Пётр Абажуров.
Звезда — Окраина.
Содержание:
1. Склянка разбушевалась.
2. Иерусалим земной и небесный.
3. Смех посреди революции или злоключения отрубленной головы Людовика VI-го.
4. «Разрушен Карфаген? - спросил меня у брода...»
5. N и хранители оловянных рыб.
6. Короткая сказка (Премудрый халиф).
7. Автобус безымянный
8. Кот, который умел читать слово сметана.
9. C понедельника по пятницу кроме вторника.
10. Травы Аравии
11. Замечтался о тебе.
12. Красная невесомость.
13. Бюро странных предположений.
14. Ангел в трамвае.
15. «Свет-луна златые кудри...»
16. Комитет сокрушенных сердец.
17. «Сложно поверить, но мыши чувствуют гром...»
18. Звезда-окраина.
19. «Если спросить человека, о чём он печалится...»
20. Дорога домой.

1. Склянка разбушевалась.
Жил на свете один писатель, написал он книгу большую, да надоели ему персонажи её и решил он их всех из
произведения своего прогнать за плохое поведение.
Персонажи же были такие - Склянка, Будильник, Канделябр и Иван Иваныч, что с ними в одной квартире жил.
Склянка - над всеми посмеивалась, полагая себя красивее всех - такая она прозрачная, круглая и, с какой
стороны не посмотри, вся блестит. А если кто, как она выражалась, на её свободу покушался, то есть заливал в
неё то, что ей было не по нутру, то начинала она бушевать и всех ругать почем зря. "Ну вот опять Склянка
разбушевалась" - сказал писатель, кончив очередную главу. Очень ему поведение её не нравилось.
Вот он и решил её разбить, чтобы больше не портила она всем остальным настроение.
Будильник тоже заводился с пол оборота. Стоило на него хоть чуть-чуть надавить - начинал звенеть и
дребезжать. Не терпел он никакого над собой посягательства. Ужасно надоело это писателю и решил он, что
полезнее будет сдать его на металлолом и превратить в ложки и вилки. Так он и поступил он в продолжении
своей повести.
Канделябр же был ужасно высокомерен в том смысле, что считал, что без него остальным ну никак не обойтись.
"Это я озаряю светом вашу унылую жизнь, без меня сидели бы вы все в темноте, как раки на дне реки и
питались бы отбросами."
Ужасно раздражала писателя эта его заносчивость и решил он, что Иван Иваныч, который с ним в одной
квартире жил, сдаст канделябр в ломбард, а на вырученные деньги мороженного себе купит - четыре фунта.
Съел Иван Иваныч мороженное и не угостил никого. Очень это не понравилось писателю и решил он с Иваном
Ивановичем поступить сурово - пришли к нему домой да на войну забрали.
Так и стала квартира на Большой Почтовой пустой, и не о ком писателю стало истории придумывать. Очень это
ему не понравилось, но ничего поделать было уже нельзя. Склянка разбита, будильник на вилки и ложки
переплавлен, Иван Иваныч на войне и за канделябром в ломбард сходить некому. Загрустил писатель, да бросил
писательство своё - уехал в деревню жить, а книгу свою на полку положил. Так и стал он сам из автора
персонажем. Вот я-то теперь и решу, что с ним делать!

2. Иерусалим земной и небесный.
Кочевник-поэт блуждая со стадами от города к городу, от стоянки к стоянке писал стихи в книгах отзывов и
предложений придорожных кафе. На нём была рубаха сшитая из обрезков одежд, которые сумасшедшие иногда
бросают из окон своих квартир, вместе с прочим хламом. Оседлые цыгане принимали его за Мессию, который
пришёл, чтобы
Сподвигнуть их вновь отправиться в дальние странствия и кормили его лепешками с фасолью. Их дети, когда он
ложился спать на траве, не подложив под голову даже своей походной сумы, водили вокруг него хороводы, а
верные овцы обгладывали края рубахи и брюк. Он не различал времен года, потому как был стар и с годами
научился видеть во всякой зиме признаки лета, а во всякой весне черты предвещавшие скорую осень.
Он влюблялся в каждую женщину, которая осмеливалась с ним заговорить, и хотя никогда не мог удержать в
памяти желанный образ, отлично помнил звучание голоса. Отправляясь в новые странствия он обещал
сообщать о себе. Он писал милым его сердцу письма на вагонах отходящих в их города и сёла поездов, но, не
дожидаясь ответа, влекомый желанием насадить в своём воображении всё новые и новые образы, подобно
деревьям и кустам, отдавался дороге.
Он снимал всё что видел на фотоаппарат в котором не было плёнки, но не знал об этом, думая, что кассета вотвот закончится, и вскоре можно будет поменять её на новую.
Свои рассказы он писал внутри чужих, забытых на автобусных остановках книг, между строк, а закончив, давал
почитать первым встречным. Потом люди эти, сталкиваясь с кочевником-пастухом повторно среди гаражей или
на пустырях говорили, что рассказы, вопреки их ожиданиям, не переплетаются, а он отвечал - читайте дальше,
они обязательно сольются воедино. Он не надеялся встретить случайных знакомцев вновь и заполучить обратно
своё произведение.
В одном городе, кажется это был Воронеж, он устроился работать пожарным, но никто не знал номера его
телефона, которого у него и не было, как не было и адреса. И хотя он всегда появлялся в нужное время и в
нужном месте, его уволили, заподозрив, что именно он и является поджигателем, иначе как объяснить его
невероятную осведомлённость? В этом же городе, должно быть это и вправду был Воронеж, жила беглая
негритянская принцесса, которая шила платья и плела кружева для местных барышень, а ещё по вечерам ходила
на занятия в Восточный институт Искренности, Сердечности и Глубины. Он решил жениться на ней и стать
беглым африканским королём, и быть может, даже вернуться на свою новую далёкую Родину и воцариться
среди туземных племён. Но слишком многие желали её руки и безработному пожарному, хоть и со своим
стадом, она предпочла торговца ветошью с местной барахолки, который снабжал её истрёпанными тканями.
Тогда поэт-бедуин снова тронулся в путь. Порой, задумавшись о чём-то, он в забытьи отрывал таблички с
номерами домов и вертел их в руках, а после, когда наконец, обнаруживал их у себя на ладонях, не мог

вспомнить, на какой улице стояло здание теперь лишенное опознавательного знака, да и есть ли в таком
маленьком городе настолько длинная улица, на которой есть постройка за номером 68? Тогда стоящий рядом
дом 15 становился домом 1568, что в сущности было правдой, ведь время кочевника это круг, а пространство
линия, линия его пути вдоль которой и расположены все встреченные жилища.
Порой его зазывали в гости местные жители. Для таких случаев он носил с собой маленькую семидюймовую
виниловую пластинку из театрального реквизита со звуками перестука вагонных колёс. Он ставил её в
проигрыватель и мерно беседовал с хозяином, будто сидя в вагоне плацкарте и мчась в гущу холодной ночной
дали, ведь душа его не приемлила оседлости даже на короткий срок.
- Почему исчезли кочевники?- спросили его как-то раз. - Как так вышло, что потомки Гази, завоевателей, сами
стали Райа, то есть стадом? Неужто души людей обмельчали, стали более земными, им не нужен больше
калейдоскоп образов, впечатлений, воспоминаний? Неужели не мило людям больше солнце играющее в
колосьях дикой пшеницы, а вид весенней пашни милее скачущего на горизонте в закатных лучах табуна
лошадей? Неужто людям не хочется больше принадлежать вселенной, видеть звёздное небо над головой, а
хочется жить под толщей цемента и быть приписанными к посадам и вилайетам?
- Души людей не поменялись, друг мой, оттого и страдают. Но если все опять начнут блуждать по земле, как во
времена пророков, с кого Калифы будут собирать подать? - ответил номад, а потом, поблагодарив
домовладельца за гостеприимство, снова погнал своё стадо на новое кочевье.
Но однажды, в одном из его снов, вдруг раздался телефонный звонок, хотя у него и никогда не было телефона.
Он очень удивился, но всё же взял трубку и, не зная на каком из великого множества известных ему языков
будет происходить разговор, сказал одинаковое у всех народов: "Ало".
Это был его дядя - самый близкий для него человек в той, былой жизни, когда он ещё жил на улице Дружбы
народов в хрущёвке пропахшей с первого по пятый этаж сигаретным дымом и окнами выходящими одной
стороной на детский сад, а другой на старое, заросшее мхом финское кладбище. Дядя Элик, так его звали при
жизни, умел гадать по часам - он звонил в "точное время", и по сочетанию полученных цифр что-то себе уяснял.
- Где ты и что ты сейчас? - задал вопрос пастух.
И дядя ответил:
- Я раб, всего лишь раб, но здесь это самая почётная должность...
- Но где же ты?
- В Иерусалиме, - ответил он и тотчас же повесил трубку.
Раб, но в каком Иерусалиме - Земном или Небесном? - рассуждал кочевник и, не в силах дознаться до истины,
решил тут же отправиться со своими стадами в Палестину, в которой давно уже отменили рабство, но он об
этом ничего не знал, как, впрочем, и о том, что в мире этом существуют границы, как для людей так и для
скотины.
И вот, когда гурт тронулся в путь, повинуясь одной только его мысли, в этот момент он и проснулся. Он долго
перебирал в уме недавно виденные города, посёлки и деревни, пытаясь понять, где же он теперь. Быть может
это Тамбов или Пудож, Ирбит или Елец? Или он уже пересек горные хребты Кавказа и это какой-то из городов
Сирии или Триполитании? Но, оглядываясь вокруг, он видел только свет. Когда же глаза его привыкли он
обнаружил, что стадо его паслось на зеленой траве, а рядом сидел тот самый случайный встречный человек,
которому он дал почитать своё последнее произведение. У него было лицо обычного глубинного русского
колобродника всегда готового поговорить о чём угодно, но одет он был в камис-рубаху пророка Мохаммеда,
красный солдатский плащ, превращённый в мантию, в котором судили Христа, и сарпуш Заратустры и читал
книгу написанную между строк. Закончив, он отложил томик в сторону и сказал:
- Всё же в конце сюжеты переплелись, как ты и говорил. Один был сном, а другой явью. И в конце герой
проснулся. Только ты мне скажи, какой из сюжетов был настоящим, происходил действительности?
- Да я пока и сам не пойму, ответил поэт-пастырь и принялся пересчитывать овец.

3. Смех посреди революции или злоключения отрубленной головы Людовика XVI-го.
Непросто убивать живых существ. Противно это человеческой природе, и потому, прогресс изобрел конвейеры
смерти - машины, благодаря которым человек не чувствует себя причастным к убийству - ружьё, мортиру,
гильотину.
Человеку, направившему на другого револьвер, нужно только нажать на курок, остальное же за него сделает
пуля. Стреляющий же из пушки и вовсе не видит своего противника. При гильотинировании палач также не
убивает, а только лишь дергает за рычаг, открывающий защёлку, которая удерживает лезвие. Но, может быть, раз
никто не заносил руку над жертвой, в метафизическом смысле убийства не происходит? А раз так, нет и смерти
в подлинном смысле, ведь всякому действию предшествует слово и мысль человеческая? Может быть однажды
так и произошло.
Долго думали французы - казнить ли короля своего Людовика или пускай остаётся он среди живых и что это
совсем не вредно ни для него, ни для общества. Уже была убита и расчленена Мадам Ламбаль - доверенная

королевы. Её напудренная и напомаженная голова была пронесена на пике через весь Париж. Это была
поистине людоедская процессия, ведь сзади шли люди, несшие на пиках другие части её тела - ноги, руки,
половые органы. Кто-то шел, обмотавшись в кишки сюр-интендантки высочайшего двора и держа в руках её
сердце, на ходу зубами отрывая от него куски. Её голова была поднята на уровень окон королевского дворца
Тюрильи и разгорячённая толпа требовала, чтобы Мария Антуанетта, поцеловала свою бывшую подругу.
Казалось бы, дорога смерти и насилию открыта и нет больше оков у захватившего всех безумия. Однако вопрос
смерти короля был вопросом глубоко политическим, ведь воинственная Пруссия грозила разрушением Парижа
в случае посягательства на жизнь Августа. Мнения разделились. Жирондисты стояли на позициях гуманности:
“В сущности, ума в этой голове не много, поэтому соединена она с телом или нет - разница не велика. Не
сильно она ему и мешает быть ослом о двух ногах.»
Монтаньяры же, хотя их лидер и был автором самой знаменитой речи о запрете смертной казни, считали, что
головы рубить надо непременно и если отрубить меньше ста тысяч, то Франция так и останется под ярмом
прошлого. И королевский абажур для количества вполне сойдёт, так как ничем не лучше и не хуже любого
другого, ведь декларация прав провозгласила равенство всех людей на планете. Кроме того, раз уж прусский
военачальник герцог Бранденбургский так уж хочет войны, он должен её получить.
"Бешеные" же сказали, что вопрос надо решать в целом и, чтобы перевоспитать человека, надо начинать с его
прадедушки и потому надо бы начать с Кардинала Ришелье и отрубить голову ему, ведь Людовик
четырнадцатый, праотец нынешнего, шестнадцатого, был вовсе не сыном своего венценосного предка, а
приблудным дитя романа великого кардинала и королевы Анны. Победили как всегда монтаньяры, так как
умели доказывать свою точку зрения дубинками мужиков, по первому их зову приходящими под стены
конвента.
И вот настал день казни 23 января 1793-го года. Людовика привезли на площадь Революции. Он произнёс
предсмертные слова, на которые никто не обратил внимания, подобно тому как многодетная мать не обращает
внимания на капризы своих детей. По команде палача он лёг на плаху и тяжёлый нож гуманной машины
революционного возмездия - гильотины, упал с высоты. Голова правителя после отсечения свалилась в корзину.
Площадь зашумела, раздались дружные крики: «Да здравствует нация! Да здравствует республика!». Толпа
бросилась к эшафоту с носовыми платками, чтобы окунуть их в кровь низвергнутого властителя и сохранить в
качестве сувениров. Корзина была опрокинута, голова покатилась по эшафоту и упала на мостовую. Народ
засуетился, ища реликвию, но всё без толку, ведь она закатилась за телегу, попала прямо под колесо. Извозчик
долго не мог понять, что мешает ему тронуться с места. Пришлось ему всё собственноручно обследовать и
лезть под ступицу. Каково же было его удивление, когда там он увидел Людовика, обезумевший взгляд которого
будто-бы говорил: "Не выдавай меня на растерзание всей этой воинствующей черни, не говори никому что я
здесь!" Решив, что это ему померещилось и не будучи дураком, возчик сообразил, что сможет на этом дельце,
которое приняло для него столь удачный оборот, кое-что выгадать, если распишет знакомому трактирщику всю,
так сказать перспективу, ведь если тот насадит отсечённую королевскую бестолковку на пику подле своего
заведения, то за неделю озолотится. Положил он голову незаметно в холщовую сумку, да и уехал с площади.
Приехал он к знакомой харчевне на улице Сент-Антуан, сумку оставил на телеге а хозяина вызвал на крыльцо
для разговора. Услышала беседу эту голова и пришла в ужас от того, что украшать ей придётся вход в кабак, что
будет над ней подлый люд, отродье хамово, потешаться, а вороны вскоре склюют ей глаза. Решила она бежать
покуда не поздно. Скатилась она опять с телеги, ударилась оземь и нос себе разбила, но покатилась дальше.
Покатилась по Парижу, подальше от всех этих конвентов, национальных гвардий и деклараций, в общем, ото
всего того, что так больно ей в шею вонзилось. Ошибочно полагал Людовик, что революционеры - это самая
большая для него опасность. И обернулось бы всё для него как нельзя лучше, и докатился бы он так до самого
Нанси, да только оказалось, что куда страшнее революционеров бродячие собаки. Как попался он им и стали
они его глодать, так Робеспьер с Маратом показались ему милее и нежнее родной матери. В конце концов, если
б не был я таким простофилей, то с ними можно было бы и сговориться, как-никак люди это, а не звери дикие.
Чуть было не съели его живоглоты. На счастье оказался рядом задний двор театра. Подкатилась голова прочь от
уличных псов да прямо к ногам директора.
- Батюшки, - воскликнул он. - так это же его бывшее величество! Его подлатать немного и можно ставить
спектакль!
Отдал директор голову кукольнику, и тот раны ржавой, тупой иглой зашивать стал. Людовик было начал
протестовать, но тогда зажали его череп в тиски, отчего предыдущая экзекуция показалась ему ласковее детской
колыбельной. Но ничего поделать было уже нельзя - объяснить кукольнику, что он согласен терпеть всё, если
его освободят из зажимного механизма он уже не мог - изо рта его вырывался только крик.
А директор, тем временем, наскоро слепив сценарий спектакля, уже расхаживал по близлежащим улицам,
зазывая всех на представление:
- Внимание, внимание!
Только сегодня низвергнутый монарх Луи Капет, по прозвищу пекарь, казнённый и воскресший, живьём
сыграет самого себя в пьесе "23 января 1793 года"!
- Как воскрес? - недоумевала толпа. - Неужели, как и на Голгофе, казнили невинного?! И какая участь ждёт
теперь Францию? Будет ли рассеян наш народ по земле, подобно еврейскому за грех убийства пастыря своего?
Но директор театра прикидывался несведущим, желая увильнуть от назойливых расспросов, но только ради
того, чтобы появиться на соседней улице и повторить то же объявление.

Пришлось Людовику снова ложиться под нож, да ещё и терпеть страшную боль, когда его шею пришивали к
воротнику сюртука, в который влезал актёр, дабы расхаживать по сцене, пришлось произносить свою
предсмертную речь по три раза на дню:
"Я умираю невиновным во всех преступлениях, в которых меня обвиняют, и молю Бога простить врагам моим",
да и вообще переживать этот не самый приятный момент своей жизни снова и снова. А ещё надо было падать на
деревянный импровизированный эшафот - сцену, когда бровью, а когда и носом, и вновь набивать себе шишки.
Тысячи парижан, готовых платить по пять и даже восемь ливров за места на первых рядах, осаждали театр,
чтобы посмотреть на такое чудо - воскресшего государя, но не каждому доставался вожделенный билет.
Зашел как то раз в театр Дантон. Заприметила сразу его голова, отчаянным усилием шейных мышц оторвалась
от сюртука, докатилась до края сцены да ругаться начала, мол, из-за тебя вся эта свистопляска: "И чего вам не
жилось при Бурбонах!"
- Как так, - сказал Дантон. - Кто позволил голове Людовика речи произносить? Это вызывает упадок духа
народа! Позвал он нацгвардейцев и велел им голову схватить и судить заново.
Казалось бы, можно вырвать Людовику язык, но в конвенте было решено, что такая мера противоречит духу
революции, самой бескровной и гуманной в человеческой истории. Возникла идея обменять голову на пару
итальянских княжеств, а что с ней папа римский будет делать не нашего ума дело. Ну а что если голова эта
армию возглавит? Нет, надо её пришить к телу козла, тогда все со смеху помрут. На том и сошлись.
И действительно, как увидели французы своего бывшего государя с телом козла, так все начали смеяться, хоть
революция это дело и серьёзное. Засмеялись Елисейские поля, засмеялась площадь Перевёрнутого трона,
засмеялось Сэнт-Антуанское предместье.
Засмеялись судьи, отправлявшие на гильотину по сотне-две врагов нации за день, засмеялись надзиратели,
висельники и палачи, члены конвента и обычные работяги.
Казалось бы, хорошо заканчивать революцию смехом, ведь смеясь над другими, смеешься и над самим собой,
вспоминая себя в похожих ситуациях.
И вернули бы, наверное Людовика на трон в таком виде.
И, действительно, в Париже даже организовали шуточную демонстрацию под монархическими знаменами и
сборище это в шутку даже велели разогнать. Но всем известно, что безудержный смех в то же время и
предвестник большой беды.
Был один человек, по прозвищу Баламут, который не смеялся. Вот его-то, по случайному стечению
обстоятельств, и отправили разгонять эту собрание. Его собственная революция только начиналась.

4.
Разрушен Карфаген? - спросил меня у брода
Одетый в тогу хмурый ветшанин.
- Как знать... вчера, я слышал, воевода
Среди платанов что-то с жаром говорил...
Но я на тракте, путь покрыт туманом,
Хоть и на гноище дороги все ведут,
Не различить - то Рим или Иваново?
Или пустырь где будет кончен твой маршрут?
Спасительный твой образ вновь потерян,
Как упустив в ночи полярную звезду,
Усталый путник, хоть и был конечно беден,
Но новых бед обрящет череду.
Мы начали наш путь друг к другу с расставания,
В начале лета, чтобы встреться зимой.
Такая доля у людей - почить в изгнании,
Из рая в то, что бес не назовёт тюрьмой.
И что нас ждёт в дали, за перевалом?
Каким мы будем отданы мучителям?
Всё нынче хуже, колют тонким жалом...
Был человек, а станет просто местным жителем.
Вот Карфаген отстроен в прежнем блеске
И, заприметив мой унылый вид,
На перекрестке добродушный полицейский
Мне штраф назначить за проступок не спешит...

И блюз от слово "blue", печаль - от слово "чаять"
До времени не знал, покамест был глухим,
И угадать не мог, что бога повстречаю
Когда его я имя заменю твоим.
Но ты не пишешь и в твоём молчании
Не пляшут больше раненные птицы,
На горизонте тёмным очертанием
Пустыня не явит свои гробницы.
И травы не шумят под сводом белой ночи
Не слышу больше скрежета ветров,
В безмолвии на гвозди заколочен
Твой, посреди чащобы, одинокий кров.
И едут на Урал за каменным углём
Товарные составы через мхи, болотины,
С которых мы тобой наверное не сойдем
На полустанке ветхом под табличкой "Родина".
Её, страну, которой, может, вовсе нет в природе
На барахолке выменял на что-то пьяный вор
Народных песен не поёт никто в народе
И непевучим стал обычный разговор...
Но как бы отыскать избушку у реки,
Часовню на холме, одетую в сирень?
Но Китеж-града звоны близки-далеки
Да и в бюро находок неприёмный день...
Твой сад не заскрипит во мне калиткой
И тихим птицам не спою я нежных песен
Но будет по камням моя блуждать кибитка,
И лишь извозчик будет вечно пьян и весел.
Любя тебя благословлял и палача
Любил тирана, всякое уродство,
Ведь если мир увидеть с твоего плеча
То с веком Золотым во всём заметно сходство.
И Кострома была привычно на-Амуре,
Ростов - на-Темзе, а Нью-йорк на Керженце.
И было зло всегда нескладно и понуро
Пока созвездия читал в твоём лице.
Что не случилось, то придёт тревожным сном...
Кому спасибо, что была ты так светла,
И что на паперти забытого Христом,
Хоть на мгновение, но всё-таки спасла?

5. N и хранители оловянных рыб.
Красота N как аксиома, из которых составляешь всё остальное. Как то, что есть начало и конец. Или как то, что
можно петь о том, что лежишь, хотя, на самом деле, стоишь. Кто-то зачем-то вытащил это на поверхность.
Красоту, которая и так составляет невидимую ткань мира. Вот появляется N, какая-то ненужная очевидность.
Потому, что она и так есть, случалось ли тебе о ней подумать или же нет.
И вот появляется N. И ты говоришь: “Но ведь это и так было очевидно”. И ты говоришь: “Ну да, ну да”. Как
будто это не человек, а аргумент, который бросил в кухонном споре твой невидимый гость.
N жила в деревне, неподалёку от райцентра в Тульской области. Это было особенное место. Семь месяцев в
году здесь была зима, шел снег, а ещё три месяца снег с дождём, хоть Тула это и не север. N ходила по ледяному
лесу босиком и ела конфеты, ведь кроме хлеба, конфет и рыбных консервов в деревенском магазине, не сильно

изменившемся со времен, когда назывался он сельпо, ничего не продавалось.
Когда ей было девять лет, ей приснился сон, что она спотыкается и падает в снег, в большой сугроб и утопает в
нём, но сугроб этот становится рекой и вот она уже плывёт по ней подо льдом, под толщей чёрной воды, но
плывёт против течения и что река одна за другой снимает с неё её ветхие одежды, но что оттого ей становится
только теплее. Позади, унесённые водой в глубину континента, остаются не только ветошь, но и её слабости и
детские страхи, и, наконец, вплывает она в Северный Океан по единственной в мире реке, которая не впадает в
него, а напротив, вытекает. И знает она теперь что всегда будет чиста, как чисты ледяные воды вокруг неё. С тех
пор среди всех времен года предпочтение она отдавала зиме, а себя считала рыбой в теле человека.
Любимым местом её был мост, с которого в деревне рыбачили - удочкой или спиннингами. Летом, в тиши
вечеров, она видела в бликах водной глади отражения старых деревянных храмов и колоколен, которых не было
за её спиной, но которые возможно когда-то стояли здесь. Это был как бы Китеж-град наоборот. Не подводный,
а надземный. Часто здесь она находила самодельные оловянные блёстны в форме рыб, подбирала их и вручала
первому встречному и тот, кому она подарила блестну становился как бы её сообщником, членом тайного,
негласного товарищества.
У неё было правило - никогда не молиться от себя самой, но представлять, будто это другой человек молится, и
его устами, его мыслями обращаться к провидению.
Обычно выбирала она человеком таким того, кого в данный момент любила, а любила она многих, но любовью
дерева, у которого нет ни рук, чтобы обнимать, ни уст, чтобы целовать. Может быть поэтому ходила она,
подобно дереву, всегда с птичьим гнездом на голове, в котором сидели маленькие гальчата и на которое иногда
садилась галка-мать, чтобы подкормить своих детёнышей.
"Я могу быть и мужем и женой но могу быть и мужем и женой одновременно, - думала она, ведь не смотря на
её красоту, женихи побаивались её, чувствуя в ней что-то непонятное и чуждое им.
За N водилась репутация местной юродивой бродяжки, к которым относятся с той смесью презрения и
дружелюбия, которую можно встретить только в глубинке. Однажды её, как ясновидящую, попросили отыскать
пропавшую в доме вещь, но она отказалась, ответив, что иногда вещи бесполезно искать, потому как они могут
исчезнуть и без следа вовсе не будучи украденными.
Но если требовалось кого-то исцелить, то она начинала играть на виуэле и тут же с окрестностей сходился весь
немногочисленный домашний скот, а также все уличные псы и коты. Она семь раз обходила с ними вокруг дома
страждующего, по числу планет известных во времена пророков, а больному, чем раньше тем лучше, велела
трижды прочитать местную газету Светлый путь задом наперед сидя при этом на печной трубе. Страждущих до
того пугало это задание, что они моментально выздоравливали и сердечно благодарили знахарку.
До райцентра от деревни было пол часа ходьбы, и если она оказывалась вечером на его улицах, то сами собой
зажигались от её появления фонари, а товары в "Пятерочке" пробивались у всех покупателей по цене ноль
рублей, так что приходилось вызывать компьютерного техника, чтобы тот исправил непонятно откуда
закравшуюся ошибку.
Часто разговор с незнакомцами она начинала со слов : "Кого-то вы мне напоминаете. Возможно самого
себя!" Если кто-то приглашал её в гости, то она просила называть этаж не от земли, как обычно, а от чердака.
Можно было подумать, что, приземлится она собирается на крышу. Возможно, таким образом она специально
создавала мистический ореол вокруг своей личности, а может быть и вправду предпочитала так обходить вечно
неисправные домофонные замки на дверях парадных.
Но если вдруг кто-то обижал её, она говорила этому человеку - иди рожать детей. Через какое-то время дети,
действительно, появлялись, а вместе с ними, ведь времена были тяжелые, голод и нужда. После таких
происшествий обидчики её навсегда замолкали и больше не говорили о ней, ни плохого, ни хорошего, ни в
лицо, ни за глаза.
Когда N гуляя с каким-нибудь человеком, неожиданно приглашала его к себе, она заваривала чай на расстоянии
с помощью телепатии, так чтобы перейдя через порог её дома можно было сразу приступить к трапезе.
Когда она хотела приготовить пирог, но у неё не было сахара, она читала над тестом список российских городов,
в которых никогда не бывала и с каждым наименованием оно становилось слаще.
Когда на улице ей хотелось пить, но рядом не было колодца, она становилась дождём и пила воду из луж.
N вступила в районное общество святых и, за неимением других участников, довольно быстро стала его
председателем. Прознав о нём, влекомые красотой предводительницы, к ней стали проситься различные
проходимцы. Одному она сказала: "Ты сначала прекрати смотреть футбол раз в восемь лет", другому сказала:

"Прекрати во сне пить пиво и вино", третьему: "Прекрати воровать дождевую воду из водосточных труб." Так и
осталась она в этом обществе одна.
У неё был дом, но спать она предпочитала на свежем воздухе ни чем не накрываясь, и всем остальным также
советовала не укрывать себя одеялом: "Так миру идей будет проще проникнуть в ваши сновидения."
Так как в деревнях скамеек не было, а в городе неподалёку на скамейках лежать не разрешалось, то чтобы среди
ночи никто на неё не наступил, спала она на железной дороге в углублении между двух рельс, постелив под
спину солому. Если проезжал поезд и будил её, то для успокоения нервов она доставала из сумки египетскую
книгу мертвых и читала, пока сон снова ею не овладевал.
Однажды с утра, после проехавшего состава она встала со шпал на глазах у насмерть перепуганного работника
ЗАГСа. Заметив замешательство чиновника, она попросила его выдать ей свидетельство о смерти, что тот и
поспешил сделать. Так странно получилось, что серия и номер свидетельства совпали с данными её паспорта.
Позже N купила билет на экспресс, а внутрь хотела попасть по свидетельству, однако в этом ей отказали,
сославшись на то, что по закону попасть в вагон можно исключительно по основному документу гражданина.
"Что ж, поезд, наверное, не в рай шёл", - решила она.
Однажды N cконструировала из различного хлама, найденного на улице особенный передатчик. Он собирал
радио-волны из прошлого, которые уже улетели далеко в космос. Как-то раз она услышала песню на йеменском
радио, и ей пришлось выучить арабский, чтобы написать письмо в Йемен и спросить, как называлась та
удивительная композиция, которая звучала на их станции в 1989 году 20 декабря в 13.18.
Тогда-то и выяснилось, что одна башкирская семья, живущая в её деревне подкладывает под подушку детям не
Коран, как думали родители, бабушки и дедушки, а уголовный кодекс СССР за 1926 год, переведенный на
дореформенный башкирский язык писавшийся арабикой.
Зарабатывала на жизнь N так - крала у детей детство, а потом обменивала им же на глупые шутки, которые
потом оптом продавала городской газете, и весь город смеялся так, что тряслись окна, испуганные вороны
оглядывались по сторонам и оттого врезались в столбы.
Пробовала она работать и печником, но новых домов, а стало быть и очагов, в тех местах никто не строил, а
проблему холода в старых она определяла просто - дело чаще всего было не в печке, а в вечной сырости и в
дровах, которые она советовала следующим же коротким летом немного подсушить, и за этот совет ничего не
брала.
Был у N любимый соседский конь, к которому относилась она как к своему. Звали его Орлик. Кони тоже
болеют... Заболел и Орлик, но бессильно было в данном случае её чародейство. Не умел он читать, не удержал
бы в копытах газету Светлый путь, да и на водосточную трубу вряд ли мог бы забраться. Оставался только один
путь - традиционное лечение, на которое ни у неё, ни у соседа не было средств. Всё умеют святые, но не умеют
они делать деньги. Газета платила ей жалкие гроши, которых хватало лишь на то, чтобы раз в два года сменить
платье. И вот по одной из радиостанций услышала N объявление - сдайте свой пистолет в ближайший
полицейский участок и получите пятьсот долларов. Давно не различала она языков и названий валют. Всё
звучало в её сознании так, будто это наречия разных концов одной очень большой деревни. И в ветре она
слышала различимые и понятные ей слова, и в шуме дождя. Потому не поняла она, что государство скупает
оружие у населения не в России, а в беспокойной Америке.
И она решила покрасить деревянный пистолет в чёрный и сдать властям под видом настоящего. Вот пришла она
с ним в отделение полиции райцентра, но там над ней посмеялись и сказали, что не получали такого
распоряжения. Что ж, тогда Тула. И она садится на автобус до Тулы.
Странные времена, ничего не скажешь, когда автовокзал по виду мало чем отличается от тюрьмы. Обтянут он
по всему периметру колючей проволокой, стоят на входе и выходе металлоискатели, рядом с ними
прохаживаются вооруженные стражи порядка. Тревожно ей стало, от всего увиденного. Да и часто ли святые
или пророки проходят через металлоискатели? И есть ли между ними разница? Пишут мудрые люди, что святые
борются с соблазнами, а пророков сам Господь от них оберегает. Так что вам судить, кем была N до своего
прибытия на Тульский автовокзал.
Истошно зазвенела рамка рентгена...
- Будьте добры, выложите все металлические вещи на стол и пройдите снова.
- Серьги тоже снимать?
- Серьги не надо.
N выкладывает монеты и проходит ещё раз. Опять пронзительная трель.
- Смотрите, что у вас есть ещё металлического, наверняка телефоны, ремни.
- Нет, ничего такого нет, только деревянный пистолет.
- Доставайте, может в нём есть металлические вставки.
N достаёт пистолет удивительно похожий на настоящий. Обеспокоенный контролёр подзывает полицейского.
- Да вы что, какой это пистолет, - говорит N, - это же просто деревяшка, игрушка, вот смотрите, - и начинает

вертеть им перед глазами полицейского, нажимает на всё ещё деревянный, как она, думала курок. Раздаётся
выстрел. Потом ещё один, уже поразивший её.
Хотя в деревне и городе её знал каждый, на похороны к N никто не пришел.
Никто, кроме тех, кто носил возле сердца или в одном из отделений кошелька одну из подаренных ею
оловянных рыб. Это были своего рода купленные ею души. Кто-то прочитал вслух над могилой очистительную
молитву:
"Стань птицей, живущей в моем небе.
Помни, что счастья нет ни в сёлах ни в городах,
Стань птицей, не думай о хлебе.
Я стану дорогой.
Я помню прозрачность воды моря.
Я вижу прозрачность горящего газа.
Стань сердцем, бейся в моем теле.
Я стану кровью.
Стань книгой, ложись в мои руки.
Стань песней, живи на моих губах.
Я стану словами"
А кто-то спросил стоящего рядом: "Почему ты здесь?" Оказалось, что дело в рыбах.
И тогда кто-то предложил: "Давайте закажем сварщику - пусть соединит всех этих рыб и тогда получится
корона. Мы положим её на могилу. Так мы сможем что-то сделать для Неё."
Сварщика долго искать не пришлось, так как один из хранителей был им. И вот безымянная могила с
металлическим крестом, на котором были написаны лишь годы жизни, увенчана настоящей короной. Сварщик
было предложил приварить её к кресту, но общее мнение было таково, что если Бог хранил её при жизни, то
сумеет он уберечь и её надгробие, если в этом вообще есть какой-то смысл. Так и осталась маленькая тиара
просто нанизанной на на крест.
И с тех пор, люди говорили об N уже не с той удивительной смесью презрения и дружелюбия, которую часто
можно встретить в русской глубинке, по отношению к различным юродивым и блаженным, но как о королеве.
К сожалению, отношение к божьим людям таково. Все укажут вам на хорошего электрика, сантехника или
каменщика, но никто не укажет вам улицу и дом, в котором живёт хороший пророк. Не будет признан он,
какими бы ни были его дела, до той поры, пока не будет коронован.
И вот от избы к избе, от хрущёвки к хрущёвке, потянулась весть:
- Представляете, в нашей деревне, в нашем районе жила настоящая королева...
- Где же было её королевство?
- Да кто знает, может отобрал кто, гунны аль сарматы, да хоть сам Батька Махно... Мы люди простые, академиев
не кончали, нам такая премудрость неведома...
Только вот, хоть за буквой N и скрывалось имя красивое и нездешнее, его-то никто так и не смог припомнить.

6. Короткая сказка
У меня есть одно скромное желание - жить вечно, - думал один халиф. Созвал он со всей округи мудрецов и
спросил у них:
- Как достичь вечной жизни?
- Издай справедливые законы и этим ты себя обессмертишь своё имя. - посоветовали ему.
- Чтобы по этим законам мне же самому голову отковыряли на городской площади? - рассмеялся самодержец.
- Тогда завоюй какую-нибудь страну и твой благодарный народ всегда будет прославлять тебя. - предложили
мыслители.
- Вот это другой разговор, - ответил владыка и повелел тотчас же собирать войско, но перед тем, на случай
гибели на поле брани от случайного снаряда, решил он всё-таки воспользоваться и первым советом и издать
справедливые законы.
Итак, он запретил
1. Рекам оборачиваться вспять.
2. Мертвецам самим рыть себе могилы.
3. Солнцу восходить на небосвод посреди ночи.
4. Птицам вить гнёзда на гребне морской волны.

Повелел:
1. Если на душе радостно - радоваться.
2. Печалиться, если обуяла печаль.
3. Небытию - запропаститься.
4. Всему, что в мире есть - продолжать и дальше в нём пребывать.
- Справедливо, - дружно восхитились мудрецы. - Эти законы столь понятны и непредвзяты, что даже самый
последний смутьян и баламут не посмеет их нарушить. Они переживут и тебя, и твоих детей и внуков, будут
действовать вечно!
На третий день после начала приготовлений пошёл правитель этот в соседнюю державу и овладел ею очень
быстро, потому как пушки, дряки-бряки, как сам он их любовно называл, были у него самые меткие и разящие.
Да применить их в деле ему так и не довелось. Расступились перед ним войска неприятельские. Вошёл он в
столицу покорённую, точно луна под млечный путь, да спрашивает туземцев тамошних:
- Почему, пехтюки, защищаться не изволили?
А те ему и отвечали:
- Так, если бы мы защищались, да вдруг в сражении посрамлены бы оказались, ты б тогда к нам, в сердцевину
земли нашей, как победитель явился, а так - точно в гости зашел. Всё приличнее вести себя будешь.
- Хитро, мудрёно придумали, но слушаться то меня всё равно придётся, хоть я и гостем незваным среди вас
считаюсь.
А народ завоёванный ему и говорит, что, мол, мы бы и рады перед тобой головы свои склонить, ведь одна земля
хорошо, а две лучше, силы больше и купцу нашенскому будет где разгуляться, да и не под тебя так под другого
рано или поздно пойдём, а он, другой, ещё неизвестно лучше ли? Да вот правило у нас есть такое, что токмо тот
самую высшую власть в нашем царстве-государстве иметь может, кто самому простому и тяжёлому труду
изрядную часть жизни посвятил. Хоть горшечником, хоть плотником, да хоть золотарём, но будь добр пяток
годков отпахай, жизнь бедного человека чтоб изведать, все тяготы, да горести, что его неумолчно гложут. Так
что подчиниться мы бы и рады, но супротив закона своего пойти никак не можем.
Не мог узурпатор не признать мудрость закона этого, потому как перед всякой хитроумией трепетал. Молвил он:
- И что же, можете вы мне предложить ваканцию такую, чтобы мне жизнь простого человека на своей шкуре
прочуйствовать?
- Как не предложить, выбирай что хочешь. Хошь кузнецом, хошь каменщиком, хошь плиточником, хошь
жестянщиком иди.
- Ремёсла эти все мне не по нутру. - отвечал узурпатор. - Мне б работёнку такую, чтоб усердствовать поменьше,
да власти аметь побольше. По моим, так сказать, наклонностям, расположениям душевным.
Тогда и предложили ему должность контролёра в электричке. Вроде как делать особенно ничего не надо, ходи
себе, да билеты проверяй, зато полномочий - хоть отбавляй. Можно шатунов да неслухов высаживать на
полустанках, да откуп за безбилетный проезд взыскивать. В общем есть где душеньке деспота разгуляться.
Только, предупредили его, что жалование у котролёра небольшое. Но успокоили, что, мол, само по себе не беда
это, ведь в стране у них такой закон - ничего не продаётся здесь по твёрдой цене, но назначает цену сам
покупатель, и ни один продавец не в праве товар ему по желанной стоимости не отпустить. Только забирая
изделие или принимая услугу нужно прямо в глаза хозяину посмотреть. Так и с жалованием... Труд ведь - тот же
товар. Но всё равно, как взглядом начальника не буровь, надбавку вряд ли заполучить удастся. "Одно слово начальник. Народ оне больно суровый." - подытожили аборигены.
- И то мудро, - решил тиран и, чтобы дать себе время на размышления, согласился робу поездного ревизора на
себя примерить. А сам себе думает:
- Больно сложные, хитросделанные здесь люди. Это с одного боку. А с другого - простые. Мудры они точно
змии, да просты точно голуби, ведь всё как есть мне, со всей добротой сердечной выложили. Боюсь не сладить
мне с ними. Пусть они сами, как нибудь, без меня свою жисть справляют. А я могу легко восвояси убраться,
ведь я теперь контролёр, мне проезд бесплатный положон.
Так и решил конквистадор сделать - должностью своей воспользоваться, значит.
Да не только сам, но и дряки-бряки, и армию всю в поезда погрузить велел, потому как власть получил в свои
руки в электричках всё контролировать.
Так и уехала армия Халифа этого в свои палестины нашарамыжку. Провожали её с цветами, как дорогих гостей,
а встречали на родной земле с фанфарами, ведь никто из славных полководцев прошлого - ни Тамерлан, ни
Вильгельм, ни Искандер, не добивались в завоёванных странах такой великой почести, чтобы самый простой
человек из народа, работяга - кузнец, жестянщик, каменщик или плиточник, их бы за своего, равного себе по
положению, посчитал.

7. Автобус "Безымянный"
Было мокрое чёрное утро московского января. Время, когда кажется, что ничего кроме слякоти, тьмы, холода и
грохота проезжающих большегрузов никогда и не существовало. Я стоял в толпе сонных горожан на остановке

Бутаково, на Ленинградском шоссе. Все прятались под козырьком от снега с дождём и брызг проезжающих
машин. Сквозь ряды запотевших очков мерцали огни автомобильных фар. У каждого на уме была своя тоска. У
кого-то по жизни, которая была, у кого-то по жизни, которой никогда не было, и скорее всего не будет.
Я высматривал 817-й автобус до Планерной, который всё никак не появлялся.
Моя же собственная тоска заключалась в том, что есть такие особенные мысли, которые я думаю для одного
человека, а есть предназначенные другого и для третьего. И что вот если не будет этих людей рядом - значит не
будет и мыслей, которые я для них думаю, а не имея этих особенных мыслей - я растворюсь в этой январской
московской грязи окончательно. Как и все я всматривался в темноту. Есть в этом что-то архаичное. Такой была
первая молитва древнего человека - смотреть в темноту и ждать. И ещё в этой темноте мы как будто пытаемся
разглядеть и себя - разрежет ли её фарами наш внутренний свет, который мы, также подобно человеку
прошлого, с превеликим трудом пытаемся поддерживать и ночью и днём, защищая от дождей и ветров. Каждый
из нас где-то в детстве, когда мир был более настоящим, стоял на такой остановке ночью и всматривался в
густой мрак, а значит имеет такой молитвенный опыт.
И вот неожиданно к станции подъехал странный автобус. Не было на нем ни электрических букв, ни табличек с
названием пункта назначения, словом, это был просто автобус. Автобус в котором, как будто, не было никакого
смысла. Он просто ехал куда-то. Могло быть и так что маршрут его не имел ни начала, ни конца. Стекла его
были покрыты какой-то несмываемой грязью, давно въевшейся, так что не было понятно, что за люди сидят
внутри. Только тучную фигуру водителя можно было с трудом различить сквозь снег, дождь и мутное лобовое
стекло.
Мне нужно было на Планерную... 817-й куда-то запропастился. Кто-то так же как и я, в сомнениях, дёрнулся к
дверям.
- Куда едет этот автобус, - задал я этим людям пугающий своей конкретностью вопрос, но они только пожали
плечами и остановились, видимо оттого, что мои слова вырвали их из гипнотического оцепенения и помогли
осознать всю рискованность предприятия. Ведь может быть и так, что автобус этот, как уловитель потерянных
сомневающихся не твёрдых в выбранном жизненном пути душ, специально курсирует по ночной и
предутренней Москве, чтобы своим неожиданным появлением смущать их, как Дьявол смущает грешников, и,
завладев ими как добычей, отправиться в свои чертоги. Может быть Он и сидит за рулём?
Но если отбросить мистику и начать рассуждать здраво, то в сущности, что я теряю, если окажусь внутри?
Я опоздаю на работу, лишусь её, буду искать новую и не найду, меня посетит уныние, а вместе с ним все
человеческие пороки, я окончательно маргинализируюсь и буду питаться голубиными батонами за
даенннадцать рублей.
Что ж, если это и возможно, моя жизнь должна круто поменяться, или нет? Что изменится тогда?
Тогда N которая не читает моих писем и не вскрывает моих посылок так и не будет их читать и вскрывать. Когда
я в очередной раз кого-то полюблю - я снова поеду в деревню, а если снова встречу военкома в очереди за
мороженным - обязательно ему улыбнусь. На меня так и будут заводить уголовные дела, примерно раз в год, а
когда я буду приходить по повестке в райотдел милиции, всякий раз будет оказываться, что следователь в
отпуске и о происшествии благополучно забыли. Чтобы расстаться с человеком по-хорошему я буду пытаться
сначала его полюбить, и потому всё равно не расстанусь, как не пущусь ни в какое путешествие, потому как не
может путешествовать тот, у кого есть три дома, хоть ни один из них ему и не принадлежит. Возможно, я
перестану писать, но люди как думали так и будут думать, что я просто выставлял на всеобщее обозрение чужие
тексты. Кондуктор в метро, где я всегда прохожу без билета, пробегая для очищения души через открытые
створки турникетов вслед за священниками и раввинами - так и не увидит меня гордо предъявляющего
проездной. Я как раньше буду читать этикетки товаров на витринах, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Как и
раньше те, кому я подаю милостыню будут богаче чем я. Из-за моего потрёпанного пальто в кафе меня будут
встречать словами - "здесь вам не зал ожидания." Как и раньше те кто умер будут сниться мне молодыми, а
молодые и жизнерадостные мёртвыми.
"Не так-то много я и потеряю если автобус этот идёт не до Планерной, как мне надо, а куда-то по другому
адресу. По-большому счёту ничего в моей жизни не изменится, если я уеду этим мокрым чёрным январским
утром куда-то неизвестно куда", - подумал я и шагнул в призывно и широко распахнутые двери.

8. Кот, который умел читать слово "Сметана".
Жил на свете кот, который умел читать слово "Сметана". Если не было на банке с майонезом написано "со
сметаной", он к плошке даже не подходил. Никак его было не провести. Долго дивились на него хозяева, да
однажды решили что хорошо бы невидаль эту по телевиденью показать. Ведь учёных зверей раньше только в
сказках живописали, а тут на тебе - умный кот, умеющий этикетки читать, да ещё и в наш беспощадный ко
всему таинственному век. Теле-шаманы, конечно, сразу согласились кота публике представить, да не какнибудь, а с ходу в вечернем эфире. Привели его в студию и говорят:
- А таперь, дражайшие телезрители, пред ваши очи предстанет учёный кот. Он без труда отличит кильку от
шпрот. И уж точно никогда не перепутает майонез со сметаной.

Поднесли к нему две банки, чтоб он их рассмотрел как следует, да по разным углам шалмана поставили. Кот,
конечно, к банке со сметаной подошёл и лапой бить по ней начал, ко всеобщему изумлению. Быстро слава его
дошла до мужей-академиков, волхвов от науки. Заинтересовались ученые эдакой небывальщиной. Стало им
любопытно невмочь, в чём же здесь подвох кроется. Стали они Ваську исследовать. И так, и эдак его искушать,
мож, не феномень это никакая, а шельмовство обычное. Начали с того, что ярлыки разных расцветок и фасонов
на банку наклеивали. Но не сбило это с толку усатого - узнаёт сметану шишига, как туман ни напускай. Тогда
решили слово майонез и сметана по арабски и на фарси написать. Вот тогда-то и запутался пушистик. Не знал к
какой банке подступиться. То к одной подойдёт, то другую лизнёт. Ну значит точно, по-басурмански скотина не
маракует, только родной, русский язык знаёт, бестия. Стали допытываться у хозяев, учили ли азбуке, аль с
рожденья хвостатый грамотей. Те объясняют, что с самого измальства - как молоко лакать начал, так уже и
алфавит разумел. Стали выяснять родословную. Оказалось, что отцом Васькиным был кот, которого звали Иван,
а его отца звали тоже Василий и что он у главного редактора Литературной Газеты жил. Тот ему стихи читал
плохие и хорошие, и после хороших сметану давал, а после плохих - майонез. Такое вот воспитание. Так
научился котейка тот настоящую поэзию от обычных рифмованных поделок отличать. Редактор же со временем
вконец разленился: сам ничего не решал, только стихотворения вслух читал и, после одобрения усача, немедля в
печать отправлял.
Решили и нашего Василия Иваныча проверить, не передался ли ему литературный вкус от деда, ведь Дарвин
Карлос — то свою теорию только расхваливал, да Ламарку Ивану, предтече своему, ничего возразить-то по сути
не смел, в той его мысли, что всякая жизнь к совершенству стремится и что от енто стремление, если уж очень
оно могуче, самый геном на новый лад может перековать.
Выбрали профессора стихи самые лучшие и начали котофею их начитывать. Прочли ему Клюева - молчит.
Простонали Гумилёва - молчит. Отчеканили Маяковского - молчит, даже не мурлычет. Ну, думают, видно правду
в народе говорят - на детях и внуках природа отдыхает. Нет у Васьки нюха литературного. Великих поэтов не
признаёт. Решили напоследок счастье попытать - Мандельштама продекламировали, а Василий Иваныч, возьми,
да книжку когтями своими изорви и сидит с довольной мордой, будто умное что сказал.
- Что ж ты, собакин сын делаешь, - говорят ему чертознаи. - Кто ж тебя научил с книжками так обращаться?
Тут кот и заговорил человечьим голосом:
- От собакиных детей слышу!
Сначала было удивились, да скоро возмущаться стали академики:
- Что ж ты, ерохвост, виду сразу не подал, что разговаривать умеешь? Мы тебя и так и ентак обследуем, время
на тебя тратим драгоценное. Мы б давно могли пить мёртвую, да баб хороводить, коли б ты нам всё сразу
выложил как на духу.
Отвечал им котейка так:
- Долго я думал, говорить вам аль нет, да вот, как видите, не сдержался, так что слушайте теперь. Что ж вы,
сыны ехиднины, идолы лешачьи для своих акспериментов сметану-то самую плохую покупаете, за
двухгрошевик, хотя я своими глазами видел что есть другая за пятак? Вы ж небось, Евтушенко читать не
станете, коли на полке Бродский или что другое амеется. А я что ж, для вас - скотина, второй сорт, так, сбокуприпёку?
Ахнули тут академики, да со стульев попадали. Решили, что это всё наваждение, привиделось им невесть что.
Не бывает такого, чтоб зверюга в таких тонкостях жисть понимала да грамоте чтоб знала настолько, чтоб речь
человеческую смекать. Уволились все из академиев своих, потому как, решили что наука бессильна в тайны
бытия на всю глубину проникнуть, сильно пошатнулась картина мира их. Вспомнили она слова Маркса, что
наука - только служанка капитала, да не боле того. Перестали они Гегеля с Кантом почитать, да вокруг Кота
премудрого своего рода культ устроили. Вопросы ему стали задавать житейского свойства, да ещё больше
философического. Как, спрашивают, мир возник, от курицы аль от яйца? А кот над ними издевается только,
первое, что на ум взбредёт, выдаёт:
- И ни от курицы и не от яйца, да от Липецка и Ельца.
Саддукеи его опять пытают:
- Есть ли жизнь после смерти?
А он опять за своё:
Какая ж то жисть, когда на тебе каждый божий день в отхожее место ездят черти?
- Что будет, если при растущем предложении, внезапно уменьшится спрос?
Котейка на то отвечает:
- Не все ли равно, лишь бы хер на лбу не пророс.
Спрашивают книжники:
- Связаны ли язык и мышление?
Снова разит словом Васька:
- Вестимо, связано. Примерно как сортир и пищеварение.
А академики всё записывают, будто это мудрости какие несусветные, всё в одну большую книгу, да коту, точно
пророку своему, во всём подражают. Встали они на четвереньки, усы себе длинные поотрастили да едят теперь
только с миски и языком, думают, что мудрость можно так заполучить, если к природе снова обратиться да
припасть всем нутром.

Одичали совсем академики, дерутся друг с другом, да писают по углам. Тяжело коту с ними стало, сгрёб он их в
охапку, положил в мешок, да на птичий рынок, что в Москве, на Большой Калитниковской, отнёс.
Стоит и рекламирует. Мол хороши зверушки, Гегеля с Марксом чтут, только по углам ссут. Будет вам от них
прок, только успевай убирать шерсти клок.
Продал он их бабам, что мужика давно не амели, каждого по червонцу, да и уехал в деревню с пустым мешком,
да со звонкой монетой в мошне. Туда, где сметана хоть и без этикетки, да зато по Есенински ароматная, да не
хуже Хлебникова на вкус.

9.
С понедельника по пятницу, кроме вторника,
был Лев Семёнович в местном ЖЭКе за дворника.
В понедельник подметал лепестки диких роз,
добавляя их в сок из пойманных девичьих слёз.
Во вторник бродил по пустынным местам.
Заунывно читал свои песни трущобным псам.
В среду гладил метлой листву
и молился воронам, котам и седому кусту.
В четверг обходил все подвалы и крыши,
слушал, как в сумраке шепчутся серые мыши.
В пятый день летал по двору на картонных крыльях
и ковчег лепил из дождя и дорожной пыли.
В субботу входил в электричку и ехал туда,
где из каждого камня струится живая вода.
В воскресенье сидел на кухне и ел мацу.
Звонил старой матери и чуть живому отцу.
Были в Льва Семёновича все влюблены от женщины управдома до бывшей жены.
Но потом разбежались все, кто куда управдом в Тель-Авив, супруга в Баэр-шева.
И остался один Лев Семёнович, как латыш.
Поначалу слонялся без дела среди ржавых крыш.
Но потом ушёл с головой в послушание дворника
и трудился все будни дни напролёт,
кроме вторника.

10. Травы Аравии .‫األعشا العربية‬
"Не наступит судный час, пока земля арабов вновь не покроется зеленью и реками"
Пророк Мохаммед собирал гербарий во время войны - растения и цветы прифронтовой полосы и писал аяты на
листьях финиковых пальм, аравийского жасмина, ладанника, коммифоры, кордии абиссинской, на побегах
кустов Атиля и Христовых терниев. И не беда, что сам он её и затеял, ведь у обитателей Острова Арабов выбор
в те времена был лишь между двух джинов - голодом и войной и, конечно, выбор от века всегда падал на
последнего.
Древние арабы считали, что земля сродни листу бумаги, который мерно движется среди звезд и лишь горы
стоящие по его краям удерживают его в равновесии, не позволяют ему свернуться и быть унесённым
космической бурей подобно перекати-полю. В последние времена по их поверьям горы растают и лист этот,
увлекаемый круговоротом космического ветра, будет затянут в черноту и мрак небытия. Может быть поэтому

ُّ ‫ َو‬- клянусь горой.
арабы, когда произносили клятву, говорили ‫الطور‬
На склонах этих гор, на краю Аравии, которая была для здешних насельников всей землей, и воспитывался в
приёмной семье кочевников юный Мохаммед. Отец его умер на караванной дороге, мать, желая для своего сына
лучшей участи чем участь бедняка в торговом городе, отдала сына на воспитание кочевникам и вскоре также
умерла в пути. "Я был сиротой" - так коротко описывал сам Мохаммед свои детство и юность.
Весной, после обильных зимних дождей, степные предгорья, где кочевало племя Бану Саад, воспитанником
которого стал Мохаммед, на несколько месяцев покрывались многочисленными буйными цветами и травами,
порой в рост человека. Это и был земной рай и для людей и для животных этого запрятанного от людских глаз,
окруженного с трёх сторон солёными морями и с четырёх безжизненными пустынями потаённого края, о
существовании которого мало кто подозревал. Здесь паслись стада газелей и бегали дикие ослы, сердитые и
воинственные. Подобно овце блеяла дрофа.
Нарушали это благоденствие лишь джинны и гули - невидимые чудовища двадцатиметрового роста, женщины с бесчисленными сосками, в каждый из которых впился не менее уродливый детёныш. Единственным занятием
этих гигантов, плодов последнего сближения Земли и Луны, было мучить людей, приносить им всяческие
страдания. Однако, если вдуматься, образы джиннов есть ни что иное, как образы самой природы - коварной и
жестокой, не прощающей ни кочевнику, ни торговцу, отправляющемуся со своими караванами в далёкие
странствия, ни единой ошибки.
В каждой деревне, в каждом оазисе здесь был свой пророк. Но настали времена, когда богатство стало цениться
больше, чем душевная чистота, а богатым здесь можно было только родиться. Как ни старался бедняк, как ни
трудился он денно и нощно, всё же не мог он добиться желаемого положения, сравняться или хотя бы отдалённо
приблизиться по своему состоянию к племени курайшитов, захватившему в свои руки всю международную
торговлю. Курайшиты ‫ قريش‬презирали бедняков, а бедняки тем более презирали себя, не чувствуя на себе
благословения высших сил. В эти-то времена Великого отсутствия надежды и родился Мохаммед.
Он складывал откровения полученные от Господа и записанные его учениками на листьях и травах без всякого
порядка в деревянный ящик. Сам он был неграмотен и был знаком с философией и различными религиозными
учениями лишь по рассказам бродячих христиан-проповедников, чьи бессвязные сбивчивые резкие речи,
похожие на исступление сумасшедших, привлекали на базарных площадях больше зрителей, чем выступления
поэтов и дервишей-факиров.
Когда-то его звали куцым и припадочным и бросали комья грязи ему вослед.
Теперь же, после многих лет тайной и явной проповеди и исхода из родной Мекки у него был свой народ умма ‫أمة‬, многочисленный как стаи перелётных птиц, как стада диких антилоп пасущихся в бескрайних
пустынях Азии.
Семьдесят городов лежащих на Пути Благовоний предстояло завоевать ему - от зелёных долин Йемена, до
поросших верблюжьей колючкой пустошей Сирии. Завоевать и сделать их жителей разноплеменных,
враждующих даже внутри крепостей кланов, строящих каждый свою башню (собственность неба) внутри
городских стен, единым народом, большой уммой, каждый из членов которой принесет клятву перед всеми
членами общины не воровать, не лгать, не убивать новорождённых девочек и ничем, ни словом, ни делом не
задевать единоверцев, чтобы даже женщина могла пройти в одиночку путь от Мекки до оазиса Ясриб и не быть
кем-то обиженной в пути. Он звал людей в новый мир, в котором нет племенной и родовой вражды, мир так же
открытый для познания и путешествий, как уста райских невест-гурий открыты для поцелуев.
Тринадцать лет Мохаммед проповедовал мир, но приходит пора и войне, потому как, чтобы родилась в мире
новая жизнь, сдвигаются тектонические плиты и извергаются вулканы, а чтобы сменилась эпоха в истории,
должны прийти в движение народы и покачнуться троны.
В начале войны у него не было походного шатра - только кожаная подстилка на одной половине которой он с
женой спал, закутавшись в зеленый плащ, а на другой она месила лепешки. Она месила, а он сидел и ждал
откровения.
Как отличить пророчество от обычного сна? - спросили его. Ведь сейчас мы ищем сражения с мекканцами,
которых вдвое больше чем нас, но не лучше ли повернуть назад?
- Сон, это просто движение колосьев на ветру, пророчество же подобно голубю, с которым посылают добрую
весть. Если вы получите откровение - вы никогда не спутаете его ни с чем, как вряд ли не заметите если вам
доведется подняться в небеса на крыльях. - ответил Мохаммед.
И вот, в ночь перед битвой при Бадре, в месте, куда, повинуясь озарению, он двинул своих воинов-гази, ему

снится сон, как лошади мекканцев, скелеты их лошадей скачут по пустыне обтянутые ошмётками мяса, но
всадники не гордо восседают на них, но их головы и ноги торчат между костями грудных клеток скакунов,
будто они попали в капкан. И бегут эти кони в сторону Мекки, откуда Мохаммед был изгнан, а пустыня вокруг
них горит, точно состоит она не из песка, а покрыта густым лесом, так высоко в небо поднимаются столбы
пламени.
Когда записывали это его прорицание как обычно замолк ветер и не колыхнулась ни одна травинка.
В этой битве войско Мохаммеда одержало верх. Он повелел засыпать все колодцы в округе и выстроить армию
вокруг главного источника, из которого сами мусульмане черпали воду. Вступившие в бой язычники-мекканцы
уже в начале сражения испытывали жажду, а под конец стремились уже не победить, а лишь прорваться к
роднику, возле которого их нещадно рубили воины чистой веры. Но никакого Джихада не случилось. Воевать
больше не пришлось.
Когда происходил штурм главной крепости оазиса Таиф, тысячи верных ему гази штурмовали стены, Мохаммед
же, следуя указанию, что получил во время вещего сна, прошелся по всему периметру твердыни, подёргал все
двери башен и нашел одну не запертой и через неё вошёл в город.
Ключ от ворот следующего города Табук он купил за мелкую монету на барахолке, располагавшейся подле её
стен.
Там же он нашел книгу Птолемея, и попросил прочитать ему её. Оказывается земля круглая... Выходит так, что
куда бы я ни шел, я иду домой и самая дальняя страна - это моя собственная и самая дальняя мечеть эта та, в
которой молюсь, так что пусть дорога по которой я иду зовётся улицей Отдалённой Мечети, идя по которой и
подчиняя мир воле Всевышнего я приду домой.
Но если можно совершить кругосветное путешествие в пространстве, то может быть, если быть смелым и не
держаться берега, можно совершить его и во времени и, опоясав сферу своей судьбы, снова вернуться в те
счастливые времена, когда я с племенем Бану Саад пас лошадей на склонах гор, где трава выше человеческого
роста? И назвал он дорогу времени, по которой идёт, улицей Безмятежных Дней, потому как надеялся вернуться
туда, откуда пришёл.
Третий же город - Хайбар, он завоевал так: отправил в него гонца, который стал перечислять все те случаи,
когда архангел Джибриль, посланник и правая рука Господа, посещал Мохаммеда. Сначала он перечислил
сколько раз он нисходил к остальным пророкам: к Адаму и Хавве двенадцать раз, к Идрису - четыре раза, к
Ибрахиму - сорок два раза, к Мусе - четыреста раз, к Исе десять раз, Мохаммеда же Джибриль посетил
двадцать четыре тысячи раз. После этого посол подробнейшим образом описал первое и второе посещение, на
третьем же толпа, до того крайне заинтересованных слушателей, заснула, а после пробуждения, в соответствии
с мусульманским запретом будить спящих, пленена.
Остальные же города Острова Арабов подчинились сами собой, видя мощь войска пророка и бесполезность
сопротивления. Много было в них христиан (насара) и иудеев (яхуди). Внимательно выслушивая проповедников
они не сразу могли взять в толк, что же они должны принять? В чём отличие религии Мохаммеда от их веры?
Он призывает совершать намаз, платить закят и говорить людям прекрасное, но и наши учителя проповедуют то
же. Но может сама его личность должна быть нам чуждой и мы должны скрипя сердцем впустить её в себя? Да,
Мохаммед никогда не скрывал своей любви к женской красоте, но ведь и богом он себя никогда не называл,
поэтому его и нельзя ровнять с Христом. И никто из проповедников не мог разрешить этих сомнений. И тогда к
насара и яхуди обращался сам Мохаммед и говорил:
- Считая, что человек подобен Богу, и сотворён по образу его, насара и яхуди поклоняются человеку, а не богу и
возвеличивают себя над всеми другими живыми существами. Но человек, в сущности, ничем не отличается от
верблюда или осла, кроме того, что имеет чрезвычайно высокое самомнение. Он разве что самую малость
умнее, но вряд ли эта разница будет заметна, если встанет рядом с божественной мудростью. Вы
возвеличиваете человека, себя самих, тем самым думаете, что познаёте бога. В этом ваша ошибка и разница
между нами.
Ровно сто лет после смерти своего пророка его последователи будут расширять халифат и дойдут до западных
провинций Китая и южных границ Франции. Иначе как чудом не назовут это внезапное Расширение. Секрет же
его прост: первый и последний раз в истории пророк стал политиком, и создал государство, которое учит людей
стремиться к раю на небе, но в то же время стремится построить его на земле. Мало в чём халифы преступили
оставленные Мохаммедом заветы, разве что в самой малости. Да, они уже не бедны, но всё же исправно платят
закят - налог в пользу бедных. Но где же радость от того, что вся Азия оказалась в лоне истины и под их
властью? Может жизнь была полна, когда Абу Бакр - первый халиф не оставил после себя никакого имущества
кроме поношенной одежды и старого верблюда, а второй халиф Омар не имел и этого и спал на ступенях мечети

при том, что через его руки проходили все богатства мира? Но ведь и мы когда-то не имели ничего, однако мы
здесь, а значит одной нищеты для счастья нам было мало. И тогда вспомнят и запишут слова Мохаммеда:
"Слушайте Господа и повинуйтесь его воле. Может быть, вы будете счастливы". Неужели господь не всемогущ,
неужели ему подвластно всё, но только не счастье человека? Оставлен этот вопрос был до поры без ответа, ведь
пока не доказал математик Лейбниц, что мы живём в лучшем из миров, и не вывел другой русский пророк Достоевский своей формулы рассеивающей последние сомнения: "человеку для счастья нужно столько же
счастья, сколько и несчастья."
Распространялась и далее по земле новая вера. Есть теперь мечеть за полярным кругом и в Австралии, только
нет мечетей и даже памятных знаков на тех местах, где молился со своими первыми последователями, с теми
кто поверил ему, когда он был ещё беден и презираем курейшитами, сам Мохаммед. Разрушены мавзолеи и
мечети его Родины - Мекки и города где он умер - Медины, как разрушен и Иерусалим времён Христа.
Разрушены его дома в этих городах и дом первой и любимой его жены — Хадиджи. Сделали это не рыцари
крестоносцы и не ромеи, а сами мусульмане, движимые убеждением, что всякое преклонение перед вещью есть
идолопоклонство. И воздвигли они на этих местах башни (собственность неба) уже из стекла, так что и земле
той, на которой стояли знаковые постройки, не может поклониться паломник-хаджи. На месте же немногих
сражений построены скоростные магистрали с плотным потоком машин - таким, что не может остановиться там
автомобиль, дабы почтить память погибших в этих боях.
Всё же вернулся Мохаммед туда, откуда пришел - родился он сиротой и сиротой спустя тринадцать веков стал.
Не помнят больше камни его присутствия на земле. Не напоминают места где проходила его жизнь хоть чем-то
тот мир, в котором происходила история его жизни. Там, где был его небольшой дом, во дворе которого он спал,
закутавшись в зелёный плащ, стоят многоэтажные отели, а там где происходили эпохальные битвы - шумят
автомобильные трассы.
Помнит Мохаммеда только трава на склонах гор, весной вырастающая выше человеческого роста, где он пас
верблюдов и лошадей с племенем Бану Саад. Та трава, которая, как гласит пророчество, однажды покроет всю
аравийскую пустыню. Но настанет этот час не скоро и уж тем более никому не известно когда, а потому не
стоит о нём и думать.

11.
Замечтался о тебе
Загулялся я в тебе
И забыл свои перчатки,
С месяцем играя в прятки,
в утреннем весеннем сне.
Подобрал их билетёр
Пышноусый билетёр
И перчатками моими Шутовскими, шерстяными
Окна мутные протёр.
И в окне увидел снег,
И увидел он сквозь снег
Где-то за рекой Фонтанкой
За Фонтанкой-куртизанкой
С черноокою цыганкой
Плыл по небу человек
Из кармана три рубля,
Три серебрянных рубля,
Пока к сердцу прижимала
Из кармана вынимала
Та цыганка втихаря.
На земле городовой
Ждал её городовой,
Чтоб цыганку-иностранку,
Черноокую беглянку,
Закандалить и в конвой

До сибирских мест конвой
Как увидела его,
Рассердитого его,
То влюбленному в полёте,
По-над Мойкою в полёте,
Молвит тихо: "Ты чего?
Да отдам я три рубля!
Три серебряных рубля.
Только ты меня возьми,
В жёны глупую возьми,
Улетим за город вместе Ты жених, а я невеста,
В рощи степи и поля,
Там, где талая земля.
Там под небом табор мой,
Там воюет лес с травой,
Дружит месяц со звездой.
Улетим от станового,
От того городового,
Улетим со мной домой"
Он сказал: "Да будет так,
Я возьму тебя за так.
Не нужны мне три рубля,
Три серебрянных рубля.
Я в любви совсем простак
Буду я твоим и так."
И ветвистыми руками
И весенними лесами
И колодцами-дворами
Деревянными церквами
И морскими берегами
Сплёлся он с её руками.
Полетел куда цыганка
Черноокая беглянка
Устремилась со снегами.
А внизу, в телеге старой,
Весь промокший и усталый
На коробках я лежал,
Взглядом пару провожал.
Как небесная карета,
Как хвостатая комета
Пролетали в вышине
В синей неба глубине.
Вот тогда-то я поверишь?
Только вряд ли ты поверишь,
Птиц считая в бороде,
Замечтался о тебе.

12. Красная невесомость.
Часть 1. Просветы в облаках.

Никогда народ лыгъоравэтльтатов, называемый нами чукчами, что на их собственном языке означает всего лишь
"имеющий оленя", не подчинялся Солнечному владыке - русскому царю. Хоть и рисовали Чукотку на карте
Российской империи, но в своде её законов было уклончиво написано, что народ сей "не вполне покорён", а
"ясак платит сколько сам того пожелает". Много лет пытались тангитане, как называли здесь всех европейцев люди "в железной одежде, с железными глазами и с усами как у моржей", подчинить себе здешних аборигенов,
да как это сделаешь, если никаким начальникам повиноваться чукчи были не приучены, каждое племя
принимало решение о переходе под руку русского государя отдельно, воевод же, приходящим по их душу,
всегда обнадёживали, говоря: "Да, да.", а когда возвращались те уже за ясаком, то строили оленеводы из себя
дураков, не понимающих чего собственно пришельцы от них хотят. Мол, это на соседней стоянке вам, верно,
что-то обещали. А как их, дикарей, друг от друга отличишь, если на лицо все одинаково страшны, да кочуют со
стадами спасаясь от тундрового комара и овода то туда, то сюда. Может так и сложился анекдотичный образ
чукчей, как народа глупого, хотя строить из себя олуха царя небесного дорогого стоит.
Однако же то, что не способны были взять силой посланцы царские, да изобрести чернильные души чиновники, то способен устроить живой и текучий ум торговца. Заметили дельцы, что чукчи на мёртвую воду,
на чай и на табак, товары бессмысленные и вредные, сильно падки. Быстро они к ним пристрастие
приобретают, а уж с сизыми носами купцу легче общаться - выменивали они у аборигенов ценные меха на
бутылку, пачку чая, махорки или на сахарную голову. Не скупились они отдавать всё это в долг до следующего
лета, таким образом ещё глубже загоняя тамошних насельников в тяжкую неволю. Так вот и завоёвывались
постепенно русскими и американскими промышленниками лыгъоравэтльтаты, когда-то смелые и искусные
воины, так и не покорённые ни одним войском. Единственное, в чём они были тверды - это в своём древнем
суеверии, запрещавшем им обменивать на любые блага этого мира живых оленей. Оленину - пожалуйста, но
живой олень не может быть предметом торга, как не может быть им и сам лыгъоравэтльтат - единственное с их
точки зрения существо достойное называться человеком.
Не придали значения на Чукотке вестям о Первой мировой войне, да только прочувствовали её на себе, так как
тангитанин, белый человек, всё больше рыбы и нерп стал вылавливать в омывающих тундру морях, а значит всё
меньше добычи доставалось чукчам. Вымершие от голода и верного его спутника - болезни малооленные семьи
издавна селившиеся на стойбище, которое так и называлось Гытъэвык, по-русски - Голодным, стали делом
настолько привычным, что никто не обращал на это никакого внимания.
Потом пришла тревожная весть из Петропавловска, что в главном стойбище Солнечного владыки - Петрограде
произошла революция, скинул его, стало быть, с золочёного стула народ. Покачали головами чукчи, пожалели
тангитанов. Мы то, дескать, привыкли обходиться без господ, а вы то как будете, когда своим умом не жили
никогда?
Засуетились местечковые Магелланы и Афанасии Никитины, решили что вот сейчас из купцов и
рыбопромышленников в князья выбьются, а может и, чем чёрт не шутит, под американцев пойдут, станут
наместниками Чукотки, летом будут рыбу ловить да залежи золота разведывать, а на зиму отбывать в СанФранциско, "на воды": потягивать "Голубую луну" или "Эвиэйшн" и слушать регтаймы в уличных кафе.
Наступил Первомай. Впервые отважилась пройти с транспорантом по главной и единственной улице поста
Новомариинск анадырская беднота. На парусинового, а вовсе не красного цвета, как в таких случаях полагается,
растяжке чёрной краской был нанесён лозунг: "Вся власть трудовому народу и туземцам".
Зашевелилась тревога в сердце анадырских верховодов, точно корешки в весенней земле, а вслед за этим,
предворяя неладное, и лёд вскрылся в анадырском лимане, предвещая появление новых людей, во множестве
приезжающих и уезжающих с Чукотки в течении здешнего короткого лета, райского времени, когда мягкое,
озаряющее землю точно звёздным светом солнце день и ночь не сходит с небосклона, а тундра, в которой точно
туманы пасутся стада оленей, покрывается цветами и морошкой.
А потом произошёл октябрьский переворот возглавляемый, как рассказывали чукчам американцы, русскими
адвокатом Лениным и журналистом Троцким. Были они членами какого-то Великанского племени. Подумали
чукчи так потому, что называло это племя себя, по словам тех же американцев, большевиками, а просто так
такие имена племена себе не берут.
И вот в 1919-м году на Чукотку на последнем в году пароходе, плыл Михаил Мандриков, чтобы установить
здесь, на самом дальнем и печальном островке обитаемого мира, навечно Советскую власть.
Плыл он и вспоминал свою жизнь. Вспоминал, как пришёл в Революцию. Кажется произошло это совершенно
случайно, но именно так Революция и стала его частью него самого.
Мы думаем, что управляем нашей жизнью, ведь всегда стараемся поступать разумно, взвешивать все "за" и
"против" и только потом совершать некий шаг. Но есть в судьбах человечества место и безумию. Безумие это

сродни редким просветам, кусочкам синевы в тяжёлом свинцовом зимнем небе. Если бы не было их, то не было
бы и крутых поворотов вносящих в наше до того степенное существование новые смыслы и цели, которые и
составляют невидимую ткань бытия. Возможно так Бог отмененный Революцией, в обычное время отдающий
мир во владение людям, вмешивается в дела человеческие, вносит в них свою правку, как учитель рисования
делает пару мазков на холсте ученика и, тем самым, выправляет картину, делает зримым, рельефным её
изначальный замысел.
Вот так и жизнь Михаила Мандрикова могла бы быть самой обычной, но куски небесной дали, случайности,
мазки Бога, часто направляли его на неизведанные и опасные пути.
Подобно многим молодым людям, в те времена рано вступавшим в период взрослости, в первой своей
политической акции поучаствовал он в шестнадцать лет. Он был должен небольшую сумму своему другу, члену
какой-то запрещённой организации, цели которой он не до конца понимал. Знал только, что борются они ни
много ни мало, а сразу и безостановочно за Всемирное Восстание, за свержение с тронов всех без исключения
царей и ограбление всех, как они сами выражались, "буржуинов". И вот однажды друг этот предложил Мише
поучаствовать в одном, как он сам выразился, "предприятии".
- Что ж, предприятие - звучит солидно, - ответил Мандриков, - а что надо делать?
- Ничего серьёзного. Мы хотим немного попугать наше местное буржуинство. Расшевелить его, так сказать.
Посмотреть, на что оно вообще способно, трон под царём-батюшкой пошатать, а заодно и народ немного
встряхнуть. Но ты не думай, ничего серьёзного.
- А я и не думаю. Говори, что делать надо. - твёрдо сказал Михаил, в уме уже прикинув, что отказываться ему, в
общем-то, не с руки, потому как в этом случае ему могут припомнить должок, а необходимыми средствами он
ещё неизвестно когда обзаведётся. Дело, вопреки устрашающей интерлюдии, было не слишком рискованным надо было ходить по главной улице родного для Михаила местечка Горы, где оба товарища тогда учились, и
продавать пряники, с расхожим в те годы воззванием "Мир хижинам, война дворцам". Согласился Миша, думая,
что если и поймает околоточный, то нетрудно ему будет сыграть из себя неграмотного, мол, хозяин сказал продавать, а что на пряниках написано - не моего ума дело.
Поймали его с этими пряниками, да выяснилось, что студент, а потому неучем быть он никак может. Ссылки и
каторги он тогда избежал и лишь был исключён из училища и позже даже восстановлен. Потом была работа
слесарем на вагоноремонтном заводе, армия и снова работа на судостроительных верфях. И здесь его снова
засосала революционная жизнь, ведь что ещё делать рабочему, не женатому, как ни собираться вечерами в
подвальной комнате закусочной и за чашкой копеечного чая ни обсуждать труды Маркса и Плеханова? Так и
зазвали его снова в дело, на этот раз на демонстрацию. Надеялся он что и в этот раз избежит последствий.
Придумал для отвода глаз есть булку. Дескать, не революционер никакой, а просто обыватель, охотник до хлеба
и зрелищ.
Но не посмотрели на декорацию эту, потому как хватали, как обычно, всех подряд. Кто без креста - били
жестоко и сажали под арест до суда, кто с крестом, а Мандриков был с крестом, с теми обращались чуть
ласковее, но их также ждал арест и суд с последующей тюрьмой или высылкой. Из под ареста он сбежал,
потому как знал, что главное - это уверенная походка. Когда идёшь уверенно, шагом не заключенного, но
начальника, то даже на тюремную робу твою не посмотрят. Увидел он во время работы во дворе, как отворились
ворота, чтобы пропустить новоприбывших, и вышел через них, будто так и положено. Караульный только краем
глаза это видел, и подумал, что и впрямь начальник погулять выйти решил, так и пропустил арестанта, не
смотря на то, что каждый день, заступая на службу, читал памятку под названием: "Держи ухо востро". Теперь,
после побега, к обычной жизни возврата уже не было. Побывал Мандриков недолго у отца в Горах и по
рекомендации могилёвского комитета РСДРП, по поддельным документам, выехал на Дальний Восток, где
работали два его брата. И снова работа на судоремонтном заводе. И снова аресты и побеги. И вот осенью 1919го года, когда на подпольном собрании владивостокского актива партии обсуждался вопрос, кто поедет на
Чукотку поднимать туземцев и рабочих против колчаковской администрации, он вызвался первым. Хоть
и сомневался он в затеянном, да больше бежать ему было некуда.
Отправился он на край мира, чтобы рассказать и указать живущим там людям на новое небо и новую землю
будучи тридцати лет от роду, как и пророк из Назарета в начале своей проповеди. Плыл он исполнить волю, но
только не Божью, а ту, которую несколько человек назвали Народной.
Мне думается, что мы не всегда правильно смотрим на восшествие Христа на Голгофу и его последующие
крестные муки. Спаситель представляется нам уже в своём божественном величии - основателем самой
известной в мире религии с миллиардами последователей и сотнями тысяч богатых храмов. Но всё было не так.
Это был одинокий, мало кому известный бродяга с горсткой таких же бродяг последователей, основатель не
церкви, но маленькой, гонимой всеми секты, не добившийся в жизни и тысячной доли того признания, которое
имели саддукеи и книжники. Не Единственный в своём роде, но один из многих, кто брал на себя смелость
назвать себя пророком. Возможно вовсе и не сын Божий. По крайней мере так легче представить нам его
страдания, страдания так и не услышанного никем человека, шедшего под палящим солнцем по пыльной дороге
с крестом на плечах, выслушивавшего попрёки и оскорбления и казнённого позорной казнью предназначенной
для рабов. Так он становится ближе к нам потому что такова и наша участь - быть безгласыми, никем не

узнанными.
Таким был и Михаил Мандриков - только не создателем, но рядовым членом маленькой секты - большевиков, на
которую тогда, осенью в 1919-го года, теснимую со всех сторон добровольческой армией бывших дворян и
офицеров и армиями двадцати стран стервятников-интервентов, никто не поставил бы и рубля.
И вот плыл он, вглядываясь в далёкий, негостеприимный, казавшийся безжизненным берег, в серую полоску
суши за чёрной водой и думал: "Зачем советская власть тем непонятным людям, которые живут там, в глубине
этой земли, тем кто и так живёт племенами, а значит той самой исконной демократией, которую мы мечтаем
воссоздать, только уже на уровне всей планеты, всех народов земли? Не лучше ли оставить в покое, не
разрушать этот хрупкий мир первобытного рая, который формировался тысячелетиями но который можно
разрушить одним неловким движением?
Да и пытаться вовлечь дикарей в дело Мировой Революции, сделать их частью чего-то общего, большего - не
так же ли тщетно как, вкладывать деньги в лужи? Племена расселены по Чукотке и вряд ли что-то заставит их
стать единым целым с большим советским народом, как никогда лужи не станут озером и не заблестит в них
хвостами форель."
Но Мандриков отогнал от себя эту мысль: "Да, земли у них поделены на стойбища, но ведь идея Советской
Власти была рождена в самой сердцевине, в глубине народного сознания, нашего исстрадавшегося русского
народа, не только для того, чтобы сделать Землю общей. Она должна сделать и Мысли общими. Вот что такое
Советская Власть. Ведь ни одна мысль не принадлежит человеку целиком. Из мира - обрывков случайно
услышанных разговоров, из прочитанных книг, из общения, в конце концов, приходят к нам идеи и так же
свободно должны они в мир уходить. Древние греки не умели читать про себя, но исключительно вслух, так как
полагали, что знание не должно принадлежать никому в отдельности... Может для того и плывёт он на Чукотку,
чтобы не научить, но поучиться у туземцев их единому, неразделённому на "моё" и "твоё" сознанию?"
Размышление его прервал вопрос боцмана, должно быть уже давно стоявшего рядом, облокотившегося на борт
палубы и задумчиво глядящего в даль:
- Слыхал ты, что чукчи летать умеют?
- Вздор! Где ж такое видано...
- Где видано - не могу знать, сам я дальше Анадырского поста на Чукотке не бывал, да народ говаривает.
Правда, то говорят, давно было. Сейчас, как и все, по земле ходят, тундру вытаптывают, оттого и голод... Мох он
в тундре такой - три раза на одно место наступишь - и помрёт мох - вот оленям и жрать нечего, а олень - он для
чукчи всему голова... А раньше, народ сказывает, летали, чтоб тундру не топтать зря...
- Народ тёмен... - ответил сам того не ожидая Мандриков словами тирана и притеснителя, могильщика русского
крестьянства Столыпина.
Боцман сплюнул.
На том и кончился короткий разговор.
И хоть стоял Мандриков, как и положено большевику, на материалистических позициях, но мысль эта, что
чукчи раньше летать умели, хоть и показавшаяся ему поначалу чьей-то не слишком остроумной выдумкой,
прочно влезла в его ум, поселилась в сознании, подобно нежелательному и излишне шумному соседу по
комнате.
И вот, размышляя об этом, вспомнил он как в его родных Горах во время воскресной проповеди священник както раз сказал с видом таким, будто сам только сейчас, после многих лет нравоучительных выступлений перед
паствой, пришёл к этой простой спасительной мысли: - Да, души людей слишком тяжелы, чтобы носить их в
одиночку, потому-то нам и нужна любовь к ближнему...
Так рассуждал материалист Мандриков: "Если людям снится, что они летают, значит это переработка опыта
прошлого. Не может же быть так, что это фантазия, ведь фантазия должна быть основана на опыте. А значит,
наверное, умели мы по воздуху плавать, раз мы так живо себе это представляем. А что разучились - виной тому
капиталистические отношения, неравенство, эксплуатация человека человеком и далее, что называется, по
Марксу... Такая вот диалектика. А то, что на самом краю мира позже других умение это растеряли, то
неудивительно, потому что буржуазные отношения до туземцев позже всего дошли. Должно быть потому чукчи
и легче воздуха, что одна у них душа на всё племя. Вот ведь как. Одна душа на всё племя. Ни это ли будет
нужно нам, чтобы от стадии социализма скорее перейти к коммунизму..."
Так возникла у Мандрикова целая теория, о "красной невесомости" - невесомости душевной и телесной у тех
народов, которые ещё живут общинно, не подверглись коррозии "товарно-денежных отношений", и чем больше
он обо всём этом думал, тем больше укреплялся он в этом своём убеждении, хоть и не видел он в своей жизни
ещё ни одного живого дикаря.
Но, сомневаться значит верить, говорят мудрые, и приближаясь к Новомариинскому посту он всё больше

страшился взваленной самим на себя миссии. Смогу ли я найти с чукчами общий язык? Пойму ли я их а они
меня? И под конец возникло самое растлевающее душу сомнение: "А может эти люди друг дружку держатся не
от природного друг к другу расположения, естественного коллективизма, а потому что навыка у них нет жить
самостоятельно, независимо друг от друга и от обстоятельств, а дай им каждому лодку с мотором, да гарпун с
пневматическим механизмом - так разбредутся все по разным сторонам, да передерутся ещё?
В последнюю ночь перед прибытием на Чукотскую землю снилось Михаилу Мандрикову, будто по заданию
партии оказался он на Луне и должен он сформировать там рыцарский орден. Орден лунных деревьев. Боевые
отряды для какой-то неизвестной будущей Вселенской войны, в которой неясно даже то, с кем придётся
сражаться. Таким был первый сон, из которого выкинуло Михаила внезапное осознание, что никаких деревьев
на луне нет и никогда не было. А потом ему привиделось, что он снова здесь, на пароходе плывущем на
Чукотку, и что боцман, с которым он имел разговор накануне, на этот раз говорит ему новую удивительную
вещь, что книги тоже имеют сны, и что сны эти можно прочесть если долго всматриваться в каждую в
отдельности букву, и только потом читать слово целиком. Но, сказал моряк, ему самому не хватает
подкованности, чтобы сны эти растолковать. Тогда Михаил Мандриков, берется по его просьбе объяснить
таинственные, скрытые на страницах романов и повестей видения, однако, чем дальше он пытается вникнуть в
смысл заключённых в них образов, тем яснее осознаёт, что сам спит, и что распутывая сны книг он лишь
усложняет, запутывает своё собственное сновидение, запутывает настолько, что может из него и не и
выбраться...
"Как же сложно мне будет найти нужные слова общаясь с чукчами" - с такой мыслью на устах он проснулся.
Часть 2. Тучи сгущаются.
Перед глазами Мандрикова открылся невысокий сиротливый берег - деревянная пристань, две возвышающиеся
на горе мачты радиостанции, отдающие желтизной лужи, в окружении которых без всякого порядка стояли
деревянные избы русских поселенцев, лишь небольшая часть которых выделялась добротностью, а дальше, за
кислыми ямами, в которых подгнивала рыба, среди мусора - старых развалившихся бочек, ржавых консервных
банок, полусгнивших тряпок, кусков облезлой шерсти и оленьего волоса, стояли яранги немногочисленных
живущих здесь безоленных чукчей, вернее, уже не чукчей, а
пэлкыльын, "мертвецов", как называли их сородичи.
Основное население поста Ново-мариинск - люди с большой земли, охотники за удачей, привлечённые
рассказами о сказочных богатствах тундры, о золоте, которое лежит под землёй пластом, о рыбе, которая сама
просится в невод. Приезжали они и не находили золота, а места для рыбалки оказывались давно поделенными
между собой богатыми анадырцами. Оставалось им только, как и чукчам, идти к зажиточным поселенцам и,
заламывая в руках картуз, проситься в батраки.
Жадны до новостей из России здешние жители. И если в Петербурге или Владивостоке никогда не пригласит
рабочего в свой дом промышленник, то здесь совсем иначе обстоит дело. Всем хочется знать последние
известия с материка, и не в виде коротких телеграфных сообщений из Петропавловска или приходящих с
полугодовой задержкой газет, а в виде живого, пропущенного через себя, рассказа.
Заприметил Мандрикова на пристани один из здешних купцов и пригласил к себе на разговор. Бросилась ему в
глаза живость взгляда тайного революционера-засланца.
- Заходи ко мне на чай, коль с дороги. Пообсохнешь, согреешься, а после дальше пойдешь...
- Что ж, почему б не зайти, дают, говорят, бери, а бьют - беги.
- Окстись! У нас-то никто тебя не обидит. Такие разговоры - это для большой земли, там людей много, оттого не
жалко. А у нас-то тут каждый человек на счету, поэтому ты это брось... Никто тебя здесь не пальцем не тронет.
- Угу, - хмыкнул себе под нос Михаил.
- Сам-то по золоту аль по рыбе мастак?
- По рыбе, - боясь выдать себя ответил в землю Мандриков.
- А величать как?
- Безруковым Сергеем Евстафьевичем, - взглянув прямо в глаза купцу, ответил незримый мятежник и протянул
руку в приветствии, - будем знакомы.
- Будем, - улыбнулся ему заправила.
За чаем торговец от вопросов дежурных перешёл к животрепещущим. Что там советская власть, теснит ли её
Колчак под руку с японцами и американцами? Выложил Мандриков ему всё: и про то, как под Свияжском
ковалась рабоче-крестьянская армия, и про то, как тачанку изобрели красные конники, и про то, как англичан
топили в Белом море, и о Ворошилове и о Будённом.
- И что же ты думаешь, победят красные?
- Там видно будет, - спохватившись, не выдал ли себя, отвечал Мандриков, нарочито безучастно, - нам-то,
мужикам, разницы никакой нет. Что ни власть - то беда и напасть.

Но хоть и старался Мандриков выглядеть внешне спокойным, внутри у него, однако, всё бурлило и клокотало, и
потому перевёл он, на всякий случай, зная свой буйный нрав, разговор на чукчей.
- Мне на пароходе чудак один сказал, будто чукчи летать когда-то умели. Знаете ли вы что-нибудь об этом?
- Не слыхал, - рассмеялся магнат. - А зачем им это? У чукчи есть олени и нарты, они на них по зимней дороге
летят не хуже чем мы на четверке лошадей. Впрочем, приезжал как-то к нам исследователь, не помню фамилию.
И вот такой вот набросок свой у нас забыл.
И достал хозяин из папки изображение, на котором запечатлён был чукча с крыльями, точно у стрекозы, только
очевидно способными изгибаться, так как повторяли они излом руки.
- Можно я у вас этот рисунок возьму на время?
- Да забирай навсегда, что я морд этих, оленьих, не видел? А что до полётов - то ерунда это всё. Это, должно
быть, какой-то карнавальный костюм для праздника в честь их дикарских богов. Мало ли что они на себя
цепляют, чтобы идолам своим потрафить. Забирай, я такого и своими глазами навидался.
И вот идя по посёлку, встречает Мандриков первых аборигенов. Странное безразличие к жизни читалось в их
взгляде.
- Здорово, разбойники, - обратился к ним разудало Михаил, думая так их расшевелить, - как живёте-можете?
- Да, какая наша жизнь, - отвечали те уныло, - тангитан, белый человек, твой брат, всю рыбу из моря выловил...
Никакой жизни нам не оставил.
- Да, это дело известное, ну а вы что же за себя не постоите? Вы ж, говорят, даже в воздухе парить умеете, что
вам наш брат, русский, против этого сляпать сможет?
Сделали большие глаза чукчи, мол, не понимают слов таких.
- Как же не умеете? - говорит Мандриков, показывая на рисунок, - вот же, крылья!
Чукчи только смеются над ним, а промеж собой на своём уже наречии шуршат:
"Ну пусть его, думает что хочет. Нам же вреда никакого от того нет."
Отложил Мандриков мысль эту до поры.
Нет, видимо, у Чукчей того, что он им в фантазиях своих приписал. Растворило их душу единую буржуинство
местное.
Вернулся он мыслями к изначальной своей задаче, которую перед ним партия поставила. Начал о другом
размышлять - С кого начать народ мутить - с русских рабочих или с местных? Подумал он и решил, что лучше с
местных, потому что за ними и сила большая - тундровые племена, а с другой стороны наши-то привыкли уже в
услужении у богатых быть, а чукча всё же держится своего. Не хочет он чужой хлеб есть, думать чужие мысли,
да и нутром всё же больше понимает, в какой тяжёлой неволе он находится. У них, наверное, ещё деды мёртвой
воды не пивали и летали над землёй, как птицы, а у нас до двенадцатого колена народ закабалён, оттого и мысль
о борьбе тяжело себе путь в сознании русского человека пробивает.
И вот выбрал Мандриков ярангу победнее, приподнял меховую занавесь полога и ухнул в темноту по-чукотски,
как его научили - Амын етти.
- Ии, тые-тык - ответили ему из глубины жилища.
Из темноты и дыма показалось лицо и жестом пригласило садиться возле догорающего очага.
Мандрикову ударил в нос запах нерпичьего жира.
- Садись, пей чай. - Чай, он, хоть и не работа, но и то греет..
На камельке стоял чёрный от сажи котелок со склизким варевом.
- Жену вот отправил за валежником на реку, чтоб под ногами не болталась...
- А дети, дети есть у тебя?
- Дети умерли, сказал чукча буднично, будто речь шла о прокисшем тесте.
После ещё нескольких дежурных вопросов приступил Мандриков к агитации.
- Эх, а знаешь, почему вы живёте так худо? Да потому что выменивают белые люди у вас добычу вашу на
безделицы. Это по-нашему, по Марксу, называется - отчуждение рабочего от продукта его труда.
Чукча кивал, привычно делая вид, что понимает, а на самом деле соображал - на какой мякине этот тангитанин
хочет его провести, к чему он клонит.
- Но больше всего капиталисты, - продолжал Мандриков, - ненавидят истину, потому что её нельзя себе
присвоить. Даже если ты первый до неё додумался.
- Ох плохо... Да... У нас, у чукчей, истиной владеют шаманы, но она не их собственность. Истина в их руках
находится до поры, потому, что они лучше других умеют ею пользоваться, на благо всего племени.
- Вот! А теперь представь, что капиталисты эти, что на истину покушаются, да пока без успеха, не только
пароходами владеют и сетями, как здесь. У нас, в России, они, до недавних пор фабриками владели, на которых
рабочие трудились и весь их труд у них отбирали.
- Кто ж их победил?
- Победили их Ленин и Троцкий.
- И заводы людям передали?
- Да.

- Ай молодцы, ай да великие шаманы... У нас тоже был великий шаман Ворон-Кутх. Он Солнце, Луну и звёзды
освободил, которые в яранге женщины-духа были спрятаны. Людям до того туго приходилось - темно и холодно
было, а как он светила вызволил - стало хорошо, как теперь.
- Так вы, значит, чукчи, прирождённые большевики!
- Так что же, Ленин и Троцкий большевики? Слыхали мы про них позапрошлой осенью. Постой, это получается
и ты, значит, большевик?
- Да большевик, решил открыться Мандриков, чтобы возникло у них с собеседником доверие.
- Врёшь, никакой ты не большевик. Ты для большевика маловат ростом, не многим выше меня. Большевики они
вооона какие, - показал чукча на выходное отверстие для дыма, помещавшееся на самой макушке яранги.
- Да кто ж тебе такую чепуху в уши надул? Самые обычные мы люди. Просто нас много - весь рабочий и
крестьянский народ России, вот потому мы и большевики
- Аааа... - сделал вид, что поверил хозяин.
- А ты скажи, почему не летает больше чукча как раньше?
- Шаман Ворон-Кутх летал, а нам куда до него...
- Эх ты, оленья морда! Что может шаман - то и ты можешь и предки твои могли. Все люди отродясь равны,
понимаешь! Ленин так говорит, что вот грамоте людей научит и тогда туземца с самого дальнего стойбища
управлять миром поставит.
- Ну это ты врёшь, тангитан. Не будет такого никогда.
- А ты послушай, вот вы когда на кита охотитесь - вместе это делаете, ведь в одиночку такое большое животное
не завалить? А раз вместе, значит и улов поровну?
- Так-то оно так, но кому-то принадлежат байдара и гарпуны... Вот тот человек и возьмёт большую часть
добычи.
- Ага, так значит вот оно что. Значит и у вас, на далёких стойбищах, уже зарождаются буржуазные отношения...
- Какие-какие отношения? - округлил глаза абориген.
- Буржуазные. Гарпуны и лодки отнять надо у буржуинства вашего.
- Не понимаю я таких речей. Но вот скажи, когда мы старые лодки и гарпуны, отобранные, истратим - откуда же
новые возьмутся?
- Так ведь новые можно изготовить сообща.
- Эээ, где мы изготовим, вот Майнычавчываты, они могут...
- Кто ж это такие - майны.... майны... ну ты меня понял?
- Майнычавчываты - это хозяева, родоначальники стойбища. Те, у кого мнооого оленей... А остальные, у кого
мало оленей - просто чукчи...
- Так вот эти вот, как ты сказал, майнычаваты, - это и есть по-нашему буржуазия, а чукчи значит - рабочие,
пролетариат здешний. - воспрял духом Мандриков, думая, что наконец-то нащупал с собеседником общий язык.
- Вы своих майнычаватов скинуть в море должны и оленями завладеть.
- Побойся полярной звезды, тангитан, что ж это ты, призываешь нас пойти против своих же родичей?! искренне возмутился автохтон.
Не нашелся, что на это ответить Мандриков. Не готов он был к тому, что здесь, в дикарских землях классовая
борьба накладывается на близкородственные отношения, что делает её невозможной. Тепло попрощался он с
хозяином, поблагодарил за чай и вышел из чоттагина в глубокой задумчивости в начинавший накрапывать
холодный северный дождь.
Понял Мандриков, что если и поднимать чукчей, то не против богатых вообще, но исключительно против
иноземцев и потому таким получился у него разговор в следующей яранге:
- Вот скажи, сделали что-нибудь хорошее для вас царь, Колчак и американцы? Я тут слышал, что построили
здесь две школы для чукчей и даже прислали учителя, но он никого не понимает и его никто не понимает, так ни
одного чукчу и не научили грамоте.
- Ох да... - вздохнул хозяин, - выходит так, что как видим мы только четыре цвета против ваших семи и больше
нам увидеть не суждено, так и не слышим ваши знаки. Я много раз сам прикладывал тангитанские письмена к
уху - но так ничего и не услышал.
- Эх ты, их не слушать надо, а читать глазами!
- Что-о? - удивился чукча.
Как ни пытался Михаил втолковать аборигену, что грамота, это хоть и язык, но всё же не звучит она как устная
речь, да потом плюнул на это и спросил:
- Ну ладно грамота, а врач здесь, на Анадыре, есть?
- Так да, приплывал, чародей... как его бишь называли среди ваших... Фершалом. Весной приплывал.
- Как весной? А до этого?
- А до этого - предыдущей весной. - ответил чукча так, будто вещь эту считает самоочевидной, а вопрос глупым.
- Значит вас толком не лечит никто...
- Это да... Если трое из десяти детей у нас выживает, то это хорошо считается... не переведётся такая семья.
- Вот, а при большевиках вас не то что от холеры вылечат, вам даже зубы вылечат, смекаешь?
- Ха-ха, холера - это я понимаю, а зубы-то что? Дыры в зубах - это время норки свои делает, - сказал хозяин. Мы с временем соединяемся так, чтоб потом жить вечно. У кого дыры в зубах есть - тот временем владеет.

Махнул Мандриков мысленно на это рукой, решил что с не сладит он с людьми такими, да пошёл восвояси, в
барак для приезжих наёмных промысловиков, в котором кое-как устроился накануне.
На следующий день, чуть свет, пошёл он в следующую ярангу, но не случилось ему зайти внутрь, потому как
через заднюю её стенку, как здесь заведено, выносили мертвое тело ребенка.
Обыденна смерть у чукчей, потому каждый из них в точности знает весь обряд, ведь проделывал он его десятки
раз за свою собственную жизнь со своими же детьми. Хозяин, по традиции, которая есть, пожалуй, у всех
народов, пригласил Мандрикова проследовать за ним к месту прощания с усопшим на горе.
Ребенка положили на летние нарты, запряжённые одним оленем, и повезли, скользя по мокрому ягелю. Одет он
был в кухлянку - оленью шкуру. На руках его были рукавицы - на правой руке левая, а на левой правая, в знак
того, что уходит он в зазеркалье, мир наоборот, где нет богатых и бедных, где болезнь не забирает молодых, а
немощь не одолевает старых. В заранее выбранном месте, между выложенными кругом камнями, положили
покойника. Над ним встала пожилая женщина и, изображая крик вороны, вскрыла мальчику живот и кишечник,
а затем сняла с себя травяные повязки и бросила на тело. Сверху навалили на него ещё траву, мухоморы и
обглоданные кости для собак, ведь именно собаки первыми встретят чукчу в мире мёртвых и укажут ему, какой
из девяти этажей верхнего мира он должен занять.. Своего шамана в посту Новомариинск не было, а
пригласить его из тундры не могут себе позволить пэлкыльыны, а потому обошлись самыми простыми
ритуалами.
Не закапывают чукчи своих умерших в землю, потому как нет здесь земли, лишь вечная мерзлота. Не сжигают
их, потому как мало здесь деревьев, но оставляют, подобно персам, южному народу, на съеденье диким зверям,
возвращая их, как бы вечному круговороту всего в природе и вспоминая те времена, когда человек не был
неприкосновенен, не был вершиной пирамиды всего живого...
Не было на похоронах шамана, а потому не было и причитающихся в таких случаях молитв. Молча провожали
дитя в последний путь, как провожают у христиан нерождённых младенцев, считая, что таковым не нужны
слова и отравляются они прямиком на небеса.
- Хорошо пойдёт душа, сказал отец, глядя на ясное небо. - свободно пройдет она.
- Отчего он умер? - спросил Мандриков.
- Не умер, а ушёл сквозь облака ... На один из девяти этажей внешнего мира. Чем лучше погода - тем легче
путь...
- Э, да значит я всё правильно понял... Душа у чукчей одна на всех и потому легка. Потому и долетает она до
девятого неба, что не по силам душам наших, больших, но разделённых в самих себе народов. - сказал сам себе
революционер.
Тогда-то и пришли ему на ум нужные слова. Попросил он всех чукчей, с которыми успел подружиться, ранним
утром следующего дня собраться возле радиовышки.
- Что ж, придём, послушаем, что ты ещё можешь нам сказать, - без особенного энтузиазма отвечали аборигены,
заранее зная, что выдаст им Мандриков очередную порцию бестолковщины однако же уцепились за
возможность улизнуть из чоттаганов, от назойливого внимания опостылевших жён.
И вот, когда утром следующего дня все были в сборе, произнес он такую речь:
- Вы лучше меня знаете, сколько жизни кроется в этих холодных водах... А если жизнь здесь кипит в воде,
значит может она однажды забурлить и на земле. Придёт время, когда край этот будет цветущим. Будут здесь
построены заводы, школы и больницы, и многоэтажные, как ваше небо, дома.
- Многоэтажные дома? - зашелестели чукотские языки. - Это ещё зачем?
- Да чтоб к небу поближе, - нашёлся оратор, но потом замолчал, выбирая в своём хранилище мыслей нужную.
- Давай, говори дальше, - загалдели заинтересовавшиеся дикари. И Мандриков продолжал:
- Ваши дети – дети чукчей, эскимосов и камчадалов – станут инженерами, писателями и врачами. Это сделаем
мы своими руками, а поможет нам в этом Советская Россия, помогут нам товарищи Ленин, Троцкий,
Дзержинский.
Впервые чукчи отнеслись серьёзно к словам тангитана и не стали стоить из себя дураков. Жадно и внимательно
всматривались они в лицо выступающего на первом в истории Чукотки митинге.
- Видели вы просветы синего неба в зимнем, свинцовом, нависающем как своды засаленной яранги небе?
Вот эти просветы и указывают нам путь. Он хоть и кажется невозможным, сказочным, безумным, но мы
должны подняться над землёй и проскочить в эти просветы туда, где всё время светит солнце. Это и есть,
простыми словами, Советская власть.
- Значит советская власть всех нас на небеса отправить хочет? - засмеялись чукчи.
- Да, но не мёртвыми, а живыми!
Задумчиво смотрели на выступающего слушатели. Никто ещё не звал их на небо при жизни, а то, что именно на
небе есть настоящая жизнь, каждый из них чувствовал всей глубиной своего естества.
Казалось бы, вот он и успех. Удалось большевику из далёкой России, вооруженному сложными идеями

немецкого философа Маркса тронуть души варваров-анахоретов, найти нужные слова, которые отозвались в их
умах и сердцах.
Но тут стало происходить что-то совсем странное, отчего захохотали чукчи, как вороны перед заморозками.
Оказывается, что всё то время, что Мандриков находился на Анадыре, он, по образцу того рисунка, что вручил
ему купец, крылья мастерил. Построил он крылья как у чукчей, и теперь, кончив речь, достал их, до того
спрятанные за радиобудкой, и начал бегать и размахивать ими, желая напомнить собравшимся об их
собственной истории, да только взлететь никак не мог.
Посмеялись аборигены вдоволь, да, ни говоря ни слова более, разошлись, решив, что может у тангитана этого
ума и палата, да только вот и дурости на четыре двора.
Сгущались тучи над Мандриковым. Промышленники русские, прослышав, что мутит он народ против них,
схватили смутьяна да повели в сумеречный дом, как чукчи называли острог, за рекой Анадырь. Вышел на это
смотреть весь посёлок, потому как доселе не случалась такого, чтоб в краю этом диком и безмолвном появился
свой собственный, настоящий бунтарь.
Повылазили из яранг и чукчи. С жалостью глядели они на этого сумасброда, думая, что вот зря разговорами
ничего не стоящими, да тем, что летать их научить пытался, погубил себя этот добрый человек с открытой
душой.
Сам же Михаил шёл и думал, что всё что мог он отдал этим людям, ничего не пожалел - ни мыслей, ни самой
жизни своей, и потому, должно быть, и его душа слилась с дикарской в одну и стала теперь легче воздуха.
Поверил он, что без всяких крыльев может теперь взлететь и вот, когда вели его мимо утёса, крикнул
держащимся в стороне, но провожавшим конвой чукчам:
- Смотрите, оленьи морды, последний раз показываю! - и, широко раскинув руки в стороны, прыгнул с обрыва.
Много лет спустя, после того как прошла Гражданская война, миновали спутники её - голод и мрак, отправлены
были на Чукотку новые посланцы партии большевиков и, поддавшись на уговоры, признали, наконец, чукчи над
собой начальство, впервые в своей истории. Начальство советское, не являвшееся в прямом смысле властью, но
объявившее им, что сами они властью и будут. Начальство не обещавшее им ничего, но дававшее, и не в обмен
на пушнину и лососёвые пупки, а просто так, ради счастья всех людей на планете. И вот уже в том, новом,
созданном большевиками, идущем не по кругу, но устремлённом вперед и вверх времени, сидели на нартах двое
чукчей и говорили между собой:
- Точно был дурак этот Мандрик, а ещё говорят большевик.
- Нет, что-ты, какой он большевик. Большевик умный, а этот блаженный был. Ну кто ему в уши насвистел, что
мы летать умеем?
- Да кто-то, говорят, на корабле подшутил над ним, а он и поверил, да, говорят, рисунки даже раскопал.
- Ага... Так то не крылья, а панцирь был защитный, для войны, который мы в бытность, когда с камчадалами да
каряками бодались, использовали. Это ж кем нужно быть, чтоб на пустом месте себе такое вообразить...
- Да, это точно... Не большевик он был, а так, обычный дурачок, фантазёр. Ему бы в газете статьи писать, а не
революцию делать. Хорошо что разбился, а то бы и нас погубил своей дуростью.
Говорили так между собой чукчи, а сами смотрели вдаль, где летали над водой белые чайки сливавшиеся с
солнечным светом и небом.

13. Бюро странных предположений.
На улице города Новое Море, висела блёклая выцветшая потрёпанная, будто оторванная от старого фургона
бродячего цирка, исколесившего многие города, побывавшего и под холодными дождями Заонежья и под
палящим солнцем средней Азии, нарисованная красками от руки, вывеска - "Бюро странных предположений".
Однако было совершенно очевидно, что когда-то цвета, которыми она была исполнена, были глубоки как океан
и плавно переходили друг в друга подобно солёной и пресной воде в озере Балхаш.
- Интересно, кому нужны какие-то странные предположения, если предполагать можно сколько угодно
самостоятельно и совершенно бесплатно, никто этого пока не запрещал, - подумала проходившая мимо В., но
всё же решила зайти и посмотреть, что же происходит там внутри, за этими никогда здесь не стоявшими,
резными, загадочным, будто каким-то образом попавшими сюда из Древнего Вавилона, дверями, ведь, как
известно, древние Вавилоняне, переезжая из дома в дом и из города в город, всегда возили свои двери с собой.
- Здравствуйте встретил её радушный хозяин. Позвольте предположить, вы видимо зашли сюда чтобы
ознакомиться с самым полным списком наших предположений?
- Нет вы не угадали. Я зашла сюда исключительно из праздного любопытства, хоть и не предполагала этого
делать...
- Что ж, может хотите чаю..
- Кажется совсем не хочу.

- Вот и славно, тем более что ни чая ни чайника у меня нет, и даже водопроводные трубы, по какому-то
странному стечению обстоятельств, обошли это заведение стороной.
- В таком случае, давайте перейдем к делу. Так уж и быть я вас им обеспечу.
Вот, например, хотелось бы услышать ваше предположение по поводу вот какого происшествия: Почему люди в
трамвае сидят, а не разгуливают по салону, хоть это и не возбраняется?
- Это дело известное. Тут и предполагать ничего не нужно. Каждый человек едущий в автобусе или трамвае от
нечего делать представляет себе, что он режиссёр и снимает кино. Вот поэтому все и сидят, ведь и режиссер на
съёмках обычно сидит в специальном кресле и только и делает, что раздаёт команды. - ответил человек за
прилавком.
- Что ж, недурно, а теперь, раз уж речь зашла об автобусах, вот, что меня всегда интересовало - почему
полицейские никогда не ездят общественным транспортом?
- Это элементарно. Исключительно потому, что боятся, что их поймают за безбилетный проезд и отправят
обратно в полицию, где им всё уже и так порядком надоело.
- А купить билет им, видимо, не приходит в голову?
- Конечно, ведь они привыкли во всём отличаться от остальных.
- Удивительная заносчивость... Но раз уж речь зашла о властях, может вы объясните мне, почему в самых
лучших местах для купания обычно запрещено купаться? Неужели там купаются сами полицейские?
- Нет, что вы. Сделано это главным образом потому, что раньше люди забывали хотя бы иногда ездить на море, а
бывать на морях, слышать шум волн и крики чаек, дышать солёным воздухом, подставлять лицо палящим лучам
солнца просто отчаянно важно для нашего душевного и телесного спокойствия... Кроме того, все знают, что
самые лучшие детские площадки - это выброшенные на берег бурей старые деревянные корабли.
- Это похоже на правду... Я сама всё детство играла на севшей на мель барже. Но раз уж речь зашла о морях,
может быть вы растолкуете мне вот какой курьёз - почему люди летом ездят отдыхать на юг, а зимой на север,
ведь разумнее было бы делать ровно наоборот! Неужели потому, что они просто не могут представить себе лето
например, за полярным кругом, а зиму в тропиках?
- Вовсе не из за этого. Просто люди меняются местами с птицами, ведь если и люди и птицы соберутся в одной
части света, в одном полушарии, то представьте себе, какой начнётся шум! Да и земля просто потеряет
равновесие, слетит со своей оси и провалится в тартарары.
- Да... - сказала девушка, на несколько мгновений задумалась об услышанном, но потом с новой силой
затараторила, будто все вопросы были у неё заранее заготовлены, - Теперь, раз уж мы заговорили о равновесии,
то вот какая есть ещё необъяснимая вещь: почему люди занимаются йогой и ходят к психологам хотя можно
просто постоять в очереди в магазине? Ведь этот учит терпению, а со скучающими покупателями потолковать
можно обо всём на свете...
- Вы, конечно, абсолютно правы. Стояние в очередях - вещь совершенно незаменимая. А избегают
их исключительно из малодушия, потому что больше всего на свете боятся в кого-нибудь ненароком влюбиться,
ведь от влюблённости сразу возникает масса проблем, по-большей части совершенно неразрешимых...
- Это очень неожиданное и странное объяснение... Но вот скажите тогда, почему люди думают головой, а не
облаками?
- Наверное потому, что тогда они не могли бы ссылаться на головную боль, когда во что бы то ни стало надо о
чём-то подумать, но страшно не хочется.
- А почему люди сначала думают а потом делают, а не наоборот?
- Скорее всего потому, что надеются, что за это им тоже заплатят.
- Значит шутите. Тогда потрудитесь объяснить, когда вообще изобрели юмор?
- Мне кажется это произошло, когда Карл украл кораллы у Клары и Клара написала на него заявление в
правоохранительные органы...
- Ха-ха-ха. Но всё же так поздно..? А что же до этого?
- До этого люди воспринимали информацию исключительно серьёзно...
- Какая тоска... А вот почему в России, со всей её богатой историей, не было ни одного короля Карла? Ведь для
любого передового человека, совершенно очевидно, что королём хотя бы раз в сто лет должен быть какойнибудь Карл!
- Да, но тогда непременно нужно будет начать войну с Францией, перенести столицу из Москвы в Каргополь,
жену звать Кралей, а сына Карлсоном, любить шарлотку, завести кроликов, да и вообще слишком у многих, при
возникновении каких-то проблем, будет соблазн направиться "прямиком к Королю!"
- Да, это просто немыслимо. Такой нагрузки просто не выдержит наш бюджет... Но давайте опять вернёмся к
категории транспорт. Как-то раз, сидя в трамвае, от нечего делать, я подсчитала как один из пассажиров,
известный всему городу композитор Сердилей Валерианович, выпивает первую половину бутылки портвейна за
десять минут, а вторую опустошает всего за пять минут! Это просто непостижимо!
- Должно быть он забывает взбалтывать содержимое и поэтому алкоголь распределяется неравномерно: - в
верхней части - одна вода, которая даётся ему гораздо труднее.
- Да уж, нелегко пить воду, когда знаешь, что на дне - чистый спирт. А почему люди покупают автомобили, хотя
куда лучше купить сразу автобус, ездить по своим делам, а заодно и подвозить пассажиров?
- Думаю, что если ты купишь автобус, то рано или поздно всё равно придётся ходить по расписанию...
- Согласна. Кто вообще придумал эти расписания, да и вообще правила, ведь и без них в жизни хватает

беспорядка... А вот скажите, почему, когда мы находим на улице книгу, мы не несём её в полицейский участок?
Ведь она может быть ценной уликой в каком-нибудь запутанном деле...
- Потому что мы боимся, что нас тут же арестуют, ведь что может быть подозрительнее, чем принести в
полицейский участок найденную книгу?
- Да уж, никому не захочется из простого прохожего становиться героем криминальной хроники, если ты,
конечно, не персонаж Конана Дойля... Но почему все самые странные истории и происшествия, достойные пера
подобных ему, происходят обычно именно в Англии?
- Наверное потому, что эти странные вещи очень хотят, чтобы про них сразу кто-то написал книгу, вот и
происходят поближе к писателям, а в Англии, как известно, от нечего делать, все хватаются за перо...
- Действительно, чем можно заняться в такой маленькой стране, да ещё и расположенной на дурацком острове,
где, в какую сторону ни отправишься, к вечеру упрёшься в скучный океан. Наверное стоило заточить Наполеона
не на острове Святой Елены, а в Британии, тогда бы он точно пожалел обо всём том, что натворил! А скажите
мне вот что, почему люди вместо того, чтобы купить два дешевых и красивых дома, обычно покупают один
дорогой и уродливый?
- Чтобы видеть красивый дом из окна.
- Хм, последнее предположение не такое уж и странное. Вы меня начинаете разочаровывать, - строго сказала В.
да и вообще, это довольно странно, что под видом странностей вы вдруг начали выдавать мне стопроцентные
истины.
- Ха-ха.. Да, дело в том, что моя возлюбленная терпеть не может, когда я говорю чепуху, но и вы мне начинаете
нравиться. Вот я, по привычке, и начинаю переходить в разговоре от всяких нелепостей к вещам серьёзным. попытался отшутиться ларьёвщик, но шаг от пустяшной болтовни к чему-то большему, хотел он этого или нет,
уже был сделан...
И тогда они начали рассуждать о числах и гармонии, о движении звёзд и дождях в океане, о
предопределённости жизни и случайности рождения, и под конец у В. возникло стойкое ощущение, что всё это
какая-то ловушка, что она попала не в Бюро Странных Предположений, а в Комитет Серьёзных Разговоров, и
что как бы чего-нибудь из этого не вышло, ведь с серьёзных бесед чего-только не начиналось, что, как известно,
очень и очень плохо заканчивалось.
- Так постойте, многоуважаемый, дело в том, что я тут вспомнила, что всего лишь проходила мимо и ни в каких
дебатах принимать участие вовсе не собиралась. Собственно, я шла в булочную, просто в булочную, за
кирпичиком свежего хлеба к завтраку.
- Что ж, не смею вас задерживать. Если будет свободная минутка - заходите ещё.
- Обязательно. Сколько я вам должна за те предположения, которые были странными?
- Что вы, оставьте деньги себе. Купите кирпичик с запахом жареного лука. Он стоит немного дороже, но,
поверьте мне, оправдает ваши вложения...
- Спасибо, всего доброго.
- Всего доброго, - ответил загадочный человек.
Зайдя в булочную В. увидела за стеклянным прилавком ароматные, только что испечённые кексы и решила, что
не будет совсем уж невежливо, если она в знак благодарности подарит загадочному работнику бюро хотя бы
кекс.
Однако, вернувшись, она не обнаружила ни загадочной вывески, ни старинных узорчатых дверей. Вместо них
аляпистыми едкими цветами было выведено - "Персидские ковры".
- Как ковры? Давно здесь продают ковры? Никогда не замечала этого магазина, и вообще, ковры уже лет
двадцать как вышли из моды, да и Персии, боюсь, не существует...
Вот это действительно, удивительная странность, у которой может быть только странное объяснение. Как бы
сейчас пригодился тот человек, имени которого я даже не спросила.
- Мы въехали только сегодня, - увидев недоумение на лице девушки, сказал вышедший постоять на крыльце под
весенним солнцем продавец... - да ковры сейчас и вправду мало покупают, но что поделаешь, должны же люди
на чём-то летать?
- Что простите?
- Э-э-э, я сказал... Должны же мы их как-то продавать... Склады полны, вот поэтому мы и переезжаем с места на
место в поисках того самого, возможно единственного покупателя... - ответил торговец и подмигнул В. В этот
момент ей показалось что лицо его как две капли воды похоже...
- Когда у вас появится пара лишних монет - Приходите, подберем для вас лучший ковёр, но только помните - вы
должны быть полностью уверены, что хотите купить именно Ковёр. Это необычная, я бы даже сказал очень
странная покупка! - сказал предприниматель, а потом неожиданно добавил, - А замечали ли вы, что самый
густой мрак бывает тогда, когда кругом всё белым бело от снега?
- Нет, не замечала. Хотя, наверное замечала. До свидания.
- До свидания.

В ту ночь В. не могла сомкнуть глаз, а под утро ей приснилось, что она выходит из своей парадной в зиму под
снег, который падает хлопьями так плотно, что кажется, что на улице ночь. А внизу, под лестницей стоит
продавец ковров. И она прыгает в его объятья, так, будто уверена, что он её обязательно поймает и он
действительно подхватывает её и так кружатся они в хороводе снежной ночи и в голове сама по себе начинает
играть тихая музыка.

14. Ангел в трамвае
В городе N той весной земля была тёплая, голуби клевали лежащие под прошлогодней травой кости, похожие на
человеческие, а матерная ругань из уст подростков доносилась в четыре раза чаще, чем все остальные слова.
Камыши в этом городе вырастали выше приземистых, выстроенных немецкими пленными, двухэтажных домов,
заводы загораживали вид на реку, пахло гарью. Состоял этот город в основном из столбов и стен, а вместо леса
в город проникали, деля его на районы, глубокие овраги, поросшие полынью, репейником и чахлыми пыльными
кустами.
Дрались друг с другом здесь мрачно и без особого задора, будто это одна из тяжелых повинностей, доставшихся
здешним жителям в наследство от какого-то давнего, но до сих пор давлеющего над местными жителями
культа. На пасху милиционер собирал на входе в храм урожай ножей, а на рождество всегда было туманно и
слякотно, будто, и не приходил на землю Господь. "И ведь каждый год он рождается, умирает и воскресает, а всё
без толку", - так рассуждали здесь многие. Вообще, если кому-то из местных приходила на ум какая-то мысль,
не важно, состоящая из нескольких предложений или же всего из одного слова, он тут же переносил её на одну
из твёрдых поверхностей, будь то задняя спинка кресла автобуса или забор, что служило одним из немногих
верных признаков того, что проживающие здесь люди всё-таки скорее живы, нежели находятся в
сомнамбулическом, лишь напоминающем о жизни состоянии. Все здесь были несчастны, про будущее
старались совсем не думать, в прошлом же не видели ничего, кроме рижских шпрот и венгерского табака
которые, по легенде, продавали когда-то в гастрономе на перекрёстке Безбожной и Инициативной улиц. Но, при
этом, все знали, что иногда, на четвёртом трамвае, который идёт из одного конца, вытянувшегося вдоль реки
города, на другой, вдоль сплошной линии фабрик, проезжает ангел и дарует тем, кто увидел его, благословение
и счастливое избавление от всех невзгод. Если у кого-то имелись проблемы в учебе, то всё налаживалось, если
кому-то не отвечала взаимностью любимая, то она вдруг преисполнялась к нему самых нежных и возвышенных
чувств и сама набирала его номер, который никогда не знала, а если кто-то не мог найти нужную ему деталь от
Москвича 1976-го года выпуска, то она в этот же день появлялась на полке ближайшего супермаркета.
И вот однажды ранним утром он ехал привычно от конечной станции в районе Нижнего Тракторного Завода,
который сам про себя называл не Нижним, а Нежным. В окне проплывали тёмные как океан дворы сталинских
домов и высокие, словно предназначенные для прохода через них парусных кораблей, арки. Но всё это он видел
каждый день, поэтому внимание его привлёк человек, который задумчиво смотрел в окно, а не привычно в
пустоту, и потому он сел рядом с ним.
Человек этот неожиданно сам начал разговор:
- Да, мне рассказывали, что ты здесь что-то вроде местного святого, но я знаю в каком магазине ты купил эти
потрёпанные крылья.
- Ха-ха, да. Однажды я просто ехал с маскарада, и компания пьяных подростков пристала ко мне. Они всё
требовали: "Соверши чудо, соверши чудо". Вот я и подменил их пустые бутылки из-под пива непочатыми,
которые вытащил из сумки у одного задремавшего пассажира по-соседству. Все, конечно, посмеялись, но
наутро история эта звучала уже так, будто я и вправду превратил воду в вино.. Так и пошла эта странная слава.
Но нравится слышать эти разговоры по городу, что вот, мол, проехал ангел, и у кого-то кошка родила сразу
взрослого кота, а у кого-то на пустыре возле дома выросло грушевое дерево.
- Но всё таки ты можешь мне помочь, я тоже хочу попросить тебя совершить чудо, но на этот раз понастоящему. А если не можешь... тогда отпусти мне грехи, - сказал пассажир серьёзно.
Херувим округлил глаза, а собеседник его продолжал:
- Ты знаешь, я давно не пытаюсь быть совершенным. В этом заключается моё глубокое внутреннее смирение...
Если у меня есть деньги - я оплачиваю проезд, если же испытываю финансовые трудности, могу проехаться и
зайцем... Но, всё-таки, я хотел бы стать немного лучше, и для этого мне нужно две жизни. Вот такая просьба.
Всего лишь две жизни... Это, мне кажется, не так уж сложно для тебя, ведь ты ангел, а значит в два раза ближе к
богу, чем я.
- Но.. я же просто купил маскарадный костюм, ты же сам это сказал...
- Да мне плевать, во что ты одет... Ты думаешь, что у остальных всё было настоящее? Думаешь
они прибарахлились не на ближайшем блошином рынке или, может быть, вообще, на свалке?
- Кто это - они?
- Ну, Заратустра, Иисус, Мохаммед, Ким Ир Сен, Егор Летов, Курт Кобейн... Думаешь они родились в облике
пророков? Они начинали точно так же.
- Хм...
- Слушай, если не хочешь творить чудеса, какого чёрта ты едешь в трамвае в этих дурацких крыльях?
Ангел отвёл взгляд в сторону. Было заметно, что последние слова немного задели его самолюбие.

- Ну ладно, хорошо. Я подумаю, что я могу для тебя сделать. Но зачем тебе две жизни? Я вообще не уверен, что
на земле есть хоть один человек, который мог бы с уверенностью сказать, что он с толком распорядился одной...
- Мне тесно в одной жизни, и оттого я притягиваю к себе всякие несчастья. Один мой друг жаловался, что
всякий раз, когда бродит по городу со мной, мы находим всякие приключения, которые ему не нужны. А другого
недавно побили как раз после того, как мы с ним увиделись. Я уверен, что если я положу свои деньги в банк, то
он от этого разорится! Мне даже в столовых и кафе подают всякий раз не то, что я просил, так что я даже
перестал туда ходить и питаюсь исключительно дома. Так что, будь так добр, соверши чудо. А если не можешь,
то отпусти мне грехи.
- Может ты для начала расскажешь мне, в чём, собственно дело? Зачем тебе две жизни?
- Видишь ли всё очень банально...
- Не нужно бояться казаться банальным. Если бы все как ты не хотели бы произвести впечатление простаков, то
никто в нашей стране не сдал бы школьных выпускных экзаменов... Так что выкладывай.
Задумчивый человек взял паузу, а потом ответил:
- Дело в том, что я коллекционирую запчасти от велосипедов...
- Ого, - приподнял брови удивлённый таким началом сюжета Избавитель.
- Я собирал их с десятилетнего возраста... Там была деталь даже от велосипеда участвовавшего в первой Тур де
Франс в 1903-м году! Эта коллекция стоила мне целое состояние... Согласись, странное увлечение? И это при
том, что у меня даже нет велосипеда!
- Да, это очень странно, но всё же лучше, чем коллекционировать оружие. Один мой знакомый
коллекционировал оружие и ты знаешь чем это могло закончиться... Но, что до меня, так лучше всего
коллекционировать воспоминания. Это и дешевле и пользы в этом больше... Но извини, продолжай. Что ты там
говорил про велозапчасти?
- Так вот, однажды, моя супруга продала эту коллекцию за бесценок, не спросив меня.
- Практичная женщина...
- Да, я не слишком много зарабатываю, но...
- Не стоит слишком привязываться к вещам. К тому же ты её всё равно любишь, верно? Я имею ввиду жену, а не
коллекцию...
- Конечно, ведь именно она сделала меня таким, какой я есть... До встречи с ней я был просто мальчишкой. К
тому же, я не люблю оставлять в сердце злость. Такая уж у меня особенность... Правда мне часто снится сон,
будто мы с ней снова находимся в кабинете бракосочетаний, в тот день, когда расписывались, но в какой-то
момент служащая, которая должна нас оформить, превратившаяся в судью и вместо "пусть только смерть
разлучит вас", выносит решение и выкрикивает его в небеса, как баптистский проповедник: "виновен, виновен,
виновен!".
- Не переживай. Всех нас наказывают без вины. Если бы всё было иначе, то тюрьмы пришлось бы
перестраивать в оперные театры, но, согласись, первые выглядят красивее... Это единственный стиль
архитектуры напрочь лишённый излишеств, как и вся красота что есть в природе. Собственно, это мы и
называем красотой. Дерево, лист, реку, в которых всё подчинено какой-то необходимости... Ну хорошо, а кто же
другая?
- Кто другая?
- Ну, другая женщина. Ты же обещал рассказать мне что-то банальное. Значит должна быть другая женщина.
Ничего банальнее этого не существует...
- Да... Понимаешь, каждому человеку нужен такой друг, или подруга, которая восхитится, узнав от тебя, что у
тигра с годами увеличивается количество полосок.
- Она восхищалась? Расскажи мне о ней. Расскажи, как вы познакомились. Это длинный маршрут. Он идёт
через овраги и пустыри медленно, точно телега с мертвецами, так что нам некуда торопиться.
И задумчивый человек повёл рассказ от третьего лица, будто был в этой истории всего лишь сторонним
наблюдателем.
- Представь себе, они познакомились на вокзале. Она встречала кого-то, а тот человек не приехал. И смотрела на
него. А он на неё. Тогда она сказала:
- Извините, я просто на вас смотрю.
- Я, на вас тоже, как видите. Мне кажется, мы знакомы.
- В какой-то жизни, - загадочно улыбнулась девушка.
- В лучшей жизни, наверное.
- Наверное, - смутилась она и закурила.
- Вы, должно быть, продаёте цветы?
- Как вы угадали?
- Все женщины, работающие в цветочных магазинах, курят.
- Ха-ха.
- А я вот, если мне надо подарить кому-то цветы, заворачиваю на кладбище и беру букет со свежего надгробия.
Покойникам такие знаки внимания ни к чему.

- Что ж, будем надеяться, что у вас в скором времени появится повод подарить кому-то цветы, - улыбнулась
незнакомка.
- О, да, это было бы здорово, засмеялся юноша.
- Но, кстати, вы не угадали. Я не работаю в цветочном магазине. Я занимаюсь гаданиями. Одеваюсь в цыганку и
пристаю к людям на улице... Представляете, это до сих пор работает.
- Ну, в конечном счёте, мы живём всего лишь в 21-м веке. Вот в 23- веке люди наверняка перестанут верить во
всякую дешёвую мистику. А, кстати, вы умеете гадать по полоскам тигра? Между прочим, у тигра с течением
жизни становится больше полосок, так что по ним можно узнать его возраст.
- Невероятно... Но нет. Я не встречала на улице ни одного тигра. Видимо их выгуливают рано утром, когда я ещё
сплю, но я могу гадать по клеточкам рубашки, да и клеточек на рубашках, я замечала, со временем, тоже
становится больше!
- Значит вы сможете гадать и по клеточкам тигра. Думаю, что тигр может стать и клетчатым, от непривычного
климата и плохого питания. Кстати, раз уж речь зашла о еде, вы представляете, каждый десятый россиянин
предпочитает кулич без изюма!
- О, это опасная тенденция! Стоит задуматься... Но, вообще, есть такое мнение, что изюм просто не имеет права
жить вне шоколада, так что может эти десять процентов - полицейские и они просто не любят нарушителей и
обманщиков? И, раз уж речь зашла об обмане, то я вот слышала что где-то в Океане на одном из островов живут
люди... Живут себе и думают, что самолёты, вертолёты и корабли создали духи их предков. Создали специально
для них, но белые люди обманным образом, чёрной магией, завладели этими предметами. И вот они,
островитяне, белой магией, строительством самолётов из стеблей бамбука и другой травы, пытаются их себе
вернуть...
- Это гораздо лучше, чем есть друг друга, чем обычно от скуки и занимаются жители затерянных островов. И,
раз уж мы заговорили о людоедах, то я вот недавно читал, что один знаменитый людоед из Германии, пока
сидел в тюрьме, одумался, стал вегетарианцем и даже вступил в партию Зелёных, так что теперь его иногда
отпускают на партсобрания и даже просто немного погулять по городу. Он заходит в обычные кафе и магазины,
хотя и в заключении его неплохо кормят.
- Что ж, простые удовольствия - последнее прибежище сложных натур...
- Да. Кстати, здесь есть отличная блинная неподалёку, предлагаю зайти туда, прежде чем мы продолжим наше
общение.
- Твоя взяла, - неожиданно перешла она на ты.
Потом оказалось, что её ключи подошли к его двери. Так вот иногда бывает хотя и очень редко. И она приходила
по утрам, когда он ещё спал и будила своей болтовнёй. Как в детстве, когда родители будят тебя в школу.
- Надо же, ты помнишь каждое слово вашей первой встречи.. - прервал повествование ангел.
- Да.
- Но постой, ты говоришь, что она приходила к тебе. А как же твоя жена?
- Видишь ли, мы с женой никогда не жили вместе... Так вышло, квартирный вопрос.. Она вообще из другого
города. А у меня нет своего дома. Только маленькая комната в коммуналке и сарай, в котором я хранил запчасти.
- Ага... - с сочувствием сказал серафим. - Сейчас у многих нет дома, потому молодежь и идёт убивать друг
друга... И что же было дальше?
- Ну, дальше она просто исчезла... Когда поняла, что я её люблю.
- Ну что же, такие девушки всегда исчезают, ты не знал? Больше всего на свете они боятся любви, как бабочки
огня, потому что боятся потерять свободу действий. Да и вообще, ты часто выходишь на улицу?
- Я работаю инженером на заводе, но недалеко от дома, поэтому прямо скажу - выбираюсь куда-то не каждый
день.
- Инженером-проектировщиком? Я так и знал. Сидишь, наверное, у себя в кабинете за чертежами и думаешь,
что ты один такой умный и необыкновенный. Ты посмотри сколько вокруг женихов! Каждый второй сложен как
Аполлон, каждый третий Рокфеллер... Зачем ты ей сдался?
Задумчивый человек обернулся вокруг. Рабочие с серо-зеленоватыми лицами, ехавшие на утреннюю смену,
глядели кто в пол, кто в затылок впередисидящего.
- Ага, - буркнул странный пассажир, и по его виду можно было понять, что он потерял интерес к этому
разговору.
На какое-то время воцарилось молчание.
Потом ангел снова заговорил.
- И что же, тебе нужна вторая жизнь, чтобы отправиться на Её поиски?
- Почему бы и нет.
- Право, не стоит, ты знаешь... У меня есть теория на счёт женщин.
- Всего одна?
- Я имею ввиду - одна за сегодняшний день.
- Тогда в это ещё можно поверить. Выкладывай.
- Так вот, женщины просто не знают, что у других людей есть чувства. Догадываешься почему?
- Ну, почему?
- Потому что "девочек не бьют", верно? Вспомни тот день, когда тебя впервые поколотили. Признайся, тебе

ведь только тогда пришла на ум мысль, что другие люди тоже существуют, что у них тоже есть сердце и что,
вообще-то не стоит делать им больно, говорить неприятное, так? Ведь и побили тебя, наверняка, не просто так,
а потому что ты кого-то сильно задел?
- Да, ты прав, кажется именно так всё и было.
- Вот и оставь это дело. Она никогда не поверит, что тебе больно. Когда девушки теряют к нам интерес, мы
просто перестаём существовать для них, вот и всё.
Странный, задумчивый человек опять замолчал.
- Знаешь, кажется у меня появилась ещё одна теория на сегодня. - начал новую попытку вестник Господа.
- На счёт женщин?
- Да.
- Валяй.
- Мне кажется, что человеку кроме жизни, нужна ещё и мечта. Пусть даже иллюзорная. И если мечты нет, то и
жизни нет. Вот потому люди и любят ещё кого-то второго, совершенно недоступного, и это совсем не грех.
- Значит ты отпускаешь мне грехи?
Нет, ты не так понял. Ничего не нужно отпускать.
- Ну вот и славно. Послушай, тебе не пора выходить?
- Пора. Но постой, я скажу кое-что ещё. Это важно. Тебе не нужна вторая жизнь. Тебе просто нужна мечта. Но
если женщина исчезла и о ней мечтать теперь не получается, то представь, что ты умер, и оказался в раю, где
нет ни страха ни боли. Тогда вся твоя жизнь станет мечтой...
Задумчивый человек смотрел в окно. За стеклом медленно проплывали ржавые ворота заводских проходных,
табачные киоски, исполосованные колеями большегрузов пустыри и чахлые тополя. Скрипели колёса.
Чуда, которого он ожидал, не произошло. Ангел решил сесть ему на уши с какой-то низкопробной
околофилософской болтовнёй, больше пригодной для сеанса телемедитации... Сами собой пришли ему на ум
строки из когда-то прочитанной книги: "Вот однажды Бог ходит по воде да и дохнул на ту пену, сказавши при
этом: "Да будет ангел!" И стал ангел, да только без крыльев..."
- Давай угоним этот трамвай? - снова прервал молчание херувим. Говорил он совершенно спокойно, будто не
склонял своего нового знакомого к преступлению, а рассуждал о движении звёзд далёких галактик. - Погрозим
водителю деревянным пистолетом и высадим его, а сами, поедем без остановок туда, куда не идут рельсы, за
канал, в степи?
- Но как мне это поможет?
- Мне кажется, что тебе нужно просто на какое-то время уехать из города, отправиться в путь. Такие истории
как твоя может для того и случаются, чтобы человек, как кочевники прошлого, отрешился от себя, вышел на
простор мира, открылся ему...
- Оправится в путь, открыться миру? И как это мне поможет? - повторил свой вопрос утренний пассажир.
- Да никак, давай просто угоним трамвай, врубаешься?
Теперь он уже не говорил, а взрывался изнутри мыслями и словами, будто одержимый в припадке. Трамвай - это
дирижабль, космический корабль, вселенная, понимаешь, понимаешь? Это не трамвай, а чёрт побери колесо
Дхармы. Наши несчастные жизни - приносятся Богами в жертву ему, чтобы оно вращалось! Но мы получаем за
это сполна, мы несёмся как космический ветер вперед и вверх и обратно и наискосок! Врубился ты наконец? Ну
вот и отлично!
Когда ангел в течении месяца не ездил на "четвёрке", многие стали спрашивать, не заболел ли он, или может, не
дай бог, не призвали ли его в вооружённые силы страны? И тогда кто-то один, кто ехал в то самое утро по тому
же маршруту, рассказал, как видел Избавителя, сидящим рядом и разговаривавшим с каким-то чудаком. И как
потом они вышли на конечной станции, за Кировским заводом, и пошли за канал, в поля, где в тот день дул
ледяной ветер со стороны реки и слепило весеннее солнце.

15.
Свет-луна - златые кудри
вышла тёмной ночью в поле,
томных взглядов перламутры
искупать в полынь-просторе.
Плевел и Тимьян в слезницах

поминали её имя:
"Что ж ты милая в девицах,
не жена, не побратима..."
По молитвам трав пахучих
свет-луна ныряла в лопань.
По закличкам птиц певучих
по лесным бродила тропам.
Тонким блеском причащала
кочки, омуты, ухабы,
а сама всё причитала:
"Жениха бы, жениха бы..."
Говорит светилу плевел:
"Народился днесь жених.
Тонок станом, лицем светел
и как снег весенний тих.
Всем подстать тебе сестрица завтра там, сегодня тут.
Людям друг, водитель птицам,
Месяцем его зовут.
Молвит так зеница ночи:
"Братец, где его искать?
Где, в каких полатях хочет
Наречённый вечерять?"
Зашумела ключ-трава:
"Суер-выер, суер-выер"
Забеседилась листва:
"Суер-выер, суер-выер"
В звоне сосен, вздохах ветра
потерялся разговор.
Не услышавши ответа,
Свет-луна отринув взор,
В тридвенадцатое царство,
мрачным духам - исполать,
понеслась в свои мытарства,
друга-месяца искать.
Шла дворами-берегами,
шла опушками-лугами,
ворошила цвет-костры
да ныряла под мосты.
Вот увидела медведя,
что в глуши таёжный жил,
и спросила: "Месяц ясный,
друг мой, тут не проходил?"
"Проходил на той седмине,
хоровод водил с зарёй,
но ушёл, как небо сине
распростёрлось простынёй"
Молвил так хозяин чащи,
и побрёл в свой тёмный кров.
А Луна всё дальше-дальше,
на луга, будить коров...

Но коров не добудиться,
сон их - точно облака.
Стала дева колготиться растревожила быка...
Бык сквозь дрёму отвечает:
"Месяц - в лампине, на дне.
Нежить с Водяным венчает.
Вот, что нонче снилось мне..."
Думы тяжкие сгнетая
сердцем в хрустале груди,
простоликая, святая
ищет свет в угрюм-дали.
На смурное редколесье
набрела Луна-молодка.
Вот в студёном поднебесье,
на осинушке-сиротке,
На ветле разящей небо
старая сова сидит,
и, сквозь кряжистые ели,
в чужедальний мир глядит.
"Ты скажи сова-колдунья,
где мой милый Месяц-друг?
Серп лучистый, сокол ясный,
обетованный супруг?
И сова ей отвечала:
"Дева, радуйся и плач.
Твой конец, твоё начало в небе брезжущий калач.
Начерти в небесном своде
ещё дюжину колец.
Спать ложись, и на восходе
будешь - месяц молодец.
Ты сама себе и странник,
и попутчица, и друг,
и зазноба, и избранник небом суженый супруг.
Не ищи себе, сестрица,
в жизни сей другой судьбы.
Ты - серебряная птица,
так свети, свети, свети!
Свет-луна - златые кудри
выходила ночью в поле,
слёз-печалей перламутры
выплакать в полынь-просторе.

16. Комитет Сокрушенных Сердец или Как штукатур Иван Семенов в рай попал.
Часть первая.
Иван Семёнов был из семьи потомственных рабочих. Дед его, Иван Фомич, кляня последними словами "волю",
свалившуюся на русского мужика всеми этими "отрезками", "отработками" и "временнообязанным"

состоянием, приехал в тысяча восемьсот семидесятом году в Петербург и устроился к Людвигу Нобелю на
механический завод, впоследствии получивший наименование "Русский Дизель", где из чернорабочего быстро
дорос до мастера, жалование стал получать по повышенному окладу, да такому, что хватало не только на жизнь,
но и на то, чтобы с опережением срока вносить все выкупные платежи за землю. Сам он, однако, мечты своей
исполнить не успел, потому как в тысяча восемьсот девяносто пятом году, во время эпидемии холеры, своей
силой превзошедшей даже николаевскую, отправился к праотцам. Старухи шептуньи на всех площадях
говорили тогда, что болезнь напущена врачами, мнительный Мережковский, страшась азиатского заболевания,
носил набрюшник и принимал касторку, в деревнях, чтобы уберечься от "птицы-юстрицы", притворялись
мёртвыми, рядом с могилой умершего от болезни закапывали живую кошку, в жертву напасти, а из
Малороссийской губернии и вовсе доходили слухи, впрочем, вполне правдивые, о сотнях народных расправ над
эскулапами.
Сын Ивана Фомича, Фома Иваныч, перенял мастерство от отца, с отрочества работая с ним в одном цеху. Денег
тоже имел - гибель, так что первым в деревне расплатился за доставшийся ему по наследству надел, правда к
крестьянскому труду возвращаться он уже не хотел, и потому, при Столыпине, когда было объявлено, о
позволении выходить из общины, продал свою делянку помещику, и, сложив вырученные средства с тем, что
удалось отложить, выкупил квартиру в жилгородке для рабочих, выстроенном руководством завода на Лесном
проспекте, что на Выборгской стороне - колыбели будущей Октябрьской Революции. Пожить вволю в своём
гнезде Фоме Иванычу, однако же, не удалось, так как призвали его, в числе других восемнадцати миллионов
человек, на Германскую войну, в ратники ополчения, ведь срочную он, как единственный сын своего отца, не
служил. В боевых действиях ополченцев использовать не планировали, однако же, огромные потери вынудили
командование бросить в бой и этих, с роду не державших в руках винтовку бойцов. Там, в окопах под
Перемышлем, и сгинул Фома Иваныч, оставив всё своё добро сыну, также единственному, Ивану Фомичу,
названному по традиции в честь дедушки.
Иван Фомич же уродился не в отцовскую и не в дедовскую породу, к работе в цеху душа у него не лежала и
потому пошёл он наперекор родителю, сказав: "Буду штукатуром. Всяко лучше чем в душном цеху стоять, под
зорким оком десятника". Вступил он в артель, и потому сам мог выбирать - в какие дни работать, а в какие, что
называется, грибы пинать, да лень ловить. Когда же подошёл возраст у Ивана Семёнова и случилась у него
первая любовь, он вместе со своей избранницей отправился в родную деревню, по лесам побродить, да
осмотреть заросший сад на придомовом участке, который отцом предусмотрительно был оставлен за семьёй.
Приехав, решили они первым делом огород от сорной травы прополоть. Невеста принялась работать, как
механическая сеялка, Иван Фомич же проредил себе дорожку к яблоньке, сорвал с неё яблоко и сел есть.
Насторожилась тогда избранница его, да не дала она тогда семени сомнения в душе своей прорости, потому как
очень уж прельщала её жизнь в отдельных квартирах.
Позже, когда после скромной пролетарской свадьбы окончательно съехались молодые, решила она жильё
суженого своего подновить - стала в воскресный день окна мыть, а супругу своему в обязанности вменила
только лишь менять ей воду. Обычно Иван Фомич лоб на молитве не расшибал, но когда ему было выгодно,
становился ужасно религиозным, и потому сказал:
- Побойся Бога, что за муха тебя укусила? Не слышала что ли, "Воскресенье - Господу"? Кто ж в праздник
работает? Промолчала и тогда новобрачная, но в следующий раз, когда появился повод, уже озвучила
претензию:
- Муж штукатур, а дома штукатурка от стен отваливается!
- Ты бы зашла к соседям, посмотрела бы как там живут, - отвечал Иван, - у них ещё хуже, так что тебе
жаловаться грех. Да и где ж я штукатурки возьму. Она мешками продаётся! Так чтоб мешок притащить - надо
телегу нанимать, а это, опять же деньги. А у своих, с артели, я таскать не стану! Хоть и мелочь, но грех! - опять
предпочёл сказаться Ивашка человеком набожным.
В следующий раз благоверная, когда он из дому выходил, сказала ему:
- Завяжи шнурки.
Он ответил:
- Да-да.
Когда же вернулся, то что бы вы думали? Шнурки так и были развязаны!
Так и расстроился у Ивана Фомича брак, не успев толком начаться. Решила молодая, что с таким неживым
муженьком, хоть и обеспеченным жильём, горя она в жизни хлебнёт за троих, тем более, что на дворе стоял
тревожный тысяча девятьсот шестнадцатый: тень смерти ложилась рабочие районы Петрограда, на дорогах
появились беспризорники, не хватало топлива, вставал транспорт, всё чаще говорили о предательстве в самых
высших кабинетах... Страшно было ступать девушке в это, не сулящее ничего доброго, будущее, не имея
надёжной опоры, вот и сбежала она от мужа просто, как тогда делали, потому как развода у Святейшего Синода
было не допроситься.
Однако ж, совсем бездельником Иван Семёнов не был, но с головой отдавался только двум в мире вещам.
Первая - игра на тромбоне, который отцу его отдали за "спасибо" из-за поломки. Фома Иваныч азарта ради, на
рабочем станке выточил нужные детали, привел инструмент в порядок и отдал баловаться сыну. Тот, хоть
нотной грамоте обучен и не был, но на слух подобрал "Утро туманное" и "Белой акации гроздья душистые". Так

и пошло у него дело с музыкой, которое, как он сам ещё не подозревал, спасёт ему жизнь. Второе же любимое
занятие - размышления о политике, о судьбах мира, так сказать. И, хоть сам на завод он не ходил, однако же,
тайные рабочие собрания в тесных подвальных помещениях трактиров за копеечным чаем он никогда не
пропускал. Когда же ячейку, заседания которой он привык посещать, накрывала охранка, он разыскивал новую,
причём на идеологическую направленность внимания не обращал: заглядывал он и к эсерам, и к анархистам, и
к большевикам, и к меньшевикам. Считал он, что главное - это иллюзии разрушить. "Лучше быть рабом у
господ, чем пребывать в плену заблуждений", - так он говорил.
То что война ведётся империалистическая, и что это агония капитализма, было для Ивана Фомича ясно как
взгляд жандарма, но вот в идею коммунизма он поначалу не верил. Были у него на этот счёт такие
соображения: "Есть люди умные, есть красивые, а есть умные и красивые одновременно. Таких женщины
любят. А если ты ни то ни другое? Тебе, чтобы женское внимание привлечь, без богатства никак не обойтись,
потому такие люди, как их не воспитывай, всё равно найдут способ ближнего своего поэксплуатировать. Вот
тебе и контрреволюция."
А потом настал октябрь семнадцатого года, давший Ивану новую пищу для раздумий. Его, как "дворянина",
обладателя избыточной жилплощади, разумеется уплотнили, подселив в двухкомнатную квартиру семью
рабочих с двумя детьми, чему он был даже рад, так как появилась "компания". А потом и его, подобно отцу,
призвали на войну, только уже Гражданскую, в Рабоче-крестьянскую Красную Армию.
Произошло это так:
Кто по профессии? - задал ему вопрос военный комиссар.
- Тромбонист, - нашёлся Иван Фомич, думая что ответ этот избавит его от тягот походов и опасностей сражений.
- Отлично, пойдешь в оркестр к товарищу Троцкому.
Так и попал Иван Семенов ряды Р.К.К.А. Войну он, стало быть, не отвоевал, а оттрубил. Изъездил матушку
Россию из конца в конец на бронепоезде. Троцкий с собой возил вагон с подарками для красноармейцев,
типографию, библиотеку, расстрельный батальон и оркестр, чтоб белых, да своих, дезертиров, на тот свет под
музыку отправлять, душа чтоб от тела не просто отделялась, а отлетала, да на землю больше не возвращалась,
так как музыка для неё что крылья. Так, по крайней мере, Иван Фомич себе своё участие в этом странном
действе объяснял.
Видел он как ковалась Красная армия в боях за Свияжск с белочехами. Как отступила она из-под Казани и
бежала до Нижнего Новгорода и только самые стойкие остались защищать эту маленькую станцию. Были это
люди измученные четырехлетней мировой войной и призванные на новую, много более тяжёлую и кровавую.
Те, для кого советская власть нашла нужные слова, чтобы их, уставших и израненных снова поднять на борьбу.
Те, кто имел уши эти слова слышать и слышал. В Свияжске не было ни одного солдата по принуждению.
Вповалку спали они в сырой завшивленой одежде на полу станционного здания, в брошенных избах, полных
битого стекла. Почти никто не верил в успех и потому никто и не боялся неудачи. И смерти не боялись, потому
как она была здесь же. Здесь же умирали, с красным пятном на рубахе, лёжа вперемешку с живыми, под
нацарапанными гвоздём на стене словами: "Пролетарии всех стран соединяйтесь". Тогда-то Иван Фомич и
поверил впервые в возможность построения коммунизма во всём мире. Понял, он, что это никакая не
абстракция, и не утопия, но что когда тяжко становится, когда погибель в глаза смотрит, то вспоминает человек
о первобытном братстве, и всё, что людей когда-то разделяло, перестаёт быть значимым. И что раз такое
возможно в суровую годину, то, значит, возможно и вообще. Нужно только помнить то, что было, и
последующим поколениям передать эту память.
Закончилась война, проводила Красная Армия интервентов и бывших эксплуататоров до Севастополя,
Владивостока и Мурманска, рассадила их по кораблям, да отсалютовала выстрелами из винтовок, чтобы и не
думали последние в сторону когда-то родной земли оборачиваться. Вернулся Иван Фомич в Петроград и
встретил вскоре хваткую женщину, которая женским своим чутьём разглядела в нём скрытого трудягу, которому
к работе чтоб прикипеть, только стимул нужен.
Узаконили они отношения свои на новый, советский лад, в ЗАГСЕ, благо революция предыдущий брак списала
вместе с приходскими книгами, и всё у них стало как у людей - работать Иван стал больше, хоть и не так много,
как жёнке хотелось, а пить он никогда и не пил, да и не было это в те годы принято. Только вот, спустя месяц
после заключения брака, вскрылись у него с жёнкой разногласия. Оказалось, что избранница его, Клавдия
Михайловна, хоть тоже, как и полагается, из рабочей среды, только вот большевиков невзлюбила с самого
Октябрьского Восстания. И Ленин у неё немецкий шпион, и Моисей Урицкий - жид обрезанный и кровопийца,
и Яков Свердлов каким-то образом террорист. Стал он от неё допытываться, чем народная власть ей не по вкусу
пришлась и допытался, что был у неё, оказывается, до революции, ухажёр - унтер-офицер. Что цветы дарил с
конфектами и в Палкинъ водил, где кок-тейлями угощал вприкуску с "соловьёвскими" бутербродами. И что
такую жисть красивую она себе в уме нарисовала, что в сказке не скажешь и пером не опишешь. Но что
разрушили большевики мечты её - сбежал барчук-ухажёр на Кубань, к остальному офицерью, да писать вскоре
перестал. Сгинул он или нет в боях с красными она не знала, да вот обиду на них за пущенные по ветру
надежды имела большую.
Оживился тут Иван Фомич, подумал, что вот она - невспаханная почва, где он применит свои знания обширные.
“Уж если сам Брусилов на сторону трудового народа перешел, то жёнка его и подавно перед проповедью

большевицкой спасует. Да и с кого как не с супружницы начинать учиться искусству агитации?» План его был
таков: убедить суженную, что взгляды её происходят от классово чуждых устремлений, напрасных химер,
призраков счастливой, но невоплотимой на практике жизни, которыми буржуазия рабочих умело прельщает,
чтобы те трудились на неё, позабыв обо всём на свете.
- Тебе, - говорил он, - Клава, надо культурно расти. И приносил из библиотеки Манифест Маркса, да переписку
Энгельса с Каутским. Она же от книг этих нос воротила, да смотрела на Ивашку свысока, будто не книгу принёс
он ей, а дохлую кошку.
Ну что же, не сработала мягкая сила - Иван Фомич пустил в ход тяжёлую. Стал сам милую свою разубеждать.
Так вот и случилась у них первая ссора, а затем и все последующие. В какой-то момент подумалось ему:
"Что ж мы как чёрт с чертовкой, водяной с водяновкой - на одном челне не сидим, в одно весло не гребем, в
одно окно не глядим, одну думу не думаем, один совет не советуем..." И, в конечном счете, заключил, что она
мещанка. Ну что ж, не всем же быть идейно подкованными... В семье, как говорится, не без урода...
Тем не менее, попытки свои вразумить благоверную Иван не бросил, что приводило к новым и новым
размолвкам. Наконец, Клавдия Михайловна, дабы брак сохранить, решительно заявила мужу, чтобы дома он о
политике даже речи не смел заводить.
Так огорчило Ивана Фомича, что с женой со своей он общего языка не нашёл, что не случилось у них того
самого срастания душ, что стал ходить он, как говорится, "на лево" - стал проституток нанимать, да о
марксизме-ленинизме с ними разговаривать. И хоть даже пальцем он к ним не прикасался, однако же перед
товарищами бравировал: "Я заключил союз с проституцией, чтобы сеять раздор в семействах". Утешения,
однако, в беседах этих он находил мало, так как несчастные, принуждённые обстоятельствами жизни к такого
рода деятельности, ещё не признанные классовыми врагами, но уже потенциальные клиенты профилакториев,
женщины не смели ему возражать, даже если и имели что... И вот, наконец, не найдя в этом занятии отрады и
утешения, Иван Фомич решил... искать счастья в работе.
"Ведь раньше как, хребтину гнули для эксплуататора, а теперь заради светлого будущего следующих поколений.
Это совсем другое дело. За это грех не поусердствовать", - решил Иван Семёнов и с головой окунулся в
трудовую деятельность в составе комсомольской бригады штукатуров-маляров.
Но и работой от звонка до звонка он не ограничивался, и, по заветам Пролеткульта, пропагандировавшего, что
советский рабочий, приходя домой со смены, не должен предаваться безделью, но обязан писать стихи, картины
и симфонии, вступил он в Российскую Ассоциацию Пролетарских Писателей. Не зазвать его было теперь на
ужин, за которым с жёнкой и поговорить-то не о чем было. Всё сидел он в своей комнате вечерами, да бумагу
марал. Так написал он:
Атлас островов, возвышенностей, заводей и пустырей, Путеводитель по заброшенным мельницам и чердакам, а
также полный справочник вздора, чепухи и околесицы Заонежья и Северного Приладожья. Музыкальный
талант свой Иван Фомич также не собирался хоронить, подрабатывая по вечерам в Театральной студии при
доме культуры детей работников ОГПУ, по выходным же играл в футбол за Промкооперацию. Много позже, уже
во время Великой Отечественной Войны, на которую по возрасту его уже не взяли, работал он звукорежиссером
при киностудии СМЕРШ-фильм, а в послевоенные годы был редактором поэтической колонки газеты
Вагоностроитель. И всё этот, что называется, без отрыва от производства.
В общем так привык Иван Фомич работать, что не знал как вести себя на отдыхе. Если случалось ему с
супругой выехать по путевке на море, всё ходил по берегу, да ухмылялся, не решаясь ни в воду зайти, ни в
ресторане столик заказать.
Так вот он, в трудах и заботах не замечая времени, и умер на сороковом году советской власти, а вслед за ним и
супруга его - Клава.
Перед смертью же приснится ему сон, что едут они со своей женой на автомобиле через чисто поле и вдруг
видят высится труба завода - для советского человека милейший сердцу пейзаж, как для православного купол
храма, а для мусульманина минарет. Поворачивает к заводу Иван и видит, что тот заброшен давно, но
деревянными домам обклеен, точно утёс гнёздами птичьими, и живут в них люди.
- Смотри, - говорит Иван. - Фабрика остановилась, но люди к ней так сердцем прилепились, что покидать её не
хотят, жить подле неё начали.
Жена же ему отвечает:
- Не живет здесь никто, это сарайки просто.
- В голове у тебя сарай! - гаркнул Иван Фомич. - Люди к труду тянутся. Завод им как дом родной, а ты, старая,
имеешь глаза да не видишь, сердце имеешь, да не чуйствуешь!
И тут поднимает их какая-то сила ввысь вместе с автомобилем и начинают лететь они над фабричным зданием.
Клавдия Михайловна во все стороны смотрит и умиляется открывшемуся ей виду, да только от трубы заводской
взор воротит. Не хочу я, мол, даже краем глаза на неё взглянуть.
Так и не познал Ивашка наш счастья семейного. Глухо было сердце жёнки его к культуре рабочего класса. Так и
умерли они, душа в душу не пожив. Жена его в ад по грехам с своим отправилась, а Иван в рай, где и думать
забыл о ней.
Часть вторая.

И увидел Иван Фомич реку, что в рай стремится, а у берега её лодка стоит. Сел он в лодку да грести начал. Но
так поток водный медленно двигался, что стал Ивашка вёслами в обратную сторону подгребать, чтобы его както подогнать, расшевелить. Да такой он ему скорости придал, что река эта землю в вращении её опередила, да
вышла из берегов, точно волна океанская и забросила Ивашку на небо, с опережением, так сказать, графика, на
советской скорости.
Видит он ворота, да Архангела Гавриила. Говорит тот ему:
- Добро пожаловать, Иван Фомич. Спас ты душу свою, потому как корень всех пороков - праздность, а в
праздности ты и часу за всю жизнь свою не провёл, даже когда на кровати лежал да вольнодумствовал. Вот он,
за моей спиной, рай - живи да радуйся.
- Спасибо на добром слове. - ответил штукатур, - да только вот у рая вашего какое-то мелко-буржуазное
название, аж слух режет. Будто не место это, где души людей в вечном весельи пребывают, а название ресторана
в дореволюционном Петерограде! То ли дело - Совет Народных комиссаров! Всероссийская Чрезвычайная
Комиссия! Назвались бы - хоть так: Комитет Сокрушенных Сердец!
Развёл руками Архангел, да возразить ничего не посмел Ивашке, так как видел, что для него только райком,
обком, да ЦК в авторитете, а с иерархией небесных сил, что людям через Дионисия Ареопагита дана, знаком
спасённый слабо.
Зашёл в элизиум Ивашка, гуляет по саду Эдемскому, а архангел покамест за ним присматривает, чтоб чего
худого не натворил по неразумию. И вот видит пасомый его, что все, кто в селении горнем пребывают, вроде как
блаженствуют, да всё же нет на них того просветления, что у советского фабрично-заводского рабочего во время
смены на лице читается.
Вот Маркс под сосной сидит и со скучающим видом сквозь небо на землю смотрит - что это там делается? Что
там такое постановил двадцатый съезд, до которого новоприбывший милостью божией не дожил? Удастся ли
соцьализм в отдельновзятой стране построить, аль задушит республику пролетарскую мировая буржуАзия?
Вот Гегель бабочек в сачок ловит и в баночку с пауком помещает.
- Вот, - говорит, - бабочка тезис, паук - антитезис. Щас начнётся тут у меня диалектика! Но паук от бабочки нос
воротит - всё же рай, святым духом живое сыто, так что и аппетита ни у кого нет. Расстраивается Гегель, что не
работает диалектика здесь, на небесах, и в сон погружается, забыться чтоб.
Так, а где же Вольтер? - интересуется Иван.- Вольтера потеряли!
- Не потеряли, - отвечает Архангел. Он спокойствие любит и на кладбище вирши стряпает. Был у него на земле
Карманный философский словарь, а здесь он Каменный решил создать - на надгробиях выбивает, вместо имён.
Тем более, что имена здесь людям не сильно нужны.
- Как, тут ещё и погост имеется?
- Да, некоторые предпочитают в земле лежать и спать. Те, кто от жизни на земле устал совсем. Куда спешить?
Целая вечность впереди!
- Да... Чудны дела твои Господи, - чуть было не сказал Иван, да осёкся, а после спрашивает:
- А где же Владимир Ильич? Чем он теперь занят?
- А Ленин умирать не захотел. Но и воскреснуть мы ему тоже не позволили, потому как не входит это в круг его,
скажем так, компетенций...
- Так...
- Но и в ад его, в общем-то, помещать не за что. Не за благие же намерения. Поэтому мы его в Нирвану
отправили.
- Это что ж такое, Нирвана?
- Ну, - отвечает архангел, - это тоже рай, только калмыцкий. Ленин ваш калмыцкой крови был на осьмушечку.
Вот мы его и определили к другим бодхисаттвам...То есть, вроде как, к другому обкому его приписали, так по
вашему это будет. Только вот в Нирване этой начальника нет никакого. Вроде как коммунизм, только на свой
манер.
- Ну даёт, Владимир Ильич! Во всём он пионер-первопроходец! Первым из людей в последнюю формацию
рванул!
Походил ещё Иван Фомич по небесному саду, посмотрел на всё, да потом и говорит:
- Эх, всё то у вас хорошо в раю, только работы никакой. Один Вольтер себе занятие нашёл, да и то, не сказать
чтоб общественно-полезное. Давай Маркс, давай Гегель, чавось расселись? Бери шинель, шпатель, айда со мной
сараи строить! Сделаем библиотеку, клуб. Да что там, горсовет здесь склотим!
Понастроил наш герой в раю сараев, да заштукатурил. Тогда Бог его на разговор к себе подозвал и спрашивает:
- Ты что это, Иван, инициативничаешь?
А он и отвечает:

- Я в своём праве. Не для того совецка власть труд освобождала, чтоб вы мне тут указывали работать мне аль
нет. Для меня это, может, души веленье самое сокровенное. Я и на земле пахал не за зарплату, а по убеждению,
а здесь тем паче буду вкалывать. Труд сделал из обезьяны человека, так бодхисаттва наш - Энгельс говорил. А
отсутствие труда - его обратно в обезьяну и превратит, сам понимаешь, не вчера, небось, родился.
Смутился Бог, да не решился Ивану ничего на это возразить, больно разухабист нравом новобранец. А Иван
видит, что Бог в сомнениях, вот и напирать дальше стал, как Фрунзе на Колчака:
- Время у вас тут, товарищ, по кругу идёт, как при царе Горохе. Оттого народ и не знает к какому делу себя
приложить. Я ж менять стал что-то и круг времени разорвал, вперед его устремил, да в копьё устремлённое в
будущее превратил. Этим то копьем мы Вельзевулу брюхо пощекочем, если с ним так сговориться не удастся.
Что нам в раю тесноту терпеть, мы и ад на новый лад перекуём, застроим, так что и там порядок будет! А
страдания адские все от безделья.
Развёл бог руками, да запрещать Ивану не стал ничего. Пущай в преисподню отправляется, главное от нас
подальше, а то переполох тут уж такой, что Херувимы с Серафимами скоро юрисдикции спутают...
И отправился Иван в ад вместе с товарищами своими Гегелем и Марксом. Щас, говорит, мы растолкуем Чёрту
диалектику!
Идут они по терассам-этажам, ада кругам, и видят грешников мучения. Вот, на верхнем кругу рабочий-пьяница
в бочке со спиртом сидит, чистой воды просит. Жажда его мучает, да умереть он от неё не может. Говорит ему
бригадир:
- Эх ты, киселяй беспутный. На что ж ты светлое будущее променял. Тебе к нему Ленин прямую дорогу указал,
а ты в кабак свернул.
- Каюсь, Иван Фомич, на пустое дело я свою молодость истратил. - отвечал первый грешник.
- Что с тобой делать не знаю...
- А ты возьми меня к себе в бригаду, я хоть и токарь, да быстро переучусь...
- По рукам, коль не шутишь. Вылезай из бочки. Маркс, Гегель, принимайте деда в пионерию!
Вот спускаются вчетвером они на следующий круг, а там партработник-казнокрад от пищи раздувается. Вокруг
яства заморские дефицитные, он отказать себе в удовольствии таком не может, но и кишечник опорожнить тоже.
- Эх ты, - молвит Ивашка. На что ж ты счастье такое - народ свой к коммунизму вести, променял?
- Каюсь, Иван Фомич, не во благо ни себе, ни рабочему классу власть я свою употребил, - отвечал второй
грешник.
- Ну и что мне с тобой делать?
- А ты возьми меня к себе в бригаду. Я хоть и дня в своей никчёмной жизни руками не отработал, но быстро
штукатурить научусь.
- Ладно, пойдём с нами. Мы тебя штукатурку мешать поставим - быстро схуднёшь.
Спускаются впятером Иван Фомич, Маркс, Гегель, рабочий и казнокрад на следующий круг, а там интеллигент,
книги одну за одной читает, никак остановиться не может, так что голова у него стала квадратная. Да до того он
этим делом увлечён, что вокруг себя не замечает ничего. Иван книгу перед его носом захлопнул, да говорит ему:
- Ты это, книгу-то отложи, да перестань думать, что ты умнее всех. Оттого то и страдания твои, что больно ты
задаешься над остальными, да от коллектива отрываешься.
- Каюсь, Иван Фомич, возносился я над человеком простым, трудом физическим брезговал, а теперь вот
страдаю, а что делать - ума не приложу. - отвечал третий грешник.
- А ты возьми в руки лом, да поорудуй им как пером! Толку от тебя, правда, мало, но мы тебя на демонтажные
работы поставим, там интеллект особливо не требуется. Пойдём с нами.
- Пойдём.
Вот спускаются они вшестером на самый нижний круг, и видит там Иван Фомич супружницу свою. Жарится
она на одной сковородке со своим разлюбезным унтер-офицериком, да "Боже царя храни" исполняет. Говорит ей
Ивашка:
- Ты что ж это, старая? Вишь, куда мещанство твоё, иллюзии напрасные тебя привели? Хотела французское
шампанское в мансардах пить со своим полюбовником и из-за этого с народом трудовым всякую связь в душе
нарушила, поклоняться стала тельцу златому...
Отвечала ему жена так:
- Прости ты меня Ивашка, дуру грешную. Теперь понимаю я ошибки свои. Возьми ты меня из ада в рай, в сад
небесный, к народу советскому. Там сама я Ленину с Троцким протяну руки, да в ноги упаду. Коль простят они
меня - с тобой там навеки останусь, тогда познаешь ты, наконец, мою любовь истинную...
- Всё не то говоришь, старая. Рай ваш - та ещё мелкобуржуазная отрыжка. Разрушил я его, точнее вновь
выстроил так, что от Советской республики не отличить теперь. Нынче ж вот за ад принялся. Слезай сама со
сковородки, коль жить по-новой хошь, да золотопогонника своего прихвати. Нам лишние рабочие руки ой как
нужны.
Повиновалась Клава, с зазнобником своим со сковородки слезла. Выдал Ивашка им шпателя да по мешку
штукатурки. Вперёд, говорит, всю эту вельзевульшину застраивать. Труд на свежем воздухе в хорошей компании
- вот, что наполняет душу человека весельем.

- Где ж ты воздух-то свежий учуял, муженёк? Тут от дыхания сатанинова как в печке - не продохнуть.
- А это мы щас устроим.
И пошёл Ивашка к дьяволу на разговор.
- Ты, говорит, чего тут один сидишь мух дыханьем своим спепеляешь?
- Да вот, говорит, Богу позавидовал, творенье его спортил, вот и запер меня Боженька под землю.
- Всё не то говоришь, чертяка. Бог сам, оттого, что с тобой у него разлад произошел, спортился да
омелкобуржуазился. У нас на земле, при советской власти, всему голова коллектив. Все споры на партсобраньи
решаются. Если коллектив что против работника амеет - того на собранье вызывают, где он может ответить
перед всеми. Если он позицию свою растолковать сможет так, чтоб поняли его, то коллектив скажет: прости,
мол, не правы мы были, когда напраслину на тебя
возвели. Хороший ты работник и человек. Так что, когда Господь тебя в одного в преисподню заключил и с
ангелами не посоветовался, как он поступил, смекаешь?
- Хм...
- Ну, соображай, ЛюцИфер.
- Не знаю, Иван Фомич, уволь.
- Эх, дурья твоя башка! Не по-большевистски он поступил, коллектив презрел! Так что ты давай огнём тут
дышать переставай, да на свет божий дорогу себе руби.
И принес Ивашка чёрту инструмент шахтёрский.
- Будешь тут за Стаханова. Его не по профилю на небеса определили. А как наружу выберешься - мы там совет
организуем - мож выяснится, что зазря Вседержитель из ангелов тебя разжаловал.
Так соединил Ивашка Небеса с Преисподней. И не стало ни ада ни рая. Ни живых ни мёртвых. Мог теперь
любой человек сам место себе определять в любое время. Если вздумает - на небесах нежиться, а если захочет
на земле быть или в пещерах под земной корой благоденствовать - на то его воля. Так сбылись слова Спасителя:
"В доме отца моего обителей много."
Сам же Иван Фомич с супругой в Ленинграде предпочли остаться, на Лесном проспекте Выборгской стороны в колыбели Октябрьской революции - там где когда-то родился мир Новый, и где Иван Фомич судьбу свою,
впервые повстречал.

17.
Сложно поверить, но мыши чувствуют гром,
хотя их вселенная это всего лишь стог сена
или старый, задумчивый дом со скребущимися об него ветками.
с коркой хлеба под креслом,
и деревянным мглистым окном.
В нём живут они много тысяч мышиных лет,
у них есть там тайник с ирисками
и мышиный Ветхий завет.
У них есть дорога ведущая из Дамаска в Рим,
свой Нью-Йорк, Магадан, Сыктывкар и Крым,
календарь и ведро с огрызками.
А напротив - избушка с котами, в которой когда-то жил я.
Просто так, не отдав за неё ни дождя, ни коня, ни рубля.
Ночью кошки водили по крыше хвостами - мешали спать,
но зато помогали о чём-то далёком и важном мечтать.
Это было в Карелии, где всегда идёт снег с дождём ночью в дверь стучит, а в трубу залезает днём,
где карелов с огнём и с ружьем не сыскать:
лишь Володя из Вологды,
да Егор из Егорьевска,
да Махмуд, и тот русский, ну что с него взять.
И живя там, влюбился б я в девушку L,
Только очень уж много забот, неоконченных дел:
неполотый огород, школьный журнал,
да царь Сарданапал,
которому объяснять движение небесных тел,

да в каком месте в Ефрат впадает река Урал.
А он ведь поверит, дурак, и в это, и в то,
что в Москве есть станция Хорошевская,
что вместо туники там носят штаны и пальто,
Что Толстой никогда не читал Достоевского.
И в то, что киты когда-то ходили по суше,
медяки считали в очереди у ларька с мороженным
и купались в луже.
К слову, деньги придумал один древний шумер,
по-аккадски - лу, по-французски - mon cher.
Сначала он собирал бабочек, потом ветра следы,
после же, по причине затишья,
обратил в дуновение
свои и чужие труды.
Всё что было твердыней - стало ветхим с тех пор.
Знает это и плотник, и маклер, и площадной вор.
Друг Тим Талер, твой проданный смех до поры не вернуть,
ведь им выложен между Чикаго и Карагандой
Млечный путь.
Вот и мой домик растаял.
Стоял он с краю,
сбоку припёку,
с той стороны озера, что ближе к Раю.
Подпирал незаметно кленовую веточку.
И осталась у меня только тетрадка в клеточку,
да дорога в Тамбов и обратно.
А девушка L Полулапландец, полуменгрел,
пока я бродил меж австрийских провинций,
вышла за муж
за Стряпчего Внутренних Дел,
а другими словами за принца.
Вот так и выходит в стране Зазеркалье скудный выбор имён:
что не фройляйн — Алиса,
что не птица — грифон.
Но Алис,
как известно из фильмов, забрали к себе города.
Лишь одна осталась в лесах и полях навсегда,
и на днях мне болванщик на ушко шепнул её адрес.

18. Звезда-окраина.
И создал бог, у которого не было ни отца, ни матери, который прожил всё и всё пережил, частичку жизни, и
хотел поселить её рядом с собой, в тепле своей любви, но выхватил её космический ветер, как ветер земной,
вырывает шарик из рук ребенка, и занесло жизнь эту на далёкую планету возле яркой, но равнодушной звезды.
Не доходили до неё лучи любви божией, как не доходят до окраин великих империй электрички и поезда.
Виной тому, конечно, была не звезда, но люди, не зная другого света, приписывали свои несчастья ей, чьё
сияние было, как им казалось, пустым, вроде света от фонаря, и потому прозвали они её Звездой-окраиной.
Люди на этой планете рождались счастливыми, но через какое-то время понимали, что одни в целом свете, и что
если бог и существует, то, будто бы, до поры до времени, что любовь исходящая от него настолько слаба, что

понятна только самым маленьким, детям, которые и нежатся в посылаемой им благодати, способной
просочиться только сквозь их тонкую кожу.
Однажды родился здесь человек, в стране, назовём её Россией, в городе, назовём этот город Козельск. Девочка.
Дали ей простое имя - Таня, но сёстры прозвали её Офелией, так как взгляд её, когда она слегка подросла, стал
серьёзен и грустен, как ни у кого из тех живых существ на земле, что имеют очи. Родилась она двадцать
восьмого февраля, на взлёте весны, когда перелётные птицы уже тяготятся своим временным пристанищем и
чувствуют, что скоро отправятся в путь, домой. Появилась на свет она не одна, а с братом. Казалось бы - двойня,
единоутробные брат и сестра, но так не похожи были они друг на друга. Он с золотыми искрящимися волосами,
а она с чёрными, как смоль - слившиеся противоположности, инь и янь, но разделённые акушерами
провинциального роддома, в котором запах сырости и плесени смешивается с ароматами весенних луговых
трав, исходящими от младенцев. В семье на тот момент было уже трое детей от предыдущего брака, а жила их
мать — Елена, в деревянном доме, стоящем в красивом дубовом лесу, недалеко от Оптиной пустыни. Когда-то
это был монашеский скит, но монахи повывелись, переехали, сменили профессию, спились, женились, умерли,
а новых не нашлось, и потому настоятель обители пустил пожить в эту избу многодетную вдову-прихожанку.
Отец Офелии и брата её, узнав о таком деле - рождении двойни, поспешил исчезнуть и никогда больше не
появляться в их жизни, так как на союз с их матерью ни государство, ни церковь его не благословляли, а в
последней он занимал определённое положение, и потому дурная слава была ему ни к чему.
Ходила Фелонька, как вскоре стали сокращать её имя, в школу через лес, но, так как домашнее задание делать
было ей негде и, из-за домашних хлопот, некогда, а учителя были строгие и считали, что "Фелонька опять
фелонит", то случалось ей оставаться на второй год. Из игрушек у неё были только старые автомобильные
покрышки, да кое-что из того, что осталось после затворников - закопчённые лампадки, да шарики от
порвавшихся чёток, из которых она сделала себе единственное украшение - деревянные бусы.
Так бывает редко, но хотелось Офелии быть самой обычной девочкой, как все. Никогда она не могла объяснить
себе этого желания, а потом и перестала пытаться. И как будто бы всё вокруг благоволило к этому: опять же
школа, где никогда не поставят хорошую отметку за сочинение, если ты вздумаешь спорить с автором, а ещё
дом, где вообще лучше помалкивать. Но вскоре она поняла, что никаких обычных людей не существует, что это
выдумка писателей и философов, которые придумали этого самого "обывателя", чтобы придать персонажам
своих произведений большей контрастности. Фелонька же увидела, что у каждого человека - своя удивительная
и почему-то всегда трагичная судьба. Но её любовь к простоте всё же нашла отражение, но в животном мире.
Любимой её птицей была синица. Любила она её за обыкновенность. Как будто заключалась в ней та самая
обычная деревенская русскость, какую себе воображают, но которой не было никогда. Простота эта, по мысли
девушки, уйдя из мира людей, воплотились в синице - птице не заморской, не гордой, не редкой... Позже, когда
узнает Офелия до поры неведомые ей слова, назовёт она синицу своим тотемом.
И всё же та вселенная, в которой она жила, была лучшей из возможных - будто придуманной ею самой. Дорога
до колодца, утренние поля в тумане, резные бревенчатые избы, шёпот дубов по-ночам. Много позже, когда она
покинет родной дом, чтобы никогда больше в него не вернутся, в разговоре один человек спросит её:
- Если бы у тебя была возможность попасть в прошлое, куда бы ты хотела отправиться?
- В год, нет, даже в день своего рождения, немного подумав, ответила Таня. - Тогда, именно тогда мир был
идеален. Наверное всем людям так кажется? Я бы хотела побывать в каждой стране, в каждом городе мира в тот
момент. Посмотреть на землю в каждой её точке в тот день, когда я родилась. Тогда вселенная была прекрасна, и
никто никогда не разубедит меня в этом.
Только однажды в её жизни была любовь. Это был её одноклассник - молчаливый мальчик, бывший отчего-то
всегда грустным и отвечавший только на те вопросы, что задавал учитель. И лишь когда в седьмом классе он
навсегда уехал с родителями из Козельска, другие мальчишки выдали его, объяснив Фелоньке, что печален он
был потому, что был в неё влюблен. Потом, вспоминая все последующие встречи и симпатии, поняла она, что
никакой другой любви в её жизни и не было, кроме той, школьной, молчаливой, ведь и она была им в тайне
увлечена. «Но почему всё произошло так глупо? Почему я не решилась, всё откладывала на потом, почему он не
решился? Наверное просто возможности не было.» - честно ответила Офелия на свой собственный вопрос.
"Наверное не оставались мы ни разу за всё время учёбы наедине, вот и всё. Если бы хоть раз случилось такое мы наверняка, если бы не открылись друг другу, то уж точно заговорили бы." Тогда-то и возникла в её уме
мысль, что жизнь наша, в общем-то, случайна. Случайно само рождение, случайно пребывание в данном месте
и в данное время, случайной будет и смерть.
Люди религиозные скажут, что мысль эта, была ничем иным, как обидой. Обидой на господа, причём нарочито
показной, хотя нигде и не произносилась вслух. Подсознательно мы верим, или хотим верить, что думы наши,
чаяния и упования имеющие воплощение в одном лишь уме и сердце, могут быть услышаны силами,
управляющими мирозданием. Так и богоотрицание, и возведение на вершину пьедестала её величества
Случайности, в данном случае было ни чем иным, как притворством, рисовкой в надежде привлечь к себе хоть

крупицу внимания отца небесного.
Большая страна - Россия, да мало в ней места. Мало таких селений, где человек, употребивший все свои
способности, может начать жить достойно. Краснодар, Тюмень, Салехард, Казань, Петербург, да Москва. Когдато расширялась Россия и всё лучшее, что было у неё - людей, заводы, богатства земные и подземные отдавала
она своим детям - окраинам, обделяя при этом себя — Русь историческую. То, что нельзя было найти в
магазинах и на рынках Тулы и Калуги, можно было обнаружить в Самарканде, в Баку, на Магададе и в Воркуте.
Теперь же, как одинокий старик, от которого ушли все дети и внуки, сжалась Родина наша. Раньше мечтал
москвич о восточной Сибири, теперь же сахалинец и мурманчанин, житель Бухары и Улан-уде мечтают об
одной лишь Москве, как о месте, где сходятся все доступные для него земные дороги.
Пути ведущие в город этот неисповедимы и порой загадочны. Каким-то образом, правдой или неправдой, по
необходимости или по смутному движению души, оказалась и Офелия, с трудом окончившая девять классов, в
столице. Здесь поступила она в художественное училище, которое за небольшую сумму предоставляло спальное
место в общежитии. Но искала она в метрополии не того, что ищут обычно приехавшие из глубинки - блеска и
шумной славы. Искала она свой тихий и светлый дом, которого, как бы странно это ни прозвучало, не было у
неё в Козельске - в глуши лесной, где не знала она упокоения из-за постоянных попрёков матери и ругани
старших сестёр. Мечту эту не назвать несбыточной, ведь окна многоэтажек здесь не закрыты густыми кронами
деревьев. Стоят они будто на берегу океана, открытые свету. Да и шум здесь другой - звуки машин и людей
сливаются во что-то монотонное, подобное шепоту морских волн, по сути становящемуся тишиной.
Но стояли в районе, где располагалось студенческое жилище, большие, как горы, новые холодные дома из
металла, космической пыли и стекла, среди которых чувствовала она себя ещё более потерянной, ненужной. И
жизнь от которой она сбежала, теперь казалась ей утраченным раем. Вернуть его было уже нельзя, так как была
она последним улетевшим из дома птенцом... Монастырь забрал себе избушку, и вскоре мать, также как и дочь,
отправилась в столицу искать свою беду.
Не поменялось с переездом ничего. Нищета, недалёкие и буйные соседки по комнате и на этаже, и это в
художественном-то училище, ночной клуб рядом, работающий с одиннадцати до шести, от звуков которого не
было спасения, и ветхая тень от воткнутого по-близости в землю современного жилого небоскрёба.
Не для того, чтобы сделать людей счастливыми притягивает, заманивает людей картинкой беззаботной жизни
город.
"Иди и впредь греши", - написала она евангельскую фразу мелом над дверью своей комнатушки, чтобы, выходя
из общежития, всякий раз видеть этот призыв. Сделала она это не без иронии, потому как скоро пришла к
тлетворному убеждению, что бедные, несостоявшиеся в этой жизни люди, грешнее. Грех - это то, что вызывает
страдания, а страдания вызваны нашими ошибками. Богатые ошибаются раз в несколько лет: они могут
неудачно выйти замуж, совершить невыгодную сделку, поссориться со своим личным продюсером... Бедные же
ошибаются и страдают каждый день... Когда покупают дешевые продукты, когда покупают дорогие продукты,
когда берут деньги в долг. Когда отдают, не отдают или перезанимают эти деньги, когда идут на работу и, когда
устав от нищеты и унижений, увольняются с неё. Когда из-за переживаний курят и пьют или когда не курят и не
пьют. Всё это ошибки влекущие за собой страдания.
Но Офелия не совершала ошибок. Она воровала в супермаркетах. Воровала даже не столько из-за того, что
денег совсем не хватало, сколько из мести. Мести не обществу, но мирозданию. Крала и то, что было нужно, и
то что не нужно. И не только в магазинах, но и у соседей и знакомых - по мелочам, пусть даже спички. Офелия
не ела слишком уж дешевых продуктов, не брала денег в долг и потому страдала много меньше остальных. По
крайней мере из-за житейской своей неустроенности. Потому и перестала она в какой-то момент ходить на
исповедь. Не потому, что боялась признаться в своих проступках, а потому, что не грешила.
Страдать Офелии приходилось, однако, много и часто: от недооценённости, всеобщего безразличия,
невозможности выразить себя, от потерь. В этой регулярности страдания она даже усмотрела некую фатальную
необходимость, а мучиться в рамках порядка вещей, потому что "так уж заведено", куда проще, чем случайно,
из-за того, что таким образом сложились обстоятельства. Вот это вот постоянство и успокаивало какое-то время
девушку.
Ей представлялось, что мы, неспособные дать миру ничего, даже своей физической и духовной красоты, как бы
кормим Миропорядок с его жерновами своими горестными судьбами. Завораживали её, казались близкими и
понятными биографии революционеров - юношей и девушек полных прекрасных идей переустройства мира, но
неизменно заканчивавших жизнь на виселицах, в ссылках, в концлагерях... Да, после революции некоторые из
них были увековечены в названиях улиц и даже городов, однако теперь редкий, один на миллион, человек
задумается над значением того или иного топонима, а ведь за ними скрываются жизни полные
сверхчеловеческих подвигов и свершений.

Но всё же эти грустные и в то же время спасительные мысли не долго владели умом Офелии. Однажды
направлялась она в магазин, возле которого стоял, как обычно, человек в черной куртке и спрашивал мелочь.
Офелия поинтересовалась:
- Зачем вам?
Тот объяснил, что, мол, вчера у него был день рождения, и, как водится, по такому случаю все сильно напились
и оттого сейчас очень уж болит голова и хочется пива.
- Это не слишком полезно в вашем состоянии, - решительно отказала в помощи девушка.
- Извините, - неожиданно сказал незнакомец.
И было в этом его слове столько грусти, что почувствовала она родственность душ с этим бедолагой, хотя в
сущности, ему-то просто хотелось в тысячный раз налакаться любой попавшейся под руку сивухой, а она - она
хочет оказаться на другой планете, под светом другой звезды. И вот Таня задумала сделать несчастному
сюрприз, и, не смотря на свой суровый ответ, вынести ему то, что он хочет... Окрылённая этой идеей она
метнулась холодильнику, схватила банку продававшуюся со скидкой, и поспешила на кассу, даже не совершив
своих привычных скромных хищений. Но каким же горьким было её сожаление, когда у дверей супермаркета
она не встретила того человека...
Снова возродилось в ней, во всей своей разрушительной полноте это ощущение случайности. Ведь если б не
что-то, что, видимо, отвлекло этого горемыку, возможно сегодня он стал бы чуточку счастливее. И что делать с
этой банкой? Ушел этот печальный человек.
Пошла своей дорогой Офелия, и, не говоря ни слова, отдала пиво первой же встречной компании подростков,
сидящих в сквере.
- Вы что - Дева Мария? - спросили они изрядно удивившись такому повороту событий.
- Мария, но не дева. - коротко ответила полу-ложью - полу-правдой она и продолжила свой путь.
…….
- Позвольте одолжить у вас дождевой воды?
- Хм, наверное да... Но откуда?
- Да вот из вашей бочки.
- Берите, пожалуйста, но... зачем вам?
- Вчера я видел солнце, отражающееся в луже. Но у меня не было с собой фотоаппарата. А сегодня солнце и
фотоаппарат есть, но лужи высохли.
- Значит, вы хотите налить в лужу воды?
- Точно так.
- А когда вернёте?
- Со следующим дождём.
- Да не воду, а бочку. Воды у меня и в кране достаточно.
- А, бочку? Через три минуты.
- Берите. Ха-ха. Так вот из-за кого в городе лужи не просыхают...
Такой разговор состоялся между неким малопримечательным домовладельцем и
юношей Н, с которым Офелии суждено было повстречаться. Но пока она ничего не знала о нём. Она была
погружена в свои думы которые иному человеку покажутся вздором. Ведь не задавались же "бытийными"
вопросами люди эпохи великих строек, не испытывали депрессий люди отправлявшиеся на Магнитку, Целину,
БАМ? Но ведь и не наша вина в том, что эпоха эта подошла к концу, что не стоит больше перед человеком
великих целей, кроме тех, что выдумал он сам. На то человеку и дана фантазия, чтобы выдумывать. Такой
механизм саморазрушения заложен в него природой - думы. Способны они вывести нас к свету, но способны и
погубить.
- Я всё время думаю. - говорила Офелия. - Тяжело.
В училище она была сильно старше всех однокурсников и оттого не встречала с их стороны понимания, точнее
всегдашнее непонимание усугублялось ещё и разницей в возрасте. Но главным мучителем, источником самых
страшных её терзаний был преподаватель по композиции, никогда не дававший ей сложных заданий, какие она
хотела, и вечно придиравшийся к мелочам. А ведь её сердце тревожило убеждение, что она обязана дать миру
свой переработанный опыт, что всё что она видела и чувствовала - важно и уникально, и потому должно быть
воплощено на холсте. Однако ничто к этому не располагало. Не было ни места, ни времени, чтобы писать, ведь
чтобы платить за комнату, после изнурительных занятий нужно было идти на столь же изнурительную
грошовую работу, доходы от которой покрывали лишь затраты на жильё. И не было у неё душевных сил сделать
так, как сделал когда-то молодой Пришвин - крикнуть при всех однокашниках своему обидчику-учителю в
лицо: "Козёл, козёл!".
"Вполне возможно, что никакого бога нет, что нам только видится некий путь, являющийся плодом нашей
фантазии. - думала она. - Может его нет, но почему все здесь говорят об этом так торжествующе?"
- Слава Иисусу Христу - сказала она как бы в шутку идущему ей на встречу человеку в священнической рясе и

со стаканом мутноватой жидкости в руках.
- Слава Бахусу! - со злорадной ухмылкой ответил тот. Я иду на маскарад, а это мой костюм. Я презираю Христа.
Костюм? Костюм остался от времен обучения в семинарии...
"Почему люди разуверившиеся в любящем нас мудром творце говорят об этом так торжествующе, будто он не
отсутствует как явление, а просто побеждён и потому не может больше оказать влияния на нашу жизнь?
Что может быть печальнее того, что жизнь твоя отныне предоставлена самой себе, отпущена на волю, как бы
изгнана из райского жилища, никем не хранима? И кто же победил бога - люди в себе или другие высшие когдато, но падшие в преисподнюю силы?"
Успокоение приходит в снах. Снится Фелоньке, как строится в её родном Козельске деревянный храм до небес,
подобный Вавилонской башне, но с деревянными же луковками-куполами. Как вокруг него разливаются
зеркальные глади озер, искрятся на солнце ручьи и шумят леса… И вот бегает она по лесам босиком и пьёт
кровь изо рта у ласок и тем наполняет себя вечной жизнью. И Москву, новые её районы, также преображает сон.
Между бесформенными новостройками в мечтах Офелии стоят изъеденные временем каменные колонны с
соединяющими их перекрытиями, поросшими мхом…
Это природа - то, откуда она родом, как бы напоминала о себе, звала её. Но если других людей она успокаивает то Фелоньку, напротив, она мучила этим ощущением утраченного рая, и именно на природе её впервые
посетило не мучительное, как это бывает, а радостное, освобождающее желание умереть сейчас и здесь. Может
быть природа - это и есть бог? Так может показаться в закатном свете, когда ветер затихает и чувствуется
малейшие движения воздуха. Или ночью, когда слышишь журчание ручья, которое в чащобном шуме дня
обычно теряется...
А раз бог так близко, то почему не броситься в объятия его...
- Красивый сон, а вы не могли бы пожертвовать мне его, если он вам без надобности?
- Да, но, право, зачем он вам...
- Видите ли, я собираю сны - большей частью свои, но иногда и чужие, смешиваю их, даю забродить и продаю
под видом вина на ярмарках и площадях.
- Что ж, пожалуй, сон этот мне без надобности. И, да, я вас понимаю. Мы занимаемся примерно одним делом. Я
шью одежды из нескольких старых и порванных одежд, которые нахожу на свалках и барахолках и продаю
королям и принцам под видом новых...
- Значит вы богаты и, к тому же, часто бываете при дворе?
- Пожалуй, не без этого.
- В таком случае, позвольте ещё одну просьбу - возьмите, пожалуйста эту мою монетку и положите на минутку
рядом с вашими.
- Да, конечно, но зачем?
- Видите ли, ни для кого не секрет, что в делах связанных с большими деньгами не обходится без магии. А уж
королевские монеты все сплошь заколдованные, вот я и хочу, чтобы магия ваших накоплений немного
передалась моим и тогда, возможно, и я когда-нибудь смогу позволить себе носить одежды сшитые вашими
руками.
- Что ж, конечно. От меня не убудет, если ваша копеечка с минуту полежит в моём кошельке.
И юноша Н, уже давно сочинивший свой идеальный образ, но не знавший ничего о настоящей Офелии, записал
сон о ней, приснившийся не ему.
В одну из поездок это всё-таки произошло. Офелия умерла. Ненадолго и не насовсем. Тело девушки, хоть никто
из родных и знакомых и не хватился её, всё же, по чудесному стечению обстоятельств, было обнаружено
грибниками и она была спасена, но помещена в дом для умалишенных, в одиночную камеру-палату с железной
дверью, запирающуюся на засов. И хоть помещение это не было маленьким, но ей было невыносимо тесно в
нём.
"Речку переплыли ровно в пол-минутки. Цыплёнок на утёнке, цыплёнок на утёнке, цыплёнок на утёнке, а
курица на утке". - эти строки она, чтобы не сойти с ума, от ощущения непреодолимости препятствий в виде
стен и железной двери, исступлённо повторяла как молитву. В этом заключалась тогда её вера - вера в то, что
мир прост, и у всех трудностей есть простое решение.
"Доедая с маслом булку братья шли по переулку. Вдруг на них из закоулка пёс большой залаял гулко. Сказал
младший - вот напасть. Хочет он на нас напасть! Чтоб в беду нам не попасть, псу мы бросим булку в пасть. Всё
окончилось прекрасно, братьям сразу стало ясно, что на каждую прогулку надо брать с собою булку." - твердила
она полушёпотом, уткнувшись в подушку, чтобы не замечать стен каземата.
Бывалые люди пишут, что человеку, оказавшемуся в остроге, через какое-то время начинает сниться
исключительно место его заточения. Так и Офелию к исходу первой недели стало посещать сновидение, в
котором она - лесной зверек, который попал в капкан - металлический ящик, в котором нет возможности ни
приподняться, ни вытянуться, ни даже повернуться. Крик отчаяния и ужаса вырывался из её груди, от которого
она и просыпалась и, обнаружив себя в камере, на какое-то время переставала считать её таким уж страшным
местом, ведь она была куда просторнее. "Но, всё-таки, зачем? Зачем спасать человека, чтобы мучить его ещё
больше чем прежде? Как близка я была к освобождению и как же невыносимо это спасение! Не изощрённейшее

ли это коварство дьявола?"
Пробыла Офелия в лечебнице месяц, пока, наконец, не разыскали её мать и не выдали ей на поруки.
Не такой Таня ожидала её увидеть. Старшие братья и сёстры давно разбежались и жили своими жизнями. Она
же нашла приют в Выхино, в однокомнатной квартире, где кроме неё обитало ещё трое неряшливо одетых
человека. Сомнамбулически, бесцельно слонялись они из угла в угол и что-то бессвязно бормотали. По постели
матери были разбросаны сигаретные окурки, под кроватью стояла бутылка водки, а на столе лежали залитые
пивом разрозненные листки из Нового завета. Не стала Офелия проводить здесь и нескольких часов и
отправилась в своё обиталище, надеясь на то, что долгое её отсутствие осталось незамеченным.
…...
- Вы похожи на человека, который должен мне две тысячи рублей. - обратился юноша N к незнакомцу в
автобусе после того, как в течение нескольких минут пристально наблюдал за ним и тот заметил это навязчивое
внимание.
- Вы, вероятно, ошибаетесь...
- Нет-нет. Точно. У него был такой же нос. И взгляд как у вас. И, надо сказать, что он производил впечатление
богатого человека, как и вы.
- Зачем же вы одолжили деньги богатому человеку?
- Знаете, я заметил, что мы бедные всё время отдаём свои деньги богатым... В магазинах, в кафе. Даже
официанты, которым мы даём чаевые, куда состоятельнее нас. Так уж устроен мир, и кто я такой, чтобы менять
однажды кем-то установленный порядок вещей.
- Мудрёно. Но что же, вы хотите, чтобы я вернул вам долг вместо человека, с которым даже не знаком?
- Это, конечно, было бы замечательно.
- Я не понимаю, что это ирония? Мистификация? Мне нужно понимать, в каком месте вы говорите серьёзно, а в
каком выдумываете?
- Да? Какая разница? Мне казалось, что это как раз совершенно не важно в нашем выдуманном от начала до
конца мире. Впрочем, вы знаете, теперь вы перестали напоминать мне того человека.
- Вот и славно.
- Но если вы вдруг встретите кого-то, кто на первый взгляд напомнит вам вас самих, напомните ему про долг,
хорошо?
- Ха-ха-ха. Обязательно. До свидания.
- До свидания. И юноша N погрузился в чтение книги, так что можно было подумать, что за день в его жизни
происходит по десять таких бесед, и они совершенно не способны его взволновать.
Было ли что-то что давало Офелии надежду?
Порой доброе слово прохожего, неожиданная помощь в сложной ситуации... Такое хоть редко, но всё же
случалось и потому иногда её посещало чувство, что, возможно, стоит встретить одного человека, такого же
непутёвого как она, и тогда несчастья прекратятся. Что вместе будут пробивать они свой путь во тьме, как две
блуждающих звезды освещают дорогу друг другу. Но, по здравому размышлению, она заключила - не все, кто
воруют в супермаркетах - родственные души и потому специально никого не искала. Но судьба сама нашла её.
Однажды на улице она попросила у одного с виду ничем не примечательного человека спички. Он пошерудил в
кармане, но ничего не нашёл. И они разошлись каждый в свою сторону. Но потом он догнал её
- Вот. Отыскал насилу.
- Спасибо, может вы оставите их мне?
- Пожалуй нет. Вдруг я встречу ещё кого-то, кто попросит у меня закурить? К тому же, так у вас будет меньше
поводов губить своё здоровье.
- Ха-ха. Да я вообще не курю. Просто сегодня настроение такое. Ну ладно, спасибо. Прощайте.
- Прощайте.
Но через минуту он снова догнал Фелоньку и вручил ей спички.
- Вы знаете, я подумал, что вряд ли я скоро встречу такого человека.
- Какого?
- Ну, которому нужно закурить. Последний раз спрашивали лет пятнадцать назад. Сейчас вообще мало курят.
Разве что в Америке, но туда меня пока никто не приглашал.
- А что же, нельзя поехать без приглашения?
- Нет, без приглашения я не поеду. В Америку, по крайней мере. Это вопрос, знаете ли, политический...
- Ха-ха-ха.
- А можно я вас сфотографирую? Только вы, пожалуйста, улыбнитесь. Это же как раз там, на Западе, впервые
доказали, что те, кто улыбаются на фотографиях, обязательно становятся счастливыми.
- Странно, как же люди находили своё счастья до изобретения фотоаппаратов?
- Строили дом, заводили семью, засеивали поле пшеницей, отправлялись в кругосветное плавание или на войну.
Видите, насколько сейчас всё проще. Ведь технологии как раз и изобрели для нашего удобства.
- Да, но ведь это же лицемерие - улыбаться без причины. Нужны хотя бы хорошие новости...
- Хорошие новости - это прошлый век. Теперь улыбаются просто, если рады встрече.

- Да? Хорошо! Я правда рада. - И Фелонька улыбнулась. Первый раз за много месяцев.
- И что же, вы тоже улыбаетесь просто, без особенных на то оснований? Жизнь у вас не слишком весёлая?
- Мучительная! Настолько, что я даже смерти не боюсь, потому что господь, уверен, решил меня помучить и так
просто не отпустит меня на тот свет. Вот смотрите." - и юноша перешел через проспект в плотном потоке
мчащихся автомобилей, никем не задетый, словно это была пешеходная улица.
Офелия зааплодировала.
- Значит мы с тобой бессмертны, но от несчастий не застрахованы...
- От неожиданных застрахованы...
- Это как?
- Ну, несчастий на долю человека отмерено раз и навсегда определённое количество. Поэтому совершать их
надо строго по плану. Тогда, по крайней мере, будешь к ним всегда подготовлен.
- Как это, совершать несчастья?
- Ну, глупые поступки. Страдаем-то мы только из-за глупости. Вот поэтому и нужно эти глупости
упорядочивать, чтобы они не застигли нас врасплох! Надо совершать их по расписанию. К тому же, совершив
сто глупых поступков, ты обязательно, хочешь ты того или не хочешь, на стопервый раз совершаешь умный!
Этого требуют законы гармонии... Кстати, будем знакомы. Зовут меня Алексей."
И он протянул Тане открытую ладонь.
И так ей понравилось то, что он говорит. Так это было созвучно тому, что она чувствовала... Сама она в этих же
коридорах мысли облазила все тупики, а он, кажется, нашёл выход к свету. Так стали они видеться. Это был тот
самый юноша N.
Теперь Офелия могла открыть кому-то то, что годами копилось в ней. Как весенняя горная река, вырвавшаяся на
свободу после долгого зимнего оледенения, был поток её слов, мыслей и чувств. Но недалёк был тот час, когда
взмах чёрного вороньего крыла скроет лучи света внезапно озарившие её жизнь.
Был вечер субботнего дня, когда Алексей позвонил ей, и сказал:
- Я тут в твоём районе у своих друзей. Так случайно получилось. Представляешь. Тысячу лет с ними знаком, а
где они живут никогда не спрашивал. Хочешь приходи тоже. Это всего десять минут от твоего дома. Или я к
тебе зайду позже. Вот ведь, как повезло, да?
- Я сейчас не дома, - неожиданно холодно ответила девушка. Голос её звучал так, будто говорила она с
человеком, которого вовсе не знает. Будто металлические шестерни какой-то страшной машины вращались у
неё в гортани, а стёклышко разбившегося зеркала злой колдуньи уже вонзилось в её сердце.
- Ну ладно, - растерялся Лёша и положил трубку. Но через полтора часа перезвонил.
- Ты ещё не вернулась домой? Тогда давай я, подъеду туда, где ты сейчас.
- Хорошо подъезжай, - так же холодно и равнодушно ответила Офелия. И она назвала время и место, куда надо
подойти. Пол двенадцатого. Станция метро Филёвский парк.
Но в назначенный час она не пришла. Он позвонил ей. Она ответила. На заднем фоне было слышно много
голосов, мужских и женских. Она сказала, что будет, как и договаривались, но позже, точно не знает когда, и
чтобы он действовал "по своему усмотрению". Через час её всё ещё не было и на звонки она уже не отвечала. А
через полтора часа мучительного ожидания сел Алексей на последний электропоезд в сторону своего дома. Уже
оттуда он позвонил ещё раз.
- Ты уехал? - такими были первые слова Офелии. Теперь голос звучал привычнее, мягче.
- Да.
- Слава богу!
- Послушай, - серьёзно сказал Лёша, - мы ведь с тобой всегда были во всём открыты и честны друг с другом.
Мы договорились всегда быть друг с другом честными. Всегда всегда. Помнишь?
- Да.
- Поэтому давай, чтобы я не вообразил себе ничего лишнего, ты расскажешь мне, как всё было.
- Хорошо.
И, немного помолчав, Офелия начала свой рассказ: "Ты знаешь, сегодня с утра на меня вдруг накатила такая
тоска... Я не знаю, почему это происходит. Но так у меня бывает. Ощущение этой случайности моей жизни..."
Но продолжения истории не прозвучало. Связь оборвалась. Случайность, её величество, могущество, вступили
в свои права... Что это было? Был ли это разрядившийся аккумулятор, или проблемы с сетью, но до середины
следующего дня не выходила Таня на связь.
Мучительным был сон, точнее и сна не было, а лишь тяжёлые размышления, прерываемые минутными
периодами забытья. Что там? Другой мужчина? Но почему так много людей? И среди них женщины? Зачем
вообще было соглашаться на встречу, если она планировала проводить время с другими? Неужели она просто
хотела поиздеваться надо мной?
И вот, в одно из тех мгновений, перехода из мира явного в мир скрытый Алексей увидел ответ. Тот ответ,
который не мог прийти ему в голову по здравому размышлению, потому как доверие его к Фелоньке было
безграничным. Ведь недавно она сказала ему, что из-за радости их встреч она даже бросила курить, и что у неё

"почти" не осталось вредных привычек. "Кроме алкоголя и наркотиков?", пошутил тогда он. А она тогда
серьёзно ответила: "Ты что. Мне нельзя. У меня же сердце больное".
Ответ, полученный Алексеем во сне был таким - наркотики. Он знал это ощущение, когда во сне приходит
информация, которая не является продуктом его собственной фантазии, отличал её от обычных ночных
мечтаний. Резкое пробуждение после её "получения", ощущение тепла в теле, а потом наэлектризованности в
руках и ногах, да такое, что если сразу не начать разминать конечности - схватит паралич.
Ему приснилось, что она употребляет наркотики. Там, на этой страшной квартире, в компании этих людей.
"Боже, конечно", - пораженный этим откровением, возопил в уме Алексей. "Конечно, как же я не догадался...
Тоска... Потом квартира. Наверное она и вправду хотела увидеться, но потом произошло то, что произошло..."
Следующей же мыслью его было: "Спасать. Хорошо, что это произошло. Хорошо, что я узнал об этом сейчас,
так скоро. Если бы не произошло этой истории, я бы ещё долго мог ни о чём не подозревать, а она бы медленно
погибала так." И он, не сомневаясь в истинности своего откровения, бросился писать и звонить. Ещё и ещё,
снова и снова. Но на том конце провода слышал только гудки.
Когда, наконец, на следующий день Офелия взяла трубку Лша сказал коротко:
- Нам надо увидеться.
- Я не хочу, - опять со сталью в голосе ответила Таня.
- Тогда я приду в общежитие.
- Тебя не пустят.
- Тогда им придётся узнать о тебе кое что, что я знаю.
- Послушай, ты не имеешь права вмешивать в эту историю кого-то ещё. И вообще, хватит с меня этой
достоевщины. Прощай.
Зазвучали короткие гудки.
Была поздняя осень. Он вспоминал, как при последней встрече она ловила ртом опадающую листву. Как они
гуляли между почерневшими от времени кирпичными арками старой заброшенной усадьбы, утонувшие в
паданцах, в чаще леса, как говорили о будущем, которое представлялось им таким тревожным и
захватывающим.
- Если придёт война - будем жить здесь. - с твёрдой уверенностью сказала тогда Офелия. И Алексею тогда
показалось, что это ещё много лучше - пережить вместе самые страшные тяготы, которые только есть на земле.
А ещё она подбирала в комнатах ветхого особняка детскую одежду и аккуратно складывала в рюкзак. Одежду
для их будущих детей. По крайней мере ему хотелось так думать.
Алексей заснул в этот день рано, и ему приснилось, что нет у его квартиры номера, а вместо номера к двери его
прибита табличка: "Твой друг".
Проснувшись, он написал ей, не надеясь на ответ: "Забавно, ты сказала про Достоевщину. Представляешь, я как
раз читаю сейчас Достоевского. Я буду ждать тебя возле твоего храма. В руках у меня будет томик
Достоевского. Так ты меня узнаешь. Каждый день в пять."
Но она не пришла ни в первый, ни во второй, ни в третий день.
В одну из бессонных ночей он не выдержал, сел на велосипед и поехал. Стопервый глупый поступок. На этот
раз стопервый поступок не оказался умным. Теория была просто выдумкой. Алексей совершил стопервый
глупый поступок. Поехал ночью на велосипеде без очков со своим зрением по Москве, где заборы ставят там,
где хочется и кому хочется. Последнее, что он видел до того, как попал в больницу с травмой головы и потерей
памяти - это решетчатый металлический забор, которым кто-то зачем-то перегородил улицу. Тёмнозелёный
решетчатый забор в темноте московской осенней ночи.
……
Офелии с пятнадцати лет часто снился один и тот же сон - будто она находится в башне полной людей и вдруг
столп этот начинает гореть. Все устремляются вниз, и только она одна понимает, что выбежать никто не успеет,
кроме, разве что тех, кто находится на самых нижних этажах. И она решает бежать не вниз, вместе со всеми, а
вверх, на крышу, чтобы, по крайней мере, в последние мгновения перед неминуемой смертью испытать радость
полёта. И вот она бросается вниз с верхней площадки, но внезапно какая-то мягкая и любящая сила
подхватывает её и несет над землёй как птицу...
На самом деле не было никаких наркотиков. Всё это Алексей себе вообразил. На этот раз чутьё подвело его.
Просто сознание само выбрало для него менее болезненный путь. Всё было проще: внезапно накатившая тоска,
потом случайная компания, алкоголь квартира. Как это бывает с тысячами и миллионами людей, которые
выходят на улицу с болью и мечтой в душе. "Если у человека завелась привычка выходить из дому, чтобы
мечтать, то настанет день, когда он уйдёт из дому, чтобы броситься в воду." - писал в "Отверженных" Виктор
Гюго. Плодом этого вечера была не смерть, но новая жизнь, такая же случайная, как жизнь Офелии. Ребенок,
которого выносила она в своей утробе, был не от Алексея. Только один раз целовались они, и то по её просьбе.
Но она твёрдо знала, что если бы он был рядом, то обязательно помог бы, что сказал бы что-нибудь привычно
легкомысленное, наподобие: "Вот хорошо, теперь будет кого посылать в булочную за хлебом", или что-то в этом

духе... И не бросил бы.
Ни на прерывание беременности, ни на то, чтобы сдать родившегося мальчика в детдом, она не смогла
решиться. Может быть теплилось в глубине её души это религиозное чувство, выраженное в словах Христа:
"Кто вытерпит до конца, тот спасётся", что всё в конечном счёте образуется, что её в этом постоянном падении
подхватит наконец какая-то заботливая и мудрая сила. Ведь заметно же присутствие господа в мелочах. Порой
пустяковые вещи так удачно складываются по какому-то чудесному стечению обстоятельств, и замечал это,
наверное, каждый. Но вот в великих делах не видно действия Промыслителя. Может получается так оттого, что
дела эти большие, длинною в жизнь, потому и помощь его растянута, не видна, или попросту ждёт своего часа...
Как всегда бывает в таких случаях - беременных выгоняют из общежития. Для порядка. Для порядка борются с
клопами и тараканами, так же и новая человеческая жизнь нарушает стерильность студенческих покоев. Ни
будущие войны, ни простаивающие без мужика слесарные станки не волнуют декана или ректора, боящегося
какого-то ещё более высокопоставленного начальника, который, нагрянув с внезапной проверкой, может
сказать: "Что это у вас тут? Это богадельня или Училище? Всё вычистить! Должно быть чисто!"
Так, имея на руках эту грязь - клопа человеческого, с точки зрения номенклатуры, покинула Офелия стены
казёного жилища. Комнату она, со своими скромными возможностями, нашла в квартире старика - за уборку,
стирку, походы в магазин. Квартира эта кишела всеми возможными домашними насекомыми, старик был
требовательный, злой и круглосуточно смотрел телевизор в смежной комнате, засыпая и просыпаясь под него.
Но и за такие условия жизни он хотел получать не только помощь по хозяйству, но и живые деньги, внесение
которых Фелонька всё откладывала. Старик кричал, что она его обманула и всё время грозился выгнать
"приживалку".
А Адам, как назвала сына Офелия, болел и высасывал из неё силы. Он не спал, кашлял и был привязан к груди.
Оттого и мать его не спала. Не спала порой неделями. В какой-то момент ребенок показался ей чудовищем,
монстром который пришел к ней чтобы умертвить, медленно и жестоко высосать из неё жизнь, чтобы и самому
после умереть.
Тогда-то и пришёл Офелии на ум сон о той башне и появилась у неё решимость выпрыгнуть вместе с ребёнком
из окна. Ведь разочарование в существовании сердца мира - любви теперь было полным. Чаша отчаяния выпита
до дна. Не думала она, как во сне, о том, чтобы испытать радостные мгновения падения, а просто прыгнула, не
размышляя уже ни о чём, как делают многие женщины в послеродовой тоске, ведь слишком часто современный
человек, для помощи которому созданы десятки социальных учреждений, оказывается один на один со своими
бедами.
Будто нежные, любящие руки отца, которого у неё никогда не было подхватили её возле поверхности земли.
Сама твердь казалось, накренилась и теперь летела Офелия над дворами старой Москвы, потом над лесами и
озёрами, сначала подмосковными, а потом и своими, калужскими, а потом увидела она, как сливаются реки
Енисей и Ока, как едва различимые горы южного Урала вновь вырастают до небес и стоят у подножий их
хрустальные города, как Нева разливается и Ладожское озеро, которое она соединяла с Финским заливом, снова
становится морем… А дальше не помнила она уже ничего.
Что же произошло тогда? Именно в тот момент что-то нарушилось в мировом космическом порядке, будто
рычаг, на котором всё держалось, под тяжестью человеческих трагедий и отчаяний надломился. Не были
душевные муки Офелии самыми страшными. Случалось людям страдать и по-более. Но стали они последней
каплей из-за которой лёд треснул, закончилась вечная мерзлота, земля вместе с солнцем провалилась куда-то в
глубину вселенной, и солнце, бывшее когда-то захолустной, окраинной звездой, стало, наконец, центром
Вселенной.
Офелия сидела на берегу реки. Поток лучился, солнечные блики играли на водной поверхности. Было не жарко
и не холодно. Легкий ветерок обдувал её лицо. Где-то вдалеке пели птицы.
- Я не помешаю, если присяду рядом? - спросил незнакомый человек.
- Конечно, присаживайтесь. Такой день! Только раз за лето посчастливится застать такую благодать, если
попадет на такой день выходной! - улыбнулась она незнакомцу.
- Да, вы правы, вечер просто чудный... - ответил мужчина, как бы дежурной фразой, не желая нарушать
уединение девушки. Но, с минуту помолчав, Офелия, вовсе не стремившаяся к покою, продолжила:
- Мне всегда казалось, что моё рождение было как будто случайным. А вам так никогда не казалось?
- Я знал одну девушку. Её звали как и вас Татьяной. Я как-то ехал в электричке и разговорился с ней. С виду
совершенно обычная. Зашла в Каменногорске, а вышла в Выборге.
- Очень знакомые названия городов. Но звучат, как будто это крепости шумеров или вавилонян, давно
исчезнувшие... Даже не знаю, почему...
- Хм, - хмыкнул незнакомец, будто не зная что сказать, и продолжил свою историю:
- И вот представьте, она рассказала мне, что ей приснилась дата рождения её сына.

- Значит всё предопределено и продуманно, а значит происходит не просто так! - просияла Фелонька.
- Как знать, быть может это просто случайность.
- Ага... Уже с меньшим энтузиазмом ответила Таня.
- С чего же начались твои злоключения?
- Я плохо помню то время, если честно. Кажется у меня не было отца...
- Хм, у меня тоже.
- Правда?
- Да. Но ничего страшного в этом нет. Многие люди росли в неполных семьях. Человек живучее существо брось младенца в воду, он и выплывет. Так что не так уж и страшно то, о чём ты сказала.
- Да, но у меня, фактически, не было и матери...
- Да? Удивительно. У меня тоже...
И тут Офелия обернулась чтобы взглянуть на собеседника, но увидела лишь пустой берег. Только трава немного
примята в том месте, где сидел таинственный человек и псалтирь рядом, кажется тот же, что был у мамы. Она
открыла первую попавшуюся страничку.
«Отец сирот и защитник вдов – Бог в святом жилище Своем»
Мокрыми стали страницы, будто тучи сгустились, начался ливень и растворились в воде эти слова.
"Почему я никогда не рыдала, Господи? Почему же раньше я никогда не рыдала? Какая я дура, что мне не
приходило это в голову?
Но почему же так хорошо? Почему теперь так хорошо, что от этого становится больно, так больно, что боль эта
разрывает мою грудь? Почему я никогда в жизни не рыдала и никто не мог подсказать мне такой простой
истины?"
Был первый день осени. Солнце не палило, а убаюкивало. Лениво жужжал одинокий шмель. Было не жарко и
не холодно. Лёгкий ветерок будто рукой гладил слегка пожелтевшую траву, а птицы уже начищали крылья,
чтобы отправиться в свой далёкий полёт.

19.
Если спросить человека, о чём он печалится,
он ответит: "Эх брат, ни о чём".
- Что же грустна твоя песня?
Ответит, что это тебе только кажется,
а так-то весёлая песня.
Молвит он так, а сам пойдёт судьбу проиграет в пасьянс,
или, хуже того, заложит её в ломбард,
да так напьётся, что и дорогу к нему забудет.
И разведёт руками старый продавец карт,
и скажет: "бог в помощь."
Если время это дорога, то можно объехать задворками место,
где суждено тебе встретить несчастье,
или же тот километр, где с утра прозвонит будильник.
И кто-то нежно возьмёт тебя за запястье
и скажет: "Вставай, уже дворник рассыпал по двору снег.
Можно играть в снежки."
Да-да, эти вещи - дело рук человеческих, ведь ещё в древнем Египте
был заведующий всем, что даёт небо, земля и Нил.
И наверное дверь у него была с табличкой,
и на стук отвечал: "Войдите"
А чем прикажешь заведовать всем остальным - одному лишь Осирису ведомо.
К слову, и Кант полагал, что сознание - озеро, мысли же - рыбы,
и записывал их в дневник, а как стал мудрецом - стал пускать в оборот.
Возникнет мысль в голове кладёт на кусок кёнигсбергского чёрного хлеба
и, пока ещё машет хвостом,
провожает в рот.

Убеждал себя всё: "Не женюсь, не женюсь, не женюсь".
А в уме всё: "Саратов, Саратов, Саратов..."
Но курфюршество не велит покидать курфюрст не дописана книга - "Собрание дум и стигматов"
и фиакры не ходят в туманную мглистую Русь.
Мне бог времени Кронос за встречи с тобой выслал счёт в рублях
желтоватой квитанцией Север-Энерго Карелия.
Может статься, что этот титан поставщик канцелярских изделий,
или просто бумага - его представитель в наших краях?
Знаешь, ворона - вполне перелётная птица,
Но дальше Воронежа, как говорят, "ни ногой".
И пусть в этом городе нет старых улиц и пепельный смог колготится,
но улица Ленина пахнет
не Марксом, не Энгельсом,
А тобой.
А в окрестных полях принцесса-беглянка держит коров,
и с подругой-синицей под тихой сосной говорит без слов,
считает трамваи во сне и изводит домашних мышей,
и козла с огорода сухой хворостиной гонит взашей.
И хочешь уехать в Воронеж.
И в мыслях своих обращаешься к небу ночью и днём,
а оно всё: "Обсудим, обсудим, обсудим..."
А само поливает холодным и колким дождём
среди осени,
в общем, ни богу, ни людям.
Воронеж граница миров,
ведь южнее - в досаде взмахнут руками,
а если на север поедешь, то там пожимают плечами.
Но татарское время - восемь часов.
Это значит в Агрызе уже очнулись от снов,
крутят бармак и пьют масляный чай.
Вот и ты, как проснёшься, то выйди сразу из дома,
и возле станции "осень" меня повстречай.

20. Дорога домой.
«Если нет у человека дома - пусть домом его станет время. Пространство и время — всего лишь плод нашего
воображения, и потому - легко преодолеваются.»
Такими были последние слова сына Елены Александровны, которые обнаружила она в его блокноте в тот
злополучный день, когда видела его в последний раз выходящим из дома и идущим к своей машине. Это было в
городе N, в Северном Приладожье, а в просторечье — Карелии, в те времена, когда край этот ещё не имел славы
курортного центра. Когда из всех публичных мест здесь был только Дом Офицеров, да почта, а дорога от
Петербурга до серверной оконечности Ладожского озера занимала шесть, а то и восемь часов мучительной
тряски по грунтовке. Словом, были места эти затерянным островком в холодном океане под названием Россия.
Спустя много лет жил в этом городе и я. Тогда мне, переехавшему в него из деревни, место это казалось
центром цивилизации — ведь были там светофоры, пятиэтажные дома и даже два лифта...
Работая на предприятии, я получил во временное пользование служебную квартиру, в которой нужно было
полностью менять водопровод. Находилась она в типичной панельной хрущёвке которые роднят Москву и
Ташкент, Дальний Восток и спальные районы Вильнюса. Проезды под арками домов здесь представляли собой
снежно-водную кашу, через которую как-то пытались перебраться старики. Кругом были пивные магазины, а
людей порой можно было принять за диких животных, ведь иногда стоя на перекрестьях дорог на четвереньках,
они издавали ужасный рык, пытаясь выпустить наружу огненную воду, скопившуюся в их организмах.

От этой квартиры мы с беременной женой тогда отказались, так как нас пугал объём работ. Мы, не будучи
уверенными, что задержимся в этих местах надолго, пошли по простому пути и сняли жильё в бывшем доме
начальника вокзала за шесть тысяч рублей в месяц, где под нашими окнами круглосуточно и, особенно часто,
по ночам, стыковались товарные вагоны, а оркестр в 11.30 вечера и в 5.30 утра провожал и встречал поезда
песней «Долго будет Карелия сниться». Но из той первой, так и не обжитой нами квартиры, я вынес нечто более
ценное, чем казённый даровой уют - письма последней её владелицы, письма своему мёртвому сыну. Елена
Александровна не относила их на почту, а просто складывала в стол, в коробку из под конфет «Грильяж в
шоколаде».
Из посланий этих видно, что больше всего боялась их автор умереть раньше возвращения сына, потому как
наступили новые времена, и собственное жилище - пережиток социализма — стало единственной путёвкой в
нормальную жизнь, возможностью завести семью... Квартиру же, в случае её смерти до появления
исчезнувшего без следа единственного наследника, мог забрать себе город.
Когда-то раздавали здесь, в городе N, жилплощадь легко и просто. Есть человек на своём месте — есть
квартира. Где бы ты ни работал. На местной электроподстанции или же на лесопилке или же просто дворником.
Работаешь на одной работе — одно жильё. Работаешь на двух — на тебе пожалуйста — второе. Раздавали и
добротные хутора построенные когда-то финнами. Тогда, конечно, воротили от таких подарков государства нос,
но зато сейчас их обладатели могут считать себя поистине счастливчиками.
Я открываю коробку из под конфет “Грильяж в шоколаде” и вижу фотографию, на которой изображен
улыбчивый мотоциклист в узнаваемом месте - на склоне горбатой улицы, спускающейся к железнодорожному
переезду и парку. С обратной стороны подпись - 22 июля 20NN года — “Как долго ты «едешь» к маме, как долго
твоя нога не переступала порог дома.»
А за этой фотографией связка писем. Не только от матери к сыну но и от сына к матери, из тюрьмы. И на
каждом из них — пометки её рукой. «Жду, дождусь ли тебя? Жив ли? 2004». И через три года, в 2007-м, опять:
«Жду». Так, перечитывая эти весточки из далёкого прошлого, написанные ЕГО рукой, впитавшие ЕГО дыхание,
оживлявшие его в её памяти, она ставила зарубки отдалявшие её от того страшного дня и от надежды на
возвращение своего блудного отпрыска.
Я ничего не прибавлю к этим письмам и лишь изменю имена, потому как некоторые люди упомянутые в них
возможно доживают ещё свои короткие зимой и длинные летом, но всегда дождливые карельские дни.
Вот первое:
"Читала 10 твоих писем. В двух из них ты пишешь про лучик солнца, что я послала тебе в нём привет... Я
улыбаюсь, целую твоё письмо, а так... 1-4 мая дожди, холод, Ладога к ледоходу готовится. Горе ходит по стране,
городу. Была 3-го мая в железнодорожном районе, горько стонала душой, когда увидела Макарова Сергея,
Костычева Сергея, Смирнова Женьку. Настоящие старики, хуже ещё, чем ты, когда пришёл из тюрьмы, хотя
отметина у тебя на лице, щеках, осталась на всю жизнь. Не работают, пьют, голодают. Отнесла чайник, кое-что
поесть. Прости господи нас всех военных лет детей ...Не сберегли детей... "
Господь неизменно написан с маленькой буквы в этих письмах...
Вот второе:
"Здравствуй мой единственный, всем сердцем любимый сын. Если ты ещё где-то есть, если ты жив, хочется в
это верить, но... Сегодня 3 года 6 месяцев ни слышно о тебе ни звука. Уже все твои родные, друзья и подруги
забыли твоё имя, а я как ждала так и жду. Вот и до Нового года осталось 9 дней... Нет будущего у стариков
нашей страны теперь, как отняли льготы по плате за квартиру — ложись и помирай. Хорошо бы мигом, сразу, а
что господь пошлёт — ему одному известно. Разве 3 года 6 месяцев тому назад я думала что проснусь от этого
звука противного затем, чтобы напоследок увидеть тебя на тропинке, как шёл к машине? Если бы я знала метнулась бы с пятого этажа, чтобы заслонить тебе дорогу. Взяла бы всю боль и муки твои на себя... Знай. Ни
одной секундочки я не забываю о тебе. Часто вижу маленьким тебя в армии. Вспоминается только хорошее...
Всё я тебе давно простила. Жду, люблю, верю. Приходи, хоть во сне. Целую. Твоя мама.
P.S. Мусочка умерла."
Ничто не указывает на то, что сын Елены Александровны был жив и читал эти послания. Но, тем не менее, он
был жив. Почему именно так а не иначе? Да потому, что иначе не может быть. Потому что если допустить, что
он умер тогда, в тот летний день, когда мать видела его в последний раз, то это значит, что небытие победило, но
ведь победить оно не может, ведь его, как доказал это давным-давно, в своих Александриях Плотин, попросту

нет. «Бытие есть — небытия нет». Самая простая из истин, и единственная достоверная... Когда философ
пришёл к этой идее? Возможно в том единственном ярком эпизоде своей жизни, когда, позабыв об опасностях и
тяготах путешествия, пустился с императором Гордианом III в Персидский поход, намереваясь достичь Индии.
Поход этот закончился слишком внезапно, убийством Августа своими приближенными, но всё же благодаря
нему Плотин стал на тысячу километров ближе к тем местам, где в древности писали на языке, в котором нет
слова «материя», и где в мантрах поют, от том, что мир совершает движение от несуществующего к
существующему.
Глупости, скажете вы. Слова Плотина — не более чем фигура речи. Всё наоборот. Небытие всегда побеждает. У
человека в конечном счете всегда гниют зубы, разрушается скелет, он впадает в маразм и, в конечном счёте,
врастает в землю всеми забытый и покинутый, не оставляя после себя ничего, даже памяти, поскольку если и
вспомнит кто-то покойника, то будет это не тот самый человек, но всего лишь вымысел, образ, сложившийся в
нашем сознании. Я рассуждаю в этом же ключе, но потом встречаю девушку Свету, которая говорит, что её
мама, убитая на улице наркоманкой ради пятисот рублей, недавно пришла к ней во сне и сказала — «Прости,
что так долго не была дома. Я просто путешествовала...»
Сердце мира — любовь, говорят пророки... Значит сон — это более настоящий мир, потому что в нём есть
любовь и царствует вечная жизнь. Ведь умершие всегда приходят во сне молодыми. Человеку, который ни разу в
жизни не рисовал нотного стана, снятся несколько музыкальных линий переплетающихся между собой так, как
не сплёл бы их сам Иоганн Себастьян Бах... К человеку, которого ты видел один раз в жизни десять лет назад и
мельком, испытываешь такую любовь, как ни к кому из постоянно окружающих тебя людей..
Итак - это путешествие происходило сне, в жизни более настоящей...
В далёком, теперь, кажется, и вовсе не существовавшем детстве, был у семьи Валеры дом в одной из деревень
на восточному берегу Ладоги - там где забытые богом посёлки, многокилометровые пустынные пляжи,
сосновые боры и деревни вдали, на холмах. Места эти не хожены ни поэтами, ни писателями, ни художниками,
будто и не Россия это вовсе, а страна Зазеркалье, ключ от которой затерялся в полах пальто рассеянного
полуобезумевшего странника. Только Клюев — вечный мистик, следы которого можно найти и в Заонежье, и в
Сирии, и в Беловодье, бывал здесь.
Когда отец Валеры ещё жил с семьёй, они ездили туда на его старом Москвиче, с привязанными к крыше тремя
велосипедами. Это был не просто дом, а дом с садом. Первым Валериным детским воспоминанием было то, как
сидят они на крыльце вместе с отцом и вдруг замечают подползшего к ним ежа. Тогда Сад их был ещё местом
светлым — не заросшим бурьяном, чертополохом и дикорастущими кустами...
Потом, в 1991-м году, распался СССР и с этим распадом расстроилась и прежняя жизнь. Землю стало возможно
покупать и продавать, и двоюродный брат отца продал свои две трети дома и сада, не согласившись подождать
пока Валерина семья соберёт нужную сумму, и вскоре, празднуя удачную сделку, захлебнулся рвотной
жидкостью во время одной из непрекращавшихся ни на один день попоек. Купивший же участок новый
владелец разобрал две трети дома и поставил у края своих владений высокий забор из шифера, прислонявшийся
к оставшейся маленькой избушке. Так таинственно в жизни Валеры переплеталась гибель его великой
советской Родины с историей его семьи и разрушением отцовского сада и детского его рая.
Оставшийся домик — однокомнатная маленькая хибарка с террасой, вилла Курица, как стал называть её позже
Валера, тем не менее, кипела жизнью. Наезжали туда и тётя, и дядя, и бабушка, и двоюродная сестра. Папа в
таких случаях жил в холодной пристройке, а дядя — на чердаке. Днём на "вилле" кипела жизнь: на веранде
закатывали банки с соленьями, работали в огороде и на доставшемся от расформированного колхоза куске
земли, на котором выращивали картофель. Маленький Валя больше всего любил собирать колорадских жуков и
наблюдать, как они копошатся в банке с водой, залезая друг на друга, цепляясь за спасительный воздух, хотя
позже, повзрослев, он всегда будет спасать червячков и букашек от гибели...
В избушке этой скоро заколотили окна, чтобы спасти от романтичных воров девяностых единственную
ценность в доме — электронасос предназначенный для полива. Но зато там был настоящий камин, над которым
висели две непонятно откуда взявшихся остро заточенных шпаги, будто бы оброненные гардемаринами или
мушкетёрами, пробравшимися в олонецкие леса по заданию самого кардинала Ришелье. И не было никого
счастливее Вали, когда набивалась эта избушка людьми. Когда спали по два человека на одной кровати в полной
темноте, когда было слышно дыхание каждого и скрип папиной тахты на террасе. В этом он спустя годы увидит
то самое первобытное счастье — быть частью чего-то большего, чем ты сам... Счастлив он был и когда катались
они осенью с папой и мамой на велосипедах по заваленным опавшей листвой склонам холмов, когда играли в
стогах сена с деревенскими мальчишками и девчонками, и когда купались в реке в грозу.
Но потом частью умерли тёти и дяди, частью разъехались кто куда. Ушел из семьи, заболел и перестал ездить в

деревню отец. Ушел не к женщине, а просто, вникуда. Чтобы быть подальше от многочисленных семейных
обязанностей. Но навсегда он остался в памяти у Валеры на чёрно-белой плёночной фотографии сделанной им
самим с крыши только что построенного совместными усилиями сарая. На снимке папа, стоя в кустах сирени,
смотрит на него снизу вверх, улыбается и берёт свою кепку «под козырёк», будто отдавая сыну честь за
проделанную вместе работу.
И вот остался он один с матерью, но в избушку эту, зарастающую без должного ухода чертополохом, продолжал
ездить, хоть это было уже и не так просто как когда-то, ведь не было больше Москвича, а автобусные маршруты
в те края при новом строе почти исчезли. Потому виделась она ему во снах иногда сгоревшей до тла, а иногда —
наоборот, выметенной и чистой, с домовой росписью, и что вся семья - и живые и мёртвые, будто бы снова в
сборе и все сидят в одной единственной оставшейся после «крушения» дома комнате, только уже светлой, с
тенью на полу от крестообразных, по старинному обычаю, окон.
А потом была тюрьма. И перестала приходить Вале во снах его избушка, потому как давно замечено, что когда
человек долго находится в заключении — и в ночных мечтах не отпускает его от себя острог. И первые годы на
воле также бывают отравлены сны бывшего сидельца, потому как видится ему в забытьи только камера, да
собраться по несчастью, если конечно можно назвать их братьями... К тому же, оказавшись дома, узнал он от
матери, что пока был он в застенках, избушку их отобрали. Переписали на себя те самые новые соседи, и
сделали из неё гараж... Обложили камнем так, что теперь и не узнать её... С тех пор никогда не был он там,
будто и не было никогда этой детской обетованной земли.
Начиналась совершенно другая жизнь. Не было работы в родном городе, тем более для человека с судимостью.
Даже в грузчики не берут таких людей. Поэтому оставались Валере только поездки на вахту - в Петербург. Не
миновала его чаша сия - обычная участь русского человека из глубинки — жить без семьи, работать с
перерывом на сон, а дорвавшись до денег, получку спускать в первый же день. Трудился он на тяжёлой, опасной
работе, на которую не идут даже мигранты из средней Азии - с помощью шлифовальной машины тесал
гранитные камни для надгробий. Неподъёмна эта машина и трудноуправляема. Не удержишь - и ускользнёт она
из рук, кроша всё на своём пути. И, к тому же, все эти выматывающие поездки по другому берегу Ладоги,
западному, в направлении северной столицы - монстра, постепенно всё поглощающего - пространства и людей,
всё едущих и едущих туда ради мечты, которой никогда не суждено сбыться. Оказавшись там человек забывает
в конечном счёте и мечту и родные края, и прошлую свою счастливую жизнь.
Вот настаёт день, когда вновь решает он отправиться на заработки. Где-то между сном и явью. Сон — полон
метафор. Пространство — не метафора ли времени? Вот выходит он во двор залитый солнцем и поросший
яркой, как всегда в начале лета в Карелии, травой и садится в машину. И вот возникает в его сознании мысль:
«Может быть этот круг — дорога вокруг Ладоги, это и есть время, и если поехать по нему в обратную,
непривычную сторону, можно попасть в прошлое? Быть может удастся снова обрести свой сад детства? Может
быть, если бросить всё и отправиться в ту сторону, где всегда туман и посёлки забытые богом — Хииденсельга,
Салми, Видлица, Погранкондуши, поворот на грунтовую дорогу на Суоярви, ведущую к краю мира, может быть
получится снова попасть в то прекрасное, забытое, отрицаемое современностью прошлое...» Взгляд его
скользит по надписи на одном из гаражей-ракушек: «Нового года не будет. Дед мороз принял Ислам». Будто не
заметив её, заводит он свой мотор и едет вроде бы Петербург, но другой дорогой, описывая круг по восточному
берегу...
Как будто раскачивается он на тарзанке над гладью реки, когда едет к перекрёстку, где есть поворот направо и
налево, и падает вводу, когда решается повернуть в «неправильном” направлении. Падает и идёт камнем на дно
влекомый непонятной неведомой силой...
Лишь на несколько минут остановился он в своей деревне, боясь разрушить своим появлением этот, казавшийся
хрупким, мир. Лишь мгновение смотрел он на свою избушку, на движения рук матери в окне, кажется зовущих
кого-то, может быть его самого — ещё ребенка, из сада. Прикоснулся он к притоптанной траве возле калитки, к
самой калитке с металлическим ящиком «для писем и газет», сорвал несколько ягод ирги свисавших с
разросшегося перед домом кустарника и продолжил свой путь... Но не поехал он в Петербург, а свернул на
Тверь, и так двигался дальше, дальше, дальше.
И приснился ему сон во сне, будто крадёт он хлеб из школьной столовой и несет домой. И читает он с этих
кусочков, будто со скрижалей, слова. И слова эти о мире прошлого. О том, что и жившие тогда люди не знали, а
если и знали, то забыли. Проснувшись же видит он на соседнем с собой сидении хлеб перешедший из одного
сна в другой и понимает, что украденный хлеб этот — метафора времени, которое просто так, потребовав в
магазине, не получить, что даётся оно только хитростью. И эти два куска черного хлеба лежащие теперь рядом с
ним, говорят о том, что он-то как раз и перехитрил мироздание, и украл время.

А в это время матери его — Елене Александровне, которая также спала и во сне тосковала по исчезнувшему
сыну, снилось как люди ходят по каменному кругу и что никак им из него не вырваться. Только короткий
перерыв на отдых дозволен им невидимыми надсмотрщиками. Остановиться нельзя - затопчут. Но вот Валера,
один из описывающих круги, находит едва заметную щель в этой, казавшейся глухой стене, щель ведущую в
пещеру, и заходит в нее. И становится он молитвенником за человечество, но чтобы его не беспокоили —
вешает у входа в свою келью звоночек, издающий до того красивый звук, что если и звенит он при появлении
незваного гостя — то никакого беспокойства не доставляет, а напротив, ещё больше радует душу.
Ехал Валя и давал имена безымянным ручьям и рекам, до которых не дошли руки косматых геологов и занятых
куда более важными вещами чиновников. И складывал он эти названия в строки и строфы и они
разворачивались перед его автомобилем скатертью, по которой и ехал он через тайгу, тундры и города, в
которых говорили на другом, будто бы, языке, более ласковом и певучем...
Но если у времени нет конца и края, то есть он у России. Вот потому-то и путешествие его в какой-то момент
закончилось. И там, на одной из дальних околиц великой Родины, снова пришёл ему сон во сне. Что стоит их
избушка невредимая, но в другом месте - на берегу холодного моря-океана, но как будто это и было всегда её
место, просто он этого не замечал. И заходит он внутрь, и видит свою мать сидящую на кровати, погружённую в
тоску и не замечающую его появления. И тогда он обнимает её со спины, но видит в этот момент в окне
дымящийся храм и ворона сидящего на его крыше в облаке пепла... И поднимает он сплетенные руки свои и
матери, и видит и их, и черного ворона, и причудливый рисунок от дыма горящей колокольни соединённые в
одном образе, будто на картине созданной неведомым художником.
Просыпается Валера в своём сне и только теперь вспоминает о матери. Где же она теперь? Как я мог оставить её
одну, ничего не сообщив о том, куда направляюсь? И ещё вспоминает он, что когда-то в детстве постоянно
представлялось ему в чёрно-белых тонах одна и та же картина, что сидят они с матерью на деревянных
скамейках в электричке и едут куда-то - он свернулся у неё на руках, а она задумчиво смотрит куда-то впереди
себя и и крепко его обнимает...
И тогда он пустился в обратный путь, в каждом городе заезжая на почту и спрашивая, нет ли чего-нибудь для
него, и всякий раз видя своё имя на отправлении, удивлялся: «Надо же, я существую. А я думал, что я всего
лишь плод своей фантазии.» Да, письма, которые Елена Александровна складывала в коробку из под конфет
доходили да него по волшебству, так как была эта коробка волшебной и переносила письмо именно туда, в тот
город, где в тот момент находился заветный получатель.
Вот приезжает Валера в поселение, окруженное холодными равнинами и горящими нефтяными вышками и
заходит на почту, где в очереди стоит человек и пытается получить посылку.
- Анвар бригадир. У меня в качестве получателя значится имя — Анвар бригадир. Вы должны показать мне
паспорт в котором написано Анвар-бригадир, - строго говорит почтальонша.
В ответ только растерянное лицо просителя.
- Да вы же понимаете, что это абсурд, - вступается за незадачливого строителя Валерий. - Не может быть
человека с фамилией Бригадир. Это просто чья-то ошибка...
- Я всё понимаю, но я не имею права...
- Что же вы думаете, что однажды здесь появится настоящий Анвар Бригадир и предъявит свои права на это
отправление? Смилуйтесь над человеком...
- Не могу.... Дайте мне спокойно доработать до пенсии... - отвечает служащая, и уже Анвару говорит:
- Напишите тому, кто это вам отправил, пусть напишет заявление: «Прошу считать того-то тем-то».
Узбек обреченно кивает и уходит, опустив голову.
- Каждый день он сюда приходит, каждый день, - сокрушается работница почты, когда печальный посетитель
уже скрылся за дверями.
- Как, каждый день? Что ж это вы. Он получается, не может....
И Валерий кидается на улицу, но Анвара уже и след простыл.

В печали возвращается он и получает своё третье письмо:
«Час 30 ночи. Не сплю. Вот уже 2 года и 6 месяцев не вижу тебя но помню и жду...
Купила рамку под то фото, где мы вдвоём в Выборге. Завтра куплю ещё одну под фото где куришь и смеешься.
Я тебя на этом фото ежевечерне целую в глаза. «Прикурносимся» - как ты говорил. Человек без веры и надежды
— живой труп. Не хочу быть трупом.
Где же ты, в психушке, в тюрьме, в рабстве? Нет ответов ниоткуда.
Симонов помогает. Люблю тебя, мама.»
Как туман, будто во сне прошли перед глазами его эти слова. Куда отвечать? Когда это было написано? В каком
году, в каких пределах, земных, небесных? Может ли ответное письмо его преодолеть время, или так и
затеряется оно в ветрах и снегах, в дождях, в океанах...
Надо ехать домой... Там, во дворе его дома по улице Дружбы Народов, рядом с финским кладбищем сойдутся
дороги времени и пространства, потому что это дом. Потому что иначе быть не может. На балконе мама,
Гудочек, как он её называл, как ни в чем не бывало будет стоять так, словно он отлучился на каких-нибудь
полчаса в магазин....
И пускается он в путь, через серые, невзрачные сибирские города, окруженные городирнями ТЭЦ, болотами и
трубами, будто нитями какой-то страшной металлической паутины...
Вот приезжает он в следующий город, и в очереди на почте слышит разговор:
- А вы любите ветер?
- Очень!
- Я тоже...
- Может быть когда-нибудь прогуляемся вместе в ветреный день?
- Давайте, а вы какой ветер любите — северный или южный?
- Я северный, а вы?
- Так удивительно и странно. Я тоже люблю северный.
- Ну, значит, решено. До встречи в ветреный день. Так, стало быть, запишите мой телефон...
- Записываю. Как вас зовут?
- Ветер... Меня зовут Ветер...
Вот подходит, наконец, Валерина очередь, и он читает четвёртое письмо:
«А знаешь, чему я больше всего обрадовалась? Фотографии твоей левой руки. Целовала каждый твой пальчик,
это письмо, крепко, крепко прижимала к сердцу... Сегодня это письмо положу под подушку. Может приснишься
мне, может увижу тебя хоть во сне... Единственное, что дает мне надежду — это последние слова, написанные
тобой в дневнике.”
“Как же так... - думал Валя, - почему моя любовь так конечна, а её так постоянна. И почему если есть такая
любовь — не может она быть всеобщей... Не это ли был бы лучший мир...”
И он ехал всё дальше, дальше.. Проносились мимо него уральские города с кирпичными замками-фабриками,
проплывали как облака города центральной России с пухлыми как коты бревенчатыми избами и резными
палисадами. Вот в одном из маленьких старых русских городов заходит он на почту, где человек пишет
открытку вслух:
«Вере О. От Василия Васильевича по случаю декабрьского снегопада.»

- Так ведь нынче не декабрь. - вмешался Валерий.
- Сейчас быстро идёт время... А приходилось ли вам слышать, что в тот момент, когда человек умирает, он
становится на несколько грамм легче? - неожиданно сменил тему незнакомец.
- Да, приходилось...
- Так это знаете почему? Потому что в это самое мгновение ему обчищают карманы! - и Василий Васильевич
залился истерическим смехом. - А вы знаете, что те, кто живёт в хрущёвках, живут вечно?
- Это почему же?
- А потому. Хрущёв умирать не велел. Гроб из хрущёвки не вынести, как ни крути. А нос у интеллигентов
знаете почему такой формы? От очков, исключительно от очков! Ха-Ха-Ха
Но когда рассмеялся в последний раз незнакомец, понял Валя, что смех этот как две капли воды похож на его
собственный...
Вот читает он пятое письмо:
“22.08. День рождения бабушки Маши. Как долго я живу не зная ничего о тебе. Почему так случилось? Жива я,
но всю качает, но всю качает из стороны в сторону. Хожу будто пьяная. Здоровье уходит, постарела очень. Боюсь
прихода зимы... Всё плохо, всё убивает — вонь, духота, холод...Господи, куда же ты отлучился, так долго нет
твоей милости к нам грешным. Хоть бы маленькое послабление моим бедам, болям. Дай господи хоть немного
силы, терпения, если у тебя будет хоть одна свободная минутка! Валерочка, я целую тебя, жду, люблю. Целую
глаза, губки... Прикурносимся. Фото твоё на моей полке в моей комнате.»
И ехал он дальше, через мшистые поляны, и зарастающие чертополохом и борщевиком деревни с врастающими
в землю деревянными скелетами домов, и диковинные, никогда не существовавшие звери, кусали его руки, и не
было ничего приятнее этих укусов. И заходил он в эти остовы старых изб и люди в них, бывшие жильцы,
словно мертвецы стояли перед мутными зеркалами, рычали звериным рыком и гримасничали перед своим
отражением, радуясь самим себе, а потом бегали по стенам и по потолкам, словно пауки, только не на четырёх, а
на двух ногах.
В одном из городов заходит наш странник на почту и предъявляет документ для получения последнего письма,
в котором читает он следующие строки:
«Валерочка, мне пока ещё сияет как в тумане маленькая звёздочка, надежды. Этим и живёт моё больное сердце.
Выдержи сердце, дождись, не дай потерять квартиру, она моему сыну очень-очень нужна. Это всё, что есть у
меня, кроме моей любви к тебе, сыночек. Возвращайся, я жду, жду. А убили если вас — то менты, среди них
Колька Минаев.»
На верблюде, должно быть, ехал Плотин по царской дороге, а за ним ещё на четырёхстах верблюдах ехала его
походная библиотека. Ехал он на край тогдашней ойкумены, чтобы доказать право жизни на вечное
существование. Доказать задолго до пророков, так же, как задолго до пророков он заговорил о спасении души.
Ехал он и при каждой почтовой станции спрашивал — нет ли чего-нибудь для него? Вдруг посыльные ночью
обогнали армию императора? Нет ли известий из дома?
Но Плотин никогда больше не побывает на своей Родине - в Александрии. Он вернулся не домой, но в скучный,
душный, технократический Рим, где и провёл остаток своих дней, разрабатывая своё учение... Может быть, если
путник не совершает этот магический круг от дома к чужбине и обратно к дому, то и душе его суждено
повиснуть навеки где-то между первым и вторым небом, так никогда и не достигнув абсолютной высоты?
Вот Валерий заезжает во двор на улице Дружбы народов. Так и красуется надпись на одном из гаражей:
«Нового года не будет...». Ещё примята трава на месте, где он оставляет свою машину. Это следы именно от его
машины, ведь в русской глубинке существует обычай, что если уж застолбил кто-то за собой место на стоянке,
то уж будет оно принадлежать ему до самой смерти.
И видит он свою маму стоящую на балконе и машущую ему рукой. И поднимается он на пятый этаж.
- Что ж ты не позвонил? Так долго тебя не было, - с обычным родительским упрёком встречает его мать, будто
отсутствовал он всего несколько часов. - Что ж, прикурносимся, милый сынок. Но почему же ты не позвонил?

- Мама, прости, просто телефон разрядился, я поэтому не мог... Просто телефон разрядился...