Перестройки».

Продолжение этого процесса не сулило в ближайшем будущем ничего
хорошего подавляющему большинству жителей России. Исключением были
политики, люди, проявившие «деловую» хватку определенного сорта, и кри-
минальные элементы. Но делать было нечего — хотели демократических сво-
бод и получили их, теперь надо было научиться ими пользоваться.

Мы в КБ «Салют» считали себя все-таки в лучшем положении, чем боль-
шинство российских космических предприятий, у нас были надежды, связан-
ные с проектом «Романтис», с предполагаемым коммерческим применением
«Протона» и даже с конверсией «Наряда» в «Рокот». Кстати, ко времени наше-
го возвращения, 20 декабря, был успешно осуществлен второй пуск «Наряда»
по суборбитальной траектории. Хотя он был проведен в рамках испытаний
никому уже не нужного противоспутникового комплекса. Наше предприятие
предпочло потратить ранее полученные на эту работу госбюджетные деньги,
чем потерять их в результате инфляции, мы все же получили возможность
рекламировать будущий «Рокот» как ракету, дважды успешно испытанную
в суборбитальных полетах.

Следует отметить, что во время нашего посещения компании МББ мы
с Бурлаковым сделали краткое сообщение о «Рокоте» и его возможностях
и пригласили германскую сторону к сотрудничеству в обеспечении его экс-
плуатации. Однако наши немецкие партнеры никак не среагировали на это
сообщение, хотя, как позже оказалось, не пропустили его мимо ушей.

* * *

Новый год начался с события, которое давно ожидалось, но, тем не менее,
произвело впечатление грома среди ясного неба. Второго января были «отпу-
щены» цены на все товары широкого потребления, включая продукты пита-
ния, то есть отныне все цены устанавливались непосредственно продавцами
товаров без какого-либо государственного регулирования.

Предполагаемый «отпуск цен» уже давно обсуждался в средствах мас-
совой информации как мера борьбы против всеобщего дефицита товаров.
Сторонники этой меры утверждали, что дефицит товаров, в первую очередь,
продуктов питания, неминуемо приведет к «голодным бунтам» (они уже, дей-
ствительно, кое-где уже начались) и к социальному взрыву. Противники аргу-
ментировали тем, что резкий «отпуск цен» вызовет большой рост инфляции
и фактическое обнищание населения, продолжавшее, в большинстве своем,
работать на государственных предприятиях и получавшее фиксированные
зарплаты, быстро проиндексировать которые было невозможно. Они пред-
лагали «отпускать» цены постепенно, параллельно с постепенным индекси-
рованием зарплат, пенсий и сбережений в государственных банках, хотя и не
могли сказать, откуда у государства возьмутся на это реальные, а не дополни-
тельно напечатанные деньги. Сторонники резкого «отпуска цен» критикова-
ли такой подход, называя его «отрубанием хвоста собаке по частям, потому
что ее жалко». Они считали, что, действительно, население ожидают боль-
шие трудности, но через несколько месяцев экономика страны перейдет на
рыночный путь, и эти трудности рассосутся. Когда сторонник политики «мо-
нетаризма» Егор Гайдар был назначен Ельциным исполняющим обязанности
главы правительства, он решительно реализовал это мероприятие.

Помню, как я сказал Наташе, что если через пару месяцев в магазинах
появится хотя бы тот достаточно скудный ассортимент товаров, который был
несколько лет назад в советское время, то политика Гайдара оправдается.
Действительно, товары появились даже в более широком ассортименте, но
цены на них возросли, по подсчетам экономистов, в 36 раз!

Если в течение 1991 года мы не знали, где купить продукты питания, хотя
у нас и были деньги, даже с учетом текущей инфляции, чтобы купить кусок
колбасы, мне приходилось после работы объезжать на машине все окрестно-
сти, то теперь мы не знали, где взять деньги на покупку появившихся в мага-
зинах продуктов. Даже с учетом некоторого индексирования зарплат, прово-
дившегося время от времени в КБ «Салют», денег, получаемых мною и моими
коллегами явно не хватало даже семьям на питание. Основным источником
средств для этого индексирования на нашем предприятии были оплаты гос-
бюджетом пусков «Протона» — Российская Федерация из последних сил ста-
ралась поддержать свою орбитальную группировку, понимая, что без нее не
будет ни правительственной связи, ни средств слежения за все еще возмож-
ным ракетным нападением, ни многого другого, необходимого для функци-
онирования государства. А начало получения ожидаемых доходов от ком-
мерческих космических проектов все откладывалось и откладывалось. Так,
в течение всего 1992 года германские делегации несколько раз приезжали
в Москву для переговоров по «Романтису», но никакого реального прогресса
так и не было.

Никаких реальных успехов не было достигнуто и в области продаж ком-
мерческих пусков «Протона». Шли поиски зарубежных заказчиков и даже не-
которые переговоры, но конкретных контрактов не было.

Наше руководство пыталось понять, в чем причина этих неудач. В ходе
их анализа я неожиданно для себя оказался в числе советников, неофициаль-
ных, к сожалению, нашего Генерального конструктора Полухина. Вспомнив,
по-видимому, мою роль в выявлении истинного назначения «Болида», он стал
все чаще и чаще приглашать меня на совещания по анализу перспектив ком-
мерческого применения «Протона», хотя я и не принимал участия в перегово-
рах с потенциальными заказчиками.

Участвуя в таких совещаниях и анализируя полученную информацию,
я пришел к выводу, что нашему предприятию не хватает опыта международ-
ного маркетинга и знания всех правил игры на международном рынке пу-
сковых услуг. Конечно, всему этому можно было рано или поздно научиться
в ходе предварительных (но пока неудачных) переговоров, но время работа-
ло не на нас— пока мы обучимся, предприятие, да и вся наша космическая
промышленность, может просто развалиться при недостатке финансирова-
ния. Выход я видел в том, чтобы войти в соглашение с какой-нибудь опытной
компанией-оператором других — зарубежных ракет-носителей и, уступив ей
некоторую часть прав и доходов, получить доступ на международный косми-
ческий рынок, зарабатывая свою долю доходов техническим обеспечением
пусков наших ракет и приобретая необходимый опыт. Вот после его освое-
ния, включая адаптацию наших изделий и производства к требованиям этого
рынка, можно будет уже попробовать действовать самостоятельно.

Я неоднократно излагал свои взгляды Полухину, но тот неизменно вы-
гонял меня из своего кабинета со словами: «Да что вы такое говорите! У нас
такие технологии, что если мы предложим разделить их коммерческое при-
менение с зарубежными фирмами, то к нам очередь выстроится — желаю-
щих купить их за чечевичную похлебку будет не счесть! Но мы должны их
продавать сами, невелика наука освоить эти ваши приемы «международного
маркетинга»!» Однако он не предлагал мне заняться этим освоением, но на
совещания продолжал приглашать.

* * *

В начале лета произошло политическое событие, положившее конец всем
оставшимся надеждам «последних могикан», вроде Алимова, на востребо-
ванность наших разработок боевых комплексов в «обновленной» России.
Во время официального визита Президента России Ельцина в Соединенные
Штаты в середине июня он подписал там так называемую «Вашингтонскую
хартию», в которой Россия и Соединенные Штаты торжественно заявляли об
окончании «Холодной войны» и заявили, что они больше не рассматривают
друг друга в качестве потенциальных противников. При этом США что-то не
спешили разоружаться, в то время как в России этот процесс уже шел стихий-
ным порядком, затронув более или менее все виды Вооруженных Сил, кроме,
может быть, Ракетных войск стратегического назначения.

Наше КБ «Салют» оказалось без львиной доли заказов, и хотя офици-
альных сокращений персонала еще не было, многие работники увольнялись
сами, стараясь найти любую более высокооплачиваемую работу или попро-
бовать свои силы в частном предпринимательстве.

Зарабатываемых денег не хватало, и я, подобно многим моим коллегам,
нашел «побочную» работу— стал помогать моему другу Диме Гибенко, ко-
торый организовал небольшую собственную компанию по продаже изделий
ширпотреба, в обеспечении розничного сбыта его товаров. Я проводил анализ
продаж точек сбыта (ларьков) в разных местах Москвы и давал рекомендации
по направлению видов товаров и их количеств в конкретные точки. Иногда
я и сам доставлял эти товары по назначению на своем автомобиле после ос-
новной работы. За это я получал определенный процент доходов компании.

Денег стало хватать, и если бы меня устраивала карьера бизнесме-
на-частника, возможно, я мог бы достичь успеха на этом поприще. Но в том-
то и дело, что она меня не устраивала! Я хотел работать в области освоения
космоса, а там пока ясных перспектив не проглядывалось. Невольно возника-
ли сожаления о прошедших советских временных, когда о подобных пробле-
мах никто и не думал.

Такие неясные сожаления и привели меня к некоторому участию в по-
пытке эти времена вернуть.

* * *

Вскоре Бурлаков сообщил мне, что проект «Романтис», похоже, окончательно
похоронен. Как оказалось позже, это касалось только идеи разработать со-
вместно с ВАЗА специальный спутник для обеспечения нужного вида связи,
но компания — потенциальный заказчик все-таки реализовала проект, даже
под тем же названием, арендовав каналы на каком-то из существующих спут-
ников связи. Но вместо этого проекта наши германские коллеги предложили
КБ «Салют» принять участие в совместной разработке другого проекта. Этот
проект предназначался для представления на конкурс, объявленный Арген-
тиной для создания национальной системы спутниковой связи, состоящей из
двух однотипных геостационарных спутников под названием ЫаЬие!, а мы,
в связи с неблагозвучным совпадением испанского названия с одним непри-
личным русским словом, произносили и писали кириллицей это название как
«Нагуэль».
К сожалению, я не мог оказать ему серьезной помощи в этом вопросе, по-
скольку мои познания в области спутниковой связи, да и вообще в радиотех-
нике, были явно недостаточными. Моя помощь сводилась в основном к обе-
спечению переписки с немцами. Зато увеличился объем работы по «Рокоту».

Но, к сожалению, совместный с БАЗА проект «Нагуэля» в конкурсе мы
проиграли. Но это был проигрыш только для КБ «Салют», так как концерн
БАЗА, как оказалось, представил на конкурс еще и свой собственный проект,
который и стал победителем. Что при этом выигрыше стало решающим фак-
тором— политические соображения или техническое совершенство, оста-
лось неизвестным.

Предприятий-претендентов на роль «хозяина» «Протона», который мо-
жет «продавать» его коммерческие пуски было много. Дело дошло до того,
что некоторые потенциальные зарубежные заказчики, получив аналогичные
предложения от нескольких таких претендентов, отвечали: «Вы сначала сами
разберитесь, кто у вас является коммерческим оператором этого носителя,
а уж потом предлагайте свои услуги!»

Наконец, осталось только два претендента: разработчик «Протона» КБ
«Салют» и изготовитель этой ракеты-носителя Завод имени Хруничева (ЗиХ).
Оба они почти одновременно нашли реальных заказчиков, причем ЗиХ не
только несколько опередил КБ «Салют», но и последовал по пути, который
я неустанно пропагандировал перед Полухиным.

С целью продвижения «Протона» на мировой рынок пусковых услуг, ЗиХ
в начале 1993 года образовал с американской компанией ЬоскЬеес! Мапш
и НПО «Энергия» (которое являлось разработчиком и изготовителем раз-
гонного блока для четырехступенчатого варианта «Протона») совместное
предприятие «Локхид-Хруничев-Энергия» (ЬКЕ). Через это предприятие ЗиХ
в феврале 1993 года подписал с американской фирмой Мо(ого1а контракт на за-
пуски в 1996 —1998 годах на низкую околоземную орбиту спутников 1пс1шт,
которые по заказу фирмы Мосого1а изготавливала компания ЬоскЬеес! МаПт
для создания коммерческой многоспутниковой системы связи 1пс!шт. Кон-
тракт предусматривал три групповых запуска по семь спутников в каждом.
Дополнительной платой за получение этого контракта (компания ЬоскЬеес!
Магйп, в качестве члена ЬКЕ, получала определенную долю прибыли) было
обязательство ЗиХа инвестировать в создание системы 1пс!шт 40 миллионов
долларов из полученной от этих пусков прибыли.

Но Полухин оказался прав в своем упорном нежелании идти этим путем
с привлечением зарубежных «варягов» для продвижения «Протона» в ком-
мерческую эксплуатацию. 27 апреля 1993 года переговоры с компанией
1птаг$а(, крупным международным оператором спутниковой связи, нача-
тые еще в начале 1992 года, завершились подписанием прямого (без посред-
ников) контракта на запуск на геостационарную орбиту крупного спутника
связи ЫтагзаГ-З в 1996 году. Стоимость контракта составляла 36 миллионов
долларов, и никаких дополнительных обязательств для КБ «Салют» пред-
усмотрено не было.

Таким образом, прорыв на международный космический рынок с пуско-
выми услугами «Протона» был осуществлен сразу двумя российскими пред-
приятиями. Беда была только в том, что эти предприятия никак не могли до-
говориться между собой о разграничении сфер деятельности в этой области.

Примирить их попыталось Российское космическое агентство, которое
выполняло большинство функций расформированного Министерства обще-
го машиностроения (МОМа), но не обладало полной гаммой его полномочий.

РКА предложило провести разграничение прав на обслуживание пусков
«Протона», включая коммерческие, по признаку необходимости серьезной
адаптации носителя для конкретного пуска. Если пуск потребует такой адап-
тации, то его обслуживание является прерогативой КБ «Салют», которое,
в качестве конструкторского бюро-разработчика данной ракеты-носителя
и будет осуществлять эту адаптацию, а если серьезной адаптации не потре-
буется и возможно будет использовать практически серийное изделие, то это,
разумеется, прерогатива ЗиХа.

Такое «разделение труда» не устроило обе соперничающие стороны, по-
скольку каждая из них считала, что может провести любую адаптацию, в осо-
бенности для заманчивых коммерческих пусков, своими силами (у ЗиХа, дей-
ствительно, было небольшое конструкторское бюро для технологического
сопровождения производства).

Но это обострение конфронтации между КБ «Салют» и ЗиХом из-за «Про-
тона» возникло в апреле 1993 года без моего непосредственного присутствия
в КБ, поскольку я в это время был отвлечен другими событиями.

* * *

А 27 мая этот «Протон» при пуске потерпел аварию из-за прогара двигателя
второй ступени! Как выяснила аварийная комиссия, этот прогар был вызван
заправкой в ракету некачественного горючего. Естественно, КБ «Салют» об-
виняло испытателей ЗиХа в том, что они не проконтролировали качество го-
рючего при заправке, а те ссылались на то, что контроль качества топлива
традиционно контролировали испытатели КБ «Салют».

Руководители РКА убедились, что принятое ими решение не примири-
ло конкурирующие за право «продавать» коммерческие пуски «Протона» КБ
«Салют» и ЗиХ, а, напротив, вырыло между ними пропасть, в которую уже
начали падать ракеты. Но как исправить ситуацию, они не знали.

Решение было найдено генеральным директором ЗиХа Киселевым.

Анатолий Иванович Киселев был человеком, мягко выражаясь, неорди-
нарным. Начав свою карьеру в качестве инженера на ЗиХе, дорос до заме-
стителя генерального директора, затем его перевели в Министерство общего
машиностроения (МОМ), где он работал в должности начальника одного из
главных управлений. По слухам, Киселеву предложили даже пост министра,
но он отказался, попросившись обратно на свой родной завод, но уже на
должность генерального директора. Он был, несомненно, талантливым ад-
министратором, а работа в министерстве дала ему возможность приобрести
опыт чиновника, в хорошем смысле этого слова.

Этот опыт он и использовал для выработки предложения объединить
ЗиХ и КБ «Салют» в одно предприятие, естественно, под собственным руко-
водством. Заручившись поддержкой нужных лиц в высших эшелонах власти
(а необходимые связи у Киселева, несомненно, были вследствие его предыду-
щей работы в МОМе, да и нынешнее положение директора одного из крупней-
ших заводов ракетно-космической отрасли способствовало этому), Анатолий
Иванович обратился с проектом соответствующего указа непосредственно
к Президенту Ельцину. В этом указе, кроме объединения двух предприятий
в единый Космический центр, было предусмотрено, что этот Центр не под-
чиняется РКА, а его генеральный директор назначается и освобождается от
должности только указами Президента Российской Федерации.

Мне неизвестно, какими аргументами и способами Киселев убеждал Ель-
цина, но указ об образовании Государственного космического научно-произ-
водственного центра (ГКНПЦ) имени М.В. Хруничева под руководством Гене-
рального дирекора А.И. Киселева был подписан Ельциным 7 июня 1993 года.
КБ «Салют», войдя в состав ГКНПЦ, сохранило свою структуру, но возглавля-
лось оно теперь Генеральным конструктором-заместителем Генерального ди-
ректора, причем Полухин не был назначен на эту должность. В любом случае
пост главы предприятия он потерял.

А в это время сам Полухин был во Франции на авиакосмической выстав-
ке, проводимой на аэродроме Ле-Бурже под Парижем. Когда он оттуда вер-
нулся, то, как говорят моряки, «на палубу вышел, а палубы нет»! Он сразу же
лег в больницу.

Мы-то думали, что у него «дипломатическая болезнь», то есть такая сроч-
ная госпитализация вызвана желанием переждать под благовидным предло-
гом, пока ситуация переменится к лучшему или, по крайней мере, не про-
яснится. Но, к сожалению, мы ошиблись — рак легкого очень быстро убил
нашего бывшего руководителя.

Генеральным конструктором КБ «Салют» — заместителем генерально-
го директора ГКНПЦ был назначен Анатолий Константинович Недайвода,
бывший заместитель Полухина по летным испытаниям и эксплуатации. В та-
ком качестве, он, конечно, не был очень силен в области конструирования
космической техники, но он, в силу особенностей работы возглавляемого
и подразделения, имел тесные связи с ЗиХом и был хорошо знаком Киселеву.
Поэтому Киселев и поставил его во главе КБ — с одной стороны, он Недай-
воде доверял, а с другой стороны, Недайвода знал структуру КБ и много лет
проработал бок о бок с руководителями других подразделений этого КБ. Но
Недайвода оказался чуть ли не единственным представителем прежнего выс-
шего руководства КБ «Салют», вошедшем в новое руководство. Киселев ре-
шительно избавился от многих бывших заместителей Полухина, включая его
Первого заместителя Моисеева, к счастью, Бурлаков и Карраск уцелели при
этой «чистке». Потом очередь дошла до работников КБ более низких рангов,
которые по каким-либо причинам считались вхожими в ближайшее окруже-
ние покойного Полухина.

Я-то как раз и «засветился» в этом качестве. Кроме этого, не было сомне-
ния, что какие-нибудь «доброжелатели» не преминуть сообщить Киселеву
или его приближенным, что именно я посоветовал Полухину отозвать коман-
ду испытателей КБ «Салют» с подготовки недавнего неудачного пуска «Гори-
зонта». Медведев, с которым мы тесно взаимодействовали в последнее время,
сказал мне прямо: «Олег, если у тебя есть какое-либо место для работы, где ты
мог бы «отлежаться на грунте» что-нибудь около года, уходи туда немедлен-
но, не дожидаясь, пока тебя выгонят из КБ «Салют» по указанию Киселева.
А когда вся эта «чистка» закончится, и все успокоится, я тебе сообщу об этом
и возьму в свой отдел, будешь и дальше заниматься «Рокотом»!»

Такое место — «запасной аэродром» у меня действительно было, и я по-
следовал совету Медведева.

* * *

Этим «запасным аэродромом» была, разумеется, не та «маркетингово-рознич-
ная» деятельность, которой я время от времени занимался в частной компа-
нии Димы Гибенко. Как раз перед последними событиями, которые привели
к образованию ГКНПЦ имени Хруничева, мой ближайший друг Миша Дай-
нов, ставший уже заведующим кафедрой охраны труда и охраны окружающей
среды на Экономическом факультете МАИ, настойчиво предлагал мне рабо-
ту на этой кафедре. Кафедра в это время начинала завязывать деловые отно-
шения с некоторыми германскими фирмами, которые выражали намерение
поставить образцы современного оборудования в качестве учебных пособий
для кафедры. Было очевидно, что эти фирмы хотят таким путем продвигать
свою продукцию в Россию, ведь студенты, которые сегодня обучаются на этих
образцах, завтра станут инженерами, которые будут рекомендовать своему
начальству закупить уже знакомое им германское оборудование.

Я интересовал Мишу для этой работы в качестве специалиста, знакомого
с работой во вредных условиях при подготовке ракетно-космической техни-
ки, имеющего некоторый опыт переговоров с иностранцами, да еще знаю-
щего английский язык. Но он понимал, что работа на кафедре с такой «вспо-
могательной» специализацией будет мне не по душе. Поэтому он пообещал,
что устроит мне должность начальника лаборатории маркетинга, на которой
я, помимо участия в налаживания сотрудничества кафедры с немцами, буду
вести некоторые маркетинговые исследования по заказам предприятий рос-
сийской авиакосмической промышленности и даже читать студентам лекции
по практике маркетинга.

Миша не знал о моей критической ситуации с продолжением работы в КБ
«Салют», поэтому я сделал вид, что добровольно принял решение о переходе
в МАИ. Он очень обрадовался, а я чувствовал себя неловко — ведь, что ни го-
вори, я ведь обманывал своего друга, собираясь проработать у него только до
момента, когда можно будет вернуться обратно на старое место работы (хотя
и носящее теперь новое наименование). Но я успокаивал свою совесть тем,
что неизвестно, когда этот момент наступит, и наступит ли он вообще.

Итак, к концу июля 1993 года я уже работал в МАИ.

* * *

В рамках моей семьи перемены рода деятельности произошли не только со
мной, но и с моими сыновьями. Максим закончил свой педагогический ин-
ститут, но идти преподавать в школе географию и/или английский язык в со-
ответствии с полученной специальностью не захотел. Вместо этого он устро-
ился в московский офис международной компании экспресс-почты ТЫТ. Ну
что ж, подумал я, когда он объявил об этом нам с Наташей, по крайней мере,
здесь будут востребованы его знания и по английскому языку, и по географии.

Вадик тоже удивил нас. Окончив в этом году среднюю школу, он собрался
поступать не в какой-либо авиакосмический институт, идя по стопам отца,
и не в педагогический, следуя за матерью и старшим братом, а в Государ-
ственный институт театрального искусства (ГИТИС). Очевидно, сказалось
влияние нашего друга-соседа социолога-театроведа Хача Дадамяна, который
в этом институте преподавал. Я не особенно расстроился по поводу такого
несколько необычного выбора профессии младшим сыном, а когда он ска-
зал, что будет поступать на продюсерский факультет, то вообще успокоился.
Продюсер — это менеджер, а менеджеры в эпоху перехода к рыночной эконо-
мике будут пользоваться большим спросом!

* * *

Июль 1993 года ознаменовался не только нашими переменами семейного
масштаба, но и заметным событием в экономической жизни страны. Был
опять произведен обмен денег, но в отличие от предшествующего обмена
в начале 1991 года, на новых купюрах герб бывшего Советского Союза был за-
менен новым гербом Российской Федерации, представлявшим собой точную
копию герба старой Российской империи, с двуглавым орлом, увенчанным
коронами. (Я уже и удивляться устал потоку «чудес», сопровождающих «Пере-

стройку» — как же это так, у республики, которой теперь являлась Россия, на
гербе— короны!). Упоминания о Советском Союзе («банковский билет Гос-
банка СССР») на новых деньгах тоже, естественно, не было. Мы все дальше
уходили от советских времен, и перемены становились все более заметными.

Одной из таких четко видимых перемен являлась ставшая намного боль-
шей «открытость» разработок российской оборонной промышленности, к со-
жалению, в основном предыдущих, еще советской поры, в частности, авиа-
космической отрасли. В рамках показа достижений этой отрасли, а также для
обеспечения взаимовыгодного, как предполагалось, сотрудничества с зару-
бежными компаниями и организациями той же специализации, в Москве
в период с 31 августа по 5 сентября 1993 года был проведен 1-й Московский
авиакосмический салон (МАКС-93).

Грандиозные воздушные парады в Тушино уже давно (с 1961 года) не
проводились. Только в 1967 году, очевидно, в рамках подготовки к праздно-
ванию пятидесятилетней годовщины революции 1917 года был организован
большой праздник авиации в новом аэропорту Домодедово. Этот праздник
включал в себя не только воздушный парад, в котором участвовало боль-
шое количество самолетов новых типов, например, МиГ-25, Ту-22, прототип
МиГа-23 и экспериментальный самолет вертикального взлета и посадки, но
и большую статическую экспозицию предыдущих типов самолетов, включая
такие гиганты, как стратегический бомбардировщик ЗМ и транспортный Ан-
22 «Антей». Фактически это мероприятие было прямым предшественником
авиасалонов МАКС, жаль только, что между этим предшественником и пер-
вым МАКСом прошло 26 лет.

Но МАКС-93 был уже организован по образу и подобию ведущих миро-
вых авиасалонов, например, в Ле-Бурже, во Франции. Он включал в себя не
только однодневный воздушный парад и выставку авиатехники на открытом
воздухе, но и павильоны с экспозициями различных разработчиков и произ-
водителей авиационной и космической продукции, включая и зарубежные
фирмы. Однако крупным недостатком организации авиасалона было раз-
мещение трех его основных частей в разных местах, далеко отстоящих друг
от друга. Так, экспозиции участников располагались в павильонах недавно
построенного Международного торгового центра на Краснопресненской
набережной, выставка исторической авиатехники находилась на бывшем
Центральном аэродроме на Ходынском поле примерно в пяти километрах от
Краснопресненской набережной, но все же в Москве, а вот полеты (каждый
день в период проведения салона) и стоянка демонстрируемых самолетов
были на аэродроме Летно-испытательного института (ЛИИ) около города Жу-
ковский приблизительно в тридцати километрах от Москвы. Такое располо-
жение создавало значительные трудности для посетителей.

Разумеется, я, по роду своих обязанностей в качестве начальника лабо-
ратории маркетинга, несколько дней провел в павильонах на Краснопреснен-
ской набережной. Конечно, далеко не все экспозиции представляли интерес
для моей новой работы, но для меня как для специалиста более широкого
профиля было интересно большинство экспозиций.

Там я встретился с несколькими иностранными посетителями, знаком-
ства с которыми оказались полезными для моей будущей работы, когда я че-
рез год вернулся в ГКНПЦ имени Хруничева. Но главным для меня оказалось
знакомство с Джерри Вэббом, директором и владельцем английской консал-
тинговой компании С8Т (его представительница в России Нина Пестмал вы-
полнила свое обещание, данное на конференции «Россат» и познакомила нас
наМАКСе).

Джерри оказался крупным мужчиной и внешне выглядел так, как будто
сошел с этикетки виски «Джонни Уокер». Я почему-то подумал, что он шот-
ландец, но Нина развеяла мое заблуждение — Джерри был чистейшим лон-
донским «кокни», то есть представителем коренного населения Лондона, не
относящегося к дворянству или аристократии.

Джерри заинтересовал меня как представитель зарубежной компании,
которая в дальнейшем могла стать полезной для обеспечения коммерческой
эксплуатации «Рокота», поскольку, как выяснилось в наших неоднократных
разговорах, одним из направлений бизнеса С8Т было посредничество в орга-
низации запусков зарубежных малых космических аппаратов на российских
ракетах-носителях (оказывается, компания занималась этой деятельностью,
начиная с конца восьмидесятых годов!). В свою очередь, я, по-видимому, за-
интересовал Джерри не только как человек, который может «вывести» С8Т на
контакты по использованию «Рокота» для этой цели, но и в качестве эксперта,
который может консультировать компанию по возможностям коммерческого
использования не только «Рокота», но и других российских и даже зарубеж-
ных ракет-носителей. Эта взаимная заинтересованность привела в дальней-
шем не только к многолетнему плодотворному сотрудничеству, но и к нашей
дружбе, которая продолжается до настоящего времени. Но всему хорошему
приходит конец, закончился и МАКС-93 (было объявлено, что эти салоны бу-
дут регулярно проводиться в Жуковском раз в два года в августе), и я вернулся
к своей работе в МАИ, где я помогал Мише (впрочем, не Мише, а Михаилу
Ильичу— на работе я его иначе и не называл) во взаимодействии с герман-
скими партнерами и, одновременно, проводил маркетинговое исследование
для КБ «Стрела», разработчика ракет «воздух-воздух», по возможностям для
продажи его продукции в некоторые зарубежные страны.

* * *

За окнами была осень, работа текла достаточно монотонно по сравнению
с предыдущей богатой событиями жизнью в КБ «Салют», но все же не скуч-
но, дома тоже все вроде бы было нормально. Вадик в свой ГИТТИС поступил
и теперь осваивал студенческую жизнь. В общественной жизни тоже особых
событий не было, то есть не было событий, подобных, например, замене де-
нег или смене власти, а к текущим политическим дебатам и взаимным обви-
нениям политических деятелей мы уже привыкли. Но неожиданно эти деба-
ты и обвинения привели к кризису, который, в отличие от «путча» 1991 года,
разрешились с большой кровью.

Президент Ельцин решил окончательно ликвидировать последние «ру-
дименты» советской власти в высших эшелонах и подписал 21 сентября указ
о «поэтапной» конституционной реформе и роспуске Верховного Совета Рос-
сийской Федерации, который продолжал играть роль парламента в советском
стиле. На декабрь были назначены выборы в Федеральное собрание, которое
должно было стать настоящим парламентом. Однако действующий Верхов-
ный Совет не хотел складывать свои полномочия, его депутаты считали, что
он-то и есть настоящий парламент. А ведь в это время еще не было решено,
является ли Российская Федерация президентской или парламентской респу-
бликой. Поэтому Верховный Совет считал себя если и не высшим по рангу ор-
ганом власти, то, по крайней мере, равным президенту по полномочиям. При
таких условиях указ Ельцина о предстоящем роспуске Верховного Совета был
расценен большинством его депутатов как попытка президента узурпировать
не подлежащие его юрисдикции права.

В качестве меры противодействия Верховный Совет признал действия
Президента Ельцина неконституционными и объявил о его смещении. К при-
сяге был приведен вице-президент Руцкой, бывший военный летчик, просла-
вившийся в Афганистане. Ну и везло же нашей новорожденной демократии
на вице-президентов — уже второй из них пытался сесть в кресло своего не-
посредственного начальника. По этому поводу вспоминался короткий анек-
дот: «Кто самый счастливый человек на Земле?»—«Папа Римский!» — «Поче-
му?» — «Потому что он, просыпаясь каждое утро, первым делом видит перед
собой своего непосредственного начальника, распятого на кресте!»

Прекрасно понимая, что Ельцин свою власть просто так не отдаст, депу-
таты Верховного Совета призвали своих сторонников к защите «Белого дома»,
продолжавшего оставаться их резиденцией. Действительно, там собралось
много народа, среди которого были и люди с профессиональной военной
подготовкой, в основном, из членов так называемого «Союза офицеров». Это
были уже не отставные офицеры-ветераны, как в нашем сообществе, а офи-
церы, служащие в армии и недовольные сложившимся положением как в ней,
так и во всей стране.

Я следил за ходом развивающихся событий по радио и телевидению, но
сам в них участия не принимал и принимать не собирался. Во-первых, я не ви-
дел разницы между политическими взглядами противоборствующих сторон
и считал, что обе они собираются схватиться между собой за власть, не совсем
представляя, что они будут с ней делать, если ее получат. Нет, разумеется, все
блага для себя главные победители наверняка получат, но я-то в их число ни-
как не попаду, даже если ринусь на защиту «Белого дома» с автоматом (кото-
рого у меня, кстати, не было). А во-вторых, я уже несколько раз в жизни ока-
зывался в положении, определяемом восточной пословицей «Когда лошади
дерутся, копыто всегда попадает в осла», и не хотел его повторения.

Но меня все-таки попытались привлечь к участию в этих событиях. Ве-
чером второго октября, когда начались вооруженные столкновения «защит-
ников Белого дома» с милицией, пытавшейся их разогнать, мне позвонил
А., который, как выяснилось, все-таки стал полковником. Он начал с места
в карьер: «Олег, а почему ты дома? Почему ты не среди тех, кто защищает
Белый дом?» Я ответил: «Ну, во-первых, на него пока никто не нападает, а,
во-вторых, мой дом здесь, хотя он и не Белый!» — «Но ты же офицер и патри-
от!» — продолжал напирать А. — «А ты думаешь, Ельцин себя патриотом не
считает? И почему офицеры-патриоты должны обязательно становиться на
сторону Верховного Совета?» — парировал я. А. довольно долго объяснял мне
разницу в намерениях обоих политических противников. Не то чтобы он убе-
дил меня, мне просто надоел этот разговор, а уж в «определенности» знания
конечной цели полковником А. и его таинственными соратниками я убедил-
ся еще во время неудавшегося «заговора». И вот, чтобы вежливо закончить
этот разговор, я сказал: «Ну хорошо, предположим, я пойду туда. И что я там
буду делать? Толпу создавать? У меня никакого оружия нет!» — «Тебе дадут
оружие!» — живо откликнулся А. — «Но ты же знаешь, мое оружие — боевой
вертолет!» — «уточнил» я. А. чуть-чуть помолчал, затем, с какой-то вкрадчи-
востью в голосе спросил: «А если тебе дадут вертолет?» (Очевидно, он уже не
боялся, что нас могут подслушать, и, действительно, в эти дни спецслужбы,
по-видимому, тоже были в растерянности, кого и для кого подслушивать.) Но
меня такой вариант тоже не привлек, и я, уже с явным намеком на мое не-
желание вообще принимать участие в этих событиях, ответил: «Но ты ведь
знаешь, сколько я уже без летной практики! Я только разобью вам машину,
а у вас их и так, наверное, негусто!» — «Жаль», — сухо сказал А. и повесил
трубку.

На следующий день «защитники Белого дома» перешли в наступление.
Под командованием генерала Макашова они захватили мэрию Москвы, на-
ходящуюся неподалеку от «Белого дома», и попытались захватить телецентр
в Останкино. В ночь с 3-го не 4-е октября Ельцин приказал ввести в Москву
войска.

Четвертого октября мы наблюдали по телевидению, как был отбит штурм
Останкина, а позже — как танки обстреливали «Белый дом». При этом, как
показали полученные позже кадра съемки на месте, Руцкой (то ли бывший
вице-президент, то ли действующий президент, то ли президент — «узурпа-
тор» — попробуй, разберись!) по радио обращался к своим бывшим товари-
щам по оружию: «Друзья-летчики, те, кто помнит меня и верит мне, подни-
майте свои машины в воздух, бомбите тех, кто обстреливает Белый дом!» Да,
обещание А. предоставить мне боевой вертолет имело, очевидно, под собой
некие основания...

Но никто на помощь не пришел, и все «защитники Белого дома» сдались.
Главные из них были арестованы, но до суда, как и с организаторами «путча»
1991 года, дело не дошло. Все они через некоторое время были освобождены,
и Руцкой, например, даже стал позже губернатором Белгородской области. А,
между прочим, число погибших в этих событиях превышало, по неофициаль-
ным данным (официальные так и не были опубликованы), тысячу человек...

Как бы то ни было, Верховный Совет был ликвидирован, и новое поли-
тическое устройство Российской Федерации как президентской республики
с двухпалатным парламентом было закреплено в новой Конституции госу-
дарства, принятой 12 декабря 1993 года. Все надеялись, что события начала
октября окажутся последней внутриполитической бурей в нашей многостра-
дальной стране и с этими надеждами встретили новый 1994 год.

* * *

У меня к этим надеждам на политическую стабилизацию в стране добавля-
лась еще и надежда на возвращение на прежнее место работы. Я, разумеется,
старался по мере возможностей отслеживать текущую ситуацию в россий-
ской космической промышленности и, в частности, в ГКНПЦ имени Хруни-
чева, который все уже начали сокращенно называть просто «Хруничев». Но-
вости в этой области были достаточно обнадеживающими — так, например,
Российское космическое агентство (РКА) еще в конце 1993 года объявило,
что оно будет финансировать модернизацию ракет-носителей «Союз» и «Про-
тон», причем не только для использования их для решения национальных
космических задач России, но и для коммерческого применения. По сооб-
щениям моих друзей с Хруничева, через совместное предприятие ЬКЕ велись
интенсивные переговоры с американцами, которые ставили непременным
условием разрешения коммерческих запусков геостационарных спутников,
содержащих передовые американские технологии, установление квоты на
ежегодное количество таких запусков. Хотя предлагаемая ими квота была
очень мала, по два спутника каждый год до 2000 года (при этом уже закон-
трактованный КБ «Салют» запуск спутника «ТптагзаГ» в 1996 году в квоту
не входил), но сам факт таких переговоров означал продолжение прорыва
«Протона» на мировой рынок пусковых услуг. Жаль только, что эти перего-
воры, как и дальнейшие поиски заказов на коммерческие пуски «Протона»
осуществлялись отделом внешнеэкономической деятельности бывшего ЗиХа,
куда мне пути не было.

По продвижению на тот же самый рынок «Рокота» пока видимых успе-
хов не было, но мне сообщали, что Медведев ведет переговоры с германской

ВАЗА о сотрудничестве в этой области. Значит, наши усилия по доведению
сведений об этой ракете-носителю до потенциальных зарубежных партнеров
не пропали даром! Но сам Медведев пока молчал. Оставалось ждать и наде-
яться.

Наступала эпоха выхода российской космонавтики на мировой космиче-
ский рынок с предложением своих услуг на коммерческой основе.
Глава VIII

РОССИЙСКАЯ РАКЕТНАЯ АТАКА НА МИРОВОЙ

КОСМИЧЕСКИЙ РЫНОК

Через год я опять очутился в Филях, в стенах КБ «Салют», которое уже было
неотъемлемой частью ГКНПЦ имени Хруничева. Но работником КБ я уже не
числился, потому что Программа «Рокот», которую возглавлял Медведев, под-
чинялась непосредственно дирекции Центра. По должности я опять стал ве-
дущим конструктором («начальником отдела без отдела»), но моя зарплата,
при пересчете на твердую валюту, превышала ту, которую я получал ранее,
будучи заместителем начальника отдела. Это позволило мне отказаться от
«побочного» заработка в компании Димы Гибенко, да у меня уже и не было
времени на это занятие.

Такое повышение зарплаты, причем не только у меня, но и у других
работников предприятия, отражало заметное улучшение финансового по-
ложения предприятия вследствие начала получения денег по зарубежным
контрактам, причем были перспективы для дальнейшего улучшения. Кроме
уже заключенных до образования ГКНПЦ контрактов на запуски зарубежных
спутников, готовились и другие контракты, причем не только на запуски, но
и на разработки новых космических аппаратов и даже ракет-носителей и их
разгонных блоков.

Так, КБ «Салют» еще в 1992 году выиграло конкурс на разработку и изго-
товление космического аппарата «Экспресс» научного назначения. Это был
небольшой спутник со спускаемой капсулой, в которой находилась герман-
ская аппаратура для научных исследований в условиях невесомости, резуль-
таты которых должны быть доставлены на Землю. Однако главным заказ-
чиком «Экспресса» была не Германия, а Япония, которая и должна была его
запустить на собственном легком носителе М-5 в 1995 году. Теперь этот ап-
парат был уже почти готов, и по нему шли платежи. Надо отметить, что кон-
структоры КБ «Салют» при проектировании «Экспресса» пошли по наиболее
легкому пути — не мудрствуя лукаво, они в качестве главной части аппарата,
спускаемой капсулы, взяли готовый корпус боеголовки одной из баллистиче-
ских ракет российского производства!

Другим зарубежным заказом на конструкторскую разработку было созда-
ние кислородно-водородного разгонного блока 12КРБ для новой индийской ра-
кеты-носителя О81У. Эта работа была заказана Индией в январе 1991 года через
организацию «Главкосмос». Эта организация была создана еще в конце восьми-
десятых годов в рамках бышего МОМа для коммерческой деятельности с зару-
бежными заказчиками, но заказ дошел до КБ «Салют» только в начале 1993 года.

Но главным занятием КБ в то время, когда я туда вернулся, было участие
в объявленном РКА конкурсе на создание новой тяжелой ракеты-носителя
«Ангара», которая в следующем десятилетии должна была заменить «Протон».
В конкурсе вместе с ГКНПЦ участвовали также такие мощные предприятия
как НПО «Энергия» и ГРЦ имени Макеева, и борьба с такими конкурентами
требовала разработки оригинального и хорошего предварительного проекта.

Кроме этого, работа велась и над модернизацией самого «Протона» —
РКА выполнило свое обещание и, совместно с Министерством обороны, за-
казало эту работу. Честно говоря, было не совсем понятно, зачем была нужна
модернизация «Протона», которая должна была потребовать значительных
расходов, если эту модернизированную ракету должна была скоро заменить
новая «Ангара»? Но заказ был получен, и в близкой перспективе за него долж-
ны были платить — значит, его нужно было выполнять.

В перспективе еще виднелся еще и заказ (причем с оплатой в долларах
из-за рубежа!) на базовый модуль Международной космической станции.
Американцы, собираясь вначале построить свою орбитальную станцию
«Ргеейош», которая должна была превосходить по размерам «Мир», отказа-
лись от этой идеи в пользу сотрудничества нескольких стран для создания
такой станции. Было понятно, что причиной такого решения было все то же
«предательство нами своего противника» — во времена «холодной войны»
США нашли бы деньги на создание такой станции в противовес советскому
«Миру». Но в условиях, когда Россия явно не могла использовать «Мир» в во-
енных целях, Конгресс США не одобрил такие расходы, и пришлось, чтобы
не загубить проект полностью, пойти на сотрудничество с другими страна-
ми-партнерами. Но ни у одной такой страны, включая сами Соединенные
Штаты, не было опыта работы в данной области. Штаты имели только опыт
создания единственной, правда, большой, станции «Скайлэб» но она не была
состыкована из модулей. Такой опыт был только у России, которая, тоже была
одним из партнеров, и американская компания Ьоскйеед, головной разработ-
чик проекта (позже эта роль перешла к компании Воет$), предполагала зака-
зать первый модуль станции в России.

Но моя работа под руководством Медведева должна была ограничиваться
только одним направлением, связанным с реализацией проекта по созданию
ракеты-носителя «Рокот» на базе уже дважды испытанного в полете «Наряда».
Этот проект все-таки заинтересовал германский концерн БАЗА (разумеется,
германской стороне никто не сообщал о «родословной» этого проекта—даже
слово «Наряд» не упоминалось, не говоря уже о его назначении!), и готови-
лось создание совместного российско-германского предприятия для коммер-
ческой эксплуатации «Рокота».

Вот в подготовке этой эксплуатации, первым этапом которой должно
было стать создание совместного предприятия, я и начал интенсивно уча-
ствовать.

* * *

В России за это время не произошло особо кардинальных событий, подобных
тому, что произошло год назад, в октябре 1993 года. Но какие-то неприятные
события надвигались на Кавказе, в Чечне. Происходящее там было связано
с политикой правительства этой республики, которая, находясь в составе
Российской Федерации, заявляла о своей независимости. Более того, еще 10
августа «общенациональный съезд чеченского народа» объявил «священную
войну» России. Но пока эта война на деле не велась, вместо нее в Чечне проис-
ходили бои между силами, поддерживающими правительство Дудаева, и его
оппозицией.

В Москве же все было спокойно, не считая частых митингов и демон-
страций, но к ним все уже привыкли. Дома тоже все было в порядке, Наташа
с Максимом работали, Вадик учился в своем институте.

Сам Киселев напрямую со мной не общался, предпочитая передавать
свои указания через Медведева. Таким путем я узнал, что Киселев хочет, что-
бы на экспозиции ГКНПЦ были представлены все направления, которыми
сейчас занимается Центр, история входящих в него КБ «Салют» и ЗиХа в виде
показа наиболее значительных и известных работ, включая тяжелые самоле-
ты Мясищева. Предполагалось также показать макеты стартовых комплексов
для наших ракет-носителей и модели легких самолетов, разработки которых
были начаты на ЗиХе. Но самое главное, Киселев собирался поставить полно-
масштабный «Рокот» перед павильоном, в котором будет располагаться экс-
позиция ГКНПЦ!

Сколько должна была стоить площадь под такую экспозицию, изготовле-
ние экспонатов и их застройка, я даже представить себе не мог, но соглашался
с очевидным мнением Киселева, что даже высокие расходы на такую рекла-
му необходимы. Действительно, если мы собираемся работать на мировом
космическом рынке, необходимо осведомить о наших возможностях потен-
циальных заказчиков работ по всем направлениям, в которых наше предпри-
ятие имеет опыт. С таким осведомлением есть надежда, что такие затраты
на рекламу будут в дальнейшем возмещены прибылями от выполнения по-
лученных заказов, а вот без проведения подобных рекламных мероприятий
никаких надежд вообще не будет.

Но вот с идеей поставить в Ле-Бурже полноразмерный «Рокот» я согла-
ситься не мог, не потому, что это мне не нравилось, а потому, что это нельзя
было сделать. Эта конверсированная ракета-носитель с точки зрения дей-
ствующего договора СНВ-1 продолжала считаться межконтинентальной бал-
листической ракетой (МБР), потому что в ее состав входила первая ступень
базовой МБР РС-18. МБР нельзя было вывозить за пределы национальной тер-
ритории страны — ее владельца, а для вывоза макета такой МБР требовалось
выполнение стольких требований, что проще было показать на экспозиции
масштабную модель и этим ограничиться.

Для того, чтобы объяснить Киселеву невозможность демонстрации «Ро-
кота», мне пришлось еще раз основательно перекопать всю имеющуюся доку-
ментацию по действующему международно-космическому законодательству
и по ограничениям стратегических вооружений. В результате цель была до-
стигнута, и идея о такой демонстрации была отвергнута, но в скором времени
Киселев опять настоятельно потребовал, чтобы «Рокот» был как-то особенно
наглядно продемонстрирован в Ле-Бурже.

Дело в том, что 26 декабря 1994 года был произведен первый орбиталь-
ный пуск этой ракеты, в ходе которого был выведен на низкую околоземную
орбиту малый спутник «Радио-РОСТО». Об этом было официально объявлено
с упоминанием названия ракеты-носителя. При этом запланированное испы-
тание оборудования для предварительного наведения КГЧ на космическую
цель окончилось неудачей. Это было последнее испытание в рамках этой
темы, и, таким образом, «Наряд» окончательно стал «Рокотом».

Вот это фактическое рождение новой российской легкой ракеты-носи-
теля Киселев и хотел наглядно продемонстрировать во время Парижского
авиакосмического салона. В конце концов сошлись на том, что покажем пол-
номасштабные макеты разгонного блока «Бриз-К» и головного обтекателя,
а также модель наземного стартового комплекса для «Рокота», который нуж-
но было построить на космодроме Плесецк.

Эта модель была уже заказана не только для Ле-Бурже, но и, как предпо-
лагалось, для демонстрации в ходе дальнейших переговоров с ВАЗА о спосо-
бах финансирования строительства этого комплекса.

★ ★ к

Эти переговоры проходили в декабре, еще до орбитального пуска «Рокота»,
и в их ходе немцы предложили наиболее рациональную, по их мнению, схе-
му финансирования германской стороной всех расходов, связанных с орга-
низацией развертывания коммерческой эксплуатации «Рокота» с Плесецка.
Основная идея заключалась в том, что такое финансирование будет осущест-
вляться правительством Российской Федерации с последующим вычитанием
общей суммы затрат из российских долгов Германии. Наши коллеги убежда-
ли нас, что они согласуют такую схему со своим правительством, а она предо-
ставит ряд преимуществ для российской стороны: не надо будет конвертиро-
вать полученные деньги в российскую валюту для оплаты работ российских
субподрядчиков, более того, российский госбюджет сможет оплачивать эти
работы напрямую этим субподрядчикам, минуя Хруничев, что позволит из-
бежать дополнительного налогообложения. Назывались и другие преимуще-
ства.

Но наша команда, участвующая в переговорах, хотя и видела эти пред-
полагаемые преимущества, сильно сомневалась в возможности реализации
этой схемы в России в текущее время. Несмотря на улучшившееся экономиче-
ское положение отдельных предприятий, включая наше, это улучшение было
достигнуто в результате собственной коммерческой деятельности этих пред-
приятий, а не при помощи их финансирования их госбюджета. А госбюджет
испытывал значительные трудности, и средств не хватало даже на выплату
самых неотложных внешних долгов.

Я всегда удивлялся, как у бывшего Советского Союза после его распада
оказалась куча многомиллиардных долгов не только перед международными
фондами и крупными западными странами, но даже перед странами быв-
шего «социалистического лагеря». Ведь наша страна всегда помогала этим
странам, включая предоставление льготных кредитов и прямой финансовой
помощи! А теперь оказалось, что Россия, в качестве преемника бывшего Со-
ветского Союза, всем им должна! Единственным объяснением может быть
то, что правительство Горбачева, пытаясь поправить пошатнувшееся в конце
своего правления экономическое положение страны, набрало долгов везде,
где было возможно, включая даже бывших союзников-нахлебников.

Как бы то ни было, но долги надо было отдавать. В такой ситуации лег-
ко можно было представить, что высшие финансовые органы России охотно
примут схему, обеспечивающую некоторое сокращение внешнего долга, но
вот получим ли мы взамен соответствующие деньги из госбюджета — ответ
на этот вопрос можно было выбирать из двух вариантов: или через длитель-
ное время, либо никогда. У нашего государства были более неотложные цели
для финансирования — политическая обстановка в стране опять накалилась,
хорошо еще, что не в центре, а на южных окраинах.

* * *

А на этих окраинах, конкретнее, в Чечне, происходило следующее. Пытаясь
остановить продолжающиеся там боевые столкновения, Президент Ельцин из-
дал 9 декабря указ об использовании всех средств для разоружения «незакон-
ных военных формирований» в этой республике, и на следующий день нача-
лись боевые действия. Их кульминация состоялась 31 декабря, когда колонна
танков Майкопской бригады по приказу министра обороны генерала Грачева
вошла без всякого прикрытия пехоты в столицу Чечни Грозный и была полно-
стью разгромлена боевиками Дудаева, которые сожгли танки, стреляя из руч-
ных противотанковых гранатометов из окон домов и подворотен.

Я так и не смог понять, как генерал Грачев мог отдать такой приказ. Я ни-
когда не изучал тактики современного сухопутного боя, но понимал, что танк
в городе обречен, если подходы к нему не охраняет пехота любого вида. Но
Грачев, генерал с опытом Афганистана, причем сам десантник — как он мог
этого не знать? А ведь противником были не необученные повстанцы, это
были те чеченцы, которые раньше служили в Советской Армии, где солдаты
и офицеры чеченской национальности считались одними из лучших.

Но теперь началась полномасштабная война, которая стоила немалых
денег, и не надо было быть провидцем, чтобы предсказать, что на «Рокот»
в госбюджете денег не найдется, даже если эти деньги будут формально счи-
таться направленными на частичное погашение долгов перед Германией.

* * *

Все эти соображения мы пытались довести до наших немецких коллег в ка-
честве аргументов против принятия их разумного, но, увы, нереализуемого
предложения. Но они, с их немецкой педантичностью, никак не могли себе
представить, что государство может пообещать профинансировать некий
проект в обмен на списание части своего долга перед другим государством
и не выполнить своего обещания. Наконец, я не выдержал и в сердцах сказал
экспромтом: «Разве вы не понимаете, что долги нашей страны перед вашей
никогда не будут выплачены? Наше правительство рассматривает эти деньги
как плату за присоединение Восточной Германии к ФРГ, а ваше правитель-
ство, похоже, с этим молчаливо соглашается!»

Этот прагматический подход оказался для них понятен, и они попросили
некоторое время на разработку предложенной российской стороной схемы
финансирования из банковского займа, который должен был взят концерном
ВАЗА.

На такой ноте и закончился для нас 1994 год: многое было начато, но еще
больше предстояло сделать.

* * *

Новый 1995 год начался для нас, работников ГКНПЦ, с запуска в далекой Япо-
нии научного космического аппарата «Экспресс-1». Хотя разработкой и под-
готовкой этого аппарата занималось не так много людей, например, никто
из нашей дирекции в этой работе вообще не участвовал, большинство тех-
нических специалистов живо интересовались судьбой «Экспресса». Ведь этот
малый аппарат прокладывал путь к коммерческому использованию не толь-
ко уже привычного направления деятельности нашего предприятия — предо-
ставления услуг для запусков зарубежных космических аппаратов, но и опыта
КБ «Салют» по разработке собственных спутников!

Но судьба «Экспресса-1» оказалась незавидной, по крайней мере, вна-
чале. 15 января он был запущен с японского космодрома Кагошима япон-
ской же малой ракетой-носителем М-3. Использованный экземпляр этой
ракеты был последним в серии, с несколько просроченными гарантиями
изготовителя (японцы, вложив в этот проект 80% от его общей стоимости
в 93,5 миллиона долларов, попыталась сэкономить хотя бы на носителе).
В результате аппарат был выведен на нерасчетную орбиту, и после двух обо-
ротов по этой орбите контакт с ним был потерян (по программе, спускае-
мая капсула «Экспресса» должна была приземлиться в Австралии после пяти
с половиной оборотов). Предполагалось, что аппарат после потери связи
упал в Тихий океан.

Разумеется, мы были огорчены таким исходом дебюта нашего предприя-
тия в качестве разработчика космических аппаратов по зарубежным коммер-
ческим заказам.

Но, забегая вперед, оказалось, что полет «Экспресса-1» стал успехом,
а не неудачей для ГКНПЦ. В ноябре 1995 года его спускаемый аппарат был
обнаружен в одном из отдаленных районов Ганы в Африке. Никто из мест-
ных жителей не мог понять, что же это за штука, но один врач, получивший
образование в Москве, разобрал на ней русские буквы. С помощью запроса
в российское посольство назначение и принадлежность этой «штуки» были
определены, и в феврале 1996 года спускаемая капсула была доставлена в ту
германскую фирму, которая разработала размещенные в капсуле приборы для
проведения экспериментов в условиях микрогравитации. Вот там-то и было
обнаружено, что эти приборы не только не пострадали, но и выполнили свои
исследования, правда, по несколько сокращенной программе.

Конструкторы ГКНПЦ могли гордиться. Спроектированный ими аппа-
рат выполнил свои функции даже в условиях палета по нерассчетной орбите
и с необычными условиями схода с орбиты и спуска!

* **

Жаль, конечно, что эта информация не дошла до нас сразу же после окон-
чания полета «Экспресса-1», тогда полномасштабный макет его спускаемой
капсулы мог стать «звездой» нашей экспозиции на Парижском салоне при
соответствующем описании его «одиссеи». Но и без этого было решено по-
казать в составе экспозиции и этот макет, и полномасштабную модель всего
аппарата.
Еще двумя полномасштабными экспонатами должны были стать упо-
мянутые выше разгонный блок «Рокота», «Бриз-К» и его головной обтека-
тель. Остальные экспонаты представляли собой небольшие масштабные
модели и макеты, но их было столько... Вот краткий перечень: модели всех
имеющихся и будущих ракет-носителей («Протон-К» в двух вариантах,
«Протон-М», «Рокот» в двух вариантах и «Ангара»), макеты стартовых ком-
плексов для носителей «Протон», «Ангара» и «Рокот», модель орбитальной
станции «Мир», модели старых бомбардировщиков Мясищева и модели но-
вых легких самолетов ГКНПЦ... Вы еще читать этот перечень не устали?
А ведь я еще не упомянул мониторы для показа видеофильмов, стеллажи
для проспектов и многое другое! Устали? А вот мне нужно было разместить
все это хозяйство на определенной площади, которая хотя и была довольно
значительной (9,5 х 17 метров), но все же недостаточной, по моему мне-
нию, для размещения этих экспонатов в порядке, обеспечивающем наилуч-
шую демонстративность.

В проектировании экспозиции мне большую помощь оказывала профес-
сиональный дизайнер Галина Ивановна Давыдова, ветеран нашего предпри-
ятия. Мы с ней склеили из бумаги маленькие модельки наших экспонатов
и двигали их так и сяк по листу ватмана, на котором в том же масштабе была
изображена площадь нашей экспозиции. Наконец, приемлемое для нас реше-
ние было найдено, и мы понесли наше творение на утверждение Генерально-
му конструктору Недайводе, которого на это уполномочил Киселев.

С Анатолием Константиновичем Недайводой у меня отношения были
сложными. Еще до образования ГКНПЦ, я однажды в служебной записке на
его имя почему-то не указал его полный титул, «Начальнику отделения 12 —
Зам. Генерального конструктора», ограничившись только титулированием
«Начальнику отделения 12». Он обиделся на меня и, похоже, сохранил эту
обиду до момента нашего прихода с макетом экспозиции.

Недайвода оглядел наш макет «с высоты птичьего полета», то есть с вы-
соты своего роста, и заявил безапелляционно: «Не смотрится. Экспонаты не
выделяются, и вообще... Этот вес вы не взяли!» (Он когда-то занимался тяже-
лой атлетикой.)

Я достаточно почтительно заметил: «Но, Анатолий Константинович,
ведь никто не будет рассматривать нашу экспозицию сверху!» Недайвода не-
сколько смешался, видимо эта мысль ему в голову не приходила. А я продол-
жал развивать успех, демонстрируя, как хорошо экспонаты будут смотреться
с разных ракурсов при осмотре с уровня человеческого роста с учетом мас-
штаба макета. В итоге, он все же нехотя сказал: «Возможно, что и пойдет, вот
еще покажу ваш проект Анатолию Ивановичу [Киселеву], что он скажет!»

Этот показ проходил уже без нашего участия, и, по-видимому, макет Ки-
селеву понравился, потому что мы получили только несколько незначитель-
ных замечаний.
Далее наш проект был передан в отдел связи с общественностью, кото-
рый отвечал за его реализацию, а на меня была возложена обязанность руко-
водить показом на месте. Подготовку к этой работе можно было начать неза-
долго перед отъездом в Париж в начале июня, а до этого времени я уже мог
этой выставкой непосредственно не заниматься.

И это было хорошо, потому что к нам опять приехала делегация ВАЗА для
«утрясания» оставшихся вопросов по организации совместного предприятия
по коммерческой эксплуатации «Рокота», и надо было принимать участие
в переговорах с этой делегацией.

* * *

Действительно, делегация ВАЗА приехала с новым предложением по финан-
сированию, которое предусматривало заем необходимой суммы концерном
ВАЗА в германском банке и передачу ее Хруничеву. Единственным дополни-
тельным условием германской стороны было предоставление российской
стороной государственной гарантии, что эти деньги будут использованы
только для организации коммерческой эксплуатации «Рокота» под эгидой со-
вместного российско-германского предприятия, и что этот заем должен быть
погашен из доходов от этой эксплуатации. В случае, если такое погашение
окажется невозможным по вине российской стороны, например, не удастся
приспособить ракету для выведения стандартных полезных нагрузок запад-
ного производства, правительство России должно гарантировать компенса-
цию сделанных затрат из госбюджета.

Такое требование выглядело обоснованным, поскольку ГКНПЦ имени
Хруничева был государственным предприятием, все его активы принадлежа-
ли государству, и они не могли быть использованы для прямого удовлетворе-
ния финансовых претензий германской стороны в случае их обоснованного
предъявления. Соответственно, Медведев заверил немцев, что такие гаран-
тии могут быть в скором времени получены.

Я не знаю, с какими усилиями и какими путями, но необходимые прави-
тельственные гарантии были, действительно, получены очень быстро. После
этого, 23 марта 1995 года, СП Еигоско^ было, наконец, официально основано
в Бремене, где и должна была находиться его штаб-квартира.

* * *

Свое пятидесятилетие я отпраздновал дома, в кругу семьи и родственников,
и с друзьями, включая «товарищей по оружию», и в торжественной обстанлв-
ке на работе. Там было много поздравлений и подарков, официальная благо-
дарность и премия от руководства, тосты и песни. Когда «убрали цветы и фла-
ги», я невольно задумался над тем, что меня ждет впереди, и к чему же мне
дальше стремиться в оставшиеся мне годы активной жизни, даст Бог, доста-
точно длительной, но все же ограниченной, по моему мнению, десятью-пят-
надцатью годами. Согласитесь, возраст в полвека — это достаточная причи-
на, чтобы задуматься над этими вопросами.

Было очевидно, что мечты моей молодости о посильном участии в осво-
ении космоса, включая подготовку пилотируемых полетов к планетам Сол-
нечной системы, не говоря уже о межзвездных полетах, теперь вряд ли могли
реализоваться за этот срок. Даже американцы отказались от продолжения
программы «Аполло», а уж у нас о возобновлении подобных программ не
стоило и говорить. Вместо этого началось активное освоение околоземного
космоса в прикладных целях, а я участвовал в этом для того, чтобы обеспе-
чивать России роль «космического извозчика», доставляющего зарубежные
космические аппараты на орбиты. Так ли уж интересна эта работа для меня?

Но я не мог делать ничего другого. Уйти опять в конструкторы и участво-
вать в создании «Ангары», единственного нового российского носителя, кото-
рый, теоретически, мог обеспечить возобновление пилотируемых программ
для дальнего космоса? Но я не мог претендовать на заметную роль в этой раз-
работке — моя предыдущая конструкторская работа закончилась более деся-
ти лет назад, да и проходила она не в КБ «Салют», на другом предприятии,
в МИТе. Переход в летно-испытательную службу ГКНПЦ меня тем более не
привлекал, во-первых, когда еще дойдет дело до летных испытаний «Ангары»,
а во-вторых, мой опыт работы в этой области был еще больше отдален от те-
кущего времени, чем опыт конструкторской работы. Да еще и не факт, что
«Ангара» будет вообще использована для дальнейшего «завоевания» дальне-
го космоса — во всяком случае, подобные программы, насколько мне было
известно, нашим Космическим агентством не рассматривались лаже в зиле
проектов на отдаленную перспективу.

В то же время меня еще больше не устраивала перемена области дея-
тельности, например, уход в авиационную промышленность или. тем белее,
в частный бизнес. Опыт моей недавней работы в отделе системных иссле-
дований хорошо подходил для использования в текущей работе, связанной
с маркетингом пусковых услуг, и эта работа была все-таки тесно связана
с космосом. Кроме того, за эту работу неплохо платили, и она предоставляла
возможности для интересных командировок за границу, о чем я в советские
времена и мечтать не мог.

В итоге своих размышлений я решил, что буду продолжать работать там,
где работаю, и постараюсь проработать здесь лет пять, а там вилзэо булет, не
откроются ли какие-нибудь новые перспективы для хотя бы частичной реализа-
ции моих давних мечтаний, от которых я так и не отказался полностью. Но при
этом я принял и другое важное для меня решение—я не буду стремхтъся занять
более высокие должности, чем та, которую я сейчас занимаю тс есть я отка-
зываюсь от дальнейшего карьерного роста, по крайней мере, зс собственной
инициативе. В самом деле, материально я и моя семья достаточно обеспечены,
и работой я загружен не чрезмерно, а если я смог бы подняться выше по карьер-
ной лестнице, то эта нагрузка возрастет, и, главное, мне будет трудно уйти на
другую работу, если вдруг все-таки возникнет одна из упомянутых перспектив.

С такими решениями я было и успокоился, но жизнь, как всегда, внесла
свои коррективы, причем почти сразу же после принятия этих решений.

* * *

В конце ноября я утром зашел зачем-то к Бурлакову, с которым, несмотря на
то, что он не был больше моим начальником, я поддерживал почти друже-
ские отношения (почти — потому что разница в возрасте и в служебном по-
ложении все-таки сказывалась). Он огорошил меня вопросом: «Ну и кем же
вы теперь будете, Олег Алексеевич?» — «Как — кем? Наверное, кто есть, тем
и останусь!» — с удивлением ответил я. «Но ведь ваш нынешний начальник
теперь вознесся так высоко! Разве вы об этом не слышали?» — в свою очередь
удивился Бурлаков.

Оказалось, что, поскольку я предыдущим днем был в местной команди-
ровке, я действительно не знал новости, взбудоражившей не только все КБ
«Салют», но и весь ГКНПЦ. Киселев, генеральный директор Центра, приказом
назначил Медведева своим первым заместителем!

Этим назначением изменения не ограничились. Сразу же началось из-
менение структуры, которые заключались в том, что наша Дирекция карди-
нально переформировывалась: основной ее состав переводился в аналитиче-
скую группу, возглавляемую Евгением Моторным, а на ее основе создавалось
подразделение с длинным названием «Департамент стратегических исследо-
ваний и анализа перспектив развития РКТ [ракетно-космической техники]»,
подчиненное первому заместителю генерального директора ГКНПЦ, то есть
опять же Медведеву, но в новом качестве. Возглавлять этот Департамент дол-
жен был тот же Моторный, но работа нового подразделения должна была
теперь осуществляться в интересах не только КБ, как для предшествующей
группы, а для всего Центра в целом.

А вот работа по «Рокоту» передавалась новообразуемой дирекции, обя-
занностями которой теперь должны быть координация и контроль исполне-
ния заказав «Евророкота», когда они появятся, а до того времени — коорди-
нация работ по реконструкции стартового комплекса в Плесецке, когда эти
работы начнутся после получения финансирования от германской стороны.
Так что пока новая Дирекция программы «Рокот» имела время на собствен-
ную организацию в соответствии с поставленными перед ней задачами.

Я и опасался, и втайне ждал, что во главе этой новой Дирекции поставят
меня, поскольку в прежней дирекции я был вторым человеком, после Медве-
дева, который обеспечивал взаимодействие с «Евророкотом». Опасался — по-
тому что такое назначение шло бы вразрез с моим недавно принятым реше-
нием больше «не лезть наверх», а ждал — потому что такое назначение было
бы признанием вклада, который я уже успел внести в организацию коммер-
ческой эксплуатации «Рокота».

Но чаша сия меня минула, и директором программы «Рокот» был назна-
чен один из ведущих инженеров-технологов РКЗ (ранее — ЗиХа) Андрей Но-
виков. А мне была предложена в новорожденном Департаменте должность
с названием, не менее длинным, чем у самого Департамента: «Начальник сек-
тора перспективных международных программ и проектов».

Как мне разъяснил Моторный, ставший теперь моим непосредственным
начальником, основными задачами моего сектора будут выявление зарубеж-
ных программ и проектов, участие в которых может быть целесообразно для
ГКНПЦ, установление контактов с их разработчиками для определения воз-
можностей и условий для такого участия и разработка предварительных про-
ектов соответствующих соглашений, доведение которых до стадии реальных
контрактов будет уже занятием для Внешнеэкономического департамента.
Разумеется, заниматься такой работой я буду не один, в сектор будут направ-
лены два-три специалиста, которых примут на работу в ближайшем будущем.
А пока я должен был продолжать взаимодействовать с «Евророкотом» и ПАЗА,
чтобы обеспечить, по мере наших сил, получение обещанного финансиро-
вания, и, одновременно, с английскими компаниями С8Т и 88ТЬ, выявляя
возможности и перспективы для организации параллельной коммерческой
эксплуатации «Рокота» со Свободного. Никакого противоречия этих задач
с задекларированными задачами сектора не было — разве «Рокот» не был
и перспективной, и международной программой?

Таким образом, в предыдущем разговоре с Бурлаковым мы оба оказались
правы: и Бурлаков, который, в преддверии перемен, вызванных новым назна-
чением Медведева, полагал, что я тоже сменю свою должность, и я, ответив,
что останусь тем, кем был, по крайней мере, по содержанию своей работы.

* * *

Если не считать тревожного ожидания исхода президентских выборов, на-
значенных на июнь, 1996 год начался для нашего предприятия с серьезно-
го успеха. 30 января было подписано соглашение с американской стороной
о значительном расширении квоты на геостационарные запуски «Протона».
Вообще-то, в соглашении именно «Протон» не упоминался, квота относилась
к запускам «спутников, содержащих американские перспективные техноло-
гии, на геостационарную орбиту российскими ракетами-носителями», но из
всего парка этих носителей такие запуски мог осуществлять только «Протон».
Однако в перспективе под эту квоту могла попасть и «Ангара», так что расши-
рение квоты было очень важным достижением.
Новая квота предусматривала увеличение количества разрешенных до
2000 года запусков до 16 плюс еще 4, «если это позволят условия рынка», как
было указано в соглашении. Кроме того, разрешалось изменение (пониже-
ние) цены запуска на 15% (вместо прежних 7,5%) по сравнению с западными
ценами. Таким, образом, квота увеличилась вдвое по всем параметрам!

Теперь дело было за поиском и получением заказов на запуски и, конеч-
но, за успешным исполнением полученных заказов. Первым направлением
успешно занималось совместное предприятие (СП) 1Ь8. При этом, как и в «Ев-
ророкоте», в маркетинге никакие представители ГКНПЦ не участвовали, все
было отдано «на откуп» американцам (штаб-квартира 1Ь8 находилась в Сое-
диненных Штатах), что меня несколько удивляло. Но, в отличие от «Евроро-
кота», для 1Ь8 это было в какой-то степени оправдано: этот оператор предла-
гал потенциальным заказчикам пусковые ракет-носителей обоих основных
участников СП, «хруничевского» «Протона» и «Атласа» компании ЬоскЬеес!
Магйп. Такая маркетинговая политика обеспечивала определенную гибкость
как для оператора, так и для заказчика: если заказчика не устраивали пред-
лагаемые сроки запуска его спутника на «Протоне», по ему предлагался дру-
гой срок запуска на «Атласе». Доход же от всех запусков распределялся между
всеми членами СП в соответствии с их долевым участием, так что ГКНПЦ по-
лучал свою долю и от пусков «Атласа», хотя, конечно, для него пуски «Прото-
на» были значительно выгоднее, так как для обеспечения таких пусков Центр
получал заказы от 1Ь8 на изготовление матчасти и на проведение пусковых
кампаний.

Для того чтобы повысить привлекательность «Протона» для потенциаль-
ных коммерческих заказчиков, руководство ГКНПЦ во всеуслышание объ-
являло, что вскоре надежный, но уже слегка устаревший «Протон-К» будет
заменен модернизированным «Протоном-М», для которого будет использо-
ваться новый разгонный блок «Бриз-М» собственной разработки и произ-
водства Центра. Последнее обстоятельство очень беспокоило другого рос-
сийского члена 1Ь8, РКК «Энергия». Действительно, если вместо разгонных
блоков «Блок ДМ», поставляемых «Энергией», будут применяться «Бризы-М»,
то к чему же сведется роль «Энергии» в обеспечении бизнеса 1Ь8? Но руково-
дители «Энергии» ничего поделать не могли — «надавить» на ГКНПЦ через
Российское космическое агентство (РКА), чтобы «притормозить» разработку
«Бриза-М», они не могли, поскольку Центр РКА не подчинялся. Им оставалось
только ждать и надеяться, что эта разработка и сама затянется, несмотря на
заявления нашего руководства, что «Бриз-М» будет испытан (пока еще на ста-
ром «Протоне-К», а не на новом «Протоне-М») уже в 1997 году.

Я в деятельности по расширению квоты на пуски «Протона» и, тем бо-
лее, в разработке «Бриза-М» почти не участвовал (исключение составляли
несколько документов, подготовленных мною по указаниям Медведева). Од-
нако я старался четко отслеживать процесс взаимодействия между ГКНПЦ
и 1Ь8, считая, что опыт такого взаимодействия будет очень полезен при нала-
живании рабочего процесса для «Евророкота» и, возможно, для гипотетиче-
ского совместного предприятия, которое могло быть создано с англичанами
для коммерческой эксплуатации «Рокота» со Свободного.

Но успешное завершение пееговоров о расширении квоты было все-таки
«местным» успехом ГКНЦП, хотя и имевшим значение для всей российской
космической промышленности, а между тем политическая ситуация в стра-
не опять начала накаляться. Причиной этого опять послужило продолжение
конфликта на Кавказе. 9 января группа чеченских боевиков во главе с Сал-
маном Радуевым проникла в дагестанский город Кизляр и захватила почти
полторы тысячи заложников. Повторилось то же, что произошло в прошлом
году в Буденновске: несмотря на действия федеральных войск и спецслужб,
террористы смогли безнаказанно уйти в Чечню. Разумеется, такое событие
популярности правительству и действующему президенту не прибавило.

Но, несмотря на это, в феврале Ельцин объявил о своем намерении бал-
лотироваться на второй срок. Очевидно, он надеялся на какие-то действия,
которые покажут, «кто в доме хозяин».

А пока что некоторые распоряжения Президента оказались полезными,
в частности, и для нашей деятельности. Так, 1 марта вышел указ Ельцина об
образовании «Второго государственного космодрома России», под которым
подразумевался космодром Свободный. («Первым космодромом» считался
Плесецк, а Байконур в этой нумерации не учитывался, так как он России боль-
ше не принадлежал.) Теперь у нас было больше оснований для продолжения
переговоров с 88ТЬ и С8Т.

И переговоры были действительно продолжены, их вели в московском
представительстве компании С8Т, где интересы и предложения компании
88ТЬ представлял Джерри. Эти предложения заключались в необходимости
определения затрат на реконструкцию одной из шахт на Свободном и сроков
для завершения такой реконструкции. Джерри, по поручению Свитинга, озву-
чил желаемый срок первого пуска—им должен был стать запуск уже знакомо-
го нам спутника «По8аг-12» в апреле 1997 года. Англичане даже предложили
название для предлагаемого совместного российско-английско-китайского
предприятия, которое должно было стать оператором для коммерческой экс-
плуатации «Рокота» со Свободного: «8уоЬос1пу ЬаипсЬ Зеппсез» («Пусковые
услуги Свободного»).

Но одного названия было недостаточно. Конечно, наши конструкторы
и их коллеги из КБТМ были готовы предоставить нам размеры затрат вре-
мени и средств на переоборудование шахты в Свободном, но мы, ведущие
переговоры с англичаними, не имели разрешения передать им сведения, ка-

сающиеся пусковой шахты МБР. Если бы речь шла об организации бизнеса
только с англичанами, наверное, такое разрешение было бы можно получить
у соответствующих государственных служб сравнительно нетрудно, ведь ран-
ние варианты МБР РС-18 были уже сняты с вооружения. Но за англичанами
вырисовывался какой-то таинственный китаец-инвестор, да еще из Китай-
ской Народной Республики (КНР)! А наши государственные органы уже дав-
но с подозрением относились к попыткам КНР дотянуться до наших ракетных
технологий, даже устаревших, и для этого были основания.

В авиационных кругах хорошо помнили, как во время войны во Вьетна-
ме, когда поставляемые туда истребители МиГ-21 перевозились в разобран-
ном виде через территорию КНР, китайцы сняли с них чертежи и наладили
безлицензионное производство этих истребителей у себя. Правда, поскольку
ни одно готовое изделие не возит с собой технологий своего изготовления, са-
молет у китайцев получился намного хуже прототипа, и они были вынуждены
все же приобрести у бывшего Советского Союза соответствующую лицензию
и технологическую документацию.

По этому поводу существовал анекдот о том, как во время «Холодной
войны» американцы выкрали чертежи новейшего советского самолета и по-
строили по ним экземпляр для оценочных испытаний. Но этот советский са-
молет американского производства не смог даже подняться в воздух! Тогда
они выкрали главного конструктора этого самолета и первым делом спросил,
в чем дело, ведь самолет построен точно по чертежам. Конструктор, в свою
очередь, спросил: «А у вас действительно вся конструкторская документа-
ция?» — «Да, все двести папок!» — ответили ему. — «А где два вагона измене-
ний этой документации?»

Так что опасения наших властей имели основания. Вот если бы этот ки-
таец-инвестор был с Тайваня!

Переговоры были прерваны, мы запросили этот перерыв якобы для того,
чтобы завершить расчеты потребных средств, но предупредили наших пар-
тнеров, что, когда эти расчеты будут закончены, мы сможем передать им ре-
зультаты только если они назовут конкретно этого предполагаемого инвесто-
ра. Мы надеялись, что с точными сведениями о нем разрешение мы все-таки
сможем получить.

В апреле произошли некоторые события, которые можно было оценить
как успехи и для ГКНПЦ, и на государственном уровне. В качестве «местного»
успеха для нашего предприятия выступил запуск 8 апреля геостационарного
спутника связи «А5Гга-1Р», заказанный у 1Ь8 международной компанией 8Е8,
базирующейся в Люксембурге. Хотя этот заказ был сделан позже, чем полу-
ченный КБ «Салют» еще до образования ГКНПЦ заказ на запуск спутника
«1птаг$аГ-3», его выполнение (по условиям контракта) произошло раньше, и,
таким образом, запуск спутника «А5Па-1Г» стал «первой ласточкой», открыв-
шей начало коммерческой эксплуатации «Протона».

* * *

После событий 1993 года наша страна на деле стала президентской республи-
кой. Очевидно, достигнутая стабильность курса на сохранение и продолже-
ние «рыночных» реформ стала ясной не только для нас, россиян, но и за рубе-
жом. Через короткое время в Москву прилетели представатели руководства
ПАЗА и привезли с собой чек на 50 миллионов долларов.

Представителям ГКНПЦ, которые во главе с Медведевым встречали их
в московском представительстве ПАЗА, Медведев с простодушным любопыт-
ством попросил: «Дайте мне подержать этот чек! Я никогда не видел докумен-
та, который стоит так дорого!»

Чек этот ему в руки дали, но когда он попросил разрешения взять его
с собой, чтобы показать нашему Генеральному директору Киселеву, то полу-
чил отказ. Немцы объяснили, что чек должен быть учтен в банке, после чего
деньги будут переведены в распоряжение «Хруничева» для оплаты работ по
реконструкции стартового комплекса в Плесецке.

Таким образом, реализация коммерческого применения «Рокота» под
эгидой СП Еигоског началась. При этом германская сторона опять выдвинула
требование эксклюзивности предоставления пусковых услуг нашего носите-
ля для зарубежных заказчиков только через это российско-германское СП,
и руководство ГКНПЦ на это, фактически, согласилось. Еще бы, ведь это тре-
бование было подкреплено столь весомым аргументом!

Разумеется, при удовлетворении этого требования все усилия англичан
по организации параллельной коммерческой эксплуатации «Рокота» со Сво-
бодного не имели шансов на достижение цели. Но англичане не могли предо-
ставить финансового подкрепления своих идей, более того, они так и не смог-
ли назвать нам даже имени предполагаемого китайского инвестора, и было
сомнительно, что они его когда-либо назовут. Тем не менее, официальный
отказ от планов создания СП «ЗуоЬойпу ЬаипсЬ Зеппсез» еще не был озвучен.

Остальные новости на работе были не слишком выдающимися — мож-
но было только отметить успешный запуск «Протоном» — нашей «первой ла-
сточки» в получении зарубежных контрактов — геостационарного спутника
связи «Тптагзаг3-Р2». Но, как я уже упоминал, это был второй, а не первый
коммерческий пуск «Протона».

Появились и некоторые тенденции к экономической стабилизации. В таких
условиях руководство ГКНПЦ приняло решение о продолжении нашей «экспан-
сии» на мировой космический рынок, причем не только по направлению пред-
ложения услуг ракет-носителей, но и по другим направлениям. Для этого надо
было продемонстрировать мировой космической общественности возможности
и опыт Центра. Одним из важных инструментов для осуществления этих планов
должно было стать участие ГКНПЦ в очередном Международном астронавтиче-
ском конгрессе (МАК-96), который состоялся в Пекине в октябре 1996 года.
* * *

Подготовка и презентация доклада на МАКе о грандиозных, но нереализован-
ных советских проектах освоения Луны разбудили во мне ностальгию о тех
временах, когда подобные проекты казались близкими к осуществлению.
А теперь, казалось, о таких проектах все надолго забыли, причем не только
в нашей многострадальной стране, где появились более неотложные нужды,
но и за рубежом. Правда, США и даже европейцы довольно активно продол-
жали осуществлять исследования планет Солнечной системы, но эти исследо-
вания проводились только с помощью автоматических аппаратов.

Но в России положение и в этой области было намного хуже. Исследова-
ния Луны таким способом прекратились еще в 1976 году, после ряда успеш-
ных экспедиций аппаратов серии Е8 (доставка лунного грунта и «Луноходы»),
полеты к Венере были прекращены после осуществления миссии двух аппара-
тов типа «Вега» в 1984 году, а последние запуски космических зондов к Марсу
(«Фобос-1» и «Фобос-2») окончились неудачей в 1988 году.

Но теперь, после восьмилетнего перерыва, РКА опять собиралось послать
автоматический разведчик к Марсу, и запуск этого аппарата на «Протоне»
(сам аппарат делало, как обычно, НПО имени Лавочкина) был запланирован
на конец 1996 года. Хотя я и не принимал никакого участия в подготовке это-
го запуска, тем более, в разработке самого аппарата «Марс-96», я с большим
интересом ждал запуска. А вдруг после успешного выполнения программы
этого палета наши власти найдут все-таки средства на продолжение работ
в этом направлении, а там, даст Бог, дойдет и до пилотируемых межпланет-
ных экспедиций!

Но эти надежды рухнули на самом первом этапе. Запущенный 16 ноября
1996 года «Марс-96» не смог выйти даже на отлетную траекторию к Марсу—
второе включение «Блока ДМ» после выхода на опорную околоземную орбиту
прошло неправильно, и аппарат был потерян.

Оставалось только утешаться тем, что эта авария «Протона» произошла
при запуске полезной нагрузки по госзаказу, а не в ходе коммерческого запу-
ска, ведь именно коммерческие пуски спутников зарубежных фирм станови-
лись главным направлением нашей космической деятельности!

* * *

Но руководство нашего Центра не хотело ограничиваться только этим на-
правлением и, в меньшей степени, участием в создании Международной
космической станции (МКС). Другая область космических разработок тоже
была притягательной, хотя ГКНПЦ почти не имел опыта этих разработок.
Речь идет о создании спутников прикладных назначений. В самом деле, такие
спутники являются конечным продуктом, а их запуски — только инструмент
для доставки этого конечного продукта на место работы. Поэтому создание
(по коммерческим заказам, конечно!) спутников должно быть выгоднее, чем
обеспечение их выводов на орбиты.

Самым востребованным и, следовательно, самым выгодным для разра-
ботчика-изготовителя видом спутников прикладных назначений являются
геостационарные спутники связи. Но это были изделия, которые ГКНПЦ не
мог освоить в короткое время без чрезмерных затрат. Во всем бывшем Со-
ветском Союзе их создавало только одно предприятие — НПО Прикладной
Механики (НПО ПМ) в Красноярске, да и то его спутники оказались некон-
курентоспособными против современных западных спутников аналогичного
назначения.

Причиной этой неконкурентоспособности было значительное превыше-
ние массы российских спутников по сравнению с аналогичными спутниками
западного производства. В свою очередь, причиной такого «перевеса» было
более низкое совершенство отечественной электроники, которая не могла ра-
ботать в открытом космосе без помещения ее в тяжелые герметизированные
отсеки космических аппаратов. К счастью, советские и, позже, российские
ракеты-носители обладали достаточно большой мощностью, чтобы выводить
в космос даже такие перетяжеленные спутники для национальных задач, но
зарубежные коммерческие заказчики за использование более крупных носи-
телей платить явно не собирались.

Следовательно, оставалась только ниша малых низкоорбитальных спут-
ников дистанционного зондирования Земли (ДЗЗ), то есть предназначенных
для получения изображений поверхности нашей планеты в различных диа-
пазонах. Проекты таких спутников уже разрабатывались в КБ «Салют» как до
образования ГКНПЦ, так и после, но заказчика не нашли. Теперь предприни-
малась попытка разработать проект целой системы из таких спутников для
предложения его западноевропейским потенциальным заказчикам.

У нас в Департаменте этим проектом, получившим название «С1оЬа1
ЕтагоптеЩа! Зетсе» («Глобальная Служба Окружающей Среды») или, со-
кращенно, СЕ8, начал заниматься недавно пришедший к нам на работу пер-
вый заместитель Моторного Анатолий Александрович Нестеренко. Это был
пожилой человек, кандидат технических наук, который пришел к нам из РКК
«Энергия». Он, кроме общих обязанностей заместителя начальника подраз-
деления, начал изучение базовой концепции для СЕ8 и фактически стал веду-
щим по этой теме. Глядя на сложившуюся ситуацию, я невольно вспомнил те
недавние времена, когда и я сам был в подобной ситуации, являясь замести-
телем Алимова в отделе системных исследований и одновременно проводя
работы по проекту «Болид».

Но мне предстояло тоже принять участие в разработке проекта СЕ8 —
не использовать мой опыт в области оценки функционирования многоспут-
никовых систем, приобретенный как раз во время моей предыдущей работы
в этом отделе системных исследований, было бы нерационально. Но мы с Мо-
торным и Нестеренко запланировали, что я подключусь к разработке этого
проекта несколько позже, после января следующего года, так как надо было
перед этим закончить «выяснение отношений» с англичанами, то есть окон-
чательно определить, стоит ли из-за предполагаемого сотрудничества с ними
идти на конфликт с немцами из «Евророкота». Для этого в январе 1997 года
была специально запланирована командировка в Лондон.

* * *

Для участия в переговорах с компанией 88ТЬ на месте ее дислокации со мной
в Лондон должен был отправиться еще один заместитель Моторного, Олег
Роскин, который, как и сам наш начальник, был отставным полковником
ЦНИИ-50, но, в отличие от своего начальника английским языком не владел.
Зато он хорошо знал, по роду своей прежней деятельности, особенности экс-
плуатации как мест космических запусков, так и мест базирования баллисти-
ческих ракет. Следовательно, его участие в переговорах могло быть полезным
не только с точки зрения повышения ранга членов нашей мини-делегации, но
и при обсуждении вопросов размещения в Свободном сооружений для пред-
стартовой подготовки полезных нагрузок, обеспечения деятельности персо-
нала и тому подобного.

Перед отлетом мы тщательно изучили всю доступную информацию по
текущей реализации развертывания в Свободном полномасштабного кос-
модрома, который в будущем мог бы заменить Байконур. Не знаю, как у Ро-
скина, но у меня на основании изучения этой информации сложилось впе-
чатление, что это развертывание вообще не ведется, а вся шумиха о создании
нового российского космодрома нацелена на то, чтобы показать строптивому
Казахстану, что Россия сможет обойтись и без Байконура, если казахская сто-
рона будет предъявлять слишком жесткие условия для его аренды. Действи-
тельно, никаких работ по подготовке в Свободном стартовых сооружений для
«Ангары» не велось, да и не могло вестись, так как проект этого носителя был
еще не закончен. Пуски «Протона» туда никто не собирался вообще, так как
строить там соответствующие дорогостоящие сооружения было совершенно
нецелесообразно — эту ракету-носитель нужно было выводить из эксплуата-
ции чем скорее, тем лучше, поскольку в ней применялось токсичное и агрес-
сивное топливо.

Словом, я мог предположить, что развертывание эксплуатации «Рокота»
со Свободного может потребовать не меньших, а больших затрат, чем обе-
спечение наземных пусков этого носителя из Плесецка, да и в результате мы
получим носитель с шахтным стартом, обладающим серьезными недостат-
ками, например, повышенные акустические нагрузки. Оставалось выяснить
у англичан, готовы ли они на такие «жертвы».
Как я и предполагал, ничего нового нам наши английские коллеги не
сказали, да и вообще складывалось впечатление, что идея заполучить в соб-
ственное распоряжение носитель для запуска только своих спутников изжила
себя даже у них. Так что в результате этих переговоров мы могли со спокой-
ной душой согласиться предоставить «Евророкоту» эксклюзивные права на
маркетинг пусков «Рокота» за рубежом.

* **

А вот наши германские коллеги из «Евророкота» уже развернули маркетин-
говую деятельность по продвижению его пусковых услуг на мировой рынок,
и теперь возникли проблемы, связанные с ограничениями, налагаемые тем
фактом, что, с точки зрения действующего Договора СНВ-1, «Рокот» продол-
жал считаться межконтинентальной баллистической ракетой (МБР) РС-18
(88-19), «используемой для выведения объектов в космос».

Для такой презентации «Рокота» на сессии СКСИ в Женеву собрался сам
Медведев, и нам надо было «вооружить» его соответствующей информацией
о представляемой ракете-носителе. Тут уж мне как специалисту, уже знакомо-
му, хотя бы и в ограниченной степени, с международно-правовыми аспекта-
ми использования баллистических ракет в качестве космических носителей,
были и карты в руки. (Я же уже познакомился с подобными вопросами, ког-
да наш генеральный директор Киселев захотел выставить «Рокот» на Салоне
в Ле-Бурже в 1995 году.)

И тут же неожиданно возникла серьезная проблема, связанная с этой
информацией, причем об этой проблеме никто раньше не подумал. А ведь
в Женеве надо будет первым делом рассказать, откуда вообще появился про-
ект конверсирования МБР РС-18 в ракету-носитель «Рокот». Мы не могли со-
слаться на общую тенденцию такого конверсирования, получившую большое
распространение после «Перестройки» и окончания «Холодной войны», когда
разработчики баллистических ракет остались без госзаказов на продолжение
этих разработок, а большое количество уже готовых ракет оказалось излиш-
ним. Как уже было широко объявлено, в частности, через «Евророкот», наш
носитель был испытан в полетах по суборбитальной траектории еще в совет-
ское время, причем пуски эти проводились из шахты. При этом, как опять же
широко рекламировалось, «Рокот» был не просто ракетой РС-18, в которой
боеголовки были заменены на полезную нагрузку, а имел специально разра-
ботанный разгонный блок, у которого было даже собственное наименование!
Но рассказывать в Женеве о том, что такое изделие предназначалось для по-
ражения спутников противника, было невозможно из соображений секрет-
ности. А для чего же еще в советское время могли создать подобную ракету?

Требовалось разработать убедительную легенду. Предлагались разные
варианты, но, к моей гордости, прошел вариант, предложенный мной. Мед-
ведев должен был заявить, что «Рокот» создавался в качестве «средства вы-
ведения военного времени», задачей которого являлось срочное разверты-
вание и восполнение орбитальных группировок малых спутников военного
назначения (разведки и связи) после начала ядерной войны. Такая легенда
объясняла и шахтное базирование (ведь носитель должен был «пережить»
ядерный удар при начале войны), и наличие специального разгонного блока
с возможностью многократного включения — ведь нужно было развертывать
в космосе не один, а несколько спутников.

Другой проблемой было указание мест запуска для «Рокота». Исходя из
результатов завершения переговоров с англичанами и уже начатой рекон-
струкции стартового комплекса в Плесецке, можно было бы ограничиться
указанием единственного места запуска именно там, в Плесецке, оставив
в прошлом запуски с Байконура и полностью отказавшись от Свободного. Но
тут выяснилось, что Байконур уже заявлен на СКСИ в качестве «испытатель-
ного полигона для МБР», откуда пуски конверсированных ракет тоже были
разрешены, а Свободный тоже заявлен, но уже в качестве «места запуска
объектов в космос с помощью МБР» (в виду имелся «Старт-1»). Таким обра-
зом, «Рокот» тоже можно будет запускать оттуда без увеличения общего ко-
личества таких мест, разрешенных для России. Правда, Договор ограничивал
не только количество таких мест, но и число пусковых сооружений на них,
причем отдельно по их видам — наземные, шахтные и мобильные. Но общее
число заявленных шахтных пусковых установок не превышало разрешенное
количество даже при добавлении шахт для «Рокота» в Байконуре и на Свобод-
ном. Поэтому было принято решение заявить для «Рокота» пусковые шахты
на Байконуре и в Свободном «на всякий случай». Подразумевалось, что шахта
на Байконуре может быть использована для еще одного-двух испытательных
пусков этого носителя после его окончательной адаптации для коммерче-
ских полезных нагрузок (введение нового головного обтекателя) но до ввода
в строй наземного стартового сооружения в Плесецке. А в Свободном шахту
(или шахты) предполагалось зарезервировать на случай, если понадобиться
иметь стартовые сооружения для обслуживания пусков по государственным
заказам.

Такие обоснования подкреплялись разъяснением, что понятие «на вся-
кий случай» можно понимать двояко. Например, как известно, мужчинам,
работающим в гареме, запрещено иметь любовные связи с женщинами под
страхом смертной казни, однако, несмотря на такую угрозу, все нужные для
этого органы у них на всякий случай удаляют. С другой стороны, папе рим-
скому иметь любовные связи с женщинами тоже запрещено, но соответству-
ющие органы у него на всякий случай оставлены.

Не знаю, приводил ли Медведев это разъяснение во время презентации
на СКСИ в Женеве, но вернувшись оттуда, он проинформировал нас, что
«Рокот» зарегистрирован в качестве ракеты-носителя, конверсированной из
МБР, но дипломатическая рутина потребует постоянного сопровождения его
эксплуатации участием наших представителей в работе последующих сессий
СКСИ. При этом он так выразительно посмотрел в мою сторону, что сразу ста-
ло ясно, кто будет таким представителем.

* * *

«Евророкот» был проинформирован нами о предварительном решении во-
проса о международно-правовом статусе «Рокота», что давало основание
считать, то американцы не будут выдвигать возражений против его коммер-
ческой эксплуатации на основании того, что эта ракета попадает под юрис-
дикцию Договора СНВ-1 (а такие опасения были!). Но наших германских
коллег очень обеспокоило сообщение о том, что, кроме Плесецка, в качестве
мест запуска для «Рокота» были заявлены Байконур и Свободный. Несмотря
на признание руководством ГКНПЦ эксклюзивных прав на зарубежный мар-
кетинг «Рокота» за «Евророкотом», они все же опасались, что на Свободном
может быть создано конкурирующее предприятие.

А тут еще масла в огонь подлил первый космический пуск со Свободного.
Это был запланированный запуск малого спутника «Зея» конвертированным
носителем «Старт-1», произведенный 4 марта 1997 года. Хотя этот спутник
не был зарубежным, и запуск его осуществлялся не на коммерческой основе,
было объявлено, что имеются по крайней мере два твердых заказа на запуски
«Стартом» зарубежных спутников именно со Свободного.

Для того, чтобы развеять их опасения, пришлось инспирировать офици-
альное заявление руководства ГКНПЦ о том, что «Рокот» будет впредь запу-
скаться только из Плесецка. Однако сделанное в СКСИ заявление шахт для
этого носителя на Байконуре и в Свободном денонсировано не было, и даже
специальное оборудование для пусков «Рокота» из шахты на Байконуре де-
монтировано не было. Принцип «на всякий случай» продолжал действовать.

* * *

Первый из семи запусков спутников «1пдшт» одной ракетой-носителем «Про-
тон» прошел успешно. Это приносило солидный доход предприятию, и у него
не было необходимости помещать свои фонды в ценные бумаги, так как эти
деньги тратились на поддержание и развитие производства и инфраструкту-
ры у себя и у предприятий-субподрядчиков. А во всей стране популярностью
пользовалось вложение средств в «Государственные краткосрочные обяза-
тельства» (ГКО), по которым был обещан высокий процент прибыльности.
А пока руководство нашего Центра прилагало усилия, чтобы прорваться в дру-
гие области коммерческой космической деятельности, и главным направле-
нием для этого был в то время проект СЕ 5. В июле Киселев, как и планирова-
лось, выступил с подготовленными нами материалами в Совете Европы, но
немедленного согласия на реализацию проекта там дано не было. Началось
долгое согласование проекта с предполагаемыми европейскими партнерами.

* * *

По большинству оценок, спрос на услуги по запускам малых спутников дол-
жен был резко возрасти в ближайшее время. Это было связано, в основном,
с планами развертывания крупных низкоорбитальных систем спутниковой
связи, таких, как 1пс1шт, С1оЬа15^аг, ТеЫеыс и других. Каждая из этих систем
должна была насчитывать многие десятки спутников в своих орбитальных
группировках (только группировка системы 1п(1шт должна была состоять из
77 спутников!). Так что при их почти одновременном развертывании, запла-
нированном на конец девяностых годов (развертывание системы 1гк1шт уже
началось), работы должно было хватить всем носителям, большим и малым.

Главным вопросом для нас было выяснение влияния некоторых харак-
терных особенностей наших легких носителей на возможности удовлетворе-
ния потребностей потенциальных заказчиков. Так, для «Рокота» было ясно,
что цена его запуска будет на низшем уровне, по сравнению с зарубежны-
ми конкурентами (вследствие использования готовой матчасти, закупаемой
у военных по очень низким ценам), но было неясно, приемлемо ли будет для
этих заказчиков требование предоставлять записи телеметрической инфор-
мации с их спутников в процесс запуска третьей стороне (Соединенным Шта-
там). Это требование, обусловленное тем, что «Рокот» попадал под действие
Договора СНВ-1, не существовало для ракет-носителей «Ангара-1» (в обоих
вариантах), но цена их запусков должна быть выше, чем у «Рокота», посколь-
ку в них готовая матчасть не использовалась.

Фактически мы должны были подсказать руководству Центра, будет ли
спрос на «Рокот» снижен предъявлением таких дополнительных требова-
ний, и если да, то что будет лучше — пойти на это снижение применения для
нашего уже существующего носителя или как можно быстрее ввести в экс-
плуатацию почти аналогичную по грузоподъемности, но более дорогую «Ан-
гару-1.1»? Или, может быть, не стоит торопиться, «Рокот» и с этими ограни-
чениями будет пользоваться достаточным спросом и поменять его на легкую
«Ангару» можно будет тогда, когда запасы готовой матчасти от МБР РС-18
будут близки к исчерпанию. Был и третий вариант: спрос будет настолько
большим, что «Ангару-1» надо выводить на рынок как можно скорее, чтобы
использовать ее для коммерческой эксплуатации параллельно с «Рокотом».

Можно сказать, что на основании полученной на Конгрессе информации
мы могли доложить своему руководству, что спрос будет достаточным для па-
раллельного использования обоих носителей. Однако, поскольку до появле-
ния «Ангары-1» должно было еще пройти определенное время, а пуски «Роко-
та» планировалось начать уже через год-полтора, то надо приложить усилия,
в рамках участия в СКСИ, для смягчения некоторых требований Договора
СНВ-1 к конверсированным ракетам-носителям. Это было не насущно необ-
ходимо, но желательно, так как наличие этих требований могло поставить
эти конверсированные ракеты-носители, включая «Рокот», в невыгодное по
сравнению с обычными носителями положение перед заказчиками.

Таким образом, своими докладами о результатах участия в Конгрессе
МАК-97 мы заложили основу для участия в следующей сессии СКСИ в Же-
неве.

* * *

Но российская космонавтика продолжала развиваться и без помощи европей-
цев. Однако это развитие было не всегда благоприятным для ГКНПЦ. Так, 21
апреля с Байконура был ракетой-носителем «Днепр», конверсированной из
МБР РС-20, был запущен английский малый спутник «По5аг-12». Хотя ГКНПЦ
и не имел никакого отношения к этому запуску, он мог оказать серьезное вли-
яние на будущую эксплуатацию «Рокота».

Это был не первый коммерческий запуск зарубежного спутника конвер-
сированной ракетой стран СНГ. Но «Днепр», разработанный, как и его ба-
зовая МБР, украинским НПО «Южное», сразу показал себя способным стать
конкурентом «Рокоту», в то время как «Старт» таким конкурентом быть не
мог в принципе из-за его слишком малой грузоподъемности. «Днепр» же, на-
против, имел грузоподъемность в полтора раза больше, чем «Рокот», но его
пуски обходились даже дешевле. Дело в том, что его конверсия ограничива-
лась только заменой полетного задания в системе управления, и запускался
он из стандартной шахты базовой МБР РС-20. Благодаря этому оператор та-
ких запусков, российско-украинское совместное предприятие (СП) «Космо-
трас», которое использовало принадлежащие России базовые ракеты, могло
осуществлять коммерческие пуски даже с большим «недогрузом» по ценам,
ниже цен для «Рокота» с полной загрузкой.

Наличие предполагаемой конкуренции подтверждалось уже полезной
нагрузкой для этого пуска. Мало того, что этот спутник «1)о5аМ2» был тем
самым, макет которого мы демонстрировали в 1995 году на нашей экспози-
ции в Ле-Бурже, и который ранее предполагалось запустить на «Рокоте» из
Свободного. Посредником между заказчиком этого пуска, компанией 58ТЕ
и СП «Космотрас» была возглавляемая нашим другом Джерри компания С5Т.
Это означало, что наши предыдущие переговоры с англичанами окончатель-
но закончились переходом этого заказчика на другой носитель, и мы вряд ли
сможем рассчитывать в будущем на получение заказов от 55ТЕ. Но на этом
заказчике свет клином не сошелся, и можно было надеяться, что «Евророкот»
найдет других заказчиков.
Другое происшествие случилось уже в начале лета, и оно уже имело
непосредственное отношение к развитию деятельности ГКНПЦ. Первое
летное испытание нового разгонного блока «Бриз-М» для «Протона» окон-
чилось неудачей. Несмотря на то, что это изделие предназначалось, в основ-
ном, для модернизированного «Протона-М», его решили сначала испытать
в полете на уже давно проверенном «старом» «Протоне-К». Но именно этот
носитель и подвел: в пуске, проведенном 5 июня со спутником военной свя-
зи «Радуга» отказала вторая ступень, и весь комплекс упал на территории
Казахстана (что создало дополнительные неприятности, связанные с загряз-
нением почвы ракетным топливом). Оставалось только утешаться, что при-
чиной аварии не был сам «Бриз-М», но утешение было слабым — во-первых,
авария «Протона» портила статистику его успешных запусков, что оказы-
вало негативное влияние на маркетинг носителя, а, во-вторых, первый лет-
ный экземпляр нового разгонного блока был потерян без всякой пользы, без
испытания в полете.

Но эти происшествия не портили общую картину успешного развития
«космического бизнеса» ГКНПЦ: коммерческие пуски «Протона» продол-
жались, и велись переговоры с американцами о дальнейшем расширении
квоты на эти запуски, а «Евророкот» уже нашел первых заказчиков на пуски
«Рокота».

Кроме этого, ожидаемые заказчики некоторых работ из американских
компаний «ЬоскЬеес! Магйп» и «Воет$» должны были вот-вот приехать к нам
на предприятие, и, в отличие от текущих работ по «Протону» и «Рокоту», к ко-
торым я уже не имел прямого отношения, в переговорах с американцами
предстояло участвовать и мне.

Первыми явились представители «ЬоскЬеес! Магбп» Уолтер Фалконер, один
из руководителей отделения перспективных разработок, и пожилой Майкл
Гроувз, который показался мне в какой-то степени моим аналогом — обла-
дая обширным опытом, он не занимал значительной руководящей должности
и выступал, в основном, в качестве советника. Для переговоров с ними были
назначены мой старый знакомый заместитель Генерального конструктора
Владимир Константинович Карраск и я.

Американцы сразу же выложили перед нами список перспективных на-
правлений работы их компании, в которых «Хруничеву» могло быть пред-
ложено некоторое участие по контрактам, то есть отводилась роль субпод-
рядчика. Перечень общих тем поражал воображение — в нем были и такие
понятные направления, как создание многоразовых средств выведения, и та-
кие «экзотические» проекты, как обеспечение космического туризма и даже
захоронение в космосе останков тех людей, которые еще при жизни завеща-
ли (и оплатили) похоронить их таким необычным образом. Это сейчас такие
виды космического бизнеса уже вошли в практику, а тогда мы о них и не слы-
шали.

Карраск поинтересовался, что за корабли могут быть использованы для
космического туризма, и не подойдут ли для этой цели корабли типа «Союз».
Фалконер ответил, что трехместные корабли не могут обеспечить приемле-
мых цен на космические путешествия, и что для этого потребуются кораб-
ли, которые смогут взять на борт 10 — 15 человек. Тогда Карраск с улыбкой
сказал, что мы можем сделать такой корабль на базе модулей орбитальных
станций и даже запустить его на «Протоне», но мы не знаем, как вернуть его
с пассажирами на Землю. А я, развивая шутку, добавил, что если совместить
такую реализацию идеи космического туризма с решением задачи захороне-
ния останков в космосе, то можно охватить два направления сразу!

Но шутки — шутками, а «Локхид» в лице своих представителей предло-
жил нам два направления интересных работ в рамках проекта «УепШгеЗгаг»
(«ЗвездаУдачи»), который в то время интенсивно разрабатывался этой компа-
нией. Проект предусматривал создание одноступенчатого, даже без каких-ли-
бо стартовых ускорителей, многоразового корабля-носителя размерности
уже существующего «Шаттла». Этот корабль, снабженный кислородно-водо-
родным ракетным двигателем с линейным (растянутым по задней кромке
корпуса) соплом внешнего расширения, концепцией которого я увлекался
в студенческие годы и почти реализовал в МИТе на боевой ступени для «То-
поля», должен был взлетать вертикально, выходить на орбиту, выпускать по-
лезную нагрузку из специально для нее предназначенного отсека в корпусе,
а затем спускаться с использованием аэродинамического качества корпуса,
выполненного в соответствующей форме (как в «Спирали» и БОРах). Предла-
галось, чтобы ГКНПЦ взял на себя выполнение небольшой научно-исследова-
тельской работы (НИР) по определению возможности воздушной транспор-
тировки этого корабля к месту запуска и некоторые системные исследования
по вопросам его применения.

Воздушная транспортировка крупных космических объектов не была но-
вым направлением работы для ГКНПЦ. Еще в восьмидесятых годах для пере-
возки топливных баков ракеты-носителя «Энергия» и орбитального корабля
«Буран» на Байконур использовался переделанный тяжелый бомбардиров-
щик ЗМ Мясищева, и конструкторы КБ «Салют» принимали участие в при-
способлении этого самолета для такого назначения. А в середине девяностых
в КБ, совместно с НПО «Молния», рассматривало проект «Ангара-Молния»,
в котором предусматривался запуск «усеченной» (без первой ступени) «Анга-
ры» первоначальной конфигурации со «спины» сверхтяжелого транспортно-
го самолета Ан-225 «Мрия». Поэтому Карраск легко согласился на проведение
такой работы, оставалось только получить от американцев техническое зада-
ние и оформить контракт.

Что же касается системных исследований по вопросам применения
«УешигеЗгаг», то за эту работу с радостью ухватился я. Опыт, полученный
в процессе системных исследований по боевым космическим комплексам,
позволял надеяться, что я с этой работой справлюсь, а возвращение к тому
виду деятельности, который был мне по душе, сулило истинное наслажде-
ние такой работой, даже если она будет делаться для зарубежного заказчика.
Только когда передо мной опять замаячила перспектива окунуться в прак-
тическую работу, связанную с системным анализом, я осознал, как мне уже
надоела моя текущая деятельность, связанная сразу с множеством направле-
ний и разработок, в которых мне отводилась вспомогательная роль. Но ни
Фалконер, ни Гроувз не могли четко сформулировать, какие именно аспекты
хотелось бы осветить в заказываемых системных исследованиях. Зато они за-
явили, что и НИР по воздушной транспортировке, и эти исследования долж-
ны быть закончены, с представлением отчетов, до конца года, так как проект
«УепшгеЗгаг» выполнялся при частичном государственном финансировании,
и выделенные на исследования средства должны быть потрачены до конца
отчетного периода.

Было согласовано, что для окончательной формулировки технических
заданий представитель наших конструкторов и я приедем в штаб-квартиру
«Локхида» не позже начала октября (контракты должны быть оформлены еще
летом). Я бы, конечно, хотел получить ТЗ и начать заказанные системные
исследования пораньше, но меня уже ждал Салон в Ле-Бурже, после него —
очередная сессия СКСИ, а затем — очередной МАКС в августе, причем я не
сомневался, что и между этими событиями придется участвовать и еще в ка-
ких-нибудь мероприятиях.

* * *

Салон в Ле-Бурже, проводившийся в середине июня, прошел для нас, да и не
только для нас, под сенью полномасштабной легкой «Ангары» и в прямом,
и в переносном смысле этого слова. Установленная вертикально на централь-
ной площадке выставочной зоны сразу же за главным входом, эта 35-метро-
вая ракета привлекала внимание всех посетителей.

Насколько я знаю, на этих Салонах еще никто ни разу не выставлял пол-
номасштабную ракету-носитель, правда, на площадке около расположенного
вблизи авиационно-космического музея стояли носители семейства «Ариан».
Специалисты из всех, сколько-нибудь связанных с вопросами космических
запусков компаний и организаций из разных стран мира осаждали этот экс-
понат и донимали нас, несущих постоянную вахту у него, многочисленными
вопросами, которые касались как устройства и характеристик «Ангары» (вну-
тренние агрегаты нижнего, двигательного отсека было хорошо видно через
прозрачные вставки в корпусе), так и планов ввода ее в эксплуатацию.
Можно без преувеличения сказать, что наша «Ангара» стала «гвоздем»
Парижского авиакосмического салона 1999 года или, по крайней мере, его
«космической» составляющей. Некоторые из зарубежных специалистов, зна-
комые мне по предыдущим встречам в Пекине и в Мельбурне в предыдущем
году, где они выражали сомнения в реализуемости всего проекта «Ангара»,
просто извинялись за свое недоверие к возможностям «Хруничева». А некото-
рые представители компаний-разработчиков малых космических аппаратов
впадали в другую крайность и хотели уже заключать контракты на запуски их
спутников этой ракетой в ближайшие годы.

Но мы не могли даже назвать им нашу компанию-оператор, которая бу-
дет осуществлять коммерческую эксплуатацию ракет-носителей семейства
«Ангара». В самом деле, хотя у ГКНПЦ уже и был согласован вопрос о предо-
ставлении ему права на коммерческую эксплуатацию носителей этого семей-
ства (при обязанности обслуживать в первую очередь пуски по госзаказам),
оператор был еще не определен. Можно было передать это право СП «1Ь8»,
осуществляющему коммерческую эксплуатацию «Протона», но этот оператор
не имел опыта по обслуживанию пусков легких носителей, к которым будут
относиться «Ангара-1.1» и «Ангара-1.2». Такой опыт уже был в какой-то степе-
ни накоплен СП «Евророкот», но если передать ему «Ангару», что он будет де-
лать с «Ангарой-3» и «Ангарой-5»? В худшем случае это СП с маркетингом тя-
желых носителей не справится, а в лучшем — станет конкурентом для «1Ь8»!
«Делить» семейство между этими СП по принципу класса носителей тоже це-
лесообразным не представлялось.

Проблема с оператором решилась сама собой к концу Салона. Наш пар-
тнер по СП «11.8», американская компания «ЬоскЬееб Магйп» обратилась к ру-
ководству ГКНПЦ с предложением приобрести права на маркетинг ракет-но-
сителей всего семейства «Ангара». При этом такой маркетинг должен был
осуществляться через компанию «1Ь8» с соблюдением интересов «Локхида»,
то есть с отчислением определенной доли дохода с каждого пуска ракет се-
мейства.

Соответствующий контракт на сумму 68 миллионов долларов был подпи-
сан через месяц после окончания Салона. Таким образом, почти годовые уси-
лия по поиску партнера-инвестора для создания «Ангары», осуществляемые
через «активное рекламирование» этого проекта, увенчались полным успе-
хом. Правда, в контракте было оговорено условие, что эксплуатация хотя бы
одной из ракет-носителей семейства «Ангара» должна начаться не позже 2005
года, в противном случае деньги придется вернуть. Ни у кого из руководства
или конструкторов не было сомнения, что, по крайней мере, «Ангара-1.1»
будет готова к этому сроку, но будет ли вовремя готов стартовый комплекс,
было под сомнением. Дело в том, что за строительство стартового комплекса
в Плесецке отвечало Министерство обороны, которое постоянно испытывало
недостаток финансирования.
Но если военные и задержат ввод в строй этого комплекса и, соответ-
ственно, сорвут срок первого пуска «Ангары», запланированного в то время
на 2004 год, то они и будут виноваты. А ГКНПЦ, с помощью денег, получен-
ных от «Локхида», к этому сроку ракету сделать наверняка успеет! Наше руко-
водство, по-видимому, считало, что даже если деньги и придется возвращать
«Локхиду» в этом случае, то у предприятия будут на это средства, заработан-
ные к тому времени на пусках «Протона» и «Рокота». Другими словами, даже
в самом худшем случае заключенный контракт можно будет считать получе-
нием беспроцентного займа на создание «Ангары»!

Забегая вперед, нужно отметить, что, к сожалению, этот худший случай
и, как говорится, «имел место быть» через шесть лет: стартовый комплекс
не был закончен и первый пуск «Ангары» не был осуществлен ни в 2004, ни
в 2005 годах, и деньги пришлось возвращать.

Так что мы считали себя удовлетворенными решением поставленной за-
дачи, несмотря на то, что финальный процесс этого решения, демонстрация
технологического макета «Ангары-1.1» в Ле-Бурже, был связан с некоторыми
личными трудностями для нас, в основном, организационно-физического по-
рядка.

* * *

Наш главный экспонат, ракета «Ангара-1.1» располагался на самом зрелищ-
но выгодном месте, на площадке у главного входа, а остальная экспозиция
Центра располагалась в одном из павильонов вместе с экспозициями других
российских предприятий. Этот павильон располагался довольно далеко от
главного входа, и нам приходилось часто бегать туда-сюда, чтобы обеспечи-
вать обслуживание обеих «точек» ограниченным количеством людей. Если
к этому добавить еще и необходимость посещать время от времени располо-
женное в третьем месте наше «шале» (помещение для переговоров и приемов
с видом на зону демонстрационных полетов), где находились представители
руководства ГКНПЦ, то получался приличный ежедневный «марафон».

Правда, обе наши экспозиции были снабжены переговорными радио-
устройствами, но толку от них было немного — они часто выходили из строя,
а когда и работали, через них ведь нельзя было давать пояснения посетите-
лям, когда находящийся на месте гид-специалист не мог с этим справиться.

Во время одной из таких «пробежек» я засмотрелся на пилотаж нашего
российского двухместного истребителя Су-30, который можно было наблю-
дать в небе даже с аллеи между павильонами. Вот он закончил выступление
и пошел на посадку, скрывшись за павильоном, который закрывал от меня
летное поле. Из-за крыши павильона поднялся легкий дымок, и я подумал,
что это обычное следствие касания взлетно-посадочной полосы колесами
садящегося на большой скорости самолета (обычно в таких случаях слегка
подгорает резина покрышек). Но диктор, ведущий репортаж о полетах, вдруг
объявил: «Уважаемые зрители, произошла авария, и самолет разбился при
посадке. Но вы не волнуйтесь, оба пилота спаслись при помощи катапульти-
руемых кресел К-36, образец которых вы можете увидеть в павильоне «Н»!»

Как позже рассказали нам представители компании «ОКБ Сухого», при
посадке самолет задел выступающими назад соплами двигателей за бетон
взлетно-посадочной полосы, были повреждены форсажные камеры, и керо-
син из разорванных трубопроводов начал вытекать и загорелся. Противопо-
жарная система тут же потушила огонь, и можно было попытаться завершить
посадку, но пилоты решили не рисковать и катапультировались.

Но, благодаря удачному упоминанию диктором и марки использован-
ного катапультируемого кресла, и даже павильона, где оно демонстрируется,
большинство посетителей решило, что все происшествие — это рекламный
трюк. Ничего себе трюк, обошедшийся в многомиллионную стоимость само-
лета! Уже вечером этого же дня в указанном павильоне у стенда российского
предприятия «Звезда», на котором демонстрировалось кресло К-36, выстро-
илась большая очередь посетителей, желающих познакомиться с этим заме-
чательным изделием. А на следующий день в новостях Салона появилось со-
общение, что американцы начали переговоры о возможности приобретения
таких кресел для оборудования своих самолетов! Правда, эти переговоры по-
чему-то контрактом не завершились. Так что пользу наглядной демонстрации
реальных объектов наглядно ощутили не только мы.

* * *

Многие считали, что с началом 2000 года начиналось новое столетие и но-
вое тысячелетие. На самом деле было не так — этот год был последним го-
дом уходящего XX века (действительно, ведь сотня не кончается на числе
99!). Так что у всех нас был еще один год, чтобы оценить, что мы в этом
веке сделали все вместе и каждый в частности, и обдумать, что мы ждем от
нового века.

Первую половину этой задачи я начал решать в конце прошлого года,
воспользовавшись временной передышкой в загрузке текущей работой, а ко
второй приступить после наступления нового года не удалось — сразу после
его празднования стало известным, что очередная сессия СКСИ назначена на
середину февраля. Надо было выполнять данное главе российской делегации
Васильеву обещание подготовить документ, оценивающий возможность при-
менения конверсированных из баллистических ракет космических носите-
лей для террористических целей.

При этом предполагалось, что такие носители могут быть захвачены
«международными террористами» на территориях стран, зарубежных по
отношению к странам-участникам Договора СНВ. Такая предпосылка осно-
вывалясь на том, что эти страны-участники уже взяли на себя обязательство
обеспечивать защиту принадлежащих им стратегических вооружений на сво-
их территориях, и выполнение этого обязательства не входило в рамки рас-
сматриваемой темы. В то же время предполагалось (и американцы во время
переговоров это особенно подчеркивали), что за пределами национальных
территорий страны-собственники таких носителей не смогут обеспечить их
полноценную охрану—в самом деле, не посылать же для этой цели специаль-
ные воинские части! А местных сил охраны могло и не хватить, или они могли
оказаться недостаточно опытными и так далее, вот тогда-то злодеи-террори-
сты и могут захватить мирно подготавливаемую там к космическому пуску
конверсированную ракету-носитель и использовать ее в прежнем качестве
баллистической ракеты для нанесения удара по какой-нибудь важной цели!
Вот так рассуждали наши американские оппоненты, и в качестве цели для
предполагаемого террористического удара подразумевались, конечно, объ-
екты на территории Соединенных Штатов.

Правда, иногда они вскользь говорили и про аналогичную опасность
и для России, причем однажды в неофициальной беседе кто-то из них упомя-
нул о том, что чеченским террористам, если они решатся на такое дело и вос-
пользуются предполагаемым наличием именно российской конверсионной
ракеты-носителя за рубежом, будет легче перенацелить ее, чем террористам
других национальностей. Ведь не секретом было, что многие из чеченских
боевиков раньше служили в Советской Армии, и среди них вполне могли най-
тись бывшие специалисты из Ракетных Войск Стратегического Назначения
(РВСН), знакомые как раз с базовой баллистической ракетой, использован-
ной для конверсии в космическую ракету-носитель.

Но даже если не брать во внимание это обстоятельство, предполага-
лось, что перенацеливание ракеты-носителя на наземную цель (с приспосо-
блением этой ракеты для выполнения такой задачи) может быть выполнено
не самими террористами-захватчиками (для этого им надо было бы иметь
специальную подготовку). Это могло быть сделано захваченными ими вме-
сте с ракетой членами обслуживающего ее персонала под угрозой смерти или
при других мерах принуждения.

Таким образом, сценарий подобных акций был продуман членами аме-
риканской делегации достаточно досконально. Теперь от меня требовалось
не менее досконально проанализировать этот сценарий и показать, что он
нереален.

Когда я доложил Моторному, что собираюсь заняться этой работой в рам-
ках подготовки к предстоящей сессии СКСИ, то, честно говоря, сомневался,
что такое занятие будет одобрено. Ведь проблемы, связанные с запусками кон-
версированных ракет-носителей с территорий зарубежных стран касались не
ГКНПЦ с его «Рокотом», а в основном, МИТа с его мобильным «Стартом». Но
работа была одобрена и Моторным, и Медведевым, когда Женя доложил ему
о ней. Они, как объяснил мне Моторный, исходили из того, что какая-нибудь
зарубежная страна могла проявить интерес к созданию недорогого «малого
космодрома» на своей территории. Для этой цели мог быть предложен «Ро-
кот», ведь для него постройка пусковой шахты больше не требовалась, а име-
ющееся в Плесецке наземное стартовое сооружение было сравнительно не-
сложно воспроизвести на новом месте. Таким образом, я теперь мог работать,
создавая базу не только для отстаивания российской позиции на переговорах
в целом и в интересах МИТа в частности, но и для расширения перспектив
коммерческого применения «родного» «Рокота».

* * *

Я начал свой анализ с рассмотрения способов и средств, которыми полетное
задание вводится в системы управления современных межконтинентальных
баллистических ракет (МБР) и, следовательно, их конверсионных космиче-
ских вариантов. Разумеется, в подготавливаемом мною документе, который
мог быть показан или даже передан американской стороне в рамках работы
СКСИ, приходилось все это описывать очень приближенно и с большой осто-
рожностью, чтобы ненароком не раскрыть секретных сведений. Тем не ме-
нее, мне удалось показать, что средства, на которых содержатся эти полетные
задания (программные носители) практически не могут быть подготовлены
где-либо, кроме специальных организаций, которые, конечно же, распола-
гаются на территории страны-собственника ракеты и надежно охраняются.
А носитель полетного задания, поставляемый для проведения космического
запуска из-за рубежа вместе с конверсированной ракетой-носителем, содер-
жит только программу для обеспечения этого пуска, и ее заменить на этом
программном носителе нельзя физически.

Таким образом, можно было бы считать, что моя задача выполнена, и что
уже доказана невозможность перенацеливания захваченных террористами
конверсионных ракет-носителей для нанесения ударов по наземным целям.
Но я опасался, что американская сторона может поднять вопрос о том, что
террористы могут все же заблаговременно раздобыть такой программный
носитель для данной конкретной ракеты с записанной на нем программой
баллистического пуска. Вот и рассказывай им потом о российской системе ох-
раны подобных программ и их носителей — этого никак нельзя было сделать
по соображениям секретности, да я этой системы и сам не знал, у меня никог-
да не было допуска к подобным сведениям. Можно было, конечно, сослаться
на то обстоятельство, что любое полетное задание привязано к конкретным
координатам точки пуска, и, следовательно, выкраденный программный но-
ситель с полетным заданием, привязанным к координатам на территории
России, не подойдет для пуска с территории другой страны. Но тогда придет-
ся раскрывать американцам, хотя бы чстично, принципы привязки текущих
координат к движению российских мобильных ракетных комплексов, како-
выми являлись и ракета-носитель «Старт-1», и ее базовая МБР «Тополь». Это
тоже было недопустимо.

И тогда я пошел от обратного — а что будет, если террористы все-таки
смогут перенацелить захваченную ими конверсированную ракету носитель
на какую-либо наземную цель и запустить ее по этой цели? Ответ пришел сам
собой — а ничего не будет, она эту цель не поразит! Это просто лежало на по-
верхности, и я удивился, как я раньше до этого не додумался. Но ведь ни аме-
риканские эксперты в составе их делегации, ни эксперты нашей делегации,
включая специалистов из МИТа, не додумались до этого тоже!

Дело в том, что, в отличие от баллистической ракеты, снабженной одной
или несколькими боеголовками, специально приспособленными для прохож-
дения плотных слоев земной атмосферы после входа в нее с очень высокой
скоростью, на ракете-носителе установлена космическая головная часть
(КГЧ). Эта КГЧ состоит из запускаемого космического аппарата или несколь-
ких аппаратов, закрытых головным обтекателем, который предназначен для
защиты этих аппаратов от скоростного напора при прохождении атмосфе-
ры, но не при спуске, как у боеголовок, а при взлете и подъеме, при которых
скорость возрастает от нуля до довольно высоких значений, но эти значе-
ния достигаются уже в верхних слоях атмосферы, где плотность воздуха уже
очень мала. Следовательно, попытка нанести удар по наземной цели, исполь-
зуя КГЧ вместо боеголовки, гарантировано приведет к тому, что обтекатель
развалится еще на значительной высоте, затем скоростной напор разрушит
находившуюся под ним полезную нагрузку, и обломки КГЧ будут раскиданы
над обширным районом Земли и, скорее всего, сгорят от трения в атмосфере
не долетев до поверхности. Говорить в этом случае о каком-либо поражении
цели, даже крупной, вроде города, даже не стоит.

Рассматривать предположение, что террористы смогут раздобыть бое-
головку или, как минимум, изготовить ее «эрзац», способный пройти через
атмосферу, тоже не стоит — в конце концов, у любой фантазии должен быть
предел.

Вот на таких оптимистических нотах я закончил свой отчет, согласовал
его со своим начальством и со службой режима, проверившей, не написал ли
я там чего-нибудь лишнего, и теперь был готов к своему отбытию в Женеву,
назначенному на 12 февраля. Еще до этого я, как и все жители России, услы-
шал новость, имеющую отношение как раз к борьбе с терроризмом — 6 фев-
раля федеральные войска вошли в столицу Чечни Грозный. Это, несомненно,
способствовало повышению престижа временного главы нашего государства
Путина, который еще в январе выдвинул свою кандидатуру на президентские
выборы, которые были намечены на конец марта. Ну а если не забираться
на такие политические высоты, то это могло поспособствовать и укреплению
позиции нашей делегации на предстоящей сессии.
* * *

В Женеве я с гордостью вручил свой труд Васильеву (сессия уже шла, я, как
всегда, прибыл уже после ее начала, так как моя командировка оплачивалась
ГКНПЦ, а не МИДом, у которого на это не было денег, а наше руководство
тоже не хотело тратить слишком много). Сначала ничего не произошло, ни-
кто этот документ американцам на заседаниях не зачитывал и не передавал.
Следует пояснить, что сессии СКСИ были посвящены не только вопросам кон-
версии баллистических ракет в космические ракеты-носители, как могло было
показаться из моих предыдущих воспоминаний о ходе этих сессий. В повестке
дня были также вопросы, касающиеся проведения испытаний баллистических
ракет и взаимных инспекций на местах их производства, вопросы контроля
полетов стратегических бомбардировщиков и размещения атомных ракетных
подводных лодок и многое другое, не говоря уже о вопросах взаимной отчет-
ности и тех, которые касались вступления в силу Договора СНВ-2. Другое дело,
что часто заседания групп, занимающихся разными направлениями работы,
проводились параллельно, но и при этом иногда приходилось несколько дней
дожидаться, когда будет обсуждаться интересующий меня вопрос.

И вот, к концу моего краткого на сей раз участия в сессии вопрос о разре-
шении пусков конверсированных носителей из зарубежных стран начал об-
суждаться, причем с явными ссылками на мой отчет, которые делали, как ни
странно, только руководители делегаций. (Я мог только предположить, что
Васильев использовал этот документ при личной встрече с главой американ-
ской делегации Стивеном Стейнером.) И эти обсуждения, к моему удивле-
нию, быстро дали результат: было признано, что такие пуски разрешены, при
условии, что их обслуживание будет проводиться персоналом страны-соб-
ственника (участника Договора СНВ). Это условие обосновывалось уже сооб-
ражениями обеспечения защиты ракетных технологий от их попадания в рас-
поряжение не входящих в Договор стран, а не гипотетической опасностью
захвата ракеты-носителя террористами и использования ее «не по назначе-
нию». Я мог считать, что сработал хорошо, хотя меня за это никто так и не
поблагодарил, ни МИД, ни МИТ.

Зато теперь начались споры о том, должны ли входить такие места запу-
ска за рубежом в разрешенное каждой стороне число мест запуска конверси-
рованных ракет-носителей, или они должны засчитываться отдельно. Но на
завершение этих споров времени уже не хватило, и обсуждение этого вопро-
са было решено продолжить на следующей сессии.

* * *

Основаниями для размышлений о жизни и этой книге появились, когда мне
55 лет, и то, что приближался конец столетия, во второй половине которого
я эти годы прожил, причем с определенными целеустремлениями, тому, что
конец этого столетия совпал с концом тысячелетия, я большого значения не
придавал. Так что же это были за целеустремления?

Я вспоминал, как в школьные годы увлекся космонавтикой, и моей це-
лью было поучаствовать когда-нибудь в подготовке межзвездного полета,
а может быть, и в самом таком полете. Эти еще детские мечты привели меня
к получению специального высшего образования по проектированию ракет-
ных двигателей, и, хотя я теперь понимал, что межзвездные полеты при моей
жизни не начнутся, я все же стремился к работе, связанной с подготовкой
межпланетных пилотируемых полетов. Мне удалось непосредственно пора-
ботать в этой области, но основная советская программа этого назначения
потерпела крах, и я стал военным летчиком (ну почти стал — какая разни-
ца!). Но и это стремление стать летчиком было обусловлено полуосознанным
желанием стать космонавтом, то есть опять же участвовать в пилотируемых
космических полетах.

Но судьба распорядилась иначе, полноценным летчиком и, тем более,
космонавтом мне стать не удалось. Я вернулся к ракетам, причем в новом
качестве — конструктора. Я проектировал не космические аппараты или ра-
кеты-носители, а ступень баллистической ракеты. Но эта ступень была осно-
вана на технологиях космических двигательных установок и сама могла быть
использована в качестве разгонного блока легкой ракеты-носителя, то есть
стремление к работе «на космос» присутствовало и здесь, правда, к пилотиру-
емым полетам это уже отношения не имело.

Казалось бы, моя последующая работа по боевым космическим аппа-
ратам и системам имеет еще меньшее отношение к перспективам развития
мирной космонавтики, в частности, к дальним полетам человека в космос.
Но ведь главной целью участия в подготовке «Звездных войн» как для страны,
так и для меня, была не всегда осознаваемая надежда добиться (силовым пу-
тем, если нет иного) прекращения военного противостояния в космосе, и уж
тогда использовать созданный технологический задел для осуществления
резкого расширения экспансии человечества в космос.

И только в течение последнего десятилетия, после распада Советского
Союза, который поддерживал такие устремления как определенными особен-
ностями своей идеологии, так и усилиями по сохранению позиции пионера
освоения космоса, какая-либо надежда на близкую реализацию подобных
мечтаний исчезла. Космическая деятельность всего человечества оказалась
почти полностью направленной на решение только прикладных задач.

Может, это и неплохо. Как сказал один поэт еще несколько десятилетий
назад и по другому поводу:

Эпоха зрелищ кончена, идет эпоха хлеба

И перекур объявлен всем штурмовавшим небо.
Но когда закончится этот «перекур», и если нескоро, то что делать с на-
шими мечтами (а я был уверен, что многие мои соратники разделяли мои
взгляды)? Забыть и ждать, когда подобные мысли возникнут у нового поколе-
ния, которое придет нам на смену?

Я как-то очень ясно понял, что если возврат к этим идеям и будет еще
при моей жизни, то я-то поучаствовать в новых работах по подготовке даль-
них космических экспедиций уже не смогу. Так что же мне остается? Только
одно — описать, как мы стремились к небу, как работали и жили, как дости-
гали побед и переживали неудачи... И, конечно, о том, как наша мечта выро-
дилась в чисто прикладную индустрию. Может быть, такое описание помо-
жет тем, у кого эта мечта все-таки возродится, избежать некоторых ошибок
и вспомнить нас, которым не удалось дойти до реализации такой мечты.

Именно тогда у меня возникла мысль написать свои подробные, год за
годом, событие за событием, воспоминания. И тогда же я решил завершить
эти воспоминания именно 2000 годом. Согласитесь, это подходящая во всех
отношениях дата!

* * *

Я начал писать эти воспоминания только через пять лет после принятия та-
кого решения и заканчиваю их еще через шесть лет. За это время были новые
события, я еще довольно долго работал в ГКНПЦ, потом на других предпри-
ятиях, в основном, тоже по космической тематике. Я и сейчас, будучи пен-
сионером, продолжаю работать в одной компании, разрабатывающей новую
систему запуска. Были новые встречи, поездки и приключения.

Но вся эта деятельность как раз и была связана с обеспечением космо-
навтикой решения именно прикладных задач, поэтому этот последний пе-
риод может быть описан мною (если будет желание и силы) в другой книге
с другим названием.

А вот описывать разработку и подготовку новых экспедиций космонав-
тов и астронавтов на Луну и на Марс, проекты которых сейчас опять выдви-
гаются в России и в Соединенных Штатах, придется уже не мне. Ну что ж,
главное — чтобы было что описывать...
ПОСЛЕСЛОВИЕ

Если вы, мой читатель, добрались до этого заключительного раздела моей
книги, то это значит (надеюсь!), что вы одолели всю книгу и познакомились
со всем, что там написано. Такой труд заслуживает вознаграждения.

В последние годы я люблю на досуге читать избранные произведения так
называемой «альтернативной фантастики», основная концепция которой мо-
жет быть выражены в словах «что было бы, если...» И, хотя я понимаю, что
на практике такая сентенция может звучать как «если бы не коленка, то была
бы прямая нога», то есть чего не было, того и не было, мне интересно пофан-
тазировать, а как бы могла проходить моя жизнь и карьера, если бы события
в ключевых точках моей биографии пошли не по тому пути, который имел
место в реальности. Надеюсь, это будет интересно и вам.

Если исключить возможность того, что я в юношестве не увлекся бы кос-
монавтикой и выбрал бы карьеру, например, повара, можно считать, что пер-
вой такой ключевой точкой была неудача программы Н1-ЛЗ. Давайте пред-
ставим себе, что все пуски по этой программе начиная с февраля 1969 года
были успешными, и где-то в следующем 1970 году советский космонавт сту-
пил на поверхность Луны. А вот американская программа «Аро11о-8ашт», на-
против, испытав несколько неудач, задержалась, и американские астронавты
высадились на Луну несколько позже (фантазировать—так фантазировать!).

Очевидно, в этом случае я бы вряд ли ушел из летно-испытательного от-
дела ТМКБ «Союз» и продолжал бы участвовать в дальнейшем развитии этой
программы. Но через лет пять-десять роль инженера-испытателя (даже на
должности руководителя бригады) начала бы меня не устраивать — я навер-
няка захотел бы принять участие в развитии программы пилотируемых по-
летов в качестве конструктора (пробиться в ряды космонавтов я бы не смог,
хотя бы потому, что работал не на головном предприятии). А переквалифи-
цироваться в конструктора, да еще достаточно высокого ранга, мне было бы
с каждым годом все труднее и труднее. В результате я был бы вынужден до
выхода на пенсию работать в престижной и выгодной в финансовом отно-
шении области обеспечения космодромной подготовки космических систем

(включая пилотируемые), но удовлетворения такой работой у меня бы уже не
было. Не лучший вариант!

Второй ключевой точкой была авария вертолета, которая положила ко-
нец моей летной и военной карьере. А если бы ее не было или если бы я вышел
из нее без частичной потери зрения? Наверное, я стал бы пилотом вертолета
и благодаря наличию высшего технического образования смог бы достичь
определенных командных должностей. Но вот пробиться в космонавты мне
вряд ли бы удалось, и я, скорее всего, завершил бы свою военную карьеру
уходом в запас в середине девяностых в звании подполковника (в лучшем
случае— полковника). Тоже не самый привлекательный вариант, особенно
учитывая обстановку в нашей стране в то время, когда массово увольняемые
из армии офицеры не могли найти работу, а пенсии на жизнь не хватало.

Следующей ключевой точкой было прекращение, по политическим при-
чинам, разработки в МИТе уже почти готовой боевой ступени для ракеты «То-
поль». А если бы эту разработку удалось бы довести до конца, и созданная
под моим руководством ступень вошла бы в состав ракеты и была бы принята
с ней на вооружение? Тогда, наверное, я продолжал бы работу в МИТе, раз-
рабатывая подобные изделия, и через определенное время смог бы достичь
ранга начальника отдела, но не выше, так как предприятие создавало твер-
дотопливные ракеты. Участие в каких-либо космических проектах было бы
сведено к минимуму (если оно вообще имело бы место!), то есть в лучшем
случае удалось бы разработать маленький разгонный блок для будущего но-
сителя «Старт». Это обстоятельство непрерывно огорчало меня и отравляло
удовольствие от конструкторской работы, а перейти в космическую промыш-
ленность становилось бы все более и более затруднительным по мере повы-
шения должностного ранга. Вариант лучше двух предыдущих. но далеко не
идеальный.

Четвертой и последней ключевой точкой было прекращение работ по бо-
евым космическим комплексам в КБ «Салют» из-за политических изменений
в стране и вызванного ими общего ухудшения экономической ситуации. Как
повлияло бы на мою карьеру, если бы этих изменений не было, и эти системы
были реализованы и развернуты в космосе?

Для этого случая следует заметить, что такое развертывание, скорее все-
го, не привело бы к возникновению войны между Советским Союзом и Сое-
диненными Штатами. Просто появилось бы еще одна область «холодной во-
йны», для которой текущая «гонка вооружений» пополнилась бы еще одной,
космической составляющей. А в таких условиях потребовалась бы разработка
все новых и новых образцов космического оружия, и КБ «Салют» занимало бы
не последнее место в этой области, а у меня, учитывая опыт работы по «Бо-
лиду», были бы шансы стать, по крайней мере, заместителем Генерального
конструктора! Правда, эти космические разработки были далеки от любых
пилотируемых экспедиций к другим планетам, но не исключено, что высокий

уровень космических технологий, достигнутый в ходе «гонки космических во-
оружений», мог бы стать востребованным через некоторое время и для этой
цели, либо после окончания противостояния в пользу Советского Союза (до-
стигнутого, желательно, мирным путем), либо по обоюдному согласию обеих
сторон «выпустить пар» таким образом. Вот это был бы лучший вариант!

Но вероятность такого перехода этой гипотетической ситуации на «мир-
ные космические рельсы» настолько мала по сравнению использованием соз-
данных боевых космических комплексов по их прямому назначению, да еще
с весьма возможным последующим переходом к ядерной войне, что невольно
думается: «Слава тебе, Господи, что этот «лучший вариант» не состоялся!»

Так что же, выходит, у меня, в общем, не было шансов приблизиться к ре-
ализации своей давней мечты или, по крайней мере, сделать лучшую карьеру
в ходе попыток приблизиться к такой реализации? Похоже, что шансов дей-
ствительно не было!

В таком случае, надо принимать все таким, как оно и было. Сдержав сло-
во, данное самому себе одиннадцать лет назад, я описал практически все,
что делал, видел и чувствовал до конца двадцатого века, который, уходя, на
долгое время (теперь уже не менее десяти лет!) унес с собою наше стремле-
ние к небу не для прямого извлечения практических выгод, а для расширения
присутствия человека во Вселенной. В таком отклонении (надеюсь, все-таки
временном!) от взятого в середине того века курса мы, мои коллеги и я, не ви-
новаты — мы сделали все, что могли. Пусть те, у кого такое стремление опять
возникнет, сделают лучше!

Москва, август, 2016 г.
Литературно-художественное издание

Олег Соколов

Мы стремились к небу...

Воспоминания российского
аэрокосмического инженера

Руководитель проекта: М. Соловьева
Редакторы: И. Горбатова, О. Соломатина
Дизайн: Т. Лазарева
Корректор: Н. Филимонова
Компьютерная верстка: В. Малышева

16+

Знак информационной продукции
(Федеральный закон №436-Ф3 29.12.2010 г.)

Подписано в печать 25.02.2019 г.

Формат 70x100/16.
Гарнитура «СЬагГег».
Усл. печ. л. 23. Тираж 2500 экз. Заказ Н-493.

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик»
109147, г. Москва, ул. Большая Андроньевская, д.23
шЕо@про1.ги
у\ллллг.про1.ги

Отпечатано в типографии филиала
АО «ТАТМЕДИА» «ПИК «Идел-Пресс».
420066, г. Казань, ул. Декабристов, 2.
е-таП: к1е1рге$8@таП.ги
С НАМИ ЛЕГКО!

•	легко начать работать

•	легко вести дела

•	легко пользоваться нашими услугами

ТКАОЕ2ОЫЕ
5ЕРМСЕ

+7(495)999-15-35
+7 (903)793-52-96

!пГо@1гас!ехопе-5егу1се.ги
илтГгайезопе-зеп/ке.ги

Логистика, инсталляция
и комплексное обслуживание:
• объектов интерьерной рекламы
• РОЗ материалов
• торгового оборудования

Развитая система управления заказами, учетом
и предоставлением информации:

•	доставка в 273 города РФ и ТС
дистанционное управление 582 бригадами
техников различного уровня квалификации

•	отработанные процедуры взаимодействия

со всеми торговыми сетями

Отраслевые и индивидуальные решения для дистрибуторов
и производителей:

•	Парфюмерии и косметики

•	Алкогольной продукции

•	Продуктов питания

•	Бытовой техники и электроники

•	Товаров для детей, игрушек

•	Одежды и обуви

Он жил мечтой о покорении Космоса, стремился «к Небу»,
успел принять активное участие и многого добился в одной
из самых насыщенных отраслей - ракетостроении.

Участвовал в летных испытаниях сверхзвуковых крылатых
ракет, лунных космических кораблей, зондов и суборби-
тальных демонстраторов космопланов. Принимал участие
в программах по развертыванию коммерческой эксплуата-
ции тяжелого «Протона» и легкого «Рокота». Космического
центра им. М. В. Хруничева. Работал над международными
контрактами ОКБ им. Сухого, АКК «Воздушный Старт». Участ-
вовал в продвижении коммерческого предложения Между-
народного Консорциума Беа ЬаипсИ Сотрапу (51_С) («Морской
Старт»).

Он успел описать свою жизнь, описать так, как умел делать только он: детально, краси-
во, искрометно. Он успел создать эту книгу и издать ее. Прежде чем ушел в Небо. В Небо,
к которому стремился.

Книга «Мы стремились к небу...» будет любопытна для тех, кому небезразлична история
отечественной космонавтики, для тех, кто творил и творят эту историю, для бывших и бу-
дущих профессионалов этой отрасли. Как правильно отметил автор, иногда знакомство
с не столь значительными по своим последствиям подробностями и событиями является
более ценным с точки зрения познания процесса, чем «парадные» описания «судьбонос-
ных» решений и их воплощений. Такой «взгляд изнутри» позволяет читателям как бы
окунуться в повседневную работу специалистов, поставивших российскую космонавтику
на одно из первых мест в мире.

А.П. АРЦЕБАРСКИЙ,

Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР

Люди, интересующиеся отечественной космонавтикой, с огромным нетерпением ждут
встречи с каждой книгой, посвященной этой теме, ибо в ее истории осталось слишком
много «белых пятен», требующих пояснений. «Мы стремились к небу...» - это книга воспо-
минаний человека, который еще в школьные годы увлекся космонавтикой. Его детские
мечты воплотились в реальность: получив высшее образование и став проектировщиком
ракетных двигателей, он получил возможность погрузиться в работу, связанную с подго-
товкой межпланетных пилотируемых полетов.

Книга «Мы стремились к небу...» - искренние рассказы о прожитом и пережитом. И для
нас с вами она представляет интерес еще и потому, что автору удалось показать борьбу
научно-технических идей, атмосферу поиска и творческого горения, опираясь на реаль-
ные факты и события, и процесс рождения Нового.

А.Д. ТОХУНЦ,

Зам. генерального конструктора В.М. Мясищего,
Г.лавный конструктор Экспериментального маш. завода (1975-1978 гг., МАП),
зам. главного конструктора ракетно-космической системы

«Энергия» - «Буран» (1980-2000 гг., МОМ)

Мы стремились к небу (К)

1111Н1

9 ТЕ. 386 133832

Цена: 4(к 00 за шт

РИПОЛ

КЛАССИК

ТКА0Е20МЕ
8ЕКУ1СЕ

04
мэ
04