Ѳ JE. Л О Р
„О Ч А Р О В А Н І

%

Я

С О
З Е М

А Н Д Р Е Й

Б

„ П Е Т Е Р Б У Р Г А "

Р О М А

А Л Е К С А Н Д Р А
„ Р О З А

X"

Е Р Е С Т Ъ "

Д Р А М А

А Л Е К С Е Й
„ Ц І П Ь

Е Л О

Р Е М И З
З Л А Т А Я

с irr т J: г £

ѵ г г ъ

1 4

и Ри h ъ
Сбормикъ первый

СПБ.

1913.

ѲЕДОРЪ

СОЛОГУБЪ.

„Очарованія земли", тріолеты
АНДРЕЙ

ЯЛЕКСАНДРЪ

149

РЕМИЗОВЪ.

„Цѣпь златая"

Тнпографія M. M. Стасюлкввчлг
СПБ. В а с . остр., 5 дин., д. 28.

1

БЛОКЪ.

„Роза и крестъ", драма въ 4-хъ дѣйствіяхъ

2011138903

VII

БЪЛЫЙ.

„Петербургъ", романъ, гл. I и II

ЛЛЕКСЪЙ

Стр.

241

ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ.

ОЧЯРОВАНІЯ

ЗЕМЛИ.

Т p i о л е т ы.

Посвящается Ан. Н. Чеботаревской.

I.
В ъ небо ясное гляжу,
И душа моя взволнована,
Дивной тайной зачарована.
В ъ небо ясное гляжу,—
Самъ ли звѣзды вывожу,
Божья-ль тайна въ нихъ закована?
В ъ небо ясное гляжу,
И душа моя взволнована.
>

II.
Природа учится у насъ,
Мы у нея учиться рады.
Межъ ней и нами нѣтъ преграды.
Природа учится у насъ,
И каждый день, и каждый часъ
Полны зиждительной отрады.
Природа учится у насъ,
Мы у нея учиться рады.

III.
Томилось небо такъ свѣтло,
Легко, легко, легко темнѣя.

Звѣзда зажглась, дрожа и мрѣя.
Томилось небо такъ свѣтло,
Звѣзда мерцала такъ тепло,
Какъ надъ улыбкой водъ лилея.
Томилось небо такъ свѣтло,
Легко, легко, легко темнѣя.

Вѣнки свивать и ворожить.
За невысокою грядою,
Надъ тихо движимой водою,
И очи бы навѣкъ смежить.
Вонъ тамъ, за этою грядою,
Должно быть, очень мило жить.

IV.
Тонкій край свой мѣсяцъ долу кажетъ,
Серебристо-алый на востокѣ.
Неба сини все еще глубоки,
Но ужъ край свой мѣсяцъ долу кажетъ,
И заря ужъ розы въ пологъ вяжетъ,
Чтобъ напомнить о суровомъ срокѣ.
Тонкій край свой мѣсяцъ долу кажетъ,
Серебристо-алый на востокѣ.

VII.
Надъ плесомъ маленькой рѣки
Стоить колдунья молодая,
Глядитъ, кого-то поджидая
На плоскомъ берегу рѣки.
Глаза горятъ, какъ угольки,
И шепчетъ про себя, гадая
Надъ плесомъ маленькой рѣки,
Колдунья знойно-молодая.

VIII.

V.
Дивлюсь всему тому, что вижу,
Уродство-ль это, красота-ль.
За далью раскрываю даль,
Дивлюсь всему тому, что вижу,
И землю вкругъ себя я движу,
Какъ движу радость и печаль.
Дивлюсь всему тому, что вижу,
Уродство-ль это, красота-ль.

Зеленая вода гнилого моря,
Какъ отразится въ ней высокая звѣзда?
Такая тусклая и дряхлая вода,
Зеленая вода гнилого моря,
Съ мечтою красоты всегда упрямо споря,
Она не вспыхнетъ блескомъ жизни никогда.
Зеленая вода гнилого моря,
Какъ отразится въ ней высокая звѣзда?
Сивашъ. Крымъ.

VI.
Вонъ тамъ, за этою грядою,
Должно быть, очень мило жить,

IX.
В ъ полдень мертвенно зеленый
Цвѣтъ воды безъ глубины,

Какъ же ты въ лучахъ луны
Свѣтишь, мертвенно зеленый?
Кто придетъ къ тебѣ, влюбленный,
В ъ часъ лукавой тишины,
О, безумный, о, зеленый
Цвѣтъ воды безъ глубины?
Сивашъ. Крымъ.

Цвѣточный пышный твой вѣнецъ
В ѣ щ а е т ъ смерть тебѣ, агава.
Твоя любовь тебѣ отрава,
Твой сахаръ—жесткій леденецъ.
Цвѣти, безумная агава,
Цвѣтеньемъ празднуй свой конецъ.
Батумъ.

XIII.

X.
Утонулъ я въ горной рѣчкѣ,
Захлебнулся мутною водой,
Захлестнулся жаркою рудой.
Утонулъ я въ горной рѣчкѣ,
Надъ которою овечки
Рѣзво щиплютъ верескъ молодой.
Утонулъ я въ горной рѣчкѣ,
Захлебнулся мутною водой.

Еще арба влечется здѣсь волами,
Еще въ пыли и въ лужахъ долгій путь
Еще окрестъ томительная жуть,
Я въ небѣ надъ арбами и волами,
И надъ папахами и надъ ослами
Спѣшитъ Икаръ надкрылья развернуть
И пусть арба, влекомая волами,
Проходить медленный и трудный путь.
Кавказъ.

Кавказъ.

XI.
Лиловый очеркъ снѣжныхъ горъ
В ъ туманѣ тонетъ на закатѣ.
Душа тоскуетъ объ утратѣ.
Лиловый очеркъ снѣжныхъ горъ
Замкнулъ плѣнительный просторъ
Стѣной въ мечтательной палатѣ.
Лиловый очеркъ снѣжныхъ горъ
В ъ туманѣ тонетъ на закатѣ.

XII.
Цвѣти, безумная агава,
Цвѣтеньемъ празднуй свой конецъ.

XIV.
Вздыхаетъ подъ ногами мохъ,
Дрожать березки нѣжно, томно,
Закрылся л ѣ с ъ туманомъ скромно,
И только лѣсъ, и только мохъ,
И пѣсня—стонъ, и слово—вздохъ.
Земля миражъ, и небо темно.
О, милый лѣсъ! о, нѣжный мохъі
Березки, трепетныя томно!

XV.
Сердце дрогнуло отъ радости.
Снова сѣверъ, снова дождь.
Снова нѣженъ мохъ, и тощъ,—

И уныніе до радости,
И томленіе до сладости,
И мечтанья тихихъ рощъ,
И дрожитъ душа отъ радости,—
Милый с ѣ в е р ъ ! милый дождь!

XVI.
Воздухъ, пестрый отъ дождя,
Снова милъ и снова с в ѣ ж ъ .
Ножки дѣтскія потѣшь
Мелкимъ брызганьемъ дождя.
Дождь, надъ рощею пройдя,
Т ѣ н ь укромную разнѣжь.
Послѣ вешняго дождя
Воздухъ снова милъ и свѣжъ.

XVII.
— Солнце, которому больно!
Что за нелѣпая ложь!
Гдѣ ты на небѣ найдешь
Солнце, которому б о л ь н о ? —
Солнце, смѣяться довольно!
Если во мнѣ ты поешь,
Развѣ-жъ поешь ты безбольно?
Развѣ же боль эта—ложь?

XVIII.
Господь

прославить

небо, и небо — благость Божью,
но чѣмъ же ты живешь?
и травы, и звѣри в ъ темномъ л ѣ с ѣ ,
в с ѣ знаюгъ свой предѣлъ,

Смотри,

лѣса,

И кто въ широкомъ мірѣ, к а к ъ ты, какъ ты, ничтожный,
бѣжитъ отъ Божьихъ стрѣлъ?
Господь ликуетъ въ небѣ, все небо — Божья слава, но
чѣмъ же ты живешь?
Отвергнулъ ты источникъ, и къ устью не стремишься,
и все, чтб с к а ж е ш ь — л о ж ь .
Ты даже самъ с ъ собою в ъ часы ночныхъ раздумій
безсиленъ и не смѣлъ.
Все небо — Божья слава, весь міръ — свидѣтель Бога,
но чѣмъ же ты живешь?
Учись у Божьихъ птичекъ, узнай свою свободу, стремленье и предѣлъ.
XIX.
В ъ очарованьи здѣшнихъ мѣстъ
Какой же д е н ь не встанетъ ясенъ?
И р а з в ѣ путь мой не прекрасенъ
В ъ очарованьи здѣшнихъ мѣстъ?
Преображаю все окрестъ,
И знаю,—подвигъ не напрасенъ.
В ъ очарованьи здѣшнихъ мѣстъ
Какой же день не будетъ ясенъ!

XX.
Душой росы, не выпитой пространствомъ,
Д ы ш а л ъ зеленый лугъ, улыбчивъ небесамъ.
Душа моя во тьмѣ влеклася по лѣсамъ,
Упоена въ безмѣрности пространствомъ
И въ измѣняемости постоянствомъ,
И я былъ весь, и снова былъ я в ъ мірѣ самъ,
Когда душой, не выпитой пространствомъ,
Зеленый лугъ д ы ш а л ъ , улыбчивъ небесамъ.

Рождаетъ сердце в ъ пѣсняхъ и радость и печаль.
Земля, рождай мнѣ больше в е с е л ь е м ъ пьяныхъ розъ,
Чтобъ чаши ихъ обрызгать росою горькихъ слезъ.
Рождаетъ сердце в ъ пѣсняхъ и радость и печаль.
Я радъ тому, что будетъ, и прошлаго мнѣ жаль,
Но встрѣчу пѣсней вѣрной и грозы и морозъ.
Рождаетъ сердце в ъ пѣсняхъ и радость и печаль.
Земля, рождай мнѣ больше в е с е л ь е м ъ пьяныхъ розъ!

XXII.
Что можетъ б ы т ь лучше дороги лѣсной
В ъ полуденной, нѣжно-спасающей мглѣ!
Свой духъ притаился з д ѣ с ь в ъ каждомъ стволѣ.
Чтб можетъ быть лучше дороги лѣсной,
Особенно въ полдень румяной весной,
Когда е щ е холодъ таится в ъ землѣ!
Что можетъ быть лучше дороги лѣсной
В ъ спасающей, милой, полуденной мглѣ!

XXIII.
Милая прохлада,—мгла среди полей.
За оградой сада сладостный покой.
Что-жъ еще намъ надо в ъ тишинѣ такой!
Подышать ты радо, небо, мглой полей,
Но в ъ мою прохладу молній не пролей,
Не нарушь услады,—грезы надъ рѣкой.
Т а к ъ мила прохлада мглы среди полей!
Такъ в ъ оградѣ сада сладостенъ покой!

День золотистой пылью
Глаза туманитъ мнѣ.
Міръ зыблется во снѣ,
Я в ь заслоняя пылью,
И къ сладкому безсилью
Клонясь, и къ тишинѣ.
День золотистой пылью
Глаза отводитъ мнѣ.

XXV.
Куполъ церкви, крестъ и небо,
И вокругъ печаль полей,—
Что спокойнѣй и свѣтлѣй
Этой ясной жизни неба?
И скажи мнѣ, другъ мой, гдѣ бы
Возносилася святѣй
Къ благодатнымъ тайнамъ неба
Сказка легкая полей!

XXVI.
Л ѣ с ъ и въ наши дни, какъ прежде,
Тайны вѣщія хранитъ.
Та же пѣсня в ъ глубинѣ
Лѣтомъ солнечнымъ поется.
Лѣшій кружить и обходить
Тамъ и нынче, какъ и встарь.
Л ѣ с ъ не все, что знаетъ, скажетъ,
Тайну вѣщую храня.

XXVII.

XXX.

Огонекъ въ лѣсной избушкѣ
За деревьями мелькнулъ.
Задымился росный лугъ.
Огонекъ поникъ въ туманѣ.
Огороженная мглою,
За холмомъ стоить луна.
Огонекъ в ъ лѣсной избушкѣ
За туманами потухъ.

Какъ на куртинѣ узкой маки,
Заря пылаетъ. Садъ расцвѣлъ
Д ы х а н ь е м ъ сладкихъ матіолъ.
Прохлады росной жаждутъ маки,
Я за оградой сада злаки
Мечтаютъ о лобзаньяхъ пчелъ.
Заря пылаетъ. Дремлютъ маки.
Садъ матіолами расцвѣлъ.
Oppo.

XXVIII.
Долина пьетъ полночный холодъ,
То съ каплей меда райскихъ сотъ,
То съ горькой пустотой высотъ.
Долина пьетъ полночный холодъ.
Долга печаль, и скученъ голодъ
Тоски обыденныхъ красотъ.
Долина пьетъ полночный холодъ
Тоской синѣющихъ высотъ.

XXIX.
Луна взошла, и долъ вздохнулъ
Молитвой росъ въ шатрѣ тяжеломъ.
Моя любовь въ краю веселомъ.
Луна взошла, и долъ вздохнулъ.
Лугамъ приснится грозный гулъ,
Морямъ—луна надъ тихимъ доломъ.
Луна взошла, и долъ вздохнулъ
Молитвой росъ въ шатрѣ тяжеломъ.

АНДРЕЙ БЪЛЫЙ.

ПЕТЕРБУРГЪ.
Р О М А Н Ъ .

ПРОЛОГЪ.
Ваши превосходительства, высокородія, благородія, граждане!
Что есть Русская Имперія наша?
Русская Имперія наша есть географическое единство, что
значить: часть извѣстной планеты. И Русская Имперія заключаетъ: во-первыхъ—великую, малую, б ѣ л у ю и червонную Русь;
во-вторыхъ—грузинское, польское, казанское и астраханское
царство; в ъ третьихъ, она заключаетъ... Но—прочая, прочая,
прочая.
Русская Имперія наша состоитъ изъ множества городовъ:
столичныхъ, губернскихъ, уѣздныхъ, заштатныхъ; и д а л ѣ е : —
изъ первопрестольнаго града и матери градовъ русскихъ.
Г р а д ъ первопрестольный — Москва; и мать градовъ русскихъ есть Кіевъ.
Петербургъ, или Санктъ-Петербургъ, или Питеръ ( ч т о то же) подлинно принадлежитъ Россійской Имперіи. Я Царьградъ, Константиноградъ (или, какъ говорятъ, Константинополь) принадлежитъ по праву наслѣдія. И о немъ распространяться не будемъ.
Распространимся болѣе о Петербургѣ: есть—Петербургъ,
или Санктъ-Петербургъ, или Питеръ (что—то же). На основ а м и т ѣ х ъ же сужденій Невскій Проспектъ есть петербургскій
.Проспекты

!

ff

Невскій Проспектъ обладаетъ разительнымъ свойствомъ:
онъ состоять изъ пространства для циркуляціи публики; нумерованные дома ограничиваютъ его; нумерація идетъ в ъ
порядкѣ домовъ, — и поиски нужнаго дома весьма облегчаются. Невскій Проспектъ, к а к ъ и всякій проспектъ, е с т ь
публичный Проспектъ; то-есть: проспектъ для циркуляціи
публики (не воздуха, напримѣръ); образующіе его боковыя
границы дома суть — гм... да:... для публики. Невскій Проспектъ по вечерамъ освѣщается электричествомъ. Днемъ ж е
Невскій Проспектъ не требуетъ освѣщенія.
Невскій Проспектъ прямолинеенъ (говоря между нами),
потому что онъ—европейскій проспектъ; всякій же европейскій проспектъ есть не просто проспектъ, а (какъ я уже сказалъ) проспектъ европейскій, потому что... да...
Потому-то Невскій Проспектъ—прямолинейный проспектъ.
Невскій Проспектъ—немаловажный проспектъ в ъ с е м ь не
русскомъ—столичномъ—градѣ. Прочіе русскіе города представляютъ собой деревянную кучу домишекъ.
И разительно отъ нихъ в с ѣ х ъ отличается Петербургъ.
Если же вы продолжаете утверждать нелѣпѣйшую легенду—существованіе полуторамилліоннаго московскаго населенія,—то придется сознаться, что столицей будетъ Москва,
ибо только въ столицахъ б ы в а е т ъ полуторамилліонное населеніе; а в ъ городахъ же губернскихъ никакого полуторамилліоннаго населенія нѣтъ, не бывало, не будетъ. И согласно*
нелѣпой легендѣ окажется, что столица не Петербургь.
Если же Петербургъ не столица, то—нѣтъ Петербурга..
Это только кажется, что онъ существуетъ.
Какъ бы то ни было, Петербургъ не только намъ кажется,
но и оказывается—на картахъ: в ъ видѣ двухъ д р у г ь в ъ д р у г ѣ
сидящихъ кружковъ с ъ черной точкою въ центрѣ; и изъ этой
вотъ математической точки, не имѣющей измѣренія, з а я в л я е т е
онъ энергично о томъ, что онъ—есть: оттуда, изъ этой вотъ
точки несется потокомъ рой отпечатанной книги; несется изъ.
этой невидимой точки стремительно циркуляръ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,
въ которой повѣствуется объ одной достойной особѣ,
ея умственныхъ играхъ и эфемерности бытія.

Б ы л а ужасная пора.
О ней с в ѣ ж о воспоминанье.
О ней, друзья мои, для в а с ъ
Начну с в о е п о в ѣ с т в о в а н ь е , —
П е ч а л е н ъ будетъ мой р а з с к а з ъ .
П у ш к и н ъ.

Аполлоне Аполлоновичб Аблеухоѳе.
Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ былъ весьма почтеннаго рода: онъ имѣлъ своимъ предкомъ Адама. И это не
главное: несравненно важнѣе здѣсь то, что благородно рожденный предокъ б ы л ъ Симъ, то-есть самъ прародитель семитскихъ, хесситскихъ и краснокожихъ народностей.
Здѣсь мы сдѣлаемъ переходъ къ предкамъ не столь удаленной эпохи.
Эти предки (такъ кажется) проживали въ киргизъ-кайсацкой ордѣ, откуда въ царствованіе императрицы Анны Іоанновны доблестно поступилъ на русскую службу мирза АбъЛай, прапрадѣдъ сенатора, получившій при христіанскомъ
крещеніи имя Андрея и прозвище Ухова. Т а к ъ о семъ выходцѣ изъ нѣдръ монгольскаго племени распространяется
Гербовникъ Россійской
И м п е р і и . Для краткости
послѣ былъ превращенъ Абъ-Лай-Уховъ въ Аблеухова просто.
Этотъ прапрадѣдъ, какъ говорятъ, оказался истокомъ
рода.
Сѣрый лакей с ъ золотымъ галуномъ пуховкою стряхивалъ
пыль с ъ письменнаго стола;

въ открытую дверь

заглянулъ

колпакъ повара.
— „Самъ-то, вишь, всталъ..."
— „Обтираются
фію..."

одеколономъ, скоро

пожалуютъ

къ ко-

— „Утромъ почтарь говорилъ, будто барину—письмецо
изъ Гишпаніи: съ гишпанскою маркою".
— „Я вамъ вотъ что замѣчу: меньше бы вы въ письма-то
совали свой нось..."
— „Стало быть: Анна Петровна..."
— „Ну и—стало-быть..."
— „Да я, такъ себѣ... Я—что: ничего..."
Голова повара вдругъ пропала. Аполлонъ Аполлоновичъ
Аблеуховъ прошествовалъ въ кабинетъ.
Лежащій на столѣ карандашъ поразилъ вниманіе Аполлона Аполлоновича. Аполлонъ Аполлоновичъ принялъ намѣренье: придать карандашному острію отточенность формы.
Быстро онъ подошелъ къ письменному столу и схватилъ...
прессъ-папье, которое долго онъ вертѣлъ въ глубокой задумчивости прежде чѣмъ сообразить, что въ рукахъ у него
прессъ-папье, а не карандашъ.
Разсѣянность проистекла оттого, что въ сей мигъ его
осѣнила глубокая дума; и тотчасъ же, въ неурочное время,
развернулась она въ убѣгающій мысленный ходъ (Аполлонъ
Аполлоновичъ спѣшилъ въ У ч р е ж д е н і е). В ъ „Д н е вн и к ѣ " , долженствующемъ появиться въ годъ его смерти въ
повременныхъ изданіяхъ, стало страничкою больше.
Развернувшій мысленный ходъ Аполлонъ Аполлоновичъ
записывалъ быстро: записавъ этотъ ходъ, онъ подумалъ:
„Пора и на службу". И прошелъ въ столовую откушивать
кофей свой.
Предварительно съ какою-то непріятной настойчивостью
сталъ допрашивать онъ камердинера старика:
— „Николай Аполлоновичъ всталъ?"
— „Никакъ нѣтъ: еще не вставали..."
Аполлонъ Аполлоновичъ недовольно потеръ переносицу:
— „Ээ... скажите: когда же—скажите—Николай Аполлоновичъ, такъ сказать..."
— „Да встаютъ они поздновато-съ..."
— „Ну, какъ поздновато?"

И тотчасъ, не дожидаясь отвѣта,

прошествовалъ къ ко-

фею, посмотрѣвъ на часы.
Б ы л о ровно половина десятаго.
В ъ десять часовъ онъ, старикъ, уѣзжалъ въ Учрежденіе.
Николай Аполлоновичъ, юноша, поднимался съ постели—
черезъ два часа пос. ѣ. Каждое утро сенаторъ освѣдомлялся
о часахъ пробужденія. И каждое утро онъ морщился.
Николай Аполлоновичъ былъ сенаторскій сынъ.

Словоліз, быas о HS Главой Учреждения...
Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ отличался поступками
доблести; не одна упала звѣзда на его золотомъ расшитую
грудь: звѣзда Станислава и Анны, и даже: даже Бѣлый
Орелъ.
Лента, носимая имъ, была синяя лента.
А недавно изъ лаковой красной коробочки на обиталищѣ
патріотическихъ чувствъ возсіяли лучи брилліантовыхъ знаковъ, то-есть орденскій знакъ: Александра Невскаго.
Каково же было общественное положеніе изъ небытія
возставшаго здѣсь лица?
Думаю, что вопросъ достаточно неумѣстенъ: Аблеухова
знала Россія по отмѣнной пространности имъ произносимыхъ
рѣчей; эти рѣчи, не разрываясь, сверкали и безгромно струили
какіе-то яды на враждебную партію, въ результатѣ чего предложеніе партіи тамъ, гдѣ слѣдуетъ, отклонялось. Съ водвореніемъ Аблеухова на отвѣтственный постъ Департаментъ
девятый бездѣйствовалъ. Съ Департаментомъ этимъ Аполлонъ Аполлоновичъ велъ упорную брань и бумагами и, гдѣ
нужно, рѣчами, способствуя ввозу въ Россію американскихъ
сноповязалокъ (Департаментъ девятый за ввозъ не стоялъ).
Рѣчи сенатора облетѣли всѣ области и губерніи, изъ которыхъ иная въ пространственномъ отношеніи не уступитъ
Германіи.
Аполлонъ Аполлоновичъ былъ главой Учрежденія: ну,
т о г о... какъ его?

Сповомъ, б ы л ъ главой Учрежденія, разумѣется, извѣстнаго
вамъ.
Если сравнить худосочную, с о в е р ш е н н о невзрачную фигурку моего почтеннаго мужа с ъ неизмѣримой громадностью
имъ управляемыхъ механизмовъ, можно было-бъ надолго,
пожалуй, предаться наивному удивленію; но в ѣ д ь вотъ —
удивлялись рѣшительно в с ѣ в з р ы в у умственныхъ силъ, источ а е м ы х ъ этою вотъ черепною коробкою н а п е р е к о р ъ всей
Россіи, н а п е р е к о р ъ большинству Департаментовъ, за исключеніемъ одного: но глава того Департамента, вотъ ужъ скоро
два года, замолчалъ по в о л ѣ с у д е б ъ подъ плитой гробовой.
Моему сенатору только-что исполнилось шестьдесятъ-восемь лѣтъ; и лицо его, б л ѣ д н о е , напоминало и с ѣ р о е прессъпапье (въ минуту торжественную), и — папье-маше ( в ъ ч а с ъ
досуга); каменные сенаторскіе глаза, окруженные чернозеленымъ проваломъ, в ъ минуты усталости казались синѣй и громаднѣй.
О т ъ себя е щ е скажемъ: Яполлонъ Яполлоновичъ не волновался нисколько при созерцаніи совершенно з е л е н ы х ъ
своихъ и увеличенныхъ д о громадности ушей на кровавомъ
ф о н ѣ горящей Россіи. Т а к ъ б ы л ъ онъ недавно изображенъ:
на заглавномъ листѣ уличнаго юмористическаго журнальчика,
одного изъ т ѣ х ъ „ж и д о в с к и х ъ " журнальчиковъ, кровавыя
обложки которыхъ на кишащихъ людомъ проспектахъ размножались в ъ т ѣ дни с ъ поразительной быстротой...

Сѣверовостокб.
В ъ дубовой столовой р а з д а в а л о с ь хрипѣнье часовъ; кланяясь и шипя, куковала с ѣ р е н ь к а я кукушка; по знаку старинной кукушки с ѣ л ъ Яполлонъ Яполлоновичъ передъ фарфоровой чашкою и отламывалъ теплыя корочки б ѣ л а г о хлѣба.
И за кофіемъ свои прежніе годы вспоминалъ Яполлонъ Яполлоновичъ; и за к о ф і е м ъ — д а ж е , д а ж е — п о ш у ч и в а л ъ онъ:
— „Кто всѣхъ, Семенычъ, п о ч т е н н ѣ е ? "

— „Полагаю я, Яполлонъ Яполлоновичъ,

что почтеннѣе

всѣхъ—дѣйствительный тайный совѣтникъ".
Яполлонъ Яполлоновичъ улыбнулся однѣми губами:
— „И не т а к ъ полагаете: в с ѣ х ъ почтеннѣе—трубочисты.."
Камердинеръ зналъ уже окончаніе каламбура: но о б ъ
этомъ онъ изъ почтенья—молчокъ.
— „Почему же, баринъ,

осмѣлюсь спросить, такая

честь-

трубочисту?"
—

„Предъ дѣйствительнымъ тайнымъ совѣтникомъ, Семе-

нычъ, сторонятся..."
— „Полагаю, ч т о — т а к ъ , в а ш е высокопрев-ство..."
— „Трубочисты.. П е р е д ъ нимъ посторонится и дѣйствитальный тайный совѣтникъ, потому что: запачкаетъ трубочистъ".
— „Вотъ

оно к а к ъ - с ъ " — в с т а в и л ъ

почтительно

камерди-

неръ...
— „Такъ-то вотъ: только есть должность почтеннѣе..."
И тутъ же прибавилъ:
— „Ватерклозетчика..."
— „Пфф!..."
— „Самъ трубочисты передъ нимъ посторонится, а не
только дѣйствительный тайный совѣтникъ..."
И—глотокъ кофея. Но замѣтимъ же: Яполлонъ Яполлоновичъ б ы л ъ в ѣ д ь самъ—дѣйствительный тайный совѣтникъ.
— „Вотъ-съ, Яполлонъ Яполлоновичъ, тоже б ы в а л о : Янна
Петровна мнѣ с к а з ы в а л а . . . "
При словахъ же

„Янна

Петровна"

сѣдой

камердинеръ

осѣкся.
— „Пальто с ѣ р о е - с ъ ? "
— „Пальто с ѣ р о е . . . "
— „Полагаю я, что с ѣ р ы я и перчатки-съ?"
— „Нѣтъ, перчатки мнѣ замшевыя..."
— „Потрудитесь,
ждать-съ:

вѣдь

ваше

перчатки-то

б е—сѣверозападъ".

высокопревосходительство,
у насъ

обо-

в ъ шифоньеркѣ: полка

Аполлонъ Аполлоновичъ только разъ вошелъ въ мелочи
жизни: онъ однажды продѣлалъ ревизію своему инвентарю;
инвентарь былъ регистрированъ въ порядкѣ и установлена
номенклатура всѣхъ полокъ и полочекъ; появились полочки
подъ литерами: а, б е , це; а четыре стороны полочекъ приняли
обозначеніе четырехъ сторонъ свѣта.
Уложивши очки свои, Аполлонъ Аполлоновичъ отмѣчалъ
у себя на реестрѣ мелкимъ, бисернымъ почеркомъ: очки,
полка—бе и С В, то-есть, сѣверовостокъ; копію же съ реестра
получилъ камердинеръ, который и вытвердилъ направленія
принадлежностей драгоцѣннаго туалета; направленія эти порою
во время безсонницы безошибочно онъ скандировалъ наизусть.
В ъ лакированномъ домѣ житейскія грозы протекали безшумно; тѣмъ не менѣе грозы житейскія протекали здѣсь гибельно: событиями не гремѣли онѣ; не блистали въ сердца
очистительно стрѣлами молній; но изъ хриплаго горла струей
ядовитыхъ флюидовъ вырывали воздухъ онѣ; и крутились въ
сознаніи обитателей мозговыя какія-то игры, какъ густые пары
въ герметически закупоренныхъ котлахъ.

Бароне, борона.
Со стола поднялась холодная длинноногая бронза; ламповый абажуръ не сверкалъ фіолетоворозовымъ тономъ, расписаннымъ тонко: секретъ этой краски девятнадцатый в ѣ к ъ
потерялъ; стекло потемнѣло отъ времени; тонкая роспись потемнѣла отъ времени тоже.
Золотыя трюмо въ оконныхъ простѣнкахъ отовсюду глотали гостиную зеленоватыми поверхностями зеркалъ; и вонъ
то—увѣнчивалъ крылышкомъ золотощекій амурчикъ; и вонъ
тамъ—золотого вѣнка и лавры, и розаны прободали тяжелыя пламена факеловъ. Межъ трюмо отовсюду поблескивалъ
перламутровый столикъ.
Аполлонъ Аполлоновичъ распахнулъ быстро дверь, опираясь рукой на хрустальную, граненую ручку; по блистаю-

щимъ плитамъ паркетиковъ застучалъ его шагъ; отовсюду
бросились горки фарфоровыхъ бездѣлушечекъ; бездѣлушечки
эти вывезли они изъ Венеціи, онъ и Анна Петровна, тому
н а з а д ъ — тридцать лѣтъ. Воспоминаніе
о туманной лагунѣ,
гондолѣ и аріи, рыдающей въ отдаленіи, промелькнули некстати такъ в ъ сенаторской головѣ...
Тотчасъ же глаза перевелъ на рояль онъ.
Съ желтой лаковой крышки тамъ разблистались листики
бронзовой инкрустаціи; и опять (докучная память!) Аполлонъ
Аполлоновичъ вспомнилъ: бѣлую петербургскую ночь; в ъ
окнахъ широкая тамъ бѣжала рѣка; и стояла луна; и гремѣла рулада Шопена: помнится—игрывала Шопена (не Шумана) Анна Петровна...
Разблистались листики инкрустаціи — перламутра и бронзы _ на коробочкахъ, полочкахъ, выходящихъ изъ стѣнъ.
Аполлонъ Аполлоновичъ усѣлся въ ампирное кресло, гдѣ на
блѣднолазурномъ атласѣ сидѣнья завивались вѣночки, и съ
китайскаго онъ подносика ухватился рукою за пачку нераспечатанныхъ писемъ; наклонилась къ конвертамъ лысая его
голова. В ъ ожиданьи лакея съ неизмѣннымъ „лошади поданы" углублялся онъ здѣсь, передъ отъѣздомъ на службу,
въ чтеніе утренней корреспонденціи.
Такъ же онъ поступилъ и сегодня.
И конвертики разрывались: за конвертомъ конвертъ; обыкновенный, почтовый—марка наклеена косо, неразборчивый
почеркъ.
— „Мм... Такъ-съ, такъ-съ, такъ-съ: очень хорошо-съ..."
И конвертъ былъ бережно спрятанъ.
— „Мм... Просьба..."
— „Просьба и просьба..."
Конверты разрывались небрежно; это—современемъ, потомъ: какъ-нибудь...
Конвертъ изъ массивной сѣрой бумаги — запечатанный,
съ вензелемъ, безъ марки и с ъ печатью на сургучѣ.
— „Мм... Графъ Дубльве... Что такое?.. Просить принять
въ Учрежденіи... Личное дѣло..."

— „Ммм... Aral..."
Графъ Дубльве, начальникъ девятаго департамента, былъ
противникъ сенатора и врагь хуторского хозяйства.
Далѣе... Блѣднорозовый, миніатюрный конвертикъ; рука
сенатора дрогнула; онъ узналъ этотъ почеркъ — почеркъ
Анны Петровны; онъ разглядывалъ испанскую марку, но
конверта не распечаталъ:
— „Мм... деньги..."
— „Деньги были же посланы?"
— „Деньги посланы будутъ!!..."
— „Гмъ... Записать...
Аполлонъ Аполлоновичъ, думая, что досталъ карандашикъ,
вытащилъ изъ жилета костяную щеточку для ногтей и
ею же собирался сдѣлать помѣтку „ о т о с л а т ь о б р а т н о
п о а д р е с у " , какъ...
—

?

"

„ г...
— „Поданы-съ..."
Аполлонъ Аполлоновичъ
шелъ вонъ изъ комнаты.

поднялъ лысую

голову и про-

На стѣнахъ висѣли картины, отливая маслянымъ лоскомъ;
и съ трудомъ черезъ лоскъ можно было увидѣть француженокъ, напоминавшихъ гречанокъ, въ узкихъ туникахъ былыхъ
временъ Директоріи и въ высочайшихъ прическахъ.
Надъ роялемъ висѣла уменьшенная копія съ картины
Давида „Distribution des aigles par Napoléon premier". Картина изображала великаго Императора въ вѣнкѣ и горностайной порфирѣ; къ пернатому собранію маршаловъ простиралъ свою руку Императоръ Наполеонъ; другая рука зажимала жезлъ металлическій; на верхушку жезла сѣлъ тяжелый орелъ.
Холодно было великолѣпье гостиной отъ полнаго отсутствія ковриковъ: блистали паркеты; еслибы солнце на мигъ
освѣтило ихъ, то глаза бы невольно зажмурились. Холодно
было гостепріимство гостиной.
Но сенаторомъ Аблеуховымъ оно возводилось въ принципъ.

Оно запечатлѣвалось: въ хозяинѣ, въ статуяхъ, въ слугахъ,
даже въ тигровомъ темномъ бульдогѣ, проживающемъ гдѣ-то
б л изъ кухни; въ этомъ домѣ конфузились всѣ; уступая мѣсто
паркету, картинамъ и статуямъ, улыбаясь, конфузясь и глотая
слова: угождали и кланялись, и кидались другъ къ другу —
на гулкихъ этихъ паркетахъ; и ломали холодные пальцы въ
порывѣ безплодныхъ угодливостей.
Съ отъѣзда Анны Петровны: безмолвствовала гостиная,
опустилась крышка рояля: не гремѣла рулада.
Да—по поводу Анны Петровны, или (проще сказать) по
поводу письма изъ Испаніи: едва Аполлонъ Аполлоновичъ
прошествовалъ мимо, какъ два юркихъ лакейчика затараторили быстро.
— „Письмо не прочелъ..."
— „Какъ же: станетъ читать онъ..."
— „Отошлетъ?"
— „Да ужъ видно..."
— „Эдакій, прости Господи, камень..."
— „Вы, я вамъ скажу, тоже: соблюдали бы вы словесную
деликатность".
Когда Аполлонъ Аполлоновичъ спускался въ переднюю,
то его сѣдой камердинеръ, спускаясь въ переднюю тоже,
снизу вверхъ поглядывалъ на почтенныя уши, сжимая в ъ
рукѣ табакерку—подарокъ министра.
Аполлонъ Аполлоновичъ остановился на лѣстницѣ и подыскивалъ слово
— „Мм... Послушайте..."
— „Ваше высокопревосходительство?"
Аполлонъ Аполлоновичъ подыскивалъ подходящее слово:
— „Что вообще—да—подѣлываетъ... подѣлываетъ..."
—

—
—
—
—

?

"

„ г...
„Николай Аполлоновичъ".
„Ничего себѣ, Аполлонъ Аполлоновичъ, здраствуютъ..."
„А еще?"
„Попрежнему: затворяться изволятъ и книжки читаютъ".

—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—

„И книжки?"
„Потомъ еще гуляютъ по комнатамъ-съ..."
„Гуляютъ—да, да... И... И? Какъ?
„Гуляютъ... В ъ халатѣ-съ!..."
„Читаютъ, гуляютъ... Такъ... Дальше?"
„Вчера они поджидали къ себѣ..."
„Поджидали кого?"
„Костюмера..."
„Какой такой костюмеръ?"
„Костюмеръ-съ..."
„Гмъ-гмъ... Для чего же такого?"
„Я такъ полагаю, что они поѣдутъ на балъ..."

стерто-сѣрымъ лицомъ; циркулировалъ онъ въ безконечность
проспектовъ, преодолѣвалъ безконечность, безъ всякаго ропота — въ безконечномъ токѣ такихъ же, какъ онъ — среди
лета, грохота, трепетанья пролетокъ, слушая издали мелодичный голосъ автомобильныхъ руладъ и нарастающій гулъ
желтокрасныхъ трамваевъ (гулъ потомъ убывающій снова),
въ непрерывномъ окрикѣ голосистыхъ газетчиковъ.
Изъ одной безконечности убѣгалъ онъ въ другую; и потомъ, спотыкался о набережную; здѣсь приканчивалось все:
мелодичный гласъ автомобильной рулады, желтокрасный
трамвай и всевозможный субъектъ; здѣсь былъ и край земли,
и конецъ безконечностямъ.

— „Ага—такъ: поѣдутъ на балъ..."
Аполлонъ Аполлоновичъ потеръ себѣ переносицу: лицо
его просвѣтилось улыбкой и стало вдругъ старческимъ:
— „Вы изъ крестьянъ?"
— „Точно такъ-съ!"
— „Ну,
такъ вы—знаете ли—баронъ".
»г •
— „Борона у васъ есть?"
— „Борона была-съ у родителя".
— „Ну, вотъ видите, а еще говорите..."
Аполлонъ Аполлоновичъ, взявъ цилиндръ, прошелъ
открытую дверь.

въ

Карета пролетѣла es тумане.
Изморозь поливала улицы и проспекты, тротуары и
крыши; низвергалась холодными струйками съ жестяныхъ
желобовъ.
Изморозь поливала прохожихъ: награждала ихъ гриппами;
вмѣстѣ съ тонкою пылью дождя инфлуэнцы и гриппы заползали подъ приподнятый воротникъ: гимназиста, студента,
чиновника, офицера, субъекта; и субъектъ (такъ сказать,
обыватель) озирался тоскливо; и глядѣлъ на проспектъ

А тамъ-то, тамъ-то: глубина, зеленоватая муть; издалёкадёлека, будто дальше, чѣмъ слѣдуетъ, опустились испуганно
и принизились острова; принизились земли; и принизились
зданія; казалось—опустятся воды, и хлынетъ на нихъ въ этотъ
мигъ: глубина, зеленоватая муть; а надъ этою зеленоватою
мутью въ туманѣ гремѣлъ и дрожалъ, вонъ туда убѣгая,
черный, черный такой Николаевскій мостъ.
В ъ это хмурое петербургское утро распахнулись тяжелыя
двери роскошнаго желтаго дома: желтый домъ окнами выходилъ на Неву. Бритый лакей съ золотымъ галуномъ на
отворотахъ бросился изъ передней подавать знаки кучеру.
Сѣрые въ яблокахъ кони рванулись къ подъѣзду; подкатили
карету, на которой былъ выведенъ стародворянскій гербъ:
единорогъ, прободающій рыцаря.
Молодцеватый квартальный, проходившій мимо крыльца,
поглупѣлъ и вытянулся въ струну, когда Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ въ сѣромъ пальто и въ высокомъ черномъ
цилиндрѣ съ каменнымъ лицомъ, напоминающимъ прессъпапье, быстро выбѣжалъ изъ подъѣзда и еще быстрѣе вбѣжалъ на подножку кареты, на ходу надѣвая черную замшевую перчатку.
Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ бросилъ мгновенный,
растерянный взглядъ на квартальнаго надзирателя, на карету, на кучера, на большой черный мостъ, на пространство

Невы, гдѣ такъ блекло чертились туманныя, многотрубныя
дали, и откуда испуганно поглядѣлъ Васильевскій Островъ.
Сѣрый лакей поспѣшно хлопнулъ каретною дверцею.
Карета стремительно пролетѣла въ туманъ; и случайный,
квартальный, потрясенный всѣмъ видѣннымъ, долго-долго
глядѣлъ чрезъ плечо въ грязноватый туманъ — туда, куда
стремительно пролетѣла карета; и вздохнулъ, и пошелъ;
скоро скрылось въ туманѣ и это плечо квартальнаго, какъ
скрывались въ туманѣ всѣ плечи, в с ѣ спины, всѣ сѣрыя
лица и в с ѣ черные, мокрые зонты. Посмотрѣлъ туда же и
почтенный лакей, посмотрѣлъ направо, налѣво, на мостъ,
на пространство Невы, гдѣ такъ блекло чертились туманныя, многотрубныя дали и откуда испуганно поглядѣлъ Васильевскій Островъ.
Здѣсь, въ самомъ началѣ, долженъ я прервать нить моего повѣствованія, чтобъ представить читателю мѣстодѣйствіе
одной драмы. Предварительно слѣдуетъ исправить вкравшуюся
неточность; въ ней повиненъ не авторъ, а авторское перо:
въ это время трамвай еще не бѣгалъ по городу: это былъ
тысяча девятьсотъ пятый годъ.

Квадраты, параллелипипиды, кубы.
— „Гей, Гей..."
Это покрикивалъ кучеръ...
И карета разбрызгивала во всѣ стороны грязь.
Тамъ, гдѣ взвѣсилась только одна туманная сырость, матово намѣчался сперва, потомъ съ неба на землю спустился—
грязноватый, черноватосѣрый Исакій; намѣчался и вовсе
намѣтился: конный памятникъ Императора Николая; металлически Императоръ былъ въ формѣ Лейбъ-Гвардіи; у подножія изъ тумана просунулся и въ туманъ обратно ушелъ
косматою шапкою николаевскій гренадеръ.
Карета же пролетѣла на Невскій.
Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ покачивался на атласныхъ подушкахъ сидѣнья; отъ уличной мрази его отграни-

чили четыре перпендикулярныя стѣнки; такъ онъ былъ отдѣленъ отъ протекающихъ людскихъ толпъ, отъ тоскливо мокнущихъ красныхъ обертокъ журнальчиковъ, продаваемыхъ
вонъ съ того перекрестка.
Планомѣрность и симметрія успокоили нервы сенатора,
возбужденные и неровностью жизни домашней, и безпомощнымъ кругомъ вращенія нашего государственнаго колеса.
Гармонической простотой отличалися его вкусы.
Болѣе всего онъ любилъ прямолинейный проспектъ; этотъ
проспектъ напоминалъ ему о теченіи времени между двухъ
жизненныхъ точекъ; и еще объ одномъ: иные всѣ города
представляютъ собой деревянную кучу домишекъ, и разительно отъ нихъ всѣхъ отличается Петербургъ.
Мокрый, скользкій проспектъ: тамъ дома сливалися кубами въ планомѣрный, пятиэтажный рядъ; этотъ рядъ отличался отъ линіи жизненной лишь въ одномъ отношеніи: не
было у этого ряда ни конца, ни начала; здѣсь средина жизненныхъ странствій носителя брилліантовыхъ знаковъ оказалась для сколькихъ сановниковъ окончаніемъ жизненнаго
пути.
Всякій разъ вдохновеніе овладѣвало душою сенатора,
какъ стрѣлою линію Невскаго разрѣзалъ его лакированный
кубъ: тамъ, за окнами, виднѣлась домовая нумерація; и шла
циркуляція; тамъ, оттуда — въ ясные дни, издалека-далека,
сверкали слѣпительно: золотая игла, облака, лучъ багровый
заката; тамъ, оттуда, въ туманные дни,—ничего, никого.
А тамъ были—линіи: Нева, острова. Вѣрно въ т ѣ далекіе
дни, какъ вставали изъ мшистыхъ болотъ и высокія крыши, и
мачты, и шпицы, проницая зубцами своими промозглый,
зеленоватый туманъ —
— на тѣневыхъ своихъ парусахъ полетѣлъ
къ Петербургу оттуда Летучій Голландецъ изъ сзинцовыхъ пространствъ балтійскихъ и нѣмецкихъ морей, чтобы
здѣсь воздвигнуть обманомъ свои туманныя земли, и назвать островами волну

набѣгающихъ облаковъ; адскіе огоньки
кабачковъ двухсотлѣтіе зажигалъ отсюда
Голландецъ,
а народъ
православный
валилъ и валилъ въ эти адскіе кабачки,
разнося гнилую заразу...
Поотплывали темныя тѣни. Ядскіе кабачки же остались.
Съ призракомъ долгіе годы здѣсь бражничалъ православный народъ: родъ ублюдочный пошелъ съ острововъ — ни
люди, ни тѣни,—осѣдая на грани двухъ другъ другу чуждыхъ
міровъ.
Яполлонъ Яполлоновичъ острововъ не любилъ: населеніе
тамъ—фабричное, грубое; многотысячный рой людской тамъ
бредетъ по утрамъ къ многотрубнымъ заводамъ; и теперь
вотъ онъ зналъ, что тамъ циркулиоуетъ браунингъ; и еще
кое что. Яполлонъ Яполлоновичъ думалъ: жители острововъ
причислены къ народонаселенію Россійской Имперіи; всеобщая перепись введена и у нихъ; у нихъ есть нумерованные
дома, участки, казенныя учрежденія: житель острова—адвокаты, писатель, рабочій, полицейскій чиновникъ; онъ считаетъ
себя петербуржцемъ, но онъ, обитатель хаоса, угрожаетъ
столицѣ Имперіи въ набѣгающемъ облакѣ...
Яполлонъ Яполлоновичъ не хотѣлъ думать далѣе: не покойные острова — раздавить, раздавить! Приковать ихъ къ
землѣ желѣзомъ огромнаго моста и проткнуть во всѣхъ направленіяхъ проспектными стрѣлами...
И вотъ глядя мечтательно въ ту безкрайность Тумановы, государственный человѣкъ изъ чернаго куба кареты вдругь
расширился во всѣ стороны и надъ ней воспарилъ; и ему
захотѣлось, чтобы впередъ пролетѣла карета, чтобы проспекты летѣли на встрѣчу—за проспектомъ проспекты, чтобы
вся сферическая поверхность планеты оказалась охваченной,
какъ змѣиными кольцами,
черновато-сѣрыми
домовыми
кубами; чтобы вся, проспектами притиснутая земля, въ линейномъ космическомъ б ѣ г ѣ пересѣкла бы необъятность
прямолинейнымъ закономъ; чтобы с ѣ т ь параллельныхъ проспектовъ, пересѣченная сѣтью проспектовъ, въ міровыя бы

ширилась бездны плоскостями квадратовъ и кубовъ: по
квадрату на обывателя, чтобы... чтобы...
Послѣ линіи болѣе всѣхъ симметричностей успокаивала
его фигура—квадраты.
Онъ, бывало, подолгу предавался бездумному созерцанію:
пирамиды, треугольниковъ, параллелипипидовъ, кубовъ, трапеМи. Безпокойство овладѣвало имъ лишь при созерцаніи усѣченнаго конуса.
Зигзагообразной же линіи онъ не могъ выносить.
Здѣсь, въ каретѣ, Яполлонъ Яполлоновичъ наслаждался
подолгу безъ думы четырехъугольными стѣнками, пребывая
въ центрѣ чернаго, совершеннаго и атласомъ затянутаго
куба: Яполлонъ Яполлоновичъ былъ рождены для одиночнаго закпюченія; лишь любовь къ государственной планиметры облекала его въ многогранность отвѣтственнаго
поста.
Мокрый, скользкій проспекты пересѣкся мокрымъ проспектомъ подъ прямымъ, девяностоградуснымъ угломъ; въ
точкѣ пересѣченія линій сталъ городовой...
И такіе же точно тамъ возвышались дома, и такіе же
с ѣ р ы е проходили тамъ токи людскіе, и такой же стоялъ
тамъ зелено-желтый туманы. Сосредоточенно побѣжали тамъ
лица; тротуары шептались и шаркали; растирались калошами; плылъ торжественно обывательскій носъ. Носы протекали во множествѣ: орлиные, утиные, пѣтушиные, зеленоватые, бѣлые; протекало здѣсь и отсутствіе всякаго носа.
Здѣсь текли одиночки, и пары, и тройки — четверки; и за
котелкомъ котелокъ: котелки, перья, фуражки; фуражки,
фуражки, перья; треуголка, цилиндры, фуражка; платочекъ,
зонтикъ, перо.
Но параллельно съ бѣгущимъ проспектомъ былъ бѣгущій
проспекты съ все такимъ же рядомъ коробокъ, нумераціей,
облаками; и съ тѣмъ же чиновникомъ.
Есть безконечность въ безконечности бѣгущихъ проспектовъ съ безконечностью въ безконечность бѣгущихъ пересѣ-

кающихся тѣней. В е с ь Петербургъ—безконечность проспекта,
возведеннаго въ энную степень.
За Петербургомъ же—ничего нѣтъ.

Жители островобб поражают5 васб.
Жители острововъ поражаютъ васъ какими-то воровскими
ухватками; лица ихъ зеленѣй и блѣднѣй всѣхъ земнородныхъ
существъ; въ скважину двери проникнетъ островитянинъ—
какой-нибудь разночинецъ: можетъ быть, с ъ усиками; и того
гляди выпроситъ—на вооруженіе фабричнозаводскихъ рабочихъ; загуторитъ, зашепчется, захихикаетъ: вы дадите; и потомъ не будете вы больше спать по ночамъ; загуторитъ, зашепчется, захихикаетъ ваша комната: это онъ, житель
острова — незнакомецъ съ черными усиками, неуловимый,
невидимый, его — нѣтъ какъ нѣтъ; онъ ужъ — въ губерніи; и
глядишь — загуторятъ, зашепчутся тамъ, въ пространствѣ,
уѣздныя дали; загремитъ, загуторитъ въ уѣздной дали т а м ъ —
Россія.
Б ы л ъ послѣдній день сентября.
На Васильевскомъ Островѣ, в ъ глубинѣ семнадцатой
линіи изъ тумана глядѣлъ домъ огромный и сѣрый; съ дворика въ домъ уводила черная, грязноватая лѣстница: были
двери и двери; одна изъ нихъ отворилась.
Незнакомецъ с ъ черными усиками ' показался на порогѣ ея.
Затѣмъ, з а к р ы в ъ дверь, медленно сталъ незнакомецъ
спускаться; онъ сходилъ съ высоты пяти этажей, осторожно
ступая по лѣстницѣ; въ рукѣ у него равномѣрно качался не то,
чтобы маленькій и все же не очень большой узелочекъ, перевязанный грязной салфеткой съ красными каймами изъ линючихъ фазановъ.
Мой незнакомецъ отнесся с ъ отмѣнною осторожностью
въ обращеніи съ узелкомъ.
Лѣстница была, само собой разумеется, черной, усѣянной огуречными корками и многократно ногой продавлен-

нымъ

капустнымъ листомъ. Незнакомецъ съ черными уси-

ками на ней поскользнулся.
Одной рукой онъ тогда ухватился за лѣстничныя перила,
а другая рука (съ узелкомъ) растерянно описала въ воздухѣ
нервный зигзагъ; но описыванье зигзага относилось, собственно, къ локтю: незнакомецъ мой очевидно хотѣлъ охранить узелокъ отъ досадной случайности — отъ паденья с ъ
размаху на каменную ступень, потому что въ движеніи локтя
проявилась воистину ловкая фортель акробата: деликатную
хитрость движенья подсказывалъ нѣкій инстинктъ.
A затѣмъ въ встрѣчѣ с ъ дворникомъ, поднимавшимся
вверхъ по лѣстницѣ с ъ перекинутой чрезъ плечо охабкою
осиновыхъ дровъ и загородившимъ дорогу, незнакомецъ с ъ
черными усиками снова усиленно сталъ выказывать деликатное попеченіе о судьбѣ своего узелка, могущаго зацѣпить
за полѣно; предметы, хранимые въ узелкѣ, должны были
быть предметами особенно хрупкими.
Не было бы иначе понятно поведеніе моего незнакомца.
Когда знаменательный незнакомецъ осторожно спустился
къ выходной черной двери, то черная кошка, оказавшаяся
у ногъ, фыркнула и, з а д р а в ъ хвостъ, пересѣкла дорогу,
роняя къ ногамъ незнакомца куриную внутренность; лицо
моего незнакомца передернула судорога; голова же нервно
закинулась, обнаруживъ нѣжную шею.
Эти движенія были свойственны барышнямъ добраго времени, когда барышни этого времени начинали испытывать
жажду: подтвердить необычайнымъ поступкомъ интересную
блѣдность лица, сообщенную выпиваніемъ уксуса и сосаніемъ
лимоновъ.
И такія-жъ точно движенья отмѣчаетъ подчасъ молодыхъ,
изнуренныхъ безсонницей, современниковъ. Незнакомецъ такою безсонницею страдалъ: прокуренность его обиталища
на то намекала; и о томъ же свидѣтельствовалъ синеватый
отливъ нѣжной кожи лица,—столь нѣжной кожи, что не будь
незнакомецъ мой обладателемъ усиковъ, вы-бъ, пожалуй,
приняли незнакомца за переодѣтую барышню.

И вотъ незнакомецъ—на дворикѣ, четы рехъу гол ьникѣ, залитомъ сплошь асфальтомъ и отовсюду притиснутомъ пяти
этажами многооконной громадины. Посрединѣ двора были
сложены отсырѣвшія сажени осиновыхъ дровъ; и былъ виденъ и отсюда кусокъ семнадцатой линіи, обсвистанной
вѣтромъ.
Линіи!
Только въ васъ осталась память петровскаго Петербурга.
Параллельныя линіи на болотахъ нѣкогда провелъ Петръ;
линіи т ѣ обросли то гранитомъ, то каменнымъ, а то деревяннымъ заборикомъ. Отъ петровскихъ правильныхъ линій
въ Петербургѣ слѣда не осталось; линія Петра превратилась
въ линію позднѣйшей эпохи: въ екатерининскую округленную
линію, въ александровскій строй бѣлокаменныхъ колоннадъ.
Лишь здѣсь, межъ громадинъ, остались петровскіе домики;
вонъ бревенчатый домикъ; вонъ—домикъ зеленый; вотъ—
синій, однотаэжный, съ яркокрасною вывѣской „Столовая".
Точно такіе вотъ домики раскидались здѣсь въ стародавнія
времена. З д ѣ с ь еще, прямо въ носъ, бьютъ разнообразные
запахи: пахнетъ солью морскою, селедкой, канатами, кожаной курткой и трубкой, и прибережнымъ брезентомъ.
Линіи!..
Какъ онѣ измѣнились: какъ ихъ измѣнили эти суровые
дни!
Незнакомецъ припомнилъ: въ томъ вонъ окошкѣ того
глянцевитаго домика въ лѣтній вечеръ іюньскій старушка
жевала губами; съ августа затворилось окошко; въ сентябрѣ
принесли глазетовый гробъ.
Онъ думалъ, что жизнь дорожаетъ и рабочему люду будетъ скоро — нечего ѣсть; что оттуда, съ моста, вонзается
сюда Петербургъ своими проспектными стрѣлами съ ватагою
каменныхъ великановъ; ватага та великановъ безстыдно и
нагло скоро уже похоронитъ на чердакахъ и въ подвалахъ
всю островную бѣдноту.
Незнакомецъ мой съ острова Петербургъ давно ненавидѣлъ: тамъ, оттуда вставалъ Петербургъ въ волнѣ обпаковъ;

и парили тамъ зданія; тамъ надъ зданіями, казалось, парилъ
кто-то злобный и темный, чье дыханіе крѣпко обковывало
льдомъ гранитовъ и камней нѣкогда зеленые и кудрявые
острова; кто-то темный, грозный, холодный оттуда, изъ воющаго хаоса, уставился каменнымъ взглядомъ, билъ въ сумасшедшемъ пареніи нетопыриными крыльями; и хлесталъ
отвѣтственнымъ словомъ островную бѣдноту, выдаваясь въ
туманѣ: черепомъ и ушами: такъ недавно былъ кто-то изображенъ на обложкѣ журнальчика.
Незнакомецъ это подумалъ и зажалъ въ карманѣ кулакъ;
вспомнилъ онъ чье-то жестокое слово; и вспомнилъ, что падали листья:
Незнакомецъ мой все зналъ наизусть. Эти павшіе листья
— для сколькихъ послѣдніе листья: Незнакомецъ мой сталъ
— синеватая тѣнь.
Отъ себя же мы скажемъ: о, русскіе люди, русскіе люди!
Вы толпы скользящихъ тѣней съ острововъ къ с е б ѣ не
пускайте! Бойтесь островитянъ! Они имѣютъ право свободно
селиться в ъ Имперіи: знать для этого чрезъ летійскія воды
къ островамъ перекинуты черные и с ѣ р ы е мосты. Разобрать бы ихъ...
Поздно...
Николаевскій мостъ полиція и не думала разводить; темныя повалили тѣни по мосту; между тѣми тѣнями и темная
повалила по мосту тѣнь незнакомца. В ъ рукѣ у нея равномѣрно качался не то чтобы маленькій, а все же не очень
большой узелочекъ.

И увидѣвб, расширились, засвѣтились, блеснули...
В ъ зеленоватомъ освѣщеніи Петербургскаго утра, в ъ спасительномъ „ к а ж е т с я " предъ сенаторомъ Аблеуховымъ
циркулировалъ и обычный феноменъ: явленіе атмосферы—
потокъ людской; тутъ люди нѣмѣли; потоки ихъ, набѣгая
волнообразными прибоемъ, — гремѣли, рычали;
обычное

ухо же не воспринимало нисколько, что прибой тотъ людской есть прибой громовой.
Спаянный маревомъ самъ въ с е б ѣ потокъ распадался на
звенья потока: протекало звено за звеномъ; умопостигаемо
каждое удалялось отъ каждаго, какъ система планетъ отъ
системы планетъ; ближній к ъ ближнему тутъ находился в ъ
такомъ же приблизительномъ отношеніи, въ каковомъ находится лучевой пучекъ небосвода въ отношеніи къ сѣтчатой
оболочкѣ, проводящей въ мозговой центръ по нервному телеграфу смутную, звѣздную, промерцавшую вѣсть.
Съ предтекущей толпой престарѣлый сенаторъ сообщался
при помощи проволокъ (телеграфныхъ и телефонныхъ); и
потокъ тѣневой сознанью его предносился, какъ за далями
міра спокойно текущая вѣсть. Аполлонъ Аполлоновичъ думалъ: о звѣздахъ, о невнятности пролетавшаго громового потока; и, качаясь на черной подушкѣ, высчитывалъ силу онъ
свѣта, воспринимаемаго съ Сатурна.
Вдругъ... —
— лицо его сморщилось и передернулось тикомъ;
судорожно закатились каменные глаза, обведенные синевой;
кисти рукъ, одѣтыя въ черную замшу, подлетѣли на уровень
груди, будто онъ защищался руками. И корпусъ откинулся,
а цилиндръ, стукнувшись въ стѣнку, упалъ на колѣни подъ
оголенною головой...
Безотчетность сенаторскаго движенья не поддавалась обычному толкованію; кодексъ правилъ сенатора ничего такого
не предусматривалъ...
Созерцая текущіе силуэты—котелки, перья, фуражки, фуражки, фуражки, перья—Аполлонъ Аполлоновичъ уподоблялъ
ихъ точкамъ на небосводѣ; но одна изъ сихъ точекъ, срываяся с ъ орбиты, съ головокружительной быстротой понеслась
на него, принимая форму громаднаго и багроваго шара, тоесть, хочу я сказать: —
— созерцая текущіе силуэты (фуражки,
фуражки, перья), Аполлонъ Аполлоновичъ изъ фуражекъ, изъ
перьевъ, изъ котелковъ, увидалъ съ угла пару б ѣ ш е н ы х ъ

глазъ: глаза выражали одно недопустимое свойство; глаза
узнали сенатора; и узнавши, сбѣсились; можетъ быть, глаза поджидали съугла; и увидѣвъ, расширились, засвѣтились, блеснули.
Этотъ бѣшеный взглядъ былъ сознательно брошеннымъ
взглядомъ и принадлежалъ разночинцу с ъ черными усиками,
въ пальто с ъ поднятымъ воротникомъ; углубляясь впослѣдствіи въ подробности обстоятельства, Аполлонъ Аполлоновичъ скорѣе, чѣмъ вспомнилъ, сообразилъ е щ е нѣчто: въ
правой рукѣ разночинецъ держалъ перевязанный мокрой
салфеткой узелокъ.
Дѣло было такъ просто: стиснутая потокомъ пролетокъ,
карета остановилась у перекрестка (городовой тамъ приподнялъ свою бѣлую палочку); мимо шедшій потокъ разночинцевъ, стиснутый пролетомъ пролетокъ, къ потоку перпендикулярно летящихъ, пересѣкающихъ Невскій,—этотъ потокъ
теперь просто прижался къ каретѣ сенатора, нарушая иллюзію, будто онъ, Аполлонъ Аполлоновичъ, пролетая по Невскому, пролетаетъ за милліардами верстъ отъ людской многоножки, попирающей тотъ же самый проспектъ: обезпокоенный,
Аполлонъ Аполлоновичъ вплотную придвинулся къ стекламъ
кареты, увидѣвши, что всего-то онъ отдѣленъ отъ толпы тонкой стѣнкою и четырехвершковымъ пространствомъ; тутъ
увидалъ разночинца онъ; и сталъ спокойно разсматривать;
что-то было достойное быть замѣченнымъ во всей невзрачной фигурѣ той; и навѣрное-бъ физіономистъ, невзначай
встрѣтивъ на улицѣ ту фигуру, остановился бы изумленный:
и потомъ межъ дѣлами вспоминалъ бы то видѣнное лицо;
особенность сего выраженья заключалась лишь в ъ трудности
подвести то лицо подъ любую изъ существующихъ категорій—ни въ чемъ болѣе...
Наблюденіе это промелькнуло бы въ сенаторской головѣ,
если бы наблюденіе это продлилось съ секунду; но оно не
продлилось. Незнакомецъ поднялъ глаза и—за зеркальнымъ
каретнымъ стекломъ, отъ себя въ четырехвершковомъ пространствѣ, увидалъ не лицо онъ, а... черепъ въ цилиндрѣ, да
огромное блѣднозеленое ухо.

В ъ ту же четверть секунды сенаторы увидѣлъ въ глазахъ незнакомца—ту самую безкрайность хаоса, изъ которой
исконно сенаторскій домъ дозираетъ туманная, многотрубная
даль и Васильевскій Островъ.
Вотъ тогда-то вотъ глаза незнакомца расширились, засвѣтились, блеснули; и тогда-то вотъ, отдѣленное четырехвершковымъ пространствомъ и стѣнкой кареты, за стекломъ быстро
вскинулись руки, закрывая глаза.
Пролетѣла карета: съ нею же пролетѣлъ Яполлонъ Яполлоновичъ въ тѣ сырыя пространства; тамъ, оттуда—въ ясные
дни восходили прекрасно—золотая игла, облака и багровый
закаты; тамъ, оттуда сегодня—рои грязноватыхъ Тумановы.
Тамъ, въ рояхъ грязноватаго дыма, откинувшись къ стѣнкѣ
кареты, въ глазахъ видѣлъ онъ то же все: рои грязноватаго
дыма; сердце забилось; и ширилось, ширилось, ширилось;
въ груди родилось ощущеніе растущаго, багроваго шара,
готоваго разорваться и раскидаться на части.
Яполлонъ Яполлоновичъ Яблеуховъ страдалъ расширеніемъ сердца.
Все это длилось мгновеніе.
Яполлонъ Яполлоновичъ, машинально надѣвши цилиндры,
и замшевой черной рукою прижавшись къ скакавшему сердцу,
вновь отдался любимому созерцанію кубовъ, чтобы дать себѣ
въ происшедшемъ спокойный и разумный отчеты.
Яполлонъ Яполлоновичъ снова выглянулъ изъ кареты: то,
что онъ видѣлъ теперь, изгладило бывшее: мокрый скользкій
проспекты, мокрыя скользкія плиты, лихорадочно заблиставшія сентябрёвскимъ денечкомъ!
Кони остановились. Городовой отдалъ подъ козырекъ. За
подъѣзднымъ стекломъ, подъ бородатой каріатидою, подпиравшей камни балкончика, Яполлонъ Яполлоновичъ увидалъ
то же все зрѣлище: тамъ блистала мѣдная, тяжкоглавая булава; на восьмидесятилѣтнее плечо тамъ упала темная треуголка швейцара. Восьмидесятилѣтній швейцары засыпалъ
надъ Биржевкою. Такъ же онъ засыпалъ позавчера, вчера.

Т а к ъ же онъ спалъ роковое то пятилѣтіе... Такъ же проспитъ пятилѣтіе впредь.
Пять лѣтъ ужъ прошло съ той поры, какъ Яполлонъ
Яполлоновичъ подкатилъ къ Учрежденію безотвѣтственнымъ
главой Учрежденія: пять слишкомъ лѣтъ прошло съ той поры!
И были событія: проволновался Китай и палъ Портъ-Яртуръ.
Но видѣнье годины—неизмѣнно: восьмидесятилѣтнее плечо,
галунъ, борода.
Дверь распахнулась: мѣдная булава простучала. Яполлонъ
Яполлоновичъ изъ каретнаго дверца пронесъ каменный
взоры въ широкооткрытый подъѣздъ. И дверь затворилась.
Яполлонъ Яполлоновичъ стоялъ и дышалъ.
— „Ваше высокопревосходительство... Сядьте-съ... Ишь
ты, какъ задыхаетесь...
— „Все-то бѣгаете, будто маленькій мальчикъ..."
— „Посидите, ваше высокопревосходительство: отдышитесь...
— „Такъ-то вотъ-съ..."
— „Можетъ... водицы?"
Но лицо именитаго мужа просвѣтилось, стало ребяческимъ,
старческимъ; изошло все морщинками:
— „Я скажите, пожалуйста: кто мужъ графини?"
— „Графини-съ?.. Я какой, позволю спросить?"
— Нѣтъ, просто графини?"
_ » 0«
'
— „Мужъ графини—графины?"
—

„Хе-хе-хе-съ..."

Я уму непокорное сердце трепетало и билось; и отъ этого
все кругомъ было: тѣмъ—да не тѣмъ...

Двухб бѣдно одгътыхб курсистонекб..
Среди медленно протекающихъ толпъ протекалъ незнакомецъ; и в ѣ р н ѣ е онъ утекалъ въ совершенномъ смятеніи
отъ того перекрестка, гдѣ потокомъ людскимъ былъ притиснутъ онъ къ черной каретѣ, откуда уставились на него: черепъ, ухо, цилиндръ.
Это ухо и этотъ черепъ!
Вспомнивъ ихъ, незнакомецъ кинулся в ъ бѣгство.
Протекала пара за парой: протекали тройки, четверки;
отъ каждой подъ небо вздымался дымовой столбъ разговора,
переплетаясь, сливаясь, съ дымовымъ, смежнобѣгущимъ столбомъ; пересѣкая столбы разговоровъ, незнакомецъ мой ловилъ ихъ отрывки; изъ отрывковъ тѣхъ составлялись и фразы,
и предложенія.
Заплеталась невская сплетня.
— „Вы знаете?"—пронеслось гдѣ-то справа и погасло въ
набѣгающемъ грохотѣ.
И потомъ вынырнуло опять:
— „Собираются..."
— „Что?"
— „Бросить..."
Зашушукало сзади.
Незнакомецъ съ черными усиками, обернувшись, увидѣлъ:
котелокъ, трость, пальто; уши, усы и носъ...
— „Въ кого же?"
— „Кого, кого"—перешукнулось издали; и вотъ темная
пара сказала.
— „Абл...
И сказавши, пара прошла.
— „Аблеухова?"
— „Въ Аблеухова?!"
Но пара докончила гдѣ-то тамъ...
— „Абл... ейка меня кк...исла...тою... попробуй..."
И пара икала.

Но
—
—
—

незнакомецъ стоялъ, потрясенный всѣмъ слышаннымъ:
„Собираются?..
„Бросить?..
„Въ Абл...

— „Нѣтъ же: не собираются...
А кругомъ зашепталось:
— „Поскорѣе...
И потомъ опять сзади:
— „Пора же...
И пропавши за перекресткомъ, напало изъ новаго перекрестка:
— „Пора... право..."
Незнакомецъ услышалъ не „право", а „прово-"; и докончилъ самъ:
— „Прово-кація?!"
Провокація загуляла по Невскому. Провокація измѣнила
смыслъ всѣхъ слышанныхъ словъ: провокаціей нздѣлила она
невинное п р а в о ; а „обл... ейка" она превратила въ чортъ
знаетъ что:
— „Въ Абл..."
И незнакомецъ подумалъ:
— „Въ Аблеухова".
Просто онъ отъ себя присоединилъ предлогъ в е , е р ъ :
присоединеніемъ буквы в е и т в е р д а г о з н а к а
измѣнили невинный словесный обрывокъ въ обрывокъ ужаснаго
содержанія; и что главное: присоединилъ предлогъ незнакомецъ.
Провокація, стало-быть, въ немъ сидѣла самомъ; а онъ
отъ нея убѣгалъ: убѣгалъ — отъ себя. Онъ б ы л ъ своей собственной тѣнью.
О, русскіе люди, русскіе люди!
Толпы зыбкихъ тѣней не пускайте вы съ острова: вкрадчиво тѣни т ѣ проникаютъ въ тѣлесное обиталище ваше;
проникаютъ отсюда онѣ въ закоулки души: вы становитесь

тѣнями клубообразно летящихъ тумановъ: т ѣ туманы летятъ
искони изъ-за края земного: изъ свинцовыхъ пространствъ
волнами кипящаго Балта; въ туманъ искони тамъ уставились
громовыя отверстія пушекъ.
В ъ двѣнадцать ч а с о в ъ , по традиціи, глухой пушечный
выстрѣлъ торжественно огласилъ Санктъ-Петербургъ, столицу
Россійской Имперіи: в с ѣ туманы разорвались и в с ѣ тѣни
разсѣялись.
Лишь т ѣ н ь моя—неуловимый молодой ч е л о в ѣ к ъ — не сотрясся и не расплылся отъ выстрѣла, безпрепятственно совершая свой пробѣгъ до Невы. Вдругъ чуткое ухо моего
незнакомца услышало за спиною восторженный шопотъ:
— „Неуловимый!..
— „Смотрите—Неуловимый!
— „Какая смѣлость!..
И когда, уличенный, повернулся онъ своимъ островнымъ
лицомъ, то увидѣлъ в ъ упоръ на себя устремленные глазки
двухъ бѣдно одѣтыхъ курсисточекъ...

Да вы полюлчитг!..
— „Быбы... быбы..."
Такъ громыхалъ мужчина за столикомъ: мужчина громадныхъ размѣровъ; кусокъ желтой семги онъ запихивалъ въ
ротъ, и давясь, выкрикивалъ непонятности. Кажется онъ
выкрикивалъ:
„Вы-бы..."
Но слышалось:
— „Бы-бы..."
И компанія тощихъ пиджачниковъ начинала визжать:
— „А-ахха-ха, аха-ха!..
Петербургская улица осенью проницаетъ весь организмъ:
ледянитъ костный мозгъ и щ е к о ч е т ъ дрогнувшій позвоночникъ; но какъ скоро съ нея попадаешь ты в ъ теплое помѣщеніе, петербургская улица в ъ жилахъ течетъ лихорадкой.

Этой улицы свойство испытывалъ сейчасъ незнакомецъ, войдя
въ грязненькую переднюю, набитую туго: черными, синими,
сѣрыми, желтыми п о л ь т а м и , залихватскими, вислоухими,
кургузыми шапками и всевозможной калошей. Обдавала
теплая сырость; в ъ воздухѣ повисалъ бѣлѣющій паръ: паръ
блиннаго запаха.
Получивъ обжигающій ладонь номерокъ отъ верхняго
платья, разночинецъ с ъ парою усиковъ наконецъ в о ш е л ъ
въ залъ...
— „А-а-а..."
Оглушили его сперва голоса.
—
—
—
—
—
—

„Ра-аа-ковъ... ааа... àx-xa-xa..."
„Видите, видите, видите...
„Не говорите..."
„Ме-емме..."
„И водки...
„Да помилуйте... да подите... Да

какъ бы

не такъ..."

Все то бросилось ему въ лобъ; за спиною же, съ Невскаго,
за нимъ вдогонку бѣжало:
— „Пора... право...
— „Что право?"
— „Кація—акація—кассація"...
— „Бл...
— „И водки..."
Ресторанное помѣщеніе состояло изъ грязненькой комнатки; полъ натирался мастикою; стѣны были расписаны
рукой маляра, изображая тамъ обломки шведской флотиліи,
съ высоты которыхъ въ пространство рукой у к а з ы в а л ъ Петръ;
и летѣли оттуда пространства синькою бѣлогривыхъ валовъ;
въ головѣ незнакомца же полетѣла карета, окруженная
роемъ...
— „Пора...
— „Собираются бросить...

— „Въ Ябл...
— „Прав...
Яхъ, праздныя мысли!..
На с т ѣ н ѣ красовался зеленый кудреватый шпинатъ, рис о в а в ш и зигзагами п л е з и р ы
петергофской натуры съ
пространствами, облаками и с ъ сахарнымъ куличомъ въ
видѣ стильнаго павильончика.
— „Вамъ съ пикончикомъ?
Одутловатый хозяинъ изъ-за водочной стоечки обращался
къ нашему незнакомцу.
— „Нѣтъ, безъ пикону мнѣ".
Я самъ думалъ: почему б ы л ъ испуганный взгляды — за
каретнымъ стекломъ: выпучились, окаменѣли и потомъ закрылись глаза; мертвая, бритая голова прокачалась и скрылась; изъ руки—черной з а м ш е в о й — е г о по спинѣ не о г р ѣ л ъ
и злой бичъ жестокаго слова; черная, замшевая рука протряслась тамъ безвластно; была она не рука, а... р у ч е н о ч к а . . .
Онъ глядѣлъ: на прилавкѣ сохла закуска, прокисали все
какіе-то вялые листики подъ стеклянными колпаками с ъ
грудою третьяводняшнихъ перепрѣлыхъ котлетокъ.
— „Еще рюмку..."
Тамъ вдали посиживалъ праздно потѣющій мужъ с ъ преогромною кучерской бородою, въ синей курткѣ, в ъ смазныхъ
сапогахъ поверхъ с ѣ р ы х ъ солдатскаго цвѣта штановъ. Праздно
потѣющій мужъ опрокидывалъ рюмочки; праздно потѣющій
мужъ подзывалъ вихрастаго полового:
—
—
—
—
—
—
—

„Чего извоетсъ?..
„Чаво бы нибудь"...
„Дыньки-съ?"
„Къ шуту: мыло с ъ сахаромъ твоя дынька..."
„Бананчика-съ?"
„Неприличнава сорта фрухтъ..."
„Дстраханскаго винограду-съ?"

Трижды мой незнакомецъ проглотилъ терпкій безцвѣтноблистающій ядъ, котораго дѣйствіе напоминаетъ дѣйствіе
улицы: пищеводы и желудокъ лижутъ сухимъ языкомъ его
мстительные огни, a сознаніе, отдѣляясь отъ тѣла, будто
ручка машиннаго рычага, начинаетъ вертѣться вокругъ всего
организма, просвѣтляясь невѣроятно... на одинъ только мигъ.
И сознаніе незнакомца на мигъ прояснилось: и онъ вспомнилъ: безработные голодали тамъ; безработные тамъ просили его; и онъ о б ѣ щ а л ъ имъ; и взялъ отъ нихъ — д а ? Г д ѣ
узелочекъ? Вотъ онъ, вотъ—рядомъ, тутъ... Взялъ отъ нихъ
узелочекъ.
В ъ самомъ д ѣ л ѣ : та невская встрѣча повышибла память.
—
—

„Дрбузика-съ?"
К ъ шуту арбузикъ: только хрусты на зубахъ; а во рту—

н

хоть бы что..."
— „Ну такъ водочки..."
Но бородатый мужчина вдругъ выпалилъ:
— „Мнѣ вотъ чего: раковъ...
Незнакомецъ съ черными усиками усѣлся за столикъ, поджидать ту особу, которая...
— „Не желаете-ль рюмочку?"
Праздно потѣющій бородачъ весело подмигнулъ.
— „Благодарствуйте...
— „Отчего же-съ?"
— „Да пилъ я..."
— „Выпили бы и еще: въ маемъ кумпанействѣ..."
Незнакомецъ мой что-то сообразилъ: подозрительно поглядѣлъ онъ на бородача, ухватился за мокренькій узелочекъ,
ухватился за оборванный листикъ (для газетнаго чтенія); и
имъ, будто бы невзначай, прикрылъ узелочекъ:
— „Тульскіе будете?
Незнакомецъ съ неудовольствіемъ оторвался отъ мысли
и сказалъ съ достаточной грубостью—сказалъ фистулою...
— „И вовсе не тульскій..."

—
—
—
—
И

„Аткелева-жъ?..."
„Вамъ зачѣмъ?"
„Такъ..."
„Ну: изъ Москвы..."
плечами пожавши, сердито онъ отвернулся.

И онъ думалъ: нѣтъ, онъ не думалъ—думы думались сами,
расширяясь и открывая картину: брезенты, канаты, селедки;
и набитые чѣмъ-то кули: неизмѣримость кулей; межъ кулями
в ъ черную кожу одѣтый рабочій синеватой рукой с е б ѣ на
спину взваливалъ куль, выдѣляясь отчетливо на туманѣ, на
летящихъ водныхъ поверхностяхъ; и куль глухо упалъ: со
спины в ъ нагруженную балками барку; за кулемъ — куль;
рабочій же (знакомый рабочій) стоялъ надъ кулями и вытаскивалъ трубочку съ пренелѣпо на в ѣ т р ѣ плясавшимъ одежды
крыломъ.
— „По камерческой части?
(Ахъ ты, Господи!)
„Нѣтъ: просто—такъ..."
И самъ сказалъ себѣ:
— „Сыщикъ..."
— „Вотъ оно: а м ы — в ъ кучерахъ...

Письменный столб таліб стоялз.

— „Шуринъ та мой у Кистинтина Кистинтиновича кучеромъ...
— „Ну и что-жъ?"
— „Да что-жъ: ничаво—здѣсь сваи"...
Ясное дѣло, что — сыщикъ: поскорѣе
особа.

Почему? Потому что: ч е р н ы м ъ м о с т о м ъ т у д а в о н зается
Петербургъ;
мостомъ и проспектными стрѣл а м и , — ч т о б ъ подъ кучами каменныхъ гробовъ задавить бѣдноту; Петербургъ ненавидитъ онъ; надъ полками проклятыми
зданій, возстающими съ того берега изъ волны о б л а к о в ъ —
кто-то, маленькій, воспарялъ изъ хаоса и плавалъ тамъ черною точкою: все визжало оттуда и плакало:
— „Острова раздавить!..."
Онъ теперь только понялъ, что было на Невскомъ Прос п е к т , чье зеленое ухо на него поглядѣло въ разстояніи
четырехъ в е р ш к о в ъ — за каретнымъ стекломъ; маленькій
тамъ дрожащій смертёнышъ тою самою б ы л ъ летучею мышью,
которая, воспаря,—мучительно, грозно и холодно, угрожала,
визжала...
Вдругъ—...
Но о вдругъ мы—впослѣдствіи.

бы

приходила

Бородачъ между тѣмъ горемычно задумался надъ тарелкою несъѣденныхъ раковъ, крестя ротъ и протяжно зѣвая:
— „О, Господи, Господи!.."
О чемъ были думы? Васильевскіе? Кули и рабочіи? Д а —
конечно: жизнь дорожаетъ, рабочему нечего ѣсть.

Аполлонъ Аполлоновичъ прицѣливался къ текущему дѣловому дню; во мгновеніе ока отчетливо предъ нимъ возставали: доклады вчерашняго дня; отчетливо у себя на столѣ
онъ представилъ сложенныя бумаги, порядокъ ихъ и на этихъ
бумагахъ имъ сдѣланныя помѣтки, форму буквъ т ѣ х ъ помѣтокъ, карандашъ, которымъ с ъ небрежностью на поля наносились: синее „ д а т ь х о д ъ " съ хвостикомъ твердаго
знака, красное „ с п р а в к а " с ъ росчеркомъ на „ а " .
В ъ краткій мигъ отъ департаментской лѣстницы до дверей кабинета Аполлонъ Аполлоновичъ волею перемѣщалъ
центръ сознанья; всякая мозговая игра отступала на край
поля зрѣнія, к а к ъ вонъ т ѣ бѣлесоватые разводы на бѣломъ
фонѣ обой: кучечка изъ параллельно положенныхъ д ѣ л ъ перемѣщалась въ центръ того поля, какъ вотъ только что в ъ
центръ этотъ упадавшій портретъ.
А—портретъ? To-есть: —
И нѣтъ его—и Русь оставилъ онъ...

Кто онъ? Сенаторъ? Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ?
Да нѣтъ же: Вячеславъ Константиновичъ... А онъ, Аполлонъ
Аполлоновичъ?
И мнится—очередь за мной
З о в е т ъ меня мой Д е л ь в и г ъ милый...

О ч е р е д ь — о ч е р е д ь : по очереди—
И н а д ъ землей сошлися новы тучи
И у р а г а н ъ ихъ...

Праздная мозговая игра!
Кучка бумагъ выскочила на поверхность: Аполлонъ Аполлоновичъ, прицѣлившись къ текущему дѣловому дню, обратился къ чиновнику:
— „Потрудитесь, Германъ Германовичъ, приготовить м н ѣ
дѣло—то самое, какъ его..."
— „Дѣло дьякона Зракова съ приложеніемъ вещественныхъ доказательствъ въ видѣ клока бороды?"
— „Нѣтъ, не это...
— „Помѣщика Пузова, за номеромъ?..
— „Нѣтъ: дѣло объ Ухтомскихъ Ухабахъ..."
Только-что онъ хотѣлъ открыть дверь, ведущую въ кабин е т у какъ онъ вспомнилъ (онъ было и вовсе забылъ): да,
д а - г л а з а : расширились, удивились, с б ѣ с и л и с ь - г л а з а разночинца... И зачѣмъ, зачѣмъ былъ зигзагъ руки?.. Пренепріятный. И разночинца онъ какъ будто бы видѣлъ - гдѣ-то;
когда-то: можетъ быть нигдѣ, никогда...
Аполлонъ Аполлоновичъ открылъ дверь кабинета.
Письменный столъ стоялъ на своемъ мѣстѣ съ кучкою
д ѣ л о в ы х ъ бумагъ: въ углу каминъ растрещался полѣньями;
собираясь погрузиться въ работу, Аполлонъ Аполлоновичъ
грѣлъ у камина иззябшія руки, а мозговая игра, ограничивая поле сенаторскаго зрѣнія, продолжала тамъ воздвигать
свои туманныя плоскости.

Разночинца оне видтълб.
Николай Аполлоновичъ...
Тутъ Аполлонъ Аполлоновичъ...
— „Нѣтъ-съ: Позвольте"
— „Что за чертовщина?"
Аполлонъ Аполлоновичъ остановился

у

двери,

потому

что—какъ же иначе?
Невинная мозговая игра самопроизвольно вновь вдвинулась въ мозгъ, то-есть, в ъ кучу бумагъ и прошеній: мозговую
игру Аполлонъ Аполлоновичъ счелъ бы р а з в ѣ обоями комнаты, в ъ чьихъ предѣлахъ созрѣвали проекты; Аполлонъ
Аполлоновичъ къ произвольности мысленныхъ
сочетаніи
относился, какъ къ плоскости: плоскость эта, однако, порой
раздвигаясь, пропускала въ центръ умственной ^жизни за
сюрпризомъ сюрпризъ (какъ, напримѣръ, вотъ сеичасъ).
Аполлонъ Аполлоновичъ вспомнилъ: разночинца однажды
онъ видѣлъ.
Разночинца

однажды

онъ

в и д ѣ л ъ -

пред-

с т а в ь т е с е б ѣ — у с е б я на дому.
Помнитъ: к а к ъ - т о спускался онъ съ лѣстницы, отправляясь на В ы х о д у на лѣстницѣ Николай Аполлоновичъ, перегнувшійся чрезъ перила, с ъ к ѣ м ъ - т о весело разговаривал!,: о знакомствахъ Николая Аполлоновича государственный ч е л о в ѣ к ъ не считалъ себя въ правѣ освѣдомляться;
чувство такта естественно тогда помѣшало ему спросить
напрямикъ:
,
- „А скажи-ка мнѣ, Коленька, кто такое это тебя посѣщаетъ, голубчикъ мой?"
Николай Аполлоновичъ опустилъ бы глаза:
— „Да такъ с е б ѣ , папаша: меня посѣщаютъ..."
Разговоръ и прервался бы.
Оттого-то вотъ Аполлонъ Аполлоновичъ не заинтересовался нисколько и личностью разночинца, тамъ глядѣвшаго

изъ передней въ своемъ темномъ пальто; у незнакомца были
т ѣ самые черные усики и т ѣ самые поразительные глаза
™ Т в ! Ъ Т О Ч Н ° Г Л Э З а В С Т Р Ѣ Т И Л И н о ^ ь ю въ московской
часовнѣ Великомученика Пантелеймона, что у Никольскихъ
воротъ: часовня прославлена исцѣленіемъ бѣсноватыхъ- вы
Z Z
; 0 Ч Н ° Г Л а 3 а встрѣтили-бъ на портретѣ, приложенномъ къ бюграфіи великаго человѣка; и далѣе: въ невропатической клиникѣ и даже психіатрической).
Глаза и тогда: расширились, заиграли, блеснули; значитъто уже оыло когда-то, и, можетъ быть, то повторится.
— „Обо всемъ—такъ-съ, такъ-съ..."
— „Надо будетъ..."
— „Навести точнѣйшую справку..."
Свои точнѣйшія справки получалъ государственный челов ъ к ъ не прямымъ, а окольнымъ путемъ.
Аполлонъ Аполлоновичъ посмотрѣлъ за д в е р ь кабинетаписьменные столы, письменные столы! Кучи дѣлъ! Къ дѣламъ
склоненныя головы! Скрипы перьевъ! Шерохи переворачиваемыхъ листовъ! Какое кипучее и могучее бумажное производство!
Аполлонъ Аполлоновичъ успокоился и погрузился въ работу.

Странньія

свойства.

Мозговая игра носителя брилліантовыхъ знаковъ отличалась странными, весьма странными, чрезвычайно странными
свойствами: черепная коробка его становилася
чревомъ
мысленныхъ образозъ, воплощавшихся тотчасъ же въ этотъ
призрачный міръ.
Принявъ во вниманіе это странное, весьма странное
чрезвычайно странное обстоятельство, лучше бы Аполлонъ
Аполлоновичъ не откидывалъ отъ себя ни одной праздной
мысли, продолжая и праздныя мысли носить въ своей головѣ: ибо каждая праздная мысль развивалась упорно в ъ
проственно-временный образъ, продолжая с в о и - т е п е р ь уже
безконтрольныя дѣйствія внѣ сенаторской головы

Аполлонъ Аполлоновичъ б ы л ъ в ъ извѣстномъ смыслѣ,
какъ Зевсъ: изъ его головы вытекали боги, богини и геніи.
Мы ужъ видѣли: одинъ такой геній (незнакомецъ с ъ черными усиками), возникая, какъ образъ, з а б ы т і й с т в о в а л ъ
д а л ѣ е прямо уже въ желтоватыхъ невскихъ пространствахъ,
утверждая, что в ы ш е л ъ онъ—изъ нихъ именно: не изъ сенаторской головы; праздныя мысли оказались и у этого незнакомца; и т ѣ праздныя мысли обладали все тѣми же свойствами.
Убѣгали и упрочнялись.
И одна такая б ѣ ж а в ш а я мысль незнакомца была мыслью •
о томъ, что 'онъ, незнакомецъ, существуетъ дѣйствительно;
эта мысль съ Невскаго забѣжала обратно въ сенаторскій
мозгъ, и тамъ упрочила сознаніе, будто самое бытіе незнакомца в ъ головѣ этой—иллюзорное бытіе.
Т а к ъ кругъ замкнулся.
Аполлонъ Аполлоновичъ б ы л ъ в ъ извѣстномъ смыслѣ,
какъ Зевсъ: едва изъ его головы родилась вооруженная
узелкомъ Незнакомецъ-Паллада, какъ полѣзла оттуда другая,
такая же точно Паллада.
Палладою этою былъ сенаторский домъ.
Каменная громада убѣжала изъ мозга; и вотъ домъ открываетъ гостепріимную д в е р ь — н а м ъ .
Лакей поднимался по лѣстницѣ; страдалъ онъ одышкою,
но не въ немъ теперь дѣло, а въ... лѣстницѣ: прекрасная
лѣстница! На ней же—ступени: мягкія, к а к ъ мозговыя извилины. Но не успѣетъ авторъ читателю описать ту самую
лѣстницу, по которой не разъ поднимались министры (онъ
ея опишетъ потомъ), потому что—лакей уже въ залѣ...
И опять-таки — зала: прекрасная! Окна и стѣны: стѣны
немного холодныя... Но лакей б ы л ъ в ъ гостиной (гостиную
видѣли мы).
Мы окинули прекрасное обиталище, руководствуясь общимъ признакомъ, коимъ сенаторъ привыкъ надѣлять в с ѣ
предметы.

Такъ: —
— въ кой вѣки попавъ на цвѣтущее лоно
природы, Яполлонъ Яполлоновичъ вид ѣ л ъ то ж е и здѣсь, что и мы; то-есть:
видѣлъ онъ — цвѣтущее лоно природы;
но для насъ это лоно распадалось мгновенно на признаки: на фіалки, на лютики, одуванчики и гвоздики; но сенаторы отдѣльности эти возводилъ в н о в ь
къ единству. Мы сказали-бъ конечно:
— „Вотъ лютикъ!"
— „Вотъ незабудочка..." •
Яполлонъ Яполлоновичъ говорилъ и
просто, и кратко:
— „Цвѣты..."
— „Цвѣтокъ..."
. Между нами будь сказано: Яполлонъ
Яполлоновичъ в с ѣ цвѣты одинаково почему-то считалъ колокольчиками...—
Съ лаконической краткостью охарактеризовать бы онъ и
свой собственный домъ, для него состоявшій изъ стѣнъ (образующихъ квадраты и кубы), изъ прорѣзанныхъ оконъ, паркетовъ, стульевъ, столовъ; далѣе—начинались детали...
Лакей вступилъ въ корридоръ...
И тутъ не м ѣ ш а е т ъ намъ вспомнить: промелькнувшія
мимо (картины, рояль, зеркала, перламутры, инкрустація
столиковъ) — словомъ, все, промелькнувшее мимо, не могло
имѣть пространственной формы: все то было однимъ раздраженіемъ мозговой оболочки, если только не было хроническимъ недомоганіемъ... можетъ быть, мозжечка.
Строилась иллюзія комнаты; и потомъ разлеталась безслѣдно, воздвигая за гранью сознанія свои туманныя плоскости; и когда захлопнулъ лакей за собой гостинныя тяжелыя
двери, когда онъ стучалъ сапогами по гулкому корридорчику, это только стучало въ вискахъ: Яполлонъ Яполлоновичъ страдалъ геморроидальными приливами крови.

За захлопнутой дверью не оказалось гостиной: оказались... мозговыя пространства: извилины, сѣрое и б ѣ л о е
вещество, шишковидная железа; а тяжелыя стѣны, состоявшія изъ искристыхъ б р ы з г ь (обусловленныхъ приливомъ)—
голыя стѣны были только свинцовымъ и болевымъ ощущеніемъ: затылочной, лобной, височныхъ и темянныхъ костей,
принадлежащихъ почтенному черепу.
Домъ — каменная громада — не домомъ былъ; каменная
громада была Сенаторской Головой: Яполлонъ Яполлоновичъ
сидѣлъ за столомъ, надъ дѣлами, удрученный мигренью, с ъ
ощущеніемъ, будто его голова въ шесть разы больше, ч ѣ м ъ
слѣдуетъ и въ двѣнадцать разы тяжелѣе, чѣмъ слѣдуетъ.
Странныя, весьма странныя, чрезвычайно странныя свойства!

../

Наша роль.
Петербургскія улицы обладаютъ несомнѣннѣйшимъ свойствомъ: превращаютъ в ъ тѣни прохожихъ; тѣни же петербургскія улицы превращаютъ въ людей.
Это видѣли мы на примѣрѣ с ъ таинственнымъ незнакомцемъ.
Онъ, возникши, какъ мысль, въ сенаторской головѣ, почему-то связался и съ собственнымъ сенаторскимъ домомъ;
тамъ всплылъ онъ въ памяти; болѣе же всего упрочнился
онъ на проспектѣ, непосредственно слѣдуя за сенаторомъ
въ нашемъ скромномъ разсказѣ.
Отъ перекрестка до ресторанчика на Милліонной описали
мы путь незнакомца; описали мы, д а л ѣ е , самое сидѣніе в ъ
ресторанчикѣ до пресловутаго слова „ в д р у г ъ " , которымъ
все прервалось; вдругъ с ъ незнакомцемъ случилось тамъ
что-то; какое-то непріятное ощущеніе посѣтило его.
Обслѣдуемъ теперь его душу; но прежде обслѣдуемъ ресторанчикъ; даже окрестности ресторанчика; на то есть у
насъ основаніе; в ѣ д ь если мы, авторы, съ педантичною точностью отмѣчаемъ путь перваго встрѣчнаго, то читатель
намъ вѣритъ: поступокъ нашъ оправдается въ будущемъ.

В ъ нами взятомъ естественномъ с ы с к ѣ предвосхитили мы
лишь желаніе сенатора Аблеухова, чтобы агентъ охраннаго
отдѣленія неуклонно бы слѣдовалъ по стопамъ незнакомцаславный сенаторъ и самъ бы взялся за телефонную трубку'
чтобъ посредствомъ ея передать, куда слѣдуетъ, свою мыслькъ счаст.ю для себя онъ не зналъ обиталища незнакомца'
(а мы же обиталище знаемъ). Мы идемъ на встрѣчу сенатору; и пока легкомысленный агентъ бездѣйствуетъ въ своемъ
отдѣленіи, этимъ агентомъ будемъ мы.
Позвольте, позвольте...
Не попали ли мы сами въ просакъ? Ну, какой в ъ самомъ
д ѣ л ѣ мы агентъ? А г е н т ъ - е с т ь . И не дремлетъ онъ, ей Богу
не дремлетъ. Роль наша оказалась праздною ролью.
Когда незнакомецъ исчезъ въ дверяхъ ресторанчика и
насъ охватило желаніе туда воспослѣдовать тоже, мы обернулись и увидѣли два силуэта, медленно пересѣкавшихъ
туманъ; одинъ изъ двухъ силуэтовъ былъ довольно толстъ
И высокъ, явственно выдѣляясь сложеніемъ; но лица силуэта
мы не могли разобрать (силуэты лицъ не имѣютъ); все же
мы разглядѣли: новый, шелковый, распущенный зонтъ, ослѣпительно блещущія калоши да полукотиковую шапку съ
наушниками.
Паршивенькая фигурка низкорослаго господинчика составляла главное содержаніе силуэта второго; лицо силуэта
было достаточно видно: но лица также мы не успѣли увидѣть, ибо мы удивились огромности его бородавки: такъ
лицевую субстанцію заслонила отъ насъ нахальная акциденщя (какъ подобаетъ ей дѣйствовать въ этомъ мірѣ тѣней).
Сдѣлавъ видъ, что глядимъ въ облака, пропустили мы
темную пару, предъ ресторанною дверью та темная пара
остановилась и сказала нѣсколько словъ на человѣческомъ
языкѣ.
—

„Гмъ?"

—

„Здѣсь..."

— „Такъ я и думалъ: мѣры приняты;
еслибы вы его мнѣ не показали у моста".

это на

случай,

— „А какія вы приняли мѣры?.."
— „Да я тамъ, въ ресторанчикѣ, посадилъ ч е л о в ѣ к а " .
— „Ахъ, напрасно вы принимаете мѣры! Я же

вамъ го-

ворилъ, говорилъ: сто разъ говорилъ..."
— „Простите, это я изъ усердія...
— „Вы бы прежде посовѣтовались со мной... Ваши мѣры
прекрасны...
— „Сами же вы говорите...
— „Да, но ваши прекрасныя мѣры..."
—

-

Г

м

ъ

-

"

— „Что?.. Ваши прекрасныя мѣры — перепутаютъ все...
Пара прошла пять шаговъ, остановилась; и опять
зала нѣсколько словъ на чедовѣческомъ языкѣ.
— „Гмъ!.. Придется

мнѣ... Гмъ!.. Пожелать теперь

скавамъ

успѣха..."
— „Ну какое же можетъ быть въ томъ сомнѣніе: предпріятіе поставлено, какъ часовой механизмъ; еслибъ я теперь
не стоялъ за всѣмъ этимъ дѣломъ, то, повѣрьте мнѣ дружески: д ѣ л о — в ъ шляпѣ.
— „Гмъ?"
— „Что такое вы говорите?"
— „Проклятый насморкъ".
— „Я же о дѣлѣ...
— „Гмъ...
— „Души настроены, какъ инструменты: и составляютъ
концертъ—что такое вы говорите? Дирижеру изъ-за кулисъ
остается взмахивать палочкой. Сенатору Аблеухову издать
циркуляръ, Неуловимому же предстоитъ..."
— „Проклятый насморкъ..."
— „Николаю Аполлоновичу предстоитъ... Словомъ: концертное тріо, гдѣ Россія—партеръ. Вы меня понимаете? Понимаете? Что же вы все молчите.
— „Послушайте: брали бы жалованье..."
— „Нѣтъ, вы меня не поймете!

— „Пойму: гмъ-гмъ-гмъ—положительно не хватаетъ платковъ.
—
—
—
—

„Что такое?"
„Да насморкъ же!.. A з в ѣ р ь - г м ъ - г м ъ - г м ъ - н е уйдетъ?
„Ну, куда ему...
„А то брали бы жалованье...

— „Жалованье! Я служу не за жалованье: я артистъ понимаете ли—артистъ!
— „Своего рода..."
— „Что такое?
— „Ничего: лѣчусь сальной свѣчкой.
Фигурка повынимала изсморканный носовой свой платокъ
и опять чмыхала носомъ.
— „Я же о д ѣ л ѣ ! Такъ-таки передайте имъ, что Николай
Аполлоновичъ обѣщаніе далъ...
— „Сальная свѣчка прекрасное средство отъ насморка..."
„Разскажите имъ все, что вы слышали отъ меня: дѣло
это поставлено..."
— „Вечеромъ
сняло...
—
—
—
—
—
—
—
—

намажешь

ноздрю, утромъ -

какъ

рукой
J

„Дѣло поставлено, опять-таки говорю, какъ часов..."
„Носъ очищенъ, д ы ш е ш ь свободно...
„Какъ часовой механизмъ!.."
„А?"
„Часовой, чортъ возьми, механизмъ.
„ Заложило ухо: не слышу.
„Ча-со-вой ме-ха-..."
„Апчхи!.."

Подъ бородавкою загулялъ вновь платочекъ: д в ѣ тѣни
медленно утекали въ промозглую муть. Скоро тѣнь толстяка
въ полукотиковой шапкѣ съ наушниками показалась опять
изъ тумана, посмотрѣла разсѣянно на Петропавловск^ шпицъ
И вошла въ ресторанчикъ.

>

И при томе лицо лоснилось.

Читатель!
„ В д р у г ъ " знакомы тебѣ. Почему же, какъ страусъ, ты
прячешь голову въ перья при приближеніи рокового и неотвре-тнбго' „ в д р у г ъ " . Заговори с ъ тобою о „ в д р у г ъ " посторонній, ты с к а ж е ш ь навѣрное:
— „Милостивый государь, извините меня: вы должно быть
отъявленный д е к а д е н т ъ " .
И меня навѣрное уличишь в ъ декадентствѣ.
Ты и сейчасъ предо мною, какъ страусъ; но тщетно ты
прячешься—ты прекрасно меня понимаешь; понимаешь ты
и неотвратное „ в д р у г ъ " .
Слушай же...
Твое „ в д р у г ъ " крадется за твоею спиной, иногда же
оно предшествуетъ твоему появленію въ комнатѣ; в ъ первомъ
случаѣ, ты обезпокоенъ ужасно: въ спинѣ развивается непріятное ощущеніе, будто в ъ спину твою, какъ въ открытую
дверь, повалилась ватага невидимыхъ; ты обертываешься и
просишь хозяйку:
— „Сударыня, не позволите ли закрыть дверь; у меня
особое нервное ощущеніе: я спиною терпѣть не могу сидѣть
къ открытымъ дверямъ".
Ты смѣешься, она смѣется.
Иногда же при входѣ в ъ гостиную тебя встрѣтятъ всеобщимъ:
— „А мы только-что в а с ъ поминали..."
И ты отвѣчаешь:
— „Это вѣрно сердце сердцу подало в ѣ с т ь " .
Всѣ

смѣются. Ты

тоже смѣешься:

будто не было

тутъ

„вдругъ".
Иногда же чуждое „ в д р у г ъ " поглядитъ на тебя изъ-за
плечъ собесѣдника, пожелая снюхаться съ „ в д р у г ъ " твоимъ
собственнымъ. Межъ тобою и собесѣдникомъ что-то такое
пройдетъ, отчего ты вдругъ запорхаешь глазами, собесѣдникъ же станетъ суше. О н ъ чего-то потомъ т е б ѣ во всю
жизнь не проститъ.

Твое „ в д р у г ъ " кормится твоею мозговою игрою; гнусности твоихъ мыслей, какъ песъ, оно пожираетъ охотно;
распухаетъ оно, т а е ш ь ты, какъ свѣча; если гнусны твои
мысли и трепетъ о в л а д ѣ в а е т ъ тобою, то „ в д р у г ъ " , обожравшись всѣми видами гнусностей, какъ откормленный, но
невидимый песъ, всюду тебѣ начинаетъ предшествовать, вызывая у посторонняго наблюдателя впечатлѣніе, будто ты
з а н а в ѣ ш е н ъ отъ взора чернымъ взору невидимымъ облакомъ: это есть косматое „ в д р у г ъ " , вѣрный твой домовой
(зналъ я несчастнаго, котораго ч е р н о е о б л а к о чуть ли
не видимо взору: онъ б ы л ъ литераторомъ...).
Мы оставили въ ресторанчикѣ незнакомца. В д р у г ъ незнакомецъ обернулся стремительно; ему показалось, что нѣкая гадкая слизь, проникая за воротничекъ, потекла по его
позвоночнику. Но когда обернулся онъ, за спиною не было
никого: мрачно какъ-то зіяла д в е р ь рестораннаго входа; и
оттуда, изъ двери, повалило н е в и д и м о е .
Тутъ онъ сообразилъ: по лѣстницѣ поднималась, конечно,
имъ поджидаемая о с о б а ; вотъ-вотъ войдетъ; но она не входила; въ дверяхъ не было никого.
А когда незнакомецъ мой отвернулся отъ двери, то в ъ
дверь в о ш е л ъ тотчасъ же непріятный толстякъ; и идя к ъ
незнакомцу, поскрипывалъ онъ половицею; желтоватое, бритое чуть-чуть наклоненное на бокъ лицо плавно плавало в ъ
своемъ собственномъ второмъ подбородкѣ; и притомъ лицо
лоснилось.
Тутъ незнакомецъ мой обернулся и вздрогнулъ: о с о б а
дружески помахала ему полукотиковой шапкой с ъ наушниками:
— „Александръ Иванычъ..."
— „Липпанченко!"
— „Я—самый..."
— „Липпанченко, вы меня заставляете ждать".
Шейный воротничекъ у особы былъ повязанъ

галсту-

хомъ—атласнокраснымъ, кричащимъ и заколотымъ крупнымъ

стразомъ; полосатая темножелтая пара облекала особу; а на
желтыхъ ботинкахъ поблескивалъ блистательный лакъ.
Занявъ мѣсто за столикомъ незнакомца, особа довольно
воскликнула:
— „Кофейникъ... И—послушайте—коньяку: тамъ бутылка
моя у меня—на имя записана.
И кругомъ раздавалось:
— „Ты-то пилъ со мной?"
— „Пилъ..."
— „Ълъ?.."
— „Ълъ..."
— „И какая же ты, с ъ позволенія сказать, свинья..."
— „Осторожнѣе"—вскрикнулъ мой незнакомецъ: непріятный толстякъ, названный незнакомцемъ, Липпанченко захотѣлъ положить темножелтый свой локоть на листъ газетнаго
чтенія; листъ газетнаго чтенія накрывалъ узелочекъ.
— „Что такой?" Тутъ Липпанченко, снявши листъ газетнаго чтенія, увидалъ узелокъ: и губы Липпанченко дрогнули.
— „Это... это... и есть?"
— „Да: э т о — и есть...
Губы Липпанченко продолжали дрожать: губы Липпанченко напоминали кусочки на ломтики нарѣзанной семги—не
желтокрасной, а маслянистой и желтой (семгу такую навѣрное ты ѣ д а л ъ на блинахъ въ небогатомъ семействѣ).
— „Какъ вы, Александръ Ивановичъ, скажу я вамъ, не
осторожны". Липпанченко протянулъ къ узелку свои дубоватые пальцы; и блистали поддѣльные камни перстней на
пальцахъ опухшихъ, с ъ обгрызанными ногтями (на ногтяхъ же
темнѣли слѣды коричневой красочки, соотвѣтствовавшей и
такому же цвѣту волосъ; внимательный наблюдатель могъ
вывести заключеніе: особа-то красилась).
— „Вѣдь е щ е лишь движенье (положи я только локоть),
вѣдь могла бы быть... катастрофа..."
И съ особою
чекъ на стулъ.

бережливостью

переложила

особа

узело-

— „Ну да, было бы съ нами с ъ обоими..." непріятно сострилъ незнакомецъ. „Были бы оба мы...
Видимо онъ наслаждался смущеньемъ особы, которую—
отъ себя скажемъ мы—ненавидѣлъ онъ.
— „Я конечно не за себя, а за...
— „Конечно ужъ вы не за себя, а за..." О с о б ѣ поддакив а л ъ незнакомецъ.
Я кругомъ раздавалось:
— „Свиньей не ругайтесь...
— „Да я не ругаюсь.
— „Нѣтъ, ругаетесь: попрекаете, что платили... Что-жъ
такой, что платили; уплатили тогда: нынче плачу—я...
— „Давай-ка, другъ мой, я тебя за ефтотъ твой поступокъ
расцѣлую...
— „Ужъ ѣ ш ь т е вы, ѣ ш ь т е : такъ-то правильнѣй..."
— „За с в и н ь ю не сердись: а я — ѣ м ъ , ѣмъ..."
— „Вотъ-съ Ялександръ Ивановичъ, вотъ-съ что родной
мой, этотъ вы узелокъ" — Липпаченко покосился — „снесете
немедленно къ Николаю Яполлоновичу".
— „Яблеухову?"
— „Да: къ нему—на храненіе".
— „Но позвольте: на храненіи узелокъ можетъ лежать у
меня..."
— „Неудобно: васъ могутъ схватить; т а м ъ ж е б у д е т ъ въ
сохранности. Какъ-никакъ, домъ сенатора Яблеухова... Кстати:
слышали вы о послѣднемъ отвѣтственномъ словѣ почтеннаго старичка?.."
Тутъ толстя къ наклонившися
моему незнакомцу:
—
—

„Шу-шу-шу..."
„Яблеухова?"

—
—
—

„Шу..."
„Яблеухову?..."
„Шу-шу-шу..."

зашепталъ

что-то

на ухо

—

„Съ Яблеуховымъ?..."

д а , не с ъ сенаторомъ, а с ъ сенаторскимъ сыномъ:
•коли будете у него, такъ ужъ, сдѣлайте милость, ему передайте заодно с ъ узелкомъ—это вотъ письмецо: тутъ вотъ...
Прямо къ лицу незнакомца приваливалась Липпанченки
узколобая голова; в ъ орбиТахъ затаились пытливо сверлящіе
глазки; чуть вздрагивала губа и посасывала воздухъ. Незнакомецъ с ъ черными усиками прислушивался къ шептанью
толстаго господина, стараясь разслышать внимательно содершаніе шепота, заглушаемаго ресторанными голосами; ресторанные голоса покрывали шепотъ Липпанченко; что-то чуть
шелестѣло изъ отвратительныхъ губокъ (будто ш е л е с т ъ многихъ сотъ муравьиныхъ членистыхъ лапокъ надъ раскопаннымъ муравейникомъ) и казалось, что шепотъ тотъ имѣетъ
страшное содержаніе, будто шепчутся з д ѣ с ь о мірахъ и планетныхъ системахъ; но стоило вслушаться в ъ шепотъ, какъ
страшное содержаніе шепота оказывалось содержаніемъ будничнымъ:
— „Письмецо передайте..."
— „Какъ, р а з в ѣ Николай Яполлоновичъ находится в ъ особыхъ сношеніяхъ?"
Особа прищурила глазки и прищелкнула язычкомъ.
н

— „Я же

думалъ,

что

всѣ

сношенія

с ъ нимъ — ч е р е з ъ

меня..."
— „Я вотъ видите—нѣтъ..."
Кругомъ раздавалось:
— „ Ѣ ш ь , ѣ ш ь , другъ..."
— „Отхвати-ка мнѣ говяжьяго студню".
— „ В ъ пищѣ истина..."
— „Что есть истина?"
— „Истина—ѣстина..."
— „Знаю самъ..."
— „Коли знаешь, такъ ладно: подставляй тарелку и ѣ ш ь . . . "
Темножелтая

пара

Липпанченки

напомнила

незнакомцу

темно-желтый цвѣтъ обой его обиталища на Васильевскомъ
Островѣ—цвѣтъ, съ которымъ связалась безсонница и весеннихъ, б ѣ л ы х ъ , и сентябрьскихъ, мрачныхъ, ночей; и, должно
быть, та злая безсонница вдругъ в ъ памяти ему в ы з в а л а одно
роковое лицо съ узкими, монгольскими глазками; то лицо на
него многократно глядѣло съ куска его желтыхъ обой. Изслѣдуя днемъ это мѣсто, незнакомецъ усматривалъ лишь сырое пятно, по которому проползала мокрица. Чтобъ отвлечь
себя отъ воспоминаній объ измучившей его галлюцинаціи,
незнакомецъ мой закурилъ, неожиданно для себя ставъ болтливымъ:
— „Прислушайтесь къ шуму..."
— „Да, изрядно шумятъ".
— „Звукъ шума на „и", но слышутся „ Ы " . . .
Липпанченко, осовѣлый, погрузился въ какую-то думу.
— „ В ъ звукѣ „ы" слышится что-то тупое и склизкое...
Или я ошибаюсь?..."
— „Нѣтъ, нѣтъ: нисколько", не слушая, Липпанченко пробурчалъ и на мигъ оторвался отъ выкладокъ своей мысли...
— „Всѣ слова на е р ы тривіальны до безобразія: не то
„и"; „и-и-и" — голубой небосводъ, мысль, кристаллъ; звукъ
„и-и-и" в ы з ы в а е т ъ во мнѣ представленіе о загнутомъ клювѣ
орлиномъ; а слова на „ е р ы " тривіальны; напримѣръ: слово
р ы б а; послушайте: р-ы ы ы-ба, то-есть, нѣчто съ холодною
кровью... И опять-таки: т-ы ы-ло: нѣчто склизкое; г л ы б ы —
безформенное; тылъ—мѣсто дебошей"...
Незнакомецъ мой прервалъ свою рѣчь: Липпанченко сид ѣ л ъ передъ нимъ безформенной глыбою; и д ы м ъ отъ его
папиросы осклизло обмыливалъ атмосферу: сидѣлъ Липпанченко в ъ облакѣ; незнакомецъ мой на него посмотрѣлъ и
подумалъ: „тьфу, гадость — татарщина"... Передъ нимъ сид ѣ л о просто какое-то „Ы"...
Съ сосѣдняго столика кто-то, икая, воскликнулъ:
— „Ерыкало ты, ерыкало!..."

—
—
—
—

„Извините, Липпанченко: вы не монголъ?"
„Почему такой странный вопросъ?..."
„Такъ, мнѣ показалось..."
„Во в с ѣ х ъ русскихъ в ѣ д ь течетъ монгольская кровь..."

А къ сосѣднему столику привалило толстое пузо; и с ъ
сосѣдняго столика поднялось пузо на встрѣчу...
— „Быкобойцу Анофріеву!..
— „Почтеніе!
— „Быкобойцу городскихъ боенъ... Присаживайтесь...
— „Половой!..."
— „Ну, какъ у васъ?..
— „Половой: поставь-ка „Сонъ Негра"...
И трубы машины мычали во здравіе быкобойца, какъ б ы к ъ
подъ ножемъ быкобойца.

Какой такой костюліерд?
Помѣщеніе Николая Аполлоновича состояло изъ комнатъ:
спальни, рабочаго кабинета, пріемной.
Спальня: спальню огромная занимала кровать; красное,
атласное одѣяло ее покрывало—съ кружевными накидками
на пышно взбитыхъ подушкахъ.
Кабинетъ былъ уставленъ дубовыми полками, туго набитыми книгами, предъ которыми на мѣдныхъ колечкахъ легко
скользилъ шелкъ; заботливая рука то вовсе могла скрыть
отъ взора содержимое полочекъ, то, наоборотъ, обнаружить
ряды черныхъ кожаныхъ корешковъ, испещренныхъ надписями: „Кантъ".
Кабинетная мебель была темнозеленой обивки; и прекрасенъ б ы л ъ бюстъ... разумѣется, Канта же.
Два уже года Николай Аполлоновичъ не поднимался
раньше полудня. Два съ половиною-жъ года предъ тѣмъ
пробуждался онъ ранѣе: пробуждался въ девять часовъ, в ъ
половинѣ десятаго появляясь в ъ мундирѣ, застегнутомъ наглухо, для семейнаго роспиванія кофея.

Д в а съ половиною года назадъ Николай Аполлоновичъ
не расхаживалъ по дому в ъ бухарскомъ халатѣ; ермолка не
украшала его восточную гостиную комнату; два с ъ половиною года назадъ Анна Петровна, мать Николая Аполлоновича и супруга Аполлона Аполлоновича, окончательно покинула семейный очагъ, вдохновленная итальянскимъ артистомъ;
послѣ же бѣгства с ъ артистомъ на паркетахъ домашняго
о с т ы в а ю щ а г о очага Николай Аполлоновичъ появился въ бухарскомъ халатѣ: ежедневныя встрѣчи папаши съ сынкомъ
за утреннимъ кофеемъ какъ-то сами собою пресѣклись. Кофе
Николаю Аполлоновичу подавалось в ъ постель.
И значительно ранѣе сына изволилъ откушивать кофе
Аполлонъ Аполлоновичъ.
Встрѣчи папаши с ъ сынкомъ происходили лишь за обѣдомъ; да и то: на краткое время; между тѣмъ съ утра на
Николаѣ Аполлоновичѣ сталъ появляться халатъ; з а в е л и с ь
татарскія туфельки, опушенныя мѣхомъ; на головѣ же появилась ермолка.
И блестящій молодой ч е л о в ѣ к ъ превратился в ъ восточнаго
человѣка.
Николай Аполлоновичъ только - что получилъ письмо;:
письмо съ незнакомымъ почеркомъ: какія-то жалкія вирши
с ъ любовно-революціоннымъ оттѣнкомъ и с ъ разительной
подписью: „Пламенеющая д у ш а " . Желая для точности ознакомиться с ъ содержаніемъ виршей, Николай Аполлоновичъ
безпомощно заметался по комнатѣ, разыскивая очки, перебирая книги, перья, ручки и прочія бездѣлушки и бормоча
самъ с ъ собою:
— „А-а... Гдѣ же очки?..
— „Чортъ возьми...
— „Потерялъ?
— „А?..
— „Скажите пожалуйста.
Николай Аполлоновичъ, такъ же к а к ъ и Аполлонъ Аполлоновичъ, самъ съ собой р а з г о в а р и в а л а
Движенія его были стремительны, к а к ъ движенія его вы-

сокопревосходительнаго папаши; такъ же, к а к ъ и Аполлонъ
Аполлоновичъ, отличался онъ невзрачнымъ росточкомъ, безпокойнымъ взглядомъ безпрестанно улыбавшагося лица;
когда же онъ погружался в ъ серіозное созерцаніе чего бы
то ни было, то взглядъ этотъ медленно о к а м е н ѣ в а л ъ : сухо,
четко и холодно выступали линіи с о в е р ш е н н о б ѣ л а г о его
лика, подобнаго иконописному, поражая особаго рода благородствомъ аристократизма: благородство в ъ лицѣ выявлялъ
замѣтнымъ образомъ л о б ъ - т о ч е н ы й , с ъ надутыми жилками:
быстрая пульсація этихъ жилокъ явственно отмѣчала на лбу
преждевременный склерозъ.
Синеватыя жилки совпали с ъ синевою вокругъ громадныхъ,
будто бы подведенныхъ глазъ какого-то темно-васильковаго
цвѣта (лишь в ъ минуты волненій черными становились глаза
отъ расширенности зрачковъ).
Николай Аполлоновичъ б ы л ъ передъ нами в ъ татарской
ермолкѣ; но сними е е о н ъ , - п р е д с т а л а бы шапка бѣло-льняныхъ волосъ, омягчая холодную эту почти суровую внѣшность с ъ напечатлѣннымъ упрямствомъ; трудно было встрѣтить волосы такого оттѣнка у взрослаго человѣка; часто
встрѣчается этотъ рѣдкій для взрослаго оттѣнокъ у крестьянскихъ младенцевъ—особенно въ Бѣлоруссіи.
Бросивъ небрежно письмо, Николай Аполлоновичъ с ѣ л ъ
предъ раскрытою книгою; и в ч е р а ш н е е чтеніе отчетливо возникало предъ нимъ (какой-то трактатъ). Вспомнилась и глава,
и страница: припоминался и легко проведенный зигзагъ округленнаго ногтя; ходы изгибные мыслей и свои помѣтки — карандашомъ на поляхъ; лицо его теперь оживилось, оставаясь
и строгимъ, и четкимъ: одушевилося мыслью.
Здѣсь, в ъ своей комнатѣ, Николай Аполлоновичъ воистину
выросталъ въ предоставленный с е б ѣ самому ц е н т р ъ - в ъ серію
изъ центра истекающихъ логическихъ п р е д п о с ы л о к ^ предопредѣляющихъ мысль, душу и вотъ этотъ вотъ столъ: о н ъ
являлся з д ѣ с ь единственнымъ центромъ вселенной, какъ^ мыслимой, т а к ъ и немыслимой, циклически протекающей во
в с ѣ х ъ эонахъ времени.

Этотъ центръ—умозаключалъ.
Но едва удалось Николаю Аполлоновичу сегодня отставить отъ себя житейскія мелочи и пучину всякихъ невнятностей, называемыхъ міромъ и жизнью, и е д в а Николаю Аполлоновичу удалось возойти къ с е б ѣ самому, какъ невнятность
опять ворвалась въ міръ Николая Аполлоновича; и въ невнятности этой позорно увязло самосознаніе: такъ свободная муха,
перебѣгающая по краю тарелки на шести своихъ лапкахъ,
безысходно вдругъ увязаетъ и лапкой, и крылышкомъ в ъ
липкой гущѣ медовой.

шагъ п о с т о р о н н я я человѣка, превращая в с е л е н н у ю въ
комнату, а с о з н а н і е — въ лампу, разбивалъ в ъ Николаѣ
Аполлоновичѣ прихотливый строй мыслей.
Т а к ъ и теперь.
— „Что такое?
— „Не слышу..."
Но изъ дали пространствъ отвѣтствовалъ голосъ лакея:

Николай Аполлоновичъ оторвался отъ книги: къ нему постучали:

вольное выраженіе:
— „А, такъ это отъ костюмера: костюмеръ принесъ мнѣ

— „Ну?..
— „Что такое?"
Изъ-за двери раздался глухой и почтительный голосъ.
— „Тамъ-съ...
— „ В а с ъ спрашиваютъ-съ..."
Сосредоточиваясь въ мысли, Николай Аполлоновичъ запиралъ на ключъ свою рабочую комнату: тогда ему начинало
казаться, что и онъ, и комната, и предметы той комнаты
перевоплощались мгновенно изъ предметовъ реальнаго міра
в ъ умопостигаемые символы чисто логическихъ построеній;
комнатное пространство смѣшивалось с ъ его потерявшимъ
чувствительность тѣломъ въ общій бытійственный хаосъ, называемый имъ в с е л е н н о й ; a сознаніе Николая Аполлоновича, отдѣлясь отъ тѣла, непосредственно соединялося съ
электрической лампочкой письменнаго стола, называемой
„ с о л н ц е м ъ с о з н а н ь я " . Запершися на ключъ и продумывая положенія своей шагъ за шагомъ возводимой къ единству системы, онъ чувствовалъ тѣло свое пролитымъ во „ в с е л е н н у ю " , то-есть, въ комнату; голова же этого т ѣ л а смѣщалась въ головку пузатенькаго стекла электрической лампы
подъ кокетливымъ абажуромъ.

костюмъ..."
Какой такой костюмеръ?
Николай Аполлоновичъ, подобравши полу халата, зашагалъ по направленію къ выходу; у лѣстничной балюстрады
Николай Аполлоновичъ перегнулся и крикнулъ:
— „Это-вы?.."
— „Костюмеръ?"
— „Отъ костюмера?"
— „Костюмеръ прислалъ мнѣ костюмъ?"
И опять повторимъ отъ себя: какой такой костюмеръ?

И смѣстивъ себя такъ, Николай Аполлоновичъ становился
воистину творческимъ существомъ.
Вотъ почему онъ любилъ запираться: голосъ, шорохъ или

— „Тамъ пришелъ ч е л о в ѣ к ъ " .
' Тутъ лицо

Николая

Аполлоновича

приняло

вдругъ

до-

В ъ комнатѣ Николая Аполлоновича появилась кардонка;
Николай Аполлоновичъ заперъ двери на ключъ; суетливо
онъ разрѣзалъ бичевку; и приподнялъ онъ крышку; д а л ѣ е ,
вытащилъ изъ кардонки: сперва масочку съ черною кружевной бородой; а з а масочкой вытащилъ Николай Аполлоновичъ пышное яркокрасное домино, з а ш у р ш а в ш е е складками.
Скоро онъ стоялъ передъ зеркаломъ - весь атласный и
красный, приподнявъ надъ лицомъ миніатюрную масочку;
черное кружево бороды, отвернувшися, упадало на плечи,
образуя справа и слѣва по причудливому, фантастическому
крылу; и изъ ч е р н а я кружева к р ы л ь е в ъ изъ полусумрака
комнаты в ъ з е р к а л ѣ на него поглядѣло мучительно-странно—

то, само: лицо — его, самого; вы сказали бы, что тамъ в ъ
зеркалѣ на себя самого не глядѣлъ Николай Яполлоновичъ,
a невѣдомый, блѣдный, тоскующій—демонъ пространства.
Послѣ этого маскарада Николай Яполлоновичъ съ чрезвычайно довольнымъ лицомъ убралъ обратно в ъ кардонку
сперва красное домино, а за нимъ и черную масочку.

Мокрая осень.
Мокрая осень летѣла надъ Петербургомъ; и невесело такъ
мерцалъ сентябрёвскій денекъ.
Зеленоватымъ роемъ проносились тамъ облачные клоки;
они сгущались въ желтоватый дымъ, припадающій къ крышамъ угрозою. Зеленоватый рой поднимался безостановочно
надъ безысходною далью невскихъ просторовъ; темная водная глубина сталью своихъ чешуй билась въ граниты; в ъ
зеленоватый рой убѣгалъ шпицъ... съ петербургской стороны.
Описавъ въ небѣ траурную дугу, темная полоса копоти
высоко встала отъ трубъ пароходныхъ; и хвостомъ упала
въ Неву.
И бурлила Нева, и кричала отчаянно тамъ свисткомъ загудѣвшаго пароходика, разбивала свои водяные, стальные
щиты о каменные быки; и лизала граниты; натискомъ холодныхъ невскихъ вѣтровъ срывала она картузы, зонты,
плащи и фуражки. И повсюду въ воздухѣ взвѣсилась блѣдносѣрая гниль; и оттуда, въ Неву, въ блѣдносѣрую гниль,
мокрое изваяніе Всадника со скалы все такъ же кидало тяжелую, позеленѣвшую мѣдь.
И на этомъ мрачнѣющемъ фонѣ хвостатой и виснущей
копоти надъ сырыми камнями набережныхъ перилъ, устремляя глаза в ъ зараженную бациллами мутную невскую воду,
такъ отчетливо вылѣпился силуэтъ Николая Яполлоновича
въ сѣрой николаевской шинели и въ студенческой на б о к ъ
надѣтой фуражкѣ. Медленно подвигался Николай Яполлоновичъ къ сѣрому, темному мосту, не улыбался, представляя
собой довольно смѣшную фигуру: запахнувшись въ шинель,

онъ казался сутулымъ и какимъ-то безрукимъ с ъ пренелѣпоплясавшимъ по вѣтру шинельнымъ крыломъ.
У большого чернаго моста остановился онъ.
Непріятная улыбка на мгновеніе вспыхнула на лицѣ его
и угасла; воспоминанья о неудачной любви охватили его,
хлынувши натискомъ холоднаго, холоднаго вѣтра; Николай
Яполлоновичъ вспомнилъ одну туманную ночь; тою ночью
онъ перегнулся черезъ перила; обернулся, и увидѣлъ, что
никого нѣтъ; приподнялъ ногу; и резиновой гладкой калошей
занесъ ее надъ перилами, да... такъ и остался: с ъ приподнятою ногой; казалось бы, дальше должны были и воспослѣдовать слѣдствія; но... Николай Яполлоновичъ продолжалъ
стоять съ приподнятою ногой. Черезъ нѣсколько мгновеній
Николай Яполлоновичъ опустилъ свою ногу.
Вотъ тогда-то созрѣлъ у него необдуманный планъ: дать
ужасное обѣщаніе одной легкомысленной партіи.
Вспоминая теперь этотъ свой неудачный поступокъ, Николай Яполлоновичъ непріятнѣйшимъ образомъ улыбался,
представляя собой довольно смѣшную фигуру: запахнувшись
въ шинель, онъ казался сутулымъ и какимъ-то безрукимъ
съ заплясавшимъ по вѣтру длиннымъ, шинельнымъ крыломъ;
съ такимъ видомъ свернулъ онъ на Невскій; начинало смеркаться; кое-гдѣ въ витринѣ поблескивалъ огонекъ.
— „Красавецъ"—постоянно слышалось вокругъ Николая
Яполлоновича...
— „Янтичная маска..."
— „Яполлонъ Бельведерскій".
— „Красавецъ..."
Встрѣчныя

дамы по всей вѣроятности

такъ говорили о

немъ.
— „Эта блѣдность лица..."
— „Этотъ мраморный профиль..."
— „Божественно..."
Встрѣчныя дамы по всей вѣроятности говорили другъ другу.
Но еслибы Николай Яполлоновичъ съ дамами пожелалъ
вступить в ъ разговоръ, про себя сказали бы дамы:

— „Уродище..."
Гдѣ съ подъѣзда насмѣшливо полагаютъ лапу на сѣрую
гранитную лапу два меланхолическихъ льва, — тамъ, у этого
мѣста, Николай Аполлоновичъ остановился и удивился, предъ
собою увидѣвши спину прохожаго офицера; путаясь въ пол а х ъ шинели, онъ сталъ нагонять офицера:
— „Сергѣй Сергѣевичъ?"
Офицеръ (высокій блондинъ съ остроконечной бородкою) обернулся и съ тѣнью досады смотрѣлъ выжидательно
сквозь синія очковыя стекла, какъ путаясь въ полахъ шинели
косолапо къ нему повлеклась студенческая фигурка отъ знакомаго мѣста, гдѣ с ъ подъѣзда насмѣшливо полагаютъ лапу
на лапу два меланхолическихъ льва съ гладкими гранитными
гривами. На мгновеніе будто какая-то мысль осѣнила лицо
офицера; по выраженію дрогнувшихъ губъ можно было бы
подумать, что офицеръ волновался; будто онъ колебался:
у з н а т ь ему или н ѣ т ъ .
— „А... здраствуйте... В ы куда?"
— „Мнѣ на Пантелеймоновскую"—солгалъ Николай Аполлоновичъ, чтобъ пройти съ офицеромъ по Мойкѣ.
— „Пойдемте, пожалуй..."
— „Вы куда?"—вторично солгалъ Николай Аполлоновичъ,
чтобъ пройтись съ офицеромъ по Мойкѣ.
— „Я—домой".
— „Стало-быть, по пути".
Между окнами желтаго, казеннаго зданія надъ обоими
повисали ряды каменныхъ львиныхъ мордъ; каждая морда
висѣла надъ гербомъ оплетеннымъ гирляндой изъ камня.
Точно стараясь не касаться какого-то тяжелаго прошлаго,
оба они, перебивая другъ друга, озабоченно заговорили другъ
съ другомъ: о погодѣ, о томъ, что волненія послѣднихъ нед е л ь отразились на философской работѣ Николая Аполлоновича, о плутняхъ, обнаруженныхъ офицеромъ в ъ провіантской комиссіи (офицеръ завѣдовалъ, гдѣ-то тамъ, провіантомъ).
Между окнами желтаго, казеннаго зданія надъ обоими

повисали ряды каменныхъ мордъ; каждая висла надъ гербомъ
оплетеннымъ гирляндою.
Такъ проговорили они всю дорогу.
И вотъ уже - Мойка: то же свѣтлое, трехъэтажное пятиколонное зданіе александровской эпохи; и та же все полоса
орнаментской лѣпки надъ вторымъ этажемъ: кругъ за кругомъ; въ кругѣ же римская каска на перекрещенныхъ мечахъ! Они миновали ужъ зданіе; вонъ за з д а н і е м ъ - д о м ъ ; и
в о н ъ - о к н а . . . Офицеръ остановился у дома и отчего-то вдругъ
вспыхнулъ; и вспыхнувъ, сказалъ:
— „Ну, прощайте... вамъ дальше?.."
Сердце Николая Аполлоновича усиленно застучало; что-то
спросить собирался онъ; и - нѣтъ: не спросилъ; онъ теперь
стоялъ одиноко передъ захлопнутой дверью; воспоминанія о
неудачной любви, в ѣ р н ѣ й - ч у в с т в е н н а г о в л е ч е н і я - в о с п о м и нанія эти охватили его; и сильнѣе забились синеватыя, височныя жилки; онъ теперь обдумывалъ свою месть: надругательство надъ чувствами его оскорбившей особы, проживающей въ этомъ подъѣздѣ; онъ обдумывалъ свою месть
вотъ у ж ъ около мѣсяца; и - п о к а объ этомъ ни слова!
То же свѣтлое. пятиколонное зданіе съ полосою орнаментной лѣпки: кругъ за кругомъ; въ кругѣ же римская
каска на перекрещенныхъ мечахъ.
Огненнымъ морокомъ вечеромъ залитъ Проспектъ. Ровно
высятся яблоки электрическихъ свѣтовъ посерединѣ. По бокамъ же играегь перемѣнный блеекъ вывѣсокъ; здѣсь, з д ѣ с ь
и здѣсь вспыхнуть вдругъ рубины огней; вспыхнуть т а м ъ изумруды. Мгновеніе: тамъ - рубины; изумруды же - здѣсь,
здѣсь и здѣсь.
Огненнымъ морокомъ вечеромъ залитъ Невскіи. И горятъ
брилліантовымъ с в ѣ т о м ъ с т ѣ н ы многихъ домовъ: ярко искрятся
изъ алмазовъ сложенныя слова: „ К о ф е й н я " ,
„Фарсъ",
„Брилліанты
Тэта",
„Часы
Омега".
Зеленоватая
днемъ, а теперь лучезарная, разѣваетъ на Невскій витрина
свою огненную пасть; всюду десятки, сотни адскихъ огнен-

V

ныхъ пастей: эти пасти мучительно извергаютъ на плиты
яркобѣлый свой свѣтъ; мутную мокроту изрыгаютъ они огневою ржавчиной. И огнемъ изгрызанъ проспектъ. Б ѣ л ы й
блескъ падаетъ на котелки, на цилиндры, на перья; бѣлый
блескъ ринется д а л ѣ е , къ серединѣ проспекта, отпихнувъ
с ъ тротуара вечернюю темноту: а вечерняя мокрота растворится надъ Невскимъ в ъ блистаньяхъ, образуя тусклую, желтоватокровавую муть, смѣшанную изъ крови и грязи. Т а к ъ
изъ финскихъ болотъ городъ тебѣ покажетъ мѣсто своей
безумной осѣдлости краснымъ краснымъ пятномъ: и пятно
то беззвучно издали зрится на темноцвѣтной на ночи. Странствуя вдоль необъятной родины нашей, издали ты увидишь
красной крови пятно, вставшее въ темноцвѣтную ночь; ты
испуганно скажешь: „Не есть ли тамъ
мѣстонахожденіе
геенскаго пекла?" С к а ж е ш ь , - и вдаль поплетешься: ты геенское мѣсто постараешься обойти.
Но если бы ты, безумецъ дерзнулъ пойти на встрѣчу
Геенѣ, яркокровавый, издали тебя ужаснувшій блескъ, медленно растворился бы въ бѣлесоватую, не вовсе чистую
свѣтлость, многоогневыми обсталъ бы домами, — и только:
наконецъ распался бы на многое множество огоньковъ.
Никакой Геенны и не было-бъ.
Николай Аполлоновичъ Невскаго не видалъ, въ глазахъ
его былъ тотъ же все домикъ: окна, тѣни за окнами; за
окнами, можетъ быть, в е с е л ы е голоса: желтаго кирасира,
барона Оммау-Оммергау; синяго кирасира, графа Авена; и
е я - е я голосъ... Вотъ, сидитъ Сергѣй Сергѣичъ, офицеръ! и
вставляетъ, быть можетъ, въ веселыя шутки:
— „А я шелъ
Аблеуховымъ..."

сейчасъ

съ

Николаемъ

Аполлоновичемъ

Аполлонб Аполлоновичб всполтилб.
Да, Аполлонъ Аполлоновичъ вспомнилъ: недавно
шалъ онъ про себя одну беззлобную шутку.

услы-

Говорили чиновники:
— „Нашъ Нетопырь (прозвище Аполлона Аполлоновича
въ Учрежденіи), пожимая руки просителями поступаетъ совсѣмъ не по типу чиновниковъ Гоголя; пожимая руки просителямъ, не б е р е т ъ гаммы рукопожатій отъ совершеннаго
презрѣнія, чрезъ невниманье, к ъ непрезрѣнію вовсе: отъ
коллежскаго регистратора къ статскому..."
И на это замѣтили:
— „Онъ беретъ всего одну ноту: презрѣнья..."
Тутъ вмѣшались заступники:
— „Господа, оставьте пожалуйста: это — отъ геморроя..."
И в с ѣ согласились.
Дверь распахнулась: в о ш е л ъ Аполлонъ Аполлоновичъ.
Шутка испуганно оборвалась (такъ юркій мышенокъ влетаетъ стремительно въ щелку, едва войдете вы въ комнату).
Но Аполлонъ Аполлоновичъ не обижался на шутки; да и
кромѣ того, тутъ была доля истины: геморроемъ страдалъ
онъ.
Аполлонъ Аполлоновичъ подошелъ къ окну; д в ѣ дѣтскія
головки въ окнахъ тамъ стоящаго дома увидѣли противъ
себя за стекломъ тамъ стоящаго дома лицевое пятно неизвѣстнаго старичка.
И головки тамъ въ окнахъ пропали.
Здѣсь, в ъ кабинетѣ в ы с о к а г о Учрежденія, Аполлонъ Аполлоновичъ воистину выросталъ въ нѣкій центръ: в ъ серію
государственныхъ учрежденій, кабинетовъ и зеленыхъ столовъ (только болѣе скромно обставленныхъ). З д ѣ с ь онъ
являлся силовой излучающей точкою, пересѣченіемъ силъ и
импульсомъ многочисленныхъ, многосоставныхъ манипуляцій.
Здѣсь Аполлонъ Аполлоновичъ былъ силой въ ньютоновскомъ смыслѣ; а сила въ ньютоновскомъ смыслѣ, какъ в ѣ р н о
невѣдомо вамъ, есть оккультная сила.
Здѣсь былъ онъ послѣдней инстанціей — донесеній, прошеній и телеграммъ.
Инстанцію эту в ъ государственномъ организмѣ о н ъ отно-

силъ не къ себѣ: къ заключенному въ с е б ѣ ц е н т р у — к ъ сознанію.
Здѣсь сознаніе отдѣлялось отъ доблестной личности, проливаясь вокругъ между стѣнъ, проясняясь невѣроятно, концентрируясь со столь большой силой в ъ единственной точкѣ
(межъ глазами и лбомъ), что к а з а л о с ь невидимый, бѣленькій
огонекъ, вспыхнувши межъ глазами и лбомъ, р а з б р а с ы в а л ъ
вокругъ снопы змѣевидныхъ молній; мысли-молніи разлетались, какъ змѣи отъ лысой его головы; и еслибы ясновид я щ а сталъ въ ту минуту предъ лицомъ почтеннаго мужа,
б е з ъ сомнѣнія предъ собой онъ увидѣлъ бы голову Горгоны
медузы.

Яполлонъ Яполлоновичъ б ы л ъ сегодня особенно четокъ:
на докладъ не кивнула ни разу его голая голова; Яполлонъ
Яполлоновичъ боялся в ы к а з а т ь слабость: при исправленіи
служебныхъ обязанностей!.. Возвыситься д о л о г и ч е с к о й ясности
было ему сегодня особенно трудно: Б о г ъ в ѣ с т ь почему,
Яполлонъ Яполлоновичъ пришелъ къ заключенію, что собственный его сынъ, Николай Яполлоновичъ, — отъявленный
негодяй.
Окно позволяло видѣть нижнюю часть балкона. Подойдя
къ окну, можно было видѣть каріатиду подъѣзда: каменнаго

В ъ Учрежденіи Яполлонъ Яполлоновичъ проводилъ часы
за просмотромъ бумажнаго производства: изъ возсіявшаго
центра (межъ глазами и лбомъ) вылетали в с ѣ циркуляры къ
начальникамъ подвѣдомственныхъ учрежденій. И поскольку
онъ, вотъ изъ этого кресла, сознаніемъ пересѣкалъ свою
жизнь, постольку же его циркуляры, изъ этого мѣста, сѣкли в ъ
прямолинейномъ теченіи чрезполосицу обывательской жизни.

бородача.
Какъ Яполлонъ Яполлоновичъ, каменный б о р о д а ч ъ приподымался надъ уличнымъ шумомъ и надъ временемъ года:
тысяча восемьсотъ двѣнадцатый годъ освободилъ его изъ
лѣсовъ. Тысяча восемьсотъ двадцать пятый годъ б у ш е в а л ъ
подъ нимъ толпами; проходила толпа и т е п е р ь — в ъ девятьсотъ пятомъ году. Пять уже лѣтъ Яполлонъ Яполлоновичъ
ежедневно видитъ отсюда въ камнѣ изваянную улыбку; времени зубъ изгрызаетъ ее. За пять л ѣ т ъ пролетѣли событія:
Янна Петровна—въ Испаніи; Вячеслава Константиновича—
нѣтъ; желтая пята дерзновенно взошла на гряды в ы с о т ъ
портъ-артурскихъ; проволновался Китай и палъ Портъ-Яртуръ.
Собираяся выйти къ толпѣ ожидавшихъ просителей, Яполлонъ Яполлоновичъ улыбался; улыбка же происходила отъ
робости: что-то ждетъ е г о за дверьми.

Эту жизнь Яполлонъ Яполлоновичъ сравнивалъ с ъ половой, растительной или всякой иною потребностью (напримѣръ, съ потребностью в ъ скорой ѣ з д ѣ по петербургскимъ
проспекта мъ).

Яполлонъ Яполлоновичъ проводилъ свою жизнь межъ
двумя письменными столами: между столомъ кабинета и
столомъ Учрежденія. Третьимъ излюбленнымъ мѣстомъ была
сенаторская карета.

Выходя изъ холодомъ пронизанныхъ стѣнъ, Яполлонъ
Яполлоновичъ становился вдругъ обывателемъ.
Лишь отсюда онъ возвышался и безумно парилъ надъ
Россіей, вызывая у недруговъ роковое с р а в н е н ь е (съ нетопыремъ). Эти недруги были — в с ѣ до единаго — обыватели;
этимъ недругомъ за стѣнами б ы л ъ онъ с е б ѣ самъ.

И вотъ: о н ъ — р о б ѣ л ъ .
Я ужъ д в е р ь отворилась; секретарь, молодой ч е л о в ѣ к ъ ,
съ либерально какъ-то на шейномъ крахмалѣ бьющимся
орденкомъ подлетѣлъ къ высокой особѣ, почтительно щелкнувши перекрахмаленнымъ краемъ бѣлоснѣжной манжетки.
И на робкій вопросъ его загудѣлъ Яполлонъ Яполлоновичъ:

И медузинымъ ужасомъ охватилъ бы его Яполлонъ Яполлоновичъ.
З д ѣ с ь сознаніе отдѣлялось отъ доблестной личности: личность же съ пучиною всевозможныхъ волненій (сего побочнаго слѣдствія существованія души) представлялась сенатору,
какъ черепная коробка, какъ пустой, въ данную минуту опорожненный, футляръ.

— „Нѣтъ, нѣтъ!.. Сдѣлайте, какъ я говорилъ... И з н а е ш ь
л и " — с к а з а л ъ Аполлонъ Аполлоновичъ, остановился, поправился:
— „Ти ли..."
О н ъ хотѣлъ сказать „знаете ли", но вышло: „знаешь ли...
ти ли..."
О его разсѣянности ходили легенды; однажды Аполлонъ
Аполлоновичъ явился на высокій пріемъ, п р е д с т а в ь т е , — б е з ъ
галстуха; остановленный дворцовымъ л а к е е м ъ , онъ пришелъ
в ъ величайшее смущеніе, изъ к о т о р а я его в ы в е л ъ лакей,
предложивши у него заимствовать галстухъ.

Холодные пальцы.
Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ в ъ с ѣ р о м ъ пальто и
в ъ высокомъ черномъ цилиндрѣ с ъ каменнымъ лицомъ, напоминающимъ прессъ-папье, быстро в ы б ѣ ж а л ъ изъ к а р е т ы
и в б ѣ ж а л ъ на ступени подъѣзда, на ходу снимая черную
замшевую перчатку.
Б ы с т р о в о ш е л ъ онъ в ъ переднюю. Цилиндръ с ъ осторожностью передался лакею. Съ тою же осторожностью
отдались: пальто, портфель и кашнэ.
Аполлонъ Аполлоновичъ в ъ раздумьи стоялъ предъ лакеемъ; вдругъ Аполлонъ Аполлоновичъ обратился съ вопросомъ:
— „Будьте любезны сказать: часто ли з д ѣ с ь
молодой ч е л о в ѣ к ъ — д а : молодой ч е л о в ѣ к ъ ? "

бываетъ

— „Молодой ч е л о в ѣ к ъ - с ъ ? "
Наступило неловкое молчаніе: Аполлонъ Аполлоновичъ
не умѣлъ иначе формулировать свою мысль. А лакей, конечно, не могъ догадаться, о какомъ молодомъ ч е л о в ѣ к ѣ
спрашивалъ баринъ.
— „Молодые люди бываютъ, вашество, рѣдко-съ..."
— „Ну, а... молодые люди с ъ усиками?"
— „Съ усиками-съ?"
— „Съ черными..."

— „Съ черными-съ?"
— „Ну да, и... въ пальто..."
— „ В с ѣ приходятъ-съ в ъ пальто..."
— „Да, но с ъ поднятымъ воротникомъ..."
Что-то вдругъ осѣнило швейцара.
— „А, такъ это вы про того, который...
— „Ну да: про него..."
— „Былъ

однажды

такой-съ...

заходилъ

къ

барину: только они были ужъ давненько; к а к ъ

молодому
же-съ... Ha-

ß t дываются..."
— „Какъ т а к ъ ? "
— „Да к а к ъ же-съ!"
— „Съ усиками?"
— „Точно такъ-съ!"
— „Черными?"
— „Съ черными усиками..."
— „И в ъ пальто с ъ поднятымъ воротникомъ?"
— „Они самые-съ..."
Аполлонъ Аполлоновичъ постоялъ съ минуту, к а к ъ вкопанный, и вдругъ: Аполлонъ Аполлоновичъ прошелъ мимо.
Лѣстницу п о к р ы в а л ъ бархатный сѣрый коверъ; лѣстницу
обрамляли, конечно, тяжелыя стѣны; бархатный с ѣ р ы й коверъ п о к р ы в а л ъ стѣны т ѣ . На стѣнахъ разблистался орнаментъ изъ старинныхъ оружій: а подъ р ж а в о з е л е н ы м ъ щитомъ блистала своимъ шишакомъ литовская шапка; искрилась крестообразная рукоять р ы ц а р с к а я меча; з д ѣ с ь ржавѣли мечи; т а м ъ - т я ж е л о склоненныя алебарды; матово
стѣны пестрила многокольчатая броня; и к л о н и л и с ь - п и с т о л ь
съ шестоперомъ.
В е р х ъ лѣстницы выводилъ къ балюстрадѣ; з д ѣ с ь с ъ матовой подставки изъ б ѣ л а г о
мала горѣ а л е б а с т р о в ы е

алебастра

бѣлая

Ніобея

подни-

глаза.

Аполлонъ Аполлоновичъ четко распахнулъ предъ с о о о ю
дверь, опираясь костлявой рукой о граненую ручку: по громадной з а л ѣ непомѣрно вытянутой в ъ длину р а з д а в а л а с ь
холодно поступь т я ж е л а я шага.

Такб бываегпб всегда.
Надъ пустыми петербургскими улицами пролетали едва
озаренныя смутности; обрывки тучъ перегоняли другъ друга.
К а к о е - т о фосфорическое пятно и туманно, и мертвенно
проносилось по небу; фосфорическимъ блескомъ протуманилась высь; и отъ этого проблистали желѣзныя крыши и
трубы. Протекали тутъ зеленыя воды Мойки; по одной ея
сторонѣ то же высилось все трехъэтажное зданіе о пяти
своихъ б ѣ л ы х ъ колоннахъ; наверху были выступы. Тамъ на
свѣтломъ фонѣ свѣтлаго зданія медленно проходилъ Ея Величества кирасиръ; у него была золотая, блиставшая каска.
И серебряный голубь надъ каской распростеръ свои
крылья.
Николай Аполлоновичъ, надушенный и выбритый, пробирался по Мойкѣ, запахнувшись въ мѣха; голова упала въ
шинель, а глаза какъ-то чудно свѣтились; въ душѣ—поднимались тамъ трепеты б е з ъ названія; что-то жуткое, сладкое
пѣло тамъ: словно въ немъ самомъ разлетѣлся на части
буревой эоловъ мѣшокъ, и сыны нездѣшнихъ порывовъ на
свистящихъ бичахъ въ странныя, въ непонятныя страны
угоняли жестоко.
Думалъ онъ: неужели и э т о — л ю б о в ь ? Вспомнилъ онъ:
въ одну туманную ночь, выбѣгая стремительно изъ того в о н ь
подъѣзда, онъ пустился б ѣ ж а т ь къ чугунному петербургскому
мосту, чтобы ïaMb, на мосту...
Вздрогнулъ онъ.
Пролетѣлъ снопъ огня: придворная, черная пролетѣла
карета: пронесла мимо свѣтлыхъ впадинъ оконныхъ т о г о
с а м а г о дома ярко красные свои, будто кровью налитые,
фонари; на струѣ черной майской фонари проиграли и проблистали; призрачный абрисъ треуголки лакея и абрисъ
шинельныхъ крыльевъ пролетѣли съ огнемъ изъ тумана въ
туманъ.
Николай Аполлоновичъ постоялъ передъ домомъ задум-

чиво; колотилось сердце въ груди; постоялъ, постоялъ, — и
неожиданно скрылся онъ въ знакомомъ подъѣздѣ. ^
В ъ прежнія времена онъ сюда входилъ каждый вечеръ;
а теперь здѣсь онъ два с ъ лишнимъ мѣсяца не переступалъ
порога; и переступилъ, будто воръ, онъ—теперь. В ъ прежнія
времена ему дѣвушка въ бѣломъ передникѣ дверь открывала радушно; говорила:
— „Здраствуйте баринъ" с ъ лукавой улыбкою.
А теперь? Ему не выйдутъ на встрѣчу; позвони онъ,
та же дѣвушка на него испуганно заморгаетъ глазами и
„здраствуйте баринъ" не скажетъ; нѣтъ, звониться не станетъ онъ.
Для чего же онъ з д ѣ с ь ?
Подъѣздная дверь передъ нимъ распахнулась; и подъѣздкая дверь звукомъ ударилась в ъ спину; тьма объяла его;
точно все за нимъ отвалилось (такъ, вѣроятно, б ы в а е т ъ въ
первый мигъ послѣ смерти, какъ с ъ души въ бездну тлѣнія
рухнетъ храмъ тѣла); но о смерти теперь Николай Аполлоновичъ не подумалъ—смерть была далека; въ темнотѣ видно
думалъ онъ о собственныхъ жестахъ, потому что дѣйствія
его въ темнотѣ приняли фантастическій отпечатокъ; на холодной ступени усѣлся онъ у одной входной двери, опустивъ
лицо въ мѣхъ и слушая біеніе сердца; нѣкая черная пустота
начиналась у него за спиною; черная пустота была впереди.
Такъ Николай Аполлоновичъ сидѣлъ въ темнотѣ.
А пока онъ сидѣлъ такъ же все открывалась Нева межъ
Александровской площадью и Милліонной; каменный перегибъ Зимней Канавки показалъ плаксивый просторъ; Нева
оттуда бросалась натискомъ мокраго вѣтра; водъ ея замерцали беззвучно летящія плоскости, яростно отдавая въ туманъ блѣдный блескъ. Гладкія стѣны четырехъэтажнаго дворцоваго бока, испещреннаго линіями, язвительно проблистали
луной.
Никого, ничего.
Такъ же все каналъ выструивалъ з д ѣ с ь въ Неву

холер-

ную воду; перегнулся тотъ же и мостикъ; такъ же все выбѣгала на мостикъ еженощная женская тѣнь, чтобъ — низвергнуться в ъ рѣку?.. Т ѣ н ь Лизы? Нѣтъ, не Лизы, а просто,
такъ себѣ, — петербуржки; Петербуржка выбѣгала сюда, не
бросалась въ Неву: пересѣкши Канавку, она убѣгала поспѣшно отъ какого - то желтаго дома на Гагаринской набережной, подъ которымъ она каждый в е ч е р ъ стояла и долго
глядѣла въ окно.
Тихій плескъ остался у нея за спиной: спереди ширилась
площадь; безконечныя статуи, зеленоватыя, бронзовыя, пооткрывалися отовсюду надъ тёмнокрасными стѣнами; Геркулесъ съ Поссейдономъ такъ же въ ночь дозирали просторы;
за Невой темная вставала громада — абрисами острововъ и
домовъ; и бросала грустно янтарныя очи въ туманъ; и казалось, что — плачетъ; рядъ б е р е г о в ы х ъ фонарей уронилъ
огневыя слезы въ Неву; прожигалась поверхность ея закипѣвшими блесками.
В ы ш е — горестно простирали по небу клочкастыя руки
какія - то смутныя очертанія; рой за роемъ они восходили
надъ невской волной, угоняясь къ зениту; а когда они касались зенита, то, стремительно нападая, с ъ неба кидалось на
нихъ фосфорическое пятно. Только въ одномъ, хаосомъ не
тронутомъ мѣстѣ, — тамъ, гдѣ днемъ перекинулся тяжелокаменный мостъ — брилліантовъ огромныя гнѣзда протуманились странно тамъ.
Женская тѣнь, уткнувъ лицо въ муфточку, пробѣжала
вдоль Мойки все къ тому же подъѣзду, откуда она выбѣгала
по вечерамъ и гдѣ теперь на холодной ступенькѣ, подъ
дверью, сидѣлъ Николай Аполлоновичъ; подъѣздная дверь
передъ ней затворилась; подъѣздная д в е р ь передъ нею захлопнулась; тьма объяла ее; точно все за ней отвалилось;
черная дамочка помышляла въ подъѣздѣ о такомъ все простомъ и земномъ; вотъ сейчасъ прикажетъ поставить она
самоварчикъ; руку она уже протянула къ звонку, и—тогда-то
увидѣла: какое - то очертаніе, кажется маска, поднялось
передъ ней со ступени.

А когда открылася дверь и подъѣздную темноту озарилъ
на мгновеніе изъ двери снопъ свѣта, то восклицаніе перепуганной горничной подтвердило ей все, потому что в ъ
открытой двери сперва показался передникъ и перекрахмаленный чепчикъ; а потомъ отшатнулись отъ д в е р и - и передникъ и чепчикъ. В ъ свѣтовой яркой вспышкѣ открылась
картина неописуемой странности, и черное очертаніе дамочки
бросилось въ открытую дверь.
у нея-жъ за спиною, изъ мрака, возсталъ шелестящіи,
темнобагровый паяцъ съ бородатою, трясущейся масочкой.
Было видно изъ мрака, какъ беззвучно и медленно съ
плечъ, шуршащихъ атласомъ, повалили мѣха николаевки,
какъ д в ѣ красныхъ руки томительно протянулися къ двери.
Тутъ конечно закрылася дверь, перерѣзавъ снопъ свѣта и
кидая обратно подъѣздную лѣстницу въ совершенную пустоту, темноту: переступая смертный порогь, такъ обратно
кидаемъ мы тѣло въ потемнѣвшую и т о л ь к о - ч т о свѣтомъ
сіявшую бездну.
Чрезъ секунду на улицу выскочилъ Николай Аполлоновичъ ; изъ-подъ полы шинели у него болтался кусокъ красн а г о ' ш е л к а ; носъ уткнувъ въ Николаевку, Николай Аполлоновичъ Аблеуховъ помчался по направленію къ мосту.
П е т е р б у р г у Петербурга!
Осаждаясь туманомъ, и меня ты преслѣдовалъ праздною
мозговою игрой: ты - мучитель жестокосердый; ты - непокойный призраку ты, бывало, года на меня нападалъ; бѣгалъ я на твоихъ ужасныхъ проспектахъ и съ разбѣга взлеталъ на чугунный тотъ мостъ, начинавшійся с ъ края земного, чтобъ вести в ъ безкрайнюю даль; за Невой, в ъ потусвѣтной, зеленой тамъ дали—повозстали призраки острововъ
и домовъ, обольщая тщетной надеждою, что тотъ край есть
дѣйствительность, и что о н ъ - н е воющая безкрайность, которая выгоняетъ на петербургскую улицу блѣдныи дымъ
облаковъ.

Отъ острововъ тащатся непокойныя тѣни; такъ рой видѣній повторяется, отраженный проспектами, прогоняясь въ
проспектахъ, отраженныхъ другь въ другѣ, какъ зеркало въ
зеркалѣ, гдѣ и самое мгновеніе времени расширяется въ
необъятности эоновъ: и бредя отъ подъѣзда къ подъѣзду,
переживаешь вѣка.
О, большой, электричествомъ блещущій мостъ!
Помню я одно роковое мгновеніе; чрезъ твои сырыя перила сентябревскою ночью перегнулся и я: мигъ, — и тѣло
мое пролетѣло-бъ въ туманы.
О, зеленыя, кишащія бациллами воды!
Еще мигъ, обернули - бъ вы и меня в ъ свою тѣнь. Непокойная тѣнь, сохраняя видъ обывателя, двусмысленно замаячила-бъ въ сквознякѣ сырого канальца; за своими плечами прохожій бы видѣлъ: котелокъ, трость, пальто, уши,
носъ и усы...
Проходилъ бы онъ далѣе... до чугуннаго моста.
На чугунномъ мосту обернулся бы онъ; и онъ ничего не
увидѣлъ бы: надъ сырыми перилами, надъ кишащей бациллами зеленоватой водой пролетѣли бы лишь въ сквозняки
приневскаго вѣтра — котелокъ, трость, пальто, уши, носъ
и усы.

Ты ею не забудешь ѳовѣкб!
Мы увидѣли въ этой главѣ сенатора Аблеухова; увидѣли
мы и праздныя мысли сенатора въ видѣ дома сенатора,
въ видѣ сына сенатора, тоже носящаго въ головѣ свои
праздныя мысли; видѣли мы наконецъ еще праздную т ѣ н ь —
незнакомца.
Эта тѣнь случайно возникла въ сознаніи сенатора Аблеухова, получила тамъ свое эфемерное бытіе; но сознаніе
Аполлона Яполлоновича есть тѣневое сознаніе, потому что
и онъ—обладатель эфемернаго бытія и порожденіе фантазіи
автора: ненужная, праздная, мозговая игра.
Явторъ, развѣсивъ картины иллюзій, долженъ бы былъ
поскорѣй ихъ убрать, обрывая нить повѣствованія хотя бы

этой вотъ фразою; но... авторъ такъ не поступить: на это у
него есть достаточно правъ.
Мозговая игра — т о л ь к о маска; подъ этою маскою совершается вторженіе въ мозгъ неизвѣстныхъ намъ силъ: и пусть
Яполлонъ Яполлоновичъ сотканъ изъ нашего мозга, онъ
сумѣетъ все-таки напугать инымъ, потрясающимъ бытіемъ,
нападающимъ ночью. Атрибутами этого бытія надѣленъ
Яполлонъ Яполлоновичъ; аттрибутами этого бытія надѣлена
вся его мозговая игра.
Разъ мозгъ его разыгрался таинственнымъ незнакомцемъ,
незнакомецъ тотъ - есть, дѣйствительно есть: не исчезнетъ
онъ
петербургскихъ проспектовъ, пока существуетъ сенаторъ с ъ подобными мыслями, потому что и мысль — с у щ е ствуетъ.
w
И да будетъ нашъ незнакомецъ—незнакомецъ реальный!
И да будутъ д в ѣ тѣни моего незнакомца реальными тѣнями!
Будутъ, будутъ т ѣ темныя тѣни слѣдовать по пятамъ
незнакомца, какъ и самъ незнакомецъ непосредственно слѣдуетъ за сенаторомъ; будетъ, будетъ престарѣлый сенаторъ
гнаться и за тобою, читатель, въ своей черной каретѣ: и
его отнынѣ ты не забудешь в о в ѣ к ъ !
Конецъ

первой

главы.

ГЛАВА ВТОРАЯ,
въ которой повѣствуется о нѣкомъ свиданіи, чреватомъ послѣдствіями.

Я самъ, хоть в ъ книжкахъ и с л о в е с н о
Собратья надо мной трунятъ,
Я мѣщанинъ, к а к ъ вамъ извѣстно,
И в ъ этомъ смыслѣ демократы
Я. П у ш к и н ъ .

Дневникб npoucuiecmeiü.
Наши почтенные граждане не читаютъ газетный „ Д н е в н и к ъ п р о и с ш е с т в і й"; в ъ октябрѣ тысяча девятьсотъ пят а я года „Д н е в н и к ъ п р о и с ш е с т в і й" не читали и вовсе;
наши почтенные граждане вѣрно читали передовицы „1 ов а р и щ а " , если только не состояли они подписчиками самоновѣйшихъ, громоносныхъ газетъ; эти послѣднія вели дневникъ иныхъ происшествій.
В с ѣ же прочіе истинно-русскіе обыватели, какъ ни в ъ
чемъ н е б ы в а л о , бросались къ „ Д н е в н и к у
происшес т в і й " ; къ „ Д н е в н и к у " бросился и я; и читая этоть „ Д н е вн и к ъ " , я прекрасно освѣдомленъ. Ну, кто, в ъ самомъ д ѣ л ѣ ,
прочитывалъ в с ѣ сообщенья о кражахъ, о вѣдьмахъ, о духахъ въ упомянутомъ девятьсотъ пятомъ году? В с ѣ , конечно,
читали передовицы. Сообщенія, з д ѣ с ь и з л о ж е н н а я , вѣроятно,
не вспомнитъ никто.
Э т о - б ы л ь . . . Вотъ газетныя вырѣзки того времени (авторъ
будетъ молчать): на ряду съ извѣщеньемъ о кражахъ, насиліи, похищеніи брилліантовъ и пропажи какого-то литератора (Дарьяльскаго, кажется), вмѣстѣ с ъ брилліантами на
почтенную сумму изъ провинціальнаго городка, мы имѣемъ
рядъ интересныхъ извѣстій - сплошную фантастику, что ли,
отъ которыхъ закружится голова любого читателя КонанъДойля. Словомъ—вотъ газетныя вырѣзки.

„ Д н е в н и к ъ п р о и с lu е с т в і й".
„ П е р в о е о к т я б р я . Со словъ курсистки высшихъ фельдшерскихъ курсовъ N. N. мы печатаемъ объ одномъ чрезвычайно загадочномъ происшествіи. Поздно вечеромъ перваго
октября проходила курсистка N. N. у Чернышева Моста. Тамъ,
у моста, курсистка N. N. замѣтила очень странное зрѣлище:
надъ самымъ каналомъ у перилъ моста среди ночи плясало
красное, атласное домино; на лицѣ у краснаго домино была
черная кружевная маска".
„ В т о р о е о к т я б р я . Со словъ школьной учительницы
М. М. и з в ѣ щ а е м ъ почтенную публику о загадочномъ происшествіи близъ одной изъ пригородныхъ школъ. Школьная
учительница М. М. д а в а л а утренній свой урокъ въ О. О. городской школѣ; школа окнами выходила на улицу; вдругъ
въ окнѣ закружился съ неистовой силою пыльный столбъ, и
учительница М. М. вмѣстѣ съ рѣзвою дѣтворою естественно
бросилась к ъ окнамъ О. О. городской школы; каково же
б ы л о смущеніе класса вмѣстѣ съ классной наставницей, когда
красное домино, находясь в ъ центрѣ имъ подымаемой пыли,
подбѣжало къ окнамъ О. О. городской школы и приникло
черною кружевною маской къ окну? В ъ О. О. земской школѣ
занятія прекратились..."
„ Т р е т ь е о к т я б р я . На спиритическомъ сеансѣ, состоявшемся в ъ квартирѣ уважаемой баронессы R. R., дружно собравшіеся спириты составили спиритическую цѣпь: но е д в а
составили они цѣпь, какъ средь цѣпи обнаружилось домино
и коснулось въ пляскѣ складками мантіи кончика носа титулярнаго совѣтника С. В р а ч ъ Г-усской больницы констатировалъ на носу титулярнаго совѣтника С. сильнѣйшій ожогъ:
кончикъ носа, по слухамъ, покроютъ лиловыя пятна. Словомъ,
всюду—красное домино".
Наконецъ: „ Ч е т в е р т о е о к т я б р я . Населеніе слободы И.
единодушно бѣжало предъ явленіемъ домино; составляется
рядъ протестовъ; въ слободу вызвана У-сская сотня к а з а к о в ъ " .
Домино, домино—въ чемъ же сила? Кто курсистка N. N.,
кто такое М. М., наставница класса, баронесса R. R. и т а к ъ

д а л ѣ е ? . В ъ девятьсотъ пятомъ году вы, конечно, читатель,
не читывали „ Д н е в н и к а
п р о и с ш е с т в і й " . Т а к ъ вините-жъ себя, а не автора: а „ Д н е в н и к ъ
происшес т в і й " , повѣрьте, з а б ѣ ж а л ъ в ъ библіотеку.
Что такое газетный сотрудникъ? Онъ, во-первыхъ, есть
дѣятель періодической прессы; и какъ дѣятель прессы (шестой части свѣта) получаетъ онъ за с т р о к у - п я т а ч е к ъ , семь
копеечекъ, гривенникъ, пятіалтынниыь, двугривенный, сообщая
въ строкѣ все, что есть и чего никогда не бывало. Если б ы
сложить газетныя строки любого газетнаго дѣятеля, то единая, изъ строкъ сложенная строка, обвила-бъ земной глобусъ тѣмъ, что было и тѣмъ, чего не было.
Таковы почтенныя свойства большинства газетныхъ сотрудниковъ крайнихъ правыхъ, правыхъ, среднихъ, умѣренныхъ
либеральныхъ, наконецъ, революціонныхъ газетъ совокупно
съ исчисленіемъ ихъ количества, к а ч е с т в а , - э т и м и почтенными
свойствами открывается просто т а к ъ ключъ къ истинѣ тысяча
девятьсотъ пятаго года, - истинѣ „ Д н е в н и к а п р о и с ш ес т в і й " подъ рубрикой „ К р а с н о е Д о м и н о " . В о т ъ в ъ чемъ
дѣло: одинъ почтенный сотрудникъ несомнѣнно почтенной
газеты, получая пятакъ, вдругъ р ѣ ш и л ъ использовать одинъ
фактъ, разсказанный в ъ одномъ домѣ; въ этомъ домѣ хозяйкою
была дама. Дѣло, стало-быть, не в ъ почтенномъ сотрудникѣ,
получающемъ за строку; дѣло, стало-быть, въ дамѣ...
Кто же дама?
Т а к ъ с ъ нея и начнемъ.
Дама: гмъ! и хорошенькая... Что есть дама?
Дамскихъ свойствъ не открылъ хиромантъ; сиротливо
стоить хиромантъ предъ загадкою, озаглавленной „ д а м а .
въ такомъ случаѣ, какъ за эту загадку приняться психологу,
и л и — ф и | — к а к ъ приняться писателю? Загадка усугубится, если
д а м а - м о л о д е н ь к а я , если про нее говорятъ, что она хороша.
Т а к ъ вотъ: была одна дама; и она отъ скуки посѣщала
женскіе курсы; и е щ е отъ скуки она иногда по утрамъ замѣщала учительницу въ О. О. городской школѣ, если только
вечеромъ не б ы л а она въ спиритическомъ кружкѣ в ъ ва-

кантные отъ баловъ дни; нечего говорить, что курсистка N. N.
и M. М. (наставница класса), и R. R. (баронесса спиритка)
была только дама: и дама хорошенькая. У нея-то почтенный
газетный сотрудникъ просиживалъ вечера.
Эта дама однажды, смѣясь, ему сообщила, что какое-то
красное домино повстрѣчалось съ ней только-что в ъ неосвѣщенномъ подъѣздѣ. Такъ попало невинное признаніе хорошенькой дамы на столбцы газетъ подъ рубрикой „ Д н е в н и к ъ п р о и с ш е с т в і й " . И попавъ въ „ Д н е в н и к ъ п р ои с ш е с т в і й " , расплелось въ серію никогда не бывшихъ
событій, угрожавшихъ спокойствію.
Что же было? Даже и сплетенный д ы м ъ поднимается отъ
огня. Что же было огнемъ этихъ дымовъ почтенной газеты,
о которыхъ прочла вся Россія, и которыхъ, къ стыду, не
прочелъ, навѣрное, ты?

Софья Петровна Лихутина.
Та дама... Но той дамой была Софья Петровна; ей придется намъ тотчасъ же удѣлить много словъ.
Софья Петровна Лихутина отличалась, пожалуй, чрезмѣрной растительностью: и она была какъ-то необычайно гибка:
если Софья Петровна Лихутина распустила-бъ черные свои
волосы, эти черные волосы, покрывая весь станъ, упадали-бъ
До икръ; и Софья Петровна Лихутина, говоря откровенно,
просто не знала, что дѣлать ей съ этими волосами своими,
столь черными, что, пожалуй, чернѣй не было и предмета;
отъ чрезмѣрности ли волосъ, или отъ ихъ черноты—только,
только: надъ губками Софьи Петровны обозначался пушокъ,
угрожавшій ей к ъ старости настоящими усиками. Софья Петровна Лихутина обладала необычайнымъ цвѣтомъ лица;
цвѣтъ этотъ былъ—просто жемчужный цвѣтъ, отличавшійся
бѣлизной яблочныхъ лепестковъ, а то—нѣжною розоватостью;
если же что-либо неожиданно волновало Софью Петровну,
вдругъ она становилась совершенно пунцовой.
Глазки Софьи Петровны Лихутиной не были глазками, а

были глазами: еслибъ я не боялся впасть в ъ прозаическій
тонъ, я бы назвалъ глазки Софьи Петровны не г л а з а м и глазищами темнаго, синяго — темно-синяго цвѣта (назовемъ
ихъ очами). Эти очи то йскрились, то мутнѣли, то казались
тупыми, какими-то выцвѣтшими, углубленными в ъ провалившихся орбитахъ, синевато-зловѣщихъ: и косили. Яркокрасныя
губы ея были слишкомъ большими губами, но... зубки (ахъ,
зубки!): жемчужные зубки! И притомъ—дѣтскій смѣхъ... Этотъ
смѣхъ придавалъ оттопыреннымъ губкамъ какую-то прелесть;
и какую-то прелесть придавалъ гибкій станъ; и опять-таки
гибкій чрезмѣрно: всѣ движенья этого стана и какой-то нервной спины то стремительны были, то вялы — неуклюжи до
безобразія.
О д ѣ в а л а с ь Софья Петровна въ черное шерстяное платье
съ застежкой на спинѣ, о б л е к а в ш е е ея роскошныя формы;
если я говорю р о с к о ш н ы я ф о р м ы , это значитъ, что
словарь мой изсякъ, что банальное слово „ р о с к о ш н ы я
ф о р м ы " обозначаетъ для Софьи Петровны, какъ-никакъ,
а угрозу: преждевременную полноту къ тридцати годамъ.
Но С о ф ь ѣ Петровнѣ Лихутиной было двадцать три года.
Ахъ, Софья Петровна!
Софья Петровна Лихутина проживала въ маленькой кварт и р ^ , выходившей на Мойку; тамъ со стѣнъ отовсюду упадали каскады самыхъ яркихъ, неугомонныхъ цвѣтовъ: яркоогненныхъ—тамъ и здѣсь—поднебесныхъ. На стѣнахъ японскіе в ѣ е р а , кружева, подвѣсочки, банты, а на лампахъ:
атласные абажуры развѣвали атласныя и бумажныя крылья,
будто бабочки тропическихъ странъ; и казалось, что рой
этихъ бабочекъ, вдругъ слетѣвши со стѣнъ, порасплещется
поднебесными крыльями вокругъ Софьи Петровны Лихутиной
(знакомые офицеры ее называли ангелъ Пери, вѣроятно,
сливъ два понятія „ А н г е л ъ " и „ П е р и " просто в ъ одно:
ангелъ Пери).
Софья Петровна Лихутина на стѣнахъ поразвѣсила японскіе пейзажи, изображавшіе видъ горы Фузи-Ямы,—всѣ до
единаго; в ъ развѣшанныхъ пейзажикахъ вовсе не было пер-

спективы; но и въ комнаткахъ, туго набитыхъ креслами, софами, пуфами, вѣерами и живыми японскими хризантемами
тоже не было перспективы: перспективой являлся то атласный альковъ, изъ-за котораго выпорхнетъ Софья Петровна,
или с ъ двери слетающій, шепчущій что-то тростникъ, изъ
котораго выпорхнетъ все она же, а то Фузи-Яма—пестрый
фонъ ея роскошныхъ волосъ; надо сказать: когда Софья
Петровна Лихутина въ своемъ розовомъ к и м о н о по утрамъ
пролетала изъ-за двери къ алькову, то она была настоящей
японочкой. Перспективы же не было.
Комнатки были—малыя комнатки: каждую занималъ лишь
одинъ огромный предметъ: въ крошечной спальной постель
была огромнымъ предметомъ; в а н н а — в ъ крошечной ванной;
въ гостиной—голубоватый альковъ; столъ съ буфетомъ—въ
столовой; тѣмъ предметомъ въ комнаткѣ для прислуги—была
горничная; тѣмъ предметомъ въ мужниной комнатѣ былъ,
разумѣется, мужъ.
Ну, откуда же быть перспективѣ?
В с ѣ шесть крохотныхъ комнатушекъ отоплялися паров ы м ъ отопленіемъ, отчего въ квартиркѣ задушивалъ васъ
влажный оранжерейный жаръ; стекла оконъ потѣли; и пот ѣ л ъ посѣтитель Софьи Петровны; вѣчно потѣли — и прислуга, и мужъ; сама Софья Петровна Лихутина покрывалась
испариной, будто теплой росой японская хризантема. Ну,
откуда же в ъ этой тепличкѣ завестись перспективѣ?^
Перспективы и не было.

Посѣтители Софьи Петровны.
Посѣтитель оранжерейки Софьи Петровны, а н г е л а П е р и
(кстати сказать, обязанный ангелу поставлять хризантемы),
всегда ей хвалилъ японскіе пейзажи, присоединяя попутно
свои разсужденія о живописи вообще; и наморщивши черныя бровки, ангелъ Пери в ѣ с к о какъ-то выпаливалъ: „Пейз а ж ъ этотъ принадлежитъ перу X а д у с а и" *)... ангелъ рѣ*) Хокусая.

шительно путалъ какъ всѣ собственныя имена, такъ и в с ѣ
иностранныя слова. Посѣтитель художникъ обижался при
этомъ; и впослѣдствіи къ ангелу Пери не обращался с ъ рацеями о живописи вообще: между тѣмъ этотъ ангелъ на послѣднія сври карманныя деньги накупалъ пейзажи и подолгуподолгу въ одиночествѣ любовался на нихъ.
Посѣтителя Софья Петровна не занимала ничѣмъ: если
это б ы л ъ свѣтскій молодой человѣкъ, преданный увеселеніямъ, она считала нужнымъ хохотать по поводу в с ѣ х ъ его
и шутливыхъ,- и шутливыхъ не вовсе, и серьезнѣйшихъ словъ:
на все она хохотала, становилась пунцовой отъ хохота, и
испарина покрывала ея крохотный носикъ; свѣтскій молодой
человѣкъ становился тогда отчего-то также пунцовымъ; испарина покрывала и его носъ: светскій молодой ч е л о в ѣ к ъ
удивлялся ея молодому, но далеко не свѣтскому хохоту;
удивляяся такъ, относилъ Софью Петровну Лихутину къ демимонду; между тѣмъ на столъ появлялась кружка с ъ надписью „ б л а г о т в о р и т е л ь н ы й с б о р ъ " и Софья Петровна
Лихутина, ангелъ Пери, хохоча, восклицала: „Вы опять сказали мне ф и ф к у — п л а т и т е ж е " . (Софья Петровна учредила
недавно благотворительный сборъ въ пользу безработныхъ
за каждую свѣтскую ф и ф к у: ф и ф к а м и почему-то называла она нарочито сказанную глупость, производя это слово
отъ „фи"...). И баронъ Оммау-Оммергау, желтый Ея Величества кирасиръ, и графъ Авенъ, кирасиръ синій, и лейбъгусаръ Ш п о р ы ш е в ъ , и чиновникъ особыхъ порученій в ъ канцеляріи Аблеухова Вергефденъ (все свѣтскіе молодые люди)
говорили за ф и ф к о ю ф и ф к у , кладя въ жестяную кружку
двугривенный за двугривеннымъ.
Почему же у ней бывали столькіе офицеры? Б о ж е мой,
она танцовала на балахъ; и не будучи демимондною дамой,
была дамой хорошенькой; наконецъ, она была офицершею.
Если же посѣтитель Софьи Петровны оказывался или самъ
музыкантъ, или самъ музыкальный критикъ, или просто любитель музыки, Софья Петровна поясняла ему, что ея кумиры—
Д у н к а н ъ и Н и к й ш ъ ; въ восторженныхъ выраженіяхъ,
G*

не столько словесныхъ, сколько жестикуляціонныхъ, она поясняла, что и сама намѣрена изучить мелопластику, чтобъ
исполнить танецъ полета Валькирій ни болѣе ни менѣе какъ
въ Байрейтѣ; музыкантъ, музыкальный критикъ, или просто
любитель музыки, потрясенный невѣрнымъ произнесеніемъ
двухъ собственныхъ именъ (самъ-то онъ произносилъ Д ё н к а н ъ , Н й к и ш ъ , а не Д у н к ё н ъ и Н и к й ш ъ ) заключалъ,
что Софья Петровна Лихутина просто-напросто
пустая
б а б е н к а ; и становился игривѣе; между тѣмъ очень хорошенькая прислуга вносила в ъ комнатку граммофонъ: и изъ
красной трубы жестяное горло граммофона изрыгало на
гостя полетъ Валькирій. Что Софья Петровна Лихутина не
пропускала ни одной модной оперы, это обстоятельство гость
забывалъ: становился пунцовымъ и чреэмѣрно развязнымъ..
Такой гость выставлялся за дверь Софіей Петровной Лихутиной; и потому музыканты, игравшіе для свѣтскаго общества,
были рѣдки въ оранжерейкѣ; представители же свѣтскаго
общества графъ Авенъ, баронъ Оммау-Оммергау, Шпорыш е в ъ и Вергефденъ не позволяли с е б ѣ неприличныхъ выходокъ по отношенію, все-таки, къ офицершѣ, носившей
фамилію стародворянскаго рода Лихутиныхъ: поэтому и графъ
Авенъ, и баронъ Оммау-Оммергау, и Ш п о р ы ш е в ъ , и Вергефденъ продолжали бывать. В ъ ихъ числѣ одно время
частенько еще вращался студентъ, Николенька Аблеуховъ.
И потомъ вдругъ исчезъ.
Посѣтители Софьи Петровны какъ-то сами собою распались на д в ѣ категоріи: на категорію свѣтскихъ гостей и на
г о с т е й т а к ъ с к а з а т ь . Эти, такъ сказать, гости были
вовсе не гости: это были все желанные посѣтители... для
отвода души; посѣтители эти не добивались быть принятыми
в ъ оранжерейкѣ; нисколько! Ихъ почти силкомъ къ с е б ѣ
затаскивалъ ангелъ; и силкомъ затащивъ, тотчасъ же отдавалъ имъ визитъ: в ъ ихъ присутствіи ангелъ Пери сиделъ
с ъ поджатыми губками: не хохоталъ, не капризничалъ, не
кокетничалъ вовсе, проявляя крайнюю робость и крайнюю
нѣмоту, а, т а к ъ с к а з а т ь , г о с т и бурно спорили другъ

с ъ другомъ. И слышалось: „Революція—эволюція". И опять:
„Революція — эволюція". Все только объ одномъ и спорили
эти, такъ сказать, гости; то была все ни золотая, ни даже
серебряная молодежь: то была мѣдная, бедная молодежь,
получавшая воспитаніе на свои трудовые гроши; словомъ,
то была учащаяся молодежь высшихъ учебныхъ заведеній,
щеголявшая обиліемъ иностранныхъ словъ: „Соціальная революція". И опять-таки: „Соціальная эволюція". Ангелъ Пери
неизмѣнно спутывалъ т ѣ слова.

Офицере: Сергѣй Серіѣичб Лиху тит.
Среди прочей учащейся молодежи зачастила къ Лихутинымъ одна в ъ томъ кругу уважаемая, свѣтлая личность:
курсистка, В а р в а р а Евграфовна (здѣсь могла В а р в а р а Евграфовна изрѣдка повстрѣчать самого Nicolas Аблеухова).
Подъ вліяніемъ свѣтлой особы ангелъ Пери однажды
освѣтилъ своимъ присутствіемъ—ну, представьте же: митинги!
Подъ вліяніемъ свѣтлой особы ангелъ Пери поставилъ на
столъ и самую свою мѣдную кружку съ туманною надписью:
„Благотворительный сборъ". Разумѣется эта кружка была
предназначена для гостей; все же личности, относящіяся къ
г о с т я м ъ т а к ъ с к а з а т ь разъ навсегда Софьей Петровной
Лихутиной отъ поборовъ освобождались; но поборами были
обложены и графъ Авенъ, и баронъ Оммау-Оммергау, и
Ш п о р ы ш е в ъ , и Вергефденъ. Подъ вліяніемъ той же свѣтлой
особы ангелъ Пери сталъ захаживать по утрамъ в ъ городскую школу 0. 0. и долбилъ безъ всякаго толку „ М а н и ф е с т ъ " Карла Маркса. Дѣло въ томъ, что въ ту пору у
нея ежедневно б ы в а л ъ студентъ, Николенька Аблеуховъ, котораго можно было безъ риску ей познакомить какъ с ъ
Варварой Евграфовной (влюбленной въ Николеньку), т а к ъ и
съ желтымъ Ея Величества кирасиромъ: Аблеуховъ, какъ
сынъ Аблеухова, всюду конечно былъ принятъ.
Впрочемъ с ъ т о й поры, какъ Николенька пересталъ вдругь
бывать у ангела Пери, этотъ ангелъ тайкомъ отъ г о с т е й

т а к ъ с к а з а т ь упорхнулъ вдругъ къ спиритамъ, къ баронессѣ (ну, какъ ее?), собиравшейся поступить въ монастырь.
Съ той поры на столикѣ передъ Софьей Петровной красовалась великолѣпно переплетенная книжечка
„Человѣкъ
и е г о т ѣ л а " какой-то госпожи Анри Безансонъ (Софья
Петровна опять-таки путала: не Анри Безансонъ—Анни Б е зантъ).
Свое новое увлеченіе Софья Петровна старательно с к р ы л а ,
какъ отъ барона Оммау-Оммергау, такъ и отъ В а р в а р ы
Евграфовны; несмотря на свой заразительный смѣхъ и на
крошечный лобикъ, скрытность ангела Пери достигала невѣроятныхъ размѣровъ: такъ Варвара Евграфовна ни разу
не встрѣтилась с ъ графомъ Авеномъ, ни даже с ъ барономъ
Оммау-Оммергау. Р а з в ѣ только однажды въ передней они
увидала случайно мѣховую лейбъ-гусарскую шапку с ъ султаномъ. Но объ этой лейбъ-гусарской шапкѣ съ султаномъ впослѣдствіи не было рѣчи.
Что подъ в с ѣ м ъ этимъ крылось, Б о г ъ вѣсть!
Б ы л ъ е ш е одинъ посѣтитель Софьи Петровны Лихутиной,офицеръ: Сергѣй Сергѣевичъ Лихутинъ; собственно говоря,
это былъ ея мужъ; онъ з а в ѣ д ы в а л ъ гдѣ-то тамъ провіантомъ;
рано nô-утру уходилъ онъ изъ дому; появлялся дома не ранѣе
полуночи; одинаково кротко здоровался просто съ гостями
и съ г о с т я м и т а к ъ с к а з а т ь , съ одинаковой кротостью
говорилъ для приличія ф и ф к у , опуская въ кружку двугривенный (если были при этомъ графъ А в е н ъ или б а р о н ъ
Оммау-Оммергау), или скромно кивалъ головой на слова
„ р е в о л ю ц і я - э в о л ю ц і я " , выпивалъ чашку чая и ш е л ъ
въ свою комнатку; молодые свѣтскіе люди про себя его называли а р м е й ч и к о м ъ , а учащаяся молодежь—офицеромъбурбономъ (въ девятьсотъ пятомъ году Сергѣй Сергѣичъ
имѣлъ несчастіе защищать отъ рабочихъ своей полуротою
Николаевскій мостъ). Собственно говоря, Сергѣй Сергѣичъ
Лихутинъ охотнѣе всего воздержался бы и отъ ф и ф о к ъ , и
отъ словъ „ р е в о л ю ц і я - э в о л ю ц і я " . Собственно говоря,
онъ не прочь б ы л ъ бы попасть къ баронессѣ на спирити-

ческій сеансикъ; но о своемъ скромномъ желаніи на правахъ
мужа вовсе онъ не настаивалъ, ибо вовсе онъ не былъ
деспотомъ по отношенію къ Софьѣ Петровнѣ: Софью Петровну
любилъ онъ всею силой души; болѣе того: два съ половиною
года тому назадъ онъ женился на ней вопреки желанью
родителей, богатѣйшихъ симбирскихъ помѣщиковъ; с ъ той
поры онъ былъ проклятъ отцомъ и лишенъ состоянія; с ъ
той поры для в с ѣ х ъ неожиданно скромно онъ поступилъ въ
Гр-горійскій полкъ.
Б ы л ъ е щ е посѣтитель: хитрый хохолъ-малороссъ Липпанченко; этотъ б ы л ъ весьма сладострастенъ, и звалъ Софью
Петровну не ангеломъ, а... душканомъ: про себя же е е называлъ хитрый хоходъ-малороссъ Липпанченко просто-напросто: бранкуканомъ, бранкукашкою, бранкуканчикомъ (вотъ
слова вѣдь!). Но держался Липпанченко в ъ границахъ приличія; и потому-то б ы л ъ онъ вхожъ в ъ этотъ домъ.
Добродушнѣйшій мужъ Софьи Петровны, Сергѣй Сергѣевичъ Лихутинъ, подпоручикъ Гр-горійскаго Его Величества
Короля Сіамскаго полка, относился съ кротостью къ революціонному кругу знакомствъ своей дорогой половины; къ
представителямъ свѣтскаго круга относился онъ лишь с ъ
подчеркнутымъ благодушіемъ; а хохла-малоросса, Липпанченко, всего-навсего онъ терпѣлъ: этотъ хитрый хохолъ на
хохла, кстати сказать, и не п о х о д и л ъ вовсе: походилъ скорѣи
на помѣсь семита с ъ монголомъ; онъ былъ и высокъ, и
толстъ; желтоватое лицо этого господина непріятно плавало
въ своемъ собственномъ подбородкѣ, выпертомъ крахмальнымъ воротничкомъ; и носилъ Липпанченко желто-красный
атласный галстукъ, заколотый стразомъ, щеголяя полосатой
темножелтою парой и такого же цвѣта ботинками; но при
этомъ Липпанченко беззастѣнчиво красилъ волосы въ коричневый цвѣтъ. Про себя Липпанченко говорилъ, что онъ
экспортируетъ русскихъ свиней заграницу и на этомъ с в и нс т в ѣ разжиться собирается основательно.
Какъ бы ни было, Липпанченко, его одного, не долюбливалъ подпоручикъ Лихутинъ: про Липпанченко ходили темные

слухи. Но что спрашивать, кого не любилъ подпоручикъ
Лихутинъ: подпоручикъ Лихутинъ, разумѣется, любилъ всѣхъ:
но кого особенно онъ любилъ одно время, такъ это Николая
Аполлоновича Аблеухова: в ѣ д ь другъ друга знавали они съ
самыхъ первыхъ отроческихъ лѣтъ: Николай Аполлоновичъ
былъ, во-первыхъ, шаферомъ на с в а д ь б ѣ Лихутина, во-вторыхъ, ежедневнымъ посѣтителемъ квартиры на Мойкѣ въ
продолженіе, безъ малаго, полутора года. Но потомъ онъ
скрылся безспѣдно.
Не Сергѣй Сергѣевичъ, разумѣется, виноватъ въ исчезновеніи сенаторскаго сына, a сенаторскій сынъ, или даже самъ
ангелъ Пери.
Ахъ, Софья Петровна, Софья Петровна! Однимъ словомъ:
дама... А отъ дамы что спрашивать!

Стройный шафере красавецб.
Еще в ъ первый день своего, такъ сказать, „дамства",
при совершеніи Таинства бракосочетанія, когда Николай
Аполлоновичъ держалъ надъ мужемъ ея, Сергѣемъ Сергѣевичемъ, высокоторжественный вѣнецъ, Софью Петровну Лихутину мучительно поразилъ стройный шаферъ, красавецъ,
цвѣтъ его неземныхъ, темносинихъ, огромныхъ глазъ, бѣлость
мраморнаго лица и божественность волосъ бѣлольняныхъ:
т ѣ глаза в ѣ д ь не глядѣли, какъ часто впослѣдствіи, изъ-за
тусклыхъ стеколъ пенснэ, а лицо подпиралъ золотой воротникъ новенькаго мундирчика (не у всякаго же студента есть
такой воротникъ). Ну, и... Николай Аполлоновичъ зачастилъ
къ Лихутинымъ сперва разъ в ъ д в ѣ недѣли; д а л ѣ е — разъ
в ъ недѣлю: два, три, четыре раза в ъ недѣлю; наконецъ, зачастилъ ежедневно. Скоро Софья Петровна замѣтила подъ
маскою ежедневныхъ заходовъ, что лицо Николай Аполлоновича, богоподобное, строгое, превратилося въ маску: ужимочки, безцѣльныя потиранія иногда потныхъ рукъ, наконецъ,
непріятное лягушечье в ы р а ж е н ь е улыбки, проистекавшее
отъ несходившей съ лица игры всевозможнѣйшихъ типовъ

заслонили н а в ѣ к ъ то лицо отъ нея. И к а к ъ только это замѣтила Софья Петровна, она къ ужасу своему поняла, что
б ы л а въ т о лицо влюблена, въ т о , а не э т о . Ангелъ Пери
хотѣла быть примѣрной женой: а ужасная мысль, что, будучи
вѣрной, она уже увлеклась не м у ж е м ъ - э т а мысль совершенно разбила ее. Но д а л ѣ е , д а л ѣ е : изъ-подъ маски, ужимокъ, лягушечьихъ устъ, она безсознательно в ы з ы в а л а безвозвратно потерянную влюбленность: она мучила Аблеухова,
осыпала его оскорбленьями; но таясь отъ себя, рыскала по
его слѣдамъ, узнавала е г о стремленья и вкусы, безсознательно имъ слѣдовала, все надѣясь обрѣсть въ нихъ подлинный, богоподобный ликъ; такъ она заломалась: появилась
на сцену сперва мелопластика, потомъ кирасиръ баронъ
Оммау-Оммергау, наконецъ появилась В а р в а р а Евграфовна
с ъ жестяною кружкою для собиранія ф и ф о к ъ .
Словомъ, Софья Петровна запуталась: ненавидя, любила;
любя ненавидѣла.
Съ той поры ея дѣйствительный мужъ Сергѣй Сергѣичъ
Лихутинъ обратился всего-навсего въ посѣтителя квартирки
на Мойкѣ: сталъ завѣдывать, гдѣ-то тамъ, провіантомъ; уходилъ изъ дому рано утромъ; появлялся съ полуночи: говорилъ для приличія ф и ф к у , опуская в ъ кружку двугривенный, или скромно кивалъ головой на слова „ р е в о л ю ц і я э в о л ю ц і я " , выпивалъ чашку чаю и шелъ къ с е б ѣ спать:
надо же было утромъ какъ можно ранѣе встать и итти,
гдѣ-то тамъ, з а в ѣ д о в а т ь провіантомъ. Оттого лишь Сергѣи
Сергѣичъ, гдѣ-то тамъ, сталъ з а в ѣ д ы в а т ь провіантомъ, что
свободы жены не хотѣлъ онъ стѣснять.
Но свободы Софья Петровна не вынесла: у нея в ѣ д ь былъ
такой крошечный, крошечный лобикъ; вмѣстѣ съ крошечнымъ
лобикомъ въ ней таились вулканы углубленнѣйшихъ чувствъ:
потому что она была дама; а въ дамахъ нельзя будить хаоса:
в ъ этомъ х а о с ѣ скрыты у дамы в с ѣ виды жестокостей,
преступлена, паденій, всѣ виды неистовыхъ бѣшенствъ,
какъ в с ѣ виды на землѣ еще не б ы в а л ы х ъ геройствъ; в ъ
каждой дамѣ таится преступница: но совершись престу-

пленіе, кромѣ святости ничего не останется в ъ истинно дамской душѣ.
Скоро мы безъ сомнѣнія докажемъ читателю существующую раздѣленность и души Николая Яполлоновича на д в ѣ
самостоятельныхъ величины: богоподобный л е д ъ — и просто
лягушечья слякоть; та вотъ двойственность и является принадлежностью любой дамы: двойственность — по существу
не мужская, а дамская принадлежность; цифра два — символъ дамы; символъ мужа—единство. Только такъ получается
троичность, безъ которой возможенъ ли домашній очагъ?
Двойственность Софьи Петровны мы в ы ш е отмѣтили:
нервность движеній—и неуклюжая вялость; недостаточность
лобика и чрезмѣрность волосъ; Фузи-Яма, Вагнеръ, вѣрность
женскаго сердца—и „ А н р и Б е з а н с о н ъ " , граммофонъ,
баронъ Оммергау, и даже Липпанченко. Будь Сергѣй Сергѣичъ Лихутинъ или Николай Яполлоновичъ дѣйствительными единствами, а не двоицами, троичность бы была;
и Софья Петровна нашла бы гармонію жизни въ союзѣ
с ъ мужчиной; граммофонъ, мелопластика, Янри
Безансонъ, Липпанченко, даже Оммау-Оммергау полетѣли бы къ
чорту.
Но не было единаго Аблеухова: номеръ первый, богоподобный, и номеръ второй, лягушенокъ. Оттого-то все то и
произошло.
Что же произошло?
В ъ Софьѣ Петровнѣ Николай Аполлоновичъ-лягушенокъ
увлекся глубокимъ сердечкомъ, приподнятымъ надо всей суетой: не крохотнымъ лобикомъ—волосами; а божественность
Николай Яполлоновича, презирая любовь, упивалась цинично
такъ мелопластикой; о б а спорили въ немъ, кого любить:
бабенку ли, ангела-ль? Ангелъ Софья Петровна, какъ ангелу
естественно подобаетъ, возлюбила лишь б о г а : а бабенка
запуталась: непріятной улыбкой она сперва возмущалась, а
потомъ она полюбила именно это свое возмущеніе; полюбивши же ненависть, полюбила гаденькую улыбку, но
какою-то странной (всѣ сказали бы, что развратной) любовью:

что-то было во всемъ этомъ неестественно

жгучее,

неизвѣ-

данно сладкое, роковое.
Неужели же въ Софьѣ Петровнѣ Лихутиной пробудилась
преступница? Ахъ, Софья Петровна, Софья Петровна! Однимъ
словомъ: дама и дама...
А отъ дамы что спрашивать!

Красный шутб.
Собственно говоря, послѣдніе мѣсяцы с ъ предметомъ
своимъ Софья Петровна держала себя до крайности вызывающе: предъ граммофонной трубой, изрыгающей „ С м е р т ь
З и г ф р
и д а " , она училась тѣлодвиженію (и еще какому!),
поднимая едва ли не до колѣнъ свою шелкомъ шуршащую
юбку; далѣе: ножка ея изъ-подъ столика Аблеухова касалась не разъ и не два. Неудивительно, что этотъ послѣдній
не разъ ангела и порывался обнять; но тогда ускользалъ
ангелъ, сперва обливая поклонника холодомъ: и потомъ
опять принимался за старое. Но когда однажды она, защищая греческое искусство, предложила составить кружокъ
для цѣломудренныхъ обнаженій, Николай Яполлоновичъ не
выдержалъ: вся многодневная его безысходная страсть бросилась въ голову (Николай Яполлоновичъ в ъ б о р ь б ѣ ее уронилъ на софу)... Но Софья Петровна мучительно укусила
до крови губъ ее искавшія губы, а когда Николай Яполлоновичъ растерялся отъ боли, то пощечина звонко огласила
японскую комнату.
— „Уу... Уродъ, лягушка... Ууу—красный шутъ".
Николай Яполлоновичъ отвѣтилъ спокойно и холодно:
— „Если я—красный шутъ, вы—японская кукла..."
Съ чрезвычайнымъ достоинствомъ распрямился онъ у
дверей; в ъ этотъ мигъ лицо его приняло именно то далекое,
ей однажды пойманное выраженье, вспоминая которое, незамѣтно она его полюбила; и когда ушелъ Николай Яполлоновичъ, она грохнулась на полъ, и царапая, и кусая в ъ
плачѣ коверъ; вдругъ вскочила она и простерла въ д в е р ь руки:

— „Приходи, вернись—богъ!"
Но в ъ отвѣтъ ей ухнула выходная дверь: Николай Аполлоновичъ б ѣ ж а л ъ къ большому Петербургскому Мосту. Ниже
увидимъ мы, какъ у Моста онъ принялъ одно роковое рѣшеніе (при свершеніи нѣкаго акта погубить и самую жизнь).
Выраженіе „ К р а с н ы й ш у т ъ " чрезвычайно задѣло его.
Б о л ѣ е Софья Петровна Лихутина его не видала: изъ какого-то дикаго протеста къ Аблеуховскимъ увлеченіямъ р е в о л ю ц і е й - э в о л ю ц і е й ангелъ Пери невольно отлетѣлъ
отъ учащейся молодежи, прилетая къ баронессѣ R. R. на
спиритическій сеансъ. И Варвара Евграфовна стала рѣже
захаживать. Зато опять зачастили: и графъ Авенъ, и баронъ
Оммау-Оммергау, и Ш п о р ы ш е в ъ , и Вергефденъ, и даже...
Липпанченко: и Липпанченко чаще прочихъ. Съ графомъ
Авеномъ, барономъ Оммау-Оммергау, со Ш п о р ы ш е в ы м ъ и
с ъ Вергефденомъ, даже... съ Липпанченко она хохотала б е з ъ
устали; вдругъ, о б о р в а в ъ смѣхъ, она спрашивала задорно:
— „Я в ѣ д ь кукла—не правда ли?"
И они отвѣчали ей фифками, сыпали серебро в ъ жестяную
кружечку с ъ надписью „ б л а г о т в о р и т е л ь н ы й с б о р ъ " .
А Липпанченко ей отвѣтилъ: „Вы—душканъ, бранкуканъ, бранк у к а ш к а " . И принесъ ей въ подарокъ желтолицую куколку.
А когда она это самое сказала и мужу, ничего не отвѣтилъ ей мужъ, Сергѣй Сергѣичъ Лихутинъ, подпоручикъ Гргорійскаго, Его Величества Короля Сіамскаго Полка, и у ш е л ъ
будто спать: онъ завѣдовалъ, гдѣ-то тамъ, провіантами; но
войдя въ свою комнату, онъ усѣлся писать Николаю Аполлоновичу кроткое свое письмецо: въ письмецѣ онъ осмѣлился извѣстить Аблеухова, что онъ, Сергѣй Сергѣевичъ,
подпоручикъ Гр-горійскаго Полка, покорнѣйше проситъ о
слѣдующемъ: не желая вмѣшиваться по причинамъ принципіальнымъ въ отношенія Николая Аполлоновича къ безцѣнно
имъ любимой супругѣ, тѣмъ не менѣе онъ проситъ настойчиво (слово настойчиво было три раза подчеркнуто) навсегда
оставить ихъ домъ, ибо нервы его безцѣнно любимой супруги
разстроены. О своемъ поведеніи Сергѣй Сергѣевичъ скрылъ;

поведеніе его не измѣнилось ни капли: такъ же онъ уходилъ
спозаранку; возвращался къ полуночи; говорилъ для приличія
ф и ф к у , если видѣлъ барона Оммау-Оммергау, чуть-чуть
хмурился, если видѣлъ Липпанченко, благодушнѣйшимъ образомъ кивалъ головой на слова э в о л ю ц і я - р е в о л ю ц і я,
выпивалъ чашку чая и тихонько скрывался: онъ з а в ѣ д ы валъ—гдѣ-то тамъ—провіантами.
Б ы л ъ Сергѣй Сергѣичъ в ы с о к а г о росту, носилъ бѣлокурую бороду, обладалъ носомъ, ртомъ, волосами, ушами и
чудесно блистающими глазами: но онъ былъ, къ сожалѣнію,
въ темносинихъ очкахъ, и никто не зналъ ни цвѣта глазъ,
ни чудеснаго этихъ глазъ выраженья.

Подлость, подлость и подлость.
В ъ эти мерзлые, первооктябрьскіе дни Софья Петровна
была въ необычайномъ волненіи; оставаясь одна, в ъ оранж е р е й ^ , вдругъ она начинала морщить свой лобикъ, и
вспыхивать: становилась пунцовой; подходила къ окну, чтобъ
платочкомъ изъ нѣжнаго сквозного батиста протереть запотѣвающія стекла; стекло начинало повизгивать, открывая
видъ на каналъ с ъ проходившимъ мимо господиномъ в ъ
цилиндрѣ — не болѣе; будто бы обманувшись в ъ предчувствіи, ангелъ Пери зубками начиналъ теребить и кромсать
засырѣвшій платочекъ, и потомъ б ѣ ж а л ъ надѣвать свою
черную шубку изъ плюша и такую же шапочку (Софья
Петровна о д ѣ в а л а с ь прескромно), чтобъ, прижавши къ носику
мѣховую муфту, суетливо слоняться отъ Мойки до Набережной, даже разъ зашла она в ъ Циркъ Чинизелли и увидѣла
тамъ природное диво: бородатую женщину; ч а щ е же всего
забѣгала она на кухню и шепталась съ молоденькой горничной, Маврушкой, прехорошенькой дѣвочкой въ фартучкѣ
и бабочкообразномъ чепцѣ. И косили глаза: такъ всегда у
нея косили глаза в ъ минуты волненій.
А, однажды, она при Липпанченко, с ъ хохотомъ
тила шпильку отъ шляпы и всадила въ мизинчикъ:

выхва-

— „Посмотрите: не больно; и крови нѣтъ: восковая я...
кукла".
Но Липпанченко ничего не понялъ: разсмѣялся, сказалъ:
— В ы не кукла: д у ш к а н ъ " .
И его, разсердясь, отъ себя прогналъ ангелъ Пери. Схвати в ъ со стола свою шапку с ъ наушниками, удалился Липпанченко.
Я она металась в ъ оранжерейкѣ, морщила лобикъ, вспыхивала, протирала стекло; прояснялся видъ на каналъ с ъ
пролетавшей мимо каретой: не болѣе.
Что же б о л ѣ е ?
Д ѣ л о вотъ въ чемъ: нѣсколько дней назадъ Софья Петровна Лихутина в о з в р а щ а л а с ь домой отъ баронессы R. R.
У баронессы R. R. въ этотъ в е ч е р ъ были постукиванья; бѣлесоватыя искорки бѣгали по стѣнѣ; и однажды подпрыгнулъ столъ: ничего болѣе; но нервы Софьи Петровны натянулись до крайности (послѣ сеанса она бродила по улицамъ), а ея домовый подъѣздъ не освѣщался (для д е ш е в ы х ъ
квартирокъ не о с в ѣ щ а ю т ъ подъѣздовъ): и внутри чернаго
подъѣзднаго входа Софья Петровна такъ явственно видѣла,
какъ уставилось на нее е щ е чернѣй темноты пятно, будто
черная маска; что-то мутно краснѣло подъ маской, и Софія
Петровна, что есть силы, дернула за звонокъ. А когда распахнулась д в е р ь и струя яркаго свѣта изъ передней упала
на лѣстницу, вскрикнула Маврушка и всплеснула руками:
Софья Петровна ничего не увидѣла, потому что стремительно
она пролетѣла въ квартиру. Маврушка видѣла: за спиною у
барыни красное, атласное домино протянуло впередъ свою
черную маску, окруженную снизу густымъ вѣеромъ кружевъ,
разумѣется, черныхъ же, такъ что эти черныя кружева на
плечо упали к ъ Софьѣ Петровнѣ (хорошо, что она не повернула головки); красное домино протянуло Маврушкѣ свой
кровавый рукавъ, изъ котораго торчала визитная карточка;
и когда предъ рукою захлопнулась дверь, то и Софья Петровна увидѣла у двери визитную карточку (пролетѣла в ѣ р н о
въ щель двери); что же было начертано на визитной той

карточкѣ? Черепъ съ костями вмѣсто дворянской короны да
е щ е моднымъ шрифтомъ набранныя слова: „ Жду васъ в ъ
маскарадѣ — тамъ то, таково то числа"; и д а л ѣ е подпись:
„Красный

шутъ".

Софья Петровна весь в е ч е р ъ проволновалась ужасно.
Кто могъ нарядиться въ красное домино? Разумѣется онъ,
Николай Аполлоновичъ: в ѣ д ь его она этимъ именемъ какъ-то
разъ назвала... Красный шутъ и пришелъ. В ъ такомъ случаѣ
к а к ъ назвать подобный поступокъ с ъ беззащитною женщиной? Ну, не подлость ли это?
Подлость, подлость и подлость.
Поскорѣе бы возвращался мужъ, офицеръ: онъ проучитъ
нахала. Софья Петровна краснѣла, косила, кусала платочекъ
и покрывалась испариной. Хоть бы кто-нибудь приходилъ:
хоть бы Авенъ, хоть бы баронъ Оммау-Оммергау, или Шпор ы ш е в ъ , или даже... Липпанченко.
Но никто не являлся.
Ну, а вдругъ то не онъ? И Софья Петровна явственно
въ с е б ѣ ощутила разстройство: было жалко какъ-то разстаться с ъ мыслями о томъ, что шутъ — онъ; в ъ этихъ мысляхъ вмѣстѣ с ъ гнѣвомъ сплелось то же сладкое, знакомое,
роковое чувство; ей хотѣлось должно быть, чтобы онъ оказался—совершеннѣйшимъ

подлецомъ.

Н ѣ т ъ — не онъ: не подлецъ же онъ, не мальчишка!.. Ну,
а если это самъ красный шутъ? Кто такой красный шутъ,
на это она не могла с е б ѣ внятно отвѣтить: а - все-таки... И
упало сердце: не онъ.
Маврушкѣ тутъ же она приказала молчать: въ маскарадъ же поѣхала; и тайкомъ отъ кроткаго мужа: въ первый
разъ она поѣхала в ъ маскарадъ.
Дѣло въ томъ, что Сергѣй Сергѣичъ Лихутинъ строго-настрого запретилъ ей б ы в а т ь въ маскарадахъ. Странный былъ:
эполетомъ, шпагою, офицерскою честью дорожилъ (не бурбонъ ли?).
Кротость кротостью... вплоть до пунктика, до офицерскои
до чести. Скажетъ только: „Даю офицерское честное с л о в о -

быть тому-то, а тому—не б ы в а т ь " . И—ни съ мѣста: непреклонность, жестокость какая-то. Какъ, бывало, на лобъ приподниметъ очки, станетъ сухъ, непріятенъ, деревяненъ, будто
в ы р ѣ з а н ъ изъ бѣлаго кипариса, кипарисовымъ кулакомъ
простучитъ по столу; ангелъ Пери тогда испуганно в ы л е т а л ъ
изъ мужниной комнаты: носикъ морщился, капали слезки,
запиралась озлобленно спальная дверь.
Изъ числа посѣтителей Софьи Петровны, изъ г о с т е й
т а к ъ с к а з а т ь , толковавшихъ о р е в о л ю ц і и - э в о л ю ц і и , б ы л ъ одинъ почтенный газетный сотрудникъ: Нейнтельпфайнъ; черный, сморщенный, съ носомъ, загнутымъ сверху
внизъ и с ъ бородкой, загнутой въ обратную сторону. Софья
Петровна его уважала ужасно: и ему-то довѣрилась; онъ и
свезъ е е въ маскарадъ, гдѣ какіе-то все шуты-арлекины,
итальянки, испанки и восточныя женщины изъ-подъ черныхъ
бархатныхъ масокъ другъ на друга поблескивали недобрыми
огоньками глазъ; подъ руку съ Нейнтельпфайномъ, почтеннымъ газетнымъ сотрудникомъ, Софья Петровна скромно расхаживала по заламъ въ черномъ своемъ домино. И какое-то
красное, атласное домино все металось по заламъ, все искало
кого-то, протянувъ впередъ свою черную маску, подъ которой плескался густой в ѣ е р ъ изъ кружевъ, разумѣется, черныхъ же.
Вотъ тогда-то Софья Петровна Лихутина и разсказала
вѣрному Нейнтельпфайну о загадочномъ происшествіи, ну,
конечно, спрятавъ всѣ нити; маленькій Нейнтельпфайнъ, почтенный сотрудникъ газеты, получалъ пятакъ за строку: с ъ
той поры и пошло, и пошло, что ни д е н ь — в ъ „ Д н е в н и к ѣ
происшествій"
замѣтка; красное домино да красное
домино!
О домино разсуждали, волновались ужасно и спорили;
одни видѣли тутъ революціонный терроръ; a другіе только
молчали да пожимали плечами. В ъ охранное отдѣленіе раздавались звонки.
Говорили о странномъ томъ появленіи домино на улицахъ
Петербурга даже въ оранжерейкѣ; и графъ Авенъ, и баронъ

Оммау-Оммергау, и лейбъ-гусаръ Ш п о р ы ш е в ъ , и Вергефденъ отпускали фифки по этому поводу и летѣлъ въ мѣдную
кружечку непрерывный дождь изъ двугривенныхъ; только
хитрый хохолъ малороссъ Липпанченко
какъ-то
криво
смѣялся. А сама Софья Петровна Лихутина, внѣ себя, пунцовѣла, блѣднѣла, покрывалась испариной и кусала платочекъ. Нейнтельпфайнъ оказался просто скотиной, но Нейнтельпфайнъ не показывался: изо дня в ъ день онъ усердно вытягивалъ газетныя строки; и тянулась, тянулась газетная ахинея,
покрывая міръ совершеннѣйшей ерундой.

Совершенно прокуренное лицо.
Николай Яполлоновичъ Аблеуховъ стоялъ надъ лѣстничной балюстрадой въ своемъ пестромъ халатикѣ и раскидывалъ во в с ѣ стороны переливчатый блескъ, составляя полную противоположность колонны и столбику алебастра,
откуда бѣлая Ніобея поднимала г о р ѣ свои алебастровые
глаза.
Николай Яполлоновичъ, перегнувшійся чрезъ перила,
что-то крикнулъ по направленью къ передней, но на выкрикъ отвѣтила сперва тишина, а потомъ отвѣтила съ чрезмѣрной отчетливостью неожиданная, протестующая фистула:
— „Николай Яполлоновичъ, вы, навѣрное, приняли меня
за другого..."
— „Я э т о - я . . . "
Тамъ внизу стоялъ незнакомецъ с ъ черными усиками и
въ пальто с ъ поднятымъ воротникомъ.
Николай Яполлоновичъ тутъ оскалился с ъ балюстрады
въ непріятной улыбкѣ:
— „Это вы,
Александръ
Ивановичъ?..
Чрезвычайно
пріятно!"
И потомъ лицемѣрно добавилъ онъ:
— „Безъ очковъ не узналъ..."
Преодолѣвая непріятное

впечатлѣнье

присутствія

незна-

комца въ лакированномъ домѣ, Николай Аполлоновичъ съ
балюстрады продолжалъ кивать головой:
— „Я, признаться, съ постели: оттого-то я и въ халатѣ"
(будто этимъ упоминаніемъ невзначай Николай Аполлоновичъ хотѣлъ дать понять посѣтителю, что этотъ послѣдній въ неурочное время нанесъ свой визитъ; отъ себя мы
прибавимъ: всѣ послѣднія ночи Николай Аполлоновичъ пропадалъ).
Незнакомецъ съ черными усиками представлялъ своею
персоною чрезвычайно жалкое зрѣлище на богатомъ фонѣ
орнамента изъ старинныхъ оружій; тѣмъ не менѣе незнакомецъ храбрился, продолжая съ жаромъ успокаивать Николая Аполлоновича—не то насмѣхаясь, а не то будучи совершеннѣйшимъ простакомъ:
— „Это ровно ничего не значитъ, Николай Аполлоновичъ,
что вы прямо съ постели... Совершеннѣйшій пустякъ, увѣряю
васъ: вы не барышня, да и я не барышня тоже... В ѣ д ь я
самъ только всталъ..."
Нечего дѣлать. Пересиливъ въ д у ш ѣ непріятное впечатлѣніе (оно было вызвано появленіемъ незнакомца—здѣсь,
въ лакированномъ домѣ, гдѣ лакеи могли основательно недоумѣвать, гдѣ, наконецъ, незнакомецъ могъ быть встрѣченъ
папашею)—пересиливъ въ душѣ непріятное впечатлѣніе, Николай Аполлоновичъ вознамѣрился двинуться внизъ, чтобъ
достойно, по-аблеуховски, ввести въ лаковый домъ щепетильнаго гостя; но къ досадѣ его мѣховая туфелька соскочила с ъ ноги; и босая ступня закачалась изъ-подъ полы халата; Николай Аполлоновичъ на ступенькахъ споткнулся; и
вдобавокъ онъ подвелъ незнакомца: предположивши, что
Николай Аполлоновичъ въ порывѣ обычной угодливости бросится къ нему внизъ (Николай Аполлоновичъ уже выказалъ
въ направленіи этомъ всю стремительность своихъ жестовъ),
незнакомецъ съ черными усиками бросился въ свою очередь
къ Николаю Аполлоновичу и оставилъ мутный свой слѣдъ
на бархатно-сѣрыхъ ступеняхъ; теперь же незнакомецъ мой
растерянно сталъ межъ передней и верхомъ; и при этомъ

увидѣлъ

онъ, что

пятнаетъ коверъ; незнакомецъ мой скон-

фуженно улыбнулся.
— „Раздѣвайтесь, пожалуйста".
Деликатное напоминаніе о томъ, что въ барскія комнаты
въ пальто никакъ невозможно проникнуть, принадлежало
лакею, которому на руки съ отчаянной независимостью стряхнулъ незнакомецъ мокрое свое пальтецо; онъ стоялъ теперь
въ сѣрой, клѣтчатой парѣ, подъѣденной молью. Видя, что
лакей намѣренъ руку протянуть и къ мокрому узелку, незнакомецъ мой вспыхнулъ; вспыхнувши, вдвойнѣ законфузился
онъ:
— „Нѣтъ, нѣтъ..."
— „Да пожалуйте-съ..."
— „Нѣтъ: э т о возьму я съ собою..."
Незнакомецъ съ черными усиками съ тѣмъ же все на все
махнувшимъ упорствомъ разблиставшійся скользкій паркетъ
попиралъ дырявой ботинкою; удивленные, мимолетные взоры
онъ бросалъ на роскошную перспективу изъ комнатъ. Николай Аполлоновичъ съ особенной мягкостью, подобравши
полы халата, предшествовалъ незнакомцу. Но обоимъ имъ
показалось томительнымъ ихъ безмолвное странствіе въ этихъ
блещущихъ перспективахъ: оба грустно молчали; незнакомцу
съ черными усиками Николай Аполлоновичъ подставлялъ с ъ
облегченіемъ не лицо, а свою переливную спину; потому-то,
вѣрно, улыбка и сбѣжала съ неестественно передъ тѣмъ
улыбавшихся устъ его. Отъ себя же прямо замѣтимъ: Николай Аполлоновичъ струсилъ; въ головѣ его быстро в е р и лось: „Вѣроятно какой-нибудь благотворительный с б о р ъ —
пострадавшій рабочій; въ крайнемъ случаѣ—на вооруженіе..."
А въ душѣ тоскливо заныло: Нѣтъ, нѣтъ—не это, а т о ? "
Предъ дубовою дверью своего кабинета Николай Аполлоновичъ къ незнакомцу повернулся вдругъ круто; на лицѣ
у обоихъ мгновенно скользнула улыбка; оба вдругъ поглядѣли другъ другу въ глаза съ выжидательнымъ выраженіемъ.
— „Такъ пожалуйте:... Александръ Ивановичъ...
— „Не безпокойтесь...

— „Милости просимъ...
— „Да нѣтъ, нѣтъ..."
Пріемная комната Николая Аполлоновича составляла полную противоположность строгому кабинету: она была такъ же
пестра, какъ... какъ бухарскій халатъ; халатъ Николая Аполлоновича, такъ сказать, продолжался во в с ѣ принадлежности
комнаты: напримѣръ, въ низкій диванъ; онъ скорѣе напоминалъ восточное пестротканное ложе; бухарскій халатъ продолжался въ табуретку темнокоричневыхъ цвѣтовъ; она была
инкрустирована тоненькими полосками изъ слоновой кости
и перламутра; халатъ продолжался далѣе, въ негритянскій
щитъ изъ толстой кожи когда-то павшаго носорога, и въ
суданскую ржавую стрѣлу, съ массивною рукоятью; для
чего-то ее тутъ повѣсили на стѣнѣ; наконецъ продолжался
халатъ въ шкуру пестраго леопарда, брошеннаго къ ихъ
ногамъ съ разинутой пастью; на табуреткѣ стоялъ темносиній кальянный приборъ и трехногая золотая курильница
въ видѣ истыканнаго отверстіями шара съ полумѣсяцемъ
наверху; но всего удивительнѣе была пестрая клѣтка, въ
которой отъ времени до времени начинали бить крыльями
зеленые попугайчики.
Николай Аполлоновичъ пододвинулъ гостю пеструю табуретку: незнакомецъ съ черными усиками опустился на край
табуретки и вытащилъ изъ кармана дешевенькій портсига ръ.
— „Вы позволите?"
— „Сдѣлайте одолженіе.
— „Вы не курите сами?"
— „Нѣтъ, не имѣю обыкновенія..."
И тотчасъ же, законфузившись, Николай Аполлоновичъ
прибавилъ:
— „Впрочемъ, когда другіе курятъ, то...
— „Вы отворяете форточку?"
— „Что вы, что вы!.."
— „Вентиляторъ?"
— „Ахъ, да нѣтъ... совсѣмъ наоборотъ—я хотѣлъ сказать,

что куренье мнѣ доставляетъ скорѣе" — заторопился Николай Аполлоновичъ, но неслушавшій его гость продолжалъ
перебивать:
— „Вы сами выходите изъ комнаты?"
— „Ахъ, да нѣтъ же: я хотѣлъ сказать, что люблю запахъ табачнаго дыма и въ особенности сигаръ.
— „Напрасно,

Николай Аполлоновичъ,

совершенно

на-

прасно: послѣ курильщиковъ.
— „Да?.."
— „Слѣдуетъ..."
— „Такъ?"
— „Быстро провѣтривать комнату.
— „Что вы, о, что вы!"
— „Открывая и форточку, и вентиляторъ".
— „Наоборотъ, наоборотъ..."
— „Не защищайте, Николай Аполлоновичъ, табакъ: это
я говорю вамъ по опыту... Дымъ проницаетъ сѣрое мозговое вещество... Мозговыя полушарія засариваются: общая
вялость проливается въ организмъ..."
Незнакомецъ съ черными усиками подмигнулъ съ фамильярной значительностью; незнакомецъ увидѣлъ и то, что
хозяинъ все-таки сомнѣвается въ проницаемости сѣраго мозгового вещества, но изъ привычки быть любезнымъ хозяиномъ
не будетъ оспаривать гостя; тогда незнакомецъ съ черными
усиками эти черные усики сталъ огорченно выщипывать:
— „Посмотрите вы на мое лицо?"
Не найдя очковъ, Николай Аполлоновичъ приблизилъ
свои моргавшія вѣки вплоть къ лицу незнакомца.
— „Видите лицо?"
— „Да, лицо..."
— „Блѣдное лицо..."
— „Да, нѣсколько блѣдноватое"— и игра всевозможныхъ
учтивостей съ ихъ оттѣнками разлилась
ухова.
— „Совершенно зеленое, прокуренное

по щекамъ

Абле-

лицо",—оборвалъ

его незнакомецъ — „лицо курильщика.
комнату, Николай Аполлоновичъ".

Я

прокурю

у

васъ

Николай Аполлоновичъ давно ощущалъ безпокойную тяжесть, будто въ комнатную атмосферу проливался свинецъ,
а не дымъ; Николай Аполлоновичъ чувствовалъ, какъ засаривались его полушарія мозга и какъ общая вялость проливалась в ъ его организмъ, но онъ думалъ теперь не о свойствахъ табачнаго дыма, а о томъ думалъ онъ, какъ ему с ъ
достоинствомъ выйти изъ щекотливаго случая, какъ бы о н ъ —
думалъ онъ — поступилъ въ томъ рискованномъ случаѣ,
еслибы незнакомецъ, еслибы...
Эта свинцовая тяжесть не относилась нисколько къ дешевенькой папироскѣ, протянувшей въ в ы с ь свою синеватую струечку, a скорѣй она относилась къ угнетенному состоянію духа хозяина. Николай Аполлоновичъ ежесекундно
ждалъ, что безпокойный его посѣтитель оборветъ свою болтовню, заведенную видимо с ъ единственной цѣлью—терзать
его ожиданіемъ — да: оборветъ свою болтовню и напомнитъ
о томъ, какъ онъ, Николай Аполлоновичъ, далъ в ъ свое
время чрезъ посредство страннаго незнакомца — какъ бы
точнѣе сказать...
Словомъ, далъ въ свое время ужасное для себя обязательство, которое выполнить принуждала его не одна только
честь; ужасное обѣщаніе д а л ъ Николай Аполлоновичъ р а з в ѣ
только съ отчаянья; побудила къ тому его житейская неудача;
впослѣдствіи неудача та постепенно изгладилась. Казалось бы,
что ужасное обѣщаніе отпадаетъ само собой: но ужасное
обѣщаніе оставалось; оставалось оно, хотя бы ужъ потому,
что назадъ не было взято: Николай Аполлоновичъ, по правдѣ
сказать, основательно о немъ позабылъ; а оно, обѣщаніе,
продолжало жить въ коллективномъ сознаньи одного необдум а н н а я кружка, въ то самое время, когда ощущеніе горькости бытія подъ вліяніемъ неудачи изгладилось; самъ Николай Аполлоновичъ свое обѣщаніе несомнѣнно отнесъ бы къ
обѣщаніямъ ш у т о ч н а я характера.
Появленіе

разночинца

съ черными

усиками,

въ первый

разъ послѣ этихъ истекшихъ двухъ мѣсяцевъ, наполнило
душу Николая Аполлоновича основательнымъ страхомъ. Николай Аполлоновичъ совершенно отчетливо вспомнилъ чрезвычайно печальное обстоятельство. Николай Аполлоновичъ
совершенно отчетливо вспомнилъ в с ѣ мельчайшія подробности обстановки своего обѣщанія и нашелъ т ѣ подробности
вдругъ убійственными для себя.
Почему же... - не то, что д а л ъ онъ ужасное обѣщаніе,
а то, что ужасное обѣщаніе онъ далъ легкомысленной партіи?
Отвівтъ на этотъ вопросъ б ы л ъ простъ чрезвычайно: Николай Аполлоновичъ, занимаясь методикой соціальныхъ явленіи,
міръ обрекалъ огню и мечу.
И вотъ онъ блѣднѣлъ, с ѣ р ѣ л ъ и наконецъ сталъ зелѳнымъ; даже какъ-то вдругь засинѣло его лицо; вѣроятно
этотъ послѣдній оттѣнокъ зависѣлъ просто отъ комнатной
атмосферы, протабаченной донельзя.
Незнакомецъ всталъ, потянулся, с ъ нѣжностью покосился
на узелокъ и вдругъ дѣтски такъ улыбнулся.
— „Видите Николай Аполлоновичъ (Николай Аполлоновичъ испуганно вздрогнулъ)... я собственно пришелъ къ вамъ
не за табакомъ, то-есть, не о табакѣ... это про т а б а к ъ совершенно случайно..."
— „Понимаю".
— „Табакъ табакомъ: а я, собственно, не о т а б а к ѣ , а о
дѣлѣ,..
— „Очень пріятно..."
—

„И даже я не о д ѣ л ѣ : вся суть тутъ въ у с л у г ѣ - и эту

услугу вы, конечно, можете мнѣ оказать...
— „Какъ же, очень пріятно..."
Николай Аполлоновичъ еще болѣе посинѣлъ; онъ сидѣлъ
и в ы щ и п ы в а л ъ диванную пуговку; и не выщипнувъ пуговки,
принялся выщипывать изъ дивана конскіе волоса.
— „Мнѣ же крайне неловко, но помня..."
Николай Аполлоновичъ вздрогнулъ: рѣзкая и высокая
фистула незнакомца разрѣзала воздухъ; фистулѣ этой предшествовала секунда молчанія; но секунда та часомъ ему по-

к а з а л а с ь , часомъ тогда. И т е п е р ь , у с л ы ш а в ш и рѣзкую фистулу, произносившую „ п о м н я " , Николай Я п о л л о н о в и ч ъ
е д в а не выкрикнулъ вслухъ:
— „О моемъ предложеніи?.."
Но онъ
замѣтилъ:

тотчасъ же

взялъ

себя

в ъ руки; и о н ъ

только

— „Такъ, я к ъ в а ш и м ъ у с л у г а м ъ " — и при этомъ подумалъ
онъ, что в о т ъ в ѣ ж л и в о с т ь погубила его...
— „Помня о в а ш е м ъ сочувствіи, я пришелъ..."
— „Все, что м о г у " , — в ы к р и к н у л ъ Николай Яполлоновичъ
и при этомъ подумалъ, что о н ъ — б о л в а н ъ окончательно...
— „Маленькая, о, в о в с е маленькая услуга..." (Николай
Яполлоновичъ чутко прислушивался):
— Виноватъ... не позволите ли мнѣ пепельницу?.."

Учащались ссоры на улицахб.
Дни стояли туманные, странные: по Россіи на с ѣ в е р ѣ проходилъ мерзлой поступью ядовитый октябрь; а на ю г ѣ разв ѣ с и л ъ онъ свои гнилые туманы. Ядовитый октябрь о б д у в а л ъ
золотой лѣсной шопотъ, и покорно ложился на землю золотой лѣсной шопотъ,—и покорно ложился на землю шелестящій осинный б а г р е ц ъ , чтобы виться и гнаться у ногъ прохожаго п ѣ ш е х о д а , и шушукать, сплетая изъ л и с т ь е в ъ желтокрасныя розсыпи словъ. Та синичья сладкая пискотня, что
купается сентябремъ в ъ волнѣ лиственной, в ъ в о л н ѣ лиственной не купалась давно: и сама синичка т е п е р ь сиротливо
с к а к а л а въ черной сѣти изъ с у ч ь е в ъ , что к а к ъ ш а м к а н ь е
беззубаго старика п о с ы л а е т ъ всю о с е н ь свой свистъ изъ лѣс о в ъ , г о л ы х ъ р о щ ъ , палисадниковъ, п а р к о в ъ .
Дни стояли туманные, странные; ледяной у р а г а н ъ уже
приближался клоками тучъ, о л о в я н н ы х ъ и синихъ; но в с ѣ
вѣрили в ъ вёсну: о в е с н ѣ писали г а з е т ы , о в е с н ѣ разсуждали
чиновники четвертаго класса; на весну у к а з ы в а л ъ одинъ тогда
популярный министръ; ароматомъ, ну, прямо-таки первомай-

скихъ ф і а л о к ъ з а д ы ш а л и
систки.

изліянія одной петербургской кур-

Пахари д а в н о перестали скрести трухлявыя земли; побросали пахари б о р о н ы , сохи; собирались подъ избами пахари
в ъ свои убогія кучечки для с о в м ѣ с т н а г о обсужденья газетн ы х ъ извѣстій; толковали и спорили, чтобы дружной гурьбою
вдругъ кинуться къ барскому дому с ъ колонками, отразившемуся в ъ волжскихъ, камскихъ или д а ж е д н ѣ п р о в с к и х ъ
струяхъ; во в с ѣ долгія ночи н а д ъ Россіей сіяли к р о в а в ы я зар е в а д е р е в е н с к и х ъ пожаровъ, р а з р ѣ ш а я с ь днемъ в ъ черноту
с т о л б о в ъ д ы м о в ы х ъ . Но тогда в ъ о б л е т а ю щ е й заросли можно
б ы л о у в и д ѣ т ь спрятанный рядъ к о с м о г о л о в ы х ъ к а з а к о в ъ ,
направляющихъ дула своихъ винтовокъ на гудящій набатъ;
на к л о ч к о в а т ы х ъ своихъ л о ш а д я х ъ во всю п р ы т ь потомъ
в ы л е т а л ъ казацкій отрядъ: синіе б о р о д а т ы е люди, размахавшись нагайками, долго-долго с ъ гикомъ носились по осеннему
лугу и туда, и сюда.
Такъ было въ селахъ.
Но т а к ъ б ы л о и в ъ городахъ. В ъ мастерскихъ, типографіяхъ, парикмахерскихъ, молочныхъ, трактирчикахъ все вертѣлся какой-то многорѣчивый субъектъ; нахлобучивъ на л о б ъ
косматую черную шапку, завезенную, видно, с ъ полей обаг р е н н ы х ъ к р о в ь ю Манджуріи, и засунувъ откуда-то^взявшійся
браунингъ в ъ боковой свой карманъ, многорѣчивый с у б ъ е к т ъ
многократно с о в а л ъ первому встрѣчному в ъ руку плохонабранный листикъ.
В с ѣ чего-то ждали, боялись, надѣялись; при м а л ѣ й ш е м ъ
шумѣ в ы с ы п а л и быстро на улицу, собираясь в ъ толпу и опять
разсыпаясь; в ъ А р х а н г е л ь с к ѣ т а к ъ поступали лопари, к о р е л ы
и финны; в ъ Нижне-Колымскѣ—тунгузы; на Д н ѣ п р ѣ — и ж и д ы ,
и хохлы. В ъ Петербургѣ, в ъ М о с к в ѣ — поступали т а к ъ в с ѣ :
поступали в ъ среднихъ, в ы с ш и х ъ и низшихъ у ч е б н ы х ъ з а в е деніяхъ: ждали, боялись, надѣялись; при м а л ѣ й ш е м ъ ш о р о х ѣ
в ы с ы п а л и быстро на улицу; собирались в ъ толпу и опять
разсыпались.
У ч а щ а л и с ь ссоры на улицахъ: с ъ дворниками, сторожами;

учащались ссоры на улицахъ с ъ захудалымъ к в а р т а л ь н ы м и
дворника, полицейскаго и особенно квартальнаго надзирателя задиралъ пренахально: рабочій, приготовишка, мѣщанинъ Иванъ Ивановичъ Ивановъ с ъ супругой Иванихой, даже
лавочникъ — первой гильдіи купецъ Пузановъ, отъ котораго
въ лучшіе и недавно минувшіе дни околоточный р а з ж и в а л с я то осетринкой, то семушкой, то зернистой икоркой;
но теперь вмѣсто семушки, осетринки, зернистой икорки на
квартальнаго надзирателя вмѣстѣ с ъ прочею „ с в о л о ч ь ю "
вдругъ возсталъ первой гильдіи, его степенство, купецъ Пузановъ, личность небезызвѣстная, многократно б ы в а в ш а я въ
губернаторскомъ домѣ, ибо какъ-никакъ,—рыбные промыслы
и потомъ пароходство на Волгѣ: какъ никакъ, отъ такого
c л y ч à я присмирѣлъ околоточный. Сѣренькій самъ, въ сѣренькомъ своемъ пальтецо проходилъ онъ теперь незамѣтною тѣныо, подбирая почтительно шашку и держа внизъ
глаза: а ему это въ спину словесныя замѣчанія, выговоръ,
смѣхи и даже непристойная брань; участковый же приставъ
на все это: „Не сумѣете снискать довѣрія у населенія, подавайте в ъ отставку". Ну и снискивалъ онъ довѣріе: бунтовалъ
и онъ противъ произвола правительства, или онъ вступалъ в ъ особое соглашеніе съ обитателями пересыльной
тюрьмы.
Т а к ъ въ т ѣ дни влачилъ свою жизнь околоточный надзиратель гдѣ-нибудь въ Кеми: такъ же онъ влачилъ эту жизнь
въ Петербургѣ, Москвѣ, Оренбургѣ, Ташкентѣ, Сольвычегодскѣ, словомъ, въ т ѣ х ъ городахъ (губернскихъ, уѣздныхъ,
заштатныхъ), кои входятъ в ъ составъ Россійской Имперіи.
Петербургъ окружаетъ кольцо многотрубныхъ заводовъ.
Многотысячный людской рой къ нимъ бредетъ по утрамъ;
и кишмя кишитъ пригородъ; и роится народомъ. В с ѣ заводы
тогда волновались ужасно; и рабочіе представители толпъ
превратились в с ѣ до единаго въ многорѣчивыхъ субъектовъ;
среди нихъ циркулировалъ браунингъ; и еще кое-что. Тамъ
обычные рои въ эти дни возрастали чрезмѣрно и сливались
другъ с ъ другомъ въ многоголовую, многоголосую, огромную

черноту; и фабричный инспекторъ хватался тогда за телефонную трубку: какъ, бывало, за трубку онъ схватится, такъ
и знай: каменный градъ полетитъ изъ толпы въ оконныя стекла.
То волненье, охватившее кольцомъ Петербургъ, проникало какъ-то и в ъ самые петербургскіе центры, захватило
сперва острова, перекинулось Литейнымъ и Николаевскимъ
мостами; и оттуда хлынуло на Невскій Проспектъ: и хотя на
Невскомъ Проспектѣ та же все была циркуляція людской
многоножки, однако составъ многоножки измѣнялся разительно; опытный взоръ наблюдателя уже давно отмѣчалъ
появленіе черной шапки косматой, нахлобученной, завезенной
сюда съ полей обагренной кровью Манджуріи: то на Невскомъ Проспектѣ з а ш а г а л ъ многорѣчивый субъектъ, и понизился вдругъ процентъ проходящихъ цилиндровъ; многорѣчивый субъектъ обнаруживалъ з д ѣ с ь свое исконное свойство: онъ тыкался плечами, запихавъ в ъ рукава пальцы иззябшихъ рукъ; появились также на Невскомъ безпокойные
выкрики противоправительственныхъ мальчишекъ, несшихся,
что есть духъ, отъ вокзала къ Адмиралтейству и махавшихъ
краснаго цвѣта журнальчиками.
Во всемъ прочемъ не было измѣненій; только р а з ъ —
Невскій залили толпы въ сопровождены духовенства: несли
на рукахъ одинъ профессорскій гробъ, направляясь къ вокзалу: впереди же шло море зелени: развѣвались кровавыя
атласныя ленты.
Дни стояли туманные, странные: проходилъ мерзлой поступью ядовитый октябрь; замороженная пыль носилась по
городу бурыми вихрями; и покорно л е г ъ на дорожкахъ Лѣтняго Сада золотой шопотъ лиственный, и покорно ложился
у ногъ шелестящій багрецъ, чтобы виться и гнаться у ногъ
прохожаго пѣшехода, и шушукать, сплетая изъ листьевъ
желтокрасныя розсыпи словъ; та синичья сладкая пискотня,
что купалась весь августъ въ волнѣ лиственной, въ волнѣ
лиственной не купалась давно: и сама синичка Лѣтняго Сада
теперь сиротливо скакала въ черной сѣти изъ сучьевъ, по
бронзовой загородкѣ да по к р ы ш ѣ Петровскаго домика.

Таковы были дни. А ночи—выходилъ ли ты по ночамъ,
забирался ли въ глухіе, подгородніе пустыри, чтобы слышать
неотвязную, злую ноту на „у"? Уууу-уууу-уууу: такъ звучало
в ъ пространствѣ; з в у к ъ — б ы л ъ ли то звукъ? Если то и былъ
звукъ, онъ былъ несомнѣнно звукъ иного какого-то міра; достигалъ этотъ звукъ рѣдкой силы и ясности: „уууу-уууу-ууу"
раздалось негромко въ поляхъ пригородныхъ Москвы, Петербурга, Саратова: но фабричный гудокъ не гудѣлъ, вѣтра
не было; и безмолвствовалъ песъ.
Слышалъ ли и ты октябревскую эту пѣсню тысяча девятьсотъ пятаго года? Этой пѣсни ранѣе не было; этой пѣсни
не будетъ: никогда.

Зоветз меня мой Дельвигг милый.
Проходя по красной лѣстницѣ Учрежденія, опираясь рукой
о мраморъ холодный перилъ, Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ зацѣпился носкомъ за сукно и—споткнулся; непроизвольно замедлился его шагъ; слѣдовательно: совершенно
естественно, что очи его (безо всякой предвзятости) задержались на огромномъ портретѣ министра, устремившаго предъ
собой грустный и сострадательный взглядъ.
По позвоночнику Аполлона Аполлоновича пробѣжала мурашка: въ Учрежденіи мало топили. Аполлону Аполлоновичу
эта бѣлая комната показалась равниной.
Онъ боялся пространства.
Ихъ боялся онъ болѣе, чѣмъ зигзаговъ, чѣмъ ломаныхъ
линій и секторовъ; деревенскій ландшафтъ его прямо пугалъ:
за снѣгами и льдами тамъ, за лѣсною гребенчатой линіей
поднимала пурга перекрестность воздушныхъ теченій; тамъ,
по глупой случайности, онъ едва не замерзъ.
Это было тому назадъ пятьдесятъ лѣтъ.
В ъ этотъ часъ своего одинокаго замерзанія будто чьи-то
холодные пальцы, безсердечно ему просунувшись въ грудь,
жестко погладили сердце: ледяная рука повела за собой; за
ледяною рукою онъ шелъ по ступенямъ карьеры, предъ гла-

зами имѣя все тотъ же роковой, невѣроятный просторъ; тамъ,
оттуда,-манила рука ледяная; и летѣла безмѣрность: Имперія
Русская.
Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ за городскою стѣною
засѣлъ много лѣтъ, всей душой ненавидя уѣздныя сиротливыя дали, дымокъ д е р е в е н е к ъ и на пугалѣ сидящую галку;
только разъ эти дали дерзнулъ перерѣзать въ экспрессѣ онъ,
направляясь съ отвѣтственнымъ порученіемъ изъ Петербурга
въ Токіо.
О своемъ пребываньи въ Токіо Аполлонъ Аполлоновичъ
никому не разсказывалъ.
д а — п о поводу портрета

министра...

Онъ министру гова-

ривалъ:
— „Россія—ледяная равнина, по которой много сотъ лѣтъ,
какъ зарыскали волки..."
Министръ поглядывалъ на него бархатистымъ и душу
ласкающимъ взглядомъ, гладя бѣлой рукой сѣдой холеный
усъ; и молчалъ, и вздыхалъ. Министръ принималъ количество
управляемыхъ вѣдомствъ, какъ мучительный, жертвенный, распинающій крестъ; онъ собирался-было по окончаніи службы...
Но онъ умеръ.
Теперь онъ покоился въ гробѣ; Аполлонъ Аполлоновичъ
Аблеуховъ т е п е р ь - с о в е р ш е н н о одинъ; позади н е г о - в ъ неизмѣримости убѣгали вѣка; в п е р е д и - л е д я н а я рука открывала:
неизмѣримости.
Неизмѣримости полетѣли на встрѣчу.
Русь, Русь! Видѣлъ—тебя онъ, тебя!
Это ты разревѣлась вѣтрами, буранами, снѣгомъ, дождемъ,
гололедицей—разревѣлась ты милліонами живыхъ заклинающихъ голосовъ! Сенатору в ъ этотъ мигъ показалось, будто
голосъ нѣкій въ пространствахъ его призываеть съ одинокаго гробового бугра; не качается одинокій тамъ крестъ; не
мигаетъ на снѣжные вихри лампадка; только волки голодные, собираяся в ъ стаи, жалко вторятъ вѣтрамъ.
Несомнѣнно в ъ сенаторѣ развивались съ теченіемъ л ѣ т ъ
боязни пространства.

Болѣзнь обострилась: со времени той трагической смерти;
вѣрно образъ ушедшаго друга посѣщалъ его по ночамъ,
чтобы въ долгія ночи поглядывать бархатнымъ взглядомъ,
гладя бѣлой рукой сѣдой холеный усъ, потому что образъ
ушедшаго друга постоянно теперь сочетался въ сознаніи со
стихотворнымъ отрывкомъ:
И нѣтъ его—и Русь оставилъ онъ,
В з н е с е н н у имъ...

В ъ сознаніи Аполлона Аполлоновича тотъ отрывокъ вставалъ, когда онъ, Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ, пересѣкалъ залъ.
За приведеннымъ стихотворнымъ
стихотворный отрывокъ:

отрывкомъ

вставалъ

И мнится, о ч е р е д ь за мной...
З о в е т ъ меня мой Д е л ь в и г ъ милый,
Т о в а р и щ ъ юности живой,
Т о в а р и щ ъ юности унылой,
Товарищъ п ѣ с е н ъ молодыхъ,
Пировъ и чистыхъ помышленій, —
Туда, в ъ толпу тѣней родныхъ
Н а в ѣ к ъ отъ н а с ъ ушедшій геній.

Строй стихотворныхъ обрывковъ обрывался сердито:
И надъ землей сошлися новы тучи,
И у р а г а н ъ ихъ...

Вспоминая отрывки, Аполлонъ Аполлоновичъ становился
особенно сухъ; и с ъ особою четкостью в ы б ѣ г а л ъ онъ къ
просителямъ подавать свои пальцы.

Между тпѣмв разговоре имѣлв продолженіе.
Между тѣмъ разговоръ Николая Аполлоновича съ незнакомцемъ имѣлъ продолженіе.
— „Мнѣ поручено", сказалъ незнакомецъ, принимая отъ
Николая АИоллоновича пепельницу, „да: мнѣ поручено передать на храненіе вамъ этотъ вотъ узелочекъ".

— „Только-то!" вскричалъ Николай Аполлоновичъ, е щ е
не смѣя повѣрить, что смутившее его появленіе незнакомца, не касаясь нисколько т о г о у ж а с н а г о предложенія,
всего-навсего связано съ безобиднѣйшимъ узелочкомъ; и в ъ
порывѣ разсѣянной радости онъ готовъ уже б ы л ъ расцѣловать узелочекъ; и его лицо покрылось ужимками, проявляя
бурную жизнь; онъ стремительно всталъ и направился къ
узелочку; но тогда незнакомецъ почему-то всталъ тоже, и
почему-то и онъ кинулся вдругъ межъ узелкомъ и Николай
Аполлоновичемъ; а когда рука с е н а т о р с к а я сынка протянулась къ пресловутому узелку, то рука незнакомца пальцами
безцеремонно охватила пальцы Николая Аполлоновича:
— „Осторожнѣе, ради Бога..."
Николай Аполлоновичъ, пьяный . отъ радости, пробормоталъ какое-то невнятное извиненіе и опять протянулъ разсѣянно свою руку къ предмету; и вторично предметъ
воспрепятствовалъ ему взять незнакомецъ, умоляюще протянувъ свою руку:
— „Нѣтъ: я серьезно прошу васъ быть б е р е ж н ѣ е , Николай Аполлоновичъ, бережнѣе...
— „Аа... да, да..." Николай Аполлоновичъ и на этотъ
разъ ничего не разслышалъ: но едва ухватилъ узелокъ онъ
за край полотенца, какъ незнакомецъ на этотъ разъ прокричалъ ему въ ухо совершенно разсерженнымъ голосомъ...
— „Николай

Аполлоновичъ,

повторяю

вамъ

въ

третій

разъ: бе-ре-жнѣе..."
Николай Аполлоновичъ на этотъ разъ удивился...
— „Вѣроятно литература?..."
— „Ну, нѣтъ..."
В ъ это время раздался отчетливый металлическій звукъ:
что-то щелкнуло; въ тишинѣ раздался тонкій пискъ пойманной мыши; в ъ то же мгновеніе опрокинулась мягкая табуретка и шаги незнакомца затопали въ уголъ:
— „Николай Аполлоновичъ, Николай Аполлоноцичъ", раздался испуганный его голосъ, „Николай Аполлоновичъ —

мышь, мышь... Поскорѣй прикажите слугѣ вашему... это,
это... прибрать: э т о мнѣ... я не могу..."
Николай Яполлоновичъ, положивъ узелочекъ, удивился
смятенію незнакомца:
— „Вы боитесь мышей?..."
— „Поскорѣй, поскорѣй унесите..."
В ы с к о ч и в ъ изъ своей комнаты и н а ж а в ъ кнопку звонка,
Николай Яполлоновичъ представлялъ собою, признаться,
пренелѣпое зрѣлище; но нелѣпѣе всего было то обстоятельство, что въ рукѣ онъ держалъ... трепетно бьющуюся мышку;
мышка бѣгала, правда, въ проволочной ловушкѣ, но Николай Яполлоновичъ разсѣянно наклонилъ къ л о в у ш к ѣ вплотную примѣчательное лицо и с ъ величайшимъ вниманіемъ
теперь разглядывалъ свою с ѣ р у ю плѣнницу, проводя длиннымъ холенымъ ногтемъ желтоватаго цвѣта по металлической проволокѣ.
— „Мышка"—поднялъ онъ глаза на лакея; и лакей почтительно повторилъ в с л ѣ д ъ за нимъ:
— „Мышка-съ... Она самая-съ..."
— „Ишь ты: б ѣ г а е т ъ , б ѣ г а е т ъ . . . "
— „Бѣгаетъ-съ..."
— „Тоже вотъ, боится..."
— „Я какъ же-съ..."
Изъ открытой двери пріемной выглянулъ т е п е р ь незнакомецъ, посмотрѣлъ испуганно, и опять спрятался:
— „ Н ѣ т ъ — н е могу..."
— „Я они боятся-съ?.. Ничего: мышка з в ѣ р ь Божій...
Какъ же-съ... И она тоже..."
Нѣсколько мгновеній и слуга, и баринъ были заняты созерцаніемъ плѣнницы; наконецъ почтенный слуга принялъ
въ руки ловушку.
— „Мышка..." Повторилъ довольнымъ голосомъ Николай
Яполлоновичъ и съ улыбкою возвратился къ ожидавшему
гостю. Николай Яполлоновичъ съ особою нѣжностью относился къ мышамъ.

112

Николай Яполлоновичъ понесъ наконецъ узелокъ въ свою
рабочую комнату: какъ-то мелькомъ его поразилъ лишь тяжелый в ѣ с ъ узелка; но надъ этимъ онъ не задумался; проходя въ кабинетъ, онъ споткнулся о б ъ арабскій пестрый коверъ, зацѣпившись ногою о мягкую складку; в ъ узелкѣ тогда
что-то звякнуло металлическимъ звукомъ; незнакомецъ с ъ
черными усиками при этомъ звяканьѣ привскочилъ; рука
незнакомца за спиной Николая Яполлоновича описала ту
самую зигзагообразную линію, которой недавно такъ испугался сенаторъ.
Но ничего не случилось: Незнакомецъ увидѣлъ лишь, что
въ сосѣдней комнатѣ на массивномъ креслѣ было пышно
разложено красное домино и атласная черная масочка; незнакомецъ удивленно уставился на эту черную масочку (она
его поразила, признаться), пока Николай Яполлоновичъ раск р ы в а л ъ свой письменный столъ и, опроставши достаточно
мѣста, бережно туда клалъ узелочекъ; незнакомецъ съ черными усиками, продолжая разсматривать домино, между тѣмъ
оживленно принялся в ы с к а з ы в а т ь одну свою основательно
выношенную мысль:
— „Знаете... Одиночество убиваетъ меня. Я совсѣмъ разучился за эти мѣсяцы разговаривать. Не замѣчаете ли в ы ,
Николай Яполлоновичъ, что слова мои путаются.
Николай Яполлоновичъ, подставляя гостю свою бухарскую спину, лишь разсѣянно процѣдилъ:
— „Ну это, знаете, б ы в а е т ъ со всѣми".
Николай Яполлоновичъ въ это время бережно прикрывалъ узелочекъ кабинетныхъ размѣровъ портретомъ, изображавшимъ брюнеточку; покрывая б р ю н е т о ч к о й узелокъ, Николай Яполлоновичъ призадумался, не отрывая глазъ
отъ портрета; и лягушечье выраженіе на мгновенье прошлось
на его блеклыхъ губахъ.
В ъ спину же ему раздавались слова незнакомца.
— „Я путаюсь в ъ каждой фразѣ. Я хочу сказать одно
слово, и вмѣсто него говорю вовсе не то: хожу все вокругъ
да около... Или я вдругъ з а б ы в а ю , какъ называется, ну, самый
из

обыденный предметъ; и вспомнивъ, сомнѣваюсь, т а к ъ ли это
е щ е . Затвержу: лампа, лампа и лампа; а потомъ вдругъ покажется, что такого слова и нѣтъ: лампа. А спросить подч а с ъ некого; а если б ы кто и б ы л ъ , то всякаго спросить—
стыдно, знаете ли: за с у м а с ш е д ш а г о примутъ".
— „Да что вы..."
Кстати объ узелкѣ: еслибы Николай Аполлоновичъ повнимательнѣе бы отнесся к ъ словамъ своего посѣтителя б ы т ь
б е р е ж н ѣ е с ъ узелкомъ, то вѣроятно онъ понялъ б ы , что
безобиднѣйшій в ъ е г о мнѣніи узелокъ б ы л ъ не т а к ъ безобиденъ, но онъ, повторяю, б ы л ъ занятъ портретомъ; занятъ
настолько, что нить с л о в ъ незнакомца потерялась в ъ его гол о в ѣ . И т е п е р ь поймавши слова, онъ е д в а понималъ ихъ.
В ъ спину ж е его все е щ е барабанила трескучая фистула:
— „Трудно жить, Николай Аполлоновичъ, в ы к л ю ч е н н ы м ъ ,
к а к ъ я, в ъ торичіэллевой пустотѣ"...
— „Торичіэллевой?"—удивился, не поворачивая спины, Николай Аполлоновичъ, ничего не разслышавшій.
— „ В о т ъ именно—торичіэллевой и это замѣтьте, во имя
общественности, общественность, общество — а какое, позвольте спросить, о б щ е с т в о я вижу? О б щ е с т в о н ѣ к о й, вамъ
неизвѣстной особы, общество моего домового дворника, Матвѣя Моржова, да общество с ѣ р ы х ъ мокрицъ: бббрр... у меня
на ч е р д а к ѣ развелись мокрицы... А? к а к ъ вамъ это понравится, Николай Аполлоновичъ?
— „Да, знаете..."
— „ О б щ е е дѣло! Д а о к о д а в н ы м ъ давно для меня превратилось в ъ личное дѣло, не позволяющее мнѣ видаться
с ъ другими: о б щ е е дѣло-то в ѣ д ь и выключило меня изъ
списка ж и в ы х ъ " .
Незнакомецъ с ъ черными усиками повидимому совершенно случайно попалъ на свою любимую тему; и попавъ
совершенно случайно на свою любимую тему, незнакомецъ
с ъ черными усиками позабылъ о цѣли прихода, п о з а б ы л ъ
вѣроятно онъ и свой мокренькій узелочекъ, д а ж е п о з а б ы л ъ
количество истребляемыхъ папиросъ, умножившихъ зловоніе;

какъ и в с ѣ к ъ молчанію насильственно принужденные и о т ъ
природы болтливые люди, о н ъ и с п ы т ы в а л ъ иногда н е в ы р а зимую потребность сообщить кому б ы то ни б ы л о мысленный свой итогъ: другу, недругу, дворнику, городовому, ребенку, даже... парикмахерской куклѣ, выставленной в ъ окнѣ.
По ночамъ иногда незнакомецъ с а м ъ с ъ собой разговарив а л а В ъ о б с т а н о в к ѣ роскошной, пестрой пріемной эта потребность поговорить вдругъ неодолимо проснулась, к а к ъ
своего рода запой послѣ мѣсячнаго воздержанья отъ водки.
_ н я — б е з ъ шутки: какая тамъ шутка; в ъ этой шуткѣ
в ѣ д ь я проживаю два слишкомъ года; это вамъ позволительно шутить, вамъ, включенному во всякое общество; а
мое о б щ е с т в о — о б щ е с т в о клоповъ и мокрицъ. Я — я . Слышите ли вы меня?"
— „ Разумѣется с л ы ш у " .
Николай Аполлоновичъ т е п е р ь дѣйствительно слушалъ.
_ „Я—я: a мнѣ говорятъ, будто я — н е я, a какіе-то „ м ы " .
Но позвольте — почему это? А вотъ память разстроилась:
плохой знакъ, плохой знакъ, у к а з ы в а ю щ і й на начало какого-то мозгового разстройства"—незнакомецъ с ъ черными
усиками з а ш а г а л ъ изъ угла в ъ у г о л ъ — „ з н а е т е одиночество
убиваетъ меня. И подчасъ даже сердишься: о б щ е е дѣло, социальное равенство, а..."
Тутъ незнакомецъ вдругъ прервалъ свою р ѣ ч ь , потому
что Николай Аполлоновичъ, задвинувшій столъ, повернулся
теперь к ъ незнакомцу и у в и д ѣ в ъ , что этотъ послѣдній шагаетъ уже по его кабинетику, соря пепломъ на столъ, на
атласное красное домино; и у в и д ѣ в ъ все то, Николай Аполлоновичъ вслѣдстзіе какой-то уму непостижной причины густо
такъ покраснѣлъ и бросился убирать домино; этимъ только
онъ способствовалъ п е р е м ѣ н ѣ поля вниманья в ъ мозгу незнакомца:
— „Какое прекрасное домино, Николай Аполлоновичъ".
Николай Аполлоновичъ бросился къ домино, к а к ъ будто
его онъ хотѣлъ прикрыть пестрымъ халатомъ, но опоздалъ:
яркошуршащій ш е л к ъ незнакомецъ пощупалъ рукою:

— „Прекрасный шелкъ... Вѣрно дорого стоить: вы, в ѣ роятно, посѣщаете, Николай Аполлоновичъ, маскарады..."
Но Николай Аполлоновичъ покраснѣлъ еще пуще:
— „Да, такъ себѣ..."
Почти в ы р в а л ъ онъ домино и пошелъ его упрятывать в ъ
шкафъ, точно уличенный въ преступности; точно пойманный
воръ суетливо запряталъ онъ домино; точно пойманный
воръ пробѣжалъ обратно за масочкой; спрятавши все, онъ
теперь успокоился, тяжело дыша и подозрительно поглядывая на незнакомца; но незнакомецъ, признаться, ужъ з а б ы л ъ
домино и теперь вернулся къ своей излюбленной темѣ, все
время продолжая расхаживать и посаривать пепломъ.
— „Ха, ха, х а ! " — трещалъ незнакомецъ, и быстро закуривалъ на ходу папироску.—„Васъ удивляетъ, какъ я могу
доселѣ быть дѣятелемъ небезызвѣстныхъ движеній, освободительныхъ для однихъ и весьма стѣснительныхъ для другихъ, ну, хотя бы для вашего батюшки? Я и самъ удивляюсь;
это все ерунда, что я дѣйствую до послѣдней поры по строго
выработанной программѣ: это вѣдь—слушайте: я дѣйствую
по своему усмотрѣнію; но что прикажете дѣлать, мое усмотрѣніе всякій разъ проводить въ и х ъ дѣятельности только
новую колею; собственно говоря не я в ъ партіи, во мнѣ
партія... Это васъ удивляетъ?
— „Да, признаться: это меня удивляетъ; и признаться, я бы
вовсе не сталъ съ вами дѣйствовать вмѣстѣ". Николай Аполлоновичъ начиналъ внимательнѣй внимать рѣчамъ незнакомца, становившимся все округленнѣе, все звучнѣй.
— „А в ѣ д ь все-таки вы узелочекъ-то мой отъ меня взяли:
вотъ мы, стало быть, дѣйствуемъ заодно".
— „Ну, это въ счетъ не можетъ итти; какое тутъ дѣйствіе..."
— „Ну, конечно, конечно",—перебилъ его незнакомецъ,—
„это я пошутилъ". И онъ помолчалъ, посмотрѣлъ ласково
на Николая Аполлоновича и сказалъ на этотъ разъ совершенно открыто.
— „Знаете, я давно хотѣлъ видѣться съ вами: поговорить

по душамъ; я такъ мало съ кѣмъ вижусь. Мнѣ хотѣлось разсказать о себѣ. Я в ѣ д ь - н е у л о в и м ы й не только для противниковъ движенія, но и для недостаточныхъ доброжелателей
онаго. Т а к ъ сказать, квинтъ-эссенція революціи, а вотъ странно:
все то вы знаете про методику соціальныхъ явленій, углубляетесь въ діаграммы, въ статистику, вѣроятно знаете въ
совершенствѣ и Маркса; а вотъ я - я ничего не читалъ; вы
не думаете: я начитанъ, и очень, только я не о томъ, не о
цифрахъ статистики.
— „Такъ о чемъ же вы?.. Нѣтъ, позвольте, позвольте: у
меня въ шкапчикѣ есть коньякъ—хотите?"
— „Не прочь..."
Николай Аполлоновичъ полѣзъ в ъ маленькій шкапчикъ:
скоро передъ гостемъ показался граненый графинчикъ и д в ѣ
граненыя рюмочки.
Николай Аполлоновичъ во время

б е с ѣ д ы съ гостями го-

стей потчивалъ коньякомъ.
Наливая гостю коньякъ съ величайшей разсѣянностью
(какъ и в с ѣ Аблеуховы, былъ онъ разсѣянъ), Николай Аполлоновичъ все думалъ о томъ, что сейчасъ выгодно представлялся ему удобнѣйшій случай отказаться вовсе отъ т о г д а ш н я г о предложенія; но когда онъ хотѣлъ словесно выразить свою мысль, онъ сконфузился: онъ изъ трусости не
хотѣлъ предъ лицомъ незнакомца в ы к а з а т ь трусость; да и
кромѣ того: онъ на радостяхъ не хотѣлъ бременить себя
щекотливѣйшимъ разговоромъ, когда можно было отказаться и письменно.
— „Я читаю теперь Конанъ-Дойля, для отдыха:—трещалъ
н е з н а к о м е ц ъ , - н е с е р д и т е с ь - э т о шутка, конечно. Впрочемъ,
пусть и не шутка; в ѣ д ь если признаться, кругъ моихъ чтеніи
для васъ будетъ такъ же все дикъ: я читаю исторію гностицизма, Григорія Нисскаго, Сиріанина, Апокалипсисъ. В ъ э т о м ъ ,
знаете, — м о я привилегія; какъ-никакъ — я полковникъ движенія, съ полей дѣятельности переведенный (за заслуги) и
в ъ штабъ-квартиру. Да, да, да: я—полковникъ. За выслугой
лѣтъ, разумѣется; а вотъ вы, Николай Аполлоновичъ, со

с в о е ю методикой и умомъ, вы — унтеръ: вы, во-первыхъ,
унтеръ потому, что вы теоретикъ; а на счетъ теоріи у генераловъ-то нашихъ — плоховаты дѣла; в ѣ д ь признайтесь-ка—
плоховаты; и они — точь-въ-точь архиреи, архиреи ж е изъ
монаховъ; и молоденькій академистъ, изучившій Горнака, но
прошедшій мимо опытной школы, не побывшій у схимника,—
для архіерея только досадный церковный придатокъ; вотъ
и вы со всѣми своими теоріями — придатокъ; повѣрьте, досадный.
— „Да в ѣ д ь в ъ вашихъ словахъ слышу я народовольчес к и привкусъ".
— „Ну такъ что-жъ? Съ народовольцами сила, не с ъ
марксистами же. Но простите, отвлекся я... я о чемъ? Д а о
в ы с л у г ѣ л ѣ т ъ и о чтеніи. Т а к ъ вотъ: оригинальность умственной моей пищи все отъ того же чудачества; я такой же революціонный фанфаронъ, какъ любой фанфаронъ вояка с ъ
Георгіемъ: старому фанфарону, рубакѣ, все простятъ.
Незнакомецъ
лилъ е щ е .

задумался,

налилъ рюмочку: выпилъ — на-

— „Да и к а к ъ же мнѣ не найти своего, личнаго, самого
по с е б ѣ : я и т а к ъ ужъ, кажется, проживаю приватно — в ъ
ч е т ы р е х ъ желтыхъ стѣнахъ; моя слава растетъ, о б щ е с т в о
повторяетъ мою партійную кличку, а кругъ лицъ, стоящихъ
со мною в ъ ч е л о в ѣ ч е с к и х ъ отношеніяхъ, вѣрьте, р а в е н ъ
нулю; обо мнѣ в п е р в ы е узнали, в ъ то славное время, когда
я з а с ѣ л ъ в ъ сорокапятиградусный морозъ..."
— „ В ы в ѣ д ь были с о с л а н ы ? "
— „Да, в ъ Якутскую область".
Наступило неловкое молчаніе. Незнакомецъ съ черными
усиками изъ о к о ш к а посмотрѣлъ на пространство Невы;
взвѣсилась тамъ блѣдносѣрая гнилость: тамъ б ы л ъ край
земли и тамъ б ы л ъ конецъ безконечностямъ; тамъ с к в о з ь сѣрость и гнилость уже что-то шепталъ ядовитый Октябрь,
ударяя о стекла слезами и вѣтромъ; и дождливыя с л е з ы на
стеклахъ догоняли другъ друга, чтобы виться в ъ ручьи и
чертить к р ю ч к о в а т ы е знаки словъ; в ъ трубахъ с л ы ш а л а с ь

сладкая пискотня в ѣ т р а , a с ѣ т ь ч е р н ы х ъ трубъ, издалекадалека, посылала подъ небо свой дымъ. И д ы м ъ падалъ
хвостами н а д ъ темноцвѣтными водами. Незнакомецъ съ черными усиками прикоснулся губами къ рюмочкѣ, посмотрѣлъ
на желтую влагу: его руки дрожали.
Николай Аполлоновичъ, теперь внимательно слушавшіи,
с к а з а л ъ с ъ какою-то... почти злобою:
„Ну, а толпамъ-то, Александръ

Ивановичъ,

вы,

на-

дѣюсь," пока о своихъ мечтаньяхъ ни слова?..."
-

„Разумѣется пока промолчу".

-

„Такъ значитъ в ы лжете; извините, но суть не в ъ сло-

вахъ: вы все-таки лжете и лжете разъ н а в с е г д а " .
Незнакомецъ

посмотрѣлъ

изумленно

и продолжалъ до-

вольно-таки некстати:
Я пока все читаю и думаю: и все это исключительно
для себя одного: отъ того-то я и читаю Григорія Н и с с к а г о ' .
Наступило молчаніе. Опрокинувши новую рюмку, изъ-подъ
облака табачнаго д ы м а незнакомецъ в ы г л я д ы в а л ъ побѣдителемъ; разумѣется, о н ъ в с е время курилъ. Молчаніе прервалъ Николай Аполлоновичъ.
Ну, а по возвращеніи изъ Якутской Области?
- Изъ Якутской Области я удачно бѣжалъ; меня вывезли
въ б о ч к ѣ изъ-подъ капусты; и теперь я есмь то, что я есмь:
дѣятель изъ подполья; только не думайте, чтобы я дѣиствовалъ во имя соціальныхъ утопій или во имя вашего желѣзнодорожнаго мышленія: категоріи ваши напоминаютъ мнѣ
рельсы, а жизнь в а ш а - л е т я щ і й на рельсахъ вагонъ: в ъ ту
пору я б ы л ъ отчаяннымъ ницшеанцемъ. Мы в с ѣ ницшеанцы:
в ѣ д ь и в ы - инженеръ вашей желѣзнодорожной линш, творецъ с х е м ы - и вы ницшеанецъ; только вы въ этомъ никогда
не признаетесь. Ну т а к ъ вотъ: для насъ, ницшеанцевъ, агитаціонно настроенная и волнуемая соціальными инстинктами
масса ( к а к ъ сказали бы в ы ) превращается въ исполнительный аппаратъ (тоже в а ш е инженерное выражеше), г д ѣ люди
(даже такіе, к а к ъ в ы ) - клавіатура, на которой пальцы пьяниста (замѣтьте: это в ы р а ж е н і е мое) летаютъ свободно, пре-

одолѣвая трудность для трудности; и пока какой-нибудь партерный слюнтяй подъ концертной эстрадой внимаетъ божес т в е н н ы е звукамъ Бетховена, для артиста да и для Бетхов е н а - с у т ь не въ звукахъ, а въ какомъ-нибудь септъ-аккордѣ.
Б ѣ д ь вы знаете что такое сепгь-аккордъ? Таковыми-то мы
В СБ

.

-

„To-есть, спортсмены отъ революціи".

„Что-жъ, развѣ спортсменъ не артистъ? Я спортсменъ
изъ чистой любви къ искусству: и потому я - артистъ Изъ
неоформленной глины общества хорошо лѣпить в ъ вѣчность
замѣчательный бюстъ.
-

„Но позвольте, позвольте, - вы впадаете въ противосептъ-аккордъ, то-есть формула, терминъ, и бюстъ, то-

есть нѣчто живое? Техника - и вдохновеніе творчествомъ?
Іехнику я понимаю прекрасно.
Неловкое молчаніе наступило опять: Николай Яполлоновичъ съ раздраженіемъ выщипывалъ конскій волосъ изъ
своего пестротканнаго ложа; въ теоретически споръ не считалъ онъ нужнымъ вступать; онъ привыкъ спорить правильно
не метаться отъ темы къ темѣ.
— „Все на свѣтѣ построено на контрастахъ: и моя польза
для общества привела меня въ унылыя ледяныя пространства; з д ѣ с ь пока меня поминали, позабыли вѣрно и вовсе
что тамъ я - о д и н ъ , въ пустотѣ: и по м ѣ р ѣ того, к а к ъ я уходилъ въ пустоту, возвышаясь надъ рядовыми, даже надъ
унтерами (незнакомецъ усмѣхнулся беззлобно и пощипывалъ
усикъ) с ъ меня постепенно свалились в с ѣ партійные предразсудки, в с ѣ категоріи, какъ сказали бы вы: у меня с ъ
Якутской Области, знаете ли, одна категорія. И знаете ли
какая?"
— „Какая?"
— „Категорія льда..."
— „To-есть какъ это?"
Отъ думъ или отъ выпитаго вина только лицо Ялександра
Ивановича дѣйствительно приняло какое-то странное выраженіе; разительно измѣнился онъ и въ цвѣтѣ, и даже в ъ

о б ъ е м ѣ лица (есть такія лица, что мгновенно мѣняются); онъ
казался теперь окончательно выпитымъ.
Категорія л ь д а - э т о льды Якутской губерніи; ихъ я,
знаете "ли, ношу въ своемъ сердцѣ; это они меня отдѣляютъ
отъ всѣхъ; л е д ъ ношу я с ъ собою; да, да, да: л е д ъ меня
отдѣляетъ; отдѣляетъ, во-первыхъ, какъ нелегальнаго человѣка, п р о ж и в а ю щ а я по фальшивому паспорту; во-вторыхъ,
в ъ этомъ льду впервые созрѣло во мнѣ то особое ощущеніе:
будто даже когда я на людяхъ, я закинуть въ неизмѣримость..."
Незнакомецъ

съ черными

усиками

къ окошку; тамъ, за стеклами,
ходилъ
всѣ

греиадерскій

въ с ѣ р ы х ъ

ходили

они:

взводъ:

шинеляхъ.

проходилъ

незамѣтно

въ зеленоватомъ
проходили

Размахавшись

рядъ за

рядомъ,

рослые
лѣвои
штыки

подкрался
т у м а н ѣ промолодцы
рукой,

и

про-

прочернѣли

въ туманѣ.
Николай Яполлоновичъ ощутилъ странный холодъ: ему
стало вновь непріятно: обѣщаніе его партіи е щ е не было взято
обратно; слушая теперь незнакомца, Николай Яполлоновичъ
перетрусилъ: Николай Яполлоновичъ, какъ и Яполлонъ Яполлоновичъ пространствъ не любилъ; е щ е болѣе его ужасали
ледяныя пространства, явстванно такъ повѣявшія на него
отъ словъ Ялександра Ивановича.
Ялександръ же Ивановичъ тамъ, у окна, улыбался...
-

„Яртикулъ

революціи

мнѣ не нуженъ: это вамъ, тео-

ретика мъ, публицистамъ, философамъ артикулъ".
Тутъ онъ, глядя въ окошко, оборвалъ стремительно свою
рѣчь; соскочивъ съ подоконника, онъ упорно сталъ глядѣть
в ъ туманную слякоть; дѣло было вотъ въ чемъ: изъ туманной
слякоти подкатила карета; Я л е к с а н д ъ Ивановичъ увидѣлъ и
то, какъ распахнулось каретное дверце, и то к а к ъ Яполлонъ
Яполлоновичъ Яблеуховъ въ с ѣ р о м ъ пальто и в ъ высокомъ
черномъ цилиндрѣ съ каменнымъ лицомъ, напоминающимъ
прессъ-папье, быстро выскочилъ изъ кареты, бросивъ мгновенный и испуганный взглядъ на з е р к а л ь н ы е отблески стеколъ; быстро онъ кинулся на подъѣздъ, на ходу разстегнувши

черную лайковую перчатку. Александръ И в а н о в и ч у в ъ с в о ю
о ч е р е д ь теперь испугавшись чего-то, неожиданно поднесъ
руку къ глазамъ, точно о н ъ хотѣлъ закрыться отъ одной
назойливой мысли. Сдавленный шопотъ вырвался у него
изъ груди.
—

„Онъ..."

— „Что т а к о е ? "
Николай Аполлоновичъ подошелъ к ъ окну теперь тоже.
— „Ничего особеннаго: вонъ подъѣхалъ в ъ к а р е т ѣ в а ш ъ
батюшка".

Стгьны —снгыз, а не стѣны!
Аполлонъ Аполлоновичъ не любилъ своей просторной
квартиры; мебель тамъ блистала т а к ъ докучно, такъ вѣчно:
а когда надѣвали чехлы, мебель в ъ б ѣ л ы х ъ чехлахъ предстояла в з о р а м ъ снѣжными холмами; гулко, четко паркеты
з д ѣ с ь отдавали поступь сенатора.
Гулко, четко т а к ъ о т д а в а л ъ поступь сенатора залъ, представлявший собой с к о р ѣ е корридоръ широчайшихъ размѣровъ. Съ и з о ш е д ш а г о б ѣ л ы м и гирляндами потолка, изъ лѣпного плодоваго круга опускалась тамъ люстра с ъ стекляшками горнаго хрусталя; одѣтая кисейнымъ чехломъ; будто
сквозная, равномѣрно люстра р а с к а ч и в а л а с ь и дрожала хрустальной слезой.
А паркетъ, точно зеркало, разблистался квадратиками.
С т ѣ н ы — с н ѣ г ъ , а не с т ѣ к ы ; эти с т ѣ н ы всюду были уставл е н ы высоконогими стульями; ихъ высокія б ѣ л ы я ножки изошли в ъ золотыхъ ж е л о б к а х ъ ; отовсюду межъ стульевъ, обит ы х ъ палевымъ плюшемъ, поднимались столбики б ѣ л а г о алебастра; и со в с ѣ х ъ б ѣ л ы х ъ столбиковъ высится алебастровый
Архимедъ. Не Архимедъ - р а з н ы е Архимеды, ибо ихъ совокупное имя древнегреческій мужъ. Холодно просверкало со
стѣнъ^строгое ледяное стекло; но какая-то заботливая рука
по стѣнамъ развѣсила круглыя рамы; подъ стекломъ выступала блѣднотонная живопись; блѣднотонная живопись подражала ф р е с к а м ъ Помпеи.

Аполлонъ Аполлоновичъ мимоходомъ взглянулъ на помпейскія фрески и вспомнилъ, чья заботливая рука поразвѣсила ихъ по стѣнамъ; заботливая рука принадлежала А н н .
Петровнѣ: Аполлонъ Аполлоновичъ брезгливо поджалъ свои
губы и п р о ш е л ъ к ъ с е б ѣ в ъ кабинетъ; у себя в ъ к а б и н е т ѣ
Аполлонъ Аполлоновичъ имѣлъ о б ы ч а й запираться н а к л ю ч ъ ;
безотчетную грусть в ы з ы в а л и пространства комнатной амфилады; в с е оттуда, казалось, на него побѣжитъ кто-то в ѣ ч н о
знакомый и странный; Аполлонъ Аполлоновичъ с ъ большой
охотой перебоался б ы изъ с в о е г о огромнаго помѣщен.я в ъ
помѣщеніе б о л ѣ е скромное; в ѣ д ь живали ж е его подчиненн ы е въ б о л ѣ е скромныхъ квартирочкахъ; а вотъ о н ъ , Аполлонъ Аполлоновичъ Аблеуховъ, д о л ж е н ъ б ы л ъ отказаться
н а в ѣ к ъ отъ плѣнительной т ѣ с н о т ы : в ы с о т а поста е г о к ъ тому
вынуждала; т а к ъ б ы л ъ в ы н у ж д е н ъ Аполлонъ Аполлоновичъ
праздно томиться в ъ холодной квартирѣ на набережной; вспоминалъ о н ъ частенько и былую обитательницу этихъ блещущихъ комнатъ: Анну Петровну. Д в а у ж е года, к а к ъ Анна
Петровна у ѣ х а л а отъ него с ъ итальянскимъ артистомъ.

Особа.
Съ появленьемъ сенатора незнакомецъ с т а л ъ нервничать;
о б о р в а л а с ь его д о с е л ѣ гладкая р ѣ ч ь : вѣроятно, д ѣ й с т в о в а л ъ
алкоголь; говоря в о о б щ е , з д о р о в ь е Александра Ивановича
внушало с е р ь е з н о е опасеніе; р а з г о в о р ы е г о с ъ самимъ собой и съ другими в ы з ы в а л и в ъ немъ какое-то г р ѣ ш н о е состояніе духа, отражались мучительно в ъ спинномозговой
позвоночной струнѣ; в ъ немъ появилась какая-то мрачная
гадливость в ъ отношеніи к ъ е г о волновавшему разговору;
гадливость ту онъ, д а л ѣ е , переносилъ на себя; с ъ виду эти
невинные разговоры е г о разслабляли ужасно, но всего непріятиѣе б ы л о то обстоятельство, что ч ѣ м ъ б о л ѣ е о н ъ говор и л а т ѣ м ъ б о л ѣ е развивалось в ъ немъ желаніе говорить и
еще: до хрипоты, до вяжущаго ощущенія в ъ горлѣ; онъ уже
остановиться не могь, изнуряя себя все б о л ѣ е , б о л ѣ е : иногда

онъ договаривался до того, что послѣ ощущалъ настоящіе
припадки маніи преслѣдованія: возникая въ словахъ, они
продолжались в ъ снахъ: временами его необыкновенно злов ѣ щ і е сны учащались: сонъ с л ѣ д о в а л ъ за сномъ; иногда в ъ
ночь по три кошмара; въ этихъ снахъ его обступали все
какія-то хари (почему-то ч а щ е всего татары, японцы или
вообще восточные человѣки); эти хари неизмѣнно носили
тотъ же пакостный отпечатокъ; пакостными своими глазами
все подмигивали ему; но что всего удивительнѣе, что в ъ это
время неизмѣнно ему вспоминалось безсмысленнѣйшее слово,
будто бы кабаллистическое, а на самомъ д ѣ л ѣ чортъ знаетъ
каковское: е н ф р а н ш и ш ъ ; при помощи этого слова о н ъ
боролся в ъ снахъ съ обступавшими толпами духовъ. Д а л ѣ е :
появлялось и на яву одно роковое лицо на кускѣ темножелт ы х ъ обой его обиталища; наконецъ, изрѣдка всякая дрянь
начинала мерещиться: и мерещилась она среди бѣлаго дня,
если подлинно осенью в ъ Петербургѣ день бѣлый, а не желтозеленый с ъ мрачношафранными отсвѣтами; и тогда Александръ Ивановичъ испытывалъ то же все, чтб вчера испыталъ и сенаторъ, встрѣтивъ его, Александра Ивановича,
взоръ. В с ѣ т ѣ роковыя явленья начинались въ немъ приступами смертельной тоски, вызванной, по всей вѣроятности,
продолжительнымъ сидѣньемъ на мѣстѣ: и тогда Александръ
Ивановичъ начиналъ испуганно в ы б ѣ г а т ь в ъ зеленожелтый
тумань (вопреки опасности б ы т ь выслѣженнымъ); бѣгая по
улицамъ Петербурга, з а б ѣ г а л ъ о н ъ в ъ трактирчики. Т а к ъ на
сцену являлся и алкоголь. За алкоголемъ являлось мгновенно
и позорное чувство: къ ножкѣ, виноватъ, къ чулку ножки
одной простодушной курсисточки, совершенно безотносительно ея самой; начинались совершенно невидныя съ виду
шуточки, подхихикиванья, усмѣшки. В с е оканчивалось дикимъ
и кошмарнымъ сномъ с ъ е н ф р а н ш и ш ъ .
Обо всемъ этомъ Александръ Ивановичъ вспомнилъ и
передернулъ плечами: будто с ъ приходомъ сенатора в ъ этотъ
домъ все то вновь в ъ его д у ш ѣ поднялось; все какая-то посторонняя мысль не д а в а л а ему покоя; иногда, невзначай,

подходилъ онъ к ъ двери и слушалъ едва Д о л е т а в щ і й гулъ
удаленныхъ шаговъ; вѣроятно это расхаживалъ у себя в ъ ка
бИН

Ч ^ б ъ Т б о р Р в Ъ а т ь свои мыспи, Александръ Ивановичъ с н о в а

сталъ изливать эти мысли въ тускловатыя рѣчи:
_
В ы вотъ слушаете, Николай Аполлоновичъ мою болт о в н ю ' ' а между т ѣ м ъ и тутъ: во в с ѣ х ъ этихъ моихъ разговор ахъ, напримѣръ въ утвержденіи моей личности, о п я т ь . * ки
примѣшалось недомоганіе. Я вотъ вамъ говорю, с п о Р ^ с ъ
вами—Не
с ъ вами я спорю, а с ъ собою, лишь с ъ собою. Собесѣдникъ в ѣ д ь для меня ничто равно не значить: я умѣю
говорить со стѣнами, съ тумбами, с ъ совершенными идютами.
Я чѵжія мысли не слушаю: то-есть слышу я только то, что
касаТтся меня, моего. Я борюсь, Николай ^ о л л о н о в и ^ о д .
ночество на меня нападаетъ: я часами днями, недѣлями сижу
у себя на ч е р д а к ѣ и курю. Тогда мнѣ начинаетъ казаться,
что в с е н е т о . Знаете ли в ы это состояніе?
1
Не могу ясно представить. С л ы ш а л ъ , что это б ы в а е т ъ
отъ сердца.

Вотъ

при видѣ

пространства, когда

н ѣ т ъ кру-

гпмъ ничего... Это понятнѣе м н ѣ " .
гомъ ничего
^
^
^
^
^
и
г о в о р и ш ь ,
почему я - я : и кажется, что не я... И знаете, столикъ это
стоить с е б ѣ передо мною. И ч о р г ь его знаетъ, что, онъ
д
кое- и с т о л и к ъ - н е столикъ. И вотъ говоришь с е б ѣ . чортъ
знаетъ 4TÖ со мной сдѣлала жизнь. И хочется, чтобы я - с т а л о
я А тутъ м ы... Я вообще презираю в с ѣ слова на е р ы в ъ са
м „ к ѣ ы сидитъ какая-то татарщина, монгольство что ли,
востокъ В ы послушайте: ы . Ни одинъ культурный я з ы к ъ „ы
не знаетъ- что-то тупое, циничное, склизкое .
Ту Г н е з н а к о м е ц ъ
одной

его

съ

раздражавшей

черными
особы;

усиками

вспомнилъ

лицо

и оно напомнило ему

букву

" е Р н 1 к о л а й Аполлоновичъ,

какъ нарочно, вступилъ с ъ Але-

ксандромъ

разговоръ.

_

Вы

Ивановичемъ

въ

вотъ все о величіи личности: а скажите,

надъ вами контроля нѣтъ; сами-то вы не связаны?

развѣ

— „Вы, Николай Аполлоновичъ, о н ѣ к о й
— „Я ни о комъ ровно: я такъ..."

особѣ?

— „Да — вы правы: н ѣ к а я о с о б а появилась вскорѣ
послѣ моего бѣгства изъ льдовъ: появилась она въ Гельсингфорсѣ".
— „Это, что же особа-то—инстанція вашей партіи?"
— „Высшая: это вотъ вокругъ нея-то и совершается б ѣ г ъ
событій: можетъ быть, крупнѣйшихъ событій: вы о с о б у - т о
знаете?"
— „Нѣтъ, не з н а ю " .
— „А я з н а ю " .
— „Ну вотъ видите: д а в е ч е вы сказали, что будто вы и
не въ партіи вовсе, а в ъ васъ—партія; какъ же это выходить:
стало быть, сами-то в ы в ъ н ѣ к о й о с о б ѣ " .
— „Ахъ, да она видитъ центръ свой во мнѣ".
— „А бремена?"
Незнакомецъ вздрогнулъ.
— „Да, да, да: тысячу разъ да; н ѣ к а я о с о б а возлагаетъ на меня тягчайшія б р е м е н а ; бремена меня заключаютъ все въ тотъ же все холодъ: в ъ холодъ Якутской губерніи".
— „Стало б ы т ь " , — съострилъ Николай Аполлоновичъ, —
„физическая равнина не столь удаленной губерніи превратилась-таки въ метафизическую равнину души".
— „Да, душа моя, точно міровое пространство; и оттуда,
изъ мірового пространства, я на все и смотрю".
— „Послушайте, а у в а с ъ тамъ..."
— „Міровое пространство", — перебилъ его Александръ
Ивановичъ, — „порой меня докучаетъ, отчаянно докучаютъ.
Знаете, чтб я н а з ы в а ю пространствомъ?"
И не
вилъ:

дожидаясь

отвѣта,

Александръ

Иванычъ

приба-

— „Я н а з ы в а ю тѣмъ пространствомъ мое обиталище на
Васильевскомъ Островѣ: четыре перпендикулярныхъ стѣны,
оклеенныхъ обоями темновато-желтаго цвѣта; когда я засяду
в ъ этихъ стѣнахъ, то ко мнѣ никто не приходитъ: приходитъ

домовой дворникъ, Матвѣй Моржевъ; да е щ е в ъ предѣлы т ѣ
попадаетъ

особа".

— „Какъ же вы попали туда?"
— „Да—особа..."
— „Опять о с о б а ? "
Все она же: здѣсь-то и обернулась она, т а к ъ сказать,
стражемъ моего сырого порога; захоти она, и в ъ цѣляхъ
безопасности я могу недѣлями тамъ безвыходно просидѣть;
в ѣ д ь появленіе мое на улицахъ всегда представляетъ опасиость".
.
„Вотъ откуда бросаете в ы на русскую жизнь тѣнь
т ѣ н ь Неуловимаго".
— Да, изъ четырехъ желтыхъ с т ѣ н о к ъ " .
" Д а послушайте: гдѣ же в а ш а свобода, откуда о н а ' ,
потѣшался Николай Аполлоновичъ, словно мстя за давишнія
слова, „ваша свобода р а з в ѣ что отъ двѣнадцати подъ рядъ
в ы к у р е н н ы х ъ папиросы Слушайте, в ѣ д ь о с о б а - т о в а с ъ уловила. Сколько в ы платите за помѣщеніе?"
„Двѣнадцать рублей; нѣтъ, п о з в о л ь т е - с ъ полтиною .
- " з ц ѣ с ь - т о вы предаетесь созерцанію міровыхъ пространствъ?"
-

Да, здѣсь: и з д ѣ с ь все не т о - п р е д м е т ы не предметы:

здѣсь-то я пришелъ къ убѣжденію, что о к н о - н е окно;
в ы р ѣ з ъ въ необъятность".
верхи

Вѣроятно, з д ѣ с ь
движенія

пришли

в ѣ д а ю т ъ то,

верхъ",—продолжалъ

что

вы

окно-

къ мысли о томъ, что

низамъ недоступно,

ибо

свои издѣвательства Николаи Аполло-

новичъ,—„чтб есть верхъ?"
Но Александръ Ивановичъ отвѣтилъ спокойно:
— „Верхъ движенія—міровая, бездонная пустота".
— „Для чего же все прочее?"
Александръ Ивановичъ одушевился.
— „Да во имя болѣзни..."
— „Какъ болѣзни?"
„Да той самой болѣзни, которая такъ изводитъ меня:
странное имя болѣзни той мнѣ е щ е пока неизвѣстно, а вотъ

признаки знаю отлично: безотчетность тоски, галлюцинаціи,
страхи, водка, куреніе; отъ водки—частая и тупая боль в ъ
головѣ; наконецъ, особое спинно-мозговое чувство: оно мучаетъ по утрамъ. Я вы думаете, это я одинъ боленъ? Какъ б ы
не такъ: и вы, Николай Яполлоновичъ,—и в ы — б о л ь н ы тоже.
Больны — почти всѣ. Яхъ, оставьте, пожалуйста; знаю, знаю
все напередъ, что вы скажете, и вотъ все-таки: ха-ха-ха!—
почти всѣ идейные сотрудники партіи—и они больны тою ж е
болѣзнью; ея черты во мнѣ р а з в ѣ что рельефнѣе подчеркнулись. Знаете: я еще в ъ стародавніе годы при встрѣчахъ
съ партійнымъ товарищемъ любилъ, знаете ли, его изучать;
вотъ бывало—многочасовое собраніе, дѣла, дымъ, разговоры
и все о такомъ благородномъ, возвышенномъ, и товарищъ
мой кипятится, а потомъ, знаете ли, этотъ товарищъ позоветъ
въ ресторанъ".
— „Ну такъ что же изъ этого?"
— „Ну, само собою разумѣется, водка; и прочее; рюмка
за рюмкой; а я ужъ смотрю; если послѣ выпитой рюмки у
губъ этого собесѣдника появилась вотъ эдакая усмѣшечка
(какая, этого, Николай Яполлоновичъ, я вамъ сказать не
сумѣю), такъ я ужъ и знаю: на моего и д е й н а я собесѣдника
положиться нельзя; ни словамъ его вѣрить нельзя, ни дѣйствіямъ: этотъ мой собесѣдникъ боленъ безволіемъ, неврастеніей; и ничто, вѣрьте, не гарантируетъ его отъ размягченія
мозга: такой собесѣдникъ способенъ не только в ъ трудное
время не выполнить обѣщанія (Николай Яполлоновичъ вздрогнулъ); онъ способенъ просто-напросто и украсть, и предать,
и изнасиловать дѣвочку. И присутствіе его в ъ партіи—провокація, провокація, ужасная провокація. Съ той поры и открылось мнѣ все значеніе, знаете ли, вонъ эдакихъ складочекъ около губъ, слабостей, смѣшечковъ, ужимочекъ; и куда
я ни обращаю глаза, всюду, всюду меня встрѣчаетъ одно
сплошное мозговое разстройство, одна общая, тайная, неуловимо развитая провокація, вотъ т а к о й в о т ъ
подъ
общимъ дѣломъ смѣшечекъ—какой, этого я вамъ, Николай
Яполлоновичъ, точно, пожалуй, и не выскажу вовсе. Только

я

его

умѣю

угадывать

безошибочно;

васъ".
— „Я у васъ его н ѣ т ъ ? "
— „Есть и у меня: я давно

угадалъ

и

у

пересталъ довѣрять всякому

общему д ѣ л у " .
— „Такъ вы, стало быть,

его

.
провокаторуВы

u

не обижай-

тесь: я говорю о чисто идейной провокаціи".
— „Я. Да, да, да. Я—провокаторъ. Но все мое провокаторство во имя одной великой, куда-то тайно влекущей идеи;
и опять-таки не идеи, а—вѣянья.
— „Какое же в ѣ я н ь е ? "
— „Если ужъ говорить о вѣяньи, то его опредѣлить при
помощи словъ не могу: я могу назвать его общею жаждою
смерти; и я имъ упиваюсь с ъ восторгомъ, съ блаженствомъ,
с ъ ужасомъ".
— „Къ тому времени, какъ вы стали, по вашимъ словьмъ, упиваться вѣяніемъ смерти, у васъ, вѣрно, и появилась
та складочка".
— „И появилась".
— „И вы стали покуривать, попивать".
— „Да, да, да: появились еще особыя любострастныя
чувства: знаете, ни въ кого изъ женщинъ я не б ы л ъ влюбленъ: былъ в л ю б л е н ъ - к а к ъ бы это сказать: въ отдѣльныя
части женскаго тѣла, в ъ туалетныя принадлежности, въ чулки,
напримѣръ. Я мужчины в ъ меня влюблялись".
— „Ну, a н ѣ к а я о с о б а появилась въ то именно время".
— ",Какъ я е е ненавижу. В ѣ д ь вы з н а е т е — д а навѣрное
знаете "не по волѣ своей, а по в о л ѣ вверхъ меня возносившей с у д ь б ы - с у д ь б ы Неуловимаго—личность моя, Ялександра
Ивановича, превратилась в ъ придатокъ собственной тѣни.
Т ѣ н ь Неуловимаго - знаютъ; меня - Ялександра Ивановича
Дудкина, знать не знаетъ никто; и не хочетъ знать. Я в ѣ д ь
голодалъ, холодалъ и вообще испытывалъ что-либо не Неуловимый, а Дудкинъ. Ялександръ Ивановичъ Дудкинъ, напримѣлъ, отличался чрезмѣрной чувствительностью; Неуловимый же былъ и холоденъ и жестокъ. Ялександръ Ивановичъ

Дудкинъ отличался отъ природы ярко выраженной общительностью и б ы л ъ не прочь пожить в ъ с в о е полное удовольствіе. Неуловимый ж е д о л ж е н ъ б ы т ь аскетически молчаливымъ. Словомъ, неуловимая дудкинская т ѣ н ь с о в е р ш а е т ъ
и н ы н ѣ побѣдоносное свое шествіе: в ъ мозгахъ молодежи,
конечно; с а м ъ ж е я с т а л ъ подъ вліяніемъ о с о б ы — п о с м о т р и т е
в ы только на что я похожъ?"
— „Да, знаете..."
И оба опять замолчали.
— „Наконецъ-то, Николай Аполлоновичъ, ко мнѣ и подк р а л о с ь е щ е одно странное н е р в н о е недомоганіе: подъ вліяніемъ этого недомоганія я п р и ш е л ъ к ъ неожиданнымъ заключеніямъ: я, Николай Аполлоновичъ, понялъ вполнѣ, что изъ
холода своихъ м і р о в ы х ъ п р о с т р а н с т в ъ в о с п ы л а л ъ я
затаенною ненавистью не къ Правительству в о в с е , а к ъ — н ѣ к о й о с о б ѣ ; в ѣ д ь эта особа, превративъ меня, Дудкина, в ъ
дудкинскую тѣнь, изгнала меня изъ міра трехмѣрнаго, распластавъ, т а к ъ сказать, на с т ѣ н ѣ моего ч е р д а к а (любимая
моя поза во время безсонницы, знаете, встать у с т ѣ н ы да и
распластаться, раскинуть по о б ѣ стороны руки). И вотъ в ъ
распластанномъ положеиіи у с т ѣ н ы (я т а к ъ простаиваю, Николай Аполлоновичъ, часами) пришелъ однажды къ второму
своему заключенію; з а к л ю ч е н і е это какъ-то странно связал о с ь — к а к ъ - т о странно связалось с ъ одиимъ явленіемъ понятнымъ, если принять во вниманіе мою развивающуюся б о л ѣ з н ь " .
О явленіи А л е к с а н д р ъ И в а н о в и ч ъ с ч е л ъ умѣстнымъ молчать.
Явленіе заключалося в ъ странной галлюцинаціи: на коричневатожелтыхъ обояхъ его обиталища отъ времени до
времени появлялось призрачное лицо; черты этого лица по временамъ слагались в ъ семита; ч а щ е ж е проступали в ъ лицѣ томъ
монгольскія черточки: в с е ж е лицо б ы л о повито непріятнымъ,
ж е л т о ш а ф р а н н ы м ъ отсвѣтомъ. То семитъ, то монголъ вперяли в ъ Александра Ивановича взоръ, полный ненависти.
Александръ Ивановичъ тогда зажигалъ папироску; а семитъ
или монголъ сквозь с и н е в а т ы е клубы т а б а ч н а г о д ы м а шеве-

лилъ желтыми губами

своими, и в ъ А л е к с а н д р ѣ

Ивановичѣ

будто о т д а в а л о с ь в с е одно и то же слово:
„Гельсингфорсъ, Г е л ь с и н г ф о р с ъ " .
В ъ Г е л ь с и н г ф о р с ѣ б ы л ъ Александръ Ивановичъ п о с л ѣ
б ѣ г с т в а с в о е г о изъ мѣстъ не столь отдаленныхъ: с ъ Г е л ь сингфорсомъ у него не б ы л о никакихъ о с о б е н н ы х ъ связей:
тамъ о н ъ встрѣтился лишь с ъ н ѣ к о й о с о б о й .
Т а к ъ почему же именно Г е л ь с и н г ф о р с ъ ?
А л е к с а н д р ъ Ивановичъ продолжалъ пить коньякъ. Алкоголь д ѣ й с т в о в а л ъ с ъ планомѣрною постепенностью; в с л ѣ д ъ
за водкою (вино б ы л о ему не по средствамъ) с л ѣ д о в а л ъ
единообразный э ф ф е к т ы волнообразная линія мыслей становилась зигзагообразной; п е р е к р е щ и в а л и с ь ея зигзаги; если б ы
пить д а л ѣ е , р а с п а д а л а с ь б ы линія мыслей в ъ рядъ отрывочн ы х ъ а р а б е с к о в ъ , г е н і а л ь н ы х ъ для мыслящихъ его; но и
только для одного его г е н і а л ь н ы х ъ в ъ одинъ этотъ моментъ;
стоило ему слегка о т р е з в ѣ т ь , к а к ъ с о л ь геніальности пропадала куда-то; и геніальныя мысли казались просто сумбуромъ, ибо м ы с л ь въ т ѣ минуты несомнѣнно о п е р е ж а л а и
языкъ, и мозгъ, начиная вращаться с ъ б ѣ ш е н о й быстротою.
Волненіе А л е к с а н д р а Ивановича п е р е д а л о с ь Аблеухову:
с и н е в а т ы я т а б а ч н ы я струи и д в ѣ н а д ц а т ь смятыхъ о к у р к о в ъ
положительно раздражали его; точно кто-то невидимый, третій, в с т а л ъ вдругъ между ними, вознесенный изъ д ы м а и вотъ
этой кучечки пепла; этотъ третій, возникнувъ, господствовалъ
т е п е р ь надо в с ѣ м ъ .
— „Погодите: можетъ,
трещитъ

голова:

безпрепятственно

я выйду с ъ вами;

наконецъ, тамъ,

на

у меня что-то

воздухѣ,

можемъ мы

продолжать р а з г о в о р ъ н а ш ъ .

Подождите.

Я только п е р е о д ѣ н у с ь " .
— „ В о т ъ отличная м ы с л ь " .
Рѣзкій стукъ, раздавшійся в ъ д в е р ь , о б о р в а л ъ р а з г о в о р ъ ,
прежде ч ѣ м ъ Николай Аполлоновичъ вознамѣрился о с в е домиться о томъ, кто это тамъ постучался, к а к ъ разсѣянный,
полупьяный А л е к с а н д р ъ Ивановичъ распахнулъ быстро д в е р ь ;
изъ отверстія двери на незнакомца просунулся, будто ки-

нулся, голый черепъ съ увеличенныхъ размѣровъ ушами;
черепъ и голова Александра Ивановича едва не стукнулись
лбами; Александръ Ивановичъ недоумѣвающе отлетѣлъ и
взглянулъ на Николая Аполлоновича, и взглянувъ на него,
увидѣлъ всего лишь... парикмахерскую куклу: блѣднаго, воскового красавца с ъ непріятной, робкой улыбкою на растянутыхъ до ушей устахъ.
И опять бросилъ взглядъ онъ на дверь, а въ распахнутой
двери стоялъ Аполлонъ Аполлоновичъ съ... преогромнымъ
арбузомъ подъ мышкою...
— „Такъ-съ, такъ-съ..."
— „Я, кажется, помѣшалъ..."
— „Я, Коленька, з н а е ш ь ли, несъ тебѣ этотъ арбузикъ—
вотъ..."
По традиціи дома в ъ это осеннее время Аполлонъ Аполлоновичъ, возвращаясь домой, покупалъ иногда астраханскій
арбузъ, до котораго и онъ, и Николай Аполлоновичъ — оба
были охотники.
Мгновеніе помолчали в с ѣ трое; каждый изъ нихъ въ то
мгновеніе испытывалъ откровеннѣйшій, чисто животный
страхъ.
— „Вотъ, папаша, мой университетскій товарищъ... Александръ Ивановичъ Дудкинъ..."
— „Такъ-съ... Очень пріятно-съ".
Аполлонъ Аполлоновичъ подалъ д в а своихъ пальца: т ѣ
г л а з а не глядѣли ужасно; подлинно—то ли лицо на него
поглядѣло на улицѣ: Аполлонъ Аполлоновичъ увидалъ предъ
собой только робкаго человѣка, очевидно пришибленнаго
нуждой.
Александръ Ивановичъ съ жаромъ ухватился за пальцы
сенатора; т о , р о к о в о е отлетѣло куда-то: Александръ Ивановичъ предъ собой увидалъ только жалкаго старика.
Николай Аполлоновичъ на обоихъ глядѣлъ с ъ той непріятной улыбкой; но и онъ успокоился; робѣющій молодой
ч е л о в ѣ к ъ подалъ руку усталому остову.
Но сердца троихъ бились; но глаза троихъ избѣгали другъ

друга Николай Аполлоновичъ убѣжалъ одѣваться; онъ думалъ т е п е р ь - в с е о томъ, объ одномъ: к а к ъ о н а вчера тамъ
бродила подъ окнами: значитъ, она тосковала; но сегодня
е е ожидаетъ—чтб ожидаетъ?...
Мысль его прервалась: изъ шкафа Николай Аполлоновичъ вытащилъ свое д о м и н о и надѣлъ его поверхъ сюртука; красныя, атласныя полы подкололъ онъ булавками; уже
сверху всего онъ накинулъ свою николаевку.
Аполлонъ Аполлоновичъ, между тѣмъ, вступилъ в ъ разговоръ съ незнакомцемъ; безпорядокъ в ъ комнатѣ сына, папиросы, коньякъ—все оно в ъ д у ш ѣ его оставило непріятныи
И горькій осадокъ; успокоили лишь отвѣты Александра Ивановича- отвѣты были безсвязны. Александръ Иванычъ краснѣлъ и отвѣчалъ невпопадъ. Предъ собой видѣлъ онъ только
добрѣющія морщинки; изъ добрѣющихъ т ѣ х ъ морщинокъ
поглядывали глаза: глаза затравленнаго: a рокочущіи гол о с ь
съ надрывомъ что-то такое выкрикивалъ; Александръ Иванычъ прислушался лишь къ послѣднимъ словамъ; и поималъ
всего-навсего рядъ отрывистыхъ восклицаній...
— „Знаете ли... е щ е гимназистомъ, Коленька зналъ в с ѣ х ъ
птицъ... Почитывалъ Кайгородова..."
— „Былъ любознателенъ..."
— „А теперь, вотъ не то: все онъ забросилъ..."
— „И не ходитъ в ъ Университеты.."
Т а к ъ отрывисто покрикивалъ на Александра Ивановича
старикъ шестидесяти-восьми лѣтъ; что-то, похожее на участіе, шевельнулось в ъ сердцѣ Неуловимаго...
В ъ комнату вошелъ теперь Николай Аполлоновичъ.
— „Ты куда?"
— „Я, папаша, по дѣлу"...
— „Вы... такъ сказать... с ъ

Александромъ...

съ

Але-

ксандромъ..."
— „Съ Александромъ Ивановичемъ..."
— „Такъ-съ... Съ Александромъ Иванычемъ, значить...
Про себя же Аполлонъ Аполлоновичъ думалъ: „Что-жъ,
б ы т ь можетъ, и къ лучшему: а г л а з а , б ы т ь м о ж е т ъ , - п о -

мерещились только..." И е щ е Яполлонъ Яполлоновичъ при
этомъ подумалъ, что нужда—не порокъ. Только вотъ з а ч ѣ м ъ
коньякъ они пили (Яполлонъ Яполлоновичъ питалъ отвращеніе къ алкоголю).
— „Да: мы по дѣлу"...
Яполлонъ Яполлоновичъ
слово:

сталъ подыскивать подходящее

— „Можетъ быть... пообѣдали бы...
новичъ отобѣдалъ бы съ нами..."

И Я л е к с а н д р ъ Ива-

Яполлонъ Яполлоновичъ посмотрѣлъ на часы:
— „Я впрочемъ... я стѣснять не хочу..."

— „Мышка..."
— „Точно такъ-съ!"
_
Г д ѣ она? Послушайте, что вы сдѣлали съ мышкой?
— ",Съ давишней-то? повыпускали на Набережную...

— „До свиданья, папаша..."
— „Мое почтеніе-съ..."
Когда они отворили д в е р ь и пошли по гулкому корридору,
то маленькій Яполлонъ Яполлоновичъ показался тамъ в с л ѣ д ъ
за ними—въ полусумеркахъ корридора.
Такъ, пока они проходили въ полусумеркахъ корридора,
тамъ стоялъ Яполлонъ Яполлоновичъ; онъ, вытянувъ ш е ю
в с л ѣ д ъ той парѣ, глядѣлъ с ъ любопытствомъ:
Все-таки, все-таки... В ч е р а глаза посмотрѣли: в ъ нихъ
была и ненависть, и испугъ; и глаза эти были: принадлежали е м у , р а з н о ч и н ц у . И зигзагъ былъ—пренепріятный
или этого не б ы л о — н е было никогда?
— „Ялександръ Ивановичъ Дудкинъ... Студентъ университета".
Яполлонъ Яполлоновичъ имъ з а ш е с т в о в а л ъ вслѣдъ.
В ъ пышной передней Николай Яполлоновичъ остановился
передъ старымъ лакеемъ, ловя какую-то свою убѣжавшую
мысль.
— „Даа-аа... аа..."
— „Слушаю-съ!"
— „Я-а... М ы ш к а ! "
Николай Яполлоновичъ продолжалъ

безпомощно

рать с е б ѣ лобъ, вспоминая, что долженъ онъ выразить при
помощи словеснаго символа „мышка": с ъ нимъ это часто
бывало, в ъ особенности послѣ чтенія пресерьезныхъ трактатовъ, состоящихъ сплошь изъ набора невообразимыхъ
словъ: всякая в е щ ь , даже б о л ѣ е т о г о , - в с я к о е назван.е вещи
послѣ чтенія этихъ т р а к т а т о в казалось немыслимо, и нао б о р о т « все мыслимое о к а з ы в а л о с ь совершенно безвещнымъ, безпредметнымъ. И по этому поводу Николаи Яполлоновичъ произнесъ вторично съ обиженнымъ видомъ.

расти-

— „Такъ ли?"
— „Помилуйте, баринъ: к а к ъ в с е г д а " .
^
Николай Яполлоновичъ отличался необыкновенной нѣжностыо къ этимъ маленькимъ тварямъ.

^

Успокоенный относительно участи мышки, Николаи Яполлоновичъ с ъ Ялександромъ Ивановичемъ тронулись в ъ путь
Впрочемъ оба тронулись в ъ путь, потому что обоимъ имъ
показалось,

будто с ъ лѣстничной

балюстрады

кто-то

смо-

тритъ на нихъ и пытливо, и грустно.

Высыпалб, высыпалб.
Высилось одно мрачное зданіе на одной мрачной улицѣ.
Чуть темнѣло; блѣдно стали поблескивать фонари, озаряя
подъѣздъ; четвертые этажи е щ е багрянѣли закатомъ.
В о т ъ туда-то со в с ѣ х ъ концовъ Петербурга пробирались
субъекты; ихъ составъ б ы л ъ составомъ двоякаго рода; сос т а в ъ вербовался, во-первыхъ, изъ субъекта рабочего, космог о л о в а г о - в ъ шапкѣ, завезенной с ъ полей обагренной кровью
Манджуріи; во-вторыхъ, тотъ составъ вербовался изъ такъ
вообще протестанта: протестантъ в ъ обильи шагалъ на длинн ы х ъ ногахъ; онъ б ы л ъ блѣденъ и хрупокъ; иногда онъ пи-

тался ф и т и н о м ъ , иногда питался и сливками; онъ сегодня
шагалъ съ преогромною суковатою палкою; если бы положить на чашку в ѣ с о в ъ моего протестанта, на другую же
чашку в ѣ с о в ъ положить его суковатую палку, то это орудіе
б е з ъ сомнѣнія протестанта бы перевѣсило: не совсѣмъ было
ясно: кто за кѣмъ шелъ; прыгала-ль предъ протестантомъ
дубина, иль онъ самъ шагалъ за дубиною; но всего вѣроятнѣе, что сама собой поскакала дубина отъ Невскаго, Пушкинской, Выборгской Стороны, даже отъ Измайловской Ротыпротестантъ за ней влекся; и онъ задыхался, онъ едва поспѣвалъ; и бойкій мальчишка, мчавшійся въ часъ выхода вечерняго газетнаго п р и л о ж е н ы - э т о т ъ бойкій мальчишка протестанта бы опрокинулъ, если только не былъ мой протестантъ протестантомъ рабочимъ, а былъ только такъ с е б ѣ протестующимъ.
Этотъ, такъ себѣ, протестующей сталъ не спроста послѣднее время разгуливать: по Петербургу, Саратову, Царевококшаиску, Кинешмѣ; онъ не всякій день разгуливалъ такъ..
Выйдешь, это, вечеромъ погулять: тихъ и миренъ з а к а т ы и
такъ мирно смѣется на улицѣ барышня; с ъ барышней мирно
посмѣивается протестующей мой с у б ъ е к т ъ , - б е з о всякой дубины: перешучивается, куритъ; съ добродушнѣйшимъ видомъ
беоѣдуютъ съ дворникомъ, съ добродушнѣйшимъ видомъ
бесѣдуетъ с ъ городовымъ Брыкачевымъ.
— „Что, небось, надоѣло вамъ, Б р ы к а ч е в ъ , тутъ стоять?"
— „Какъ же, баринъ: служба—нелегкое „дѣло".
— „Погодите: скоро это измѣнится".
— „Дай-то Богъ: что х о р о ш а г о - т а к ъ - т о ;
ботнаго духу, сами знаете, не пойдешь".
— „То-то вотъ..."

супротивъ сла-

Ничего с е б ѣ и субъектъ; и городовой Б р ы к а ч е в ъ ничего
с е б ѣ тоже: и оба смѣются; и пятакъ летитъ въ кулакъ Брыкачева.
На другой день снова это выйдешь с е б ѣ погулять—что
такое? Тихъ и миренъ закатъ; то же все въ природѣ довольство; и театры, и цирки в с ѣ - в ъ дѣйствіи; городской водо-

проводъ в ъ совершенной

исправности

тоже;

и-анъ

нѣтъ:

все не то.
Пересѣкая скверъ, улицу, площадь, переминаяся скорбно
предъ памятникомъ великаго человѣка, добродушный вчерашній субъектъ зашагалъ с ъ преогромной дубиною; грозно,
нѣмо, торжественно, такъ сказать, съ удареніемъ, выставляетъ впередъ субъектъ свою ногу въ калошахъ и с ъ подвернутыми штиблетами; грозно, нѣмо, торжественно субъектъ
ударяетъ дубиной о тротуары съ городовымъ Б р ы к а ч е в ы м ъ
ни слова; городовой Б р ы к а ч е в ъ это тоже ни слова, а такъ
с е б ѣ въ пространство, съ рѣшительностью:
— „Проходите, господа, проходите, не застаивайтесь". ^
И глядишь: гдѣ-нибудь циркулируетъ приставъ Подбрижній.
Т а к ъ и прыгаетъ глазъ моего протестанта: и туда и сюда;
не собрались ли в ъ кучку предъ памятникомъ великаго человѣка такіе же, какъ онъ, протестанты? не собрались ли
они на площади передъ пересыльной тюрьмой? Но памятн и к великаго человѣка оцѣпленъ полиціей; на площади
же—никого нѣтъ.
Походитъ, походитъ субъектъ мой, вздохнетъ съ сожалѣніемъ; и вернется с е б ѣ на квартиру; и мамаша его поитъ
чаемъ со сливками.
— Т а к ъ и знай: въ тотъ день въ газетахъ что-нибудь пропечатали: ч т о - н и б у д ь - к а к у ю - н и б у д ь : м ѣ р у - к ъ предотвращ е н ^ , такъ сказать: чего бы то ни было; какъ пропечатаютъ мѣру—субъектъ и забродитъ.
На другой же день мѣры нѣтъ: нѣтъ на улицахъ и
субъекта: и субъектъ мой доволенъ, и городовой Б р ы к а ч е в ъ
мой доволенъ; и приставъ Подбрижній доволенъ. Памятникъ
великаго человѣка не оцѣпленъ полиціей.
В ы с ы п а л ъ ли протестующей мой субъектъ въ этотъ октябрьс к и денечекъ? В ы с ы п а л ъ , высыпалъ! Повысыпали на улицу
и косматыя манджурскія шапки; и субъекты и шапки т ѣ
растворялись въ толпѣ; но туда и сюда толпа бродила безцѣльно; субъекты же и манджурскія шапки брели къ одному
направленію—къ мрачному зданію съ багрянѣющимъ вер-

хомъ; и у мрачнаго отъ з а к а т а багрянаго зданія толпа состояла исключительно изъ однихъ л и ш ь с у б ъ е к т о в ъ да шапокъ; з а м ѣ ш а л а с ь сюда и барышня у ч е б н а г о заведенія.
У ж ъ и перли, и перли в ъ подъѣздныя д в е р и — т а к ъ перли,
т а к ъ перли! И к а к ъ же иначе? Рабочему ч е л о в ѣ к у некогда
заниматься приличіемъ: и стоялъ дурной духъ; д а в к а же нач а л а с ь с ъ угла.
В д о л ь угла, б л изъ самой панели, добродушно конфузясь,
о т т о п о д ы в а л ъ на м ѣ с т ѣ ногами (было холодно) отрядикъ
городовыхъ; околоточный надзиратель ж е — е щ е пуще конфузился; сѣренькій самъ, в ъ с ѣ р е н ь к о м ъ пальтецо, о н ъ покрикивалъ незамѣтною тѣнью, подбирая почтительно шашку
и д е р ж а внизъ глаза; а ему это в ъ спину—словесныя замѣчанія, в ы г о в о р ъ , смѣхи и даже: непристойная б р а н ь — о т ъ
мѣщанина Ивана Ивановича Иванова, отъ супруги, Иванихи,
отъ проходившаго тутъ и в о з с т а в ш а г о в м ѣ с т ѣ с ъ прочими
первой гильдіи его степенства, купца Пузанова ( р ы б н ы е пром ы с л ы и пароходство на Волгѣ). Сѣренькій надзиратель все
робче и робче покрикивалъ:
— „Проходите, господа, проходите!"
Но ч ѣ м ъ б о л ѣ е онъ тускнѣлъ, т ѣ м ъ настойчивѣе фыркали за заборомъ тамъ мохнаногіе кони: изъ-за бревенчат ы х ъ з у б ь е в ъ — н ѣ т ъ , - н ѣ т ъ — п о д н и м а л а с ь косматая голова; и
еслибъ привстать надъ заборомъ, то можно б ы л о видѣть,
что какіе-то только пригнанные изъ степей и с ъ нагайками в ъ
кулакахъ, и с ъ винтовочнымъ дуломъ за спиною, отчего-то злѣли,
все злѣли; нетерпѣливо, зло, нѣмо т ѣ оборванцы поплясывали
на с ѣ д л а х ъ ; и косматыя л о ш а д е н к и — т ѣ тоже поплясывали.
Это б ы л ъ отрядъ Оренбургскихъ к а з а к о в ъ .
Внутри мрачнаго зданія стояла желто-шафранная муть;
тутъ все о с в ѣ щ а л о с ь свѣчами; ничего нельзя было видѣть
кромѣ тѣлъ, т ѣ л ъ и тѣлъ: согнутыхъ, полуизогнутыхъ, чутьчуть согнутыхъ и несогнутыхъ вовсе: все обсѣли, обстали
т ѣ л а тѣ, чтб можно было и обсѣсть, и обстать; занимали
в в е р х ъ бѣгущій амфитеатръ сидѣній; не было видно и к а ф е д р ы ,
не б ы л о с л ы ш н о и голоса, з а в ѣ щ а в ш а г о с ъ к а ф е д р ы :

-

„УУУ-УУУ-УУУ"-

Гудѣло

въ

пространствѣ и сквозь это

„ѵѵу" р а з д а в а л о с ь подчасъ:
Революція... Эволюція... Пролетаріагь... Забастовка...
И потомъ опять: „Забастовка..." И е щ е : „Забастовка..."
Забастовка..." в ы п а л и в а л ъ голосъ; е щ е больше гудѣло:
между двухъ громко с к а з а н н ы х ъ з а б а с т о в о к ъ р а з в ѣ - р а з в ѣ
выюркивало: „Соціалъ-демократія". И опять уже юркало в ъ
б а с о в о е , сплошное, густое УУУ-УУУУОчевидно р ѣ ч ь шла о томъ, что и тамъ-то, и тамъ-то, и
тамъ-то уже б ы л а з а б а с т о в к а ; что и тамъ-то, и тамъ-то, и
тамъ-то з а б а с т о в к а готовилась, потому-то с л ѣ д у е т ъ бастов а т ь — з д ѣ с ь и з д ѣ с ь : б а с т о в а т ь на этомъ вотъ мѣстѣ; и - н и
с ъ мѣста!

Бтыство.

Александръ Ивановичъ возвращался домой по пустымъ,
приневскимъ проспектамъ; огонь придворной кареты пролет ѣ л ъ мимо него; ему о т к р ы в а л а с ь Н е в а изъ-подъ с в о д а Зимней Канавки; тамъ, на выгнутомъ мостикѣ, онъ замѣтилъ
еженощную т ѣ н ь .
Александръ Ивановичъ возвращался в ъ с в о е убогое ооиталище, чтобъ сидѣть в ъ одиночествѣ промежъ к о р и ч н е в ы х ъ
пятенъ и слѣдить за жизнью мокрицъ в ъ с ы р о в а т ы х ъ трещинахъ стѣнокъ. Утренній в ы х о д ъ его послѣ ночи походилъ
с к о р ѣ е на б ѣ г с т в о отъ ползающихъ мокрицъ; многократныя
наблюденія Александра Ивановича давно привели его к ъ
мысли о томъ, что спокойствіе е г о ночи таки прямо зависитъ отъ спокойствія проведеннаго дня: лишь пережитое на
улицахъ, в ъ ресторанчикахъ, в ъ ч а й н ы х ъ за послѣднее время
приносилъ с ъ собой онъ домой.
Съ ч ѣ м ъ же о н ъ в о з в р а щ а л с я сегодня?
Переживанія повлачились за нимъ отлетающимъ, силов ы м ъ и не виднымъ глазу хвостомъ; Александръ Ивановичъ
переживанія эти п е р е ж и в а л ъ в ъ обратномъ порядкѣ, убѣгая
сознаніемъ в ъ хвостъ (то-есть, за спину): в ъ т ѣ минуты в с е
к а з а л о с ь ему, что спина е г о п о р а с к р ы л а с ь и изъ этой спины,

к а к ъ изъ двери, собирается броситься в ъ бездну какое-то
т ѣ л о гиганта: это т ѣ л о гиганта и было переживаніемъ сегодняшнихъ сутокъ; переживанія задымились хвостомъ.
Я л е к с а н д р ъ И в а н о в и ч ъ думалъ: стоило ему возвратиться,
к а к ъ происшествія сегодняшнихъ сутокъ заломятся в ъ д в е р ь ;
ихъ ч е р д а ч н о ю д в е р ь ю о н ъ все-таки постарается прищемить,
отрывая х в о с т ъ отъ спины; и хвостъ вломится в с е же.
За собой Я л е к с а н д р ъ Ивановичъ
блещущій мостъ.

оставилъ

брилліантами

Д а л ь ш е , 3à мостомъ, на ф о н ѣ ночного Исакія изъ зеленой
мути предъ нимъ та ж е встала скала: простирая тяжелую и
покрытую з е л е н ь ю руку тотъ же з а г а д о ч н ы й В с а д н и к ъ н а д ъ
Невой возносилъ м ѣ д н о л а в р о в ы й в ѣ н о к ъ свой; надъ заснувшимъ подъ своей косматою шапкою г р е н а д е р о м ъ недоумѣнно
выкинулъ конь д в а переднихъ копыта; а внизу, подъ копытами, медленно п р о к а ч а л а с ь косматая, гренадерская шапка
з а с ы п а ю щ а г о старика. Упадая отъ шапки, о ш т ы к ъ ударил а с ь бляха.
З ы б к а я полутѣнь п о к р ы в а л а Всадниково лицо; и металлъ
лица двоился д в у с м ы с л е н н ы м ъ в ы р а ж е и ь е м ъ ; в ъ бирюзовый
врѣзалась воздухъ ладонь.
Съ той чреватой поры, к а к ъ примчался к ъ невскому берегу металлическій Всадникъ, съ той чреватой днями поры,
к а к ъ о н ъ б р о с и л ъ коня на финляндскій с ѣ р ы й гранить—Hàд в о е р а з д ѣ л и л а с ь Россія; на-двое раздѣлились и самыя с у д ь б ы
отечества; Hà-двое р а з д ѣ л и л а с ь , страдая и плача, до послѣдняго ч а с а — Р о с с і я .
Т ы , Россія, к а к ъ конь! В ъ темноту, в ъ пустоту з а н е с л и с ь
д в а переднихъ копыта; и крѣпко внѣдрились в ъ гранитную
п о ч в у — д в а заднихъ.
Х о ч е ш ь ли и ты отдѣлиться о т ъ тебя д е р ж а щ а г о камня,
к а к ъ отдѣлились отъ почвы иные изъ твоихъ б е з у м н ы х ъ сыновъ, — х о ч е ш ь ли и ты отдѣлиться отъ тебя д е р ж а щ а г о
камня, и повиснуть в ъ в о з д у х ѣ б е з ъ у з д ы , чтобы низринуться
послѣ в ъ в о д н ы е х ё о с ы ? Или, можетъ б ы т ь , х о ч е ш ь ты броситься, р а з р ы в а я туманы, ч р е з ъ воздухъ, чтобы в м ѣ с т ѣ с ъ

твоими сынами пропасть в ъ о б л а к а х ъ ? Или, в с т а в ъ н а д ы б ы ,
ты на долгіе г о д ы , Россія, з а д у м а л а с ь п е р е д ъ грозной судьбою сюда тебя бросившей, - среди этого мрачнаго с ѣ в е р а ,
г д ѣ и самый з а к а т ъ м н о г о ч а с е н ъ , г д ѣ с а м о е время поперемѣнно кидается то в ъ морозную ночь, т о - в ъ денное с.яніе?
Или т ы , испугавшись прыжка, в н о в ь опустишь копыта, чтобы,
фыркая, понести великаго В с а д н и к а в ъ глубину р а в н и н н ы х ъ
пространствъ изъ о б м а н ч и в ы х ъ с т р а н ъ ?
Да не будетъ!...
Р а з ъ в з л е т ѣ в ъ на д ы б ы и глазами мѣряя воздухъ, медный конь копытъ не опуститъ: п р ы ж е к ъ н а д ъ и с т о р і е й - б у детъ; великое б у д е т ъ волненіе; разсѣчется земля; самыя г о р ы
обрушатся о т ъ великаго т р у с а ; а родныя равнины о т ъ
т р у с а изойдутъ повсюду горбомъ. На г о р б а х ъ окажется
Нижній, Владиміръ и Угличъ.
Петербургъ же опустится.
Бросятся съ м ѣ с т ъ своихъ в ъ эти дни в с ѣ н а р о д ы з е м н ы е ;
б р а н ь великая б у д е т ъ , - б р а н ь , н е б ы в а л а я в ъ мірѣ: желтыя
полчища азіатовъ, тронувшись с ъ н а с и ж е н н ы х ъ мѣстъ, обагрять поля европейскія океанами крови; будетъ, б у д е т ъ —
Цусима! Б у д е т ъ — н о в а я Калка!...
Куликово Поле, я жду тебя!
Возсіяетъ

в ъ тотъ д е н ь и п о с л ѣ д н е е

Солнце надъ моею

родною землей. Если, Солнце, ты не в з о й д е ш ь , то, о, Солнце,
подъ

монгольской

тяжелой пятой опустятся европеискіе бе-

рега, и н а д ъ этими берегами закурчавится пѣна; земнородныя
существа в н о в ь опустятся к ъ дну о к е а н о в ъ - в ъ

прародимые,

в ъ д а в н о з а б ы т ы е хёосы...
В с т а н ь , о, Солнце!
Бирюзовый п р о р ы в ъ несся по небу; а на встрѣчу ему
полетѣло с к в о з ь тучи пятно г о р я щ а г о ф о с ф о р а , неожиданно
превратившись тамъ в ъ сплошной яркоблистающіи мѣсяцъ;
на мгновенье в с е вспыхнуло: в о д ы , трубы, граниты, серебрис т ы е ж е л о б а , д в ѣ богини н а д ъ а р к о ю , к р ы ш а четырехъэтажнаго дома; куполъ Исакія поглядѣлъ просвѣтленный; вспых-

нули — Всадниково чело, мѣднолавровый вѣнецъ; поугасли
островные огоньки; а двусмысленное судно с ъ середины
Н е в ы обернулося простбй рыболовною шхуною; с ъ капитанскаго мостика искрометнѣе проблистала и свѣтлая точка;
можетъ быть, трубочный о г о н е к ъ сизоносаго боцмана въ
шапкѣ голландской, с ъ наушниками, или—свѣтлый фонарикъ
матроса, дежурящаго на вахтѣ. Будто легкая сажа, отъ Мѣднаго Всадника отлетѣла легкая полутѣнь; и космачъ гренад е р ъ вмѣстѣ с ъ Всадникомъ чернѣй прочертился на плитахъ.
Судьбы людскія Александру Ивановичу на мгновеніе освѣтились отчетливо: можно было увидѣть, что будетъ, можно
было узнать, чему никогда не б ы в а т ь : такъ все стало ясно;
казалося, прояснялась судьба; но въ судьбу свою онъ взглянуть побоялся; стоялъ предъ судьбой потрясенный, взволнованный, переживая тоску.
И—мѣсяцъ врѣзался в ъ облако...
Снова б ѣ ш е н о понеслись облака клочковатыя руки; понеслися туманныя пряди все какихъ-то вѣдьмовскихъ косъ;
и двусмысленно замаячило среди нихъ пятно горящее фосфора...
Тутъ раздался — оглушающій, нечеловѣческій ревъ: проблиставши огромнымъ рефлекторомъ, невыносимо мимо понесся, пыхтя керосиномъ, автомобиль — изъ-подъ арки къ
р ѣ к ѣ . Александръ Ивановичъ разсмотрѣлъ, к а к ъ желтыя,
монгольскія рожи прорѣзали площадь; отъ неожиданности
онъ упалъ; передъ нимъ упала его мокрая шапка. За его
спиною тогда поднялось, похожее на причитаніе, шамканіе.
— „Господи, Іисусе Христе! Спаси и помилуй ты насъ!"
Александръ Ивановичъ обернулся и понялъ, что поблизости с ъ нимъ зашептался николаевскій старикъ гренадеръ.
— „Господи, что это?"
— „Автомобиль: именитые японскіе гости..."
Автомобиля не было и слѣда.
Призрачный абрисъ треуголки лакея и шинельное, въ
в ѣ т е р ъ протянутое крыло неслось изъ тумана в ъ туманъ
двумя огнями кареты.

Степка.
Подъ Петербургомъ отъ Колпина вьется столбовая дорога- это м ѣ с т о — м р а ч н ѣ е мѣста и нѣтъ! П о д ъ ѣ з ж а е т е утромъ
вы къ Петербургу, проснулись в ы - с м о т р и т е : в ъ окнахъ вагонныхъ мертво; ни единой души, ни единои деревни; будто
родъ человѣческій вымеръ, и сама земля—трупъ.
В о т ъ на поверхности, состоящей изъ путаницы оледенѣл ы х ъ кустовъ издали припадаетъ к ъ з е м л ѣ такое черное
облако; горизонтъ тамъ свинцовъ; мрачныя земли уползаютъ
подъ небо...
Многотрубное, многодымное Колпино!
О т ъ Колпина к ъ Петербургу и вьется столбовая дорога;
вьется с ѣ р о ю лентой; битый щ е б е н ь е е окаймляетъ и линія
т е л е г р а ф н ы х ъ столбовъ. Мастеровой пробирался тамъ с ъ
узелочкомъ на палочкѣ; на пороховомъ о н ъ работалъ заводѣ и за что-то б ы л ъ прогнанъ; и ш е л ъ пѣхтурои къ 11етербургу; з к р у г ь него ощетинился желтый тростникъ; и
мертвѣли придорожные камни; взлетали, опускались шлахтъбаумы, чередовались полосатыя версты, телеграфная^ проволока дребезжала б е з ъ конца и начала. Мастеровой б ы л ъ
с ы н ъ захудалаго лавочника; б ы л ъ онъ по имени Степка; с ъ
мѣсяцъ всего проработалъ онъ на подгородномъ з а в о д ѣ ; и
с ъ з а в о д а ушелъ: передъ нимъ присѣлъ Петербургъ.
Многоэтажныя груды уже присѣли за фабриками; сами
фабрики присѣдали за трубами - тамъ вонъ, тамъ, да и
тамъ- в ъ н е б ѣ не б ы л о ни единаго облачка, а горизонтъ
изъ т ѣ х ъ мѣстъ казался размазанной сажей, р а з д ы ш а л о с ь
тамъ сажей полуторамилліонное населеніе.
Т а м ъ вонъ, тамъ, да и - т а м ъ : мазалась ядовитая гарь; и
на гари щетинились трубы; з д ѣ с ь труба поднималась высоко; присѣдала ч у т ь - т а м ъ ; д а л ѣ е - в ы с и л с я рядъ истончавшихся трубъ, становившихся наконецъ просто т а к ъ с е б ѣ
волосинками; вдали десятками можно было считать волосинки; надъ окопченнымъ отверстіемъ одной ближнеи

трубы, угрожая небу уколомъ, торчала громоотводная
лочка.

стрѣ-

В с е это Степка мой видѣлъ; и на все это Степка мой—нуль
вниманія; посидѣлъ на кучѣ битаго щебня, сапоги долой; переплелъ ноги заново, пожевалъ мякоть ситника. Да и д а л ѣ е : потащился къ ядовитому мѣсту, к ъ пятну сажи: къ самому Петербургу.
Къ вечеру того дня отворилась д в е р ь дворницкой: д в е р ь
завизжала; и чебутарахнулъ дверной блокъ: в ъ серединѣ
дворницкой дворникъ, Матвѣй Моржовъ, углублялся в ъ газетное чтеніе, ну, конечно, „ Б и р ж е в к и " ; между тѣмъ дебёлая дворничиха (у нея болѣло все ухо), наваливши на
столъ кучи пухлыхъ подушекъ, занималась мореньемъ клоповъ при помощи русскаго скипидара; и стоялъ в ъ дворницкой духъ жесткій и терпкій.
В ъ ту минуту, визжа, отворилась д в е р ь дворницкой и чебутарахнулъ блокъ; на порогѣ ж е двери стоялъ неувѣренно
Степка (васильеостровскій дворникъ, Матвѣй Моржовъ, б ы л ъ
его единственнымъ землякомъ во всемъ Петербургѣ: разумѣется Степка—къ нему).
Къ вечеру на столѣ появилась водочная бутыль; появились соленые огурцы, появился сапожникъ Безсмертный с ъ
гитарою. Отказался Степка отъ водки: пили дворникъ Моржовъ да сапожникъ Безсмертный.
— „Эвона... Землячекъ-то, землячекъ што д о к л а д ы в а е т ъ " —
ухмылялся Моржовъ.
— „Это все оттого, что н ѣ т ъ у нихъ надлежащихъ понятіевъ"—пожималъ плечами сапожникъ Безсмертный; трогалъ
пальцемъ струну; раздавалось: бамъ, бамъ.
— „А какъ батько-то цѣлебѣевскій?"
— „Сказъ одинъ: пьянствуетъ".
— „А учительша?"
— „А учительша ничаво: говорятъ возьметъ с е б ѣ въ мужи
горбатаго Фрола.
— „Эвона... Землякъ-то, землякъ што докладываетъ"—умилялся Матвѣй Моржовъ; и взявъ двумя пальцами огурецъ,
огурецъ и откусывалъ.

— „Это все оттого, что нѣтъ у нихъ надлежащихъ понят і е в ъ " — п о ж и м а л ъ плечами сапожникъ Безсмертный: трогалъ
пальцемъ струну; раздавалось: бамъ, бамъ. И Степка разс к а з ы в а л ъ ; все о томъ, объ одномъ: какъ у нихъ на ^селѣ
завелись мудреные люди, что у т ѣ х ъ мудреныхъ людей выходило относительно всего прочаго, какъ они на с е л ѣ возв ѣ щ а л и рожденье дитяти, то ись, аслапажденіе: аслапажденье
всеобщее; да е щ е выходило: скоро, молъ, сбудется; а про
то, что онъ, Степка, и самъ б ы в а л ъ на моленіяхъ мудренѣйшихъ этихъ людей,—ни гу-гу; и е щ е р а з с к а з ы в а л ъ о н ъ относительно захожаго барина, и всего прочаго в м ѣ с т ѣ взятаго;
какой баринъ б ы л ъ относительно протчаго: на село б ѣ ж а л ъ
отъ барской невѣсты; и т а к ъ далѣе; самъ у ш е л ъ — к ъ мудренымъ людямъ, а ихъ мудрости все равно не осилилъ (хоть
баринъ); с л ы ш ь , писали о немъ, будто скрылся—относительно
всего протчаго; да еще: въ придачу обобралъ онъ купчиху;
выходило все вмѣстѣ: рожденью дитяти, аслапажденію, и
протчему—скоро быть. На все то балагурство дворникъ Морж о в ъ до крайности удивлялся, а сапожникъ Безсмертный, не
удивляясь: дулъ водку.
— „Это все оттого, что н ѣ т ъ у нихъ надлежащихъ понятіевъ — о т т о г о вотъ и кражи, и баринъ, и внучка, и освобожденье в с е о б щ е е ; оттого и мудреные люди; никакихъ понят! е в ъ не имѣютъ: да и никто не имѣетъ".
Т р о г а л ъ пальцемъ струну, и — „ б а м ъ " , „бамъ"!
Степка же на это ни звука: промолчалъ, что отъ т ѣ х ъ
людей и на колпинской фабрикѣ получалъ онъ цидули; и
протчее, относительно всего: что и кёкъ. Пуще всего онъ
про то промолчалъ, какъ на колпинской ф а б р и к ѣ с в е л ъ знакомство с ъ к р у ж к о м ъ , что подъ самымъ подъ Петербурхомъ имѣли собранія; и все протчее. Что иные изъ самыхъ
господъ е щ е с ъ прошлаго году, если вѣрить т ѣ м ъ людямъ,
собранія посѣщаютъ — до крайности: и — в с ѣ вмѣстѣ... Обо
в с е м ъ этомъ Безсмертному Степка ни слова; но спѣлъ пѣсенку:

Тилимбру-тилишокъ —
Душистый г о р о ш е к ъ :
Питушекъ-грибешекъ
Клевалъ у окошекъ.
Д'тимбру-д'тилишка—
Милая Анета,
Ты не т р о ш ь питушка:
В о т ъ тибѣ манета.

Но на эту пѣсню сапожникъ Безсмертный повелъ лишь
плечами; всей своей пятерней з а г у д ѣ л ъ по гитарѣ онъ: „Тилимбру, ти-лйм-бру:
памъ-памъ-памъ-памъ".
И спѣлъ:
Никогда я тебя не увижу,—
Никогда не увижу тебя:
П у з ы р е к ъ н а ш а т ы р н а г о спирта
В ъ пиджакѣ п р и п а с е н ъ у меня.
П у з ы р е к ъ н а ш а т ы р н а г о спирта
В ъ п е р е с о х ш е е горло в о л ь ю :
Садрогаясь, паду на п а н е л и —
Не увижу голубку мою!

И пятерней по гитарѣ: тилймбру, тилймбру: памъ-памъпамъ... На что Степка не остался в ъ долгу: удивилъ.
Надъ с а б л а з н а м ъ да н ё д ъ б и д о ю
Анделъ сталъ са златой т р у б о ю —
Свѣте, Свѣте.
Безсмертный Свѣте!
Асѣни н а с ъ безсмертный С в ѣ т е —
Предъ Т а б о ю мы, р о в н о дѣти:
Ты—Еси
На Небеси!

Слушалъ очень зашедшій въ дворницкую молодой баринъ
проживающій в ъ чердачномъ помѣщеніи; о н ъ разспрашивалъ
^тепу про мудренѣйшихъ людей: к а к ъ они в о з в ѣ щ а ю т ъ предс т а в л е н а свѣта; и когда сіе сбудется; но е щ е б о л ѣ е онъ разспрашивалъ про того захожаго барина, про Д а р ь я л ь с к а г о , к а к ъ и все. Баринъ б ы л ъ изъ себя тощій: видно хворый- и
отъ времени до времени опоражнивалъ баринъ рюмочку

такъ

что Степка

ему е щ е вотъ назидательныя слова гово-

рилъ:
— „Баринъ вы хворый; и потому отъ табаку да отъ водки
скоро "вамъ — капутъ: самъ, г р ѣ ш н ы м ъ дѣломъ, пивалъ: а
таперича д а л ъ з а р о к ъ . Отъ табаку да о т ъ водки все и пошло;
знаю то, и кто спаиваетъ: японецъ!"
— „Д откуда ты з н а е ш ь " .
— „Про водку? Перво с а м ъ г р а ф ъ Л е в ъ Николаевичъ
Толстой—книжечку его „Первый винокуръ" изволили читыв а т ь ? — е ф т о самое говорить; да е щ е говорятъ т ѣ вонъ с а м ы е
люди, подъ Питербурхомъ".
— „Д про японца откуда ты з н а е ш ь ? "
— „Д про японца т а к ъ водится: про японца в с ѣ знаютъ...
Е щ е вотъ изволите помнить, ураганъ-то, что н а д ъ Москвою
прошелъ, тоже с к а з ы в а л и — к а к ъ молъ, что молъ, души молъ,
убіенныхъ; с ъ того, значить, с в ѣ т а , прошлись н а д ъ Москвою,
б е з ъ покаянія, значить, и умерли. И е щ е это значить: б ы т ь
в ъ Москвѣ бунту".
— „Д с ъ Петербургомъ что б у д е т ъ " .
— „Да что: кумирню какую-то строятъ китайцы!"
Степку взялъ тогда баринъ к ъ с е б ѣ , на чердакъ: нехорошее было у барина помѣщеніе; ну и жутко барину одному:
о н ъ и взялъ къ с е б ѣ Степку; ночевали они тамъ.
Взялъ онъ это с ъ собою, предъ собой усадилъ, изъ чемоданишка в ы н у л ъ оборванную писулю; и писулю Степкѣ прочелъ: „Ваши политическія убѣжденія мнѣ ясны, к а к ъ на ладони: та же все б ѣ с о в щ и н а , то же все одержаніе страшною
силой; вы мнѣ не вѣрите, да в ѣ д ь я то у ж ъ знаю: знаю я,
что скоро узнаете вы, к а к ъ узнаютъ многіе вскорѣ... В ы р в а л и
и меня изъ нечистыхъ когтей.
„Близится великое время: остается десятилѣтіе до начала
конца: вспомните, запишите и передайте потомству; в с ѣ х ъ
г о д о в ъ значительнѣй 1954 годъ. Это Россіи коснется, ибо в ъ
Россіи к о л ы б е л ь церкви Филадельфійской; церковь эту благословилъ с а м ъ Господь н а ш ъ Іисусъ Христосъ. Вижу теперь,
почему С о л о в ь е в ъ говорилъ о культѣ Софіи. Это—помните?

в ъ связи с ъ тѣмъ, что у Нижегородской сектантки... И т а к ъ
далѣе... д а л ѣ е . . . " Степка почмыхивалъ носомъ, а баринъ писулю читалъ: долго писулю читалъ.

АЛЕКСАНДРЪ БЛОКЪ.

— „Такъ о н о — в о , во, во. А какой ефто баринъ писалъ?"
— „Да заграницей онъ, изъ политическихъ с с ы л ь н ы х ъ " .
— „ В о т ъ оно ш т о " .
— „А что, Степка, б у д е т ъ ? "
— „ С л ы ш а л ъ я: перво-наперво убіенія будутъ, апосля ж е
всеопчее недовольство; апосля же болѣзни всякія—моръ, голодъ, ну а тамъ, говорятъ умнѣйшіе люди, всякія тамъ волненія: китаецъ встанетъ на себя самого: мухамедане тоже
взволнуются оченно, только етта не в ы й д е т ъ " .
— „Ну а д а л ь ш е ? "
— „Ну в с е протчее соберется на исходѣ д в ѣ н а д ц а т а г о года;
только у ж ъ в ъ тринадцатомъ году... Да что! Одно такое пророчество есть, баринъ: вонмемъ де... на н а с ъ д е клинокъ...
во что в ѣ н е ц ъ японцу: и потомъ опять — рожденіе отрока
новаго. И е щ е : у анпиратора прусскава молъ... Да что. В о т ъ
тебѣ, баринъ, пророчество: Н о е в ъ К а в ч е г ь надобно строить!
— „А к а к ъ строить?"
— „Ладно, баринъ, построимъ: вы етта мнѣ, я етта в а м ъ —
шепчемся".
— „Да о чемъ ж е мы шепчемся?"
— „ В с е о томъ, о б ъ одномъ: о второмъ Христовомъ Пришествіи".
—

„Довольно: все это..."

— „Ей, гряди Господи Іисусе!"
Конецъ

второй

главы.

Продолженіе романа
во второмъ сборникѣ
„Сирина".

РОЗА И КРЕСТЪ.
драма
въ

четырехъ

дѣйствіяхъ.

Д Ъ Й С Т В У Ю Щ І Я ЛИЦА:
Г ра фъ

А р ч и м б а у т ъ,

в л а д ѣ л е ц ъ зёмка в ъ Л а н г е д о к ѣ .

К а п е л л а н ъ.
Д о к т о р ъ.
П о в а р ъ.
Первый
Рыцарь.
Второй
Рыцарь.
Алисканъ, пажъ.
„ е с ч а с
Б е р т р а н ъ , по п р о з в а н і ю Р ы ц а р ь n e t 4 a

т

, е , сторожъ зёмка.

Г а э т а н ъ, с е н ь ё р ъ Трауменека, труверъ.
Рыбакъ.
И з о р а, ж е н а графа.
А л и с а , ея придворная дама.
Рыцари, в а с с а л ы ,

гости,

придворныя дамы, поварята и прочая че-

лядь, крестьянскія д ѣ в у ш к и , менестрели и ж о н г л е р ы .
Дѣйствіе

происходитъ

въ

началѣ

четвертое—въ Лангедокѣ; второе—въ

ХШ столѣтія;. первое, третье
Бретани.

и

ДЪЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.
СЦЕНА
Дворъ

3àMKa.

I.

Сумерки.

Б е р т р а н ъ—глухо поеть.
„Всюду б ѣ д а и утраты,
„Что тебя ждетъ впереди?
„Ставь же свой парусъ косматый,
„Мѣть свои крѣпкія латы
„Знакомь креста на груди".
Странная пѣсня о морѣ
И о крестѣ, горящемъ надъ вьюгой...
Смысла ея не постигнетъ
Рыцаря разумъ простой.
Голосъ мой глухъ и безсиленъ
Темный н а п ѣ в ъ передать.
Всюду со мной—неудача!
Пѣсни любимой Изоры
Я не могу повторить...
Яблони старый стволъ,
Расшатанный бурей февральской!
Ж а д н о ж д е ш ь ты весны...
Теплый в ѣ т е р ъ дохнетъ, и нѣжной травою
З а з е л е н ѣ е т ъ замковый валъ...

Чѣмъ ты, старый, отвѣтишь тогда
Ручьямъ и птицамъ пѣвучимъ?—
Лишь д в ѣ -три блѣднорозовыхъ вѣтви протянешь
В ъ воздухъ, ОМЬІТЫЙ дождями,
Черный, бурей измученный стволъ!
Т а к ъ и ты, несчастный Бертранъ,
Уродъ, осмѣянный всѣми!—
Начнутся пиры и турниры,
Зазвенитъ охотничій рогъ...
В н о в ь взволнуетъ ей сердце жонглеръ
Непонятною пѣснью о морѣ...
Чѣмъ ты, старый, отвѣтишь в е с н ѣ ?
Лишь волненьемъ любви безнадежной?
О, любовь, тяжела ты, какъ щитъ!
Одно страданье н е с е ш ь ты,
Радости н ѣ т ъ в ъ т е б ѣ никакой!
Что-жъ пророчить странная пѣсня?
„Сердцу за к о н ь непреложный—
„Радость-Страданье одно!"
Какъ можетъ страданье радостью б ы т ь ?
„Радость, о, Радость-Страданье,
„ Б о л ь неизвѣданныхъ ранъ"...

СЦЕНА

II.

Переходъ в ъ з ё м к ѣ .

Алиса.
Святой отецъ, какъ вы меня перепугали!
К а п е л л а н ъ.
Я не хотѣлъ в а с ъ пугать, прекрасная дама.
алиса.
В ы , в ѣ р н о , ждете графа?
К а п е л л а н ъ.
Нѣтъ, не графа.
Алиса.
Или, чтобы пажъ передалъ графинѣ...
К а п е л л а н ъ.
И не графъ, и не графиня, и не пажъ... вы не очень про-

А л и с а — в ъ окнѣ.

ницательны, моя красавица...

Кто з д ѣ с ь поетъ и бормочетъ?
алиса.
Сторожъ замка.

Бертранъ.
алиса.

Ахъ, это в ы , Рыцарь-Несчастіе! Прошу васъ, отойдите отъ
окна. Моя госпожа нездорова, ее разстраиваетъ в а ш е пѣніе.
Я отойду.

Бертранъ.

Святой отецъ, я теряюсь в ъ догадкахъ...
К а п е л л а н ъ — о б н и м а я ее.

Дѣло проще, ч ѣ м ъ вы думаете, дорогая Алиса...
Алиса.
В а ш ъ санъ, в а ш ъ возрастъ...

Алиса.

К а п е л л а н ъ.
Ну, это я самъ знаю, плутовка... ты
маленькаго подарка...

И в ы не поможете мнѣ, прекрасный пажъ?

не откажешься отъ'
г

Алисканъ.

алиса.
Кто-то идетъ сюда... оставьте меня, я буду кричать!

дан

Я не понимаю даже, о чемъ вы говорите, придворная
, - П р о в о д и т е меня къ вашей госпожѣ. Она жаждетъ зву-

ковъ моей лютни.

К а п е л л а н ъ—убѣгая.
Святой Іаковъ! Хорошо же, я вамъ это припомню...

СЦЕНА

Покои Изоры.

Алисканъ.
Кто з д ѣ с ь шепчется в ъ темнотѣ?

И 3 О р а — напѣваетъ.

„Кружится снѣгъ...
„Мчится мгновенный вѣкъ...
„Снится блаженный брегь..."

алиса.
Это я... прекрасный пажъ...
лось, что з д ѣ с ь кто-то есть...

мнѣ страшно... мнѣ почуди-

Не помню дальше... странная
сердцу законъ

непреложный...»

Алисканъ.
Б е з ъ сомнѣнія, Алиса.
его преподобіе.
Гадкій старикашка!

Сейчасъ

в ъ эту д в е р ь

алиса.

Чтб онъ вамъ с д ѣ л а л ъ ?
Алиса.

О н ъ покушался на мою честь... ахъ, Алисканъ, я теряю
сознаніе... я падаю.... помогите мнѣ...
Алисканъ.
Что же я могу с д ѣ л а т ь ? Жалуйтесь графу.

пѣсняі

„РадостьХтрадшье...

Помоги

вспомнить,

Алиса.

Алиса.

шмыгнуло

Алисканъ.

*•>

III.

Чѣмъ я могу вамъ помочь, госпожа, если даже докторъ
не помогаетъ.
Всѣ
б о л ! н о й

за

Д о к т о р ъ .

средства
Тѣмъ

Галленомъ

испробованы,

но

не

не менѣе, я продолжаю
и Гиппократомъ,

ланхоліей...

принесли

что болѣзнь

Изора.

облегченія

утверждать,

вслѣдъ

называется

ме-

w

О с т а в ь меня, докторъ, ты все равно ничего не поймешь.
Докторъ уходить.

Сердцу законъ непреложный...» любить и ждаты
Рад о с ^ Страданье...» да, и страданье - радость с ъ милымъі...
Не т а к ъ ли, Алиса?

А Л И С а — взглядывая н а Алискана.

Да, госпожа, мнѣ тоже кажется, что такъ.
изора.

изора.
Какая пѣсня?
Алисканъ.
Еспибъ зналъ я причину печали...

Тоска, тоска, Алиса!—Дай сюда шахматы!—Пажъ, пѣсню!
Алисканъ.
Спѣть вамъ сегодня пѣсню, которую
скомъ д в о р ѣ ?
Пой, что хочешь.

Я не знаю сама.
поютъ при Аррас-

Алисканъ.
Правда, не прежняя вы...
Что простой соловей для розы изъ розъ!...

изора.

изора.
А л и с к а н ъ—поетъ.

Д е н ь веселый, часъ блаженный,
Нѣжная весна.
Стукнулъ перстень драгоцѣнный
В ъ переплетъ окна.
Надъ долиной благовонной
Томный запахъ розъ...
Соловей т е б ѣ влюбленный

В ы опять надо мною смѣетесь...
Р а з в ѣ зналъ я фей, кромѣ в а с ъ ?
изора.
Что мнѣ в ъ льстивыхъ р ѣ ч а х ъ ?
Р а з в ѣ яркая бабочка я?
Г о р е к ъ мнѣ медъ твоихъ словъ!
Алиса.

алиса.
В а ш ъ ходъ, госпожа моя.
Изора—играетъ

алиса.
Опять задумались в ы ?
Томной пѣсни звуки такъ сладки...

Какъ сказать ты у м ѣ е ш ь красно!
В ѣ р н о , фея тебя научила
Объясняться в ъ любви!
Алисканъ.

Счастіе принесъ...
Аэлисъ, о, роза, внемли,
Внемли соловью...
В с ѣ отдамъ Святыя Земли
За любовь твою...

Ахъ!

изора.

Ш а х ъ королевѣ и королю!
королевой.

изора.
Слава Богу!
Довольно скучать н а д ъ игрой!—
Чѣмъ мнѣ, мой пажъ чернокудрый,
Горю помочь твоему?

Длисканъ.
Вспомните прежнія игрыі
Вспомните: только весной
Мы на полянѣ зеленой
В ъ пляскахъ безпечныхъ
Коротали легкую жизнь...
И з о р а.
Пажъ, не забудь: я—твоя госпожа!
Длиса.
Она больна, Длисканъ.

Дхъ... кто з н а е т ъ ? Вернется пора,
Можетъ быть, на зеленой полянѣ
Къ намъ вернется прежняя радость...
Нѣтъ!... Т е п е р ь — в с е постыло и дико...
Жизнь такая не я в ь и не сонъ!

у ХОД итъ.

Длисканъ.
Она положительно сходитъ с ъ ума...
Длиса.
Я думаю, это уже случилось... предпочесть вамъ... кого же?...
Длисканъ.
И намъ придется проскучать всю зиму...

И 3 О р а—напѣваетъ.

„Сердцу з а к о н ъ непреложный...
„ Радость-Страданье... "
Длисканъ.
В ы пѣсню твердите,
Которую пѣлъ кривляка наемный.
Изора.
Пусть!—Пѣсню онъ пѣлъ не свою...

Длиса.
В а м ъ грустно, прекрасный пажъ?
Длисканъ.
Она не придетъ сюда?
Длиса.
Нѣтъ, в ъ этотъ часъ, вы знаете, она всегда мечтаетъ... и
видитъ сны... В ъ этотъ ч а с ъ никто не придетъ сюда.
О б н и м а е т ъ Алискана.

Длисканъ.
Какой-нибудь жалкій р ы б а к ъ
Изъ чужой и дикой Бретани
Непонятную пѣсню сложилъ...
изора.
Пажъ, ты р е в н у е ш ь ? —
Успокойся... его я не знаю...—

СЦЕНД
Покои

IV.

Графа.

Графъ.
Клянусь святымъ Іаковомъ Кампостельскимъ, они приводить меня в ъ бѣшенство! Т ы з н а е ш ь , Оттонъ чуть дышитъ!

Бертранъ.

К а п е л л а н ъ.
В а ш а милость, ума не приложу, о чемъ вы волнуетесь.
Пошлите новый отрядъ рыцарей, и непокорные вилланы будутъ уничтожены.
графъ.
Давно ли бѣднягу Клари до полусмерти исколотили дубьемъ?

Епископу ихъ новому присягу
Принесъ онъ, a имѣнье роздалъ нищимъ...
Графъ.
Мошенникъ!—Вотъ, кто оскорбилъ Клари!
Бертранъ.

К а п е л л а н ъ.
У в а с ъ есть вассалы получше Оттона и Клари. Къ тому
же, говорятъ, графъ Симонъ Монфоръ уже идетъ изъ Парижа помочь намъ сломить еретиковъ...

графъ.

графъ.

Одна все это шайка!

Когда еще дойдетъ Монфоръ?..
Позвать Б е р т р а н а ! —

И мужичье с ъ дубьемъ, и сюзерены,
Входитъ Бертранъ.

Ну, какія вѣсти?
Плохія, в а ш а свѣтлость. Графъ Раймундъ
В ъ Тулузѣ войско снарядилъ...

И ихъ вассалы-оборванцы...

Но...

графъ.

графъ.
Убійца!
К а п е л л а н ъ.
къ тому же:

З а б ы в ш і е и Господа, и папу,

Бертранъ.

Бертранъ.

И грѣховодникъ,
законнаго сына...

Не думаю. Враги намъ эти люди,
Но все же чтутъ Евангелье они
И рыцарей чужихъ не убиваютъ
Исподтишка...

пять женъ—и ни одного

Молчи! Ты самъ, пожалуй, той же масти,
Какъ в с ѣ вы, неудачники и трусы,
Которыхъ выбиваютъ изъ с ѣ д л а
На первомъ же турнирѣ...
Б е р т р а н ъ .

В а ш а свѣтлость,

Бертранъ.

Монфоръ, сказали мнѣ, теперь в ъ Ліонѣ...

Подъ знамя ихъ всталъ Монсегюръ...

графъ.

графъ.
Сосѣдъ мой!

Ты думаешь, намъ этого довольно?

Г р а ф ъ.

Б е р т р а н ъ.
Говори!

В ы знаете, всегда г о т о в ь служить я
И госпожѣ моей, и вамъ...

К а п е л л а н ъ.
Isora, coniunx vestra, aliquantulum male sobria est.

Гр а фъ.
Что-жъ, Р ы ц а р ь —
Несчастіе! Хоть разъ намъ докажи,
Что рыцарь, а не трусъ ты.—Нынче ночью
Узнать ты ѣ д е ш ь , близко ли теперь
Симона доблестное войско!

Г p а ф ъ.
Ничего не понимаю! Говори по-человѣчески!
К а п е л л а н ъ.
Супруга вашей милости...

Б е р т р а н ъ.

Г

Ъду.

Моя жена!

Г р а ф ъ.
Да, приноси, смотри, получше вѣсти
И не накаркивай намъ новыхъ бѣдъ.—Ступай!

К а п е л л а н ъ.
На столѣ у ея постели лежитъ романъ о Флорѣ...

Б е р т р а н ъ уходить.

К а п е л л а н ъ.
Что вѣрно, то вѣрно! Это не рыцарь,
царскихъ перьяхъ...

а

ворона въ ры-

Г р а ф ъ.

Г р а фъ.
Что же изъ этого?
К а п е л л а н ъ.
И о Бланшефлёрѣ... вмѣсто молитвенника.

К а п е л л а н ъ.
Э, не безпокойтесь, ваша милость. Съ дьяволовыми ткачами мы сладимъ. Обратите лучше вниманіе на то, что дѣлается в ъ 3àMK%...
Измѣна?
Нѣтъ... но...

К а п е л л а н ъ.

А вы знаете,

что романы сочиняютъ враги Святой Церкви?

Почтенный духовникъ, у меня голова идетъ кругомъ...

Г р а фъ.

р а фъ.

Г р а фъ.
Крамольники!
К а п е л л а н ъ.
Ну да. Самозваннаго папу
ваш ихъ рыцарей.

чтутъ

А людей, которые

люди,
бьють

лятъ сочинители романовъ...
Г р а фъ.
Я говорилъ, что это все—одна шайка!

которые бьютъ
рыцарей, хва-

Алиса.

К а п е л л а н ъ.
И всему этому учить вашу супругу ея придворная дама...

Госпожа сильно скучаетъ днемъ, а по ночамъ

Г р а ф ъ.

Г р а ф ъ.

Прокпятіе! Еслибы я зналъ это прежде!

Чье имя?
Алиса.

К а п е л л а н ъ.
Спокойствіе, ваша милость. Она идетъ сюда. Разспросите
ее, не показывая вида, будто что-нибудь знаете.

я не могла разслышать... кажется, она бормочетъ: „Странникъ".
Г р а ф ъ.

Входить Алиса.

алиса.
В а ш а свѣтлость, госпожа моя больна...

„Странникъ"?
Алиса.
Т а к ъ зовутъ рыцаря... сочинителя пѣсни...

Г р а ф ъ.
Вотъ какъ! Давно это съ ней?
алиса.

К а п е л л а н ъ.
В о т ъ видите, ваша милость: романъ родить пѣсню, пѣсня
родить рыцаря, а рыцарь родить...

Сегодня съ утра она не принимаетъ пищи...
К а п е л л а н ъ.
Слышите, ваша милость...
Г р а ф ъ.
В ы звали доктора?
алиса.
Докторъ сказалъ, что болѣзнь происходить отъ меланхоліи; а тамъ, гдѣ избытокъ меланхоліи, тѣло испорчено, и
легко лишиться разсудка...
Г р а фъ.
Помоги намъ, Святой Іаковъ!

мечется,

кусаетъ подушки и твердить чье-то имя...

Алиса.
Госпожа не можегъ забыть пѣсни с ъ тѣхъ поръ, какъ у
насъ пѣли жонглеры...
Г р а ф ъ.
О чемъ тамъ поется?
К а п е л л а н ъ.
Это извѣстно заранѣе: о соловьѣ и о розѣ.
Алиса.
Нѣтъ, о розѣ и о соловьѣ тамъ нѣтъ ни слова. Я совсѣмъ
не понимаю пѣсни, хотя госпожа не разъ повторяла ее...

графъ.

Графъ.
В ъ такомъ спучаѣ, можетъ быть, она сошла с ъ ума!

Святой Іаковъ, я самъ лишаюсь разсудка! Святой

отецъ,

что теперь дѣлать?
К а п е л л а н ъ .

Алиса.
Положитесь

Мнѣ самой приходило это на умъ, ваша свѣтлость.

на меня, в а ш а милость, я д а м ъ в а м ъ

добрый

совѣтъ...

графъ.

Д о к т о р ъ .

Измѣнники! Позвать сюда доктора!
Входитъ докторъ.

Чтб съ моей женой?

Idem—melancholia

régnât...

графъ.
Докторъ.

Докторъ, ты дождешься

Melancholia régnât...
графъ.
Тысяча проклятій! Они
дѣло касается моей жены!

всѣ

говорятъ

по-латыни,

когда

висѣлицы!

СЦЕНА

V.

Покои Изоры.

Д о к т о р ъ .

Алиса.

Ваша милость, супруга ваша подвержена меланхоліи, которая холодна, суха и горька. Царство меланхоліи длится
отъ августовскихъ до февральскихъ идъ.

Госпожа, будьте осторожнѣй, ради Бога. Графъ встревоженъ; онъ, кажется, догадывается, за нами подсматриваютъ.
В а ш а болѣзнь—зимняя скука, не болѣе.

Графъ.

И з о pa.

Святой Іаковъ! Да в ѣ д ь февраль уже на дворѣ!
Докторъ.

Ничего не подѣлаешь, придется еще подождать, ваша
милость. Скоро начнетъ прибывать кровь; а когда крови
накопится слишкомъ много, мы выпустимъ ее черезъ носъ,
какъ учатъ древніе мудрецы Галленъ и Гиппократъ...
Капелланъ.
Здѣсь скрывается иносказаніе...

Нѣтъ, въ сердцѣ моемъ—весна.
Но за семнадцатой этой весной
В ъ сердце повѣялъ мнѣ холодъ сырой,
Точно туманомъ дохнулъ
Яблони стволъ за окномъ...
Видишь, старыя, черныя вѣтви
В ъ небѣ дождливомъ, какъ крестъ...
Сердце, какъ яблоня, плачетъ...
„Радость-Страданье...
„Сердцу законъ непреложный"...

алиса.
Все это вамъ набормоталъ Рыцарь-Несчастье.
весна возвратить вамъ здоровье и радость...

Повѣрьте,

И въ ушахъ—этотъ вѣчный напѣвъ:
„ Радость-Страданье... "
Нѣтъ, не могу повторить!..
Алиса.

изора.
Слушай, Алиса!
Нынѣшней ночью
Странный приснился мнѣ сонъ...
Будто, сплю я въ лунномъ лучѣ
И слышу, какъ плещется море,
И запахомъ смоль незнакомыхъ
Воздухъ кругомъ напоенъ...
Внезапно, изъ-подъ земли,
Словно изъ темнаго гроба,
Всталъ предо мною невѣдомый рыцарь...
Кудри, свѣтлѣе льна,
Разсыпались по плечамъ...
Сердце такъ бьется, такъ бьется...
И упавъ на колѣни, въ восторгѣ
Я вскричала:—Невѣдомый гость!
— Имя свое назови!..
Онъ безотвѣтенъ...
Прикоснуться къ нему не смѣю,
Но странно и сладко молиться ему!
И черная роза—чернѣе крови—
Горитъ на свѣтлой груди...
— Странникъ! Странникъ! вскрикнула я...
Слышу странный звонъ, вижу свѣтъ,
И очнулась въ слезахъ...
А въ ушахъ—тотъ самый напѣвъ,
Но иначе, чѣмъ пѣлъ жонглеръ...
Видѣла ты, что подушку мою
Я зубами рвала!
И рубашку рвала на плечѣ!
Слышишь ты, какъ сердце стучитъ...

Тише, во имя в с ѣ х ъ святыхъ! Здѣсь кто-то есть...
Капелланъ—открывая

дверь.

Т а к ъ вотъ какіе сны вамъ снятсяі Все передамъ графуі
Вамъ хватитъ времени на чтеніе романовъ въ Круглой Б а ш н ѣ !
Уходить.

Изора.
Что онъ сказалъ?
Алиса.
О н ъ грозилъ заточеньемъ...
изора.
Святой Видіанъ! Что дѣлать теперь?
Алиса.
Не знаю... ждать... покориться...
изора.
Проклятіе!—Я разорву имъ с е р д ц е ! - Н е д а р о м ъ въ сердцѣ
матери моей течетъ испанская кровь!
Алиса.
Госпожа, тише... кто-то подъ окномъ...
И з о р а — смотритъ ВЪ о к н о .

Бертранъ!..—Рыцарь! Войдите! Осторожнѣй!

А л и с а—плачетъ.
Чему поможетъ этотъ уродъ... несчастныя мы...
Б е р т р а н ъ—входить.
Госпожа, чѣмъ могу вамъ служить?
И з о р а — вкрадчиво.
В ы исполнить могли бы
Порученье, рыцарь, мое?
Б е р т р а н ъ — удивленный.
Госпожа, все, что въ силахъ моихъ...
Приказанья жду я, не просьбы...
Но смогу ли?
Графъ на с ѣ в е р ъ послалъ меня...
изора.

На сѣверъ!

Бертранъ.

Изора.
Вы—сторожъ зёмка.
Знаете круглую башню?
Бертранъ.
Знаю давно.
„Башней Вдовы Неутѣшной" зовется она.
изора.
Есть тамъ ходъ потайной?
Бертранъ.
Есть! В ъ углу, прикрытый плитой...
Для вылазки былъ онъ когда-то пробить..
изора.
Дальше!
Дорогъ мнѣ каждый мигъ!
Есть рыцарь... есть пѣсня...
Пѣсня мнѣ спать не даетъ...
Бертранъ.

Да. Сегодня въ ночь.
изора.
О!.. Рыцарь! Вы преданы мнѣ?
Бертранъ.
Напрасный вопросъ...
изора.
Время не терпитъ!
Мнѣ заточенье грозитъ...
Бертранъ.
Не терзайте сердца
Признаньемъ жестокимъ...

Госпожа, я знаю ту пѣсню!
изора.
Знаете вы!
В ы должны мнѣ пѣвца отыскать,
Хотя бы пришлось
В с ѣ страны снѣговъ и тумановъ пройти!
„Странникъ"—имя ему...
Черною розой отмѣчена грудь...
Такъ открылось мнѣ въ вѣщемъ снѣ!
Бертранъ.
Госпожа! Порученье ваше
Похоже на дѣтскую сказку...

Но—недаромъ жизнь сурова со мной:
Знаю, въ дѣтскихъ снахъ
Больше правды, чѣмъ думаютъ люди!
Погибну, или исполню:
Странникъ будетъ у васъ!

Б е р т р а н
Имя

не с м ѣ ю

сказать...

Изора.
Я приказать вамъ могу...

И з о р а.
Клянитесь теперь молчанье хранить
Обо всемъ, что сказано здѣсь!

Б е р т р а н ъ.
Отпустите въ далекій путь...
И 3 о р а—лукаво.

Б е р т р а н ъ.
Чѣмъ клясться?...
Надо ли клятвъ?...
Я клялся бы розой,—
В ы — к р а ш е всѣхъ розъ...
И 3 О р а—удивленная.

О! И вы учились учтивымъ словамъ?—
Нѣтъ, большимъ клянитесь!
Б е р т р а н ъ.

Нѣтъ, нѣтъ... только имя одно...

Бертранъ преклоняетъ колѣно.

Встань, Бертранъ, мой вѣрный вассалъ!
Теперь—я в ѣ р ю тебѣ.
к

Клянйтесь, клянйтесь!

Отходить отъ него.

г

О, какъ сильна и прекрасна любовь!
Даже этой породѣ,
Низкой, смѣшной и ничтожной
Рыцаря вѣрность даетъ...

Большихъ клятвъ не смѣетъ
Бѣдный рыцарь давать...
И з о р а—жестоко.

Б е р т р а н ъ — п р о себя.

Ну, уродъ несчастный!
Ступай, не жди, не надѣйся.
Страсти чужой послужи.
Входить Г р а ф ъ ,

Б е р т р а н ъ.
Клянусь, что живымъ не вернусь,
Если Рыцаря я не найду!...
Вѣчной вѣрностью Дамѣ клянусь!
И 3 О р а — с ъ любопытствомъ.

Рыцарь, кто ваша Дама?

ъ.

грохоча ржавымъ ключомъ.

Г р а ф ъ.
Ни слова, измѣнница! Я знаю все!
Зачѣмъ ты здѣсь?
Алиса.
В а ш а свѣтлость, онъ самъ ворвался сюда!..

Бертрану.

Графъ.
Негодяй! Я убилъ бы тебя на мѣстѣ, еслибъ ты не былъ
такъ жалокъі Уродъ! Собака!—Какой прекрасный вкусъ для
придворной дамы!..

твои будутъ такъ же плохи,—не сносить тебѣ головы! Если же
ты привезешь мнѣ доброе о графѣ Монфорѣ,—я прощу тебя,
Рыцарь-Несчастье!
Уходить в с л ѣ д ъ Изорѣ.

Бертранъ.

алиса.
В а ш а свѣтлость...

Прекрасная обманщица!
Пускай умру, я долженъ ей помочь.
Что-бъ ни было—впередъ!—На сѣверъ, въ ночь!

Графъ.
Молчите! Низкая тварь! Вотъ чѣмъ занимаетесь вы, вмѣсто
того, чтобы слѣдить за нею! Вы раздѣлите участь вашей госпожи!
Изорѣ:

Или вы хотите вернуться въ свои Толозанскія Муки? За
в с ѣ заботы вы платите мнѣ золотомъ Тулузы!
изора.
Мой повелитель, я послушна вамъ.
графъ.
Вы поняли, что спорить со мной безполезно! Сейчасъ, не
медля,—въ Башню Неутѣшной Вдовы! И, да поможетъ вамъ
исправиться Святой Іаковъ Кампостельскій!—Ступайте!
Изора и Алиса уходятъ.

А ты, несчастный уродъ, умѣешь только каркать, какъ
ворона, и приставать къ придворнымъ дамамъ! Ты з а б ы л ъ ,
можетъ быть, мое порученье!
Бертранъ.
Я ѣду, какъ вы сказали, сегодня въ ночь.
Графъ.
Все узнай! Я буду ждать мѣсяцъ, два мѣсяца! Если вѣсти

Уходить.

Б ы л ъ рыцарь, теперь—ты! Я думалъ, это мой голосъ раздается въ скалахъ. Или ты призракъ?
Г а э т а н ъ.
Ты кричишь на меня, однако, поешь мою пѣсню.
рыбакъ.

ДЪЙСТВІЕ ВТОРОЕ.
СЦЕНА

Какую твою пѣсню? Сумасшедшій ты, что ли? Эту пѣсню
поютъ и въ Плузео, и въ Плувенекѣ, и у насъ, въ Плугерно.

I.

Б е р т р а н ъ — н а конѣ.

Куда я заѣхалъ? Снѣгъ спѣпитъ глаза, вѣтеръ свиститъ
въ уши! Безумецъ! Все равно—впередъ, усталый конь!
Скрывается за камнемъ.

Г а э т а н ъ.
A гдѣ былъ городъ Кэръ-Исъ?
рыбакъ.
Да, говорятъ, здѣсь неподалеку. Видишь ту кучу камней
на берегу?
Г а э т а н ъ.

Г а э т а н ъ—поетъ.

Не в ѣ р ь безумію любви!
За радостью—страданье!
За радостью—страданье!
Р ы б а к ъ—поетъ.

Не спи, король, не спи, Граллонъ,
Твой городъ въ воду погружонъ!
Кэръ-Исъ лежитъ^на днѣ морей,
Проклятье дочери твоей!
Г а э т а н ъ.

Проклятье дочери твоей!
Эй, рыбакъ!
Рыбакъ.
Съ нами крестная сила! За снѣгомъ ничего не разобрать!

Вижу. Впереди—левъ, потомъ—конь...
рыбакъ.
Никакого тамъ нѣтъ коня, а просто —камни, и в ъ камняхъ—заводь. Туда лѣтомъ заплываютъ самые жирные крабы.
Вотъ тамъ, говорятъ, и ходить каждый сочельникъ святой
Гвеннолэ.—А тебя откуда Б о г ъ принесъ?
Г а э т а н ъ.
Я—изъ Трауменека.
рыбакъ.
Трауменека?—Не слыхалъ что-то.
Г а э т а н ъ.
В ѣ д ь здѣсь недалеко Абервракъ?

Б ы л ъ рыцарь, теперь—ты! Я думалъ, это мой голосъ раздается въ скалахъ. Или ты призракъ?
Г а э т а н ъ.
Ты кричишь на меня, однако, поешь мою пѣсню.
рыбакъ.

ДЪЙСТВІЕ ВТОРОЕ.
СЦЕНА

Какую твою пѣсню? Сумасшедшій ты, что ли? Эту пѣсню
поютъ и въ Плузео, и въ Плувенекѣ, и у насъ, въ Плугерно.

I.

Б е р т р а н ъ — н а конѣ.

Куда я заѣхалъ? Снѣгь слѣпитъ глаза, вѣтеръ свиститъ
въ уши! Безумецъ! Все равно—впередъ, усталый конь!
Скрывается за камнемъ.

Г а э т а н ъ.
A гдѣ былъ городъ Кэръ-Исъ?
рыбакъ.
Да, говорятъ, здѣсь неподалеку. Видишь ту кучу камней
на берегу?
Г а э т а н ъ.

Г а э т а н ъ—поеть.
Не вѣрь безумію любви!
За радостью—страданье!
За радостью—страданье!
Р ы б а к ъ—поегь.
Не спи, король, не спи, Граллонъ,
Твой городъ въ воду погружонъ!
Кэръ-Исъ лежитъ^на днѣ морей,
Проклятье дочери твоей!
Г а э т а н ъ.
Проклятье дочери твоей!
Эй, рыбакъ!
Рыбакъ.
Съ нами крестная сила! За снѣгомъ ничего не разобрать!

Вижу. Впереди—левъ, потомъ—конь...
рыбакъ.
Никакого тамъ нѣтъ коня, а просто —камни, и въ камняхъ—заводь. Туда лѣтомъ заплываютъ самые жирные крабы.
Вотъ тамъ, говорятъ, и ходить каждый сочельникъ святой
Гвеннолэ.—А тебя откуда Богъ принесъ?

Я—изъ Трауменека.

Г а э т а н ъ.
рыбакъ.

Трауменека?—Не слыхалъ что-то.
Г а э т а н ъ.
Вѣдь здѣсь недалеко Абервракъ?

Рыбакъ.

рыбакъ.

Г а э т а н ъ.

Съ нами крестная сила! Не подумайте, сеньёръ, что я —
въ насмѣшку, мало ли чего у насъ...

Ну, да, монастырь...
Такъ, мимо монастырскаго сада — къ колодцу,
лодца—въ гору, до первыхъ домовъ Ландеда...

отъ коЭто правда, рыбакъ.
дается не для забавы...

рыбакъ.
Кто же не знаетъ Ландеда!
ходимъ...
Поверни,

Мы

всѣ

туда на праздникъ

Г а э т а н ъ.
не доходя

до

церкви,

налѣво,

полемъ,

Г а э т а н ъ.

рыбакъ.
Крестъ на груди, а я-то и не разобралъ сразу... Конечно,
господинъ, для богатыхъ людей законъ не писанъ...

тамъ

скоро и будетъ Трауменекъ.

У меня—крестъ на груди, а крестъ

Б е р т р а н

ъ—возвращается.

Опять тотъ же камень!—Кто тамъ! Эй, бродяга?

рыбакъ.
Гаэтанъ.

Этотъ здмокъ называется—Трауменекъ?
Г а э т а нъ.
Ну, разумѣется, да.
рыбакъ.
Такъ это—Трауменекъ...

И чудакъ же, должно быть, та-

мошній сеньёръ!
Г а э т а н ъ.

рыбакъ.
Не я одинъ, в с ѣ такъ; онъ, говорятъ, самъ пасетъ свое
стадо; а стадо у него, всего-навсего, три пѣтуха. Живетъ
бѣдно, должно быть скупой. Другіе рыцари пируютъ и дерутся на турнирахъ, а этотъ, знай, бродитъ, да разсказываетъ
сказки... А ты чѣмъ тамъ занимаешься?
Г а э т а н ъ.
нека.

Рыцарь.
А я—сеньёръ.

Бертранъ.
Гаэтанъ.

Бертранъ.
Ты что-то не похожъ на сеньёра.

Почему ты думаешь?

Признаться, рыбакъ,

Не кричи зря на людей. Самъ ты кто?

в ѣ д ь это я и есть сеньёръ Трауме-

Гаэтанъ.
Я докажу тебѣ, что это правда! Берись за мечъ!
Сражаются.

Р ы б а к ъ—убѣгая.
Спаси, Господи! Эти рыцари вѣчно дерутся!
Бертранъ.
Плохо ты бьешься, сеньёръ!
рублю тебѣ голову!

Проси пощады, или я от-

Г а э т а н ъ—снимая шлемъ.
Прошу пощады. Ты видишь, я старъ.
Бертранъ.

.

Не стоило мнѣ тупить свой мечъ, старикъ!—Обѣщай исполнить то, о чемъ я тебя попрошу.
Гаэтанъ.
Ты нравишься мнѣ, и я исполню, что ты попросишь. Не
откажись отдохнуть у меня въ Трауменекѣ.

Гаэтанъ.

Вонъ тамъ, в ъ этихъ черныхъ камняхъ...
Слушай дальше: проклятіе ей!
За то же святой Гвеннолэ
Превратилъ ее в ъ фею морскую...
И, когда шумитъ океанъ,
Влажнымъ гребнемъ ч е ш е т ъ злая Моргана
Золото блѣдныхъ кудрей...
Она поетъ, но голосъ ея
Печаленъ, какъ плескъ волны...
Бертранъ.

Бертранъ.
Спасибо. Я не усталъ,
пути.

но конь мой усталъ отъ£долгаго

СЦЕНА

II.

Д в о р ъ Трауменека.

Гаэтанъ.

...И старый король уснулъ.
Тогда коварная дочь,
У к р а в ъ потихоньку ключи,
Открыла любовнику дверь...
Но дверь в ъ плотинѣ была,
Хлынулъ в ъ нее океанъ...
Такъ утонулъ Кэръ-Исъ,
И старый король погибъ...
Бертранъ.
Г д ѣ же былъ этотъ городъ Кэръ-Исъ?

Странный ты человѣкъі
О сиренахъ, о короляхъ,
О городахъ подводныхъ
Много ты мнѣ разсказалъ!
Но не знаю, кто же ты самъ?
Не думалъ я, когда бился с ъ тобой,
Что подъ шлемомъ твоимъ
Серебрятся кудри сѣдыя.
Правда, ты слабъ,
Но, какъ мальчикъ дерзкій, ты бьешься,
Правда, бѣла у тебя голова,
Но звончѣе рога твой голосъ,
Какъ у юноши взоръ твой горитъ!
Гаэтанъ.
Не думалъ и я, что въ твоихъ
Т а к ъ много прядей сѣдыхъ!
Вѣрно, ты жизнью обиженъ?
Но, хоть голосъ твой
Глухъ и печаленъ,
Ликъ твой, добрый мой гость,
Несказанно нравится мнѣ!

волосахъ

Бертранъ.
Спасибо за ласку!
Да, правда, нужда и горе
В ъ жизни достались мнѣ.
Тѣмъ нѣжнѣе сердца коснулось
Доброе слово твое.
Я — Б е р т р а н ъ изъ Тулузы.
Ни о чемъ не напомнить тебѣ
Это темное имя.
Ты же, вѣрно, богатъ былъ и знатенъ?
По рѣчамъ и осанкѣ—ты рыцарь...
Вѣрно, Гробъ защищалъ ты Господень?
В ы ц в ѣ л ъ крестъ на груди у тебя...
Г а э т а н ъ.
Нѣтъ, я тоже рыцарь безвѣстный
И не плавалъ я в ъ Землю Святую,
Хоть похожъ на странника я...
Что ты смотришь такъ пристально, другъ?
Бертранъ.
Назови мнѣ имя твое.
Г а э т а н ъ.
Гаэтаномъ зовусь я.
Изъ Арморики милой я родомъ...
Видишь, вотъ—всѣ владѣнья мои:
Чуть заря, у меня в ъ Трауменекѣ
Начинаютъ пѣть пѣтухи...
И другіе—тамъ, за холмами,
И еще, и еще... и послѣднимъ
Запоетъ монастырскій пѣтухъ...
А я, пробудясь съ пѣтухами,
Слышу, какъ сквозь туманъ родимый
Сѣетъ прохладный дождь,

И шумный зоветъ океанъ...
Снова дрогнули брови твои!..
Бертранъ.
Чуднымъ словамъ твоимъ внемля,
Вспомнилъ я дѣло одно...
Что же, с е н ь ё р ъ Трауменека,
Давай, разскажемъ другъ другу
О жизни нашей... Союзъ,
Заключенный въ звонѣ мечей,
Словомъ мы крѣпче скрѣпимъ!
Г а э т а н ъ.
Больше, чѣмъ другомъ,
Братомъ твоимъ
Назваться хочу!
Начинай ты первымъ разсказъ!
Бертранъ.
Гаэтанъ, печальна
Будетъ повѣсть моя.
Сыномъ простого ткача изъ Тулузы,
Съ малыхъ лѣтъ я на службу попалъ.
И за долгую службу въ зёмкѣ
Графъ меня опоясалъ мечомъ...
Однажды, во время турнира,
Подлымъ ударомъ плохого бойца
Выбитъ я б ы л ъ изъ сѣдла...
Великанъ неуклюжій съ дельфиномъ въ гербѣ
Наступилъ мнѣ ногою на грудь...
.Но махнула платкомъ госпожа —
И пощадили меня...
О, какъ горѣлъ я стыдомъ и гнѣвомъ!
Какъ умолялъ я мнѣ сердце пронзить!
Но жизнь оставили подлые мнѣ...

Г а э т а н ъ.
Низкое времяі
Рыцарей лучшихъ не цѣнятъі
Бертранъ.
Никто с ъ той поры не д а е т ъ мнѣ проходу,
В с ѣ мнѣ смѣются в ъ лицо...
И она смѣется, я знаю,
В ъ своемъ высокомъ окнѣ...
Но привѣтъ, или т ѣ н ь привѣта,
Видѣлъ я отъ нея одной...
Какъ травка отъ розы, д а л е к ъ отъ нея я...
Да и можетъ ли рыцаря умъ
Проникнуть въ тайну женской души!
Г а э т а н ъ.
Печаленъ, братъ, твой разсказъ...
Глупые, злые люди!..
Самъ я сейчасъ испыталъ
Пламень ударовъ твоихъ! —
Какъ заѣхалъ ты къ намъ, скажи...
Бертранъ.
Два порученья есть у меня:
Долженъ узнать я, скоро-ль Монфоръ
Намъ поможетъ возстанье смирить...
Г а э т а нъ.
И у насъ говорятъ о Монфорѣ,
Но, если-бъ они и позвали меня,
Я подъ ихъ орифламму не встану...
Бертранъ.
Братъ, значить ты вѣришь,
Что въ жилахъ у насъ

Одна—святая, французская кровь?..
Жестокій Монфоръ тѣмъ самымъ мечомъ,
Которымъ н е в ѣ р н ы х ъ рубилъ,
Братскую кровь проливаетъ...
Подъ чье же ты знамя пойдешь?
Г а э т а н ъ.
Знамени нѣтъ для меня.
Я останусь одинъ.
Бертранъ.
Т е б ѣ легко говорить.
А я, в ѣ д ь , на службѣ... Что я могу,
Пышнаго зёмка сторожъ несчастный!
Лишь самъ не участвую я
В ъ охотахъ на нищихъ крестьянъ...
Г а э т а н ъ.
Т ы долженъ покинуть тотъ край!
Бертранъ.
Покинуть! Нѣтъ, ты не понялъ меня!
Я, к а к ъ ты, не в ѣ р ю в ъ новый походъ,
Мечъ Монфора—не в ъ Божьей Рукѣ...
Но р а з в ѣ могу измѣнить,
Чему всю жизнь я служилъ?
Измѣна—даже неправдѣ —
В с е измѣной зовется она!
Я тамъ умру, гдѣ сердце осталось!
Недаромъ „Несчастнымъ" прозвали меня!
Г а э т а н ъ.
Службой связанъ ты, бѣдный?
Тяжки, должно быть,
Цѣпи земныя...

Я ихъ не носилъ никогда...
Т а к ъ же ли трудно другое твое порученье?
Бертранъ.
Пусть напрасно з а ѣ х а л ъ я в ъ ваши туманы,
Съ Толозанской дороги свернувъ! —
Рыцаря долгъ
Тайну Дамы свято хранить.
Я не отвѣчу тебѣ.

Отошла отъ моей колыбели...
Фея—младенца меня
Унесла в ъ свой чертогъ озерной
И в ъ туманномъ плѣну воспитала...
И в ѣ н к о м ъ изъ розовыхъ розъ
Украсила кудри мои...
Бертранъ.
Ты мнѣ сказки опять говоришь...

Г а э т а н ъ .

Непонятны мнѣ рѣчи твои...

гаэтанъ.
Р а з в ѣ в ъ с к а з к ѣ не можетъ быть п р а в д ы ?

Бертранъ.
Нетерпѣньемъ горю я
В ы с л у ш а т ь повѣсть твою!
Странное чувство
Твой взоръ и твой голосъ
Рождаютъ во мнѣ!
Не в ѣ р ю въ предчувствія я,
Но сдается,
Что посланъ ты мнѣ
В ъ награду за долгій путь!
Г а э т а н ъ .

Слушай!—Я старъ,
И жизнь одинока моя,
Но трижды прекрасна жизнь!

Бертранъ.
И трижды превратна она!

Бертранъ.
Да, правда въ сказкахъ б ы в а е т ъ под іасъ...
Прости, мой разумъ б ѣ д е н ъ и простъ...
В ѣ р н о , есть в ъ твоихъ странныхъ р ѣ ч а х ъ
Скрытый, неясный мнѣ смыслъ...
Дальше, прошу тебя...
гаэтанъ.
Слушай дальше!
Рыцаремъ стать я хотѣлъ...
Ф е я долго в ъ объятьяхъ сжимала меня
И, покрывъ волосами, плакала долго...
Не знаю, о чемъ
Гадала надъ прялкой своей...
И сказала: „Иди теперь
„ В ъ міръ дождливый,
„ В ъ міръ туманный...
„Туда пряжа Парки ведетъ"...

Г а э т а н ъ .

В о з л ѣ синяго озера юная мать
В е ч е р о м ъ позднимъ, в ъ туманѣ

Б е р т р а н

Куда пряжа Парки ведетъ?

ъ—вслушиваясь.

гаэтанъ.
И еще сказала она:
„Міра восторгъ безпредѣльный
„ В ъ сердце твое я вложу!
„Пѣснямъ внимай океана,
„ В ъ алыя зори глядись!
„Людямъ будешь ты зовомъ безцѣльнымъ!
„ Б ы т ь можетъ, тронешь ты
„Сердце д ѣ в ы земной,
„Но никѣмъ не тронется
„Сердце твое...
„Оно—во власти моей...
„Странникомъ в ъ мірѣ ты будешь!
„ В ъ этомъ—твое назначенье,
„Радость-Страданье твое!

гаэтанъ.
Все ты, Бертранъ, мнѣ не вѣришь!
Да, рыбаки и жонглеры
Всюду поютъ мои пѣсни,
Пѣсни о жизни моей...
Бертранъ.
Чудно мнѣ вѣрить!
Б р е д ъ или явь?
Свѣтлая радость
Наполнила сердце...
Ты эту пѣсню сложилъ?
гаэтанъ.
Эту—и много другихъ!

Бертранъ.
„ Радость-Страданье!"
Что это значить?
гаэтанъ.
„Сердцу—законъ непреложный",
Т а к ъ говорила она,
И в ъ слезахъ повторяла:
„Путь твой грядущій—скитанье!
„Что тебя ждетъ впереди?
„Мѣть свои крѣпкія латы
„Знакомъ креста на груди!"
Грудь я крестомъ отмѣтилъ,
И в ъ міръ туманный пришелъ...
Бертранъ.
Постой!
Вѣрить сказкамъ
Я не умѣю!
Разсказъ твой на пѣсню похожъ!

Бертранъ.
Ты—Странникъ?
гаэтанъ.
Т а к ъ Фея меня назвала...
Бертранъ.
Ты мнѣ дороже сокровищъ міра!
Жизни дороже мнѣ братъ!
Тебя, тебя одного
В ъ снѣжныхъ туманахъ ищу! —
Очнись, несчастный Бертранъ!
Яркій твой бредъ
Съ правдою жизни жестокой несхожъ!..
гаэтанъ.
Если ты счастливь,
О чемъ же ты плачешь,
Милый мой гость?

Бертранъ.

гаэтанъ.

Прости, прости меня, другъ!
Слишкомъ жизнь унижала меня,
Я и радость встрѣчаю слезами!..
Первая радость, что встрѣтилъ тебя,
Кого и въ мірѣ не думалъ найти!
Радость вторая—прости за нее —
Вижу—не юноша ты:
Лучше услышитъ пѣсню Изора,
Не смущаясь низкой мужскою красой,
Свято внемля пѣснѣ одной!

Теперь ты видишь,
Какъ розы заиграли на волнахъ?
Бертранъ.
Да, это солнце всходить за туманомъ.
гаэтанъ.
Нѣтъ! то сирены злобной чешуя...
Моргана мчится по волнамъ... Смотри:
Надъ нею крестъ заноситъ Гвеннолэ!
Бертранъ.

СЦЕНА

II!.

Туманъ опять сгустился.

Б е р е г ъ океана.
Гаэтанъ и Б е р т р а н ъ на коняхъ.

Г а э т а н ъ.
Теперь—подводный городъ недалеко.
Ты слышишь звонъ колоколовъ?
Бертранъ.
Я слышу,
Какъ море шумное поетъ.
гаэтанъ.
А видишь,
Сѣдая риза Гвеннолэ несется
Надъ моремъ?
Бертранъ.
Вижу, какъ сѣдой туманъ
Расходится.

гаэтанъ.
Слышишь,
Сирена вѣроломная поетъ...

стоны?

Бертранъ.
Я слышу только волнъ печальный голосъ.
Не медли, другъ! Черезъ туманъ—впередъ!

Жгутъ, избиваютъ жителей. „Всѣхъ рѣжьте!"
Сказалъ легатъ: „Господь своихъ узнаетъ!"
Г р а ф ъ.
Т а к ъ имъ и надо! Молодцы! Теперь
Монфоръ недалеко!
Бертранъ.
На Толозанской

ДЪЙСТВІЕ ТРЕТЬЕ.
СЦЕНА

Г р а ф ъ.

I.

Т а к ъ . Бертранъ!
Т ы хорошо исполнилъ порученье!
Проси награды! Я тебя прощаю!

Покои Графа.

Гр а фъ.
Итакъ, своими видѣлъ ты глазами
Войска его святѣйшества?

Бертранъ.
Могу ли я просить не о с е б ѣ ?
Г р а ф ъ.

Бертранъ.
Да, видѣлъ.

Проси, что хочешь!
Бертранъ.

Г р а ф ъ.
И орифламму славную Монфора?
Бертранъ.
Да. В ъ красномъ п о л ѣ — л е в ъ изъ серебра.
Хвостъ с ъ четырьмя кистями. В с ѣ четыре
Захвачены узломъ.
Г р а ф ъ.

Дорогѣ, ваша свѣтлость.

Святой Іаковъ!

В а ш а свѣтлость! Завтра
Наступитъ май. У насъ во всей округѣ
Привыкли пѣснями встрѣчать весну.
Отмѣтьте же и вы священный праздникъ...
Гр а фъ.
Къ чему ты гнешь? Я самъ объ этомъ думалъ!
Бертранъ.

Хвала тебѣ!
Бертранъ.
Они теперь въ Б е з ь е .

Со мной жонглеръ пріѣхалъ, ваша свѣтлость,
Онъ пѣсни новыя привезъ с ъ собой...

Г р а ф ъ.

Д о к т о ръ.

Да ты развеселить насъ всѣхъ задумалъ?
Послушаемъ, охотникъ я до пѣсенъ!
Бертранъ.

A видѣлъ ты, что у него на г о л о в ѣ ? — К а к ъ у чорта на
картинкѣ. Д в а мѣсяца не стригся. Когда улыбается, скалить
зубы по-собачьи. Никому не вѣритъ, кромѣ его преподобія.
А между нами говоря, святой отецъ...

Освободите юную графиню,
Которая томится в ъ башнѣ...

П о в а р ъ.
Потише, потише, з д ѣ с ь и у стѣнъ есть уши.—Да замолчите ли вы, сорванцы!—Ну, готово теперь, чтб е щ е ?

Г р а ф ъ.
Что?—

До кторъ.

Ты о моей супругѣ говоришь?
Бертранъ.

Теперь подсыпь немного ивовой коры...

В ы обѣщали...

К а п е л л а н ъ—входить.
Г р а ф ъ.

Да,—и обѣщаній
Я не беру н а з а д ъ . — С ъ чего т е б ѣ взбрело
Просить объ этомъ?

Святители, какой пирогъ! Для кого ж е это?
П о в а р ъ.
Для ея свѣтлости, графини Изоры.
К а п е л л а н ъ.

Бертранъ.
Первый день весенній,
В ы знаете, онъ первый года день.
Т а к ъ пусть его не омрачаетъ тѣнь.

Постой, постой... Ты что з д ѣ с ь толчешься, докторъ?
Д о к т о р ъ.
Немного salix alba... отъ меланхоліи...

СЦЕНА
Кухня

3éMKa.

Поварята

II.
безобразничаютъ.

К а п е л л а н ъ.
Это—ядъ?
докторъ.
Простое слабительное, ваше преподобіе..

П Ов а ръ.
Онъ, говорятъ, такъ и спитъ—съ ключемъ отъ башни.
Съ тѣхъ поръ никому у насъ нельзя громко слова сказать.

К а п е л л а н ъ.
Дай-ка мнѣ отвѣдать.

А л и с к а н ъ—входя.
В а ш е преподобіе, я ищу васъ всюду.
К а п е л л анъ—жуя.

Докторъ.
А ты прибавилъ коры?
Капелланъ.
Закрывай блюдо и неси за мной.

Что вамъ отъ меня надо, молодой человѣкъ?
Алисканъ.

СЦЕНА

Сегодня я встаю на ночную стражу...
Незамѣтно суетъ повару записку.

Б а ш н я Неутѣшной В д о в ы .

Записку въ пирогъ, получишь червонецъ.
Капелланъ.
А приняли вы очистительную ванну?
Алисканъ.
Принялъ, ваше преподобіе.
Капелланъ.
А сколько времени вы постились?
Алисканъ.
Два мѣсяца, ваше преподобіе.
Капелланъ.
Идите въ капеллу, молодой человѣкъ; завтра, за обѣдней
мы посвятимъ в а с ъ въ рыцари.
Алисканъ.
Я готовъ.
П о в а р ъ.
Готово, ваше преподобіе.

III.

изора.
Боже Милосердый! Легче быть рабыней у армянина,
лучше таскать камни и бревна!—Алиса! Подойди сюда!
Алиса.
Что вамъ угодно, госпожа?
изора.
Я умираю съ тоски, Алиса.
Алиса.
Терпите.

Ярость

любого дракона

можно

смягчить кро-

тостью.
изора.
Всѣ

твои утѣшенія я знаю наизусть.

Давай, поиграемъ

лучше.
алиса.
В ъ шахматы, или въ шашки?
изора.
Нѣтъ, представь себѣ: я слушаю мессу, а онъ переодѣлся

клеркомъ; в ъ церкви темно... негодяй слѣдитъ за мною...
Клеркъ подходитъ с ъ молитвенникомъ... дай сюда книгу!

И 3 о р а—опуская глаза.

„Чтб я могу?"
алиса.

Алиса.

„Исцѣлить меня".

Вотъ—романъ о Флорѣ.

изора.
„Какъ?"

изора.
Подойди, какъ онъ... вотъ такъ. 4 t ô онъ шепнетъ, пока
я цѣлую молитвенникъ?

алиса.
„Хитростью".

Алиса.

изора.

Конечно, онъ вздохнетъ прежде всего...

„Я надѣюсь на васъ"...

изора.

Алиса.

Вотъ, я цѣлую молитвенникъ... онъ сказалъ: „Ахъ"; чтб же
мнѣ отвѣчать?
Алиса.
Сначала надо отвѣтить осторожно;
вами, рыцарь?"

„Я готовъ".
изора.
„На что?"
Алиса.

напримѣръ: „Что съ
„Я приду"...

Изора.

изора.
Ну, да... „Что с ъ вами, рыцарь?"—Что же онъ?
алиса.
Онъ говорить: „Умираю".
И з о р а—входя въ роль.
„Отчего?"
Алиса.
„Отъ любви"'
Изора.
„Вы любите?... кого?..."
„Васъ".

Алиса.

„Куда?"
Алиса.
„ В ъ Башню Неутѣшной Вдовы"...
Изора.
„Какъ?"
Алиса.
„Потайнымъ ходомъ".
изора.
„Когда?"

Стукъ в ъ дверь.

Алиса.
Графъ!

графъ.

И з о р а—увлекшись.

„Когда? Когда?"—Боже! Онъ слышалъ все!
Убѣгаетъ.

Входятъ г р а ф ъ

и

ка-

пелланъ.

Я знаю, чтб дѣлаю... лучше припрятать молодую жену
въ надежное мѣсто, чѣмъ попусту терять время и трудъ...
Какъ чувствуетъ она себя?
Алиса.

графъ.
Дай пирогъ!

Открываетъ крышку.

День ото дня теряетъ сонъ и аппетитъ.

Г д ѣ же верхъ пирога?

графъ.

К а п е л л а н ъ.

Ей, пожалуй, опять что-нибудь снится?
алиса.

Я скушалъ его, заботясь о вашей чести...
графъ.
Измѣнникъ! При чемъ тутъ моя честь?
К а п е л л а н ъ.
Во-первыхъ, въ пироги иногда к л а д у г ь ядъ. Во-вторыхъ,
кушанья служатъ средствомъ для передачи записокъ...
Графъ.
Святой отецъ! Ты предусмотрительнѣе меня! Прости, что
я тебя оскорбилъ!—Гдѣ жена?

Еще вчера... рыцарь...
графъ.
Опять!
алиса.
Прекрасный, какъ святой Губертъ...
графъ.
Проклятіе!
алиса.
-И притомъ, черты его напоминали ваши черты...
графъ.

Алиса.
Она совершаетъ вечернюю молитву.

Мои!—Это хорошо. Очевидно дѣло идетъ на ладъ, если
ей начинаютъ сниться такіе сны!

Графъ.
Пускай помолится,—и да поможетъ ей Святой Іаковъ!
Алиса.
В а ш а свѣтлость, на что вы похожи! В ъ два мѣсяца такъ
перемѣниться!

алиса.
У госпожи есть одно смиренное

желаніе, она не смѣетъ

вамъ признаться...
графъ.
Говорите и не бойтесь! Арчимбаутъ щедръ!

Изора.

алиса.
Увѣщанія святого отца помогли ей... она хотѣла бы помолиться въ церкви... мы только-что говорили объ этомъ...

В ъ церковь?
Алиса дѣлаетъ ей знакъ.
Ахъ, да... къ молитвеннику приложиться...

графъ.
Доволенъ ты, святой отецъ?

графъ.
Мнѣ эта просьба нравится.

Капелланъ.
И з о р а—плачеть.

Если моя смиренная молитва помогла заблудшему чаду...
И 3 О р а—входить.

Жестоко
Меня оклеветали!

Мой повелитель здѣсь...
графъ.
Святой Іаковъ!
Какіе волосы!—Супругъ примѣрный
Давно бы ихъ остригъ!—Ну, ну, не плачьте...
Я пошутилъ...
изора.
Что сдѣлала я вамъ,
Что вы меня томите в ъ этой клѣткѣ?
графъ.
Романовъ развѣ не читали вы?
О рыцаряхъ вамъ р а з в ѣ сны не снились?
изора.
Грѣхи сторицей искупила я...
Я такъ слаба... Я умереть готова...
графъ.
В ы , говорятъ, просились въ церковь?

графъ.
Завтра май,
А первый день в е с н ы — д е н ь первый года,
В ы знаете?
изора.
Что мнѣ до мая?
графъ.
Ждите,
Я васъ кой-чѣмъ развеселить съумѣю.
Вотъ ужинъ вамъ пока! Клянусь, пирогъ
На славу испеченъ, онъ приведетъ васъ
В ъ хорошее расположенье духа!
Уходятъ с ъ капелланомъ.

изора.
Чудовище! Который разъ—обманъ!
алиса.
Однако, онъ сговорчивѣй, чѣмъ прежде...

И 3 о р а — г л я д я на розу в ъ о к н ѣ .

Вотъ такой былъ цвѣтокъ
У него на груди!
Вчерашній блѣдный бутонъ
Сталъ сегодня чернымъ, какъ кровь!
Завтра увянетъ
Съ жизнью моей...

алиса.
Госпожа...
И 3 О р а—читаетъ.

„Дама, чьи уста алѣе розы, чей голосъ звонче соловьинаго пѣнія, дайте мнѣ знакъ. Я буду ждать восхода луны...
О, какъ сладостенъ я з ы к ъ его любви! — Какого же знака
онъ ждетъ?

Ал иса.

алиса.

Украсьте волосы розой...

Опомнитесь... это не вамъ...

изора.

изора.

На что украшать мнѣ себя?
В с ѣ измѣнили, в с ѣ обманули,
Д а ж е уродъ, влюбленный въ меня!
Къ чему теперь ходъ потайной,
Если такъ жалокъ посолъ!

Сонъ, или счастье?.. Честный Бертранъ!.. Или в с е — с о н ъ ? . . —
Алиса, у тебя будутъ шелковыя ткани, драгоцѣнные камни...
и самый красивый валетъ... Святой Видіанъ! Какой это знакъ?

Алиса.

СЦЕНА

Можетъ быть, скоро вернется онъ...

IV.

Розовая заросль.

изора.
Н ѣ т ъ надежды!
Давай хоть ужинать, Алиса! Разрѣжь пирогъ...
Алиса—рѣжетъ

пирогъ.

Бертранъ.
Переночуй здѣсь, в ъ розовыхъ кустахъ.
Тебя никто не тронетъ.

Ахъ!

гаэтанъ.

изора.
Что с ъ тобой?—Что ты тамъ прячешь?
Нѣтъ, ничего...

алиса.

Значить, завтра
Я буду пѣть у короля?
Бертранъ.
У графа,

И 3 о р а — в ы р ы в а я записку.

Дай сюда! Вотъ онъ, наконецъ!

Сказать хотѣлъ т ы ?

гаэтанъ.
Граллона стараго?

Г а э т а н ъ .

Такъ о н а — н е дочь

Я вѣрю, братъ.
Бертранъ.

Бертранъ.
Все это сказки!
Не короля, а дочь простой швеи
Изъ Толозанскихъ Мукъ.

Ты разсказалъ мнѣ много
Прекрасныхъ сказокъ, много п ѣ с е н ъ спѣлъ...
Прости меня, мой разумъ простъ... не знаю,
Г д ѣ вымыселъ, гдѣ правда у тебя...—
Т а к ъ ты воспитанъ феей?
гаэтанъ.

гаэтанъ.
И старика, однако, погубила!

Простой швеи!

Да, ты видишь,
Она дала мнѣ этотъ крестъ.

Бертранъ.

Бертранъ.

Напротивъ, онъ ей зла желалъ. Онъ заперъ
Ее в ъ высокой башнѣ.

Г а э т а н ъ .

гаэтанъ.
Я долженъ златокудрую изъ плѣна
Освободить!

И пѣснѣ
Она тебя учила?

Понимаю!

Бертранъ.
Она—смугла. И косы
Чернѣе ночи у нея.
Гаэтанъ.
Но все же
Ее зовутъ Морганой? Или н ѣ т ъ ?
Бертранъ.
Т е б ѣ в ѣ д ь все равно, кого ты будешь
Освобождать своею пѣсней. В ѣ р ь мнѣ.

Да, она—и море.
Бертранъ.
Что-жъ эта пѣсня значить? Объясни мнѣ,
Какъ радостью страданье можетъ стать?
гаэтанъ.
Ты з н а е ш ь пѣсню. Что сказать мнѣ больше?
Бертранъ.
Мнѣ брежжитъ смыслъ, но умъ, простой и темный,
Всей свѣтлой глубины постичь не можетъ...—
Т ы завтра будешь пѣть. Нарядъ красивый
Я принесу т е б ѣ сюда с ъ утра.
Теперь прощай. На стражу мнѣ пора.

изора.
СЦЕНА

V.

Башня Неутѣшной Вдовы. Вдали—перекличка н о ч н ы х ъ сторожей.

Алиса.
Полночь пришла, госпожа. Я задвину безполезную плиту.
Г р а ф ъ можетъ войти и увидѣть...
изора.
Дѣлай, что хочешь, мнѣ не на что больше надѣяться.
Алиса.
В ѣ д ь я говорила, что записка не къ вамъ...
изора.
Кто посмѣетъ писать записки другимъ?
Алиса.
Госпожа... валетъ прислалъ е е мнѣ...
изора.
Не лги! Меня все равно не утѣшишь...

Я задвигаю плиту...

Алиса.
изора.

Заклинаю тебя ангелами, архангелами, всѣми силами небесными, ты придешь ко мнѣ! Святой Видіанъ! сжалься надо
мною!

Оставь меня, уйди!
Алиса уходить.

Какъ бьется сердце!
Бейся, сожги мнѣ грудь!
Святой Видіанъ! Я сгораю!
Чу! Ш о р о х ъ въ розовыхъ кустахъ...
Святыми заклинаю! Это ты!..
Падаетъ на колѣни. В ъ лунномъ лучѣ, надъ плитой является о б р а з ъ
Гаэтана.

Ты! Ты!—Ты сонъ, или н ѣ т ъ ?
Странникъ!—Гдѣ роза твоя?—
На груди твоей—крестъ горитъ!..
О, не пугай крестомъ суровымъ!
Мать учила молиться меня,
Но пѣсня твоя—не о томъ...—
Что молчишь ты,
Неба посланникъ?
Сладко молиться тебѣ!..—
Громче, громче пой пѣсню твою!
О , соловьиный голосъ!
Ни одинъ соловей
Родины бѣдной
Не пѣлъ нѣжнѣе тебя!..
Да... Радость, радость... любить...
Страданье... не знать любви!..—
Т ы смолкнулъ опять,
Только сердце стучитъ...—
Тотъ самый ликъ любимый!
Кудри свѣтлѣе льна
И синее пламя очей...
Не пугай же крестомъ,
Дай коснуться тебя!..

А л и с а.
Госпожа... вы больны... ложитесь...

А л и с а—за

Госпожа, госпожа...

дверью.

А ты, товарищъ старый, радъ веснѣ?
Отцвѣтшія протягиваешь вѣтви
В ъ окно пустое... Наконецъ, свѣтаетъ..
О, Господи, пошли ей мирный сонъ...
Освободи отъ образовъ туманныхъ
Изоры юной пламенную грудь...

И 3 О р а — с р ы в а я розу в ъ о к н ѣ .

Возьми эту розу!
Такъ черна моя кровь, какъ она!—
Не уходи! Съ ума сойду я!—
Ближе, ближе ко мнѣ подойди!..
Дай страшный твой крестъ
Черною розой закрыть!..
Падаетъ б е з ъ чувствъ. Д в е р ь открывается.
дятъ Ялиса и Графъ.

О б р а з ъ исчезаетъ. Вхо-

Графъ.
Что с ъ ней?
алиса.
В ы слышали крикъ? Она лишилась
чего довела ее тюрьма!

разсудка!

Вотъ,

до

Графъ.
Воды! Приведите ее в ъ чувство! — Еще! Она приходитъ
въ себя! Она свободна,—скажите ей! Завтра—май! Бертранъ
привезъ жонглера! Мы развеселимъ ее! Только приведите
е е въ чувство!

СЦЕНА

VI.

Д в о р ъ замка.

Бертранъ.
Какъ ночь тревожна! Воздухъ напряженъ,
Какъ будто въ немъ—полетъ стрѣлы жужжащей...
Иль мнѣ мерещится, и ночь безъ сна
Измучила мое воображенье?—
Окно пустое. Изъ него она
Звала меня, и больше не зоветъ.—

Т а м ъ столы утопаютъ
В ъ фіалкахъ и розахъ!
Тамъ льется р ѣ к о ю
Душистый кларетъ!
Дамы знаютъ науку учтивой любви!—
Р а з в ѣ сталъ бы тамъ старый ревнивецъ
Нарушать в е с е л ь е придворныхъ?
„Ревность—отсталое

чувство",

Сказано, помнится, в ъ книгѣ латинской,
Что отецъ мнѣ изъ Рима привезъ...

ДЪЙСТВІЕ ЧЕТВЕРТОЕ.
СЦЕНА

I.

Цвѣтущій л у г ь . Р а з с в ѣ т ь .
А л и с к а н ъ — с ъ цвѣткомъ в ъ рукѣ.

Тяжела ты, стража ночная!
В ъ сумракѣ синемъ капеллы
Всю ночь я глазъ не сомкнулъ...
Май, л а с к а е ш ь ты томное сердце!
Какъ прозраченъ утренній воздухъ!
О, какъ сладко поютъ соловьи!
Эта глупая дама, можетъ быть, думаетъ, что я въ ней
нуждаюсь! Она не могла не получить записки... и однако...
я ждалъ всю ночь... знака не было! Хорошо же, она раскается! Да по правдѣ сказать, мнѣ смертельно надоѣла ея
навязчивость...
О, какъ сладко поютъ соловьи!..
Благоуханіе розъ, какъ дыханье Изоры...—
Этимъ ли пальцамъ красивымъ сжимать
Грубое древко копья?
Нѣтъ, не на то я рожденъ!—
Куда, говорятъ, въ счастливомъ Аррасѣ
Вѣжливѣй люди, обычаи тоньше, и моды красивѣй!

Смотрится в ъ прудъ.

Эти нѣжныя губы подобны
Прихотливому луку Амура,
Или—алымъ Изоры устамъ...
Ихъ мнѣ прятать подъ маской желѣзной!
Этотъ розовый ноготь ломать
Рукоятью желѣзной меча!—
Нѣтъ! Другіе бы люди и моды,—
Проводилъ бы я в ъ розахъ с ъ Изорой
Не одну соловьиную ночь!..

СЦЕНА

II.

Розовая з а р о с л ь .

Б е р т р а н ъ — н е с е т ъ одежду жонглера.

О, весна, к а к ъ волнуешь ты кровь!
О, любовь, ты тяжеле щита! —
Спить странникъ старый...
Не слышитъ онъ соловьевъ...
Чтб чернѣетъ
На крестѣ у него? —
Роза!—Черная роза!

Г а э т а н ъ—во снѣ.
Моргана! Оставь! Не души!
Бертранъ.
Гаэтанъ, проснись!
Г а э т а н ъ—просыпаясь.
Дочь, отца пощади!.. —
Братъ, это ты...
Мнѣ снилось... коварная дочь...
Отомкнула плотины...
Бертранъ.
Запахъ розъ душилъ тебя, другъ.
Что у тебя на груди?

Гаэтанъ.
Помню. Исполню в с ѣ просьбы твои...
Бертранъ.
Отдай же мнѣ розу!
Гаэтанъ.
Легкая просьба!
Возьми, если хочешь!
Р а з в ѣ мало кругомъ цвѣтовъ?
Б е р т р а н ъ —прячетъ розу подъ панцырь.
Младенецъ старый, не знаешь,
Что сдѣлалъ ты для меня!
Спасибоі—Вотъ красивый нарядъ:
В ъ немъ менестрелемъ сегодня
На лугъ цвѣтущій явишься ты!

Г а э т а н ъ .

Смотри-ка, роза
Упала с ъ куста
Сонному мнѣ на грудь...

СЦЕНА

III.

Цвѣтущій лугъ.

Бертранъ.
Красныя розы
Все надъ тобой...
Откуда же черный цвѣтокъ
Попалъ на сердце т е б ѣ ?

Откуда-жъ еще
Могъ онъ упасть?

Г а э т а н ъ .

Бертранъ.
Скажи мнѣ: помнишь ли ты,
Что когда-то мнѣ обѣщалъ,
Когда я убить собирался тебя?

Д ѣ в у ш К И — с ъ майскимъ д е р е з о м ъ поютъ.

В о т ъ онъ, май, свѣтлый май,
В о т ъ онъ, свѣтлый май!
Эй, хозяйка, ради Бога,
Не гони насъ отъ порога,
Кошелекъ тугой намъ дай!
Намъ не ѣ с т ь , намъ не пить,
Намъ бы свѣчку засвѣтить,
Пречистой Д ѣ в ѣ угодить!
В о т ъ онъ, май, свѣтлый май!
В о т ъ онъ, свѣтлый май!

В с ѣ поля полны пшеницей,
Іисусъ воздастъ сторицей,
Жди спасенья, жди наградъ
За хлѣба и виноградъ!
Христа молимъ, Б о г а молимъ,
Пусть его Святая Воля
В а м ъ подастъ пресвѣтлый райі
Вотъ онъ, май, свѣтлый май,
В о т ъ онъ, свѣтлый май!
Во время пѣсни собираются в с ѣ
участники празднества—отъ обѣдни:
Г р а ф ъ с ъ придворными, вассалами,
гостями и рыцарями, Изора с ъ дамами. Трубы.

графъ.
Бароны и богатѣи!
И на нашей улицѣ праздникъ!
Май принесъ намъ счастливую вѣсть!
Монфоръ, герой Палестины,
Маккавею подобный
Доблестью львиной,
Ж ж е т ъ и громитъ вѣроломныхъ ткачей,
И скоро будетъ сюда!
Не бойтесь, рыцари, больше
Ни вилъ, ни дубья!
Мы вновь—господа
Земель и зёмковъ богатыхъ!
Беззаботно отпразднуемъ н ы н ѣ
Наступленье веселой весны!
Б е р т р а н ъ — в ы х о д я изъ толпы.

Одно слово, ваша свѣтлость!
графъ.
Ты что-то осмѣлѣлъ,

Рыцарь-Несчастіе! По лицу твоему

вижу, что ты собираешься

говорить некстати! Намъ и т а к ъ

весело, едва ли ты прибавишь веселья!
Бертранъ.
Господинъ, Монфоръ далеко...
графъ.
Т ы самъ сказалъ, на Толозанской дорогѣі
Бертранъ.
Толозанская дорога длинна... Народъ волнуется...
Г р а ф Ъ — у к а з ы в а я на д ѣ в у ш е к ъ .

В о т ъ нашъ народъ!
Бертранъ.
Альби, Каркассонъ, В а л ь д'Аранъ объяты

возстаньемъ...

графъ.
Довольно! Ш у т ы веселѣй тебя! Я больше не слушаю!
Трубы!—Пускай приблизится сюда нашъ вѣрный Алисканъ!
Б е р т р а н ъ уходить в ъ толпу. Ялисканъ преклоняегь колѣно,

графъ

наносить ему легкій у д а р ь мечомъ, плашмя. Рыцари привязывають золотыя шпоры.

Алисканъ.
Дама, позволите ли мнѣ быть вашимъ рыцаремъ?
Изора разсѣянно протягиваетъ руку для поцѣлуя. Алисканъ садится
у ея ногъ.

графъ.
Завтра—турниръ, и ты покажешь примѣръ всѣмъ рыцарямъі Т е п е р ь , - п у с к а й усладятъ намъ слухъ п ѣ в ц ы .
Первый менестрель выходить изъ толпы.
И 3 О р а—Ялисѣ.

Это новый менестрель?

Ал и с а .
Нѣтъ. Другой.
Алисканъ.

О, какъ веселится мой духъ и мой взглядъ! '
Пусть в ъ звонѣ щитовъ и мечей
В с ѣ славною кровью цвѣты обагрять,
Никто предъ врагомъ не отступить назадъ!

ГІрошлогодній.
Графъ.

изора.
Рыцарь, я не просила васъ шутить.
М е н е с т р е л ь—поетъ.
Люблю я дыханье прекрасной весны
И яркость цвѣтовъ и деревъ;
Я слушать люблю средь лѣсной тишины
Пернатыхъ согласный напѣвъ
В ъ сплетеньи зеленыхъ вѣтвей;
Люблю я палатокъ бѣлѣющій рядъ,
Тамъ копья и шлемы на солнцѣ горятъ,
Разносится ржанье коней,
Сердца крестоносцевъ подъ тяжестью латъ
Б е з ъ устали бьются и боемъ горятъ.
Люблю я гонцовъ неизбѣжной войны,
О, какъ веселится мой взоръ!
Стада с ъ пастухами бѣгутъ, смятены,
И трубный разносится хоръ
Сквозь топотъ тяжелыхъ коней!
На зёмокъ свой дружный напоръ устремятъ,
И рушатся башни, и стѣны трещатъ,
И вотъ—на просторѣ полей —
Могилъ одинокихъ задумчивый рядъ,
Цвѣты полевые надъ ними горятъ.
Люблю, какъ вассалы, отваги полны,
Сойдутся д р у г ь съ другомъ въ упоръ!
Ихъ шлемы разбиты, мечи ихъ красны,
И мчится на вольный просторъ
Табунъ одичалыхъ коней!
Героемъ умретъ, кто героемъ зачатъ!

Что-то

ужъ

Военный заботы

очень

воинственна

твоя

пѣсня,

и т а т ь утомили насъ. Пускай

яругой

что-нибудь повеселѣе!
Второй менестрель

жонглерЫ

поетъ.

Черезъ л ѣ с ъ густой
В е ш н е ю порой
Майскимъ вечеркомъ
Ъ х а л ъ я верхомъ
Изъ Дуэ в ъ Аррасъ!
Доренло, в ъ Аррасъ!Вдругъ—красотки д в ѣ
В ъ злакахъ и цвѣтахъ,
В ѣ н о к ъ на головѣ,
Свѣтлый май в ъ р у к а х ъ —
Встрѣчу мнѣ какъ разъ!
Доренло, к а к ъ разъ!
Свѣтлый д а р ъ в е с н ѣ ,
Май несутъ онѣ,
Свѣтлый май несутъ,
Пляшутъ и поютъ:
Доренло, я люблю!
Доренло, я люблю!
Я съ коня сошелъ,
Къ нимъ я подошелъ.
— Можно мнѣ идти?
Съ вами по пути?
Доренло, я люблю!
Доренло, я люблю!

споетъ

Рѣзвясь и шутя,
И вѣнки плетя,
Шли в с ѣ вмѣстѣ мы...
Гдѣ ты, мой Аррасъ!
Гдѣ ты, мой Аррасъ!
Я вѣнки сплеталъ,
Пѣлъ и танцовалъ,
Вмѣстѣ пѣли мы:
Какъ люблю я васъ!
Какъ люблю я васъ!
Гр а фъ.
Пѣвцу за сладкую пѣсню лучшее платье съ моего плеча!—
Пей и ѣ ш ь съ нами, разсказывай намъ сказки все лѣто!
Изора.
Гдѣ же новый менестрель?
Алиса.
Вотъ онъ выходить изъ круга...
изора.
Который?
Алиса.
Видите, одежда блеститъ...
изора.
Этотъ маленькій, в ъ бубенчикахъ?
Алисканъ.
Да онъ ростомъ с ъ великана...
изора.
Рыцарь, не говорите со мной!—Стройный, свѣтлокудрый?

Алиса.
Нѣтъ, с ѣ д ы е волосы блестятъ на солнцѣ...
И 3 О р а—равнодушно откидываясь на
спинку скамьи.
Старикъ!
Г а э т а н ъ—поетъ.
Р е в е т ь ураганъ,
Поетъ океанъ,
Кружится снѣгъ,
Мчится мгновенный в ѣ к ъ ,
Снится блаженный брегъ!
В ъ темныхъ разсѣлинахъ ночи
Прялка жужжитъ и поетъ.
Пряха незримая в ъ очи
Смотритъ и судьбы прядетъ.
Смотритъ чертой огневою
Рыцарю в ъ очи закатъ,
Да надъ судьбой роковою
Звѣздныя ночи горятъ.
Міра восторгь безпредѣльный
Сердцу пѣвучему данъ.
В ъ путь роковой и безцѣльный
Шумный зоветъ океанъ.
Сдайся мечтѣ невозможной,
Сбудется, чтб суждено.
Сердцу законъ непреложный—
Радость-Страданье одно!
Путь твой грядущій—скитанье,
Шумный поетъ океанъ.
Радость, о, Радость-Страданье—
Боль неизвѣданныхъ ранъ!

Всюду—бѣда и утраты,
Что тебя ждетъ впереди?
Ставь же свой парусь косматый,
Мѣть свои крѣпкія латы
Знакомь креста на груди!
Р е в е т ь ураганъ,
Поетъ океанъ,
Кружится снѣгъ,
Мчится мгновенный вѣкъ,
Снится блаженный брегъ!
Во время пѣсни Изора, волнуясь,
наклоняется в п е р е д ъ и незамѣтно
для себя опирается на плечо Алискана.

алиса.
Ей дурно, помогите!
Алисканъ.
Помогите!

Изора.
Нѣтъ... мнѣ легко... гдѣ старикъ?
Алисканъ.
Старикъ исчезъ.
изора.
Пажъ... рыцарь! Помогите мнѣ.
Г р а ф ъ.
Трубачи, трубите! Шутовъ сюда!
В ы б ѣ г а ю т ъ жонглеры.

Первый

Рыцари, бароны и прекрасныя дамы! Я разскажу о славномъ королѣ Артурѣ...
Второй

жонглеръ.

Не слушайте его, благородные рыцари! Я играю на цитрѣ
и хожу на головѣ!..

И 3 О р а — л и ш а я с ь чувствъ.

Этотъ голосъ мнѣ снился!

Изора.

Рыцарь, снились вамъ странные сны?

Г р а ф ъ.
Старикъ, или ты забылъ, что в ъ природѣ — весна? Твоя
пѣсня пахнетъ мокрымъ февралемъ, какъ твои сѣдины! Нечего сказать, веселаго скомороха привезъ намъ РыцарьНесчастье!

Алисканъ.
Дама, есть лѣкарство отъ странныхъ сновъ:
Запахъ розъ и фіалокъ,
Звонъ лютни, преданный рыцарь у ногъ...
Г р а ф ъ.

Гаэтанъ пропадаетъ в ъ толпѣ.

И з о р а — п р и х о д я в ъ себя.

„Радость-Страданье... Страданье"...
алиса.
Госпожа бредить!

жонглеръ.

Веселѣй, шуты, старайтесь, выходите изъ себя!
Первый
Я спою о вѣрныхъ
О Еленѣ и о Парисѣ!

жонглеръ.

любовникахъ: о

Геро

и о Леандрѣ!

Второй

рыцарь.

жонглеръ.

А я пляшу на канатѣ, прыгаю въ обручъ, играю ножами!

В а ш а свѣтлость! Враги! Крестъ на красномъ полѣ!
графъ.

Алисканъ.
Какъ нарциссъ влюбленный,
Отражаюсь въ вашихъ очахъ...
изора.

Знамя Тулузы!—Поднимите мостъ!
В а с с а л ы .

На коней!—Къ оружію!-ТкачиІ Во имя Бога и Монфора!

Вы льстите мнѣ, рыцарь...
Первый

жонглеръ.

А вотъ какъ Нарциссъ смотрѣлъ въ воду и утонулъ...
Второй

жонглеръ.

Вамъ угодно шлемовъ для зайцевъ? У з д е ч е к ъ для коровъ?
Перчатокъ для собакъ? — Имѣйте въ виду, я ставлю также
банки быкамъ и пускаю кровь кошкамъ!
Ал и с к а н ъ .
Что красавицы Арраса
Передъ свѣтомъ вашихъ очей?
изора.
Дамы, закройте меня
Отъ взоровъ гостей и вассаловъ...
Алисканъ.
Чудо красы такое
Къ чему отъ свѣта скрывать?
изора.
Ахъ, у туфли распустилась шнуровка...
Зашнуруйте мнѣ, рыцарь...
Издали доносятся звуки трубъ.

Б е р т р а н ъ—бросаясь въ битву.
Святая Роза!
СЦЕНА

IV.

Переходъ въ замкѣ.
Первый

Рыцарь.

Да войско-ль это? Г р а ф ъ Раймундъ согналъ
Оборванныхъ ткачей со всей Тулузы!..
Второй

Рыцарь.

Я рыцарей, однако, видѣлъ самъ:
Тотъ великанъ с ъ дельфиномъ на щитѣ...
Первый

Рыцарь.

Котораго Бертранъ свалилъ на землю?
Второй

Рыцарь.

Да, я тому свидѣтель. Нашъ Бертранъ
Съ нимъ бился долго; наконецъ, ударомъ
Рѣшительнымъ свалилъ его с ъ сѣдда
И наступилъ ему на грудь, заставивъ
Просить пощады... Дрогнули тогда

Войска Раймунда и бѣжать пустились!..
„Несчасгьемъ" звали мы того, кто бился
Храбрѣе всѣхъ и бой рѣшилъ...
Первый

Рыцарь.
Онъ р а н е н ъ ?

Второй

Рыцарь.

графъ.
Т а к ъ что ж е ? — Р а н ы —
Честь рыцарю!—А впрочемъ, пусть сегодня
Онъ отдохнетъ!—Свободенъ онъ отъ с т р а ж и ! Теперь, вассалы, на покой! Пусть завтра
Возобновится праздникъ нашъ! Турниръ,—
А за турниромъ-пиръ!—Покойной ночи!
В с ѣ расходятся.

Да, онъ не то, что новый рыцарь нашъ...
Первый

Рыцарь.

А, правда, Алисканъ не в ы ш е л ъ въ поле...

А л И С а—входитъ.

Святой отецъ!
К а п е л л а н ъ.

Входятъ г р а ф ъ и в а с с а л ы .

Г р а ф ъ.
Мечи въ ножны, вассалы! Бой за нами!
Широкій путь расчиіденъ для Монфора!
Бѣгутъ, какъ зайцы, жалкіе ткачи!
В а с с а л ы .

Что, дочь моя?
Алиса.
Душа моя больна...
К а п е л л а н ъ.
Завтра,

завтра,

дама-

Рыцарь.

Побѣдой мы обязаны Бертрану...

Первый

Ры царь.

Ткачей*тулузскихъ шайку,

Однако, раненъ онъ...

теперь

исповѣдь,

К а п е л л анъ.
Впрочемъ сегодня, близъ полуночи, я буду на дворѣ...
алиса.
Я тоже буду тамъ, святой отецъ...

п

і^/іч

y^j

Расходятся.

Б е р т р а н ъ—входитъ.
К а к ъ ночь черна. Темно въ глазахъ.

Мечами не умѣющихъ владѣть!..
Второй

какая

Но, отецъ мой...

графъ.
Бертрану? Да, онъ славно бился нынче,
Но велика-ль заслуга разогнать
Разбойниковъ?

поздно,
А л и с а.

Да здравствуютъ Монфоръ и Арчимбаутъ!
Второй

ужъ

Второй

Рыцарь.
Бертранъ,

Рыцарь.
В ы ранены?

Развѣ все е щ е вамъ снятся

Бертранъ.

Эти сны тяжелые?..

Пустое.
Второй

Рыцарь.
Графъ сегодня

Отъ стражи васъ освобождаетъ.
Бертранъ.
Я благодаренъ графу за заботу.

Сегодня спать имѣете вы право:
В ы насъ спасли отъ ярости Раймунда...
Бертранъ.
Рыцарь уходить.

Отдыхъ... или отдыхъ вѣчный?
О, какъ рана сердце жжетъ!
Прямо въ розу на груди
Тотъ ударъ меча пришелся...
И 3 О р а—появляется на верху лѣсгнмцы.

Спять. Ужъ поздно, госпожа.
Изора.
Бились вы, какъ храбрый воинъ.
Бертранъ.
Госпожа, лишь вы не спите.

Только сномъ... Моей мечтой...
Что сжимаете вы в ъ пальцахъ
На груди своей, Бертранъ?
Бертранъ.

Благодарю васъ, другъ. Покойной ночи.

Бертранъ.

Только сномъ. Мечтою вашей.
изора.

Рыцарь.

Это вы, Бертранъ? В с ѣ спягъ?

Спать м ѣ ш а е т ъ мнѣ весна.
Сны—ихъ больше нѣтъ... Исчезли
Т ѣ видѣнья страшныя...
Правда, былъ онъ только сномъ?
Бертранъ.

Рыцарь,

Второй

Изора.

Розу вѣрности моей.
изора.
Розу вѣрности... о, да!
В с ѣ х ъ спасла н а с ь вѣрность ваша!
Бертранъ.
Только долгь я свой исполнилъ.
изора.
Вамъ Господь воздасть за это...
В а с ъ , Бертранъ, Онъ создалъ вѣрнымъ,
Вѣроломною—меня...
Рыцарь, р а з в ѣ я виновна,
Что теперь в ъ природѣ май?..
Бертранъ.
Н ѣ т ь . Ни въ чемъ вы невиновны.

Видишь яблони стволъ?

Изора.
Рыцарь... ночью—вы на стражѣ?

Вѣтви ея
Съ окномъ наравнѣ.

Бертранъ.
Еспи я вамъ нуженъ,—да.

Алисканъ.
Какъ же мнѣ взобраться по голому стволу?

изора.

И з о р а—въ окнѣ.

Онъ придетъ ко мнѣ... поймите...
В ы одинъ... кругомъ враги...
В ы должны подать мнѣ знакъ...
Звонъ меча—не больше... Рыцарь!
Май прекрасенъ!
Да. Какъ вы.

Бертранъ.

Алисканъ.
Я.
изора.
Ко мнѣ! Сюда!
Бертранъ.
Встань на плечи мнѣ!—
Такъ!—Дальше взобраться не трудно.

изора.
Рыцарь, вотъ моя* рука...
Знаю, вамъ наградъ не надо...
Бертранъ.
Госпожа моя! Священна
В а ш а воля для меня.
Я коснуться недостоинъ
Вашей розовой руки.

СЦЕНА

Т ы , Алисканъ?

V.

Изора.
Возлюбленный! Ликъ твой сіяетъ!
В е с ь ты—страсть и весна.
Р а з в ѣ видѣла прежде тебя я?
В ъ первый разъ такой красотой
Ликъ твой горитъ!
О, вотъ они,
Земныя горячія руки!
Вотъ, они, земныя уста!
Не призракъ, не сонъ ты!
Счастье! Счастье!—
Кто тамъ внизу?
Алисканъ.

Д в о р ъ зёмка.

Это-Рыцарь-Несчастіе. Благодарю васъ, Бертранъ!
Бертранъ.
Тише, сюда, осторожнѣй!
В ъ тѣнь, гдѣ не свѣтитъ луна!

изора.
Бертранъ, это вы?

Бертранъ.
Я, госпожа.
изора.
Какъ ночь прекрасна!
Бертранъ.
Да, госпожа.
изора.
Рыцарь! А просьба моя?
Бертранъ.

Храни, Изора,
Душу младую
На ч е р н ы е дни.
Слышу я, слышу,
Волны б у ш у ю т ь ,
Р е в е т ь океанъ,
Крестъ горитъ н а д ъ вьюгой,
З о в е т ъ тебя в ъ снѣжную ночь!
Раны болятъ...
Силы слабѣютъ!
Т в е р ж е стой на с т р а ж ѣ , Бертранъ!
Обопрись на мечъ!
Не увянетъ роза твоя.

Госпожа, я на с т р а ж ѣ — в с ю ночь.
В ы услышите звонъ меча.
изора.
Спасибо, вѣрный слуга...
Но... отойдите теперь отъ окна...
Бертранъ.
Я отойду.

Становится въ тѣнь у стѣны.

Счастлива будь, Изора!
Мальчикъ красивый
Лучше туманныхъ и страшныхъ сновъ!
Пусть найдетъ
Покой и усладу
Бурное сердце твое!
О, к а к ъ д а л е к ъ отъ тебя, Изора,
Тотъ феей данный,
Тотъ выцвѣтшій крестъ!—
Цвѣти, о, роза,
В ъ саду завѣтномъ,
Благоухай, пока надъ міромъ
Плыветъ священная весна!

И з о р а — в ъ окнѣ.

Рыцарь! Со мною! Со мною!
Ж а р к а я кровь!
Благоуханная ночь!
Счастье вернулось опять!
Страшные сны миновались!
Сны мнѣ снились
Лишь о т е б ѣ !
Нѣтъ, молчи, я знаю...
Р а з в ѣ до с н о в ъ намъ!
Р а з в ѣ до п ѣ с е н ъ теперь...
K a J B b

А

Скрывается въ окмѣ.

Бертранъ.
Т в е р ж е стой на стражѣ, Бертранъ!
Проклятыя р а н ы ,
Не жгите мнѣ сердца!
Роза, гори, гори!
Чу! Трубы!..
Изъ рокота волнъ
Рожденныя трубы

К а п е л л а н ъ .

Громче, все громче зовутъ!
Розовый свѣтъ блеснулъ
На гребняхъ б ѣ л ы х ъ
Свинцовыхъ ночныхъ валовъ!
О, какая мука!
И сладость—за мукою вслѣдъ!
Неземная сладость
Повѣяла въ сердце!
Какъ ночь прекрасна!

Послушаемъ

еще.

^

аетъ

Бертрана.

Алиса.
Святые угодники!., тамъ сторожъ... у стѣны...
К а п е л л а н ъ .

Да... онъ.

Алиса.

Входятъ Капелланъ и Алиса.

К а п е л л а н ъ.

освѣщ

Уйдемъ...
К а п е л л а н ъ .

Теперь вы не откажетесь отъ этого подарка, красавица.
Ал и са.
Ахъ! какой красивый перстень!

Зачѣмъ онъ здѣсь?

Капелланъ.
Драгоцѣнный, плутовка...

на груди...

алиса.
Святой отецъ, вашъ санъ...
Капелланъ.
A чѣмъ я хуже рыцаря?
алиса.
Ахъ, рыцари такіе обманщики...
Капелланъ.
О, я васъ не обману...—Тише! Слышите... шопотъ? и будто.,
звукъ поцѣлуя...
Да...

алиса.

К а п е л л а н ъ .
Уйдемъ...

разбудимъ

графа...
Б е р т р а н ъ .

Какъ ночь прекрасна!
Чу, въ торжественный голосъ трубы
Врывается

шелестъ...

Нѣтъ, опять тишина...
Б о л ь ш е ничѣмъ не нарушенъ покои.
Боже, Твою тишину громовую
Явственно слышитъ
БѢдный Твой рабъ!
Рана открылась,
Силы слабѣютъ мои...
Роза, гори!
Смерть, умудряешь ты сердце...

уХОдЯтъ.

Докторъ.

Я понялъ, понялъ, Изора:
„Сердцу з а к о н ъ н е п р е л о ж н ы й —
„Радость-Страданье одно...
„Радость, о, Радость-Страданье,
„Боль н е и з в ѣ д а н н ы х ъ ранъ!.."

В а ш а свѣтлость. О н ъ мертвъ.
И з о р а—въ окнѣ.
З а ч ѣ м ъ меня будягъ т а к ъ рано?
Графъ.

И з о р а—въ окнѣ.
Это в ы ? В ы не спите?

С л а щ е мнѣ жизни милой,
Я р ч е мнѣ утра
Твои поцѣлуи!
Ночь блѣднѣетъ... смотри...

изора.
Если вы не вѣрите
Бертранъ со звономъ

роняетъ

мнѣ, можете

Длисканъ быстро спускается по
стволу яблони и бѣжитъ.

Р ы ц а р ь ! Рыцарь!
Р а з в ѣ что-нибудь слышали в ы ?

Слышны голоса, Изора скрывается въ окнѣ. Входятъ Графъ,
Капелланъ, Алиса, Докторъ, рыцари.

графъ.
Чтб случилось? З а ч ѣ м ъ ты разбудилъ меня?
Капелланъ.
В а ш а милость, мнѣ почудилось н е д о б р о е А л и с а.
Подозрительно... в ъ о к н ѣ у госпожи...
графъ.
Бертранъ!—Рыцарь-Несчастіе!—СторожъІ Т ы спишь?

мои

покои...

Чтб случилось?
графъ.

мечъ на плиты.

Т ы слышишь... у д а р ъ м е ч а Прощай! Д о завтра... бѣги!..

обыскать

Сторожъ умеръ з д ѣ с ь на дворѣ...
Д о к т о р ъ .

Сколько крови! Сколько крови!
Графъ.
Какая д о с а д а ! Кто ж е теперь будетъ
Изора, чтб с ъ в а м и ? — В ы

стеречь

збмою,?-

плачете?
изора.

М н ѣ жаль его. О н ъ б ы л ъ все-таки в ѣ р н ы м ъ слугой.

К о н е цъ.

АЛЕКСТэЙ РЕМИЗОВЪ.

ЦЪПЬ ЗЛАТАЯ.

Я пользовался слѣдующими сочиненіями: В. М и ч у л ь с к і й , Слѣды
народной библіи в ъ славянской и древне-русской письменности, Одесса,
1893 г., Памятники старинной русской литературы, изд. гр. К у ш е л е в ы м ъ Б е з б о р о д к о , вып. III, Спб. 1862 г.—„Слово Адама во адѣ къ Лазарю",
„Вопросы св. Варѳоломея", А. И. У с п е н с к і й , Переводы с ъ древнихъ
иконъ В. П. Гурьянова, М. 1902 г., В. Н. У с п е н с к і й , Переводы с ъ древнихъ иконъ А. М. Постникова, Спб. 1899 г., Т. С. Р о ж д е с т в е н с к і й и
М. И. У с п е н с к і й , Пѣсни русскихъ сектантовъ мистиковъ, Записки Имп.
Рус. Геогр. Общ. т. XXXV, Спб. 1912 г., Псалмы отъ унынія и стихи,—рукописный сборникъ начала XIX вѣка изъ собранія И в а н а А л е к с а н д р о в и ч а Р я з а н о в с к а г о (Кострома), Рукописный сборникъ на пергаминѣ
XIV вѣка—„Громовникъ призренскаго протопопа" изъ собрангя М и х а и л а
И в а н о в и ч а Т е р е щ е н к о (Кіевъ).

Б О Ж І Е СОЛНЦЕ.
— Что слышно о солнцѣ? Вотъ горитъ оно, и грѣеть, и
грѣетъ и сіяетъ, что же, и откуда оно? А какъ нѣтъ его долго,
долго не видимъ, мы его ждемъ и грустимъ, a встрѣтимъ—
обрадуемся. И откуда свѣтъ такой, и гдѣ тепло, откуда оно
грѣетъ, наше свѣтъ-солнце?
— Солнце отъ Бога. Сотворивъ небо и землю, помыслилъ
Господь о дѣлахъ своихъ, что сотворитъ. И когда подумалъ,
что сотворитъ человѣка и чѣмъ будетъ человѣкъ, какъ оставить человѣкъ завѣтъ Божій и не пойдетъ в ъ судьбахъ Божіихъ, о б ѣ д ѣ и о всемъ горѣ людскомъ подумалъ и о мерзости въ человѣцѣхъ на трудной землѣ, и какъ родится отъ
человѣка Сынъ, и какъ для славы и чести погибшаго человѣка распнутъ Его и въ мукахъ приметь Онъ крестную смерть,
и когда о смерти подумалъ, слеза испаде изъ ока. Эту слезу
свою и назвалъ Господь солнцемъ. Солнце—Божіе.

АДАМЪ.
Восьмичастнымъ создалъ Богъ человѣка: отъ земли —
остовъ, отъ моря—кровь, отъ солнца—красота, отъ о б л а к ъ —
мысли, отъ вѣтра—дыханіе, отъ камня—милость и твердость,
отъ свѣта—кротость, отъ Духа—мудрость.
И когда сотворилъ Богъ человѣка, не было имени ему.
Высота небесная—Отецъ, широта земная—Сынъ, глубина
морская—святый Духъ, a созданію Божіему имени нѣтъ.
И призвалъ Господь четырехъ ангеловъ: Михаила, Гавріила, Уріила, Рафаила, и сказалъ Господь ангеламъ:
— Идите и изыщите имя ему.
Михаилъ пошелъ на востокъ и увидѣлъ звѣзду, имя ей
Анаѳосъ, и взялъ отъ нея Азъ и принесъ къ Богу.
Гавріилъ пошелъ на западъ и увидѣлъ звѣзду, Дисисъ
имя ей, и взялъ отъ нея Добро и принесъ къ Богу.
Уріилъ пошелъ на полунощіе и увидѣлъ звѣзду, имя ей
Аратусъ, и взялъ отъ нея Азъ и принесъ къ Богу.
Рафаилъ пошелъ на полудніе и увидѣлъ звѣзду, имя ей
Мебріе, и взялъ отъ нея Мыслете и принесъ къ Богу.
И повелѣлъ Богъ Михаилу произнести слово.
И сказалъ Михаилъ:
— Адамъ.
И бысть Адамъ первый человѣкъ на землѣ.

СТРАСТИ АДАМА, ПЕРВОЗДАННАГО ЧЕПОВЪКА.
Гремитъ адъ своимъ громомъ, бурить бурею, — страшны
удары, безстрашенъ.
— Моя власть и воля!
Огненныя стрѣлы летятъ отъ его одеждъ. Громокъ,

гро-

зенъ, безстрашенъ.
Никто еще живымъ войти не вхитрился, а назадъ ходу
нѣтъ,—врата мѣдныя, верея желѣзная, замки каменные, запоры крѣпкіе.
Крутъ и шатокъ мостъ черезъ Юдоль-рѣку, черенъ путь
на живой вѣкъ, жаркія молоньи свѣтятъ въ ночи, свѣтятъ
смерти: ведетъ она свои полки на приволенъ горекъ пиръ,
слышенъ топотъ конскихъ ногъ.
— Моя власть и воля!
Нужда, тѣснота, терпѣніе—преисподній адъ.
И воззвалъ Адамъ, первозданный человѣкъ:
— Сестры и братья мои любовные, пошлемъ вѣсть ко
Владыкѣ Христу со слезами на землю, хочетъ ли насъ отъ
муки избавить!
Неутѣшны, унылы стоятъ пророки, праотцы, всѣ праведные: кто же можетъ донести вѣсть!
— Други, воспоемъ пѣснями днесь, отложимъ плачъ, —
ударилъ Давидъ въ гусли, вложилъ персты свои на живыя

струны,—се заутра отъ насъ пойдетъ Лазарь четверодневный,
другъ Христовъ, донесетъ до Христа вѣсть.
И услышалъ Адамъ, первозданный человѣкъ, и началъ
биться руками по лицу своему, тяжкимъ ярымъ гласомъ глаголя:
— Повѣдай о г ь меня Владыкѣ, свѣтлый другъ Христовъ,
Лазарю, вопіетъ къ Тебѣ, Твой первозданный Адамъ. На то ли
Ты, Господи, создалъ меня, на короткій вѣкъ на землѣ быть
и много лѣтъ въ адѣ мучиться? Того ли ради я землю наполнилъ, о, Владыко! Вотъ внуки Твои возлюбленные во тьмѣ
сидятъ, на днѣ ада отъ Сатаны мучимы, и скорбію и тугою
сердце тѣшатъ и слезами своими очи и зеницы омываютъ
и, памятью терзаемы, унылы суть! Я на землѣ только краткій
часъ видѣлъ добро, а въ этой мукѣ много лѣтъ въ обидѣ!
Краткій часъ я царь былъ всѣмъ тварямъ, a нынѣ долгіе
дни рабъ аду и бѣсомъ полонянникъ. На краткій часъ свѣтъ
Твой видѣлъ, а вотъ ужъ солнца Твоего давно не вижу и
Твоей вѣтренной бури не слышу. Господи, если я согрѣшилъ,
Господи, паче всѣхъ человѣкъ, то по дѣламъ моимъ Ты и
воздалъ мнѣ муку сію, не жалуюсь, Господи! Но горько мнѣ,
Господи, я по Твоему образу сотворенъ, а дьяволъ унижаетъ
меня, по Твоему образу сотвореннаго, мучитъ меня, жестоко
понукаетъ мной! Господи, я Твою заповѣдь преступилъ,
а вотъ, Господи, первый патріархъ Авраамъ, Твой другъ,
Тебѣ ради заклать хотѣлъ онъ сына своего Исаака возлюбленнаго, и Ты сказалъ ему, Господи: „Тобою, Аврааме,
благословятся вся колѣна земная!"—въ чемъ же его грѣхъ?—
а и онъ здѣсь, въ адѣ мучится и тяжко вздыхаетъ. И Ной
праведный, избавленный Тобой, Господи, отъ лютаго потопа,
или не избавишь его отъ ада? Когда бы согрѣшили они,
какъ я согрѣшилъ! А вотъ великій пророкъ Моисей, а онъ,
Господи, въ чемъ согрѣшилъ, вѣдь, и онъ здѣсь сидитъ съ
нами во тьмѣ адовѣ! А Давидъ, Господи, Ты прославилъ его
на землѣ, и далъ ему царствовать надъ многими, и онъ составилъ псалтирь и гусли, въ чемъ же его вина, вѣдь, и онъ
здѣсь съ нами, въ адѣ мучится и жалко стонетъ и вздыхаетъ!

Когда бы согрѣшили они, какъ я согрѣшилъ! А вотъ великій
въ пророкахъ Іоаннъ Предтеча, Креститель Господенъ, рожденный отъ благовѣщенія ангелова, въ пустынѣ воспитавшійся, ядый медъ дивій, и оть Ирода поруганный, въ чемъ же,
Господи, его вина? И также томятся пророки Твои, Илья и
Енохъ, угодившіе Тебѣ паче всѣхъ праведниковъ на землѣ!
Моего ли грѣха ради не хочешь помиловать насъ или своего
часа ждешь, одинъ Ты з н а е ш ь , - н е т е р п ѣ л и в ы мы. Господи,
приди къ намъ и избави оть лихости, не угаси свѣта! В ъ
Твою тайну молюсь, Господи. На мнѣ вина, прости меня,
прости меня, Господи, прости меня!

В ъ тихій часъ въ тихой дѣвичьей горницѣ метнулся огонекъ у лампадки и бѣлый бисеръ заалѣлъ на шелкахъ. Съ
шумомъ вихря съ небесныхъ круговъ сталъ въ большомъ
углу ангелъ — и были крылья его, какъ д в ѣ зари полунощныхъ, а ликъ невмѣстимъ человѣку.
И не снеся его вида, пала ницъ на землю Д ѣ в а Марія.
— Радуйся, обрадованная, Господь съ Тобою! — воззвалъ

АНГЕЛЪ БЛАГОВЪСТНИКЪ.
Кто Тебя не ублажитъ, пресвятая моя Владычица!
Ты заступница и утоленіе всѣмъ оскорбленнымъ, Ты утѣшеніе скорбнымъ, Ты радость скорбящимъ,—захотѣла весь
міръ защитить отъ крови или себя утопить въ ней: покинуть
и никогда не вернуться въ свой вертоградъ, въ мукѣ мучиться,
съ нами—во тьмѣ вѣка сего, съ нами—въ нашемъ лютомъ
мірѣ, гдѣ болѣзни, печаль, слезы и воздыханія, клевета, память злая, братоненавидѣніе, съ нами, какъ мы, неутоленно
любить и безнадежно, и безнадежно терять.

благовѣстникъ.
И подняла пресвятая Дѣва очи къ небу, и облакъ росный
сошелъ на лицо ея и окропилъ ее съ головы до ногъ.
— Не бойся, Марія!—приблизился ангелъ, отеръ ее своей
алою ризой,—не бойся, Марія, се зачнешь Сына и тѣмъ весь
міръ спасется, Ты будешь спасеніе міру, миръ Тебѣ, возлюбленная!—и огонь изшелъ изъ его устъ.
Солнцемъ засіявъ, махнулъ ангелъ десницей — и бысть
хлѣбъ превеликій, и, взявъ хлѣбъ, ѣ л ъ самъ и далъ ей.
И махнулъ ангелъ лѣвой рукой — и бысть великая чаша,
полная вина неизреченнаго, и пилъ самъ и ей далъ пить.
И воззрѣвъ, увидѣла непорочная Д ѣ в а — земля благословенная, цѣлъ былъ хлѣбъ и чаша полна вина.
Радуйся, обрадованная, Господь съ Тобою!

Радуйся, обрадованная, Господь съ Тобою!
Надъ рукодѣльемъ за искусной работой у окна пречистая
Дѣва окаймляла четверосвитный убрусъ, бѣлымъ бисеромъ
шила круги, квадраты, птицу-феникса, радугу, змѣя и голубя — знаки вѣчности, міра, воскресенія, милости, мудрости
и непорочности, а на углахъ подъ крестомъ ставила по василиску съ головой пѣтушиной и хвостомъ змѣинымъ, мйлуя
Божію тварь, дивовйще земное и преисподнее.
Сердцемъ въ божественныхъ судьбахъ, къ тайнамъ міра—
умныя очи, неувядаемый цвѣтъ чистоты, пресвятая, пречистая Дѣва, честнѣйшая херувимъ и славнѣйшая воистинну серафимъ.

248

249

ленъ повинный умъ, горькая тьма ослѣпляла вещныя,
боли очадѣлыя, очи, а умныя исходили в ъ тоскѣ:
— Милостиве Господи, помилуй мя падшаго!

АНГЕЛЪ МСТИТЕЛЬ.
Среди поля на Голгофѣ пригвожденъ ко к р е с т у - н а крестѣ
руки простеръ, окровавилъ п е р с т ы - н а честномъ крестѣ посереди земли висѣлъ Христосъ, совоздвигая четвероконечныи
сей міръ, божественныхъ рукъ своихъ созданіе, въ высоту,
в ъ широту, въ долготу, въ глубину.
Ангелы сходили и восходили съ небесъ, собирались въ
единъ соборъ, силы небесныя кланялись вольнымъ страстямъ
Его.
Слава долготерпѣнію Твоему, Господи!
Силы небесныя, всѣ девять чиновъ — ангелы, архангелы,
начала, власти, силы, господствія, престолы, херувимы, серафимы отъ неба н е б е с ъ - о т ъ престола славы, лѣствицей сходя
и восходя, предстояли Ему. И мертвые, возставъ изъ гробовъ,
съ мертвеннаго ложа притекали къ кресту, кланялись спасительнымъ страстямъ Его.
Слава долготерпѣнію Твоему, Господи!
Разбойники Сафетъ и Ѳемехъ, распятые со Христомъ два
разбойника, отрёпетны крестною мукою, погибали в ъ смертной тяготѣ тупой, погибали ихъ помыслы, отымался издроб-

въ

Крестообразно руки простирая къ Сыну, распростершему
руки на древѣ крестномъ, ко кресту приникла ^Владычица
наша Богородица: оружіе скорбное пронзило ей сердце слезнымъ крещеніемъ крещенное, все ея сердце растерзано,
и слезы, излившись, престали.
— Царю Небесный, Сыну мой!
Три звѣзды, какъ свѣчи Божія, мерцали изъ тьмы помрачающей отъ Дѣвы-Матери, непостижимо, несвѣдомо родшеи
невмѣстимаго, міру свѣтъ и спасеніе.
Слава долготерпѣнію Твоему, Господи!
На востокѣ солнца раскрылись двѣнадцать в р а т ь небесныхь
и другія двѣнадцать в р а т ь на западѣ и двѣнадцать в р а т ь на
морѣ И по всѣмъ путямъ отъ нижнихъ и горнихъ обителеи
собирались въ единъ святой соборъ ко кресту силы небесныя.
И вотъ во мгновеніе два ангела подвели подъ руки
с т а р ц а - б ы л ъ онъ ветхъ и великъ Адамъ первозданный, и
поставили ангелы Адама передъ лицомъ Господнимъ.
Наклонивъ главу, да преклонятся народы в с ѣ и оолегчится грѣхъ вѣрующихъ, восходящихъ на небеса, висѣлъ
Христосъ на крестѣ, напоенный горькою желчью, единым
сущъ, безъ конца, безъ начала—с ы й .
И былъ гласъ со креста:
- Азъ тебѣ ради и чадъ твоихъ с ъ небесе на землю
снидохъ, азъ тебѣ ради и чадъ твоихъ на крестъ взошелъ,
повѣшенъ, пригвожденъ ко кресту. Нынѣ разрѣшаю отъ
клятвы, прощаю твой грѣхъ.
И вздохнулъ Адамъ:
-

Тако изволилъ еси, тако изволилъ еси, Господи Ьоже

мой!
Слава долготерпѣнію Твоему, Господи!

Ангелы, силы небесныя возрадовались, хваля передъ Адамомъ Христа, кровію искупившаго проклятіе первородное,—
миновались темныя ночи, пропали печали!—и восходили на
небеса со страхомъ и радостью до неба небесъ къ престолу
славы, восхваляли Христа передъ Отцомъ небеснымъ.
Слава долготерпѣнію Твоему, Господи!
Силы небесныя, всѣ девять чиновъ—серафимы, херувимы,
престолы, господствія, силы, власти, начала, архангелы, ангелы
восходили къ престолу, восхваляли страсти божественныя.
И одинъ среди ангеловъ во святомъ кругу вятшій паче
всѣхъ, прекрасенъ видѣніемъ, стоялъ передъ крестомъ
ангелъ, одинъ недвиженъ, одинъ безмолвенъ, смотрѣлъ на
Христа.
Какъ! Сынъ Божій, Сынъ возлюбленный, любимый братъ,
Христосъ, Царь Небесный, творецъ земли и неба, проданъ
за тридцать сребрениковъ, виситъ на крестѣ! И мучится,
обагренъ съ ногъ до головы, и нѣтъ ни откуда защиты, покинуть, нѣтъ никого, неповинный, виситъ на крестѣ!
Не видѣлъ никого, только Христа, только на Христа смотрѣлъ ангелъ, не могъ примириться, и пальцы его были
крѣпко съ тоскою сжаты, и дымъ, что синія кольца благовонныхъ кадильницъ, обручая пальцы, вывивались межъ
острыхъ суставовъ, и копье блѣднѣло въ рукѣ его на дымящемся древкѣ и бурныя крылья, что молоньи сини, грозно
орлйли,—недвиженъ, безмолвенъ, не могъ, не хотѣлъ ангелъ
видѣть Христа на крестѣ.
Всѣ силы небесныя, недоумѣнно зря другъ на друга, молили ангела взойти на небо къ престолу славы прославить
Сына передъ Отцомъ Небеснымъ.
Безтрепетенъ, безстрастенъ къ мольбѣ, не слушалъ ангелъ,
не хотѣлъ ихъ слышать, не хотѣлъ взойти на небеса къ
престолу славы—сердце горѣло и единая мысль возгоралась
изъ горящаго сердца: одинъ онъ можетъ и готовь и долженъ
стать на защиту—онъ можетъ смирить грады и веси, поля,

холмы и дубравы, онъ весь міръ погубить, разорить вѣнецъ
солнца за крестъ и страсти.
И одинъ недвиженъ, одинъ безмолвенъ, онъ горѣлъ передъ
крестомъ во святомъ кругу, грозный мститель, ангелъ верховный, вятшій паче всѣхъ, всѣхъ недруговъ побѣдитель,
архистратигь Михаилъ.
Слава долготерпѣнію Твоему, Господи!
Бѣлоснѣжной кипящей быстрйной восходили полки ангельскіе, славословя, отъ креста за звѣздный кругъ къ престолу.
И былъ тихій перезвонъ въ небесахъ, говоръ и пѣніе столповное небеснаго воинства.
И повелѣлъ Христосъ ангелу взойти на небо, оставить
крестъ.
— Исполни законъ!
Но вѣренъ, ангелъ стоялъ

передъ

крестомъ, не

могъ

отойти:
— Господи, Ты видишь, не могу стерпѣть распятія Твоего!
И во вторые повелѣлъ Господь ангелу отойти отъ креста.
— Исполни законъ!
И не двинулся ангелъ, прочно, крѣпко, непреклонно, вѣренъ, ангелъ стоялъ передъ крестомъ:
— Господи, какъ я пойду!
И въ третій разъ былъ гол ось съ креста, отклонявшій,
повелѣвая ангелу взойти на небо.
— Исполни законъ!
И тороки—слухи Духа дрогнули на блѣдномъ челѣ, трепетенъ, ангелъ сдѣлалъ шагъ отъ креста и вдругъ сталъ, обернулся — черные тороки вьюнились на его блѣдномъ челѣ,
бурныя крылья орлили и очи синѣли, что дебрь: видѣть муку,
имѣть власть остановить эту муку и не смѣть!
— Не требуй, Господи, не требуй! Видишь сердце мое
горящее, знаешь любовь мою, ей нѣтъ грани, ей нѣтъ запрета, ей нѣтъ закона. И на что мнѣ власть моя, если запрещаешь прекратить муку Твою? Не могу преступить за-

конъ Твой, слово Твое, волю Твою и не могу угасить любви
моей!
_
.
И пламень любви былъ такъ великъ и скорбь была такъ
остра и страда такъ безмѣрна, всѣ мысли, в с ѣ стези сердца
пылали, - ангелъ не могь покориться, не могь исполнить
царскаго слова, Божіей воли, разжалъ ангелъ пальцы, и
тихо пламя вышло изъ его руки.
И было пламя такъ сине, жарко, такъ живо, и огонь
плящъ и горючъ-взлысился мракъ, сдвинулись семь поясовъ
небесныхъ и пошатнулись земные, съ шумомъ у ж а с н ы е
четверопастныхъ горестныхъ трубъ изъ четырехъ мѣдныхъ
вѣтрій пыхнули четыре заглушные вѣтра, возшумѣли съ
востока и съ запада, съ юга и съ с ѣ в е р а - к т о имъ укажетъ
путь? куда имъ дѣваться? они не могутъ стать, для нихъ
н ѣ т ь ужъ покоя!—избезумѣлись, вздыбили море, хотя потопить всю нашу землю, заколебали столпы преисподнія.
Но среди грохота, вопля и скрежета еще острѣе врѣзалась скорбь, и гнѣвъ сталъ б е з ы с х о д н ѣ е - и ангелъ пустилъ
копье отъ креста въ тьму земную, гдѣ стоялъ страхъ, клевета и обида, вопіяла утрата и билось безсильно оскорбленное сердце и гнела безполезная жалость и глохла защита.
Зазубривъ тьму, какъ молонья, ударило копье въ храмъ,
прорѣзало куполъ, расшибло сѣнь - и на двое сверху и до
низу разодралась капетазма церковная, на двѣ части разодралъ ангелъ завѣсу во свидѣтельство сынамъ человѣческимъ
за страсти и кресть—видѣть и разумѣть.
И въ тотъ часъ воззвалъ Христосъ, благословляя Отца,
и предалъ духъ единородный Сынъ, великаго свѣта Ангелъ,
Слово Божіе, смертью на смерть наступивъ.
Слава долготерпѣнію Твоему, слава силѣ Твоей, Господи!

АНГЕЛЪ

ПОГИБЕЛЬНЫЙ.

По воскресеніи изъ мертвыхъ, отложивъ тѣло плотское,
являлся Господь нашъ Іисусъ Христосъ своимъ ученикамъ.
Апостолы—Петръ, Андрей, Іоаннъ и Варѳоломей—пребывали съ Богородицей, утѣшая ее. И когда были они всѣ
вмѣстѣ на горѣ Мавріи, сталъ посреди нихъ Христосъ и
сказалъ:
— Вопрошайте меня, да научу васъ. Семь дней пройдетъ
и я взыду къ Отцу моему.
И никто не рѣшался спрашивать Христа, и покорно послѣдовали за Нимъ, по божественнымъ стопамъ Его на гору
Елеонскую.
Петръ же апостолъ приступилъ въ пути къ Богородицѣ,
прося ее, да упросить Сына своего, и явить Господь вся,
иже суть на небесахъ. Но не восхотѣла Богородица испытывать Христа.
И когда взошли они на гору Елеонскую и сидѣли вмѣстѣ
со Христомъ, Варѳоломей обратился къ Христу:
— Господи, покажи намъ противника человѣкомъ, да видимъ, кто есть и что дѣло его. Тебя не постыдился, Тебя
ко кресту пригвоздилъ!
— О, смѣлое сердце,—сказалъ Господь,—ты не можешь
видѣть его!
Варѳоломей же припалъ къ ногамъ Спасителя, упрашивая:
— Свѣтильниче неугасимый, Іисусе Христе, вѣчнаго свѣта

спасеніе, неисповѣдимый, невидимый, въ міръ пришедшій
словомъ отчимъ, совершивый дѣло свое — скорбь адамову
преложивый въ веселіе и еввину печаль упразднивый рождествомъ своимъ, сподоби исполниться вопрошанію моему!
И сказалъ Господь Варѳоломею:
— Видѣть хочешь противника человѣкомъ—узришь его,
но говорю тебѣ, и ты и апостолы и Богородица ницъ падете,
аки мертвы.
Слыша слово Господне, всѣ приступили, прося Христа:
— Господи, сдѣлай, да видимъ его!
И вотъ по слову Господню предстали ангелы съ запада,
воздвигли землю, какъ свитокъ, и явилась бездна — глубина
пропастная.
И запретивъ ангеламъ дольнимъ, повелѣлъ Господь протрубить Михаилу.
И вострубилъ архистратигъ, грозный воевода силъ небесныхъ.
И въ тотъ часъ изведенъ былъ изъ бездны ангелъ погибельный—Сатанаилъ.
Вольный гоголю, старѣйшина небесныхъ силъ, низверженный за разгордѣніе, гдѣ нынѣ твоя воля, твой вѣнецъ власти,
престолъ небесный!
Шестьсотъ и шестьдесятъ ангеловъ держали его, вѣстника
зла, творящаго мечты, связаннаго огненными веригами, и
была высота его въ шестьсотъ локтей, лицо, какъ молонья,
власы остры, какъ стрѣлы, вѣжды дивія вепря, око правое—
звѣзда утренняя, око лѣвое—львово, и уста, какъ пропасть
глубокая, и персты, какъ серпъ, и крылья—пурпуръ горящій,
и ризы червлены, и на лицѣ его пишетъ вражья печать и
погибельная.
— Азъ есмъ Господь Богъ!—воззвалъ Сатана.
И былъ велій трусъ, земля затряслась.
И въ ужасѣ поверглись апостолы на землю.
Богу нашему слава вовѣки!

АНГЕЛЪ-СТРАЖЪ МУКИ.
Нечислены муки, скорбь нескончаема.
Тамъ течетъ рѣка огня негасимаго, тамъ кипитъ смола
кипучая, тамъ некротокъ червь неусыпающій, тамъ стоять
бездонны кладези, тамъ тьма кромѣшная, непросвѣтимая и
гроза негрѣема и скрежетъ зубомъ, тамъ великъ страхъ,
непрестанныя слезы, несказаемый трепетъ, неизглаголанны
бѣды, неумолчно стенаніе, плачъ неутѣшимъ, тамъ вѣтеръ
не взвѣетъ—крѣпко затворены вѣтры.
— Лучше бы было, да не родиться въ міръ человѣку!—
воскликнула пресвятая Богородица.
Взметнулись ангелы, отъ четырехъ вѣтровъ четыреста
ангеловъ, бѣлымъ свѣтомъ бѣлыхъ крыльевъ покрыли ямы
глубокія, бездонныя окнища, рвы терновые, смолу кипящую,
поле мертвенное, изнесли пресвятую Богородицу изъ полымя
на дорогу въ градъ преисподній.
Тихо, горько шла Богородица въ градѣ подземномъ по
каменнымъ улицамъ отъ разлучниковъ, отъ ихъ горькаго
мучительства, отъ горечи непоправимаго, отъ пламенныхъ
жалящихъ змѣй.
Небо мѣдное безъ облакъ безросное плотной тяжелой
корой выгибалось надъ городомъ.
— Куда хочешь, благодатная?—спросилъ пресвятую Богородицу Михаилъ, грозный воевода, архистратигъ силъ небесныхъ.

Ничего не сказала Богородица, не обернулась къ грозному
водителю, тихо, горько шла Богородица, по каменнымъ улицамъ адова города: черныя стѣны простирались до самыхъ
небесъ и башенъ было такъ много, какъ въ небѣ частыхъ
звѣздъ.
И стала Пресвятая у великаго темничнаго зданія.
— Радуйся, благодатная! — встрѣтили стражи пресвятую
Богородицу у великаго темничнаго зданія, и стояли поникшіе,
и были лица ихъ видѣніемъ мрачныя, до мрака измученныя;
и бѣлы, какъ волны, ихъ бѣлыя крылья грустно опущены.
— Кто вы, несчастные?—спросила пресвятая Богородица.
— Мы стражи мукъ человѣческихъ, стережемъ мучительства грѣшниковъ, — сказалъ одинъ изъ ангеловъ, припавъ
къ ногамъ Богородицы, — М а т ь Пресвятая, призри на насъ!
Какъ стали мы у очага мучительства, свѣтъ покинулъ насъ
и померкло въ очахъ. День и ночь безмѣнно видимъ лишь
горе человѣческое. И когда кажется намъ, приходить минута,
приходить и на грѣшниковъ отдыхъ и мы подымаемъ глаза,
нѣтъ, не покой, это безсилье отчаянія, это мертвая боль, и
снова вопль, и снова крикъ, еще рѣзче, еще безнадежнѣе,
и проклятія,—и всѣ проклятія падаютъ на насъ. Видимъ все,
чувствуемъ, помочь хотимъ и не можемъ, помоги намъ, пресвятая Богородица! Мука свидѣтелей горше муки наказанныхъ. Помоги намъ!
— Возстань и бодрствуй!—грозно сказалъ Михаилъ, грозный архангелъ поникшему ангелу,—или не знаешь, каждому
дано дѣло по силѣ его, и вамъ, какъ крѣпкимъ изъ силъ,
дано дѣло тягчайшее. И горе тому, кто не изнесегь дѣла
своего до конца.
И воскликнула пресвятая Богородица:
— Лучше бы было, да и міру въ вѣкахъ не стоять! — и
пошла Пресвятая прочь отъ великаго адова зданія, отъ ангеловъ мрачныхъ, отъ стражи мучительства.
Вся въ слезахъ, закрываясь ладонями, шла Богородица
по каменнымъ улицамъ, шла къ заставѣ преисподняго города
за заставу, гдѣ бушуетъ буря, зла печаль, велій плачъ, г д ѣ

бѣлѣетъ нашъ родимый снѣгь, а и капельки воды н ѣ г ь
охладить усталыя запекшіяся уста, за заставу шла Богородица къ гееннѣ огненной, гдѣ полміра мучатся грѣшниковъ.
Богородицу и Матерь Свѣта въ пѣсняхъ возвеличимъ!

СТРАН H И КЪ ПРИХОЖІЙ.
Бурнымъ духомъ въ вышнее небо съ тихой сладимой рѣки
взлетѣла душа къ престолу Господню.
— Господи Боже, благослови меня, Царь милосердный,
въ тѣло облечься!—взмолилась душа къ Спасителю Господу
Богу.
Горѣлъ семигранный вѣнецъ на престолѣ и расцвѣтала
звѣздами Гора-цвѣтъ.
Благословилъ Богъ душу, поставилъ на путь, благословилъ Богъ душу на землю вернуться, благословилъ Б о г ь
душу на землѣ человѣкомъ въ человѣкахъ родиться.
Бурнымъ духомъ съ превышнихъ высотъ стремилась душа
по небесному кругу.
Замирало въ радости сердце—тамъ Божьи органы играли
на сердцѣ: скоро встрѣтитъ она, кого полюбила однажды,
любила и горько разсталась, какъ ей будетъ легко и нетрудно
на трудной милой землѣ! Полныя радости очи свѣтились,
свѣтили небѣльмными взорами путь по небесному кругу.
И растворилась въ пути по небесному кругу, по безбрежнымъ дорогамъ книга живая — судъ Господень, судьба ея
жизни — судина: дни за днями, какъ цѣпи, протянулись отъ
колыбели до могилы.
Какимъ холодомъ, жутью, жесткимъ словомъ, обидой еда-

вило ей сердце: сколько дней беззащитныхъ, дней безпокровныхъ, сколько тревогъ и бѣды и пропастей, ожиданій
тревожныхъ, тщетной надежды, безвиннаго терпѣнья, непоправимой горькой потери, а сколько разъ въ своихъ дняхъ
постылыхъ уйдетъ она отъ воротъ со слезами, будетъ звать—
не отвѣтятъ, просить—не помогутъ.
— Гдѣ рай твой прекрасный, пресвѣтлый день! Гдѣ же
твой ангелъ, спутникъ благой?—какъ звѣздочки въ ночи, то
загораясь, то тая, сходились, горкуя, во святой кругь бѣлыя
птицы—Господни послы.
— Гдѣ же мой ангелъ! Или на небѣ и на землѣ въ цѣломъ мірѣ нѣтъ ни души и никто не услышитъ и никому
нѣтъ дѣла, что такъ жалко кончаю безполезные дни!—и запечатались страдно, зноемъ опаленныя, холодомъ омерзлыя
уста.
— Гдѣ рай твой прекрасный, пресвѣтлый день! Гдѣ же
твой ангелъ, спутникъ благой? — какъ звѣздочки въ ночи,
то загораясь, то тая, вьются, горкуя, во святомъ кругу бѣлыя
птицы, крыло-въ-крыло вьются.
Бурнымъ духомъ летѣла душа отъ судебъ-страны пророчныхъ трубъ на пречистое снѣгово-бѣлое знамя къ Матери
Божьей, къ Царицѣ силы небесной.
Премудрыя дѣвы радостно встрѣтили душу,^кротко стояли
онѣ со свѣчами вкругъ Царицы силы небесной.
— Мати печальная, пресвятая Богородица, сердце во мнѣ
унываетъ, не хочу я на землю! — наплаканны очи смотрѣли
на родимую Матерь, слезно, скорбно, сердечно просили
родимую Матерь.
— Странникъ прихожій, не плачь!—духомъ святымъ уряжая, взяла Богородица свѣчку, вложила свѣчку въ сердце—
въ сердце кручинной д у ш и , — терпи, скорби съ любовью,
милый мой странникъ!
И загорѣлась въ сердцѣ жаркая свѣчка.
Премудрыя дѣвы стояли со свѣчами, „Христосъ воскресъ!"
запѣли, съ крестомъ поклонились.

Бурнымъ духомъ летѣла душа съ превышнихъ высотъ
черезъ святые небесные круги, черезъ бѣлыя зори, черезъ
Втай-рѣку—заповѣдное отъ всего темнаго міра, съ небеснаго
царствія по Божьей стезѣ въ темный міръ на землицу сырую.
Жаркая свѣчка жарко теплилась въ сердцѣ.
— Странникъ прихожій, странникъ милый, братъ мой
несчастный, сестра моя горькая, будемъ жить полюбовно,
согласно въ этомъ несвѣдомомъ мірѣ на родимой сырой
землѣ!

ПРЕКРАСНАЯ

ПУСТЫНЯ.

Прекрасная пустыня, любимая моя мати, пришли тебя
зажигать, со мной разлучаютъ.
Я скажу тебѣ тайно, какъ люблю тебя, твою густыню,
твои очи—твои очи, что озера, тамъ отъ берега до берега
зеленая волна волнйтся, и тихи и тайны, что частыня.
А зато полюбилъ тебя и матерью назвалъ, что нашелъ
въ твоей дубравѣ защиту и милость и правду.
Безмолвная и непразднословна, смиренномудренная, терпѣлива!
Теперь ты огнЮ предаешься, и я тобою покинуть, ты
горишь,—въ которую страну посылаешь?—прекрасная пустыня, любимая моя мати.
Я бѣжалъ отъ суетнаго міра, отъ вражды, отъ непокоя,
въ тебя водворился, въ тебѣ нашелъ правду и милость и
защиту.
Тихость твоя безмолвная, палаты твои лѣсовольные, спас е т е мое, мудрость и благодать!
Теперь ты огню предаешься, и я уйти отъ тебя долженъ,
ты горишь — въ которую страну посылаешь? и гдѣ, на какомъ мѣстѣ мнѣ быть?—прекрасная пустыня, любимая моя
мати.
Прости меня, прощаюсь съ тобой, благослови меня одному
свой вѣкъ свѣковать! Не пойду я искать острововъ непроходимыхъ, ни безлюднаго, безмолвнаго мѣста, ни земляную

пещеру, благослови меня, мать пустыня, въ міръ вернуться,
въ міръ—въ суету мірскую.
Я взвихрю с е б ѣ стрѣлами волосы, покрою плечи алымъ,
какъ твои зори, алымъ платкомъ, я пойду по большой дорогѣ, я выйду на площадь, буду о т е б ѣ разсказывать, о твоей
правдѣ и милости и защитѣ.
Будутъ надо мной смѣяться, будутъ бить меня больно,
промолчу, поклонюсь на побои, все перенесу, все претерплю
ради правды твоей, прекрасная пустыня, любимая моя мати.
В ъ мірѣ есть много несчастныхъ, оскорбленныхъ, неутѣшныхъ, несчастныхъ, горекъ сей міръ, горюча тоска, если
утѣшу, твоимъ свѣтомъ утѣшу, свѣтъ во мнѣ — свѣтъ отъ
тебя.
И когда послѣ страдныхъ дней, странныхъ подъ милый
осенній дождикъ упаду подъ заборомъ, ты придешь, ты меня
примешь на свои руки, ты меня не покинешь!—и очи твои
будутъ близко и я уйду за тобой с ъ легкимъ сердцемъ, всѣмъ
сердцемъ желая, въ жизнь вѣковую, прекрасная пустыня,
любимая моя мати.

СОБРАМІЕ СОЧИМЕМІЙ

ѲЕДОРА

СОЛОГУБА.

В ъ 16 том ахъ, с ъ портретомъ автора и указателями.

Содержаніе томовъ:
Томъ

1. Л А З У Р Н Ы Я

Томъ

2. Т Я Ж Е Л Ы Е

Г О Р Ы . Стихи. 2-е изд

Томъ

3. ЗЕМНЫЯ ДЪТИ. Р а з с к а з ы

Томъ

4. НЕДОБРАЯ ГОСПОЖА. Разсказы

1 р. 25 к.

Томъ

5. ВОСХОЖДЕНІЯ. Стихи

1 р. 5 0 к.

Томъ

6. МЕЛКІЙ Б Ѣ С Ъ . Романъ. 7-е изд

2 р. — к.

Томъ

7. ДНИ ПЕЧАЛИ. Р а з с к а з ы

1 р. 25 к

Томъ

8. ПЯТЬ ДРАМЪ

1 р. 50 к.

Томъ

9. ЗМѢИНЫЯ ОЧИ. Стихи

1 р. 50 к.

СНЫ. Романъ.

5-е изд

1 р. 50 к.
1 р. 75 к.
р. 25 к.

Томъ 10. ЗАКЛЯТІЕ СТЪНЪ. Сказочки и статьи

1 р. 50 к.

Томъ И . КНИГА

1 р. 25 к.

ПРЕВРАЩЕНІЙ.

Разсказы

Томъ 12. КНИГА СТРЕМЛЕНІЙ. Р а з с к а з ы

1 р. 25 к.

Томъ 13. Ж Е М Ч У Ж Н Ы Я СВЪТИЛА. Стихи

1 р. 50 к.

Томъ 14. НЕУТОЛИМОЕ. Р а з с к а з ы

1 р. 50 к.

Томъ 15. СЛАЩЕ ЯДА. Романъ.

Кн.

1 р. 75 к.

Томъ 16. СЛАЩЕ ЯДА.

Кн. 2

1 р. 75 к.

Романъ.

ПЕЧАТАЕТСЯ:
„ТВОРИМАЯ ЛЕГЕНДА", романъ.

Вышли въ свѣтъ 3 тома
(СЕНТЯБРЬ 1913 г.)

СОБРАМІЕ СОЧИИЕНІИ

И

ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПОДПИСКА

АЛЕКСЪЯ РЕМИЗОВА.

на

ПОЛНОЕ CÖBPAJlIE СОЧИНЕЦ И ДЕРЕВОДОВЪ

В ъ 8 законченныхъ томахъ,
с ъ портретомъ автора

и указателями: азбучнымъ и хронологическими.

Содержаніе томовъ:
ТОМЪ

1.

Т О М Ъ 2.
Т О М Ъ 3.

ТОМЪ
ТОМЪ
ТОМЪ
ТОМЪ
ТОМЪ

4.
5.
6.
7.
8.

Неуемный бубенъ, Царевна Мымра, Чортикъ, Судъ Божій,
Ж е р т в а , Занофа, Слоненокъ.
Часы, В ъ плѣну, Пожаръ.
Крѣпцсть, Святой вечеръ, Б е з ъ пяти минутъ баринъ, Придворный ювелиръ, Серебряныя ложки, Музыкантъ, Опера,
Казенная дача, Эмаліоль, Новый годъ, Бебка, Б ѣ д о в а я доля.
Прудъ.
Крестовыя сестры, Чертыханецъ, Галстукъ, Мака.
Посолонь, Къ Морю-Океану.
Лимонарь, Паралипоменонъ.
Б ѣ с о в с к о е дѣйство, Трагедія о Іудѣ принцѣ Искаріотскомъ,
Дѣйство о Георгіи Храбромъ.
Цѣна каждаго тома 1 р.

ТОГО Ж Е АВТОРА
П О Д О Р О Ж І Е . Пѣтушокъ, Пятая язва, Покровенная, Бисеръ малый,
Таинственный зайчикъ, Съ очей на очи. Спб. 1913 г. Ц. 1 р. 25 к.
Д О К У К А И Б А Л А Г У Р Ь Е. Народныя сказки. (Печатается).

В А Л EP IЯ

БРЮСОВА.

Полное собраніе будетъ заключать 25 томовъ. Изданіе
выпускается въ переплетахъ по специальному заказу издательства, печатается на бумагѣ „верже"; каждый томъ будетъ
состоять изъ 16—18 печатныхъ листовъ (260—300 стр.).
С О Д Е Р Ж А Л 1Е
ТОМЪ

ТОМОВЪ:

ТОМЪ
ТОМЪ
ТОМЪ

1. Портретъ автора. Предисловіе къ полному с о б р а н і ю сочиненій и переводовъ. Юношескія стихотворенія (1-е изданіе).
Chefs d'oeuvre (4-е изданіе, значительно дополненное). Me
eum esse (3-е изданіе, значительно дополненное). В ъ этотъ
томъ вошло около 90 стихотворений, не в к л ю ч е н н ы х ъ в ъ
собраніе „Пути и перепутья". Примѣчанія и варіанты. Спб.
1913 г. Стр. 270 + XI.
2. Tertia Vigilia (3-е изданіе, значительно дополненное).
3. (Jrbi et Orbi (3-е изданіе, значительно дополненное).
4. Stephanos. Вѣнокъ. (3-е изданіе, дополненное). Всѣ Напѣвы

ТОМЪ
ТОМЪ
ТОМЪ
ТОМЪ

5.
6.
7.
8.

ТОМЪ

(2-е изданіе, дополненное).
Зеркало Тѣней (2-е изд., значительно дополненное).
Sed non satiatus. Восьмая книга стиховъ (1-е изд.).
Девятая Камена. Девятая книга стиховъ (1-е изд.).
Земная Ось. Первая книга р а з с к а з о в ъ (3-е изданіе, дополн е н н о е 5 разсказами).
9. Ночи и дни. Вторая книга р а з с к а з о в ъ (2-е изданіе, дополненное).

. J*.

Т О М Ъ 10. Огненный а н г е л ъ . Повѣсть XVI в ѣ к а . Первая часть (3-е изд.).
Т О М Ъ 11. О г н е н н ы й а н г е л ъ . Вторая часть (3-е изданіе).
Т О М Ъ 12. Алтарь Побѣды. Повѣсть IV в ѣ к а . Книги I—II. (1-е изданіе).
Спб. 1913 г. Стр. 284 + XI.
Т О М Ъ 13. Алтарь Побѣды. Повѣсть IV в ѣ к а . Книга III—IV. (1-е изданіе).
Спб. 1913 г. Стр. 356 + V I .
Т О М Ъ 14. Юпитеръ поверженный. (1-е изданіе).
Т О М Ъ 15. Драмы: Земля, Путникъ, Протесилай умершій и др. (1-е изд.).
Т О М Ъ 16. Далекіе и близкіе. Статьи и замѣтки о русскихъ поэтахъ
отъ Тютчева до нашихъ дней (2-е изданіе, дополненное).
Т О М Ъ 17. Статьи біографическія. Статьи по иностранной литературѣ
(1-е изданіе).
Т О М Ъ 18. З в е н ь я . Статьи теоретическія. Статьи о театрѣ (1-е изданіе).
Т О М Ъ 19. Мой Пушкинъ. Изслѣдованія и замѣтки о Пушкинѣ, біографическія, критическія и библіографическія (1-е изданіе).
Т О M Ъ 20. За моимъ окномъ. Встрѣчи, впечатлѣнія, мысли (2-е изданіе,
значительно дополненное).
Т О М Ъ 21. Французскіе лирики XIX в ѣ к а . Переводы (въ стихахъ) и характеристики (2-е изданіе, дополненное ), с ъ 15-ю портретами).

^ Ф і Д . Р M Ъ 22. Поль Верленъ. Собраніе стиховъ в ъ переводѣ и критико+
біографическій о ч е р к ъ (2-е изданіе, дополненное).
Т О М Ъ 23. Эмиль Верхарнъ. Критико-біографическій очеркъ. Собраніе
стиховъ Ьъ переводѣ. Елена Спартанская. Драма (2-е изданіе,
дополненное).
Т О М Ъ 24. Эдгаръ По. Собраніе стиховъ в ъ переводѣ и критико-біографическій очеркъ (1-е изданіе).
Т О М Ъ 25. Р а з н ы е переводы в ъ стихахъ (1-е изданіе).

Цѣна по подпискѣ на 25 томовъ при уплатѣ впередъ
стоимости всего изданія — 25 руб. Допускается разсрочка
платежа: при подпискѣ вносится 3 рубля и при выходѣ
каждаго тома 1 р. 25 к., послѣдніе 2 тома — безплатно.
Желающимъ получать
съ доставкой книги высылаются
налож. платежемъ, пересылка по дѣйствительной стоимости.
В ъ отдѣльной продажѣ цѣна каждаго тома 1 р. 75 к.
Гг. книгопродавцамъ при продажѣ отдѣльныхъ
скидка 2 5 % ; с ъ подписной цѣны скидки нѣтъ.

томовъ

Подписка принимается в ъ к о н т о р ѣ и з д а т е л ь с т в а „ С и р и н ъ " ,
СПБ., Пушкинская, 10.

СБОРНИКИ

СИРИМЪ

СБОРНИКЪ ПЕРВЫЙ.
Ѳедоръ

Сологубъ.

Андрей

Бѣлый.

Александръ

„Очарованія земли", тріолеты.

„Петербургъ", романъ, гл. I—II.

Блокъ.

„Роза

и Крестъ", драма въ 4-Хъ

дѣйствіяхъ.
Алексѣй

Ремизовъ.

„Цѣпь златая".

Стр. 264 + XXVIII. 1913 г. Цѣна 1 р. 50 к.

Печатаются

и выйдутъ

Сборники

въ свѣтъ

в ъ 1913 году

С и р и н ъ, второй и третій,

заключающіе в ъ с е б ѣ окончаніе романа Андрея Б ѣ л а г о
и другія произведенія.

„Петербургъ"

ИЗДАТЕЛЬСТВО „СИРИНЪ".
СПБ., Пушкинская, 10.
Тел. 216—70.