И. М. М УХО ПЕРЕЦ
ftrfrt
fie
^оше
Воспоминания бывшего командира
Морозо веко- Донецкой дивизии
ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР
МО СК В А —1 958

Книга представляет собою воспоминания одного из активных
участников гражданской войны на Юге бывшего командира Моро-
зовско-Донецкой дивизии Ивана Михайловича Мухоперца.
В ней рассказывается о революционной работе большевиков
в старой русской армии, о встрече автора с В. И. Лениным, о
событиях на Дону до Октябрьской революции и после нее, о
зарождении первых отрядов Красной Армии и превращении их в ходе
боев с белоказаками в регулярные полки и дивизии.
Значительная часть книги посвящена боям за Царицын и роли
в обороне этого города Сталина, Ворошилова и других деятелей
Коммунистической партии.
В книге приводится много боевых эпизодов и примеров
отважных действий бойцов и командиров Морозовско-Донецкой дивизии.
Книга рассчитана на массового читателя.
Литературная обработка
И. И. МИРОШНИКОВА

D ce дальше и дальше отодвигает от нас время незабы-
■-* ваемые, сверкающие вечной славой дни Великого
Октября и огненные годы гражданской войны.
Вот уже более сорока лет живет и здравствует наше
Советское государство рабочих и крестьян, и все эти годы,
идя по пути, начертанному великим Лениным, советский
народ под руководством Коммунистической партии строит
светлое здание коммунизма.
Сорок лет непрерывных героических усилий,
увенчанных великими победами.
Сколько преград, лишений преодолено, сколько крови
и пота пролито на полях сражений, на местах строек,
какой подвиг совершен нашим народом!
Великий, воистину титанический путь, беспримерный
в истории подвиг.
И мне, старому члену партии, участнику октябрьских
событий и гражданской войны, хочется взглянуть назад и
поделиться воспоминаниями с теми, кому суждено
завершить начатое нами дело, — с молодежью. Хочется
рассказать о виденном, пережитом, сокровенном, о том, как нам,
большевикам, пришлось с первых дней революции
бороться за Советскую власть, создавать красногвардейские
отряды, а после—полки регулярной армии молодого
Советского государства для борьбы с контрреволюцией,
иностранной интервенцией, а главное — рассказать о
людях, которые завоевали власть трудящихся.
1*
з

Сколько их, таких людей, с прекрасной душой,
светлым умом, не ведавших страха, преданных беззаветно
революции, сложило свои головы в этой борьбе.
В бескрайних степных просторах, там, где кипели
жаркие кавалерийские атаки, по обочинам пыльных дорог,
под мраморными плитами памятников на площадях
станиц и городов разбросаны их святые могилы.
Спят орлы крепким, непробудным сном.
Нам, немногим, выпало огромное счастье дожить до
радостных победных дней, глазами своими увидеть
торжество тех идей, за которые отдали свои жизни, пролили
кровь лучшие сыны нашей Родины.
ПЕРВЫЕ ШАГИ
Я уроженец бывшей Воронежской губернии, но все
мое детство, отрочество, юность прошли на Дону. Мне не
было и двух лет, когда мои родители переехали на
постоянное жительство в Донскую область.
С тех пор вся моя жизнь была связана с Доном. Как
и у большинства детей крестьян-бедняков того времени,
не было у меня детства — не было ни волшебных сказок,
ни беззаботных игр, ни звонкого смеха. Рано, слишком
рано ворвалась в мой детский мир суровая жизнь-
матка — с 12 лет пошел в «люди»: был погонычем,
батраком, шахтером, плотником.
Тесная, врытая наполовину в землю, с
подслеповатыми оконцами и ветхой, прогнившей крышей хата,
заросший дикой лебедой дворик да ворох детей мал мала
меньше — вот и все богатство иногороднего мужика Ми-
хайла Мухоперца, притулившегося пасынком на
жительство в хлебосольном Донском краю.
Неласковым был этот край для тех, кого заносила,
словно перекати-поле в ненастье, в поисках куска хлеба
и пристанища судьбина — сколько ни бейся, а не выбиться
из нужды!
Золотые руки были у Михаилы Мухоперца — во всей
округе не сыскать лучшего бондаря, а что касаемо
мельничного ремесла, мукомольного дела—отменным слыл
он мастером: поставить на выгоне ветряк, наладить
работу механизмов, смотреть за ними — все по плечу! А вот
не шло в эти золотые руки счастье да удача: всю жизнь
скитался он по чужим ветрякам, мельницам, работая на
4

богатеев, а ночами, когда выпадала свободная минутка,
брал в подряд бондарные заказы — чинил селянам
кадушки, бочки, плотничал... Круглый год его неказистый
дворик был завален разной деревянной рухлядью, и>
круглый год, нарушая хуторскую тишину, без устали
погромыхивал он молоточком, тюкал топором... а из нужды так
и не смог выбиться!
Не успело исполниться мне и десяти лет, умерла мать.
Появившейся в доме чужой женщине было не до меня, и
я, предоставленный самому себе, рос без присмотра,
голодал, ходил в обшарпанной одежонке, терпел обиды.
Учился в гнутовской церковно-приходской школе,
учился хорошо, рано пристрастился к книгам и читал все,
что ни попадет под руку.
В чтении я находил не только утоление жажды к
знаниям, к которым меня влекло все больше и больше, но и
желанное отдохновение от невеселой, серой
действительности, возможность уйти в сказочный мир книжной
фантазии.
А вместе с этим пришло и желание учиться дальше,
родилась горячая мечта о настоящем образовании,
дорогах в науку.
Но мечте этой не суждено было сбыться: о моем
желании учиться дальше отец не хотел и слышать.
— Грамота, оно, конешно, доброе занятие, — заявил
мне отец, — да где ж денег-то взять? Шестьдесят
целковых на год не шутейное дело! Ежели собрать весь мой
заработок за год, и то хватит только на половину, а чем
семью кормить? — И, подумав, махнул безнадежно рукой.
Священник отец Алексий, преподававший в школе
закон божий, с сыном которого мне не раз приходилось
заниматься на дому, пытался уговорить отца и настаивал
отдать меня в гимназию.
— Способный у тебя, Михайло, сын, и грех лишать
чадо разума... пусть идет в гимназию.
— Нет... — крутил сокрушенно головой отец, — нету
достатка. Пускай учится какому-нибудь рукомеслу,
помогать по хозяйству будет.
Один из таких разговоров закончился тем, что
разошедшийся отец Алексий, желая сломить упрямство отца,
пообещал платить за меня половину положенной суммы
в гимназию — только бы я пошел учиться!
5

Но отец остался непреклонным. В гимназию я не
попал. Сколько было слез, переживаний. И все же я не
оставлял мысли о продолжении учебы и усиленно стал
искать выхода из создавшегося положения. Одно время,
как мне показалось, такой выход был найден. Родные
мои, видя мои переживания, посоветовали мне отправиться
в Воронежскую губернию, в село Осадчее к моему
прадеду, — мол, всю жизнь прадед пробыл в чумаках,
накопил много денег, неужели откажет правнуку?
Совет такой целиком захватил меня, и я, тайком бежав
из дому, отправился искать своего прадеда-спасителя.
Разыскал заветное село, нашел своего прадеда. И
вправду был богатым мой прадед... необыкновенной,
полной приключений чумацкой жизнью, былями-небылицами
да протяжными, берущими за душу старинными
песнями...
Был он когда-то могучим, богатырского сложения
человеком с буйным, никогда не унывающим характером,
теперь же передо мною был совершенно иной человек —
дряхлый, слепой, немощный душой и телом сточетырех-
летний старик лежал на просторной русской печи и,
укрыв лохмотьями свое иссохшееся, жилистое тело,
спокойно ждал своего часа...
Узнав, кто я, с трудом поднялся, уставился на меня
невидящими глазами и словно бы окаменел на минуту.
Потом протянул руки и стал торопливо ощупывать мои
худенькие плечи, шею, вихрастую давно не мытую голову
и заплакал. Плакал он тоже по-старчески: тихо,
безразлично, без всхлипов, только била лихорадка его
узловатые, изъеденные солью и потому похожие на обрубки
высохшей коряги пальцы, и они плясали мелкой
дергающейся дрожью.
Долгими осенними вечерами, обняв меня, подолгу
рассказывал он удивительные истории из своей чумацкой
жизни, и перед моими глазами возникали одна картина
заманчивее другой: то расстилались в дрожащем мареве
зноя сказочные степи неведомой Таврии, вились пыльные
дороги и слышался тоскливый, как сама жизнь, скрип
чумацких мажар, груженных солью, то вдруг загорались
далекими огоньками в душной степи бесчисленные костры,
чумацких стоянок...
Провожая меня в обратный путь, прадед долго рылся
в грязном, засаленном узелке, наконец, развязав его, из-
6

влек пятигривенную монету — все, что он мог выделить
из своего «богатства» на мою учебу...
Мечта об учебе рухнула окончательно. Добравшись
пешком до ближайшей станции, двинулся я «зайцем» в
обратный путь. В вагоне встретился с группой шахтеров,
которые, выслушав мой немудреный рассказ о
мытарствах, предложили ехать с ними на шахту.
— Пошабашишь малость, деньжат сколотишь, а там
видно будет, — советовали они. — У нас, парень, всех
принимают, и пачпортных и беспачпортных...
Что мне оставалось делать? Возвращаться домой?
Отец, наверное, шкуру спустит. Куда-нибудь податься?
Но куда?
Я согласился.
...Вместе со своими новыми друзьями пришел я в
богатую, привольно раскинувшуюся по правобережью
Донца казачью станицу Екатерининскую. Еще на подходе
увидел серые дымящиеся шапки диковинных курганов —
терриконики. Это были небольшие шахтенки, прозванные
горняками «мышеловками», принадлежавшие известному
донскому богачу-миллионеру Парамонову.
Долго стоял я словно завороженный на высоком
каменистом кряже и с удивлением рассматривал открывшуюся
мне картину — широкую сверкающую на солнце
извилистую ленту Донца, яркую, манящую к себе зелень
казачьих садов, среди которых ржавыми пятнами бурели
жестяные крыши куреней, разбросанные невпопад, смрадные
кучи породы.
Дохнувший на меня ветерок донес новый, незнакомый
мне запах — едкий, щекочущий, тяжелый — запах шахты,
запах моей новой жизни...
Первый день работы в шахте. Первая упряжка... С
чувством волнения и страха напялил я на себя с помощью
шахтеров мазутно-черную, пропитавшуюся чужим потом
робу, привязал несмело к ногам бузлуки — специальные
железные подковы, предназначенные для саночников,
получил в ламповой заправленную подсолнечным маслом
шахтерскую лампочку. А когда подошел к лазку —
темной, пахнущей плесенью, затхлостью и зловонием дыре, —
захватило дух, поползли по спине мурашки и захотелось
вдруг сбросить с себя это страшное одеяние, швырнуть
7

подальше лампочку и бежать, бежать куда угодно, в
степь...
Не стану описывать шахтерской жизни, она уже
описана не раз. Скажу только, что жизнь шахтерская была
тогда неимоверно тяжела везде, но особенно
бесчеловечной она была на «мышеловках», где совершенно
отсутствовали даже элементарные условия для работы. В такие
шахты шли люди только отчаявшиеся и потерявшие
всякую надежду на работу. И принимали в такие шахты всех
беспаспортных бродяг, бежавших из тюрем и каторги,
спившихся вконец прощелыг. Администрация Парамонов-
ских рудников, зная, с кем она имеет дело, совершенно не
заботилась о жизни тех, кто приносил баснословные
прибыли.
Два года проработал я на этих шахтах и все-таки не
мог привыкнуть, сжиться с той жизнью каторжника,
какой жили сотни людей. Не мог заставить себя делать то,
что делали многие люди из числа отверженных,
озлобленных на все, вечно грязных, буйных по пьянке и тихих,
пришибленных на похмелье,—люди, которых называли
страшным словом — шахтеры...
Оставив шахту, я ушел домой. Решил было поступить
на работу к отцу, куда-нибудь на ветряк, и уже устроился
на такую работу, но и там не нашел своей доли. После
нескольких месяцев работы на ветряке ушел учиться
плотничному делу.
Плотником я пришел и обосновался в станице Моро-
зовской. Прошло, пролетело безрадостное детство, но как
бы оно ни было тяжело, на фоне остальных лет жизни
каждому человеку кажется оно легким, лазоревым
облачком на безбрежном ласковом весеннем небе.
Подошли годы юности, за ними — зрелость.
Жил я, как жили и все люди того времени, надеждой.
Надеждой на светлое будущее, надеждой выбиться в
люди. Пытался было в 1912 году, в годы революционного
подъема, организовать в станице Морозовской союз
деревообделочников, но это привело меня к более близкому
знакомству с приставом Чебриковым, который
недвусмысленно заявил при допросе:
— Либо бросьте свою затею, либо попадете за ре-
щетку!
Пришлось внять этому «доброму» совету, выехать
даже в город Сулин,
8

В 1915 году призвали в армию. Жена и четверо детей
остались в Морозовской, в чужом подвале, без куска
хлеба...
Побывал на фронте и в 1916 году попал в Петроград
в искровую (радиотехническую) роту.
В Петрограде познакомился с революционно
настроенными солдатами, а через них с рабочими. Питерские
рабочие были моими лучшими учителями. Они помогли
мне разобраться в бурном водовороте событий, взглянуть
на них с точки зрения классовой борьбы, помогли мне
найти и занять свое место в этой борьбе за счастливое
будущее.
1917 год. Февральская революция, приезд в Россию
Ленина. 3 апреля на Финляндском вокзале с десятками
тысяч других рабочих, солдат, матросов встречал я
Ленина.
Стоял в двух шагах от броневика и, высоко закинув
голову, жадно ловил каждое слово вождя. Потом
довелось слушать выступление Ленина с балкона дворца
Кшесинской... Наконец, судьба привела меня в Смольный,
в кабинет Ленина, когда он был Председателем Совета
Народных Комиссаров. Встречи с вождем, беседы с ним
окончательно утвердили и определили мое
мировоззрение, указали мне путь в жизни, и я связал ее навсегда с
партией большевиков.
* „ *
В июне 1917 года мне представилась возможность
получить двухнедельный отпуск для свидания с семьей. Это
было время, когда Керенский готовил так называемое
июньское наступление. Искусственно подогревалась
военная горячка, велась яростная кампания «за войну до
победного конца». В ход было пущено все: крикливые
лозунги, обещания скорого победного мира, казни на
фронте и в тылу... Под клятвенные заверения «в верности
союзническому долгу» была поднята неимоверная
митинговая трескотня о революционном характере ведущейся
войны, о свободе, великом будущем России. Потоками
лились хвастливые, урапатриотические речи министров,
влиятельных гражданских и военных лиц. Под
торжественный перезвон соборных колоколов, сладкие молебны,
пожелания скорых побед русскому воинству проводилась
9

спешная мобилизация, выскребались остатки резервов,
шло формирование «ударных женских батальонов» и т. д.
Делалось все, чтобы заставить измученного,
завшивевшего в окопах русского солдата, не желавшего
воевать за чуждые ему интересы, вылезть из окопов и идти
в наступление, воевать дальше, «до победы»...
Плескалась гневом и без того переполненная чаша
народного терпения, глухим ропотом недовольства
полнилась многострадальная русская земля...
Кумачовыми потоками, обвалом гневных протестов
бурлили улицы российских городов, и казалось, нет уж
силы, способной остановить этот поток.
— Долой войну!
— Долой Временное правительство!
— Мира! Хлеба!
Прибыв в Морозовскую, я застал и здесь, в глубоком
тылу, ту же картину — народ в открытую высказывал
недовольство войной, политикой Временного правительства.
Буквально чуть ли не с вокзала я попал в гущу
событий. На просторной станичной площади огромная толпа:
здесь собрались казаки, иногородние, торговцы, рабочие,
ремесленники. Шел митинг. На трибуну один за другим
поднимались ораторы, произносились бурные,
подкрепленные истерическими выкриками речи. Вот на трибуне,
срывая голос до хрипоты и размахивая судорожно
сжатыми кулаками, краснобайствует сын известного
крупного торговца кадет Секретев:
— Выполняя историческую миссию, правительство
наше, верное союзническому долгу, доведет начатую войну
до победного конца и принесет народу долгожданный
отдых... Всякий истинно русский человек, патриот своей
родины, не может не поддерживать этого благородного
лозунга... К тому зовут нас жертвы, понесенные в борьбе
с врагом русского народа, отданные на алтарь отечества
нашего...
Небольшая кучка местных богатеев,
предводительствуемая купцом Афанасьевым и ростовщиком Хлопов-
ским, важно расположилась у самой трибуны,
одобрительно кивает оратору, часто прерывая его
аплодисментами: «так, мол, так... очень даже правильно говорит
оратор!»
Но густо запруженная площадь волнуется, шумит
негодующе едкими выкриками, угрозами:
ю

— Ишь охочий какой объявился... сам поди повоюй!
— Нажрал брюхо, так и воевать хочешь! Поголодай с
наше!
— Про замирение толковать надо: с голодухи дохнем!
Особенно громкие выкрики несутся со стороны, где
сгрудились рабочие железнодорожных мастерских,
казачья и крестьянская беднота.
После Секретева на трибуну важной, медлительной
походкой поднимается станичный атаман Иванов.
Неторопливо разгладив свои пышные седые усы, бросил косой,
презрительный взгляд в сторону рабочих, бедноты и, гордо
вскинув голову, обратился туда, где добрую половину
площади занимали цветистые околыши казачьих фуражек,
к верному казачеству:
— Станишники... уважаемые седобородые отцы наши!..
И пошел славословить, трясти седой казачьей
стариной про вольный Дон-батюшку да верных сынов его —
Ермака Тимофеича, Степана Разина, Кондрашку Була-
вина... И выходило, что не было преданнее слуг у царей
московских, чем эти верные сыны казачества... Говорил
важничая, рисуясь выправкой, гордился атаман своим
дворянским происхождением.
Слушая выступления богатеев, я ждал, что кто-нибудь
из рабочих наберется смелости, выступит и даст им
отповедь. Но время шло, на трибуне продолжали распинаться
господа, расточая похвалы в адрес Керенского,
Временного правительства, орали лозунги «До победного
конца!», и эти хвалебные песни нарушались только
нестройными выкриками толпы.
Улучив минуту, я попросил слово. И только начал
подниматься на трибуну, все взоры на меня: «Что за
человек? Чью сторону держать будет? По виду — солдат, в
серой фронтовой шинели, но...». Эту настороженность,
любопытствующий взгляд сотен, тысяч глаз я очень
хорошо чувствовал, оглядывая с невысокого помоста
трибуны полый разлив голов, и, пожалуй, впервые в жизни со
всей полнотой почувствовал, как велика ответственность
всякого, кто берет на себя право разговаривать с народом.
— Товарищи! — начал я и увидел, как мгновенно,
словно нива под порывом ветра, заволновалась, зашумела
площадь.
Я рассказал о событиях в Петрограде, массовых
протестах рабочих против политики продолжения войны, о
11

нежелании Временного правительства удовлетворить
насущные требования народа и остановился на политике
партии большевиков — единственной партии, борющейся
за интересы народа, против войны, за мир.
— ...Война, о которой трубит Временное
правительство, нужна капиталистам и помещикам, — продолжал я
и, повернувшись в сторону стоявших у трибуны богатеев,
указал рукой на Афанасьева, Хлоповского. — Наша
кровь, наши страдания в окопах нужны вот им, богатеям,
чтобы еще туже набить свои карманы, поживиться на
поставках фронту, на слезах вдов и сирот...
Площади теперь было не узнать, она бурлила,
полнилась криками:
— Пра-а-а-ви-и-ильна-а!!!
— Долой! — ревели совсем рядом разъяренные
господа, потрясая кулаками, выкрикивая угрозы. Человек
пять из их кучки, расталкивая толпу, бросились ко мне,
стали тащить с трибуны, я же, как мог, упирался ногами
в шаткий пол, крепко держался за перила, продолжая
выкрикивать:
— Долой войну! Долой Временное правительство!
Миг, и у трибуны уже идет настоящая свалка —
человек десять рабочих, раскидывая окруживших меня дюжих
молодцов в поддевках и крахмалках, спешат мне на
помощь. С трудом удалось предотвратить потасовку на
площади...
Эта моя «дерзость» не прошла для меня даром: на
второй день атаман Иванов принял должные меры,
организовал за мною слежку, готовясь арестовать и
расправиться с большевистским агентом по законам военного
времени, но рабочие вовремя предупредили меня.
Пришлось уйти из дому и, скрываясь от полиции, ночевать на
квартирах у родственников, знакомых рабочих. С трудом
пробыл я в станице еще три дня и вынужден был тайно,
в ночь, выехать в Петроград, в свою часть.
Это мое выступление на митинге сыграло
немаловажную роль в дальнейшей моей жизни, когда я после
Октября вернулся в свои родные края. Но об этом ниже.
БОРЬБА ЗА АРМИЮ
В свою часть я прибыл, когда уже налицо были
плачевные результаты организованного Керенским июньского
наступления: попытка погнать на немецкие пулеметы,
12

пушки безоружных, уставших от войны русских солдат
превратилась в чудовищный фарс, кровавую нелепость,
стоившую сотни тысяч жизней.
И тем не менее правительство, генералы продолжали
бросать в мясорубку все новые и новые дивизии. Наша
искровая рота, обслуживавшая дивизионную
передвижную электростанцию, была придана 22-й дивизии 1-й
армии и тоже получила приказ немедленно выступить на
фронт.
С тяжелым чувством провожали нас товарищи,
остававшиеся пока в тылу: все понимали бессмысленность
этой затеи, открыто высказывались и протестовали
против приказа командования, но... приказ есть приказ, а мы
пока солдаты!
По тревоге собрали свои немудреные солдатские
пожитки, выстроились перед посадкой в вагоны на перроне,
и офицеры в напутствие произнесли несколько
трафаретных слов, положенных в таких случаях: о патриотизме,
национальной гордости, чести роты, полка... И слова эти
звучали как-то вяло, натянуто, искусственно, словно бы
вся эта комедия затеяна нарочно, шутки ради. Закончив
пожелания, офицеры немедленно ушли, и нас сразу же
окружили плотным кольцом солдаты других
подразделений. Посыпались дружеские приветствия, крепкие, до
хруста, рукопожатия. Ко мне подошел лучший мой друг
Ваня, наш повар и общий любимец (фамилию его не
помню). Сколько раз бывало в дни Февраля удирали
мы с ним из казарм роты через чердачное окно по крыше
на митинги, проводимые питерскими рабочими... Сколько
пережито вместе волнующих минут! Ему, Ване, обязан
я своим вступлением в партию большевиков.
Подойдя ко мне вплотную, Ваня наклонился и
вполголоса, но так, чтобы слышали все, сказал:
— Уверен, товарищи, что и там, на фронте, в окопах,
вы не уроните чести и надежд петроградских
большевиков, сумеете сделать все, чтобы не быть слепым орудием
в руках тех, кто бредит войной, поможете и другим
солдатам найти себя...
Короткий сердитый окрик офицера,-протяжный,
тоскливый гудок паровоза обрывают и без того поспешные
минуты прощания, и вот уже наш эшелон мчится на запад,
к Двинску...
13

Используя всеобщее недовольство, мы, большевики,
развернули на фронте среди солдат агитационную работу
против бессмысленного наступления, за прекращение
войны. Работу эту проводить приходилось весьма
осторожно, так как введенный в армии приказ о смертной
казни карал всякого без исключения, особенно тех, кто
проводил в войсках «разлагающую пропаганду»,
выступал против войны. Поэтому пришлось начинать с
выявления обстановки, ознакомления с теми, кто поддерживал
наши лозунги и готов был бороться вместе с нами. На
месте, куда мы прибыли, уже работала довольно
многочисленная группа большевиков, с которыми была
немедленно же налажена связь и взаимодействие. А в
сторонниках борьбы за мир, против Временного правительства
недостатка не было: провал наступления, тяжелые
жертвы, антинародная политика Керенского и его клики
всколыхнули солдатские массы, и армия в те дни
буквально кипела. В то время как эсеро-меньшевистские
партии теряли свое влияние в солдатских массах,
большевистское влияние росло с поразительной быстротой.
Разгром корниловского мятежа окончательно выбил у
эсеров и меньшевиков опору, подорвал всякое доверие к
ним. Даже командующий армией, командир дивизии,
штабисты, старые служаки, которых, казалось, ничем не
проймешь, и те отступили, опустили руки и, стараясь
многое не замечать, попросту избегали показываться лишний
раз на глаза солдатам.
И тем не менее борьба с эсерами и меньшевиками
предстояла еще жестокая. В этом мы убедились, когда
обратились за помощью к нашему дивизионному комитету и
он решительно отказался поддержать нас и выступил в
защиту командования. Как это ни было для нас
неожиданно, мы вскоре воочию убедились, что ожидание такой
помощи от дивизионного комитета, призванного
выражать чаяния солдат, по меньшей мере наивно: весь
комитет 22-й дивизии состоял сплошь из меньшевиков
и эсеров...
Вместо помощи комитет запретил вообще проведение
какой бы то ни было агитации в частях и стал даже не
допускать распространения среди солдат революционной
литературы и газеты «Правда».
Тогда мы решили пойти в наступление на
дивизионный комитет, провести перевыборы и сделать это как
14

можно быстрее. Близился срок открытия II
Всероссийского съезда Советов, и время не ждало. От группы
большевиков составили воззвание ко всем солдатам дивизии,
подготовили специальных агитаторов и разослали их
тайно от командования и комитета по полкам.
В своем воззвании мы давали краткую характеристику
момента — положение на фронтах, недовольство войной;
разъясняли политику Временного правительства;
указывали на бурный подъем революционного движения на
фронте и в тылу; звали солдат на решительное
выступление против несправедливости, за свои права. В
воззвании указывался и срок проведения выборов.
Узнав о наших намерениях, командование решительно
запретило проведение каких бы то ни было собраний и
сборов.
В назначенный день и час, несмотря на все козни
командования и комитетчиков, к штабу прибыли пятьсот
избранных делегатов. Прибыли вооруженные винтовками
и, по всему было видно, готовые на все.
Наши противники вынуждены были отступить,
конференция началась. Видя свой провал с запрещением
конференции, меньшевики и эсеры решили дать нам бой на
самой конференции. Заседания проходили в острой,
напряженной борьбе, из которой мы, большевики, вышли
победителями: резолюция конференции была принята
наша, большевистская, прежний состав комитета был
распущен и избран новый, сплошь из наших товарищей.
Были избраны также делегаты на армейскую
конференцию, в числе которых оказался и я.
Эту армейскую конференцию впоследствии назвали
съездом, и открылся он в местечке Альшвененбург 26
октября 1917 года, когда в Петрограде уже шло
вооруженное восстание.
Там, в Питере, пролетариат уже победил, на
открывшемся II Всероссийском съезде Советов решались судьбы
мира, а здесь, вдали, в грязных окопах, еще кипели
страсти, и мы находились в неведении: что там, в Питере.
Здесь мятущаяся буржуазия, те, кто в Питере уже сидел
в Петропавловской крепости, объединившись с
меньшевиками и эсерами, готовилась нанести революции удар в
спину: одержав верх в армии, двинуть ее на восставший
Петроград и решить исход борьбы...
15

«Главное,—думали эти господа, — армия... если она
останется за нами, судьба большевиков, судьба
революции будет решена в несколько дней...»
Вот почему они, чувствуя, как уходит из-под их ног
почва, бросались на все, использовали любые средства,
только бы не допустить перехода на нашу сторону
солдатских масс.
В исключительно бурной обстановке проходил наш
армейский съезд. На съезде были представлены делегаты
от трех партий:
от меньшевиков и эсеров — около 80 человек;
от большевиков свыше 120 человек.
Остальные, свыше 200 делегатов, были беспартийные,
но подавляющее большинство их разбиралось в
обстановке не хуже партийных и стояло на нашей стороне.
Съезд открыл большевик Войтов, как делегат от самой
многочисленной партийной группы.
В президиум были избраны представители всех
представленных на съезде партий.
Рядом со мной за столом президиума занял место
высокий, с прекрасной военной выправкой подполковник.
Его лицо — широкоскулое, добродушное, с живыми,
искрящимися глазами, открытым взглядом — невольно
располагало к себе. Мы познакомились, и он назвал свою
фамилию:
— Егоров... — Потом, немного помедлив, добавил: —
эсер, левый эсер.
Голос у моего нового знакомого был какой-то
особенный: ровный, чистый, напевный, и я невольно подумал:
«Наверное, из певчих».
— Что ж,—заметил я Егорову, — видимо, придется
нам воевать друг против друга на съезде?
— Оно, если разобраться по сути, будто бы и не за
что воевать,—ответил он в тон, непринужденно. — По-
моему, нам следовало бы в эти минуты объединиться и
выступать вместе.
— Так в чем же дело? — спросил я.
В ответ Егоров неопределенно пожал плечами.
После избрания президиума Войтов зачитал только
что полученную из Петрограда телеграмму о победе
вооруженного восстания в столице и избрании II
Всероссийским съездом Советов революционного правительства во
главе с В. И. Лениным.
16
Зак. 898

И сразу же, с первых минут работы съезда, начали
лихорадить зал страсти: первые же слова Войтова о
происшедших в Питере событиях были встречены злобными
выкриками, угрозами меньшевиков и эсеров.
— Захватчики! Узурпаторы!—орали они, топоча но-
гами, двигая стульями, воинственно размахивая руками,
— Народ не допустит подобного беззакония... История
осудит!
Но этот злобный вой потонул в волнах радостных
рукоплесканий, восторженных возгласов:
— Да здравствует социалистическая революция!
— Ура Ленину!!!
Мы обнимались, целовались, поздравляли друг друга
с великим событием — наконец-то свершилось! Стоявший
рядом со мной какой-то меньшевик орал на весь зал
тонко, пронзительно: «Долой!» — слал проклятия, грозясь
кулаком.
Неожиданно рядом с ним появился высоченный,
плотный батареец. Своей громадной ручищей он легко, словно
перышко, поднял за воротник крикуна и так тряхнул его,
что тот вмиг поперхнулся и смолк. На батарейца стаей
набросились противники, окружили, затанцевали вокруг,
клюя со всех сторон, — вот-вот вспыхнет настоящая
потасовка...
Увидев это, Войтов неистово начал звонить в
колокольчик, пытаясь унять разбушевавшийся зал, но где там!
Звуки сигнала, слова призывов к благоразумию, порядку,
тишине глохли здесь же, на сцене.
Улучив минутку, я подошел к Войтову и посоветовал
ему объявить перерыв на полчаса, чтобы составить текст
приветственной телеграммы Ленину о полной его
поддержке.
Но стоило Войтову только объявить об этом, как в
зале снова поднялся невообразимый шум. Сидящий в
президиуме доктор Беленький, меньшевик, несмотря на
непрестанные звонки председателя, требует слова и, не
обращая внимания на наши протесты, выходит на трибуну.
Он произносит пространную, полную злобных выпадов
в адрес большевиков погромную речь. Крики «Хватит!»,
«Довольно!», «Прочь с трибуны!» сопровождают его
выступление.
В это время к столу президиума подбегает
маленький, юркий солдатик и подает на стол какую-то бумажку,
2 «Годы грозовые»
17

которая попадает в руки правому эсеру Кацу. Это
оказалась телеграмма, и Кац, торжествующе потрясая ею
над головой, просит внеочередного слова для заявления.
Ему разрешают, и он, с удовольствием смакуя каждое
слово текста, читает телеграмму не торопясь, в растя-
жечку:
— «...Правительство справилось с положением в
Петрограде... Смольный занят юнкерами... Ленин
арестован...»
В замершем, затаившем дыхание зале гробовое
молчание, словно кто стеганул кнутом по глазам. Делегаты
растерянно смотрят друг на друга... Проходит минута,
другая...
И вдруг раздается спокойный, удивительно зычный
голос большевика Агапова:
— Про-о-о-вока-а-ция, товарищи! Не верьте этому!
И снова зал забила лихорадка... Крики, угрозы, свист
сливаются с гневными голосами наших товарищей и
большинства беспартийных.
Войтов подзывает меня, шепчет на ухо:
— Немедленно свяжитесь по радиостанции с центром,
узнайте о положении дел в Питере... на телеграфе и
всюду постарайтесь поставить своих людей...
Несмотря на протесты меньшевиков и эсеров,
объявляется перерыв на тридцать минут, и я, захватив с собой
несколько человек, спешу на радиостанцию. Связываемся
с Петроградом, и, к великой радости, наши аппараты
ловят передачу обращений и телеграмм к народам России,
к солдатам и матросам русской армии за подписью
Ленина... Передаются решения II Всероссийского съезда
Советов о взятии власти в руки рабочих и крестьян...
С текстами принятых телеграмм, волнуясь, спешу
назад, в зал, и первые же слова Агапова, читающего эти
телеграммы, заглушают радостные крики зала. Надо
было видеть в эти минуты лица наших товарищей! Они
чувствовали, что та телеграмма — провокация, гнусная
выдумка тех, кто еще пытался удержаться на гребне
волны в бушующем океане поднявшегося народного
возмущения, но когда услышали тексты принесенных мною
телеграмм с приветствием Ленина к солдатам, народу,
словно гора свалилась с плеч: значит победа! Революция
в Петрограде победила! Власть в руках народа!
18

И вдруг в самой гуще споров, заглушая рой
нестройных голосов, рождается знакомый мотив разудалой,
протяжной песни «Дубинушка»... — Чей-то стройный, чистый
тенор, взяв с низких, глуховатых тонов, вел песню все
выше и выше, и вот уже над головами возбужденных
людей льется ее привольный, как сама Волга-матушка,
будоражащий душу мотив.
Всматриваюсь в певца и не верю своим глазам — поет
Егоров, мой сосед по президиуму. Встав среди зала,
откинув в упоении назад голову, он поднял руки и
взмахивает ими в такт песни.
...Эй, ухнем... эй, ухнем,
Еще разик, еще раз...
Эй, тяни канат смелей,
Еще разик, еще раз...
Миг, и большинство зала подхватило песню, с
радостью понесло ее дальше. А я стоял и удивлялся,
удивлялся не только столь неожиданному проявлению
способностей моего нового знакомого, но и причинам его
настроения вообще. Неужели он за нас? Ведь он же эсер?
Лишь много позже, в совершенно иных условиях,
доведется мне встретиться с этим удивительным человеком
и узнать истинные причины его настроения тогда, на
съезде; пройдет немного времени, и он порвет свои
отношения окончательно с эсерами, станет одним из
активнейших большевиков, выдающимся полководцем и
организатором Красной Армии... А пока он солидаризируется
с нами песней, старается сгладить вражду и ссоры всем
нам знакомой и дорогой песней, которую потом пел не
один раз во время перерывов, когда особенно закипали
страсти и люди теряли рассудок. Что же касается голоса,
это объяснилось проще.
— До ухода в армию был оперным певцом в
Киеве, — сообщил он мне не то всерьез, не то шутя и,
улыбнувшись своей простецкой, открытой улыбкой,
добавил: — Не правда ли, резкая перемена деятельности?
Закончив читку телеграмм, Агапов предлагает
делегатам съезда проект составленной большевиками
резолюции — приветствовать победу социалистической
революции в Петрограде и вновь избранное Советское
правительство во главе с В. И. Лениным, поддерживать его
всеми силами и средствами армии.
2*
19

Среди эсеров и меньшевиков растерянность. Волнуется
даже такой «тертый калач», как доктор Беленький,
задававший тон на съезде: сейчас начнется голосование, и их
карта будет бита — наверняка бита! И они стараются
всячески оттянуть приближение этой минуты, если уж
другого выхода нет... Сначала меньшевики и эсеры по
призыву Беленького устраивают обструкцию, с угрозами
и проклятиями покидают зал съезда, пытаясь сорвать его
работу. Но это не удается: большевики посылают своих
представителей к эсерам, и часть их, левые, возвращается
в зал. Я вижу, как через зал идет Егоров и, улыбаясь,
снова занимает свое место в президиуме; он не скрывает
того, что рад возвращению, хотя партийная дисциплина
обязывает его к обратному.
Тогда наши противники пускают в ход последнее
средство: развязываются долгие и нудные прения. Один
за другим выходят на трибуну меньшевики, эсеры, и
угрозы, клевета снова льются нескончаемым грязным
потоком. По нескольку раз поднимались на трибуну
Беленький, Кац. От большевиков выступили Войтов,
Агапов, я.
Пятнадцать часов длились прения. К Войтову
несколько раз подходил представитель от беспартийных
поручик Вишневский (поддерживал большевиков) и
категорически требовал прекратить болтовню, ставить
резолюцию на голосование.
— Беспартийные все будут голосовать за
большевиков, — говорил он, — ставьте!
— А как же аплодисменты Беленькому? — улыбаясь,
спрашивал его Войтов.
— Дар красивой песне!—отвечал Вишневский.—
Теперь даже слепым видно, куда гнут эти господа!
Но выступления все продолжаются, и Войтов с
изумительным хладнокровием и спокойствием ведет съезд. Он
не спешит: правда и поддержка на нашей стороне,
резолюция будет принята большевистская, а чтобы выбить у
врагов последний козырь — якобы мы лишили их права
голоса, нарушили демократию, — пусть хоть напоследок
порезвятся вволю!
Наконец Войтов ставит резолюцию на голосование. И
тут вдруг неожиданно просит вне очереди слово
представитель 28-го украинского корпуса.
20

Начал он свою речь с восхваления Украинской рады
и угроз, что рада ни в коем случае не признает
большевистского правительства, а закончил хвастливым
заявлением:
— Весь украинский народ, як одын чоловик, идут за
радою!
В это время из передних рядов поднимается тот самый
рослый, могучий батареец — оказывается, он был
украинцем — и, ударяя себя в грудь, возмущенно кричит:
— Та ты, бисова душа, хоть менэ ны считай!
Обвалом грохнул в зале смех. Поднявшись, Войтов
объявляет:
— Кто за резолюцию большевиков, за власть
Советов, за Ленина, прошу поднять руки.
В наступившей неожиданно тишине единым шорохом
взмывают вверх сотни рук — большинство!
И не успел председатель объявить результаты
голосования, а они были ясны и так, в зале возникает напев
«Интернационала». Сначала он звучит нетвердо,
вполголоса, потом растет, ширится, и вот уже под высокими
сводами готического зала подхваченный могучим эхом во
всю мощь гремит величественный мотив пролетарского
гимна...
Избирается новый, большевистский состав армейского
комитета, который тут же принимает решение: взять
судьбу 1-й армии в свои руки, не допустить, чтобы она
стала слепым орудием в руках взбесившейся
контрреволюции.
Армейский комитет, куда был избран членом и я,
пригласил командующего армией генерала Нотбека и
начальника штаба генерала Пневского для беседы и
предложил им оставаться на своих местах и работать
совместно с армейским комитетом. Генералы согласились.
Армейский комитет назначил меня комиссаром армии
и поручил контролировать работу оставленного на
прежних местах командования армии.
За эту работу я и принялся немедленно.
С победой революции в Петрограде, Москве и других
крупных городах пошла шагать триумфальным шествием
по необъятным просторам России Советская власть.
21

После векового гнета, бесправия просыпался великий
русский народ, все народы бывшей Российской империи
свергали на местах господ помещиков и капиталистов,
рушили прогнившие устои самодержавия и брали власть
в свои руки. Всюду под революционные песни и
ликование организовывались Советы рабочих, крестьянских,
солдатских, казачьих депутатов.
Но борьба за Советскую власть, за ее окончательное
торжество только разгоралась. Поднимались в центре, на
о::раинах темные силы контрреволюции, готовились к
решительным схваткам, к нападению из-за угла
иностранные империалисты.
Над молодой Советской Республикой с первых же
часов ее существования нависла смертельная угроза.
Россия продолжала оставаться в состоянии войны с
Германией и ее сателлитами. Прекрасно вооруженная,
вымуштрованная немецкая армия стояла на исходных позициях,
выжидая только удобного момента для нанесения
смертельного удара. Революционная буря в России только на
миг остановила хищного зверя, и он, озадаченный
неожиданным поворотом событий, остановился, замер, притих,
выжидая, осматриваясь, чтобы нанести своей
беззащитной жертве удар наверняка...
С провозглашением Советской власти, казалось бы,
конфликт между Россией и ее союзниками, с одной
стороны, и Германией, Австрией — с другой, решался просто:
Советское правительство первыми же своими декретами
заявило о стремлении покончить войну миром и призвало
к этому другие страны.
Страстные и искренние призывы Советов к миру,
разумному урегулированию споров облетели всю планету,
и народы, уставшие от войны, замерли, ожидая решения
своей судьбы.
Но бежали дни, недели — капиталистический мир
молчал, и над кровоточащими рубцами иойны — окопами
продолжала висеть зловещая, затаенная тишина...
тишина, какая бывает перед новой атакой, тишина, готовая
взорваться в любую минуту началом новых сражений...
Мы, солдаты старой царской армии, продолжали
сидеть в окопах, возбужденные революцией, спорили до
самозабвения со своими противниками, совещались,
митинговали, выходили на братание с немецкими солдатами,
решали большие и малые дела, относящиеся к повседнев-
22

ной фронтовой жизни, и ждали, ждали конца
затянувшейся войны. Грязные, обросшие, завшивевшие сидели
мы в вонючих окопах, а в ста шагах от нас сидели
немецкие солдаты — наш враг... Мы знали, видели, что они
тоже не хотят воевать, но солдат есть солдат: прикажут
ему стрелять, идти в атаку — и он пойдет, а остановить
его будет нечем — русская армия, взбудораженная
эсерами и меньшевиками, агонировала, сражаться она не
могла.
Весь этот контрреволюционный сброд, потерпев
окончательное поражение в массах и будучи ходом событий
выброшенным на окраины, ринулся в армию, стал
дезориентировать солдатские массы клеветническими
слухами, провокациями, подстрекал к невыполнению
распоряжений Советской власти, организовывал саботажи,
заговоры, стремясь лишить большевиков поддержки
армии.
Как представитель вновь избранного большевистского
комитета 1-й армии при командовании армии я обязан
был обеспечить с товарищами нормальную жизнь армии,
контролировать работу оставленного на прежних постах
старого командования, согласившегося сотрудничать в
то тяжелое время с нами, большевиками. Генералы
согласились работать с нами, но это гладко выглядело пока на
словах, а как будет выглядеть на деле? Как будут вести
себя дальше «их высокопревосходительства»? Искренни
были их слова или они войдут в контакт с нашими
врагами? Потерпев поражение на армейском съезде,
меньшевики, эсеры грозили нам, сулили скорую гибель, и мы
знали, что враги наши, отчаявшись, не остановятся ни
перед чем, чтобы осуществить свои угрозы.
И действительно, наши предположения оправдались.
Не прошло и месяца, как меньшевики и эсеры
спровоцировали забастовку почтово-телеграфских служащих. Цель
их была проста: парализовав связь с корпусами,
дивизиями, оторвать солдатские массы от руководящего центра
большевиков в армии и в целом от Советского
правительства и, посеяв недовольство, переманить их на свою
сторону. Армия, лишенная связи, снабжения, неминуемо
должна была развалиться при первых же ударах
немцев.
Что эти удары последуют, наши враги не
сомневались: выразитель их дум агент Троцкий уже делал свое
23

черное дело в Брест-Литовске, добиваясь любой ценой
срыва переговоров о мире с немцами...
И вот в назначенный час оборвалась связь с частями,
входившими в состав 1-й армии, с соседями; сотни
аппаратов различных систем — Морзе, Бодо, Юза —
перестали работать, умолкли.
Служащие не покинули своих постов, находились тут
же, но к работе не приступали, занимались кто чем: одни,
сидели, уткнувшись в газеты, другие нервно
прохаживались взад-вперед по коридорам, между столами, ходили,
закинув руки за спину или в возбуждении ломая пальцы.
Но и у тех, и у других взгляды беспокойные, при встрече
отводят в сторону — по всему видать, тревога и
неуверенность в затеянном деле гложет каждого.
Прибыв к бастующим, я немедленно же потребовал
от них приступить к работе. Мне ответили отказом,
ссылаясь на то, что они не могут начинать работу без
разрешения забастовочного комитета, находящегося в городе
Пскове. На мои последующие вопросы о целях
забастовки, требованиях бастующих, все только пожимали
плечами— мол, мы тут ни при чем, об этом ведает наш
забастовочный комитет...
Что делать? Как надобно мне, комиссару, поступить,
чтобы ликвидировать забастовку и, с другой стороны, не
обострить и без того обострившееся положение в армии?
Переговоры ни к чему не привели. Попытка наладить
связь с соседями также окончилась неудачей.
Оказывается, забастовка уже охватила не только 1-ю армию, но
и наших соседей. Я мучительно искал выхода и не
находил его.
Неожиданно меня пригласил к себе генерал Нотбек.
Я терялся в догадках, что бы это могло быть. Зачем я
понадобился командующему? Невольно пришла в голову и
другая мысль: «А не его ли это дело?».
У Нотбека я застал генерала Пневского. Оба генерала
сидели за спокойной, мирной беседой, увидев же меня,
сразу прервали ее.
— Ну что будем делать дальше, товарищ
комиссар?— спрашивает меня спокойным,
наигранно-невозмутимым голосом Пневский. Слова «товарищ комиссар»
он особенно подчеркивает своим сочным баритоном и
смотрит на меня пристально, словно взвешивая,
оценивая, чего же стоит на самом деле только что вошедший
24

человек, носящий столь громкое звание «комиссар»...
Наши взгляды встречаются. «Что это,—.думаю я, —
издевка? Скрытое торжество или просто безразличие?»
Но холеное, прекрасно натренированное лицо
генерала непроницаемо, глубоко посаженные под пышный
навес кустистых бровей глаза холодны, и только где-то, в
уголках бледных прямых губ, едва заметная змеится
настороженная улыбка, и весь его облик как бы говорит:
«Вот оно, братец, как получилось, но мы-то тут ни при
чем...»
И то ли от улыбки, то ли от равнодушия, сквозившего
в каждом движении, в каждом слове этого внешне
обходительного, а в душе ненавидевшего меня человека, мне
стало как-то не по себе. Горячим приливом хлынула к
лицу кровь, завертелись готовые сорваться с языка
хлесткие слова ответа, но усилием воли я беру себя в руки:
в такие минуты показывать, что нам трудно, не стоит...
«Нет, — думаю я, — надо ему ответить так, как положено
представителю партии, комиссару, надо показать их
высокопревосходительствам, что, несмотря на все их
старания, провал авантюры неминуем — армия на нашей
стороне, положение наше прочно». Как бы в подтверждение
этого встают перед моими глазами лица товарищей из
нашей радиокоманды, их заверения, что они никогда не
подведут и готовы поддерживать связь по радио круглые
сутки... Как можно спокойным голосом я сообщаю
генералам, что оснований для паники нет, что, несмотря на
все старания забастовщиков, связь с корпусами,
дивизиями не потеряна.
— Как так не потеряна?! — поспешно спрашивает
Нотбек, — ведь ни один аппарат не работает?
— Работают радиостанции, — продолжаю я, — есть
радиосвязь. Радисты не бастуют, и можно пока
пользоваться этим видом связи...
Тут же подхожу к телефону и вызываю Войтова.
Узнав, что есть радиосвязь, Войтов очень обрадовался и
предложил мне немедленно связаться с корпусами и
дивизиями.
— Понимаешь, это сейчас очень важно, — горячится
он, — сегодня наши представители выехали на передовые
и завязали с немцами переговоры о мире... Идет братание
наших и немецких солдат, и надо помочь товарищам прн-
25

ложить все усилия, чтобы не допустить какой-либо
провокации...
Я обещал Войтову сделать все возможное.
После разговора с Войтовым я вежливо простился с
генералами и поспешил к почтовикам, надеясь вызвать
их на откровенность, на товарищескую беседу. А когда
собрал всех и затеял разговор, началась самая настоящая
дискуссия все по тем же вопросам, волновавшим
каждого: о войне, мире, событиях в Питере. Со всех сторон
на меня сыпались упреки, возражения, угрозы, но из всего
этого нестройного хора выделялись только отдельные
голоса, звучавшие с достаточной твердостью и верой в
успех затеянной забастовки, и я без труда определял ее
зачинщиков, а также и то, что среди самих бастующих
нет единства. Спорили, горячились долго, наконец мне
все же удалось пробить брешь — почтовики согласились
с моими доводами, что оставлять армию без связи
действительно недопустимо и что это может привести к
серьезным последствиям, а раз так, то они соглашаются
поддерживать связь с частями своей армии, но... только с
частями своей армии и ни иод какими видами с соседями
и штабом фронта, стоявшим в городе Пскове!
Я еще долго возражал, торговался, но на душе у меня
уже отлегло: самое страшное позади, миновало!
Противник, как говорится, расколот, а раз расколот, значит
скоро будет добит. Имея связь внутри армии, можно
быстро довершить этот разгром. На фронте пока тихо,
идут братания и переговоры с немцами, и можно будет
теперь поспорить с организаторами этой пакостной
затеи...
Так оно и получилось: телеграфисты и другие
служащие, узнав о решении почтовиков, тоже пошли на
уступки — согласились работать на тех же условиях. Это
было нашим серьезным успехом, но до окончательной
победы еще далеко: охваченный всеобщей забастовкой поч-
тово-телеграфских служащих, весь Северный фронт
продолжал агонизировать. Потребовалось еще длительное
время и мобилизация всех наших сил, чтобы окончательно
сломить сопротивление саботажников, но тем не менее с
этих дней забастовка пошла на убыль. Еще там и сям
вспыхивали рецидивы открытого саботажа,
дезорганизации, которые были особенно устойчивы в других армиях
и корпусах Северного фронта, но это уже были безнадеж-
26

ные попытки. А вскоре забастовка почтово-телеграфских
служащих Северного фронта, причинившая нам столько
неприятностей, пошла окончательно к спаду и была
ликвидирована.
К этому времени и относится мое новое назначение —
комиссаром почт и телеграфа Северного фронта — и
поездка в Петроград на доклад в Совнарком о результатах
работы по ликвидации саботажа в войсках Северного
фронта.
В СМОЛЬНОМ У ЛЕНИНА
Было это в последних числах ноября 1917 года.
Стояли уже довольно холодные дни. По ночам
примораживало, а среди дня, когда пригревало остатками тепла
осеннее солнце, земля оттаивала, хлюпала раскисшими
дорогами, парила сырыми, промозглыми туманами.
Пришлось одеваться по-зимнему.
Готовясь к поездке в столицу, я, признаться, очень
волновался: мне, рядовому солдату, предстояло ехать в
Питер, в Смольный, докладывать правительству о
положении дел со связью в войсках Северного фронта. Как
и кому я буду докладывать? Как меня встретят в
Совнаркоме? Десятки вопросов, тревожных, волнующих,
требующих немедленного ответа, осаждали меня, не давали
покоя. А кроме всех прочих, вертелась где-то там, в
тайниках моей души, еще одна сокровенная мысль — увидеть
Ленина.
Об этом мне много говорили и мои товарищи, открыто
завидовавшие счастью, выпавшему на мою долю: такое
выпадает не каждому!
— Будешь в Смольном, — напутствовали они
хором, — обязательно зайди к Ленину, расскажи ему о
нашей солдатской жизни, о том, как мы воюем на два
фронта: с немцами и своей контрой.
О том, как выполнить эту просьбу, никто не
задумывался. Рассуждали в то бурное время просто — раз едешь
в Питер, да еще будешь в Смольном, значит до Ленина,
рукой подать. Потому что он,. Ленин, человек нашенский
и солдата всегда примет.
И вот наш до предела забитый пассажирами поезд
подходит к знакомому вокзалу. Еще мелькали мимо
вокзальные постройки, переходные мостики, еще визжали
под тормозами колеса вагонов, а высадка уже шла пол-
27

ным ходом; нетерпеливые пассажиры, толкаясь узлами,
чувалами, сыпанули разом со всех сторон, с буферов,
крыш, подножек...
Этим бурным водоворотом вынесло и меня из вагона,
и я, оказавшись на перроне, стал приводить себя в
порядок — перекинул через плечо вещевой мешок, подтянул
потуже ремень, чтобы не болтался на боку тяжелый в
деревянной колодке маузер, критически оглядел свои
видавшие виды сапоги. Потом стал оглядывать вокзал.
Всего несколько месяцев назад, в июне, вот с этого места
нас отправляли на фронт, но кажется, прошла с того дня
вечность. И город этот славный был тогда еще столицей
буржуазной России, а сейчас — город пролетарской
революции, столица первой в мире Республики Советов...
Я искал следов разрушений — рассказывали нам, что
в городе были жестокие бои и якобы много
разрушений, — но вокруг ничто не напоминало уже об этом.
«Видимо, вокзал был взят без боя», — подумал я и
бодро зашагал на площадь.
С Невы потянуло зябким ветерком, сыростью, и я
невольно поежился: потертая фронтовая шинелька не
очень-то грела.
Заметив стоявшего поодаль извозчика, направился к
нему:
— К Смольному доставите?
Высокий, угрюмого вида бородатый дядя медленно
повернул свою волосатую в старенькой солдатской шапке
голову и стал изучающе оглядывать меня, видимо
прикидывая, сколько можно запросить с такого пассажира.
— Можно, — процедил он в растяжечку, — десятку
будет стоить.
— Случаем не дорого?
— Оно, может, и дорого кому, а мне в самый
аккурат... — И, смерив меня еще раз взглядом, добавил: —
Что она теперь десятка? Так, видимость одна. А тут корм
подай, сбрую купи, самому тож кусать надо, а где взять
всего? Цены-то растут. Вот оно и есть!
Немудрящая лошадка, выбивая о мостовую глухую
россыпь ударов, лениво трусит по узенькой улочке, потом
сворачивает на Невский. Проспект оживлен: люди снуют
торопливо, озабоченно, и кажется со стороны, что все
заняты только одним — как бы побыстрее промчать свой
отрезок пути. А возница, помахивая кнутом, звонко по-
28

щелкивает, цокает языком, понуждая лошадку, но кнут,
хитрый, не пускал — жалел свою кормилицу...
Заметив мой изучающий взгляд, разогнул отекшую
спину, кашлянул.
— В деревню надо подаваться, — неожиданно
заметил он.
— Что так?
— Да ведь трудно прокормиться тут. Летом, по
сезону, еще так-сяк, а зимой... Что подшибешь — все в
расход, а в деревню что посылать?
— А вы что ж, с деревней связь имеете?
— Да. Сезонные мы — летом дома, а зимой на
заработки в город подаемся.
— Теперь легче должно пойти — крестьяне землю
получили, — заметил я. — Рады небось? Паны-то в деревне
есть?
— А как же? Где нет пакости этой? Да только
господь ее знает, когда получим. Вот Ленин говорит: берите
землю эту, господскую, а мужик мнется, чешет затылок,
дескать, боязно брать так вот, сразу...
— Чего ж тут думать и чесать разные места,
—улыбнувшись, заметил я. — Власть теперь в руках народа,
декрет о земле есть, значит брать надо.
— Оно-то, конечное дело так, да с непривычки, по
первости, как-то боязно.
Лицо возницы было сосредоточенно, выражало
какую-то озабоченность, и говорил он о земле подчеркнуто
важным, прочувствованным голосом — видать, далась
этому человеку мыслишка о матушке-землице.
Задумчиво помахивая куцым кнутиком, возница молча супил
рыжие кустики бровей, беззвучно шевелил с минуту
губами, потом вдруг проворно обернулся ко мне, заблестел
глазами.
— Правильно ты, парень, баишь... вот жена тож
пишет мне, что галдят мужики о земле... вот и собираюсь
я ехать туда. Не опоздать бы!
Минуты знакомства, несколько участливых слов — и
вот она, на ладони, заветная дума русского мужика —
земля, земля...
Улыбнувшись опасениям возницы, боявшегося
опоздать к разделу земли, я расплатился с ним и зашагал к
Смольному. Комендант Смольного проверил мое
командировочное удостоверение и выписал пропуск.
29

И вот я в Смольном... Огромные дубовые двери,
гулкие, сводчатые коридоры, по которым снуют куда-то
спешащие люди с озабоченными лицами, резкими жестами.
Кого только здесь не было! Перетянутые боевыми
ремнями начальники красногвардейских отрядов; в
поношенных, замасленных пиджаках и блузах рабочие; солдаты
в выцветших, полинялых гимнастерках; шумливые, чем-то
возбужденные моряки. Бесконечный ряд почти не
закрывающихся дверей с наспех написанными табличками,
разноцветными наклейками объявлений, вывесок, плотным
не смолкающим гомоном повсюду, частым перестуком
пишущих машинок, и везде бьющая ключом жизнь,
деловая суета, взвинченный до бега ритм — первые дни
существования Советской власти...
Несколько минут ходил я по коридорам,
присматривался, прислушивался к разговорам, оглядывал
проходивших мимо меня незнакомых людей, стараясь узнать кого-
либо из членов правительства или просто знакомых. Но
никто не попадался — мимо сновали одни незнакомые
мне люди, слышались только знакомые имена, фамилии:
Свердлов, Ленин, Дзержинский.
Несколько раз я порывался остановить кого-либо и
спросить, где же находятся люди, к которым мне следует
обратиться, но всякий раз, сделав несколько шагов в их
сторону, останавливался: попадались люди, как мне
казалось, исключительно занятые, с выражением на лице
такой озабоченности, сосредоточенности, что у меня
просто не хватало смелости остановить их, произнести слово.
Не знаю, сколько я протоптался там в коридорах в
полной нерешительности, только стало это меня попросту
злить. «Собирался, ехал — все в порядке было: и
смелости, и отваги хватало, а перешагнул порог Смольного —
и, выходит, все- испарилось? -^- думал я со злостью о
себе. — Какой же из тебя, Иван, комиссар, если ты даже
на такое дело растерял порох, а как же докладывать
Совнаркому будешь? А как же Ленин? Просьба и наказы
товарищей? Воевал, пришлось в таких переплетах
побывать, такого насмотреться, что и во сне не снилось, а
тут...»
Неожиданно пришла в голову смелая до дерзости
мысль: «А что, если взять и пойти прямо отсюда к
Ленину? Пойти и рассказать обо всем: о нашей
фронтовой жизни, борьбе с саботажем, меньшевиками, эсерами...
30

ведь в моем же мандате так и значится: «На доклад в
Совнарком», а Ленин — председатель и глава всему!»
Боясь, что передумаю, я рывком оправил
обмундирование, зачем-то прокашлялся и решительно шагнул
навстречу какому-то пожилому товарищу с объемистым
портфелем:
— Товарищ... а как пройти к Ленину?
— К Ленину? — бегло переспросил тот и, окинув меня
с ног до головы пристальным и, как мне показалось,
подозрительным взглядом, добавил: — Пройдите вот в ту
комнату, и вам покажут.
Я зашел в указанную комнату, показал свой мандат и
принялся поспешно объяснять, кто я и зачем прибыл в
Смольный. Выложил все сразу, торопясь, волнуясь,
словно боялся, что мне могут не поверить.
Вопреки моим опасениям, на деле все оказалось куда
проще, чем я предполагал: мне предложили стул,
попросили подождать.
— Владимир Ильич сейчас занят, — сообщил мне
секретарь, — немного подождите.
Действительно, ждать пришлось недолго. Минут через
десять секретарь с кипой бумаг прошел в кабинет, где,
по моим предположениям, работал Ленин, и вскоре,
выйдя, сообщил:
— Ленин сейчас примет вас.
Трудно описать мое состояние в то мгновение, когда я
услышал эти слова. Поток чувств нахлынул на меня
разом, подхватил, понес, и я, не зная почему, поднялся и
стал торопливо рыться в своей полевой сумке — искал
блокнот с записями, карандаш, не понять: то ли
готовился докладывать по приготовленным заранее записям,
то ли записывать...
А в голове водоворот мыслей, одна обгоняет другую:
о чем рассказывать? С чего начинать? Если начну
излагать все подробно, хватит ли времени... а быть может,
покороче, самое главное?
Я так разволновался, что не помню, как и вошел в
кабинет к Ленину. Вижу только, что он уже стоит рядом
со мною и руку протягивает:
— Здравствуйте!
— Комиссар почт и телеграфа Северного фронта! —
вытянувшись по-военному, доложил я.
31

А Владимир Ильич, прищурив левый глаз и чуть-чуть
откинув набок голову, улыбаясь, повторил:
— Здравствуйте, товарищ комиссар, садитесь.
Я чуть было не гаркнул «Здравия желаю», но вовремя
спохватился и, смущенно поздоровавшись, пожал
протянутую мне руку.
Усадив меня в кресло напротив себя, Владимир Ильич
произнес:
— Слушаю вас.
И тут произошло то, чего боялся больше всего: от
волнения я потерял дар речи и в течение, кажется,
минуты не мог произнести ни одного слова, сижу, мну
судорожно в потных руках записную книжку, карандаш —
и ни звука! Минуту назад одолевавшие меня мысли
теперь вдруг исчезли, испарились, и как я ми старался
выжать из лихорадочно работающего мозга хотя бы какое-
либо подобие мысли, ничего не получалось! Но проходит
минута, и тут начинается обратное: зароились, заплясали
в голове найденные слова, хорошие, душевные, нужные,
и хлынули обжигающим потоком на язык, и словно бы
забили выход, топчутся, рвутся неудержимо наружу, а
вырваться ни одна не в силах ! И чем больше стараюсь,
тем хуже!
Странно, но такого состояния мне испытывать
никогда ранее не приходилось: сколько раз я выступал на
митингах, с какой смелостью и находчивостью говорил с
офицерами, генералами, и везде, как говорится,
выходило неплохо. Даже аплодировали, хвалили, а тут... И
главное, почему? Ведь Ильич предельно прост, ничем,
даже жестом не напоминает тех людей, перед которыми
положено теряться или трепетать. И вот сейчас, заметив
мое состояние, улыбнулся, стал говорить о вещах, совсем
не относящихся к делу, — старается успокоить... Ответив
на несколько незначительных вопросов, я начал
рассказывать о наших армейских делах, работе партийной
организации, событиях последних дней, забастовке и
почувствовал, что кризис проходит, голос крепнет, и все же я
чувствовал, что говорю много лишнего и не так, как
надо, как хотелось бы: комкаю, мямлю, безбожно
заикаюсь...
Видимо поняв мое состояние, Владимир Ильич
пришел мне на помощь, стал задавать вопросы.
32

— А скажите, каково положение со связью на Север*
ном фронте сейчас? Забастовка почтовиков фронта
совсем прекратилась или все еще тянется? — спросил он и,
пододвинув к себе лист бумаги, стал что-то записывать
быстрым, еле уловимым движением пера.
— Почтовики уже работают, Владимир Ильич, — от*
ветил я, — последствия саботажа ликвидируются. Все
попытки этих господ вставить нам в колесо палку
провалились. Те, кого им удалось обмануть, сами убедились,
куда их пытались толкнуть.
— А как вы думаете, — спросил Ленин быстро, —
эсеры и меньшевики не попытаются еще устроить
саботаж?
«Черт их знает!» — подумал я про себя, но ответил,
что теперь, пожалуй, им этого не удастся.
— Это почему же? — все так же быстро спросил
Ленин и пытливо посмотрел мне в глаза. — Вы думаете,
что они оставят свои попытки пакостить нам? Или они
перевоспитались?
В голосе Владимира Ильича я уловил лукавые нотки
и подумал, что это, наверное, относится ко мне: «Что-то
напутал», — решил я и уже без прежней уверенности
ответил:
— Теперь мы уже научились на горьком опыте и
умеем отличать друзей от врагов... учли ошибки; в
комитеты повсюду выбрали большевиков или сочувствующих
нам, солдаты в большинстве настроены по-боевому и уже
не верят эсерам. Во всяком случае теперь трудно будет
снова спровоцировать то, что с таким треском
провалилось.
Но Владимир Ильич уловил в моем голосе нотки
сомнения и заметил:
— Такие попытки не исключены, ибо наша Советская
власть этим господам вот здесь, поперек горла стоит! —
Скупым, выразительным жестом он показал рукой на
горло. — Они ни в коем случае не хотят допустить нашей
победы. С подобными саботажниками надо беспощадно
бороться! Никаких уступок! Так и передайте своим
товарищам — никаких уступок! Борьба идет не на жизнь,
а на смерть. Кто кого: или они нас, или мы их!
Увлекшись беседой, я не замечал, как бегут минуты,
а когда спохватился, стало мне как-то не по себе. «Ведь
Владимир Ильич очень занят, — подумал я, — надо гово-
3 «Годы грозовые»
33

рить покороче». Как мог, стал я сокращать свои ответы,
но Владимир Ильич продолжал задавать мне один
вопрос за другим. Я не успевал ответить на заданный
вопрос, как он уже торопил меня дальше, задавал мне
новый, спрашивал о том, как живут на фронте солдаты,
как настроены, о поведении офицеров, оставшихся в
частях, о братании с немецкими солдатами. Его
интересовало буквально все, и он требовал от меня ответов
подробных, исчерпывающих, казалось бы, до незначительных
мелочей: какие письма получают наши солдаты из дому,
что пишут, к примеру, крестьяне на фронт и что пишут
рабочие, как одеты фронтовики и как одеты немецкие
солдаты, заметно ли по одежде, что немцы готовятся к
зимней кампании?
И только тут, в этой простой, дружеской беседе с
Владимиром Ильичем, понял я, каким должен быть член
партии большевиков, особенно комиссар, как много еще
надо мне знать, чтобы работать с массами, отвечать
требованиям времени. Поднявшись, Владимир Ильич слушал
мои ответы, прохаживаясь по кабинету, изредка
наклоняясь к столу и делая какие-то заметки на листе бумаги.
Взглянув на часы, забеспокоился, стал извиняться, что не
может продолжить беседы, спешит на совещание.
— Если вы желаете, пойдемте на совещание, —
предложил мне Ильич.
Я обрадовался такому предложению, согласился, и
мы двинулись к выходу. В это время я решился и задал
вопрос Владимиру Ильичу:
— Правда ли, что Каменев и Зиновьев заявили о
своем несогласии с политикой ЦК партии и вышли из его
состава?
Ленин ответил утвердительно и добавил:
— Не беспокойтесь, это уладится.
Мы вышли в коридор, и Ленин быстро зашагал
вперед, я еле поспевал за ним. У двери в зал, где уже шло
совещание, стоял часовой, и Владимир Ильич, указав на
меня, сказал: «Пропустите!»
Когда мы вошли в зал, я увидел недалеко от двери
невысокую перегородку высотой с метр, за которой
стояли стулья — это были места для гостей. Указав мне
в сторону этих мест, Владимир Ильич пошел через зал в
президиум, где уже сидели Свердлов, Дзержинский и
34

Другие товарищи. Кивнув им, он сел и, привычным
жестом проведя рукой по голове, наклонился к столу.
Сейчас не помню, кто был докладчиком на том
совещании. Под впечатлением только что пережитого стоял
я у барьерчика и молча, словно зачарованный,
продолжал смотреть на Ленина. Напрягал свое внимание,
старался заставить слушать и понимать слова доклада, но
это мне не удавалось: перед глазами стоял Ленин, в ушах
звучал его голос, и казалось мне, что наша встреча с
ним, наша беседа все еще продолжается...
А он, слегка наклонив набок голову, что-то быстро-
быстро писал, отрывался от бумаг, вслушивался в речь
докладчика и снова наклонялся — мысль его, наверное,
уже была о другом... А быть может, и не о другом?
Может быть, Ильич уже был мысленно там, в окопах, на
фронте, откуда я прибыл, и решал судьбы тех, о ком я
ему успел поведать, о тысячах, миллионах людей,
сидящих в окопах и ждущих мира...
«Как все просто, — думал я восторженно, — как
хорошо, что я встретился с Владимиром Ильичем».
Хотелось как можно скорее встретиться с
товарищами, рассказать им о виденном, пережитом, хотелось
идти в любой бой, через горы трудностей, шагать,
шагать, всем кричать: я, товарищи, видел Ленина, он
говорил со мною!
Сорок лет прошло со времени этой встречи... Много
дорог довелось пройти за эти годы, но удивительна
память человека: свято хранит она то, что выстрадано,
сокровенно, что оставило в душе неизгладимый след, —
Октябрь, Революция, Ленин...
ДОН В ОГНЕ
Зима 1918 года никогда не будет забыта на Дону.
В ту холодную, лютую пору кипели страстями донские
станицы, хутора: шла ожесточенная борьба за власть...
Рабочие, иногороднее крестьянство, беднейшее
казачество, солдаты-фронтовики подняли восстание против
войскового правительства Каледина, свергли его и
установили Советскую власть на Дону.
Собравшийся в станице Каменской съезд казаков-
фронтовиков 10 января 1918 года избрал новую
революционную власть — Донской Военно-революционный коми-
з*
35

тет, объявивший войну Каледину и начавший создавать
отряды Красной гвардии для борьбы за Советскую
власть.
Однако не сидели сложа руки и враги Советской
власти. В глухих станицах, хуторах шла тайная подготовка
к контрреволюционному мятежу. Готовили его богатеи-
казаки, офицеры, генералы. Каледин бросил призыв,
ставший девизом для черного воронья: «Орлы, слетайтесь!»
И с фронтов, со всех концов необъятной России, из
Петрограда, Москвы летела, ползла, бежала на «вольный
Дон» белая и черносотенная сволочь. Лесными тропами,
бирючьими оврагами, в поездах, с подложными
документами, напялив поверх мундиров потрепанные шинели
солдат, пробирались в казачьи края монархисты,
недобитые правители бывшей «единой и неделимой России»,
кадеты, эсеры...
Подстрекали, мутили казачество черными сдухами:
«Хотят большевики отнять у казаков земли, посадить на
них иногородних да русаков, чтобы вконец погубить
вольное казачество».
В бескрайних донских степях тайком формировали
свои первые мятежные отряды черные вороны белогвар-
дейщины — Мамонтов, Фицхелауров, Секретев, Быка-
доров.
И неожиданно в марте 1918 года пыхнула разом Дон-
щина открытым мятежом против Советской власти...
— Кровью Дон взяли, кровью и отдадим! — говорили
казачьи богатеи.
Темными студеными ночами вскакивали на
заседланных коней истые бородачи и мчались в степи, гуртова-
лись в банды, прибегали к излюбленному казачьему
приему — глухими ночами как снег на голову нападали
на спящие села, станицы, хутора, вырезали коммунистов,
семьи красногвардейцев, сельсоветчиков и, освещенные
заревом пожаров, мчались дальше.
В эти дни я и прибыл к себе домой, на Дон. С
разрешения фронтового командования я сначала выехал в
Петроград, а оттуда на Дон, в Морозовскую.
Станица Морозовская пэ решению Донского
революционного правительства к этому времени была уже
выделена в окружную, и я по прибытии на место сразу же
решил встретиться с военным комиссаром Морозовского
округа Андреевым. Андреев был казак-фронтовик, про-
36

стой, внушающий доверие товарищ. Обо мне он знал
понаслышке и, когда я, явившись, назвал .себя, встретил
меня радостными возгласами. Рассказал о последних
событиях на Дону, организации Советской власти и
пригласил работать вместе с ним, в военном комиссариате.
— Дел много, ой, как много! А работать не с кем, —
сказал он с горечью. — Давай, брат, засучивай рукава,
берись за работу. Понимаешь, трудно мне: казак я, а
отряды почти сплошь из рабочих, иногородних да
ремесленников. А тебе легче будет, ты ж привычный и опять
же — опыт военный у тебя.
Я дал согласие работать в комиссариате. В Морозов-
ском исполкоме меня встретили теми же словами: «Дел
по горло... трудно, а работать некому».
И действительно, в словах морозовских товарищей
звучала суровая правда: в то бурное, тяжелое время
мало, очень мало было товарищей, которые бы имели
хоть какой-нибудь опыт работы с массами и могли
возглавить тот или иной участок только еще
зарождающегося государственного аппарата. А членов партии,
большевиков, было и того меньше: в Морозовской к тому
времени была партийная ячейка всего из пятнадцати
человек. Но и те были в большинстве молодые коммунисты.
А время, обстановка торопили. С первых же дней
организации Советской власти на местах на нее
навалилась сразу целая гора неотложных, не терпящих
отлагательства срочных и весьма срочных дел: неурядицы
первых дней становления власти, подбор кадров, раздел
земли, но самое главное — организация борьбы против
поднимавшей голову контрреволюции. Много тревожного
поведал мне о положении дел в округе председатель
окружного исполкома Христофор Зеленский.
— Организовали округ, стали мы властью, а силы
никакой! Начали быстро создавать красногвардейские
отряды, да куда там, — рассказывал он, устало разводя
руками и грустно улыбаясь: — ни оружия, ни
боеприпасов. Наши, так называемые красногвардейцы, винтовки
даже как следует носить не умеют, смехота одна! А
шутить некогда — через Морозовскую прут на помощь к
Каледину целые эшелоны казаков в полном боевом —
кавалерия, батареи... Что тут делать? Собрали мы свое
войско, пытались разоружать, да куда там. Их лавина,
сила, а нас... И все же мы перехитрили их, перестали
37

пропускать через станцию, даже умудрились разоружать!
— А как же вам это удалось? — спросил я не без
интереса.
— О, тут у нас выработалась специальная тактика.
Когда не удавалось разоружать силой, прибегали к
хитрости, подсказанной нам железнодорожниками. Они
предложили довольно простой, но эффективный план:
как только им по телеграфу сообщали о движении на
станцию казачьих эшелонов, они извещали об этом нас,
а мы посылали к семафору отряд красногвардейцев.
Заняв оборону по обе стороны полотна, они ждали
«гостей». Поскольку семафор оказывался закрытым, эшелон
останавливался, и красногвардейцы кричат казакам:
— Закрывай двери теплушек!
— Это ж почему закрывать? — огрызались те.
— С открытыми дверями не велено, а закроете —
пропустим!—отвечали им.
Казаки мялись, спрашивали железнодорожников:
правильно, мол, говорят? Те подтверждали, и, делать нечего,
казаки соглашались, им лишь бы двигаться дальше. А
когда двери теплушек закрывались, железнодорожники
с присущим им проворством пробегали вдоль вагонов и
быстро накидывали на двери крючки... Затем открывали
каждый вагон поочередно, и красногвардейцы предлагали:
сдать оружие! Попавшим в ловушку казакам ничего не
оставалось, как выполнить требование. После завершения
такой операции мы проводили митинг, разъясняли казакам,
куда их везут офицеры, и после этого мало находилось
охотников продолжать путь на Новочеркасск. Правда,
брали мы у казаков только огнестрельное оружие:
винтовки, пулеметы, орудия, боеприпасы — а коней, сабли
оставляли. Вот таким путем мы и добывали себе
вооружение, артиллерию... А сейчас готовим
продовольственный эшелон, — продолжал Зеленский. — В Петроград
думаем отправить: рабочим, видать, трудно приходится.
Один эшелон уже отправили ранее.
— Да, с этим надо ускорить, — поддержал я. — В
Питере с продовольствием сейчас очень туго. Читал
обращение Ленина?
Зеленский молча кивнул головой, потом решительно
сказал:
— И все же им не удастся задушить нас! Выживем!
Победим! То, что ты приехал к нам в такое время, очень
38

хорошо. Мы кооптируем тебя в президиум окружного
Совета...
— Мне предложил работать Андреев, — сказал я.
Подумав, Зеленский ответил:
— Что ж, дело твое, как хочешь. А впрочем, и там
нужны люди. Только в президиум мы все же тебя
введем!
К моему желанию работать в военном комиссариате
партийная организация тоже отнеслась положительно. На
следующий день окружной исполком назначил меня
заместителем военкома и командиром красногвардейских
отрядов, сформированных в Морозовской.
Приняв на себя командование отрядами, я сразу же
убедился, что вооруженные силы, если их так можно
было назвать, на которые опирался окрисполком, крайне
недостаточны. Они были малочисленны, слабо
подготовлены, плохо вооружены, недисциплинированны, одним
словом, не отвечали элементарным требованиям военного
времени. Что это были за силы тогда, в марте 1918 года?
Красногвардейский отряд в двести пятьдесят человек
и дружина железнодорожников тоже в количестве
двухсот пятидесяти человек — вот и все. На вооружении
имелись винтовки и даже пулеметы.
Бойцы обоих отрядов проживали в своих домах и
только изредка собирались для выполнения тех или иных
поручений. Как я убедился с первых же шагов, отряды
были совершенно необучены.
В этот же день, возвращаясь домой, я встретился со
своим старым другом Петро Рыковым, состоявшем в
одном из отрядов, и наглядно убедился, как далеки еще
новоиспеченные красногвардейцы от настоящих бойцов.
Я еще издали заметил своего друга. Положив на плечо,
словно коромысло, винтовку со штыком, он с видом
победителя шагал мне навстречу. Рядом вразвалку шел
высокий сутулый парень тоже с винтовкой, согнутыми
в локтях руками он прижимал ее горизонтально к спине.
Оба вели оживленный разговор, видимо находясь в
прекрасном расположении духа по случаю обретения столь
высокого положения и не замечая, как шарахаются в
стороны встречные прохожие.
— Петя, это ты? — окликнул я друга, и тот,
удивленно тараща глаза, рывком бросился ко мне.
39

— Ба-а-а-тю-ю-шки! Откуда свалился? — запричитал
Петро, обнимая меня и засыпая вопросами. — Жив,
здоров? Где ты пропадал?
Я начал было рассказывать о себе, но он перебил:
— А мы, брат, гвардию красную сорганизовали...
Воюем, брат, аж пыль столбом! И братва у нас
подобралась замечательная — во! — Поставив торчком большой
палец, Петро красноречиво потряс им и, видимо
довольный произведенным эффектом, громко рассмеялся.
— Эх ты, гвардия! — покачав головой, заметил я. —
Винтовки не умеете носить, как оглобли волочете.
Прохожие от вас шарахаются на версту. Вот и выходит —
не «во», а «того»!
— Ты все такой же придира, — помрачнев, произнес
Петро.— Что ж, выходит, нам, как было раньше, при
старом режиме, вести себя? Вздернуть ее на плечо,
вытянуться в струнку, надуть щеки, вылупить бельмы и —
ать-два, ать-два?! А власть, свободу для кого
завоевывали? Чтобы снова маршировать? Так, по-твоему?!
• Заметив мой осуждающий взгляд, осекся, умолк.
— Эх, Петя, Петя! Власть, свобода... Выходит, для
царя-батюшки, для старого режима мы умели ходить с
винтовкой как надо, а теперь для себя, для своей родной
Советской власти в тягость стала нам винтовка? Тяжело
взять ее на ремень, хорошенько прижать рукой к себе,
чтобы не болталась, и идти, как положено красному
гвардейцу, тяжело? Да как же ты будешь защищать-то
эту самую власть? Оглоблей махать? Белые против тебя
двинут пушки, пулеметы, а ты ею будешь орудовать?
— Ну, ты брось про это... про Советскую власть, —
угрюмо прервал меня Петро. — За эту самую власть я
любому горло перегрызу и из винтовки палить буду не
хуже других!
— Вот именно «палить»! В белый свет как в копеечку,
а не в беляка! Чистил ты ее давно? — спросил я
неожиданно друга и протянул руку к его винтовке. — Ну-ка
дай гляну, сколько ночевало лошадей в канале ствола.
Петро не ожидал такого оборота и, отталкивая мою
руку, взмолился:
— Конечное дело, не чистил... сам знаю, что там,
наверное, уже тараканы завелись. — Заметив мой
осуждающий взгляд, посерьезнел, насупил свои рыжеватые, вы-
40

горевшие на солнце брови: — Ладно... Приду домой и
почищу.
Торопливо распрощавшись, «лихие красногвардейцы»
торопливо зашагали по домам.
Моя первая беседа не прошла для Петро даром: на
следующий день, обходя расположение отряда, я
услышал, как мой друг отчитывал других бойцов за
нерадивый уход и безразличие к оружию.
Совсем плохо оказалось дело и с дисциплиной в
отрядах. Красногвардеец волен был: хочет—является в
отряд, не хочет — не является. Приказов никаких, только
уговоры, просьбы. Если нужно было собрать весь отряд
для выполнения какой-либо задачи, то поднимался
неистовый рев всех гудков: депо, паровозов, мельницы,
заводов. Этот своего рода сигнал к сбору начинал обычно
какой-нибудь один гудок, потом к нему присоединялись
другие, и вот уже, будоража тишину, несется над Моро-
зовской душераздирающий вопль множества гудков.
Надрывный, прерывающийся, он поднимал на ноги все
живое, заставлял даже выть собак.
На этот довольно оригинальный вызов и сбегались на
условленное место, к вокзалу, все бойцы. Причем с
бойцами мчались заодно и их домочадцы — раз «гудёт»,
значит на позиции повезут... Мчались, таща на себе
объемистые мешки с харчами, сопровождая своих родимых
кровинушек бесконечными причитаниями...
Минута — и густая толпа прудила вокзал, окружала
кольцом место сбора, наперебой судачила, высказывая
самые фантастические предположения по поводу столь
неожиданных сборов.
— Гутарють, што будто Крылов хутор заняли
белаи?—спрашивала своего соседа пожилая казачка, но
тот отмахивался.
— Какой там тебе Крылов! — возмущался он
громко. — Топала бы ты, старая, домой, пока коршуны
твоих гусят не стибрили!
Старушонка обидчиво поджимала свои бескровные,
высохшие губы, но не унималась — проталкиваясь вперед,
таращила подслеповатые глаза, подставляла под гомон
свое морщинистое ухо: на всякий случай запоминала, что
«гутарят» красные командиры, дотошно пересчитывала
красногвардейцев, возможно, пригодится. Как-никак
двух сынов имеет, и оба там, у белых...
41

А вечером к бабке верхом на коне откуда-то из
соседнего хутора приезжала «дочка». Патруль, конечно,
пропускал ее, какой же это враг? Так, обыкновенная
девка. Получив необходимые сведения о положении в
станице, численности отряда, «дочка» в эту же ночь
уезжала.
Не случайно белоказаки знали все, что делается в
станице, вплоть до мелочей; более того, многие из жителей
были связаны с ними то родственными связями, то
знакомством, свободно общались с населенными пунктами,
где стояли белоказачьи отряды, а у некоторых там
служили отцы, братья.
Когда уже толпа особенно наседала, командир
выходил из себя.
— Куды прете? — кричал он на особенно
настырных. — Не видишь, строй тут?
Но те не уступали, огрызались:
— Чаво орешь? Подумаешь, начальство объявилось!
Левольверт да шашку нацепил, так и форсишь? Это тебе
не при старом прижиме!
Непрерывно сигналя, к вокзалу подходит паровоз с
вагонами, и вконец охрипший командир подает команду:
— С-т-а-а-а-н-о-о-вись!
Жиденькая, изломанная шеренга бойцов, „-путаясь в
узлах, пытается вытянуться, замереть, а командир уже с
ходу митингует:
— Товарищи! Проклятые кадюки заняли хутор
Крылов, убили председателя сельсовета и двух членов Совета
и зараз правятся на станцию Вальково, на нас, значит.
Наша задача изничтожить гидру контрреволюции! Ясно?
— Ясно-о-о!!!—несется вразнобой.
— Покажем кадюкам, где раки зимуют?
— По-о-о-кажем!
— Ну, тогда по вагонам!
Изломав ряды, бойцы шарахаются разом, одни бегут
к вагонам, другие — к толпе, где стоят в ожидании
родные, знакомые.
И тут начинаются проводы. Поднимается над
вокзалом разноголосый хор женских причитаний, напутствий...
Паровоз подает уже третий сигнал отправления, уже,
вздрогнув, поплыли мимо перрона теплушки, а проводы,
объятия все продолжаются...
42

Наконец, вырвавшись из цепких рук жен, матерей,
красногвардейцы бегут вслед уходящим вагонам,
прыгают на ступени, цепляются за поручни. Успевшие
вскочить ранее, на лету подхватывают их, под гогот и свист
тащат в вагоны.
И вдруг, оглашая окрестности, заглушая шум поезда,
несется вопль:
— Сто-о-о-й! Стой!
— Остановись, так твою...
Машинист резко тормозит, и вагоны, завизжав
тормозами, останавливаются.
— В чем дело?
— Митька-пулеметчик остался! И ленты при нем...
И точно: вдоль эшелона, не торопясь, вышагивает
вразвалочку долговязый с пышным рыжим чубом
парень — Митька-пулеметчик.
Он только оторвался от своей Маруньки и, довольно
скалясь, оглядывает возмущенных товарищей.
— Чего шляешься, идол рыжий! — кричат они. — Ай
не видишь, что тронули?
Но Митька на такой крик — нуль внимания! Он знает
себе цену и уверен, что без него-то уж поезд не
отправится, работать на пулемете не всякий может!
— А чего мне не сообчили? — куражась, огрызается
он и не спеша лезет в вагон.
Поезд ушел в сторону Вальково...
«Да, с таким войском много не навоюешь, —
наблюдая все эти сцены, думал я. — При первой же конной
атаке дрогнут, побегут и бесцельно лягут под казачьими
шашками».
Как командир отрядов я решил начать с самого
главного: обучить их военному делу, добиться твердой,
сознательной дисциплины.
А время не ждало, воевать нужно уже сегодня, завтра
и воевать не с кем-нибудь, а с опытным, прекрасно
вооруженным противником — белоказаками, которыми
командуют генералы. Значит, надо воевать и учиться,
учиться и воевать!
Решил я в первую очередь опереться на рабочих
железнодорожных мастерских, как на наиболее
сознательное и дисциплинированное ядро красногвардейских
отрядов. Кроме этого, в железнодорожном отряде было
43

немало членов партии, что также являлось
немаловажным фактором.
Вечером того же дня я зашел в партийную
организацию железнодорожных мастерских, секретарем
которой был молодой, энергичный парень, слесарь депо
Авдеев Иван Иванович. Авдеев с работой справлялся
прекрасно, и парторганизация железнодорожников
считалась в ревкоме на боевом счету, а члены партии
показывали образцы выполнения своего партийного долга.
Здесь был первым организован красногвардейский отряд,
в который вошли все коммунисты. Первой она
откликнулась на призыв Ленина об оказании
продовольственной помощи голодающим рабочим Питера и Москвы.
Сформировав специальный поезд, коммунисты обеспечили
его своей бригадой машинистов, кондукторов, которые
и доставили эшелон с хлебом и другими продуктами
рабочим Москвы.
Следует отметить, что впоследствии из среды
железнодорожной партийной организации выдвинулась целая
группа замечательных борцов за Советскую власть,
как, например, Божков Василий — первый командир
железнодорожного батальона, впоследствии начштаба
дивизии, Калитвянский Иван — секретарь окружкома,
Авдеев Иван — секретарь ревкома, машинист бронепоезда
Андрей Андреевич Воропаев и многие другие.
...Нахмурив свое серьезное, не по возрасту
широкоскулое лицо, Авдеев слушал меня молча, изредка
вставляя слово или же молча в знак согласия кивая
головой.
— Прав ты, Иван Михайлович, очень даже прав! —
с горечью сказал он в ответ на мои замечания. — Да
что ж делать? Кому было заниматься этим? Да и
когда — кругом же кипит все! Дышать некогда! А без
крепкой, надежной силы, ясно, гибель нам... заклюет
казачье белое!
Поднявшись, он широким шагом прошелся по
небольшой, заставленной скамьями комнате, потом решительно
подошел ко мне, взял под руку:
— Давай, берись за это дело. По-моему, в первую
очередь надо мобилизовать партийцев, себя то есть, а за
нами пойдут беспартийные.
В это время дверь открылась и в комнату вошел
Петро. Поздоровавшись, потоптался молча у стола,
44

словно собираясь повернуть назад, но, услышав, о чем
идет разговор, присел рядом: он бил тоже членом
железнодорожной парторганизации.
Петро сначала сидел молча и метал из-под
насупленных бровей на меня взгляды, полные укоризны. Но,
заметив мою одобряющую улыбку, приободрился,
вступил в разговор.
— Мыслю я так, — облегченно вздохнув, начал он,—
что без порядка нам каюк! Вот на Вальково ездили
казачье громить, чепуха выходит: не успели на версту
подъехать, как открыли такую стрельбу, что всем чертям
тошно стало. А куда? В степь! А патронов-то кот
наплакал. А что касается почина, так я думаю, что надобно
не только одних членов партии привлекать, вовлекать
надо и рабочую молодежь. — Оглядев нас
вопросительно, добавил: — Это тех, которыми верховодит Ваня
Филонов. Гарные ребята!
Авдеев и Петро рассказали мне много похвального о
Ване, его работе с рабочей молодежью, неукротимой
энергии. Это был сын машиниста, студент Новочеркас-
ского политехнического института. Оказывается, Ваня
Филонов начал свою работу с молодежью еще до
октября 1917 года. К августу 1917 года он уже
организовал в Морозовской кружок молодежи с секциями:
литературной, хоровой, художественной и др. В этот
кружок он привлекал не только рабочую молодежь, но и
техников, гимназистов, реалистов, где ставил самые
злободневные вопросы, связанные с жизнью народа,
завязывал по ним споры: нужно ли продолжать войну до
победного конца, как должен быть решен земельный
вопрос в России и т. д.
Ваня выступал на митингах, разоблачал кадетов,
эсеров, меньшевиков, горячо защищал Ленина,
большевиков, и выступления его всегда отличались
неподдельной искренностью, молодым задором, силой убеждения.
Жители станицы Морозовской были частыми
свидетелями того, как после звонкого, как колокольчик,
голоса Вани рабочие бросались к незадачливым
ораторам и попросту стаскивали их с трибуны. Так было,
например, с эсером Гетманом, когда тот выступал в
железнодорожном депо и заявил, что все большевики —
немецкие шпионы, а сам Ленин, мол, приехал в Россию
в запломбированном вагоне. Пожалел после Гетман, что
45

осмелился говорить такие слова рабочим. Его стащили
с трибуны и буквально на кулаках вынесли с митинга.
Больше никто не рисковал выступать в депо с подобной
клеветой.
Договорившись о совместной работе, мы вышли с
Авдеевым и Петро на устланную каменными плитами
мостовую перрона.
Вечерело, и в сгущающихся зимних сумерках
отчетливее стали слышны многочисленные шумы на
станционных путях, громче резали темноту гудки паровозов,
явственнее звучали голоса сцепщиков, рожки
стрелочников. Но сквозь эту беспорядочную суету звуков мы
отчетливо услышали доносившуюся из железнодорожного
сада мелодию боевой революционной песни.
...Мы — молодая гвардия рабочих и крестьян! —
запевал чей-то звонкий, молодой тенор, помогали ему
десятки юношеских и девичьих голосов, и над станцией
все плыли и плыли будоражащие душу слова знакомой
песни.
Мы невольно остановились, стали слушать и тихо
подпевать.
— Вот он, наш Ваня, — сказал с гордостью Петро,—
это он разучивает с молодежью новую песню.
Неугомонная натура!
Полный веры в начатое дело, возвращался я этим
вечером домой, рассуждая про себя: «Ну, теперь за дело!
С такими ребятами можно своротить горы. За дело, ибо
время не ждет!»
А время действительно не ждало.
Разгром революционными войсками Донревкома
передовых сил донской контрреволюции, отрядов
известного бандита полковника Чернецова, взятие города
Новочеркасска и провозглашение Советской власти на
территории всей Донской области еще не означали
полного разгрома контрреволюции на Дону. Застрелился
донской атаман Каледин, пала, казалось, последняя
твердыня контрреволюции — Новочеркасск, разбежалось
войсковое правительство, но успел улизнуть от разгрома
и ушел в бескрайние Сальские степи, к
коннозаводчикам, крупный отряд походного атамана Попова, оста-
46

вили Ростов и ушли рыскать по югу волчьи стаи корни*
ловской добрармии.
Гражданская война на Дону разгоралась.
В начале апреля 1918 года восстали казаки
станицы Суворовской. Поднял росстание против Советской
власти полковник Растегаев. Наскоро сколотив
мятежных казаков близлежащих станиц и хуторов, Растегаев
с налета занял станицу Нижне-Чирскую.
Узнав об этом, морозовцы бросили против
восставших все, что они имели: красногвардейский отряд в
количестве семидесяти человек. Захваченный врасплох, этот
отряд был поголовно вырублен озверевшими
белоказаками. Никто еще не представлял себе размеров
вспыхнувшего бедствия.
Вскоре сюда же, в Нижне-Чирскую, прибыл сам
генерал Мамонтов со своими отрядами и стал во главе
восстания.
Это был первый сигнал к мятежу. Из Нижне-Чирской
во все стороны помчались от Мамонтова вестовые.
«На конь, казаки! — гласил призыв Мамонтова. —
Настала пора встать за тихий Дон наш родимый...
Пробил час!» И в конце хитроватый, не без особого умысла
лозунг: «За Советскую власть, но без коммунии!»
Видел, понимал кровавый ворон, что старого уже не
вернешь: глубоко пустила в казачью землю свои корни
народная Советская власть и не так-то просто теперь
заставить казака сражаться за проклятое старое! А вот
на «коммунии» — здесь еще можно сыграть, если
использовать извечную казачью темноту и фанатическую
преданность казаков своему родному Донскому краю...
— За Советскую власть, тсльки без коммунии! —
орали казачьи богатеи и обманутое, оболваненное
нелепыми слухами среднее казачество и, достав
припрятанное под стрехами куреней, в скирдах сена, в погребах
оружие, вырезали начисто сельсоветчиков, ревкомовцев,
пускали «красного петуха» и уносились в бескрайние степи.
По официальному отчету квартирмейстера белой дон-
армии видно, что штаб донского походного атамана
24 апреля 1918 года прибыл в станицу Раздорскую (40 км
северо-восточнее Новочеркасска) и приступил к
формированию белоказачьих частей.
Формирование донской армии облегчалось, с одной
стороны, подходом германских частей к границам быв-
47

шей Донской области (чем обеспечивался левый фланг
и тыл белоказаков) и, с другой стороны, начавшимся
движением неразгромленной добровольческой армии
белых с Кубани в южные округа Донской области (чем
обеспечивался их правый фланг).
К середине мая 1918 года донская армия имела в
своем составе более 17 тысяч бойцов при 21 орудии и
58 пулеметах. 6 мая белоказаки захватили Новочеркасск,
а 8 мая совместно с немецкими войсками и подошедшей
с юго-запада бригадой полковника Дроздовского был
занят Ростов. 11 мая они заняли Александрово-Грушев-
ский.
Таким образом, контрреволюция вышла на
оперативный простор и начала развизать свое наступление в
первую очередь по линии железной дороги Лихая —
Царицын, а также в направлении железнодорожного пути
Великокняжеская — Царицын, тесня здесь только что
начавшие формироваться революционные части.
Словно высокие ковыльные степи по осени, пыхнула
и запылала разом Донщина пламенем
контрреволюционного мятежа...
Вот в этой-то сложнейшей обстановке натиска
немцев и возрождающейся южной контрреволюции, в
условиях множества внутренних неурядиц и борьбы со
скрытыми врагами, пробравшимися в ряды нашей партии,
органы Советской власти, и довелось нам, большевикам
Дона, организовывать борьбу за власть Советов.
Требовалось принятие срочных мер, но слабы еще
были наши силы. Все, чем мы располагали — Морозов-
ский красногвардейский отряд численностью в
четыреста человек при четырех пулеметах и двух орудиях, —
было немедленно послано против восставших
мятежников. Вскоре по нашей просьбе в Морозовскую прибыли
отряды, организованные в Донецком округе,—
Романовского, Дерябкина и других под общим командованием
Щаденко. Все они немедленно выступили к очагу
восстания, станице Нижне-Чирской. Туда же прибыли и
отряды из Царицына под командованием Сергеева.
Однако ни подавить восстания, ни выбить Мамонтова
из Нижне-Чирской нам не удалось. Как ни были
значительны наши силы, но они уже не в состоянии были
погасить разросшееся пламя пожара.
48

Но главное, пожалуй, заключалось в другом: в то
время еще мало кто понимал всю серьезность
создавшейся в связи с выступлением контрреволюции
обстановки, а те, кто понимал и представлял, не в силах были
преодолеть и сломить инертности, преступной
медлительности тех, кто считал мятеж делом чисто
случайным, заранее, мол, обреченным на поражение самим
ходом событий. А отсюда крайняя медлительность «верхов»
(речь идет о Донском советском правительстве,
отдельных его членах, не понимавших обстановки и не
дававших классовой оценки развернувшимся событиям),
разобщенность и отсутствие согласованных, подчиненных
единой воле действий против контрреволюции.
В то время как Щаденко предпринимал отчаянные
усилия к объединению всех отрядов в единое целое,
под единым командованием, другие, а их было немало,
продолжали находиться в плену узкого местничества,
партизанщины и действовали на свой страх и риск. Даже
после того как командирами был выработан единый
план наступления на контрреволюцию и отряды
выдвинуты на исходные позиции, разгорелись споры,
отнявшие не один день драгоценного времени.
Весна вступила в свои права — началось половодье,
река Чир хлынула из берегов, затопила пойму, луга.
Но Щаденко не отступил от принятого решения —
форсировать реку и развивать наступление, чтобы не упустить
время. Отданы последние указания о переправе на
противоположный берег... И тут вдруг новость: командир
Царицынского отряда Сергеев неожиданно, даже не
предупредив о своем решении, снимает свой отряд с позиций
и тайно уводит на Царицын...
Для выяснения обстановки и принятия мер прислало
своих делегатов на фронт и Донское советское
правительство. Делегаты прибыли в расположение отрядов,
побеседовали с командирами, с высоты курганов
посмотрели в бинокли на противоположный берег реки, в
сторону Нижне-Чирской, и... стали настаивать на открытии
переговоров с мамонтовцами. Оказалось, что
большинство прибывших делегатов было настроено
примиренчески и полагало, что «возникшее недоразумение» (?!)
можно и нужно уладить миром, что они якобы получили
указания от главковерха Смирнова (бывший выборный
командир 8-го казачьего полка, назначенный Донрев-
4 «Годы грозовые»
49

комом главнокомандующим всеми силами, перешедшими
на сторону революции) убедить мятежников разойтись
по домам.
Как после выяснилось, такое указание Смирновым
действительно было отдано и являлось предательским.
Стремясь к удовлетворению своих тщеславных
стремлений, Смирнов вместе с известным авантюристом
войсковым старшиной Голубовым уже готовил свой мятеж
против Советской власти и переход на сторону
контрреволюции, что вскоре и осуществил.
Но не для того Мамонтов поднимал восстание, чтобы
идти на мировую с Советами. На топтание и
нерешительность красногвардейских отрядов он ответил
стремительным наступлением на наши части, занимая все
новые и новые территории. Успехи Мамонтова,
наступление немецких войск на Донскую область, восстание в
Новочеркасске Голубова и Смирнова — и кольцо
контрреволюционных восстаний замкнулось!
Столь неожиданно развернувшиеся события
заставили отряды Щаденко и Романовского возвратиться в
Каменскую. Морозовский отряд был оттянут на
станцию Чир. Борьба с Мамонтовым прекратилась: она
оказалась не под силу нашим плохо обученным и слабо
вооруженным отрядам. Мамонтов, казалось, только этого
и ждал. Узнав об отходе наших отрядов, начал
широкое наступление и занял Обливскую, тем самым
отрезав наш отряд, находившийся на станции Чир, от Моро-
зовской.
Почти одновременно белогвардейский отряд
полковника Быкадорова занимает станицы Ермаковскую, Та-
цинскую и отрезает Морозовскую от Каменска и
Ростова.
Морозовская оказалась отрезанной, и, видя это,
белоказаки повели на нее наступление. Началась полоса
жестоких боев.
Наше положение осложнялось тем, что, послав свои
основные силы против Нижне-Чирской, мы серьезно себя
ослабили. Оставшиеся силы не могли спасти положения.
Более того, даже в тех частях, которые остались в Мо-
розовской, не все обстояло благополучно: отряд казаков
в четыреста человек под действием создавшейся
обстановки и агитации белогвардейских агентов (отряд часто
посещали два офицера: брат бывшего атамана Ива-
50

нова и другой) начал разлагаться и явно готовился
поднять мятеж. Об этом говорили многие факты, но
требовалось выяснить настроение казаков, найти или
хотя бы нащупать агентов и в случае обнаружения
заговора срочно принять решительные меры.
Но как это сделать? По всему было видно, что
заговор готовился в глубокой тайне, внешне же все
казалось в порядке: казаки, казалось, настроены мирно,
ведут себя вполне сносно, а если и высказывают
недовольство, так только по поводу того, что им задерживают
выдачу оружия (действительно, не будучи уверенным в
настроениях казаков, исполком округа пока
воздерживался выдавать им винтовки).
Задачу выявления положения в отряде взял на себя я.
Одевшись незаметней, я долго расхаживал в
расположении отряда, мирно, по-свойски беседовал с казаками,
стараясь затронуть интересовавшие меня вопросы,
прислушивался к откровениям отдельных казаков и
воочию убедился, что последние настроены явно
антисоветски.
Проникшие в отряд офицеры в открытую
подбивали казаков к восстанию, разоружению красных и
свержению Советской власти.
Посоветовавшись с Андреевым, я решил
немедленно связаться с руководителями железнодорожной
парторганизации, чтобы на случай мятежа использовать
рабочих-железнодорожников, а пока вести наблюдение за
домами, где расположены казаки. Договорились также
о выводе казаков из Морозовской.
И вдруг вечером узнаем ошеломляющую новость:
заведующий военным отделом исполкома по своему
личному усмотрению выдал казакам четыреста винтовок и
боеприпасы. Выдал, даже не поставив в известность
военного комиссара.
Положение резко осложнилось. Осложнилось не
только тем, что казаки получили в руки оружие, но и
тем, что теперь стала очевидной причастность к заговору
некоторых лиц из окрисполкома. Теперь справиться с
разоружением казаков своими силами нам нечего было
и думать; нужна была помощь извне и помощь скорая,
незамедлительная, большая. Но где ее взять?
Я предложил товарищам свой план: немедленно,
сию же минуту обратиться за помощью к крестьянам ино-
4*
51

городних- сел и хуторов, расположенных поближе к Мо-
розовской. Провести митинги, открыто рассказать
крестьянам о создавшемся положении и начать спешно
организовывать из добровольцев отряды, вооружив их
хотя бы тем, чем мы располагали, и двинуть в Морозов-
скую, а тогда поговорим.
Но как быть с окрисполкомом? Ставить ли его в
известность или нет? Если ставить, значит наверняка вся
наша затея станет широкоизвестной, прежде чем мы
начнем ее осуществлять, и тогда события могли
опередить нас. Если не ставить, все делать через его голову,
можем навлечь другую беду.
И. И. Авдеев, А. А. Андреев и секретарь окружкома
партии И. Е. Калитвянский настояли на том, чтобы не
ставить в известность окрисполксм, а обращение
разослать за подписью военкома.
Тут же мы составили обращение к крестьянам
беднякам, собрали коротенькое совещание посылаемых по
селам уполномоченных, дали им четкую и ясную установку,
договорились о связи и т. д.
Прямо с совещания, в ночь, эти люди отправились в
указанные пункты.
Мучительно долго тянулась та памятная ночь. В ее
густую темень ушли наши гонцы, верные товарищи.
Каждый из оставшихся был уверен, что они сделают все
возможное и невозможное, и все же сомнения нет-нет да и
закрадывались в душу, десятки вопросов неотступно
преследовали нас: Как откликнутся на наш призыв
крестьяне? Успеют ли провести работу наши товарищи за
ночь? Как будет вести себя окрисполком, как будет
реагировать на наше «своеволие», если узнает раньше
положенного?
Всю ночь никто из нас не сомкнул глаз: одни следили
за казачьими казармами, другие, разойдясь по
парторганизациям, по квартирам рабочих, собирали верных
людей, тут же вооружали и расставляли повсюду заставы,
патрулей. Взяли под контроль подступы к вокзалу,
усилили охрану складов с оружием, выставили там
пулеметы.
За ночь нам удалось набрать в Морозовской отряд
из трехсот пятидесяти человек, но что это был за отряд!
Из трехсот пятидесяти человек умели сносно владеть
62

оружием не более ста — ста двадцати человек.
Остальные впервые взяли оружие в руки.
Для заговорщиков та ночь была как никогда удобной
для нападения, но они не использовали момента, В то
время, когда они спокойно предавались сладким снам,
наши уполномоченные подняли набатным звоном
крестьян ближних сел и выступили перед ними с
обращением военкома. Трудовое крестьянство живо
откликнулось на наш призыв — тут же на митингах началась
запись добровольцев. В некоторых селах мужчины
изъявили желание поголовно вступить в отряды Красной
гвардии и образовали целые роты. У большинства
нашлось и оружие — каждый прятал где мог «про черный
день» винтовку, берданку или саблю.
К утру стали прибывать первые отряды,
организованные нашими товарищами в селах, хуторах. Из них мы
создали шесть вооруженных рот. Выстроили свое войско
на площади, осмотрели и провели маршем по улицам
Морозовской, мимо казачьей казармы, под удивленные
взгляды населения и работников окрисполкома.
Последним ничего не оставалось, как одобрить наше
мероприятие.
В этот же день от имени президиума окрисполкома
казакам было предложено сдать оружие. Желающим из
них предложили записаться в Красную гвардию,
нежелающим — выехать по домам.
Разоружение, конечно, прошло далеко не гладко:
застигнутые врасплох заговорщики, вернее кучка тех, кто
подбивал на мятеж казаков, сопротивлялись долго,
матерясь, пытались что-то сделать, но, не поддержанные дру*
гими, вынуждены были все же сложить оружие.
Угроза контрреволюционного мятежа в Морозовской
была ликвидирована.
Учитывая, что на наше обращение крестьянство и
беднейшее казачество откликнулось горячо, а опасность
не только не уменьшилась, но с каждым днем росла,
решено было продолжать запись в Красную гвардию и
организацию новых отрядов.
Морозовская в эти дни превратилась в место
настоящего паломничества, в центр тяготения всех
революционно настроенных сил. Со всех сторон шли и ехали в
станицу иногороднее крестьянство, казачья беднота, про*
сили, записать их а отряд для защиты Советской власти.
S3

Через несколько дней мы уже имели в Морозовской
около трех тысяч вооруженных бойцов.
Наши прошлые ошибки и промахи научили нас
многому. Стало ясно и другое: объединение сил
контрреволюции продолжается, борьба приобретает длительный и
ожесточенный характер. Значит, перед нами вставали
задачи немедленного собирания революционных сил,
укрепления наших вооруженных частей и в первую очередь
командования отрядами.
Посоветовавшись, мы решили провести совещание
командиров и представителей всех воинских частей,
находившихся в нашем распоряжении. На этом совещании
было решено, учитывая опыт прежних дней, перейти от
формирования отдельных красногвардейских отрядов к
созданию новой революционной армии. За основу
согласились взять принцип организации старой русской
армии, формировать взводы, роты, батальоны, полки с
подчинением единому командованию.
На этом совещании меня избрали командующим
всеми морозовскими войсками.
Началось формирование частей Красной Армии.
* *
Контрреволюционное восстание белоказачества ,все
разрасталось и разрасталось, и, наконец, вся Донская
область оказалась охваченной пожаром мятежа. В
занятом белоказаками Новочеркасске вскоре собрался
пресловутый «Круг спасения Дона», избравший
атаманом Всевеликого Войска донского генерала Краснова.
На Дону устанавливаются прежние порядки. Краснов
приступает к формированию регулярных полков
добровольческой армии, но на самом деле в армию призывали
всех способных носить оружие.
Новый атаман развивает бешеную деятельность:
организует новые и новые силы контрреволюции,
договаривается с немцами о совместной борьбе против Советов,
проводит через круг решение о привлечении в казачью
армию иногородних с обещанием принять их в
казачество и наделить земельными паями, после упорной
борьбы добивается у круга разрешения вести войну за
пределами территории области Войска донского. Атаман
мечтает не только. «об освобождении донской террито-
54

рии», но и о захвате, присоединении к Дону новых: Богу-
чара и Воронежа — на севере, Царицына и Камышина —
на востоке, Таганрога — на западе...
И все же Советскую власть на Дону задушить не
удалось. Она жила, боролась. Это были маленькие
островки, отдельные станицы, волости, хутора, села,
окруженные бушующим морем контрреволюционных
мятежей.
Собрав отряды и отрядики, заняв за околицей
круговую оборону, отбивали они бесчисленные атаки
белоказаков, ведя неравную борьбу за свое существование.
Одним из таких островков была и станица Морозов-
ская. Отдельные красногвардейские отряды, не выдержав
бешеного натиска белых, покидали свои родные села, с
боями расчищали себе путь, спеша в Морозовскую на
соединение с морозовскими войсками.
Отряды были плохо вооружены, неорганизованны, но
они шли, не сдавались врагу, и большинству удавалось
преодолеть этот тернистый путь.
Так, например, в этих, казалось бы, безвыходных
условиях настоящие образцы героизма проявили
красногвардейцы хутора Чикалова, находящегося от Морозов-
ской в двадцати пяти километрах. Весь хутор состоял из
бедноты, вставшей с первых дней революции на сторону
Советской власти. Когда восстали расположенные рядом
богатые казачьи станицы, хутор организовал свой отряд.
Окруженные со всех сторон чикаловцы не растерялись и
не поддались на обман белоказаков, пытавшихся
уговорить их сдать оружие. Подпустив врагов поближе, они
открыли огонь. Много дней чикаловцы провели в осаде,
отражая бесчисленные наскоки белых, превратив свой
хутор в своеобразный военный лагерь. Наконец,
белоказаки, собрав огромные силы, перешли в решительное
наступление на горсточку непокорных. У белоказаков
были пулеметы, несколько орудий, конница; у
красногвардейцев — винтовки со считанными патронами да
штыки.
В отрытые за хутором окопы вышло все село, а
когда стало ясно, что сдержать белоказачью лаву
невозможно, люди поднялись и бросились ей навстречу,
бросились с тем, что было в руках, — штыками,
самодельными пиками, вилами. Прорвав железное кольцо врагов,
красногвардейцы под огнем противника преодолели вме-
55

сте с семьями двадцатипятикилометровый путь и все-
таки дошли до станицы Морозовской.
Не менее героически отходил с боями и Милютинский
конный отряд, которым командовал Дербенцев, человек
выдающихся способностей и редкого бесстрашия.
Впоследствии из этого отряда был сформирован прекрасный
кавалерийский полк, командиром которого стал
Дербенцев.
Много раз гремела слава этого полка в боях на Рыч-
ковских высотах, под Царицыном, легендарным стал его
командир.
Так, один за другим стекались красногвардейские
отряды в станицу Морозовскую. В горниле боев проходили
они закалку, цементировались, красногвардейцы
превращались в настоящих бойцов.
Но наше положение в Морозовской с каждым днем
становилось все более критическим, кольцо окружения
неумолимо сжималось, на исходе были боеприпасы,
продовольствие. Круглые сутки белоказаки беспокоили нас
своими атаками, на которые приходилось отвечать, и это
вконец изматывало наши силы, истощало и без того
скудный запас патронов.
Здесь следует оговориться, что наши трудности
усугублялись еще тем, что мы не сразу разгадали коварную
тактику белоказаков, рассчитанную на истощение нащих
сил: ложными демонстрациями, видимостью готовящейся
атаки враги заставляли наших бойцов вести огонь почти
непрерывно. Атаки, как правило, белоказаки начинали
одновременно с четырех сторон. На буграх, на виду,
рассыпались в лаву и, поблескивая шашками, мчались на
нашу оборону, мчались до рубежа досягаемости
винтовочного огня и, как только достигали его, так же быстро
поворачивали обратно и уходили в степь.
Когда мы разгадали их маневр, то стали на все эти
демонстрации попросту не отвечать.
И тем не менее боеприпасы были на исходе. Надо
было решать, что дальше делать.
На совещании в окрисполкоме и окружкоме решили
просить помощи у города Царицына. Для этого решили
выделить подвижной отряд и послать его на прорыв в
сторону станции Чир, где засел в окружении наш Моро-
зовский отряд и, соединившись с ним, двигаться дальше
на Царицын.
56

Другого выхода мы пока не видели. Возглавить
отряды было поручено мне.
Несмотря на жестокие бои, особенно в районе
станицы Обливской, нашему отряду удалось прорвать
кольцо и соединиться с чирцами.
Прибыв в Чир и выяснив положение находившегося
здесь отряда, мы могли убедиться еще раз в
правильности нашего решения о походе за помощью в Царицын:
отрезанный от своих, не имея боеприпасов, отряд,
видимо, в ближайшие дни вынужден был бы решиться на
крайность — пробиваться штыками, и, конечно, надежд
на успех в таком случае было бы весьма мало.
Наши делегаты отправились в Царицын и,
благополучно добравшись до него, обратились за помощью в
штаб Северо-Кавказского военного округа, во главе
которого тогда стоял бывший генерал Снесарев. Это был
ставленник Троцкого, да и весь штаб был тоже
укомплектован им же. И хотя эти офицеры и генералы уже
не носили погон и сидели в учреждении, организованном
Советской властью, порядки они ввели прежние, близкие
им. Наших делегатов с трудом допустили до Снесарева.
Генерал долго расспрашивал их о морозовских
отрядах, недовольно хмурился, что-то бурчал себе под нос.
Потом, кряхтя, встал и подошел к огромной
карте-скатерти. Пухлые волосатые руки генерала долго рылись в
складках карты, словно просимое нами было спрятано
именно на этом листе бумаги. Оторвавшись, прошелся
по кабинету, продолжая бесцеремонно разглядывать
каждого посла в отдельности, его неказистую одежонку,
худые, небритые лица.
— Сомневаюсь... сомневаюсь, — наконец проговорил
он. — Сомневаюсь, чтобы в Морозовской нужен был
красногвардейский отряд.— И вдруг, подойдя вплотную,
в упор спросил:—А кто вам разрешил формировать
отряд?
— Никто не разрешил, — ответили делегаты
растерянно. — Белые заставили... надо ж было защищать
Советскую власть...
Снесарев еще долго молчал, видимо взвешивая свой
ответ.
— Штаб не может брать на себя ответственность за
всякое своеволие, — сказал он, — а если вы решились на
таковое, сами и выпутывайтесь!
57

Ни доводы, ни рассказы о боевых делах отрядов, ни
примеры бедственного положения, в котором они
находятся сейчас, — ничто не подействовало на бесстрастного
генерала. В помощи, какой бы то ни было, он
решительно отказал.
Но делегаты решили не сдаваться и обратились к
находившемуся в то время в Царицыне Орджоникидзе.
Они рассказали ему подробно о положении дел в моро-
зовских войсках, о борьбе с белоказаками, о нужде в
боеприпасах, обмундировании. Орджоникидзе отдал
приказ об удовлетворении нашей просьбы.
Получив помощь, мы возвратились в Морозовскую,
которую решили укрепить и защищать до последнего;
другого пути уберечь Советскую власть в родном крае
мы тогда не видели.
Опоясали станицу окопами и повели решительное
наступление на белоказаков, пытаясь освободить
близлежащие села и хутора.
Но каждый из нас понимал, что надо искать какой-то
другой выход, полученных боеприпасов могло хватить
ненадолго.
На заседании окрисполкома решено было послать
члена окрисполкома Семенюту и одного станичника,
Донскова, в Каменскую и Миллерово для переговоров о
совместной борьбе. Им было дано задание: узнать, где
еще есть районы Советской власти, договориться о связи
и объединении наших сил против общего врага.
Ушли наши товарищи, но возвращения их мы так и
не дождались. Лишь много позже узнали, что один из
них, Донсков, был пойман белоказаками и повешен в
станице Милютинской.
А белоказаки, словно чувствуя, что мы на грани
катастрофы, усилили нажим. Получив подкрепление,
артиллерию, пулеметы, они вели теперь беспрерывный обстрел
станицы, бросались в стремительные атаки. Еще сутки,
двое — и положение станет совсем критическим.
И снова собрались на заседание, снова споры,
предложения... Наконец, принято решение: оставить
Морозовскую, пробиваться на Царицын.
Подготовили несколько эшелонов, погрузили семьи
красноармейцев, снаряжение, имущество учреждений и в
первых числах мая двинулись в путь.
58

Двигались с непрерывными боями, расчищая путь
огнем, отражая атаки белоказаков. 4 мая заняли Облив-
скую, и передовые отряды смогли уже установить связь
с Царицыном.
ЭШЕЛОН ЗА ЭШЕЛОНОМ
В это время мы получили сообщение о движении со
станции Лихая к Морозовской и дальше на Царицын
отрядов 3-й и 5-й Украинских армий под командованием
К. Е. Ворошилова. Весть эта была встречена с большой
радостью: каждый видел, что вместе с ворошиловскими
войсками шла к нам победа, спасение. Наши отряды
поспешили вернуться, чтобы соединиться с ними и вместе
продолжать путь на Царицын. В Морозовской уже
хозяйничали белые. Они заняли ее вскоре после нашего
отхода на Царицын. К власти снова пришел атаман
Иванов, устанавливались старые порядки. Обозленные
богатеи начали вершить расправу над теми, кто выступил за
Советскую власть, записался в Красную гвардию. Много
честных и самоотверженных людей, не успевших уйти
из станицы, погибло или было схвачено, брошено в
тюрьмы.
При приближении ворошиловских войск белоказаки
поспешно оставили станицу.
И вот первые эшелоны ворошиловских войск стали
прибывать на станцию Морозовскую. Их встречали
криками «ура!», боевыми революционными песнями,
знаменами. Жизнь в Морозовской резко изменилась — забила
ключом, завертелась в вихре мчащихся одно за другим
событий.
Ворошилов лично ознакомился с обстановкой и
состоянием Морозовской группы войск и одобрил наши
мероприятия по широкому привлечению крестьянской и
казачьей бедноты в Красную Армию. Но нашлись и такие,
кто стал нашептывать повсюду, в том числе и
Ворошилову, что наши войска якобы сплошь состоят из
кулацких элементов, настроены антисоветски и доверия не
внушают.
Это были троцкисты и разные примазавшиеся к
армии Ворошилова попутчики, спасавшие под ее крылом
свои шкуры. Как оказалось позже, они, эти крикуны,
много вредили, искали всякий случай, чтобы попортить
лишний раз кровь и нервы командарму Ворошилову.
59

Им стало известно, что у нас действительно было два
случая, когда в ряды наших отрядов затесались кулак
Беденко, имевший несколько паровых машин, в Иван
Чесноков — знаменитый своими хлебными ссыпками бо:
гатей. Узнав об этом, мы их немедленно убрали из
отрядов и впредь подобных оплошностей не допускали.. Но
это были единичные случаи, почти неизбежные в такой
сложной обстановке классовых отношений, когда всякий,
кто добровольно шел к нам и заявлял о своем желании
с оружием в руках защищать революцию, считался
своим человеком... Не имея еще достаточного опыта,
приходилось верить таким людям на слово и
испытывать их в огне боев — единственном горниле проверки.
Но таких, повторяю, были единицы. Подавляющее же
большинство бойцов и командиров были у нас из
крестьянской, казачьей бедноты, не раз проверенной в боях.
И тем не менее эти случаи были подхвачены
троцкистской публикой, искажены и раздуты до неимоверных
размеров. Они требовали ни мало ни много, как
расформировать все морозовские части, и по этому поводу
подняли невероятный вопль и причитания.
Климент Ефремович лично проверил подобные
утверждения и, убедившись в их несостоятельности,
решительно пресек всякую болтовню на этот счет. После
этого Ворошилов собрал нас, морозовских товарищей, на
совещание и, указав на ряд выявленных им недостатков,
посоветовал усилить политическую и воспитательную
работу среди бойцов и командиров, энергичнее бороться за
дисциплину.
Эти указания мы восприняли как товарищескую
помощь, заботу о нашем общем деле и приступили к
немедленному выполнению их.
А вскоре представился случай, который блестяще
подтвердил мнение Ворошилова и как нельзя лучше доказал
преданность наших бойцов и командиров делу
революции.
Дело в том, что и в самой 5-й армии было далеко не
все гладко. Отступая с Украины под ударами немецких
оккупантов, а затем белоказаков, 3-я и 5-я армии вместе
с тысячами честных, преданных революции бойцов
увлекали за собой, естественно, и всякий случайный
элемент — отряды анархистов, людей с неопределенными
политическими взглядами, а нередко и вовсе без них, уго*
60

Климент Ефремович Ворошилов. Май 1918 г.
ловщину, ватаги, предводительствуемые разными
атаманами, батьками, и т. д. Это была неизбежная муть,
поднятая вихрем революции со дна уходящей в прошлое
России. Вся эта разношерстная масса, набив вагоны
награбленным добром — тюками мануфактуры,
обмундирования, обувью, золотом, мешками денег, продуктами, —
катила вместе с отходящими армиями, и избавиться от
нее пока не было никакой возможности. Увешанные
бомбами, маузерами, перепоясанные пулеметными лентами,
с лихо сдвинутыми на затылок бескозырками, в
тельняшках, шумливые, необузданные, с обязательной
претензией на самостоятельность, особое положение, они
были серьезной помехой для армии, попавшей в столь
тяжелое положение. И если подобную анархию
приходилось в силу обстоятельств терпеть в первые дни
отступления, то дальнейшее терпение грозило опасными
последствиями, и Ворошилов принимает решительные меры. Во
второй половине мая он отдает приказ о проведении
весьма сложной операции, а именно: взять на строгий
учет все эшелоны и все их содержимое, чтобы обеспечить
61

строгий контроль над расходованием снаряжения,
вооружения, продовольствия, огнеприпасов и пр.
И тут началось! Зашевелились, заметались
«братишки», подняли гвалт: «Никакой реорганизации,
оставить все так, как было!»
Провокаторы, демагоги ухватились за этот случай,
стали распространять слухи, призывать к неповиновению.
Уже на подходе к Морозовской выяснилось, что один из
командиров отряда 3-й армии встал на путь поддержки
и попустительства анархии. Это был эсер Вишневский.
Ворошилов приказал арестовать Вишневского, но стоило
только выполнить этот приказ, как немедленно же к
штабу явилась делегация с наглым требованием
освободить его, иначе весь штаб и командование, издавшее
такой приказ, будут уничтожены огнем орудий и
пулеметов!
Ворошилов приказал объявить делегации, что
Вишневский освобожден не будет и в случае дальнейшего
неподчинения отряда он будет немедленно разоружен,
причем было сказано, что броневые силы и бойцы готовы
каждую минуту приступить к усмирению бунтовщиков,
дезорганизаторов похода в такое трудное время.
Действительно, слова Ворошилова не были пустой
угрозой: наиболее проверенные отряды из 5-й армии и
наши морозовские части получили заранее приказ на
случай бунта беспощадно расправляться с бунтовщиками.
Видя, что некоторые эшелоны не выполняют приказа
Ворошилова, мы оцепили их, и когда буйствующая
анархия увидела против себя несокрушимую
стену—направленные стволы винтовок, пулеметов, — вмиг растеряла
храбрость, сникла. Правда, еще были случаи, когда особо
завзятые лихачи, рванув на груди тельняшку, потрясали
над головой взведенной гранатой, вопя «Ра-а-аз-не-су-у-у1
Твою мать... в клочья!», но подобные выходки успеха
уже не имели. Строптивых укротили!
Члены комиссии Руднев, Магидов, Круссер прошли
по вагонам и взяли все имущество на учет, а весь
преступный элемент был выловлен и изолирован.
Мы, командиры морозовских частей, были вдвойне
рады — не только восхищались силой воли, твердостью,
бесстрашием К. Е. Ворошилова, но также тем, что наши
бойцы и командиры выдержали суровый экзамен —экза-
62

мен на политическую и моральную зрелость, оправдали
доверие командарма!
Вскоре сюда же, в Морозовскую, прибыли донецкие
революционные части, возглавляемые Е. А. Щаденко и
Н. В. Харченко, в количестве четырех тысяч бойцов.
В их составе был довольно крупный крестьянский отряд,
сформированный из бедноты слобод Скосырской, Карпо-
Обрывской, Процико-Березовской, Голово-Калитвенской,
хуторов Качалина, Лукичева и других.
Таким образом, в Морозовской в этот период были
сосредоточены значительные силы Донецкого и Морозов-
ского округов, не считая пребывающей армии
Ворошилова.
По совету Ворошилова мы вместе с командованием
донецкими войсками продолжали формирование
регулярных частей Красной Армии — пехотных и конных
полков, батальонов, рот, которым придавали
спецподразделения: пулеметные команды, батареи, конницу,
связь.
Для руководства военными операциями был
образован штаб Морозовско-Донецких войск, подчиненный
командованию 5-й армии.
В середине мая этому штабу были подчинены:
— 1-й Морозовский стрелковый полк под
командованием Вышкворцева;
— 1-й Донецкий стрелковый полк под
командованием Шапошникова;
— 2-й Донецкий стрелковый полк под командованием
Глущенко;
— Морозовский кавалерийский полк под
командованием Дербенцева; два дивизиона тяжелых гаубиц и
четыре батареи полевых трехдюймовых пушек под общим
командованием Гетмана Павла, железнодорожный
батальон под командованием Чикова.
Всего штаб Морозовско-Донецких войск имел в то
время до двенадцати тысяч бойцов при семидесяти
пулеметах и двадцати двух орудиях.
Но росли также и силы белых. Белоказачьему
командованию после боев с ворошиловскими войсками в
районе Белая Калитва стало ясно, что на Царицын
движется грозная монолитная сила, которую
эпизодическими наскоками не возьмешь, что необходимо ударить
сомкнутой, крепко организованной, компактной массой.
63

Были посланы гонцы к Денисову и Мамонтову с
донесениями и за указаниями. Ответ последовал скорый,
лаконичный: всеми силами и мерами замедлять темп
движения красных эшелонов, разрушать железнодорожные
пути и станции, чтобы выиграть время, пока
сорганизуется донское казачество, и дать серьезное сражение
где-то на линии реки Дон, примерно в районе Морозов-
ская — Чир — Нижне-Чирская.
Директивы главнокомандующего Донской армией
генерала Денисова гласили: белоказачье командование не
позволит красным эшелонам пересечь «великую казачью
реку — тихий Дон».
Вот почему белое командование в это время
предпринимает лихорадочные меры, спешит, торопит с
организацией мощного ударного кулака для нанесения
окончательных ударов по ускользающим эшелонам Ворошилова
и группирующимся вокруг него бедняцко-середняцким
массам Дона.
В помощь местным мамонтовским и секретевским
частям, оперировавшим в районе Морозовской, подходят
части прекрасно обученного и вооруженного до зубов
крупного отряда генерала Фицхелаурова. Объединив
свои силы, белые развернули активные военные действия
по линии железной дороги от станции Лихая до
Морозовской и дальше вплоть до Царицына.
Морозовскую белоказаки обложили плотным кольцом
и атаковали ее беспрерывно. Видя, что Морозовская
стала центром сосредоточения красных войск, центром
организации борьбы против контрреволюции, белое
командование стремится взять ее во что бы то ни стало.
Чтобы обеспечить безопасность прибывающих
эшелонов и перегруппировку сил, Ворошилов предложил
командованию Морозовско-Донецких войск совместно с
частями 5-й армии занять позиции вокруг Морозовской.
В соответствии с этим указанием Морозовский полк
расположился севернее железной дороги, за хутором
Любимовым; к западу от станицы занял позиции отряд
из Донецкого округа под командованием Романовского,
южнее — Луганский отряд под командованием Лако-
тоша.
Но все эти мероприятия были делом временным: на
повестке дня уже стоял со всей серьезностью другой
вопрос, целиком относящийся к дальнейшим перспективам
64

нашей общей борьбы с контрреволюцией, — вопрос,
призванный решить судьбу всех наших усилий. Речь идет о
развернувшейся борьбе мнений, горячих спорах,
охвативших не только армию Ворошилова, но и все другие
части, — спорах о том, продолжать отход на Царицын для
.соединения с главными силами Советской Республики и
оттуда начинать совместную борьбу против донской
контрреволюции или же оставаться в Морозовской и,
отстояв ее, отсюда разворачивать генеральное наступление
за Советскую власть на Дону.
Обсуждение этого животрепещущего вопроса шло
уже не один день. Как оказалось, часть даже
руководящих товарищей из украинских армий давно ведет
подобную полемику с Ворошиловым и его сторонниками. Они,
эти руководящие товарищи, предлагали выгрузить из
эшелонов всех способных носигь оружие людей, создать
из них полевую армию, а эшелоны, рассортировав и
выбрав самое ценное, необходимое для нескольких дней
похода, бросить на месте. Они доказывали, что эшелоны,
перегруженные беженцами, всевозможными грузами,
громоздки, движение их крайне замедленно, требует
огромного труда, лишений, жертв. Армия же, сидящая
в вагонах, растянутых на десятки километров, не
представляет и не может представлять серьезной силы, и
достаточно небольшого конного отряда с парой легких
полевых пушек, быстро меняющих свои позиции, чтобы не
только остановить движение, но и нанести значительное
поражение.
Против этих доводов трудно было возражать —
действительно, было налицо и то, и другое, и третье. Но,
однако, люди, предлагавшие подобный план, не
учитывали всей сложности положения, всех перипетий борьбы.
Эти люди не учитывали или не хотели учитывать того,
что они находились в центре Донской области, полутора-
миллионное население которой, обманутое богатеями,
генералами, в подавляющем своем большинстве пошло
за ними, против Советской власти, что контрреволюция
лихорадочно формирует казачьи полки, дивизии и пламя
мятежа охватило уже весь юг; следовательно,
разгоревшаяся борьба только начинается и будет носить
длительный, тяжелый, затяжной характер. Они не понимали или
не хотели понять, что оставить десятки эшелонов, тысячи
вагонов, паровозы — значит передать в руки врага
5 «Годы грозовые»
65

огромное количество ценностей, в том числе оружие,
боеприпасы, которые он использует против нас же.
Разгрузка эшелонов не ускорила бы движение на
Царицын, а, наоборот, задержала его — каждый боец был
связан с вагоном, у него были кое-какие вещички, а у
иных и семьи. Оставление всего этого вызвало бы
сумятицу, споры, потерю массы времени, которое было
драгоценнее всего. Краснов уже отдал приказ своему войску
всячески задерживать движение красных эшелонов,
чтобы успеть собрать силы и разгромить их, не выпустив
с территории Войска донского. Шла борьба за время...
Ворошилов решительно отверг эти заманчивые, но
необоснованные и чреватые бедствиями предложения. Он
призвал вооружиться стойкостью, выдержкой,
непреклонной волей и верой в успех похода. Он не скрывал, что
поход сопряжен с величайшими трудностями, с
ожесточенной борьбой, что за каждый километр движения
придется биться с озверевшей контрреволюцией. И
подавляющее большинство горячо поддержало Ворошилова.
Тем не менее борьба мнений продолжалась, и по мере
продвижения страсти разгорались все сильнее и сильнее.
С приходом ворошиловской армии в Морозовскую
мысль о разгрузке эшелонов и продолжении движения
пешим порядком захлестнула и значительную часть мо-
розовских командиров, даже руководящих работников.
Они, эти товарищи, предложение о разгрузке эшелонов
связывали с необходимостью оставаться в Морозовской
и с подготовкой к началу «настоящей борьбы с
контрреволюцией». Им казалось, что сейчас, с приходом в
Морозовскую армии Ворошилова, появилась
возможность не только не отходить на Царицын, а,
реорганизовавшись, начать освобождение Дона от контрреволюции.
Споры, полемика охватили не только командный
состав, руководство окрисполкомов, но и широкие массы
бойцов и нередко оканчивались ссорами и даже
серьезными столкновениями,
В ротах, батальонах вспыхнула митинговая горячка,
и подогревали ее по существу троцкисты — тайные
агенты Краснова. Они распространяли среди бойцов
панические слухи о том, что якобы двигаться на Царицын
нет никакой возможности: впереди, до самого Царицына,
белоказаки взорвали все мосты, а чтобы их построить,
понадобятся месяцы, что в Царицыне отдан приказ: всех
66

прибывающих разоружать и расстреливать! (В качестве
примера приводился факт разоружения прибывших в
Царицын и не подчинившихся приказам
Северо-Кавказского округа отрядов атамана Петренко и Маруси,
ничего общего с нашими войсками не имевших.)
Шатаясь по отрядам, собирали в кружок бойцов и,
оделяя всех махоркой, исподволь нашептывали:
— Куда уходить-то? От родных хат, от горбом
нажитого хозяйства. Казаки — они тоже люди... Всех не
перережут, авось столкуемся с ними. Мамонтов — он ведь
тоже за Советы, только без коммунии.
— Да чего там говорить,— неслось с другого конца,—
столько силы привалило в Морозовскую, только бы бить
казару! А они отступать...
И, прищурив в лукавой усмешечке глаза-щелки,
буравил сквозь сизую пелену дыма удивленных
собеседников:
— А дозволительно спросить, почему Ворошилов
отступает? Да потому что продал нас, грешных, продал всю
армию Краснову за десять миллионов золотом и везет его
в своих вагонах... потому и не хочет бросать их!
От таких угарных речей кружились пьяно головы у
неустойчивых, не видящих дальше собственного носа
политиков. Взобравшись тут же на телегу, бросали в толпу,
потрясая кулаками, истошные вопли:
— Не нужно уходить из Морозовской! Куда мы
пойдем от родных сел, хуторов? На кого семьи оставим —
белым на растерзание?!
Мы знали, что не всякий выступающий с подобными
речами — провокатор, агент, что он враждебен нам — нет!
Подавляющее большинство из них — люди, слепо
поверившие слухам или же заблуждавшиеся в оценке
обстановки: недооценивали силы врага и переоценивали свои.
Находилось немало таких «стратегов», которые, например,
всерьез утверждали, что у белоказаков нет армии, мало
оружия, иначе почему б они применяли против нас
трещотки, имитировавшие пулеметы. (Действительно, такие
случаи были, но это далеко не значило, что у казаков
мало или нет оружия.)
Каждый из нас понимал, что действовать против этих
людей только репрессиями, приказами излишне и вредно.
Опыт показал, что подобные попытки приводили к обрат-
Б*
67

ным результатам. Главное здесь — убеждение, сила,
которая двигала в то время массами.
Затесавшихся агентов и паникеров надо было
немедленно выловить, убрать, а остальные — честно
заблуждающиеся или попросту не способные правильно
ориентироваться в обстановке — нуждались в нашем живом
правдивом большевистском слове. И мы, морозовские и
донецкие большевики, обсудив положение в войсках,
немедленно же принялись за работу по разъяснению бойцам
и командирам необходимости отхода на Царицын, и
отхода только в эшелонах, по железной дороге, не теряя
времени на так называемую реорганизацию.
После такой работы созвали конференцию
представителей всех полков, отрядов и поставили на обсуждение
волновавший всех вопрос.
Обсуждали долго, подробно, всесторонне, и, как и
следовало ожидать, мы не ошиблись: была единодушно
принята резолюция о немедленном отходе. Такие же
конференции были проведены в полках, отрядах.
11 мая в доме купца Волкова под руководством
Ворошилова было созвано совещание местных органов и
командования всеми частями.
Вопрос стоял один и тот же.
Выступивший с краткой, но яркой и убедительной
речью Ворошилов неопровержимо доказал, что выгрузка
из вагонов займет много времени, тогда как оставаться
долго в Морозовской нельзя: армия совершенно не имеет
связи с Царицыном... Армия же, лишенная крепкого
тыла, тем более тыла вообще, как бы героически ни
сражалась, неминуемо обречена на гибель!
Тем не менее и на сей раз троцкисты продолжали
настаивать на своем. Они даже пытались уговорить,
«обработать» Ворошилова и его сторонников, но тщетнььми
были все попытки. Карта провокаторов оказалась и на
сей раз битой. Выступления Руднева, Щаденко,
Пархоменко и других решили судьбу: принимается боевое
решение — продолжать движение! Ворошилов
провозглашает лозунг: «Не дать задушить нас белогвардейским
гадам! Пробиться в полном порядке в Царицын!»
Меткие вовремя брошенные призывы Ворошилова
вмиг обрели крылья и полетели из уст в уста.
«Пробьемся!» стало горячим девизом, зажигавшим сердца
бойцов в самые трудные минуты.
68

После этого совещания подготовка к движению пошла
ускоренными темпами. Здесь же, в Морозовской,
практически наметилось и объединение всех наших сил под
единое командование.
На объединенном совещании большевиков, где
присутствовали представители от Морозовского и Донецкого
округов, от 3-й и 5-й армий был принят еще целый ряд
важнейших решений, связанных с предстоящим
движением на Царицын. Был окончательно решен вопрос об
объединении всех двигавшихся к Царицыну отрядов под
единое командование Ворошилова. Совещание одобрило
работу по организации новых отрядов, для чего Морозов-
ско-Донецкой группе войск предлагалось остаться
временно в Морозовской. На этом совещании Ворошилов
приказал своему начальнику штаба Рудневу выдать Морозов-
ско-Донецким войскам десять тысяч винтовок, четыреста
снарядов, пулеметы и большое количество патронов. Он
потребовал, чтобы Морозовско-Донецкие войска под моим
командованием двинулись в район станиц Милютинской
и Усть-Березовской с задачей разгромить
формировавшиеся в этих районах белогвардейские шайки полковника
Попова, освободить путь отхода к Морозовской отрядов
Забей-Ворота и Харченко Анисима, находившихся по
речкам Гнилая и Березовая.
Получив необходимые запасы топлива и воды, воро-'
шиловские эшелоны двинулись дальше.
Одновременно командование решает провести
дальнюю разведку и по возможности наладить связь с
Царицыном. Ставится задача узнать, какова сила у
белогвардейских отрядов, оперирующих между линией Дона и
Волги, и насколько крепка Советская власть в Царицыне?
Смогут ли царицынские отряды выйти навстречу
движущимся эшелонам и помочь им?
Для выяснения этих вопросов по предложению
Ворошилова была послана в Царицын авторитетная делегация
во главе £ Артемом (Сергеевым). С боями, неся потери,
делегации удалось прорваться в Царицын, наладить связь
с уполномоченным ЦК РКП(б) Орджоникидзе, который
тут же связался по телеграфной линии (линия, как это ни
странно, сохранилась) с Морозовской и попросил
Ворошилова приехать на станцию Чир для переговоров.
Ворошилов согласился.
69

Узнав, что станции Суровикино и Чир не заняты
противником, командование решило отправить з Царицын
санитарный поезд с тяжелоранеными и больными,
которые очень просили как можно скорее лдреправить их для
лечения куда-нибудь в город.
От Морозовской до Царицына, казалось, рукой
подать — день езды. Правда, на промежутках
бесчинствовали белоказачьи шайки, но они были не настолько
сильны, чтобы помешать санитарному поезду с
достаточной охраной проскочить опасные участки. Проскочил же
Артем!
Кроме того, неужели белоказаки настолько потеряли
облик, что решатся тронуть тяжелораненых и
беспомощных людей, а также их жен и детей? Так думало
командование.
Измученные бесконечными стоянками, ожиданием,
одуряющей вагонной духотой, люди, изнуренные ранами,
тифом, встретили эту весть ликованием. Еще бы! Полтора
месяца по километру — два тащился их провонявший
лекарствами состав, и все это время они жили надеждами.
Равномерное, быстрое постукивание вагонов на стыках
рельсов, когда тронулся поезд, подействовало на больных
лучше всяких лекарств.
Вечером 22 мая поезд благополучно прибыл на
станцию Суровикино. В нем было шестьсот человек. Все
ждали, что после остановки поезд сейчас же пойдет
дальше, но оказалось иначе: помощник начальника
станции Чиликин распорядился загнать состав в тупик —
якобы для пропуска идущих составов.
Подошла ночь, раненые забылись тревожным сном.
А от станции в степь умчался крадучись всадник-гонец
в штаб полковника Попова с сообщением: поезд в тупике,
паровоз угнан, охрана небольшая — можно действовать!
Чиликин оказался подлым предателем.
На рассвете раненые и больные услыхали частые ру-
жейно-пулеметные выстрелы, разрывы снарядов. От
вагона к вагону молнией понеслась страшная весть:
«Предательство! Поезд окружают белоказаки! Спасайся кто
может!»
Полуживых, забинтованных, уложенных в железные
тиски гипса людей охватил ужас: ничего не может быть
хуже, чем глупая, бессмысленная смерть от рук палачей.
70

Уж лучше бы умереть на операционной столе или на
поле боя.
Под крики, вопли, разрывы снарядов люди метались,
падали, теряя сознагчр, ползли к дверям и, вывалившись
из вагонов — кто еще имел остаток сил, — ползли прочь,
в степь. Но уйти было уже некуда: беглецов настигали
пули, клинки и копыта казачьих коней. Несколько
человек, имевших силы, схватились за винтовки, залегли,
открыли огонь, но что могли сделать десяток винтовок
против летящей с гиком и свистом разъяренной казачьей
лавы?
Небольшой красный отряд местных партизан под
командованием казаков Сысоева Михея Ивановича и
Варламова Иосифа Кондратьевича геройски отбивал
атаки озверевших белых банд, но силы были неравны.
Погибли под казачьими клинками Сысоев и Варламов,
а также двенадцать их бойцов, восемнадцать были тяжело
ранены. Белоказаки ворвались на станцию. Началась
кровавая вакханалия.
Пьяные белоказаки в исступлении рубили раненых,
кололи, вырезали на теле звезды, насиловали медперсонал,
грабили.
В этот момент к станции Суровикино подъезжал
паровоз с прицепленной бронелетучкой — вагоном,
обложенном мешками с песком, шпалами. Это ехали на станцию
Чир по вызову Орджоникидзе Ворошилов, Пархоменко,
Руднев. Не зная о происшедшем, не подозревая
опасности, стояли они на открытой площадке и смотрели на
странное оживление, стрельбу на станции.
Вот что рассказал потом один из очевидцев, чудом
оставшийся в живых:
«В нашем примитивном броневике ехали Ворошилов и
Пархоменко. Но наш поезд санитарный был в тупике, и
прицепить его было нельзя. Пархоменко ранило в плечо...
Начали втаскивать раненых в вагон, поместили туда
несколько семей. Люди ползли, цепляясь за колеса, за
рессоры, лезли на буфера, на тендер. Надо было торопиться.
Успеют взорвать враги путь — погибнет наш броневик и
наш Ворошилов. Поднялась стрельба снарядами по
эшелону. Бронелетучка, обвешанная людьми, отошла от
станции под градом пуль. Нас четверо человек уцепились за
рессоры. Потом нескольких перебросило к котлу. Во время
71

дороги двоих убило. Паровоз № 585 был весь изрешечен
пулями».
Ворошилову удалось прорваться к станции Суровикино
и вырвать из лап смерти часть больных и раненых,
которая успела погрузиться на бронелетучку. После
ожесточенных боев 27 мая белоказаки были выбиты из
Суровикино.
Перед нашими бойцами предстала ужасающая
картина белоказачьего изуверства: на путях, у вагонов —
горы трупов, изувеченных, обезображенных... Какой-то
кровавый хаос тел, растерзанных, исполосованных,
зарубленных. В вагонах подвешены к потолкам, вниз головой,
десятки людей в бинтах, с выколотыми глазами...
Из всего состава санитарного поезда в живых
осталось несколько десятков случайно спасшихся людей,
остальные — более пятисот человек — были мертвы.
Так отомстила белоказачья контрреволюция за наше
продвижение на восток — не имея сил остановить в
открытом бою, выместила злобу на беззащитных раненых и
больных людях.
Эту чудовищную расправу над беззащитными людьми
белое командование изобразило как «генеральное
сражение с большевиками», а его организатор белоказачий
полковник Попов получил чин генерала.
Суровикинская трагедия многому нас научила, еще раз
показала, как был прав Ворошилов, разоблачавший тех,
кто настаивал идти на Царицын без эшелонов, пешим
ходом, покинув семьи, раненых.
ВСЛЕД ЗА ВОРОШИЛОВЫМ
После выполнения задания Ворошилова о походе на
Милютинскую Морозовско-Донецкая группа войск тоже
начала готовиться к отходу на Царицын, чтобы нагнать
ушедшие вперед ворошиловские эшелоны.
Подготовили к эвакуации ревком, окрисполком,
гражданское население, изъявившее желание отходить с нами.
Провели последние мероприятия по приведению в
готовность наших частей.
Утром должно было начаться движение эшелонов.
И вдруг в последние минуты, когда уже все было
приведено в движение, узнаем неожиданную новость: 1-й Моро-
зовский полк, который должен был двигаться в авангарде,
72

под предлогом неготовности затеял «волынку» — начал
митинговать: «отходить или не отходить».
Новость эта всерьез встревожила каждого из нас —
поведение 1-го Морозовского полка ставило под угрозу
выполнение общего плана отхода и могло быть чревато
гибельными последствиями.
Здесь следует оговориться, что в этом была изрядная
доля вины всех нас, не сумевших подобрать с самого
начала на пост командующего Морозовско-Донецкими
войсками подходящего человека.
До прихода войск Ворошилова я был выборным
командиром Морозовских войск. Мне же было поручено
Ворошиловым проведение милютинской операции, в которой
участвовали морозовские и донецкие части. Но время шло,
и с каждым днем росли наши силы, усложнялось
руководство боевыми операциями. Количество войск стало
доходить до двенадцати тысяч, кроме пехоты, мы имели
артиллерию, конницу, связь и пр. В войсках наших
насчитывалось около полутора десятков офицеров, перешедших
на сторону революции. Естественно возникала мысль, что
во главе войск надо поставить человека, имеющего какое-
нибудь военное образование и боевой опыт. Я же был
рядовым царской армии и имел только опыт.
Начались поиски подходящей кандидатуры. Сначала
был выдвинут Романовский, командир донецкого
шахтерского отряда, офицер военного времени, человек боевой.
Однако Романовский продержался несколько дней и
отказался, ссылаясь на болезнь и ранение. Тогда всплыла
кандидатура Забей-Ворота — сына мелкого почтового
служащего, бедняка, бывшего учителя, офицера военного
времени. Судили, рядили и решили — подойдет!
Я был оставлен заместителем, а по существу чем-то
наподобие комиссара без прав. (В то время мы не
имели никакого представления о комиссарах и их
правах.)
Однако офицерского звания оказалось далеко не
достаточно. Переоценив свои силы, Забей-Ворота сразу же,
что называется, заломил шапку — оторвался от
партийной организации, перестал слушаться советов других
товарищей и действовал только самолично. Как и следовало
ожидать, приказы его повисали в воздухе. Особенным
непослушанием отличался командир Морозовского полка
73

Ефим
Афанасьевич Щаденко.
Лето 1918 г.
Вышкворцев. Подвел он
всех нас и сейчас. Позже
Щаденко вспоминал: «За-
бей-Ворота чуть не забил
нам ворота в Морозов-
ской».
Теперь же нужно
было, как говорится, на
ходу исправлять ошибку,
ибо создавшееся
положение действительно стало
угрожающим. И тут
Щаденко проявил
исключительную твердость и
решительность. Опираясь на
донецких большевиков, он
решает поставить
командующим донецкими
войсками Харченко Николая
Васильевича и
самостоятельно двинуться на
соединение с Ворошиловым.
Узнав о положении в Мо-
розовском полку, Щаденко пригласил меня к себе:
— Как ты думаешь, не выроем ли мы себе здесь, в
Морозовской, могилу на радость белякам?
— На это похоже,— согласился я и в свою очередь
высказал возмущение поведением Вышкворцева и Забей-
Ворота.— Мы можем до тех пор дотоптаться, что казаки
захлопнут нас здесь!
— Так в чем же дело? — перебил меня Щаденко.
— Я бессилен что-либо предпринять, поскольку
командующий Забей-Ворота наделен всей полнотой власти.
Несколько минут Щаденко сидел молча, словно
раздумывая о чем-то рискованном, но необходимом, и вдруг
решительно встал, энергично взмахнул рукой:
— Хватит! Наболтались! Промедление сейчас, в эту
минуту, смерти подобно!
Выскочил из-за стола, забегал шумно по комнате так,
что жалобно заскрипели половицы, нервно заговорил:
— Если у вас есть Забей-Ворота, то у нас Харченко!
Харченко — бывший офицер, прекрасный товарищ,
отличный командир. Мы назначим его командующим нашими
74

донецкими войсками и завтра же двинемся одни на
Царицын. Я заявляю прямо: либо вы завтра вместе с нами
будете двигаться на соединение с Ворошиловым, либо
донецкие войска уйдут сами, оставят вас одних. Как хотите,
так и решайте. Ответ жду через час.
Сомнений не оставалось — донецкие большевики во
главе с Щаденко твердо решили двигаться самостоятельно
на Царицын.
Когда я приехал в Морозовский ревком, то застал там
сумятицу: все, за исключением Богуславского, были
возмущены срывом движения. Ведь все уже было
подготовлено к выходу.
Сообщение о решении донецких большевиков двигаться
на Царицын самостоятельно, о назначении командующим
донецкими войсками Харченко произвело отрезвляющее
впечатление. Спорить о кандидатуре командующего никто
не стал.
— Харченко так Харченко,— заключил Авдеев и
предложил:— Давайте кончать разговоры о кандидатурах
командующего и присоединимся к донецким товарищам.
— Присоединиться к донецким товарищам и завтра же
двигаться с ними, иначе мы будем раздавлены белыми,—
поддержал Авдеева Калитвянский.
За немедленный отход с донецкими войсками
высказались и военком Андреев, и председатель Морозовского
окрисполкома Зеленский, и командир кавалерийского
полка Дербенцев.
Решено было предупредить Вышкворцева за
своеволие, а для подготовки полка к отходу направить в помощь
ему военкома Андреева и работника ревкома Донскова.
Договорились также в помощь Харченко предложить на
должность начальника штаба Божкова
Василия—опытного боевого товарища, в прошлом слесаря Морозовского
депо. Так ходом вещей Забей-Ворота был отстранен от
командования, а Вышкворцеву, как шутя заметил потом
Калитвянский, были поставлены подпорки.
Вышкворцев, узнав о решении ревкома, сам поскакал
в штаб Щаденко.
— Прошу отложить выступление до утра следующего
дня,— обратился он к Щаденко с просьбой.— Обещаю
вам, что мой полк пойдет с вами. Мы только не готовы:
часть бойцов расквартирована по частным квартирам,
трудно собрать.
75

Как я после узнал, Щаденко долго не соглашался, но
потом, посоветовавшись с Харченко и другими
командирами, ответил:
— Ладно, поверим в последний раз. Но имейте в виду,
приказа больше менять не будем. Чтоб к утру были
готовы!
Со своей стороны Щаденко послал в Морозовский полк
члена Донецкого окрисполкома Мусина Николая.
И еще одну ночь мы потратили на сборы.
В эту ночь никто не сомкнул глаз: в темноте собирали
людей, грузили в вагоны и на повозки снаряжение,
боеприпасы — все, что было необходимо для похода. А
казачьи разъезды, обнаглевшие, торжествующие, шныряли
буквально у самых окраин станицы. Всю ночь они жгли
костры на буграх, выжидая, словно стервятники, кровавую
добычу, готовые наброситься по первому зову. Утром,
когда только-только забрезжил рассвет, наши войска
начали вытягиваться вдоль полотна железной дороги. Марш
начался.
А когда вытянулись на дорогу эшелоны, тысячи
подвод, когда под тихий плач и причитания двинулись
колонны, произошло то, чего никто не ожидал,— неожиданно
разыгралась страшная картина. Один из батальонов Мо-
розовского полка, недавно сформированный из крестьян
дальних сел и хуторов, под командованием бывшего
офицера, затеял переговоры с наседавшими по пятам
белоказаками.
Солнце уже успело подняться, и трагедия разыгралась
на виду у всех, среди бела дня.
Откуда-то из-за бугра вынырнуло несколько казаков с
белыми флажками и, размахивая ими, стали кричать
бойцам о мире, согласии и т. д.
Приветливо улыбаясь, они подскакали к задним рядам,
стали называть бойцов братушами, оживленно
жестикулировали, просили подождать, поговорить, и не успели те
опомниться, как они уже жали руки доверчивым
простакам. Батальон остановился, смешался. Парламентеров
окружили, засыпали вопросами — и вот уже открылся
митинг. Заранее подготовленные кулацкие агитаторы,
поднятые на руки, истерично закричали о безнадежности
похода, большевиках, продавших их.
— Куда идем-то?
— Ворочай назад!
76

— Пра-а-а-а-вильна-а-а!
А из балки на рысях уже подходила сотня казаков.
Подскакав, стала теснить конями толпу, разделяя ее на
части, горланя провокационные призывы, вырывая из рук
винтовки. И вот уже полетели в ворох винтовки,
патронташи, засновали по полю бестолково люди.
Первым заметил предательство Романовский.
Рванулся, бросился в самую гущу толпы, закричал:
— Изменники! Что вы делаете? Прекратите
переговоры! Опомнитесь!
Но его уже никто не слушал. Заметив мирно
беседовавшего с белоказачьим офицером командира батальона,
Романовский рванулся к нему, выхватывая на ходу
револьвер, но кто-то ударом сапога ловко вышиб из его рук
оружие. Миг — и на него бросились несколько бойцов,
заломили назад руки, поволокли к стоявшим поодаль
казакам на расправу...
Все произошло настолько неожиданно, что вряд ли кто
из бойцов и командиров других подразделений успел
осмыслить развернувшуюся на их глазах картину
предательства.
Первым пришел в себя командир 1-го Донецкого полка
Шапошников. Отдав команду артиллеристам и пулеметной
команде Толмачева открыть огонь по братающимся,
Шапошников вместе с адъютантами бросился к
митингующему батальону. Заметив, что Романовский в руках
врагов, они бросились на кучку предателей и буквально
вырвали его из рук смерти.
Бледный, трясущийся от нервного возбуждения
Романовский снова рвался туда, к предателям, запальчиво
повторяя:
— Они погубят всех! Поверьте, они погубят всех нас.
В это время несколько пулеметных тачанок под
командованием Толмачева на полном намете вырвались в поле
и, лихо развернувшись, полосонули струями свинца по
толпе, где полным ходом шел постыдный торг. Открыли
огонь и артиллеристы. Первые же снаряды легли точно в
цель, вымахнув к небу высокие дымные султаны разрывов.
И на поле, где еще минуту назад шла вакханалия
сдачи, предательства, началось невообразимое: выстрелы
орудий с близкого расстояния сливались с разрывами;
выли осколки, сея вокруг смерть; доканчивая ленты,
сердито рычали пулеметы, и толпа, словно вспуганное гро-
77

мом стадо, металась в этом огненном кольце, оглашая
степь дикими воплями, ища спасения. Но его не было!
Часть батальона, не успевшая сложить оружие,
метнулась назад и, отскочив в сторону, со страхом наблюдала
над расправой с теми, кто уже успел продать свою душу
врагу. Другая часть, успевшая бросить оружие, метнулась
в сторону стоявших недалеко за пригорком белоказаков,
в надежде на помощь, но здесь вдруг произошло
неожиданное: видя, что их авантюра потерпела крах, казаки,
развернувшись в лаву, с гиком бросились рубить
сдавшихся им в плен красноармейцев.
Нам было хорошо видно, как на бешеной скорости
врезались в толпу людей казачьи кони и как в
недоумении, растерянности заметались люди по полю, как
блестели в лучах восходящего солнца безжалостные казачьи
клинки.
В мгновение ока все сдавшиеся были изрублены в
куски. И все это на виду у тех, кто еще минуту назад готов
был сложить оружие, кто поверил в миролюбивое
сюсюкание «братуш», на виду у других полков, наблюдавших
картину измены и проклинавших предателей, положивших
на их плечи черное пятно позора.
Греха таить нечего: и среди них были маловеры, кого
пугали трудности великого похода и в душе теплилась
надежда на то, что казаки не обидят. Про себя они
думали: «Да неужто казаки не люди? Годами,
десятилетиями, веками жили рядом».
Таких было немало. Таких не стало после
случившегося: свинцовый, карающий ветер собственных
пулеметов, проклятье товарищей, сверканье белоказачьих шашек
развеяли вмиг дурманящий мираж!
Лучшей агитации не придумаешь. Убедились
собственными глазами, содрогнулись собственными душами и
поняли: назад пути нет, только вперед! Сквозь смерть,
страдания, огненное кольцо врагов — к победе! Только к
победе!
После этого случая, сколько я ни помню, не было
такого, чтобы кто-либо смалодушничал или поддался на
кулацкую агитацию или, больше того, сдался в плен.
Перед глазами каждого стояла картина отмщения.
Подоспел резерв — конный полк Дербенцева,— и
положение было быстро восстановлено. Оставшихся в живых
бойцов этого батальона собрали в отдельном месте, по-
78

строили и ускоренным маршем направили в голову
колонны.
Надо было видеть в эти минуты лица бойцов этого
батальона! Видя кипевший на флангах бой, бредущих в
изнеможении раненых бойцов, которые отдали все для
победы, они плакали навзрыд, просили командование
разрешить им принять участие в бою, чтобы кровью своей
смыть пятно позора. Но этого им не разрешили.
В бою они приняли участие позже, под Обливской, и
сражались с особенным подъемом — зло, ожесточенно.
А в следующих боях сумели смыть позор и заслужить
доверие командования и товарищей.
Этот случай послужил и нам большим уроком. Бойцы
батальона были набраны из мест по реке Березовой, в
семидесяти километрах от Морозовской. Прибыли они в
Морозовскую за несколько дней до отхода, тогда же из
них был сформирован батальон, а командиры все сплошь
назначены из них самих же.
Надо было уделить им особое внимание, но... выдали
оружие, разбили по ротам, взводам и решили, что все
сделали. А потом горячка с подготовкой к отходу —
совещания, споры, митинги, а про батальон забыли. Враг
использовал нашу оплошность.
Марш продолжался. Пробивая сильный заслон
белоказаков, отражая атаки непрерывно наседающего со всех
сторон врага, двигались мы дальше, на соединение с
ушедшими вперед ворошиловскими войсками.
Растянувшись на много верст, медленно ползли наши
эшелоны. По грунтовым дорогам тянулись сотни, тысячи
подвод. Впереди двигались технические поезда,
подготовленные для ремонта испорченных путей, строительства
мостов. Составы охранялись двумя бронепоездами: один
шел впереди, другой — позади. Специально выделенные
роты и батальоны прикрывали движение с боков.
В центре — резерв, обозы, конница. Вместе с нашими
частями отступали жители Морозовской, трех других
станиц, хуторов — родные красноармейцев. Никому не
хотелось оставаться на произвол озверевшего белоказачья,
потому и шли неведомо куда, бросив годами нажитое
добро.
Шли за подводами женщины, старики, дети. Покидая
родные, насиженные годами места, родные хаты, курени,
каждый старался прихватить с собой хотя бы самое необ-
79

ходимое: домашний скарб, скотину, птицу, еду. И
каждому казалось, что взятое им — самое главное, дорогое
сердцу, без чего не только не обойтись в дальней дороге,
но и вообще невозможно жить. А глянешь на подводы, и
горькая улыбка невольно тронет отвыкшее от смеха лицо:
рядом с массивными окованными сундуками, узлами
барахла торчат из-под ряднины старые прялки, дырявые
сита, чугунки, блестит тусклой, линялой позолотой
прадедовская источенная шашлем икона.
И над всем этим — многоголосый гам, крики, рев
голодной, непоеной скотины, блеяние овец, надрывный плач
детей, причитание старух. Порой они заглушают
орудийную канонаду, стрекот самолетов, швыряющих бомбы.
Зной, духота, пыль. Тяжелым облаком она виснет над
колоннами, серым покровом лежит на потных
гимнастерках, на несвежих, ржавых бинтах, угрюмых, запавших
лицах.
От бесконечной суеты, тревог, бессонницы,
изнуряющего зноя словно налита свинцом голова и болит, ноет
неутихающей тупой болью.
— Пить, пить...— просят потрескавшиеся от жажды
сухие губы, и глаза лихорадочно ищут хотя бы что-нибудь
напоминающее о воде: засинеет у ближнего бугра силуэт
дерева, и тысячи пар глаз устремляются туда — не хутор
ли? Замаячат в низине раскидистые купы верб — не
пруд ли?
Но безводны здесь степи, и хутора встречаются редко.
Иногда промелькнет в припаленной зноем бурой степи
живая точка — куст степного карагача или кислицы
яблони — да обманчиво блеснут на солнце и впрямь
похожие на гладь озера проталины солончаков, покрытые
серебристым инеем соли.
Остро пахнут нефтью, креолином шпалы, рельсы.
Текуче, вяло играет по горизонту знойное марево, но людям,
мучимым жаждой, кажется, что перед их глазами течет
прохладная речная струя.
— Пить... Пить...
Жажда мучит людей, скотину, коней, но где взять
столько воды, чтобы напоить сразу всех — тридцать тысяч
человек, всю конницу, обозы?
Каждый хутор, станицу, расположенную по железной
дороге, приходится брать с боя. Еще кипит жаркий бой на
окраинах, а сотни человек уже стоят наготове с ведрами,
80

котелками, флягами, кринками... Миг — и толпа окружает
первый попавшийся колодец, толкаясь, матерясь, крича,
черпает драгоценную влагу и тут же, запрокинув головы,
с жадностью утоляет жажду...
Минута — и пуст колодец, а толпа все растет и растет.
Утолив кое-как жажду, двигались дальше.
А белоказаки шли буквально по
пятам—обстреливали с флангов, с тыла, то на бешеном аллюре бросались
в конные атаки, то, спешившись, высыпали из-за бугров
густыми цепями. Безнаказанно летали над головами
аэропланы, бросали бомбы, поливали свинцом из пулеметов
по женщинам, детям, старикам. На целые километры
разворочены, погнуты рельсы, изрыты насыпи, сожжены
шпалы, взорваны все до единого мосты, мостики.
Генералы Мамонтов, Фицхелауров, Секретев делали
все, чтобы не выпустить нас из своих рук. Каждый
километр приходилось брать с боя. Много было героев, и
героизм вскоре стал обычным, будничным делом, но
всеобщее восхищение вызывали бойцы железнодорожного
батальона, от усилий которого зависел успех продвижения.
Под бешеным натиском врага, под огнем его батарей
и пулеметов делали они свое скромное дело — чинили
пути, восстанавливали мосты, — делали быстро, четко,
слаженно.
Трудно сейчас представить себе, как можно было тогда
буквально голыми руками технически организовать
исправление железнодорожных путей, строительство и
восстановление мостов, да еще в такие сказочно короткие
сроки — мост в шесть — восемь метров, взорванный
белыми, восстанавливался в пятнадцать — двадцать минут!
Когда к взорванному мосту подходили наши эшелоны
и останавливались, около него мгновенно закипал
муравейник: из шпал выкладывались клети, стлались рельсы,
крепились болтами. Одни подносили шпалы, другие
забивали и крепили их скобами, третьи подтягивали брусья,
тащили рельсы и — готово! Эшелоны пошли дальше!
В первый день движения к вечеру мы прошли таким
путем двадцать один километр и подошли к станции Чер-
нышково. Здесь нас ожидал отряд в семьсот человек,
организованный из крестьян и казачьей бедноты под
руководством Катрицкого и Лобачева. Отряд влился в наши
войска.
6 «Годы грозовые»
81

На подступах к станции Обливской Мамонтов и ФиЦ-
хелауров решили дать нам генеральное сражение, чтобы
осуществить наконец-то задуманный ими план — не
допустить соединения наших отрядов с армией Ворошилова,
теперь уже находившейся от нас в сорока пяти
километрах, на станции Чир.
Остались последние сорок пять километров, но
трудными они оказались! Бой загремел еще на подступах к
станции, и был он жестоким, упорным: обе стороны
уступать противнику не собирались.
Десятки раз ходили в атаку пешие и конные белые
части, но, подпустив их поближе, наши бойцы открывали
убийственный ружейно-пулеметный огонь, артиллерия
засыпала снарядами. Усыпав степь трупами, белоказаки
откатывались, но, понукаемые офицерами, через полчаса
снова лезли в атаку.
Дважды дело доходило до рукопашных схваток —
яростных, кровавых, исступленных. Лавина конницы с гиком,
свистом, под пьяное улюлюканье бросалась на наши цепи,
но те, ощетинившись штыками, слали ей навстречу
расчетливо-хладнокровные залпы, а потом, когда лавина
мешалась и обезумевшие кони становились на дыбы,
бойцы с хриплыми криками «ура!» бросались в
контратаку.
Так и не удалось противнику одержать победы под
станцией Обливской. Потерпев здесь серьезное
поражение, белые прекратили свои бесплодные попытки
остановить наше продвижение и до самой станции Чир в бой не
вступали.
Вечером, после боя, я обходил свои части и слышал,
как бойцы возбужденно разговаривали.
— Ну и перли же чертовы сыны,— рассказывал
пожилой, по виду бывалый солдат из иногородних,— в атаку
пийшлы с гиком та свистом — аж гай гуде! Запугать хо-
тилы, та тилькы не вышло! Оны на нас лавой, с клынкамы,
а мы як учешем из винтив, та пулиметив. Сразу ляглы!
Як будто бабка пошыптала. Ляглы, а сами началы пэри-
бигать по одному, по двое, та все бильше, бильше...
Дывлюсь — лизуть повзком, як чирвяки. Зымли важко! —
Боец остановился, смачно затянулся махорочным дымом
и, оглядев слушателей лукавым, насмешливым взглядом,
хмыкнул: — Ну, конешное дило, кое-хто начал було
цикорию ломать, потому як кругом степ, диваться никуда.
82

И тут як вскоче на ноги наш Пытушек (Петушком бойцы
звали своего комбата Петушкова), та як крыкне:
«Вперед, товарищи! В штыки!» Мы, коиешное дило, за ним,
тоже «уру» кричим... А колы збиглысь, бачу я, што у них
почти вси винтовкы без штыкив — гули, як коровы без
рог. Ну, думаю, дыржысь! Так мы ж и далы им, сукынам
сынам. Чоловик семьдесят закололы!
— А братушки, видал, какие вензеля выписывали
пятками, когда мы огонь из пулеметов открыли? —
вмешался молодой чубатый казак и, пригнувшись, смешно
изобразил, как удирали спешенные казаки с поля боя.—
Тольки чирики летели в стороны!
Его смех подхватили, понесли под соленые шутки
дальше из уст в уста, и даже самые угрюмые., давно
отвыкшие от улыбки, и те не преминули вставить свое
словечко. Всегда радостна, сладка победа, хотя бы
купленная дорогой ценой.
Стоял я, окруженный бойцами, и удивлялся, как мало
надо в это трудное время человеку, верящему в правоту
своего дела, для радости: только что, полчаса назад, все
вокруг кипело, гремел тяжелый, кровавый бой и над
головой каждого на все лады визжала, свистела, ухала
тяжкими взрывами смерть... Минутная передышка, глоток
свежей воды, щепоть махорки, меткое словцо — и уже
счастлив, весел, радостен боец!
А победа действительно была нелегкой: около
четырехсот человек убитыми и ранеными потеряли мы в том
памятном бою под Обливской.
Трудности, невзгоды, тяжелый марш и беспрерывные
бои имели огромное значение — они помогли создать
настоящие, испытанные в боях и лишениях закаленные
воинские части, подготовить их к еще более ответственному
экзамену — длительной битве за Царицын.
Важную роль в этой победе сыграла и своевременная
замена командования. Харченко оказался опытным
хладнокровным командиром. Я был назначен заместителем
командующего Морозовско-Донецкими войсками;
начальником штаба был назначен Божков Василий, в прошлом
слесарь; начальником оперативного отдела — Казанов, в
прошлом офицер, прекрасный товарищ, знающий свое дело
работник.
После четырехдневных боев и марша мы вступили на
станцию Чир и соединились с войсками Ворошилова.
в*
83

ВЫНУЖДЕННАЯ ОСТАНОВКА
Избранный 16 мая в Новочеркасске атаманом Всеве-
ликого Войска донского генерал Краснов отдал своему
командующему донской казачьей армией генералу
Денисову приказ во что бы то ни стало в ближайшее время
захватить продвигавшиеся к Царицыну эшелоны
Ворошилова. Денисов распорядился взорвать все мосты через
Дон, железнодорожные мосты и разрушить станции на
участке Суровикино — Ляпичев, а также активизировать
борьбу между Доном и Волгой.
И действительно, начиная от Белой Калитвы и до Мо-
розовской, от Морозовской и до станции Чир
железнодорожный путь был приведен белыми в полную
негодность — ни одного моста, мостика, ни одной водокачки,
станции или полустанка.
Взорван был и большой мост через Дон в районе
станции Чир. Здесь, на середине Дона, кончался наш путь
на Царицын.
Как же быть дальше?
Сгрудившиеся у моста десятки паровозов стали вдруг
оглашать окрестности протяжными гудками, словно
требовали дать им дорогу.
Тысячи, десятки тысяч людей — бойцов, командиров,
женщин, стариков, детей — высыпали из вагонов,
бросились к высокому обрывистому берегу и тоже вдруг стали
как вкопанные, пораженные открывшимся их взору
страшным зрелищем: там, в центре моста, на месте двух
пролетов виднелась пустота.
Из тысяч грудей одновременно, единым выдохом
родился выстраданный сотнями верст тяжкого пути стон:
— Как же дальше-то?!
И, как бы вторя эхом стону людскому, где-то за
ближним бугром глухо бухнуло казачье орудие, а снаряд с
шепелявым свистом, резанув воздух, вымахнул к небу
грязно-белый султан воды. За ним — второй.
Выстрелы словно разбудили оцепеневшую толпу —
берег ожил, закипел, пыхнули страсти порохом.
— Командарма... Клима даешь сюда!
— Тож мне командиры... завели в капкан!
— Братцы, продали нас! Про-о-о-да-а-ли!!!
Неожиданно гомон начал быстро затихать. Взоры всех
обратились туда, назад, где по высокой насыпи твердой,
84

пружинистой походкой быстро шагал невысокий плотный
человек, перетянутый боевыми ремнями — это был
Ворошилов. За ним шли Руднев, Пархоменко, Рухимович,
десятка полтора командиров. Шли молча, не обращая
внимания на выкрики, словно их и не было.
На мосту остановились, долго стояли, о чем-то споря,
примеряясь, размахивая руками, и тысячи пар глаз ловили
каждое их движение. Потом подошли к стоящим рядом,
и Ворошилов сказал:
— Будем мост восстанавливать. Восстановим! Вот так.
Сказал спокойно, уверенно, как бывало всегда и,
придерживая шашку, зашагал прочь. -
И те, кто минуту назад кричал, возмущался, грозил
куда-то в сторону штабного вагона кулаками, сникли,
засовестились: как так они могли подумать такое.
Да, но как же понимать то, что он сказал:
«Восстановим»? Как, чем, когда? Легко сказать — восстановим!
Стоило только подойти по насыпи к месту, где
кончался стальной путь, где беспомощно свисали искарежен-
ные исполинским взрывом рельсы, и заглянуть вниз,
захватывало дух и невольно в душу закрадывалось сомнение:
пугала пустота между пролетами, хаос искареженного,
скрюченного металла в многосаженной пропасти, злые,
бурлящие потоки могучей реки.
А атаки белоказаков, беспрерывный огонь батарей,
пулеметов, бомбы с аэропланов?
И опять, как было в Белой Калитве, Морозовской,
разгорелись жестокие споры: приступать к восстановлению
моста или же, бросив эшелоны, продолжать путь
походным порядком?
Ряд видных участников похода стал требовать от
Ворошилова оставить все эшелоны, погрузить что только
можно на конные подводы и обходным движением, найдя
переправы через Дон, идти на Царицын.
— Сколько времени потребуется на восстановление
моста? — спрашивали они.— Полтора—два месяца. После
стольких дней мучений стоять сорок пять — шестьдесят
дней всем эшелонам, пятидесяти тысячам людей? Стоять
в голой степи, под огнем вражеских батарей, пулеметов?
Это ли не гибельный план! — вопили они.— Ведь до
Царицына осталось каких-нибудь сто километров, их можно
пройти в несколько дней!
85

Этот казавшийся на первый взгляд легким план снова
был подхвачен теми, кто кричал о нем ранее.
Ворошилову, Пархоменко, Магидову, Рудневу и другим
приходилось, как и раньше, доказывать всю никчемность и даже
преступность подобного плана, по которому в руки
контрреволюции отдавались десятки железнодорожных составов
с ценнейшим имуществом, ибо на подводах можно было
увезти только мизерную его часть. Оставить врагу
оружие, боеприпасы — значит вооружить его своим оружием,
которое завтра же будет использовано против нас. А куда
девать десятки тысяч беженцев, следовавших в эшелонах
и своим ходом? Отдать на растерзание белоказакам? Как
это тогда отразится на моральном состоянии бойцов?
Да и была ли необходимость теперь, когда налажена
связь с Царицыном и сотни километров тяжелейшего пути
остались позади, прибегать к такому решению?
Ворошилов и большевистское ядро армии принимают
решение восстановить мост. Восстановить, несмотря на
отсутствие нужных материалов, технических
приспособлений, невиданно тяжелые условия вообще.
Но, чтобы выполнить это решение, необходимо было
создать вокруг эшелонов у станции Чир, у моста,
крепкий, надежный плацдарм, на который не смог бы
проникнуть противник. Исходя из этого, было принято
решение начать наступление в направлении станции Нижне-
Чирской, чтобы отвлечь белые силы от моста.
Кроме этого, такая операция ставила бы под угрозу
основную базу формирования белоказаков, какой была
Нижне-Чирская и другие станицы, тем самым
облегчилось бы положение и Царицына.
Главный удар по окружавшим нас белоказакам
предстояло нанести правофланговой группе Руднева и Лако-
тоша и левофланговой группе Харченко и Крючковского.
Таким образом, наступление должно было вестись на
Нижне-Чирскую с двух сторон.
Одновременно с этой операцией к югу от железной
дороги предполагалось ведение серьезных боевых
действий силами морозовских войск и отряда Питомина в
районе станций Чир — Суровикино — Рычковские высоты,
чтобы обеспечить безопасность эшелонов и не дать
противнику мешать работам на реке по восстановлению
моста.
86

Общее наступление должно было начаться с рассветом
16 июня, но его пришлось немного отложить, так как ряд
наших частей еще не был готов. Морозовско-Донецкие
войска получили следующую задачу по обеспечению всей
операции.
Захватить хутор Ближне-Осиновский и занять фронт
на юг до реки Чир, где связаться с частями 2-го
Донецкого полка, который обеспечивал тыл наступающей
колонны Лакотоша; затем, наступая на север,
северо-восток и восток, по бугру от хутора Ближне-Осиновского
до Бурацкого, не допускать нападений противника на
железную дорогу с севера, поддерживая тесную связь с
отрядом Питомина.
Начались жестокие бои с белоказаками, бои там, в
степных просторах, в балках, на окраинах станиц,
хуторов, и одновременно бои здесь, у реки,— за мост.
После горячих споров — восстанавливать мост или,
оставив эшелоны, двигаться походным порядком на
Царицын, не менее ожесточенные споры разгорелись о том,
каким путем восстанавливать мост.
Выдвигались десятки проектов и тут же отвергались,
как нереальные ни по техническим возможностям и
материалам, ни по срокам. Мост требовалось восстановить
подручными средствами, простейшими материалами, но
самое главное — в сказочно короткие сроки.
Взорванный мост обрушился так, что один конец
рухнувшего пролета упирался в противоположный конец
моста, другой — в воду, в песчаное дно реки. Поэтому из
всех предложенных проектов наиболее выгодным казался
следующий: на наклонном пролете выложить деревянные
клети до уровня оставшихся целыми, перекинуть помост,
которым связать оба быка, и — настилай рельсы. Но при
осуществлении этого проекта возникали трудности,
которые сводили на нет все расчеты: выведение клетей на
наклонной ферме в сорок пять — пятьдесят градусов более
чем рискованное дело! Глубина реки у второго быка свыше
трех метров, дно, в которое упирается ферма, песчаное.
Ворошилов вникал в каждую деталь проекта, вносил
свои соображения, торопил. Трудно было сказать, когда
он отдыхал в те до предела тревожные, полные суеты,
разных дел дни: в любое время суток его можно было видеть
то на позициях, то проводящим совещание, то у моста.
87

Быстрый, энергичный, понимающий собеседника с
полуслова, не знающий уныния, усталости, он поспевал всюду.
Было решено принять другой проект: сделать песчаное
основание из мешков с песком и камня на дне реки и на
образовавшемся банкете возводить деревянные клетки.
И вот ожил, закипел бурлящим людским водоворотом
правый берег Дона. Тысячи людей с лопатами, тачками,
мешками, тысячи подвод усеяли крутые скаты берега,
засновали от реки к станции, к разрытым карьерам.
Понеслись над гладью реки бодрящие крики,
революционные песни.
Это было удивительное зрелище: армия здоровых,
сильных, изголодавшихся по настоящей работе, по
мирному труду людей с необыкновенным порывом
набросилась на работу — растаскивали расположенные вблизи
хлебные амбары известного донского миллионера
Парамонова и сооружали помосты, клети, опалубку, грузили
подводы песком, мешками, играючи швыряли
многопудовые глыбы камня, мешки в бурлящие потоки реки.
Берег отсвечивал на солнце блеском вытертых о землю
лопат, потными голыми телами, цветистым месивом
Ленских платков, звенел, гоготал, полнился голосами,
веселой солоноватой шуткой.
В этом хаосе криков, потоке шумов, плеске воды не
слышно было, как где-то за ближними буграми
приглушенно кашляли белоказачьи батареи, как, нагнетая
знойный воздух, с шепелявым посвистом проносились над
головой снаряды и падали то в воду, то на берег.
И только когда на спокойной зеленовато-мутной глади
реки вдруг неожиданно вымахивал к небу высоченный
столб воды, дыма, грязи и эхо разрыва властно
напоминало о себе, поднимали головы, смахивали рукой грязный
пот с усталого лица, собирали в тугой, играющий узел
желваки, посылая молча проклятие иродам.
Минута оцепенения, и вот уже слышится вокруг:
— Пронесло-о-о-о!
— Гля, рыбы-то сколь вывернул!
— Эх, черт, сколь добра попортил...
— Лодку, лодку скорее давай! Уплыва-а-а-ет!
Еще не разошлись по воде круги от разрыва, еще
где-то в дальних камышах слышалось эхо, а от берега уже
мчались несколько лодок со смельчаками туда, где во
взмученном водовороте плавала кверху брюхом оглушен-
88

ная рыба. Несколько взмахов веслами, и вот уже в лодку
летят, блестя на солнце золотом чешуи, крупные сазаны,
широкие, с лопату, лещи, мелкота. И делалось все это под
неистощимые остроты шутников, балагуров — будет уха!
Новый кашель — и снова свист. Разрыв сильный,
оглушающий — попал в берег! Послышался чей-то дикий
вскрик, глухие стоны и режущий уши вопль со всех сторон:
— Санита-а-а-ра, са-а-а-нитара-а!!!
Бежали часы, дни, недели.
Потоки мешков с песком, камня сыпались не
прекращаясь, но, словно ненасытное чудовище, пожирал все
Дон, оставляя на поверхности только всплески да мутно-
ржавую пену волн.
По всему было заметно, что восстановление моста
займет немало времени, да и сама переправа через такой
мост бесчисленных крестьянских подвод потребует тоже
много времени. Нужно было искать какой-то другой
выход, чтобы иметь связь с левым берегом, кроме лодочного,
и по возможности переправить хотя бы часть обоза туда.
Кроме этого, необходимость переправы на левый берег
всех крестьянских подвод диктовалась и другими
обстоятельствами: вся эта хаотическая мешанина подвод, скота,
беженцев, не занятых непосредственно ни в боевых
операциях, ни в восстановлении моста, мешала
маневрированию наших войск, связывала нас по рукам и ногам,
поднимала по всяким поводам и без них панику,
усиливала нервозность.
Дело могло кончиться и худшим. Так, например, на
станции Чир неожиданно вспыхнул пожар — загорелся
вагон. Рядом стояли груженные снарядами, патронами,
пироксилином вагоны, тут же стояло несколько эшелонов
с ранеными.
Огонь перекинулся на вагоны с боеприпасами,
которые начали мгновенно рваться, перебросив пламя на одну
из цистерн с бензином.
Все произошло настолько быстро, что никто не успел
предпринять каких-либо мер. Ахнула взрывом цистерна,
и гигантский столб жидкого огня обрушился на соседний
дом, и тот вспыхнул пучком соломы.
В бушевавшехМ море огня, грозившем захлестнуть все,
слышались беспорядочные взрывы снарядов, трескотня
рвущихся патронов, крики раненых. Началась паника.
И лишь самообладание, находчивость командования, бес-
89

страшие бойцов, бросившихся спасать положение,
предотвратили катастрофу. Санитарные эшелоны были
выведены на запасные пути, составы с боеприпасами
рассредоточены.
Выяснилось, что пожар — дело рук беженцев: кто-то
развел костер под вагоном. По глупости ли это было
сделано или с умыслом, с расчетом на панику, трудно
Сказать, но после этого случая командование приняло
срочные меры к тому, чтобы вывести беженцев из мест боя и
места стройки.
Нужен был хотя бы какой-нибудь мост через Дон.
Обдумав созревший накануне план, я предложил
командованию построить через Дон понтонный мост, ниже
восстанавливаемого. Сначала товарищи отнеслись к
моему предложению недоверчиво, сомневаясь в
возможности наведения такого моста из материалов, имевшихся
в нашем распоряжении, но мои доводы, поддержанные
Н. П. Тетеревятниковым и другими товарищами, убедили
всех, и нам разрешили «попробовать».
Безусловно, подобная затея в другое время показалась
бы по меньшей мере безумием, наивностью, но тогда...
тогда все было можно и мы все могли!
Вместе с адъютантом и несколькими бойцами из
железнодорожного батальона я проверил ширину Дона в месте,
где было решено строить такой мост, и принялся за
расчеты. Здесь мне много помог мой прошлый опыт службы
в саперных частях царской армии, моя специальность
плотника.
Материалом послужили те же хлебные амбары
Парамонова, деревянные постройки в окружающих хуторах,
станицах. Со всех сторон стали стаскивать лодки, пустые
бочки, проволоку, стальные канаты. Стройка наплавного
моста началась.
В самый разгар работ к нам подъехали Ворошилов и
Рухимович посмотреть, что же выходит из затеи Мухо-
перца.
Внимательно ознакомившись с моим планом, они
осмотрели место стройки, дали несколько советов. На
прощанье Ворошилов предупредил:
— Смотри, лопнет твой мост, потопим людей — судить
будем!
— Нет, товарищ Ворошилов,— возразил я уверенно,—
этого не случится! Все мною проверено.
90

Когда гости уехали, я еще раз проверил все детали
проекта, осмотрел, как скрепляют бойцы бревна в клети,
вяжут их, и остался доволен: все идет так, как я
предполагал.
Через три дня огромнейшая рама в двести семьдесят
метров длиной легла через Дон и связала оба берега. На
раму положили настил из досок, и весь плавучий мост
закрепили стальными тросами к берегу, а вместо свай
опустили на дно подтоварники и закрепили их скобами к
мосту.
Казалось, мост готов, но как он покажет себя на деле?
Взяв с собой около двадцати бойцов, я несколько раз туда
и обратно прошелся с ними по мосту в ногу. Ничего,
держит хорошо — мост как мост!
Тогда я пустил на мост эскадрон кавалерии — сначала
по одному, потом по два — по три. Держит мост и эту
нагрузку!
Велел подать на мост орудие. Оно спокойно
проследовало на ту сторону, а потом орудия пошли одно за
другим, и мост только на несколько сантиметров погрузился
в воду. Значит, можно считать, что испытания прошли
успешно.
А на берегу уже стояла толпа людей, сгрудились
повозки, готовясь к переправе,— только дай знак! Даже
спор поднялся — кому за кем следовать. И как это ни
странно, спор этот — не о том, выдержит ли мост или
нет, а о том, чья очередь переправляться, — вселил
в меня уверенность, поднял дух. Но я еще сомневался и
приказал вывести на мост бронеавтомобиль.
Тихонько пофыркивая, к мосту подкатил броневик.
Водитель открыл люки, разделся сам (так, на всякий
случай, подмигнул он мне).
Я приказал приготовить ему на всякий случай лодки и
людей. Броневик тоже переправился спокойно. Только
поскрипывая, оседали в воду связанные скобами
деревянные рамы.
После этого я дал команду беженцам —
переправляться.
Вот поток подвод, людей коснулся помоста, покатился
к середине реки, дальше. Под сотнями колес, топотом ног
отозвались глухим скрипом, гулом его шаткие настилы.
Ожил шумом, криками, плачем детей, ржанием коней
берег, а я, скрывая волнение, стоял, словно завороженный,
91

рядом, касаясь рукой нагретых солнцем тоненьких
перил,— стоял, придирчиво оглядывая каждую подводу,
словно боялся, что именно она может ненароком
разрушить мост, мое детище.
А подводы, пешие, орудия, кони все шли да шли.
Более двадцати тысяч бойцов, тысячи подвод, вся
конница, артиллерия, броневики перешли через понтонный
мост.
...Наступление, предпринятое нашими войсками,
несмотря на бешеное сопротивление белоказаков,
развивалось успешно. Рано утром через только что наведенный
мост переправился на левую сторону крупный отряд и
занял станцию Ляпичев, а затем продвинулся к северу
от реки Донская Царица и занял хутор Грачевский. Эта
операция имела огромное значение — она обеспечила
безопасность для строителей железнодорожного моста,
надежную связь с Царицыном и, кроме всего прочего,
наконец-то решила проблему освобождения армии от
беженцев. Переправившись на левый берег, беженцы без
опасений двинулись на Царицын, а оттуда вскоре за
Волгу. Части наши освободились от тяжелого, шумного
груза.
Все эти успешно проведенные боевые операции —
движение красных отрядов на станцию Нижне-Чирскую,
победа у хутора Кустовского (в шести километрах от
Нижне-Чирской!), переправа крупного отряда и успех его
у Ляпичев — Грачевский — вызвали сильное беспокойство
белого командования. Тревога за судьбу Нижне-Чирской
прошла электрическим током по белоказачьим полкам
Мамонтова, Фицхелаурова, вызвав особую активность
белых на огромной территории Медведицкого, 2-го Донского
и других округов. Как встревоженный муравейник,
оживились казачьи станицы, хутора. Уже 18 июня было
известно, что белоказачьи части начали переправляться в
районе Потемкинской, Есауловской, Кобылянской, Пяти-
избянской, Голубинской — на левый берег Дона, а также
к месту строительства моста.
Такая ситуация заставила наше командование
несколько изменить ранее принятый план и сосредоточить
внимание всех частей на основных задачах — охране
эшелонов от ударов и еще больших темпах строительства
моста. В периоде 19 по 24 июня кипели бои по всему фронту:
белые стремились прорваться в расположение эшелонов и
92

захватить их. Но все их попытки были отбиты. Тогда
казаки попытались овладеть левым берегом реки Чир и в
районе хуторов Лисянского, Ерицкого прорваться с юга в
тыл наших войск, и тоже безуспешно! Всякий раз, когда
белоказаки тремя — четырьмя цепями бросались в атаки,
наши полки с криком «ура!» выскакивали навстречу со
штыками наперевес и неизменно обращали их в бегство.
По показаниям пленных, белое командование было
уверено, что красным не удастся восстановить взорванный
мост, что затея Ворошилова переправить все эшелоны на
левый берег — бред, сумасшествие, безумие обреченных
на гибель фанатиков и т. д., и планировало, пока
ворошиловские войска возятся с восстановлением моста,
захватить инициативу в свои руки, накопить побольше сил и,
окружив место остановки красных войск, раздавить их.
Вот почему одновременно с боевыми действиями белое
командование продолжало накапливать силы в районе
Пятиизбянская — Нижне-Чирская — Ковалев. К концу
июня было собрано против наших войск двадцать пять
тысяч конницы и пехоты — отмобилизованной, прекрасно
вооруженной.
Белоказаки, прорвавшись поближе к реке, с
удивлением наблюдая за кипевшим на месте стройки людским
муравейником, громко потешались над
«бессмысленными» попытками «краснопузых» восстановить мост
голыми руками. Их аэропланы засыпали место стройки,
эшелоны листовками с едким, саркастическим текстом:
«Куда вам! Не сможете! Потопим в донской водичке!»
А людской муравейник на берегу Дона все кипел и
кипел, поток мешков, камня все тек и тек в воду.
И вот наконец настали минуты, когда раздался чей-то
громкий восторженный голос:
— Братва! Забутился, забутился Дон-то!!!
Вмиг стала работа, люди, потные, грязные, усталые,
разогнули спины и с удивлением глядели на небольшой
каменный горб, возвышавшийся над мутной, пенистой
гладью реки, — смотрели, не веря своим глазам в
свершившееся чудо.
Громкое долгое «ура!» потрясло окрестности,
покатилось по реке, прибрежным поймам. Люди обнимались,
целовались, словно мост уже был готов и впереди не было
никаких трудностей и лишений.
93

— Дон забутился! — со слезами на глазах повторял
каждый, и в этих словах звучало столько радости, веры,
бодрости, что и впрямь казалось — мост готов!
Успех буквально окрылил всех, работы пошли еще
быстрее. Трудно описать подвиг, совершенный людьми в те
дни здесь, на берегу Дона, и там, в степи, в наспех
вырытых окопчиках, невозможно найти меру, чтобы
измерить ту силу духа, неиссякаемую веру в успех, казалось
бы, безнадежного дела, пафос героики, властвовавший
над всеми. Нет такой меры! Хотелось бы нам, старым
ветеранам, чтобы наследники дел наших — молодежь,
счастливая, сильная, не знающая ни седых прядей, ни
глубоких, скорбных морщин на лице, пришла на те места и
поклонилась низко-низко невысоким, поросшим седым
ковылем, полынью холмикам — святым могилам тех, кто
завоевал им счастливую жизнь, безоблачное завтра. О, как
много могут рассказать они чуткому и внимательному
сердцу, пытливому уму, горячим, беспокойным натурам!
...23 июня 1918 года был получен приказ № 4 по
войскам Северо-Кавказского военного округа, гласивший:
1. Все части бывших 3-й и 5-й армий и бывшей армии
Царицынского фронта, а также части, сформированные из
населения Морозовского и Донецкого округов,
объединить в одну группу. Командующим группой назначается
бывший командующий 5-й армией тов. Ворошилов.
2. Всем названным выше воинским частям впредь
именоваться «Группой войск тов. Ворошилова».
Командующему группой Ворошилову приказывалось:
а) вывести всю группу на левый берег Дона,
овладеть участком от станции Калач до железнодорожного
моста через Дон (железная дорога из Царицына на
Лихую), перебросить всю свою артиллерию, обозы и
подвижной железнодорожный состав на левый берег Дона;
б) очистить от казаков всю территорию левого берега
Дона на участке станция Калач — железнодорожный
мост через Дон между станциями Ляпичев — Чир;
в) все переправы на указанном выше участке Дона
обеспечивать авангардами должной силы, выдвинув их на
правый берег Дона.
Этот приказ возлагал на Ворошилова задачу огромной
важности — не только вывести в полной целости войска,
находившиеся под его командованием, но и провести
важные операции — занять позиции, обеспечивающие успех
94

всему Царицынскому фронту, сохранить за собой с таким
трудом возведенные переправы через Дон.
Все попытки белоказаков до конца июня прорваться
к красным эшелонам, а также помешать восстановлению
моста у Рычковских высот окончились неудачей. Особую
активность они проявляли в районе хуторов Ближне-Оси-
новского, Лисянского, Кусовского, Бурацкого, Трехтру-
бочного лога и Ляпичева. Как обычно, излюбленным
приемом у казаков был следующий. На рассвете, когда чуть-
чуть забрезжит заря, на лихом намете с гиком, свистом
налетит лавина, за ней — пехотная цепь в несколько
рядов, и, если атака оказывалась удачной, в бой вводилось
еще несколько сотен конницы.
Успешные бои наших войск на всех фронтах сорвали
планы белого командования по разгрому красных отрядов
на правобережье Дона и захвату эшелонов с богатейшим
имуществом, закалили волю к победе у наших бойцов,
выработали у них упорство в преодолении трудностей,
обогатили их боевым опытом.
...В конце июня мост через Дон был восстановлен. При
всеобщем торжественном молчании медленно подкатил
к новому настилу первый паровоз. Он был без вагонов —
проба.
Тысячи напряженных, красных от бессонницы глаз
следили, как, медленно вращая колесами, посапывая,
подбирался он к когда-то зиявшей пустоте, как так же
медленно добрался до противоположной стороны и покатил
дальше по старому, исправному пути.
Потом, вернувшись, зацепил состав и снова пошел
через мост. И не успели скатиться колеса вагонов с моста,
раздались ликующие крики людей. Они махали руками
вслед ушедшему поезду, бросали вверх шапки, кричали
«ура!», плакали, не стыдясь слез.
Следили за переправой и белоказаки издали в
бинокли — и когда увидели, что чудо произошло, в
бешенстве открыли артиллерийский огонь — это все, что они
теперь еще пока могли делать!
Один за другим переходили на левый берег эшелоны.
Правый берег был вскоре оставлен.
Казалось, осуществились мечты атамана Краснова:
правобережье Дона стало свободным от большевистских
войск. Донская область теперь целиком находилась под
его владычеством, и можно было приступать к осущест-
95

влению своей заветной цели — идти на Царицын,
преодолеть последний барьер, мешающий объединению донской
и уральской контрреволюции, и, объединившись, начать
поход против Советов — на Москву.
БОЙ НА РЫЧКОВСКИХ ВЫСОТАХ
Один за другим покинули наши эшелоны правый
берег. За ними ушли отряды, полки, артиллерия, обозы.
Отгрохотали по вновь восстановленному мосту тысячи
вагонов, паровозы, бронепоезда, прошли десятки тысяч
людей — прошли туда, к Царицыну.
После завершения переправы как-то странно стало все
вокруг: ни суеты, ни криков, ни гудков паровозов. Вчера
еще кипевший муравейником, заполненный до краев
хаосом звуков, выкриками команд, правый берег теперь был
пуст и поражал непривычной тишиной, охватившей
пространство от станции Чир до переправы и дальше, вдоль
берегов Дона. Только остался стоять немым свидетелем
вчерашней битвы тысяч людей за свою жизнь
поднявшийся, как в сказке, из глубин Дона мост.
По решению командования мост был оставлен для
постоянной связи с правобережьем, а для его охраны от
захвата белоказаками выделены два полка из состава Мо-
розовско-Донецких войск. Расположив полки по Рычков-
ским высотам, мы укрепили свои позиции и стали ждать
наступления белых. Наша разведка узнала, что белое
командование, готовя наступление на Царицын, ставит своей
ближайшей целью захват моста через Дон как
единственной переправы в этих местах. Против нас оно
сосредоточило огромные силы пехоты, конницы, двенадцать
орудий и т. д. Мы также приготовились встретить «гостей»:
на помощь полкам, занявшим оборону, подготовили
резервный полк, установили восемь гаубичных орудий,
пристреляли зону возможного наступления, посадили артна-
блюдателя на правобережной высоте и соединили его
телефоном с батареей.
И вот рано на рассвете, после артналета, белые пошли
в наступление.
Ночью перед атакой, видимо для храбрости, они
хорошенько выпили и теперь густыми цепями, не пригибаясь,
шли на наши окопы.
96

Подняв головы над брустверами, бойцы считали
цепи — вторая... третья... четвертая...
— А вон, вон, гляди — конница выплясывает! —
неслось со всех сторон.
Действительно, за ближним бугром, сдерживая
разгоряченных коней, гарцевала в нетерпении казачья
конница — от всадников потемнел весь скат бугра. «Не
меньше бригады», — прикидывали командиры. И странно
то, что разворачивалась для атаки на виду, когда пехота
еще даже не дошла до наших окопов.
...Густая лавина всадников, сверкая на солнце
шашками, стремительно приближалась к нашим окопам. Все
ближе и ближе орущий, свистящий, улюлюкающий вал,
страшный топот копыт, от которого дрожит, ноет
приглушенно, жалобно земля и мороз пробегает по спине.
Еще минута, другая, и вот уже отчетливо видны
потные, в клочьях белой пены груди коней, мельтешат перед
глазами летящие по ветру гривы и наклоненные к ним
низко-низко перекошенные в дикой злобе пьяные лица
казаков.
Кажется, ничто не может остановить этот
стремительный бег, предотвратить удар занесенного над нашими
головами смертоносного меча, кажется, еще миг — и все
пропало, все будет сокрушено и смято. ' -
И вдруг, заглушив все: и топот, и крики, и тяжкий стон
земли, — ахнул тяжко за бугром удар грома — первый
залп наших батарей. И почти одновременно в самой гуще
лавы вздыбилась земля черными обвалами разрывов. За
первым залпом — второй, третий. Словно заполняя
промежутки между залпами, дружно ударили пулеметы,
резанули слух ударом кнута винтовочные залпы. И степь,
всего десяток минут назад дремавшая под косыми
лучами восходящего солнца, дышавшая прохладой ночи,
миром утра, теперь кипела, клокотала, выла на все лады
тысячами смертей, ухала, стонала, словно жалуясь,
негодуя.
Белоказачья пехота залегла сразу, но конница не
остановилась — сделать это она уже не могла, если бы
даже захотела: обезумевшие кони, несмотря на
бушевавший вокруг смерч огня, несли всадников дальше, и вся
масса продолжала катиться на наши окопы по какой-то
дьявольской инерции. Ее косили из пулеметов, били в
упор залпами винтовок, кромсали опустошающие осколки
7 «Годы грозовые»
97

снарядов, а она все
катилась, катилась,
умирая, агонируя на лету.
Озверевшие кони
перемахнули через наши
головы (около сорока
всадников — все, что
осталось от грозной
лавы) и помчались по
тылам, по лабиринту
окопов. Но и здесь
вражеских конников ждала
смерть: оказавшись у
самых стволов наших
орудий, легли они под
панихидный вой
картечи.
Эта исключительная
по лихости и
бессмысленности
кавалерийская атака на
окопавшуюся пехоту,
артиллерию дорого обошлась
белым — поле
оказалось буквально усеянным трупами людей, коней.
В несколько минут здесь легла полнокровная только
что сформированная казачья бригада. Только теперь,
обходя поле боя, мы узнали, что все казаки были мертвецки
пьяны. В этом памятном бою особенно отличились бойцы
батальонов Харченко Анисима, Подкуйко Ильи
Федоровича, артиллеристы Вышкворцева Максима, Яблочкина,
Гречкина и других.
Как после мы узнали, организатору этой лихой атаки,
командиру бригады, крепко не поздоровилось от грозного
атамана Краснова.
Мы же из-за удушающего смрада разлагающихся
трупов вынуждены были оставить свои окопы и занять
другие позиции.
Это была первая крупная победа Морозовско-Донец-
ких войск, сыгравшая исключительную роль в поднятии
морального духа и боеспособности наших бойцов. Надо
прямо сказать, что после отражения последней атаки
белоказаков, их разгрома в открытом бою вера в свое ору-
98
Командир батальона Анисим
Васильевич Харченко

жие у наших бойцов настолько окрепла, что уже
никакие — пусть даже сверхлихие и психические атаки
белоказаков — были им не страшны.
Впоследствии наши бойцы настолько усвоили тактику
белоказаков и изучили слабые места вражеской конницы,
настолько поверили в силу залпового, дружного огня, что
попросту стали смотреть на атаки белоказачьей конницы
почти как на забаву. Бойцы, заметив накопление где-либо
за бугром конницы, искренне желали и «молили бога»,
чтобы она пошла на них в атаку.
Несколько позже, в районе станции Кривая Музга,
произошел случай, окончательно нас убедивший в
отсутствии у наших бойцов боязни конных атак.
На Морозовский и 2-й Донецкий полки в течение всего
дня белые вели ожесточенное наступление. Семь яростных
атак отбили бойцы, уже был на исходе день, а вражеские
цепи, словно одержимые, все лезли и лезли на наши
окопы.
Вечером, на закате солнца, белоказаки бросились в
последнюю атаку. На случай отражения атаки они
решили прибегнуть к обычной хитрости: изобразить
бегство, чтобы выманить из окопов нашу пехоту, а
коннице в это время, зайдя с тыла, неожиданно броситься
в шашки.
Надо сказать, что первая половина задуманного
врагом плана удалась. Отразив атаку белых и видя, что
враги «драпают», не утерпели наши бойцы и, выскочив
из окопов, помчались вдогонку. Гнали превосходно:
перекололи, забрали в плен немало. А когда стали
возвращаться назад, в свои окопы, около трех полков
белоказачьей конницы бросилось на них совсем
неожиданно. Казалось, паника неизбежна, и стоявшие на
своих позициях артиллеристы, предвидя это, решили
выручить своих пехотинцев — мигом снялись с позиций
и покатили орудия на прямую наводку, чтобы
встретить вражескую конницу картечью. Но их опасения
оказались напрасными: пехотинцы, увидев конницу, не
растерялись, а, приняв боевой порядок, ощетинились
штыками и, подпустив конницу на близкий выстрел, дали
такой плотный огонь залпами по атакующим, что те не
выдержали и, повернув коней, бросились врассыпную.
Свыше ста трупов одних коней оставили белые в
этой атаке, много пленных, убитых и раненых.
7*
99

Здесь следует оговориться, что нашим полкам,
попавшим в такой переплет, несколько повезло: атака
казачьей конницы немного опоздала, и это решило участь
атакующих — казаки бросились в лаву тогда, когда уже
была отбита атака пехоты.
Тем не менее и этот случай помог нам: бойцы
обживались, привыкали к неожиданностям боя, проявляли
инициативу в минуты опасности.
И надо было видеть, как менялся человек,
испытавший столько опасностей, втянувшийся в суровую
боевую жизнь. Это были уже не те люди, каких я встретил
тогда в Морозовской, с медлительной, вразвалочку,
походкой, вялыми, угловатыми движениями, рассеянными,
полусонными взглядами и незнанием, как держать
правильно винтовку. Нет, это уже были новые, совершенно
новые люди — борцы за новую жизнь, воины,
умудренные опытом, познавшие цену и победам и поражениям.
Улучив минутку свободного времени, я, как всегда,
пошел вдоль окопов, чтобы поговорить с бойцами,
посмотреть, чем они занимаются. Эти всегда
непринужденные, простые беседы, непосредственные наблюдения
зачастую давали мне больше, чем самое подробное донесение
командира полка или комбата.
После только что закончившегося боя было как-то
непривычно тихо. Бойцы, выбравшись на бруствер окопа,
сидели группками и в одиночку, занимались кто чем —
одни чистили оружие, тихо напевая заветную песню;
другие, разувшись, тут же разложили свои портянки на
просушку; третьи, сняв с себя прохудившееся
обмундирование, чинили его: кто пришивал пуговицу, кто
штопал распоротую штыком штанину. Человек пять
бойцов, усевшись кружком, читали газету. Сквозь бубнящий
по слогам голос слышались неприхотливые комментарии
или требовательный басок:
— Постой... Погоди. Прочти еще разок, а то
непонятно.
— Ага, вон то повтори, про новую жизнь...
Читающий повторял.
— Вот теперь ясно, что и к чему, — слышался
довольный басок. — Давай, шпарь дальше.
Я подошел к бойцам, поздоровался и уселся на
рыхлую свежевынутую глину бруствера. Вмиг меня окру-
100

жили, посыпались расспросы. Сама собой завязалась
непринужденная беседа.
— Это грамотей наш,—указывая на парня с
газетой в руках, с уважением отозвался о чтеце пожилой
красноармеец, штопавший штанину, — всегда нам
читает всякую всячину: то книжки, то газетки. Хороший
парень, — заключил он рассудительно.
— Где только берет он книги эти, — вмешался
другой, старательно чистивший свою винтовку белобрысый
парень, — как привал, так и читаем.
Рядом с ним сидел другой боец, пристально
рассматривавший камень на своей ладони; другим камнем
он легонько ударял по нему, высекая мелкие осколки и
тоже пристально рассматривая их. Пожилой
красноармеец обратил мое внимание и на этого бойца.
— Вот, понимаете, товарищ командир, как только
остановимся где, так он непременно за свое — сразу за
землю. Снимет штык либо палку где достанет и давай
копать. То глину выкопает и показывает всем: «Вот бы
кирпич хороший вышел», то камень подцепит какой ни
на есть завалящий и носится с ним, как дурень со
ступой: «Здесь, наверное, уголь есть. Вот попомните мое
слово — есть!» А спрашивается — что у него глаза сквозь
землю видят? — Окинув всех сидевших серьезным
взглядом, махнул безнадежно рукой: — Все изысканием
занимается, ищет, да тольки кому это нужно теперь?
«Изыскатель» насупился, свел к переносице
выгоревшие на солнце брови и, смерив презрительным взглядом
пожилого, решительно стряхнул с колен мелкое
крошево камня:
— Эх, ты! Да что говорить...
Не закончив фразы, парень поперхнулся, потом
словно ошпаренный схватил винтовку, закричал:
— Казаки! Конница!!!
Миг — и все преобразились. Ощетинившись штыками,
лежали бойцы в окопах, наблюдая, как километрах в
трех разворачивается для атаки конница.
Я стал наблюдать в бинокль, пытаясь хотя бы
приблизительно определить количество атакующих и
направление удара. Впереди, в нескольких шагах от меня,
сидел коренастый, плотный красноармеец с изрытым
оспой лицом и спокойно крутил козью ножку. Это был
командир взвюда.
101

— Никак разворачивается к атаке на нас, —
обратившись к нему, сказал я. — Вот смотри.
— Бачу, — флегматично процедил он, не прекращая
своего занятия. — Дай бог, шоб скорище развырнулысь,
а то тымние.
Скрутив цигарку, водрузил ее в губастый рот,
пожевал с наслаждением и, видимо боясь, что его
неправильно поймут, продолжал:
— От як бы их черты в атаку поныслы на нас, тоди
б гарно було! Отлупцювалы б, дай бог!
Лежавший поодаль молодой боец, поднявшись на
локоть, вставил:
— Мы б им всыпали перцю!
Кругом послышался смешок — видимо, все
догадались, что это намек на мою фамилию, а «искатель» уже
весело добавил:
— Замес из них для кирпичей устроим!
В тот самый момент, когда конница, развернувшись,
пошла наметом в нашу сторону, откуда-то сзади бухнуло
орудие. Над головой с воем пропел снаряд и ушел в
сторону казаков. И мы увидели, как недалеко от
конницы взвился столб земли, а вслед за этим, повернув
коней, белоказаки скрылись за бугром.
— От же чертяка бисив, — ругнулся командир
взвода. — Помишав! Радый, що кыдать далеко може,
так и пуляе за симь верст, иаренык ему в дыхало!
По всему было видно, что и бойцов огорчила
поспешность артиллеристов, помешавших предстоящей
потехе.
Ушел я в штаб, когда уже совсем стемнело: не
хотелось покидать дружную семью бойцов, крепко
спаянных общей целью — борьбой за счастливое будущее,
опасностями суровой боевой жизни.
Долго стояли перед глазами их лица, улыбки,
слышались по-солдатски грубоватые шутки, за которыми
скрывалась настоящая дружба, забота о товарище;
степенное лицо пожилого бойца, по всему видать,
старшего среди них; полное рябое добродушное лицо
командира взвода, до глубины души обидевшегося на
артиллеристов за их поспешный выстрел, и, наконец,
незабываемое лицо «искателя» — сосредоточенное, не по
возрасту серьезное, задумчивое. Эх, дать бы ему
образование, возможность развернуть свою пытливую натуру,
102

удовлетворить жажду знаний! Прекрасный геолог,
видимо, получился бы!
Таких я знал много. Несмотря на бои, тяжкие
походы, витавшую вокруг них смерть, жили они мечтой
о скорой победе, интересовались всем, жадно тянулись
к знаниям. Неодолимо тянуло людей прочитать в газете
или послушать свежие новости о положении на
других фронтах, в тылу, о том, «как она там и што
маракует мировая капитализма и скоро ли будет ей гроб».
Трудно было с газетами, еще труднее — с книгами.
И когда доставали их, то зачитывали до дыр,
передавали из уст в уста крылатые новости, особенно если они
были радостны.
*
Будучи длительное время в окружении, мы, моро-
зовцы, больше по слухам узнавали о том, что делается
вокруг нас.
Решения VII съезда партии, происходившего в марте
1918 года, дошли до нас с большим опозданием. С
каким жаром, волнением обсуждали мы решение о
заключении Брестского мира, о борьбе ленинского ЦК с
оппозиционерами.
И вот в июле 1918 года на станции Чир в первый раз
была созвана конференция большевиков всех частей
Царицынской группы войск.
Для морозовцев эта конференция была огромным
событием — впервые мы слушали выступления старых,
испытанных большевиков товарищей Ворошилова, Ма-
гидова и других.
Они говорили о мире с немцами, предательстве
левых эсеров, военном коммунизме, комбедах в деревне,
хлебе для рабочих Москвы, Питера. Принятое съездом
решение о переименовании партии в Российскую
Коммунистическую партию большевиков вызвало оживленное
обсуждение: для многих оно было большой новостью,
да и, нечего греха таить, не каждый из командиров
правильно понимал значение этого факта.
Это событие особенно страстно обсуждалось в
казачьей и крестьянской массе — слова «коммуна»,
«коммунизм» пугали этих людей, наслышавшихся от врагов
рсяких небылиц.
103

Во время разгоравшихся споров дело доходило до
курьезов.
— Большевистской партии мы верим, мы за нее, но
коммунизм, коммуния... Как-то непонятно, страшно даже
говорить, — смущенно улыбаясь, говорил один.
Другие выражались более определенно:
— Мы за Советскую власть, за большевиков, за
Ленина, но не за коммунию. Не видели ее и не знаем!
На нас, коммунистах, лежала большая
ответственность: разъяснить, растолковать без запальчивости,
спокойно смысл происшедших событий, донести до
каждого бойца значение политики нашей партии, величие
дела, за которое он, боец, командир, сражается.
В проведении разъяснительной работы мы
использовали всякого грамотного, пользующегося доверием и
преданного революции человека, не считаясь со временем,
работали сами.
Сколько разыгрывалось споров, доходивших порой
до смешного.
— Вот ты говоришь, что за Советскую власть,
большевиков, но тебе не нравится слово «коммунист», —
вразумительно говорил, обращаясь к молодому казачку,
знакомый мне слесарь Морозовского депо. — Ну, а по»
зволительно спросить тебя, чем же ты отличаешься в
этом от... Мамонтова? Скажем, какая между вами
разница: ведь Мамонтов в своих первых воззваниях тоже
говорил, что он за Советскую власть, а только против
коммунии?!
Парень сначала обидчиво вытаращил глаза,
заморгал белесыми ресницами, пораженный неожиданным
оборотом дела, потом вдруг обрушился на агитатора:
— Ты... что? Что сравниваешь меня с кадетским
генералом?! Он же контра! Гадюка! Живодер! Нас не
обманешь — очень даже знаем, кто такой Мамонт!
К парню присоединяется сразу несколько голосов,
возбужденных, горячих, нетерпеливых:
— Мамонт, бисив, рубае та вишае нашего брата — от
тоби и Совицка власть и болыиоЕыкы!
—, Ну так вот, сами ж говорите, что Мамонтов
гадюка, а ведь он-то и против коммуны! Она, эта
коммуна, страшна генералам, офицерам да богатеям. Им
она хуже горькой редьки, а вам чего рыпаться?! w;
104

Бойцы, окружившие агитатора, молчат, мнутся,
потом один, видать, самый храбрый, неуверенно
продолжает:
— Так гутарят же, что будто всех под одно одеяло...
с одного котла хлебать...
— Эх ты, голова садова! — уже возмущенно
объясняет агитатор и, приложив к голове парня свою ладонь,
укоризненно качает головой. — Та у тебя и впрямь
полова тута!— Обернувшись, также спокойно поведал: —
А в общем тебе, Савка, тужить нечего: хоть под
одеялом общим, хоть у котла — ты не проиграешь...
Обвалом грохнул дружный хохот — шутка попала
не в бровь, а в глаз: парень был действительно хватким!
Смеялся со всеми и Савка — заразительно, громко, а
когда схлынула волна беспечности и веселья, вдруг
смолк, задумался.
— А товарищ Ворошилов, — спросил он
неожиданно, — коммунист?
— А то как же, конечно, коммунист, — отвечает
слесарь.
— А Ленин—тоже?
— Тоже.
Парень обернулся и, словно ища поддержки,
решительно заявил:
— Ну, в таком разе и мы коммунисты!
Так, находясь почти в непрерывных боях,
коммунисты Морозовско-Донецких войск делали первые шаги
в политическом воспитании бойцов. А она, эта работа,
нам была очень нужна: Морозовско-Донецкие войска
представляли собой пестрый, разношерстный состав —
тут были иногородние крестьяне Донской и других
областей, шахтеры, железнодорожники, ремесленники,
донские казаки, тут были люди самых различных занятий,
убеждений, характеров — плотники, сапожники,
хлеборобы, приказчики, молодые безусые юнцы, седоголовые
батьки... И каждый по-своему реагировал на
происходящие события.
Вечерами, когда выпадала спокойная минутка, люди
собирались в укромном уголке, затевали «политику» —
спорили, рассуждали, иногда дело доходило до
перебранки. Но когда разговоры касались главного, самого
больного, заканчивали единодушно: «Контру надо
разбить, кадетских гадов — изничтожить!»
105

В горниле тяжких боев, в походах, в совместном
преодолении трудностей рождалось драгоценное чувство
товарищества, оттачивалось классовое сознание, крепло
единство, медленно, порой болезненно, в муках
рождался новый, советский человек, свободный от пут
проклятого прошлого.
Как-то ко мне неожиданно обратились товарищи из
2-го Донецкого полка и заявили, что их командир полка
Глущенко—левый эсер и они, хотя и нет пока явных
фактов, боятся, как бы не продал. Это было в дни,
когда до нас дошла весть о предательстве левых эсеров и
покушении их на В. И. Ленина.
— Оно, конечно, раньше было не до того, — заявили
они, — а теперь вот оно как дело оборачивается! Его
дружки восстание в Москве подняли, на товарища
Ленина покушение устроили.
Я знал Глущенко как неплохого командира, знал и
то, что он эсер, хотя и из бедных крестьян. На его счету
было немало славных подвигов, но к голосу товарищей
пришлось прислушаться: плохо, когда бойцы не уверены
в своем командире.
Вызвав Глущенко на беседу, я вдруг услышал и от
него то же самое. Чувствуя натянутое отношение к
нему бойцов, он решился:
— Вы бы меня лучше освободили, товарищ Мухопе-
рец. Никуда не денешь прошлого — был я левым
эсером. Прошлое дело, давно проклял день тот, когда
связался с братией этой, но... что было, то было. Лучше мне
уйти с командования полком.
Просьбу Глущенко пришлось удовлетворить и
направить его на другую работу — начальником службы по
ремонту лошадей.
Массы сами стремились очистить свои ряды от
малонадежных или подозрительных людей. В ротах
устанавливается сознательная дисциплина, поддерживаемая
самими бойцами, причем нередки были случаи, когда бойцы
выносили наказание тому или иному товарищу,
провинившемуся в нарушении дисциплины.
Исключительно большую и трудную работу
пришлось проводить коммунистам среди бойцов за
сохранение жизни пленных. Кроме соображений гуманности,
мы учитывали ражные политические последствия этого
вопроса.
106

В начале борьбы с контрреволюционным мятежом
наши бойцы не приносили вреда пленным: как обычно,
пленного разоружали и потом в соответствии с
поведением самого пленного решали его судьбу — или
отпускали, или брали к себе в отряд. Но вот пришла
первая страшная весть, всколыхнувшая всю округу: на
открытой платформе со станции Чир привезли двенадцать
изуродованных до неузнаваемости трупов. Эти
красногвардейцы были застигнуты врасплох, взяты в плен и
расстреляны. Уже над убитыми озверевшее белоказачье
устроило кровавую вакханалию — били их прикладами,
кололи штыками, резали саблями, выкалывали глаза.
С трудом, только по остаткам одежды —
окровавленной, изорванной в клочья — удалось опознать убитых.
Тысячи людей хоронили эти жертвы...
А потом пошло одно за другим:
— зверская расправа над семьюдесятью пленными,
захваченными у Нижне-Чирской. Застигнутые врасплох,
они были изрублены в крошево, многим вспороты
животы и налито молоко (бойцы после боя отправились по
дворам в поисках обеда);
— чудовищная, не имевшая себе равных в истории
гражданской войны расправа над безоружными и
беззащитными ранеными, отправленными санитарным
поездом на ст. Суровикино: темной ночью пьяное зверье
нападает на эшелон и рубит, кромсает, вырезает звезды
на теле, насилует медперсонал... Свыше пятисот трупов!
Трудно перечесть все бесчинства и изуверства
белоказаков.
Генерал Краснов и белое командование всячески
поощряли эти зверства. В своих воспоминаниях Краснов,
будучи уже в изгнании, самодовольно писал:
«В атаке казаки были беспощадны. Так же они
были беспощадны и с пленными. Когда у хутора
Пономарева захватили казаки знаменитого Подтелкова,
сопровождавшегося 73 казаками, оставшимся при нем,
они устроили полевой суд. Полевой суд приговорил
Подтелкова и двух его сподвижников комиссаров к
повешению, а казаков конвоя — к расстрелу. Казнь сейчас
же была приведена в исполнение в присутствии всех
хуторян. Старуха казачка соседнего хутора жалела очень,
что не успела посмотреть, «как этих злодеев вешать
будут...»
107

Зверства белоказаков бойцы наши видели своими
глазами, и удержать их от ответной мести стоило большого
труда. Мы не могли не видеть серьезных изменений,
происшедших в среде казаков, пошедших за Красновым
и его приспешниками. Когда борьба с красными,
большевиками велась на территории Войска донского, они
еще верили своим атаманам, верили, что борются за
казачью волю, за тихий Дон. Но вот пришло время,
когда на территории Донской области не осталось
большевистских войск, и главный козырь атамана выпал
из рук.
Он добивается разрешения круга вести войну за
пределами границ Донской области, но не так-то легко
было заставить казаков идти и класть свои головы за
чьи-то интересы, за какой-то Камышин, Воронеж,
Москву... Многие казаки начали понимать, что их обманули
и толкают на войну со всем русским народом.
— Разве ж может Дон осилить всю матушку-Рас-
сею? — спрашивали казаки и тут же отвечали: — Та ни
в жисть!
Выхода им не оставалось другого, кроме как
решать — или идти с Красновым, или бросать все и
переходить на сторону Советской власти, к нам. Следовательно,
мы, большевики, обязаны были помочь этим людям в выг
боре правильного пути, а не отпугивать их.
К РЕГУЛЯРНОЙ АРМИИ
С отходом наших войск на левую сторону Дона и
дальше на Царицын территория Донской области
оказывалась свободной, от большевистских войск, и генерал
Краснов приступил к немедленной подготовке похода на
Царицын.
Оставался последний незначительный барьер —
узенькая полоска территории по руслу великой русской реки
Волги, у основания которого стоял город Царицын —
барьер, который разъединял донскую и уральскую
контрреволюцию, мешал ее объединению, стоял на пути
общего похода контрреволюции на Москву.
То, что не удалось сделать Каледину—превратить
Дон в «русскую Вандею», — удалось более хитрому и
менее разборчивому в средствах генералу Краснову.
108

Планы генерала Краснова были частью тех планов,
которые вынашивались англо-американскими
империалистами по удушению молодой Советской Республики, и
первые успехи своего ставленника (неважно, что он
продавался и немцам и англичанам) они приветствовали
восторженно, спеша оказать ему всяческую помощь, вплоть
до вооруженного вмешательства — интервенции.
Поспешили с помощью и немецкие оккупанты.
Заняв всю Украину, приморскую часть Дона, немцы
вошли в контакт с войсками Краснова, и «правительство»
Дона тотчас же отправилось на поклон к своим
вчерашним врагам, а ныне хозяевам, стало просить помощи —
оружия, боеприпасов, снаряжения.
Атаман Краснов пишет письмо императору
Вильгельму, изливая свои верноподданнические чувства,
заискивая; началась трогательная и вместе с тем
позорная сцена лобызания врагов.
По указанию Берлина немецкие генералы тайком
помогают Краснову всем, в чем нуждается Донская
армия, — снарядами, орудиями, патронами, самолетами,
винтовками, снаряжением. И не только Донская —
Краснов охотно помогает полученным от немцев оружием
и своим соседям: Деникину, Алексееву. Когда враги
Краснова стали упрекать его в сношениях с немцами,
приводя пример «непорочности» в этом отношении
Деникина, по-прежнему свято преданного союзническому
долгу, атаман острит: «Получаемые от немцев снаряды
я обмываю в водах тихого Дона и только тогда
передаю Деникину».
Разумеется, помощь эта оказывается не за красивые
глаза — немцы сотнями эшелонов вывозят с Дона хлеб,
сало, мясо, шерсть, уголь.
На заседании Большого войскового круга атаман
Краснов хвастливо заявляет:
«Я вошел в переговоры с германцами. За шерсть и
хлеб мы получили орудия, винтовки, патроны. Наша
борьба теперь благодаря громадному военному таланту
и твердой воле командующего Донской армией генерала
Денисова и большой работоспособности его начальника
штаба полковника Полякова приняла строго
планомерный характер».
Донская армия, вооруженная до зубов немецким
оружием, насыщенная сбежавшимися на Дон офицерами,
109

под командованием способнейшего генерала Денисова
стала готовиться к походу на Царицын.
Следовательно, война на Доку вступала в новую
фазу, когда хорошо организованная и прекрасно
вооруженная армия нашего врага поставила перед собой
большую стратегическую задачу — разгромить красные
части под Царицыном, захватить все Нижнее и Среднее
Поволжье и, соединившись с уральской и оренбургской
контрреволюцией и восставшими чехословаками,
двинуться на Москву.
Все это ставило перед нами новые неотложные
задачи в дальнейшей борьбе за власть Советов — чтобы
выстоять и победить в предстоящих сражениях,
необходимо было иметь крепкие части Красной Армии, свои
красные кадры командиров высшего, среднего, низшего
звена, свою материально-техническую базу, способную
обеспечить многочисленную армию всем необходимым:
обмундированием, питанием, боеприпасами, оружием,
ибо надеяться на получение всего этого откуда-то со
стороны мы не могли — Республика Советов находилась
в огненном кольце фронтов. Перед этой созданной по
всем правилам военного искусства армией вставали
задачи огромнейшей важности:
а) разгромить наемника кайзеровского
империализма— донскую контрреволюцию;
б) взять хлеб и продовольствие с южных житниц
России — Дона, Кубани, Ставрополья — для
промышленных районов страны;
в) во что бы то ни стало удержать в своих руках
район Царицына как важнейший стратегический пункт
на юге Республики, через который пролегают артерии,
связывающие ее с югом, Кавказом. Удерживая район
Царицына, не дать тем самым возможности
контрреволюционным силам юга и востока объединиться.
Осуществление этих величайших задач партия, Ленин
поручают товарищам Сталину, Ворошилову,
Орджоникидзе и другим большевикам.
Лично Сталина морозовские большевики в то время
еще не знали, но слова «народный комиссар» известны
были всем. Слова эти были священны, так как
олицетворяли собой партию и Советскую власть, считалось,
что народный комиссар был посланником самого
Ленина.
ПО

Встретиться со Сталиным мне довелось немного
позже, непосредственно в период подготовки и
проведения обороны Царицына, но его работу, результаты его
деятельности мы уже стали ощущать.
Сталин сыграл выдающуюся роль в организации
обороны Царицына, особенно в укреплении тыла
героической 10-й армии, в борьбе с Троцким и троцкистами,
насаженными повсюду ими «военными спецами», а на деле
изменниками, в душе люто ненавидевшими советский
строй и всячески в меру своих подлых сил
стремившимися напакостить молодому Советскому государству.
Следует сказать, что обстановка в Царицыне в то
время была исключительно сложной, запутанной,
тяжелой, и, чтобы предупредить нависшую катастрофу,
организовать отпор врагу, выстоять, отразить все его
наскоки, нужна была жесточайшая диктатура. А для
осуществления такой диктатуры нужна была твердая
рука, горячее сердце большевика, неподкупная
честность, здравый ум. Мне кажется, что в лице товарищей
Сталина, Ворошилова и других руководителей именно и
воплощались эти качества. Руководимые ими фронтовые
и царицынские большевики блестяще справились с
самыми трудными задачами.
Для того чтобы хоть в какой-то мере представить
себе всю сложность обстановки, создавшейся перед
наступлением красновских полчищ на город, я позволю
себе привести только единичные факты из многих
десятков, сотен.
«Царицын в тот период, — вспоминает К. Е.
Ворошилов, — был переполнен контрреволюционерами
всевозможных мастей, от правых эсеров и террористов
до махровых монархистов. Все эти господа до
появления товарища Сталина и прибытия революционных
отрядов с Украины чувствовали себя почти свободно и
жили, выжидая лучших дней».
Контрреволюционные элементы города готовили
мятеж, который приурочивался к моменту подхода
Краснова к Царицыну. Во главе заговора стоял начальник
штаба СКВО Носович. Как потом выяснилось, Носович
вовлек в сети заговора все царицынские подонки,
установил прямую связь через известного инженера
Алексеева и его сыновей с Троцким, и тот, обычно глухой
к просьбам Царицынского фронта, здесь проявляет
111

удивительную щедрость: отпускает для организации
заговора (под видом закупки нефти) десять миллионов
рублей... Носович установил связь с тремя иностранными
консулами, находившимися тогда в Царицыне:
французским — Шарбо, американским — Бурье и сербским —
Леонардом. Был создан штаб заговора, подкуплена
местная буржуазия, подготовлены довольно
значительные силы: сербский отряд — тысяча штыков, союз
«Фронтовик» — двести человек и т. д. Были уже отпечатаны
прокламации с обращением к народу, которые
начинались словами: «Волею народа большевистская власть
в Царицыне уничтожена... пал Царицын, который
большевистские комиссары считали своим оплотом...»
Заговор, готовившийся с такой планомерностью, был
раскрыт и ликвидирован только благодаря
прозорливости и непримиримости Сталина и других большевиков.
Подлые проделки заговорщиков приходилось
испытывать и нам на каждом шагу. Так, например, в самую
тяжелую пору для города, когда наши войска
занимали позиции на последнем рубеже перед его окраиной
и имели пятьдесят — семьдесят процентов потерь,
неожиданно узнаю, что в мое распоряжение как
командира Морозовско-Донецкой дивизии прибыло
пополнение— только что сформированный из рабочих Новой
Отрады полк. Полк большой по численности, хорошо
вооруженный. Я радуюсь и сменяю этим полком два сильно
потрепанных полка.
И вдруг грому подобная весть: командир полка
Новой Отрады Сухачев, еще не успев занять позиции,
отправил делегатов к белым для переговоров о сдаче
полка!
В то время, когда красные бойцы напрягали
последние усилия на подступах к Царицыну, в самом городе
зрели темные заговоры, саботаж, измена — враг готовил
нам удар в спину... И это в городе, который должен был
уже не сегодня-завтра стать твердыней, крепостью
революции на Волге.
Необходимо было избавиться и как можно скорее
от всей этой нечисти, посадить всюду своих,
проверенных людей, создать армию, способную отразить
наступление врага, укрепить ее тыл... Вот за эту-то задачу
и взялись мы под руководством товарищей Сталина и
Ворошилова.
112

Приказ штаба Северо-Кавказского военного округа
№ 393 от 23 июня 1918 года, подтвержденный Сталиным,
закрепил уже начатое в пути формирование такой армии.
С переправой всех войск ворошиловской группы через
Дон и сосредоточением их в районе Царицына работа
по формированию продолжалась. Следует отметить, что
проводить ее было не так уж легко: красноармейцы,
привыкнув к эшелонной войне, с неохотой покидали вагоны.
За долгое время перехода они не только «приросли» к
тому составу, где находились их родные и близкие, не
только привыкли защищать «свой эшелон», но у них
выработалась даже своего рода эшелонная тактика
ведения войны, отучить от которой было нелегко. По
прибытии эшелонов в район Кривая Музга в войска
приехали Сталин и Ворошилов, которые разъяснили бойцам
задачи обороны Царицына и необходимость оставления
эшелонов, формирования частей новой армии.
Семьи всех прибывших бойцов были расселены по
селам и хуторам вокруг Царицына. Только выйдя из
эшелонов и избавившись от беженцев, сковывавших их
по рукам и ногам, бойцы наши стали в подлинном
смысле слова организованной армией, способной перейти
в решительное наступление и разбить красновские банды.
Из частей бывших 3-й и 5-й украинских армий была
сформирована Коммунистическая дивизия,
артиллерийские и броневые части, армейский аппарат
Царицынского фронта. Из группы Морозовско-Донецких войск
была сформирована Морозовско-Донецкая дивизия. Эти
две дивизии— 1-я Коммунистическая и
Морозовско-Донецкая — вскоре стали основным костяком 10-й армии,
покрывшей впоследствии в боях с врагом свои знамена
немеркнущей славой. Харченко был отозван в
распоряжение командования фронта и после назначен
командующим южным участком Царицынского фронта, меня
назначили командиром Морозовско-Донецкой дивизии.
Морозовский и Донецкий окрисполкомы,
находившиеся до сих пор в вагонах, где начиналась и кончалась
подвластная им территория, за ненадобностью были
распущены, а большинство членов исполкомов пошло на
укрепление дивизии.
Так был положен конец центробежным силам,
противоречиям, раздиравшим наши части, неурядицам,
наносившим большой вред общему делу.
8 «Годы грозовые»
113

Командир Громославского полка
Никифор Логинович Ипатов
Южные отряды,
отходившие вдоль
железной дороги Велико-
княжеская — Царицын,
были сведены в 1-ю
Донскую стрелковую
дивизию. В эту
дивизию первоначально
вошла и кавалерийская
бригада Буденного.
На царицынских
заводах закипела
энергичная работа по
оказанию помощи вновь
организованным
дивизиям: изготовлялись
бронепоезда,
ремонтировались орудия,
пулеметы. Уже в первые
дни июля 1918 года,
после сформирования,
Морозовско - Донецкая
дивизия представляла собой внушительную силу и
включала:
Морозовский полк — 3500 штыков, под командованием
Вышкворцева;
1-й Донецкий полк — 1500 штыков, под
командованием Лысенко;
2-й Донецкий полк — 2000 штыков, под
командованием Глушенко;
Громославский полк — 2500 штыков, под
командованием Ипатова;
Воронцовский полк— 1000 штыков;
Чернышковский полк— 1200 штыков, под
командованием Близнюка;
Кавалерийский полк в составе двух дивизионов —
1200 сабель, под командованием Дербенцева;
Артиллерийская бригада — 33 орудия, под
командованием Гетмана.
Кроме этого, дивизии был придан железнодорожный
батальон из 700 рабочих-железнодорожников.
Полки были сведены в бригады. Первой бригадой
114

Командовал шахтер Василий Кондратов, второй —
бывший вахмистр Федор Лобачев.
Дивизия имела также батальон технической связи.
Отступая из Морозовской, наши связисты снимали все,
что относилось к связи: телефонные провода, аппараты
и т. д. Получили мы кое-что и из Царицына. В общем,
связью мы были обеспечены лучше других дивизий, и
штаб дивизии имел все время почти бесперебойную
телефонную связь с полками.
Всего в каждой из дивизий — Коммунистической и
Морозовско-Донецкой — после сформирования
находилось свыше двенадцати тысяч бойцов, а в обеих
вместе — примерно двадцать четыре — двадцать пять
тысяч бойцов.
Военный совет Северо-Кавказского военного округа
в целях более оперативного руководства боевыми
операциями в предстоящем сражении наметил основные
боевые участки с постановкой конкретной задачи каждому
участку, а также произвел расстановку командного
состава.
Были выделены следующие боевые участки: Усть-
Медведицкий (от станции Кумылга до станции Котлу-
бань) — командующий Миронов, Царицынский (от Кот-
лубани до Котельниково) — командующий Харченко,
Сальская группа (Котельниково —
Зимовники)—командующий Шевкоплясов и Кубано-Черноморский участок —
командующий Калнин.
На центральный, Царицынский, участок фронта были
поставлены Морововско-Донецкая и 1-я
Коммунистическая дивизии.
БИТВА ЗА ЦАРИЦЫН
Борьба за Царицын вошла в историю гражданской
войны ярким, незабываемым событием, значение
которого выходило далеко за пределы Царицынского
фронта.
Битва за этот город не была случайным явлением,
простой, обыкновенной стычкой сил революции и сил
контрреволюции. Политическая и стратегическая
обстановка складывалась здесь под влиянием ряда факторов,
имевших для нашего молодого Советского государства
жизненно важное значение. Следует отметить, что
стратегическое и политическое значение Царицына выяви-
8*
115

лось сразу же после Октябрьского переворота в связи
с активными действиями контрреволюционных сил на
Дону, Северном Кавказе, захватом англичанами Баку,
выступлением чехословаков в центре Поволжья и
немецкой оккупацией Украины. Для молодой Советской
Республики создалась крайне неблагоприятная
обстановка: Украина оказалась отрезанной от центра, а
центр отрезан от топливных и хлебных ресурсов. Вместе
с тем оказались отрезанными пути и на Кавказ,
проходившие через Украину, Донскую область к нефтеносным
районам Баку, Грозного. Сибирь оказалась отрезанной
вследствие мятежа чехов и наступления Колчака.
Настали тяжелые дни для нашей Советской Республики —
голод, холод, полчища взбесившихся врагов полезли на
нее со всех сторон. В этих условиях борьба за хлеб, за
сырье стала решающей борьбой. В. И. Ленин в это
время говорил: «Кажется, что эта борьба только за хлеб;
на самом деле, это — борьба за социализм».
...Железное кольцо фронтов, отрезаны все пути
снабжения, на исходе последние резервы. Оставался один
источник — Царицын. К нему со всех сторон тянулись
железные дороги и водные пути — Юго-Восточная,
Донецкая, Владикавказская, гигантская водная артерия —
Волга. Как по артериям течет к сердцу кровь, так
течет по ним к Москве кубанская пшеница, донецкий уголь,
лес, рыба, соль, хлопок.
Краснов строит далеко идущие планы: заняв
Донскую область, превратить ее в центр борьбы с Советами
во всей России; прибрав к своим рукам Северный
Кавказ, создать федерацию под именем Доно-Кавказского
союза, а вслед за этим объединенными силами
отторгнуть весь юг от России и передать его под
благосклонное покровительство кайзера Вильгельма.
Обращаясь к Вильгельму, Краснов открыто просил
его утвердить Войску донскому новые границы.
«...Атаман Зимовой станицы при дворе вашего
императорского величества, — писал Краснов
Вильгельму,— уполномочен мной просить ваше императорское
величество признать права Всевеликого Войска
донского на самостоятельное, а по мере освобождения
Кубанского, Астраханского и Терского войска и Северного
Кавказа право на самостоятельное существование и
всей федерации его именем Доно-Кавказского союза...
116

Помочь разрешению спора между Украинской радой и
Всевеликим Войском донским из-за Таганрога и его
округа в пользу Войска донского и далее —
содействовать присоединению к Войску по стратегическим
соображениям городов: Камышина, Царицына и города
Воронежа...»
И Вильгельм спешит помочь в разрешении споров.
Но у Германии был свой старый враг и соперник там,
где пахнет нефтью, — в районе Грозного, Баку. Это
Англия, чутко следившая за происками немцев на юге и
Кавказе. Заметив опасность, англичане, опираясь на
марионетку Деникина, поспешно высаживают десант,
расправляются с двадцатью шестью бакинскими
комиссарами, Советской властью и прибирают Кавказ к своим
рукам. План Краснова о союзе, федерации лопнул, и
ему самому пришлось начинать и вести борьбу за
Царицын.
Это в какой-то мере облегчило наше положение, но
только облегчило: Краснов к тому времени уже
располагал огромной казачьей армией, большим количеством
офицеров, прекрасным вооружением.
Так сложилась обстановка под Царицыном к июлю
1918 года. Силам Краснова мы могли противопоставить
в этот период только что организованную 10-ю армию
и отдельные красногвардейские отряды рабочих
Царицына и окрестных сел.
Этого, конечно, было далеко не достаточно, и штаб
обороны предпринимает немедленные меры к
организации других частей. В окружающие Царицын районы —
Арчаду, Качалино, Калач, Чир, Котельниково,
Великокняжескую — спешно посылаются специальные отряды
для формирования новых сил. Принимаются меры к
вооружению и тех отрядов, которые пробивались к
Царицыну сквозь огненное кольцо белогвардейского
окружения.
В свою очередь закончил формирование и
сосредоточение своих войск против Царицына и Краснов.
Начались тяжелые бои...
Начало сражения за Царицын относится к тому
периоду, когда белые пытались захватить
железнодорожный мост, восстановленный нашими войсками на реке
Дон, отрезать оставленные для его охраны полки Мо-
розовско-Донецкой дивизии и уничтожить их. Овладев
117

единственной переправой через Дон, белоказаки
рассчитывали развивать наступление дальше.
Сосредоточив на левом берегу, в районе хутора Дем-
кин, крупные силы, белые стремительной атакой пехоты
опрокинули 1-й Донецкий полк нашей дивизии, а Чср-
нышковский и Обливский полки прижали к Дону. Части
Громославского полка и 1-го Конного вынуждены были
отходить к Ляпичеву.
Развивая наступление, белые стремились захватить
мост и отрезать пути отхода Морозовскому и 2-му
Донецкому полкам, находившимся на правом берегу Дона.
Для дивизии создавалось критическое положение —
она оказалась разорванной на три части. Белые клином
врезались в расположение дивизии, острие клина уже
настолько ушло в глубь ее тела, что белоказаки смогли
взять под интенсивный обстрел мост, подступы к нему...
Белым казалось — цель достигнута!
Однако до цели было еще далеко; столь угрожающее
для нашей дивизии положение продолжалось недолго:
задержав противника на полотне железной дороги и
выждав, когда подойдут наши резервные роты, мы
перешли в решительную контратаку.
Завязался ожесточенный бой, переходивший местами
в рукопашную схватку. Не выдержав нашего удара,
белые начали отходить, сначала медленно пятясь,
цепляясь за каждый бугорок, за каждую балочку, потом
все стремительнее, стремительнее... А в это время
прижатый к Дону Чернышковский полк перешел в
контратаку и, отбросив оставленный против него заслон
белых, вышел во фланг и тыл зарвавшейся белой
дивизии, и та, боясь полного окружения, бросилась
отступать.
К вечеру, понеся крупные потери, противник
отошел на свои исходные позиции, оставив на поле боя
около двухсот человек убитыми, много винтовок и
пулеметов.
Это была вторая крупная победа Морозовско-Донец-
кой дивизии.
В этом бою неожиданно для всех нас блеснула
геройским поступком медсестра одного из полков,
семнадцатилетняя девушка Нюся Киреева.
Пожалуй, в дивизии не было бойца, который не знал
бы эту ничем особенным не выделявшуюся девушку —
118

сестрица как сестрица. Во внешнем облике — скромном,
даже робком — тоже ничего не было такого, что бы
говорило о недюжинности ее характера: две выгоревшие
косички, голубые, не по возрасту серьезные глаза да
на миловидном курносом личике нечастая россыпь
мелких веснушек. Взгляд простодушный, открытый,
доверчивый, хотя где-то там, в небесной синеве их, уже
светился жесткий, упрямый огонек, и нередко глядели
они на мир исподлобья, испытующе, словно сердились
на кого-то... Но когда была весела, смеялась вся без
остатка искрящимся детским смехом. И в минуты эти,
казалось, нет существа счастливее и беззаботнее нашей
Ню^и.
Как ни странно, но даже более чем скромная
фронтовая одежда, в которой она делила с нами все тяготы
суровой окопной жизни, не только не портила ее
внешнего облика, но придавала ему какую-то особенную
простоту, скромность, а белый фартук с красным крестом и
такая же косынка дополняли убранство и делали Нюсю
более чем привлекательной.
Бойцы любили ее за то, что она запросто заходила
в роты, со всеми была одинаково любезна и
обходительна и, уж если зайдет к бойцам, так просто не уйдет:
кому заштопает порванную гимнастерку, кому пришьет
пуговицу, а кому сделает такое внушение насчет
опрятности и чистоты, что тот просто только разведет
смущенно руками и помнит потом долго.
А сколько раз ее видели в самом пекле боя, когда
она хладнокровно делала свое дело — перевязывала
раненых. И после этого она умела оставаться застенчивым,
скромным существом. Старшие ее называли «наша дочка
Нюся», помоложе—«наша Июся», но все смотрели на
нее как на младшую сестру.
...В самую горячую минуту боя Нюся увидела, как
бойцы 1-го Морозовского полка, не выдержав натиска
белоказаков, дрогнули и начали в панике отступать. Все
произошло настолько быстро, что трудно было понять
и разобраться в развернувшихся событиях на поле боя:
стремительный, как снежный обвал, удар казачьей
лавы, беспорядочные выстрелы, заглушаемые диким
свистом, улюлюканием, тяжкий топот копыт... И вот уже
дрогнули передние, попятились, а за ними и остальные.
119

Обгоняя друг друга, бегут бойцы, а вслед, не отрываясь,
белые цепи.
Не раздумывая, Нюся бросилась вперед и, подняв
руки, сколько было сил закричала:
— Стойте! Стойте!!!
Заметив кем-то брошенную винтовку, схватила ее,
дрожащими руками дослала патрон и бросилась
наперерез мчащейся ( азад кучке бойцов.
— Ложись!
Налетела коршуном на какого-то дюжего бородатого
дядю, повисла на руке: «Куда-а-а?! Ложись!» — потом
на второго, третьего... Упала на колено и стала бить по
наступающим белым цепям, задержавшаяся кучка —
тоже. Оставив этих, бросилась в самую гущу бегущих, но
здесь потруднее—обезумевшая толпа прет валом:
потные, перекошенные в страхе лица, тяжелый со свистом
выдох, дикий взгляд... Пыталась крикнуть, но голос не
то сорвался, не то бесследно потонул в гулком топоте
тысяч ног, стрельбе. А белоказаки вот, рукой подать —
еще несколько секунд, и тогда уже пропало все—
начнется рубка...
Примчавшись на поле боя, я увидел интересную
картину: Нюся со сбившейся на плечи косынкой мчится за
убегающим бойцом — высоким долговязым парнем. Вот
она настигает его и, забежав наперед, загораживает
парню дорогу. Парень, заметив преграду, хотел было
вильнуть в сторону, но Нюся успела огреть его
прикладом винтовки.
— Тру-у-у-с! Стой! Куда бежишь?! — закричала она
на парня так, что тот вмиг опомнился и стал словно
вкопанный, озираясь дико, растерянно. Увидев 7рядом с
собой девушку и догадавшись, что и слова и приклад
принадлежали именно ей, парень вдруг резко обернулся
и заорал громовым голосом бегущим:
— Стой же, тебе говорят!
Растопырив свои длинные руки, парень закрутился
волчком, хватая прущих на него беглецов и бросая их
наземь, приговаривая: «Тебе ж говорят... мать твою...»
Миг, и вот уже бегущая толпа замедлила шаг,
задержалась у той группки, где орудовали Нюся и парень;
видя, что путь им преградила жиденькая цепочка
людей, сами стали ложиться и вестц огонь.
120

Наконец, убедившись, что цепи красноармейцев
залегли и ведут огонь, парень плюхнулся рядом с Нюсей
и начал посылать по белым цепям пулю за пулей. Цепи
белых залегли, конница отхлынула.
Паника была предотвращена.
Подоспевший резерв не только восстановил
положение, но, перейдя в контратаку, отбросил противника
далеко назад.
Так в тяжелую минуту боя из скромной девушки
родился храбрый, бесстрашный бсец. Нюся была
представлена к боевой правительственной награде — ордену
Красного Знамени.
С каждым часом напряжение боя росло. Генералы
Мамонтов, Толкушкин бросили в сражение свои главные
силы, надеясь с первых же шагов опрокинуть
красные части валом огня, лихими кавалерийскими атаками
и гнать безостановочно к стенам Царицына, чтобы на
их плечах ворваться в город.
Наше командование принимает решение отвести
части Морозовско-Донецкой и 1-й Коммунистической
дивизий на более выгодные позиции, в район станции
Кривая Музга.
Белые перешли в наступление по всему
Царицынскому фронту, и бои с первых лее дней достигли
наивысшего предела.
Огромные массы белой конницы, пехоты,
поддерживаемой артиллерией, самолетами, огнем бронепоездов,
обрушились на наши две дивизии — Морозовско-Донец-
кую и 1-ю Коммунистическую. День и ночь гремела
канонада, раскаленные до предела дула орудий, стволы
пулеметов покрылись черно-сизым налетом, курились
едким маслянистым дымком, и бойцы с трудом
поспевали менять воду в кожухах пулеметов. Напряжение боя
не спадало и ночью, и бойцы, выбившись из сил,
засыпали в перерывах между очередными казачьими
атаками, уткнув лицо в пахнущие порохом ладони или
положив на приклад винтовки...
Тихую выжженную знойным июльским солнцем степь
теперь было не узнать — ураган свинца, топот копыт,
разрывы снарядов, охрипшие крики «ура!» совершенно
преобразили ее.
По ночам орудийным залпам вторило по балкам,
суходолам раскатистое эхо; жаркая дущцая темнота от-
121

свечивала зловещими сполохами — горели по склонам
донские ковыли. И если хоть на минутку припасть к
земле ухом, прислушаться, замереть, слышно было, как
она тяжко стонала, словно жаловалась на свою судьбу.
Особенно ожесточенные бои разыгрались за станцию
Кривая Музга и хутор Верхне-Царицынский. Здесь
проходила линия железной дороги от города Калача. Сюда
же отходил и левый фланг 1-й Коммунистической
дивизии. Вот почему белые так упорно рвались к Кривой Музге,
не считаясь с потерями. Морозовско-Донецкая дивизия,
попавшая в центр удара белых, героически отстаивала
каждый метр земли. Несколько раз Кривая Музга
переходила из рук в руки, но белоказаки, словно
одержимые, устилая трупами степь, все лезли и лезли в атаки.
В эти тяжелые дни Ворошилов все время находился
на позициях, лично руководя боем; его можно было
видеть на самых опасных участках фронта.
Никогда не забуду один случай, когда Ворошилов
прибыл к нам в Морозовско-Донецкую дивизию для
выяснения обстановки, случай, чуть было не закончившийся
трагически.
Было временное затишье, когда автомобиль, в
котором разъезжал Климент Ефремович, подкатил
неожиданно к нашему штабу. Вместе с Ворошиловым в
автомобиле находился начальник артиллерии фронта Кулик.
После ознакомления с обстановкой и положением на
фронте дивизии Ворошилов предложил мне и моему
начальнику штаба Лысенко поехать с ним по фронту и
показать расположение частей. Прихватив с собой
карабины, мы уселись в машину и помчались по фрсУнту
Морозовско-Донецкой дивизии.
Закончив объезд, Ворошилов сделал нам несколько
замечаний о необходимости самой тщательной разведки
сил противника, после чего предложил проехать к
частям Коммунистической дивизии с расчетом, что на
обратном пути он подбросит нас в расположение нашей
дивизии.
Мы согласились, и через минуту автомобиль запылил
по проселку.
Местонахождение левого фланга Коммунистической
дивизии нам не было точно известно. Приблизительно
мы знали, что разрыв между флангами наших дивизий
122

равнялся десяти—пятнадцати километрам, но где именно
находится стык дивизий — не знали, так как
положение нашей обороны часто менялось.
«Через полчаса будем обратно, — подумал я. —
Интересно посмотреть, что делается у наших соседей».
Приближался вечер. Косые лучи угасающего солнца
красили степь в причудливую гамму цветов, и после
дневного зноя приятно было глядеть, как, обгоняя друг
друга, мчатся по холмистой степи прохладные облачные
тени.
Полевая дорожка была ровной, хорошо накатанной,
и шофер вел машину со скоростью пятьдесят—шестьдесят
километров в час. Мерный рокот мотора, приятное
покачивание на выбоинах действовали на нас
успокаивающе, и мы вели*неторопливый, прерываемый шутками
разговор. Вдруг сидевший рядом со мной Лысенко
дернул меня за рукав:
— Смотрите, офицер...
Повернувшись в ту сторону, куда указал Лысенко,
мы все разом увидели группу казаков, стоявших
недалеко от дороги. Если бы не погоны, кокарды на
казачьих фуражках да высокая, выделяющаяся среди них
фигура офицера с золотыми погонами, их можно было
бы принять за своих — так все выглядело с первого
взгляда просто, обыденно. Белоказаки, видимо приняв
нас за своих, первые мгновения не проявляли
беспокойства, и Ворошилов, заметив это, быстро приказал
шоферу:
— Спокойно... без паники... Держи прямо, потом
поверни сразу машину кругом и этой же дорогой назад...
Дай только ходу!
У каждого из нас мозг работал лихорадочно, быстро
ища выхода: «Ясно, что мы попали в расположение
белых. Вот они стоят — рукой подать! И нет выхода иного,
кроме...» Все взоры — на Ворошилова: ждем малейшего
жеста, чтобы схватиться за оружие и пустить его в ход,
но он словно застыл, и только видны сосредоточенно-
напряженные, смелые до дерзости щелки его глаз, да
играет на скулах литых румянец...
«Спокойно... Спокойно, — говорит его взгляд, —
последнее сделать всегда успеем — выбраться надо!»
Секунда, две — и лица белоказаков бледнеют,
вытягиваются: они заметили на наших фуражках красные
123

звезды. Беспечность сменяется оцепенением,
растерянностью. Трясущаяся рука офицера тянется к кобуре,
шарит лихорадочно, рывками, пытаясь расстегнуть ее, а
на бледном лице блуждает недоумение, какое-то
подобие улыбки.
А шофер наш уже развернул машину, и та, дико
взвизгнув на крутом повороте тормозами, несет нас с
огромной скоростью мимо разинувших рты казаков
назад.
И лишь только отскочили метров на сто — двести,
зачастили вразнобой выстрелы по нас — казаки пришли в
себя. Несколько человек из них, вскочив на коней,
бросились за нами вслед, стараясь попасть по нас из
карабинов на скаку, но машина уже набрала скорость,
потянув за собой серый шлейф пыли. Как это ни странно,
но погоня оказалась нам на руку — казаки прекратили
огонь по нас, боясь попасть в своих скачущих
всадников.
Машина неслась на предельной скорости, а мы,
расположившись кто как на сиденьях, вели беглый огонь по
скачущей за нами погоне. Каждый в эти минуты мысленно
обращался к машине: не сдаст — выскочим, малейшая
заминка, поломка — гибель.
Несколько минут продолжалась эта дьявольская
гонка, наконец, убедившись в бессмысленности погони,
белоказаки отстали.
Мы были вне опасности.
Схлынули первые минуты напряжения, и мы под
веселые шутки уже вспоминали недавнее прошлое,
подшучивали друг над другом, восстанавливая в памяти, кто
как себя вел в те критические минуты. Вдруг новое
происшествие: резкий толчок — и мы падаем друг на
друга. Машину словно ветром выдуло из колеи, и она,
беспомощно запрыгав, неуклюже поползла по
кочковатой обочине дороги. Шофер дал на полную тормоза, и
машина, словно подбитая птица, сделав полуоборот,
стукнулась так, что мы чуть не вылетели из нее.
Выходим, осматриваем автомобиль, и тут выясняется —
отказало рулевое управление. Только благодаря
мастерству шофера удалось избежать катастрофы, но об этом
уже никто не думает: одолевают другие мысли: «А что,
если бы это случилось несколькими минутами раньше,
когда разворачивались или уходили от погони?»
124

— Хотя ни место, ни время, ни обстановка не
благоприятствуют совещанию, все же давайте посоветуемся, —
предложил Ворошилов и, улыбнувшись, ободряюще
добавил: — Во-первых, наступает темная ночь, что дает
нам возможность без особого риска добраться до наших
ближайших частей, во-вторых, мы, видимо, отскочили от
белых километров на пять — восемь. Следовательно,
речь будет идти лишь о том — бросить машину и уйти
пешком или же двигаться помаленьку с машиной, не
забывая, конечно, что в любую минуту нас может нагнать
кавалерийский разъезд белых.
— Предлагаю подсчитать наши силы и готовиться
к активной обороне, — в тон Ворошилову вставил
Кулик и, выставив правую руку, начал загибать пальцы. —
Нас пятеро, мы имеем четыре карабина, пять
револьверов, ручной пулемет. (Ворошилов всегда ездил с
пулеметом.) Этой силы достаточно, чтобы отбиться от
любого конного разъезда.
Прений не было — все в один голос заявили, что
надо двигаться вместе с машиной.
И вот началось это самое «движение». Трудное, но
довольно веселое и занимательное движение! Силы
распределили так: двое шли впереди и вместо руля
направляли колеса автомобиля по дороге, остальные сидели в
машине. Потом менялись обязанностями. Там, где
дорога была ровная, дело «рулевых» было не таким уж
сложным — местами им даже приходилось бежать за
машиной, но когда попадался неровный, кочковатый
участок дороги, тут уж доставалось крепко! Словно
норовистого коня, приходилось держать автомобиль под уздцы,
направлять колеса по колее, и ежесекундно надо было
быть настороже, чтобы не попасть самому под колеса.
Пять, десять минут, и у нас становились мокрыми
спины, чубы. И тем не менее двигались мы довольно
быстро, а главное — весело, под неистощимые шутки и
рулящих, и едущих, и шагающих рядом. Надо сказать, что
Ворошилов в отношении шутки, каламбура был великий
мастер, и горе тому, кто попадал под его обстрел.
Вот в один из таких моментов, когда мы,
увлеченные своим занятием и веселой, непринужденной
беседой, двигались вперед, снова послышался негромкий
голос Лысенко:
125

— Товарищи, конница! — и бросился к автомобилю
за карабином.
Его примеру последовали и мы, а Климент
Ефремович мигом схватил пулемет.
Шофер заглушил мотор, погасил свет, и мы
замерли вслушиваясь. Кругом была тихая агатово-черная
августовская ночь — ночь, какие бывают только на юге
в июле в пасмурную погоду. Лишь изредка эта
чарующая тишина ночи нарушалась криком невидимой совы,
да под легким дуновением ветерка чуть слышно
шелестели высокие степные травы, и оттого пахло вокруг
густым настоем чебреца, прихваченного зноем донника,
да какой-то непонятной горечью степного простора.
Слышно было даже, как шмыгают поодаль чуткие
совки, выстукивают о грунт дороги проворные
тушканчики.
До боли в глазах всматриваясь в ту сторону, куда
указал Лысенко, мы наконец стали различать какие-то
темные силуэты, и нам показались действительно
всадники. Мы ясно видели их высокие сторожкие силуэты,
застывшие в знакомой напряженной позе выжидания,
чтобы вот сейчас, в одно мгновение броситься на нас
в шашки.
Но это было только с первого взгляда. Дальше,
сколько мы ни смотрели, всадники не двигались.
— Похоже, что это какие-то кучи, — тихо произнес
Ворошилов. — Сходите посмотрите, чтобы зря не
стоять, — добавил он.
Я, Кулик и Лысенко, прихватив карабины,
рассыпались цепочкой и осторожно стали продвигаться вперед.
Всадники молчали. Еще десяток шагов, и мы у мнимого
врага. Действительно, к всеобщему нашему
удовольствию, это оказались самые обыкновенные кучи сухих
кизяков, добросовестно сложенных пастухами по
обочинам дороги.
Наше сообщение было встречено хохотом.
Движение продолжалось. Когда мы уставали,
Климент Ефремович останавливал движение шуткой:
— Стой, товарищи, конница! Надо разведать!
Мы останавливались, и снова начинался смех.
Каждый рассказывал в живописных подробностях о том, за
что он принял с первого взгляда злополучные кучи
кизяков.
126

Так, с передышками, мы проделали километров
двадцать и наконец добрались благополучно до железной
дороги и связались со штабом Морозовско-Донецкой
дивизии.
— Вот, товарищи, вчера мы на собственных шкурах
убедились, насколько важно держать тесную связь с
соседями, знать каждую минуту его местонахождение, —
сказал нам Ворошилов на прощание. — Разведка — вот
наше слабое место, и мы должны, если хотим победить,
исправить этот промах немедленно! — Окинув нас
взглядом, уже строго, требовательно добавил: — Шдеюсь, что
это наше путешествие с необыкновенными
приключениями будет последним!
Убедившись на горьком опыте в отсутствии у нас
достаточной разведки и связи, мы впоследствии исправили
эту оплошность.
А на следующий день белые снова пошли в
наступление.
Чуть зарделся зарею восток — ахнули залпом
орудия, разгоняя сонную дремоту степи; с ухающим
свистом полетели над головами снаряды, и перед нашими
окопами враз вырос целый лес разрывов.
Из прибрежных балок, из-за бугров высыпали серые
в предрассветной мути белоказачьи цепи, и пошло,
зашелестело по красноармейским рядам:
— Ну, брат, держись — начинается!
Люди суетливо рылись в подсумках, доставая
патроны и раскладывая их тут же рядом на бруствере,
вглядывались полусонными глазами вдаль, пытаясь
сосчитать количество цепей, морщась, прилаживали к
плечу вытертый до блеска приклад: ночи не хватало,
чтобы отдохнуло плечо от частых толчков отдачи, и оно
ныло, не переставая, тупой болью...
Все ближе и ближе вражеские цепи, но молчат наши
окопы: мало патронов, считанные остались снаряды, и
мной отдан строжайший приказ стрелять только по
команде, залпами. С кургана, где расположился мой
наблюдательный пункт, поле боя словно на ладони:
текут, то расплываясь, то сбиваясь в кучки, белоказачьи
цепи, в нетерпении выжидая кровавую добычу, гарцуют
127

за ближним бугром застоявшиеся за ночь казачьи кони,
кудрявыми шапками серо-черных разрывов пыхают
вражьи снаряды, и все это кажется чем-то странным,
игрушечным, до удивления глупым и ненужным.
Проходит минута, другая. Отсюда, с высоты, кажется,
что цепи уже накрыли окопы, топчут их ногами, но
неожиданно громкое хриплое «ура!» рвет утренний
сумрак, разносится далеко окрест.
Поднимаюсь, кивнув адъютантам, вскакиваю в седло,
и вот уже, пластаясь по ветру, кони несут нас туда, где
слышен рычащий отзвук боя, — бойцы бросились в
штыковую, и надо быть там, рядом.
Бой продолжался с переменным успехом до обеда, а
после белые, обойдя наши части через хутор Царицын-
Бузиновский, принудили нас к отходу на новые позиции.
И снова рев орудий, татаканье пулеметов, хриплое
«ура!» до темной ночи, а с рассветом — приказ
отходить.
Цепляясь за каждый бугорок, за каждую высотку,
овраг, отходили наши части все ближе и ближе к
Царицыну. К 16 июля 1918 года белоказачьи части занимали
фронт по линии: Чаплыженский — Назаров — Кременская
(по правому берегу Дона) — Калач — Пятиизбянская —
Чир — Крюков—Зимовники. Войска Поворинского
района занимали Теплинскую — Ольховский — Долгов. Но
прошли первые дни боев, и обстановка резко
изменилась. К белоказачьему фронту из глубины Донской
области беспрерывно двигались новые и новые полки,
которые включались в оперативные группы полковника
Алферова, генерала Фицхелаурова, генерала Мамонтова,
полковника Полякова. Эти оперативные группы, заняв
исходные позиции, начали разворачиваться для перехода
в решительное наступление согласно
оперативно-стратегическому плану генерала Краснова.
Советское же командование не могло в столь сжатые
сроки выставить не только подобное количество свежих
обученных войск, но и с трудом снабжало и приводило
в порядок имевшиеся силы. Следовательно, основные
надежды возлагались на наши «старые» части, которые
и вынуждены были бессменно выдерживать чудовищный
натиск белых войск. Сдерживая бешеный поток
разъяренного белоказачья, наши бойцы не знали покоя ни
днем ни ночью. Измученные, израненные, терпя лише-
128

ния, голод, нехватку патронов, снарядов, люди все же
находили в себе силы и твердость духа выносить
невиданные тяготы войны.
На двадцать четвертый день с начала отхода Моро-
зовско-Донецкая дивизия, измученная в беспрерывных
боях, понесшая тяжелые потери, вышла на
Царицынские высоты и уперлась своим правым флангом в
станцию Басаргино — в пяти километрах западнее
Царицына.
К двадцатым числам июля 1918 года Донская
белая армия своими боевыми группами заняла исходные
позиции для наступления непосредственно на Царицын
и другие важные в стратегическом отношении города —
Камышин, Балашов, Новохоперск, Богучар, Лиски.
Наметились следующие оперативные направления:
1. Северная группа белых войск под командованием
полковника Алферова, в которую входили хоперские
части численностью до 12 тысяч штыков; направление —
Богучар, Лиски, Новохоперск.
2. Северо-восточная группа белых войск под
командованием генерала Фицхелаурова численностью до 20
тысяч штыков; направление — Балашов, Камышин.
3. Восточная группа белых войск под командованием
генерала Мамонтова численностью до 22 тысяч штыков;
направление — Калач, Царицын.
Мамонтову должны были помогать белоказачьи
части, расположенные в районе севернее Великокняжеской,
численностью до десяти тысяч, на которые возлагались
задачи перерезать связь красных войск Царицына с
войсками Северного Кавказа, а также наступать вдоль
железной дороги Великокняжеская — Зимовники — Сарепта
на Царицын, тем самым помогая Мамонтову в
наступлении его на Царицын с востока.
Как видим, положение Царицына и наших войск в
июле было весьма сложным, если не сказать больше.
27 июля Реввоенсовет Северо-Кавказского округа
направил телеграмму в Воронеж военруку Чернавину
и в Москву Троцкому с просьбой о помощи —
предлагалось для отвлечения сил белых от Царицына начать
наступление советских войск на других участках фронта.
Кроме этого, командование Царицынского фронта
просило выделить в его распоряжение одну боеспособную
дивизию.
Q «Годы грозовыеэ
129

Несмотря на то что подобная просьба была более
чем скромной и уж, конечно, выполнимой, главковерх
Троцкий ничего не сделал, чтобы помочь защитникам
Царицына. Тревожный голос о помощи, десятки
официальных обращений, заявок о присылке под Царицын
людей, снаряжения, боеприпасов тоже потонули в
дебрях многочисленных инстанций, канцелярий и
различных ведомств, так щедро насаждаемых повсюду Троцким
и его ставленниками.
Ясно, что все требования, просьбы царицынского
командования умышленно саботировались
пробравшимися в верха «военспецами», разной агентурой. И только
непосредственное вмешательство Ленина и Свердлова,
их твердый нажим на главное командование, на
Троцкого заставляли последних — буквально из-под палки! —
передавать под Царицын минимальные дозы
огнеприпасов, снаряжения и т. д.
Следовательно, ждать помощи было неоткуда — надо
было обходиться своими силами.
Вместо долгожданной помощи, пополнения дивизии,
я в это время получил приказ командарма 10 занять
оборонительную позицию в пяти километрах западнее
Басаргино и дальше на юг по реке Червленой, до села
Ивановки включительно. Позиции удержать во что бы
то ни стало!
Но не успела дивизия занять указанного командар-.
мом рубежа, как белые перешли в наступление, обрушив
на полки всю мощь огня, массу кавалерии. Около трех
часов гремел жестокий бой, но противник не смог
продвинуться ни на шаг — части Морозовско-Донецкой
дивизии сопротивлялись отчаянно, переходя в штыковые
контратаки, не уступая инициативы на поле боя. Белые
и не добились бы какого-либо успеха, если бы не
ввели в бой только что подошедшие свежие резервы.
В самую решительную минуту боя вступила в дело
отдохнувшая, прекрасно вооруженная белоказачья
дивизия, и наши выбившиеся из сил полки не выдержали
натиска, начали пятиться.
Страшная это картина, когда видишь, как сытый,
ликующий враг берет над тобой верх, видишь, как
развертывается на твоих глазах конница, густые цепи
пьяных казаков лезуг на наши окопы, видишь, как,
истекая кровью, бьются твои бойцы, цепляясь за каждую
130

кочку, как слабеет их огонь, затихают крики «ура!»,
видишь и не можешь ничем помочь! Все, решительно все
брошено на чашу весов, но победа клонится в сторону
врага. В бой брошены штаб, ординарцы, ездовые обоза,
связные, охрана штаба, сам я, находясь в боевых
порядках пехоты, потерял счет вражеским атакам, а чаша
весов неумолимо клонится к роковой черте.
Первым дрогнул в этом бою и начал отходить 1-й
Донецкий полк. За ним 2-й Донецкий, Воронцовский.
Брошенные в бой скудные резервы Морозовского полка не
восстановили положения — дивизия начала отход по
всему фронту.
Случилось это к концу дня, и никогда не забудется
тот памятный вечер.
За пепельно-серый, подернутый дымом пожарищ
горизонт садилось усталое багровое солнце, и сумерки
наступали по-степному быстро, дружно, словно мчалась
по холмам тень невидимой конницы. И вскоре
наступила такая темнота, хоть глаз выколи.
Отступающие части потеряли связь со штабом и
между собой, и густая, чернильная темнота поглотила
их — наступила самая ужасная ночь, какую пришлось
пережить когда-либо командирам и бойцам нашей
дивизии.
Без связи, без управления катили валом по степи в
панике отходящие полки, батареи, кавалеристы, и,
казалось, не найдется такой силы, чтобы смогла
остановить этот хаотический поток.
А по пятам следовали, на плечах висели ободренные
успехом торжествующие белоказаки. Их было много —
откормленных, одетых с иголочки, до зубов
вооруженных.
Каждый из нас знал, что на рассвете они снова
полезут в наступление, и если наши полки не остановятся, не
приведут себя в порядок за остаток ночи, то будут
смяты окончательно и опрокинуты в Волгу.
Одиннадцать часов ночи. Отступление продолжается.
Белоказаки идут по пятам. Вот они уже, используя
беспорядочный отход 1-го и 2-го Донецких полков,
достигли станции Воропоново и завязали бой — нервный,
скоротечный бой, исходом которого, конечно, будет
успех белых, но допустить этого ни в коем случае
нельзя. Захват Воропоново — ключевой позиции всего
9*
131

фронта — верная гибель не только дивизии. Напрягая
последние усилия, я стараюсь задержать отход
Донецких полков посылкой к ним небольших групп,
наспех организованных из числа задержанных бойцов
других частей, одновременно связываюсь со штабом
фронта, прошу поддержать артиллерией, огнем
бронепоездов.
И помощь пришла. Бронепоезда Алябьева, сметая
все на своем пути огненным смерчем, ринулись навстречу
белым цепям. Вихрем носясь по тесному участку путей,
они осыпали врагов свинцом из пулеметов, осколками
снарядов, и белые цепи, успев занять только половину
станции Воропоново, остановились, видимо рассчитывая,
что с рассветом станция все равно от них не уйдет.
Наступило затишье — затишье на какие-нибудь часы,
остаток ночи, готовое в любую минуту взорваться новым
натиском...
Надо было прежде всего немедленно привести в
порядок части дивизии — собрать разрозненные полки,
привести их в порядок, ободрить, занять оборону,
наладить связь, подвезти боеприпасы... Десятки, сотни дел,
а ночи остается в обрез. Все брошено на выполнение
этого моего приказа: подняты все на ноги, во все концы
помчались ординарцы, рассыльные, командиры, бегом,
спотыкаясь в ярах, потянули связисты нитку связи к
полкам.
Всю ночь, вернее остаток ночи, шла напряженная ра-.
бота повсюду, и никто не сомкнул глаз. Особенно
тяжело было командирам 1-го и 2-го Донецких и Ворон-
цовского полков, где беспорядок был особенно сильный.
Наконец, к двум часам ночи порядок был водворен,
и я смог собрать командиров полков на летучее
совещание. На совещание явились все, кроме командира Мо-
розовского полка Вышкворцева, который, не считаясь с
моим приказом, самовольно оставил полк и ушел на
ночевку в близлежащее село.
Подобная весть прозвучала здесь, на таком
совещании, более чем странно: все полки, несмотря на
крайнюю усталость, остановились там, где их застала ночь, —
в поле. В деревни никто не вздумал уходить. И лишь
Вышкворцев оставил свой пост и поехал искать мягкой
постели.
132

Подобное поведение
Вышкворцева не было для
нас неожиданным. Как
уже было сказано выше,
Вышкворцев давно вел
себя подозрительно:
своеволие в Морозовской, чуть
не стоившее нам провала
всей операции по отходу
на Царицын, инцидент
под хутором Логовским и
наконец последняя
выходка — уход из полка.
Уйти, оставить полк в
момент, когда решается его
судьба, судьба дивизии, а
быть может, и всего
фронта, не выполнив приказ о
перегруппировке сил,
приведении в порядок
личного состава, подготовке
к контратаке?!
Да, этот поступок
решил участь Вышкворцева как командира, и я здесь же,
на совещании, отдал приказ об освобождении его от
должности. Командиром полка был назначен Петушков.
На совещании было решено: на рассвете, прежде чем
противник начнет наступление, атаковать его всеми
силами, взять инициативу боя в свои руки.
Для успешного выполнения этой задачи была
организована ударная группа из Морозовского, Громослав-
ского и кавалерийского полков. Командирам этих
полков было приказано занять к рассвету исходные
позиции, по возможности сохранить полную тишину, дабы
не раскрыть раньше срока своих планов. Командиру
артиллерийской бригады Гетману было приказано
максимально обеспечить ударную группу огнем.
И вот наступило время последней перегруппировки
сил. Надо было видеть, пережить столько волнений,
тревог, чтобы понять ту суровую по своей простоте и
одновременно величественную картину приготовления
дивизии к решительной схватке, к бою не на жизнь, а на
смерть! Каждый из бойцов понимал, что решается не
Начальник артиллерийской
бригады П. Гетман
133

только его судьба, судьба полка, родной дивизии, но и
решается судьба чего-то большего, во имя чего пролито
столько крови, перенесено столько страданий.
Скрытые темной ночью, словно растаяв в
бескрайней степи, двигались огромные массы людей, повозок,
коней, артиллерии. Мягкий сухой ковер трав глушил
топот тысяч ног, удары копыт, скрип колес. Люди шли
молча, без единого звука, словно выполняли какое-то
священное таинство молчания. Даже лошади и те, будто
понимая необходимость тишины, шли понурив головы
и лишь изредка приглушенно пофыркивали.
Коротка июльская ночь. После боя, дневной жары,
усталости ждет не дождется бсец спасительной прохлады
ночи и хотя бы короткого окопного сна: все же сон, пусть
короткий и тревожный, как-никак — отдых!
Но эта памятная ночь казалась бесконечной — время
из-за ожидания тянулось медленно, нудно. Мысли, одна
другой беспокойнее, не давали покоя, звали к действию.
За полночь небо очистилось от туч, вызвездило с востока
на запад серебряным поясом млечного пути. С Волги
потянуло речной сыростью — время подходило к заре.
А посыльных, гонцов все не было. Наконец в тишине
ночи послышался усталый храп лошади, топот копыт —
и через минуту на скаку спрыгивает первый из них:
— Товарищ комдив! Морозовский полк вышел к
исходным рубежам и к атаке готов!
За ним прискакали остальные — разгоряченные,
возбужденные, на приморенных, взмыленных конях, и
содержание донесений одно: полки готовы к атаке.
Вскочив на коней, вместе с начальником штаба и
другими командирами помчались туда, где замерли в
готовности к броску полки. До наступления надо проехать
по фронту дивизии до станции Воропоново и лично
проверить готовность дивизии к бою.
Станция Воропоново встретила нас сутолокой,
гамом, криками команд: станционные постройки, вокзал,
пути кишели красноармейцами, сбежавшимися со всех
сторон и требовавшими отправки куда-то в тыл. Тут
можно было встретить бойцов Морозовской и
Коммунистической дивизий, под влиянием дневной паники
бросивших свои части и теперь ищущих спасения в
запутанном лабиринте станционных улсчек, стоящих на
путях эшелонах. Здесь уже работали представители коман-
134

дования — собирали
беглецов, наспех
формировали их в группы
и отправляли по
полкам.
Здесь, на станции,
мы встретили
командующего южным
участком фронта Хар-
ченко, который
сообщил мне, что имеется
приказ Ворошилова о
переходе в наступление.
Кроме того, он
сообщил, что рабочие
Царицына под
руководством Сталина
организовали рабочие
дружины ДЛЯ оказания ПО- Командующий южным участком
МОЩИ фронту. Эти дру- Царицынского фронта Николай
ЖИНЫ скоро ДОЛЖНЫ Васильевич Харченко. (Снимок
ПОДОЙТИ К ПОЗИЦИЯМ. З0'х Г°Д°В)
Я доложил
Харченко о принятых мною мерах по подготовке к
наступлению и попросил передать мой план наступления
Ворошилову.
Действительно, к трем часам ночи мною было
получено сообщение о прибытии в наше распоряжение
рабочей дружины в количестве свыше двух тысяч человек,
состоявшей преимущественно из рабочих Грузолеса
и Новой Отрады. Дружина была реорганизована в
полк.
Эта крупная помощь, кроме психологического
влияния на бойцов, дала нам возможность без риска снять с
ранее занимаемых позиций свои полки и
сконцентрировать их в ударную группу. Прибывшему полку Грузолеса
было дано задание прикрыть левый фланг ударной
группы.
К рассвету по фронту пронеслось сообщение о
прибытии на позиции Ворошилова. Весть эта птицей облетела
по полкам, батареям и вызвала необыкновенный подъем
духа у бойцов, уверенность в успехе наступления.
135

— Раз приехал к нам товарищ Ворошилов, —
говорили бойцы, — наверняка белым завтра придется
смазывать пятки.
— Уж это точно! Проверено!
Трудно в коротком очерке рассказать о той любви,
искреннем уважении, которые питали бойцы и командиры
к своему командарму Ворошилову. Его слово, авторитет
были непререкаемы, вера в него — беспредельна. О нем
ходили легенды, и, пожалуй, не было такого бойца,
командира в дивизии, армии, на фронте, который бы не
знал Ворошилова по рассказам или же лично. Многие
прошли с ним тернистый путь от Луганска до Царицына
и были живыми свидетелями его находчивости, геройских
поступков, хладнокровия, спасавших их не раз в самые
трудные, казалось бы безвыходные, минуты. Многие,
будучи лично знакомы с ним, рассказывали интересные
эпизоды из боевой жизни командарма, разные редкие случаи
из походной жизни, припоминая простые, товарищеские
беседы, просто разговор с ним, при этом непременно в
порыве воодушевления добавляя свое.
Десятки, сотни бойцов и командиров помнил и
Ворошилов и не только помнил, а поддерживал с ними боевую,
товарищескую дружбу, как с равными, знал многое из
жизни каждого, помогал советом, учил жить, воевать,
бороться, а нередко и строго взыскивал, не делая никому
снисхождения. За это любили и уважали его, гордились
знакомством, дружбой с ним. Сколько искренней любви,
уважения, почитания, сердечности, гордости вкладывали
они в слова, называя его просто, по-солдатски — «наш
Клим». Сколько раз доводилось слышать, как какой-
нибудь ветеран, окруженный молодыми бойцами,
степенно вел рассказ: «...Значит, думаем — амба, потому
как дальше пути нету... Паровоз с рельсов сполз, а ка-
зара вот она — рукой подать, ревет, улюлюкает,
селедками машет: мол, секир башка!..
И тут как снег на голову — Клим наш, на броневике,
и голос, что тебе громом разит: «Огонь по контре!
В глотку их!» И выбрались, раскромсали...»
«...Клим распорядился... Клим приказал... Клим
требует и —баста!» — Сколько раз приходилось слышать
эти слова, и на любого они действовали магически!
И вот сейчас, обходя позиции, Ворошилов узнавал
136

многих своих старых и новых знакомых, здоровался с
каждым, заговаривал запросто, по-дружески.
Выслушав мою краткую информацию о положении
дел и принятых мерах по организации контрудара по
врагу, Климент Ефремович одобрил их, посоветовав,
чтобы вся перегруппировка сил дивизии проводилась
втайне и была закончена непременно к рассвету: белые
не ожидают контратаки и главное — внезапность,
решительность удара, продуманность каждого маневра.
Бронепоезда Алябьева выдвинуты на исходные позиции —
они поддержат атаку огнем орудий и пулеметов.
В последних приготовлениях истекали остатки ночи.
Вот уже зарделся, сначала еле заметно, а потом все
ярче и ярче, восточный горизонт. Начинался рассвет.
Поползли из ближних балок клочья тумана, и на
прихваченную зноем траву, сивую полынь, истоптанные за ночь
летники пали прохладные, скупые капли зоревой росы.
Отдан приказ о начале движения, и с высокого
кургана, где временно расположился мой наблюдательный
пункт, отчетливо уже видно поле, где скоро разгорится
бой. Вот, приняв боевой порядок, начала двигаться
ударная группа во главе с Морозовским полком, за ней
зашевелились, пришли в движение, рассыпались в цепи
другие полки. Все дальше и дальше уходят цепи морозов-
цев, но молчит враг, и это тревожит меня — в чем
причина? Не западня ли?
Уже на виду — рукой подать — разбросанные
невпопад хатки окраины села Червленоразное.
И вдруг мощное «ура!» сотрясает воздух — со
штыками наперевес бегут в село бойцы, и только тогда
зачастили вразнобой беспорядочные выстрелы, испуганно,
словно спросонья, затарахтел запоздалый пулемет.
Белые действительно не ожидали столь быстрого и
стремительного контрнаступления, полагая, что мы,
сбитые с основных позиций, понеся значительные потери,
вообще не сможем оправиться, и единственное, что в
лучшем случае сумеем, — это занять пассивную оборону.
Исходя из этого, белое командование и планировало
развитие дальнейшего успеха, подтягивая свои войска к
переднему краю. Когда наши цепи ворвались в село
Червленоразное, бойцы увидели шедшую в колоннах пехоту,
кавалерию, батареи, находившиеся на подступах к селу.
Стремительная атака морозовцев ошеломила белых,
137

внесла с первых же минут боя растерянность,
замешательство в их ряды: походные колонны, шагавшие
беспечно на позиции, вдруг остановились, не ведая, чью
команду выполнять (а их было немало!), наконец, стали
разворачиваться и попали под ураганный огонь
бронепоездов Алябьева. Минута — и вот уже заметались
толпы на открытом поле, ища выхода, и, не найдя его,
бросились назад — начался панический отход.
Вступление в бой Громославского полка, выдвижение
бронепоездов Алябьева на линию главного огня — в
район станции Басаргино, обход кавалерийским полком
правого фланга врага решили исход того памятного боя.
Белые были разгромлены наголову и отброшены на
исходные позиции, за реку Червленую. Было взято
пленных около четырехсот человек, захвачено четыре орудия,
двадцать пулеметов.
Положение было восстановлено, и дивизия заняла
новые позиции по линии Басаргино — Ивановка.
После боя, обходя полки, батареи, я видел, какой
ценой была добыта победа: люди буквально валились с
ног от усталости, артиллеристы показывали пустые
зарядные ящики — осталось на орудие один —два снаряда,
пусты подсумки у бойцов. Многие, не выдержав
напряжения, бессонных ночей, свалились тут же, где застала
их весть о победе и прекращении марша. Но лица,
изможденные, грязные, заросшие колючей щетиной,
светились счастливой улыбкой — победа! Одолели врага, и
не стыдно теперь будет смотреть в глаза товарищам —
честь дивизии восстановлена!
Бойцы окапывались, подтягивались обозы, и на
новом, еще не обжитом месте уже дымились аппетитным
сизым дымком полевые кухни.
Подхожу к свежевырытому окопчику,
останавливаюсь. На влажном ярко-рыжем ворошке глины —
плотный кружок беседующих бойцов. Дымят нещадно
цигарками, оживленно жестикулируют.
— Вот оно, братцы, как обернулось, — восторженно
оглядывая своих собеседников, говорил молодой
красноармеец, по выговору казак, — не поспали ночь, зато не
зря.
— Чого там балакать, — поддакнул сивоусый дядя,—
отлупцювалы гарно чертовых билякив! А шо касаемо
сна... так ны вси ж не спалы... — Лукавым кивком го-
138

ловы он показал на молоденького бойца. — Кой-хто и
успив храпака задать.
— А чего б я не спал, — горячо возразил парень, —
если командир сказал, когда пришли на новое место:
«Ляжты, хлопци, уснить трошки, тилько не раздевайтесь
и винтовки держите при себе». Ну, мы и...
— Сказав, сказав, — передразнил парня сивоусый
дядя и уже тоном нравоучения продолжал: — Ось я хочь
бы на хвылыночку здримнув! Чи глаза закрыв... Лыжу и
думаю: що ж це воно буде? Невжеж нас завтра разо-
бьють? Ни, — думаю, — цого не може буты — розбылы
черты нас около Дона, а зараз не буде цого! Не буде,
потому што мы ны одни, а с нами вси рабочи
Царицына — вот прийшов Царицынский полк, а за ным еще...
выдно по всему, што Ворошилов пидкручивает кой-кому
вынта! И опять же — командир... Всю ночь так и шьють.
Вот начальник дивизии с начальником штаба уже два
раза сегодня приизжали. А Ворошилов? Так вот и
думаю: «Ну дыржысь, бисова душа, буде вам як пид
Кривою Музгою!» Так воно и вышло — шурнулы так, што
бисови не знають, куда диться и куда бижаты.
Парень внимательно выслушал старшего и
неожиданно улыбнулся.
— Думал ты, дядя Миша, «гарно», а вот сказал
неладно. Думал ли ты, что будет, если казаки победят,
доберутся до тебя и снимут штанцы? А потом... — парень
обвел пальцем красноречиво вокруг своей шеи и показал
им вверх, звонко прищелкнув языком.
Все весело рассмеялись. Смеялся и дядя Миша.
— Та чого там скрываты... ничь була довга, довга —
довылось всего пырыдумать по трошку, — откровенно
признался он.
Коммунистическая дивизия на своем участке тоже
потеснила белых и вышла левым флангом на линию Ба-
саргино.
Несмотря на успешный исход боя, 10-я армия не
смогла немедленно использовать этот тактический успех
для развертывания наступления по всему фронту.
Причиной всему была усталость бойцов, отсутствие
основного — боеприпасов. Необходимо было привести в
порядок свои части, пополнить их людьми, оружием и т. д.
Морозовско-Донецкая и другие дивизии вынуждены
были занять оборону и закрепиться. Но не лучше было
139

положение и у белых — они тоже выдохлись и
вынуждены были пока перейти к обороне.
Сил, введенных Красновым для захвата Царицына,
оказалось недостаточно: отступая с боями, наши части
изматывали дивизии белых, выводили из строя людской
и конский состав. Воспользовавшись этим, красное
командование, не дожидаясь пополнения и
перегруппировки своих сил, 30 июля начинает решительное
наступление на город Калач с целью отбросить белых за Дон.
В первый день наступление развивалось успешно, но
31 июля в районе Калача наши войска натолкнулись на
мощные укрепления белоказаков, которые те успели
возвести: окопы, специальные блиндажи с
замаскированными бойницами, несколько рядов колючей проволоки.
Белоказаки стойко отражали все наши атаки, но
необыкновенно сильным был наступательный порыв и наших
частей. После ожесточенных боев первая линия окопов
была взята штыковым боем. Надо было видеть, с каким
воодушевлением шли наши бойцы и командиры на штурм
вражеских укреплений. Белые вели адский прицельный
огонь по заранее пристрелянным площадям из
пулеметов, винтовок, засыпали наши цепи снарядами. Но,
заглушая вражеские выстрелы, гремело могучее
красноармейское «ура!» Все ближе и ближе желтые бугорки бе-
локазачьих окопов. Вот уже видны напряженные, потные
лица врагов, суетливо бегающих по окопам, а когда
остались десятки метров до них, взревели сотнями
глоток «ура! ура!» и бросились нам навстречу.
Страшной была та схватка, немало пало наших
товарищей, но еще больше понес урона враг — белые все до
единого были переколоты.
Тогда противник идет на подлость: в глубине своей
обороны собирает женщин, подростков, стариков и под
угрозой расстрела гонит их на наши окопы, а в это время
с флангов белая конница бросается в контратаку. Мы
видим, как, погоняемые прикладами, плетутся толпы людей
по полю. Казаки неистовствуют, стараясь заставить
обреченных кричать «ура». Наступает минутное
замешательство среди наших бойцов — как же быть? Стрелять или
не стрелять? И бойцы сами решают: под прикрытием
артогня бросаются они в штыковую атаку, и противник,
не выдержав натиска, обращается в бегство.
140

31 июля город Калач в наших руках. Захвачены
большие военные трофеи: ьинтовки, пулеметы, орудия,
пароход и баржа, огромные запасы хлеба, сотни пленных.
В тот же день войска северного участка
Царицынского фронта тоже переходят в энергичное наступление
и занимают станцию Лог. Ворошилов выезжает на
южный участок фронта и лично руководит боем Сальской
группы войск, чтобы осуществить скорейшее соединение
с войсками Кубано-Черноморского фронта.
Нам было известно, что в пятидесяти километрах к
северо-западу от станции Куберле, в районе слободы
Мартыновки, в продолжении вот уже тридцати пяти дней
держится партизанский отряд Ковалева, будучи
окруженным со всех сторон белыми. Отрезанные от внешнего
мира, терпя страшные бедствия, недостаток в
продовольствии, боеприпасах, три тысячи вооруженных бойцов
сдерживали день и ночь атаки озверевшего белоказачья.
Это была форменная осада, и осажденные проявляли
изумительную храбрость и мужество, уже потеряв
надежду на помощь извне. В своих записках Деникин
писал после: «Только гнездо местных большевиков —
слобода Мартыновка — держалось еще целых пять недель,
осажденное со всех сторон «донским ополчением».
Ворошилов принимает решение освободить мартынов-
цев. В условиях развернувшейся борьбы на юге
Царицынского фронта это решение было весьма смелым:
требовалось прорвать железное кольцо белоказачьих войск
и решительными, дерзкими атаками освободить
осажденных мартыновцев.
Ворошилов организует рейд кавалерийского полка
Буденного и вместе с ним приступает к решению задачи.
И задуманный план осуществляется блестяще.
Геройским стремительным ударом кольцо окружения было
прорвано, и ошеломленный противник, вначале
принявший красную кавалерию за свою, вскоре испытал
остроту клинков наших кавалеристов.
Помощь пришла в последние минуты, когда
осажденные пленники потеряли на нее надежду и некоторая
часть их уже призывала к сдаче на милость белоказаков.
Не было предела радости и ликованию, когда
обреченные пленники почувствовали свободу и увидели своих
освободителей — Ворошилова и Буденного.
141

Не теряя времени, мартыновцы собрались и вместе d
семьями двинулись с отрядом Ворошилова и Буденного
к фронту, чтобы продолжать борьбу с общим врагом.
Этот героический эпизод имел огромное значение для
всего Царицынского фронта. Мало того, что фронт
получил пополнение в три тысячи закаленных, испытанных в
жестокой осаде красных бойцов, эпизод этот
демонстрировал пролетарскую солидарность, братскую заботу и
помощь борцам революции, крепил единство наших рядов.
* * *
Начав наступление, белые генералы думали, что
встретят против себя слабого, раздираемого
междоусобицей, анархией, деморализованного противника, для
которого достаточно будет одного — двух серьезных
ударов, и он покатится до самой Волги без задержки. Но
получилось непредвиденное: белоказачьи части вдруг
встретили невиданное сопротивление прекрасно
организованных, закаленных в боях, хорошо вооруженных
советских войск, и, что уж никак не могли понять старые,
вышколенные в академиях генералы, чем дальше белые
теснили красные войска, тем все упорнее и упорнее
становилось их сопротивление, тем чаще и чаще переходили
они в контрнаступление и наносили жестокие удары.
Протоптавшись на подступах к Царицыну около месяца и не
добившись стратегического успеха, белое командование
решило к концу июля — началу августа любыми
средствами вырвать у красных войск победу.
С этой целью войсковое правительство проводит
новую мобилизацию и бросает на фронт огромные силы,
достигая численного перевеса.
К концу июля 1918 года белоказаки имели 27 тысяч
пехоты, 30 тысяч конницы, 610 пулеметов, 175 орудий,
20 самолетов, несколько бронепоездов. .
Красные войска имели 35 тысяч пехоты, 3400 сабель,
260—270 пулеметов, 100 орудий.
Первой начала наступление группа генерала Фицхе-
лаурова. Отбросив красные части в направлении
Камышин, Елань, Поворино, она начала развивать
стремительное наступление на Царицын с севера. 2 августа уже
была занята Пролейка у Волги, и белоказачьи части,
выйдя к самому побережью, стали обстреливать курси-
142

ровавшие по реке советские пароходы. Таким образом,
перевозка хлеба, рыбы, жиров и других продуктов в
центр была прекращена.
Энергичную деятельность развивает со 2 по 10
августа и генерал Мамонтов. 8 августа группа Мамонтова
перешла в общее наступление из района Калач — Пяти-
избянская — Нижне-Чирская — Потемкинская прямо на
восток, к Царицыну. 11 августа Мамонтов занимает Кри-
вомузгинскую, Фицхелауров — Иловлю. Обстановка
развивается молниеносно, стремительно. Через несколько
дней конные разъезды белых появляются уже в пяти
километрах от Качалино.
Под бешеным напором врага красные войска на
всем Царицынском фронте стали отходить в направлении
Котлубань — Басаргино — Тингута, а 4 августа
Царицын уже был отрезан от центра и Северного Кавказа.
Белоказаки с каждым днем все более и более наглели
и лезли напролом, опьяненные успехом.
Белоказачьи газеты в Новочеркасске вышли с
ликующими заголовками, где аршинными буквами сообщалось,
что Царицын не сегодня-завтра будет в руках Всевели-
кого Войска донского.
Создавшаяся тяжелая обстановка требовала
сверхчеловеческих усилий, чтобы выдержать, выстоять.
11 августа собирается экстренное заседание Военного
совета Северо-Кавказского военного округа, на котором
с докладом выступил командующий фронтом Ворошилов,
потребовавший принятия срочных мер, в частности
переброски войск Сальской группы ближе к Царицыну.
Действительно, с каждым часом положение
Царицына становилось все катастрофичнее. Внутри города
подняло голову контрреволюционное подполье, готовясь
нанести удар в спину. Следует отметить, что до приезда
в Царицын Сталина контрреволюция чувствовала себя
свободно и ждала только лучших дней. «Царицын в тот
период был переполнен контрреволюционерами всех
мастей от правых эсеров и террористов до махровых
монархистов», — писал после Ворошилов. Под руководством
Сталина и Ворошилова царицынские большевики
проделали огромную работу по выкорчевыванию
контрреволюции и очистке аппарата от чуждых элементов.
Бывший начальник оперативного управления штаба
Северо-Кавказского военного округа полковник царской
143

армии Носовин, бежавший, как известно, потом к белым,
писал в белогвардейской «Донской волне»:
«...Царицынская чрезвычайка работала полным
темпом. Не проходило дня без того, чтобы в самых,
казалось, надежных и потайных местах не открывались бы
различные заговоры. Все тюрьмы города
переполнились... Борьба на фронте достигла крайнего
напряжения...
К этому времени и местная контрреволюция, стоящая
на платформе учредительного собрания, значительно
окрепла и, получив из Москвы деньги, готовилась к
активному выступлению для помощи донским казакам в
деле освобождения Царицына...»
На каждом шагу мы убеждались в подготовке
мятежа и нанесении нам удара в спину. Так, присланный
в нашу дивизию полк, набранный из рабочих Грузо-
леса и Новой Отрады, будучи разбавлен кулацкими
элементами, попал в сети контрреволюционного
заговора. Командир полка оказался предателем
революции, поставившим своей целью увести полк к
белым.
Неожиданно разыгралась трагедия, которая чуть ли
не закончилась для всех нас катастрофой...
После разгрома белых под Воропоново вновь
прибывшему Новоотрадненскому полку, совершенно свежему и
довольно большому — в две тысячи штыков, я дал
указание занять один из участков фронта на подступах к
городу и отвел в резерв 1-й и 2-й Донецкие полки, сильно
потрепанные в предыдущих боях. Обстановка была очень
напряженной, бои не прекращались ни днем ни ночью, и
прибытие такой силы, как вышеуказанный полк, было
событием редким.
Однажды ночью в штаб дивизии прибежал командир
роты Новоотрадненского полка и еще с порога, бледный,
перепуганный, закричал:
— Товарищ начальник! Командир наш... хочет сдать
полк белым! Вот сейчас он собирается ехать к ним на
переговоры, а представители белых только что уехали из
полка... Некоторая часть комсостава поддерживает
командира... Скорее примите меры!
Хотя у меня уже были кое-какие сведения о
подозрительном поведении командира Новоотрадненского полка,
144

Начальник штаба Морозовско-Донецкой дивизии Казанов вручает
пакеты ординарцам для доставки в полки
все же подобная весть ошеломила — такого открыто
бесстыдного поведения, как переход на сторону врага
всем полком, да еще после столь внушительной победы
над ним, я не ожидал.
Послав начальника оперативной части Сухова с
полувзводом конницы в полк для выяснения положения, я
велел вызвать к себе по телефону командира полка Новой
Отрады. Но из штаба полка мне ответили, что
командира полка нет — уехал в первый батальон. На мой
категорический приказ разыскать его последовал все тот же
неопределенный ответ:
— Послать-то за ним пошлем, но... сомневаемся,
чтобы его удалось найти.
— Кто со мною говорит? — спросил я, но ясного
ответа не получил. Говоривший со мною долго мялся,
изворачивался, но так и не пожелал назвать себя.
Было ясно, что в полку творится что-то неладное.
Не ожидая дополнительных сообщений от Сухова, я,
чтобы не терять времени, отдал приказ резервному полку
приготовиться к выступлению. Вскоре раздался
телефонный звонок. Говорил Сухов:
Ю «Годы грозовые»
145

— Сообщение правильное, принимайте меры.
Значит, теперь никаких сомнений — предатели
замыслили свое черное дело, и надо не терять ни минуты:
они решают сейчас судьбу многих тысяч людей... По
моему лицу командир роты, сообщивший о
предательстве, понял многое и в свою очередь спросил:
— Ну, что там, товарищ комдив?
— Все будет в порядке. Главное — не паниковать.
Идите в свою роту и постарайтесь удержать ее в своих
руках, — приказал я ему и сообщил, что необходимые
меры приняты.
Тот так же быстро бросился выполнять мое
приказание.
По моему приказу 1-й и 2-й Донецкие полки
выступили по тревоге и должны были занять позиции за Ново-
отрадненским полком, а кавалерийский, под
командованием лихого Дербенцева, должен был прибыть к
штабу дивизии в мое распоряжение. Одновременно я
сообщил в Царицын Ворошилову о создавшемся
положении, на что тот ответил:
— Принимайте все меры к ликвидации опасности,
мобилизуйте все силы. Сейчас пошлю Щаденко, который
вам поможет. От меня помощи не ждите, действуйте
сами — беспощадно, решительно!
Немного позже, когда прибыл к нам Щаденко, мне
стали окончательно понятны эти слова Ворошилова.
Ночь словно вошла в сговор с предателями:
темнота — хоть глаз выколи, ревел неистово восточный
ветер, и его бешеные порывы гнали по степи тучи пыли,
песка, травы, колотили в ставни окон небольшого
ветхого домика, где разместился штаб, и домик
содрогался, гремел оторванными листами железной крыши,
скрипел, звенел стеклами, грозя развалиться под напором
бурана.
В чертой мути неба, как лед во время половодья,
быстро-быстро неслись тяжелые дождевые тучи. Ни огонька,
ни звездочки — кромешная тьма да вой ветра. Люди
двигались по улицам ощупью, держась за заборы, стены
построек, пряча в воротники лица от свирепого песка.
Штаб дивизии размещался в четырех километрах от
позиций Новоотрадненского полка и в двух от штаба
полка. Это местонахождение было явно невыгодно, но
зато удобно для связи и оперативности руководства.
146

Отдавая последние распоряжения, я услышал сильный
стук в дверь, от которого зазвенела посуда в шкафу.
— Кого там дьявол мучит! — крикнул я, считая, что
виновники этого шума ординарцы, неосторожно
хлопающие дверями. Но вдруг слышу голос Щаденко.
— Не кричи, — смеясь, проговорил он и, зябко
потирая руки, заметил: — Черт его знает, что творится у тебя!
В городе не так заметен этот ураган, а тут просто с ног
валит!
Выслушав мое сообщение, Щаденко одобрил
принятые меры и тут же предложил немедленно отправиться
по полкам и лично руководить подавлением мятежа.
В это время в штаб вошел высокий, косая сажень в
плечах, молодцевато подтянутый командир. Казачья
фуражка со звездой лихо сдвинута набекрень, давая волю
пышному чубу, молодой, задорный взгляд искрится
здоровым, негаснущим весельем. Это был командир
знаменитого на весь Царицынский фронт кавполка бывший
урядник Дербенцев.
— Прибыл, товарищ командир! — четко отрапортовал
он и, блеснув глазами в сторону Щаденко, внятно
добавил: — Полк спешен и ждет ваших распоряжений.
— Хорошо, — ответил я, — прибыли вовремя. Бойцам
разъяснили суть дела?
— Да, разъяснил, товарищ командир.
— Ну и как реагируют? — спросил я.
— Возмущены страшно. Когда стал рассказывать об
этих гадах, такая поднялась буря, что еле удержал. У
меня около сотни человек больны испанкой, у многих
температура выше тридцати восьми градусов, но когда
узнали — куда там! За шашки и к коням бросились.
Никакие уговоры не помогли: едем — и баста! Там, говорят,
пройдет хвороба!
То, что сообщил Дербенцев, глубоко тронуло нас, и
сердца наши наполнились гордостью за своих товарищей,
верных бойцов революции: уж эти не подведут, эти не
продадут!
Командиры пехотных полков тоже доложили, что
бойцы все единодушно встали в строй на выполнение
чрезвычайного задания. Остались в лазаретах только
больные с температурой тридцать девять и выше.
Тяжело, неимоверно тяжело бороться с сильным,
прекрасно вооруженным, одетым с иголочки врагом. Не хва-
10*
147

taet хлеба, патронов, на счету каждый снаряд. Вдобавок
ко всему болезни косят бойцов: к тифу в последнее время
прибавилась новая, малоизвестная болезнь, которую
почему-то назвали испанкой. Тело покрывается красными
пятнами, жар палит немилосердно, пропадает аппетит...
У многих бойцов и командиров болели желудки: горько-
соленая из степных источников мутная вода давала себя
знать.
Нагнувшись ко мне, Щаденко тихо сказал:
— В городе только что раскрыт контрреволюционный
заговор, подготовленный прибывшим из Москвы
инженером Алексеевым. Сейчас там идет ликвидация его — все
заняты, все на ногах. Нам как можно скорее надо
ликвидировать эту сволочь и восстановить надежный фронт,
иначе, если им удастся оголить такой участок и
пропустить казачье, город падет!
Обсудив положение, мы решили, что Щаденко пойдет
с кавалерийским полком на левый фланг заговорщиков, а
я взял на себя руководство 1-м и 2-м Донецкими полками.
Когда я с начальником штаба подъехал ко 2-му
Донецкому полку, уже брезжил рассвет. В полку все в сборе.
Командиры полков, командир бригады Кондратов, бойцы
занимали указанные позиции.
Кондратов сообщил, что он посылал трех всадников в
Новоотрадненский полк для выяснения обстановки, но
их обстреляли, и они вернулись назад, так и не узнав, что
там творится.
Когда окончательно рассвело, мы с Кондратовым
поднялись на высоту: отсюда в бинокль позиции были видны
как на ладони, и мы стали наблюдать.
Там, на стороне белоказаков, оживление. Видны
скачущие то в тыл, то к позициям конные ординарцы. Три
казачьих конных полка, подойдя вплотную к нашему левому
флангу, видимо, готовились принимать сдающихся.
В зловещей тишине рождающегося дня медленно
текли минуты. И вдруг слышу негромкий говорок Кондра-
това:
— Гляди, гляди... Что они делают?
Левофланговый батальон староотрадненцев, положив
оружие, вышел из окопов и двинулся к белым.
Это началось как раз в тот момент, когда из-за
дымного горизонта выглянуло солнце. Огненно-красный диск
его ярко осветил картину позора: сотни людей, оставив
148

окопы, сбились стадом и двинулись туда, где в
нетерпении гарцевали белоказачьи кони.
Вот, поднявшись в седлах, казаки машут им
приветственно руками, что-то орут, смеются, кидают вверх
фуражки. Многие, спешившись, спешат навстречу
новоявленным братушам.
Кругом тихо, и предатели, ободренные этой тишиной,
ускоряют шаги. Вот они уже приближаются к казакам...
Наши пальцы до боли сжимают холодный металл
биноклей, мысли сверлят мозг: «Почему тихо? Почему все
молчит вокруг — артиллерия, пулеметы, люди?..»
Но докончить мысль не удается — единым залпом
ахнули наши батареи, и столбы огня и дыма высокими
тополями выросли в самой гуще братающихся. Миг, и все
поле — сплошная волна, хлещущий прибой разрывов.
Сквозь разрывы снарядов доносятся до нас вопли, крики,
ржание коней. Не ожидая такого оборота, белоказаки
бросились назад, к своим коням, и, прыгнув в седла,
мчатся куда-то в тыл. Началась паника. А в это время
с фланга вылетел в атаку кавалерийский полк Дербен-
цева, с тыла заходили цепи донецких полков. Огонь
открыли еще восемь орудий. Задержка произошла
потому, что у них оказались перерезанными провода,
соединяющие батареи с наблюдательными пунктами.
И тут произошло непредвиденное: новоотрадненцы,
которые не успели бросить оружие, видя провал
затеянной измены, открыли огонь по своим же, тем, кто вышел
на поле, а те в свою очередь бросились назад.
Только незначительная часть батальона успела
перебежать к врагу. Конница белоказаков, понеся
значительные потери, отошла в тыл, уведя с собой командира полка
и около ста шестидесяти человек сдавшихся в плен.
Предательство было предотвращено, положение на
этом участке фронта восстановлено. После, очистив свои
ряды от пролезшего в полк кулачья и белых агентов,
староотрадненцы сумели искупить тяжкую вину кровью
в боях с врагами революции, показали образцы мужества
и героизма.
Исходя из создавшейся в связи с предательством и
заговорами обстановки, Военный совет
Северо-Кавказского военного округа на том же памятном заседании
принимает решение.
149

1. Собрать мощный кулак в районе Царицына, для
чего оттянуть войска Сальской группы в район Котельни-
ково — Царицын.
2. Мобилизовать всю буржуазию в возрасте от
восемнадцати до сорока лет для рытья окопов по линии Тин-
гута — Басаргино — Гумрак.
3. Мобилизовать лошадей и необходимый фураж — у
буржуазии и кулаков конфисковать, а у трудового
населения закупить за соответствующую плату.
4. В период с 14 по 18 августа мобилизовать по
Царицыну и его уезду пять возрастов, родившихся в 1891, 1892,
1893, 1894, 1895 годах.
5. Объявить осадное положение.
Исключительно тревожная обстановка требовала от
войск предельного напряжения, а от командования —
проведения такой перегруппировки и маневра, которые бы
создали красным частям возможность перехода в
энергичное наступление с целью полного разгрома противника.
Военный совет на этом же заседании принимает решение
сократить фронт для усиления его слабых мест.
Перед каждой дивизией, частью, командиром
ставились конкретные боевые задачи, на выполнение которых
они обязаны были бросить все силы и выполнить их
любыми средствами. В том числе была поставлена боевая
задача и центральному участку фронта, где действовала
наша Морозовско-Донецкая дивизия, — совместно с 1-й
Коммунистической дивизией занять оставленные позиции
и закрепить их за собой, стараясь левым флангом
связаться с жутовским боевым участком.
Исходя из этой задачи, войска Харченко должны были
фронтальным контрударом в направлении Кривомузгин-
ская — Пятиизбянская — Калач содействовать обходному
маневру частей Колпакова и таким образом ударом с
тыла и фронта зажать прорвавшегося к станции Кар-
повка генерала Мамонтова и разгромить его.
12 августа, сосредоточив против нас огромные силы,
белое командование начало решительное наступление на
Царицын. Желая обеспечить себе победу, Мамонтов
бросает отборный конный отряд в тысячу человек в
направлении на Червленоразное. Завязывается ожесточенный
бой на левом фланге участка Харченко.
13 августа весь день идут бои по всему фронту Моро-
зовско-Донецкой и 1-й Коммунистической дивизий, и от
150

Штаб Морозовско-Донецкой дивизии на Царицынском фронте
конного отряда, на который Мамонтов возлагал особые
надежды, не осталось и следа — остатки его ушли
балками к себе в тыл. Но белоказаки, устилая поле трупами,
продолжали лезть вперед. 16 и 17 августа бои были
особенно жестокими и достигли наивысшего накала. Пали
станица Конная, село Орловка; конный отряд белых в
составе трех тысяч сабель и ста пятидесяти штыков
прорвался в районе Ерзовки к Волге, пытаясь захватить
следовавшие в Царицын баржи со снарядами, но эти попытки
были отбиты.
К 18 августа Царицын оказался отрезанным и с
севера и с юга — наступил кризис во всей обороне
Царицына: вражеское кольцо замкнулось.
Трудно описать создавшееся в те дни положение на
фронте — бои шли повсюду, и повсюду наши части
проявляли невиданный героизм и самопожертвование. Трудно
описать все перипетии боев, наступлений и отступлений,
151

перечислить те незабываемые, полные тревог и
напряжения дни и ночи. На протяжении многих дней наши бойцы
не знали передышки.
Именно в эти дни решалась судьба Царицына — крас-
новские банды должны были или разбиться о кремневую
стену героизма и стойкости его защитников, или же
ворваться в город.
Случилось первое — белоказачьи войска разбились о
стальную, несокрушимую преграду, вставшую на их пути.
Нам некуда было отступать, но об этом никто и не
беспокоился — вопрос стоял прямо: или победить на подступах
к Царицыну, или погибнуть со .славой!
Прошли сутки жесточайших боев, и стало ясно, что
белым не прорваться к городу. Их мнимые победы волею
тысяч героев царицынской обороны становились для них
поражением, могилой. Огонь наших бойцов, артиллерии и
особенно бронепоездов Алябьева не прошел для них
бесследно — на царицынских высотах полегли тысячи
врагов.
И после кульминационных боев порыв белых войск
падает. Белые генералы в порыве азарта еще бросаются с
одного участка фронта на другой, но тщетно! Инициатива
уходила из их рук, и вскоре наступил перелом — наши
войска перешли в контрнаступление и погнали белых
назад, к исходным позициям.
С этого момента начинается панический отход белых
за Дон. Наши войска занимают Кривомузгинскую,
Потемкинскую, Качалинскую, Иловля и наконец Калач. На
центральном фронте наши части переходят даже на
правый берег Дона.
Морозовско-Донецкая дивизия вместе со всей 10-й
армией за десять дней наступления прошла около ста
пятидесяти километров, с честью выполнив приказ
командования.
Расчеты Краснова и его генералов — взять Царицын
в двенадцать дней—потерпели полный крах, провалились!
Наша победа имела, кроме военно-стратегического,
большое морально-политическое значение. Казаки,
убедившись, что война с Советами не простая прогулка,
дойдя до Дона, начали митинговать: идти дальше,
продолжать войну с большевиками или нет. Казаки
соглашались воевать, когда речь шла об «освобождении Дона
родимою», но воевать дальше, со всей Россией — дело про-
152

пащее! Вот почему в последние дни нашего наступления
стали очень часты случаи перехода казаков на нашу
сторону. Причем переходили не только одиночками, но
целыми подразделениями, даже полками, дивизиями.
В оперативной сводке от 2 сентября сообщалось: «На
нашу сторону перешла почти вся неприятельская дивизия,
причем один из полков сдался целиком с оружием и
пулеметами. Один из полков этой дивизии совместно с нашими
войсками вступил в бой с карательным неприятельским
полком, высланным противником для воспрепятствования
переходу казаков на нашу сторону. Карательный отряд
разбит... Зарегистрировано около 300 неприятельских
перебежчиков».
ВТОРОЕ НАСТУПЛЕНИЕ БЕЛЫХ НА ЦАРИЦЫН
После первой неудачной попытки наступления на
Царицын белое командование вновь начало готовиться к
решительной операции по захвату этого города. На
заседании Большого войскового круга 1 сентября было решено:
с целью обеспечения границ Войска донского от красных
войск перейти границы Донской области и занять
наиболее важные стратегические пункты, находящиеся в руках
красных, в том числе города Царицын, Камышин,
Балашов, Новохоперск, Калач, Богучар.
Генерал Краснов решил свой план провести через
круг, чтобы, так сказать, опереться на «народное» воле-
излияние (на кулацко-генеральский круг!), чтобы этим
поднять моральное состояние своего войска,
отказывающегося воевать за пределами Дона.
Свою затаенную мечту Краснов и иже с ним
вынуждены теперь прятать в оболочку «обеспечения
безопасности границ Дона от нападения большевиков», хотя
всякому было ясно, что донская контрреволюция ставит
совершенно иные цели — захватить Царицын для того,
чтобы соединиться с уральской и восточной
контрреволюцией и идти крестовым походом против сердца Советской
республики —Москвы.
Как видим, даже кулацко-генеральский круг
вынужден был считаться с настроением казачьих масс, в
значительной части не желавших воевать с большевистской
Россией.
153

Об этом впоследствии писал и сам Краснов в своих
пресловутых воспоминаниях:
«Создавался заколдованный круг — идти надо, но
идти нельзя. Пойдешь вперед, не будешь иметь успеха,
все повернется против тебя».
Учтя уроки первого поражения, приведшего к
отступлению снова за Дон, Краснов теперь готовился к новому
походу более основательно. Шла обработка казачества
сотнями агитаторов, разжигавших страсти- пограбить,
поживиться; атаман не скупился на посулы: если Царицын
будет взят, он обещал отдать его на неделю в руки
казаков. Усиленными темпами шло формирование новых
дивизий, причем атаман особое внимание уделял
формированию так называемой новой армии — молодой армии,
укомплектование которой шло только за счет людей
надежных — детей кулацких и зажиточных слоев населения
Дона.
Туда посылался самый лучший, проверенный и
надежный комсостав. Это были попытки Краснова создать
молодую классово-выдержанную армию. На своих
ветеранов, бравых донцов-лихачей, атаман уже не надеялся.
Первая пластунская бригада этой молодой армии,
состоявшая из двух полков, под командованием генерал-
майора Краснова (однофамильца атамана) в начале
октября была отправлена из Новочеркасска на
Царицынский фронт.
Контрреволюция торжествовала при виде молодых,
бодрых, хорошо обученных и вооруженных пластунов. Она
видела в них свою опору, последнюю надежду. Казачьи
массы уже не внушали ей абсолютного доверия.
Пластунская бригада прибыла в Нижне-Чирскую,
сюда же стали прибывать и другие части.
К 12 сентября наша армия упиралась своим правым
флангом в станцию Арчеда. Центр армии выдвинулся в
район Калача, хуторов Лозовский — Ильменский,
левый фланг — в район станции Потемкинской. Морозовско-
Донецкая дивизия, заняв Ляпичев и хутора Лозовский,
Ильменский, вела бои у хутора Кибраевского.
Белые упорно держали этот хутор, так как он
прикрывал переправы через Дон, куда стягивались их силы.
Здесь белые построили укрепления, опутали их колючей
проволокой и т. д.
154

12 сентября из сведений разведки я узнал, что на
левый берег Дона переправились какие-то новые хорошо
вооруженные войска.
Как в дальнейшем выяснилось, это была та бригада
пластунов, которая формировалась в Новочеркасске под
наблюдением самого Краснова, о чем он после
вспоминает, пуская слезу: «...Их особо снаряжали, особо
воспитывали и прививали идею спасения России...»
Я усилил наблюдение за этим участком фронта и
вскоре убедился, что белое командование готовится
нанести удар именно в этом районе. Необходимо было принять
меры предосторожности. Чтобы предотвратить удар по
левому флангу, мною было дано распоряжение выделить
Морозовскому полку резервный батальон и выдвинуть его
на свой левый фланг. Находившиеся в резерве Громослав-
ский и кавалерийский полки получили приказ выступить
в ночь и занять позиции у морозовских частей, которым
угрожал удар белых. Эти меры были необходимы, так
как дивизия была крайне растянута — занимала фронт в
семьдесят километров и несла охрану позиций заставами
по Дону, что затрудняло маневренность ее во время боя.
Морозовеко-Донецкая дивизия в то время имела в
своем составе шесть стрелковых полков — около
тринадцати тысяч штыков, кавалерийский полк — девятьсот
сабель, сто пулеметов и артиллерийскую бригаду в составе
девяти батарей четырехорудииного состава — всего
тридцать шесть орудий. Но эта столь внушительная сила
ввиду растянутости фронта представляла собою силу
растопыренных пальцев.
В ночь на 14 сентября противник стал подводить свои
части к флангу Морозовско-Донецкой дивизии.
Кавалерийская дивизия белых под командованием известного
палача генерала Попова прошла между нашими частями и
отрядами Круглякова и зашла в тыл
Морозовско-Донецкой дивизии.
С наступлением рассвета противник начал наступать
на Морозовский полк. Пехота белых, поддержанная
артиллерийским огнем, пулеметами, с криками «ура»
валом сыпанула на поле.
Завязался бой, в ходе которого две роты Морозовского
полка под давлением белых начали отходить. Пришлось
ввести в бой резервный батальон', но и он был смят
бешеным наступлением врага,
155

Создалось критическое положение. Враг нажимал, а
шедший на выручку Громославский полк был еще в пяти
километрах. Казалось, еще минута, другая — и дрогнет
фронт дивизии, покатится назад под страшными ударами
численно превосходящего врага и тогда — гибель! Пока
спасает положение кавполк Дербенцева. Отважный,
ловкий Дербенцев, хитро маневрируя, отвлекает на себя
атаки целой кавалерийской дивизии генерала Попова: то,
развернувшись в лаву, полк с криками «ура» бросается
в самое пекло, в самый водоворот боя, то стремительно
отходит в сторону, в степь, заманивая врага. Я вижу, как
полк, истекая кровью, делает невозможное, но помочь
пока ничем не могу: противник вводит в бой все новые и
новые силы, а все наши резервы уже брошены в бой.
А белые все свирепели и свирепели. Прижав.роты Мо-
розовского полка к хутору Ильменскому, они бросаются
со штыками наперевес в атаки. Бойцы встречают их
дружным огнем — из каждой канавы, из левад, из-за
колодезных срубов хлещут плотные, разящие струи свинца.
В это время я и увидел облака пыли за ближним
бугром — это спешили на выручку громославцы. Вот их цепи
развернулись на виду у противника, гремит могучее
«ура!» Подошедшие три батареи в количестве двенадцати
орудий, развернувшись, мгновенно открывают огонь по
наступающему врагу, и тот в замешательстве топчется на
месте, потом останавливается и залегает.
Теперь бьют вражеские батареи, и цепи громославцев
окутываются облаками дыма и пыли. Приходится залечь
и вести контратаку перебежками. Наблюдая за полем боя
с высотки, я неожиданно заметил разрыв между пехотой
и конницей белых и решил воспользоваться этим.
Подозвав к себе командира резервного эскадрона,
находившегося при мне, я приказал ему броситься с эскадроном
в эту щель и атаковать белых с фланга.
Эскадрон с пулеметом бросился выполнять
приказание, и вскоре я увидел, как он ворвался в расположение
белых, спешился и открыл по флангу врага сильный ру-
жейно-пулеметный огонь. Этого оказалось достаточно,
чтобы внести замешательство в ряды врага. Он дрогнул и
начал панически отступать. Используя маленький успех,
я приказал войти в прорыв пехоте, а за ней — кавполку.
Запряженные лихими конями, пулеметные тачанки на
полном карьере бросились вслед за отступающими белыми
156

Цепями, расстреливая их в упор, рубя клинками, и чем
дальше бежали белые, тем стремительней, ожесточеннее
становился наш удар: окрыленные победой после
изнурительного боя, вымещали бойцы гнев на бегущем
противнике.
Ничего нет страшнее кавалерийской атаки на
дрогнувшие и отступающие в панике пехотные цепи. Потеряв
голову, с дико вытаращенными глазами, напрягая
последние силы, мчатся обезумевшие люди по полю, ища
спасения, а вслед, давя их копытами коней, разя шашками,
несется лавина всадников. Ржут кони, свистят
безжалостные клинки, жуя нервно ленты, захлебываются пулеметы,
а люди все мечутся по полю, ища кустик, балочку, забыв,
что в руках у них тоже оружие. От свистящих полосок
стали в безумии поднимают руки, пытаясь защитить себя,
отвести смерть, или, вогнув голову в плечи, простирают
навстречу ей винтовки, но где там! Нет спасения от этой
быстроногой топочущей, свистящей, орущей смерти!
Минута, другая — и пусто поле... Только ветср колышет
седой ковыль да ветлы полыни со сгустками крови и белой
лошадиной пены распрямляют стебли...
Через час все было кончено и с пехотой Краснова.
Молодая бригада пластунов — надежда и гордость
атамана — была разгромлена наголову. В бою погиб и
командир этой бригады генерал Краснов, однофамилец
атамана. Двенадцать старших и средних командиров было
убито и взято в плен. Поле оказалось усеяно трупами —
около двухсот человек легли убитыми. Остатки кавдиви-
зии Попова, преследуемые Дербенцевым, спешно
отходили за свои укрепления.
15 сентября Ворошилов доносил Военному совету:
«Вчера на правом фланге был целый день бой в
расположении Морозовской дивизии. Противник повел
наступление двумя пехотными и одним кавалерийским полками
пластунской дивизии из Новочеркасска. Полки ночью
зашли глубоко в тыл и фланг Морозовского полка и с
рассветом повели стремительную атаку. Нашим пришлось
отступить, но вскоре подоспели резервы. Противник был
сломлен и в панике бежал. Отбито 9 пулеметов, 200
винтовок, несколько тысяч снарядов...»
В этом бою Морозовский полк потерял сорок три
человека убитыми и сто восемьдесят ранеными. Виновником
столь крупной потери в людях был один комбат, который
157

не занял указанной ему высотки ночью, а когда на
рассвете повел на нее свой батальон, высотка оказалась
занятой пластунами, и ее пришлось брать атакой в лоб,
стоившей много жизней.
Но и это не все потери. На другой день после боя
была получена горестная весть — умер от смертельной
раны командир кавполка Дербенцев.
В этом тяжелом бою Дербенцеву была дана сложная
задача — путем искусного маневра отвлечь на себя
конницу генерала Попова и тем самым прикрыть левый
фланг своей дивизии. Дербенцев, как видим, блестяще
справился с задачей — умело лавируя, он отвлек на себя
всю дивизию Попова, тем самым принудив ее оголить
фланг своих пластунов, чем мы и воспользовались в
критическую минуту боя, а это решило судьбу всей
пластунской бригады.
В этом бою Дербенцев был смертельно ранен —
вражеская пуля попала в живот. Может быть, если бы
вовремя подоспела медицинская помощь, и удалось бы
отвести смерть, но помощь опоздала. Да и какая в то время
была помощь медицины, если все ее достояние
заключалось в куске бинта да нескольких склянках примитивных
лекарств, ценившихся на вес золота.
Это была тяжелейшая для нас утрата — не стало Дер-
бенцева, одного из самых храбрейших, не ведавших
никогда ни страха, ни уныния, не знавшего поражений
красного командира!
Дербенцев был не только бесстрашным командиром
кавполка, но и его организатором, чутким, умелым,
заботливым хозяином, воспитателем бойцов. По сабельке, по
лошадке собирал он свой полк, не ведая отдыха, покоя,
пестовал, растил, воспитывал свое детище, и ничего не
было дороже для него в жизни своего полка, его чести,
боевых товарищей!
Кого только не было в его полку — иногородние,
крестьяне, шахтеры, казаки, ремесленники, приказчики,
гвардейцы, атаманы, драгуны, гусары, лихие наездники,
бесстрашные рубаки с седыми космами чубов, орлиной
осанкой и люди, впервые севшие на коня, в бою постигавшие
мудреную кавалерийскую науку, но это была на
удивление дружная семья, спаянная дисциплиной, пролитой
совместно кровью за единое дело, товарищеской
порукой... Семья потому, что их отец — командир обладал
158

редким талантом
организатора и воспитателя.
Полк состоял из двух
дивизионов. По
количеству сабель каждый из
дивизионов был почти
равен конному полку старой
царской армии (старые
полки равнялись
четыремстам сабель). Вместе со
своими орлами Дербен-
цев не раз спасал
дивизию, когда та попадала
в тяжелое положение.
Вот и в этом бою он
принес нам победу, принес
ценою своей жизни.
Десятилетия прошли с
тех пор, но стоит перед
МОИМИ глазами И сейчас командир кавалерийского полка
нетленный образ ЭТОГО Исай Васильевич Дербенцев
прекрасного человека,
словно бы вчера это было. На разгоряченном,
танцующем коне подлетел он ко мне птицей за получением
приказа перед этим памятным боем, и было в облике
человека этого столько простой, суровой красоты,
непосредственности, в глазах отваги, воли, энергии, что я невольно
залюбовался им.
Получив приказание, застыл на миг в седле, держа
сильную, твердую ладонь у козырька выгоревшей на
солнце, видавшей виды казачьей фуражки:
— Есть, товарищ командир! Задание будет
выполнено!
И снова загорелись, заискрились теплом сердечной
улыбки, бесшабашной удали суровые глаза.
Пришпоренный конь взвился свечой и, с места взяв в
галоп, помчал его навстречу новым испытаниям.
Это были последние слова, какие я слышал от него.
Они не были просто заученными, банальными словами,
какие говорят обычно старшему начальству в таких
случаях, ибо другого сказать нельзя, —уж я-то знал, что
они значат: не легко ему, сыну бедного казака, простому
уряднику обмануть, провести на мякине опытного боевого
159

генерала, каким был Попов, командовавший в два раза
превосходившей по числу сабель дивизией.
Не знаю, есть ли на родине Дербенцева, в станице
Милютинской, что-либо напоминающее об этом
доблестном сыне, столько сделавшем для революции и отдавшем
за нее жизнь. Вопрос о его увековечении ставился мною
и другими товарищами еще в тридцатых годах, но, к
сожалению, так и остался нерешенным. Дербенцев —
несомненно герой гражданской войны на Дону, и его образ
заслуживает быть увековеченным.
Смерть Дербенцева вызвала серьезные трудности:
нужна была замена, но где ее взять? Казалось, что после
смерти такого командира, каким был Дербенцев,
невозможно будет найти равную во всех отношениях замену.
Полк большой, насыщен не в пример старым царским
кавполкам станковыми и ручными пулеметами,
средствами связи, управления.
Кроме всего прочего, этот полк представлял собой
пестрый конгломерат по социальному составу и характерам.
В глубине души еще у многих теплилась сословная
вражда, выходившая наружу в виде острых
подшучиваний, подковырок. Требовалась серьезная работа, чтобы
эти «шутки» не переросли во что-либо более серьезное.
Комиссаров тогда еще не было, и, следовательно, вся
работа целиком ложилась на плечи командира полка.
Значит, нужен командир, не только способный, храбрый,
умеющий использовать рационально огневую и боевую
мощь полка, но и владеющий качеством хорошего
воспитателя, организатора.
На присылку командира нечего было рассчитывать.
Нужно искать у себя. Правда, можно было выйти из
положения, назначив на место Дербенцева командира
третьей сотни казака Ковалева. Это был храбрый командир,
рассудительный и опять же казак, что было
немаловажно, так как в полку большинство казаки. Но у него
как раз-то и не хватало воспитательной и
административной струнки. Была и другая кандидатура — командир
шестого эскадрона этого же полка Лысенко Михаил
Филиппович, прекрасно себя зарекомендовавший в бою. Но
как посмотрит на это казачья часть полка? С этим тогда
приходилось серьезно считаться, так как мы только что
вступили в период назначения командиров, и старая,
выборная традиция еще имела силу.
160

И с другой стороны, как это сделать, чтобы не
обидеть и Ковалева?
Пускаюсь в «дипломатию»: вызвав Ковалева,
спрашиваю его мнение о кандидатуре и осторожно намекаю
на него самого. Крутит головой, отнекивается:
— Что вы! Нет, нет! — и тут же добавляет: —
Лысенко лучше подойдет для этой роли.
Хорошо, думаю, что Ковалев сам тычет на
Лысенко — это дает мне право самому решать, и, с другой
стороны, он поможет укрепить авторитет Лысенко и в
казачьей части полка.
Вызываю Лысенко, предлагаю ему стать командиром
полка. Мнется, кивает в сторону Ковалева.
— Не лучше ли казака, — говорит, потом, подумав,
добавляет: — А вообще дай подумать.
— Что же, я не тороплю, подумай, — соглашаюсь я.
— Тяжело мне будет,—начал было хныкать Лысенко.
— А мне думаешь легко? — спрашиваю я. — Может,
хочешь на мое место?
— Что вы, что вы! — покраснев, как рак, замахал
руками Лысенко, — я ж ведь так просто говорю. Грамоты
мало у меня.
— А у кого же из нас ее много? — улыбаясь,
спрашиваю я. — Жизнь научит да его превосходительство
войсковой атаман Краснов.
— Да это, конечно, так, — улыбаясь, говорит
Лысенко, — а все ж таки страшновато по первости. Это ж не
шутейное дело — полк!
Я вижу, как медленно тает на его лице улыбка и
жесткие прямые морщины раздумья ложатся на лбу — видно,
в душе принимает решение. Наконец, подумав, Лысенко
согласился.
В своих предположениях я не ошибся — Лысенко с
честью оправдал доверие и надежды: кавалерийский полк
под его командованием не только не уронил своей
заслуженной славы, а еще больше приумножил ее в боях за
Царицын. В этом немало помог ему назначенный
комиссаром полка Е. И. Позняков. Впоследствии Лысенко с
успехом командовал дивизией.
* *
*
Несмотря на тяжелые потери, белое командование не
оставило мысли овладеть Царицыном и бросало в бой
11 «Годы грозовые»
161

все новые и новые силы. Для усиления Царицынского
фронта им спешно укомплектовывались новые части —
3-я Донская дивизия, 2-я стрелковая бригада молодой
армии, были выписаны тяжелые пушки из Севастополя, для
которых в Ростове делались особые бронированные
площадки.
«Атаман, — пишет о себе Краснов, — не терял
надежды до зимы овладеть Царицыном, чтобы этим
закончить наступательные операции».
В армию были мобилизованы все казаки. Не было ни
одной казачьей семьи, где кто-либо из мужчин не был бы
убит или ранен.
Выполняя требования своего союзника — Германии,
Краснов отдает своему штабу приказ: к 23 сентября
закончить все мероприятия по подготовке армии к
наступлению и двинуть ее на Царицын.
По данным штаба Краснова, Донская казачья армия
к этому времени имела 1282 офицера, 31 тысячу рядовых,
кроме этого, так называемую молодую армию в 20 тысяч
человек. Шестьдесят процентов белоказаков служили в
коннице. На вооружении Донской армии имелось 150
орудий, 276 пулеметов, 68 самолетов, 14 броневиков, три
бронепоезда.
В этот же день, 23 сентября, конница Мамонтова
форсировала Дон и, отбросив полк Грузолеса, устремилась
всей массой в направлении станции Ляпичев. Резервный
батальон Донецкого полка, находившийся в это время в
Ляпичеве, был смят и, окруженный белой конницей, с
боем стал прорываться к деревне Громославка.
Белоказаки начали глубокий охват правого фланга дивизии.
Подобного оборота командование дивизии не ожидало; хотя
мы и предвидели наступление врага, никто из нас не
думал, что оно будет столь стремительным и с первых же
шагов успешным. В связи с создавшейся обстановкой
необходимы были немедленные меры по перегруппировке
сил дивизии, чтобы не оказаться разгромленными по
частям. 2-му Донецкому полку было приказано сняться с
охраны Дона и выйти в район хутора Ермохино; 1-му
Донецкому полку — отойти в район хутора Демкино, кав-
полку — в район хутора Шабалино, сюда же было
приказано выдвинуться и Громославскому полку.
Заняв Ляпичев и обрушившись на правый фланг
Морозовско-Донецкой дивизии, белоказаки одновременно
162

заняли хутор Царицыно-
Бузиновский и стали
распространять свои
щупальца дальше, по
направлению к Царицыну.
Утром на второй день
белые повели атаку на
участок Морозовского полка
и начали теснить левый
фланг дивизии, а к вечеру
этого же дня белоказачья
конница заняла в нашем
тылу слободу Бузиновку
и отрезала нас от
Царицына. Связь со штабом
армии, с соседними
частями прекратилась,
дивизия оказалась
окруженной.
Вечером к нам из
Царицына прибыл Щаденко.
На машине он прорвался
через плотное кольцо бе-
локазачьей конницы и привез приказ командарма о
срочном отходе дивизии к району Царицына.
Нужно сказать, что лишь исключительное
самообладание, находчивость и хладнокровие Щаденко и его шофера
позволили ему прорваться к дивизии и привезти этот
приказ. Несколько раз автомобиль, в котором он ехал,
попадал буквально в лапы врагов, и те пытались взять его
живым. Видя, что это не удается, открывали
губительный огонь из карабинов, пулеметов, гнались вдогонку.
Когда, наконец, старенький «Тальбот» прибыл в
расположение штаба, мы увидели, что весь его кузов изрешечен
пулями.
25 сентября дивизия сосредоточилась в районе хутора
Шабалино. В присутствии Щаденко было созвано
дивизионное военное совещание, на котором приняли решение
прорвать фронт белых и начать движение на Царицын,
дабы не дать врагу ворваться в город.
Прорываться решено было в направлении хутора
Крепско-Ерицкого. Хотя это направление было
неблагоприятно, так как белые занимали возвышенность, которая
Командир 2-го Донецкого полка
Николенко
11*
163

господствовала над расположением всей дивизии, другого
пути не было. Пологий скат возвышенности давал врагу
превосходные позиции для обстрела наших частей. Кроме
того, здесь у белых насчитывалось около двадцати пяти
орудий. Но это был самый кратчайший путь к Царицыну,
и угроза этому городу заставляла нас идти именно таким
путем.
Ночью была произведена вся подготовительная работа,
а на рассвете Громославский, Морозовский, 1-й Донецкий
полки перешли в атаку. Атаку поддерживало тридцать
орудий. Наши бойцы подошли к окопам белых местами
до ста — ста пятидесяти метров, а отдельные даже
бросились уже в штыковую. Однако все наши попытки прорвать
кольцо окружения не увенчались успехом — противника
сбить с занятых позиций не удавалось. Еще попытка и
еще. И снова неудача.
Потеряв около двух тысяч человек убитыми и
ранеными, наши полки отошли к исходным позициям. Было
ясно, что лобовой атакой белых не сбить, кольца не
прорвать. Повторение же атак поведет к огромным жертвам,
расходу боеприпасов, что для дивизии, окруженной
противником, гибельно.
Наступила вторая ночь окружения — бессонная,
тревожная. Неудача удручающе действовала на бойцов, и
хотя они молча сносили все тяжести, было видно, что
людей одолевает мучительное раздумье — «выберемся
или не выберемся». На исходе патроны, продовольствие,
некуда деть раненых. Наспех перевязанные, лежали они
здесь же, в окопах, в лощинках под кустарником, под
телегами — фронт был везде. Многие из них метались в
бреду, выкрикивая слова команд, проклятий врагам,
прося бесконечно пить, пить, и самое ужасное было в том,
что мы, кроме успокоения, ничем не могли помочь своим
товарищам.
После совещания с командирами полков и батальонов
отдаю приказ начать движение дивизии в направлении
хутора Кумского с целью выхода к железной дороге
Царицын — Тихорецкая. Движение по этому пути проходило
между реками Мышково и Аксай, по водоразделу этих
рек, что давало нам возможность держать все время
прибрежные высоты в своих руках. И с первых же шагов —
бой скоротечный, кровавый, злой. Получив приказ
двигаться без остановок, полки ведут бой на ходу, то манев-
164

рируя в складках местности, то яростно бросаясь в штыки,
расчищают себе путь.
Только к вечеру четвертого дня дивизия с боем
подошла к хутору Кумскому, но избавления не было и здесь:
белые решили атаковать дивизию с трех сторон
одновременно. Ничего не оставалось, как принять бой, несмотря
на то что боеприпасы почти иссякли, а люди, измученные
переходом, бессонницей, тревогами, еле держались на
ногах. Еще раз приказываю командирам полков беречь
боеприпасы, огонь открывать лишь в тех случаях, когда
обеспечено поражение противника.
Позиции дивизии для ведения боя были благоприятны:
полки залегли на окраине хутора Кумского, в
подсолнечнике и бахчах, что прекрасно маскировало бойцов. Белым
же приходилось наступать по открытой, хорошо
простреливаемой местности.
Видя бедственное положение наших частей,
белоказаки уже предвкушали легкую победу. В атаку на наши
позиции они пошли с музыкой, под бравурные марши —
шли, словно на параде. Вот их густые пьяные цепи
маячат совсем близкъ, но бойцы молчат. Это ободряет врагов,
и они ускоряют шаг, почти бегут. Четыреста—триста
метров — молчат наши цепи. И вдруг степь режут гулкие
залпы винтовок, очереди пулеметов, выстрелы орудий.
Белые заметались по полю, пытаясь развернуться под
огнем, — подобной встречи они не ожидали!
Понеся огромные потери, отхлынули, окопались, а
через несколько минут снова поднялись в атаку. И снова
бегство. За шабалинское поражение был взят реванш.
Исход этого боя позволил дивизии изменить направление,
двинуться на северо-восток и занять Ивановку. На
шестой день дивизия подошла к железной дороге у станции
Абганерово и двинулась между реками Царицей и
Червленой. Здесь мы уже почти не встречали противника и
двигались без боев. Наконец, на седьмой день дивизия
вышла из окружения и заняла позиции по реке
Червленой, как было указано в приказе командарма. Позади
остался кошмар семи суток.
Все эти дни и ночи никто не сомкнул глаз. Люди спали
на ходу, бредя в строю по степи. Не хватало воды,
безжалостно пекло солнце, и страшная жажда мучила людей.
Многие падали в обморок, их приводили в чувство, и они
165

снова становились в строй, шли в бой, чтобы Пробить себе
дорогу на Царицын, туда, где сражаются их товарищи...
Около четырех тысяч бойцов и командиров убитыми,
ранеными, тифознобольными потеряла дивизия в этих
тяжелых боях. Но и белые потеряли не меньше. Когда
дивизия вышла из окружения и заняла обороНу, белые
вынуждены были тоже перейти к обороне, так как
наступать было нечем.
На фронте Морозовско-Донецкой дивизии наступило
временное затишье, в то время как на всем rtpofяжeнии
Царицынского фронта шли напряженные бои —
белоказаки рвались к городу.
В район центрального участка белые подбросили
свежую дивизию генерала Толкушкина. Одновременно
белоказаки теснили правый фланг 10-й армии в районе
станции Качалинской. У станции Дубовки, в семидесяти
километрах от Царицына, казачья конница прорвала фронт и
зашла в глубокий тыл нашим войскам. Связь с Камыши-
ном оказалась прерванной. На левом фланге, в районе
Черный Яр, белые вышли к Волге, а местами даже
форсировали ее. Связь армии с астраханскими войсками тоже
оказалась прерванной. Враг снова охватил Царицын в
железную подкову.
Кажется, никогда еще за все время борьбы за
Царицын город не оказывался в столь тяжелых условиях.
Одержав ряд побед и выйдя на исходные позиции, враг
стал готовиться к последнему прыжку на Царицын.
Но и в Царицыне не спали, не ждали божьей
благодати. Срочно формировались рабочие дружины, военные
заводы работали на полную мощь, выпуская оружие,
ремонтируя испорченные пушки, бронепоезда. На
подступах к городу устанавливались батареи армейской
артиллерии, рылись окопы, подвозились боеприпасы. По
предложению Ворошилова на центральный участок фронта—
место предполагаемого главного удара белых —
стягивалась с других участков фронта значительная часть
артиллерии. Это была смело задуманная операция, которая в
решительную минуту принесет победу.
Еще 22 сентября, учитывая создавшееся положение,
Реввоенсовет Южного фронта отдал приказ
командующему войсками Северного Кавказа Сорокину о
переброске под Царицын Стальной дивизии.
166

В памяти тех, кто защищал Царицын, никогда не
померкнут дни начиная с 12 октября 1918 года.
В этот день белые начали свое генеральное
наступление на Царицын. Оно началось бешеной кавалерийской
атакой на центральный участок фронта. Не выдержав
натиска, наши войска стали пятиться к стенам города.
Кольцо все туже и туже. 15 октября белые заняли
станцию Басаргино — в двадцати пяти километрах от города.
16 октября наши войска оставили Воропоново — в десяти
километрах от города. Это была исключительно тяжелая
потеря: через Воропоново проходила кольцевая ветка,
опоясывавшая Царицын и игравшая важную роль в
защите города, — по ветке ходили бронепоезда Алябьева,
создававшие огневой пояс защиты.
С трудом сдерживая бесконечные атаки врага, Моро-
зовско-Донецкая дивизия отходила по линии
Воропоново — Сарепта.
Это была последняя линия, за нею Царицын, Волга и,
как говорили бойцы, дальше — смерть.
Чуя близкую победу, враги осатанело лезли на наши
позиции, а они у нас были последними! Наши окопы
теперь проходили на невысокой гряде, идущей вдоль берега
Волги. Отсюда до Царицына оставалось семь — восемь
километров ровного, как стол, пространства, полого
спускающегося к реке. С занимаемых высот как на ладони
был виден город, и все мы с тоской и болью глядели на
него — город, которому отдано столько жертв и на
окончательное избавление которого у нас не хватает сил.
Смотрели на сверкающую под степным маревом широкую
ленту Волги-матушки.
Но город и Волга манили и наших врагов, и они все
наглее рвались к ним — все громче раздавались их
торжествующие клики, плотнее становился огонь орудий,
пулеметов.
А за передовыми вражьими цепями, прячась в балках,
хлынул» к городу десятки тысяч казачьих подвод — как
же, пообещал атаман Краснов отдать Царицын своему
доблестному воинству на разграбление на три дня.
Вот и спешили, чтобы не опоздать к дележу добычи,
пограбить всласть, поживиться. Потому и торопили своих
сыновей, кляли их за медлительность жадные до наживы
бородачи.
167

В перерывах между атаками где-либо в балке шли
молебны по всем правилам: с иконами, хоругвями. Воздев
руки к небу, просили волосатые бати у бога победы своему
казачьему воинству.
Только не суждено было сбыться мечтам черного
воронья— ехали в Царицын за кожами, мануфактурой, а
повезли назад в подводах своих битых сыновей.
Шел штурм последнего рубежа.
17 октября белые пошли на наши окопы в психическую
атаку — шли развернутым строем по всей широкой
полосе центрального участка. Вдалеке темнели казачьи
сотни, в нетерпении дожидавшиеся решительной минуты.
Все сильнее и сильнее била вражеская артиллерия, но
наша молчала, лишь изредка сердито огрызаясь,—
экономила снаряды. Цепи белоказаков шли густо, словно на
параде, видимо надеясь на отсутствие у нас снарядов и
патронов. И вот в момент, когда уже никто не надеялся
на спасение, произошло непредвиденное — почти
одновременно рявкнули двадцать семь батарей нашей
артиллерии, и там, где еще секунду назад шли густые толпы
людей, земля заклокотала разрывами.
Выстрелы и разрывы слились в единый гул, и
мощность огня была такой, что даже мы сами поразились его
чудовищной силе! Поле боя теперь походило на
поверхность штормового моря, и мы только в редкие просветы
дыма и огня видели, как дрогнули, смешались и бросились
назад остатки столь грозного вала.
В эти дни и часы, как всегда в тяжелые периоды
борьбы, Сталин и Ворошилов, рискуя жизнью, находились
в самых опасных местах боев, воодушевляли бойцов
личным примером. Ворошилова можно было видеть везде.
Он был буквально вездесущ, знал малейшие подробности
событий на позициях.
Вот противник перешел в контратаку в районе станции
Басаргино и сбил наши части — Ворошилов там, сам
лично останавливает бегущих бойцов, восстанавливает
порядок; попала в тяжелое положение Морозовско-Донец-
кая дивизия, и отдельные штабные паникеры подняли крик
о катастрофе — Ворошилов уже на месте, в дивизии,
лично убеждается в положении дела, и вот уже летит
Сталину телеграмма: «Объехал Морозовскую дивизию.
Приняты все меры для восстановления положения. Тун-
дутово займу сегодня... Положение не так плохр, как это
168

многим трусам и дуракам кажется. К вечеру или ночью
буду в Совете».
Именно в эти кризисные часы и минуты, когда на
подступах к Царицыну все кипело, гудело, клокотало, когда
ликующий враг уже находился на расстоянии броска к
городу, Сталин и Ворошилов не теряют веры в победу над
врагом и издают два приказа, суровые, но так
необходимые в той обстановке,— угнать далеко на север все
переправочные средства: лодки, баржи и прочее,
находившиеся в районе Царицына, с тем чтобы для всех было
ясно, что об оставлении города не может быть и речи, что
в тылу широкая грозная Волга, а впереди озверелый враг,
которого надо победить, и отстоять колыбель революции
на Волге — Царицын.
Известен и другой знаменитый приказ товарища
Ворошилова, который был доставлен каждому из нас,
командиров: «Приказываю с занимаемых позиций не отступать
ни шагу назад, впредь до распоряжения. Не исполнившие
настоящего приказания будут расстреляны.
Командующий Ворошилов».
Но никто из нас и не думал оставлять своих позиций и
отходить за Волгу. «Ни шагу назад! —говорили бойцы,
командиры.— Если умирать, так лучше здесь, чем в
Волге!»
В эти часы белое командование тоже пустило в ход
все свои возможности морального и физического
воздействия на солдат, дабы заставить их идти в атаку, на
штурм города: были выданы казакам все имевшиеся
запасы водки, подвезены сундуки с георгиевскими крестами,
медалями. Сюда же по приказу атамана Краснова были
командированы во главе с архиереем попы, дьячки из
Ростова, Новочеркасска, всех станиц для подъема духа а
частях молебнами.
С молебным напутствием, в пьяном чаду лезли
остервеневшие белоказачьи банды цепь за цепью, лава за
лавой, как разъяренные волны на гранитный царицынский
утес, лезли, разбиваясь об его неприступные скалы,
захлебываясь в своей крови, и, укрощенные нашим огнем,
откатывались в бессильной злобе, чтобы через полчаса
снова повторить это же безумие.
Так продолжалось все семь дней — с 12 по 19 октября.
Острое положение создалось на фронте Морозовско-
169

Донецкой дивизии и
1-й отдельной
стрелковой бригады в районе
Бекетовка — Сарепта—
Малые Чепурники. Не
сдержав натиска врага,
паши части начали
отход, и в этот
критический момент
Ворошилов посылает на наш
участок своего
ближайшего помощника
боевого товарища
Николая Руднева с
заданием восстановить
положение. Весь день
шли кровавые, с
переменным успехом бои.
Штыковые атаки
сменяли одна другую. Но
вот происходит
перелом : обескровленные
части
Морозовско-Донецкой дивизии и 1-й
отдельной стрелковой
бригады залегли впереди железнодорожной ветки
Царицын — Сарепта. Положение стабилизировалось. И вдруг
сногсшибательная весть: в расположенных рядом с нами
1-м и 2-м крестьянских полках — измена!
Сагитированные кулацкими элементами, солдаты этих полков в
самую критическую минуту вражеского наступления,
бросив оружие, группками стали переходить на сторону
врага.
Страшным гневом заклокотали сердца бойцов — не
жалея последних патронов, открыли они ураганный огонь
по изменникам.
Не разобравшись в чем дело, белые тоже открыли по
перебежчикам сильный огонь. Так под перекрестным
огнем нашли свою смерть предатели. Но дорого стоил и нам
этот прорыв. Во время его ликвидации был смертельно
ранен герой Царицынской обороны легендарный Николай
Руднев. В последних словах перед смертью он просил
товарищей передать Ворошилову, что «его приказание
170
Командир резервной бригады
Царицынского фронта Николай
Александрович Руднев

выполнено, прорыв ликвидирован». С этими словами
Руднев умер.
Весть о смерти Николая Руднева вмиг облетела фронт
и вызвала необыкновенный порыв у бойцов к
наступлению.
Следует особо отметить боевую работу в это время
бронепоездов Алябьева. Последние действовали буквально
день и ночь. Их команды вызывали восхищение у бойцов,
о них складывались легенды. Как вихрь, налетали они в
самые критические минуты на врага, врезались в боевой
порядок, обрушивали шквал огня, и белые в ужасе
разбегались подальше от полотна железной дороги.
«Красные дьяволы» — так прозвали казаки наши бронепоезда,
и стоило им только завидеть дымок на горизонте,
услышать тревожные гудки, словно ветром сдувало белую
нечисть. Особенно прославились бронепоезда «Коммунист»,
«Гром», «Молния», «2-й Сибирский», «Углекоп»,
«Большевик», «Коммуна летит».
Прижатые к земле нашим огнем, белоказаки залегли,
окопались. Генеральная атака здесь была отбита. Но на
левом фланге, опрокинув обескровленные полки, враг уже
занимал станцию Сарепту.
На восстановление положения были брошены
последние резервы, но тщетно! Брошено на чашу весов все.
Настал момент роковой развязки.
И в то время, когда мы затаив дыхание ждали этого
момента, пришла помощь — пришла, когда ее уже не
ждали.
Неожиданно мы заметили, что в тылу противника, в
районе хутора Чепурники, часто рвутся снаряды. «Что б
это значило? — спрашивали мы недоуменно друг друга.—
Кто б мог стрелять в тылу белых?»
А снаряды рвались все ближе и ближе к фронту.
Белые притихли. На минуты повисло какое-то недоуменное
затишье, но тут вдруг мы увидели, как белые, бросая все,
ринулись бежать назад.
Бойцы Громославского полка, не дожидаясь команды,
бросились с криками «ура!» преследовать бегущего
противника. И тут вскоре все увидели, как с тыла на белых
неслись какие-то всадники. Прижавшись к седлам, в
развевающихся по ветру бурках и кубанках, вытянув шашки
вперед, разили врага эти всадники.
171

Это оказалась Стальная дивизия Жлобы, подошедшая
так кстати к позициям белых. Дивизия шла походным
порядком со Ставрополья по тылам врага. Труден был путь
жлобинцев, но, словно на крыльях, летели они вперед и
поспели вовремя!
Бойцы наши обнимали всадников, целовали их.
Оживленно, делились гости своими первыми впечатлениями боя.
— Ну й получилась же катавасия,— рассказывали
они бойцам,— натешились вволю! Все, кого ни тыкнешь
шашкой,— все ваше благородие!
Действительно, на нашем участке фронта наступал
офицерский полк, который оказался полностью
уничтоженным.
Разгром правого фланга белых неожиданно
подоспевшей Стальной дивизией был переломным моментом в
битве за Царицын. Враг дрогнул по всему фронту и начал
отступать сначала на участке нашей дивизии, а потом
всюду. Начатое наступление белых у Воропоново замерло
под огнем бронепоездов Алябьева. Весть о разгроме белых
под Сарептой, Воропоново вмиг облетела весь фронт и
вызвала прилив такого воодушевления, что к вечеру
бойцы, перейдя в наступление, отбросили врага за речку
Червленую. В районе 1-й Коммунистической дивизии
(станция Гумрак) белые тоже потерпели поражение и
отошли.
Так закончилось второе окружение Царицына.
Несмотря на то что противник на этот раз был более
подготовлен, добиться успеха ему также не удалось. Белое
командование многое учло при подготовке второго
наступления на Царицын: создало новую армию, обильно
вооружило ее, разработало блестящие оперативные и
стратегические планы разгрома красных войск. Но оно не
учло самого главного — огромной воли, энергии,
решимости и веры в победу царицынского пролетариата, которым
руководили стойкие большевики-ленинцы Сталин,
Ворошилов и другие.
За битвой, разыгравшейся на берегах великой русской
реки, пристально следил В. И. Ленин. Несмотря на свое
ранение, он делал все, чтобы помочь защитникам
Царицына. В минуты жарких боев, 19 сентября, Ленин и
Сталин послали руководителям обороны Царицына
следующую телеграмму:
172

«Царицын, Военсовет, Командующему фронтом
Ворошилову. Начальникам боевых участков Худякову, Хар-
ченко, Колпакову, Ковалеву. Начальнику
военно-волжской флотилии Золотареву
Передайте наш братский привет геройской команде и
всем революционным войскам Царицынского фронта,
самоотверженно борющимся за утверждение власти
рабочих и крестьян. Передайте им, что Советская Россия с
восхищением отмечает геройские подвиги
коммунистических и революционных полков Худякова, Харчеико и Кол-
пакова, кавалерии Думенко и Булаткина, броневых
поездов Алябьева, военно-волжской флотилии Золотарева.
Держите красные знамена высоко, несите их вперед
бесстрашно, искореняйте помещичье-генеральскую и
кулацкую контрреволюцию беспощадно и покажите всему
миру, что Социалистическая Россия непобедима.
Председатель Совета Народных Комиссаров
В. Ульянов-Ленин
Народный Комиссар и Председатель
Военно-Революционного Совета Южного фронта
И. Сталин».
* *
*
Бешеные атаки белоказаков были отбиты на всех
участках Царицынского фронта, враг отходил. 23 октября
Ворошилов отдал приказ по войскам 10-й армии, в
котором предупреждал командиров дивизий о намерении
противника привести в порядок свои расстроенные части и
укрепиться на господствующих высотах правого берега
Дона. Чтобы воспрепятствовать планам противника,
предлагалось развивать наступление наших войск не только
на левый берег Дона, но перебросить также часть сил на
правый берег.
Это было серьезное предупреждение о том, что
торжествовать пока рано: враг силен, и еще предстоят
жестокие бои. Готовясь к этим боям, командование фронта,
армии проводит неустанную работу по укреплению
красных войск, их реорганизации, учету опыта, накопленного
в сложной и тяжелой борьбе с серьезнейшим и коварным
врагом, каким являлась Донская армия.
К концу октября на всем огромном
трехсоткилометровом Царицынском фронте располагались следующие
соединения Красной Армии:
173

— 1-я Камышинская дивизия Косолапова — 4600
штыков, 87 пулеметов, 9 орудий, 225 сабель;
— Доно-Ставропольская дивизия Колпакова — 2700
штыков, 46 пулеметов, 11 орудий, 555 сабель;
— Качалинская дивизия Желяговского — 3500
штыков, 90 пулеметов, 12 орудий, 800 сабель;
— 1-я бригада Коммунистической дивизии Питоми-
на—1 тысяча штыков, 45 пулеметов, 17 орудий, 100 сабель;
— Морозовско-Донецкая дивизия Мухоперца — 6
тысяч штыков, 106 пулеметов, 32 орудия, 789 сабель;
— 2-я сводная дивизия Агатановича — 3100 штыков,
64 пулемета, 16 орудий, 250 сабель;
— 1-я Коммунистическая дивизия Худякова—2
тысячи штыков, 48 пулеметов, 18 орудий;
— Стальная дивизия Жлобы — 8 тысяч штыков,
250 пулеметов;
— Котельниковская дивизия, бригада Круглякова и др.
В связи с реорганизацией участков командующим
центральным участком фронта был назначен офицер
югославской армии, коммунист, серб по происхождению
Агатанович. Как он попал в 10-ю армию, мне не было
известно, знал я только, что он перешел границу с целью
принять участие в разгоревшейся борьбе с контрреволюцией.
С первых же шагов нашего с ним знакомства он
поразил нас особенностями своего характера, простотой,
человечностью. Агатанович, приняв участок, не стал вызывать
к себе командиров дивизий, как это уже было заведено в
таких случаях, а прибыл сам в дивизию и начал
знакомиться с работниками штаба, потом вежливо попросил
пригласить командиров бригад. Расспрашивая, наблюдая,
он сказал мне, что с командирами полков, пожалуй, лучше
познакомиться в полках, где заодно можно познакомиться
и с состоянием самих полков. Я согласился, и между нами
постепенно завязалась непринужденная товарищеская
беседа. Безбожно ломая русские слова, акцентируя,
Агатанович стал рассказывать, как он добирался до своего
участка из Царицына верхом на лошади и как напугали его
встретившиеся неожиданно в пути бородатые всадники в
казачьей форме.
— Ми думаль, белый козаки,— обнажая в
застенчивой улыбке ослепительный ряд красивых, ровных зубов,
рассказывал он.— Душа в пятки бежаль! Борода — во!
Глази — во!
174

Командный состав 10-й армии во главе с К. Е. Ворошиловым

— А где же ты встретил таких бородачей? —
полюбопытствовал начальнцк штаба Казанов и вопросительно
уставился на меня.
Агатанович стал приблизительно описывать место
встречи, чертил шашкой схему местности, но понять, где
же это произошло в действительности, было не так-то
легко. А он, подвижный, юркий, стремительный, уже
изображал жестами, мимикой, какая была у него поза в тот
момент, когда он столкнулся лицом к лицу с
неожиданными гостями, и вокруг стоял дружный смех.
Каково же было наше удивление, когда мы на другой
день узнали, что бородачи, которых встретил вчера
Агатанович, действительно белоказаки, пробравшиеся к нам
в тыл с целью разведки и диверсии. Проскользнув
незаметно по балкам к полотну железной дороги, они
разобрали рельсы.
Что бросилось нам всем в глаза при первой встрече,
так это то, что Агатанович говорил о любых вещах — будь
то разговор о пустяках, буднях нашей фронтовой жизни,
или же разговор на серьезную тему, относящуюся к
боевым операциям,— обыкновенным, даже слишком
обыкновенным, спокойным тоном. И после я убедился, что это
не есть признак равнодушия, флегматичности или
высокомерия — просто это была одна из особенностей
характера этого удивительного человека.
После беседы решили проехать по полкам. Нам
подвели коней. Высокий, худощавый, подтянутый, он лихо
вскочил в седло, не берясь даже рукой за луку, и на коне
сидел также привычно-просто, непринужденно —
угадывался природный кавалерист.
И снова Агатанович удивил нас: объезжая полки, живо
интересовался буквально всем, вплоть до мельчайших
деталей, пустяков, задавал десятки, сотни вопросов,
словно бы приехал к давно знакомым товарищам в гости
и интересуется этим в силу своей любознательности, а не
по должности. В его словах, жестах нетрудно было
увидеть искреннее желание понять человека, помочь ему.
И только более внимательный взгляд мог заметить
настроение этого человека — то живое, бойкое, веселое,
простецкое, то подчеркнуто вежливое, сдержанное.
Заметно это было по его глазам — большим, открытым,
острым, немного подернутым налетом грусти.
Прощались сердечно, дружески, а когда группа всад-
176

ников, пришпорив коней, стала удаляться, Казанов
подошел ко мне.
— Вот она, веточка великого интернационального
дерева,— щуря глубоко посаженные глаза, восторженно
произнес он.— Надо иметь большое сердце, чтобы
решиться на такой шаг.
— Да, это очень хорошо, что дерево пускает ростки,—
в тон Казакову ответил я,— приятно то, что мы не одни
в этой схватке с врагом.
Повернувшись, я заметил в числе провожавших
стоявшую поодаль Нюсю.
— Ну, как тебе понравился новый командующий? —
спросил я.
Нюся смутилась сначала, потом чисто по-девичьи
ответила:
— Уж больно чернявый... Глазищи, как угли. И
худой, как палка. — И закатилась звонким смехом.
На фронте установилось относительное спокойствие, и
Агатанович стал часто посещать меня. Рассказывал он
много, с увлечением — о сербской армии, о дивизии, в
которой служил и воевал против австрийцев, о боях с
ними. Рассказчик он был замечательный, и я с
увлечением слушал его. Но как-то раз заметил, что обстановка,
о которой он рассказывал, слишком уж напоминала нашу,
царицынскую обстановку нашей дивизии, и тут я
догадался: под видом рассказов о своих приключениях он мне
читал целые лекции по тактике, огневой подготовке,
уставам. Вот подъехал так подъехал!
Сначала это меня даже покоробило, задело
самолюбие — что ж он меня, мол, за мальчишку принимает! Но
потом, поразмыслив, пришел к выводу: а что ж плохого,
если товарищ старается помочь мне, неучу?
Ведь, чего греха таить, мало мы разбирались в
настоящей военной науке, да и где, когда было заниматься этим?
Правда, полевой устав царской армии я знал хорошо,
лучше даже, чем строевой, но что это были за знания!
А тут дивизией надо командовать, генералов ученых
бить, а о тактике различных родов войск, взаимодействии,
вождении войск, обеспечении связи с соседями нечего
было и думать. «А то, что ты, дорогой товарищ, такой
метод преподавания избрал, так это ничего: видимо,
щадишь мое самолюбие, хочешь сделать это незаметнее,
между дел».
12 «Годы грозовые»
177

И стал я играть в слушателя-собеседника и играл
довольно искусно: то внимательно выслушивал часовые
рассказы, то засыпал своего учителя-рассказчика десятками
вопросов на самые различные темы и получал
исчерпывающие ответы. Слушая горячие, темпераментные
объяснения, думал про себя: «Давай, товарищ дорогой,
рассказывай, учи меня, крестьянского сына. Ты ж все-таки
офицер».
Чувствовал я, как много дают мне такие
рассказы-беседы, и был искренне благодарен своему учителю —
товарищу по борьбе, сербскому коммунисту, желавшему от
души помочь нам в великой борьбе.
Как-то раз на стыке южного и центрального участков
противник неожиданно прорвал фронт и углубился в наше
расположение. Создалась довольно острая и опасная
обстановка. Я выехал на левый фланг дивизии, где кипел
особенно жестокий бой. Вскоре подъехал сюда и
Агатанович.
— Нехороший обстановка! — были первые его
слова.— Как я советовал, резерв выделили?
— Ваш совет я воспринял как распоряжение,—
ответил я.— Два полка выделены и стоят в районе Кривая
Музга.
— Хорошо. Надо пускай их в бой! Удар надо нанести
здесь.— И он решительным жестом указал мне
направление удара.
Я тут же написал приказ комбригу Лобачеву и послал
с ординарцем.
В это время к нам подошла машина Ворошилова.
Поздоровавшись, Ворошилов попросил Агатановича
рассказать о положении дел на участке, и тот откровенно
признался, что они неблестящи, и сообщил о принятых нами
мерах.
— Мне кажется, хорошо было бы нанести удар вот
отсюда,— порекомендовал Ворошилов и указал
направление, о котором говорил Агатанович.
— Мы так с комдивом и решаль,— возбужденно
ответил Агатанович,— надо высотка браль, потом немножки
левей — хорош будет!
Ворошилов одобрил план.
Первым развернулся и пошел в атаку Чернышковский
полк, за ним уступом батальон Морозовского полка.
Командир артбригады Гетман на галопе перебросил две-
178

надцать орудий, и они открыли ураганный огонь по
противнику, который совершенно не ожидал столь быстрой
контратаки и стал отходить назад.
«Эх, кавполк бы сюда! — подумал я с сожалением.—
Но он далеко отсюда».
Не долго раздумывая, решаюсь на риск: бросаю в
атаку единственное, что у меня есть,— кавалерийский
взвод охраны штаба.
Велики у страха глаза — то ли действительно казакам
грозной показалась атака конного взвода, то ли они
приняли его за что-то большее, только всыпали жару им:
зарубили несколько десятков и привели пятьдесят человек
пленных. Положение было восстановлено.
Ворошилов тут же вынес нам благодарность за
находчивость, а Агатанович, пожимая мне руку, лукаво
заметил:
— Хитрый ты человек. Учился у меня — мало
понимал, пришел сюда, в бой — хорошо делал! Ай-яй-яй!
Редкой души, беззаветной храбрости был этот человек.
Не зря прозвали его царицынским Дундичем.
В бою под Калачом он был ранен и выбыл куда-то на
лечение, но куда — осталось для нас неизвестным.
Вспоминали о нем долго, любовно. Ходили самые различные
слухи: будто он поправился, где-то командовал большим
соединением и был убит в бою; другие говорили, что в
связи с революционными событиями в Югославии он
вернулся на родину. Но точно о его судьбе никто из нас не
знал.
* *
*
В конце октября на Царицынский фронт прибыл
Троцкий. Реввоенсовет Южного фронта, командование 10-й
армии не по сердцу пришлись Троцкому. Решительные меры
Сталина к организованному Троцким генеральско-офи-
церскому штабу Северокавказского военного округа,
отстранение его от оперативного руководства боевыми
действиями, разоблачение многих его ставленников как
замаскированных врагов революции крайне не нравились
Троцкому, и он постарался показать это с первых же
шагов своего пребывания на Царицынском фронте.
Как это ни странно, он, главковерх Республики,
совершенно не представлял себе ни положения дел в Царицыне,
12*
179

ни тех сил, которые так героически защищали его на
протяжении многих месяцев ожесточеннейшей борьбы.
Ехал он сюда в надежде увидеть распыленные по
фронту отряды и отрядики, руководимые
недисциплинированным, малограмотным в военном отношении
командным составом. Иначе он не представлял себе
«генералитета», вышедшего из «низов народа».
Каково же было его удивление, когда он увидел
совершенно обратное своим представлениям.
Побывав в ряде дивизий, Троцкий приехал в Морозов-
ско-Донецкую дивизию, которая в это время занимала
позиции по реке Червленой.
На фронте было спокойно. Дивизионный резерв в
составе Морозовского полка, двух батальонов 2-го
Донецкого полка, одного батальона Громославского полка,
пяти эскадронов кавалерийского полка и двух батарей
был построен для парадной, торжественной встречи.
Войска прошли церемониальным маршем мимо
автомобиля, на котором в «исторической» позе стоял Троцкий.
Пехотные части шли повзводно, держа винтовки на
изготовке, четко чеканя шаг. Несмотря на усталость бойцов,
марш получился неплохой. За пехотой прошла рысью
артиллерия, и наконец на галопе, с пиками наперевес и
обнаженными шашками пронеслась конница.
После парада войска были собраны вокруг
автомобиля, и Троцкий произнес речь. Речь была громкой, с
пафосом, не лишенной красивости, которой он любил
щеголять. Затем Троцкий преподнес от имени ВЦИК Почетное
знамя Морозовско-Донецкой дивизии за боевые отличия.
Закончив торжественную часть, поехал по передовым
позициям дивизии. Везде его почтительно встречали,
должным образом отдавали рапорт, сохраняя все военные
почести, возможные в фронтовой обстановке.
Ознакомившись с состоянием полков, он поблагодарил
меня за порядок и дисциплину. Все как будто бы прошло
неплохо, если бы не одна шероховатость перед концом
смотра.
Ко мне подошел бывший командир Морозовского
полка Петушков и сообщил, что имеет на меня жалобу и
просит доложить об этом Троцкому. Делать нечего —
надо докладывать.
Я доложил сначала Ворошилову и просил его
доложить Троцкому, что тот и сделал.
180

Троцкий сейчас же подозвал меня и Петушкова и
потребовал изложить суть дела.
А дело было в следующем. Во время нашего
наступления на Ляпичев был разработан план окружения
отходившего противника. Основная задача состояла в том,
чтобы отрезать белых от переправы через Дон, зажать и
уничтожить. Для этой цели ударная группа Лобачева
должна была обходным движением с фланга захватить
мост через Дон у Рычкова и таким образом оставить для
белых только одну переправу — около Пятиизбянской.
На Морозовский полк возлагалась задача ударом с
фронта занять хутор Ляпичев. Действия его должны были
последовать в тот момент, когда Лобачев начнет
обстреливать мост.
Но вот над мостом начала рваться шрапнель. Лобачев
охватил фланг противника и гнал его прочь от моста.
Настал момент действовать Морозовскому полку, но тот...
молчал. Я послал одно распоряжение за другим, но
безрезультатно — полк немного сдвинулся и снова залег. Вся
задуманная операция, за которую уже отданы жизни,
могла вот-вот рухнуть. Вне себя от ярости я пришпорил
коня и поскакал к полку. Оказалось, что перед Ляпичевом
белые построили проволочные заграждения, и Петушков,
подведя полк вплотную к ним, растерялся и стал
топтаться на месте. Ему было жаль вести полк на прорыв
заграждений, а то, что полк терпел ужасные потери от огня
белоказаков, этого он не понимал. Раздумывать было
некогда, и я тут же отстранил Петушкова от
командования, а командиром полка назначил его помощника Дунай-
цева. Полк был поднят и пошел в атаку. И хотя белые
оказали сопротивление и не обошлось без потерь,
задание было выполнено. Кроме того, были взяты пленные,
орудия, пулеметы.
После этого случая Петушков находился при штабе
дивизии для особых поручений. Но вот приехал Троцкий,
и он решил жаловаться на меня за якобы несправедливое
отношение к нему.
Троцкий внимательно выслушал его, а затем меня.
Я подробно рассказал, при каких обстоятельствах был
снят Петушков с командования полком. Тогда Троцкий
пристально посмотрел на Петушкова, и тот,
сконфузившись, взял поспешно под козырек.
— Вы мне не козыряйте,— вдруг, немного приподняв-
181

шись, сказал Троцкий и резко обратился ко мне: — И он
у вас до сих пор не расстрелян?!
Пораженный таким оборотом дела, я буквально застыл
с открытым ртом, не зная, что ответить на подобный
вопрос.
Немного оправившись, я заявил Троцкому, что
Петушков мой соратник с первых дней революции, что он
надежный, дисциплинированный и самоотверженный командир
и что случившееся произошло, видимо, по неопытности,
что он просто растерялся и все. Сам же я ставил его
командиром полка и думаю, что снятие с полка послужит
ему достаточным уроком.
Недовольно посмотрев на меня, Троцкий заявил:
— Бели бы один из моих приятелей, заслуги
которого перед революцией были бы больше в семьдесят раз,
чем мои, в такое время не выполнил моего распоряжения,
я голосовал бы за то, чтобы расстрелять его. Так и вы
должны были поступить!
Последние слова можно было понимать как прямое
распоряжение. Машина тронулась и ушла, а мы остались
с глазу на глаз с Петушковым. Ошарашенный столь
неожиданным оборотом дела, он молчал, будучи глубоко
потрясенным.
— Ну, леший полосатый,— сказал я ему,—
пожаловался на свою дурацкую голову?
И вдруг осекся — на глазах у Петушкова слезы.
— Ладно,— сказал я ему,— сейчас доложу
Ворошилову, он решит по справедливости.
Ворошилов уже садился в машину, когда я, махнув ему
рукой, попросил задержаться. Подойдя вплотную,
рассказал о случившемся и стал просить, чтобы он взял
Петушкова под свою защиту.
— Я знаю Петушкова, он был неплохим
командиром,— ответил Ворошилов,— попытаемся сделать из него
еще лучшего. Пошли его в штаб формирования к Ща-
денко. Пусть там позанимается с молодежью.—И
добавил: — Если будем расстреливать таких командиров, то
нам негде их будет брать.
И Ворошилов не ошибся — из Петушкова вышел
прекрасный командир. Если бы Петушкову приказали лично
пойти на подвиг намного опаснее, чем идти на
проволочные заграждения, он пошел бы не задумываясь, не боясь
смерти. Но тогда ему впервые пришлось вести более трех
182

Командир Морозовского полка
X. Петушков
тысяч человек на смерть,
и он испугался за этих
людей, заколебался, не
подозревая того, что губит
их в десять раз больше
своей медлительностью.
Преступление большое,
которое не может быть
оправдано неопытностью
командира, его слабой
военной подготовкой... Но
Ворошилов берег каждого
командира, если он видел
в нем истинного сына
революции.
Вскоре Петушков снова
командовал полком и за
боевые отличия был
награжден орденом
Красного Знамени.
Уезжая из 10-й армии,
Троцкий скрепя сердце
вынужден был признать,
что его предположения о боевых и
морально-политических качествах царицынских войск не оправдались:
Царицын обороняла вполне современная армия, прекрасно
организованная, вооруженная не хуже противника, а
главное — закаленная в многочисленных боях, с высоким
моральным духом и стремлением вести борьбу с врагом до
победного конца.
* *
К началу второго окружения Царицына соотношение
сил на фронте значительно изменилось. Войдя в тесный
контакт с немецким командованием, договорившись с
Вильгельмом о переделе русских территорий, Краснов
получил от своих покровителей огромное оснащение для
своей Донской армии: новейшие пушки, пулеметы,
самолеты, обмундирование, снаряжение и т. д. Была
организована и обучена так называемая молодая армия Дона —
армия, набранная из зеленой, не подверженной
разложению революционными идеями молодежи — сынков
зажиточных казаков, кулаков. Объявление поголовной мобили-
183

зации дало белому командованию огромные контингента
войск.
Наличие этих прекрасно вооруженных контингентов
позволило белым не только значительно активизировать
военные действия на фронтах, но и, используя опыт
прошлых боев, перейти к нанесению сильных,
концентрических ударов.
В связи с этим изменилась и тактика войны, тактика
ведения боя. Белое командование теперь для развития
оперативного успеха стремилось создать перевес сил на
главнейших направлениях фронта с целью разгрома
противника по частям. Стремительный удар, прорыв фронта,
заход в тыл, окружение и уничтожение противника —
таковы основные приемы врага.
Все это в свою очередь требовало от красного
командования принятия срочных, мер, направленных не только
на нейтрализацию мероприятий противника, разгадывание
его тактических и стратегических маневров, но и на
противопоставление ему своей, выработанной революционной
практикой тактики ведения ближнего и дальнего боя,
умения руководить им. Возросшая боеспособность красных
частей, обусловленная введением строгих боевых
порядков, обеспечивших наличие резервов по восходящей
линии— от роты до соединения, применение флангового и
перекрестного пулеметного огня, повышение общего
уровня дисциплины в частях требовали этого особенно
настоятельно.
Белые вынуждены были перейти от своей
излюбленной, выработанной десятилетиями тактики лихих казачьих
атак крупных масс конницы к продуманным планам
ведения операций.
Если в период первого окружения можно было
наблюдать атаки конных масс на пехоту, то в период второго
окружения конные массы стали играть лишь роль ездящей
пехоты.
Потерпев страшное поражение на Рычковских
высотах, под хутором Ильменским, под Кривой Музгой, белые
больше не пытались атаковать наши части в конном
строю.
Так, например, наступление крупной части пехоты и
конницы у хутора Кибреевского было лишь
вспомогательным ударом, а главный удар белое командование
наносило в районе станции Пятиизбянской. Прорвавшись в
184

этом районе, белые наносили удары во фланг
Коммунистической и в тыл Морозовско-Донецкой дивизиям, тем
■самым выходя кратчайшим путем к Царицыну. Таким
образом, для отвлечения внимания красного
командования от действительного удара белые ввели на
вспомогательном направлении не конную лаву со сверкающими
шашками, как бы величественно ни выглядело это
зрелище, а группу пехоты с артиллерией и конной дивизией.
Прорвавшейся у Пятиизбянской коннице белых,
сумевшей отбросить левый фланг Коммунистической и правый
фланг Морозовско-Донецкой дивизий, удается фактически
расчистить себе свободный путь на Царицын, но белое
командование отказывается от столь «легкого» успеха —
захвата Царицына с налета, а принимает другое решение:
обрушивается всеми силами на Морозовско-Донецкую
дивизию, ставя себе целью уничтожить ее, взяв в
железные клещи окружения.
Белые для достижения этого идут на все. Еще бы,
разгром такой дивизии, которая имеет тридцать три
орудия, двести пулеметов, прекрасный обоз, около десяти
тысяч штыков, куда лакомей кусок, чем кратковременное
пребывание на окраине Царицына. Кратковременное
потому, что, если не будет уничтожена живая сила красных
войск, Fie деморализован их дух, города им не видать как
своих ушей!
Значит, не кратковременный тактический успех, как бы
заманчив он ни был, а планомерное наступление,
рассчитанное на уничтожение живой силы, вооружения красных
войск,— таковы основы тактики белого командования в
период второго окружения.
Использование белыми конных масс как ездящей
пехоты кладет свой отпечаток и на тактику красного
командования.
Имевшаяся у нас конница остается по дивизиям и
используется для разведки, охраны флангов и заполнения
разрывов между пехотой, то есть красной коннице
отводится второстепенное место.
*
Ликвидировав непосредственную угрозу Царицыну,
10-я армия начала подготовку операции с целью
отбросить белых за Дон. Подход Стальной дивизии намного
облегчил положение Морозовско-Донецкой. Став рядом,
185

она заняла почти половину участка, ранее занимаемого
нашей дивизией, что дало возможность командованию
дивизии выделить сильный дивизионный резерв.
Бои шли на речке Червленой. Белые закрепились здесь
и не хотели уходить. По инициативе комбрига Лобачева
была организована ударная группа для ночного захода в
тыл дивизии генерала Толкушкина, находившейся в
районе Карповки. Это был первый опыт ночного захода
пехотной группы в тыл противника, и, готовя его, мы серьезно
волновались за успешный исход задуманной операции.
Стояла прохладная осенняя ночь и, как обычно в
степных районах,— темная, хоть глаз выколи! Густая россыпь
звезд светила где-то в выси, а здесь, в ложбинах, затер-
новевших балках, за буграми стояла плотная до
ощутимости чернильная темень...
Под ногами коней тихо шуршала степная трава, да
изредка раздавался пугливый вскрик какой-то птицы. По
намеченному заранее пути, проходившему в четырех —
пятикилометровом разрыве между цепями белых,
двигалась группа Лобачева. Сам он был впереди колонны.
Двигались молча, до боли вглядываясь в темноту: обычно
в такие глухие ночи казаки любят пошалить и рыскают
по степи — надо каждую минуту быть наготове.
Было условлено, что, когда Лобачев зайдет в тыл, если
он не будет обнаружен ранее, им будет выпущена ракета.
Это был условный сигнал к началу общего наступления
с фронта и открытия артогня.
Но вот прошли часы, истекает полночь, а сигнала все
нет. Глухая темень ночи словно проглотила ушедших в
тыл людей. Рядом со мною, часто поднося к самым
глазам часы, в нетерпении прохаживается Казанов. Вот
он подходит ко мне, и в его напряженной позе я вижу все
тот же немой вопрос: «Почему молчат?»
И вдруг в это время в той стороне, куда ушел Лобачев,
свечой взмыла в небо красная ракета. Миг—и все пришло
в движение: чуткую тишину степи разрывает дружный
залп двадцати четырех орудий, скороговорка пулеметов,
протяжное «ура!»
Как рукой сняло дремоту, скованность, заждавшиеся
сигнала бойцы стремительно бросаются в атаку. А там,
где-то в темени ночи, слышатся приглушенные перекаты
ответного «ура!», россыпь залпов — это перешел в атаку
Лобачев.
186

Ночная атака дала прекрасные результаты. В бою
белые потеряли около тысячи пленных, три орудия и около
десятка пулеметов. Наш удар был настолько
неожиданным для белоказаков, что те, застигнутые врасплох, не
приняв боя, бросились бежать. Противник был отброшен
за Карповку.
Почти одновременно перешли в атаку и части
Стальной дивизии. 3-й революционный полк тоже обошел белых
с тыла и разгромил их в районе села Цыбино.
Продолжая наносить поражение белым, Морозовско-
Донецкая дивизия двинулась вперед и к 24 октября
вышла на участок Голубинская — Калач — Кривая Музга, а
Стальная дивизия — на линию реки Царица. 10-я армия
своим правым флангом вышла теперь на линию станции
Иловля и заняла участок от хутора Вертячего на Дону до
слободы Александровки на реке Иловля. В Камышине
закончила свое формирование Камышинская стрелковая
дивизия Вадима и вышла на фронт.
Левый фланг армии в составе 1-й Донской дивизии и
кавалерийской бригады Буденного занял район Абгане-
рово.
В этих боях особенно отличились и приобрели
громкую славу на всем Царицынском фронте бесстрашные
кавалеристы бригады Семена Михайловича Буденного.
Подошедшие резервы белых задержали Стальную
дивизию на реке Царица. Здесь начались упорные бои.
В начале ноября белые прорвались на участке Стальной
дивизии и стали теснить ее в район Карповки.
На позиции приехал Ворошилов и распорядился снять
2-ю бригаду нашей дивизии с двадцатью орудиями из
района Калача и перебросить ее в район Кривой Музги
для поддержки Стальной дивизии.
Ноябрь грозился первыми холодами. Подули с
Астраханских степей холодные ветры — степняки, кружа в
воздухе снежную крупку, пронизывая сидящих в окопах
бойцов. Появились вспышки заболевания сыпным тифом,
вскоре принявшие грозные размеры. Десятками, сотнями
люди оставляли строй, плелись, ехали в госпиталь. Таяли|
как восковая свеча, ряды бойцов...
Как ни старалось Донское правительство затушевать,
замять свое поражение под Царицыном, вести о нем
полетели по станицам, хуторам, дошли и до германских пра-
187

вителей. Рассчитывать
теперь на помощь
Вильгельма было нечего.
Ухудшились и дошли до
скандала отношения и с
Деникиным. Политический и
военный престиж
Краснова пал: около двадцати
тысяч ранеными и
убитыми потеряла Донская
армия за месяц боев под
Царицыном, и груз
ответственности за эти жизни,
за провал всего тяжким
бременем ложился на
незадачливых донских
правителей.
Вопрос ставился
прямо: или Краснов, собрав
остатки сил своей армии,
добьется хотя бы
незначительного успеха на
фронте и обеспечит себе новое
избрание в атаманы, или,
не справившись с этим,
вынужден будет уйти, уступив место деникинскому
ставленнику генералу Сидорину.
В штабе Краснова — Денисова после провала
наступления еще теплилась надежда на развитие успеха на
севере, в направлении Гумрак — Царицын. Эта надежда
подкреплялась тем обстоятельством, что белоказаки
продолжали бить части Миронова, а также наступлением на
камышинско-красноярском направлении, у станции
Лиски, Новохоперска против 8-й Красной Армии.
Неожиданно рано утром 24 ноября на расположение
1-го и 2-го Донецких и 1-го Тихорецкого полков
набросилась конная группа шести белоказачьих полков в
количестве восьми тысяч сабель, стремясь ударом по левому
флангу и центру Стальной дивизии выйти в глубокий тыл
наших войск и захватить Карповку. Белоказаки бросались
в атаки лавой. Бой достиг предела. Видя, что все их
попытки одолеть красных напрасны, белоказаки стали
спешиваться и под прикрытием броневиков пошли в атаку
Отважный командир
дальнобойной батареи
Морозовско-Донецкой дивизии
Кондрат Гаврилович Яблочкин
188

цепями. Прибывший на позиции Ворошилов взял
руководство боем в свои руки. Под метким огнем нашей
артиллерии белые вынуждены были сначала залечь, а потом
отхлынуть. После шестнадцатичасового боя и неудач толпы
казаков остервенели от ярости и, бросив своих раненых,
кромсая шашками оставшихся на поле боя
красноармейцев, стали быстро отходить на запад — маневр не удался!
Войска Морозовско-Донецкой дивизии продолжали
развивать наступление, гоня белоказаков за Дон.
*
Беспрерывные бои, рано наступившие холода,
отсутствие зимнего обмундирования и болезни вымотали силы
бойцов. Обещания командования Южного фронта и
верхов прислать обмундирование, снаряжение, боеприпасы
остались обещаниями.
Прекратив наступление на флангах армии, белые
обрушили всю силу ударов по Стальной и Морозовско-До-
нецкой дивизиям и стали теснить последнюю на линию
Гумрак — Воропоново, а Стальную дивизию — на
Садовая— Отрадное — Бекетовка. Ряды дивизий страшно
редели. Достаточно сказать, что в это тяжелое время наша
дивизия имела всего 6500 человек, из них 4300 штыков
и 460 сабель. Стальная дивизия имела всего лишь
2500 человек.
Для более успешного отражения наступления белых
Стальная дивизия была подчинена командиру Морозов-
ско-Донецкой дивизии.
В это время Советское правительство, заботясь об
укреплении своей молодой Красной Армии, ввело
институт военных комиссаров. Во все воинские части
посылались стойкие, преданные революции
комиссары-большевики, на которых возлагалась ответственнейшая задача по
проведению политико-воспитательной работы среди
личного состава. До этого вся политико-воспитательная
работа в частях лежала на командирах частей.
Прибыл комиссар и в Морозовско-Донецкую дивизию.
Как-то утром мой ординарец Вася Соловьев зашел ко
мне и, волнуясь, шепотом, словно собирался открыть
величайшую тайну, сообщил:
— Товарищ начальник, комиссар к нам приехал!
189

Сообщение это взволновало меня. По правде говоря,
приезда к себе в дивизию комиссара я не ожидал. Мне
думалось тогда, что раз я, командир дивизии, сам
коммунист, то зачем же мне комиссар? Примитивно я
представлял себе — да и не только я — вопрос о той большой
систематической политико-воспитательной работе в армии,
которой так не хватало нам и которая потом сыграла
историческую роль в организации Красной Армии,
цементировании ее рядов, воспитании сознательной дисциплины и
железной стойкости, без чего она не смогла бы выполнить
своей великой исторической миссии.
Я стал быстро собираться в штаб, и Вася как-то
особенно заботливо помогал мне — подал шашку, бинокль,
полевую сумку, даже смахнул щеткой пыль с шинели.
Очевидно, мое волнение, которое я всячески старался
скрыть, передалось и ему, и он сейчас собирал меня так,
как делал это в случаях приезда в дивизию
командующего армией Ворошилова.
В штабе меня встретил незнакомый высокого роста
плотный мужчина, который при моем приближении
неторопливо и, как мне показалось, с достоинством встал и
протянул мне руку.
— Яшин. Моряк, — представился он и протянул
мандат с большой гербовой печатью и штампом 10-й армии.
В штабе мы долго беседовали. Сначала, как обычно
принято в таких случаях, говорили о том, о сем, переходя
от одной темы к другой, и, конечно, разглядывали
незаметно друг друга. Потом я поинтересовался Москвой,
откуда он, по его словам, недавно прибыл.
Надо признаться, что с первого взгляда, с первых
слов этот человек, с которым мне предстояло теперь
делить пополам все заботы, тяжести фронтовой жизни (я
именно так себе представлял наши взаимоотношения), не
произвел на меня такого впечатления, какое я ожидал от
комиссара. Как и все командиры, я почему-то
представлял себе, что ко мне в дивизию пришлют не просто
комиссара, а человека особенного, обладающего выдающимися
качествами.
— Что ж, Москва как Москва... немного грязная,
побольше голодная, а бурлит, кричит, как
новорожденная, — ответил он задумчиво и улыбнулся.
«Рифмач, — подумал я, — наверное, стишки пишет».
И спросил:
190

— А как здоровье Ильича?
— Да, говорят, поправился, — скупо ответил он и,
видимо заметив пробежавшую по моему лицу тень,
поспешно добавил: — Я, знаете, в Москве не так-то долго
гостевал.
А меня уже разбирало чувство досады: «Как так, быть
в Москве, почти рядом с ним и не узнать поподробнее...»
— Ну, о дивизии так наспех рассказать трудно, —
сказал я, — завтра поедем по полкам, батареям и
познакомимся.
Мы вышли из штаба и пошли к реке Червленой. От
реки тянуло прохладой, свежестью, и я вдруг уловил
легкий запах жасмина и тут догадался—одеколоном
пахнет или духами от моего комиссара.
«Клешник, настоящий клешник, — подумал я с
неудовольствием, — полосатой тельняшки только не хватает».
Как ни странно, но этот еле уловимый запах жасмина
произвел тогда на меня удручающее впечатление.
Странным, непонятным и даже подозрительным он мне
показался в те минуты. Странным не потому, что мы, рабоче-
крестьянские дети, не знали его и считали, что он присущ
только людям другого мира, чаще всего чуждого нам,
враждебного, а потому, что просто непостижимым было
слышать его здесь, в фронтовой обстановке, где
отвыкаешь вообще от всего человеческого. И вдруг — жасмин,
да еще... от комиссара!
С подозрением я смотрел на его холеное, с тонкими
чертами интеллигентное лицо, белые, нерабочие руки, и
невольно сомнение разбирало меня: «Кто он, этот
человек? Кто послал его ко мне? Как сложатся наши с ним
отношения и как примут его в дивизии бойцы,
командиры? Колючий у нас народ».
Желая скрыть обуревавшие меня мысли, я начал
расспрашивать Яшина, как он устроился.
— Пока никак, — ответил он, — вещички мои в штабе.
— Извините, — начал я, — меня не предупредили о
вашем приезде...
Заметив проходившего поодаль начальника
оперативного отдела штаба дивизии Сухова, я крикнул ему и,
когда тот подбежал ко мне, спросил:
— Как с квартирой для товарища комиссара?
— Все сделано, товарищ начальник! — громко
ответил за Сухова подскочивший в это время комендант. —
191

Квартира вон там, рядом с вашей хатой. Вещи уже
перенесли. — Он указал рукой по направлению моей хаты и,
плутовато подмигнув, бойко зачастил: — Не квартира —
малина. Закачаетесь! А хозяйка... Ух ты, мать моя родная!
Приложив палец к щеке, комендант церемонно
отвернул нарочито важное лицо в сторону, видимо изображая
застенчивость хозяйки, и закатил глаза под лоб.
«Фу-ты, черт возьми! — ругнулся я про себя. — Этого
еще не хватало. Нашел время шутить».
Мы пошли к квартире, продолжая наш разговор,
договариваясь о завтрашнем дне.
На следующий день я пораньше зашел к комиссару и
увидел, что он уже ожидал меня. На столе стоял завтрак:
на тарелке лежала жирная розовая спинка осетра, рядом
баночка паюсной икры.
— Садись, товарищ начальник,— пригласил меня к
столу Яшин, — перед поездкой не грешно малость закусить.
Я уже позавтракал, но, видя столь редкую и столь
деликатесную еду, не устоял, подсел к столу.
Сохраняя спокойствие, Яшин порылся в стоявшем
рядом чемодане и артистическим движением руки плавно
извлек оттуда бутылку. Поднял на свет, встряхнул ее
привычным жестом и, откупорив, налил по полстакана.
— Что ж, выпьем за хорошую, дружную работу,
командир, — предложил Яшин и посмотрел на меня
веселым, лукаво-изучающим взглядом.
— А что это за зелье? — поднеся к глазам стакан,
спросил я.
— Святая водица Иоанна Кронштадтского, —
засмеялся он, — пей, увидишь.
В два глотка он проглотил содержимое стакана.
Отхлебнув немного, я поставил свою порцию на стол.
— Ты что ж это? — удивился Яшин. — Так мало?
— Вот уж более двух лет как не беру в рот этого, —
ответил я. — Боюсь, что такая доза свалит меня с ног.
Закусив балыком и икрой, я допил стакан, и мы
дружно поднялись из-за стола: надо было отправляться
в путь.
— Ну, комиссар, — пожимая руку Яшину, сказал я, —
давай работать вместе. Так, чтоб ладно получалось. А
теперь айда по коням!
Первым попался по пути перевязочный пункт.
— Посмотрим, комиссар? — предложил я.
192

— Посмотрим, — согласился он.
Нас встретила та самая Нюся, о которой я говорил
ранее, встретила и растерялась:
— Я... вот перевязку делала, и вы... вот нагрянули...
А начальника нет, я за него...
Щеки ее запылали румянцем, и я невольно спросил:
— Что с тобой, Нюся? Такая храбрая, полк целый
остановила, орден имеешь, а тут...
— Да я вот перевязку делала ему, а он слушаться не
хочет, — кивнула Нюся в сторону сидевшего на стуле
бойца с распоротой штаниной.
При этих словах тот тоже потупил взор, заерзал на
стуле, видимо не зная, что ему делать в таком случае:
встать, вытянуться или же продолжать сидеть.
В посетителе я сразу узнал того самого парня,
которого Нюся в бою под селом Ложки огрела прикладом.
— Вот, товарищ начальник,—оправдывалась
Нюся, — я ему давно говорю: иди в госпиталь, лечись, а
он упирается, а у него четыре раны... Перевяжу ему, он
и уходит, а походит, походит и опять идет на перевязку.
— Вы что же, товарищ Ткаченко, не слушаетесь
медицины? — подчеркнуто сердито спросил я бойца.
— Оно, товарищ начдив, неплохо бы полежать в
лазарете, да кто тогда воевать будет? И так много нашего
брата поранено... — Осмелев, парень хмыкнул
насмешливо: — Оно, конечное дело, Нюся храбрая дивчина и
крепко бьет по хребту тех, кто бегает от беляков, но,
если мы все ляжем сюда, и она не справится!
Мы от души рассмеялись. А когда вышли на волю, я
заметил Яшину:
— Раненых у нас уйма. Им, конечно, нужен законный
отдых, но кем заменить? Подумай только — восьмой
месяц люди находятся в боях, на позициях!
— Когда я ехал к вам, мне говорили в штабе, что
готовится пополнение. Скоро пришлют.
На эти его слова я безнадежно махнул рукой.
Объехали 1-й Донецкий и Чернышковский полки. На
участке 2-го Донецкого полка шла редкая перестрелка,
но вскоре усилилась: к ружейному огню присоединились
пулеметы, потом ударили орудия, разгорался бой.
Подъехав к кургану, я предложил спешиться и приказал всем
укрыться, а с Яшиным прошел на курган. Приладив
бинокли, мы стали наблюдать за позициями врага.
13 «Годы грозовые»
193

Огонь становился все сильнее и сильнее.Вдруг слышу
вой снаряда, и метрах в ста впереди нас разрыв.
«Неужели по нас», — подумал я и взглянул на Яшина.
Тот спокойно продолжал наблюдение. Второй снаряд
перелетел через нас и разорвался сзади за курганом.
Теперь сомнений не было — гостинцы предназначались для
нас, мы уже взяты в вилку. И тут только я заметил, что
у Яшина на полевой сумке ярко блестит вставленный
целлулоид — это и выдало в нас командиров.
«Если хороший наводчик, — подумал я, — то третьим
снарядом накроет нас. Надо немедленно уходить». Я дал
знак подать лошадей, а Яшина, схватив за рукав,
потащил с кургана.
Уже подбегая к лошадям, услышал знакомый, с
падающим нагнетом, шепелявый свист.
— Ложись! — крикнул я, и мы оба плюхнулись на
землю.
Снаряд разорвался метрах в двадцати и осыпал нас
землей, обдал душным знакомым запахом гари и пыли. И
не успели мы поднять головы, слева ахнул другой разрыв.
«Стреляют из двух, — подумал я, — надо рывком
вырываться из зоны обстрела». Но было уже поздно,
ординарцы подавали коней на это место— надо было спешить.
В момент посадки разорвался еще снаряд, и осколком
ранило ординарца и лошадь комиссара. Вражеский
наводчик действительно оказался неплохим стрелком.
Стоило только нам отъехать от кургана, как стрельба
прекратилась. Мы занялись перевязкой.
— Ну вот, комиссар, и первое боевое крещение у
нас, — поздравил я Яшина и подумал: «Кажется, парень
неплохой... скрипу колесного не боится».
Как доказала жизнь, я не ошибся в своих
предположениях. Яшин оказался именно тем человеком, которого
нам так недоставало. С его приездом в полках,
батальонах, ротах, эскадронах начала разворачиваться
по-настоящему партийно-политическая работа; создавались
партийные организации, которые стали надежными
помощниками и опорой командиров в укреплении воинской
дисциплины и повышении боеспособности частей,
подразделений.
Строже, более подтянутыми стали и сами командиры,
повысилась роль и ответственность членов партии в
выполнении боевых заданий.
194

Особенно большую роль сыграл комиссар дивизии,
партийные организации и рядовые скромные
бойцы-коммунисты в тот период, когда на дивизию навалились
тяжелые, казалось бы, непреодолимые трудности и
испытания: наступившие холода, острый недостаток
обмундирования, голод и нагрянувшая эпидемия тифа, испанки.
Казалось, выдержать, одолеть все это — выше
человеческих сил. И вот тут-то приобрели особое значение и
живое слово коммунистов, и их личный пример
мужества, стойкости, бесстрашия, готовности отдать все для
победы над врагом.
Вот тогда-то и понял я, как был неправ раньше
в своих рассуждениях: «нужен ли мне комиссар или не
нужен?»
Сама жизнь, жестокая борьба с врагом настоятельно
подтвердили своевременность решения партии о введении
института комиссаров в армии.
У СТЕН ЦАРИЦЫНА
В декабре 1918 года, накануне третьего наступления
белых на Царицын, на международной арене произошли
крупные политические события, повлекшие за собой
коренные изменения положения Советской Республики и
ряда других государств. Германский империализм
потерпел поражение на Западном фронте. Революционные
рабочие Германии свергли кайзера Вильгельма. Германия
очутилась в огне революции.
Склока между генералами Деникиным и
Красновым, на кого из союзников ориентироваться в борьбе с
большевиками — на Германию или на Англию и
Францию, была ликвидирована ходом событий. Наступила
грызня — кому первому на белом коне въезжать в
белокаменную, в Кремль...
Западные державы, разгромив германский
империализм, стали спешить на помощь своему бывшему
союзнику — российской буржуазии, разгромленной русским
пролетариатом и крестьянством.
Генерал Краснов, еще недавно писавший
верноподданнические письма императору Вильгельму, просивший у
него помощи и клявшийся в верности до гроба, спешит

переориентироваться на союзников. Он униженно просит
их побывать на Дону, посмотреть его армию и оказать
поддержку.
25 ноября союзники прибыли в Новочеркасск. «С
собора шел перезвон, все духовенство в золотых ризах
ожидало своих избавителей», — пишет в своих воспоминаниях
генерал Краснов. Атаман устраивает союзникам банкет,
на котором льются торжественные речи, клятвы в
верности союзникам. «Мы ждем вас в Москве! Мы ждем вас,
чтобы под звуки торжественных маршей и нашего гимна
вместе войти в Кремль, чтобы вместе испытать всю
прелесть мира и свободы!» — восклицал в экстазе Краснов на
банкете.
В декабре на Царицынский фронт, в штаб генерала
Мамонтова, приехали представители союзников во главе
с генералом Пулем. «На перроне замер взявший на
караул почетный караул, подобный которому можно было
видеть только во времена наполеоновских войн!» —
восторгаясь, писал Краснов в изгнании.
Но вновь обретенных союзников меньше всего
интересовали хвалебные речи, экзотические, с патриархальными
бородами лица казаков, выставленных в почетном
карауле — их интересовало другое: состояние Донской
армии, ее способность вести борьбу с Советами.
И Краснов решил не ударить лицом в грязь. В
декабре, оттянув за Дон войска с воронежского направления
и получив помощь союзников, Краснов стал
сосредоточивать силы для нового похода на Царицын. Напрягая
усилия, он выскребает последние резервы и бросает их
в новое наступление.
Но столь стремительная перемена ориентации — с
германской на союзническую — не спасла Краснова.
Авторитет его на Дону совершенно пал, и вскоре карьера его
обрывается...
Следует отметить, что положение красных войск в это
время было как никогда тяжелое. Причиной тому были
жестокие бои, опустошившие ряды наших войск, болезни,
предательство, скрытое и явное, в силу чего войска
Царицынского фронта оставлены были без боеприпасов,
зимнего обмундирования, пополнения.
Погода с каждым днем все ухудшалась: непролазная
грязь, холодные дожди, ураганные пронизывающие ветры
196

пробирали до костей, а вскоре наступили обильные
снегопада.
Исключительно тяжелое положение заставило
Ворошилова обратиться в центр, к главкому и командующему
Южным фронтом со следующей телеграммой:
«...Нас хватит для отпора до рождества. За это время
истратим снабжение, наши пополнения не покрывают
текущих потерь, истечем кровью, рискуем погубить армию,
сдать Царицын, если не будут приняты совершенно
экстренные меры центром...»
Но центр молчал или же откликался ничтожно малой
помощью — из всего того, что мы просили, приходило не
более десяти процентов. Да и то по неизвестным
причинам исчезало в пути, и к нам приходили нередко пустые
вагоны (случай с пропажей в пути двух тысяч винтовок).
Все приказы Ворошилова в то время были полны
заботой о бойцах, но предотвратить, ликвидировать
катастрофическое положение было невозможно. Истекая
кровью, армия таяла. Потери исчислялись тысячами. В
декабре Царицынская армия с 70 тысяч бойцов
сократилась до 40 тысяч.
Потери старых, испытанных бойцов, пополнение мало-
обученными, неустойчивыми бойцами, с одной стороны,
недостаточная политико-массовая работа — с другой,
отразились на боеспособности красных войск: наши части
стали бояться конницы.
Это привело к необходимости создания своей, красной
конницы, способной локализовать атаки врага, наносить
ему удары по тылам. Начатое товарищем Ворошиловым
собирание кавалерии дало прекрасные результаты: кав-
бригада Буденного 28 ноября 1918 года переформируется
в кавалерийскую дивизию, а после — в корпус. Именно
здесь, под Царицыном, родилась грозная красная
конница, которой суждено будет потом вписать золотые
страницы в летопись великой борьбы за власть Советов.
Здесь, под Царицыном, в горниле жарких боев
родился и первый ее организатор, прославленный
полководец, чье имя стало легендарным, Семен Михайлович
Буденный.
По лошадке, по сабельке собирал он свою могучую
впоследствии конную рать, вопреки козням скрытых врагов-
троцкистов растил ее, пестовал, закалял. И не было такой
задачи, такого приказа, который бы не был выполнен
197

красными конниками. Сколько раз они спасали
положение на фронте своей лихой, как степной ветер, атакой,
сколько положили они врагов на царицынских высотах!
Отсюда красная конница и пошла дальше, к новым
подвигам, в историю.
* *
*
Декабрь 1918 года. Царицын.
Холодный, неласковый степняк свистит в оголенных
деревьях, гонит по пыльным улицам желтые,
окостеневшие листья, кружит их по грязным закоулкам, швыряет
под ноги редким прохожим.
С облупленных стен, со щербатых заборов, ребристых
оград смотрят сероватые листы расклеенных газет,
плакатов, кричащих, грозящих:
«Французы высадили в Мурманске десант!»
«Эсерка Каплан опасно ранила нашего Ильича!»
«Японцы движутся на Читу!»
«Генерал Краснов бросает все силы на Красный
Царицын!»
Жирные досиня огромные буквы, восклицательные
знаки, словно штыки, властно кидают в лицо прохожим:
«Товарищ! Почему ты еще не на фронте?»
За последние дни Царицына не узнать: насупился,
подобрался, посуровел... Исчезла обывательская суета на
улицах, рынках, в магазинах. Ветер полощет над
зданиями белые с красными крестами флаги, всюду
напряженная рабочая жизнь — с дымом фабрик, гулом заводов,
лязгом железа, гудками «кукушек». На улицах,
перекрестках — красноармейские патрули. А посреди Волги на
якоре, высоко подняв из воды свое черное днище, высится
баржа. Косясь на нее, обрюзгший чиновник в полинялой
фуражке тревожно озирается, шепчет старухам на
берегу:
— Там... Чека!
Волга еще не замерзла, и у пристаней неумолчный
гам, хриплые вскрики гудков, рабочий гомон толпы
грузчиков...
Фронт рядом. Огненное его кольцо опоясало город.
Идут напряженные, тяжелые бои.
Ворошилов отозван ЦК партии из Царицына для
работы на Украине. Вместо него прислан новый
командующий — Егоров.
198

— Кто ж это такой Егоров?—спрашивают меня
бойцы, командиры, но ответить я ничего не могу, не знаю
сам.
И вот я в штабе фронта, в Царицыне — вызвал новый
командующий. Захожу, осматриваюсь, пристально гляжу
на командующего и... не верю своим глазам:
— Александр Ильич! Ты ли это?
Да, передо мною стоял тот самый Александр Ильич
Егоров, с которым мы сидели в президиуме на армейском
съезде в те памятные дни октября 1917 года. Он меня
тоже узнал и был удивлен не меньше, чем я. А у меня
невольно вырывается:
— Постой, постой. Какими же судьбами? Ты же,
насколько мне известно, — эсер? Левый эсер?
— Да, когда-то был им, к стыду своему. К счастью,
вовремя порвал с этой сворой бандитов и убийц.
После первых слов приветствий, восклицаний начался
обстоятельный рассказ обеих сторон о пройденном пути,
пережитом. С грустью рассказывал мне Егоров о своих
мытарствах, колебаниях, пока, наконец, не убедился в
ошибочности избранного пути.
— Не народные интересы защищали они, хотя и
кричали всюду о них. Это была ширма, за которой
прятались эти выродившиеся кретины от политики, — с
возмущением говорил Егоров.— Я это знал и раньше, но как-то
не решался на разрыв, колебался. А потом решился,
подал заявление в партию большевиков и вот... — Егоров
достает из кармана партийный билет и с гордостью
показывает ею мне. Потом с негодованием продолжает: —
Кто мог предположить, что они докатятся до такого
конца — стрелять в Ленина, вождя мирового
пролетариата! Подлее и гнуснее не придумаешь!
Прощаясь со мною, пообещал вскоре приехать в Мо-
розовско-Донецкую дивизию, познакомиться с бойцами,
командирами.
11 января части 7-го Донского корпуса белых,
поддерживаемые тяжелой артиллерией, перешли в наступление
на Гумрак и, потеснив Морозовский полк, заняли
станцию. Совместной контратакой двух полков — Морозов-
ского и Донецкого — белые были выбиты из станции, но
атаки не прекращались, два раза станция переходила из
рук в руки, пока белые не бросили в бой огромные силы
199

и не стали теснить всю диви: ю. Пришлось отойти на
станцию Городище.
Стальная дивизия, имея в своих рядах всего только
тысячу пятьсот штыков, тоже не смогла сдержать натиска
белоказаков и оставила станцию Воропоново, отойдя на
линию станций Садовая — Олыианка. На центральном
участке шли непрерывные, упорные бои с переменным
успехом.
Для усиления обороны станции Садовая я перебросил
первую бригаду Морозовско-Донецкой дивизии, и не
успели части занять отведенные им участки позиций, как в
ночь на 16 января белые перешли в наступление на
Городище.
Темная морозная ночь. Порывы жгучего ветра
поднимают облака снежной пыли, и та вскачь несется по
глухим, словно вымершим, селам, хуторам. Собачий холод
не дает дышать, пронизывает насквозь. Где уж тут
устоять на посту — миг, и цепенеют ноги, тело трясет
противная, неуемная дрожь.
Прикрываясь темнотой, пургой, белоказачьи цепи
вплотную подошли к нашим заставам, постам и, застигнув
их врасплох, смяли с налета. На плечах отступающих
застав ворвались на окраину села Городище, где
находились главные силы дивизии.
Крики, запоздалые торопливые выстрелы.
Красноармейцы, выскакивая из хат в одном нижнем белье, еле
успев захватить винтовку, тут же падали, скошенные
очередями пулеметов.
Полураздетые толпы бойцов заметались по узеньким
улочкам, паля в белый свет как в копейку, а потом
бросились вон, на бугры. И тут разом ударила вражеская
артиллерия — она била по селу, по окраинам, по буграм,
сея и без того дошедшую до безумия панику. Частые
разрывы снарядов, пулеметные очереди, беспорядочные
винтовочные выстрелы захлестнули село, всего несколько
минут назад спавшее мирным сном, паника охватила все
живое.
Бойцы Морозовского и частично Громославского
полков в панике бросились бежать из Городище на простор,
в поле. Командный состав оказался не в состоянии
организовать бой в деревне и вообще что-либо предпринять.
Примерно через час в Городище остались лишь две роты Мо-
200

розовского полка, находившиеся в заставе второй линии
и героически сдерживавшие врага.
С рассветом, как только стала видна цель, артиллерия
белых перенесла огонь на станцию Городище, где
находился штаб дивизии.
Но теперь и наша артиллерия увидела цель и открыла
огонь из восемнадцати орудий по наступающим цепям
белоказаков.
Узнав о прорыве белых и видя, что вокруг паника, я
вместе с несколькими командирами и штабом поскакал
навстречу бегущим из села бойцам. Тут уже работали
командиры по собиранию своих частей, и бойцы
мало-помалу приходили в себя, группировались в цепи и
залегали, открывая дружный огонь по врагу. Общими
усилиями нам удалось организовать за Городищем фронт из
бойцов Морозовского и Громославского полков, привести
их в порядок и потом бросить в контратаку. Надо было
видеть эту памятную атаку, чтобы иметь о ней хотя бы
малейшее представление. Бойцы, как были, полуголые,
пролежав добрых полчаса на снегу, в припадке злости за
коварство врага и свою минутную слабость вскакивали с
криками «ура!» и мчались в штыки. И надо сказать, что
действовали они на редкость бесстрашно. Открывшая
ураганный огонь наша артиллерия заставила замолчать
орудия врага.
Не выдержав контрудара, белоказаки стали отходить.
Засевшая у них в тылу наша рота ударила во фланг
отходящему врагу. Схватка была короткой, но кровавой —
белые дрогнули и обратились в паническое бегство.
В разгар наступления мне доложили о приезде на наш
участок командующего 10-й армией Егорова. Пришлось
отвлечься и ехать встречать гостя.
— Ну вот, приехал по твоему приглашению, —
улыбаясь, пожимал мне руку Егоров, — принимай гостей!
«Приглашать-то приглашал, — подумал я,—да только
уж лучше бы ты приехал когда-либо в другое время».
О бое под Городищем он узнал еще в штабе и спешил
знать подробности происшествия, о котором ему много
наговорили страшного.
— Что у тебя тут происходит? — спросил Егоров у
меня.
Я доложил подробности ночного боя, рассказал о па*
нике, которой были охвачены наши части, о принятых
201

мною мерах по восстановлению нарушенного положения.
Внимательно выслушав, Егоров взял меня под руку,
отвел в сторонку:
— Вот видишь, как важно иметь надежное охранение,
способное задержать противника до приведения в боевой
порядок отдыхающих частей. Это в условиях борьбы с
таким врагом, как белоказаки, единственная гарантия от
подобных случайностей. А мы никак не избавимся от
старого... Учти на будущее!
В это время пехота белых в количестве полка,
преследуемая нашими частями, в панике отходила к Гумраку.
Оценив обстановку, я приказал штабному эскадрону
броситься в атаку на бегущих, чтобы помочь в преследовании
своей пехоте. Бросок оказался не только своевременным,
но и удачным: было захвачено около двухсот пленных,
шесть пулеметов, много винтовок, патронов.
Прощаясь со мной, Егоров поставил перед Морозов-
ско-Донецкой дивизией новую задачу — немедленно
выдвинуться на линию станции Гумрак.
— Понимаешь, — сказал мне Егоров, — если мы их
оставим на этой позиции, они могут ворваться в
Царицын на твоих плечах. По последним сведениям, белое
командование готовит новый удар по Царицыну и к
осуществлению приступит на днях. Для более компактной
обороны считаю необходимым оставить в вашем
распоряжении части Стальной дивизии.
Предостережение командующего оказалось
нелишним — буквально на следующий же день белое
командование начало свое очередное наступление на Царицын. Не
имея уже сил вести наступление сразу на всех
направлениях, белое командование стянуло отовсюду под
Царицын остатки своих войск и бросило их на штурм города,
создав на основных направлениях огромный перевес сил.
Враг начал долбить последнюю дверь в Царицын.
Ввиду угрожающего положения 17 января 1919 года
вся власть в городе перешла в руки
Военно-революционного Совета обороны Царицына. Город-крепость, город-
лазарет стал готовиться к решающим боям.
А положение в юроде в те дни было до предела
тяжелым. Еще с начала декабря в Царицын сотнями,
тысячами стали поступать раненые, больные сыпным тифом.
Трудно было всех доставить организованно, определить
в лазареты, и многие бойцы с температурой тридцать де-
202

вять — сорок градусов, находясь в полубессознательном
состоянии, сами шли в город. Борясь со смертью, брели
они толпами, опираясь о заборы, стены домов, ощупью
находя дорогу. Многие не доходили, падали тут же, на
улице. Их подбирали на носилки, грузили на подводы,
автомобили и доставляли в госпитали.
Реввоенсовет 10-й армии совместно с городскими
властями принял исключительные меры по оказанию помощи
больным тифом: были мобилизованы для этого все
работники медицины, гражданское население, реквизировались
у буржуазии постельные принадлежности, кровати,
продукты питания и т. д. Всюду были открыты лазареты,
медпункты, но этого оказалось ничтожно мало. Пришлось
многих больных и раненых размещать по частным
квартирам на попечение жителей.
За самовольное оставление больных виновные несли
суровое наказание.
Десятки тысяч больных, выздоравливающих бойцов
находились в это время в городе, и трудно было
представить себе, что было бы, если бы белые вдруг заняли его.
Но не удалось белым взять Царицын и на этот раз.
Усилиями Морозовско-Донецкой и Стальной дивизий враг
был разбит на центральном участке Садовая — Гумрак—
Воропоново и отброшен далеко за линию прежней
обороны. Не увенчались атаки врага и на других участках:
по-прежнему непоколебимо стояли у стен Царицына
красные воины.
В этих боях я был контужен и вдобавок заболел
тифом. В тяжелом состоянии отправили меня в Царицын,
в госпиталь.
* *
*
В течение десяти месяцев Морозовско-Донецкая
дивизия находилась в беспрерывных боях, не имея ни одного
дня отдыха, ни часа передышки, из них шесть месяцев
находилась на центральном участке Царицынского фронта,
в районе Воропоново — Гумрак — Сарепта.
Уже к ноябрю через дивизионный лазарет прошло
45 тысяч раненых бойцов и командиров Морозовско-
Донецкой дивизии. Это тех, кто после лечения
вернулся потом в строй, а сколько героев осталось лежать
на полях сражений, бесстрашных воинов, преданных
революции борцов, сыновей и отцов молодой Советской Рес-
203

публики, которым так и не удалось дожить до великой
победы и воочию убедиться в торжестве идей, за которые
они отдали самое дорогое — жизнь.
По нескольку раз бойцы были ранены, приходили в
лазарет и снова уходили на фронт. Терпели голод, нужду,
болезни, забывали о сне, отдыхе, мерзли на ледяном
ветру, пеклись на степном зное, но ничто не сломило их воли
к победе.
Выполнив свою историческую задачу у стен
Царицына, Морозовско-Донецка я дивизия в феврале 1919 года
под грохот пушек, под победные песни бойцов двинулась
на реку Сал навстречу новым боям, новым победам.
204

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Первые шаги 4
Борьба за армию 12
В Смольном у Ленина 27
Дон в огне 35
Эшелон за эшелоном 59
Вслед за Ворошиловым 72
Вынужденная остановка 84
Бой на Рычковских высотах 96
К регулярной армии 108
Битва за Царицын 115
Второе наступление белых на Царицын 153
У стен Царицына 195

ИВАН МИХАЙЛОВИЧ МУХОПЕРЕЦ
Годы грозовые
Редактор Н. И. Соловьев
Художественный редактор Г. Б. Гречихо
Художник А. И. Щербаков
Технический редактор 3. А. Губина
Корректор Ф. М. Горелик
Сдано в набор 5.03.58 г.
Подписано к печати 23.06.58 г.
Г-40498.
Формат бумаги 84xl08V82 — 61/2 печ. л. =
» 10,66 усл. печ. л. -f- 1 вклейка — Vlfl печ. л.=
= 0,103 уел печ. л. 10,862 уч.-изд. л.
Военное издательство
Министерства обороны Союза ССР
Москва, К-9, Тверской бульвар, 18.
Изд. Ко 7/545. За к. 898.
1-я типография им. С. К. Тимошенко
Военного издательства
Министерства обороны Союза ССР
Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова. 3.
Цена 4 р. 30 к.