Спасибо, скромный русский огонек,
За то, что ты в предчувствии тревожном
Горишь для тех, кто в поле бездорожном
От всех друзей отчаянно далек,
За то, что с доброй верою дружа,
Среди тревог великих и разбоя
Горишь, горишь, как добрая душа,
Горишь во мгле – и нет тебе покоя…
Н. Рубцов

Я выражаю свою искреннюю благодарность моей сестре Татьяне Аскаровой
и моему старому другу Сергею Николаеву за фотоматериалы,
предоставленные ими для этой книги.

Владимир Югов

ДУША ХРАНИТ

ЛИНОР

МОСКВА 2011

ББК 84 (2Рос-Рус)
Ю 15

Владимир Югов.
Ю 15 Душа хранит: повесть. – М.: Издательство «Линор», 2011. – 254 с.

ISBN 978-5-900889-61-0

© В. Югов, содержание, 2011
© Издательство «Линор», оформление, 2011

Читатель, если вам когда-нибудь доведется побывать на Севере России – в Архангельской области, вполне вероятно, за окном пассажирского вагона промелькнет перед вашим взором неприметная железнодорожная станция под названием «Лойга». Это наш бывший леспромхоз,
некогда гремевший на всю страну. А в этом таежном поселке работали
и жили мы – простые работяги советской лесной промышленности.
Нашего леспромхоза больше нет. И матушка-тайга потихоньку залечивает свои страшные раны – на вырубленных лесных делянках тянется
к синему небу березовый и осиновый молодняк, а лесные зимники краснеют летом ядреной малиной. Но по-прежнему в Лойге живут мои старые
и верные друзья, мои родные и добрые знакомые.
И по-прежнему в моей памяти летят по тайге юркие Т-55, могучие
Т-4 и ревут надежные «Уралы» в руках вальщиков леса. Звенят по стыкам
УЖД тепловозы ТУ-6, ТУ-4 и ТУ-7, везущие тяжелые груженные лесом
сцепы, и грохочут транспортеры разделочных площадок на Нижнем складе. И по-прежнему я нет-нет, да и почувствую на губах непередаваемый
вкус свежей грибной жарехи или золотистой и сочной морошки.
Эта книга и о нас, тогда еще молодых и неопытных, матерых и уважаемых работниках леса, и, конечно же, о моих родных– дорогих моему
сердцу людях. Написана она мною «по волнам моей памяти», и в ней нет
ни единого выдуманного персонажа или вымышленного события, и лишь
его Величество Время несколько изменило их ход.
С уважением к читателю,
Владимир Югов,
бывший машинист тепловоза
бывшего Лойгинского леспромхоза

Глава I.
Чернореченский леспромхоз
Дорога. Здравствуй, Пелес. Больничка. В общежитии. Нижний склад.
Расчет. Еду в Киров.

Пригородный поезд медленно тащится по железной дороге на
восток, в неведомый нам Чернореченский леспромхоз, расположенный в глухой заснеженной тайге где-то между Кировом и Пермью. Зеленые деревянные вагоны с маленькими узкими оконцами
добротно сработанные еще, наверно, при царе Горохе, мерно постукивают на стыках. В вагонах относительно тепло и чисто. Пассажиры, местные жители, одетые тепло и плотно – в полушубках,
фуфайках и валенках, – то заполняют вагон, не оставляя свободных
мест, то дружно испаряются на какой-нибудь очередной железнодорожной станции.
Мы, группа машинистов тепловозов колеи 750 мм, обучающихся
в Кировской лесотехнической школе, едем сюда на «ударный месяц март», обязательный во всей лесной промышленности, чтобы
своим ударным трудом внести посильную лепту в наше общее дело
строительства коммунизма. От пятимесячного умственного труда
кровь в наших жилах застоялась, и все мы полны желания разогнать
ее по телу, подмолодить ее и заодно заработать деньжат, которые
в наших карманах почему-то не задерживаются.
– Путейцы наверно работают,– комментирует Толя Пуртов очередную остановку на перегоне.
– Ого, да их вэвэшники охраняют!
– А зачем?
– Ну, наверное, чтобы волки не передавили…
– Какие волки? Это же зэки!
6

Я смотрю в окно и вижу несколько дорожных рабочих в оранжевых жилетах, перекуривающих на обочине. Все они молоды, подтянуты, в шапках кубиком. Точно зэки. Рядом с ними стоит солдат
в шинели с красными погонами. Автомат перекинут на одно плечо,
в руке сигарета. Он о чём-то беседует с ними, не обращая никакого
внимания на наши большие-большие глаза. Поезд, постояв минут
пять, с лязганьем трогается, а в вагоне слышится чей-то уверенный
командирский голос:
– Пассажиров прошу приготовить билеты и документы для проверки.
На сей раз я с не меньшим удивлением разглядываю «контролеров», деловито и серьезно изучающих документы пассажиров первого купе: их трое, старший – прапорщик с кобурой на поясе и два
солдата, с виду не первогодки с короткими автоматами на плечах. Все
мы невольно переглядываемся и находим себя уже крайне встревоженными и даже растерянными:
– Это куда же мы едем?
– К черту на кулички.
Пассажир, сидевший на узком сиденье у окна, одетый в черный
полушубок, крепкие подшитые валенки и мохнатую шапку, поворачивает к нам лицо и с интересом смотрит на нас. Он далеко не молод,
и лицо его в глубоких резких морщинах:
– Парни, а этот поезд никуда не везет. Это тупик. Он вьется
от леспромхоза к леспромхозу. Это край, забытый Богом. Называется он – Коми-Пермяцкий национальный округ. Местное
население – пермяки. Их немного. А в основном зоны, «химии»
и леспромхозы. В леспромхозах живут ссыльные и местное население.
– А местное население – пермяки только?
– Нет. Ссыльные женятся, рожают детей. А для детей – это уже
родина…
Завязавшийся было разговор наш собеседник вдруг прерывает:
– Мне пора. Всем счастливо.
– И вам тоже.
Старшина нашей группы, мужчина лет сорока и кажущийся нам,
молодежи, солидным дядей, негромко рассказывает:
– Ссыльных у нас в Союзе нет, а есть бывшие зэки, у которых
в паспорте поставлен штамп – «Без выезда». То есть он, отбывший
свой срок, не имеет права выезжать за пределы указанного района
года три или пять лет. Кому сколько обозначено.
– А это же и есть ссылка.
7

– Двадцать три года прожил на белом свете, а впервые слышу.
Я тоже прожил на белом свете двадцать три года, и для меня это
тоже новость. Ребята гурьбой идут курить в тамбур вагона, и я остаюсь в купе один. Курить я бросил месяц назад, и пока вроде бы
не очень тянет. Приступ сухого, дерущего горло и легкие кашля,
начинался внезапно, и я отворачиваюсь к окну, достав носовой
платок. Недавно перенесенный на ногах грипп дает о себе знать.
А, может, это что-нибудь другое? Но я не врач. Наваливающиеся на меня время от времени приступы слабости мне непонятны
и необъяснимы.
Чернореченский леспромхоз встречает нас солнышком и легким
морозцем – всего градусов пятнадцать. Вся наша группа в количестве
тридцати душ – половина молодые парни, половина уже солидные
мужчины, все из северных леспромхозов – растерянно топчется
на перроне:
– Куда пойти, куда податься?
– Кого найти, кому отдаться?
Я разглядываю таежный поселок: такие же щитовые сборные дома
с небольшими огородиками, ровные пересекающиеся под прямым
углом улицы, прочищенные от снега бульдозером или «Кировцем»,
и печные трубы, из которых вьются сероватые дымки – все как у нас,
в Лойге.
Лойга – это наш родной леспромхоз, затерявшийся в Архангельской тайге, тоже необъятной и вольной. Нас в группе из Лойги пятеро: Валера Ершов, Толя Пуртов, Витя Меньшиков, Паша Митюков,
он же Павел Кузьмич, поскольку самый старший из нас, и я, Югов
Владимир.
По перрону в нашу сторону движется фигура одинокого путника – на ногах кирзовые сапоги с загнутыми голенищами, фуфаечка
и шапочка кубиком. Фигура громко насвистывает «Мурку» и с интересом разглядывает нас наглыми, веселыми глазами.
– Эй, парень, где тут у вас контора леспромхоза?
Паренек останавливается и показывает рукой вдаль:
– Пойдешь туда, свернешь направо, там и увидишь… – звук «ш»
звучит у него, как и у нашего бывшего старпома, как «щ». Это наводит меня на некоторые размышления:
– Это куда же мы приехали?
– Как куда? К черту на кулички!
Парень, засунув руки в карманы брюк, неспешно удаляется,
и походка у него какая-то странная, идет, как будто весь на шарнирах
и на пружинах.
8

В конторе леспромхоза нашу группу быстренько делят на две партии: одна, в которой оказываются старшина и его друзья-товарищи
кто постарше, остается в леспромхозе, и вторая, в которой почемуто оказываемся мы, кто помоложе, едет в неведомый нам лесопункт
под названием Пелес. До автобуса остается еще около часа, и мы
идем в поселковую столовую на обед. А после обеда леспромхозовский «ПАЗик» по зимнику доставляет нас к месту нашего будущего
трудового подвига – в небольшой заснеженный поселок. В конторе
нас быстренько распределили на работу: кого на пилораму – пилить
доски, кого на площадки – катать бревна, и сказали:
– Завтра выборы, то есть праздник и выходной, а уже послезавтра
будьте любезны на работу, в обязательном порядке.
– А кормить нас где будут?
– А кормить вас будут в столовой на Нижнем складе за наличные,
будьте любезны. Спецовку получите на складе.
– А аванс будет?
– Желающим выпишут рублей по тридцать прямо здесь. Сейчас
вас отведут в общежитие, где вы будете устраиваться.
Появившийся комендант общежития, немолодой хромающий
мужчина, ведет нас по дороге, вьющейся по окраине поселка. Дорога эта, много раз чищенная от снега бульдозером, больше похожа
на широкую траншею. Высота снежных бровок метра полтора. К домам, расположенным прямо у дороги, прокопаны траншеи, и поуже
и бровки у них поменьше. Из этих траншей временами вылетают
огромные дворняги и заходятся в лютом хрипящем лае. С другой
стороны этой дороги – могучий разлапистый ельник.
– Волки иногда появляются по ночам,– говорит комендант, кивая
головой в сторону леса.
Общежитие – рубленный из бревен барак, стоит на отшибе поселка и встречает новых постояльцев не совсем приветливо. В коридоре
прохладно, а из комнат выглядывают небритые личности и подозрительно и недобро разглядывают нас. Комендант распахивает двери
трех свободных помещений:
– Вселяйтесь, занимайте койки. Сейчас на складе получите одеяла и постельное белье.
Комнаты небольшие, со стоящими в ряд железными койками,
между которыми стоят старые разбитые тумбочки. В каждой печка
с чугунной плитой. В них тоже довольно прохладно.
– А что, печи здесь не топят?
– Сами будете топить, дрова в дровеннике у входа в общежитие.
– Ну, это дело привычное.
9

Мы получаем постельное белье, застилаем коечки. В нашей комнате, оказывается, пять человек – по числу коек. Толя Пуртов, зябко
потирая руки, толкает Валеру Ершова в бок:
– Ерш, пошли за дровами.
Они приносят по огромной охапке сухих еловых и сосновых дров
и с грохотом сваливают их на подтопочный лист у печи. Через час
печка уже весело гудит, а от плиты расходится по комнате хорошее
доброе тепло. Зеленый эмалированный чайник, стоявший на ней
извещает о приближении ужина мощной струей пара из своего кривого носика. Витя Меньшиков, загодя отправленный в магазин
за продуктами, уже выгружает из своего портфеля кульки с сахаром,
пачки грузинского чая и несколько буханок белого и черного хлеба.
Глаза у него удивленные:
– Мужики, здесь в магазине чего только нет! И колбаса трех сортов, и тушенка, и масло…
– А масло ты купил?
– А как же, целый килограмм!
Толя Пуртов недоверчиво с кончика своей неразлучной финки
пробует масло:
– Точно масло, надо же! А колбаса где?
– В магазине, на нижней полке лежит. Привет тебе передавала.
Вся компания усаживается за большой дощатый стол и закатывает «пир на весь мир». После ужина мы дружно выходим покурить
на крылечко. Уже стемнело, и на небе сверкают еще не достаточно
яркие звезды. Лес, обступивший наше рубленое общежитие с трех
сторон, стоит черной непроглядной стеной. А впереди поселок темнеет серыми коробками домов, в которых светятся разноцветные
квадратики окон. Вдоль улиц на деревянных столбах редкие фонари.
За поселком яркое зарево работающего нижнего склада. Оттуда даже
до нас доносится слабое жужжание электропил и довольно громкое
доханье барабана в цехе переработки технологической щепы. Меня
опять начинает бить надрывный кашель, и я иду в комнату. Толя
Пуртов садится на свою коечку, стоящую рядом с моей:
– Тебе в больницу надо, Владимир.
– Ничего, пройдет.
– Ой ли. Я раз на охоте простудился и тоже думал, что пройдет,
а оказалось воспаление легких.
Толя заядлый рыбак и охотник. Он у нас в Лойге из местных коренных «трескоедов». С детства в тайге по несколько суток то на речке или же сутками ранней весной на косачинных токах. Эта таежная
жизнь приучила его довольствоваться только самым необходимым
10

и одеваться всегда основательно и плотно. Я слушаю его нехитрый
рассказ об одной из многих его рыбалок и незаметно для себя проваливаюсь в глубокий черный сон.
Утром меня кто-то тормошит за плечо:
– Вставай, чай будем пить.
Я открываю глаза и вижу улыбающегося Витю Меньшикова.
За столом уже сидят Толя Пуртов и Валера Ершов. После горячего
чая меня почему-то развозит, и я опять ложусь на коечку. Тело мое
горит огнем, а в голове жар и туман.
– Володь, ты пойдешь на выборы?
– Нет.
– Ну ладно, мы там скажем, что ты заболел.
Часа через два они возвращаются, довольные и веселые, и выгружают на стол колбасу, хлеб, пачки макарон и каких-то каш. Последней на стол торжественно выставляется батарея «Портвейна 777».
Радио включается на полную мощность, режется ароматная колбаса,
и булькает вино в граненые «хрущевские» стаканы:
– С праздником, братцы!
– Проголосовали, а теперь можно и погулять!
– А за кого вы там голосовали?
– Да фиг его знает, за кого. Главное, что проголосовали.
Я поднимаю стакан с вином, присев на коечке, и уже широко
открываю рот, готовый принять «на грудь» целиком и полностью его
содержимое, как дверь комнаты широко распахивается, и в проеме
возникают две фигуры в одинаковых теплых полушубках и одинаковых лохматых меховых шапках: в руках у одного обшитая красными
сукном небольшая урна:
– А где у нас тут больной?
Все сидящие за праздничным столом, как по команде, поворачивают головы ко мне, сидящему на коечке со стаканом «портвейна»
в руке.
– Это ты, что ли? Что-то не похоже, что больной. Ну ладно, раз уж
приехали, допивай и заполняй бланк.
Парни, бросив мой заполненный бюллетень в урну, уходят скорым шагом из комнаты. После холодного вина и, видимо, от поднявшейся температуры я покрываюсь липким потом и на лбу выступает
испарина. Ребята, быстро посовещавшись, вызывают «скорую».
* * *
Через два часа меня уже осматривает дежурный врач в кабинете
больницы Чернореченского леспромхоза. Я, стоя раздетый по пояс,
11

чувствую, что, несмотря на стоящий у стены пышущий жаром масляный радиатор, в помещении очень и очень прохладно.
– Бронхит у вас, товарищ. Вино пили сегодня? Ладно, ладно,
праздник же, немножко можно.
Врач заполняет «историю болезни» и кивает краснощекой с роскошными формами медсестре:
– В палату.
Переодевшись в голубую байковую застиранную пижаму, я в сопровождении медсестры поднимаюсь по лестнице на второй этаж.
В коридорах больницы гораздо холоднее, и у больных, снующих
туда-сюда по коридору, под темными халатами и пижамами проглядываются шерстяные кофты и джемперы. Медсестра подводит меня
к палате и распахивает дверь:
– Устраивайтесь. Здесь всего один больной.
В проеме двери я вижу одинокую фигуру больного, неподвижно
сидящую на койке и закутанную в байковое одеяло. Фигура поворачивает ко мне свое лицо, и я вижу только один горбоносый нос:
– Дверь закрывай, не то околеем, как собаки, здесь.
– Здравствуйте, меня Володей кличут.
– Степан. Доброго здоровьичка.
Я присаживаюсь на свободную коечку и невольно ежусь.
– А что тут в больнице так холодно?
– Кочегары ж перепились на Новый год. Котлы потухли и трубы
разморозили.
– И что, и все это отопление? – киваю на самодельную плитку
с красной спиралью.
– Все.
– А ты бери себе второе одеяло и закутывайся. Из местных?
– Нет. Мы из Кирова приехали на ударный месяц март. Учимся
там на машинистов тепловозов.
Узнав, что я не местный, Степа раскутывает свой байковый капюшон, и я вижу перед собой парня лет 27. Он как-то сразу располагается ко мне и негромко рассказывает о себе.
Сам он родом с Западной Украины и с бригадой земляков с осени
по весну ездит на заработки. Зачем их сюда, в такую глушь, привез
их бригадир, Степа не знает и говорит, что и бригадир, видимо, тоже
не знает. Привез, видимо, по незнанию, поскольку прежнее место работы, освоенное и привычное, почему-то оказалось занято такой же
бригадой «калымщиков».
Дверь в палату резко открывается, и на пороге возникает медсестра, тоже молоденькая, хорошенькая и ядреная:
12

– Югов, на уколы.
Получив предельно-допустимую дозу – два укола в ягодицы
и один в вену, – я возвращаюсь в палату. В коридоре, где зуб на зуб
не попадает, на койке лежит существо, закутанное в теплые одежды
и одеяла, на голове – шерстяной платок. Существо это, судя по облачкам пара, дышит, что называется, «на ладан».
– Степа, а кто там в коридоре лежит на холодке?
– Бабка старая, умирать вынесли из палаты.
– Да, там не умрешь, так замерзнешь.
– Да она никому не нужна, и никто к ней не ходит.
– Веселые дела.
– Дальше некуда.
Степа снимает с самодельной плитки закипевший чайник и широким размашистым жестом приглашает меня к столу. В тумбочке у него
оказывается еще одна кружка, и он великодушно дарит ее мне:
– Бери, не жалко, свистнул с обеденного стола.
С этими словами он выкладывает на стол горсть крупного кускового сахара, ломоть черного хлеба с кубиками масла на них:
– Сегодня праздник, местных домой отпустили, так что пируем.
Скоро ужин будет. Принесут на стол в коридоре тарелки с кашей,
хлеб, масло и большой чайник с чаем.
– И мы что, там будем ужинать?– киваю я в сторону двери,
невольно поеживаясь.
– Там никто не ест. Подходят, берут еду, наливают чай из чайника
и уносят в палаты. Там и едят. Нам надо выйти пораньше, налить чаю
в свой чайник под завязку, набрать сахара и хлеба с маслом побольше.
Местным передачи носят, а нам никто не принесет.
На ужин мы позволяем себе по две тарелки каши и по две кружки
чая с хлебом и маслом, а в моей тумбочке греет сердце целое богатство – горка сахара, стопка порезанного белого и черного хлеба,
которую венчают многочисленные кубики масла.
На утро, как ни странно, я чувствую себя значительно лучше.
– Масло помогло,– резюмирует Степа. Под чутким руководством
многоопытного старшего товарища по несчастью я быстро постигаю науку выживания в больнице Чернореченского леспромхоза:
тумбочки наши радуют глаз обилием простой, но здоровой пищи,
а куски душистого мыла, забытые временными постояльцами нашего лечебного заведения в умывальнике, кружат голову нежными,
весенними запахами.
Но в умывальник мы ходить не любим, потому что там холоднее, чем в коридорах. Вода привозится туда пожарной машиной
13

и закачивается в две чугунные ванны. Одна ванна – для питья, следующая – для умывания. Воду привозят ледяную, а откуда – никто
не говорит.
Спустя неделю под вечер в нашу палату медсестра, тоже, как и все
они здесь, дородная и ядреная, приводит нового постояльца. Постоялец ростом метр с кепкой, тщедушный дедок, держится ручкой
за правый бок и тихонько постанывает:
– Ребро сломал. Голову окружило, и упал дома,– сообщает он
нам, ожидая, когда дама в белом халате застелет ему постель. Степа,
наблюдая за ней, негромко ей советует:
– Надо же под матрац щит деревянный постелить.
– Не твоего ума дело,– обрывает его медсестра и исчезает из палаты, хлопнув дверью.
– Курва,– шипит зло ей вслед Степа.
Медсестра, видимо, спешит вниз, на первый этаж, где расположен
кабинет молодого, но уже плешивого терапевта. Там у них что-то
вроде комнаты отдыха. Дедок, присев на коечку, знакомится с нами.
Он словоохотлив и рассказывает о своей большой и непростой жизни
живо и интересно. Родом он отсюда, в Великую Отечественную воевал почти два года. Был ранен в руку и по его словам, только-только
хирург собрался отрезать кисть левой руки, как в полевую операционную вошел генерал. Он внял просьбе солдата и попросил хирурга
кисть оставить: пусть хоть самокрутку, да в руке держит. После фронта, комиссованный подчистую, он занялся охотой и кормил таежным
мясом не только семью и соседей, но и снабжал им местную верхушку – прокурора, начальника милиции и тому подобных. Так вот
поднял детей, и младшая дочь сейчас работает врачом в Перьми.
Мы угощаем деда чайком и, пожелав ему доброй ночи, ложимся
спать. Ночью Степа, спавший более чутко, был разбужен стонами. Он включил свет в палате и увидел картину, ему непонятную
и страшную. Наш дед сидел на койке, раздетый по пояс, а его тело,
бывшее еще вечером тщедушным и хилым, превратилось вдруг в тело
Геракла. Грудь бугрилась, шея стала неестественно толстой, а руки,
казалось, налились огромными бицепсами. Разбуженный Петром,
я несколько секунд дико таращусь на деда и ничего не понимаю.
– Ну что ты сидишь? Бежи живо за врачом, приходит в себя Степа,– дед легкое осколком ребра проткнул.
Дежурная медсестра и дежурный плешивый терапевт всю ночь
хлопочут возле деда. А он сидит, ничего не понимающий, и два
десятка игл от шприцев, воткнутые ему под кожу, для того чтобы
воздух, выходящий из разорванного легкого внутрь тела, выходил
14

наружу, делают его похожим уже на большого ежа. Тонкая трубочка, введенная с этой же целью внутрь и другим концом опущенная
в трехлитровую банку с водой, дополняет эту жуткую картину. Нам
тоже не до сна.
Утром чуть свет в палату вошла седенькая старушка, супруга деда,
и, увидев его, без сил опустилась на стул.
– Вот что, бабушка, бежи-ко ты на почту и звони своей дочери
в Пермь,– решительно посоветовал ей Степа, – не то они угробят
твоего благоверного здесь.
Бабулька, и сама быстро понявшая, что дело швах, сбегала на почту, дозвонилась до дочери, и через какое-то время медперсонал
внимание к деду удвоил и даже утроил. А после обеда его, заботливо
завернутого в одеяло, бережно вывели из палаты, беспрестанно
говоря ему ласковые и одобряющие слова, и отправили самолетом
в Пермь.
С утра я, как всегда, иду за завтраком и приношу в палату тарелочку, из которой смотрят выжидающе коричневыми глазками две
картошины в мундире, а рядом с ними остро пахнет на всю палату
целая ложка кислой капусты. Это наш завтрак. Петя, довольно потирая руки:
– Все лучше, чем каша-размазня на водичке.
Еще через неделю Степа, ходивший глубоко задумчивый, после
случая с дедом, предлагает мне:
– Давай напишем жалобу главврачу.
– Это ты о деде?
– Не только. Кормят помоями, хамят. А что мы теряем?
– Давай, пролетариям терять нечего, кроме своих цепей.
Я под диктовку Степы строчу жалобу главврачу. Степа, взяв листок, еще тепленький, внимательно перечитывает содержание и удовлетворенно причмокивает языком:
– Теперь заживем как белые люди.
Жалобу эту в кабинете главврача торжественно кладу на стол,
и медсестра, заполняющая какие-то бланки, обещает незамедлительно
передать ее адресату, как только он появится. Чувство выполненного
долга распирает мою грудь, походка пружиниста и уверенна, а перед
глазами дымится миска с борщом, дразня непередаваемым ароматом
и большими кусками мяса, невиданными в этих стенах мною ни разу.
В обед, глянув в тарелки с жидким супчиком, в котором плавают
несколько крупных кусков картошки и по одному маленькому кусочку
куриной шкурки, мы со Степой всенародно и очень долго возмущаемся по этому поводу, как будто видим подобное здесь впервые.
15

А утром с треском распахивается дверь нашей палаты:
– На выписку. Оба. Собирайте вещи и вниз, на первый этаж.
Мы со Степой дружно открываем рты.
– Дописались.
Получив на руки больничный лист, не читая, я кладу его в карман
и выхожу на крыльцо. Тринадцать дней провел я в этом заведении и,
слава Богу, чувствую себя неплохо. Следом за мной минут через пять
появляется взъерошенный Степа:
– Вот курва, ты посмотри, что она написала в больничном листе, – он громко цитирует: «Выписан с нарушением больничного
режима» – это что? Мне больничный не оплатят?
Я достаю свой больничный лист и читаю: «Поступил в больницу в состоянии алкогольного опьянения… Выписан с нарушением
больничного режима».
Если бы проработал в Пелесе хоть один день, то и мне тоже
было бы обидно. А так он мне нужен только для отчета неведомо
кому, и я, разорвав его на мелкие клочки, открываю дверь и швыряю
их в коридор:
– Подавитесь!
* * *
Общежитие в Пелесе встречает меня звенящей тишиной. Я, ничего не понимая, осторожно подхожу к нашей комнате, дверь которой
распахнута настежь. За столом одиноко и сиротливо сидит Толя Пуртов. Он задумчив, печален, щеки ввалились, и перед ним на мятых
клочках газеты кучка «бычков», кучка выпотрошенного из них табака
и стопка нарезанной бумаги.
– Толя, здравствуй!
Он вздрагивает, смотрит удивленно на меня, и лик его светлеет:
– Володя! Ну, наконец-то. Здравствуй, здравствуй.
– На самокрутки перешел?
– А как быть? Денег в кармане ни гроша.
– А где ребята? На работе, наверное?
– В Кирове ребята.
Я удивленно смотрю на Толю, а он, как радушный хозяин, ставит
на плиту чайник:
– Чайку сейчас попьем. Заварки, правда, нет, но зато имеется
сахар, целый кусочек. Да ты присаживайся, в ногах правды нет.
Толя, крутя «козью ножку», начинает неторопливо рассказывать.
После того, как зеленый «УАЗик» с красным крестом на двери, увез
меня в больницу Чернореченского леспромхоза, всенародный праздник
16

«день выборов» отмечался в общежитии с большим размахом и непомерным количеством выпитого «портвейна». А продолжить веселье решено
было большинством голосов в местном клубе, где по случаю праздника
были организованы танцы под магнитофон с мощными колонками. Толя
Пуртов и еще два немолодых товарища, именуемых Толей просто «дедами», в этом сомнительном мероприятии участвовать отказались,
а остальные, в количестве одиннадцати душ, двинулись в сторону
клуба по темным улицам поселка. Пошли кто в чем – кто принарядился и даже поодеколонился, а кто и просто в стоптанных валенках,
выданных им вместе с бэушной зимней спецодеждой.
В клубе, видя, что местных парней всего ничего, а девок нарядных
и хорошеньких предостаточно, будущие машинисты тепловозов колеи
750 мм разошлись не на шутку и «ломали шейк» так, что стекла в окнах дребезжали и норовили присоединиться к ним. Валера Ершов, войдя
в раж, скакал, задирая ноги выше головы, и в один прекрасный момент
тяжелый стоптанный валенок покинул его ногу и приземлился в стаю
девчат, щебетавших возле сцены. Девки громко и радостно завизжали,
и среди них возникло легкое столпотворение. А Валера на четвереньках
ползал у них под ногами, ища свою пропажу, не забывая при этом хватать их за коленки.
Когда веселье в клубе достигло своего апогея, местные парни, подтянувшиеся на шум, очень ловко и профессионально начали драку. Подобные
побоища в их родном клубе были им не в новинку, так как обитатели
близлежащей «химии», озверевшие от однообразной жизни и соскучившиеся по женской ласке, время от времени совершали лютые набеги
на глухой таежный поселок Пелес. Поведение этих непрошеных гостей
нельзя было назвать джентльменским даже с превеликой натяжкой,
и поэтому местные мужики и парни в разговорах с ними предпочитали
самое доходчивое средство в матушке-России – кулаки.
И на этот раз незваных гостей то по-одному, то небольшими партиями повыкидывали из клуба в студеную ночь. В общежитие они, окровавленные и оборванные, прибывали тоже то по-одному, то партиями.
Старожилы общежития, парни из Закарпатья, жившие и работавшие
здесь уже шестой и последний месяц, глядя на них, грустно качали головами и советовали им убраться отсюда своим ходом, пока еще есть
у них такая возможность. И наши ребята, вняв здравому рассудку,
на следующий день испарились за поворотом заснеженной дороги, ведущей на железнодорожную станцию.
– А ты почему не уехал? – спрашиваю я Толю.
– Зачем? Я же не ходил на танцы. Деды тоже остались, живут,
правда, в отдельной комнате.
17

– А почему так?
– Не знаю. Наверное, им так лучше. Ты знаешь, как ты уехал,
я ни разу в столовой не был.
Я смотрю удивленно на Толю:
– Чем же ты питаешься? Святым духом?
– Пока были гроши, покупал хлеб, тушенку, рожки и сигареты.
А три дня назад все кончилось. Вечером зайду к дедам, они чайком
угостят, хлебом и маслом. Вот и все.
– Толь, а аванс-то что, нельзя выписать было?
– Ходил я в контору, сказали, что надо ждать до двадцатого числа.
– А у дедов что тоже, денег нет?
– Не знаю. Говорят, что нет. Хотя шматок сала у них в окне между
стеклами лежит немаленький.
Я смотрю на Толю и качаю головой: как же так? Двое из одной
группы кушают сало и хлеб с маслом, а один сидит, положив зубы
на полку, и сшибает «чинарики» по дороге.
– Вот сволочи! А где они сейчас?
– На работе. Вечером придут.
Я беру длинную тонкую монтажку, заменяющую кочергу, и иду
по коридору к комнате дедов. Замок вместе с дужками с грохотом
падает на пол, и перед моим взором в окне действительно возникает
хороший ломоть сала, небрежно обернутый газетой. Открываю дверцу тумбочки, и у меня отваливается челюсть: тумбочка под завязку
забита продуктами. Я беру отрезанные полбуханки хлеба, кольцо ливерной колбасы, горсть сахара и осьмушку грузинского чая. Просто
из любопытства выдвигаю верхний ящичек тумбочки и беру в руки
маленький листочек. Это корешок денежного перевода на «п/о
Чернореченский» на девяносто рублей одному из наших дедов. Судя
по дате, деньги им получены дней пять назад. Я прячу этот корешок
в карман и несколькими ударами монтажки загоняю дужки с замком
на прежнее место в косяк дверной коробки. Поев и накормив Толю,
я поднимаюсь из-за стола:
– Пойду в контору. Надо же куда-то на работу определяться, да
и аванс попробую выпросить.
В конторе захожу в кабинет начальника Нижнего склада и коротко рассказываю ему обо всем случившемся со мной, кроме, естественно, записей в моем больничном листе. Он, худощавый и высокий,
сидя за письменным столом, куда-то звонит и, коротко переговорив
по телефону, сообщает мне:
– Пойдешь завтра во вторую смену на пятую площадку. Будешь
работать на откатке. Понятно?
18

– Понятно,– отвечаю я.
– Да, кстати, а где твой больничный лист?
– В общаге оставил. А зачем он вам?
– Ну, так тебе что-то заплатят по бытовой, или тебе не надо?
– Да ну его…,–неопределенно машу рукой,– а аванс у вас тут
можно получить, а то я совсем на мели?
– Аванс у нас двадцатого числа,– встает он из-за стола.
Я тоже встаю со своего стула и решительно и твердо говорю ему:
– Я не смогу работать на площадке, не евши пять дней. Я просто
сдохну.
Он удивленно смотрит на меня и опять берет телефонную трубку...
По укатанной снежной дороге в общежитие я лечу, как на крыльях,
и дворняги, выскочив на дорогу и гавкнув пару раз, быстро отстают
от меня. В кармане у меня тридцать рублей, и магазин у обочины
встречает меня, как долгожданного гостя. Я набиваю сетку кульками с продуктами и спешу дальше. Толя уже собирается на работу,
но от куска колбасы не отказывается. Он надевает валенки, жуя ее,
родимую, и уже командует мне:
– Ты это, на работу мне заверни колбаски с хлебом. Я там, пока
бригада ходит ужинать по домам, поем в будке.
Я отрезаю ему ломоть хлеба и кусок колбасы:
– Хватит?
– Хватит. Дай рублик на сигареты еще.
– Перебьешься на «козьих ножках». Зря, что ли, «чинарики»
собирал?
– Ну ладно, ладно,– обижается Толя и, проходя мимо стола, ловко сметает с него себе в карман лежащую там мелочь.
Вечером у меня происходит тяжелый разговор с дедами. Они
дружно отпираются от моих обвинений, глядя на меня ясными
и чистыми глазами:
– Сами даже заняли у местных мужиков, что ты такое говоришь…
Тоже живем на одном чае.
Я распахиваю тумбочку:
– А это что?
И достаю из кармана корешок денежного перевода:
– А это что?
Толю, пришедшего с работы, встречает стоящая на плите вкуснопахнущая кастрюлька рожков с тушенкой. Он ест не спеша и не жадно, то и дело поглядывая умиленно на кастрюлю.
На следующий день я, взяв в кладовой общежития старенькое
двенадцатилитровое эмалированное ведро, отправляюсь в поселок
19

купить у кого-нибудь картошки. Потому что без картошки суп – это
еще не суп, а без горячего супчика, как известно, зимой, да еще при
тяжелой физической работе, прожить очень сложно. В одном из домов сердобольная хозяйка, выслушав мой жалобный рассказ о нашем
с Толей нелегком существовании в общежитии, насыпает мне целое
ведро картошки, правда мелкой и уже с маленькими росточками.
Но меня это нисколько не смущает, и перед уходом на работу мы
с Толей кушаем свежий, горячий гороховый супчик, заправленный
опять же банкой тушенки. Поев и попив чайку, мы с Толей дружно
встаем из-за стола:
– Ну что Толя, с Богом.
– С Богом, Володя.
Я первым выхожу из комнаты, и Толя, еще раз окинув алчным
взглядом кастрюлю с супом, стоящую на холодном полу у окна,
закрывает дверь.
* * *
Нижние склады во всех леспромхозах одинаковы: пара подъездных путей железной дороги, по которым маневровый тепловоз подает выгоны или платформы для погрузки леса-кругляка, площадки
для разделки и сортировки распиливаемого леса, расположенные
одна за другой, козловые краны, снующие туда-сюда, постоянно
очищающие карманы разделочных площадок и штабелюющие пачки
готового к погрузке леса в огромные штабеля. Эти же краны и грузят лес в вагоны и платформы. С каждым краном работает бригада
грузчиков леса.
На пятой площадке тишина, транспортер мирно дремлет, из печной железной трубы бригадной будки курится синеватый дымок.
Одинокая фигура пильщика леса копошится на краю площадки.
Я подхожу ближе. Мужчина лет сорока, одетый по-зимнему, меняет
цепь по пиле.
– Здравствуйте, не скажете, где найти бригадира?
– Я бригадир,– он бросает на меня короткий равнодушный взгляд
и продолжает свое занятие.
– Меня направили к вам работать…
– А-а, я в курсе дела. Юра. Будешь работать со мной на откатке.
Мы знакомимся, и Юра коротко вводит меня в курс дела. К нам
подходит маленькая и живая женщина и с любопытством смотрит
на меня. Одета она так же, как и все рабочие нижнего склада: легкая
фуфаечка от костюма работника леса, брюки, валенки и на голове
у нее шерстяной платок.
20

– Галя, паренек будет твоим помощником. Зовут Володей.
– Ой, слава Богу, не то я одна замучилась вчера.
Юра включает электрическую пилу и пробует остроту цепи, отпилив несколько чураков от комля могучей сосны. На резкий и звонкий
визг пилы бригада работяг вываливается из будки:
– Что, поехали?
– Поехали.
Галя, ловкая и быстрая, деревянной линейкой отмеривает от сосны положенные метры, и Юра подносит пилу к концу линейки,
обозначающей место реза. Пила опять с визгом включается, и линейка быстро убирается Галей. Бригадир пилит, а Галя, уже сцепив
быстрым взглядом отставшую часть, опять обмеряет от него нужные метры. Я стальным крючком скатываю отпиленное бревно
на транспортер, и он, дернувшись, везет его на площадку. Пока
я пыхтел с этим бревном, Юра с Галей уже отпилили еще два. Значит, и мне надо быть половчей, и я почти бегом направляюсь к этим
бревнам. А Галя уже своим коротким крючком ловко и сильно
отправляет одно из них на транспортер. Работа вроде бы не тяжелая, но присесть некогда и постоянно надо скатывать и скатывать
отпиленные бревна на грохочущий транспортер. Спина моя становится, и из-под шапки пробиваются струйки пота. Через пару часов
ноги меня носят уже не так быстро, а крючок в руке уже тяжелее
раз в пять.
Наконец Юра выключает пилу и ставит ее на комель сосны:
– Перекур.
Мы идем в будки, туда же подтягиваются и все члены нашей бригады. Я смотрю на них – они не выглядят усталыми и вспотевшими,
а наоборот, бодры и веселы:
– В буру?
– Да, по десять копеек.
– Поехали.
Один из них, молодой усатый парень, берет лежащий на краю
сиденья шлем лесника и подает его мне:
– На, надень, в нем голова не так потеет.
Я благодарю его и подгоняю шлем по голове. Вещь эта мне знакомая. После службы на флоте я устроился работать грузчиком леса
в вагоны МПС, и все мы трудились именно в таких шлемах, легких
и удобных. Минут через десять снаружи слышится требовательный
автомобильный гудок. Юра выглядывает в маленькое приоткрытое
оконце:
– МАЗ пришел. Пойдем выгружать.
21

Бригада дружно поднимается и спешит к выходу. У площадки
стоит лесовоз, а водитель его уже шустренько бегает по хлыстам, открывая стяжки стоек. Парни хватают стальные тросы и охватывают
ими огромную пачку хлыстов, покоящихся между стойками МАЗа.
Юра в это время стоит с электрическим пультом в руках и подгоняет
к самому краю стальные массивные «лягушки». К ним цепляются
тросы и натягиваются ходом этих же «лягушек».
– Готово.
– Добро. Открываю стойки.
Водитель поочередно открывает стойки на прицепе и самом
МАЗе, и они падают на площадку, образуя собой своеобразный
мостик, по которому его лес стаскивается «лягушками». Юра вновь
берет в руки пилу:
– Ну, что поехали?
– Поехали.
По истечении четырех часов непрерывной тяжелой работы наступает время ужина, и бригада дружно и скоро направляется в поселок
по своим домам. Я остаюсь в будке и, подкинув в железную печурку
дровишек, снимаю с головы мокрый изнутри шлем, выворачиваю
его и пристраиваю на стальной проволоке, натянутой над печуркой, для просушки. Рядышком вешаю мокрые рукавицы. Достаю
из сетки, повешенной в углу на гвоздике, свой ужин и в один присест съедаю его. Из чайника, постоянно стоящего на краю плиты,
наливаю в кружку кипятку, бросаю туда щепоть чая и сижу какое-то
время неподвижно, устало вытянув ноги, ожидая, когда кипяток
превратится в слабенький чаек. Что еще ждать от грузинского чая?
Попив чайку с черным хлебушком, я вытягиваюсь на жестком сиденье и сладко дремлю, буквально физически чувствую, как усталая
тяжесть вытекает из меня прочь. Каждая клеточка тела радуется короткому отдыху. Заслышав негромкие голоса, скидываю ноги на пол
и сажусь на сидение. Кажется, уже ужин закончился? Слышится
визг Юриной пилы, и я, надев высохшие шлем и рукавицы, спешу
на площадку.
После ужина мы успеваем разделать еще два огромный воза кубометров по тридцать каждый, и пила замолкает, а транспортер
останавливается. Неужели все? Юра смотрит на часы:
– Около одиннадцати. По домам.
Я спрыгиваю с площадки на укатанную МАЗами дорогу и останавливаюсь в раздумье. Дело в том, что мы с Толей Пуртовым
условились возвращаться в общежитие вместе, поскольку длинная
и ничем не освещенная дорога все-таки небезопасна. Вот из темноты
22

возникает знакомая фигура, и к освещаемой фонарями площадке
выкатывается Толя. В руке у него увесистый черенок от лопаты,
и я, достав свой такой же тяжелый черенок, припорошенный мною
в снегу, киваю ему:
– С Богом, Толя.
– С Богом, Володя.
И мы пускаемся в путь по знакомой дороге-траншее. Справа
поселок с редкими светящимися окнами и перегавкивающимися
дворнягами, а слева черная молчаливая стена леса.
– Я в прошлый раз видел в лесу светящиеся глаза, наверно, волки
подходили к поселку,– негромко и таинственно рассказывает Толя.
– За собачками, наверное, приходили?
– За ними родимыми. Голод не тетка.
Мы боязливо и беспрестанно ощупываем глазами черноту леса,
готовые решительно и незамедлительно дать деру в сторону поселка. Наконец мы с облегчением распахиваем двери общежития, при
свете обметаем голиком валенки от снега и оказываемся в нашей
теплой и уютной комнате. Раздеваемся, ставим на горячие кирпичи
у плиты валенки и пристраиваем туда рукавицы. Я снимаю теплую
байковую рубаху, тоже мокрую, и вешаю на проволоку у печи. Брюки
тоже сырые и тоже занимают теплое место. Чайник на плите еще
теплый, и мы садимся за стол ужинать. Тяжелая физическая работа на морозе требует отдачи огромного количества энергии, и мы
с большим аппетитом уминаем по огромной миске супа и выпиваем
с хлебушком по кружке теплого чая. Я раздеваюсь, ложусь в теплую
койку и моментально засыпаю.
К утру наша немаленькая комната окончательно выстывает, и я,
проснувшись, с интересом наблюдаю, как выдыхаемый мною теплый
воздух превращается в легкий парок. Из теплой постели вылезать
не хочется, но надо, ничего не поделаешь. Надев валенки и фуфайку,
приношу огромную охапку дров и растапливаю печь. Сзади слышится довольный голос Толи:
– Чайничек не забудь поставить на плиту. Дедушка чаю хочет.
Толя лежит, высунув только один нос из-под одеяла, и глаза у него
отдохнувшие и веселые:
– Сегодня ж суббота, короткий день.
– И правда, а я об этом совсем забыл. А как в субботу работают?
– С часу до семи, без ужина.
Субботний рабочий день пролетает, как один миг. В преддверии
выходного дня все веселы и довольны. Домой, в сторону общежития,
мы на этот раз движемся втроем. Оказывается, наш бригадир Юра
23

живет неподалеку от общежития, и я, пользуясь случаем, расспрашиваю его о тонкостях жизни в лесном поселке Пелес.
– Народ здесь,– рассказывает Юра,– это бывшие «зэки», как и я.
После срока мне дали четыре года без выезда. Устроился здесь работать на Нижний склад, потом женился. Дети пошли. А куда ехать?
Жилье есть, работа есть, с продуктами, как видишь, здесь очень
даже не плохо. Часть жителей – коренное население, мы их зовем
«ватяки». Галя у нас тоже ватячка, или пермячка. Народ хороший.
Простой, открытый и работящий.
А в понедельник с утра мы с Толей опять шагаем на работу. А
придя вечером в общежитие, обнаруживаем в своей комнате новых
постояльцев. Они сидят на застеленных бельем койках и выжидательно смотрят на нас. Один помоложе, лет двадцати пяти, высокий
и круглолицый.
– Володя,– представляется он. Второй лет сорока, худощавый
и пониже ростом:
– Николай. Вот подселили к вам. Так что будем жить вместе.
За неспешными разговорами я растапливаю печь и разогреваю
на плите кастрюлю с гороховым супом. Мы с Толей садимся ужинать,
а они выходят на улицу покурить. Возвращаются, когда уже я, попив чайку, блаженно растянувшись на койке, отдыхаю, а Толя сидит
за столом и дышит папироской, изредка стряхивая пепел в жестяную
баночку из-под кильки в томатном соусе.
– Володя, а каким ветром вас сюда занесло,– спрашивает Толя,
щуря один глаз и не выпуская папиросу изо рта.
– Обыкновенным. Отмотал срок, теперь вот еще осталось три года
без выезда. У Николая то же самое, вот и подались сюда. Аванс обещали дать через несколько дней, а потом слегка погуляли и остались
с пустыми карманами.
– Так, может, супчика поедите, если у вас нет ничего,– приглашаю я их к столу.
– Не откажемся.
Я наливаю ребятам по полной миске супа и кладу на стол полбуханки черного хлеба:
– Угощайтесь.
Пока они ужинают, я мою кастрюлю, заливаю ее водой и ставлю
на плиту:
– Сейчас сварю рожков, заправлю банкой тушенки, и можно
будет жить.
Поскольку количество едоков удваивается, деньги мои быстро
кончаются, а вместе с ними и запасы продуктов. В среду я прихожу
24

с работы в полной уверенности, что завтра уже придется подтянуть
животы и ждать Толиного аванса. На столе гора продуктов – колбаса,
тушенка, масло, пачки концентрированных супов и каш.
Николай с Володей колдуют возле кружки с чаем:
– Аванс получили. Угощайся.
Толя, задержавшийся на входе, проходит в комнату и застывает
возле по-царски сервированного стола. Парни работают в эту неделю
во вторую смену и успели сходить в контору лесопункта и завернуть
по дороге в общежитие в магазин.
– Чифирите? – отхлебнув глоток из кружки, спрашивает Николай
и передает ее Володе.
– Нет. Упаси Боже.
Субботний короткий день мы отмечаем грандиозной пьянкой,
в процессе которой Николай и Володя то с упоением рассказывают
нам о своей жизни на зоне, то принимались бороться, с грохотом
расталкивая ногами койки. Толя всякий раз разнимал их и разводил
по своим койкам:
– Знаю я эту пьяную борьбу. Сначала шутят, а потом морды начинают бить друг другу.
И благодаря Толе, субботний праздник закончился чинно и даже
благородно. Борцы утихомирились и сладко посапывали носами
в своих койках в разорванных рубахах, ватных штанах и валенках,
а мы с Толей сидели за столом и разбирали принцип работы турбинных лопаток гидропередачи тепловоза ТУ-4.
В воскресный день праздник был продолжен с еще большим
энтузиазмом и закончился лишь поздно вечером по причине самой
обыкновенной – деньги все были пропиты. Мы с Толей отработали
еще три дня на нижнем складе, и тут срок нашей трудовой командировки истек. Сдав спецодежду и получив расчет, зашли в последний
раз в магазин, купили на дорогу продуктов, вина и в общежитии
стали потихоньку собирать свои пожитки. Деды из нашей группы
позвали меня в свою комнату. Чувствовали они себя все еще неловко после случившегося и горели желанием загладить свою вину.
Я зла на них не держал и поэтому с радостью согласился распить
с ними мировую бутылку водки. Они щедро наполняют до краев
«хрущевский» стакан, и я выпиваю его содержимое одним махом,
совершенно не думая о том, что впереди еще долгая дорога. С Толей
мы устраиваем скромный прощальный обед, во время которого
очень серьезно налегаем на «Портвейн». Видя, что я уже изрядно
пьян, Толя предлагает мне прилечь на койку и поспать часок, пока
есть время.
25

* * *
А просыпаюсь я только утром все в той же койке, в той же комнате
и в том же общежитии.
В комнате Володя и Николай колдуют у своей кружки, и увидев
мои открывшиеся ясные очи, улыбаются:
– Проснулся сам.
Я обвожу комнату медленным взглядом:
– А где Толя?
– Уехали ваши вчера вечером все.
– А как же я?…
– Тебя разбудить они не смогли.
От этого ответа мне становится не по себе. Я смотрю на парней
дикими глазами и пытаюсь вспомнить подробности вчерашнего
прощального вечера. Но в моей голове только беспроглядная тьма.
Николай, видя мое отчаянное замешательство, близкое к полному
помешательству, отхлебывает чифирку и вещает:
– Вчера, вместе с вами получила расчет и бригада сезонников
из Закарпатья, отработавшая здесь в лесопункте целых шесть месяцев. Местные ухари, прознавшие про это, глубоким вечером прибыли на грузовом ЗИЛе в немалом количестве для традиционного
сбора денег. Сезонники со своими кровно заработанными денежками добровольно расставаться не захотели, и в общежитии началось кровавое побоище. Одному из сезонников удалось вырваться
из общежития, и он рванул по ночной зимней заснеженной дороге
в сторону железнодорожного вокзала. Местные, не желая упускать
предназначенную им добычу, бросились за ним в погоню на грузовике. Парень, видя, что от них не уйти, бросил свой чемодан, под
завязку набитый подарками для родных и близких, на дорогу, а сам
сиганул в лес и затаился в сугробе.
Когда они вошли в нашу комнату и попытались разбудить меня,
спавшего богатырским беспробудным сном, Николай и Володя,
вернувшиеся с работы во вторую смену, попросили непрошенных
гостей удалиться, и они с готовностью сделали это. Так что мой
чемодан, лежащий на койке, так и остался нетронутым. Но Толя
Пуртов, опасаясь, что мои документы, лежащие в чемодане, и деньги
в количестве девяноста рублей, полученные мной за существенный
вклад в дело строительства коммунизма в отдельно взятой стране,
могут кому-нибудь срочно понадобиться, забрал с собой, оставив
мне всего тридцать рублей на дорогу и пропитание. Последняя новость для меня оказывается настолько потрясающей, что я начинаю
заикаться:
26

– А-а, к-как же я выберусь без документов из этой д-дыры?
Ребята дают мне несколько дельных советов, и я немного успокаиваюсь.
Прослонявшись бесцельно целый день по общежитию, я прощаюсь
с Николаем и Володей, уходящими на работу, и еще раз благодарю их
за помощь и через пару часов встаю с коечки – мне тоже пора.
* * *
В маленьком бревенчатом железнодорожном вокзале, больше
похожем на избушку на курьих ножках, полумрак. Под потолком
тускло светит всего одна лампочка, но круглая, обтянутая железом
печь дышит теплом. В крохотном зале ожидания на деревянной
скамейке сидят чинно двое граждан, я, мельком взглянув на них,
подхожу к кассе и покупаю билет до конечной остановки.
Граждане, сидящие рядышком на скамье, смотрят прямо перед
собой грустными, задумчивыми глазами. Одеты в одинаковые теплые
куртки, одинаковые вязаные шапки, и у обоих под глазами одинаковые фиолетово-лиловые фонари. Судя по цвету – фонари совсем
свежие. На мой вопрос, далеко ли они едут, парни отвечают неохотно, не меняя направления взгляда. Они какие-то заторможенные.
В пригородном поезде мы оказываемся в одном купе, более-менее
свободном. На скамейке лопочет сам с собой только один пассажир.
Завидев нас, он оживает и радушно приглашает разделить с ним бремя нудной и монотонной дороги. Я присаживаюсь напротив и вижу
его застывший взгляд на моих брюках. Брюки как брюки, светлые
в полосочку.
Из-за отсутствия утюга в общежитии я положил их на ночь под
матрац, дабы на них обозначились стрелки. Стрелки на них, как
и ожидалось, появились, но вместе с ними отпечатались и квадратики от металлической сетки. Но мне ничего не оставалось, как надеть
свои разрисованные брюки, поскольку других у меня не было. Я перевожу взгляд на брюки нашего нового знакомого – они тоже светлые в полоску и тоже, по-видимому, перед дальней дорогой лежали
под матрацем, о чем свидетельствовали точно такие же квадратики,
выдавленные сеткой койки.
– Рыжий, что-то мне твое лицо знакомо – вдруг радостно обращается ко мне пассажир.
– Не имел чести быть ранее вам представленным,– удивленно
я пожимаю плечами.
– Ну, как же, мы же с тобой на одной зоне парились? Меня, кстати, Николаем зовут.
27

– Володя. Нет, вы ошиблись.
Парни с одинаковыми «фонарями» представляются коротко:
– Валера.
– Степан.
Николай, продолжая балагурить, достает из своего чемоданчика,
лежащего на второй полке, бутылку «Стрелецкой»:
– Могу продать за пять рублей, если хотите.
– Хотим, ну и крохобор же ты, Коля.
Валера и Степан отвечают, одновременно тяжело вздохнув:
– Мы на мели.
Я подаю Николаю пять рублей и распечатываю бутылку:
– Может, и стакан продашь?
– О, это мы мигом, только плеснете мне за это.
Я наливаю полстакана водки и подаю Коле:
– Подавись.
Остальное делю поровну с Валерой и Степаном. Закуски ни у кого
нет никакой. Коля куда-то убегает, и в дальнем купе уже слышится его неумолкающий говорок. Парни оказываются родом тоже
из Закарпатья, тоже приехали сюда на заработки, и у обоих за плечами по одному сроку заключения. Вчера они что-то не поделили
с бывшими товарищами по несчастью и в итоге вынуждены были
покинуть негостеприимный Чернореченский леспромхоз в срочном
порядке.
В наше купе возвращается Коля и после стремительного яростного торга продает мне вторую бутылку тридцатиградусной «Стрелецкой» водки за три рубля. Сладко высосав положенные ему за аренду
полстакана водки, он опять куда-то исчезает. Чемодан его остается
лежать открытым на полке, и я, привстав, на ощупь нахожу в нем
последнюю бутылку, и мы разделываемся с ней уже без Коли.
Рано утром я просыпаюсь от того, что кто-то энергично трясет
меня за плечо. Перед моими открывшимися глазами возникает
взлохмаченная голова Коли:
– Рыжий, это не ты мне вчера на жопу плюнул?
– Да нет, зачем мне это надо.
Коля будит спавшего на боковой лавке гражданина, задает ему
аналогичный вопрос и получает аналогичный ответ. Но он не унимается и начинает опрос граждан в соседнем купе. В следующем купе
возмущенный Колин голос прерывается грохотом падающего тела,
и он вскорости возвращается к нам, держась рукой за рассеченную
губу, и негромко поскуливает. Он достает с полки свой чемодан,
из чемодана достает изжеванный носовой платок и, закатив стра28

дальчески глаза, прикладывает его к лицу. Колин взгляд перемещается в чемодан, и в глазах его уже удивление:
– Рыжий, а за сколько я тебе вчера третью бутылку продал?
– Так отдал.
Он недоверчиво смотрит на меня, но Степан и Валера дружно
подтверждают мои слова, после чего Коля успокаивается и печально
смотрит в окно.
На конечной станции мы выходим из вагона и по хрустящему
свежему снежку топаем на вокзал, где разглядываем расписание
движения поездов. Из которого явствует, что следующий поезд,
способный доставить нас в город Киров, отправится в путь только вечером, и поэтому Валера и Степан решают скоротать время у своего
знакомого, живущего здесь неподалеку, и предлагают мне составить
им компанию. По дороге нам встречается магазин, и я покупаю трехлитровую банку «Яблочного» вина, заходим в гости уже не с пустыми
руками. На пороге нас встречает высокий плотно сбитый парень лет
тридцати пяти, а из комнаты выглядывает симпатичная девчоночка
в домашнем цветастом халатике. Под халатиком заметен уже довольно округлившийся животик. Она радостно кидается к парням,
и из разговора я понимаю, что они родом из одного городка.
Спустя пару часов хозяин и его молоденькая дама, которую зовут
Жушкой, куда-то уходят с пакетами в руках, и я, крайне заинтересованный, расспрашиваю их о судьбе этой молодой женщины, невесть
какими судьбами оказавшейся в этой северной глуши. Отвечают они
неохотно и односложно, но выясняется следующая картина. Жушка,
вместе с ними поехала на заработки, но волею судьбы по причинам,
мне не известным, оказалась здесь в роли сожительницы их знакомого по зоне. Сейчас они пошли на стройку, на которой трудятся
«зэки». Роль Жушки заключается в перебрасывании за колючую
проволоку этих пакетов с чаем, так как охранники на женщину обращают внимания куда меньше.
Эта история меня поражает настолько, что я долго и удивленно
смотрю на них. В моей голове не укладывается, что они покорно
отдали свою землячку в руки этого парня, и что она, против своей
воли, живет его жизнью, о которой ей, молоденькой и хорошенькой,
лучше бы никогда не знать.
– А что ее здесь держит? – не понимаю я.
Валера со Степаном переглядываются и неопределенно пожимают плечами:
– Он денег ей не дает, и уехать ей не на что. Да и запугал основательно.
29

Я опять смотрю на них, и в моей голове опять никак не укладывается, как это в наше-то советское время можно сделать человека
фактически бесправным и бессловесным рабом или, точнее, женщину наложницей. Вот она, железная дорога совсем рядом с домом.
Сел в поезд – и ты свободен.
– Давайте заберем ее с собой,– простодушно предлагаю я. –
У меня есть деньги, и я куплю ей билет до дома.
Парни опять переглядываются и выходят на улицу покурить.
Вскоре возвращается Жушка, и они, сидя на кухне, о чем-то долго
говорят с ней. Когда Жушка заходит в комнату по своим делам,
по ее взгляду, потеплевшему и подобревшему, обращенному ко мне,
я догадываюсь, что Степан и Валера говорили с ней о моем предложении.
По дороге на вокзал Валера сообщает мне о согласии Жушки
на отъезд, если, конечно, повезет и сожитель отпустит ее одну на вокзал проводить своих земляков. Но на вокзал они приходят вместе,
и я вижу в ее красивых глазах легкую грусть. Раздается свисток тепловоза, и опять за окнами мелькают заснеженные могучие ели.
– Володя, – обращается ко мне Степан,– если завтра на этом же
поезде Жушка приедет в Киров, ты ее встретишь?
– Конечно, встречу, и на поезд посажу.
– Вот и договорились.
В Кирове на железнодорожном вокзале я прощаюсь со Степой
и Валерой, и они, заняв у меня десять рублей на дальнейшую дорогу и пообещав выслать их мне сразу же после того, как доберутся
до дома, исчезают из моей жизни навсегда.

Глава II.
Кировская лесотехническая школа
Учеба и отдых. Валерий Ободзинский. Лойга. В баньке. Дядя Павлик.
Танцы. Миша Салопанов. И снова в Кирове.

Когда перед моим взором возникает пятиэтажное здание общежития, я невольно замедляю шаг. У меня нет ни документов,
ни пропуска в общежитие, а группа, в том числе и Толя Пуртов с моими бумагами, наверняка разъехались по домам на выходные дни,
приедут только послезавтра утром. Вахтер – пенсионер, на пиджаке
у которого внушительный ряд орденских колодок, внимательно выслушивает мой печальный рассказ, участливо кивает головой, тяжело
вздыхает, но в общежитие меня не пропускает. И с ним не поспоришь. Порядки здесь строгие, и поддерживаются они мерами драконовскими: за пререкания с вахтером или воспитателем выставляют
из общежития, а за непослушание – вообще из школы. И поэтому
я присаживаюсь на свободный стул в фойе и терпеливо жду обещанного прихода воспитателя, со слабой надеждой, что он помнит меня
в лицо. Вскоре он действительно появляется и долго и недоверчиво
разглядывает мою небритую физиономию. К моему счастью, он всетаки признает во мне своего подопечного, но на всякий случай вручает мне вместе с временным пропуском сроком на два дня, ключи
от комнаты, в которой никто не живет:
– Группа соберется в понедельник, там и разберемся.
Но я и этому рад и топаю на четвертый этаж, открываю ключом
дверь моего нового жилища и швыряю свой чемодан на койку – я дома.
А потом иду в душ и долго и тщательно смываю с себя месячную грязь.
У дверей комнаты я внезапно сталкиваюсь с Володей Клюшевым, тоже
из нашего Лойгинского леспромхоза, учившегося здесь на сварщика.
31

Он неспешно плетется по коридору мне навстречу, в глубокой
задумчивости опустив свою черноволосую буйную головушку. Увидев
меня, воскресает – плечи и грудь у него расправляются, походка делается пружинистой и уверенной, лицо его светлеет, а глаза излучают
счастье и любовь:
– Здравствуй, дай червонец взаймы!
– У меня, как у латыша – член да душа.
– Ты же с заработков приехал?
Я приглашаю его в комнату и достаю из широких штанин оставшиеся деньги, что-то около четырех рублей мелочью, и протягиваю
Володе три рубля:
– Возьми «яблочного вина» бутылку себе, а мне хлеба белого буханку, полкило сахарного песка, пачку чая и пачку маргарина.
Спустя полчаса мы сидим с ним в моей новой комнате и, попивая кто вино, кто чаек, делимся новостями. Я рассказываю ему
о Жушке, которую мне завтра надо встретить на вокзале, и обещаю
Володе в случае, если она не приедет, одолжить ему десять рублей,
оставленные мной для нее. Но мы с Володей зря стынем на холодном
перроне – Жушка так и не приехала.
Много лет прошло с тех пор, и я до сих пор не хочу верить, что
Степан и Валера меня обманули.
В понедельник с утра приезжают наконец-то парни из нашего
леспромхоза: Валера Ершов, Павел Кузьмич, Витя Меньшиков и долгожданный мною Толя Пуртов, и наша родная комната наполняется
радостными восклицаниями, крепкими дружескими рукопожатиями
и кульками с домашней снедью. Наскоро позавтракав, мы спешим
на занятия.
Здание нашей лесотехнической школы находится буквально
в тридцати метрах от общежития, и мы, как и всегда, спешим туда
без верхней одежды. Впереди Валера Ершов – в светлом костюме
в полоску, модную тогда, и в тапках любимых, мохнатых, тоже светло-бежевого цвета под цвет костюма, но не в полоску, а в клеточку.
Толя Пуртов в неизменном черном пиджаке и в своей любимой рубашке, тоже черной с белыми редкими цветочками, которую, по язвительному замечанию Вити Меньшикова, никогда не надо стирать.
Остальные кто в чем. На первом этаже школы находится столовая,
где можно пообедать всего за пятьдесят копеек. Правда, после такого
обеда уже через два часа снова хочется есть, но, как говорится, чем
богаты, тем и рады. Первая пара уроков проходит в классе с табличкой «ДВС». Аббревиатура «ДВС» расшифровывается как «Двигатели
внутреннего сгорания». Они стоят на тепловозах колеи 750 мм и их
32

несколько марок. Маломощными «ЯАЗ-204 А» комплектуются тепловозы «ТУ-6». Эти тепловозы самые легкие, весят 12 тонн, и имеют
коробку передач, как на автомобилях. Средними «1 Д6–250 ТК»
комплектуются тепловозы ТУ-4, весят которые уже 18 тонн, и у них
поставлена уже гидропередача. Самыми мощными «1 Д12–400»
комплектуются тепловозы магистральные «ТУ-7». Преподаватель
по фамилии Семенищев, мужчина в возрасте близком к пенсионному, зная, что к уроку никто не готовился, и в головах его учеников
еще гремят и лязгают транспортеры разделочных площадок, визжат
электропилы, а огрубевшие кисти рук отвыкли от авторучек, дает
ребятам высказаться и лишь на втором уроке объявляет новую тему
занятий, и мы под его диктовку без устали строчим в своих общих
тетрадях.
Вторая пара уроков – «Гидропередача» в том же классе с тем же
Семенищевым. Кто-то внимательно слушает преподавателя, кто-то
чуть слышно шушукается с соседом по столу, а Валера Ершов, достав
из кармана пиджака свинцовую пулю, своими крепкими зубами
надкусывает от нее маленький кусочек и, прицелившись, ловко
швыряет его прямо в лохматую голову Толи Пуртова. Толя начинает
лихорадочно копошиться, пытаясь достать нечто из своих волос. Сосед по столу Витя Меньшиков подозрительно косится на Толю, широко открыв рот. Наконец это нечто оказывается в руках Толи, и он
внимательно изучает добычу. В это время второй свинцовый снаряд
попадает ему в макушку, и Толя, потея и краснея, опять копошится
в голове. Теперь на Толю с интересом поглядывает уже половина
группы. После третьего меткого попадания в голову он вычисляет
стрелка и исподтишка грозит ему своим мозолистым кулаком.
Громкая заливистая трель звонка, возвещающая об окончании
урока, не успевает смолкнуть, а Толя Пуртов уже несется по широкому проходу за Валерой и они, под грохот двери исчезают в коридоре
школы.
– Если догонит, все колючки Ершу повыдергивает,– вздыхает
Павел Кузьмич.
После ужина, Толя сидит на своей коечке в комнате и пытается
прочесть то, что он законспектировал на занятиях. Чело его выражает
высочайшее напряжение:
– Жидкость, залитая в бак… – по слогам вслух читает он и напряженно всматривается в свои записи,– ни хера не понятно…
Толя берет мою тетрадь, а свою в сердцах швыряет на тумбочку.
Витя Меньшиков и Павел Кузьмич в четыре глаза и в два голоса тоже
пытаются что-то прочитать в Толином конспекте, но их постигает
33

горькое разочарование, потому что разобраться в его писанине тоже
не могут.
Распахивается дверь, и на пороге возникает Валера Ершов с портфелем в руке. Он проходит в комнату и с грохотом опускает тяжелый
портфель на стол:
– «Яблочное» вино по рубль две копейки. Купил десять штук.
Желающие могут подойти к столу и продегустировать содержимое
портфеля.
– Я буду готовиться к занятиям, ну вас на фиг,– слышен с койки
возмущенный голос Толи. Остальные с радостью потирают руки:
– Нам больше достанется.
Мы дружно садимся за стол и, испробовав винца, приходим к единодушному заключению:
– Кислятина, но пить можно.
Толя Пуртов в это время сидит на своей коечке, пождав ноги
и уткнувшись носом в мою тетрадь. Выпив и закусив, повеселевшая
компания выходит в коридор освежиться и потрепаться. А когда
мы возвращаемся, Валера Ершов вдруг замирает и, подозрительно
смотрит на недопитую бутылку, стоящую за ножкой стола, и крутит
ее в руках:
– По-моему, здесь было больше, он переводил взгляд на Толю,
все так же сидящего на коечке и по-прежнему не отрывающегося
от тетради. – Толя, ты случайно винца у нас не отпил?
– Отстань от меня, не видишь, я занят.
Мы опять садимся за стол и продолжаем праздник. Из коридора
общежития доносится какой-то шум, и Витя Меньшиков, распахнув
двери, комментирует увиденное:
– Два ухаря что-то не поделили.
Мы в это время смотрим на Витю, прислушиваясь с легким интересом, но Витя закрывает дверь и возвращается к столу. Стакан,
только что налитый Валерой почти до краев, пуст.
– А кто его выпил? – Валера с недоумением смотрит на нас,
сидящих за столом, а мы, в свою очередь, с таким же недоумением
взираем на него в три пары. После короткого всеобщего замешательства четыре пары глаз внимательно смотрят на Толю, все так же
зубрившего конспект. Нервы у него не выдерживают, и он, швырнув
тетрадь на койку, резко подымается и возмущенно кричит:
– Они тут пьянствуют, а я должен уроки учить! И мне наливайте!
И Толя нагло усаживается за стол. Когда вино заканчивается, Витя
Меньшиков быстро надевает свою любимую короткую коричневую
34

курточку и молча исчезает за дверью. Павел Кузьмич тоже, куда-то
уходит, а мы, оставшись втроем, азартно режемся в «дурака». В самый разгар игры дверь нашей комнаты открывается, и незнакомый
паренек возбужденно сообщает нам:
– Идите и заберите своего «моряка» с нашего этажа. Он там ходит по коридору, распахивает двери комнат и орет дурным голосом:
«Полундра!».
Я иду вслед за ним на третий этаж и вижу идущего по коридору
Павла Кузьмича. Он слегка покачивается, голова у него по-бычьи
наклонена вперед, а кулаки крепко сжаты. В это время в коридор,
как видимо, целиком и полностью находящийся во власти Кузьмича, легкомысленно вступает воспитатель, на груди у которого целый
набор орденских колодок. Увидев Кузьмича со сжатыми кулаками
и глазами, налитыми бешенством, он застывает, как вкопанный.
Кузьмич поравнявшись с ним, наконец, обращает на него свое
внимание:
– Как стоишь?!
Воспитатель от этого грозного замечания вдруг приходит в себя
и, видимо, пытается сделать Павлу Кузьмичу замечание, но тот сразу же обрывает его:
– Молчать!
Я беру его за руку и, приговаривая разные хорошие слова, отвожу
в комнату. Утром Витя Меньшиков, проведя ночь в вытрезвителе,
возвращается в родное общежитие с пустыми карманами, и мы опять
идем на занятия.
Дни учебы летят быстро, а деньги из наших карманов летят по сторонам еще быстрее. В субботу возвращаясь с занятия, просматриваю заявки на рабсилу, присылаемые различными организациями,
нуждающимися в неквалифицированной мускульной силе. На все
работы, что полегче, уже нашлись желающие, и лишь одна заявка
на выгрузку мешков с содой никем не востребованная. За моей спиной останавливается старшина нашей группы:
– Ну что, пойдем?
– Деваться некуда. Карманы пустые, а они обещают по пятнадцать рублей за день, если вчетвером выгрузим вагон.
С утра мы в количестве четырех человек стоим перед открытым
вагоном, нутро которого под завязку забито белыми плотными мешками. Возможность заработать целых пятнадцать рублей придает нам
силы и уверенности, и мы дружно беремся за дело. Часа через четыре
старшина, объявивший перекур, сплевывая белую липкую слюну,
громко возмущается:
35

– Попали, как кур во щи. Пошли к начальнику, чтобы добавил
до двадцати на брата. Они нас не предупредили, что эта проклятая
сода сыплется на голову из этих хреновых мешков.
Головы наши седы от соды. Сода под рубашкой, смешанная с липким потом, сода во рту, сода в легких, – сода везде. И мы идем в конторку, где нам вежливо отвечают, что оставшиеся в вагоне мешки
смогут выгрузить уже и без нас.
– Тогда платите за проделанную работу, и мы, нафиг, уходим
отсюда.
– Оплата производится за полностью выгруженный вагон. Ну что,
будете выгружать?
– Будем, чтоб вы сдохли.
К вечеру мы заканчиваем работу, я дрожащими руками пересчитываю свои так нелегко доставшиеся мне деньги. Кожу на моих
руках в нескольких местах разъела сода, я, забинтовываю их чистой
полоской материи, оторванной мною в умывальнике от полотенца,
и облегченно вздыхаю – можно жить.
* * *
Теплым майским вечером мы с Валерой Ершовым идем по городу
Кирову. Оба в светлых отутюженных костюмах и сверкающей обуви.
Снег уже полностью растаял, а на тополях пробиваются зеленые
первые листочки. Настроение у нас приподнято-торжественное,
а в карманах пиджаков греют сердца билеты на сольный концерт Валерия Ободзинского, купленные мною несколько дней назад на вахте
нашего общежития. Ради такого случая, глянув на свои стоптанные
полуботинки, я прикупил себе новые за девять рублей. Вечером, идя
в обновке за сигаретами в ближайший магазин, я вдруг увидел вылетевший из-под моих ног черный совсем новый каблук, и замерев
от неожиданности, почувствовал левой ногой некий дискомфорт,
поняв, что это часть моего родного, только что купленного.
В общежитии, в бытовой комнате, я насмерть прибил его сапожными гвоздями на прежнее место и, немножко поразмыслив,
на всякий случай прибил и второй еще не оторвавшийся на правой
туфле.
В фойе Дома культуры, празднично одетая публика с огромным
интересом разглядывает портреты членов Политбюро, развешанных
на стенах, а члены в свою очередь строго взирают на нас, разглядывают фальшивые драгоценности дам и рондолевые зубы их кавалеров.
В уголке одиноко стоит молодой паренек, одетый в толстенный
и длинный свитер, основательно помятые джинсы и шлепанцы
36

на босу ногу. Редкая курчавая поросль на лице и скромный взгляд
дополняют его портрет. Валера Ершов, по привычке покусывая ноготь, останавливается напротив паренька:
– Не жарко?
Паренек молчит и не обращает на Валеру никакого внимания.
– Это местный «хиппи»,– просвещаю я Валеру,– отстань
от него.
Когда портьеры раздвигаются, зал взрывается оглушительными
аплодисментами, ожидая выхода кумира, но на сцену бодренько
выходит толстопузый конферансье и начинает нам рассказывать
о жизни и творчестве Валерия Ободзинского. Рассказ этот длится
минут пятнадцать,и уставшие от ожидания, мы с Валерой уже громко
зеваем. Наконец на сцену под такие же оглушительные аплодисменты выходит Валерий Ободзинский. На нем светлый костюм с полоску, волосы длинные, до плеч и успевшие где-то выгореть на солнце.
Спев одну песню, он покидает сцену и его место опять занимает
конферансье.
Мы опять долго слушаем его байки и с нетерпением ждем выхода
певца. Певец Валерий Ободзинский опять выходит на сцену, поет
опять одну песню, и все начинается сначала. Уже под занавес мы
наконец-то слышим его знаменитую «Белые крылья» и неспешно
пробираемся к выходу. Валера почему-то задумчив, неслышно шевелит губами, закатывает глаза время от времени и почему-то загибает
пальцы на руке:
– Целый шесть песен спел,– объявляет наконец он, закончив
умственную работу.
– Зато Валерия Ободзинского удостоились лицезреть,– не в тон
ему отвечаю я радостно.
– Да уж, кстати, у него костюмчик, точно такой же, как у меня.
И Валера сдувает невидимую пылинку со своего пиджака. Сегодня
четверг, а завтра после занятий мы все собираемся съездить на выходные дни домой.
* * *
Поезд «Киров-Котлас» уже стоит на перроне железнодорожного
вокзала, мы садимся в общий вагон и занимаем места в одном купе.
Уже вечер, и мы, поболтав о том, о сем, ложимся спать.
Утром поезд прибывает в город Котлас, и мы всей компанией
идем покупать билеты уже на другой поезд -«Котлас-Архангельск».
В буфете железнодорожного вокзала, скромно потупив глазки, покупаем на оставшиеся деньги по стакану горячего чая и по паре
37

кусочков черного хлеба. Горячий чаек бодрит, а близкое свидание
с домом, конечно, радует не меньше.
В Лойге на щебенке железнодорожных путей, куда высаживает нас пассажирский поезд, мы прощаемся с Толей Пуртовым
и Витей Меньшиковым, дома которых находятся на «Камчатке»
по ту сторону железной дороги. Минуя новый вокзал, сложенный
из белого кирпича по бетонным плитам, выложенным от вокзала
до главной конторы леспромхоза, с легкими портфелями в руках,
трусим каждый к своему дому. Сегодня суббота, и из труб рубленых
бань, стоящих почти у каждого дома, струится теплый синеватый
дымок.
Дома в нашем поселке в основном уже отслужившие свой нелегкий век. В свое время их ставили во всех леспромхозах как временные, именуемые как «финские». Подойдя к своей родной Первомайской улице и глянув на жидкий коричневый «асфальт», я сворачиваю
на деревянные мостки, сколоченные из доски-пятидесятки. Такие
мостки в нашем поселке проложены вдоль всех улиц, как правило,
с одной стороны. Раскланиваюсь со знакомыми и разглядываю уже
копошащихся в огородиках мужчин и женщин. Огородики такие
разбиты почти у каждого, у кого побольше, у кого поменьше. На них
у всех стоят дощатые сараи – дровенники, у многих аккуратные
рубленые баньки и у многих рубленые хлевы, в которых хрюкают
поросята, кудахчут куры или блеют козы.
Я подхожу к нашему перекрестку и вижу перед забором дяди Павлика пачку хороших еловых бревен длиной метра четыре-пять. Дядя
давно собирался поставить новый хлев, и, видимо, дело тронулось.
Из открытой калитки выскакивает его коротколапый пес, звавшийся
поначалу Гена, но впоследствии переименованный дядей Павликом
в «Тунеядца». Кличку эту он получил за непоколебимое нежелание
ходить с дядей в лес.
В лес, когда приходит грибная или ягодная пора, спешит почти все
население нашего немаленького поселка. Грибов у нас много. Первым
слоем всегда выходят красноголовые боровички и подберезовики. Их
немного, но я всегда, несмотря на тучи комаров в лесу, спешил в лес
и набирал их на первую самую вкусную жареху. Второй слой, самый
обильный, появляется попозже, и комаров к этому времени уже куда
меньше, а после Петрова дня они и вовсе исчезают в нашей северной
Архангельской области. В это время в лесу благодать. Грибы уже несут
из леса, стоявщего зеленой могучей стеной вокруг поселка, ведрами,
корзинами и целыми пестерями. Грибы жарят, грибы сушат впрок,
из грибов готовят грибовницу с непередаваемым ароматом. А третий
38

слой появляется, как правило, уже в конце лета и изобилует он уже
грибочками, годными только для засолки. Это путники и волнушки,
стоящие целыми семьями, это валуи или бычки, плотные, пузатые,
растущие всегда на одних и тех же излюбленных ими местах, и, конечно же, белые грузди, особенно ценимые грибниками.
Тунеядец, радостно повизгивая, здоровается со мной и чинно
провожает меня до дома. Я с удовольствием оглядываю новый штакетник, поставленный мною в прошлое лето. Вот я и дома. Вынимаю
из дужки замок, никогда не закрывавшийся у нас на ключ, и вхожу
на кухню. Мама еще на работе, и я, быстренько подогрев супчика
на электроплитке, наскоро обедаю и иду в гости к дяде Павлику.
Он копошится во дворе, нещадно дымя самокруткой, и ядреный
махорочный дым плавает за ним синеватой легкой дымкой.
– Здравствуй, дядя Павлик.
– О, явился не запылился. На выходные?
– Да, завтра уже уезжаю.
– Тогда хватай ведра и на колонку за водой. Я баню уже затопил.
Я беру оцинкованные десятилитровые ведра и бодренько спешу
на колонку. Колонка стоит рядом с нашим домом прямо за забором.
Вода в ней необыкновенно чистая и очень вкусная. Печь в бане,
топящаяся из предбанника, гудит ровным хорошим пламенем и я,
открыв дверь, с ведрами неловко вхожу туда. В бане уже достаточно
тепло и я выливаю ведра в большую двухсотлитровую бочку для
холодной воды. На глазок прикидываю, что мне надо принести еще
ведер шесть воды, и вскоре бочка оказывается полной. Подкинув
дровишек в печь, выхожу в огород. Дядя стоит и, прищурившись,
разглядывает его:
– Скоро копать. Подожду немного, когда вода уйдет из борозд.
Из старенького хлева доносится поросячье повизгивание.
– Поросенка взял?
– Да, позавчера ездил в Шевелевку, привез кабанчика.
Шевелевка – это красивая, раскидистая деревня с добротными
бревенчатыми домами в Вологодской области. Сейчас она является
подсобным хозяйством нашего леспромхоза и снабжает его молоком,
творогом, сметаной и свининой.
Когда стальные щупальца УЖД проникли в расположенную совсем рядом Вологодскую область и достигли Шевелевки и Сулонги,
их просто присоединили к нам. Такая же участь постигла и Вощар.
Сулонгские и вощарские мужики переквалифицировались в лесорубов и исправно вырубают близстоящие осиновые леса, годные лишь
на спички.
39

Вечером приходит с работы мой двоюродный брат Александр,
и мы, с вениками под мышкой, втроем топаем в баню. Дядя Павлик
и Саша большие любители попариться, и пока они яростно хлещут
друг друга березовыми вениками на печке, я сижу на полу, терпеливо
пережидая несусветный банный жар. Когда они, красные, пыщущие
жаром и чуть живые, уползают в предбанник отдышаться на свежем
воздухе, я с непередаваемым блаженством вдыхаю свежий воздух,
хлынувший из открытой дверки, пересаживаюсь на лавку – вот теперь можно и помыться. После бани мы, тихие и умиротворенные,
идем в дом, садимся в большой комнате на диван и еще несколько
минут отдуваемся. Тетя Агнюша уже собрала на стол, дядя Павлик,
достает из-за дивана бутылку водки, и мы с большим удовольствием
выпиваем по стопке.
– Эх, хороша Советская власть,– довольно крякает дядя и принимается за еду. Мы следуем его примеру, а когда бутылка пустеет, дядя
приступает к обсуждению текущих и грядущих нескончаемых дел.
Оказывается, Саша уже на днях уезжает учиться на токаря, Николай,
старший сын, уже женился и живет своей семьей на другом краю
поселка. Работает он в лесу – уезжает на работу в семь часов утра
и приезжает только поздно вечером. И дядя Павлик объявляет мне
о своем вынужденном и единственном решении:
– Стайку будем рубить с тобой. Когда у тебя практика начинается?
– В июле.
– Вот в июле и начнем. Лес я окорю сам.
Рубить сруб мне уже приходилось. Банька, в которой мы только
что мылись, срублена нашими руками, конечно же, под чутким
и матерным руководством дядя Павлика. И получалось у меня тогда
вроде бы неплохо. Посидев еще немного, иду домой. Мама уже с веником и тазиком идет навстречу:
– Я там картошки пожарила, садись, поешь.
Она своими добрыми глазами смотрит на меня и, завидев свою
подружку Валентину Петровну, спешит к ней навстречу.
Вечером я, надев модную цветастую рубашку и брюки-клешь,
не спеша иду в клуб. Сегодня суббота, а по субботам в клубе обязательно танцы. Поперек деревянных мостков лежит здоровенный соседский гончий пес по кличке Букет. Он сладко спит и ему наплевать на то,
как мы, добропорядочные советские граждане, будем его обходить.
Я обхожу его стороной, сойдя с мостков на всякий случай – мало ли
что ему взбредет в сонную голову. Охотничий зимний сезон у Букета
закончился, и он просто бездельничает. Ярко светит луна, перемиги40

ваются в черном небе звезды, а по полутемным улицам поселка молодежь, кто по одному, кто веселыми компаниями, спешит в клуб.
Клуб находится в самом центре поселка, это рубленное из бруса
двухэтажное здание видно издалека. В полутьме слышится шум
и гам, и я вижу там кучку столпившихся парней.
– Все! Все, дерутся один на один! – слышится чей-то возбужденный голос. Парни расходятся в стороны, а оставшиеся в центре два
добрых молодца начинают яростно метелить друг друга. Я ускоряю
шаг – связываться с пьяной компанией мне нисколько не хочется.
В ярко освещенном фойе клуба кучки парней и девчат, оживленно
беседующих друг с другом. Слышится смех, клубится сигаретный
дым. Женя Пилицин, наш местный дурачок, стоящий одиноко
у стены, вдруг делает шаг и резко хватает меня за грудки. Я хватаю
его за плечо и прислоняю к стене, и лишь после этого вижу, что Женя
в усмерть пьяный. Его совершенно белые глаза смотрят сквозь меня,
а с губ срываются какие-то нечленораздельные звуки. Поскольку
Женя стоит спокойно, я оставляю его в одиночестве и прохожу в зал.
На сцене наш ВИА, созданный Валентином Шейко, наяривает свою
легендарную песню:
Сарай ты мой сарай,
Сарай, не покрытой соломой.

Под эти оглушительные звуки молодежь «ломает шейк», кто
во что горазд, и от грохота башмаков сотрясается деревянный пол
и огромная люстра под потолком слегка раскачивается. Вдоль стен
аккуратно расставлены деревянные пятиместные сиденья для последующего отдыха столь усердно танцующих. На одном из них Сережа
Таланин. Руки его сложены в молитве, а на полу перед ним стоит огромная зажженная свеча. От плотной группы танцующих отделяется
одинокая фигура и, не переставая дергать руками и ногами в такт
музыке, направляется ко мне. Это Миша Салопанов:
– Ну что ты тут стоишь, как придурок, давай к нам.
– Нет, я лучше посмотрю на вас со стороны. Так смешнее.
После того, как музыка стихает и музыканты во главе с длинноволосым Валентином Шейко уходят на заслуженный перерыв, я подхожу к своим друзьям: Коле Кузнецову, Володе Нечаеву и Михаилу.
Мы делимся последними новостями и то и дело весело смеемся.
Молодо-зелено.
Оказывается, наш Миша Салопанов скоро женится. Из последующего разговора выяснятся, что грядущая свадьба для него лишь необходимая и обременительная формальность, так как со своей невестой
41

Натальей они уже целый месяц неразлучны ни днем, ни ночью, а о
своих будущих теще и тесте он отзывается, как близких и давних
родственниках.
Несколько дней назад «теща», обеспокоенная многодневным отсутствием любимой дочери, зашла в гости к родителям Михаила, где
обитали «молодые», и увидела следующую печальную картину: дочка
сидела, пригорюнившись, за пустым обеденным столом, а ее «муж»,
вернувшись с работы, нещадно матерившийся во весь голос, растапливал печь, склонившись к топке и по этой причине на свою «маму»
не обратил должного внимания. Эта картина настолько поразила ее,
что она, переполняясь праведным возмущением, глядя в выпяченный
зад будущего зятя, имела неосторожность высказать ему все, что
накипело на душе. И не случилось бы никакой бед, если бы Михаил был
хоть чуточку потрезвее. Ловко увернувшись от стальной кочерги, теща
ломанулась вон из постылого дома, а Михаил, видя свою промашку, устремился за обидчицей. Из дома он вылетел, уже держа в мозолистых
руках здоровенную совковую лопату.
Теща, быстро оправившаяся от первого испуга, стояла возле веранды, уперев в бока натруженные кулаки, которыми она регулярно
поколачивала своего тщедушного мужа по фамилии Непочатый.
– Я тебе не Непочатый! – взревел люто Михаил и размахнулся для
последнего решающего удара, прищурив левый глаз, стараясь попасть
своей «маме» точно в лоб. Но мама и на этот раз оказалась ловчее,
и Мишина совковая лопата врезалась в деревянные мостки.
– Врешь! Не уйдешь! – ревел Михаил, видя свою «тещу», лихорадочно
пытавшуюся открыть стальную задвижку деревянной покосившейся
калитки, так неосмотрительно защелкнутую ей. На дорогу «мама»
вылетела как самолет, широко раскинув руки и с диким утробным воем.
Шмякнувшись о землю, она тут же вскочила и, держась обеими руками
за костистый зад, полетела прочь. А Михаил стоял у распахнутой настежь калитки, довольный, любовно поглаживая черенок своей совковой
лопаты, и приговаривал:
– Я тебе не Непочатый.
Слушая эту историю, мы сгибаемся от смеха. Надо сказать,
что рассказчик Миша великолепный, таких еще поискать. После
танцев в клубе мы расходимся по домам, пожелав друг другу всего
хорошего.
* * *
А на следующий день пассажирский поезд несет нас уже в город
Котлас. В Котласе время до отправления следующего нашего поез42

да мы коротаем в привокзальном ресторане. После ресторана Витя
Меньшиков опять куда-то исчезает, и наши поиски оказываются
безуспешными. Витя как сквозь землю провалился. Приезжает он
в Киров только во вторник прямо из Котласского вытрезвителя
с выпотрошенными карманами и выпученными от голода глазами,
и мы все вместе опять идем на занятия.
В субботу я наконец-то собираюсь съездить на легендарный кировский «толчок», где, по разговорам, можно купить хорошие кожаные и меховые вещи. На рынке у меня разбегаются глаза – чего
тут только нет! Куртки из натуральной кожи – и осенние, и меховые, кожаные меховые перчатки и еще множество всякой всячины
из кожи и меха, как новой, так и поношенной. На одном из столиков
мое внимание привлекают женские меховые пимы. О таких пимах,
а также унтах мне приходилось слышать в свое время в Коми АССР,
где я проходил производственную практику на судах речного флота
во время моей учебы в речном училище. Я долго верчу в руках добротно сработанные коричневые пимы тридцать седьмого размера
и наконец, решаюсь: куплю маме подарок. Отдаю за них пятьдесят
рублей и прячу в сумку. В карманах еще остается семьдесят рублей,
и на них я покупаю себе очень красивую, но не новую зимнюю куртку из кожзаменителя на искусственном меху и меховую кроличью
шапку. Все, денег на житье-бытье у меня не остается ни копейки.
В общежитии на столике вахтера я просматриваю заявки на работу, и назавтра с утра мы с несколькими малознакомыми мне парнями приступаем к работе – вагон муки по сравнению с вагоном
соды – это, конечно, не пустяк, но куда лучше и веселее. А вечером
я пересчитываю заработанные соленым нелегким трудом деньги –
можно опять жить.

Глава III.
Производственная практика
Немного истории. Депо. ТУ-7 № 2: экипаж машины боевой. Обкатка.
«Тридцать восьмой». Первые грибочки. Сулонгский карьер. На вывозке
балласта. Сережа Богулев. За малиной. Боря Суетин. Друзья детства:
Коля Балин, Коля Щербина, Витя Григорьев. О политике. Авария. Рубим
стайку. Медвежья берлога. Сасов Валентин. Будни нашего поселка.
Ремонт.

В конце июня мы вновь возвращаемся в свой родной Лойгинский
леспромхоз. Впереди у нас два месяца производственной практики,
и на следующий день мне надо идти в депо, где нас ждет стоящий
на ремонте тепловоз ТУ-7 № 2. Нас – это меня и Павла Кузьмича.
Витя Меньшиков определяется на ТУ-6 А и будет начинать работу
на усах. Толя Пуртов и Валера Ершов будут проходить стажировку
на тепловозах ТУ-4. Это только для начала.
– А там посмотрим,– сказал начальник УЖД Николаев Александр Иванович.
С утра я прихожу на посадочную. Посадочная – это площадка
из досок длиной метров семьдесят и шириной метра четыре, стоящая
на краю поселка. Возле нее подъездные пути нашей узкоколейки,
по которым подают небольшие зеленые пассажирские вагончики.
В одних вагонах едут мужики в лес на работу, один вагон пассажирский постоянно курсирует между Лойгой и небольшим таежным поселком Лесной, расположенным в двадцати семи километрах, и еще один
пассажирский вагон постоянно курсирует между Лойгой и Сулонгой,
стоящуй уже в Вологодской губернии на расстоянии сорока двух
километров. Сейчас на посадочной гудит только один станционный
тепловоз ТУ-4 с прицепленным стареньким вагончиком. В нем едут
на работу работники депо и прочих вспомогательных служб.
44

– Здорово, Вовчик,– слышу я за своей спиной. Передо мной
стоит улыбающийся Володя Клющев. Одет в новенькую спецовочку,
на ногах кирзовые сапоги.
– На практику к нам?
– Ну да.
– Я в депо работаю сварщиком.
Мы стоим, болтаем о пустяках, мужики и парни, подтягивающиеся на посадочную, подходят здороваться с нами и исчезают в зеленом тамбуре вагона. Многих я уже знаю, поскольку перед учебой
в Кирове отработал на УЖД пять месяцев кондуктором. Кондуктор
на узкоколейке – это сцепщик вагонов, составитель поездов, стрелочник и, если он уже проработал достаточное количество времени
и достаточно опытен, то и помощник машиниста тепловоза – в одном лице.
Во времена былинные, когда на смену маленьким узкоколейным паровозикам пришли первые мощные тепловозы ТУ-2 МК, тепловозные
бригады состояли из трех человек – машиниста, помощника машиниста и кондуктора. Но нашелся «умный» работяга, предложивший
убрать из бригады помощника машиниста, дескать, без него управимся,
да и денежки, ему причитающиеся, поделим на оставшихся двоих. Начальство с радостью согласилось на этот исторический эксперимент.
Машинист и кондуктор ударно трудились весь месяц вдвоем и действительно получили за это, хоть и несколько меньшую, но все же солидную
зарплату.
– Ну как, понравилось? – спросил их начальник УЖД на следующий
день. – Будем и дальше продолжать работать в прежнем составе?
– Понравилось, понравилось! – восторженно отозвалась жена машиниста, работающая диспетчером в тот злополучный день.– Мой
муж очень доволен!
И муж, и кондуктор, открывавшие было рты для ответа, согласно
но не очень радостно закивали головами.
– Ну что, мужики,– обернулся начальник УЖД к толкающимся как
обычно по утрам в диспетчерской тепловозным бригадам,– поддержим,
так сказать, почин?
Конечно, единого мнения среди собравшихся не наблюдалось, но начавшийся эксперимент решили продолжить. И действительно, пару месяцев зарплаты у тепловозных бригад, на зависть всем оставшимся без
почина работников леспромхоза, возросли очень значительно. А за третий месяц ударного труда получили мужики свои прежние доэкспериментальные деньги. Они нещадно материли своего начальника и того
«умного» деятеля, но было поздно – помощников машинистов на УЖД
45

уже не было. Но слухи и сплетни в поселке не утихали и обрастали все
новыми и новыми захватывающими подробностями.
– Ты слышала, кума, вчера соседи поехали отдыхать в Крым!
– Да, что ты говоришь, туда, небось, денег надо целую тысячу?
– А что им эта тысяча? Он ей по столько каждый месяц приносит.
– А мой тюфяк разве столько заработает? Да не в жизнь!
– Да что б они там все поутопали в этом Крыме.
И почин поддержали уже разделочные бригады Нижнего склада.
Дело в том, что они тогда работали следующим образом. Разделанный
и распиленный лес подавался при помощи транспортера к карманамнакопителям, и рабочие, когда нужное бревно подъезжало на транспортере к нужному карману, всякий раз останавливали транспортер
и стальными крючками скатывали его и скидывали в карман-накопитель. Транспортер опять включался, и все повторялось. Работа такая
шла не шатко не валко, поскольку того требовали инструкции по безопасности труда. Суть почина заключалась в следующем – транспортер
будет двигаться почти без остановок, а бревна в карманы-накопители
будут скидываться на ходу. Начальник Нижнего склада лично поддержал новый почин, радостно потирая вмиг вспотевшие руки. А потеть- то было от чего – производительность труда обещала вырасти
чуть не вдвое, но когда он попытался подсчитать размер своей будущей
премии, с ним случился кратковременный обморок.
И работа закипела. Но все повторилось, как в сказке про белого
бычка. Уже через три месяца на Нижнем складе также безостановочно
грохотали и лязгали транспортеры, но этому никто не радовался – расценки им повысили, и зарплата упала почти до прежнего уровня.
– Здорова, кума, как здоровьичко?
– Слава Богу, помаленьку.
– Твой-то, говорят, спину сорвал на площадке, в больницу положили?
– Не работник теперь будет. Чтоб они поздыхали в своих конторах.
К нам подходит закадычный друг Володи Клюшева – Володя
Попов.
– Здорово,– мычит он. Приветствие дается ему с великим трудом, поскольку нижняя челюсть явно вывихнута и смещена в сторону.
– Вчера принял на грудь и завалился спать в кочегарке на котле.
Наверно, приснилось что-то страшное, заметался и свалился вниз.
Результат налицо, – поясняет за товарища Володя Клюшев.
– Что ж ты в больничку-то не идешь? – искренне удивляюсь я.
– Штакан проходит и адно, – машет рукой Володя Попов.
46

Раздается свисток тепловоза, и уже на ходу я заскакивают в тамбур
вагона. У диспетчерской наш вагончик останавливается, и мы гуськом идем в сторону депо. Диспетчер Люся Кондратьева, хорошенькая
улыбающаяся и незамужняя, подает наш путевой лист кондуктору,
свесившемся с подножки тепловоза, и, крутнувшись на одной ножке
спешит назад. Депо у нас тоже срублено из могучих еловых бревен.
Бревна эти от времени изрядно потемнели, а шиферная крыша цвета
«детской неожиданности».
Магистральный тепловоз ТУ-7 № 2, попросту «Двойка», стоит
в полусумрачном депо в конце у окон. Верхний капот снят, боковой
срезан электросваркой, а на месте двигателя – зияющая пустота.
Двигатель из капремонта стоит рядом с тепловозом. Чистый, красивый и мощный. Марка его 1 Д12–400 означает, что это дизель мощностью четыреста лошадиных сил, и он имеет двенадцать цилиндров,
в которых прячутся двенадцать поршней.
Двигатели, как новые, так и из капитального ремонта, поставляются в нашей необъятной советской стране собранными, что
называется, «на живую нитку», то есть такие двигатели на тепловозы
сразу ставить нельзя, потому что они просто развалятся на составляющие. И поэтому экипажи тепловозов, прежде чем поставить их
на раму тепловоза, тщательно и дотошно, винтик за винтиком, штуцера за штуцером проверяют работу заводских мастеров. На это, как
правило, уходит целый день.
Я останавливаюсь у тепловоза и оглядываю депо, которое в недалеком будущем должно стать мне близким и родным. Стекла окон
здесь, видимо, не мыли никогда. Если попытаться рассмотреть чтото за стенами депо – ничего не получится. Стены черные и грязные,
вдоль окон кучи ненужных запчастей, а под ногами какая-то черная
липкая масса. Весело. Сейчас лето, и широкие ворота открыты настежь, что дает дополнительный свет и чистый воздух.
Экипаж «Двойки» появляется в распахнутых воротах депо, и утренняя идиллия сразу же заканчивается. Виктор Зайцев, увидев
сварщика Володю Клюшева, орет на все депо:
– Клюшев, ты нам колодки приварил?!
– Ну что ты расгавкался с утра? Сейчас сделаю.
– Ты вчера обещал еще их приварить,– вступает в бой Мокрецов
Василий Петрович. – Если через час не будут готовы, возьму топор
и изрублю твой хер на пыжи, понял?
Бригадир Виктор Дубровин молча созерцает происходящее. Мужик он немногословный и спокойный. Увидев проходившего механика Алика Брулетова, Виктор Зайцев обращает свой взор на него:
47

– Брулетов, твой Клюшев целыми днями шляется взад-назад
вдоль депо с Фанерой под ручку и водку хлещет, у тебя тут не депо,
а кабак.
«Фанерой» зовут электрика Володю Попова за его любимое выражение: «Пролетел, как фанера над Парижем».
– Фанера и так больной, что ты к нему-то прицепился?
– Приводи его сюда,– шумит Василий Петрович,– я ему челюсть
вправлю реактивной тягой.
Вдоволь наоравшись, экипаж «Двойки» с чувством выполненного долга подходит к своему тепловозу и замечает нас, меня и Павла
Кузьмича, сиротливо стоящих в сторонке.
– О, явились,– радуется Виктор Зайцев,– сейчас быстренько
уберете грязь из поддона.
Мы, вооружившись ведрами и ветошью, вычищаем поддон, а они
колдуют у двигателя. Наконец, основательно вымазавшись, мы
вылезаем на свет Божий, и Виктор Зайцев, глянув на нашу работу,
снимает грязную рукавицу и крепко жмет мне руку:
– Молодец, Вовчик.
Павла Кузьмича он тоже не обходит своим вниманием:
– Паша, сыночек, слов нет.
Павел Кузьмич, ровесник Виктора Зайцева, от такого нежного
обращения растерянно улыбается. Натужно гудит электросталь,
и двигатель рывками, поправляемый нашими руками, становится
на раму тепловоза. Виктор Дубровин и Василий Петрович бородками
подгоняют его лапы на место и загоняют в отверстия болты. К обеду
двигатель уже надежно стоит на раме тепловоза, и мы одну за другой
присоединяем при помощи штуцеров масляные гидравлические
и водяные трубы. Обедаем в столовке депо, и кормят здесь прекрасно. Повариха Наталья дело свое знает, и мы все искренне благодарим
ее за обед. После обеда – традиционный перекур в курилке. Она располагается возле депо и представляет собой три деревянные лавки,
поставленные в виде буквы «П», в центре вкопанная железная бочка
для окурков. Там уже сидят Володя Клюшев, Володя Попов и Саша
Букарев – наш аккумуляторщик, парень нехилого телосложения,
большой любитель чтения. У Саши феноменальная память, и все, что
когда-то он почерпнул из книг, надежно откладывается в его голове.
Собеседник он преинтересный.
– Попов,– удивляется Василий Петрович,– а кто тебе челюсть
на место задвинул?
Мы с удивлением смотрим на Володю Попова и видим, что с лицом у него все нормально, и говорит он уже четко и свободно.
48

– Курмахин шел из леса,– сообщает Саша Букарев,– посмотрел
на него молча и молча врезал кулаком в челюсть с другой стороны,
и все.
Володя Попов смеется и согласно кивает головой.
– Очки не слетели? – интересуется Василий Петрович.
– Нет, остались на месте,– улыбается Володя. Очки у него без
дужек и держатся при помощи резинки, но Василий Петрович задал
этот ехидный вопрос неспроста.
Зимой «Двойка» работала на станции, и Василий Петрович, собрав
на Нижнем складе расцепленные и стоящие по несколько штук порожние сцепы и подождав возвращения кондуктора, только-только тронул
состав в обратный путь. Был уже поздний вечер, валил с неба небольшой снежок, и поэтому он не сразу понял, что навстречу ему по УЖД
несется какой-то механический агрегат с подпрыгивающей включенной
фарой. Зная, что местные лихачи трезвыми за руль своих мотоциклов
никогда не садятся, он остановил состав, и правильно сделал. Потому
что это нечто в следующую секунду с жутким грохотом врезалось
в тепловоз. Перед взором их, выскочивших из кабины тепловоза, предстала следующая печальная картина: Володя Попов сидел на заднице,
слепо тараща глаза, и на одном ухе у него болталась резинка от очков.
Рядом с ним валялся заглохший мотоцикл, а рядом с мотоциклом лежала отвалившаяся фара. А поскольку работы у станционного тепловоза
всегда невпроворот, то Володю и его мотоцикл просто приподняли и закинули за высокую снежную бровку, и фару втоптали поглубже в снег,
чтобы не мешали дальнейшей работе.
К курилке неторопливо и плавно шествует подменный диспетчер
Серафима Петровна. Виктор Зайцев ехидно смотрит на нее, щурясь
на солнышке:
– С чем пожаловали, Серафима Петровна?
– «Двойке» сегодня надо в ночь поработать на станции…
Закончить торжественную речь Серафиме Петровне не дают:
– Никакой станции, тепловоз ночью будет стоять «на горячем»
и все.
– Дураков нашла.
– Топай, топай в свою диспетчерскую.
Серафима Петровна, махнув рукой, удаляется также плавно
и неспешно.
После обеда мы с Павлом Кузьмичом носим и устанавливаем
в гнезда тяжелые заряженные аккумуляторы, и под чутким руководством Василия Петровича присоединяем клеммы. Наконец все
трубопроводы и электрические провода на месте, надежно прикруче49

ны, залиты 12 ведер воды, открыты краны баков «веретенки» и масла,
и Виктор Дубровин коротко командует:
– Заяц, заводи.
Воет стартер, раскручивая коленвал движка, и синие кольца дыма
взлетают к закопченному потолку депо. Двигатель оживает, начинает
завывать и наконец, взревев, уже сам раскручивает маховик. Струя
черно-синего дыма рвется вверх из трубы и оседает, быстро окутывая
тепловоз. Накачав в воздушные баллоны воздуха, «Двойка» медленно трогается с места и выкатывается из депо. Все мы внимательно
рассматриваем двигатель и соединения водяных, масляных и гидравлических трубопроводов на наличие подтеков, но, кажется, все
нормально. Тепловоз опять заезжает в депо, мы ставим на место при
помощи электростали боковую и верхнюю капотины, и тепловоз
опять гудит двигателем возле депо. Виктор Зайцев предлагает нам
с Павлом Кузьмичом помыть тепловоз, и мы, набрав по полведра
дизтоплива, приступаем к работе. Через час «Двойка» при помощи
ветоши оказывается очень даже неплохо отмытой от грязи и копоти
и сверкает на солнце почти как новая. Все мы стоим и любуемся
проделанной работой, а Виктор Зайцев вдруг спохватывается:
– Паша, сыночек, принеси наш ключ, на сто восемьдесят
шесть.
– А где он лежит? – с готовностью осведомляется Павел Кузьмич.
Виктор Дубровин и Василий Петрович сгибаются от смеха,
и я недоуменно смотрю на них. Вытерев слезы, Василий Петрович
поясняет Павлу Кузьмичу, что такой огромный ключ может где-то
и существует на белом свете, но у нас в леспромхозе подобного уж
точно нет. Мы с Павлом Кузьмичом опять растерянно и радостно
улыбаемся. Подошедший начальник УЖД Николаев Александр Иванович, при галстуке и при шляпе, глядя на сверкающую «Двойку»,
предлагает ее еще и покрасить, но ее экипаж, стоящий в ряд плечом
к плечу, подобное предложение встречает бурным и громким негодованием. И Николай Александрович, махнув рукой, спешит от них
подальше, а вслед ему несется:
– Вот снимай свою шляпу и крась!
– Я тебе сначала яйца покрашу, а потом тепловоз!
Все они – и Виктор Дубровин, и Виктор Зайцев, и Василий Мокрецов – из тех русских мужиков-пахарей, на крепких плечах которых
и стоит тысячи лет наша многострадальная матушка Русь. Профессия
машинист тепловоза на вывозке леса, связанная с бессонными ночами, постоянным нервным напряжением и вечными сквозняками,
50

дает им непоколебимое право уважать себя, великое чувство собственной правоты и уверенности в себе.
Напоследок вымыв все ключи и прибрав в кабине разбросанный,
но всегда нужный хлам в виде промасленных курток и штанов,
«Двойка» спешит на посадочную. Виктор Дубровин идет домой
собрать что-нибудь поесть, так как он остается на ночь «на горячем»,
а мы свое на сегодня отработали. Завтра тепловоз пойдет в Сулонгу
с пассажирским вагончиком, а в ночь «Двойка», закончив, таким
образом, обкатку двигателя, собирается уже возить лес. На смену
завтра выходит Виктор Зайцев и я, стажер-машинист и кондуктор,
в одном лице.
* * *
Утром рано я стою на посадочной, в спецовке и с сумкой через
плечо. В сумке термос с чаем и пара бутербродов на всякий случай,
потому что после первого рейса в Сулонгу мы собираемся сходить
на обед, если ничего не случится экстраординарного. Например, аварии. Аварии на УЖД – штука нередкая и даже обыденная. «Двойка»
стоит у посадочной. Виктор Зайцев уже проверяет баки с маслом
и дизтопливом:
– Молодец, бугор, растравил машину.
Увидев меня, он здоровается, мы сидим в кабине, болтая о том,
о сем. Сулонгский вагончик отправляется в семь часов пятнадцать
минут, времени свободного у нас с лихвой. В семь часов на посадочную начинают подтягиваться работяги, работающие в лесу. Кто-то
стоит курит, кто-то бежит за отремонтированными и заточенными
цепями для мотопил, кто-то тащит трос – в общем, обычная утренняя суета.
В семь часов раздается свисток тепловоза ТУ-6 А и состав из пяти
пассажирских вагонов трогается в путь. До развилки «Восьмой километр» их поведет один тепловоз. С «Восьмого» на Лесной пойдет уже
четыре вагончика, а один на «пятую» ветку. Виктор заводит двигатель
и, накачав воздуха в воздушные баллоны, мы подъезжаем к своему
вагону, и я накидываю сцепки на крюки. Все, можно ехать и нам.
В диспетчерской я беру путевой лист у Серафимы Петровны
и иду к тепловозу. Мы ждем, пока наши женщины-дорожницы, тоже
снующие туда-сюда, кто за чем, соберутся в вагон. Дорожный мастер Нина Морозова, очень красивая женщина и тоже не замужняя,
садится в кабину тепловоза.
– Витя, поеду до Сулонги, посмотрю дорогу.
– Садись, Нина, ты нам не мешаешь. Ну что Вовчик, поехали?
51

– Поехали.
Тепловоз трогается с места и, пройдя стрелочные переводы, быстро набирает скорость. Виктор встает с кресла водителя:
– Садись, Вовчик.
Я усаживаюсь в кресло боком, правая рука ложится на контролер
тепловоза, а голова повернута вперед. Поза не очень удобная, когда
тепловоз идет задним ходом. Глазами пробегаю по приборам, кажется, все нормально. Тепловоз покачивается на перекосах, слегка подпрыгивает на стыках, и я, щупая глазами дорогу, слушаю краем уха
неторопливую беседу. Речь идет, конечно, о состоянии пути. Нина
жалуется Виктору на экипажи тепловозов, работающих на «магистрали». Сцепы, груженные лесом, частенько сходят с рельсов, и шпалы
местами продавлены гребнями колесных пар:
– Они, что, не видели, что сцеп упал? – возмущается она, негодуя
по поводу недавней аварии, сотворенной «Тройкой». Виктор заступается за своих:
– Нина, ну что ты ночью увидишь? В свете прожектора видны
сцепов пять, не больше.
– А зачем эти рвачи взяли десять сцепов?
– Спроси «Сынка» сама, когда выйдет на смену.
«Сынком» на УЖД кличут Лешу Смирнова, худого и носатого
машиниста «Тройки». «Тройка» – тепловоз ТУ-7, тоже, как и «Двойка», постоянно работает на магистрали. Экипаж: Саша Голышев,
Валентин Попов и Леша Смирнов, все неравнодушные к деньгам
и хватающие все груженые сцепы без разбора, стоящие на объездных
путях «Лесного», «Восьмого», «Развилки», «Березовца», «Тридцатого»
и «Перевалки». При этом случаются аварии, в результате которых
УЖД оказывается «распаханной» на многие сотни метров, или же
груженые сцепы оказываются в придорожных кюветах. «Тройку»
ругают начальники, «Тройку» проклинают дорожники, и этим, как
правило, все и заканчивается. Дело свое парни все-таки знают. Тепловоз у них не стоит на ремонте неделями, план они всегда перевыполняют с лихвой.
Услышав лихой свист, я притормаживаю тепловоз и останавливаюсь. Из вагончика высыпает бригада дорожников и машет мне
рукой – поезжай. На «Березовце» мы высаживаем дежурную, и она
неторопливо с сумочкой в руке шлепает к будке, обтянутой железом.
Здесь ей предстоит дежурить целые сутки одной, встречая и провожая проходящие мимо составы с порожняком, составы с лесом
и многочисленные хозяйственные тепловозы, снующие беспрерывно
от Лойги до Сулонги и дальше.
52

На «Тридцатом» посту высаживается такая же дежурная. В Сулонге,
высадив несколько пассажиров, мы трогаемся в обратный путь, и к обеду уже вновь оказываемся на нашей родной посадочной. До следующего
рейса у нас остается около часа, и мы с Виктором идем обедать домой.
А после обеда «Двойка» опять летит по УЖД в Сулонгу. А завтра
мне надо идти уже на тепловоз ТУ-4 № 38. ТУ-4 все лето либо развозят
балласт из карьера по УЖД для дорожных бригад, либо возят Сулонгский вагончик, либо везут лес с «Перевалки», до «Тридцатого», приводя сцепы по плохой еще дороге для магистральных тепловозов.
Дома меня уже ждет дядя Павлик. Он сидит на кухне и громко
возмущается по какому-то очередному поводу, отчаянно жестикулируя здоровой рукой. Мама сидит напротив и внимательно
слушает его.
– Нет, ты послушай. Я стою за дверями, а они там в кабинете
спорят, давать или не давать мне вторую группу!
– Ишь, какие.
– Распахнул я дверь и сказал: «Давайте мне третью и дело с концом.»
– Надо же. Ну и что?
– Дали третью группу инвалидности.
Увидев меня, дядя Павлик встает со стула:
– Ужинай и приходи ко мне. Прирубим по паре бревен.
Он уходит, а я, поужинав, топаю к дяде Павлику.
* * *
Лес у него уже окорен, а во дворе я вижу четыре бревна, сложены
четырехугольником. Подойдя ближе, с удивлением разглядываю
добротно сработанный «замок» и качаю головой. Кто-то помог или
сам все сделал? Дядя Павлик идет по деревянным мосткам, проложенным от крыльца дома до бани. В руках у него топоры и стальные
крючки, какими на разделочных площадках сбрасывают бревна
в карманы-накопители.
– Как рука, дядя Павлик?
– Да вот, топорище годится поддерживать, но не больше.
– Замок с кем ладили?
– Коля приходил, с кем же еще?
– А Александр когда приедет с учебы?
– Осенью закончит. Так что вся надежда на тебя.
Следующую пару бревен он уже подобрал, и я по проложенным
лагам крючком перекатываю их на сруб. Дядя Павлик как может,
помогает мне.
53

– Бери топор.
Я беру топор с красивым вышкуренным топорищем и, всадив лезвие в дерево, кручу бревно туда-сюда, а дядя Павлик суетится рядом.
– Все. Вот так в самый раз. Прирубится тютелька в тютельку.
Он берет стальную «черту» и очерчивает место будущего паза. То
же самое мы делаем и со вторым бревном. Оба бревна я при помощи
опять же топора переворачиваю на 180 о и закрепляю в чашках при
помощи клиньев.
– Так, бери «Дружбу» и пропиливай паз в середине.
– А где она?
Я беспомощно оглядываю двор, не видя этой «Дружбы» нигде.
– Как где, ты что, не знаешь, где пила стоит? Бежи в стайку, там
она.
Я приношу старенькую мотопилу «Дружба», собранную дядей
из старых запчастей, добытых им, где за бутылку, где по дружбе. Встряхиваю ее, убеждаясь, что бензин в баке есть, открываю краник и кнопочкой на карбюраторе подкачиваю бензин. Вставляю стартер и резко
дергаю. Пила звонко чихает, но не заводится, а тросик из стартера
вылетает и болтается в моей руке. Дядя Павлик начинает психовать.
– Руки у тебя из жопы выросли. Дай сюда стартер. Ну вот, оторвал
тросик, а я ремонтируй теперь его.
Мы ремонтируем стартер, и я наконец-то завожу пилу. Сев
на бревно, пропиливаю в нем паз глубиной сантиметра четыре.
– Ну как?
– А никак. Пропиливай на следующем. Время идет, а мы еще
ни фига не сделали.
Я пропиливаю паз на втором бревне, и мы, оседлав их, начинаем
яростно стучать топорами. Сначала я вырубаю грубый почти ровный
паз в своем бревне, а затем кончиком острого лезвия топора точно
по очерченной «чертой» канавке, прохожу обе стороны. Остается
только выбрать лишнюю древесину из паза.
– Готово.
Дядя Павлик работает гораздо медленней, но опыта и сноровки
в рубке срубов у него не занимать. Никакой суеты, ни одного лишнего удара. Я опять переворачиваю бревна на 180о, и дядя Павлик,
уменьшив ширину «черты», очерчивает будущие чашки. Чашки эти,
при помощи мотопилы и топора дядя выбрал загодя, что называется
на глазок, по ширине будущих бревен. Я кончиком топора опять
прорубаю по видимой черте и уже потом аккуратно прорубаю всю
чашку. Скатываю бревно на место и, покрутив его туда-сюда, с удовлетворением оглядываю свою работу:
54

– Как у Аннушки.
Есть у нас в поселке такая поговорка. Живет у нас в поселке женщина по имени Аннушка. Все у нее в жизни хорошо, и в теле тоже все
на месте. Соседка, с которой они регулярно моются в теплой уютной
баньке Аннушки, углядела, что у хозяйки даже самое потаенное место
ну прямо как у девочки, и в разговорах о своем «о девичьем» хваля, моя
соседка, как-то упомянула и об этой стыдливой подробности. Так вот
и пошло – если что хорошо, значит «как у Аннушки».
Прирубив по бревну, мы перекуриваем, сидя на срубе, сразу же
подавшему в высоту. Затем дядя Павлик подбирает следующие два
бревна, и я крючком перекатываю их на сруб. В этот раз комель ложится на вершину, а вершина на комель. Дядя лезвием топора делает
неглубокие зарубки на месте будущей чашки, откатывая бревна,
и командует мне:
– Заводи пилу.
– Тросик-то не оборвется?
– Руки у тебя вперед оборвутся, чем тросик.
Я дергаю стартер, пила опять чихает, и тросик опять болтается
в моей руке. Дядя, глядя на мою смеющуюся физиономию, начинает
сатанеть:
– Ты что, нарочно?! Дай сюда стартер! Где отвертка?
Мы опять чиним стартер, и я делаю по несколько поперечных
пропилов на месте будущих чашек.
– Бери топор, скалывай их. Топорище не сломай только мне.
На последней, четвертой чашке, я вставляю лезвие топора в пропил
и, явно перестаравшись, ломаю топорище самого красивого, самого
любимого топора дядя Павлика. Он, обернувшись на резкий и характерный звук «кхр-р» видит свое любимое и поруганное детище,
стоит несколько секунд неподвижно. Губы его сначала беззвучно
шевелятся, затем с них слетает первый забористый матюг, за ним
следует другой. Голос дяди Павлика крепнет и наливается силой:
– Придурок! Идиот! Я, е… твою мать, целую неделю это топорище
шкурил, а ты, е… твою мать, сломал его в первый же день…
На шум из дома выбегает тетя Агнюша и, заступаясь за меня, как
может, успокаивает своего разбушевавшегося супруга.
Домой я прихожу усталый и невеселый, и, чтобы хоть как-то отвлечься, включаю телевизор. По первому каналу показывают очередное выступление нашего вождя Л. И. Брежнева. Он стоит на трибуне
и неспешно читает какой-то там доклад. Сидящие в зале многочисленные слушатели старательно и усердно конспектируют его пламенную речь. Я смотрю на их склонившиеся головы и трясущиеся уши,
55

и меня начинает разбирать смех, потому что такого цирка с таким
несметным количеством клоунов не увидишь ни в какой другой
стране. Завтра почтальон, как всегда, бросит в наш почтовый ящик
несколько газет, и в каждой, обязательно будет напечатана эта «историческая» речь нашего Леонида Ильича. Куда мы катимся? В какуюто черную непроглядную тьму, где «ни дна, ни покрышки».
* * *
Тепловоз ТУ-4 № 38 стоит у депо. Я, идя по тропинке, разглядываю его овальные очертания. Тепловоз как тепловоз. Старенький,
темненький, обвешанный тросами, лопатами, ломами. На панелях
лежат, как и на всех тепловозах, «рубки» и «мальчики». При помощи этих нехитрых приспособлений бригады тепловозов сами
ставят на рельсы сошедшие с них сцепы, платформы и вагончики.
«Рубка» – это часть рельса длиной около полутора метров. «Мальчик» представляет собой обрезок швеллера шириной сантиметров
двадцать и длиной около тридцати пяти сантиметров. Внутри у него
приварен тоже кусочек рельса, и в таком виде он уже представляет
собой перевернутую букву «Ш». Сверху для усиления приварены две
обрезанные накладки от рельсов Р-18 и штырек. «Мальчик» изготовлен с таким расчетом, что его всегда можно поставить на рельс
либо справа, либо слева. Когда каретка сцепа или платформы в силу
тех или иных причин сходит с рельсов, ее при помощи этих «рубок»
и «мальчиков» заводят на прежнее место. А поскольку сход подвижного состава на УЖД – явление нередкое и даже обыденное,
то такие приспособления есть на каждом тепловозе. Еще на каждом тепловозе имеется трос, служащий для многих работ, в том
числе и для самостоятельной разборки аварии. Им, имея, конечно,
опыт и сноровку, можно стащить за обочину раму сцепа, каретки,
платформы и так далее. В обязательном порядке на панели имеется
ведерко с костылями и дорожные молотки, потому что после таких
аварий дорога бывает, как правило, «расшита», и, чтобы по ней,
до приезда дорожной бригады можно было хотя бы потихонечку
ездить, кондуктор и машинист на время превращаются в дорожных
рабочих.
– Володька, ты стажироваться к нам пришел? Слышу я сзади
знакомый голос. Оглядываюсь и вижу приближающийся экипаж
«Тридцать восьмого». Впереди Виктор Горелкин, высокий и худощавый, сзади Саша Катышев, маленький и кругленький. Они в чистых
спецовочках и с традиционными сумками через плечо.
– Да вот, к вам направили. Здравствуйте.
56

– Здравствуй, дорогой. Так что же ты стоишь, как не родной?
Проверь маслице в редукторах.
Я ставлю сумку на панель и проверяю уровень масла в редукторах
колесных пар, поочередно выкручивая щупы. Виктора Горелкина, работающего уже довольно продолжительное время машинистом тепловоза, зовут коротко – Дорофеич, и поэтому я обращаюсь к нему:
– В норме, Дорофеич.
– Очень хорошо, Володька. А нигрольчик-то в ведерке про запас
имеется?
– Не знаю.
– Как же так, Володька? Ты уже целых три минуты проходишь
у нас стажировку и не знаешь, где стоит ведро с нигролом?
Говоря это, Дорофеич спрыгивает с подножки на насыпь и открывает дверку капота. Он достает оттуда почти пустое ведро и подает
его мне:
– Володька, одна нога там, другая здесь.
Я скорым шагом трушу в сторону заправочной и на небольшой
эстакаде, слаженной из бруса, вижу Толю Пуртова, копошащегося
возле одной из бочек:
– Толя, здравствуй. Нигрол?
– Здорово, Володя. Он самый, иди ведерко подержи мне. Я вскарабкиваюсь на эстакаду, и мы с Толей, помогая друг другу, заполняем
ведра тягучим черным маслом.
– Толя, ты на каком тепловозе?
– На «Тридцать шестом», а ты?
– На «Тридцать восьмом».
Я спешу к своему тепловозу с ведром масла в руке.
– Володька,– командует Саша Катышев,– прыгай на подножку,
едем за платформами. Они стоят на «Печоре».
«Тридцать восьмой» бежит вперед, и я время от времени спрыгиваю
с подножки и перевожу стрелочные переводы. Мы берем свои пять
платформ, и маленький порожний поезд спешит к диспетчерской.
– Володька,– кричит Дорофеич сквозь двигатель, спрыгивая
с подножки,– я за путевым листом, а ты бери чайник и дуй на колодец за водичкой.
В руках моих оказывается зеленый эмалированный чайник,
и я бегу к колодцу за водой.
– Ну, все, поехали?
– Поехали.
Управление на ТУ-4 отлично от ТУ-7 и, на мой взгляд, очень
неудобно. Машинист сидит в узкой полости между стенкой кабины
57

и пультом. Перед ним круглый вертикальный руль, при помощи которого он подает «газу», тумблер переключения ступеней на пульте,
а ручка тормоза оказывается сзади. Это при движении назад. При
приближении к стрелочному переводу нужно соскакивать с кресла
и работать уже стоя. Пройдя кривую, я переключаюсь на вторую
ступень, и наш поезд уже идет со скоростью сорок километров в час.
До «Восьмого» километра дорога прямая и ухоженная, и здесь можно
себе позволить прокатиться с ветерком. Оглянувшись назад, вижу
еще пару тепловозов ТУ-4 с платформами.
– На «Березовце» дорога распахана, будь осторожен,– предупреждает Дорофеич.
– «Тройка»?
– Ну а кто же еще?
– За грибами не ходил, Вовка?– спрашивает меня Александр.
– Да вот все некогда.
– А я вчера целый пестерь красноголовиков нарезал.
– Где?! – изумляется Дорофеич.
– За депо, в березняке.
– Да ты что?!
Когда приходит грибная пора, наш поселок гудит, как растревоженный пчелиный улей. Увиденное кем-то целое ведро грибов в одном
конце поселка на другом его конце уже становится целой трехведерной
корзиной. Слухи роятся над поселком, множатся и будоражат умы,
и возбужденные граждане, не дожидаясь выходного дня, после работы наперегонки бегут в лес с выпученными, дикими глазами. Вплоть
до позднего вечера из леса, стоящего могучей зеленой стеной вокруг
нашего поселка, слышится многолосное «ау!», треск сучьев и алчное
клацанье зубов. Из леса те, кому не повезло, спешат домой, воровато
оглядываясь по сторонам и прикрыв корзинки наломанными березовыми вениками. Счастливчики же шествуют не спеша, заговаривая
со всеми встречными и поперечными, как бы ненароком показывая
свою добычу.
На самом деле времена, когда грибы «косили косой», давно прошли,
и, чтобы набрать хорошую корзину грибов, надо хорошо знать грибные
места. А чтобы хорошо знать их, надо побегать и походить по лесу ох
как много. То есть это удел уже не любителей, а профессионалов-грибников. Найденные ими такие вот грибные огородики, как правило,
не афишируются, и лесной урожай доставляется домой из года в год,
на зависть всем соседям.
С малых лет, сколько я себя помню, мы, мальчишки, все лето пропадали в лесу. Сначала под предводительством более старших – Коли
58

Малкова, Бори Мешалкина и моего двоюродного брата Коли Воронина
познавали совсем недалекие окрестности поселка, так чтобы не забредать из поля видимости крайних домов. Затем уже, став чуть постарше, крутились в лесу в поле слышимости работающего Нижнего склада
и так далее. Неизвестные лесные тропинки становились родными
и узнаваемыми. Хорошо в тайге летом. Когда еще не было грибов и ягод,
мы просто любили посидеть у кострика, вскипятить в прихваченной
жестяной тонкостенной баночке чайку и испечь в углях по картофелине на брата. В лесу мы были свободны и делали, что хотели. Можно
залезть на огромную ель аж до самой макушки и, раскачиваясь, во все
горло кричать «Ура-а!» Можно в маленькой речке Рассоха половить
маленьких малявок на радость домашним котам. А еще можно смастерить луки и стрелять и часами безуспешно охотиться на порхающих
в ветвях деревьев птиц.
Собранные первые грибочки мы с гордостью несли домой, на грибовницу или на жареху. Когда приходила пора запасать на зиму осиновые
веники для коз, спокойной Белки и большой любительницы пободаться
Динки, мы с моим ровесником, двоюродным братом Сашей уже самостоятельно отправлялись в лес, и каждый день приносили по вязанке
наломанных осиновых веток. Козы эти добросовестно поили молоком
большую семью дядя Павлика.
Когда мама уезжала в отпуск с моей маленькой сестрой Таней
в город Красавино к сестрам Лидии и Павле, я жил у дяди в доме,
и сколько помню, без дела он меня не оставлял никогда, потихоньку
приучая к труду, за что я ему благодарен всю свою жизнь. Он же водил
нас в лес за грибами и за ягодами по местам, известным только ему
одному. Вот так, постепенно мы открывали для себя прежде неведомый нам мир тайги – живой, чистый и добрый.
В первый раз я заблудился в лесу лет в четырнадцать. В большом
молодом березняке, выросшем на месте лесного пожарища. Березняк
этот, находившийся в семнадцати километрах от нашего поселка,
тянулся вдоль УЖД километра на три. Вот где грибов было видимо-невидимо! Сколько бы туда грибников ни ехало, никто из леса
не выходил с пустой корзиной. А когда пассажирский вагончик, курсирующий два раза в день между Лойгой и Лесным, уже не вмещал в себя
всех желающих, к нему стали прицеплять платформу, оборудованную
бортами и сиденьями. Поехал я в тот раз один. Прикинув глазом, что
выходить обратно из леса мне придется прямо на солнышко, дунул
в лес поглубже, в надежде быстренько нарезать ведро подосиновиков и успеть к этому же вагончику, возвращающемуся уже в Лойгу.
Но грибочки в этом месте были уже большей частью вырезаны, и я
59

от березки к березке, от грибка к грибку вышел к могучему ельнику.
Поскольку ведро у меня было уже полное, азарт мой поиссяк, и я, отдохнув на пенечке, неспешно двинулся в обратный путь.
Когда я был занят грибной охотой, время бежало незаметно,
и солнышко, тоже незаметно бежавшее по синему теплому небу, переместилось с юга на запад. Я шел к УДЖ около часа, а ее все не было
и не было. И тут меня охватила паника, и мне стало страшно. Я уже
не шел, а почти бежал вперед, вперед и вперед. А что такое бежать
по лесу только вперед? Правильно, это означает, что ты бегаешь
по кругу на том же месте. В отчаянии я бросился куда-то вправо
и неожиданно для себя выскочил на свежую вырубку. Остановился,
перевел дух и огляделся. На противоположной стороне в ветвях
сосны я увидел большого рыжего зверя, сидевшего на мощной ветке
и смотревшего в мою сторону. До зверя было метров сто пятьдесят,
и расстояние значительно уменьшало его размеры. «Белка», – подумал я, и двинулся через вырубку, здраво рассудив, что с вырубки
где-то должен быть волок, по которому на тракторах вывозили
спиленный лес. По волоку я вышел на старый ус, а по усу уже вышел
на пост «Двадцатый». Когда я рассказывал дяде Павлику о своих
злоключениях, не забыв упомянуть об увиденной мной «белке», у него
вытянулось лицо:
– Повезло тебе парень, что эта рысь оказалась самцом. Мимо
самки с детенышем ты бы просто так не прошел.
Этим же летом и закончилось мое многоголосое детство. Я, как
и многие мои сверстники, во время летних каникул пошел работать.
И свою первую зарплату в размере девяносто рублей я полностью
отдал маме.
От воспоминаний меня отвлекает встревоженный возглас Дорофеича:
– Володька, на спуске в Березовец дорога распахана, не спеши.
С поста «Березовец» Саша Катышев по радиостанции запрашивает у диспетчера перегон, и летим до «Тридцатого». В карьере, где мы
будем загружаться балластом, объездной нет, и, оставив платформы
у стрелочного перевода, «Тридцать восьмой» спускается к деревянной
эстакаде по крутому уклону. Бульдозеры стоят молчаливо, но из трубы будки, стоявшей рядом с эстакадой, курится дымок. Дорофеич,
спрыгивает из кабины на мягкий песок, берет с панели стальной
«башмак» и ставит его под первую колесную пару:
– Отпускай с тормозов.
Тепловоз, скатившись на «башмак», замирает.
– Глуши двигатель.
60

Я глушу двигатель и вылезаю из кабины. В будке улыбаются бульдозеристы Федя и Сережа. Оба они живут в Сулонге и добираются
на работу в карьер на мотоцикле. Мы здороваемся и присаживаемся
на лавочку. Сережа ловко режет картошку для супчика к обеду:
– Сейчас закончу, поставлю на плиту, и пусть булькает потихоньку.
Я слушаю неторопливый разговор и разглядываю сулонгских парней.
Федя худощавый и остроглазый, а Сережа ростом пониже, в плечах
пошире с русыми усами. У обоих на поясе в ножнах финки.
– Куда сегодня балласт повезете?
– На «Обрубный» пару рейсов и на станцию.
– А завтра?
– Завтра суббота, и, как всегда, один рейс на станцию.
– Это хорошо,– радуется Федя,– мне надо на пилораме брус
пилить.
– Строиться собрался?
– Собрался. У Сереги сенокос скоро начинается, буду здесь один
пахать.
– Серега, коровка у тебя? – дипломатично интересуется Саша
Катышев.
– Две.
– Да сколько ж тебе сена на зиму надо?
– Шесть зародов на корову надо на зиму, так вот считай.
– Три тонны сена,– переводит Дорофеич зароды в тонны,– в одном зароде почти полтонны сена.
Побеседовав таким образом с бульдозеристами и посоветовав
Сереже пустить коровушек на фарш в самое ближайшее время, чтобы
не губить свою цветущую молодость, экипаж «Тридцать восьмого»
направляется к своему железному коню. За баранкой уже Дорофеич,
а мы с Александром бегаем цепляем платформы, помогаем подошедшим тепловозам в маневрах, переводим стрелочные переводы
и, наконец, наш тепловоз спускает в карьер свои порожние платформы. На эстакаде уже тарахтит бульдозер. Я вместе с Александром
спрыгиваю с платформы, и мы влезаем на возвышенность, чтобы
бульдозерист видел нас, потому что сваливает песок с эстакады
на платформы он вслепую. Когда все пять платформ наконец-то загружены, Александр проверяет работу передних и задних песочниц,
и мы залезаем в кабину тепловоза.
– Ну, с Богом, Дорофеич.
Дорофеич, ставший вдруг серьезным, отпускает тепловоз с тормозов, и состав, набирая скорость, летит по крутому уклону наверх.
На стрелочном переводе на «Обрубный» мы опять бегаем, переводим
61

стрелку, перецепляем платформы тоже загрузившего тепловозом,
и наконец, взяв «в тягу» свои платформы, «тридцать восьмой» спешим на «Обрубный». Тепловоз, оказавшийся последним, везет еще
и маленький тракторок, стоявший на платформе. Нож у тракторка
не прямой, а острый, сверенный под углом, сваливающий балласт
с платформ сразу на обе стороны. На «Обрубном» мы формируем
из платформ один состав и «Тридцать шестой» затягивает его на объездной путь. Я беру лопату и подхожу к первой от трактора платформе. С другой стороны дымит сигаретой Толя Пуртов.
– Поработаем, Вовчик?
– Поработаем.
Тракторист по фамилии Голиков, намотав веревку на пускач,
с силой дергает, и пускач начинает оглушительно тарахтеть. В его
звонкий голос вмешивается могучий бас двигателя. Голиков залезает
в кабину, и тракторок шустренько подъезжает к краю платформы.
Нож опускается и врезается в балласт следующей платформы. Тракторок на мгновение замирает и устремляется вперед, сваливая балласт по сторонам платформы. Мы с Толей смотрим на виртуозную
работу тракториста и удивленно качаем головами. Дело в том, что
ширина гусениц почти равна ширине платформ, к тому же ему надо
постоянно переезжать с платформы на платформу, расстояние между
которыми около метра.
– Виртуоз,– качает головой Толя, очищая рельс между платформами, заваленный балластом.
– Не то слово,– поддакиваю я, очищая другой рельс.
До обеда мы успеваем сделать по два рейса на «Обрубный» и, загрузившись в третий раз, глушим тепловозы.
– Обед,– командует Дорофеич. Обедаем всухомятку, чем Бог
послал, кто в кабине тепловоза, кто в тенечке на пенечке. Машинист
тепловоза № 36 Витя Лобанов, черноволосый и худощавый, подходит
к нам:
– Дорофеич, потемним с часик?
– Конечно, куда спешить. Я в лесок сбегаю за грибками, может,
насобираю на жареху.
Возле «Тридцать шестого» быстренько образуется компания,
и начинается азартная игра в карты. Я, радостно потирая руки, направляюсь к играющим.
– Ты куда это собрался, Володька? – слышу я сзади голос Дорофеича.
– Как куда? В картишки перекинуться со всеми.
– А редуктора ты проверил?
62

– Я же утром проверял.
– Проверь еще разочек и, куда надо, добавь нигрольчика, текут
они, заразы, у нас.
Я нехотя возвращаюсь назад и по очереди выкручиваю мерные
щупы редукторов. Так и есть, в последнем уровень масла у нижней
риски. Добавляю туда воронку масла и опять проверяю уровень.
Кажется, в норме. Тщательно вытерев руки чистой ветошью, опять
направляюсь к игрокам.
– Ты куда, Володька?
Саша Катышев, копающийся в бардачке, вопросительно смотрит
на меня.
– Как куда? В картишки перекинуться…
– На работе, если у тебя стоит тепловоз и есть какое-то свободное
время, надо обязательно проверить машину. Редуктора ты проверил?
Хорошо. А карданы смотрел? Возьми ключи и протяни большие
карданы. Зачем время терять? Сам же видел, по каким уклонам
гоняем.
Я беру ключи и лезу под тепловоз. С усилием протягиваю болты
и замки, и действительно, пара чаек оказывается ослабленными.
До возвращения Дорофеича из леса мы успеваем заменить еще и пару
износившихся тормозных колодок, и основательно и надежно подтянуть тормоза. Составы у нас не тормозные, и торможение происходит
только тормозными колодками тепловоза. А поскольку чугунные
штампованные колодки таких нагрузок вынести не в состоянии,
то колодки эти у нас самодельные и стальные.
Сияющий Дорофеич с удовольствием показывает всем пузатенькие красноголовые боровички:
– Ходил, ходил, ну, думаю, придется возвращаться налегке. Уже
на выходе смотрю – стоят в рядок целых десять штук. И ни одного
червивого.
Он любовно укладывает грибы в сумку и смотрит на часы:
– Пора. Бежи, Володька, запрашивай перегон.
Я иду к телефону, и звоню на «Тридцатый» пост. Мне дают добро,
и я, подойдя к стрелочному переводу, поднимаю вверх руку и раскачиваю ей – «вперед». «Тридцать восьмой» одним коротким свистком
подтверждает – «вперед» и двигатель его заводится, сгоняя ворон
с деревьев. За «баранкой» опять Дорофеич.
– После «Тридцатого» поедешь. Володька, здесь дорога плохая.
Кстати, что я хочу тебе сказать. Ты не обращай внимания, что они
там в карты играют или купаться идут. Это их дело. На работе надо
сначала всегда, если есть свободная минута, проверить и подтянуть
63

тормоза. Это еще и твоя жизнь. Тормоза – это главное. Поменяй
колодки, если уж совсем износились, какие можно – переверни.
Это сделал – очень хорошо. Опять же, если есть время, посмотри
и протяни карданы. Посмотрел и сделал ходовую часть – тоже очень
хорошо. Дальше открой крышки песочниц и посмотри песочек. Бывает, что после хорошего дождика он частично отсыревает. Почисти
песочницу, выбрось сырой песочек. Тормоза без песка – это только
половина тормозов. Дальше загляни под капот, посмотри, не подкапывает ли где масло или водичка. Увидел износившийся патрубок,–
замени его на техуходе, не жди, когда он порвется. Вот тогда у тебя
машина и будет работать, а не торчать в депо неделями. Уяснил?
Дома меня уже поджидает дядя Павлик:
– О, явился, не запылился. Быстро ужинай и пойдем прирубим
пару бревен.
* * *
Рано утром я спрыгиваю с подножки сулонгского вагончика
на двенадцатом километре пятой ветки. Тепловоз, быстро набирая
скорость, уносит его дальше, а я спешу к малиннику, стоявшему зеленой стеной вдоль УЖД. Светит солнышко, на небе ни облачка, и утренняя бодрящая прохлада заползает за воротник. Подойдя ближе,
вижу, что малинник уже изрядно вытоптан, и мое настроение резко
меняется в плохую сторону. На листьях еще сверкают прозрачные
капельки росы, и я осторожно раздвигаю кусты. Ого! Есть ягоды. Да
так много! Дело в том, что малина не созревает вся сразу, а поэтому
ягодники, бывшие здесь недавно, собрали первый урожай. Я оставляю ведро у кустов, вешаю на шею литровый бидончик-побирушку
и приступаю к работе. Ягодка за ягодкой, горсть за горстью и мой
бидончик быстро наполняется спелой, душистой и крупной малиной. Высыпаю ягоды в ведро и распрямляю спину.
Вокруг ни души. Изредка шелестят листвой березы и осины под
порывами легкого теплого ветерка. Изредка треснет в лесу сучок,
упавший со старой зеленой ели. Хорошо в лесу. Мысли текут спокойно и неспешно, и я не замечаю, как к обеду мое ведро уже наполовину заполнено. Я решаю, что лучше поесть после того, как ведро
будет полное, и опять приступаю к делу. К четырем часам вечера
двенадцатилитровое эмалированное ведро уже до краев наполнено спелой ягодой. Я, присев на пенечек, какое-то время любуюсь
на свою работу, чувствую при этом огромное удовлетворение.
Наевшись ягод, лежу на траве, жуя травинку, поглядывая по сторонам. Вон пара косачей, сидевшая, видимо, на земле в густой траве,
64

с шумом взлетает и уносится куда-то вдаль. А кто же их так вспугнул?
На пригорочек на противоположной стороне дороги неслышно,
короткими прыжками взбирается серый заяц. Он садится, и его
острая мордочка обращена ко мне, длинные уши при этом беспрерывно сканируют все вокруг. Мы некоторое время с любопытством
разглядываем друг друга, и, когда я встаю на ноги, чтобы получше
разглядеть зайца, его уже не видно.
На посадочной, выйдя из вагончика, слышу сзади знакомый
голос:
– Володька, за малиной ходил?
На другом ее конце стоит улыбающийся Боря Суетин. В руке корзинка, и судя по одежде тоже идет из леса. Я подхожу к нему, и мы
крепко жмем друг другу руки.
– Ну, как охота?
– Да вот, ведерко малины насобирал. А у тебя как?
Боря приоткрывает закрытую березовым веничком корзину,
и я вижу, что она почти до краев тоже заполнена малиной. С Борей
мы вместе работали на погрузке леса шесть месяцев, когда я пришел
домой, отслужив три года на флоте. Боря крановщик и работает
на кране давным-давно.
– Ну как, лоб не болит? – спрашивает Боря и тут же начинает
хохотать.
Я тоже невольно улыбаюсь, потому что ту, не совсем еще давнюю,
историю вспоминать без смеха нельзя.
День получения кровно заработанных денег, или попросту – день получки, в нашем леспромхозе – это праздничный день. А праздничный день
на Руси – это обязательное застолье дома, а на работе попросту пьянка. После обеда, когда часть коробок была уже загружена, а часть еще
ждала своей очереди, мы получили в конторе Нижнего склада зарплату.
В винно-водочный магазин был отправлен гонец, и по его прибытию вся
бригада сидела в своей теплой будке и отмечала это выдающееся событие. Бригадир Вася Катышев, совсем еще недавно назначенный на эту
должность, после того, как было выпито по полбутылки на брата,
решительно встал из-за стола:
– Хватит! Остальное после допьем, как догрузим коробки,
а не то поубиваем друг друга.
Работа по погрузке леса – штука далеко не безопасная, и поэтому
возражений со стороны подчиненных не последовало. Володя Суетин,
работавший на погрузке леса давным-давно, так же, как и его брат
Борис, благоразумно предложил не отступать от традиций и угостить
водочкой мастера по фамилии Калашников.
65

– А он что, трезвый еще? – удивился бугор.
– Как стеклышко,– ответствовал Володя Суетин,– шапка на лоб
надвинута. Если у мастера Калашникова шапка сдвинута на лоб –
значит, он трезвее некуда и, вполне возможно, в дурном расположении
духа. Но если шапка на затылке, то значит, он принял на грудь и находится в прекрасном расположении духа. Это знали все грузчики.
– Я залезу на кран, прокачусь и, если увижу его, то позову,– предложил Боря.
– Лады.
Боря проехался по Нижнему складу, и вскоре мастер был найден
и приглашен для «серьезного» разговора в будку бригады, а работа между
тем продолжилась. Мы с немолодым сезонником по имени Саша, залезли
на очередной штабель, чтобы зачекеровать нужные нам полпачки березовой «двойки». Когда чекеры были заведены с таким расчетом, что они
отрежут нам нужное количество бревен, я, стоя с торца этой печки
и придерживая ногой сползающий трос, крикнул Боре:
– Подвируй, Боря.
Каретка крана натянула тросы, и я, стоящий на самом краю штабеля
высокой метра четыре, вдруг ощущаю страшный удар в лоб и лечу в тартарары. Затем перед моим взором возникает какая-то черная стена,
я трогаю ее руками и начинаю понимать, что это штабель леса, а сам
я стою на коленях. В голове какие-то мутные круги, в ушах стоит звон,
а по лицу течет что-то липкое и горячее. Я с трудом поднимаюсь и, держась руками за стенки штабелей, иду на яркий электрический свет.
– А Вовка-то куда пропал? – слышу я встревоженный голос Бори
Суетина.
– Ты пачку когда поднял, его уже на штабеле не было.
– Да вон он идет!
– Откуда?
– Из-за штабелей вылез.
– Дела!
Меня трясут за плечи, что-то кричат, и я, поддерживаемый кем-то
за руку, иду в будку. Под умывальником смываю с лица кровь и удивленно разглядываю себя в маленьком осколке зеркала. Лоб рассечен, рожа
какая-то полукруглая, похожая на полумесяц.
Вася Катышев встревоженно спрашивает Володю Суетина:
– Что будем делать?
– Как что, зови Калашникова, он решит.
Приходит мастер Калашников, снимает шапку, сдвинутую на затылок, и озабоченно чешет макушку. Травма его подчиненного на производстве означает автоматическое лишение премии не только его.
66

А если еще этого подчиненного, совсем недавно откушавшего водочки,
отправить в больницу, то шуму будет вообще на весь Нижний склад.
– Знаешь что, друг мой ситный,– решает Калашников – иди-ка ты
домой и, никуда не показываясь и ничего никому не рассказывая, тихо
сиди дома. Пока не заживет твой лоб. Дни я тебе поставлю. И мы, выпив по полстакана водки на дорожку, расходимся в разные стороны.
На следующее утро, проснувшись, я ощутил, что мое лицо словно
окаменело. Рукой пощупал лоб и почувствовал, что он значительно
увеличился в размерах, да и глаза почему-то открывались с трудом.
Глянув на себя в зеркало, я обомлел: на меня смотрел взлохмаченный
неандерталец и нависшим распухшим и рассеченным лбом, а под глазами за ночь выступили два фиолетовых фонаря. Мама, собирающаяся
на работу, тоже не была в восторге от увиденного. Пообещав купить
в аптеке каких-то примочек, в том числе и «бодяги», она ушла. Я сидел
на кухне, хлебал слабенький грузинский чаек и грустно смотрел в окно.
Ну, куда пойдешь с такой рожей?
Прослонявшись бесцельно по квартире целый день, я с трудом дождался, когда же все-таки стемнеет, надел легкую спецовку и вышел
на улицу. У забора лежала большая куча распиленных на чурки будущих
дров и ждала своего часа. И час этот пришел: взяв самодельный колун,
удобный, легкий и с короткой ручкой я стал колоть дрова. Чурки колол
на плахи, держа колун двумя руками, а уже плахи, поддерживая одной
рукой, и колол колунчиком другой. Дело спорилось, горка колотых поленьев
неумолимо росла, а мои синяки никто из проходящих мимо граждан вроде бы не обращал внимания. Пар валил от меня как из паровозной трубы,
и я расстегнул свою легкую куртку, чувствуя, что мне стало довольно
жарко. Но, как говорят на Руси, – беда не приходит одна. Ручка колуна,
внезапно попала в карман куртки, изменив тем самым направление удара, и я громко взвыл от боли. Удар пришелся по большому пальцу. Бросив
колун в сторону, я сдернул разрубленную рукавицу. Палец возле сустава
был развален до кости, и вся кисть уже была красной от крови. Дома,
промыв руку чистой холодной водой, я забинтовал ее бинтом и присел
отдышаться у окна. Палец мой совершенно онемел, и я понял, что рана
серьезная, и мне на этот раз без врачебной помощи не обойтись.
Дежурная медсестра, моя соседка Светлана, увидев меня, невольно
опустилась на стул:
– Где это тебя так угораздило?
Она промыла мою рану, зашила ее и забинтовала, а я ей в это время
не очень вразумительно рассказывал о своих подвигах. Светлана, войдя
в мое горестное положение, пообещала мне утром занести больничный
лист, и я нехотя пошлепал домой.
67

Опухоль со лба потихоньку сошла, синяки, обильно смазываемые
«бодягой» рассосались, и рана на пальце тоже затянулась.
А вот шрам на пальце остался на всю жизнь.
Мы прощаемся с Борей, и я иду домой. На крылечке сидит мама
и чистит свежие грибы.
– О, грибовницу приготовим.
– Приготовим. Ну-ка, ну-ка покажи, сколько малины набрал?
Ого! Целое ведро! Хватит и Татьяне в Москву отправить, и сестрам
в Красавино.
***
Вечером я решаю сходить в гости к Коле Балину. Коля, устав
мыкаться в Великом Устюге по съемным квартирам и без конца
подсчитывать гроши до получки, приехал с женой Надеждой в Лойгу.
С ходу получил однокомнатную квартиру и сейчас работает в лесу,
строит усы.
Коля сидит у телевизора с чашкой чая в руке:
– О, дружище, заходи. Мой дом – твой дом.
– Здравствуй, дорогой, как жизнь семейная?
– Все путем. А ты когда женишься?
Мы выходим на улицу, присаживаемся на лавочку и делимся последними новостями. Коля жизнью доволен, да и зарплата на строительстве усов солидная.
– Надоело только,– рассказывает Николай,– уезжаем в лес
на вахту на неделю, живем в вагончике. Сам понимаешь, толком
не помыться, еду готовим сами по очереди, а комарье уже почти всю
кровь высосало.
– Иди к нам на УЖД.
– Нет, я уже заявление написал на имя директора леспромхоза
с просьбой отправить учиться на оператора сучкорезки. Обещали
через месяц отправить на учебу.
– Здорово, сосед! – слышу я голос Коли Щербины. Он стоит,
облокотившись на калитку, и приветливо улыбается.
– Заходи в гости, третьим будешь,– смеется Коля Балин.
Коля Щербина присаживается на лавочку и закуривает сигарету.
Сладкий дымок проникает мне в ноздри, волнует и манит.
– Сосед, дай сигаретку.
– Ты же бросил курить?
– Вот побаловаться захотелось.
Я закуриваю сигарету, и голова моя сладко кружится, а руки начинают мелко-мелко дрожать.
68

– Смотри, сосед,– предупреждает Николай,– так ведь и курить
начнешь.
Но я пропускаю его замечание мимо ушей, совершенно уверенный,
что, не куря целых девять месяцев, чего-чего, а уж курить-то я если
и начну, то в любой день брошу. А через неделю, собираясь утром
на работу, уже привычно положу в карман пачку «Беломорканала».
– Доброго здоровьичка! Загораете? – Гриша Купчук, работающий
на ТУ-4 № 35 вместе с моим другом Витей Григорьевым, проходя
мимо, раскланивается с нами.
– Привет, Михалыч! Как сам?
– Слава Богу.
Михалыч, крепенький, среднего роста, в вечно надвинутой на самый нос кепке, следует дальше. Мы тоже подымаемся с лавочки,
и прощаемся с Колей Балиным. Коля Щербина уходит по своим
делам, а я прогулочным шагом по Железнодорожной улице топаю
домой, вбирая в себя звуки вечернего нашего поселка.
– Цыпа-цыпа-цыпа-цыпа,– квохчет женский голос,– куда же ты
запропастилась? Дима! Ты нашей несушки не видел?
– Наверно, опять у соседа в сарае сидит,– отвечает хриплый
мужской голос.
– Так что же, она так и будет нестись у соседа?
– Посади ее на цепь.
Подходя к Лесной улице, слышу заливистые звуки гармошки,
веселые возбужденные голоса, которые время от времени прерывает
оглушительный дробный топот каблуков. На перекрестке я останавливаюсь и с интересом вслушиваюсь в происходящее, поскольку
действие происходит за домом, где живет Миша Гец, большой друг
Миши Салопанова. Гец родом из Белоруссии, великий ценитель жареных свиных шкварок и бражки, которые никогда не переводятся
у него в доме. К тому же непомерное добродушие и немалый вес
Миши зачастую служат поводом для шуток, небылиц и даже легенд.
Вот одна из них.
Однажды Миша, следуя в небольшой малоизвестный дом отдыха
в Вологодской области по профсоюзной путевке, сел в самом хвосте
старенького «кукурузника» и, как обычно, развернув на коленях газету,
кушал ароматные шкварочки, и заботливо приготовленные его женой
Зоей. Тут из кабины самолета в салон заглянул пилот. Он привычно
окинул взглядом непритязательных пассажиров и, увидев огромного
Мишу, остолбенел. Придя в себя, пилот прошел в салон и обратился
к Михаилу:
– Вы не могли бы пересесть вперед, товарищ?
69

– А что я там забыл? – удивился тот, жуя с большим аппетитом
очередную шкварочку.
– Вы понимаете, самолет может не взлететь. Хвост от посадочной
полосы с вами не оторвется.
Миша Гец не стал вникать в подробности и безропотно, прихватив
свои чемоданчик и газетку с яствами, пересел на одно из передних сидений и продолжил свой скромный завтрак.
– А ну-ка, Мишка, давай «русского»! – слышу я веселый голос
жены Миши Геца, Зои. Ну, гармонист по имени Мишка, это, конечно, Миша Салопанов, догадываюсь я. Гармонь взрывается в звуки ее
переборов, вплетается голос Зои:
– И-и-и, эх! И-и-и, эх!
Все бы пела, все бы пела,
Все бы веселилася,
Все бы под низом лежала,
Все бы шевелилася!

– Давай, Зоя! – это уже голос Миши Салопанова,– все-таки день
рождения у Геца!
– «Русского», Мишка! – слышен голос Миши Геца.
– И-и-и, эх! И-и-и, эх!
Встал я рано в шесть часов –
Нет резинки от трусов.
А вот она, вот она
На конце намотана!

После залихватской частушки, судя по оглушительному грохоту
каблуков, Миша Гец пускается в пляс. Окна во всем доме начинают
дребезжать, а затем слышится жуткий треск, испуганные крики
и гармонь замолкает.
– Что ты наделал, боров! – испуганно кричит Зоя. – Был забор,
и нет забора!
– Зоя, успокойся,– смеется гармонист Миша Салопанов,– починит он твой забор.
– Пол-грядки картошки, как не бывало! – продолжает голосить
Зоя.– А ну-ка вставай, именинник! Мишка, помоги! Ой! Была грядка, а теперь яма!
– Погреб поставите на этом месте! И яму копать не надо даже.
Постепенно Зоя успокаивается, и опять поет гармонь, и взлетают
к небу частушки, русские народные, блатные хороводные.
Посмеявшись от души, иду домой, но меня останавливают яростные крики, доносящиеся со двора дядя Павлика. Встревоженный,
70

я прибавляю шагу и за столиком вижу яростно спорящих моего дядю,
соседа Гришу Щербину и Василия Петровича Мокрецова.
– Вот ты зачем в партию вступил? – зло вопрошает дядя, сверля
глазами Василия Петровича.
– Как это зачем? По убеждению!
– Может, и по убеждению, ведь ты не видел, что творилось в деревне, когда людей загоняли в колхозы.
– Никто их туда не загонял, сами шли исключительно добровольно.
– Конечно, добровольно,– хмыкает Гриша Щербина, – у нас
на Украине покосы отобрали подчистую и налогами обложили такими, что либо в колхоз, либо в петлю.
– Я в деревне не жил, не знаю, что там творилось.
– То-то и оно,– соглашается Гриша,– куры есть или нет, а восемьдесят яиц в год отдай. Поросенок есть или нет, а одну шкуру сдай
государству. Им плевать было, что корову кормить нечем, а молоко
и творог тоже подай да положь. Если есть яблоки, отдай энное количество ведер, и такому пролетарию, как ты, не объяснишь, что яблоки-то плодоносят через год. Когда пришли к моему отцу за овечьей
шерстью, он снял исподники и сказал: «Стригите, больше у нас нигде
нет. Своих тощих овечек мы давно уже съели!».
– Так это ж когда было? – удивляется Василий Петрович,– что
при царе батюшке крепостному крестьянину жилось легче?
– Какое такое крепостное право? – опять шумит дядя Павлик. –
У нас на Вологодчине о нем никогда слышать не слышали. Люди
жили вольно. Земли – сколько можешь, столько и обрабатывай.
Только не ленись. А уж об Архангельской губернии вообще речи нет.
Здесь вообще никогда никакой власти не было. Ставили огромные
дома на берегах рек. Держали скотину, выращивали рожь, ячмень,
рыбы в реках было полно, да и тайга-матушка кормила.
– Конечно,– ехидно соглашается Василий Петрович,– все были
сыты и обуты. И не было ни кулаков, ни бедноты.
– Ну, почему, по-всякому жили.
– Вот-вот, по-всякому. А когда появились колхозы, люди-то стали
жить нормально, без бедных и богатых.
– Ага, на трудодни. Варили из них супы и каши. Да если бы не своя
скотинка да огороды, все бы колхозники передохли с голоду.
– Как у нас, на Украине. Что творилось, как вспомню, до сих пор
волосы дыбом встают.
– Нам-то полегче здесь было,– сворачивая самокрутку, задумчиво
говорит дядя Павлик,– кабанчиков в лесу держали, охотились, рыбу
71

ловили. Сено колхозное, которое сами косили, сами и воровали для
своей скотины.
Разговор потихоньку перетекает в мирное русло, и оппоненты
постепенно успокаиваются, оставаясь каждый при своем. Дядя
Павлик и Гриша Щербина непоколебимы в оценке прошлого,
а Василий Петрович – в правоте настоящего. К тому же он, убежденный коммунист, работяга каких еще, что называется, поискать, в доме у него, нет импортных стенок и прочей импортной
мебели и утвари, доставаемых строго по блату. Главный предмет
его гордости – огромный книжный шкаф, поскольку почитать
он большой любитель. У Гриши Щербины шкаф с книгами поменьше, но тоже солидных размеров. Я время от времени забегаю
в гости то к одному, то к другому, с просьбой одолжить для чтения
какую-нибудь интересную книгу, и они мне никогда не отказывают.
– Сосед, будешь в домино? – обращается ко мне Гриша Щербина.
В домино мне играть почему-то не хочется, и я уже было открываю
рот, чтобы сообщить им о своем отказе, как с дороги слышится голос
нашего общего соседа Саши Веселова:
– Я буду!
Мы все поворачиваем головы и удивленно обозреваем его, стоящего в трусах и белой майке и с эмалированным ковшом в руке.
– Ты что, ковшом носишь воду домой? – удивленно вопрошает
Василий Петрович.
– Водички свеженькой вот захотелось попить.
– Молодец! А что с ведром не додумался сходить на колонку?
– Да ладно ты. Садись быстрее, Александр. Поехали?
– Поехали.
* * *
Дорофеич, вернувшийся из диспетчерской с путевым листом,
предупреждает меня:
– Володька, на двенадцатом километре, на спуске, ночью была
картинка. «Двойка» опрокинула два сцепа за габарит. Езжай там
потихонечку.
– Понял, Дорофеич. Тракторок возили?
– Да.
На двенадцатом километре с вершины уклона уже видны последствия ночной аварии. За обочиной справа огромная гора, состоящая
из хлыстов, рам и кареток. Я сбавляю скорость, разглядываю ночное
действие.
72

– Володька, ты на дорогу смотри внимательно, вдруг она расшита. Шпалы порезаны гребнями колесных пар, некоторые вывернуты, а некоторые вдавлены в насыпь. Так. Так. Остановись.
Я пойду, гляну.
–Слушаюсь.
Дорофеич спрыгивает на насыпь и идет вперед, попинывая время
от времени рельсы каблуком сапога. После очередного удара рельс
явственно пружинит, и Дорофеич качает головой:
– Вот сволочи! Наплели, что дорога не расшита. Володька, давай
молоток и пару костылей.
Мы зашиваем болтающийся стык и довольные залезаем в кабину
тепловоза. Дорофеич берет в руку трубку радиостанции:
– Диспетчер, ответь «тридцать восьмому».
– Слушаю, Дорофеич,– доносится из динамика голос Люси
Кондратьевой.
– На двенадцатом дорога расшита, обязательно пусть приедут
дорожники.
– Хорошо. Сейчас я им сообщу. Все?
– Нет, не все. Ты когда замуж выйдешь?
– После дождичка в четверг.
Дорофеич вставляет трубку в гнездо радиостанции и обращается
уже ко мне:
– Когда будешь работать самостоятельно, никогда и никому
не верь, что на месте аварии дорога в норме. Это так говорят некоторые безответственные товарищи-машинисты, чтобы отмазать свою
жопу. Всегда смотри дорогу сам, иначе можешь вляпаться по самые
уши, да еще и виноватым окажешься. Понял?
– Понял, Дорофеич.
Первый рейс балластники выгружают на Березовце, а следующий
мы должны выгрузить на том же двенадцатом километре, только чуть
подальше. На развилке ТУ-4 № 37 и № 36 берут в тягу все пятнадцать
платформ и уносятся вперед. «Тридцать восьмой» идет следом резервом. Я за «баранкой», а Толя Пуртов, Дорофеич и стажер-тракторист
Коля Пономарев отчаянно режутся в карты.
– Володька, не спеши, на подъеме часть платформ может оторваться, и ты поймаешь их, летящих навстречу, как раз в кривой,–
предупреждает Дорофеич. Я притормаживаю перед кривой и, выждав
какое-то время, врубаю вторую ступень и поддаю газу. Тепловоз пролетает эту кривую, и на подъеме я вижу впереди стоящий состав.
– А что это они на подъеме-то встали, нам же нужно дальше выгружаться?– недоумевает Толя Пуртов. Мы подъезжаем ближе, и лица
73

наши начинают вытягиваться. Рама последней платформы лежит
на обочине, задняя каретка стоит на шпалах метрах в десяти от нее.
– Ничего страшного,– бодро комментирует Толя Пуртов,– сейчас
наш тракторист съедет и уберет все это.
У Коли Пономарева вываливаются из рук карты:
– Так трактор же на ней стоял.
Я глушу тепловоз и вслед за ребятами спрыгиваю с подножки.
Дорофеич, уже профессионально осмотрев расшитые рельсы, громко
матерится:
– Вот суки, так дорогу и не зашили. Задняя каретка провалилась
в уширение, и тракторок с платформы куда-то улетел. А где он, кстати, что-то я его не вижу?
Из кювета, заросшего разлапистыми ивовыми кустами, откликается ему Коля Пономарев:
– Здесь! И даже на гусеницах стоит!
Мы пробираемся сквозь кусты и действительно видим тракторок,
привычно и уверенно стоящий на своих родных ногах. Кабина у него,
правда, имеет вид непривычный и жалкий – собой она напоминает
гармошку. Коля Пономарев становится задумчивым и печальным.
– Повезло тебе, Николка,– сочувствует головой Дорофеич,– первый день и надо же – такое случилось.
Валера Смирнов, машинист тепловоза № 37, подошедший из головы состава, сокрушенно качает головой.
– Что ты головкой качаешь?– набрасывается на него Дорофеич,–
ты что, не видел, что дорогу не ремонтировали?
– Я, честно говоря, понадеялся на дорожников.
– У тебя своя голова на плечах должна быть, парень.
Они осматривают тракторок, переругиваются и приходят к единому мнению, что его стоит попробовать завести. Коля наматывает
веревки на шкив пускача и, перекрестившись, отчаянно дергает
ее. Пускач весело тарахтит и следом начинает тарахтеть двигатель
трактора.
– Володька, сматывай трос! – кричит мне Дорофеич. Тросом мы
чекеруем каретку, и она нехотя уползает в кювет. В это время Валера
Смирнов и Толя Пуртов выбивают шкворень коромысла буфера
платформы:
– Готово, расцепили.
– Так, ребята, теперь чекеруйте раму платформы. Готово? Коля,
давай!
Рама вслед за кареткой, ломая с треском кусты, лениво и нехотя
сползает в кювет. Вслед за ней, кувыркаясь, следует и вторая каретка.
74

Мы собираем по обочинам старые шпалы и выкладываем клетку перед платформой. Затем берем лопаты и шустренько, сколько можно,
раскидываем по сторонам балласт, очищая на платформе площадку
для трактора.
– Ну, Николка, сможешь, уехать? – вопрошает тракториста довольный Дорофеич. У Николки трясутся губы, но он опять протискивается в свою сплющенную кабину и с первой попытки взлетает
на платформу. Платформа, не ожидавшая подобного насилия над
ней, бешено раскачивается, и мы ломимся от нее подальше.
– Молодец, Николка! – кричит Дорофеич, и поднимает вверх
большой палец. Тракторок стоит на платформе кривовато, и Коля,
сдавая то вперед, то назад, выравнивает его.
– Бежи, Валерка, в свой тепловоз и поезжай выгружаться, а мы
тут дорогу подзашьем,– командует Дорофеич.
– Дорофеич, я завтра помогу Пономареву отрихтовать кабину,–
говорит Валера Смирнов.
Я вынимаю из бардачка молоток, шаблон и лапу и, пыхтя, тащу
все э то к расшитому звену дороги. Мы с Дорофеичем опять зашиваем насколько шпал, но на этот раз более надежно, поскольку дело
идет к вечеру, и дорожников уже не найдешь днем с огнем.
– Заводи, Володька. Поехали.
– Поехали.
* * *
Вечером мы с дядей Павликом прирубаем по бревнышку, и я опять
закатываю ему на быстрорастущий сруб следующие два бревна.
А к концу недели дядя втыкает топор в последнее прирубленное
бревно последнего венца.
– Все, племяш! Сегодня после бани обмоем это дело, а завтра
пойду в лес за бычками.
Бычки, или валуи, грибы годные только для засолки, любимые
дядины грибы, и есть их, конечно, одно удовольствие. Беленькие в
разрезе и плотненькие, они аж хрустят на зубах. А если с маслицем,
с лучком, да с картошечкой… И я, сидя на срубе, мечтательно закатываю вверх глаза и шумно сглатываю обильную слюну.
– Не подавись только,– смеется дядя Павлик.
После бани строит дальнейшие планы на будущее:
– Сашка приедет в начале осени, вот тогда и распилим старую
стайку и на ее место быстренько поставим новую, Колю позову и еще
пару мужиков. За неделю управимся.
А я сообщаю ему о своих дальнейших планах:
75

– Дровенник надо заменить. Старый вот-вот рухнет.
– Давно пора, я не знаю, почему ты не сделал это еще в прошлое
лето.
– Да вот…
– А что вот? Заменил забор? Молодец! Надо было и за сарай
браться, а не по девкам бегать. И пилу тебе надо где-то купить. Вон
Валик Сасов весь свой отпуск выходил за клюквой. Клюкву сдал,
получил справку, а по этой справке уже получил «Дружбу».
– Так сколько ж клюквы надо на эту пилу?
– Спроси у Валика, он тебя обрадует так, что дальше некуда.
Валентин Сасов, муж дочери дяди Павлика, Людмилы, великий
труженик. Работает в лесу на сучкорезке. Уезжает в лес в понедельник, а приезжает домой только в субботу. Помоется в баньке, вечером
отдохнет, а в единственный выходной день берется за домашние дела,
которые никогда не кончаются. Женившись, Валентин быстренько
срубил баню, поставил рубленый двор для скотины, где сейчас у него
хрюкает поросеночек и квохчут куры.
– В бане больше не угорали, дядя Павлик?
– Нет. Баньку поставили что надо. А ты что, не забыл того случая?
Такое не забывается. Когда я еще учился в школе в восьмом классе,
в субботу, как водится на Руси, мы пошли в баньку. Кто косточки попарить от всей души, кто просто погреться и помыться. Баня у дяди
Павлика была уже довольно старая, печь в ней чадила неимоверно.
Но банька была вместительная и гостеприимная, потому что в помывке дядя Павлик никому не отказывал. Первым, по деревянным
мосточкам, как всегда, шествовал дядя Павлик с веником под мышкой,
за ним я, мой двоюродный брат Александр и Сережа Богулев. У моих ног
крутился домашний черный кот, и я взял его на руки, дескать, и тебе
банька тоже не помешает. Кот довольно урчал, терся своей усатой
мордой о мое лицо, и мы с ним на пару первыми вошли в помывочную.
Но с котом мгновенно произошла разительная перемена – он сначала
остолбенел, а потом заметался по бане, оря во все свое кошачье горло
и я, не придав этому никакого значения, открыл дверь в предбанник,
куда он тут же и сиганул. В бане было довольно жарко, и я, налив тазик
воды, примостился на лавочке в углу, где было все-таки попрохладней.
Дядя примостился у окошечка, где побольше света, и, намылив щеки,
начал бриться бритвенным станком, а Саша и Сережа, повизгивая
и покрикивая, начали баловаться. Когда я поднялся, чтобы сменить
водичку в тазике, головушка моя закружилась, и в ушах послышался
давящий звон.
76

– Дядя Павлик, по-моему, угарно, может, дверь откроем?
– Тебе все время угарно.
– Я пойду, выйду в предбанник, голова кружится.
В предбаннике, глотнув свежего воздуха, я хотел было захлопнуть
дверь и увидел в дверном проеме, как дядя Павлик, сидящий на лавочке,
склонил голову, ткнулся в стену и затих. В глазах у меня начало двоиться, и дальнейшее я помню уже смутно. Вот в одних трусах я, шатаясь
и хватаясь за доски деревянного забора, иду к дому, затем тяну ручку
двери на себя, а дальше какая-то чернота, крики, хлопанье по щекам.
Видно не суждено нам было тогда умереть. В гостях у тети Агнюши
в тот вечер было несколько знакомых женщин, в том числе и моя мама.
Отреагировали они мгновенно: кто-то уложил меня в койку и, не давая
уснуть, бил по щекам, кто-то побежал за врачом, остальные кинулись
в баню. Сережу Богулева нашли на улице, лежащего на деревянных мостках, Саша лежал в предбаннике, тоже уже на свежем воздухе. Выползая в предбанник, он широко распахнул дверь, что, собственно, и спасло
его отца, дядю Павлика. После этого печь в бане была быстренько
переложена, но мы с Сашей всякий раз, уловив ноздрями хоть какой-то
намек на угарный газ, дружно и споро выбегали из бани на улицу.
У калитки нашего дома увлеченно беседуют моя мама и Валентин
Сасов. Валентин худощав, черноволос и является обладателем густого могучего баса. В руках у него самодельная тележка, изготовленная
нашими деповскими умельцами, сварщиком Володей Клюшевым
и его верным помощником Володей Поповым за раз и навсегда
определенную плату – литр водки. На таких тележках весь поселок
в алюминиевых сорокалитровых флягах доставляет питьевую воду
с колонок домой. Я подхожу ближе:
– Валентин, привет!
– Здорово, родня. Как сам?
– Слава Богу. За водичкой?
– Да. Моя стирает.
Мама покидает нас и направляется к тете Агнюше в гости на ежевечерние посиделки. На плече у нее восседает наш молодой кот
по имени Женька. Женька писаный красавец, шерсть черно-белая
и блестящая, глазищи огромные.
Валентин рассказывает о своей нелегкой работе, которая именуется «вахтовым методом». На дальних лесных делянках, к которым
летом можно проехать только на гусеничном трелевочнике, работают
бригады лесозаготовителей. Валят лес, трелюют в штабеля. Валентин
на своей сучкорезке, изготовленной на базе гусеничного трактора
Т-55, очищает эти штабеля от сучьев. Живут они в вагончиках, пищу
77

готовят по очереди. Воду доставляют себе тоже на тракторах из близлежащих ручьев или речек. Летом в тайге комарья видимо-невидимо.
Зимой, к этим штабелям укатают по снегу дорогу- зимник, а уже
по нему наши парни на Мазах-лесовозах повезут этот лес в Лойгу
на разделочные площадки Нижнего склада.
Я смотрю на лицо и руки Валентина, искусанные комарами
и слепнями:
– И как вы там все это терпите?
– Привыкли. Малины вот еще одно ведро привез.
– Я тоже ведерко насобирал.
– Молодец. Слушай, поехали завтра со мной на мотоцикле на речку Кипрингу за смородиной.
– Поехали.
– Мне одному боязно, там где-то медведь рядом живет.
– Ого.
– В шесть часов будь у меня.
– Договорились.
Вечером я иду в гости к друзьям – Володе Нечаеву и Коле Кузнецову и уже втроем мы идем в клуб. Танцы-шманцы летом у нас
на улице на специально построенной для этого танцплощадке возле
клуба. Танго сменяется бешеным топотом и дерганьем под ритмичные и модные песни Андриано Челентано, парни, не поделившие
девчат, выясняют отношения за клубом при помощи кулаков. Все
как обычно. С той лишь разницей, что основная масса молодежи
значительно младше нас, и я чувствую себя здесь уже как-то неловко.
Домой я провожаю хорошенькую десятиклассницу Надю, сестру моего друга Леши Тукова. Уже поездивший по белу свету и повидавший
в своей жизни немало девушек, в том числе не считающих зазорным
в первый же вечер знакомства пообниматься и поцеловаться, я привычно лапаю ее за ее нежную грудь, и она, видимо, не ожидавшая
от меня такого хамства, плачет навзрыд. Я гордо удаляюсь домой –
ишь, какая недотрога.
И лишь спустя много-много лет, я однажды пронзительно понял,
что по своей собственной глупости потерял такую чистую и светлую
девушку.
* * *
Чуть свет я уже иду к Валентину, зевая во все горло. Утреннее
солнышко, поднимающееся над манящей зеленой стеной тайги, еще
не греет и не слепит, как днем, а нежно и светло ласкает лицо. Звенящая утренняя тишина дрожит и пульсирует над нашей матушкой
78

Землей, и лишь редкое гавканье поселковых дворняг разрывает ее
на короткое время. Валентина я вижу выходящего из хлева с ведром
в руке. Он негромко матерится, но матерок его не злой, а больше
удовлетворенный. Завидев меня, разводит руками:
– Сколько не дашь этому борову, тут же сметает, будто неделю
не кормили.
– Так это же хорошо.
– Знамо дело. Открывай ворота, я сейчас возьму рюкзак и поеду.
Мы выкатываем новенький «ИЖ-Юпитер» с коляской на дорогу,
и звук заведенного двигателя крушит утреннюю тишину поселка.
Куры поднимают испуганный крик и начинают бестолково метаться
по огороду. Тут же откуда-то возникает большой белый петух и встает
непроходимой стеной между его дамами и нами. Он косит на нас
одним глазом и кокочет, успокаивая их. Валентин, кивая в сторону
своего красавца-петуха, кричит мне:
– Вчера соседскому коту так врезал шпорами, что тот через забор
перемахнул, как ласточка.
«ИЖ-Юпитер» несет нас по поселку и сворачивает в сторону
Печерского нижнего склада. Дальше мы едем уже по грунтовой
лесной дороге, изобилующей рытвинами и кочками, и через час
мы уже на крутом берегу Кипринги. Кипринга – это небольшая
речушка, шириной метра два при полной воде и сейчас она больше
похожа на ручеек. Валентин глушит мотоцикл, и опять наступает
удивительная благодатная тишина. Время от времени слышен только
разноцветный щебет птиц. Мы берем ведра, и я следую за Валентином к его ягодной плантации. Переходим речку по скользкому
березовому бревнышку и оказываемся в густых зарослях смородины.
Я присматриваюсь и вижу хорошие черные гроздья смородины.
– Ого! Да здесь не ступала нога человека.
– Знамо дело.
Мы оставляем свои ведра на пригорочке и с побирушками в руках углубляемся в кусты смородины. Сочные, спелые и удивительно ароматные ягоды быстро наполняют мой литровый бидончик,
и я продираюсь сквозь кусты к своему ведру. Высыпаю в него ягоды
и опять принимаюсь за дело.
– Родня,– кричит откуда-то невидимый мне Валентин,–
ну как?
– О-о, слов нет!
Быстренько набрав с полведерка смородины, я обнаруживаю, что
ягод-то поблизости больше, вроде, как, и нет, и поэтому иду сквозь
кусты дальше вдоль речки, и мои усилия не пропадают даром. Выско79

чив на небольшую полянку, я восторженно замираю, и многочисленные царапины на лице и на руках вмиг перестают жечь кожу – посреди полянки стоит и пламенеет огромный куст красной смородины.
Я обхожу его кругом и восторженно качаю головой. Такого я еще
никогда не видел. Красные огромные гроздья висят на ветвях так густо, что кажутся мне нарисованными иллюстрациями в старых добрых
сказках. «Ну, здесь я и доберу свое ведерко», – радуюсь я и возвращаюсь за ведром, поскольку ползать по кустам с полной побирушкой
туда-сюда не очень -то удобно. Обобрав крайние кусты, я осторожно
раздвигаю их, с большим удовлетворением созерцая появляющиеся
перед моим носом сочные гроздья смородины, и вдруг внезапно для
себя выхожу на чистое место, заросшее только густой зеленой травой.
С удивлением оглядываюсь и понимаю, что куст смородины вовсе
и не куст, а что-то вроде плотной зеленой стены вокруг совсем маленькой полянки, в центре которой находится огромный осиновый
пень, около метра в диаметре. А под пнем я вижу лаз в нору диаметром сантиметров восемьдесят, и мое сердце опускается в пятки – это
хорошо спрятанная медвежья берлога.
– Валик! – ору я во все горло. – Я тут медвежью берлогу нашел!
– Что?!
– Мишка тут живет! – голос мой внезапно срывается и переходит
на фальцет.
– Шутник ты, родня!
Мне становится и весело, и жутко, но не бросать же столько ягод!
И я дрожащими руками опять собираю гроздья смородины. А когда
мое ведро наполняется до краев, скоренько и бодренько двигаюсь
в обратном направлении. Валентин сидит возле своего ведра, покусывая травинку. Ведро у него тоже уже полное. Я рассказываю ему
об увиденной берлоге и предлагаю совершить кратковременную,
но чрезвычайно увлекательную экскурсию к ее местонахождению,
но Валентин явно не горит желанием увидеть жилище хозяина тайги.
– Его там все равно нет и в помине. Если бы здесь жил, то ягод
нам этих уж никак бы не оставил.
Мы опять садимся на мотоцикл, ставим ведра с ягодами в коляску и по знакомым кочкам и рытвинам неспешно едем в сторону
поселка. На нашем перекрестке я прощаюсь с Валентином, не забыв
искренне поблагодарить его. А на крылечке опять сидит мама и чистит свои любимые подберезовики.
– Ой, как хорошо в лес сходили. Комаров немного, не жарко,
а грибов столько нашли! А как вы съездили? Ой! Надо же, сколько
80

смородины! У меня отпуск в сентябре, поеду к сестрам в Красавино,
отвезу и ягод, и грибов.
Кот Женька, сладко дремавший рядом с мамой, открывает свои
огромные глазищи и подходит ко мне поздороваться по-своему, покошачьи – потереться спиной о мою ногу. Затем он подходит к ведру,
приподнимается на задние лапы и подозрительно и тщательно обнюхивает ягоды. Найдя их несъедобными, он вальяжно спускается
по ступенькам крыльца и по-хозяйски оглядывает вверенную ему
территорию – наш огород.
Любой кот, в любом доме, всегда твердо знает, что двор и огород
его хозяев – это его территория, где хозяин и он тоже. И поэтому
любой другой, либо случайно забредший в чужие владения, либо
попытавшийся намеренно посягнуть на права хозяина, незамедлительно и решительно выдворяется вон. Поначалу хозяин пытается
испугать пришельца громкими истошными воплями, демонстрируя
готовность наказать незваного гостя, затем начинается осторожное
сближение с характерным кошачьим шипением и, исчерпав все
убедительные аргументы, он смело вступает в драку и, что самое
интересное, всегда выходит из схватки победителем, потому что
непоколебимое чувство собственной правоты придает ему уверенную силу.
Дерутся коты исключительно один на один, о чем давным-давно уже
забыли люди. За свою многолетнюю жизнь в нашем северном поселке
я ни разу и не видел и даже не слышал, чтобы в подобных поединках один
кот хоть как-то покалечил другого.
Уши Женьки начинают крутиться, как локаторы, сканируя неслышимые для меня звуки. Он напрягается, привычно припадает к земле
и короткими перебежками устремляется в огород и растворяется
в картофельной ботве. Если там прогуливается очередной кот-заблуда, то ему крупно не повезло, потому что Женька из тех редких
котов, которые вступают в драку с ходу.
Через несколько секунд из огорода взлетает к синему небу
испуганный кошачий вопль, и картофельная ботва в середине
грядки начинает отплясывать странный танец, чем-то похожий
на дерганье не в меру пьяных пацанов на нашей танцплощадке.
Все это сопровождается задушенными кошачьими воплями и взлетающими вверх выдранными клочьями разноцветной кошачьей
шерсти. А спустя пару минут из ботвы вылетает мордастый серый
кот и влетает на наш новый и крепкий забор. Качнувшись тудасюда, он испуганно облизывается и шустренько трусит по штакетнику прочь.
81

– Тунеядец, иди ко мне,– слышится резкий и злой голос дядя
Павлика со стороны колонки, и кот на заборе замирает и испуганно
смотрит назад.
По мосткам плечом к плечу идут из леса дядя Павлик и Сережа
Богулев. Ремни плетеного из бересты пестеря, глубоко врезавшиеся
в плечи дяди, и усиленное пыхтение Сережи, сгибающегося от тяжелой корзины, свидетельствуют об удачной грибной охоте, а недовольный голос дядя Павлика о том, что Тунеядец где-то по дороге
в лес, как всегда куда-то смылся.
Он нехотя плетется навстречу хозяину, виновато поскуливая
и кося хитрыми глазами по сторонам. Получать честно заслуженного пендаля ему совсем не хочется и, увидев чужого кота на заборе,
он вытягивает свою короткую жирную шею и замирает. В его глазах
зажигаются радостные огоньки – вот он шанс загладить свою вину!
Чужой кот, основательно ободранный, нагло шествует по забору
нашего родственника – да как он посмел! И Тунеядец бросается
на забор с хрипящим злобным лаем. Он встает на свои короткие
задние лапы, но кота ему все равно не достать. Котяра же на всякий
случай прибавляет ходу. Новый забор, несмотря на яростные броски
Тунеядца, стоит непоколебимо и уверенно, и он, осознав это и уже
перескочив на калитку, шипит на Тунеядца, как Змей Горыныч,
и корчит ему страшные рожи. Пес, возмущенный до глубины души
подобной наглостью яростно обрушивается на калитку, и тут серому
супостату не везет во второй раз – я забыл закрыть ее на вертушку.
Калитка с треском распахивается и вырывается из-под кошачьих
лап и, кот, в свою очередь, растопырив в стороны все четыре лапы,
сваливается прямо на загривок Тунеядца и намертво пришвартовывается к нему всеми двадцатью когтями. Тунеядец, несколько раз
лихо подпрыгивает на месте с целью сбросить своего седока на землю
и, убедившись в тщетности своих попыток, падает на мостки, придавив своей жирной тушей кота. Сплющенный и полузадохшийся
кот из последних сил вырывается из преисподней и летит что есть
мочи прочь. Но тут ему не везет в третий раз, потому что несется он
по мосткам прямо на дядю Павлика и Сережу Богулева, с огромным
интересов наблюдавших за побоищем и, конечно же, всей душой
болеющих за своих, и Сережа ловко прифутболивает кота левой
ногой: знай наших!
Кот взлетает к облакам и, ловко перевернувшись в воздухе, приводняется в близлежащий кювет, обильно заполненный водой, покрытой густой зеленой ряской, и вместе с ней уходит под воду. Из
воды всплывает уже нечто, страшное и жуткое, похожее на зеленого
82

болотного упыря, и молча уносится прочь. А Тунеядец уже радостно
крутится у ног дядя Павлика и изображает неописуемую радость
от долгожданной встречи. Женька выходит на мостки через распахнутую настежь калитку и радостно приветствует своих добрых
знакомых – с Тунеядцем они по-родственному обнюхиваются, а дядя
Павлику и Сереже говорит свое доброе – «ур-р-р»! Мы все довольные, усталые и радостные с удовольствием делимся впечатлениями.
Хорошее это время – лето в таежном поселке!
– Ну что, Серега, бывай здоров,– вскидывает не плечи тяжелый
пестерь дядя Павлик.
– Не Серега, а Сергей Палыч,– подымает свою корзинку, заполненную с горочкой ровными и крепенькими бычками, Сережа. –
Я теперь работаю и семью кормлю.
Дядя смотрит вслед уходящему Сереже и довольно качает головой:
– Ух ты, кормилец! Да еще и Сергей Палыч!
* * *
В понедельник я прихожу на посадочную с неизменной сумкой
на плече. Здороваюсь с машинистами и кондукторами и на панели
станционного тепловоза, обдуваемый свежим утренним ветерком, еду
на работу. У диспетчерской стоит, заложив руки за спину, наш старший диспетчер Загоскин Анатолий Павлович, мужчина коренастый,
с волевым лицом. Он внимательным цепким взглядом прощупывает
утреннюю смену, поскольку опохмелившиеся с утречка ему как кость
в горле. Если обнаруживается товарищ, болтливый не в меру или же
со следами вчерашней неумеренно-дружеской попойки на лице,
Анатолий Павлович окликает его ласковым голосом, подзывает к себе
указательным пальцем и производит более тщательный наружный
осмотр с более близкого расстояния, что позволяет к тому же уловить
либо густой и тяжелый запах вчерашнего перегара, либо резкий волнующий утренний свежачок. Уличенный товарищ, как правило, ни в чем
не признается, начинает яростно спорить со старшим диспетчером,
потому что любому изрядно выпившему человеку всегда почему-то
кажется, что он трезв, как стеклышко. Все это зачастую заканчивается твердым: «К работе не допускаю» и комментируется наказанным
товарищем словами далеко не печатными.
– Вовка,– окликает он меня,– а ты почему вышел на работу,
«Тридцать восьмой» же сломан?
– Так меня никто же не предупредил.
– Вызывная сказала, что тебя дома не было, шляться меньше надо
по девкам.
83

Мимо меня идут к диспетчерской братья Сумские: Костя и Евгений. Евгений щупленький, а Костя повыше его ростом и крепко
сбитый.
– Как дела, Костя? – сторонится, пропуская их по узким деревянным мосткам, Анатолий Павлович.– Признавайся, пил вчера?
– Ну пил, и что? – останавливается Костя, глядя исподлобья
на него.
– А что ты бычишься?
– Да пошел ты,– цедит лениво Костя и идет в диспетчерскую.
В дверях он неожиданно сталкивается с диспетчером Люсей Кондратьевой, спешащей к тепловозу, остановившемуся напротив диспетчерской. Люся, невольно угодившая в объятия могучего Кости, придушенно пищит «Ох» и заносится Костей обратно в диспетчерскую:
– Ну, наконец-то ты мне встретилась, любовь моя! Ты почему нам
в прошлую смену порожняка не дала?! – слышится из распахнутой
двери приглушенный голос Кости.
В восемь часов у диспетчерской останавливается станционный
тепловоз с вагончиком, и из него вываливаются на насыпь работники
нашего депо. Все одеты в спецовочки, кто в старенькую, кто в новенькую, кто в керзачах, кто в ботинках и, вытянувшись в длинную
цепочку, неторопливо следуют в родные пенаты. Впереди механик
Алик Брулетов, что-то зло выговаривающий через плечо плетущимся следом за ним Володя Клюшеву и Володе Попову. За ними идет
наш токарь дядя Коля, мужчина немолодой и всегда удивительно
спокойный. Дорофеич, взяв под ручку аккумуляторщика Сашу Букарева, что-то объясняет ему, и я слышу донесшийся до меня нервный
вскрик Саши:
– Дорофеич, где я тебе их возьму?!
– Саша, Саша, успокойся.
– Пойдем сейчас к Брулетову и спросим, когда нам в последний
раз привозили новые аккумуляторы!
Дорофеич наклоняется к уху аккумуляторщика и что-то неслышно говорит ему, и они вместе начинают громко хохотать.
– Привет, Володька!
– Здравствуйте, дорогие товарищи!
– Ух, как он заговорил. Ты смотри, Сашка, какой умный у нас
стажер!
– Брови черные густые, речи длинные пустые.
– Правильно, правильно, вылитый Леонид Ильич.
Дорофеич присаживается в курилке на лавочку и, сняв кепку,
щурится под ласковым утренним солнышком:
84

– Вот такие вот пироги, Володька, заклинил наш задний редуктор
в пятницу.
– И где?
– Слава Богу, на третьем километре.
– А как же вы доехали до депо?
– Обыкновенно,– спокойно ответствует Дорофеич,– открутили
кардан и потихонечку скреблись. Ползуны набили во какие,– Дорофеич разводит большой и указательный палец, и судя по ним получается, что ползуны на бандажах сантиметров по восемь.
– Так, Володька, ты с Юрой иди в депо, будете готовить заднюю
каретку, а я схожу на пескосушку. Там на платформе есть какие-то
колесные пары.
Я иду в депо, переодеваюсь в грязную спецовку и лезу под тепловоз откручивать большой кардан. Юра в это время отсоединяет
воздушные шланги и снимает тормозные колодки с колесной пары.
Затем мы выкручиваем гайку с болта, крепящего эту каретку в раме
тепловоза, снимаем отбойник, и садимся перекурить. В двери депо,
незлобно переругиваясь, входят Дорофеич и Алик Брулетов. В руках
у Дорофеича кронциркуль, и он, присев на корточки, замеряет диаметр бандажа задней колесной пары:
– Как у Аннушки! Разница всего в полсантиметра. Я пошел,
ребята, за станционным тепловозом, а вы попробуйте талевкой
поднять наш.
Мы подгоняем электроталь к тепловозу, и я накручиваю тонкий
чекерок на буфер тепловоза:
– Подвируй, Юра.
Тросик натягивается и останавливает талевку:
– Ну, что пробуем?
– Пробуем.
Натужно ревет электродвигатель, скрипят и трещат деревянные
балки, и тепловоз медленно поднимается к потолку. Юра опять останавливает электросталь и, присев на корточки, прикидывает на глаз:
– Пойдет.
В депо врывается грохот двигателя станционного тепловоза, ставящего на соседний путь платформу с колесными парами. Дорофеич
собирает слесарей, молодых парней-школьников, подрабатывающих
летом, и мы, вооружившись лапами, ломами и колами, под громкие
«раз, два – взяли!» медленно-медленно выкатываем каретку из-под
тепловоза.
– Володька, Юрка, берите кувалду и зубило, срубайте прутки
с гаек реактивной тяги.
85

Я беру в руки тяжелую кувалду с черной замасленной ручкой
и, видя, что она болтается на ручке, ударами об бетонный пол
насаживаю ее более надежно. Мы срубаем прутки, приваренные
электросваркой, скручиваем здоровенные гайки не менее здоровенным ключом с таким расчетом, чтобы реактивная тяга ослабла
и можно было выбить палец, фиксирующий ее к раме каретки.
Далее при помощи электростали мы вынимаем колесную пару,
а на ее место водружаем другую. К обеду каретка уже стоит под
тепловозом с надежно прикрученными карданами. Дорофеич,
довольный и уставший, оглядывает наши чумазые физиономии
и коротко командует:
– Мыться, ребятки, и на обед.
После обеда мы собираемся заняться тормозными колодками,
но в депо влетает с выпученными глазами наш заправщик Ваня
Ракчеев и несется к кабинету механика. Дорофеич провожает его
удивленный взглядом и, быстренько подхватив в руки тормозные
колодки, в спешном порядке покидает родное депо, а через секунду с кувалдой и зубилом в руках испаряется отсюда и Юра. Передо
мной, стоящим с открытым от удивления ртом, возникают Алик
Брулетов и Ваня Ракчеев:
– Так, Югов, пойдешь с Ванечкой бочки с маслом выгружать,–
доверительно сообщает мне механик.
– Я тебе новые рукавицы дам за это,– успокаивает меня Ваня.
За их спинами пританцовывают два молодых слесаря. Лица у них
грустны и печальны. Мы шагаем вслед за Ваней на заправочную,
где нас ждет целая платформа непомерно замасленных бочек
с маслом. Примерно через час, когда все бочки уже перекатаны на эстакады, а пустые с эстакады водружены на платформу,
я с промасленными коленями и локтями и новыми рукавицами
усталой походкой подхожу к «Тридцать восьмому», но невольно
останавливаюсь у распахнутой настежь двери кабины тепловоза: Дорофеич сидит в кресле, вытянув ноги, запрокинув голову,
и тихо постанывает. Рядом с ним хлопочет Юра с полотенцем
в руках:
– Болит, Дорофеич?
– Ой, как болит-то,– слабым голосом отвечает ему Дорофеич,
держась за макушку обеими руками.
– Давай, я мокрое полотенце приложу, враз полегчает.
– Ой, приложи. Юрка.
– Ну, я ж не нарочно, Дорофеич, ты прости меня.
– Ой, прощаю. Только уйди с моих глаз долой.
86

Юра спрыгивает с подножки на пол и кивком головы зовет меня
за собой. Мы подходим к кузнице, где стоит старая ржавая наковальня, возле которой лежат тормозные колодки и кувалда без ручки.
Юра берет ее в руки и насаживает на ручку:
– Кувалда слетела, когда срубали пластины с последней тормозной колодки. Хорошо, что Дорофеич был в подшлемнике.
– И что? Прямо в голову?
– Ну да.
Мы срубаем пластину, и я, собрав все колодки в охапку, несу их
в сварочный цех.
– Володька,– окликает меня Дорофеич. Голос у него уже слегка
окреп, но глаза все еще мутные,– возьми в бардачке накладки по две
штуки на колодки и приварите там с Клюшевым.
– Добро, Дорофеич.
– А где Юрка?
– Ушел в столярку за новой ручкой.
– Завтра, как приедете в карьер, первым делом проясните гайки
на карданах. Они обязательно ослабнут.
– Понял, Дорофеич.
– И днем, если будет время, тоже не ленитесь.
– А долго они будут слабнуть?
– С недельку.
Утром мы цепляем свои платформы и подъезжаем к диспетчерской. У крылечка стоит диспетчер Вера Дмитриевна, статная красивая
женщина, и кричит мне, спрыгнувшему с подножки:
– Глушите тепловоз!
Юра глушит двигатель и высовывается по грудь в окно:
– Что случилось, Вера?
– С «Восьмого» идет «Двойка» с трактором с аварии. В Уфтюге
три сцепа положили.
– Солидно.
Спустя минут десять раздается гудок тепловозного телефона
,и из-за кривой показывается красный корпус «Двойки» с покачивающимся на стыках платформы с трактором Т-55. Возле диспетчерской «Двойка» тормозит, и с подножки спрыгивает старший
диспетчер Загоскин. Лицо у него посеревшее и усталое, а глаза
красные. Он машет рукой Василию Петровичу и идет к диспетчерской. В кабине «Двойки» женщины-дорожницы и тракторист
Володя Бескуров. Все они полночи работали на месте аварии и сейчас спешат домой. Кому-то надо собрать мужей на работу, кому-то
детишек в детсад, а уж только потом и самим отдохнуть. Я беру
87

путевой лист, и «Тридцать восьмой», взревев двигателем, срывается
с места и спешит в карьер.
На следующий день у меня законный выходной, и я с трактористом Геной Паршиным наконец-то привожу пачку необрезанных досок для дровенника, а к концу недели он уже стоит в нашем
огородике и радует глаз. А еще через неделю мы вновь уезжаем
в город Киров, где нам предстоит еще двухмесячная учеба, сдача
экзаменов и получение долгожданных корочек машинистов тепловозов колеи 750 мм.

Глава IV.
Лойгинский леспромхоз: зима
В поезде. Немного истории. На ТУ-6. Миша Замашкин, Лева. «Зенит-Е».
«Тридцать шестой». Боська. На «Тридцать пятый». Заготовка дров. День
получки. В уширении. Предпраздничные хлопоты. Перевалка. Валера
Смирнов. Гости приехали. Новый год. Разделочная площадка. Ой, мороз,
мороз… Работа на зимнем усу. Саша Казаков: перипетии жизни. Нагон.
На вахте. Меняем каретки. Поездка в военкомат.

В купе пассажирского вагона поезда «Котлас-Москва» только
мы четверо, возвращающиеся с учебы из Кировской лесотехнической школы. Под столиком побрякивают две выпитые бутылки
водки, на столе на газетке закуска и пачки сигарет, и мы, веселые
и счастливые, предающиеся воспоминаниям о делах давно минувших дней.
– Ерш, а помнишь, как ты в душе мылся зубной пастой? – хохочет
Толя Пуртов.
– Да, – вздыхает улыбающийся белозубой улыбкой Валера Ершов,– такое не забывается.
Я тоже смеюсь вместе с ребятами, вспоминая тот анекдотический
случай.
Как-то вечером после недели напряженной учебы мы собрались сходить в душ, имеющийся в нашем общежитии. Мы с Толей резались
в карты, сидя за столом в нашей комнате, и Валера, которому было
безразлично, кто из нас в очередной раз останется «дураком», схватил
полотенце и чистое белье, спросил меня:
– Владимир, я возьму у тебя шампунь?
– Бери, он в тумбочке на нижней полочке прячется.
Валера, схватив тюбик, ускакал в душ, а мы с Толей, доиграв партию,
тоже стали собираться следовать по стопам Валеры. Я, открыв тумбочку,
89

с большим изумлением обнаружил на нижней полочке сиротливо лежащий
тюбик с шампунем «Московский», а вот тюбик с зубной пастой «Московская» отсутствовал, о чем незамедлительно сообщил Толе Пуртову.
– Так он их перепутал,– заржал Толя,– они же одного цвета!
И мы, предвкушая невиданное доселе зрелище, двинулись на первый
этаж. По дороге к нам присоединился Витя Меньшиков, тоже загоревшийся желанием посмотреть на Валеру, моющегося в душе зубной
пастой. Открыв дверь душевой, мы открыли широко рты и затихли.
Из одной кабинки вместе с шумом льющейся воды слышались и удивленные
возгласы:
– Да что же это такое?! Сколько не выдави, ни фига не мылится!
Толя, сияющий от счастья, постучал в дверь кабинки согнутым
пальцем:
– Ерш, как ты там?
– Толя! Что вы там мне подсунули? Что это за шампунь такой?
Выдавил уже почти весь тюбик, а в волосах не пойми что.
– Так ты головку-то покажи мне,– нежно и ласково попросил его
Толя.
Дверь кабинки приоткрылась, и из нее показалась взъерошенная
голова Валеры. Его длинные красивые волосы торчали во все стороны
свалявшимися патлами и белели белыми клоками размазанной зубной
пасты.
– Надо же,– сокрушенно покачал головой Толя,– всю зубную пасту
у Володи на свою башку вымазал.
– Что?! А я-то думаю, почему она не мылится?!
Сердобольным Толей были вручены Валере большой кусок хозяйственного мыла и расческа с пожеланием как можно быстрее привести себя
в порядок и в дальнейшем не «переться в душ поперед батьки». Голову
Валера с превеликим трудом, но все же отмыл тогда.
– Вовчик, а ты помнишь, как мы с тобой ходили в ветеринарную
аптеку? – смеется Витя Меньшиков, убирая недоеденную закуску
со столика.
– Помню, помню,– смеюсь я.
Как-то Витя, приехавший из дома, оказался несколько озабоченным.
Дело в том, что его любимый охотничий пес заболел и покрылся лишаями. В выходной день Витя решил сходить в ветаптеку, и, чтобы было
не скучно, предложил мне составить ему компанию. Где находится эта
аптека, мы не знали и двинулись в путь, руководствуясь старым испытанным методом – язык до Киева доведет. Первая встречная дама,
к которой мы обратились за разъяснениями, показала пальцем куда-то
в неведомую даль и осуждающе покачала головой:
90

– Надо же, такие молодые.
Мы, не придав значения ее словам, двинулись в указанном направлении. Следующий наш гид, добропорядочный советский гражданин,
сообщил, что нужное нам заведение находится уже на следующей улице,
и при этом презрительно плюнул на заснеженный тротуар. Мы с Витей
удивленно открыли рты и недоуменно посмотрели друг на друга: чтобы
это все значило? Молодой парень, сообщивший нам уже номер дома, при
этом откровенно и нагло заржал.
Купив нужную мазь, уже в общежитии мы обратились за разъяснениями к ребятам из нашей группы и услышали искомый, так долго мучавший
нас ответ. Оказывается, подобные заведения, частенько ищут молодые
парни в поисках мази под названием «Политань» после бурной ночи,
проведенной с дамами легкого поведения, обнаружившие у себя в паху
после этого мелких и неугомонных насекомых, именуемых в просторечии
«мандавошками». После этого я еще долго и искренне обижался на Витю
Меньшикова, а он лишь сокрушенно разводил руками – ну кто же знал?
Перекурив в тамбуре вагона, мы замолкаем и думаем каждый
о своем.
Я задумчиво смотрю в вагонное давно не мытое окно на стремительно проносящиеся заснеженные сосны и ели, и мои мысли возвращаются в теплое лето. Буквально перед самым отъездом в Киров
я получил письмо от языковеда Пятакова из Череповца, в котором он
разъяснил мне историю происхождения названия наших северных
речушек «Лойга», «Уфтюга» и «Порша».
Моя мама всегда выписывала свою родную газету «Советская
мысль» и всегда, надев очки, прочитывает ее от корки до корки.
Время от времени эту газету читаю и я, и однажды наткнулся в ней
на интересную статью, где и разъяснялись названия некоторых рек
Вологодской области. И я отправил в редакцию письмо на имя т. Пятакова с вышеобозначенной просьбой.
Некогда европейский Север нынешней России населяли племена финно-угорской группы, в том числе и вепсы, давшие название многим
северным рекам. Слово «Лойга» происходит от вепсского «Лох-га»
и переводится как «Лососевая река», Уфтюга – как «Ключевая река»,
а «Порша» – это уже наше русское название и означает «Река, вытекающая из болота». Лосося в речке Лойга, конечно, уже давным-давно
нет, а вот в Уфтюге ключей действительно великое множество, и вода
в ней необыкновенно вкусная. Что касается Порши, то она действительно берет начало в топких непроходимых болотах.
Вепсы, в силу своей малочисленности, почти исчезли с лица земли,
а по пустующим берегам рек, необыкновенно богатых рыбой, селились
91

русские первопроходцы, уходящие от барщины, от пожарищ и нескончаемых войн. Нетронутая тайга вволю кормила ягодами, грибами и лесной
дичью и охотно давала лес для строительства жилья – бери, сколько
захочешь, и поэтому дома строили просторные, с огромными высокими
подполами, где хранились запасы продуктов на всю зиму.
Московские байдарочники, спускавшиеся из года в год по реке Уфтюге, рассказывали мне, что на своем пути они встречали глухие брошенные деревни, о которых местные жители из деревень Шевелевка
и Сулонга знать не знали и слышать не слышали.
С началом Первой мировой войны в эти деревни потянулись слуги государевы за нужным им «пушечным мясом», и молодые мужики и парни
на сборных пунктах получали свои фамилии.
– Как звать?
– Васек.
– Фамилия?
– Че?
– Фамилия твоя как, мать твою за ногу?!
– Отца Ипатом кличут, вроде как…
– Будешь Ипатовым! Следующий.
Опаленные порохом, вернувшиеся с войны мужики давали своим народившимся детям неслыханные и чудные имена: Людвиг, Бернард…
С приходом советской власти маленькие таежные деревеньки объединились в небольшие колхозы, и жители их, как и встарь, жили своим
хозяйством и тайгой, потому что «палочками» за трудодни, сколько
их ни пересчитывай, сыт не будешь.
Во время Великой Отечественной войны, с потерей угольного Донбасса, к угольной Воркуте руками заключенных стремительно строилась новая железная дорога. Много слухов ходило у нас в поселке о тех
лютых и голодных временах. Рассказывали, что на «Втором подъеме»
стоял небольшой лагерь, где зэки умирали от голода и холода в великом
множестве, и, что хоронили их прямо под насыпью будущей железной
дороги «Воркута-Москва».
Мне много раз приходилось слышать, что «здесь под каждой шпалой
заключенный лежит», и однажды судьба свела меня с очевидцем этих
событий – коренным жителем деревни Лойга Александром Рогачевым.
В сорок четвертом году, когда строилась в наших краях эта дорога, он
был еще мальчишкой. В деревне на постое жили и отдыхали «от трудов праведных» охранники того самого лагеря. Разные они были, эти
охранники.
– У нас в доме на постое был хороший мужик, добрый,– рассказывал мне дядя Саша,– на фронт его отправили. А вот у соседей – зверь
92

зверем. Однажды летом наши бабы пошли за ягодами к соседней деревне и там, в лесу встретили беглого заросшего щетиной зэка. Вышел
он к ним из-за кустов. Хлебушка попросил. Соседка наша сжалилась
над ним и, достав ломоть черного хлеба, уже было хотела отдать
страдальцу, но когда ближе подошла – обомлела: страдалец-то этот
оказался ее постояльцем – охранником.
– Выслуживался так? – тоже обомлел я.
– А ты думал. Воевать-то с зэками куда легче, чем на фронте. Мы
мальчишками бегали к этому лагерю летом бывало.
– Зачем?
– Меняли махорку у охранников на овес. Лошади у них там были.
За колючей проволокой ни одной травинки на земле не было – все было
поедено зэками. Ты помнишь нашего поселкового конюха Федю Извекова?
– Конечно, такой добрый дед был, на санях нас катал, никогда
не отказывал.
– Вот-вот. Этот самый добрый дедушка тоже из этих охранников,
просто остался в этих краях, уж не знаю, по какой причине. Ретивый
был служака. Одного зэка застрелил, когда тот руку просунул под колючую проволоку за травой. Да, были времена. А потом кукурузу сеяли,
когда пришел к власти этот «туебень кукурузный».
– Кто?!
– Кто, кто? Хрущев.
– Неужели она здесь вырастала?
– Конечно. До колена.
С приходом в Кремль «кукурузного туебня», когда начиналось освоение целины, наши деревеньки были объявлены «неперспективными» и потихоньку умирали одна за другой. Я, еще будучи школьником, несколько
раз ходивший на рыбалку и на Нижнюю Лойгу, и на Среднюю Лойгу
и на Верхнюю Лойгу, видел их еще живыми.
И еще я отчетливо помню тревожный год, когда начался Карибский
кризис, и бодрые, решительные вопли Хрущева из нашего старенького
радиоприемника. А мама слушала их тихонько, плакала, и сушили сухари. Я хорошо помню безысходную тревогу, поселившуюся в глазах людей.
Ведь они пережили не так давно страшную голодную войну, а тут этот
недоумок обещал то же самое за какую-то далекую и неведомую им
Кубу.
И еще я помню, как один за другим вешались наши мужики. И те,
кто прошел войну, и те, кто помоложе. Одного нашего знакомого дважды успевали вытащить из петли, но он затянул на своей шее удавку
в третий и последний раз. Я был тогда ребенком, и, конечно, мне было
93

не понять происходящего, но сейчас, я думаю, что они, хлебнувшие лиха
сверх всякой меры, отчетливо понимали: им такого во второй раз уже
не пережить.
Но прошло и то тревожное время, и наш леспромхоз постепенно
разрастался, потому что родному соцлагерю был нужен халявный русский лес. На заработки стали приезжать парни с Украины и Молдавии,
для которых были построены одно за другим три общежития. Парни
были молодые и сильные (слабаки держатся здесь недолго), и парням,
конечно, были нужны красивые девушки. Кому для флирта, кому и для
серьезных отношений.
Наша лойгинская шпана, с малых лет закаленная в тайге и междоусобных драках, почуяв неладное, объединилась и начала поколачивать
приезжих гостей на танцах. Драки начали происходить все чаще
и чаще, и количество бойцов с обоих сторон неумолимо возрастало.
Очередная свалка, начавшаяся возле кафе «Северяночка», уже было
подходила к своему завершению, и невольные зрители, жители окрестных домов, уже почти хором радостно и гордо кричали: «Знай
наших!», как из общежития к месту сражения подоспела внушительная подмога, и часть зрителей дружно заголосила: «Наших бьют!».
А часть кинулась на подмогу своим, и битва возобновилась с новой
силой. Из общежития прибывали все новые и новые группы бойцов
и вступали в схватку с новыми поселковыми бойцами, и драка шла
уже на всей территории улицы, от кафе «Северяночка» до посадочной
и постепенно перемещалась к общежитию. Когда, наконец, супостаты
были одолены и загнаны назад в общагу под дружное и гордое «Ура!»,
в ней напоследок традиционно были выбиты все стекла и выломаны
все двери.
Гроза и легенда нашего поселка, участковый милиционер капитан
Анатолий Никитин, спасший от неминуемой тюрьмы многих наших
парней, об этом побоище «ничего не знал», поскольку здравый смысл ему
подсказывал, что чужаки не должны хозяйничать здесь.
Постепенно подобные события перешли в мелкие стычки с переменным успехом, героем одной из которых был и ваш покорный слуга,
ввязавшийся в драку, будучи в здравом уме и трезвой памяти, по собственной глупости. Избили меня так, что домой меня привели ребята
под руку, с разбитой в кровь головой и с раздробленными зубами. И было
мне тогда всего шестнадцать лет.
Сезонники, приезжавшие из года в год на заработки, постепенно
стали своими, многие из них женились на местных девчатах, стали
прекрасными семьянинами и уважаемыми работягами, к тому же ма94

лопьющими, в то время как их многие ровесники – коренные жители,
потихоньку спились, или же просто сгинули кто где.
Долгими зимними вечерами мама мне, мальчишке, и моей младшей
сестренке Тане читала сказки. Потрескивали горящие поленья в печи,
светила пестрым моргающим светом керосиновая лампа ,и лился добрый голос мамы, повествующей о жизни добрых молодцев и Иванов-царевичей в старые добрые времена. Колыхалось пламя керосиновой
лампы, колыхались неясные тени в полутемных углах нашей уютной
квартирки, но для меня это были вовсе не тени, а скачущие смелые
былинные богатыри и изрыгающие очень страшные Змеи-Горынычи.
Сказки я не слушал, я их видел, как в киноленте. А потом уже днем,
переполненный впечатлениями, я зарисовывал в альбом своих героев,
где они, увиденные в моем воображении, вершили свои и черные, и добрые дела.
Моим любимым блюдом была жаренная на маргарине картошка,
потому что жили мы без отца и очень-очень скромно. Несмотря на это,
рос я круглолицым крепышом, и болезни обходили меня стороной. В первый класс мы с моим двоюродным братом Сашей пошли вместе, и, как
мы не жались друг к другу, нас почему-то разлучили, и учились мы уже
в параллельных классах.
Морозной зимой, сделав школьные домашние задания, мы спешили
на улицу, и никакой мороз, никакой снегопад нас не мог остановить.
Нас ждали наша любимая горка на Садовой улице и наши друзья,
старые и новые, где мы катались на санках или лыжах или же, разделившись на две враждующие армии, либо штурмовали эту горку, либо
обороняли ее. После таких отчаянных рукопашных боев я приходил домой в промокших и задубевших на морозе штанах, и такие же скованные морозом рукавицы уже не мог снять с рук, чтобы открыть дверь.
А потом я сидел у открытой пышущей жаром печи, вбирая каждой
клеточкой своего насквозь промерзшего тела живительное доброе тепло. Мама развешивала мои оттаявшие и насквозь мокрые пальтишко,
штаны над плитой, очищала от снега задубевшие валенки, ставила
их на печь сушиться и молча, качала головой. А в следующий вечер
я спешил на пруд возле нашего пожарного депо, где мы чистили его
от снега и до упаду гоняли самодельную шайбу самодельными деревянными клюшками. И опять я приходил домой чуть живой и плакал от
боли, сидя у жаркой печки, когда мои промерзшие пальцы начинали
отходить от мороза.
Учился я неплохо, но к занятиям относился как к очередному детскому развлечению, и наша учительница Галина Геннадьевна Золотилова,
95

совсем еще молодая девушка, на родительских собраниях всегда говорила
маме: «Учиться может, но не хочет».
Там же, в школе у меня появились новые друзья: Коля Балин, Слава
Абросимов, Коля Печинников, Сережа Николаев и Саша Илюхин, а прежние – Миша Салопанов, Витя Григорьев, Леня Ерофеевский, Коля Тихомиров, Коля Беричевский и Вася Струков всегда были рядом. Кто-то
из них позже уехал из нашего поселка, а вновь приехавшие Вова Нечаев
и Коля Щербина, Саша Потешкин влились в нашу веселую компанию.
Все мы были из семей с разным материальным достатком, но улица
равняла всех. Почти у всех моих друзей детства были отцы, но никто
из моих друзей или их родителей никогда, ни разу не попрекнули меня
этим. Слово «безотцовщина» было мне незнакомо, и я никогда не комплексовал по этому поводу.
Сколько я себя помню, во мне всегда жила неуемная страсть
по познанию окружающего мира. Любая игрушка, попавшая мне
в руки, всегда разбиралась на составляющие и тщательно обследовалась. Детские любопытные глаза всегда хотели знать и понимать,
как это все крутится, вертится или движется. Часы-будильники
или же настенные часы-ходики с гирями и нарисованными тремя
медведями по этой самой причине менялись в нашем доме достаточно
часто.
Новый мир, яркий и интересный, открыл нам Саша Илюхин – это
мир пластилиновых солдатиков, пушек и танков. Его старший брат
Борис, занимавшийся лепкой, обучил этому делу Сашу, а он, в свою
очередь, обучил и увлек нас,– Сережу Николаева, Вову Нечаева и меня.
Вечерами или по выходным дням мы собирались у кого-нибудь из нас,
и жили в другом мире, где пластилиновые солдатики, повинуясь нашей
воле, дружили, флиртовали с девушками и воевали между собой. Однажды генерал Саши Илюхина, рассорившись с моим генералом, объявил
ему войну, и вечером его армия, аккуратно сложенная в коробки из-под
пластилина, уже прибывала к порогу неприятеля, и на столе разыгрывались увлекательные сражения. Нередко по причине позднего времени
затянувшийся бой переносился на следующий день и мог растянуться
даже на целую неделю.
Постепенно пластилиновые солдатики, катания с горок и зимние
рукопашные бои сменились на деревянные мечи и щиты, а в наших
карманах появились солидные рогатки и «пукалки». Летом, однажды
облюбовав для своих мальчишеских дел небольшую лесную поляну в ста
метрах от края поселка, мы как-то незаметно прижились на ней,
обустроили ее – сколотили шалаш из досок, и разбили волейбольную
площадку, и она стала Поляной Нашего Детства. С той поры и зимой,
96

и летом там не умолкали наши веселые голоса. Там мы до одури играли
в волейбол или в футбол на одни ворота, жгли костры и пекли в них
картошку и испытывали свои первые «пукалки» и «поджигные» – самодельные пистолеты. Теперь уже на Поляне «русские воины» сражались
с «немецкими рыцарями», деревянными мечами и «красные бойцы» Василия Ивановича Чапаева громили «проклятых беляков». Устав от войн,
мы палили из «поджигных» по мишеням ,и громкое эхо разносило далеко
по лесу звуки выстрелов. Время от времени хозяева близстоящих у Поляны домов, потеряв всяческое терпение, с огромным дрыном или острым
сверкающим топором в руках, со страшным матом разгоняли нас по долам и весям. Через несколько дней, придя в себя от пережитого ужаса,
мы опять собирались на нашей Поляне и негромко, с оглядкой, играли
в волейбол или футбол, а спустя еще несколько дней, осмелев и обнаглев,
опять принимались за старое, и опять в лесу гремели хлесткие выстрелы из «поджигных» и опять, мы, от страха выпучив глаза, неслись, кто
куда что есть мочи, спасаясь от праведного гнева «соседей».
И еще любимым временем были зимние Святки. Две недели после
самого любимого Новогоднего праздника наш поселок, не знал ни сна,
ни покоя. По улицам носились многочисленные толпы «наряжух» –
мальчишек и девчонок, наряженных в самые немыслимые костюмы.
Здесь детская фантазия била ключом – кто разукрашивали лица углем
и помадой, выворачивали наизнанку пальто и шапки или же одевались
в какое-то немыслимое тряпье, найденное на чердаках домов и сараев.
Каждый вечер я возвращался домой, переполненный яркими впечатлениями, а карманы мои всегда были набиты конфетами, пряниками
и ароматными пирожками. Хозяева квартир, в которые врывалась
размалеванная, разодетая самым немыслимым образом пляшущая орава
пацанов и девчат, в основном относились к нам с улыбкой и одаривали
нас всякими вкусностями.
И лишь однажды в квартире нас встретил пьяный в дымину мужик
с топором в руках. Вот тогда я впервые в жизни испытал такой ужас,
и улепетывал оттуда так, что, добежав до ближайшего освещенного
перекрестка, свалился в сугроб– отказали ноги от страха.
Парни постарше нас снимали калитки с петель и зашвыривали
их в заснеженные огороды, перекладывали поленницы дров из дровенников в самые немыслимые места или же закручивали насмерть
проволокой двери квартир, а однажды утащили с нашей конюшни
деревянные огромные сани и водрузили их на конек крыши поселкового
совета.
Кумирами нашими были не только герои любимых кинофильмов,
но и наши поселковые отчаянные сорви-головы: Толя Марков по клич97

ке Маркиш, Витя Давыдов по кличке Давыд, Паша Понедельников,
Витя Дурягин по кличке Дурька, неугомонный Миша Салопанов
и многие другие. Маркиш славился умением, запрокинув голову, влить
в себя полбутылки «Вермута» без передыху, и что самое интересное,
кадык при этом не двигался. Ходил он всегда с вилкой в кармане
и комментировал это так: «Два удара – восемь дыр». Он не боялся
никого и ничего, и мне приходилось видеть не раз, как он вступал
в драку с крепкими кряжистыми мужиками, правда, при этом его
частенько поколачивали.
А в школе нашему директору Гневашеву Ивану Ивановичу не было
покоя от Миши Салопанова. Однажды он, в очередной раз закрыв маленького Мишу в своем кабинете ушел домой на ужин. Покушав и отдохнув, Иван Иванович вышел из дома с целью сходить в школу и освободить узника, который, по его мнению, уже к этому времени осознал
всю мерзость очередного пагубного поступка и… обомлел: из школьного
громкоговорителя гремели бравурные марши. Иван Иванович поспешил
в свой кабинет, поняв, что это дело рук все того же Миши Салопанова.
Он застал пакостника на месте преступления, увлеченно расстреливающего из воздушной винтовки его любимые цветы в горшках, стоящие
в углах директорского кабинета и на подоконнике.
Миша, чтобы скоротать время, включил радиоприемник, поставил
пластиночку, не зная, что приемник присоединен к громкоговорителю,
достал винтовку из шкафа и нашел ей достойное применение.
Став постарше, мы по вечерам бегали к нашему клубу послушать
модную музыку, поглазеть на танцующих или выясняющих отношения
при помощи крепких кулаков парней за клубом. Здесь у нас были уже
другие кумиры – Костя Сумской, Валик Кармашов, Валера Кушнир,
Вася Неронов и три брата Ивановы. Все они были стойкие и отчаянные бойцы, и поединки, вспыхивающие время от времени, как правило,
кончались в их пользу.
Первому из нас родители купили фотоаппарат «Смена 8» моему
соседу Саше Потешкину. Он и привил мне любовь к фотоделу на всю
оставшуюся жизнь. Много вечеров просидели мы у него дома, проявляя
пленки и печатая фотографии. Позже фотоаппараты появились у Коли
Щербины, Коли Беричевского и Сережи Николаева.
А потом старший брат Сережи Николаева подарил ему свой старенький магнитофон, и мы увлеченно слушали новые, доселе неслыханные
песни Михаила Ножкина и Владимира Высоцкого. Качество записи
было тогда никудышным, пленки постоянно рвались, и Сережа без
конца склеивал их уксусом. Позже у Коли Беричевского появился новый
магнитофон «Весна» на батарейках, и на нашей Поляне уже слышались
98

не выстрелы «пождигных», а веселые модные тогда песни Эдуарда Хиля,
Эдиты Пьехи и Майи Кристаллинской.
Как-то летом, когда мне уже стукнуло восемнадцать лет, мы
с приехавшим в отпуск Колей Беричевским, учившемся в то время
в военном училище, прихватив бутылочку вина, пришли на Поляну Нашего Детства. Разожгли костерок, выпили по стаканчику
и вспомнили былые времена. Я смотрел на нашу родную Поляну,
испохабленную ножом бульдозера, и не узнавал ее. Прежней нашей
Поляны больше не было. Ее некогда живая душа словно умерла. И мне
стало грустно и больно.
Всю свою жизнь я ношу в сердце эту боль. И всю жизнь не кончается
живительный родничок воспоминаний в моей душе, бьющий из Поляны
Нашего Детства.
– Ну что, Владимир, взгрустнул? – голос Валеры Ершова возвращает меня в вагон пассажирского поезда «Котлас-Москва»,– сейчас
будет Кизема, а следующая наша – Лойга.
* * *
В конторе УЖД, куда мы пришли на следующее утро, нас встретил
старший диспетчер Загоскин. Расспросив о учебе в Кирове, он быстренько распределил нас для дальнейшей работы на тепловозах.
– А ты, Югов, пойдешь работать на «Девятку»,– подытожил он.
– Как на «Девятку»? – обомлел я.– Я ж на ТУ-6 не стажировался
ни одного дня?!
– Я тебе предлагал поработать на ТУ-6, но ты же отказался.
– Да я…
– Вот и хорошо. Завтра с утра на работу. На стажировку тебе сутки. Желаю удачи.
Домой я шел в глубокой задумчивости– назначение на ТУ-6
напрочь выбило меня из колеи. Как я буду работать на нем, если
не знаю, как включаются скорости, не говоря уже об остальном?
Рано утром по свежему хрустящему снежку на ватных от страха
ногах иду на работу. Морозец уже градусов десять, и на мне теплая
фуфайка и валенки с резиновыми галошами. Возле «Девятки» суетится машинист Миша Замашкин, крепкий высокий парень. Завидев меня, он дружелюбно улыбается и кричит мне в ухо, сквозь рев
тепловозных двигателей:
– Сейчас едем на заправку!
– Что?!
– Заправляться, говорю, поедем!
– А-а!
99

Я залезаю в кабину, швыряю сумку на сиденье и, обреченно вдохнув,
закуриваю сигарету: чему быть – того не миновать. Миша вваливается
в кабину, захлопывает дверь, и в кабине становится намного тише. Он
садится на водительское кресло, щелкает тумблером «масса», и на приборной доске начинают светиться датчики. Звука заведенного двигателя
нашего ТУ-6 в общем утреннем реве совсем не слышно. Я смотрю на тахометр, но его стрелка все также лежит на нуле. Замашкин, обернувшись
ко мне и проследив направление моего взгляда, смеется:
– Да он у нас не работает.
«Девятка» легко и неслышно вылетает из депо и спешит на заправку. Пока Миша сидит со шлангом на капоте, я с молодым кондуктором ношу песок в тяжелых ведрах.
– Все? – подходит он ко мне, когда я уже ставлю пустые ведра
в пескосушке.
– Все.
– Ну, поехали на посадочную. Сегодня наша очередь вести вагоны
в лес.
На посадочной Миша встает со своего кресла и широким жестом
приглашает меня занять водительское место:
– Ну, покажи, чему тебя там учили девять месяцев.
– Михаил, подожди. Я на ТУ-6 вообще не работал ни одного
часа.
От этой удивительной новости Миша погружается в глубокую
задумчивость и садится опять в свое кресло:
– То-то я смотрю, ты в валенках.
– А что, в валенках?
– Стопа в валенке не гнется, как ты будешь на педали давить?
У Михаила на ногах кирзовые сапоги, и он, видя мой недоуменный взгляд, показывает, как работает нога на педали.
– Понял?
– Понял.
– А вот так включается первая скорость. Понял?
– Понял.
– Вот так вторая. Понял?
– Понял.
– Вот так третья, вот так четвертая, а так пятая. Понял?
– Понял.
– Ну, что такое сцепление и реверс, тебе объяснять, я думаю,
не надо?
– Нет.
– Молодец! В ночь поедешь работать один.
100

– Михаил, да ты че?
– Не ссы! У тебя будет кондуктор Петро Володин. Он шофер,
подскажет.
Ровно в семь часов Миша подает длинный сигнал свистком тепловоза и, обернувшись к кондуктору, коротко бросает:
– Глянь там, все сели?
– Вроде все.
Пассажирский состав трогается с места, набирая скорость, лязгая
буферами, пролетает стрелочный перевод. Еще не рассвело, и желтый свет фар тепловоза мечется по рельсам и близстоящим вспомогательным строениям, принадлежащим собственно лесопункту.
Снаружи со стороны вагонов вдруг слышится резкий свист и какието приглушенные вопли. Миша выжимает сцепление и хватается
за ручку тормозного крана:
– Опять, на хер, кого-то там забыли!
Кондуктор резко открывает окно и, высунув голову из кабины,
напряженно всматривается в сторону вагончиков:
– Мужик какой-то чешет с «Уралом» на плече.
– Сел?
– Сел. Поехали.
– У них каждое утро так,– оборачивается ко мне Михаил,– обязательно какой-нибудь мудак опоздает.
До «Восьмого» Михаил ведет пассажирский состав сам, попутно
объясняя мне нюансы работы машиниста, касающиеся вождения
этих пассажирских вагонов.
– На станции – вторая и третья скорость. На магистрали – пятая.
На усах – вторая. С грузом только первая. С порожником – вторая.
Хитрого ничего нет.
С «Восьмого» километра наш один оставшийся вагон я веду уже
сам. Действительно, в валенках на ТУ-6 работать не то, что неудобно,
а почти невозможно, потому как нога в негнущемся валенке педали
совершенно не чувствует.
– Ничего,– смеется Миша Замашкин,– мужики поколотят в лесу
пару раз, быстро научишься.
Худо-бедно, с дерганьем и лязганьем я все-таки привожу вагон
на участок и возле будок дымящейся водогрейки останавливаю тепловоз, сняв с взмокшей головы подшлемник, вытираю потный лоб.
Со ступенек вагона неспешно спрыгивают в снег труженики леса,
именующиеся в нашем поселке просто «лесники». Одеты лесники
по-разному, кто-то в фуфаечки, но в основном в костюмы работников леса. Костюмчик такой представляет собой тонкие ватные шта101

ны и такую же тонкую удобную фуфаечку. Сверху куртка с меховым
воротником и брюки из шинельного сукна, с водоотталкивающей
пропиткой. Мужики с сумочками в руках едут в свои будки, а мы
сдаем назад до стрелочного перевода и при помощи стального троса
перепускаем вагончик в тупик.
– Сейчас попьем чайку, перекурим и посмотрим машину,– удовлетворенно потирает руки Михаил.
Мы пьем чай из термосов в теплой кабине тепловоза, перекуриваем и приступаем к делу. Миша зажигает вечно живой асбестовый
факелок и кладет его на рельс под непонравившуюся ему тормозную
колодку. Снег, запрессовавший ее, быстро тает, и я беру из бардачка
старую рваную фуфайку и бросаю ее на снег рядом с этой колодкой.
Встав на колени, легко выбиваю молотком клин и вынимаю колодку
из сухаря. Колодка стерлась больше снизу, и я, перевернув ее, загоняю на прежнее место – походит еще. В это время пламя факела уже
очистило от снега и льда следующую колодку. Я меняю ее на новую
и подтягиваю тормоза. В это время Миша расправляется со второй
стороной. Поменяв несколько тормозных колодок и основательно
подтянув тормоза, мы проколачиваем песочницы и слегка замерзшие
забираемся обратно в кабину. Миша смотрит на часы:
– Сцепа четыре уже нагрузили. Поедем на погрузку, сцепы проверим.
Он заводит тепловоз, и мы едем в следующий тупик. За следующей кривой я вижу будку лесников с вьющимся дымком из круглой
стальной трубы, штабеля ободранного от сучьев леса и челюстный
погрузчик, ведущий в мощных стальных руках, поднятых над кабиной, пачку леса. На подтаскивании работает мотовоз, старенький,
с облезшей краской в просторной кабине, из трубы которой тоже
курится синеватый дымок.
– Видел,– кивает головой Миша.– Чаек кипятят в кабинете,
тепло там у них, спасу нет.
– Кто на мотовозе работает у них? – спрашиваю с любопытством.
– О! Незаменимый экипаж – Чучнев и Комар. В двигатель вместо
воды заливают дизтопливо зимой. Утром приезжают на работу, сразу
двигатель заводят и поехали. Молодцы мужики.
Мы с кондуктором идем проверять нагруженные сцепы. Я иду возле сцепов с одной стороны, а кондуктор, молодой паренек, по имени
Витя, идет с другой. Я внимательно и привычно оглядываю первый
погруженный сцеп – по-моему, все нормально. Замки на стойках
закрыты и надежно зафиксированы, стяжки тоже закрыты, хлысты
102

нигде не свисают, а рамы сцепа нигде не зажаты. Я упираюсь обеими
ладонями в нагруженный сцеп и раскачиваю его. Он грузно и неохотно покачивается. Вроде бы все хорошо, и я иду дальше. Когда под
погрузку ставится шестой сцеп, я кричу Витьку:
– Беги в тепловоз. На стрелке разъедемся с мотовозом, а я здесь
посмотрю.
Помощник погрузчика, тоже молодой парень, подходит ко мне:
– Закурим?
Я достаю из кармана пачку «Примы» и протягиваю ему сигарету.
– Вот, спасибо. Стажер?
– Стажер.
– Да мы тут доработаем еще до конца месяца и поедем на автовывозку, так что недолго тебе работать на этом участке.
– Ну и, слава Богу.
Погрузив последний, шестой, сцеп, мы подгоняем под погрузку
следующий, и я, отцепив его, иду к «Девятке». Михаил опять галантно уступает мне кресло водителя:
– Так, первая, малый газ, песочек и пошел.
– Миша, я еще не обедал!
– Дорога неспешная и длинная, так что пообедать ты успеешь
за рычагами.
Груженный лесом состав, поскрипывая и позвякивая, трогается
с места. Минут через пятнадцать, постепенно успокоившись, я перестаю
вскакивать с сиденья при каждом несущественном дерганье тепловоза.
– Да ты не бойся,– успокаивает меня Михаил,– если сцеп упадет, тепловоз сразу встанет, снега еще немного и дорога не укатана
снегочистом.
Подъехав к крутому спуску перед речкой Водьма, я останавливаю
состав и иду проверить еще раз песочницы. Песочницы работают
хорошо и, залезая в кабину, говорю Михаилу:
– Ну, теперь ты садись, я здесь не справлюсь.
– А ночью как будешь справляться?
– Да не поеду я один ночью работать!
– И я тоже не поеду! Мы уже полмесяца вдвоем работаем – сутки
через сутки! Садись!
Спуск и подъем в Водьму, из Водьмы с подсказками Михаила
проходят спокойно и без эксцессов.
– Вот! Молодец! И ночью точно так же сработаешь! Надо Федя,
надо!
На посту «Лесной» нас встречают пустые объездные пути и оставив груз на одной из них, «Девятка» подъезжает к рубленной из103

бушке поста, возле которой на расчищенной от снега дорожке нас
встречает дежурная Аня Земскова, женщина лет сорока пяти, статная
и хорошенькая:
– Ну как, мальчики, доехали?
– Слава Богу, Аня, твоими молитвами.
– Ой, заходите в будку, у меня на плите горячий чай.
– Не откажемся, коль приглашаешь.
Мы все втроем вслед за Анной входим в домик поста, и жаркое
тепло бьет мне в лицо:
– Ух, теплынь какая здесь!
– Садитесь, гости дорогие, к столу,– смеется Аня. Я оглядываю
теплое уютное помещение: хорошая побеленная добротная печь,
на стенах полочки, крепкий деревянный стол и у трех стен широкие
длинные лавки. Аня наливает нам по кружке заваренного крепкого
чая, и мы дружно садимся за стол.
– Аня, порожняк не ведут нам, не знаешь? – спрашивает Миша,
с удовольствием прихлебывая чай.
– Нет, Миша, не ведут. Только после пересменка обещали.
– Тебе его и везти,– смотрит на меня Миша.
– У вас новый машинист? – живо интересуется Аня.
– Да, вот Володька,– представляет меня Миша,– день будет стажироваться, а в ночь уже сам хочет ехать работать.
– Молодец,– качает головой Аня.
– Знамо дело,– соглашается Миша.
Попив чайку и поделившись последними поселковыми новостями,
мы покидаем этот гостеприимный теплый домик и идем к тепловозу.
Я сажусь в водительское кресло, с маху втыкаю третью скорость,
и мощный стовосьмидесятисильный дизель уносит «Девятку» в заснеженную тайгу. На участке нас уже ждет поставленный к будкам вагон,
и часть работяг сидит уже там. В четыре часа мастер участка, еще раз
окликнув взглядом вверенное ему хозяйство, машет рукой:
– Поехали!
Уже темнеет и я включаю передние фары, а когда густая вязкая
темень полностью окутывает и небо, и лес, включаю и передний прожектор. Передний прожектор – это все та же автомобильная фара,
прикрученная на кабине, и что там впереди дальше ста пятидесяти
метров – все равно ничего не видно. На «Лесном» свет электрического фонарика описывает полукруглую дугу, выпуклую кверху, и «Девятка», отозвавшись коротким свистком, спешит дальше. На спуске
справа светятся огни таежного поселка под названием Лесной, и я,
повернув голову, невольно вглядываюсь в эти огни – надо же, и здесь
104

живут и работают люди, в такой-то глуши. У диспетчерской УЖД
Миша кричит в окно диспетчеру Гете Бутиной:
– Да, да! Сам поедет в ночь.
На посадочной мы выставляем опустевший вагончик на объездной
путь, съезжаем на него сами уже с другой стороны, я глушу тепловоз.
– Слава Богу, отработали,– радуется Миша Замашкин, и мы
втроем идем по домам. Для нас с Витькой это только ужин или отдых
всего на один час.
Дома меня ждет мама. Печь истоплена, на плите стоит горячий
ужин.
– Ну как ты отработал свой первый день машинистом?– интересуется она, наливая мне в миску горячий дымящийся суп.
– Нормально,– бодро отвечаю я,– но мне еще в ночь надо идти
работать.
Я рассказываю маме подробности сегодняшней дневной смены,
а она, слушая меня, только качает головой.
– Мам, а где мои сапоги кирзовые пылятся?
– На веранде где-то. Зачем они тебе?
– Посмотри. Они сейчас нужны.
Пока я ужинаю, мама приносит с веранды сапоги, я ставлю их
на горячие кирпичи печи, чтобы они отошли от мороза и согрелись. После ужина я закуриваю сигарету и чувствую, как усталостью
неумолимо наливаются мои руки, ноги и затем уже все тело. Эх,
сейчас бы прилечь на диван, сладко вытянуться и отдохнуть хотя бы
с часок, но надо встряхнуться и собираться опять на работу. Мама уже
налила в мой термос горячего чаю и собрала мою походную сумочку.
Я смотрю на часы – пора. Надеваю кирзовые сапоги с шерстяными
носками, надеваю фуфаечку, вешаю на плечо сумку:
– Пора.
– Ну, давай, с Богом, сынок.
* * *
На посадочной я вижу огромную фигуру человека, облокотившегося на перилла и с интересом внимающего вечерней жизни поселка,
светящегося теплыми окнами, редкими фонарями, переливающимися холодным светом и негромкими репликами темных теней редких
прохожих. Фигура, завидев меня, с интересом наблюдает за мной.
Когда я подхожу к «Девятке», она отдаляется от перилл и движется
в сторону тепловоза. Открыв ключом дверь, я включаю свет в кабине
и завожу двигатель. Вслед за мной в кабину вваливается огромный
бородатый парень лет тридцати и, улыбаясь, протягивает руку:
105

– Петр. Кондуктор.
Я жму его огромную лапу и тоже представляюсь:
– Володя. Первый, так сказать, трудовой день.
– Учился где?
– В Кирове. Девять месяцев.
Я втыкаю третью скорость, и «Девятка» легко срывается с места.
Остановившись у диспетчерской, слышу в динамике радиостанции
голос диспетчера:
– «Девятка», зайдите в диспетчерскую.
Петро открывает дверь кабины:
– Пошли, покажемся Загоскину.
Я вслед за ним спрыгиваю с подножки тепловоза и иду в диспетчерскую, где наш старший диспетчер Загоскин сидит за столом
и, улыбаясь, приветствует нас:
– Здорово, мужики. Ну, как ты, Вовка, поработал день?
– Нормально.
– Петро, когда на МАЗ?
– Недельки через две, наверное.
– Ну и добро. Забирайте путевку и вперед. Перегон свободен аж
до «Лесного».
Постукивают стыки рельс, мотается луч прожектора по УЖД, и я,
сидя боком на сиденье, держа вытянутую правую ногу на послушной
и податливой педали газа и повернув голову влево, слушаю неторопливый рассказ Петра Володина о своем житье-бытье.
В свое время он в поисках хороших заработков помотался по леспромхозам и ему есть что вспомнить. Проживание в таежных общежитиях далеко не мед, что, кстати, известно и мне не понаслышке.
В общагах таких случается все: и пьянки, и драки с поножовщиной
это обычное дело.
– Работал я под Холмогорами в небольшом лесопункте вальщиком. Как-то вечером с получки ввалилась в нашу общагу кодла
местных. Впереди здоровенный кабан – брат Василия Алексеева,
помнишь такого штангиста?
– Видел по телевизору. Здоровый, как медведь.
– Вот-вот. Так брат его точно такой же.
– Ну и что?
– Ну что? Обычное дело – получку на стол и живи дальше, положив зубы на полку до следующей. А у меня в комнате на стене висели
две дружбовские цепи. Я, когда с работы шел, в пилоточке их сам
наточил, чтобы завтра с утра взять на работу. Так вот, пока они там
хлопали дверями комнат, орали и трясли сезонников, я надел на руки
106

зимние толстые рукавицы, взял в каждую руку по цепи и вот в таком
виде их и встретил.
– Ну, ты даешь! А дальше-то что?!
– Ну что? Сколько они не прыгали, дальше порога таки не прошли.
Я в свою очередь рассказываю Петру о моей жизни в общежитии
Пелесского лесопункта, куда меня занесло прошлой весной, и незаметно за разговорами мы подъезжаем к «Лесному».
– Аня, берем порожняк с объездной?– кричит Петро, открыв окно
кабины, вышедшей из своего уютного домика Ане Земсковой.
– Берите!– доносится ее голос.
Мы, не торопясь, проезжаем вдоль порожняка, и Петро, посвечивая электрическим фонариком, проверяет сцепки.
– Стой! – кричит он мне. – Тут половинки сцепов на одной
сцепке.
Я останавливаюсь, и Петр уходит к сцепам. Какое-то время он
гремит балансирами и крючками и вскоре возвращается:
– Поехали.
Мы цепляем порожняк, и Петро, рухнув на свое сиденье, негромко говорит мне:
– Последний сцеп номер 385. Запомни.
– Угу.
– В прошлый раз мы взяли порожняк, пересчитали, а номер последнего сцепа не глянули. На участке перепустили порожняк, и пока
я бегал там с тросом, видимо, обсчитался.
– И что?
– И что, в Водьме поймали свою порожнюю половинку.
Я удивленно вытягиваю свое лицо:
– Что-то я не слышал ни о какой такой аварии на Водьме.
– А аварии и не было. Миша Замашкин спустился на мост на первой скорости, поскольку половинку-то мы увидели уже на спуске, где
уже хрен остановишься. Так вот, он тормозил до нее так, что почти весь
песок высыпал не рельсы, мягко долбанул ее и вытолкал наверх.
– Повезло вам, что она с рельсов не сошла.
– Не то слово. Мишка, конечно, ас!
За разговорами мы незаметно приезжаем на участок. Объездных
путей здесь нет, и поэтому порожняк надо перепускать на стрелке
при помощи троса. Петро переводит перья стрелочного перевода
в тупик, и «Девятка» заезжает туда. Сцепы отцепляются на стрелке,
и Петро вновь переводит перья стрелки обратно и фиксирует их
при помощи чурочки и накладки, вертящейся на вбитом в шпалу
107

костыле. Я снимаю в это время трос, накрученный за задних поручнях. Один конец его петли вешается на крюк тепловоза, а второй
цепляется за конник второго по счету сцепа. По отмашке Петра
я на первой скорости сначала натягиваю трос, а затем, постепенно
прибавляя газу, трогаю с места порожняк. Тепловоз уходит глубже
в тупик, а порожняк, скрипя скатами по снежку, движется какое-то
время по инерции мимо него на участок. Когда он останавливается,
я подъезжаю к сцепам, мы цепляем трос, и все повторяется. И так
раз за разом, пока весь порожний состав не оказывается за стрелкой.
Мы сматываем трос и едем к тупичку, где нас ждут оставшиеся шесть
груженых сцепов. Накинув сцепки, Петро зажигает вечный факелок и уходит с ним проверять качество погрузки. Ярко светящийся
огненный шар его факела то исчезает между сцепами, то ныряет
из стороны в сторону, бросая причудливые тени по сцепам, по снегу
возле будок рабочих, по черной молчаливой стене леса. Наконец он
возвращается, тушит в снегу факелок и бросает его, еще дымящийся,
в банку с дизтопливом, стоящую на панели.
– Погнали наши городских,– залезает он в кабину.
– Погнали.
Я включаю первую скорость, подсыпаю песочку под колеса,
и тепловоз, дернувшись, медленно набирает скорость. Груженые сцепы трогаются с места неохотно, со скрипом и со скрежетом, потому
что смазка в их буках изрядно подзастыла. Наливаю себе из термоса
горячего чая и блаженно причмокиваю:
– Хорош чаек.
В руках Петра тоже дымящаяся кружка чая и он смеется:
– Не говори, кума.
Когда «Девятка» вытягивает груз с уса на Восьмую ветку, Петро
вызывает диспетчера по радиостанции:
– Диспетчер, ответь «Девятке».
– Слушаю, «Девятка», – слышится в динамике голос Веры Дмитриевой.
– Вера, позвони на «Лесной», спроси, куда груз выставлять.
– Хорошо. Все сцепы ведете?
– Да, все шесть.
Через пару минут Вера сообщает нам, что груз можно оставить
на главном пути, и желает нам доброго пути. Остановившись напротив домика поста «Лесной», я смотрю на часы:
– Два часа ночи. Что будем делать?
– Отдохнем часов до четырех и поедем домой. Куда спешить? –
решает Петро.
108

Я, конечно же, соглашаюсь с ним, потому что голова моя словно
чугунная, а глаза закрываются уже сами собой, мы идем в избушку.
Анна Земскова, заслышав скрип двери, подымается с лавочки, сладко зевает и спрашивает:
– Поедете домой или отдохнете?
– Поспим, Анна, пару часов.
– Ну и хорошо. Домой вместе тогда поедем.
Я снимаю свою фуфаечку, сворачиваю и бросаю в изголовье на лавочку. А как только моя голова касается ее, сразу же проваливаюсь
в глубокий сон.
– Ребятки, подъем,– слышу я чей-то знакомый голос, открываю
глаза и в первые секунды тщательно пытаюсь вспомнить, где я нахожусь и что это за блики, гуляющие по темному потолку. Наконец
сознание мое тоже просыпается, я резко скидываю ноги с лавки,
сажусь и, обхватив голову руками, еще какое-то время сижу, покачиваясь из стороны в сторону.
– Ребятки, просыпайтесь. Наливайте чайку и едем домой.
Пошатываясь, я подхожу к печке, наливаю в кружку еще теплого чаю и лишь когда она пустеет, наконец, прихожу в себя. Выйдя
на улицу, протираю лицо колючим снегом и, довольно фыркая, иду
к тепловозу.
– Едем.
– Едем.
На станции, отведя дежурных на посадочную, мы едем на заправку. Возле Нижнего склада впереди свет фар выхватывает одинокую темную фигуру. Фигура эта уступает нам дорогу, и я узнаю
стоящего на обочине нашего заправщика Ваню Ракчеева. Резко
скрипят тормозные колодки, и «Девятка» останавливается как раз
напротив его.
– Заползай в кабину,– открывает дверь Петро.
–О! Здорово, мужики.
– Здорово, Иван.
– На заправку?
– К тебе.
– Что новенького в поселке?
– А что новенького? Живем, жуем.
На заправочной станции еще нет ни одного тепловоза, что меня
радует, и я, заглушив двигатель, быстренько влезаю на капот, скручиваю крышку с горловины топливного бака, подхватываю тяжелый
топливный шланг и кричу Ивану:
– Включай!
109

Топливный шланг послушно дергается, и топливо начинает шумно вливаться в темное нутро бака, а я время от времени посвечиваю
туда фонариком.
Петро в это время легко носит с пескосушки ведра с песком.
Когда бак заполняется под горловину, Иван, выключив насос, спрашивает меня:
– Масло будешь брать?
– Да, нигрол нужен и дизельное с пару ведер.
– На эстакаде.
Я иду с ведрами на эстакаду, набираю в ведра масло и ставлю их
под капот. Взяв в руки фонарик, проверяю уровень масла в редукторах и пригнувшись, посвечиваю на карданы – там тоже, по-моему,
все нормально. «Девятка» летит с заправки и, пропустив спешащий
туда станционный тепловоз, спешит на посадочную. Петро вешает
на плечи свою сумку:
– Ну, до следующей смены?
– Бывай здоров.
Он спрыгивает с подножки тепловоза и уходит в полумрак, а я остаюсь ждать сменщика. Ровно без пятнадцати шесть дверь кабины резко
распахивается, и я вижу лицо моего сменщика Коли Ковалева:
– Здорово, Югов!
– Здорово, Николай.
– Как отработали?
– Нормально.
– Сцепы не падали? – он поднимается в кабину и ставит свою
сумку на сиденье.
– Нет, Бог миловал.
– А у меня третий сцеп четыре раза е… ся.
– Погрузили плохо?
– Нет, букса неисправная. Представляешь – без вкладыша.
– Повезло вам…
– Машину заправил?
– Да. В заднем редукторе нигрола на полщура всего. Хотел залить…
– Да не зальешь ты его сейчас так. Надо ведро разогревать факелком, а потом уж и лить. Залью я на участке, пока они сцепы грузят.
Колодки смотрели?
– Да. Две перевернули, две заменили.
– Масло в двигателе как?
– В норме. Воды добавил в бак утром с полведра.
– Ну, это нормально. Карданы смотрел?
– Утром посмотрел с фонариком.
110

– В следующую смену, если будет время, пролезь с ключиками.
– Добро.
– Ну, бывай здоров.
– И у вас чтоб все нормально было.
– А вот за это спасибо.
Я беру свою значительно полегчавшую сумку, спрыгиваю с подножки и, обогнув посадочную, сворачиваю на свою Лесную улицу.
Поселок уже начинает просыпаться, и в некоторых окнах горит свет,
а из-за калиток нет-нет да зальется в хрипящем лае пес-сторож. У нас
в кухонном окошке тоже горит свет, а из печной трубы курится дымок. Мама встречает меня у порога:
– Ну, как отработал?
– Хорошо, мам,– бодро отвечаю я.
– Ну и, слава Богу,– облегченно вздыхает она,– раздевайся и садись есть. Суп на плите горячий.
Я раздеваюсь и прохожу к умывальнику на кухне. Наливаю в него
пару ковшей холодной воды и из чайника добавляю туда кипятка.
Смотрю на свои совершенно черные руки, обреченно вздыхаю и при
помощи мочалки и стирального порошка в несколько приемов
смываю эту машинную грязь. Умывшись, наливаю в миску горячего
супчика и неторопливо ем. Горячее тепло постепенно разливается
по всему телу, а на душе у меня хорошо и спокойно. Первую свою
рабочую смену в качестве машиниста тепловоза я отработал очень
даже неплохо. И эта мысль придает мне чувство уверенности в своих силах. Оказывается очень важное это дело – твой первый рабочий
день в новой профессии. Это ведь еще и задел на будущее. Да еще какой
важный задел!
На кухню неспешной поступью заходит наш кот по имени Лева.
Он садится у печи на подтопочный лист возле своей полулитровой
миски и молча смотрит на меня своими всегда спокойными и уверенными глазами.
Появился Лева у нас года два назад холодным зимним вечером. Мама,
услышав за дверью надрывный кошачий крик, приоткрыла ее, и в дом
ввалился тощий, ободранный и весь заиндевевший кот. Он прижался
к горячей печи своим насквозь промерзшим худым тельцем, смотрел
на нас испуганными глазами. Я, возмущенный подобной наглостью,
и зная, что в поселке ничейных и бродячих котов не бывает, нагнулся к нему, чтобы взять за шкирку и вышвырнуть обратно на улицу.
И вдруг встретился я глазами с его спокойным и решительным взглядом – кот явно не хотел покидать наше теплое жилище и был готов
дать мне решительный отпор. Я слегка оторопел. Тут моя младшая
111

сестренка Таня пожалела этого бродягу, пустила свою девичью слезу,
и это решило участь незваного гостя. Он остался жить у нас, и назвал
я его Левой. Жрал Лева за троих котов и съедал все подчистую, что
оказывалось в его огромной миске – жареную картошку, макароны,
капусту, грибы и борщи с солянками. Всю зиму он ел, и спал и к весне
превратился в мощного кота с черной лоснящейся шерстью. Съев очередную полулитровую миску борща, Лева выходил на улицу и неспешно
прогуливался по деревянным мосткам возле нашего дома, не обращая
внимания ни на шагающих людей, ни на многочисленных поселковых
дворняг. Завидев очередного несущегося на него рычащего пса, Лева
не сигал на забор и не нырял в близлежащий спасительный огород в щель
между досками, а поворачивался к противнику и спокойно и уверенно
ждал его. Если подлетевший пес не успевал затормозить и его нос оказывался в досягаемости могучей Левиной лапы, следовал неуловимый
удар всеми пятью когтями, и нападавший с визгом отскакивал прочь,
а затем, еще погавкав для приличия пару минут, удалялся восвояси.
Обычно же Лева останавливал атакующую дворнягу одним только
своим уверенным и решительным взглядом.
А весной Лева пропал. И мама, успевшая уже привыкнуть к нему, погрустив немного, принесла в дом маленького черно-белого котенка Женьку. Где-то в середине лета я опять услышал за дверью знакомый хриплый голос Левы и открыл дверь. За ней стоял тощий и ободранный Лева.
На кухне, подойдя к маленькой кошачьей миске, он требовательно
воззрел на меня: что это? Я вздохнул, достал из шкафчика с посудой
большую эмалированную миску, налил в нее до краев борща, покрошил
туда черного хлеба и поставил под нос Леве – угощайтесь, сэр. Он съел
весь суп, тщательно вылизал свою новую посудину и, пройдя в комнату, завалился спать на диване. Вечером, опять плотно и основательно
поужинав, Лева вышел на улицу и опять пропал.
А осенью за дверью я опять услышал знакомый хриплый голос. Следующей весной, в середине мая, когда полностью сошел снег в тайге, Лева
опять исчез, и я понял, что с весны до поздней осени он живет в лесу
своей интересной охотничьей жизнью, где пропитание ему не приносят
на блюдечке, а добывает он его себе сам. Вернувшись из Кирова, я опять
увидел Леву, спавшего на диване сладким сном.
Когда я возвращаюсь домой с работы, Лева всегда встречает меня,
зная, что в моей сумке всегда остается что-нибудь вкусненькое.
И на этот раз я достаю из сумки три несъеденных яйца, очищаю их
от скорлупы и кладу в Левину посудину: кушайте, сэр. Лева, как всегда, неспешно и основательно расправляется с ними и опять выжидательно смотрит на меня. Мне становится интересно – сколько же
112

он может их сожрать? Первое сырое яйцо, взятое из холодильника,
через проделанное мною отверстие, запрокинув голову, Лева высасывает охотно и быстро. Второе идет уже помедленней и с короткими
передышками. Третье яйцо, к моей великой радости, он уже допить
не в силах. Сыто икнув, Лева вразвалочку направляется к кухонному
окну, приседает, грузно прыгает на подоконник и, сорвавшись, падает вниз. Под окном на полу стоит двухведерный бачок с водой, и Лева
довольно точно приземляется в него, обдав брызгами пол кухни. Я,
матерясь, встряхиваю с себя капли воды и спешу на помощь утопающему. Лева лежит на дне бачка под толщей воды, выпучив глаза,
и пускает крупные пузыри.
– Спасай кота! – кричит мама, прибежавшая на шум.
Я выхватываю Леву из бачка и какое-то время держу его в руках
над бачком, потому что с него ручьями стекает вода. Вернувшийся
к жизни и слегка высушенный при помощи махрового полотенца Лева
со второй попытки взбирается на диван и засыпает. А вслед за ним и я,
подогнув ноги, пристраиваюсь на диване и проваливаюсь в сон.
* * *
Получив зарплату, я сообщаю маме о своем намерении съездить
завтра в Котлас, и если повезет, купить себе хороший фотоаппарат.
Своего фотоаппарата у меня никогда не было, и вот мечта детства –
заиметь его – жила и не угасала во мне никогда. В глазах мамы
я вижу грусть, поскольку она уже привыкла тратить заработанные
мною деньги по своему усмотрению, но она, вздохнув, соглашается
со мной:
– Конечно, купи, если хочешь.
Зарплату я всегда отдаю маме, и всегда удивляюсь ее великому
умению растратить ее в считанные дни. Как правило, через неделю
после получки ее походы по магазинам кончаются, и она смущенно
разводит руками:
– Все. Деньгов нет…
Я при этом всегда довольно не скромно возмущаюсь, и в следующем месяце эта история опять повторяется. Мама всю свою жизнь
прожила очень скромно. Сначала детство в деревеньке Черничково под городом Красавино в Вологодской области, где она жила
в многодетном семье – два брата и четыре сестры. В 1942 году маму
как закончившую семилетку отправили в возрасте четырнадцати
лет на военный завод, расположенный аж на Урале. Домой она
вернулась через два года, исхудавшая и больная. Растила нас двоих
одна на свою небольшую зарплату, и денег этих, конечно, никог113

да не хватало. Получив отпускные, мама продолжала работать,
а на эти деньги – пятьдесят рублей, покупала нам какой-нибудь
хороший подарок. Вот так, с очередных маминых отпускных у меня
появился велосипед, правда, прослужил он мне всего два года, так
как однажды я из-за своей неуемной тяги к познанию, разобрал
его, а собрать уже не смог. И вот по этой самой причине мой гнев
по поводу бездарно растраченных денег, как правило, быстро улетучивается. Здравый смысл всегда берет вверх – маме, как и всем
нашим поселковым бабам, тоже хочется побегать по магазинам
и потолкаться в очередях.
Утром купив билет до Котласа, я сажусь в общий вагон пассажирского поезда и через два часа двадцать минут оказываюсь на знакомом
перроне Котласского железнодорожного вокзала. Бодренько хрустит
снежок под ногами, меняются лица прохожих, коротко объясняющих мне, как добраться до нужного магазина и, наконец, я вижу
его – черно-белый, с большим объективом, красавец «Зенит-Е».
Завороженный его безупречным внешним видом, я не отвожу от него
глаз. Конечно, только этот фотоаппарат я куплю, и цена в сто рублей
меня нисколько не смущает. Светлоглазая продавщица, пять минут
назад презрительно зыркнувшая по моей любимой кроличьей шапке и куртке из кожзаменителя на искусственном меху, узнав о моем
твердом намерении купить дорогой «Зенит-Е», смотрит на меня
влюбленными глазами:
– Будете брать?
– Да. Еще мне нужен фотоувеличитель.
– Есть хороший фотоувеличитель «Юность» за восемнадцать
рублей.
– Ну что вы! Мне нравится вот тот в дипломате.
Продавщица влюбляется в меня еще больше:
– За пятьдесят рублей?
– Да, за пятьдесят. И еще мне нужны ванночки, фотоальбом,
пинцет, фонарь, фотобумага и проявители с закрепителями.
В итоге, в моей вместительной сумке, благоразумно прихваченной на всякий случай из дома, места почти не остается, а от двухсот
рублей остается только червонец:
– Хватит на обратный билет и на пиво,– говорю тихонько себе
и провожаемый восхищенным взглядом продавщицы покидаю магазин. В пивном ларьке, возникшем на моем пути, я покупаю шесть
бутылок пива и иду на вокзал. Глянув на «Расписание поездов» висевшее на стене, с радостью понимаю, что успеваю на поезд «Котлас-Архангельск», и уже через несколько минут шагаю по вагону,
114

подыскивая себе свободное место. А вот и оно – в купе сидят только
две женщины, пальто их висит на вешалках, а в руках у одной, что
помоложе, грудной ребенок. Если разделись, то едут, конечно, далеко, а если грудной ребенок, значит, будут сидеть в купе неотлучно.
Это-то мне как раз и надо, потому что мне будет очень и очень грустно, если я, вернувшись из тамбура вагона после очередного перекура,
вдруг обнаружу, что мою сумку, спрятанную на всякий случай под
сиденье, вдруг элементарно сопрут.
Та, что с грудным ребенком, неспешно рассказывает своей подруге о своей семейной жизни:
– Ну, что ты, мой Николай сам печку в бане сложил, хоть никогда
этим раньше не занимался.
– А мой пьяница ничего не может сделать. Все у него из рук валится! Безрукий!
– Обещал к моему приезду полок сколотить и лавку…
– Моему ничего не надо! Только водка! – взвизгивает, подпрыгивая на сиденье, подруга. Лицо ее перекошено от злобы на мужа
и от всепоглощающей неуемной бабьей зависти. У подруги большие
добрые глаза, и она совершенно не реагирует на реакцию своей соседки. Мысли ее, видимо, уже в доме. Большом, теплом и уютном,
который она создала своими добрыми руками, своей любовью к мужу
и ребенку. Я невольно вслушиваюсь в их разговор и всей душой желаю этой молодой и мудрой женщине всего хорошего.
Женщина – душа семьи. Если ее душа добрая и мудрая, то этой
семье жить долго, и все трудности, возникающие на пути, всегда преодолимы. Потому что вся энергия этой души направлена на сохранение семьи, на великое и непобедимое чувство единодушия. А если душа
женщины, вступившей в брак, озабочена только собой, только своим
личным благополучием, для достижения которого она плюет на родных и близких, то у такой семьи будущего просто нет, потому что
нет родства душ. Первым всегда это остро чувствует муж, а потом
уже и дети. И никакие слова или дорогие подарки никогда не заменят
настоящей, бескорыстной любви. В один прекрасный, вроде бы совсем
обычный день эта семья проходит точку невозврата, и можно уверенно
считать, что ее больше нет. Душа у нее умерла. А неотвратимо последующий за этим развал семьи, будь то развод или беспробудное пьянство
одного из супругов, чаще всего мужа, это только внешнее проявление
случившейся вроде бы незаметной трагедии.
Дома мама, увидев меня, тяжело дышащего и счастливого, восклицает:
– Купил фотоаппарат?
115

– Только так!
– Показывай.
Я раскрываю сумку и благоговейно достаю из нее свои покупки.
Мама, разглядывая их, только охает, и я вижу по ее добрым глазам,
что она довольна не меньше моего.
– Павлик в баню звал.
* * *
Хлопает входная дверь, в дом врываются клубы морозного воздуха и на пороге возникает Сережа Богулев, закутанный, как Дед
Мороз.
– Здорово, Володя!
– Привет, Сергей. Замерз?
– Не говори. Мороз, наверное, градусов двадцать.
Пальто на груди у него подозрительно оттопыривается и даже
шевелится.
– Отгадай, что я тебе принес.
В это время из пальто у него слышится нетерпеливый щенячий
писк. Сергей, обреченно махнув рукой, расстегивает верхние пуговицы и вызволяет на волю щенка:
– Смотри, какой красавец!
– Ух ты! Лаечка?
Я беру в руки маленький пушистый комочек, и он доверчиво
прижимается ко мне. Окрас у щенка как у лайки, но цвет очень интересный – каштаново-белый, а глазки карие.
– Красавец,– восхищаюсь я,– пусю, пусю, пусю, как тебя назвать?
– Назови Боська, в честь того, умершего.
– Пусть будет Боська,– соглашаюсь я. Прежняя моя лаечка
по кличке Боська прожил у нас около года и умер от чумки. Окрас
у него был точно такой же, только черно-белый. Я опускаю Боську
на пол, и он, довольно виляя хвостом, начинает обследовать свое
новое жилье. Женька и Лева, доселе мирно спавшие на диване, какое-то время внимательно наблюдают за новым жильцом, смотрят
друг на друга, и Женька, как самый молодой, мягко прыгает на пол,
и они с Боськой приветственно обнюхиваются. Боське, конечно же,
хочется тут же поиграть с новым другом, и он начинает бегать вприпрыжку вокруг Женьки и звонко лаять. Женька на всякий случай выгибает спину, но Боська тут же перестает гавкать, садится напротив
Женьки и с любопытством смотрит на него: ну, как я вам? Женька
осторожно подходит к нему и тщательно обнюхивает со всех сторон,
116

а Боська продолжает сидеть, крутя головой вслед за Женькой. Наконец церемония знакомства заканчивается, и Женька нехотя плетется
на кухню, а Боська бежит вслед за ним.
– Ну, живи долго, Боська! – берется за ручку двери Сережа.
– Благодарю, Сергей. С меня бутылка.
– Да ладно,– отмахивается Сережа,– свои люди, сочтемся.
Приходит мама с улицы и удивленно смотрит на нового жильца:
– Вот видишь, будет с кем в лес по ягоды ходить. Надо бы покормить его.
Через несколько минут, опустошив мисочку молока с хлебом,
Боська садится спиной к теплой печи и громко, во весь голос зевает.
Я беру круглый связанный мамой половичок и стелю ему на полу
у печи. Боська какое-то время крутится на нем, затем ложится на бок,
сворачивается калачиком и засыпает. Мама, полюбовавшись на посапывающего щенка, надевает свою новенькую мягкую фуфаечку,
в которой она ходит на колонку за водой, чистит мостки от снега
и ходит в гости к своей старшей сестре Агнии:
– Пойду к Агнийке схожу в гости,– говорит она, и при этих словах
Женька ловко взбирается к ней на плечо и усаживается на нем привычно и основательно. Вот так они ходят в гости. Сестру она зовет так, как
звали ее в детстве. О своем отце она вспоминает с большой любовью:
«тятя был… тятя говорил…». При этом она словно вновь становится
маленькой девочкой, как тогда, когда ее родители были еще живы.
Я тоже одеваюсь и выхожу во двор покурить. Небо чистое и прозрачно-голубое, красноватый холодный диск солнца светит в глаза,
отчего я невольно щурюсь, а мороз пощипывает щеки. Посредине
проезжей части улицы неспешно тарахтит бульдозер, расчищая
ее от снега. Вот он сворачивает на перекрестке на Первомайскую,
а вслед за ним несется, нещадно чадя черным дымом, трактор- трелевочник Т-55 с огромной пачкой дров на щите. Он тормозит около
меня, резко и мощно разворачивается и сбрасывает ее со щита в придорожную канаву напротив соседского дома. Из дома к трактору
спешит наш сосед Коля Кучев, красноносый и никогда не унывающий лесопунктовский механик. Он расплачивается с трактористом
и обходит свое приобретение, довольно качая головой, а пятидесятка
с ревом и лязгом уносится обратно в сторону Нижнего склада.
Зима у нас в поселке – это время заготовки дров. В год на одну печь
требуется, как правило, одна пачка дров. Если квартира двухкомнатная, где две печки, то нужно две таких пачки. А если есть еще и банька?
Пятнадцать разделочных площадок тех, наших Нижних складов, работающих в две смены, имеют по два накопительных кармана, в которые
117

складывают отходы своего производства. Это и есть дрова. Каждая
такая площадка за две свои смены выдает в день примерно по четыре
пачки дров, то есть все вместе они заготавливают за день шестьдесят
пачек дров по четыре кубометра каждая. Дрова эти – это тонкие
сучковатые еловые и сосновые вершины хлыстов, гнилая осина и береза.
Везут такие дрова к кочегаркам, к общежитиям и жителям поселка,
которые не в состоянии заказать разделочной бригаде накатать хороших дров за две бутылки водки. Нам, когда я был еще школьником,
привозили именно такие дрова. И кололи мы их с мамой аж до самого
лета. Те длинные сучковатые, никак не поддающиеся топору мне снятся
до сих пор.
Население нашего поселка, конечно же, такие дрова не жалует,
и с Нижнего склада всю зиму неугомонные трактора везут разделенные
на дрова деловой хороший лес, слегка разбавленный гнилушками и вершинками. Мужики, работающие на разделочных площадках, катают
дрова и себе, и своим родственникам, и хорошим знакомым – просто
так, незнакомым, за две бутылки водки, но можно и прийти на площадку, взять в руки стальной крючок и за день накатать себе неплохую
пачку дров, при условии, если есть какой-нибудь навык подобной работы. У меня такого навыка нет, несмотря на шестимесячную работу
на погрузке леса в вагоны МПС, где я видел лишь со стороны работу
разделочной площадки. Честно говоря, эта работа мне очень-очень
не понравилась. Я просто не представляю себе, как можно целый день
без перерыва бегать по площадке, сваливать здоровенные бревна с движущегося транспортера в накопительные карманы и без конца прыгать
вниз в эти карманы, чтобы поправить или подравнять неудачно сброшенную «двойку» или «четверку».
Мужики, работающие в лесу, привозят дрова из леса на сцепах, разгружают их у посадочной трактором и этим же трактором трелюют
их до своего дома.
Водители МАЗов-лесовозов везут дрова из леса на своих МАЗах.
В общем, кто как может. Время от времени в поселке начинается
шум и гам, если вдруг обнаруживается, что обнаглевший вконец лесозаготовитель умудрился свалить у своего дома пачку хорошей деловой
древесины.
– Да что же это такое делается? У дома свалил печку «финской
фанеры» и ходит посмеивается! А мой привез не дрова, а слезы – осина
на осине.
– Правильно, правильно, Васильевна! Надо Лагункиной сказать,
пусть его штрафанут на полную катушку! Ишь, одной березой он топить хочет!
118

– Вот-вот, сейчас накормлю поросенка да курей и сбегаю к ней!
Цыпа, цыпа, цыпа, где вы там?
На следующий день к дому обладателя «финской фанеры» спешит
целая делегация представителей Нижнего склада. Они ходят вокруг
этой самой пачки «финской фанеры», осуждающе качают головами и без конца что-то измеряют своими деревянными линейками
и что-то записывают в свои маленькие блокнотики. А назавтра
этого ретивого заготовителя тянут в контору, стращают самыми
немыслимыми карами, и он ходит несколько дней сам не свой, глотает
валидол пачками и запивает его стаканами водки. Затем страсти
эти утихают, и пачки деловой древесины перестают появляться
в поселке. До следующей зимы.
Перекинувшись с Колей Кучевым несколькими словами, я бросаю окурок в снег, намереваясь как можно быстрее покинуть свой
дворик и вернуться в теплый уютный дом, как вдруг в конце улицы
вижу знакомую фигуру Володи Нечаева с охотничьими лыжами
на плече. Он усталой походкой подходит ближе, и я кричу ему во все
горло:
– Володя, ну как оно?!
Володя поднимает кверху большой палец и счастливо улыбается.
Сровнявшись со мной, поворачивается ко мне спиной, показывая
нехило набитый рюкзак:
– Два зайца.
– Молодец! Куда ездил?
– На развилку. Петли свои проверил. Приходи вечером зайку
пробовать.
– Приду. С бутылкой?
– Как хочешь.
Володя идет домой, а я вприпрыжку лечу к дому, поскольку уже
изрядно промерз.
Вечером ко мне в гости заходит Витя Григорьев. Он работает
на ТУ-4 № 35, бригадир у него Купчук Григорий Михайлович. Мы
сидим, обсуждаем новости УЖД.
– Ты завтра на усу не лихачь,– предупреждает меня Виктор,–
дорога еще не смерзлась, а ТУ-4 тяжелее твоей «Девятки» тонн
на шесть.
– Я на этом участке еще ни разу не был,– задумчиво говорю я,–
а вдруг еще и кондуктор завтра такой же будет?
Виктор берет лист бумаги, рисует мне схему участка, и я на всякий
случай кладу этот листок в свою рабочую сумку.
– Участок-то пьющий?
119

– Еще те гаврики там работают.
– И чего мне завтра от них ждать?
– Продолжения банкета.
С получки работяги леспромхоза, что в лесу, что на разделочных
площадках Нижнего склада, гудят дня три. В лесу работаю лишь
отдельные бригады, а остальные худо-бедно шевелятся. Начальство
на подобные явления смотрит сквозь пальцы, отлично зная, что
работяги, попив и погуляв вволю, будут ломить на работе потом
как проклятые и к концу месяца обязательно сделают план на свои
коронные сто пятнадцать процентов.
– Пошли в гости в Вове Нечаеву, он зайчатиной обещал угостить.
– Пошли, где наша не пропадала.
Через полчаса мы уже сидим в небольшой комнате Володи, вкусив
тушеной зайчатины, и внимательно слушаем Володины охотничьи
рассказы. Володины глаза горят при этом, а руки мелькают перед
моими глазами туда-сюда, то обозначая размер добытого зайца,
то величину пойманной рыбины.
– Да брось ты, – глядя на его широко разведенные руки, сомневается Витя Григорьев,– таких рыб-то не бывает!
Володя, глянув на свои запале широко разведенные руки, сводит
ладони сантиметров до тридцати:
– Ну вот такая!
– Ну вот какая-то может и быть,– смеется Виктор.
Володя на него нисколько не обижается, и тут же начинает с жаром рассказывать свою очередную охотничью историю. В комнату
входит младшая сестра Володи – Люба. Она нас помладше и очень
хорошенькая.
– Со свиданьицем, вернулась? – спрашиваю я.
– Да, со свиданьицем,– улыбается Люба. – Вовка вам опять врет
про свои рыбалки?
– Иди отсюда,– злится Володя,– нечего лезть в наши мужские
дела.
– Ой, ой, ой!
– Когда замуж? – спрашивает Любу Виктор.
– Пока не зовет.
– И что ты в этом Хоме нашла? У нас что, сезонников-парней
больше нет?
– О, вам этого не понять! Он такой галантный. Вчера встал передо
мной на одно колено и просил прощения,– закатывает к потолку
глаза Люба. Мы все втроем тоже поднимаем вверх глаза, вниматель120

но разглядываем потолок, но Хомы, элегантно стоящего на одном
колене и просящего у Любы прощения, там почему-то не видим.
– Ой, смотри, дева!
Дева, крутнувшись на одной ножке, с негодованием покидает
грубую мужскую компанию, а мы одеваемся и идем прогуляться
по вечернему поселку. Небо уже затянуто облаками, и мороз совсем
не тот, что был днем. Мы идем к вокзалу, лениво прогуливаемся
по перрону, а когда поздний пассажирский поезд, лязгая промороженными буферами, трогается с места, движемся в обратном
направлении, как будто, те, кого мы пришли встречать, почему-то
не приехали.
– Жениться надо! – бросает в снег сигарету Володя Нечаев.
– Что это с тобой?
– Да надоело вот так болтаться. Работа-дом. Дом-работа.
* * *
Станционный тепловоз, мотаясь на стрелках и на стыках рельсов
,везет утреннюю смену на работу. Мне удается втиснуться в теплую
кабину, набитую битком машинистами и кондукторами. Водитель
«Восьмерки» Аркаша Ипатов, мужчина среднего роста и всегда
немногословный, лениво перепирается с водителем снегочиста Володей Никитинским:
– Ты говорил, что снег начистили под «ЛТ»?
– Ну, говорил.
– Я ночью поехал туда посмотреть дорогу на всякий пожарный,
а вы у самих площадок не фига и не чистили.
– Там переезд расшит, мы положили шпалу поперек дороги,
не видал что ли?
– Видел.
– Так надо ж было диспетчеру сказать об этом.
– Я говорил по рации, об этом диспетчеру.
– А Гета сказала, что ей об этом ничего не известно. Мы груз туда
так ведь и не поставили.
– Ничего не знаю.
– Пират ты и есть – Пират!
Володю Никитинского за его лихую езду на тяжеленном снегочисте магистрали, веткам и усам, во время которой он запросто может
снести стрелочный перевод мощными ножами, оторвать контррельсы на переезде или даже протаранить порожняк или груз, зовут
Пиратом. Володя этой кликухой неимоверно гордится и каждую зиму
с честью несет и оправдывает ее любимую.
121

– А что с Пирата взять? – смеется он в ответ на реплики Аркаши
Ипатова.
– Никитинский! Зайди в диспетчерскую! – слышу я первое, спрыгивая с подножки «Восьмерки».
– Никитинский!
– Да, слышу я, слышу!
Я беру у диспетчера ключи от «Тридцать шестого» и иду к депо
по протоптанной снежной тропинке. Мой новый тепловоз стоит
в самом конце на крайнем пути. Отбойники у него сняты, шлангов
в песочниц тоже не видно. «Ну и хорошо», – удовлетворенно думаю я. На участке они и не нужны. Отбойники на ТУ-4 низкие, что
само по себе создает массу неудобств. Во-первых, неудобно снимать
резиновые шланги песочниц, когда их надо вычистить от забившегося сырого песка, а когда уже лежит снег и температура минусовая,
этот песок имеет дурную и постоянную склонность смерзаться
в этих шлангах. К тому же, снежная пурга под колесами тепловоза,
возникающая во время движения, забивает эти шланги плотным
снегом, и их постоянно приходится скручивать и закручивать, чтобы освободить от снега и смерзшегося песка. Во-вторых, тепловоз,
рухнувший в уширение, что само по себе на усах случается не так уж
и редко, очень и очень неудобно ставить опять на рельсы, потому
что под отбойники рубки завести невозможно.
Открыв кабину, я швыряю сумку на сиденье и, надев рабочие
рукавицы, первым делом проверяю уровень масла в редукторах. Маслица во всех четырех маловато, и я, чертыхаясь, хлопаю дверцами,
ищу воронку и ведро с нигролом. Ведро оказывается почти пустым
и опять занимает свое штатное место у маховика двигателя. Масла
в баке тоже оказывается маловато, дизельного топлива полбака,
я залезаю в кабину. Тепловозы, один за другим, начинают заводить
двигатели, и едкий дым уже клубами висит под потолком. Я захлопываю дверь кабины, и рев тепловозов сразу исчезает.
– Ну что, заводимся? – спрашиваю я себя. – Заводимся.
Стартер нехотя прокручивает двигатель и замолкает. Я жду пару
минут и опять нажимаю тумблер стартера. То же самое. Мною начинает овладевать беспокойство, потому что времени с утра всегда
в обрез, а надо еще как-то завести двигатель и успеть заправиться.
Длинный толстый электрический кабель, имеющийся в каждом тепловозе на случай, если двигатель не заводится слабыми аккумуляторами и возникает необходимость «прикурить», я нахожу в бардачке.
Лихорадочно разматываю его, щуря глаза от едкого густого дыма
122

и усиленно кашляя. Передо мной возникает лицо молодого парня,
и он кричит мне:
– Что, опять не заводится?
– Глухо, как в танке,– кричу ему в ответ, и он куда-то исчезает.
Двери депо открыты, выпуская на улицу клубящуюся пелену
дыма, дыма в депо становится меньше, и я вижу этого паренька,
явно моего кондуктора, стоящего у «Тридцать седьмого» тепловоза
и отчаянно жестикулирующего руками. Затем он, махнув рукой,
спешит ко мне:
– Сейчас Толя Пуртов подъедет, даст прикурить.
Тепловозы один за другим выезжают из депо, и, наконец, синий
корпус «Тридцать седьмого», спешащего ко мне, возникает в широко
открытых дверях депо. Он подъезжает вплотную, и мой кондуктор
накидывает сцепки на крюки балансиров. Толя вылезает из кабины,
приветственно машет мне рукой, открывает дверцу капота и подсоединяет конец нашего кабеля к клемме стартера. Мой молодой
кондуктор привычно проделывает то же самое у нас и машет мне
рукой. Я давлю на тумблер стартера, и он сначала нехотя, а потом,
завывая подольше и подольше, раскручивает двигатель до нужных
девяносто оборотов в минуту, и наш движок наконец-то оживает.
Толя Пуртов исчезает в кабине своего тепловоза, а его тепловоз испаряется из депо. Я сматываю кабель, прячу его обратно в бардачок
и залезаю в кабину.
– Серега,– протягивает руку мой молодой кондуктор.
– Володя. Подождем немного, пусть водичка прогреется хотя бы
градусов до тридцати,– говорю ему,– а то боюсь, как бы не прихватило где-нибудь в трубе.
– На заправку поедем? – спрашивает меня Серега. Голос его
хрипловат, и я замечаю, что он слегка картавит.
– Надо успеть как-то.
– Успеем,– уверенно успокаивает он меня. И мы действительно
успеваем вовремя заправиться и ровно в семь часов утра «Тридцать
шестой» срывается с места и спешит на «Восьмой» километр.
– Я последнюю смену работаю,– усевшись удобно в кресло и попивая чаек из термоса, рассказывает Сергей,– через неделю в армию.
– Желание служить имеется?
– Нет, конечно,– весело отвечает он,– служить-то надо.
– Надо,– соглашаюсь я,– все через это проходят. Через бессонные
ночи, голодуху, мордобой и прочие армейские радости.
– А ты где служил?
123

– На флоте.
– Три года?
– Ну да.
– Не дай Боже! – истово крестится Серега.
– Проводы когда?
– В воскресенье. Всю получку матери отдал на это мероприятие.
Даже на танцы пришлось идти на трезвую голову.
– А что там делать на трезвую голову?
– С тоски сдохнешь!
– Вот это верно.
– Мы с Вовой Бурлиловым как-то завалились в клуб на трезвую
голову, но не долго там прыгали. Сходили домой, я взял свой охотничий финарь, Вова – кастет, и двинули в общагу за данью.
– Сезонников трясти?
– Их. Прошли две комнаты, насшибали червонец, купили самогонки у бабки, малость расслабились.
– Сезонники вас там не поколотили?
– Да нет, берем мы вполне по-божески, с каждого по рублю.
На посту «Восьмой» мы цепляем свой вагончик, и «Тридцать
шестой» уносится дальше в утреннюю морозную темень. Серега,
пристраивая промокшие рабочие рукавицы на горячем радиаторе,
служащем для обогрева кабины, негромко делится впечатлениями:
– В вагоне – бордель. Кто поет, кто жрет, а один безответственный товарищ весь тамбур в вагоне облевал. Я на этом участке уже
третий месяц подряд работаю, как получка – пьянка коромыслом
несколько дней.
– А почему третий месяц подряд, Серега?
– С Загоскиным поцапался.
На крутом спуске к поселку Лесной я слышу сзади лихой свист,
приглушенный ревом двигателя, и, обернувшись, вижу болтающуюся
на подножке вагона темную фигуру. Фигура отчаянно машет мне
рукой, и у низкой небольшой посадочной поселка я останавливаю
тепловоз. Из вагона вываливаются человек шесть работяг, двое обнявшись и пошатываясь, орут хриплыми голосами:
Север, север – полярные ночи
Север, север – мороз да пурга,
Кто не видел той Лойги проклятой,
Тот и горя еще не видал.

У того, что поменьше ростом и без шапки, ветер треплет седые
волосы, а по щекам его катятся крупные слезы:
124

Я по диким проселкам скитался,
Научился я там воровать,
А потом я на Лойгу подался,
Буду круглые бревна катать…

– Гулять остаются,– высунувшись в распахнутую дверь, комментирует происходящее Серега,– поехали, ну их на хер!
Я включаю первую ступень, и тепловоз с вагоном спешит дальше
на участок, длиной километров в пять. У будок, возникших за очередной крутой кривой, я останавливаюсь, и из вагона на утоптанный
снег спрыгивают всего несколько человек.
– И все? – оборачиваюсь я к Сереге.
– Пойду, узнаю.
Серега прыгает в снег и спешит к вагончику. Минут через пять он
влезает в кабину тепловоза веселый и довольный:
– Мастер – лыка не вяжет. Оператор челюстника и его помощник – в отключке. Остальные – упились и уже хватают друг друга
за грудки и рвут на груди рубахи.
– Что делать будем?
– Поедем до тупичка, перепустим вагон, а там видно будет.
На стрелке в тупичок мы разматываем стальной трос, я отъезжаю,
и Серега, переведя перья стрелочного перевода в тупик, машет мне
рукой:
– Давай!
Я натягиваю тепловозом трос, прицепленный к подножке вагона, и прикидываю взглядом – вагон должен остановиться, не дойдя
до порожняка, стоящего в тупике. Вот он, дернувшись, трогается
с места, нехотя набирает скорость, и Серега, стоявший на обочине,
вдруг поворачивается ко мне и что-то возбужденно кричит, показывая рукой в окна вагончика. Уже совсем рассвело, и я вижу за стеклами вагона мелькающие кулаки, перекошенные лица мечущиеся
между сиденьями фигуры мужиков – там кипит битва. Завороженный происходящим, я разгоняю вагон так, что он летит на порожняк,
не сбавляя скорости и с жутким грохотом врезается в него. В окнах
вагона опять мелькают руки, тела и ноги работяг, но уже летящих
в одну сторону, и я, что есть мочи, ору Сереге:
– Сматываемся!
Серега, моментально оценивший ситуацию, ногой вышибает накладку у одного пера. лихо выпинывает деревянный чурачок из-под
второго и швыряет скомканный трос в распахнутую дверь подъехавшего тепловоза, и мы летим обратно к будкам от греха подальше. Там
я останавливаю тепловоз и,вспомнив, что в редукторах колес масли125

ца довольно маловато, вешаю ведро с тягучим нигролом на крюк тепловоза, добавляю туда дизельного масла и пристраиваю под ведром
горящий факелок. Когда масло в ведре достаточно разогревается,
я разливаю его воронкой в редуктора и, перекурив, принимаюсь
за тормозные колодки. Когда тормоза приводятся в надлежащий
вид, я залезаю в кабину и сажусь обедать. Дверь близстоящей будки
открывается, и из пышущего жаром нутра вываливается Серега. Завидев меня, сидящего в кабине, влезает в кабину и плюхается на свое
уютное сиденье.
– Пообедал?
– Да.
– Я у мужиков сальца свежего поел. Вкуснотища!
В дверь кабины снаружи кто-то чуть слышно скребется, и я, открыв настежь окно, высовываю голову наружу.
У тепловоза стоит, качаясь, мастер участка и непослушными руками царапает дверь. Я распахиваю ее:
– Залезай, чайку попьем.
– Сегодня грузить не будем. Челюстник сломался,– сообщает
мастер заплетающимся языком сногсшибательную новость. Он резко
разворачивается и падает в снег.
– Пусть проветрится немного на холодке,– захлопывает дверь
кабины Серега.
В час дня в кабину опять царапается мастер участка:
– Поезжайте за вагоном, домой пора ехать.
Мы едем в тупик, Серега цепляет вагон и, открыв ногой тяжелую
железную тамбурную дверь, уходит в вагон. Возвращается оттуда
довольно быстро и опять улыбается во весь рот:
– Проснулись. Говорят, что все на месте.
– Ну, тогда едем.
У будок работяг я опять останавливаюсь и подаю длинный звуковой сигнал тифоном. Двери одной из них широко распахиваются,
и оттуда выползают один за другим оставшиеся работники леса.
Мастера, по причине не кончавшейся слабости ног, бережно поддерживают за руки двое из них. Они останавливают мастера у кабины
тепловоза:
– Сергеич, скажи им, что трактора уже все здесь, и мы тоже все
здесь.
Сергеич подымает поникшую голову и кивает ей в сторону тракторов, присыпанных ровным десятисантиметровым воскресным
слоем снега:
– Вон… Приехали все…
126

– Что, домой едем?
– Едем.
Серега, стоя поодаль и на всякий случай, оглядывая окрестности,
вдруг напряженно вытягивает шею и напряженно смотрит куда-то
за вагон.
– Что там, Серега?
Он в ответ призывно машет мне рукой, и я с подножки иду в его
сторону. Передо мной открывается панорама заснеженного уса,
невидимая мною за вагончиком. А по шпалам этого уса спешит,
то и дело, проваливаясь в снег, одинокая женская фигура. Она быстро приближается к нам, и я явственно слышу ее тяжелое дыхание,
прерываемое время от времени хриплым завыванием и приглушенными угрозами.
– Повариху оставили? – догадываюсь я, и челюсть моя отваливается.
– Так же два километра бежала за вагоном? – цепенеет Серега,
и глаза у него сходятся к носу.
Худая, но жилистая повариха мастерского участка Татьяна, два
километра неотлучно следовавшая по усу за убегающим вагончиком
и по этой причине невероятно уставшая, засыпанная снегом с ног
до головы и вконец осатаневшая, увидев перед собой виновника
ее невероятных страданий – Серегу, стоящего с широко открытым
ртом, бросается на него, как разъяренная львица:
– Глаза выцарапаю!
Серега ловко уклоняется от ее ногтей и кричит ей:
– Это мастер приказал!
– Где он?
– В вагоне!
Татьяна врывается в вагон и захлопывает за собой дверь.
– Поехали! – кричит мне Серега, глядя на вагончик, начавший
усиленно раскачиваться.
И опять наш тепловоз летит по усу, по восьмой ветке и по магистрали. На посадочной, глядя на часы, которые показывают пять часов
вечера, я спрашиваю Сергея:
– Что будем говорить диспетчеру?
– Мастер сказал: ехать. Вот он пусть и отдувается.
* * *
Уже под под вечер ко мне в гости забегает Миша Салопанов:
– Новости слышал?
– Какие новости?
127

– На Печерском нижнем складе водитель Маза погиб. Паренек
только год назад из армии пришел.
– Как?!
– Подъехал к площадке, скинул стяжки и стал стойку открывать.
А сверху березка тоненькая свалилась, и он упал. А когда мужики
подбежали, он уже и не дышал. Представляешь, комельком пополам
прямо в темечко.
– Царство ему небесное.
Увидев вкатившегося из комнаты маленького пушистого Боську,
Миша замирает, и глаза его наполняются восторгом?
– Что это?
– Боська.
– Ну, иди ко мне, Босой, дай я тебя поцелую.
Восторгу обоих нет предела. Они долго и радостно повизгивают,
целуются и фыркают:
– Ах ты какой масенький! А ты, какой хоесенький!
– Ав! Ав! Ф-р-ру!
– А вторую новость слышал?
–?
– У вас на УЖД ночью пилы покрали. Четыре штуки унесли.
–?
– Со склада возле диспетчерской. И никто ничего не слышал
и не видел. Вот так! Я сейчас за хлебом ходил и возле кабинета участкового встретил вашего мастера Палыча Прокшина. Представляешь,
стоит и рассказывает: утром приехал следователь из района и целый
день сидит в пивнушке и пьянствует с мужиками.
– Алкаш какой-нибудь приехал.
– Вот, вот! И Палыч говорит, что алкаша какого-то прислали. Так
он пришел к нашему Никитину жаловаться на него.
– Ну, уберут, конечно. Это же не дело.
Через два дня этот беспробудно пьянствующий в нашей пивной
следователь постучится в дверь участкового Анатолия Никитина,
и он, открыв дверь, увидит на крылечке четыре украденные пилы
и двух молодых парней – Серегу Алексеева и Володю Бурлилова.
Через два года, вернувшись из мест не столь отдаленных, Володя
Бурлилов отправится служить еще на два года в советский стройбат.
Потом он будет работать у нас на УЖД сначала кондуктором, потом
водителем МАЗа и тепловоза и окажется хорошим честным парнем.
На мой вопрос, на что же им, отправляющимся на военную службу через
неделю, понадобились эти чертовы пилы, он лишь разведет руками:
– А не на что. Бес попутал по пьяни.
128

Следующая моя рабочая смена опять в день, и я уже уверенно
и спокойно веду тепловоз с вагончиком по заснеженному усу. Опять
мы высаживаем лесных работяг, опять перепускаем вагон в тупик
,и я обращаюсь к моему новому кондуктору, тоже молодому пареньку,
Николаю:
– Ну что, Николка, едем за порожняком и будем начинать грузить?
– Едем.
Я еду к следующему тупику, на душе у меня тепло и спокойно,
и уверенность в своих силах только добавляет радости в душу, и мне
кажется, что все будет идти как надо.
Вдруг мой тепловоз резко проваливается вниз, а затем так же резко запрокидывается на бок, стенка кабины летит на меня. От удара
голова гудит, как колокол, и на полном автомате я бросаю ручку
тормозного крана вперед до упора:
– Приехали!
Мне не надо вылезать из кабины и разглядывать, что же там случилось с тепловозом – провалились в уширение, как пить дать. Лицо
Николки вытянуто от испуга, а глаза смотрят на меня с ужасом:
– Что это?!
– Пойдем посмотрим.
Мы спрыгиваем с подножки в утрамбованный снег, и я вижу под
ногами следы тракторных гусениц, картина сразу же проясняется –
в этом месте какой-то тракторок, спешащий по какому-то своему
неотложному делу, переехал рельсы. Шпалы на усах, как правило,
уже достаточно послужившие, и траки гусениц, упирающиеся в головку рельса во время движения, накренили этот рельс, и костыли
разошлись в стороны. То есть рельс просто болтался туда-сюда.
Я разглядываю заднюю каретку, провалившуюся в уширение, и мне
становится не по себе. Одна сторона стоит своими колесами, зарывшись в снег, а бандажи другой стоят только на половине головки
рельса. Я прохожу вперед и оглядываю первую каретку. Она стоит
на рельсах, но рельсы под ней тоже не внушают мне доверия, поскольку ширина колеи явно шире, и это хорошо видно даже на глаз.
Достаю из бардачка шаблон и кладу его на рельсы впереди тепловоза.
Так и есть – дорога здесь шире сантиметров на пять. Ну ладно, решаю
я, попробуем поднять тепловоз ходом вперед. Что получится, то и получится. Мы с Николаем сбрасываем с панелей «рубки» и мальчики
и заряжаем их под заднюю каретку. Ползать под тепловозом приходится на коленях, и, когда я вылезаю из-под тепловоза, мои ватные
штаны и рукавицы уже изрядно промокли. Я стряхиваю с них снег:
129

– Ну что, пробуем, Николка?
– Пробуем,– отвечает заснеженный Николка, и я залезаю в кабину. Открываю окно и, навострив уши, включаю первую ступень.
Тепловоз дергается и замирает. Я поддаю газку, и тепловоз делает
резкий рывок вперед.
– Ну, что? – кричу я кондуктору, стоящему рядом на корточках.
– Нормально!
Я поддаю еще газку, тепловоз опять дергается и опять замирает:
– Ну, что?
– Давай, давай!
Я еще даю, и тепловоз, уже, поднявшийся на рубке и почти выпрямившийся, рушится вниз. Сердце мое уходит в пятки – кажется,
дело, осложняется. Спрыгиваю в снег и, присев на корточки вижу
картину еще более грустную – задняя каретка полностью сошла
с рельсов и колеса ее зарылись в снег.
– Вторая нитка сыграла,– качаю я головой и закуриваю. Что же
делать? Время идет, погрузчик ждет порожняк уже, наверное, а мы
тут застряли и, похоже, что надолго.
– Знаешь, что,– обращаюсь к Николаю,– рубки ложим по колесам, а мальчики просто поставим на шпалы рядом с рельсами.
Одна надежда, что какая-нибудь из ниток сыграет обратно хоть
чуть-чуть. Мы опять ползаем под тепловозом в снегу, заряжаем
рубки, затем я опять, высунув голову в окно, отчаянно газую,
и опять и опять тепловоз рушится вниз. Так проходит часа два.
Замерзшие и вымокшие, мы залезаем в кабину и наливаем себе
по кружке горячего чаю. Я сжимаю горячую кружку окоченевшими руками и смотрю в окно. По рельсам к нам приближается знакомая фигура мастера участка Сергеича. Он подходит к тепловозу
и замирает. Затем обходит его кругом, качает головой и взбирается
в нашу теплую кабину.
– Приплыли?
– Да, вот сподобились.
– Пятьдесятпятка тут чья-то каталась, вот и подрасшила дорогу.
Узнаю кто – голову оторву. Сами-то поднимитесь?
– Не знаю,– я говорю, дуя в горячую кружку,– мороз, «рубки»
сползают с «мальчиков». Колеса затягивают их под себя. Две длинные под колесами. Остались две короткие и все.
– Трактор нужен,– решает Сергиеч после короткого раздумья,
я пойду, пригоню пятьдесятпятку.
Он покидает нашу теплую кабину и уходит обратно на участок. Примерно через час из леса выныривает трелевочный трактор
130

Т-55, и из его маленькой кабины выпрыгивает тракторист Вася
Неронов. Он, как всегда, весело улыбается и кричит мне:
– Куда будем поднимать?
– Вперед, конечно! – ору ему в ответ.
Вася быстро прохаживается вдоль тепловоза, качает головой
и ныряет в кабину трактора. Пятьдесятпятка, взревев двигателем
и выпустив в меня столб иссиня-черного дыма, резко разворачивается, и встает впереди тепловоза справа от рельсов. Мы с Николаем
тянем со щита тяжелый трелевочный трос, и я цепляю его на удавку
на шток за буферной тарелкой тепловоза. Словно из ниоткуда возникает фигуры Сергиеча и нескольких мужиков с лапами и дорожными
молотками в руках:
– Ну что, пробуем?! – бодро кричит Сергиеч.
– Пробуем.
– Давай, Васька!
Барабан лебедки тракторка начинает вращаться, медленно натягивая трос.
– Давай, Вася!
Вася Неронов поддает газку, и тепловоз мой рывком подается
вперед.
– Давай!
Тепловоз опять резко дергается вперед, кабина его выравнивается
и приподымается, и он, уже почти стоявщий на рельсах, вдруг резко
рушится на одну сторону, а затем также резко кренится в другую.
– Стой!
Я смотрю на свой тепловоз, и ноги мои начинают мелко-мелко дрожать: обе каретки его провалились в уширение, и он твердо и непоколебимо стоит на… шпалах. Вася Неронов, вылезший
из трактора, качает головой:
– Полная жопа!
Сергеич тоже качает головой:
– Без челюстника тут уже не обойтись. Поезжай-ка ты Василий
и скажи Коле Дмитриеву, чтобы он гнал сюда полный ходом.
– А ты что двигатель не глушишь? – спрашивает он меня, кивая
на мой беспомощный тепловоз.
– Аккумулятор старый, боюсь, не заведется.
– А что, от Т-4 прикурить не получится?
– Едва ли.
– Ну ладно,– Сергеич подзывает своих дорожных рабочих. Так
мужики. Стыки под тепловозом раскручиваем, костыли на обоих
звеньях выдираем. Вопросы!
131

– Все ясно, Сергеич.
– Тогда за работу.
Мужики Сергеича сноровисто раскручивают стыки, вырывают лапами костыли, а я в это время снимаю изогнутые тормозные тяги. Работать приходится, стоя на четвереньках, и я бросаю на снег под промерзшие колени старую рваную фуфайку,
обнаруженную мною в бардачке тепловоза. Ватные штаны мои
уже задубели, а теплые двойные рабочие рукавицы совершенно
не гнутся. Изогнутые и перекрученные тяги я швыряю в бардачок и, заслышав сзади лязг тракторных треков, оборачиваюсь.
Челюстной погрузчик, мощный и огромный, сделанный на базе
трактора Т-4, медленно и осторожно выезжает на путь и замирает.
Коля Дмитриев, плотный и крепкий мужчина, советуется с Сергеичем:
– Зад приподнять?
– Да. А сможешь?
– Запросто.
– Ну, тогда, действуй.
Челюстник осторожно подъезжает к тепловозу, и его мощные клыки упираются снизу в раму тепловоза. Сергеич, присев на корточки,
подает Коле Дмитриеву знак рукой. Тепловоз нехотя, короткими
рывками, начинает приподыматься. Когда гребни его колес оказываются выше головок рельсов, дорожные рабочие и мы с Николкой ломами и острыми концами лап склоняем рельсы до нужной
ширины и, где это возможно, с громким «Х-ху» загоняем костыли
в промороженные шпалы.
– Коля, опускай полегоньку!– машет рукой Сергеич, и задняя
каретка тепловоза встает на рельсы. Я с облегчением вздеваю и в изнеможении присаживаюсь на ледяной чурбачок. Достою сигареты
и угощаю ребят. Мы дымим, усталые и довольные, а в это время
челюстник также осторожно подъезжает к тепловозу спереди. Когда и передняя каретка тепловоза встает на рельсы я чуть не плачу
от счастья.
– Володя,– подходит ко мне Сергеич,– а сейчас по миллиметру
вперед. Только осторожно, прошу тебя. Рельсы держаться на соплях.
Понял?
– Понял, Сергеич.
Я залезаю в кабину тепловоза и тихонечко проезжаю вперед. Затем
вместе с дорожниками мы зашиваем некрепко рельсы, скручиваем
стыки и громко и весело подначиваем друг друга. Ну, все, работа закончена, я смотрю на часы – два часа дня. Мужики, пошвыряв свои
132

инструменты под щит пятьдесятпятки Васи Неронова, устраиваются
на его же щите:
– Погнали, Вася!
Трактора, один за другим, взревев двигателями, уносятся в лес, оставляя за собой облака снежной взвеси, а я выбиваю пальцы из подвесок и снимаю оставшиеся изогнутые и раскуроченные тормозные
тяги, а потом обхожу тепловоз и подвожу невеселый итог: на задней
каретке не осталось ни одной тормозной тяги, то есть она фактически не работает на торможение. Одна подвеска вырвана с мясом, оставшиеся торчат во все стороны, погнутые и перекрученные. На передней каретке тоже оторвана одна подвеска, а на две смотреть тоже
страшно. Чем мне остается тормозить? Двумя колодками на первой
колесной паре и двумя колодками на второй колесной паре. И все.
В кабине тепловоза я совершенно без сил валюсь в свое водительское кресло и долго и бессмысленно смотрю в окно. Затем, словно
очнувшись, передергиваю плечами и поворачиваюсь к Николке. Он
сидит в своем кресле неподвижно, вытянув ноги в насквозь промокших брюках, руки раскинуты – одна у окна, вторая лежит безвольно
на пульте. Фуфайка у него почти вся промокла и темнеет большими
влажными пятнами, голова откинута назад, а глаза неподвижно
смотрят в потолок.
– Едем за вагоном, Николка?
– Поехали.
Я трогаю тепловоз с места и закуриваю. На каждом стыке с большим зазором тепловоз вздрагивает, а мое сердце проваливается
в пятки.
– Николка,– говорю я кондуктору,– если тепловоз еще раз сегодня грохнется, мы под ним подохнем.
– Я туда больше не полезу,– еле шевелит губами Николка,–
я здесь в кабине лучше сдохну.
Когда «Тридцать шестой» наконец-то выныривает из темноты
ледяной тайги на надежные рельсы «Восьмой» ветки, я с большим
облегчением перевожу дух и снимаю трубку радиостанции:
– Диспетчер, ответь «Тридцать шестому».
– Слушаю, «Тридцать шестой», – слышу в ответ голос диспетчера
Люси Кондратьевой.
– Люся, на участке у нас сегодня не грузили.
– А что случилось-то? Челюстник опять сломался?
– Нет. Тепловоз провалился в уширение. Весь день поднимали
челюстником и трактором.
– Ого! Значит, в ночь не будете работать?
133

– И завтра днем тоже. Тепловоз на ремонт пойдет. Вся ходовая
изорвана в клочья.
– Ого! Везет же тебе, Югов.
В передатчике радиостанции слышится треск и какие-то отдельные звуки. Кто-то что-то говорит диспетчеру. Треск прекращается
и слышится крик Люси Кондратьевой:
– Сам дурак! Понял?
Опять слышится трест, а затем отчетливо слышимый жеребячий
гогот.
– Никитинский? – это уже голос старшего диспетчера Загоскина.
– Да… а… а…
– Когда придешь на станцию, зайди в диспетчерскую.
– Зачем?
– Если я правильно понял, у тебя опять появилось горячее желание поработать пару месяцев дорожным рабочим. Что молчишь?
У Пирата, разнесшего вдребезги в прошлую зиму вагон-столовую
на одном из мастерских участков и безжалостно разжалованного
в дорожные рабочие сроком на два месяца, желание это, видимо,
сразу пропадает, а заодно и слух, поэтому радиостанция снегочиста
на призывы старшего диспетчера Загоскина перестает отзываться.
А когда наш тепловоз минует пост «Лесной», я окончательно
успокаиваюсь, Николка мой тоже оживает, и всю дорогу до станции
мы, как ни в чем не бывало, будем оживленно болтать о своем житье-бытье, и завтрашнее мое первое знакомство с членами экипажа
«Тридцать шестого» тепловоза Лешей Ноздриным и Витей Лобановым будет казаться мне не таким уж и нелицеприятным. За весь этот
недлинный рабочий месяц мы с Витей успеем подружиться, и потом,
когда он уже не будет работать на УЖД, при встрече мы всегда будем
крепко и искренне жать друг другу руки, с удовольствием вспоминать
наш «Тридцать шестой».
* * *
Декабрь в нашем таежном поселке – это время предновогодних
хлопот. Всем без исключения хочется встретить Новый год за хорошим богатым столом, подарить подарки своим родным и близким,
конечно же, надеяться, что в следующем году все будет хорошо, а желания, загаданные за несколько секунд до боя кремлевских курантов,
обязательно сбудутся.
Женщины с неизменными сумками в руках снуют из магазина
в магазин в надежде успеть ухватить что-нибудь вкусненькое или
дефицитное.
134

– Петровна, ты куда так спешишь с раннего утра?
– Ой, здравствуй, Шура! Гляди-ка, не признала тебя.
– Богатой буду.
– Вчерась соседка моя, в ОРСе что работает, сказывала, что на Печере треску выбросят!
– Да ты что? Так ты туда?
– Оно, конечно.
– Ой, побегу у Нюрки денег займу, а то до получки еще целая
неделя. Ты займи на меня там очередь, ладно?
– Ладно.
Подружки разбегаются в разные стороны, похрустывая по снежку
валенками. А в это время в «Овощном» магазине уже столпотворение, лихорадочный блеск глаз и тревожные возгласы:
– Ну, что ты там, спишь за прилавком, что ли?!
– Ты поори у меня еще!
– Ты, боров, к нашей Любе не цепляйся! Любонька, а нам хватит
конфеток?
– Не знаю, есть вот еще два ящика и все.
– Ты что? Самая хитрая здесь?!
– Хватит вам орать! Не то счас магазин закрою!
– Вот так всегда: себе нахапали, а нам остатки!
И еще на Новый год мы все без исключения ждем гостей. Наших
родных, хороших знакомых и друзей, либо уехавших насовсем из нашего поселка и все-таки не забывающих нас, либо учащихся в больших и чистых городах. Дядя Павлик и тетя Агнюша ждут в этот раз
в гости свою дочь Валентину с подружкой Ниной Шиловой и Машу.
Мама моя ждет нашу Татьяну, которая учится в Москве вместе с Машей Ворониной.
Мой двоюродный брат Александр, с которым мы остановились
поболтать у калитки его дома, вдруг показывает пальцем в сторону
центральной улицы и изумленно восклицает:
– Надо же! Тетя Валя (моя мама) только что за молоком стояла
в магазинчике у посадочной, а уже летит со своей сумкой с Печеры!
Мама, со своей коричневой легендарной сумкой в руке, по мосточкам, расчищенным от снега, спешит домой. Сумка ее чем-то туго
набита, а глаза довольные-довольные.
– Тетя Валя, чем порадуешь?
Мама останавливается возле нас и возбужденно машет рукой:
– Бегала на Печеру, сказывали, что треска там будет.
– Ну и что?
135

– А ничего.
– А что в сумке-то тогда?
– Да сала купила Володе на работу с собой брать, да хлеба.
– Пива в железнодорожном магазине там не продают? Не видела?
– Железнодорожный не работает – обокрали.
– Опять?
– Да ну вас. Побегу я, в центральном что-то народ толкается, надо
туда сбегать посмотреть.
Александр, крайне удивленный новостью о краже, смотрит
на меня:
– Его же летом обчистили. И опять?
Я, заметив, что мой маленький Боська умудрился свалиться в заснеженную канаву с мостков, чертыхаясь, лезу за ним в снег.
Достаю оттуда пищащего, заснеженного и дрожащего любимца и,
расстегнув теплую фуфайку, прячу его за пазуху. Он умиротворенно
затихает, и лишь коричневый кончик носа с заиндевевшими усами
торчит наружу.
– Нет, Володь, ты представляешь, они же на окна повесили решетки, поставили железные двери, и опять – на тебе, – не унимается
Александр.
С центральной улицы на нашу Первомайскую с ревом сворачивает голубой «ИЖ» с коляской и стремительно несется в нашу
сторону. Мы на всякий случай отходим в сторону – мало ли дураков
у нас ездит. ИЖ резко тормозит, и из закутанного шарфом лица летит
знакомый бас Валентина Сасова:
– Здорово родня!
– О, Валик, привет!
– Как сами?
– Слава Богу.
– Новость слышали?
– Это ты про железнодорожный магазин? – подходим мы к Валентину.
– Ну, да. Ночью разобрали кирпичную трубу и вынесли всю водку
и колбасу.
– Трубу?! – мы изумленно открываем рты.
–Трубу, – хохочет Валентин и, врубив скорость, уносится на своем
ИЖаке дальше.
Я с Боськой, задремавшем в тепле, иду домой. Мама сидит
на кухне у окна и в который раз перечитывает письмо от Татьяны.
Пишет Татьяна не часто, а мама ждет от нее писем каждый день.
136

И я зачастую вижу, как она, разобрав очередную толстую пачку газет
и журналов, откладывает их в сторону и чуть слышно вздыхает.
Боська, оказавшись в родном доме, шустренько трусит к печи,
где Лева задумчиво ест картошку из своей огромной миски. Мокрый
Боськин нос довольно бесцеремонно влезает в посудину прямо под
носом у Левы, и сразу же раздается жадное чавканье. Лева, обалдевший от подобной наглости, удивленно смотрит на чавкающего щенка, совсем еще молокососа, и хватает Боську за ухо зубами. Раздается
визг и писк, но он не возымеет на Леву никакого действия, и он все
также держит зубами ухо наглеца еще с полминуты. Наконец проученный молодой, тихонько поскуливая, садится у Левы за спиной
и терпеливо ждет своей очереди.
Я подхожу к окну и задумчиво смотрю на воробьев, облепивших
кормушку, подвешенную на тополе под окном. Они дружно работают клювами, выстроившись кругом вокруг горки пшена, только,
что насыпанного мамой. На кусочках сала, висящих на веревочках,
крутятся две синички. Завтра мне с утра опять на работу и опять
на новый тепловоз – ТУ-4 № 35.
* * *
– Поехали,– Григорий Михайлович Купчук залезает в кабину тепловоза и швыряет путевой лист на пульт. «Тридцать пятый» срывается
с места и, нехотя простучав по стрелочным переводам, летит по магистрали к «Восьмому». Михалыч, устраиваясь в кресле кондуктора,
выдает с тяжелым вздохом:
– Уф-ф.
– Михалыч, что так вздыхаешь? – осторожно интересуюсь я.
В кабине еще довольно прохладно, поскольку водяная печка, или
попросту обыкновенный мазовский радиатор, обогреваемый водой
системы охлаждения двигателя тепловоза, еще только чуть-чуть теплый. Из дверей чувствуется довольно ощутимый сквознячок. Я наливаю себе из термоса горячего чая и опять спрашиваю Михалыча:
– Михалыч, чайку налить?
– О! – оживает Михалыч.– Плесни мне маленько.
Мы пьем горячий чай, я смотрю вперед, на заснеженную УЖД,
рельсы которой совершенно не виды под мягким пухлым снегом,
и качаю головой:
– Как там работать будем? Наверно, на «Перевалке» все тупики
снегом замело?
Михалыч по-прежнему помалкивает, прихлебывая чаек. «Тридцать пятый» в этот предновогодний месяц работает на «Перевалке»
137

на подтаскивании сцепов, и меня это радует. «Перевалка» – это большая расчищенная от леса площадка, которую разрезают два длинных
тупика узкоколейки. Зимой сулонгские, айгинские и вощарские
МАЗы по зимнику везут из своих далеких участков лес и здесь они
выгружаются. Два мощных погрузчика перегружают этот лес уже
на сцепы, и наши магистральные ТУ-7 ведут с «Перевалки» их уже
на станцию. А два тепловоза ТУ-4, один из которых и наш «Тридцать
пятый», работают с погрузчиками или на подтаскивании. Работа эта
только днем и никаких тебе усов, нескончаемой дневной нервотрепки и бессонных ночей. Красота! И по этой по самой причине
настроение у меня превосходное.
– Вчерась кабанчика резали,– выводит меня из задумчивости
негромкий голос Михалыча.
– Ого! Теперь всю зиму будете кушать свежую свининку.
Накануне я заходил в гости к Вите Григорьеву, тоже работающему на «Тридцать пятом», рассказать о своем новом назначении
и расспросил о тепловозе, работе на «Перевале» и, конечно же,
о Михалыче.
– Ты не смотри, что Михалыч с виду простенький и нелюдимый.
Мужик он хороший,– сказал мне Виктор, – а то, что из него иной
раз слова не вытянешь,– привыкнешь.
«Перевалка» встречает нас такими же заметенными снегом стрелочными переводами, засыпанным снегом порожняком, стоящим на объездном пути. Глянув на это белое безмолвие, Михалыч быстро решает:
– Поедем, свой тупик промнем колесами, а потом уж и порожняк возьмем. Он, чертыхаясь, чистит от снега стрелочный перевод,
и «Тридцать пятый» осторожно ползет по тупику.
– Вот так, правильно, Володя,– одобряет мои действия Михалыч,
– тут могут под снегом и хлысты валяться, и чурки.
По обеим сторонам нашего тупичка лежат занесенные снегом
штабеля леса. Их немного. Вдали дымит слабым дымком краснокоричневая бочка водогрейки. Рядом с ней стоят два челюстных
погрузчика и трелевочник Т-55. Чуть дальше будка голубоватого
цвета. На крыше слои снега сантиметров двадцать, а из железной
печной трубы валит плотный черный дым.
– Приехали уже,– кивает головой в сторону будки Михалыч,–
снегу много, так что для начала возьмем сцепов шесть. Поехали
за порожняком.
Мы выезжаем из своего тупика, и Михалыч, покрякивая и постанывая, опять чистит голиком стрелочный перевод. На объездном
пути, вмещающем в себя восемнадцать сцепов, заснеженные стойки
138

белеют аж до входной стрелки. Погремев сцепками, Михалыч залезает в сугроб, отступив в сторону, и яростно машет рукой:
– Давай!
Я включаю первую ступень, тепловоз рвется вперед. Колеса его
начинают бешено буксовать на месте.
– Стой! – кричит Михалыч. – Сдай назад, сколько можно!
Я перекидываю реверс, «Тридцать пятый» отчаянно сдает назад
и опять буксует на месте.
– Вперед! – ревет Михалыч.
Попытка сорвать с места весь состав, основательно заметенный
снегом, ни к чему не приводит, и Михалыч безнадежно машет рукой:
– Хорош! Не то все буфера поотрываем, к едрене фене.
Он успешно форсирует снежную преграду между путями и неспешно топает вдоль порожняка. Отсчитав нужное количество сцепов,
Михалыч опять лезет в снежный сугроб. Повозившись у сцепок,
влезает на раму сцепа и, обхватив стойку одной рукой, дает мне отмашку – «вперед». Наконец порожняк, позвякивая покачивающими
стойками, вползает в тупик, и Михалыч, махнув рукой, спрыгивает
со сцепа и идет к челюстному погрузчику, лениво разминающему свои
замерзшие рога. Он о чем-то беседует с трактористом, машет руками и,
завершив круг почета, возвращается в тепловоз. Промокшие рукавицы
летят на радиатор отопления, шапка – на пульт, а Михалыч – в свое
кресло.
– Уф-ф, устал как собака.
– Ну что новенького в Сулонге?
– А что там новенького? Ни хера.
Справа слышится свисток тепловоза, и мы оба поворачиваем
голову. В свой тупичок «Тридцать седьмой» тепловоз гонит втолкача
порожняк. Толя Пуртов, одетый в теплую большую фуфаечку, валенки с галошами, телепается на первом сцепе и приветственно машет
нам рукой. Из кабины торчит голова Валеры Смирнова. Он что-то
кричит нам, но слов его разобрать невозможно.
– Что он там орет? – смотрит, прищурившись, в сторону «Тридцать седьмого» Михалыч.
– Я сбегаю узнаю, Михалыч?
– Сбегай, Володя. Только чтоб одна нога здесь, другая там.
Я, радуясь возможности размяться, накидываю на плечи фуфайку,
на голову шапку и спешу к «Тридцать седьмому». Валера Смирнов,
улыбающийся, потирает руки:
– Сейчас Толя придет. Расскажет тебе захватывающую повесть
о Вите Меньшикове.
139

В кабину вваливается фыркающий Толя Пуртов:
– Здорово, Вовчик!
– Здравствуйте, Анатолий. А что случилось с нашим другом Витей
Меньшиковым?
– С Витей-то? – Толя веселеет и, взяв в руки голичек, начинает
у открытой двери кабины обметать валенки.
– Поехал Витя в субботу в ночь на «Вологодский» ус за грузом.
Зайчика увидел и захотел отведать зайчатины. Ружье у него с собой
было, и он решил перекинуть реверс и догнать этого зайца, который
вперед его носом прошмыгнул. А реверс попал в «нейтралку», и пришлось заглушить тепловоз. Заяц, естественно, убежал в это время,
а тепловоз заводиться не захотел, аккумуляторы-то слабые.
– Ну, а что дальше?
– А дальше,– вступает в разговор Валера Смирнов, нужно было
пары аккумуляторов, соединенных последовательно, переставить
местами.
Я удивленно открываю рот:
– Зачем, Валера?
– А затем, Володя, что первая пара аккумуляторов вырабатывается всегда больше, и стартер при заводке двигателя, сосет электроэнергию из них в первую очередь. До какого количества оборотов
должен раскрутить стартер движок, чтобы тот завелся?
– Девяносто оборотов в минуту.
– Правильно, молодежь. Толя, продолжай свою захватывающую
историю про Витю.
– А на чем я остановился-то? – морщит лоб Толя.
– Ну, Толя! Витя видит зайца, хватает ружье одной рукой, второй
перекидывает реверс, попадает в «нейтралку», а зайчик уже того,–
веселится Валера.
– Ну вот, Вовчик,– Толя взбирается на пульт, удобно устраивается
на нем, по-хозяйски берет в руки Валерину кружку с дымящимся
горячим чаем…
– Толя!
– Морозец был градусов двадцать, и стали они замерзать. Ну,
ты представь, ночь, темень, кругом лес, а до «Лесного» километров
десять. Пытались по радиостанции докричаться до диспетчера –
бесполезно. И набрали они, Вовчик, в ведро солярки, покидали
туда ветоши и развели в кабине костер. Так и просидели всю ночь.
Утром диспетчер отправила подменный тепловоз их искать. Веня
Рогачев рассказывал, когда подъехал к ним и увидел их черные
рожи – испугался до полусмерти. А потом хохотал до станции. Ка140

бина у них прокоптилась так, что стала вся черной. Сегодня Витя
ее драит в депо.
– Я бы, конечно, так не сделал,– тяну удивленно я.
– Ой, Володя, не зарекайся, – предостерегает меня Валера,– я уже
в таких переделках побывал за время работы на УЖД, что никогда
не знаешь, что тебя ждет, и поэтому все предвидеть в нашей работе
никогда невозможно. Твой напарник Витя Григорьев в прошлую зиму
тоже в лесу ночевал.
– А что случилось у них?
– Да то же самое. Двигатель сдох, ночь, мороз. Хорошо, неподалеку
лежал за габаритом груженый сцеп. Так они его подожгли с вершинок
и грелись, пока за ними не пришел тепловоз. Идти-то ночью по усу
не каждому хочется. Можно ведь и на волков нарваться. А в подобной
ситуации неизвестно, кто как себя поведет. Человек может со страху
просто рвануть в противоположную сторону, то есть в лес. Ты понял?
– Угу.
Валера Смирнов и Толя Пуртов – охотники со стажем, и опыта им
не занимать, и к советам их, конечно, стоит прислушаться.
Михалычу я пересказываю новости и, он что-то бубнит себе под
нос, и я вижу, как челюстной погрузчик подъезжает к штабелю,
с маху хватает пачку леса, поднимает ее над кабиной и едет к сцепам.
Помощник, молодой паренек, одетый в добротный зимний костюм работника леса дает мне отмашку – «назад». Я подгоняю сцеп
до нужного ему места и опять по его отмашке резко останавливаю
состав. Работа началась. К обеду мы успеваем нагрузить по десять
сцепов, магистральные ТУ-7 берут по восемь сцепов и один за другим уходят в сторону Лойги. В обеденный перерыв мы с Михалычем
ползаем вокруг тепловоза, подтягиваем тормоза, переворачиваем
износившиеся снизу тормозные колодки. А после обеда, нагрузив
еще по десять сцепов резервов, спешим домой.
– Заправляться будем, Михалыч?
– А то.
– Завтра у тебя выходной?
– Слава Богу.
– Что будешь делать?
– О, друг мой ситный! Сало посолить, дрова идти катать, пилить,
колоть, снег чистить. И так всю жизнь – пока не стюжишься.
* * *
Тридцатого декабря приезжает наша Татьяна. Она влетает в дом,
тискает заспанных котов, восторженно целует маленького Боську,
141

и тот, явно обрадованный подобным вниманием, не отходит от Татьяны ни на шаг. Я смотрю на нее и не верю, что эта красавица – моя
родная сестра. Мама пытается накормить ее горячим обедом, но Татьяна, видимо, отвыкшая от домашней пищи, пьет чаек с бутербродами и восторженно повествует маме о своей столичной жизни.
– Вов, попробуй колбаски,– оборачивается Татьяна ко мне.
– Да не хочется сейчас,– небрежно отвечаю я, как будто колбаса
у нас в доме не переводится. Боська, учуяв очень вкусный незнакомый запах, крутится, как юла, у кухонного стола и пищит все громче и громче. Татьяна отрезает ножом маленький кусочек колбасы
и угощает своего нового друга. Боська сметает его не жуя, и опять
начинает пищать. В это время на кухню неспешно входит Лева,
видимо, привлеченный запахом колбасы. Боська сразу же замолкает, ретируется под стул и там затихает. Лева садится у своей пустой
миски и молча смотрит на Татьяну.
– Ой, Лева, какой ты круглый стал,– смеется Татьяна,– на, маленький, колбаски покушай. Бося, Бося ты где? На вот, возьми еще
кусочек.
Мама, счастливая и сияющая, не сводит глаз с дочери.
– Мам, а как вы тут живете?
– Хорошо живем. Что нам еще надо?
– Вов, ты где сейчас работаешь?
– Машинистом тепловоза.
– Ну, я знаю, что машинистом. А что возишь сейчас?
– Лес, что же еще?
На крыльце слышится дробный топот, распахивается дверь и в клубах морозного воздуха на пороге возникает Маша Воронина:
– Здравствуйте!
– О, Марья! Здравствуй, здравствуй!
– Тетя Валя, сколько лет, сколько зим?
– Ой, Машенька! Какая ты стала красавица.
Маша крутится на одной ножке, демонстрируя новую белую
шубку:
– Ну, как?
– Нет слов!
– То-то и оно, что слов нет.
– Садись, Маша, попей чайку с нами,– приглашает гостью за стол
мама.
– Мама, нам надо бежать,– вскакивает со стула Татьяна и надевает точно такую же белую шубку.
– Пока, Вовка.
142

– Пока, снегурочки.
Двери за ними закрываются, и в доме наступает тишина.
– Вот так всегда,– разводит руками мама,– приехали и поскакали
по подружкам.
На крыльце опять слышится топот, и на пороге на этот раз я вижу
улыбающуюся Валю Воронину.
– Югов, привет! – с маху гаркает она. Валентина одна из моих
шестерых двоюродных сестер–крепкая, красивая и самая отчаянная.
– Валентина! А ты откуда взялась?
– С луны свалилась. Ой, тетя Валя, здравствуй.
Валентина скидывает с плеч теплую куртку и по-хозяйски проходит в комнату. Коты, вальяжно расположившиеся на диване, в спешном порядке покидают его.
– Давно бы так,– одобряет их действия Валентина и усаживается
на диван:
– Тетя Валя, тебя мама в гости зачем-то зовет.
– Да только что от нее,– удивляется мама.
– Ой, не знаю тетя Валя. Мне сказали– я сказала.
Мама надевает свою любимую фуфаечку и уходит.
– Югов, дай сигарету,– шипит Валентина, как только за мамой
закрывается дверь. То, что она курит, знаю только, наверное, один
я, и эта наша маленькая тайна нас радует, бодрит и сближает. Валентина с наслаждением закуривает сигарету и выпускает к потолку
струю дыма:
– Представляешь, в родном доме и покурить нельзя,– хохочет
Валентина.
– Так ты когда приехала?
– Югов, я приехала полчаса назад,– чеканит по слогам Валентина. – А ты об этом еще ничего не знаешь.
– Виноват, мадам.
– Прощаю.
– А Шилова приехала?
– Приехала твоя Шилова, но навестить вас пока не в состоянии.
– Почему?
– По кочану. Ты где собираешься Новый год встречать?
– Без понятия.
– Очень хорошо. Значит, придешь к нам. С тебя водка, вино
и шампанское.
– Сколько брать?
– Чем больше, тем лучше.
143

Валентина тушит окурок в пепельнице и встает.
– Ну, я пошла.
Я одеваюсь, беру деньги, сумку и выхожу на улицу. Морозец всего
градусов двадцать, и я с удовольствием вдыхаю свежий морозный воздух. По дороге улепетывает на своих коротких ногах Тунеядец от двух
здоровенных кобелей. Завидев меня, он резко сворачивает и тормозит
у моих ног – как-никак родственник и, значит, защита. Первого нападающего мы встречаем плечом к плечу – каблуком тяжелого ботинка
сбиваю его с ног, а в его загривок вгрызается враз осмелевший родственник. Второй кобель, видя нашу непоколебимую стойкость, атаковать
не решается и заливается в злобном лае на безопасном расстоянии.
А мы в это время доводим его друга до нужной кондиции, и он, получив
увесистого прощального пенделя, с воем спешит прочь.
– Ну что, получили гады? – кричу я ему вслед, тяжело дыша.
– Гав, гав, гав!– победно хрипит Тунеядец, но преследовать убегающего врага все же не решается.
В «винно-водочном» магазине на Железнодорожной улице очередь, и я, протолкавшись в ней около часа, покупаю шесть бутылок
водки, две бутылки вина и обязательную бутылку шампанского.
Дома выгружаю все это в кухонный стол.
– Елку-то будешь ставить?– спрашивает меня мама, вернувшаяся
из гостей.
– Ах, да, из головы совсем вылетело,– спохватываюсь я.
Маленькая пушистая елочка, срубленная вчера на «Перевалке»,
стоит не дождется меня в нашем дровеннике. Я приношу ее домой
и устанавливаю на столе в комнате. Коты, почуяв свежий еловый дух,
взбираются на стол и сидят возле нее, вбирая в себя аромат тайги.
Мама приносит из кладовки ящичек с игрушками и ставит на стол.
Я развешиваю наши старые, тщательно хранимые мамой игрушки,
и елочка приобретает праздничный вид. Входная дверь распахивается, и я вижу входящего в дом Колю Балина.
– Здорово, дружище! – орет он с порога и с треском захлопывает
дверь.
– Да, что ты так дверью-то молотишь?– возмущается мама.–
Оторвешь ведь!
– Тетя Валя! Здравствуйте! Не обижайтесь на меня.
– Здравствуй, Коля, проходи в комнату.
– О, дружище, уже елку поставил? Я с работы еду, вот решил тебя
навестить. Как поживаешь?
Коля подходит к елке, поворачивается ко мне спиной, и я вижу
на его новенькой черной фуфайке следы тракторных гусениц.
144

– Коля, ты что, под трактор попал? – ужасаюсь я.
– Под какой трактор? – удивляется не меньше меня Николай и,
видя мой взгляд, устремленный на его спину, смеется:
– Да, нет. Это мы вчера на Т-4 ездили с участка в Шевелевку
за водкой. Трактор по дороге завяз, и мы кидали ему под гусеницы
кто что, а я по пьяни бросил свою новую фуфайку.
– По стопочке? – предлагаю я.
– Не откажусь,– потирает руки Николай.
Мы проходим на кухню, и я достаю из стола бутылку водки.
– Ну, будем здоровы.
– Давай, дружище, за тех, кто в море – на вахте и на суше –
на гауптвахте.
– О, любимый тост Сережи Николаева.
– Где-то в Сулонге работает.
Проводив Колю, я решаю все-таки навестить Шилову и, одевшись, выхожу на улицу. Уже стемнело, небо чистое и черное, яркие
и крупные звезды подмигивают мне, а полная луна светит необычайно ярко. Поселок, укутанный белым снегом, виден, словно на улице
день-деньской. Невольно вспоминается любимая присказка Коли
Соколова, с которым учились в речном училище:
На небе звезды понатыканы
А в углу месяц пришпандырился…
У раскрытого окна
Сидит Машенька одна.
Вдруг подходит к ней Вантё
С георгином на бортё,
С заплатою на портё
И с соплей на воротё:
Не хотиться ль вам пройтиться
Там где мельница вертится,
Пиликтричество горит,
Радиола говорит?
Ну а если не хотиться…

Дядя Павлик, тетя Агнюша и Александр сидят на диване в ряд
и смотрят телевизор. На стук двери они дружно поворачивают головы:
– О, явился не запылился,– приветствует меня дядя Павлик,–
иди новости смотреть.
– Гости гуляют?
– Да нет,– откликается Александр. – Шилова лежит в маленькой
комнате.
– Заболела?
145

– Да,– смеется он и почему-то весело подмигивает мне.
В свое время Валентина, учась где-то под Вологдой, приехала
на праздники домой и привезла с собой подружку, Нину Шилову,
небольшого роста, носатенькую и с изумительной фигуркой. Когда
я впервые увидел ее, обомлел. Нина одарила меня нежным и восхищенным взглядом, и я понял – погиб. Весь вечер мы не отходили
друг от друга, а потом, как водится пошли на танцы. На танцах
в нашем клубе среди многочисленных пар танцующих, я на какоето время потерял ее из виду, а вот увидел уже с новым кавалером,
от которого она не отрывала своих нежных и восхищенных глаз.
После танцев Шилова, виновато потупив свои чистые, невинные
глазки, клялась мне в любви и верности, но на следующий день
все повторилось. Самое интересное, что я на нее даже не обиделся,
поскольку понял, что она, молодая, красивая и веселая, и хочет нравиться всем парням без исключения, и это каждый раз приводит ее
в неописуемый восторг:
– Как он на меня смотрел! – закатывала восхищенно глаза Шилова, вернувшись с очередного свидания с очередным кавалером.
– И замуж звал?
– Звал,– стонала Шилова.
– Пойдешь?
– Что я, дура что ли?!
Валентина всегда посмеивалась над очередным увлечением своей
подружки, поскольку знала, что завтра Шилова уже забудет своего
любимого.
– Вовочка, здравствуй,– шепчет слабым голосом она, когда я возникаю у ее постели.
– Здравствуй, Шилова,– бодро отвечаю я.
– Хоть ты-то меня пожалей,– закатывает глазки больная и по ее
бледной щеке скатывается слеза.
– Что с тобой, Нинуля?
– У меня понос.
После этих трагических слов Шилова закрывает глаза, и с ее
нежных губ слетает прощальный вздох.
В комнату врывается Валентина, и куртка с ее плеч летит
на стул:
– Так, Югов, ты купил?
– Купил.
– Сколько?
Я восторженно развожу руки в стороны.
– Ого!
146

– Да я…
– Так ты уже приступил к дегустации?
– Друг Коля Балин заходил в гости…
– Югов, я тебя убью!
– Виноват, мадам.
– Прощаю.
– Так,– Валентина задом рушится на кровать умирающей, отчего
та сразу оживает:
– О-о-о! Ноженьки мои…
– …Мы с утра делаем оливье, винегрет и селедку под шубой. Есть
грузди соленые, огурчики, капустка. Хватит?
– За глаза.
Хлопает входная дверь, и я слышу голос тети Агнюши:
– Павлик, куда это вы ходили с Сашкой?
– Курили на воздухе. Дома ж не продохнуть,– слышится сердитый голос дяди Павлика. В комнату к нам влетает Александр.
В руке у него краюха черного хлеба, видимо попутно прихваченная
со стола на кухне. Он вкусно нюхает хлеб и, откусив кусочек, начинает усиленно жевать. Глаза у него при этом блаженно закатываются
к потолку.
– Как мне вас жаль,– вздыхает Валентина, глядя на своего жующего брата.
– Уху, чав, чав, о-о,– слышится в ответ.
– На улице, небось, снежком закусывали? – ехидничает Валентина.
– Тихо ты! Мать услышит,– шипит Александр и, приложив ладонь
к волосатой груди, прислушивается к себе, закрыв глаза:
– Прошла родимая.
– Что нового на родном Нижнем складе? – спрашиваю у него.
– Пашем, как папа Карло. План сделали на сто сорок процентов.
– Ого! Пачку дров не накатаешь?
– У нас очередь, сам понимаешь. Только через месяц.
– Долго.
– Ну как знаешь. Я себе пока только одну пачку накатал, после
Нового года привезу. А вторую буду катать в середине января.
– Югов, пойдем, пройдемся до клуба на сон грядущий,– неожиданно предлагает Валентина.
– Пошли.
Мы выходим с Валентиной на улицу, по широкой расчищенной
от снега Первомайской улице идем в сторону Центральной. Немногие окна светятся теплым желтым светом, то тут, то там перебрехи147

ваются дворняги, дрожит земля от стремительно грохочущего мимо
поселка тяжелого товарного поезда, а когда эти звуки стихают, наступает ночная волнующая сердце тишина.
– Хорошо тут у нас,– удовлетворенно вздыхаю я.
– Ой, не скажи – с тоски сдохнешь.
– Отвыкла уже от родины,– поворачиваюсь к Валентине.
– А что тут у вас? Вот пройдут праздники, и опять работа, работа
да пьянка.
– В Вологде лучше?
– Веселее. И зачем ты сюда вернулся?
– Сам не знаю. Так получилось.
– А может, ты, Югов, и правильно сделал,– задумчиво тянет
Валентина,– вон тетя Валя как ожила. Домой все купил, с дровами
она теперь горя не знает. Может, оно и правильно. Жениться тебе
не пора?
– Не знаю.
Навстречу нам изредка попадаются молодые парочки, спешащие
куда-то.
– Гуляет молодежь,– провожает их взглядом Валентина. Возле
клуба на просторной ярко освещенной площадке мы видим барахтающиеся в снегу две темные фигуры. До нас доносятся хриплые
крики и хлесткие матюки.
– Дерутся, что ли?– таращит на них свои зеленые глаза Валентина. Мы подходим ближе и по голосам сражающихся я узнаю Витютунеядца и его супругу – Нинку-тунеядку.
Лет десять назад в наш поселок прибыли на проживание несколько семей, высланных из Ленинграда за беспробудное пьянство, чтобы
они своим аморальным поведением не мозолили глаза каменному
вождю. У нас их всех устроили на работу, дали жилье, но пили с получки они по-черному. И пьянки эти нередко сопровождались либо
громким весельем, либо кровавыми драками, и мы, мальчишки,
живущие неподалеку, нередко бежали посмотреть на их побоища. Высланных в поселке прозвали «тунеядцами», и с тех пор так и пошло:
– Витя-тунеядец вчера Нинку-тунеядку так гваздал, так гваздал.
– Слышал новость?
– Гена-тунеядец на спор за бутылку заварил консервную банку
электросваркой?
Их и ругали за глаза, и жалели, но все жители поселка вскоре сошлись в едином мнении – люди они не пакостные и беззлобные.
– Югов, кто это? – тревожно спрашивает меня Валентина.
– Тунеядцы. Обычное дело.
148

Из-за клуба выныривает молодой длинноволосый парень без
шапки и в расстегнутой настежь куртке. Он с маху хватает Витютунеядца за шиворот и отшвыривает в сторону:
– Обарзел, мужик! Женщину же бьешь…
Женщина, освободившаяся от своего мучителя-мужа, проворно
вскакивает на ноги, обеими руками вцепляется парню в его длинные
волосы сзади, и они рушатся в снег:
– Ты что, сука, сдурела?! – вопит парень, барахтаясь с ней в снегу
и безуспешно пытаясь освободиться от мертвой хватки. Мучительмуж вскакивает на ноги и спешит на помощь своей благоверной.
– Убью, падла! – бьет он валенком парню в лицо. Я засовываю
четыре пальца в рот, и пронзительный свист обрушивается на головы
сражающихся. Нинка-тунеядка первой покидает место боя и споро
улепетывает за клуб. Через мгновение за ней срывается Витя-тунеядец. Мы подходим к пареньку, отряхивающемуся от снега и отчаянно
матерящемуся:
– Вот суки! Вот суки!
– Цел? – я рассматриваю лицо паренька – на левой щеке широкие
длинные кровоточащие царапины, а правый глаз залит кровью:
– В глаз попал?
– Да. Вот твари-то. Кто это?
– Тунеядцы.
– Тьфу! Знал бы, близко не подошел.
Завтра к утру глаз парня заплывет огромным свежим фингалом,
а на щеке образуются широкие длинные коросты. Но это только
полдела. Следующие полдела – парню с пеной у рта придется доказывать, что именно эта невероятная история произошла с ним,
а не какая то-то другая, поскольку люди всегда охотнее верят в плохое. Валентина жмется ко мне:
– Пошли-ка, Югов, домой. Не то и нас кто-нибудь побьет.
* * *
Тридцать первого декабря я просыпаюсь рано, и ощущение предстоящей встречи Нового года наполняет душу чистой и светлой
радостью. Мама на кухне чистит картошку, сидя у окошечка, а у ее
ног сидя дремлет Боська.
– Володя, сходи с Боськой погуляй, погода-то какая, смотри.
Я смотрю в окно – утреннее солнце залило своим мягким негреющим светом наш маленький огородик, а воробьи, облетевшие ветви
черемухи, щебечут без устали.
– Мам, ты птиц кормила?
149

– Все уже съели.
– Снегу ночью не было?
– Нет.
– Татьяна-то когда прибыла?
– Утресь уже.
Мама наша родом из деревни и в ее лексиконе немало слов
забытых и ныне не употребляемых: лужа – лыва, погреб – говбец,
утром – утресь. И месяцы она называет, упрямо игнорируя Григорианский календарь, как и тысячу лет назад – жовтень, вересень…
Я беру с пышущей жаром плиты эмалированный чайник и наливаю
себе чашку чая. Боська, заметно подросший за полтора месяца,
поглядывая на меня своими карими глазами, нетерпеливо поскуливает. Горячий чаек придает мне бодрости, и мозги мои заметно
проясняются.
– Мам, а кто в деревне до революции был беднотой?
– Пьяницы да лодыри.
– Ну вот закончились летние работы, что люди делали-то?
– Как что? Мужики кто в город подавались на заработки, кто
валенки валял, кто корзины плел, кто лапти, дрова заготавливали,
сено возили…
– А женщины?
– Пряли, вязали, дом вели.
– Как же вы ягоды-то заготавливали, если сахару не было?
– Сушили ягоды.
Я надеваю валенки, фуфайку и шапку, и мы с Боськой идем гулять. Лужи он дома больше не делает и терпеливо ждет, когда же его
выведут во двор для необходимых собачьих дел.
Часов в восемь вечера мы уже собираемся за праздничным столом.
– Папа, а кто колбасу-то уже съел? – громко возмущается Валентина, глядя на большую и пустую тарелку, стоящую на краю стола.
Все мы сначала с удивлением смотрим на эту пустую тарелку, а затем уже подозрительно друг на друга. Надо же, кто-то не удержался
и совсем бессовестно слопал дефицитную, редко видимую нами
вареную докторскую колбасу! Наступает звенящая тишина, и вдруг
из-за дивана с жутким грохотом вылетает Тунеядец, летит к входной двери, с маху открывает ее своей жирной тушей и сматывается
на улицу.
– Все понятно,– встает из-за стола Николай и идет закрывать
распахнутые настежь двери.
– Ну, за прошедший год! – поднимает стопочку с водкой дядя
Павлик.
150

– Вот ты, отец, всегда так,– ворчит возмущенно тетя Агнюша,–
еще за стол не все собрались, а ты уже «давай».
– Маши нет!
– И не будет, наверно, как приехали, так по подружкам.
– Ну вот, зря ты шипишь,– вновь поднимает стопку дядя Павлик.
Все мы – Коля Воронин с женой Ниной, Сережа Богулев, мама,
тетя Агнюша, Александр, Валентина и выздоровевшая Шилова встаем и дружно пьем за прошедший год. Кто водку, кто вино, а мама
клюквенный морс, потому что спиртное она не пьет совсем.
– Стайку новую сладили,– подводит итог уходящему году тетя
Агнюша, налегая на винегрет.
– Володя машинистом стал,– подхватывает мама, пробуя квашеную капусточку.
– Молодец, огурец! – хлопает меня по плечу Сережа Богулев.
– Серега работает,– скромно вставляет дядя Павлик. Сережа при
этом скромно опускает глазки и слегка краснеет.
– Поросенка в декабре пустили под нож.
– Шилова, какая ты сегодня красивая!
– Так четыре часа у трюмо красилась.
– Не четыре, а три с половиной.
– Надо же, так быстро!
Мы выходим на мороз покурить, и Тунеядец, сиротливо слонявшийся по двору, преображается, с грозным рычаньем летит на дорогу.
И поскольку дорога совершенно пуста, он отчаянно гавкает сначала
в одну сторону, затем в другую, хитро кося глазом в нашу – ну как?
Посидев с нами совсем немножко, мама уходит домой, а мы собираемся, конечно же, сходить в клуб.
Надев только куртки, без шарфов и шапок, радостные и счастливые, по хрустящему под ногами укатанному снегу мы спешим
«на елку». На центральной улице уже довольно людно, слышится
задорный девичий смех и солидный мужской гогот. Небольшие компании парней и девушек, мужчин и женщин, одетых так же легко,
как и мы, стекаются и вливаются в массивные высокие двери нашего
деревянного двухэтажного Дворца культуры.
– Серега! Сколько лет, сколько зим?!
– Витаха! Я молчу!
– Надежда! Але! Ты когда приехала?
– Да только что.
– Сколько тебе еще учиться осталось?
– Полтора года.
– Совсем невестой стала.
151

В фойе клуба, ярко освещенном и украшенном зелеными еловыми ветвями, разноцветными шарами и сверкающими гирляндами,
ощущение праздника, веселья и счастья. А в самом клубе посреди
зала стоит огромная до потолка красавица-елка. Я не отвожу от нее
восхищенного взгляда: надо же, и где такую красавицу нашли? Деревянные ряды сидений стоят вдоль стен, и мы, найдя свободное место,
складываем на него свои курточки. Я оглядываю гостей и вижу множество знакомых с УЖД. Молодые и уже в возрасте парни и крепкие
мужики, одетые в цветастые модные рубашки или же в солидные
однотонные костюмы. Дамы все, как одна, в цветных платьях, незамысловато похожего фасона, сшитых в нашем КБО. На сцене, как
всегда, Валентин Шейко со своими ребятами наяривают модную
песню. Веселье в самом разгаре.
– Сосед! – слышу я знакомый бас Коли Щербины и недоуменно
оглядываюсь, нигде его не видя, среди танцующих.
– С прошедшим тебя,– Коля возникает у меня за спиной. Одет
он в солидный костюмчик, полы пиджака расстегнуты, а лицо сияет.
А рядом с ним улыбающаяся хорошенькая учительница, недавно
приехавшая в наш поселок на работу по распределению.
– Знакомься – Валентина.
– Сосед,– развожу я руками и смеюсь.
Когда Коля с Валентиной, молодые, красивые и счастливые,
идут танцевать, я слышу у своего уха заговорщицкий голос Вити
Григорьева:
– Попался твой сосед.
Виктор, одетый в хороший новенький костюм, провожает их
взглядом:
– Надо же, такую бабу отхватил!
– Да, красавица.
В начале одиннадцатого клуб стремительно пустеет, и мы веселой
компанией тоже спешим домой встретить Новый год.
– С Новым тысяча девятьсот восьмидесятым годом! – торжественно возвещает черно-белый диктор центрального телевидения.
– Ура! – хором кричим мы и чокаемся. Но кричим негромко,
потому что дядя Павлик уже лег спать. И мы, выпив водочки от всей
души и похватав на скорую руку из тарелок салатов-винегретов,
опять идем в клуб, где звучит музыка, смеются и шутят празднично
одетые люди и веселье льется через край.
В фойе клуба я вижу сумрачного и злого Мишу Салопанова. Он
стоит в уголке, руки засунуты в карманы черных тщательно отглаженных брюк, сигарета гуляет во рту, а в глазах холодная ярость.
152

– Михаил, с Новым годом!
– И тебя тем же концом,– кривится Михаил.
– Ты что такой невеселый?
– Морду кому-нибудь хочется набить.
– Да брось ты. Пошли танцевать.
К нам подбегает завклубом Неля, маленькая и непоседливая,
и предлагает нам поучаствовать в активной жизни нашего поселка
на правах народных дружинников. Мы с Мишей надеваем красные
повязки, идем в зал. Миша на глазах преображается – взгляд его
становится жестким, а в голосе слышится металл:
– Так, ребята, курить – на улицу.
– Да, отстань ты от них,– останавливаюсь я рядом с ними.
– Сапожник! Я кому сказал?!
Невысокий худощавый паренек Витя зло косится на Михаила
и тушит окурок о каблук ботинка. Отца его, умеющего починить
любую обувку, за глаза зовут «сапожником», а заодно и обоих его
сыновей. Михаил хватает Витю за рукав и тянет его к выходу из фойе.
Я оттаскиваю его и тяну за собой:
– Найдешь ты сегодня на свою задницу приключений.
– Все равно я ему морду набью,– зло шипит Михаил, нехотя
следуя за мной. Хотя я сам далеко не трезв, все же понимаю, что
заводить бучу с молодяшками не следует, поскольку в клубе они
присутствуют в немалом количестве. Спустя какое-то время я обнаруживаю отсутствие Мишки Солопанова в клубе и ищу глазами
Витю-сапожника – его тоже не видно.
Выхожу на улицу и иду за клуб, где у нас традиционно проходят
пьяные разборки, и под лестницей, ведущей на второй этаж в кинобудку, слышу тяжелое хриплое дыхание, хлесткие звуки ударов
по физиономии и придушенные яростные матюки. Две темные
тени яростно дубасят друг друга. Глаза мои уже отчетливо различают
противников, и я понимаю, что Михаилу в этом поединке, похоже,
легкая победа не светит. Мой кулак рушит Витю-сапожника в снег,
где он и затихает. И тут за своей спиной я чувствую и слышу какую-то грозную неумолимую силу, стремительно надвигающуюся
на меня. Я поворачиваюсь и вижу человек шесть молодых парней
с оскаленными в немом крике зубами. Меня сбивают с ног, я пытаюсь вскочить на ноги и опять падаю. Несколько тяжело дышащих
тел наваливаются на меня и вжимают в горячий снег. Краем глаза
я вижу как двое парней держат Михаила за руки, а Витя-сапожник
яростно чистит ему зубы кулаками. Затем эти парни куда-то исчезают, я подымаюсь на ноги и отряхиваюсь от снега. Миша Салопа153

нов сидит в снегу с трагическим выражением лица и прикладывает
к кровоточащим губам комочки снега. Они быстро краснеют, он
отбрасывает их в сторону и берет новую освежающую порцию снега.
Голова у меня необычайно ясная, и такое ощущение, что я сегодня
спиртного совсем не пил.
– Ну как, Михаил?
Миша болезненно морщится, плюется тягучими сгустками крови
в сторону и встает на ноги:
– Нормально. Принеси мне мою куртку.
Накинув курточку на плечи, Миша растворяется в ночи, а я иду
в клуб.
* * *
После бурной и незабываемой встречи Нового года наши долгожданные гости быстренько покидают нас, и я, купив две бутылки
водки и одну прихватив с собой на всякий случай, иду на Нижний
склад. Вожделенная, так необходимая пачка хороших березовых
дров стоит у меня перед глазами, и я, как ишак, быстренько бегущий
за подвешенной на палке перед его носом морковкой, бегу за ней
мимо нашей двухэтажной больницы, конторы и школы, где учился
так давно, что мне иногда кажется, что с тех пор прошла целая жизнь.
Топот мой затихает, как только я оказываюсь на первой разделочной
площадке, и в мои уши врывается визг работающих электропил, тяжелое уханье транспортеров и надсадное завывание электролебедок
козловых кранов. Тут я беспомощно оглядываюсь и перевожу дух.
– Володька! – слышу знакомый женский голос и узнаю в десятнице, стоящей у транспортера, мою одноклассницу Валю Коршунову.
Она нагибается к очередному бревну, бегущему на транспортере
в сторону накопительных карманов, проворно замеряет деревянной
метровой линейкой диаметр комелька, ставит точку в своем блокнотике и поворачивается ко мне лицом:
– Иди сюда.
Я подхожу к Валентине и с большим удивлением вижу на ее лице
детские конопушки, которые у нее так и не прошли с возрастом.
За эти конопушки Валю немало дразнили в школе, но она на наш
смех всегда реагировала очень достойно,– гордо вскидывала свою
голову и изрекала:
– Все равно я самая красивая.
Я объясняю ей цель своего появления на Нижнем складе, она задумчиво качает головой. Затем быстро идет на площадку и о чем-то
разговаривает с крепким вислоухим бригадиром-пильщиком.
154

– Петька Коврига сказал, что для дров пока карман свободный,–
возвращается назад Валентина,– если хочешь, бери свободный крючок и худо-бедно к концу смены пачку себе накатаешь.
– Ух, ты,– радуюсь я внезапному везенью. – А что с меня?
– Бутылка.
Я отдаю ее, родимую, Валентине и, взяв у будки крючок, скорым
деловым шагом иду по площадке вдоль бегущего транспортера, вдоль
молодых парней, ловко швыряющих тяжелые бревна в накопительные
карманы с бегущего транспортера, и наконец оказываюсь в конце
площадки, где традиционно располагаются карманы для техсырья
и дров. Возле них копошится невысокий мужичок в тоненькой легкой
фуфаечке и огромных стоптанных валенках. Он крючком выхватывает с транспортера трехметровую гнилую сосну, скатывает в карман
и, глянув на транспортер, ныряет вслед за ней. Ловко поправляет ее
крючком и опять взбирается на площадку. Короткие опилыши он
скидывает уже в другой карман и опять ныряет вслед за ними.
– Петя Коврига сказал, что мне можно дровишек накатать,– обращаюсь я к нему.
– Вот карман свободный, катай,– машет он крючком и опять
вскарабкивается на площадку при помощи своего многофункционального крючка.
– На площадке-то работал?
– Никогда.
– Ну ладно,– кивает он головой, – когда пойдут тебе дрова, я дам
знать. Запомни – вниз идут только двухметровые. Ими ты выстелишь
дно кармана. Уяснил?
– Уяснил,– закуриваю я.
– А ты кто такой-то? Что-то я тебя и не знаю.
– Югов Володя, с УЖД.
– А-а. Кем работаешь?
– Машинистом.
– О-о.
Когда я работал на погрузке леса, то, конечно, каждый день видел
и как работают наши мужики и парни на разделочных площадках.
Со стороны это казалось очень просто: прицепил бревнышко, скатил
бревнышко. Первое мое тяжелое березовое бревнышко летит в карман комлем вперед и встает на попа. Второе приземляется не поперек
кармана, а вдоль. Покидав мои дровишки, я спрыгиваю в карман
и начинаю лихорадочно растаскивать образовавшую кучу малу. Когда
я, высунув язык, вылезаю на площадку в надежде перевести дух, меня
встречает крик мужичка:
155

– Тебе!
По транспортеру на меня надвигается партия сосновых опилышей, и я опять начинаю швырять их в свой карман. Мужичок
поглядывает на меня, взявшись свободной рукой за стальную проволоку, натянутую вдоль всей разделочной площадки. Нажатием
на проволоку останавливают транспортер в случае необходимости.
Но я успеваю. И опять прыгаю вниз, выравниваю эти чураки. Фуфайка моя летит в сторону, потому что мне уже жарко. Когда мой карман
заполняется почти до половины, ноги мои начинают заплетаться,
а изо рта валит белый горячий пар, как из паровозной трубы.
– Как вы тут работаете? – с трудом переводя дыхание, обращаюсь
к мужичку,– у вас что, и перекуров не бывает?
– Бывают, почему же,– серьезно отвечает мужичок.
– Когда?
– Весной. Когда лесу мало.
– Обед,– слышится веселый голос Валентины, и транспортер,
дернувшись, замирает. Площадка стремительно пустеет, и я, радуясь
заслуженному отдыху, сижу на лавочке и курю сигарету. После обеда
мой карман начинает стремительно наполняться дровами, и я, разгоряченный и потный, опять швыряю бревна в карман, благо высота
его уже сравнялась с уровнем площадки, и прыгать-вылезать больше
уже не надо. Наконец я закатываю наверх уже последнее березовое
бревно, крючок мой срывается, тело мое рушится на пачку и совершенно отказывает мне.
– Готов! – кричит мужичок Валентине.
– Что, готова? – кричит она ему в ответ.
– И пачка готова, и сам готов.
– Хорошо,– доносится голос ее, а я лежу на мерзлых бревнах
и смотрю вверх на темнеющее небо, на мерцающие холодным светом звезды и мне кажется, что душа моя тоже там, высоко-высоко
в вечернем небе среди далеких-далеких звезд.
– Володька!
Я поднимаю голову, чувствую свое тяжелое, ноющее каждой
клеточкой тело и вижу Валентину, машущую мне рукой. Рядом с ней
стоит Гена Паршин, тракторист, работающий в РСУ.
– Тут дрова попросили привезти, а пачка еще не накатана. Грузи свою
на мой трактор, – обращается он ко мне. Минут через пятнадцать пачка
дров оказывается на щите его «пятьдесятпятки», и трактор, лязгая гусеницами и ревя двигателем, удаляется в сторону поселка, а я спешу за ним
следом. Гена, уже сваливший дрова у нашего дома, поджидает меня, и я,
забежав домой, вручаю ему вторую бутылку водки, и мы прощаемся.
156

Я вынимаю замок из засова, который висит на наших входных
дверях, как всегда, без ключа, и в хожу в дом. Мимо моих ног прошмыгивает нетерпеливо пищащий Боська, за ним спешат коты, и все
они вылетают на улицу. Я следую за ними во двор и вижу Боську,
справляющего малую нужду у забора. Лапу вверх он еще не задирает,
как все взрослые кобели, а делает свое дело, слегка присев.
Невольно мне вспоминается история о старом собачьем предании, передающееся из поколения в поколение. Когда приходит
время перехода из безмятежной юности во взрослую собачью жизнь,
подросшему кобельку старые опытные кобели обязательно рассказывают его.
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был молодой
пес. Жил не тужил и собачью малую нужду справлял тоже под забором.
В один прекрасный, но пасмурный день во время этого необходимого
и нужного действия подул страшный-страшный ветер, и забор рухнул
на этого бедного и неосмотрительного пса. И с той поры все особи
собачьего мужского пола, писая под забором или под высоченным телеграфным столбом, обязательно поднимают одну заднюю лапу. Для подстраховки. И Боське, когда придет время, они обязательно расскажут
эту поучительную историю.
* * *
Вечером мороз начинает давить уже серьезно, и я смотрю на градусник за окном. Ого – уже минус тридцать! А что же тогда будет
утром? А утром мой градусник показывает уже минут тридцать пять.
Поскольку мне на работу в ночь, я беру деревянную лопату и иду
обваливать снегом дом. Мы все так делаем. Домишки наши – это
финские сборные времянки, не предназначенные для постоянного
проживания, и, конечно же, не для наших северных морозов. Свою
часть дома я заваливаю снегом до самых окон и, довольный и разогревшийся, перевожу дух. Мой сосед Григорий Щербина обвалил
свою часть дома еще неделю назад и вчера утром, завидя меня, гаркнул на всю улицу:
– Сосед! Чтобы завтра дом обвалил снегом! Как понял?
– Понял, дядя Гриша, понял,– пообещал я ему. На Григория
я не обижаюсь. Он годится мне в отцы, и его резкие замечания всегда
по существу.
На следующее утро, когда я прихожу с работы, мой градусник
показывает уже минус сорок. Мама топит печь. Женька и Лева сидят на ней на самом верху, а Боська пристроился в комнате на половичке и жмется спиной к теплым кирпичам. Окна снизу почти
157

на треть заледенели, а на входной двери мама уже повесила байковое одеяло. Позавтракав, я ложусь спать, а просыпаюсь от холода
часа через три. Печь еще теплая, но я набиваю ее ненасытное чрево
дровами, колю ножом лучинки из сухого полена и затапливаю ее.
Четыре кошачьих глаза сверху с явным одобрением наблюдают
за моими действиями.
– Ну что, братцы-тунеядцы, замерзли? – спрашиваю я. Женька
с Левой переглядываются и скромно помалкивают. Вечером я включаю телевизор, и он сообщает мне, что в Архангельской области
сегодня минут тридцать градусов, а завтра понижения температуры
не ожидается.
– Врешь ты, как сивый мерин! – с негодованием говорю я московской дикторше, но она в ответ нежно улыбается мне и складывает
свои бумаги в красивую синюю папочку.
В пять тридцать пять утра я, одетый в толстые ватные штаны и такую же фуфайку, перед тем как тронуться в далекий путь, подхожу
к окну и пальцами протираю почти полностью заиндевевшее окно.
В моей душе еще теплится слабая надежда, что московская дикторша в первый и последний раз окажется права, но в слабом просвете
красный столбик упал до минус сорока шести. Я не верю своим глазам. Еще тщательнее протираю оконное стекло, и усиленно хлопаю
глазами и вижу то же самое – минус сорок шесть! Я выхожу на улицу.
Вдыхаю морозный воздух короткими порциями и начинаю судорожно кашлять – он дерет легкие, как наждачкой. Перед моим взором
возникает забор, покрытый инеем, и я невольно оглядываюсь на наш
дом, он тоже белый, тополя и черемуха под окном и березка, посаженная мной у крыльца, когда я закончил восьмой класс, тоже покрыты
белым ершистым инеем. На посадочной почти все ТУ-4, молотящие
шумными двигателями, и среди них мой «Тридцать пятый».
– Скажи мне, Володя,– встречает меня Михалыч в теплой-претеплой кабине, подавая мне руку для рукопожатия,– сколько на том
градуснике?
– Минус сорок шесть,– с трудом разлепляю я одеревеневшие
губы.
От такого известия у Михалыча отказывают ноги, и он опускается
в свое кресло:
– То-то я смотрю, что ты весь в инее, как собака!
– Ну, а что там, на участке, Михалыч?
– А что там? Вчерась не грузили.
– Ты в ночь на горячем был?
– А то! В депо дубарина.
158

– Машину заправил?
Михалыч пронизывает меня испепеляющим взглядом:
– Он спрашивает заправил ли я машину? Ты дрова привез?
– Да. Пару дней назад.
– Да ты что! Расскажи мне!
– А что рассказывать? Пошел на Нижний склад и накатал пачку!
– Сам?! – вскакивает Михалыч с кресла.
– Ну да.
– Моя вчерась на меня, как собака: гди ти дрова? А гди я их возьму?
Дверь кабины с шумом открывается, в кабину влезает Виктор
Епишин, закутанный по самые глаза:
– Здорово, мужики.
– Здорово, Виктор.
Виктор сдирает с рук огромные меховые рукавицы, расстегивает
фуфайку и снимает разложенные ружье, повешенное на шее, которое
сразу же прячет за сиденье:
– Михалыч, не грузили?
– А то.
– Ну, сегодня-то уж точно не будут.
В моем сердце сразу же бурлит радость:
– Ты думаешь?
– А нечего тут и думать. Если ты порожняк еще и сможешь под
погрузку запахать, то груженые сцепы с участка все равно не вытащишь. Смазка в буксах как каменная, скорость тоже маленькая.
Смекаешь?
– Ну, дай Бог,– ежусь я.
Вагон с рабочими мы забираем прямо с посадочной, и трогается он
с места с жутким скрипом. Я поддаю газку, но тепловоз буксует на месте и нехотя трогается с места только на малых оборотах двигателя.
На магистрали Виктор собирает свое ружье, заряжает и ставит в угол
кабины. Таких заядлых охотников, как он, в нашем поселке можно
пересчитать по пальцам. Сколько я его знаю, и по его рассказам, все
свободное время он проводит в тайге, с ружьишком. И на работу он
приходит почти всегда тоже с ружьем, спрятанным под фуфайкой или
под курткой. Стрельба с движущего тепловоза по косачам и по зайцам – это, конечно, браконьерство, но мужик он не жадный, и если,
скажем, ему удается подстрелить пару косачей, то одного он всегда
предлагает машинисту. А там уже его дело – брать или не брать.
Кондуктором он работает лет двадцать и справедливо считается
одним из лучших. Когда я работаю с ним в паре, всегда чувствую себя
как за каменной стеной.
159

– Гнать людей в лес в такой мороз,– яростно рубит ладонью
воздух Виктор,– это полный идиотизм! Нашему директору на них
насрать. У него еще год-другой миллион кубометров, и он смотается
в Вологду на повышение. Ты видишь, в каких домах мы живем? Ты
видишь, какие у нас дороги? Вот то-то!
Виктор наливает себе чаю из термоса и продолжает:
– План в этот месяц мы не сделаем, как пить дать. Сколько я получу? Сто двадцать рублей. А ты? Сто сорок рублей. И все. Что нам
напишут в сегодняшнюю путевку? Ничего. А чего мужики в лесу
заработают? Тоже ничего. С выгодой остается только директор,
потому что ему платить нам семьдесят процентов от среднего заработка за простой по вине производства – как серпом по яйцам!
Уяснил?
– Уяснил.
– А твоя задача сегодня заключается только в одном – не загнать
реверс в «нейтралку» и случайно не заглушить тепловоз, не то мы
околеем в лесу, как собаки.
На участке мы привычно перепускаем вагончик в тупичок и сразу же едем с ним обратно к будкам лесников. Печи всех будок нещадно топятся, и вертикально к небу уходят белые столбы дыма. У одного трактора Т-55 возятся мужики, разведя кострик под поддоном.
– Пойду к мужикам схожу в будку,– спрыгивает с подножки
тепловоза Виктор и трусит к ближайшей будке. Я скоренько пробегаю вокруг тепловоза, проверяю уровень масла в редукторах
и хлопаю дверцами капота, заглядываю внутрь – по-моему, все
в норме. Эксперимента ради снимаю с левой руки рукавицу и через
минуту кисть уже не слушается меня – она словно одеревенела.
Уже совсем рассветало, и я поднимаю глаза к небу. Неба не видно. Надо мной, над лесом, над землей стоит белая густая дымка.
Трактора, сбившиеся у водогрейки, стоят заиндевевшие. Стена
леса передо мной – сплошного белого цвета. Белое безмолвие.
И в центре этого белого безмолвия мой ревущий тепловоз и я,
плюющий себе на рукав фуфайки, – тоже ради эксперимента.
Капли влаги на фуфайке замерзают и превращаются в маленькие
ледышки моментально.
Возвращается из теплой натопленной будки Виктор Епишин,
и сообщает мне новости:
– Бригады сидят в будках и в лес ехать отказываются. Коля Дмитриев грузить тоже не будет – послал мастера на три буквы.
– А это кто у трактора копошится? – киваю я в сторону Т-55,
возле которого копошатся два человека.
160

– Этот? – смотрит на них Виктор,– коммунист обезбашенный.
К обеду-то, может, трактор и заведут, а что дальше будут делать, это
их дело.
Действительно Т-55 к обеду все-таки заводят, и он с чекеровщиком, сидящем на капоте, натужно ползет в сторону леса. Из будки
вываливаются вальщик с «Уралом» на плече и его помощник, и они
бредут вслед за трактором.
– Вот так у нас и бывает,– качает головой Виктор, глядя им
вслед,– у нас всегда найдется какой-нибудь мудак. А завтра мастер
будет кивать на него и кричать, что работать в такой мороз можно.
У одной из будок я вижу моего двоюродного брата Колю Воронина и рысцой спешу к нему. Коля, завидев меня, останавливается
и приветственно машет мне рукой. Он среднего роста, худощавый,
одет, как мне кажется, совсем легко. Работает Коля толкачом уже
несколько лет.
– Коля, привет.
– Здорово,– как всегда коротко отвечает Николай.
– Коль, я хотел у тебя пилу спросить, дровишки распилить.
– Кончатся морозы – распилишь.
– Хорошо.
– А вы работать сегодня не будете?
– Мы что, идиоты?
Коля берет в руки топор, ставит на попа сухую сосновую чурку
и с маху разваливает ее на две ровные половинки. А я бегу обратно
к тепловозу. Часа через два из леса появляется «пятьдесятпятка»
с чекеровщиком на капоте и замирает у водогрейки.
– Наработались,– комментирует Виктор Епишин. В три часа дня
уже начинает смеркаться, а ровно в четыре «Тридцать пятый» срывается с места со своим жарко натопленным вагончиком и спешит
домой. На посадочной выставив вагон на объездной путь, я прощаюсь с Виктором и жду своего сменщика Витю Григорьева. Он появляется в кабине ровно в пять сорок пять и с минуту стоит неподвижно
и молчит. Затем медленно переводит на меня взгляд и с ужасом
вопрошает:
– Вы там не сдохли, как собаки?
Две недели стоят жуткие сорокапятиградусные морозы, и две
недели нас гоняют на работу.
– План! План! План! – суетятся и кричат наши начальники, сидя
в теплых кабинетах. А когда столбик термометра переваливает тридцатиградусную отметку, все мы с большим облегчением вздыхаем: уж
лучше работать, чем в такие морозы баклуши бить.
161

* * *
С ноября по март наш леспромхоз работает ударными темпами,
а это означает, что бригады и в лесу, и на Нижнем складе работают
по скользящему графику, то есть работает леспромхоз без выходных. И когда наши с Колей Ворониным выходные дни наконец-то
совпадают, он привозит с участка мотопилу «Урал», и с утра пораньше мы приступаем к делу. Я разрубаю острым самодельным
колуном шестимиллиметровую проволоку, связывающую пачку
дров, и стальным крючком раскатываю несколько бревен прямо в канаве рядом с домом. Канава эта уже основательно забита
снегом, как щедро сыпавшим с неба, так и счищенным с дороги
ножами бульдозера. Коля оглядывает плоды моей деятельности
и негромко советует мне:
– Пачки катай на длину шины «Урала», не бойся, «Урал» – машина мощная – потянет.
– Добро,– отвечаю я и бодренько начинаю формировать печки бревен нужного размера. Коля, бросив докуренную «Приму»
на дорогу, удовлетворенно кивает головой и с первого рывка стартера заводит пилу. Ревет мощный «Урал», летят в сторону колючие
опилки, и я кидаю чурочки в кучку здесь же, в канаве у дома. Потом
опять раскатываю бревна в ровные по размеру пачки. Коля пилит
на недлинные ровные, радующие глаз чурки, и горка их быстро
становится большой и солидной. К обеду больше половины пачки
уже распилено, и я предлагаю Николаю сходить пообедать. Он с сомнением оглядывает оставшиеся перепиленные бревна и начинает
сомневаться:
– А может, допилим?
– Пообедаем и допилим,– ответствую я и вешаю крючок на забор.
На горячей плите нас ждет вкусный наваристый супчик, и я,
стараясь не попасть в поварешку капающей слюной, наливаю две
полные миски:
– Садись, Николка, перекусим трошки.
– У Гриши Купчука научился? – смеется Николка, присаживаясь
на табуретку.
– Ну, да. А ты что, его знаешь?
– Знаю. Неплохой мужик.
– По стопочке?
– Смотри сам.
Я наливаю водки в граненые стопки:
– Ну, за дрова.
– Будем.
162

Мы дружно выпиваем водку, дружно нарочито смачно крякаем
и также дружно налегаем на еду. После обеда, выкурив по сладкой
сигарете, вновь принимаемся за дело, и к трем часам, когда Колин
«Урал», басовито взревев в последний раз, наконец-то замолкает,
я быстренько скидываю отпиленные чурочки в большую кучу и радостно ору:
– Все! Как у Аннушки.
Когда мама приходит с работы, довольная и счастливая, мы
с Николаем уже сидим на диване и обсуждаем новости нашего леспромхоза.
– Какие вы молодцы! Ой, Коля, большое тебе спасибо.
Коля отмахивается от маминых слов и встает с дивана:
– Пойду домой.
– Володя, ты Колю-то угостил?
– Конечно, мам.
Я предлагаю Николаю в свою очередь помочь с дровами, но он
отмахивается от меня:
– Мы с соседом распилим.
Через день я с раннего утра уже машу удобным колунчиком,
и чурки одна за другой разлетаются в стороны некрупными поленьями. Колоть такие дрова, конечно, в удовольствие. Часам к трем,
с глубоким удовлетворением оглядев внушительную кучу расколотых дровишек, я усталой походкой иду домой отдыхать, а к концу
недели возле нашего дома вырастает огромная гора наколотых
дров.
На следующей неделе мы с Александром и дядей Павликом разделываемся с первой пачкой у них, и дядя Павлик, с маху всадив свой
любимый утяжеленный топорик в толстую чурку-колоду, объявляет
нам план дальнейших действий:
– Завтра поросенка режем, братцы-тунеядцы, в семь часов утра,
чтобы были у стайки.
– Батя, зачем в такую рань-то? – возмущается Александр, большой любитель понежиться в постели по утру.
– Я сказал – в семь! – рывком вырывает свой чудо-топор из колоды дядя Павлик.
Ровно в семь часов утра я подхожу к стойке дяди Павлика и вижу
его, сидящего на корточках у нещадно чадящей паяльной лампы.
– Здорово, дядь Павлик!
От моего громоподобного вопля дядя Павлик вздрагивает, лампа
вываливается у него из рук, летит в снег и вспыхивает ярким пламенем.
163

– Ну, наконец-то! – яростно кричит дядя Павлик, и его здоровая
правая рука, заведенная за спину для нанесения мне заслуженной
затрещины, опускается, и он летит к горящей паяльной лампе. Пламя с лампы сбивается, она водружается на загодя приготовленный
березовый чурачок и начинает шумно чихать.
– Подкачай,– кивает на лампу дядя Павлик, ныряет в стайку
и тут же выбегает из нее со второй лампой:
– Скоро Клавдий Бурлилов придет, а мы еще ничего не приготовили,– разжигает он вторую лампу.
– Сашка спит?
– Что?! Его еще нет? А ну беги домой за ним! Я ему покажу!
К приходу Клавдия Бурлилова, которого дядя Павлик всегда приглашает резать кабана и которого очень уважает, обе лампы весело
гудят, настил из досок готов, а мы с Александром, присев на чурбачки,
весело болтаем. Клавдий здоровается с дядей Павликом за руку, достает из валенка короткую финку и скрывается в стойке. Я на всякий
случай затыкаю уши. Но он делает свое дело быстро, и даже обыденно,
и мы с Александром беремся за паяльные лампы. Баня у дяди Павлика
топится уже часов с шести, и когда возникнет необходимость в горячей
воде, она в котле уже довольно теплая. Мы опаливаем тушу поросенка
до черноты, скатываем его горячей водой и ножами соскабливаем
черную гарь. Затем эта операция повторяется. Руки при этом отчаянно
мерзнут, и мы время от времени поливаем их горячей водой из ковша.
Клавдий Бурлилов опять же быстро и уверенно разделывает поросенка, и мы носим на веранду дома большие куски мяса. Метрах в десяти
от настила в снегу сидит Тунеядец и изображает из себя умирающего
с голоду. Задрав кверху свой хитрый нос, он время от времени жалобно
и беспомощно завывает, кося одним глазом на гору мяса.
– Тунеядец,– подкидывает вверх отрезанный поросячий хвост
дядя Павлик, и Тунеядец ловко подхватывает его и испаряется.
А потом все мы сидим за столом, в центре которого стоит огромная сковорода с невозможно вкусно пахнущей жареной печенкой,
пьем водку, очень довольные выполненной работой. Тетя Агнюша,
забыв про свои утренние слезы, сидит с нами, довольная и веселая,
и слегка подтрунивает над дядей Павликом, который никак не может
еще привезти вторую пачку дров.
* * *
– Как ты работать будешь, друг мой ситный, – вешает на плечо
сумку сдающий мне смену Михалыч,– не знаю. Снегочист сломался,
дорогу замело. Я те шесть сцепов еле-еле выдрал.
164

– Что там, на участке? – спрашиваю его, усаживаясь в водительское кресло.
– Шесть сцепов на объездном пути, возьмешь порожняк на «Лесном» и вперед.
– Как машина?
– Колеса скоро надо менять – прокат уже дальше некуда. Смотри
мне, на стрелках не лихачь. Понял меня?
– Понял, Михалыч.
– Ну, бывай здоров.
Михалыч уходит домой, а я сижу в тепловозе и жду кондуктора.
Когда дверь кабины распахивается, я узнаю в заснеженном с ног
до головы человеке молоденького кондуктора Николку. Он швыряет
на сиденье сумку, выходит на посадочную, и отряхивает с фуфайки
и шапки снег:
– Уф, ну и погодка!
– Да, не весело.
– Что такое?– лицо Николки вытягивается, а в глазах плещется
тревога.
– Участок замело, снегочист сломан.
– Сколько погрузили?
– Двенадцать. Михалыч шесть сцепов вывел.
– А деревяшка где?
– Узнаем у диспетчера.
«Деревяшкой» у нас именуют допотопный старый снегочист
с деревянной кабиной, ножи которого и при помощи рычага с тяжеленным балансиром опускаются мускульной силой. Таскает этот
легкий снегочист, как правило, какая-нибудь ТУ-4, и в наших душах
теплится слабая надежда, что он в эту ночь все-таки почтит своим
присутствием наш самый дальний и самый длинный участок.
– Ни фига! – швыряет путевой лист на пульт возвратившийся
из диспетчерской Николка.
– Так где ж он сейчас?
– На «Перевалку» пошел.
– Нам-то не обещали?
– Обещали.
– Когда?
– Завтра.
Я включаю первую ступень и «Тридцать пятый», пугнув зазевавшуюся стрелочницу Тоню Дрожжину, уносится во вьюжную ночь.
Николка закуривает сигарету, подходит к окну и протирает его рукавицей:
165

– Володя, слышал как Михалыч на «Лесном» порожняк протаранил?
– Нет.
– Нет? – изумляется Николка, садясь в кресло и недоверчиво
глядя на меня.
– Честное комсомольское.
Оказывается, в прошлую смену Михалыч прибыл на работу, изрядно
утомленный нескончаемыми домашними делами. Монотонная езда резервом слегка утомила его, и он заснул за баранкой. Кондуктор, глядя
на него, тоже прикемарил, и никем не управляемый «Тридцать пятый»,
преодолев по затяжной подъем к «Лесному», пролетел бы пост дежурного и исчез в зимней ночи на каком-нибудь участке, если бы не одно но:
дежурный поста «Лесной» тоже сладко посапывал на лавочке в теплом
домике, забыв закрыть стрелку на крайний объездной путь, в конце
которого стоял порожняк.
От удара и Михалыч, и его молодой кондуктор дружно вылетели
со своих кресел, дружно врезались в заднюю стенку кабины и также
дружно проснулись, лежа на полу в самых разнообразных позах. В первую
минуту после случившегося они бестолково ползали на четвереньках
по кабине, кричали «Что случилось?» и «Где мы?». Следующие несколько
минут они созерцали содеянное: рама полусцепа, в которую врезался
тепловоз, от жуткого удара подлетела вверх и рухнула на второй полусцеп, причем обе ее каретки, сидящие только на шкворнях, остались
на рельсах.
– Все к этому и шло, друг мой ситный,– печально покачал головой
Михалыч,– сначала черна кошка дорогу перебигла, а потом баба з пустыми видрами попалась.
Все последующие действия Михалыча, проработавшего на УЖД
больше двадцати лет и бывавшего не в таких переделках, и молодого,
но ушлого кондуктора заслуживают только высшей оценки. Они на малых оборотах двигателя, стараясь не разбудить спящего дежурного,
на посту, выехали на главный путь, размотали трос и обе каретки этого полусцепа, сиротливо стоящие на рельсах, сдернули в сугроб. Далее,
отцепив ненужнй им полусцеп, груженный рамой первого полусцепа, они
схватили порожняк и исчезли в ночи.
В три часа утра, выведя груженые сцепы с участка на «Лесной»,
они пошли в домик дежурного, где намеревались поспать часок, и нашли там дежурного Ивана Ермошина в крайнем волнении. Он то бегал
от стола до печки, то кричал: «Я ничего не понимаю!», то садился
на лавку и, обхватив голову руками, о чем-то напряженно думал. С превеликим трудом выведав у него причину его неутихающего волнения,
166

Михалыч тоже пришел в неописуемую ярость и, отчаянно размахивая
руками, гневно и долго крыл «тих гадов, здилавших аварию» на крайней
объездной.
– Так ты мни скажи, Иван,– возмущался Михалыч,– кто ти
гады?!
– Ой, Михалыч,– стонал Иван Ермошин,– не знаю! Может, эта
долбанная половинка тут и стояла до меня, а я теперь отдувайся.
– Так ты ж, Иван, никогда не спишь на работе,– еще пуще распалялся Михалыч,– такой чоловик! Труженик!
– Глаз же никогда не смыкаю, Михалыч! Сам знаешь!
– Так как ты ее увидел, Иван!
– «Восьмерка» порожняк привела…
– А-а,– облегченно вздохнул Михалыч и сразу же успокоился.
Под колесами я внезапно слышу еле слышное «дзень» и останавливаю тепловоз. Беру в руку фонарик и прыгаю в снег из кабины. Ну,
так и есть – срезало шплинт на пальце в подвеске, и две тормозные
тяги задней каретки волочились по снегу и, слава богу, что по ходу.
Я беру в заднем бардачке сварочный электрод «четверку», сбиваю
с него обмазку, острым концом молотка отбиваю прутик нужного
мне размера, пассатижами загибаю с одной стороны, ставлю тяги
на место и зашплинтовываю палец. С удовольствием разгибаю спину
и вдруг чувствую на себе чей-то леденящий взгляд. Я медленно поворачиваюсь к лесу и направляю луч фонаря в кусты. Метрах в семи
от меня стоит серый тощий волк и смотрит мне в глаза. Он стоит
неподвижно, игнорируя направленный на него яркий свет.
Сколько я буду жить, никогда не забуду этих глаз голодного зверя:
он смотрел не на меня – человека, а сквозь мою теплую одежду, сквозь
мою кожу на мои теплые сочные и вкусные внутренности, и от этого
жуткого взгляда мое тело враз перестало слушаться меня. Продолжалось это всего несколько секунд, и, когда я оказался в безопасной кабине
тепловоза, меня продирает мороз по спине.
Николка мне почему-то не верит и искренне хохочет. А кто же
в такое поверит?
На «Лесном» мы, коротко переговорив с дежурным, берем двенадцать порожних сцепов и трогаемся в путь. Дорогу, представляющую
на усу собой узкую траншею с бортами из снега высотой с метр,
сооруженную ножами и крыльями снегочиста, замело настолько,
что рельсов уже не видно. Порожняк идет тяжело, и стоит только
сбросить обороты двигателя, как весь поезд резко снижает скорость.
На душе у меня почему-то неспокойно, и я с тревогой думаю о том,
как мы поедем обратно с грузом. На объездной, где оставлен груз, мы
167

отцепляем порожняк и едем к следующему выходному стрелочному
переводу. Николка, вооружившись лопатой и веником-голиком,
отчаянно чертыхаясь, переводит перья стрелки, не скрепленные
между собой никакой тягой. Прицепив порожняк, «Тридцать пятый»
затягивает его на груженые сцепы, выталкивает их на главный путь,
и мы опять трогаемся в путь. Шесть груженых сцепов – это куда тяжелее порожняка, и мне приходится то и дело поддавать газку. Между
тем снегопад только усиливается, и, проехав с километр я командую
Николке:
– Отцепляй груз. Поедем резервом промнем дорогу.
Николка опять, чертыхаясь, гремит сцепками, взбирается в кабину, и наш тепловоз устремляется вперед. Проехав с полкилометра, я останавливаюсь и возвращаюсь обратно. Привстав со своего
кресла, прищурившись, всматриваюсь в промятую тепловозом
колею и нервно качаю головой – рельсы уже замело снегом. Наш
тепловоз, отчаянно ревя двигателем, тащит только эти полкилометра и встает. Николка опять гремит сцепками, отцепляя груз,
опять «Тридцать пятый» резервом уносится вперед, проминая
себе дорогу в заснеженной траншее и… опять все повторяется.
Я смотрю на часы – уже полночь. Что делать? Если мы будем
двигаться вперед таким же темпом, то «Лесного» нам не видать,
как своих ушей.
– Отцепляй, Николка три сцепа,– плююсь я и безнадежно машу
рукой,– попробуем увести на пост половину состава, а потом вернемся за следующей.
– А если не успеем? – сомневается Николка.
– Ты можешь предложить что-то другое?
–?!
С тремя гружеными сцепами, почти на полных оборотах двигателя, наш маленький поезд с превеликим трудом пробивается еще
километра два и опять встает. И опять «Тридцать пятый» резервом
идет вперед, возвращается, цепляет груз и, проехав всего метров
пятьдесят, окончательно зарывается в снег. Я опять смотрю на часы –
три часа утра, и начинаю понимать, что всех груженых сцепов нам
с участка в эту ночь уже никак не вывезти и надо пробиться до «Лесного», хотя бы с одним.
– Отцепляй, Николка, еще два,– в отчаянии кричу я кондуктору.
И он, с тяжелым вздохом надевает на руки свои насквозь промокшие рукавицы, прыгает в снег и по узкому проходу между сцепами
и метровой бровкой из плотного снега, где пригнувшись, где бочком,
ползет в ночь.
168

С одним-единственным сцепом в пятом часу утра «Тридцать
пятый» прибывает на «Лесной». Я по телефону объясняю диспетчеру Шуре Ермошиной случившееся, и она, как всегда бесстрастно,
отвечает мне:
– Ну, что есть, то есть. Начальник, конечно, будет очень недоволен, но это не ваша вина.
Ее слова несколько успокаивают меня, но вместе с тем я отлично
понимаю, что сегодня днем участок работать не будет. И вину за случившееся возложат, как всегда у нас бывает, на крайнего, то есть на меня.
В черном квадрате лобового стекла возникает крепкая фигура нашего старшего диспетчера Загоскина. Он яростно смотрит на меня,
что есть мочи, стучит кулаком по столу и кричит мне прямо в лицо:
– Придурок! Ты что наделал?! Ты сорвал работу целого участка!
Да я тебя…
– А вот это ты видел! -подношу к его носу промасленную мозолистую фигу.
– Крыша поехала,– изумленно открывает рот Николка, глядя
на меня красными воспаленными глазами.
* * *
Стук в дверь вынуждает меня оторваться от телевизора, вещающего «об очередных успехах трудовой страны», и я вижу на пороге
знакомую и давным-давно не виданную фигуру одноклассника
Саши Казакова:
– Сколько лет, сколько зим!
– Здорово, Володя!
– Здорово, Александр! Какими судьбами в родные края?
Александр проходит в комнату, и мы некоторое время разглядываем друг друга. Он все такой же худощавый, неспешный, одет
в черный короткий полушубочек, а на голове лохматая шапка из собачьего меха.
– Вот так, Володя,– хлопает он по коленке ладонью и улыбается,– приехал, так сказать, обратно на родину.
Я закуриваю сигарету, киваю на пачку «Примы»:
– Угощайся.
– Премного благодарен.
– Ты где бичевал-то столько лет?
– Как где? В Архангельске,– смеется Александр,– а ты разве
ничего не слышал о моей гнусной жизни?
Какое-то время мы с ним учились в одном классе и как все мальчишки, естественно, общались и вне школы– гуляли, шалили и захаживали
169

нередко друг к другу в гости. А дома у него или, точнее, у его отца,
Людвига Казакова, фронтовика с огромным количеством орденов и медалей, и работающего мастером в лесу, имелась огромная библиотека.
Немало книг из этой библиотеки я прочитал, поскольку Александр
никогда не отказывал мне в просьбе прихватить домой понравившуюся
книжечку, за что я ему очень благодарен и по сей день.
– Чайку?
– О! Не откажусь.
Мы с Александром пьем чай, а он неспешно повествует о жизни,
сложившейся не совсем так, как хотелось бы его заслуженному родителю.
Страсть к авантюре тихо дремала в его душе до поры до времени,
пока в один прекрасный день ему не подвернулся случай где-то раздобыть старенькое ружьишко двенадцатого калибра. Александр при
помощи отцовского трудового напильника превратил его в шикарный
обрез и решил завтра же незамедлительно опробовать его в деле
в ближайшем лесочке, благо с патронами особой проблемы не возникло – охотничье ружье его отца было как раз нужного двенадцатого
калибра.
На следующий день, с трудом дождавшись ухода родителей на работу, он достал из-под старенького кожаного диванчика, надежно
спрятанное приобретение – мечта всех мальчишек нашего поселка –
и уже собирался, млея от счастья, дунуть в лес пострелять, как в дверь
кто-то постучал.
– Ну, кого там еще нелегкая принесла? – хозяйским недовольным
голосом гаркнул Александр и задвинул обрез ногой обратно под диван –
так, на всякий случай. Входная дверь закрылась чьей-то уверенной
рукой, в тишине раздались тяжелые шаги, и на пороге Сашиной комнаты вырос участковый капитан Никитин– гроза и проклятие всей
лойгинской шпаны.
– Доставай,– придавил он взглядом «хозяина» дома.
– Что доставай? – не понял Александр и, встретившись взглядом
с Анатолием Ивановичем, оцепенел: неужели обрез?
– Да, да, он самый,– прочитал его мысли участковый и показал
пальцем под диван. Затем, повертев обрез в руках и надлежащим образом оценив качество работы, он восхищенно цокнул языком и пригласил
Александра в свой легендарный кабинет ровно к двенадцати часам.
В кабинете Анатолий Иванович, ни слова, не говоря, врезал по зубам
юному охотнику так, что глаза у него выскочили из орбит и из них
посыпались красные яркие звездочки в таком количестве, что он даже
попытался покинуть помещение не через дверь, а через окно.
170

После этого мозги у юного Саши прояснились, и он напрочь забыл
о своей пагубной страсти. Несколько лет он вел жизнь добропорядочного советского гражданина – закончил школу почти без троек, а после
вносил посильный вклад в благосостояние своей любимой Родины,
трудясь на работах в родном леспромхозе, пока в поселке не объявился
его двоюродный брат, отсидевший шесть лет за грабеж. Общение
с ним за выпивкой разбередило былую рану в душе Александра, и он,
как и вся далеко не трезвая компания, решился тоже «идти на дело»,
благо идти-то надо было недалеко – гулянка проходила на заднем дворе
столовой за высокой поленницей, а объект назначенной цели – сейф,
сварганенный местными сварщиками на скорую руку, находился в столовой за рассохшейся деревянной дверью, закрытой на здоровенный
амбарный замок.
Под покровом темноты пьяная компания умудрилась упереть этот
тяжеленный сейф за черту поселка – за кирпичную баню где, трудясь
в поте лица, при помощи лома вскрыла дверцу и извлекла из сейфа добычу – двенадцать рублей пятьдесят копеек. Деньги эти тут же были
пропиты, а следующий день вся компания встретила в полном составе
в кабинете участкового.
Пользуясь случаем, наша доблестная милиция попыталась повесить
на незадачливых грабителей и железнодорожный магазин, ограбленный
в очередной раз, но в дело вмешался другой двоюродный брат Саши Казакова – тоже Саша Казаков, районный следователь, и «свидетель»
уверенно опознавший «грабителя железнодорожного магазина» Сашу
Казакова, куда-то быстренько испарился.
После «химии» Шура дунул в далекий город Архангельск, где быстренько женился и завел ребенка и, казалось бы, окончательно остепенился. Жена его, дама городская и продвинутая, захотела жить
хорошо, счастливо и как можно быстрей, и молодой муж отправился
на заработки валить лес, поскольку жить хорошо и счастливо на сто
двадцать рублей как-то не получалось.
Через полгода, вернувшись с заработков, Шура торжественно вручил
любимой жене тысячу рублей, и дома появился черно-белый телевизор «Рекорд» за сто шестьдесят рублей. Еще через полгода на честно
заработанные полторы тысячи рублей за сто сорок рублей была куплена стереорадиола с двумя колонками. Вернувшегося в третий раз
с каторжных работ Шуру, отощавшего и еле передвигающего ногами,
встретили жена и ее временный сожитель, умудрившийся пропить
к этому времени телевизор «Рекорд».
– Да,– разочарованно изрек Шура, глядя на суетящуюся любовную
парочку с бегающими глазками,– вот так оставлять одну молодую
171

и красивую бабу дома. Говорили же мне мужики – так не верил. Эх,
жизнь наша бекова…
– Саша, прости! – взрыдала жена, – я же живая! И все одна да
одна! А этот подлец обманул меня! Пошел вон из нашего дома!
По ее сытым румяным щекам катились градом крупные всамделишные слезы, а глаза то и дело перескакивали на Шурин, оттопыренный
внутренний карман с очередной порцией безоблачного счастья.
– Прощаю,– сказал Шура и захлопнул за собой тяжелую входную
дверь родного дома. Все свои заработанные полторы тысячи рублей
он пропил в несколько дней в архангельских кабаках, поскольку от сочувствовавших его безудержному горю не было отбоя, а на оставшиеся
последние деньги купил билет до родной Лойги и сел в поезд.
– Как жить-то дальше думаешь?– спрашиваю Шурика, посмеявшись вдоволь вместе с ним.
– Хочу опять устроиться на сезон. Не знаю, получится ли.
– Иди к нам на УЖД кондуктором. Работа не пыльная,– осторожно советую я и рассказываю ему о тонкостях нашей работы. Идея
эта Шуре нравится, и он достает из внутреннего кармана полушубка
толстую-претолстую книжицу, и протягивает ее мне.
– Что это?
– Трудовая книжка.
Я взвешиваю в руке эту книжицу, толщиной с «Тихий дон»:
– Солидно.
– Солидно,– соглашается со мной Шурик,– как ты думаешь,
возьмут меня с этим к вам на работу?
– Возьмут,– уверенно отвечаю я,– кондукторов у нас всегда
нехватка.
Шурик недоверчиво хмыкает и с гордостью сообщает мне:
– Ни одной «тридцать третьей» статьи нет, между прочим!
– Так это ж здорово! Еще чаю?
– Давай.
Мы опять пьем чай и ведем неторопливую беседу о нашем житье-бытье. Засиделся я тут у тебя,– встает Шурик с дивана, – пойду
до дома до хаты.
Он застегивает пуговицы своего добротного полушубка и вдруг
спохватывается:
– Забыл тебе рассказать, встретил утром Бориску Александрова.
– Ну и…
– Ну и слушай,– Шурик опять расстегивает пуговицы полушубка
и усаживается на диван. Борю Александрова мы все в детстве называли
Бориской, и таким он и остался для нас, даже будучи уже взрослым.
172

Итак, Бориска, вернувшийся из мест не столь отдаленных, где
шил рабочие рукавицы и спецовки для работяг, устроился на работу
и, дождавшись заслуженного отпуска, поехал в Питер к своим дальним родственникам в гости. Целую неделю он пил только пиво, потому
что напиваться до поросячьего визга в городе себе дороже– быстренько доставят в вытрезвитель и выпустят только поутру с пустыми
карманами. Традиция у нас такая – ничего тут не поделаешь. Сходил
однажды даже в театр, в общем – все как у людей. Когда пришло время
возвращаться домой, Бориска купил билет до Лойги, и чтобы скоротать время, с пареньком-попутчиком, решили ударить по пиву. Так
сказать, в последний раз. Расположились они, как водится в небольшом
скверике за вокзалом и, когда пиво закончилось, а до поезда оставалось
еще какое-то время, Бориска сбегал быстренько в вокзальный буфет,
купил еще пивка и также быстренько трусил к своему новому другу, как
вдруг в тенистой аллее ему преградил дорогу какой-то хмурый жлоб:
– Не ходил бы ты туда, парень.
Бориска не придал его словам никакого значения и, не удостоив жлоба даже взглядом, поспешил дальше. Удар в висок тяжелым кастетом
моментально лишил его сознания, и что было с ним дальше, Бориска мог
только предположить. Нашла его в этом же скверике, закатанного
под лавку вокзальная уборщица, возвращавшаяся с работы, и привела
его в чувство. А чувство у Бориски было очень невеселое, так как он
не обнаружил на своем окоченевшем теле ни пиджака с бумажником
и билетом на поезд, ни рубашки, ни майки, ни полуботинок, ни даже
носков.
В привокзальном пункте милиции хмурый усталый капитан, выслушав Борискину историю, составил протокол, а на его просьбу выделить
ему «какие-нибудь тапки» лишь покачал головой:
– Ты знаешь, сколько у нас таких бывает? Мы из дому уж все свое
старое барахло сюда сносили.
– Куда же я такой пойду? – покрутил Бориска гудящей головой
с раздувшимся синим виском и зябко пошевелил босыми ногами.
– Никуда ты не пойдешь. Сейчас будет скорый поезд, я тебя посажу
в вагон.
– Без билета?
– Без билета. Без рубашки. И даже без носков.
Этот усталый капитан напоил Бориску горячим крепким чаем,
а когда пришло время, повел его к скорому поезду. На перроне он чтото тихо сказал проводнику на самое ушко, и тот провел в вагон нового
пассажира и указал на одну из третьих верхних полок:
– Лежи там и не высовывайся. До Лойги.
173

За всю долгую дорогу Бориска только один раз сбегал по малой нужде
в туалет, осторожно шлепая по полу вагона босыми ногами, и выкурил
только одну сигарету, предложенному ему сердобольным и все понимающим соседом по купе.
– Как же он по поселку-то пробирался?– хохочу я.
– Огородами.
Шурик опять встает и застегивает свой полушубок.
– Шурик, а ты не слышал, как Сережка Богулев чуть не пал смертью храбрых?
– Нет,– заинтересованно останавливается Шурик, собравшийся
уже было уходить.
– Ну, так послушай.
Шурик расстегивает пуговицы полушубка и вновь садится на диван:
– Рассказывай.
Первого января сего года Сережа Богулев, проснувшийся уже после
обеда по случаю незабываемой встречи Нового года, вышел на улицу
прогуляться по морозцу и заодно проветрить тяжелые сплавившиеся мозги. Давний и хороший знакомый Сергея, мужчина уже в годах,
по фамилии Андров после очередной рюмочки, пропущенной в горьком
одиночестве, в это время стоял возле крылечка в накинутой на плечи
фуфаечке и курил папироску. Завидев гуляющего Серегу, он, явно утомленный пьянкой «в одну харю», пригласил своего старого друга в гости,
где они продолжили встречу Нового года. В разгар веселья товарищ
Андров вдруг достал из-под дивана настоящий наган и покрутил им
перед самым Серегиным носом:
– А вот это ты видел?!
– Да брось ты, Андров,– пренебрежительно и пьяно махнул рукой
Серега,– это же игрушка.
– Игрушка?!
– Ну, вот ты мне, как своему лучшему другу, скажи – где ты его
взял?
– Как это, где? Ездил я в Шангалы года четыре назад. Так вот,
возвращаюсь обратно и вижу, за столиком спит пьяный «вохровец».
– С наганом?
– Да, с наганом в кобуре.
– И ты его у него стырил?
– Стырил. Не веришь?
– Не верю.
– Тогда смотри! – взревел Андров обиженный неверием лучшего
друга. Он взвел курок, направил ствол нагана в печь и нажал на курок.
174

Когда пороховой дым и белая печная пыль немножко рассеялись, Серега
уже улепетывал прочь со всех ног. А Андров, весьма довольный произведенным им эффектом, хохотал до слез, держа этот самый наган
в руке. Таким и застала его любопытная соседка, прибежавшая на звук
выстрела. После того, как она поклялась всем, на чем стоит свет, что
никому не расскажет об увиденном, товарищ Андров поведал ей историю приобретения нагана. Через час об этом выдающемся событии знал
весь поселок, а еще через полчаса его уже будил участковый капитан
Никитин.
– Года четыре дадут,– подводит итог этой истории Шурик Казаков.
– Четыре года?
– Как пить дать.
* * *
В марте «Тридцать пятый» по графику работает на старом, почти
забытом усу, вскрытом недавно снегочистом, где остались огромные
штабеля неободранного леса. Ус этот длиннющий – предлиннющий,
завезли туда сучкорезку, челюстной погрузчик, будку и мужики
в количестве трех человек будут жить и работать в лесу почти безвыездно весь месяц. Два ТУ-4, потому что тоже решено работать
методом – двое суток через двое. Кондуктор у меня Толик Хвостов,
опытный машинист, тепловоз которого собираются отправлять
на капитальный ремонт, и меня, конечно, это очень радует. С нами
в паре работает «Тридцать шестой», где машинист Веня Хвостов,
однофамилец моего Толика Хвостова, и совсем еще молодой кондуктор Коля Соболев. Наша работа – закидывать порожняк на участок, подтаскивать сцепы во время погрузки и, конечно же, выводить
груз на «Лесной».
– Володька, – радостно потирает руки Толик Хвостов,– хоть
заработаем!
– Ну, дай Бог.
С путевым листом во рту Толик вскарабкивается в теплую кабину
тепловоза, выплевывает его на пульт, сбрасывает с рук огромные
меховые рукавицы и плюхается в свое мягкое кресло:
– На «Лесном» двенадцать сцепов, берем шесть, и шесть возьмет
«Тридцать шестой».
– Добро, Толик.
– Ну как тебе работа на УЖД?
– Жить можно. Докуда едем?
– До «Лесной».
175

На «Лесном» мы отсчитываем шесть сцепов, и Толик, преодолев
снежный сугроб, отцепляет их, подваливает на всякий случай ногой
снежку под колеса остающегося сцепа, не дай бог покатятся следом,
и «Тридцать пятый» спешит на ус.
– Дорогу знаешь, Володька?
– Кондукторил здесь месяц летом.
– С кем?
– С Мишей Замашкиным.
– Это не здесь он тебе чуть ногу не отдавил буферами?
– Было дело.
Придя на УЖД, я отстажировался и в свой первый месяц работал
кондуктором именно на этом участке, на тепловозе ТУ-6 № 9 с машинистом Мишей Замашкиным. Однажды, работая в ночь, мы уже вывели
свои шесть груженых сцепов с уса и на седьмой ветке уже почувствовали рывки в груженом составе.
– Иди сбегай Володька, посмотри, что там со сцепами,– обратился
ко мне Миша, вырубив вторую скорость и потихоньку притормаживая,– по-моему то ли где-то сцепы на одной сцепке.
Я, не дожидаясь окончательной остановки поезда, схватил электрический фонарик и спрыгнул с подножки тепловоза на насыпь.
Действительно, как и предположил опытный Миша, третий и четвертый сцеп тянулись всего на одной сцепке. Кругообразным вращением фонаря я подал Мише сигнал «остановка», а когда состав
окончательно остановился, попытался накинуть вторую сцепку
на крюк. Попытка моя успехом не увенчалась, поскольку между
тарелками буферов зазор был значительным. Тогда я опять же фонариком подал Мише сигнал «назад», а сам взял в руку сцепку, намереваясь при сближении буферов набросить ее на крюк. Миша подал
состав назад, сцепку на крюк я набросил, а вот отскочить в сторону
не успел, и расхлебанным буфером мою ногу прижало к раме сцепа.
После этого сцепы остановились, но я ничего уже поделать не мог –
нога моя была зажата, а свет фонаря Мише был не виден из-за
груженых сцепов. Продолжалось это всего пару секунд, в течение
которых я очень отчетливо и очень ясно осознал, что если Михаил
попытается еще раз подать состав «на сцепку», то нога моя будет
просто расплющена. Но он, явно почуяв неладное, этого не сделал.
И я дрожащими от напряжения руками отвел от себя буфер сцепа
и выдернул ногу. После этого ноги мои подкосились, и я осел здесь же,
прямо на насыпь.
– Я шкурой почувствовал это, – выслушав мой сбивчивый рассказ,
сказал Миша и облегченно вздохнул.
176

На участке подошедший «Тридцать шестой» перепускает наши
порожние сцепы, мы его тоже разгораживаем, и я оглядываю сиротливо стоящий домик, водогрейку и челюстной погрузчик, стоящие
на краю огромной вырубки, закутанной пухлым одеялом искрящегося на солнце снега. Ярко светит холодное, еще совсем негреющее
мартовское солнце, изредка звонко и хлестко постреливают занесенные снегом зеленые ели, стоящие стеной за вырубкой. Толик спрыгивает с подножки в снег, бочком обходит тепловоз и по глубокой
снежной траншее узкоколейки идет к будке. Минут через десять
выходят он, оператор погрузчика и его помощник с «Уралом» через
плечо и шлепают по снежку к трактору. Я, глянув на часы, решаю
пообедать, пока позволяет время.
Пока идет погрузка, Толик Хвостов помогает помощнику –
то подвязывает проволокой провалившиеся короткие хлысты, то с заведенным «Уралом» лезет куда-то между сцепами, и я из кабины
вижу лишь негустое сизое облачко дыма, быстро рассеивающееся
над шапкой груженого сцепа.
– Все, Володька,– влезает в кабину раскрасневшийся от мороза
Толик и пристраивает насквозь промокшие рукавицы на радиатор
отопления,– поехали не спеша. Часов за шесть, если все нормально,
доедем до «Лесного». Сцепы, как видишь, все в однококомелицу.
– «Тридцать шестой» ждать не будем?
– Зачем? Ванька носится по участкам, как по магистрали. Так
что догонит, не волнуйся,– смеется Толик. Он снимает с себя
теплую и удобную куртку костюма работника леса и садится обедать.
– Толик, кто там на челюстнике трудится?
– Медведев.
–Давно они здесь?
– Уже с неделю. Фляга с брагой уже выходилась. Завтра будем
снимать пробу.
– Не жадные мужики.
В полночь мы приводим груз на «Лесной» и затягиваем его на
объездную. Аня Земскова встречает нас в своем теплом домике и, как
всегда угощает горячим чаем.
– Толик, к двум часам обещают подвести порожняк,– сообщает
она. – Будете ждать?
– Конечно. Еще ведь и «Тридцать шестой» на подходе где-то.
– Ну, ложитесь, поспите пару часиков,– указывает Анна на лавки,
стоящие вдоль стен. Мы, попив чайку, следуем ее совету, и я моментально засыпаю.
177

В три часа утра наконец-то появляется «Тридцать шестой». Веня
Хвостов, с воспаленными красными глазами и щеками, покрытыми
черной копотью, заваливается на пост и рушится на лавку совершенно без сил:
– Сплю два часа.
Мы с Толиком, широко зевая, выходим на мороз и, пошатываясь,
нехотя плетемся к своему тепловозу. Проходя мимо «Тридцать шестого», я поднимаюсь на подножку и открываю дверь кабины. Коля
Соболев спит в кресле, запрокинув назад голову и приоткрыв рот:
– Коля,– осторожно окликаю его.
– А? Чего? – он чуть приоткрывает глаза и тут же опять проваливается в сон. Больше будить я его не решаюсь, осторожно и чуть
слышно закрываю дверь и спрыгиваю с подножки. На панели «Тридцать шестого» под светом полной луны отчетливо видны «рубки»
и «мальчики» с прилипшими белыми кляксами плотного грязноватого снега.
– Все ясно,– закрываю я дверь своего тепловоза,– сцепы падали.
Ну что, Толик, берем порожняк и вперед?
– Только вперед! – бодро отвечает Толик, распахивает окно и начинает вслух считать сцепы, посвечивая на них фонариком.
– Один, два, три… шесть. Стой!
Часа через два-три, я, глядя на сладко посапывающего Толка,
начинаю клевать носом и… засыпаю.
– Стой! Проснись, Вовка! – кто-то бешено трясет меня за плечи,
голова моя мотается из стороны в сторону, а перед глазами мелькает
прыгающее лобовое стекло тепловоза, за которым мелькают в окне
деревья и сверкающие в свете фар какие-то высокие нескончаемые
валы снега. Я на полном автомате сбрасываю обороты двигателя
до минимума и судорожно притормаживаю ручкой тормозного крана. Сознание мое вслед за мной возвращается из небытия, и я вижу,
что тепловоз с отчаянно грохочущими порожними сцепами за моей
спиной несется вслед по уклону со скоростью тридцать километров
в час. Существенно сбить скорость мне удается только уже в самом
конце уклона, и я слышу, как Толик Хвостов за моей спиной переводит дух:
– Надо же! Гоним, как по магистрали, и… дрыхнем.
Днем на участке, погрузив все двенадцать сцепов, оператор челюстного погрузчика Медведев приглашает нас на банкет:
– Господа! Всего лишь по паре кружек браги! На дорожку.
Я первый подхожу к сорокалитровой алюминиевой фляге и зачерпываю из нее полкружки мутной с резким характерным запахом браги.
178

– Господа, внимание! – поднимает руку Медведев. Радостный гвалт
сразу стихает, и все смотрят на меня. Я выдуваю брагу за несколько
глотков и закатываю глаза к прокопченному потолку будки:
– Хороша, зараза!
– Ура! – радостно и счастливо кричат все, и кружка идет по кругу.
Недолгое часовое застолье прерывает Веня Хвостов. Он решительно
встает из-за стола и, громко икнув, объявляет:
– Пора ехать.
– Что, уже? Так возьмите с собой браженки по чайничку,– предлагают нам радушные хозяева, и мы, заполнив чайники, принесенные из тепловозов, прощаемся с ними. Первым с грузом уходит
«Тридцать шестой», и я, подождав пятнадцать минут, врубаю первую ступень.
– Только не гони, умоляю тебя,– просит Толик Хвостов,– не дай
бог, сцеп упадет. Наползаешься под ним в снегу по самое некуда.
Я, конечно, прислушиваюсь к совету опытного машиниста, и мы
потихоньку пилим вперед. Толик время от времени из чайника разливает по кружкам бражку:
– Ехать часов шесть, если все нормально, лучше пить понемногу,
когда надоест – я тебя подменю за баранкой. Ну, как брага?
– Что надо.
– Я иногда дома тоже нет-нет, да и поставлю. Варенья в погребе
полно у нас всегда. Что я делаю? Беру алюминиевую ложку, открываю понравившуюся мне банку и мешаю этой ложкой варенье.
– Зачем?
– А затем, что через несколько дней в этой банке варенье начинает бродить. И тогда я достаю его из погреба и показываю
супруге:
– Смотри, варенье-то забродило.
– Ой, как жалко-то,– расстраивается она.
– Ну, не пропадать же добру?
– Да бери ты, ее, бери.
И я со спокойной совестью ставлю брагу.
Часа через два мы догоняем «Тридцать шестой», стоящий на месте.
Я открываю окно и слышу впереди короткие тепловозные свистки.
Возле первого сцепа то и дело мелькает луч фонарика.
– Сцеп упал,– закрываю я окно,– похоже, что первый. Что будем
делать?
Толик снимает трубку радиостанции:
– Т«ридцать шестой, ответь тридцать пятому».
– Слушаю, Толик.
179

– Что у вас там случилось?
– Первый сцеп упал одной кареткой. Уже подняли.
– Хорошо.
«Тридцать шестой» срывает с места груженые сцепы и начинает
быстро удаляться. Я удивленно смотрю ему вслед и перевожу взгляд
на Толика:
– Куда он гонит так?
– Веня – ученик Леши Ноздрина. А свою кличку «Гончий» Леша
получил за лихую езду по усам. Усек?
– Усек. Значит, мы их опять скоро догоним.
– Верно, мыслишь, Володя. Еще по чеплыжке?
Через час мы опять догоняем стоящий «Тридцать шестой». Минут
через пятнадцать он, подняв сцеп, уносится вперед. А через час вся
история повторяется. И так вплоть до «Лесного», куда наши тепловозы приходят с пятиминутным интервалом. Толик Хвостов будит
меня только перед станцией, и мы едем в депо.
А в депо молодой кондуктор Коля Соболев, сжав костистые кулаки, раз за разом атакует Веню Хвостова. Веня отбивается от него
руками и ногами и орет благим матом на все депо:
– Мужики! Он же убьет меня!
Мы с Толиком встаем непреодолимой стеной между противниками, и Коля Соболев начинает потихоньку успокаиваться. Я смотрю
на его ватную насквозь промокшую фуфайку и брюки в сплошных
темных сырых разводах, и головой и думаю: Как я тебя понимаю. Мы
с Толиком потратили на дорогу шесть часов, и всю эту дорогу он пил
бражку и рассказывал веселые байки. А вы с Ваней потратили на дорогу всего три часа, и еще три часа Коля ползал в снегу под сцепом
и ворочал тяжеленные рубки. То есть тоже шесть часов.
– Все, мужики, все,– шумит Толик Хвостов,– идем домой.
– А путевые листы?
– Потом подпишем. Когда будем трезвые.
* * *
Отработав месяц на вахте и получив четыреста рублей, я объявляю
маме:
– Мам, нам надо купить пилу.
– Конечно, надо,– соглашается со мной мама и грустно шмыгает
носом.
На другой день я сажусь в пригородный поезд и еду до Костылево,
а дальше на автобусе до поселка Октябрьский. В хозяйственном магазине на прилавке стоит она – красавица «Дружба» ценой в триста
180

рублей. Я не отвожу от нее восхищенного взгляда и на всякий случай
интересуюсь у немолодого усатого продавца:
– «Уралов» не привозили!
– Нет, молодой человек, не привозили,– разводит руками продавец,– берите «Дружбу». Не часто и бывают.
– «Дружба» так «Дружба»,– потираю я руки.
Продавец приносит со склада большую картонную коробку, ставит на прилавок и, вскрыв коробку, проверяет ее содержимое:
– Все на месте. Триста рублей.
Я плачу ему триста рублей и с драгоценной ношей в руках спешу
домой.
Утром придя с работы и, как всегда, соснув пару часов я собираю
«Дружбу», заливаю полный бак бензина, ставлю стартер и, затаив дыхание, дергаю тросик. «Дружба» моя заводится с пол-оборота, и ее веселый треск разносится по двору. Согласно инструкции, новую пилу,
прежде чем пускать в работу, следует обкатать или, попросту говоря,
выработать два полных бачка бензина на холостом ходу на средних
оборотах. И поэтому я фиксирую газовый рычажок винтом, ставлю
работающую «Дружбу» на деревянные мостки и, покуривая сигаретку, не отвожу от своей новой красавицы восторженных глаз. Когда
первый бачок бензина почти заканчивается, я глушу пилу, доливаю
бензина и опять завожу пилу.
– Красавица,– любуется моей пилой Саша Веселов, проходивший
мимо за водой,– за сколько купил, Володька?
– Триста.
– Ого. А два года назад она же стоила всего сто шестьдесят рублей.
– Так это надо ж было клюквы наносить и сдать на эти сто шестьдесят рублей.
– Здорово, Вовчик! – голос Василия Петровича Мокрецова заставляет оторвать глаза от моей красавицы.
– Здорово, Василий Петрович.
– С покупкой.
– Благодарствую.
– Давно надо было купить пилу-то,– открывает он калитку и заходит во дворик,– нечего ходить и клянчить по знакомым. Я вон
собрал себе «Дружбу» из запчастей и горя до сих пор не знаю.
Когда гости расходятся, я за своей спиной внезапно слышу странный
резкий звук, похожий на хлопок, и пила моя сразу же глохнет. Я поворачиваюсь и недоуменно смотрю на нее: из отверстия вверху цилиндра,
где должна была быть свеча зажигания, курится тоненькая голубоватая
струйка дыма, а провод зажигания висит на карбюраторе. Что такое?
181

Я подхожу ближе и, присев на корточки, рассматриваю пилу. Вырвало
свечу. Но почему? Я же закрутил ее ключом достаточно прочно. Я беру
в руки свечу, закручиваю ее на место и пытаюсь подтянуть ключом.
На первом же полуобороте от легкого усилия, свеча срывается с резьбы.
Я опять выкручиваю ее и внимательно разглядываю.
– Что случилось, Вовчик?
– Да, вот свечку почему-то вырвало,– поворачиваю я голову
к вернувшемуся Василию Петровичу.
– Дай, я гляну.
Он присаживается на корточки рядом со мной, разглядывает
резьбу свечи, а потом мизинцем на ощупь проверяет резьбу на цилиндре:
– Все ясно. Ты плохо затянул свечу, она ослабла, и от вибрации
резьбу на цилиндре съело.
– Да не может быть,– слышу за спиной спокойный голос моего
двоюродного брата Коли Воронина.
– Как это не может быть! – взрывается Василий Петрович. –
Я пять лет пилы ремонтировал, знаю.
– Не может быть,– опять также ровно и спокойно возражает Коля.
– У меня в лесу сколько раз свечки вылетали, и ни разу никакой резьбы не съедало. Свечку закручу на место, и опять пила работает.
– Я пять лет пилы ремонтировал!
– Я слышал.
Пока они спорят, я беру запасную свечу и закручиваю ее в цилиндр.
– Заводи, Вовчик.
Пила заводится только с третьей попытки, опять слышится глухой хлопок. Опять она глохнет, и свечка вместе с высоковольтным
проводом болтается в стороне. Настроение у меня резко падает. Что
делать?
– Как, что делать? – переспрашивает меня на следующий день
наш токарь дядя Коля, разглядывая резьбу на цилиндре от моей
«Дружбы». – Во-первых, не надо расстраиваться. Вины здесь твоей
нет. Это заводской брак. То есть отверстие в цилиндре было просверлено сверлом большего диаметра, и поэтому резьбу-то не нарезали,
а лишь наметили. Понятно?
– Угу.
– Что делать? Я могу рассверлить это отверстие побольше и нарезать резьбу под свечки большего диаметра. Свечи такие стоят в тракторных пусках и выходят из строя очень редко. Понятно?
– Угу.
182

– Вот и хорошо. Пока я тут занимаюсь с цилиндром, ты сходи
в лесопунктовский гараж, пообщайся с мужиками и постарайся выклянчить у них заодно хотя бы одну свечку.
В лесопунктовском гараже, стоявшем в десяти метрах от нашего
депо и таком же рубленом из бревен, я вижу открытую дверь, за ней
среди бесчисленных стеллажей, под завязку забитых запчастями
для тракторов, копошащегося механика Колю Кучева. Он в полуха
выслушивает мой сбивчивый рассказ о моей беде и, даже не оборачиваясь, протягивает мне новенькую вожделенную свечу. Я, довольный
и радостный выхожу на улицу и неспешным шагом прогуливаюсь
на легком морозце. Тяжело ухает пневматический молот в кузнице,
дымит белым плотным дымом высоченная труба кочегарки, стоящей
рядом с ней. Возле кочегарки огромная пачка березовых и осиновых хлыстов, еще совсем недавно привезенных и не занесенных
снегом.
Уже апрель, и я невольно подставляю щеку ярко сияющему солнышку – ого! Уже пригревает! Весна у нас здесь приходит поздно,
и лишь в середине апреля появляются первые весело журчащие
ручейки. В начале мая снег в поселке, как правило, сходит, и лишь
в тенечке, за дровенниками и банями еще белеют плотные и посеревшие его остатки. А в лесу снег лежит еще почти до середины мая.
Я вручаю дяде Коле бутылку красного вина и с цилиндром в руке
спешу домой по УЖД. Пила моя весело заводится, и я довольный
убираю ее на зимнюю веранду:
– Ну вот, кажется и все!
Но этим мои беды с ней не закончатся. Летом у глушителя отвалится гайка и откажет магнето. С завода-изготовителя мне пришлют
новые. И я, поставив их на место, опять облегченно вздохну:
– Ну вот, кажется и все.
Но следующей зимой моя красавица «Дружба» намертво заглохнет,
и я, сняв маховик, увижу, что его магниты просто вывалились со своих
мест. И когда я поставлю на место последний магнит ударами молотка, уже в последний раз, облегченно вздохну:
– Ну, вот и все!
* * *
Боська наш стремительно растет и все более становится похожим
на лайку – хвост крючком, шерсть густая, и сам он легкий на ногу,
неугомонный и подвижный.
– Володя,– говорит мама, глядя, как он с удовольствием носится
по улице возле дома,– надо бы Боське конуру сладить.
183

– Надо, конечно,– соглашаюсь я с мамой и берусь за дело. В сарае у меня лежат хорошие бруски 5х10 см, и я, прикинув на глаз,
беру в руку ножовку и начинаю их распиливать. Конурку мне хочется сделать теплой и уютной, чтобы наш пес жил в ней и зимой
и летом.
– Здорово, Вовчик,– у калитки стоит улыбающийся Костя Сумский. В руке у него тележка с сорокалитровой алюминиевой флягой
под воду.
– Костя, привет. Чего это ты тут придумал делать?
– Конуру собаке.
Я допиливаю последний брусок и закуриваю сигарету:
– Еще возите лес по автовывозке?
– Ой, добиваем последние дни. Так это все надоело. С декабря
ни сна, ни отдыха. Представляешь, отработаю свои восемнадцать
часов, посплю до обеда, дома снег почищу, поросенка покормлю,
уберу у него, опилочков подсыплю чистых и смотришь уже опять
скоро на работу.
– Костя, а кто это придумал работать на лесовозах сутки через
сутки с декабря по апрель?
– Как кто? Сами и придумали. Если работать на Мазах по трое,
то получать-то будет нечего.
– То есть?
– Ну, вот послушай,– Костя сторонится, пропуская молодого
паренька, тянущего за собой тележку с флягой, ставит свою тележку
вплотную к забору и негромко рассказывает:
– Осенью мы целый месяц в своем гараже готовим Мазы к зимнему сезону, поскольку за предыдущую зиму они все разбиты вдребезги.
Одно старье снимаем и ставим другое старье, с таким расчетом, что
оно как-то проходит еще зиму. Получаем за этот месяц гроши, и тебе
не надо этого объяснять,– сам работаешь теперь на УЖД и знаешь,
сколько нам платят на ремонте.
– Два рубля восемьдесят копеек за день.
– Ну, у нас выходит чуть побольше, но разница-то невелика. При
выполнении плана на сто сорок процентов я, работая фактически
сутки через чутки, получаю в месяц шестьсот рублей. А ты прикинь,
что мы будем получать, если будем работать втроем?
– Рублей по четыреста в месяц.
– Вот именно. А заработать-то хочется, потому что мы, шофера,
с весны по осень опять пойдем работать на тепловозы ТУ-6, которые
пашут на усах.
– А на усах-то получать особо и нечего.
184

– Вот именно. Вот сейчас с женой стенку купили. А стоит она
тысячу двести рублей. Остальные денежки разошлись по мелочам,
так что о цветном телевизоре пусть мечтает до следующей зимы.
– Сколько ж он стоит, Костя?
– Семьсот рублей.
– Ого!
Костя опять берет в руку свою тележку, мимо его ног прошмыгивает Боська, с маху открывает калитку передними лапами и, радостно
виляя хвостом, обнюхивает распиленные бруски.
– Понимает, что для него стараешься,– смеется Костя,– ну, бывай, Вовчик.
Из брусков я сначала сколачиваю массивный теплый пол и
немножко поразмыслив, иду в сарай и нещадно раздираю старый
ватный матрас. Ватой тщательно проконопачиваю щели, а уже потом
мастерю стены. Крышу крою куском старого рубероида, а на козырек
очень удачно подходит боковая стенка от сломанного телевизора
соседа. После этого, полюбовавшись на свою хорошо сделанную
работу, тщательно конопачу стенки, а на пол стелю старую мягкую
фуфайку:
– Боська! Босянуха твоя готова!
Боська, прибежавший в очередной раз навестить родной дом,
с удовольствием шмыгает в конуру, ложится на мягкую фуфаечку
и высовывает свой мокрый коричневый нос наружу – в его умненьких глазках плещется великое счастье. «Надо же»,– думаю я,
с удовольствием глядя на этот домик, сделан именно ему. В крови
это у них, наверное?
Мама приносит из хозяйственного магазина тонкую добротно
сделанную собачью цепь, из старого ремня я мастерю Боське ошейник, и он, сначала по часу-по два сидит на цепи, и в это время
в его глазах безудержное горе. Но через неделю Боська осваивается
со своей собачьей работой, поскольку каждый вечер я в обязательном порядке отпускаю его гулять аж до утра. И каждое утро Боська,
довольный и усталый, уже спит в своем новом теплом домике. И мне,
или маме остается только пристегнуть карабин цепочки к ошейнику
и поставить миску с едой возле Босянухи. Боська с удовольствием
завтракает и спит, не просыпаясь, до самого обеда.
* * *
– Володя,– встречает меня, пришедшего на смену, Михалыч,–
в понедельник встаем на ремонт. Будем менять каретки.
– Привезли?
185

– Привезли. Новых-то Брулетов нам не дает, говорит: не по Сеньке шапка.
– Вот, сволочь.
– Не говори, Володя. Такая сволота, такая сволота. Ты по стрелочным переводам езди, мни потихоньку. Прокат у нас очень большой.
– Так я и так по стрелкам езжу потихоньку.
– Ну, и молодец. Чтоб в понедельник был в депо – как штык!
Михалыч грязным черным кулаком трет красные воспаленные
от бессонницы глаза и, закинув сумку за плечо, плетется домой.
В понедельник в депо я вижу наш «Тридцать пятый», сиротливо
стоящий на крайнем пути, а возле него сидят на теплой батарее
Михалыч и Витя Григорьев. Они чуть слышно переговариваются,
а в глазах у обоих светятся заговорщицкие огоньки.
– Разве можно, друг мой ситный? – округляет глаза Михалыч
и отмахивается.
– А почему нет? – напористо вопрошает его Виктор. Он коротко
пересказывает мне суть дела: есть две пары кареток, одна из капитального ремонта, а вторая – новая. Новые, как правило, отдают
на тепловозы ТУ-7. Но дело в том, что механик Брулетов подзагулял,
и уже второй день не показывается в депо, то есть, имеется шанс
поставить новые каретки.
– Чем мы хуже? – возмущенно вопрошает Виктор.
– Ничем! – твердо отвечаю.
– Ой, смотрите, мни, ребята,– отвечает Михалыч и подозрительно оглядывается по сторонам.
На третий день бешеной работы перед обедом, когда вторая новая
каретка уже стоит под нашим тепловозом, Алик Брулетов, небритый
и опухший, наконец-то приходит на работу. Он подходит к нашему
тепловозу, присев на корточки, некоторое время разглядывает каретки. Затем выпрямляется во весь рост, поворачивает к нам свое злое
лицо и торжественно обещает:
– Я вам этого никогда не прощу, сволочи!
От этого заявления у Михалыча от страха вылезают глаза на лоб,
и он, видя, что я собираюсь ехать на вагончике домой на обед, отводит меня в сторонку и шепчет на ухо:
– Володя, обмыть бы каретки.
– Привезу пузырь,– понимающе отвечаю я и направляюсь к воротам депо.
У самых ворот меня догоняет Михалыч:
– Володя, бери два. Брулетова угостить.
186

– Добро, Михалыч.
С обеда я возвращаюсь с двумя бутылками водки под легкой фуфаечкой и в кабине тепловоза выгружаю их на пульт. Витя Григорьев
выпивает немного и уходит в кузницу по своим делам.
Михалыч деловито наливает мне почти полную кружку водки:
– Пэй.
– Ты что, с ума сошел!
– Пэй!
Я выпиваю водку и долго отдуваюсь. Михалыч наливает себе
в кружку столько же, в несколько глотков выдувает содержимое
и с оставшейся водкой спешит к Алику Брулетову. Спустя полчаса
они выходят из кабинета механика, о чем-то мирно и доверительно
беседуют и направляются к тепловозу.
– Володя,– обращается ко мне подобревший и просветлевший
механик,– надо съездить в командировку, сдать «Тридцать второй»
тепловоз.
– Когда?
– Завтра и поезжай. Тепловоз-то уже давно отправлен. Я тебе
сейчас выпишу командировочные и соберу посылку.
Домой я прихожу уже с огромным рюкзаком за плечами, в котором уложен зимний костюм работника леса, в кармане у меня письмо
к начальнику сбыта завода.
Дорога мне привычна и знакома, так как городок Мураши находится перед Кировом и, поэтому я, купив билет в общий вагон,
привычно швыряю свой рюкзак на третью полку и забираюсь вслед
за ним сам.
В Мурашах я иду на завод со своим большим рюкзаком за плечами
прямиком к нужному мне кабинету. Но начальник отдела сбыта гдето задерживается, и я присаживаюсь в широком и светлом коридоре
на свободный стул. Рядом со мной сидит задумчивый усатый мужчина лет сорока пяти и время от времени тяжело вздыхает.
– Тепловоз сдаете? – осторожно интересуюсь я у него. Он явно рад
новому собеседнику и охотно рассказывает мне историю, из которой
явствует, что у них в леспромхозе случилась неприятная авария, в результате которой у почти нового ТУ-7 оказался разбит капот, секции
за ним и вентилятор. По какой-то причине было принято решение
отправить этот тепловоз сюда на завод для капитального ремонта.
Сопровождающий, машинист тепловоза, по словам моего нового знакомого, мужчина вроде бы неглупый, не глядя, подмахнул акт сдачи
тепловоза, где черным по белому было написано, что данный тепловоз
на семьдесят процентов есть утиль. И тепловоз этот списали.
187

– Вторую неделю здесь живу и вторую неделю разбираюсь
с этим, – вздыхает мужчина.
Я невольно задумываюсь над словами моего собеседника, поскольку мне тоже предстоит подписывать акт сдачи «Тридцать второго». Когда подходит моя очередь, я уверенным шагом вхожу в кабинет, здороваюсь, представляюсь и протягиваю товарищу, сидящему
за широким столом, записку от Алика Брулетова. Он читает ее,
улыбается и кивает на мой внушительный рюкзак:
– Здесь?
– Здесь.
– Выкладывай.
Я вынимаю из рюкзака аккуратный новенький костюмчик и выкладываю его на стул. Он достает из большой пухлой папки акт сдачи
тепловоза и протягивает его мне:
– Ознакомься и подпиши.
Из этого акта явствует, что тепловоз ТУ-4 № 32 пришел на завод без
стекол в кабине и без компрессора, и я без раздумий подмахиваю его.
Затем иду на склад, запихиваю в свой рюкзак два тяжеленных реле-регулятора и, попив пивка в местной пивной, топаю обратно на вокзал.
Дома встречает меня мама с повесткой в военкомат:
– На медкомиссию вызывают на базу.
– Раз вызывают, то надо ехать,– верчу я в руках повестку и прикидываю в уме, совпадут ли мои выходные с днем, обозначенным
в повестке. Они удивительным образом совпадают, и мое сердце
наполняется светлой радостью: значит, и там все будет хорошо.
* * *
В пятницу утренний пригородный поезд, именующийся у нас
просто «коротышем», несет меня к станции Костылево. В вагоне
со мной еще три парня из нашего поселка, следующих, как выясняется из разговора, тоже на эту самую медкомиссию. Огромный
и могучий Вася Молчанов удовлетворенно потирает руки:
– Вечером организуем маленький сабантуй по случаю этого из
ряда вон выходящего события! Все согласны?
– Согласны,– гудим мы почти хором в ответ и тоже потираем
руки. При этом тракторист Голиков с УЖД изгибается в три погибели, выцарапывает из какого-то потайного внутреннего кармана пять
рублей и победно поднимает синюю, словно изжеванную бумажку
над головой:
– Да погоди ты,– одергивает его вальщик леса по фамилии Субботин, крепкий тридцатилетний парень,– еще не вечер.
188

А под вечер Вася Молчанов прямо на крыльце военкомата проводит рекогносцировку: выясняет финансовые возможности присутствующих здесь земляков, пускает шапку по кругу и отправляет гонца
в магазин с напутствием взять по две «бомбы» на брата и четыре
конфетки.
Вино из семьсотпятидесяти граммовых бутылок мы начинаем
дегустировать уже в автобусе, несмотря на протестующие взгляды
мирных советских граждан. Холодное вино сводит зубы, греет душу
и быстренько развязывает языки. Веселой и галдящей компанией мы
покидаем автобус уже в Костылево и следуем в небольшой, но уютный скверик за железнодорожным вокзалом, при этом тракторист
Голиков изъявляет желание посмотреть расписание движения пассажирских поездов и направляется в вокзал. Мы же, уютно расположившись за вокзалом, распечатываем еще одну «бомбу» и по очереди
опустошаем ее из горла. За этим занятием застает нас невесть откуда
взявшийся милицейский сержант, он делает нам устное замечание
и испаряется. Мы, торжественно пообещав ему вести себя прилично,
допиваем бутылку и идем в вокзал, но тракториста Голикова в нем
не находим. А где же он?
– Милиция увезла в вытрезвитель,– отвечает на наш вопрос немолодая женщина, закутанная в теплый пуховый платок, оказавшаяся
жительницей нашего поселка и знакомой вальщика леса Субботина.
Вася Молчанов оглядывает наши поредевшие ряды и грустно качает
головой:
– Один-ноль. До поезда больше не пьем.
В поезде, разместившись в свободном купе, мы выжидательно
переглядываемся, и Вася решительно встает из-за стола:
– Негоже в пассажирском поезде пить красное вино из горла. Нас
не поймут. Пойду, возьму стакан у проводника.
В купе он возвращается с граненым стаканом в руке в сопровождении длинного носатого проводника, беспрестанно канючившего:
– Отдай стакан, отдай стакан, отдай стакан.
Вася с грохотом ставит стакан на наш столик и поворачивается
к проводнику:
– Исчез!
Проводник тут же исчезает, открывается очередная «бомба», и веселье наше продолжается.
– Суббота, еще по граммульке.
– Может, выйдем в тамбур покурим?
– Потом покурим. Разливай. Утю-утю-утю. Молодец! На, возьми
конфетку – занюхай. Вовчик, твоя очередь.
189

Вагонные колеса отстукивают километры, и с каждым километром голова моя распухает все больше и больше. Становится душно
и жарко, и я встаю из-за стола:
– Пойду в тамбур проветрюсь.
Мы с Субботиным выходим в тамбур, и я прижимаюсь лбом
к холодному оконному стеклу. Голова моя идет кругом, я наудачу
дергаю ручку двери, и она распахивается. Огни станции, от которой
только что отошел наш поезд, почему-то напоминают мне огни моей
родной Лойги.
– Лойга! Лойгу же проехали! – кричу я, обернувшись к Субботину. Он стоит у противоположной двери и совершенно не реагирует
на мои бешеные вопли. Рука моя тянется к красной ручке стоп-крана,
и я с силой рву ее вниз. Новый дерущий уши шипящий звук глушит
перестуки колес на стыках, и поезд начинает замедлять ход. Я откидываю в сторону стальную площадку, встаю на ступеньки, ожидая полной
остановки поезда, получаю удар в спину и лечу в тартарары.
Вася Молчанов, заметив, как носатый проводник быстро пробежал в тамбур, где мы курили, почуяв неладное, тут же покинул наше
уютное купе и незамедлительно проследовал вслед за ним в тамбур
вагона. Там он увидел проводника, сбившего ударом ноги меня
с подножки вагона, и Субботина, по-прежнему ни на что не реагировавшего. После того, как проводник закрыл дверь вагона и вернул
в прежнее положение рычаг стоп-крана, Вася тоже захлопнул за собой свою дверь и тщательно и профессионально избил их обоих.
Сознание медленно возвращается ко мне. Перед собой я вижу слепящий луч тепловозного прожектора, слышу яростный рев тифона
и ощущаю себя стоящим на четвереньках, на холодных шпалах железной дороги. Буквально в сотне метров от тепловоза я пытаюсь подняться
на ноги, но ноги не слушаются меня, я падаю на слепящую глаза головку
рельса и последним усилием воли перекатываю свое непослушное тело
на обочину. В уши врывается яростный лязг проходящего рядом с моей
головой поезда, а я лежу неподвижно и бессмысленно смотрю на мелькающие перед моим носом черные грохочущие колеса и буксы.
Когда шум поезда затихает, медленно подымаюсь на ноги и, отчаянно шатаясь из стороны в сторону, иду к родным манящим огням человеческого жилья. Время от времени ноги отказывают мне,
я медленно и безвольно падаю на четвереньки то в мокрый холодный
балласт справа, то в рыхлый и почему-то липкий снег слева. Я упираюсь руками, подымаюсь и опять иду вперед.
– Ой, парень, да откуда ж такой-то? – слышу впереди встревоженный женский голос и подымаю тяжелую голову. Передо мной
190

автомобильный переезд через железную дорогу, красно-белая полоса
закрытого шлагбаума, небольшая будка со светящимся квадратом
открытой двери и женская фигура, с большим электрическим фонарем в руке. Я неуверенной, ходящей ходуном рукой показываю
на светящиеся огни поселка:
– Домой.
– Где ты живешь-то хоть?
– В Лойге.
– Так это же Сулонда, а не Лойга.
В моей голове начинают с тяжелым скрипом ворочаться мысли.
Я смотрю на переезд и начинаю понимать, что здесь что-то не так,
поскольку в моей родной Лойге никакого переезда через МПС отродясь не было.
– Как ты сюда попал-то, парень, такой пьяный?
– Как, как? С поезда сошел.
– А-а. Так ты иди на станцию, на вокзал. Я бы тебя здесь в своей
будке оставила на ночь, но ведь ты в ней замерзнешь. Ночью-то мы
не работаем.
Спустя примерно час я вваливаюсь в маленький зал ожидания
железнодорожного вокзала, падаю на лавку и засыпаю мертвецким
сном. Просыпаюсь я от холода, сажусь и долго и тупо смотрю в темное
окно. Сознание опять потихоньку возвращается ко мне, и в голове
бьется и искрится только одна мысль: мне надо домой, мне надо утром
на работу. Я встаю и, неуверенно передвигая ногами, иду к дежурной
по вокзалу. Немолодая женщина сидит в маленьком уютном кабинетике за столом и читает какую-то книгу. Увидев меня, она долго и завороженно разглядывает мои штаны и куртку. Я невольно опускаю глаза
и смотрю на свои светло-серые брюки в модную полоску, и волосы
на моей голове начинают слегка шевелиться: брюки в серо-черных
мазутных кляксах. Взгляд мой скользит выше, и я вижу свою курточку, вижу, что моя, еще вчера новенькая и красивая курточка, сегодня
больше похожа на мазутную фуфайку слесаря.
– И лицо такое же? – осторожно интересуюсь я у дежурной.
– И лицо,– качает она головой и, порывшись в сумочке, подает
мне маленькое зеркальце. Уж лучше бы она мне его не давала. Пока
я умываюсь под стареньким железным рукомойником и, отфыркиваясь, рассказываю этой доброй женщине о своих злоключениях,
она сидит за столом, подперев голову рукой, и с состраданием разглядывает меня. За окном слышится гул работы двигателей подошедшего тепловоза, раздается короткий свисток, и дежурная вдруг
спохватывается:
191

– Ой, сейчас же сборный в Лойгу пойдет. Иди, попроси мужиков,
может, они тебя подкинут до дома.
Я от всей души благодарю эту добрую женщину и спешу на перрон. Машинист тепловоза и его помощник, выслушав мой сбивчивый торопливый рассказ, переглядываются, улыбаются, и в четыре
часа утра я уже в Лойге. Дома мама, глянув на меня, теряет дар речи,
и я собираюсь на работу, так как мне без пятнадцати шесть уже надо
быть на посадочной.
* * *
– Здорово, Володя! – голос Шурика Казакова заставляет меня
вздрогнуть и оторвать взгляд от телевизора, на экране которого ведущий «Утренней почты» Юрий Николаев плетет какую-то чушь про
какого-то очередного своего гостя. Шурик стоит на пороге, улыбается, а под мышкой у него книга, явно предназначенная для меня.
– Чего ты там смотришь? – любопытствует Шурик, и его длинный
острый нос прилипает к экрану телевизора.
– Да, лабуда какая-то, а не «Утренняя почта» пошла,– огорченно
отвечаю я,– присаживайся. Что за книжка?
– О! По случаю достал, классный детективчик. За два дня прочтешь?
– Раз плюнуть.
– Новости слышал?
–?
– Хому зарезали вчера в общаге.
Шурик удобно устраивается на диване, закуривает сигарету
и неспешно рассказывает.
В одном из общежитий, коих, как я уже упоминал, насчитывается аж
три штуки в нашем поселке и в которых проживают сезонные рабочие
как с Украины, Белоруссии, Молдавии, так и граждане, для которых
местом жительства после пребывания в местах не столь отдаленных определена Архангельская область и, в частности, наш поселок. Вот с таким ухарем и сел Хома играть в карты на деньги вчера вечером. Проиграв
пятьсот рублей, Хома вышел на крылечко покурить, а вскорости к нему
присоединился и его партнер по картам, отсидевший последний срок
за убийство. Он попросил Хому объяснить, как он ему будет отдавать
долг, на что тот по своей неопытности ответил, будто картежный долг
он отдавать ему не будет, и тут же получил ножом в сердце.
Мы с Шуриком еще некоторое время обсуждаем подробности
случившегося и садимся пить чай. За чаем Шурик со свистом рассказывает уже другую и не такую грустную историю.
192

Коля Меньшиков лежал на диване, и голова его раскалывалась
не только от забот, но и после вчерашней совершенно случайно пьянки.
Жена, уходя на работу, и крайне раздосадованная его вчерашним проступком, строго-настрого наказала ему сегодня распилить пачку дров,
проявившуюся, как бельмо на глазу, под самым окном. Целых две недели
Коля всем правдами и неправдами оттягивал это пренеприятнейшее
мероприятие, и сегодня то он уж точно никак не мог этого сделать.
В его тяжелой голове иногда, правда, вспыхивали лучезарные видения: он
то видел себя пилящим «Уралом» толстые березовые бревна, то себя, усталого, засыпанного свежими опилками, входящего в поселковую столовую,
где работает его жена. Вот она, услышав долгожданную весть, что дрова
наконец-то распилены, со счастливыми слезами на глазах, подает ему три
рубля шестьдесят две копейки на беленькую. Когда эта идеалистическая
картина пронеслась в Колиной голове, он скинул ноги с дивана и сел:
– А почему бы и нет?
Буквально через час в столовой Колина супруга увидела Колю, засыпанного свежими опилками и мокрого от пота.
– Распилил?! – сразу же догадалась она, глядя на измученного мужа.
– Да! Давай быстрей на бутылку! Мужики ждут! – дыша как загнанная лошадь, выдохнул Коля и протянул ей свою измазанную печной
сажей пятерню.
А вечером супруга Коли, вернувшись с работы, обнаружила под своим
окном все ту же не распиленную пачку дров, а на диване Колю, сладко
улыбающегося в пьяном беспробудном сне.
Мы с Шуриком выходим на улицу, где греет теплое ласковое солнышко и где уже сошел снег. По дороге, по жуткой грязи, несется
трактор Т-4 и с маху сносит самодельный импровизированный переход через дорогу, сооруженный гражданами, при помощи досочек
и чурочек.
– Козел! – летит ему вслед презлющий голос Василия Петровича,
не успевшего прошмыгнуть по переходу с флягой воды на тележке.
– Скоро лето,– щурится Шура Казаков и, швырнув окурок в полную
сточную канаву, неторопливо топает домой. Под мышкой у него интересная хорошая книга, которую я дал ему в свою очередь почитать.
– Прошла зима, настало лето,
Спасибо партии за это, –

поддакивает ему дядя Павлик и хитро подмигивает мне.

Глава V.
Лойгинский леспромхоз:
и снова лето
Парничок. Огороды. Лапти. Станционный тепловоз. Люся Кондратьева.
Тайга. На вывозе леса. Сережа Николаев. След в след. Немного истории.
Разбитые тепловозы. За клюквой с ночевкой.

В праздничный солнечный день 1 Мая я с утра мастерю небольшой парник. Весело тарахтит моя новая «Дружба», превращая два
необрезных бруса в четыре массивные стены основания, засыпается внутрь земля с грядки, и парничок к обеду вырастает на глазах.
С большим удовлетворением я оглядываю свое детище, и взгляд мой
останавливается на двух опилышах сантиметров по сорок в длину.
«Ну не пропадать же добру»,– решаю я, ставлю одну чурочку на основание парничка с намерением превратить ее в ровные красивые
поленья. Взлетает к солнцу острый топор, стремительно летит вниз,
от его легкого прикосновения чурак разваливается надвое. А топор
летит дальше и врезается в мою правую ногу, обутую в новый резиновый сапог- бродню. Боли я не чувствую и осторожно присаживаюсь
на парник. Сапог разрублен топором повыше ступни и при виде
ровного длиной сантиметров пять разреза, мне становится нехорошо. Я, прихрамывая, спешу домой, на кухне из ящика кухонного
стола достаю вату и бинт и лишь после этого стягиваю сапог с ноги.
Теплый шерстяной носок, пропитанный кровью, осторожно снимаю
и осматриваю широкую рану с вывернутыми краями. Затем под
тазиком ковшом воды обливаю ступню, накладываю на рану солидный клок ваты, забинтовываю бинтом и закуриваю сигарету. Мамы
дома нет, она ушла в гости к тете Агнюше, и поэтому я на некоторое
194

время сижу в раздумье. Постепенно мне становится понятно, что
тут без врачебной помощи не обойтись, поскольку рану надо как-то
стягивать и зашивать. Я надеваю на ногу свой испорченный сапог и,
кое-как, перебравшись через дорожную грязь на противоположную
сторону улицы, иду в больницу.
В больнице дежурная медсестра промывает мою рану и зашивает ее.
– Все,– облегченно встаю я с кушетки.
– Все,– улыбается она в ответ,– после праздников приходи
на прием и за больничным листом.
В конце мая приходит время копать огороды. Огороды, на которых население нашего неугомонного поселка выращивает картошку
и овощи, есть у всех. Самые большие они у своих частных рубленых
домов, стоящих на краю поселка, где всегда есть место расширить их,
выкорчевав здоровенные пни и перелопатитв грубую дернину. Стоят
они в нескольких местах – за общежитиями, перед нашей детской
Поляной и в основном в самой старой и самой древней части поселка, именуемой «Печерой». Живут они своей обособленной жизнью
как маленькие русские деревеньки, и проживают в них коренные
местные жители Архангельской губернии близлежащих деревень,
из которых они разбрелись по белу свету не по своей воле.
Девяносто лет назад русский крестьянин, трудяга и пахарь, поверил
большевикам, обещавшим ему кормилицу- землю, взял в руки винтовку
и изгнал со своей родной земли ненужных ему захребетников, которых
он кормил тысячу лет. Но недолго длилась эта идиллия, и уже в конце
тридцатых годов большевики, осознав, что свой хлебушек, обильно
политый соленым потом, русский пахарь не хочет менять на бумажные деньги, на которые ничего нельзя было купить, сделали поистине
гениальный ход – они создали колхозы, лишив тем самым этого пахаря
его непоколебимого подножия – земли. Но русская деревня, со своим
неповторимым бытом, все равно не умерла и продолжала жить своей
простой и здоровой жизнью. Несмотря на то, что в колхозах люди
трудились за «палочки» в председательской тетради, крепкие вековые
корни по-прежнему еще держали их на своей многострадальной земле.
Кормились с огородов, потихоньку обзаводились собственной скотинкой,
и жизнь вроде бы потихонечку налаживалась, но опять грянула беда –
поотбирали у них свои собственные сенокосы, а вернее, сено, скошенное
на них, теперь колхозник вез в колхоз, а потом ночью воровал это свое
сено, чтобы хоть как-то прокормить свою родную скотинку.
Самый страшный и самый гибельный удар нанес по русской деревне
в конце пятидесятых годов новый генсек Н. С. Хрущев, оставшийся
195

в памяти народной как «Туебень кукурузный». Главной житницей страны была объявлена казахская целинная степь, а маленькие русские деревеньки, наши тысячелетние корни, были объявлены неперспективными
и обречены на медленное, но верное вымирание.
И они умирают и до сих пор. Одна за другой. И их бывшие жители,
живущие ныне в больших удобных для жизни городах или в больших
и менее удобных поселках, уже не знают и не помнят, как можно
своими руками быстро и просто изготовить керамическую посуду, валять мягкие деревенские валенки, приготовить в русской печке самую
вкусную и самую полезную на всем белом свете пищу, подоить корову
и многое, многое другое.
Они уехали из родной деревни и, несмотря на внешние городские
атрибуты – материальный достаток или неплохое образование, – горожанами так и не стали. Одни все равно в душе продолжают оставаться простыми и бесхитростными русскими крестьянами, а другие
уже напрочь забыли об этом: обросли жирком, возгордились и плюют
на свою родную деревню с высокой колокольни.
И все эти девяносто лет пытаются вырвать из родной нашей земли наши корни, и с экранов телевизоров уже нередко звучат победные
бравурные речи: русский мужик-пахарь – это лодырь и беспробудный
пьяница, и что на нем следует поставить большой жирный крест и, как
и все девяносто лет, они словечка о самом главном и о самом насущном –
о земле – не сказали. О нашей матушке земле, о ней, кормилице, которая
90 лет ждет-не дождется своего хозяина. Хозяина, которого так боялись коммунисты и так же боятся нынешние правители России.
Мой сосед дядя Гриша Щербина копает свой огород не штыковой
лопатой, а самыми обыкновенными вилами. Земелька у него в огороде пушистая и ухоженная благодаря навозу, щедро поставляемому
беспрерывно чередующимися хрюшками.
– Дядя Гриша,– окликаю я соседа,– а может, и мне попробовать
копать вилами? У вас оно уж очень хорошо получается.
Дядя Гриша втыкает вилы в грядку и подходит к забору, разделяющему наши огороды. Он смотрит на небрежно вскопанную мною
небольшую грядку у парника и удивленно спрашивает меня:
– И ты это хочешь вскопать вилами? Это поддается только мотыге.
– Мотыге? – я перевожу взгляд на свою грядку – пласты плотной
глинистой земли, вывернутые штыком лопаты и разрубленные ее же
на аккуратные кубики, совсем не похожи на вскопанную рыхлую
и мягкую грядку соседа.
– Навоз нужен,– чешу я голову.
196

– Вот то-то,– соглашается со мной дядя Гриша,– вот только почему-то его тебе никто не привез. И что за люди пошли?
– Да чего тут садить-то? – обвожу я рукой свой маленький огородик,– картошка да морковка всегда есть в овощном магазине.
– Есть, конечно,– лениво соглашается со мной сосед,– да только
за земелькой, сколько бы у тебя не было, все равно нужен уход.
– Уход?
– А ты как думал, она же живая, земля-то. Если ты ее будешь
удобрять, поливать, так и она тебя будет кормить. Вот ты болтался
по белу свету как шесть лет, как перекати-поле, и ведь все равно
к дому своему прибился. А дом – это прежде всего земля. Вот ты
сделал парничок – хвалю. Но огурчики-то без навоза не вырастут,
сколько ты их не поливай.
– Где ж его взять, навоза-то?
– Ну, ты даешь! Вон Володя Билев совсем рядом живет. У него
корова. А корова что дает, помимо молока?
– Навоз!
– Молодец!
Я решительно втыкаю в грядку свою новенькую лопату и покидаю
родной дом. Путь мой лежит к рубленому частному дому Володи
Билева.
Дом этот своими умелыми руками построил Павел Сорокин, бывший
балтийский матрос, участник штурма Зимнего дворца в 1917 году, для
своей большой и дружной семьи. А спустя годы, когда его уже не было
в живых, его жена Надежда по какой-то неизвестной мне причине
продала этот дом. Их старший сын Борис сейчас зашибает деньгу, гоня
сосновую живицу где-то в Архангельской тайге, его брат Аркаша погиб
нелепой смертью, еще будучи мальчишкой, сестра Нина, моя одноклассница живет в нашем поселке на Садовой улице в шестиквартирном
доме, остальные ее сестры как-то выпали из моего поля зрения.
Открыв калитку, я вхожу во двор и с любопытством оглядываю
подворье. Возле моих ног прошмыгивает небольшая остроносая
сучка со злыми глазами, но я, не обращая на нее никакого внимания,
иду дальше. Резкий тупой удар следует в правую икру моей ноги,
и мимо меня теперь уже обратно к дому летит эта молчаливая сука.
В ноге, повыше голенища кирзового сапога, вдруг возникает и наливается резкая боль. Я поворачиваюсь назад и смотрю на ногу – брюки
уже в бурых пятнах крови.
– Вот сука! – задираю штанину и вижу четыре глубокие раны,
продавленные собачьими клыками, из которых сочится густая липкая кровища.
197

– Вот сука! – повторяю я в сердцах и беспомощно оглядываюсь.
– Что это с тобой, Володька? – встревоженный голос Володи
Билева раздается у меня за спиной, и я невольно оглядываюсь. Володя, худенький, небольшого роста, идет с огорода с вилами в руках,
а взгляд его прикован к моей оголенной ноге.
– Это не твоя сука остроносая? – морщась, спрашиваю я Володю.
– Моя. Укусила что ли?
Володя подходит ко мне, осматривает мою ногу и спешит в дом:
– Подожди, я сейчас.
Через секунду он вновь появляется во дворе, в руках у него пузырек с йодом, вата и кусок марли. Он смазывает ранки йодом, и от резкого невыносимого жжения я подпрыгиваю на месте.
– Понимаешь, у нее щенки…
Совсем недавно, в апреле, я уже слышал нечто подобное. В то утро
я безмятежно топал в депо, где меня ждал наш «Тридцать пятый»,
и из-под калитки одного из домов на Лесной улице внезапно выскочила
тощая гончая сука с огромными многочисленными сиськами. Я невольно
остановился, пропуская ее, а эта тварь развернулась, привстала на задние лапы и впилась мне в живот своими огромными клыками. После
этого эта гончая сука молча проскользнула под калиткой обратно
во двор, и ее хозяин, вышедший в этот момент почесать свое жирное
брюхо на свежем воздухе глядя на меня, стоящего с широко открытым
ртом, произнес ту же самую фразу:
– Понимаешь, у нее щенки…
Тогда на мне была надета на рабочую куртку зеленая плотная зимняя куртка костюма работника леса, и собачьи клыки прокусить ее всетаки не смогли. А вот огромные синяки на животе уже к обеду налились
в полную силу. И когда я их после обеда в нашем депо продемонстрировал
Михалычу, он пришел в тихий ужас. Глядя на него, я тоже не на шутку
разволновался. Во время этой душераздирающей сцены мимо проходил
машинист тепловоза ТУ-7 № 3 Саша Голышев. Он, заинтересованный
необычным зрелищем, тоже остановился возле меня, но, будучи в легком
подпитии, отнесся к произошедшему по-философски:
– Скажи спасибо, что яйца не откусила.
Володя Билев быстро обрабатывает мне раны, лепит на них вату
и плотно затягивает марлей:
– До свадьбы заживет. Так ты зачем приходил-то?
– За навозом.
Он, явно чувствуя себя виноватым, разрешает мне уменьшить
его огромную гору свежего навоза на десять ванн, и я не тележке
198

доставляю драгоценный груз домой. Нога моя при этом, очевидно,
от свалившейся на меня удачи почти не болит, но к вечеру она распухает и синеет.
– Как на работу-то завтра пойдешь? – сокрушается, глядя
на меня, мама.
– Как-нибудь,– бодро отвечаю я и, плотно поужинав, ложусь
спать.
А картошка наша, всходит из земли плотная и ровная и невольно
радует глаз своими налитыми темно-зелеными листочками.
* * *
В начале лета рано утром, когда еще утренняя ласковая прохлада
заставляет время от времени ежиться или бодренько и радостно
восклицать: «Ух, ты! Как хорошо!», мы с дядей Павликом идем в лес.
У него за поясом маленький, остро заточенный топорик, а у меня
пустые руки, которыми я истово отмахиваюсь от туч комаров. Когда
я убеждаюсь, что это совершенно бесполезно, выламываю несколько
длинных березовых веток и уже ими с большой пользой обмахиваю
свою голову и плечи.
Скоро пауты появятся, совсем весело будет,– прихлопывает
на свой небритой щеке очередного комара, резюмирует дядя и мы,
свернув с широкой утоптанной тропинки, углубляемся в березняк.
Он достает из-за пояса свой топорик, срубает с близстоящей сухой
осины ветку толщиной с палец и, покрутив головой, идет к свежему мощному пню. Топориком на нем рубит эту ветку на несколько
частей длиной сантиметров по десять, аккуратно затесывает их под
острым углом и показывает мне:
– Вот таким клинышком, мой племянничек, и дерется лыко.
– Ну, тогда за дело,– радостно потираю я руки.
Дядя Павлик, выбрав глазом ровную чистую березу, топориком
делает легкие надрубки, втыкает его в сухую валежину и начинает
колдовать у ствола. Я подхожу ближе и слежу за его действиями. А он
деревянным клинышком делает надрез на бересте, забирая незаметно и постепенно все выше и выше. И когда он обходит кругом ствол
дерева, я вижу, что его клинышек вышел сантиметров на пять выше
первого надреза, и он им снимает уже ровную полосу, то есть полоска
бересты снимается по спирали.
– Понял?
– Нет слов.
– На, попробуй,– подает мне дядя свой клинышек. Я беру его в руку,
и, стараясь подражать ему, срезаю полоску. Получается она у меня
199

то уже, то шире, но дело все-таки движется. Дядя Павлик, прищурившись, какое-то время наблюдает за моей работой и вдруг вскипает:
– Дай сюда клин, левуха хренов. Смотри! Вот так! Вот так! Вот так.
Полоска из его рук идет опять ровная и красивая.
Я вырываю из валежины дядин топорик, беру один клинышек,
иду к следующей березе и берусь за дело. Через пару часов у наших
ног лежит уже несколько свитков из полос бересты, а мы, довольные
и усталые, усердно дымим сигаретами. Комары, несмотря на плотное
густое табачное облако, висящее над нашими головами, так и не прекращают атаковать нас, и я, потеряв терпение, соскакиваю с нашего
временного сиденья:
– Пошли домой, дядь Павлик! Спасу больше нет.
– Ну раз нет, то пошли,– встает вслед за мной дядя Павлик и, покрутившись, подымает из травы сухую палку, нанизывает на нее
несколько свитков добытой бересты и вскидывает все это на плечи:
– Я пошел, а ты как хочешь.
Я, сделав галопом небольшой круг, тоже нахожу себе такую же
палку, тоже нанизываю на нее оставшиеся свитки и бегу догонять
дядю. В поселке, где комарья куда меньше и можно спокойно перевести дух, я довольно подвожу итог нашей вылазке в лес:
– Ну, надрали же лыка, дядь Павлик!
– Но еще не лыко.
– А что лыко?
– Вот сейчас придем домой, с этих полос бересты обдерем наружный грубый слой, – дядя показывает прокуренным пальцем
на свернутую полоску, которая состоит из наружного грубого слоя
белого цвета и внутреннего, мягкого и почти розового, – а внутренний слой – это и есть лыко.
Возле одного из домов на Железнодорожной улице толпятся
какие-то люди в черном. Мы с дядей переглядываемся и останавливаемся на перекрестке.
– Кто-то умер, дядя Павлик?
Дядя называет имя и фамилию неизвестного мне человека, снимает с головы свою старенькую темно-серую кепку и крестится:
– Царство ему небесное.
Я невольно следую его примеру и опять догоняю дядю. Лицо
у него сумрачно и задумчиво.
– Вот так, племяш, и живем. Прожил человек на пенсии всего
год, и нет его. В апреле тоже хоронили одного хорошего человека.
Тот два годочка только-то и отдохнул. Не живут у нас мужики долго.
И поэтому в нашем поселке нет стариков. Только старушки.
200

Я, совершенно невпопад, декламирую известную лойгинскую
присказку:
Кому вольготно, весело
Живется на Руси?
Обухову – пухе,
Слепому Халюзе,
Феде Извекову
И… больше некому.

Мы в новеньком дощатом дядином сарае складываем в уголке
свою добычу, и я иду домой. Калитка нашего двора резко распахивается, и на мостки вылетает Боська. Увидев меня, он разворачивается
на сто восемьдесят градусов, прижав уши к голове, стремительно
несется в сторону колонки.
– Что же ты, Володя, делаешь? – слышу я возмущенный голос
Миши Салопанова. Он стоит возле Босянухи, и в руке его цепь с расстегнутым ошейником.
– Михаил, ты зачем Боську-то отпустил?– недоумеваю я.
Михаил смотрит на меня с возмущением и укоризненно качает
головой:
– Что же ты делаешь, Володя? Ну, разве можно кобеля целый день
держать на цепи?
Я вхожу во двор, протягиваю Мише руку для рукопожатия и почему-то оправдываюсь перед ним:
– Ну, он же всю ночь гулял.
– Ну и что?
– Знаешь что, Михаил…
– Знаешь что, Володя,– перебивает меня Михаил, – ты это брось!
– Ну, Миша…
– Ты это брось!
Я невольно оглядываюсь и вижу остановившуюся возле калитки известную поселковую сплетницу, про которых говорят: «сами
не живут и другим не дают». Она стоит, широко открыв рот, а глаза
горят диким восторженным огнем. Взгляд Михаила невольно следует
за моим взглядом:
– Ах ты, сука! – улыбается ей Миша, и от этих слов эта сплетница
невольно съеживается и замирает. Тяжелый мамин ковшик, висевший на заборе, с жутким грохотом врезается в калитку, отчего она
распахивается почти наполовину и начинает мелко-мелко дрожать.
Слышится дробный топот по деревянным мосткам, сопровождаемый
хриплым визгом где-то уже за колонкой. Михаил идет к калитке,
поднимает с мостков свое оружие и вешает его обратно на забор:
201

– Придавлю когда-нибудь эту тварь! – протягивает мне руку
Михаил и улыбается во весь рот. Я его не корю за Боську, потому
что знаю, что тот любимец и первый друг Михаила. Ну, как же друга
не отпустить погулять, если он при встрече всегда выражает неописуемую радость и при этом всегда поднимается на задние лапы, чтобы
Мише было удобней снимать ошейник.
Мы присаживаемся на новенькую свежеокрашенную скамейку.
Хлопает калитка, и в наш маленький и уютный дворик входит мама.
Михаил соскакивает с лавки и громко кричит:
– Здорово, тетя Валя!
– Здравствуй, Миха. Что кричишь-то так?
Михаил, как боевой петух – бочком, бочком, достает из кармана
свой маленький потрепанный кошелек.
– Махнемся кошельками, тетя Валя?
– Да пустой он у тебя,– отмахивается мама и спешит в дом. Михаил раскрывает свой кошель и вытряхивает из него на мостки единственную однокопеечную монету.
– Не жили богато – не фиг начинать.
– Ну, как жизнь, Володя?– хлопает он меня по плечу и внезапно
округляет глаза, словно видит меня впервые.– Ты еще не женился?
Я неопределенно пожимаю плечами и скромно помалкиваю,
а Миша, уже забыв о своем вопросе, рассказывает мне о том, как
вчера Миша Замашкин резал поросенка.
Поросят наши мужики покупают в подсобном хозяйстве леспромхоза – Шевелевке. И иногда какому-нибудь несчастливчику, в частности
Мише Замашкину. как в нашем случае. попадается такой, что хоть
стой, хоть плачь. То есть, вырастает хрюшка до размеров французского бульдога и все. И сколько бы не пичкал хозяин своего любимца рыбьим
жиром или каким-нибудь другим народным средством, все тщетно:
расти продолжала только щетина.
Итак, Миша Замашкин, исчерпав всяческое терпение и все народные
средства вырастить своего любимца до нужных размеров, утром кормить его не стал, а дал ему крепкого пенделя и направился к соседу для
серьезного разговора. Сосед, сидя на крылечке в майке и трусах и время
от времени почесывая свою густо заросшую шерстью грудь, внимательно выслушал Мишу и задал уточняющий вопрос:
– Не растет, говоришь, больше?
– Не растет.
– Шерстью, говоришь, покрылся?
– Покрылся.
– И густа ли шерсть на нем?
202

– Как на тебе.
– Ого!
Они быстренько прирезали хрюшку, быстренько опалили и так же
быстренько разделали на части. Жена Миши уехала в тот день в поселок Октябрьский по каким-то неотложным делам, и поэтому свининку
Мише пришлось жарить самому, поскольку свежая печенка с водочкой
при таком деле всегда и строго обязательна.
Вечером Мишина супруга, усталая, но довольная, открыв дверь родного дома, нашла Мишу сидящего на кухне за столом. Он то отчаянно
мотал головой, разговаривая сам с собой, то икал и удовлетворенно оглядывал стол, на котором стояли пустые бутылки, тарелки с сахарными хорошо обглоданными косточками. Завидев жену, Миша покачнулся
на стуле и изрек:
– Пожарь еще свининки.
Супруга с ним спорить не стала, но, пробежавшись взглядом по холодильнику и кастрюлям, пришла в ужас:
– Так вы же всего поросенка сожрали!
– Ну, так сходи в магазин и купи! – треснул кулаком по столу Миша
Замашкин.
Миша замолкает, закуривает сигарету и пускает вверх ровные
вьющиеся кольца табачного дыма.
Завидев моего брательника Сашу Воронина, норовившего незаметно прошмыгнуть с пустыми ведрами на колонку, Михаил соскакивает со скамейки и орет дурным голосом:
– Поросенок!
Александр останавливается и, глядя невинными глазками на него,
удивленно восклицает:
– Миша! Сколько лет, сколько зим!
– Ты меня не заметил?!
– Да я…
– Быстро на колонку и обратно! – недовольно рявкает Миша,–
что-то мне свеженькой водички испить захотелось.
Александр послушно трусит на колонку, а Миша Салопанов,
весьма довольный собой, прохаживается по дворику, заложив руки
за спину и победно поглядывая по сторонам. Внезапно он останавливается, замирает, и взгляд его устремляется через дорогу к дому Коли
Кучева, со стороны которого слышны редкие глухие удары. Михаил
поворачивается ко мне:
– Ты глянь, что этот придурок делает.
Я подхожу к забору и у сарая через дорогу вижу Колю Кучева, пытавшегося расколоть тяжелым колуном огромную суковатую чурку.
203

– Дрова человек докалывает,– пожимаю я плечами.
– И сколько же он их может докалывать?
– Я у себя таких коряг штук пять никак расколоть не мог зимой,
перетаскал их Кучеву. Вот он их и долбит.
– Ты?
– Я.
Саша Воронин возвращается с водой, ставит полные воды ведра
к забору, подходит к лавочке, ни слова не говоря, берет худощавого
Мишу за подмышки и пересаживает его на край. Миша, впавший
было в столбняк от такой уверенной наглости, приобретает дар речи
и качает головой:
– Не я твой батя, Поросенок…
Александр ловко сдергивает с его нижней губы приклеившийся
чинарик, глубоко и блаженно затягивается и выдыхает вместе с табачным дымом:
– Да ну вас на фиг,– подымается со скамейки Миша и направляется к калитке,– пойду к Непочатому схожу в гости.
Я смотрю в синее небо, затянутое невесомыми перистыми облаками, и мои мысли устремляются к ним: что-то в моей жизни
происходит не так, а что – я никак не пойму. Жениться мне, потому
что время вроде бы пришло, не хочется, деньги, которых мне раньше
всегда не хватало, вроде бы имеются. Что же, что же у меня не так?
И почему у меня все чаще и чаще муторно на душе? Я оборачиваюсь
к Александру:
– Может, хряпнем по граммульке?
Александр неопределенно пожимает плечами и вместо ответа
спрашивает меня:
– Не слышал, как Федя Тридцать Три Несчастья ходил в контору
путевку просить на юг?
– Нет,– лениво отвечаю я.
Федя Тридцать Три Несчастья в преддверии долгожданного летнего отпуска в один прекрасный день направился в контору леспромхоза в надежде как-то попытаться получить бесплатную путевку
к какому-нибудь к теплому ласковому морю. В конторе, изрядно
помытарившись по кабинетам, Федя понял, что долгожданной
путевки ему не видать, как своих ушей, крайне обозлился и затаил
на конторскую братию лютую обиду. Дождавшись теплого июня,
Федя вновь направился в контору, но на этот раз посетил только туалет, где в круглое отверстие с большим удовлетворением
швырнул килограммовую пачку сырых дрожжей и вскорости отбыл
восвояси.
204

Как и полагается в подобных случаях, когда дрожжи попадают
в благоприятную для них среду, содержимое выгребной ямы запузырилось, зашевелилось и стало подниматься все выше и выше, а зловонный
запах возле здания конторы со стороны туалета стоял такой, что
мимо можно было пройти, только зажав нос. Примерно такой же
непередаваемый аромат стоял и в самой конторе. Жители нашего
поселка от такой радостной вести веселились до упаду целую неделю
и горели желанием узнать имя бесстрашного героя, но Федя проболтался
о своем подвиге только спустя две недели за бутылкой, когда страсти
улеглись.
* * *
В июне наш «Тридцать пятый» работает на подмене, и сегодня
я работаю на станции. Витя Григорьев передает мне машину, заправленную под завязку дизельным топливом, маслом и песком,
и со словами «Ну, я пошел, друг мой ситный» выходит на посадочную
и спешит домой. В кабину один за другим втискиваются машинисты
и кондукторы, лениво переговариваются и позевывают по причине
раннего времени. Когда народу становится «как сельдей в бочке»,
раздаются нетерпеливые возгласы:
– Поехали, что ли!
– Заправляться же еще надо, ядрена вошь!
– Давай, Вовчик, давай, родной!
Я оглядываюсь на посадочную и, убедившись, что поблизости
больше никого нет, включаю первую ступень. Езды от посадочной
до диспетчерской всего пять минут, и мужики спешат кто в диспетчерскую, кто в депо.
– Поехали еще разок съездим на посадочную,– садится в свое
кресло кондуктор Саша Ипатов, и я перекидываю реверс. Мы забираем оставшихся работяг, подвозим их к диспетчерской, и я, глянув
на часы, спешу посмотреть масло в редукторах, в гидропередаче
и в компрессоре, проверяю работу песочниц и подтягиваю тормоза.
В дальнейшем за всю рабочую смену у меня на это времени не будет.
Разогнувшись, слышу голос своего кондуктора:
– Поехали за вагоном.
– Поехали. Где он?
– На Подвижном.
Александр взбирается на переднюю подножку и хватается руками
за поручень. Прицепив вагон, я гоню его на посадочную втолкача,
а Саша в этот раз стоит в переднем тамбуре вагона. Время от времени
ему приходится спрыгивать на насыпь и переводить стрелочные пе205

реводы, поскольку на станции их великое множество, и бесчисленные тепловозы, снующие по своим хозяйственным делам туда-сюда,
«портят» наши стрелки.
На посадочной уже кучки женщин-дорожниц в оранжевых жилетах и кучки работников подвижного состава и депо мужского пола,
одетых в разнокалиберные удобные спецовки.
Чуть в сторонке стоит диспетчер Люся Кондратьева и беседует
со стрелочницей Тоней Дрожжиной. На Люсе легкое платьице, плотно облегающее ее хорошенькую фигурку, и мужчины время от времени бросают на нее заинтересованные взгляды. Люся это, конечно,
чувствует, но старательно делает вид, что это ей малоинтересно.
– Пора,– смотрит на часы Александр.
Заливистый свисток тепловоза заставляет собравшихся поспешить
в вагончик, и через минуту посадочная пуста. «Тридцать пятый» бежит мимо школы, мимо Нижнего склада. Перед переездом на «Подвижном» я останавливаюсь. Из вагончика неспешно спрыгивают
на насыпь работники подвижного состава УЖД. Первый – Володя
Бескуров, за ним Миша Июсупов и последний степенной и солидный Коля Халюзов. Он оглядывается в тамбур и, убедившись, что там
больше никого нет, машет мне рукой. Следующая и конечная остановка возле диспетчерской. Мы с Александром ждем, когда опустеет
вагончик, и ставим его на четвертый объездной путь за стрелку, чтобы
никому не мешал. У диспетчерской нас уже поджидают сменившаяся Вера Дмитриевна со стрелочницей Серафимой Петровной, и мы
везем их на посадочную. Они хоть и уставшие, но довольные тем, что
смена прошла без аварий, вызовов дорожных бригад и тракториста
и поэтому веселы и словоохотливы.
– Ну что, на Нижний склад? – обращается ко мне Александр.
– Ну да, если нет никого на посадочной,– прищурившись, смотрю вперед и вижу там две сиротливо стоящие фигуры,– Клюшев
с Фанерой, кажется, припоздали.
– Ну и что? – пожимает плечами мой кондуктор. Высадим у стрелки, и пусть себе топают в депо.
Я оглядываюсь на него и фыркаю:
– Попробуй не подвези этих ухарей. Сколько будешь стоять на ремонте, столько и икать будешь.
Сцепы на Нижнем складе уже выгружены,– слышится в динамике радиостанции голос Люси Кондратьевой,– слышал, «Тридцать
пятый»?
– Слышал,– отвечает ей Александр в трубку, и мы спешим
на Нижний склад. Прицепив первые четыре сцепа, кондуктор уходит
206

вперед, и вскоре я вижу его фигуру, стоящую на раме последнего сцепа, дающего отмашку «Вперед». Когда мы сцепляем все двенадцать
сцепов, я наливаю себе чайку из термоса и делаю несколько обжигающих глотков. Хорошо! После горячего крепкого чайку сигарета, как
всегда, вкусна и желанна. Александр залезает в кабину и вынимает
из гнезда трубку радиостанции:
– Ого! Рацию заменили?
– Да, была «Гранит», а эта «Лен» – помощнее.
– Диспетчер, ответь!
– Слушаю, Саша.
– Ведем порожняк с Нижнего.
– Второй путь свободный.
– Добро.
Мы затягиваем порожняк на второй путь, а у главного пути уже
стоит Люся:
– Вовка, берите десять сцепов с третьего пути. Четыре под первую
площадку и по три на вторую и третью.
– Бу сделано, ваше высокородие.
– Сам ты сковородина,– поворачивается Люся и идет к диспетчерской. Мы отсчитываем десять груженых сцепов, Александр расцепляет
последний десятый сцеп с ненужным нам одиннадцатым, и тепловоз
летит мимо них к стрелочному переводу. Когда уже сцепы «на крючке», я перекидываю реверс, отпускаю тормоза и врубаю первую ступень. «Тридцать пятый» дергается вперед, легко вытягивая на сцепках
и сцепы один за другим, и тепловоз встает колесами на песочек, заблаговременно подсыпанный мной на рельсы. Я подкидываю двигателю
оборотов и опять подсыпаю песочек. Дорога здесь вплоть до первой
разделочной площадки идет на подъем, и поэтому приходится разгонять состав как можно быстрее. Когда кабина тепловоза оказывается
напротив первой площадки, Александр открывает дверь и перепрыгивает на нее, благо высота ее почти соответствует высоте подножки
тепловоза. Голова моя постоянно крутится то веред, то назад, и когда
я вижу фигуру кондуктора, стоящего на краю площадки и подающего
мне рукой сигнал «Тише ход», сбрасываю обороты двигателя и ручкой
тормозного крана слегка притормаживаю тепловоз.
«Стоп» – крутит рукой кондуктор. Я выключаю тумблер первой
ступени и останавливаю состав.
«На сцепку» – хлопает вытянутыми вверх руками, и тепловоз
осторожно двигается в обратном направлении.
«Стоп»,– опять резко взмахивает рукой кондуктор, и его фигура
исчезает за гружеными сцепами. Затем я вижу его, идущего к тепло207

возу. Вот он взбирается на четвертый сцеп с таким расчетом, чтобы
я его достаточно хорошо видел, и дает отмашку – «Вперед». Вот так
мы расставляем груженые сцепы на площади и едем на другую сторону Нижнего склада, именуемую почему-то «Поточной». Собираем
порожняк с двух работающих разделочных площадок и ведем его
на станцию.
За это время наши смазчицы уже осмотрели и смазали порожняк,
стоящий на втором пути.
– Выкидка есть, Люся! – опять берет трубку радиостанции Александр.
– Первая половинка.
– Хорошо. Оставляем порожняк на четвертом?
– Да. И стойте пока там. С Нижнего еще не звонили.
– Добро.
Подъехавшая из депо «Восьмерка» шустренько выставляет половинку на первый объездной путь и уносится с порожняком на «Восьмой» километр.
Завидя смазчиц, возвращающихся обратно с ведерками в руках, Александр идет им навстречу. Они подают Александру что-то,
я невольно вздыхаю – это не что иное, как лист бумаги с номерами
неисправных сцепов – и беру трубку радиостанции:
– Люся, выкидка.
– Хорошо, работайте.
Возле входных стрелок тут же появляется стрелочница Тоня Дрожжина, предупрежденная диспетчером по телефону.
– Три половинки! – кричит мне высунувшемуся в окно, Александр, и я завожу двигатель тепловоза. Три неисправные полусцепа
один за другим оказываются на четвертом пути.
– «Тридцать пятый», ответь!
– Слушаю.
– Шесть оставшихся сцепов с третьего на «Поточную».
– Понял.
На «Поточную» груженые сцепы мы гоняем втолкача, поскольку там объездного пути почему-то тоже нет. Александр взбирается
на переднюю подножку и машет мне рукой: «Вперед». «Вперед» – это
по главному пути в сторону Нижнего склада, и «Тридцать пятый»
летит до стрелочных переводов на «Поточную». Александр перекидывает стрелочные балансиры, и мы спешим обратно.
Расставив груженые сцепы на «Поточной» мы выводим порожняк
с Нижнего склада, делаем выкидку, и наконец-то наступает время
долгожданного обеда.
208

После обеда мы опять летим на Нижний склад за порожняком,
выводим его на станцию, а затем уже на Поточную.
– Диспетчер, ответь «Тридцать пятому».
– Слушаю, «Тридцать пятый».
– Выкидка есть?
– Есть, одна половинка.
– Добро. Ведем порожняк с Поточной.
– Выставляйте на вторую.
– Понял.
Я оглядываюсь на порожняк и вижу прыгающие стойки третьего
сцепа. Плавно притормаживаю и киваю Александру:
– Саша, сбегай посмотри третий сцеп.
Александр спрыгивает с подножки и идет к третьему сцепу.
Я вижу, как он разглядывает каретку сцепа, отходит на обочину
и смотрит в сторону станции, что-то прикидывая в уме. Затем взбирается на раму соседнего полусцепа и машет мне рукой: «Назад».
Я включаю первую ступень, отпускаю ручку тормозного крана,
и состав вновь трогается в путь. Стойки третьего сцепа по-прежнему
то ныряют вниз, то подпрыгивают вверх. Мне становится понятно,
что одна каретка по какой-то причине сошла с рельсов, и скорее
всего на переезде, рельсы которого густо заляпаны засохшей грязью,
и что Александр решил не утруждать себя и меня тасканием «рубок»
и «мальчиков», а поставить сошедшую с рельсов каретку на стрелочном переводе. Гребни колесных пар упавшего порожнего сцепа
особого вреда УЖД, как правило, не причиняют, и всегда, когда есть
возможность при работе на станции, сцеп, упавший «на ходу», мы
ставим таким вот образом.
Ну вот, каретки опять стоят на рельсах, и «Тридцать пятый» с порожняком опять летит на станцию. Мы делаем выкидку, загоняем
неисправные сцепы за стрелочный перевод четвертого пути, чтобы
не мешали проехать на «Подвижной», забираем оттуда вновь отремонтированные сцепы и крутимся, крутимся, крутимся.
В три часа сорок пять минут наш тепловоз стоит на главном пути
с прицепленным вагончиком, а к нему то по одному, то небольшими
группами, не спеша, собираются работники нашего депо и лесопунктовского гаража.
– Время,– роняет Александр и уходит в первый тамбур вагона.
Мы везем наших работяг на посадочную, откуда они весело спешат
по домам.
– «Тридцать пятый», ответь диспетчеру.
– Слушаю, Люся.
209

– Надо Ванечке Ракчееву поставить «бочку» под слив из железнодорожного тупика.
– Едем.
«Бочка» – это узкоколейная железнодорожная цистерна емкостью
в десять тонн. Из огромного резервуара в нее закачивают дизельное
топливо, перевозят на заправочную УЖД, перекачивают это топливо
в цистерны.
Ваня Ракчеев, завидев наш тепловоз, выходит из своей будки
и останавливает «бочку» в нужном ему месте. Он сам, гремя сцепами, отцепляет цистерну, подкладывает палочку под колесо, чтобы та
не укатилась вперед, и дает мне отмашку рукой: «Назад».
– Старая школа,– одобрительно оценивает его действия Александр.
– «Тридцать пятый», вы где? – хрипит радиостанция.
– У депо.
– «Восьмерка», а вы где?
– В кривой,– слышится в динамике голос машиниста: «Восьмерки» Саши Соболева.
– Оставляй груз перед входной стрелкой и заезжайте на «вторую»
на порожняк.
– Сколько брать?
– Все четырнадцать.
– Не много ли, Люся?
– Не много, Саша.
Если «Восьмерке» велено оставить груз перед входной стрелкой
на станцию, то значит, нам нужно забрать его именно оттуда, и опять
«Тридцать пятый» мотается на перекосах и, подпрыгивая на стыках,
несется вперед.
– Люся? – слышится в динамике радиостанции сердитый голос
Саши Соболева.
– Слушаю.
– А где у тебя стрелочник?
– Тоня чай пьет у меня, сейчас прибежит.
– Она на работу пришла чаи гонять?
Ответа на заданный ехидный вопрос Саши Соболева не следует
и я вижу стрелочницу Тоню, изо всех сил спешащую к своим любимым стрелочным переводам.
– Диспетчер, ответь «Тридцать пятому».
– Слушаю.
– Сколько у «Восьмерки» сцепов?
– Девять. А разве я вам этого не говорила?
210

– Да нет.
– Как это – нет? У тебя, Югов, склероз?
– У нас на девять сцепов восемь,– сообщает радиостанция голосом Саши Соболева.
– Как? Как восемь? Вы же на «Тридцатом» забрали все девять.
– У первого сцепа букса загорелась, потому как в ней не было
вкладыша…
– И где он? За габаритом? – дрожащим голосом вопрошает Люся
Кондратьева.
– Успокойся, Люся. Мы его выставили на «Развилке», – смеется
Саша Соболев.
– А-а,– облегченно вздыхает Люся.
– «Тридцать пятый», ответь.
– Слушаю.
– Ставьте под первую площадку три сцепа, а остальные под вторую и третью. Они там сами разберутся, кому сколько.
– Понял.
Мы расставляем груженые сцепы под разделочные площадки,
и Александр, перекинув балансир стрелочного перевода на Нижний
склад и на «Посадочную», остается стоять у него.
– Ты что? – удивленно вопрошаю я его, высунувшись из окна
почти по пояс.
Александр одергивает рукав рабочей куртки и выразительно стучит пальцем по наручным часам. Я бросаю взгляд на часы, встроенные в пульт, – шесть часов вечера.
– Люся, «Тридцать пятый» на пересменок.
На посадочной виднеется одинокая фигура, усердно дымящая
сигаретой, и, когда мы подъезжаем ближе я узнаю в ней кондуктора
Колю Соболева. Саша Ипатов свою смену отработал и уходит домой,
а Коля вваливается в кабину, швыряет сумку на сиденье и протягивает мне руку:
– Володя, привет!
– Здорово, Коля.
– «Тридцать пятый»? – слышится в радиостанции голос Люси
Кондратьевой.
– Слушает «Тридцать пятый», – отвечает ей Коля и щурится
от едкого сигаретного дыма, исходящего от приклеенного к нижней
губе «бычка».
– Сейчас… – Люся делает паузу, слышится сладкое «фьюить»,
затем слышится кашель и какие-то глухие удары.
– Чаем подавилась,– догадывается Коля Соболев.
211

– «Тридцать пятый»? – слабым голосом опять спрашивает Люся.
– Да слушаю я тебя, слушаю,– опять отвечает ей Николай.
– Сейчас заберете с третьей десять сцепов и отвезете их на «Восьмой».
– Понял. Объездная там свободна?
– Свободна. На «Восьмом» заберете у «Двойки» восемь сцепов.
Надо будет поставить их на «Поточную».
– Понятно.
Мы проезжаем мимо порожняка, и Коля, открыв дверь кабины,
визуально проверяет сцепки. Убедившись, что все сцепы сцеплены
между собой как надо, он удовлетворенно потирает руки и кричит
стрелочнице Тоне, спешащей из диспетчерской:
– Тоня! Люся-то жива?
– Жива, жива! – останавливается Антонина, и я тоже притормаживаю возле нее. – Ты представляешь, так подавилась чаем, так
подавилась! Еле-еле ее отхлопала по спине.
– Ну, вот теперь у нее горб вырастет там.
– Как? Да иди ты…
На «Восьмом» километре мы затягиваем порожняк на объездной
путь, проезжаем и закрываем оба стрелочных перевода и лишь после
этого едем к будке поста. На лавочке возле нас сидит Аня Земскова.
Коля спрыгивает с подножки и идет к ней, а я глушу двигатель тепловоза. Анна сидит, скрестив на груди руки, вытянув вперед стройные
хорошенькие ножки и шевелит туфельками.
– Аня, здравствуй.
– Здравствуйте, коль не шутите.
– «Двойка» давно вышла с «Березовца»?
– Да вот должна уже быть на подходе.
У меня за спиной пищит радиостанция, и слышится голос Виктора Дубровина, машиниста «Двойки»:
– Диспетчер, ответь!
– Слушаю,– радостно отзывается голос Люси Кондратьевой.–
Что? Вы уже на «Восьмом»?
– Нет, на двенадцатом километре,– отвечает ей безмятежно спокойным голосом Виктор Дубровин.
– Что случилось, Виктор? – в голосе Люси слышится тревога.
– Да, ничего особенного. Два сцепа за габаритом.
– Как?! – ужасается Люся Кондратьева.
– Докладываю, товарищ диспетчер. У восьмого сцепа открылась
первая стойка, лес полетел в сторону, а за ним и обе половинки.
– А второй сцеп?
212

– А второй сцеп полетел следом.
После минутной паузы, в течение которой Люся приходит в себя
от нерадостного известия, радиостанция издает тяжелый вздох, хлюпанье носом, приглушенный голос Тони Дрожжиной: «Да успокойся
ты. Ну пошли ты этого начальника в задницу, и наконец тихий голос
диспетчера:
– Виктор, так что, трактор нужен?
– Да, без тракторка не обойтись.
– «Тридцать пятый», ответь.
– Слушает «Тридцать пятый».
– Выезжайте на станцию, поставите груз на поточную и поезжайте на «Подвижной» за аварийной платформой.
Мы ставим груженые сцепы под площадки «Поточной», достаем
с «Подвижного» аварийную платформу, ставим ее в «Железнодорожный» тупик и едем на посадочную за новым диспетчером и новым
стрелочником. Шура Ермошина воспринимает известие об аварии,
как всегда, спокойно:
– Не первая, не последняя.
Мы везем обратно на посадочную сменившуюся и поникшую
Люсю, успокаивающую ее изо всех сил Тоню и едем в тупик, где
у платформы нас поджидают трактор Т-55, тракторист Володя Бескуров со своим неизменным помощником Мишей Июсуповым.
Они уже выложили клетку из шпал платформы и стоят рядышком,
о чем-то переговариваясь. Когда трактор оказывается на платформе,
Володя и Миша залезают в кабину тепловоза:
– Кто?
– «Двойка».
– Где?
– На двенадцатом километре.
– Сколько?
– Два.
– Солидно. А где «Двойка»-то?
– Ужинать ушли.
– Подождем. Чай есть?
Уже после полуночи мы отвозим их, уставших и вымазавшихся
в земле, солидоле и какой-то черной копоти на посадочную, следом
за ними и смазчиц, для которых рабочая смена тоже закончилась,
ставим груз на Нижний склад и на «Поточную» и устало плетемся
в освободившуюся будку соснуть часа три.
А в половине пятого «Тридцать пятый» забирает на посадочной
заправщика Ваню Ракчеева, и мы едем с ним на заправку, где заливаем
213

полный бак дизельного топлива. Я добавляю в масляный бак масла
до верхней риски на щупе, проверяю веретенку в гидропередаче, доливаю в редуктора нигрола, не забыв набрать еще ведерко про запас,
и забиваем под завязку ящики песочниц сухим просеянным в мелком
решете песком. Напоследок я обхожу тепловоз, открываю поочередно
дверки капота, оглядываю двигатель на предмет подтеков масла или
воды, присев на корточки, осматриваю карданы и залезаю в кабину:
– На посадочную. Отработал сутки.
Коля Соболев удивленно смотрит на меня:
– Кто у вас в отпуске?
– Михалыч.
– Так и будете весь месяц работать вдвоем?
– Да.
– А потом?
– А потом Витя Григорьев пойдет в отпуск, и мы будем работать
весь месяц с Михалычем, вернувшимся из отпуска. Помолодевшим
и отдохнувшим.
* * *
Я выхожу во двор и вижу возле Босянухи сидящего Боську. Он
отчаянно насвистывает носом, выражая свое крайнее недовольство
тем, что время уже достаточно позднее, а он все еще сидит на цепи.
Завидев меня, Боська бросается ко мне, встает на задние лапы, упираясь при этом передними мне в грудь, отчаянно смотрит мне в глаза
и нетерпеливо и громко скулит. Я расстегиваю у него ошейник, и он
бросается к калитке. Ловко одной лапой открывает ее и уносится
куда-то вдаль. Завтра мне на работу опять на сутки. А после работы
я обязательно махну в лес за грибами, если, конечно, удастся там
соснуть несколько часов, и обязательно возьму с собой Боську. Ему
уже пришла пора знакомиться с тайгой.
Знакомство с тайгой для Боськи начинается с отчаянной драки
с волкодавами Коли Обухова, живущего на самой окраине поселка.
При помощи крепких кирзовых сапог, доски, оторванной от забора
хозяина, и отчаянного тявканья Боськи, мы прокладываем себе
дорогу к лесу.
– Ну, как оно? – спрашиваю я Боську и тяжело перевожу дух.
– Ав, ав! – бодренько отвечает он мне и, оглянувшись назад, рычит, как лютый зверь.
– Тогда вперед, мой друг!
Первые два километра лесной тропинки Боська следует за мной
неотступно, и лишь когда мы минуем трассу, и я перехожу на прогу214

лочный шаг, он начинает живо интересоваться лесом. Заслышав треск
падающей сухой ветки, Боська бросается на звук и исчезает из моего
поля зрения. Я стою на тропинке и поджидаю его. Через несколько
минут он неслышно появляется из-за деревьев и летит ко мне.
– Ну, что, идем дальше?
– Ав, ав!
Я иду по хорошей утоптанной тропинке, вьющейся вдоль безымянного ручья, где-то тоже впадающего в небольшую речку Кипрингу. По склону стоит могучий еловый лес, очень хорошо просматривающийся с тропки. Боська мой удивительно быстро осваивается
в лесу. Он уже то и дело уносится куда-то в лес, и я уже не останавливаюсь, поджидая его, а иду дальше. А он, прекрасно слыша мои
шаги, быстро догоняет меня. Убедившись, что в ельнике грибов еще
нет, я по тропинке спускаюсь к ручью. Через ручей чьей-то заботливой рукой брошены две крепкие валежины, и возле них воткнут
в землю сработанный здесь же, в лесу, туесок для питья – палочка
расщеплена на одном конце, куда вставлен кусочек бересты, скрученный в воронку.
– Вот здесь-то мы и пообедаем,– обращаюсь я к Боське и, присев
на краешек бревна, достаю из кармана ломоть черного хлеба, завернутый в газетку. Боська ложится возле моих ноги, а его карие глаза
устремлены на хлеб. Я разламываю его пополам и половину подаю
Боське. Он, привстав, осторожно и бережно берет его зубами, ложится обратно в траву и, зажав его передними лапами, с удовольствием
приступает к трапезе. Черный хлеб дома совсем обычный и вроде бы
даже ничем не пахнущий, здесь, в лесу, необыкновенно вкусен и ароматен. Съев хлеб, я запиваю его из туеска холодной и чистой водой
из ручья, выкуриваю сигарету, тщательно и привычно тушу окурок
о каблук сапога и затаптываю его в сырую землю. На другой стороне
ручья шумит зеленой листвой молодой березняк, и я подымаюсь
на ноги:
– Ну что, Боська, идем?
Боська первым перебирается по бревнам на ту сторону ручья
и, убедившись, что я иду следом, исчезает в березняке. Но лишь
только на выходе из него, у самой трассы нам улыбается удача,
и возвращаемся мы домой не с пустыми руками – у меня в сеточке
шесть подберезовиков и парочка подосиновиков, а у Боськи в пасти
найденная в лесу кость.
Он безропотно дает надеть на шею ошейник с цепью, съедает
мисочку супа и спит в Босянухе вплоть до самого вечера, как убитый. Мама вечером опять готовит грибовницу, аромат которой через
215

открытые окна расходится аж до колонки, возле которой всегда
многолюдно.
– Ой, чует мой нос –- где-то грибовенку варят!
– А я, Петровна, так ничего не чувствую. Мой вон давеча ходил
в лес. Сказывает, что нет еще никаких грибов, вот так!
– Да ты носом-то вдохни!
– Да ну тебя, мой вот сказывает…
Поужинав, мама моет посуду и негромко рассказывает мне:
– У нас неподалеку от деревни жил святой в лесу. Люди, ходившие к нему, говорили, что лежал он в домовине, которую вытесал
из ствола дерева, и молился за всех Господу Богу.
– Кто же его кормил тогда, если он вот так лежал и лежал?
– Как кто? Люди и носили ему хлебушек. А больше же ничего
и не ел.
– А когда это было, мама?
– Ой, давно. Еще до Гражданской. Тебе сумку завтра собирать
на сутки?
– На сутки.
* * *
Я завожу «Тридцать пятый», стоящий возле депо, и еду на заправку. Кондуктора моего что-то еще нет и нет, и мне приходится одному,
усиленно пыхтя, носить песочек и ведра с маслом. Наконец, он появляется – молодой паренек, видимо, только-только окончивший
школу и решивший поработать на УЖД до армии.
– Новенький?
– Да. Отстажировался две недели назад.
– Здорово. Как звать?
– Василий.
– Поехали, Василий, к диспетчерской, узнаем там, что и как.
Из диспетчерской Василий выходит, задумчиво почесывая голову:
– Гета сказала, что бы мы ехали на «Поточную» за порожняком
и поторопили там их.
– Поторопим.
– А как?
– А никак, как выгрузят сцепы, забираем их и все. Груза на «Перевалке» все равно нет, и до обеда уж точно не будет.
– Мы что, сегодня будем работать на Перевалке?
– На «Перевалке». Будем таскать груженые сцепы с «Перевалки»
до «Тридцатого». А на «Перевалку» его будет привозить с «Обрубно216

го» и с сулонгского уса. Дорога там дрянная. Что-то типа уса, только
забаластированного.
– Сцепы там часто падают?
– Сплошь и рядом.
Первые шесть груженых сцепов выводят сулонгские со своего уса
к двум часам дня. К этому времени я успеваю не спеша и основательно посмотреть тепловоз, протянуть тормоза, заменить несколько
тормозных колодок и даже протянуть ключами большие карданы.
Радиостанция с «Перевалки» до станции уже не берет, и связь с диспетчером осуществляется по телефону через дежурного поста «Тридцатый». Василий уходит запрашивать перегон в будку, где имеется
телефон, и я подхожу к сулонгскому ТУ-6. Машинист с кондуктором
перекусывают, сидя в кабине тепловоза.
– Доблестным сулонжанам – привет.
– Привет, Лойга.
– У вас там еще грузят?
– Еще четыре сцепа будет.
– И все?
– Привел бы и порожняка больше, больше и нагрузили.
– Сцепы где оставите?
– На усу у стрелки. Порожняка нам проси на завтра побольше.
– Попрошу. Да только кто меня слушать будет, – развожу я руками и слышу за своей спиной свист. Василий стоит у стрелочного
перевода и дает мне отмашку рукой: «Вперед».
Дорога от «Перевалки» до «Тридцатого» длиной в десять километров имеет всего две кривые и пару уклонов и занимает по времени
целый час, потому что по ней не разгонишься. Местами, правда,
уже круглые неокоренные бревна, сгнившие почти до половины,
заменены на новенькие шпалы. Я вытягиваю с уса груженые сцепы
и оборачиваюсь к кондуктору:
– Спрыгни здесь. Сцепы посмотри.
– А что на них смотреть?
Тогда я притормаживаю состав и останавливаю его. Закуриваю
сигарету, выпускаю к потолку струю клубящегося дыма и с чувством,
с толком, с расстановкой чеканю молодому кондуктору:
– Сейчас ты пойдешь вдоль сцепов по правой стороне. Возле
каждого сцепа ты будешь останавливаться, и каждый сцеп ты будешь
качать руками. Если сцеп не качается, ты об этом, когда посмотришь
все сцепы, сообщишь мне.
Далее. Все сцепы должны быть сцеплены между собой на обе
сцепки и как можно короче. Это же касается и половинок груженых
217

сцепов. То есть ты заглядываешь под каждый груженый сцеп и проверяешь у него сцепки. Далее. Замки стоек должны быть закрыты,
а стяжки на стойках затянуты. Далее. Если у какого-то полусцепа
отсутствует стяжка, обязательно внимательно осмотри замки стоек.
Они должны быть стопроцентно исправны. Далее. Если ты что-то
там увидел и не понял – сообщи мне обязательно. А уж мы с тобой
с этим попробуем разобраться. Вопросы?!
– Ну, вроде, как и понятно.
– Тогда вперед, мой юный друг! – гостеприимно распахиваю
дверь кабины тепловоза. Вскоре Василий возвращается и, пыхтя,
взбирается в кабину:
– Поехали.
Через час мы затягиваем на объездной путь поста «Тридцатый»
груженые сцепы и, выяснив у дежурного, что порожняк ведут,
но не нам, летим обратно на Перевалку. «Тридцать третий» уже
привел с отрубного четыре сцепа, и мы, прицепив к ним четыре сулонгских, опять трогаемся в путь. В кривой нам видны только первые
четыре сцепа из-за густых зарослей кустарника. Вася, основательно
проинструктированный мною, лениво куря сигаретку, поглядывает
на сцепы.
– Что ты там видишь, Вася?
– Фигу с маслом. Все заросло, к ядрене фене.
Вдруг я чувствую, что состав дергается и, привстав с кресла, вытягиваю шею: первые четыре сцепа, видимые мне из кабины тепловоза, идут ровно, не ныряя вверх-вниз. Что же там дальше-то? Опять
чувствуется рывок назад, и опять тепловоз идет вперед. Я выключаю
тумблер первой ступени, и двигатель, освободившись от тяжелой
нагрузки, рявкает, набирая обороты, а тепловоз резко встает. Затем
он, влекомый сжимающимися пружинами буферов, мягко катится
назад, и останавливается. Я ловлю на себе встревоженный взгляд
кондуктора:
– Что это?
– Картина Репина: «Приплыли».
Мы вылезаем из кабины и идем вдоль груженых сцепов. Седьмой сцеп стоит, накренившись в правую сторону. Я подхожу ближе
и вижу, что его две последние каретки провалились в уширение. А что
с восьмым сцепом? Восьмой сцеп стоит, тоже накренившись, и две
его первые каретки тоже провалились в уширение. Лицо Василия
становится задумчивым и печальным:
– Что будем делать?
– А что ты предлагаешь?
218

– Надо сообщить диспетчеру.
– Как?
– По радиостанции.
– Не берет она отсюда до диспетчера-то.
По правилам ПТЭ колеи 750 мм мы должны оградить последний сцеп сигнальными средствами, которых у нас никогда не было
и не будет. Я прохожу за восьмой сцеп и, убедившись, что он прекрасно виден с прямого участка пути, возвращаюсь, отцепляю упавшие сцепы и кричу Василию:
– Поехали на «Тридцатый» с шестью сцепами. Эти два с ними мы
поднять не сможем, поскольку их из тепловоза не видно.
На посту «Тридцатый» мы выставляем груженые сцепы, сообщаем
дежурному об аварии и резервом несемся обратно. В кривом сиротливо стоит всего один сцеп. Василий округляет глаза:
– А где же второй-то?
– Берем «рубки» и «мальчики» и вперед,– отвечаю я и спрыгиваю из кабины на насыпь. С «рубкой» на плече и с «мальчиком» под
мышкой иду к упавшему сцепу и сбрасываю их у первой упавшей
каретки. Встав на четвереньки, устанавливаю их под первый скат
и иду к следующей, где копошится Вася.
– Так? – стоя на четвереньках, поворачивается он ко мне.
– Вылезай.
Я поправляю «рубку», ставлю на шпалу «мальчик» и выползаю изпод сцепа. От Шевелевского стрелочного перевода в нашу сторону,
постукивая на стыках бежит какой-то легкий тепловоз. Я выхожу
на прямую и вижу шевелевский ТУ-6, быстро приближающийся
к нам.
– Лойга, привет,– спрыгивают с подножки два молоденьких
незнакомых паренька. Они одинакового среднего роста, круглолицы
и светловолосы, и оба широко улыбаются, явно довольные собой.
– Ваша работа! – киваю я место, где совсем недавно стоял восьмой упавший в уширение сцеп.
– Наша,– еще шире улыбаются пацаны.
– Братья?
– Братаны. Сцеп мы выставили на «Перевалке», вы пока поднимайте этот сцеп, а мы дорогу подзашьем.
Я коротко инструктирую Василия и иду в кабину тепловоза.
Упавший сцеп встает на рельсы с третьей попытки, мы грузим
«рубки» и «мальчики» на панель тепловоза, берем из бардачка лапу,
молоток и ведерко с костылями и идем к месту аварии. Вместе
с шевелевскими братанами наскоро, через две-три шпалы, заши219

ваем расшитую нитку и гоним поднятый сцеп втолкача обратно
на «Перевалку».
На объездном пути стоят уже груженые сцепы. Мы быстренько
формируем состав, запрашиваем перегон и опять пускаемся в путь.
Вся основная работа на вывозке леса производится в основном
ночью, потому как погрузка леса на мастерских участках осуществляется днем. Айга и Вощар выводят груженые сцепы со своих
участков на пост «Обрубный», расположенный на пятьдесят втором километре. С «Обрубного» до «Перевалки» их доставляет наш
лойгинский тепловоз ТУ-4. Этот перегон, длиной всего в двенадцать километров, самый тяжелый. На нем три небольшие таежные
речки – Сивеж, Пярданга и Сулонга, с головокружительными
уклонами и крутыми кривыми и более четырех сцепов ТУ-4, как
правило, не берет.
Через час на «Тридцатом» мы выставляем груз, забираем порожняк
и опять в дорогу. На стеклах окон появляются первые крупные капли
дождя. Я невольно ежусь в своем уютном водительском кресле.
– Похоже, что дождик будет идти всю ночь.
– Всю ночь? – ужасается Вася. Через пару секунд он приходит
в себя от этой ужасной новости и подозрительно спрашивает меня:
– Кто тебе сказал, что он будет лить всю ночь?
Я поворачиваю голову на закат:
Если солнце село в тучу,
Жди, моряк, большую бучу.

Вася встает с кресла и широким жестом обводит рукой вокруг:
– Где ты увидел море-то? Кругом одна тайга.
– Если дождь зарядил к вечеру, значит, будет лить до утра,– старая
примета.
Последние семь сцепов мы привозим на «Тридцатый» в три часа
утра и летим домой. Голова у меня к этому времени уже словно чугунная, а глаза закрываются сами собой. Вася мой сладко спит в своем
кресле, а я то и дело клюю носом время от времени, проваливаясь
в сон, сладкий и самый желанный.
Уже на подъезде к станции внизу, в районе задней каретки, вдруг
слышится резкий и звонкий хлопок. Я мгновенно открываю глаза,
прихожу в себя и останавливаю тепловоз. Закурив последнюю сигарету, спрыгиваю из кабины на насыпь и, присев на корточки, заглядываю под заднюю каретку. На четвертом редукторе висит жалкий
обрубок шлицевой трубы кардана. На третьем редукторе вторая
его часть отсутствует. Улетел?! Почему? Я проверяю уровень масла
220

в редукторе – норма. Ощупываю его рукой – теплый, как обычно.
Буксы – тоже тепленькие, то есть в норме. Что это значит? А это
значит, что я поленился днем, когда у меня было на это достаточно
времени, заглянуть под каретки и осмотреть как следует карданные
болты. Вероятно, с них уже, достаточно ослабленные к этому времени, одна за другой повыкручивались и часть гаек, а оставшиеся
болты в определенный момент просто срезало ослабшим карданом. Я залезаю обратно в кабину и неторопливо трогаю тепловоз
с места, чутко вслушиваясь в то, что происходит у меня под ногами.
Никаких рывков, свидетельствующих о подклинивании редуктора,
не чувствуется, лишь слабо позвякивает труба кардана. До депо
мне остается проехать всего метров четыреста, и я на малом ходу
двигаюсь вперед.
– Диспетчер, ответь «Тридцать пятому».
– Слушаю.
– Кардан отвалился. На ремонт сегодня.
– Володя, ты в курсе, что Витя Григорьев заболел, а с тобой будет
работать Володя Уляков?
– Сейчас в курсе.
Василий, тоже окончательно проснувшийся к этому времени,
тревожно вслушивается в наш разговор и недовольно бурчит:
– Это что же? Мне после суток работы придется еще до посадочной добираться пешком?
– Угу.
– Да в гробу я не видел такую работу!
– Так их, так, Василий.
Я оставляю тепловоз у депо, и меня везет на посадочную станционный тепловоз, дома у меня будет пара часов времени, чтобы
отмыться от густой машинной грязи и поесть чего-нибудь. А потом
опять в дорогу – на ремонт.
Из дома я выхожу с опозданием, и бочком, обойдя огромную лужу
на дороге, выхожу на деревянные мостки. В поселке, видимо, дождь
лил всю ночь, наши сборные некрашеные дома стоят основательно
потемневшие, на дороге, высохшей от весенней грязи, большие мутные лужи, возле которых весело суетятся шумные воробьи.
– Ты чего пришел? – встречает меня в депо механик Алик Брулетов.
– На ремонт.
– Как на ремонт? Вова Уляков уехал работать.
– Он что же, нашел кардан и поставил сам?
– Ну да.
221

Я недоверчиво смотрю на Алика, на стены депо и медленномедленно опускаюсь на нашу грешную землю: все предшествующие
сутки на работе, в сравнении с молодым и неопытным кондуктором, я чувствовал себя опытным и умелым машинистом тепловоза.
А Вова Уляков, скромный пахарь, пришел утром на работу, быстро
добыл где-то нужный кардан, поставил его на место и преспокойно уехал на работу. Кто же тогда я в сравнении с ним? Вот так
всегда бывает со мной – стоит только слегка закружиться голове
от какого-нибудь успеха или удачи, как я тут же получаю по ней
чем-нибудь тяжелым. И в голове моей мозги как-то сразу становятся на место. А может, это так и нужно? Кому тогда? Мне? Конечно,
мне и, видимо, Господу Богу.
* * *
Спустя неделю я спрыгиваю с подножки сулонгского вагончика
у уса на двенадцатом километре, с которого уже сняли рельсы. За плечами у меня рюкзак, в котором ждет своей очереди двенадцатилитровое пластмассовое ведро, литровый бидончик-побирушка, солидная
краюха черного хлеба с куском сала, а в карманах у меня сигареты,
спички и неизменный складной нож, с которым я не расстаюсь в лесу.
По утреннему холодку по высохшим бревнам, служившими совсем
недавно шпалами УЖД, я иду бодренько быстрым шагом, вперед.
Километра через три шпалы раздваиваются. Куда идти? Вправо. А вот
и она, опушка соснового леса. Когда я подхожу ближе и вдруг вижу эту
полянку, покрытую янтарным сочным ковром, у меня от восторга перехватывает дыхание. Морошка! Я снимаю свой рюкзак с плеч, ставлю
его на широкий, еще крепкий пень и достаю из него бидончик:
– С Богом, Владимир!
Первые три бидончика я набиваю спелой сочной морошкой
буквально за один присест и лишь после этого сажусь на пенек
и с наслаждением закуриваю сигарету. Сердце мое от свалившейся
удачи сладко трепещет, а морошки на опушке, кажется, что совсем
и не убыло. Сколько же ее здесь? Выкурив сигаретку, я хватаю свою
побирушку и углубляюсь в сосняк. С каждым шагом морошки становится все меньше и меньше, и я невольно останавливаюсь. Взгляд
мой скользит от сосны к сосне, от кочки к кочке и упирается в нечто.
Я просто из любопытства подхожу ближе к этому нечто в виде округлой умятой в мягкий мох вмятины.
– Медвежья лежка! – невольно срывается с моих губ. Волосы
на моей голове начинают шевелиться и подыматься, а ноги вдруг
становятся ватными. Я беспомощно оглядываюсь и… опрометью вы222

летаю из леса на полянку. Хватаю рюкзак, швыряю в него побирушку
и беспомощно оглядываюсь вокруг: где-то здесь бродит мишка! Надо
бежать отсюда немедленно! А как же морошка? Где найдешь еще ее
столько? Ведь медведь не съел же ее, а это значит, что лежка давняя?
Мысли мои постепенно приходят в норму – ну, конечно, лежка
давняя! Если бы мишка ночевал сегодня здесь, он бы обязательно
полакомился морошкой.
Я снова сбрасываю рюкзак с плеч, набираю охапку сухих сосновых веток, развожу кострик, а когда он разгорается, бросаю в него
несколько веток свежего елового лапника – для дымка и запаха.
С костерком мне становится уже спокойнее, и я с новыми силами
бросаюсь в бой.
Ближе к полудню, когда солнце греет во всю свою июльскую мошь,
из болота поднимаются тяжелые испарения и становится невероятно
душно. Я решаю перенести обед на более позднее время. Кострик мой
дымит, разнося присутствие человека на сотни метров вокруг, и чувство
опасности заставляет меня трудиться не покладая рук. Когда последняя, тринадцатая по счету, побирушка высыпается в полное ведро,
я разравниваю и приминаю сочащиеся спелые ягоды ладонью и осторожно закрываю ведро крышкой. Затем достаю из рюкзака краюху
хлеба, отламываю от нее ровно половину и оставляю ее хозяину в знак
благодарности. В начале четвертого я выхожу к УЖД, где и приступаю
к обеду, в ожидании сулонгского вагончика.
* * *
«Ну вот, скоро уже и конец», – устало разгибая спину, говорю
я сам себе. Перед моим взором последний ряд еще неокученной
картошки. Она у нас в этом году стоит налитая и как на подбор.
Подкормка навозом все-таки делает свое дело.
– Володя! – голос Сережи Николаева заставляет меня поднять
голову и оглянуться: за деревянным штакетником возвышается его
знакомая высокая фигура.
– Серега! Какими судьбами? – бросаю я тяпку и иду из огорода
навстречу ему. Сережа цветет и пахнет:
– Да вот приехал родичей навестить. Ну и себя, конечно, показать.
– Сколько же времени мы не виделись?
– С полгода.
Я присаживаюсь на лавочку и жестом приглашаю его последовать
моему примеру.
– Закурим?
223

– Закурим.
Сергея я всегда рад видеть и всегда готов послушать его говорок, густо пересыпанный юмором. Сколько лет мы с ним знакомы,
и я никогда не слышал от него ни жалоб на такую-растакую жизнь,
ни стонов о своих каких-то там проблемах. По его разговорам у него
всегда все путем, а если что-то и случается в жизни, то он расскажет
и опишет так, что насмеешься досыта.
Когда мы с Колей Балиным по окончании восьми классов уехали
учиться в речное училище города Великого Устюга, на следующий
год, по нашим стопам приехал туда и Сережа Николаев с Витей Григорьевым. Но поскольку мне приходилось учиться еще и в вечерней
школе рабочей молодежи (ШРМ), то на общение-то с земляками
времени у меня почти и не было. Занятия в школе проходили три
раза в неделю, то есть, отсидев в училище пять-шесть уроков, мы
еще занимались вечером и в школе по четыре-пять уроков. Наградой
за такой труд нам служил дополнительный ужин в виде батона белого хлеба на двоих, с маслом и чаем. После военной службы мы все,
бывшие речники, опять здесь, в леспромхозе, только Сережа уехал
почему-то работать в Илезу.
– Ну, как ты там?
– Вношу значительную лепту в повышение благосостояния нашей
любимой Родины – катаю баланы.
– Б-р-р, не дай боже! Я тут зимой катал себе пачку дров на площадке, чуть не сдох.
– Так это ж ты, Володя. А ты посмотри на мои могучие бицепсы,– сгибает Сережа руку. Я смотрю на его напрягшиеся бугристые
мышцы рук и восхищенно качаю головой:
– Вот это да!
– Что?! – за калиткой стоит Миша Салопанов. Взор его полон
возмущения и презрения. – Это мышцы? Это кости!
– Но-но, потише, Шкет,– осаживает его Сережа.
– Гансу – мое почтение. Володя – чрезмерно рад.
– Ты откуда такой, красавец?
Миша присаживается на скамейку, тяжело вздыхает и наконец
объявляет.
– Соседа поколотил малость.
Он долго и подозрительно смотрит на Сергея, затем встает со скамейки и подходит вплотную к нему:
– А ну встал!
– Ты чего Шкет, свихнулся? – смотрит на него удивленно
Сергей, оглядывается на меня и начинает громко хохотать. Пос224

меяться, конечно, есть над чем: Миша, стоящий и грозно взирающий на Сережу, сидящего на скамейке, с ним почти одного
роста.
– Ганс! – рявкает Миша и звонко топает босой ногой по деревянным доскам, застилавшим наш маленький уютный дворик.
«Ганс» – это детская кличка Сережи Николаева, данная ему его
старшим братом Юрой за его высокий рост и выпяченную вперед
нижнюю челюсть. Миша же за свой малый рост носил в детстве
кличку «Шкет», которую присвоил ему я вполне официально – самодельным рукописным документом с печатью и фотографией. Сережа
встает с лавочки во весь свой огромный рост, презрительно смотрит
на Мишу сверху вниз и вопрошает оного:
– Ну, что тебе, Шкет?
– Встал? – улыбается ехидно Миша.
– Встал! – отвечает ехидно Сергей.
– Ну и дурак! – хватит его за ширинку обеими руками. Неловкий
Сережа от неожиданности сгибается, а Михаил хватает его за шею
и валит на мостки. Начинается отчаянная борьба, сопровождаемая
яростными затейливыми матюками.
– Рятуйте, люди! Убивают! – визжит на всю улицу немолодая тетя
с мясистым носом и начинает беспомощно оглядываться, крутясь
на мостках за нашей калиткой, а ее пустые ведра на коромысле, перекинутом через плечо, то одно, то другое звенят по забору, добавляя
шуму.
– Где мой нож?! – подыгрывает ей Михаил и вновь яростно бросается на Сережу. – Вот она, смертушка!
– А-а-а! – верещит диким голосом тетка за забором и, гремя ведрами, летит к колонке.
А борцы уже бессильно лежат на мостках рядышком и устало
отдуваются с блаженными улыбками на устах.
– Загорают? – смотрит на них проходящий за водой наш сосед
Николай Струков. В руках у него сверкающие новенькие ведра,
а кепка, из-под которой выбиваются седые волосы, как всегда надвинута на колючие острые глаза.
Сколько я его знаю, он всегда такой: нелюдимый, немногословный и сгорбленный. Разные слухи ходят про Николая в нашем поселке, и все они какие-то угрюмые. То, что он сидел в тюрьме один
раз, это было уж и на моей памяти, а то, что было в прошлом, может,
и не было. Несмотря на его нелюдимость, мы от него ничего плохого
не видели никогда. Его старший сын Василий, наш друг детства,
парень простой и компанейский, а младший Володя – как и все.
225

Василий сразу же после армии почему-то уехал в Москву, где живет
и работает и по сей день.
Спустя много-много лет, уже живя в Москве, мне довелось встретиться с Василием, и он мне рассказал вкратце непростую жизнь его
отца.
До войны Коля Струков, – известный московский налетчик, успел
отсидеть в тюрьме, а когда пришла война, ему, как и многим его сверстникам- москвичам, вручили повестку в военкомат. Николай собрал
котомочку, достал из заначки увесистые пачки советских дензнаков,
распахнул окно и… разлетелись они по родному московскому двору, как
голуби.
Воевать попал Коля Струков в штрафную роту, видимо, по причине его бурного прошлого и, вопреки расхожему мнению, что там
служили только до первой крови или до первого ранения, провоевал
в ней всю войну. Даже дважды тяжело раненный, он каждый раз
из госпиталя опять возвращался в родную часть. Был награжден
несколькими боевыми орденами. После войны Николая за очередные «провинности» выслали из Москвы и определили местом жительства нашу Архангельскую область, где он и прожил всю свою
оставшуюся жизнь. Но, видимо, болела у него душа за свою родную
Москву, и когда сыновья – Василий и Володя – подросли, он отправил их на свою родину, которая, видимо, должна быть и их родиной. Сейчас и Василий, и Николай живут в Москве, оба женились
и имеют детей.
* * *
– Весь порожняк берем? – пересчитав на объездном пути стоящие
порожние сцепы, спрашивает меня кондуктор Коля Мельничук.
– Двенадцать?
– Двенадцать.
– Да давай возьмем весь, дотащим потихоньку – спешить-то
некуда.
Сегодня мы работаем на «Обрубном», день только начинается,
груза, насколько мне известно, на объездных путях там не осталось. Мы забираем порожняк и едем в сторону «Обрубного»
вслед за балластниками, стремительно мчавшимися в карьер,
расположенный на сорок четвертом километре. Коля Мельничук, закадычный друг Толи Пуртова, совсем недавно вернулся
из армии и пришел работать к нам на УЖД. Коля, как и Толя,
большой любитель охоты и такой же обстоятельный и немногословный. Еду я, не спеша, и глазами прощупываю дорогу, где
226

нам придется работать целые сутки. На переезде, перед спуском
в Пярдангу я замечаю торчащие из шпал костыли и останавливаю
тепловоз.
– Ты чего? – таращит на меня глаза Николай.
– Пойдем подзашьем переезд,– надеваю я на руки рабочие замасленные рукавицы.
– Увидим дорожников, скажем им, и все будет тип-топ,– не понимает меня Николай.
– А если не увидим? – отвечаю я вопросом на вопрос и прыгаю
на насыпь.
Действительно, одна нитка на переезде расшита, и рельс от удара
по нему ногой начинает шевелиться. Я достаю из бардачка тепловоза
дорожный молоток, уровень и лапу и иду обратно. Мы с Колей зашиваем рельс костылями и опять едем дальше. Дорога здесь дрянная –
перекос на перекосе, а сулонгские дорожники, за которыми закреплен этот перегон, бывают, видимо, здесь не часто. На «Обрубном»
мы затягиваем порожняк на объездной путь, и я кричу Николаю,
стоящему у разбитого стрелочного перевода:
– Делай стрелку прямо. Поедем на перегон!
– Зачем? – вопрошает Коля Мельничук, залезая в кабину тепловоза.
– Затем, чтобы ночью работать, а не костыли колотить,– отвечаю
я, и «Тридцать пятый» спускается по крутому уклону к речке под
названием Сивеж. Проехав замеченный и не понравившийся мне
участок дороги, я останавливаю тепловоз, глушу его и кричу Николаю, спрыгнувшему из кабины на насыпь:
– Башмак поставь под вторую каретку!
Коля ставит башмак на рельс, я отпускаю тормоза, и тепловоз,
немного скатившись вниз, останавливается. Мы опять зашиваем
пару звеньев дороги, едем дальше и за почерневшим от времени
длинным деревянным мостом опять останавливаемся и опять колотим костыли.
– Ну, вроде и все,– бросаю я в бардачок лапу и молоток,– едем
на «Обрубный», там я гляну тепловоз и будем ждать груз.
К четырем часам дня мы успеваем привести на «Перевалку» восемь сцепов, то есть сделать два рейса. Пока Коля гремит сцепками,
отцепляя груженые сцепы, в кабину ко мне влезает водитель «Тридцать седьмого» тепловоза Володя Никитинский. «Тридцать седьмой»
сегодня работает на перегоне «Перевалка-Тридцатый». Физиономия
у Пирата довольно помятая после получки, да и у меня в голове тоже
стучат молотки, а желудок напрочь отказывается принимать пищу.
227

Володя смотрит участливо на мою физиономию, тоже довольно
припухшую, и участливо спрашивает:
– Как ты?
– Хреново.
– Деньги есть?
– Пять рублей.
– А у Мельничука?
– Коля!
– Что?
– Деньги есть?
– Пять рублей.
Володя Никитинский довольно потирает руки:
– У нас на двоих тоже червонец. Как раз на четыре «Сибирских».
– Не много?
– Не много. Кто поедет в Сулонгу за водкой?
– Сулонгский вагончик проходил?
– Нет еще. На подходе.
– Отдадим им деньги. Они и купят водки.
– А сам что, съездить не сможешь? – вступает в разговор Коля
Мельничук.
– Сможем, но не поедем,– отвечаю .
– Почему?
– Сулонгские дорожницы предупредили, что их бывший начальник лесопункта, ныне сидящий на пенсии, все еще продолжает
болеть всей душой за родной наш леспромхоз. Живет он рядом с магазином и стучит на всех, кто посещает его в рабочее время.
– Вот сволочь!
– …А на водителя и кондуктора сулонгского вагончика не стучит,
потому как они постоянные гости этого магазина – им из Лойги
всегда кто-то чего-то заказывает.
– Ну, ты даешь? – хлопает меня по плечу Володя Никитинский.–
Скидываемся? Одну бутылку «Сибирской водки» емкостью семьсот
пятьдесят граммов и крепостью сорок пять градусов мы выпиваем
сразу же, как только тепловоз с вагончиком покидает «Перевалку».
Все мы после этого веселеем, и глаза у нас начинают проясняться.
– Вовчик, сколько у тебя там еще грузу будет?– бодро интересуется Пират, закусывая водку корочкой черного хлеба, круто посыпанной солью.
– Семнадцать обещали. Десять с Айги и семь с Вощара.
– Ого! Знаешь, что мы сейчас сделаем? Поедем с тобой на «Обрубной», возьмем там по пять сцепов…
228

– Ты чего, Пират? По пять сцепов?
– Не перебивай, салабон. Берем по пять сцепов и выводим их
на «Перевалку». Дальше я их забираю и веду на «Тридцатый», а ты
опять едешь на «Обрубный».
Когда мы приводим по пять сцепов на «Перевалку», выясняется,
что на двадцать девятом километре «Тройка» отправила за габарит
два груженых сцепа и что порожняка на «Тридцатом» нет и в ближайшие четыре часа не будет.
– Вот и хорошо,– опять потирает руки Володя Никитинский,– порожняка нет, и это не наша вина. Доставай вторую бутылку. Вовчик.
После выпитой водки Пират предлагает ехать на «Обрубный»
и привести оставшиеся семь сцепов двойной тягой.
– Ты чего, Пират?
– Да не ссы ты. Все будет тип-топ.
Молодой кондуктор Пирата Саша Сафронов возвращается после
осмотра сцепов:
– Там порожняя половинка сзади прицеплена. Я ее никак не мог
отцепить.
– Ну и хрен с ней,– машет рукой Володя,– поехали.
В первом часу ночи мы приезжаем на «Перевалку», выпиваем две
оставшиеся бутылки «Сибирской», и «Тридцать седьмой» с семью
гружеными сцепами и порожним полусцепом, выключив задний
прожектор, уходит вперед. Немного подождав, за ним вслед трогается и «Тридцать пятый» с десятью гружеными сцепами, Коля Мельничук почти сразу же засыпает в своем кресле, а я, чтобы разогнать сон,
закуриваю сигаретку. Мне хорошо и весело. Пройдя Шевелевскую
кривую, а затем и следующую, я вытягиваю состав на прямой участок
дороги. Впереди сплошная темень, и я пьяно удивляюсь: надо же!
Пират по пьянке промчал этот участок до следующей кривой, даже
и не заметил! А я чем хуже? Газку! Еще газку! Вот так! Очень хорошо.
А может, еще быстрей? Сбрасываю обороты двигателя и включаю
вторую ступень. Хорошо! Я высовываюсь почти по пояс, свежий
ночной ветерок овевает мою разгоряченную голову и, перекрывая
рев двигателя и грохот стыков, звучит бодрая песня:
Броня крепка, и танки наши быстры,
И наши люди мужества полны…

Тепловоз мой ныряет в первую низину, и в метрах двухстах впереди, прожектор выхватывает из темноты стоящие груженые сцепы.
В первое мгновенье я просто не верю своим глазам – волосы на голове встают дыбом, дыхание перехватывает, а хмель в мгновение ока
229

вылетает из головы. Первым делом я выключаю тумблер ступени,
машинально сбрасываю обороты двигателя и начинаю бешеное торможение: все четыре килограмма воздуха летят в тормозные камеры,
а кнопка песочниц под моей левой рукой работает безостановочно. Колеса тепловоза срываются в юз, но десять груженых сцепов
за моей спиной, общим весом в двести семьдесят тонн, поддают
сзади так, что спинка водительского кресла с силой впечатывается
мне в спину.
– Колька! – хриплю и отчаянно кричу я. Коля Мельничук приподнимает тяжелую голову от пульта и смотрит на меня мутными
глазами.
– Колька! – опять бешено ору я, видя, что до груженых стоящих
сцепов остается всего метров пятьдесят. – На пол!
Коля с трудом поднимается на ноги, делает шаг в середину кабины, упирается ногами в пульт и упирает невидящий взор в окно.
За секунду до столкновения я вылетаю со своего кресла, одновременно сбрасывая обороты двигателя до минимума, и ничком падаю
на пол поперек кабины.
Удар! Капот тепловоза подлетает кверху, впереди слышится страшный многоголосый грохот и, как эхо, повторяется уже сзади. Что-то
мягкое, но тяжелое рушится на меня сверху. Затем следует несколько
отчаянных толчков сзади, тепловоз рушится куда-то вниз, останавливается и наступает тишина.
Нечто свалившееся на меня сверху вдруг начинает шевелиться
и членораздельно и тихо материться.
– Колька!
– У-у-у.
– Ты?
– Где мы?
– Подымайся, на фиг.
Коля отползает в сторону своего кресла, а я встаю на четвереньки
и мотаю головой. Затем медленно поднимаюсь на ноги и смотрю
в лобовое стекло: там сплошная черная темень. И тишина. Двигатель
заглох, фары и прожекторы не горят, тепловоз стоит, накренившись.
– Володя?
– Проснулся?
– Мы куда въехали?
– В Пирата.
– А где этот… Пират?
– Хер его знает. Ничего не видно.
230

– Свет-то включи.
Я нащупываю рукой кнопку «масса», она включена. Машинально
выключаю и включаю ее несколько раз.
– Включил.
– И чего?
– И ничего. Где у тебя там фонарик? Бери и пошли.
Я достаю из сумки свой фонарик, включаю его и, чертыхаясь,
выползаю из кабины на божий свет. Его луч упирается в груженый
сцеп, прицепленный к тепловозу, ныряет ниже на каретки, стоящие
на рельсах, перемещается на заднюю тепловозную каретку – она
тоже на рельсах, а вот передняя обоими скатами зарылась в балласт.
Я прохожу вперед и осматриваю капот тепловоза – он в целости
и сохранности.
– Фонарик не нашел?
– Не-а. И сумки тоже.
– Передняя каретка вылетела.
– Куда, ты говоришь, она полетела?
Мой слух выхватывает из темноты какой-то звук, и я замираю.
Звук этот приближается к нам и уже явственно слышны характерные
постукивания стыков под чем-то летящим на нас по УЖД с уклона.
Мои волосы начинают снова шевелиться на голове: сцепы Пирата
летят на нас!
– Бежим!
Я бросаюсь назад и бегу за спасательный массивный корпус тепловоза. Коля Мельничук нехотя делает несколько шагов в мою сторону, затем останавливается, поворачивается…
– Удар!
Что-то тяжелое врезается в тепловоз, и опять наступает тишина.
– Ой, что это приехало? – слышится из темноты голос Коли.
Я подхожу к нему и в свете фонаря вижу каретку сцепа, врезавшуюся
в тепловоз. Она стоит на рельсах.
– Что это, Володя?
– Я и сам бы хотел знать, что это, Коля. И откуда это взялось.
После некоторого раздумья я сообщаю Коле план дальнейших
действий:
– Картина такая, друг мой ситный. Пират, который поехал вперед нас с грузом и который выключил задний прожектор, чтобы он
не слепил нам глаза, уснул за баранкой. В этой низине его поезд
на подъеме встал. А поскольку двигатель работал, гидропередача
молотила, состав стоял вытянувшись на подъеме. Далее подъехали
мы, далеи ему пинка, и он поехал дальше. Впереди, километрах
231

в полутора, такая же низина. И наверняка он там и стоит. Так что
идем его догонять.
Мы закуриваем по сигарете и трогаемся в путь. И действительно, вскоре где-то впереди я слышу звук работающего двигателя
1 Д6. А в низине действительно стоят сцепы. Мы подходим ближе,
я освещаю фонариком впереди что-то черное и непонятное. Через
несколько секунд картина проясняется: рама порожнего полусцепа
мощным ударом нашего поезда загнана в лес груженого сцепа по самые стойки, то есть почти до половины.
Эта порожняя половинка сцепа, которую не смог отцепить
Саша Сафронов на «Обрубном», спасла нам жизнь. И наш тепловоз тоже. От страшного удара ее рама подлетела вверх и влетела
в лес груженого сцепа, играя роль амортизатора. А чуть позднее
задняя каретка, крепившаяся к раме только при помощи шкворня, от вибрации свалилась вниз и, что самое интересное – прямо
на рельсы.
Мы проходим груженые сцепы, и я ударом руки открываю дверь
кабины «Тридцать седьмого»:
– Пират!
Тишина. Я влезаю в кабину и вижу мирную картину, где действующие лица – Саша Сафронов и Володя Никитинский – сладко спят
и, конечно же, видят во сне что-то хорошее и радостное.
– Пират, мать твою за ногу!
Тишина. Никто из них не реагирует на мой жуткий крик.
Я хватаю эмалированный чайник, стоящий на инструментальном
ящике, снимаю с него крышку и выливаю содержимое на плешь Володе. От холодной и невероятно бодрящей водички он моментально
приходит в себя:
– Югов? Откуда ты? В рыло захотел?!
– Просыпайся, сволочь!
– Что? Где мы?
В это время Коля Мельничук так же бесцеремонно будит кондуктора Сашу, таская его за черные кудри:
– Понажрались тут, сволочи! Вставай, кудрявенький!
Я пытаюсь объяснить Володе сложившуюся ситуацию, но он
то ли не понимает меня, то ли просто не верит. И лишь на посту
«Тридцатый», увидев последний груженый сцеп с торчащей из него
рамой порожнего полусцепа, он перестает балаболить, и лицо его
становится невероятно серьезным.
– Поедем, попробуем поднять «Тридцать пятый», – смотрю
я на часы,– время у нас еще есть.
232

Когда мы подъезжаем к месту аварии, уже становится светло.
Я спрыгиваю из кабины тепловоза на насыпь и внимательно рассматриваю первую каретку тепловоза, слетевшую с рельсов, – она
отлетела в сторону примерно на полметра и зарылась в балласт
по самые буксы. Мне в затылок дышит свежим водочным перегаром
Коля Мельничук:
– Ну что, подымем?
– Коля, ты пройди груженые сцепы, посмотри там, что и как. Да,
еще – огради там сцепы сзади.
– Чем?
– Да брось шпалу поперек рельсов метрах в пятидесяти.
Коля уходит, а я оборачиваюсь к Володе Никитинскому:
– Попробуем выдрать каретку на шпалы.
– Прицепляй, Сашка.
Я горстями подбрасываю под все колеса «Тридцать седьмого» песок:
– Давай, Володя!
«Тридцать седьмой» рвется с места, пляшет колесами на месте,
но «Тридцать пятый» стоит непоколебимо.
– Давай назад!
Попытка раскачать наш тепловоз тоже кончается неудачей. Возвращается Коля Мельничук:
– Все сцепы на рельсах. У двух сломаны штоки буферов, сцепа
четыре забуферились насмерть.
– Ну и ладно.
– Что делать-то будем?
– Поехали на «Тридцатый», там решим. Дежурный-то там, кстати,
в курсе?
– Мы его не будили.
– Дела. Сколько времени?
– Полтретьего.
– Ну что, мужики, пока здесь нет лишних ушей, давайте-ка определимся, как мы будем жить дальше.
– Водки не пили! – хлопает ладонью по пульту Пират.
– Правильно.
– Так мы же в Сулонгу за ней и не ездили.
– Правильно было сделано.
Дальше: ты, Пират, поехал с грузом вперед, выключил задний
прожектор, чтобы он не слепил мне глаза и уснул. Понял?
– Понял.
– Я с десятью сцепами не смог затормозить и врезался в твой
состав. Все.
233

Сейчас вы поедете домой, заберете дежурного с «Тридцатого»
и ему о пьянке ни гу-гу. С «Тридцатого» позвоните диспетчеру, объясните суть аварии и скажите, что «Тридцать пятый» без трактора
не поднять.
– А ты что, сам сказать ей не сможешь?
– Смогу. Но я домой не поеду, а останусь в будке на «Тридцатом»
и буду поднимать тепловоз. К тому же, кто его домой погонит?
Сменщик?
– Да, дела.
– И еще. В диспетчерскую подписывать путевые листы не ходите.
Скажите, что отвезете сначала дежурного на посадочную и сами тоже
дуйте домой. А я здесь к приезду тракторка уже просплюсь и буду,
как стеклышко.
К обеду следующего дня я уже загоняю свой тепловоз в депо, где
меня встречают Михалыч и Витя Григорьев. К концу рабочего дня
мы успеваем поменять оторванные и измятые подвески и тормозные
тяги, а Володя Клюшев насмерть приваривает болтающуюся тарелку
буфера.
Михалыч моет ключи и что-то бубнит себе под нос. Время от времени он поглядывает на меня, и я вижу в его глазах укор. Наверное,
он, все-таки догадывается о случившемся или уже ему кто-то шепнул
на ушко.
– Володя?
– Да, Михалыч.
– Подойди.
Я подхожу к Михалычу и присаживаюсь рядом на штабель отработанных водяных и масляных секций. Он оглядывается по сторонам,
смотрит мне прямо в глаза и негромко, но твердо вещает:
– Володя, я не знаю, что и как там у вас было на самом деле,
но хочу сказать тебе на будущее вот что: к работе надо относиться
серьезно. И к машине надо относиться тоже серьезно. Машина тебя
кормит. Понял?
– Понял, Михалыч,– отвечаю, и мне становится мучительно
стыдно перед ним.
– Это хорошо, что ты это понимаешь, друг мой ситный. Ты
не смотри на тех, кто пьют, как собаки, за баранкой, или кто приходит на работу в чистенькой спецовке и за всю смену не вылезут
из кабины, чтобы посмотреть машину. Я же вижу, что ты и колодочки все меняешь, гаечки там подтянешь на карданах, это хорошо.
Но пьянка тебя, Володя, погубит. Я, что ли, не пью? Или Дубровин
с Мокрецовым не пьют? Все пьют. Но в меру. Понял?
234

– Понял, Михалыч.
– А раз так, Володя, то обещай мне этого больше не делать.
– Обещаю, Михалыч.
Обещание, данное Михалычу, я выполню. Но не сразу. Еще несколько
раз ему придется и поплеваться, и покраснеть за меня. Еще будут
в моей жизни и неудачи, и падения. Но я справлюсь с ними. Это случится не скоро, как хотелось бы мне. Как хотелось бы нашему экипажу –
и Михалычу, и Вите Григорьеву. И, конечно же, моей маме. Наверное,
все-таки нужно время, чтобы последние бурлящие во мне отголоски
морской вольницы, остались в далеком прошлом, а на смену ей пришло
всезаполняющее великое чувство, которое называется рабочей совестью. И это чувство станет в моей жизни доминирующим над моим
«я не могу», «я не хочу» и «я этого делать не буду». И всякий раз, когда,
придавив свое собственное «я», я брался за какую-то тяжелую работу
и делал ее на совесть, наградой мне служило великое чувство удовлетворения от этой хорошо сделанной работы. И тот, кому приходилось
испытывать это великое чувство, уже никогда не променяет его
ни на жирный кусок, ни на бутылку водки.
* * *
Следующая моя смена на «Обрубном» тоже не обходится без приключений. Так уж ведется на УЖД – если начинаются неприятности
или аварии на работе, то они идут одна за другой. Василий Петрович
Мокрецов, давно подметивший подобную закономерность, как-то
рассказывал мне.
– В первую смену наложил кучу порожняку – полночи растаскивали по кустам трактором. Во вторую отправил груженый сцеп за габарит. И веришь, нет – иду на работу, а у самого поджилки трясутся,
словно чувствую, что что-то опять случится. И что ты думаешь?
В кривом перед станцией два груженых сцепа спотыкаются и тоже
уходят за габарит. Вызвал меня начальник в кабинет на следующий
день и говорит:
– Пиши заявление на отпуск. Иначе останешься к концу месяца
без штанов или сделаешься заикой.
Написал я заявление на отпуск. А после отпуска как отрубилоодной аварии за целый год. Вот ты как хочешь, так и думай.
Мы берем с Колей Мельничуком на «Восьмом» шесть порожних
сцепов и едем до «Березовца». Впереди тарахтит ЭСУ – старенький
мотовоз с вместительной кабиной, управляемый Женей Сумским,
которому старший дорожный мастер по фамилии Морозов, или попростому Палыч, видимо, дудел на ухо что-то настолько интересное
235

и увлекательное, что в низинке на девятнадцатом километре Женя
проморгал потерянный порожний полусцеп и уверенно протаранил
его. От удара рама полусцепа подлетела вверх и, развернувшись
поперек рельсов, рухнула вниз, а каретка этого полусцепа влетела
по раму ЭСУ, и там ее заклинило очень основательно. Поскольку мы
ехали всего метрах в трехстах позади, то все вышеописанные действия произошли прямо на наших глазах. Когда я затормозил свой
тепловоз неподалеку от ЭСУ, Женя Сумской и Палыч уже неслись
на перегонки к «Тридцать пятому»:
– Югов, рация есть?!
– Есть,– едва успеваю ответить я, как Палыч соколом взлетает
в кабину тепловоза и рвет из гнезда трубку радиостанции:
– Двойка!
Молчание.
– Двойка, мать вашу на ногу!
– Кто это там гавкает? – вопрошает динамик голосом Леши
Смирнова.
– Ты где?
– На «Березовце».
– Вы порожняк потеряли на девятнадцатом километре.
– Палыч, это ты?
– Да, да, я.
– На ЭСУ?
– Да, да не ЭСУ.
– Ну так цепляй его и гони в толкаче. Мы ждем на «Березовце».
– Он уже под ЭСУ.
– Где, где?
– В Караганде! Отцепляй порожняк и гони сюда разбирать аварии.Идиоты.
Подъехавшая «Двойка» быстро и ловко тросом сдергивает раму
полусцепа за габарит, а за ней летит в кусты и каретка. После
недолгого совещания решено выдернуть вторую каретку из-под
ЭСУ, приподняв над ней раму мотовоза рычагом – восьмиметровым рельсом Р-24. К участию в этой важнейшей операции приглашаемся и мы с Колей. Вшестером, высунув языки, мы тащим
этот рельс, заводим один конец его под раму мотовоза, а опорой
ему служит каретка полусцепа, залетевшая так основательно под
эту раму.
– Завели? – ревет своим хриплым голосом из кабины тепловоза
Леша Смирнов.
– Завели! – дружно орем мы ему в ответ.
236

«Двойка» осторожно сдает назад, и тросик, закрепленный одним
концом на крюке буфера тепловоза, а вторым к каретке, натягивается.
– Раз, два, взяли! – орет дурным голосом Палыч и мы дружно
налегаем на конец рельса. Рама мотовоза при этом действительно
приподнимается над кареткой.
– Давай, сынок! – кричит Женя Сумской. «Двойка» осторожно
тянет каретку тросом, и тут происходит неожиданное – каретка,
явно освободившая от зацепления с рамой, вдруг легко летит вперед,
а рельс, которому она служила опорой, летит вверх и в сторону. Мы
рассыпаемся в стороны, на бегу я оглядываюсь и вижу, как рельс
сверху медленно опускается на меня. Я делаю еще шаг, спотыкаюсь
о камень и лечу вниз и вперед. Ускорение придает почему-то мягкий
удар по спине. Звонкий грохот над головой – и я ощущаю, что рот
мой и глаза забиты песком. Тишина! Почему так тихо? Почему все
молчат? Я упираюсь руками в балласт и, сместившись в сторону, медленно-медленно выпрямляюсь. Боли я не чувствую. Нигде. Просто
стою, сплевываю вязкий песок изо рта и моргаю глазами.
Потом Коля Мельничук поливает мне из чайника воду на руки,
я промываю глаза и с удивлением оглядываю «поле боя».
– Если бы не каретка, тебе бы хана,– говорит он мне.
– Каретка?
–Ну да. Рельс рухнул концом на нее, и она смягчила удар. Как
ты?
– Ништяк.
Уже на «Обрубном» я снимаю рубашку и поворачиваюсь к Николаю спиной:
– Что там?
– Красная широкая полоса наискосок. Болит?
– Болит.
Колени мои распухли так, что я с трудом сгибаю ноги. Но, помоему, это только сильные ушибы, и наливающиеся синяки на них
свидетельствуют об этом. Ничего, смену отработаю – решаю я. А там
как Бог даст.
* * *
Спустя несколько дней я уже бодро шагаю с рюкзаком за плечами
в лес за валуями. У нас их зовут «бычки». Ведет нас на свое любимое
и потаенное место у вышки дядя Павлик. За мной с корзинкой в руке
пыхтит Сережа Богулев, за ним, то и дело повизгивая от радости,
бежит Боська, а замыкает шествие грустный Тунеядец. Мы мину237

ем большой пруд у электростанции, саму электростанцию, дизеля
которой отдыхают в ожидании своего часа, и углубляемся в лес.
Дядя Павлик оглядывается, лицо его суровеет, и он грозит кулаком
в сторону поселка:
– Ну, приду домой, яйца оторву!
– Кому это? – не понимает Сережа.
– Тунеядцу, кому же еще?
– Смылся?
– Смылся.
Боська внимательно слушает наш разговор и, найдя его не заслуживающим внимания, срывается в лес и исчезает. А мы опять
трогаемся в путь. Уже наступил август – самая благодатная пора,
когда в тайге уже нет ни комаров, ни слепней, а грибов и ягод – море.
Сережа смотрит на небо, затянутое нависшими тяжелыми тучами,
и изрекает:
– Дождь будет.
– Ты, Серега, так больше не шути.
– Не Серега, а Сергей Палыч.
Поселок наш построен, по причине нам неведомой, в болотистой
ровной низине. Эта низина подковой шириной примерно в километр
огибает леспромхоз, а дальше уже начинается хороший ядреный лес,
где есть и березовые рощи, и сухие сосновые боры. Дядя Павлик
ведет нас к сгнившему остову бывшей высоченной пожарной вышки за «Вторым подъемом», присаживается на крупную валежину
и командует:
– Перекур.
– Дождь же будет.
– Заткнись, я сказал. Сейчас перекурим, а то у меня нога что-то
разболелась, и двинем вон в ту низину,– показывает рукой вглубь леса
дядя Павлик. После перекура он ведет нас дальше, а я то и дело оглядываюсь, стараясь запомнить дорогу к его заветному месту. И вдруг
среди опавшей ярко-желтой листвы вижу темно-желтую шляпку
бычка. Подхожу ближе – передо мной целая семейка на небольшой
полянке. Сколько их тут? Штук тридцать!
– Есть бычки! – ору я радостно.
– Вот и срезай их,– доносится из-за деревьев спокойный голос
дядя Павлика.
– Где, где? Покажи,– трещит сучьями Сергей Палыч. Я вижу, как
он, выпучив глаза, проносится куда-то в сторону. Ну и пусть побежит – на пользу. А заодно, может, глядишь, и бычки найдет.
– Володя? Ты где?
238

Я достаю из кармана свой складенчик, ставлю рюкзак с корзиной
на видное место и принимаюсь за работу.
– Вот и мои дождались меня,– опять доносится откуда-то сбоку
довольный голос дяди Павлика. Со стороны, куда унесся Сережа,
опять раздается трест сучьев, и он движется в сторону дядя Павлика
с невероятной скоростью.
– Дядя Павлик!
Из кустов с шумом взлетает косач и летит прочь, лавируя между
деревьями, а за ним стрелой летит Боська.
– Дядя Павлик!
– Чего орешь?
– Где грибы-то?
– Под ногами грибы.
Я аккуратно срезаю упругие грибочки на полянке, складываю их
в кучку и иду за рюкзаком. В стороне из-под листвы опять показываются шляпки бычков, и я кричу:
– Серега! Иди суда!
Трест сучьев возобновляется с новой силой. Он стремительно
приближается ко мне, затем внезапно стихает, и тишину разрывает
восторженный крик:
– Есть!
Часа через три мы уже сидим у ручья, с удовольствием хрустим
свежими домашними огурцами с черным хлебом и запиваем их чистой водичкой из ручья. А сверху начинает накрапывать дождь. Сергей
Палыч поднимает свой уставший, но довольный взор к небу:
– Я же говорил…
– А теперь пусть льет,– смеется довольный дядя Павлик, и наши
глаза невольно, уже в который раз, устремляются к нашим поклажам – пестерек дяди Павлика полон бычков, моя двухведерная корзина в рюкзаке набита бычками с горкой, а рядом стоящая корзина
Сережи Богулева тоже не пуста.
– Поели? – встает дядя Павлик. Он тушит цигарку о каблук сапога и втаптывает ее в землю. Я следую его примеру, а Сережа смотрит
на свою добычу и с надеждой обращается ко мне:
– Поможешь донести?
– Пусть сам тащит. Нечего было жадничать.
– Да помогу, конечно.
Боська, пообедавший вместе с нами, выслушав наш разговор,
опять уносится в лес.
– Хороший пес. Понимает все,– смотрит ему вслед дядя Павлик,
надевая на плечи пестерь.
239

– Я плохого кобеля своему другу не принес бы,– фыркает Сергей
Палыч.
Дождь меж тем все усиливается, и мы выходим из леса, уже промокшие до нитки. У нашего дома на крылечке под навесом стоит
мама. Она ждет нас. Боська, счастливый и повизгивающий, сам
открывает лапой калитку, подходит к своей Босянухе и выжидающе смотрит на маму: ну, вот мы и пришли с работы. Сажайте меня
на цепь и, конечно же, обязательно накормите.
– Тетя Валя, здравствуй,– принимает из моих рук свою корзину
с грибами Сережа и фыркает, сдувая стекающую по носу струйку
воды.
– И зачем вы в лес-то пошли в такую погоду? – начинает причитать мама, сажая промокшего Боську на цепь,– сидели бы дома.
Что уж, грибов больше не будет?
– Будут грибы! – поправляет свою легендарную фетровую шляпу
дядя Павлик,– но не бычки!
– Да! Не бычки! – топает мокрым кирзачом по мокрым мосткам
Сергей Палыч, а Боська, удостоверившись, что цепь на ошейнике
сидит как надо, расставляет широко все четыре лапы и бурно и энергично отряхивается и брызги с его шерсти летят во все стороны,
обдавая маму мелким холодным дождем.
– Сдались вам эти бычки,– убегает мама под спасительный навес
обратно на крылечке.
– Так ее Босой, так,– гогочет дядя Павлик. Я снимаю с плеч рюкзак, ставлю тяжелую ношу на крыльцо и здесь же снимаю мокрые
кирзовые сапоги. Дома мама подтопила печь, и приятное домашнее
тепло окутывает меня. Потом я пью горячий чай и рассказываю маме,
как мы резали бычки, как Боська гонял косача и о многом-многом
другом, увиденном в лесу. Мама, довольная не меньше моего, тут же
приходит к решению сходить в лес на свою любимую полянку за нашим депо и уходит собирать свой «отряд». А я выхожу на крылечко
покурить. Дождь уже закончился, в небе среди облаков уже вот-вот
да заголубеет чистое небо. Боська, уже посапывает в своей Босянухе,
а у его мисочки опять крутятся чирикающие воробьи.
От колонки с флягой воды на тележке не спеша идет Виктор Дубровин. Завидев меня, он останавливается у калитки:
– Ходил?
– Ходил.
– Ну и как?
– Два ведра бычков.
– Где нарезал?
240

– В лесу.
– Молодец. А я сегодня принес ведро груздей.
– Откуда?
– От верблюда. Это вы сами покрасили тепловоз?
– Сами. У Брулетова была зеленая и красная краска. После обеда
время было. Взяли с Виктором и покрасили.
– Ну и правильно. За машиной будешь смотреть, так она и будет
ходить. Ну и кормить соответственно. Ну, бывай.
Виктор также не спеша следует дальше, негромко посвистывая,
затем, уже громко чертыхаясь, перетаскивает тележку с тяжелой
флягой через раскисшую дорогу и опять слышится его веселый
свист.
* * *
Вечером мама, оживленно болтая со своей подружкой Валентиной Петрашевой, замачивает бычки, а когда убегает домой, мама
говорит мне:
– В субботу поеду в Красавино. Павлу и Лидию навещу. Отвезу
им варенья да грибов сушеных. А потом схожу в свою родную деревеньку, мы там повидаемся с нашими.
– Мам, а как звали того святого, что в лесу жил?
– Я уже и не помню. Давно это было.
Мама почти каждый год ездит на свою родину – в деревеньку Черничково близ города Красавино. И каждый раз она привозит оттуда
бутылочку воды со своего родничка. А когда приболеет, всегда пьет
только эту водичку и ни к каким врачам не ходит.
Уже в наш стремительный двадцать первый интернет-век мне
посчастливилось найти кое-какую информацию об этом человеке
и я позволю себе привести ниже несколько длинных выдержек
из Православной интернет-газеты «Вера –Эском». Собрал и составил
этот материал Александр Мартюков.
«Будущий старец Максим Югов родился в 1838 году в семье благочестивых родителей Егора и Евдокии. Они жили до самой смерти
в деревне Волосово близ Пятницкого Погоста Великоустюжского
района. Основатель рода Юговых выехал из Устюга и поселился
на Волосовой пустоши рядом с погостом. Три брата образовали новую деревню, землю они арендовали и к началу XX века полностью
выкупили у государства. Юговы основали три деревни: Волосово,
Чернятино и Синегу. Жители этих деревень в основном были родственниками. Прадедом Максима был Борис, дедом – Иван. Все его
предки были ревностные христиане.
241

…У Евдокии и Егора было семеро
детей: Стефан, Илья, Яков, Максим,
Вера, Параскева и Анна. Когда Максиму было три года, умер отец. А в 13 лет
он остался круглым сиротой.
…В 23 года Максим пошел паломничать по России. Братья его отпустили и благословили. Пешком юноша
дошел до Киева, помолился в знаменитой Лавре святым угодникам Антонию и Феодосию, посетил пещеры
подвижников. Побывал он и в Троице-Сергиевой Лавре, у московских
святынь. Вернувшись домой, Максим
почти перестал наниматься на фабрику и углубился в чтение Священного
Подвижник благочестия Максим (Кирилл) Югов. писания и святых отцов. Теперь он
уже на лето удалялся в лесную «пустыню». В церковном понимании
«пустыня» и «пустынь» – это безлюдное, необитаемое. Поэтому
пустынь может быть в горах, в лесу, в степи и т. д. Для подвижников
это понятие еще и духовно-нравственное. Они удалялись от «мира,
который лежит во зле».
Искушения же в начальный период приходили от уныния. Даже
появилось однажды жгучее желание вернуться в «мир». Милосердный Господь вложил ему мысль, что надо поискать святых людей,
опытных людей подвижников, у них научиться и укрепиться на благом пути. Максим вышел из пустыни, чтобы найти желанных старцев. Прошел он уже много монастырей и скитов, слышал от людей,
что во многих местах есть великие, сильные отцы. Да робость от сознания своей греховности мешала ему встретиться со старцами.
Наконец, на обратном пути проходил он мимо Павло-Обнорского монастыря, где пребывал игуменом Иоасаф, ученик и келейник
преподобного Серафима Саровского. На нерешительность Максима
обратил внимание один монах, расспросил, сам привел к славному
игумену – старцу.
…Игумен Иоасаф сказал, что будет молиться за Максима, и отправил его к своему ученику отцу Феодору. Тот жил недалеко от Семигородней пустыни в деревне, имел в лесу келию. Пробыл Максим
у старца Феодора полгода…
После возвращения домой в 1867 году Максим устроил себе келью
в деревне за двором духовного брата Феодора…
242

С сего времени Господь открыл сердца людей – они начали уважительно относиться к старцу Максиму. К нему на беседу стали
приходить и старые, и молодые, мужчины и женщины. Просили
утешить в житейском, почитать «Божественного». С некоторыми
богоугодными людьми он духовно подружился. Кроме Феодора,
к нему прилепился Ефимий, умелый чтец слова Божия. А также старец Петр, что проживал в пустыне в часовне Прокопия Праведного
в 1,5 верстах от Волосова.
Для многих ищущих спасения старец Максим стал духовным руководителем. Молитвы его исцеляли и врачевали. Особенно его любили как молитвенника за горьких пьяниц. Сколько семей он вернул
к нормальной жизни! Те, кто получали благодатную помощь, потом
уже постоянно прибегали к ней. Охотники, которые, по их словам,
наелись на неделю от крошечного ломтика хлеба, стали каждый год
посещать старца.
В последние лета старец срубил себе новую келью. Одна из посетительниц писала: «Часто я смотрю на богоизбранное новое место,
любуюсь соснами и березами, любуюсь, как старец рубит лес на новое жительство».
Известность преподобного росла. Народ в пустыньку стал приходить чаще. Силы старца в последние годы стали слабеть...
…После годичного затвора он устроил себе келию уже в лесу и стал
полноценным пустынным жителем. Старцу Максиму исполнилось
тогда 29 лет, он прожил в пустыне 40 лет.
…В конце жизни «Он переселился в деревню и затворился в келии. За год до смерти старец сам себе сделал гроб, ложился в него.
Перед самой кончиной просил племянника Николая Ильича принести гроб в келью. Он причастился у своего духовника о. Сергия
Рохлецова, настоятеля Пятницкой церкви. По своему предсказанию
13/20 декабря 1906 года в восемь часов вечера в присутствии близких мирно отошел к Господу. К смерти он был готов, тело просил
не омывать. Тело старца Максима Егоровича Югова похоронили
недалеко от храма на восточной стороне, на пригорке. Там, где он
любил сидеть, отдыхать, где любил беседовать с народом. Сразу же
в день похорон начались исцеления. Множество людей получили
благодатную помощь. Старец Максим завещал приходить к нему
на могилу всем болящим и страждущим. Просил все высказывать
ему на могиле и обещал помощь и заступничество.
С того срока и до сего дня люди по обету и просто приходят
на могилу, на которой сооружена небольшая часовня. Старец по вере
всегда помогает и сейчас…
243

А поток паломников не уменьшается к могиле
старца-чудотворца на погост Пятницкой церкви,
что в 10 километрах от Красавино,
под Великим Устюгом…»
Еще при жизни
не иссякал людской ручеек к КраМонах Никифор (Югов) у кельи старца Максима (Югова).
савинскому старцу –
люди шли с просьбой о помощи и за простым житейским советом,
и он никому не отказывал. И я думаю, что моя мама упоминала именно о старце Максиме Югове, поскольку ее слова о старце, жившем
«в колоде» возле города Красавино, и выше приведенные сведения
Александра Мартюкова удивительно совпадают. Старец Подвижник
благочестия Максим Югов канонизирован Русской Православной
церковью под именем Кирилл (Югов), поскольку имеются свидетельства, что он еще при жизни принял монашеский постриг под этим же
именем.
Но это еще не все. Его племянник, в миру Николай Югов, монах
Никифор (Югов), расстрелянный большевиками в 1918 году под городом Великий Устюг, тоже причислен к лику святых нашей Русской
Православной церковью. А это значит, что в нашем, еще сравнительно молодом роду Юговых, имеются православные святые, и я думаю,
что там на небесах, они молятся и за нас, грешных.
Родители моей мамы – Зосима и Мария Юговы проживали в деревне Черничково, которая находится возле города Красавино. У них
было шестеро детей: Владимир, Николай, Лидия, Агния, Павла и моя
мама – Валентина.
Старший, Владимир, сложил свою голову еще в финскую войну
в 1939 году, и где его могилка – один только Господь Бог ведает: – родителям прислали стандартную бумагу – «Пропал без вести». Второй
сын – Николай, встретил 1942 год на Украине под городом Николаевом.
С фронта он успел прислать только одно бодрое и уверенное письмо.
А потом почтальон принес в дом уже знакомую: «Пропал без вести».
Сейчас уже нет в живых и их сестер.
Царство вам всем небесное, мои родные.
244

* * *
Прохладным сентябрьским утром возле депо столпотворение.
Я подхожу к группе машинистов и кондукторов и из-за их спин
вижу разбитый ТУ-4, сиротливо стоящий в тупичке возле депо.
Вместо кабины месиво и крошево. Задний бардачок, на верхней
полке которого у подобных машин располагается и аккумуляторная батарея, состоящая из четырех стодвадцатиамперных банок,
вместе с этими аккумуляторами сплющен в гармошку и впечатан
в пульт.
– Это чей? – разглядываю я разбитую машину, не веря своим
глазам.
– «Тридцать второй», – оборачивается ко мне Коля Воронин, однофамилец моего двоюродного брата Коли. Краем глаза я вижу, что
Витя Григорьев уже открывает кабину нашего тепловоза, и поэтому
спешу к нему. Мы работаем на вывозке балласта, сегодня я – машинист, Виктор – за кондуктора.
– Витя, здорово.
– Здорово. Видел?
– Да. Это чей?
– «Тридцать второй». В субботу Павел Кузьмич в карьере об эстакаду саданул.
– Митюков?
– Он самый. Заводи давай, да на Печеру надо спешить за платформами.
Когда мы с порожними балластными платформами минуем диспетчерскую, Виктор рассказывает:
– Мы с Михалычем первыми загрузились. Стоим возле стрелки,
ждем «Тридцать второй». Вижу – чадит на подъем. А потом дым пропал. Ну, думаю, на подъем не вышел, сдал назад до эстакады и пробует
со второй попытки. А он забуксовал на самом верху, состав потащило
вниз с дикой скоростью. Они и повыпрыгивали из кабины.
– Дела.
– Да. Уж дальше некуда. Месяц на ремонте простоять, как пить
дать.
– Сегодня вдвоем тогда?
– Да, вон «Тридцать третий» из-за кривой показался. Я слышал,
Беричевский приезжал?
– Да, ходили с ним за брусникой.
– Набрали чего?
– По паре ведер.
– А сейчас он где?
245

– К теще уехал с супругой.
– Настроение есть служить?
– Весь в мечтах.
– Ты не слышал, как Леша Сучков у сезонников принимал заготовительный лес?
– Нет.
– Ну, вот слушай. На усу по «Восьмой» ветке все лето работала бригада бичей, собранных невесть кем и невесть откуда. Жили они там же
в лесу, в будках, то есть работали вахтовым методом. Когда пришло время отчитываться о проделанной работе и получить за нее свои кровные,
к ним был направлен представитель леспромхоза, мастер леса Леша Сучков, которому предстояла тяжелая и нелегкая работа – перевести заготовленные штабеля леса в кубометры. Бичи, явно уведомленные по своим
каналам о склонности Леши к выпивке, на солнечной поляночке накрыли
шикарный стол с дичью и свежевыгнанной самогонкой. После обильного
возлияния Лешу повели к ближайшему штабелю, где он более-менее
добросовестно выполнил свою работу. И его, уставшего и вспотевшего,
пригласили опять к столу. Опять посидели, опять выпили и закусили
и пошли принимать следующий штабель. Ушлые сезонники, профессионально прикинув, что мастер леса уже доведен до нужной кондиции, привели Лешу опять к этому штабелю, но уже другой дорогой. Леша опять
принял этот штабель, опять подустал и опять изъявил горячее желание
подкрепиться. После очередного застолья все повторилось.
Через пару дней эти бичи получили расчет и, распихав пухлые пачки денег по карманам, испарились из леспромхоза. А еще через месяц
бригада лесников, оснащенная сучкорезкой и челюстным погрузчиком,
завезенная на этот ус, нашла там всего один штабель леса. Вместо
семи. Вот такая история.
– И где, ты думаешь, сейчас работает Леша? Мастером на Печерском нижнем складе.
– Так его что, повысили?
– В карьере «Тридцать третий» перепускает нам платформы,
и я вижу в его кабине Толю Пуртова.
– Здорово, браконьер!
– Я честный охотник,– кричит мне в ответ возмущенный Толя.
– Кто у тебя кондуктор?
– Не знаю. Какой-то молодой.
Витя, памятуя о разбитом «Тридцать втором», прежде чем идти
на погрузку балласта, сообщает мне:
– Буду грузить по чуть-чуть. Может оно и неправильно, но как
говорится – береженого Бог бережет.
246

«Тридцать пятый» легко и непринужденно вылетает из карьера,
а затем втискивается со своими гружеными платформами в тупичок,
пропуская «Тридцать третий». Виктор подпирает шпалой первую
платформу, поскольку состав стоит на крутом подъеме и никакие
башмаки не в силах удержать здесь наш маленький поезд.
– Глуши двигатель! – кричит он мне, убедившись, что поезд стоит
на месте непоколебимо и уверенно.
Наконец слышится рев двигателя «Тридцать третьего», и за песчаным холмом появляется темно-серый густой столб дыма.
– Ох, тяжело идет,– смотрит Виктор в сторону карьера и качает
головой,– наверно, набухал ему молодой платформы под завязку.
И я из кабины тоже вижу, что скорость у них уж слишком мала,
несмотря на бешеную работу двигателя и облако песочной пыли,
укутывавшей серым облаком каретки и раму тепловоза. На самой
вершине подъема скорость «Тридцать третьего» становится все тише
и тише и облако песочной пыли под колесами все гуще и гуще.
–Заводи! – орет дурным голосом Виктор и ударом ноги вышибает накладку, фиксирующую перо стрелочного перевода. Я ударом
ладони включаю кнопку «масса» и давлю на тумблер «стартер».
Двигатель «Тридцать пятого» взрывается жутким грохотом, а Витя
Григорьев уже бежит к тепловозу. Я лихорадочно перекидываю реверс, подаю тепловоз на сцепку и краем глаза вижу «танцующий»
на месте «Тридцать третий».
Но мы не успеваем. Когда я опять перекидываю реверс уже
на стрелочном переводе, ведущем в сам карьер к эстакаде, на уклоне в карьер уже никого нет. Виктор на ходу хватается за поручни и,
пробежав пару шагов по насыпи, запрыгивает на подножку. А внизу
у самой эстакады стоит «Тридцать третий», на эстакаде сидят на корточках Федя и Серега, Толя Пуртов стоит в двух метрах от тепловоза
и отряхивает с колен песок.
Чем ближе мы подъезжаем к эстакаде, тем больше наши лица
вытягиваются: кабина тепловоза сплющена в гармошку.
– Целы? – спрыгивает Витя с подножки и идет к Толе.
– Целы. А тепловоз вон, видишь,– кивает Толя в сторону «Тридцать третьего».
– Да и хер с ним,– облегченно машет рукой Виктор,– железа
на наш век хватит.
Я глушу двигатель, осторожно отпускаю тормоза. «Тридцать пятый» тихонько скатывается к своему разбитому собрату и замирает.
Кабина «Тридцать третьего» сплющена, но не до такой степени, как
у «Тридцать второго».
247

– Толя выпрыгнул из тепловоза у самой эстакады,– говорит сидящий на корточках Федя Федоров,– тормозил почти до самого
конца. Я смотрю на Толины груженые платформы, и вижу, что они
нагружены уж никак не под завязку. Затем прохожу вперед своего
тепловоза и рассматриваю рельсы – местами они в пятнах грязи
и влажных разводах. Что это? Я иду вперед, рассматривая рельсы.
Бурые пятна покрывают около двух звеньев дороги, а дальше рельсы уже желто-белые от стертого в порошок песка от песочниц. Толя
стоит рядом со своим разбитым тепловозом, губы у него прыгают,
а в глазах – горе горькое.
– Говорили же весной нашему начальнику, когда строили новую
эстакаду: срой бульдозером эту чертову горку. Так ведь нет, уперся,
как баран в новые ворота: много вы понимаете.
Молодой кондуктор Толи Пуртова негромко рассказывает мне:
– Когда тепловоз встал на подъеме, Толя велел мне выпрыгнуть…
– И правильно.
– Вы сейчас заберете «Тридцать третий»?
– С платформами вместе.
Этот паренек-кондуктор, берет с панели штыковую лопату и начинает ей швырять на рельсы балласт. Кучки его, высотой от двух
до пяти сантиметров одна за другой вырастают на рельсах перед тепловозом. И кучки эти влажнее, поскольку ночью прошел дождь.
– Зачем ты это делаешь?
– Как зачем? Чтобы колеса тепловоза не буксовали на подъеме.
– Ты и Толе так же «помог»?
– Ну да.
– Положь лопату на панель и полезай в кабину.
Я сапогом скидываю эти влажные с камешками кучки балласта и,
открыв крышку песочниц, посыпаю сухим песком влажные и жирные пятна на рельсах.
– Ну что, едем?
– Пробуй,– отвечает мне Витя Григорьев, и «Тридцать пятый» без
особых усилий выходит на подъем вместе с Толиными платформами
и разбитым Толиным тепловозом.
– А кто же тогда Кузмичу-то «помог»? – думаю я.
* * *
Мама уже в середине недели начинает собирать свой «отряд»
в поход за клюквой. Ходит она за ней на небольшое болотце, расположенное справа от УЖД на четвертом километре. Пойдут они
туда, как всегда, в субботу, а я в пятницу, поскольку у меня сегодня
248

выходной день. Собрав рюкзак, выхожу из дома чуть свет. Боська
спит в своем уютном домике как убитый, и я, махнув рукой, скорым
шагом направляюсь к лесу по родной Первомайской улице. Путь мой
лежит через трассу, по знакомой тропинке вдоль ручья, впадающего
в речку Кипрингу, к маленькому болотцу.
Болотце это я нашел совершенно случайно, собирая волнушки
для соления. Клюковка на нем была тогда еще совсем зеленая, и я,
окинув ее глазом, решил, что с ведерко здесь собрать все-таки можно, тем более и никуда ехать не надо по УЖД.
Часа через полтора я уже подхожу к этому болотцу, и сердце мое
радостно трепещет в груди в предвкушении удачи. А когда до него
остается несколько шагов, я вытягиваю шею, и настроение мое резко
меняется: на болоте кто-то был, об этом свидетельствуют многочисленные следы, хорошо видимые в зеленом мху. Я останавливаюсь.
Кто же тут был? И главное, следы-то совсем свежие. Ведь мох имеет
привычку буквально через несколько часов восстанавливать свою
форму, и от следов ничего не остается. Закурив сигарету, я неспешно
обхожу «поле боя», с удивлением констатируя, что ягоды выбраны
необыкновенно тщательно, а следы чьих-то ног ну очень уж глубокие. И вдруг в середине болотца я вижу огромную дурнопахнущую
кучу. И в куче этой краснеют ягоды клюквы. И тут я понимаю: медведь! Это он, скорее всего, вчера под вечер побывал здесь. От этого
открытия ноги мои начинают мелко-мелко дрожать, а глаза лихорадочно рыскать по сторонам в поисках опасности. Сигарета летит
во влажный мох, и я бодрым шагом следую к тропке обратно.
– Ну что, клюквы принес? – вежливо интересуется Шурик Казаков, заглянувший ко мне с очередным захватывающим детективом
в руках.
– Мишка съел.
– Всю?
– Всю.
– Ну, медведю тоже нужно что-то кушать,– философствует Шурик, присаживаясь на диван. – Вот ты сам-то подумай, ты пришёл
домой с работы. Дома тебя ждет мама, а на плите тебя ждет горячий
супчик и горячий чаек. А у медведя-то нет мамы…
– Может, заткнешься?
– Как скажете. А мы вот сегодня с пересменком едем на «Развилку» на болото с ночевкой.
– С ночевкой?
– Ну да. В лесу переночуем у кострика, а с утра пораньше дунем
на болото. И когда народ, приехавший с сулонгским вагончиком,
249

в неимоверном количестве по случаю субботы туда нагрянет, мы уже
будем с ягодами.
– Я с вами.
– Собирайся.
– Чего брать?
– Пестерь, чай, сахар, хлеб, сало, спички, сигареты. Ну как обычно. Меня самого сосед пригласил. Молодой, но большой любитель
тайги.
В семь часов вечера мы по очереди спрыгиваем с подножки
«Двойки» и с добрым напутствием Вити Зайцева: «Попутного ветра
в ж…» трогаемся в путь. Попутчики наши, совсем молодые, еще доармейские пацаны, бодро шагают впереди, а мы с Шуриком, лениво
переругиваясь, поспешаем за ними.
На старой вырубке, уже заросшей молодым березняком, наш
предводитель Володя Лукин по кличке Шайба останавливается:
– Здесь будем ночевать.
– А почему здесь? – осторожно интересуюсь я.
– А потому,– отвечает Шайба,– что закат красный, а это значит,
что дождя ночью не предвидится.
Он принимает позу Ильича, стоящего на броневике у Финского
вокзала, и говорит мне:
– Смотри.
– Что смотри? – не понимаю я, и смотрю в направлении его воздетой руки. – Там я ничего интересного для себя не вижу.
– Смотри, сколько сухих коряг.
– Да уж.
– И они всю ночь будут жарко гореть и греть наши усталые кости.
За дело.
Первым делом мы сооружаем себе лежаки. Срубленные березки,
толщиной с руку, укладываем на сырую землю, длиной метра два
и шириной с метр. Затем идем в лес, ломаем охапки елового лапника и укладываем их на березовые стволы. Все, лежаки готовы. Друг
Володи, Сережа, быстро и умело разводит кострик, втыкаем в землю
срубленные рогатины, а Володя уже возвращается из леса с полным
котелком воды. Пока мы занимаемся добычей топлива на ночь, вода
закипает, и мы, передохнув и попив чайку, опять беремся за работу.
Вскоре возле костра вырастает огромная куча из сухих коряг, валежин
и толстых высохших сучьев.
– Ну, наверно, хватит,– затащив толстую корягу на самый верх
этой кучи, отряхивает руки Шурик Казаков.
250

– Может, и хватит, а может, и нет,– тянет задумчиво в ответ Володя.
– Ты что, Шайба, сдурел?
– Ну, ладно. Как скажете. Тогда по чаю.
Мы опять пьем чаек и укладываемся на свои лежаки.
Но поспать мне в эту ночь так и не удается. Сначала, примерно
до полуночи, сидя у уютного костра, мы балагурим. А потом лоси,
у которых в эту пору начинается гон. в близлежащем лесочке устраивают шумный свадебный турнир. А потом температура воздуха упала
ниже нуля, и я беспрестанно крутился на своем лежаке, поскольку
один мой бок исходил жаром от костра, а второй замерзал. Чуть свет,
мы кипятим чай, а я, бросив в прихваченный с собой термос грузинского чаю, наливаю туда крутого кипятка, и мы двигаемся на болото.
Но болото замерзло. И клюкву выковыривать из замерзшего твердого мха было совершенно невозможно. Шайба по такому случаю
завалился спать, наломав лапника себе на постель, я усаживаюсь
на свой новенький металлический пестерь и попиваю чай из термоса.
Друг Володи Сережа куда-то испаряется, а Шурик Казаков, оседлав
огромную корягу, тянет какую-то нескончаемую заунывную песню,
больше похожую на волчий вой.
Под сентябрьским, все еще греющим солнцем часам к одиннадцати болото начало оттаивать, и мы с Шуриком поднялись со своих
насиженных мест и с хрустом распрямляем свои затекшие колени.
– Шайба!
– Что?
– Просыпайся. Пошли клюкву собирать.
Не успел я набрать и половину своей литровой побирушки, как
за перелеском услышал чьи-то веселее голоса. Это ягодники, выспавшиеся и отдохнувшие, спешили на болото.
– Хорошо им,– грустно вздохнул Шурик Казаков, согревая своим
дыханием озябшие пальцы.
– Да все хорошо,– отвечаю я ему.
Пока у нас все хорошо. Лапти, правда, мы с дядей Павликом
так и не сплели, а мой верный «Зенит Е» все еще без дела пылится
на полке.
И еще не несут на наше кладбище непрерывной чередой наших поселковых пенсионеров, ограбленных и брошенных на произвол судьбы.
Еще не летит из полуголодного Союза за синие горы, за моря-океаны
Раиса Максимовна в сопровождении Михаила Сергеевича и эскадрильи
251

транспортных самолетов, чрева которых забиты милыми сердцу
кремлевскими удобствами.
Еще не отпускают после звонков «сверху» обалдевшие муровцы
взятых с поличным воров и бандитов – будущих «владельцев заводов,
газет, пароходов».
И еще молятся в немногочисленных русских православных храмах священнослужители и высохшие и вымоленные добела старушки.
Но отмолить нас, грешников, они уже не в силах.
С уважением к читателю, Владимир Югов

Содержание

Глава I.

Чернореченский леспромхоз . . . . . . . . . . . . . . . . 6
Дорога. Здравствуй, Пелес. Больничка. В общежитии.
Нижний склад. Расчет. Еду в Киров.

Глава II.

Кировская лесотехническая школа . . . . . . . . . . 31
Учеба и отдых. Валерий Ободзинский. Лойга. В баньке.
Дядя Павлик. Танцы. Миша Салопанов. И снова в Кирове.

Глава III. Производственная практика . . . . . . . . . . . . . . . 44
Немного истории. Депо. ТУ-7 № 2: экипаж машины боевой.
Обкатка. «Тридцать восьмой». Первые грибочки. Сулонгский
карьер. На вывозке балласта. Сережа Богулев. За малиной.
Боря Суетин. Друзья детства: Коля Балин, Коля Щербина,
Витя Григорьев. О политике. Авария. Рубим стайку. Медвежья
берлога. Сасов Валентин. Будни нашего поселка. Ремонт.

Глава IV.

Лойгинский леспромхоз: зима . . . . . . . . . . . . . . 89
В поезде. Немного истории. На ТУ-6. Миша Замашкин, Лева.
«Зенит-Е». «Тридцать шестой». Боська. На «Тридцать пятый».
Заготовка дров. День получки. В уширении. Предпраздничные
хлопоты. Перевалка. Валера Смирнов. Гости приехали.
Новый год. Разделочная площадка. Ой, мороз, мороз…
Работа на зимнем усу. Саша Казаков: перипетии жизни.
Нагон. На вахте. Меняем каретки. Поездка в военкомат.

Глава V.

Лойгинский леспромхоз: и снова лето . . . . . . . 194
Парничок. Огороды. Лапти. Станционный тепловоз.
Люся Кондратьева. Тайга. На вывозе леса. Сережа Николаев.
След в след. Немного истории. Разбитые тепловозы.
За клюквой с ночевкой.

253

Владимир Югов
ДУША ХРАНИТ
Литературно-художественное издание

Издательство «Линор», Москва, тел. (495) 310-2629.
Подписано в печать 20.11.2011. Формат 60х90/16. Усл. печ. л. 15,75.
Отпечатано в типографии издательства «Нефть и газ».