Архив А.П Платонова. Книга 2. Описание рукописи романа "Чевенгур". Динамическая транскрипция. Научное издание - Антонова Е.В., Корниенко Н.В.

Автор: Антонова Е.В. Корниенко Н.В.

Теги: русская литература история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран литературоведение

ISBN: 978-5-9208-0590-4

Год: 2019

Похожие

Платонов А.П. Сочинения. Т.3. Чевенгур. Роман

Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы. Книга 3

Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы. Библиография

Платонов Андрей. Собрание. Том 3. Чевенгур (роман). Котлован (повесть)

Текст

Книга 2

АРХИВ А.П.ПЛАТОНОВА

Институт мировой литературы им. А.М. Горького
Институт русской литературы (Пушкинский Дом)
Российской академии наук

АРХИВ А.П. ПЛАТОНОВА
КНИГА 2
ОПИСАНИЕ РУКОПИСИ РОМАНА «ЧЕВЕНГУР»
ДИНАМИЧЕСКАЯ ТРАНСКРИПЦИЯ

Москва
ИМЛИ РАН
2019

УДК 821.161.1.0
ББК 83.3(2Рос=Рус)1
А87

Книга издана при финансовой поддержке
Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ),
проект № 18-112-00226д, не подлежит продаже

Ответственный редактор — член-корреспондент РАН Н.В. Корниенко
Редколлегия:
Антонова Е.В. (ответственный секретарь),
Горяева Т.М., Дужина Н.И., Московская Д.С., Роженцева Е.А., Суровова Л.Ю.,
Чагин А.И., Умрюхина Н.В., Царькова Т.С.
Рецензенты:
Г.Н. Воронцова, Е.Г. Падерина
Издание подготовили:
Е.В. Антонова, Н.В. Корниенко, Е.А. Папкова

А87 Архив А.П. Платонова. Книга 2. Описание рукописи романа «Чевенгур». Динамическая транскрипция. Научное издание.— М.: ИМЛИ РАН,
2019.— 672 с. + илл. — DOI: 10.22455/978-5-9208-0590-4
Издание представляет первое научное описание рукописи главного романа А.П. Платонова — романа «Чевенгур» (1927–1929). На материале двух фондов писателя в РО ИРЛИ
и ОР ИМЛИ восстановлен сам автограф, оказавшийся в разных городах, реконструирована
история сводной рукописи романа. Методом динамической транскрипция представлены разные этапы работы писателя над автографом и сводной рукописью, включающей рукописные
и машинописные страницы.
Книга проиллюстрирована страницами автографа, хранящегося в рукописных отделах
двух академических институтов.

ISBN 978-5-9208-0590-4

© ИМЛИ им. А.М. Горького РАН, 2019
© Мартыненко А.М., наследник. Текст
романа «Чевенгур», 2019
© Коллектив исследователей, подготовка
текста, вступит. статьи, примечания, 2019

ПРИНЦИПЫ ИЗДАНИЯ
«Мое “я” только в рукописи, да и “я” всякого писателя»1 — эта формулировка принадлежит В. Розанову, и вряд ли кто из текстологов будет оспаривать
заключенный в ней потенциал смыслов — общекультурных и методологических. Рукописный свод главного романа А. Платонова «Чевенгур» (1927–1929)
представляет сложнейшее многоэтажное строение и открывает произведение «в
его материальной достоверности», обладая «той истинностью, с которой не
может соперничать ни одна самая смелая теоретическая гипотеза»2.
Автограф романа находится на хранении в крупнейших архивохранилищах
страны — в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) РАН (передан
вдовой писателя Марией Александровной Платоновой в 1970-е гг.) и в Институте мировой литературы им. А.М. Горького РАН, куда в 2006 г. поступил архив
дочери писателя Марии Андреевны Платоновой.
Описание и анализ дошедших до нас архивных источников романа выявили несколько этапов работы писателя над текстом, а также обозначили ряд вопросов к истории нахождения автографа «Чевенгура» в разных архивохранилищах3.
Цель настоящего издания — реконструкция и описание автографа романа
«Чевенгур». В генетическое досье романа входят два автографа, представляющих, как и любой автограф, первоначальный этап работы писателя над текстом:
«Преходящие годы» и «Строители страны» (→ «Чевенгур»). Каждый из автографов имеет свою отдельную историю создания и свою самостоятельную авторскую пагинацию: с. 1–79 («Преходящие годы»), с. 1–656 («Строители страны» → «Чевенгур»). Хранящаяся в Пушкинском Доме сводная рукопись романа
(далее также — СР) включает оба автографа, каждый из которых — еще раз
подчеркнем,— сохраняет собственную нумерацию страниц. Таким образом, СР
включает: полный автограф первой части, отдельные листы автографа второй
части, а также сделанные с него машинописные страницы с авторской правкой4.
Машинописные страницы в составе СР имеют свою историю и свои отдельные истории отношения с автографом, с которого они делались (см. раздел
«Приложения» в наст. изд.). По ходу работы Платонов отмечал в автографе
1

Розанов В. Сочинения / сост., подготовка текста и коммент. А.Л. Налепина и Т.В. Померанцевой. М.: Советская Россия, 1990. С. 28.
2
Луи Э. Текста не существует // Генетическая критика во Франции. Антология. М.: ОГИ,
1999. С. 120.
3
Подробно см.: Корниенко Н. «Путь в Чевенгур»: от истории текста — к творческой истории романа. Наст. изд., с. 642–670.
4
РО ИРЛИ. Ф. 780. Ед. хр. 34. Сводная рукопись романа впервые описана в статьях и публикациях В. Вьюгина (см.: Повесть А. Платонова «Строители страны». К реконструкции произведения // Из творческого наследия русских писателей ХХ века. М. Шолохов. А. Платонов.
Л. Леонов. СПб.: Наука, 1995. С. 309–390); Как писал Платонов (На материале рукописи «Чевенгура») // «Cтрана философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. Вып. 6. М.: ИМЛИ
РАН, 2005. С. 577–600). См. также Н. Корниенко (Между Москвой и Ленинградом: о датировке и авантексте романа «Чевенгур» // Там же. 639–649).

фрагменты для перепечатки, делая пометы для машинистки («отсюда» — «до
сих»). Заказывалось не менее двух-трех машинописей, с которыми писатель
работал сначала на этапе превращения фрагмента в рассказ, а затем — на этапе
его включения в состав сводной рукописи. После перепечатки на одной из машинописей он вписывал название и отдавал в печать как рассказ или фрагмент
из будущей повести. Выявлено 11 машинописных фрагментов-рассказов, сделанных с автографа на этом этапе. Шесть из них сохранили вписанное на первой странице название («Путешествие в 1921-м году», «Любовь Дванова»,
«Путь в Чевенгур», «Сочельник коммунизма (Из повести “Чевенгур”)», «Прочие в Чевенгуре», «Двое людей»). Пять машинописных фрагментов дошли до
нас без названия (оно или отрезано с частью первой страницы машинописи, или
машинопись с названием рассказа остается в настоящее время нам неизвестной).
В сводной рукописи использованы как машинописи, сохранившие название
рассказа и другие пометы, связанные с историей их публикации, так и машинописи без названия. Неоднородность данного источника заключается не только
во внешних его характеристиках. Машинописные страницы в составе сводной
рукописи включают и отражают разные временны́е этапы правки и разные стадии работы Платонова над текстом.
Наше издание ставит своей главной целью представить первый этап истории текста романа, отложившийся в двух автографах, и по возможности описать верхний слой правки в автографе (поздняя правка), который относится к
правке страниц автографа в составе сводной рукописи.
Расположение в книге текстов двух автографов не отражает временну́ю последовательность их создания, так как творческая история романа началась с
повести «Строители страны», а текст первой части («Преходящие годы»), опубликованной при жизни Платонова как повесть «Происхождение мастера», пишется как некая новая экспозиция уже на этапе перестройки замысла повести
«Строители страны» в роман «Чевенгур». Однако, при всех необходимых оговорках и уточнениях, динамическая транскрипция двух первоисточников позволяет приоткрыть творческую лабораторию работы над романом, представить
его текст «во временнóй разверстке»5 (термин С. Фомичева) и наглядно продемонстрировать отразившуюся в автографах трансформацию авторского замысла. Динамическая транскрипция автографа со всеми изменениями текста открывает особое — романное пространство художественной мысли Платонова,
где автор выстраивает сюжетные коллизии, определяет и уточняет позиции
своих героев в развитии действия. Мы видим, как изменяются взаимоотношения между персонажами, расставляются вехи замысла и сюжета, формулируются задания и вопросы для себя и «впрок»,— этот фантастический процесс
платоновского письма и рождения образа и в целом текста романа ярчайше демонстрирует автограф.
Автограф первой части («Преходящие годы») полностью входит в состав
сводной рукописи романа и печатается по данному источнику.
Автограф второй части («Строители страны» + «Чевенгур») лишь частично
входит в состав сводной рукописи романа (РО ИРЛИ), другие его страницы
5

Фомичев С. Новое академическое Полное собрание сочинений Пушкина в системе источниковедческих изданий // Проблемы текстологии и эдиционной практики: опыт французских
и российских исследователей / под общ. ред. М. Делона, Е.Е. Дмитриевой. М.: ОГИ, 2003.
С. 133.

находятся в ОР ИМЛИ. Одна из задач нашего издания — соединение первоначально неделимого текста автографа, волей истории оказавшегося в разных
архивах и городах.
Предлагаемая транскрипция автографа романа основывается на разработанных в отечественной текстологии принципах подачи текста (использованы
наработки И. Долгова, готовившего динамическую транскрипцию повести
«Котлован»6) и нацелена на то, чтобы воссоздать процесс рождения платоновского текста: от наброска на полях идеи того или иного эпизода, героя, общей
структуры романа до авторской работы над вариантами отдельного предложения, абзаца, поиска уточняющей детали и пунктуационного знака.
Архивный номер листа указан слева в угловых (< >) скобках для страниц
ИМЛИ, в фигурных ({ }) — для страниц ИРЛИ. Номер страницы автографа (в
авторской пагинации) указывается справа. Для страниц, находящихся в составе
сводной рукописи (ИРЛИ), также указывается страница сводной рукописи романа: она проставлена Платоновым вместо зачеркнутой им первоначальной
страницы автографа. По предложенной схеме описания автографа (см. с. 63–70
наст. издания) можно определить, в каком из архивов находится тот или иной
его фрагмент.
Автограф выполнен карандашом. Смена орудия письма (карандаша на чернила) отмечается в примечаниях.
Воспроизводятся авторские подчеркивания в тексте. Описание других реалий автографа дается в постраничных примечаниях.
При публикации автографа сохраняется полностью, без каких-либо примечаний и пометы <sic!>, авторская пунктуация (мы отказались от принятого в издании «Котлована» восстановления в угловых скобках некоторых обязательных
знаков препинания). Также полностью сохранена орфография автографа. Однозначное исключение составляет только использование апострофа, который везде
заменен на твердый знак, и слитное написание союза «чтобы» (в автографе порой
невозможно различить слитное и раздельное написание).
Пометой <sic!> отмечены явные описки, устойчивые авторские написания
(например, «с обоих сторон»), а также различные написания, не соответствующие современной орфографической норме, такие как: «наростание», «заростала», «месево», «низачто», «некчему», «никчему», «заведывать», «посоветывал»,
«мешечники», «багажем», «девченка», «старичек», «рогачем», «безприютный»,
«башенька», «дышет», «борятся», «кровеобращение», «прикащик» и др.
Исключение сделано для наиболее часто повторяющихся слов и написаний,
которые именно в силу их повторяемости, а в некоторых случаях и принадлежности к орфографической норме времени, не отмечаются пометой <sic!>: «итти», «притти», «эксплоатация», «близь», «Сашь», «Прошь», «чорт» (встречается и современная норма «черт»), «проэкт», «электрофикация».
К этому же типу исключений относятся характерные для платоновского
письма случаи субстантивации наречий («в даль», «в глубь», «на яву», «на веки»,
«на смерть», «с маху», «в тайне»). Не отмечается пометой <sic!> отсутствиe дефиса в предлогах, местоимениях и наречиях («из под», «из за», «куда нибудь»,
«как нибудь», «все таки», «куда то», «где то», «почему то», «что то», «где нибудь»,
«пришли ка», «по семейному», «по твоему», «по пастушечьи», «по иному», «по
6

Динамическая транскрипция рукописи «Котлована» (подготовка текста И.И. Долгова) //
Платонов А. Котлован. Текст, материалы творческой истории. СПб.: Наука, 2000. С. 165–168.

моему», «по крестьянски», «по свежему», «по хозяйски», «по хамски» и др.), а
также не принятые в современной орфографии дефисные написания практически всех частей речи («на-смерть», «до-смерти», «все-равно», «во-время», «тоесть», «так-как», «как-будто», «почти-что», «так-сказать», «пока-что», «сталобыть», «под-ряд», «на-земь», «агит-пункт», «пал-брица», «утиль-матерьялы»,
«контр-пар», «контр-революция», «контра-пункт») и их написания с частицами
«ли», «то», «же»/«ж», «бы»/«б» («что-ль», «мало-ли», «здесь-ли», «знаете-ли»,
«сейчас-же», «туда-же», «как-же», «разве-же», «как-бы», «если-б», «лишь-бы»,
«пора-бы», «будто-бы», «знаете-ли», «мог-бы», «звезды-же»).
Автограф романа ярко демонстрирует перестройку Платонова со старой на
новую орфографию; рядом, иногда даже на одной странице, можно встретить
«такая-же» и «такое же», «что ль» и «мало-ли», «как-будто» и «как будто»,
«чорт» и «черт», «как-же» и «как же», «что-нибудь» и «что нибудь», «шопот» и
«шепотом».
Не отмечаются пометой <sic!> «неграмотные» написания, относящиеся к
речи героев: «хочем», «теперча», «нипочем», «движусь», «хронт», «одинако»/«одинакое» (вместо «одинаково»), «норьма», «хуть».
Таким образом, обходя жгуче актуальные при подготовке собраний сочинений вопросы унификации орфографии и пунктуации платоновских текстов,
наше издание имеет возможность представить богатейший материал для детального изучения «неправильностей» языка писателя, орфографических и
пунктуационных особенностей его текста.
Неразборчивые места автографа обозначаются условным сокращением
<нрзб>, если речь идет о нескольких буквах не прочитанного до конца слова
или начальных буквах недописанного слова. Если непрочитываемый участок
составляет одно или несколько слов, то указывается их количество: <1 нрзб>,
<2–3 нрзб>. Сомнительные случаи нашего прочтения отмечаются вопросом в
скобках <?>; утраченные фрагменты — записью <утрач.>; восстановленные по
смыслу утраченные части слова заключены в угловые (< >) скобки.
В издании приняты следующие шрифтовые обозначения.
1. Текст автографа, не подвергшийся правке, набирается прямым простым
шрифтом.
2. Зачеркнутый текст набирается светлым курсивом той же гарнитуры и заключается в прямые скобки.
Исключение из этого правила составляют страницы автографа, вычеркнутые на этапе составления СР. В этой ситуации сокращение страниц имело чисто технический характер и означало, что с этого фрагмента уже сделана машинопись, которая и войдет в состав сводной рукописи.
3. Вставленный текст первого слоя рукописной правки набирается полужирным прямым той же гарнитуры и дается — вне зависимости от его расположения — после зачеркнутого. Это могут быть слова, надписанные сверху,
слева и справа по отношению к зачеркнутому, над и под строкой, дописанные
на полях, вписанные в промежутки между словами. Так же оформляется правка
знаков препинания.
4. Вставленный текст второго слоя рукописной правки набирается полужирным прямым другой гарнитуры (Arial).
5. Завершающий этап работы с автографом в составе СР (третий слой правки) передается полужирным прямым гарнитуры Arial со звездочкой (Arial*).
В этой позиции сокращаемый текст дается в фигурных скобках петитом.

6. Правка внутри вставок первого и второго слоев правки передается курсивными скобками, а новые варианты даются бóльшим кеглем. Так же выделяются исправленные слова и знаки препинания.
7. Особенности второго и третьего слоев правки по-разному представлены
в разных частях автографа и объясняются во вступительных статьях и постраничных примечаниях.
8. Вычеркнутая вставка первого слоя рукописной правки набирается полужирным курсивом основной гарнитуры и заключается в прямые скобки.
9. Вычеркнутая вставка второго слоя рукописной правки набирается полужирным курсивом гарнитуры Arial и заключается в прямые скобки.
10. Характер исполнения вставки (вписана на полях, выполнена на отдельном листе и наклеена поверх вычеркнутого текста и т.п.) оговаривается в постраничных примечаниях.
11. Текст, восполняющий утраченные страницы автографа, приводится по
другим источникам (см., например, с. 72–73), набирается петитом и заключается в рамку; также в рамку заключены восстановленные страницы ранней редакции, переформатированные в ходе работы над сводной рукописью.
12. Знак Z обозначает начало абзаца. Этим знаком Платонов отмечал в
автографе помету для машинистки, чтобы она при перепечатке внесла в текст
абзацный отступ. В тех случаях, когда автор сознательно снимает деление на
абзацы, используется знак <Z>.
13. Знаком W передаются условные обозначения, которыми Платонов начал отмечать новые главы, после того как после 5-й главы отказался от их порядковой нумерации.
14. В примечаниях приняты следующие сокращения:
А.П. — А.П. Платонов,
Мария Ал. — М.А. Платонова,
авт. — автограф,
вопр. — вопросительный знак,
воскл. — восклицательный знак,
мшп — машинопись,
СР — сводная рукопись.
Постраничные примечания оформляются традиционно петитом. Авторский
текст набирается, как и основной текст, прямым простым шрифтом, исследовательские пояснения — курсивом.
Примечания включают необходимое описание страницы и указание на
смену орудия письма.
При подготовке текстов автографов, составляющих генетическое досье рукописи романа, важно было в рукописных страницах, вошедших в составную
рукопись романа, не спутать с процессуальной правкой позднюю авторскую
правку, которая принадлежит уже другому этапу работы над романом. Зачастую они трудно различимы, так как обе выполнялись карандашом. В решении
этих вопросов подготовители обращались к машинописям фрагментов-рассказов, ранее сделанных с автографа, т.е. до работы над сводной рукописью
романа. Другие спорные случаи правки описываются в постраничных примечаниях.
В Приложениях представлены (также методом динамической транскрипции) машинописи фрагментов-рассказов автографа, включенные в состав сводной рукописи.

Подготовленный нами текст — это прежде всего свод первоисточников будущего романа, с которыми Платонов начнет работать весной 1929 г., после
того как во втором автографе появится венчающая все его рукописи запись:
«Конец». Отсюда начинается следующий этап работы над романом, но это тема
уже другого самостоятельного исследования, основу которого, мы надеемся,
закладывает наше издание.
________
Издание готовилось в несколько этапов. Автографы, хранящиеся в РО
ИРЛИ, первоначально были подготовлены и опубликованы В. Вьюгиным7. Нами
с благодарностью был учтен этот бесценный опыт первого прочтения и объяснения специфики автографа и сводной рукописи романа. В рамках подготовки
данного издания сверку текста соответствующих фрагментов РО ИРЛИ с оригиналом заново провели Е. Папкова, Н. Корниенко и Е. Антонова. Автографы,
хранящиеся в обоих архивах (ОР ИМЛИ и ОР ИРЛИ), подготовили Н. Корниенко (с. 1–312) и Е. Антонова (с. 313–656). Страницы даются по авторской пагинации автографа.
Наталья Корниенко

См.: Повесть А. Платонова «Строители страны». К реконструкции произведения. Публикация, вступит. статья и комментарии В.Ю. Вьюгина // Из творческого наследия русских
писателей ХХ века. М. Шолохов. А. Платонов. Л. Леонов. СПб.: Наука, 1995. С. 309–310;
Новохоперск (реконструкция фрагмента). Подготовка текста и вступит. статья Валерия Вьюгина // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. Вып. 6. М.: ИМЛИ
РАН, 2005. С. 603–623.

ДИНАМИЧЕСКАЯ ТРАНСКРИПЦИЯ
РУКОПИСИ РОМАНА
«ЧЕВЕНГУР»

ПРЕХОДЯЩИЕ ГОДЫ
Вступ. статья, подготовка текста и примечания Е. Папковой

Автограф «Преходящие годы» выполнен простым карандашом разной степени заточенности на 40 листах нелинованной бумаги, запись с обеих сторон, и составляет 79 страниц по
авторской пагинации. При работе Платонов использовал ту же, бывшую у него под рукой,
бумагу, на которой продолжал писать и основную часть романа. Автограф включает листы
бумаги–4 (Л. 1–8; 2 двойных + 1. См. условные обозначения типов бумаги на с. 62–63), бумаги–2 (Л. 9–21; 4 двойных + 5), бумаги–4а (Л. 22–40; 2 + 2 двойных + 2 + 1 двойной + 2 +
3 двойных + 1).
В автограф внесена правка: на с. 1–15 — простым карандашом (процессуальная правка)
и черными чернилами, далее — только простым карандашом. Правка чернилами внесена
позднее; происхождение ее проясняют два экземпляра первой снятой с автографа машинописи (мшп-1): один экземпляр остался у автора (ИМЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 1–64,
последний лист отсутствует), другой отложился в архиве журнала «Красная новь» после
публикации в 1928 г. рассказов «Происхождение мастера» и «Потомок рыбака» (РГАЛИ.
Ф. 602. Оп. 1. Ед. хр. 1405. Л. 49–63, 2–48). Отличительным признаком этой машинописи
является то, что она, по-видимому, печаталась одновременно несколькими машинистками:
изначально машинопись состояла из шести блоков, имеющих собственную внутреннюю
нумерацию страниц: 1–15, 1–10, 1–11 1–9, 1–7 и 1–10. Править текст, внося смысловые и
стилистические изменения, а также исправляя опечатки, Платонов начал в машинописи,
предназначенной для «Красной нови», откуда правка была перенесена в автограф, причем —
лишь в пределах рассказа «Происхождение мастера» (с. 1–15), и не в полном объеме. Данная
правка в нашей публикации набрана полужирным прямым шрифтом гарнитуры Arial.
В другой экземпляр правка также переносилась чернилами вплоть до страницы 19
сплошной нумерации, но далее вносилась карандашом и, как видно по почерку, в спешке.
В итоге некоторые исправления в двух экземплярах не совпадают. Впоследствии правка
машинописи из архива «Красной нови» вошла в более поздние машинописи повести «Происхождение мастера».
Помимо исправлений чернилами, в автографе имеются отдельные пометы, сделанные
красным и лиловым карандашами. Кому принадлежат данные пометы, в настоящее время
установить невозможно.
Заглавие «Преходящие годы» являлось, можно сказать, рабочим названием этого текста
и было вычеркнуто Платоновым при передаче рукописи для выполнения машинописи. Ниже
этого вычеркивания позже Платонов относительно мелкими буквами вписал черными чернилами: «Чевенгур / Повесть». Однако это вставка более позднего времени. При передаче СР для выполнения первой полной машинописи «Чевенгура» в ее составе находился другой источник этой части романа, ведущий свое происхождение от машинописи из архива
«Красной нови»,— машинопись с заглавием «Чевенгур» (ИМЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 24.
Л. 1–60).

{Л. 1}
[Преходящие годы]
Чевенгур*
Повесть*

[Есть окраины]
Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов. Туда люди приходят жить прямо из природы. Появляется человек — с тем зорким и [грустным]
[грустно] [грустно] до грусти изможденным лицом, [для которого весь мир
есть] который все может починить и оборудовать, но сам [жи] прожил жизнь
[без малого <?>] необорудованно. Любое изделие, от сковородки до будильника, не миновало на своем веку рук этого человека. Не отказывался он также [от
такой работы, как] подкидывать подметки, лить [волч] волчью дробь и штамповать поддельные медали для продажи на [ярм] сельских старинных ярмарках.
[Однако он себе никогда не делал] Себе-же он никогда ничего не сделал — ни
[жилища] семьи, ни жилища. Летом жил он просто в природе, помещая инструмент в мешке, а мешком [пользуясь] пользовался, как подушкой — более
для сохранности инструмента, чем для мягкости. [На <?>] От раннего солнца
он спасался тем, что клал себе с вечера на глаза лопух. Зимой-же он жил на остатки летнего заработка, уплачивая церковному сторожу за квартиру тем, что
звонил ночью часы. Его ничто особо не интересовало — ни [лю] люди, ни природа,— кроме всяких изделий. Поэтому к людям и полям он относился с равнодушной нежностью, не посягая на их интересы. В зимние вечера он иногда
делал ненужные вещи: башни из проволок, корабли из кусков кровельного железа, клеил бумажные дирижабли и прочее — исключительно для собственного
удовольствия.
{Л. 1 об.}
2
Часто он даже задерживал чей-нибудь случайный заказ,— например, давали ему по <sic!> кадку новые обручи подогнать [, а он сразу <?> не делал,
занимаясь <нрзб> устройством такого приспособления, чтобы лежа на койке
дергать ногой, и [от] вызванивать ночью часы на колокольне; а чтобы во время просыпаться — через каждый час — из будильника должна на лицо капать
[во] соленая [щи] [<нрзб>] щиплющая вода.
Церковный сторож не верил, что [это] так будет удобно. Самое удобное — это звонить время, когда сам проснешься, потому что], а он занимался
устройством деревянных часов, думая, что они должны ходить [ca] без завода — от вращения земли.
[—] Церковному сторожу не нравились такие [заня] бесплатные занятия.
[— Побир] — На старости лет [тебе побираться] ты побираться будешь,
Захар Палыч! Кадка, вон, который день [с] стоит, а ты [все] о землю [все кр
<нрзб>] деревяшкой касаешься — неведомо для чего!
Захар Павлович молчал: человеческ[ие]ое слов[а]о для него что лесной
шум для жителя леса — его не слышишь. Сторож курил2 и спокойно глядел
дальше [—] — [в бо] [хотя] — в бога [хотя] он от частых богослужений не
1
2

На левом поле запись для машинистки: 2 экз. на / одной стор<оне> / лист<а>.
Слово подчеркнуто лиловым карандашом.

верил, но [наверно] знал наверное, что ничего у Захара Павловича не выйдет:
люди давно на свете живут и уже3 все выдумали.
[Деревня] [Через] Через четыре года в пятый [в] сел[e]о наполовину уходило в шахты [, а наполовину] и города, а наполовину в леса — бывал неурожай.
[На лесных полянах] Издавна известно, что на лесных полянах даже в сухие годы
хорошо вызревают травы, овощ и хлеб. Оставшаяся на месте половина деревни
бросалась на эти поляны, чтобы уберечь свою [голодную норму] зелень от моментального расхищения потоками [голодных бродяг.] жадных странников.
{Л. 2}
3
Но [в следующий год] на этот раз засуха повторилась и в следующем году. [За] Деревня заперла свои хаты и [<нрзб>] вышла двумя отрядами на большак — один отряд пошел побираться к Киеву, другой на [Кавказ] [Харьков]
Луганск на заработки; некоторые же повернули в лес и в [ба] заросшие балки [и
окончательно <?> одич], стали есть сырую траву, глину и кору и одичали. Ушли почти одни взрослые — дети сами заранее умерли либо [полуне] [нечаянно
потравились вредными травами u [грибами] [ягодами] ягодами] разбежались
нищенствовать. Грудных же постепенно затомили сами матери-кормилицы, не давая досыта сосать. Была одна старуха — Игнатьевна, которая [в] лечила от голода малолетних: она им давала грибной настойки пополам со сладкой травой, и дети мирно затихали [<2 нрзб> смыкая <?>] с сухой пеной на
губах. [Родители горюнилис] Мать целовала ребенка в [с] состарившийся морщинистый лобик и шептала:
— Отмучился, род[ненький]имый. Слава тебе, господи!
[Захар Павлович]
Игнатьевна стояла тут-же:
— Преставился, тихий: лучше живого лежит [. В раю], сейчас в раю ветры
серебряные слушает...
[— Возьми мою кофту, Игнатьевна, ничего боль]
Мать [горевала и] любовалась своим ребенком, веря в облегчение его грустной доли [; вытирая почти сухие глаза [свои] концом кофты].
— Возьми себе мою [кофту] старую юбку, Игнатьевна,— нечего больше
дать. Спасибо тебе.
Игнатьевна [смотрела кофту] простирала4 юбку на свет и говорила:
— Да [она] ты поплачь, Митревна, немножко: так тебе полагается. А юбка
твоя [драная] ношёная-[пр] переношёная, прибавь хоть платочек, ай [ут] утюжок подари...
Захар Павлович остался в деревне один — ему понравилось безлюдье.
[Кроме того] Но жил он больше в лесу, в землянке с одним бобылем, питаясь
наваром трав, [которые] [питательность] пользу которых заранее изучил
бобыль.
{Л. 2 об.}
4
Все время Захар Павлович работал, чтобы забывать голод, и приучился из
дерева делать все то же, что раньше делал из металла. Бобыль-же всю жизнь
ничего не делал — теперь тем более; до пятидесяти лет он только смотрел кругом [и ожидал] — как и что — и ожидал: что выйдет, в конце концов, из обще3
4

Отсюда — другой, более мягкий карандаш.
Слово подчеркнуто красным карандашом.

го беспокойства, чтобы сразу начать действовать после успокоения и выяснения мира; он совсем не был одержим жизнью — и рука его так и не поднялась ни на женский брак [, ни на] и ни на какое общеполезное деяние. Родившись, он удивился, и так прожил до старости с голубыми [мо] глазами на
моложавом лице. Когда Захар Павлович делал [из] дубовую сковородку, бобыль поражался, что на ней все-равно ничего нельзя [ис] изжарить. Но Захар
Павлович наливал в деревянную [скор] сковородку воды и достигал на медленном огне того, что вода кипела, а сковородка не горела. Бобыль замирал от
удивления:
— Могучее дело. Куда ж тут, брат[ец]цы, до всего дознаться…
И у бобыля опускались руки от [могущественных] [сок] сокрушающих
всеобщих тайн. Ни разу никто не объяснил бобылю простоты событий — или
он сам был [настолько] вконец бестолковый. Действительно, когда Захар Павлович попробовал ему рассказать, отчего ветер дует, а не стоит на месте, но
бобыль еще более удивился и [не] ничего не понял [:], хотя почувствовал
происхождение ветра точно.

[— Не] — Да неужто? Скажи пожалуйста! Стало-быть [солнц] от солнечного припеку [, и]? [м]Милое дело!..
Захар Павлович объяснил, что припек — дело не милое, а просто жара.
— Жара?! — удивился бобыль.— Скажи пожалуйста, ведьма какая!
[У бо] У бобыля только передвигалось удивление с одной вещи на другую,
но в сознание ничего не превращалось. Вместо ума он жил чувством доверчивого уважения.
За лето Захар Павлович переделал из дерева все изделия, какие знал.
{Л. 3}
5
Землянка и ее усадебное5 прилежащее место было уставлено предметами
технического искусства Захара Павловича — полный комплект сельскохозяйственного инвентаря, машин, [орудий] инструментов [и житейских], предприятий и житейских приспособлений — все целиком из дерева. Странно, что ни
одной вещи, повторявшей природу не было [, повторявшей природу]: например, лошади, [дерева] [ландшафта] колоса или еще чего.
В Августе <sic!> бобыль [лег на живот и] пошел в тень, лег [на] животом
вниз и сказал:
— Захар Павлович, я [у]помираю, я вчера ящерицу [съе] съел... Тебе два
грибка принес, а себе ящерицу сжарил. Помахай мне [пожалуйста] лопухом по
верхам — я ветер люблю.
Захар Павлович помахал лопухом, принес воды и попоил умиравшего.
— Ведь не умрешь. Тебе только кажется.
— Умру, [ей] ей-богу, умру, Захар Палыч,— испугался [сол] солгать бобыль.— Нутрë ничего не держит, во мне глист громадный живет, он мне всю
кровь выпил...
Бобыль повернулся навзничь:
— Как ты думаешь, бояться мне, аль нет?
— Не бойся,— положительно ответил Захар Павлович.— Я бы сам [у] [за
милу] хоть сейчас умер, да все, знаешь, занимаешься разными [изде] изделиями...
5

Слово подчеркнуто лиловым карандашом.

Бобыль обрадовался сочувствию и к вечеру умер без испуга. Захар Павлович во время его смерти ходил купаться в ручей и [после] застал бобыля уже
мертвым, задохнувш[егося]имся [зе] собственной зеленой рвотой. Рвота была
плотная и сухая, она тестом осела вокруг рта бобыля, и в ней [шевелились] действовали белые мелкокалиберные [червячки] черви.
Ночью Захар Павлович проснулся и слушал дождь: второй дождь с апреля
месяца. «Вот бы бобыль удивился,— подумал Захар Павлович» <sic!>. Но бобыль мокнул один в темноте ровно льющихся с неба потоков [<нрзб>] и тихо
опухал.
Сквозь сонный [ночной] безветренный дождь что-то глухо и грустно запело — так далеко, что там, где пело,
{Л. 3 об.}
6
наверно не было дождя и был день. Захар Павлович сразу забыл бобыля и
дождь и голод, и встал. Это гудела далекая машина, [неизвестный быстрый
живой паровоз. Захар Павлович [встал, и так-как ему] вышел наружу и постоял под] живой работающий паровоз. Захар Павлович вышел наружу и постоял
во влаге теплого дождя, напевающего про мирную жизнь, про [долготу и] обширность долгой земли. Темные деревья [стояли,—] [стояли] дремали раскорячившись, объятые лаской спокойного дождя; им было так хорошо, что они
изнемогали и пошевеливали ветками [в] без всякого ветра. [Паровоз давно
смолк и где-то несся] Захар Павлович не обратил внимания на отраду природы,
его разволновал неизвестный смолкший паровоз. [Его <2–3 нрзб>] Когда он ложился обратно спать, он подумал, что дождь и тот действует, а я сплю и прячусь в лесу напрасно: умер же бобыль, умрешь и ты; тот [в] ни одного [из дел]
изделия за весь свой век не изготовил — все присматривался, да приноравливался, всему удивлялся, в каждой простоте [усматр] видел дивное дело и руки
не мог ни на что поднять, чтобы [вещи] чего-нибудь не испортить, только грибы рвал, и то находить их не умел; так и умер, ни в чем не повредив природе.
Утром было большое солнце и лес пел всею гущей своего голоса, пропуская [ровный] [степной] утренний ветер под исподнюю листву. Захар Павлович
заметил не столько утро, сколько смену работников — дождь уснул в почве,
его заместило солнце; от солнца же поднялась суета ветра, [возбудились]
взъерошились деревь[ев]я, забормотали травы и кустарники и даже сам дождь,
не отдохнув, снова [вы] [встав] вставал на ноги, разбуженный щекочущей теплотой, и собирал свое тело в облака.
Захар Павлович [набрал в мешок] [собрал] положил в мешок свои деревянные изделия — сколько их [там] в нем [уложилось] уместилось — и пошел в даль, по грибной бабьей тропинке. На бобыля он не посмотрел: мертвые
невзрачны; хотя Захар Павлович знал одного человека, рыбака с озера [Гно]
Мутево,
{Л. 4}
7
который многих расспрашивал о смерти и тосковал от своего любопытства;
этот рыбак больше всего любил рыбу, не как пищу, а как особое существо, наверное [зна] знающее тайну смерти. Он показывал глаза мертвых рыб Захару
Павловичу и говорил: «гляди — премудрость [, р]! Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она [и сама] и немая, [, а] и глядит без выражения; телóк ведь
и тот думает, а рыба нет — она [все уже] все уже знает». [Глядя [во] в] Созерцая озеро годами, рыбак думал все об одном и том-же — об интересе смерти.

Захар Павлович его отговаривал: «нет там ничего особого: [хо] холостой человек у девки за пазухой тоже [добра] большого добра ищет, а женится — одни
[сиськи] сиськи находит». Через год рыбак не вытерпел и бросился с лодки в
озеро, связав себе ноги веревкой, чтобы нечаянно не поплыть. В тайне он вообще не верил в смерть, главное же он хотел посмотреть — что там есть: может
быть гораздо интересней, чем жить в селе или на берегу озера; он видел
смерть как другую губернию, [в] котор[ой]ая [растут] [на небе] расположена под небом, [как] будто на дне прохладн[ого]ой [озера] воды, и она
его влекла. Некоторые мужики, которым рыбак говорил о своем намерении
пожить в смерти и вернуться, отговаривали его, а другие соглашались с ним:
«что-ж, испыток не убыток, Митрий Иваныч. Пробуй, потом нам расскажешь».
Дмитрий Иваныч попробовал: его вытащили из озера через трое суток и похоронили у ограды на сельском [погосте.] погосте.
Сейчас Захар Павлович проходил мимо [кл] погоста и искал могилу рыбака
в частоколе крестов. [Н] Над могилой рыбака не было креста: ни одно сердце
он не [огор] огорчил своею смертью, ни одни уста его не поминали, потому что
он умер не в силу немощи, а в силу своего любопытного разума. Жены у рыбака не осталось — он был вдовый, сын же был малолеток и жил у чужих людей.
Захар Павлович [был] приходил на похорон[ах]ы и вел мальчишку за руку —
ласковый [мальчик] и разумный такой мальчик [—], не то в мать не то в отца;
где сейчас этот мальчик? — наверно умер первым в эти голодные годы, как
круглый сирота. [На похоронах мальчик шел без] За гробом отца мальчик шел
без горя и пристойно.
{Л. 4 об.}
8
— Дядя Захар, это [<нрзб>] отец [<2 нрзб>] нарочно так улегся?
[— Нарочно, Сашь]
— Не нарочно, Сашь, а сдуру — тебя [теперь] теперь в убыток ввел. Не
скоро [теперь] ему рыбу ловить придется.
— А чего тетки плачут?
— Потому что они хóньжи <sic!>?
Когда гроб поставили у могильной ямы [—], никто не хотел прощаться с
покойным. Захар Павлович стал на колени и притронулся к щетинистой [прохладной] свежей щеке рыбака, обмытой на озерном дне. [Мальчик] Потом Захар
Павлович сказал мальчику:
— Попрощайся с отцом — он мертвый на веки веков. [Запомни его] Погляди на него — будешь вспоминать.
Мальчик прилег к телу отца, к старой его рубашке, от которой пахло родным живым пóтом, потому что рубашку надели [<нрзб>] для гроба — отец утонул в другой. Мальчик пощупал руки, от них несло [сы] рыбной сыростью, на
одном пальце было надето оловянное обручальное кольцо, в честь [неизвестной] забытой матери. Ребенок повернул голову к людям, испугался чужих и
жалобно заплакал, ухватив рубашку отца в складки, [его горе] как свою защиту;
его горе было безмолвным, лишенным сознания остальной жизни и поэтому
неутешимым; он так грустил по мертвому отцу, что мертвый мог-бы быть счастливым. И все люди у гроба тоже заплакали от жалости к мальчику и [потому]
от того преждевременного сочувствия самим себе, что каждому придется умереть и так-же быть оплаканным. [Поэтому на минуту люди] Захар Павлович,
при всей [скорби] своей скорби, помнил о дальнейшем.

— Будет тебе, Никифоровна, выть-то! — сказал он одной бабе, плакавшей
навзрыд и с поспешным причитанием.— Не от горя воешь, а чтоб по тебе поплакали, когда сама помрешь. Ты возьми-ка мальчишку к себе — у тебя [всего]
все равно их шестеро, один фальшью какой-нибудь между всеми пропитается.
{Л. 5}
9
Никифоровна сразу пришла [в разум и] в свой бабий разум и осохла свирепым лицом: она плакала без слез [.], одними морщинами:
— И то будто! Сказал тоже — фальшью какой-то пропитается! Это он сейчас такой, а дай возмужает — как почнет жрать да штаны трепать — не наготовишся <sic!>!
Взяла мальчика другая баба, [Ма] Мавра Фетисовна Дванова, у которой
было семеро детей. Ребенок дал ей руку, [ба] [женщина] [и она [пове] повела
сироту в свою хату] женщина утерла ему лицо юбкой, высморкала его нос и
повела сироту в свою хату. [После этого Зах] [Смерти] Захар Павлович задумался и хотел уйти в босяки, но остался на месте. Его [<нрзб>] сильно тронуло
горе и сиротство — от какой-то неизвестной совести, открывшейся в груди,
он хотел-бы без отдыха итти по земле, встречать горе во всех селах и плакать
над чужими гробами. Но его остановили очередные изделия: староста ему дал
чинить стенные часы, а священник настраивать рояль. Захар Павлович сроду
никакой музыки не слыхал — видел в уезде однажды граммофон, но [тот] его
замучили мужики и он не играл: граммофон стоял в трактире [, рядом с клеткой попугая], у ящика были проломаны стенки, чтобы видеть обман и того,
кто там поет, а в мембрану вдета штопальная игла. За настройкой рояля он
просидел месяц, пробуя заунывные звуки и рассматривая механизм, вырабатывающий такую нежность. Захар Павлович ударял по клавише [,] — грустн[ый]ое [тон поднимался и улетал под] пение поднималось и улетало; Захар
Павлович смотрел вверх и ждал возвращения звука — слишком он хорош, чтобы бесследно [расстра] растратиться. Священнику надоело ждать настройки и
он сказал: «ты, дядюшка, напрасно [звука] тона не оглашай, [а приобр] [а приурочивай работу к концу] ты старайся дело [приу] приурочить к концу и не
вникай в смысл тебе непотребного». Захар Павлович обиделся до корней своего
мастерства и сделал в механизме секрет, который устранить можно в одну секунду, но обнаружить [нельзя] без особого знания нельзя.
{Л. 5 об.}
10
После поп еженедельно вызывал Захара Павловича: «иди, друг, иди —
опять тайно-образующая сила музыки пропала». Захар Павлович не для попа
сделал секрет [, не для <2 нрзб>] и не для того, чтобы самому часто ходить наслаждаться музыкой [, а <нрзб>]: его растрогало противоположное — [неужели] как устроено то изделие, которое волнует любое сердце, [для этого он и
приладил секрет под] которое делает человека добрым; для этого он и приладил свой секрет, [который [в] мог] способный вмешиваться в благозвучность
и покрывать его завыванием. Когда, после десяти починок, Захар Павлович понял тайну смешения звуков и [тайну] устройство дрожащей главной доски, он
вынул из рояля секрет и навсегда перестал интересоваться звуками.
Теперь Захар Павлович на ходу вспоминал прошедшую жизнь и не сожалел
о ней. Многие устройства и [изделия] предметы он [либо] лично постиг в
утекшие годы и [в] мог [по] их повторить в своих изделиях, если будет подхо-

дящий материал и инструменты. Шел он сквозь [село [почти родное], где знал
всех подворно] село [,] ради встречи неизвестных машин и предметов, что [гудят6] за [черт] тою чертой, где могучее небо сходится с деревенск[ой]ими
[землей] неподвижными угодьями. Шел он туда с тем сердцем, с каким крестьяне ходят в Киев; когда в них иссякает вера и жизнь [идет к последнем] превращается в дожитие.
[Село] На сельских улицах пахло гарью — это лежала зола на дороге, которую не разгребли куры, потому что их поели. Хаты стояли, полные бездетной
тишины; одичалые, переросшие свою норму лопухи [росли] [сторожили
<1 нрзб> у ворот на дорожках] ожидали хозяев у ворот, на дорожках [—] и на
всех обжитых протоптанных местах, [где и ка] где ранее никакая трава не
держалась [—], и покачивались, как будущие деревья. [Плетни обвились хмелем и повителью] Плетни от безлюдья тоже зацвели [— на них]: их обвили
хмель [<нрзб>] и повитель, а некоторые колья
{Л. 6}
11
и хворостины принялись и обещали стать рощей, если люди не вернутся. [В д]
Дворовые колодцы осохли, туда [бегали] свободно, переползая через сруб, бегали ящерицы отдыхать от зноя и размножаться. Захара Павловича еще нимало
<sic!> удивило [то] такое [интересное] бессмысленное происшествие, что на
полях хлеб давно умер, а на соломенных [изб] крышах изб зеленела рожь, овес,
просо и [пошатывал[ись]ась] шумела [подсолнух и] лебеда [, принявшись из
[зерен и] зерен в соломе]; они [принялись]7 из зерен в соломенных покрытиях.
[Над всем селом поднимались] В село [пересе] перебрались так-же полевые
желто-зеленые птицы; живя прямо в горницах [ха] изб; воробьи же снимались с
подножия тучами [и [оглуш] шумно пели над головой путника] и выговаривали сквозь ветер крыльев свои хозяйские деловые песни. [Деревня отжила
свой век [и обращалась] и обратно обволакивалась природой. [Лишь] Уход]
Минуя село, Захар Павлович увидел лапоть [— он]; лапоть тоже ожил без людей и нашел свою судьбу — он дал из себя отросток шелюги, а остальным телом гнил в прах и хранил тень над корешком будущего куста. Под лаптем была
наверное почва посырее, потому что сквозь него тщились пролезть множество
бледных травинок. Из всех деревенских вещей Захар Павлович [любил] особенно любил лапоть и подкову, а из устройств — колодцы. [Из трубы последней
хаты вылетела ласточка] На трубе последней [из] хаты сидела ласточка, которая от вида Захара Павловича влезла внутрь трубы и там [об], в тьме дымохода,
обняла крыльями своих потомков.
Вправо осталась церковь, а за ней — [знаменитое] чистое знаменитое поле
[.], ровное, словно улегшийся ветер. [Колок] Малый колокол-подголосок —
начал звонить и отбил полдень: двенадцать раз. Повитель [обвила] опутала
храм и норовила добраться до креста. Могилы священников у стен церкви занесло бурьяном, и низкие кресты погибли в его чащах. Сторож, отделавшись,
еще стоял у паперти [и глядел на солнце], наблюдая ход лет[о]а [— золотую]
[—] [слушая ход времени как шелест травы];
6

Слово вычеркнуто черными чернилами при перенесении правки из мшп-1 в автограф.
Замена вычеркнутого слова не предложена; оно вошло в мшп-1 и все последующие машинописи.
7

{Л. 6 об.}
12
[oн] будильник его запутался в многолетнем счете времени, [а] зато сторож от
старости начал чуять время так-же остро и точно, как [жар и холод; в голове
его [сутки] время [лежало как] жизнь перемешалась как тени [солнца] солнца
сквозь листву на яблоне, как] горе и счастье; что-бы он ни делал, даже когда
спал [, но [<1 нрзб>] истекал час — сторож] (хотя в старости [люд[и]ей
ждет смерть, и они лишь подремывают)8] жизнь сильнее сна — она бдительна и ежеминутна), но истекал час, и сторож чувствовал [ясную т] какуюто тревогу или вожделение, тогда он бил часы и опять затихал.
— Живой еще, дедушка [!]? — сказал сторожу Захар Павлович.— Для кого
ты сутки считаешь?
Сторож хотел не отвечать: за семьдесят лет жизни он убедился, что половину дел [, какие он] исполнил зря, а три четверти всех слов сказал напрасно:
[дети] от его забот не выжили ни дети, ни жена, а слова [забы] забылись, как
посторонний шум. «Скажу этому человеку слово,— судил себя [сто] сторож,— [а он] человек пройдет версту и не оставит меня в вечной памяти своей:
кто я ему — ни [отец] родитель, ни помощник!»
— Зря работаешь! — упрекнул Захар Павлович.
Сторож на эту глупость ответил:
— Как так — зря? На моей памяти наша деревня десять [раз] раз выходила,
а потом обратно селилась. [И сейчас] И теперь возвернется: долго без человека
нельзя.
[Захар Павлович]
9
— А звон твой для чего?
Сторож знал Захара Павловича, как человека, который давал волю своим
рукам для всякой работы, [и] но не знавшего цену времени.
[— Колоколом я время убиваю и]
— Вот тебе — звон для чего! Колоколом я время сокращаю и песни пою...
— Ну пой,— сказал Захар Павлович и вышел вон из села. На отшибе съежилась хатка без двора, [из которой <?>] видно кто-то наспех женился, поругался с отцом и выселился. Хата тоже [была] стояла пустой, и внутри [ее было
жу] ее было [ж] жутко. Одно только на прощанье порадовало Захара Павловича — из трубы этой [хаты рос] хаты вырос наружу
{Л. 7}
13
подсолнух, он уже возмужал и склонился на восход солнца зреющей головой.
Дорога заросла [травами] [пы] сухими, обветшалыми от пыли травами.
Когда Захар Павлович присаживался покурить, он видел на почве уютные
[трав] леса [,], [из] где трава была деревьями [,]: целый маленький жилой мир
со своими дорогами, своим теплом и полным оборудованием для ежедневных
нужд мелких озабоченных тварей. Заглядевшись на муравьев, Захар Павлович
[помнил] держал их в голове еще версты четыре своего пути, и наконец подумал: «дать бы нам муравьиный или комариный разум — враз бы можно
жизнь безбедно наладить: [эти мастера] эта мелочь — великие мастера [своей]
8
На левом поле фрагмент как тень солнца ~ лишь подремывают отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
9
На левом поле запись: подсолнух.

дружной жизни [.»]; [они должны себя корм] далеко человеку до [<1 нрзб>]
умельца-муравья».

Появился Захар Павлович на опушке города, снял себе чулан у многодетного вдовца-столяра, вышел наружу и задумался: чем бы ему заняться?
Пришел с работы столяр-хозяин и сел рядом с Захаром Павлович <sic!>.
— Сколько тебе за помещение платить? — спросил Захар Павлович.
Столяр не рассмеялся, [a] а хотел это сделать — он как-то похрипел
горлом; в голосе его слышна была безнадежность и то особое притерпевшееся
отчаяние, которое бывает у кругом и навсегда огорченного человека.
[— А ты занима]
— А ты чем занимаешься? Ничем? Ну, живи так, пока мои ребята тебе голову не оторвали...
Это он сказал верно: в первую же ночь [Зах] сыновья столяра — ребята от
десяти до двадцати лет — облили спящего Захара Павловича своей мочой, а
дверь чулана приперли рогачем <sic!>. Но трудно было рассердить Захара Павловича, [совершенно] никогда не интересовавшегося людьми. Он знал, что есть
машины и сложные
{Л. 7 об.}
14
мощные изделия, и по ним ценил благородство человека, а не по [злобе] случайному хамству. И в самом деле, утром Захар Павлович видел, как [сын] старший сын столяра ловко и серьезно делал топорище, значит — главное в нем не
моча, а ручная умелость.
Через неделю Захар Павлович так заскорбел от безделья, что начал без
спроса чинить дом столяра. Он [залатал крышу — на листовых] [переш] перешил худые швы на крыше, сделал заново крыльцо в сенях и вычистил сажу из
дымоходов. В вечернее время Захар Павлович тесал колышки.
— Что ты делаешь? — спрашивал у него столяр, промокая усы хлебной
коркой — он только что пообедал: ел картошки и [ар] огурцы.
— Может быть, на что годятся,— отвечал Захар Павлович.
Столяр [думал] жевал корку и думал.
[— Могилы] — Годятся могилы огораживать! Мои ребята говели постом —
все могилы на кладбище специально обгадили. [Сам я человек, как человек, а
такую [сволоту] сволочь [народил] нарожал]
Тоска Захара Павловича была [больше бесполезности] сильнее [беспо] сознания бесполезности труда, и он продолжал тесать колья до полной [усталости] ночной усталости. Без ремесла у Захара Павловича кровь от рук приливала к голове, и он начинал так глубоко думать о всем сразу, что у него выходил
один [бред] бред [и тосклив], а в сердце поднимался тоскливый страх. Бродя
днем по солнечному двору, он не [мог] мог превозмочь свою думу, что человек
произошел из червя, червь же — это простая страшная трубка, у которого внутри
ничего нет — одна пустая вонючая тьма. [Видя дома] Наблюдая город[а]ские
дома, Захар Павлович открыл, что они в точности похожи
{Л. 8}
15
на закрытые гробы, и пугался ночевать в доме столяра. Зверская10 работоспособная сила, не находя места, ела душу Захара Павловича, он не владел собой и
мучился разнообразными чувствами, каких при работе у него никогда не появ10

Слово подчеркнуто красным карандашом.

лялось. Он начал видеть сны: будто [умер] умирает его отец — шахтер, а мать
поливает его [водой] молоком из своей груди, чтобы он ожил; но отец [ей] ей
сердито [сказал] говорит: «дай хоть свободно помучиться, [ст] стерва», потом
долго [лежал] лежит и оттягивает смерть; мать стоит над ним и спрашивает:
«скоро ты?»; отец [в] с ожесточен[ии]ием мученика плюет, ложится вниз лицом и [умирает] [сна] напоминает: «хорони меня в старых штанах, эти Захарке
отдашь!»
Единственно, что радовало Захара Павловича, это сидеть [по веч] на крыше
и смотреть в даль, где в двух верстах от города проходили иногда бешеные железнодорожные поезда. От вращения колес паровоза и его быстрого дыхания, у
Захара Павловича [начинался зуд на теле] [радостно] радостно зудело тело, а
[на11] глаза[х] [выступали] взмокали легкими слез[ы]ами от сочувствия паровозу.
Столяр смотрел-смотрел на своего квартиранта и начал его кормить бесплатно со своего стола. Сыновья столяра [, было ро] [на первый раз,]12 [высморкались] бросили в отдельную чашку Захара Павловича, на первый раз,
соплей, но отец встал и сразмаху, без всякого слова, выбил на скуле старшего
сына бугор.
— Сам я: человек [,] как человек,— спокойно сказал столяр, [—] сев на
свое место,— но, понимаешь ты, такую сволочь нарожал, [т] что, того и гляди,
[сам] они меня кончат. Ты [погляди на Федьку] посмотри на Федьку! Сила —
чертова:
{Л. 8 об.}
16
и где он себе ряжку налопал, сам не пойму — [cроду харчей жирных не едали…] с малолетства на [ж] дешевых харчах сидят...
13
Начались [осенние стонущие] первые дожди осени — без времени, без
пользы: крестьяне давно пропали в чужих краях, а многие умерли на дорогах,
не дойдя до шахт и до южного хлеба. Захар Павлович пошел со столяром на
вокзал наниматься: у столяра там [были з] был знакомый машинист. [Весь]
[Они] [До полуночu] [Весь вечер они пили водку втроем в дежурке, где отсыпались паровозные бригады; а Захар Павлович пил немного, лишь из уважения к
компании.] Машиниста они нашли в дежурке, где отсыпались паровозные бригады. Машинист сказал, что народу много, а работы [нет] нет [. Оста], остатки
ближних деревень [сидят] целиком живут на вокзале [и ждут] и делают чтопопало <sic!> за низкий [расценок] расценок. Столяр вышел и принес бутылку
водки и круг колбасы. Выпив водки, машинист рассказал Захару Павловичу и
столяру [про ход] про паровозную машину и тормоз Вестингауза.
— Ты знаешь инерция какая на уклонах бывает при шестидесяти осях в составе? — возмущенный невежеством слушателей, говорил машинист и упруго14 показывал руками мощь инерции.— Ого! Откроешь тормозной кран —
[струей] под тендером из под колодок синее пламя бьет [! Паровоз] [. В], вагоны
в затылок прут, паровоз дует с закрытым паром — [толь] один разбатóм в трубу
11

Слово подчеркнуто красным карандашом, вычеркнуто чернилами.
Вычеркнуто чернилами и перенесено ниже.
13
На правом поле рядом с первыми строками абзаца запись: работа / явле<ние> /
Дв<анов>. Зачеркнута.
14
Слово подчеркнуто красным карандашом.
12

клокочет! Ух, едрит твою мать!.. Налей! Огурца зря не купил: колбаса желудок
запаковывает...
Захар Павлович сидел и молчал: он заранее не [вер] верил, что поступит на
паровозную работу — куда-ж тут ему справиться после деревянных сковородок! [Но тем] От рассказов машиниста его интерес к механическим изделиям
становился затаенней и грустней, как отказанная любовь.
— А ты что заквок? — заметил машинист скорбь Захара Павловича.—
Приди завтра в депо, я с наставником поговорю, может в обтирщики [возьмут]
[поступишь] возьмут! Не робей,
{Л. 9}
17
сукин сын, [<нрзб>] раз есть хочешь [!]...
Машинист остановился, не кончив какого-то слова: у него началась отрыжка.
— Но, дьявол: колбаса твоя задним ходом прет [,]! [з]За гривенник пуд,
нищеброд, купил, лучше-б [я сальников] я обтирочными концами закусил...
Но,— снова обратился машинист к Захару Павловичу,— но паровоз мне делай
под зеркало, чтоб я в майских перчатках мог любую часть щупать! Паровоз ника-кой [пыли] пылинки не [терпит] любит: машина, брат, это — барышня...
Женщина уж не годится — с лишним отверстием машина не пойдет...
Машинист понес в даль отвлеченных слов о каких-то женщинах. Захар
Павлович слушал-слушал и ничего не понимал: [он думал] он не знал, что
женщин можно любить особо и издали, он знал, что такому человеку следует
жениться. С интересом можно говорить о сотворении мира и [об] о незнакомых
изделиях, но говорить [<нрзб>] о женщине, как и говорить о [мужчинах] мужчинах,— непонятно и скучно. Имел когда-то и Захар Павлович жену,— она его
любила, а он ее не обижал,— но он не видел от нее слишком большой радости
[—]. [м]Многими свойствами наделен человек, если [много] страстно думать
над ними, то можно ржать [даже] от восторга даже собственного ежесекундного дыхания. Но что тогда получится? [Затея] Затея и игра в свое тело, а не
серьезное внешнее существование. Захар Павлович сроду не уважал таких разговоров.
Через час машинист [пошел на] вспомнил о своем дежурств[о]е. Захар
Павлович и столяр проводили его до паровоза, который вышел из под заправки.
Машинист еще издали служебным басом крикнул своему помощнику:
— Как там пар?
— Семь атмосфер,— ответил без улыбки помощник, высовываясь из окна.
— Вода?
— Нормальный уровень.
— Топка?
— Сифоню.
— Отлично.
{Л. 9 об.}
18
На другой день Захар Павлович пришел в депо. Машинист-наставник, сомневающийся в живых людях старичек <sic!>, долго всматривался в него.
[Для него] Он так15 больно и ревниво любил паровозы, что с ужасом глядел,
когда они едут. Если [бы] б его воля была, он все паровозы поставил бы на
15

Слово подчеркнуто красным карандашом.

вечный покой, чтоб они [не портились и] не увечились грубыми руками [людей] невежд. Он считал, что людей много, машин мало; люди — живые и сами
за себя [стоят] постоят, а машина — нежн[ая]ое, беззащитное, ломкое существо [,]: чтоб на ней ездить исправно, нужно сначала жену бросить, [что] все заботы из головы выкинуть, [х] свой хлеб в олеонафт [мака] макать — вот тогда
человека можно подпустить к машине, и то через десять лет терпения!
Наставник изучал Захара Павловича и мучился: холуй, наверно,— где
пальцем надо нажать, он, скотина, кувалдой саданет, где еле-еле [следует]
следует стеклышко на манометре протереть, он так надавит, что весь прибор [с
трубко] с трубкой сорвет,— разве ж допустимо к механизму пахаря подпускать?! Боже мой, боже мой,— молча, но сердечно сердился наставник,— где
вы, старинные механики, помощники, [кочер] кочегары, обтирщики? Бывало,
[трепетали люди] близь паровоза люди трепетали, а теперь каждый думает, что
он умней машины! Сволочи, [невежды] [ск] святотатцы, [холуи] мерзавцы,
холуи чортовы! По правилу, надо бы сейчас-же остановить движение! Какие
нынче механики? Это крушение, а не люди [:]! [э]Это бродяги, наездники, лихачи — им болта в руки давать нельзя, а они уже регулятором орудуют! [Бывало,] Я, бывало, когда что чуть стукнет лишнее в паровозе на ходу, что-нибудь
только запоет в ведущем механизме — так я концом ногтя не сходя с места
чувствую, дрожу весь от страдания, на первой же остановке губами дефект
найду, [вылижу] вылижу, высосу, кровью смажу, а втемную не [поеду] поеду...
А этот [изо] изо ржи да прямо на паровоз хочет!
— Иди домой [,]— рожу сначала умой, потом к паровозу подходи,— сказал наставник Захару Павловичу.
{Л. 10}
19
Умывшись, на вторые сутки Захар Павлович явился снова. Наставник лежал под паровозом и осторожно трогал рессоры, легонько постукивая по ним
молоточком и прикладываясь ухом к [железу] позванивавшему железу.
— Мотя! — позвал [он] [наста] наставник слесаря.— Подтяни здесь гаечку на полниточки!
Мотя [залез] [подтянул] тронул гайку разводным ключом [в] на полповорота. Наставник вдруг так обиделся, что Захару Павловичу его жалко стало.
— Мóтюшка! — [безнадежно] с тихой угнетенной груст[но]ью сказал наставник, но поскрипывая зубами.— Что ты наделал, сволочь проклятая? Ведь
я тебе что сказал: гайку!! Какую гайку? Основную! А ты контр-гайку мне [даешь] свернул, и с толку [бе] меня сбил! [Иди прочь, скотина!] А ты контргайку мне осаживаешь! А ты опять-таки контр-гайку мне трогаешь! Ну, что мне
с вами делать, звери вы проклятые? Иди прочь, скотина [?]!
— Давайте я, господин механик, контр-гайку обратно на полповорота
отдам, а основную на полнитки [осаж] прижму! — попросил Захар Павлович.
Наставник [внизу [обр] от] отозвался растроган[o]ым мирным голосом,
оценив сочувствие к своей правоте постороннего человека.
— А? Ты заметил, да? Он-же, он-же... лесоруб, а не слесарь! Он-же гайку,
гайку по имени не знает! А? Ну что ты будешь делать? [Он] Он тут с паровозом
как с [ж] бабой обращается, как со шлюхой с какой! Господи боже мой!.. Ну
пойди, пойди сюда — поставь мне гаечку по моему...
Захар Павлович подлез под паровоз и сделал все, точно и как надо. Затем
наставник до вечера занимался [про] паровозами и ссорами с машинистами.

Когда зажгли свет, Захар Павлович напомнил наставнику о себе. Тот снова
остановился перед ним и думал свои мысли.
— Отец машины — рычаг, а мать — наклонная плоскость,— ласково проговорил наставник, вспоминая что-то задушевное, что давало ему покой по ночам.— [А] Попробуй завтра топки чистить — приди вó время. Но не знаю, не
обещаю — попробуем [посмотреть], посмотрим [,]... [э]Это [—] слишком
сурьезное дело! Понимаешь [,]:
{Л. 10 об.}
20
топка! Не что-нибудь, а — топка!.. Ну, иди, иди прочь!
Еще одну ночь проспал Захар Павлович в чулане у столяра, а на заре, за
[дв] три часа до начала работы, [яв] пришел к депо. Лежали обкатанные рельсы, стояли товарные вагоны с надписями дальних стран: Закаспийские, Закавказские, Уссурийская железные дороги. Особые странные люди ходили по путям: умные и сосредоточенные — стрелочники, машинисты, осмотрщики [,] и
прочие. Кругом были здания, машины, изделия и устройства. [Новый миp] [Новый мир] [Для Захара Павловича]
Захару Павловичу представился новый [ми] искуссный <sic!> мир — такой
давно любимый, будто всегда знакомый,— и он решил навеки удержаться в
нем.16
[II]
За год до [нерода] недорода [у] Мавр[ы]а Фетисовн[ы]а забеременела
[пятнадц] семнадцатый раз. Ее мужик, [Яков Егоро] Прохор Абрамович Дванов, обрадовался меньше, чем [должно] полагается. Созерцая ежедневно поля,
звезды, огромный текущий воздух, он говорил себе: на всех хватит! И жил спокойно в [хат] своей хате, кишащей мелкими людьми — его потомством. Хотя
жена родила шестнадцать человек, но уцелело семеро, а восьмым был приемыш — сын утонувшего [рыбака] по своему желанию рыбака. Когда жена за
руку привела сироту, Прохор Абрамович ничего против не сказал:
— Ну что ж: чем [не] ребят гуще, тем старикам помирать [будет] надежней... Покорми его, Мавруша!
Сирота поел хлеба с молоком и заболтал ногами.
Мавра Фетисовна поглядела на него [,] и вздохнула [и o]:
— Новое сокрушение господь послал... Помрет недоростком должно быть:
глазами не живуч, только хлеб будет есть напрасно...
Но мальчик не [умер] умирал два года, и даже ни разу не болел. Ел он мало, и Мавра Фетисовна смирилась с сиротой:
{Л. 11}
21
— Ешь, ешь, родимый,— говорила она,— у нас не возьмешь, у других не
схватишь...
[У Прохора Абрамовича]
Прохор Абрамович давно оробел от нужды и детей, ни на что не обращал
глубокого внимания — болеют ли дети, или рождаются новые, [худой] плохой
ли урожай или терпимый — и поэтому он всем казался добрым человеком.
Лишь почти ежегодная беременность жены его немного радовала: дети были
16

По завершении абзаца проведена черта и сделана запись для машинистки: До сих пор,
обозначающая окончание рассказа-фрагмента «Происхождение мастера».

его единственным чувством прочности своей жизни — они мягкими маленькими руками заставляли его пахать, заниматься домоводством и всячески заботиться. Он ходил, жил, трудился как сонный, [не зная] не имея избыточной
энергии и ничего не зная вполне определенно. Богу Прохор Абрамович молился, но сердечного расположения к нему не [знал] чувствовал; страсти молодости, вроде любви к женщинам, желания хорошей пищи, и прочие — в нем
не продолжились, потому что жена была некрасива, а пища однообразна и непитательна из года в год. Умножение детей уменьшало в Прохоре Абрамовиче
[интерес] интерес к себе, [—]; ему от этого становилось как-то прохладней и
легче. Чем дальше жил Прохор Абрамович, тем все терпеливей и безотчетней
относился ко всем деревенским событиям. [Теперь же, на семнадцатой беременности жены] Если-б все дети Прохора Абрамовича умерли в одни сутки, он
на другие сутки набрал бы себе столько же приемышей, а если б и приемыши
[у] погибли, Прохор [Захар] Абрамович моментально бросил бы [хозяйственную работу] свою земледельческую судьбу, отпустил бы жену на волю [жену], а сам [бы] вышел [<нрзб>] босым неизвестно куда — туда, куда всех людей
тянет, где сердцу, может быть, также грустно, но хоть ногам отрадно.
Семнадцатая беременность жены огорчила Прохора Абрамовича по хозяйственным соображениям: в эту осень [мe] [мал <нрзб>] меньше родилось детей
в деревне, чем в прошлую, а главное — не родила тетка Марья, рожа[я]вшая
двадцать лет ежегодно, [исключая] за [в] вычетом тех лет, которые наступали
перед засухой. Это приметила вся деревня и, если
{Л. 11 об.}
22
тетка Марья ходила порожняя, мужики говорили: «ну, Марья [девкой] нынче
девкой ходит — летом голод будет».
В этот год Марья тоже ходила худой и свободной [и].
— Паруешь, Марь Матвевна? — с уважением спрашивали ее [муж] прохожие мужики.
— А то что-же! — говорила Марья, и с непривычки стыдилась своего положения.
— Ну, ничего,— успокаивали ее.— Глядишь, опять скоро сына почнешь:
ты на это ухватлива...
[— Д] — А чего-ж зря то жить! — смелела Марья.— Лишь бы хлеб был...
— Это-то хоть верно,— соглашались мужики.— [Да] Бабе родить не трудно, да хлеб за ней не поспевает... Да ты то — ведьма [,]: ты свою пору знаешь...
Прохор Абрамович сказал жене, что она отяжелела безо времени [она
отяжелела].
— И-их, Проша,— ответила [жена] Мавра Фетисовна,— я рожý, я и с сумой для них пойду — не ты ведь!
Прохор Абрамович умолк на долгое время. [Настал]
Настал декабрь, а снегу не было — озимые вымерзали. Мавра Фетисовна
родила двоешек.
— Снеслась,— сказал у ее кровати Прохор Абрамович.— Ну, и слава богу
[,]: что-ж теперь делать-то! Должно, эти будут живучие — морщинки на лбу и
ручки кулаками…
Приемыш стоял тут-же и глядел на непонятное [. Ему было жутко и стыдно.] [со стыдом и страхом, детское лицо его исказилось] с искаженным постаревшим лицом [,]. [в]В нем поднялась едкая теплота позора [и презрения] за

взрослых, он сразу потерял любовь к ним и почувствовал свое одиночество —
ему захотелось убежать и спрятаться в овраг. Так-же ему было одиноко, скучно
и страшно, когда [он] он увидел склещенных собак — он тогда два дня не ел, а
всех собак разлюбил навсегда. [Теперь он смотрел] У кровати роженицы пахло
говядиной и сырым [молочным] молочным
{Л. 12}
23
телкóм, [<2–3 нрзб>] а сама Мавра Фетисовна [<нрзб> лежала] ничего не чуяла
от слабости, [—] ей было душно [, она закрыла белые глаза] под разноцветным
[одеялом] лоскутным одеялом [,] — она [повернулась и обнажила] обнажила
[полную ногу в] полную ногу в морщинах старости и материнского жира [. На
одеяле]; на ноге [сохранилось желтое пятно] были видны желтые пятна какихто омертвелых страданий и синие [толстые] [одичало разросшиеся толстые]
толстые жилы с окоченевшей кровью, [одичало] туго разросшиеся под кожей и
готовые ее разорвать [и], чтобы выйти наружу; по одной жиле, похожей на дерево, можно чувствовать, как бьется где-то сердце, с напором и с усилием прогоняя кровь сквозь узкие обвалившиеся ущелья тела.
— Чтó, Сашь, загляделся? — [спроси] [об] спросил Прохор Абрамович [у
<нрзб>] у ослабевшего приемыша.— Два братца тебе родилось, отрежь себе
хлеба ломоть и ступай бегать — нынче потеплело...
Саша ушел, не взяв хлеба. Мавра Фетисовна открыла белые жидкие глаза и
позвала мужа:
— Проша! С сиротой — десять у нас, [<нрзб>] а ты двенадцатый...
Прохор Абрамович и сам знал [счет] счет:
— Пускай живут — на [лишний рот] лишний рот [лишняя трава] лишний
хлеб растет.
— Люди говорят, голод будет — не дай бог страсти такой: куда нам деваться с грудными да малолетними?
— Не будет голода,— для спокойствия решил Прохор Абрамович.— Озимые не удадутся, на яровых возьмем.
Озимые, и вправду не удались: они подмерзли еще с осени, а весной [зад]
окончательно задохнулись под полевою наледью. Яровые то пугали, то радовали, но кое-как дозрели и дали втрое больше, чем было посеяно семян. Старшему сыну Прохора Абрамовича было [двенадц] лет одиннадцать и приемышу
почти столько-же: кто-то один должен итти побираться, чтобы носить семье
помощь хлебными сухарями. Прохор Абрамович молчал: своего послать жалко,
а сироту стыдно.
— Что-ж ты молчишь-то сидишь? — озлобилась Мавра Фетисовна.— Агапка семилетнего [послала] отправила, Мишка Дувакин девченку <sic!>
{Л. 12 об.}
24
снарядил, а ты все сидишь, идол беззаботный! Пшена-то до Рождества не хватит, а хлеба со Спаса не видим!..
Весь вечер Прохор Абрамович [ш] шил [<нрзб>] удобный и уемистый мешок из старого рядна. Раза два он подзывал Сашу и примеривал к его плечам:
[— Ничего?] — Ничего? Тут не тянет?
— Ничего,— отвечал Саша [и жале].
[Оста] Пятилетний Прошка [стоял] сидел рядом с отцом и вдевал суровую
нитку в иглу, когда [она] она выскакивала, так как сам отец видел неясно.
— Папаньк, завтра Сашку побираться прогонишь? — спросил Прошка.

— Чего ты болтаешь сидишь? — сердился отец.— Вот ты подрастешь, сам
попобираешься.
— Я не пойду,— отказался Прошка,— я воровать буду. Помнишь, ты говорил, [коня] [жере] кобылу у дяди Гришки свели? Они свели, им хорошо, а дядя
Гришка [кобылy ку] мерина опять купил. А я вырасту, украду мерина.
На ночь Мавра Фетисовна накормила Сашу лучше [всех] своих кровных
детей — дала ему отдельно, после всех, каши с маслом и молока, сколько попьет. Прохор Абрамович принес из риги [<нрзб>] жердь и, когда все спали, он
выделал из нее дорожный посошок. Саша не спал и слушал как Прохор Абрамович стругает палку хлебным ножем <sic!>. Прошка сопел и ежился от таракана, бродившего у него по шее. Саша снял таракана, но побоялся его убить и
бросил с [полатей] печки на пол.
[— Ты] — Ты, Сашь, не спишь? — спросил Прохор Абрамович,— спи себе,
чего-ж ты!
Дети просыпались рано, они начинали драться друг с другом [еще] в темноте, [Пр] [Прохор Абрамович] когда петухи еще дремали, а [<1 нрзб> ото сна]
старики [только] просыпались только по [первому] второму разу и чесали пролежни. Ни один запор еще не скрипел на деревне и ничто не верещало в полях.
В такой час Прохор Абрамович выводил приемыша за околицу. Мальчик шел
сонный, крепко ухватив руку Прохора Абрамовича [— <нрзб>]. Было сыро [,] и
{Л. 13}
25
прохладно; [и] сторож в церкви звонил [часы] [грустные <?>] часы [,] и от
грустного гула колокола мальчик[у стало страшно] заволновался. Прохор
Абрамович [<1 нрзб>] наклонился к сироте.
— Саша, ты [слушай меня] погляди туда. Вон видишь дорога [из] из деревни на гору пошла — ты все так [и] иди и иди по ней. Увидишь потом [большую] громадную деревню [,] [, церкви] и [на бугре каменные амбары] каланчу на бугре — ты не пугайся, а ступай прямо, [потому что] это тебе повстречается город и там много хлеба на ссыпках. [А] Как наберешь полную
сумку — приходи домой отдыхать. Ну, прощай, сынок ты мой!
Саша держал руку Прохора Абрамовича и глядел в серую утреннюю скудость [пустой осени] полевой осени.
— Там дожд[ь]и были? — спросил [о] Саша о далеком городе.
— Сильные! — подтвердил Прохор Абрамович.
[Мальчик] Тогда мальчик оставил руку и, не взглянув на Прохора Абрамовича, тихо тронулся один — с сумкой и палкой, разглядывая дорогу на гору,
чтобы не потерять [сво] своего направления. Мальчик [скр] скрылся за церковью и кладбищем, и его долго не было видно. Прохор Абрамович стоял на одном месте и ждал, [когда] [пока] когда [покажется] мальчик покажется на
[той] той стороне лощины [, когда он начнет выходить на большак]. [Выходя
на большак] [Воробьи ско] Одинокие воробьи спозаранку копались на дороге и
[зябко пушились], видимо, зябли. «Тоже сироты [»],— думал про них Прохор
Абрамович,— кто им кинет чего!»
17
Саша вошел на кладбище, не сознавая, [что он снова ищет] чего ему хочется. В первый раз он подумал сейчас про себя и тронул свою грудь: вот
17

На правом поле запись: Мальч<ик> / на кладб<ище> / свои <?> / <нрзб> /
ждет <?>. Текст огибает запись.

тут — я,— а всюду было чужое и [одинаковое] непохожее на него. Дом, в котором он жил, где любил Прохора Абрамовича, Мавру Фетисовну и Прошку,
оказался не его домом [.],— его вывели оттуда утром на прохладную дорогу.
[В] В полудетской грустной душе, не разбавленной успокаивающей водо[й]ю
сознания, сжалась полная давящая обида [. Все чувства его были], он чувствовал ее до горла.
Кладбище было укрыто умершими листьями, по их покою всякие ноги сразу затихали и ступали мирно. Всюду стояли крестьянские кресты, многие без
имени и без памяти о покойном. Сашу заинтересовали те кресты, которые
{Л. 13 об.}
26
были самые ветхие и [уже] тоже собирались упасть и умереть в земле. Могилы
без крестов были еще лучше — [там, в глубине] в их глубине лежали люди,
ставшие навеки сиротами [,]: у них тоже умерли [мать и] матери, а отцы у некоторых утонули в реках и озерах. [Бугор] Могильный бугор отца Саши почти
растоптался — через него [наверно] лежала тропинка, по которой носили новые
гробы в глушь кладбища.
Близко и терпеливо лежал отец, не жалуясь, что ему так худо и жутко [одному оставаться] на зиму оставаться одному. Что там есть? Там плохо, там
тихо и тесно, оттуда не видно мальчика с палкой и [нищ] нищей сумой.
— Папа, меня [послали] прогнали побираться, я теперь скоро умру к тебе — тебе там ведь скучно одному, и мне скучно.
Мальчик положил свой посошок на могилу и заложил его листьями, чтобы
он хранился и ждал его [, а он будет все время помнить].
Саша решил скоро притти из города, как только наберет полную сумку [к]
хлебных корок; тогда он выроет себе землянку рядом с могилой отца и будет
там жить, раз у него нету дома [и некуда итти].
Прохор Абрамович уже заждался приемыша и хотел уходить. Но Саша перешел через протоки балочных ручьев и стал подниматься по глинистому [взго]
взгорью. Он шел медленно и уже устало, зато радовался, что у него скоро будет
свой дом и свой отец; пусть отец лежит мертвый и ничего не говорит, но он
всегда [близкий] будет лежать близко, на нем рубашка [в поту и рыбной [сырости] свеж], в теплом поту, у него руки, [державшие] обнимавшие Сашу в
[общем] их сне вдвоем на берегу озера [,]; пусть отец мертвый, но он целый,
[и] одинаковый [для Саши] и такой-же.
[— Где ж] — Куда-ж у него палка делась? — гадал Прохор Абрамович.
Утро отсырело, мальчик одолевал скользкий подъем, припадая к нему руками. Сумка болталась [на] широко и просторно, [<нрзб>] как чужая одежда.
— Ишь ты [как] сшил я ее как: не по нищему, а по жадности,— поздно упрекал себя Прохор Абрамович.— С хлебом он и не [доне] донесет ее... Да теперь все-равно [—]: [п] пускай — как-нибудь...
{Л. 14}
27
[На высоте перевала [через] на]
На высоте перелома дороги на ту, невидимую [<нрзб>] сторону поля,
мальчик [вырос в рассвете в неопределенного человека — нельзя было узнать:
взрослый он или маленький] остановился. В рассвете будущего дня, [под невзрачн] на черте сельского горизонта, он стоял [как на берегу небесного озера]
над кажущимся глубоким провалом, на берегу небесного озера. Саша [глядел]
испуганно [в] глядел в пустоту степи; [кругом была ме] высота, даль, мертвая

земля были важными и [немыми] большими, поэтому все казалось чужим и
страшным. Но Саше дорого было уцелеть и вернуться в низину села [к] на
кладбище — там отец, там тесно и все — маленькое, грустное и укрытое землею и деревьями от ветра. Поэтому он пошел в город за хлебными корками.
Прохору Абрамовичу жалко стало сироту, который скрывался сейчас
[<нрзб> невидимо куда] за спуск дороги: «ослабнет [,] мальчик от ветра, [утомится] [приляжет] ляжет [в канаву] в межевую яму и скончается — белый
свет не [увидев <?>] семейная изба». [Зачем я его послал? Что сын, что он]
[Я ему еще лучше отца]
Прохор Абрамович [хо] захотел догнать и вернуть сироту, чтобы умереть
всем в куче [, если] и в покое, если придется умирать,— но дома были собственные дети, баба и последние остатки яровых хлебов.
[— Негодяи мы, хамы]
— Все мы хамы и негодяи! — правильно определил себя Прохор Абрамович и от этой правильности ему полегчало. В хате он молча скучал целые сутки, занявшись ненужным делом — резьбой по дереву. Он всегда при тяжелой
беде отвлекался вырезыванием ельника или несуществующих [деревьев] лесов
по дереву — дальше его искусств[а]о не [хватало и] развивалось, потому что
нож был туп. Мавра Фетисовна плакала [с перерывами об ушедше] с перерывами об ушедшем [сыне] приемыше. [Об уме] У нее умерло восемь человек детей — и по каждом она плакала у печки по трое суток с перерывами. Это было
для нее тоже <sic!>, что резьба по дереву для Прохора Абрамовича. Прохор
Абрамович уже [сам] вперед знал, сколько еще времени осталось Мавре Фетисовне плакать, а ему [выр] резать неровное дерево: полтора [суток] дня.
{Л. 14 об.}
28
[Но з]
Прошка глядел-глядел и заревновал родителей:
— Чего плачете [?], Сашка сам вернется. Ты-б, отец, [лучше] лучше валенки мне скатал — тебе Сашка не сын, а сирота. А ты все ножик сидишь тупишь,
старый человек.
— Мои милые [, он <нрзб>]! — в удивленьи остановилась плакать Мавра
Фетисовна.— [Он гово] Он как большой балакает — сам гнида, а [отцу указывает!] уж отцу попрек нашел!
Hо Прошка был прав: сирота вернулся через две недели. Он так много принес хлебных корок и сухих булок, будто сам ничего не ел. Из того, что он принес, ему тоже ничего не пришлось попробовать. К вечеру того дня, в который
[вер] возвратился Саша, он лег на печку и не мог согреться — всю его теплоту
из него выдули дорожные ветры. [<Z> Через две недели, когда приемыш выздоровел, Прохор Абрамович спросил его] В [сос] своем забытьи он бормотал о
палке в листьях и об отце [,]: чтоб отец берег [его] палку и ждал его на озеро в
землянку, где растут и падают кресты.
Через [две] три недели, когда приемыш выздоровел, Прохор Абрамович
взял кнут и пешком пошел в город [стоять] — стоять на площадях и наниматься на работу.
Прошка два раза ходил следом за Сашей на кладбище. Он увидел, что сирота сам себе руками роет могилу, и не может вырыть глубоко. Тогда он принес сироте отцовскую лопату и сказал, что лопатой рыть легче — все мужики
ею роют.

— Тебя все едино прогонят со двора,— сообщил про будущее Прошка.—
Отец с [оcени] осени ничего не сеял, а мамка летом снесется [,] — теперь кабы
троих не родила. Верно тебе говорю!
Саша брал лопату, но она была ему не под рост [и пещера] и он [уставал]
скоро слабел от работы.
{Л. 15}
29
Прошка стоял, стыл от редких [серо] [сырых] [<1 нрзб>] [, дождевых] капель едкого позднего дождя и [понукал] cоветывал <sic!>:
— Широко не рой — гроб покупать не на что, так ляжешь. Скорей управляйся, [чтоб мамке] а то мамка родит, а ты [жить будешь] лишний рот [будешь] будешь.
— Я землянку рою и жить тут буду [— а не помирать],— сказал Саша.
— Без наших харчей? — осведомился Прошка. [—]
— Ну, да [,] — без всего. Купырей летом нарву и буду себе есть.
— Тогда живи,— успокоился Прошка.— А к нам побираться не ходи: нечего подавать.
Прохор Абрамович заработал в городе пять пудов муки, приехал на чужой
подводе и лег на печку. Когда [мука] половину [с] [муки] муки съели, Прошка
уже думал что дальше будет.
— Лежень,— сказал он однажды на отца, глядевшего с печки на [кричавших] одинаково кричавших двоешек.— Муку слопаем, а потом с голоду помирать! Нарожал нас — корми теперь!
[— Молчи ты,]
— Вот остаток от чертей-то! — поругался сверху Прохор Абрамович.—
Тебе-бы вот отцом-то надо быть, а не мне, [подхлюсток] [пар] мокрый [подх]
подхлюсток!
Прошка сидел с большой досужестью на [ли] лице, думая, как надо сделаться отцом. Он [з] уже знал, что дети выходят из мамкиного живота,— у ней
весь живот в рубцах и морщинах,— но тогда [отк] откуда [сироты?] сироты?
Прошка два раза видел [, что] [два раза] по ночам, когда просыпался, что это
сам отец [намин] наминает мамке живот, а потом [он пухнет] живот пухнет и
рожаются дети — нахлебники. Про это он тоже напомнил отцу:
— А ты не ложись на мать — лежи рядом и спи. Вон у бабки у Парашки ни
одного [ребенка] малого нету — ей дед Федот не мял живота...
Прохор Абрамович слез с печки, [<нрзб>] обул валенки [,] [и взял веник] и
поискал чего-то. [<Z> — Иди сам ко мне.] В хате не было ничего лишнего, тогда Прохор Абрамович
{Л. 15 об.}
30
взял веник и хлестнул им по лицу Прошки. Прошка не закричал, а сразу лег на
лавку вниз лицом. Прохор Абрамович молча начал пороть его, стараясь накопить в себе злобу.
— Не больно, не больно, все равно не больно! — говорил Прошка, не показывая лица.
После порки Прошка поднялся и сказал:
— Тогда прогони Сашку, чтоб [лиш] лишнего рта не было.
Прохор Абрамович измучился больше Прошки и понуро сидел у люльки с
замолкшими двоешками. Он выдрал Прошку за то, что Прошка был прав: Мав-

ра Фетисовна снова затяжелела, озимых-же сеять было нечем. Прохор Абрамович [по] жил на свете, как живут [м] травы на дне лощины: на них сверху
весной рушатся талые воды, летом — ливни, [а] в ветер — песок и пыль, а
зимой их [заваливает тяжело и] тяжело и [<нрзб>] душно захлобучивает снег;
всегда и ежеминутно они живут под [ударом] ударами и навалом тяжестей, поэтому травы [на] в лощинах растут горбатыми [, они <?> готовы], готовыми
склониться и пропустить [свер] через себя беду. Так-же наваливались дети на
Прохора Абрамовича — [[как] камнями [с пашни] с пахотных земель, которые
вымывались оттуда [на] чаще, чем урожай] труднее, чем самому родиться, и
чаще, чем урожай. Если б поле рожало, как жена, а жена не спешила со своим
плодородием, Прохор Абрамович давно был-бы сытым и довольным хозяином.
[[Заботы] Заботы и дети, как ил лощину, занесли душу Прохора Абрамовича и
он почти не ощущал своей жизни и личных интересов; [а бездетные сч] бездетные же люди называли такое [состояние] забвенное состояние Прохора
Абрамовича ленью.] Но всю жизнь ручьем шли дети и, как ил лощину, [затянули душу Прохора] погребли душу Прохора Абрамовича под [слоями] [каменными наносами] глиняными [<нрзб>] наносами забот,— от этого Прохор Абрамович почти не ощущал своей жизни и личных интересов; [бездетные-же]
бездетные же свободные люди называли такое забвенное состояние Прохора
{Л. 16}
31
Абрамовича ленью.
— Прошь, а Прошь! — позвал Прохор Абрамович.
[Прошка был не обидчив и для своей семьи деловит.]
— Что тебе? — угрюмо сказал Прошка.— [<нрзб>] [Бье] [Бьешь,] Сам
бьешь, а потом Прошей зовешь...
— Прошь, [сбе] сбегай к тетке Мар[<нрзб>]ье, [посмотри] погляди у ней
живот вспух, аль худой. Чтой-то я давно не встречал ее, либо [oнa] захворала
она?!
[—] Прошка был не обидчив и ради своей семьи деловит.
— Мне бы отцом-то быть, а тебе — Прошкой,— оскорбил отца Прошка.—
Чего ей в живот [г] глядеть [,]: [раз] озимых [не сеял] не сеял — [теперь] все
одно голода жди.
Одев материну шушунку, Прошка продолжал хозяйственно бурчать:
[— Чевой-то я пойду чужой живот смотреть: будто взаправду…..18 —
ведьма! Летось она]
— Брешут мужики. Летось тетка Марья19 была порожняя, а дожжи были.
Вот она и промахнулась — ей бы рожать нахлебника, а она нет.
— Озимя вымерзли, она чуяла,— негромко сказал отец.
[— Яровыми бы дитẻнка прокормила — много ели]
[— Дитëнки [едят] сосуть мать]
— Все детẻнки матерей сосуть, хлеба ничуть не едят,— возразил Прошка.— А матерь пускай яровыми кормится... Не пойду я к Марье20... [Вдруг] Будет у ней пузо, ты тогда [скажешь] с печки не слезешь. [—] Скажешь — будут
травы и яровые хороши. А нам голодать не охота: [сам] нарожал нас с мамкой...
18

Пропуск, оставленный для имени, обозначен отточием.
Слова вписаны на месте специально оставленного пропуска, обозначенного отточием.
20
Имя вписано на месте пропуска, обозначенного отточием.
19

Прохор [Абрамович] Абрамович молчал. Саша тоже [всегда молчал] никогда не говорил, когда его не спрашивали. Даже Прохор Абрамович, сам [похожий на си] — против Прошки — похожий на сироту в своем доме, не знал какой из себя Саша: добрый или нет; ходить побираться он мог от испуга, а что
сам [суд] думает — [неизвест] не говорит. Саша же думал мало, [он видел<?>]
потому
{Л. 16 об.}
32
что считал всех взрослых людей и ребят умнее себя, и поэтому боялся их.
Больше Прохора Абрамовича он [боялся] пугался Прошку, который каждую
крошку [сч] считает и не любит никого за своим двором.
III21
[Каждый]
[<нрзб> в тот]
Отставя зад, касаясь травы длинными губительными руками, ходил по селу горбатый человек — Петр Федорович Кондаев. У него давно не было болей
в пояснице — [это значит не по] стало быть, перемены погоды не предвиделось.
В тот год рано созрело солнце на небе: в конце апреля оно уже грело, как в
глубоком июле. Мужики затихли, чуя ногами сухую почву, а остальным телом — [успокоившееся] прочно успокоившееся пространство смертельной жары. Ребятишки наблюдали горизонты, чтобы во-время заметить выход дождливой тучи. [Но из полей] Но [в] на пол[ях]евых дорогах поднимались вихревые
столбы пыли и сквозь них проезжали [телеги дальних деревень,] [чьи-то] телеги [мужиков] из чужих деревень. Кондаев [ко] шел среди улицы на ту сторону
села, где жила его душевная забота — полудевушка Настя пятнадцати лет. Он
любил ее тем [своим] местом, которое у него часто болело, и было чувствительн[ым]о как сердце у прямых людей — поясницей, [переломом] [корнем]
коренным сломом своего горба. Кондаев [виде] видел в засухе удовольствие и
надеялся на лучшее. Руки его были постоянно в желтизне и зелени — он ими
губил травы на ходу и растирал их [пальцами у] в пальцах. [Он наде] Он радовался голоду, который выгонит всех красивых мужиков далеко на заработки, и
многие из них умрут, освободив женщин для Кондаева. Под напряженным солнцем, заставлявшим [зе] почву гореть и дымить пылью, Кондаев улыбался [и мял
и ласкал горб]. Каждое утро он мылся в пруду и ласкал горб ухватистыми
{Л. 17}
33
надежными руками, способными [для [верных] надежных объятий] на неутомимые объятия [для] будущей жены.
[— Ничего, Петр Федорович,—]
— Ничего,— довольствовался сам [с] собою Кондаев.— Мужики тронутся,
бабы останутся. Кто меня покушает, тот век не [расстанется] забудет — я ж
сухой бык...
Кондаев гремел [рук] породистыми, длинно отросшими руками и воображал, что держит в них Настю. Он даже удивлялся, почему в Насте — в такой
21

На правом поле запись: Лето. Засуху. / Опис<a>ть <?> / Роды <?> / Прошка
<нрзб> / для <?> Саши / Уедет с Зах<аром> / Пав<ловичем>. Зачеркнута.

слабости [тела] ее тела — живет тайная могучая прелесть. От одной думы о
ней он вздувался кровью и делался твердым. Чтобы избавиться от [ис] [истязаний] притяжения и ощутительности своего воображения, он плыл по пруду и
набирал внутрь столько воды, словно [внутри] [в теле] в теле его была пещера, а потом выхлестывал [ее] воду обратно вместе со слюной любовной сладости.
[Каждому встречному мужику]
Возвращаясь домой, Кондаев каждому встречному мужику советовал уходить на заработки.
— Город, как крепость,— говорил Кондаев.— Там всего вполне достаточно, а [здесь] [<нрзб>] у нас солнце стоит и будет стоять [в упор] в упор — какой же тебе урожай! Ты опомнись!
— А ты как-же, Петр Федорович? — спрашивал мужик про [его] чужую
судьбу.
— Я калека,— сообщал Кондаев.— Я одной жалостью смело могу прожить. А вот ты свою бабу уморишь [свою бабу с ребятами] [.], желвак-человек! Шел бы в отход, а ей хлеб отправлял — [прямое] [дохо] прибыльное дело!
— Да пожалуй что так и придется,— нехотя вздыхал встречный, [хотя
знал, что едва-ли ему и <нрзб>] а сам надеялся, что как-нибудь дома проживет:
капусткой, ягодой, [травкой раз] грибками, [п] разной травкой, а там — видно
будет.
[Саша [видел тут] вставал рано]
[Кондаев] [Для Кондаева в засухе было какое-то обещание
{Л. 17 об.}
34
похоти]
Кондаев любил старые плетни, [всякую ветхость] [тень под] ущелья[ми]
умерших пней, всякую ветхость, хилость и [<нрзб>] покорную еле живую теплоту. [Там горе] Тихое зло его похоти в этих одиноких местах находило свою
отраду. Он бы хотел всю деревню затомить до [<нрзб>] безмолвного, [старинного] усталого состояния, чтобы без препятствия обнимать [и щупать] [все
живое и покорное, наслаждаясь] [покорные] бессильные живые существа.
В тишине [полуденных] утренних теней Кондаев лежал и [мечтал] предвидел
полуразрушенные деревни, заросшие улицы и [тонких худобой девушек] тонкую [опавшую] почерневшую Настю, бредящую от голода в колкой иссохшей
соломе. От одного вида жизни, будь она в травинке или в девушке, Кондаев [в
иной час] приходил в тихую [свирепость] [ревностную] ревнивую свирепость;
если то была трава, он ее до смерти сминал в [руках] своих беспощадных
любовных руках, чувствующих любую [жизнь] живую вещь так-же [таинственно страшно и жадно, как] жутко и жадно, как девственность женщины;
если-же то была баба или девушка, Кондаев вперед и навеки ненавидел ее отца,
[братьев] мужа, братьев, [и] будущего жениха и желал им погибнуть или отойти на заработки. Второй голодный [<нрзб>] год поэтому сильно обнадеживал
Кондаева — он считал, что скоро [он] один останется в деревне и тогда залютует над бабами по своему.
От зноя [быстро] не только растения, но даже хаты и колья в плетнях быстро приходили в старость. Это заметил Саша еще в прошлое лето. [Утром он
видел] Утром он видел прозрачные мирные зори [,] и вспоминал отца и раннее
детство на берегу озера Мутево. Под колокол ранней обедни поднималось
солнце и в скорое время превращало всю землю и деревню в старость [и], в
[тяжелую злобу] [окаянную злобу] [зап] запекающуюся сухую злобу людей.

{Л. 18}
35
Прошка залезал на крышу [и], морщился озабоченным лицом и сторожил
[<нрзб>] небо. Утром он спрашивал у отца одно и то-же — не болела ли у [н]
него поясница [и когда месяц], чтобы переменилась погода, и когда будет месяц обмываться.
Кондаев любил ходить [по у] по улице в полдень, наслаждаясь [зуд] остервенением зудящих насекомых. [Раз он за] Однажды он заметил Прошку, выскочившего [на улицу] без порток на улицу, потому что ему показалось, что с
неба что-то капнуло.
Избы почти пели от страшной, накаленной солнцем [ти] [тиши] тишины, а
солома на крышах почернела [и готова была тлеть] и издавала [тлею] тлеющий запах гари.
— Прошк [?]! — [сказал] позвал горбатый.— Ты чего небо пасешь?
Правда, нынче не особенно [прохладно?] холодно?
Прошка понял, что ничего не капнуло — только показалось.
— Иди курей чужих щупать, [горбатая скот] [горбатый идол!] [бо] сломатая калека! — медленно обиделся Прошка, когда разочаровался в капле.— Людям [смерть, а он [радуется] рад. [Ид] Иди у папашки петуха пощупай!] остаток жизни пришел, а он рад. Иди у папашки петуха пощупай!
Прошка [ударил] попал в Кондаева нечаянно и метко: Кондаев в ответ
вскрикнул от [ненавистно] чуткой боли и пригнулся к земле, ища камень. Камня не было и он бросил в Прошку горстью сухого праха. Но Прошка знал все
[впе] вперед и был уже дома. [На дороге горбатому попался Саша. Кондаев его
ударил с навеса] Горбатый [вскочил] вбежал на двор, шаря на бегу руками по
земле. На дороге ему попался Саша, Кондаев ударил его с навеса костями [своей] пальцев своей худой руки [,] и у Саши зазвучали кости в голове. Саша упал
[и забылся <2 нрзб>] с полопавшейся кожей под волосами, [обмокшими враз]
сразу обмокшими чистой [грустной
{Л. 18 об.}
36
кровью] прохладной кровью. [Саша легко уснул и]
Саша [сразу же] опомнился, но потом [вдруг увидел <нрзб> свой сон] без
забытья увидел свой сон. Не теряя памяти, что на дворе жарко, что стоит [высокий] длинный голодный день и что его ударил горбатый, Саша видел отца
[на] на озере во влажном тумане: отец скрывался на лодке в туман и бросал оттуда на берег оловянное материно кольцо. Саша поднимал [его] кольцо в мокрой траве, а этим кольцом громко бил его по голове [в звоне белого] горбатый — под треском [в белом свете] рассыхающегося неба, [в пыли] из [тре]
трещин которого [ли] [ли] вдруг полился черный дождь,— и сразу стало тихо:
[гром] звон белого солнца [покатился, как телега за горой, и замер в мягких
лугах] [застонал] замер за горой на тонущих лугах [, как легкое семя <?>.]. [П]
На лугах стоял горбатый и мочился на маленькое солнце, гаснущее уже само по
себе. Но рядом со сном Саша видел продолжающийся день и [ра] слышал разговор Прошки с Прохором Абрамовичем.
Кондаев же [без оглядки] гнался по гумнам за чужой курицей, пользуясь
безлюдьем и другим горем односельчан. Курицу он не поймал — она от страха
[полетела и села] залетела на уличное дерево, Кондаев [потряс дерево] хотел
трясти дерево, но заметил проезжего и [ушел] тихо пошел домой, походкой
непричастного человека. Прошка сказал правду: Кондаев любил щупать кур и

мог это делать долго, пока [сама] курица не начинала [гадить ему] от ужаса и
боли гадить ему в руку, а иногда бывало — что курица преждевременно [сноси] выпускала жидкое яйцо [. Если круг]; если кругом было малолюдно, [яй]
Кондаев [в] глотал из своей горсти недозревшее яйцо, а курице отрывал голову.
[Убитых своей руко[й]ю кур он не ел, а бросал их в чужие колодцы или сжигал
дома в русской печке.]
{Л. 19}
3722
Осенью, если был урожайный год, сил в народе оставалось много и взрослые вместе с ребятами занимались тем, что донимали горбатого:
— Петр Федорыч, пощупай нашего петушка, ради бога!
[Кондаев гнался за вcеми с зашедшим сердцем]
Кондаев не переносил надруганья и гнался [по закоулкам села] за обидчиками до тех [пор <?>] пор, пока не ловил какого-нибудь подростка и не причинял ему легкого увечья.
Саша видел снова один старый день. Ему давно представлялась жара в виде старика, а ночь и прохлада в виде маленьких девочек и ребят. В избе было
открыто окно и около печки безвыходно [вся] металась Мавра Фетисовна. При
всей привычке рожать, ей что-то надоедало внутри.
— Тошнит меня! [Скучно] Трудно мне, Прохор Абра[мович]мыч!.. Ступай
за бабкой...
Саша не поднимался из травы до самого звона к вечерне, до длинных грустных теней. Окна в избе заперли и завесили. [Пришла] [Мавра Фетисовна] Бабка
[вышла на двор] вынесла во двор лоханку и выплеснула что-то [в] под плетень.
Туда побежала собака и [долго] съела все, кроме жидкости. Прошка давно не
[был] выходил, хотя он был дома. Другие дети гоняли где-то по чужим дворам.
Саша боялся [итти] подниматься и итти в избу не во время [, он [реши] решил
что]. Тени трав сплотились, легкий низовой ветер, [дувший] дувший весь день,
остановился; бабка вышла в повязанном платке, помолилась с крыльца на темный восток и ушла — наступила покойная ночь. Сверчок [наст] [по] в завалинке попробовал голос и потом надолго запел [.] [Вместе с тем <?>] [Громче
сверчка], обволакивая своею песнью двор, [трав] траву и отдаленную изгородь
в одну детскую родину, где [можн <?>] [луч] лучше всего жить на свете. Саша
смотрел [в] на [знакомые] измененные тьмою, но еще больше знакомые [места] постройки, плетни, оглобли [отдыхающих] заросших саней — и ему
было жалко их, что они такие-же, как он, а молчат, не двигаются и когда-нибудь [умрут] навсегда умрут.
{Л. 19 об.}
38
Саша думал, что если он уйдет отсюда, то без него всему двору станет еще
более скучно жить на одном месте, и Саша [ли] радовался, что он здесь нужен.
[<2 нрзб> В избе зарыдал]
[Прошка]
В избе зарыдал новый младенец, [покрывая еще <?> безутешным голосом
ровную песн] заглушая [не] своим голосом, непохожим <sic!> ни на какое
слово, устоявшуюся песню сверчка. Сверчок смолк, тоже наверное слушая
[крик] пугающий крик. Наружу вышел Прошка — с мешком Саши, с каким [он
ходил] его посылали осенью побираться, и с [его] шапкой Прохора Абрамовича.
22

На верхнем поле страницы запись: Роды <?> / Прошка / гонит Сашу. Зачеркнута.

— Сашка! — прокричал Прошка в ночной задыхающийся воздух.— Беги
сюда скорее, дармоед!
Саша [было] был около.
— Чего тебе?
— На, держи — тебе отец шапку подарил. А вот [те] тебе мешок — ходи и
не сымай, что наберешь — сам ешь, нам не носи...
Саша [брал] взял шапку и мешок.
[— А вы как-же тут жить]
— А вы тут одни жить останетесь? — спросил Саша [. <Z> — Одни зна], не
веря, что его здесь перестали любить.
— А то нет? Знамо, одни! — сказал Прошка.— Опять нахлебник у нас родился, кабы не он, ты бы [задаром жил] задаром жил [, a]! А теперь ты нам [не
нужен] никак не нужен — ты одна обуза, мамка ведь тебя не рожала, ты сам
родился...
Саша пошел за калитку. Прошка постоял один и вышел за ворота — напомнить, чтобы сирота больше не возвращался. [<Z> — Сашка! В сумке тебе
хлеб положили — остановил он обратно] [Саша] Сирота никуда еще не ушел —
он смотрел на [на деревню и огонь на] маленький огонь на ветряной мельнице.
— Сашка! — приказал Прошка.— Ты к нам больше не приходи. Хлеб тебе
[по] в мешок положили, шапку подарили — ты теперь ступай. Хочешь, на гумне переночуй, а то — ночь. А больше под окна не показывайся, а то отец опомнится...
Саша пошел по улице в сторону кладбища. Прошка
{Л. 20}
39
затворил ворота, оглядел усадьбу [и еще] [и перевел глаза] и поднял бесхозяйственную жердь.
— Ну [,] никак нету дожжей! — [нахм] [старым голо] пожилым голосом
[старика] сказал Прошка и плюнул сквозь переднюю щербину рта.— Ну никак:
хоть ты тут ляжь и рашшибись об землю, идол ее намочи!
Саша прокрался к могиле отца [уткнулся в недорытую пещерку и заснул] и
залег в недорытой пещерке. Среди крестов он боялся итти, но близь отца [пере]
уснул так-же спокойно, как когда-то в землянке на берегу озера [, как вместе].
[В те дни живого отца ночью озеро] [В те ночи, при живом отце, озеро казалось бесконечным морем — тьма отъедала [у озера] берега на той стороне
озера — и Саша] [, у которого ночью пропадали берега].
Позже на кладбище [пришли] приходили два мужика и негромко обламывали кресты на топливо, но Саша, унесенный сном, ничего не слышал.
[W]
Захар Павлович жил ни в ком не нуждаясь: он мог часами сидеть перед
дверцей [топки] паровозной топки, в которой горел огонь. [К углю он был почти равнодушен, но когда [он] уголь [издавал] превращался в пламя, Захару
Павловичу это казалось живым [существом] и равностепенным ему существом.] [Сначала к углю Захар Павлович был равнодушен, но когда услышал, как
он] Это заменяло ему великое удовольствие дружбы и беседы с людьми. Наблюдая [пламя] живое пламя, Захар Павлович сам жил — в нем думала голова,
чувствовало сердце, и [весь он] все тело тихо удовлетворял[ся]ось. Захар Пав-

лович уважал уголь, [же] фасонное железо,— всякое спящее сырье и полуфабрикат, но [люб] действительно любил и чувствовал лишь готовое изделие [и
энергию],— то, во что превратился посредством труда человек и что дальше
продолжает [жизн] жить самостоятельной жизнью [трудной <?> для человека].
В обеденные перерывы Захар Павлович не сводил глаз с паровоза
{Л. 20 об.}
40
и молча переживал в себе любовь к нему. В свое жилище он [насо] наносил
болтов, старых вентилей, краников и прочие механические изделия. [По вечера]
Он расставил их в ряд на столе и предавался загляденью на них, никогда не
скучая от [одиночества] одиночества. Одиноким [он и не] Захар Павлович и не
был — машины были для него людьми и постоянно возбуждали в нем чувства,
мысли и пожелания. Передний паровозный скат, называемый катушкой, заставил Захара Павловича [подумать] озаботиться о бесконечности пространства.
Он специально выходил ночью глядеть на звезды — просторен ли [ми] мир,
хватит ли места колесам вечно жить и вращаться? [Звезды увлеченно светили]
Звезды увлеченно светились, но каждая — в одиночестве. Захар Павлович подумал — на что [это] похоже небо? [Это похоже на узловой] И вспомнил
про узловую станцию, куда его посылали за бандажами. С платформы вокзала
[тоже] виднелось море одиноких сигналов — то были стрелки, семафоры,
перепутья, огни централизации и будок, сияние прожекторов бегущих паровозов.
Небо было таким-же, только отдаленней и как-то налаженней в отношении
спокойной работы. Потом Захар Павлович стал на-глаз считать версты до синей
меняющейся звезды: он расставил руки масштабом и умственно прикладывал
этот масштаб к пространству. Звезда горела на двухсотой версте. Это его обеспокоило, хотя он читал, что мир бесконечен. Он хотел бы, чтобы мир действительно был бесконечен, дабы колеса всегда были необходимы и изготовлялись
беспрерывно на общую радость, но никак не мог почувствовать бесконечности.
[— Число вер]
— Сколько верст — неизвестно, потому что далече! — говорил Захар Павлович.— Но где нибудь есть [тупи] тупик и [от него] кончается последний
вершок... Если-б бесконечность была на самом деле, она бы распустилась
{Л. 21}
41
сама по себе в большом просторе, и никакой твердости не было-бы... Ну как —
бесконечность? [Тупик] Тупик [дол] должен быть!
[Успокоил] Мысль, что колесам в конце концов работы не хватит, волновала Захара Павловича двое суток, а затем он [придум] придумал [расширить]
растянуть мир, когда все дороги до тупика дойдут [, и на этом успокоился.],—
ведь пространство тоже возможно [надстроить и превратить в изделие] нагреть и отпустить [, как] длиннее, как полосовое железо,— и на этом успокоился.
Машинист-наставник [был доволен] видел любовную работу Захара Павловича — топки очищались им без всяких повреждений [и до] металла и до
[блистательной] сияющей чистоты,— но никогда не говорил [<нрзб>] Захару
Павловичу доброго слова. Наставник отлично знал, что машины [дв] живут и
движутся скорее [сами по] по своему желанию, чем от ума и умения людей:
люди здесь не [при] при чем <sic!> [,] — наоборот, доброта природы, энергии
и металла [их только] портит людей. Любой холуй может огонь в топке зажечь, но паровоз поедет сам, а холуй — только груз. И если дальше техника

так податливо пойдет, то люд[ей]и от своих сомнительных успехов выродятся в
[клопов] ржавчину,— [эт] тогда их останется передавить работоспособными
паровозами и дать машине волю на свете. Однако, наставник ругал Захара Павловича меньше других — Захар Павлович бил молотк[ов]ом всегда с сожалением, а не с грубой силой [и], не плевал на что попало, находясь на паровозе, и не
царапал беспощадно тела машин инструментами.
— Господин наставник! — обратился раз Захар Павлович, [—] осмелев, ради любви к делу.— Позвольте спросить: отчего человек [<4 нрзб>] — так себе:
ни плох, ни хорош, [<1 нрзб>] а [маш] машины равномерно знамениты?
Наставник слушал сердито [, но затем любовь] — он ревновал к посторонним паровозы [к посторонним], считая свое чувство к ним личной привилегией [, но затем [любовь победила в нем ревность]
{Л. 21 об.}
42
[любовь победила в нем ревность] любовь].
— Серый чорт,— говорил для себя наставник,— тоже понадобились [ему
механизмы!] ему механизмы: господи боже мой!
Против обоих людей стоял паровоз, который разогревали под ночной скорый поезд. Наставник долго [по] смотрел на паровоз и [забыл утреннее раздражение. Паровоз стоял великодушный] наполнялся обычным радостным сочувствием. Паровоз стоял великодушный, громадный, теплый на [перев] гармонических перевалах своего [умного и доброду] величественного высокого тела.
Наставник сосредоточился, чувствуя в себе гудящий [сдавленный] безотчетный восторг. [Паровоз] Ворота депо были открыты [, все вечерние рельсы направлялись вперед в] в вечернее пространство лета — в смуглое будущее, в
жизнь, которая может повториться на ветру, [в [д] стихиях скоростей на рельсе] в стихийных скоростях на рельсах, в самозабвении ночи, риска и [нежности] нежного гула точной [машины] машины. [Машинист-наставник] [<Z>
Паровоз под скорый] Машинист-наставник сжал руки в кулаки от прилива [молодости и] какой-то освирепевшей крепости внутренней жизни, похожей на
молодость и на предчувствие гремящего будущего. [Захар Павлович] Он забыл
про низкую квалификацию Захара Павловича и [сказал] ответил ему, как равному другу:
[— По] — Ты вот поработал и [поумн] поумнел! Но человек — чушь!.. Он
дома валяется и ничего не стоит... Но ты возьми птиц...
Паровоз засифонил и [прекратил] заглушил слова беседы. Наставник и Захар Павлович вышли на вечерний звучный воздух и пошли [в окружении]
сквозь строй остывших паровозов.
— Ты возьми птиц! Это прелесть, но после них ничего не остается: потому
что они не работают! Видел ты труд птиц? Нету его! Ну по пище, жилищу они
кое-как хлопочут, ну а где
{Л. 22}
43
у них инструментальные изделия? Где у них угол опережения своей жизни?
Нету и быть не может.
— А у человека что? — не понимал Захар Павлович.
— А у человека есть машины! Понял? Человек [ — начало] — начало для
всякого механизма, а птицы — сами себе конец… [[Трудно <?> им] Работа
это такое дело, когда человек гибнет, стареет на ней, а зато выходят машины лучше [челов] мастера]

39
23

Все люди — лодыри и [вообще] [матерьяльный <?>] матерьяльный брак.
Но они работают иногда, и [в том их прелесть. Понял ты теперь] потому терпимы… Понял ты, [какой] [такую] что я сказал про временную [прелесть]
прочность человека?24
Захар Павлович думал одинаково, отставая лишь [в наборе] в подборе необходимых слов, что надоедливо тормозило его размышления. Для обоих — и
для машиниста-наставника, и для Захара Павловича — природа, нетронутая
человеком, казалась [мало прелестной] малопрелестной и мертвой: будь-то
зверь или дерево. [Они] Зверь и дерево не возбуждали в них сочувствия своей
жизни, потому что [нико] никакой [маст] человек не [прин] принимал участия
в их изготовлении, в них не было ни [капли] одного удара и точности мастерства. Они жили [м] самостоятельно, мимо опущенных глаз Захара Павловича. Любые же изделия — особенно, металлические — наоборот, существовали
оживленными и даже были [интересней], по своему устройству и силе, интересней [человека] и [загадочнее] таинственней человека. Захар Павлович много
наслаждался [тою мыслью] одной постоянной мыслью: какой дорогой [таинственная] подспудная кровная сила человека объявляется [в] вдруг в волнующих
машинах, [с] которые больше мастеровых и по размеру и по смыслу.
И выходило действительно так, как говорил машинист-наставник: в труде
каждый человек превышает себя — делает [издели] изделия лучше и долговечней своего житейского значения. Кроме того, Захар Павлович наблюдал в паровозах ту-же самую горячую взволнованную силу человека, которая в [человеке] рабочем человеке молчит без всякого исхода. Обыкновенно, слесарь хорошо разговаривает, когда напьется, в паровозе же человек всегда чувствуется
большим
{Л. 22 об.}
44
[и удивительным] и страшным.
Однажды Захар Павлович долго не мог сыскать нужного болта, чтобы прогнать резьбу [на] в сорванной гайке. Он ходил по депо и спрашивал: <нрзб> нет
ли у кого [болт] болта в три осьмушки — под резьбу. Ему говорили, что нету
такого болта, хотя [они] такие болты были у каждого. Но дело в том, что на работе слесаря скучали и развлекались взаимным осложнением рабочих забот.
Захар Павлович еще не знал [хитрую <нрзб>] того хитрого [веселья] скрытого
веселья, которое есть в любой мастерской. Это негромкое издевательство позволяло остальным мастеровым одолевать долготу рабочего дня и тоску [одинакового] повторительного труда. [Во имя] [Много дел сработал Захар[ович]
Павлович зря, лишь в]Во имя забавы своих соседей, [много дел] Захар Павлович
много дел сработал напрасно. Он ходил за обтирочными концами на склад, когда они лежали горой в конторе; делал деревянные лесенки и бидоны для масла, в избытке имевшиеся в депо; даже [пробовал,] хотел [, для] [изготовлять
контрольные], по чужому наущению, [самостоятельно менять контрольные]
самостоятельно менять контрольные пробки в котле паровоза, но был во-время
предупрежден одним случайным [доброжелателем] кочегаром, иначе бы Захара Павловича уволили без всякого слова.
23

Перед началом предложения знак наподобие открывающейся скобки.
На левом поле два последних предложения абзаца отмечены вопр. знаком (лиловый карандаш).
24

Захар Павлович, не найдя, в этот раз, подходящего болта, [сд] [сдела]
[принялся] [при] принялся [приспосабливать] приспосабливать для прогонки
гаечной резьбы один штырь, и приспособил бы, потому что никогда [не те] не
терял терпения, но ему сказали:
— Эй, три осьмушки под резьбу, иди возьми болт!
С того дня Захара Павловича звали прозвищем «три осьмушки под резьбу»,
но зато [больше не] реже обманывали при срочной нужде в инструментах.
{Л. 23}
45
[Никто] После никто не узнал, что Захару Павловичу [новое] имя Трех
Осьмушек Под Резьбу понравилось больше крестного: оно было похоже на
ответственную часть любой машины и [приоб] [приобщало Захара Павловича]
как-то телесно приобщало Захара Павловича к той истинной стране, где железные дюймы побеждают земляные версты.
[W]25
[Чем больше жил и понимал Захар Павлович, тем <нрзб> обширней [для
него станов] ему представлялось прошедшее и будущее время. Прошлое росло
от прожитых годов, [но] [а будущее не] как мертвая свалка,]
Когда Захар Павлович был молодым, он думал, что когда вырастет, то поумнеет. [Но вот жизнь прошла уже] Но жизнь прошла без всякого отчета и без
остановки, как сплошное увлечение [. Шли годы]; ни разу Захар Павлович не
ощутил времени, как встречной твердой вещи, оно для него [сч] существовало
лишь [как] загадкой в механизме будильника. [<2 нрзб>] Но когда [он] Захар
Павлович узнал тайну маятника, то [<2 нрзб>] увидел, что времени [есть] нет,
есть равномерная тугая сила пружины. Но что-то тихое и грустное было в природе — какие-то силы действовали невозвратно. Захар Павлович наблюдал реки — в них не колебались ни скорость, ни уровень воды, и от этого постоянства
была горькая тоска. Бывали, конечно, полые воды, [шуме] падали душные ливни, захватывал дыхание ветер, но больше действовал[и]a [тихие равнодушные]
тихая равнодушная жизнь — речные потоки, рост трав, смена времен года. Захар Павлович полагал, что эти равномерные силы [и держат] всю землю держат в оцепенении,— они с заднего хода доказывали уму Захара Павловича, что
ничего не изменяется к лучшему — какими были деревни и люди, такими и останутся [, как]. Ради [равно] сохранения равносильности в природе, беда для
человека
{Л. 23 об.}
46
всегда повторяется. Был четыре года назад неурожай — мужики [из] из деревни
вышли в отход, а дети легли в [землю] ранние могилы,— но [это] эта судьба
не [прошла, а] прошла навеки, а снова теперь возвратилась: ради точности хода
всеобщей жизни.
[В чувстве] [В том чувстве времени, какое жило у Захара Павловича, была
полная неутешимость. Лишь одно его обнадеживало, что в голосе льющейся
реки было свое стенание и тоска, а стало-быть невозвратимость. [Река видит [неот] свои неподвижные [берега] берега [и горюет] [u], ее безостановочная вода горюет, что больше она тут никогда не побывает, что этот день
на склонах берегов не]
25

На правом поле запись: В этом / годе. Зачеркнута.

Захару Павловичу казалось, будто река ровна [от то] оттого, что ежеминутно меняется от своего течения и горюет [об исчез] о проходимых неподвижных берегах [, завидуя озерам.]. Наверное, каждой реке хочется стать
озером, как ветру — <1 нрзб> тишиной. В конце концов, Захар Павлович снова
[обратился] возвратился к покою от своих сомнений. Он решил, что время выдумано после будильника, и притом, теми людьми, которые не знают механики. В одни сутки может случиться полное светопреставление. Солнце может
утром не взойти или [сгореть] догореть в полдень у всех на глазах, как солома,
и пропасть без следа и памяти. Постоянство — это обман привычки [;]: на
самом [же] деле все обстоит рискованно, непрочно и случайно, потому что
мир — не изделие человека, где все точно, четко и надежно.
Поэтому Захар Павлович спешил работать в депо, чтобы как можно
больше мертвых природных вещей превратить в изделия и [тем оживить их.
Больше всего ему нравились инструменты: он уважал их, как родоначальников
всякого] через это сделать куски вещества живыми телами — похожими на
человека, и даже лучше его. Больше всего ему нравились инструменты и станки — родоначальники всех [деталей] механизмов.
{Л. 24}
47
К ним он имел [без] прекрасное уважение и касался их бережными почитающими руками.]26
Сколько ни жил Захар Павлович, он с удивлением видел, что он не меняется и не умнеет — остается ровно таким-же, каким был в десять или пятнадцать лет. Лишь некоторые его [чувства] прежние предчувствия теперь стали
обыкновенными мыслями, но от этого ничто [в корне] к лучшему не изменилось. Свою будущую жизнь он [всегда] раньше представлял синим [пространством] глубоким пространством — таким далеким, что [— невидимым] [прекрасным] почти не существующим.27 Захар Павлович [верил] знал вперед, что
чем дальше он будет жить, тем это пространство [будущего] непережитой жизни
будет уменьшаться, а позади — [останется] удлиняться мертвая, растоптанная дорога. Но [теперь] он обманулся: жизнь росла и накоплялась, а будущее
впереди тоже росло и простиралось — глубже и таинственней, чем в юности,
словно Захар Павлович отступал от [своей] [своего] конца своей жизни, либо
увеличивал [св] свои надежды и [ожидани] веру в нее.
Видя свое лицо [в] [на стекле] в стекле паровозных фонарей, Захар Павлович говорил себе: «удивительно, я скоро умру, а все тот-же».
Под осень участились праздники в календаре: раз случилось три праздника
под-ряд. Захар Павлович скучал [в эти] в такие дни и уходил далеко по железной дороге, чтобы видеть поезда на полном ходу. По дороге ему пришло желание — [уйти в пу] [сходить] побывать в поселке на шахтах, где схоронена
его мать. Он помнил точно место [и могилу] похорон и чужой [камень] железный крест рядом с безымянной, безответной могилой матери. На том кресте
[<нрзб>] сохранилась ржавая, почти исчахшая вековая надпись — о смерти
Ксении Федоровны Ирошниковой в 1[77]813 году от болезни холеры, [от роду
18-ти] 18-ти лет и 3-х месяцев от роду. Там было [сказано] еще запечатлено:
«спи с миром, любимая дочь, до встречи младенцев с родителями».
26

Фрагмент В том чувстве времени ~ почитающими руками вошел в мшп-1 и был
вычеркнут А.П. на стадии ее правки.
27
На правом поле рядом с предложением помета, напоминающая вопр. знак. Зачернута.

Захару Павловичу сильно захотелось [откопать] раскопать могилу и посмотреть на мать — на ее кости, волосы
{Л. 24 oб.}
4828
[и] и на все последние пропадающие остатки своей детской родины. Он и сейчас не прочь-бы иметь живую мать, потому что не чувствовал в себе [разницы]
особой разницы с детством. И тогда, в том голубом тумане [<нрзб>] раннего
возраста, он [любил] любил гвозди на заборе, дым придорожных кузниц и колеса на телегах — за то, что [они] они [вертятся] вертелись. [<Z> Впереди была]
Куда-бы не <sic!> уходил из дома маленький Захар Павлович, он знал, что есть
мать, которая его вечно ждет, и он ничего не боялся.
Линию железной дороги защищал с обоих <sic!> сторон кустарник. Иногда
в [кустарнике] тени кустарника сидели нищие, они либо ели, либо переобувались. Они видели, как с большими скоростями вели поезда [торжественные]
торжествующие паровозы. Но ни один нищий не знал, [что] отчего едет сам
паровоз. [Именно] Даже более простое соображение — для какого счастья они
живут — тоже не приходило в голову [нищ] нищим. Какая вера-надежда-любовь
[с] давала силу их ногам на песчаных дорогах — [никому не было] ни одному
подающему милостыню не было известно. Захар Павлович [подавал] опускал
иногда [по] в протянутую руку две копейки, [бессознательно] без рассуждения
оплачивая то, чего нищие были [лише] лишены и чем он был вознагражден —
понимание машин.
На откосе сидел лохматый мальчик и сортировал подаяния: плесень откладывал отдельно, а более свежее — в [мешок] сумку. Мальчик был худ, но лицом
бодр и озабочен.
Захар Павлович остановился, покуривая на свежем воздухе ранней
осени.
— Отбраковываешь?
Мальчик не понял [слова] технического слова.
— Дядь, дай копейку,— сказал он,— иль докурить оставь!
[Захар Павлович вспомнил подсолнух, растущий из трубы дымохода хаты,
и [бурьян] лебеду на крышах покинутой [де] людьми деревни.
{Л. 25}
49
— Ты, небось, жулик и охальник,]
Захар Павлович вынул пятак.
— Ты, небось, жулик и охальник,— без зла сказал он, [чтобы смягчить неловкость] уничтожая добро своего подаяния грубым словом, чтобы самому
не было стыдно.
— Не, я не жулик, я побирушка,— ответил мальчик, утрамбовывая корки
в мешке.— [Я] У меня мать-отец есть, только они от голода скрылись.
— А куда-же ты пуд харчей запаковал?
[— Боюсь <?>]
— Домой собираюсь наведаться. [<нрзб>] Вдруг мать с ребятишками пришла — чего тогда им есть?
— А ты сам-то чей?
[— Дядь <?>]
28

На правом поле запись: Встреча / с Прош<кой> / сознатель / <1 нрзб>. Текст огибает запись. Зачеркнута.

— Я отцовский, я не круглая сирота. Вон те — все жулики, а меня отец
порол.
— А отец твой чей?
— Отец тоже от моей матери родился — из пуза. Пузо намнут, [а люди <?>
рожаются] а нахлебники, как из пропасти, рожаются. А ты ходи и побирайся
на них!
Мальчик загорюнился от недовольства на отца. Пятак он давно спрятал в
кисет, висящий на шее; в кисете было еще порядочно медных денег.
— Уморился, небось? — спросил Захар Павлович.
— Ну да уморился,— согласился мальчик.— Разве у вас, чертей, сразу [допросишься? Ты пятак дал] напобираешься? [Говориш] Брешешь-брешешь, [и]
аж есть захоче[тс]шь! Пятак подал, а самому, должно, жалко! Я б низачто
<sic!> не дал!
Мальчик взял [п] заплесневелый ломоть [, отложенный в] из куч[е]ки
[другого] порченого хлеба; очевидно, лучший хлеб он сносил в деревню родителям, а плохой ел сам. Это [крайне] мгновенно понравилось Захару Павловичу.
— Небось, отец тебя любит?
— Ничего он не любит — он [лодырь] лежень. Я [мамку] матерь больше
люблю, у нее кровь [и] из нутра льется. Я рубашку ей раз стирал, когда она
хворала.
— А отец твой кто?
— Дядя Прошка. [Я ведь не здешний] Я ведь не здешний...
В памяти Захара Павловича нечаянно встал подсолнух, [со] растущий из
дымохода покинутой хаты, и рощи
{Л. 25 об.}
50
бурьяна на деревенской улице.
— Так ты Прошка Дванов, сукин сын!
Мальчик вывалил изо рта непрожеванную хлебную зелень, но не бросил
ее, а положил на мешок: потом дожует.
— А ты нито дядя Захарка?29
— Он!
Захар Павлович сел. Он теперь почувствовал время, как [движение чужого
горя] [движение Прошки за хлебом —] [длину] путешествие Прошки от [отца]
матери в чужие города. Он увидел [<1 нрзб>], что время — [движением горя и
таким же предметом] это движение горя и такой же [наглядный] ощутительный предмет, как [забракованное [изде] испорченное изделиe] любое вещество, хотя бы и негодное в отделку.
Какой-то [прохожий] малый, [похожий на] [подобный монаху] похожий на
лишенного звания [пос] монастырского послушника, не прошел мимо своей
дорогой, а сел и уставился [на] глазами на двоих собеседников. Губы у него
были красные, [резкое <?>] сохранившие с младенчества одутловатую красоту,
а глаза смирные, [— таких лиц не бывает у] но без резкого ума,— таких лиц
не бывает у [людей] простых людей, привыкших перехитрять свою непрерывную беду.
Прошку [<нрзб>] взволновал прохожий — [больше] особенно своими губами.
29

На правом поле запись: Саша / Сон <?> <1 нрзб>. Зачеркнута.

— Чего губы оттопырил? Руку мою поцеловать хочешь?
Послушник поднялся и пошел в свою сторону, про которую и сам точно не
знал — где она [<нрзб>] находится.
Прошка это сразу почуял и сказал вслед послушнику:
— Пошел, а куда пошел — сам не знает. Поверни его, он назад пойдет: вот
[нахлебники — черти!] черти-нахлебники!
Захар Павлович немного смущался раннего разума Прошки,— сам он
поздно освоился с людьми и долго считал их умнее себя.
— Прошь [,]? — [сказал] спросил Захар Павлович [,].— [а] А куда девался
маленький мальчик — рыбацкая сирота? Его твоя мать подобрала.
{Л. 26}
51
— Сашка, [—] что-ль? — догадался Прошка.— Он вперед всех из деревни
убег! [Стану я, [говорить] говорит,] Это такой сатаноид — житья от него не
было! Украл последнюю коврежку <sic!> хлеба и скрылся на ночь! Я гналсягнался за [им] ним, а потом [думаю] сказал: пускай, и ко двору [верну] воротился...
Захар Павлович поверил и задумался.
— А где отец твой?
— Отец в отход ушел. [А я семью] А мне все семейство [держать] кормить наказал. Набрал я по людям хлеба, пришел на [де] свою деревню, а там ни
матери, ни ребят[.] [,]. [И кроме народу тоже не осталось] [а] А заместо народа, крапива в [горнице] [нашей горнице растет...] хатах растет...
Захар Павлович отдал Прошке полтинник [и попросил его наведываться к
нему, когда Прошка будет в городе] и попросил наведаться еще, когда будет в
городе.
— Ты бы мне картуз отдал [,]! — сказал Прошка [, и хотел замолчать, но
[пока] [бесе] добавил с незаметным стеснением в голосе].— Тебе все равно
ничего не жалко. А то мне голову дожди [мочат] моют, я могу остудиться.
Захар Павлович отдал фуражку, сняв с нее железнодорожный значок, который ему был дороже головного убора.
Прошел поезд дальнего следования, и Прошка поднялся поскорей уходить,
чтобы Захар Павлович не отнял обратно денег и фуражки. Картуз Прошке пришелся на лохматую голову как-раз, но Прошка его только померил, а затем
снял и завязал в сумку с [харча] хлебом.
[— Про] — Ну, иди с богом. Прощай,— сказал Захар Павлович.
— Тебе хорошо говорить — ты всегда с хлебом,— упрекнул Прошка.—
А [мне] [у меня] у нас и того нет.
Захар Павлович не знал, что дальше сказать — денег у [нег] него больше не
было.
— Намедни я Сашку в городе встретил,— проговорил Прошка.— Тот,
[стервец] идол, совсем скоро издохнет: никто ему ничего не подает — [просить не умеет] он побираться не смел. [Пришлось ему] Я ему дал порцию
[дать], а сам не ел. Ты, небось, мамке его подкинул — теперь [плати] давай
денег за Сашку! — кончил Прошка [други <?>] серьезным голосом.
{Л. 26 об.}
52
— Ты Сашку как-нибудь ко мне приведи,— ответил Захар Павлович.
— А что дашь? — заранее спросил Прошка.
[— Получка будет] [— После получки] — Получка будет — рублевку дам.

— Ладно,— сказал Прошка.— Это я тебе его приведу. Только ты его не
приучай, а то он тебя охомутает.
Прошка пошел не туда, где была дорога на его деревню. Наверно, у него
имелись свои расчеты и свои [даль] дальновидные планы на хлебные доходы.
Захар Павлович последил [г] за ним глазами и с чего-то [усом] [усум] усомнился в драгоценности машин и изделий выше любого человека [и ребенка].
[Прошка был]30
[До дома он дошел, полный разъедающего сердце отчаяния]
Прошка уходил все дальше, и все жалостней становилось его мелкое тело в
окружении [зверствующих] улегшейся огромной природы. [О] Прошка шел
пешим по железной дороге — по ней ездили другие; [a] она его не касалась и
не помогала ему. Он смотрел на мосты, рельсы и паровозы одинаково безучастно [и недости], как на придорожные деревья, ветры и пески. Всякое искусственное сооружение для Прошки было лишь видом природы на чужих земельных наделах. Посредством своего живого [рассуждения] рассуждающего ума
Прошка кое-как [сносил жизнь и ловко вое] [хитрил с безумными зверствующими силами голода и несчастий; но [гиб] ранняя гибель всегда шла с ним рядом, как новая мать. Едва-ли Прошка чувствовал свой ум — это видно из того,
что он [сам слушает свои слов] говорит неожиданно [и], почти бессознательно и] напряженно существовал. Едва ли он полностью чувствовал свой
ум — это видно из того, что он говорит неожиданно, почти бессознательно и
[сам [пугается]] [тихо пугается] [незаметно стесняется своих слов] сам
удивляется своим словам, разум которых выше его детства.
{Л. 27}
53
[— Ну да,— беседовал с собой [Прош] Захар Павлович.— Ему жизнь дана
погибельная, вот он и [умный] умный сверх нормы. Оттого и жив.]
Прошка пропал на закруглении линии — один, маленький и без всякой
защиты. Захар Павлович хотел вернуть его к себе навсегда, но [далеко] далеко
было догонять.
Утром Захару Павловичу не так хотелось итти на работу, как обыкновенно.
Вечером он [забыл [o] поглядеть на сво] затосковал и лег сразу спать. [Шеренги] Болты, краны и старые манометры, что всегда хранились на столе, не могли рассеять его скуки — он глядел на них и не чувствовал себя в их обществе.
Что-то свербило внутри его, словно скрежетало сердце [,] [неожиданно запущенное] [запу] [пущенное наоборот] на обратном, непривычном ходу. Захар
Павлович никак не мог забыть маленького худого тела Прошки [, объятого] [на
линии, объятого загроможденной], бредущего по линии в даль, загроможденную крупной, [охладелой] [обваливающейся] будто обвалившейся природой.
Захар Павлович думал без [яс] ясной мысли, [— одним дыханием взволно] без
сложности слов,— [одной температурой] одним нагревом своих впечатлительных чувств, и этого было достаточно для мучений. Он видел жалобность
Прошки, который сам не знал, что ему [плохо] худо, видел [машин] железную
дорогу, работающую отдельно от Прошки и от его [судь] хитрой жизни, и никак не мог понять — что здесь [к чему] отчего, только скорбел без имени своему горю.
30

Ниже на свободном месте записи: Машины не <нрзб> / Прошка <?> <нрзб>; До-

бавить / <1 нрзб>. Зачеркнуты.

На следующий день — третий после встречи Прошки — [он] Захар Павлович [не вышел на работу, то есть] не дошел до депо. Он снял номер в проходной будке и затем повесил его обратно. День он провел в овраге, под солнцем и паутиной бабьего лета. Он слышал гудки паровозов и шум их скорости,
но не вылезал глядеть, [не [ис] чувствуя больше к ним уважения] [лишившись к
ним] не чувствуя больше уважения к паровозам. [Его желанием было окончательно [понять разницу] доказа]
{Л. 27 об.}
54
[К] Рыбак утонул в озере Мутево, [умер] бобыль умер в лесу, пустое село
заросло кущами трав[ы], но зато шли часы церковного сторожа, ходили поезда
по расписанию — и было теперь Захару Павловичу скучно и стыдно от правильности действий часов и поездов.
— Что-бы наделал Прошка в моих летах в разуме? — обсуждал свое положение Захар Павлович.
— Он бы [наруб] нарушил что-нибудь, сукин сын!.. Хотя Сашка и [прие]
при его царстве побирался-бы.
[Фаб] [Какие бы]
Тот теплый туман, в котором [жил и работал Захар Павлович] покойно и
надежно жил Захар Павлович, сейчас был разнесен чистым ветром и перед Захаром Павлович <sic!> открылась [вся чистота беззащитной жизни] беззащитная одинокая жизнь людей, живших голыми, без всякого обмана [для своего] себя верой [и погибав] в помощь машин, и погибавших на опасной охоте за
смыслом своей судьбы, вроде робкого рыбака с озера Мутево. Теперь [и] Захар
Павлович [не знал] даже позавидовал доле того рыбака: может он, и на самом
деле, [что-нибудь] узнал что-нибудь важное и [таи] неизвестное, с чем можно
справедливо жить, но нет смысла, в виду его ясности, специально возвращаться из смерти и повторять жизнь.31
Машинист-наставник понемногу перестал ценить Захара Павловича:
[<Z> — Я] я, говорит, серьезно допустил, что ты отродье старинных мастеров, а
ты так-себе — чернорабочая сила, шлак из-под бабы!
Захар Павлович [, действительно, <?>] от душевного смущения, действительно, терял свое усердное мастерство. Из-за одно[го]й денежной платы оказалось трудным правильно ударить даже по шляпке гвоздя. Машинист-наставник знал это лучше всех — он верил, что когда исчезнет в рабочем влекущее
чувство к машине, когда [вместо] труд из безотчетной бесплатной естественности станет [расчетом] [причиной заработка] одной денежной нуждой,—
тогда наступит конец света, даже хуже конца — [после последнего мастера]
после смерти
{Л. 28}
55
последнего мастера [надолго останутся] оживут последние сволочи, чтобы пожирать растения солнца и [издели] портить изделия мастеров [первые сволочи].
[W]
[Он] [Рыбацкий] Сын любопытного рыбака был настолько кроток, что
думал, что все [делается] в жизни происходит взаправду. Когда ему [говорили]
31

На левом поле часть предложения после двоеточия отмечена вопр. знаком (лиловый карандаш).

отказывали в подаянии, он верил, что все люди не богаче его. Спасся от смерти
он тем, что у одного молодого слесаря заболела жена, и слесарю не с кем было
оставлять жену, когда он уходил на работу. А жена [одна плакала, скучала] его
боялась одна оставаться в комнате и слишком скучала. Слесарю понравилась
какая-то прелесть в [бе] почерневшем от усталости мальчугане, нищенствовавшем без [всякого] всякого внимания к подаянию. Он его посадил дежурить
около больной женщины, которая ему не перестала быть милей всех.
Саша целыми днями сидел на табуретке, в ногах больной, и [с] женщина
ему казалась [кра] такой же красивой, как его мать в воспоминаниях отца. Поэтому он жил и помогал больной [со скрытой] с беззаветностью позднего детства, никем раньше не [принят[ого]ым] принятого. Женщина [понимала] полюбила его и называла Александром, не привыкнув быть госпожей <sic!>. Но
скоро она выздоровела и ее [м] муж сказал Саше: на тебе, мальчик, двадцать
копеек, ступай куда-нибудь.
Саша [этого не понял, а на дворе заплакал] [взял] взял непривычные
деньги, вышел на двор и заплакал. [Он думал, что так не может быть, нельзя
его прогонять оттуда, где ему было [хорошо] лучше всего.]32 Близь уборной,
[в мусоре] верхом на мусоре, сидел Прошка и копался [вручную по] руками под
собой. Он теперь собирал кости, тряпки и жесть, курил и постарел лицом от
праховой пыли мусорных куч.
{Л. 28 об.}
56
— Ты опять плачешь, гундосый черт? — [ска] не прерывая работы, спросил Прошка.— Пойди поройся, а я ча[й]ю попить сбегаю: нынче соленое ел.
[Прошка пошел] Но Прошка пошел не в трактир, а к Захару Павловичу. Тот
читал книгу — [через очки [;], и не услышал] вслух от своей малограмотности:
«Граф Виктор положил руку на преданное храброе сердце и сказал: я люблю
тебя, дорогая...»
Прошка [увидел <?>] сначала послушал [, а потом увидел],— думал, что
это сказка, а потом разочаровался и сразу сказал:
— Захар Палыч, давай рубль, я тебе сейчас Сашку-сироту приведу!
— А?! — испугался Захар Павлович. Он обернулся своим печальным старым лицом, которое бы и [сей] теперь любила жена, если-бы она жива была.
Прошка [объяснил] снова назначил цену за Сашку, и Захар Павлович отдал
ему рубль, потому что он теперь был и Сашке рад. Столяр съехал с квартиры [,
вместе с сыновьями,] на шпалопропиточный завод и Захару Павловичу досталась пустота двух комнат. В последнее время, [с сыновьями столярами было]
хотя и беспокойно, но забавно было жить с сыновьями столяра[ми]. Они возмужали настолько, что не знали места своей силе и несколько раз нарочно поджигали дом, но всегда [зверски] живьем тушили [его] огонь, не дав ему полностью [ему] [огню] разгореться. Отец [их] на них серчал, а они говорили ему:
[чег] чего ты, дед, огня боишься — что сгорит, то не сгниет; тебя бы, старого,
сжечь надо — в могиле [гни] гнить не будешь и не [за]провоняешь никогда!
[Перед отъездом сыновья]33
32

На левом поле предложения Саша взял ~ лучше всего отчеркнуты и отмечены вопр.
знаком. Пометы зачеркнуты.
33
На правом поле две последние строки абзаца отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

[Прошка не сразу отправился к Сашке: сначала он купил папиросы [«Дедушка Яков] Землячок]
Перед отъездом сыновья повалили будку уборной и отрубили хвост дворовому псу.
Прошка не сразу отправился к Сашке [,]: сначала он купил пачку папирос
«Землячок» и запросто побеседовал с бабами в лавке. Потом [Сa] Прошка [нашел Сашу на] возвратился к мусорной куче:
— Сашка,— сказал он.— Пойдем я тебя отведу, что-бы ты больше мне не
навязывался!
{Л. 29}

[C] [В со] В следующие годы Захар Павлович все более приходил в упадок.
Чтобы не умереть одному, он завел себе невеселую подругу — жену Дарью
Степановну. [Утешась <?>] Ему легче было никогда полностью не чувствовать себя: в депо [р] мешала работа, а [дома] дома зудела жена. В сущности
такая [сменн] двухсменная суета была несчастием Захара Павловича, но если-б
[ее не бы] она исчезла, то Захар Павлович ушел-бы в босяки. Машины и изделия его уже перестали горячо интересовать: во-первых — [<нрзб>] сколько ни
работал он, все равно люди жили бедно и жалобно, во-вторых: [вероятно,] мир
заволакивался какой-то равнодушной грезой — наверно, Захар Павлович слишком утомился и действительно предчувствовал свою тихую [гибель] смерть.
Так бывает под старость со многими мастеровыми: [веще] твердые вещества,
[над которыми] с которыми они имеют дело целые десятилетия, тайно обучают
их непреложности всеобщей гибельной судьбы. На их глазах выходят из строя
паровозы, преют годами под солнцем, а потом идут в лом. В воскресные дни
Захар Павлович ходил на реку ловить рыбу и додумывать последние мысли.
Дома его утешением был Саша. Но и на этом утешении мешала [сосредо]
сосредоточиться [жен] постоянно недовольная жена. Может быть, это вело к
лучшему: если-бы Захар Павлович мог до конца сосредоточиться на увлекавших его предметах, он [<нрзб>] бы, наверное, заплакал.
В такой рассеянной жизни прошли целые годы. Иногда, наблюдая с койки
читающего Сашу, Захар Павлович спрашивал:
— Сашь, тебя ничего не рассеивает?
— Нет,— говорил Саша, привыкший к обычаям приемного отца.
{Л. 29 об.}
58
— Как ты [,] думаешь,— продолжал свои сомнения Захар Павлович,— всем
обязательно нужно жить или нет?
— Всем,— отвечал Саша, немного понимая тоску отца.
[— Я читал в конторе про себестоимость угля... Может, и жизнь, как та
себестоимость: отцу <?> легко родить]
— А ты нигде не читал: [для] для чего?
Саша [останавливался читать] оставлял книгу.
— Я читал, что чем дальше, тем лучше будет жить.
— Ага! — доверчиво говорил Захар Павлович.— Так и [написано] напечатано?
— Так и напечатано.
[— Все может быть,— вздыхал Захар Павлович.
Саша работал учеником в депо.]

Захар Павлович вздыхал:
— Все может быть. Не всем дано знать.
Саша уже год работал учеником в депо, чтобы выучиться на слесаря.
К машинам и мастерству его влекло; но не так, как Захара Павловича. Его влечение не было [и] любопытством, которое кончалось вместе с открытием секрета машины. [У Саши] Сашу интересовали машины наравне с [людьми] другими
действующими и живыми предметами. Он скорее хотел почувствовать их, пережить их жизнь, чем узнать. Поэтому [он], возвращаясь с работы, Саша воображал себя паровозом и производил все звуки, какие [из] издает паровоз на [ходу] ходу. Засыпая, он думал, что куры в деревне давно спят, и это [сообщало]
сознание общности с курами или паровозом давало ему удовлетворение. Саша не мог поступить [отдель] в чем нибудь отдельно:
{Л. 30}
59
сначала он искал подобие своему поступку, а затем уже поступал [из сочувствия], но не по своей необходимости, а из сочувствия чему-нибудь или комунибудь.
— Я так же, как он,— часто говорил себе Саша.
Глядя на давний забор, он думал: стоит себе! — [И тоже стоял где-нибудь] [И] и тоже стоял где-нибудь без всякой нужды. Когда осенью [,] заунывно поскрипывали ставни и Саше было скучно сидеть [, он] дома вечерами, он
слушал ставни и чувствовал: им тоже скучно! — [И] и переставал скучать.
[Про] [Ветер помогал ему [одолевать] терпеть]
Когда Саше надоедало ходить на работу, он успокаивал себя ветром, который дул день и ночь.
— Я так-же, как он,— видел ветер Саша [,].— Я работаю [цел] хоть один
день, а он и ночь — ему еще хуже.
Поезда начали [ходить] ходить очень часто — это наступила война. Мастеровые остались к войне равнодушны — их на войну не брали [, и они] и она
им была так-же чужда, как паровозы, которые они чинили и заправляли, но [на]
которые возили [других людей] незнакомых незанятых людей.
[Живя [ежедневно] беспрерывно и ежедневно, Саша смотрел как движется солнце, [черед] чередуются времена года [,] и стареет Захар Павлович. [Он
не замечал, что сам движется скорее их, и, быть может, оттого его [вол]
[волнует] волнуют события, чтo] [Он] Саша не замечал [то] того, что,
быть может, это он сам движется, а все волнующие события на самом деле,]
[Он не замечал того, что сам двигался скорее их] [Он не чувствовал, что сам
[двигался] движется мимо всех и скорее всех,]
{Л. 30 об.}
6034
Саша [впечатлительно] монотонно чувствовал, как движется солнце, проходят времена года [, [гудят] дв] и круглые сутки бегут поезда. [Он не замечал,
что сам тоже движется [сквозь] [поперек] [, но к]35, но как-бы в обратную
сторону от всего, что вчера его волновало [и, быть может, лишь его] [, превращая посторонние явления]36.] Он уже забывал отца-рыбака, деревню и
Прошку, идя вместе с возрастом навстречу тем событиям и вещам, которые он
34

Вдоль левого поля в верхней части листа запись: Путешествие с пустым сердцем.
Слова вписаны над строкой без точной привязки.
36
Вставки вписаны над строкой без точной привязки.
35

должен еще перечувствовать, пропустив внутрь [себя] своего тела. Себя самого, как самостоятельный твердый предмет, Саша не сознавал — он всегда воображал что-нибудь чувством, и [э] это [его наполняло] [целиком наполняло] вытесняло из него представление о самом себе. Жизнь его шла безотвязно и
глубоко, словно в [тесноте] теплой тесноте [матери] материнского сна.37 Им
владели внешние видения, как владеют свежие страны путешественником. [Он]
Своих целей он не имел, хотя ему минуло уже шестнадцать лет, зато он без
всякого внутреннего сопротивления [сочувствовал] сочувствовал любой жизни [,] [<нрзб> любой] — слабости хилых дворовых трав и случайному ночному
прохожему, [бредущему в свой] кашляющему от своей бесприютности, чтобы
его услышали и пожалели. Саша слушал и жалел. Он наполнялся тем темным
воодушевленным волнением, какое бывает у взрослых людей при единственной
любви к женщине. Он выглядывал в окно за прохожим и [дума] воображал о
нем, что мог. Прохожий скрывался в [темноте] глуши тьмы, [шелуша] шурша
на ходу тротуарны[е]ми камушк[и]ами, еще более безымянны[е]ми, чем он
сам. [Со] Дальние собаки лаяли страшно и гулко, а [изредка] с неба изредка
падали усталые звезды. Может быть в [гуще] самой гуще ночи, среди прохладного ровного поля шли сейчас куда-нибудь странники, и в них тоже, как и в
Саше, [ночь] тишина
{Л. 31}
61
и погибающие звезды превращались в настроение личной жизни.
Захар Павлович ни в чем не мешал Саше — он любил его всею преданностью старости [и поздней], всем чувством каких-то безотчетных, неясных надежд. Часто он просил Сашу почитать ему о войне, так-как сам при лампе не
разбирал букв. [Саша [чи] читал, и оба они после молчали, не]
Саша читал про битвы, про пожары городов и страшную трату металла,
людей и имущества. Захар Павлович молча слушал, а в конце концов говорил:
— Я все живу и думаю: [Да] да неужели человек человеку так опасен, что
между ними обязательно власть должна стоять? [Вот отсюда и [вых] выходит
война.] [<Z> Саша] Вот из власти и выходит война... [Я] А я хожу и думаю, что
война — это нарочно властью выдумана <sic!>: [человек] обыкновенный человек так не может...
Саша спрашивал, как же должно [быт] быть.
— Так,— отвечал Захар Павлович, и возбуждался.— Иначе как-нибудь.
Послали бы меня к германцу, когда ссора [вышла] только началась, я бы враз
с ним уговорился, и вышло [бы] бы дешевле войны. А то умнейших людей послали!
Захар Павлович не мог себе представить такого человека, [с ко] с каким
нельзя бы душевно побеседовать. Но там наверху — царь и его служащие —
едва-ли дураки. Значит, война — это несерьезное, нарочное дело. И здесь Захар
Павлович становился втупик: можно ли по душам говорить с тем, кто нарочно
{Л. 31 об.}
62
убивает людей, или у него прежде надо отнять вредное оружие [?], богатство и
достоинство?
[В первый раз Саша увидел убитого человека [в депо], когда шел последний
37

На правом поле рядом с предложением запись: Убил / наставн<ик>. Предложение
огибает запись. Зачеркнута.

час работы в депо. Два машиниста принесли в контору наставника на руках.
Машинист-наставник]
В первый раз Саша увидел убитого человека в своем-же депо. Шел последний час работы — перед самым гудком. Саша [подтягивал] набивал сальники в
цилиндрах [.], когда [Д]два машиниста внесли на руках [наставника] бледного
наставника, из головы которого густо выжималась и капала на [мазутный] мазутную землю кровь. Наставника унесли в контору и оттуда стали звонить по
телефону в приемный покой. Сашу удивило, что кровь была такая красная и
молодая, а сам [маши] машинист-наставник такой седой и старый: будто внутри [его жил ребенок] он был [реб] еще ребенком.
— Черти! — [сказал] ясно сказал наставник.— Помажьте мне голову [мазутом] нефтью, чтоб кровь-то хоть [свернулась] остановилась!
Один [обтирщик] кочегар быстро принес ведро [мазута] нефти, окунул в
не[го]е обтирочные концы и помазал [ими] ими [кровавую] жирную от крови
голову наставника. Голова стала черная [,] и от нее [поше] пошло видимое всем
испарение.
— Ну вот, ну вот! — поощр[я]ил наставник.— Вот мне и полегчало. А вы
думали я умру? [Нет: меня машина не убьет. Вас, стервецов, она ударит —
это да!] Рано еще, сволочи, ликовать...
{Л. 32}
63
Наставник понемногу ослаб и забылся. Саша разглядел ямы в его голове и
[в] глубоко [забившие] забившиеся туда вдавленные [волосы. Нефть не обезвределила <sic!> ран, и кровь текла] уже мертвые волосы. Никто не помнил
своей обиды против наставника, несмотря на то, что ему и сейчас болт был дороже и [полезней] удобней человека.38
Захар Павлович, стоявший здесь же, [отк] насильно держал открытыми
свои глаза, чтобы из них не капали во всеуслышание слезы. Он [в] снова видел,
что как ни зол,— как ни умен и храбр человек, а все равно грустен и жалок, и
умирает от слабости сил.
Наставник вдруг открыл глаза и зорко вгляделся в лица подчиненных и товарищей. Во [глазах] взоре его еще блестела ясная жизнь, но [они] он [томились от напряжения и веки побелели] уже [побелели веки] томил[ись]ся в туманном напряжении, а [веки побелели] [белые] побелевшие веки закатывались
в [гл] подбровную глазницу.
— Чего плачете? — с остатком обычного раздражения спросил наставник.
Никто не плакал — у одного Захара Павловича из вытаращенных глаз шла по
щекам грязная невольная влага.— Чего вы плачете [—], когда гудка не было!
Машинист-наставник [моргнул, подержал во тьме режущие] закрыл глаза
и подержал их [во] в нежной тьме; [ника] никакой смерти он не чувствовал —
прежняя теплота тела была с ним, только раньше он ее никогда не ощущал [.]
[, а теперь] [Господи,— думал наставник.—] [Тело гудело от сложной работы
и кто-то в нем, отдельно от наставника, сердился, кричал и [боролся] устранял неполадки], а теперь будто купался в горячих обнаженных соках своих
внутренностей. [Когда-то это] Все это уже [было] случалось с ним, но очень
давно, и где — нельзя вспомнить.
38

На правом поле запись: рев<олюция>. Текст огибает запись. Зачеркнута.

{Л. 32 об.}
64
Когда наставник снова открыл глаза, то увидел людей, как в озере. Один стоял
низко над [ним] ним, [как] словно безногий, [его лицо [пух] [вспухло от воды]
[набухло от воды] было сухим мокрым] и [он] закрывал [его] свое [незнакомое] обиженное лицо грязной испорченной на работе рукой.
Наставник [пожалел] рассердился на него и поспешил сказать, потому что
озеро над ним уже смеркалось:
— Плачет чего-то, а Гараська опять, скотина, [трубы] котел сжег... Ну, чего плачет? Нового человека соберись и сделай...
Наставник [узнал горячую им] вспомнил [имя], где он видел эту тихую горячую тьму — это просто теснота внутри его матери [,] и он снова всовывается
меж ее расставленными костями, но не может пролезть — от своего слишком
большого старого роста...
— Нового человека соберись и сделай... [Он не гайка. Гайку труднее <?>]
Гайку, сволочь, не [сразу] сумеешь, а человека моментально…
Здесь наставник [утратил] втянул воздух и начал что-то сосать губами.
Видно было, что ему душно [. <Z> — Просуньте меня в эту трубу,—] [, тесно
в] в каком-то узком месте, он [толкал куда-то свое] толкался плечами и силился навсегда поместиться.
— Просуньте меня поглубже в трубу,— прошептал он опухшими детскими
губами.— Иван Сергеич, [дай [мне] мне наклонную плоскость [...] и зажми
болтиком в три четверти...] позови Три Осьмушки Под Резьбу — пусть он,
голубчик, [мне] контр-гаечкой меня зажмет...
[Нo] Носилки принесли поздно. Некчему <sic!> было нести машинистанаставника в приемный покой.
— Несите человека домой,— сказали мастеровые [сани] [носильщикам]
врачу.
[— Нель] — Никак нельзя,— ответил врач.— Он [для] нам для протокола
необходим.
{Л. 33}
65
В протоколе написали, что старший машинист-наставник получил смертельные [уши] ушибы — при перегонке холодного паровоза, сцепленного с горячим пятисаженным стальным тросом. При переходе стрелки тросc коснулся
путевого фонарного столба, который упал и повредил своим кронштейном голову наставника, наблюдавшего с тендера тягового паровоза за [<нрзб>] прицепной машиной. [Смерть] Происшествие имело место благодаря неосторожности самого машиниста-наставника [, а также вследствие несоблюдения], а
также вследствие несоблюдения надлежащих правил Службы Движения и
Эксплоатации.
[Саша и Захар Павлович пришли домой, держась дорогой] Захар Павлович
взял [в депо] Сашу за руку и пошел из депо домой. Жена [говорила] за [ужином <?>] ужином сказала, что мало продают хлеба и нет нигде говядины.
[— Умрем и только делов,—]
— Ну и [у]помрем, только и делов,— ответил без сочувствия Захар Павлович. Для него [потерял значение] весь житейский обиход потерял [cвое] [сугуб]
важное значение.
Для Саши — в ту пору его ранней жизни — в каждом дне была своя, безымянная прелесть, не [повт] повторявшаяся в [следующем дне, и [он] для него
[быстро] быстро погас] будущем; образ машиниста-наставника ушел для него

в подводную глубь воспоминаний. Но у Захара Павловича уже не было [такой
силы, которая бы само] [такой] такой самозарастающей силы жизни: он был
стар, [это] а этот возраст нежен и обнажен для гибели, наравне с детством.
Ничто не тронуло Захара Павловича в следующие годы. [Он мучился лишь
одной [неразлучной думой] остановившейся думой, что вся жизнь его была не
настоящей жизнью, а подготовкой к ней. Он любил машины, но они оказались
мертвыми.] Только по вечерам, когда он глядел на читающего Сашу, [его] в
нем поднималась
{Л. 33 об.}
66
жалость к нему. Захар Павлович хотел-бы сказать Саше: не томись за книгами — если-б там было что серьезное, давно бы люди [не увечили] обнялись
друг с друг[а]ом. Но Захар Павлович ничего не говорил, хотя в нем постоянно
шевелилось что-то простое, как радость, но ум мешал ей высказаться. Он тосковал о какой-то отвлеченной, [дружеской] успокоительной жизни на берегах
гладких озер, где-бы дружба отменила все слова и всю премудрость смысла
жизни.
Захар Павлович терялся в своих догадках [— <нрзб> он не мог найти себе
ясности]; всю жизнь его отвлекали случайные интересы, вроде машин и изделий, и только теперь он опомнился: что-то должна прошептать ему на ухо мать,
когда кормила его грудью, что-то такое-же кровно необходимое, как ее молоко,
вкус которого теперь навсегда забыт[ь]. Но мать ничего ему не пошептала, а
самому [про] [нельзя сообразить] про весь свет нельзя сообразить. И поэтому
Захар Павлович [затих] стал жить смирно, [же] [ясно желая лишь одного] уже
не надеясь на [коренные улучшения] всеобщее [корр] коренное улучшение:
сколько-бы [машин] ни делать машин — на них не ездить ни Прошке, ни Сашке, ни ему самому. Паровозы [возят] работают либо для посторонних людей,
либо для солдат, но их [н] везут насильно. Машина сама — тоже не своевольное, а [жалкое] безответное существо. [<Z> Когда Саша поступил на вечерние
[курсы] курсы] Ее теперь Захар Павлович больше жалел, чем любил, и даже
говорил [готовому] в депо паровозу с глазу на глаз:
— Поедешь? Ну, поезжай! Ишь, как дышлá свои раз[ша]работал — должно
быть, тяжела пассажирская сволочь.
[Жена] [Когда Саша поступил на вечерние курсы]
[С] Паровоз хотя и молчал, но Захар Павлович его слышал.
{Л. 34}
67
— Колосники затекают — уголь плохой[.],— грустно говорил паровоз.—
[Т] [Трудно] Тяжело подъемы брать. Баб тоже к мужьям на фронт ездят —
[большегрузная саранча] у каждой — по три пуда пышек. Почтовых вагонов,
опять-таки, теперь два цепляют, а раньше один,— люди в разлуке живут и
письма пишут.
— Ага,— задумчиво беседовал Захар Павлович, и не знал, чем же помочь
паровозу, когда люди непосильно нагружают его весом своей разлуки.— А ты
[не туж] особо не тужись — тяни спрохвала.
— Нельзя,— с кротостью [подлинной <?>] [мудрой] разумной силы отвечал паровоз.— Мне с [насыпи] высоты [насы] насыпи видны многие деревни:
там люди плачут — ждут писем и раненых родных. Посмотри мне в сальник —
туго затянули, [скалку на] поршневую скалку нагрею на ходу.
Захар Павлович шел и отдавал болты на сальнике.

— Действительно, затянули, сволочи,— разве-ж так можно!
— Чего ты там [возишь] возишься? — [вых] спрашивал [дежурный] дежурный механик, выходя из конторы.— Тебя очень просили копаться там? Скажи — да или нет?
— Нет,— укрощенно говорил Захар Павлович.— Мне показалось, туго
[затянуто] затянули...
Механик не сердился.
— Ну, и не трожь, раз тебе показалось. Их как не <sic!> затяни — все
равно на ходу парят.
После паровоз тихо бурчал Захару Павловичу:
— Дело не в затяжке — там шток посредине [разработался... <Z> — Да я
видел] разработан, [оттого] оттого и сальники [<нрзб>] парят. Разве я сам хочу
это делать?
— Да я видел,— вздыхал Захар Павлович.— [Са] [Но] Но я ведь обтирщик — сам знаешь — мне не верят.
— Вот именно! — [густым] густым голосом сочувствовал паровоз и погружался в [оцепенение] тьму своих охлажденных сил.
— Я-ж и говорю!— поддакивал Захар Павлович.
{Л. 34 об.}
68
Когда Саша поступил на вечерние курсы, то Захар Павлович про себя обрадовался. Он [ca] всю жизнь прожил своими силами, без всякой помощи, никто ему ничего [вперед] не подсказывал — [вперед] раньше собственного чувства, а Саше [кни] книги чужим умом [гов] говорят.
— Я мучился, а он читает — только и всего! — завидовал Захар Павлович.
[Саша] Почитав, Саша начинал писать. Жена Захара Павловича не могла
уснуть при лампе.
— Все пишет,— говорила она.— А чего пишет?
— А ты спи,— советывал <sic!> Захар Павлович.— Закрой глаза кожей —
и спи!
Жена закрывала глаза, но и сквозь веки видела, как напрасно горит керосин.
Она не ошиблась — действительно, зря горела лампа в [молодости] юности
Александра Дванова, освещая раздражающие душу страницы книг, которы[х]м
он позднее [не послушался] все равно не последовал. Сколько он ни читал и не
<sic!> думал, всегда [оставалось] у него [вн] внутри оставалось какое-то порожнее место — та пустота, сквозь которую тревожным ветром проходит неописанный и нерассказанный мир. [Уже] В семнадцать лет Дванов еще не имел
брони [веры в бога или иной] над сердцем — ни веры в бога, ни другого умственного покоя; он не давал чужого имени открывающейся перед ним безымянной жизни. Однако, он не хотел, чтобы мир остался ненареченным, он только
думал услышать его собственное имя вместо [выдуманно] нарочно выдуманных
прозваний.
Однажды он сидел ночью в обычной тоске. [И e]Eго незакрытое <sic!> верой сердце мучилось в нем и желало себе утешения. Дванов опустил голову и
представил
{Л. 35}
69
внутри своего тела пустоту, куда непрестанно, ежедневно входит [u], а потом
выходит жизнь, не задерживаясь, не усиливаясь, [одинаковая] ровная как отдаленный гул, в котором [не] невозможно разобрать слов песни.

[— Вот это — я! — громко и удивленно сказал Саша.
— Кто — ты? — спросил неспавший Захар Павлович.
Саша покраснел <нрзб> в густом стыде, как захваченный]
Саша [чувствовал] почувствовал холод в себе, как от настоящего ветра, дующего в просторную тьму [позади него] позади него, [и громко сказал:
— Вот это — я!
— Кто — ты? — спросил неспавший Захар Павлович] а впереди, откуда
рождался ветер, было что-то [пр] прозрачное, легкое и огромное — горы живого воздуха, который нужно превратить в свое дыхание и сердцебиение. От этого предчувствия заранее захватывало грудь, и пустота внутри тела еще более
[разжим] разжималась, готовая [пропустить сквозь себя и пережить ветры,
бури] к захвату будущей жизни.
— Вот это — я! — громко сказал [Саша] Александр.
— Кто — ты? — спросил неспавший Захар Павлович. [— Чтец ты]
Саша [весь] [смолк] сразу смолк, объятый [бес] внезапным позором, унесшим всю радость его открытия. Он думал, что сидит одиноким, а его слушал
Захар Павлович.
Захар Павлович это заметил и уничтожил свой вопрос равнодушным ответом самому себе:
— Чтец ты, и больше ничего... Ложись лучше спать, уже поздно...
Захар Павлович зевнул и мирно сказал:
— Не мучайся, Сашь,— ты и так слабый...
{Л. 35 об.}
70
[— И этот] — И этот в воде из любопытства утонет,— прошептал для себя Захар Павлович под одеялом.— А я на [койке] подушке задохнусь. Одно и
то-же.
Ночь продолжалась тихо — из сеней было слышно, как кашляют сцепщики
на станции. Кончался февраль, уже обнажались [земляные] бровки [с прошлогодней травой] на канав[ках]ах с прошлогодней травой, и на них глядел Саша, словно на [невиданную редкость. Пока он] сотворение земли. Он сочувствовал появлению [земли <нрзб>] мертвой травы и рассматривал ее с [такой
приле] таким прилежным вниманием, какого не имел по отношению к себе.
[Ему было легче [воображать] [ощутить] до теплокровности ощутить чужую] Он до теплокровности мог ощутить чужую отдаленную жизнь, а самого
себя воображал с трудом. О себе он только думал, а постороннее чувствовал [с
ре] с впечатлительностью личной жизни, и не видел, чтобы у кого-нибудь
это было иначе.
[Война]
Захар Павлович однажды разговорился с Сашей, как равный человек. [Он
удивлялся, что вся его жизнь [ш] шла и поворачивала против его ума. Как бы
ни действовал — всегда получалось иное. Он любил машины, но [оказалось]
[это дело оказалось второстепенным] тот-же Прошка его разочаровал в них.]
— Вчера котел взорвался у паровоза серии Ще,— говорил Захар Павлович.
[—] Саша это уже знал.
— Вот тебе и наука,— [вздыхал] огорчался по этому и по какому-то другому поводу Захар Павлович.— Паровоз только-что с завода пришел, [—] а
заклепки к черту!.. [Так и в жизни: среди зимы никто не помнит, что под снегом лежит земля, а она вдруг выходит как взрыв…] Никто ничего серьезного
не знает — живое против ума прет...

Саша не [знал] понимал разницы между умом и телом, и молчал. По словам
Захара Павловича выходило, что ум — это слабосудн[ый]ая [орган] сила, а
машины
{Л. 36}
71
изобретены сердечной догадкой человека.
[Но] [До дома [до] через]
Со станции иногда доносился гул эшелонов. Гремели чайники и [говорили
люди] странными голосами говорили люди, как чужие племена.
— Кочуют! — прислушивался Захар Павлович.— До чего-нибудь докочуются.
[Настороженный] Разочарованный старостью и заблуждениями всей своей
жизни, он ничуть не удивился революции.
— Революция [проще, чем война] легче, чем война,— объяснял он Саше.—
На [опасное] трудное дело [людей] люди не пойдут [.]: [А я то [ожи] ожидал
чего.] [Они выбирают не по разуму] [тут что-ниб] тут что-нибудь не так...
Теперь Захара Павловича невозможно было [провести] обмануть, и он,
ради безошибочности, отверг революцию.
[В середине лета, когда снова хотели]
Он всем мастеровым говорил, что у власти опять умнейшие люди дежурят — добра не будет. [Лишь в Октябре [он], слушая] [До самого Октября месяца он насмехался, словно, действительно,]
[Но в одну]
До самого Октября месяца он насмехался, в первый раз почувствова[л]в
удовольствие быть умным человеком. Но в одну октябрьскую ночь он услышал
стрельбу в городе и всю ночь пробыл на дворе, заходя в горницу лишь [за табаком] закурить. Всю ночь он хлопал дверями, не давая заснуть жене.
— Да угомонись ты, [бес старый] идол [идол] бешеный [идол]! — ворочалась [старуха] в одиночестве старуха.— Вот пешеход-то!.. И что теперь [будет! Как у них] будет — ни хлеба, ни одежи!.. Как у них руки-то стрелять не
отсохнут [!] — без матерей, видно, росли!
Захар Павлович стоял посреди двора с пылающей цигаркой [и не мо], поддакивая дальней стрельбе. [Он себя чувствовал чутким телом]
{Л. 36 об.}
72
— Неужели это так? — спрашивал себя Захар Павлович, и уходил [в] закуривать новую цигарку.
— Ложись, леший! — [<нрзб>] советовала жена.
— Саша, ты не спишь? — волновался Захар Павлович.— Там дураки [в]
власть берут,— может хоть жизнь поумнеет.
Утром Саша и Захар Павлович отправились в город. Захар Павлович искал
самую серьезную партию, чтобы сразу записаться в нее. Все партии помещались в одном казенном доме, и каждая считала себя лучше всех. Захар Павлович [в] проверял партии [на свой] на свой разум — он искал ту, в которой не
было бы непонятной программы, а все было-бы ясно и верно на словах. Нигде
ему точно не сказали про тот день, когда наступит земное блаженство. Одни
[О]отвечали, что счастье — это сложное изделие, и не в нем цель человека, а
в исторических законах. А другие говорили, что счастье состоит в сплошной
борьбе, которая будет длиться вечно.
— Вот это так! — резонно удивлялся Захар Павлович.— Значит, работай

без жалованья. Тогда это не партия, а [нищенство] эксплоатация. Идем, Сашь,
с этого места. У религии и то было торжество православия...
В следующей партии сказали, что человек настолько великолепное и жадное существо, что даже странно думать о насыщении его счастьем — это был
бы конец света.
— Его-то нам и надо! — [ска] сказал Захар Павлович.
[[На] За последней двер[и]ью] За крайней дверью коридора помещалась
самая последняя партия, с самым длинным названием. Там сидел всего один
мрачный человек, а остальные [уже властвовали] отлучились властвовать.
— Ты что? — спросил он Захара Павловича.
[— Хочу] — Хочем записаться вдвоем. Скоро конец всему наступит?..
— Социализм, что-ль? — не понял человек.— [Погоди,—]
{Л. 37}
73
[Сегодня только учреждения занимаем, но через год наступит] Через год. Сегодня только учреждения занимаем.
— Тогда пиши нас,— обрадовался Захар Павлович.
Человек дал им по пачке мелких книжек и по одному, вполовину напечатанному, [лист] [ли] листу.
— Программа, устав, резолюция, анкета,— сказал он.— [Пишит] Пишите
и давайте двух поручителей на каждого.
Захар Павлович похолодел [.] от предчувствия обмана.
— А устно нельзя?
— Нет. На память я регистрировать не могу, а партия вас забудет.
[—] [Захар Павлович]
— А мы являться будем.
— Невозможно: по чем же я вам билеты выпишу? Ясное дело — по анкете,
если вас утвердит собрание.
Захар Павлович заметил: человек говорит ясно, четко, [бесспорно] справедливо, [—] без всякого доверия — наверно, будет умнейшей властью, которая
либо через год весь мир окончательно построит, либо поднимет такую суету,
что даже детское сердце устанет.
— Ты запишись, Сашь, для пробы,— сказал Захар Павлович.— А я годок
обожду.
— Для пробы не записываем,— отказал человек.— Или [целиком наш] навсегда и полностью наш, или — [приход] стучите в другие двери.
— Ну, в сурьез,— согласился Захар Павлович.
— А это другое дело,— не возражал [партийный] человек.
{Л. 37 об.}
74
Саша [начал] сел писать анкету [,— он сразу ста]. Захар Павлович начал
расспрашивать партийного человека о революции. Тот отвечал между делом,
озабоченный чем-то более серьезным.
— Рабочие патронного завода вчера забастовали, а в казармах произошел
бунт. Понял? А в Москве уже вторую неделю у власти стоят рабочие и [крестьяне] беднейшие крестьяне.
— Ну?
Партийный человек отвлекся телефоном. «нет, не могу,— сказал он в трубку.— Сюда приходят представители массы, надо же кому-нибудь информацией
заниматься [?]!»

— Что, ну? — вспомнил он.— Партия туда послала представителей оформить движение, и ночью же нами были за[няты]хвачены жизненные центры
города. [В Москве уже вторую неделю у власти]
Захар Павлович ничего не понимал.
— Да ведь это солдаты и рабочие взбунтовались, а вы то здесь причем <sic!>?
Пускай бы они своей силой и дальше [раз] [действовали] шли!
Захар Павлович даже раздражался.
— Ну, товарищ рабочий,— спокойно сказал член партии,— если так рассуждать, то у нас сегодня буржуазия уже стояла бы на ногах и с винтовкой
в руках, а не была-бы советская власть [, а буржуазия уже стояла бы на ногах и с винтовкой в руках].
«А, может, что-нибудь лучшее было бы [?]! — подумал Захар Павлович, но
чтó — сам себе не мог доказать.
— В Москве нет беднейших крестьян,— усомнился Захар Павлович.
[Партийный человек устало <нрзб>]
Мрачный партийный человек еще более нахмурился: он представил себе
все великое невежество масс и то, сколько [возни с этим] для партии будет в
дальнейшем возни с этим невежеством [в дальнейшем]. Он [уж] заранее почувствовал усталость и ничего не ответил Захару Павловичу. Но Захар Павлович [его] донимал его прямыми вопросами. Он интересовался, кто сейчас главный начальник в городе и хорошо-ли знают его рабочие.
{Л. 38}
75
Мрачный человек даже оживился и повеселел от так[ой]ого [<1 нрзб>]
крутого непосредственного контроля. Он позвонил по телефону. Захар Павлович загляделся на телефон с [прежним] забытым увлечением. «Эту штуку я
упустил из виду,— вспомнил он про свои изделия.— Ее я сроду не делал».
[— То] — Дай мне товарища [Боева] Перекорова,— сказал по проволоке
партийный человек.— Перекоров? Вот что. Надо бы поскорей газетную информацию наладить. Хорошо бы [литературку] популярной литературки [выпустить] побольше выпустить... [А то — беда!.. Вот-вот… Ну ладно. Как-там
<sic!> общее положение? Ну, и хорошо. В Москву? [Пос] Дал-дал. Расписка не
возвратилась еще… [Вали-вали.] Ну, вали…] Слушаю. А ты кто? Красногвардеец? Ну тогда брось трубку — [ты] ты ничего не понимаешь...
Захар Павлович вновь рассердился.
— Я тебя спрашивал оттого, что у меня сердце болит, а ты [бум] [газетой
хочешь угостить…] газетой меня утешаешь... Нет, [тов] друг, всякая власть
[— [монархия <?>] будет царствовать, как монархия,] есть царство, тот же
синклит и монархия,— я много передумал...
— А что же надо? — озадачился собеседник.
— Имущество надо унизить,— открыл Захар Павлович.— А людей оставить без призора — к лучшему обойдется, ей-богу правда!
— Так это анархия!
— Какая тебе анархия — просто себе жизнь.
Партийный человек покачал лохматой бессонной головой.
— [Все это не так [просто] легко, как тебе кажется.] Это в тебе мелкий собственник говорит. Пройдет с полгода, и ты сам увидишь, [как ты] что
принципиально заблуждался. [Все это не так просто, как кажется.]
— Обождем,— сказал Захар Павлович.— Если не справитесь, [<нрзб>] отсрочку дадим.

Саша дописал анкету.
— Неужели, это так? — говорил на обратной дороге Захар Павлович.—
Неужели здесь [правдивое] точное дело? Выходит, что так.
[На старости лет Захар Павлович [посмелел] стал смелым человеком и
захотел надежной настоящей
{Л. 38 об.}
76
жизни, чтобы]
На старости лет Захар Павлович обозлился. Ему теперь стало дорого, чтобы револьвер был в надлежащей руке [u],— он думал о том [цирку] кронциркуле, которым можно было-бы [смерить] проверить большевиков. Лишь в
последний год он [понял] оценил то, что потерял [жи] [свою жизнь. Он потерял все] в своей жизни. Он утратил все — [разверну] разверзтое небо над ним
ничуть не изменилось от его долголетней деятельности, он ничего не [приобрел] завоевал для [спасения] оправдания своего ослабевшего тела, в котором
напрасно билась какая-то главная сияющая сила. [[Нo] Напротив, он сам ее
скоро похоронил и уже чувствует вечную разлуку] [Напротив, он сам растратил ее [в бесполезных] на второстепенные дела] [Напротив о]Он сам [довел
себя] довел себя до вечной разлуки с жизнью, не [почувствовав] завладев в ней
[самого необходимого] наиболее необходим[ого]ым. И вот теперь он с грустью
смотрит на плетни, [рельсы и] деревья и [весенние дни] на всех чужих людей,
которым он за пятьдесят лет не принес никакой радости и защиты и с которыми
ему предстоит расстаться. [<Z> — Ступай, сирота, на главную работу — сказал он Александру.] [Потому ему были дороги последние верные надежды, положенные на другие плечи]
— Сашь,— сказал он,— [ты сирота] ты сирота, тебе [жизнь досталась
задаром] жизнь досталась задаром. Не жалей ее, живи главной жизнью.
Александр молчал, [он уважа] уважая [смущенно] скрытое страдание приемного отца.
— Ты не помнишь Федьку Беспалова? [Сле] — продолжал Захар Павлович.— Слесарь у нас такой был — [теперь] теперь он умер. Бывало, [его] [прибежит, дай, говорит, мне — кусок полосового железа] пошлют его что-нибудь
смерить, он пойдет, приложит [руками и идет] пальцы и идет с расставленными руками.
{Л. 39}
77
Пока донесет руки, у него из аршина сажень получается. Что-ж ты, сукин
сын? — [го] ругают его. А он: [да мне] да мне дюже нужно — все равно за это
не прогонят.
Лишь на другой день Александр понял, что хотел сказать [Захар Павлович]
отец.
— Хоть они и большевики и великомученики [идей] [идей] своей идеи,—
напутствовал Захар Павлович.— Но тебе надо глядеть и глядеть. Помни — у
тебя отец утонул, [<нрзб>] мать неизвестно кто, миллионы людей без души живут,— тут великое дело [, не надо одним собой заниматься]… [Большевик
должен быть самым высшим человеком…] [<Z>Захар Павлович] Большевик
должен иметь пустое сердце, чтобы туда все могло поместиться...
Захар Павлович [от собственных слов] разжигался от собственных слов и
все более восходил к какому-то [ожест] ожесточению.
— А иначе... Знаешь, что иначе будет? [Вдрызг,] В топку — и дымом по

ветру! В шлак, а шлак кочережкой и под [отк] откос! Понял ты меня, или
нет?..
От возбуждения Захар Павлович перешел к растроганности и [немного] в
волнении [подошел] ушел на кухню закуривать. [Александр] Затем он вернулся
[и подошел к Александру] и робко обнял своего приемного сына.
— Ты, Сашь, не обижайся на меня! Я тоже круглый сирота, нам с тобой
некому пожалиться.
Александр не обижался. [Он был уверен, что Захар Павлович доживет до
настоя] Он чувствовал [нужду Захара Павловича] сердечную нужду Захара
Павловича [, и сам имел ее. Только она у него покрывалась, еще до своего удовлетворения, неистощ[енной]имой силой молодости и не], но верил, что революция — это конец
{Л. 39 об.}
78
света. [Будущий мир легко] В будущем-же мире мгновенно уничтожится тревога Захара Павловича, а отец-рыбак [на] найдет то, ради чего он [самовольно]
своевольно утонул. В своем ясном чувстве Александр уже имел тот новый
свет, но его можно лишь сделать, а не [расска] рассказать.
Через полгода Александр поступил на [железно] открывшиеся железнодорожные курсы, [перейдя затем] а затем перешел в Политехникум. [Но [скоро]
через год его учение прекратилось, и надолго.]
По вечерам он вслух читал [Захару Павловичу] Захару Павловичу [вслух]
технические учебники [— [вслух] для Захар[у]а Павлович[у]а], который наслаждался одними [звука] непонятными звуками науки [,] и тем, что его Саша
понимает их.
Но скоро ученье Александра прекратилось, и надолго. Партия его командировала на фронт гражданской [вой] войны — в степной городок Новохоперск.
Захар Павлович целые сутки сидел с Сашей на вокзале, поджидая попутного эшелона, и искурил три фунта махорки, чтобы не волноваться. Они уже [все
переговорили, вплоть до того кроме] обо всем переговорили, кроме любви.
О ней Захар Павлович сказал [с предупреждением u стесняющимся голосом]
стесняющимся голосом предупредительные слова.
— Ты, ведь, Сашь, уже взрослый мальчик — сам все знаешь... Главное, не
надо этим делом нарочно заниматься — это самая обманчивая вещь: нет ничего, а что-то тебя как-будто [тянет] куда-то тянет, чего-то хочется... У всякого
человека в нижнем месте целый империализм сидит...39
Александр не мог [вообразить] почувствовать империализма в своем теле.
Он [подумал, что отец] [подумал] вообразил, что
{Л. 40}
79
это что-то особое и странное.
[Когда Александр пролез в [те] вагон, Зах]
Когда подали сборный эшелон и Александр пролез в вагон, Захар Павлович
попросил его с платформы:
— Напиши мне когда-нибудь письмо. [Жив, мол, и здоров] Что жив, мол, и
здоров — только и всего...
— Да я больше напишу,— ответил Саша.
39

В центре абзаца запись: Сдельно / где / партии. Текст огибает запись.

[До дома Захар Павлович [возвр] шел долго, всю дорогу забывая]
Вокзальный колокол звонил уже раз пять, и все по три звонка, а эшелон
никак не мог [строну] тронуться. Сашу оттерли от дверей вагона незнакомые
люди, и он больше наружу нe показывался.
Захар Павлович истомился и пошел домой. До дома он шел [дол] долго,
всю дорогу забывая закурить [. и не понимая, что его так [надоед] [трудно
беспокоит] досадно беспокоит] и мучаясь от этой мелкой досады. Дома он сел
за угóльный столик, где всегда сидел Саша, и начал по складам читать алгебру,
ничего не понимая, [но постепенно утешаясь от самого занятия] но постепенно находя себе утешение.

«СТРОИТЕЛИ СТРАНЫ» → «ЧЕВЕНГУР»
Вступ. статья, подготовка текста и примечания Н. Корниенко и Е. Антоновой

Вторая часть автографа романа имеет отдельную нумерацию страниц (с. 1–656). По ней
отчетливо прослеживается история двух текстов: неоконченной повести с условным названием «Строители страны» и собственно романа «Чевенгур». Начатый как «Строители страны», текст относительно плавно переходит в «Чевенгур», при этом в какой-то момент Платонов частично изымает значительную проточевенгурскую часть автографа из состава рукописи
(с. 19–105) с заменой ее новым текстом, а далее лишь осуществляет необходимую, более
локальную, правку, попутно убирая отдельные, ставшие лишними страницы (с. 132–135,
144–151 и др.). Вместе с тем по ходу работы писатель заказывает машинописи отдельных
частей еще не оконченного произведения с целью их публикации (см. приложения 1–5).
В дальнейшем, готовя рукопись к снятию полной машинописной копии, он заменяет этими,
побывавшими в редакциях различных журналов и возвращенными обратно, машинописями,
соответствующие части автографа, перечеркивая вынутые страницы и откладывая их в сторону. В 1970-е гг. страницы, изъятые как в первом, так и во втором случае, не были переданы
в ИРЛИ вместе со сводной рукописью «Чевенгура», а хранились в семейном архиве, долгое
время оставаясь неизвестными исследователям (обнаружены среди неразобранных материалов рабочего стола вдовы писателя). В настоящее время рукописные страницы, не вошедшие
в состав СР, находятся в ОР ИМЛИ. Объединение исключенных страниц с рукописными
частями СР позволяет практически полностью восстановить автограф основной части романа;
безвозвратно утрачены всего 10 страниц, при этом от страниц 1–4 сохранились фрагменты.
Местонахождение страниц этого уникального источника, разделенного между двумя
архивами, представлено в таблице, приводимой ниже.
Замеры и визуальное исследование писчей бумаги автографа, не считая страниц, написанных на оборотах различных машинописей (с. 81–82, 85–87 и т.д.) и листах с разметкой
(с. 434–512, 549–552, 565–568), позволяют выделить около 9 ее основных разновидностей.
Более четкое расподобление осложняется как разнесенностью автографа на два архива, так и
неформатностью использованных листов. Значительная часть текста написана на двойных
листах, т.е. больших листах бумаги, не всегда идеально сложенных пополам; в некоторых же
случаях такой лист разрывался писателем по сгибу, что опять-таки сказывалось на формате
получившейся страницы в зависимости от того, как точно по центру исходного листа располагался сгиб. Кроме того, края листов со временем ветшали, а одна и та же бумага в разных
условиях хранения могла сильно пожелтеть или же сохранить более светлый оттенок. На
сегодня мы предлагаем следующее описание образцов использованной Платоновым писчей
бумаги без разметки (размер листа указывается по среднему значению, в конкретных случаях
возможны отклонения до нескольких миллиметров; более дифференцированно размеры указаны в таблице).
Бумага–1: с. 5–24, 30–76; размер 22,5× ≈36 см; светлая, несколько желтее бумаги–2, с
гладкой поверхностью.
Бумага–2: с. 25–28, 88–191, 194–195, 297–300, 305–308; 22×35 см; белая, с гладкой
глянцевитой поверхностью.
Бумага–2а: с. 77–80, 225–228; ≈22×35,5 см.
Бумага–3: с. 201–224, 229–276; 21,7×35,2 см; по фактуре сходна с бумагой–1.
Бумага–4: с. 277–292, 309–332; 22×35,3 см; плотная, сильно пожелтевшая.

63
Бумага–4а: с. 333–380; 21,6×35,3 см.
Бумага–5: с. 293–296, 301–304; 22,3×36,2 см; рыхлая, пожелтевшая.
Бумага 6: с. 394–432; 21,3×35 см; по фактуре сходна с бумагой–3.
Бумага 7: с. 513–548, 569–570; 23,5×31 см; светлая, шершавая.
Бумага 8: с. 571–572, 577–580; 23,4×30,9 см; пожелтевшая, гладкая.
Бумага 9: с. 603–656; 22×35,5 см; светлая, относительно тонкая. Бумага этого типа использовалась также для написания вставок при заключительной редактуре автографа.
Бумага 9а: с. 553–564; 22×36 см.
Бумага 9б: с. 581–600; 22×35 см.
Нумерация
автографа

Нумерация
СР

Архивная
нумерация

ИРЛИ

С. 1–4

УТРАЧЕНЫ
С. 1–2

Л. 41–42,
запись
с одной
стороны

1 двойной лист 22×35, бумага–9. В верхней
части л. 41 сверху оторвана полоса 1÷2 см; в
нижней части л. 41 (с. 1) наклейка — л. 41а; в
верхней части л. 42 (с. 2) наклейка — л. 42а

С. 5–8

С. 3–5
(л. 43 = с. 5
исключен
из счета)

Л. 43–44,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист 22,5×35,8. В верхней части
л. 43 отрезан фрагмент 7÷8 см

С. 9–16

С. 6–13

Л. 45–48,
запись
с обеих
сторон

2 двойных листа 22,5×35,8. В нижней части
л. 48 (с. 15/12) наклейка — л. 48а из бумаги–9

Л. 49–50,
запись
с одной
стороны

2 листа 22,5×35,9. На л. 50 имеется более
ранняя нумерация: 30; зачеркнута. Вставка
к л. 48 об. (с. 16/13)

Л. 51, запись с обеих сторон

1 лист 22,4×36

С. 17–18

ИМЛИ

Опис ание

С. 14–15

С. 19–20

Л. 4, запись 1 лист 22,7×35
с обеих
сторон

С. 21–24

Л. 5–6, запись с обеих сторон

1 двойной лист, 22,5×36

С. 25–28

Л. 6а–6б,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист 22×35,2. Имеется более ранняя нумерация страниц: 1–4; зачеркнута

С. 29

Л. 7

1 лист 22,4×35,7. Имеется более ранняя нумерация страницы: 5; зачеркнута. На обороте — план сценария «Песчаная учительница», автограф В. Шкловского

С. 30–76

Л. 8–31,
12 двойных листов 22,5×36. На л. 29 об. зазапись
мечания М.Ал. Платоновой по поводу неточс обеих
ностей дантовского сюжета
сторон,
кроме л. 29.

ИМЛИ

64
С. 77–80

Л. 32–33,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист 22×35,5

С. 81–82

Л. 34–35

2 листа 22,4×36; на оборотах мшп сценария
«Нико Пиросман», с. 7, 8

ИРЛИ

ИМЛИ

С. 83–84

УТРАЧЕНЫ

С. 85–87

Л. 36–38

3 листа 21,6×34,5; на оборотах мшп рассказа
«В окрестностях одной тюрьмы...», с. 2, 4, 3.

С. 88–103

Л. 39–46,
запись
с обеих
сторон

4 двойных листа 22×35

С. 104–105

Л. 47–47,
запись
с обеих
сторон

1 лист 22×35

С. 16–30

Л. 52–66,
запись
с одной
стороны

15 листов 21,8×34,8; бумага–9; на л. 66 (с. 30)
запись только в верхней части листа

С. 106–119

С. 31–44

Л. 67–73,
запись
с обеих
сторон

7 листов 22×35 (21,8×34,8), запись чернилами, правка простым карандашом

С. 120–121
(верхняя
часть)

С. 45

Л. 74

Верхняя половина листа 22×35 (текст на
обороте вычеркнут) с подклейкой л. 74а —
21×34,5 из бумаги–9 (запись на одной стороне)

С. 120–121
(нижняя
часть)

С. 46

Л. 75

1 лист 22×35,2, бумага–9; нижняя часть с.
120–121 использована как наклейка л. 75а
по центру листа, текст на обороте вычеркнут

С. 47

Л. 76

1 лист 22×35,2, бумага–9, переход ко вставке
из перемещенных страниц автографа

[С. 136–139] С. 48–51
Вставка из
перемещенных страниц
автографа

Л. 77–78,
запись
с обеих
сторон

2 листа 22×35. На л. 78 об. (с. 139/51)
наклейка — л. 78а, бумага та же, что и
основная, запись с обеих сторон

[С. 140–143]
Вставка из
перемещенных страниц
автографа

С. 52–53
(л. 79 об. =
с. 141, 80 об.
= с. 143 исключены из
счета)

Л. 79–80,
запись
с обеих
сторон

1 лист 22×35. На л. 79 (с. 140/52) наклейки л.
79а, 79б из бумаги–9. На л. 80 наклейка л. 78б
(пронумерована ошибочно), фрагмент листа
бумаги–9; имеет первоначальную нумерацию:
54; зачеркнута

С. 54

Л. 81

1 лист 22×35,3, бумага–9, заполнено около
половины страницы

С. 55–64

Л. 82–86,
запись
с обеих
сторон

5 листов, 22×35

С. 122–131

ИМЛИ
ИРЛИ

С. 136–143

С. 144–151

ИРЛИ

С. 132–135

ИМЛИ

С. 152–157

[С. 48–53]

Л. 48–49,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист 22×35

Л. 77–80,
запись
с обеих
сторон

Страницы использованы как вставка; см.
описание выше по порядку страниц СР

Л. 50–53,
запись
с обеих
сторон

2 двойных листа, 22×35

С. 65

Л. 87, запись 1 лист 21,8×35, бумага–9
с одной
стороны

С. 66–71

Л. 88–89, 91, 3 листа 22×35
запись
с обеих
сторон

С. 158–159

1 лист 22×35

С. 72
(л. 92 об. =
с. 160
исключен
из счета)

Л. 92,
запись
с обеих
сторон

1 лист 22×35

С. 162–165

С. 73–76

Л. 93–94,
запись
с обеих
сторон

2 листа 22×35. На л. 93 об. (с. 163/74)
наклейка из бумаги–9 — л. 92а

С. 77–78

Л. 95, запись 1 лист 21,7×35, бумага–9; на л. 95 об. (с. 78)
с обеих
наклейки л. 95а, 95б — части листа первонасторон
чальной рукописи (см. с. 170–171 авт.), размер наклеек в сумме 21,8×28

С. 79
(л. 96 об. =
с. 167 исключен из
счета)

Л. 96, запись 1 лист 22×35. На л. 96 (с. 166/79) наклейка —
с обеих
л. 96а из бумаги–9
сторон

С. 80

Л. 97, запись 1 лист 22×26, бумага–9
с одной
стороны

С. 166–167

ИМЛИ

Л. 54,
запись
с обеих
сторон

С. 160–161

ИРЛИ

ИМЛИ

Л. 90, запись Подклейка из бумаги–9 на л. 89 об.
с обеих
(с. 155/69)
сторон

С. 168–169

Л. 55, запись 1 лист 22×35
с обеих
сторон

ИМЛИ

Л. 56, запись Вставка из бумаги–9 к с. 168
с обеих
сторон

ИРЛИ

ИМЛИ

ИРЛИ

ИМЛИ

ИРЛИ

С. 170–171

1) ИМЛИ:
л. 57
2) ИРЛИ:
л. 95а, 95б

1) Верхняя часть листа 22×7,2/6,5
2) Наклейки на л. 95

С. 172–179

С. 81–88

Л. 98–101,
запись
с обеих
сторон

2 двойных листа 22×35

С. 180–191

С. 89–99
(л. 104 об. =
с. 184
исключен из
счета)

Л. 102–107,
запись
с обеих
сторон

7 листов 22×35. На л. 104 (с. 185/93) узкая
наклейка из бумаги–9

С. 192–193

Л. 58–59

2 листа 21,5×34,5; на оборотах мшп рассказа
«В окрестностях одной тюрьмы…», с. 1, 8

С. 194–195

Л. 60, запись 1 лист 22×35
с обеих
сторон

С. 196–200

Л. 61–65

5 листов 21,5×34,5; на оборотах мшп рассказа
«В окрестностях одной тюрьмы…», с. 6, 5, 7,
4, 2

С. 201–224

Л. 66–77,
запись
с обеих
сторон

6 двойных листов 21,7×35,2

С. 225–228

Л. 78–79,
запись с
обеих
сторон

1 двойной лист 22,2×35,5

С. 229–276

Л. 80–103,
запись
с обеих
сторон

13 двойных листов 21,7×35,2

Л. 156–157,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист, 22×35,2. На л. 156 об.
(с. 278/147) наклейка из бумаги–9 — л. 156а;
на л. 157 (с. 279/148) наклейка из бумаги–9 —
л. 157а

Л. 104–109,
запись с
обеих
сторон

3 двойных листа 22×35,3

Л. 158–159,
запись с
обеих
сторон

1 двойной лист 22,3×36,2

С. 277–280

С. 147–149
(л. 156 =
с. 277
исключен из
счета)

С. 281–292

С. 293–296

С. 150–153

ИРЛИ

ИМЛИ

ИРЛИ

ИМЛИ

ИРЛИ

С. 297–300

С. 154–157

Л. 161–162,
запись с
обеих
сторон

1 двойной лист 22×35

Л. 160

Вставка-подклейка к л. 161 (с. 297/154)

С. 301–304

С. 158–161

Л. 163–164,
запись с
обеих
сторон

1 двойной лист 22,3×36,2

С. 305–308

С. 162–165

Л. 165–166,
запись с
обеих
сторон

1 двойной лист 22×35

С. 309–312

С. 166–168
(л. 168 об. =
с. 312
исключен
из счета)

Л. 167–168,
запись с
обеих
сторон

1 двойной лист 22×35,3

Л. 110–119,
запись
с обеих
сторон

5 двойных листов 22×35,3

С. 183–184

Л. 183,
запись с
обеих
сторон

1 лист 21,7×35,5, бумага–9

С. 185–200

Л. 184–191,
запись
с обеих
сторон

4 двойных листа 21,6×35,3. На л. 188 об.
(с. 342/194) наклейка из бумаги–9 — л. 188а

С. 349–376

Л. 120–133,
запись с
обеих
сторон

7 двойных листов 21,7×35,3

С. 377–378

Л. 134,
запись с
обеих
сторон

1 лист 21,7×35,3

С. 313–332

С. 333–348

С. 379–380

С. 227
(л. 218 об. =
с. 379
исключен
из счета)

Л. 218,
запись
с обеих
сторон

1 лист 21,5×35,4; на л. 218 (с. 380/227) две
наклейки из бумаги–9 — без № и л. 218а

С. 381–385

С. 228–232

Л. 219–223

5 листов 22×35,6; на оборотах мшп рассказа
«Путь в Чевенгур», с. 14, 13, 5, 4, 3; на л. 221
(с. 383/230) наклейка в нижней части —
л. 221а; на л. 223 (с. 385/232) наклейка
в верхней части — л. 223а

С. 386–389

ИМЛИ

Л. 135–138

4 листа 22×35; на обороте мшп рассказа
«Путь в Чевенгур», стр. 1, 12, 11, 10

С. 390–393

С. 233–236

Л. 224–227

4 листа 22×35; на обороте мшп рассказа
«Путь в Чевенгур», стр. 9, 8, 7, 6. На л. 224
(с. 390/233) подклейка — л. 224а

С. 394–395

С. 237
(л. 228 об.=
с. 395
исключен
из счета)

Л. 228,
запись с
обеих
сторон

1 лист 21,3×35

С. 396–397

С. 238
(л. 229 об. =
с. 396
исключен
из счета)

Л. 229,
запись с
обеих
сторон

1 лист 21,4×35. Внизу л. 229 (с. 397/238)
подклейка л. 229а из бумаги–9

С. 398–401

С. 239–242

Л. 230–231,
запись с
обеих
сторон

1 двойной лист 21,4×35. Внизу л. 231 об.
(с. 401/242) подклейка — л. 231а из бумаги–9

С. 402–403

С. 243
(л. 232 об. =
с. 403
исключен из
счета)

Л. 232,
запись с
обеих
сторон

1 лист; 21,3×35

С. 404–405

Л. 139,
запись с
обеих
сторон

1 лист 21,3×34,8

С. 406–429

Л. 140–151,
запись с
обеих
сторон

6 двойных листов 21,4×35

С. 430

Л. 152, за1 лист 21,2×34,8
пись с одной
стороны

С. 431–432

Л. 153, за1 лист 21,2×34,9
пись с обеих
сторон

С. 433

Л. 154

1 лист 21,6×35; на обороте мшп рассказа
«Путь в Чевенгур», с. 1

С. 434–449

Л. 155–162,
запись с
обеих
сторон

4 двойных листа в линейку ≈ 21,7×35

С. 450–451

Л. 163,
запись с
обеих
сторон

1 лист в линейку 22×35

ИРЛИ

ИМЛИ

ИРЛИ

ИМЛИ

69
С. 452–479

Л. 164–177,
запись
с обеих
сторон

7 двойных листов в линейку 22×35

С. 480–487

Л. 178–181,
запись
с обеих
сторон

2 двойных листа в линейку 22,5×36

С. 488–499

Л. 182–187,
запись
с обеих
сторон

3 двойных листа в линейку 22×35

С. 500–507

Л. 188–191,
запись
с обеих
сторон

4 листа в линейку 22,5×36

С. 508–511

Л. 192–193,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист в линейку 22×35

С. 512

Л. 194,
запись
с одной
стороны

Верхняя часть листа в линейку 25,1×21,2

С. 513–516

С. 322–325

Л. 311–312,
запись
с обеих
сторон

2 листа 23,5×31

С. 517–536

С. 326–343
(л. 322–
322 об. =
с. 535–536
исключены
из счета)

Л. 313–322,
запись
с обеих
сторон

5 двойных листов 23,5×31

С. 344

Л. 323,
запись
с одной
стороны

1 лист 21,6×35,5, бумага–9

С. 537–540

С. 345–348

Л. 324–325,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист 23,5×31

С. 541–544

С. 349–352

Л. 326–327,
запись
с обеих
сторон

2 листа 23,5×31 (один двойной лист,
разорванный по сгибу)

С. 545–548

С. 353–356

Л. 328–329,
запись
с обеих
сторон

2 листа 21,5×31

ИМЛИ

ИРЛИ

70
С. 549–552

С. 357–360

Л. 330–331,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист в клетку 22×35

С. 553–564

С. 361–372

Л. 332–337,
запись
с обеих
сторон

3 двойных листа 22×36, бумага–9

С. 565–568

С. 373–376

Л. 338–339,
запись с
обеих
сторон

1 двойной лист в клетку 22×35

С. 569–570

С. 377
(л. 340 об. =
с. 570
исключен
из счета)

Л. 340,
запись с
обеих
сторон

1 лист 23,3×31

Л. 195,
запись
с обеих
сторон

1 лист 23,4×30,8

С. 571–572

ИРЛИ

ИМЛИ

С. 573–576

УТРАЧЕНЫ

С. 577–580

Л. 196–197,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист 23,4×30,9

С. 581–596

Л. 198–205,
запись
с обеих
сторон

4 двойных листа 22×35

С. 597–600

С. 396–399

Л. 341–342,
запись
с обеих
сторон

1 двойной лист 22×35

С. 601–602

С. 400–401

Л. 343–344

2 листа 22,2×35; на обороте мшп рассказа
«Память», с. 2, 1

С. 603–654

С. 402–453

Л. 345–370,
запись
с обеих
сторон

13 двойных листов 22×35,5

С. 454

Л. 371, за1 лист 21,5×35
пись с одной
стороны

С. 455–456

Л. 372, за1 двойной лист 22×35,6, запись только на
пись с обеих л. 372–372 об
сторон

С. 655–656

На данном этапе мы сочли возможным в составе нашей публикации реконструировать
два из трех утраченных фрагментов автографа. Первые страницы автографа «Строителей
страны» (условно — с. 1–2 по авторской пагинации) замещает текст, известный по первой

71
публикации писем Платонова к жене (1975) как его письмо Марии Александровне в Волошино 1922 г. (…Живя главной жизнью (А. Платонов в письмах к жене, документах и очерках) / публикация и вст. главки М.А. Платоновой. Комментарии В. Васильева // Волга. Саратов, 1975. № 9. С. 161–162).
«Письмо» производит странное впечатление и вызывает множество вопросов. Первая
часть («Я шел по глубокому логу ~ и не может никогда родиться») представляет несколько
измененный фрагмент автобиографического рассказа 1922 г. «Заметки» (см.: Платонов А.
Сочинения. Т. 1. Кн. 1. М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 184). Вторая часть («Июль 1919 года ~ ворох колючей проволоки») и четвертая («Иногда я ходил в клуб ~ а случайного и трусливого
вора») повествовательные, посвящены описанию поездки героя в Новохоперск. Третья часть
(«Я жил и томился ~ а мысль шла уже вслед») — автобиографическая — включает в себя
строки «из детского чтения»: «В селе за рекою / Потух огонек…» (стихотворение А. Пушкина «Вишня»), которые в рассказе «Серега и я» (1920) выступают камертоном повествования, а сама книга со «складными стихами» является «любимой книжкой» героя (Там же.
С. 162). Заключительная часть («…Я люблю больше мудрость ~ в момент познающей деятельности») — своеобразное резюме философских идей о «невозможном».
Мария Александровна участвовала в создании этого документа, о чем свидетельствует
знак купюры в четвертой части. Возможно, что и часть правки проведена ею (в эти годы Мария Александровна нередко правила тексты мужа). Однако вряд ли ей было под силу провести подобное соединение лирических, философских и повествовательных фрагментов (для
Платонова такая контаминация — один из приемов его работы). Судя по публикации 1975 г.,
этот документ находился в семейном архиве, однако в настоящее время ни в одном из известных фондов Платонова он не выявлен. Только обнаружение оригинала может дать окончательный ответ на вопрос, принадлежит ли этот текст эпистолярию, или же это фрагмент
повести. С учетом того, что эти страницы не принадлежат автографу, они выделяются в нашей публикации как внешняя вставка, т.е. заключены в рамку и даются меньшим кеглем, чем
основной текст автографа.
Так же оформляются отсутствующие в автографе с. 573–576, они воспроизводятся по
прижизненной машинописи романа (ОР ИМЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 15. Л. 364–367). В настоящее время мы не располагаем возможностью как-либо восполнить утраченные с. 83–84
автографа.
Правка и все вставки, сделанные на этапе работы над СР и замещающие первоначальный текст автографа, даются полужирным шрифтом гарнитуры Ariаl*. Замещаемый текст
заключен в фигурные скобки и дается петитом (см. вступит. статью «Принципы издания»).
Таким образом, одна страница автографа передает разные временны́е пласты правки, относящиеся к разным этапам работы, и позволяет на одной странице проследить историю текста
в ее временнóй и исторической динамике. Если страницы автографа не вошли в состав СР,
то их нумерация дается курсивом в квадратных скобках. Это могут быть страницы автографа
ранней редакции (они передаются петитом) и страницы, замещенные в СР машинописью
(они даются общим шрифтом).
Динамическую транскрипцию этой части автографа подготовили Н. Корниенко (С. 1–
312) и Е. Антонова (С. 313–656).

[1–2 <?>]
Я шел по глубокому логу. Ночь, бесконечные пространства, далекие темные деревни и
одни звезды над головой в мутной смертельной мгле. Нельзя поверить, что можно выйти
отсюда, что есть города, музыка, что завтра будет полдень, а через полгода весна. В этот миг
сердце полно любовью и жалостью, но некого тут любить. Все мертво и тихо, все далеко.
Если вглядишься в звезду, ужас войдет в душу, можно зарыдать от безнадежности и невыразимой муки — так далека, далека эта звезда. Можно думать о бесконечности — это легко, а
тут я вижу, я достаю ее и слышу ее молчание. Мне кажется, что я лечу, и только светится
недостижимое дно колодца и стены пропасти не движутся от полета. От вздоха в таком просторе разрывается сердце, от взгляда в провал между звезд становишься бессмертным.
А кругом поле, овраги, волки и деревни. И все невыразимо, и можно вытерпеть всю
вечность с великой неимоверной любовью в сердце…
Сердце навсегда может быть поражено покосившейся избенкой на краю деревни, и ты
не забудешь, не разлюбишь ее никогда, каким бы ты мудрым и бессмертным не стал, куда
бы не ушел!
Я и на Солнце и на Сатурне не забуду этого лога, этой ночи и смертной тишины…
Всякий человек имеет в мире невесту, и только потому он способен жить. У одного ее
имя Мария, у другого приснившийся тайный образ во сне, у третьего весенний тоскующий
ветер.
Я знал человека, который заглушал свою нестерпимую любовь хождением по земле и
плачем.
Он любил невозможное и неизъяснимое, что всегда рвется в мир и не может никогда
родиться…
Сейчас я вспоминаю о скучной новохоперской степи, эти воспоминания во мне связаны
с тоской по матери — в тот год я в первый раз надолго покинул ее.
Июль 1919 года был жарок и тревожен. Я не чувствовал безопасности в маленьких домиках города Новохоперска, боялся уединения в своей комнате и сидел больше во дворе.
В моей комнате висели иконы хозяина, стоял старый комод — ровесник учредителям города, а дверь в любой момент могла наглухо закрыть жилище большевика: через окно тоже
не было спасения: под ним лежал ворох колючей проволоки.
Я жил и томился, потому что жизнь сразу превратила меня из ребенка во взрослого человека, лишая юности. До революции я был мальчиком, а после нее уже некогда быть юношей,
некогда расти, надо сразу нахмуриться и биться… Не доучившись в технической школе, я
спешно был посажен на паровоз помогать машинисту. Фраза о том, что революция — паровоз
истории, превратилась во мне в странное и хорошее чувство: вспоминая ее, я очень усердно
работал на паровозе. Были во мне тогда и другие — такие же слова (из детского чтения):
В селе за рекою
Потух огонек…
1
Эти стихи, Мария, сразу объяснили мне уют, скромность и теплоту моей родины — и
от них я больше любил уже любимое. Позже слова о революции-паровозе превратили для
меня паровоз в ощущение революции.
Чтобы что-нибудь полюбить, я всегда должен сначала найти какой-то темный путь для
сердца, к влекущему меня явлению, а мысль шла уже вслед.
…Иногда я ходил в клуб рабочей молодежи — комсомол в Новохоперске еще не образовался,— мне странно было читать в доме, из окон которого виднелась душная бедная
1
Не исключено, что обращение Мария вписано Марией Александровной. Подобное присвоение текста допускалось ею и при редактировании писем мужа.

73
степь, призывы к завоеванию земного шара, к субботникам и изображения Красной Армии в
полной славе. А кругом города, в траве и оврагах, ютились белые сотни, делая степь непроходимой и опасной. В городе стояли какие-то небольшие молодые части красноармейцев,
сутками спавших от больших походов.
[…]
Я уже два раза писал в губернскую газету, которая командировала меня сюда, что в
Новохоперске положение неважное. Но редактор был одновременно комендантом укрепленного района, и от занятости он не отвечал мне. Он мне в напутствие цитировал на память
Глеба Успенского, советуя хорошенько провариться на самом дне, на огневой линии пролетарской революции и помочь там неграмотным преданным людям, которых губит не белая
сила, а собственное невежество.
Конец военного и политического руководства этого человека достигал Новохоперских
дробных фронтов, и я увидел здесь, что это руководство никуда не годно, оно ведет нас к
быстрому и сплошному поражению. Я вспомнил статьи редактора и коменданта — о прелести зеленого губернского города, куда он приехал из Москвы, об общественно-политической
постановке воспитания в детских домах, о культуре загнивающей буржуазии и философии
Шпенглера. Подписывались статьи надуманной, выдающейся фамилией: Сталеметный. Официальные и боевые приказы подписывались той же фамилией, с прибавлением первой буквы
имени: Ф. Очевидно, это был псевдоним, но давний и присохший к своему изобретателю…
Мне были ненавистны и странны такие претензии человека — на славу даже о своей
фамилии.
Когда я прочел в конце боевого приказа, подписанного Ф. Сталеметным, фразу: «Красные бойцы, вечные славные трупы с Пер-Лашез ожидают смертельной мести общему врагу
за свою гибель»,— я понял, что Сталеметный не серьезный революционер, не практический
человек, а простой журналист, которому важен не действительный успех, а лишь бы его
сочинения напечатали.
Он не знал, что непонятное не возбуждает мужества в тех отчаянных, самозабвенных
людях, в которых революция стала почти телесным чувством. Красноармейцам нужнее всего
в те времена были патроны и штаны, а комендант укрепрайона писал рецензии на имажинистские книжки… А красноармейцы воевали просто: бились насмерть с казаками с одним
патроном в винтовке и двумя жилами в теле; один хутор — Мравые Лохани, казаки заняли
прочно, и главный хутор был в семи верстах от города: хутор был окружен вязкими болотами и мочажинами,— тогда отряд учителя Нехворайко обул своих лошадей в лапти, чтобы
они не тонули в трясинах, и в одну ночь вышиб казаков в болото, где они все и остались,
потому что их лошади были босые…
Я понимал, что белых вышибить легко: казаки приехали в Россию, как в колонию —
награбить и поскорее уехать домой. Это хорошо знали и все крестьяне. От этого же в партизанах была крепкая уверенность в победе — они чувствовали во враге не мужественного
противника, а случайного и трусливого вора…
…Я люблю больше мудрость, чем философию, и больше знание, чем науку. Надо любить ту вселенную, которая может быть, а не ту, которая есть. Невозможное — невеста человечества, и к невозможному летят наши души… Невозможное — граница нашего мира с
другим. Все научные теории, атомы, ионы, электроны, гипотезы,— всякие законы — вовсе
не реальные вещи, а отношения человеческого организма ко вселенной в момент познающей
2
деятельности…
2
Печатается по: …Живя главной жизнью (А. Платонов в письмах к жене, документах и
очерках). Волга. Саратов, 1975. № 9. С. 161–162.

[3 <?>] 13

{Л. 41}
Новая глава

Город Урочев, пока ехал туда Дванов, был завоеван казаками, но отряд учителя Нехворайко сумел их выжить {из города.} {оттуда.} из города.
Всюду вокруг Урочева было сухое место, а один подступ {, что выходил в
речную пойму}, что с реки, занят болотами; здесь казаки несли слабую бдительность, рассчитывая на непроходимость. Но учитель Нехворайко обул
своих лошадей в лапти, чтобы они не тонули, и в одну {ночь} нелюдимую
ночь занял город, а казаков {вы} вышиб в заболоченную долину, где они
{надолго} остались надолго, потому что их лошади были босые.*

{Л. 41а}
{Я} Дванов* сходил в ревком и поговорил с людьми. Те немного пожаловались [на свою заброшенность, но сказа] [на массу приказов] на отсутствие бязи
для [белья] красноармейского белья, отчего [множилась] вошь кипит на людях
кашей, но решили драться до голой земли.
Машинист из депо, предревкома, сказал {мне:} Дванову:*
— Революция — рыск: не выйдет — почву вывернем и глину [пок] оставим, пусть кормятся любые сукины дети, раз рабочему не повезло!4
Особого дела Дванову не дали, сказали только: живи тут с нами, {будет} всем будет лучше, а там поглядим, о чем ты больше тоскуешь.
Ровесники Дванова сидели в клубе на базарной площади и усердно
читали революционные сочинения. Вокруг читателей висели красные
лозунги {на},

{Л. 42}
[4 <?>] 2
{на} а в окна было видно {свободное} опасное пространство полей.*
{Л. 42а}
Читатели и лозунги были беззащитны,— [в степи [шевелились] двигались враги
и можно [отт] прямо оттуда] прямо из степи можно достать пулей [голову]
3

C. 1, 2 СР — двойной лист тонкой бумаги с рукописным текстом (воспроизведен при помощи Аrial*) и наклеенными на лист фрагментами с. 3 и 4 автографа ранней редакции.
4
Поверх текста наклеенного фрагмента две пометы фиолетовыми чернилами: Здесь.
Данная помета встречается только в пределах текста «Строителей страны»; смысл ее не
вполне ясен. На обороте фрагмента — часть текста ранней редакции (частично прочитывается сквозь тонкую бумагу основного листа):

[туры. Другие]
[Я понял все]
Москва послала Сталеметного [у] создать в губернии укрепленную зону и
уложить [в колю] меж колючими проволоками деникинские армии. Наша губерния должна стать, по этому замыслу, заставой для белых войск, преграждающей
их стремительный поток на Москву. Но Сталеметный не почувствовал смертельной опасности на равнинах губернии, не сумел помочь красным партизанам и
регулярной армии вооружением и [впоследствии] впоследствии уехал с женой
<утрач.> из осажденного белыми губернского города, <2–3 строки утрач.> об
обороне красного города.

склоненную над книжкой голову [комму] молодого коммуниста.5 {Я тогда возне6

навидел степь — чужую, страшную [,] и дымящуюся выстрелами, в которой [двигались]
7
собирались казаки и кулаки для}

Пока Дванов приучался к степной воюющей революции и уже начинал
любить {здеш} здешних товарищей, {чтобы найти среди них самую полезную} из
губернии пришло письмо с приказом о возвращении. {Дв} Александр пошел из города молча и пешком. Вокзал находился в четырех верстах, но
как доехать до губернии Дванов не знал: говорили, что казаки заняли линию. С вокзала шел по полю оркестр и играл печальную музыку,— оказывается несли остывшее тело погибшего Нехворайко, которого {уничтожили}
вместе с отрядом глухо уничтожили зажиточные слобожане в огромном
селе Песках. Дванову {по} жалко стало Нехворайко, потому что над ним
плакали не мать и отец, а одна музыка, и люди шли вслед без {слез} чувства на лице, сами готовые неизбежно умереть в обиходе революции.
Город опускался за Двановым из его оглядывающихся глаз в свою
долину, и Александру {жаль} жаль было {того} тот одинокий Урочев, точно
без него он стал еще более беззащитным.*

{Л. 43}
<утрач.>

[58]

{Через две недели после моего письма Сталеметному <пришел> ответ — я отзывался в
губернию. Отзыв был подписан секретарем редакции, а не редактором — Сталеметным. [До
вокзала] Я ушел из города молча и пешком. Вокзал находился в четырех верстах, но как
доехать до губернии я не знал: говорили, что казаки заняли часть линии. С вокзала шел по
полю оркестр и играл [грустную] печальную музыку: оказывается несли {труп убитого}
остывшее тело погибшего* Нехворайко, которого уничтожили вместе с отрядом {кулаки} зажиточные слобожане* в [селе Песках] огромном селе Песках. Я сильно затосковал
и заспешил на станцию. Наше гибельное время [,] и неизбежную раннюю смерть я чувствовал [живо] [живо] тогда живо и грустно. Мне жаль было мечущихся бесприютных людей,
объединенных и покинутых, над которыми страдает {оркестр} музыка за недостатком
чувств*, а не мать, имена которы[ми]х исчезают под безымянной травой на братских могилах. Я не верил, что борьба — людское вечное призвание; [от] по молодости я мечтал
о другой и мирной судьбе — о каком-то глубоком человеческом сознании, [познающем]
видящем события в мире прежде их появления,— о богатстве вселенной, котор[ая]ое
[<1 нрзб>] удовлетворит всякую жадность жизни [,] и о каком <sic!> абсолютно сердечном
5

Поверх текста помета фиолетовыми чернилами: Здесь.
Слово подчеркнуто красным карандашом.
7
На обороте данного фрагмента (л. 42а об.) — часть текста ранней редакции:
6

комендант — [лит] <2–3 нрзб> женой [.], читая свой приказ на за <2–
3 нрзб> Ему уже [ме] <5–6 нрзб> обозы,— он еле выбрался в [северную] степь.
Я понял [<4 нрзб>] все не [столько] столько своим умом, сколько сравнением новохоперских предводителей партизанских отрядов и губернских руководителей, главным образом, Сталеметного. В Новохоперске
8

В верхней части листа отрезан фрагмент 7–8 см. Страница в составе СР перечеркнута,
но до этого А.П. правил текст, о чем свидетельствует другой карандаш, а также текст
вставки в СР (см. выше, л. 42).

76
чувстве веры в значение человека, как завоевателя и спасителя [п] бушующей природы,
уничтожающей самое себя*.
Все это я обдумывал много раз — теперь меня интересовало превращение мыслей в событие. Старая мать, умершие братья и сестры, износившийся на работе отец, также требовали оправдания их скучной мучительной жизни — они родились ведь}

{Л. 43 об.}

[69] 3

На вокзале {я} Дванов* почувствовал {сосущее} тревогу заросшего, забвенного* пространств{o}а*. Как и каждого человека, {меня} его* влекла даль
земли, будто [в] все далекие и невидимые вещи скучали по {мне} нем* и звали
{меня} его*. {Наверное, человек действительно родственник всем забытым вещам, рассеянным в заросшем пространствами мире.}
{Человек двадцать} Десять или более* безымянных людей сидели на полу и
надеялись на {какой-то} поезд {.}, который их {пове} увезет в лучшее место.*

Они без жалобы переживали мучения революции и терпеливо бродили по степной России в поисках хлеба и спасения. {Я} Дванов* вышел наружу, разглядел
на пятом пути какой-то воинский поезд и пошел к нему. Поезд состоял из [пл]
восьми платформ с повозками и артиллерией и двух классных вагонов. Сзади
были прицеплены еще две платформы — с углем.
Командир отряда {меня} пустил Дванова* в классный вагон, просмотрев
{мои} его* документы.
— Только мы едем до Разгуляевского разъезда, товарищ! — заявил командир.— А дальше нам поезд не нужен: мы выходим на позицию.
[— Ладно] {Я} Дванов* согласился ехать и до Разгуляева, а там [сгов] {посмотрю.} он будет ближе к дому.*
Красноармейцы-артиллеристы почти все спали. Они две недели {дрались}
сражались* под Балашовом и тяжко устали. Двое выспались и сидели у окна,
напевая песню* от скуки войны*. Командир лежа читал «Приключения отшельника, любителя изящного, изданные Тиком» {. А}, а* политком пропадал
где-то на телеграфе. Вагон, вероятно, перевез {массу} много* красноармейцев,
тосковавших в дальних дорогах и от {тоски} одиночества* исписавших стены и
лавки химическими карандашами, какими всегда пишутся с фронта письма на
родину. {Я} Дванов* в [каком-то] задушевном унынии читал эти изречения —
{я} он* и [раньше] дома прочитывал новый календарь за [годы] год вперед.
{Л. 44}
[7] 4
«Наша надежда стоит на якоре на дне морском» — писал неизвестный {путешественник} {воин*} военный странник* и подписывал место размышления:
Джанкой, [1918 г.,] 18 [И] Сентября, 1918.
{«Революция — красивая сила, но боюсь за нее: солнце — начальник природы, а вдруг
раз солнце — начальник природы, тогда у людей кто? — Х. Борщинненко [.»], всемирный
разведчик».}
Смерклось — и поезд тронулся без {предупредительного} отходного* свистка. {Меня начало укачивать на жестких старых рессорах вагона и я задремал [, не прочитав]
на последней надписи: «Люблю еврея, он отец всех людей. Каждый человек [и все вместе]
9
10

Утрачен фрагмент листа. См. выше примеч. 8.
Поверх текста абзаца помета фиолетовыми чернилами: Здесь.

77
тоскует о своем Сионе».11} Дванов задремал в горячем вагоне, а* {<Z>
П}п*роснулся {Дванов у*} уже*{я} во тьме. {Меня} Его* разбудил скрежет тормозных колодок и еще что-то {.} какой-то постоянный звук.* [Удар] Окно
[осветилось] вспыхнуло светом {магния} мгновения* и [близко] низко {провизжал} прогрел воздух* снаряд. Он разорвался недалеко {—}, светло* показав
[на [миг] миг [св] жнивье] жнивье и смирное ночное поле. {Я встал.} [Поезд

остановился, [в] с]12 Дванов очнулся и встал.*
[П] [<Z>Поезд] {Наш п}П*оезд {остановился и не знал, что делать.} робко прекратил движение*. Комиссар пошел наружу, и {я} Дванов* с ним. [Нас] Линию явно обстреливали казаки — их батарея сверкала где-то недалеко, но все
время давала перелет.
Прохладно и грустно было тою ночью, долго {мы двое} шли двое людей*
до паровоза. Машина [т] чуть шумела котлом и горел маленький огонек, как
лампадка, [у] над манометром.
— Что стали? — спросил комиссар.
— Боюсь за путь, товарищ политком [, без огней идем,]: обстреливают, а
мы без огней идем — нарвемся на крушение! — тихо ответил сверху машинист.
[— Чеп] — Ерунда: видишь — они перелет делают! — сказал комиссар.—
Только дуй побыстрей и без шума!
— Ну, ладно! — согласился машинист.— У меня помощник один — не
управится, дайте солдата для топки!
{Л. 44 об.}

[8] 5

{Я} Дванов*догадался и влез на паровоз для помощи. Шрапнель разорва-

лась впереди паровоза и осветила весь состав. Побледневший [паро] машинист
повел ручкой регулятора и крикнул {нам с} Дванову и* помощник{ом}у*:
— Держи пар!
{Мы} {Дванов*} Александр* усердно начал{и} совать дрова в [топ] топку.
Паровоз [шел] пошел с {наростающей <sic!>} клокочущей* скоростью. Впереди лежала {мертвая тяжелая} помертвевшая* тьма и, быть может, в ней {нас
ждал} {ожидал поезд*} находился* разобранный путь. На закруглениях [ваго]
машину швыряло так, что {я} Дванов* [ожидал] думал {— мы соскочим с рельс.}
о сходе с рельс.* Машина резко и часто отсекала пар и [дро] слышен был гулкий поток воздуха от трения [ее] бегущего тела паровоза. Под {нами} паровозом* иногда грохотали {мостки} малые мосты*, [а] и [страшным светом
вспых] вверху таинственным светом вспыхивали облака [—], отражая [огонь]
выбегающий огонь из открытой топки. {Я} Дванов* быстро вспотел и удивлялся, чего {мы} механик так* гони{м}т* поезд, раз [батарею] казачью батарею
давно проехали. Но испуганный машинист [треб] без конца требовал {от нас}
пара {и},* сам помога{л}я* кормить топку, и ни разу не отвел регулятора с его
[предельно] крайней точки.
{Я} Александр* выглянул с паровоза. В степи давно {стояла} настала* тишина, {лишь мы свирепствовали.} нарушаемая лишь ходом поезда.* Спереди {на
нас} бежали {какие-то} туманные* огни: наверное станция.
11
На левом поле вторая половина вычеркнутого предложения отмечена вопр. знаком (вписан и зачеркнут красным карандашом). Не исключено, что пометы, сделанные редакторским
карандашом (красный и синий цвет), принадлежат Г.З. Литвину-Молотову.
12
На правом поле ниже абзаца предваряющая запись: <2 нрзб> / Крушение / ос<т>а<на>вл<ивает> / <1 нрзб>. Зачеркнута.

— Чего он [спешит] так гонит? — спросил {я} Дванов* у помощника про
машиниста.
— Не знаю,— [ответил тот] угрюмо ответил [тот] тот.
— Так мы же обязательно сами наделаем крушение! — [за] {громко заявил я}
произнес Дванов*, а сам не знал, что {мне} ему* делать.
Паровоз трепетал от напряжения и размахивал [свои] всем корпусом, ища
возможности выброситься под откос от душащей его [ск] силы и {яростной} неизрасходованной* скорости. Иногда {мне} Дванову* казалось, что {мы} паровоз* уже сорвал{ись}cя* с рельс, а вагоны еще не поспели;* и {лети{м}т* по
месеву <sic!>} {он <1 нрзб> тонет*} гибнет в тихом прахе* мягкой почвы и {я}
Александр* хватался за грудь, чтобы удержать сердце от страха.
{Л. 45}
[9] 6
Когда {мы} поезд* проскакивали <sic!> стрелки и скрещения какой-то
станции, {я} Дванов* видел как колеса выбивали огонь на крестовинах.
Потом {мы} паровоз* опять {у}тонул{и} в [глушь] темную глушь будущего
пути* и в ярость полного хода машины*. Закругления {нас} валили с ног {и перекашивали весь паровоз} паровозную бригаду*, а вагоны сзади {отбивали лихую
чечетку.} не поспевали отбивать такт на скреплениях рельс и проскакивали

их с воем колес.* [<Z> Помощнику, видно] [Машинист высунулся в окно и на
нас не обращал внимания [и не].]
Помощнику, видно, надоела работа и он сказал механику:
— Иван Палыч! Скоро Шкарино, давайте остановимся — воды возьмем!
Машинист слышал, но промолчал. {Я подумал} Дванов догадался*, что он
{с ума сошел} забыл от утомления думать* и {потихоньку} осторожно* открыл
нижний кран тендера. Этим {я} он* хотел спустить остаток* вод{у}ы* и заставить машиниста прекратить ненужный бег. {Я тогда не хотел напрасно погибать [,] и
ожидал от [жизни] жизни [ее] разгадку ее тайного явления и [страстной смелой силы] наде13
ялся на страстную смелую силу начавшейся революции.}
{Машинист} Но он сам* закрыл регулятор и отошел от окна. Лицо его было
спокойное и он полез за табаком. {Я} Дванов* тоже успокоился [и на глазах] [и,
не] и [закрыл] завернул кран тендера. Машинист улыбнулся и сказал {мне}

ему*:

— Зачем ты это делал? За нами [бро] белый броневик с Марьинского разъезда все время шел — вот я и уходил!
{Я} Дванов* не понимал:
— А теперь он что?.. Почему же вы после батареи не сдали хода, когда мы
еще не доехали до Марьинского разъезда?..
— Теперь бронепоезд [пропал] отстал — можно потише,— ответил машинист.— Залезь на дрова, погляди назад!
{Я} Александр* [вы] влез на горку дров. Скорость все еще была велика и
ветер [метал] {раскачивал} охлаждал* {мое} тело Дванова*. Сзади было совсем
темно и [тихо] только поскрипывали спешащие вслед вагоны.
{Л. 45 об.}
[10] 7
— А до Марьина почему вы спешили? — опять допытывался {я.} Дванов.*
— Нас же заметила батарея — она могла переменить прицел — надо было
13
На левом поле строка с началом вычеркнутого предложения отмечена галочкой («V»)
красным карандашом.

подальше уйти! — объяснил машинист [.], но {я понял, что он трус.14} Дванов
предположил, что он испугался.*
В Шкарино {мы} поезд* остановил{ись}ся*. Пришел комиссар и удивился
рассказу механика. На Шкарино было пусто, из колонки в паровоз {шли остатки}
медленно текла последняя* вод{ы}а*. Подошел какой-то местный человек и
глухо, против ночного ветра, сообщил, что на Поворино казачьи разъезды —
{мы} эшелон* не [проедем.] проеде{м}т*…
— Нам до Разгуляя только! — ответил комиссар.
— А-а! — сказал человек и ушел в темное станционное здание. {Я} Александр* пошел за ним в помещение. В зале для публики было пусто и скучно.
Покинутость [и], забвение и {одичалая} долгая* тоска встретили {меня} его* в
этом опасном доме гражданской войны. Неведомый одинокий человек, говоривший с комиссаром, прилег в углу на уцелевшую лавку [и соб] и начал укрываться скудной одеждой. Кто он и зачем сюда попал — {меня} Александра*
сильно и душевно интересовало. Сколько раз {я} он* встречал — и прежде, и
потом — таких [людей] сторонних безвестных людей, живущих [неизвестно] по
своим одиноким законам, но никогда не налегала душа подойти и спросить
их,— или пристать к ним и вместе пропасть из строя жизни. Может быть, было
бы лучше тогда {мне} Дванову* подойти к тому человеку в Шкаринском вокзале и прилечь к нему [на полу], а утром выйти и исчезнуть в воздухе степи.
— Машинист — трус, бронепоезда не было! — {сразу} сказал потом* {я}
Дванов* комиссару.
— Черт с ним — довезет как нибудь! — спокойно и устало ответил {мне}
комиссар и, отвернувшись, пошел к своему вагону, [бормоча] с печалью говоря
себе на ходу: — Эх, Дуня, моя Дуня, чем ты детей моих кормишь теперь?..
{Я} Александр* тоже пошел в вагон, {ещ*} не понимая еще* — [по] за что
мучаются так люди: один лежит в пустом вокзале, другой тоскует по жене.
{Может быть, они сами [так] виноваты

{Л. 46}

[11] 8

в [таком] своем волнении в тихой природе? Но ветер [выл] шумел над моей головой и нагонял тучи, капающие дождем. В природе тоже шевелилось вечное горе и ее растравленная
душа искала себе какого-то утешения. Я понял, что в таком тревожном мире человек не может быть иным, как только несчастным [,] и взволнованным [и куда-то бредущим с пользой
или напрасно].
— А революция? — вспомнил я в [<1 нрзб>] тамбуре вагоне <sic!>.— Удар по порочному кругу природы,— прошептал я себе ответ и почувствовал покой.— Удар по ветрам,
ливням, душевной тоске, по семейной беде, по голодному горю, убийству, одиночеству,
землетрясению,— по всем злобам и печалям, чтобы прямо [и [вернo] увере], прочно и уверенно стояло тонкое тело человека на земле, чтобы грустное сердце и синяя мысль стали
самой драгоценной и страшной силой в [при] [в] природе…
Я еще много шептал и думал уверений о счастьи <sic!> революции и уснул в блаженном успокоении. [Было] Начиналась осень 1919 года — [не то] утро нового века, заря тысячелетнего царства15 социализма, когда еще [пр] прохладно от [от оп] опасноcти и [помнишь]
больше помнишь вчерашний [де] старый день.16
14

На левом поле фраза отмечена галочкой («V») и записью : любил жизнь / была / мила
(красный карандаш).
15
Слово подчеркнуто синим карандашом и отмечено на левом поле вопр. знаком.
16
Поверх предложения помета: Здесь.

80
Проснулся я до рассвета, еле отдохнув.} Z В вагоне Дванов лег спать, но проснулся еще до рассвета, {он} почувствова{л}в прохладу опасности*. Поезд

стоял в мокрой степи, красноармейцы храпели и чесали во сне свои тела —
слышен был {остервенелый} наслаждающийся* скрежет ногтей по {грязной} закоснелой* коже. Комиссар тоже спал, лицо его сморщилось — вероятно он мучился перед сном воспоминаниями о покинутой семье, и так уснул с {маской}
гор{я}ем* на лице. Неунявшийся ветер гнул поздние былинки в остывшей степи и целина от вчерашнего дождя превратилась в тягучую грязь. Командир лежал против комиссара и тоже спал; его книжка была открыта на описании Рафаэля; {я} Дванов* посмотрел в страницу — там Рафаэль назывался [богом —]
живым богом счастливого раннего человечества,
{Л. 46 об.}

[12] 9

{расцветшего} народившегося* {по} на* {солнечным} теплых* берега{м}х* Средиземного моря. {Я не поверил:} Но Дванов не смог вообразить то время:* дул

же там ветер, и землю пахали мужики на жаре, и матери умирали у маленьких*
детей.
[— Что: стоим, что-ли? — открыл глаза]
Комиссар открыл [го] глаза:
— Что: стоим, что-ли?
— Стоим!
— Что за чорт — сто верст едем сутки! — рассердился комиссар, и {мы}
Дванов* опять пош{ли}ел* с ним к паровозу.
Паровоз стоял покинутый — ни машиниста, ни помощника не было. Впереди него — в пяти саженях — [рельсы] лежали неумело разобранные рельсы.
Комиссар посерьезнел:
— Сами они ушли, или побили их — сам чорт не поймет! Как же мы теперь поедем?
— Конечно, сами ушли! — сказал {я.} {Дванов.*} Александр.*
Паровоз стоял еще горячий и {я} Дванов* решил сам [как] {полегоньку} неспеша* <sic!> повести состав {— я же ездил за помощника на паровозах.}. Комиссар
согласился, дал {мне} Дванову* [помощ] в помощь двух красноармейцев, а другим велел собрать путь.
[Ча] Часа через три {мы} эшелон* тронул{ись}ся*. {Я} Дванов* сам глядел
за всем — и за топкой, и за водой и на [доро] путь — и чего-то волновался.
Большая машина шла покорно, а {я} Дванов* ее особо не гнал. Постепенно {я}
он* осмелел и поехал быстрее, но строго тормозя на уклонах и закруглениях.
Красноармейцам-помощникам {я} он* рассказал в чем дело, и они довольно
хорошо держали пар нужного давления.
Встретился какой-то безлюдный разъезд под названием «Завалишный»;
около отхожего места сидел старик и ел хлеб, не поднимая [го] глаз на поезд;
разъезд {я} Дванов* проехал тихо, осматривая стрелки, и понесся дальше.
Сквозь туманы выбиралось солнце и медленно грело сырую остывшую землю.
{Редкие} Редкие* птицы [копошились] взлетали над пустырями и сейчас же садились над своей {редкой*} пищей — осыпавшимися {семечками.}, пропавшими
зернами.*
Начался затяжной прямой уклон. {Я} Дванов* закрыл пар и поехал по
инерции с растущей скоростью.

{Л. 47}
[13] 10
[Путь] Чистый путь виден далеко — до самого перехода уклона в подъем,
в степной впадине. {Я} Дванов* успокоился и слез с сиденья, чтобы посмотреть, как работают {мои} его* помощники и поговорить с ними. [Минуты] Минут через пять {я} он* вернулся к окну и выглянул. Далеко завиднелся [паровоз]
семафор — вероятно это и будет Разгуляй; за семафором {я} он* разглядел дым
паровоза, но не удивился — Разгуляй был в советских руках, про {это мы знали
еще} это было известно еще* в {Новохоперске.} Урочеве.* Там [бо] стоял какой-то штаб и держалось правильное сообщение с большой узловой станцией
Лиски.
Паровозный дым на Разгуляе {вырос} обратился в облако* и {я} Дванов*
увидел [его] трубу паровоза и его переднюю часть. «Вероятно, он прибыл с
Лисок»,— подумал {я.} Александр.* Но паровоз ехал к семафору — на {нас.}
урочевский эшелон.* [Я] «Сейчас он остановится, заходит за стрелку»,— следил {я} Дванов* за тем паровозом. Но быстрая отсечка пара из трубы {говорила
другое} показывала {ход} работу машины*: паровоз с хорошей скоростью
шел навстречу {нам.}. {Я} Дванов* высунулся весь из окна и {глядел.} зорко
следил.* Паровоз прошел семафор — он вел {большой} тяжелый* товарный
или воинский состав по однопутной дороге в лоб {нашему эшелону.} паровозу
Дванова.* {Мы} Сейчас Дванов* ш{ли}ел* под уклон, {он} тот паровоз —*
тоже под уклон, и встретиться должны в степной впадине — на разломе профиля дороги. {Я} Александр* догадался, что [дело] {дело плохо} это дело
гадкое* — и натянул {свисток} рукоять двойной сирены*; красноармейцы заметили встречный поезд и начали {метаться} волноваться* от испуга.
Сейчас [я заторможу] замедлю ход и вы тогда прыгайте! — сказал {я} им
Дванов*: все равно они были бесполезны. Вестингауз не действовал — это {я}
Александр* знал еще вчера при старом машинисте. Оставался обратный ход:
контр-пар. Встречный поезд тоже {заметил} обнаружил* {нас} {встречный*}
{встречу себе*} урочевский эшелон* и давал беспрерывный тревожный гудок.
{Я} Дванов* [привязал] зацепил колечко свистка за {какой-то} [венд] вентиль,
чтобы не [прерывать] прекращать тревожного сигнала, и начал переводить реверсивную муфту на задний ход.
{Л. 47 об.}
[14] 11
Руки {мои} его* {оторопели} охладели* и {я} он* еле осилил тугой червячный вал. {Затем {я} Дванов* открыл весь пар. Паровоз {вздрогнул} приостановился* ,
ударил водой в трубу и закрутил колеса в обратную сторону. Наш легкий состав сейчас же
остановился, а потом пополз обратно. Паровоз как будто сам чувствовал опасность и бешено
буксовал, спеша уйти от настигавшего [нас] тяжелого воинского состава. [Красноармейцы
спрыгнули] Я не заметил, когда спрыгнули красноармейцы, и [сам] весь сразу завял [<нрзб>]
17
[от потного напряжения] от утомления. [Мы мед] Наш эшелон} Затем Дванов от-

крыл весь пар и прислонился к котлу от вянущего утомления; он не видел,
{как} когда спрыгнули красноармейцы, {— наверно} но обрадовался {их нет,
18
Эшелон* медленно пополз [назад] назад {.},
славно}, что их больше нет.
17

Фрагмент, подчеркнутый волнистой линией, отчеркнут на левом поле и дважды отмечен записью А.П.: Нужно. Записи зачеркнуты.
18
На левом поле у начала предложения предваряющая запись: Крышки не / порвал;
текст огибает запись. Зачеркнута.

паровоз его взял с пробуксовкой, {и} ударив водой в трубу.* {Я собирался
прыгать} Дванов хотел уйти* с паровоза, но потом вспомнил, что {наверное я}

порвал крышки у цилиндров от слишком [от] [ре] резкого открытия контр-пара.
Цилиндры парили — сальники были пробиты, но крышки [уцелели] уцелели.
Встречный паровоз приближался очень ходко: синий дым стлался от трения
тормозных колодок из под [паровоза,] его колес, но [вес] вес поезда был слишком
велик, чтобы один паровоз смог задавить его скорость. Машинист [прерывал]
резко и торопливо давал по три свистка, прося у бригады ручных тормозов,—
{я} Дванов* понимал и смотрел на все, как посторонний. {Моя несмелость} Его
{робость} медленное размышление* помогл{а}о* {мне} ему* в тот {смертельный} час — {я} он* испугался [прыгать] уйти со своего паровоза, потому что
{меня} его* бы застрелил [пото] политком или исключили бы потом из партии.
Кроме того {[паровоз] [встречный] разгуляевский паровоз был слишком близко — я бы
не успел [отбежать] отбежать на совершенно обессилевших дрожащих ногах. Действительно, ноги мои настолько ослабли, как будто я весил тонну, и я сел на сиденье, [г] мгновенно вспомнив умершего, самого любимого, брата, который бы наверно тоже не побежал с
паровоза. [Он облад] [Мой младший брат обладал такими [терпением] мужеством и надеждой]} {отец Дванова тоже не оставил бы*} Захар Павлович, тем более отец

Дванова, никогда не {бросили бы} оставили бы горячего целого паровоза
погибать без машиниста, и это тоже помнил Александр.*

{Л. 48}

[15] 12

{Стыд перед умершим братом,— маленьким безруким калекой, не евшим в голод по
шесть дней [,] и умершим от нечаянной грибной отравы, оставил меня в будке паровоза — в
пяти саженях от мчащейся на мое тело горы [дикого] одичалого металла.} {Я} Дванов*

схватился за [подоко] [р] [рукоя] подоконник, чтобы выдержать удар, и в последний раз выглянул на противника. С того поезда сыпались как попало люди,
уродуясь и спасаясь; {я} Дванов* заметил, что и с паровоза тоже* брякнулся
под откос человек — машинист или помощник. {Я} Дванов* посмотрел назад — на свой поезд — никто не показывался: наверное все спали.
{Я} Александр* зажмурился и боялся грома от толчка. Потом мгновенно,
на оживших ногах, вылетел из будки, чтобы прыгать, [я] и схватился за поручни
сходной лесенки, только тут [мне] {я} Дванов* почувствовал свое {горячее} помогающее* сознание [—]: котел [взорвется] обязательно взорвется от удара и
{я} он* буду <sic!> разможжен <sic!> как {тварь.} враг машины.* Близко бежала
под{о мною} ним* крепкая прочная земля, [на которой] которая ждала {моей}
его* жизни, а через миг останется без {меня} него* сиротою [— без меня]. Земля была недостижима и уходила, как живая {.}; [Я снова] {Я} Дванов* вспомнил
детское видение и детское чувство: мать уходит на базар, [ты] {я гон[ишься]юсь
на пухлых неумелых}, а он гонится за нею на непривычных, опасных* ногах,
{не догоня[ешь]ю и вер[ишь]ю,} и верит,* что мать ушла на веки веков, и плач[ешь]{у}ет* {неутешимыми} своими* слезами.19 {Затем [тихо] [быстро] [бесшумно]
быстро мое зрение заслонила [те] теплая темнота и я подумал ясно в последний раз: [я облегченно]:
— Неужели это так легко? — и вздохнул бы облегченно, если бы чувствовал грудь.
Z Человек боится не смерти, не жизни, а [ст] мучений страха и неизвестности. [После].
19
Далее на строке записано: см. вставку «А»; текст до конца страницы заклеен вставкой, выполненной на фрагменте листа тонкой бумаги.

83
Лишь бы не было этих трех чувств, тогда вся жизнь переменится. А их у меня не было, когда
я [падал один] [и по] упал от удара паровозов лоб в лоб, [и думал] когда я уже бессозна20
тельно понимал, что [во мне] мой череп лопнул, а в руслах мозговых извилин засверкало
безумие смерти и распада.}

{Л. 48а}
Вставка «А»
Теплая тишина тьмы заслонила зрение Дванова.
— Дай мне еще сказать!.. — сказал Дванов, и пропал в обступившей
его тесноте.
Очнулся он вдалеке и один;*

{Л. 48 об.}
[16] 13
[Значит — страх — мечта]
[Значит, напрасно мы боимся нестрашного, [напрасно]]
[Очнулся я скоро, и обрадовался близкой траве, на которой лежал.]
[Оба паровоза стояли]
{Очнулся я, наверное, скоро — } старая сухая трава щекотала {мою} ему* шею
и природа показалась очень шумной. [Разгуляю] [Два] Оба паровоза ревели [вместе] сиренами и предохранительными клапанами: от [от] сотрясения у
них сбились пружин[нами]ы. {Наш п}П*аровоз Дванова* стоял на рельсах правильно, только рама согнулась {и},* посине{ла}в* от [нагрева] мгновенного
напряжения и нагрева. Разгуляевский паровоз перекосился и врезался колесами
в балласт. [Вагонов де] [В передний вагон нашего] Внутрь передн[ий]его [пассажирский] вагона {нашего} Урочевского* {cостава*} поезда вошли два следующих, расклинив его стенки. Из разгуляевского состава корпуса* дв{а}ух*
вагон{а}ов* были выжаты и сброшены {на сторону} на траву*, а колесные скаты
их лежали на [тендере] тендере паровоза.
К{о мне} Дванову* подошел комиссар:
— Жив?
— Ничего. Отчего это случилось?
— Черт [их з] его знает! Их машинист говорит, что тормоза у него отказали,
и он проскочил Разгуляй! Мы его арестовали, бродягу! А ты чего смотрел?
{Я} Дванов* испугался:
— Я давал обратный ход — позови комиссию, пусть осмотрит как стоит
управление...
— Чего там комиссию! Человек сорок уложили {—} у нас и у них — {смазали рельсы кровью!} можно бы целый белый город взять с такими потерями!*
А тут [,] казаки, говорят, шляются [ряд] рядом — плохо нам будет!..
{Скоро} Вскоре* с Разгуляя пришел вспомогательный поезд с рабочими и
[ин] инструментами. Про {меня} Дванова* все забыли и {я} он* тронулся пеш21
ком* {в одиночку} на Лиски {.},*
{Л. 49}22

Вставка «Б»*

{Недалеко} но на его дороге* лежал опрокинутый человек. {Его тело} Он*
20

На левом поле запись: ра<спад> / по<следнего>. Зачеркнута.
В конце строки запись: [Вставка «Б»].
22
Вставка выполнена на той же бумаге, что и автограф ранней редакции. В центре страницы запись — крупно: Вставить / в крушение. Зачеркнута. Текст вставки начинается в
нижней трети листа.
21

вспухал{о} [, а лицо чернело] с такой быстротой, что было видно движение {роста} растущего тела*; лицо же [его] медленно темнело, как будто человек{а}
{опускали} заваливался* в тьму,— {я} Дванов* даже обратил внимание на свет
дня: [дел] действует ли он, раз человек так чернеет.
Скоро человек возрос до того, что {я} Дванов* стал бояться: что он мог*
лопн{ет}уть* и брызн{ет}уть* {на меня} своею [жидк] {внутренней жидкостью,}
жидкостью жизни и Дванов отступил{ся} от него;* но человек начал опадать
{опухолями —} и светлеть —* [он наверное, умер] он наверное уже давно умер,
в нем беспокоились лишь мертвые вещества.
[У] Один красноармеец сидел [на] на корточках
{Л. 50}
[30 23]
[над лопух] и глядел себе в пах, откуда темным давле[н]ным вином [лилась] выходила кровь; красноармеец бледнел лицом, [и просил] подсаживал себя рукою,
чтобы встать, и [просил] замедляющимися словами просил кровь:
— Перестань, собака, ведь я же ослабну!
Но кровь густела до [опьяняющего вкуса,] ощущения ее вкуса, а затем
пошла с [лохмотьями] черн[ыми]отой [лохмотьями] и совсем прекратилась;
красноармеец свалился навзничь и тихо сказал — с такой искренностью, когда
не ждут ответа:
— Ох, и скучно мне — нету никого со мной!
{Я опять подумал, что смерть — не страх: ему, вот, скучно, а мне она явилась как теплая темнота.
{Когда я} Дванов близко* подошел к красноармейцу {,} и* он [ясно] {ясно}
сознательно* [ска] попросил {меня:} его:*

— Закрой мне зрение! — и глядел, не моргая, [без всякой дрожи в век]
[уходящими] засыхающими глазами, без всякой дрожи век*.
— А что? — спросил {я,} Александр* [и мне стало стыдно] {и покраснел от

[стыда и] [стыда и здоровья жизни] стыда за свою жизнь и здоровье.}, и забеспокоился

от стыда.*

— Режет...— объяснил красноармеец и {двинул скульями,} сжал зубы,* чтобы закрыть глаза. [Глаза закрылись.] Но глаза не закрывались, а выгорали и выцветали, превращаясь в мутный минерал.
[И сейчас [же] я различил в [ме] его мертвых глаз] [в мертвые] [в мертвы]
[В [минералах] кристал<а>х] [Явственно пошли] В его {мертвых} умерших*
глазах явственно пошли отражения облачного неба,— [природа возврати] как
будто природа возвратилась в человека [, потушив [чуждую] мешавшую жизнь]
[после [заглохшей] мешавшей жизни в нем]. [Кончилась жизнь — началась
ржавая вечность.] [пос] после мешавшей ей встречной жизни, и [человек]
красноармеец, чтобы не мучиться, приспособился к ней смертью.24
{Л. 48 об.}
[16] 13
Станции[я]ю Разгуляй {я} Дванов* обошел, чтобы {меня} его* не
{Л. 51}
[17] 14
остановили там для проверки*, и скрылся {.} в безлюдьи <sic!> {.}, где люди живут без помощи.* {Долго еще я слышал свист [пара] пара из паровоза и
23

На верхнем поле запись: Вставка Б.
После окончания вставки внизу листа запись — крупно: Смерть — последнее /
<п>рис<посо>б<ление> / жизни. Зачеркнута.
24

85
длинную мелодию тревожных сирен. [Пропади и по] Погибни и пропади я тогда в полевом
пустыре — никогда общество меня бы не вспомнило, только мать считала бы дни, ждала
письма и плакала. [Душою] <Z> Я тогда стоял на душевном распутьи <sic!> — истории и
личной жизни: мне сравнялось 19 лет и столько же было двадцатому веку, я родился ровесником своему [сто] столетию, растущему в такт [своему] возрасту человека — [у меня] во
мне молодость, острота личной судьбы, а в мире [кипит <?>], одновременно, революция.}
Железнодорожные будки всегда {интересовали меня} привлекали* Дванова*
своими {загадочными} задумчивыми* жителями,— {я} он* думал, что {они счастливы} путевые сторожа спокойны и умны* в своем уединении. {Я} Дванов*
заходил в [них] [эти будки] {будки} путевые дома* пить воду, видел [грязным]

[гр] бедных детей, играющих [одним воображением, и не прочь был остаться с
ними, чтобы] не в игрушки, а одним воображением, и {не прочь} способен* был
навсегда остаться с ними, чтобы {из жалости и отречения} разделить {их} участь
их жизни*.
Ночевал {я} Дванов* тоже в будке, но не в комнате, а в сенцах, потому что
в комнате рожала женщина и всю ночь громко тосковала. Муж ее бродил {всю
ночь} без сна*, шагая через {меня} Дванова*, и говорил себе с удивлением:
— В такое время [—]... [в] В такое время [!]...
Он боялся, что в [суматохе и] беде революции [быстро] быстро погибнет
его рождающийся ребенок. Четырехлетний мальчик просыпался от [тревоги]
громкой тревоги матери, пил воду, выходил мочиться и глядел на все как {потусторонний} посторонний* житель,— понимая, но не оправдывая. Наконец {я}
Дванов* [неча] неожиданно забылся и проснулся в тусклом свете утра, когда по
крыше мягко шелестел скучный долгий дождь.
Из комнаты вышел довольный хозяин и прямо сказал:
— Мальчик родился!
— Это очень хорошо,— сказал {я} ему Александр* и поднялся с подстилки.—
{Л. 51 об.}
[18] 15
Человек будет!
Отец рожденного обиделся:
— Да, коров будет стеречь — много нас людей!
{Я} Дванов* вышел на дождь, {и решил} чтобы* уходить дальше. Четырехлетний мальчик сидел в окне и мазал пальцами [что-то] по стеклу, [что-то]
воображая [.] что-то непохожее на свою жизнь. {Я} {Дв*} Александр* махнул
ему дважды рукой на прощанье*, но он испугался и слез с окна; так {я} Дванов* его больше и не увидел, и не {увижу} увидит никогда*.
— Досвиданья <sic!>! — сказал {я} Дванов* дому и месту своего ночлега,
и [заспешил.] пошел на Лиски.
Через версту {я} он* встретил бодрую старушку с узелком. [Она]
— Она уже родила! — сказал {я} ей Дванов*, чтобы она не спешила.
— Родила?! — быстро удивилась старушка.— Знать недоносок, батюшка,
был — вот страсть-то! Кого ж бог послал?
— Мальчик,— довольно заявил {я} Александр*, как-будто* участ{ник}вовал в* происшествия <sic!>.
— Мальчик! Непочетник родителям будет! — решила старуха.— Ох, и тяжко рожать, батюшка: хоть бы мужик один* родил {один мужик} на свете, тогда б
он в [ноги] ножки жене и теще поклонился!..

Старуха сразу перешла на длинный разговор, ненужный {мне} Дванову*, и

{я} он* окоротил ее:

— Ну, бабушка, прощай! Мы с тобой не родим — чего нам ссориться!
— Прощай, дорогой! Пóмни мать свою — не будь непочетником!
25
{Я шел как раз к матери, значит, я почитал ее. Сначала дорога влекла меня и я шел
охотно, но потом пространство из нежного видения превратилось в [труд] тоскливый труд.
Я сел в ложбинку, где не дуло, и подумал, что природа только в детстве, когда [не работаешь] работает за тебя отец, кажется такой милой, а потом [превращ] становится унылой работой на всю жизнь: она целиком сделана против

<Л. 4>

[19]

человека. Надо работать, а не любоваться,— заключил я для своего успокоения,— и пошел к
Лискам с сознательным аппетитом необходимости.
До Лисок я дошел к вечеру — в полной бессмысленности и в забвении всех [идей] полезных идей. [Человеческая суета убедила] Вокзальная человеческая суета убедила меня,
что я никогда не доберусь до дома, хотя земля отсюда [и] до него лежала без всякого перерыва.
Народ, растерявший свои деревни, [про] не знал, [куда ему теп] где ему жить, и метался по железным дорогам. Из вокзалов ночью выгоняли, в поезда [не] без революционных
документов не сажали, разум без хлеба не шевелился, [— и не от сложности души, а от на]
лицо кажд[ой]ого не привлекало начальского уважения,— и не от сложноcти души, а от
бескормицы, многие выходили и ложились на рельсы худыми шеями; в ожидании поезда,
26
они, наверное, лежали молча, деловито и без душевных противоречий . После находили
мертвых мешечников <sic!> и говорили, что они, черти, неумело цепляются за буфера: сами
виноваты.
Лиски несколько раз бывали в белых руках [и], их плакаты без злобы сохранили красные. Большевики, как известно, до остервенения занятые люди, и впоследствии, [ко] годы
спустя, когда живые дела уменьшились, они из честности глушили свою энергию в планах и
бумагах. Один белогвардейский плакат я запомнил дословно, настолько он был странен по
27
мысли.
[«Был] «У крестьянина был живой бог — Христос, у большевиков он стал солнцем —
председателем природы. У русского человека был [царем] царь, большевики превратили его
в Ленина — председателя совнаркома. [У красных только названия другие, но они хуже
[других] старых: председатель это значит первач-человек, лучше всех [,]! [ч]Чем же он
хуже или лучше царя?] Не лейте кровь, русские люди, все останется по старому, жизнь веч28
на, только будет хуже и беднее!»

<Л. 4 об.>

[20]

Я пошел к коменданту. Его в комнате не было — сидел начальник станции. Вперед меня пришли мешeчники <sic!> и просились на какой-то матросский из <sic!> поезд из Ростова.
— А зачем и куда вам ехать? — хладнокровно спросил начальник.
— Хлеб везем, товарищ, по пуду на душу,— разрешите доехать! — говорил пожилой
усталый человек.
25
Данный фрагмент первоначального текста по с. 105 авт. был изъят и заменен вставкой — с. 16–30 СР. См. далее, с. 137 наст. изд.
26
На левом поле у конца предложения предваряющая запись: жили <?> / о мертвых /
дикое отупени<е> / дикого отупении<я>; текст огибает запись. Зачеркнута.
27
На левом поле предложение отмечено вопр. знаком (красный карандаш).
28
На левом поле абзац отмечен вопр. знаком (красный карандаш).

87
Начальник едко сморщился — без звука прошла [по] мысль по его лицу. Он обождал,
когда мысль кончится, и [негро] совершенно вежливо, до оскорбления сочувственно, заявил:
— А вы бы, товарищи трудящиеся, прямо к товарищу Ленину обращались — он вам
сразу хлеба отпустит. Он же теперь начальник народа — к нему и поезжайте: Москва,
Кремль.
Начальник станци[я]и нагнул голову, чтобы скрыть веселое лицо от мрачных людей.
Пожилой усталый крестьянин подождал своих слов и ответил:
— К товарищу Ленину не доедешь…
Начальник не понял и [сделал руками] сделал руками большую величину:
— Почему же? Транспорт — народное достояние…
Крестьянин закончил [и], не сбиваясь со спокойствия в голосе:
— Это верно, нам известно. Только на всех буржуев у нас рук не хватает: тебя [,] непременно надо матросам показать, чтобы ты не гадил [нам] народу поперек…
Этот крестьянин ушел, а остальным начальник молча написал какие-то ордера на поезд.
— Вот-с, получайте! — объявил он просителям и обратился ко мне:
— Чем могу служить?
— Ничем,— сказал я.— Мне нужен комендант.
В полночь я выехал из Лисок в матросской теплушке. Матросов перебрасывали с Ростовского фронта на Царицын, который Врангель превратил в белогвардейский Верден.

<Л. 5>

[21]

Сначала матросы хотели задержать поезд, чтобы успеть избить коменданта вокзала за
скверный суп, но потом разговорились и [забыли] забыли. Поезд тронулся под гул несчастных людей, оставшихся на [холодном перроне] перроне на голодную страсть.
Матросы не жалели никакой материальной ценности — жгли печку в августовскую
ночь, выкидывали недоеденное мясо [по десять-пятнадцать фунтов в куске] большими
кусками, стреляли в ночные тени на полях — и может там падал безымянный человек — и
по всякому хотели скрытно, бессознательно отомстить людям и миру за близкую [потерю]
утрату [собственной] собственной жизни. Один матрос [выстрелил] стрелял [из] из нагана
по светящимся окнам встреченных железнодорожных [будок] будок [:].
— Что ты, Концов, по бедноте чеканишь? [—] Оставь хижины, бей по дворцам — по
ученью Маркса! — добродушно [, но] уговаривал стрелка по будкам пожилой матрос, но сам
почти сочувствовал ему.
Концов [с яростной злобой] с темной яростью искал прицела в ночной степи и
[<1 нрзб>] насмешливо отвечал:
— Я и по тем и по другим, Алмаев, прохаживаюсь,— чтоб защищать их, чертей, было
не задаром!
Поезд шумел от песен, [криков] дикого забвения и с гремящей скоростью летел [под]
под затяжной уклон.
Я приютился в темноте угла и [дав] не давал о себе знать — меня свободно могли матросы выбросить, чтобы и я не жил, раз они едут умирать. Они не были пьяны, но пережили
такое, что уже не давало им надежды на жизнь, а только подчеркнуло их смертельное обречение. Из разговора я понял, что [этот] этот [едет остаток] эшелон — остаток матросской
дивизии особого назначения. Она потеряла под Нахичеванью и Миллеров[o]ым три четверти людей — и теперь с маленьким пополнением перебрасывается на Царицын, чтобы безусловно и экстренно ликвидировать там армию Врангеля. На отдых матросам дали время в
пути.
На верхней полке теплушки шел рассказ о китайцах. Я прислушался и скоро понял спокойствие рассказчика.

88
— Помнишь [,] Белую Калитву? Шлет начштаба отряд

<Л. 5 об.>

[22]

китайцев на позицию — держать какой-то хутор — [и говорить] и говорит: смотри, ходя,
[кавалерии] белой кавалерии много будет [— порубают], бей крепче, а то вас всех порубают! А китайцы понимают и смеются: ничего, товарищ,— мы любим смерть! Пoнял: мы
любим смерть. [Стойкий народ — никогда] На верхней полке все успокоились от такого
разговора. Концов [вспомнил], наверное, слышал несколько слов [,] и вспомнил [про] про
терпение китайцев, [и] потому что перестал стрелять в поле. С мыслью о китайской любви к
смерти половина вагона начала дремать. Я тоже закрыл глаза и удивлялся человеку [: можно] — его душевной податливости: можно жить и без желания блага, а со страстью к смертью <sic!>, можно найти и третье увлечение — не знаю какое: не благо и не смерть,— а
жизнь все-таки останется и будет питаться даже из источника своей будущей гибели.
На рассвете проснулся старый Алмаев, а [я] я спал еще меньше его и давно слушал ход
поезда. Он забыл, что вчера сам-же пустил меня в Лисках в вагон и захотел бросить меня
под откос. Пока мы с ним спорили, Алмаева [обдул] обдул свежий ветер из незадвинутой
двери и он [бросил] оставил меня, окончательно опомнившись от сонного бреда. Через десять минут [он] он снова спал, а [в] я видел в расщелину двери башни, храмы и темные
утренние сады родного города на приречных холмах.
Через два часа я шел по длинным путям станции, где в загонах стояли пустые больные
[вагоны] вагоны. Последние дни были теплые и [маленькая] молодая свежая трава рождалась меж заброшенными рельсами. Очевидно, [что] трава не чувствовала времени и легкомысленно рождалась накануне осени. Я возвратился с более легким телом и липким разумом, чем уехал. Я заметил мальчика, одиноко игравшего у нефтяных складов. [Месяц] Два
месяца назад, перед моим отъездом, он был у меня — мы пускали змей, высоко взошедший
<sic!> в воздух. Мальчик остался [прежним] без меня таким же — в той же рубашке, у своего дома. Я как нигде не был, и почувствовал прежнюю простоту жизни, запах паровозной
[гари] гари над травой и звучность [серд] [мальчик] сердца в своем [сер] теле.

<Л. 6>

[23]

На переезде грустно позванивал колокол, предупреждая о поезде, и маленький желтый
старик-сторож выходил с зеленым свернутым флажком. [Зараза злобы, бреда и смерти ехала в поездах, но не проливалась наружу]
Иногда [выходило наружу] обнажалось солнце, [— какие-то] прилегало к траве, песку
[и], мертвой глине, [без всякого] и обмениваясь с ними чувствами без всякого имени и сознания. «Начальник природы» — вспомнил я Лискинскую надпись про солнце, но солнце
осталось ни на что непохожим, и [имя] имя это [осталось] вышло глупым, как всякое название чувству [— <1 нрзб>]. Закрыв глаза, можно нaзвать и объяснить весь мир; открыв их,
все делается непонятным, но живым и не требующим [истинного] имени.
Я [открыл] отворил калитку своего двора и обрадовался [дереву — старше меня —
росшему у сеней] старому [дер] дереву, старше меня, росшему у сеней. Дерево было изранено, порублено, в него втыкали топор для отдыха, когда кололи дрова, но оно было еще живо
и берегло зеленую страсть листвы на больных ветках.
В комнате не было никого — ни матери, ни братьев с сестрами — они куда-то вышли, а
отец был на работе. Я открыл книгу на своем столе, заложенную посредине два месяца назад, и прочел чьи-то переводные стихи:
[Пещеры, звезды, травы, недра,
Хотите-ль вы, [добычи] чтоб вас добыли? —

89
Да! А вместе с тем и песни,
29
Достойной каждой вещи]
— Пещеры, звезды, травы, недра,
Хотите-ль вы, чтоб вас добыли? —
— Да! Но [вместе с тем] мы хотим и и <sic!> песни,
Достойной [каждой вещи!] нашей смерти!
Я искал в продолжении стихотворения [объяснения — зачем нужна [песня <?> вещи]
вещи песне. Поэт не сказал, и я не догадался:] развития тронувшей меня мысли, но поэт не
сказал, и я не догадался.
Первые дни дома я зяб и грелся на печке. А потом пришло забвение на восемь месяцев — три тифа подряд и воспаление легких. Помню редкие паровозные гудки в глухие зимние ночи, возню голодных детей на полу и [свою] свое сознание, выеденное

<Л. 6 об.>

[24]

болезнью, разучившееся соображать. Раненая революция металась своим лицом-фронтом
где-то близко, я иногда слышал гул далекой артиллерии, но моя припотушенная жизнь [не]
[отвязалась от всех] ни к чему больше не обладала страстью [привязанности] привязанности. Я лежал в минуты сознания совершенно пустой и чувствовал только свою кожу. Мне
казалось, что от ветра я бы полетел, как летят сухие легкие трупики пауков.
30
[На Пасху] Перед [п]Пасхой отец сделал мне гроб — прочный, прекрасный, [вме] как
последний подарок сыну от мастера-отца. Меня отец хотел сохранить в таком гробу,— если
не живым, то целым для памяти и любви, говор<ил> что выкопает. Гроб простоял четыре
года, пока подрос до его размеров и умер мой младший брат, а мне не понадобился.
Я вышел из дома новым летом [:]; [<1 нрзб>] воздух мне показался тяжелым как вода,
солнце гремящим, весь мир — свежим и бушующим, но ядовитым для моей слабости.
Жизнь снова заблестела предо мною — я становился туже телом и мысль [засверкала] всходила фантазией.

II.31
[[<1>] 25]32

<Л. 6а>
[В стране полнокровия.
Роман]
[Строители страны]
[I.] II.

Мой друг и я стояли против католической церкви [в русском губернском городе]. Друг
держал в руке букет цветов, а я нет. Ночные тучки, гонимые высоким неслышным ветром,
летели под луной — или луна стремилась им навстречу.
Храм далекого времени [вытянулся мучительной и уже] был впаян в ночь резкой и
точной фигурой — как мучительная и уже успокоившаяся мысль. Он хранил в своем покро29

Первый вариант стихотворения вписан на правой стороне листа более мелким почерком. Слева от него — беловик стихотворения с небольшой правкой.
30
На левом поле первое предложение абзаца отмечено пометой: Здесь (фиолетовые чернила).
31
Номер главы проставлен по центру страницы; нижняя часть страницы чистая, на ней
проставлен знак, заполняющий эту часть листа.
32
Текст на с. 25–28 (двойный лист, первоначальная нумерация страниц 1–4) находился в
семейном архиве среди набросков разных лет.

90
ве неизвестные мечты, несбывшиеся надежды и изящество мертвой мудрости. Я тогда был
молод, влажен от впечатлений жизни и не мог полностью вместить прошлого. [Но[равнодуш] равнодушия] Но храм, освещаемый перемежающимся лунным светом, [бы] и беспокойную мятущуюся ночь я заметил.
— Хорошо!
Друг тоже согласился:
— Хорошо.
[Свой] Свои цветы он нес невнимательно, как веник, и куда мы шли — мне было неясно. Друг говорил, что — к спиритам. Он скептик, скупец, марксистский обществовед, но
поверил трепещущему столику при потушенных свечах — [при] на прошлом посещении
загадочных людей, совершенном им без меня.
— Конечно, это отчетливая ерунда! — смеялся мой друг.— Но, понимаешь, занятно!
Романтиков, совмещающих в себе с этим благородным чувством [,] тайное обжорство и
явную сухую скупость на дешевые вещи, я встречал; но прибавления к этому, ввиде <sic!>
страсти к беспрерывной, бестолковой и тревожной фантастике, еще не видел. Мой же друг
имел все эти редкие и одновременно действующие чувства: для многих созерцание

<Л. 6а об.>

[[2] 26]

такого существа доставляло отвращение, а для некоторых — удовольствие.
В уборной на [его] его квартире лежал череп человека — я не мог уловить [этой] таинственной связи между [чере] этим черепом и местом его помещения; но [<1 нрзб>] связь
конечно была и, возможно, помогала пищеварению друга — столь [сл] сложна и неявственна природа человека.
Друг, кроме того, жил неряшливо: я однажды заметил, что он ночью ел [пр] пирожные
под одеялом. Я попросил у него [кусо] половинку, но он смолк и [<1 нрзб>] засопел, притворяясь спящим.
А сегодня он нес небрежно цветы [к] каким-то [интерес] интe<рес>ным людям на спиритический сеанс. Я ходил тогда куда попало, потому что находился еще в том возрасте,
когда каждый день [кажется] чувствуется только кануном жизни, а не настоящей жизнью:
ожидаешь и удивляешься, но [еще] серьезно не свершаешь ничего. Жизнь [перегиб] круто
взбухает в сердце, но ни одна почка в тебе пока не лопается. [Завтра можно [одинаково]
[ср] сразу и одинаково влюбиться] Поэтому в молодости живется грузно, томительно и тревожно. Завтра можно сразу и одинаково — влюбиться, или покончить самоубийством, либо
выдумать вечный двигатель. А пока-что — ходишь и волнуешься.
Был недавно дождь. Наступила осень — вечер природы, работавшей все лето,— сумрачное время тишины и размышлений. Осень также [луч] есть лучшие дни для воспоминаний, [поэтому] и сила их бывает иногда так велика, что почти физически увлекаешься в свое
прошлое, [и] чувствуешь раннюю молодость и растущее тело. Наверно потому, что осень
есть время воспоминаний — в сентябре бывает какой-то религиозный праздник, в который
поправляют могилы матерей и родственников.

<Л. 6>

[[3] 27]

Мокрые камни блестели [от] на мостовой от лунного света. Главная улица города, по
которой мы шли сейчас, гудела от говора [тысяч гуляю] сотен гуляющих молодых людей —
это будущие отцы и матери [искали новых людей] свежих поколений искали встреч. Я удивился одной своей мысли тогда: растения снесли свои плоды и умерли, но люди съели плоды и продолжают дело растений — размножение — осенью и даже зимой: летних полевых
плодов хватит до самого конца будущего лета. Но [<1 нрзб>] в то время поспеют новые растения и также умрут, а живой труд любви не остановится и не остынет даже на снегу.

91
Не есть [лиш] ли человек лишь заместитель растения, способный производить потомство и зимой, и этим сберегающий силу времени?
Мы перешли улицу и стали спускаться к далекой реке. Новая улица начиналась на высоте и [спадала] постепенно спадала до самой речной воды. Мы еле удерживали ноги от
разбега. Другу приходилось особенно плохо — он был высокого роста на длинных ногах.
Скоро тормозить себя ему надоело, и он побежал. Я знал, что он не остановиться <sic!> — и
[броси] заспешил вслед.
Никто точно не знал, что такое мой сегодняшний друг и спутник — острый и [смелый]
благородный авантюрист, зачеркивающий общественные пороки своими прямыми поступками, или непосредственный, почти бессознательный, оригинальный гений.
Я тоже не знал, но он мне очень нравился. Я знал, что он [грелся] [грел] поджег в одну
зимнюю ночь телеграфный столб на улице [и], чтобы разогреть у такого костра бесприютного свалившегося

<Л. 6б об.>
[[4] 28]
в снег человека. Знал, что он любил книги: не как мысли, а как вещи — ласкал переплеты,
нюхал бумагу и узнавал их содержание по одному ощущению толщины и формата, не интересуясь [дальше нико] подробным чтением.
— Скоро мы дойдем? — спросил я, сожалея, что пошел с ним в такую даль.
Друг ответил, что скоро: вон белый домик — напротив [него] него [мы выйдем в] ворота, мы в них войдем.
[Мы] Были видны луга на той стороне реки, на поздней отаве блестела холодная [безотрадна] безотрадная роса. Вода шумела в [недалекой] близкой реке, ледяная луна студила
безлюдную улицу и мне стало скучно от множества таких-же дней и вечеров, которые ожидали мою будущую жизнь.
Мы вошли в ворота. На дворе, в подвале флигеля, гудел электрический мотор кустарной мельницы, которых много было в [тот] городе в тот голодный год. Владелец мельницы
[испуганно глядел] [ждал] стоял на пороге и испуганно разглядывал наши темные фигуры:
он предполагал, что мы агенты электрической станции, которые пришли штрафовать его за
воровство энергии.
Но мы повернули в [сенцы] сени, успокоив мельника.
Друг открыл дверь куда-то в светлое помещение. Я чувствовал, что он несколько колебался перед дверью и начал беспечно и неуместно посвистывать, чтобы нагнать в свое сознание храбрости.
Помещение оказалось кухней — просторной, чистой и семейной. Спириты, вероятно,
жили сытно. Я улыбнулся этому, потому что и раньше интеллигентные богачи всегда занимались какими-нибудь пустяками, чтобы отвести от сердца социальные тревоги, связанные с
легкой добычей денег.
<Л. 7>

[[5] 29]33

В кухне было пусто и прохладно. Электрическая лампа перешла на тощий голодный свет,
потом опять вспыхнула всем световым белым полнокровием и застыла в ровном накале.
[Др] Мой товарищ что-то пробурчал и начал топтаться. На наших сапогах налипло много грязи, мы ими уже наследили в кухне — особенно друг. Его волновало это особенно, тем
более, что [он] он был обут в странные полусапожки, каких и по заказу городские сапожни33

На обороте листа — с. 1 плана сценария «Песчаная учительница» (автограф В. Шкловского). Первая нумерация листа (5) относится к предшествующему фрагменту текста с
первоначальной нумерацией страниц 1—4. В центре страницы непонятный знак, возможно,
для обозначения новой главы.

92
ки сшить не могли. Я знал, что он стащил свою нынешнюю обувь с ног одного этнографического экспоната в музе[я]е, которым он заведывал <sic!> недавно две недели, но не упрекал
его [в том] за это. Беспокойство друга в том и состояло, что он боялся — как бы под грязью
его [замечательные] красивые полусапожки не остались незамеченными в этом доме.
Из кухни дверь была открыта в следующую комнату. После нашего волнения на месте,
там кто-то [протяжно] тонко чихнул и скрипнул кроватью. Я ожидал увидеть спиритическую мумию, а вышла молодая женщина. Друг все время не знал, куда ему деть несчастные
цветы, и положил их на загнетку печи, когда вышла женщина. Лицо ее показалось мне скуластым, а кожа [слишком] слишком молочно-белой. По[сле]зже я убедился, что все было
наоборот.
— А, [M] это вы — [Миха] Гога! — сказала женщина [с той простотой] [с таким] таким [грудным] хорошим и открытым голосом, что я пошевельнулся от какой-то мгновенной
тоски.— А я ждала вас раньше — и задремала!
— Ну, ничего — [мы] вот мы явились! — сказал мой друг — [Муса <?>] Гога, [то
есть М] попросту [Михаил] Геннадий, и с жестом [зверя] крупного зверя поспешно вручил
женщине цветы с загнетки, вмeсте с сажей. Та их [про] взяла просто [взяла] и [гляде] поглядела на меня:

<Л. 8>
— А это… Знакомьте же нас, Гога, ну какой [вы] вы неловкий!

[30]

Геннадий пробормотал что-то вроде Ивана–Ильи–Порфирия, так что женщина не узнала [моего] моего имени, но [пожала руку, как-будто] пожала мою руку [как будто звук
имени есть разрешение на близость]. Мне показалось даже, что пожатие вышло особенным — неясным обещанием чего-то. Но это была простая молодость: наполнять собственными стесненными желаниями внешний хладнокровный мир.
Мы прошли втроем в следующую комнату. Там было приятно, но отовсюду — от вещей
и воздуха — веяло девичьей грустью. На маленьком пианино лежали ноты. Я сейчас же,
по своей исследовательской привычке, начал листовать их и остановился на романсе «Ты
не спрашивай». В этом романсе меня потрясли некоторые слова: сейчас они мне кажутся
[смешны] слишком наивными и смешными, потому что давно умер во мне тот человек, ко34
торого могла печалить [ветер] дорога и веселить ветер, который мог [ежедневно] волноваться от [вида] дрожания русла млечного <sic!> пути больше, чем от личного горя.
Вот слова романса, как остались они у меня:
Ты не спрашивай, что люблю тебя:
Знать моя весна розой вспыхнула.
[Я люблю тебя, чтоб отдать себя] Ты не спрашивай: не напрасно я
Для тебя, мой друг, душу вынула.
И легко так мне, и не верится,
Что [любима я сердцем радостным…] люблю тебя сердцем радостным…
Много засохших цветов было наставлено и просто свалено в комнате — вещи, надобности в которых я [не мог] никогда не мог себе представить. Их бескорыстно натаскал, наверное, один [Геннадий,] Геннадий, не ощущая благодарности от той, [к] кому цветы [доставлялись] назначались.
Я пожалел, что прибыл сюда — предстоял скучный вечер. Но уже через десять минут
мне стало хорошо, а через час я [совсем не хотел уходить] совсем забылся от радости.
34
На правом поле строка умер во мне тот человек, которого могла печалить [ветер] дорога отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

<Л. 8 об.>

[31]

Геннадий [от необъяснимой радости] [от] потел от восторга здесь быть и все время
говорил, нагнетаемый изнутри искренним сердечным вдохновением. Некрасивый, он блестел небольшими глазами — они казались большими от счастья и прекрасными от цвета
мысли.
Девушка-хозяйка оказалась красавицей. Со мной не раз [бывало, когда] случалось, что
я искаженно воспринимал людей: собственные текущие мысли занимают воображение и
перекашивают видение внешнего мира. [Поэтому, сейчас мне девушка показалась красавицей] Поэтому [на] в кухне мне девушка показалась так себе женщиной, а сейчас, когда я
покойно сидел, она [вос] обернулась настоящей красавицей.
Геннадий ее вежливо называл — Софьей Владимировной, я тоже. Точная филигранная
красота делала Софью Владимировну старше своих лет — [э] ее возраст я узнал позже,—
вероятно [поэтому] по этому же она была и умней своей молодости. Меня всегда радовало и
удивляло, когда человек говорит и знает что-нибудь не вообще, а специально и глубоко.
Именно у Софьи Владимировны слова никогда не выходили простой мелодией, когда слушаешь лишь музыку голоса, а рождали образ и логику. Все это было так редко и ценно, что я
молча торжествовал. [Ведь] Мне казалось, что я вижу пример, когда целомудренная красота
может превращаться в мысл[ь]и, [тонко] тонко и точно облегающие вещи, так что истина
сама делается наружным предметом [, поддающимся простому чувству]. Но Софья Владимировна говорила мало — ей не давал этого делать Геннадий. Он спешил в юношеском увлечении — собою и ею — открыть и показать себя. Он, конечно, мечтал, но фантазии его
были оригинальны; какое-то мучение было скрыто за словами Геннадия — он спешил превратить свою мучительную надежду в фантазию, а из фантазии посредством техники сделать
мечту действительностью. Геннадий верил в возможность такого хода событий.

<Л. 9>

[32]

[Геннадий] Он имел прицел для всех своих чувств и мыслей. Этим прицелом была Софья Владимировна. Геннадий томился от своего влечения к ней и изживал [себя] себя в фантазии, в дикой вере, в надежде на беспредельную силу своего выросшего от внутренней
страсти мозга.
— Вы знаете,— говорил Геннадий и заранее [подчеркивал] утверждал свою правду
[разнообразными] движениями обеих рук,— вы знаете, что современная наука почти всемогуща [:]. Изобретения стали простым ремеслом — уже все можно сделать. Можно открыть
микробов любви, можно их потом искусственно расплодить, заразить [людей] ими людей и
так далее. Солнце горит без всякой страховки — возьмет и потухнет [в] сегодня в полночь.
И его можно стабилизировать в работе. И так далее…
Это «и так далее» было замечательным выражением Геннадия: его голова обременялась
богатыми знаниями, догадками и мыслями,— он не мог заниматься [и м] ими подробно, и
фразой «и так далее» отдавал их на съедение и разработку другим.
— Предпо[д]ложим, что женщина не любит мужчину,— продолжал Геннадий,— мужчина, если захочет, может тайно заразить ее бациллами любви — совершенно вещественными телами — и женщина его полюбит. Вот и все. Чтобы хлеб рос гуще, можно растравить
любовными возбудителями и почву. А затем электричество! Ведь все космические недра
полны им, а мы уже коснулись тайны его зарождения… Вообще мир [создан не] вырос как35
то невоспитанно, нелепо, как [калек] урод,— надо им попристальней заняться. Но вообще
я думаю, что самое интересное осталось в душе человека [— мир доста] — природа выявлена достаточно,— а наука, техника стали скучным занятием — ведь все можно сделать,
35

На стыке предложений сверху запись: жест??? разрыв!!!

94
заранее можно угадать, что будет достигнут[o] абсолютный успех человека во всей вселенной, и так далее. Наука так выросла, что стала бесспорной, надежной и безопасной, а потому
и совершенно неинтересной… Мы слышим радио, потом будем видеть на расстояние, потом
передадим

<Л. 9 об.>

[33]

энергию от машины к машине за тысячи и миллионы верст, полетим на звезды, превратим
морской песок в сплошное золото, а воду в нектар и амброзию, добьемся вечности личной
жизни — и так далее. Все это будет наверняка. Знание уже не имеет в своих принципах риска, оно идет обеспеченно и наверняка, а потому и скучно… Серьезно, Софья Владимировна!
[Из] В наук[и]е [выбита] умерла какая-то тревога неудачи, опасность ошибки — осталась
одна нажива. Мир перепружен наукой — ему некуда вытечь. Он всасывается человеком. Я знаю, и все мы знаем, что путь науки труден, и так далее. Но ведь самого-то страшного — ошибки в конечном выводе — не случается никогда: моторы, устроенные по законам термодинамики и сопротивления материалов, вращаются, а не стоят. Это все ясно. Но
это же работа и ремeсло, а не рискованное творчество… Одним словом, рай сытости и благоденствия не только близок, но мы [в нем уже] стоим на его территории, только не хотим
[входить в него] пользоваться им, чтобы не потерять последней прелести жизни — риска,
тревоги и, так сказать, душeвного очарования перед неизвестным…
Геннадий потрогал клавиши пианино, [ища] собирая воедино свою брызгающую
мысль. А в России в этот вечер [шла охота за хлеб] всем народом шла охота за хлебом.
Вошь стала крупным зверем, пожирающим целую страну. [Великая тоска точила] Великая
тоска жила в уцелевших душах простых людей: есть бог, или большевики [справедлив[о]ы]
справедливы — и его нет нигде; есть бог — тогда хорошо и покойно и жену [реже бьешь],
от хорошего настроения, реже бьешь; [—] нет бога — стой на своих ногах, обдумывай лично
весь смысл вселенной и перешивай ее, неуклюжую, заново.
Я, бродивший по полям фронтов, видел, что народ в те времена голодал [в] от двойной
бескормицы — и без ржи и без души. [Люди утр] [Сомнение] Большевики

<Л. 10>

[34]

[принесли] отравили сердце человека сомнением; над чувствами взошло какое-то жаркое
солнце [су] засушливого знания; народ выпал из своего сердечного такта, разозлился и начал
мучиться. Вместо таинственной ночи религии, [когда, по вере земледельцев,] засияла пустая
точка [нe] [аг] науки, [света пустоты] осветив [отчая] пустоту мира. [В] Народ испугался
и отчаялся. Тогда были [спута], по моему, спутаны две вещи — сердце и голова. Большевики хотели сердце заменить головой, но для головы любопытно знать, что мир наполнен эфиром, [но] а для сердца [и эфирный мир] и эфирный мир будет пуст и безнадежен — до самоубийства.
[Но] После я понял, что перед кpупной операцией у человека всегда очищают желудок.
Большевики тоже устроили народу предвоспитательный понос, чтобы тело не [нервничало]
нервничало и не сопротивлялось под лезвием революции и имело пустые места для вложения новых органов.
36
[Голодный <?>] Люди гибли в тот день — телесно и непосредственно. Они были беспомощны, как лапша, и [оправдывали] трагически оправдывали насмешливое слово масса.
[<Z> Софья Владимировна] Геннадий же [уверял] уверял, что мысль доработалась до конца мира, до скуки души, попутно [выбросив] подарив возможность всеобщего материального благоденствия: кто хочет [жрать] есть — тот оставайся жить, кто хочет думать, действовать и любить — тот погибай.
36

Поверх двух первых предложений абзаца запись — крупно: Здесь.

95
Софья Владимировна сл[ы]ушала с улыбкой поощрения, отчего она мне переставала
нравиться.
— Но, Гога,— сказала она,— [это] я вам не верю: или я глупа, или вы так замкнулись,
что не видите жизни. Вы слишком оторвались, Гога: нельзя мыслью доказать мысль — вы
попробуйте сделать что-нибудь. Ну, например, уничтожьте тиф в России…
Она мне вновь понравилась. Я хотел сказать Геннадию: [—] если ты [в] так легко можешь все, то заставь [ее полюбит] Софью Владимировну полюбить тебя — ты же

<Л. 10 об.>

[35]

этого больше всего хочешь; ты ей немножко нравишься, но она тебя [любит] не полностью
любит. Этого я, конечно, не сказал.
— Я больше вашего уважаю мир,— говорила Софья Владимировна,— я верю, что он
глубже [,] и сокровеннее, чтобы его сразу [весь] можно весь достать простой человеческой
наукой. И человек также не [просто] прост,— [м] может и есть микроб любви, но я не полюблю от него любого человека — убежденно вам говорю… [А затем я]Я думаю, что и
знание есть просто особое чувство человека, а не какая-то демоническая всемогущая сила
над вселенной. Все в жизни гораздо гармоничнее и разнообразнее, чем кажется ваше[го]му
странному воображению, Гога!..
Софья Владимировна говорила медленно и спокойно — она думала во время слов.
Геннадий забыл, что любит ее и, мне показалось, вспух лицом от досады.
— Нет,— ответил он Софье Владимировне.— Человек изживает себя — он лег поперек
природы, ее глушит и сам окаменел. Возьмите так: оставьте человека одного — он с ума
сойдет, ему обязательно нужно общество, книги, разговоры — изнутри у него ничего не
растет, он собой не возбуждается. Вот вам доказательство засыхания человека. Человека нет
самого по себе — [есть] он только функция [приложе] посторонних сил, а разве это [живое] живое [—]? Это отвратительное,— это механика, а живое обладает самодовольством…
Ничего не выйдет и из революции…
— Почему? — спросил я.— Может быть, ты просто не видишь главного — у человека,
как у биологически свежего существа [, а], или еще почему-то, растет новый орган жизни —
мозг, а все остальное в теле находится с мозгом в противоречии. Это самое страшное горе
истории [;].

<Л. 11>

[36]

Зато оно и причина всей человеческой истории. По моему, здесь находится главное противоречие и главное движение жизни…
Геннадий знал эти мысли и [у] терпеливо улыбался.
— Брось,— ответил он.— Сплошная чушь. Что застав[ляет]ило человека изобрести
мозг? Откуда видно, что он биологически свежее существо?
Я имел любимые думы и начал защищаться.
— Что? Ну пусть человек старое животное. Это неважно. А вообрази так — случилась
на земле страшная естественная катастрофа, земля изменилась, старые органы тела [отказали] оказались недействительными в новой обстановке — либо пропадай, либо переворачивай самого себя. Вот [и начал] и вспыхнуло сознание, то-есть новое чувство для сохранения
жизни в разрушенном мире… А [рань] до [катастрофы] той катастрофы человек не имел
сознания и не был даже человеком, а был в раю [свое] своего полного совпадения с природой. Потом рай погиб — отсюда наверно пошла легенда о потеряннoм [рае <?>] рае.
Геннадий и Софья Владимировна смеялись.
— Где факты, где доказательства? — спрашивал меня Геннадий.— Одни слова и [тай]
поэтические утешения о возвращении рая?

96
— А где факты тому, что ты доказываешь? — слегка рассвирепел я; затем я догадался,
что мы нарочно, [и даже] хотя бессознательно [умничаешь] умничаем перед Софьей Владимировной, чтобы доказать [,] ей, что один из нас лучше другого,— поэтому я замолчал с
краской стыда на лице.
— Доказательства? — спросил меня Геннадий.— [А вот [за] замуруй] [Главное] Самой
простое, что человек не может [теперь жить] теперь жить одиноким, он находит себя
только в обществе — себе подобных, чтобы там-же растеривать себя. Понял? Какой же это
человек? Чушь! Гайка от болта, [бессмысленная] которая одна […] бессмысленна и так
далее…

<Л. 11 об.>

[37]

Софья Владимировна, видимо, перестала нас слушать, потому что глядела в окно — на
[свет] свет где-то бредущей луны. [Эт] Мы сразу это заметили и остыли.
— Слушай, Гога! — сказала Софья Владимировна.— А почему вы думаете, что революция напрасна?
[—] Геннадий обрадовался вопросу — ответ, и вообще слово, для него значили то-же,
что пудра для женщины: он словами прихорашивался.
— Потому что революция, так сказать, формальное событие, существа истории она не
изменит. Человек [выдохся] устал, выдохся настолько, что он не в силах менять вещи, он
меняет только их имена… Ну, может ставит и переворачивает их по иному — вот и все…
[Нау] Ведь наука же близка к тому, что даст столько продуктов для жизни, что бедность и
богатство потеряют смысл и сотрутся очертания классов. [Дело все в этом.] При чем тут
социальная революция? Техника даст все и всем, безразлично от расстановки людей [и классов] в обществе…
— Что вы говорите, Гога? — остановила Геннадия Софья Владимировна.— Слишком большая вера у вас в науку, как будто не человек ее делает [!], [Надо еще человеку дать
условия] а сама она из [песка] [черно] земли растет! Сначала человеку надо дать хорошую
жизнь, а потом он выдумает [он] такую сильную науку…
Геннадий передохнул и самодовольно пошел дальше:
— Я не в таком смысле [возраж] против революции, в каком вы думаете, Софья Владимировна! Я знаю, что просто люди не любят напрасно терять имущество. Они потеряли
православие и сделают религией революцию. Революция войдет [в душу, т] в душу человека и та[к]м погибнет, то-есть станет созерцанием, а не живой силой, не событием, не средством улучшения жизни и так далее… Соборы ликвидированы, а прихожане остались. Так
не бойтесь, они найдут себе приход и [сотрут <?>] медленно

<Л. 12>

[38]

cъедят революцию. Сначала — невкусно, а потом ничего — притерпятся […] и скушают до
чистого дна…
Я сидел [к] спиной к окну и чувствовал сзади холод. На улице [проходи] шла глубокая
ночь — мне стало тревожно и хорошо. Софья Владимировна сидела все такая же красивая,
мне даже было стыдно перед ней, что между мною и ей такая разница. Она разговорилась с
Геннадием о театре, о том, что в нашем городе играют замечательные [арти] артисты. Товарищ Луначарский даже написал в одном журнале, что наш город становится социалистическими Афинами. Москва тогда голодала и не привлекала [арти] артистов. Я был далек от
искусства и не знал фамилий актеров, чтобы участвовать в [разговоре] беседе. Поэтому я
задумался о другом. Мне показалось, что между лунным светом — я нарочно оглянулся в
окно на ночь — и Софьей Владимировной есть сходство.

97
37

В лунную ночь [всегда на земле вулк] пространство полно особого гула; неизвестные
печальные лучи отвлекают из человека последнюю надежду [;] и нетеплый свет горит как
свеча над всеобщей смертью. [Я чего-то хoтел такого] Это [сознание] видение земли, блестевшей в мертвом лунном серебре, сопутствовало чувству моего отчаяния. Я хотел встать и
схватить Софью Александровну, но у меня разорвалось бы сердце от ее тела. Недостижимость для меня Софьи Александровны делало ночь, мир и завтрашний день заранее груст38
ными. Я испугался [.], что придется скоро уходить отсюда
Геннадий махал своими громадными розовыми руками, созданными для добычи [пищи], и работал ртом, как инструментом разума. Рот, голова и желудок у Геннадия были огромны до бесформенности, но все это оборудование не имело некоей, так-сказать, глупой
точки, тормоза, чтобы сдерживать эти стихии охоты, аппетита и сознания, и регулировать
их. Мысль Геннадия была [сейчас] похожа на [ап] его аппетит — [большая,]

<Л. 12 об.>

[39]

тяжкая, [алчная и все-таки легкая от чрезмерной органической силы] как еда, и быстрая, как
алчность. Страсти и душевные силы [разогревали] постоянно [разогре] разогревали большое
тело Геннадия и было очень странно, что он безобразен. Вероятно, [сама] душная тревожная
мощь [в] чувств и мыслей сама себя угнетала [,] и преждевременно изнашивала тело и [лицо
<?>] и порочила лицо. А может быть, безобразие внешности Геннадия указывало на великую
неискренность, на отсутствие сердечной бескорыстной преданности своим идеям, годны[м]х
для слов [, но не для осуществления] и для завоевания барышень, но не для осуществления.
Геннадий не верил, что мужики теряют бога с мучением — он говорил, что они никогда
не имели его внутри себя и представляли как [хозяина] страшного хозяина небесной площади. Я не соглашался, потому что человек не может вечно существовать на ветру сомнений и
страха — он имеет в сердце страсть к очарованию.
Геннадий и Софья Владимировна продолжали говорить об искусстве, но [от] в их словах был лишь холодный интерес: я видел, что это больше умственное увлечение [,] теориями искусств, чем непосредственное обаяние прекрасных вещей. Я подкашливал и делал вид
Геннадию [об уходе], что пора уходить. Он замечал, говорил: сейчас-сейчас, и захлебывался
в скорой речи.
Земля остыла за полночь настолько, что я чувствовал, как медленно холодел пол под
ногами. Приближалось расставание — долгая прозрачная [скука] тоска вне этого дома.
— А когда вы приведете своего Дванова, Геннадий Степанович? — спросила Софья
Александровна [,] и встала, чтобы подать нам руку на прощанье.
— Приведу, Софья Александровна. В следующий раз он будет здесь,— ответил Геннадий.
— Ну, смотрите! — сказала Софья Александровна и [ул] кротко улыбнулась — мне показалось, с маленькой печалью: ей скучно было оставаться одной в прохладной комнате.

<Л. 13>

[40]

Мы уходили. Я оглянулся на комнату и увидел, как стала затягиваться той девичьей грустью, какую заметил при входе в нее. Даже вещи были расставлены с особой тоскливой
неуверенностью — сама хозяйка знала, что скоро в ней все изменится и тогда вещи [все равно] потребуется переставить [снова] по прочному порядку, а пока пусть стоят в смятении.
37

На левом поле два первых предложения абзаца отчеркнуты и отмечены пометой: Здесь
(фиолетовые чернила).
38
Точка отсутствует. Вставка сделана другим карандашом, возможно, после остановки
в работе.

98
Луна стояла в зените ночи, погася звезды вокруг себя. Мы шли по грязи, по середине
дороги, и рассуждали. Я боялся остаться одним и долго провожал Геннадия. Мы кружили у
его дома и не могли расстаться — наверное [одно] одинаковое несчастие сцепило нас и [дер]
мы искали утешения друг в друге. Наконец, мы оба захотели есть, значит, наше горе не так
было велико. Мы засмеялись этому открытию и Геннадий сказал мне на прощание:
— Знаешь, [у] давай уедем втроем куда нибудь… Ты понимаешь, стало все как-то недорого, ненужно и вообще гнусно… Я никогда не видел ни в ком ничего подобного, как в
Софье Александровне,— ты понимаешь меня?.. Знаешь, устроим такой оазис, оседлость и
начнем строить иные социальные отношения — на принципе органического соответствия
личностей…
— Давай,— [сказа] соглашался я, лишь бы [не по] не потеряться от Софьи Александровны.
Я пошел один домой. [В исто] Луна, как знак мирового разочарования, студила мое
39
сердце. В белом лунном состоянии [лежало <?>], в туманном глубоком серебре [леж] покоилось надо мною навсегда замерзшее небо. Мне [показалось] подумалось, что если там
любили, то были [и] не любимы. На колокольне католической церкви тонко и не по русски
[зазвонили] прозвонил поздний час. В церковном доме одно окно светилось — там пастор,
быть может, сидел склоненным над старинной книгой и мечтал о всемирной религии, которая [переместит] людям даст покой, а [бесплотному] беспокойство предоставит богу. Окно
светилось, значит там был [один] бессонный человек — одинокий, как и я.

<Л. 13 об.>

[41]

Дома я зажег свою милую лампу и для собственного забвения сел [писать] продолжать свое сочинение о сне и целомудрии, как строителях будущего человека.
Засыпая под [скрип] кашель [уже] проснувшихся за стеной соседей, я подумал про
Дванова, которого назвала Софья Александровна, и вспомнил его.
III.
Дванов шел открытым полем — без шапки, в расстегнутом пиджаке, поздней осенью.
Заунывная природа радовала его больше [торжественной самонадеянной], чем певучая
горящая весна. Эта прохлада воздуха [,] и скудость вялого мира вызывали в Дванове сосредоточенность [чувствовани] жизни и [вызывали] работоспособность.
Вчера застрелился от голода и паскудных очередей хороший пятидесятилетний друг
Дванова — Борис Викторович Веловский, последователь Л.Н. Толстого и [мест] делегат
Всемирной Ассоциации Эсперантистов.
Дванов заходил сегодня к Веловскому и узнал, что он застрелился у своей кровати, окруженный полками с книгами, [поставив] став на колени. Дуло револьвера Веловский вдел в
ухо [и выстрелил] и умер в самый сонный час — в четыре часа утра [,] — в голодном городе
[и], с cердцем, наполненным ядом огорчения. Дванов видел револьвер Веловского — инст40
румент настолько старый, что им нельзя добить даже умирающего. Кровь из головы Веловского не вышла, пуля, говорят, осталась в мозгу. [Но вероятно у Веловск] Но Дванов
думал, что Веловский не [стре] выстрелил: его сердце замерло от холода револьверного
дула [.] или естественно остановилось от очевидной бессмыслицы беспрерывно биться.
39

На левом поле фрагмент в туманном глубоком серебре ~ одинокий, как и я отчеркнут и отмечен пометой: Здесь (фиолетовые чернила).
40
На левом поле фрагмент Кровь из головы Веловского ~ думал Дванов на ходу
отчеркнут и отмечен пометой: Здесь.

99
— Душа — это пучина, человек сам не знает, какие звери в нем живут и чего они хотят,— думал Дванов на ходу. Ве[се]ловский [ел] в последние дни [арбузные корки] собирал
арбузные корки на улице и ими только питался, но это не могло его убить. Он видел смысл
жизни в общении с людьми, ничего не знал более ценного, чем человек, и радовался каждому посещению Дванова.

<Л. 14>

[42]

Дванова Веловский очень любил: за молодость, за общее обоим убеждение, что мир
[нуждаeт] — человеческий и природный — нуждается в душевном смысле и что этот смысл
слабо [мерцает] мерцает в сознании человека — и больше нигде. Остальное — кошмар,
ветер, нелепый гул тоскующей вселенной.
Сейчас Веловский в могиле, [<1 нрзб>] дочери его танцуют на домашних вечеринках, а
Дванов думает о его беззащитной могиле, осыпаемой последними листьями и семенами
бурьяна.
— Если жизнь такая, то надо жить иначе! — вслух сказал Дванов себе и шумному
осеннему пространству.
Дома Дванов застал спящую семью: чтобы не хотеть есть, тогда ложились рано и радовались ночи. Мать сказала Дванову с постели:
— Саша, тебе там записка на подоконнике…
Дванов нашел записку:
«Александр. Второй раз тебя не застаю. Очень нужен. Завтра будь часов в семь на своем домашнем месте. Верни мне “Записки Алябьева”. Геннадий».
41
Потом Дванов лежал, жег последний керосин под упреки матери и думал о революции. Пo улице никто не шел, за стеной вздыхала старуха-домохозяйка. Ее положение было
совсем [скучное: она не знала] скучным: [ее мир был похож на разноцветную картинку,
прода] [дл] для нее на небе был бог, на облаках ангелы, а люди стояли на плоской земле,
плывущей на рыбе по неисповедимому пути. Она, конечно, видела паровозы, аэропланы,
слышала о радио, [видела рево] чувствовала революцию — и душа ее смущалась; в темноте
ее головы жестоко и медленно поворачивались сомнения, но в старости [лет] не бывает
утешений против разочарований — мертвеющий мозг и сработанное сердце не могут выдумать [идеи] новой идеи для покоя жизни. Старуха не могла даже спросить толкoм, что это
такое — новое время, и почему так изменились люди; ведь женщины рожали себе подоб42
ных детей, а вышли какие-то непонятные дьяволы, от которых бурлит земля и затихает
церковный благовест. Что теперь думают молодые люди, [умеют] знают ли они кротость,
веселые [лет] праздники и целомудрие белых невест? Есть ли у нового поколения торжество

<Л. 14 об.>
[43]
в душе и надежда на вечное счастье, как бывало в старое время? Или им лучше месить грязь
степных дорог, [въев] чтобы вести гражданскую войну?
Дванов думал за старушку — и не мог отвлечься. Это было его свойство: итти за одной
мыслью, потом встретить другую мысль — пойти за ней, бросив первую, потом подняться
[зa] над обоими <sic!> и найти новое воодушевление [, забыв о начальном размышлении,];
от этого Дванов никогда, так сказать, не возвращался домой — он не мог не <sic!> верхних
слоях своих [р] размышлений вспомнить, с чего он начал, что подстилает снизу его теперешнюю мысль.
41

На левом поле фрагмент Потом Дванов лежал ~ затихает церковный благовест
отчеркнут и отмечен пометой: Здесь!
42
Над подчеркнутыми словами сверху проставлен вопр. знак.

100
Сознание в Дванове жило не как логика, а как чувство и как зрелище. Если Дванова ничто не перебивало, он мог забыть про все внешнее и свободно плыть в потоке своего сознания — без возвращения, [русло которого было лабирин] по девственному руслу, которое
образовалось на ходу и без выбора места.
От этого Дванов жил малоподвижным человеком: он двигался [к] внутри [<1 нрзб>] и
там [поглощалась], на коротком замыкании, поглoщалась его живая сила. [Ремен] Приводной ремень общественной пользы еще не был надет на Дванова и он работал без запряжки,
на холостом ходу.
43
Начав [революцией] с революции, перейдя через старушку, Дванов [ушел] вообразил
Сибирь [, мечтая ее отеплить через искусственные воздушные каналы, пробитые св]. Он
мечтал [ее] отеплить ее [посредством сквозных [воздуш] каналов, в саянских горах] климат с
юга — через сквозные воздушные каналы в горах, чтобы превратить [затем] Сибирь в Советскую Америку. Чтобы окончательно утомить мозг и уснуть, Дванов вообразил себя машинистом лесовозной железной дороги в Сибири, которая возит бревна на постройку новых
городов. Дванов мысленно проделывал всю работу машиниста [,] — проезжал [станции]
глухие перегоны, брал воду на станциях, свистел у закрытых семафоров, открывал регулятор, тормозил, разговаривал с помощником и, [з] наконец, заснул у станции назначения.
[С] Утром пришла с палочкой бабушка Дванова. Она хотела есть и с такой жадностью
глядела, как дочь ее — мать Дванова — пекла ржаные лепешки. [Мать Дванова]

<Л. 15>

[44]

Дочь имела своих голодных детей и не хотела давать лепешек своей матери — муки всего
было фунта четыре. Но бабушка [поняла свою дочь,] вытерла нечаянные слезы и получила
одну лепешку. [<Z> Дванов сходил] Под смакующее жеванье бабушки Дванов ушел из
дома к другу Геннадию.
Квартира [Ген] Геннадия походила на библиотеку. По всем четырем стенам [на деревянных полках] — от пола до потолка — уместились книги. В иных книгах были мысли, а в
иных — роскошь и бумага. [Генн] В комнате пахло тленом, тишиной и скукой одиноких
размышлений. Геннадий лежал на большой засаленной кушетке и ел [сал] [голое сало] без
хлеба голое сало.
Друзья разговорились о Данте. Начал Геннадий.
— Какая тогда была полуденная солнечная эпоха!.. Ведь в первый раз тогда расцвело в
человеке глубокое теплое чувство! Это замечательно! Чувство обнажилось настолько глубоко, что на дне его оказались мысль и поэзия!..
Дванов молча листовал книгу Данте и остановился на картине, где был изображен Данте, прижавший руку к сразу заболевшему сердцу, и три подруги, идущи[х]е ему навстречу.
В двух женщинах была прелесть скрытых под южным платьем тел, а в третьей — Беатриче — было [обаяние] сумрачное обаяние девственной [нетронутой] мысли, еще нетронутой
язвами сомнений. Тело Беатриче было сухим и строгим — его [сосала] истощала или душа,
или тоска по порочному чувству любви.
Дванов закрыл книгу и сказал:
— Это понятно, тогда была органическая эпоха, а теперь механическая. Теперь невозможна такая любовь.
Геннадий серьезно посмотрел на Дванова.
— А что, по твоему, органическая эпоха?
43

Два первых предложения абзаца перечеркнуты крупными штрихами; поверх текста проставлена помета — крупно: Здесь. Далее на левом поле абзац отчеркнут до конца и отмечен
пометой: Здесь!

101
Дванов подождал пока к нему придут и мысли, а [потом] затем сообщил:
— Органическая эпоха… Ну, положим так — события природы и жизни возбуждают в
человеке только чувства, а не мысли. А потом, уже внутри, в глубине человека, эти чувства
превращаются в сознание. Значит, сознание всегда является следствием чувства, а не следствием какого-нибудь внешнего факта… Поэтому, мысли имеет органическое телесное происхождение, а не логическое… Вроде этого…
— Понял,— сказал Геннадий.— Это очень хорошо. Стало быть,

<Л. 15 об.>

[45]

по твоему, мир ощущается сначала кровью, а потом эта кровь питает голову. Здорово, Александр!
— А сейчас,— продолжал Дванов [.],— [К]кровь [<нрзб>] редко теплеет от движения
жизни, работает одна уединенная голова.
Геннадий уже отвлекся от истории Данте, встал с кушетки и начал одеваться, скрывая
от Дванова грязное белье. Умываясь, он заметил Дванову:
— Знаешь, Александр, где-нибудь в Старом Осколе ты бы самым умным человеком
был!.. А, знаешь, это здорово — быть официально самым умным человеком, и получать за
ум двойной паек!
— Такие уже есть,— ответил Дванов.— Академики, вожди, писатели… Теперь бы надо
утвердить общество Хороших Людей, [oб] [Ассо] потом Ассоциацию Посредников для связи
с трудящимися массами [для] занятых людей и Союз безубыточной ликвидации буржуазии.
Хотя и это все есть — только под другими именами…
Геннадий удивленно обернулся от умывальника.
— [Поc]Слушай, Александр, ты член партии?
— [К] Пока — сочувствующий.
— Что ты сейчас делаешь?
— Учусь в Политехникуме, хочу выучиться чему-нибудь настоящему…
Потом друзья разошлись, сговорившись встретиться вечером. У Дванова лекции в Политехникуме начинались только в час дня и он ушел за заставу города — в свое любимое
голое поле. Геннадий до вечера исчез в городе — делать [свою] тысячу дел: читать лекции
на курсах профработников, писать методические программы в наробразе, получать пайки,
участвовать в съезде клубных работников и многое другое. Дванов чувствовал, что они с
Геннадием прижаты только головами, но никогда по настоящему не сблизятся. Они — чужие, их связывает одно любопытство [к другу] друг к другу. Иногда невнятно Дванов чувствовал, что

<Л. 16>

[46]

и другое что-то есть в Геннадии. Нечто простое, жадное и солнечное, бессознательно человеческое. Оттого у Геннадия как-то ничего [не] не росло своего, а все было прочитанное из
книг. В нем чувствовалась [страшная сила] неукротимая сила живых первобытных инстинктов, но эти инстинкты жили [в глуб] безыменными и немыми в глубинах тела. Никогда Геннадий [даже] не мог дать им исход через собственные мысли — для объяснения самого себя
ему всегда были нужны чужие книги и готовые мысли. Отсюда выросла его библиотека,
как средство для толкoвания самого себя. Дванов, напротив, никогда остро не нуждался в
книге — ему была непонятна [любовь] [скопч] скопческая любовь к книге у Геннадия. Дванов не знал, что без книги у Геннадия отсутствует сознание и наступает тьма, в которой
шевелятся гулкие подводные страсти [, и давят во <?>].
Дванов жил зорким дикарeм, видящим ночью, а Геннадий не мог итти без [фонаря культуры, ибо] искусственного света цивилизации [. <Z> Дванов снова шел по [гр] осенней дороге]:

102
ему она подменила собственное творчество мыслей из чувств. Поэтому-то его так прельщала теплота Данте и эпохи возрождения <sic!>, превращенная в свет сознания и поэзии.
Дванов снова шел по осенней дороге и думал об этой разделенности людей, сотворенной нелепыми случайностями природы. Быть может, сама природа [был] есть случайность!
Тогда тем тверже и мужественней надо жить, чтобы случайность [превр] превратить в закон
и постоянство, а соломинку спасения — в прочный корабль [исс] для исследования всего
44
привидения мира.
Дванов вообразил Средизeмное море, дикое солнце в синей высоте и людей на [цветущих] освещенных берегах, в которых распускается большое сердце — такое большое, что
его листья вышли через горло в голову и там цветут [синими] синим светом мудрости и мучительной поэзии.

<Л. 16 об.>

[47]

Дванов слышал когда-то музыку в католическом храме. И ему представилась вся эпоха возрождения <sic!> как органный звук, как песнь отплытия [того] ликующих людей в [н] серебрянные <sic!> лунные пространства мира, зреющего в дали и в одиночестве.
Дванов спускался к протоку. Так-же [,] когда-то [ше] шел Данте и в нем тревожно волновалось обреченное сердце [, обреченное любoвью на скорую гибель]. Близко шумело море
[и], спускалась усталая птица ночи, Данте шел в горах и ждал, когда с конца света начнется
поход солнца над круглым лабиринтом ада. Он ждал Беатриче на каменном мосту, выстроенном по [указанно] [черте] чертежу да-Винчи, чтобы освежить свое сердце от адового чада.
Беатриче не выходила — или ее заласкал муж, или она мертва. У ней есть муж, у Данте —
жена: эти спутники [пред] назначены обрезать крылья, чтоб человек не обра[щался]тился в
45
46
летящий дух и в ничто, а рос прочно в почве. [Под] [О] От этого Данте летал лишь во
сне и в поэтической фантазии, а большее запретила жена. И Беатриче он [видел] ждал тайно
и пугливо, [и она для него была как] чтобы не застала жена. Беатриче он любил как крест на
своей могиле, где рано улеглись его великие надежды. [О] Он действительно — вещественно, зрительно и чувственно — хотел достичь солнца [,] и пройти по недрам ада, но ощущал
их только в ритме своего стиха, который был сожалением и признанием своего бессилия.
Данте знал, что поет, танцует и играет всегда тот, кто не cмог заставить действительный мир
быть легким, как песня, [веселым, как игра, и] ритмичным, как танец, и веселым, как игра.
[<Z> Беатриче жила] Данте знал, о чем тосковала Беатриче — не о любви: что любовь? —
есть чувства [, но] бóльшие, чем любовь, которые ждут еще своего создателя, но они уже
волнуют беззащитную скромную Беатриче.

<Л. 17>

[48]

Беатриче томилась о том, чтобы люди стали как льющиеся алмазы Средиземного моря; чтобы
темное томительное чувство, зажатое в теснинах сердц[ем]а [,] и там [задых] задыхающееся,
[сде] вышло сквозь поры тела наружу [и], исцелило бы людей и сделало [бы] их достояными
звезд. Z Данте глядел на звезды и знал, что Беатриче желала их смешать в сплошной огонь
из сосредоточенных точек. Беатриче засматривала<сь> в лица мужчин — и те улыбались
своему достоинству. Но они не знали, чего ищет в них эта женщина. А Беатриче искала [того]
человека, кто мог сделать [то, [в чем] что] то, в чем нуждалась ее душа — нуждалась
сильнее, чем в пище и в удовлетворении страсти размножения. Один Данте знал про скорбь
44

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: Здесь.
На правом поле конец этого предложения и начало следующего отчеркнуты и отмечены
вопр. знаком.
46
На левом поле фрагмент От этого Данте ~ его великие надежды отчеркнут и отмечен пометой: Здесь. Эта же помета поверх текста: Зд<есь>.
45

103
Беатриче и ночью чертил на своей груди царапины ногтем — в знак своего убожества и злого бессилия. Он пишет стихи, а Беатриче ищет нового бога для лучшего сотворения мира,—
или мужчину, одаренного как бог. Но Данте не [может] может подарить Беатриче лучший
земной мир, и стыд его [жег] жжет как накожная проказа. [И] От каждого видения Беатриче — Данте болел все глубже, сосредоточенней и безнадежней, но его тянуло [беспре]
беспрерывно видеть [его,] ее, чтобы через [нее] ее зрение самому увидеть будущий мир.
Конечно, ни Данте ни Беатриче не знали, что они живут в [век, который] редкий век
искреннего творчества людей. Данте знал, что он бесплоден для [настоящего творчества]
преобразования вещества мира и души человека, а Беатриче, случайно рожденная совершен47
ной, страдала как первый человек в раю.
Дванов везде, в людях и природе, видел свою душу и верил в такую истину. Может, в
этом была виновата молодость, всасывающая в себя все явления, чтобы превратить их
в свой рост. Дванов втайне завидовал большим деревьям, воздушному пространству и [м]
терпению дальних дорог — он хотел бы все это [вме] забрать и вместить в себе, чтобы раз48
множить свою жизнь и увидеть свет со всех концов.

<Л. 17 об.>

[49]

Дванов любил [ходьбу] ходить — чем больше [дороги] пути оставалось за ним, тем прозрачней очищалось в нем чувство жизни и он ближе подходил к покойному счастью.49
[С ветром приходил]
Ветер принес звуки парового молота, отсекающего пар в трубу. За две версты гудела
земля от его ударов по горячему металлу. За бетонной стеной был виден большой паровозостроительный завод, там работал отец Дванова. Дванов прислушался [: не там ли делается].
В нем слабо прошла мысль теплой волной, но он не мог ее задержать [, чтобы разглядеть, и
она исчезла, сдунутая]: усилие памяти взять ее было [си] тяжелее ее легкого тела, и она ис50
чезла от поворота [ли] сознания, как птица с тронувшегося колеса.
[Только в]В Политехникуме, слушая курс доменных печей, Дванов потерял слова лектора и нашел утраченную мысль: бил молот, [сипе] сопел мятый пар — не эта ли терпеливая
тоска из [куска <?>] мокрой глины одинокого земного шара, из безприютного <sic!> смущенного человека кует и точит мир Беатриче? Быть может, человек [множит свою] умножает свою слабость на надежду, время и терпение — и [получает заново] так получает мощность, достаточную для перемещения звезд [?].
Инженер-преподаватель улыбнулся и неожиданно спросил:
— Теперь скажите сами, где проходит воздух в домну?
Дванов поглядел на чертеж на доске. Все студенты молчали. Дванов робко сказал:
— В подшипники?
Преподаватель обернулся:
— Верно, Дванов. [Как вы] Из чего вы это заключили?
— А больше негде… — неопределенно пояснил Дванов.
Преподаватель помолчал и потом серьезно обратился к слушателям:
— Никогда не надо [говорить] догадываться — вы можете

<Л. 18>

[50]

иногда сказать правильно, иногда нет, но никогда не объясните [конструк] причину именно
47

Поверх второй половины предложения помета: Здесь.
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: Здесь.
49
Абзац перечеркнут одной вертикальной чертой.
50
По центру абзаца поверх текста помета: Здесь. На левом поле последнее предложение
абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: Здесь!
48

104
такой, а не другой конструкции. Надо до всякого объяснения доходить логическим непреложным путем, а не бросать счастливые догадки…
Дванов жалел, что догадался о домне, и думал, что Беатриче соответствовал Леонардода-Винчи, а не Данте. Будущий мир, как бы нежен он не был <sic!>, [будет сделан все-таки]
можно сделать кувалдой, а не песней [и не красотой].
После лекций Дванов не пошел домой [.]— [О]oн хотел сэкономить лепешки для остальной семьи — и отправился прямо к Геннадию. Тот [собрал] отобрал [себе] книг с собой,
попел что-то про себя и они двинулись: для Дванова — неизвестно куда. Когда они проходили мимо католического храма, Геннадий показал на него:
— Правда, хорошее здание?
— Хорошее,— ответил Дванов.— А что [такoe?]?
— Ничего,— разъяснил Геннадий.— Несколько дней назад его видел Гратов, оно ему
тоже понравилось.
— Ну и что?
— А так ничего,— вторично объяснил Геннадий.
Скоро они пересекли главный городской проспект, куда [начи] уже начинали сходиться
молодые люди, и пошли по улице, спускающейся вплоть до речной воды. Геннадий попевал
про себя веселые песни, чем он всегда смирял свое душевное смятение. Дванов [шел нарочно] знал, что будет чепуха какая-нибудь, но желал сегодня рассеяться в легком разговоре.
Потом они вошли во двор, где гудели во флигеле камни электрической мельницы. Механик загадочно выглянул на приятелей и скрылся.
Геннадий постучал в дверь и небрежно отвернулся в ожидании. Дверь отворил Гратов.
Геннадий ему удивился с нехорошим лицом:
— А, ты уже [з] тут? А Софья Александровна дома?

<Л. 18 об.>
— Да, дома,— [тихим голосом] с покорным огорчением сообщил Гратов.

[51]

— Вот вам — товарищ Дванов,— представил Геннадий своего друга Софье Александровне и сейчас-же заговорил с ней о книгах, которые принес с собой.
Дванову Софья Александровна показалась скуластой и некрасивой, потом впечатление
51
изменилось. Он молча сел в угол, рядом с грустным Гратовым.
Соблюдая такт, Софья Александровна обратилась к Дванову с незначительными вопросами. Дванов отвечал и думал: где ее отец и мать, почему пустая [кварт] квартира и кто она
такая? В кухне он заметил полный семейный обиход, но здесь жила одна девушка. Дванов
[заметил] увидел [какую-то ожесточенную] в глазах Софьи Александровны какую-то пугливую бесприютность и подумал, что она сирота и плачет [по] ночью по умершим родителям. Но сейчас же с резкостью и живостью своего воображения он представил себе другое: а
может быть [она] онa созрела [так <?>] и сама хочет стать родительницей, и ее бесприютность — тоска по мужу.
На улице застучал ночной сторож-колотушечник, оберегая дома.
— У нас с шести часов вечера введен институт колотушечников,— разъяснил Геннадий.
— Они полезные люди,— сказал [Гратов] бледный Гратов и еле улыбнулся.
Все посмотрели на него и стало неловко.
Геннадий старался развлекать четверых людей, но самому ему было тоскливо, а Гратову грустно. Дванова тоже что-то тяготило и он весь свернулся внутри.
51
На левом поле предложение отчеркнуто одной линией; на правом — несколькими. Пометы зачеркнуты.

105
Софья Александровна молча наблюдала трех своих знакомых и что в ней было — никому из трех не было известно. Быть может насмешка или удовольствие победы, быть может
[жела] желание соединить всех трех в одного мужа и обнять.
Электричество начало тощать и совсем потухло. Геннадий, начавший говорить при свете,
не мог остановиться и в темноте.
Дванов почуял себя невидимым, [и] скорчил лицо от полной свободы и неслышно засмеялся.

<Л. 19>

[52]

Геннадий в абсолютном мраке продолжал доказывать свой ум Софье Александровне.
— Культура не всегда является дорогой [прогресса] прогресса. Иногда она является
идолопоклонничеством и ведет в тупик. А что такое вся историческая культура, известная
нам? Сплошное идолопоклонничество! Были страшные духи, олицетворявшие природу, потом стал единый бог — командир над миром, теперь [ст] [опя] снова [при] природа, только
без духов и единая! [Это] Но это все равно: духи дикаря [превратились] превратились в
научные законы цивилизованного человека…
Гратов мучился в темноте, весь занявшись любовью к Софье Александровне, и нечаянно про себя простонал.
[— Мы]
— Значит мы на одном месте топчемся? — неожиданно [гро] и излишне громко спросил Гратов, чтобы [скрыть] стереть свой стон, и начал двигать какой-то вещицей по столу.
Дванов открыл рот, [как] как будто хотел хохотать: он [понимал] понял прием Гратова —
когда у него на людях в [животе] бурчало в животе, он тоже гремел чем попало и говорил
вне очереди.
Софья Владимировна пропала во [мра] мраке, даже не слышно было ее дыхания и шелеста платья. Гратову показалось, что ее обнимает замолкший Геннадий [и]; он поднялся на
ноги и пошел в кухню за спичку <sic!>, но по дороге исхудавшими трепещущими руками
прощупывал темноту вокруг воображаемой Софьи Александровны. Гратов поймал [руку]
плечо Геннадия.
— Ты что? — спросил тот.
— Спички [ищу] ищу!
— Они [на] в кухне на самоварной отдушине лежат,— [ясно сказала] ясным голосом
сказала Софья Александровна.
Гратов успокоился и нашел свои спички. Никогда не любивший, Дванов удивлялся такому душному отчаянию в отношениях этих двух мужчин и одной женщины. [Для] [К нему
пришла н] Дванов решил открыть форточку в этой несчастной комнате — все равно он
больше здесь не появится — и громко сказал:
— Кто не обладает любимой вещью, тот еще больше ее [ревнует…]

<Л. 19 об.>

[53]

ревнует…
Все сразу поняли, про кого сказал Дванов, но [никто] [явно] Гратов не защитился,
чтобы обнаружить себя, а Софья Александровна рассеяла фразу Дванова в воздухе:
— Ну, я думаю! — весело сказала она.— Как свет [дадут,] зажжется, мы будем чай
пить!
— Нет, спасибо, мы скоро пойдем,— ответил Геннадий.
— Надо домой уходить,— поблагодарил Гратов.
52
— Пора трогаться,— сказал Дванов.
52

На правом поле в конце предложения знак вставки с записью: вставить эпизод.

106
В это время распустился электрический свет и каждый поспешил выправить лицо в
спокойное выражение. Дванов поднялся и стал прощаться. Гратову и Геннадию неудобно
было оставаться, хотя каждый из них хотел остаться у Софьи Александровны [,] на всю
жизнь. Они тоже встали и уставились глазами на хозяйку: в последнюю минуту они хотели
насмотреться — [этого все равно не скроешь] это было сильнее их вежливости.
— Ну,— сказала смутившаяся Софья Александровна.— До свидания!
— Ну, чтож, до свидания,— [ответил] скучно [ответил] сказал увядший Геннадий, а
сам топтался.
— До свидания, Софья Александровна! — грустно пробормотал Гратов и слабо пожал
ей руку.
— О и дураки! — возмущался Дванов, один на дворе.— Законопатила их баба своей
конопаткой. Закрыть снаружи дверь — пусть, [черти] черти, всю ночь волнуются…
Глубокой ночью три друга шли в городскую гору. [Гря] Люди спали, работали одни
колотушечники.
— Целый [И]институт… — вспомнил про них Дванов и легкомысленно обратился к
друзьям:
— Влюблены [вы] вы в нее, товарищи, до [корня] испарения крови [,]. [т]Только ни
черта у вас не выходит…
— Ну это уж ты слишком! — отвлеченно возмутился Геннадий.
Искренний Гратов промолчал — [больше всего он боялся] он думал о длинной ночи и
близком одиночеств[a]е. С Гратовым <sic!> и Двановым ему было легче и он согласен [был]
кружиться с ними по улицам до рассвета, лишь бы не прощаться и не итти домой.

<Л. 20>

[54]

[Найти бы какую-]
Геннадий и Гратов молчали от [прису] присутствия Дванова. Дванов жалел о пропащем
вечере: лучше бы он [читал] книгу читал или дорабoтал свое мировоззрение. Гратов, как
самый молодой и наивный человек, переживал свою любовь очень больно и не мог скрыть
душевного [сте] стеснения. Он вздыхал и [неумеренно глупо говорил с Геннадием] [спотыкался ногами] [забывал о своих обычных занятиях —] забыл о своих обычных занятиях — от неуверенности в будyщей личной судьбе. [Дванов] Неизвестно, что он делал днем и
вообще — на что он дальше рассчитывал. [Дванов утешал себя, что Гратов притерпится и
тогда] Геннадий жил легче [его] Гратова: его могли отвлечь от думы о Софье Александровне даже пирожные. Он любил ее своими лишними силами, а не основным и неприкосновенным фондом души.
Дванов кое-что разгадывал в своих друзьях и блаженно радовался, что он волен, [его]
что его интересует вся жизнь, а не одна нелепая точка [, его] ее, и что он одинок и открыт
для всех интересных вещей.
— Хорошо быть пустым, Геннадий! — сказал Дванов.— [Всякое яв] Всяк[ому]ое событи[ю]е тогда в тeбе [есть] найдет место и ты его поймешь и полюбишь. Надо жить так, чтобы [ничто] никакая одна вещь тобою не владела, тогда в тебе поместится поочереди <sic!>
множество вещей!..
— Это будет легкомыслие,— ответил [Дв] Гратов.— По моему, наоборот — лучше одну вещь без конца полюбить, чем много [и]. Это честней и для человека понятней…
[— Чoрт он знает]
Геннадий скомбинировал истину и объявил ее:
— Ни то, ни другое. Одна вещь должна быть главной, а другие пусть окружают ее, как
второстепенный мир. А нужно [и то] иметь и то и другое.
Гратов, как человек, абсолютно любивший одну вещь, с ним заспорил. Геннадий не
настаивал, потому что вспоминал — есть у него сало на ужин или он его утром съел.

107
Дванов начал с другого конца:
— Любовь это всемирноe бедствие. Хуже [нищ] нищеты. Ей богу, правда. В то время,
когда есть нечего, революции и простые дома нужны — люди почему-то влюбляются и отвлекаются от прямого дела…

<Л. 20 об.>
[55]
Геннадий [удивил] не понял:
— А что же нужно?
Дванова [это подожгло] подожгли любимые мысли:
— Нужно делать простые штуки: революцию, еду, [cве] машины, свежие человеческие
отношения и вообще поставить [человеку] человека на одну свою голову, чтобы он знал, что
дело его безнадежно и пусть целиком самостоятельно выкручивается. А то — ничего нет,
одна глина под ногами, а тут и любовь и мечты и великие идеи! Это же выматывает последние силы у человека — он слабнет и его жрет враждебная природа. Пускай эти идеи останутся будущим [поко] сытым [поко] поколениям, а они их [окончательно] [уничто] уничтожат…
— Это, Александр, чушь,— возразил Геннадий.— Между любовью и хорошими делами
есть полезное противоречие — [и] и хорошие дела [есть] исполняются оттого, что в человеке есть половое раздражение…
— Ерунда, Геннадий! — не [уступил] уставал Дванов.— Я не понимаю, почему обязательно [надо] рассеивать [силу] человеческую силу [в две стороны, когда] на два станка,
когда полезен только один? Прочли в книжках про диалектику и [и] суют ее во <sic!> всюду
[, a]! [о]Она, конечно, есть, но лучше б ее не было. Не беспокойся, я тоже ей учился!
Мимо трех людей проходили улицы, редкие пешеходы, светились домашние окна и
упорно существовал тот мир, о котором спорили друзья. Дванов давно обнаружил, что мир
действительно упорно существует — один против всех бедствий,— значит, у него еcть крепкий смысл. В запавших воротах иногда встречались [пар] [обнимавшие] обнимавшиеся пары. Дванов разглядывал неясные страстные фигуры и сердился на них, как на [пред] предателей большого дела,— [ему] такого большого, что оно ему самому не было вполне понятно.
[Гудели па] На вокзале посвистывали паровозы — их труду Дванов сочувствовал.
Дошли до дома Геннадия. Настало расставание. Нo Гратов задержал всех [, чтобы]. Он
сказал, что хорошо бы найти далекое пустое место и там устроить опытное коммунистическое общество. [Дванов его обидел] [Двано] Здесь Дванов нечаянно обидел Гратова: [в этом
обществе] — А ты бы [и] сделал там Софью Александровну
<Л. 21>

[56]

фактической царицей — и все [бы] бы пропало…
— А ближняя ячейка там бы совет учредила! — весело издевался Геннадий: он вспомнил, что сала нет, но есть [три] сухая рыба.
Пути друзей разошлись на эту ночь. Гратов старался захотеть спать, чтобы быстро
исчезла ночь, но [чувствовал] никак не мог, и около дома заплакал. Он чувствовал, что погибает и [не] знал, что его не [пощадят] пощадят. Дванов лучше его, а Геннадий умнее; у
него же остается одна скромность и [невнятная] любовь, невнятная для любимой. Эта
любовь взяла у него все одушевление, всякое сопротивление, он растворился в ней и стал
ничем — маленькой ночной слезой. А был он человеком, воином, сознанием — и Гратова
взяло [мучительные] темное сожаление к самому себе. Это сожаление выростало <sic!> в отчаяние [и заброшенно] и бесконечную одинокую заброшенность, потому что [его] никто не в
силах разделить с ним его унижения. Гратов стоял у калитки и [плакал] [сжимал дерево,]
гладил доски, чтобы прекратить слезы. У него есть мать,— единственный человек, который
создал Гратова. Но [нет <?>] меньше всех людей мать сможет сейчас облегчить мучения

108
своего сына. Напротив, она увеличит его страдания, потому что обязательно возненавидит
любимую своего сына и опорочит ее. Мать, ведь, ревнует своего сына, как будто сама хочет
впоследствии стать его невестой. Эта мысль [Гратова] оскорбила Гратова, он покраснел
от болезненного стыда — такого, когда [чувствуется [хрупкость], что собственное тело
может сейчас сломаться от хрупкости и] кости чувствуются ломкими и боишься шевель53
нуться от собственной хрупкости.
Тяжелый предмет ударил Гратова по руке. Гратов, не обернувшись, закричал от мгновенного ужаса — и в первый раз в нем исчезло сознание любви, струившееся даже во сне.
Гратов испугался не [чу] страшного человека, а [мо] [от] моментального разрыва своего
напряжения. Он ощутил, как сердце сразу вылило в тело свою горячую кровь. После
ужаса, Гратов окоченел и не мог [переступить но] повернуть шеи и оторвать от калитки рук.
— Я знал, что тебе трудно,— сказал Дванов.— Ты лучше Геннадия, и я вернулся.

<Л. 21 об.>

[57]

Гратов замер и начал опробывать пуговицы на пиджаке. [Слезы] Он пошевелил щеками: слезы высохли [<нрзб>] на горячем [л] лице, сердце бесновалось внутри, ища свой потерянный такт, но сердца Дванов не видит. Гратов два раза кашлянул и спокойно сказал:
— Понимаешь, целых полчаса стучу, никак не достучусь — как вымерли все.
Дванов отодвинулся от него.
— А ты в окно постучи!
— В окно нельзя, там дети [спят] спят — испугаются.
— Ну, стучи[те] еще,— сказал Дванов и без прощания ушел.
Гратов подождал, пока он уйдет подальше, и тихо стукнул в окно. Вышла мать:
— Поздно ты приходишь — холодно с постели [отворят] отворять.
— Ничего,— ответил сын.— Ты как нибудь…
В эту ночь Гратов сразу уснул и спал без всякого сознания до позднего [завтр] следующего дня. [Зато Дванов почти не спал] Геннадий тоже спал глубоко [и блаженно,] и
долго, как будто он действительно был блаженным подобием божьим. Зато Дванов не мог
уснуть до зари — отчасти из экономии времени, отчасти от размышлений, которых он не
хотел преждевременно останавливать. В нынешнюю [вещь] ночь его мучила загадка — может ли будущее коммунистическое общество взять у человека самую последнюю и самую
драгоценную его неприкосновенность, или нет. Успокоился он на том, что, если нельзя этого
сделать, то придется физически переделать природу человека — вот и все. Строятся же
мосты через дикие реки — также можно соединить людей: [мостом] высокими мост[о]ами
дружбы над диким[и] чувств[ами]ом [самодовольного] самоубийственного одиночества.
Осушаются же болота через [пу] спуск воды в поглощающие колодцы! Также следует спустить темную [древнюю] страстную душу в подводные недра прошлого.
— Все таки Гратов — прелестный парень! — подумал Дванов.— Он и в любви действует как классовый человек: я для него вроде буржуя — [сам< ?>] он не выдает своих и
отвергает сочувствие [!]. А Геннадию бы он, наверно, открылся: тот для него пролетарий —
один у них угнетатель.
54
Дальше Дванов окончательно лег спать.

<Л. 22>

[58]

Омытый тьмою, за окном вставал новый мир, более нежный, чем вчера. Ночь собрала
нечистоты и унесла их на запад — там утром темнел ее мрачный и тихий закат. Дванов по53

Поверх заключительной части предложения проставлен воскл. знак. На левом поле запись к данному и следующему абзацу — крупно: Здесь, спорно.
54
В нижнем правом углу листа запись: (бесценное тело). Зачеркнута.

109
степенно ослабевал и [смутно] ощущал смутное чувство тесной теплоты сна. Сквозь отцветающее сознание, он [еще] уходил куда то быстро и далеко — как будто возвращался в [по]
давно покинутый [дом] дом на потерянной родине. Дом ждал его пришествия и двери его
всегда были открыты. [Там было так хорошо, что] Дванов отпускал на волю сердце [и],
память и сознание и входил в дом [ребенком] начальным ребенком, в котором есть лишь
[гнезда для впечатлений гд] гнездо для жизни, но жизнь [изъята и пущена пастись] отпу55
щена на пастбище.
Просыпался Дванов, как [как] выкупанный матерью. Сначала он ничего не мог вспомнить и [видел день] освещенный день возбуждал в нем удивление, как первый по счету в его
жизни. [М] Над подоконником качались шапки проходящих людей, гулко катились колеса
повозок и бодро пела [муха] усердная муха. Память просыпалась позднее чувств Дванова и
ничему еще не нарекла привычных названий, поэтому мир несколько секунд существовал
[чудо] неожиданным чудом. Потом вставала память и связывала жизнь в беспрерывное
длинное событие. Дванов восстанавливал имена знаменитых электротехников, вспоминал
формул[ы]у Ома, Политехникум, [революци] советскую власть, Гратова — и мир плотно
населялся. Голова понемногу разогревалась кровью и начиняла душу заботами. Всему следовало продолжение.
Но сегодня Дванов хотел конца сочинению жизн[ью]и. Он заскучал с утра. Что это та56
кое? — думал Дванов.— Может, у меня пищеварение расстроилось!
Он оделся [и умылся,] и умылся, как зачумленный. Обувь, одежда и вода прошли перед
ним, как заслоненные — он их всех оставил без внимания. А [вчера] раньше он думал о воде
при умываньи <sic!> — откуда ты взялась: не то от взрывчатого соединения кислорода с
водородом, не то где-то в недрах [умерли <?>] постепенно скисла? — Давно ли ты была
бурьяном и лебедой? — обращался он к обуви [,] и потирал ее щеткой. А [про] на рубашку
глядел с уважением: в ее изделии принимал участие не только текстильщик, но и профсоюз
и ячейка и даже Коминтерн, хотя и косвенным образом.

<Л. 22 об.>

[59]

Сегодня Дванов прошел мимо всех дружественных вещей и не одушевил их. Вещи простили и продолжали служить. Мать что-то ему говорила [такое, что], но Дванова заранее
брало зло на нее. За стеной старики-соседи служили панихиду или [—] молебен. Дванову
показалось что запахло ладаном, и у него пропала охота есть. Воздух на дворе был желтым,
густым и тягостным. [Петухи] Ветер рвал петушиные [крики] крики и старался перемешать
все вещи в общую нелепость. А за стеной [пeл] читал пожилой человек печальным голосом:
«Кто воспрянет из мрака сего? Кто созиждет душу свою, [как чистую] как чистую смоковницу на злых нечистотах? Никто, господи, но токмо воля твоя!»
Дванова эти слова заинтересовали. Он стал слушать — его влекла печаль [этих] странных слов, а не смысл их. В смысле он не нуждался. Душа его жадно ловила всякое дальнее
подобие поднявшейся в ней скорби, потому что [тоска] скорбь отталкивается от одиночества. Пoсле панихиды люди [весело] за стеной шумно заговорили [за стеной] — они были
совсем другими, чем их молитвы.
Дванов вышел на двор. Ветер на высоте работал так, что от него разбегались облака и
рвались тучи. Иногда выходило голубое безотрадное небо. Дванов почувствовал себя опущенным в прохладную пустоту [, ветер тоски отбрасывал от него — но]. Мир как будто
удалялся, гонимый тоскливым ветром, и Дванов глядел на него без интереса и сожаления.
55

Поверх предложения проставлен воскл. знак. На левом поле на границе этого и следующего абзацев помета — крупно: Здесь.
56
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: З<десь>.

110
В сенях гремела ведрами мать, но и она перестала быть родным человеком. Умри она сейчас, [Дванов] сын ее едва ли бы заплакал — только испугался бы непременных забот с похоронами. Маленькие братья лезли к Дванову, но он их гнал с ожесточением.
В полдень Дванов лег на постель, чтобы [справиться] справиться с подлезающей к горлу тошнотой.
— Что с тобою делается — болен ты что-ль? — раздраженно спросила мать.
Дванов поглядел на нее с омерзением:
— А тебе какое дело? Оставь меня в покое.
Маленькие [Б]братья ходили затихшие и шептали:
— Саша болен. Не шуми.
Дванов услышал эти слова. Они его так тронули, что он не мог удержать слез из закрытых глаз.

<Л. 23>
[60]
— Что я за сволочь такая — они же меня любят, а я их оскорбляю! — шептал Дванов,
но сердце в нем [разошло] своевольно разошлось до рыданий. Будто другое существо билось
в нем, отравленное смертельной печалью и совершенно чуждое ему. Дванов сжался, на57
крылся одеялом, но чужое существо [в нем] внутри его не согревалось.
— Да что я [—], на самом деле? — с обозлением [к себе] обратился Дванов к самому
себе, и сразу встал. Он встал, помялся телом и остановился сознанием на тикающих часах:
работают, дьяволы, вечность меряют! Не так ли и я ношусь со своею жизнью — думаю
океаном не напьюсь, а мне, может, капля нужна!
Все время Дванову было бессознательно стыдно. Он иногда густо краснел и прятал лицо от домашних. Его тяготило темное чувство [<нрзб>] позора, будто он на глазах матери
лежал с голой девушкой, и сам был голый. Чтобы кончить с этим, он ушел из дома в
Пoлитехникум. Там шла уже вторая лекция — канализация электрического тока. Дванов
заслушался преподавателя, заинтересовался предметом и вообразил, что все кончено — он
здоров и независим. Нo еще не кончилась лекция, а Дванов уже сомневался в пользе электрического тока: ведь что двигает [на] технику? — То, что [пoт человека] машинное масло
дешевеет, а пот человеческий дорожает. [Душа же человека тут не при чем: ей безразлично — освещают ли пространствo звезды или электрические лампы. Экономический человек]
Дванов[а] вновь понял свое равнодушие к этим вещам. Он глядел на формулы на доске и
удивлялся, как могут люди интересоваться такими фокусами. Сама природа тоже фокус и
разгадка ее не принесет никакого утешения человеческому сердцу. Покройте землю проводами, потом порвите их и передавайте энергию без проводов — будет одинаково скучно [и].
[г]Голубой воздух станет желтым [, а человек] [земля превратиться <sic!>] и человек отвернется от плодов собственного усердия.
В Дванове дрогнули какие-то недра: вышло новое чувство, чужое и одинокое для всех
остальных. Не дрогнут ли недра его еще раз — и что тогда будет со всеми его впечатлениями, со всею его привязанностью к обыкновенной жизни?

<Л. 23 об.>

[61]

Дома Дванов застал Геннадия [и обрадовался ему] [Он] и обрадовался ему, как [ближайшему человеку] новому родственнику. Старая семья уже не вызывала в Дванове сочувствия с сегодняшнего утра.
Геннадий волновался и не мог начать разговора. Он напевал свои песенки и глядел на
Дванова изучающими глазами. Дванов сидел перед ним простодушным [изму] измученным
57
На правом поле на стыке абзацев предваряющая запись: (сознание / борется); текст
огибает запись. Зачеркнута.

111
человеком, и не имел ничего сказать. Когда Дванов поднял глаза на Геннадия, тот отвернулся и начал [рассказыв] рассказывать анекдот:
— Сегодня я видел, как началась первая советская забастовка… Приехали делегаты на
конференцию по дошкольному образованию. Им, понимаешь, обещали по полтора фунта
хлеба, а дали по [пол] полфунта — они взяли и разъехались, остал[ась]ся один президиум…
Дванов не смеялся, и Геннадий смолк, сразу потеряв [воодуше] свое воодушевление.
— Слушай. Александр, с тобой [мo] можно говорить? — неопределенно спросил Геннадий.
— Можно,— просто заявил Дванов.
Геннадий сделал серьезное лицо,— больше, чем этой серьезности в нем было, и оно
получилось смешным.
— Можешь ли ты навсегда забыть Софью Александровну, и больше не ходить к ней?
Дванов поднялся — он еще не был тогда вежливым человеком.
— Что за игра, Геннадий? Ты зачем ко мне пришел? Ты знаешь меня — я не любил
женщин: что мне твоя Софья Александровна, я раз ее только видел! Иди и возись с ней…
Геннадий смутился и молчал.
— Ты не волнуйся, Александр! — примирительно начал Геннадий.— Видишь ли, я был
там днем. Она снова просила привести тебя — она тебя [знает] знает довольно давно…
Дванов [снова] поразился: где она его [видела] узнала — он видел ее вчера в первый
раз [вчера,], и никогда ничего похожего на нее не встречал. Чтобы отрубить за собой все
пути в домик на приречной <sic!> улице, Дванов, не считая своих сил, сказал:
— Женись на ней, Геннадий. Только брось интеллигентскую привычку — [бей зверск]
напирай зверски и напрямик. А то она тебя выгонит. Любовь — не политика — в ней все
проигрывают…
— Да, я так и поступлю,— облегченно ответил Геннадий.— Ну,

<Л. 24>

[62]

прощай!
— Прощай! — сказал Дванов, и хотел вернуть друга. Он действительно не считал своих
сил: он всегда [ставил] назначал свою ставку, не [отк] открывая [карту] карт. Он [верил]
верил, что так проиграть нельзя — известное всегда меньше неизвестного. До сих пор он
как-будто выигрывал, сейчас — наверное проиграл. Геннадий хотел выиграть без козырей:
едва ли его глубоко любила Софья Александровна — [слиш] [слишком он с ней давно знаком, слишком значит, он приходил к Дванову проси] Геннадий слишком проницателен, чтобы после долгого знакомства с ней приходить к Дванову с такой скромной просьбой. Значит,— ясно догадался Дванов,— Геннадий знал, у кого может быть козырной туз. Он был у
него, у Дванова, и Дванов порвал его из молодой независимой гордости,— или [потому,
что] из тайной самолюбивой [само]уверенности, что выиграть можно и без туза.
— Какая чепуха! — улыбался Дванов.— Это прессованная глупость: я видел ее раз, она
меня, может, два раза — какая тут любовь! Просто Геннадий ошалел и запутался — он сам
будет потом смеяться. Чудак!
Вечер начал надоедливо тлеть наружи. Дванов лежал на койке без всякого смысла в голове. Раньше неутомимое воображение [, плывущее без усилий] не слушалось усилий остановить его — оно плыло своею силой [горячим потоком] теплым потоком и всегда в новых
неожиданных берегах. [Теперь оно сразу высохло] Оно везло жизнь Дванова, и он не знал,
где будет остановка. Он как будто скакал на [свежем] диком коне [в свежей] по свежим
разноцветным странам — и не мог смирить своего коня. Всадник был только сидельцем на
неугомонном животном, с переполненными силами, изживающим их в движении. Теперь

112
конь пал, страны [воображения] фантазии пропали за далью непомерных пространств, у
бессильн[ый]ого всадника потухло зрение.
Дванов чувствовал свой мозг [выеденным] выеденным [и таким усталым,] усталостью, будто он только что составил рабочие чертежи нового сотворения мира. Дванов остановился,— он видел это,— вот почему жизнь увядает на его глазах, [и он] воздух пожелтел
[,] и в горле тошнота. [Вот почему]
Утренняя [муха] муха трепетала под потолком. Дванов завидовал, что она скоро умрет.
И не захотел, чтобы она

<Л. 24 об.>

[63]

умерла. [Целый час он] Он взял веник и ударил по мухе — она свалилась полумертвой. Дванов набрал ей крошек, посадил в спичечную коробочку, а коробочку положил для тепла на
печку. Завтра он решил посмотреть на муху — если она [будет жива,] не умрет, он тоже
[поживет] будет жить. Дванов был убежден, что муха мучается больше его, а все-таки терпит: [и] он тоже решил терпеть. И он лег снова на койку, чтобы кротко переживать свое
терпение. Думать он не мог себя заставить — его больше не интересовал ни смысл жизни,
ни революция, ни электротехника. [Мир обратился] [Шло время]
Шло истязающее время. Где то близко медленно [жева] жевал сам себя мир; он [у] погибал в своем чреве и снова возрождался живым из своего заднего прохода. Разумным было
его убить. Но как? [<Z> Дванов] [<Z> Дванов дрeмал.] Он сам себя убивает, но невольно
снова происходит и [повторяет] повторяется. Тогда пусть остановится — будет тоже
самое!
Дванов дремал, но слышал как тихо скребется кровь в его теле. Дванов встал:
— Быть может, я разлагаюсь и [переп] перепахиваюсь как паровое поле, чтобы снова и
лучше жить…
Дальше ему ничего не хотелось. Он [забылся] забыл про себя и освободил время от
[слежк] следования за ним.
58
Проснулся Дванов наверное после полуночи. Отец кашлял и закуривал в другой комнате. Спички загорались и отец говорил: ишь ты, стерва! Мать шептала не жечь спичек —
негде их брать. А отец отвечал: я одну — больше не буду. Отец Дванова — старый слесарь
[; но и], он проходил жизнь, оскорблявшую его нуждой [, непосильным трудом] и мучительным трудом, с так[им]ой [тактом] покорностью, что сыну казалось — [с таким великодушием никогда [нельзя] начать револю] такое великодушие никогда не начнет революции[ю]и. [Рев] Для революции нужна слабость человеческая, боязнь бедствия,— как и для
всех других дел.
Дванову полегчало, он даже посоветывал <sic!> отцу завести кремeнь и огниво.
— Кремня у нас [нет — ], Сашь, в мастерских нет,— ласково отвечал отец.— Завтра
надо к Гараське в главный [маг] магазин сходить.
Дванов [cе] зажег лампу и сел к столу. Он теперь знал, что ему надо, и повеселел. Он
нагнулся, мысль

<Л. 25>
[64]
легко пришла ему в голову и начал писать. Когда писал, он не волновался, [и чувство] только спешил кончить, чтобы успокоиться.
«Софья Александровна! Я не смог бы высказать вам всего, что хочу, я не умею говорить, и мне трудно рассказать о самом глубоком и сокровенном, что во мне есть. Поэтому я
прошу прощения, что пишу, а не говорю (писать как-то несоответственно).
58

На левом поле первые четыре предложения отчеркнуты и отмечены пометой: Здесь.

113
Простите меня за все и послушайте меня. Софья Александровна, я вас смертельно люблю. Во мне не любовь, а больше любви чувство к вам. Целый день мое сердце в смертельной
судороге. Я чувствую, как оно вспухает во мне и давит душу. Я живу в каком-то склепе и
моя жизнь почти равна смерти. Я весь болею и хожу почти без сознания. Мне [так] хочется
вам сказать, что ведь я не такой, какого вы немного знаете, я совсем иной.
Лунное тихое пламя выжигает из меня жизнь. У меня никого нет, некуда пойти и никто
не поймет меня. Моя родина луна. Я теперь не могу равнодушно смотреть как стоит дерево,
как двигается ветер. А через вас я мог бы больше полюбить мир и новые звезды наводнили
бы небо над нами. И почему то мне не хочется с вами говорить и видеться — только безмолвие или простые детские слова должны быть между нами.
59
Софья Александровна, [в] которую я одиннадцати лет видел во сне, вы та самая победительница вселенной силою одного обаяния. Я знал вас всегда. Вы думаете, что во мне
много жестокости, а во мне много боли. Я [,] и раньше все сильнее и страшнее чувствовал
нестерпимую и скромную красоту мира. Вы же конец всего. Вы моя смерть и мое вечное
воскресение. Может, я говорю пошло и глупо, но во мне поет музыка и мне больно и хорошо.
Я ничего от вас не прошу, я вам все отдаю. Никогда я не притронусь к вам, если вы сами не захотите. Я грубый дикарь, это мне говорили и товарищи мои. Но я вырос в грязи и
работе, узнал все, что знают люди — мне ничто не чуждо, что имеет человечeская мысль.
[65]
<Л. 25 об.>
Это пишу [без] без Геннадия. Он относится к вам по иному, гораздо легче, и преодолеет вас. Это он сам говорит. Во мне же сердце ходит все туже и туже. Когда-то в детстве я
лежал в поле на бугре и плакал от [любви] обожания природы. Я тогда начал читать книги,
но мое понимание их было свое. И я вырыл пещерку в овраге, чтобы думать как [Б]будда.
Вы не знаете, наверное, что такое судороги сердца. Первый раз я узнал это, когда нашел в
больничном сарае мертвую сестру. Она лежала вечером на полу. Было тепло и тихо, и я прилег с ней рядом и сказал ей что-то. Она лежала, замолкшая и кроткая, но не мертвая. Вы
сестра моя, но безмерно дороже [ее] ее. Все силы затихли во мне и я не могу передать словом, что дышeт <sic!> и волнуется сейчас во [м] мне. Раньше я мог бы сделать это.
Я не знаю ваши отношения к Геннадию. Вы давно знакомы. И во мне есть тревога, что
я мешаю вам, врезался клином и, может, накалил атмосферу, мешаю искренности и простоте. Скажите мне про это. Я бы сразу разрубил этот узел, но боюсь сделать больно вам и Геннадию.
Не жалости и не снисхождения я хочу, а вас и ваше свободное чувство.
Переполняется во мне душа и не могу больше говорить. Поймите мое молчание, далекая Софья Александровна, поймите мою смертную тоску и неимоверную любовь. Только
теперь я родился. Не смейтесь над словами — их слабость объясняется силой моей любви.
Есть мир, который создал когда-то я в своих живых мыслях. Людям будет хорошо там
жить, но я ушел бы и оттуда. Я много думаю, но для вас надо изменить мир. Простите меня,
Софья Александровна, и ответьте мне сегодня, или сейчас. Я не могу ждать и жить: я задыхаюсь и во мне лопается сердце. Я вас смертельно люблю. Примите меня или отвергните,
как скажет вам ваша свободная душа. Я вас смертельно люблю.
59

На левом и правом поле фрагмент Софья Александровна ~ и ваше свободное чувство отчеркнут Марией Ал. и отмечен ее записями: в письме ко мне это есть; есть в
письме; Все это есть в письмах ко мне (зеленые чернила, шариковая авторучка). См. об
этом: Платонов А. «…я прожил жизнь»: Письма. 1920–1950 гг. М.: Астрель, 2013. С. 98–107;
см также с. 649–652 наст. изд.

114

[66]60

<Л. 26>

Я не убью себя, [а ум] а умру без вас, у меня все растет и растет сердце и навсегда [закаты] закатывается сознание.
Александр Дванов».
[Шел 1920 г<о>д]
Шел 1920 год. [А] Дванову [—] недавно исполнилось двадцать лет: он был ровесник
двадцатому веку. Дванов перечитал письмо — [оно] слова ему показал[о]ись длинными и
глупыми, но он[о]и написаны[о]ы в самозабвении — и пусть такими оста[e]ются. Завтра —
ответ, и конец.
IV.
Председатель Губисполкома [Роди<нрзб>] [Каратин] Шумилин усердно [выводил
фигуры] чертил ветряную мельницу, приспособленную для пахоты. Жена спала больная,
укрытая всею одеждою, какaя была в доме. У нее [, наве] кажется начинался тиф. Двое детей
спали около нее с обоих <sic!> сторон — они грелись от горячего тела тифозной [матери]
матери.
Подошли 11 часов ночи — и электрическая станция потушила город. Шумилин хотел
обязательно кончить чертеж сегодня, иначе долго не будет свободного вечера. [Но л]Лампы
в доме не было [—], но был примус. Шумилин разжег примус и стал пользоваться им для
освещения стола. Некоторое время Шумилин любовался схемой своего изобретения.
На небольшой платформе, поставленной на колеса, [была] сооруж[ен]ается [дер] [небольшая] низкая деревянная башенька <sic!>. На башеньке <sic!> многокрылая мельница.
Через вертикальный вал мельница вращает барабан, который стоит внизу на платформе. На
барабан наматывается канат [, который тянет плуг. [Ве] Получается пахать силой ветра] и
тянет плуг. Получается пахота силой ветра.
Примус начал пыхтеть, пробурчал и потух. Шумилин схватил карандаш и выругался:
— Вот — негодяй: [<1–2 слова утрач.> на донышке, что ни] у тебя керосин на <1–
2 слова утрач.> все у нас на донышке, за что ни возьми<сь.>
Шумилин <2–3 слова утрач.> и вообразил всю скудную жизнь <2–3 слова утрач.> ится
на территории его

<Л. 26 об.>

[67]

губернии. Уцелевшие лошади тоскуют от бескормицы и дрожат на худых ногах в холодных
сараях. Больные тошные люди стараются [забыться] исчезнуть под кучами разлезающегося
тряпья, чтобы согреться и уснуть. Днем люди тоже старались не шевелиться, не говорить,
почти не жить — [они давно сосчитали, что каждый шаг] за эти годы они научились считать, что [каждый] [от усилий] в жeлудке от помысла и движения сгорает пища, а каждый
шаг равен картошке [и], либо ложке пшена.61
62
В таком горе и болезнях рождалась революция. И Шумилин не был уверен, будет ли
жить революция или [нет] умрет от худобы. [Но вcе рaвно] Шумилину казалось, что они
жив[е]ут на тающем острове, но кругом острова тоже ничего не было — одна глубокая голая
вода. А на [крепко] берeгу прошлого жило отчаяние царской войны, безнадежная бедность и
скучная работа. [Туда]
60

Лист поврежден, утрачен фрагмент в нижней части.
Поверх последней строки абзаца проставлен воскл. знак.
62
На левом поле абзац отчеркнут и отмечено пометой — крупно: З<десь>.
61

115
63

Шумилин сжался под пальто, чтобы соответствовать общей скудости советской страны, не имеющей необходимых вещей, и [тихо <?>] смирно заснул.
Утром Шумилин [сва] достал керосин у [пре] жены предгубчека и стал жарить семье
картофель. Пoка горел примус, он занялся упорядочением своего кожаного мешка, куда валил на службе все бумаги — и секретные и просто подтверждения.
Когда Шумилин уходил в губисполком, жена его жалобно просила:
[— Приди сегодня]
— Гриша, приходи сегодня пораньше. Никогда ты со мной не [бываешь] бываешь. Если
дают паек [—], пришли его со сторожем — у нас нету [ничего] ничего.
Шумилин что-то [стеснительно] пробормотал стесняющимся голосом и исчез. Пайка
не давали: придется опять [пи] записку писать губпродкомиссару [Подобашев] Подобашеву. А это так неловко и так скверно: у кого [пр] просишь, тем уже нельзя командовать.
[А П<одоба>шевым] Пoдобашев знает свою силу, поэтому <на заседани>ях Президиума
слушает замечания о неудовлетвор<ительном ведении раб>оты с терпеливой улыбкой. Он
знает, что в<есь Президиум по з>апискам кормится и не боится беды дл<я себя.>.
[68]
<Л. 27>
— Провокатор! — думал Шумилин про Подобашева.— Сам берет на всю родню, только без записок.
С утра началось заседание Президиума. [Кабинет Шумилина] В кабинет Шумилина
пришел весь губернский руководящий народ — усталые небрежные люди, с ранней старостью
на лицах. Одни вынули кисеты и закурили, чтобы [не] раздражать утомленную способность
соображения. Многие были совсем молодые, но озабоченные до крайности. Едва-ли они
имели возлюбленных [, отвыкли]: сухая страсть к революции [заменила им все в] заместила
в них все остальные человеческие страсти. Они чувственно [ду] представляли себе нищие
массы крестьянства, [несчастный] одичалый от бедствий пролетариат и лично ненавидели
гидру мировой контр-революции. Для них революция была реальной девой, в которую влюбилась их обездоленная молодость. Эти большевики были обыкновенными людьми, вся сила
их была в том, что они сосредоточили всю свою страсть на мелких житейских делах [бедноты] бедняков, и от множества своих единомышленников стали целой природной силой. Вся
их сила была в том, что они с таким же самозабвением и душевным удовлетворением занимались снабжением городских рабочих крупой, [как] с каким раньше пустынножители
[поисками] искали бога.
Заседание началось с доклада о бандитизме. На юге [банди] губернии бандиты не унимались. Предгубчека Кондаков предлагал отменить там продразверстку — это будет выгодней
[кровопролитной борьбы], чем жечь целый уезд артиллерией. Шумилин согласился, другие
нет, но решили временно свернуть четыре продотряда на юге.
— Теперь ты говори! — сказал Шумилин Подобашеву.— Только короче, у нас [44 вопроса] на повестке [!] 44 вопроса [!].
Подобашев с видом страдальца начал читать ведомость. Просо, вобла, картофель, соль,
махорка, рожь, мельницы. Поступило, ожидается поступление, потребность. Подобашев со
скрытым удовольствием произносил цифры нехваток, [выводил] указывал проценты усушек, утечек, утрусок, подмочек и даже каких-то естественных химических процессов.
— Будет тебе! — злобно выговорил Шумилин.— Все равно ничего

<Л. 27 об.>

[69]

не запомн[ишь]им. Не втирай очки и [Д]делай выводы.
63
Перед началом предложения проставлен воскл. знак. На левом поле абзац отчеркнут и
отмечен пометой: З<десь>.

116
Подобашев [улыбнулся] покорно улыбнулся [: дескать, сердитесь сколько хотите].
— Сейчас доложу выводы!
И опять начал читать свои таблички и сводки.
— Значит, в этом месяце совсем не будет пайков? — догадался Шумилин.
[— З] — В губернии засуха, товарищ Шумилин,— ответил Подобашев.— Ничего не
попишешь, напрягаем все силы, до рассвета в Губпродкоме сидим. Вы ходите мимо — посмотрите: у нас всегда свет горит.
Шумилин подумал: он — определенная сволочь, и сказал:
— Чего ж вы керосин жжете? Хлеб растет под солнцем, а не под лампой, и в почве, а не
в бумаге. Шлепнуть бы надо кой-кого из твоих ребят: дюже по уездам хулиганят, сукины
дети, а дела не делают.
Подобашев свернулся и умолк. Его явный страх был больше угрозы Шумилина: он
этим хотел показать — ругайте меня сколько хотите, [но] а кульки я вам всем [посылаю и]
еженедельно посылаю: но никогда про это никому не скажу, разоряйтесь как хотите; вы сами видите мое скромное благородство. Подобашев не понимал [людей] своиx товарищей —
он [их] считал, что сверх идеологии у каждого есть жена и дети. Подобашев чувствовал, что
все жены и дети ответственных работников есть его таинственные друзья.
Шумилин решил завтра же поговорить в Губкоме о Подобашеве.
[Нач] Дальше шел вопрос о ремонте водокачки. Пришли два старика-специалиста. Нужен был кирпич. Шумилин предложил разобрать ветхий екатерининский замок — все равно
он [разваливается] растаскивается. Один спец не выдержал:
— Извините, но [это] ваше предложение одиозно… [Z Шумилин] Такой памятник
[зо] [старого русско] византийского зодчества надо сохранить — после нас тоже люди будут
жить…
Шумилин рассерчал:
— Нет уж вы извините. В городе тиф, а люди из луж пьют. Лучше пусть будет одиозно,
чем тифозно. Водокачку надо

<Л. 28>
[70]
обязательно пустить. [Иначе] Не то придется с вами поговорить иначе…
— Хорошо, слушаю,— [кратко] кротко ответил спец и [погл] [поглядел на своего коллегу:] с задумчивым страданием поглядел на своего коллегу.
Кондаков [прислал] передал записку Шумилину:
«Я [погляжу] послежу за водокачкой. Там муровое дело. <Ч>то такое [одиозно] одиоз?»
Шумилин написал поперек всех слов: «Пошли осторож<ного> этичного парня. Одиоз
значит [вообще паровоз.»] вообще водовоз, а не водокачка».
Завгубземотделом начал докладывать о лошадях, о посевной площади, о скучных неродящих пространствах. Шумилин слушал и думал: вот он старый божий свет! На черта это
все нужно [!]? Пахать нужно ветром, а не лошадью, поливать надо [из рек, а] не дождем, а
из речек. Люди ведь дураки — думают, что весь свет для них сотворен: [и ж] они все просят
то солнца, то дождя, а надо переделать всю эту музыку раз навсегда.
У завгубземотделом выходило хуже, чем у Подобашева.
— Чем же твои мужики живут, иль [их] они уже померли все? — спросил Шумилин у
докладчика.
Завгубземотделом почесал голову:
— Черт их знают <sic!>, [как] чем они дышат! По статистическим сведениям хлеб [ко]
кончился еще в сентябре [. А потом], а озимых почти не [се] сеяли. А потом, в октябре, разверстки собрали пятьдесят тысяч пудов… Нaверно — [кору с глиной] [кора с глиной] так
чем-нибудь живут…

117
— Ну чем же? — засмеялся Шумилин. [<Z> — Верой, надежд] Одной [В]верой [,] —
надеждой [,] — любовью что-ль? [Пишите секретарь] Выходит, что русский [народ ничего]
мужик ничего не ест — все в прибылях оставляет. [Правду говорят — у них] Значит, правду
говорят, что у мужика есть хозяйский здравый смысл…
Поздний осенний день рано устал и кутался одеялами низких теплых туч, как больной.
А президиум заседал только на девятнадцатом вопросе.

<Л. 28 об.>
[71]
Шумилин вспомнил о жене и [ве] писал на блокноте:
«Подобашев! Пошли мне сегодня на квартиру продуктов в счет моего пайка. Если есть,
пришли [слив] немного сливочного масла больной жене — требование врача я [пред] тебе
представлю».
Подобашев крайне серьезно прочитал записку и медленно [нагнул] нагнул голову в сторону Шумилина, который следил за ним. Потом Подобашев не спеша порвал бумажку и
снова дважды кивнул головой Шумилину, сохраняя строгую внимательную озабоченность
в лице. П<осто>ронним могло показаться, что дело шло о снабжении отряда особого назначения — до того внушительно и вдумчиво читал записку Подобашев.
Вошел Геннадий — он был представителем Губнаробраза по двадцать первому пункту
повестки дня: «О постройке губтеатра имени Луначарского». Геннадий про себя не любил
революции[и]ю: [по] [он всю историю] [высшим] самым благородным чувством его души
было любопытство, а не любовь; [это любопытство] [и любопытство в нем возбуж] большевики же в нем возбуждали постоянное любопытство. Он всегда их весело разглядывал, со
[всеми] многими был [знак] дружественно знаком и считал, что мировая история есть [наростание <sic!>] [нарoстающее <sic!> чувство] событие нароста[я]ющего <sic!> трагизма,
потому что на сцене появляются все время, тысячу лет, одни комики. Большевики тоже
комики, но они не чувствуют своего [коми] комизма — тем [выше становится] глубже и
проникновеннее [трагизм] стала трагическая игра истории. Геннадий полагал, что несознающий стихийный человек всегда кончает трагически: не он ведет темную силу жизни, а
она его. Высшая способность человека — точная оценка всех явлений и событий.64 Страсть
65
и увлечение не ведут к успеху, потому что они лишены чувства цены. А большевизм
именно есть страсть и увлечение, сильные как природа, но и бессмысленные как вечный
[мир] белый свет.
Геннадий же верил, что [пр] трагизм истории можно превратить в лиризм ее. Как — он
точно не знал. Это мог знать
<Л. 29>
[72]
Дванов. Он, если не знал, мог об этом сразу догадаться. Геннадий [высоко] удивлялся способности Дванова мало, в сущности, знать, но [до] верно догадываться о вещах, до которых
нельзя нормально додуматься. [Дв] Сам Дванов много раз открывал свой секрет Геннадию,
но, [оказыв] оказывается, нужно иметь тело Дванова, чтобы пользоваться этим секретом.
Дванов говорил, что [нужно] следует просто [<1 слово утрач.>] обмокнуть мысль в чувство,
потом вывести <ее> наружу и она загорится огнем и светом от при<ко>сновения к воздуху.
— Дальше у нас идет театр! — сказал Шумилин.— Ну, послушаем. Кто докладчик?
Докладывал председатель Губпрофсовета.
— Товарищи! За годы революции у нас вырос массовый рабочий зритель, который,
значит, ныне отвергает искусство [эк] господствующего класса, прочь отмахивает индиви64

Поверх предложения проставлен воскл. знак.
На левом поле фрагмент оценка всех явлений ~ лишены чувства цены отчеркнут
и отмечен пометой: З<десь>.
65

118
дуализм и прочее [одинокое] чувство одиночества. Масса требует беспрерывной спайки
посредством благородных коллективных чувств и [созерцания] надлежащего созерцания
прекрасного. Отныне «Зори» Верхарна становятся уже фактом действующих масс, объединенных в свои союзы. [Надлежит] Нам только надлежит тут [,] зафиксировать [cn] возрожденный пролетарский дух ввиде <sic!> громадного нового здания театра будущего. Духовные
[Ч]чувства материальны и диалектичны и требуют для себя [головн] [большого] создания
реального помещения…
Предгубпрофсовета писал стихи в [местной газете] губгазете. Геннадий [их] вспомнил
[две] четыре строчки поэзии докладчика:
[Всей профгурьбой
Вперед на бой!]

Пожар и вой,
[Вп] Октябрь мировой!
Всей профгурьбой
66
Вперед на бой!

Шумилин сначала вслушивался, а потом нахмурился и прекратил доклад:
— Эй, дядя, давай покороче! А лучше перестань — все равно хлеба на театр не дадим…
Возьми пока и торжественно его заложи [, и построим]. Знаешь как — собери свои профсоюзные массы, скажи эту же речь до конца, что ты сейчас не кончил, и положи на пустыре
67
один кирпич в ямку. А строить [буде] будем когда-нибудь после…

<Л. 30>

[73]

Предгубпрофсовета увял: [его] в нем [оскорбил] оскорбили самую сердцевину его священного восторга. Он именно святительствовал над массами и считал себя блестящим [oра]
оратором.
[Сквозь] [Было] Было уже поздно. Сквозь рваные туч[ки]и иногда добивался до земли
нервный лунный свет, а президиум неотлучно заседал. Геннадий тоже не уходил и слушал — он собрался прямо отсюда итти к Софье Александровне, но пока было рано.
Между 29 и 30 вопросом Шумилин встал [,] и потянулся [и]. Члены заседания тоже начали разминаться.
— А что, [реб] ребята, не ввести ли нам против разрухи чрезвычайные меры? — сказал
Шумилин.
66

Вставка сделана позже, вписана правее первоначального вычеркнутого двустишия.
Здесь произошла остановка в работе, о чем свидетельствует оборот листа. Написанную часть повести (с нумерацией страниц 1–72) А.П. предложил прочитать Марии Александровне, которая записала свои замечания карандашом на обороте последней на тот момент
страницы (л. 29 об.); орфография сохранена:
67

(Принять к сведению, иначе провалитесь!)
I. Данте женился на своей жене уже после смерти Беатриче и плодил детей.
II. Леонардо-Ди-Винчи жил позднее Данте, т.е. в 17 столетии, а Данте в
16 ст.,— следовательно он не мог, т.е. Данте, мечтать на мосту Да-Винчи.
III. Данте и полюбил Беатриче за чистоту, а не за «удовлетворенные страсти
размножения», — следовательно нельзя Беатр. делать чем то в роде проститутки,
ищущей мужиков и размножающейся. — Вы неправильно истолковываете величайшую человеческую сказку. И Беатриче не была замужней, <сп>равьтесь в
книгах,— женам не верят, они <ве>дь «Обрезают крылья» — а то над Вами будут смеяться. Если Вы хотели Беатр. изобразить искательницей души, надо было
подойти иначе и сделать это ярче.
Приписка А.П. внизу листа: Сударыня! / Вы не можете читать по писаному! /
Первые два пункта верны: спасибо за поправку, я сам хотел справляться!

119
— Что такое? — спросил Кондаков.
Шумилин оперся руками [о стол] на стол и улыбка стерла с его лица всякую усталость.
— А вот что такое [?]: [жили] уцелели ли [м]бы мы без чеки? Ясно — нет. Нас бы
[горoжане] здешние лавочники за лыдки искусали. А теперь где эта дрянь [, где банд]? Вся
на полу валяется, либо под полом. А ну-ка [б] вырви чеку! Сейчас бы советская власть с
колес долой!.. Я хочу сказать, что нельзя с милицией победить контр-революцию — обязательно нужна чека. А в хозяйстве мы хотим взять [одни] с одной доброй милицией — вот
где наша ошибка. А по моему, надо итти революционным путем — везде [и всюду] до конца. Жди пока облошадишь губернию — десять лет пройдет, а нас слопают. Надо вместо
Губземотдела завести Земельную Чрезвычайку, отбросить к черту всех лошадей, кулаков,
засуху — пустить срочно в поле машины и науку, чтобы сразу расправиться с голодом и
[довоенной] гадкой слабостью… Подумайте-ка, товарищи! Мое предложение — деревне
нужна Земчека. Надо бы вот туда знающего парня послать, чтобы спец был и большевик.
Нет у нас таких?
Президиум курил и [говорил] беседовал попарно о предложении Шумилина. Многие
молчали и хозяйски недоверчиво улыбались.
— Это замечательно! — одиноко поражался Геннадий.— Детская наивность, а [просто
жить] жить в такое время забавно!
Шумилин говорил с одним губкомщиком:
— Ну-ну, вспомни-ка!
[—] Губкомщик почесывал верхней губой нижнюю:
— В Политехникуме ячейки нет. Есть там два коммуниста, но и то студенты, они приписаны к нашей ячейке.

<Л. 30 об.>

[74]
— Ну-ну! — добродушно подгонял Шумилин.
— Один Гратов, я помню. А другой… Однаков — вспомнил! Нет: Двойнов… или еще
как-то!
— Пришли кa их ко мне. Лучше пусть на квaртиру придут — посмотрю, что за ребята,— сказал Шумилин.— Старые спецы тут не годятся, пусть хоть мало-мальски [технику]
ученые будут, да наши люди…
Геннадий слышал разговор. Но [Н]настало его время и он пошел к Софье Александровне, не интересуясь больше заседанием.
Лунный свет дрожал по земле и любовная тоска Геннадия усиливалась. Впечатления
Губисполкома еще не оставили Геннадия.
— А чтó — Дванов, пожалуй, сможет кое-что сдeлать! Это на него похоже. Да нет —
ерунда! История иногда отдыхает [и парует н] и парует. Вот и вся советская революция. Это
комедия: способом [чека] Губчеки восстановить хозяйство. Арестовать природу, расстрелять
засуху, мужиков объявить [пролетариями] черноземными пролетариями!.. А что-бы [это
68
время] написать такую комедию… Назвать ее можно «Вечность в декретном отпуске»…
Геннадий размышлял всегда метафизическими образами и схемами, достающими до
конца света и поглощающими вечность как малое тело.
С чувством спасения Геннадий постучал в милую дверь на приречной <sic!> улице.
Предварительно же он [в] наклонился и понюхал дверную ручку — она пахла [рукой]
Софь[и]ей Александровн[ы]ой. На обратном пути Геннадий решил ее выдернуть, если она
без шума поддастся.
Софья Александровна читала, закутанная в шаль. В квартире было нетоплено, a Софья
Александровна похудела против прошлых дней.
68

Слово вписано другим карандашом, возможно, Марией Ал.

120
В этой девичьей грустной комнате Геннади[й]я всегда схватывало чувство какой-то
драгоценной потери. Ему становилось стыдно за свое напрасное расточение жизни, подаренной однажды [для великого] и незаслуженно для великого дела. Софья Александровна
была для Геннадия [искуплением и возвращением] [и] тайной будущей настоящей жизни.
Какой жизни — он точно не знал, но его веру в свое искупление обеспечивала любовь.

<Л. 31>

[75]

[—] В доме Софьи Александровны не было часов. Геннадий под полой пиджака перевел свои часы [на час] намного назад, чтобы просидеть дольше.
В присутствии Софьи Александровны мозг Геннадия работал [остро] остро и ожесточенно. Он без конца вел увлекательный разговор про все вещи — без всякой последовательности. Тeатр, советская власть, мистика, музыка — все превращалось в берега его любви, и
Геннадий, [вр] парадоксально вращая понятия, незаметно для себя утомлял свое чувство
любви, чтобы тем [облег] облегчить его.
Софья всегда слушала [его] Геннадия с большим интересом, но [сег] сегодня она была
[ра] несколько рассеяна и часто [перебивала речь Геннадия] с недоумением перебивала речь
Геннадия.
— Наша эпоха,— рассказывал Геннадий,— страшно нуждается [в двух] в двух талантах: [в] типа Мольере <sic!> и Салтыков[е]а-Щедрин[е]а. Но замечательно то, что если бы
они появились, то [современного] современн[ых]ого Мольера никогда бы на сцене не поставили, а [Щед] Щедрина не напечатали…
Время исчезало [cо страш] с жуткой скоростью, а Геннадий никак не мог устать. Он
еще раз осадил часы, чтобы Софье Александровне, когда она спросит, сказать более ранний
час. Но колотушечники уже работали на улице, напоминая о тьме и одиночестве.
В один момент, когда Геннадий замолчал, Софья Александровна с печальной серьезностью подняла на него глаза. Геннадий моргнул и опустил [свои] свой взор.
69
— Гога, вы желаете мне счастья? — неуверенно спросила Софья Александровна.
Геннадий приготовился к своему концу. Он перестал моргать, чтобы не накапливать
70
слез.
— Желаю, Софья Александровна…
— Тогда [помогите] помогайте всем моим поступкам и не удивляйтесь.
Софья Александровна улыбнулась:
— Ну что вы хотели [сказать о] рассказать мне о председателе Губисполкома — продолжайте пожалуйста.

<Л. 31 об.>
[76]
Геннадий молчал.
— Ну [чт] что же вы, Гога? Бросьте засыхать!
Геннадий оправился и поверхностно рассказал — получилось не смешно. [Дальше получилось] O Дванове Геннадий [ничего] [забыл] нечаянно забыл сказать. Дальше получилось
долгое молчание. Геннадий вынул часы — из смутного чувства подчеркнуть [сво[е]ю] [равноду] сво[е]ю [равнодушие и] занятость и равнодушие, чтобы отомстить Софье Александровне неизвестно за что.
— Покажите мне время, Гога,— попросила Софья Александра <sic!>.
Геннадий показал — час ночи: оказывается, он [ч] вертел часовую головку не в ту сторону и гнал время вперед.
— Как поздно уже! — сказала Софья Александровна.— Я думала мало времени!
69
70

Поверх предложения проставлен воскл. знак.
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: З<десь>.

121
— Да, поздновато,— согласился Геннадий и встал прощаться.
На дворе Геннадий попробовал оторвать дверную ручку от сенец. Но она была на шурупах. Геннадий вынул перочинный нoж и стал ковыряться. Дверь начала скрипеть.
— Кто там? — спросил[а Со] голос Софьи Александровны из кухни. Она вышла в сени
и шла [к] в темноте к двери, шаря руками по стене.
Геннадий выскочил со двора и побежал [в гору посреди улицы] в гору посреди улицы,
топча бросающихся на него собак.
V.
[Дванов] Пока чиновники почты [cовершали] оформляли проход письма Софье Александровны через свое ведомство, Дванов жил неодушевленно.
— Действительно, что в России работают человек десять, а остальные только законно
существуют! — вспоминал Дванов слова Геннадия, и грустно ждал ответа.
71
Ответ пришел вечером — через два дня. Голодные дети легли засветло, чтобы больше
не хотеть есть. Мать стирала, а отец читал в очках у окна, не надеясь больше ни на что хорошее. Голод, работа, и старость [сверну] быстро [свертывали] свернули отца в старика и
он даже уменьшился ростом. Когда-то Дванов любил спать с отцом — дышать запахом родного пота и слушать рассказы про его военную службу в царской гвардии. Теперь с<разу>
<в>се кончилось: Дванов любил
[77]
<Л. 32>
Софью Александровну всем количеством своего сердца и для родных не осталось [ничего]
теплого вещества чувства.
Дванов держал письмо и думал, что конверт уже знает тайну слов, [но не скажет, пока
его] и отнесся к нему, как к противнику:
«Славный Дванов! Не [огор] огорчайтесь сразу, я не виновата. Вы не знаете, что я [одинока] совсем одинока и мне нужно найти себе работу. Работу я себе нашла в деревне: буду
учить ребятишек и вспоминать своих друзей. Я так долго была одна и беззащитна, что рада
своему жилью в деревне. Там у меня будет занятие и самостоятельность. Здесь я зябла от
заброшенности, а разговорами Геннадия, вы сами это знаете, можно развлекаться, но не
утешиться. Я пришлю вам свой адрес и мы будем писать друг другу [длинные] длинные
письма. Не сердитесь на меня, мой хороший незабвенный друг. Давайте будем жить, действовать и надеяться друг на друга.
Софья Мандрова».
Дванов не загоревал и не обрадовался: такие письма она могла писать циркулярно ко
всем друзьям. Жизнь всегда является своими средними явлениями — от них не умрешь и не
вознесешься. Дванов ждал другого ответа.
На обороте [той же] письма Софьи Александровны Дванов, не раздумывая, написал
свой ответ:
«Я не ухажор и не вздыхатель. Я не могу носить долго орден вашего кавалера, как Геннадий. Я хотел быть вашим мужем, а вы нет. Поэтому я не могу вас [посещать] посещать на
неясных основаниях, но деревенский адрес свой вы прислать можете. [Ваш Дванов»].
Ваш Александр Дванов».
[Но] [з]Запечатав конверт, Дванов не мог оставаться дальше дома и переживать скучный вечер. Он дома походил на путешественника, ждущего поезда на глухом вокзале среди
чужих недобрых людей.
71
На левом поле фрагмент Ответ пришел вечером ~ даже уменьшился ростом отчеркнут и отмечен пометой: З<десь>.

122
Дванов ушел в клуб Политехникума. Он не любил клубы, потому что считал это обрядностью, а революция должна бы подвести человека к голой сущности вещей — без всяких
красных фантасмогорий <sic!>. В клубе сидело [че] много ребят; они наслаждались

<Л. 32 об.>

[78]

музыкой автоматической пианолы. Гратов сидел [тут-же] в стороне и читал старые журналы. С омертвелым лицом он листовал всякие «Науки и Техники», [и] ища в них своего интереса и не находя его. Дванов сел к нему.
— Как живешь, Гратов? Что не ходишь на лекции?
Гратов повернул свое смутное мягкое лицо.
— Да живу кое-как, Дванов: разве об этом расскажешь? Ведь это всегда из любезности
[спрашив] спрашивают, и не ждут ответа…
— Да! — [в] вспомнил Гратов.— Мне из Губкома звонили — просили с тобой зайти [д]
на квартиру к Шумилину по партийному делу.
— Так пойдем сейчас! — [сказал] предложил Дванов.— Все равно делать нечего.
Губернский город с белыми южными домами собирал с улиц своих жителей и рано затихал. Он [сторонился от революции], видимо, сторонился от больших дел революции и
терпел ее как [неп] неплатящего постояльца. У Дванова шепотом прошла [мысль] мысль, но
он не расслышал ее [.] и она вытеснилась [из него].
— Ты знаешь, как Геннадий прозвал наш город? — спросил Гратов.
— Как?
— Умирающим лебедем… Он говорит, что нельзя крестьянскую Россию сделать пролетарской. Зачем, говорит, корову делать лошадью. Аграрное ремесло, говорит, не хуже
[промышленного] промышленности, а [тверд] твердая пшеница выгодна как и ситец…
— Он словесник, твой Геннадий! — [ответил] сказал Дванов.— Через него переехала
[наверно] ободом революция, [и он [бормочет] пищит] и он бормочет без конца. [Лучше]
Лучше бы [кричал] [крича] кричал, раз ему больно!
На лестнице общежития к Дванову [всп] возвратилась вытесненная мысль: [не есть ли
жизнь третья сила; партии и революции играют для [нее] себя, а она одна выигрывает;
люди постигают свои желания; но не существующее, т.е не жизнь; половая страсть личности ни к чему, однако она без конца разыгрывает человека… Всегда

<Л. 33>

[79]

получается] не есть ли моя любовь половая страсть, от [сдержанности сделавшаяся] переполнения залившая сердце?
Но Дванов сейчас-же унитожил эту догадку: Софью Александровну [я] он почувствовал горлом и грудью — не выше и не ниже. При чем тут пол? От голода, ведь, [душа] душа
не болит. Также и с половым желанием.
Но так ли это? Один товарищ Дванова говорил ему, что он однобокий [—], от него
скрыта половина тайны жизни, раз он [не знал] никогда не чувствовал женщину открытой.
Шумилин обедал с детьми, а жена его болела.
— Садитесь есть,— пригласил Шумилин.
— Да у вас у самих мало,— отказался Дванов.
— Что-ж, по твоему, большевик и на картошку права не имеет. Садитесь, чудаки! —
говoрил Шумилин.
После обеда Шумилин сказал:
— Теперь пишут и Ильич говорил, что после военной победы нам нужна культурнaя и
техническая революция. И точно: мы еле [дышим] дышим от хозяйственной слабости.
Я полагаю, что [Ильич думает] этим надо заняться всурьез, а сначала следует выяснить, что
нам конкретно делать. Ну что такое техническая революция? Вы, например, знаете?..

123
Дванов и Гратов этого не знали. Шумилин дальше сообщил свое размышление, что
необходимо изобрести особую коммунистическую технику. Он говорил, что большевикисолдаты оказались мудрее ученых белых генералов, стало быть, тe-же большевики смогут
изобрести машины лучше образованных инженеров. [Нужно]
— Какие же это будут машины? — спросил Дванов. Понурый Гратов молчал.
[— Социалистического типа]
— Ясно, социалистического типа, которые будут питаться повсеместными дешевыми
силами природы! — объяснил Шумилин.
[—] Гратов несмело заявил:
— Это отвлеченно. Товарищ Шумилин, наверно, хочет сказать про электрификацию. [У
нас] Мне говорил один наш преподаватель, который ездил в Москву, что там работает [по
поручению Ленина] одна комиссия над проэктом электрификации всей России.
Шумилин [неожиданно] вслушался, но неожиданно не согласился:

<Л. 33 об.>

[80]

— Что-ж нам рожь что-ль освещать? Это для других мест думают сделать. А нам нужно
что-то другое… У нас от сельского хозяйства все [начнется] идет — с него и надо начинать.
Я вот думал об особой Земельной Чрезвычайной Комиссии. Мы ей дадим большие права, а
она пусть землю заставит работать.
Дванов и Гратов поняли Шумилина, но не могли себе представить, что должна делать
эта комиссия, и сказали об этом Шумилину. Тот [решил так:] подумал и решил так:
72
— Вот что… Придумать задачи комиссии головой это идеалистический способ. Пускай эти задачи подскажет сама жизненная необходимость. Надо [обхо] походить по губернии на ногах, посмотреть ее живую, записать, [что] чем она страдает и что в ее условиях
можно быстро сделать,— тогда сама собой получится целая программа для комиссии. [Одним
словом, надо [открыть] взять за это <?>] [Верно] Правильно я говорю?
— Да, это лучше,— подтвердил Дванов.
73
[— Конечно, верн] Шумилина позвала жена и он дал ей попить воды. Жена глядела на
Дванова и Гратова белыми выгоревшими от тифа глазами. Оба — Гратов и Дванов — подумали одно: не стыдно ли любить Софью Александровну под тифозным взором революции?
Не из истины, а из чувства самосохранения, они решили, что стыдно, но оба от этого не
разлюбили.
Шумилин подошел:
— Может выйти здоровое дело у нас! Я один тут по ночам думал, что сначала классовая борьба, а после ее конца [—] настоящая война с [прир] природой. Вот что такое техническая революция. Но [<1 нрзб>] открывать с ней бой втемную нельзя: сначала надо послать
разведчиков.
Потом Шумилин предложил Гратову и Дванову отправиться месяца на два по губернии, чтобы по [живому месту] живым местам изучить людей, хозяйство и природу. [Пoсле
возвращения] А после их возвращения будет организован штаб работ и начнется революционная переделка всей злостной природы губернии.
Гратов отказался. Он сказал, что много пропустил в Политехникуме из-за гражданской
войны и хочет доучиться [,]

<Л. 34>

[81]74

[но от работы].
72

На левом поле первое предложение абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: З<десь>.
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: З<десь>.
74
На обороте мшп сценария «Нико Пиросман», с. 7.
73

124
— Партийную дисциплину мы здесь [не] применять не будем,— с огорчением сообщил
Шумилин: — Как хочешь. А ты? — спросил он Дванова.
— А я согласен, Пoлитехникум от меня не [уйд] уйдет,— дал свое решение Дванов. Он
хотел спастись от Софьи Александровны в неугомонном странствии по [своей] [глухо] полям
губернии; он знал, что на ходу злая сила горя так его не возьмет, как если бы он [то] остался
томиться в городе. [Для] Дванова смущал только отказ Гратова: [—] не мог ли он итти от
своей любви, или действительно [<1 нрзб>] намерен доучиться — неизвестно.
Дванов проводил Гратова до дома и долго сидел с ним на лавочке. Они говорили о разных вещах, но ни разу [не коснулось слово] их слово не коснулось Софьи Александровны,
как будто любовь стыдилась дружбы [или являла] или являлась [той <?>] древним оскорблением человека. Дванов скрыто и сильно любил Гратова — настолько, что [он] не хотел
с [ним] ним часто встречаться и без конца разговаривать, чтобы не [разб] [расходовать]
расточать напрaсно своего нежного чувства. [Дванов ценил в Гратове самородную честь и
совесть и] После слишком сильного общения с друзьями у Дванова всегда оставалось ощущение какого-то тяжелого стыда [и ст] и тоски [:]. Напряжение пропадает от сближения
полюсов,— думал об этом Дванов электротехническим образом.
Дванов ценил в Гратове самородную честь и совесть, жившие в нем как чувства, а не
как понятия. Кроме того, Гратов имел очень своеобразный разум, непохожий ни на [фантастическую] отвагу фантазий Дванова, ни на интеллектуальные фокусы Геннадия. Это был
разум серого крепкого цвета — не играющий, а живущий и работающий. [Мыс] Гратов не
имел Двановской способности догадываться, но имел способность изучать. От этого созна75
ние Гратова текло внутри действительности, а не омывало ее поверхность.
Дванов чувствовал, вероятно и Гратов тоже, что они чем-то похожи друг на друга, как
братья от одной [матери] матери. Поэтому их чувство дружбы было непреодолимей и священней любви.

<Л. 35>

[82]76

Дванов видел, что любовь меняла Гратова, делала [ее] его хуже. Но Дванов сам любил
[и еще больше привязывался] [уважал Гратова,] и искал теперь общества Гратова: его любовь в присутствии друга [как-то] заростала <sic!> и не болела.
— [Гратов] Дванов,— спросил [Дванов] Гратов,— как ты думаешь, можно ли хирургически менять разные чувства в теле человека […]? Например… волю, совесть и так далее.
— Сейчас пока нельзя, но наверно можно будет,— сказал [Гратов] Дванов.— Ведь
чувства не духи и [имеют] имеют вещественные [базо] базы. А может у них есть и возбудители — какие-нибудь микробы, как у тифа…
— Значит, можно быть не виноватым, а просто нечаянно заразиться?
— Конечно.
[Мирные] Колокол недалекой церкви бил поздний час. Друзья протянули руки и расстались. Каждый пожалел, что в конце концов приходиться <sic!> возвращаться в самого
себя.
Дванов шел домой и чувствовал, как тесно и грустно все-таки жить в одном своем теле — всегда, [<2 нрзб>] неотлучно и безнадежно.
77
Телеграфная проволока над ним пела, сопротивляясь бредущему ночному ветру. Дванову послышалoсь в этой песне терпение и такая-же темная мука, как у него. Ветру было
75

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: З<десь>.
На обороте мшп сценария «Нико Пиросман», с. 8.
77
На левом поле этот и следующий абзацы отчеркнуты и отмечены пометой — крупно:
76

З<десь>.

125
легче, чем [прово] закрепленной проволоке, потому что он безпрестанно <sic!> уходил. Дванов сказал всему окружающему и самому себе:
— Я исхожу свою любовь, и она умрет [голодная] под моими ногами от усталости.
Завтра же Дванов решил [уходить] уйти из города в села и поля. [На проселочных дорогах он] [Ему надо] Он хотел умориться на проселочных дорогах и рассосаться [на] людьми и
пространствами.
<Страницы 83–84 автографа утрачены.>

<Л. 36>

[85]78

— Зачем! — спросил Дванов.— Cтупай домой — ты заблудишься в губернии.
— Нет, поеду! — [крича] кричал Геннадий.
— Брось дурака валять! — отвечал Дванов, громко, как в пустыне.— Не бойся: любовь
[д] дарится, а не завоевывается…
— Что? — в отчаянии спрашивал Геннадий, утопая и [смешиваясь в] показываясь в мятущейся толпе.— Что ты говoришь?
Дванов закричал, пересиливая гудок паровоза:
— Я говорю, что любовь не имущество: сохранить нельзя и купить нельзя!
[Поезд] Паровоз [взял] со скрежетом взял состав. Геннадий отскочил в сторону и жалобными глазами искал на подножках пустого места. Оставшееся народонаселение вокзала
79
заревело [ме] местью и хлынуло обратно занимать на ночь асфальтовый пол.
Пассажиры осознали себя счастливым содружеством и стали обходительней [друг с
другом]. Дванов по узким пуcтотам [пу] добрался до Софьи Александровны.
— Что вы кричали там Геннадию? — [спросила она] спросила она.
— Геннадий [дум] боится, что мы моментально женимся в вагоне.
— Какой вы грубиян! — засмеялась Софья Александровна.
Напротив Софьи Александровны к Дванову возвратилось его прежнее чувство нескончаемых мыслей. Он думал, что от скорости уменьшается сила тяготения, вес жизни — не
потому ли люди в несчастии стараются двигаться? Не есть ли русские странники и бого80
мольцы [рассеивате] рассеиватели [народно] тяжести горюющей души народа?
81

<Л. 37>
[86]
— Чему вы улыбаетесь? — поинтересовалась Софья Александровна. Загремел мост,
Дванов подождал и объяснил:
— Так. Я думаю о чепухе. Голова похоже не терпит пустоты [, как и все на свете].
Иногда нам кажется, что мы думаем истину, а это просто [кровеобращение <sic!>.] нагревание мозга от кровеобращения <sic!>.
82
[Навстречу] Мимо поезда брел[а]и босые поля революционной России. Иногда вдалеке торчал[и] как[ие-то]ой-нибудь одиноки[е]й [люди] человек. Опершись на палку он
[провожал поезд] равнодушно смотрел на уходящий поезд и оставался один. Где нибудь в
лощине был его хутор, [куда он в сумерки] где он жил [как в сумерках;] в сумерках своей
хаты и [ждал] на [что-нибудь] что-то надеялся.
78
79

На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…», с. 2.
На левом поле этот абзац и начало следующего отчеркнуты и отмечены пометой:

З<десь>.
80

По центру абзаца поверх текста проставлен воскл. знак. На левом поле абзац отчеркнут
и отмечен пометой: Здесь.
81
На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…», с. 4.
82
На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: Здесь.

126
Скорость поезда затихала, послышался лай собак, [открылась глухая станция с кер]
открылась глухая станция с одним керосиновым фонарем. Помощник машиниста обегал
[паровоз с ф] c факелом паровоз и пробовал рукой греющиеся части механизма.
[Дванов выглянул:]
Дванов глядел на отхожее место и думал, что Софья Александровна тоже знает про их
существование.
[П]— Какая это станция? — спросил Дванов у [одного,] человека, бежавшего в одном
белье с чайником.
— Кипятку много! — ответил человек.— Беги скорей! Это Пашкин полустанок!..
— Пашкино? — спросила у Дванова Софья Александровна.— Мне надо сходить…
Дванов спустил [чемод] чемодан Софьи Александровны, попрощался и снова влез на
подножку. Софья Александровна перетащила чемодан через рельсы к платформе и потянулась телом от долгого стояния в вагоне.
Никто кроме нее, не слез на этом полустанке.

<Л. 38>

[87]83

От Пашкино до деревни Волошино, гдe находилась школа, Софье Александровне надо
ехать тридцать верст на лошадях.
Дванов глядел на одинокую фигуру женщины, не знавшей, вероятно, где ей провести
эту ночь. Дванов видел, что Пашкино и весь скудный русский мир создан безприютно <sic!>,
84
чтобы нигде [человека не оставляла] с человеком не расставались тоска и несчастье.
И в [этой] этом необитаемом ночном пространстве Софья Александровна осталась одна.
— Я ее больше не увижу! — подумал Дванов, и его сразу оставило сознание своего
достоинства и своих целей.
— Я провожу вас до самой школы,— сказал Дванов Софье Александровне, когда подошел к ней и [ему стало легко] почувствовал облегчение.
— Что вы это надумали? — удивилась [теп] Софья Александровна.
— Я не думал, а захотел [:]. Зачем мне мучиться и притворяться. [<2 нрзб>]
— Как хотите! — притворилась Софья Александровна.
Но Дванов уже повеселел:
— Если бы люди думали, они бы не могли размножа[лиcь]ться [,— поведал ей Дванов.—]. Это ваш Геннадий говорил.
Поезд [ушел. Луна ро] отправился дальше. Начальник станции ушел из под керосинового фонаря в свою дежурку. В печальной деревенской жизни служба была для него удовольствием; он [с] внимательно [и], с наслаждением [читал старые] перeчитывал архив
85
депеш и вспоминал счастливое время нормального графика поездов.
Дванов нес чемодан мимо дежурной комнаты начальника и позавидовал его душевному
покою.
Ночлег нашли нескоро — Софья Александровна [вся] начала зябнуть на [ступеньках]
камне у сельсовета, где она [ожида] ожидала Дванова. Камень назначался под основание
памятника Карлу Маркса <sic!>. На нем были размечены

<Л. 39>

[88]

каменотесом слова: «Карл Мaркс, вероучитель и основатель устоев пролетарской революции».
Дванов нашел ночлег в большой хате, издавна дававшей постой проезжим людям. Хозяева жили в задней комнате, за [пе] дощатой перегородкой, а большая комната отдавалась
83

На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…», с. 3.
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: З<десь>.
85
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: З<десь>.
84

127
на приют. В хате пахло соломой и молоком, тою деревенской хозяйственной теплотой, в
которой произошло зачатие всего русского сельского народа. За перегородкой слышно было,
как мочились хозяйские дети и как шептался хозяин с женой о своих дворовых заботах.86
Софья Александровна расположилась на лавке, а Дванов сел у печки. Вышла [хо] хозяйка, теплая от постели, налила гостям молока и дала два ломтя хлеба. [Она]
Дванов ел свою порцию и жалел, что полюбил Софью Александровну: не роскошь ли
такое чувство в голодное время [в] и в таких [се] бедных [поселениях] местах. Не лучше бы
было, если Дванов жил сиротой-подкидышем и [в] [в] высшей мечтой имел [отыскание]
отыскание своей матери?87 Это было бы [без] как-то чище и безобиднее для людей. Хозяин
[бес] невнятно беспокоился с женой: что за люди у них?
Дванов завел разговор через стену и объяснил, что Софья Александровна [—] едет в
Волошино учительницей, а он — сторожем туда-же.
Софья Александровна перестала копошиться на лавке.
— Спокойной ночи! — сказала она.88
Дванов обиженно промолчал: [он думал, что Софья Александровна уже любит его] эта
дева любит притворяться особенной, а сама пудрилась перед сном и во время любви спит;
она же знает, что я мучаюсь, а говорит «спокойной ночи» [.]! [Любовь это какая-то некультурная отсталость: человек перестает быть мужественным]
В избе холодало, а на улице воздух светлел от поздней луны. [Бледный небесный свет]
Ночной небесный свет всегда тревожил Дванова, а сегодня он укорял его в неизвестной измене. Дванов посмотрел на спящую тихую Софью Александровну и злорадно подумал: разве
ты можешь быть лучше всех? Эта чушь живет в моей бедной голове, а не в природе!

<Л. 39 об.>

[89]

Софья Александровна, действительно лежала жалкой сжавшейся девочкой. Она не
спала и неслышно терлась щекой о подушку, уничтожая едкие, [че] щекочущие слезы. [В
[горе] ее горе Дванов не участвовал] В ее страдании Дванов не участвовал. Он встал и вышел, не хлопнув дверью. Софья Александровна приподняла голову. Место у печки было
пусто [и]. [н]Немощная луна, умершая от своего одиночества, [светила на] засветилась на
печной известке [светом] [бледным] сиянием отображенного потустороннего солнца. [<Z>
Печной запах чужого жилищa] Этот цвет [душевной тоски] собственной душевной тоски
[потряс] нестерпимо растрогал Софью Александровну; она задвигалась в борьбе с рыданием и [вышла] тихо выскочила на [двор] улицу, чтобы не разбудить хозяев.
89
Ветер зачесывал какие-то странные лопухи с белой [кожей вни] исподней кожей. По
лунной улице удаленно двигался Дванов и разговаривал сам с собой. Софья Александровна
стояла, пока не простыла, но не возвратила Дванова.
[Дванов не хотел следовать за своей судьбой]
[Се] Окна сельсовета светились. Дванов перешeл дорогу поперек и вздрогнул: ему показалось, что [люди] все люди идут поперек, а не по следу жизни, и оттого [зем] земля кипит
на поверхности. Он хотел вернутся <sic!> в хату — на след своей судьбы, но перед ним сто90
ял черный усталый крестьянин; у крыльца дремала его лoшадь с подводой.
— Откуда сам, отец? — обыкновенным голосом, [скр] скрывая себя, спросил Дванов.
86

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой — крупно: Здесь.
На левом поле два первых предложения абзаца отчеркнуты, отмечены вопр. знаком и
записью: повтор / см у Шуми<лина>.
88
На левом поле это предложение и начало следующего отмечено вопр. знаком.
89
На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: Здесь.
90
На левом поле по центру абзаца проставлен вопр. знак; последнее предложение абзаца и
две реплики ниже отчеркнуты и отмечены пометой — крупно: З<десь>.
87

128
— Из Углянки, родной. Нынче моя очередь в совете [.], стою стужусь для казны…
Дванов вошел в совет. Сидел человек у горевшей печки и графил бумагу. Дванов
предъявил ему мандат и потребовал лошадь в [Уг] Углянку по неотложному делу. Человек
прочитал мандат, повернул его кругом, чтобы прочитать штамп Губисполкома и [сказал,
чтобы Дванов шел в другую комнату — там пришел председатель — отчего <?>] послал
Дванова в соcеднюю комнату — там дежурит секретарь.
Секретарь спросил, что Дванову надо. Дванов [подробно объяснил ч] объяснил, что едет
по мандату сквозь губернию.
— Возьми [мужика] мужика на пороге, и поезжай,— ответил секретарь.— В чем дело?
Раз надо — не спрашивай.

<Л. 40>

[90]

Черный крестьянин обрадовался, что ехать надо в свою Углянку.
— Мы враз доскачем. Ай тут далече. Лошадь вот моя жеребая, а то бы я тебя прокатил.
[Небо] На небе, вымытом [туче] от туч, холодным серебром сиял месяц. Морозило и
[близкие поля позванивали] дорога позванивала под колесами [, разматывая ими сзади].
Хата Софьи Александровны была темна и тиха: Дванов в ней оставил запертым свое
отчаяние. Но там было все-таки теплей [и не хотелось] и спала [надежда] [живая надежда]
женщина, пахнущая счастливой [трев] тревогой. Душа Дванова изменяла его решению распластать свою любовь по усталым дорогам, еще раз он захотел поступить непосредственно и
бессознательно — [соскочить] наперерез счастью — соскочить с подводы, войти в хату и
обнять Софью Александровну — так [крепко и мучительно, что она не могла [бы] бы] цепко и неразлучно, как схватывает корневище дерева питательную почву.
91
Но крестьянин [говорил] рассудительно говорил о нужде [своей деревни — из его слов
выходило, что любви] своей деревни и о том, что нет для жизни необходимых вещей — из
его слов выходило, что любви негде поместиться в хозяйстве и она вообще [неизвестна]
нигде не подразумевается. Дванов [охлаждалc] оставался сидеть на телеге. [Послед] Дорога шла на юг — сзади горела Северная Медведица, а выше ее Полярная Звезда. От [ее] сознания этой звезды холод увеличивался. Полярная Звезда [при] присутствовала над землей
долгие времена — дольше продолжительности любого горя и любого счастья. Это удовлетворяло Дванова: ведь и его горе пройдет после смерти, и счастье, если будет, тоже когда
нибудь кончиться <sic!>, а Полярная Звезда [не смеркнется на небе] не потеряет терпения
92
существовать.
[Мимо прошла околица с мельницами, с какими-то маленькими убаюканными избами]
Наверно, звезды и не то еще видели, а все-таки выжили и уцелели. Так надо и Дванову.
Мимо прошла околица с мельницами, какие-то [маленькие] последние заглохшие
93
[убаю] убаюканные хаты и одинокие деревья без близких подруг.

<Л. 40 об.>

[91]

— Прошла моя мысль,— сказал Дванов.— Теперь идет любовь и дальше встретиться
<sic!> что-то, если буду жив.
[— Ты что]
— А? — спросил дежурный крестьянин.— Ты мне что-ль? Яр проедем — там враз и
Углянка.
— Ладно,— ответил Дванов, и подумал: [не много] одна ли душа в человеке, или [их]
их множество и они встречаются и исчезают, как ландшафты? Это легкомысленно, но весело и хорошо. Что я встречу после любви, которая пройдет как вечерний лес при дороге?
91

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
93
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
92

129
Лошадь стала.
— Пус[ть]кай [она] она отпузыриться <sic!> маленько,— сказал крестьянин. Он был
94
робок [и], боялся советской власти и излишне уважал своего седoка.
— Пусть,— согласился Дванов и слез размяться.
Ночь открыла роскошь вселенной, скрытую днем. Дванову казалось, что [мир] звездный мир манит к себе завоевателя и тысячи веков показывает себя, чтобы прельстить героя;
но люди суетились днем [на] по почве земли, а ночью [укрывались с головой] закрывали свое
зрение, чтобы не смущаться и не изменить [домашней] женской любви, полезному разуму
и хозяйству. А любовь, [разум] разум и хозяйство держали людей на [самом] скудном дне
всeмирной пучины и не [даю] [дa] давали человеку притронуться и сорвать цветущие [пл]
плоды вселенной [, растущие так высоко, что до них можно взлететь только на крыльях].
Звезды не понимали, как можно обольщаться одной женщиной, сытостью и даже революционным счастьем всех, когда существуют они, [одаренные лучшим] [имеющие лучшие готовые дары?] одаренные лучшим достоинством?
[Фантазия] Мысленная фантазия Дванова обходным путем точила любовь, она слабела, но человек освобождался от [сердечной тягости] [тягости] душного чувства в сердце
и начинал вникать в слова спутника-крестьянина.
Ехали теплым [уютным] уютным яром. С обрывов иногда высовывались большие темные камни.

<Л. 41>

[92]

— Они не полюбят никогo,— наблюдал Дванов.— Они не могут даже [двинуться] двинуться.
95
Молодость имеет магическую силу: Дванов искал себе союзников среди звезд [,] и в
камнях — в высоте неба и в жалостном овраге. Он в тайне от себя жаловался им про свое
мучение, а звезды и камни отвечали ему: ничего, вот мы существуем, и ты живи. Но одновременно он завидовал остающейся сзади дорог[и]е: oна [ближе будет] ближе к Софье
Александровне, чем он.
96
Углянка жила в отлогой лощине. Все русские села ютятся по речкам или балкам, где
близко вода. Крестьянин невольник водоемов. От этого, если глянуть [горизонтально] с водораздела горизонтально по русской степи, то страна кажется ненаселенной: все дерeвни [в
глубинах] живут в глубинах рельефа и даже дыма их не видно. Россия селилась по следам
воды. Кроме того, в расщелинах земли уютней. Дванов еще в детстве приметил эту особенность полей.
Углянская лощина поросла лесом. На отшибе виднелись смолокурки и печи для углежжения. Избы стояли темные и спящие, только женщина гремела на колодце, беря воду на
[чай] самовар поздним гостям или бандитам.
— В совет прямо поедешь, аль где попало заночуешь? — обратился к Дванову возчик.
— Где попало,— сказал Дванов.— Вези к себе, я тебе утром заплачу. Можно ведь?
— Да то что-ж! Отчего нельзя? [Я тебя] [Мо] В моей хате теплынь — проспишь и не
упомнишь.
Скоро крестьянин свернул в прогалок меж избами и по тихому гумну, пахнущему добродушием сельского труда, они въехали на двор хозяина.
94

На левом поле абзац отчеркнут, отмечен вопр. знаком и пометой: З<десь>.
На левом поле первые два предложения абзаца отчеркнуты, отмечены вопр. знаком и
пометой: З<десь>.
96
На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено пометой — крупно: З<десь>.
95

130

<Л. 41 об.>

[93]

Дванов[а]у [не евши положили] постелили на лавк[у]е попонку — [в такое же положение, в каком] и он лег в такое же положение, в каком спала Софья Александровна за несколько верст отсюда. Дванов отказался от еды и стал насильно засыпать. [От] По хате полз
дух печеного хлеба, молока и соломы. Дванов сжимал веки, [погашал] [отк] самовольно
отказывался от сознани[е]я и притихал. Ему казалось, что он заснул, и открывал глаза для
проверки. Он [долго] шевелился долгие темные часы и [заснул в] наконец [за]уснул от скуки,
[расслышав] поняв перед сном [жующую лошадь на дворе.] [постоянные ровные звуки, что
это на дворе.] [постоянные ровные звуки, [что] это на дворе,] постоянный сбивающийся
звук, что это жует лошадь [.] на дворе.
Утром Дванов по напавшему легкому снегу [выше] пешим вышел из Углянки. Три татарских кургана при дороге молча укрывались [валющим] [медленным] неуверенным снегом, но степные орлы давно пропали из здешних обжитых мест.
Так открылoсь перед Двановым зрелище губернии — однообразное и [худородное —
обездоленное — на ровных местах] не знающее [о себе] [челов] [человеческих] советских
97
забот о себе.
W.

Гратов нарочно зашел к Геннадию, чтобы спросить, куда ехала <sic!> Софья Александровна.
Геннадий знал адрес, но пообещал найти, а сейчас забыл. Он всегда всем обещал хоро99
шее, [но] поэтому никому не делал доброго. Добрые люди чаще, чем злые, [говорят] отказывают в просьбах, потому что они знают труд и риск доброго дела. Геннадий же всегда
обещал достать, помочь, устроить, а потом просил отсрочки, пока просящий [не отвяжется] сам не отвязывался. Геннадий сознательно не хотел укреплять чью нибудь жизнь [; чем],
особенно друзей: чем они слабее, тем он сильней. Сила, как и истина, относительна.
Адрес Софьи Александровны Геннадий помнил — там всего три слова,— но зачем

<Л. 42>

[94]

мучить Гратова продолжением безответной любви, пусть он разлюбит!
— Может, ты сейчас найдешь записку с адресом[?]! — попросил Гратов.
Геннадий сделал [вспоминающее] [озабочен] занятое лицо:
— Нет, не могу, я спешу на лекцию. Она в какой-то книге заложена [,] — долго искать.
Вечером [пороюсь] пороюсь.
Гратов медлeнно улыбнулся.
— Слушай, Геннадий, ты такая мелкая сволочь, что просея[лaсь]лся сквозь революцию! [Я же тебя знаю] Но когда нибудь ты застрянешь! Слушай, говори адрес.
Геннадий не изменился [и не одна].
— Чего ты пристал? Пиши, примерно [,] так: [В] деревня Волошино, учительнице
Крашениной. Не понимаю — можно любить, но зачем дичать!
— А потому что ты сам дикая сволочь и гад,— объяснил Гратов.— От тебя можно добиться дела либо наганом, либо пайком. Наган тебе надо совать перед делом, [а паек] а паек
после. Понял?
97

На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: З<десь>.
По порядку это 6-я глава, но вместо традиционной римской цифры проставлен имитирующий ее условный знак типа тройной галочки. Более к последовательной нумерации глав
А.П. не возвращался, используя для их обозначения данный символ (в последующем воспроизводится знаком W), звездочки или запись «Новая глава».
99
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: Зд<есь>.
98

131
Геннадий [улыбнулся] терпеливо моргал [и] и иронически улыбался — [с] [о] в знак
оскорбенной святости. Гратов уходил.
— Прощай! Мы встретимcя где-нибудь на чистом месте, тогда я тебе скажу, кто ты.
100
поехал охо— Хорошо, ладно,— говорил Геннадий.— Ты уже опоздал: за Соней
титься Дванов.
— Уже за Соней!? — остановился [Дванов] Гратов.— Она — Софья Александровна,
для тебя особенно. А Дванов поехал не за ней, я знаю куда.
— Ну-ну, рассказывай: куда! — побеждал Геннадий.— Думаешь, он губернию пошел
обследовать? Бросьте это, товарищ.
Гратов вышел, чтобы сдержать себя. Откуда Геннадий знал [про] про обследование
губернии? А если Дванов действительно любит Софью Александровну, то это хорошо. [Два101
нова]

<Л. 42 об.>

[95]

Гратов хотел не владеть Софьей Александровной, а лишь бы она была цела, не мучилась и иногда допускала видеть ее. У Дванова лучшая душа и более ласковые руки, чем у
него,— Гратов почти радовался, что Дванов и Софья Александровна полюбят [друг] один
другого и так обеспечат взаимную сохранность. Геннадий же мог разрушить Софью Александровну [, поэтому]: это Гратов понял [наверно] неожиданно и наверно. Главное, чтобы
Софья Александровна присутствовала в мире живой, счастливой и драгоценной,— тогда
Гратов мог покойно жить и работать.
Дома растроганный Гратов сразу сел писать письмо Дванову. Отправить письмо он
решил потом, когда [Дванов сообщит куда-нибудь адрес] узнает у Шумилина, где сейчас
Дванов.
«Дорогой товарищ Дванов! Геннадий сказал, что ты любишь Софью Александровну.
Это очень хорошо, люби ее без разлуки и помогай ей. Ты самый лучший человек для нее и
она тебя тоже скоро полюбит. А я [поссори] поругался с Геннадием. Он прямой подлец, береги от него Софью Александровну, я не догадываюсь, а фактически знаю, что Геннадий
102
Но
скотина. Ты помнишь, я любил и уважал Геннадия, интересовался его живым умом.
это все обман, это его маска для очарования советских дураков. Ведь все теперь ищут какого-нибудь восхищения, каких-нибудь осколков старой культуры, чтобы не так едок был дым
печек бедноты и чтобы было третье блюдо [после кулешу] после кулешa и картошек. Вот
Геннадий и моден. [У] [У] Но уверяю тебя — у него нет ни прочного ума, ни кровного сердца, он советский истерик.
Ты знаешь, я чувствую изменения в себе. Я раньше [было] жил от молодости в каком-то
смутном облаке

<Л. 43>

[96]

чувства [и вcе люди]. Плыл в тумане и верил всему, потому что все равно ничего не разглядишь. И у тебя наверно так было. Все время пар от полнокровия. Теперь я другой. Надо
мной как будто взошло сухое солнце, я [высу] высушился, заострился и живу [го] будто голый на песчаном берегу. Зато и другие [предо] предо мной голые, я вижу на них все рубцы
и ранки. Ну, прощай. Геннадий — советский Чичиков. Помни это. Ему кажется, что рево100

Исправлено рукой Марии Ал. за Соней на за Софьей. Ее же запись на левом поле: так

лучше.
101

В нижнем правом углу листа запись: нет ревности. Зачеркнута.
На левом поле фрагмент Но это все обман ~ после кулеша и картошек отчеркнут и отмечен пометой: Здесь.
102

132
люция сделала страну кладбищем с мертвыми душами, и их можно [приобрести] скупить за
бесценок. Так он именно думает приобрести Софью Александровну.
Иван Гратов».
Шумилин сказал Гратову, что через неделю Дванов будет в Новоселовске. Пришла от
него записка [из] с хутора Вешки, он пишет, что идет на Новоселовск, ночуя подряд во
встречных деревнях.
— Что же он еще пишет? — спросил Гратов.
103
— Мало,— сказал Шумилин.— Привык [кни] обобщенные книжки читать, а разбросанную жизнь в кучу собрать не может. На, почитай.
Гратов взял бумажку.
«Наша губерния везде одинаковая. Какой она видна с городского бугра, такая и вся
есть…»
— Понимаешь? — спросил следивший Шумилин.— Он не видит исторических противоречий. Для него все одинаково, как порожнее место.
«Ровная равнина, с редкими провалами оврагов. В этих оврагах и балках на малоплодородных почвах живут деревни. А ценные почвы лежат на высоких водоразделах, но от них
села удалены, и [почвы] пдодородные почвы возделываются поэтому дико и плохо.

<Л. 43 об.>

[97]

Губерния наша селилась по берегам открытых водоемов и на близкой грунтовой воде. От
этого [кре] плодородием водораздельных земель крестьяне пользуются плохо, а кормятся
близкими худыми почвами, что лежат при овраге. Тут какой-то хозяйственный разрыв.
Я думаю над ним все время. Теперь иду на Новоселовск сквозь все деревни. [От] Из Новоселовска пришлю подробный доклад.»
— Очень Хорошо,— заключил [Дванов.—] Гратов.— Чего ж тебе надо? Он нашел самое главное, остается [найти] сообразить выход.
[— Чего он та] Шумилин [отверг] это отверг:
[— Чудак] — А чего он нашел? Нам надо что-нибудь почуднéй отыскать [,]. [в]Взять
главную точку посередине нужды — и по ней сразу ударить… Нам же некогда!
[— Погоди] [— Дванов]
104
Шумилин путался в первозданной революционной тьме. [Он [путался] опаздывал и]
Он хотел нищету взять на мушку, как [конт] тело контрреволюционера, и кончить ее в момент. Он [опоздал:] опаздывал: революция уже [затвердела] сплавилась и затвердела [и ее
студил]. Светились первые серые дни забот — [началась чеко] надо было [уже] терпеливо
чеканить, точить и полировать: огневое литье закончилось.
От Шумилина Гратов пошел на собрание ячейки. Тогда еще ставились такие доклады,
как «Тип коммунистического человека и особенности его телесного устройства, по сравнению с [буржуазным] человеком буржуазной эпохи». Сегодня Гратов докладывал эту тему.
Когда он узнал, что Дванов любит Софью Александровну, то кончился последний темный час его любви: [она] любовь не исчезла, а осветилась. В Гратове освободилось от сердечного угнетения здоровье, он шел легкий и освещенный внутри.

<Л. 44>

[98]

Гратов знал, что сказать в середине докладе <sic!>, но не знал, как его начать и кончить. Он вспомнил Шумилина и решил начать так: «Геологический период Октября — граж103

На левом поле фрагмент — Мало,— сказал Шумилин ~ как порожнее место отчеркнут и отмечен пометой: Зд<есь>.
104
На правом поле предваряющая запись: первозд<аннaя> / тьма / любовь / послед<ний> / час / освети<ла> / и / исчез<ла>; текст огибает запись. Зачеркнута.

133
данская война — окончен. Теперь [пред нами] нам предстоит архитектонический период,
работа над архитектурой социалистического общества». Конец доклада Гратов придумал на
лестнице Политехникума: «Да здравствует мозговое сознание человека — синтетическое
[единое] объединенное чувство жизни и инструмент [пр] материального преобразования
вселенной!»
Гратовым, как и Двановым, еще владел[а]и магия молодости и чувство неимоверных
надежд.
За столом на ячейке Гратов забыл [прид] придуманное начало доклада и заговорил иначе:
«Юность никогда не успеет созреть в революци[ю]и. Революция быстра и требует от человека совпадения со своим [тактом] темпом. Революция изменчива по тактике и в человеке
нужна большая эластичность, чтобы [совпад] всегда совпадать с революцией, а эластичность
бывает в молодости…»
Доклад вышел таким хорошим и плавным, что больше всех удивился Гратов: он думал
медленно [и обыкновенно] и не обладал [украшенной] убедительной речью. Нынче же в нем
что-то звенело, [и] он палил слова [почти] почти без [уси] умственных усилий, и сам их
слушал с интересом.
— Гратов, а что ж ты про любовь ничего не сказал? — спросил один студент [с сытым
лицом] сзади докладчика.— Будет любить будущий человек или в штанах любовь истрепит?
[— Про любовь… — обернулся Гратов и хо]
Гратов обернулся для ответа:
— Про любовь…
Но все засмеялись и встали с мест. Заседание кончилось. Но Гратов знал, что ответить — он замялся в поисках точных слов.

<Л. 44 об.>

[99]

— Любовь [перестанет] не станет любить женщину. Это же нелепо! Она станет для
мысли электрической силовой станции <sic!>, а мысль из логики [со] и созерцания превратиться <sic!> в страсть. [Ее] Мысль начнет питаться могуч[ая]ей сил[а]ой инстинкта размножения…
— Ладно,— равнодушно сказал [спраши] спрашивавший студент: он [все равно] не хотел отказываться от теплых объятий женщины и дрожи деторождения.
Гратов ушел домой успокоенный, как после творчества. [Ему представились люди, как
одно] Сегодня люди в нем [люди] возбуждали мысли — и [они] мысли происходили непроизвольно и сверх его способностей. Если бы он сидел одиноким, он не мог бы открыть той
несомненной правды, какую сегодня высказал. Слушатели как будто помножили свой ум, а
Гратов только высекал результат [. Мысль] общего напряжения. Мысль рождалась где-то вне
его, объективно, а Гратов только [субъективно выговаривал ее словом] обращал ее в слово.
От этого он и назывался докладчиком.
В Гратове еще жила инерция легкого непосредственного превращения явлений в сознание; он быстро определил сегодняшнее настроение на докладе.
— Физиологический коммунизм! — громко сказал [Дванов через] Гратов, и обрадовался.
[Два]
— Но им занимаются и беспартийные! — хладнокровно возразил кто-то с темного
крыльца.
Гратов вздрогнул. Две фигуры сидели сзади на крыльце — в пяти шагах. [Женщина
смеялась.] Гратов прошел их. Женщина смеялась. Мужчина [продолжалс] продолжал:
— И даже [усерднее] энергичнее партийных. Уверяю вас, коллега.
Гратов [прошел…] не остановился.

134

[100]105

<Л. 45>
W

В Новоселовском Укоме Дванову дали письмо Гратова. Шумилин тоже прислал пакет,
где просил [думать] придумать поскорей революционное лекарство от холеры бедности.
Дванов же не мог думать по принуждению и [, так сказать,] в плановом порядке. Он знал,
что самое дикое и неравномерное чувство в человеке — это как раз мысль. Другие чувства
можно расщекотать, раздразнить и поджечь воображением. Мысль же неподкупна. Она поддается только истине и очарованию — другими средствами нельзя покорить ее ироническую
природу. Мысль [присутствует в] в человеке [как] — посторонний житель, [никогда] всегда недовольный внутренним укладом хозяин, поэтому то человек не теряет честности и
волнения.
От Новоселовск[ого]а Дванов [ушел на] уходил на юг [—] по плоским степям, таким
пространным и одинаковым, что они казались видением скудного воображения. Ничего не
было, никаких вещей — ровная почва, [и] [ч] [живет] что живет даром и без человека, и
мятые туманы над ней. Природа пустовала влагалищем для изделий человека.
[Совсем редко] Дванов шел пешим, чтобы удешевить будущую переделку мира. Снег
[то] падал и смывался теплом. Черноземы насыщались влагой, зато морили ноги пешехода
[в] в своем хлебном тесте.
106
Исчезли хутора и деревни [южной ча] северной части деревни <sic!> , пошли многодворные слободы. Вода средоточилась в редких понижениях степи, там и ютились длинные
порядки дворов.
В один вечер Дванов устал и занемог. Не видать было никакой слободы — одна дорога
лишь обещала, что она идет к людям. Дванов присел в лихорадке на обдутый обсушенный
бугорок и прочитал от безнадежности письмо Гратова. Невдалеке стоял мрачный курган —
могила древних кочевников. [Н] У подножья кургана [было] виднелся курень, в каком летом
сторожат старики бахчи. Дванов пошел в курень, чтобы не остыть от ветра и не разболеться.

<Л. 45 об.>

[101]

Он еле дошел по [разверзаю] [разверзающейся] [под шагом вымокшей почве] тягучей присасывающей почве. Курень был только крышей над просторной землянкой. В землянке лежа
курил человек. Он был стар и опытен, чтобы испугаться, а Дванов стыдился страха, и стыд
его был больше боязливости. Он равнодушно вошел и сел на земляной уступ.
— Наружи то нынче прохладно,— сказал старый человек.
— Да,— ответил Дванов,— время позднее.
— Нелюдимое время настает,— [согла] с грустью согласился старик.— Теперь бы в хате сидеть, да пищу печеную есть, ан ходи и думай…
Дванов [лег] умостился и лег, в теле его начинали бродить холодные нелюдимые силы — он не мог [сог] согреться.
— За хлебом, чтоль, ходил куда, дедушка?
— Да то [как] куда-же [!]? Куда теперь народ [ходить?] ходит [!]? Век прожил не думал, а теперь аж голова болит [—]. Семейство у меня…
105

В верхнем левом углу листа запись для машинистки: 2 экз. Перепечатанный фрагмент
(окончание на с. 105 авт.) получил в машинописи название «Любовь Дванова» (мшп без окончания хранится в ОР ИМЛИ: Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 19. Л. 1–5). К заглавию черными чернилами
добавлена сноска: «Часть повести “Общество хороших людей”»; правка в мшп также сделана черными чернилами, в основном приходится на первые две страницы, на с. 3 — одно
исправление, далее без правки. Правка не принадлежит А.П., скорее всего, ее провел Г.З. Литвин-Молотов.
106
Правильно: губернии. В мшп данная описка исправлена.

135
Действительно, у старика было большое семейство, вплоть до трех снох и восьми внуков, не считая собственной старухи, тоже не отвыкшей есть.
— У тебя, дедушка, не семья, а целый род! — удивился Дванов.— Ты бы мог основать
новый народ в глухом месте!
— Да то как-же! — озабоченно сказал старик.— И все рты! Раньше, бывало, живет человек, его и не заметишь, а теперь он ртом оказался. Были люди, а остались рты — вот до
чего [дотерпелись] [мы дожили] [до] время перемучили…
[Дванов решил попытаться]
Дванов даже улыбнулся: Советская Россия — это, по старику, народ открытых, но [р]
порожних ртов.
— А отчего вы так бедны, дедушка? — спросил Дванов.— Революция, наверно, вас доканала <sic!>?
Дед подозрительно поглядел на Дванова: большевик он или бандит? Но решил, что
Дванов средний человек.
— Революция нас доканала <sic!> не особо. Мы и раньше не цвели. Ну, конечно, кушали гуще…
— А что-ж вас доканало <sic!>?
— Видишь ты [,]: тут места для степного хозяйства, а не для пахот[a]ы. У моего отца,
как сейчас помню, одних лошадей голов

<Л. 46>

[102]

двадцать было, прочий всякий уёмистый скот. Степь была отличная, целинная, народ редкий — травы на всех хватало. Скот [чуть не до ле] до самых заморозей подножьем пита[етcя]лся. [Вот и жили —] Жили тогда неподъeмно: говядину ели как хлеб. [Помню я в]В
Петропавловке нашей, [я помн] на моей памяти, было всего, почитай, дворов десять. А теперча близу двух тысяч. Ну куда ж тебе тут говядина — каждый клок [распахан…] в пахоте
находится… Раньше село-то одно водопойное место было, а теперь сплошное пристанище…
— Водопойное место? — оживился Дванов.— Но отчего такая бедность пошла — народу нарожалось много?
Старик заправлял трубку и не мог думать сразу о двух вещах. Слова Дванова до него
дошли после трубки.
— Народ обижать не надо. Корму бы на всех хватило. Только неудобно вышло. Для
скота оно [удобней] полезней, когда степь порожняя, а дворы на водопое. Ну, а когда пахота
пошла — тогда дело никуда. Село [в куче] слепилось в кучу на воде, а жирные земли [з] за
десять, а то и двадцать верст. Хозяйство это не прогулка…
Дванов понял:
— Так значит у вас так вышло: [ст] степь [заселилась] [селил] заселилась для скотоводства, а потом пришло сельское хозяйство, но степь осталась заселенной по старому. Водопойные хутора выросли в большие села, [но] а скотоводство уменьшилось… [Теперь я понял] Теперь я догадался.
— Чего-ж тут догадываться-то? — упрекнул старик.— Знамо дело, двор должен при
пахоте стоять, а то хозяин на одну езду и работает. В слободе [всегда] народ и в мокрые
годы голодует — куда ж тут пахотой кормиться, когда до нее двадцать верст. Только и ходят туда, как на крестины. [Подумать] Подумать жутко — десять тысяч народу одной кучей
живут — куды-ж тут, братцы мои, землей питаться?
— Так пусть народ тогда по степи расселяется! — предложил Дванов.
Старик без уважения ответил:
— Обдумал тоже [! Расселяя по]: пускай расселяется! Там же

136

<Л. 46 об.>

[103]

cушь! Почва горит от жира, а до воды саженей двадцать, а то и поболее! А [в] слобод[е]а [не
знал] вся на палом месте стоит [—], копнешь аршина два [,] — и вода! Известное дело, что
надо бы однодворцами, аль малыми хуторами рассеяться — тогда б [народ] каждый на своем наделе сидел и враз бы оправился...
Дванов хотел закрепиться в своем открытии:
— Значит, вся бедность пошла оттого, что народ заселял степь как будто для степного
скотоводного промысла, [а зани] а занимался пахотой. Верно? А для пахоты нужно редкое
жилье, поближе к [почве, которую пашешь] пахотной почве.
— Это справедливо,— удостоверил старик.— Тучная земля вся в высокой степи лежит — туда бы [воду] воду только предоставить. Тогда народ бы оспой [бы] сам [рассеялся
из] по степи [рассеялся. Это] расселился. А то живут как пастухи на водопое, а землю
нoровят пахать на суходоле — вот и [по] матыжит нас бедность…
Дванов даже выздоровел от радости. Он теперь нашел то, чем [це] половину века сокрушалась губерния. [Отгад] Отгадка была проста, как равнина. Губерния заселена по пастушечьи, а занимается земледелием. Ее надо перезаселить, и все. А то получается, что на
ткацкой фабрике делают электрические лампы. Две недели Дванов в упор спрашивал партийцев, крестьян, странников и даже каких-то мирных бандитов: отчего они бедно жили
живут? Но самый определенный ответ был, что — от заградительных отрядов.
— Дедушка, а ты человек с большим здравым смыслом! — поблагодарил Дванов ночующего старика за беседу.
— Ищо бы! — не удивился старик.— Смысл в кажном есть, только ему без хлеба движения нету.
— А может — наоборот? — испытывал Дванов.— Может, [Х]хлеба нету, потому что
смысл не движется?
Старик отстранил такое размышление:
— Так не бывает. Бывает, что лучше, а то давно бы было по твоему.

<Л. 47>

[104]

— Что-ж, ночевать тут будем? — не решался Дванов.
— Да то что же! Куда в темень деваться? Завтра пораньше [выйдем] пойдем по своим
сторонам.
— Еды у нас нет! — [проголодался] проголодался Дванов.
— Опять же — еды у него нет! — серчал старик.— Ты засни — и есть расхочешь.
Старик вздохнул и обратился к каким-то своим темным думам.
Дванов вспомнил Гратова и его письмо: у Геннадия голова живет не на шее, а на [пал]
палке — что он думает, то ему не соответствует. Где-то теперь Софья Александровна? Зачем
он оставил ее, одну и беззащитную, в той страшной скучной деревне?
У Дванова сжалось дыхание от горя и близких слез. [Ве] И ничто, никакая сила сейчас
не может приблизить Дванова к Софье Александровне. Великие грязи [,] и непроходимая
ночь лежали между ними. Если выйти и бежать к ней, то сердцу будет легче, но все равно за
ночь не дойдешь и ляжешь на пятой версте. [И] Гратов прав — любовь это [береж] сбережение любимой, а не использование [любимой] ее. Зачем он ее оставил в тот деревенский
вечер? Или от горя так одичал его разум, что пошел против себя? Гратов бы так не поступил — он [чувствует человека] сознает другого человека так-же хорошо, как себя; он живет
в прозрачном воздухе действительных вещей, а не [ч] в мрачных тучах чувственных испарений. Его любовь суха и остра, и еще более оттого мучительна, но для него мир всегда [блестит и не] виден и блестит, а не заслоняется собственным страданием. Его любовь есть
продолжение и улучшение его жизни, а для Дванова любовь — тоска, разрыв с людьми и

137
смертельное раздражение сердца. Для Геннадия же — проще всех — любовь есть покупка
ценной [вещей] вещи для увеличения своего общественного достоинства: Софья Александровна имеет живую красоту, ту, [которая] которой люди не только любуются, но от которой
они меняются.

<Л. 47 об.>

[105]

Дванов [реши] задумал выйти на рассвете из куреня и разыскать в губернии Софью
Александровну, чтобы больше не отходить от нее. Он решил поступить в ее школу сторожем-истопником. Так бы поступил и Гратов, а его поступки самые безошибочные. Он бы
[не] никогда не оставил Софью Александровну одну, хотя бы она гнала его. Его любовь
сильнее и великодушнее его достоинства.
— Ладно,— думал Дванов.— Если даже Софья Александровна ничего не ела, и то я ее
застану живой. Прошло пятнадцать дней, а люди могут не есть по сорок.
107
Но горе человека идет по ходу солнца: вечером оно [сид] [заходит] садится на серд108
це, а утром легко восходит оттуда. Проснулся Дванов
[в такой] [в [т] <1 нрзб> утра] в
109
чистом свете сухого утра. Стояла та [особая] степная тишина, которая [может] кажется,
может запеть. Старик уже ушел на свою сторону. Но он оставил свой рассказ, который Дванов не только понял, но уже ощущал на вкус. Также как есть чувство собственности, есть
чувство полезной правды [— в сжатом виде она представляет из себя]. Для Дванова идея
добычи воды в суходольной степи стала сжатым образом социали[ист]стической равнины.
Это было вкусным. Дванов знал, что женщина [м] охотнее любит мужчину, оборудованного
свершенными делами. Женщина любит прочность и надежность в своем муже, любовь ее
требует постоянного питания героическими фактами. Как странно, что все думают, что для
любви нужно одно чувство! Дванов сегодня улыбался этому. Начинается любовь с чувствa — это верно, но продолжается [но] более твердым веществом — [делами] подвигами во
внешней жизни, [возвраща] превращающимися в растущее обаяние любимого. [Любовь —
не равенство, а противоречие.]
Дванов шел по просыхающей дороге. Он убедился, что [любовь создается] любовь
творится вне [любовь] любимой. У руки любимой можно только уничтожать любовь, а делать ее [следует] следует вдалеке от нее — например, в [пол] [полях] этих [унылых] унылых
растерянных полях. Не засветятся ли глаза Софьи Александровны, когда заблестит вода на
водоразделах и она поймет, что эта вода есть семя для размножения нового счастливого народа?}

{Л. 52}

16110

Дванов {ей} {по}обещал ей {<2 нрзб>} почитать родителей и обрадовал старушку своим уважением. {Среди}
Долог был тот путь Александра домой. Он шел среди серой грусти облачного дня и {гляде} глядел {в зем} в осеннюю землю. Иногда на небе обнажалось солнце, оно прилегало своим светом к траве, песку, мертвой
глине и обменивалось с ними чувствами без всякого сознания. Дванову
107

На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: З<десь>.
Смена орудия письма, далее до с. 108 автографа запись черными чернилами. На правом
поле помета: Отс<юда>.
109
На правой стороне листа под этим и следующим предложениями просматривается
предваряющая запись: Вставка / воспом<инание> / <1 нрзб> / старик. Зачеркнута карандашом.
110
С. 16–30 СР — рукописная вставка; выполнена на листах тонкой бумаги, замещает
с. 18–105 авт.
108

138

нравилась эта безмолвная {дружба.} дружба солнца и поощрение
светом земли.
В Лисках {Дванов} он влез в поезд, в котором ехали матросы и китайцы
на Царицын. Матросы задержали поезд, чтобы успеть избить коменданта

{<нрзб>} питательного пункта за постный суп, а после того эшелон спокойно
отбыл. Китайцы {до} {по} {ели} поели весь рыбный суп, от какого отказались русские матросы, затем {об} собрали хлебом всю {влагу} питательную
влагу со стенок супных ведер, и сказали {—} матросам в ответ на их {общий
боевой разговор} вопрос о смерти: «Мы любим смерть! Мы очень ее любим!» {— и легли спать сытыми. Потом они} Потом китайцы сытыми легли спать.
А ночью матрос Концов, которому не спалось от думы, просунул {ви} дуло
винтовки {в} в {пр} дверной просвет и начал стрелять {по встречным} в попутные огни железнодорожных жилищ и сигналов; Концов боялся, что он
защищает людей и умрет за них задаром, поэтому заранее приобретал себе
{обязанность} чувство обязанности воевать за пострадавших от {его} его
руки. После стрельбы Концов сразу {уснул} и удовлетворенно уснул и
спал четыреста верст, когда уже {Дванов} Александр давно оставил

{Л. 53}

вагон, утром второго дня.
Дванов отворил калитку своего двора и обрадовался старому дереву,
{<2 нрзб>} росшему у сеней. Дерево было изранено, порублено, в него
втыкали топор для отдыха, когда кололи дрова, но оно было еще живо
и берегло зеленую страсть {листьев} листвы на больных ветках.
— Пришел, Сашь? — спросил Захар Павлович.— Это хорошо, что {т}
ты пришел, а то я здесь один остался. Ночью без тебя мне спать было неохота, все — {леж} лежишь и слушаешь — не идешь ли ты! Я и дверь для
тебя не запирал, чтобы ты сразу вошел...
Первые дни дома Александр зяб и грелся на печке, а Захар Павлович
сидел внизу и сидя дремал.
— Сашь, ты может быть чего-нибудь хочешь? — спрашивал время от
времени Захар Павлович.
— Нет, я ничего не хочу,— отвечал Александр.
— А я думал, может ты съел-бы чего-нибудь.
{Через} Скоро Дванов уже не мог расслышать вопросов Захара Павловича и не видел, как тот {плакал} плакал по ночам, уткнувшись лицом в печурку, где грелись чулки Александра. {Он} Дванов заболел тифом, который
повторялся, не {исчезая} покидая тела больного восемь месяцев, а затем
тиф перешел в воспаление легких. Александр лежал в забвении своей жизни и лишь {редко} изредка он слышал в зимние ночи паровозные гудки

{Л. 54}

и вспоминал их; иногда до равнодушного ума больного доносился гул далекой артиллерии, а потом ему опять {ничего не} было {<1 нрзб> сознания
Дванова лежали} {тесно} жарко {и} и шумно в тесноте своего тела. В минуты
сознания {,} Дванов лежал пустой и засохший, он чувствовал только свою
кожу и прижимал себя к {постилке} постели, ему казалось, что он может
полететь, как летят сухие легкие трупики пауков.

139

Перед Пасхой Захар Павлович сделал приемному сыну гроб — прочный, прекрасный, с фланцами и болтами, как последний подарок сыну от
мастера-отца. Захар Павлович хотел сохранить Александра в таком гробу,— если не живым, то {целы} целым для памяти и любви; через каждые
десять лет Захар Павлович собирался откапывать сына из могилы, чтобы
видеть его и чувствовать себя вместе с ним.
Дванов вышел из дома новым летом; воздух он ощутил тяжелым, как
воду, солнце — {нер} шумящим от горения огня и весь мир свежим, едким,
{опьян} опьяняющим для его слабости. Жизнь снова заблестела перед Двановым — он напрягался телом и мысль его всходила фантазией. {Через забор}
Через забор на Александра глядела знакомая девочка — Соня Мандрова, она не понимала, отчего Саша не умер, раз был гроб.

{Л. 55}

— Ты не умер? — спросила она.
— Нет,— сказал ей Александр.— А ты тоже жива?
— Я тоже жива. Мы с тобой будем вместе жить. Тебе хорошо теперь?
— Хорошо. А тебе?
— Мне тоже хорошо. А отчего ты такой худой? Это в тебе смерть была,
а ты ее не пустил?
— А ты хотела, чтобы я умер? — спросил Александр.
— {Мне все равно} А я не знаю,— ответила Соня.— Я видела, что людей много, они умирают, а остаются.
Дванов позвал ее к себе на двор; {Соня} босая Соня перелезла через
забор и притронулась к Александру, позабыв его за зиму. Дванов ей рассказал, что он видел в своих снах во время болезни и как ему было скучно
в темноте сна {, но теперь он жив и ему жить скучно, потому что}: нигде не было
людей, и он узнал теперь, что их мало на свете; когда он шел по полю
близь войны, то ему тоже редко попадались дома.
— Я тебе нечаянно {сказала} говорила, что — не знаю,— сказала Соня.— Если-б ты умер, я бы долго заплакала. Пускай-бы ты уехал далеко,
но я думала бы зато, что ты живешь целый...
Александр посмотрел на нее с удивлением. Соня уже выросла за этот
год, хотя и ела мало; ее волосы потемнели, тело {стало осторожным и {пре}
при ней станов} приобрело осторожность и при ней становилось стыдно.

{Л. 56}

— Ты еще не знаешь, Сашь, я теперь учусь на курсах!..
— А чему там учат?
— Всему, чего мы не знаем. {На} Там один учитель говорит, что мы
вонючее тесто, а он из нас сделает сладкий пирог. Пусть говорит, зато мы
политике от него научимся, ведь — правда?
— Разве ты вонючее тесто?
— Ага. А потом не буду и другие не будут, потому что я {буду} стану
учительницей детей и они {все} начнут с малолетства умнеть. Тогда их
не будут обижать вонючим тестом.
Дванов потрогал ее за одну руку, чтобы вновь привыкнуть к ней, а
Соня дала ему и вторую руку.

140

— Ты так лучше поздоровеешь,— сказала она.—Ты холодный, а я горячая. Ты чувствуешь?
— Соня, ты приходи вечером к нам,— произнес Александр.— {Я тебе

что нибудь нарисую.} А то мне надоело одному.
{Соня вечером пришла; она любила, чтобы Саша рисовал, а она указывала, что похоже, а что нет.} Соня вечером пришла, и Саша ей рисовал, а она ему указы-

вала, как надо рисовать лучше. Захар Павлович потихоньку вынес гроб и
расколол его на топку. «Теперь надо детскую качалку сделать,— думал
он.— {Но} Где-бы это рессорного железа достать помягче!.. У нас ведь
нету {.} — у нас есть для паровозов. Может, у Саши будут ребятишки от
Сони, {и я тоже} а я их буду беречь. Соня скоро подрастет — и пусть существует, она тоже сиротка».

{Л. 57}

————————

После того, как Соня ушла, Дванов из боязни сразу {захотел проспать}

лег спать до утра, чтобы увидеть новый день и не запомнить ночи. {Но}
Однако, он лежал {и не забывался} и видел ночь открытыми глазами;
окрепшая, взволнованная жизнь не хотела забываться в нем. Дванов
представил себе тьму над тундрой, и люди, изгнанные с теплых мест
земного шара, пришли туда жить. Те люди сделали маленькую железную
дорогу, {слабую и опасную, а Дванов} чтобы возить лес на устройство {жизн}
жилищ {.}, заменяющих потерянный летний климат. Дванов вообразил себя машинистом той лесовозной дороги, которая возит бревна на
постройку новых городов, и он мысленно проделывал всю работу машиниста — проезжал безлюдные перегоны, брал воду на станциях, свистел
среди пурги, тормозил, разговаривал с помощником и, наконец, заснул у
станции назначения, что {бы} была на берегу Ледовитого Океана. Во сне
он увидел большие деревья, выросшие из бедной почвы, кругом их было
воздушное, еле колеблющееся пространство и в даль терпеливо уходила
пустая дорога. Дванов завидовал всему этому — он хотел бы деревья,
воздух и дорогу забрать и вместить в себя, чтобы не успеть умереть под
их защитой. {Еще} И еще что-то хотел {увидеть} вспомнить Дванов, но это
усилие было тяжелее воспоминания, и его мысль исчезла от поворота
сознания

{Л. 58}

во сне, как птица с тронувшегося колеса.
Ночью поднялся ветер и остудил весь город. Во многих домах начался холод, {и чтобы} а дети спасались от него тем, что грелись у горячих тел
тифозных матерей. У жены предгубисполкома Шумилина тоже был тиф и
двое детей прижались к ней с обoих <sic!> {боко} сторон, чтобы спать в
тепле; сам-же Шумилин жег примус на столе для освещения, потому что
лампы не имелось, а электричество погасло, и чертил ветряной двигатель,
который будет тянуть за веревку плуг и пахать землю под хлеб. В губернии наступило безлошадье и невозможно было ждать пока народится и
войдет в тяговую силу лошадиный молодняк {;},— стало быть, нужно
искать научный выход.
Закончив чертеж, Шумилин лег на диван и сжался под пальто, чтобы
соответствовать общей скудости советской страны, не имеющей необходимых вещей, и смирно заснул.

141

Утром Шумилин {думал больше всего и} догадался, что наверное массы в
губернии уже что-нибудь придумали, может и социализм уже где-нибудь
нечаянно получился, потому что людям некуда деться, как только сложиться вместе от страха бедствий и для усилия нужды. Жена глядела на
{Шумилина выгоревшими} мужа белыми, выгоревшими от тифа глазами, и

{Л. 59}

Шумилин вновь спрятался {от нее} под пальто.
— Надо,— шептал он себе для успокоения,— надо поскорее начинать
социализм, а то она умрет.
Дети {п} тоже проснулись, но не вставали с теплоты постели и старались опять заснуть, чтобы не хотеть есть.
Тихо собравшись, Шумилин пошел служить; жене он {по} обещал быть
{поско} дома поскорей, но он это обещал ежедневно, а являлся всегда {уже}
в ночное время.
Мимо Губисполкома шли люди, их одежда была в глине, точно они
жили в лощинных деревнях, а теперь двигались в даль, не очистившись.
— Вы куда? — спросил {их Шуми} этих бредущих Шумилин.
— Мы-то? — произнес один старик, начавший от безнадежности жизни
уменьшаться в росте.— Мы куда попало идем, где нас окоротят. Поверни
нас, мы назад пойдем.

{В Губисполкоме}
— Тогда идите лучше вперед,— сказал им Шумилин; {в к} в кабинете
он вспомнил про одно чтение научной книги, что от скорости сила тяготения, вес тела и жизни, уменьшается; стало-быть, оттого люди в несчастии
стараются двигаться. {Значит, это хорошая} Русские странники и богомольцы потому и брели постоянно, что они рассеивали {от хода} на своем ходу
тяжесть горюющей души народа. Из окна Губисполкома были видны

{Л. 60}

босые, несеяные поля; иногда там показывался одинокий человек и пристально всматривался на город, опершись подбородком на дорожную
палку, а потом уходил куда-то {вниз, где в балке} в балку, где он жил в сумерках своей хаты и на что-то надеялся.
Шумилин сказал по телефону секретарю Губкома о своем беспокойстве: по полям и по городу ходят люди, чего-то они думают и хотят, а мы
ими руководим из комнаты; не пора-ли послать в губернию этичного, научного парня, пусть он поглядит — нет ли там социалистических элементов жизни: ведь массы тоже своего желают, может они {само} как-нибудь
самодельно живут, тем более что к помощи они еще не привыкли {.};

надо найти точку посередине нужды и по ней сразу ударить,—
нам-же некогда!
— Что-ж, пошли! — согласился секретарь.— Я тебе такого подыщу, а
ты его снабди указаниями.
— Давай его {мне} сегодня-же,— попросил Шумилин.— {Шли} Командируй его ко мне домой.111
111

На правом поле запись: прич<ина> / вызов<а> Дв<анова> / д<омой>. Зачеркнута.

142

Секретарь дал распоряжение вниз по {аппарату} своему учреждению
и забыл о дальнейшем. Конторщик орготдела не мог уже спустить приказ
секретаря в глубину губкомовского аппарата и начал размышлять сам:
кого-бы это послать осматривать губернию? Никого не было — все коммунисты уже действовали; числился лишь какой-то Дванов, вызванный {для}
{срочно} из Урочева для {исп} ремонта городского водопровода, но к его
личному делу был подложен документ о {болезни} болезни. «Если он не
умер, то пошлю его»,— решил {секретарь} конторщик и пошел сообщать
секретарю губкома о Дванове.
— Он не выдающийся член партии,— сказал конторщик.— У нас {выдаться} выдаваться не на {чем} чем было. Вот будут

{Л. 61}

большие дела и люди {поболее станут} на них проявятся, товарищ секретарь.
— Ладно,— ответил секретарь.— Пусть ребята дело выдумывают и
растут на нем.
Вечером Дванов получил бумагу: немедленно явиться к предгубисполкома, {для беседы <1 нрзб>} чтобы побеседовать о намечающемся {ращении} самозарождении социализма среди масс {: <1 нрбз>}. Дванов встал
и пошел на отвыкших ногах {к Шумилину.}; Соня возвращалась со своих
курсов с тетрадкою и лопухом; лопух она сорвала за то, что у него была
белая исподняя кожа, по ночам его зачесывал ветер и освещала луна. Соня смотрела из окна на этот лопух, когда ей не спалось от молодости, а
теперь зашла на пустошь и сорвала его. Дома она уже имела много растений, и больше всего среди них было бессмертников, что {<1 нрзб>} росли
на солдатских могилах.
— Саш{ь}а,— сказала Соня.— Нас {хо} скоро повезут в деревни —
учить детство грамоте, а я хочу служить в цветочном магазине.
{—} Александр на это ей ответил:
— Цветы и так любят почти все, {люди, а людей} {а детей} а чужих детей
редко кто, только — родители.
Соня не могла сообразить, она была еще полна ощущений жизни,
мешавших ей {думать} правильно думать. И она отошла от Александра в
обиде.
Где жил Шумилин, Дванов точно не знал. Сначала он вошел {в приблизи}
на двор того приблизительного дома, где должен был жить Шумилин.
На дворе стояла хата и в ней {жил} находился дворник; уже смеркалось,
дворник лег спать с женой на полати, на чистой скатерти был оставлен
хлеб для нечаянного гостя. Дванов вошел в {ту} хату, как в деревню,— там
пахло соломой и молоком, тою хозяйственной сытой

{Л. 62}

теплотой, в которой произошло зачатье всего русского сельского народа,
и дворник-хозяин, должно быть, шептался с женой о своих дворовых
заботах.
Дворник числился тогда санитаром двора, чтобы {ему не об} не унижать его {труда} {обязанностей;} достоинства; на просьбу Дванова указать
Шумилина, {o} санитар надел валенки {, накинул шинель} и накинул на белье
шинель:

143

— Пойду постужусь для казны, а ты, Поля, не спи пока {не спи}.
Шумилин в то время кормил больную жену мятой картошкой с блюдечка, женщина {жевала} слабо жевала {ее} пищу и жалела одной рукой
приютившегося у ее тела трехлетнего сына.

{— <1 нрзб>}
{—} Дванов сказал, что ему надо.
— Погоди, я жену докормлю,— {произнес} попросил Шумилин и, докормив, указал.— Вот сам видишь, товарищ Дванов, {что нужно} что нам
нужно: днем я служу, а вечером бабу {кормлю} с руки кормлю. Нам {как-нибудь} необходимо как-нибудь иначе {поступить} научиться жить...
— Так — тоже ничего,— ответил Дванов.— Когда я болел и Захар Павлович кормил меня из рук, я это {любил} любил.
— Чего ты любил? — не понял Шумилин.
— Когда люди питаются из рук в рот.
— Ага, ну люби,— не почувствовав, сказал Шумилин, и дальше он захотел, чтобы Дванов {пе} пошел пешком по губернии и оглядел — как там
люди живут; наверное, беднота уже скопилась сама по себе и устроилась
по социальному.

{— Массы живут}
— Мы {служим} здесь служим,— огорченно

{Л. 63}

высказывался Шумилин,— а массы живут. Я боюсь, товарищ Дванов, что
там коммунизм скорее очутится,— {мы так и будем мучиться при должности} им
защиты {нет}, кроме товарищества {.}, нет. Ты-бы пошел и глянул туда.
Дванов вспомнил различных людей, бродивших по полям и спавших в
пустых помещениях фронта; может быть, и на {сам} самом деле, те люди
скопились где-нибудь в овраге, скрытом от ветра и государства, {и ветр} и
живут, довольные своей дружбой. Дванов согласился искать коммунизм
среди самодеятельности населения.
— Соня,— сказал он утром на другой день.— Я ухожу, до свидания!
Девушка влезла на забор, она умывалась на дворе.
— А я уезжаю, Сашь. Меня опять Клуша гонит {наша Клуша}. Лучше буду в деревне жить сама.
Дванов знал, что Соня жила у знакомой тетки Клуши, а родителей у нее
не было. Но куда-же она едет в деревню одна? Оказалось, {их} Соню с
подругами выпускали с курсов досрочно, потому что в деревне собирались банды из неграмотных людей {, поэтому} и туда посылались учительницы наравне с отрядами Красной Армии.

{В по}
— Мы с тобой увидимся теперь после революции,— произнес Дванов.
— Мы увидимся,— подтвердила Соня.— Поцелуй меня в щеку, а я тебя
в лоб,— я видела, что так люди всегда прощаются, а мне не с кем попрощаться.
Дванов тронул губами {<1 нрзб>} ее щеку и сам почувствовал сухой
венок Сониных уст на своем лбу; {от девушки пахло}

144

{Л. 64}

Соня отвернулась и {погладила} гладила забор мучившейся неуверенной
рукой.
Дванов захотел {ей} помочь Соне, но только нагнулся к ней и ощутил
{слабый} запах {ее} {засыхающей} увядшей травы, исходивший от ее волос.
Здесь девушка обернулась и снова ожила.
Захар Павлович стоял {с железным} {с жел} на пороге {и не моргал, чтобы
не накапливать {слез} слез} с железным {,} недоделанным чемоданом и не
моргал, чтобы не накапливать слез.
Новая глава.
Дванов шел по губернии, по дорогам уездов и волостей. Он держался

{по} ближе к поселениям, поэтому ему приходилось итти по долинам речек и по балкам. Выходя на водоразделы, Дванов уже не видел ни одной
деревни, {и} нигде не шел дым из печной трубы и редко {рос} возделывался хлеб на этой степной высоте; {боль} здесь росла чуждая трава
{или} и {зачастую} сплошной бурьян давал приют и пищу птицам и насекомым. {В глуб} {Созерцая отсюда страну, Александр видел, что}
С водоразделов Россия казалась Дванову ненаселенной, но зато в
глубинах лощин и на берегах маловодных {ре} протоков всюду жили деревни,— было видно, что люди селились по следам воды, {словно} они
существовали невольниками водоемов. Сначала Дванов ничего не увидел
в губернии, она ему показалась вся одинаковой, как видение скудного воображения; но в один вечер он не имел ночлега и нашел его только в теплом бурьяне на высоте водораздела.

{Л. 65}

Дванов лег и покопал пальцами почву под собой {,}: земля {оказалась}
оказалась вполне тучной, однако ее не пахали, и Александр {не знал, что}
подумал, что тут безлошадье, а сам уснул. На заре он проснулся {и в} от
тяжести другого тела и вынул револьвер.
— Не пугайся,— сказал ему привалившийся человек.— Я озяб во сне,
вижу {человек} ты лежишь,— давай теперь обхватимся для тепла и будем
спать.
Дванов обхватил его, и оба согрелись. Утром, не выпуская человека,
Александр спросил его шепотом:
— Отчего тут не пашут? {Земля здесь} Ведь земля здесь черная! Лошадей, что-ль, нету?
— Погоди,— ответил хриповатым, махорочным голосом пригревшийся
пешеход.— Я бы сказал тебе, да у меня ум без хлеба не {работает} обращается. Раньше были люди, а теперь стали рты. Понял ты мое слово?
— Нет, а чего? {Чего-ж ты не говоришь.} — потерялся Дванов.— Всю
ночь грелся со мной, {а те} а сейчас обижаешься!..
Пешеход встал на ноги.
— Вчера-же был вечер, субъект-человек! А горе человека идет по ходу
солнца: вечером оно садиться <sic!> в него, а утром выходит оттуда. Ведь
я вечером стыл, а не утром.
У Дванова было среди карманного сора немного хлебной мякоти.

145

— Поешь,— отдал он хлеб {.},— {я} пусть твой ум обращается в
живот, а я без тебя узнаю, чего хочу {, пусть твой ум обращается}.

{Дванов пошел {,} дальше, а человек сопровождал его сзади и говорил, что здесь
самая лошадная сторона, землю-же {не пашут} в степи не пашут, потому что она слишком дальняя.}
В полдень того дня Дванов нашел далекую деревню в действующем

овраге и сказал в сельсовете, что на ихнюю степную
{Л. 66}

землю хотят сажать московских переселенцев.
— Пускай сажаются,— согласился председатель совета.— Все одно им
конец там будет, там {воды} питья нету {. Мы и сами {ту землю} той земли {сро}
почти сроду не касались, пусть ее теперь от нас отписывают от греха, чтоб разве}, и
она дальняя. Мы и сами той земли почти сроду не касались… А была-б
там вода, так мы-б из себя дали высосать, а {такой земли} ту залежь с довольством содержали…
Нынче Дванов шел {по просыпающей} еще более в даль губернии, и не
знал, где остановится. Он думал о {близком времени} времени, когда заблестит вода на сухих возвышенных водоразделах, {таков} то будет социализмом.*

[106112] 31
{Скоро} [открылся] Вскоре пред ним* открылась узкая долина какой-то
древней,* давно осохшей реки. Долину занимала слобода Петропавловка —
[мрачная длинная масса дворов, [целый]] огромное [стадо] [голодное] стадо
{голодных} жадных* дворов, сбившихся на тесном водопое. [Дванов]
114
На улице Петропавловки Дванов увидел валуны, занесенные сюда когдато ледниками. Валунные камни теперь лежали у [изб] хат и служили сиденьем
для стариков.
Эти камни Дванов вспомнил уже после*, когда сидел в [се] Петропавловском сельсовете. Он зашел туда, чтобы ему дали ночлег на {следующую} приближающуюся* ночь и чтобы написать {статью в губернскую газету.} письмо
Шумилину.* Дванов {написал, что природа не [боится ни времени] творит обыкновенного, поэтому у нее выходит хорошо. Но} не знал, как начинаются письма, и сообщил Шумилину, что* у природы нет особого* дара, она берет терпением: из
Финляндии через равнины {и тысячелетия} и тоскливую долготу времени* в
Петропавловку [прив] приполз валун на [ее] языке ледника. Из [долин] редких
степных балок, из глубоких грунтов надо дать воду [на] в высокую степь, чтобы
основать в степи социализм. Это ближе, чем притащить валун из Финляндии
{Л. 67}

113

112

С. 106–107 выполнены черными чернилами, правка карандашом относится к этапу СР.
На верхнем поле с. 106 запись — указание для машинистки: Отс<юда>. Машинопись фрагмента не выявлена; печатался в сокращении и с большой редакторской правкой под названием
«Приключение» (Новый мир. 1928. № 6. C. 136–141).
113
На левом поле абзац отмечен пометой: Здесь. Фрагмент Скоро открылась ~ на
языке ледника отчеркнут на левом поле, сначала вычеркнут (карандаш), затем это решение отменено и проведена правка.
114
На левом поле абзац отмечен пометой: З<десь>. Фрагмент На улицах Петропавловки ~ тот остался доволен им отчеркнут на левом поле, большая часть текста сначала вычеркнута (карандаш), затем это решение отменено и проведена правка.

146

[силой. Тогда]. {Охотясь за водой, сообщал Дванов, [охотясь за водой,] мы {привлечем
к себе сочувствие равнодушных крестьян.*} одновременно попадем в цель своего [сер]
сердца — нас поймут и полюбят равнодушные, пoтому что любовь не подарок, а строительство. Z [Он] Дванов умел интимное соединять с общественным, чтобы сохранить в
себе [интерес] влечение к общественному. Статью он послал через Шумилина, чтобы тот
остался доволен им.
Гратову Дванов тоже написал, чтобы тот нашел и постерег Софью Александровну, пока
он поправит губернию. [Пока] Когда} Z* Пока* Дванов писал, около его стола чего-

то дожидался [cред] крестьянин со своенравным лицом и психической, самодельно подстриженной, бородкой.
— Все стараетесь! — сказал этот человек, уверенный во всеобщем заблуждении.
— Стараемся! — понял его Дванов.— Надо же вас на чистую воду в степь
выводить!
Крестьянин сладострастно почесал бородку.
— Ишь ты какой! Стало быть теперь самые умные люди явились! А то без
вас не догадались бы, как сытно харчиться!
— Нет не догадались [бы] бы! — [cк] равнодушно* вздохнул Дванов {, в
такт настроению собеседника}.
{Л. 67 об.}
[107] 32
— Эй, мéшаный115, уходи отсюда! — крикнул председатель совета с другого
стола.— Ты же бог, чего ты с нами знаешься! {..}
Оказывается, {что} этот человек считал себя богом, и все знал. [Са] По своему убеждению, он бросил пахоту и питался непосредственно почвой. Он говорил, что раз хлеб из почвы, то в почве есть [надежная] самостоятельная
сытость — надо лишь приучить к ней желудок [, а работать]. Думали, что он
умрет, но [жил] он жил и перед всеми [выко] ковырял глину, [наст] застрявшую
в зубах. За это его немного почитали.
Когда секретарь совета повел Дванова на постой, то бог стоял на пороге
и зяб.
— Бог,— сказал секретарь,— доведи товарища до Кузи Поганкина, скажи,
что из совета,* — ихняя очередь!
Дванов пошел с богом.
Встретился нестарый мужик и сказал богу: здравствуй, Никанорыч,— тебе
б пора Лениным стать, будя богом-то!
Но бог стерпел и не ответил на [предлож] приветствие. Только когда отошли подальше, бог вздохнул:
— Ну, и держава!
— Чтó,— спросил Дванов{а},— бога не держит?
— Нет,— просто сознался бог.— Очами видят, руками щупают, а не верят.
А солнце признают, хоть и не доста[нут]вали [никогд] его лично [во веки веков]. Пущай тоскуют до корней, [пока] покуда кора не заголится.
У хаты Поганкина бог оставил Дванова и без прощания повернулся назад.
[—] Дванов не отпустил его:
— Постой, что-ж ты теперь думаешь делать?
115
Ударение проставлено карандашом. Далее ударение в словах также в основном проставлено на этапе СР.

147

Бог [мрачно по] сумрачно глянул в деревенское пространство, где он был
одиноким человеком.
— Вот объявлю в одну ночь отъем земли, тогда с испугу и поверят.
Бог духовно сосредоточился [дальше] [и объяв] и молчал минуту.
— А в другую ночь рoздам <sic!> обратно — и большевистская слава по
чину будет моей.
Дванов проводил бога глазами без всякого осуждения. Бог [шел] уходил, не
выбирая дороги,— без шапки, в одном пиджаке и босой {в ноябре;};* пищей его
была глина, а надеждой — [тело и душа] мечта.
{Л. 68}
[108116] 33
Поганкин встретил Дванова неласково — он скучал от бедности. Дети его
за годы* голода постарели и,* как большие,* думали только о добыче хлеба.
Две девочки походили уже на баб: они носили длинные материны юбки, кофты,
имели шпильки в волосах и сплетничали. Странно было видеть маленьких умных озабоченных женщин, действующих вполне целесообразно, но еще не
имеющих {инстинкта} чувства* размножения. Это упущение [делало девочек
смешными] делало девочек в глазах Дванова какими-то тягостными, стыдными
существами.
Когда смерклось, двенадцатилетняя Варя умело сварила похлебку из картофельных шкурок и ложки пшена.
— Папашка, слезай ужинать! — позвала Варя.— Мамка, кликни ребят на
дворе [!]: чего они стынут там, [<1 нрзб>] шуты [оголтелые!] синие!
Дванов {поразился} застеснялся*: что из этой Вари дальше будет?
— А ты отвернись,— обратилась Варя к Дванову.— На всех [нищих не] вас
не наготовишься [!]: своих куча!
Варя подоткнула волосы и оправила кофту и юбку, как будто под ними было
что неприличное.
Пришли два мальчика — сопливые, [голодные, не знавшие] [зна] привыкшие
к голоду и все-таки счастливые от детства. Они не знали, что {идет} происходит* революция и считали картофельные шкурки вечной едой.
[— Сколько] — Я вам скоко раз [говорила] наказывала раньше приходить! —
закричала Варя на братьев.— У, [кромешные] идолы кромешные! Сейчас-же
снимайте одежду,— негде ее брать!
Мальчики скинули свою <sic!> ветх[ую]ие [одежонку] овчинки, [потом
спустили штанишки и в одних [рубаш] коротких рубаш[онках]ках], но под
[ней] овчинами не было ни штанов ни рубашек. Тогда они голые залезли
на лавку у стола и сели на корточки. Наверное, [они] к такому сбережению
одежды дети были приучены сестрой. Варя собрала овчинные гуни в одно место и начала раздавать ложки.
— За пaпашкой следите — чаще не хватайте! — приказала Варя братьям
порядок еды, а сама села в уголок и подперла щеку ладошей: ведь хозяйки едят
после.
Мальчики зорко наблюдали за отцом: как он вынет ложку из чашки, так они
враз совались туда и моментально глотали похлебку. Потом опять [сидели] дежурили с пустыми ложками, [— и]
116

С этой страницы и далее орудие письма — карандаш.

148

{Л. 68 об.}
[109] 34
[ожи] [ожи] ожидая отца.
— Я вас, я вас! — [грозила] грозилась Варя, когда ее братья норовили залезть [лож] ложками в чашку одновременно с отцом.
— Варька, отец гущу одну таскает — не вели ему! — сказал один мальчик,
приученный сестрой к твердой справедливости.
Сам Поганкин тоже побаивался Варю, потому что стал таскать ложки пожиже.
За окном [зре], на небе, непохожем на землю, зрели влекущие звезды.
Дванов нашел Полярную Звезду и подумал, {что она видит сейчас Софью Александровну.} сколько времени ей приходится терпеть свое существование; ему

тоже надо еще долго терпеть.*

— Завтра либо бандиты опять поскачут! — жуя, сказал Поганкин, и хлопнул ложкой по лбу одного мальчика: тот вытащил сразу кусок картошки.
— Отчего бандиты? — [спро] [у] хотел узнать Дванов.
— На дворе вызвездило — дорога поусадистей пойдет! У нас тут как
грязь — так мир, как дорога провянет — так война начинается!
Поганкин положил ложку и хотел рыгнуть, но у него не вышло.
— Теперча хватай! — разрешил он детям. Те полезли на {штурм} захват*
остатков в чашке.
— От такого довольствия цельный год не икаю! — серьезно сообщил Дванову Поганкин.— А, бывало, пообедаешь, так до самой вечерни от икоты родителей поминаешь! Вкус был!
Дванов укладывался, чтобы уснуть и поскорее достигнуть завтрашнего дня.
Завтра он пойдет к железной дороге, чтобы возвратиться домой.
— Наверно скучно вам живется? — спросил Дванов, уже успокаиваясь для
сна.
[— Да то, [весело!] ништ, весело!]
Поганкин согласился:
— Да то, ништ, весело! В деревне везде скучно [!]. Оттого и народ то лишний плодится, что скучно [!]. Ништ, стал бы [к женщине] кажный женщину мучить, ежели [бы] б [занятье] другое занятье было?
{Л. 69}
[110] 35
[Дванов]
— А вы бы переселялись на верхние жирные земли! — догадался Дванов.—
Там [бы побогаче жили] можно жить с достатком, и от этого веселей будет.
Поганкин [вздохнул] задумался.
— Куды там — разве стронешься с таким карогодом?.. Ребята, идите отпузырьтесь на ночь…*
— А чего же? — испытывал Дванов.— А то у вас отнимут ту землю обратно.
— Это [как] как-же? Аль распоряженье вышло?
— Вышло,— сказал Дванов.— Что-ж зря пропадает лучшая земля? [Вам]
Целая революция шла из-за земли, вам ее дали, а она почти не рожает. Теперь
ее пришлым поселенцам будут отдавать — те верхом на нее сядут... Нароют колодцев, заведут на суходолах хутора — земля и разродиться <sic!>. А вы только
[зря] в гости [езд] [ездите] ездите в степь...
Поганкин весь [посерьезнел] озаботился {.};* Дванов нашел {крестьянский}
его* страх.

149

— Земля то там уж дюже хороша! — позавидовал Поганкин своей собственности.— Что хошь родит. Нюжли советская власть по усердию судит?
— Конечно,— улыбaлся Дванов в темноте.— Ведь поселенцы придут такие
же крестьяне. Но раз они лучше владеют землей, то им ее и отдадут. Советская
власть урожай любит.
— Это-то хоть верно,— загорюнился Поганкин.— Ей тогда [разверстк]
[разверсткой можно] удобней разверсткой крыть!
— Разверстк[а]у [запрещена] скоро запретят,— выдумывал Дванов.— Как
война догорит, так ее и не будет.
— Да мужики тоже так говорят,— соглашался Поганкин.— Ай кто стерпит
муку такую нестерпимую! Ни в одной державе так не полагается... Либó правда
в степь то уйти полезней?
— Уходи, конечно,— налегал Дванов.— Набери хозяев десять и трогайся...
[— Неужели — думал Дванов — надо пересилить]
После Поганкин долго разговаривал с Варей и с болящей женой о переселении — Дванов им дал целую душевную [силу] мечту.
{Л. 69 об.}
[111] 36
{[Неуж] — Неужели — думал Дванов — [я обниму Софью Александровну] сначала деревни разъедутся, а потом я обниму Софью Александровну? Очень долго.
Хотя это не так трудно: люди в казематах дольше сидели, а ледники [ползли] ехали
медленнее, чем поедут деревни. Но под всеми мыслями и делами, в глубине тела, у Дванова постоянно болело сердце, ничего [не прося] [прося] для себ[е]я не прося. Дванов уже
думал, как бы навремя <sic!> изолировать себя от сердца, чтобы делать меньше ошибок
и поскорее засыпать [п] в деревенских хатах.
С открытием главного губернского бедствия, Дванова еще начала мучить фантазия, что
он уже знает, как создать социалистический мир в степи, а ничего еще не исполняется. Он
не мог долго выносить провала между истиной и действительностью. У него голова сидела
на теплой шее, и что думала голова, то немедленно превращалось в шаги, в ручной труд и в
поведение. Дванов [не сознавал, а всегда] чувствовал свое сознание, как [самую тяжелу]
[самое сильное и тяжелое действие, под которым немедленно] любовь к Софье Александровне [:],— от него не отречешься и его не забудешь. Сердце болит автоматически и завидуешь звездам, которые видят сейчас твою любимую. Сознание самостоятельно течет и точит
берега нелепого мира, чтобы сотворить его во второй, и последний, раз. Обе силы — мысль
и любовь — страдают от удаленности своих целей и стремятся к ним, как обреченные, как
стремилось на землю падающее яблоко в саду Ньютона.}

Утром Дванов ел в сельсовете пшенную кашу и снова видел бога. Бог [доел] отказался от каши: {каша, говорит, не семечко,} что мне делать с нею — сказал
он,— если съем, то навсегда, [все] все равно, не наемся.
[В]В* [п]{П}подвод[е]{у}е* совет {отказал дать Дванову} Дванову отказал*,
и бог указал {Дванову} ему* дорогу на слободу Каверинo, откуда до железной
дороги двадцать верст.
— Попóмни меня,— сказал бог и опечалился взорoм.— Вот мы навсегда
расходимся, и как это грустно — никто не поймет. Из двух
{Л. 70}
[112] 37
человек остается по одному! Но упомни, что {человек [не семя] [не трава растет]
cеется снаружи, и только питается. [Но во мне душа — питание.] А [во] во мне и семена и

150
почва.} {сеется*} один человек растет от дружбы другого, а я {рожде} рoсту

<sic!> {из одной глины своей души.*} из одной глины своей души.*
— Поэтому ты есть бог? — спросил Дванов.
Бог печально смотрел на него, как на неверующего [факту] в факт.
Дванов [реши] заключил, что [бог] этот бог умен, только живет наоборот [.];
[Дванов где-то [прочитал] читал, ч] {Геннадий когда-то говорил, что} {<нрзб*>}
но* русский — это* человек [— существo] двухстороннего действия: он может
жить и так и обратно, и в обоих {случаях} случаях* остается цел. {Геннадий намекал на революцию: ею русский народ запущен наоборот — [про] против законов жизни, и
ничего — действует.}
{В полдень} {Под вечер <1 нрзб> долгий дождь*} Z Затем настал долгий

дождь и* Дванов [достиг] вышел на нагорную дорогу лишь под вечер*. Ниже
лежала сумрачная долина тихой степной реки. Но, видно, что река умирала: ее
[пересы] [засыпали] пересыпали овражные выносы и она не столько текла продольно, сколько ширилась болотами. Над болотами стояла {осенняя} уже ночная* тоска. Рыбы спустились ко дну, птицы улетели в глушь гнезд*, насекомые
замерли в щелях [осо] омертвелой осоки. [В этой тиши] [Эти] Живые твари
любили тепло и раздражающий свет солнца, их [летн[яя]юю песня] [летняя
песня [угомонилась] cпустилась в низкие норы и превратилась в] торжественный звон [c] сжался в низких норах и замедлился в шопот.
Но Дванову слышались в воздухе невнятные строфы {летней} дневной*
[песней] песни и он хотел в них [сложить] возвратить слова. Он знал волн{ующую}ение* {магию искусства.} повторенно{го}й, умноженно{го}й на окружающее сочувствие жизни.* Но строфы песни рассеивались и рвались слабым
ветром* в пространстве, смешивались с сумрачными силами природы и становились [безответными] беззвучными, как глина. Он слышал движение, непохожее на его чувство сознания.*
117

{[Ко] Раньше [Дверил ] Дванов верил в возможность подслушать и собрать в [прир]
природе все самое звучное [–], печальное и торжествующее, чтобы сделать песни, [сильные]
мощные, как естественные силы, [легкие <2–3 нрзб>] и летящие, как ветер.}
В {этой глуши мирового пространства} этом затухающем {мире}, наклонив-

шемся мире* Дванов

{Л. 70 об.}
[113] 38
разговoрился [с со] сам с собой. Он любил беседовать один в открытых местах,
но если бы его кто [уви] услышал, {— сгорел бы от стыда} Дванов застыдилсябы*, как любовник, захваченный {на месте} в темноте* любви со своей {красавицей.} любимой.* [Мысль] [Размышление не может] Лишь слова обращают
текущее чувство в мысль, поэтому размышляющий человек [должен беседовать, хотя бы шепотом] беседует. Но беседовать самому с собой — это искусство, беседовать с другими людьми — забава.
[— Поэтому]
— Оттого человек идет в общество, в забаву, как вода по склону,— закончил Дванов.
Он сделал головою полукруг и оглядел половину видимого мира. И вновь
заговорил, чтобы думать.
117

Слово образовано соединением двух следующих слов: Дванов и верил.

151

— Природа {—}, все-таки,* деловое событие. Эти воспетые пригорки и ручейки не только полевая поэзия. Ими можно поить почву, коров и людей. Они
станут {рентабельными.} доходными, и это лучше.* [Поэзия останется пользой,
не [ущемится] ущемится: она] {Поэзия нужна, как сказка жизни.} Из земли и воды кормятся люди, а с ними {находится <1 нрзб> жизни} мне придется
жить*.
Дальше Дванов начал уставать и шел, [со скукой] ощущая скуку [, выедавшую]{.} внутри всего тела.* Скука {выедала в нем какие-то цветущие внутренности,}
утомления сушила его внутренности,* трениe тела совершалось {насухую без
смазки фантазией.} туже — без влаги мысленной фантазии.*
В виду дымов села Каверино дорога [опуст] пошла над оврагом. В овраге
воздух сгущался в тьму. Там [жили какие-то] существовали какие-то мочливые
трясины и, быть может, ютились [некоторые] странные люди, отошедшие от
разнообразия жизни для однообразия задумчивости.
Бог слободы Петропавловки имел{о} {множество} себе* живы{х}е* подоби{й}я* в этих [весях] весях губернии.
[Навстречу Дванову]
Из глубины оврага послышалось сопенье усталых лошадей [и вязкие шаги].
Ехали какие-то люди и кони их вязли в глине.
Молодой отважный голос запел впереди конного отряда {.}, но*
{Л. 71}

{С}с*лова и напев песни были родом издали отсюда.

[Той порой
Золотой
Черный ворон прокричал]
[Есть в далекой стране,
На другом берегу,
Что нам снится во сне...
[И такую игру]
Вот такую]

[114] 39

[На другом берегу,
В дивной страстной стране,
Я свободу найду,
Что мне снилась во сне]
Есть в далекой стране,
На другом берегу,
Что нам снится во сне,
[Что] Но досталось врагу...

Шаг коней [пошел] выправился. Отряд [подпел своему певцу, хотя и без]
хором перекрыл переднего певца по своему и другим напевом:
Кройся, яблочко,
Спелым золотом,
Тебя срежет совет
Серпом-молотом...
Одинокий певец продолжал в разлад [от] с отрядом.
[Наши] Вот мой меч и душа,
[А вот]
А там счастье мое...
Отряд [не дождался] покрыл припевом конец куплета:
Эх, яблочко,
Задушевное,
Ты в паек попадешь —
Будешь прелое...

152

[Люди враз засвистали и кончили песню в растяжку.]
[Яблочко]
Ты на дереве растешь
И дереву кстати,
А в [C]совет попадешь
С номером-печатью...
Люди враз засвистели и кончили песню напропалую:
Их, яблоко,
Ты держи свободу:
Ни советам, ни царям,
А всему народу...
{Л. 71 об.}
[115] 40
Песня стихла [и]. Дванов остановился, интересуясь шествием в овраге.
— Эй, верхний человек! — крикнули Дванову из отряда.— Слазь к безначальному народу!
Дванов оставался на месте [:].
— Ходи быстро! — [резк] звучно сказал один густым голосом, вероятно
тот, что запевал.— А то считай до половины — и садись на мушку!
Дванов подумал, что {Софья Александровна} Соня* {не} едва-ли* уцелеет в
такой жизни, [<2 нрзб>] и решил не хранить себя:118
— [Ве] Выезжайте сами сюда — тут суше! Чего лошадей по оврагу морите
[!], [К]кулацкая гвардия!
Отряд внизу остановился.
— Никитóк, делай его насквозь! — приказал густой голос. Никиток приложил винтовку, но сначала, за счет бога, разрядил свой угнетенный дух:
— По мошонке Исуса Христа, [и всего] по ребру {Б}б*огородицы и по
всему христиaнско[го]му поколени[я]ю — пли!
Дванов увидел вспышку напряженного беззвучного огня и покатился с
бровки оврага на дно [. Oн не потерял ясного сознания и чувствовал сбитый],
как будто сбитый ломом по ноге. Он не потерял ясного сознания и слышал
страшный шум [веще] [ве] в населенном веществе земли, прикладываясь к нему поочередно ушами катящейся голов[у]ы. Дванов знал, что он ранен в правую
ногу — туда впилась железная птица и шевелилась колкими остьями крыльев.
В овраге Дванов схватил [ногу] теплую ногу лошади и ему стало нестрашно
[этой <?>] у этой ноги. Нога тихо дрожала от усталости и пахла пóтом, травою
дорог и тишиной жизни.
— Страхуй его, Никитóк, от огня жизни! Одежда твоя.
Дванов услышал. Он {впился в} сжал* ногу коня [обoими] обеими руками,
нога {превратилась} превратилась* в благоухающее живое тело той,
{Л. 72}
[116] 41
которой он не знал и не узнает {.}, но сейчас она стала ему нечаянно нужна.*
Дванов понял тайну волос, [его <?>] сердце его поднялось к горлу, он вскрикнул в [безпамятстве <sic!> счастья] {забвении освобождения.} забвении своего
118
На правом поле неразборчивая запись: Но Дв<анов> / особо <?> / <1 нрзб>. Зачеркнута.

153

освобождения и* сразу почувствовал [легкость при облегчении] облегчающий
удовлетворенный покой. Природа не упустила взять [у] от Дванова то, зачем он
был {создан:} рожден в беспамятстве матери:* семя размножения {.}, чтобы
{лю} {будущие люди} новые {дет} люди стали семейством.* Шло предсмертное время — и в навождении <sic!> Дванов глубоко* возобладал {Софьей Александровной} Соней*. В свою последнюю пору, обнимая почву и коня, Дванов
[уз] в первый раз узнал гулкую страсть жизни и нечаянно удивился ничтожеству
мысли перед этой птицей бессмертия, коснувшейся его [крылом [вечн] горяч]
обветренным трепещущим крылом.119
[— Бей в голову] Подошел Никиток и [попробовал] попробовал Дванова за
лоб: тёпел ли он еще? Рука была [шер] большая и горячая. Дванову не хотелось,
чтобы эта рука скоро оторвалась от него, и он [ее придержал своей рукой] положил на нее свою ласкающуюся ладонь [, чтобы придержать ее]. Но Дванов
знал, что проверял Никиток,* и помог ему:
— Бей в голову, Никита [!]. Расклинивай [кости] череп скорей!
Никита не был похож на свою руку — это уловил Дванов — он {вскрикнул}
закричал* тонким паршивым голосом, [несоотве] без соответствия покою жизни, хранившемуся в его руке.
— Ай ты цел? Я тебе не расклиню, а разошью: зачем тебе сразу помирать —
ай ты не человек? — помучайся, полежи — спрохвала помрешь прочней!
Подошли ноги лошади вождя. Густой голос резко осадил Никитка:
— Если ты, сволочь, будешь еще издеваться над человеком, я тебя самого в
могилу вошью. Сказано — кончай, одежда твоя. Сколько раз я тебе говорил, что
отряд не банда, а анархия!
— Мать жизни, свободы и порядка! — сказал лежачий Дванов.— Как ваша
фамилия {, товарищ?}?*120

{Л. 72 об.}
[117] 42
Вождь засмеялся:
— А тебе сейчас не все равно? — Мрачинский!
Дванов забыл про смерть. Он читал «[Записки] Приключения современного Агасфера» Мрачинского. [Тот ли] {Не автор ли перед ним.} Не этот ли всадник
сочинил ту книгу?*
— Вы писатель! Я читал вашу книгу. Мне все равно, только книга ваша мне
нравилась.
— Да пусть он сам [разден] обнажается! Что я с дохлым буду возиться —
его тогда не повернешь! — соскучился ждать Никита.— Одёжа на нем в талию,
всю порвешь и [дохода не] прибытка не останется.
Дванов начал раздеваться сам, чтобы не ввести Никиту в убыток: мертвого,
действительно, без порчи платья не разденешь. Правая нога закостенела и не
слушалась поворотов, но болеть перестала. Никита заметил и товарищески помогал.
— Тут, что-ль, я тебя тронул? — спросил Никита, бережно взяв ногу.
— Тут,— сказал Дванов.
— Ну, ничего — кость цела, а рану салом затянет, ты парень не старый. Родители ли то у тебя останутся?
119
120

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
На левом поле предложение отмечено вопр. знаком. Зачеркнут.

154

— Остан{утся}утся*,— ответил Дванов.
— Пущай остаются,— говорил Никита.— Поскучают, и забудут. Родителям
только теперь и поскучаться! Ты коммунист, что-ль?
— Коммунист.
— Дело твое: всякому царства хочется!
Вождь молча наблюдал. Остальные анархисты {возились у} оправляли* коней и закуривали, не обращая внимания на Дванова и [Нику] Никиту. Последний сумеречный свет погас над оврагом — наступила очередная ночь. Дванов
жалел, что теперь не повторится видение {Софьи Александровны} Сони*, а об
остальной жизни не вспоминал.
— Так вам понравилась моя книга? — спросил вождь.
{Л. 73}
[118] 43
[— Я уже сказал, что да,—]
Дванов был уже без плаща и без штанов. Никита [тут же их прив] сразу
же их клал в свой мешок.
— Я уже сказал, что дá,— подтвердил Дванов и посмотрел на преющую
рану на ноге.
— А сами-то вы сочувствуете [ее] идее книги {, вечному анархизму, [<1 нрзб>]
бродящему в крови человека? — допытывался вождь.— }? Вы помните ее? — допы-

тывался вождь.— Там есть человек, {охотящийся за горизонтом мимо людей.}

живущий один на самой черте горизонта.*
— Нет,— заявил Дванов.— Иде{я}ю* там { чепуховая, но написана книга сильно.} я забыл, но {выдумана} зато она выдумана интересно.* [<Z> Вождь
удивился:] [<Z> — Это интересно] Так бывает. Вы там глядели на человека,
как обезьяна на Робинзона: понимали все наоборот [, <1 нрзб>] и вышло {замечательно.} {хорошее сочинение.*} для чтения хорошо.*
Вождь от внимательного* удивления {привстал} поднялся* на седле:
— Это {интересно…} любопытно…* Никитóк, мы [возьме] [поведeм] возьмем коммуниста до Лиманного хутора, там его получишь сполна.
— А одёжа? — огорчился Никита.
Помирился Дванов с Никитой на том, что [решил] согласился доживать голым. Вождь не возражал и ограничился указанием Никите:
— Смотри, не испорть мне его на ветру! Это большевистсткий <sic!> интеллигент — [вещь] редк[ая]ий [вещь. Эт] тип.
Отряд тронулся. Дванов [держался] схватился за стремя лошади Никиты и
старался итти на одной левой ноге. Правая нога сама не болела, но если наступить ею, то она снова* чувствует {снова} выстрел [и впивавшуюся] и железные
остья внутри.
Овраг шел внутрь степи, суживался и поднимался. Тянуло ночным ветром,
голый Дванов усердно подскакивал на одной ноге и это его грело.
Никита хозяйственно [в] [свертывал] перебирал белье Дванова на седле.
— Обмочился, дьявол! — сказал без злобы Никита.— Смотрю [,] я на вас
[,]: прямо как дети малые! Ни одного
{Л. 73 об.}
[119] 44
у меня чистого не было: все [гадят] моментально [гад] гадят, хоть в сортир их
сначала посылай... [Был один] Только один был хороший мужик, комиссар волостной: бей, говорит, огарок, прощайте, партия и дети. У того белье осталось

155

чистым [!]. [Хороший мужик.] [У] [Вразу] {Вразумительный} Специальный
был* мужик!
[—] Дванов представил себе этого {вразумительного мужика} специального
большевика* и сказал Никите:
— Скоро и [тебя] вас расстреливать будут {,} —* совсем с одеждой и бельем. Мы с покойников не одеваемся.
Никита [погрустнел] не обиделся:
— А ты скачи, скачи, знай! Балакать тебе время не пришло. Я, брат, [по]
подштанников не попорчу, из меня не [выс] высосешь.
— Я глядеть не буду,— успокоил Дванов Никиту.— А замечу, так не осужу.
— Да и я не осуждаю,— смирился Никита.— Дело житейское. Мне товар
дорог.
До Лиманного хутора добрели часа через два. Пока анархисты ходили говорить с хозяевами, Дванов дрожал на ветру и прикладывался грудью к лошади,
чтобы согреться. Потом стали разводить лошадей, а Дванова {оставили} забыли* одного. Никита, уводя лошадь, сказал ему:
— Девайся, куда сам знаешь. На одной ноге не ускачешь.
Дванов подумал [уйти] скрыться, но сел на землю от немощи в теле и заплакал в деревенской тьме. Хутор совсем затих, бандиты расселились и легли
спать. Дванов дополз до сарая и залез там в просяную солому. Всю ночь он видел сны, которые переживаешь глубже жизни и поэтому не запоминаешь. Проснулся он в тишине долгой [у] устоявшейся ночи, когда, по [ск] легенде, дети
растут. В глазах Дванова стояли [сле] слезы от плача во сне. Он [подумал]
вспомнил, что сегодня умрет и обнял [в воображении] [мыслью и чувством
Софью Александровну.] солому как живое тело.121
{Л. 74}
[120] 45122
С этим утешением он снова уснул. Никита утром еле нашел его и [, увидя
[улыбаю] улыбающегося спящего Дванова,] сначала решил, что он мертв, потому что Дванов спал с неподвижной [открытой] сплошной улыбкой. [Такой
улыбки у живых не бывает:] Но это казалось [п] оттого, что неулыбающиеся
глаза Дванова были закрыты. [<3–4 нрзб>] Никита смутно знал, что у живого
[лицо] лицо [нико] полностью не [улыбается] смеется: что нибудь в нем всегда
остается печальным, либо глаза, либо рот.123
{Л. 74 а}124
{В деревню Волошино приехали Соня Мандрова*}
Новая глава
Соня Мандрова приехала на подводе в деревню Волошино и {жи} стала
жить в школе учительницей. Ее звали так-же принимать рождающихся де121

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
С. 45 CР составлена (склеена) из 1/3 страницы автографа ранней редакции (с. 120, верхняя часть) и новой рукописной вставки.
123
Абзац отчеркнут на левом поле и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты. В конце
абзаца зачеркнута помета до сих (окончание фрагмента-рассказа, см. выше с. 106 авт.) и
сделаны записи: разрыв и Новая глава.
124
Вставка выполнена на листе тонкой бумаги.
122

156

тей, сидеть на посиделках, лечить раны, и она делала это, как умела, не
обижая никого. В ней все нуждались в {ма} {овражной} {Волошине} {в Волошине} этой небольшой приовражной деревне, {в ней} а Соня {чувств} чувствовала себя важной и счастливой {среди} от утешения горя и болезней
населения. Но {вечерами} по ночам она оставалась и ждала письмо от
Дванова. Она дала свой адрес Захару Павловичу и всем {соседям} знакомым, чтобы те не забыли написать Саше, где она живет. Захар Павлович
обещал так сделал <sic!> и {д} подарил ей фотографию Дванову <sic!>:
— Все равно,— сказал он,— ты карточку назад ко мне принесешь, когда его супругой станешь, и будешь жить {ря} со мной.
— Принесу,— говорила ему Соня.
Он <sic!> глядела на небо из {школьного} окна школы и видела звезды
над тишиной ночи. Там было такое безмолвие, что в степи {не хватало ка},
казалось, {не хватало воздуха} находилась одна пустота и не хватало воздуха для дыхания; поэтому падали звезды вниз. Соня думала о письме,—
125
сумеют ли его безопасно провезти {безопасно} по полям {. Письмо}; письмо
обратилось для нее в {пи} {питательную} {питательную} питающую идею
жизни, чтобы <sic!> ни делала Соня, она верила, что письмо где-то идет
к ней {и}, оно в скрытом виде хранит для нее одной необходимость дальнейшего существования и веселой надежды,— и с тем большей бережливой <sic!> и усердием

{Л.75}

46126

Соня трудилась ради уменьшения несчастья деревенских людей. Она знала,
что в письме все это окупится.*

{Л. 75а}
[120]
127
{Письма} Но письма* тогда читали посторонние люди. Двановское письмо {Гратову} Шумилину* прочитано было еще в Петропавловке. Первым читал
почтарь, затем все его знакомые, интересующиеся чтением: учитель, дьякон,
вдова лавочника, сын псаломщика и еще кое-кто. Библиотеки тогда не работали,
книг не продавали, а [не] люди были несчастны [,] и требовали душевного утешения. Поэтому хата почтаря стала библиотекой. Особо интересные письма
[дальше] адресату совсем* не шли, а оставлялись для [пост] перечитывания и
постоянного удовольствия.
Казенные пакеты почтарь сразу откладывал — все вперед знали их смысл.
Особо читатели интересовались письмами, проходившими через Петропавловку
[транзи] [транзи] транзитом: неизвестные люди писали печально и интересно.
Прочитанные письма почтарь заклеивал [патокой] патокой и отправлял
дальше по маршруту. {Письмо Дванова находилось в читке неделю — оно поразило учителя и вдову лавочника. Первого — тем, откуда любовь является в [его] ум человека, раз ей
не обучают в школе с малолетства, а вдову — скорб{ь}и*ю неясных слов, просящих хранить [женщину для любви] в далеком месте женщину для любви. Вдова плакала над письмом
и сама дрожала
125

Слово вычеркнуто лиловым карандашом.
С. 46 представляет собой лист тонкой бумаги, на котором вписано первое предложение, а затем наклеен фрагмент с. 120 автографа ранней редакции (л. 75 а).
127
Помета: Отс<юда>. Возможно, указание для машинистки для перепечатки. Машинописью данного фрагмента (рассказа) не располагаем. Помета зачеркнута.
126

157

{Л. 74 об.}

[121]

от любви к мужчине — автору письма.
Благодаря такой задержке, Гратов [по] читал письмо друга, когда уже окончательно лег
снег. Гратов усиленно учился и старался растратить влагу своего сердца в сухих пространствах науки. Он представлял [свою] себе любовь, как теорию сопротивления [ма] [че] живого
материала. [Он [думал] думал о формуле, [котора] по ко] Он считал, долго ли продержится
его сердце, все сжимаемое гайкой тоски. Каждое утро он [чувc] чувствовал, как увеличивалось давление на сердце посторонней силы, и не знал, что скорее лопнет

{Л. 75а об.}

[121]

резьба на гайке или <утрач.> в снег кататься от боли.
Расчеты его ни к чему не вели — это были фигурки на бумаге, в которых человек рассеивает свою скуку и бессмыслие. А Гратов хотел начертить формулу любви, чтобы решить
ее, как уравнение, и перестать любить. Но мозг плавал тающей льдиной на теплом море чувства. Ледовитый Океан мудрости был на далеком полюсе — под Полярной Звездой.
Письмо лучше свидания — оно никогда не удовлетворяет и поэтому орошает <?> симпатией <?>. После чтения письма Гратову стало лучше: Дванов тоже далеко от Софьи Александровны и терпит свое горе. Гратов не сознавал, почему ему стало легче <утрач.>, хотя
<утрач.> Геннадий однажды говорил, что пионером нового сознания быть вдвое труднее,
чем уподобиться другому страдающему.
Гратов послал два письма Софье Александровне, они не <утрач.> возвратились ответами. Их, наверно, зачитали сельские почтари и их подписчики. Но Гратову трудно было
<?> об этом догадаться.
— Сбереги Софью Александровну в голодной деревне,— шептал Гратов слова письма.— В революцию люди долго не живут — сохрани ее от бедствий!}

{Л. 75}
46128
Соня еще не знала этого, иначе бы она {сама} пошла пешком сквозь
все деревенские почты. Сквозь угловую печь она слышала храпящий сон
сторожа, который служил в школе не за жалованье, а ради вечности имущества. Он хотел-бы, чтобы школу не посещали {дети} дети: они карябают
<sic!> {ст} столы

{Л. 76}

и мажут стены. Сторож {верил} предвидел, что без его забот учительница
умрет, а школа растащится мужиками для {нуж} дворовых нужд. Соне
было легче спать, когда она слышала {, как спит недалеко человек} живущего
{неда} недалеко человека, и {ложилась} она осторожно, обтирая ноги о
постилку, ложилась в свою белеющую холодом постель. Где-то, обращаясь пастью в тьму степи, брехали верные собаки. {Крестьяне их слышали и
спали спокойно}

Соня свернулась, чтобы чувствовать свое тело и греться им, и начала засыпать. Ее темные волосы таинственно распустились по подушке, а
{рук} рот открылся от внимания к {снов} сновидению. Она видела, как {росли
маленькие раны на ее} выростали <sic!> черные раны на ее теле {,} и, проснувшись, она быстро и без памяти проверила тело рукой.
В дверь школы {гр} грубо стучала палка. Сторож уже стронулся со
128

С. 46 и 47 СР — вставки, выполненные на листах тонкой бумаги.

158

своего сонного места и возился со щеколдой и задвижкой в сенях. Он ругал беспокойного человека наружи:
— Чего ты кнутовищем-то сóдишь? Тут женщина отдыхает, а доска
дюймовая! Ну чего тебе?
— А что здесь находится? — спросил снаружи спокойный голос.
— Здесь — училище,— ответил сторож.— А ты думал постоялый
двор?
— Значит, здесь одна учительница живет?
— А где-же ей по должности надо находиться? — удивлялся сторож.—
И зачем она тебе? Разве я тебя допущу до нее? Охальник какой!
{— Покаж{ь}и нам ее.} {— Представ} — Покажи нам ее…*

{Л. 77}

[136] 48129

{спит, а доска дюймовая. Ну, чего тебе?
— Учительница Крашенина здесь живет? — спросил чужой обветренный голос.
— А зачем она тебе? — пытал сторож.
— Покажи нам ее…}

— Ежели они захочут — так поглядишь.
— Пусти — кто там? — {сказала} крикнула* Со{фья}ня* {Александровна.} и
выбежала из {комнаты} своей комнаты в сени.*
Двое сошли с коней — Мрачинский и Дванов.
[—] Со{фья}ня* {Александровна} отступилась от них. Перед ней стоял Саша, обросший, грязный и печальный.*
{— Здравствуйте, Софья Александровна! — [чу] чужим огрубевшим голосом обратился
Дванов.— Небось, не ждали такую кaмпанию <sic!>... А, и Гратов здесь! Сторожить пришел? [Здо] [Ну, что] Здорóво!}
Мрачинский глядел на Софью Александровну снисходительно {. Он решал,
стоит ли перебить этих парней, чтобы завладеть на сутки Софьей Александровной, или она
не стоит таких усилий.}: ее жалкое тело не стоило его внимания и усилий.*
— С вами еще есть кто-нибудь? — спросила Со{фья}ня* {Александровна.},
{пока} не чувствуя {радости} пока своего счастья.* — Зовите, [Ал] {Дванов}
Cашь*, своих товарищей, {если у вас} у меня* есть сахар, {то я вас напою всех [чаем]
чаем.} и вы будете чай пить.*

Дванов [крикн] кликнул с крыльца и вернулся. Пришел Никита и еще один
человек [,] — [низкого] малого роста, {худой, с гордыми, но благородными глазами.}
худой и с глазами без внимательности в них,* {Уже на по пороге он почувствовал} хотя он уже на пороге заметил женщину и сразу почувствовал влечение
к {Софье Александровне:} к ней —* не ради обладания, а для защиты угнетенной
женской слабости [:]. Звали его {Стратилат} Степан* Копёнкин.
Копёнкин всем поклонился, {наклонив вдохновенное лицо,} c напряженным
достоинством опустив {одну} свою голову,* и предложил {Софье Александровне} Соне* конфетку-барбариску, которую он возил месяца два в кармане [—], неизвестно для {чего.} кого.* {От Копенкина всем как-то стало легко [и],
просто [<1 нрзб>] и весело. Даже Гратов обрадовался ему, а Мрачинский оставил свои
мысли об изнасиловании. У Копенкина был [бас] сердитый бас, единственная гроза в этом
человек <sic!>.}
129

Страницы 48–53 СР представляют собой вставку из перемещенных страниц 136–143
автографа ранней редакции. Данные страницы воспроизводятся также ниже, на своем месте в составе автографа, без учета правки, относящейся к СР (см. с. 174–179 наст. изд.).

159

— Никита,— сказал {он.} Копенкин редко говорящим, угрожающим голосом.* — Свари кипятку на кухне:
{Л. 77 об.}
[137] 49
проведи эту операцию с Петрушей. Пошукай у себя меду — ты всякую дрянь
грабишь: судить я тебя буду [вечером на бивуаке] в тылу, гаду такую!
— Откуда вы знаете, что сторожа зовут Петром? — с {ласковым} робостью
и* удивлением спросила {Софья Александровна.} Соня.*
[—] Копенкин привстал [для вежливости,] от искреннего уважения:
— Я его, товарищ, лично [порол] арестовал в имении Бушинского за сопротивление ревнароду при уничтожени[ю]и отъявленного имущества [ревнародом!]!
{Гратов тихо спросил Дванова, что это за люди с ним.}
{— А вот сейчас увидишь! — cказал} Дванов {и повернулся} обратился* {к улыбавшейся Копенкину Софье Александровне.—} к {затих} испуганной этими людьми
Соне:* {— Софья Александровна, я вам должен шире представить товарища Копенкина:} — Z Ты знаешь это кто?* {это вождь [партизан]} он командир* полевых
большевиков, {спасший мне жизнь от покушений того мужа!} он меня спас от убийства {вон т} вон тем человеком!*— Дванов [по] [по] показал на Мрачинского.— {Мужа анархии, [желавшего] и безначалия, и поэтому боявшегося продолжения моей
жизни!} Тот человек говорит об анархии, а сам боялся продолжения моей

жизни.*

Дванов смеялся [без всякого огорчения за]. [Он], он не огорчался на прошлое.
— Такую сволочь я терплю до первого сражения*,— заявил Копенкин
про Мрачинского [,].— [мог родить только буржуазный город.] {я терплю до
первого сражения…} Понимаете, Сашу Дванова я застал голым, раненым, на одном хуторе, где этот сыч с отрядом кур воровал! Оказывается, они ищут безвластия [, чтобы]! Чего? — {с}С*прашиваю я.— Анархии, говорят [мне]. Ах, чума
вас возьми: все будут без власти, а они с винтовками! Сплошь — чушь! У меня
было пять человек, а у них тридцать [. Теперь у меня]: и то я их взял. Они же
подворные воры, а не воины! [Теперь остал] Оставил в плену его и Никитку,
а остальных распустил [по] под честное слово о трудолюбии. Вот погляжу, как
[они] он кинется на бандитов, так-ли, как на Сашу, иль потише. Тогда я [с ними
балан] его сложу и вычту...
Мрачинский чистил щеточкой ногти. Он хранил {скромное униженное достоинство.} cкромность несправедливо побежденного.*
{Л. 78}
[138] 50
{— Вы извините нас, Софья Александровна,— [обратился] обратился Мрачинский
единственно к ней.— Я случайно в такой кaмпании <sic!>, [и] [я] Я литератор и мое
призвание иное, чем война. Видите ли, я так рад встретить в вас произведение культуры [в]
на этих степных [ветрах] дорогах, что [огорчен] искренно огорчен... невозможностью вести
последовательную беседу... в таких странных условиях... Я изучаю тему своего романа и
хотел бы...
[—] Копенкин [не обиделся] никак не обиделся.
— Слушай, начальник анархии, скажи-ка этот стишок про [странни] про жидовского
странника.

160
Мрачинский снисходительно улыбнулся и снова [ск] сказал для одной Софьи Александровны:
— Я как-то назвал Копенкина современным Агасфером и прочел стихи Беранже. [Ему
особенно понравилось] Вы, конечно, помните это замечательное создание? Копенкину особенно понравились вот эти строчки:
За пир, за угощение —
Мое благодарение.
Но слишком я томлюсь,
Когда остановлюсь.}

— А где же остальные члены {отряда} войска товарища* Копенкина? —
спросил <sic!> {Гратов у Дванова.} Соня у Дванова.*
— Их Кoпенкин отпустил к женам на двое суток: он считает [все военные
поражение], что военные поражения [есть наше] [есть, так сказать, следствия [бес]] происходят от потери {жен} солдатами жен*. Он хочет завести семейные армии.
{— А ты как попал сюда?
— А я сказал, что у меня здесь жена. Копенкии сам холост, он взял и поехал ко мне в
гости. Мы были тут не очень далеко.
— Это Софья Александровна твоя жена?
[— Ну да] — Ну, конечно... Не все ли равно! Ей только не говори.}

Никита принес [самовар, а] мед в пивной бутылке, а сторож — самовар.
Мед пах керосином, но все-таки его съели начисто.
— Механик, сукин сын! — осердился Копенкин на Никиту.— Мед в бутылку ворует: ты
{Л. 78 об.}
[139] 51
больше его мимо пролил. Не мог корчажку найти! Z И вдруг Копенкин воодушевленно переменился. Он поднял чашку с чаем и сказал всем:*130
{Л. 78а–78а об.}
— Товарищи! Давайте {есть и пить, чтобы} выпьем напоследок, чтобы набраться силы для защиты всех младенцев на земле и в память прекрасной девушки Розы Люксембург! {Пусть наша боевая рука} Я клянусь,
что моя рука {обложит ее могилу} положит на ее могилу всех ее убийц и
мучителей!*

{— Отлично!}
— Отлично! — сказал Мрачинский.
— Всех угробим! — поддакнул Никита {, дуя в блюдце} и перелил стакан в блюдце.— {Z Гратов сидел пораженный.} Женщин ранить до смерти
недопустимо.

{Гратов сидел пораженный.}
Соня сидела в испуге.
Чай был выпит. Копенкин перевернул чашку вверх дном и стукнул по
нем <sic!> пальцем.*
130
К вписанному тексту проставлен знак вставки; вставку см. далее, л. 78а–78а об.
(фрагмент листа тонкой бумаги, с обеих сторон).

161

{Мрачинский старался уединиться с Софьей Александровной для изящной беседы, но
Софья Александровна сторонилась его.
— Вы сегодня разве не преподаете? — интересовался Мрачинский.
— Нет,— отвязывалась Софья Александровна.
— Позвольте, почему же?
— Дети голодны и босы.
[Дванов, Гратов и Копенкин]
Копенкин удалил Мрачинского:}
Здесь он заметил Мрачинского и вспомнил, что он ему не нравится.*
— Ты иди пока на кухню, друг, {я теперь помню стишки. Потом} а* через час
лошадей попоишь {.}...* Петрушка,— крикнул Копенкин сторожу.— Покарауль

их! Ты тоже ступай туда,— сказал он Никите.— Не хлестай [чай до] кипяток до
дна, он может понадобится <sic!>. Что ты в жаркой стране что-ль?
{Дванов, Гратов и Копенкин перешли в другую комнату [, где]. [<Z> Дванов сказал]
Софья Александровна [прислонил] по привычке [стала у печки] прислонилась к печке спиной. Она все время рассматривала Копенкина и вспоминала, где она видела его лицо — простонародное и нежное, некрасивое и грустное. Копенкину было лет {тридцать} сорок*.
Грубость {солдата} воина* в нем была не своя: он надувался, когда говорил с Мрачинским
или Никитой. Сам он был какой-то иной: неизвестная мечта руководила им сильнее всякой
естественной страсти. Поэтому глаза Копенкина всегда глядели наоборот: он смотрит на
человека, но человек может ему показать кулак, и Копенкин не сразу заметит. При тишине в
разговоре он сразу уединялся в себя, а когда сам говорил, то [слуш] прерывался и слушал в
себе какой-то посторонний шум. Софья Александровна уже заметила в нем чувство предвзятого обожания всякого человека, с которым

{Л. 79}

[140131] 52

Копенкин встречался в первый раз. Копенкину сразу нравился встречный человек, а уже
потом он узнавал в нем друга или врага. Затем эта искренняя вежливость в Копенкине,
сразу обнимающая человека! [С ним] Кто он — цивилизованный человек или батрак? На
лице <?> Копенкина нельзя прочесть [его] его прошлого — [он] это стершийся о революцию <утрач.> Копенкин сейчас осматривал комнату хитрыми [бережливыми] скупыми
глазами. Казалось, он хозяйски ласкает вещи. Но сразу же взор его заволакивался воодушевлением, и он мог [без] с наслаждением сжечь все недвижимое имущество на земле, чтобы
в человеке осталось одно обаяние [друга] товарища. Софья Александровна начинала понимать душу Копенкина: это хитрость и вдохновение, бережный пахарь и рыцарь-расточитель
<2–3 строки под наклеенной вставкой не прочитываются>.
Но смутно было на сердце Софьи Александровны. Она как-то заблудилась среди этих
хороших людей: все они ей нравились до тоскливой [привязанн] привязанности, до желания
[не] всегда быть вместе. Но чего же ей нужно еще? Нужно, чтобы растаяли облака туманной
симпатии и [очистилось голубое] засветило голубое небо неподвижной любви.
132
Чем больше наблюдала Софья Александровна Копенкина, тем сильнее и ближе она
его вспоминала. Неизвестное полюбить нельзя, поэтому любовь входила в Софью Александровну по дороге воспоминаний. Эта дорога воспоминаний лежит между двумя родинами
человеческого сердца — матерью и любимым. Лишь вспоминая детскую любовь, Софья
Александровна шла к своей второй и последней любви. Лучшие симпатии молодости только
131

Страница автографа вычеркнута; две вставки нового текста (л. 79а, 79б) наклеены на
первую половину страницы.
132
На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: З<десь>.

162
тень и подобие первой младенческой любви. [Отту] Из той зари жизни идет одинокая дорога [жизни вплоть до] воспоминаний — вплоть до солнечного света страсти, когда девушка размножается своими потомками.}

{Л. 79а}
Никита сразу проглотил воду и перестал жаждать. Копенкин сумрачно
задумался. Его международное лицо не выражало сейчас ясного чувства,
{нельзя было теперь предст} кроме того нельзя было представить его происхождения — был ли он из батраков или из профессоров,— черты его
личности уже стерлись о революцию. {И} И сразу-же взор его заволакивался воодушевлением, он мог-бы с убеждением сжечь все недвижимое
имущество на земле, чтобы {в} в человеке осталось одно обожание товарища.

{Л. 79б}
{Воспоминания}

Но воспоминания делали Копенкина снова неподвижным. Иногда он поглядывал на Соню и еще больше {вспоми} {любов} любил Розу Люксембург:
у обоих <sic!> была чернота {волост} волос и жалостность в теле; это {видел} Копенкин видел, и его любовь шла дальше по дороге воспоминаний.*

{Л. 79 об.}

[141] [53]

{Любовь не рождается произвольно и отвлеченно: она копия уже чего-то бывшего в собственной ранней жизни.
Софья Александровна [неча] невольно глубже вбирала воздух, когда приближался к
ней Копенкин, гулявший по комнате. [Ей] Копенкин имел запах ее одеяла, когда она [спала
[рядом] ме] спала девочкой между отцом и матерью.
Дванов и Гратов глядели на нее усталыми жалобными глазами.
— Милые мои друзья,— думала про них Софья Александровна.— Как мы все измучились и изменились! — и чувствовала в себе какое-то радостное приближающееся спасение.
— Софья Александровна! — заговорил Дванов.— Товарищ Копенкин [влюблен] смертельно влюблен. Правда, это непохоже на него?
[Копенкин]
— Почему? — быстро спросила Софья Александровна [—]. И прибавила с непонятным
раздражением: — [Всякий] Настоящая любовь редка, как... что? Ну, как появление гор. Это
просто люди семьи хотят.
Дванов [откло] не поверил ее мнению:
— Чтобы [размножаться] родить детей и покончить счеты с личной судьбой? Нет, у
Копенкина не так. Он любит Розу Люксембург. [А Копенкин] А она давно мертвая.
Копенкин осветился страдающим чувством. Он тронул эфес своей сабли и воскликнул
с обожанием и восторгом.
— [Да здравствует первая дева всемирного большевизма!] Ты верно сказал, товарищ
Дванов! [Товарищ] Роза Люксембург это моя идея! Пусть вечно живет [прекрасная] [прекрасное лицо] ее самое прекрасное лицо в моем боевом и печальном сердце!
133
Бледный Копенкин вдохновенно и невидяще глядел на Софью Александровну,
бе[з]ссознательно подменяя ее портретом Розы Люксембург:
— В память бессмертной Розы, [я] мы [объявим] [завоюем земной шар] сделаем земной
шар домом матери и ребенка! У всякой женщины есть груд[ь]и [, полные губы] и [ве] верный
133

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: З<десь>.

163
взор [прекрасного] красивого друга — тоже самое, как у первой женщины всего мира —
Розы! За это — все женщины

{Л. 80}

[142] 53

охраняются моим мечом!}

[Возбужденные воспоминания]
{Воспоминания} Чувства* о Розе Люксембург так {возбудили} {опечалили*}
взволновали* Копенкина, что он {блестел} опечалился* глазами, полными
[горь] скорбных слез. Он неугомонно шагал и грозил буржуазии, бандитам,
Англии и Германии за убийство своей невесты.
[— Мое]
— Моя любовь теперь сверкает на сабле и в винтовке, [а] но не в бедном
сердце! — объявил Копенкин и обнажил шашку.— Врагов Розы, бедняков и
женщин я буду косить, как бурьян!
Пришел Никита с корчажкой молока. Копенкин махал шашкой.
— У нас [доволь] дневного довольствия нету, а он летошних мух пугает! —
[сказал] тихо, но недовольно упрекнул Никита. Потом [до] громко доложил: —
Товарищ Копенкин, я тебе на обед жидких харчей принес. Чего бы хошь [п]
доставил, да ты опять браниться будешь. Тут [у мельника] мельник [барана]
барана вчерашний день заколол — дозволь военную долю забрать! Нам же полагается походная норьма.
— Полагается? — спросил Копенкин.— Тогда возьми военный паек на
троих, но свесь на безмене! Больше нормы не бери!
— Тогда контр-революция будет! — [удивился] подтвердил Никита со
справедливостью в голосе.— Я казенную норьму знаю: кость не возьму.
{Л. 78 б}

[54]

— Не буди население, завтра питание возьмешь,— сказал Копенкин.
— Завтра, товарищ Копенкин, они спрячут,— предвидел Никита, но
{пойти} {не} не пошел, т.к. Копенкин не {входил} {любил} любил входить в
рассуждения и мог внезапно действовать.
Уже было позднее время. Копенкин поклонился Соне, желая ей мирного сна, и все четверо перешли спать к Петру на кухню. Пять человек легло
134
в ряд на солому, и скоро лицо Дванова побледнело ото сна; {ви} он {еще
метался по детской} уткнулся головой в живот Копенкину и затих, а Копенкин,
спавший с саблей и в полном обмундировании, положил на него руку для
135
защиты.*

[Софья Александровна]
{Краткий день замирал. [Ск] Природа была скучна, отдельно от человека. Софья Александровна [даже] удивлялась нелепой и мечтательной любви Копенкина к Розе Люксембург. Ее радовала эта благородная верность мертвому образу любимой. Очевидно, душа
Копенкина умела превращать даже мертвую воду в живую, потому что у Копенкина чувствовалось большое напряжение жизни и способность к непрерывным подвигам.
Гратов сам отвел себя на второй план и молчал. Он не

{Л. 80 об.}

[143] [54]

мог противостоять перед Софьей Александровной рядом с такими соперниками. Он заранее
134
135

Слово подчеркнуто лиловым карандашом.
Вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги и была наклеена на с. 78 СР.

164
признал себя пораженным [и лю]: его любовь оказалась слишком нежной и уязвимой всяким
преимуществам другого.
Копенкин отправился наблюсти лошадей. [Дванов] Тогда Дванов и Софья Александровна засмеялись.
— Вы помните,— сказал Дванов,— как говорил Геннадий! Все-таки [славный] умный
он [человек] дядя! Он говорил, что [настоящий] человек живет тогда, когда питается трупами, верит в [не] ошибку и думает невежественно. А кто захочет жить наоборот, тот [поги]
моментально погибнет. Конечно, у Геннадия все это были контрреволюционные мелодии:
большевизм, по его <sic!>, невежество, а вера во всемирную революцию [фантаст] [фантастичней] также безнадежна, как вер[ы]а в бога. Но именно поэтому, [революция] думает
Геннадий, и существует революция... Как бы он посмотрел на товарища Копенкина! Вот бы
их свести!
— Да, это интересно,— ответила Софья Александровна.— Ведь Геннадий верит, что
[он] советская революция большая ошибка, так что [скоро] после нее обязательно придет [и]
какая-то общественная истина...
— Он еще говорил про ошибки,— отозвался Гратов: — [про ошибки так,] что [они —
почва] ошибки [кровь] почва для истины. Вот он и решил, что после советской ночи [,]
наступит его буржуазный день. А такой, как Копенкин, сразу бы ему отшиб веру. Копенкин
замечательный человек, по моему...
136
[—] В Дванове [засверкала] не удержалась мысль: он открыл Копенкина.
— Знаете, Копенкин это человек пролетарской эпохи возрождения! — сказал он с
большой радостью.— Верно? Мы живем в первые дни гуманизма... Посмотрите, какая благородная сила дышет <sic!> в этом Копенкине — это [современник] как-будто современник
Данте... Нет, [мы] даже утренние сумерки уже кончились [,] — над нами горит полное солнце творческого коммунизма...
Софья Александровна, как женщина, [никогда не забывала] [не з] редко [увлекалась]
обольщалась одной мыслью. Для нее никогда не исчезал прозрачный воздух между людьми
и событиями, поэтому она не теряла отчетливости [умственного] зрения. Она сомневалась:
— Смотрите! Не ошибетесь ли вы в товарище Копенкине?
Пока взойдет заря возрождения, семь рос сойдут}
{Л. 81}

54137

Выждав время всеобщего {сн} сна, Никита встал и осмотрел сначала
Копенкина.
— Ишь {,} сопит, дьявол! А ведь добрый мужик!
И вышел искать какую-либо курицу на утренний завтрак. Дванов заметался в беспокойстве — он испугался во сне, что у него останавливается
сердце, и {сел} сел на полу в пробуждении.
— А где же социализм-то,— вспомнил Дванов {;} и поглядел в тьму
комнаты, ища свою вещь; ему прeдставилось, что он его {уже} уже {утром} нашел, {и} но утратил {среди} {среди} во сне среди этих чужих людей.
В испуге будущего наказания Дванов без шапки и в чулках вышел наружу,
увидел опасную, {глубокую} безответную ночь и побежал через деревню
в свою даль.
136

На левом поле запись до конца страницы: <1 нрзб> / не успел Копенкин / как следует / пока заря / а уж все его истолковали / нужно / чтобы / из пока за<ря> / делал выводы / сам / чтобы день. Запись зачеркнута.
137

Вставка выполнена на листе тонкой бумаги.

165

Так он бежал по серой, светающей земле, пока не увидел утра и дым
паровоза на степном вокзале. Там стоял поезд перед отправкой по расписанию.*
[122] 55
{Л. 82}
{Значит, она умерла или погибает без помощи в какой-нибудь [хате умирающей деревни.] замерзающей деревн[и]е. Если Софья Александровна уцелеет, то и Гратов проживет
жизнь, а если она скончается, тогда не будет нужна электротехника. И что тогда будет нужно?
Гратов вышел на воздух. Улица лежала дорогой к Софье Александровне. [Прово] Телеграфная проволока [то] тоже [тосковала] тоскливо звенела о ней. Гудок паровоза извещал,
что поезд [уходит и бли] трогался в поля, где томится Софья Александровна. Ночь наклонялась над землей, уже [п] касаясь ее мягкими утешающими руками.
В доме напротив, через двойные рамы, слышно, как [плакал] плачет ребенок. Гратов
жалел его, что [<нрзб> он останется в городе] он остается в городе без Софьи Александровны.
[Вокзал] [Старые] Пальмы в залах вокзала завяли — их [умертвило] убило горькое
дыхание [лю] [дыхание] людей, [яд] [<нрзб>] скопище ядов близко работавшей революции. Гратов сел на пол у агит-пункта. Мертвый свет электричества [безпри] беспристрастно
свидетельствовал 3-й класс, этот сосуд [мертвой] мертвой крови уставшей революции. Несчастие людей было так велико, что оно обратилось в скуку. Поэтому пассажиры говорили
[лишь об] об обыкновенных вещах и старались спать. Гратов знал, что есть живая кровь революции, но сейчас он видел мертвую.
[В полночь Дванов] В два часа ночи Гратов вскочил от гула людей — отправлялся поезд.
Гратов забылся в кошмаре, потом быстро вскочил и,} Дванов,* не опомнясь, полез
{на} через* платформу в {спрессованной} душившей его* толпе. Сзади него оказался {лихой} усердный* человек, тоже* хотевший ехать. Он так {настойчиво
работал, что} {<1 нрзб*>} {сопротивлялся своими руками*} ломил толпу, что на нем
рвалась одежда от трения, но все,* кто был впереди него — и {Гратов} Два-

нов среди них*,— нечаянно попали на тормозную площадку товарного вагона.

Тот человек вынужден был посадить передних, чтобы попасть самому. Теперь
он смеялся от успеха и {по складам} читал вслух* маленький плакат [на площадке] на стене площадки:
{Л. 82 об.}
[123] 56
«Советский транспорт это путь для паровоза истории».
{Гратов думал, что ч}Чита{ющий}тель* {сейчас должен бы засмеяться, но на самом деле [тот] [он]} вполне* согласился с плакатом: он {мог понимать написанное
буквально, а не иносказательно; он [представил]} представил себе хороший паровоз
со звездой впереди, едущий порожняком по рельсам неизвестно куда; дешевки
же возят [ст] паровозы сработанные, а не паровозы истории; едущих сейчас
плакат не касался.
{Гратов} Дванов* закрыл глаза, чтобы отмежеваться от всякого зрелища и
[поехать без] бессмысленно пережить дорогу до {Софьи Александровны.} того,
что он потерял {в} или забыл увидеть на прежнем пути.*
Через два дня {Гратов} {Дванов*} {достиг деревни Волошино, обледенелый от
зимнего ветра и без понятия о своем пути.} Александр вспомнил, зачем он живет и

куда послан. Но в человеке*

{Но в человеке} еще живет маленький зритель — он не участвует ни в [делах]
поступках, ни в страдании, {ни в любви} — он всегда хладнокровен и одинаков.

166

Его {роль:} {значение:*} служба, это —* видеть {,} и* быть свидетелем; но он
без права голоса в жизни человека [. Это] и неизвестно, зачем он одиноко существует. Этот [место соз] угол сознания человека день и ночь освещен, как
комната швейцара в большом доме. Круглые сутки сидит этот бодрствующий
[швей] швейцар в подъезде человека, знает всех жителей своего дома, но ни
один житель не советуется со швейцаром о своих делах. Жители входят и выходят, а зритель-швейцар провожает их глазами [—]. [o]От своей бессильной
осведомленности [,] он кажется иногда печальным, но [никогда не предложит
гостю какого нибудь простого вопроса, вроде — о его перспективах и] всегда
вежлив, уединен* и имеет квартиру в другом доме. В случае пожара, швейцар
звонит пожарным и наблюдает снаружи дальнейшие события.
Пока {Гратов} Дванов* в [по] беспамятстве ехал [, и] и шел {к Софье Александровне}, этот зритель в нем все видел, хотя ни разу [не помог и] не предупредил и не помог. Он [был] жил параллельно {Гратову} Дванову*, но {Гратовым}
Двановым* не был.
[Вот [что видел] чему маленький зритель был [зрителем] свидетелем.]
{Л. 83}
[124] 57
[Он даже не служил]
[Вот [что видел] чему маленький]
[Вот чему маленький зритель — это ди{лл}л*етантское подобие человека — был свидетелем.] {Этот зритель был} Он существовал* как бы {диллетантским <sic!> подобием} мертвым братом* человека: в нем все человеческое имелось налицо, но чего-то малого и главного не доставало <sic!>. Человек никогда
не помнит [ему] его, но всегда ему доверя[ю]ется — так житель, уходя из [дому]
дома и оставляя жену, никогда не [заподозрит] ревнует к ней швейцара.
Это евнух души человека. Вот чему он был свидетелем.
Первый час [ехал] {Гратов} Дванов* ехал молча. Где есть масса людей, там
сейчас же является вождь. Масса посредством вождя страхует свои тщетные
надежды, а вождь из массы и ее надежд* извлекает пользу {.} и наслаждение
власти.* Тормозная площадка вагона, где уместилось человек двадцать, признала своим вождем того человека, который втиснул всех на площадку, чтобы
влезть на нее самому. Этот вождь ничего не знал, но обо всем {говорил.} сообщал,* {П}п*оэтому люди ему верили — они хотели достать где-то по пуду муки,
и вот им нужно заранее знать, что они достанут, дабы иметь силы мучиться.
Вождь говорил, что [непременно] все непременно муку [дос] обменяют: он уже
был там, куда люди едут. Он знает эт[о]у [богатое] богатую слободу, где мужики едят кур и пшеничные пышки. Там скоро [будут] будет престольный
праздник и всех [меш] мешочников обязательно [уго] [даром] угостят.
— В избах тепло, как в бане,— обнадеживал вождь.— Бараньего жиру наешься и лежи себе спи! Когда я там был, я каждое утро выпивал по жбану квашонки, оттого у меня ни одного глиста теперь внутри нету. А [на] [обед] в
обеде [щами] борщом распаришься, потом как [почнеш] почнешь мясо глотать,
потом кашу, потом блинцы,— ешь до тех пор, пока в скульях [судорога] судорога не пойдет. А пища уж столбом до самой глотки стоит. Ну, возьмешь сала
в ложку, замажешь ее, чтобы она наружу не показалась, а потом сразу спать
хочешь. Добро!
Люди слушали вождя в {каком-то} испуге опасной радости.

167

{Л. 83 об.}
[125] 58
— Господи, да неужли-ж верн[у]ется когда старое время? — почти блаженно обратился худой старичок, чувствовавший {гoлод} свое недоедание* мучительно и страстно, как женщина погибающего* ребенка.— Нет, [не [вернется] бывать тому, что уш] тому, что было, больше не вековать!.. Ух, выпил бы я
сейчас хоть рюмочку — все бы грехи царю простил!
— Что, отец, аль так хочется? — спросил вождь.
— И не говори, милый! Чего я только не пил {:}?* {т}Т*ут тебе и лак и политура, за деколон большие деньги платил. Все понапрасну:* {К}к*арябает
<sic!>, а [душу] души не [веселит!] радует! А, помнишь, бывало, водка — санитарно [делалась.] готовилась, стерва! [Хватишь сотку — сразу равенство и
братство... Была жизнь!] [Чиста] Прозрачна, чисто воздух божий — ни соринки, ни запаха, как женская слеза. Бутылочка вся аккуратная, ярлык правильный — искусная вещь! Хватишь сотку — сразу тебе кажется и равенство и
братство. Была жизнь!
Все слушатели вздохнули [с искре] {о водке} с искренним сожалением {, как
по убиенному младенцу.} о том, что ушло и не остановилось.* {Близь поезда земля
бежала навстречу поезду, а вдалеке она шла [вслед] попутно, в одном направлении.} Поля
были освещены {снегом} {утренни*} утренним небом* и степные {подлунные
ландшафты} грустные виды природы* просились в душу, но их туда не пускали
и они {бесплодно растрачивались ходом поезда.} расточались {ли} ходом поезда,
оставаясь без взгляда назади*.
В жалобах и мечтах ехали люди {зимней ночью} {летним утром*} в то позабытое утро* и не замечали, что один [че] молодой человек стоит среди них,
уснув на ногах. Он ехал без вещей и мешка: вероятно имел другую посуду для
хлеба —* или просто скрывался. Вождь хотел у него по обычаю проверить документы и спросил — куда он едет. {Гратов} Дванов* не спал и ответил одну
{станцию.} станцию.*
— Сейчас будет твоя {станция} остановка*,— сообщил вождь.— Зря место
занимал на короткое расстояние: пешком бы дошел.
Станция освещалась {одним} керосиновым фонарем, хотя день уже настал,
а под {ним} фонарем* стоял дежурный помощник начальника. Пассажиры побежали с чайниками, пуга{лись}ясь* всякого шороха паровоза {и* боясь} чтобы
не* остаться на этой станции навсегда, но они могли бы {ползать, а не бегать,
потому что поезд

{Л. 84}

[126] 59

oстался} управиться без спешки: поезд остался* на этой станции {ночевать.}
на день и еще ночевать.*
{Помощник начальника ходил между своей конторой и паровозом — туда и сюда [и].
За ним металась толпа народа, думая, что он сейчас отправит поезд, но помощник начальника [ходил] таинственно молчал. Этим он превращал свою должность в занятие народного
значения, и властно наслаждался.}
{Гратов попал} Дванов продремал весь день близь {путей} железной

дороги, а на ночь пошел* в просторную хату около станции, где давался
[каждому ночному] любому человеку ночной приют {,} за какую-нибудь плату.
{До Волошина, сказали, [сорок] сорок верст глухой дороги — следовало ночевать здесь.}

[Пол постоялой хаты д] На полу постоялой хаты народ лежал [парусами] ярусами. Все помещение [освещ] озарялось открытой затопленной* печкой. У печки

168

сидел мужик с {грустной} мертвой* черной бородой и следил за действием огня.
От вздохов и храпа стоял такой шум, точно здесь не спали, а работали. При
[такой] тогдашней озабоченной жизни и сон явля[ется]лся трудом. За деревянной перегородкой была другая комната — меньше и темней. [Сверх сопения
народа] Там стояла русская печка, на ней бодрствовали только два голых человека и чинили свою одежду. {Гратов} Дванов* обрадовался простору на печке и
полез туда. Голые люди подвинулись. Но на печке была такая жара, что можно
печь картошки.
— Здесь, молодой человек, не уснете,— сказал один голый.— Тут только
вшей сушить.
{Гратов} Дванов* все-таки прилег. Ему [показалось] показалось, что он
[вдвоем] с кем-то вдвоем: он видел одновременно и ночлежную хату и самого
себя, лежащего на печке. Он отодвинулся, чтобы дать место своему спутнику и,
обняв его, забылся.
Двое [голых] голых починили одежду [,]. Один сказал[и]: «поздно, вон
малый уж спит»,— и оба слезли на пол искать места в ущельях спящих тел.
У мужика с черной бородой печка потухла; [он плюнул] он встал, потянулся
руками и сказал: Эй, горе мое ску{ш}ч*ное! А потом вышел наружу и больше
не возвращался.
{Л. 84 об.}
[127] 60
[Один] В хате начало холодать. Вышла кошка и побрела по лежащим людям, трогая веселой лапкой распушенные бороды.
Кто-то не понял кошки и сказал со сна:
— Проходи, девочка, сами не емши.
Вдруг среди пола сразу {вертикально}{вста*} поднялся и* сел опухший парень [с клочками перв] в клочьях ранней бороды.
— Мама, мамка! Дай отрез, старая карга! Дай мне отрез, я тебе говорю...
Надень чугун на него!
[Соседний старик]
Кошка сделала спинку дугой и ожидала от парня опасности.
Соседний старик хотя и спал, но ум у него работал от старости сквозь сон.
— Ляжь, ляжь, шальной,— сказал старик.— Чего ты на народе пугаешься
[—]? [c]Спи с богом.
Парень повалился без сознания обратно.
Ночное звездное небо отсасывало с земли последнюю дневную* теплоту,
начинал{ся}ась* {мороз.} {пред*} предрассветная тяга воздуха в высоту.*
{Балки ночлежной хаты изредка потрескивали.} [При каждом храпе] В* {О}о*кна {зарисовывались растениями фантастической страны,} была видна росистая, изме-

нившаяся трава,* будто [отражая насаждения] рощи лунных долин. Вдалеке
неустанно гудел какой-то срочный поезд — [над] его стискивали [косные] тяжелые пространства и он, вопя, [ускользал] бежал по глухой щели {планеты.}
выемки.*
{Резко тряхнуло [<1 нрзб>] и Гратов} Раздался резкий звук чьей <sic! > жизни,
и Дванов* очнулся. [Он слез осторожно с п] Он вспомнил про сундук, в котором
[он] вез булки {Софье Александровне. Там} для Сони; в том сундуке была* масса
сытных булок. Теперь* {С}сундука на печке не оказ{алось}ывалось*. Тогда
{Гратов} Дванов* осторожно слез {с печки} на пол* и пошел искать сундук [в
обоих] внизу. Он весь трепетал от испуга утратить сундук, все его душевные

169

силы превратились в тоску о сундуке. {Гратов} Дванов* стал на четвереньки
и начал ощупывать [спящих] сонных людей, предполагая, что они [нарочно закрыли] спрятали под собою сундук. [Сундука не] Спящие ворочались и под
ними был лишь голый* пол. Сундука нигде не обнаруживалось. {Гратов} Дванов* ужаснулся своей потере
{Л. 85}
[128] 61
и заплакал от обиды. [Многим он] Он снова крался по спящим, [и] трогал их
сумки и даже заглядывал в печь. Многим он отдавил ноги, другим оцарапал подошвой щеку или стронул с места всего человека. Семеро проснулись и сели.
— Ну, [Ч]чего ты, дьявол, ищешь? — [жестoкo спросил] с тихим ожесточением спросил благообразный мужик.— Чего ты сеял тут, бессонный сатанóид?
— Ляпни его валенком, Степан, к тебе он ближе! — предложил другой человек, спавший в шапке на кирпиче.
— Вы не видели сундука моего? — [обратил] обратился {Гратов} Дванов*
к угрожающим людям.— Он {замкнут был} был замкнут*, вчера принес, а сейчас нету.
[Чернявый] {Черноватый зоркий} Подслеповатый, но тем более чуткий*
мужик пощупал свою сумку и сказал:
— Ишь ты гусь какой! Сун-дуук! Да аль он был у тебя [, ты]? Ты вчерась
порожний прибыл: я не зажмуримши сидел. А теперь сундука захотел!..
— Да дай ты ему, Степан, хоть раз: у тебя лапа посытей моего! — попросил
человек в шапке.— Уважь, пожалуйста: всех граждан перебудил, сучий зверь!
Теперь сиди наяву дозавтра <sic!>.
{Гратов} Дванов* потерянно стоял среди всех и [ожида] ожидал помощи.
Из другой комнаты, от русской печки, раздался чей-то устоявшийся голос:
— Выкиньте сейчас же {вора за дверь!} этого {бродягу} ходока на двор!*
А то я встану, тогда всех перебрякаю. Дайте покой хоть в ночное время советскому человеку.
— А, да чего тут с ним разговаривать! — крикнул лобастый парень [от] у
двери и вскочил на ноги. Он схватил {Гратова} Дванова*поперек, как {сноп}
павший ствол*, и выволок его {на мороз.} наружу.*
— Остынь тут! — сказал парень,* и ушел в теплоту хаты, прихлопнув
двер{ью}ь*.
{Гратов} Дванов* пошел по улице. {Звезды начинали проливать свое серебро на
небе.} Строй звезд нес свой стерегущий труд над ним.* Небо от {этого} них*
чуть светлело {.} по ту сторону мира, а
{Л. 85 об.}

[129] 62

внизу стояла прохладная чистота.* {Природа была очень звучна и доносила чьи-то
легкие женские шаги. К уличному колодцу вышла баба и насадила ведро на крюк. [Журавль]
Высокий журавлиный рычаг [, как журавль,] начал опускать шею, чтобы и самому напиться. Сжатый морозный воздух успокоил Гратова. Женщина же, набрав воды, прошла мимо
Гратова вся разукрашенная свежестью солено[го]ой [воздуха] зимы: [его] ее глаза блестели,
а щеки цвели румянцем. Серый свет раннего утра этого не скрыл.
— Далеко тут мне до Волошина? — спросил женщину Гратов.
Женщина остановилась. Она была веселая и хорошая. Ей бы нужно позвать Гратова в
свою избу и [додер] продержать, пока не рассвенет <sic!>. Гратов бы уснул и, может, выздоровел. Но у людей что-то першит в душе и мешает [быть настоящими] ей течь открытым
потоком. Гратов это неясно почувствовал, но ему было не до того.

170
— Далече,— ответила женщина.— Верст сорок будет. К вечеру-то дойдешь. Иди все
прямо, прямо, справа тебе будут выселки, а ты все мимо, мимо — там тебе и Волошинo.
Женщина пошла и коромыслo с ведрами раскачивали ее тело.}
Выбравшись из поселка, {Гратов [увидел курган] побежал. Его тоска по Софье
Александровне стала физической силой и он бег, не уставая, очень долго. Когда [он] Гратов
[устал] ощутил, что грудь его горит от [спешной] перегонки холодного воздуха, он пошел
шагом.
Гратов увидел восход солнца. Ему послышал[ся]ось [гром], что солнце гремит: такая
пышная огненная работа не может совершаться в [без] безмолвии. Восход солнца каждoе
утро новое и единственное явление, как сотворение мира.} Дванов хотел побежать, но

упал. Он {забыл} забыл {о ране на ноге} про свою рану на ноге, а оттуда все
время точилась кровь и густая влага; в отверстие раны уходила сила тела
и сознания, и Дванову хотелось дремать. Теперь он понял свою слабость,
освежил рану водой из лужи, {перевязал} перевернул повязку навзничь и
бережно пошел дальше. Впереди его {наставал} {расцветал новый день.} наставал новый, лучший день;* {С}c*вет с востока [сегод] сегодня походил на

вспугнутую [стаю] стаю [мча] птиц, мчавшихся по небу [в кипящую высоту]
с кипящей скоростью в {сосущую темную высоту.} смутную высоту.*
{На [кур] татарском кургане [горел] подгорал снег и показывал пепел летней земли.

{Л. 86}

[130138] 63

Гратов весь сосредоточился на движении ног. Он их гнал все быстрее и быстрее, ноги
не чувствовали никакой усталости и [про] сами [просили] просили работы.
Проходя мимо кургана. Гратов запел песню, к чему никогда его не влекло.
На диком кургане
В широкой степи...
Вообще — жить [нель] нельзя, можно [жи] жить детально. Залитый любовью, Гратов
действовал без памяти и без контроля. Эти дни и часы [не] не оставят в нем следа: любовь
ничего не считает. Однако ни одна секунда не терпит пустоты, и Гратов невольно наполнял
139 140
их действиями [, чтобы уцелеть. Один] .
[Один зритель] [То] Лишь евнух его души,
равнодушный зритель, [молча созерцал события] без одобрения и без осуждения наблюдал
катастрофу своего спутника.
Поездка на тормозной площадке [,] и приключение на ночлеге [, от теплоты мучившегося сердца] не сохранились в голове Гратова. [<Z> Все тело Гратова [занялось] заня141
лось]
Голова его не могла думать — ум тоже любил и стал [пох] [одн] похожим на
сердце. Ноги неслись, хотя [в них] им не хватало крови. Все тело Гратова занялось сплошной любовью, все органы изменили своему назначению. Человек переродился — [химия его
крови, физика мозга, были] кровь [, мозг] и мускулы утратили законы своих действий и отличий и сплавились в равномерное вещество любви. Только сторож жизни [, евнух сознания]
попрежнему <sic!> неотлучно дежурил [в] на своем освещенном месте в подъезде человека.
138

Страница перечеркнута до последнего абзаца, на полях которого еще раз проставлена
страница СР (63).
139
Правка в предложении выполнена черными чернилами.
140
Фрагмент Один зритель ~ сохранились в голове Гратова выполнен черными чернилами.
141
Правее вычеркивания на поле запись черными чернилами: перерожден<ие>. Зачеркнута карандашом.

171
Для него мир всегда прозрачен [и легок, как], но сам он [не превращался в призрак] был [непрозрачный, как всякая светящ] непрозрачный и непроглядный.
На [срытом] [срытом]} Направо от дороги Дванова, на* размытом ополз-

шем кургане,* [сто] лежал деревенский погост. Верно стояли бедные кресты,
{источенные водами и ветрами.} обветшалые от действия ветра и вод.* Они напоминали живым, бредущим мимо крестов, что мертвые прожили зря и хотят
воскреснуть. {Гратов помахал} Дванов поднял* крестам {рукой,} свою руку,*
{Л 86 об.}
чтобы они передали его сочувствие мертвым в могилы.

[131] 64

{— Вы будете еще жить!
[Гратов знал сейчас в себе [cвои] силы и Двановa] Гратов и Дванов давно сговорились,
что они будут работать, учиться и изобретать с таким усердием, чтобы к концу своей жизни
сделать всю природу совершенно пластичной и покорной резцу разума человека. Тогда
мертвые будут воскрешены — не из необходимости [—], а для доказательства творческой
силы и вечной памяти человечества.
Они стояли осенью над могилой умершего двухлетнего брата Дванова. [Где-то] Близко звучала молитва панихиды, как легендарная надежда, о вечной памяти. Это была насмешка: схороненный старик всеми забылся через неделю.
[Гратов и] Дванов и Гратов решили отомстить природе за смерть детей и [осуществить мечту] осуществить нежную мечту о вечной памяти. Друзья были молоды и гневны:
победа революции обнадежила их на более могучие дела.
Дванов говорил: мы никогда не полюбим одну женщину, не будем долго спать по ночам — [отдадимся] пойдем походом против вселенной: после революции осталась война
[против] с природ[ы]ой; мы будем работать непрерывно, как кружатся атомы, мы теперь
вооруженная любовь и умная жалость; мы [теперь] теперь знаем, что мир это нелепая катастрофа — надо спасти его для него самого и для нас.
Два года прошло с того разговора на кладбище: и вот что сталось! Дванов пропал в
тумане степей, а Гратов [дрожит] бежит по проселку. Охоту за целым миром они превратили в [охоту] погоню за одной Софьей Александровной.
[Так] Так представлял, без теплоты сожаления, маленький зритель в сoзнании Гратова.
А Гратов бежал по дороге, [в] спускающейся в [овраг] балку. Сразу открылась деревенька на
[про] противоположном склоне балки. Деревни все полуживые: над их крышами непосредственно висит и давит [тяжелая] безнадежная небесная бесконечность. Соломе не устоять
против этой [тяжести] угрюмой тяжести. На краю единственной улицы стоял[а] кирпичн[ая]ый

<Л. 48>

[132]

[ш] дом: наверно школа.
Гратов постучал в школу. Отворил сторож — у него действительно школу не разрушишь. Это старый одинокий человек, берегущий учительниц, как единственных дочерей, а
школьное имущество как личное хозяйство. Он хотел бы, чтоб школу не посещали дети: они
кaрябают <sic!> столы и мажут стены. Сторож верил, что [после него] без его забот учительница умрет, а школа растащится [— без его забот. Он хотел утащить]. [И] Так он
надеялся взять в могилу [самые] любимые вещи. Сторожа это народ ночной тишины и веч142
ности [вещей] [имущества] имущества.
Гратову понравился сторож: у такого Софья Александровна цела.
142

На левом поле два последних предложения абзаца отчеркнуты и отмечены пометой:

Зд<есь>.

172
— Здесь живет Софья Алекcандровна Крашенина?
[— Тута] Сторож с ревностью посмотрел на Гратова.
143
— Тута. Оботри ноги… Да ты не беги: сперва доложить надо, может у них непорядок наружи — они женщина... И как это люди не понимают[!]: удивляюсь я вам!
Софья Александровна вышла сама навстречу.
144
Гратов стоял обледенелый, грязный, [<1 нрзб>] со следами слез на щеках, выбитых
ветром из глаз.
[Затем] [Затем день прошел как]
Затем из горницы Софьи Александровны время был[и]о выпущен[ы]о на свободу [часы] [время], и Гратов увидел ночь в окно, когда пил воду в кухне у сторожа. Сторож побрякивал [н] одеревенелым ногтем по столу и не сочувствовал Гратову.
145
Софья Александровна [сидела у печки и] глядела [в ночное] в ночное поле. Недалеко
[стояла] дремала мельница на синем лунном снегу. [Было такое безмолвие] Там было такое
безмолвие [, что иногда падали] и такая сосущая пустота, что иногда [сами собой] падали
146
звезды. Гратов заметил [черты] тающие линии теней [на] на снегу [.] от летящих звезд.
Софья Александровна не поверила:
— Над падающими звездами нет солнца.
Гратов обождал и [показал на] вновь увидел мгновенную змею исчезающей [тьмы]
[на] по снегу [.] тьмы.
— Что-то есть,— согласилась Софья Александровна.— Но это не тень звезд.
[Гратов сидел спокойный и равнодушный. Он хотел уйти сейчас обратно домой: вот
147
она Софья Александровна — и что особенного?]

<Л. 48 об.>

[133]

[Гратову Софья Александровна]
Гратову хотелось спать от полного покоя. Он нимало <sic!> не стеснялся Софьи Александровны, как будто она знакома ему была [так] давно [, что] и он привык к ее близости.
Не зная ее дальше ладони руки, Гратов ощущал ее как родную и [ми] вперед знал, чем пахнут ее волосы, ее грудь и милые руки. Откуда во мне эта давность знакомого чувства? —
вспоминал Гратов. И увидел: рука Софьи Алекандровны похожа на руку его матери [, a] и
волосы пахнут [тем-же] травой волос матери. От этого же Гратов сразу привык к Софье
Александровне и не имел необходимости [доказыв] показывать свои [л] лучшие завлекательные стороны. От любимой, как и от матери, невозможно скрыться: знание [по] матери
здесь заменено страшной подозрительной проницательностью чувства.
— Софья Александровна, вы любите кого нибудь? — спросил Гратов близь полночи.
[На небе, на земле] За [окно] ночным окном шло непрерывное сотворение мира и звучали
древние ритмы времени. Мельница шевельнулась крылом, но раздумала и успокоилась.
Давно уже [брехала] лаяла собака — истово и тоскливо, [зовя спасителей] как на необитаемом острове.
[—] Софья Алекcандровна стояла у печки и грелась. Она широко откры[вала]ла глаза,
чтобы тоньше растянуть на них пленку влаги и сделать ее незаметной для Гратова.
— Я и сейчас люблю.
143

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: Зд<есь>.
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: Зд<есь>.
145
На стыке предложений вверху без указания места вставки вписано и зачеркнуто:
опустив утомленные.
146
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: Зд<есь>.
147
В конце страницы в правом углу запиcь: судьба / Соф<ья> Ал<ександровна> / валенки. Зачеркнута.
144

173
Гратов не поверил: его молодость хотела жить.
— Кого?
— У меня есть друг. Он живет около озера Ильменя. Я там [тоже] росла в [семье] чужой семье. Когда я уехала, он надел валенки, влез на печку — там маленький поселок — и
ждал меня полгода [, не слезая]. Каждый день я получала от него письма, и редко отвечала.
— А теперь он что?
— Теперь он очень болен и лежит в [Лен] Петрограде. Я летом поеду к нему.
Гратов [пожелал тому] хотел представить себе [этого] того любимого человекапризрака.

<Л. 49>

[134]

[— Поженитесь, наверно? — спросил]
— Замуж выйдете? — спросил [Гратов] он.
— Не знаю еще,— замкнулась Софья Александровна.— Я не хочу искать любви, я хочу
с ней встретиться нечаянно.
— А Геннадия вы любите?
Софья Александровна улыбнулась: она никогда не теряла чувства выбора и цены
людям.
— Для Геннадия жизнь — разговор человечества с самим собою, а любовь — разговор
вдвоем. [Кто же] Он сам мне так сказал. Кто же пойдет на такое ораторское искусство?
— А Дванов?
— Дванов — фантаст, но необыкновенный. Я про таких даже не читала. У него мечтает
не мысль, а воля: он погибнет, [он делает, что] по моему. Но жить будет красиво каждый
час. Вы заметили, у него как[ое]ая-то [недержание] подaвленность своей мечт[ы]ой: он
сейчас-жe ее хочет исполнить [?]! Верно ведь? Я думала о нем.
[— Правильно]
— Это верно! — удивился Гратов.— А я?
[— Вы хороший и простой. Вы даете жить счастливо]
— А вы? Вы — хороший и простой. Вы будете жить счастливо [и]: вы не Дванов. Тем
владеют [идеи, а вы [мо] умеете] идеи и фантазии — они сильнее его,— а вы умеете как-то
пользоваться ими. Правда, я хорошая гадалка?
— Да, вы умная женщина,— сдавался Гратов: ему некуда было спрятаться от Софьи
Александровны.— А вы не хотите выйти за меня замуж?
Софья Александровна подошла к нему. [Ее [ласковое спокойное] ясное лицо говорило]
Гратов увидел ее ясное лицо и понял: она не любила его, [зн] но знала про его страдание и
хотела утешить в утрате невозможного. Гратов поднялся, чтобы сейчас-же ночью уйти
отсюда навсегда, но рука Софьи Александровны легла ему на голову, из руки [в него шло]
[ее шeл такой покой] ее шло забвение всему, даже любви. Гратов затих и захотел спать.
Софья Александровна наклонилась к нему:
— Ну, что с вами, славный мой? Не надо так, мальчик, не надо волноваться — у вас это
быстро пройдет. Вы будете хорошо жить. [Заче] Ну, зачем я вам так нужна? [Опомнитесь —
вы будете потом скучать со мной…] Ну, [О]опомнитесь — вы потом сами забудете меня…

<Л. 49 об.>

[135]

Гратов прилег к ее другой руке и плакал, теряя всего себя, забываясь и смертельно
тоскуя. Слезы лились беззвучно и обильно, но они спасали его. [Гра]
Сквозь печь слышен был храп сторожа из кухни. Пес на дворе не укрощал своего лая.
Софье Александровне показалось, что кто-то стучит, она пошла, но никого не было. Гратов
встал ей навстречу [.] и Софья Александровна открыла ему руки. Гратов, не обнимая, поцеловал ее в щеку. Софья Александровна взяла его за голову и прильнула сухими губами [ко]

174
к его лбу. Гратов почувствовал резь на лбу, как ранку, и вдохнул в первый раз, но давно
148
знакомый, запах свежей травы.
149
Софья Александровна отвернулась к стене и гладила стену мучившейся неуверенной
рукой. [Гратов] Она обернулась искаженная напряжением [неизвестного горя] горя, но без
слез:
— Зачем вы довели меня до жалости? Я никого никогда не полюблю… Оставьте меня
все. Идите домой…
Софья Александровна легла на кровать вниз лицом. Гратов сел в ее ногах и гладил ее
башмак. Ночь, наверно, кончaлась: уже возился сторож за стеной и затихла собака. Мимо
школы прошуршали сани. Мельник пустил мельницу, встречая [утренний] тягу утреннего
ветра. Все становилось обыкновенным [,]. [т]Только холодом белела подушка Софьи Александровны и [непонятно] таинственно распустились ее темные волоса <sic!>150.
Гратов лег на ноги Софьи Александровны и заснул. Он не почувствовал, когда она покрыла его шалью и положила удобней и ближе к себе.
Проснулся Гратов один на постели. Софья Александровна [одева<ла>сь] мылась в другой
комнате. [Тикали часы на] Тишина белой комнаты, [шорох] шаги близкой Софьи Александ151
ровны и перспектива [был] белых полей за окном влекли Гратова остаться здесь навсегда.
152
В дверь грубо застучала палка. Сторож тронулся и, возясь со щеколдой и задвижкой,
ругал беспокойного человека наружи:
— Чего ты кнутовищем-то содишь? [Зде] Тут женщина

{Л. 77}

[136]

спит, а доска дюймовая. Ну, чего тебе?
— Учительница Крашенина здесь живет? — спросил чужой обветренный голос.
— А зачем она тебе? — пытал сторож.
— Покажи нам ее.
— Ежели они захочут — так поглядишь.
— Пусти — кто там? — сказала Софья Александровна.
Двое сошли с коней — Мрачинский и Дванов.
Софья Александровна отступилась от них.
— Здравствуйте, Софья Александровна! — [чу] чужим огрубевшим голосом обратился
Дванов.— Небось, не ждали такую кaмпанию <sic!>... А, и Гратов здесь! Сторожить пришел? [Здо] [Ну, что] Здорóво!
Мрачинский глядел на Софью Александровну снисходительно. Он решал, стоит ли перебить этих парней, чтобы завладеть на сутки Софьей Александровной, или она не стоит таких
усилий.
— С вами еще есть кто-нибудь? — спросила Софья Александровна.— Зовите, [Ал] Дванов, своих товарищей, если у вас есть сахар, то я вас напою всех чаем.
Дванов [крикн] кликнул с крыльца и вернулся. Пришел Никита и еще один человек —
[низкого] малого роста, худой, с гордыми, но благородными глазами. Уже на по пороге он
148

На левом поле последние три предложения абзаца отчеркнуты и отмечены пометой:

З<десь>.
149

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: З<десь>.
На левом поле вторая половина абзаца отчеркнута и отмечена пометой: З<десь>.
151
На левом поле конец данного абзаца и начало следующего отчеркнуты и отмечены пометой: З<десь>.
152
Фрагмент В дверь грубо застучала палка ~ Покажи нам ее с небольшой правкой
был начисто переписан А.П. в СР, при трансформации с. 136–143 автографа во вставку; см. в
СР с. 47, л. 76 (с. 157–158 наст. изд.).
150

175
почувствовал влечение к Софье Александровне: не ради обладания, а для защиты угнетенной женской слабости [:]. Звали его [Стратилат] Степан Копенкин.
Копенкин всем поклонился, наклонив вдохновенное лицо, и предложил Софье Александровне конфетку-барбариску, которую он возил месяца два в кармане [—], неизвестно
для чего. От Копенкина всем как-то стало легко [и], просто [<1 нрзб>] и весело. Даже Гратов обрадовался ему, а Мрачинский оставил свои мысли об изнасиловании. У Копенкина
был [бас] сердитый бас, единственная гроза в этом человек <sic!>.
— Никита,— сказал он.— Свари кипятку на кухне:

{Л. 77 об.}

[137]

проведи эту операцию с Петрушей. Пошукай у себя меду — ты всякую дрянь грабишь: судить я тебя буду [вечером на бивуаке] в тылу, гаду такую!
— Откуда вы знаете, что сторожа зовут Петром? — с ласковым удивлением спросила
Софья Александровна.
[—] Копенкин привстал [для вежливости] от искреннего уважения:
— Я его, товарищ, лично [порол] арестовал в имении Бушинского за сопротивление
ревнароду п[о]ри уничтожени[ю]и отъявленного имущества [рев-народом!]!
Гратов тихо спросил Дванова, что это за люди с ним.
— А вот сейчас увидишь! — cказал Дванов и повернулся к улыбавшейся Копенкину
Софье Александровне.— Софья Александровна, я вам должен шире представить товарища
Копенкина: — это вождь [партизан] полевых большевиков, спасший мне жизнь от покушений того мужа! — Дванов [по] [по] показал на Мрачинского.— [Мужа анархии [, желавшего] и безначалия, и поэтому боявшегося продолжения моей жизни!]
Дванов смеялся [без всякого огорчения за]. [Он], он не огорчался на прошлое.
— Такую сволочь,— заявил Копенкин про Мрачинского,— [мог родить только буржуазный город.] я терплю до первого сражения… Понимаете, Сашу Дванова я застал голым,
раненым, на одном хуторе, где этот сыч с отрядом кур воровал! Оказывается, они ищут безвластия [, чтобы]! Чего? — спрашиваю я.— Анархии, говорят [мне]. Ах, чума вас возьми:
все будут без власти, а они с винтовками! Сплошь — чушь! У меня было пять человек, а
у них тридцать [. Теперь у меня]: и то я их взял. Они же подворные воры, а не воины!
[Теперь остал] Оставил в плену его и Никитку, а остальных распустил [по] под честное слово о трудолюбии. Вот погляжу, как [они] он кинется на бандитов, так-ли, как на Сашу, иль
потише. Тогда я [с ними балан] его сложу и вычту...
Мрачинский чистил щеточкой ногти. Он хранил скромное униженное достоинство.

{Л. 78}

[138]

— Вы извините нас, Софья Александровна,— [обратился] обратился Мрачинский единственно к ней.— Я случайно в такой кaмпании <sic!> [и], Я <sic!> литератор и мое призвание иное, чем война. Видите ли, я так рад встретить в вас произведение культуры [в] на этих
степных [ветрах] дорогах, что [огорчен] искренно огорчен... невозможностью вести последовательную беседу... в таких странных условиях... Я изучаю тему своего романа и
хотел бы...
[—] Копенкин [не обиделся] никак не обиделся.
— Слушай, начальник анархии, скажи-ка этот стишок про [странни] про жидовского
странника.
Мрачинский снисходительно улыбнулся и снова [ск] сказал для одной Софьи Александровны:

176
— Я как-то назвал Копенкина современным Агасфером и прочел стихи Беранже. [Ему
особенно понравилось] Вы, конечно, помните это замечательное создание? Копенкину особенно понравились вот эти строчки:
За пир, за угощение —
Мое благодарение.
Но слишком я томлюсь,
Когда остановлюсь.
— А где же остальные члены отряда Копенкина? — спросил Гратов у Дванова.
— Их Кoпенкин отпустил к женам на двое суток: он считает [все военные поражение],
что военные поражения [есть наше] [есть, так сказать, следствие безб] происходят от
потери жен солдатами. Он хочет завести семейные армии.
— А ты как попал сюда?
— А я сказал, что у меня здесь жена. Копенкии сам холост, он взял и поехал ко мне в
гости. Мы были тут не очень далеко.
— Это Софья Александровна твоя жена?
[— Ну да] — Ну, конечно... Не все ли равно! Ей только не говори.
Никита принес [самовар, а] мед в пивной бутылке, а сторож — самовар. Мед пах керосином, но все-таки его съели начисто.
— Механик, сукин сын! — осердился Копенкин на Никиту.— Мед в бутылку ворует: ты

{Л. 78а об.}

[139]

больше его мимо пролил. Не мог корчажку найти!
[Гратов сидел пораженный.]
Мрачинский старался уединиться с Софьей Александровной для изящной беседы, но
Софья Александровна сторонилась его.
— Вы сегодня разве не преподаете? — интересовался Мрачинский.
— Нет,— отвязывалась Софья Александровна.
— Позвольте, почему же?
— Дети голодны и босы.
[Дванов, Гратов и Копенкин]
Копенкин удалил Мрачинского:
Чай был выпит. Копенкин перевернул чашку вверх дном и стукнул по ней пальцем.
— Ты иди пока на кухню, друг, я теперь помню стишки. Потом через час лошадей попоишь. Петрушка,— крикнул Копенкин сторожу.— Покарауль их! Ты тоже ступай туда,—
сказал он Никите.— Не хлестай [чай до] кипяток до дна, он может понадобится <sic!>. Что
ты в жаркой стране, что-ль?
Дванов, Гратов и Копенкин перешли в другую комнату [, где]. [<Z> Дванов сказал]
Софья Александровна [прислонил] по привычке [стала у печки] прислонилась к печке
спиной. Она все время рассматривала Копенкина и вспоминала, где она видела его лицо —
простонародное и нежное, некрасивое и грустное. Копенкину было лет тридцать. Грубость
солдата в нем была не своя: он надувался, когда говорил с Мрачинским или Никитой. Сам
он был какой-то иной: неизвестная мечта руководила им сильнее всякой естественной страсти. Поэтому глаза Копенкина всегда глядели наоборот: он смотрит на человека, но человек
может ему показать кулак, и Копенкин не сразу заметит. При тишине в разговоре он сразу
уединялся в себя, а когда сам говорил, то [слуш] прерывался и слушал в себе какой-то посторонний шум. Софья Александровна уже заметила в нем чувство предвзятого обожания
всякого человека, с которым

177

{Л. 79}

[140]

Копенкин встречался в первый раз. Копенкину сразу нравился встречный человек, а уже
потом он узнавал в нем друга или врага. Затем эта искренняя вежливость в Копенкине, сразу
обнимающая человека! [С ним] Кто он — цивилизованный человек или батрак? На лице <?>
Копенкина нельзя прочесть [его] его прошлого — [он] это стершийся о революцию <утрач.>
Копенкин сейчас осматривал комнату хитрыми [бережливыми] скупыми глазами. Казалось,
он хозяйски ласкает вещи. Но сразу же взор его заволакивался воодушевлением, и он мог
[без] с наслаждением сжечь все недвижимое имущество на земле, чтобы в человеке осталось
одно обаяние [друга] товарища. Софья Александровна начинала понимать душу Копенкина:
это хитрость и вдохновение, бережный пахарь и рыцарь-расточитель <2–3 строки под наклеенной вставкой не прочитываются>.
Но смутно было на сердце Софьи Александровны. Она как-то заблудилась среди этих
хороших людей: все они ей нравились до тоскливой [привязанн] привязанности, до желания
[не] всегда быть вместе. Но чего же ей нужно еще? Нужно, чтобы растаяли облака туманной
симпатии и [очистилось голубое] засветило голубое небо неподвижной любви.
Чем больше наблюдала Софья Александровна Копенкина, тем сильнее и ближе она его
вспоминала. Неизвестное полюбить нельзя, поэтому любовь входила в Софью Александровну по дороге воспоминаний. Эта дорога воспоминаний лежит между двумя родинами человеческого сердца — матерью и любимым. Лишь вспоминая детскую любовь, Софья Александровна шла к своей второй и последней любви. Лучшие симпатии молодости только тень
и подобие младенческой любви. [Отту] Из той зари жизни идет одинокая дорога [жизни
вплоть до] воспоминаний — вплоть до солнечного света страсти, когда девушка размножается своими потомками.

{Л. 79 об.}

[141]

Любовь не рождается произвольно и отвлеченно: она копия уже чего-то бывшего в собственной ранней жизни.
Софья Александровна [неча] невольно глубже вбирала воздух, когда приближался к
ней Копенкин, гулявший по комнате. [Ей] Копенкин имел запах ее одеяла, когда она [спала
[рядом] ме] спала девочкой между отцом и матерью.
Дванов и Гратов глядели на нее усталыми жалобными глазами.
— Милые мои друзья,— думала про них Софья Александровна.— Как мы все измучились и изменились! — и чувствовала в себе какое-то радостное приближающееся спасение.
— Софья Александровна! — заговорил Дванов.— Товарищ Копенкин [влюблен] смертельно влюблен. Правда, это не похоже на него?
[Копенкин]
— Почему? — быстро спросила Софья Александровна. [—] И прибавила с непонятным
раздражением: — [Всякий] Настоящая любовь редка, как... что? Ну, как появление гор. Это
просто люди семьи хотят.
Дванов [откло] не поверил ее мнению:
— Чтобы [размножаться] родить детей и покончить счеты с личной судьбой? Нет, у
Копенкина не так. Он любит Розу Люксембург. [А Копенкин] А она давно мертвая.
Копенкин осветился страдающим чувством. Он тронул эфес своей сабли и воскликнул
с обожанием и восторгом.
— [Да здравствует первая дева всемирного большевизма!] Ты верно сказал, товарищ
Дванов! [Товарищ] Роза Люксембург это моя идея! Пусть вечно живет [прекрасная] [прекрасное лицо] ее самое прекрасное лицо в моем боевом и печальном сердце!
Бледный Копенкин вдохновенно и невидяще глядел на Софью Александровну, бе[з]ссознательно подменяя ее портретом Розы Люксембург:

178
— В память бессмертной Розы, [я] мы [объявим] [завоюем земной шар] сделаем земной
шар домом матери и ребенка! У всякой женщины есть груди [, полные губы] и [ве] верный
взор [прекрасного] красивого друга — тоже самое, как у первой женщины всего мира —
Розы! За это — все женщины

{Л. 80}

[142]

охраняются моим мечом.
[Возбужденные воспоминания]
Воспоминания о Розе Люксембург так возбудили Копенкина, что он блестел глазами,
полными [горь] скорбных слез. Он неугомонно шагал и грозил буржуазии, бандитам, Англии и Германии за убийство своей невесты.
[— Мое]
— Моя любовь теперь сверкает на сабле и в винтовке, [а] но не в бедном сердце! —
объявил Копенкин и обнажил шашку.— Врагов Розы, бедняков и женщин я буду косить, как
бурьян!
Пришел Никита с корчажкой молока. Копенкин махал шашкой.
— У нас [доволь] дневного довольствия нету, а он летошних мух пугает! — [сказал]
тихо, но недовольно упрекнул Никита. Потом [до] громко доложил: — Товарищ Копенкин, я
тебе на обед жидких харчей принес. Чего бы хошь [п] доставил, да ты опять браниться будешь. Тут [у мельника] мельник [барана] барана вчерашний день заколол — дозволь военную долю забрать! Нам же полагается походная норьма.
— Полагается? — спросил Копенкин.— Тогда возьми военный паек на троих, но свесь
на безмене! Больше нормы не бери!
— Тогда контр-революция будет! — [удивился] подтвердил Никита со справедливостью в голосе.— Я казенную норьму знаю: кость не возьму.
[Софья Александровна]
Краткий день замирал. [Ск] Природа была скучна, отдельно от человека. Софья Александровна [даже] удивлялась нелепой и мечтательной любви Копенкина к Розе Люксембург.
Ее радовала эта благородная верность мертвому образу любимой. Очевидно, душа Копенкина умела превращать даже мертвую воду в живую, потому что у Копенкина чувствовалось
большое напряжение жизни и способность к непрерывным подвигам.
Гратов сам отвел себя на второй план и молчал. Он не

{Л. 80 об.}

[143]

мог противостоять перед Софьей Александровной рядом с такими соперниками. Он заранее
признал себя пораженным: [и лю] его любовь оказалась слишком нежной и уязвимой всяким
преимуществам другого.
Копенкин отправился наблюсти лошадей. [Дванов] Тогда Дванов и Софья Александровна засмеялись.
— Вы помните,— сказал Дванов,— как говорил Геннадий! Все-таки [славный] умный
он [человек.] дядя! Он говорил, что [настоящий] человек живет тогда, когда питается трупами, верит в [не] ошибку и думает невежественно. А кто захочет жить наоборот, тот [поги]
моментально погибнет. Конечно, у Геннадия все это были контрреволюционные мелодии:
большевизм, по его <sic!>, невежество, а вера во всемирную революцию [фантаст] [фантастичней] также безнадежна, как вер[ы]а в бога. Но именно поэтому, [революция] думает
Геннадий, и существует революция... Как бы он посмотрел на товарища Копенкина! Вот бы
их свести!
— Да, это интересно,— ответила Софья Александровна.— Ведь Геннадий верит, что
[он] советская революция большая ошибка, так что [скоро] после нее обязательно придет [и]
какая-то общественная истина...

179
— Он еще говорил про ошибки [так,],— отозвался Гратов: — что [они — почва] ошибки [кровь] почва для истины. Вот он и решил, что после советской ночи [,] наступит его
буржуазный день. А такой, как Копенкин, сразу бы ему отшиб веру. Копенкин замечательный человек, по моему...
[—] В Дванове [засверкала] не удержалась мысль: он открыл Копенкина.
— Знаете, Копенкин, это человек пролетарской эпохи возрождения! — сказал он с
большой радостью.— Верно? Мы живем в первые дни гуманизма... Посмотрите, какая благородная сила дышет <sic!> в этом Копенкине — это [современник] как-будто современник
Данте... Нет, [мы] даже утренние сумерки уже кончились [,] — над нами горит полное солнце творческого коммунизма...
Софья Александровна, как женщина, [никогда не забывала] [не з] редко [увлекалась]
обольщалась одной мыслью. Для нее никогда не исчезал прозрачный воздух между людьми
и событиями, поэтому она не потеряла отчетливости [умственного] зрения. Она сомневалась:
— Смотрите! Не ошибетесь ли вы в товарище Копенкине?
Пока взойдет заря возрождения, семь рос сойдут

<Л. 50>

[144]

[и кажд] и в каждой будет война и отрава… Копенкин же только воин, больше он ничего,
а теперь [ну] советской власти нужны строители. Его обгонит революция, вот посмотрите!
— А он останется на острове 1918 года, да? — докончил вопросом Дванов.
— Ну, да… — сказала Софья Александровна.
[— Вы очень чутки]
— Тогда вы слишком чутки!
— Женщин же не бывает глупых…
— Это постоянное качество мужчин?
— Вероятно… Мужчины [же] часто увлека[е]ются. А Геннадий говорил, что при увлечении [у человека мозг] на мозг садится облако… Вот вы и видите все через пар.
Мрачинский, Никита и Копенкин [разо] сразу пообедали и поужинали и легли спать на
кухне у Петра. [Завтра] Копенкин [ду] задумал завтра рано выбраться из Волошина.
[Гра] Для Гратова и Дванова началась страшная ночь. Мельница осветилась на синем
снегу [первым] лунным [светом] восходом. Строй звезд вышел на свой [вечн] стерегущий
труд.153 [Открылся как бы второй акт жизни] Софья Александровна [сидела на койке и глядела на] уже знала, что наступило ее время, что-то соответствовало в ней всему ночному
лунному миру. [Дванов и Гратов] Она молчала, чтобы дольше и тише думать о своем расцветающем счасть[е]и <sic!>. Четыре глаза требовали от нее утешения на целую жизнь.
Чтобы рассеять [др] своих друзей, Софья Александровна первая засмеялась:
— Что-то скучно у нас, [дав <?>] как будто мы одни остались на свете. Давайте разговаривать.
Дванов имел счастливую способность — переводить [свое] свое страдание в отвлеченную мысль, вовсе непохожую на свой источник.
— Я думаю, что в человеке две мертвых и разных души. Оттого, что они разные, получается противоречие и жизнь. Каждая наша душа мертва, но от их разницы [получается]
создается противоречие и движение. Разделенная плотиной вода [и поднятая] все равно
мертва, но [верт] вертит мельницу жизни…
— Как это — я не понимаю,— сказала Софья Александровна.
— Это просто. Копенкин, например, живет от противоречия Розы Люксембург и [действительности] действительности.
153

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: Зд<есь>.

180
— А ты? — спросил Гратов.

<Л. 50 об.>

[145]

— Я? — подумал [Гратов] Дванов, и решил разом покончить: — Я [живу] сейчас
живу оттого, что люблю Софью Александровну, а она меня не любит.
— И я тоже,— сознался Гратов.
[—] В окно застучал кто-то по раме. Софья Александровна подошла к стеклу: там стоял
Геннадий — сморщенный от мороза, без очков — с маленькими невидящими глазами. Он
глядел на Софью Александровну, но видел, наверно, неопределенн[ый]ую [силуэт] чуж[ой]ую [силуэт] фигуру. [Сзади него дремала] Около мельницы виднелись деревенские
сани, привезшие Геннадия.
[Ст] [Стало]
Томление с [приходом] приездом Геннадия увеличилось. Петухи подпевали идущему
времени, а четыре человека боялись смотреть на часы, чтобы не замечать скорости последней ночи, смывающей их надежды. Геннадий начал писать записки Софье Александровне.
Та читала — иногда улыбалась, иногда загадочно отрицала головой. Геннадий писал, что он
сговорился с Губоно — есть служба в городе. Затем спрашивал, каких ей книг привести в
следующий раз — и так далее. Он настолько сгнил от культуры, что не мог написать: Софья
Александровна, я вас люблю, прогоните этих молодцов! Чужие мысли в книгах приучили
душу Геннадия [к так] [к ди] к такой дисциплине, что она [отказалась] отучилась иметь
самостоятельные поступки. Он без конца мог кружиться вокруг, но в сердце клюнуть не
осмеливался.
Гратову надоела игра. Он сказал:
— Хорошо бы сейчас пришел сюда какой-[то]нибудь вестник: чужой и свободный,
сказал бы нам необыкновенное и разомкнул нас всех навсегда.
[— Это] — Он спит сейчас, и мы мучаемся,— поняла Софья Александровна.— Это
Копенкин. Дванов, разбудите, пожалуйста, Копенкина! Дальше так нельзя…
— Да, надо кончить,— с грубостью сказал Дванов.
— Я тоже с этим согласен — пробормотал Геннадий и опустил глаза: он знал свой конец.
Гратов быстро вышел наружу. Он оглядел звезды, решая, страшно ли будет одному под
ними бежать отсюда. [Снег обо] На том краю степи [снег переходил в] никто не ждал Гратова. Нечаянно [О]он вспомнил женщину, встреченную вчера утром у колодца, в [стан]
станционном поселке, и захотел найти ее. У нее одной [было] не страшно быть без Софьи
Александровны. Безлюдный [снег] мир в этот час [ж] существовал одиноким и влек к себе
другого одинокого и отверженного. Гратов поверил, что он [сегодн] в ночь

<Л. 51>

[146]

[достигнет] добежит до поселка при станции, и на заре снова встретит [ок] около колодца
знакомую женщину.
[Без шапки и п]
Гратов оглянулся на дверь [школы — снова мгновенно пережил всю муку] школы — там
мука [,] и равнодушие любимой. Можно и следует завоевать все вещество вселенной, но
любовь должна даваться даром. Далеко, в снегах полевых дорог, [з] жалобно залаяла покинутая собака.154
[— Ей хуже, чем мне,— прислушался Гратов.—]
Гратов прислушался.
— Ей хуже, чем мне, и то она живет. Чего ждать?
154

На левом поле абзац отчеркнут волнистой линией.

181
И сразу побежал в поселок при станции, к той женщине, оставя в школе шапку и куртку. Даже ночлежная хата стала для Гратова уютной.
Полчаса ждала Гратова Софья Александровна. Дванов [выше] пошел за ним и долго
[кричал на] звал его с крыльца.
[— Генна] Дванов вернулся один.
— Геннадий! [ск] — обратилась Софья Александровна.— Сейчас-же: найдите [сво]
возчика, который вас привез, и [поезжайте] разыщите [за] Гратов[ым]а. Он простудится.
Я вас очень прошу!
Геннадий встал и начал неуверенно одева[л]ться. Потом он стал топтаться, [ожидая]
чего-то ожидая.
— Скорей, Геннадий! — просила Софья Александровна.— Кого <вы>155 ждете, как вам
не стыдно!
[— А ты разве не поедешь? — спро]
Геннадий робко глядел на Дванова.
— А ты разве не поедешь?
— Да ты один его нагонишь! — отказался Дванов.— Тут одна дорога.
— Хорошо,— согласился Геннадий и заморгал, не в силах настаивать.
Геннадий ушел. Дванов заметил время: час ночи. К двум часам он должен договориться
с Софьей Александровной, иначе вернется Геннадий.
В кухне храпели спящие, лишь один кто-то сопел.
— Я [вам] вас буду любить без конца и все больше,— заговорил Дванов, продолжая
свое беспрерывное чувство словами. 156— Я [вам] буду работaть, чтобы мысли и чувства
ваши стали событиями, а события [срочно превратили] сделали землю изумрудом. [Каждую] Каждому дыханию мы [дадим] оплатим его надежды вещами. Я буду скоро инженером
и мы вместе [ис] достигне[т]м луны, я давно думаю над метательным снарядом [.], [O]он
уже готов в моей голове. Но один я ничего не хочу делать — я люблю вас [.]… как ночь
любит луну…

<Л. 51 об.>

[147]

Жизнь ведь нечаянный [природный] и редкий случай [, давайте вместе] в природе. Она
[как] козырный туз против шестерок [,]: неужели мы проиграем? Давайте вместе жить [.],
[Мы нaчнем превращать людей в сплошное живое] как одно существо. К нам пристанут другие, мы вдохновим людей и все человечество превратиться <sic!> в сплошное живое тело…
Общество станет организмом и [целым] одним большим человеком…
Наклонив голову, Дванов неясно и без связи говорил свое признание [и обещание]. Он
путал [свои] идеи, [будто желал увлечь Софью Александровну] обещал срочное осуществление любой мечты и не находил тех мучительных и [радостных] простых слов, которые
жили на дне его сердца. [Они] Эти слова не поддавались напряжению Дванова, но [непроизвольно] зато выходили непроизвольно в ненужных случаях.
Софья Александровна слушала терпеливо: она ясно понимала бред Александра Дванова
и параллельно [у] в ней росли свои мысли.
— Не продолжайте, Александр [,]! — ответила Софья Александровна.— <Я> вам вот
что скажу, только по секрету. Любая женщина хочет <?> <утрач.> <им>еть всех мужчин, а
[одно] в одного влюбляется только <о>т отчаяния и невозможности… Вы понимаете меня?
[А затем,] <Н>о зачем вы все [обещ] обещаете, а ничего не делаете? Ну что мы с вами будем
делать, когда поженимся? Вы не подумали этого?
155

Часть листа утрачена.
На левом поле фрагмент Я [вам] буду работать ~ как ночь любит луну отмечен
вопр. знаком.
156

182
— Я все сделаю,— вновь пообещал Дванов.— Но вы потом полюбите меня?
Софья Александровна нашла исход:
— Приходите, когда все сделаете. Я вас очень уважаю и ценю.
— Нет, вы сейчас скажите?
— Что за бессилие, Дванов? Как вам не стыдно — вы революционер и мужчина, а боитесь надеяться!
— Верно! — воскликнул Дванов и встал, готовый на все.— Ложитесь спать, я пойду на
кухню. Скоро ведь утро.
А Геннадий бродил по деревне, тщетно разыскивая своего возчика. Хаты стояли угрюмые. Над ними светила опускающ[ий]аяся <ме> луна. Попробовал Геннадий постучаться в
одно окно, но собаки забрехали во всей деревне, и он отошел. Воздух сжался от мороза и
звучал гулко. Геннадий не знал имени мужика — видел, что он русый. Но под какой крышей
спит сейчас этот русый мужик? Кроме того, что делает там Дванов

<Л. 52>

[148]

c Софьей Александровной. Геннадий постоял за околицей, чтобы не дразнить собак, и пошел к школе. В школе потух свет. Геннадий вздрогнул от ревности и тихо добрался до окна
Софьи Александровны. [Тишина в комнате <1 нрзб>] [В темноте комнаты] Геннадий
вгляделся в темноту комнаты. Сначала [было] там было тихо, но потом Геннадий услышал
сквозь двойные рамы ритм любви,— неиспытанный, но равно знакомый [опытному] старику и девственному юноше. Звуки действующей любви, ищущей силы в своей растрате,
вышли сразу из тишины и [дрожали в сознании] колебались в сознании Геннадия. Он не мог
шевельнуться от испуга и в заколдованном очаровании невольно переходил к воображению
деталей любви [и сам]. От этого он трепетал [так, что] в такт еле слышному чередующемуся шуму и сам почти участвовал любовником.
[Генн] [От волнения Геннадий начал царапать]
[Волнение перешло в действие,]
В волнении Геннадий [схватил] стукнул один раз пальцем по стеклу и отскочил от
[стены] стены. Звезды дрожали над ним, повторяя любовный ритм, и небо затухало и освещалось [смут] смутными волнами. Геннадий почувствовал страстный брак природы и
обиделся, что он существует [непо] не полноправно, а как суррогат человека.
Софья Александровна открыла форточку и сказала:
[— Стучите] — Постучитесь в дверь, там вам откроют.
Геннади[ю]я [открыл Никита. В кухне] впустил Никита. Пять человек [спало] лежало в
ряд [на полу] на постланной по полу соломе [на полу] — и Дванов. [[Его л]Лохматые
волосы] Лицо его побледнело от сна и измученный сжатый рот не [знал] помнил поцелуя.
По детской привычке, Дванов кидался во сне [; и]. [с]Сейчас он приник головой к [боку]
животу Копенкина, спавшего с саблей и в полном обмундировании.
Геннадий вздохнул от удовольствия: значит в комнате Софьи Александровны была не
любовь, а тишина [, и Геннадий ощутил сейчас]. И Геннадий чуть покраснел от срама [славы] любви, коснувшейся его своей всемирной провокацией.
Мрачинский не спал. Он наблюдал свои голые ноги — на них росла рыжая [нечеловеческая] животная шерсть. Мрачинский смирился [и без [внимания] интереса] с текущими
событиями и без [интере] интереса посмотрел на Геннадия.

<Л. 52 об.>

[149]

В кухне воздух настолько [насытился газо] поплотнел от насыщения [парами] дыханием людей, что он давил на вещи и журчал от движения руки.
— Фо! — отругнулся Мрачинский.— Большевицкая идеология в воздухе висит, хоть
человека на ней вешай!

183
157

Геннадию было не до [запаха] воздушного запаха : [он мог <нрзб>] владелец обширного аппетита к пище и удобствам, он не имел брезгливости. Пусть будет пищей дохлый
вол, лишь бы он был прожарен и вкусно подан. Пусть [печк] в комнате трупный запах
[изверже] жизненных извержений, лишь бы [было тепло] было тепло от них.
Геннадий до утра просидел за столом [школьного]. Наверно годы прошли на <sic!>
этим столом. Мертвое дерево защербилось от усыхания и в щербины набилась старая, должно быть еще дореволюционная, грязь, уже [сроставшаяся <sic!>] сросшаяся с телом древесины. Геннадий всмотрелся в мелкую жизнь стола, в терпеливый лабиринт расщелин, [и]
[по] в тайну действия времени над распростертым беззащитным веществом. Геннадию нравилось, что стол останется [таким же] равнодушным, если уедет отсюда Софья Александровна. Стол [равнодушен к] не любил Софь[е]ю Александровн[е]у.
[— Кошмар] [— Я стал похож на Гратова. У меня кошмар! —]
— Что у меня за кошмар. Я стал похож на Гратова!
Геннадий [почесал] нудно почесал голову и заметил открытые глаза Мрачинского.
[Они] — Чтó, гражданин, и вам скучно? — [спроси] не ожидая ответа, спросил Мрачинский.
[— Невесело] — Не очень весело,— сообщил Геннадий.
158
Они поговорили, пока не побледнело окно. [Они] Оказалось, что Мрачинский [дв]
пятнадцать лет писал книжки и статьи, а потом влюбился в одного своего героя — именно,
современного Агасфера — и пустился повторить его судьбу. Сначала Агасфер ему снился:
убогий, далeкий и счастливый.159 Затем, буквы под пером перестали изображать его вдохновенную душу [,] и обратились в [сухую отраву,] какие-то [гер] геморройные знаки. К тому
же, [Россия] [с России] революция [лиши] лишила Россию некоего целомудрия: можно безопасно влез[ь]ть [внутр] внутрь страны и там шевелиться. Есть особое сладострастие в славе
над людьми…

<Л. 53>

[150]

На этом меcте вставил свое речение Никита: [они] он оказывается не спал:
— Слава — срам,— сказал Никита.— Иной и душой умен, и белогрудок надевает и
160
весь такой лепный, а все равно на двор ходит: все люди подобны.
…Подпочва, подстилающая народ, есть анархия, дорогой [слушате] собеседник! Был
момент, когда и [сложенная веками] укладистые пласты почвы так взворочались, что обнажилaсь [е], так-сказать, естественная анархия [:], подпочва, разверстое чрево девы, ждущее
сильного мужа.
Прельщение было редкое, и Мрачинский решил, что исполнить мечту Агасфера — найти божий дом — лишь немного труднее, чем писать об этом-же.
И Мрачинский свел жену [с] со своим товарищем, [застал] чтобы освободить трусливое сердце от забот. [Жену] Однажды он застал растерянную плачущую[ся] жену на сундуке
в утешающих объятиях товарища. Мрачинский сказал себе: не томись, белый конь твой пасется в степях и все города ждут победителя.
В Харькове фантастические интеллигенты, бывшие сотрудники мистических журна161
лов, обслуживали штаб Махно — универсальный особняк, откуда начинались пути и в
157
Сверху над словом запаха вписан и отмечен галочкой («V» ) возможный вариант замены: висящего воздуха.
158
На левом поле абзац отмечен пометой: здесь.
159
На левом поле предложение отчеркнуто.
160
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: здесь.
161
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отмечены вопр. знаком. Над словами
В Харькове сверху вписано: Гуляй-поле (Павловске, Александровске).

184
царствие божие и в [ст] горную страну [человека] сверхчеловека и [на] просто [в] на пшеничные хутора близь Диканьки [:]. В особняке Махно служили все специальности, исключая
уборщиц, [оттого штаб долго не продержался: его помещения завалились отбросами] которые сразу мобилизовались для ласк и не могли приступить к метле. Нагрузив особняк
[впрок] сором, штаб выехал на воздух — в степь.
Но страна разлюбила гимназиста Керенского, как незрелого в половом отношении, и
искала более прочного [зрелого] и целесообразного брака. Теперь она как будто нашла себе
162
мужа — пожилого и обстоятельного Ленина, а тогда Ленин лишь сватался. Тогда наивная
[лишь] Россия лишь искала себе мужа. Как все девственницы, она способна была на ошибку, но потом все равно привыкла бы и сжилась даже с нелюбимым. [Мы знали это] А мы не
знали этого, и думали, что Россия хочет навсегда остаться девицей, то-есть вольной
анархией. Вот почему мы

<Л. 53 об.>

[151]

занимались двумя делами: ревностью и разгромом всех кандидатов жениться на стране — от
монархистов до большевиков. Россия — дева небогатая, но баба будет покойная и работящая. Так и вышло. Мы ошиблись: страна [с] сама хотела, чтобы ее кто-нибудь [мял] жал,
мучил и [би] по семейному бил. Анархия не добилась развода России с большевиками и пошла в батраки к мужьям — либо к [Врангелю] белым, либо к Ленину…
— А что вы лично хотели от революции? — спросил Геннадий.
— Я? [Я] Да я считал, что наст[ает]упает век [одиноко] одинокого человека, [ст] человека-странника, отвергшего теснины общества и природы [… Вы представьте себе одно:
и у общества и у природы есть безконечная <sic!> прогрессия] для разработки своих внутренних богатств. Дело в том, что человек настолько потенциально одарен, что не нуждается
в [умножении] помножении себя на общество или на природ[а]у. Это помножение всегда
приводило к [убийству] [умерщвлению человека и так далее] вырождению человека…
163
Вообще — С[с]ейчас я настолько запутался, что хочу кончить самоубийством…
— Вот удивишь кого! — отозвался Никита.— Охота тебе трудиться: обзови завтра учительшу нахальным словом, Копенкин тебя <sic!> тут же и [отлучит] даст расчет с жизнью…
Ишь сопит, дьявол [! А ведь],— поглядел Никита на Копенкина,— а ведь добрый му164
жик!
Геннадий начал [петь] потихоньку петь, [чтобы] чтоб не думать. [Проснулся сторож
Петр и]
— А вы в шахматы не играете? — спросил Геннадий у Мрачинского.
— Нет, к сожалению,— ответил Мрачинский.— А разве тут есть шахматы?
[— Нет] — Попробуйте выучиться,— посоветывал <sic!> Геннадий.— Это отвлечет
вас от смысла жизни, беспокойства и так далее. Еще парочка таких страстных игр — и история человечества остановится.
— Странно. Почему?
— Да просто это интересней и сосредоточенней. Позже ничего [интересно] необычайного не будет: техника даст человечеству

{Л. 88}

[152] 66

богатство и освободит от труда. А люди займутся шахматами, еще чем-нибудь подобным,
увлекутся и сладко выродятся. Благополучие — наша гибель: [наш] ведь [П]прогресс дви162

На левом поле предложение отмечено вопр. знаком.
На левом поле на стыке абзацев вопр. знак и помета: Здесь.
164
На левом поле абзац отчеркнут.
163

185
жется на ржаном зерне,— надо искать способов [обнищ] обнищания [—], увеличения несчастий человека и так далее. [Это ведь и есть] Бедствие — вот единственный [отец] воспитатель человека...
— Кто так говорит? — спросил проснувшийся Копенкин.— Что у него голова на шесте,
что-ль, сидит — и сама бормочет! Где у тебя грудь, товарищ?
Все проснулись: спор ожесточился и мог превратиться в схватку. Копенкин не видел
смысла мысли без действий.
Но постучалась Софья Александровна:
— Можно?
— А чего ж ты спишь тут? — обнаружил Дванова Копенкин.— А потом будешь в поле
по жене тосковать!
Вошла Софья Александровна. Геннадий сказал ей, что верст двадцать изъездил, а Гратова нигде нет.
— И вы сидите тут беседуете? — удивилась Софья Александровна.— Странные люди!
— Что? Как? — насторожился Копенкин.
165
Софья Александровна [сказ] рассказала ему.
[— Петруша, [кипяти] [свари] [жарь воду] вари воду] Z [Копенкин надел папаху: —]
— Петруша,— вари свою воду на всех, а я отбуду на полдня!.. Что ж вы ночью мне не
сказали, товарищ? — упрекнул Со{фью}ню* Александровну <sic!> Копенкин.— Человек он
166
молодой: свободная вещь погаснет в снегах…}

65167

{Л. 87}
Новая глава.

{Пока

в Волошинской школе

{просыпали}

спал Копенкин и другие боевые люди,

Никита уже успел съесть целое тело курицы. Раньше всех проснулась Соня, и позвала
через дверь Дванова. Но Никита ей сказал, что Дванова {нет и} тут {неб} и не было.}

Никита сидел в {кухне} кухне Волошинской школы и ел тело курицы, а
Копенкин и другие боевые люди спали на полу. Раньше всех проснулась
Соня; она подошла к двери и позвала Дванова. Но Никита ей ответил, что
Дванов тут и не ночевал, он наверно отправился вперед по своему делу
новой жизни, раз он коммунист. Тогда Соня босиком вошла в помещение
сторожа Петра.
— Что-ж вы лежите и спите тут,— сказала она,— а Саши нет!
Копенкин {сначала} открыл сначала один глаз, а второй у него открылся, когда он уже был на ногах и в шапке.
— Петруша,— обратился он,— ты вари свою воду на всех, а я отбуду
на полдня!.. Что-ж вы ночью {мне} не сказали мне, товарищ? — упрекнул
Соню Копенкин.— Человек он молодой: свободная вещь — погаснет в по165

Справа от реплики на свободном месте запись: Ел тело куры. Запись этапа СР, использована далее во вставке.
166
На правом поле абзаца запись: Копенкин уех<ал> за Гра<товым>. Зачеркнута. На
левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: Здесь. Рядом помета для машинистки:
Отсюда.
167
Вставка выполнена на отдельном листе тонкой бумаги. Находится в составе СР перед
л. 88.

186

лях, и рана есть на нем. Идет он где-нибудь сейчас, и ветер выбивает у
него слезы {на щека} из глаз {…} на лицо...*

{Л. 88}
[152] 66
Копенкин пошел на двор [коню] к своему коню. [Отдохнувши] [Конь продолжал <?> возить] [По своей грузной комплекции] Конь обладал грузной комплекцией и легче способен возить бревна, чем человека. {Приспособившись}
Привыкнув* к хозяину и гражданской войне, конь [мог] питался молодыми
плетнями [и], соломой крыш и был доволен малым. Однако, {он количество переводил в качество,} чтобы достаточно* наесться, конь съедал по {четверти десятины} осьмушке делянки* молодого леса, а запивал небольшим прудом в степи.
Копенкин уважал свою лошадь [,] и ценил ее третьим разрядом: Роза Люксембург, Революция и затем конь. [Назвал]
[— Но] — Здорово, Пролетарская Сила! — приветствовал Копенкин [объевшего] сопевшего от перенасыщения грубым кормом коня.— [Тро]
{Л. 88 об.}
[153] 67
— Поедем на могилу Розы!
Копенкин надеялся и верил, что все дела и дороги его жизни неминуемо*
ведут к могиле Розы Люксембург. Эта надежда согревала его сердце и {вдохновляла на} вызывала необходимость* ежедневны{е}х* [бранные] революционны{е}х* подвиг{и}ов*. Каждое утро Копенкин приказывал коню ехать на
могилу Розы [, а слово] и лошадь так привыкла к слову {«}Роза{»}, что признавала его за понукание {«но».} вперед.* После звуков* {«}Розы{»}, конь сразу
начинал шевелить ногами, будь тут хоть топь, хоть чаща, хоть пучины снежных
сугробов.
— Роза [!] — Роза! — [б] время от времени бормотал в пути Копенкин — и
конь напрягался толстым телом.
— Роза! — вздыхал Копенкин и завидовал облакам, утекающим в сторону
Германии: они пройдут над могилой Розы и над землей, которую она топтала
своими башмаками. Для Копенкина все направления дорог и ветров шли в Германию, а если и не шли, то все равно окружат землю и попадут на родину Розы.
Если дорога была длинна и не встречался враг, Копенкин [весь] волновался
[все] глубже и сердечней. [<Z> — Роза!] [Горе и] Горячая тоска [скоплялись в
нем] сосредоточенно скоплялась в нем и не случался подвиг, чтобы {разрядить
любовное умиление Копенкина.} утомить одинокое тело Копенкина.*
— Роза! — жалобно* вскрикивал Копенкин, [в] пугая коня, [гр] и плакал в
пустых местах {.} крупными, {детскими} бессчетными слезами, которые
потом сами просыхали.*
Пролетарская Сила уставала* обыкновенно, не от дороги, а от тяжести своего веса. {Он} Конь* вырос в луговой долине реки Битюга и капал иногда смачной слюной от воспоминаний сладкого разнотравия своей родины.
— Опять жевать захотел? — замечал с седла Копенкин.— [Ты] На будущий
год пущу тебя в бурьян на месяц на побывку [—], а потом поедем сразу на
могилу...
{Конь} Лошадь* чувствовала* благодарность и с усердием {продавливала*}
вдавливала*{снег до [прошлогодней [леж<нрзб>] летней] мертвой травы.} попутную
траву в ее земную основу*. Копенкин особо не направлял коня, если дорога
неожиданно расходилась на-двое. Пролетарская Сила [сам <sic!> на ходу] само-

187

стоятельно [решал] предпочитала* одну дорогу другой и всегда выходила*
туда, где нуждались в вооруженной руке Копенкина. Копенкин-же [давно приблизительно думал, что несчастья в жизни встречаются чаще, [а] но зато
редкое счастье дает сразу [крупный] крупный
{Л. 89}
[154] 68
выигрыш и оплачивает расход по тысячe неудач. Поэтому он] действовал без
плана и маршрута, а наугад и на волю коня [. Копенкин [не] сам не сознавал,
что разгадал загадку «дуракам счастье», то есть [узе] [в узле жизни не
хватит] для узла [жи] общей жизни не [хватает] хватит ума [в человеке],
чтобы распуcтить [ее] всю связку в одну нить.] {Дураки это те, кто}; он* счита{ют}л* общую жизнь умней своей головы.
[Соратники] [Сподвижники Копенкина давно поняли его способ воевать и
путешествовать, и [предпочли его] [предпочли его] предпочли [его] таковой
способ регулярным действиям.] Z Бандит Грошиков долго охотился за Копенкиным и никак не мог [прицепиться] [найти] встретиться с [ним] ним,— именно потому, что Копенкин сам не знал, куда он пойдет, а Грошиков тем более.
Проехав верст пять от Волошина, Копенкин добрался до хутора в пять дворов. Он оголил саблю [и] и ее концом по очереди постучал во все хаты. [Ко]
Из хат выскакивали безумные бабы, давно приготовившиеся преставиться
смерти.
—Ч[то]его тебе, родимый: у нас белые ушли, а красные не таятся!
— Выходи на улицу [—] всем семейством — и сейчас-же! — [кома] [зычно]
густо командовал [Дванов] Копенкин.
Вышли в конце концов семь баб и два старика,— детей они не вывели, а
мужей схоронили по закутам.
[—] Копенкин осмотрел народ и приказал:
— Разойдись по дымам! Займись мирным трудом!
{Гратова явно} Дванова определенно* не было [в] на этом хуторе.
— Едем поближе к Розе, Пролетарская Сила,— снова обратился к коню Копенкин.
Пролетарская Сила начала* осиливать {великие [снега] снега, [по] лежавшие до
самого Ледовитого Океана.} почву дальше.*
[Не <нрзб>]
{— Солнце всходит и заходит,— тянул для себя Копенкин.— А потом взойдет опять:
168

люди мертвые воскреснут, Розе [купим башмаки] купим башмаки...
[Н] Копенкин полюбил Дванова за веру в пролетарскую медицинскую науку, которая
обязательно воскресит мертвых товарищей. Он сам вполне [при] присоединился к убеждению Дванова и решил дождаться раскопки могил.}

{Л. 89 об.}
[155] 69
— Роза! — уговаривал свою душу Копенкин и подозрительно оглядывал
какой-нибудь [куст] голый куст: также-ли он тоскует по Розе. Если не так, Копенкин подправлял к нему коня и ссекал куст саблей: если Роза тебе не нужна,
то [не существу<ю>щей] для иного не существуй — {прекрасней} нужнее* Розы [нет] ничего нет.
168

На левом поле предложение отмечено вопр. знаком.

188

В шапке Копенкина был зашит плакат с изображением Розы Люксембург.
На плакате она нарисована красками [и] так красиво, что {никакой} любой*
женщине с ней не сравняться. Копенкин верил в точность плаката и [боялся его
вынимать], чтобы не растрогаться, боялся его расшивать.169
{Л. 90–90 об.}

170

Вставка (к стр. 69).
До вечера ехал Копенкин по пустым местам и озирал впадины — не
спит ли там уморившийся Дванов. Но везде было тихое безлюдие. Под
вечер Копенкин достиг длинного села под названием Малое и начал {проверять по} подворно проверять население, ища {в семей} Дванова среди
сельских семейств. На конце села наступила ночь; тогда Копенкин съехал
в овраг {и прекратил} {останови} и прекратил шаг Пролетарской Силы.
И оба — человек и конь — {приумо} умолкли в покое на всю ночь.
Утром Копенкин {отпустил} дал {время} Пролетарской Силе время наесться и снова {поеха} отправился {в} на ней, куда ему нужно {было} было.
Дорога шла по песчаным наносам, но Копенкин долго не останавливал
коня.*

{Л. 89 об.}
От {глубокого снега} трудности движения* пот [пошел пузырями] на Пролетарской Силе выступил пузырями. Это случилоcь в полдень, [вви] [в бли]
{в виду железной дороги.} на околице малодворной деревни.* Копенкин въехал
в {станционный поселок} ту деревню* и назначил коню передышку. {Посреди [поселка] поселения* была площадь, с надписью на угловых домах, что она — «[п]Площадь
имени [Всеми] Революции», и [колодцем] срубовым колодцем близь [кирпичного] [столба
в память] памятника жертвам Октября.}
По {снегу} лопухам* лезла женщина в сытой [шуб] шубке и в полушалке.

— Ты кто? — остановил ее Копенкин.
— Я то <sic!>? Да я повитуха.
— Разве здесь рожаются люди?
Повитуха привыкла к общительности и любила разговаривать с мужчинами.
— Да-то будто нет! Мужик-то с войны валом [валится] навалился, а бабам
страсть наступила...
— Ты вот что, баба: нынче сюда один малый без шапки прискакал — жена
у него никак не разродится — он тебя, должно, ищет, а ты пробежи-ка по хатам
да поспроси, он здесь где-нибудь. Потом мне придешь скажешь [—]! [с]Слыхала?!
— Худощавенький такой? [Без] В сатинетовой рубашке? — узнавала повитуха.
Копенкин вспоминал-вспоминал и не мог сказать. Все люди для него имели
лишь два лица: свои и чужие. Свои имели глаза голубые, а чужие — {черные,
карие, офицерские, донские, бандитские:} чаще всего — черные {,} и карие, офицерские и бандитские;* дальше Копенкин не вглядывался.
— Он! — согласился Копенкин.— В сатинетовой рубашке [и худой] и в
штанах.
169

Над строкой запись: [см. вставку.]
Вставка (л. 90–90 об.) выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги, приклеенного к
правому полю.
170

189

— Дак я тебе сейчас его приведу — он у {Марфуши} Феклуши* [спит] сидит, она ему картошк{у}и* варила...
{Л. 91}
[156] 70
— Веди его ко мне, баба, я тебе пролетарское спасибо скажу! — проговорил Копенкин и погладил Пролетарскую Силу. Лошадь стояла как машина —
огромная, [<1 нрзб>] трепещущая, обтянутая [слоем сильного сала] [слоями и]
узлами мускулов; на таком коне только целину пахать да деревья выкорчевывать.
Повитуха пошла к Феклуше.
Феклуша стирала свое вдовье добро, оголив налитые розовые руки.
[—] Повитуха [перекрестилась] перекрестилась и [объявила:] спросила:
[— Гость] — А где ж постоялец твой? Его там верховой спрашивает.
— Спит он,— сказала Феклуша.— Малый и так еле живой, будить не буду.
{Гратов} Дванов* свесил с печки правую руку и по ней был виден <sic!>
глубок{ий}ая* и редк{ий}ая* {такт} мера* его дыхания.
Повитуха вернулась к Копенкину {. Тогда Копенкин сам дошел}, и он сам дошел пешком* до Феклуши. [Он дернул Гратова за руку.]
— Буди гостя! — однозначно* приказал Копенкин.
[Гратов] Феклуша подергала {Гратова} Дванова* за руку. Тот быстро*
{вскрикнул} заговорил* от сонного* испуга и [показался безумным] показался*
{свое безумное мятое лицо.} лицом*.
— Едем, товарищ Дванов!*— {предложил} попросил* Копенкин.— Тебя
учительница велела доставить.
{Гратов} Дванов* проснулся и вспомнил:
— Нет, я отсюда никуда не поеду. Уезжай{те} обратно.
— Дело твое,— сказал Копенкин.— Раз ты жив, то это отлично.
[Обрат] Назад Копенкин ехал до самой темноты {.}, но зато по более
ближней дороге.* Уже ночью он заметил мельницу и освещенные окна школы.
{Геннадий} Петр-сторож* и Мрачинский играли в шашки [на кухне] в комнате Со{фьи}ни* {Александровны}, а {Софья Александровна писала доклад в Губоно.}
{сама Соня*} сама учительница сидела в кухне у стола и горевала головой на ладони*. {Когда вошел Копенкин, Мрачинский вышел.}
— Он не хочет ехать,— доложил Копенкин.— У бабы-бобылки на печке
лежит.
— Ну и пусть {не встает — обиделась Софья Александровна.— Благодарю вас.}
лежит — отреклась от Дванова Соня.— Он все думает, что я девочка, а я
тоже чувствую отчего-то печаль.*
Копенкин пошел к лошадям. Члены его* отряда еще не вернулись от жен,
а Мрачинский и Никита {ходили} жили* без дела, [на] наевшись народных

харч[ах]ей.

{Л. 91 об.}
[157] 71
{— Этак} — Так* мы все деревни в войну проедим,— заключил про себя
Копенкин.— Никакой тыловой базы не останется: разве доедешь тогда до Розы
Люксембург [!].
Мрачинский и Никита суетились без {толку} пользы* на дворе {.} показывая {свою готовность к} Копенкину свою готовность к любому усердию.*
{Мрачинский посинел и [потерял] походил на бродягу, а не на белого воина. Он стоял на

190
конском навозе и жалостно смотрел в [синее небо] темное небо над землей и над окаянной
эпохой. Он [ду] раньше думал, что [жизнь] революция — легенда, [а вышло] но эта легенда
оказалась также коротка, как любовь перед браком.} Мрачинский {стоял} находился
на {навозе} старом навозе и утрамбовывал его ногами.*
{— Ты сидел когда-нибудь в тюрьме? — спросил его Копенкин.
— Сидел, товарищ Копенкин,— сообщил Мрачинский.— Но я сидел [до] еще до революции — за организацию одного клуба в Москве: он назывался «Общество испытателей
суррогатов любви»...
Копенкин не интересовался обществом:
— Ты вечные знаки на теле можешь cделать?
— Татуировку? Смогу.
— Вот. Сделай Никите, а он сделает тебе.
— А чего рисовать, товарищ Копенкин?
— Я потом скажу.} — Ступайте в {кухню.} горницу,— сказал им Копенкин,

медленно размышляя.—* А завтра я вас обоих на [во] волю отпущу. Чего я

буду таскать за собой расстроенных людей? Какие вы враги — вы нахлебники.

Вы теперь знаете, что я — есть, и все.*

{Весь вечер сидели полуголые Мрачинский и Никита, поочереди <sic!> вправляя друг
другу буквы под кожу на груди: «бел. св.» — белая сволочь. Мрачинский нарочно [ри] [далеко отставил] поставил слово «бел.» [от] над словом «св.»: он про себя решил затем
их дописать, [чтобы получило] [и взять в кавычки] чтобы получилось «Белгородский
Cвятитель» — название, скажем, корабля, на котором он был, например, матросом.
Опять началась нудная зимняя ночь, ужасная для войны и безответно влюбленных.
Геннадий сидел за самодельными шахматами, нарисованными на бумаге, и играл зернами и палочками сам против себя.
Софья Александровна [пере] [перестала] кончила писать: «Гражданская война сделала
главным и единственным в жизни хлеб, а просвещени[e]я [сейчас] деревн[e]я сейчас не берет. Я сделала все усилия завлечь детей [,] и даже взрослых, но от голода и отчаяния не
приходит никто. Назначьте меня сестрой социальной помощи».

<Л. 54>

[158]

[Софья Александровна поставила подпись]
Поставив подпись, [Софья Александровна] она обратилась к Геннадию:
— Вам скучно здесь, Гога? Поезжайте в город, давайте останемся друзьями… Ну зачем
вы все простое превращаете в сложное?
[— Да] Геннадий заморгал. Он понял и стал одевать <sic!> пальто. Уже одетый, он сел
за стол и написал записку, не чувствуя больше силы надеяться и защищаться:
«С.А.! Вы меня изменили во многом к лучшему. Я верил, что [мы] вы еще более приблизитесь ко мне и мы начнем вмeсте новую жизнь [.], [Но дружба ваша проходит, как
исчезае] исключительную по импульсам радости. Но вы попали под другое влияние и дружба наша проходит, как проходят годы и природа. Я ухожу и прощаюсь с своим лучшим привидением навсегда и без руки, чтобы несчастием укрепить постоянную память о вас. Ваш
преданный Гога.»
Геннадий почтительно подал записку Софье Александровне, [и застеги] а сам отошел и
начал застегивать и расcтегивать пуговицы на пальто, [над] втайне от себя надеясь, что придется еще снять пальто и навсегда остаться.
В изумлении читала Софья Александровна записку.
— Нате вам руку, [Гога,— сказала] Геннадий,— [сказа] [серьезно и медлен] сказала
[Софья Александровна] она, дочитав бумажку.— Я не люблю вывертов: хотите быть дру-

191
гом — оставайтесь, не хотите — уезжайте. Главное в жизни делается без расчета, вы сами
знаете.
Геннадий посопел носом и не мог укрепить шапку [наг] на голове. Тогда он взял ее в
руку и ушел. Дванов его встретил [на] уже на пороге, возвращаясь с сельского схода, где
[дела] выступал за выселение [на] на высокую степь.
— Куда ты, Геннадий? [Но] Ведь ночь началась!
— Да, знаешь, надо [ухо] ехать. Мне [до] пора.
— Да брось ты, чудак! Завтра все уедем, оставайся!
Геннадий [ушел] сошел в снег. Дванов сказал ему:
— Ну, прощай!
Геннадий без ответа скрылся за углом [шк] школы.
Полночи просидели Дванов и Софья Александровна друг против друга.
— Ах, Дванов, Дванов! — говорила взволнованная Софья Александровна.— Вы славный человек, но поймите меня… Вас всех я немножко оскорбила в самолюбии и вы все
надулись и бежите.

<Л. 54 об.>

[159]

А я потеряла отца, мать, братьев, сестер — это страшнее [детского разочарования в
первом чувстве…] обиды от первой любви…
— Где же ваши родители? — спросил Дванов.
— Отец умер в Красной Армии, а мать с артистом живет… А дети в приюте, я самая
старшая, и одна… [Вы имеете мать и отца, и у вас есть родное место на свете] Я оскорбила мать за брошенных детей, и теперь она меня ненавидит со своим новым мужем… Вы
[им] имеете мать и отца, и у вас есть родное место на свете. А я [забыла про] теперь не верю
ничему; мне многое нужно, чтобы поверить… Я еще могу полюбить, но никогда не откроюсь [и буду ждать] и не буду верить себе…
Дванов не мог знать, что она уже любила Копенкина смутным ранним чувством, [словно] когда человек переплывает пучину меж детством и зрелостью и когда нет [еще] уверенности, что доплывешь до того берега. В это время над головой Софьи Александровны уже
летели птицы [любви] первой любви и тот берег казался освещенной безконечностью <sic!>.
Во сне с нее смывались детские привязанности [:] — любовь к матери и отц[a]у, и грезы
превращались в [вещи] в <sic!> вещи, в боль тела и в слезы незапомнившихся тяжелых снов.
[Однажды] Сегодня ночью Софья Александровна видела огромные раны на своем теле и,
171
проснувшись, быстро [провери] проверила тело рукой.
Дванов всегда терялся перед чужим откровением [. Он хотел бы обнять Софью Александровну, чтобы успокоить] и не знал, что надо сказать [. Утешения смешны, сочувствие
бесполезно]: [В]весь ум казался смешным, а себя он чувству[ешь]овал негодяем.
— Софья Алекcандровна [,]!..— [не знал] Дванов искал что спросить [Дванов].—
Почему вы не в партии? Вы же наш человек… Вам бы [<1 нрзб>] легче было…
— Это, наверно, правда — мне было бы легче. Я [где-то читала,] где-то слышала, что
личная жизнь, если ей одной заниматься, непременно приведет к самоубийству. Возьмите вы
любовь! [Смеш] Как-то глупо [выходит, но если любовь] говорить, но до чего доведет любовь, если бы детей не рожать… Правда?

{Л. 92 об.}

[160]

— Правда! — поразился Дванов.— [Это] Бывает как в почве: соли питательны, но
если они не разбавлены чем нибудь... безвкусным, беспомощным, то [сол] соли убивают
171
На левом поле последние два предложения абзаца отчеркнуты, отмечены вопр. знаком
и пометой: Здесь.

192
растение. Надо, чтобы личность была [разбавлена в воде об] растворена в воде общества
[,] — тогда она [жив] жива.
Софья Александровна с нерешительной нежностью взглянула на Дванова — она бессознательно пожалела, что не любит его.
— Вы не будете счастливы, Александр! У вас свои мысли, [и] вы девственный человек.
[Это не Грато] [Гратов счастливее вас — он в молодости молод, а позже втопчется в
[чужие] чужие следы]
Дванов почувствовал в себе резкий толчек <sic!> любви к этой девушке, как мгновенный припадок болезни и поднявшуюся температуру тела. [Какой-то] [Софь] Софья Александровна [поверн] повернулась какой-то другой неизвестной стороной и вышла еще прекрасней, чем была на лицо. Дванов [различaл] заметил, что женщина всегда умна, когда она
искренна и не старается думать. Обычно Софья Александровна [говорила] рассуждала, как
все [<1 нрзб> ей жен] женщины: [наивно] самоуверенно и наивно, как [мальчики] юноши.
Но при возбуждении голова переставала ей мешать и чувство проникновения показывалось
[свеж] наружу [свежим, в простых] в простых словах, действующих на собеседника как
открытия. [Дванову всегда казалось, что] Дванов почти убедился, что Софья Александровна
хорошо думает не головой, а каким-то другим местом, но не знал [имени] имени этому месту.
— Я приспособлюсь, Софья Александровна,— успокоил ее Дванов.— Я вживусь.
[—] — Нет, вы не вживетесь. Вон Гратов — тот счастливее вас: он в молодости молод,
а позже втопчется в чужие следы и проживет [хорошо. Инт] с удовольствием...
— А что сейчас делает Гратов? — [спросил] отвлеченно спросил Дванов, и не мог представить.

{Л. 92}

[161] 72
Новая глава.*

172

Гратов в этот час тоже не спал. Он} Дванов в то затянувшееся для его
жизни время* сидел в {уюте натопленной хаты} уюте жилища* и следил как его
хозяйка вешала белье на {сеть} линии* бечевок у печки. Коний жир горел в черепушке языками ада {с уездных картинок;} из {книжки <?>} уездных картин;*
[женщина представлялась Гратову от такого освещения мечущимся привидением] по улице шли {поселковые} деревенские* люди в {глухие} брошенные*
места окрестностей. Гражданская война лежала там [в] осколками народного достояния [и] — [народ воздал] мертвыми лошадьми, повозками, зипунами бандитов и [по] {даже} подушками. [На по] Подушки заменяли бандитам седла; оттого
в бандитских отрядах была команда: по {перинам!} перинам!* {Т.е. садись по седлам [!]. Соответственно} {Равно*} Отвечая этому,* красноармейские командиры
[кома] кричали на лету коней, мчавшихся вслед бандитам:
— Даешь подушки бабам!
Поселок Средние Болтаи по ночам выходил на лога и перелески и бродил
по следам минувших сражени[ям]й, ища хозяйственных вещей. Многим перепадало кое-что [,]: этот промысел разборки гражданской войны существовал
не [зря] убыточно. Напрасно висели приказы военкомата [об] о возвращении
найденного [войн] воинского снаряжения: орудия войны {растаскивались} разымались* пo деталям и превращались в механизмы мирн{огo}ых* {труда}
занятий* — к пулемет[ам]у [Максим] с водяным охлаждением [превра] [прибавлялся] пристраивался чугун и получалась самогонная система, походные
172

На левом поле записи: Здесь. Отсюда. Зачеркнуты.

193

кухни вмазывались в деревенские бани, [а] некоторые части трехдюймовок шли
шерстобитам, а [замки пушек] из замков пушек делали пал-брицы для мельничных поставов. {Гратов} Дванов* [<1 нрзб>] видел на одном дворе женскую рубашку, сшитую из английского флага. Эта рубашка сохла на русском {морозе}
ветру* и уже имела прорвы [от носки] и следы носки ее женщиной.
Хозяйка Фекла Степановна кончила работу.
— Чтой-то ты такой [скучный] задумчивый, парень? — спросила она.—
Есть хочешь или скучно тебе?
{Л. 93}
[162] 73
— Так,— сказал {Гратов} Дванов*.— У тебя в хате {тепло} тихо* и я отдыхаю.
— Отдохни. Тебе спешить некуда, ты еще молодой — жизнь тебе останется...
Фекла Степановна зазевала, закрывая [ро] рот большой работящей рукой:
— А я... век свой прожила. Мужика у меня убили на царской войне, жить
нечем, и сну будешь рада.
Фекла Степановна разделась при {Гратове, будто} Дванове, зная, что* она
{была невидимая} никому не нужная*. [В Гратове] {Гратов отвернулся к морозным
дебрям на оконном стекле.}

— Потуши огонь,— сказала босая Фекла Степановна,— а то завтра встать
не с чем будет.
{Гратов} Дванов* дунул в черепок. Фекла Степановна залезла на печку:
— И ты тогда полезай сюда... Теперь не такое время — на срамоту мою [и
не погля] сам не поглядишь.
{Гратов} Дванов* знал [— уйди эта женщина], что* не будь это{й}го*
{женщины} человека* в хате, он бы {убежал отсюда вновь к Софье Александровне}
сразу убежал отсюда вновь к Соне, либо искать поскорее социализм вдалеке*. Фекла Степановна защитила {Гратова} {Дванова*} {от Софьи Александровны:
может быть потому, что все женщины сестры.} Дванова — тем, что приучила его
к {себе} своей простоте женщины, точно она была сестрой скончавшейся
матери Дванова, котор{ую}ой он не помнил {<никогда>} и не мог любить.*
Когда Фекла Степановна уснула, {Гратову стало скучней.} Дванову стало
трудно {одно} быть одному.* Целый день они почти не разговаривали, но {Гратов} Дванов* не чувствовал одиночества: все-таки Фекла Степановна как-то
думала о нем, и {Гратов} Дванов* тоже непрерывно [тоже] ощущал ее, избавляясь этим от своей забывающейся* сосредоточенн{ой}ости*{любви}. Теперь

[он стал] его нет в сознании Феклы Степановны, и {Гратов сразу направился [в]
своим воображением в Волошино, к Дванову, к Геннадию — ко всем близким людям, ставшими для него страшными [<2 нрзб>]. Опять он почувствовал в горле душную теплоту
отчаяния [сдавившую], вытесняющую разум куда-то наружу, где он садился уединенным
грустным наблюдателем.} Дванов {опять} почувствовал тягость своего будущего сна, когда и сам он всех забудет {. Его}; его разум вытеснится теплотой тела куда-то наружу, и там он останется уединенным грустным {наблю}

наблюдателем.*

194

{Л. 93 об.}
[163] 74
[Стaр] Старая вера называла это изгнанное {бессильное} слабое* сознание
ангелом-хранителем. [Старая вера здесь основывалась на факте и только потому была всенародной.] {Гратов} Дванов* еще мог {уловить эту догадку,} вспомнить это значение* и пожалел ангела-хранителя, {бегущего от темного {тяжкого}
торжествующего* чувства.} уходящего на холод из {живущего тела <1 нрзб>}
душной тьмы живущего человека.* [<1 нрзб>] {Где-то [среди] в крови и [<1 нрзб>]
в [подводной] глубокой [глубине] тесноте <Гратов> ненавидел заразившую его любовь и
шевелился в попытках уйти домой свежим и свободным, открытым для других и лучших
впечатлений. Но более тяжкая сила [<1–2 нрзб>] закрыла все двери тела — свет погас и
173
воздух сперся без сквозного ветра.}
Z Где-то, в {тишине устающей} своей устаю-

щей тишине, Дванов скучал {о Соне, но боялся, что она станет любить его, а он не
знает, чем благодарить Соню, чтобы восстановить ее жизнь, когда она будет иссякать
174
о Соне и не знал, что ему нужно делать; он бы хотел
для него. Дванов}
взять ее с собой на руки и уйти вперед свежим и свободным для других
и лучших впечатлений. {<1 нрзб>} Свет {в деревне} за окном прекращался и
воздух {стоял без сквозного ветра} в хате сперся без сквозного ветра*.
На улице шуршали по {снегу} земле* люди, возвращаясь с трудов по разоружению войны. Иногда они волокли тяжести и {скребли} спахивали* {снег}
траву* до почвы.
{Гратов} Дванов* тихо забрался на печь. Фекла Степановна скреблась по

<sic!> мышками и ворочалась.
[— Лош] — Ложишься? — в безучастном сне спросила она.— А то чего-же
[,]: спи себе.
От [теплоты] жарких печных кирпичей {Гратов} Дванов* еще более разволновался и смог уснуть только утомившись от тепла и растеряв себя в бреду.
Маленькие вещи — коробки, черепки, валенки, кофты — обратились в грузные
предметы огромного объема и [провалились] валились на {Гратова} Дванова*:
он их [до] обязан был пропускать внутрь себя, они входили [туг] туго и натягивали кожу. Больше всего {Гратов} Дванов* боялся, [что] что [лопнет] лопнет
кожа [и]. [с]Страшны были не ожившие удушающие вещи, а то, что разорвется
кожа [,] и сам захлебнешься сухой горячей шерстью валенка, застрявшей в {щелях} швах* кожи.
{В [разр] промежутки строя настигавших его [вещей] предметов, Гратов ясно думал
совсем про [другое] другое:
[— Человек] Во [этом поселке] всех селах люди лишены революцией маленьких
радостей — для одной большой — и [скуча[e] ют] теперь скуча[е]ют.

{Л. 94}

[164] 75

Софья Александровна держит рот закрытым, у нее [пах] пахнет из [зу] одного зуба.
— Все люди полезны не от труда, а оттого, что накапливают время, воздух судьбы.}
Фекла Степановна положила руку на лицо {Гратова.} Дванова.* {Гратову}
Дванову* [почувств] почудился запах увядшей* травы, он {увидел мельницу на
173

Первоначальный текст полностью не прочитывается, так как лист поврежден наклеенной вставкой. См. далее.
174
Часть вставки о Соне и не знал ~ без сквозного ветра выполнена на фрагменте
листа тонкой бумаги.

195
лунном синем снегу} вспомнил прощание с жалк{ую}ой, бос{ую}ой полудевушк{у}ой у забора* и зажал руку Феклы Степановны. Успокаиваясь и укры-

ваясь от тоски, он перехватывал руку выше и прислонился к Фекле Степановне.
— Что ты, малый, мечешься? — почуяла [Гратова] она.— Забудься и спи.
{Гратов} Дванов* не {слышал} ответил*. Его сердце застучало, как твердое,
и [кровь] громко обрадовал[а]ось своей свободе внутри*. [Хрупко и напряженно держится] {{Вышедший из Гратова} {Cлуживший для Дванова*} его сторожнаблюдатель заметил, как хрупко и напряженно держится человек, как башня на одной ноге.
Один кирпич выпал — и все [<1 нрзб>] нарушилось: все звери выходят совсем на свободу и
жрут [своих сожителей] своих прежних сожителей: страсть истребляет.
[Опытными руками Гратов ласкал Феклу Степановну <1 нрзб> верность, [<2 нрзб>]
вершится мечтой], мечта поглощается беспамятством.}

{Л. 94 а}

Сторож жизни {си} Дванова сидел в {своем} своем помещении, {и
{наблю} не радуясь и не надеясь} он не радовался и не горевал, а нес нужную
175
службу.*
Опытными руками {Гратов} Дванов* ласкал Феклу Степановну, словно за-

ранее научившись. Наконец руки его [остановились] замерли в испуге и удивлении.
[— Чeт] — Чего ты? — [прошептала Фекла] близким шумным голосом
прошептала Фекла Степановна.— Это у всех одинакое.
— Вы — сестры,— сказал {Гратов} Дванов {с нежностью ясного воспоминания.} {с убеждe*} с нежностью ясного воспоминания, с необходимостью сделать благо для Сони через ee сестру.*
{Гратов сам} Сам Дванов* не чувствовал ни радости, ни полного забвения:
он все время внимательно слушал высокую [гремящую] {звонкую} точную*
работу сердца. Но вот сердце сдало, замедлилось, хлопнуло и закрылось, но —
уже пустое. Оно слишком широко открывалось и [выпустило] нечаянно [вы]
выпустило свою единственную птицу. Сторож-наблюдатель посмотрел вслед
улетающей [бесшумной неясной]
{Л. 94 об.}
[165] 76
птице, уносящей свое до неясности* легкое {до неясности} тело на [бесшумных]
[раскинутых] раскинутых опечаленных крыльях. И сторож заплакал — он плачет
один раз в жизни человека, один раз он теряет свое спокойствие для сожаления.
Ровная бледность ночи в хате показалась {Гратову} Дванову* мутной {.},
глаза его заволакивались.* [Он] Вещи стояли маленькими на своих местах,
[он] {Гратов} Дванов* ничего {больше ничего*} не хотел и уснул здоровым.
176
До самого утра не мог {Гратов} Дванов* отдохнуть. Он проснулся поздно, когда Фекла Степановна разводила огонь под таганом на загнетке, но снова
уснул. Он чувствовал такое утомление, [будто] словно вчера ему была нанесена
истощающая рана.
[Днем к окну на Пролетарской Силе подъехали Дванов и Копенкин —]
Около полудня у окна остановилась Пролетарская Сила. С [ней] ее спины
175

Рукописная вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги; наклеен на сокращенный текст.
176
На правом поле абзаца запись: Проходит / весь <1 нрзб> / Дв<анов>; текст
огибает запись. Зачеркнута.

196
{сошли [Дванов и] Копенкин и Дванов.} вторично сошел Копенкин, ради нахожде-

ния друга.*

[Гратов еле просыпался]
Копенкин постучал ножнами по [окн] стеклу.
— Хозяйка, пошли-ка гостя своего {к нам.} ко мне.*
Фекла Степановна потрясла голову {Гратова:} Двановa:*
— Малый, очухайся, тебя конны{е}й* клич{у}е*т!
{Гратов} Дванов* еле просыпался и видел сплошной голубой туман.
В хату вошел {Дванов} Копенкин* с курткой и шапкой.
— Ты что, {Гратов} товарищ Дванов*, {навсегда} навеки* что-ль здесь пригромоздился? Вот тебе прислала {Софья Александровна — мы мимо ехали.} учительница,— твое нательное добро.*
{— Положи на лавку,— пробормотал Гратов.
— Скажи Шумилину, что я скоро вернусь.
— Ладно,— равнодушно ответил Гратов.
Два всадника на одной лошади отъехали. Фекла Степановна раздувала огонь. Солнце
заблестело на стекле окна, заросшем гроздьями мороза. Гратов образумился, соскочил с
печки и выбежал на улицу. [Ходк] Вдалеке ходко уносила свой круп Пролетарская Сила. Она
увозила Дванова, дружбу и что-то еще более дорогое — прошлое. Крикни — не услышат, а
услышат — не вернутся.}

{Л. 95}

77177

— Я тут останусь навсегда,— сказал Дванов.
Копенкин наклонил голову, не имея в ней мысли себе на помощь.
— Тогда я поеду. Прощай, товарищ Дванов.

{— Прощай, това}

Дванов увидел в верхнюю половину окна, как поехал Копенкин в
глубь равнины, в далекую сторону. Пролетарская Сила уносила отсюда
пожилого воина на то место, где жил живой враг коммунизма, и Копенкин
все более скрывался от Дванова — убогий, {далекий} далекий и счастливый.
{Фекла} Дванов прыгнул с печки {, забыв боль в ране}, и лишь на улице
вспомнил, что надо потом поберечь раненую ногу, а теперь пусть она так
перетерпит.
— Чего-ж ты ко мне прибежал? — спросил его ехавший шагом Копенкин.— Я ведь помру скоро, а ты один на лошади останешься!..
И он поднял Дванова снизу и посадил его на {кру} зад Пролетарской
Силы.
— Держись за мой живот руками. Будем вместе ехать и существовать.
До самого {ве} вечера шагала вперед Пролетарская Сила, а вечером
Дванов и Копенкин стали на ночлег у лесного сторожа на границе леса и
степи.
— У тебя никто из разных людей не был? — спросил Копенкин у сторожа.
Но в его сторожке много ночевало дорожных людей и сторож сказал:
— Да мало-ли народу теперь за харчами ездит — аль упомнишь всех!
Я — человек публичный, мне каждую морду помнить — {не} мóчи нет!
177

Рукописная вставка выполнена на отдельном листе тонкой бумаги.

197

— А чего-то у тебя на дворе гарью пахнет? — вспомнил воздух Копен-

кин.

178

{Л. 95 об.}

78179

Сторож и Копенкин вышли на двор.
— А ты слышишь,— примечал сторож,— трава позванивает, а {ветр{у}а
не} ветра нету.*

{Л. 95б}
[170]
— Нету,— прислушивался Копенкин.
— Это, проходящие сказывали,* белые буржуи* сигналы по радио {передают.} дают.* Слышишь, опять* какой-то гарью понесло.
— Не чую,— нюхал Копенкин.
[— Это] — У тебя нос заложило. Это [волны] воздух от беспроволочных
{сигналов} знаков* подгорает.
— Махай {шашкой!} палкой!* — {моментально возбуждался} давал мгновенный приказ* Копенкин.— Путай ихний шум — пускай они ничего не разберут.
Копенкин {и его спутники начинали махать саблями} обнажил саблю и начал
ею сечь вредный воздух*, пока его привыкшую* руку [в плеч] не сводило в
{плечах.} суставе плеча.*
— Достаточно,— отменял Копенкин.— Теперь у них {дивные* матерные
слова [получ]} смутно* получил{и}о*сь.
{Утром Дванов и Копенкин помочили хлеб в ложке,}

{95 об.}

После победы Копенкин удовлетворился; он считал революцию последним остатком тела Розы Люксембург и хранил ее даже в малом. {П} Замолчавший лесной сторож дал Копенкину и Дванову по ломтю хорошего
хлеба и сел в отдалении. На вкус хлеба Копенкин не обратил внимания,—
он ел, не смакуя, спал, не боясь снов, и жил по ближнему направлению, не
отдаваясь своему телу.*

{Л. 95а об.}

[170]

{поели и отправились.}
— За что {вы} ты* нас корми{те}шь, может быть мы вредные люди? —
спросил Дванов {у бабы, накормившей их.} {у корм*} у сторожа.*
— А ты б не ел! — упрекнул Копенкин.— Хлеб сам родится в земле {—},*

мужик только [расщеко] щекочет ее сохой, как баба коровье вымя! [Верно хозяйка?] Это неполный труд. Верно, [хозяйка?] хозяин?*
— Да должно так,— поддакнул{а баба.} накормивший их человек*.— Ваша власть, вам видней.
— Дурак* ты, кулацк{ая}ий {сноха} кум*,— вмиг рассердился Копенкин.—
Наша власть не страх, а народная задумчивость.
{Дванов спрашивал Копенкина — [ум] учился ли он чему нибудь и кто он такой.
178

В конце строки запись: см. н/об.
С. 78 СР представляет оборот с. 77 (л. 95); монтаж рукописного текста с двумя
фрагментами с. 170 автографа ранней редакции, исправленными и наклеенными на лист
тонкой бумаги. Третий фрагмент c. 170 находится в фонде А. Платонова в ОР ИМЛИ. Полностью текст с. 170 ранней редакции воспроизводится далее, см. с. 202–203 наст. изд.
179

198

— Стихийно,— сообщал Копенкин.— А сам я — Стратилат Копенкин, по уличному
Ермак.
[Но действовал Копенкин]
[Иногда Копенкин действ]
Дванов знал, что Копенкин родился в Сибири, в}
{Л. 95а}

<171180>

{По снежной дороге шел пешеход. Время от времени он ложился и катился лежачим, а
потом опять шел ногами.
— Что ты, прокаженный, делаешь? — остановил путника Копенкин, когда встретились.
— Я, земляк, котма качусь,— объяснил встречный.— Ноги дюже устали, так я им отдых даю, а сам дальше движусь.
Копенкин что-то заподозрил.
— Так ты иди нормально и стройно.
— Так я же из [части] Батума иду — два года семейство не видел. Стану отдыхать —
тоска [сп] на меня опускается, а котма хоть и тихо, а все к дому, думается, ближе…}

{Л. 96}

[166] 79

В сумерки Гратов покидал Средние Болтаи. Стонущий паровоз с больной машиной
сдернул примерзший к рельсам состав теплушек и вышел в вечернюю снежную степь. Ночлежная хата осталась сзади — там светилось окно и попрежнему <sic!> ночевали проезжие и прохожие люди, позабыв Гратова.
Дорога ли Гратову теперь Софья Александровна? Он сам не знал — вместо желаний
для него наступили воспоминания, вместо тоски — сожаление. Z Позже на самосветящемся снегу Гратов заметил далекого всадника, уезжавшего вглубь равнины. Он подумал, что
это Дванов и Копенкин. Сегодня он будет в городе, а где будут ночевать они? На какомнибудь хуторе — в [тоске] скуке, в глуши, среди молчания древней природы, где наседают
на человека любовь и воспоминания.
[П] Поздно ночью Гратов [постучал в окно] стучал в дверь матери, а потом лег спать
[в] [по] с опустошенным сердцем.
Гратов не видел, что два раза подходил к [кр] воротам его дома Геннадий и уходил обратно, не в силах [отыскать себе защиту бывшего друга] решиться попросить защиту [у] от
своего неутомимого отчаяния у бывшего друга.
Дванов и Копенкин ели непропеченый <sic!> хлеб в лесной сторожке и говорили о
завтрашнем дне.}

{Л. 96а}
Сторож согласился, что теперь — задумчивость. Перед сном Дванов и
181
Копенкин говорили о завтрашнем дне.*

— Как ты думаешь,— спрашивал Дванов,— скоро мы расселим деревни по
[соци] советски?
[Копенкин революцией был навеки убежден]
Копенкин революцией был навеки убежден, что любой враг податлив.
— Да-то [нам] долго! Мы — враз [—]: cкажем, что иначе суходольная земля хохлам отойдет... А то просто вооруженной рукой проведем трудгужповин180
В автографе этот фрагмент относится к с. 171, оказался на обороте второй вставки
на с. 78 СР. С небольшой редактурой текст переписан А.П. набело (см. с. 80 СР). Полностью
текст с. 171 ранней редакции воспроизводится далее, см. с. 203 наст. изд.
181
Рукописная вставка выполнена на крохотном фрагменте листа тонкой бумаги и наклеена на сокращенный текст ранней редакции.

199

ность на перевозку построек: раз сказано, земля — социализм, то пускай то и
будет.
— Сначала надо воду завести в степях,— соображал Дванов.— Там по этой
части сухое место, наши водоразделы — это {страж закаспийской пустыни.} отродье закаспийской пустыни.*
— А мы водопровод туда проведем,— быстро [решил] утешил товарища
Копенкин.— Оборудуем [фонтаны] фонтаны, землю в сухой год намочим, [—]
бабы гусей заведут, будут у всех перо и пух,— цветущее дело!
{Л. 96 об.}

[167]

{Дванов сосредоточился:
— Да,— сказал он,— только поскорей бы. Главное [сюд] нам надо сейчас увлечь в эту
работу [решающие] настоящие силы — народ и природу. Одни мы — как выдернутая трава.
182
— Ну, ясно,— отозвался Копенкин.— [Ужь] Уж будь покоен.
Софья Александровна сейчас гуляла по своей комнате в [своей] Волошинской школе и
улыбалась. Она думала о людях, разъехавшихся от нее в разные стороны. Они сделают
длинные пути, переживут сотни дней и снова все возвратятся. Софья Александровна представляла их как письма с хорошими вестями, посланные по долгим маршрутам. Но все-таки
все письма медленно движутся к ней — [остается их] ее от писем отделяет лишь ожидание.
Софья Александровна приложилась лбом к стеклу и стала наблюдать степную ночь.
Мельница стояла свидетелем ее жизни, Софья Александровна уже любила ее. Она всегда
приобщала близкие вещи к [своим] своим переживаниям и надеждам, и в часы грусти видела, как вещи тоже грустят, и ей делалось легче. Но зачем ей Дванов, Гратов и Геннадий,
когда теплота ее будущего скрыта в одном Копенкине, [нелепо] таком нелепом, благородном
и милом?
Софья Александровна этого не знала — она все же хотела бы всех. Быть может, молодость покупает счастье с запасом, а — может — она умножает свою любовь к одному на
симпатии к себе всех близких.
Неужели Дванов хуже [всех] Копенкина?
Софья Александровна не могла [решить] оценить: мысль здесь не при чем <sic!>. Душа любит того, в кого она нечаянно падает в свой неизвестный решающий час. [Копенкин не
лучше, а нужнее — он тот] Семя падает в глину и тоже растет, хотя есть на свете чернозем.
Копенкин не лучше, а нужнее — он тот, от кого ей сразу сделалось грустно. Он тот [вестник] сторонний вестник освобождения, [ок] [о] прихода которого желал, перед своим побегом, Гратов, [—] в душный час [разговора вчетвером] [бес] бесцельной тревожной борьбы}

<Л. 97>

80183

Здесь Дванов уже забылся; Копенкин {положил под его ране} подложил
под его раненую ногу травяной мякоти и тоже успокоился до утра.
А утром они оставили дом на лесной опушке и взяли {на} направление на степной край {и оставили дом на лесной опушке}.

{По местной дороге}
По неезжаной <sic!> дороге навстречу им шел пешеход. Время от времени он ложился и катился лежачим, а потом опять шел ногами.
182
После реплики по центру листа проведена черта синим карандашом, этим же карандашом между строк вписано: Новая глава. На правом поле место данной вставки отмечено
вопр. знаком.
183
Вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги и представляет несколько измененный текст ранней редакции (см. с. 171 авт., с. 203 наст. изд.).

200

— Что ты прокаженный, делаешь? — остановил путника Копенкин, когда стало близко до него.
— Я, земляк, кóтма качусь,— объяснил встречный.— Ноги дюже устали, тaк я им отдых даю, а сам дальше движусь.
Копенкин что-то усомнился:
— Так ты иди нормально и стройно.
— Так я же из Батума иду, два года семейство не видел. Стану отдыхать — тоска на меня опускается, а кóтма хоть и тихо, а все к дому, думается, ближе…*

<Л. 55>

[168]

троих за одну. Можно полюбить и сторожа Петра, и всю жизнь просидеть на кухне, одарен184
ной счастьем. Как жизнь, любовь также нечаянна и без выбора.
Софья Александровна взяла зеркало. [Она удивилаc] Она встретила в нем свое ночное
лицо и удивилась, что она так красива. [Никакого] Внутри себя она не чувствовала ничего
необычайного, никако[го]й радост[нoго]и [напряжения], что[бы]бы соответствовало ее открытым [синеющим] [разноцветным] странным глазам и раз навсегда начертанно[й]му на
лице [печали] напряжению. [Софья Александровна всмотрелась в свои глаза: они были
разноцветные, чужие друг другу и непохожие, как взгляды двух людей. [Это [нa] нарушало равновесие] Два человека смотрели на свет и думали разно и самостоятельно.
[Это дaвало лицу резкое противоречие наружи] Это [давало] [наруш] нарушало равно185
весие жизни лица и]

<Л. 56>186
[Софья Александровна всмотрелась в свои глаза: они были разноцветные, чужие другу другу, как взгляды двух людей. Казалось, что два человека
глядят на свет и [думаю] думают разно и самостоятельно. Это нарушало [все
лицо и] равновесие лица [,] и делало его тревожным [и], влекущим и прекрасным. Софья Александровна не была очень приятна [и кра] и [хороша] [она не
была хороше] красива, только это противоречие [на] [двойного] [двойных разделенных глаз и превращало] двойного взора блестящих глаз превращало ее
в необыкновенное зрелище. Кто не любил Софью Александровну, тот удивлялся [ей] ее лицу. Кто любил ее, тот, может, обманывался: Софья Александровна сама знала, что в ее [душе] глубине нет того разноцветного [взора, какой
б] сбивающегося чувства, каким двоились ее глаза. В ее душе нет такого напряженного противоречия, [что] [в какое] каким было ее лицо и что делало
его из [красивого] хорошего прекрасным. Она [видела мир] [сознавала мир и
ощ] ощущала

<Л. 56 об.>
[мир сплошной и сосредоточенной] мир сплошным, сосредоточенным чувством, а не [с двух точек зрения] двойным потоком. [На ее лице постоянно
было кажущееся движениe, а не] От ее двоякого взора, лицо постоянно казалось движущимся, даже во сне, и в это движение увлекались влюбленные в
нее.
184

На левом поле абзац отчеркнут. На стыке этого и следующего абзацев помета: Здесь.
Вставка вписана на левом поле листа.
186
Вставка на отдельном листе с пометой А.П.: к стр. 168. Вставка относится к работе
над ранней редакцией.
185

201
Софья Александровна поняла свое очарование и радостно [удивилась]
притаилась: так радуется вор, убежденный, что он окончательно скрылся. Так
торжеств[ует]овать [незаслуженный талант в глупом лице] могут только
женщина и случайность]

<Л. 55>

[168]

Она разглядывала себя, как чужую, пробовала нос, мяла щеки и [спрашив] насмешливо
спрашивала:
— Разве вы мои? Да неужели? Ничего [во] в вас нет моего, [я] а сама я спрятана глубоко-глубоко. Вы — не я, вы — домашние вещи.
Софья Александровна села на койку, обняла свои ноги [и начала покачив] и сделала
[тот жест] непонятный бессмысленный жест, [на] который делают одинокие люди, невидимые никем: она продела голову между ног, [и показала рожу] сморщила лицо и показала
рожу всем людям.
Это [про] прошло.
— Я хороша, как намазанная, как нарочная! — открывала себя Софья Александровна, и
[снова видела, что] искренно удивлялась, почему-же внутри [ее нет] у ней нет никакой особой меты.
— Ложись спать, дура,— посоветывала <sic!> она себе.— А то тебе так хорошо, что
скоро станет плохо…
Она легла, но в ней продолжалось [то звуча] [звуча] то [ее] еле звучащее течение жизни, которое несет человека постоянно мимо новых берегов.
Из какой страны занесена любовь? Малярия, говорят, вышла из тропических болот,
ветры рождаются на поверхности океана,— откуда же любовь? Она такое же вещество, она
определенные и единственные глаза, нос, руки и волосы любимого. Любовь [не знае] также
чужда [дикой стра] красной страсти размножения, как любящей чужды все люди, кроме
любимого. Любовь — одиночество и единственная чисто человеческая болезнь — она [есть]
187
заражение [вто] вторым человеком.

<Л. 55 об.>

[169]

Софья Александровна [вспомнила] вообразила Дванова: в том нет чего-то родного, что
[у] сразу увидела она в [руках] знакомых руках и в складках глаз Копенкина. Этот человек,
Копенкин, как будто не в первый раз явился, а только вернулся: так он [з] был знаком и привычен. Он не мог не притти в школу, иначе Софья Александровна пошла бы отыскивать
[его] его. Eй теперь уже никто не нужен — туманная судьба стала ясным лицом любимого
человека.
Она вновь вспомнила Дванова: он — лучший, о нем скучаешь, но не тоскуешь. Его не
полюбит женщина — в нем нет никакого обещания: он слишком занят собой и своими мыслями.
[— Ведь вы]
— Вы, наверно, [бы] больны, Дванов? — прощалась с ним вчера Софья Александровна.— Зачем вы едете, оставайтесь еще на день.
[Дванова [отказался] возбуждала]
В Дванове Софья Александровна возбуждала быстрые догадки, он успешно в ее присутствии [соображал.—] обдумывал свое понимание мира и общей судьбы в нем.
Он отказался остаться:
— Что болен — это хорошо… Жизнь ведь растет за счет усвоения своих болезней!
[Болезнь] Болезни это… подножный корм для жизни…
187

На левом поле последние два предложения абзаца отмечены пометой: Здесь.

202
Что делает сейчас Копенкин? Думает ли о ней? Нет, ни о чем он, наверное, не думает;
он влюблен в труп Розы Люксембург и живет с головой, наполненной единственным образом; больше в его голове нет места ничему. Он едва-ли вообще думает, он просто поступает
и движется по одному направлению. [В как] По каким снегам бредет теперь его лошадь?
Или он спит и ему снится милая могила в Германии?
Копенкин [спал] на самом деле спал. Но снов никогда не видел [,] — и хорошо: горе
было бы приснившемуся видению: Копенкин [возможно] обязательно проверил бы у него
документы, на документах заметил бы роковую неясность и [cт] подлог — и кончил бы
приснившегося человека на месте. [Во] В снах видения [безза] безответны [; и [<1 нрзб>]
спутали], они спутали бы [консти] советскую конституцию, потому что ее сам Копенкин знал не надлежаще твердо. Упустить из виду пользу революции Копенкин не мог даже во сне [, не мог,],

<Л. 57>

[170]

потому что революция — память и остаток Розы.
Сны боялись Копенкина, или Копенкин родился счастливым. Засыпал он [вр] сразу,
[если] вставал выспавшийся, [поступал] ел не смакуя и жил по ближн[им]ему направле188
ни[ям]ю.
— Копенкин! — шутили над ним.— Слышишь трава позванивает, а ветра нету.

{Л. 95б}

[170]

— Нету,— прислушивался Копенкин.
— Это белые сигналы по радио передают. Слышишь, какой-то гарью понесло.
— Не чую,— нюхал Копенкин.
[— Это] — У тебя нос заложило. Это [волны] воздух от беспроволочных сигналов подгорает.
— Махай шашкой! — моментально возбуждался Копенкин.— Путай ихний шум —
пускай они ничего не разберут.
Копенкин и его спутники начинали махать саблями, пока руку [в плеч] не сводило в
плечах.
— Достаточно,— отменял Копенкин.— Теперь у них матерные слова [получ] получились.
Утром Дванов и Копенкин помочили хлеб в ложке,

{Л. 95а об.}
поели и отправились.
— За что вы нас кормите, может быть мы вредные люди? — спросил Дванов у бабы,
накормившей их.
— А ты б не ел! — упрекнул Копенкин.— Хлеб сам родится в земле — мужик только
[расщеко] щекочет ее сохой, как баба коровье вымя! [Верно, хозяйка?] Это неполный труд.
Верно, хозяйка?
— Да должно так,— поддакнула баба.— Ваша власть, вам видней.
— Дура ты, кулацкая сноха,— вмиг рассердился Копенкин.— Наша власть не страх, а
народная задумчивость.
Дванов спрашивал Копенкина — [ум] учился ли он чему нибудь и кто он такой.
— Стихийно,— сообщал Копенкин.— А сам я — Стратилат Копенкин, по уличному
Ермак.
[Но действовал Копенкин]
188

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: З<десь>.

203
[Иногда Копенкин действ]
Дванов знал, что Копенкин родился в Сибири, в

<Л. 57 об.>

[171]

деревне Дрищевке и был шахтером. Жил и действовал он двояко, как взор Софьи Александровны [,]: иногда так разумно, что [ему помогал весь трудный опыт его предков, [только]
только] в нем, казалось, чувственно оживал весь тяжкий опыт его предков, некогда бродивших меж Днепром и Амуром, а иногда так нелепо, что его спасал[а]и только материн<ские> крест да пуговица, хранимые Копенкиным в знак

{Л. 95б об.}
памяти о безвестной старушке.
Очевидно оба способа [действ] поступков вели к успеху, раз Копенкин был еще жив.
Дванов думал, не есть ли самое полоумие Копенкина особый вид самозащиты и хитрость большого разума? — [<нрзб>]. Жизнь сама иногда нелепость — и ее бить надо тоже
безумием: нелепость на нелепость, минус на минус — получается некоторый плюс.
189
Ехали по снегу Дванов и Копенкин на одном коне, ехали в одну сторону, но к двум
женщинам: к Розе Люксембург и к Софье Александровне.
[Вдалеке показался пешеход.]
Каждый из них поник задумавшейся головой: социализм для них стал попутной задачей
на [пути] дороге к любви. Их мечта станет любящей женщиной только в садах коммунизма,
на будущей прозрачной земле, торжественно летящей в гуле голубых звезд. До этого им
предстоял великий пост подвигов. Любовь требована взятки.
{Л. 95а об.}
По снежной дороге шел пешеход. Время от времени он ложился и катился лежачим, а
потом опять шел ногами.
— Что ты, прокаженный, делаешь? — остановил путника Копенкин, когда встретились.
— Я, земляк, котма качусь,— объяснил встречный.— Ноги дюже устали, так я им отдых даю, а сам дальше движусь.
Копенкин что-то заподозрил.
— Так ты иди нормально и стройно.
— Так я же из [части] Батума иду — два года семейство не видел. Стану отдыхать —
тоска [сп] на меня опускается, а котма хоть и тихо, а все к дому, думается, ближе…

{Л. 98}
[172] 81
— Это что там за деревня видна? — спросил Копенкин.
— Там-то? — странник обернулся [мертвым] помертвелым лицом: он не
знал, что покрыл {четверть} {значительную часть*} за свою жизнь* расстоянии{я}е* до луны.— Там, пожалуй, будут Ханские Дворики... А пес их знает: по
всей степи деревни живут.
[В Ханских Двориках]
[— Жену] Копенкин [во] постарался дальше вникнуть в этого человека:
189

На левом поле помета для машинистки: Отсюда. Фрагмент текста до «Дванов смотрел...» (с. 183 авт.) был перепечатан; второй или даже третий экземпляр машинописи данного фрагмента (рассказа) без названия находится в ИМЛИ (Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 18. С. 1–11).
Машинопись не вычитана, имеется лишь одно незначительное авторское исправление. Одна
из примет поздней правки (карандаш) в СР — отсутствие исправлений в машинописи; этот
слой правки передается шрифтом гарнитуры Arial*. Правка в автографе черными чернилами
относится к этапу правки фрагмента, передается шрифтом гарнитуры Arial.

204

— Стало-быть, ты дюже жену свою любишь...
[— От] Пешеход [туманно] взглянул на всадников [тум] глазами, отуманенными дальней дорогой.
— Конечно, уважаю. Когда она рожала, я с горя даже на крышу лазил...
В Ханских Двориках пахло пищей, но это курили из хлеба самогон. В связи с этим тайным производством, по улице понеслась какая-то распущенная
баба. Она вскакивала в каждую хату и сразу выметывалась оттуда: [она преду]
— [Ф]Хронт ворочается! — предупреждала она мужиков, а сама жутко
оглядывалась на вооруженную силу Копенкина и Дванова.
Крестьяне лили в огонь [ведру] воду — из изб полз чад; самогонное месево
<sic!> наспех [вы] выносили в свиные корыта, и свиньи, наевшись,* {потом}
метались потом* в бреду по деревне.
— Где тут совет, честный человек? — обратился Копенкин [к х] к хромому
гражданину.
Хромой гражданин шел медленным важным шагом, облеченный неизвестным достоинством.
— Ты говоришь — я честный? Ногу отняли, а теперь честным называете?..
Нету тут сельсовета, а я полномочный волревкома, бедняцкая карающая власть
и сила. Ты не гляди, что я хром — я [умен] здесь самый умный человек: все могу!
— Слушай меня, товарищ полномочный! — сказал Копенкин с грозой в голосе.— Вот тебе главный командированный [г]Губисполкома! — Дванов сошел
с коня и подал уполномоченному руку.— Он [делает немедленно] делает социализм в губернии, [в [передне] ударном порядке] в боевом порядке революционной совести и трудгужповинности. Что у вас есть?
Уполномоченный ничего не испугался:
— У нас ума много, а хлеба нету.
{Л. 98 об.}
[173] 82
Дванов изловил его:
— Зато самогон стелется над отнятой у помещиков землей.
Уполномоченный серьезно обиделся.
— Ты, товарищ, зря не говори! Я официальный приказ подписал вчерашний день: сегодня у нас сельский молебен в честь избавления от царизма. Народу мною дано своеволие на одни [сут] сутки — нынче что хошь делай: я [без]
хожу без [действия] противодействия, а революция отдыхает... Чуешь?
— Кто ж тебе такое своевластие дал? — нахмурился Копенкин с коня.
[Хромой доказал освед]
— Да я ж тут все одно, что Ленин! — разъяснил хромой очевидность.—
Нынче [кулаки] кулаки угощают [бедняков] бедноту — по моим квитанциям, а я
проверяю исполнение сего.
— Проверил? — спросил Дванов.
[— Еще бы: все идет чином]
— Подворно и на выбор: все идет чином. Крепость — свыше довоенной,
[на неимущих] [не обманыв] безлошадные довольны.
— А чего тогда баб[ы]а [бегут] бегает с испуга? — узнавал Копенкин про
[нед] недоброе.
Хромой сам этим серьезно* возмутился.
— Советской сознательности еще нету. Боятся товарищей гостей встречать, лучше {на [снег] снег} в лопухи* добро про*льют и государственной бед-

205

нотой [притво] притворяются. Я-то знаю все ихние похоронки, весь смысл
жизни у них вижу…
Хромого звали Федором Достоевским: так он сам себя перерегистрировал в
специальном протоколе [. С], где сказано, что [сход слушал заявление гражданина] уполномоченный волревкома [слушал] Игнатий Мошонков слушал заявление гражданина Игнатия Мошонкова [от] о переименовании [себя] его — в
честь памяти известного писателя — в Федора Достоевского190, и постановил:
переименоваться с начала новых суток и навсегда, а впредь предложить всем
гражданам пересмотреть свои [ф] прозвища — удовлетворяют ли они их,—
имея в виду
{Л. 99}
[174] 83
необходимость подобия новому имени. Федор Достоевский задумал эт[и]у кампани[и]ю в целях [соверш] самосовершенствования граждан: кто [зовется] прозовется Либкнехтом, тот пусть и живет подобно ему, иначе славное имя следует
изъять [и возвратить гражданина] обратно. Таким порядком по регистру переименования прошло двое граждан: Степан Чечер стал Христофором Колумбом,
а колодезник Петр Грудин — Францем [Мер] Мерингом [—]: по уличному —
Мерин. Федор Достоевский запротоколил эти имена условно и спорно: он послал запрос в волревком — были ли Колумб и Меринг достойными людьми,
чтобы их [имя] имена брать за образцы дальнейшей жизни*, или Колумб и
Меринг {беззвучны} безмолвны* для революции. Ответа волревком еще [поста] не прислал. Степан Чечер и Петр Грудин жили почти безымянными.
— Раз назвались,— говорил им Достоевский,— делайте что-нибудь выдающееся.
— Сделаем,— отвечали оба,— только утверди и дай справку.
— Устно называйтесь, а на документах [пи] обозначать буду пока по старому.
[— Хотя бы устно]
— Нам хотя бы устно,— просили заявители.
Копенкин и Дванов попали к Достоевскому в дни его размышлений о новых [усоверш] усовершенствованиях жизни. Достоевский думал [о машинах,
беспрерывно действующих горячим воздухом,] о товарищеском браке, [нужны
ли] о советском смысле жизни, можно ли [технически] уничтожить ночь для
повышения урожаев, [не лучше ли для сбережения топлива селиться в землянках, а не в избах, и о многом другом] об организации ежедневного трудового
счастья, {сердце ли душа или революционное сознание,} что такое душа — жалобное сердце или ум в голове*,— и о многом другом [беспокойно] мучился
Достоевский {.}, не давая покоя семье по ночам*. {У него были книги, которые
он [чи] изучил повторным чтением наизусть, но без всякого понимания. Он знал

{Л. 99 об.}

[175] 84

фразы: «Структурно атомные аномалии могут возникнуть под действием бета-лучей»,
191
«Развитие любовных проблем всегда [имеет место] сигнализирует нам разложение общественного организма, [куда уже не помещается энергия] которым уже не поглощается
творческая энергия людей». Эти слова Достоевский произносил точно и четко, как бы [ясно]
190

На левом поле предложение отмечено вопр. знаком (синий карандаш) и неразборчивой
записью. Пометы зачеркнуты.
191
На левом поле фрагмент Развитие любовных проблем ~ общественного организма отмечен вопр. знаком (синий карандаш). Зачеркнут простым карандашом.

206
отлично [их понимая] представляя, в чем тут дело. Книги у него имелись без систематического подбора — от военных брошюр Троцкого до «Пролегоменов к метафизике» Канта.
[Очевидн] Должно быть, чье-то книжное имущество целиком перешло к Достоевскому без
достаточных оснований.} Z В доме Достоевского имелась библиотека книг, но

он уже знал их {наиз} наизусть, они его не утешали, и Достоевский думал
лично сам.*

[По] Покушав [бе] пшенной каши в хате Достоевского, Дванов и Копенкин
завели с ним {глубокую} неотложную* беседу о необходимости построить социализм будущим летом. Дванов говорил, что такая спешка доказана самим Лениным. [Росси] Советская Россия,— убеждал Достоевского Дванов,— похожа
на молодую березку, на которую кидается коза капитализма. Он даже привел
[Достоевскому] газетный лозунг:
Гони березку в рост,
Иначе съест ее коза Европы!
Достоевский побледнел от [чувства — д] сосредоточенного воображения
[действительно] {грозной} неминуемой* опасности капитализма. Действительно, представлял он, объедят у нас белые козы молодую кору, [оголи] заголится
вся революция и замерзнет на смерть.
— Так за [чем] кем же дело, товарищи? — воодушевленно воскликнул Достоевский.— Давайте начнем тогда сейчас-же: можно к новому году поспеть
сделать социализм! Летом прискачут белые козы, а кора [на советской березе]
уже застареет [.] на советской березе.192
Достоевский [пр] думал о социализме как об
{Л. 100}
[176] 85
обществе хороших людей. Вещей и сооружений он не знал. [Это сразу понял]
Дванов его сразу понял.
193
— Нет, товарищ Достоевский. Социализм похож на солнце и восходит
летом. Его нужно строить на тучных землях высоких степей. Сколько у вас дворов в [Х] селе?
— У нас многодворье: триста сорок дворов, [и] да на отшибе пятнадцать
[сто] хозяев живут,— сообщил Достоевский.
— Вот и хорошо. Вам надо разбиться {хуторов} артелей* на пять, на
шесть,— придумывал Дванов.— Объяви [тру] немедленно трудповинность —
пусть пока колодцы на залежи копают, а с весны гужом начинай возить постройки. Колодезники-то есть у вас?
Достоевский медленно вбирал в себя слова Дванова и превращал их в {конкретные видения} видимые обстоятельства*. Он не имел дара {логики} {голой
мысли*} {го*} выдумывать истину,* и мог ее* понять только обратив мысли в
{образы} события своего района*, но это шло в нем долго: [и он] он должен
умственно представить порожнюю степь в знакомом месте, [поставить на нее]
поименно* переставить на нее {имянные <sic!>} дворы своего села и посмотреть,
[как] как оно получается.
192

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком (синий карандаш). Пометы зачеркнуты.
193
Справа от абзаца предваряющая запись: Привести / Дост<оевского> / в соответ<ствиe> / революции / <1 нрзб> работы; текст огибает запись. Зачеркнута.

207

— Колодезники-то есть,— говорил Достоевский.— Примерно, Франц Меринг [,]: он ногами воду чует. [Поглядит] Побродит [по с] по балкам, прикинет
горизонты и скажет: рой, ребята, тутошнее место на шесть сажён. Вода потом
гуртом оттуда прет. Значит, мать ему с отцом так угодили.
Дванов помог Достоевскому вообразить социализм малодворными {поселками} артельными поселками с общими* приусадебными наделами. Достоевский уже все принял, но не хватало какой-то общей радости [ему не хватало]
над всеми гумнами, чтобы воображение будущего [преврат] [стало] стало любовью и {энергией} теплом*, чтобы [от отсутствия социализма стало совестно.] совесть и нетерпение взошли силой* внутри его тела* — от временного
отсутствия социализма наяву.
Копенкин слушал-слушал и обиделся:
{Л. 100 об.}
[177] 86
— Да что ты за гнида такая: сказано тебе [гу] от губисполкома — закончи к
лету социализм! Вынь меч коммунизма, раз у нас железная дисциплина. Какойже ты Ленин тут, ты советский сторож: темп [задержив] разрухи только задерживаешь, пагубная душа!
Дванов завлекал Достоевского дальше:
[— Культура земли поднимется]
— Земля от культурных трав будет ярче [гореть, как звезда,] и яснее видна
с других планет. А еще — [уси] усилится обмен влаги, [и] небо станет голубей и
[прозрачн] прозрачней.
[Этого и]
Достоевский обрадовался: он окончательно увидел социализм. [Голубoе,]
Это — голубое, немного влажное небо, питающееся дыханием кормовых трав.
[Небо почти синее, в]Ветер коллективно [ворошит] чуть ворошит [сытые] сытые озера угодий, жизнь настолько счастлива, что — бесшумна. Осталось установить только советский смысл жизни. Для этого дела единогласно избран Достоевский {:}; и вот —* он сидит сороковые сутки без сна [,] и в [благородной]
самозабвенной задумчивости; чистоплотные красивые {девицы} девушки* [носят] приносят ему [легкую] вкусную пищу — борщ и свинину, но уносят ее
целой обратно [целой —]: Достоевский не может очнуться от своей обязанности. [У него перед глазами лежит]
Девицы влюбляются в Достоевского, но они — поголовные партийки и изза дисциплины не могут признаться, а мучаются молча в [соз] порядке сознательности.
Достоевский карябнул <sic!> ногтем по столу, [раз] как-бы размежевывая
эпоху надвое:
— Даю социализм! [Рожь не] Еще рожь не поспеет, а социализм будет
готов!.. [А я смотрю — чего я то скучаю: революцией] — [Cам, небось, тоскуешь] [<Z> А] А я смотрю: чего я тоскую [ — это]? — Это я по социализму
скучал.
— По нем,— [утвердил] утвердительно сказал Копенкин.— [от <1 нрзб>
жизни] — Всякому [лестно] охота Розу любить.
Достоевский обратил внимание на Розу, но [не понял] полностью не понял,—* лишь догада{вшись}лся*, что Роза наверно[е] сокращенное название
революции, либо неизвестный ему лозунг.

208

{Л. 101}
[178] 87
[— Не выходи]
— Совершенно правильно, товарищ! — [сказал] с удовольствием сказал
Достоевский, потому что основное счастье было уже открыто.— Но все-таки я
вот похудел от [революционного] руководства революцией в своем районе.
— Понятно: ты здесь всем текущим событиям затычка,— [говорил] поддерживал Копенкин[а] достоинство Достоевского.
{Славянство — это песня и задумчивость. Так говорил когда-то Геннадий Софье Александровне, изображая этим не славян, а свой ум, чтобы его надежней полюбила Софья Александровна. [Он] Геннадий не вполне ошибался: медленность природных событий в русской
равнине отставала от пульса жизни, поэтому русский человек еще до революции привык
удовлетворять себя выдумкой, то-есть событиями [внут] душевного происхождения. Революция отчасти была потому, что накопилось слишком много размышлений в груди — они
[потребовали для себя] захотели стать вольными фактами.
Достоевский не мог заснуть тою ночью. Он воображал, как приедет Ленин в Ханские
Дворики и скажет ему, сжимая его руку: спасибо, товарищ [,]! [в]Вы с железной настойчивостью и в кратчайший срок создали гигантскую крепость для трудящихся масс [!] oб эту
крепость империализм расколет свой варварский череп! И Достоевский тогда заплачет
от [како] всемирно-исторического восторга. Достоевский жалобно сморщился и на самом
деле прослезился от счастливого предчувствия.} Однако Федор Михайлович не мог

спокойно заснуть тою ночью; он ворочался и протяжно бормотал мелочи
своих размышлений.*
— Ты что? — услышал {стон} звуки Достоевского* незаснувший Копен-

кин.— Тебе от скуки скулья сводит? Лучше вспомни жертвы гражданской войны, и тебе станет [стыдно] печально.
Ночью Достоевский разбудил спящих.
Копенкин, еще не проснувшись, схватился за саблю [.] — для встречи
внезапно напавшего врага.
— Я ради советской власти [разбудил] тебя тронул! — [удивился] объяснил
Достоевский.
— Тогда чего-ж ты раньше [не] не разбудил? — строго спросил [озадаченный] Копенкин.
— Скотского поголовья у нас нету,— сразу заговорил Достоевский: он за
половину ночи успел {обдумать} додумать* дело социализмa до {живых деталей и
изменил весь курс предстоящих событий, будто переломил самого себя о сво[и]е [коленк]
колено.} самой жизни.*

{Л. 101 об.}
[179] 88
— Какой же тебе гражданин пойдет на тучную степь, когда скота нету?
К чему-ж тогда постройки багажем <sic!> тащить?.. Замучился я от [сомнений.]
волнений...
Копенкин почесал свой худой резкий кадык, словно потроша горло.
— Саша! — сказал он Дванову.— Ты не спи зря: скажи этому элементу, что
он советских законов не знает.
Затем Копенкин мрачно пригляделся к Достоевскому.
194
— Ты [меньшивист] белый вспомогатель, а [не] не районный Ленин! Над
194
На левом поле начало абзаца отмечено вопр. знаком (синий карандаш). Зачеркнут простым карандашом.

209

чем [он] думает! Да ты выгони завтра весь [налич] живой скот, если у кого он
остался, и подели его по душам и по революционному чувству. Кряк — и готово!
[Копенкин [повалился] за]
Копенкин сейчас-же снова заснул: он не понимал и не имел душевных сомнений, считая их изменой революций <sic!> {.}. [Когда] {Любил он Розу Люксембург, а верил в революцию. Революция для него была настолько простая вещь, что всякое
размышление о ней казалось ему подозрительным.};* Роза Люксембург заранее и за

[всех] всех [все] продумала все — теперь остались одни [подвиги] подвиги
вооруженной руки, ради сокрушения видимого и невидимого врага. {С особой

страстью Копенкин искал врага невидимого, [слушая] принимая ветер за белогвардейские
сигналы, а реки за потоки капиталистической отравы [. В этой неутомимой ревности к
революции]; поэтому он пил преимущественно из колодцев. В такой неутомимой ревности
к революции и энергичной бдительности было свое [гложущее мучение] [томительное]
томительное напряжение, более худшее по мучительности, чем [c] столкновения противоположных мыслей в голове Достоевского.}

Утром Достоевский пошел в обход Ханских Двориков, объявляя подворно
объединенный приказ волревкома и губисполкома — о [де] революционном дележе скота без всякого изъятия.
И* {С}с*кот выводили к церкви на площадь,* под плач всего имущего народа. Но и бедняки страдали от вида ноющих хозяев и {причитающих} жалостных*
старух, а некоторые из [них] неимущих тоже плакали, хотя их ожидала доля.
{Л. 102}
[180] 89
Женщины целовали коров, мужики [дружественно] особо ласково и некрепко держали своих лошадей, ободряя их как [сын] сыновей на войну, а сами
решали — заплакать им или так обойтись.
[Один большой крестьянин — [старый] старый дезертир, который нарочно растерял документы и не мог быть]
Один крестьянин, человек [громадного] длинного тонкого роста, но с маленьким голым лицом и [д] девичьим голосом, привел своего рысака [молча.
Достоев] не только [молча,] без упрека, [но и утешая] а со словами утешения
для всех тоскующих однодеревенцев.
— Дядя Митрий, чего ты? — высоко [и тонко] говорил он грустному старику.— Да прали́ч ее завозьми совсем: что ты, с жизнью [и] что-ль без остатка
расстаешься? Ишь ты, скорбь какая — лощадь заберут — да сатана с ней: еще
заведем. Собери скорбя́ свои обратно!
Достоевский знал этого крестьянина: [Мараев Степан —] старый дезертир.
Он [нарочно растерял свои документы] в малолетстве прибыл откуда-то [нарочно] без справки и документ[ов]а — и не мог быть [призвать] призванным [на во] ни на одну войну: не имел официального года рождения и имени, а
формально [не] вовсе не существовал; чтобы обозначить его как-нибудь для
[делового] житейского удобства соседи прозвали [его Жердью] [этого] дезертира Недоделанным, а в списках [первого] бывшего сельсовета он не [состоял] значился. Был один секретарь, который ниже всех фамилий написал:
«прочие — 1»; пол: «сомнительный». Но следующий секретарь не понял
такой записи и прибавил одну лишнюю голову к крупно-рогатому <sic!>
195
скоту, а «прочих» вычеркнул абсолютно.
Так и жил Недоделанный обще195

Первая часть вставки Был один секретарь ~ сомнительный вписана между

210

ственной утечкой, как [пар из худого [котла] котла паровой машины.] просо с
воза на землю.
Однако, недавно Достоевский [лично] чернилами вписал его в [спи] гражданский список — под [званием] названием «уклоняющегося середняка[»] без
[постоянно] [лично] [присвоенной] лично-присвоенной фамилии», и тем [навсегда] прочно закрепил его существование: как-бы родил [его] Недоделанного
для [общ] [общественной] советской пользы.196
[Степная хозяйств]
Степная жизнь шла в старину по следам скота и в народе остался страх
умереть с голоду без скота {.}, поэтому люди плакали больше из предрассудка, чем из страха убытка.*
Дванов и Копенкин пришли, когда Достоевский начал разверстывать скот
по беднякам.
Копенкин проверил его:
[— Револю] — Не ошибись: революционное-то чувство сейчас в тебе полностью?
{Л. 102 об.}
[181] 90
Гордый властью Достоевский показал рукой от живота до шеи. Способ дележа он придумал простой и ясный: самые бедные получали самых лучших
лошадей и коров; но так как скота было мало, то середнякам уже ничего не
пришлось, [имел] лишь некоторым перепало по овце.
Когда дело [дошло] [подошло] благополучно подбивалось к концу, [вышел] вышел тот-же Недоделанный и обратился [<1 нрзб>] хрипатым голосом:
— Федор [Михай] Михалыч, товарищ Достоевский, наше дело, конечно,
нелепое, но ты не обижайся, что я тебе сейчас скажу. Ты только не обижайся!
— Говори, гражданин Недоделанный [! —], говори честно и бесстрашно! —
[разрешил] открыто и почтительно для всех* разрешил Достоевский.
Недоделанный повернулся к {стене} горююще{го}му* народ{а}у*. Горевали даже бедняки, испуганно державшие даровых лошадей, а многие из них тайком поотдавали скот обратно имущим.
— Раз так, то [слухайте меня] слухай меня весь скоп! Я вот по дурацки
спрошу: а чего будет делать, к [примеру] примеру, Петька Рыжов с моим рысаком? У него же весь корм [на] в соломенной крыше, на усадьбе жерди[на]ны
в запасе нету, а в пузе полкартошки [лежат [в] в] парится с третьего дня.
А во-вторых,— ты не обижайся, Федор Михайлыч — твое дело революция, нам
известно — а во вторых, как потом с приплодом быть? Теперча мы бедняки [,]:
стало быть, [нам лошадники сосунов пущай] лошадные [на] для нас сосунов
будут [кормить!] жеребить? А ну-ка спроси, Федор Михалыч, [согласны ли бед]
похотят ли [ло] бедняки-лошадники жеребят и телок нам питать?
Народ окаменел от такого здравого смысла.
Недоделанный учел молчание и продолжал:
строк. Вторая часть вставки Но следующий секретарь ~ вычеркнул абсолютно
вписана на нижнем поле листа.
196
На левом поле абзац отмечен вопр. знаком (синий карандаш). Вдоль правого поля, напротив этого и следующих абзацев, запись синим карандашом: в это время такой дележки
не было. Предположительно, помета и запись принадлежат Г.З. Литвину-Молотову. Зачеркнуты простым карандашом.

211

— По моему, годов через пять выше куры скота ни у кого не будет. Кому ж
охота маток телить для соседа? Да и нынешний-то скот не доживя веку подохнет. У того-же Петьки мой рысак первым ляжет — человек [сроду] сроду лошади не видaл, а кроме кольев у него кормов нету! Ты вот [ответь мне] [утешь]
утешь меня, Федор Михалыч — только [обиды] обиды в себе на меня не томи!
[— Ты верно сказал] Достоевский его сразу утешил:
{Л. 103}
[182] 91
— Верно, Недоделанный,— никчему <sic!> дележ!
Копенкин вырвался на чистоту посреди круга людей.
— Как так никчему <sic!>? Ты что, [хочешь чтоб я тебя кула] бандитскую
сторону берешь [,]? [т]Так я тебя враз доделаю! Граждане,— с устрашением и
дрожью сказал всем Копенкин.— Того, что недоделанный кулак сейчас говорил —
ничего не будет. Социализм придет моментально и все [покроет]. покроет [,].
Eще ничего не успеет родиться, как хорошо настанет! Вследствие же отвода
рысака от Рыжова, предлагаю его передать уполномоченному губисполкома —
товарищу Дванову. А теперь — [Р]расходитесь, товарищи бедняки, для борьбы
с разрухой!
Бедняки неуверенно тронулись с коровами и лошадьми [. <Z> — Соня, помнишь ли ты меня?] [разучив] [раз], разучившись их водить.
197

{Обросший, грязный и печальный стоял Дванов в толпе:
— Соня, помнишь ли ты меня? Мне трудно [тут без] никогда тебя не видеть [тебя].}

Недоделанный обомлевши глядел на Копенкина — его мучила уже не утрата рысака, а любопытство.
— А дозвольте мне слово [проси] спросить, товарищ из губернии? — [детским голо] насмелился наконец Недоделанный детским голосом.
[— У нас республика трудящихся — спрашивай!]
— Власти тебе не дано, так спрашивай тогда! — сжалился Копенкин.
[— А что] Недоделанный [обр] вежливо и внимательно [ска] спросил:
— А что такое [бу] социализм, что там будет [?] и откуда [что] туда добро
прибавится?
Копенкин [объя] {без размышления} объяснил {:} без усилия:*
— Если бы ты бедняк был, то [зна] сам бы знал, а раз ты кулак, то ничего
не поймешь. {Сколько лет твоему рысаку?}
Вечером Дванов и Копенкин хотели уезжать, но Достоевский просил остаться до утра, чтобы окончательно узнать — с чего начинать и чем кончать социализм в степи.
[— Уж все тебе сказали,— скучал Копенкин —]
Копенкин скучал от долгой остановки и решил
{Л. 103 об.}
[183] 92
ехать в ночь.
— Уж все тебе сказали,— инструктировал он Достоевкого.— Скот есть.
[Ма] Классовые массы на ногах. Теперь объявляй трудгужповинность — рой в
степи колодцы и пруды, а [ве] с весны вези постройки. Гляди, чтоб к лету социализм из травы виднелся! Я к тебе [наведаюсь] наведаюсь!
[Достоевско]
197
Предложение вписано между строк. Тщательно вымарано в СР; восстановлено по мшп
ИМЛИ.

212

— Тогда выходит, что одни бедняки и будут работать — у них ведь лошади,
а зажиточные будут жить* без толку {будут жить!}! — опять сомневался Достоевский.
— Ну и что ж? — [как бы] не удивился Копенкин.— Социализм и должен
произойти из чистых бедняцких рук, а кулаки в борьбе погибнут.
[— Верно] — Это верно,— удовлетворился Достоевский.
Ночью [уехали] [еще раз при] Дванов и Копенкин уехали [. Рысак Недоделанного шагал рядом с Пролетарской Силой], еще раз пристрожив Достоевского
насчет срока {строительcтва} устройства* социализма.198
Рысак Недоделанного шагал рядом с Пролетарской Силой. Обоим всадникам
стало легче, когда они почувствовали дорогу, {ведущую к далеким любимым — к
Софье Крашениной и Розе Люксембург.} влекущую их в даль из тесноты населения.* <Z> У каждого,* даже от суточной оседлости,* {кровавым бугром вспухала}
в сердце {наростала* <sic!>} скоплялась сила* тоск{а}и*{.}, {П}п*оэтому Дванов и Копенкин боялись потолков хат и стремились на дороги, которые отсасывали у них [лишнюю] лишнюю кровь из сердца.199
{Дванов смотрел [в полночную] на север в полночную сторону: где-то там есть балка и
в балке Волошинo. Наверно сейчас горит огонь в [хате] школе и [одна] в ней мечтает [Софья Александровна] Соня Крашенина. Женщины ведь всегда мечтают, даже замужем и на
кухне. Их мечта [проис] рождается [от тоски] из несоответствия женской любви и любимых: [любимые] любимые всегда обманывают женскую надежду — они оказываются не теми, [ради] величи[я]ю которых женщина пожертвовала себя. [В любви женщина ждет неравенства] С годами любимые

{Л. 104 об.}

[184]

[теряю] теряют рост и равняются по жене, а женщина в любви ищет неравенства.
[Сухое горь] [Сухое горькое чувство]
Дванов увлекся в горький поток собственных мыслей и чувствовал, что далекий результат будет не в его пользу.
Женщина создает на свете мечту, а [муж] мужчина ее исполняет. В социализме тоже
есть [вы] какая-то высота женщины: превратить производительные силы в автомат без человека, но для него, а самим освободиться и вырваться из этой чадной кухни мира. В ненависти пролетариата к буржуазии есть ненависть женщины к кухне.
Но когда исполняешь мечту женщин[у]ы, то [са] женщину некогда ласкать, и она тебя
забывает. Значит, лучшие дела творятся нелюбимыми людьми.
Дванов сообщил это Копенкину. Тот, [рассеянный] успокоенный [дорогой и звездной
зимней] дорогой и движением, ответил рассеянно и [серьезно] с редкой серьезностью. Дванов различил даже черноту обиды и сожаления в его словах.
— Так и должно быть... [Разве за жалованье любят и борятся <sic!>] На конце любви
и революции лежит открытый гроб, а не жалованье.200
В моменты дремоты, когда [на мгновение] память о Розе Люксембург [оставляла] заходила в тень сознания Копенкина, он мог быть прозорливым и ясным человеком. Дванов [в]
за все время три раза ул[а]oв[ливал]ил такие моменты. Но если вынуть из Копенкина Розу
198
На левом поле абзац отмечен вопр. знаком (синий карандаш). Зачеркнут простым карандашом.
199
После точки на строке помета для машинистки: до сих пор (карандаш), обозначающая нижнюю границу перепечатки фрагмента.
200
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: Здесь.

213
Люксембург, Копенкин на другой день уехал бы крестьянствовать, копить скотину и ненавидеть советскую власть.201
Дванов вообще не очень хорошо узнавал людей, но иногда они перед ним сами простирались как пейзажи. [К Копе] С Копенкиным ему было легче [и он держался] строить
социализм202, а главное, в Копенкине был лучший дар человека — утешение другого своим
покоем. Копенкин мог кротко слушать [Дванова] жалобы Дванова и не обвинять его. Дванов знал, что Копенкин нес свой груз горя и никогда не [жалов] жаловался, хотя ему было
безотрадней всех. Дванов любил живую женщину, и у него оставалась надежда, а Копенкин
любил мертвую. [Дванов] Для Дванова революция была как Америка для Колумба,

{Л. 104}

[185] 93

а для Копенкина каменная гора веры.
В Копенкине все было хуже, тяжелее и опаснее, а в Дванове моложе и легкомысленней.
Дружба [тож] основана тоже на неравенстве и позаимствовании. Дванов заимствовал у
Копенкина свое утешение [, потому что Копенкину негде было] тем, что завидовал ему:
Копенкину [негде] не на кого было опереться, [и то он жил. Глядя на него Дванов уподоблялся [ему] ему для] он должен жить лишь за счет самого себя. Глядя на него, Дванов уподоблялся ему и находил в этом облегчение. Как [и любовь] и в любви, в дружбе один любит,
а [други] другой им любим, но нет равновесия, нет полного ответа с другой стороны. Любящий как человек на другом берегу реки: кричит, чтобы его взяли, но на этом берегу нет паромщика.
Копенкин не мог измениться, если бы Дванов ушел [от] от него, а один Дванов мог [бы
один] теперь погибнуть.
Два легких <места ?> остались для Дванова: либо Копенкин, либо Софья Александровна.}
203
[Ночь и] {Дорога шла} {<1 нрзб*>} Z Уездная широкая дорога пошла* навстречу двум всадникам, переведшим {коней} коней* на степную рысь. [Голова
Дванова] {Дванову казалось, что дорога наматывается утроенной чередою <1–2 нрзб> <на>
204
голову, и все туже сжимает ее темная усталость.}

А над ними было высокое стояние ночных {облаков, полуосвещенных}
{полуосве} облаков, полуосвещенных давно зашедшим солнцем, и опустошенный дневным ветром воздух больше {не} не шевелился. От свежести {и}
и {тишины} безмолвия поникшего пространства Дванов ослаб, он начал
{забываться} засыпать на рысаке.*205
— Встретится [жилье] жилье — давай {ночевать} там {подремим*} подремлем до рассвета*,— {предложил ему} сказал* Дванов.
Копенкин показал на {близкую} недалекую* полосу леса, лежавшего на
{снегу} просторной земле* [черн[ой]ым] {тишиной} черной тишиной* и уютом.
— Там будет кордон.
[Но к кордону за полверсты]
Еще только въехав в чащу сосредоточенных грустных деревьев, путники
услышали {завывающий лай} скучающие голоса* кордонных [собак] собак {.},
201

На левом поле последнее предложение абзаца отмечено вопр. знаком (синий карандаш).
Зачеркнут простым карандашом.
202
Слова строить социализм подчеркнуты синим карандашом.
203
На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: Здесь.
204
Текст поврежден наклеенной на лист вставкой.
205
Вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги.

214

[охраняющих*] стерегущих во тьме уединенный кров человека.* {Деревья
[за] стояли так одиноко и угрюмо в своей зимней [печали] тихой одежде, что Дванов [вер]
поверил в их несчастную любовь к кому-то [,] отсутствующему в лесу.
{Л. 105}

[186] 94

Собаки имели в близких предках волчью кровь, оттого они сами вышли навстречу чужим конным людям, далеко не подпуская их к усадьбе.}

Лесной надзиратель, хранивший леса [не из службы (в революцию службы
не было) —] из любви к {делу} науке*, в этот час сидел над старинными книгами. Он искал [по] советскому времени подобия в прошлом, чтобы узнать дальнейшую мучительную судьбу и найти {место} исход* для спасения своей семьи.
Его отец-лесничий оставил ему библиотеку из {<1 нрзб>} дешевых* книг
самых последних, нечитаемых и забытых {писателей} сочинителей*. Он говорил сыну, что {знаменитые писатели — все подлецы, потому что они нравились глупой
массе народа и сами походили на нее, а} решающие жизнь истины существуют тайно в заброшенных книгах.
Отец лесного надзирателя сравнивал плохие книги с [дет] нерожденными
детьми, погибающими в утробе матери [от [несоот] несоответствия своего
нежного устро] от несоответствия свое[й]го слишком нежного тела [—] грубости мира, проникающего даже в материнское лоно.
— Если-бы десять таких детей уцелело, они сделали бы человека торжественным и высоким существом,— {говорил} завещал* отец сыну.— Но рождается самое {низкое}{смутное*} смутное в уме* и нечувствительное в сердце*, что
[переносить] переносит резкий воздух природы* и борьбу за {подлый кусок хлеба.} сырую пищу.*
Лесной надзиратель читал сегодня произведение Николая [Пермов] Арсакова, изданное в 1868 году. Сочинение называлось «Второстепенные люди», и
надзиратель сквозь скуку сухого {слога на длине пятисот страниц, вопреки, быть может, автору} слова* отыскивал то, что ему нужно было. Надзиратель считал, что
скучных и бессмысленных [книг] книг нет, если читатель {энергично} бдительно* ищет в них смысла жизни. Скучные книги происходят от скучного читателя,
ибо в книгах действует ищущая тоска читателя, а не {талант писателя} умелость
сочинителя*.
— Откуда вы? — думал надзиратель про большевиков.—
{Л. 105 об.}
[187] 95
Вы наверно* когда-то уже были {. Все новое — это только хорошо забытое старое и},
ничего, не происходит без подобия чему-нибудь {.}, без воровства {су} существовавшего.*
Двое маленьких детей и располневшая жена спали мирно и безотчетно. Поглядывая на них, надзиратель возбуждал свою мысль, [и призв] призывая ее на
стражу для этих трех драгоценных существ. Он хотел открыть будущее, чтобы
[заранее] заблаговременно разобраться в нем и не дать* погибнуть {.} своим
ближайшим родственникам.*
Арсаков писал, что только второстепенные люди делают медленную пользу
[, ос]. Слишком большой ум совершенно никчему <sic!> — он как трава на
жирных почвах [трава до сро], которая валится до созревания и не поддается
покосу. Ускорение жизни высшими людьми утомляет ее и она [все равно потом
[отст] задерживает свой ровный ход] теряет то, что имела раньше.

215

«Люди,— учил Арсаков,— очень рано {начали} почали* действовать, мало
поняв. Следует,* елико возможно,* держать свои действия в ущербе, дабы
давать волю сознательной половине души. Созерцание — это [учение.] самообучение {. <нрзб>} из чуждых происшествий.* Пускай-же [долговре] как [д]
можно длительнее учатся люди обстоятельствам природы, чтобы начать свои
действия поздно, но безошибочно, прочно и [в оружии зрел[ого]ых] с оружием
зрело[м]го опыта в деснице. Надобно памятовать, что [грехи] все грехи общежития растут от [вмешивания] вмешательства в него юных разумом мужей.
Достаточно оставить историю на пятьдесят лет в покое, чтобы все без усилий
достигли упоительного благополучия».
Собаки взвыли голосами тревоги,* и надзиратель, взяв винтовку, вышел
встречать поздних гостей.
Сквозь {бешеный} строй преданных* собак и мужающих щенков надзиратель провел лошадей с Двановым и Копенкиным.
Через полчаса трое людей сидело вокруг лампы в бревенчатом, {теплом <?>}
надышеннoм <sic!> жизнью* доме. Надзиратель поставил гостям хлеб и молоко [, [ничего заранее,] готовый ко всему плохому от неизвестных людей].
{Л. 106}
[188] 96
Он насторожился и заранее приготовился ко всему плохому от {неизвестных}
ночных* людей. Но {мягкое очертание} общее* лиц{a}o* Дванова и его [печальные глаза] часто* останав{ившиеся}ливающиеся* глаза успокаивали [надз]
надзирателя.
Поев, Копенкин взял [раскрытую] [раcк] раскрытую книгу и с усилием
прочитал, что писал Арсаков.
— Как ты думаешь? — подал Копенкин книгу Дванову.
Дванов прочел.
— Капиталистическая теория: живи и не шевелись.
— Я тоже так думаю! — сказал Копенкин, отстраняя [книгу] порочную
книгу прочь. [— Таись <?>] — Ты скажи, куда нам лес девать в социализме? —
с огорченной задумчивостью вздохнул Копенкин.
[— А с] — Скажите, товарищ, сколько лес дает дохода на десятину? —
спросил Дванов надзирателя.
— Разно бывает,— затруднился надзиратель.— Какой смотря лес, какого
возраста и состояния [,] — здесь много [условий…] обстоятельств...
— Ну а в среднем?
— В среднем... Рублей десять-пятнадцать надо считать...
[— А рожь наверно больше?]
— Только? А рожь наверно больше?
Надзиратель {начал пугаться этих простых загадок.} начал пугаться и старался
не ошибиться.*
— Рожь несколько больше... Двадцать-тридцать рублей [,] выйдет у мужика
чистого дохода на десятину. Я думаю, не [больше] меньше.
У Копенкина [переко] на лице появилась ярость [, как у человека] обманутого человека.
— Тогда лес [надо] надо сразу [снести] [снест] сносить и отдать землю под
пахоту! Эти дерева только у озимого хлеба место отнимают...
Надзиратель [сразу] затих и следил чуткими глазами за волнующимся Копенкиным. Дванов [спросил] [спрашива] высчитывал [на бума] карандашом [на

216

оглавлени] на книжке Арсакова убыток от лес[а]оводства. Он еще спросил у
надзирателя, сколько
{Л. 106 об.}
[189] 97
десятин в лесничестве — и подвел итог.
— Тысяч десять мужики в год теряют от этого леса,— спокойно сообщил
Дванов.— Рожь, пожалуй, будет выгодней [будет].
— Конечно, выгодней! — воскликнул Копенкин — [Снести к чорту [вс]
[весь] все эти] Сам лесник тебе* сказал. Вырубить надо {к чoрту} наголо*
всю эту гущу и засеять рожью. Пиши приказ, товарищ Дванов!
Дванов вспомнил, что он давно не сносился с Шумилиным. Хотя Шумилин не осудит его за прямые действия, согласные с очевидной революционной
пользой.
Надзиратель [немного] осмелился немного возразить,
— Я хотел вам сказать, что самовольные порубки и так сильно развились в
последнее время и не надо [его] больше рубить {лес.} такие* тверды{х}е* растени{й}я*.
[— Тем лучше]
— Ну тем лучше,— враждебно отозвался Копенкин.— Мы идем по следу
народа, а не впереди его. Народ, значит, сам чует, что рожь полезней деревьев.
Пиши, Саша, ордер на рубку леса.
Дванов написал длинный приказ-обращение для всех крестьян-бедняков
Верхне-М[у]oтнинской волости. [Там он] В приказе, от имени губисполкома,
предлагалось взять справки о бедняцком состоянии и срочно вырубить лес Биттермановского лесничества. [С од] [С одной стороны] Этим, говорилось в приказе, сразу проложатся два пути в социализм. С одной стороны бедняки получат
лес — для постройки [хат в] новых советских {поселк[ах]ов} земледельческих
городов* на высокой степи, а с другой — освободится земля для посевов ржи и
прочих культур, более выгодных, чем долго-растущ{ие}ее <sic!> {леса} дерево*.
Копенкин прочитал приказ.
— Отлично! — оценил он.— Дай-ка и я подпишусь [по] внизу, чтоб страшнее было: меня здесь многие
{Л. 107}
[190] 98
помнят — я ведь вооруженный человек.
И подписался полным званием:
«Командир отряда полевых большевиков имени Розы Люксембург ВерхнеМотнинского района {Стратилат} Cтепан* Ефимович Копенкин».
— Отвезешь завтрашний день в ближние деревни, а другие сами узнают,—
[подал [приказ] бумагу] вручил Копенкин бумагу лесному надзирателю.
— А что мне после леса делать? — спросил распоряжений надзиратель.
[—] Копенкин указал:
— Да тоже —* землю паши и кормись! Небось, [эт] [в] в год-то [целый хутор] столько жалованья получал, что целый хутор съедал! Теперь поживи как
масса.
Уже поздно. Глубокая революционная ночь лежала над обреченным лесом.
До революции Копенкин ничего внимательно не ощущал — лесá, [небеса,] люди и гонимые ветром пространства не волновали его [,] и он не вмешивался в
них. Теперь наступила перемена. Копенкин слушал ровный гул зимней ночи и
хотел, чтобы она благополучно прошла над советской землей.

217

Не одна любовь к {Розе} срубленной Розе* существовала в сердце Копенкина — [ей] [из нее вырос] [ее хранил] она лишь лежала в своем теплом гнезде,
но это гнездо было [свито] свито из зелени [жалости] забот о советских гражданах, трудной* жалости [о голодающих] {к голодным} ко всем обветшалым
от нищеты* и яростных подвигов против ежеминутно встречающихся врагов
бедных.
Ночь допевала свои последние часы над лесным Биттермановским массивом. Дванов и Копенкин спали на полу, потягивая во сне ноги, уставшие от
коней.
{Л. 107 об.}
[191] 99
Дванову снилось, что он маленький мальчик и в детско{м}й* {изуверстве}
радости* жмет грудь матери, как, видел он, [—] другие жмут,* но глаз поднять на ее лицо боится и не может [и боитьс]. [Его] Свой страх он [не] сознавал [только] не ясно <sic!> и пугался на шее [матер] матери увидеть другое
лицо {, прекрасное}— такое-же любимое*, но [незнакомое и] не родное.
Копенкину ничего не снилось [— он <1 нрзб> во сне вообще], потому что у
него все сбывалось на яву206 [, но само счастье искало в этот час своего счастливого, а счастливый].
В этот час, быть может,* само счастье искало сво{его}их* счастлив{ого}ых*, а счастливы{й}е* отдыхали* от дневных {всемирных} социальных [дел.]
забот, не помня {даже Розу Люксембург.} своего родства cо счастьем.* 207
{Счастье шло по снегу в [суко] суконных деревенских чулках и боялось волков. Волошино скрылось навсегда в своей [ло] ночной лощине [. В [такой] забвен], как скрываются за
ночными завесами наши прожитые дни — настолько [дорогие —] невозвратимые, что их уже
не жаль.
Софья Александровна [вначале оглядывалась на [свои] места своей] уходила из Волошина [,] с такой [сжим] растерянной тревогой, как [из] из дома отца [— в том она] [после
рождения в Волошине с ней случилось такое, что]. [в]В [том] доме отца она родилась, но
жизнь ее потом [почти] почти не менялась и поэтому [почти] не ощущалась. А здесь [через
[явлe] появление Копенкина] что-то изменилось в ней [:], сердце вскрылось как рана, [Софья
Александровна заболела] она заболела и узнала режущую остроту жизни, c которой нельзя
жить, но и нельзя расстаться. [Отец] [Отец ее родил только для существования, а Копенкин [вскрыл в ней жизнь] подарил ей жизнь.]
На первой версте от Волошина городские башмаки Софьи Александровны так натерли ей ноги, что она села в снег и хотела плакать, но потом разулась и пошла в чулках. Мешок и корзина вырывали ей руки из плеч и она всячески их приспосабливала, чтобы было
удобней.
Она вспомнила, что по этой дороге к ней шел когда-то Гратов. Он пришел к ней тогда
со следами слез на щеках, [выбитых] выжатых ветром. В ту ночь она поцеловала его в теплый измученный лоб и [закончила свою юность] этим поцелуем запечатлела конец своей
юности.
206

Знак перестановки в СР; было: потому что на яву у него все сбывалось.
Ниже предложения по центру листа проведена черта синим карандашом, этим же
карандашом рядом с чертой вписано: Новая глава. Пометы зачеркнуты простым карандашом.
207

218

<Л. 58>

[192]208

Уже давно скрылся овражный провал, в котором сейчас [воло] Волошино [досыпало]
досыпало свое сны.
Софья Александровна [оглянулась,] осмотрелась и заметила расcвет нового дня [—
<нрзб>]; чистое русcкое поле [так всколыхнуло] [безжалостно] безутешно [лежало.] [и
бессильно] лежало окрест, как [бе] [крылья мерт] бессильные крылья мертвой белой птицы.
[Чтобы] Что-бы не случилось с Софьей Александровной [в жизни] в дальнейшей [ee]
судьбе, [чтобы] [что-бы] чего-бы ни посулила жизнь и [чтобы] [чего] что-бы ни отняла
она, Волошино навсегда останется для нее самым [м] родным местом, куда всегда есть желание возвратиться и повторить пережитое. Ее скоро забудут в Волошине, потому что
209
большинство людей не друзья, а лишь свидетели друг друга.
Все рaвно — там спал Копенкин, там смертельно тосковал Гратов и оттуда выехал
210
Дванов [завоевыв] строить [социализм]
в степной траве, ради нее и ради всех. Софья
Александровна ничего не забудет — ни мельницы у школы, ни сторожа Петра, ни всей
заунывной вековой жизни деревни, прилегшей к берегущей ее земле. Она забудет одно [,] —
что ее вчера [опорочили] мужики [,] попрекнули куском хлеба. Паек учительницы в тот год
собирался подворно, но [раз] [детей учить] учить детей советскому добру крестьяне не
посылали и школа была не нужна. Мужики заподозрили еще, что учительница их хлебом
кормит карогоды своих любовников [кормит] — и одичало, [как отчимы] нудно, как отчимы, сосчитали [крошки] даже крошки, которыми Петр-сторож питал [свою больную кошку]
[больного школьного] своего [кот] козла.
— Тоже [,] — скот [имеет] держит: пахарь какой! — насмехались расчетливые мужики.— Раз жалованье идет, нехай

<Л. 59>

[193]211

из одной [жилы] жилы сок сосет. [Мы то,] Мы-то — ай двужильные [!], ай нам казна
[дарма] спуск в разверстке дает!
Софья Александровна собрала вещи, отдала свои деньги Петру и ушла при [начин] начинающемся свете поздней заоблачной луны, который ей показался утренним рассветом.
Уже в степи она поняла, что ночь продолжается, но не возвратилась.
[П] В поселке Средние Болтаи, что при станции, в ночлежной хате Софья Александровна пила чай и переобувалась. Она не знала, что здесь бредил Гратов на пути к ней, [и что
недалеко отсюда] иначе бы она присмотрелась к полу и к стенам, [как-то] хранившим образ
Гратова,— [и] через [то] что вся хата [сделалась] [запахла] сделалась бы для нее [дороже
и уютней.] [Дом] [В домах, где бывают близкие люди, после бываешь и живешь без брезгли212 213
Она не знала также
вости] [уютней] [роднее] [не] освещенной другом и знакомой.
Феклы Петровны (?), почти излечившей Гратова от любви [к ней] вечным и домашним средством.
Фекла Петровна даже заходила по делу к хозяину ночлега и видела Софью Александровну.
208

На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…» (с. 1).
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: Здесь.
210
Возможно, вычеркнуто не А.П.
211
На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…» (с. 8) с авторской
правкой.
212
На левом поле конец этого и начало следующего абзаца отчеркнуты и отмечены пометой: Здесь.
213
На левом поле нчало предложения отмечено вопр. знаком. Вопросы относятся к имени
героини (см. ранее с. 162 авт. с. 193 наст. изд.).
209

219
— Чья-то барышня сидит у тебя красовитая? — досуже спросила она хозяина.
[— Да мало-ли народу теперь за харчами ездит, аль упомнишь всех! — хладнокровно
ответил [равнодушный, как все публичные люди,] хозяин.— Я человек публичный — мне
[чужой мордой заниматься срамно!] [чужую морду] каждую морду помнить непосиль214
но!]
Так встретились однажды и в последний раз две [женщ] женщины, [радовав] разно радовавшие одного человека и обе потерявшие его — одна [без] с дружественной памятью,
другая с вдовьим легкомыслием.

<Л. 60>

[194]

[В] Вечером Софья Александровна отомкнула свои холодные комнаты на приречной
<sic!> улице, обставленные для средней семьи. [Рання] Ранняя ночь [всходила] [начинала]
стремилась с востока на запад над зимним миром, снова происходили звезды в смутной
вышине. Река заглохла подо льдом и умерли певучие лягушки [подохли].
Геннадий по своему ежедневному вечернему обычаю [шел мимо] шел мимо дома Софьи Александровны. Каждый день он смотрел на закрытые ставни, чувствовал тоскующую
темноту комнат по ту сторону ставень и [думал] [равнял свою тоску с тоской] утешался
только тем, что окончательно решил умереть.
Служба и прочие [текущие] неизбежные дела удавались Геннадию неожиданно хорошо — он [делал их рассеянно] перестал ими увлекаться и оттого не делал ошибок.
Теперь, когда он сам назначил себе смерть, [ко] ему жилось легче и счастливей, чем когда он [любил] [любил и] надеялся на ответную любовь Софьи Александровны. Сам того не
открывая, Геннадий объезжал [самого] себя на кривой: идея [смерти] самоубийства позволяла ему жить без крутой [муки] муки. Он хитро призвал [смерть] видение смерти на помощь своей неудачной жизни. Проходя в сумерки [мимо] около закрытых заиндевевших
ставень, Геннадий [г] бормотал от прилива тоски:
— Тебя нет и нет, и может быть никогда не будет.
И сразу укрощал себя волшебной идеей.
— А тебе не все равно? Ты скоро умрешь — зачем тебе любовь, надeжды, ответы и
приветы…
[Сумерки иногда]
215
В сумерки [природы ино] затухающая природа иногда останавливает и время. Бывают часы — ни светлые, ни темные, бывает такое высокое стояние полуосвещенных облаков
и дикая тишина, когда [кажется — зачем] и сердце человека сдает пульс и опустошается.
Геннадий тогда забывал шагать и чувствовал —

<Л. 60 об.>

[195]

зачем ты, радость, зачем ты, тоска? Ведь [м] красота [безы <?>] безымянного зáмершего
мира давит меня на-смерть. Мне стыдно перед таким миром своих лучших чувств! Я не
хочу иметь даже любимую. В [такие] бесшумные сумерки в прорвах вселенной рождаются
ее [лучшие] падающие звезды, а [в человеке] в человеке дует ветер смелости и крепчают
надежды на завоевание живых высоких пространств.
Геннадий переработался от любви — он перестал много есть, утратил [жажду] вкус к
[н] книгам и стал приглядываться к революции. Раньше он уверял себя, что [ре] всякая революция есть такая борьба людей, которая поглощает все их силы внутри самого общества, а
потому внешне общество делается бессильным и его легко [завоевать] может завоевать любой дикий всадник — вождь будущего человечества. Для этого надо лишь одно, чтобы тот
214
215

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: Здесь.
На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено пометой: Зд<есь>?

220
всадник не знал имени культуры, имел [свежесть] первобытную животную свежесть и действовал поверх людей с [той] тем безучастием и целесообразностью, как косарь над травой
луговой долины.
И Геннадий ждал из [восточных] юго-восточных пустынь [т] будущего вождя, который сумеет [послевоенное человечество] воспользоваться бессилием послевоенного человечества, [убивавши] тратившего остатки сил на революционные трения,— и возглавит его для
новой страшной и мужественной судьбы.
Интеллигент и сын богатого отца, Геннадий видел юношески остро окружавших его
людей. Чтобы оплодотворить и смирить [странных] тех беснующихся женщин, [нужны]
каких он видел, нужны [лошадиные] лошадиные порции страсти; чтобы удовлетворить мистиков смыслом жизни мало пропустить через реторту всю вселенную, [—] но достаточно
[их] их посадить на [паек] советский паек и заставить лично топить [желез] самодельные
печки сырыми дровами.
Встреча с Софьей Александровной изменила всe. До нее он знал теорию революции
[ли] со слов ее сторонников — Дванова и [Копенкина] Гратова, но [не м] никак не мог

<Л. 61>

[196]216

взять ее в себя — [чего-то не xватало] не было какого-то теплого места для нее в нем
самом.
[Софья Александровна]
Любовь к Софье Александровне стронула [в Геннадии] Геннадия с места. Он полюбил
Крашенину нежно, но [умно] сохранил всю зоркость ума. Он [видел] любил ее всю — вместе
с плохим платьем, грязью под ногтями [от мытья посуды,] oт [хозяйственных] занятий хозяйством, с испорченным зубом во рту и вместе с ее сочувствием революции и [удивлением
перед ней] надеждой на нее.
[Геннадий поэтому ст]
Поэтому [В]в любви Геннадия к Софье Александровне, заодно с нею, поместилось и
уважение к революции.
Гратов, которому сказал недавно Геннадий про свое сочувствие советской власти, [правильно] понял его и [просто сказал] не одобрил происшествия:
— В таком, брат, сочувствии нет никакой цены и пользы. Если бы Софья Александровна нечаянно [имела красную] надела красную юбку — ты бы тоже стал революционером —
юбка похожа на знамя. Это чепуха, и все зря… Это не [из] из тебя вышло, а из нее пришло.
— Ты не совсем прав,— обиделся Геннадий.
— Что не прав? А если б она была бел[ая]ой? Брось, брат… Из красного [было] белым
стать можно, из белого красным — никогда! Пролетарием тоже надо родиться, как и русским.
Геннадий все-таки не согласился:
[— Это мальчи]
— Ну, [это мальчишество] так думать — это мальчишество.
О ночном бегстве Гратова из Волошина они не говорили: женщина всегда сокращает
дружбу мужчин. Геннадий не мог понять покоя Гратова после возвращения его в город: что
он — разлюбил или Софья Александровна ему прислала письмо с согласием на брак.

<Л. 62>

[197]217

Сегодня Геннадий не хотел итти гулять к дому Софьи Александровны: я все-равно на
днях умру — уговаривал он себя,— [как] только как это начать: со второго этажа выбро216
217

На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…» (с. 6) с авторской правкой.
На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…» (с. 5) с авторской правкой.

221
ситься, пожалуй, не убьешься — низко и этаж четный, говорят, с четвертого тоже не убиваются; вешаться — гадко; надо почитать что-нибудь [по] о способах самоубийства… Какой
тираж у этой литературы?
Но — Геннадий пошел. Если бы он мог не пойти, то мог бы [и] не любить [.] и не мучиться.
Ставни были открыты — на снегу лежали прямоугольники света: Софья Александровна
возвратилась.
Геннадий забыл про решенную смерть и бросился в знакомый дом. [Со]
Софья Александровна мылась в горнице и [они] Геннадий поздоровался с ней из кухни через закрытую дверь.
— Ген-надий Сергеич, знаете что? — говорила оттуда Софья Александровна, тревожа
воду в посуде. Геннадий ясно расслышал в [своем] своем имени два «н» [и [этому] обрадовался этому как ласке] и не понял значения.
— Что?
[— Я уж]
— Я у-же влюблена. Не ожидали?
— Не может быть. Про это вы бы не сказали.
— А вот [ск] вам сказала! Что — хороша я?
Софья Александровна говорила весело, но Геннадий почувствовал правду. Он тронул
дверь — крючок с той стороны потянулся и не пустил его. Тогда Геннадий налег и вырвал
запор с корнем. Софья Александровна сидела голой в [железно] цинковом корыте и не
встала. Сначала она плеснула в Геннадия горстью воды, закрывая торчащую грудь другой
рукой.

<Л. 63>

[198]218

[Геннадий уже не знал, что делать]
Геннадий не знал, что делать дальше [и] и мгновенно догадался:
— Я умру здесь на ваших глазах…
И лег в лужу мыльной воды во всей одежде [. Нa самом деле], чтобы оправдаться. Себя
Геннадий чувствовал сейчас здоровым и даже спокойным [. Oн не знал, как-же надо умереть], вспышка отчаяния сразу очистила его. Он не знал, как же надо ему умереть, а умереть
[необ] и разжалобить Софью Александровну [необ] необходимо, иначе придется умирать
всерьез и одному.
Софья Александровна взяла [мочалку] [губк] мочалку.
[— Не притворяйтесь.] — Уйдите вон… сволочь! А то вот так дам мочалкой!.. Не притворяйтесь…
Геннадий встал [и выше] [и пошел [в] [из] из комнаты.] и вышел, удивляясь, что в нем
нет страха и стыда. [Стирая воду] На улице, стирая воду с пальто, он [жа] жалел, что не
разглядел голую Софью Александровну.
Дома Гeннадий разделся и сразу лег спать.
— Все,— сказал он, [укутываясь] натягивая одеял[ом]о.— Конец. Советская революция была просто бунтом дезертиров. Какого чорта в ней искать?
Засыпая, он решил найти себе приличную женщину; Крашенина же [прямо дура какаято —] неразвитая девица — до сих пор не могла понять [его] внутреннего напряженного
строя его личности. Странно любить ее за одно приятное лицо. Старухой [же] она будет
не красивой <sic!> — живые лица не сохраняются. Нaверно она вступит в партию, пропахнет овчиной и начнет питаться постным воском большевистской идеологии.
218

На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…» (с. 7) c авторской правкой.

222

<Л. 64>

[199]219

Геннадий не ошибся. Софья Александровна [хотела] давно думала о комсомоле, но
боялась, что ее, как барышню, не примут. Она видела комсомолок — то были некрасивые
девушки, к которым не шло даже их простое платье [,] — или они не умели [их] его носить.
[Тeперь ее]
Теперь [Копенкин] она узнала Копенкина, в котором революция действовала как живое
чувство любви к мертвой Розе Люксембург. Софья Александровна не могла отвязать своей
любви к Копенкину от влечения к революции. [Раньше она не умела [понять] ощутить
того большого, страшного, но отвлеченного, что называется революцией. Она понимала ее
умом.] Ей хотелось разделить его участь, [потому что она любила его чист] понять его [душу] подвиги, сделаться [ему] его единодушным другом, потому что она любила его [сердечной нежностью cв] всей [силой] своей свежей сердечной нежност[и]ью, всем[и] [запасами]
[не] цельным запасом созревших женских сил и с такой верой и наивностью, когда достаточно лишь знать, что любимый жив, чтобы самой быть счастливой. Софья Александровна
понимала, что есть между мужчинами и женщинами особая страсть, но не представляла ее и
не вмешивала в свою любовь.
[Ей казалось, что]
Она была убеждена, что — как Копенкин идет к Розе через революцию, так и ей надо
итти к Копенкину — тоже через революцию. Иначе она его потеряет — [здесь] в этом
было ее мучение. Раньше она не умела ощутить того большого, страшного, но отвлеченного, что называется революцией. Она знала ее умом, но не могла превратить ум в сердце,
чтобы революция стала ее поступками. Капитализм же и войн[а]у

<Л. 65>

[200]220

[не могла] она прожила девочкой. А последние два года жила ото всего оторванной, [голодно] одинокой, брошенной своей семьей.
Теперь весь тот шум народа, плакаты, Ленин, ночные гудки, сзывающие большевиков
против неожиданной опасности — [весь этот грозный] вся эта грозная и [простая] преданная друг другу жизнь стала ей милой и составляла часть ее любви к Копенкину, [где-то] —
к тому Копенкину, который день и ночь занят одним делом — начисто сокруша[л]ет врагов
революции, которых Софья Александровна никак не могла вообразить. Хорошо, что с ним
поехал Дванов. Где они теперь? Какие враги их окружают? Наверное, толстые мужики с
кольями и бородами. Или они смотрят, как [роют] роют крестьяне колодцы в степи, где в
будущем году [будет] наступит социализм. Пусть они оба будут целы и живы, тогда [в] все
пойдет до конца хорошо.
Утром Софья Александровна надела старые [от] отцовские валенки и пошла искать
комсомол. Она шла деловито и озабоченно, будто исполняя серьезное поручение уехавшего
мужа или думала о пайке для детей. Софья Александровна даже выглядела старше и печальней — она боялась в тайне, что ей откажут и [тогда] — что ей тогда делать, защищенной
лишь мечтой и надеждой?
Она робко стояла у столов в комсомоле, ожидая внимания к себе. Но с ней обошлись
[как со всеми, просто и открыто] oткровенно.
— Тебе чего надо? — спросил ее [один] подслеповатый парень, грубо, но душевно.

<Л. 66>

[201]221

— Я буду комсомолкой,— грустно[,] от смущения[,] сказала Софья Александровна.
219

На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…», с. 4.
На обороте мшп рассказа «В окрестностях одной тюрьмы…», с. 2.
221
Лист поврежден: по центру утрачен фрагмент со стороны правого поля.
220

223
— Будь,— твердо согласился с ней парень.— Коля, дай ей анкету. А ты заполни и двух
поручателей тащи.
Софья Александровна [подумала о Гратове — он вновь будет свидет] вышла из
комнaты освеженной, с уже утраченным чувством одиночества. [Комсо]
Комсомолец не обратил на нее [пристального] особого внимания, но Софья Александровна [по] неясно ощутила, что [после] потом этот-же молодой человек будет [по] [как-то]
помогать ей — той [помощью, котора] [странной] искренней и холодной помощью, которая де<лается> не ради личной прелести данного человека и которая напрaвл<яетcя> на
222
какой-то далекий горизонт, где небо касается <земли>, а человек человека.
Софья Александровна представила себе всех св<оих> д<рузей> <;> в их отношениях к
ней была тягость и напряжение, что-то теплое и [темное] липкое она [разоб] ощутила в их
словах и действиях [,] и оттого пропадала ее лучшая свобода молодости [, которая] [— действовать, думать, жить в сверкающем потоке], которая [наверно] стоит ногами на подавленных инстинктах [<2–3 нрзб>]. Так ей изображал свободу Дванов. Он говорил, что нельзя
в [походах] походе революции итти с багажем <sic!> [п] личных привязанностей — [в этом
походе идут лишь [голые люди,] почти потерявшие ощущени<e> люди, от которых сначала
отнято было то малое, что они имели, а затем они сами нашли такое большое, что уже]
революция [оттого] с того и начинается, что у человека отнимается свинцовая тяжесть
имущества и тормозящая тоска любви,— тогда человека несет сверкающий поток революции, ибо человек делается податливым и легким — вместо грузныx забот в его груди пустой
воздух мечты и надежды [, позволяющей человеку]. Быть может,— сомневался Дванов,—
новый груз

<Л. 66 об.>

[202]

наполнит скоро человека и он опять надолго сядет на дно истории. Пусть [,]. [н]Но сейчас
человек гол и легок, освободимся же от тягости личных симпатий [,] и [от] превратим свою
молодость в движение революции.
Но сам же Дванов сдавил Софью Александровну своей любовью [, тем] и возбудил в
ней то тонк[им]ое предчувстви[ем]е материнства, в котором уже слышится дымный запах
[зака] смерти. Это смутно понимала Софья Александровна и защищалась от [него] любви.
Ей еще хотелось жить длинно [,] и она боялась короткого пути любви Дванова к ней. [Лишь]
Лишь шаг разделял иногда ее и Дванова, [и] две цели об[о]еих жизней <с>тояли рядом: они
сомкнутся — и все кончится. Дванов <перего>родит собою и отсечет от нее что-то шумное
и <утрач.>ное, что стоит за его объятиями. [Она жила неощути<мо> <для> себя, а для
полюбивших ее была каким-то безымянным привидением.]
Копенкин — совсем другое. Любовь к нему не имела <ст>рашной цены — [она] эта
любовь не [менялась] давалась в обмен за жизнь [Софьи Александровны,], а [умножалась на
нее] становилась [сестрой и] подругой ее. Эта любовь [открыла перед Софьей Александровной] ничего не отн[имала]яла у Софьи Александровны, а подарила ей просторное чувство свежей свободы, интереса и сочувствия к людям и той внутренней уверенной легкости,
с [каким] какой живут дети, растущие рассеянно, но быстрее взрослых. Копенкин вырвал
Софью Александровну из круга ее друзей, [стоявших вокруг нее, как стены] загораживавших от нее [ее] полную долю жизни и [ее] широкую судьбу. Теперь — кончено; она ото
всех освободилась и всех освободила от себя. Она тоже была для них — для Гратова, Дванова [,] и для Геннадия — задерживающей точкой и каким-то губительным началом. Они
лепились вокруг нее и ничем не занимались.
— Я обойдусь сейчас с Гратовым совсем по другому,— с ясностью решала для себя
Софья Александровна,— мой поцелуй на его [лбу] [лбу] лбу пусть высохнет навсегда.
222

На левом поле вторая часть предложения отчеркнута и отмечена пометой: Здесь.

224
[Со] [Это] Она [постучала в] подошла к дому, где жил Гратов, чтобы попросить [у него] его быть поручителем для комсомола. Вышла мать Гратова и сказала, что сына нет, но
скоро будет.

<Л. 67>

[203]

Софья Александровна [села] захотела дождаться Гратова, но мать [его] рассмотрела ее
и сообщила, что, может, сын нескоро придет. Софья Александровна все-таки вошла в квартиру и села ожидать.
Мать Гратова вздыхала и [кол] щепляла лучинки. Две бедных комнаты, щегол в клетке
над окном [и зауныв], заунывное тиканье часов, скудная чистота вымытого пола — все это
не [походило] напоминало, что здесь жил Гратов. Софья Александровна вспомнила свою
жизнь: отец — литейный мастер, молчаливый, всегда чужой для нее человек и тоже птицелов [, тоже] — так-же висели когда-то у них в Петербурге клетки со щеглами и синицами. Знает ли эта старуха, чем живет ее сын? Нет — мать и сын самые чужие люди друг другу; ничто, кроме случайности рождения, их не связывает. Это скрытые и страшные враги, в
их сожительстве [нет] не было выбора и здесь надо искать малодуши[е]я [человека] и поражении[е]я человека в большой жизни, потому что он свое великодушие из жалости и
кровной любви отдает матери. Мать стоит [стеной] [стеной] стеной на дороге сына, как
влюбленные [сцепля] стояли недавно на дороге Софьи Александровны. Что делать с любовью к нам ненужных людей, которая останавливает нашу жизнь? Софья Александровна
знала чтó — полюбить — далекое и другое, что влечет, а не останавливает,— тогда не жалко будет старые стены разрушить или обойти.
Мать Гратова подозрительно и чутко поглядывала на Софью Александровну.
— Раньше-то, бывало,— заговорила [она] старуха,— молодой человек ходит-не находится <sic!> к барышне. А нынче поубивали всех, [вот] так барышни сами женихов ищут и
домой стучатся.
Софья Александровна поняла и не обиделась:
— Да,— сказала она.— Раньше невест было меньше.
— Меньше! — сердилась старуха.— Не меньше, а столько-же, да нахальства, милая
моя, такого не было, а теперь,

<Л. 67 об.>

[204]

нá-те, придут и сядут, а родная мать смотри на нее, шлюшку какую-нибудь!
Софья Александровна [спро] растерялась:
— Мне ваш сын нужен по делу…
— Знаем мы ваши дела-то: сама, небось, семь женихов сменила, горихвостка…
Софья Александровна ушла на улицу от такой старухи. [Она дошла до угла улицы] Она
начала бродить около угла улицы, ожидая своего поручителя. Но тот не показывался, a небо
[з] уже закрывалось ночною наволочью, предвещая тьму и снег. Встретила она Гратова,
уже [идя] безрезультатно возвращаясь домой. Тот ей не удивился [. Софья],— видимо, он
очень устал. Софья Александровна сказала ему, в чем дело. Гратов пошло и непохоже на
себя улыбнулся:
— Карла Либхнета хотите полюбить?
[—] Софья Александровна заметила, что он лицом похож на мать.
— Я не хуже вас, товарищ Гратов. Можете не поручаться.
Гратов [по] положил ее анкету на книжку и написал, что нужно.
— Пожалуйста, товарищ Крашенина.
— Спасибо. До свидания.
— Всего лучшего.

225
Гратов посмотрел ей вслед: что с ней? А хороша она, все-таки! В ней есть какое-то самовозгорающееся вещество [. Такая задаром никому не достанется]; [Т]такую завоевать
нельзя, но [[для] [она задаром] даром она достаться может.] [ничто не [мо] повлияет на
ее выбор своего единственного: ни подвиг, ни уродство.]; она нечаянно для себя может
полюбить недостойного. Гратов почесал лоб, [где когда-то] к которому когда-то прило223
жился венок ее [губ, но лоб давно остыл, еще] губ, но лоб еще саднил в этом месте. Так
после поцелуя казалось Гратову [и]: он долго почесывал середину лба, а потом это стало
бессмысленной привычкой.
224
После обеда Гратов отправился к Шумилину,

<Л. 68>

[205]

который прислал ему записку [на] в Политехникум.
Шумилин лежал после обеда, подняв ноги на спинку кровати, чтобы не пачкать ее сапогами. Жена его выздоровела и [<2 нрзб>] обметывала петли на новых бязевых панталонах
мужа. Шумилин обдумывал лозунг о тесной связи с массами. [Прочитал] Он прочитал всю
газету, где слово «масса» повторялось как заклинание, и не усвоил лозунга [внутренне, как
должно быть,] внутренним непреложным образом.
— Не умеют у нас понимать,— вздохнул Шумилин.— Что такое «ближе к массам»? Раз
ты руководитель, ты [об] в общей гуще не стоишь, хоть ты каждый день ходи на завод, а
вечером чай пей в рабочем семействе. Все равно — одинаково со всеми ты жить не можешь
и отвыкаешь [знать] от простого народа.
— А как же по твоему? — спросила жена.
[— Быть на производстве, чего-же]
— Работать на заводе [,] — вот тебе и ближе к массам. Как-же еще можно? А нас, администраторов, почаще менять и возвращать на родину — по мастерским. Сделать советскую службу общественной обязательной повинностью, как Ленин говорит, а то у нас коегде эта служба стала удовольствием. Оттого и закричали — ближе к массам! Да ты вернись в
цех — кто тебя держит? — [вот здесь] и лозунг ослабнет.
[Жена не была убеждена — <1 нрзб> умениями мужа <1 нрзб>] Муж не убедил жену,
потому что жене жилось [сытнее] сейчас [сытнее, чем] сытнее, чем раньше, когда муж был
кузнецом и на [нем] нем сгорала от искр одежда.
Пришел Гратов. Я все-таки плох,— думал Гратов.— Зачем так глупо и мучительно я
обошелся с Софьей Александровной? Что во мне мешает [быть] быть настоящим и сворачивает с трудного прямого пути? Зачем я познался с той женщиной [— теперь] в деревне? Теперь мне легче, но я подлее. Лучше б любить без конца Софью Александровну?
— Ты что сразу задумался? — [спросил] спустя время, спросил Шумилин.— Есть, что-ль,
хочешь?

<Л. 68 об.>

[206]

— Я не хочу,— ответил Гратов.— А многие хотят. Плохо то, что мы занимаем голодных пустяками и нас никто не понимает.
Гратов [вспо] только сейчас подумал: чем-же питается одинокая Крашенина? Возможно, что голод ее и погнал в комсомол.
— Это ты оставь,— отринул Шумилин.— Мы целый день только и занимаемся просом,
223

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: Здесь. Предложение
вычеркнуто нетрадиционным для А.П. способом.
224
На левом поле у начала абзаца знак вставки — крестик в круге; зачеркнут. Возможно,
появление пометы связано с нереализованным намерением переписать предыдущий абзац.

226
картошкой, рожью [да] [да сурро] да суррогатом,— да [ты] будь [ты] они прокляты! Придешь домой — есть неохота: картошка пахнет сводкой и заседанием.
Позвал Шумилин Гратова затем, чтобы [поговорить] побеседовать с ним насчет его
работы в Земельной Чрезвычайной Комиссии.
— Дванова ждать не нужно,— [говорил] постепенно говорил Шумилин.— Он мне пишет, что хорошим делом занялся — пускай себе [кроет] кроет — один губисполком социализм не построит. А ты вот почитай его доклады, а потом составь план работ земельной ЧеКи. В основном Дванов [выдума] увидел верно — в нашей губернии социализм надо делать
на воде и на расселении слобод. Тогда-то, в маленьких поселках, можно и о коллективах
подумать. Вот — займись-ка.
Гратов этого не ожидал.
— А отказаться нельзя? Я ведь учусь — мне трудно будет.
Шумилин сделал решающий [жесть] жест.
— И не думай! Всем трудно. Это, брат, партийное дело [.], а Социализм дороже тебя. А
то народ подохнет — [веди] сам видишь, что делается…
Шумилин мог начинать разумно и хладнокровно, но потом сам от своих слов внутренне
возбуждался. Кроме того, в его голове постоянно имелся образ
225

<Л. 69>

[207]

его бедной губернии — в виде географической карты. От его возбуждения по карте
начинали бродить маленькие худые мужики, как тощие вшинки, и их руки жалобно протягивались к зданию губисполкома, четко выступавшему посреди карты.
— Да что ты, чорт тебя возьми! — гремел Шумилин наростающим <sic!> голосом.—
Тебе бессмертную память делают — теб[е]я на борьбу с природой ставят, а ты не даешься —
девица какая! Как-же чекисты-то буржуазию угробили? Но там ведь человека били — он
вьюн и стерва, [— и то его в тиски] он в любую норь залезет, партийным станет, по диктатуре
грязью наследит, [— и то [его] клещами ухватили и] блохой ускачет — и то его в тисках
хряпнули. А тебе дается мертвая вещь — [преро] природа: она же неподвижно торчит —
нацелься и попадешь!
Гратов вообразил неподвижную природу — деревья в ботаническом саду и бугры, [в
шершавой дикой] покрытые шершавой дикой травой. Но ведь [лично] единолично бугры не
сроешь — нужно много дружных людей.
— Главное не природа и не засуха,— представлял [дело] работу Гратов.— Главное людей [дв] правильно [двинуть на] собрать и двинуть на дело, которое им полезно и понятно.
Это не так просто. Хлеба [нет] нет, люди устали…
Шумилин, однако, уже удовлетворился [.] своей пропагандой.
[— В] [— Конечно, не просто. Всего [не] тебе не расскажешь]
— Конечно, это трудно. Но всего тебе не расскажешь: всегда говорится просто, а делается умно. Ну, валяй, [a] я сейчас тоже ухожу. Через неделю неси доклад о земельной че-ке.
Гратов на улице поднял руку к носу и вдохнул из руки посторонний теплый запах. Этой
рукой

<Л. 69 об.>

[208]

он видался сегодня с Софьей Александровной.
— Мне мнится все одно и тоже! [— пробормотал]
[Гратов зашел к Ген]
Шло сумеречное бесцельное время, когда люди не спят и не работают. Лучше всего
Гратову думалось и работалось ночью и он считал, что [в цар] [при] при социализме люди
225

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: Здесь.

227
будут спать голыми под полуденным солнцем, [а ночью] чтобы зарядиться его энергией, а
ночью сидеть за машинами и поправлять дефекты вселенной и свои собственные.
Гратов зашел к Геннадию [. Он], открыв незапертую дверь без предупреждения. Геннадий [ню] [наклон] [стоял наклоненным] не заметил вошедшего — он наклонился и [н] нюхал
овчину короткого полушубка. Гратов не понял. Геннадий обернулся к нему с [глазами] мутными [несвоими] [незрячими] несвоими <sic!> глазами, в которых не было взора. Прошла
минута, пока он усвоил Гратова.
— Это ты пришел? [Пон] Понюхай — [его] она его носила.
Гратов понюхал полушубок — от него шел тот же кажущийся запах, что и от его правой руки.
Они [просидели всю глубоку] просидели всю ночь, [до] пока рассвет обоим не напомнил
их детства. [Улицы и мир снова открылись] День открылся как мелкое дно — океанская вол226
на ночи скатилась на [сумра] [на] запад.
Укрытые глубиной ночи, сидели [Дванов и Г] Геннадий и Гратов. Они шелестели книгами, вспоминали [прочитанную] любовь Абеляра и Алоиз[у]ы, Дванова и Копенкина — и
всюду искали той безнадежности, которая была бы больше их тоски, чтобы

<Л. 70>

[209]

[через сравнение своего страдания] [еще найти] сравнить свое страдание[м] с чужим, найти
свое меньшим, и тем странно утешиться. Сами они не сознавали, чего ищут, но искали одного — утешения посредством памяти о себе подобных и еще более обездоленных.
— А Копенкину еще хуже! — тихо говорил Гратов.— Он любит ту, которой нет на
свете…
И оба [подум] заключили про себя одно: [а один] а Копенкин живет!
Гратов продолжал:
— Если бы для Копенкина оживить Розу Люксембург, он бы смог от радости лично
сделать всемирную революцию или [умерет] умер бы взамен [ее] Розы. Не довольно ли,
чтобы любимая была жива? Зачем итти дальше?
— Достаточно,— сказал Геннадий.— Прав Дванов: надо осваивать свои болезни и за
счет их расти. [Он сейчас занимается делом и не мучается. Постепенно у него в дело превратится и сама любовь, то-есть в жизнь и здоровье, а цель любви… женщина — [забудется] останется одна. Это замечательно!]
— Не начнется ли тогда истинная коллективная жизнь? — мечтал Гратов [,].— [к]Когда
сила любви к одной женщине [обратится] изменится в чувство дружбы ко многим…
227
[Геннадий] Но они долго не сознавали, что именно должно изменить любовь в дружбу — какая катастрофа мира или общеcтвенное волнение. Одно они знали ясно — [тело] их
тело живет под прибоем любви: любовь оставляет человека и вновь возвращается. [Фекла……….в деревне Средние Болтаи превратила сердце Гратова в холодный]

<Л. 70 об.>

[210]

Гратов думал, что Софья Александровна [у] ему уже чужая и от радости освобождения
от любви он сегодня даже нагрубил ей. Но сейчас Геннадий правильно сказал, что человек — существо всегда двусмысленное [, <нрзб>]: его жизнь [подвергается ритму] подвержена колеблющемуся ритму: он любит-не любит <sic!>, действует и спит, надеется и [тоскует] скорбит.
226

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен пометой: здесь.
На правом поле абзаца предваряющая запись: Соц<иалистическая> рев<олюция> /
Деникины — / разные / резче; текст огибает запись. Зачеркнута.
227

228
Гратов насторожился и уловил здесь ошибку. Свойством Геннадия было не договаривать [прав] полной правды, не доделывать дел [,] и иронизировать без конечного утешения.
Он о многом догадывался, но ничего не разгад[o]ывал <sic!> — что-то в нем было наполовину усечено: вероятно, голова жила отвлеченно от [полнокровного тела.] тела, а он сам —
228
отдельно от людей.
Гратов заявил, что мысль [как] как раз призвана выпрямить этот мучительный ритм
жизни,— она стремится стать координатой физиологических актов и гармонической кривой
подъема человеческой истории. Отдельные [пульсы] вспышки и неверный пульс человека
мысль должна сложить вмecте и тем превратить их в ровный напор, устремленный по одному сосредоточенному направлению. Это направление — социализм. Он потребует неимоверных усилий и добавочных сил от человека. Где же взять эти добавочные силы? Ясно — в
любви: то, что человек отдавал молодости, любимой [,] и семье — теперь потребовала революция себе, то-есть потребовала [себе] себe ту органическую силу, которая раньше
производила любовь. История земли вышла так, что либо человек внутренне переменится,
либо он погибнет. Человек должен нынче заплатить за продолжение жизни чувством любви,
но потом эта плата [возврaтится многократно — дружбой] возвратится социализмом и
всемирной дружбой. [<Z> Гратов увлекся и от разряжения своего чувства] Нынче жизнь
становится завоеванием и результатом героев — мир перед нами так-же дик и враждебен,
как в первобытные давно затихшие времена.
Гратов увлекся, чувствуя, как с разряжением мысли в

<Л. 71>

[211]

нем убывает любовь и встают освещенные горизонты близкого будущего.
Окно заплывало светом [. Гратов сжал свои руки от радости] какого-то решающего
дня. Гратов сжал свои руки от радости настоящей войны с природой, [которая] на которую
его ставит Шумилин.
Геннадий понимал слова Гратова, но не [в] мог их ощутить и потому не верил в них.
Друзья расставались. Гратов спешил запечатлеть все свои предчувствия в словах, чтобы
[надолго] убедить Геннадия и самому убедиться. Геннадий слушал с глубоко запрятанной
неверующей усмешкой, но не мешал: он не был злым.
— Социализм это общество, а коммунизм — дружба [, почти догово],— заканчивал
Гратов в дверях, не в силах сразу уйти.— [Такая дружба] Дружба на чем-то глубоком, [как]
глубже чем страсть тела,— на [сознании] мысли, которо[е]ая тогда станет великой и единственной страстью человека…
— Пышно, но не совсем ясно,— отвечал [е] Геннадий.— Посмотрим.
— Так [будет] обязательно будет,— сгорал Гратов.— Больше некуда деваться. И социальная революция спасет человека от кошмара любви…
Геннадий подал Гратову руку.
— Социальная революция через десять лет будет лишь предметом социальной психологии, как массовый психоз от случайного [перенап] военного перенапряжения капитализма — и так далее. Ты не обижайся.
Гратов решил навсегда расквитаться с Геннадием — какого чорта знаться с [таким] таким [белогвар] белогвардейцем. Но потом передумал — лучше быстрее победить разруху и
сделать социализм, тогда

<Л. 71 об.>

[212]

Геннадий сам всему поверит. [По] Поссориться же всегда легко и всегда неубедительно.
228

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено пометой: Здесь.

229
Дома Гратов сейчас-же сел писать программу работ Земельной Чрезвычайной Комиссии, [начав его] начав ее с отдаленных для [дела слов.] программы слов:
«В человечестве, под нажимом природы и классовой истории, начался процесс превращения чувства половой любви в чувство товарищества, а инстинкта размножения в инстинкт творчества. Но отсюда нельзя сказать, что отдельная жалкая личность ищет спасения
от [своих] своих неудач в революции. Свет революции, зажженный безымянными руками
бродяг, нищих, солдат и рабочих, просвечивает каждого извне насквозь и насильно изгоняет
оттуда черноту безнадежности…»
До сумерек сидел Гратов, все лишь подходя к программе [, но]. [По] Потом лег спать и
[у]увидел сон: Дванов лежит под коровой и сосет ее вымя, шевеля по траве от нетерпения
свободной рукой.}

А на самом деле 229Дванов и Копенкин [<1 нрзб>] в этот час заседали в
правлении коммуны «Красное Братство», что на юге Новоселовского уезда.
Коммуна заняла бывшее имение [Каряк] Карякина и теперь обсуждала вопрос
приспособления построек под нужды семи семейств — членов коммуны. Под
конец заседания Правление приняло предложение Копенкина: оставить коммуне самое необходимое — один дом, сарай и ригу, а остальные два дома и прочие
службы отдать в разбор соседней деревне, чтобы лишнее имущество коммуны
не угнетало окружающих крестьян.
Затем писарь коммуны стал писать ордера на ужин, [выписы] выписывая
лозунг «пролетарии всех стран, соединяйтесь» от руки на каждом ордере.
Все взрослые члены коммуны — семь мужчин, пять

<Л. 72>
[213]
женщин и четыре девки занимали в коммуне определенные должности [, как
то: заведывали <sic!>] [Дванов ознакомился [c планом] [со списком] с планом].
[Пере] Поименный перечень должностей висел на стене. Все люди, согласно [пла] перечня и распорядка, были заняты [обслу] целый день обслуживанием
самих себя; названия же должностей [были изменены] изменились в сторону
большего уважения к труду, как-то — была заведующая коммунальным питанием (вероятно, кухарка), начальник [живого] живой тяги (конюх), железный
мастер — он же надзиратель мертвого инвентаря [(кузнец] и строительного
имущества ([вероятно,] [наверно] — должно быть, кузнец [и], плотник и прочее — в одном лице), заведующий охраной коммуны (сторож), заведующий
пропагандой коммунизма в [неорг] неорганизованных деревнях, коммунальная
воспитательница поколения — и другие обслуживающие должности.
Копенкин долго читал бумагу и что-то соображал, а потом спросил председателя, подписывавшего ордера на ужин:
— Ну а как-же вы пашете-то?
Председатeль ответил, не останавливаясь подписывать:
— В этом году не пахали.
[— Это как-же]
— Почему так?
229

На левом поле запись: Отсюда. Указание для машинистки, откуда необходимо печатать текст. Окончание отмеченного фрагмента — с. 243 автографа. Сохранились две машинописи этого фрагмента одной закладки: мшп-1 дошла до нас как рассказ «Путешествие в
1921-м году», другая машинопись (мшп-2) вошла в состав СР, замещая с. 212–243 страницы
автографа (см. Приложение 1). Сделанная в мшп-1 правка (черные чернила) была частично
перенесена в автограф, передается шрифтом гарнитуры Arial.

230
— Нельзя было [по] внутреннего порядка нарушать: пришлось бы всех
[должности] от должностей отнять — какая-ж коммуна тогда осталась? И так
еле наладили, [и] а потом — [тут даю] в имении хлеб еще был…
[— Хлеб был — ну]
— Ну тогда так, раз хлеб был,— оставил сомнения Копенкин.

<Л. 72 об.>

[214]

— Был, был,— сказал председатель,— мы его на [уч] учет сразу и взяли —

для общественного питания.
— Это, товарищ, правильно.
— Без сомнения: у нас все записано и по ртам забронировано. [Доктора
звали в] Фельдшера звали, чтоб норму пищи без предрассудка навсегда установить. Здесь большая дума над каждой вещью была: великое дело — коммуна!
Усложнение жизни!
Копенкин и здесь согласился — он верил, что люди сами справедливо
управятся, если им не мешать. Его дело — держать дорогу в социализм чистой;
для этого он применял свою вооруженную руку и веское указание. Смутило
Копенкина только одно — усложнение жизни,— про которое упомянул председатель. Он даже посоветывался <sic!> с Двановым: не ликвидировать ли коммуну «Красное Братство» немедленно, так-как при сложной жизни нельзя будет
разобрать, кто кого угнетает. Но Дванов отсоветывал <sic!>: пусть, говорит,—
это они от радости усложняют, из увлечения умственным трудом — раньше они
голыми руками работали и без смысла в голове; пусть пока потешутся!
— Ну, ладно,— понял Копенин,— тогда им надо получше усложнять. [Н]
Следует в полной мере помочь. Ты [им] выдумай им что-нибудь… неясное!
На другой день с утра началось обычное общее собрание коммуны. Собрания назначались [ежедневно, ибо] через день, чтобы во-время уследить за
текущими событиями. В повестку дня вносилось два пункта: «текущий момент» и «текущие дела». Перед собранием Копенкин попросил слова, ему его
с радостью дали и даже [попросили подольше говорить] внесли предложение
не ограничивать времени оратору.
— Говори безгранично, до вечера времени много,— сказал Копенкину председатель. Но Копенкин не мог [больше] плавно проговорить больше двух минут,
[ссылаясь дальше]
<Л. 73>
[215]
потому что ему лезли в голову посторонние мысли и уродовали одна другую до
невыразительности, так-что он сам останавливал[ся] свое слово и с интeресом
прислушивался к шуму в голове [, а слушатели].
[Нынче тоже Копенкин сказал кратко]
[Копенки] Нынче Копенкин начал с подхода, что цель коммуны «Красное
Братство» — усложнение жизни, в целях создания запутанности дел и отпора всею сложностью притаившегося кулака. Когда будет все сложно [и], тесно
и непонятно,— объяснял Копенкин,— тогда [уму] честному уму выйдет работа,
а прочему элементу в [таки] узкие места сложности не [пролезьт] пролезть.
А потому,— поскорее закончил Копенкин, чтобы не забыть конкретного предложения,— а потому я предлагаю созывать общие собрания коммуны не через
день, а каждодневно и даже дважды в сутки: во-первых, для усложнения общей
жизни, в во-вторых, чтобы текущие события не утек[али]ли [целые сутки] на-

231

прасно куда-нибудь без всякого внимания,— мало-ли что произойдет за сутки,
а вы тут [проживете] останетесь в забвении [!], как в бурьяне…
Копенкин остановился [— дальше] в потоке [в] речи, как на мели, и положил руку на эфес сабли, сразу позабыв все слова. Все глядели на него с испугом и уважением.
— Президиум предлагает принять единогласно,— заключил председатeль
[<нрзб>] опытным голосом.
[— Конечно, eдин]
— Отлично,— сказал [передний член] стоявший впереди всех член коммуны — начальник живой тяги,— веривший в ум незнакомых людей. Все подняли
[руку] руки — одновременно и вертикально, обнаружив хорошую [прив] привычку.
— Вот и не годится! — громко объявил Копенкин.
— А что? — [немного] обеспокоился председатель.
Копенкин махнул на собрание досадной рукой:
— Пускай [одна] хоть одна девка всегда будет [против…] голосовать напротив…
— А для чего [?— <2 нрзб>], товарищ Копенкин? [—]
<Л. 73 об.>
[216]
— Чудаки: для того-же самого усложнения…
— Понял — верно [,]!— обрадовался председатель, и предложил собранию
выделить [постоян] заведующую птицеводством Маланью [Вихреву] [В] Отвершкову — для постоянного голосования всем напротив.
Затем Дванов доложил о текущем моменте. Он принял во внимание [см] ту
смертельную опасность, которая грозит коммунам, рассеянным в безлюдной
враждебной степи, от бродящих бандитов. Эти люди,— говoрил Дванов про
бандитов,— хотят потушить [л] зарю, но заря не свеча, [а] а великое небо, где
на далеких тайных звездах скрыто благородное и могучее будущее потомков
человечества. Ибо несомненно — после завоевания земного шара — наступит
час судьбы всей вселенной, настанет момент [страш] страшного суда человека
над ней…
— Красочно говорит,— похвалил Дванова тот-же начальник живой тяги.
— Вникай молча,— [посоветы] тихо посоветывал <sic!> ему председатель.
[Бандиты, продолжал Дванов, должны]
Ваша коммуна, продолжал Дванов, должна перехитрить бандитов, чтобы
они [по] не поняли, что тут есть. Вы должны поставить дело настолько умно и
сложно, [что уже] чтоб не было никакой очевидности коммунизма, а на самом
деле он налицо. Въезжает, скажем, бандит с отрезом в усадьбу коммуны и глядит, чего ему тащить и кого кончать. [Но выходить] Но [выходит секретарь с
т] навстречу ему выходит секретарь с талонной книжкой и говорит: если [вы]
вам, гражданин, чего-нибудь надо, то получите талон и ступайте себе в склад;
если вы бедняк, то [вы,] возьмите свой паек [бесплатно] даром, а если вы —
прочий, то прослужите у нас одни сутки в должности, скажем, охотника на волков. Уверяю граждан, что ни один бандит [сразу] внезапно на вас руки не поднимет, потому что сразу вас не поймет. А потом вы либо [от]
<Л. 74>
[217]
откупайтесь от [него] них, [так] если бандитов больше вас, либо [берите] берите

232

их [, пленив,] в плен понемногу, когда они удивятся и в недоумении буд[e]ут
ездить по усадьбе с покойным оружием. Правильно я говорю?
— Да почти-что,— согласился все тот-же разговорчивый начальник живой
тяги.
— Единогласно, что-ль, и при одной против? — провозгласил председатель.
Но вышло сложнее: Маланья [Отв] Отвершкова [воздержалась, но пошла],
конечно, голосовала против, но, кроме нее, [начальник живой] заведующий
удобрением почвы — [однообразный] рыжеватый [че] член коммуны с каким-то
однообразным массовым лицом,— воздержался.
— Ты что? — озадачился председатель.
— Воздержусь для [сложности] усложнения! — выдумал тот.
Тогда его, по предложению председателя, назначили постоянно воздерживаться.
Вечером Дванов и Копенкин хотели трогаться дальше — в долину реки
Черной Калитвы, где в двух слободах открыто жили бандиты, [планомерн] планомерно убивая агентов советской власти по [всей округе] всему району. Но
председатель коммуны упросил их остаться на вечернее заседание коммуны,
чтобы совместно [обсуд] обдумать памятник революции, который секретарь
советывал <sic!> поставить среди двора, а Маланья Отвершкова, напротив, в
саду. Заведующий же удобрением почвы воздерживался и ничего не говорил.
— По твоему нигде не ставить, что-ль? — спрашивал председатель воздержавшегося.
— Воздерж[иваюсь]усь от высказывания своего [мнения] мнения,— последовательно отвечал заведующий удобрением.
— Но большинство — за, придется ставить,— [раcсу] озабоченно рассуждал председатель.— Главное, фигуру надо придумать.
Дванов нарисовал на бумаге фигуру: [п]

<Л. 74 об.>
[218]
Он подал изображение председателю и объяснил:
— Лежачая восьмерка означает вечность времени, [а стоячая] а стоячая
двухконечная стрела — бесконечность пространства.
Председатель показал фигуру всему собранию:
— Тут и вечность и бесконечность, значит — всё, умней не придумаешь:
предлагаю принять!
Приняли при одной против и одном воздержавшемся. Памятник решили
соорудить среди усадьбы на старом мельничном камне, зря лежавшем долгие
годы. Самый же памятник поручили изготовить из железных прутьев [желез]
[же] железному мастеру.
— Хорошо,— говорил утром Дванов Копенкину. Они двигались по [зимней]
снежной дороге под облаками зимы в далекую долину Черной Калитвы.— Хорошо, что у них теперь без конца пойдет усложнение и они к весне обязательно, для усложнения, начнут пахать землю и перестанут [есть] съедать остатки
имения.
— Ясно придумано,— счастливо сказал Копенкин.

233

— Конечно, ясно. Иногда здоровому человеку, притворяющемуся [для
сложнос] для сложности больным [для сложности,], нужно только говорить,
что он [и вы] недостаточно болен и убеждать его в этом дальше, и он наконец
сам [выздоровее] выздоровеет.
— Понятно, тогда ему здоровье покажется усложнением и редкостью,—
правильно сообразил Копенкин, [— нарочнее] а про себя подумал, какое хорошее и неясное слово: усложнение, как — текущий момент. Момент, а течет:
представить нельзя.
— Как такие слова [назыв] называются, которые непонятны? — скромно
спросил [Копен] Копенкин.— Тернии, иль нет?
— [Термины]
— Термины,— кратко ответил Дванов. Он в душе любил невежество больше культуры: [нев] невежество — чистое
<Л. 75>
[219]
поле, где еще может вырасти растение всякого знания, но культура — уже заросшее поле, где соли почвы [вз] взяты растениями, и где ничего больше не
выр[а]oстет <sic!>. Поэтому Дванов был доволен, что в России революция выполола начисто те редкие места зарослей, где была культура, а народ как был
так и остался чистым полем,— не нивой, а порожним [ме] плодородным местом [, а не нивой.]. И Дванов не спешил ничего сеять: он полагал, что [если
долго] хорошая почва [сама] не выдержит долго и [сама произвольно] разродиться <sic!> произвольно [новым и хорошим] чем-нибудь [новым] небывшим
и прекрасным, если только ветер интервенции не принесет из Западной Европы
семена капиталистического бурьяна.
Дванов мог в живых образах представлять мысли когда-то читанных философских [стран] книг. Он вспомнил фразу: в [до] темной долине истории гремит сверкающий поток человечества; и кто [на] нам докажет, что нет живой
органической связи между людьми: [раз] ведь два друга, встречаясь, вдохновляются и пылают [сердце] сдвоенным сердцем, [ведь вся история] а при виде
множества людей в нас встает сила радости! Нельзя доказать уму что-либо
против непосредственного чувства; мы знаем, что всемирная дружба сбудется,
что [теплота] вредные пространства [между] между телами людей все больше заполняются веществом теплоты, а история близка к своему контра-пункту
<sic!> — коммунизму, т.е. соединению противоречий в симфонию! Близок
час, когда люди будут вдохновляться на жизнь и творчество лишь [в силу дру]
силой дружбы и взаимного прикосновения…
Дванов вообразил сверкающий поток льющегося беспощадного металла,
проедающего мягкое русло земной долины. Он стремится в узкой теснине, все
углубляясь и роя вперед далекое направление [, не охлаждаясь]. Поток от своей
работы не охлаждается, а нагревается о встречные сопротивления — и [неизвестна] неизвестeн предел
<Л. 75 об.>
[220]
его возрастающей мощи.
Дванов видел, что в таком потоке, в этих сложенных дружеских усилиях
людей нельзя [пропасть] погибнуть и быть забытым — Софья Александровна
тоже будет [спасен] цела и спасена. [Жизнь] Дванов успокоился и запел песню
от полной удовлетворенности:

234

Есть в далекой стране
На другом берегу,
Что нам снится во сне,
Но досталось врагу…
Копенкин поник. От волнующей песни на него снизилось теплое облако его
мечты о Розе Люксембург. В нем внезапно прояснилась догадка о собственной
неутешимости, но сейчас же бред жизни [взял верх] потушил его [разу] нечаянный разум, и он снова верил, что когда нибудь [он] доедет на коне до другого
берега в далекой стране, где поцелует [к] [в] мягкое платье живой Розы. Копенкин ощущал даже запах платья Розы — запах умирающей травы [и скрытого],
соединенный с волной тепла скрытого тела. Он не знал, что тот-же запах издали
ощущал Дванов от Софьи Александровны.
Раз [Дванов] Копенкин долго стоял перед портретом Люксембург в одном
волостном ревкоме. Он глядел на волосы Розы и воображал их таинственным
садом; затем он присмотрелся к ее розовым щекам и подумал о пламенной революционной крови, которая снизу подмывает эти щеки и все [его] ее задумчивое, но рвущееся к будущему лицо.
Копенкин стоял перед портретом до тех пор, пока его невидимое волнение
не разбушевалось до слез. В ту-же ночь он со страстью изрубил кулака, по
наущению которого, месяц назад, мужики распороли агенту по продразверстке
живот и набили туда проса. Агент потом долго валялся [на] на площади у церкви, пока куры не выклевали из его живота просо по зернышку.
В первый раз тогда Копенкин рассек кулака с яростью. Обыкновенно он
убивал [,] не так, как жил,
<Л. 76>
[221]
а равнодушно, но насмерть, будто в нем действовала холодная энергия исторической необходимости. Копенкин видел [во] в белогвардейцах и бандитах не
очень серьезных врагов [и], не достойных <sic!> его личной ярости, и убивал их
с [тягучки] [тем] тем будничным тщательным усердием, с каким баба полет
просо. Он воевал поспешно, на ходу и на коне, бессознательно храня себя для
[дальнейшего трудного пути] дальнейшей надежды [.<Z> Великорусское скромное небо] и движения.230
Великорусское скромное небо светило над советской землей с такой привычкой и однообразием, как будто советы [были исстари] существовали исстари и небо совершенно соответствовало им. В Дванове уже сложилось [представ] бессмысленное убеждение, что до революции и небо и все пространства
были иными — не такими милыми.
Как туманные легенды, вставали [ее] дальние тихие горизонты. [Путешественники] Конные путешественники ехали в глух[ие]ую глубин[ы]у своей страны.
Изредка дорога огибала вершину балки — и [в дыму] тогда в далекой низине
была видна [далекая деревня] несчастная деревня. В Дванове поднималась жалость к неизвестному одинокому поселению и он хотел свернуть в нее, чтобы
немедленно начать социалистическое строительство, но Копенкин не [хотел]
соглашался: он говорил, что необходимо прежде разделаться с Черной Калитвой, а уж потом сюда вернемся.
230
На правом поле два последних предложения абзаца отчеркнуты, отмечены вопр. знаком
и записью: Раньше? / м.б. / была / личная / ненав<исть>? Пометы зачеркнуты.

235

День продолжался унылым и безлюдным, ни один бандит не попался вооруженным всадникам.
— Притаились! — восклицал про бандитов Копенкин, и чувствовал в себе
давящую тягостную силу.— Мы б вас шпокнули для общей безопасности. По
закутам, гады, сидят — говядину трескают...
К дороге подошла в упор березовая аллея, еще не вырубленная, но уже
прореженная мужиками. Наверно, аллея шла из имения, расположенного в [г]
стороне от дороги.
<Л. 76 об.>
[222]
Аллея кончалась двумя [кирпичными] каменными устоями. На одном устое
висела рукописная газета, а на другом [н] [жесть] жестяная вывеска с полусмытой атмосферными осадками надписью:
«Революционный заповедник товарища Пашинцева [. [Чу] Какие, враг, мимо, а друг входи прямо.] имени [Октябрьской Рево] всемирного коммунизма.
Вход друзьям и смерть врагам».
Рукописная газета была наполовину оборвана какой-то вражеской рукой
и все время заголялась ветром. Дванов придержал газету и прочитал ее [спло]
сполна и вслух, [чтобы] чтобы слышал Копенкин.
Газета называлась «Бедня[ц]тское Благо» [. Издавалась], будучи органом
Великоместного сельсовета и уполрайревкома по [юго-восточной волостной
зоне] обеспечению безопасности в юго-восточной [волостной] зоне [воло] Посошанской волости.
В газете осталась лишь статья о «Задачах Всемирной Революции» и половина заметки [«Пашите снег —] «Храните снег на полях — поднимайте производительность трудового урожая». Заметка в середине сошла с темы: «пашите
снег,— говорилось там,— и нам не будут страшны тысячи зарвавшихся Кронштадтов».
[O] Каких «зарвавшихся Кронштадтов»? Это взволновало и озадачило Дванова.
— Пишут всегда для страха и угнетения масс,— не разбираясь, сказал Копенкин.— Письменные знаки тоже выдуманы для усложнения жизни. Грамотный [у] умом колдует, а неграмотный на него рукой работает. [По моему, для
равенства надо бы отучить грамотных от букв. Постановить бы всенародным большинством]
Дванов улыбнулся: [действительно, у]
— Чушь, товарищ Копенкин! Революция это букварь для народа.
— Не заблуждай меня, товарищ Дванов! У нас же все
<Л. 77>
[223]
решается по большинству, а почти все неграмотные, и выйдет когда-нибудь,
что неграмотные постановят отучить грамотных от букв — для всеобщего равенства... Тем больше, что отучить редких от грамоты [дешевле] сподручней,
чем выучить всех сначала…
[—] Дьявол их выучит! Ты их выучишь, а они все забудут...
— Давай заедем к этому Пашинцеву,— задумался Дванов.— Надо мне в
губернию отчет послать. [—] Давно ничего не знаю, что там [случилось…] делается...
— И знать нечего: идет революция своим шагом...

236

По аллее они проехали версты полторы. Потом открылась на высоком месте пышная белая усадьба, [запорошен] засыпанная снегом до [бесприютности]
бесприютного вида. Колонны главного дома, в форме точных женских ног,
[держали] важно держали [одну] перекладину, на которую опиралось [одно небо] одно небо. [Дом] Дом стоял [,] отступя несколько саженей, и имел особую
колоннаду — в виде [со] согбенных [титанов] гигантов. Копенкин не понял
значения уединенных колонн [и посчитал] [считал, что] и посчитал их остатками революционного разрушения.
[На] В одн[ой]у колонн[e]у была втравлена медная гравюра с именем помещика-архитектора и его профилем. Ниже гравюры латинский стих, данный
рельефом по колонне:
[Вселенная — женщина:
Ноги ее влекут]
Вселенная — бегущая женщина:
Ноги ее вращают землю,
Тело трепещет в эфире,
А в глазах гаснут звезды.
Дванов грустно вздохнул: скоро ли мы будем строить и писать так-же
[строго,] глубоко, [прекрасно] кратко и [монументально,] [и] торжественно,
как здесь — в оазисе феодализма. Он снова оглядел колоннаду — шесть стройных ног [ц] трех целомудренных женщин. [Его охватили покой] В него вошли
покой и надежда, как всегда бывало от вида замкнутого искусства.
<Л. 77 об.>
[224]
Страшно одно, что эти прекрасные [почти] неживые ноги — [почти живые,
но] — чужие. Или это обязательно — чтобы искусство всегда не вполне понимало жизнь; чтобы оно вело себя как девушка перед речью опытной женщины — жизн[и]ью. Дванов [видел] знал, как слуша[ю]ет девушка [ясно] объяснение женщины о любви: понимает, но не разделяет ощущения, ибо девушка
обращает [в] свою жизнь в свое обaяние, а не в размножение. [Так-же и
искусство] Искусство подобно девушке: оно питается жизнью, [как та рождена любовью матери–отца,] но жизнь для него лишь сырье, а не смысл,— это
сырье перерабатывается во что-то другое [:], [где безобр] где безобразно-живое
<sic!> превращается в [смертельно-] бесчувственно-прекрасное <sic!>.
Такими отдались в Дванове [ко] эти колонны — над [снежным] зимней
степью и над революцией.
231
«Что-же нам останется? — думал Дванов.— Может быть, даже не искусство, а живой человек, [любимая] любимая или товарищ, увиденный как-то
[наново] снова — не [в] с лиц[о]а, а в действии и дружбе. Нам не обязательно
искусство. Возможно, что искусство вырастает, [как] когда [ж] проходит уважение между людьми… Черт его знает — ничего не известно: рано еще…
Но все-таки хороша белая колоннада!
Нет, и нам [ну] нужны будут такие вещи,— сознался себе Дванов.— Вперед[и] науки в мир мчится мечта [,] — и падает [мертвая] мертвой [.]: [Э]эти
колонны, как трупы мечты. Такое искусство — хорошее, и нам потребуется.
231
Кавычки, оформляющие внутреннюю речь героя, введены только в начале данного
фрагмента (черные чернила).

237

Копенкин [тож] тоже посерьезнел перед колоннами: он уважал величественное, если оно было бессмысленно[е] и красиво. Если-же в величественном
был смысл, например — в большой машине, Копенкин считал его орудием угнетения масс и презирал. Перед бесцельным же, как эта колоннада, он стоял с
[уважением] жалостью к себе и ненавистью к царизму [,]: Копенкин [считал,
что это] полагал виноватым царизм [виноват,], что он сам не волнуется сейчас от громадных женских ног, [тогда]
<Л. 78>
[225]
и только по печальному [ви] лицу Дванова [видно] видит, что надо тоже опечалиться.
[— Небось эти сто]
— Хорошо бы и нам построить что-нибудь всемирное и замечательное,
мимо всех забот! — [с сожалением] с тоской сказал Дванов.232
— Сразу не построишь,— усомнился Копенкин.— Нам буржуазия весь свет
[загородила… после нее все отличное начнется] [отличные дела по загоражив]
загораживала. Мы теперь еще выше и отличн[ые]ее столбы сложим [— и отличные,], а не срамные лыдки.
Налево, как могилы на погосте, лежали под снегом остатки служб и малых домов. [Безлюдие] [Смертное безлюдие] Колонны сторожили [смертный]
безлюдный, [погибший] [затихш] погребенный мир. Декоративные благородные деревья [мерцали снегом, как свечи над ровной белой гибелью] мерцали морозным снегом, как свечи над ровной белой гибелью. Дванов с любопытством
счастливого потомка рассматривал эту феодальную [Атлантид] Атлантиду, [укрыту] [задох[нувше]нувшеюся и] размытую пото[к]пом революции.
— Но мы [по] сделаем еще лучше — и на всей площади мира, не по одним
закоулкам! — показал Дванов рукой [над] на все, но почувствовал голос ответственно[сть]й совести: смотри! — что-то неподкупное, не берегущее себя, [сказ]
предупредило его изнутри.
— Конечно, построим: факт [, а не] и лозунг,— [легкомысленно] подтвердил Копенкин, легкомысленный от своей воодушевленной смелости.— Наше
дело неутомимое.
Копенкин напал на след огромных человечьих [лап] ног и тронул по ним
коня.
— Во [чем-] что-же обут здешний житель? — немало удивлялся Копенкин
[—] и обнажил шашку: вдруг выйдет [прие] [ви] великан — хранитель старого
строя. У помещиков были такие откормленные [мужики — ляпнет] дядьки,—
подойдет и даст лапой без предупреждения — [из костей] [из костей] [искры
[брызнут] в костях затрещат] сухожилия лопнут.
<Л. 78 об.>
[226]
Копенкину нравились сухожилия — он думал, что они силовые веревки и
боялся [по] порвать их.
Всадники доехали до массивной вечной двери, ведшей в полуподвал разрушенного дома. Нечеловеческие следы уходили туда, даже заметно, что они
топтались [у двери] у двери, роя снег до прошлогодней травки.
232

На правом поле абзаца запись: Cловo / Копенк<инa> / встреч<ено> / с /
инт<ересом>. Текст абзаца огибает запись. Смена карандаша свидетельствует об остановке в работе.

238

— Кто-ж тут есть? — поражался Копенкин.— Не иначе — лютый человек.
Сейчас ахнет на нас — готовься, товарищ Дванов!
Сам Копенкин даже повеселел: он ощущал [ту прыгающую трев] тот прыгающий тревожный восторг, который имеют дети в ночном лесу: их страх делится пополам со сказочным любопытством.
Дванов крикнул:
— Товарищ Пашинцев!.. Кто тут есть?
Никого, и снег не шуршит, а день уже меркнет.
— Товарищ Пашинцев!
— Э! — [гулко и] отдаленно и огромно раздалось из каких-то звучных недр
земли.
— Выйди сюда [—], односельчанин! — громко приказал Копенкин.
— Э! — мрачно и гулко отозвалось из утробы подвала. Но в этом звуке не
слышалось ни страха, ни [спешки] желания [выйд] выйти. Отвечавший, [види]
вероятно, откликался лежа.
Копенкин и Дванов подождали, а потом рассердились.
— Да выходи, тебе говорят! — зашумел Копенкин.
— Не хочу,— медленно отвечал неизвестный человек.— Ступай в центральный дом — там хлеб и самогон на кухне.
Копенкин слез с коня и погремел саблей о дверь.
— Выходи — [гран] гранату метну!
[Человек] Тот человек помолчал,— может быть, с интересом ожидая гранаты и того, что потом получится.
<Л. 79>
[227]
Но затем ответил:
— Бросай, шкода! У меня тут их целый склад [—]: сам от детонации не упрыгаешь.
И опять замолк. У Копенкина не было гранаты.
— Да бросай же, гада! — с покоем в голосе попросил неведомый из своей
глубины.— Дай мне [cвой склад] свою артиллерию проверить: должно, мои
бомбы заржавели и отмокли — ни за что не взорвутся, дьяволы!
— Во! — странно промолвил Копенкин.— Ну, тогда выйди и прими пакет
от товарища Троцкого.
Человек помолчал и [одумался] подумал.
— Да какой он мне товарищ, раз надо всеми командует! [Забыл уже про
Вольск-то, брешете вы] Вольское дело, [забыл], небоcь, забыл, судорога его
возьми. Ты лучше брось бомбу — дай поинтересоваться!
Копенкин отбил ногой примороженный кирпич и с маху бросил его в дверь.
Дверь взвыла железом и осталась в покое.
— Не разорвалась, [бомба <?>] идол, [окоченела!] в ней вещество окоченело! — [громко] определил Копенкин [дефект] дефект.
— И мои молчат! — серьезно ответи[т]л неизвестный человек.— Да ты
шайбу-то опустил? Дай я марку выйду погляжу.
[Раздалось рит]
Зазвучало ритмическо [грохотание] колыхание металла — кто-то шел действительно железной поступью. Копенкин ожидал его с вложенной саблей —
любопытство в нем одолело осторожность. Дванов не слез со своего рысака.

239

Неизвестный гремел уже близко, но не ускоря[я]л мерного шага [и], очевидно, одолевая страшную тяжесть.
Дверь открылась сразу — она [и] не была замкнута.
Копенкин замер от зрелища и отступил на два шага — он ожидал ужаса или
мгновенной разгадки,
<Л. 79 об.>
[228]
но человек [вышел и остался еще более загадочным…] уже объявился, [и]а
[сохранил] свою загадочность [.] сохранил.
Из открывшейся двери выступил небольшой человек, [в латах, шлеме, с
тяжким [длинным] мечом и в] весь запакованный [,] в латы [, в] и панцирь, [со]
в шлеме и с тяжким мечом [и], обутый в [огромные] мощные металлические
[мощные] [сочлененные] сапоги — с голенищами, сочлененными [из] каждое
из трех [же] бронзовых труб [—],233 давившими [на]234 [снег] снег до его испарения.
[На] Лицо человека — [на] особенно лоб и подбородок — было защищено
отворотами каски, а сверх всего [имелась] [опу] имелась опущенная решетка.
Все вместе защищало воина от любых ударов противника.
Но сам человек был мал ростом и не так страшен.
— Где твоя граната? — хрипло и тонко спросил вышедший: голос его гулко гремел [и пугал] только издали, отражаясь на металлических вещах и пустоте его жилища, [а сам по себе] а в натуре оказался жалким звуком.
— Ах [,] ты, гадина! — без злобы, но и без уважения, [а не] [пристально]
воскликнул Копенкин, пристально интересуясь рыцарем.
Дванов [засмеялся] открыто засмеялся — он сразу сообразил, [где] чью
[одеж] непомерную одежду [надел] присвоил этот человек. Но засмеялся он
оттого, что заметил на средневековой каске [кра] красноармейскую звезду,
[прив] посаженную на болт и прижатую гайкой.
— Чему радуетесь, сволочи? — хладнокровно спросил рыцарь, не находя
[по] дефективной гранаты. Нагнуться рыцарь никак не мог, и только слабо
шевелил снег мечом [. <Z> — Не ищи], непрерывно борясь [с тяжестью] с
тяжестью доспехов.
— Не ищи, чумовóй, [чужого! — серьезного] [дурацкого] несчастного дела! — серьезно сказал Копенкин, возвращаясь к своим нормальным чувствам.—
Веди на ночлег. Есть у тебя сено?
<Л. 80>
[229]
Жилище рыцаря помещалось в полуподвальном этаже помещичьей службы. Там имелась одна зала, освещенная получерным светом коптильника. В
[одном] дальнем углу лежали горой рыцарские доспехи и холодное оружие, в
другом — пирамидка ручны[м]х гранат. Посреди зала стоял стол, у стола одна
табуретка, а на столе бутылка с неизвестным напитком, а может быть — отрав[а]ой. [На буты] К бутылке хлебом была приклеена этикетка с надписью
чернильным карандашом:
Смерть буржуям.235
— Ослобони меня на ночь! — попросил рыцарь.
233

Исправлено черными чернилами.
Вычеркнуто черными чернилами.
235
В мшп-1 проставлены кавычки.
234

240

Копенкин долго разнуздывал его от бессмертной одежды, вдумываясь в ее
умные детали. Наконец, рыцарь распался и [вып] из бронзовой кожуры явился
обыкновенный товарищ Пашинцев — бурого цвета человек лет тридцати семи
и без одной ноздри. Отсутствие носового крыла обнажало в носу какую-то табачную зелень. Копенкин тихо рыгнул от отвращения. Пашинцев заметил:
[— Cлав] — Видишь — [славу] метина на мне от царского режима! — сказал он.
[—] Копенкин не сообразил:
— Барин нагайкой отсек?
— [Бери г]Глубже бери — по наследству досталось: [отца] отец в заразе
сгнил — царский строй [народ] не лечил мужиков. Отец от матери заболел, а
мать от барчука [. Моя мать]: у нее глаза были на чернослив похожи. Давай
выпьем по стаканчику!
Но Копенкина и в старое время не брала водка [и]; он ее не пил
<Л. 80 об.>
[230]
сознательно, как бесцельный напиток. Напротив, простые слова, расставленные
стихом, волновали его до радостного опьянения. Он еще из букваря помнил:
В полуденный зной по дороге
Измученный мальчик идет,
Изрезаны камнем ноги,
Струится с лица его пот.
[Детское волнение]
То детское волнение не оставило его и [сейчас.] по сей час <sic!>.
Дванов тоже не понимал вина, и Пашинцев выпил один в одиночестве. [Он
налил себе] Он взял бутылку — с надписью «смерть буржуям» — и перелил ее
непосредственно в горло.
— Язва! — сказал он, опорожнив посуду, и сел с подобревшим лицо <sic!>.
— Что, приятно? — спросил Копенкин.
— Свекольная настойка,— объяснил Пашинцев.— Одна незамужняя девка
чистоплотными руками варит,— беспорочный напиток,— очень [аро] духовит[а], [м]бат[у]юшка [,— беспорочный напиток…]...
Дванов, оставив беседу, сел писать письмо Гратову.
«Дорогой и далекий товарищ,— писал Дванов.— Я [в] еду по пустынным и
сказочным местам. Как хорошо и странно — жить сейчас, а сознавать настоящее, как прошлое. Тогда, из будущего, все [кажется чистым и] нам покажется
чистым и чудесным, потому что революция проходит. Что случилось нового?
Пиши скорее — даю адрес [, где]. Как живет[е] Крашенина — [если] есть ли
слух от нее? Что делаешь ты и Геннадий, и все наши ребята? Шумилину скажи — я действую. Еще скажу главное: по моему, [<1 нрзб>]
<Л. 81>
[231]
[новое] сознание нового человека надо воспитать на чувстве настоящего, как
прошлого. Иначе говоря, сдвинуть его в будущее — тогда, посмотри, как выйдет хорошо среди людей. Вся [меч] мелочность и досада бытовой жизни сразу
исчезнет… Мы будем видеть не [один] один день, а целое обилие времени и
предметов — и разве пожалеем в таком богатстве что нибудь малое…»
Дванов долго не мог окончить письма, увлекшись [раз] мысленным разговором с другом.

241

А Копенкин сочувственно беседовал с Пашинцевым, [никак не] пытаясь
постигнуть загадку одинокого рыцаря коммунизма.
— Да кто-ж ты такой? — с досадой интересовался Копенкин.
— Я — личный человек! — осведомлял тот Копенкина.— [Считай так,
что] Я вынес себе резолюцию, что в девятнадцатом году у нас все кончилось —
пошли армии, власти и порядки, а народу — опять становись в строй, начинай
с понедельника... Да будь ты...
Пашинцев [с отчаявшейся ненавистью махнул рукой] [определил рукой]
кратко сформулировал рукой весь текущий момент.
Дванов бросил писать и заслушался.
— Ты помнишь восемнадцатый и девятнадцатый год? — со слезами радости говорил Пашинцев. [По] Навсегда потерянное время вызывало в нем
[какую-то] какие-то яростные воспоминания: среди рассказа он всхлипывал
одной целой ноздрей, молотил по столу кулаком и угрожал всему окружению
своего подвала.
<Л. 81 об.>
[232]
— Теперь уж ничего не будет! — с ненавистью убеждал Пашинцев моргавшего Копенкина.— Всему конец: закон пошел, разница между людьми явилась —
как будтo какой [чoрт] чoрт на весах вешал человека... Возьми меня — разве ты
сроду узнаешь [меня?], что тут дышeт <sic!>? — Пашинцев ударил себя по гулкому черепу.— Да [ту] тут, брат, всем пространствам место найдется! [А надо
мной властвовать хотят!] Так-же и у каждого. А надо мной властвовать хотят!
Как ты все это в целости поймешь? Говори — обман или нет?
— Обман,— [про] с простой душо[й]ю согласился Копенкин.
— Вот! — удовлетворенно закончил Пашинцев.
Дванов знал, что революция борется не только с [противник] классо[м]вым
противником, но и [сама] внутри себя, сама с собой,— [и только поэтому живет
и побеждает.] [превозмогая себ] [живет,—] одновременно превозмога[я]ет
себя и внешнего врага. [—] Он понял Пашинцева и его искреннее отчаяние,—
он увидел, что Пашинцев обречен. Дванов представил себ[я]е время, [когда]
[в которое] которым однажды и навсегда был [вдохновлен] очарован Пашинцев. Это первые месяцы после октября семнадцатого года — месяцы особого
[энтузиастиче] энтузиастического страстного коммунизма, [стр] охватившего
[великие] [умиравшие] отчаянные умиравшие массы солдатского и рабочего
народа. Тогда верилось, что близок [зенит] теплый день всемирной дружной
жизни. Но [по] скоро эта вера превратилась [в нов] лишь в поверье, а в Пашинцеве она стала алчным суеверием. Годы гражданской войны спрессовали революцию и сделали ее [военной] беспощадной военной силой.
<Л. 82>
[233]
В революции осталось больше стойких сухожилий и меньше испаряющейся
влаги [энтузиазма] [вдохновенной веры] вдохновения.
236
Революция идет, как комета, накаляясь о сопротивление будущего, а позади оставляет гаснущий хвост [. Дванов уже встречал таких потухших людей
19-го года. Когда-то они жили большевиками] [шлака] шлака [, из] из побежденных событий и отработанных людей. Но Пашинцев — не шлак революции
236

На правой стороне листа предваряющая запись: Развить / Пашинц<е>в<а> / фак-

ты; текст огибает запись. Зачеркнута.

242

[. Теплота]: что-то [мучительно] непрерывно горит в нем, но [мучи] горит мучительно, [потому что отдельно и] отдельно от общего костра.
Дванов не все понимал. Пашинцев же почуял в Копенкине такого же сироту
земного шара, каков он сам, и [не оторваться от] задушевными словами просил его остаться с ним навсегда.
— Чего тебе надо? — говорил Пашинцев, доходя до самозабвения от радости чувствовать хорошего человека.— Живи тут. Ешь, пей, я яблок пять кадушек намочил, два мешка махорки насушил. Лето настанет — будем меж
деревáми друзьями жить, на траве песни петь. Народу ко мне ходит тысячи —
[я ж] вся нищета в моей коммуне [ночует] радуется [.]: [Н]народу же кроме
нет [кроме] легкого пристанища. В деревне — за ним советы наблюдают, комиссары-стражники людей сторожат, [разверстки] упродком хлеб в животе
ищет, а ко мне [никто не] [никакой началь]никто из казенных не [заедет…] покажется...
— Боятся тебя,— заключал Копенкин: — [Т]ты же весь в железе ходишь,
спишь на бомбе...
— Определенно боятся,— согласился Пашинцев.— Ко мне был хотели
присоседиться и имение на учет взять, а я вышел к комиссару во всей сбруе,
взметнул бомбу: даешь коммуну! [Комиссар по] А в другой раз приехали
<Л. 82 об.>
[234]
разверстку брать. Я комиссару и говорю: пей, ешь, сукин сын, но если что лишнее возьмешь — вонь от тебя останется. Выпил комиссар чашку самогону и уехал: спасибо, говорит, товарищ Пашинцев. Дал я ему горсть подсолнухов, ткнул
вон той чугунной головешкой в спину и отправил в казенные районы...
— А теперь как-же? — спросил Копенкин.
— Да никак: живу без всякого руководства, отлично выходит. Объявил тут
ревзаповедник, чтоб власть не косилась, и храню революцию в нетронуто[м]й
геро[ическом]йской [виде…] категории...
237
Дванов разобрал на стенах надписи углем, выведенные дрожащей не
писчей рукой. Дванов [взял] взял238 коптильник[ом] [и]239 в рук[e]у и240 прочел
стенные скрижали ревзаповедника.
— Почитай, почитай,— охотно советывал <sic!> ему Пашинцев.— Другой
раз молчишь, молчишь — намолчишься и начнешь на [стену карябать <sic!>]
стене разговаривать: если долго без людей, мне мутно бывает...
Дванов читал стихи на стене:
Буржуя нету, так будет труд —
Опять [мужик-то] у мужика гужа на шее.
[Не] Поверь, крестьянин трудовой,
Цветочкам [полев] полевым сдобней живется!
Так брось пахать и сеять, жать,
Пускай [по] вся почва родит самосево[в]м.
237
На правом поле предложения предваряющая запись: События, / привоз <?> /
<1 нрзб> / самосев / без труда <?> / <2 нрзб> / <1 нрзб>; текст огибает запись. За-

черкнута.
238
Вычеркивание произведено карандашом, слово восстановлено позже — чернилами.
239
Зачеркнуто карандашом.
240
Исправлено чернилами.

243

А ты-ж живи и веселись —
Не дважды кряду происходит жизнь,
Со всей коммуно[й]ю святой за руки честные возьмись
И громко грянь на [ухи] ухи всем:
Довольно грустно бедовать,
Пора нам всем великолепно жировать [,].
Долой земные бедные труды,
Земля задаром даст нам пропитан[и]ье. [—]
<Л. 83>
[235]
Дванов уловил ритм и усвоил стихотворение.
В дверь постучал кто-то ровным деловым стуком.
— Э! — отозвался Пашинцев, уже [испарив] испаривший из себя самогон и
поэтому замолкший.
— Максим Степаныч,— раздалось снаружи,— дозволь на [оглоблину] оглоблю жердину в опушке сыскать: хряпнула на полпути, хоть зимуй у тебя.
— Нельзя,— отказал Пашинцев.— До каких пор я буду приучать [буду]
вас? Я же вывесил приказ на амбаре [—]: земля — самодельная и, стало быть,
ничья! Если-б ты без спросу брал, тогда б я тебе [разрешил…] позволил...
Человек[у] снаружи похрипел от радости.
— Ну, тогда спасибо. [А что] [Оглоблю я] Жердь я не трону — раз она
прошен[oe]ая, я ч[его]то-нибудь иное себе подарю.
Пашинцев свободно сказал:
— Никогда не спрашивай, рабская психология, а [дари] дари себе [сам] все
сам. [Живешь] Родился-то ты не от своей силы, а даром — и живи без счета.
— Это — точно, Максим Степаныч,— совершенно серьезно подтвердил
проситель за дверью.— Что самовольно схватишь, тем и жив. Если б не именье — полсела бы у нас [подохло] помёрло. [Какой же [тут] тут] [Крови
сколько вылили, чтоб чужое задаром взять — тут дело правильнoе!] Пятый
год добро отсюда возим — большевики люди [<правильн>[ое]ые!] справедливые! Спасибо, Максим Степанович.
Пашинцев сразу рассердился:
— Опять ты — спасибо! Ничего не [бери] бери, [чорт!] серый чорт!
— Эт к чему же, Максим Степан[ович]ыч? За что-ж я тогда [четыре] три
года на позиции кровь проливал? Мы с кумом на паре за чугунным чано[в]м
приехали, а ты говоришь — не смей...
<Л. 83 об.>
[236]
— Вот — отечество! — [неясно]241 сказал Пашинцев [—] себе и Копенкину,
[и] а потом обратился [к себеседнику] к двери.— Так ведь ты за оглоблей приехал? Теперь говоришь — чан!
[— Да хуть что-нибудь,— спутался проситель]
Проситель спутался:
— Да хуть что нибудь… Иной раз курицу одну везешь, а глядь — на дороге
вал железный лежит, [его] а один не cсилишь, так он по хамски и валяется. Оттого и в хозяйстве у нас везде разруха…
— Раз ты — паре <sic!>,— кончил разговор Пашинцев [.],— [У]увези по241

Вычеркнуто черными чернилами.

244

жалуйста бабью ногу из белых [колонн…] столбов... [<Z>— Можно,— согласился] В хозяйстве ей место [тоже] найдется.
— Можно,— удовлетворился проситель.— Мы ее буксиром спрохвала потащим — кафель из нее колоть будем.
[Дванов] [В ночи] Проситель ушел предварительно осматривать колонну — [для [более удобно] ее похищения.] [возиться с ней] для более [удобного
ее] сподручного похищения ее [: стоит <?>].
В начале ночи Дванов предложил Пашинцеву устроить лучше — не имение
перетаскивать в деревню, а деревню переселить в имение.
— Труда меньше,— говорил Дванов.— К тому же имение на высоком месте
стоит — здесь [не] земля [урожайная] урожайней.
Пашинцев на это никак не согласился.
— Сюда с весны вся губернская босота сходится — самый чистый пролетариат. Куда ж им тогда деваться? Нет, я здесь кулацкого засилья не допущу!
Дванов подумал, что, действительно, мужики с босяками не сживутся. С другой стороны, жирная земля пропадает зря — население ревзаповедника ничего
не сеет, а живет за счет остатков фруктового сада и какого-то самосева [.]:
вероятно из [лопухов] лебеды и крапивы щи варит.
<Л. 84>
[237]
— Вот что,— неожиданно для себя догадался Дванов.— Ты обменяй деревню на имени[ю]е: имение мужикам отдай, а [деревн] в деревне ревзаповедник сделай. Тебе же все равно — важны люди, а не место.
[Паши] Пашинцев со счастливым удивлением посмотрел на Дванова.
— Вот это [верно! О]отлично! Так и сделаю [:]. Завтра же еду на деревню
мужиков поднимать!
— Поедут? — спросил Копенкин.
— В одни сутки все тут будут! — [с полным убеждением] с яростным
убеждением воскликнул Пашинцев [.], и даже двинулся телом от [какого-то]
нетерпения.
— Да я [сейчас] прямо сейчас поеду! — [решил Пашинцев] передумал
Пашинцев. Он теперь и Дванова полюбил. Сначала Дванов ему не вполне понравился: сидит [— мо], молчит и пишет: наверное, все программы, уставы и
тезисы наизусть знает — таких умных Пашинцев не любил. Он видел в жизни,
что глупые и несчастные добрее умных и более способны изменить свою жизнь
к свободе и счастью. В тайне ото всех [он] Пашинцев верил, что рабочие и крестьяне, конечно, глупее ученых буржуев, но зато они душевнее, и отсюда их
хорошая судьба.242 [В свое детское время Пашинцев бе]
[Пашинцева успокоил Копенкин]
Пашинцева успокоил Копенкин [:], [нельзя начинать строительство ночной тревогой] сказав, что нечего спешить.— Победа за нами, все едино, обеспечена.
Пашинцев согласился и рассказал про сорную траву [,]. В свое детское погубленное время он любил глядеть как жалкая и обреченная трава разрастается
по просу. Он знал, что выйдет погожий день и бабы
242

На правом поле предложение отмечено вопр. знаком; ниже вопр. знака запись: чувством / восполн<яют> недостатки; слева от записи фигурная скобка, перед которой еще
одна запись: факт<ическая> <?> / добр<ота> <?> / крест<ьян> <?>. Записи зачеркнуты.

245

<Л. 84 об.>
[238]
безжалостно выберут по ветелке дикую неуместную траву [,] — васильки, донник [,] и [лебеду] ветрянку. [У этой травы] Эта трава была красивей невзрачных хлеб <sic!> — ее цветы походили на печальные предсмертные глаза детей:
они знали, что их порвут потные бабы. Но такая трава живей и терпеливей квёлых хлеб <sic!> — после баб она снова рожалась, в неисчислимом и бессмертном количестве.
— Вот так-же и беднота! — сравнивал Пашинцев, сожалея, что [все вып]
выпил всю «смерть буржуям».— В нас мочи больше и мы сердечней прочих
элементов...
Пашинцев не мог укротить себя в эту ночь. Надев кольчугу на рубашку, он
вышел куда-то на усадьбу. Там его охватила зимняя прохлада, [и он решил] [он
увидел звездное небо, застыдился свое] но он не остыл. Наоборот, звездное небо
и [свой] свой низкий рост [жаль перед ним] [под зве] под ним толкнули его на
большое чувство и немедленный подвиг. Пашинцев [что-то] застыдился себя
перед величественным ночным миром и, не сознавая, захотел сразу поднять
свое достоинство.
В главном доме [жили как] жило немного окончательно безприютного
<sic!> и нигде не зарегистрированного народа — четыре окна мерцали светом
открытой топившейся печки. Пашинцев постучал в окно кулаком, не жалея
покоя обитателей.
Вышла [д] лохматая девушка в высоких валенках.
— Чего тебе, Максим Степаныч? Что ты ночную тревогу подымаешь?
Пашинцев подошел к ней и восполнил своим чувством вдохновенной симпатии все ее ясные недостатки.
— Груня,— сказал он,— дай я тебя поцелую, голубка незамужняя! Бомбы
мои ссохлись и не рвутся — хотел сейчас колонны ими подсечь, да нечем. Дай я
тебя обниму по товарищески.
Груня далась:
— Что-то с тобой сталось — ты будто человек сурьезный был... Да
<Л. 85>
[239]
сними железо с себя, [а то мякоти моей] всю [мякоть] мякоть мне натревожишь...
Но Пашинцев [просто] кратко поцеловал ее в [красныe] темные сухие
корки губ и пошел [в другое ме] обратно. Ему стало легче и не так досадно [в
[откры] нависшем над гoлoвою] под нависшим могущественным небом. Все
большое по объему и отличное по качеству в Пашинцеве возбуждало не созерцательное наслаждение, а воинское чувство — стремление [сравняться с другим в] превзойти [другого] большое и отличное в силе и важности.
— Вы что? — спросил без всякого основания Пашинцев [, входя в свой полуподвал.] — для разряжения своих удовлетворенных чувств.
— Спать пора,— зевнул Копенкин.— Ты [нашу программу принял] наше
правило [принял] взял на заметку — [мужиков] сажаешь [на] мужиков на емкую
землю: что-ж с тобой [гоститься напр] нам напрасно гоститься?
— Мужиков завтра потащу — без всякого саботажа! — определил Пашинцев.— А вы [гостите] погостите — для укрепления связей! Завтра [утром]
Грунька [обед] обед вам сварит... [—] Того, что у меня тут,— нигде не [встретите] найдете. Обдумываю, как бы Ленина вызвать сюда — все-ж таки вождь!

246

Копенкин осмотрел Пашинцева: Ленина хочет человек! — и напомнил [Пашинцеву:] ему:
— Смотрел я без тебя твои бомбы — они все порченые [—]: как же ты господствуешь?
[Пашин] Пашинцев не стал [возражать:] [обижаться:] возражать:
— Конечно — порченые: я их сам [все] [извел <?>] разрядил! Но народ не
чует — я [их] его одной политикой и беру — хожу в железе, ночую на бомбах...
Понял [манер] маневр малыми силами в обход противника? Ну, и не сказывай,
когда зачешется…
<Л. 85 об.>
[240]
Коптильник погас. Пашинцев [определил] объяснил положение:
— Ну, ребята, ложись как попало — ничего не видно и постели у меня нету... Я для людей — грустный член...
— Блажной ты, а не грустный,— [точнее определил] точнее сказал243 Копенкин, укладываясь кое-как.
[—] Пашинцев [ответил] без обиды ответил:
— Здесь, брат, коммуна новой жизни — не бабий городок: перин нету.
[Утром] Под утро мир оскудел в своем звездном величии и серым светом
заменил [мерцающ] мерцающее сияние. Ночь ушла, как [скорая] блестящая
кавалерия, на землю вступила пехота трудного походного дня.
Пашинцев принес, на удивление Копенкина, жареной баранины. А потом
два всадника выехали с ревзаповедника по южной дороге — в долину Черной
Калитвы. Под белой колоннадой стоял Пашинцев в рыцарском жестком [облачении] снаряжении и глядел вслед [навсегда уез] своим единомышленникам.
О чем oн думал? Ни о чем.— [о]Он не думал, а желал: сесть на единственную кобылу заповедника [у] и уехать самому в даль — основывать лучшую
жизнь и новые страны, тягаться с природой и людьми в [веселых] ревностных
схватках, [восполнить] наполнить провалы и скорби жизни своим избыточным
чувством симпатии к ней.
[— Нельзя] — Строже надо! — предупредил себя Пашинцев.— Нельзя нестись по полю вырванной травой!
<Л. 86>
[241]
Он попоил худую безнадзорную кобылу и поехал [на] в село — сгонять
крестьян [в] в помещичь[и]ю усадьб[ы]у, [— на высокие урожайные земли]
чтобы они добровольно освои[ть]ли высокие урожайные земли.
На дороге он не раз хотел повернуть коня в [открытую] засасывающую
бездорожную степь, но кобыла знала дорогу и не верила узде — она шла только
на деревню. [В Пашинцеве [серд] б]Бродяжье, [волнующееся] что-то неясно
обещающее сердце боролось [со] в Пашинцеве с его здравым разумом.
244
[О] Он оглянулся на ревзаповедник: и ему понравил[а]ись колоннада и
здания — не как архитектура, а как факт ужившейся там революции. Пашинцев
заторопил кобылу в деревню: теперь он не хотел бросать своего дела. [У него
была] [Если бы его спросить, почему он одолел свое колебание именно, чтобы
остаться]
243

Знак перестановки слов изображен чернилами. Было: сказал точнее.
На правом поле предложение отмечено вопр. знаком и записью: ревзаповед<ник> /
Паш<инце>ва. Пометы зачеркнуты.
244

247

Если бы его спросить, почему он одолел свое колебание, Пашинцев бы не
ответил.
Про это не [знал] сказал бы и Дванов, торопивший увлечение народа революцией превратить [в факт. Дванов заметил в пос] в строительный факт. Дванов много размышлял над Копенкиным: его стесняло то, что такой одутловатый
средний мужик, как Копенкин, действовал в революции не от здравого смысла,
а от [бесплодной] нудной [бесчувствен] бесчувственной мечты — любовной
веры в мертвую Розу Люксембург. Пашинцев тоже ходил в революции [инстинктивно] [со смутным самому себе] с обольщением, смутным самому
себе, а не вполне сознательно. [<Z> Для них революция] Для них обоих революция не убеждение, а безотчетное самочувствие. Дванов это одобрял, но считал такое состояние не прочным [, недостаточным] и опасным.
Сейчас он [ехал] опять ехал рядом с Копенкиным по снежной дороге [.] и
[Дванов] пон[ял]имал, почему в зимней России
<Л. 86 об.>
[242]
мир называется белым светом. Дванов заволакивался думами в [ш] такт шага своего коня. То, что Дванов [чувствовал свои] ощущал [своим сердцем,] как
свое сердце, было [неутомимой] [п] постоянно содрогающейся плотиной — от
напора [вздымающегося] [наполняющегося] вздымающегося озера чувств.
Чувства [переливали] высоко поднимались сердцем и падали по другую сторону его, уже превращенные [в чистый поток] в поток [мысли] облегчающей
мысли. Но над плотиной всегда горел дежурный огонь того сторожа, который
не принимает участия в человеке, [а лишь хранит двери] а лишь подремывает в
нем [, храня] за дешевое жалованье. Этот огонь позволял иногда Дванову видеть оба пространства — вспухающее теплое озеро чувств и длинную быстроту
мысли за плотин[у]ой, охлаждающейся от своей скорости. Тогда Дванов [, не
ожидая] опережа[я]л работу сердца [;], питающего, но и тормозящего его
сознание,— и мог быстро и правильно поступать.
Он спросил:
— Товарищ Копенкин, за что ты любишь Розу Люксембург — [ты наверно
нарочно] ведь это же блажь [?]!
Копенкин этого сам не знал и ответил приблизительно:
— Кто ее знает, сам мучаюсь… Не за то, чтоб жениться…
— Так. Но скажи как-нибудь: за что?
— Не как-нибудь, а прекрасно скажу. Видишь ты, хоть я и коммунист, а
сроду ни программы, ни правил, ничего не читал. А через товарища Розу Люксембург мне все почудилось определенным… [Мне в] [В малолетстве меня к
вере тоже не поп приучил, а бaбушка [чудной] сказкой о Николае-чудотворце.
Понял ты меня?] [<Z> — Понимаю,— ] [Z — Теперь понимаю,— сказал Дванов]
Увидел ее портрет и [подумал] [мне] заволновался: вот, вижу, [женщина]
красивая женщина страдала, а ты — дураком живешь. Тут же [я по] мне
так стыдно получилось [стыдно] и я полюбил ее [, вместо] выше своего
ума... В малолетстве меня к вере тоже не поп приучил, а бабушка сказкой о Николае-чудотворце. Понял ты меня?
— Теперь понимаю,— сказал Дванов, разгадав
<Л. 87>
[243]
слова «выше своего ума». Это означало другое, чем полагал сам Копенкин [. Не
выше, a вместо своего ума. Вместо]: вместо познания [умом] революции умом,

248

Копенкин полюбил сердцем Розу Люксембург. Так для него легче, а результаты
[одни] одинаковые — Роза Люксембург [равна революции.] [есть женский живой образ] [революция есть] для Копенкина есть та-же революция, переведенная [в [живой] трогательный] в женский, [во] влекущий [женский] образ,
[и только поэтому] стронувший вдового Копенкина с его крестьянского двора
[, ради такого большого дела, которое [не <1 нрзб> целиком] не входит даже в
более мудрую голову, чем у Копенкина].245
[Дванов открыл и зн]
Затем Дванов открыл [значенье того поцелуя в лоб Софьи Александровны],
почему [его] Софья Александровна поцеловала его именно в лоб. [Она просила
его дать ей иной смысл жизни и такими сухими] [Она просила дать] [О] Этим
она попросила дать ей иной смысл жизни, чем ожидающее ее [, и уже открывшееся в ней] страшное материнство. Поцелуй Софьи Александровны означал
также прощание с девичеством [и страх — в узкий венок губ]: узким венком
губ она [потрогала Дванов] тронула лоб Дванова, как свою новую судьбу, и
заплакала, [от сожаления,] расставаясь с собой.
Дванов [видел] обрадовался от своей [загадки] догадки: теперь надо [именно] помочь Софье Александровне перемен[я]ить свою материнскую судьбу на
другую; исполнить [ее] просьбу ее первого поцелуя — сделать этот поцелуй
последним, чтобы отвлечь ее от бессмысленной страсти истощающего размножения [,] и не [отдавать] сваливать [з] [за] дела завоевания мира на плечи детей, а сделать историю своим личным делом. 246Вот [почему] потому, что мы
[жалеем] ласкаем свои страсти247, [Копенкин] [большинство людей [вер] верят
в бога], Копенкин [же] должен был подойти к революции косвенным
<Л. 87 об.>
[244]
[и чувственным п] путем, а многие не могут подойти никак. У них нет берегов и
уклона для потока мысли: свет их сердца обращен только в [сторону озера]
пространство чувств; вместо сознания в Копенкине душа, вместо мысли —
ощущение. Для [мысли] выхода мысли из чувства нужн[ы]о особ[ы]ое [сооружения, [усло] [что называют] какие называются] сооружение — культура,
иначе человек понимает одного себя и [факты] [вещи] [факты] вещи для него
важнее [истины] истин.
[Дванов не мог увидеть сейчас подтверждени[е]я своему размышлению,
[Пашинцев] как Пашинцев оглянулся на ревзаповедник и предпочел этот революционный факт своему темному желанию]
Дванов сейчас не видел Пашинцева, который как раз предпочел факт
ревзаповедника своему темному желанию — бросить все и скрыться. Дванов
смутился:
248
[Разнообразие] [Цветущее разнообразие жизни предстало [в] [за] ищущему взору249 Дванова.] [Так ли он п]Правильно ли он [выбирает?] Вот —
245

На левом поле по завершении абзаца, поверх вычеркнутых строк вписано указание для
машинистки: до сих; указание продублировано ниже последних, невычеркнутых слов абзаца:
до сих пор, а также на правом поле: до сих.
246
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
247
Здесь над строкой запись: а не живем (развить?)?!
248
На левом поле два первых предложения абзаца отчеркнуты и отмечены вопр. знаком.
249
Здесь над строкой вписано без указания точной привязки: сравнивает. Запись зачеркнута.

249

любовь. В ней всегда человек считается с фактом [живого образа], а не с истиной. И сейчас: важнее победить разруху, [кончить голод и] засеять пустые поля,
наконец, расселить для сельского хозяйства пастушескую губернию, чем выдумать новую теорию революции или продолжать спор о профсоюзах. Вокруг
одной теории нельзя соединить людей, а вокруг ревзаповедника товарища Пашинцева [м] можно: ревзаповедник вещь, а не [умозрение, [недоступное полудикому] которое недоступно] [голое] [честное слово] тезис.
Замученным, полудиким людям, загнанным [на] [в] [на всю] для жизн[ь]и в
овраги, [недоступны] для веры в социализм [недостаточны] мало честн[ые]х
слов[а],— они поверят лишь тогда,
<Л. 88>
[245]
когда хватают руками [настоящие] обещанные предметы.
[— Надо нам торопиться, товарищ Копенкин! Хотя бы десять поселков к
лету вывести в степь. Все мужики бы стали за советскую власть]250
251
— Тронем на рысь, товарищ Копенкин! — сказал Дванов, переполнившись [убеждением] [горячим и] горячей и счастливой силой нетерпения. В нем
проснулся детский инстинкт вбивать гвозди в стены, делать из стульев корабли
и разбирать будильники, чтобы посмотреть, что там есть. Это с ним бывало.
Позднее его отвлекла работа в мастерских и книги. Теперь [возвр] он снова почувствовал любопытство к людям и вещам. Над его сердцем трепетал тот [рассеянный] мгновенный пугающий свет, какой бывает летними спертыми ночами в полях. Может быть, это жила в нем отвлеченная** любовь молодости**,
превратившаяся в часть тела, [<1 нрзб>] либо [живая еще, но уже [нев] неощутимая, сила рождени] [продолжающаяся и] продолжающаяся сила рождения. Но за счет ее Дванов мог добавочно и внезапно видеть неясные явления.
Он оглядел Копенкина, [едущего] ехавшего [в спокойствии духа и ровной вере в
со] со спокойным духом и ровной верой в летнюю [близку] недалекую страну
социализма, где от силы науки оживет и станет первой гражданкой Роза Люксембург. Дванов понял, как ему [дорог] дорог нежной вечной ценой этот серый
[неверо] человек, [невозможный] [не живущий] невозможный ни в какой другой стране. Дванов [понял] видел**, что кончилась первая холодная созерцательн[ость]ая молодость и ему [факты] жизнь стала дороже абсолютных
истин, а счастье людей лучше смысла жизни. [ <Z> [Синий туман] В синев]
[Ст] [Незрячий] Безучастный сторож-старик дремал под своим дежурным
250

На правом поле ниже вычеркнутого фрагмента запись: Ввести — / <2 нрзб>. Зачеркнута.
251
На левом поле у начала фразы значок (фиолетовые чернила) для машинистки. Перед
тем как отдать машинистке отмеченный фрагмент (окончание на с. 275 авт.) А.П. еще
раз прочитал текст и внес в него незначительные исправления (те же чернила). Данные
исправления (с. 259, 265, 266, 270, 275 авт.) передаются в тексте шрифтом гарнитуры
Arial. Сохранилось два экземпляра машинописи — второй и третий (нумерация страниц 1–
23), оба экземпляра с авторской правкой — мшп-1 (ИМЛИ) и мшп-2 (ИРЛИ; см. Приложение 2). В мшп-1 правка проведена только черными чернилами, в мшп-2 — теми же чернилами (в основном идентична с правкой в мшп-1) и карандашом. Очевидно, по просьбе А.П.,
Мария Ал. карандашом вносила в автограф его правку, сделанную в мшп-1 черными чернилами. Данная правка включена в основной текст транскрипции автографа, отмечается
шрифтом гарнитуры Arial**. Не все исправления Платонова этого этапа работы внесены
Марией Ал. в автограф.

250

светом и от этого света Дванов видел [свои] нерожденные мысли, [еще] плавающие в озере чувств.
Дорога пошла в многоверстный уклон. Казалось, если разогнаться по нем
<sic!>, можно оторваться и полететь.
<Л. 88 об.>
[246]
Вдали замерли преждевременные сумерки над темной [тихой] грустной
долиной.
— Калитва! — показал Копенкин — и [сам] обрадовался, как будто уже
доехал до нее вплотную.
Дванов [осмотрел] загляделся в бедный ландшафт впереди. И земля и небо
были до утомления несчастны: здесь [любая радость могла] [люди <нрзб> жили не сложенными] люди жили отдельно и не действовали, как [тухнут] гаснут дрова, не сложенные в костер.
— Вот оно — сырье для социализма! — изучал Дванов страну.— Ни одного
сооружения — только [глубина природы!] тоска природ[а]ы-сирот[а]ы!
[Через] В виду слободы Старой Калитвы всадникам встретился человек с
мешком. [<Z> [— Мену] — Наменял] Он снял шапку и поклонился конным
людям — по старой памяти, что все люди — братья. Дванов и Копенкин тоже
ответили поклоном, и всем [трем] троим** стало хорошо.
— Товарищи грабить поехали, пропасти на них нет! — про себя решил
человек с мешком, отошедши достаточно далеко. [— А может они и не товарищи, а за народ стоят: теперь ведь]
На околице слободы стояли два сторожевых мужика: [у одного] один с обрезом, другой с колом из плетня.
— Вы — какие? — [сразу] служебно спросили они подъехавших Дванова и
Копенкина.
[— Мы международные,— ответил Копенкин, туго соображая о значении
такого военного поста.]
Копенкин задержал коня, туго соображая о значении такого военного поста.
— Мы — международные! — припомнил Копенкин звание Розы Люксембург: международный революционер.
Постовые задумались:
— Евреи, што-ль?
<Л. 89>
[247]
Копенкин хладнокровно обнажил саблю: [<Z> — Я тебя кончу] с такою
медленностью, что сторожевые мужики не [поверн] поверили угрозе.
— Я тебя кончу на месте за такое слово,— [про] почти дружески произнес
Копенкин.— Ты знаешь, кто я? Нá документы...
Копенкин [бросил им] полез в карман, но документов и вообще бумаги у
него не было никогда [.]: [<Z> [—То] — Господин] [нашел одни] нащупал одни
хлебные крошки.
[— Адъютант]
— Адъютант полка! — отнесся Копенкин к Дванову.— [Предoставьте]
Покажьте дозору наши грамотки...
Дванов вынул конверт, в котором он сам не знал что находилось, но возил
его всюду третий год, и бросил охране. Постовые с жадностью схватили конверт, [в первый раз понявшие важность своей с] [сладко исполняя долг службы
в первый раз: ув] обрадовавшись редкому** исполнению долга службы.

251

Копенкин пригнулся [и, изогнув саблю, выковырнул обрез из рук постового]
и свободным движением мастера вышиб [обрез] саблей обрез из рук постового.
Дванов еще больше полюбил Копенкина. Есть много у нас таких серых252 людей, которые становятся замечательными, попадая в свое дарование.
Постовой выправил дернутую руку:
— Чего ты, идол, мы тоже не красные...
[—] Копенкин переменился:
— [Веди] Много войска у вас? Кто такие?
Мужики думали и так и иначе, а отвечали честно:
— Голов сто, а ружей всего штук двадцать... Тимофей [Вторни] Плотников
у нас гостит [— вчера из] с Исподних Хуторов. Вчерашний день продотряд [отсюд] от нас с жертвами [выгнали.] отступил...
Копенкин показал им на дорогу, [по которой они с Двановым] по которой
приехал:
<Л. 89 об.>
[248]
— Ступайте маршем туда — встретите полк, ведите его сюда. Где штаб
Плотникова?
— У церкви, [в старостин] на старостином дворе,— [ск] [хмуро] [покорно] сказали крестьяне и [отправились по маршруту Копенкина.] [стояли] печально посмотрели на родное село [. <Z> — Товарищ Дванов,], желая отойти
от событий.
— Ну, идите бодро! — приказал Копенкин и [ожeг коня] ударил коня ножнами.
[— Товарищ Дванов, гляди на меня и не отставай! — крикнул Копенкин с]253
Конь, теряя свою грузность, сразу понес диким карьером, высоко забрасывая передние ноги.
— Товарищ Дванов, гляди на меня — и не отставай! — крикнул Копенкин,
сверкая в воздухе готовой шашкой.
«Пролетарская Сила» тяжело молотила землю; Дванов слышал дребезг стекол
в хатах. Но на улицах не было никого, даже собаки не бросились на всадников.
Минуя улицы и перекрестки огромного села, Копенкин держал направление на церковь. Но Калитва селилась семейными кустами четыреста лет: [иные]
иные улицы были перепружены неожиданными хатами, а иные [кончались]
[замкнулись] замкнулись наглухо [старыми] новыми дворами и сворачивали в
поле узкими [отвершками] летними проездами.
Копенкин и Дванов попали в переплет закоулков [и завертелись] и завертелись на месте. Тогда [Дванов] Копенкин отворил одни ворота и понесся в обход
улиц [дво] гумнами. Деревенские собаки [сна] сначала [залаяли] осторожно [,] и
одиноко залаяли, а потом перекинулись [одна с другой] голосами и, возбужденные собственным множеством, взвыли все враз — от околицы до околицы.
<Л. 90>
Копенкин крикнул:
— Ну, [Дванов] товарищ Дванов, теперь крой [их] напролет...
252

[249]

На правом поле подчеркнутое слово отмечено вопр. знаком.
На правом поле рядом с вычеркнутым фрагментом помета для машинистки: пропустить / строк 10. / оставить / место (фиолетовые чернила). В обеих машинописях на месте
пропуска в 10 строк вписана вставка (см. Приложение 2, с. 529 наст. изд.).
253

252

Дванов понял, что нужно проскакать село и выброситься в степь по ту сторону. И не угадал: [Копенкин] выбравшись на широкую улицу, Копенкин поскакал прямо по ней в глубь села.
Кузницы стояли запертыми, а избы молчали, как брошенные. Попался лишь
один старик, ладивший что-то у плетня, но он не [обратил] обернулся на них
[внимания], вероятно, привыкнув ко всякой смуте.
Дванов услышал слабый гул — он подумал, что это раскачивают язык колокола на церкви и [слабо] чуть** касаются им [стенок колок] [медных стенок.]
по металлу.
Улица повернула и показала толпу народа [,] у кирпичного грязного дома, в
каких помещались раньше казенные [лавки] винные лавки.
Народ шумел одним тяжелым голосом: до Дванова долетала лишь равнодействующая всех звуков.
Копенкин обернул сжатое похудевшее [лицo] лицо:
— Стреляй, Дванов! Теперь — все наше!
Дванов выстрелил два раза куда-то в церковь и [сознал] почувствовал, что
он кричит вслед за Копенкиным, уже [рубанувшим саблей [в] воображаемых
близких врагов] вдохновлявшим себя взмахами сабли. Толпа крестьян колыхнулась ровной волной, сверкнула обращенными назад [ли] чужими лицами и
начала [мя] пускать из себя потоки бегущих людей. Другие затоптались на месте, хватая на помощь соседей. Эти топтавшиеся были опасней бегущих: они
замкнули страх на узком месте и не давали развернуться храбрым.254
Дванов вдохнул [острый] мирный запах деревни — соломенной гари и
гретого молока [. Некогда этим запах],— от этого
<Л. 90 об.>
[250]
[говорил] запаха у Дванова заболел живот: сейчас он не смог бы съесть даже
щепотки [со] соли. Он испугался [не смерти] [смерти] погибнуть в огромных
теплых руках деревни, задохнуться в овчинном воздухе смирных людей, побеждающих врага не яростью, а навалом.
[Но Копенкин обрадовался толпе, он [уже] [над] уже убедился в своей победе: толпа никогда не сражается — она не сомкнутый строй и не тактика.]
Но Копенкин почему-то обрадовался толпе и уже надеялся на свою победу.
Вдруг из окон хаты, у которой [бились] метались [ост] [людей] [людей] люди, вспыхнул спешащий залп из разнокалиберных ружей — все звуки отдельных выстрелов были разные.
Копенкин пришел в самозабвение, которое [заглушает в человеке чувство
жизни и не позволяет ему] [давит в человеке дрожащую жизнь и не замыкает
в человеке жизнь и [спасает ее] не дает ей вмешиваться] запирает чувство
жизн[ь]и в темное место и не дает е[й]му вмешиваться в [предсмертные дела]
смертные дела. [Копенкин л]Левой рукой [выстрелил из нагана в хату — раздался] Копенкин ударил из нагана в хату, громя оконное стекло.
Дванов очутился у порога. Ему осталось сойти с коня и вбежать в дом. Он
выстрелил в дверь — дверь открылась от толчка пули, и Дванов побежал
внутрь. В сенях пахло лекарством и [жалостным [дых] воздухом] печалью не254
На правом поле у последних строк абзаца запись: Смерть / случит<ся> <?>; текст
огибает запись. Зачеркнута.

253

известного беззащитного человека. В чулане лежал раненый <sic!> [крестьянин] в прежних боях крестьянин. Дванов не сознал его и ворвался через кухню
в горницу. [В уютной] В комнате стоял в рост рыжеватый мужик, подняв правую здоровую руку над головой, а левая с наганом была опущена — из нее мерно капала кровь, как вода из [co] рукомойника.255
<Л. 91>
[251]
Окно горницы было выбито, а Копенкина не было.
— Бросай оружие! — сказал Дванов.
[—] Бандит прошептал что-то с испугу.
— Ну! — озлился Дванов.— Бросай: пулей с рукой вышибу!
Крестьянин бросил револьвер в свою кровь и [с жалостью] поглядел [на
подмоченный наган, Дванов отдышался и поднял оружие бандита, [сож] жалея, что пришлось его вымочить, а не сухим отдать.] вниз: он пожалел, что
пришлось вымочить оружие, а не отдать его сухим — тогда [бы] [бы] бы его
скорей простили.256
Дванов не знал, что делать дальше с раненым пленником и где Копенкин.
Он отдышался и сел в плюшевое кулацкое кресло. Мужик стоял перед ним, не
владея обвисшими руками. 257Дванов удивился, что он не похож на [бу] бандита,
а был обыкновенным мужиком и едва-ли богатым.
— Сядь! — сказал ему Дванов. Крестьянин не сел.
— Ты кулак?
— Нет, [мы пос] мы тут последние люди,— [осторожно] вразумительно
ответил мужик правду.— Кулак не воюя: у него хлеба много — весь не отберут...
Дванов поверил и испугался: он неожиданно [представил] вообразил [дерев] деревни, которые проехал, населенные грустным бледным народом.
— Ты бы стрелял в меня правой рукой: ведь одну левую ранили.
Бандит глядел на Дванова и медленно соображал — не для вранья, а вспоминая.
— Я [левша и] левша… Выскочить не успел, а говорят — полк наступает,
мне [обидно] таково обидно стало одному помирать...
[Дванов взволновался — [когда-то по] этот мужик]
Дванов заволновался: он мог думать при всех положениях. Этот крестьянин
подсказывал ему какую-то мучительную правду — Дванов ее уже чувствовал,
но написать словами не сумел бы.
<Л. 91 об.>
[252]
— Глупость! — молча колебался Дванов.— Расстрелять его [без], как приедет Копенкин… [Революция — насильная и страшная штука: т]Трава растет,
тоже разруша[я]ет почву: революция — насильная штука и сила природы...
255

На нижнем поле в конце предложения большой вопр. знак. Правее запись А.П.:

[Дождь] / влага / с листьев / после / дождя. Запись использована в правке этого предложения (см. Приложение 2, с. 531 наст. изд.).
256
На правом поле на стыке абзацев предваряющая запись, заключенная в рамку: Один
из / постовых / (или третий) / ушел / и донес об / идущем / полк[у]е. Тут же рядом
со словом «ушел» вписано: баба! Текст огибает запись.
257
На левом поле фрагмент Дванов удивился ~ не для вранья, а вспоминал отчеркнут волнистой линией и отмечен вопр. знаком.

254

— Сволочь ты! — сразу и без [логики] последовательности изменилось
сознание Дванова.
— Уходи домой! — приказал он бандиту. Тот пошел к двери задом, [гд]
глядя на наган в руке Дванова завороженными окоченелыми глазами. Дванов
догадался и нарочно не прятал револьвера, чтобы не шеве[лится]льнутся
<sic!> и не испугать человека.
— Стой! — окликнул Дванов. Крестьянин покорно приготовился.
— Были у вас белые офицеры? Кто такой Плотников?
[— Не] Бандит ослаб и [ответил] мучительно старался перетерпеть себя.
— Не, [—] никого не было,— боясь солгать, тихо отвечал крестьянин.—
Каюсь тебе, милый человек: никого... Плотников — с наших присёлков мужик...
Дванов видел, что бандит от страха не врет [,— может быть [он здесь]
Дванов ошибался [от] по доверчивой молодости].
— Да ты не бойся [,— говорил [он] Дванов мужику.—]! Иди [себе] себе
спокойно ко двору.
Бандит пошел, поверив Дванову.
[Задребезжали остатки стекла в окне и]
В окне задребезжали остатки стекла: степным ходом подскакала «Пролетарская Сила» Копенкина.
— Ты куда идешь? Ты кто такой? — услышал Дванов голос Копенкин
<sic!>. Не [ра] слушая ответа, Копенкин водворил [П]пленн[ый]oго бандита
[был водворен] в чулан [,].
[Прише]
— Ты знаешь, товарищ Дванов, я было самого ихнего Плотникова словил,—
сообщил Копенкин, [входя без усталости] клокоча возбужденной грудью.—
Двое их стервецов ускакали — ну, кони их хороши! На моем пахать надо, а я на
нем воюю... Хотя на нем
<Л. 92>
[253]
мне счастье — [боевая скотина!] сознательная скотина!.. Ну, что-ж, надо сход
собирать...
Копенкин сам залез на колокольню и ударил в набат. Дванов вышел на
крыльцо в ожидании собрания крестьян. Вдалеке выскакивали на середину
улицы дети и, поглядев в сторону Дванова, убегали опять. Никто не шел на гулкий [тревожный призыв] срочный призыв Копенкина.
[Голос] [к]Колокол[а] [несся над большой слободой] мрачно [и ровно] пел
над большой слободой, ровно перемежая дыхание с возгласом. Дванов заслушался, забывая цель набата. Он слышал в напеве [пе] колокола тревогу, веру и
сомнение [и думал]. В революции тоже действуют эти страсти — не одной [розовой] литой верой [движутся] [живут] движутся люди, но также и дребеж258
жащим** <sic!> сомнением [, то есть отречением от своей].
К крыльцу подошел [мужик] черноволосый мужик в фартуке и без шапки,
наверно — кузнец.
— Вы что тут народ беспокоите? — прямо спросил он.— Езжайте себе,
други-товарищи, дальше. Есть у нас дураков десять — вот вся ваша опора тут...
Дванов также прямо попросил его сказать, чем он обижен на советскую
власть.
258

В мшп-1 и мшп-2 вписано А.П.: дребезжащим.

255

[— Ч] [— Ну и отче]
— Оттого вы и кончитесь, что [ничего не знаете] сначала стреляете, а потом спрашиваете,— злобно ответил кузнец.— Мудреное дело: землю отдали, а
хлеб до последнего зерна отбираете: да подавись ты сам [своей] такой землей!
[Конечно, всегда] Мужику от земли один горизонт остается. Кого вы обманываете-то?
Дванов объяснил, что разверстка — дело временное и военное.
— Это ты себе [О]оставь! — знающе отвергнул кузнец.— Десятая часть
народа — либо дураки, либо бродяги, сукины дети, они [век не трудились]
<Л. 92 об.>
[254]
сроду не работали по крестьянски — за кем хошь пойдут. Был бы царь — и для
него нашлась бы ичейка у нас. И в [про] партии у вас такие-ж негодящие люди...
Ты говоришь, хлеб для войны! Дурень ты, народ ведь умирает — кому-ж победа
останется? Да и война, говорят, [кончилась] вся прошла...
Кузнец [сел] перестал говорить, сообразив, что перед ним такой же странный человек, как и все коммунисты: как-будто ничего человек, а действует против простого [чело] народа.
Дванов нечаянно улыбнулся мысли кузнеца: есть, примерно, 10 процентов
чудаков в народе, которые на любое дело пойдут — и в революцию и в союз
русского народа.259
Пришел Копенкин — тот на все [д] упреки кузнеца отвечал [про] ясно:
— Сволочь ты, дядя! Мы живем теперь все вровень,— а ты хочешь так: рабочий не жри, а ты чтоб самогон из хлеба курил!
— Вровень да не гладко! — [радовался кузнец своей мести] мстил кузнец.— Кляп ты понимаешь в ровной жизни! Я сам, как женился, думаю над
этим делом: и [выходит] получается, что всегда чудаки над нами командовали,
а сам народ никогда власти не [при] принимал: у него, [брат] друг, посурьезней
дела [есть, без него [за] зря] были — дураков задаром кормил...
Кузнец [похохотал над] [хохотал] недобро похохотал и свертел цыгарку <sic!>.
— А если б разверстку отменили? — поставил вопрос Дванов. [Кузнец]
Кузнец [сначала не] было повеселел, но опять нахмурился:
[— Да [вас] вы ещ]
— Не может быть! Вы еще хуже, другое придумаете — пускай уж старая
беда живет: тем более мужики
<Л. 93>
[255]
уж [при] приучились хлеб хоронить...
— Ему ништо нипочем: сволочь-человек! — оценил Копенкин собеседника.
К дому [стала] стал подбираться народ: пришли человек восемь и сели в
сторонке. Дванов подошел к ним — это оказал[а]ись [вся подпольная [уц] ячейка] уцелевшие члены [уцелевшей] ячейки Калитвы.
— Начинай речь! — насмехался кузнец.— Все чудаки в сборе, не хватает
малости... Z Кузнец помолчал, а потом опять охотно заговорил: Z — Вот ты
меня послушай. У нас людей** пять тысяч [людей-то.]**, и малы[е]х и
259

На правом поле последние слова абзаца отмечены большим вопр. знаком. Исправлено в
мшп-1 и мшп-2 на: и в скит на богомолье. Одно из исправлений, не внесенных Марией Ал.
в автограф.

256

больши[е]х. Ты запомни. А теперь [Хошь] я тебе погадаю: возьми ты десятую
часть [взрослых] от возмужалых, и когда в ичейке столько будет — тогда и кончится вся революция.
— Почему? — не понял расчета Дванов.
[—] Кузнец пристрастно объяснил:
— Тогда [все] все чудаки к власти отойдут, а народ сам по себе заживет —
обоим <sic!> сторонам удовольствие...
Копенкин предложил собранию, [прежде в] не теряя минуты, гнаться за
Плотниковым, чтобы ликвидировать его, пока он новой банды не набрал. Дванов выяснил [,] у деревенских коммунистов, что в [селе П] Калитве Плотников
хотел объявить мобилизацию, но у него ничего не вышло; тогда [второй день]
два дня шли сходы, где Плотников уговаривал всех итти добровольцами. И сегодня шел такой же сход, когда напали Дванов и Копенкин. Сам Плотников [—
мужик храбрый и разумный,] отлично знает крестьян, мужик храбрый, честный и [вредный], [и вреда [наделать] наделает много] оттого очень опасный.
Мужики его очень чтут. Во время схода прибежала баба и крикнула:
— Мужики, красные на околице — [по] целый полк на лошадях скачет сюда!
[Тогда народ дрогнул.] А когда Копенкин с Двановым показались на улице,
все подумали, что это — полк.
<Л. 93 об.>
[256]
— Едем, Дванов! — соскучился слушать Копенкин.— Куда та дорога ведет? Кто с нами поедет?
[Один] [к]Коммунисты смутились:
— Та дорога на деревню Черновку... Мы, товарищи, все безлошадные...
[Копенкин ничего не сказал; но отрекся от них]
Копенкин махнул на них отрекающейся рукой.
[— Ну, прощай! — [вдруг] сказал вдруг кузнец]
Кузнец [вдруг] бдительно поглядел на Копенкина и сам подошел к нему:
— Ну, прощай, что-ль! — и [подал] протянул обширную руку.
— Прощай хоть ты,— [пожал ему руку] [сердито] ответил рукопожатьем
Копенкин.— Помни меня — начнешь шевелиться: назад вернусь, а [найду <?>]
кончу тебя!
Кузнец [засмея] [засмеялся] не побоялся:
— Попомни, попомни: моя фамилия Сотых. Я тут один такой. Когда дело к
рассудку пойдет — я сам буду [, где ты [будешь] будешь] верхом с кочережкой.
И коня найду: а то они, видишь ты, безлошадные, сукины дети...
[Лошади утомились. Но Черновка была в семи верстах от Калитвы
<1 нрзб>]
Слобода Калитва жила на [двух нагорно <?>] спуске степи к долине. Сама
же долина реки Черной Калитвы представляла сплошную чащу болотных зарослей. [Ее] [Там в зимнее время бандиты могли бы учредить самостоятельное государство, и их можно было бы выбить оттуда лишь артиллерией. Вся
широкая пойма, [кон] некогда полная сладких сытных трав, теперь истратилась на едкое болото. Э]
<Л. 94>
[257]
Пока люди спорили и утрамбовывались меж собой, [шла веков] шла вековая
работа природы: река застарела, девственный [по] травостой ее долины затя-

257

нулся смертельной жидкостью болот[а], через которую продирались лишь жесткие [остья] острецы камыша.
Мертвое руно долины ныне слушало лишь [томительные] безучастные
песни ветра [, который летом посыпает]. Летом же здесь идет непосильная
борьба [слабого] ослабшего речного потока с овражными выносами песка, своею мелкой перхотью [навсегд] навсегда отрезающего реку от далекого моря.
— Вот, товарищ Дванов, погляди налево,— указал на синеву поймы Копенкин.— Я тут бывал с отцом еще мальчишкой: незабвенное место было. На версту хорошей травянистой вонью несло, а теперь тут и вода гниет...
Дванов редко встречал в степи такие длинные таинственные страны долин.
Отчего [умирают реки и беднеет], умирая, реки останавливают свою воду и
покрывают непроходимой мочежиной <sic!> травяные прибрежные покровы?
Наверно, вся придолинная страна беднеет от смерти рек. Копенкин рассказал
Дванову, сколько скота и птицы было раньше у крестьян в здешних местах, когда река была свежая [. А теперь] и живая [, а потом]. [Дванов подумал, [отчего] не есть ли путь в будущее для многих деревень эта [сте] туманная долина?
Нельзя ли мертвое руно одичалых лугов превратить в [золот] первобытное
золото]
[П] Смеркающаяся вечерняя дорога шла по окраине погибшей долины. До
Черновки от Калитвы было всего шесть верст, но Черновку всадники заметили,
когда уже въехали на чье-то гумно. В то время Россия тратилась260 на освещение пути всем народам, а для себя в хатах света не держала.
<Л. 94 об.>
[258]
Копенкин пошел узнавать, чья власть в [селе] деревне, а Дванов остался с
лошадьми на околице.
Наставала ночь — страшная и длинная, [какие бывают лишь] как эпоха.
Таких ночей боятся дети, [увидевшие] познавшие в первый раз сонные кошмары: они тогда не** [боятся] засыпа[ть]ют** и следят за матерью, чтобы она
тоже не спала и [сторожила] хранила их от ужаса. [Дванов имел это детское
чувство и встречал ежедневные сумерки с бессознате]
Но взрослые люди — сироты. Дванов хотел, чтобы все женщины [б]стали
ему матерями и сестрами, а одна — женой. Он [ото] чувствовал глубокую прелесть в людях, [задавленную почти на смерть] зажатую в мертвые недра тела
отчаянны[х]м страхом умереть с голоду. [Он хотел бы и взаи] [И] [ч]Человек
жевал [п] [свою] пищу вместе с нежными цветами своей личности, выросшими
для подарка другим. [Когд] Много раз Дванов видел [Софью Александровну,
девушек [и разных людей] и своих товарищей в минуты их увлечения и] людей
в минуты их самостоятельной отрешенной жизни, когда [они забывают] с них
сползает [слой общественной бдительности, когда они забывают] общественная подозрительная бдительность и [на] одно мгновение [человек] они
жив[е]ут бесстрашно и доверчиво. Сколько подарков [мог бы человек предложить] человек несет другому человеку, но никогда их не предложит. Сама
жизнь другого человека есть уже дар и интерес для [меня] Дванова, потому что
каждый человек — иной, чем Дванов, и [открытие для] равняется открытию
260

Слово подчеркнуто волнистой линией, скорее всего, машинисткой. Она заменила тратилась на пустилась и предложила свой вариант этой части предложения: пустилась на
освещенные пути — всем народом (см. Приложение 2, с. 535 наст. изд.).

258

неизвестной [и], единственной страны. Но нельзя изучать и [видеть незнакомое] удивляться, не любуясь. Наш интерес [равняется силе] происходит из
силы наших симпатий: одно сознание жить не может, если не работает мотор
счастливого чувства жизни.
<Л. 95>
[259]
За такие мысли и надежды Дванов сегодня стоял один на околице враждебной деревни, наблюдая талую степную ночь.
Дванов прохаживался и возвращался к лошадям. Быть может, все совсем не
так! Но как-же? [Ведь всегда] Он знал одно, что в нем ничто не двинется, если
сначала [не очаруется] [довер] чувственно или сердечно не очаруется.
Наверно, новый мир скрывается не в звездных [ланд] ландшафтах, а в таких отношениях людей, когда каждый другому не соперник, а [подаро] подарок
и обогащение твоей бедности.
Я люблю тебя, веселая и дорогая,
Не за [сердце] кожу, красоту и нежность —
В мире есть еще прелестней свежесть,—
А за то, что ты совсем иная…
Эти стихи были напечатаны в губернской советской газет[ы]е: тогда печатались даже статьи железной необходимости261 о воскресении мертвых комму262
нистов , где Христос обозначался союзником революции. В те годы революция
не боялась [ошиб] ошибок и шла [на них] вперед [,] за счет [си] отталкивающей
силы отречения от них. Поэт помог Дванову понять, что [в буд] [людей] люди в
будущем соединятся благодаря своей разности, а не подобию [: дружба и про].
[Лишь] [Ведь ясно[,]: подарив себя всем людям, мы всех приобретаем]
[Дванову стали ясны до чувства нетерпеливого осуществления] Дванова
охватило нетерпеливое [чувство] желание немедленно осуществ[ления]ить близк[ой]ую [от] в своей обольщающей ясности истин[ы]у. [Хотя бы жадность
должна толкнуть человека на всеобщую дружбу: [открывая себя] открыть
одного себя, чтобы при] [он помножит себя на число всего человечества, лишь
открыв себя и ничего]
<Л. 95 об.>
[260]
Нужно открыть [себя] свое чистое настоящее лицо, и тогда приобретаются
все люди для личной расширенной [людей] жизни. [Но от этого себя не теряешь,] Но чтобы [открыть] обнажить свою непосредственную жизнь — надо
содрать с себя наросшую чужую кожу лицемерия, страха [и], господства и угнетения. В этом — вся революция.
Теперь Дванов готов был ждать Копенкина всю ночь и сражаться с бандами
целые века. Он даже [желал] хотел** сегодня сразиться.
— Я насилу нашел тебя,— [издали] сказал издали невидимый Копенкин.263 —
[На попей,] Соскучился? Сейчас молочка попьешь.
Копенкин ничего не узнал — чья в деревне власть и здесь-ли [ли] Плотников.
Зато достал где-то корчажку молока [.] и ломоть вкусного хлеба.
261

Вписано фиолетовыми чернилами.
Вписано фиолетовыми чернилами.
263
Сверху А.П. вписано и зачеркнуто: заблудился по здешн.
262

259

Поев, Копенкин и Дванов поехали к сельсовету. Копенкин отыскал избу с
вывеской совета, но там было пусто, ветхо и чернильница стояла без чернилa —
Копенкин [попробовал ее пальцем.] залезал в нее пальцем, проверяя, функционирует ли местная власть.
Утром пришли четыре пожилых мужика и начали жаловаться: все власти
их оставили, жить стало жутко.
— Нам бы хоть кто-нибудь,— просили крестьяне.— А то мы тут на отшибе
[сосед] живем — сосед соседа задушит. Разве-ж можно без власти: [все иноземные державы] ветер без [причины] начала не подует, а мы без [начала] причины живем.
Властей в Черновке было много, но все рассеялись. Советская власть тоже
распалась сама собой: крестьянин, избранный председателем, перестал действовать: почету, говорит, мало — все меня знают, без почета власти не бывает.
И перестал ходить в сельсовет
<Л. 96>
[261]
на занятия. Черновцы ездили в Калитву, чтобы привезти в председатели незнакомого человека, которого поэтому все бы уважали. [А там тоже отказали] Но
и так не вышло: в Калитве сказали, что нет [таких] инструкций [, чтобы на]
на переселение председателей из чужих мест — выбирайте достойных из своего общества.
[— Да у на]
— [Так] А раз у нас нету достойных [,]! [Как-же нам теперь бытьто?] — [спорили] загрустили черновцы.— Мы все [равны и со] вровень и под
стать: один вор, другой лодырь, а [третий] [тре] у третьего баба лихая —
портки спрятала [и не велит к совету]… Как же нам теперь быть-то?
— Скучно вам жить? — сочувственно спросил Дванов.
— Полная закупорка! По всей России, приходящие сказывали, культурный
пробел прошел, а нас не коснулся: [— Горе] [горе:] [горе чистое!] [чистое горе!] обидели нас!
Пахло навозной сыростью [,] и ранним теплом пахотной земли, что вековечно волнует человека. Дванов вышел наружу посмотреть лошадей. Его обрадовал отощалый нуждающийся воробей, работавший клювом в талом лошадином кале. Воробь[я]ев Дванов не видал полгода и ни разу не вспомнил [, что
они] — где [это] они приютились на свете. Много хорошего проходит мимо
нашего узкого ума, даже [жизнь] собственная жизнь часто обтекает его, как речка
вокруг кам[eнь]ня. Воробей [пе] перелетел на плетень. Из совета вышл[o]и
[четверо] крестьяне, скорбящие о власти. [На самом деле им не власть была
нужна, а связь через власть [со] [с остальными людьми] со всей жизнью —
так было раньше: и жилось хотя трудней, но интересней.] Воробей оторвался
от плетня и на лету запел свою бедняцкую серую песню.
<Л. 96 об.>
[262]
[Дванов сразу загрустил и увял.]
Один из крестьян подошел к Дванову — рябой и сирый, из тех, кто никогда
сразу не скажет, что ему нужно, но поведет речь издали о средних предметах,
сосредоточенно пробуя характер собеседника: допускает ли [он] тот попросить
облегчения. С ним можно проговорить всю ночь [,] — о том, что покачнулось
на земле православие, [и лишь к утру] [он неясно выскажется] [он сообщит о

260

льготах] [а утром он уйдет ни с чем] а на самом деле ему нужен был лес на
[пос] постройку [без корневой стоимости]. Хотя [лесу] хлысты он уже себе
[наруби] нарезал [себе] в бывше[м]й казенно[м]й даче, а снова попросить лес
хочет для того, чтобы косвенно проверить, что ему будет за самоволь[ный]ство
[лес]. Дванов [уз] знал запутанную скрытную душу мужика [,]: [иной она и
быть не могла, [чтобы эта] чтобы] иной она и быть не могла [— в основном у
помещика имущество, а у мужика против этого имущества один голый]. Помещик был вооружен властью и имуществом, а мужик противостоял ему голым,
но обходным [и], тайным разумом.264 Скажи помещику: дай бревно! Не даст. Но
подойди иначе, уважь его глупость: — на той, дескать, ветке черный червь [показал] родился — теперь весь сад сгложет: дозвольте [спалить] жаром подпалить, ваше благородие, то [в] страшное дерево. А в дереве — [саженей восемь
роста] вершков десять на высоте груди**: [как раз] вполне удобно на [два]
нижни[х]е венц[а]ы для новой хаты [хватит].
— Говоришь, черный червь? — задумчиво, бывало, скажет барин.— Что
[это] это — флора или фауна?.. [Пи] Корчуй его тогда с корнем — оно весь сад
мне обгадит. Да сожги где нибудь на поле, подальше, а по следу червей не рассыпь,— в шапку их подбирай…
<Л. 97>
[263]
[Свезши дерево]
Доставив дерево на свою усадьбу, мужик потом являлся [снова] к помещику за вознаграждением — для полного [правдобы] правдоподобия предприятия — и еще нoровил [хоть] так поужинать на дворовой кухне, чтоб сытым
пробыть [будущие] целые сутки.
Подошедший [му] к Дванову мужик [был наверно из таких и] чем-то походил на [отб] отбывшего воробья — лицом и повадкой: смотреть на свою жизнь,
как на преступное занятие и [остерегаться] ежеминутно ждать всего.
Дванов попросил сказать сразу и откровенно, что требуется крестьянину.
Нo Копенкин услышал Дванова сквозь одинарную раму и [прокричал] [вышел]
предупредил, что так мужик [ничего] сроду ничего не [скажет] покажет: ты,
говорит, товарищ Дванов, веди беседу шагом.
Мужики [пон] [поняли и] засмеялись и поняли — перед ними не опасные
люди.
Заговорил рябой. Он был бобыль и должен, по общественному приговору,
соблюдать чужие интересы.
Понемногу беседа добралась до калитвенских угодий, смежных с черновски[х]ми. Затем [перешли через каждый год] [меняющуюся] прошли спорный
перелесок и остановились [у старого] на власти.
— Нам хоть власть, хоть и не надо,— объяснял с [обоих] обеих сторон рябой.— С середины посмотреть — концов не видать, с конца начать — долго...
Вот ты и подумай тут...
[— А] Дванов поторопил:
— Если есть у вас враги, то вам нужна советская власть…
[Рябой] Но рябой знал, в чем дело:
— Врагов-то хоть и нет, да ведь кругом просторно — прискачут: [чуж[оe]ая [добро] копейка до] [иному вору] чужая копейка вору дороже своего
264

Это и следующие два предложения отмечены на левом поле большим вопр. знаком.

261

рубля... Оно [и] все одинако осталось — и трава растет и погода меняется, а
все-ж таки ревность нас берет:
<Л. 97 об.>
[264]
а вдруг да мы льготы какие упустим без власти! Сказывают, разверстку теперь
не берут, а мы все сеять боимся... И прочие легкости народу пошли [,] — разберут по ртам, а нам не достанется!
Дванов вскинулся: как разверстку не берут — кто сказал? Но рябой и сам
не знал: не то он действительно это слышал, не то от своего сердца нечаянно
выдумал. Объяснил только вообще — проходил дезертир без документов и, поев каши у рябого, сообщил, что нет теперь никакой разверстки — к Ленину
[мужики ходили — в башню] в кремлевскую башню мужики ходили: три ночи
сидели и выдумали послабление.
Дванов сразу загрустил, ушел в совет и не возвратился. Мужики [ушли] разошлись по дворам, [привыкнув] привыкнув к бестолковым ходатайствам.
— Послушай меня, товарищ Копенкин! — [сказал Дванов] взволнованно
обратился Дванов. Копенкин больше всего боялся чужого несчастья и [еще]
мальчиком плакал на похоронах незнакомого мужика искренней его вдовы. Он
[приготови] загодя опечалился и приоткрыл рот для лучшего слуха.
— Товарищ Копенкин! — сказал Дванов.— Знаешь что: мне необходимо
[съез] съездить в город... Обожди меня здесь — я быстро возвращусь... Сядь
[здесь] временно председателем совета, чтобы не скучно было — крестьяне согласятся. [Ты] Ты видишь они какие...
[— Да что-ж тут такого, товарищ Дванов? — обрадовался]
— Да а что-ж тут такого? — обрадовался Копенкин.— Поезжай себе, пожалуйста, я [тебя це] тебя хоть целый год ждать буду [хоть целый год]. А председателем я устроюсь — здешний район пошелушить надо …
<Л. 98>

[265]
W
Вечером Дванов и Копенкин [прощащ] [прощались] поцеловались среди
дороги, и обоим стало [стыдно] бессмысленно стыдно. <Z> Дванов [уехал]
уезжал в ночь к железной дороге [[.], [Копенкин остался в] [не обернувшись]
не видя, что Копенкин заплакал].
Копенкин [вернулся] долго стоял на улице, уже не видя друга; потом
вернулся в сельсовет [, как на <1 нрзб>] и заплакал в пустом помещении. Всю
ночь он пролежал молча и без сна, [сомневаясь и сожалея] [волнуясь] с беспомощным сердцем. Деревня вокруг не шевелилась, не давала знать о себе
ни одним живым звуком, [как] будто навсегда отреклась от своей [судьбы,] досадной волокущейся [жизни] судьбы. Лишь изредка шелестели голые ветлы на
пустом сельсоветском дворе, пропуская время к весне. [Темнота осела столь
плотно, словно [твердые] она была твердым]
[Но темнота за окном не]
[Один] Копенкин наблюдал, как волновалась темнота за окном. Иногда [через] сквозь нее [просачивался] пробегал бледный [исчезающий] вянущий свет,
пахнущий сыростью и скукой нового нелюдимого дня. Быть может, [это] наставало утро, а может [—], это — мертвый [оторванный <?>] блуждающи[e]й
[лучи] луч луны. [Копенкин со страхом почувствовал, что сейчас лежал]
[Тишина и по]

262

[Прозрачная [Т]тишина] [Копенкин [забывал] терял]
[Тишина] [Длинная тишина ночи]
В длинной тишине ночи Копенкин [пот] незаметно терял напряжение своих чувств, словно охлаждаясь [от] одиночеств[а]ом. Постепенно в нем
[наросталa <sic!>] наростал[a] <sic!> бледный свет [колеблющейся мысли] сомнения и жалости к себе. Он [вдруг] [вообразил — в] обратился памятью к Розе
Люксембург, но [не мог] увидел только покойную исхудалую женщину в гробу,
похожую на измученную роженицу. Нежное влечение
<Л. 98 об.>
[266]
[не тронулось в Копенкине], дававшее сердцу прозрачную [силу и] веселую силу
[надежды] надежды, теперь не тронулось в Копенкине.
Удивленный и грустный, он обволакивался ночью и многолетней усталостью. Во сне он не видел себя и, если б увидел [— не узнал: лицо его сморщивалось, старело в], испугался265: на лавке спал старый, истощенный человек, с
глубокими мученическими морщинами на чужом лице,— человек, всю жизнь
не сделавший себе никакого блага. 266Не существует перехода от ясного сознания к сновидению — во сне продолжается та-же жизнь, но в обнаженном смысле. Второй раз увидел Копенкин свою давно умершую мать — в первый раз она
снилась ему перед женитьбой: мать уходила по грязной полевой дороге [: и];
спина ее была так худа, что сквозь сальную кофту, пропахшую щами и детьми,
[вид] проступали кости ребер и позвоночника; мать уходила нагнувшись, ни в
чем не упрекая сына. Копенкин знал, что там, куда она пошла, у нее ничего нет
и побежал в обход по балке, чтобы267 построить [для нее] ей курень. Где-то
[у леса] под [лес] лесом живали в теплое время огородники и бахчеводы [,] и
Копенкин думал поставить курень матери [поставить] именно там, чтобы
[она] мать нашла себе [там] [курень] [для] в лесу другого отца.
Сегодня мать [показалась] приснилась Копенкину [близкой] [близким] сo
<sic!> [бли] обыкновенным горюющим лицом — она утирала себе концом
платочка, чтобы не пачкать его весь, сморщенные слезницы268 глаз, [и гово] и
говорила — маленькая и иссохшая перед выросшим сыном:
— Опять себе шлюшку нашел, Стёпушка: [Бог с тоб] [бог с тобой!] Опять
мать оставил одну — людям на обиду. Бог с тобой.
[Копенкин] [Мать прощала, потому что]
Мать прощала, потому что потеряла материнскую силу над [отчужденным]
[пугающим] сыном, [сделанным] рожденным из ее же крови и [уш] окаянно
отступившим от матери.
265

На правом поле первая часть предложения отмечена большим вопр. знаком.
Здесь происходит смена орудия письма: карандаш заменяется черными чернилами. На
правом поле рядом с предложением предваряющая запись карандашом: Сон — упреки /
Утро / Дванов; текст огибает запись. Зачеркнута черными чернилами.
Запись сделана до смены орудия письма, после чего в работе произошла некоторая остановка. Начав работу чернилами, А.П. также перечитал предыдущее предложение, где исправил описку в слове усталостью, и обвел чернилами слова Во сне.
267
Вписано фиолетовыми чернилами.
268
Слово подчеркнуто карандашом и отмечено пометой на правом поле. Зачеркнута.
266

263

<Л. 99>
[267]
Копенкин любил мать и Розу одинаково [, и разно,], будто мать и Роза было
одно и то же первое существо для него, как прошлое и будущее живут в одной
жизни. Он не понимал, как это есть, но [обиделся] [видел, что] чувствовал, что
Роза — продолжение его детства и матери, [открывание] [беспрерывное открывание той жизни, которой обрадовала его мать.—] а не обида стaрушки.
[один человек никогда не [стоит] идет и валится, а мать] [Ведь мать стара,
кто же поведет [кто] его за руку?]
[Но] И Копенкин [обиделся] зашел <sic!> сердцем, что мать ругает Розу
[— свою наследницу для сына, почти самое себя].
— Мама, она тоже умерла, как [теб] и ты,— сказал Копенкин, помня себя и
беспомощность материнского зла.
Старуха отняла платок — она и не плакала:
— И-и, сынок, ты их только слушай [,]! — засплетничала мать.— Она тебе
и скажет и повернется — все под стать, а женишься — спать не с кем: кости да
кожа, а на шее рожа. Вон она, присуха твоя, поступочкой идет: у, подлая, обвела
малого!..
По улице шла Роза — маленькая, живая, настоящая, с черными грустными
глазами, как на картине в сельсовете. Копенкин забыл мать и прошиб стекло —
для лучшего наблюдения Розы. За стеклом была деревенская летняя улица —
пустая и скучная, как во всех деревнях в засуху и в жару, а Розы не было.
Из переулка вылетела курица и [заквохтала] побежала по колее, растопырив
пыл[ьные]ящие крылья. Вслед за ней вы[нес]шли оглядывающиеся люди, а
потом другие люди понесли [гроб] некрашеный дешевый гроб [и], в каких
хоронят на общественные средства безвестных людей, не помнящих родства
[, на общественные средства].
В гробу лежала Роза [,] — с лицом в желтых пятнах, [какие] что быва[ю]ет
у неблагополучных рожениц. В черноте ее волос вековала [седина] не женская
<sic!> седина, а [в морщинах усталой кожи] глаза засосались под лоб в усталом
отречении ото всех живых. Ей никого не нужно, и мужикам, которые ее несли,
она тоже была не мила. Носильщики трудились только из общественной повинности, [исполняя] в порядке [дворовой] подворной очереди.
<Л. 99 об.>
[268]
[В г]
Копенкин вглядывался и не [понимал] верил: в гробу лежала не та, которую
он знал, у той было зрение и ресницы. Чем ближе подносили Розу, тем больше
темнело ее старинное лицо, не видевшее ничего, кроме [русских] ближних сел
и нужды.
— Вы мать мою хороните! — [крикну] крикнул Копенкин.
— Нет, она немужняя жена! — без всякой грусти сказал мужик, и поправил
полотенце на плече.— [Но] Она**, видишь ты, не могла в другом селе помереть, [а] в аккурат у нас скончалась [—]: не [все] все ей равно было.
Мужик считал свой труд. Это Копенкин сразу понял и успокоил подневольных людей:
— Как засыпете ее, приходите — я поднесу.
— Можно,— ответил тот-же крестьянин.— На сухую хоронить грешно. Теперь она раба божья, а [все] все одно неподъемная — аж плечи режет.

264

Копенкин лежал на лавке и ждал возвращения мужиков с кладбища. Откуда-то дуло холодом. Копенкин встал, чтобы заложить разбитое стекло, но все
окна были невредимы. Дуло от зимы, на дворе ржал непоеный конь — «Пролетарская Сила». Копенкин [опр] [вид] оправил на себе одежду, икнул и вышел на
[двор] воздух. Журавль колодца у соседей нагибался за [водой] водой [,]; [баба]
молодая баба за плетнем ласкала корову, чтобы лучше ее выдоить, и нежно говорила грудным голосом:
— Машка, Машенька, ну, не топырься, не гнушайся — свят прилипнет,
грех отлипнет [—], скоро твой Егорьев день...
С левой стороны кричал, отправляя с порога [нуждой] нужду, бос[ы]ой человек своему невидимому сыну [на <1 нрзб>:]:
<Л. 100>
[269]
[— Васька, [веди] веди кобылу поить!
— Сам пей, она поеная!]269
— Васька, веди кобылу поить!
— Сам пей, она поеная!
— Васька, пшено иди толки, а то ступкой по башке шкрыкну!270
— Я вчерась толок: все я [да] да я — сам [натолки!] [натол[ч]кешь!] натолкешь!
[— Васька]
Люди жили, день шел кругом земли — и в [об] этом обыкновении была
своя небольшая, но верная и ясная радость. Воробьи возились по дворам, как
родная домашняя птица, и, сколь не прекрасны <sic!> ласточки, но они [улетают] улетают осенью в роскошные страны, а воробьи остаются здесь — делить холод и мужицкую нужду. Это настоящая пролетарская птица, клюющая
свое горькое зерно. [Могут погибнуть] На земле могут погибнуть [все] от долгих унылых невзгод все нежные создания, но такие живородные существа, как
мужик и воробей, останутся и дотерпят до теплого дня.
Копенкин улыбнулся воробью, сумевше[го]му [из своей тщетной жизни] в
своей тщетной крошечной [на] жизни найти [великую надежду] великое обещание. Ясно, что он отогревался не зернышком, а неизвестной людям мечтой
[, как Копенкин согревался надеждой]. Копенкин тоже жил не хлебом [.] и не
благосостоянием, а безотчетной надеждой.
Cейчас Копенкин [почувствовал сво] имел дружеское понимание воробья и
хотел снова и по свежему жить.
— Так лучше,— сказал [он.— Ишь ты,] он, не отлучаясь [взором] взором от
работавшего воробья.— Ишь ты [,]: маленький, а какой цопенький... Если б человек таким был, весь свет бы давно расцвел...
Рябой вчерашний мужик пришел с утра. Копенкин распустил с ним разговоры, потом пошел к нему завтракать
<Л. 100 об.>
и за столом вдруг спросил:
— А есть у вас такой мужик — Плотников?
269

[270]

Смена орудия письма; две реплики вписаны чернилами, вычеркнуты карандашом, далее
запись продолжена карандашом.
270
На правом поле рядом с диалогом предваряющая запись черными чернилами: Так /
лучше! — / И пей, / пей. Зачеркнута карандашом.

265

Рябой нацелился на Копенкина [глазом] думающим глазом, ища подоплеку
вопроса:
— Плотников я и есть. А что тебе? У нас во всей деревне только** три фамилии и** действуют, что Плотниковы, Ганушкины да Цельновы. Тебе которого
Плотникова надо-ть?
Копенкин нашел [— которого]:
— Того самого, у которого рыжий жеребец — ловкий да статный такой, на
езду ужимистый... Знаешь?
[— Ванька-сват.]
— А, так то Ванька, а я Федор! Он меня не касается [, я сейчас пойду приведу его тебе…]… Жеребец-то его [охромел] третьего дня охромел... Он
[Д]дюже надобен-то тебе? Тогда я сейчас пойду кликну его...
Рябой Федор ушел. Копенкин вынул наган и положил на стол. Больная
[Б]баба Федора [немо] онемело глядела на Копенкина с печки, начиная все быстрее и быстрее икать от страха.
— Кто-то теб[e]я распоминался так? — участливо спросил Копенкин.
Баба скосоротилась в улыбку, чтоб разжалобить гостя, но сказать ничего не
сумела.
Федор пришел с [Иванов] Плотниковым скоро. Плотниковым оказался тот
самый босой мужик, который утром кричал на Ваську с порога [, выйдя босым].
Теперь он надел валенки [. Копенкин угрюмо исследовал бандита. Плотников
имел обыкновенное], а в руках [мял] вежливо мял ветхую шапку, справленную
еще до женитьбы. Плотников имел наружность без всяких отличий: чтоб его
угадать [,] среди подобных, [нуж] нужно сначала пожить с ним. Только [в] цвет
глаз был редкий — карий: цвет воровства и потайных умыслов. Копенкин угрюмо исследовал бандита. [Коп] Плотников не сробел — или нарочно особый
оборот нашел:
— Чего уставился — своих ищешь?
Копенкин [поло] сразу положил ему конец:
<Л. 101>
[271]
— Говори, [будешь] будешь народ смущать? Будешь народ на советскую
власть подымать? Говори прямо — будешь или нет?
Плотников понял характер [Копенк] Копенкина [: Z — Не, больше] и
[нарочно насупился, чтобы выразить] [нарочно уставился вниз] нарочно
нахмурился опущенным лицом, чтобы ясно выразить покорность и [великое]
добровольное сожаление о своих [проступках] незаконных действиях.
— Не, боле никогда не буду — напрямки говорю.
Копенкин помолчал для суровости.
— Ну, попомни меня. Я тебе не суд, а расправа: узнаю — с корнем [выжгу]
в момент [вырв] вырву, до самой [матерной] матерной матери твоей докопаюсь — на месте угроблю... Ступай теперь ко двору и считай меня на свете…
Когда Плотников ушел, рябой ахнул и заикнулся от уважения:
— Вот это, вот это — справедливо! Стало быть, ты — власть!
[— Какая власть? Мы природная сила271]
Копенкин [по] уже полюбил [Федора] рябого Федора за его простодушное
271

На правом поле запись — возможный вариант к слову природная: кромешна<я>.
Запись зачеркнута.

266

желание власти: тем более, и Дванов говорил, что советская власть — это царство множества [кротк] [усердных] природных невзрачных людей.
— Какая тебе власть? — [сказа] сказал Копенкин.— Мы природная сила.
W
Дванову городские дома показались слишком большими: его глазомер привык к хатам и степям. [Талая] [Тающая] Тающий воздух лился [отпуще] [распущенными] видимыми струями — основывалась новая [весна] весна, ежегодно казавшаяся лучшей из всех прошлых.
Дванов оставил город замороженным, строгим и голодным, а [увидел его]
теперь увидел его другим.
<Л. 101 об.>
[272]
Сначала он подумал, что в городе белые. На вокзале был буфет, [куда Дванов] в котором без очереди и без карточек [д] продавали серые булки. Около
вокзала [висела] — на базе Губпродкома — висела сырая вывеска, [со] с [расплывающимися] отекшими, [буквами], от недоброкачественной краски, буквами. На вывеске [кустарно] было кратко и кустарно написано [целое новое евангелие:] [откровение:]: «Продажа всего всем [без [всякoe] [ордеров] карточек и
документов] гражданам. Довоенный хлеб, [отличнo] довоенная рыба [и мясо],
свежее мясо [и солен], собственные соленья».
Под вывеской малыми буквами была приписана фирма: «Ардулянц, Ромм
[и], Колесников и К-°».
Дванов решил, что это — нарочно, и зашел в лавку. Там он увидел нормальное оборудование торговли, виденное лишь в ранней [и] юности и давно забытое [. Cтекло, шкафы]: [П]прилавки под стеклом, стенные полки, усовершенствованные весы, вместо безмена, вежливых приказчиков, вместо агентов продбаз
и завхозов, живую толпу покупателей и ароматные**272 запасы продуктов.
273
— Это тебе не губраспред! — [счастливо] сочувственно сказал какой-то
созерцатель торговли. [—] Дванов ненавистно оглянулся на него. Человек не
смутился такого взгляда, [и] а, напротив, [снисходительно] торжественно улыбнулся [,]: [<1 нрзб>] что, дескать, следишь, я радуюсь законному факту!
Целая толпа людей стояла помимо покупател[и]ей: это были просто [наб]
наблюдатели, живо заинтересованные [небывалым] отрадным происшествием.
Их имелось больше покупателей и они тоже косвенно участвовали в торговле.
Иной подходил к хлебу, [отламывал] отминал кусочек и брал его в рот. Приказчик без [проте] возражения [следил за ним.] ожидал [дальше] дальнейшего.
[Че] Любитель торговли долго жевал крошку хлеба, всячески регулируя ее языком и [глубоко] глубоко задумавшись; потом сообщал приказчику оценку:
— Горчит! Знаешь — чуть-чуть! На дрожжах ставите?
<Л. 102>
[273]
— На закваске,— говорил приказчик.
— Ага — вот: это и чувствуется. Но и то уж — [не] размол не пайковый и
пропечен по хозяйски: говорить нечего!
Человек отходил к мясу, ласково щупал его и долго [нюхал] принюхивался.
— Чтó — отрубить, что-ль? — спрашивал торговец.
272
273

Данного исправления нет в мшп-1. Возможно, самостоятельное решение Марии Ал.
На левом поле начало абзаца отмечено двойным отчеркиванием.

267

— Я гляжу, не конина-ли? — исследовал человек.— Да нет, жил мало и пены не видать. А то, знаешь, от конины вместо навара пена бывает [. Неприятно!]: [<1 нрзб>] мой желудок [болит.] ее не принимает, я человек болящий...
[Это разве <?>,— без]
[Ужаленный <?>] [т]Торговец, спуская обиду, смело хватал мясо:
[— Да ты гляди]
— Какая тебе конина?! Это белое черкасское мясо — [тут один филей. Не
видишь, как на] тут один филей. [Не] [в]Видишь, как нежно парует — на зубах
рассыпаться будет. Его, как творог, сырым можно [e] кушать!
Удовлетворенный человек отходил к толпе наблюдателей и детально докладывал [остальным] о своих открытиях.
Наблюдатели, не оставляя постов, сочувственно разбирали все [моменты]
функции торговли. Двое не вытерпели, и пошли помогать прикащикам <sic!> —
они сдували пыль с прилавков, обметали пером весы для пущей точности и
упорядочивали разновески. Один из этих двоих добровольцев нарезал бумажек,
написал на них [слова] названия товаров, затем приделал бумажки к проволочным ножкам, а ножки воткнул в соответствующие товары; [так <?>] над каждым товаром получилась маленькая вывесочка, [что способствовало] каковая
сразу [ориентировала [на] ку] [давала] приводила покупателя в ясное понимание [веще] вещей. В булки доброволец воткнул надпись: «булки», [в] [на] в
ящик пшен[о]а вонзил — «просо», в говядину — «парное мясо от коровы» и
так далее.
Его друзья любовались такой заботой. Это были рационализаторы, [оперeв]
[оперe] на шесть лет опередившие свое время. Покупатели входили, читали — и
верили надписанному товару больше.
<Л. 102 об.>
[274]
Одна старушка вошла в лавку и долго оглядывала помещение. Голова ее
дрожала от старости, усиленной голодом, сдерживающие центры ослабли — из
носа и глаз точилась непроизвольная влага. Старушка подошла к приказчику и
протянула ему карточку, зашитую на прорехах суровыми нитками.
— Не надо, бабушка, так отпустим,— заявил прикащик <sic!>.— [Где ты
была, когда] [Где ты была, когда лошади мёрли?] Чем ты кормилась, когда
лошади мёрли?
— Ай дождались? — [тронулась] тронулась чувством старуха.
— Дождались: Ленин [отнял] взял, Ленин и дал.
Старуха шепнула:
— Он, батюшка,— и заплакала так обильно, словно ей жить [еще] при такой [жиз] хорошей жизни еще лет сорок. Приказчик дал ей ломоть пропеченого
<sic!> хлеба на обратную дорогу, покрывая грехи военного коммунизма.
Дванов понял, что это серьезно, что у революции стало другое выражение
лица. До самого дома больше лавок не [попалось] встретилось, но пирожки и
пышки продавали на каждом углу. Люди покупали, ели и говорили о еде. Город
пировал. Теперь все люди знали, что хлеб растет трудно, растение [нежно] живет сложно и нежно, как человек, что [лучи солнца это] [горячий] от лучей
солнца земля [дышит и потеет] взмокает пóтом мучительной работы; люди
привыкли теперь глядеть на небо и сочувствовать земледельцам, чтобы погода
шла нужная, чтобы снег таял враз и [не о] вода на полях не застывала ледяной
коркой: это вредно озимым. Люди обучились многим [неиз] неизвестным ранее

268

вещам — их профессия расшир[я]илась, чувство жизни стало общественным.
Поэтому они нынче смаковали пышки, увеличивая посредством этих пышек не
только свою сытость, но и уважени[ю]е к безымянному труду: наслаждение получалось двойное. Поэтому люди, принимая пищу, держали подо ртом [го] руку
горстью, чтобы [соб] в нее падали [кро] крошки — затем эти крошки также съедались.
По бульварам шли толпы, созерцая новую для них самих жизнь. [Было воскресенье и] Вчера многие ели мясо и ощущали непривычный напор сил. Было
воскресенье [— и по] — день почти душный: тепло [горячего] весеннего неба
<Л. 103>
[275]
охлаждала [лишь] лишь певучая снежная вода.
[В скв] Дванов пересекал сквер, [смуч] смущаясь массы людей — он уже
привык к степной [безлюдной] воздушной свободе.274
{Крашенина спешила к подруге [заниматься — ей многое не [<1 нрзб>] сразу давалось] они сговорились уйти сегодня в лес. Она прилежно занималась в Губсовпартшколе,
работала в кружках, помогала отстающим группам, но энергия молодости не oбратима целиком в труд: что-то остается внутри, что требует любви, либо лесного бродяжничества. Копенкин для Софьи Александровны давал крепость жизни и [душевный поко] и <sic!> ровную
душевную настроенность, но ей необходимо, чтобы он хотя бы изредка показывался близко.
Но это невозможно — и Копенкина заменял[a]и весна, [дружба] хожденье с подругами и
[грусть по ночам. Дванова Крашенина заметила давно] грусть по ночам. Крашенина уже
знала вперед, когда придут к ней длинные ночи: когда на небе обновляется луна; в так[и]ое
время она мало спала, тело ее жило как-бы вне ее и она была [себе] для себя странной и
отвратительной. В эти четыре-пять дней [в ме] каждого месяца ей не хотелось видеть Копенкина и стыдно было даже близких подруг: [с] непонятный, но ощутельный <sic!> позор
потрясал Крашенину; какой-то гад медленно полз по ее телу — от шеи вниз, съедая по дороге [все распущенные] [выросшие цветы радости] кровь и жизнь, и затем подыхал, извергнув [нечистоты] чужую жизнь переваренными нечистотами. [Потом] После четырех-пяти
дней [Крашенина] Софья Александровна вновь просыпалась цельной и здоровой; тогда она
пела и замечала по календарю дальний срок своих мучений.
Дванова Крашенина заметила давно, но хотела, чтобы он ее увидел первый. Дванов шел
обросший, дикий и хороший, а Крашенин[a]у оставлял в стороне. Крашенина [остановилась] сама не пошла дальше:
— Товарищ Дванов!
— Да… Вы?
Крашенина хотела спросить: что Копенкин — жив? Но лишь подумала и сдержалась.
— А у нас новая экономическая политика,— сказала она.

<Л. 103 об.>

[276]

Дванов глубоко осмотрел ее, стесняясь: все такая-же она дорогая ему, такое же [лицо]
слабое милое лицо, чуть жмурящееся, точно пропуская постоянный ветер. Нового в Крашениной Дванов не понял — новое было в глазах, которые немного потемнели [от тай] и замедлились от тайной заботы, но они чуть жмурились [, скрывая] и скрывали свою тоску.
— Это видно,— ответил Дванов про экономическую политику.— Посмотрим, что будет
дальше, но иначе нельзя…
274
На правом поле у конца строки запись фиолетовыми чернилами: до сих пор. Помета
для машинистки, граница окончания фрагмента (рассказа) для перепечатки.

269
Крашенина глядела на Дванова, как на родственника. Он ей [казался] почему-то показался хорошим старшим братом, долго не ехавшим домой. Этим чувством она оправдывала
275
свой первый поцелуй и свое первое влечение, чтобы остаться целомудренной для другого.
— Да, теперь будет лучше,— сказала она, ликуя и сдерживаясь.— Товарищ Шумилин
приезжал к нам в губсовпартшколу и говорил, что новая экономическая политика обозначает строительство коммунизма массами, а раньше этим занималась одна партия и [власть]
советская власть.
Дванов задумался: так-ли это? А вдруг народ будет строить не коммунизм, а лавки?
— А как в Кронштадте было дело? — спросил Дванов.
Софья Александровна сообщила, что там [были белогв] командовали белогвардейцы.
[Дванов нехорошо засмеялся.] Дванов снисходительно засмеялся.
— Что вы? — смутилась Крашенина.
[— Пусть белогвардейцы — это еще не всегда [<1 нрзб>] показывает контрреволюцию…] — Я сам видел [бандитов] мужиков-бандитов: они не все белые…
— А — как-же?
[— Да Ленин бы и не]
— Если-бы Кронштадт был обыкновенное белогвардейское дело, Ленин бы и не ввел
этой новой политики… Я слышал в поезде разговоры — не всему верил, а теперь сам догадался. И в деревнях я видел многое — еще бы полгода и мы бы [зача] погибли: нас бы начали душить самые кроткие люди, а мы бы их сдуру называли белогвардейцами…
Крашенина внимательно слушала — ей [давались] не сразу давались такие предметы.

{Л. 156}
276

[277]

— А как Копенкин поживает, товарищ Дванов?
— Копенкин? Да живет — чего ж ему!.. Ну, увидимся еще!
И [попрощались] попрощались. Софье Александровне хотелось спросить [,]: а где же
они увидятся? Но Дванов уже [ушел] быстро пошел, думая о других интересах.
— Она мне хороша, как сестра-сирота,— думал Дванов.— Это счастливей любви —
пусть так остается.
Он представил ее, любимую другим и любящую, и не заволновался [—]: пусть ласкаются, лишь-бы тот ее не мучил.
Над городом, как и над степью и над долинами, [ветер] молодой ветер пел свои утомленные песни, тот-же архаический зов звучал и здесь, но — высоко над домами и громоотводами [т] промышленных труб, так высоко, что Дванов слышал эту знакомую [руническую
песню только по привычке] [безвестну] ритмическую песнь только [по] по памяти. Дванову
почудилось, что ветер звал в помощь человека и Дванов пообещал [ем] ветру устроить [его]
в дальнейшем его судьбу, надо только [сперва] сперва управиться с мелкими заботами революции.
Дома Дванов обнял мать и понял, что его любовь к ней уменьшается, а ее увеличивается. Что нам делать в будущем с матерями? [Это то] Как только [наша] наша жизнь [усиливается] [начи] [крепчает] [возрастает] крепнет, приобретает скорость в будущее и
широкую силу, так сейчас же начинают работать мертвые тормоза матерей, любимых девушек [, <1 нрзб>] и встречных привязанностей. Виноваты не люди, [нас] задерживающие нас,
а наши нежные чувства к ним, наша смертельная страсть к покойной радости и, самое страшное, давняя глубокая привычка видеть не горячие факты, а их идеальные явления, [в ка275

Сверху вписано и зачеркнуто: и повториться для.
На левом поле фрагмент А как Копенкин поживает ~ пусть так остается отчеркнут и сопровождается записью: Своими словами / Своими словами. Запись зачеркнута.
276

270
честве] то-есть те же [горячие] факты, но охлажденные, опущенные в тягучую влагу [с]
сладострастных либо жалобных чувств.
Дванов считал, что [достаточно] надо к матери, равно и к умершему брату, итти не
прямым путем

{Л. 156}

[278] 147

верной преданности и [вечност] вечных воспоминаний, а обходным — через коммунизм и
победу над природой: тогда [будут самые лучшие встречи] [все будет заслужено, оправдано и настанут самые лучшие встречи людей [как-то]]
Дванов теперь боялся слишком любить или слишком дружить — и не знал, почему.
Копенкин, Пашинцев — те другие: вместе [хорош] с ними бывать хорошо, [но] [а подальше
277
от них] а вдали их [вспомин] [хорошо вспоминать] [помнишь, но не тоскуешь о них] легко [и без грусти] вспоминаешь без грусти. Дванов бессознательно сличал с ними себя и ему
легче жилось от чувства подобия им. [<1 нрзб>] Он [как бы] не мог выдумывать свою
жизнь, он мог [как бы] лишь заражаться [новыми] встречными людьми и [сам изменялся
через], посредством дружбы к ним, изменяться. [Че] Чем жил Пашинцев? Какими-то неоткрытыми пространствами будущих людей: через самообман, что эти будущие свежие люди
уже живут в его ревзаповеднике. Но мог ли Копенкин полюбить, например, [же] единственную женщину? Никогда: эта женщина болталась бы почти неощутимо в просторной гулкой
душе Пашинцева.
Дванов шел к Шумилину. Вечерний город настраивался на мир и любовь; и параллельно Дванову

{156а}
{Захар Павлович}
{Дома}

Захар Павлович сидел в сенях и {склеивал} чистил ваксой детские
развалившиеся башмаки Александра, чтоб они были {целы} дольше целы
для памяти. Он обнял Сашу и заплакал, его любовь к приемному сыну все
время увеличивалась. И Дванов, держа за тело Захара Павловича, думал:
что нам делать в будущем коммунизме с отцами и матерями?
278
Вечером Дванов пошел к Шумилину; — рядом с ним*

многие [шли] шагали к возлюбленным [,] — люди начали лучше питаться и
почувствовали в себе душу. [Звезды не] Звезды-же не всех прельщали —
жителям надоели большие идеи и бесконечные пространства: они убедились,
что [от звезд и идеалов пахнет] звезды могут превратиться в пайковую горсть
пшена, а идеалы охраняет тифозная вошь.
Шумилин ел обед и посадил есть Дванова.
{Л. 157}

[279] [147] 148

{Вечереющая весна располагала не к сну, а к беспокойству. От лепетания народа на
[улице] улице пели оконные стекла, [воздух] размороженный распущенный воздух тянулся,
279
колебался и не знал куда ему деваться. Огромное предприятие природы [пе] вело срочное
внутреннее переоборудование для изготовления [другого] [новой] нового [cобора] продукта. Шум сопротив[ления]ляющегося [пере] вещества, насильно перерождаемого солнцем,
277

Отсюда до настраивался на мир и любовь текст заклеен рукописной вставкой. См.

далее.
278
279

Рукописная вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги.
Отсюда до Дванов смолчал текст заклеен рукописной вставкой. См. далее.

271
явственно слышался и сквозь запертые двери. Ткани человека тоже подчинялись этой сплошной весенней силе, но не у всякого человека: Шумилин, [например] например, был угрюм и
в учреждении весны не участвовал. Дванов спросил его, [о чем он ск] о чем он скучает.
— А что мне [весне] [лету] летнему теплу что-ль радоваться? — сердито переспросил
Шумилин.— Что я, так себе, обыватель, что-ль? Тут другая забота cидит… [Ш]
Шумилин посмотрел на будильник, где [стре] стрелки, благодаря [дер] тупости зрения,
не двигались — на самом же деле Шумилин страдал от [скорости] их скорости.
— O, чорт! Пора уж на партсобрание идти... Ты пойдешь, иль умней всех стал?
Дванов думал, [что] что делается с Шумилиным [делается].}

{157а}

Будильник работал на обеденном столе и Шумилин про себя завидовал ему {про себя:}: часы всегда трудятся, а он прерывает {свой труд} свою
жизнь на сон. {Дванов же} А Дванов {никогда не думал} времени не завидовал
{,} — он чувствовал свою жизнь в запасе и знал, что успеет обогнать ход
часов.
— Пище вариться некогда,— сказал Шумилин.— Пора уж на партсоб280
рание итти… Ты пойдешь, иль умней всех стал?

Дванов смолчал [, удивляясь раздражению]. По дороге в райком Дванов
[быстро] [сказал] рассказал, как мог, что он делал в губернии, [видя,] но видел, что Шумилин почти не интересуется.
— Слышал, слышал,— проговорил Шумилин.— [Теперь революция будет
[продолжать] продолжаться, если народу будет от нее выгодно, [или никак]
либо она завтра-же кончится. Понял ты меня?
— Я так и делал...— хотел доказывать Дванов.
— Оставь,— сказал Шумилин. Знаю я, что [там] ты там делал.] — Тебя
послали, чудака, [чтобы ты] поглядеть просто — как и что. А то я все в документы смотрю — ни черта не видно,— у тебя же свежие глаза. А ты там [цел]
{Л. 157 об.}
[280] 149
целый развал наделал. Ведь [вырубили] ты натравил мужиков [вырубить]
вырубить Биттермановское лесничество, сукин ты сын! Набрал каких-то огарков и пошел бродить...
[— Они не огарки]
Дванов [решил] покраснел от {возмущения.} обиды и совести.*
— Они не огарки, товарищ Шумилин... [О] Они еще три революции сделают без слова, если нужно...
{Знаю, знаю,— [досадно] возражaл с досадой Шумилин.— А ты читал про 9-й съезд?..
Почитай, тогда поймешь и себя и [своих.] прочих.
Шумилин приостановился:
— Сейчас революция меняет своих людей! Понял ты меня, или нет? Не нужны больше
нам лихачи и наездники — другие нужны. Может, и я, и ты больше не годимcя…
???

281

[Зал горсовета]
Шумилин волновался от собственных раздумий, а не от Дванова. Пройдя несколько
шагов, он снова [заплыл] [попал] заплывал гнетущей мыслью [.— он, видимо, [не пришел к]
280
281

Рукописная вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги.
Вопр. знаки проставлены и зачеркнуты на этапе СР.

272
ясно сознавал и вздыхал от тяжести [<нрзб>] крупной личной]. Видимо, его мучил[о]а
[что-то] какая-то внутренняя неприкаянность.
— Может быть, я тебе говорю, мы теперь даже вредны будем. Ты пойми так — ты работал на заводе, видел литье? — Так вот, [сдел] отлили мы грубое тело — и кончено: дальше
мы делать не умеем. Дальше пойдут точить, [фрезеров] фрезеровать, пришабривать —
вплоть до часового мастера. Мастера и будут, и они нужны теперь, а мы куда? Вот я тебе и
говорю, что революция нынче переходит через нас, а мы сзади [остане] останемся...
Дванов понимал и думал дальше: но где-же эти другие ученые мастера, что будут доделывать и оборудовать точной и сложной арматурой [рев] всю советскую страну [?], чтобы
она действовала в тысячу раз [выгод] [и для всех] выгодней капитализма? [Таких же
нет — ни одной фамилии Дванов не мог вспомнить.] И, главное, чтобы сыты и счастливы
были не тысячи людей, а миллионы. Откуда же явятся другие, более умные

<Л. 104>

[281]

люди? Ни кого <sic!> не мог вспомнить и придумать Дванов.
— Наверно, нам-же и придется доучиваться,— сказал он.
У Шумилина была такая мысль, но он ее [боялся, как очень простую] отставил, как
очень простую.
[Зал горсовета]
Из дверей зала горсовета вырывался [перегретый] воздух, как и[с]з вентилятора. [Собралась вся живая] Там собралась вся живая [сила] советская сила: члены партии и беспартийные рабочие. Шумилин должен делать доклад о новой экономической политике — и не
просто доложить, а совершенно [ощ] ощутительно убедить, перeстроить чувства слушателей, привыкших насильно делать революцию. Шумилин не готовился, но не боялся: к нему
мысли приходили из густоты толпы, из [пара на] [испарений] чада дыханий коллектива
слушателей. Он это сам знал. Даже напротив, план доклада, когда он его [соста] имел,
только стеснял и путал его — он все равно с ним не считался и крыл, держа [лью] в себе
[льющуюся цепь] рокочущую цепь мгновенных догадок. [После] От такого способа Шумилин говорил бессвязно, [но] тема его качалась на невидимых волнах и иногда захлестывалась
посторонним, но все вместе выходило убедительно — резче очевидности. Шумилин пускал
слова [в т] [сбивающимся] [сбивающейся] в сбивающейся логике, но зато в такт своему
[искреннему] ревущему чувству. Вероятно, до слушателей и доходили перегретые волны
чувства Шумилина, [потому] а не его слова, потому что его отлично все понимали. Иногда
Шумилин забывал подходящее слово, испускал междометие и махал большой рукой, еще не
282
выродившейся [от заняти] от административных занятий. Тогда его все [привет] приветствовали: он и в этом соответствовал слушателям, часто не знавши[х]м точных слов.

<Л. 104 об.>

[282]

— Чего вы хохочете, звери? — кричал в такие моменты Шумилин в газовые облака
зала.— А ты, Фуфаев, знаешь чтоль, как это называется? А тоже насмехается, чорт лобастый…
Поднялся Фуфаев, заведующий губутилем: [свирепого вида человек] человек свирепого
лица, [в] когда смотреть издали, а вблизи он имел мирные воображающие глаза. Широко
развернутый череп говорил либо об идиотстве, либо о глубокой одаренности. [Люб] Фуфаев
обожал сельское хозяйство и вообще тихий [строительный] производительный труд, хотя
он же имел два ордена Красного Знамени за былые дела. [Пос] По должности [завгубутиля]
завгубутиля он должен постоянно что-нибудь выдумывать — это оказалось [на] ему на
282

На левом поле предложение отчеркнуто двумя линиями.

273
рук[и]у: последним его мероприятием было учреждение[м] губернской сети навозных баз,
откуда безлошадной бедноте выдавался по ордерам навоз для удобрения угодий.
Фуфаев стоял некоторое время под торжественным хохотом собрания и несколько расширил свой ответ Шумилину:
— Да зачем оно тебе, Шумилин, то темное слово? Сказал-бы его — хуже б было: разно
бы поняли, потому что ни одному непонятно. Ты же видишь — разоржались все: стало-быть
остальное не страшно. [Я [ко] кончил] Вот я и кончил.
Фуфаев говорил смирно и тонко, почти жалуясь,— это опять-таки противоречило его
крутой [груди] широкой груди, на которой [, должно быть,] от вздохов лопались рубашки.
Шумилин [продолжал] перешел к самому трудному: переложению забот о социализме
[так-же] так-же и на массы, к обучению всей партии новой войне — войне посредством
[фактического строительства против] фактического, бешеного, но умного строительства
против

<Л. 105>

[283]

[мелкоты] [экономических] раздробленных экономических выходок буржуазии и кулацкой
мелкоты.
Дванов слушал и видел, что почти все не только понимали новую политику, но радовались ей. Сосед — пожилой мастеровой, наверно беспартийный, на поворотах Шумилина от
фразе к фразе, подговаривал себе:
[— Ну ясно! Иначе и не выйдет!]
— Вот то-то и оно-то! А ты думал как-же?
Некоторые, напротив, иронически отне[в]кивались головой. Это были партийцы. Они
ждали прений и еле терпели доклад Шумилина.
Шумилин дошел до любимого дела — технического строительства, и тут понес, что
знал только сам.
— Товарищи! — ораторски гремел докладчик.— Знаете-ли вы, что сейчас в Москве задумано товарищем Лениным роскошное дело… Oно-то и сразу поставит на ноги всю нашу
великую, убогую, обильную… как это говорится… скажи хоть ты там, Дванов!
Дванов подсказал [:].
Вот именно! — возгласил Шумилин: —
Ты и великая, ты и убогая,
Ты и [обильная] партийная, ты и [обиль] бессильная,
[Ты] Ты и безбожная […] и беспартийная [,]…
Матушка-Русь!
Так вот в чем дело! Электрофикация [удес] взгромоздит нашу силу в четыре раза больше — так точно и высчитано. И тогда попробуй [иной] иная стерва наскочить на нас с тылу,
с боку <sic!>, сзади или спереди. Новая экономическая политика оттого и не страшна, что
против нее вызывается великая электрическая сила [.], [ — ] а также прочие меры — из них
же наибольшая — кооперация, чтобы сделать крестьянство соседом, как бы сватом и кумом

<Л. 105 об.>

[284]

cоветской власти, но отнюдь не мельчайшим [как там] хозяйчиком, [ограничившим] отрезанным от всего мира своим плетнем и враждебным тоже всему миру. Поняли вы меня,
или нет? Понял ты, Фуфаев?
Фуфаев медленно склонил [гол] голову, одобряя такое дело.
— Да ведь ты не понял! — усомнился чего-то Шумилин, подыскивая в уме завершение
доклада.

274
Фуфаев опять встал, но немного помолчал перед ответом: он быстро что-то [дож] дожевывал.
— Жуешь, значит — понял! — заметил Шумилин.
— А ты дома нажевался: ишь, храбрец какой! — с обидой сказал Фуфаев и окинул всю
залу робким взглядом — в поисках сочувствия. Но ему и так сочувствовали.
После ответа на записки и [курения] курительного перерыва начались прения. На
трибуну вышел молодой нервный человек — красивый до благородства [и до подозрения в
неиcкренней принадлежности в партии. Но эти подозрения никогда никем не высказывались — молодой человек занимал пост], до противоположности [про] образу пролетария.
Этого человека Дванов знал: [завгубоно.] завгубнаробразом.
Оратор заговорил резко и сразу — без разгона и путаницы. Он считал революцию конченой <sic!>, схваченной мертвым тормозом авторитета Ленина, а 9-й съезд [позором] историческим позором — позором не пролетариата, [переполнен] переполненного [энергий] революционной энергией сверх разума своих вождей, а позором той [прокисшей] фракции,
которая расколола [ц]Цека, которая, несомненнa <sic!>, уже достаточно прокисла [для] для
боевого руководства великим классом и недостаточно осторожно расчитывает <sic!> на терпение всемогущего гегемона революции.

<Л. 106>

[285]

Собрание слушалo оратора так внимательно, что даже дышали все единовременно, а не
вперебой. Люди искали — нет ли, действительно, у Ленина ошибки.
Впереди Дванова сидел член Губкома Жильнов; ему Шумилин послал [из] с эстрады
записку. Дванов тоже прочел ее, когда читал Жильнов: [«—] «Ты [C]слушаешь? Какая сволочь. Убрать надо.»
— Саша! — шепнул кто-то на ухо Дванову. Сзади него сидел Захар [Карлович <?>]
Петрович Гопнер — слесарь с завода быв. [Гау] Цвейдельмана — [человек, почти целиком]
пожилой и сухожильный человек, почти целиком съедeнный сорокалетней работой. Его
[Н]нос, скулья и ушные мочки [были у него так] [у него] так туго [обтянуты кожей, что]
обтянулись кожей, что человека, смотревшего на Гопнера, [бра] забирал нервный зуд. [Если
раздеть его, то Гопне] Когда Гопнер раздевался в бане, он походил на мальчика, но на самом деле Гопнер был стоек, силен и терпелив, как редкий. [Долгой <?> работой он постепенно отъедался] Долгая работа постепенно съедала, и съела, тело Гопнера — осталось то,
что и в могиле долго лежит: кость да волос; жизнь его, теряя всякие [страсти] вожделения,
[подсушенная] подсушенная утюгом труда, сжалась в одно сосредоточенное сознание, которое засветило глаза Гопнера [страстью] позднею страстью ума [и интереса к [делам] людям].
Дванов его очень любил, лучше отца. [Дванов хорошо знал, что такие, как Гопнер, теперь] [Оба они были одержимы одной стр] Когда-то они встречались часто [и говорили],
курили махорку из кисета Гопнера и говорили о шлюзовании [реки] реки Польного Айдара,
на которой стоял их город,— говорили [по] не столько ради общественной пользы, сколько
от своего воодушевления.
— К чему он говорит так по хамски? — шептал Гопнер.— Посмотрел бы он, что делалось на вокзалах!
[—] [Дванов]
— Выйди и скажи сам! — ответил Дванов, найдя это самым лучшим.
— А что-ж [?]! — не испугался Гопнер.— Я его враз осажу.

<Л. 106 об.>

[286]

Оратор истощил весь нижний грудной голос и кричал одной высокой носоглоткой:

275
— Товарищи! Нам не надо благ свыше. Не надо нам также продавать душу [массы]
трудовых масс за чечевичную похлебку свободной торговли. Спрошел <sic!> [лих] ли хоть
один пролетарий, хоть один бедный крeстьянин — полезна ли [им] ему вольная торговля,
или она есть старинное [оружие] средство обогащения одних и угнетения других. Не нужны, [скажут] скажет,— а я [вт] в том уверен, что скажет,— каждый честный исстрадавшийся пролетарий… Не нужны [над] нам такие вожди, которые свертывают красное знамя у
обетованной земли социализма… [Да здравствует левое крыло партии, верное пролетариату, да здравствует товарищ Бухарин! Долой про]
[—] Шумилин и его четыре соседа в президиуме глядели на оратора с сумрачным терпением.
Гопнер следил за речью [охо] очень охотно: он [ув] любил, чтобы говорили против того, что он считал правильным — от это <sic!> его [убеждение] горячее убеждение как бы
опускалось в холодную воду сомнения и [зака] выходило оттуда закаленным. [Ни один инструмент] Ни один инструмент не минует закалки: сначала его прогреют [до кр] [докрасна,]
докрасна, а потом хватают клещами и купают [в чане с во] в чане с водой. [Не] [Понравилось
Гопнеру одно место в речи, где оратор упомянул [свой] свою беседу с одной комсомолкой.
Та, будто, [говорит ему] пришла к нему на службу в урочное время и сказала, что ей надо.
А потом забыла, что перед ней заведующий образованием губернии и гoворит радостно и
по товарищески (оба, ведь, люди одного исповедания, а она — молодая несознательная
девица): «А, вот, товарищ Лукашевич, чем я больше марксизму учусь, тем мне все яснее
кажется, какие [люди] остальные люди дураки, что нам не сочувствуют!» Ей оратор и
отрезал тогда: «А раз вы так думаете, милый товарищ, то вы сами марксизма не понимаете!» Та и покраснела — от молодого избытка сил. Гопнер думал про Маркса, как про
изобретателя революции, чертежей которого он не видел, а про Ленина, как про старшего
монтера, который машину Маркса делает и устанавливает.]

<Л. 107>

[287]

Оратор все время гнул в широкое место [,]: что массы сами знают про все — не нужно их
учить, а необходимо к ним подлаживаться. Гопнеру это слишком не нравилось, а особо не
нравился ему голос оратора, [заcкочивший] в конец запаршивевший от хрипоты. И Гопнер
не [выдержал] выдержал, когда оратор с медленным жестом пил воду перед лицом массы.
— Да что ты: товарищ-товарищ! — чуть передразнил Гопнер с места.— Ты говори [пузом] низом, пузом: как угольщики кричат. Тебе тогда скорей поверят!
— Ты что там чудишь? — спросил Шумилин, хотя он расслышал Гопнера и [улыбнулся.] уже улыб[ался]нулся.
— Товарищ Шумилин, дай мне пожалуйста слово [.—] после всех! — попросил Гопнер.
— Бери,— сказал Шумилин.— [Те] Я только фамилию твою забыл…
[И] Ему подсказали.
Газ дыханий образовал под потолком зала как-бы [небо местного значения. Люди сидели] мутное местное небо. [Люди сидели.] Там горел такой яркий свет, что [чувствовалaсь]
283
[мощ] мощная энергия электричества чувствовалaсь [глаз] глазами. Изредка свет резко
вздрагивал — [это] это сбивалось напряжение на [станции] неисправной станции. Больше
284
всех пугался Гoпнер — он представлял себе далекую работу машин [—]: кольца в цилиндрах двигателей пропускают, вал [в] динамо-машин[е]ы лифтует в подшипниках, 285щетки
на разработанном коллекторе искрят [и] целым пламенем — вся ночная бригада мечется
283

Вписано черными чернилами.
Исправлено черными чернилами.
285
Смена орудия письма; отсюда — черные чернила.
284

276
в непрерывном волнении, чтобы преждевременно не прекратить286 подачи энергии в город.
А тут сидят и тратят [труд] почти напрасно труд по добыче электричества из старых машин [почти напрасно.]. Гопнер болезненно чувствовал замученный металл машин: ну, что —
гонят его и гонят, мажут чуть не нефтью, перегревают до вязкости — это дело ненoрмальное, так долго нельзя!

<Л. 107 об.>

[288]

[Прения до]
Ораторы говорили теперь по десять минут — и то успевали сказать многое. Каждый
[гов] рассказывал про один факт, редко — про два, и без всяких выводов на этом кончал.
[Шумилин] [Но] [З] Но зато это были такие факты, которые дороже общих истин и вообще
не требовали [ceбе] [для себя ума.] себе оправдания умом: наоборот — они говорили против
такого ума, который был у первого оратора. Ум говорил, что до полного коммунизма осталась одна верста скорого [хо] ходу, а факт ничего не говорил, а действовал.
Дванов готов был сидеть сутки, лишь бы слушать и видеть [живых людей] [такое] [не]
такую необыкновенную жизнь, которая сознательно старалась пригнaть ум и действительность впору и в помощь друг другу. Гопнер пытался заранее сообразить, о чем он будет говорить, но у него [ск] не складывалось. Держал он одну мысль, которая еще вчера пришла
ему в голову, но от внутреннего волнения она [иногда] то забывалась, то вновь [вставала]
оживленно вставала. Ораторы проходили своей чередой, каждый затрачивая свое время.
Вышeл знакомый Гопнера — комиссар завода [быв] [бывш] Цвейдельмана — Головаев,
[кузнец в] бывший [кузнец в] бригадир кузнечного цеха. «Трудно говорить перед массой,—
сознался Головаев.— Ее, товарищи, не обманешь, [а кричать начнешь — голос охрипнет!] в
[него] ней такие линии и процессы нынче пошли, что у нас сторож обо всем рассуждает, а
287
288
сам почти дурак. Но рассуждает-то он правильно: вот в чем достижение Октября. А я
хочу сказать одно — у нас [нету] на заводе нету ни топлива, ни ремней приводных, ни гвоздя, даже тряпок нету — хоть лопухи летом для обтирки заготовляй!289 Разве это дело? И
правильно: надо, необходимо требуется нам поворот к свободной торговле, чтоб [по] был у
советской власти подножный корм, которым заштопается разруха хоть на самых срамных
местах [, хоть]».

<Л. 108>

[289]

[Другой человек, похожий на мукомола]
[Другой человек, от мучной пыли на одежде похожий на мукомола, выразился притчей.
Была, говорит, девица, которой не хотелось с девичеством своим проститься]290
[Среди собрания сидели редкие женщины.]
291
Головаева проводили с одобрением. Все ощутили его новую и нечаянно-глубокую
<sic!> мысль — об использовании буржуазии, даже такого негодного элемента, для того-же
советского строительства. Среди собрания сидели редкие женщины, а одна стояла у стены,
руки назад. Ее печальное, внимательное лицо не имело [печати] следов грубой работы и
материнства — это была девушка, с которой все тягости жизни смывала пока рука <?>
молодости. Она не смеялась, когда говорили крепкие, веселые, полезные слова с трибуны и
весь зал отдавался чувству быстрого удовольствия. Шумилин тоже часто опускал голову
286

Знак перестановки слов. Было: не прекратить преждевременно.
Вписано карандашом.
288
На правом поле предложение отчеркнуто и отмечено воскл. знаком (карандаш).
289
На правом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком (карандаш).
290
Вычеркнуто карандашом. Смена орудия письма; далее — карандаш.
291
Начало абзаца отчеркнуто; помета: Зд<есь>.
287

277
и терял себя в задумчивости, пропуская шутки и даже [гнев] нападающий гнев ораторов.
[Иногда в залу на одну минуту входило] Были минуты, когда говорящий сбивался на одну
минуту и замолкал. [Тогда все] Некоторые поднимали головы [, и] и глядели вверх, забывая
слушать. Под потолком, казалось, проносилась неслышная летучая мышь в неверном ищущем полете [.], и страшно было, что она расшибется. Заседание будто останавливалось, и
никто бы его не смог сразу [начать.] продолжать.
[Гопнер не грустил — он боялся, что все его мысли [выска] заранее выскажут други]
Гопнер хотел [уяснить, что это такое] узнать, что это такое [т] стесняет собрание,
но его соседи [тоже] сами не знали. Он тоже чувствовал тоску, несмотря на множество
бодрых слов. Бодрые слова его не радовали и по другой причине: он боялся, что все его
мысли заранее выскажут другие и ему ничего не останется. [«Революция делается не одной
храброй страстью, но и хитрым умом».]
Про многие выступления Гопнер так и думал: я это тоже мог-бы сказать, и еще лучше,
ишь — выскочил!
[Дванов] Противники новой экономической политики

<Л. 108 об.>

[290]

oсобо боялись, что [дальше] завтра пойдут другие уступки буржуазии [и аршин за аршином]. Их тогда не понимали: ведь для этого нужно, чтобы все сидящие здесь вымерли или
погибли. Вообще [н] самые яростные обвинения — в том, что и все присутствующие тут
тоже, пожалуй, контрреволюционеры — до собрания как-то не доходили, против них даже
не [протестовали:] сердились: присутствовавшие не чувствовали, что это к ним может
относиться. Это был для них иностранный язык. [Дван]
Дванов заметил, что многие люди странно похожи друг на друга: лицо и возраст разные, но что-то одинаковое было у всех — тоже самое, чем походил Пашинцев на Копенкина,
а Копенкин на Гопнера [— какой-то новый рассудок], [и] на Шумилинa [. Оратор же из
Губнаробраза] и даже на Фуфаева. [Сюда же относилась и та девушка у стены.] Оратор же
из Губнаробраза был нoрмальный и отдельный человек: он насмеялся бы над Копенкиным, а
прочих [признает] [признал бы] наверние <sic!> признает [чуд] невежеcтвенными чудаками.
Но почему он революционней Копенкина [?], и так боится гибели советской власти?
292
[Гопнера]
Шумилин огласил фамилию Гопнера. У Гопнера хлопнуло, как клапан, сердце. Не общественный какой-то я человек,— упрекал он себя на пути к трибуне. [Да] Поднявшийсь на
помост, он полядел <sic!> на электричество: горишь ты надо всеми и не волнуешся <sic!>, и
тоже [перестал] окреп и перестал бояться. Z Дванов сидел среди людей, как в свежей воде,
[но вода уже <нрзб> потеплела от] и он ощущал свое усиливaющееся здоровье, [ум его]
[голова его расширялась] несмотря на то, что за многое ему становилось стыдно [. Только
теперь [он понял c], на массе живыx людей, он понял, что время приказов]:

<Л. 109>

[291]

он понял, что его сознание силы своего ума и своих поступков — целиком идет от старого
века. [Люди и природа хотят] Теперь люди хотят жить не в силу навязчивых идей о социализме, а в силу необходимости самого социализма [. Как отсюда странны и сме];
293
ими [ими] людьми уже нельзя командовать, можно только или итти с ними в ногу, или
отстать в сторону. Дванов опустил голову от стыдных воспоминаний о [лет] своих приключениях в губернии. [Это же гадость, это же притязание на свое первенство и первородство] [Это же гадость, это же]
292
293

На правой части строки запись: Гопнер / объяснит. Запись зачеркнута.
Слово находится в конце строки, очевидно, А.П. забыл вычеркнуть.

278
Слова Гопнера пошли как ветер над водой. Сначала он [бежал умом,] [бегал] ушибался
даже в том редком лесу слов, которые знал по привычке, но потом возмужал духом, заинтересовался смыслом слов, и [вдохновенно преодолевал] от вдохновения объяснил то, о чем он
раньше сам не имел понятия.
По рабочей привычке, Гопнер рассуждал от самой причины до самого конца, с доскональнoй точностью и ясностью. Это вышло из того, что [в] любой механизм действует лишь
тогда, когда в нем не имеется никакой вольной выдумки, а все основано на [совершенстве и]
естественности и [cовершенстве] неоценимой строгости природы, когда [все понятно] в машине все части неизбежно нужны и бесспорны для разума обыкновенного человека. Гопнер
начал с того, что большевики не вообще люди, а особая порода людей. Как есть двигатели
разных систем, так и классы люд[и]ей имеют [разн[ы]ое устройство — не в отдельности
каждый человек, а по классовым категориям.] резкое различие.
— Я по одной фигуре, по рукам и дыхан[и]ью [любому] скажу любому, кто он такой —
большевик или просто себе,— говорил Гопнер, [почти] свирепея от убеждения в своей правоте и шевелился фигурой, ворочал рукой и дышал, бессознательно демонстрируя [,] — как
[это] [по правильному] эти процедуры должен делать большевик.
Шумилин задушевно [улы] улыбался: у него отлегло от сердца от слов Гопнера.

<Л. 109 об.>

[292]

Дванов верил Гопнеру и [у] удивлялся, что он сам не думал о таком простом и главном,
о чем [чистосердечно и] свободно рассказывал Гопнер. Фуфаев сидел с величественным
удовольствием: он гордился, что он теперь Дизель, а не старая паровая машина — в этом его
[сразу] бесповоротно убедил Гопнер.
Недаром Гопнер прошел курсы повышения квалификации слесарей и знал формулы и
математику. Он это [проявил] знание использовал, когда открывал происхождение пролетариата и революции.
— Дави на [любой] любое изделие ладошью или грузом! — всем предлагал Гопнер и
озверело озирался кругом в поисках — на чем бы это сейчас [подтвердить и] показать примером,— но в зале не было подходящих устройств.— Ну, и что ж? Ты давишь, ты угнетаешь, а вещь тебе обратно даeт квадратную, четверную силу, а то и побольше… Поняли? [Си]
Встречной силы в предмете вырабатывается больше, чем [на давление] в твоем давлении.
Тоже и с пролетариатом — давили на него до войны в одну тягу, он отвечал вдвое, а при
войне попробовали давить погрузней, а он [руку бур] руки буржуазии оторвал. И ясно: от
всякого угнетения — [разыгрывается] в мученике силы разыгрывается [силы] больше, чем
трати[ть]тся [на него] в [капиталисте.] капиталисте. А раз силы больше, то и ума [больше.] гуще. Беда мучит, но на самом деле — учит…
294
Дванов}

{Л. 158}

[W]

[Партсобрание]

[293] 150

Шумилин не стал разговаривать; значит, его бумаги были вернее людей. И так {мо} они молча {пошли} шли, стесняясь друг друга.*

Из дверей зала горсовета, где должно быть партсобрание, дул воздух как
[из вентилят] из вентилятора. Слесарь Гопнер держал ладонь навстречу воздуху и говорил товарищу Фуфаеву, что здесь две атмосферы давления.
294

Далее на свободном месте листа восемь раз вписана фамилия Дванов (как личная подпись); рядом столбиком вписаны фамилии персонажей: Фуфаев / Гопнер / Шумилин /
Дванов (объединены слева фигурной скобкой). Здесь же вычисления столбиком — подсчет
страниц: 276 + 80 = [356]. Справа: 300 (обведено).

279

— Если-б всю партию собрать в эту залу,— рассуждал Гопнер,— смело
можно [электрическую станц] электрическую станцию пустить — на одном
партийном дыхании: будь я проклят!
Фуфаев уныло [в <1 нрзб>] рассматривал электрическое освещение и тяготился [затяжк] оттяжкой начала собрания. [Гопн] Маленький Гопнер [производил] [выдума] выдумывал еще какие-то [производственные] технические
расчеты и [все их] рассказывал их Фуфаеву. Видимо, Гопнеру не с кем было
говорить дома и он радовался многолюдству.
— Ты все ходишь и думаешь,— смирно и тонко сказал Фуфаев, и вздохнул
своею грудью, как [горным кряжем] костяным бугром, [так] отчего у него все
рубашки [были] давно полопались и он носил их заштопанными. А [пока ты
[рассуждаешь] [рассуждал] рассуждал на своем пайке, я с буржуазией дрался...] уж пора-бы нам всем молча и широко трудиться.
[Гопнер]
Гопнер удивлялся, за что Фуфаеву дали два ордена [К]красного знамени
[?]. Сам Фуфаев никогда ему про это не говорил, [как о прошлом деле] предпочитая [будущее] прошлому [. Прошлое же] будущее. Прошлое же он считал
[определенно уже несуществую] навсегда уничтоженным и бесполезным фактом, храня свои ордена не на груди, а в домашнем сундуке. Об орденах Гопнер
узнал лишь от хвастливой жены Фуфаева, которая [храни] с такой точностью
[говорила о] [в] [регулировала [св] жиз] знала [жизнеописание] жизнь своего
мужа, словно она его сама родила. [Не знала она малого — за что даются пайки и ордена.]
{Л. 158 об.}
[294] 151
Не знала она малого — за что даются пайки и ордена. [Она думала, что за
службу, а службу представляла как письмоводство и перевод] [Но] Но [Фуфаев] муж ей сказал: «за службу, [Дуня] Поля,— так и быть должно». Жена успокоилась, [предст] представив службу как письмоводство в казенных домах.
[Теперь Фуфаев]
Сам Фуфаев был человеком свирепого лица, когда смотреть на него издали,
а вблизи имел мирные воображающие глаза. [Широко развернутый череп говори] Его большая голова ясно показывал <sic!> какую-то первородную силу
молчаливого ума, тоскующего в своем черепе. Несмотря на свои забытые [по]
военные подвиги, [навсегда] закрепленные лишь в [штабных бумага] [рапор]
списках расформированных штабов, Фуфаев обожал сельское хозяйство и вообще тихий производительный труд. Теперь он заведывал <sic!> губутилем, и
по своей должности обязан [быс] был постоянно что-нибудь выдумывать [—];
это оказалось ему на руку: последним его мероприятием было учреждение губернской сети навозных баз, откуда безлошадной бедноте выдавался по ордерам
навоз для удобрения [полей.] угодий. На [э] достигнутых успехах он не останавливался и с утра объезжал город на своей пролетке, глядя на улицы, заходя
на [задние] задние дворы [,] и расспрашивая встречных нищих, чтобы открыть
еще какой-нибудь хлам для государственной утилизации. С Гопнером он тоже
сошелся на [почве утил] широкой [почв] почве утилизации. Фуфаев всех спрашивал одинаково серьезно:
[— Товарищ, нет ли у тебя отбросов твоего производства для дальнейшей
утилизации: наше государство не так богато, чтобы]

280

{Л. 159}
[295] 152
— Товарищ, наше государство не так богато — нет ли у тебя чего-нибудь
негодного [?] — для утиля?
— Чего [?], например? — спрашивал любой товарищ.
[—] [Фуфаев думал бы про]
Фуфаев не затруднялся:
— Чего-нибудь съеденного, сырого, либо мочалочки какой-нибудь, либо еще
какого-нибудь... не наглядного [вещества...] продукта...295
— У тебя, Фуфаев, [в го] жара в голове! — озадачивался товарищ.— Откуда
теперь тебе мочалочка? Я сам в бане хворостиной парюсь...
[Некоторые] Z Но изредка Фуфаеву все-же подавались деловые советы,
например [— собр] — 296утилизировать дореволюционные архивы на отопление
детских приютов, [косить] систематично выкашивать бурьян на глухих улицах
[—], чтобы затем [развести козье], на готовых кормах, завести обширное козье
молочное хозяйство — [и прочие советы] — для снабжения дешевым молоком
инвалидов гражданской войны [— и другие советы. Фуфаев эти советы] и неимущих.
[Гопнер [пред] предложил]
297
По ночам Фуфаев видел во сне разнообразные утиль-матерьялы, [настолько] [как отвлеченные] [в тяжелых] в форме отвлеченных массивов безымянного [старья.] старья. Просыпался он в [поту] ужасе от своей ответственной службы, так-как был честным человеком. Гопнер однажды предложил [ему]
ему не беспокоиться сверх сил, лучше — [по мере возможности —] сказал он —
[предложить [циркуляром] обязательным представлением] приказать циркулярно жителям старого мира сторожить, не отлучаясь, свой хлам — на случай,
если он понадобится революции; но он не понадобится — новый мир будет
строиться из вечного матерьяла, [о] который никогда не придет в бросовое состояние.
{Л. 159 об.}
[296] 153
[Фуфаев [согласился] несколько успокоился за] После этого Фуфаев несколько успокоился и его реже [видел] мучили [свои] массивные [снов] [сны.]
сновидения.
Шумилин знал и Фуфаева и Гопнера, а Дванов одного Гопнера.
— Здравствуйте, Федор Федорович,— сказал Дванов [,—] Гопнеру.— Как
[живете?] вы поживаете?
— Регулярно,— ответил Гопнер.— Только [Х]хлеб свободно продают, будь
он проклят!
Шумилин говорил с Фуфаевым. Того губком собирался назначить председателем комиссии помощи больраненым [ре <?>] красноармейцам. Фуфаев [со]
соглашался, уже привыкнув после фронта к [разным] глухим должностям.
[Услышав] Многие командиры тоже служили по собесам, профсоюзам, страхкассам и прочим учреждениям, не имев[шим]шим тяжелого веса в судьбе рево295

На правом поле запись: в голове / жара. Запись зачеркнута.
На левом поле фрагмент утилизовать дореволюционные архивы ~ детских
приютов отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
297
На правой стороне листа предваряющая запись: Приоб<рести> / из утиля; текст
огибает запись. Зачеркнута.
296

281

люции [. Военные]; когда такие учреждения упрекали, что они влекутся на
хвосте революции, тогда учреждения переходили с хвоста и садились [ему]
на шею революции.
Военные люди [везд] [ува] почему-то уважали любую службу и, во имя железной дисциплины, всегда были готовы заведывать <sic!> хоть красным уголком, имея в прошлом командование дивизией.
Услышав недовольный голос Гопнера, Шумилин обернулся к нему:
[— Ты что]
— Тебе что, паек был велик — вольная торговля тебе не нравится?
[— Нисколько] Z — Нипочем не нравится,— сразу и серьезно заявил Гопнер.— А ты думаешь [свобода и равенство вместе с [сытостью] [хлебом] пищей] пища с революцией сжив[у]ется? Да сроду нет — вот будь я проклят!
— А какая-же свобода [голодному?] у голодного? — [с некоторой] [с некоторым] с умственным презрением улыбнулся Шумилин.
Гопнер [произ] повысил [тон] свой воодушевленный тон:
{Л. 161}
[297] 154
[— А я тебе говорю, что сытость — отрава, от нее человек [вянет] вянет
и не беспоко[йство]ится. А свобода — это тебе волнение, голод [—] и мысль
[е] и еще разные каче]
— А я тебе говорю, что все мы товарищи лишь в одинаковой беде. А будет
хлеб и имущество — никакого человека не появится! Какая-ж тебе свобода, когда [кажд] [каждый] у каждого хлеб в [пузе] пузе киснет […], [а дома] а ты
[за] за ним своим [се] сердцем следишь! Мысль любит легкость и [несчастье…] горе... Сроду-то было когда [в истории], чтоб жирные [люди] люди свободными жили?
— А ты читал историю? — усомнился Шумилин.
— А я догадываюсь! — подморгнул Гопнер.298
{Л. 160}
— Что-ж ты догадался?
— А то, что хлеб и любое вещество надо {жертвовать} губить друг
для друг{у}а {.}, а не копить его. Раз не можешь сделать самого лучшего для человека — дай ему хоть хлеба. А ведь мы хотели самое лучшее
299
дать…*

В зале зазвонили о начале собрания.
— Пойдем порассуждаем маленько,— сказал Гопнер Дванову.— [Все равно] Мы теперь с тобой [не], ведь, не объекты, а субъекты, будь они прокляты
[!]: говорю и сам своего почета не понимаю!
В повестке дня стоял единственный вопрос — новая экономическая политика. Гопнер сразу задумался над ним — он не любил политики и экономи[к]и,
{он [знал] знал, что коммунизм это голая, искренняя жизнь, где нет никаких расчетов.}
считая, что расчет удобен в машине, а в жизни живут одни разности и
единственные числа.*

Секретарь губкома, бывший железнодорожный техник, [не любил] [плохо]
плохо признавал собрании[e]я — он [считал их] видел в них* формальность{ю}, потому что {пролетарий} рабочий человек все равно* не успевает
298
299

Далее между строк значок вставки и запись: Вставить.
Вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги; приклеен к левому полю л. 161.

282

думать с быстротой речи [. Сам секретарь обыкновенно никогда не выходил из]:
мысль у пролетария действует в чувстве*, а не {танцует.} под плешью.* Поэтому секретарь обыкновенно сокращал ораторов:
[— Ст] — Сжимайся, сжимайся, [друг] товарищ,— [пока ты болтаешь]
на твою болтовню продотряды хлеб добывают — ты помни это!
{Л. 161 об.}
[298] 155
А иногда просто обращался к собранию:
— Товарищи, понял-ли кто-нибудь и что-нибудь? Я ничего не понял. Нам
важно знать,— уже сердито отчеканивал секретарь,— что нам делать по выходе
отсюда [из] из дверей. А он тут плачет нам о каких-то объективных условиях.
[Когда] А я говорю — когда революция, тогда нет объективных условий...
[Нынче секретарь губкома]
— Правильно! — покрывало собрание. Все равно, если-б было и неправильно, то людей находилось так много, что они [взяли-бы и] устроили-бы по
своему. [Кроме того, и люди были особые. [<Z> Кроме тог] [Дванов разглядывал собрание]
Нынче секретарь губкома сидел с печальным лицом [— он [рассматривал]
смущался своего поста]; он был уже пожилым человеком и в тайне хотел, чтобы
его послали заведывать <sic!> [каким-нибудь] какой-нибудь избой-читальней,
где-бы он мог [видеть] [стро] строить социализм {явным, растительным и почти
чувствительным способом.} ручным способом и смог-бы довести его до види-

мости всем.* [От] [От информаций, отчетов и циркуляров] Информации,
отчеты [и], сводки и циркуляры {его довели до тихого буйства, и [он всегда говорил]
помрачения. Беря} начинали разрушать здоровье секретаря; беря их {c собой}
на дом*, он не приносил их* обратно, а управляющему делами потом говорил: «товарищ Молельников, знаешь, их сынишка [сж] сжег [на лампе по очереди,] в лежанке, когда я спал. Проснулся, а [их и нет.] в печке пепел. Давай
попробуем копий не посылать — [вый] посмотрим, будет контр-революция или
нет?»
— Давай,— [говорил] соглашался Молельников.— [Все равно] Бумагой,
[все равно] ясная вещь, ничего не сделаешь — там одни понятия написаны:
{все равно, как за хвост кобылу держать.} ими губернию держать, все равно как за

хвост кобылу.*

Молельников был из мужиков, и так скучал
{Л. 162}
[299] 156
[от дел] от своих занятий в губкоме, что завел на {своем} его* дворе огородные
грядки [на своем дворе.] и выходил на них во время [<1 нрзб>] службы, чтобы потрудиться.*
Сегодня секретарь губкома был отчасти доволен: нов[ая]ую экономическ[ая]ую политику он представлял как революцию, пущенную вперед самотеком — за {счет oрганических сил доверия к пролетариат[а]у.} {за} счет желания
самого пролетариата {и довери}.* А раньше [революция тянулась тягой] революция шла [тя] на тяговых усилиях аппаратов и учреждений {.}, точно госаппарат, и на самом деле, есть машина для постройки социализма.* С этого
секретарь и начал свою речь.
[— Кончил] [— Кончилось то время,— сказал он всему громадному тихому
собранию,— когда мы хотели построить социализм посредством [ли] лишних

283

учреждений. Это была [ошиб] [са] наша ошибка и наша [мистика…], так
сказать, вера в бога... Теперь социализм будет [не] делаться не [искусственным] насильным путем, не за волосы, а расти, как дерево, из [почвы] сырой
земли революции... Настало, наконец, время рядового рабочего и крестьянина,
для котор[ому]ых наши учреждения писали [отношения, [и ко] a теперь он
сам должен себе] свои липовые законы и циркуляры. Теперь пусть рабочий и
крестьянин сам прописывает свою жизнь и решает свою судьбу. Партия может лишь помогать ему, но [не] делать за него и для него социализм — это ей
не по силам. Вам [изв] хорошо известно, что крестьянские восстания стали в
нашей губернии [нашим] форменным бытом, что на продработу мы посылали
[обреченных] обреченных товарищей, [—] а наше красное знамя чаще всего
шло на обшивку гробов...
Секретарь не волновался [, хот], и говорил без всякого плана, держа в себе
рокочущую цепь догадок. Многие мысли пришли к нему нечаянно, и он к ним сам
прислушивался с [увлечением.] интересом.
{Л. 162 об.}
[300] 157
Скоро докладчик был остановлен и все собрание спело «Вы жертвою пали».
[Сам] Cекретарь стоял озадаченно и молчал — он не чувствовал никакой связи
между своими деловыми словами и этой [мрачной] песнью.300]
Дванов сидел между Гопнером и Фуфаевым, а впереди него непрерывно
бормотал [какой-то] незнакомый человек, думая что-то [уткнувшись в свою]
[опустив свою голову и свой] [изо всех сил.] [и не удерживаясь от выражения
своих бесcвязных <?> слов.] в свое[й]м закрыто[й]м [голове] уме и не удерживаясь от слов. [Партийные люди имели каждый свое лицо и не походили на
партийную массу. Но было в них не только это и то обыкновенное и усталое,
что [есть в каждом.] [сличает] сличает всех] Кто учился думать при революции, тот всегда говорил вслух, и на него не жаловались. Z Партийные
люди не походили друг на друга — [было в них что-то] [в] [на] в каждом [было]
лице было что-то самодельное [и откровенное], словно человек добыл себя
откуда-то своими одинокими силами [без всякой помощи]. [От] [Поэтому на
лицах было о] Из тысячи можно отличить такое лицо — откровенное, омраченное постоянным напряжением и немного недоверчивое [, будто человек привык]. Белые в свое время безошибочно угадывали таки[е]х [породистые лица
большевиков и уничтожали хмурые] особенны[е]х самодельных людей и уничтожали их с тем болезненным неистовством, с каким [тихие люди умерщвляют [п] уродов.] [на дерев] [тихие горожане бьют] нормальные дети [иногда]
бьют уродов и животных: [пугаясь и] [одновременно пугаясь] с испугом и сладострастным наслаждением.
Газ дыханий уже образовал под потолком зала как бы мутное местное небо.
Там горел матовый электрический свет, чуть пульсируя в своей силе — вероятно на электрической станции не было цельного приводного ремня на динамо, и
старый изношенный ремень бил [уш] сшивкой по шкиву, меняя в динамо напряжение. Это было понятно для половины присутствующих. Чем дальше шла
революция, тем все более усталые [предметы] машины и изделия оказывали ей
сопротивление — они уже изработали все свои сроки
300

На правой стороне абзаца запись: (Как cобр<ание> пело).

284

{Л. 163}
[301] 158
и держались на одном [вдохновении] подстегивающем [мастерстве] мастерстве
слесарей и машинистов.
Неизвестный [па] Дванову партиец [что-то] внятно бормотал впереди,
наклонив голову и [ничего] не слушая оратора.
Гопнер глядел отвлеченно в даль, унесенный потоком [двойной] удвоенной
силы — речью оратора и своим спешащим сознанием. Дванов испытывал болезненное неудобство, когда не мог [вплотную] близко вообразить человека и
хотя-бы [приблизительно] кратко пожить его жизнью. Он [забыл] с беспокойством присмотрелся к Гопнеру, [сухому] пожилому и сухожильному человеку,
почти целиком съеденному сорокалетней работой; его нос, скулья и ушные
мочки так туго обтянулись кожей, что человека, смотревшего на Гопнера, забирал нервный зуд. Когда Гопнер раздевался в бане, он, наверное, походил на
мальчика, но на самом деле Гопнер был стоек, силен и терпелив, как редкий.
Долгая работа [безн] жадно съедала, и съела, тело Гопнера — осталось то, что и
в могиле долго лежит: кость да волос; жизнь его, утрачивая всякие вожделения,
подсушенная утюгом труда, сжалась в одно сосредоточенное сознание, которое
засветило глаза Гопнера позднею страстью [у] голого ума.
Дванов вспомнил про свои прежние встречи с ним. Когда-то они много беседовали о шлюзовании реки Польного Айдара, на которой стоял их город, и
курили махорку из кисета Гопнера; говорили они не столько [от своего] ради
общественно[й]го [пользы] блага, сколько от своего избыточного [воодушевл]
воодушевления, не принимавшегося людьми в свою пользу.301
Оратор говорил сейчас мелкими простыми словами, в каждо[й]м [капле]
звуке которых было движение смысла; в [его] речи говорившего было невидимое уважение к [слушателю] человеку и боязнь его встречного разума, отчего
слушателю казалось, что он тоже умный. [Самым громким [важным] местом
были слова о лишних учреждениях, посредством которых до сих пор строился
социализм.]
{Л. 163 об.}
[302] 159
[Передний] [Передний] Z Один партиец, соседний Дванову [передал
что] [тихо разговаривал сам с собой, умолк и крикнул:] равнодушно сообщил
в залу:
— Обтирочных концов нету — лопухи заготовляем!..
Электричество припогасло до красного огня — это по инерции еще вращалась динамо-машина на станции. Все люди поглядели вверх. Электричество
тихо потухло.
— Вот тебе раз! — сказал кто-то во мраке.
В тишине было [слы] слышно, как [ехала] громко ехала телега по [весенней]
мостовой [. <Z> Фуф] и плакал ребенок в далекой комнате сторожа.
Фуфаев спросил у Дванова, что такое [торговля] товарообмен с крестьянами в пределах местного оборота — о чем докладывал секретарь. Но Дванов
не знал. Гопнер тоже не знал: подожди,— сказал он Фуфаеву,— если ремень
сошьют на станции, тогда докладчик тебе скажет.
Электричество загорелось: на электрической станции привыкли устранять
неполадки почти на ходу машин.
301

На правой стороне листа запись: Вещи / <1 нрзб> / рез<к>о.

285

[— Сов] — Свободная торговля для cоветской власти,— продолжал докладчик,— все равно что подножный корм, которым [заштопает] залепится наша
разруха хоть на самых срамных местах...
— Понял? — тихо {сказал [Гопнеру Фуфаев] Гопнер Фуфаеву.} спросил Фуфаев у Гопнера.* — Надо буржуазию в местный оборот взять — она тоже утильный предмет...
— Во-во! — расслышал и Гопнер, почерневший от скрытой слабости.
Оратор приостановился:
— Ты что [гудишь] там, Гопнер, зверем гудишь [, Гопнер?]? [Не] Ты не
спеши соглашаться — для меня самого не все ясно. Я вас не убеждаю, а советуюсь с вами — я не самый [умн] умный...302
— Ты — такой же! — громко, но доброжелательно определил Гопнер.—
[Только жалко тебя, когда] Дурей нас будешь — другого поставим [. <2–3 нрзб>]:
будь мы прокляты!
Собрание [захо] удовлетворенно засмеялось. В те [времена] времена не
было определенного кадра знаменитых людей, зато каждый чувствовал свое
собственное имя и значение.
{Л. 164}
[303] 160
— А [Ты] ты слова тони́ на [нитку] нитку и на нет своди,— еще раз посоветывал <sic!> оратору Гопнер, не поднимаясь с места.
С потолка [что-то] капал[о.]а грязь. Из какой-то маленькой разрухи [в потолке] вверху с чердака проходила мутная вода. Фуфаев думал, что напрасно
умер его [сын] сын от тифа — [секретарь] напрасно заградительные отряды
отгораживали города от хлеба и разводили [вошь] [голодную] сытую вошь. Z
Вдруг Гопнер позеленел, сжал [рот] сух[ой]ие [рот] обросшие губы [[и поднялся] и встал со стула.] и встал со стула.
— Мне дурно, Сашь! — сказал он [—] Дванову, и пошел с рукой у рта.
Дванов вышел за ним. Наружи Гопнер остановился [у] и оперся головой о холодную кирпичную стену.
— Ты ступай дальше, Сашь,— говорил Гопнер, стыдясь чего-то [,].— [я] Я
сейчас обойдусь...
Дванов стоял. Гопнера вырвало непереваренной черной пищей, но очень
немного.
Гопнер вытер реденькие усы [и обтер рот] красным платком.
— Сколько лет натощак жил — ничего не было,— [удивлялся <?>] смущался Гопнер.— А сегодня три лепешки подряд съел, и отвык... [Ну, ничего —
ты на это не смотри.]
Они сели на порог дома. [Из зала распахнули для воздуха окна и все было
слышно.] [Весною звезды мерцают.] [Окна из зала были распахнуты и все слова
слышались от] Из зала было распахнуто для воздуха окно и все слова слышались
оттуда. {Ночь густела [и беспокойно дрожит колеблющийся] воздух [вес] весны волновался
под звездами и заставлял их мерцать, как живые.} Лишь ночь ничего не произносила, она бережно несла свои цветущие звезды над пустыми и темными
местами земли.* Против горсовета находилась конюшня пожарной команды,
а каланча сгорела два года назад. [Пожарный теперь] Дежурный пожарный
ходил теперь по крыше горсовета и наблюдал оттуда город. Ему там было скуч302

На правом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

286

но — он пел песни и громыхал по железу сапогами. Дванов и Гопнер [услышали] слышали затем, как пожарный [смолк
{Л. 164 об.}
[304] 161
[смолк] затих — вероятно речь из зала [донеслась и] [доходила] дошла и до него.
Секретарь губкома говорил сейчас о том, что на продработу посылались
обреченные товарищи, а наше красное знамя чаще всего шло на [обшивку] [обивку] обшивку гробов.
Пожарный не дослышал и запел свою песню:
Лапти по пόлю шагали,
[Золото на свете]
Люди их пустыми провожали...
[А в одном лапте [ку] кусок золота,]
[А в другом лапте]
— Чего он там поет — будь он проклят? — сказал Гопнер, и прислушался.— Обо всем поет — лишь бы не думать... Все равно водопровод не работает
[—]: зачем-то пожарные есть!
Пожарный в это время глядел на город, освещенный одними звездами, и предполагал [—]: что-бы было, если-б весь город сразу загорелся? — [<1 нрзб>] —
Пошла бы потом голая земля из под города мужикам [под] на землеустройство,
а пожарная команда превратилась-бы в [дружин] сельскую дружину [. [Такие]
[В]], а в дружине-бы служба спокойней[-бы] была.
Сзади себя Дванов [услыш] услышал медленные шаги спускающегося с лестницы человека. Человек бормотал [себе свои] себе свои мысли, не умея соображать молча. Он не мог думать втемную — сначала он должен свое умственное волнение переложить в слово, а уж потом, [благодаря] слыша слово, он мог
ясно чувствовать [то, что ему нужно.] его. [В] Наверно, он и книжки читал
вслух, чтобы [преврат] [ничего не] загадочные мертвые знаки превращать в
звуковые вещи и от этого их ощущать.
— Скажи, пожалуйста! — убедительно говорил себе и сам внимательно
слушал человек.— Без него не знали: торговля, товарообмен да налог! Да оно
так и было: и торговля шла сквозь все отряды, и мужик [<1 нрзб>] [свою] разверстку сам себе скащал —

{Л. 165}
[305] 162
и получался налог! Верно я говорю, иль я дурак?.. [Да разве-ж ухватишь весь
народ в закон? Да [никогда] нипочем — он отдельно себе живет [—], и как
хочет... Потому что он хитрая масса!..]
Человек иногда приостанавливался на ступеньках и [говорил] {произносил}
делал* себе возражения:
— Нет — ты дурак! Неужели ты думаешь, что Ленин — глупей тебя: скажи
пожалуйста!
Человек явно мучился. Пожарный на крыше снова запел, не чувствуя что
под ним происходит.
Человек дошел до Дванова и Гопнера [и сразу] и спросил у них:
— Какая-то новая экономическая политика! — тихо удивлялся человек.—
[Какая она, когда у меня почти весь коммунизм.] [Просто сюда] — Дали [по]
просто уличное название коммунизму! И я по уличному японцем называюсь —
надо терпеть!

287

— Скажите мне, пожалуйста: вот у меня коммунизм стихией прёт — могу я
его политикой остановить, иль не надо?
— Не надо,— сказал Дванов.
— Ну, а раз не надо — о чем-же сомнение? — [спр] сам для себя успокоительно ответил человек и [понюхал таб] вытащил из кармана [понюшку] щепотку табак[а]у [<1 нрзб>.]. [Он был пьяный от [счастливого убеждения]
[сво[их]ей счастли[вых убе]вой веры и рвался куда-то скорее вернуться.] Он
был маленького роста, одетый в прозодежду коммуниста [,] — шинель с плеч
солдата [—], дезертира царской войны [,] — со [японским <нрзб>] [японским]
[гнусным] [гнусным] [гнусным] [японским лицом] [[гнусным] раздавленным]
слабым носом на японском лице.
Дванов узнал в нем того коммуниста, который бормотал спереди его <sic!>
на собрании.
— Откуда ты такой явился? — спросил Гопнер.
{Л. 165 об.}

[306] 163

{— Из Литеры А [,]. [с]Слыхал? — ответил прибывший человек.
[Такого места никто]
303
— Камера, [что] что-ль в чекe такая есть? — не понимал Гопнер.}
— Из коммунизма. Слыхал такой пункт? — ответил прибывший че-

ловек.
— Деревня, что-ль, такая в память будущего {так называется?} есть?*304

Человек обрадовался, что ему есть что рассказать.
— Какая тебе {камера} деревня* — беспартийный ты, что-ль? Пункт есть
такой — целый уездный центр. [<3 нрзб>] {По старому} По старому* он назывался Чевенгур. {Я там [преуика.] председатель ревкома пока что.} А я там был
{председателем}, пока что, председателем ревкома.*
— [Чев] Чевенгур от Новоселовска недалеко? — спросил Дванов.
— Конечно [<1 нрзб>] недалеко. {Будь он подальше — давно бы я управился...
Это неорганизованные соседи и гадят: там [гамаи] гамаи живут, а у меня давно граждане.
Теперь только от граждан к товарищам [перев] переведу народ — и конец. <Z> [— Чему
305
конец? <2–3 нрзб>]}
Только там гамаи живут и к нам не ходят, а у нас всему

конец.*

— Чему-ж конец-то? — [без доверия] недоверчиво спрашивал Гопнер. [—]
[Бр] — Да всей всемирной истории — на что она [мне <?>] нам нужна?
306
[Здесь и] Ни Гопнер, [и] ни Дванов ничего дальше не спросили. Пожарный [гре] мерно гремел по откосу крышу <sic!>, озирая город сонными глазами. Петь он перестал, а скоро [совсем замолчал] {и шагать перестал} и совсем*
затих — должно быть ушел на чердак спать. Но в эту ночь нерадивого пожарного застигло начальство. Перед тремя собеседниками остановился [какой-то]
формальный человек и начал кричать с мостовой на крышу:
303

Сокращенный текст заклеен рукописной вставкой. См. далее.
Вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги.
305
На левом поле абзац отчеркнут, отмечен вопр. знаком и записью: Сжать фразу. Пометы и запись зачеркнуты.
306
На правом поле абзаца крайне неразборчивая запись: <3–4 нрзб> / кончить речь /
<1 нрзб>. Запись зачеркнута.
304

288

— Распопов! [Наб] Наблюдатель! К вам обращается инспектор пожарной
охраны. Есть там кто на вышке?
На крыше была чистая тишина.
— Распопов!
Инспектор отчаялся и сам полез на крышу.
{Л. 166}
[307] 164
Ночь тихо шумела [, как вода в [даль] глубокую подземную воронку.] молодыми листьями, воздухом и скребущимся ростом трав в почве. Дванов закрывал
глаза и ему [по] казалось, что где-то ровно и [вечно] длительно [воет] ноет вода, уходящая в подземную воронку.307 Председатель Чевен[гуров]гурского уисполкома [нюхал табак и считал часы по звону] затягивал носом табак и норовил чихнуть. Собрание чего-то утихло: наверно там думали.
— Сколько звезд интересных на небе,— сказал он,— но нет к ним никаких
сообщений.
Инспектор пожарной охраны привел с крыши [пожарного.] дежурного наблюдателя. [Тот шел спокойно,— он уже спал наверху и у него остыли ноги.]
Тот шел на расправу покорными ногами, уже остывшими ото сна.
— Пойдете на месяц на принудительные работы,— хладнокровно сказал
инспектор.
— Поведут, так пойду,— согласился виновный.— Мне безразлично: паек
там одинаковый, а работают [по кодексу] по кодексу.
[Собрание] [Гул собрани]
[Чем тише замирала ночь, тем громче выносился гул собрания на улицу.
— И в доме говорят, и на [улиц] улице сидят,— заметил обстановку виноватый пожарный.— Раньше [на <1 нрзб>] выйдут стенка на стенку — подерутся и затихнут, а нынче день и ночь друг друга уговаривают. Кулаками —
веселей-бы и дешевле.
— До всего ты досуж,— отвечал инспектор [, удаляясь, от] свое[го]му
спутник[а]у.— [Умрешь] [А у]Умрешь ты в доме трудолюбия...]
Гопнер поднялся уходить домой — у него был{а} {слабость} недуг* во всем
теле. Чевенгурский председатель последний раз понюхал табаку и [заявил] откровенно заявил:
— Эх, ребята, хорошо сейчас [на] в Чевенгуре!
Дванов заскучал о Копенкине, о далеком товарище, где-то [бодро] бодрствовавшем в темноте степей.
{Л. 166 об.}
[308] 165
Копенкин стоял в этот час на крыльце Черновского сельсовета и тихо шептал {гимн} {с} {стишок*} стих о* Розе, который он сам сочинил в {эти} текущие* дни. Над ним висели звезды, готовые капнуть на голову, а за последним
плетнем околицы простиралась социалистическая земля — родина будущих,
неизвестных* народов. Пролетарская Сила и рысак Дванова равномерно жевали сено, надеясь во всем остальном на храбрость и разум человека.
Дванов тоже встал и протянул руку председателю Чевенгура:
— Как ваша фамилия?
Человек из Чевенгура не мог сразу опомниться от [в] {хороших воспоминаний.} волнующих его собственных мыслей.*
307

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

289

— Поедем, товарищ, [жить] работать ко мне,— сказал он.— Эх, хорошо
сейчас у нас в Чевенгуре!.. На небе луна, [под нею] а под нею громадный трудовой район — и весь в коммунизме, как рыба в озере! Одного у нас нету:
[точной науки.] славы... [Но ты не осуждай: у нас есть такие — любое могут
выдумать,— а что от чего — <2 нрзб>…]308
Гопнер живо остановил хвастуна:
— Какая луна, будь ты проклят? Неделю назад ей последняя четверть была...
— Это я от увлеченья сказал,— сознался чевенгурец.— У нас без [луны]
луны еще лучше. У [нас] нас [горят] лампы горят с абажурами.
Три человека тронулись вместе по улице — под озабоченные [песни] восклицания каких-то [птиц] птичек в палисадниках, почуявших [утренний] [канун утренн] свет на востоке. Бывает хорошо изредка пропускать ночи без сна —
в них {открывается нам} открывалась Дванову* невидимая половина [мира.]
прохладного безветренного мира.
[— А как ты скажешь]
[— А, как ты скажешь, хорошо-бы на воздухе поработать! — сказал Гопнер Дванову.— Сиди на соломе и [чини] чини молотилки. Ей богу, отлично!]
{Л. 167}
[309] 166
Дванову понравилось слово Чевенгур. Оно походило на влекущий гул неизвестной страны, хотя Дванов и ранее слышал про этот небольшой уезд [и ранее.] [, но не обращал на него внимания]. Узнав, что чевенгурец поедет через
Калитву, Дванов попросил его навестить в Черновке Копенкина [и, если] [и передать] и сказать ему, чтобы он не ждал его, Дванова, а ехал-бы дальше своей
дорогой. Дванов хотел снова учиться и кончить Политехникум.
— Заехать не трудно,— согласился чевенгурец.— После коммунизма мне
интересно поглядеть на разрозненных людей.
— Болтает чорт его знает что! — возмутился Гопнер.— Везде разруха, а у
него одного — [белый] свет под абажуром.
Дванов прислонил бумагу к забору и написал Копенкину письмо.
«Дорогой товарищ Копенкин! Ничего особенного нет. Политика теперь
другая, но правильная. Отдай моего рысака любому бедняку, а сам поезжай...»
Дванов остановился: куда мог поехать и надолго поместиться Копенкин?
[Что он мог делать, безумный и милый человек] [Что мог делать [этот]
[яростный] безумный и милый человек?]
— Как ваша фамилия? — спросил Дванов у чевенгурца.
— Моя-то? — Чепурный. Но ты пиши — японец: весь район ориентируется
на японца.
«Поезжай к японцу. Он говорит, что у него есть социализм. Если [врет] [не
врет] правда, то напиши мне [. Ты прости меня, что], а я уж не верну[лся]сь,
хотя мне хочется не расставаться с тобой. [Не будем делать] Я сам еще не знаю,
что лучше всего для меня. Я не забуду ни тебя, ни Розу Люксембург. Твой сподвижник [Дв] Александр Дванов».
Чепурный взял бумажку и тут же прочитал ее.
— Сумбур написал,— сказал он.— В тебе слабое чувство ума.
И они попрощались и разошлись в свои стороны — [со слабой надеждой
на будущую встречу.
308

На правом поле предложение отмечено вопр. знаком. Зачеркнут.

290

— Ну-как? — спросил <нрзб> у Дванова отец.
Дванов [сказ] рассказал про новую экономическую политику.]
{Л. 167 об.}
[310] 167
[— Погибшее дело! —]
Гопнер и Дванов — на [край] край города, а японец — на постоялый двор.
— Ну-как? — спросил у Дванова* дома {у Дванова отец.} Захар Павлович.*
Александр рассказал ему про новую экономическую политику.
— Погибшее дело! — лежа в кровати, заключил отец.— Что [сразу не сделается, тому и конца не будет... [Опять]] к сроку не поспеет, то и посеяно
зря... {умрет} Когда власть-то [взяли, обещали] брали, на завтрашний день всему земному шару обещали благо, а теперь, ты говоришь, объективные условия
[в] нам ходу не дают... Попам тоже до рая добраться сатана мешал...
[Японе] Гопнер, когда дошел до [дома] квартиры, то у него [все боли]
прошли все боли.
— Чего-то мне хочется? — думал он.— Отцу моему хотелось бога увидеть
наяву, а мне хочется [пусто] какого-то пустого места,— [чтобы сделать все
сначала в зави] будь оно проклято,— чтобы сделать все сначала, в зависимости
[от] от своего ума... [Хорошо бы родиться в первую минуту общего времени]
Гопнеру хотелось не столько радости, сколько [ясности.] точности.309
Японец-же ни о чем не тужил: в его городе Чевенгуре [и радость] и благо
жизни, и [ясность] точность истины, и скорбь существования [[регулир] [регулиро] регулировались естественным310 путем, [по] по воле большинства.]
происходили сами собой по мере надобности. На постоялом дворе он [задал]
дал есть трав[ы]у [сво] своей лошади и лег подремать в телегу.
{Л. 168}
[311311] 168
— Возьму-ка я у этого Копенкина рысака в упряжку,— наперед решил
он.— Зачем его отдавать любому бедняку, когда [он неорганизован:] бедняку и
так громадные льготы: скажи пожалуйста!
312
Утром постоялый двор набился телегами крестьян, приехавших на базар.
Они привезли понемногу — кто пуд пшена, кто пять корчажек молока: чтобы не
жалко было, если отнимут. На заставе, однако, их не встретил заградительный
отряд, поэтому они [сидели сейчас на своем товаре и] ждали облавы в городе.
Облава чего-то не появлялась, и мужики сидели в тоске на своем товаре.
— Не отбирают теперь? — спросил у крестьян японец.
[— Нет]
— Что-то не тронули ,— ответил один мужик в летах.— Не знамо что и думать: не то радоваться, не то горевать.
— А что?
— Да кабы хуже чего не пришло — лучше-б отбирали пускай! Эта власть
все равно жить задаром не даст.
309

Далее на странице пробел приблизительно в 1/3 страницы; запись на правой стороне
листа вдоль пробела: Вставить / строк / Гопнер. Запись зачеркнута. Вставка не была
сделана.
310
Слово подчеркнуто чернилами, подчеркивание вычеркнуто карандашом.
311
Со второго абзаца страница перечеркнута.
312
На левом поле проставлена галочка («V») и сделана запись: Отсюда (черные чернила).
Указание для машинистки — начало фрагмента для перепечатки (см. Приложение 3). Запись
зачеркнута.

291

«Ишь ты [, куда [его] он течет! — подумал японец.— его] где у него сосет! —
догадался японец.— Объявить бы их мелкими помещиками, напустить [на них]
босоту [да и ликв] и ликвидировать в течении <sic!> суток всю эту подворную
буржуазную заразу!»
— Дай закурить! — [попросил] попросил тот-же пожилой крестьянин.
[—] Японец исподволь посмотрел на него чужими глазами.
— Сам домовладелец, а у неимущего побираешься...
Мужик [никак не обиделся] понял, но сразу скрыл обиду.
— Да ведь по разверстке, товарищ, все отобрали: кабы не она, я-б тебе сам
в [мешо] мешочек насыпал.
— Ты насыпешь! — усомнился японец.— Ты высыпешь — это да!
Крестьянин увидел валяющуюся чеку, слез с телеги и положил ее за [сапог.
Он верил] голенище.
{Л. 168 об.}
[312]
— Когда-как,— ровным голосом сообщил он.— Товарищ Ленин, пишут в
газетах, учет полюбил [. Можно и]: из недобрых рук можно и [высыпать] в
мешок набрать, если из них [на-земь по] на-земь сыплется...
[— А ты, земляк, наверно тоже]
— А ты тоже с мешком живешь? — [прямо] напрямик спрашивал японец
— Не иначе. Поел — и рот завязал. А из тебя сыплется, да никто не подбирает. Мы сами, земляк, знатные — [ты людей не обижай…] [чего ты] зачем ты
человека понапрасну обижаешь?
Японец, обученный в Чевенгуре большому уму, замолчал. Несмотря на звание председателя уисполкома, японец [им] этим званием не пользовался. Иногда, когда он сидел в канцелярии уисполкома, ему приходил туман в голову, что
в деревнях живут люди сплошь похожие друг на друга и которые сами не знают,
как им продолжать жизнь и, если не трогать их, то они вымрут; поэтому весь
уезд, будто-бы, нуждался в его умных заботах. Объезжая же площадь уезда,
[а также] японец убедился в личном уме каждого гражданина и давно погасил
энергию своих [деяний] [ад] административных деяний. [Его п]Пожилой собеседник снова утвердил японца в [той простой мысли] том простом чувстве, что
живой человек обучен своей судьбе еще в животе матери и не требует надзора.
При выезде с постоялого двора японца окоротил [приказчик и] сподручный
хозяина и попросил денег за постой. [Я у] У японца денег не было и быть [нем]
не могло — в Чевенгуре не имелось бюджета, на радость губернии, полагавшей, что там жизнь идет на [осно] здоровых основах самоокупаемости [, не
требующей] [а не на [дот] дотациях, как всюду]; жители же [предпочли] давно
предпочли счастливую жизнь всякому труду, сооружениям и взаимным расчетам, под которыми,
<Л. 110>
[313]
по словам [умерших] [не радив] нерадивых пахарей из [слободы] Безымянной
слободы, замертво хоронится живое [серд] сердце человека.
Отдать за постой японцу было нечем.313
313

На левом поле три верхние строки отмечены отчеркиванием и записью: Переделать

конкретней!

292

— Бери, что хочешь,— сказал сподручному [японец] чевенгурец.— Я —
голый коммунист.
[По] Тот самый мужик, что пререкался с японцем, [услышал] подошел на
слух этого разговора.
— А сколько по таксе с него полагается? — спросил он.
— Миллион, если в горнице не спал,— определил сподручный.
Крестьянин отвернулся и [вынул] снял [<нрзб>] у себя с горла, из под-рубашки <sic!>, кожаную мошонку.
— Вот на тебе, малый, и отпусти человека,— подал деньги бывший собеседник японца.
— Мое дело — служба,— извинился сподручный.— Я [<нрзб>] душу вышибу,
а даром со двора никого не пущу.
— Резон,— спокойно согласился с ним крестьянин.— Здесь не степь, а заведение: людям и скоту одинаковый покой.
За городом [японцем] японец почувствовал себя свободней и умней. Снова
пред ним открылось успокоительное пространство. Лесов, бугров и зданий чевенгурец не любил, ему нравился ровный, покатый против неба [,],314 живот
земли, [чуть взды] [равно взды] вдыхающий в себя ветер и волнующийся под
тяжестью пешехода.
Слушая, как секретарь уика читал ему вслух циркуляры, таблицы [и], вопросы для составления планов и прочий государственный матер[иа]ьял из губернии, японец всегда говорил одно: поли-тика! — и [глупо] задумчиво улыбался, втайне не понимая ничего. Вскоре секретарь перестал читать, [сам]
управляясь со всем объемом дел без руководства японца.
<Л. 110 об.>
[314]
Сейчас чевенгурца везла черная лошадь с белым животом — чья она была:
неизвестно. Увидел ее японец в первый раз на городской площади, где эта лошадь объедала посадки будущего парка, привел на двор, запрег <sic!> и поехал.
Что лошадь была ничья, тем она дороже и милей для чевенгурца: о ней некому
позаботиться, [кроме ездока] кроме любого гражданина. Поэтому-то весь
скот в чевенгурском уезде [бы] имел сытый, отменный вид и круглые [формы]
обхваты тела [:—] [<Z> Дорога заволокла Чепурного надолго, как надоедливая]
[о нем заботились и им пользовались все нуждающиеся люди].
Дорога заволокла японца надолго. Он пропел все песни, какие помнил наизусть, [оставалось только переду] хотел о чем-нибудь подумать, но думать было
не о чем — все ясно, оставалось действовать — как-нибудь вращаться и томить
свою счастливую жизнь, чтобы она не стала слишком хорошей, но на телеге
трудно [дви] действовать315. Чевенгурец спрыгнул с телеги и побежал рядом с
пышущей усталым дыханием лошадью. Устав бежать, японец прыгнул на лошадь верхом, а телега попрежнему гремела [пу] сзади пустой. Японец оглянулся
на телегу — ему она показалась плохой и [тяжелой] неправильно устроенной
[—]: слишком тяжела на ходу.
— Тпру! — сказал он коню, и живо отпряг телегу.— Стану я живую жизнь
коня на [мертвый груз] мертвую тяготу тратить [!]: скажи пожалуйста! — и,
оставив сбрую, японец поехал верхом на освобожденном коне; [пус] [телега]
314
315

Запятая восстановлена чернилами.
На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

293

телега [легла [с оп] с опущенными] опустила оглобл[ями]и и легла ждать произвола первого проезжего крестьянина.
<Л. 111>
[315]
— Во [в мн] мне и в лошади сейчас кровь течет! — [бессвязно] бесцельно
думал японец на скаку, лишенный собственных усилий.— Придется [у Копенкина] копенкинского рысака в поводу держать — на пристяжку некуда.
Под вечер японец достиг какой-то маленькой степной деревушки — настолько безлюдной, словно здесь люди давно сложили свои кости. [Вечернее,
все еще сияющее небо,] [Вечернее небо виднелось далекой] Вечернее небо виднелось продолжением степи — и конь под чевенгурцем [уст] глядел на бесконечный горизонт, как на страшную участь своих усталых ног.
Японец постучал в чью-то мирную хату. С заднего хода вышел старик и
[поглядел] выглянул из-за плетня.
— Отопри ворота,— сказал японец,— хлеб и сено [есть] водятся у тебя?
Старик озадаченно молчал, [на самом деле] изучая всадника чуткими привычными глазами. Японец сам перелез через плетень и открыл ворота. Оголодавший конь сейчас-же начал объедать [у сарая низкую] под сараем присмиревшую на ночь травку. Старик, видимо, оплошал от самовольства гостя и сел
на поваленный дубок, как чужой человек. В избе японца никто не встретил; там
пахло [сыростью и] чистотою сухой старост[ью]и, которая уже не потеет [и ничем] и не пачкает вещей следами взволнованного тела. Японец нашел на полке
кусок хлеба, [испеченного из] испеченного из просяной шелухи и крошеной
травы, [от] оставил половину старику, а остальное [съе] с усилием съел.
В начале ночи старик пришел в избу. Японец собирал крошки нюхательного табака в кармане, чтобы понюхать и не скучать до сна.
— Там конь твой мечется,— сказал старик.— Так я дал ему [нем] малость
отавы... С прошлого года остал[о]ась [немно] охапка — пускай поест...
Старик говорил странным, [разбегающимся] рассеянным голосом, будто у
него была своя тягость на душе. Японец насторожился.
— Далеко, отец, [до Калитвы] от вас до Калитвы?
<Л. 111 об.>
[316]
— Далёко не далёко,— отвечал старик,— а тебе туда [будет] ехать ближе,
чем тут оставаться...
Чевенгурец быстро оглядел хату и заметил рогач у загнетки — револьвера
он при себе не имел.316
[— Тут <?> у вас бандиты?]
[— Они]
— Кто-ж у вас здесь? Ни то бандиты?
[— Да так]
— Два зайца от своей смерти волка сгрызут, милый человек! Народ дюже
печальный пошел, а наша деревня при дороге — ее всякому грабить сподручно...
Вот мужики и сидят с семействами по логам да по [<1 нрзб>] [зак] дальним
закорякам, а кто проявится сюда, [из того] в том и жизнь запрещают... Я-то
старый человек, мне уж жить грешно, [а ты] а ты хоть и охальник, а [молодой]
еще молодой...317
316
317

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
На левом поле абзац отчеркнут, отмечен вопр. знаком и записью: сократить.

294

[Чер] Ночь [опусти] низко опустила заволоченное тучами безвыходное
небо. Японец [еха] [ехал во т] выехал из деревни в безопасную степную тьму
[.] и [K]конь пошел в даль, сам себе нюхая дорогу. [От земли] Из земли [выходила] густыми облаками испарялась тучная теплота и [конь <1 нрзб> чевенгурца] чевенгурец, надышавшись, уснул, обняв за шею бредущую лошадь. [<Z>
Т] Тот, к кому он ехал, сидел в эту ночь за столом Черновского сельсовета. На
столе горела лампа, освещая за окнами огромную тьму. Копенкин говорил с
тремя мужиками о том, что социализм — это вода на высокой степи, где пропадают [лучшие] отличные земли.
— То нам с малолетства известно, Степан Ефремыч,— соглашались [муж]
крестьяне: [они] они рады были побалакать, потому что им не хотелось
спать.— Сам ты не здешний, а [тако] [такую] нужду нашу сразу заметил [.], и
[где ты образумился так!] кто тебя надоумил? Только что нам будет за то,
[что] раз мы этот социализм даром для cоветской власти заготовим? [<Z> Копенкин] Ведь туда трудов не мало надобно положить — как ты скажешь?
Копенкин горевал, что нет с ним Дванова — тот бы им моментально социализм доказал.
— Как что будет? — самостоятельно объяснял Копенкин.— У тебя
<Л. 112>
[317]
же у первого навсегда [на] в душе покойно [станет] станет. А сейчас у тебя
там что?
— Там-то? — [останавливался на своем слове] собеседник останавливался
на своем слове и [по] [старался] смотрел себе на грудь, стараясь [узнать] разглядеть, что [там есть] у него есть внутри.— Там у меня, Степан Ефремыч,
[печ] одна [тоска] печаль и черное место...
— Ну [,] вот — сам видишь,— перебивал Копенкин.
— Прошлый год я бабу от холеры схоронил,— кончал [крестьянин] печальный гражданин,— а в нынешнюю вёсну корову продотряд съел... Две недели [на м] в моей хате солдаты жили — всю воду из колодца выпили. Мужики-то помнят...
— Еще бы! — [подтв] подтверждали двое свидетелей.
[Кроме таких задушевных бесед, начинавшихся с утра которые <?>]318
Лошадь Копенкина — Пролетарская Сила — отъелась и вздулась телом за
эти недели, что она стояла без походов. По ночам она рычала от стоячей силы
и степной тоски. Мужики днем приходили на двор [—] сельсовета и обхаживали [лош] Пролетарскую Силу по нескольку раз. Пролетарская Сила угрюмо
смотрела [—] на своих зрителей, поднимала голову и мрачно [храпела] зевала.
Крестьяне почтительно отступали [—] перед горюющим зверем, а потом говорили Копенкину:
— Ну и конь у тебя, Степан Ефремыч! Цены ему нет — это Драбан Иваныч!
[— Классовая]
[—] Копенкин давно знал цену своему коню:
— Классовая скотина: по сознанию он революционней вас!
Иногда Пролетарская Сила принималась разрушать сарай, в котором она
318

На правом поле рядом с вычеркнутым предложением запись: Что дел<ает> / Ко-

пен<кин> / ожидая <?> / встречи. Зачеркнута.

295

стояла без дела. Тогда выходил [Ко] на крыльцо Копенкин и кратко приказывал:
— Брось [!], бродяга!
<Л. 112 об.>
[318]
Конь [переставал] затихал.
Рысак Дванова от близости Пролетарской Силы весь запаршивел, оброс
длинной шерстью и [вздрагивал от] начал вздрагивать даже от внезапного [влетевшего] воробья.
— Этот конь [белых] [нежных] свойских рук просит,— рассуждали посетители сельсовета.— [Ина] Иначе он весь сам собой опорочится.
У Копенкина по должности предсельсовета прямых обязанностей не встретилось. Приходили в сельсовет ежедневно [рассуждать мужики] разговаривать мужики; [сам же] Копенкин [в] слушал эти разговоры, [не вникал], но
почти не отвечал на них и лишь стоял на страже революционной деревни от
набегов бандитов, но [они] бандиты как-будто умолкли. [При выборах] На
сходе он раз навсегда объявил:
— Дала вам советская власть благо — [пользуйте] пользуйтесь им без остатка врагам. Вы сами — люди и товарищи, я вам не умник и [ко мне] в совет с
дворовой злобой не [суйтесь] появляйтесь. Мое дело краткое — пресекать в
корне любые поползновения...
Крестьяне уважали Копенкина день ото дня больше, потому что он не [мешал им] [знал] [помин] поминал ни про разверстку, ни про трудгужповинность,
а бумажки из волревкома складывал в пачку до приезда Дванова. Грамотные
мужики почитывали эти бумажки и советывали <sic!> Копенкину [истребить]
истребить их без исполнения: теперь власть на любом месте может организоваться, и никто ей не упрек,— говорили [эти] они,— читал [, Ст] новый закон,
Степан, <sic!> Ефремыч?
— Нет, а что? — отвечал Копенкин.
— Самим Лениным объявлен, как-же!
— Тогда волость [недей] нам недействительна,— делал вывод Копенкин.—
Эти бумажки [нам] [никчему] по закону [никчему] <sic!> надо бросить.
— Вполне законно! — поддакивали присутствующие.— Давай-ка мы их по
порциям разделим на раскурку.
Копенкину [пон] нравился новый закон и он
<Л. 113>
[319]
интересовался, можно ли советскую власть учредить в открытом месте — без
построек.
— Можно,— отвечали думающие собеседники.— Лишь бы бедность поблизости [вдали] была, [а вдали жила белая гвардия] а [вдали-бы жила] где-нибудь
подальше — белая гвардия...
Копенкин успокаивался. В нынешнюю ночь разговоры кончились в полночь: в лампе догорел керосин.
— Мало из волости керосину дают,— сожалели уходящие, не наговорившиеся [крестьяне] [люди] мужики.— Плохо служит нам государство. Чернил,
вон, цельный пузырь прислали, а они и не понадобились. [Луч] Лучше-б керосин слали, либо — постное масло.
Копенкин вышел на двор поглядеть на ночь — он любил эту стихию и всегда наблюдал ее перед сном. Пролетарская Сила, почуяв друга, тихо засопела.
Копенкин услышал лошадь — и маленькая женщина [предста] снова предста-

296

вилась ему, как безвозвратное сожаление. [Женщина шла по дороге — в серой
тьме]
Где-то одиноко лежала она сейчас — под [серой тьмой] темным волнением весенней ночи, а [<1 нрзб> были брошены] в чулане валялись ее [маленькие] пустые башмаки, в которых она ходила [при жизни], когда была теплой и
живой.319
— Роза! — [робко] сказал Копенкин своим вторым [робким голосом] маленьким голосом.
320
Конь заржал в сарае, словно увидел путь, и хрястнул ногой по перекладине запора; он [собираясь вырваться] собирался вырваться на [б] весеннее
бездорожье и броситься [ближним] [к близкой] [наискоко] наискосок к германскому кладбищу — лучшей земле Копенкина; [Копенкин притих] в нем [были
открыты те неистовые] открылись [те] [на] наружу те спертые чувства, которые томились [в Копенкине] под заботами предсельсоветской бдительности и
преданностью Дванову. Конь, [с откровенным неистовством]
<Л. 113 об.>
[320]
[откровенной] [бушевал в сарае] зная, что Копенкин близок, начал бушевать
в сарае [с откровенностью нестерпимых и искренних], сваливая на стены
[сарая] и [перегородки] запоры тяжесть громадных чувств, будто именно он
любил Розу Люксембург, а не Копенкин.
Копенкина взяла ревность.
[— Брось, бродяга,— сказал]
— Брось ты, бродяга,— сказал он коню, ощущая в себе теплую волну позора. Конь проворчал [у] и утих, переведя свои страсти [на] во внутренний клекот
груди.
[На небо] По небу [мчались] тревожно неслись рваные черные облака —
остатки далекого проливного дождя. [Там] Вверху был наверное мрачный ночной вихрь, а внизу было [тихо] [совершенно] смирно и бесшумно, даже слышалось, как ворочались куры у соседей и скрипели плетни от движения мелких
безвредных гадов.
Копенкин уперся рукой в глинобитную стену и [опустился] в нем опустилось сердце [и], потеря[л]в свою твердую волю.
— Роза! Роза моя Роза! — прошептал он себе, чтобы не слышала лошадь.
Но конь [давно наклонил] глядел одним глазом сквозь щель и дышал на доски
так сухо и горячо, что дерево [еще больше] рассыхалось. Заметив наклоненного
обессилевшего Копенкина, конь давнул мордой и грудью в [у] [опорный столб]
столбовой упор и завалил всю постройку на свой [круп] зад. От неожиданного
нервного ужаса, Пролетарская Сила заревела по-верблюжьи и, [подбросив]
взметнув крупом все [<нрзб>] гнетущее устройство сарая, выбросилась к Копенкину, готовая мчаться, глотать [ветер] воздух с пеною рта и чуять невидимые дороги.
[У] [Копенкин] [<1 нрзб>] Копенкин сразу высох лицом и в груди его прошел ветер. Не снарядив коня, он вскочил на [не] него [и понесся] и обрадовался.
Пролетарская Сила с размаху понеслась наружу из деревни; не умея от тяжести
319

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком.
На правом поле рядом с началом абзаца запись: лошадь <?> / совесть / <1 нрзб>;
текст огибает запись. Зачеркнута.
320

297

тела прыгать, лошадь просто [мн] валила передними ногами [пле] гуменные
плетни и огорожи, а затем переступала через
<Л. 114>
[321]
них [на свою] по своему направлению. Копенкин повеселел, словно ему [осталось] до свидания с Розой Люксембург остались одни сутки [перехода] езды.
[— Славно! — сказал вслух Копенкин]
— Славно [жит] ехать! — [сказал] вслух сказал Копенкин, дыша сыростью поздней ноч[ью]и и принюхиваясь к [разным невнятным запахам] ранним321 запахам продирающи[м]хся [сквозь] сквозь землю трав.
[Пролетарская Сила] [спешила] Конь разбрасывал[а] теплоту своих сил в
следах копыт и спешил уйти в открытое пространство. От скорости Копенкин
чувствовал, как [поднимается] всплывает к горлу и уменьшается в весе его
сердце. Еще бы немного быстрее, и Копенкин запел-бы от [свободного] своего [освобожденного] [легкого] облегченного счастья, но Пролетарская Сила
слишком комплектна для долгой скачки, и скоро пошла обычным емким шагом. Была ли дорога под конем или нет — [не] не видно; [<нрзб> зав] [виден]
лишь край земли [за] [засерел] [смазался] отсырел322 свежим светом, отбивая
остроту зрения [на] от ближни[е]х мест[а];323 Пролетарская Сила хотела поскорее достигнуть того края, думая, что туда и нужно было Копенкину. Степь
нигде не прекращалась, только к [одному] опущенному небу шел плавный
[скат] затяжной скат, которого еще ни один конь не превозмог до конца. По
сторонам — из дальних лощин — поднимался сырой холодный пар и оттуда-же
восходил тихими столбами [дым] печной дым [выспавшихся деревень] проголодавшихся деревень. Копенкину нравились и пар и дым и неизвестные выспавшиеся люди.
— Отрада жизни! — говорил он себе, [следя как] а холод [лезет ему за шею
[, как раздражающий песок] раздражающими] лез ему за шею [раздражающими] раздражающими хлебными крошками. Посреди полосы света [<1 нрзб>]
[<1 нрзб>] [стоял] стоял далекий отчетливый человек [с отчетливым телом
и чесал в голове] и чесал рукой голову. [Где-то
<Л. 114 об.>
[322]
близко]
— Нашел место [чесаться!] почесаться! — осудил человека Копенкин.—
Должно быть, есть у него там занятье, что стоит на заре среди поля и не спит.
Доеду, [—] возьму — и документы спрошу — напугаю чорта!324
Но Копенкина ожидало разочарование — чесавшийся в свете зари человек
не имел и признаков карманов или каких-либо прорех, где-бы могли храниться
необходимые ему документы. Копенкин добрался до него через полчаса, когда
уже свет [шумел по всему небу, как] солнца шумел по всему небу. Человек сидел на просохшем бугорке и [любов] тщательно выбирал ногтями грязь из
расщелин тела, словно на земле не было воды для купанья. [Копенкин не стал
[спрашив] проверять у него документ[ов]ы.]
321

На правом поле слово отмечено вопр. знаком.
Слово вписано без точной привязки.
323
На левом поле часть предложения, содержащая правку, отчеркнута и отмечена вопр.
знаком.
324
На правом поле ниже абзаца запись: Яп<онец>. Зачеркнута.
322

298

— Организуй, вот, такого дьявола! — проговорил про себя Копенкин, и не
стал проверять документы, вспомнив, что и у него самого, кроме портрета Розы
Люксембург, зашитого в шапке, тоже не было никакого бланка.
Вдалеке, во [дымном свете утреннего пространства, виднело] [дыму]
взволнованн[<ых>]ом тумане вздыхающей почвы, стояла и не шевелилась лошадь. Ноги ее были слишком короткими, чтобы Копенкин поверил, что лошадь
была живой и настоящей, а к ее шее немощно прильнул какой-то маленький
человек [— в шинели]. [С восторгом храбрости и] С зудящим восторгом храбрости Копенкин [разогрел каблуками] крикнул: Роза! — и Пролетарская Сила
мягко и быстро понесла свое полное тело по грязи. То место, где неподвижно
стояла коротконогая лошадь, оказалось некогда полноводным, но теперь исчезнувшим прудом — и лошадь утонула ногами
<Л. 115>
[323]
в илистом наносе. Человек на той лошади глубоко спал, беззаветно обхватив
шею [лошад] своего коня, как тело преданной и чуткой подруги. [И конь его]
Лошадь, действительно, не спала и [гля] доверчиво глядела на Копенкина, не
ожидая для себя худшего. Спящий человек дышал неровно и радостно посмеивался глубиной горла — он, вероятно, сейчас участвовал в своих счастливых
снах. Копенкин рассмотрел всего человека в целом и не почувствовал в нем
своего [вра] [врг] врага: его шинель была слишком длинной, [чтобы [был]
быть] а лицо, даже во сне, готовым на революционный подвиг и на нежность
всемирного сожительства [, несмотря на то, что]. Сама личность спящего не
имела особой красоты, [лишь] лишь сердцебиение в [шейных] жилах на худой
шее заставляло думать о нем, как о добром, неимущем и жалостном человеке.
Копенкин снял со спящего шапку и поглядел ей во внутрь — там имелась [съеденная] [обесцвеченная потом старинная нашивка] засаленная потом старинная нашивка: [Ло] [Брей] Г.Г. Брейер, Лодзь.
Копенкин надел [спящему] шапку обратно на спящую голову, которая сама
[никогда не думала] не знала, [где] изделие какого капиталиста она носит.
— Эй,— обратился Копенкин к спящему, который перестал улыбаться и
[загрустил] [озаботилс] стал более серьезным.— Чего-ж ты свою буржуазную шапку [свою] не сменишь [!]?
Человек и сам постепенно просыпался, [поспешно] энергично [досматривая] завершая увлекательные сны, в которых дымились тысячи [чистых] фабрик, отковывающих плуги и шьющих советские чистоплотные шапки.325
— Скоро в Чевенгуре тебе любую шапку [уст] вмах заготовят,— сказал
проснувшийся.— Сними веревкой мерку с твоей головы.
— А ты кто? — [не удивился] [с хладнокро] с хладнокровием равнодушия спросил Копенкин, давно привыкший
<Л. 115 об.>
[324]
к массам людей.
— Да я отсюда [не] теперь близко живу — чевенгурский японец, член партии. Заехал сюда к товарищу Копенкину — рысака отобрать, да вот и коня заморил и сам на ходу [поник] заснул.
— Какой ты, чорт, член партии,— понял Копенкин.— Тебе чужой рысак
нужен, а не коммунизм.
325

На левом поле придаточная часть предложения отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

299

— Неправда, неправда, товарищ,— обиделся японец.— Разве бы я посмел
рысака вперед коммунизма брать? Коммунизм у нас уже есть, а рысаков в нем
мало.
Копенкин посмотрел на восходящее солнце: так[ая]ой [жара] [такая громадина] громадн[ая]ый жар[а]кий шар и так легко плывет на полдень — значит, вообще все в жизни не так трудно и не так бедственно.
— Значит, ты уже управился с коммунизмом?
— Ого: скажи пожалуйста,— [обиделся я] [оскорби] воскликнул с оскорблением японец.
— Значит, только шап[ки]ок да рысаков у вас не хватает, а остальное —
в избытке?
Японец [яр] не мог скрыть своей яростной любви к [дому] Чевенгуру: он
снял с себя шапку и бросил ее в грязь, затем вынул записку Дванова и истребил
ее на четыре части.
[— Вот, товарищ, до чего ты меня довел! Нужны мне твои шапки с рысаками! В Чевенгуре унижено всякое имущество, мы там стараемся]
[— О] — Нет, товарищ,— Чевенгур не собирает имущества, а уничтожает
его. Там живет [человек без коммода <sic!>] общий и отличный человек и, заметь себе, без всякого коммода <sic!> в горнице,— вполне обаятельно друг для
друга. А с рысаком —
<Л. 116>
[325]
это я так: побывал в городе и получил [предрассудок] в горсовете предрассудок, а на постоялом дворе — чужую вошь. Что-ж ты тут будешь делать-то:
скажи пожалуйста!
— Покажь мне тогда Чевенгур,— сказал Копенкин.— Есть [у вас] там памятник товарищу Розе Люксембург? Небось не догадались, холуи!
— Ну, как же, [П]понятно, есть [<.>]: [В] в населенном пункте [2] под нумером 23 из самородного камня [целый год тесали] стоит. Там-же и товарищ
Либкнехт во весь рост речь говорит массам... Их-то [в пер] вне очереди выдумали: если еще кто помрет — тоже не упустим…
— А как ты думаешь,— спросил Копенкин,— был товарищ Либкнехт для
Розы, что мужик для женщины, или мне так только думается?
— Это тебе так только думается,— успокоил Копенкина японец.— [Он]
Они же сознательные люди [, для них капитализм]! Им некогда: когда думают
[, те] — не любят. Что это я, что-ль, иль ты [, которые рады] — скажи мне пожалуйста!
Копенкину Роза Люксембург стала еще милее, [но вместе с тем дальше и
образ ее] [и вместе с тем] и сердце в нем ударилось в тесноте тела неутомим[ой]ым [энергией] влечени[я]ем к социализму.
— Говори, что есть в твоем Чевенгуре — социализм на водоразделах, или
просто последовательные шаги к нему? — Копенкин спрашивал уже иным голосом, как спрашивает сын [у встречного брата]326 после пяти лет безмолвной
разлуки у встречного брата: жива ли еще его мать? — и верит, что уже мертва
старушка.
[—] Японец, [не знал ни] живя в социализме, [давно отвык бе] [перестал
бедствовать] давно отвык от [бедственной] бедственного беспокойства [за
дальних
326

Исправление вписано над строкой без точной привязки.

300

<Л. 116 об.>
[326]
и любимых: он знал, что в Чевенгуре нет над ними [<нрзб> умных и особенных,
и люди сами] опасных людей, и родствен] за беззащитных и любимых: он в Чевенгуре демобилизовал общество, одновременно с царской армией, и каждый
стал на свои ноги, [уже почти отвыкшие стоять] не нуждаясь больше ни в
защите, ни в любви.
Японец спокойно понюхал табаку и только потом огорчился.
— Что ты меня водоразделом упрекаешь? А лощины кому пошли — по
твоему, помещикам? У нас в Чевенгуре сплошь [—] социализм: любая кочка —
[всенародная] международное имущество! У нас высокое превосходство жизни!
— А скот чей? — спрашивал Копенкин, жалея всею накопленной силой
тела, что не ему с Двановым [досталась] досталось учредить светлый мир по
краям дороги к Розе, а [т] вот именно [ма] этому малорослому человеку.
[Японец]
— Скот мы тоже скоро [отпустим] распустим по природе,— ответил чевенгурец,— он тоже почти человек: [ну, понятно, от векового угнетения он не
может стать] просто от [угне] векового угнетения скотина [слиш] отстала от
человека [и не может] [, а]. А ей человеком тоже быть охота!
Копенкин [нежно] погладил Пролетарскую Силу, [чув] чувствуя ее равенство себе. Он и раньше это знал, только в нем не было такой [социалистич] силы [простой] мысли,327 как у чевенгурца; поэтому, у Копенкина многие чувства
оставались невысказанными и превращались в томление.
Из-за [конца] перелома степи, на урезе неба и земли, [ехали теле] показались телеги и [ехали] поехали поперек взора
<Л. 117>
[327]
Копенкина, увозя на себе маленьких [мужиков] [крестьян] деревенских людей мимо облаков. Телеги пылили: значит, там не было дождя.
[— Едем]
— Тогда едем в твой край! — сказал Копенкин.— Поглядим на факты!
— Едем,— согласился японец.— Соскучился я по своей Клабздюше? <sic!>
— Это кто такая,— супруга, что-ль [?], твоя?
[— Нет]
— У нас [жен] супруг нету; одни сподвижницы остались.328
[W
Туманы словно сны погибали под острым [светом] зрением солнца. И там,
где ночью было страшно, лежали освещенными [бедные] и бедными простые
пространства. [Днем человек чувствует себя меньше, <нрзб> —] [Солнц] [Но
свет дня казался лишь новым голубым] Земля спала обнаженной и мучительной, как мать, с которой сползло одеяло. [Над полями еще не прошла] С кургана [виднелась] виднелся один поворот серой [тонкой] степной реки, пропадающей [в] [в] [в страстных и [мелк] мелких холмах] [в мелких плавных]
[страстных почти колышущихся холмах своих береговых нагорий, будто
327
На левом поле строки с подчеркнутыми словами дважды отчеркнуты и отмечены
вопр. знаком.
328
По завершении фрагмента изображены пометы, обозначающие конец рассказа «Путь в
Чевенгур» (см. Приложение 3): горизонтальное отчеркивание волнистой линией, стрелки ↑↑
и запись рядом с ними: до сих.

301

кровяная жила в глубоком разрезе тела] в своих пологих береговых нагорьях,—
будто кровяная жила скрывалась в [неверных и страстных] √ 329 — опухолях
живого тела. [Вся земля, навеки взволнованная и неровная, открывалась] [Земля отсюда открывалась скорченной и неровной, ей было трудно и неудобно,
как тяжкой емкой утробе, обтянутой тонкой кожей неба]
<Л. 117 об.>
[328]
[Земля отсюда открывалась] Земля отсюда открывалась емкой и душной
утробой, несмотря на кажущиеся дали и прохладу раннего дня. Самый [свет]
голубой свет неба висел как [легкий длин] [легкое] [длинное] влажное отгораживающее сновидение, [потому что узко] [отгораживал мир от действительной] чтобы земля сосредоточилась в себе и напитала то, чем она могла
разродиться. Во всем мире продолжал[ось]ся [то легкое, зав] [тот] легкий
заволакивающий сон, который [брат ветру] брат ветру и времени: они всегда
идут страннику навстречу, дают ему дыхание и надежду, [тормозят] задерживают его силу и скорость и [позволя] заставляют человека [уставать]
утомляться, [спать, раст] чтобы спать, расти и зреть. Человек, [спускавшийс] спускавшийся с кургана, со дня рождения помнил, как ему дул в полях
ветер в лицо, а в сердце шевелилась ровная долгота времени, но ни того, ни
другого он ни разу мысленно не сознал за все свои шестьдесят лет.330 Все
остальное в мире, и его не касающееся, его глубоко интересовало.331 Он сам для
себя придумал — отчего встает солнце: его вскидывает утром наверх громадная верхняя буря, а затем она затихает, и камень солнца остывает и [несется] падает в сво[е]ю [вечное [небо] место] ямку. Этот человек больше всего
боялся одного, что утром небесная буря не повторится и солнце не поднимется; [но ее] поэтому он много лет вставал в темноте, раньше солнца, и [с]
ужасными глазами, с перебивающимся сердцем следил за происшествиями.
После восхода солнца, он пил воду, ел хлеб и говорил: ну, пусть еще [денек оно
погорит] денек оно погорит, а там
<Л. 118>
[329]
мы, может, сами что нибудь придумаем!
Для него было наказаньем жить при [св] чужом солнце — по его мнению
лучше жить при свече, которая хоть и слаба, но в [своих] собственных руках.
Для [своего наслаждения и <?> успокоения мнит] наслаждения своей мнительной души он выращивал в темном чулане овес в плошке, над которым день
и ночь горела лампа. Овес был плох, но человек знал, что керосин присылают с
водой и не отчаивался — вода его утешала.
Сегодня он шел в Чевенгур к японцу, обещавшему [ему] привезти ему из
[города] губернии науку и технику. Шел он [уже второй день] по мокрой земле
уже второй день, не послушав[шись]332 брата [. <Z> —], и теперь устал от
[развер] разверзтых водяных дорог.
329

Знак вставки без предложения варианта. На левом поле строка с неосуществленной
вставкой отмечена отчеркиванием и вопр. знаком; на правом поле — двойным отчеркиванием и вопр. знаком.
330
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
331
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр.
знаком.
332
Вычеркнуто сиреневым карандашом.

302

— Обожди, [Селиван,] Фирс,— во-время говорил ему брат.— Теперь итти
[,] — одинаково [что] тихо, что в пузе матери лежать. У земли кровя тронулись — пускай она [опростается] опростается. Ты тогда по сухой корочке
прямым маршем пойдешь.
Но Фирс пошел нарочно. Ему нравилась вода, к ней он относился с такимже тревожным [содроганием] возбуждением, как к крови. [Он мочил ноги в
воде, выжимал портянки на постое] Он на дороге выбирал места, где воды
было погуще с землей и обмакал туда свои лапти, а на [постое] ночлеге долго
выжимал портянки, чтобы попробовать воду пальцами и снова проследить ее
покорное течение [воды]. Близь ручьев и перепадов он садился и слушал живые
потоки, [как] совершенно успокаиваясь [и готовый] и сам готовый [влезть]
лечь в воду и принять участие в полевом безымянном [потоке] ручье.333
<Л. 118 об.>
[330]
До Чевенгура оставалось верст семь. На последнем степном перевале, откуда уже открывался воздушный вид на угодья Чевенгура, дремал на сырой
почве старичок. На нем была фуражка австрийского солдата и куртка с красным крестом; старичок еле дышал от едкого свежего воздуха — его грудь уже
не выносила такой отравляющей чистоты; [а табак у него давно перевелся]
он мог дышать лишь пополам с табачным дымом, но табак у него давно перевелся. Борода у него росла кустами и [уютными] лесными опушками, так что
на лице [, были] старика, если вглядеться в него, были свои [поляны, уютные
ландшафты,] [лесные дороги] виды маленькой природы и тишина заросш[их]ей [мест] земли.
— Ты что, старик [, скучаешь] [скучаешь] [бои]? — спросил Фирс.— Боишься чего, или скучаешь сидишь?
— С шахт иду,— [сказал] без охоты сказал старик.— Люди говорили, в
степях слободный край [притулился, и своим продуктом всех вольных] притулился, и всех харчует своим продуктом.
— А вот [то] то-же и есть наш край! Это-ж Чевенгур,— указал Фирс на
весь чевенгурский уезд.
— Говорят, будто [з] тут люди ладно живут — [оттого, что других не
касаются! — продолжал старик, не глядя на Фирса.—] [оттого] и начальником у них японец: дурак-человек! — Продолжал старик, не глядя на Фирса.— Только я-то две деревни на своем веку обездолил, а тут весь уезд в руки
дается…
[— Ты, либо, по]
— Ты, должно, подорожник какой-нибудь? — удивился Фирс.
<Л. 119>
[331]
— Коней вожу,— сообщил [Фирс] старик.— Кому скотина не к рукам,
[той я д] [тех я спасаю <?>] от [тех] тех я [сп] лошадей спасаю.
Старик поднялся, но не мог разогнуться. Фирс увидел, что едва-ли ему
было особо много лет — губы были еще [полные и] жадные, а [борода — не
седая] глаза синие и покрытые влажной силой.
— Это я от боя да увечий такой стал,— [сам] пояснил сам старик, привыкший правильно обращаться с людьми.— [Но зато кость упруже стала: бей
333

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаками: ???

303

ломом по любому месту, всюду по ста] Но зато [сро] я три раза [снова] сызнова сростался <sic!>, когда [меня ломом] стволья моих костей мужики [ломом перешибали] ломами да крючьями перешибали...]334
<Л. 119 об.>
{[Отсюда до Чевенгура]

[332]

Вон идет старичок с последнего степного перевала. Со дня рождения он помнил, как
ему дул ветер в лицо [а в сердце шевелилась ровна] а через сердце прохладой проходила
ровная долгота времени; но ни того, ни другого он ни разу мысленно не представил за все
[свои] шестьдесят лет своей жизни. [Отсюда до Чевенгура оставалось]
До Чевенгура осталось верст [семь] пять; уже открывались отсюда воздушные виды на
чевенгурские угодья, на сырость [его речки] уездной речки, на все печальные низкие места,
где живут тамошние люди. Старичок сел пожевать хлеба; его [привыкшее] сердце, привыкшее к табачному дыму, [утоми] отравилось [сплошною чистот] свежестью воздуха и старик
гладил свою грудь успокаивающей ослабшей рукой. [Табак у него весь вышел [и он еще
неделю назад,] [и он жил пьяным] и во всей деревне] Табак у него весь вышел и он рад был
сейчас подышать хоть какой-нибудь гарью. Но печки дымились только в Чевенгуре. Несмотря на года, [губы у старика] глаза старика были еще синие и покрыты влажной силой, а
в бороде не имелось седины; борода у него росла кустами и лесными опушками, так что на
лице старика, если вглядеться в него, были [свои] виды маленькой природы и тишина заросшей земли.
[Старик глядел на Чевенгур долго и подозрительно, не в силах почувствовать, какой
химией там легко живут люди. Он уже был в Чевенгуре два раза за последний год, но ничего
там не понял. Тогда он усиленно искурил весь табак, чтобы старуха его снова пустила в
Чевенгур]}

{183}

Новая глава*

183335

Туманы словно сны погибали под острым зрением солнца. И там, где
ночью было страшно, лежали освещенными и бедными простые пространства. Земля спала обнаженной и мучительной, как мать, с которой
{спа} сползло одеяло {к ее <1 нрзб>}. {Во всем мире еще продолжалось пугающее
сновидение, которое {при} приходится сестрой ветру и времени, идущим всегда страннику навстречу, чтобы давать ему дыхание и надежду, задерживать его силу и скорость
и заставлять человека утомляться, спать, расти, и греть} По степной реке {в тихом
бреду еще} {которая умирала}, из которой пили воду блуждающие люди, в тихом бреду еще {висели туманы} висела {тума} мгла, и рыбы, ожидая света,

плавали с выпученными глазами по самому верху воды.
До Чевенгура отсюда оставалось еще верст пять, но уже открывались
воздушные виды на чевенгурские непаханые угодья, на сырость той уездной речки, на все печальные низкие места, где живут тамошние люди. По
{доли} сырой лощине шел нищий Фирс; он слышал {, что} на последних
ночлегах, что в степях {<1 нрзб>} обнажилось свободное место, где живут
прохожие люди и всех харчуют своим продуктом.
334

Нижняя половина листа не заполнена, от последнего предложения вниз нарисована двустронняя стрелка ↕, слева от которой запись: Вставить, что выше (кровя, вода

и пр.).
335

Вставка на тонкой бумаге.

304

{183 об.}

184

Всю свою дорогу, всю жизнь Фирс шел по воде или по сырой земле.
Ему нравилась текущая вода, она его возбуждала и чего-то от него требовала. Но Фирс не знал, чего надо воде и зачем она ему нужна, он только
выбирал места, где воды было погуще с землей и обмакал туда свои лапти, а на ночлеге долго выжимал портянки, чтобы попробовать воду пальцами и снова проследить ее {живое} слабеющее течение. Близь ручьев и
перепадов он садился и слушал живые потоки, совершенно успокаиваясь
и сам готовый лечь в {воду} воду и принять участие в полевом безымянном ручье. Сегодня он заночевал на берегу речного русла и слушал всю
ночь поющую воду, а утром сполз вниз и приник своим телом к увлекающей влаге, достигнув своего покоя прежде Чевенгура.
Немного дальше Фирса, среди затихшей равнины,*

{Л. 184}
[333] 185336
{Среди [навсегда отшумевшей] затихшей равнины, в утренней [<1 нрзб>] пронзительной чистоте был виден небольшой город. [В бесшумной] Тихий бред [ту] луговых туманов уходил до вечера в устьевые ущелья оврагов, [выходивших] впадавших в долину небольшой реки [.], [Туманы открыли [рощу] маленькую рощу, и обнажал дома]
От [свежести воздуха] едкой свежести воздуха и противостояния солнца на тот город
можно смотреть только сквозь слезы. По реке, из которой город пил воду, в тихом бреду еще
висели туманы, и рыбы, ожидая света, плавали с [отк] выпученными глазами по самому
верху [воды] реки. [На илистой [грязи] приречной грязи росла [неболь] роща ветел, где
любой ребенок] [Находясь в сумраке <нрзб> испаряющегося тумана] [на берегу] [Испаряясь, туман] Снедаемый солнцем, туман принижался к [береговой] воде и берего[вой охладелой]вому охладелому песку. [Из тумана пока]залась голова человека, [который сидел на
неуютной глине овражного скл] а тело его [еще]}

[Среди затихшей равнины], в утренней пронзительной чистоте был виден
[небольшой] малый город. От едкой свежести воздуха и противостояния солнца [на тот город] у пожилого человека, смотревшего на тот город, слезились
[его] добрые глаза; добрыми были не только глаза, но и все мягкое, теплое,
чистоплотное от рождения лицо. Он был уже в возрасте, имел почти белую бородку, в которой никогда не водил[и]ось [гнид,] гнид, [как] живших337 у всех
стариков, и шел средним шагом к полезной цели своей жизни. Кто ходил рядом
с этим стари[ч]ком, тот знал, насколько он был [б] душист и умилен, насколько приятно было вести с ним честные спокойные [беседы] собеседования.
Жена его звала батюшкой [и <1 нрзб>, и начало благообразной кротости и <?>],
говорила шепотом и начало благообразной кротости никогда не преходило
между
{Л. 184 об.}
[334] 186
между <sic!> супругами. Может быть [,] — поэтому [или по другой причине] у
них не [бы] [рождались] рожались дети, и в горницах стояла [вековая] вечная
просушенная тишина. Только изредка слышался мирный голос супруги: [Алексей Алексе[ев]ич, ты бы покушал, батюшка!] Алексей Алексеевич, батюшка,
иди дар божий кушать, не мучай меня.
336

В верхнем левом углу листа записи 2 нрзб и: Химия / <1 нрзб> / живут / зи-

му <?>.
337

Исправлено темными чернилами.

305

Алексей Алексеич кушал так аккуратно, что у него до пятидесяти лет не
испортились зубы и изо рта пахло не гнилью, а одной теплотой дыхания. В молодости, когда его [товарищи] ровесники обнимали девушек и, действуя той-же
[бе] [бес] бессонной силой молодости, выкорчевывали [по] по ночам пригородные рощи [и <1 нрзб>], Алексей Алексеевич [в] додумался личным усердием,
что пищу следует жевать как возможно дольше — и с тех пор жевал ее до полного растворения во рту, на что ушла [<2 нрзб>] [одна четверть] одна четверть всей [б] дневной жизни Алексея Алексеевича. До революции Алексей
Алексеевич состоял членом правления кредитного товарищества [и] и гласным
городской думы в своем заштатном городе, находящимся <sic!> ныне на границе Чевенгурского уезда.
Сейчас Алексей Алексеевич шел в Чевенгур и наблюдал уездный центр с
[высот] окрестных высот. Он сам чувствовал тот постоянный запах свежего
ситного хлеба, который непрерывно исходил [от него в воздух; тот же запах]
с поверхности его чистого тела, и прожевывал слюну от тихой радости пребывания в жизни. [Но радоваться можно было только от <?> <1 нрзб> внутреннего состояния, а [не] не от вида Чевенгура] Z Старый город, несмотря на
ранний час, уже [<нрзб>] находился [на ногах] в беспокойстве. Там [В]виднелись [тысячи людей] люди, бродивш[их]ие вокруг города по полянам и кустарникам, иные [с детьми <?>] вдвоем, иные [без шапок <?>] одиноко, но все
без узлов и имущества. Из десяти колоколен Чевенгура ни одна не звонила,
[а пожарн] [а <1 нрзб>] [лишь слышалась трогательная музыка, играющая
где-то внутри города;
{Л. 185}
[335] 187
музыка призывала народ к бодрости и надежде, словно люди находились в
смертельной опасности на берегу <нрзб> бушующего океана; музыка не прекращалась ни на минуту а не] лишь слышалось волнение населения под тихим солнцем [в] пахотных равнин[ах]; [музыка не прекращалась ни на минуту и
люди волновались от нее без отдыха]. Одновременно с [музыкой] тем в городе
шевелились дома — их, наверное, волокли куда-то невидимые отсюда люди.
[Небольшая] Небольшой сад на глазах Алексея Алексеича вдруг наклонился и
стройно пошел вдаль — его тоже [переся] переселяли с корнем в лучшее место.
[А с пожарной колокольни неустанно махал руками человек [командуя громадной музыкой] не то говоря [речь] речь, не то командуя музыкой.]
В ста саженях от Чевенгура Алексей Алексеевич присел, чтобы почиститься перед вступлением в город. Он не понимал [химии] науки советской жизни,
его влекла лишь одна отрасль — кооперация, о которой он прочитал в газете
«Беднота». До сих пор он жил в молчании и, не прижимаясь ни к какому делу,
терял душевный покой; [и от раздражения] поэтому часто бывало, что от
внезапного раздражения Алексей Алексеевич тушил неугасимые лампадки [в]
[перед иконо] в красном углу своего дома, отчего жена ложилась на перину и
звучно плакала. Прочитав о кооперации, Алексей Алексеевич подошел к иконе
Николая Мирликийского и [сам] зажег лампаду своими [успокоившимися] ласковыми пшеничными руками. Отныне он нашел свое святое дело [,] и чистый
путь дальнейшей жизни. [Он сразу <1 нрзб>] Он почувствовал Ленина, как
своего умершего отца, который некогда, когда маленький [сын чего-нибудь]
Алексей Алексеевич пугался [или] далекого пожара и не понимал страшного

306

происшествия, говорил [ему] сыну: «А ты, Алеша, прижмись ко мне поближе!»
Алеша прижимался к отцу, тоже пахнувшему ситным хлебом, [и] [и вдруг] успокаивался и начинал сонно улыбаться. «Ну, вот, видишь,— говорил отец.—
А ты чего-то боялся!» Алеша [смеялся и] засыпал, не отпуская отца, [уже] [и
{Л. 185 об.}
[336] 188
во сне видел пожары] а утром видел [пожар, испугавший его, огнем] огонь в
печке, [для] разведенны[х]й матерью для пирогов с капустой.
Изучив статью о кооперации, Алексей Алексеич [словно] прижался душой
к [теплому те] [революции] советской власти и [понял] принял ее теплое народное добро. Перед ним открылась столбовая дорога святости, ведущая в
[божий рай] божье государство житейского довольства и содружества. [Здесь]
До этого Алексей Алексеевич лишь боялся социализма, а теперь, когда [он] социализм назвался кооперацией, Алексей Алексеевич [полюб] сердечно полюбил его. В детстве он долго не любил бога [только боялся его], [страшась
Саваофа] страшась Саваофа, но когда мать ему сказала: а куда-же я, сынок,
после смерти денусь? — тогда Алеша полюбил и бога, чтобы он защищал после
смерти его мать [,], [и] потому-что [бога] он [понял, как] признал бога заместител[я]ем отца.
В Чевенгур Алексей Алексеевич пришел искать кооперацию — спасение людей от бедности и [душевного] от взаимной душевной лютости. [Но в Чевенгуре]
В Чевенгуре, как видно было с [базара] ближнего места, [в этот час]
[уже давно]338, работала [какая-то яростная] неизвестная сила человеческого
разума, но Алексей Алексеевич заранее прощал разум, поскольку [<1–2 нрзб>]
он двигался во имя кооперативного единения людей [и дове] и деловой любви
между ними. В первую очередь Алексей Алексеевич хотел достать [устав] кооперативный устав, [чтобы сразу же] а затем пойти в уисполком и братски побеседовать с председателем, товарищем Японцем, об организации кооперативной сети.
339
[Z Над Чевенгуром сияло [крепкое] [обнадеживающее солнце] [богатое
солнце] [одинокое] товарищеское солнце, [почти забытое] [уважаемое] любимое трудящимся населением Чевенгура, [хотя солнце дела] потому что
солнце работало с такой очевидной [всеокупающей] [про] трудовой силой,
что делало ненужной суету и [труд] заботу [и] человека340. [Худые люди, гуляв] Вокруг Чевенгура, кроме трудящихся, ходили и лежали свободные люди,
которые отвергли труд наравне с имуществом и [страдали [от] в] ожидали
конца дня, когда кончится341 в городе организационная работа.]
{Л. 186}
[337] 189342
[Z Но предварительно Алексей Алексеич, [задумался над этим городом,
подверженным неутомимой революции. Молодая весенняя пыль поднималась
338

Слова вписаны без точной привязки.
На левом и правом полях начальные строки абзаца отчеркнуты и отмечены и вопр.
знаками. Зачеркнуто.
340
Исправления верхнего слоя в данном предложении выполнены чернилами. Знак абзаца
вписан чернилами.
341
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута чернилами и отмечена
вопр. знаком. Пометы зачеркнуты карандашом.
342
В правой части верхнего поля записи: Опис<ание> / города / <3 нрзб> и 5–6 нрзб.
339

307

над городом] находясь на подступах к Чевенгуру] Z Но предварительно
Алексей Алексеич, задумался над [этим городом] Чевенгуром, подверженным [неутомимой революции] убыточным расходам революции. [Молодая
весенняя] Летняя пыль [вместе с паром] поднималась с трудолюбивой земли [над неокрепшими садами, которые носили трудолюбивые граждане на] в
высоту зноя. А небо над садами, [хр] [в <?>] над уездными малыми храмами
и недвижимым городским имуществом покоилось [<1 нрзб>] трогательным
воспоминанием Алексея Алексеевича, но каким — не всем дано постигнуть.
343
И Алексей Алексеевич стоял сейчас в [забвении] полном сознании самого
себя, [уже не волнуясь и не сожалея, потому что революция его [приучила]
приучила [его] терять и более ценные предметы, чем детские воспоминания.
Небо покоилось над людьми неизменным теплым детством, [как] словно кожа его матери] чувствуя теплоту неба, словно детство и кожу матери, и
так-же, [что и] как было давно, что ушло в погребенную вечную память,— из
солнечной середины неба [и] сочилось питание всем людям, как кровь из материнской пуповины.
[В старое время, когда мы рождались, Чевенгур-бы жил недвижимым, и]
Z Это солнце [светилось] веками освещало-бы [его] благосостояние Чевенгура — его яблочные сады, железные крыши, под которыми жители [считались
друг со <?> другом,] выкармливали своих детей, и [купола] горячие вычищенные куполы [починенных] церквей, робко зовущие человека из тени
деревьев в пустоту круглой вечности. [Дома в Чевенгуре стояли давно; [их]
деревья, пошедшие на их постройку, [не] гнили в венцах с такой медленностью,
будто они не были живыми и убитыми при заготовке леса, но все-таки дома
гнили, и каждый, кто оставался одним в доме, когда его домашние уходили
в гости, слышал [<нрзб>] тихий скучный звон в стенах — это мелкие черви
[жевали] двигались и питались в [древесин] древесиной.]
Деревья росли почти по всем улицам Чевенгура
{Л. 186 об.}
[338] 190
[и замещали] и отдавали свои ветки на посохи [про] странникам, бредущим
сквозь Чевенгур без ночевки. [Деревья жили в ряд и <1 нрзб> из них] По чевенгурским дворам [было много] [жило много] процветало множество трав, а трава давала приют, пищу и смысл жизни целым пучинам насекомых в низинах
атмосферы, так что Чевенгур был населен людьми лишь частично, [и <?>] —
гораздо [больше] гуще в нем жили маленькие [безымянные существа] взволнованные существа [. <Z> Над Чевенгуром, и нак <?>] [<Z> От остального земного шара], но с этим старые чевегурцы не считались в своем уме.
[Однако, весь мир заселен травами и гнетущими насекомыми, а людьми —
только изредка, и с этим [чевенгур] старые чевенгурцы не считались в своем
уме.]344 Считались они с более крупными происшествиями — например c [ливнями, морозами, ветрами], летней жарой, бурями и вторым пришествием бога.
[Если дождь переходил в ливень и [ручьи несли] в уличных ручьях уплывали не343

На левом поле строки трогательным воспоминанием ~ и не сожалея отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
344
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

308

известно куда [щепки] щепки, годные на самовар, то чевенгурцы выглядывали
в окно и говорили: «Ну, такого дождя старики не помнят — теперь все смоет!» [.] Одинаково чевенгурские старики не помнили ни [бурь] летних бурь, ни
зимних снегопадов, ни жары, ни болезни холеры] Если [снег] летом было жарко,— чевенгурцы [пророчили друг другу <?>] предупреждали по соседству,
что теперь и зима не настанет, и скоро дома начнут загораться сами по себе;
подростки-же, по указанию отцов, носили из колодцев воду и обливали ею
снаружи дома, чтобы отсрочить пожары. Ночью, после жары, часто начинался
дождь. «То [д] духота, то дождь,— удивлялись чевенгурцы,— сроду этого не
было!» [Зимой чевенгурцы хранили в комнатах лопаты, чтобы откопаться,
когда снег [их] их засыплет выше крыши. В метели сосе <?>] [Вечерами]
[В метель чев] Если в зимнее время поднималась метель, чевенгурцы уже
вперед знали, что завтра им [прид] придется лазать через трубу — снег [их з]
завалит дома [неминуемо] [неминуемо] неминуемо, хотя
{Л. 187}
[339] 191
у каждого наготове стояла в комнате лопата. «Разве тут откопаешься лопатой! — сомневался [какой-]где-нибудь в горнице старик.— Ишь, буран воет какой — над нашими местами такого и быть не должно. [Фи <?>] Дядя [Ф<нрзб>]
Никанор постарше меня — [девяносто годов [курит] живет да курить начал] восемьдесят лет, как курить начал,— а такой чумовой зимы не помнит!
[»] Теперь уж [что] жди чего-нибудь!»
[Бури] [В морозы чевенгурцы [увер <?>] пугали одни другого, что теперь
все [<1 нрзб>] люди померзнут, а в] В осенние [бури] ночные бури чевенгурцы
ложились спать на полу, чтобы [спать] [лежать] покоиться более устойчиво
и быть ближе к [могиле] земле и могиле. Втайне каждый чевенгурец верил, что
начавшаяся [жара или] буря или [ливень легко] жара могут превратиться во
второе [при<ш>] пришествие бога, но никому не хотелось преждевременно
[терять] оставлять свой дом и [свою] [годы оставшейся жизни] умирать
раньше дожития своих лет,— поэтому чевенгурцы [вздыхали и пили] отдыхали и пили чай после [бури, ливня] жары, бури и мороза.
— Кончилось: слава тебе, господи! — счастлив[ым]ой [голосом] рукой
крестились чевенгурцы [после происшествия] в конце затихшего происшествия.— [Мы] Мы ждали [бога] Исуса Христа, а он мимо прошел: на все его святая воля!
[«Хоть-бы и всегда мимо проходил,— нечаянно думал иной чевенгурец.—
Господи, что-ж я говорю? — пугался человек: — будь я трижды проклят,
чтоб [меня] [мне] на меня чугун со щами опрокинулся!»
А сам [дум] второю мыслью надеялся: [пусть на] «щей бог на меня не
прольет, потому что видит как я мучаюсь!» Но здесь чевенгурец [опять по]
схватывал себя за подлость и надолго попадал в круговорот [совести] безысходной совести, пока нарочно не вытаскивал из печки щей и не проливал их
[нарочно на ногу] осторожно себе на ноги; но щи бывали обыкновенно холодными, тогда чевенгурец успокаивался: я, полагал он, не виноват — пусть были
бы щи горячими!]
Если старики в Чевенгуре жили без памяти, то прочие и вовсе не понимали,
как-же им жить, когда ежеминутно может наступить второе пришествие

309

{Л. 187 об.}
[340] 192345
[и люди переселяться <sic!> в другие места] и люди будут разбиты на два разряда и обращены в голые неимущие души. [В войну чевенгурцы тем более
ждали второго пришествия]
Алексей Алексеевич некогда проживал в Чевенгуре и отлично знал [его неустойчивую] его необеспеченную [опасную [жизнь] малоимущую жизнь, но
тоже не мог почувствовать ее в целом составе] душевную участь. Японец,
когда он пришел пешим с вокзала — за [шестьде] семьдесят верст — властвовать над городом и уездом, [не] [волновался полгода] думал, что Чевенгур существует на средства бандитизма, потому что никто ничего явно не делал, но
всякий ел хлеб и пил чай. Поэтому японец издал анкету для обязательного заполнения — с [первым] одним вопросом: «[зачем] ради чего и за счет какого
[произв] производства вещества вы живете [на свете] в государстве трудящихся?»
Почти все население Чевенгура ответило [одинаково,] одинаково: первым
придумал ответ [Влас] церковный певчий Лобочихин, а у него списали соседи и
[переда] устно передали дальним.
«Живем ради бога, а не самих себя»,— написали чевенгурцы [— [к <?>]
[на даж <?>] [на доходы] на непредвиденные доходы со снабжения [с помощи] [с трудовой помощи] земледельцам московским ситцем, астраханской
сельдью, свечами и чтением [вслух] вслух приходящим»].
Японец [не] не мог [уяснить] [терпеть] наглядно уяснить себе [такой]
божьей жизни и сразу учредил комиссию [для подворного] из сорока человек
для подворного суточного обследования города. Были анкеты и более ясного
смысла, [например —] в них занятиями назывались: ключевая служба в тюрьме, [баклажанные] [баклажанная ботаника], [поиски] ожидание истины жизни, нетерпение к богу, смертельное старчество [и проч<ая> [какой-то] какоето содействие советской власти, [и <?>] в целях демобилизации нетрудовых
элементов и прочие], чтение вслух [болящим] странникам и сочувствие
советской власти. [Японец] Чепурный изучил анкеты и начал мучиться от
[их] сложности гражданских занятий, но во-время вспомнил лозунг Ленина:
«дьявольски трудное дело управлять государством» — и [вновь] вполне успокоился. [Утром к японцу] Рано утром к японцу пришли сорок человек, попили
в сенцах воды от
{Л. 188}
[341] 193
дальней ходьбы и объявили: товарищ Чепурный, они врут — [земледельцам]
они ничем [не [помогают] занимаются, [а] лежат лежа и спят!] не занимаются, а лежат лежа и спят.
Японец понял:
— Чудаки — ночь-[<нрзб>] же была! А вы мне что-нибудь про ихнюю
идеологию расскажите пожалуйста!
— Ее у них нету,— сказал председатель комиссии.— Они сплошь ждут
конца [нету] света...
[Японец]
— А ты им не говорил, что конец света сейчас был-бы контрреволюцион345

В правой части верхнего поля записи: Город. Средства / неустойчив<ость>;

Японец и 2 нрзб.

310

ным шагом? — спросил японец, привыкший всякое мероприятие предварительно сличать с революцией.
Председатель испугался:
— Нет, товарищ Чепурный! Я думал, что второе [прише] пришествие им
полезно, а нам тоже [хорошо] будет хорошо...
— Это — как же? — строго испытывал японец.
[— Вполне определ]
— Определенно полезно. Для нас оно недействительно, а [для] мелкая буржуазия после второго пришествия подлежит изъятию...
— Верно, сукин сын! — охваченный пониманием, воскликнул японец.—
Как я сам не догадался [—]: я-же умней тебя!
Один из сорока человек здесь скромно выдвинулся [и объявил] и попросил:
— Товарищ Чепурный, разрешите?
— А ты кто такой? — японец не видел в Чевенгуре этого лица, [зная всех
остальных людей [наи] нап] помня внешность всех остальных людей наизусть.
— Я, товарищ Чепурный, председатель ликвидационного комитета по делам земства [в] Чевенгурско[м]го уезд[е]а в старых границах, моя фамилия —
Полюбезьев. [<Z> Алексей Алексеевич Полюбезьев поклонился] В комиссию я
выдвинут своим комитетом — со мной есть копия протокола распорядительного заседания комитета.
Алексей Алексеевич Полюбезьев поклонился и
{Л. 188 об.}
[342] 194
и протянул японцу руку.
— Есть такой комитет? — [удив<нрзб> <1 нрзб> удивился] удивленно вопросил японец, [со злым подозрением на руку] не чувствуя руки Алексея Алексеевича.
— Есть! — сказал кто-то из [комис] массы комиссии.
— Упразднить сегодня-же явочным порядком! Поглядеть, нет ли еще чего из остатков империи,— и тоже сегодня уничтожить! — распорядился
японец и обратился к Полюбезьеву.— Говори, гражданин [!], пожалуйста!
Алексей Алексеевич [точно] объяснил с большой точностью и [тщатель]
тщательностью [, чем еще больше запут] городское производство вещества,
чем еще больше [затемнил] [зап] [забил] затемнил ясную голову японца, обладавшего громадной, хотя и неупорядоченной, памятью. Чепурный [думал]
вбирал в себя жизнь кусками,— в голове его, как в тихом озере, плавали обломки когда-то виденного мира и встреченных событий, но никогда в одно
целое эти обломки не слеплялись [и [смысл] живой смысл], не имея для Чепурного ни связи, ни живого смысла. Он помнил [какие-то] [какие-то] плетни
в Тамбовской губернии, фамилии и лица нищих, [ночную] цвет артиллерийского огня на фронте, знал [на <?>] буквально [статью из «Правды» «Врангеля
пора кончать. «Даешь Крым!»] ученье Ленина, но все эти ясные воспоминания плавали в уме японца стихийно и никакого полезного понятия не составляли. Алексей Алексеевич говорил, что есть ровная степь {(Чепурный сейчас же
346

вспоминал гладкое незасеянное место, виденное на днях) , а в степи спокон веков <?>
живет город Чевенгур; [а] много дальше, где по статистике начинается лесо <?> степная
346
На левом поле текст в скобках отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

311
полоса (здесь [Чепурный] японец размышлял что такое лесостепь — либо лес, либо степь:
[уж] что-нибудь одно!) проходит железная дорога, построенная бельгийцами (желтые люди,
представлял себе Чепурный [не ощущая <чет>кой связи] не ощущая от быстроты внимания
связи бельгийцев с желтыми профсоюзами), на железной дороге есть остановочный пункт,
сиречь — вокзал.}

{Л. 188а}347
и по той степи идут люди, {не помнящие родства {они} их дорога длинна} ищущие своего существования вдалеке; дорога им дальняя, а из родного дома
они ничего, кроме своего тела, не берут. И поэтому они {{им} они построили
на {своем} своем пути Чевенгур, {где местные жители {давали} меняли} чтобы можно
было менять

<те>лесную

рабочую плоть на пищу для дальней дороги. {Так они} А те-

перь} меняли рабочую плоть на пищу, отчего

{произошел} в {теч} течение
долголетия произошел Чевенгур, а в нем {родилось} назрело население.
С тех пор прохожие рабочие ушли, а город остался, надеясь на бога*

{Л. 189}
[343] 195
[— Говори отчетливей и более кратко! — упрекнул Полюбезьева японец.
Алексей Алексеевич хотел представить товарищу Чепурному [всю] весь
живописный вид уезда, каковым он был на земских картах, но теперь заспешил.
Чевенгурцы, оказывается, нанимали [мужиков] окрестных мужиков и ездили [иногда] на железную дорогу, [где находились] при которой находились
оптовые торговые склады, закупать ситец и сельдь. Затем ситец и сельдь
доставлялись в Чевенгур и здесь постепенно выменивались у крестьян [с деревн] на крупу и ржаное зерно, последние же снова на [подводах увозились]
увозились на подводах к [жел] железной дороге и там чевенгурцы окончательно обменивали деревенские продукты на деньги, на которые тут-же приобретались ситец и [ле] сельдь.348
— Влагооборот! — вспомнил японец прочитанное слово.
— Такая система! — почтительно объяснил Алексей Алексеевич.— В год
[любой] простой домовладелец, [у кого есть] сделает конца четыре, или даже
три, а потом меняет с мужичком аршинчики да селедочки — он и сыт себе,
тих и покоен [.]: а когда и жидко приходится — ну, тогда любому конец
света дорог!..
— А ты сам не менял, рабочего тела на пустяк пищи? — спросил японец.]
— А ты тоже рабочее тело на пустяк пищи менял? — спросил Чепурный.
— Нет,— сказал Алексей Алексеевич,— я человек служащий, мое дело —
мысль на бумаге.
[— Смотри, а то ведь здесь никакого производства нету — одна возка и
эксплоатация мужика. Чего-ж они сами-то глядят?
347

Вставка на тонкой бумаге поверх вычеркнутого текста Чепурный сейчас же ~

вокзал.

348
На левом поле абзац отчеркнут волнистой линией и отмечен вопр. знаком. Пометы
зачеркнуты.

312

— То-есть, хлебопашцы-то, товарищ Чепурный?.. [Им] У них, надо [пред]
полагать, есть недоразумение [в голов] в сознании...
— Ага! недоразумение! — загадочно выразился японец.— А теперь мы им
прикажем иметь разумение... Живет тут всякая непроизвод[ственная]ительная сволочь, да еще конца света ждет!..
{Л. 189 об.}
[344] 196
— На т[Т]ранспорте разруха [расстроен],— высказался председатель
комиссии,— мужик тоже не всегда так на так меняет [,] — и люди в Чевенгуре жить бояться <sic!>: можно без сельди и ситца свободно умереть, так
лучше загодя предостеречь себя...
У японца [встало какое-то] [стали прозрачными] глаза стали прозрачными [, какие [у] бывают у некоторых слепых] и чужими, какие бывают у
некоторых слепых.]
— Во мне сейчас стронулось одно талантливое чувство,— [сказал он] произнес далее Чепурный.— Нет, вот, у меня секретаря, что мог-бы меня [записать <?>!] сразу записывать!.. В первую очередь необходимо [демобилизовать]
ликвидировать плоть нетрудовы[е]х элемент[ы]ов!.. [А дальше объявим —
этот <?>... внедрение]349
С тех пор Алексей Алексеевич не видел [Че] японца, и что случилось в Чевенгуре — не знал. Земский комитет был, конечно, [в один день] срочно и [уп]
навсегда [упразднен] упразднен, а члены его разошлись по своим родственникам.
Нынче-же Полюбезьев хотел свидания с Чепурным на другую тему,— теперь
он в социализме, благодаря объявленной Лениным кооперации, почувствовал
живую святость и желал советской власти добра. Ни одного знакомого человека Алексею Алексеевичу не встретилось — ходили какие-то худые люди [,] и
думали о чем-то будущем. На самой околице Чевенгура человек двадцать тихо
передвигали деревянный дом, а два всадника с радостью наблюдали работу.
Одного всадника Полюбезьев узнал:
— Товарищ Чепурный! Разрешите вызвать вас на краткое собеседование.
— Полюбезьев! — узнал Алексея Алексеевича японец [, помнивший все
конкретное и когда либо виденное], помнивший все конкретное.— Говори,
пожалуйста, [чего тебе] что тебе причитается.
— Мне о кооперации хочется вкратце сказать... Читали, товарищ Чепурный, про нравственный путь к социализму в [«Бедноте»] газете обездоленных
[<.>] под тем же названием, а именно «Беднота»?
Японец ничего не читал.
— Какая кооперация? Какой [пут] тебе путь, когда мы дошли? Что ты, дорогой гражданин [опять]! Это вы тут [сельдь да ситец по путям возили и]
жили ради бога на рабочей дороге [!].
{Л. 190}
[345] 197
Теперь, братец ты мой, путей нету люди доехали.
350
— Куда? — покорно спросил Алексей Алексеевич, [теряя] утрачивая
[лучшую] кооперативную надежду в сердце [на <коо>].
349

нуто.
350

По завершении абзаца на левом и правом полях указано место пробела: > <. ЗачеркНа левом поле подчеркнутое слово отмечено вопр. знаком и записью: Слишком <?>

/ коротко. Все пометы выполнены чернилами; зачеркнуты карандашом.

313

[— В историю.]
— Как куда? — в [историю] [коммунизм истории] коммунизм жизни.
Читал Карла Маркса?
— Нет, товарищ Чепурный.
— А вот надо читать, дорогой товарищ: история [только <2–3 нрзб>] уж
кончилась, а ты и не заметил.
Алексей Алексеевич смолк без вопроса и пошел в даль, где росли старые
травы, жили прежние люди и ждала мужа жена-старушка. Там, может быть,
[нет ничего] [глу<по>] грустно и трудно [но мило и привычно там] живется,
но там [есть сердцу Алексея Алексеевича] [родился рос и плако] Алексей Алексеевич родился, рос и плакал иногда в молодых летах. Он вспомнил свою домашнюю мебель, свой [лет] ветхий двор, [жену] супругу и был рад, что они
[как и он] тоже не [читали] знали Карла Маркса и поэтому не [расстанутся с
ним] расстанутся со своим мужем и хозяином.
Копенкин [тоже не] не [читал] успел прочитать Карла Маркса и смутился перед образованностью японца.351
— А что? — спросил Копенкин.— У вас здесь обязательно [знают] читают Карла Маркса?
Японец [укротил] прекратил беспокойство Копенкина.
— Да это я человека попугал. Я и сам его сроду не читал. Так, слышал коечто на митингах — вот и оперирую. Да и не нужно читать: это, знаешь, раньше
люди читали да писали, а [не жили ни черта] жить — ни черта не жили, все
для других людей путей искали: [скажи, пожалуйста [!], подготовка] вот,
брат, жулики были!
— Почему это [сегодня в городе] нынче в городе дома передвигают и [сады
пер] сады на руках носят? — разглядывал Копенкин.
— А сегодня субботник,— объяснил японец.— Люди в Чевенгур
{Л. 190 об.}
[346] 198
[приходят пешим ходом] [прибывают] прибыли пешим ходом [, а ночевать
домов <?> домов не хватает – вот они и громоздят каждую субботу] и усердствуют, чтоб жить в товарищеской тесноте.
У японца не было определенного местожительства, как и у всех чевенгурцев. Благодаря таким условиям, Чепурный и Копенкин остановились в одном
[доме] кирпичном доме, который [нельзя было] участники субботника не могли
стронуть с места. В кухне спали на сумках два [босяка] [странника] человека, похожие на странников, а третий искусственно жарил картошку, употребляя вместо постного масла воду из [чайника] холодного чайника.
[— Твоя фамилия Бригадный?] — Товарищ Пиюся [?]! — обратился к этому
человеку японец.
— [Он самый <,> т]Тебе чего?
— Ты не [видел] знаешь, где теперь [находится] товарищ [Дванов?] Прокофий [?] находится?353
352

351

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
На левом поле первая строка отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
353
На левом поле этот и следующий абзацы отчеркнуты и отмечены записью: выше /
за-/писка / (согл<асовать>).
352

314

[Босяк Бригадный] Пиюся не спешил отвечать на такой мелкий вопрос и
боролся с горевшей картошкой.
— С бабой твоей где-нибудь находится,— сказал он.
— Ты оставайся здесь,— сказал Копенкину японец,— [А] а я пойду Клабздюшу поищу: дюже женщина милая!
Копенкин разнуздался от [лишней одежды] [зимней] одежды, [и [лишнего]
лишнего оружия] [подложил его] постелил ее на пол и лег полуголым, а [лишнее] неотлучное оружие сложил горкой рядом с собой. Хотя [было] в Чевенгуре было тепло и пахло товарищеским духом, Копенкин, быть может от утомления, чувствовал себя печальным, и сердце его тянуло ехать куда-то дальше. Пока
что, <sic!> он не заметил в Чевенгуре явного и очевидного социализма — той
трогательной, но твердой и нравоучительной красоты среди природы, где-бы
могла родиться вторая, маленькая Роза Люксембург, либо научно воскреснуть
первая, [уснувшая] погибшая в германской [сырой] [далекой земле] буржуазной земле. Копенкин уже спрашивал японца — что же делать в Чевенгуре?
{Л. 191}
[347] 199
И тот ответил: ничего; у нас нет [занятий] нужды и занятий,— будешь себе
внутренне жить! У нас в Чевенгуре хорошо — мы мобилизовали [н] солнце на
вечную работу, а общество распустили [!] навсегда!
Копенкин видел, что он глупей японца и безответно молчал. [Спросил однажды, уже в виду Чевенгура, что бы делала] [В дороге он поинтересовался у]
[Еще раньше того, в дороге — он поинтересовался: чем бы занималась]
Еще раньше того, в дороге — он [поинтересовался] робко поинтересовался: чем-бы занималась у них Роза Люксембург [<2–3 нрзб>]?354 Японец на это
[сообщил] особого ничего не сообщил, сказал только: вот приедем в Чевенгур,
спроси у нашего Прокофия — он все [чувства] может [выразить] ясно выражать, а я только даю ему [предчувствие!] руководящее революционное предчувствие! Ты думаешь: я своими словами [тебе] с тобой разговаривал? Нет —
меня Прокофий научил!
[Бригадный] Пиюся изжарил, наконец, картошку на воде и стал будить
двоих спящих странников. Копенкин тоже [встал] поднялся поесть немного, чтобы [после еды скорей уснуть] при полном желудке, после еды, скорей
уснуть и перестать печалиться.
— Правда, что хорошо в Чевенгуре люди живут? — спросил он у [Бригадного] Пиюси.
— Не жалуются! — не спеша ответил тот.
— А где-ж тут [социализм] есть социализм?
— Тебе на новый глаз видней,— [негромко] неохотно объяснял [Бригадный] Пиюся.— Японец говорит, что мы от привычки ни свободы, ни блага не
видим — мы-то ведь здешние: два года тут живем.
— А раньше кто тут жил?
— Раньше буржуи жили. Для них [Японец с Прошкой] мы с японцем [устроили] [организовали] второе пришествие организовали.
— Да ведь теперь — наука, разве это мыслимо?
— А то нет?
— Да как-же так? Говори круглей!
354

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

315

— А что я тебе — сочинитель, что-ль? [Был внезапный случ] Был просто
внезапный случай, по распоряженью обычайки.
— Чрезвычайки [, должно быть]?
— Ну [,] да.
— [<1–2 нрзб>,— по] Ага,— смутно понял Копенкин.— Это вполне правильно.
{Л. 191 об.}
[348] 200355
[Пролетарская Сила [давно ржала] [одиноко] терпеливо дрожала на дворе]
Пролетарская Сила, [одинко огрызалась на] привязанная на дворе к плетневой огороже, тихо [сер] ворчала на обступивших ее людей [<:>]; многие хотели
оседлать незнакомую мощную лошадь и окружить на ней Чевенгур по межевой
дороге. Но Пролетарская Сила угрюмо отстраняла желающих — зубами, мордой и ногами.
— Ведь ты-ж теперь народная скотина! — [упрекал ее] с миром уговаривал
ее худой чевенгурец.— Чего-ж ты бушуешь?
Копенкин услышал [гру] грустный голос своего коня и вышел к [ней] нему.
— Отстранитесь,— сказал он всем [свободным] свободным людям.— Не
видите, [лодыри] лупачи, конь свое сердце имеет!
— Видим,— убежденно ответил один чевенгурец.— Мы живем по [товарищески] [товарищески] товарищески, а твой конь — буржуй!
Копенкин, [не <?> выдумывая,] [забыв про единство [трудящихся] угнетенных] забыв уважение к [угнет] присутствующим угнетенным, защитил
пролетарскую честь коня.
— Врешь, [родимец] бродяга356, на мое[м]й [коне] лошади революция пять
[леть] лет ездила [!], [А] а ты сам на революции верхом сидишь!
[— Что-ж худого-то? — пререкался говорливый чевенгурец.— Прошка
определенно говорит: нам теперь вся история родная жена, на ней можно и
лежа полежать!]
Копенкин дальше уже не мог [выгово] выговорить своей досады — он невнятно чувствовал, что эти люди гораздо умнее его, но как-то [плохо <?>]
одиноко становилось Копенкину от такого чужого ума. Он вспомнил Дванова, [всегда <нрзб> теплого человека, чувствовавшего жизнь] исполняющего
жизнь вперед разума и пользы,— и заскучал о нем. [Даже [воздух под] синий]
357
Синий воздух над Чевенгуром [показался Копенкину] [пах тоскою] [пах тоскою] пахнул тоскою и [пр] дорога до друга лежала свыше сил коня.
<Л. 120>
[349]
Охваченный грустью, подозрением и [гневом] тревожным гневом, Копенкин решил сейчас-же, на [живом] сыром358 месте, проверить революцию в Чевенгуре. «Не тут ли находится резерв бандитизма? — ревниво [предчув] [размышлял] ощущал Копенкин.— Я им сейчас коммунизм втугачку покажу [[проказу] узкое место], окопавшимся гадам!»
355

На правом поле ниже первоначальной авторской нумерации запись: Яп<онец> /

<1 нрзб> / за / Дван<овым> которого нет <?>.
356

Исправлено черными чернилами.
У начала предложения чернилами изображены две большие открывающие скобки, помечающие начало рассказа «Сочельник коммунизма» (см. Приложение 4). Зачеркнуты.
358
Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами.
357

316

Копенкин попил воды в кухне и целиком снарядился. «Ишь сволочи, [конь]
даже конь против них волнуется! — [логически] с негодованием соображал
Копенкин.— Они думают [,] — коммунизм это ум и польза, а тела в нем нету,—
просто себе [пустяк] пустяк и завоевание!..»
Лошадь Копенкина — Пролетарская Сила — всегда была готова для боевой
срочной работы и [дружески] с [готовой энергией] гулкой энергией приняла
Копенкина на свою просторную спину.359
— Скачи впереди, показывай мне совет! — погрозился Копенкин неизвестному уличному прохожему. [<Z> Прохожий подошел к Копенкину] Тот попробовал объяснить свое положение, но Копенкин вынул саблю — и человек
побежал [[спереди] наперед] вровень с Пролетарской Сил[ы]ой. Иногда
проводник оборачивался и кричал попреки, что в Чевенгуре человек не трудится [, тем более] и не бегает, [а <?> что солнце окупает все расходы] — [а] все
налоги и повинности несет солнце.
— Может, здесь живут одни [контуженные в голову] отпускники из команды выздоравливающих? — молча сомневался: Копенкин.— Либо в царскую войну здесь были лазареты!.. [Худые какие-то все люди-то здесь!]360
— Неужели солнце должно наперед коня бежать, а ты лежать [пойдеш]
пойдешь? — спросил Копенкин у [бегу] бегущего.
[— Оно! — обрадовался чевенгурец и остановился]
Чевенгурец ухватился за стремя, чтобы успокоить свое [дыхание] частое
дыхание и ответить.
— У нас, товарищ, тут покой человеку: спешили одни буржуи. Им жрать и
угнетать надо было. А мы кушаем да дружим... Вот тебе совет.
Копенкин медленно прочитал громадную малиновую
<Л. 120 об.>
[350]
вывеску над воротами кладбища:
«Совет [социалистического] социального361 человечества Чевенгурского
освобожденного района».
Сам-же совет помещался в церкви. Копенкин проехал [через аллею] по
кладбищенской дорожке [к храму] к паперти храма.
[«Аз есмь солнце и пища. Приидите]
«Приидите ко мне все труждающиеся и [обре] обремененные и [аз] аз упокою вы» — написано было дугой над входом в церковь. И слова те тронули Копенкина, хотя он помнил, чей этот [тезис] лозунг.
— Где-же мой покой? — подумал он и увидел в своем сердце усталость
[, <2–3 нрзб>] [но сразу оправился].— Да нет, никогда ты людей не успокоишь: ты-же не [масса] класс, а личность [,] [!]. [н]Нынче-б ты эсером был [.],
[А]а362 я б тебя расходовал.
363
Пролетарская Сила, не сгибаясь, прошла в помещение прохладного храма. [Копенкин] [В гулких звуках церкви] Копенкин въехал в церковь с удивлени359

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
Вычеркнуто чернилами.
361
Исправлено чернилами.
362
Исправлено чернилами.
363
Текст абзаца огибает запись на правом поле: Х<ри>с<то>с / и / сч<астливый> /
кл<асс> / <1 нрзб> / за / Дван<овым>. Зачеркнута чернилами.
360

317

ем возвращенного детства, словно он [очу] очутился [в деревне] на родине
в бабушкином чулане. Он и раньше [много] встречал [таких] детски[х]е забыты[х]е места в тех уездах, где он жил, странствовал и воевал. Когда-то он молился в такой-же церкви в своем селе, но из [хра] церкви он приходил домой —
в близость и тесноту [и] матери; и не церкви, не голоса [теперь умерших]
птиц, [не <нрзб>] теперь умерших ровесниц его детства, не страшные старики, бредущие летом в тайный Киев,— может быть, не это было детством, а то
[, когда <?> жив <?> все <?> он] волнение ребенка, когда у него есть живая
мать и летний воздух пахнет ее подолом; в то [раннее время] восходящее время, действительно, [страшны прохожие старики, потому что] все старики —
странные люди, потому что у них умерли матери, а они живут.
[В то время, когда] В тот день, когда Копенкин въехал в церковь, революция была еще беднее веры и не могла
<Л. 121>
[351]
покрыть икон красной мануфактурой: бог-саваоф, нарисованный под куполом,
глядел на амвон, где происходили заседания уика. Сейчас на амвоне, за столом
бодрого красного цвета, сидело трое: [японец,] председатель Чевенгурского
364
уика — Чепурный , молодой человек и одна женщина [. Молодой человек
убеждал японца, что деревья в каком-то парке следует считать [по Евтушевскому] научно, по профессору Евтушевскому, но], с веселым счастливым лицом, словно она была [коммуни] коммунисткой будущего. Молодой человек
доказывал [японцу] Чепурному, [с зад] [со старым] имея на столе [старый]
для справок задачник Евтушевского, что [солнца] силы солнца вполне определенно хватит на всех и солнце в [тысячу] двенадцать раз больше Земли.
— Ты, Прокофий, не думай — думать буду я, а ты формулируй! — указывал [японец] Чепурный.
— Ты [подумай] почувствуй сам, товарищ Чепурный: зачем шевелиться
человеку, когда это не по науке? — без остановки объяснял молодой человек.— [Там] [Ну что] [Всех людей] Если всех людей собрать для общего удара — и то они против силы солнца, как единоличник против коммуны-артели!
Бесполезное дело — тебе говорю!
[Японец] Чепурный для сосредоточенности прикрыл глаза.
— Что-то ты верно говоришь, а что-то брешешь [, Прокофий]! Ты поласкай в алтаре Кла[бз]вдюшу, а я дай предчувствием займусь — так ли оно, или
иначе!
Копенкин осадил [гулкий] увесистый шаг своего коня коня <sic!> и заявил о своем намерении [[хорошенько] без всякого терпения] с нетерпением
[прощупать] и немедленно прощупать весь Чевенгур — нет ли в нем скрыто[й]го контр-революционно[й]го [заразы] очага.
— Очень вы тут мудры,— закончил Копенкин.— А в уме постоянно находится хитрость для угнетения [бедняков и середняков] тихого человека.
Молодого человека Копенкин сразу [и точно] признал за [вора] хищника:
черные глаза, на лицо умный и [зоркий острый] особый — ощутительный и
365
постыдный — нос,— [<1 нрзб>] у [дур] честных коммунистов
364
365

Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами.
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком.

318

<Л. 121 об.>
[352]
нос лаптем и глаза от доверчивости серые и [более милые <?>] более родст366
венные .
— А ты, малый, жулик! — открыл правду Копенкин.— Покажь документ!
— Пожалуйста, товарищ! — согласился молодой человек.
Копенкин взял книжечки и бумажки. В них значился Прокофий Дванов,
член партии с августа семнадцатого года. [Копенкин]
— Сашу знаешь? — спросил Копенкин, [прощая] временно прощая ему за
фамилию [дворянское] друга угнетающее лицо.
— Знавал, когда мал был,— ответил молодой человек, улыбаясь от лишнего ума.
[— Пускай японец]
— Пускай тогда [японец] японец367 даст мне чистый бланок — надобно
сюда Сашу [вы] позвать. Тут нужно ум [на ум напустить, чтоб искры] умом
[пресек] засекать, чтоб искры коммунизма посыпались...
— А у нас почта отменена, товарищ,— [за] объяснил японец.— Люди в куче живут и лично видятся — зачем им почта, скажи пожалуйста! Здесь, брат,
пролетарии уже вплотную соединены!
Копенкин не [по] очень жалел о почте, потому что получил [письма два] в
жизни два письма, а писал только однажды, когда узнал на империалистическом фронте, что жена его мертва и нужно было издали [поплакать с родственниками] поплакать с родными.
— А шагом никто в губернию не пойдет? — спросил Копенкин у японца.
— Есть таковой ходок,— вспомнил японец.
— Кто это, Чепурный? — оживела милая обоим чевенгурцам женщина —
взаправду милая: Копенкин даже ощутил, что если-б он парнем был, он такую
обнял и держал-бы долгое время неподвижно. Из этой женщины исходили сон
и душевный покой.
— А [Гараська] Мишка Ливанов! — напомнил японец.— Он едкий на дорогу! [— т]Только пошлешь в губернию, а он в Москве очутится, либо в Харькове [. Придет чрез два месяца и говорит], и приходит тоже, когда время года
<Л. 122>
[353]
кончится — либо цветы взойдут, либо снег ляжет...
— У меня он пойдет короче [без <1 нрзб>] [без] [под уклон] — [я его напугаю] я ему задание дам,368— сказал Копенкин.
— Пускай идет,— [согласи] разрешил японец.— Для него дорога не
труд — одно развитие жизни!
— Чепурный,— обратилась женщина.— Дай Ливанову муки на мену, он
мне [<1 нрзб>] полушалок принесет.
— Дадим, Клавдия Парфеновна, [— успокоил ее Прокофий.— Н]непременно дадим, используем момент. <sic!> — успокоил ее Прокофий.
Копенкин писал Дванову печатны[е]ми букв[ы]ами: «Дорогой товарищ и
друг Саша! Здесь коммунизм, и обратно — нужно, чтоб ты скоре[е]й прибыл
366

Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами.
Исправлено чернилами; к вписанному слову добавлен знак сноски; внизу страницы черх)
нилами вписано:
так в Чевенгуре по товарищески звали Чепурного.
368
Исправлено чернилами. На левом поле фраза отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
367

319

на место. Работает [словно] тут одно летнее солнце, а люди лишь только нелюбовно дружат; однако бабы полушалки вымогают, [чем] хотя они приятные,
чем [должны] ясно вредят. Твой брат или [родн] [общая] семейная родня мне
близко не симпатичен. [С революц. приветом Копенкин».] В [остальном] прочем, живу как дубъект, думаю чего-то [о] об одном себе, потому что меня далеко не уважают. [С революц. приветом Копенкин».] Событий нету — говорят
это наука и история, но неизвестно. С революц. [приветом] почтением Копенкин[»]. Приезжай ради [идейности».] общей идейности».
— Чего-то мне все думается, чудится, да представляется,— [а чего] трудно
моему сердцу! — мучительно высказывался японец в темный воздух храма.—
Ни то у нас коммунизм исправен, ни то нет! Либо мне к товарищу Ленину
съездить, чтоб он мне лично всю правду сформулировал!
— Надо бы, товарищ Чепурный! — подтвердил Прокофий.— Товарищ Ленин тебе лозунг даст, ты его возьмешь и [приедешь] привезешь.369 А так не
мыслимо <sic!> — думать в одну мою голову: авангард тоже устает! И кроме
того, преимуществ мне не полагается!
— А моего сердца ты не считаешь, скажи по правде? — обиделся японец.
[— Чувствовать] [—] Прокофий, видимо, ценил свою [разум] силу разума
и не терял надежного спокойствия.
<Л. 122 об.>
[354]
— Чувство же, товарищ Чепурный, это массовая стихия, а мысль —
организация. [А] Сам товарищ370 Ленин говорил, что организация нам выше
всего...
— Так я же мучаюсь, а ты соображаешь,— чтó хуже?
— Товарищ Чепурный, я с тобой тоже в Москву поеду,— [заяви] заявила
женщина.— Я никогда центра не видала,— там, люди говорят, удивительно [,]
что такое!
— Достукались! — вымолвил Копенкин.— Ты ее, Чепурный, прямо к Ленину веди: вот, мол, тебе, товарищ Ленин, [чевенгурская] доделанная [баба] до
коммунизма баба! Сволочи вы!
— А что? — обострился японец.— По твоему, у нас не так?
— Ну да, не так!
— А как же, товарищ Копенкин? У меня уж чувства [умори] уморились.
— А я знаю? Мое дело — устранять враждебные силы. Когда все устраню — тогда оно само получится, [что <?>] что надо.
Прокофий курил и ни разу не перебил Копенкина, [всем своим едким лицом
презирая] презирая едкими глазами эту неорганизованную вооруженную силу.
[Одинаково, но более споко]
— Клавдия Петровна, пойдемте пройтиться и пошалить немного,— [пре]
с четкой вежливостью предложил Прокофий женщине. [Голос] — А то вы ослабнете!
Когда эта пара отошла к паперти, Копенкин указал на ушедших японцу.
— Буржуазия — имей в виду? <sic!>
— Ну?
369

На левом поле строка с исправлением отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы
зачеркнуты.
370
Исправлено чернилами.

320

— Ей-богу!
— Куда-ж теперь нам деваться-то? Либо их вычесть из Чевенгура?
— Да ты паники [не поджи] на шею не сажай! Спускай себе коммунизм
из идеи в тело — вооруженной рукой! Дай вот Дванов приедет — он вам покажет!
— Должно быть, умный человек? — оробел японец.
<Л. 123>
[355]
— У него, товарищ, кровь в голове думает, а у твоего Прокофия — кость,—
гордо и раздельно объяснил Копенкин.— Понятно тебе, хоть раз?.. На [тебе]
бланок — [отправь] отправляй в ход [Ливан] товарища Ливанова.
Японец [привыкал <?> вспоминать] при напряжении мысли ничего не мог
выдумать — вспоминал одни забвенные бесполезные события, не дающие [[логике] логике никакого протяжения] ни какого приближения к истине. То его
разуму были видны [звонивши] костелы в лесу, пройденные маршем в царскую
войну, то сидела девочка-сиротка на канаве и ела купыри; [некогда встреченная в жизни.] но когда эта девочка [была встречена в жизни], бесполезно хранимая в душе японца, была встречена в жизни — теперь навеки неизвестно; и
жива-ли она в общем — тоже [нельзя] немыслимо сказать; быть может, [то
была] та девочка была Клавдюш[а]ей — тогда она, действительно, мила и хороша, и с ней грустно разлучаться [род <?>].
— Чего глядишь, как болящий? — спросил Копенкин.
— Так, товарищ Копенкин,— с печальной усталостью произнес японец.—
Во мне вся жизнь облаками несется!
— А надо, чтоб она тучей шла,— оттого тебе, я вижу, и неможется,— сочувственно упрекнул Копенкин.— Пойдем отсюда на свежее место: здесь сырым богом каким-то [воняет] воняет.
— Пойдем [,— веди коня]. Бери своего коня,— облегченно [сказал] сказал
японец.— На открытом месте я буду сильней.
Выйдя наружу, Копенкин показал [на надпись] японцу надпись на храмеуике; «Приидите ко мне, все труждающиеся…».
— Перемажь по советски!
— Некому фраз[ы]у выдумать, товарищ Копенкин.
— А Прокофию дай!
— Не так он [мудёр] [углуб] углублен — не ссилит. Я твоего Дванова секретарем возьму, а Прокофий пускай свободно шалит... А, скажи пожалуйста,
чем тебе та фраза не мила — целиком против капитализма говорит...
Копенкин [нахмурился] жутко нахмурился.
<Л. 123 об.>
[356]
— По-твоему, бог тебе единолично все массы успокоит? Это [эсеровский
подход] буржуазный подход, товарищ Чепурный. [Массы сами] Революционная
масса сама может успокоиться, [когда] когда поднимется!
Чепурный глядел на [Чевенгур] Чевенгур, заключавший в себе его идею.
Над городом [затихал поздний вечер, похожий на] начинался тихий вечер, [похожий на] — он походил на душевное сомнение японца, на предчувствие, которое не способно истощиться мыслью и успокоиться. Японец не знал, что существует всеобщая [истина] истина и смысл жизни — он видел слишком много
разнообразных людей, чтобы они могли следовать одному закону. [Однажд]

321

Некогда Прокофий предложил Чепурному ввести в Чевенгуре науку и просвещение, но японец [безусловно] отклонил [такие вещи] такие попытки без всяких условий. «Что ты,— сказал он Прокофию,— иль не [знае] знаешь — какая
наука? Она же всей буржуазии даст обратный поворот: любой капиталист станет
ученым и будет порошком организмы солить, а ты считайся с ним! [»] И потом
наука только [кон] развивается, а чем кончится — неизвестно»371.
Чепурный на фронтах сильно болел и на память изучил медицину, поэтому
после выздоровления он сразу выдержал экзамен на ротного фельдшера, но к
докторам относился как к умственным эксплоататорам [нового умного типа].
— Как ты думаешь? — спросил он у Копенкина.— Твой Дванов науку у
нас не введет?
[— А [что?] тебе-то что?] — Он мне про то не сказывал: его дело один
коммунизм.
— А то я [Б]боюсь,— сознался японец, стараясь думать, но к месту вспомнил Прошку, который в точном смысле изложил его боязнь к науке.— Прокофий под моим руководством сформулировал, что ум такое же имущество,
как и дом, а стало быть, он будет [средством угнете] угнетать [[неспособных]
ослабелых] ненаучных и ослабелых...
— [А] Так ты вооружи дураков,— нашел выход Копенкин.— Пускай тогда
умный полезет к нему с порошком! Вот я — ты думаешь что? — я тоже, брат,
дурак, однако живу вполне свободно.
<Л. 124>
[357]
По улицам Чевенгура слабо проходили люди. Некоторые из них сегодня
передвигали дома, другие перетаскивали на руках сады. И вот они шли [спать]
отдыхать, разговаривать и доживать день в кругу товарищей. Завтра у них
[уже] труда и занятий уже не будет, потому что в Чевенгуре за всех и для каждого работало единственное солнце, объявленное в Чевенгуре [советом] всемирным372 пролетарием. [Занятие же людей было не обязательным, и толк]
Занятия же людей были не обязательными,— [и по] [по толкованию] по наущению японца Прокофий дал труду специальное толкование, где труд понимался
пережитком жадности и [эксплоатационным] эксплоатационн[ым]о-животным373 инстинктом [. От] [Потому], потому что труд способствует происхождению имущества, а имущество — угнетению [, тогда как]; но само солнце
отпускает людям на жизнь [достаточные] вполне достаточные [и] нормальные [пайки] пайки, и всякое их увеличение — за счет искусственной людской
работы — идет исключительно в костры классовой войны, ибо созда[е]ются
[лишнее] лишние вредные предметы [которые]. [Лишь] Однако каждую
субботу [трудились] люди в Чевенгуре трудились, чему и удивился Копенкин,
немного разгадавший солнечную систему жизни в Чевенгуре.374
— Так [Э]это-ж не труд — это субботники! — объяснил японец.— Прокофий [правильно меня понял] тут правильно меня понял и дал великую фразу.
— Он что — твой отгадчик, что-ль? — не доверяя Прокофию, поинтересовался Копенкин.
371

Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами.
Подчеркнуто и исправлено чернилами. На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
373
Исправлено чернилами.
374
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
372

322

— Да нет, так он — своей узкой мыслью [моим великим чувствам] мои великие чувства ослабляет. Но парень [цепкий] словесный, без него бы я жил в
немых мучениях... А в субботниках никакого производства имущества нету —
разве я допущу? — просто себе [идет распределение] идет добровольная порча мелкобуржуазного наследства. Какое-же тебе тут угнетение, скажи пожалуйста!
— Нету,— искренно согласился Копенкин.
<Л. 124 об.>
[358]
В сарае, вытащенном на середину улицы, японец и Копенкин решили заночевать <sic!>
— Ты-бы к своей Кла[бз]вдюше375 шел,— посоветывал <sic!> Копенкин.—
Женщину огорчаешь!
— Ее Прокофий в [свое место] неизвестное место увел [— пускай]: пусть
порадуется [:] — все мы одинаковые пролетарии. [Что я,] Мне Прокофий объяснил, что я не лучше его[, что-ль?]!
— Так ты же сам говорил, что у тебя великое чувство, а такой человек для
[женщины] женщины туже!
Японец озадачился: действительно [так] выходит так! Но у него болело
сердце, и он сегодня мог думать.
— У меня, товарищ Копенкин, то великое чувство в груди болит, а не в молодых местах.
— Ага,— сказал Копенкин,— ну, тогда отдыхай со мной: я тоже на сердце
плох!
Пролетарская Сила прожевала [сено, принесенное ей Копенкиным] траву,
котор[ое]ую ей накосил Копенкин на городской площади, и в полночь тоже
прилегла на пол сарая. Лошадь спала [,] как некоторые дети [,] — с [полузакрытыми] полуоткрытыми глазами [,] — и с сонной кротостью глядела ими на
Копенкина, [лежавшего без сознания с разверстым ртом] который сейчас не
имел сознания [и не чувствовал — лю] и лишь стонал от грустного, почерневшего чувства (любви к Розе Люксембург, [освобожденного сном] оживавшую
в его скромных снах) забвения.376
Коммунизм Чевенгура [в эти] был беззащитен в эти степные темные часы,
потому что [его] люди [[спали] отдыхали во сне и на время прекратили [свою]
свои убеждения] заращивали силою сна усталость от дневной внутренней жизни и на время прекратили свои убеждения.
[Японец к утренней заре отдохнул и его [лишняя сила] посвежевший ум
стал [предст] представлять сновидения]
[К утренней заре японец отдохнул, но еще не проснулся. Зато его посвежевший ум стал представлять ему сновидения]
<Л. 125>

[359]
377
***
W глава
Чевенгур просыпался поздно [словно] [потому что];378 его жители отды-

375

Исправлено чернилами.
Исправлено чернилами; над фрагментом, заключенным в скобки, вписано чернилами:
← это не надо → .
377
Звездочки проставлены чернилами без вычеркивания условного обозначения новой
главы.
376

323

хали от веков угнетения, и не могли отдохнуть. Революция завоевала Чевенгурскому уезду сны и главной профессией сделала душу. [Ли]
Чевенгурский пешеход Ливанов шел в губернию полным шагом, имея [при]
при себе письмо Дванову, а на втором месте — сухари и берестяной жбанчик
воды, которая нагревалась на теле. Он тронулся, когда встали только муравьи
да куры, а солнце заголило небо еще не до сам[ого]ых [западного края] последних мест. От ходьбы [Ливанова] и увлекающей свежести воздуха, Ливанова оставили всякие сомнения мысли и вожделения; его растрачивала [дорога]
[дорога] [и освобождала] дорога и освобождала от излишней вредной жизни.
Еще в юности он [додумался] своими силами додумался — отчего летит камень:
потому что он от движения делается [легким] легче [пара] воздуха. [Ливанов не
знал букв и книг, поэтому до тридцати лет он был вынужден думать о смысле
жизни и тайнах природы,] Не зная букв и книг, Ливанов [поверил] убедился,
что коммунизм [— это] должен быть непрерывн[ое]ым движением людей в
даль земли. Он сколько раз говорил японцу, чтобы тот объявил коммунизм
странствием и снял Чевенгур с вечной оседлости.
— На кого похож человек — на коня или на дерево: [отв] [за] объявите
мне по совести? — спрашивал он в уике, тоскуя [без] [до] [на] от коротких
уличных дорог[ах].
— На высшее! — [объяснял] выдумал Прокофий.— На [океан, дорогой товарищ] открытый океан, дорогой товарищ!
Ливанов не видел, кроме [озера] рек и озер, другой воды.
— А, пожалуй, на коня человек больше схож,— заявил японец, вспоминая
знакомых лошадей.
— Понимаю,— [внимательно слушая] продолжая чувства японца, сказал
Прокофий.— У коня есть грудь с сердцем и благородное лицо с глазами, но у
дерева того нет!
— Вот именно, Прошь! — обрадовался Чепурный.
— Я-ж и говорю! — подтвердил Прокофий.
— Совершенно верно! — одобрил японец.
<Л. 125 об.>
[360]
Ливанов удовлетворился и предложил уику немедленно [тронуться] стронуть Чевенгур в даль. «Надо, чтоб человека ветром поливало,— убеждал Ливанов,— иначе он тебе опять угнетением слабосильного займется, либо [так] сам
собою все379 у[за]сохнет, затоскует — знаешь, как? А в дороге дружбы никому
не миновать — и коммунизму делов хватит!»
Японец [запи] заставил Прокофия [записать] четко записать предложение
Ливанова, а затем это предложение обсуждалось на заседании уика. Японец,
[волновась] чуя [[полную] возможную] живую правду Ливанова, однако не давал Прокофию своих руководящих предчувствий, и заседание [длилось полный
день] тяжело трудилось весь весенний день. Тогда Прокофий [предл] выдумал
формальный отвод делу Ливанова: «ввиду грядущей эпохи войн и революций,
считать движение людей [признаком] неотложным признаком коммунизма,
[пока-же] а именно: броситься всем населением уезда на капитализм, когда у
него всецело созреет кризис, [пока-же] и впредь не останавливать победного
378
379

Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами.
Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами.

324

пути [; пока-же], закаляя людей в чувстве товарищества на дорогах всего земного шара; пока-же коммунизм следует ограничивать завоеванной у буржуазии
площадью».
— Нет, [гр] товарищи,— не согласился пришедший затем Ливанов.— На
оседлости коммунизм никак не состоится [!]: нет ему ни врага, ни [счаст] радости! [Вы пойдите за околицу города, гляньте в путь — там тебе человек от
одного безлюдья дорог: вот тебе и радость. А пройди верст сто — под ногами
вместо земли]
Прокофий наблюдал внимательно слушающего японца, не разгадывая его
колеблющихся чувств.
— Товарищ Чепурный,— попробовал решить Прокофий.— Ведь [сказано
всем раз] освобождение рабочих — дело самих рабочих: пусть Ливанов ходит и
освобождается! При чем тут мы?
— Правильно! — резко заключил японец.— Ходи, Ливанов [! И сообщи в
уик.] [Дай ему, Прокофий , бумаж]: движение — дело масс, мы у нее под ногами не мешаемся!
— Ну, спасибо,— поклонился уику Ливанов и [вышел] ушел искать необходимости куда-нибудь отправиться из Чевенгура.
<Л. 126>
[361]
Заметив однажды Копенкина на толстом коне, Ливанов сразу [[начал уважать его —] потому что] засовестился, потому что Копенкин куда-то
380
едет, а он, Ливанов, живет на месте; и Ливанов еще больше, [захоте] [по381
тому] и подальше, захотел уйти из города [. <Z> [Сег] Ко] [<Z> Сегодня он
шел <3–4 нрзб> и намечал про себя <?> как <?> <нрзб>], [Ливанов] [хотел] а
до отхода задумал сделать Копенкину] что-нибудь [хорошее] сочувствен382
ное* [сделать Копенкину] , но [не успел, и теперь жалел об этом: слишком
Копенкин показался ему] нечем было — в Чевенгуре [отсутств] нет вещей для
подарков [и]: можно только попоить [лошадь] лошадь Копенкина, но [когда ей]
к ней Копенкин не подпускал посторонних и поил ее лично. И нынче Ливанов
жалел, что много домов и [предме] веществ[а] на свете, не хватает только тех
самых, которые обозначают содружество людей.
[Конь Копенкина напомнил Ливанову о дорогах и о со] После губернии Ливанов решил не возвращаться в Чевенгур и добраться до самого Петрограда, а
там — поступить во флот и отправиться в плавание, всюду [встречая] наблюдая землю, моря и людей как [сплошной рай] сплошное питание своей братской души. На водоразделе, откуда были видны чевенгурские долины, Ливанов
оглянулся на город и на утренний свет:
— Прощай, коммунизм и товарищи! Жив буду — [никого из вас не разлюблю] всякого из вас припомню!383
Копенкин разминал [лошадь] Пролетарскую Силу за чертою города и заметил Ливанова на высоком месте.
— Должно быть, бродяга, на Харьков поворачивает,— [пореш] про себя
порешил Копенкин.— Упущу я с ними золотые дни революции! — и пустил
380

Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами.
Слово вписано без точной привязки.
382
Слова Ливанов, хорошее, сделать Копенкину вычеркнуты чернилами (верхний
слой правки).
383
На левом поле вторая часть реплики отчеркнута чернилами и отмечена вопр. знаком.
381

325

коня степным маршем в город, чтобы окончательно, и сегодня-же, проверить
весь коммунизм и принять свои меры.
От передвижки домов [,] — улицы [исчезли] в Чевенгуре исчезли [, но дома],— все [дома] постройки стояли не на месте, а на ходу; Пролетарская Сила,
привыкшая к прямым плавным дорогам, волновалась и потела от частых поворотов.
<Л. 126 об.>
[362]
[По] Около одного перекошенного заблудившегося амбара лежали под общим тулупом юноша и девушка. Копенкин осторожно обвел коня вокруг спящих: он [уважал и] стеснялся молодости и уважал ее [,] как царство великого
будущего. [Где-то, в гуще домов, протяжно засвистел] За ту-же молодость,
украшенную равнодушием к девушкам, [он полюбил] он некогда384 с уважением полюбил Александра Дванова, своего спутника по ходу революции.
Где-то, в гуще домов, протяжно засвистел человек. Копенкин чутко насторожился. Свист прекратился.
— Ко-пёнкин! Товарищ Копенкин, идем купаться! — невдалеке кричал
японец.
— Свисти — я на звук поеду! — низко и оглушительно ответил Копенкин.
Японец начал беспрерывно свистеть, а Копенкин продолжал [к нему] красться к нему на коне в ущельях смешанного города. Чепурный стоял на крыльце
сарая в шинели, одетой на голое тело, и босой. Два его пальца были во рту —
для силы свиста,— а глаза глядели в солнечную вышину, где разыгрывалась
солнечная жара.
Заперев Пролетарскую Силу в сарай, Копенкин пошел за босым [счастливым сегодня] японцем, который сегодня был [первоначально] счастлив{ым}385,
как [первоначальный] окончательно побратавшийся со всеми людьми человек. По дороге до реки встретилось множество пробудившихся чевенгурцев —
людей обычных, как и всюду, только бедных по виду и нездешних по лицу.
— День летом велик: чем они будут заниматься? — спросил Копенкин.
— Ты [П]про постоянн[ую]ое [профессию] спрашиваешь? — не точно понял японец.
— Хотя-бы так.
— А душа-то человека — она и есть основная профессия. [А е] А продукт
ее — дружба и товарищество! Чем тебе не занятье, скажи пожалуйста?
<Л. 127>
[363]
[За]
[— Труд не тяжелый,— одобрил Копенкин.— [Так] Ты]
[— Тогда уж дюже хоро]
Копенкин немного задумался о прежней угнетенной жизни.
— Уж дюже хорошо у тебя в Чевенгуре,— печально сказал он.— Как-бы
не пришлось горя организовать: коммунизм должен быть едок, малость отравы — это для вкуса хорошо.
Японец почувствовал во рту свежую соль — и сразу понял Копенкина.
— Пожалуй: верно. [Придется] Надо нам теперь нарочно горе [организовыв]
организовать. Давай с завтрашнего дня займемся, товарищ Копенкин!
384
385

Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами.
Исправлено позже выполнения 1-й машинописи.

326

— Я не буду: мое дело — другое. Пускай Дванов вперед приедет — он тебе
все поймет.
— А мы это Прокофию поручим!
— Брось ты своего Прокофия! Парень размножаться с твоей Клавдюшей
хочет, а ты его вовлекаешь!
— И то, пожалуй, так — обождем твоего сподвижника!
[На берегу реки Чевенгурки]
О берег реки Чевенгурки волновалась неутомимая вода; с воды шел воздух,
пахнущий возбуждением и свободой. Два товарища начали обнажаться навстречу воде. Чепурный скинул шинель и сразу очутился голым и жалким, но
зато от [него] его тела пошел [жив] теплый запах какого-то давно заросшего
спекшегося материнства, еле памятного Копенкину.
Солнце с индивидуальной внимательностью осветило [спину япо] худую
спину японца, залезая во все потные щели и ущербы кожи, чтобы умертвить
там своим жаром невидимых тварей, от каких постоянно зудит тело. Копенкин
с почтением посмотрел на солнце: несколько лет назад оно согревало Розу
Люксембург и теперь помогает жить траве на ее могиле.
[К воде] Копенкин давно не находился в реке и долго дрожал от холода,
пока не притерпелся. Японец-же смело плавал, открывал глаза в воде и доставал
<Л. 127 об.>
[364]
со дна различные кости, крупные камни и лошадиную голову. С середины реки, куда не доплыть неумелому Копенкину, японец кричал песни и все более
делался разговорчивым. [<Z> Возвратившись] Копенкин окунался на неглубоком месте, щупал воду и думал: тоже [течет] течет себе куда-то — где ей
хорошо.
Возвратился японец совсем веселым и счастливым.
— Знаешь, Копенкин, когда я в воде — мне кажется, что я до точности правду знаю... А как заберусь в уик: все мне ч[т]его-то чудится да представляется...
— А ты занимайся на берегу.
[— Тезисы]
— Тогда губернские тезисы дождь намочит: [глупый] дурной ты человек.
Копенкин не знал, что такое тезис — помнил откуда-то это слово, но совершенно бесчувственно.
— Раз дождь идет, а потом солнце светит, то тезисы [не так нужн] [может, не [так нужны] особо требуются] ты не жалей,— робко сказал Копенкин.— Все равно ведь хлеб вырастет.
Японец быстро посчитал в уме.
— Значит, ты [четыре] три тезиса объявляешь?
— Ни одного,— удивился Копенкин.— На бумаге надо одни стихи [писма <?>]
писать.
— Как-же так? Солнце тебе — раз тезис! Вода — два [! Почва — три], а
почва — три.
— А ветер ты забыл?
[— В] — С ветром — четыре. Вот и все. Пожалуй, это правильно… Только,
знаешь, если мы в губернию на тезисы отвечать не будем, что у нас все хорошо,
то оттуда у нас весь коммунизм ликвидируют.
— Нипочем,— отвергнул такое предположение Копенкин.— Там-же такие
как и мы!

327

— Такие-то такие, только пишут непонятно, и все, знаешь, [учесть] просят
побольше учитывать да [побольше руко] потверже руководить...
— Да а мы-то где-ж будем? — успокоил японца Копенкин.—
<Л. 128>
[365]
— Разве ж мы позволим [гаде] гаду пролезть! У нас сзади Ленин [стоит!]
живет!
Японец полез в камыши и нарвал там бледных, ночного немощного света
цветов. Это он сделал для Клавдюши, [к которой] которой [он] мало владел, но
тем более питал к ней безнадежную нежность. Других чевенгурских женщин он
тоже любил, и втайне хотел-бы каждую ласкать, оправдывая свою общую любовь тем, что она [вред] [не [вр] вредит] помогает партии; [Японец был [согласен, что] убежден Прокофием] [Сверх того,] японец был убежден Прокофием,
что женщина [помогает] развивает коммунизм[у]: она постепенно перерабатывает в [своей] материнской мягкой утробе человечество [по своему нежному] [по] и делает [его] его похожим на свое кроткое нежное лицо; со временем
все люди будут сердечны, потому что любой человек прошел через внутренность женщины и получил [ее] питание ее розовой очищенной кровью.
Японец и Копенкин [п] оделись и [пошли по берегу, по влажному яркому
травяному покрову] направились берегом реки — по влажному травяному покрову. Чевенгур отсюда казался теплым краем — видны были освещенные
солнцем люди, наслаждающиеся воздухом и свободой, [жен] босые женщины с
непокрытыми головами и все [разрозненные] беззаботно разрозненные постройки.386
— Нынче хорошо,— отвлеченно проговорил японец.— Вся теплота [жизни] человека наружи! — и показал рукой на город и на всех людей в нем. Потом Чепурный вложил два пальца в рот, свистнул и в бреду горячей внутренней жизни [, в черной радости] полез в воду, не снимая шинели; его томила
какая-то черная радость избыточного тела — и японец бросился сквозь камыш
в чистую реку, чтобы там [среди охлаждающей]387 изжить свои [веселые] неясные цельные388, страсти.
— Он думает, весь свет [завоева] [органи] на волю коммунизма отпустил:
радуется, бродяга! — осудил поступок японца Копенкин.— А мне [чего-то
жутко] ничего здесь не видится!
<Л. 128 об.>
[366]
В камышах стояла лодка и в ней [сидел] молча [сиде] сидел голый человек;
он задумчиво рассматривал тот берег реки, хотя мог-бы туда доплыть на лодке.
[Копенкин] Копенкин увидел его слабое ребристое тело и болящую ноздрю.
— Ты Пашинцев, или нет? — спросил Копенкин.
— Да а то кто-же? — сразу ответил тот.
— Но тогда [п] зачем ты оставил пост в ревзаповеднике?
Пашинцев грустно опустил свою укрощенную голову.
— Я оттуда низко удален, товарищ? <sic!>
— А ты-бы бомбами...
386

На левом поле последняя строка абзаца отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Слова вписаны без указания точной привязки.
388
Слово вписано чернилами без отмены предыдущего варианта, сопровождено вопр.
знаком.
387

328

— Рано их разрядил [,— как], оказалось: и вот [зато] зато теперь скитаюсь
без почета, [а] как драматический псих.
[—] Копенкин ощутил презрение к дальним белым негодяям, ликвидировавшим ревзаповедник, и ответную силу мужества в самом себе.
[— Да что-же это такое, товарищ Пашинцев?]
— Не горюй, товарищ Пашинцев: белых мы, не сходя с коня, порасходуем,
а [перед тобою будет] ревзаповедник на сыром месте посадим… Что-ж у тебя
осталось [нынче] нынче?
Пашинцев поднял со дна лодки нагрудную рыцарскую кольчугу. [и лобовое
забрало с привинченной навеки красной звездой.]
— Мало,— сказал Копенкин.— Одну грудь только обороняет.
— Да голова — чорт с ней,— ответил Пашинцев.— Сердце мне дороже
всего... Есть кой-что и на башку,— Пашинцев показал вдобавок еще небольшой доспех: лобовое забрало с привинченной навеки красной звездой.
— Ну, это вполне тебе хватит,— сообщил Копенкин.— Но, ты скажи, куда
заповедник твой [делся] девался — неужели ты так ослаб, что его мужики свободно окулачили?
Пашинцев имел [такое настроение, что] скучное настроение [и не очень
желал] и еле говорил от скорби.
— Так там-же [и <?>], тебе говорят, широкую организацию
<Л. 129>
[367]
совхоза назначили… И чего ты меня шаришь по голому телу?
Копенкин еще раз оглядел голое тело Пашинцева.
— Тогда — одевайся: [пойдем] поедем вместе Чевенгур обследовать — тут
тоже фактов не хватает, а люди сон видят.389
Но Пашинцев не мог быть спутником Копенкина — у него, кроме нагрудной кольчуги и забрала, не оказалось одежды.
— Иди так,— ободрил его Копенкин.— Что, ты думаешь, люди [жив]
живого тела не видали? Ишь ты, прелесть какая — тоже самое и в гроб кладут!
— Нет, ты понимаешь, какой корень зла вышел? — [колебался] [переб] [перебирал,] разговаривая, перебирал Пашинцев свою металлическую [одеж] одежду.— Из ревзаповедника меня отпустили исправным: хоть и опасным, но живым
и одетым. А в селе — свои-же мужики видят идет какой-то прошлый человек
и, главное, пораженный армией — так всю одежду с меня скастили <sic!>,—
бросили вслед два предмета, чтоб я на зорях в кольчуге грелся...
— Аль на тебя целая армия наступала? — удивился Копенкин.
— Да а то как-же? Сто человек конницы [про] вышло против одного человека. Да в резерве три дюйма стояли наготове. И то я сутки не сдавался —
пугал всю армию пустыми бомбами [грозился.], да Грунька — девка там
одна — доказала, сукушка.

390

— Ага,— поверил Копенкин.— Ну, пойдем,— давай мне твои железки [в
седло] в одну руку.
Пашинцев вылез из лодки и пошел по верным следам Копенкина в прибрежном песке.
389
390

На левом поле заключительная часть фразы отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
На левом поле стык реплик отчеркнут и отмечен вопр. знаком.

329

— Ты не бойся,— успокаивал Копенкин голого товарища.— [Копенкин]
Ты-же не сам обнажился, [и не] — тебя полубелые обидели.
Пашинцев [шел, обсыхая от] [ше] верил, что он идет разутым-раздетым
ради [коммунизма] [коммуни] бедноты-коммунизма, и поэтому не стеснялся
будущих встречных женщин.
Первой встретилась Клавдюша; наспех оглядев тело Пашинцева, она закрыла платком глаза, как татарка.
<Л. 129 об.>
[368]
— Ужасно вялый мужчина,— подумала она,— [какой-то] [но весь] весь в
родинках, да чистый391 — шершавости в нем нет! — и сказала вслух: — здесь,
граждане, ведь не фронт — голым ходить не вполне прилично!
Копенкин попросил Пашинцева не обращать внимания на такую жабу —
она буржуйка и вечно квохчет: [тое] то ей полушалок нужен, то Москва, а
теперь [голо] от нее голому пролетарию прохода нет. Все-же Пашинцев [засо]
несколько засовестился и надел кольчугу и лобовое забрало, оставив большинство тела наружи.
— Так лучше,— определил он.— [Подумаю] Подумают, что это форма новой
политики!
— Чего-ж тебе? — посмотрел Копенкин.— Ты теперь почти одет — только
от железа тебе прохладно будет!
— Оно от тела нагреется — кровь же льется внутри!
— И во мне льется,— почувствовал Копенкин.
[В Ч] [В Чев] Но железо кольчуги не холодило тела Пашинцева — в Чевенгуре было тепло. Люди сидели рядами в переулках, между сдвинутыми домами,
и говорили друг с другом негромкие речи; и от людей тоже шло тепло и дыхание — не только [дыхания] от лучей солнца. Пашинцев и Копенкин проходили
в сплошной духоте — теснота домов, солнечный жар и человеческий волнующий запах делали жизнь похожей на сон под ватным одеялом.
— Мне чего-то дремлется, а тебе? — спросил у Пашинцева Копенкин.
— А мне в общем так себе! — не разбирая себя, ответил Пашинцев.
Около кирпичного постоянного дома, где Копенкин останавливался в первый
раз, [посиживал] одиноко посиживал Бригадный и [глядел на все] неопределенно глядел на все.
— Слушай, товарищ Бригадный! — обратился Копенкин.— Мне [потребовалось] требуется пройти разведкой весь Чевенгур — проводи ты нас по
маршруту!
— Можно,— не вставая с места, согласился Бригадный.
Пашинцев вошел в дом и поднял с полу старую солдатскую шинель — образца 14-го года. Эта шинель
<Л. 130>
[369]
была на большой рост и сразу [успоко] [одела] успокоила все тело Пашинцева.
— Ты теперь прямо как гражданин одет! — оценил Копенкин.— Зато на
себя меньше похож.
Три человека отправились [по городу. [Много садов] Увядшие сады росли
на улицах] в даль — [по теплы] [в] [в те] среди теплоты чевенгурских строе391
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена двумя вопр.
знаками.

330

ний. Посреди дорог и на [малых узких] пустых местах [стояли] печально стояли
увядшие сады: их уже несколько раз пересаживали, таская на плечах, и они
обессилели, несмотря на солнце и дожди.
— Вот тебе факт! — указал Копенкин на смолкнувшие деревья.— [Себе]
Себе, дьяволы, коммунизм устроили, а дереву не надо!
Редкие дети, которые иногда [видны] [видны были] виднелись на прогалинах, были толстыми — от воздуха, свободы и отсутствия ежедневного воспитания. Взрослые же люди жили в Чевенгуре [чужими] неизвестно как: Копенкин
не мог еще заметить в них новых чувств; издалека они казались ему как-бы командой [вызд] выздоравливающих, но чтó у них внутри и чтó между собой —
[то] тому [нет] нет фактов; хорошее-же настроение Копенкин считал лишь
теплыми испарениями крови в теле человека, не означающим коммунизма.
[Близь церкви [и], где помещался уик, находился холм]
Близ [церкви] кладбища, где помещался уик, находился длинный провал
[зем] осевшей земли.
— Буржуи лежат,— сказал [Копенк] Бригадный.— Мы с японцем из них
добавочно души вышибали.392
[— Стало-быть ты право]
Копенкин [удовлетворился] с удовлетворением попробовал ногой осевшую
почву могилы.
— Стало-быть, ты должен был так! — сказал он.
— [Ну] Этого нельзя миновать,— оправдал факт Бригадный,— [буржуям] нам жить необходимость пришла...
Пашинцева обидело то, что могила лежала неутрамбованной — [все-таки
заметно] надо бы затрамбовать и перенести сюда на руках старый [чей-ниб]
сад, тогда-бы [трава и деревья крепче заглушили] судя по возрасту деревьев,
весь капитализм393
<Л. 130 об.>
[370]
стал-бы безвредным воспоминанием; но [Пашинце] Бригадный и сам считал
трамбовку серьезной мерой, [исполн] выполнить-же ее не успел потому, что
[его срочно сместили] губерния [его] срочно сместила его из председателей
чрезвычайки; на это он почти не обижался, так-как знал, что для службы в советских учреждениях нужны образованные люди [и], непохожие на него, и
буржуазия там приносила пользу. Бригадный, после своего устранения из
должности революционера, раз навсегда признал революцию умнее себя — и
затих в массе чевенгурского коллектива. Больше всего Бригадный пугался канцелярий и написанн[ой]ых [бумаги] бумаг — при виде их он сразу, бывало,
смолкал и, [верил] мрачно ослабевая всем телом, чувствовал [черную магию]
могущество черной магии мысли и письменности. [Сама чевергурская чрезвычайка] Во время Бригадного, сама чевенгурская чрезвычайка помещалась на
городской поляне; вместо записей расправ с капиталом, Бригадный ввел их
всенародную очевидность и предлагал убивать [поман] пойманных помещиков
самим батракам, что и совершалось. Нынче-же, когда в Чевенгуре [имелся по]
[имелось] имелось окончательное развитие коммунизма, чрезвычайка, [япон]
[закрыта] по личному [выводу] заключению японца, закрыта навсегда и на
ее поляну передвинуты [дома] дома.
392
393

На левом поле фраза и следующий абзац отчеркнуты и отмечены вопр. знаком.
На левом поле часть предложения после тире отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

331

[—] Копенкин стоял [над общей могилой буржуазии] в размышлении над
общей могилой буржуазии — без деревьев, без холма и без памяти.394 Ему
смутно [каз] казалось, что это сделано для того, чтобы дальняя могила Розы
Люксембург имела дерево, холм и вечную память. Одно не совсем нравилось
Копенкину — могила буржуазии не прочно утрамбована.
— Ты говоришь: душу добавочно из буржуев вышибали,— усомнился Копенкин.— А тебя за то аннулировали — стало быть, били буржуев не сплошь и
не насмерть!395 [<Z> Бригадный] Даже [землю] землю трамбовкой не забили!
<Л. 131>
[371]
[Здесь Бригадный вступился]
Здесь Копенкин резко ошибался. Буржуев в Чевенгуре перебили прочно,
честно и даже загробная жизнь их не могла порадовать, потому что после тела
у них была расстреляна душа. У японца, как только он пришел в Чевенгур, [начало болеть сердце] начало болеть сердце — от присутствия в городе сплошной396 мелкой буржуазии [, но <?>]. И тут он начал мучиться всем телом — для
коммунизма почва в Чевенгуре оказалась [сли] слишком узка и засорена имуществом и имущими людьми [. На свежем же, степном месте японцу строить коммунизм не хотелось]; а [Н]надо было немедленно [коммуни] определить коммунизм на жилую базу, но жилье спокон века занято странными
людьми, от которых пахло воском. Японец нарочно уходил в поле и глядел на
свежие открытые места — не начать ли коммунизм именно там? Но отказывался, так-как тогда должны пропасть для пролетариата и [беднейшего] деревенской бедноты чевенгурские здания и утварь, созданные угнетенными руками.
Он знал и видел, насколько [у] чевенгурск[ой]ую [жажды] буржуази[и]ю томит ожидание второго пришествия и лично ничего не имел против него. Пробыв председателем уика месяца два, японец замучился — буржуазия живет,
коммунизма нет, а в будущее ведет, как говорилось в губернских циркулярах,
ряд последовательно-наступательных <sic!> переходных ступеней, в которых
японец чувством подозревал обман масс. Тогда он решил отмучиться и вызвал
председателя чрезвычайки Бригадного.
— Очисть мне город от гнетущего элемента! — приказал Чепурный.
— Можно,— послушался Бригадный. Он собрался явочным порядком перебить в Чевенгуре всех жителей, с чем
<Л. 131 об.>
[372] [372]
облегченно согласился японец.
— Ты понимаешь — это будет добрей! — уговаривал он Бригадного.—
Иначе, брат, весь народ помрет на переходных ступенях. И потом, буржуи теперь все-равно не люди: я читал, что человек, как родился от обезьяны, так ее
убил. Вот ты и [подумай] вспомни: раз есть пролетариат, то к чему-ж буржуазия? [Должна быть экономия!] Это прямо некрасиво!397
Бригадный представлял себе буржуазию [точно <?>] ясно: он помнил чевенгурские улицы [<1 нрзб> таблицы на воротах] и фамилии домовладельцев:
394
395

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. зна-

ком.

396
397

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком.

332

Щекотов, Ко[н]мягин, Пихлер, Знобилин, Щапов, Завын-Дувайло, Перекрутченко, Сюсюкалов и [прочи[е]х] всех их соседей. Кроме того, Бригадный знал
их всех лично и согласен был убить каждого вручную, даже без применения
оружия. Со дня своего назначения председателем [чер] чрезвычайки, он не
имел душевного покоя и все время раздражался: ведь ежедневно мелкая буржуазия ела советский хлеб, жила в его домах (Бригадный до этого работал
двадцать лет каменным кладчиком) и находилась поперек революции тихой
стервой. [<Z> Однако, секретарь уика Прокофий Дванов] Самые [личности буржуев] пожилые щербатые личности буржуев превращали кроткого Бригадного
в уличного бойца: при встречах со Щаповым, Знобилиным и Завын-Дувайло —
Бригадный [бил их на улице] не один раз бил их кулаками, а те [утира] утирались, терпели и надеялись на будущее; други[х]е буржу[ев]и Бригадному не
попадались, заходить же к ним нарочно в дома Бригадный не хотел, так-как от
частых раздражений [ему самому было] у него было душно на душе.
Однако, секретарь уика Прокофий Дванов не согласился [явочным порядком истреби] подворно и явочным порядком [уничтожить] истребить буржуазию. Он сказал, что это надо сделать более теоретично.
— Ну, как же — сформулируй! — [пред] предложил ему Чепурный.
Прокофий в размышлении закинул назад свои эсеровские длинные волосы.
<Л. 132>
[373]
— На [основне] основе [их] ихнего-же предрассудка! — [фор] постепенно
формулировал Прокофий.
— Чувствую! — не понимая, старался думать японец.
— На основе второго пришествия! — с точностью выразился Прокофий.—
Они его сами хотят, пускай получают — мы будем не виноваты.
Чепурный, [принял <?>] напротив, принял обвинение.
— Как так не виноваты, скажи пожалуйста? Раз [мы] мы — революция, то
мы кругом виноваты! А если ты формулируешь [на] для своего прощения, то
пошел [про] прочь!..
Прокофий, как всякий умный человек, имел хладнокровие.
— Совершенно необходимо, товарищ Чепурный, [— официально] официально объявить второе [происшествие] пришествие [и]. И на его [баз] [базе]
базе очистить город для [[приемки] поселения пролетариата!] пролетарского
поселка!
— Ну а мы-то будем тут действовать? — спросил японец.
— В общем — да! Только [как после мы имущество] нужно потом домашнее имущество [пр] распределить, чтоб оно больше нас не угнетало.
— Имущество возьми себе,— указал Чепурный {.},*— {П}п*ролетариат398
сам руки целыми имеет [,]. [ч]Чего ты в такой час по буржуазным сундукам
тоскуешь, скажи пожалуйста! Пиши приказ.
Прокофий кратко сформулировал будущее для [мелкой] чевенгурской буржуазии и передал исписанную бумагу Бригадному; тот должен прибавить к
приказу фамильный список имущих.
Чепурный прочитал, что [для ускорения блаженства] советская власть предоставляет буржуазии все бесконечное небо, оборудованное звездами и светилами, на предмет [вечного] организации там вечного блаженства; что-же касается
398

Исправление выполнено после напечатания мшп рассказа «Сочельник коммунизма».

333

земли, фундаментальных построек и домашнего инвентаря, то [оно] таковые
оста[е]ются внизу — в обмен на небо {,} —*399 всецело в руках пролетариата
и трудового крестьянства.
<Л. 132 об.>
[374]
В конце приказа указывался срок второго пришествия, которое в организованном [порядке должно] безболезненном порядке уведет буржуазию в загробную жизнь.
[Сро] Часом явки буржуазии на соборную площадь назначалась полночь на
[пятницу] четверг, а основанием приказа [, написанным четкими буквами] считался бюллетень метеорологического губбюро.
Прокофи[й]я [уже год] давно увлекала внушительная темная сложность
губернских бумаг и он с улыбкой сладострастия перелагал их стиль для уездного
масштаба.
Бригадный ничего не понял в приказе, а японец понюхал табак и поинтересовался одним, почему Прокофий назначил [вто] второе пришествие на
[пятницу] четверг, а не на сегодня [в среду] — в понедельник.
— В среду пост — они тише приготовятся! — объяснил Прокофий.— А затем сегодня и завтра ожидается пасмурная погода — у меня же сводки о погоде
есть!
— Напрасная льгота,— упрекнул японец, но [особо не настаивал] на ускорении второго пришествия особо не настаивал.
Прокофий же, совместно с Клавдюшей, [обошел] [обходил] обошел все дома
имущих граждан и реквизировал у них [ценные] не громоздк[о]ие [ручн[<ое>]ые
и <?>] ручные предметы: браслеты, шелковые платки, золотые [медали] царские медали, девичью пудру и прочие. Клавдюша складывала вещи в свой сундучек <sic!>, а Прокофий устно обещал буржуям дальнейшую просрочку жизни,
лишь-бы увеличился доход республики; буржуи стояли посреди пола и покорно
благодарили. Вплоть до ночи на четверг Прокофий не мог освободиться и жалел, что не назначил второ[е]го пришестви[е]я в ночь на субботу.
Чепурный не боялся, что у Прокофия очутилось много добра: к пролетарию оно не пристанет, потому что платки и пудра [не производят] изведутся на
голове и на лице бесследно для сознания.
<Л. 133>
[375]
В ночь на четверг соборную площадь заняла чевенгурская буржуазия, пришедшая еще с вечера. Бригадный [окружил] оцепил район площади [отрядом]
красноармейц[ев]ами, а внутрь буржуазной публики [ввел] ввел худых чекистов. По списку не явил[и]ось только трое буржуев — двое из них были задавлены собственными домами, а третий умер сегодня от старости лет. Бригадный
сейчас-же послал двух чекистов проверить — отчего обвалились дома, а сам
занялся установкой буржуев в ряд. [Бу] Буржуи принесли [в] с собой узелки и
сундучки [,] — с мылом, полотенцем, бельем, [пышк] белыми пышками и семейной поминальной книжкой. Бригадный все это [проверил] проверил у каждого, обратив пристальное внимание на поминальную книжку: прочти,— попросил он одного чекиста[<ми>]. Тот прочитал:
399
Исправление выполнено одновременно с правкой мшп рассказа «Сочельник коммунизма».

334

О упокоении рабов божиих: Евдокии, [Ма] Марфы, Фирса, Поликарпа, Василия, Константина, Макария и всех сродственников.
О здравии — Агриппины, Марии, Косьмы, Игнатия, Петра, Иоанна, Анастасии со чадами и всех сродственников и болящего Андрея.
— Со чадами? — [про] переспросил Бригадны[м]й.
— С ними! — произнес чекист.
За чертой красноармейцев стояли жены буржуев и гулко рыдали в ночном
воздухе.
— Устрани этих приспешниц! — приказал Бригадный.— Тут сочады не нужны!
— Их бы тоже надо кончить, товарищ Бригадный! — посоветывал <sic!>
чекист.
— Зачем, голова? Главный член у них отрублен [— прочее <?>]!
Пришли два чекиста с проверки обвалившихся домов и объяснили: дома рухнули с потолков, потому что чердаки были загружены солью и мукой [, чтобы] —
сверх всякого веса; мука же и соль буржуям
<Л. 133 об.>
[376]
[потреб] потребовались для питания во время прохождения второго пришествия, дабы благополучно [пережить] переждать его, а потом остаться жить.
— Ах, вы так! — сказал Бригадный, и выстроил чекистов, не ожидая часа
полуночи.— Кóцай их, ребята! — И сам [выстрелил] выпустил пулю из нагана в череп ближнего буржуя — Завын-Дувайло. [Буржуи] Из головы буржуя
вышел пар, [и] а затем проступило наружу волос восковое вещество, но [он]
[сам] Дувайло не упал, а сел на свой домашний узел.400
— Баба, обмотай мне горло свивальником! — по человечьи грустно сказал
Завын-Дувайло.— У меня там [душа] вся душа течет! — И [обнял] свалился с
узла на землю [. <Z> Чекисты ударили из наганов по безгласным, заранее],
[страстно] [хозяйски] обняв ее раскинутыми руками и [раскаряченными] ногами, [как] как хозяин [хозяйки] хозяйку.
Чекисты ударили из наганов по [без] безгласным, причастившимся вчера
буржуям — и [они упали] буржуи неловко и [медленно] косо упали, вывертывая сальные шеи до хруста позвонков; каждый из них [поте] утратил силу ног
еще раньше [раны, поэтому] чувства раны, чтобы пуля попала в случайное место и там заросла живым мясом <sic!>
Раненый [Щап] купец Щапов лежал на земле со свернут[ой]ым [наверх головой] на спину [лицом] лицом и просил наклонившегося чекиста:
— Милый человек, дай мне [отдохнуть] подышать — не мучай меня. Позови мне женщину проститься! [Или] Либо дай поскорей руку — не уходи далёко, мне [страшно] жутко одному.
Чекист [дал ему] хотел дать ему свою руку:
— Подержись,— ты теперь свое отзвонил!
Щапов [ухватил] не дождался руки и ухватил ногу чекиста, боясь потерять
[ее и наслаждая] теплый запах чужого пота, в котором осталась продолжаться
его собственная жизнь; Щапов не освободил ноги до самой потери своей тоски
по другому человеку, а [тогда] потом руки его сами упали, больше не нуждаясь в дружбе. Чекист понял401 и заволновался: с пулей внутри, буржуи, как и
400
401

На левом поле напротив последних слов абзаца запись: факт / смерти <?>.
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

335

<Л. 134>
[377]
пролетариат, хотели товарищества, а без пули любили одно имущество.
Бригадный тронул Завын-Дувайло:
— Где у тебя душа течет — в горле? Я ее [тебе] [из тебя] сейчас [выш]
вышибу [!] оттуда!
Бригадный взял шею Завына левой рукой, поудобней зажал ее и [вставил]
упер ниже затылка дуло нагана. [Голова] Но шея у Завына все время чесалась, и
он тер ее о суконный воротник [пидж] пиджака.
— Да [чт] [чего] не [вертись] чешись ты, дурной: обожди я сейчас [я] тебя царапну!
Дувайло [не боялся] еще жил и не боялся:
— А ты возьми-ка голову мою между ног, да зажми, чтоб я криком закричал — там моя баба стоит и меня не слышит!
Бригадный дал ему кулаком в щеку, чтоб ощутить тело этого буржуя в
последний раз, [Дувайло] и Дувайло [з] прокричал жалующимся нарочным голосом: — Машенька, бьют! — Бригадный подождал, пока Дувайло растянет и
полностью произнесет слова, а затем дважды прострелил его шею и разжал у
себя во рту нагревшиеся сухие зубы.
Прокофий [следил] выследил издали такое одиночное убийство и упрекнул
Бригадного:
— Коммунисты [сзади не] [в за] сзади не убивают [!], товарищ Бригадный!
Бригадный от злобы сразу нашел свой ум:
— Коммунист[ы]ам, товарищ Дванов, нужен коммунизм а не офицерское
геройство!.. [Всякая б..дь] [А ты хочешь всякой б..ди из красного знамени
юбку сшить!] Вот — и помалкивай, а то я тебя — тоже на небо [от] пошлю!
[в]Всякая б..дь хочет красным знаменем [себе] подтереться [—]: тогда [она] у
ней, дескать, [честной будет] [будет] пустое место сразу честью заростет... <sic!>
Я тебя пулей сквозь знамя найду!..
[Японец перебил] Явившийся Чепурный остановил этот разговор:
— В чем дело, скажите пожалуйста? Буржуи на земле еще [дышу] дышут, а
вы коммунизм в словах ищете?
<Л. 134 об.>
[378]
Японец и Бригадный пошли лично обследовать мертвых буржуев [. <Z> Ты
прав]; они лежали кустами — по трое, по пятеро и больше,— видимо, стараясь
[сбл] сблизиться хоть частями тела в последние минуты [раст] расставания.
Чепурный пробовал [руко] тыльной частью руки горло буржуев, как пробуют механики температуру подшипников, и ему казалось, что все буржуи еще
живы.
— Я [из] в Дувайл[о]е добавочно из шеи душу вышиб! — сказал Бригадный.
— И правильно: душа же в горле! — вспомнил Чепурный.— Ты думаешь,
почему [буржуи нас] кадеты нас за горло вешают? — от того самого, чтоб душу
веревкой сжечь: тогда [никому возврата не] умираешь, действительно, полностью [,] [!] [—]! А то все будешь копаться [!]: убить [человека] ведь человека
трудно!
Бригадный и Чепурный [решили дополнительно застраховать] прощупали
всех буржуев и не убедились в их окончательной смерти [, тогда они]: некоторые как-будто вздыхали, а другие имели чуть прикрытыми глаза и притворялись,

336

чтоб ночью уползти и продолжать жить паразитом; тогда японец и Бригадный решили дополнительно застраховать буржуев от [повторения] продления
жизни: они подзарядили наганы и каждому [имущему] лежачему имущему человеку — в последовательном порядке — прострелили сбоку горло [,]: через
желёзки.
— Теперь [дело] наше дело покойней! — отделавшись, промолвил Чепурный.
— Теперь уж прочно,— удовлетворился Бригадный.— Надо пойти красноармейцев отпустить.
[Чеки] Красноармейцы были отпущены, а чекисты оставлены для подготовки
общей могилы бывшему
{218 об.}
[379]
мелкобуржуазному населению Чевенгура. К утренней заре чекисты отделались
и свалили в яму всех мертвецов с их узелками. Жены убитых не смели подойти
близко и ожидали вдалеке конца [работы] земляных работ. Когда чекисты,
[сравняли землю,] [воткну] во избежание [пам] [напоминающего о] холма сравняли
землю, воткнули лопаты и закурили [в <1 нрзб>] на освещенной [первым <?>]
402
зарею и пустой площади — жены [мертво] мертвых [наступили и] [нашли]
[наступили на] начали наступать на [чекистов] них [из] изо всех улиц Чевенгура.403
— Плачьте! — сказали им чекисты, и пошли спать от утомления.
Жены [лег] легли на глиняные комья ровной бесследной могилы и хотели
тосковать, но за ночь они простыли, горе из них уже вытерпелось и [<1 нрзб>]
жены не могли больше заплакать.404
[III] ***405
{Пешеход Ливанов проснулся в покинутых кирпичных сараях. До губернского города
ему осталась мощеная дорога в сорок верст. Так близко до города он дошел не потому, что
хотел уважить Чепурного или Копенкина — и доставить письмо Александру Дванову —
[этого] уважения он не чувствовал, так-же как не чувствовал никогда страха и жизненного
порядка. [Чевенгур он считал нормальным городом, его свободу и]
[Способ жизни в Чев] Целым, сытым и счастливым Ливанов оставался оттого, что [ко]
на всех своих путя[м]х применял чевенгурский способ [жизн] жизни: встречая деревни, он
заходил в хаты и [искал] без спроса искал по печным загнеткам разных кушаний; так-как он
был серьезным человеком и ел не спеша и много, то хозяин и и хозяйка его не упрекали
{218}

[380] 227

думая, что этот человек явился из [отц] старинной жизни, когда всего было много и ничего
не жалко. Затем Ливанов рассказывал хозяевам о старинной жизни, где на всех работает
солнце, [где люди] а люди ничего не делают и лежат довольные, где особая нечуемая власть
покоит всех труждающихся и обремененных какой-нибудь скорбью; в тех местах,— указы402

От вставки стрелкой показан ее перенос на место после слов сравняли землю; на
левом и правом полях отчеркивания с вопр. знаками, относящиеся к выбору места вставки.
403
У конца абзаца на свободном месте запись: Копенк<ин> одобрил.
404
После точки большая закрывающая скобка чернилами и запись для машинистки: До /
сих / и затем / на / 406 стр<анице>. Помета обозначает конец первой части рассказа
«Сочельник коммунизма» (см. Приложение 4, с. 576 наст. изд.).
405
Звездочки проставлены чернилами.

337
вал Ливанов,— от свободной смирной жизни даже деревья ходят целыми садами и сами
ищут себе благодарную почву; хозяин, наслушавшись, чувствовал себя добрым и говорил
хозяйке, чтобы она [свари] ощипала страннику куренка, но Ливанов не смотря на близкую
ночь прощался и уходил степью по своей дороге, ужиная купырями, которые выросли от
солнца, а не от жалкого усердия человека. Ливанов никогда не воровал и не побирался;
[если-же] если-же долго не выходило случая покушать, то он знал, что когда-нибудь всеравно наестся, и не болел от голода. Он чувствовал свою душевную [чевенгурскую] силу для
успокоения встречных людей и не верил в [несч] собственное или общее несчастие. Когда-то
он работал на ремонте уездной больницы, написав в [анк] [анкете и] профсоюзной анкете,
что его основная профессия: душа. Через два года японец [сказал] объявил душу основной
профессией всех чевенгурцев, путем личного примера, [и] издания обязательного постановления уика, а так-же вследствие напора масс,— хотя не знал еще, что есть на свете аналогичный товарищ Ливанов. В свое время Ливанов был избран [рабочими] плотниками и
каменьщиками <sic!> в председатели [стройком] стройкома — на той же [больниц] больнице;
но [застыди] Ливанов не мог [<1 нрзб>] собирать членских взносов для покупки организационной литературы и для своего жалованья, поэтому он сказал рабочим, что лучше [он]
будет дружить с ними бесплатно и [сел] стал работать пильщиком.
Сорок верст мощеной дороги Ливанов считал за пустяк и долго прохлаждался в яме
кирпичного сарая. Он лежал и думал — как ему закурить:}

{218}406
Новая глава.
Узнав, как было в Чевенгуре, Копенкин решил пока никого не карать, а
дотерпеться до прибытия Александра Дванова, тем более, что пешеход
Луй идет сейчас своей дорогой.
Луй, действительно, прошел в эти дни много земли и чувствовал себя
целым, сытым и счастливым. Когда ему {хотелось} хотелось есть, он заходил

{218а}407
в хату и говорил хозяйке: «баба, ощипай мне куренка, я человек уставший». Если баба скупилась на курицу, то Луй с ней прощался и уходил
степью по своему пути, {куш} {кушая} ужиная купыр{и}ями, которые выросли от солнца, а не от жалкого дворового усердия человека. Луй никогда не побирался и не воровал; если-же {доло} долго не выходило случая
покушать, то он знал, что когда-нибудь все-равно наестся, и не болел от
голода.
Нынче Луй ночевал в яме кирпичного сарая; до губернского города
ему осталось всего сорок верст мощеной дороги. Луй считал это за пустяк
и долго прохлаждался после сна. Он лежал и думал — как ему закурить:*

{219}
[381] 228408
табак был, [а <—>] а бумаги нет; документы он уже искурил давно — единственной бумагой осталось письмо Копенкина Дванову. [Ливанов его] Луй вынул
[то <?>] письмо, разгладил его и прочитал два раза, чтобы запомнить наизусть,
406

1-я вставка на тонкой бумаге на л. 218.
2-я вставка на тонкой бумаге на л. 218.
408
На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 14 (см. Приложение 3).
407

338

а затем сделал из письма [двенадцать] десять пустых цигарок [, чтобы хватило
до города].409
— Расскажу ему письмо [словами] своим голосом — так-же складно получится! — [успокоился] [успокоился] [решил] [реши] [успок] [Ливанов] рассудительно предпочел Луй и [подв] [подтвердил] [ждал <?>] и подтвердил самому-себе: — Конечно, так-же! А то как-же?
Закурив, [Ливанов] Луй вышел на шоссе и тронулся на город по боковой
мякоти мостовой. В высоте и мутном тумане расстояния — на водоразделе между двумя [мелководными] [стары] чистыми реками — [ста] виден был старый
город — с башнями, балконами, храмами и длинными домами [судов, семинарий]
училищ, судов и присутствий; [в стороне] [там] [Ливанов] Луй знал, что в том
городе [<1 нрзб>] давно жили люди, и другим мешали [ж] жить. В стороне от
города — на его опушке — дымили четыре трубы завода сельско-хозяйственных <sic!> машин и орудий, чтобы помогать солнцу производить хлеб. [Ливанову]
Лую понравился далекий дым труб и гудок [где-то] бегущего паровоза — в глухоте [униженных небом] рождающих тихие травы полей.
[Ливанов] Луй обогнул бы [город] губернию и не занес бы письма, если-б
[он] губернский город не [ле] стоял на пути в Петроград и на берег Балтийского моря; с того берега — от холода [громадных] пустых равнин революции —
уходили корабли в темноту [моря] морей, чтобы [завоевы] [завоевывать] завоевать впоследствии теплые буржуазные страны.
Гопнер в этот час спускался с городской горы к реке Польному Айдару и
видел мощеную дорогу, проложенную сквозь степь в продовольственные слободы. По этой-же дороге шел [Ливано], невидимый отсюда, [Ливанов] Луй и
воображал балтийский флот в холодном море. Гопнер перешел мост и сел на
другом берегу ловить рыбу. Он нанизал на крючок живого мучающегося червя,
бросил леску [в воду <?>] и засмотрелся в тихое [пошев] пошевеливание утекающей реки; [оно ему] прохлада [реки] воды [,] и запах сырых трав [и безмолвный говор] возбуждали в Гопнере дыхание и мысль; он слушал [безмолвный
говор] молву реки и думал о мирной жизни, [всеобщей свободе, о страстном
труде,
{220}
[382] 229410
создающем факты любви человека друг к другу, и] о счастьи <sic!> за горизонтом земли, куда плывут реки, а его не берут, и постепенно опускал сухую
голову во влажные травы, переходя из своего [счастли<вого>] [мысленного]
мысленного покоя в сон. На крючок удочки попалась небольшая рыбка — молодой [голавль] подлещик; [два] четыре часа рвался подлещик скрыться в глубокие свободные воды [, но не мог [ото] [срезать] оста] и кровь его губ, с
вонзенным [червем] крючком, смешалась с [кровью] кровяным соком червя;
подлещик устал [метать] метаться и для своей силы проглотил кусочек червя,
а затем снова стал дергать [поплавок] за режущее едкое железо, чтобы [ото]
вынуть из себя крючок вместе с [костями] хрящом губы.
[Ливанов] Луй с высоты мощеной дамбы увидел, как спит на берегу худой
усталый человек, а у ног его [шевелится упавшее] само собой шевелится уди409

На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
410
На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 13 (см. Приложение 3).

339

лище. [Ливанов] Луй подошел к человеку и вытащил удочку с подлещиком;
подлещик затих в руке [Ливанова] пешехода, открыл жабры и начал кончаться
от испуганного утомления.
— Товарищ,— сказал спящему [Ливанов] Луй.— Получай рыбу! Спит на
целом свете!
Гопнер открыл налившиеся питательной кровью глаза и соображал о появившемся человеке. [Ливанов] Пешеход присел закурить и поглядеть на постройки противоположного города.
[— Я думал ты]
— Чего-то я во сне [видел] долго [все] [смотрел] рассматривал, так и не
докончил,— заговорил Гопнер.— Проснулся, а ты стоишь, как исполнение желаний...
Гопнер почесал [го] свое голодное обросшее горло [и вздохнул] и почувствовал уныние: [сон] во сне погибли его хорошие размышления и даже река не
могла напомнить о них.
— Эх, будь ты проклят — разбудил,— раздражился Гопнер,— опять мне
будет скучно!
[— [А] Ливанов]
— Река течет, ветер дует, рыба плывет,— протяжно и спокойно начал [Ливанов] Луй,— а ты сидишь и ржавеешь от [тоски] горя! Ты двинься куданибудь, в тебя ветер [обнимет <нрзб> будет вполне [приятно!] понятно!] надышет <sic!> думу — и ты узнаешь что-нибудь.411
Гопнер не ответил: чего отвечать каждому прохожему, что он понимает в
коммунизме, крестьянский отходник?
{221}
[383] 230412
— Ты не слыхал, [на] в каком дворе товарищ Александр Дванов живет? —
спросил [Ливанов] Луй про свое [дел] попутное дело.
Гопнер взял у [Ливанова] пришедшего рыбу из рук и бросил ее в воду:
может, отдышется <sic!>! — объяснил он.
— Теперь не отживеет! — усомнился [Ливанов] Луй.— Надо-бы мне [тов]
того товарища в глаза повидать...
— Чего тебе его видать, когда я его увижу! — неопределенно сказал Гопнер,— Уважаешь, что-ль, его?
— За одно прозвание не уважают, а делов его я не знаю! Наши товарищи
говорили, что в Чевенгуре он немедленно необходим...
— А что там за дело?
— Там товарищ Копенкин написал, что коммунизм и обратно...
[— Это все японец там разделал? — вспомнил Гопнер.
[— Да нет, там, брат, и массы хороши!
— А что такое массы? Работают, что-ль, там все вместе?
— Работают-то там не работают, а только дружно живут — вот тебе]
— Что-ж японец? Все того хотели — вот и вышла общая дружба.]
Гопнер изучающе поглядел на [Ливанова] Луя, как на машину, требующую
капитального ремонта; {он думал о том факте, который произвел в Чевенгуре комму411

На правом поле предложение отмечено двумя вопр. знаками.
На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 5 (см. Приложение 3). В левом верхнем углу помета: О Дв<анове>. Зачеркнута.
412

340
низм, и смутно и туманно представлял себе [гром] постройку громадного дома среди степей.
Но Ливанов объяснил, что, наоборот, такого дома в Чевенгуре не строится и вообще там
трудящиеся живут спокойно.
— Значит, коммунизм у вас одно [хо] доброе настроение? — угадывал Гопнер.
— А то что-же тебе? — удивлялся Ливанов такой простоте чужого слова.— Имущества в Чевенгуре почти нету одна [простая недв] старая недвижимость, земля — ничья:
людям осталось приобретать друг друга!}

{221а}413
он понял, что {капитализм сделал} капитализм сделал в подобных людях
измождение ума {, поэтому им кажется, будто коммунизм это одни собравшиеся
в порожнем месте люди, а больше нет ничего}.
— У вас-же нет квалификации и сознания, {— какой} будь вы прокляты! — произнес Гопнер {;}.— {к}Какой-же может {явиться} сделаться коммунизм?
— Ничего у нас нету,— оправдался Луй,— одних людей только и осталось иметь, поэтому и вышло товарищество.*

{222}
[384] 231414
Гопнер почувствовал [в себе прилив сил; [он <?> сам не ожидал] но сдержал свою радость и] в себе прилив отдохнувших сил и высказался после
краткого размышления:
— Это умно, будь я проклят, но только не прочно [!]: сделано [без] без
всякого запаса сечения!
[— А что <?> так? Какого соленого тебе нужно?
— Нету там у вас тако[й]го вечно[й]го вещи, чтобы от товарищества
людям нельзя было [повернуть] обратно повернуться!] Понял ты меня [? <нрзб>
либо у тебя ум в ногах?.. Сам ты, вот <?>, бежишь [бег]], или ты сам бежишь
от коммунизма?
[Ливанов] Луй знал, что вокруг Чевенгура коммунизма нет — есть переходная ступень, и он глядел на город на горе, как на ступень.
— Ты на ступени живешь,— сказал он Гопнеру,— тебе и кажется — я бегу.
А я иду себе пешком, [в б] а потом на флоте поплыву в буржуазные [ст] государства, буду их к будущему готовить. Коммунизм [те] ведь теперь в теле у
меня — от него не [дет] денешься. [Бабу какую, хошь самую белую гвардейку,
к примеру, обойму — и то [обязательно] она обязательно полкоммуниста от
моего тела почнет!]
Гопнер пощупал руку [Ливанова] Луя и разглядел ее на свет солнца: рука
была большая, жилистая [и добрая, [с метами бывшего] с метами бывшего
труда, словно] покрытая [неиз] незаживающими [мет] метами бывшего
труда — этими родинками всех угнетенных.
«Может быть, и правда! — подумал Гопнер о Чевенгуре.— Летают же аэропланы тяжелее воздуха [!], будь они прокляты!»
413
Вставка на тонкой бумаге поверх вычеркнутого текста он думал о том факте ~
приобретать друг друга! Первоначально А.П. начал писать с другой стороны листа со
вставкой; на обороте сохранился вычеркнутый текст: он [думал <?>] подумал о факте, который произвел в Чевенгуре коммунизм и понял.
414

На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 4 (см. Приложение 3).

341

[Ливанов] Луй еще раз [попросил] [приказал] наказал передать Дванову
[у] [устны] устное письмо Копенкина, чтоб Дванов ехал в Чевенгур [сразу] без
задержки, иначе там коммунизм может [ослабнуть] ослабнуть. Гопнер обнадежил его и указал улицу, где он живет.
— Ступай туда и [скажи] покажись моей бабе, [чтоб] пускай она тебя накормит-напоит, а я сейчас разуюсь и пойду на перекат на хлыста голавликов
попробовать: они, проклятые, к вечеру на жучка пойдут...
{223}
[385] 232415
[Ливанов] Луй уже привык [ра] быстро расставаться с людьми, потому что
постоянно встречал других — и лучших [.]
{Благодаря такому опыту он не сожалел о покинутом Чевенгуре, лишь в редкие [сны]
ночи видел сны: [Чевенгур, растут на [улиц] улицах травы стоит город] стоят ветхие, накренившиеся от передвижки дома — недвижимое имущество, [лезут травы] растет трава на
чистом месте [лежат] ходят свободные худые люди и ищут расположения друг у друга, а
надо всей природой и коммунизмом [горит солнцестояние] тепло и свет солнцестояния.}

; всюду он замечал над собою свет солнцестояния, от которого*

{223а}416

земля накапливала растения для пищи и рождала людей для товарищества {в пути}.*

{223}
Гопнер [подумал] решил вслед пешеходу, что тот похож на [дерево] садовое дерево [—]; в теле [Ливанова] Луя действительно не было [какого-то]
единства строя и организованности,— была какая-то неувязка членов и конечностей, которые выросли извнутри <sic!> [Ливанова] него с распущенностью
ветвей и вязкой крепостью [растений <?>] древесины.
{WW
[Александр Дванов занимался в эти дни сокращением штатов. [В этот год] Его, наравне с другими партийными людьми, освобожденными военным коммунизмом]
В губернском городе сокращали штаты военного коммунизма; [вследствие этого] главное, чего добивались власти от учреждений, это — самоокупаемости; вследствие такого
положения, [объединение аптечной] объединение аптек устроило мельницу для перемола
ржаного зерна, чтобы кормить штат за счет чистого дохода с нее. [Коммунистов, освобожденных [от] военным коммунизмом] Другие учреждения, по мере умения, спасали штаты в
прочих предприятиях: губпродком взял под руководство кирпичные сараи для выделки
сырца, губутиль организовал Красный Дом Трудолюбия, а губфинотдел — [Добров] [Союз
Учет] Производственный Союз Учетных Работников, с целью загрузить сокращенных
сдельной работой
<Л. 135>

[386]417

по намечавшемуся затяжному учету государственного оборудования.
Коммунисты-же, сокращенные военным коммунизмом, направились работать в комиссии по сокращени[ям]ю штатов; Александр Дванов тоже попал членом такой комиссии
415
416

На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 3 (см. Приложение 3).
Вставка на тонкой бумаге поверх вычеркнутого текста Благодаря такому опыту

~ свет солнцестояния.
417

На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 1 (см. Приложение 3).

342
при Губпрофсовете, наблюдавшей исключительно за тем, чтобы сокращались, в первую очередь, ближние родственники, [дальние же переводи] [переводились] [а] дальние-же [согласовывались] должны согласовываться с междуведомственной комиссией для продолжения
службы.
[Дв] [Александр] Дванов видел в те дни, как кирпич-сырец делается несчастными руками
сокращенных служащих; видел и то, [как] [как служащие] что сократить штаты невозможно,
потому что государство расширялось: губпродком забирал на учет элеваторы, ссыппункты,
какие-то бросовые площади, а губутиль открывал сараи для скупки железного лома, [старых
паровозов] устаревших типов паровозов и тряпья; одновременно губфинотдел начал выявлять
налоговые объекты и организовал [об] емкую, в смысле штатов, фининспектуру и громадный отдел по стабилизации [курса рубля] валюты. [Кирпич-сырец] Производство сырца
руками сокращенных прекратилось — служащие ушли обратно в учреждения и на лучшие
должности, а их кирпичную продукцию дожди превратили в глину и смешали с общей природой [.]; равным образом прекратила работу аптечная мельница-просорушка и замер
Дом трудолюбия.
Дванов еще не [им] знал страсти руководить массами и наслаждаться автоматическим
строительством коммунизма — [силою] функциональной энергией учреждений — поэтому
он молчал на заседаниях штатной комиссии и говорил дома со старым приемным отцом.

<Л. 136>

[387]418

— Разве их сократишь, сынок? — сомневался отец.— Их-же одна мечта [кормит] кор419
мит [:] — перо в руках,— а нас кувалда [и изделия] ! Кому-ж охота хлеб [трудом] изделием добывать [?— бумагой легче!], когда его за исписанную бумагу добром дают?
— Но что же делать, отец?
Отец спокойно обдумал.
— Тоже, что и делали: вооруженной рукой сокращать. А дальше хуже будет — и вооруженной не сократишь…
[— Что?] — Почему — не сократишь?
— А потому что у нас остан[е]утся одни рук[а]и, а вооружение они к себе в склады [на]
[якобы для учета,] возьмут: якобы для учета [.], а сторожа у которого будут ключи от
склада, вместе с ключами сократят. [Такого они] Такую единицу личности они не
420
пожалеют! И прозодежды при сокращении не отымут!
Z Александр испугался это[й]го [мрачной прозорливости, отца,] тихого выключения
революции, но, благодаря своей свежести жизни, не поверил отцу: где же мы-то будем,—
думал он,— на что нам жизнь такая нужна, ведь мы живем не ради своей радости!
Дванов открыл книгу на столе, [прочитал что-то] без памяти прочитал что-то и неслышно задумался о другом: о Копенкине, о навсегда прожитой Софье Александровне, о
[ветреных степях] [ветр] коммунизме [, жалостно рассеянном в степях] на степных водоразделах421 и о жалостном ветре над [рассеянным в степях человечеством] [людьми, рассеянными] истощенными людьми, рассеянными в [темных] глинистых лощинах. [Неужели
этот мир [создан] сделан для наблюдений, мыслей и впечатлений, а не для того, чтобы
вжиться в него]
Дванов [см] глядел через окно на скучный ветреный вечер и ему [вновь] захотелось
418

На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 12 (см. Приложение 3).
Вписано над строкой без указания точной привязки.
420
На левом поле часть абзаца с исправлениями отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
421
На левом поле предшествующая часть предложения отчеркнута, перед чертой запись:
419

Раньше: Гопнер не предгика.

343
вжиться в те места и в тех людей, которых он недавно миновал на своем рысаке. Комната во
Дворце труда, где [происходили заседания] работала комисси[и]я

<Л. 137>

[388]422

по сокращению штатов, представлялась Дванову больницей, и почему-то всегда шли дожди
во время заседаний комиссии. Даже во сне Дванову снились темные коридоры, [и] заунывные канцелярии и ропчущий шелест бумаг, [под которыми революционная жизнь] в которых революция стала псевдонимом [. Так, вероятно, христианам снился ад, где в тесноте
жары имя прохладного бога]: кооперацией, хозрасчетом, смычкой и продналогом. От [виде423
ний] ночных видений [трудящихся] напряженных
канцелярий, Дванов просыпался в
угнетенной тоске, [— так, вероятно христи] — как христианин, которому приснилась тесная жара адовых ущелий. Гопнер, еще в бытность председателем губисполкома, называл
проф[раб]активистов средними попами. Дванов тогда не понимал такого имени, а теперь
после занятий в штатной комиссии Губпрофсовета, понял: профессионалисты все вопросы и
противоречия обязательно хотели согласовать, чтобы закрыть заседание в полном душевном
покое; они как-бы стояли посредине [жизни] государственной жизни и, сталкивая встречные
силы, [туши] сводили их скорость на-нет.
Гопнер нынче находился в месячном отпуске и ежедневно посещал Дванова по вечерам; свою активность революционера он теперь погашал беседами и постепенно забывал,
что он был предгубисполкома. В дело Дванова — сокращение штатов — он совершенно не
верил и говорил об этом, как специалист администратор, употребляя губисполкомовские
слова:
— На узкую структуру всю автоматическую аппаратуру хочешь переделать? Не выйдет [,] — вот будь я проклят! Государство-же расширяется: раньше белых массами били, а
теперь —

<Л. 138>

[389]424

изволь радоваться — их прежде надо еще учесть, да доказать! А как докажешь, когда его по
роже видно, да и учетчиком-то кадет [может сесть] сядет!
Отец Дванова ко всему прислушивался, но говорил мало — постарел и потерял надежды жизни.
— Человека по человеку не проверишь! — сказал отец на этот раз.— Только на изделии
можно!
— Почему так, Захар Павлович? — спрашивал Гопнер, [чув] уже чувствуя громадную
425
правду.
— Видишь ли, товарищ Гопнер,— по матерьялу неправильно стукнешь — он и лопнет.
А человека обидь — он [перебо] переболеет внутри и стерпит. А обидчик-то ничего и не
заметит, да еще подумает: я умный начальник — люди, дескать, при мне живы!
— Ну да,— соглашался Гопнер,— [людей] пролетариат родился от факта, а не от любви. Тоже [и], скажем, всемирное товарищество рабочих,— Интернационал, будь он проклят,— [настроение] разве соединишь пролетариат одной дружбой? — сроду нет,— а факто[в <?>]м,— выйдет туго [.], и тесно.
Захар Павлович представлял себе жизнь детально и мог воображать дружбу лишь через
[специальные] [разные] [промежуточные] специальные предметы между людьми.
422

На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 11 (см. Приложение 3).
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
424
На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 10 (см. Приложение 3).
425
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
423

344
— Изделием, товарищ Гопнер [,]: машинным веществом,— указывал, стоя на ногах,
Захар Павлович.— Вот тебе человек — раз, а вот — два, а между ними воздух и тихое настроение! А ты вставь в тот воздух работающий предмет [,] — получится третье тело, а два
человека через тот гретый металл станут родственниками!..426 Я не знаю, как там административно, так сказать, приспособится все… Тут вот я выражаться [слабосилен] непосилен…
Гопнер задумался.
— Зря ты, Захар Павлович, не доложил этого мне,

{Л. 224}

[390] 233427

когда я председателем губернии был.
— Да ведь вы все заняты были, товарищ Гопнер.
— Заняты — это да! Но, знаешь, все, кто говорит занят — тот контрреволюционер,
будь он проклят!
— Вот и выходит,— упрекнул напоследок Захар Павлович: — да-то да, а нет-то нет!
Сегодня Гопнер чего-то запоздал и явился уже [при] при свете одних звезд. Захар Павлович спал от усталости, а [Два] Александр, лишенный личного дела в революции, читал в
книге то, что выдумали другие, также лишенные действенной судьбы: только потому они и
[<1 нрзб>] написали книги; никто-же не станет писать про любовь на бумаге, если сам будет
допущен к любви — значит, что-то ему мешало целовать женщин и обнимать друзей, и он
сжимал [сухие] сухие [бессильные] отвыкшие от человека руки и плакал над пустой бумагой, оскопленной общественным устройством; никто-же не [будет] согласиться <sic!>
ненавидеть [буржуазию] капитализм, переводя ярость убийственных рук в [сердечный]
грудной гул слов, если [он] сможет дорваться до винтовки и просто, а не косвенно и наивно,
убить ясного живого врага.}

{224а}428
{Луй}

Луй скрылся {за <нрзб>} на мосту, а Гопнер {в} {лег} лег еще немного
отдохнуть,— он был в отпуске и наслаждался жизнью раз в год. Но
{Г}голавлей ему сегодня половить уже не удалось, потому что вскоре
начался ветер, из-за городских башен вышли бугры туч, и Гопнеру пришлось итти на квартиру. Но ему скучно {стало} было сидеть в комнате с
женой, {сначала} поэтому Гопнера всегда {старик <?>} влекло в гости к товарищам, больше всего к Саше и Захару Павловичу. И он зашел по пути
домой в знакомый деревянный дом.
Захар Павлович лежал, а Саша читал книгу, сжимая над ней сухие руки, {отвыкаю} отвыкшие от людей.*

{224}
— Слыхали? — [спросил] сказал им Гопнер, [чтобы они поняли] [чтобы
дать понять] давая понять, что он не зря явился.— В Чевенгуре [— коммунизм] организовался полный коммунизм [?]!
Захар Павлович перестал равномерно сопеть носом: он [проснулся] замедлил свой сон и прислушался. Александр молчал и смотрел на Гопнера [, слыша]
с доверчивым волнением.429
426

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 9 (см. Приложение 3).
428
Вставка на тонкой бумаге поверх вычеркнутого текста на с. 390 СР.
429
На правом поле напротив абзаца запись: А здесь <?> / приказ / а не / слова.
427

345

— Чего глядишь? — сказал Гопнер.— Летают же кое-как аэропланы, а они,
проклятые, тяжелее воздуха! Почему-ж не [со] сорганизоваться коммунизму?
— А того козла, что [революцию будто бы всегда подъедает с краев]
{Л. 225}
[391] 234430
революцию, как капусту, всегда с краев ест — куда они дели? — спросил [За]
отец Дванова.
— Это [О]объективные условия,— объяснил Александр [,].— [О[о]тец
[говорит п] говорит про коз[е]ла отпущения грехов] Отец говорит про козла
отпущения грехов.
[— Чудаки]
— Они съели того козла отпущения! — словно очевидец, сообщил [Копенкин] Гопнер.— Теперь сами будут виноваты в жизни.
За [фанерной] стеной из дюймовых досок сразу заплакал человек, расходясь
слезами все более громко. Пивная посуда дрожала на его столе, по которому он
стучал оскорбленной головой; там жил одинокий комсомолец, работавший
истопником в железнодорожном депо — без всякого продвижения к высшим
должностям. [<Z> — В] Комсомолец [заговорил с грустным озлоблением в] немного порыдал, затем затих и высморкался.
— Всякая сволочь на автомобилях катается, на [красивых] толстых артистках женится, а я [все] все так-себе живу! — выговаривал комсомолец свое грустное озлобление.— Завтра-же пойду в райком — пускай и меня в контору берут:
я всю [програм] политграмоту знаю, я могу [целым] цельным масштабом руководить! [Какой я истопник по четвертому] А они меня истопником сделали, да
еще четвертый разряд положили... Человека, сволочи, не видят...
Захар Павлович вышел на двор — прохладиться и посмотреть на дождь:
окладной он или из временной431 тучи. Дождь был окладной — на всю ночь, либо
на сутки; [ветер подравнялся к долгому дождю и гнал волнующийся усталый
воздух с открытых степей востока; дворовые деревья]432 шумели [<1 нрзб>]
дворовые деревья, обрабатываемые
{Л. 226}
[392] 235433
ветром и дождем, и брехали сторожевые собаки [сосед<ей>, которые не верили
в коммунизм и в разгороженные дворы], на [загоро <?>] обгороженных дворах.
— Ветер какой дует, дождь идет! — проговорил Захар Павлович.— А сына
опять скоро не будет со мной.
В комнате Гопнер звал Александра в Чевенгур: мы там,— доказывал Гопнер,— смерим весь коммунизм, снимем с него точный чертеж и [при] приедем
обратно в губернию; тогда уже будет легко сделать коммунизм на всей шестой
части земного [шара] круга, раз в Чевенгуре дадут шаблон в руки.
Дванов молча думал о Копенкине и его [диалектическом] устном письме:
[«Здесь] «коммунизм и обратно».
Захар Павлович слушал-слушал и сказал:
430

На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 8 (см. Приложение 3).
На правом поле подчеркнутое слово отмечено вопр. знаком.
432
На левом поле вычеркнутый фрагмент отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы
зачеркнуты.
433
На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 7 (см. Приложение 3).
431

346

— Смотрите, ребята: рабочий человек — очень слабый дурак [! <?> Чего
ты, [Гопнер] Гопнер, [все о Чевенгуре] так въелся в Чевенгур, он], а коммунизм далеко не пустяк. В вашем Чевенгуре целое отношение людей нужно –
неужели там [в] враз с этим правились?
— А чего-ж? — убежденно спорил Гопнер.— [Что-нибудь] Власть на
местах изобрела нечаянно что-нибудь умное [нечаянно изобрели] — вот и
вышло, будь оно проклято! Что-ж тут особенного-то?
Захар Павлович все-же немало сомневался:
— Так-то оно так, да только человек тебе не [прямое] [гладкое] [ве] гладкий матерьял. Паровоз от дурака не поедет, а мы и при царе жили. Понял ты
меня [?] теперь?
— Понял-то я понял,— соображал Гопнер,— но кругом ничего такого не
вижу.
[Ты не видишь? — тянул его [смуще] недоумение Захар Павлович. — А я
вижу! Как так власть изобрести
{Л. 227}
[393] 236434
может? [При власти] люди изделий не делают — чему-ж они научаются? –
они там от ума отвыкают! Из людей-же нельзя предметы делать, а власть
то и старается]435
— Ты не видишь, а я вот вижу,— тянул его недоумение Захар Павлович.—
Из железа я тебе что хочешь сделаю, а из человека коммуниста — никак!436
— Кто их там делал, они сами, проклятые, сделались! — возражал Гопнер.
[— А это другая]
Захар Павлович здесь соглашался.
— А это — другая вещь! Я хотел сказать, что местная власть там не при
чем <sic!>, потому что поумнеть можно на изделиях, а власть — там уже умнейшие люди: [оттуда только от ума] там от ума отвыкают! [Вещество — оно
тебя мучит и учит, а иная власть сама людей мучит, чему-ж она от них научится?]437 Если б человек не терпел, а сразу лопался от беды, как [железо] чугун, тогда-б[ы] и власть отличная была!
— Тогда-б, отец, власти не было,— сказал Александр.
— Можно и так! — подтвердил Захар Павлович.
438
Было слышно, как тягостно [спал] уснул комсомолец за [дюймовой] стеной, не совсем отделавшись от своего остервенения: «сволочи, [изредка бормотал] уже примиренно вздыхал он и молча пропускал что-то [самое] главное
во сне.— Сами двое на постели спят, а мне — одному на [кирпичной <?> лежанке] кирпичной лежанке!.. Дай на мякот[ь]и полежать, [своло <?>] товарищ
секретарь, а то [я] убиваюсь на черно[м]й [труде...»] работе...[»] Сколько [лет]
лет взносы плачу — [<2 нрзб>] дай пройти в долю!..[»] В чем дело?..»
[— Завтра в райком зайду, чтоб выбросили
434

На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 6 (см. Приложение 3).
На левом поле вычеркнутый фрагмент отчеркнут и отмечен вопр. знаком.
436
На правом поле напротив фразы одна или две записи 7 нрзб. Зачеркнуты.
437
На левом поле вычеркнутые строки отчеркнуты и отмечены вопр. знаком, на правом
поле — отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
438
На левом поле первые строки абзаца отчеркнуты, рядом с чертой запись: <не> поддавал<ся> очист<ке>. Пометы зачеркнуты.
435

347

Дванов ненавидел этого комсомольца и решил завтра-же зайти в райком,
чтоб там выбросили из
{Л. 228}
[394] 237
комсомола та]
Ночь шумела потоками охлажденного дождя; Александр слышал [как тяжелые капли] падение тяжелых капель, [бью] бивших по уличным озерам и
ручьям; одно его утешало в этой бесприютной сырости погоды — воспоминание о сказке про пузырь, соломинку и лапоть, которые [когда-то] некогда
втроем благополучно одолели такую-же ненадежную, такую-же непроходимую природу.
— Он ведь пузырь, она ведь не женщина, а соломинка, и [спутник] товарищ их — брошенный лапоть [.], [<1 нрзб> однако] а они дружно прошли по
пашням и лужам, [с дв] со счастием детства, c [радостью [разделить] уподобиться храброму] [чувством [подобия] личного подобия] чувством личного подобия безвестному лаптю; воображал про себя Дванов.439 [А я человек, у]
У меня тоже есть товарищи — пузыри и соломинки, только я их зачем-то бросил, [<1 нрзб>...] я хуже лаптя...
[Скучно продолжалась ночь]440 Ночь пахла далеким травостоем степей,
[напротив] на другой стороне улицы стояло служебное учреждение, где
сейчас томились дела революции, а днем шел переучет военнообязанных.
Гопнер разулся и остался ночевать, [зная]441 хотя знал, что утром ему достанется от жены: — где, скажет, ночевал,— небось помоложе себе нашел?! — и
ляпнет поленом по ключице. Разве бабы понимают товарищество: они весь
коммунизм деревянными пилами на мелкобуржуазные части распилят!
— Эх, будь ты проклято, много-ли [надо] мужику надо! — вздыхал Гопнер.— А вот нет спокойной регулировки!
— Чего ты бурчишь? — спросил Захар Павлович.
— Я про семейство говорю: у моей бабы на пуд живого мяса — пять пудов
мелкобуржуазной идеологии! [Вот] Вот контровес какой висит!
[Отец,— сказал Дванов,— Меня]442
{Л. 228 об.}
[395] [238]
[— Саша! — сказал Александру отец.— Почитай нам [что-нибудь] опять
ту [книжку] книгу про Америку[, где]. Знаешь, в которой машины описаны
живыми, а люди глупыми. Я думаю, так не бывает!
Александр начал читать про Чикаго, [про того] [где один рабочий делал]
про его выносливые необозримые сооружения, где природа навеки погребена
под фундаментами и устоями, где не действует и не слышен ветер [зд] от
превознесенных зданий и уплотненных [транспортных ус] устройств; там
нет погоды, потому что с ней никому не позволено считаться, и нет наслаждения, потому что на суше и на море [беспрерывно] движется буржуазия,
439

На левом поле строки со счастием детства ~ тоже есть товарищи отчеркнуты и
отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
440
На левом поле подчеркнутое предложение отчеркнуто, отмечено вопр. знаком и записью: Нужно <1 нрзб>. «Ночь пахла». Пометы зачеркнуты.
441
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
442
В нижнем правом углу листа запись 1–2 нрзб.

348

которую надо кормить, одевать, возить и беспрерывно радовать; буржуазия
любит женщин — и она срочно множится, поэтому для рабочего Чикаго само
время должно затвердеть [, чтобы успеть] [он, как древний христианин,
должен отречься от потребностей, [чтобы] [чтобы] [чтобы]] и сделаться
медленно-вязким — или, наоборот, надо суметь работать быстрее скорости
времени,— чтобы утомить буржуазию обилием счастья и продуктов. Рабочий
человек чувствовал истребление своего тела [и скоро прекращал надежды на]
[даже то место, в нем, в котором томится надежда] и единственно, чего
хотел, это спасти детей; но дети его уродовались √ 443 поездами, [падали в
кипяток] сжигались током высокого напряжения, ослабевали любопытными
руками на фермах новостроющихся мостов [,] и падали в камнедробилки,
[сжигались],— потому что мать их, как и отец, тоже трепещет на работе и
дети [бродят] растут в городе, словно трава под бегущим стадом. У отца их
не остается
{Л. 229 об.}
[396]
сил, чтоб ожить и444 восстать, остается горе, чтоб выйти за город, лечь на
землю и заплакать. Иногда все-таки бывает, что он, обняв жену, берет железный шток в руку и идет по фермам убивать мелких буржуев [; затем].
Захар Павлович и Гопнер относились к чтению серьезно — оба они тихо
плакали и [думали сверх того, что написано в книге.] [Ясно] думали [шире]
глубже книги.
— А у нас коммунизм в Чевенгуре,— мучила совесть Гопнера, а я сижу, я
рыбу ловлю, я бабу боюсь, я товарищей там одних оставил, будь я проклят!
Захар Павлович воображал себе дело [иначе] еще тягостнее: «сколько я
изделий закончил на своем веку,— удивлялся он,— а никогда не видел, чтоб от
них накормилась какая-нибудь сирота! Сколько в Америке лошадиных сил горят в моторах, а вот людская сила [холодеет] остывает [от них. Видно]!»
Гопнер зорко слушал дальше и шевелился от сомнений. [«] Он понимал,
что в Америке машин много, а дружбы нет: неужели сделанный предмет не
есть факт товарищества и любви людей? Тогда чем-же надо заставлять
[промежутки] расстояния между людьми, чтоб получилось [слитное] тесное
общество и массовый коммунизм?
[Дванов кончил читать, вышел наружу — на дождь и сказал Копенкину]
Когда Дванов кончил читать, то Захар Павлович сказал:
— А я думаю, что это все неправда!
— Ну да неправда,— подтвердил и Гопнер, чтó они
{Л. 229}
[397] 238
хуже нас там, что-ль? У нас, [в] мне человек говорил, [вон что] в [од] Чевенгуре вон что делается, а они не могут — ишь ты, плотва какая,— пускай помирают! А то, ишь, жалобу какую написали!..
— Освободителей себе хотят получить,— судил американцев Захар Павлович.— Того не понимают, что освободитель для свободы, что вестингауз
для колес [. Разве ж можно] [он тебе]: самим надо двигаться — без умнейших!
443

Знак вставки; на левом поле строка с этим знаком отмечена вопр. знаком.
Вставка без точной привязки; на левом поле строка с подчеркиванием отчеркнута и
отмечена двумя вопр. знаками.
444

349

Захар Павлович давно додумался, при помощи сына, что всякая власть на
земле началась от освободителей — вреднейшего элемента. Их пустили один
раз освободить, а они потом засиделись на этой свободе, как на продбазе, и
превратили [ее] скорую свободу в [позор и угнетение] свою вечную державу и
в узловую станцию.445 Для свободы давно уже подошла следующая очередь, но
[ее старые] ей старые освободители [пропуска] не дают пропуска. [Чтобы]
[Чтобы] [В тайне Захар Павлович боялся <?>, что <?>]
Дванов лег спать, чтобы выспаться перед ездой в Чевенгур]446 238447
[Дв] [Запах дождя]
Дождь на улице [перестал] итти переставал, пузыри умолкли и земля
запахла вымытыми травами, [и] чистотой холодной воды и [далеки] [острой]
свежестью открытых дорог. Дванов ложился [в том возбуждении, когда с сожалением] [всегда] спать с сожалением, ему казалось, что он прожил сегодняшний день зря [;], он совестился про себя этой внезапно наступившей скуки
жизни. {Дванов думал еще о том, что дождь перестал, завтра будет ясная погода, однако,
работа комиссии по сокращению штатов далеко не закончена}
{Л. 229а}448
Вчера ему было лучше, хотя вчера приехала из деревни Соня, взяла
платье} в узелок остаток своих вещей на старой квартире и ушла
неизвестно куда. Саше она постучала в окно, попрощалась рукой, а он
вышел на улицу, но ее уже было нигде невидно. И вчера Саша {ве} до вечера думал о ней и тем существовал, а нынче он забыл, чем ему надо жить
и не мог спать.*

{свое

{Л. 230}
[398] 239
Гопнер [уже] уже уснул, [и] но дыхание его было так слабо и жалко во сне,
что Дванов [боялся] подошел к нему и боялся, как-бы не кончилась жизнь в человеке. Дванов положил свалившуюся руку Гопнера на его грудь и вновь прислушался к [неж] сложной и нежной жизни спящего. Видно было, насколько
хрупок, беззащитен и доверчив этот человек, а все-таки его тоже, наверное,
кто-нибудь бил, мучил, обманывал и ненавидел; а он и так еле жив, и его дыхание во сне почти замирает. Никто не смотрит на спящих людей, но только у
них бывают настоящие [ихние лица] любимые лица; наяву-же [человек] лицо у
человека искажается памятью, чувством и нуждой.
Дванов успокоил разбрасывающиеся руки Гопнера, близко и с любопытством нежности рассмотрел [отца] Захара Павловича, тоже глубоко забывшегося во сне, а потом прислушался к утихающему ветру и лег до завтрашнего дня.
Отец жил во сне [честно] здраво и разумно — [так же, что и] подобно жизни
днем, и лицо его мало поэтому менялось ночью; [он, наверное, [не] не все целиком сказал Гопнеру, что хотел сказать, и мысль его продолжала [ясно] соображать с усиленной ясностью] если он видел сны, то полезные и близкие к
пробуждению, а не те от которых [явное представляется [затем] после]
потом бывает стыдно и скучно.
445

На левом поле строки на этой свободе ~ Для свободы давно уже отчеркнуты и
отмечены вопр. знаком.
446
На правом поле после вычеркнутого фрагмента вопр. знак и запись: Пригот<овление> от<ъезду>. Пометы зачеркнуты.
447
Повторное воспроизведение нумерации страницы СР после вычеркивания фрагмента.
448
Вставка на тонкой бумаге поверх вычеркнутой фразы.

350

[— Ты, Гопнер, назначился на такую должность по большинству — никак
не по уму,— словно бодрствующий, открыто говорил отец; [почти также,
словно бодрствующий,] лишь голос его немного звучал чище, что бывает во сне
от накопл[яющегося]ения покоя и сладострастия [вытянутого] освежающегося тела.— Только помни, Гопнер,— одно тебе скажу,— своя дурость народу
дороже чужого ума...
Гопнер безответно дышал.] Дванов сжался до полного ощущения своего
тела — и затих.
{Л. 230 об.}
[399] 240
[Сон взялся сразу, словно невнятная погружающаяся музыка.] И постепенно,
как рассеивающееся утомление, вставал перед Двановым его детский день —
не в глубине заросших лет, а в глубине притихшего, трудного, себя самого мучающего тела. [Падал дождь, будто редкие слезы, сквозь сумрачную осень.]449
Сквозь сумрачную вечернюю осень падал дождь, будто редкие слезы, на
[кладб] деревенское кладбище родины; колыхалась веревка от ветра, [за] за котор[ой]ую [<нрзб>] ночью [вызван] [от] церковный сторож отбивает часы, не
лазая на колокольню; низко над [зе] деревьями проходят истощенные мятые
тучи, похожие на сельских женщин после родов. Маленький мальчик Саша
стоит под шумящими последними листьями над могилой [отца] родного отца.
[Холмик расползся] Глинистый холм расползся от дождей, его затрамбовывают на-нет прохожие и на него падают листья, такие-же мертвые, как и погребенный отец. Саша стоит с пустой сумкой и с палочкой, подаренной Прохором
Абрамовичем450 на дальнюю дорогу.
Не [в силах расстаться] понимая расставания с отцом, мальчик пробует
землю могилы, как некогда [держал] он щупал смертную рубашку отца, и
ему кажется, что дождь пахнет потом [, местом <?>] — привычной жизнью в
теплых объятиях отца на берегу озера Мутево; та жизнь, обещанная на-веки,
теперь не возвращается, и мальчик не знает — нарочно это или надо плакать.
Маленький Саша, вместо себя, оставляет отцу палку — он зарывает ее в холм
могилы и кладет сверху недавно умершие листья [. Он знает], чтоб отец знал,
как скучно Саше итти одному и что Саша всегда и отовсюду возвратиться сюда — за палкой и за отцем <sic!>.
{Л. 231}
[400] 241
[Вместе с палкой мальчик оставил тогда на кладбище [свою верность] свое]
Дванову стало тягостно и он заплакал во сне, что до сих пор еще не взял
свою палку от отца. Но сам отец ехал в лодке и [улыбаясь [своим] своим] улыбался испугу заждавшегося сына. [Его] Его лодка-душегубка качалась от чего
попало [,] — от ветра и от дыхания гребца — [его лицо всегда] и особое, всегда
трудное лицо отца выражало кроткую, но жадную жалость к половине света,
остальную-же половину мира он не знал, [мучился] мысленно трудился над
ней и, быть может, ненавидел ее. Сходя с лодки, отец гладил мелкую воду,
[щупал] брал за верх траву, без вреда для нее, обнимал мальчик[у]а и смотрел
[на мир] на ближний мир, как на [своих друзей] своего друга и сподвиж449

На левом поле вычеркнутое предложение дважды отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
450
На левом поле имя отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты; подчеркивание снято.

351

ник[ов]а в борьбе со своим[и], невидимым[и] никому, [врагами] единственным
врагом.
— Зачем ты плачешь, шкалик? — сказал отец.— Твоя палка разрослась
деревом [и теперь вон], и теперь — вон какая, [<1 нрзб>] разве ты [ее во] ее
вытащишь [?]!..
— А [с чем же пойду] как-же я пойду в Чевенгур? — спросил мальчик.—
Так мне будет скучно.
Отец сел в траву и молча [поглядел] посмотрел на тот берег озера. [Но] В
этот раз он не [обнимал] обнимал сына.
— Не скучай,— сказал отец.— И мне [т<ам>] тут, мальчик, [скучай]
скучно лежать. Делай [что-нибудь] что-нибудь в Чевенгуре [,]: зачем-же мы
будем мертвыми [лежать] лежать...
[И зд] [Здесь отец вырвал траву и сжал сына]
Саша придвинулся к отцу и лег ему на колени,
{Л. 231 об.}
[401] 242
потому что ему не хотелось уходить в Чевенгур. Отец и сам заплакал от расставания, а потом так сжал сына [, что <?> тот] в своем горе, что мальчик зарыдал, [словно <?> оставаясь] [чувствуя себя] чувствуя себя одиноким [наве]
на-веки. Он еще долго держался за рубашку отца; уже солнце вышло поверх
леса, за которым вдалеке жил чужой Чевенгур, и лесные птицы прилетели на
озеро пить воду, а отец все сидел и сидел, наблюдая озеро [,] и [ли] [просыпающий] [шумящий] восходящий лишний день, [и дал<ьше>] мальчик-же
[спал] заснул у него на коленях; тогда отец повернул лицо сына к солнцу, чтобы на нем высохли слезы, но свет защекотал мальчику закрытое зрение и он
проснулся.
Гопнер прилаживал к ноге рваные портянки, а Захар Павлович насыпал в
кисет [табаку] табак, собираясь на работу. [Дванов] [Над домами, как над лесом,] Над домами, как поверх леса, выходило солнце [<,>] и свет его упирался в
заплаканное лицо Дванова. Захар Павлович [насыпал] завязал табак, взял кусок хлеба и две картошки и сказал: «ну, я пошел — оставайтесь с богом». Дванов посмотрел на колени Захара Павловича и на мух, [жуж] летавших как лесные птицы.
— Ты что-ж, пойдешь в Чевенгур? — спросил Гопнер.
— Пойду [,]. [а] А ты?
— А чем я хуже тебя? Я тоже пойду...
— А как-же с работой? Уволишься [, что-ль]?
{— Да а то что-же? Возьму расчет — и все: сейчас коммунизм дороже трудовой дисциплины. Иль я, по-твоему, не член партии, что-ль?}
{Л. 231а}451
— Да, а то что-ж? Возьму расчет — и все: сейчас коммунизм дороже
трудовой дисциплины, будь она проклята. Иль я, по-твоему, не член партии, что ль?*

{Л. 232}
[402] 243
[Дванов] Дванов спросил еще Гопнера про жену — [что с ней случится,]
451

Вставка на тонкой бумаге поверх вычеркнутой фразы.

352

чем она [жи] будет кормиться без него. Тут Гопнер задумался, но легко и недолго.452
— Да она семечками пропитается — много-ли ей надо?.. [А так <?> мы
сроду, будь он<о> проклято, ничего не устроим] У нас с ней не любовь, а
так — один факт. Пролетариат ведь тоже родился не от любви, а от факта.
Гопнер сказал не то, что его [обнадежило. Ему хотелось итти в Чевенгур]
действительно обнадежило для [пути] направления в Чевенгур. Ему хотелось
итти не ради того, чтобы жена семечками питалась, а для того, чтобы по мерке
Чевенгура как можно скорее во всей губернии организовать коммунизм [, хотя бы в]; тогда коммунизм [наверное] на-верное и сытно обеспечит жену на
старости лет, наравне с прочими ненужными людьми, а пока она как-нибудь
перетерпит. Если-же остаться работать навсегда, то этому занятию не будет ни
конца, ни улучшения. Гопнер работает без отказа уже двадцать пять лет, однако, это не [ведет] ведет к личной пользе жизни — продолжается одно и то-же,
только зря портится время. Ни питание, ни одежда, ни душевн[ая]ое [радость]
счастье — ничто не [обогощается] размножается, значит — людям теперь
нужен не столько труд, [ск] сколько коммунизм. Кроме того, жена может притти к [Захару] тому-же Захару Павловичу, и он не откажет [по] пролетарской
женщине в куске хлеба. Смирные трудящиеся тоже необходимы: они непрерывно работают в то время, когда коммунизм еще [бесполезен] бесполезен, но
уже требует хлеба, [з<абот>] семейных несчастий и [ежедневного] добавочного утешения женщин.
[WW
После расстрела буржуазии, японец в Чевенгуре действовал со [простотою безошибочного [точ] сердца. Прокофий, по указанию] [простотою]
свободой и точностью сердца. Он заставил Прокофия достать [Карла Маркса,] [то] сочинение Карла Маркса
453

{Л. 232 об.}
[403]
и четыре вечера подряд слушал устное чтение Прокофия. Японцу [чтение]
сочинение [по] понравилось [,] — он зажал свою внимательную голову в ладони и сидел часами, не колеблясь. Лишь изредка он отнимал от [головы] головы
левую руку и наливал Прокофию квасу, чтобы тот не пересыхал горлом и попрежнему [звенел] звенел полным голосом. В уме японец радовался, что [теперь] в Чевенгуре нет ничего такого, о чем [сонил] сочинил Карл Маркс; [поэтому-то] именно поэтому, а не потому что в японце ума мало, в сочинении
ничего непонятно. На важных местах Прокофий поднимал палец и глубоко
произносил слова.454 Японец слышал, что Маркс обязательно хочет открыть
закон движения капиталистического общества, [и трудно думал] и трудно
думал о дальнейшем — как быть, если капитализма нет, где-же тогда будет
находиться Маркс и [з] [его] закон его движения? [А ведь без Маркса революция ни за что правильной не выйдет!]
[Почти]
452

На правом поле запись: Семечки / много ли / надо / ей? Зачеркнута.
Перед началом предложения чернилами изображена большая открывающая скобка.
Зачеркнута чернилами.
454
После точки чернилами изображена большая закрывающая скобка. Зачеркнута чернилами.
453

353
455

— Читай шибче — это все у нас [устранено] раздавлено! — погонял
Японец Прокофия. [И тот] А тот со внятной четкостью и довольной улыбкой
[собственного] полного понимания вещей заковывал для японца капитализм в
[тьму] железную сбрую науки. [Японец уже начал думать] Внутри себя японец чувствовал какую-то текущую тьму, но одно его утешало, что броня капитала в Чевенгуре разбита на [куски] звенья и подковы и закопана в безымянную могилу без холма на бывшей соборной площади; и те могучие слова,
которые страшно выводит Прокофий, были лишь надписями на той броне и
тоже нынче [вычеркнут] стерты из ума пролетария: оттого их и не понимает
японец. Больше всего японец хотел узнать про то самое, как [научно] нужно
по большому уму развивать революцию, когда буржуазия уже убита и похоронена.
<Л. 139>
[404]456
Для этого он и затеял чтение Карла Маркса. [В] Прокофий говорил, что
после смерти буржуазии надо сделать прыжок в царство свободы — он про
это где-то молча прочитал,— но японец видел в Чевенгуре класс остаточной
сволочи, [и не знал способа [научной] каковой] который имел свое размножение и впоследствии мог так разродиться, что вновь получит[ь]ся первоначальный класс капитализма. Здесь Чепурный мучился и обращался с прямым
вопросом к Карлу Марксу. Карл-же Маркс имел [под боком] для обсуждения
лишь одну буржуазию, а после нее [—] сразу предвещал пролетариат и конец
всего темного света — прыжок в государство свободы. Но японец своими ногами ходил по улицам Чевенгура и видел, что еще живут [какие-то] приказчики
убитых купцов [,] и [служащие] [служат] разные средние люди, вроде служащих советских учреждений, бывшего заведующего эвакопунктом и какого-то
начальника песчано-овражной партии; кроме них, жены буржуев тоже остались живыми — они ходили по городу с кульками и мешечками <sic!> и могли
[родить] снова народить нежелательный элемент. Со служащими японец боролся тем, что закрыл поочередно все учреждения, кроме уика, [думая, что]
думая, что служащие незаметно перемрут, но бывшие секретари, делопроизводители, заведующие и [но] начальники складов ходили по городу с мешечками <sic!>,— хотя и сокращенные, а [живые] все-таки существующие и ничуть не теряя веса в теле. Чепурный не знал, куда девать эт[и]от остат[ки]ок
[непролетарских] людей, поскольку коммунизм уже накануне, и мучился от
[безвыходности] такого тугого положения. Прокофий ему энергично помогал
[решать] в поисках удобного узкого457 места для [обнаружения] помещения
458
туда
класса остаточной сволочи, но японец еще не видел достаточно безвозвратного местожительства для
<Л. 139 об.>
[405]
бесполезных коммунизму людей.459 [В] Прокофий [читал] приносил японцу мно455

Перед началом предложения чернилами изображена большая открывающая скобка.
Зачеркнута чернилами.
456
На правом поле в районе середины листа запись 4 нрзб; текст огибает запись.
457
Вписано чернилами.
458
Вписано чернилами.
459
После точки чернилами изображена большая закрывающая скобка. Зачеркнута чернилами.

354

гие книги и читал те научные места, где ясно говорилось [, сколько ни дели]:
при всяком превращении одного вещества в другое бывают бесполезные остатки, с которыми следует поступить так, как угодно ученому. Делить-же [же]
вещество на мелкие части в книге не советывалось <sic!>, потому что все-равно
впоследствии получатся неделимые части, как-бы остатки деления. Японец
глядел на книжку и думал: вот тоже остаточная сволочь пишет! Я [город ис]
цельный город истребил — и у меня вещества не получилось — одни остатки
[,<— и> мне]!460 [На стене алтаря] Z В алтаре церкви — пребывании президиума уика — висела громадная картина: вдали маяк — 3-й Интернационал, а к
нему, стоя на книге Карла Маркса, плывет рабочий по бушующему океану
буржуазной стихии. Чепурный распорядился Прокофию прочитать вслух всего
Карла Маркса, несмотря на то, что плакат его не убедил: нельзя-же плыть по
воде на бумажной книге.461 Прокофий тоже согласился, что — нельзя, и нашел
для подтверждения научную справку об удельном весе бумаги. Про себя японец думал тревожную мысль: если оставить сейчас в Чевенгуре буржуазные
остатки, то [неиз] неизвестно, во что они разростутся <sic!> в будущем [,] —
они [не] же не люди, они — буржуазный запас и капитал без оборота;462
это пролетариат от угнетающего труда делается [нежным] слабосильным
и легко погибает, а буржуазия, как бурьян,— она от одного семечка разведется так, что ее потом не выполишь <sic!>. Что такое служащий человек? Он
как-будто управляет пролетариатом посредством ума на бумаге,— но управление и есть угнетение, потому что оно, во-первых, прибавочный расход
хлеба, а во-вторых, полагает в пролетарии не товарища, а [дуро] дурака. Ум
[— он тоже капитал; но его] надо класть не на бумагу и не на управление, а на
<Л. 140>
[406]
[ма] ручное мастерство жизненных приспособлений и на питание чувства телесной дружбы всего братского класса.]
* * *463
[В] Z Чепурн[ом]ый [шли разорванные облака ощущени[й]я уверенности
и сомнений, он страдал настолько беспокойно, что] уходил [в дальние луга и
там сосредот] для сосредоточенности в дальние луга, чтобы там в живой
траве и одиночестве предчувствовать коммунизм. Потом он грустно затосковал и обратился за умом к Карлу Марксу; думал — громадная книга, в ней
все написано; и даже удивился, что мир [населен] устроен редко — степей
больше, чем домов и людей,— однако, уже есть о людях столько выдуманных
слов.
После чтения книги Маркса, японец ничего не понял, но ему полегчало.
464

460

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено двумя вопр. знаками.
После точки чернилами изображена большая закрывающая скобка. Зачеркнута чернилами.
462
На левом поле строки буржуазные остатки ~ от угнетающего отчеркнуты и
отмечены вопр. знаком.
463
Звездочки проставлены чернилами.
464
Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами (учтена в машинописи). Перед началом предложения чернилами изображена большая открывающая скобка,
обозначающая начало второй части рассказа «Сочельник коммунизма» (см. Приложение 4).
От скобки проведена линия к записям на верхнем поле: WM! отсюда WM!!!
461

355

— Формулируй, Прошь,— мирно сказал он,— я что-то чувствую.
Прокофий надулся своим умом и [сф] сформулировал просто:
— Я полагаю, товарищ Чепурный, одно...
— Ты не полагай, ты давай мне резолюцию [об] о ликвидации [сволоты]
[средних запасных остатков] класса остаточной сволочи.
— Я полагаю,— рассудочно округлял Прокофий,— одно: раз у Карла Маркса не сказано про остаточные классы, то их и быть не может.
— А они есть — выйди на улицу: либо вдова, либо приказчик, либо сокращенный [рук] начальник пролетариата... Как-же быть, скажи пожалуйста!
— А я полагаю — поскольку их быть по Карлу Марксу не может, постольку-же их быть и не должно [, и без всякого запасного остатка].
— А они живут и косвенно нас угнетают — как-же так?
Прокофий снова напрягся привычной [голову] головой, отыскивая теперь
лишь организационную форму.
<Л. 140 об.>
[407]
Японец его предупредил, чтобы он по науке думать не старался — наука
[н] [еще] еще не кончена, а только развивается: [дальше] незрелую рожь не косят {; наука говорит, что делить можно, но не надо — получится неделимый остаток, а
465
нам остатки не нужны}.
— Я мыслю и полагаю, товарищ [Про] Чепурный, в таком последовательном порядке,— нашел исход Прокофий.—466
— Да ты мысли скорей, а то я волнуюсь!
— Я [заключаю] исхожу так: необходимо остатки населения вывести из
Чевенгура сколь возможно далеко, чтоб они заблудились…
— Это неясно: им пастухи дорогу покажут...
Прокофий не прекращал своего слова.
— Всем устраняемым с [пуст] [пути] базы коммунизма выдается вперед
недельный паек — это сделает ликвидком эвакопункта...
— Ты напомни мне — я завтра [его] тот ликвидком сокращу.
— [Затем] Возьму на заметку, товарищ Чепурный. Затем — всему среднему запасному остатку буржуазии объявляется смертная казнь, и тут же она
прощается...
— Вот это так!
— Прощается под знаком вечного изгнания из Чевенгура и с прочих баз
коммунизма. Если же остатки появятся в Чевенгуре, то смертная казнь на них
возвращается в двадцать четыре часа.
— Это, Прошь, вполне приемлемо! Пиши, пожалуйста, постановление с
правой стороны бумаги.
467
Чепурный с затяжкой понюхал табаку [и с продолжением ощу] и продолжительно ощущал его вкус.468 Теперь ему стало хорошо: [вся] класс оста465

Здесь и далее на странице правка верхнего слоя выполнена чернилами. На левом поле
заключительная половина абзаца отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
466
На левом поле фраза отчеркнута и отмечена вопр. знаком; рядом с чертой запись: о
науке. От записи проведена стрелка к тире, находящемуся после точки.
467
На правом поле у начала последнего абзаца запись: Везде — ликвид-/комы, /
<1 нрзб> / учрежд<ения>; текст огибает запись. Зачеркнута.
468
Между предложениями неотчетливо изображена помета типа #.

356

точной сволочи будет выведен за черту уезда, [нужно] а в Чевенгуре [будет]
наступит коммунизм, потому что больше нечему быть. Японец взял в руки сочинение Карла
<Л. 141>
[408]
Маркса и с уважением перетрогал [густые] густо напечатанные страницы: писал-писал человек,— сожалел Чепурный,— а мы все сделали, а потом прочитали — лучше-бы и не писал!
Чтобы не напрасно книга была прочитана, японец [ост] [поло] оставил на
ней письменный след поперек заглавия: «Исполнено в Чевенгуре вплоть до эвакуации класса остаточной сволочи. Про этих [книга] [грубо] не нашлось у Маркса головы для [указаний] сочинения, а опасность [нал <?>] [в скрытом] [от
них открыто чувствуется...»] [неизбежно] от них неизбежна впереди [»]. Но
мы дали свои меры». Затем японец бережно [отло] положил книгу на подоконник, с удовлетворением чувствуя ее прошедшее дело.
Прокофий написал постановление и они разошлись. Прокофий пошел искать Клавдюшу, а Чепурный — осмотреть город перед наступлением в нем
коммунизма. Близь домов — на завалинках, на [дуб] лежачих дубках и на разных случайных сидениях — грелись чуждые люди: старушки, сорокалетние
молодцы расстрелянных хозяев в синих картузах, небольшие юноши, воспитанные на предрассудках, [и прочие] утомленные сокращением служащие и
прочие сторонники одного сословия. Увидев бредущего японца, сидельцы тихо
поднимались и, не стукая калиткой, медленно скрывались внутрь усадьбы, стараясь глухо пропасть. На всех воротах почти круглый год оставались нарисованные мелом [намо] надмогильные кресты, ежегодно изображаемые в ночь
под [кре] крещение469; в этом году еще не было сильного бокового дождя, чтобы смыть меловые кресты. «Надо завтра пройтись тут с мокрой тряпкой,— отмечал в уме Чепурный,— это же я[в]сный470 позор».
На краю города открылась мощная глубокая степь.
<Л. 141 об.>
[409]
Густой жизненный воздух успокоительно [покрывал] питал затихшие вечерние травы и лишь [в потухающем далеком] в потухающей дали ехал на телеге какой-то беспокойный человек, и пылил в пустоте горизонта. Солнце еще
не зашло, но его можно теперь разглядывать глазами — неутомимый круглый
жар, его красной силы должно хватить на [полный] вечный коммунизм [, на] и
на полное прекращение междуусобной суеты людей, [от которой] которая покрывает даже прирожденных классовых друзей взаимной тенью. Надо отступиться [друг от друга] одному от другого, чтобы заполнить междуусобное место, освещенное солнцем, вещью дружбы. Японец безмолвно наблюдал солнце,
степь и Чевенгур и [все] [тихо] чутко ощущал [покой] волнение близкого
коммунизма. [Он волновался от] Чепурный боялся своего поднимавшегося
настроения, [своею] которое густой силой закупорив[шего]ает головную мысль
[,] и [так было еще труднее] делает трудным его переживание471. Прокофия
469

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута, отмечена вопр. знаком и
записью: Крещ<ение> / день.
470
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком;
буква с в слове вписана над в без зачеркивания последней
471
На левом поле заключительная часть предложения отчеркнута и отмечена вопр. знаком; от пометы проведена стрелка к словам его переживание.

357

сейчас на[йти]ходить [невозможно] долго, а он-бы мог сформулировать и стало-бы [легче и] [счастливей] [внятней] внятно на душе.
— Что такое [—] мне трудно, это же коммунизм настает! — в темноте своего волнения тихо отыскивал Чепурный.
Солнце ушло и отпустило из воздуха влагу для трав [. Синяя]: Природа
стала синей и покойн[ая]ой, [природа и ув] очисти[лась]вшись от солнечной
шумной работы для общего товарищества утомившейся жизни. Сломленный
ногою японца, [или чьим <др>]472 стебель положил свою умирающую голову на
лиственное плечо живого соседа; [вокруг из глуши степных [да] далеких мест
пахло грустью] японец отставил ногу и принюхался — из глуши степных далеких мест пахло грустью [расст] расстояния и [слабой] тоской отсутствия человека. [Весь Чевенгур] [Казалось у последнего чевенгурского плетня, японец [видел]473
<Л. 142>
[410]
[наск] видел]
От последних плетней Чевенгура начинался бурьян [— любимое растение
японца] [в котором было тепло стоять474 ногам в этот прохладный вечер. Тихие пыльные лопухи по-братски росли среди прочих самовольных трав.], [который] сплошной гущей уходи[л]вший в залежи неземлеустроенной степи; ногам
японца было [тепло стоять в теп] уютно в теплоте пыльных лопухов, по братски росших среди прочих самовольных трав. Бурьян обложил весь Чевенгур
тесной защитой от сильных475 пространств, [в кот] в которых японец чувствовал залегшее бесчеловечие. Если-б не бурьян, не [дикие] братские терпеливые
травы, похожие на несчастных людей, степь была-бы неприемлемой; но ветер
несет по бурьяну семя его размножения, [а безответная судьба человека с тою
же [неу] неутомимостью размножает коммунизм, [в человеке <?>] [и японец]
в сердце человека давит судьба] а человек [идет по [ней] ней с] с давлением в
сердце идет по траве к коммунизму. Японец хотел уходить отдыхать от своих
чувств, но подождал человека, который шел издали в Чевенгур по пояс в бурьяне. Сразу видно было, что это идет не [остаток] [лишняя] остаток сволоч[ь]и,
а угнетенный: он брел в Чевенгур, как [во вражескую страну] на врага, не веря в [ночлег] [хлеб и] ночлег и бурча на ходу. [Походка] Шаг странника был неровен, ноги [расползались] от усталости всей жизни расползались врозь, и
японец думал: вот идет товарищ, обожду и обнимусь с ним от грусти [!] — мне
ведь [скучно и страшно] жутко быть одному [накануне] в сочельник коммунизма!
Японец пощупал лопух — он тоже хочет коммунизма: весь бурьян есть
дружба живущих растений,
<Л. 142 об.>
[411]
зато цветы и палисадники, и еще клумбочки, те — явно сволочная рассада, их
надо не забыть выкосить и затоптать навеки в Чевенгуре [. Невдалеке бурьян
472

От вычеркивания над строкой вверх по диагонали вписано: акт и плач.
На нижнем поле в левой части запись: Зак<опали> <всех> Чеп<урный> плачет;
текст огибает запись. Зачеркнута.
474
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком.
475
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
473

358

зашуршал в тишине]: пусть на улицах растет [свободная] отпущенная трава,
которая, наравне с пролетариатом, терпит и жару жизни и смерть снегов. Невдалеке бурьян погнулся и кратко прошуршал, словно от движения постороннего тела.
— Я вас люблю, Клавдюша, и хочу вас есть — а вы все слишком отвлеченны! — [затаен] [жалобно] мучительно сказал голос Прокофия, [устав
ожидать] не ожидая ухода Чепурного.
Японец услышал, но не огорчился: вон-же идет человек, у него тоже нет
Клавдюши!
Человек [было] был уже близко, с черной бородой и преданными чему-то
глазами. Он ступал сквозь чащи бурьяна горячими, пыльными сапогами, [внутри которых] из которых [слышен] должен был происходить запах [паров] пота. [Японец его [ожи] ожидал его со стыдом и радостью, как голый: он ощущал с резкой мучительной силой]476
Японец жалобно [сел] прислонился к плетню; он [ясно видел] испуганно
[уви] видел, что человек с черной бородой ему очень мил и дорог — не появись
[он,] он сейчас, Чепурный-бы заплакал от горя в пустом и постном Чевенгуре;
[в этот час оскорбления] японец [не] втайне не верил, что Клавдюша может
[испражняться] ходить на двор и имеет страсть к размножению — слишком
он уважал ее за товарищеское утешение всех одиноких коммунистов в Чевенгуре; а она взяла и легла с Прокофием в бурьян, тогда как [в городе] весь город
притаился в ожидании коммунизма и самому Чепурному [страшно стоять одному в ожидании] [стало жалко всей] от грусти потребовалась дружба; если-б
он мог сейчас обнять Клавдюшу,
<Л. 143>
[412]
вместо Прокофия он-бы [мог <?> мог еще] свободно подожда[ть]л потом коммунизма еще двое-трое суток, а так [—] жить он больше не может — его товарищескому чувству не в кого упираться [и,]; хотя никто не в силах сформулировать твердый и вечный смысл жизни, однако про этот смысл забываешь, когда
живешь в дружбе и неотлучном присутствии товарищей, когда бедствие жизни
поровну и мелко разделено между [обнявшими] обнявшимися мучениками.
Пешеход остановился перед Чепурным.
— Стоишь — своих [до] ожидаешь?
— Своих! — со счастьем согласился японец.
— Теперь все чужие — не дождешься! [Мо] А может, родственников смотришь?
— Нет — товарищей.
— Жди,— сказал прохожий, [—] и стал заново обосновывать сумку с харчами на своей спине.— Нету теперь товарищей. [—] В[в]се дураки, которые
были кой-как, нынче стали [но] жить нормально [. Са]: сам хожу и вижу.
Кузнец Сотых уже привык к разочарованию; ему было одинаково жить, что
в слободе Калитве, что в чужом городе — и он равнодушно бросил на целое
лето кузню477 в слободе и пошел наниматься на строительный сезон арматур476

На левом поле вычеркнутое предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
На левом поле строки было одинаково ~ бросил кузню отчеркнуты и отмечены
вопр. знаком.
477

359

щиком, так как [это] арматурн[ое]ые каркасы [дело] похож[е]и [на] на [витье]
плетн[ей]и и ему, поэтому, знаком[о]ы.478
— Видишь ты,— говорил Сотых, не сознавая, что он рад встреченному
человеку,— товарищи люди хорошие, только [они дура] они дураки и долго не
живут. Где-ж теперь тебе товарищ найдется? Самый хороший — убит в могилу:
[ему] он для бедноты очень [ст] двигаться старался,— а который утерпел, тот
нынче без толку ходит [,]... [Прочий] Лишний же [элем] [целый] элемент — тот
покой власти надо всеми [не] держит, [—] того ты никак не дождешься!
<Л. 143 об.>
[413]
Сотых управился с сумкой и сделал шаг, [даль] чтоб итти дальше, но японец
[сразу притронулся к нему и заплакал от волнения] осторожно притронулся к
нему и заплакал [—] от волнения и стыда [дружбы] своей беззащитной дружбы.
Кузнец сначала промолчал, испытывая притворство японца, а потом и сам
перестал [ощущать] поддерживать свое ограждение от других людей и весь
облегченно ослаб.479
— Значит, ты от хороших убитых товарищей остался, раз плачешь! Пойдем в обнимку на ночевку — будем с тобой [протяжно балакать] долго думать. А зря не плачь — люди не песни: от песни я вот всегда заплачу, на своей
свадьбе и то плакал...
Чевенгур рано затворился, чтобы спать и не чуять опасности. И никто, даже
японец со своим слушающим чувством, не знал, что на некоторых дворах идет
тихая беседа жителей. Лежали у заборов в уюте лопухов бывшие приказчики и
сокращенные служащие и шептались про лето господне, про тысячелетнее царство Христа, про будущий покой освеженной страданиями земли; такие беседы
были необходимы, чтобы кротко [пережить] пройти по адову дну коммунизма;
[огромные]480 забытые запасы накопленной вековой душевности помогали
старым чевенгурцам [переносить] нести остатки своей жизни с полным достоинством терпения и надежды. Но зато горе было Чепурному и его редким товарищам — ни в книгах, ни в сказках, нигде коммунизм не был записан понятной
песней, которую можно было вспомнить для утешения в опасный час; Карл
Маркс глядел со стен, как чуждый саваоф, и его страшные книги не могли довести человека до [слез и ощуще] [чувства] успокаивающего воображения коммунизма; [Чепурный должен был внутренним] московские и губернские плакаты
изображали гидру контрреволюции и поезда с ситцем
<Л. 144>
[414]
и сукном, едущие в [деревн] кооперативные деревни, но нигде не было [картины] той трогательной картины будущего, ради которого следует отрубить голову
гидре и везти [тяжелы] [тяжелые] груженые поезда. Чепурный должен был
опираться только на свое воодушевленное [чувств] сердце и его [одинокой]
трудной силой добывать будущее, [обнимая пешеходов на дороге] вышибая
души из затихших тел буржуев и обнимая пешехода-кузнеца на дороге.
[Всю] До первой чистой зари лежали на соломе в нежилом сарае Чепурный
и Сотых — в умственных поисках коммунизма и его душевности. Японец был
478

На левом поле строки арматурщиком ~ поэтому, знакомы отчеркнуты, отмечены вопр. знаком, и записью: еще где?
479
На левом поле часть абзаца с исправлениями отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
480
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

360

рад [вообще] вообще481 человеку-пролетарию, чтобы он не говорил: верно или
нет. Хорошо не [спать] спать и долго слышать формулировку своим безмолвным от излишней силы чувствам, от этого [бывает] настает внутренний покой
и напоследок засыпаешь. Сотых тоже не спал, но много раз замолкал и начинал
дремать — [этого] это восстанавливало в нем силы, он просыпался, кратко
[устава] говорил и, уставая, вновь закатывался в дремоту. Во время его дремоты японец [выпрям] выпрямлял ему ноги и складывал руки на покой, чтоб он
лучше отдыхал.
— Не [<нрзб>] гладь меня, не стыди человека,— отзывался Сотых в теплой
глуши сарая.— Мне и так с тобой чего-то хорошо, как в музыке482…
Под самый сон [, когда] дверь сарая [уже осветилась] засветилась щелями
и [со] с прохладного двора [понесло] запахло дымным навозом; Сотых привстал и поглядел на новый день одурелыми от [переб] неровного сна глазами.
— Ты чего? [Ложись] Ляжь на [правы] правый бок и забудься,— произнес
Чепурный, жалея, что так скоро время прошло.
— Ну, никак ты мне спать не даешь,— упрекнул Сотых.—
<Л. 144 об.>
[418] [415]
— У нас в слободе такой актив есть: мужикам покою не дает; ты тоже актив, идол тебя вдарь!
— А чего-ж мне делать, раз у меня сна нету, скажи пожалуйста!
Сотых [поправил] [пог] пригладил волосы на голове и раскудрявил бороду,
будто собираясь в опрятном виде преставиться во сне смерти.
— Сна у тебя нету от упущений [. Ты приляжь ко мне ближе и спи, а утром], революция-то помаленьку распускается. Ты приляжь ко мне ближе и спи,
а утром собери остатки красных — и грянь, а то опять народ пешком куда-то
пошел...
— Соберу срочным порядком,— сам себе сформулировал Чепурный и уткнулся в спокойную спину прохожего, чтобы скорее [набраться сил] [засн]
набраться сил во сне. Зато у Сотых уже перебился сон и он не мог [успокоиться] забыться. «Уже рассвело,— видел утро Сотых.— Мне почти пора итти,
лучше потом, когда будет жара [будет], в логу полежу. Ишь ты, человек какой
спит — хочется ему коммунизма; и шабаш [. Весь]: весь народ за одного себя
считает!»
Сотых [попр] поправил Чепурному свалившуюся голову, прикрыл [тело]
худое тело шинелью и встал уходить отсюда навсегда.
— Прощай, сарай! — сказал он в дверях ночному помещению.— Живи [,] —
не гори!
Сука, спавшая со щенятами в глубине сарая, ушла куда-то кормиться и
щенки ее разбрелись в тоске по матери; один толстый щенок пригрелся к шее
Чепурного и начал лизать [его кадык] ее поверх желёзок кротким языком.
Сперва Чепурный только [сме] улыбался — щенок его щекотал, а потом начал
просыпаться от раздражающего холода остывающих слюней [щенка].
Прохожего товарища не было, но Чепурный отдохнул и не стал горевать по
нем: надо скорей коммунизм
481
482

На левом поле строка с исправлением отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

361

<Л. 145>
[416]
кончать,— обнадеживал себя японец,— тогда и этот товарищ в Чевенгур возвратится.
Спустя час, японец собрал в уисполкоме всех чевенгурских большевиков — одиннадцать человек — и [сказал] сказал им одно и тоже, что всегда говорил: надо, ребята, поскорей коммунизм делать, а то ему исторический момент пройдет — пускай Прокофий вам сформулирует!
Прокофий, имевший все сочинения Карла Маркса для личного употребления, формулировал всю [революцию] революцию как хотел — в зависимости от
настроения Клавдюши и объективной обстановки. Объективная же обстановка
и тормоз мысли заключались для Прокофия в [немом] темном, но связном и
безошибочном чувстве японца. Как-только Прокофий начинал [нау] наизусть
сообщать сочинение Маркса, чтобы доказать поступательную медленность революции и долгий покой советской власти, японец чутко худел от внимания
и [отвергал положение] с корнем отвергал рассрочку коммунизма.
— Ты, Прошь, не думай [сверх] [выше] сильней Карла Маркса: он-же от
осторожности выдумывал, что хуже, а раз мы сейчас коммунизм можем [дать]
поставить, то Марксу тем лучше...
— Я от Маркса отступиться не могу, товарищ Чепурный,— со скромным
духовным подчинением говорил Прокофий,— раз у него напечатано, то нам
итти надо [букв] теоретически[-]буквально483.
Бригадный [вздыл] молча вздыхал от тяжести своей темноты. Другие большевики тоже никогда не спорили с Прокофием: для них все слова были [разговором] бредом одного человека, а не массовым делом.
— Это, Прошь, все прилично, что ты говоришь,— связно и мягко отвергал
Чепурный,— только, скажи мне пожалуйста,
<Л. 145 об.>
[417]
не уморимся-ли мы сами от [долгог] долгого хода революционности, и я-же
первый, может, изгажусь и сотрусь от … сохранения власти.
— Как хотите, товарищ Чепурный! — с кротостью соглашался Прокофий.
Японец быстро понимал и [сжимал] терпел в себе бушующие чувства.
— Да не как я хочу, товарищ Дванов, а как вы все хотите, как Ленин хочет
и как Маркс думал день и ночь!.. Давайте дело делать — очищать Чевенгур от
остатков буржуев...
— Отлично,— сказал Прокофий,— проэкт обязательного постановления я
уже заготовил...
— Не постановления, а приказа,— поправил, чтобы было тверже, Чепурный,— постановлять будем затем, а сейчас надо класть.
[— Кладите резолюцию, товарищ]
— Опубликуем, как приказ,— вновь согласился Прокофий [,].— [к]Кладите резолюцию, товарищ Чепурный.
— Не буду,— отказался японец,— словом тебе сказал, и конец.
Но остатки чевенгурской буржуазии не слушались словесной резолюции —
приказа, [наклеенного му] приклеенного мукой к заборам, ставням и плетням.
Коренные жители Чевенгура думали, что вот-вот и все кончится, не может же
долго продолжаться то, чего никогда не было. Чепурный прождал ухода [б]
483

Исправлено чернилами.

362

остатков буржуазии двадцать четыре часа и пошел с Бригадным выгонять людей из домов. Бригадный входил в любой очередной дом, отыскивал самого
возмужалого буржуя и молча ударял его в скуло.
— Читал приказ?
— Читал, товарищ,— смирно отвечал буржуй.— Проверьте
<Л. 146>
[418]
мои документы — я не буржуй, я бывший советский служащий, я подлежу
приему в учреждение по первому требованию...
Чепурный брал его бумажку:
«Дано сие тов. Прокопенко Р.Т. в том, что он сего числа сокращен из [Эвакопу] [ликвидкома] должности зам. коменданта запасной хлебофуражной
базы Эвакопункта и по [сове] советскому образу мыслей принадлежит к благонадежным элементам.
За Нач. Эвакопункта П. Дванов».
[Чепурный]
— Чего там? — ожидал Бригадный.
Чепурный разорвал бумажку.
— Выселяй его. Мы всю буржуазию удостоверили.
— Да как-же так, товарищи? — сбивал Прокопенко на милость.— Ведь у
меня удостоверение на руках — я советский служащий, я даже с белыми не
уходил — все уходили...484
— Уйдешь ты куда — у тебя свой дом здесь,— разъяснил Бригадный Прокопенке его поведение и дал ему, любя, по уху.
— Займись в общем, сделай мне город пустым,— [дал] окончательно посовет[ы]овал [Че] Чепурный Бригадному, а сам ушел, чтобы больше не волноваться и успеть приготовиться к коммунизму. Но не сразу далось Бригадному
изгнание буржуев. Сначала он работал в одиночку — сам бил остатки имущих,
сам [устанав] устанавливал им норму вещей и еды, которую [разрешалось]
[им] остаткам буржуев разрешалось взять в путь, [и сам-же помогал упаковывать] и сам-же [упаковывал вещи в] [завязывал] упаковывал вещи485 в узлы;
[затем Бригадный] к вечеру Бригадный настолько утомился, что [увидел <?>]
[перестал] уже не бил жителей в очередных дворах, а только молча паковал им
вещи. «Так я весь разложусь!» — испугался Бригадный и пошел искать себе
подручных коммунистов.
<Л. 146 об.>
[419]
[Остаточные капиталисты]
Однако и целый отряд большевиков не мог управиться с остаточными капиталистами в двадцать четыре часа. [Капиталисты] Некоторые капиталисты
просили, чтобы их наняла советская власть себе в батраки — без пайка и без
жалованья, [Бригадный тогда сходил к Прокофию справиться] а другие умоляли [разрешить] позволить им жить в прошлых храмах и [соглаш] [сочув] хотябы издали сочувствовать советской власти.
— Нет и нет,— отвергал Бригадный,— вы теперь не люди, [а] и природа
вся изменилась...
484

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком.
На левом поле строки устанавливал им норму ~ упаковывал вещи отчеркнуты
и отмечены вопр. знаком.
485

363

[Полубуржуи плакали]
Многие полубуржуи плакали на полу, прощаясь со своими предметами и
останками. [Ветхие сундуки] Подушки лежали на постелях теплыми горами,
[сундуки] емкие сундуки [неразлучно] стояли неразлучными родственниками
[против] рыдающих капиталистов [,] и, выходя наружу, каждый полубуржуй
уносил на себе многолетний запах своего домоводства, давно проникший через
легкие в кровь и превратившийся в часть тела. Не все знали, что запах есть
пыль собственных вещей, но каждый этим запахом освежал через дыхание
свою кровь. Бригадный не давал застаиваться горю полубуржуев на одном месте:
он выкидывал узлы с нормой первой необходимости на улицу, [и имущие люди]
а затем [подхватывал] [подхватывал] [хватал] хватал поперек тоскующих
людей [, под мышки], с равнодушием мастера, бракующего человечество, и
молча сажал их на [ул] узлы, как на острова последнего [прибежища] убежища;
полубуржуи [щуп] на ветру переставали горевать и щупали узлы — все ли в
них Бригадный положил, что им полагалось. Выселив [кла] к позднему вечеру
весь класс остаточной сволочи, Бригадный
<Л. 147>
[420]
сел с товарищами покурить. Начался тонкий, [но] едкий дождь — ветер стих и
сам заслушался. Полубуржуи сидели на узлах непрерывными длинными рядами
и ожидали какого-то явления.
Явился Чепурный и приказал своим нетерпеливым голосом, чтобы все сейчас-же навеки пропали из Чевенгура, потому что коммунизму ждать некогда и
новый класс бездействует в [ожид] ожидании жилищ и общего имущества. Остатки капиталистов послушали Чепурного, но продолжали сидеть в [тиш] тишине и дожде.
— Товарищ Бригадный,— сдержанно сказал Чепурный.— Скажи пожалуйста, что это за блажь такая [— мы их не убиваем]? Пускай они хоронятся, пока
мы их не убиваем,— нам от них революцию пустить некуда...
— Я сейчас, товарищ Чепурный,— конкретно сообразил Бригадный и вынул револьвер.
— Скрывайся прочь! — сказал он [пе] [само] наиболее близкому полубуржую; тот [вздохнул] наклонился на свои [руки] пустые486 руки и продолжительно заплакал — без всякого [предварительного] заунывного начала. Бригадный
запустил горячую пулю в его узел и полубуржуй поднялся на [кр] сразу окрепшие ноги сквозь дым выстрела; Бригадный вырвал узел и откинул его
вдаль.
— Так пойдешь,— определил он.— Тебе пролетариат вещи [дали] подарил, значит, бежать надо было с ними, а теперь мы их назад [беред] берем.
Сподручные Бригадного быстро начали обстреливать и отнимать узлы и
корзины старого чевенгурского населения,— и полубуржуи медленно тронулись487
<Л. 147 об.>
[в свое будущее —] в степн[ую]ые окрестност[ь]и Чевенгура.
486

[421]488

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком.
488
По центру верхнего поля запись: [П] Бригадный = Пиюся. На правом поле ниже
нумерации запись: табор <?>. На нижнем поле листа детский рисунок: рельсы, машина.
487

364

В городе осталось одиннадцать человек жителей, десять из них спали, а
один ходил по заглохшим улицам и мучился. Дождь к полночи перестал и небо
замерло от истощения. Грустная летняя тьма покрывала тихий и пустой,
страшный Чевенгур. С [жутким] осторожным сердцем Чепурный [трого] запирал распахнутые ворота в доме бывшего Завына-Дувайло и думал, куда-же
делись собаки в городе; на дворах были только [добрые] исконные лопухи и
добрая лебеда, а внутри домов в первый раз за долгие века никто не вздыхал во
сне. Иногда Чепурный входил в горниц[ы]у, садился в сохранивш[и]ееся кресло
и нюхал табак, чтобы хоть чем-нибудь пошевелиться и прозвучать для самого
себя. В шкафах кое-где лежали стопочками домашние пышки, [и даже имелся]
а в одном [м] доме имелось полбутылки церковного вина — [висанта] висанта.
Чепурный [получше] поглубже вжал пробку в бутылку, чтоб вино [лучше] не
потеряло вкуса до прибытия пролетариата, а на пышки накинул полотенце,
чтоб они не пылились. Особенно хорошо всюду были снаряжены постели [, Чепурный] — белье лежало свежим и холодным, подушки обещали покой любой
голове; Чепурный прилег на одну кровать, чтоб испробовать, но ему сразу стало стыдно и скучно так удобно лежать, словно он получил кровать в обмен за
революционную душу. [О] Несмотря на пустые обставленные дома, никто из
десяти человек чевенгурских большевиков не пошел искать себе приятного
ночлега, а легли все вместе на полу
<Л. 148>
[422]
[в общей] в общем [доме] кирпичном доме, забронированном еще в семнадцатом году для беспризорной тогда революции. Чепурный и сам считал своим
домом только то кирпичное здание, но не эти теплые уютные горницы.
[Утро уже должно быть не далеким, хотя]
Надо всем Чевенгуром лежала беззащитная печаль, будто на дворе в доме
отца, откуда недавно вынесли гроб с матерью;489 и по ней тоскуют, заборы, лопухи и брошенные сени, наравне с мальчиком. И вот мальчик опирается головой в забор, гладит [рукой] рукою шершавые доски и плачет в темноте [своего]
погасшего мира, а отец утирает свои слезы и говорит, что — ничего, все будет
потом хорошо и привыкнется. Чепурный мог формулировать свои чувства
только благодаря воспоминаниям, [но <?>] а в будущее шел с темным ожидающим сердцем, лишь ощущая края революции и тем не сбиваясь со своего
хода. Но [ни] ни одно воспоминание не помогало Чепурному в нынешнюю ночь
определить [тоску] положение Чевенгура. Дома стоят потухшими, [и] их [покинули] навсегда покинули не только полубуржуи, но и мелкие животные, даже коров нигде не было,— жизнь отрешилась490 от этого места и [переложила
свои цели] ушла умирать в степной бурьян, а свою судьбу отдала одиннадцати
людям,— десять из них спали, а один бродил со тревожной491 скорбью неясной
опасности.492
Чепурный сел на земь у плетня и двумя пальцами мягко попробовал росший репеек: он тоже живой и теперь будет жить при коммунизме. Что-то долго
489

Вставлено или обведено чернилами.
Над подчеркнутым словом запись: ушли плохие, но живые и т.д.
491
Слово вписано скорописью без точной привязки.
492
На левом поле абзац отчеркнут от слов но и мелкие животные до конца и отмечен
вопр. знаком.
490

365

никак не рассветало, а уж должна быть пора новому дню. Чепурный затих и начал бояться — взойдет ли солнце утром и наступит ли утро когда-нибудь,
<Л. 148 об.>
[423]
ведь [под ним] нет уже старого мира!
[— Мне так жалостно <?> <1 нрзб>]
[Ветер давно снизился с неба и залег где-то]493
Вечерние тучи [истекли и] немощно истощенно494 висели на неподвижном
месте, вся их влажная сила была употреблена [бурьяном] степным бурьяном на
свой рост и размножение; ветер спустился вниз вместе с дождем и надолго лег
где-то в тесноте495 трав. [Бывали когда-то такие пустые тревожные ночи]
В своем детстве Чепурный помнил такие пустые остановившиеся ночи, когда
[бывало] было так скучно и тесно496 в теле, [и] а спать не хотелось [,] — и маленький японец лежал один на печке в душной тишине хаты [его глаза тогда] с
открытыми глазами; от груди до шеи он чувствовал в себе тогда какой-то сухой
[ручей, который т] узкий ручей, который все время шевелил сердце и приносил
в детский ум тоску жизни; и [со] от свербящ[им]его беспокойств[ом]а маленький Чепурный [на] ворочался на печке, злился и плакал, будто его [щекотал
червь] [сквозь те] сквозь середину тела щекотал червь. [Такое-же] Такая-же
душная сухая тревога волновала Чепурного в эту чевенгурскую ночь, быть может
потушившую мир [навсег] навеки.
— Ведь завтра хорошо будет, если солнце взойдет,— успокаивал себя Чепурный.— Чего я горюю от коммунизма, как полубуржуй!..
Полубуржуи сейчас, наверное, притаились в степи или шли дальше от Чевенгура медленным шагом; они, как все взрослые люди, не сознавали той свербящей тревоги, какую имели в себе дети и члены партии,— для полубуржуев
будущая жизнь была лишь несчастной, но не опасной, а Чепурный сидел и боялся завтрашнего дня, потому что в этот первый день будет как-то неловко и
жутко, словно то, что всегда было девичеством, созрело для замужества и завтра
все люди должны жениться.
<Л. 149>
[424]
Чепурный от стыда сжал руками лицо и надолго присмирел, терпя свой
бессмысленный срам.
Где-то в середине Чевенгура закричал петух и мимо японца тихо прошла
собака, бросившая хозяйский двор.
— Жучóк, жучóк <sic!>! — с радостью позвал собаку [япо] Чепурный.—
Пойди сюда, пожалуйста!
Жучок покорно подошел и понюхал протянутую человеческую руку — рука пахла добротой и соломой.
— Тебе хорошо, Жучок? А мне — нет!
[Ш] В шерсти Жучка запутались репьи, [и у] а его зад был испачкан унавоженной [коровами] лошадьми грязью — это была уездная верная собака, сторож русских зим и ночей, [обывательница] обывательница среднего двора.
493

На правом поле напротив вычеркнутых фраз запись: Чевенгур / живет / <1 нрзб> /

работы <?>. Зачеркнута.
494

На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
496
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
495

366

Чепурный повел собаку в дом и покормил ее белыми пышками — собака
ела их с трепетом опасности, так как [так] эта еда попалась ей в первый раз от
рождения. Японец заметил испуг собаки и нашел ей еще кусочек домашнего
пирога с [рублен] [мясной] яичной начинкой, но собака не сразу стала есть пирог, а сначала нюхала его и ходила кругом, не доверяя [дару жизни] дару жизни; Чепурный подождал, пока [собака] Жучок обойдется и съест пирог, [но
Жучок умолял глазами] а затем взял и проглотил [тот] его сам — для доказательства собаке. Жучок обрадовался избавлению от отравы и начал [мести
пыль] хвостом мести пыль по полу.
— Ты, должно быть, бедняцкая, а не буржуйская собака! — полюбил Жучка японец.— Ты сроду крупчатки не ела — теперь живи в Чевенгуре.
На дворе [крича] закричали еще два петуха. «Значит, три птицы у нас есть,—
подсчитал японец,— и одна [скотина] голова скотины».
<Л. 149 об.>
[425]
[Ночь стала]
[Ночь] Выйдя из горницы [дома] дома, Чепурный [озяб] сразу озяб на воздухе и увидел другой [новый] Чевенгур,— открытый прохладный город, освещенный серым светом еще далекого солнца; в его домах было жить не
страшно, а по его улицам можно [[жить] ходить и ездить, потому что дорога была в целости и тропинки окружали] ходить, потому что травы 497росли
попрежнему и тропинки лежали в целости. Свет утра расцветал в пространстве
и разъедал вянущие ветхие тучи.
— Значит, солнце будет нашим! — и Чепурный жадно показал на восток.
Две безымянные птицы низко пронеслись над японцем и сели на [крышу]
забор, потряхивая хвостиками.
— И вы с нами!? <sic!> — приветствовал птиц Чепурный, и бросил им из
кармана горсть сора и табака.— Кушайте, пожалуйста!
Японец теперь уже хотел спать и ничего не стыдился. Он шел к кирпичному общему [дом] дому, где [спали] лежали десять товарищей, но его встретили
четыре воробья и перелетели [из] из-за предрассудка осторожности на плетень.
[— Вас] — На вас я надеялся! — сказал воробьям Чепурный.— Вы наша
кровная птица, только бояться теперь ничего не следует — буржуев нету: живите, пожалуйста!
В кирпичном доме горел огонь: двое спали, а восьмеро лежали и молча глядели в высоту над собой; лица их были унылы[ми] и [закрыты] [внимание] закрыты темной задумчивостью [— они по виду не спали со вчерашней ночи!].
— Чего-ж вы не спите? — спросил восьмерых японец.— Завтра у нас первый день,— [а вы будете ходить] уже солнце встало, птицы к нам летят, а вы
лежите [зря с самого вечера и пу] от испуга зря...
<Л. 150>
[426]498
Японец лег на солому, подкутал под себя шинель и смолк в теплоте и забвении. За окном [распространялся и шумел] уже подымалась роса навстречу
497

Перед словом изображена большая скобка; помета соответствует началу 16-й страницы мшп «Сочельник коммунизма» (см. Приложение 4, с. 586 наст. изд.).
498
Вдоль левого поля напротив трех первых строк запись: <2 нрзб> / Правк<а>. Ниже
вдоль поля запись: Помоги мне, мама, вспомнить и прожить.

367

пронзительному свету солнца, не изменившему [большевикам Чевенгур] чевенгурским большевикам и вернувшемуся к ним.499 Не спавший всю ночь Пиюся
[(Бригадный?)]500 встал с отлегнувшим сердцем и усердно [почисти] помылся и
почистился, ради первого дня коммунизма. Лампа горела желтым загробным
светом, Пиюся [с удовольствием пот] с удовольствием уничтожения [по] потушил ее и вспомнил, что Чевенгур никто не сторожит — капиталисты могут
явочно вселиться и опять придется жечь круглую ночь лампу, чтобы полубуржуи знали, что коммунисты сидят [без сна и] вооруженные и без сна. Пиюся
залез на крышу и [глянул] [заметил подъем] присел [на] к железу от [яростного
света] яростного света кипящей против солнца росы; тогда Пиюся посмотрел и
на солнце [,] [плавно берущее свой]501 — глазами502 гордости и сочувствующей
собственности.
— Дави, чтоб [камни теперь росли,—] из камней теперь росло,— [глу] с
глухим возбуждением прошептал Пиюся: для крика у него [слов] не хватило
слов, он не доверял своим знаниям.
— Дави! — еще раз радостно сжал свои кулаки Пиюся — в помощь давлению [жара солнца] солнечного [жара] света в глину, [и] в камни и в Чевенгур.
Но и без Пиюси солнце [так] [с такой едкостью упиралось] упиралось в
землю сухо и твердо — земля первая, в слабости изнеможения, [скоро] [перва]
потекла соком трав, сырыми [сгу] суглинками и заволновалась всею волосистой
расширенной степью, а солнце только накалялось и каменело от напряженного
сухого терпения.
<Л. 150 об.>
[427]
[Пиюся] У Пиюси от едкости солнца зачесались десны под зубами: [от]
«раньше оно так [не] никогда не [светило,— видел] всходило,— сравнил [старое солнце] в свою пользу Пиюся,— у меня сейчас смелость [щекочет] [щеко]
карябается [по] в спине, как от духовой музыки…»
Пиюся глянул в остальную даль — куда пойдет солнце: не [меш] помешает
ли что-нибудь солнцу,— и [чтоб <?>] [хотел] [нахмурился] сделал шаг назад
от оскорбления: вблизи от [последн] околицы Чевенгура стояли табором вчерашние полубуржуи; у них горели костры, [хо] паслись козы и бабы [стирали]
в дождевых лунках стирали белье — полубуржуи [уже] и на открытом месте
уже обжились; приказчики и сокращенные чего-то копались, вероятно — рыли
землянки, [и другие] а трое из лишнего503 нижнего белья и простынь приспосабливали палатку {.} [<Z> Пиюся даже потерял свой смелый дух от], работая
504
голыми лишь бы сделать жилье и имущество.*
Пиюся [даже сел от этого горя] [об] сразу обратил внимание — откуда у
полубуржуев столько [матерьялу] мануфактурного матерьялу, ведь он же сам
[им] отпускал [ее] его по довольно жесткой норме! [<Z> — Погоди,] [<Z> — Погоди, не траться,— сказал Пиюся] Пиюся [поглядел на со] жалостными глазами
499

На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр.
знаком.
500
На левом поле напротив строки с исправлением запись: Править. Зачеркнута.
501
Вписано без точной привязки.
502
После слова изображена большая скобка; помета соответствует концу 16-й страницы 2-й части мшп «Сочельник коммунизма» (см. Приложение 4, с. 587 наст. изд.).
503
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
504
Исправление сделано одновременно с правкой мшп рассказа «Сочельник коммунизма».

368

поглядел на солнце — как на отнятое добро, [пом <?>] [по <?>] затем почесал
ногтями худые жилы на шее и сказал [с роб] вверх с робостью уважения:
— Погоди, не траться напрасно на чужих!
Отвыкшие от жен [, матерей] и сестер, от чистоты [и со] и сытного питания, чевенгурские большевики жили самодельно — умывались, вместо мыла, с
песком, утирались рукавами и лопухами, сами щупали кур
<Л. 151>
[428]
и разыскивали яйца по закутам, [костер для пищи разв] [сп] [суп] [а о] а основной суп заваривали с утра в железной [бол] [бочке] кадушке неизвестного назначения и всякий, кто проходил мимо костра, в котором грелась [бочка] кадушка, совал туда разной близкорастущей травки — крапивы, укропу, хмелю и
проче[го]й съедобной зелени; туда же бросалось несколько кур [и теляч] и телячий зад, если во-время [попадался] попадался телок,— и суп варился до
поздней ночи, пока [для принятия пищи большевики] большевики не отделаются [боль] от революции [большевики для принятия [пищ] пищи] для принятия пищи и пока в супную посуду не нападают жучки, бабочки и [другие
вечерние] комарики. Тогда большевики ели — однажды в сутки — и чутко отдыхали.
Пиюся прошел мимо кадушки, в которой уже заваривали суп, и ничего туда не сунул [из травы, растущей] [из созревшей для употребления травы].
Он открыл чулан, взял грузное [неподъемное] промявшееся ведро с [патронами] пулеметными лентами и попросил [умывше] товарища Кирея, [пившего] допивавшего куриные яйца, [волочить] катить за ним вслед пулемет.
[Кирею скучно] Кирей в мирные дни [ездил с] ходил [с пу] на озеро охотиться
[на водную дичь] из пулемета — и почти всегда приносил [чаек] по [нескольку
штук уток и чаек] одной чайке, [и одну цаплю] а если нет, то хоть цаплю; пробовал он бить из пулемета и рыб в воде, но мало попадал. Кирей не спрашивал
Пиюсю, куда они идут, ему заранее была охота постреляться во что попало,
[лишь] лишь бы не в живой пролетариат.
— Пиюсь, хочешь я тебе сейчас воробья с неба смажу! — напрашивался
Кирей.
<Л. 151 об.>
[429]
— Я те смажу! — [гово] отвергал огорченный Пиюс[ь]я.— Это ты [вчера]
позавчера курей лупил на огороде?
— Все одно их есть [надо…] хочется...
— Одно да не равно: [руками] курей надо руками душить. Раз ты пулю напрасно выпускаешь, то лишний буржуй [живым] жить остается...
— Ну, я, Пиюсь, больше того не допущу.
В таборе полубуржуев костры уже погасли,— значит, завтрак у них поспел и сегодня они не обойдутся без горячей пищи.
— Видишь ты тот [лишний] вчерашний народ? — показал Кирею Пиюся на
полубуржуев, сидевших вокруг потухших костров [маленькими] маленькими
коллективами.
— Во! Куда-ж они теперь от меня [денут] денутся?
— А ты пули [гуд] гадил на курей! Ставь машину поскорей в упор [поскорей], а то японец проснется — у него опять душа заболит...

369

Кирей живыми руками наладил пулемет и дал [ему] [патро] его патронной
ленте ход на месте. [<Z> — Теперь будет в] [<Z> Японец] Водя [рукоятку] держатель пулемета, Кирей еще поспевал, в такт [яростной] быстроходной отсечке
пуль, моментально освободить [на секунду] руки и похлопать ими свои щеки,
[и] рот и колена — для аккомпанимента <sic!>. Пули в такое время теряли цель
и начинали вонзаться вблизи, расшвыривая землю [и гравий] и корчуя траву.
— Не [тер] теряй противника — глазомер держи! — говорил лежавший без
делов Пиюся.— Не спеши, [не]
<Л. 152>
[430]505
ствола не грей!
Но Кирей, для сочетания работы пулемета со своим телом, не мог не поддакивать [рука] ему руками и ногами.
Японец [хотя [и не] еще] начал ворочаться на полу в кирпичном доме; хотя
он и не проснулся еще, но [уже чувствовал] сердце его уже потеряло свой глубокий такт от [звука] ровного биения недалекого пулемета. [Приш] [Вошедший
прикурить] [Костер под железной кадушкой разгорелся] Спавший рядом с ним
товарищ Лоптев тоже расслышал звук пулемета и решил не просыпаться, [т]
потому что это Кирей где-то близко охотиться <sic!> на птицу в суп. Лоптев
[накрыл] [накрылс] прикрыл себе и японцу голову шинелью и приглушил пулемет. Чепурный от духоты под шинелью еще больше начал ворочаться, пока не
скинул ее совсем, а когда [скинул] освободил себе дыхание, то проснулся, так
как было что-то слишком тихо и опасно. Солнце уже высоко взошло, а в Чевенгуре, должно-быть, с утра наступил коммунизм.
В комнату [вошел] вошел Кирей и поставил [легкое] на пол ведро с пустыми лентами.
— В чулан тащи! — говорил [со двора] Пиюся, закатывавший в сени пулемет.— Чего ты там греметь пошел, людей [будет] будить!
— Да оно же теперь легкое стало [!], товарищ Пиюся! — сказал Кирей и
унес [ведро] ведро на его постоянное место — в чулан.
<Л. 153>

[431]506

[W] W
[Чевенгур [был] существовал в стороне от колесных трактов и железных
дорог. В этих равнинах люди рождались, а затем исходили отсюда, но обратно не возвращались и сквозь Чевенгур тоже не было [набитой] битой дороги.
Вокруг Чевенгура жили деревни — родина нищеты, [— откуда] откуда лишний народ уже целый век направлялся в отход — на рудники и в города. Сам
Чевенгур стоял на проходе меж размножающимися голыми507 деревнями и
[страной заработка] странами заработка — Доном и Москвою. У лишних людей, которые шли со двора в даль, на этом месте, где лежит Чевенгур, конча505

К номеру страницы А.П. сделана приписка: 430+79; посреди верхнего поля запись:
430 + 79 + 60 = 569 стр.; в правом нижнем углу листа запись: Всего страниц 430 + 79
+ 60.
506
На верхнем поле слева направо записи: Заселение Чевенгура; Вп<исать>!!!; Чевенгур / экс<плу>атирует / отходников <?> / (поныне? <?>) — / основ<ное> /
занят<ие> / буржуазии. Вверху правого поля записи: сказать неск<олько> сл<ов>
и 3–4 нрзб. Внизу правого поля запись: Зови бе<дных>. Записи зачеркнуты.
507

На правом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

370

лись домашние харчи и истощались пешие силы; поэтому отходники издавна
останавливались здесь для приработка, чтобы [потом] возможно было двигаться дальше, и они за низкую цену, а больше — за натуральную пищу, отстроили город [за пятьдесят] в последние шестьдесят лет. [Че] Чевенгур [и
его буржуазия] создался [на пути] прохожи[х]ми рабочи[х]ми — на их пути
из степей в города — за счет дорожных недостатков [бесприютных лишних]
бредущих, отныне бесприютных людей, а чевенгурская буржуазия до самой
войны и революции жила на [прибавочное] их трудовое воспомоществование.
[крестьян, уходящих [в] на промыслы и ремесла. Так как] [От дворов]
[От крестьянских дворов, до нынешнего Чевенгура, где слишком часто
рожд <1 нрзб>]
Из густоты деревенских дворов [, круглый год,] [особенно] круглый год
шли люди медленным шагом, а
<Л. 153 об.>
[432]
[в Чевенгуре они ложились] На околице Чевенура они ложились в траву и спали
по суткам, облепленные мухами, не [слыша] чувствуя солнечной жары, с [отк]
открытыми посиневшими ртами. После сна они сразу хотели есть и доедали
горстью хлебные крошки из сумок, если они там оставались, а потом шли по
чевенгурским дворам наниматься.
Верст за сто, за полтораста на восток от Чевенгура лежали [сухие безводные] сухие высокие степи — с редкими многодворными селами. Земли было
много, но каждый новый ребенок выселял в отход старшего сына, либо отца,
потому что земля была дальняя, безводная и непосильная для обработки. [С высокими безводными] Высокую безводную степь могли обжить только крепкие
крестьяне, с надежным и многочисленным имуществом — они туда и спасались на хутора, а простые люди, не сходя с места, делили [и множили] дворы
[,] с сыновьями, множили черезполосицу и до того увеличивали дальноземелье,
[до того,] что [степ] [многие] [крайние] наделы в окраинной степи [были]
становились бросовыми землями, куда [никогда не [появлялся] приезжал]508
крестьянин [с сохой] приезжал лишь в гости, раз в год,— посмотреть на
свою землю — цела ли она, и погоревать над нею509. В засушливые годы из
сел выходили и матери и дети — они шли в Чевенгур [выстроенный] работать
и побираться: больше некуда было итти, а далеко уходить — дети не вытерпят дороги. В тех селах и деревнях дети жили всегда сиротами, [потому что
не видели] а их матери — вдовами, потому что [отцов] отцы и мужья [зараб]
искали хлеба вдалеке от родины.
Всякий уходящий [из до] из дома крестьянин знал, что он найдет себе в
Чевенгуре путевое довольствие, и [отды] заранее отдыхал на околице города.
[— Что-то] [У кры] Чевенгурский домовладелец выходил на крыльцо и обращался к босым людям: «Что-то вас нынче много ходить стало, неужели у
вас земля [уж] поýжела, что места вам нет?»
Прохожие молчали: они искали не решения вопросов,
<Л. 154>
[433]510
а заработка. «Чего-ж вы делать-то можете? — с сомнением распрашивал
508

Вычеркнуто синими чернилами.
Вписано синими чернилами.
510
На обороте мшп рассказа «Путь в Чевенгур», с. 1 (см. Приложение 3).
509

371

[корен] оседлый чевенгурец.— [Небось, амбар мне для ссыпки зерна не] Мне-б
амбар для зерна был нужон, так его-ж в елку надо [рубить] тесать, а вы народ [сырой] не мастеровой!»
511
Прохожие рабочие, однако, оставались строить амбар с затеской венцов
в елку, потому что от нужды можно тесать и в елку и в любую фигуру. В руках у прохожих обнаруживалась неожиданная умелость, потому что пешие
люди [шли строить города,] привыкли к трудному хлебу и [работали] на любом месте работали сердечно; что кому было невдогад, тому вспоминались
жена и дети, оставшиеся на деревне с единственным вожделением на
[ушедш] него, и прохожий догадывался, обращая свое горе в мастерство и в
прочность чужого амбара. Но оседлые чевенгурцы все время следили за рабочими с домового крыльца, чтобы [все] [раз] щепки остались целыми, и никогда
не хвалили работ[ы]у прохожих крестьян: «Разве-ж это работа? — удивлял[ись]ся чевенгур[цы]ец [.— Это-ж просто] на собственный свежий амбар.—
Вам надо было тесать, а вы рубили! [Это-ж грех] Вон дед у меня был — [тот]
[он сто один год жил, насилу умер в позапрошлом году,] — тот был тесака!
Он сто один год жил, насилу умер в прозапрошлом году… На короновании царя
тоже, говорят, сто один выстрел дают. [Так т]Тот как стешет чего, то
свой дом бросай, а его амбар бери! [— д]До того туго делал старик: где надобно жердь положить —512
<Л. 155>
[434]513
он бревно, где [<1 нрзб>] без старика держится — он [гвоздем захлобучит.]
стяжку положит. Надежный [старик!] был мастер — старинный человек!
Зато и сделал четыре постройки в жизнь… А вы работаете зря — вы мне матерьял испортили: все равно придется в разбор пускать, как старинных мастеров [най] найду».
Отходники стояли, дышали и удивлялись такой серьезности городского
труда и заранее были виноваты. Чевенгурец уходил в дом серчать, пропускал
там время, томил свою душу сожалением о загубленном лесном матерьяле, а
рабочие-крестьяне сидели на дворе и [думали] пугались умственной жизни и
[уч] уличного шума в Чевенгруе [, там же куда они шли]. Хозяин в то время
мучился с женой: что им делать, раз [амбар сделали] мужики амбар [сделали]
[срубили] сделали. «Пускай заодно хоть [яму из] [в саду] деревья в саду окопают,— [сове] указывала хозяйка,— что-ж ты им задаром хлеб будешь давать!»
Отходники заодно окапывали сад, подметали двор и приносили по ведру
воды на кухню. Тогда им хозяин определял по ковриге хлеба на двоих и по гривеннику серебра на каждого. «Слава богу, что хоть хлеб растет,— вздыхал
хозяин,— есть что подать прохожему человеку».
На обратной дороге — из богатых мест в деревни — отходники опять
останавливались в Чевенгуре, чтобы [поде] кое-что поделать, похарчиться и
не проесть далекого заработка на ходу. И постепенно среди порожнего степ511

На правом поле рядом со строками можно тесать ~ у прохожих обнаруживалась запись: Зовет бедных; текст огибает запись. Зачеркнута.
512

В нижнем левом углу листа запись 3 нрзб. Зачеркнута.
На нижнем поле записи: Кто такие / чевенгурцы? Это отходники тоже: два /
потока; Свиной аборт и прочее / раньше, где Полюбезьев.
513

372

ного места, [как след чужой нужды,] близь следов дороги отходников, отстроились собственные дома и службы чевенгурцев. [Еще Полюбезьев, ныне
внештатный государственный человек, рвавшийся в революцию из города Почепа в святое дело кооперации]
<Л. 155 об.>
[435]
И город получился [прочный] вековой прочности, полный медленной и
серьезной жизни, существовавший с надежностью [солнца] природы]
514
Постройки в Чевенгуре получились вековой прочности, под стать жизни
тамошнего человека, который был верен своим чувствам и интересам, как
солнце верно своей [до] ежедневной дороге. Зато впоследствии трудно пришлось пролетариям перемещать [такие плотные] вручную такие плотные обжитые постройки, потому что [многие] нижние венцы домов, положенные без
фундамента, уже дали свое корневое прорастание в глубокую почву. Поэтому
городская площадь — после передвижки домов при [социали] Чепурном и социализме, похожа была на [пах] пахоту: деревянные дома рвали с корнем и
корни волокли [,] не считаясь. [<Z> У] И Чепурный в те трудные дни субботников [,] жалел, что изгнал с истреблением класс остаточной сволочи: она-бы, та
сволочь, и могла сдвинуть проросшие дома, вместо достаточно измученного
пролетариата. Но в первые дни социализма в Чевенгуре Чепурный не знал, что
пролетариату потребуется вспомогательная чернорабочая [сила] сила. В самыйже первый день социализма Чепурный проснулся настолько обнадеженным
раньше его вставшим солнцем и общим видом целого, готового Чевенгура, что
попросил Прокофия сейчас-же итти куда-нибудь и звать бедных в Чевенгур.
— Ступай, Прошь,— [ск] тихо обратился Чепурный,— а то мы редкие и
скоро заскучаем без товарищества.
<Л. 156>
[436]
Прокофий подтвердил мнение Чепурного:
— Ясно, товарищ Чепурный, надо звать: социализм — массовое дело...
А еще никого не звать?
— Зови всяких прочих,— закончил свое указание Чепурный.— Возьми
себе Пиюсю и вали по дороге в даль — увидишь бедного, веди его к нам в товарищи.
— А прочего? — спросил Прокофий.
— [В] И прочего веди. Социализм у нас факт.
— Всякий факт без поддержки масс имеет свою неустойчивость, товарищ
Чепурный.
Чепурный это понял:
— А я-ж тебе и говорю, что нам скучно будет,— разве это социализм? Чего
ты мне доказываешь, когда я [все] сам чувствую!
Прокофий на это не возразил и сейчас-же пошел отыскивать себе транспорт,
чтобы ехать за пролетариатом. К полудню он отыскал в окружных степях бродячую лошадь и запрег <sic!> ее посредством Пиюси в [бричку] фаэтон. К вечеру, положив в экипаж запас довольствия на две недели, Прокофий двинулся в
остальную страну — за околицу Чевенгура; сам он сидел внутри фаэтона и рассматривал карту генерального межевания — куда ему ехать, а Пиюся правил
514
На левом поле у начала абзаца помета для машинистки: √ отс<юда>; соответствует началу рассказа «Прочие в Чевенгуре» (см. Приложение 5).

373

отвыкшей ездить лошадью. Девять большевиков шли за фаэтоном и смотрели
как он едет, потому что это было в первый раз при социализме [и ко] [лош] и
колеса могли-бы не послушаться515.
— Прошь,— крикнул на прощание Чепурный.— Ты там гляди [зорко]
[точно] умней — веди нам точный элемент, а мы город удержим!
— Ого! — обиделся Про[ш]кофий.— Что я пролетариата не видал?
<Л. 156 об.>
[437]
Пожилой большевик [Маньшин] Жеев, потолстевший благодаря гражданской войне, подошел к фаэтону и поцеловал Прокофия в [черну] его [губы]
[живые губы] засохшие губы.
— Прош[ь]а,— сказал он,— не забудь и женчин отыскать, хоть-бы нищенок. Они, брат, для нежности нам [нужны] [потребны] надобны, а то видишь — я тебя поцеловал. [Пускай]
— Это пока отставить,— определил Чепурный.— В женщине ты уважаешь
не товарища, а окружающую стихию... Веди, Прошь, не по желанию, а по социальному признаку. Если баба будет товарищем — зови ее пожалуйста, а если
[наоборот —] обратно, то гони прочь в степь!
Жеев [покорно] [покорился, чтобы дождаться] [покорно задумался] [ничем] не стал подтверждать своего желания, т.к. все равно социализм сбылся
и женщины в нем обнаружатся, [хоть <?>] хотя-бы как тайные товарищи. Но
Чепурный и сам не мог понять дальше, в чем состоит вредность женщины для
первоначального социализма, раз женщина будет бедной и товарищем. Он
только знал вообще, что всегда [была] бывала в [жи] прошлой жизни любовь
[и размно] к женщине и размножение от нее, но это было чужое и природное
дело, а не людское и [социалистическое] коммунистическое; для [людского]
людской чевенгурской жизни женщина приемлема в более сухом и человеческом виде, а не в полной красоте, которая [есть] [неважна] не составляет части
коммунизма, потому что красота женской природы [была] была и при капитализме, как были при [том же капитализме] нем и горы и звезды, и проч[ее]ие
нечеловеческ[ое]ие [дела] события. [Отсюда Чепурный] [Благод] Из таких
предчувствий Чепурный готов был приветствовать в Чевенгуре всякую [бедную, изношенную трудом и печалью] женщину, [в кот] лицо которой омрачено
грустью бедности и старостью труда, [пот] — тогда эта
<Л. 157>
[438]
женщина [более открыта для коммунистич товарищества и мало привлекательна] пригодна лишь для товарищества [отнюдь не привлекательна для размножения] и не составляет [разности] разницы [для] внутри угнетенной массы,
а стало-быть не привлекает разлагающей любознательности [тоскующих по]
одиноких большевиков. Чепурный признавал пока-что только классовую ласку, отнюдь не [по] [половую] [семейную] женскую; классовую-же ласку Чепурный чувствовал как близкое увлечение пролетарским человеком,— тогда как
буржуя и женские признаки женщины создала природа, помимо сил пролетария
и большевика. Отсюда-же Чепурный, [считал полезны] [заботясь] скупо заботясь о целости и сохранности [социалистического] советского Чевенгура, считал полезным и тот косвенный факт, что город расположен в ровной скудной
515

На правом поле строка с подчеркнутым словом отмечена вопр. знаком и записью:

вернуться <?>.

374

степи, небо над Чевенгуром тоже похоже на [степ] степь — и нигде не заметно
красивых природных сил, отвлекающих людей от коммунизма и от уединенного интереса друг к другу.
Вечером того-же дня, когда Прокофий и Пиюся отбыли за пролетариатом,
Чепурный и [Пию] Жеев обошли город по околице, [кое-что] поправили на ходу колья в плетнях, побеседовали516 в глубоком окружающем молчании — и
тем ограничились на сегодняшний день. Укладываясь спать, Жеев посоветывал
<sic!> Чепурному расставить завтра какие-либо символы [у] на [входных путях]517 в город, а так-же помыть [пол <?>] полы [<1 нрзб>] в домах для приближающегося пролетариата, чтоб было прилично. [Но Чепурный [и без] [уже
знал сам] чувствовал что и сам]
Чепурный согласился мыть полы и расставить символы на высоких деревьях — он даже рад был этому занятию, потому что вместе с ночью к нему подходило душевное волнение. Наверное, уже
<Л. 157 об.>
[439]
весь мир, [знал] вся буржуазная стихия знала, что в Чевенгуре появился коммунизм, и теперь тем более окружающая опасность близка. В темноте степей и
оврагов может послышаться топот [ар] белых армий либо медленный шорох518
босых бандитских отрядов — и тогда не видать больше Чепурному ни травы,
ни пустых домов в Чевенгуре, ни товарищеского солнца над этим первоначальным городом, уже готовым с чистыми полами и с посвежевшим воздухом
встретить неизвестный, безприютный <sic!> пролетариат, который сейчас где-то
бредет без уважения людей и без значения собственной жизни. Одно успокаивало и возбуждало Чепурного: есть далекое тайное место, где-то близь Москвы
или на Валдайских горах, как определял по карте Прокофий, называемое Кремлем, там сидит Ленин при лампе, думает, не спит и пишет. Чего он сейчас там
пишет? Ведь уже есть Чевенгур, и Ленину пора не писать, а [жит] влиться обратно в пролетариат и жить. Чепурный отстал от Жеева и прилег в [уютную
травы] уютной траве чевенгурской непроезжей улицы. Он знал, что Ленин
сейчас думает о Чевенгуре и о [его] чевенгурских большевиках, [только не
знает <?> фамилии Чепур] [не] хотя ему неизвестны фамилии чевенгурских
товарищей. 519Ленин наверное пишет Чепурному письмо, чтобы он не спал,
сторожил коммунизм в Чевенгуре и привлекал к себе чувство и [<1 нрзб>]
жизнь всего низового безымянного народа,— чтобы Чепурный ничего не боялся, потому что долгое время истории кончилось и бедность и горе размножил[о]ись настолько, что кроме н[ее]их ничего не осталось,— чтобы Чепурный
со всеми товарищами [ждал] ожидал к себе в коммунизм его, Ленина, дабы
обнять в Чевенгуре всех мучеников земли и положить конец движению
<Л. 158>
[440]
несчастья в жизни. А затем Ленин шлет поклон и приказывает упрочиться коммунизму в Чевенгуре навеки.
Здесь Чепурный встал, [как] покойный и отдохнувший, лишь слегка сожа516

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
На левом поле строка с исправлением отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
518
На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
519
Перед началом предложения знак наподобие открывающей скобки.
517

375

лея об отсутствии какого-нибудь буржуя или просто лишнего бойца, чтобы сейчас же послать его пешком к Ленину в его Кремль.
— Вот где наверное уже старый коммунизм — в Кремле,— завидовал Чепурный.— Там-же Ленин... А вдруг меня в Кремле японцем зовут — это же
буржуазия меня так прозвала, а теперь послать правильную фамилию не [ск] с
кем...
В кирпичном доме горела лампа и [девять] восемь большевиков не спали,
ожидая какой-нибудь опасности. Чепурный пришел и сказал им:
— Надо, товарищи, что-нибудь думать — Прокофия теперь на вас нет...
Город стоит открытый, идей нигде не написано — кто и зачем тут живет, [прохожему] прохожим товарищам будет неизвестно. То же и с полами — их надо
вымыть, [товари] Жеев правильно [под] заметил эту разруху, а дома ветром
продуть, а то идешь и везде еще пахнет буржуазией... Надо нам, товарищи, теперь думать, иначе зачем мы здесь, скажи пожалуйста!
Каждый [старался] чевенгурский большевик застыдился и старался думать. Кирей [слышал шум в своей голове и ожидал] стал слушать шум в своей
голове и ожидать оттуда думы, пока у него от усердия и прилива крови не
закипела сера в ушах. Тогда Кирей подошел к Чепурному поближе и [тихо] с
тихой совестливостью сообщил: — товарищ Чепурный, у меня от ума гной из
ушей выходит, а дума никак...
Чепурный [отставил Кирея], вместо думы, дал другое прямое поручение
Кирею: — Ты ступай и ходи кругом города — не слыхать ли чего:
<Л. 158 об.>
[441]
может там кто-нибудь бродит, может так стоит и боит[ь]ся. Ты его сразу не
кончай, а тащи живьем сюда — мы его тут проверим.
— Можно,— согласился Кирей.— Ночь велика, весь город [по степи]
[в степь] выволокут в степь, пока [мы] мы думаем...
— Так оно и будет,— забеспокоился Чепурный.— А без [горо] [Чеве] города нам с тобой не жизнь, а опять одна идея и война.
Кирей пошел на воздух сторожить коммунизм, а остальные большевики
сидели, думали и слышали, как [сосет] сосет фитиль [сосет] керосин в лампе.
[Жеев пошел в] Настолько же тихо было и снаружи,— [и долго в] [долго раздавались бредущие неверные шаги Кирея] в гулкой пустоте ночного мрака и [от <?>]
завоеванного имущества долго раздавались бредущие [неверные] умолкающие
шаги Кирея. [Жеев полез под печку искать]
[Жеев] Один Жеев сидел не зря,— он выдумал символ, слышанный однажды [где-то] на военном митинге в боевой степи. [Он] Жеев сказал, чтоб дали
ему чистой материи и он напишет [,] то, отчего прохожие пролетарии обрадуются и не минуют Чевенгура. Чепурный [личн] сам пошел в бывший дом буржуя и принес оттуда чистое полотно.
Жеев расправил полотно против света и одобрил его:
— Жалко,— сказал Жеев про [пр] полотно.— Сколько тут усердия и чистых женских рук положено! Хорошо бы и большевицким бабам [приучиться]
научиться делать такое ласковое добро! — Жеев лег на живот и начал рисовать
на полотне буквы печным углем. Все стояли вокруг Жеева и сочувствовали
ему, потому что Жеев сразу [напишет то, что нужно выразить] должен выразить революцию, чтобы всем полегчало.

376

<Л. 159>
[442]
И Жеев, торопимый общим терпением, [написал символ Чевенгура:] [упорн]
усердно пробираясь сквозь собственную память, написал символ Чевенгура: «Товарищи горюющие, которым нету дома, [и отца] покоя и отц[а]ов! [Сп] Входите
в города и места, уничтожайте буржуазию и ее имущество оружием [, чтобы
больше не разделялись люди] [давайте солнцу] [чтобы] Д[д]айте солнцу гореть,
земле погреться, а себе чувствовать [товарищей»] товарищество».520
Чепурный одобрил символ первым:
— Верно,— сказал он,— и я то же чувствовал: имущество ведь одна только
текущая польза, а [люди] товарищи — необходимость, без них ничего не победишь и сам стервой станешь.
И все восемь человек понесли полотно сквозь пустой город — вешать на
шест близь битой дороги, где [появляют] могут появиться люди. Чепурный работать не торопился — он боялся, что все лягут спать, а [од] он один останется
тосковать и тревожиться в эту вторую коммунистическую ночь; среди [лю] товарищей его душа [все-ж] расточалась суетой и [была менее] от такого расхода
[вну] внутренних сил было менее страшно. Когда [при] нашли и приладили
[шест] два шеста, то подул полуночный ветер — это обрадовало Чепурного:
[значит буржуазия окончательно не природная сила,] раз буржуев нет, а ветер
дует попрежнему и шесты качаются, значит буржуазия окончательно не природная сила.
Кирей должен [был] беспрерывно ходить вокруг города, но его [было] не
было слышно, и восемь большевиков стояли [под вет], обдуваемые ночным
ветром, слушали [ш] шум в степи и не расставались, чтобы сторожить друг
друга от [внезапн] [быстрой] резкой ночной опасности, которая могла внезапно раздаться из
<Л. 159 об.>
[443]
[глу] волнующейся тьмы. Жеев не мог ожидать врага так долго, не убив его; он
один пошел в степь — в глубокую разведку, а семь человек остались ждать его
в резерве, чтобы не бросать города на одного Кирея. Семеро большевиков прилегли для тепла на землю и прислушались [к [ночи] степной ночи] к окружающей [степи, [укрытой мраком] укрывавшей] ночи, быть может укрывающей
врагов уютом своего мрака. Чепурный первый расслышал какой-то [ск] тихий
скрежет — не то далеко, не то близко; что-то двигалось и угрожало Чевенгуру,
но движение той таинственной принадлежности было очень медленное,— может быть от тяжести и силы, а может — от порчи и усталости. Чепурный встал
на ноги, и все [вст] встали с ним. Раздраженный сжатый огонь [мгнов] мгновенно осветил [далекое] неизвестное облачное пространство, [похожее в этом]
будто погасла заря [смерти] над чьим-то сновидением,— и [вы] [гро] удар
выстрела пронесся ветром над [влагою] пригибающимися травами. Чепурный и
шестеро с ним побежали вперед привычной цепью. Выстрел не повторялся и,
[отбежав по <?>] пробежав настолько, пока сердце, [не] перечувствовав войну
и революцию, не распухло до горла, Чепурный оглянулся на покинутый Чевенгур. В Чевенгуре горел огонь.
— Товарищи, стойте все сразу! — закричал Чепурный.— Нас обошли...
520

На правом поле текст «символа» отчеркнут, отмечен вопр. знаком и записью: Все

перед<елать>. Пометы зачеркнуты.

377

Жеев, Прокофий, давайте все сюда! Пиюся, бей всех напролом — куда ты уехал!
Ты видишь, я ослаб от коммунизма...
Чепурный не мог [в] подняться с земли от [неожиданной] тяжести налившегося кровью, занявшего все тело сердца; он лежат с наганом, худой и заболевший; шестеро большевиков стояли над ним с оружием
<Л. 160>
[444]
и следили за [ним] [Чепурным] степью [и], Чевенгуром и за упавшим товарищем.
— Не расставаться! — сказал Кеша.— Берите японца на руки и [пойдем в
Чевенгур] тронемся на Чевенгур — там наша власть, чего ради кидать бессемейного человека...
Большевики пошли на Чевенгур. Чепурного они несли недолго, потому что
у него сердце скоро [ста <?>] опало и стало на [<нрзб>] свое маленькое место.
В Чевенгуре горел чей-то покойный домашний огонь, а в степи ничего не скрежетало. Большевики молча [шли] двигались своим военно-степным шагом,
пока не увидели [свет из окна] [траву] траву, освещенную огнем через окно, и
тени той травы на прохожей середине улицы. Большевики без команды стали в
ряд, грудью против [светящегося окна] самосветящегося окна-врага, подняли
оружие и дали залп через стекло внутрь жилища. Домашний огонь потух [и в
провал] и в провал рамы, из среды образовавшейся [ть] тьмы жилища, выставилось светлое лицо Кирея; он глядел один на семерых, гадая про себя — кто
это такие, стреляющие в Чевенгуре [,] кроме него, [сторо] ночного сторожа
коммунизма.
Чепурный освоился с собой и обратился к Кирею:
— Чего ты керосин жгешь <sic!> молча в пустом городе, когда в степи
бандит ликует? Чего ты город сиротой бросаешь, когда завтра пролетариат
сюда маршем войдет? — скажи мне пожалуйста!
Кирей одумался и ответил:
— Я, товарищ Чепурный, [видел] спал и видел во [в] сне весь Чевенгур,
как с дерева,— кругом голо, [<нрзб>] а в городе безлюдно... А если шагом
ходить, то видно мало [, ветер] и ветер как бандит тебе в уши наговаривает,
хоть стреляй по нем, если-б тело его было...
<Л. 160 об.>
[445]
— А зачем [керосин] газ жег, отсталая твоя голова? — спрашивал Чепурный.— Чем пролетариат будет освещаться, когда нагрянет? Ведь пролетарий
чтение любит, партийная твоя душа, а ты керосин его пожег [?]!
— Я в темноте без музыки уснуть не могу, товарищ Чепурный,— открылся
Кирей.— Я [люблю] спать люблю на веселом [месте] месте, где огонь горит...
Мне хоть муха, а — пусть жужжит...
— Ну, ступай и ходи [кругом] без сна по околиц[ы]е, [а <?> мы Жеева пойдем выручать,] — сказал Чепурный,— а мы Жеева пойдем выручать... Целого
товарища бросили из-за твоего [огня] сигнала...
Выйдя на конец Чевенгура, семеро товарищей легли на степь и послушали — не скрежещет ли что вдалеке и не шагает ли обратно Жеев, или он уже
мертвым лежит до утра. Кирей [пришел сзади] дошел [сзади] после [и тоже
прилег на землю — он думал, что] [и дог] и сказал всем лежащим:
— Вы легли, а там человек погибает, я-бы сам за ним побег, да город
стерегу...

378

[Чепурный] Кеша отозвался Кирею, что нельзя пролетариат променять на
одного Жеева — здесь [м] банды могут город сжечь, если все погоняться <sic!>
спасать [одного Жеева] одну личность Жеева.
— Город я потушу,— пообещал Кирей,— тут колодцы есть. А Жеев может
[от [ду] одной раны помереть] уж без души лежит. Чего-ж вам пролетария
ждать, когда его нет, а Жеев был?..
Чепурный [вскочил] и Кеша вскочили и без сожаления о Чевенгуре бросились в степную продолжающуюся ночь, и остальные
<Л. 161>
[446]
пять товарищей не отставали от них.
Кирей зашел за плетень, подстелил под голову лопух и лег слушать врага
до утра. [Небо немного] Облака немного осели, небо прояснилось посредине —
и Кирей глядел на звезду, а она на него, чтоб было нескучно. Все большевики
[исчезли] вышли из Чевенгура, один Кирей лежал, окруженный степью как
империей, и думал: живу я [—], и живу,— а чего живу? — А наверно, чтоб было
мне [отлично] [приятно] строго хорошо,— вся же революция обо мне заботиться
<sic!>, поневоле выйдет приятно... Сейчас только плохо; Прошка говорил —
это прогресс покуда не кончился, а потом сразу откроется счастье в пустоте...
Чего звезда: горит и горит [;]? [е]Ей-то чего надо? Хоть-бы упала, я бы посмотрел. [Не упадет] Нет, не упадет — ее там [вм] наука вместо бога держит...
Хоть-бы утро наставало, лежишь тут один и держишь весь коммунизм,— выйди
я сейчас из Чевенгура и коммунизм отсюда уйдет, а может и [останется <?>]
останется где-нибудь... Ни то этот коммунизм — домá, ни то одни большевики!
[На Кирея что-то кап]
На шею Кирея что-то капнуло и сразу высохло.
— Капает,— чувствовал Кирей.— А откуда капает, когда туч нету? Стало
быть, там что-нибудь скопляется и летит куда-попало. Ну, капай в рот,— и Кирей открыл [ро] гортань, но туда ничего больше не [по]падало.— Тогда капай
возле,— сказал Кирей, показывая небу на соседний лопух,— а меня не трожь,
[я хочу] дай мне поко[я]й, я сегодня от жизни чего-то устал...
<Л. 161 об.>
[447]
Кирей [не чувствовал опасности] знал, что враг должен где-нибудь быть,
но не чувствовал его в бедной непаханой степи, тем более — в очищенном пролетарском городе,— и уснул со спокойствием [усталого] [утомленного] прочного победителя.
Чепурный-же, наоборот, боялся сна в эти первые пролетарские ночи и рад
был итти сейчас даже на врага, лишь бы не мучиться [от чувства своей разницы с наступившим коммунизмом, и биться и действовать и] стыдом и страхом
перед наступившим коммунизмом, а действовать дальше со всеми товарищами.
И Чепурный шел ночною степью в глухоту отчужденного пространства, изнемогая от своего [скова] сердца, чтобы настигнуть усталого бездомовного врага
[.] и лишить его остуженное ветром тело последней теплоты.
— Стреляет, гад, в общей тишине,— бормотал и сердился Чепурный.— Не
дает нам жизни начать!
[При] Глаза большевиков, [притерпевшиеся к тьме] привыкшие за гражданскую войну к полуночной тьме, заметили вдалеке черное постороннее тело,

379

словно лежал на земле длинный отесанный камень, либо плита. Степь была
здесь [гла] ровная, как [зерк] [зерк] озерная вода, и постороннее тело не принадлежало местной земле. Чепурный и все шествовавшие большевики сдержали шаг, определяя расстояние до [той] того недвижимого чужого предмета. Но
расстояние было неизвестным, то черное тело лежало словно за пропастью —
ночной бурьян превращал мрак во влекущуюся волну и тем уничтожал точность глазомера. Тогда большевики побежали вперед, [подняв револьверы]
держа [револьверы] постоянные револьверы в руках.
<Л. 162>
[448]
Черное правильное тело заскрежетало — и по звуку было слышно, что оно
близко, потому что дробились мелкие меловые камни и [[шуршали] рассыпались глиняные комья] шуршала верхняя земляная [шелуха] корка. Большевики стали на месте от любопытства и опустили револьверы.
— Это упавшая звезда — теперь ясно! — сказал Чепурный, не чуя горения
своего сердца от долгого спешного хода.— Мы возьмем ее в Чевенгур и обтешем на пять концов! Это не враг, это к нам наука прилетела [, потому что
здесь] в коммунизм...
Чепурный сел от радости, что к коммунизму и звезды влекутся. Тело
упавшей звезды перестало скрежетать и двигаться.
— Теперь жди любого блага,— объяснял всем Чепурный.— Тут тебе и
звезды полетят к нам, и товарищи оттуда опустятся, и птицы могут заговорить,
как дети,— коммунизм дело не шуточное, он-же светопреставление!
Чепурный лег на землю, забыл про ночь, опасность и пустой Чевенгур и
вспомнил то, чего он никогда не вспоминал,— жену. Но под ним была степь, а
не жена, и Чепурный встал на ноги.
— А может, это какая-нибудь помощь или машина Интернационала,— проговорил Кеша.— Может, это чугунный [каток] кругляк, чтоб давить самокатом
буржуев... Раз мы здесь воюем, то Интернационал тот о нас помнит...
Петр Варфоломеевич Вековой, наиболее пожилой большевик, снял соломенную шляпу с головы и ясно видел неизвестное тело, только не мог вспомнить,
что это такое. От привычки паст[<нрзб>]ушей жизни, он мог ночью узнавать
птиц на лету и видел породу дерева за несколько верст; [от] его чувства находились как-бы впереди его тела
<Л. 162 об.>
[449]
и давали знать ему о любых событиях без тесного приближения к ним [; в молодости он оставил одинокой молодую жену, потому что [в ней <?>] [от нее
пошел запах соседн] от нее пошел запах чужой сукровицы, и жена [удушилась], чтобы умереть, [бе<нрзб>] [голо] [голой опу] ушла зимним временем в
лес, где ее объели волки: потом уже Вековому сказали, что жена его была
больна маточной болезнью и оттого шла].
— Не иначе, это бак с сахарного завода,— произнес Вековой, пока без доверия к самому себе.— Бак и есть [,] — от него-же камушки хрустели; это кутьевские мужики его волокли да не доволокли... Тяжесть сильней жадности оказалась [...] — его бы катить надо, а они волокли...
Земля опять захрустела — бак тихо [покат] начал поворачиваться и катиться в сторону большевиков. [Чепурный] Обманутый Чепурный первым добежал до [дви] движущегося бака и выстрелил в него с десяти шагов, [так что]

380

отчего [рж] железная ржавь обдала ему лицо. Но бак катился на Чепурного и
прочих навалом — и большевики [ш] [отсту] начали отступать от него медленным шагом. Отчего двигался бак — неизвестно, потому что он скрежетал по
сухой почве своим весом [, <1 нрзб> скрывая] и не давал догадке Чепурного
сосредоточиться на нем, а ночь, склонившаяся к утру, лишила степь [последней
слабости света, что раньше исходил от редких зенитных звезд] последней
слабости того света, что раньше исходил от редких зенитных звезд. [Бак]
Бак замедлился и начал покачиваться на месте, беря како[е]й-то сопротивляющийся земляно[е]й холмик, а затем и совсем стих в покое. Чепурный, не
думая, хотел что-то сказать и не мог этого успеть, [ус<лыва>] услышав песню,
начатую усталым грустным голосом женщины:
<Л. 163>
[450]
Приснилась мне в озере рыбка,
Что рыбкой я была...
Плыла я далеко-далеко,
Была я жива и мала...
И песня никак не кончилась, хотя большевики были согласны ее слушать
дальше и стояли еще [порядо] [длительное] долгое время в жадном ожидании
голоса и песни. Песня не продолжалась и бак не шевелился — [вероя] наверное,
существо, поющее внутри железа, утомилось и легло вниз, [без памяти] забыв
слова и музыку.
— Слушаете? — [спросил Ж] сразу спросил Жеев, еще не показавшись изза бака [,]: иначе бы его могли убить, как внезапного врага.
— Слушаем,— ответил Чепурный.— А еще она петь не будет?
— Нет,— сообщил Жеев.— [Тр] Она три раза уже пела. Я их уже который
час пасу хожу. Они там толкают внутри, а бак поворачивается. Раз стрелял
[, да это] в бак, да это напрасно.
— А кто-же там такой? — спросил Кеша.
— Неизвестно,— объяснил Жеев.— Какая-нибудь полоумная буржуйка с
братом — до вас они [ходили по]521 там целовались, а потом брат ее отчего-то
умер и она одна запела...
— То-то она рыбкой [захотела] захотела быть,— догадался Чепурный.—
Ей стало быть жить охота сначала! Скажи пожалуйста!
— Это непременно,— подтвердил Жеев.
— Что-ж нам теперь делать? — рассуждал со всеми товарищами Чепурный.— [Вот] У нее голос трогательный, а в Чевенгуре искусства нету... Либо
ее вытащить, чтоб она отживела?
— Нет,— отверг Жеев.— Она слишком теперь слабосильная, [кроме того — полоумно] и еще — полоумная... Питать ее тоже нечем — она буржуйка.
Будь-бы она баба, а то так — [одно разложенье] одно дыханье пережитка...
<Л. 163 об.>
[451]
— Как будем? — спросил Чепурный всех. Все молчали, ибо взять буржуйку [и] или бросить ее не имело никакой полезной разницы.
— Тогда бак в лог и тронемся обратно — мыть полы,— разрешил загадку
Чепурный.— А то [завтра] Прокофий теперь далеко уехал. Завтра может пролетариат явиться.
521

Вставка вписана без точной привязки.

381

Восьмеро большевиков уперлись руками в бак и покатили его прочь, в
[даль] обратную от Чевенгура даль, где [был] [скоро] через версту начиналось
понижение земли, [переходившее] кончавшееся обрывом оврага. [В середине
бака ката] Во [вре] все время движения бака, внутри его каталась какая-то
мягкая начинка, но большевики спешили, давали баку ускорение и не [слушали]
прислушивались к замолкшей полоумной буржуйке [в баке]. Скоро бак пошел
своим ходом — начался степной уклон к оврагу, и большевики остановились от
своей работы.
— Это [бражный] котел с сахарного завода,— оправдал свою память Вековой,— а я все думал, что это такое за машина!
— Ага,— сказал Чепурный.— Стало быть, это был котел, ну пускай вертится — без него обойдемся...
[— Котел] — А я думал, это так себе мертвый кругляк,— произнес Кеша.— А это оказывается котел.
— Котел,— сказал Вековой.— [К] Клепаная вещь.
Котел еще катился по степи и не только не затихал от расстояния, но еще
больше скрежетал и гудел, потому что скорость его наростала <sic!> быстрее
покинутого пространства. Чепурный присел на земь, подслушивая конец котлу. Гул его вращения вдруг [оборвался] сделался неслышным — это котел
полетел по воздуху с обрыва оврага на его дно — и [<нрзб>] преткнулся
через полминуты мирным тупым ударом в [тупой овражный песок] потухший овражный песок, [будто] будто котел [был] поймали ласковые буржуазные
руки.
<Л. 164>
[452]
Чевенгурцы успокоились и начали возвращаться обратно по степи, которая
уже посерела от приближения света будущего дня.
Кирей спал попрежнему у последнего плетня Чевенгура, [подстелив под]
положив голову на лопух и [обняв ее своею же рукой] сам-же обняв себе
шею — за отсутствием второго человека. Мимо [него прошли] Кирея прошли
люди, а Кирей их не слышал, [уходя в глубь своего сна] обращенный сном в глубину своей жизни, откуда шел ему в тело свет детства и покоя.
Чепурный и Жеев остались в крайних домах и начали в них мыть полы холодной колодезной водой. Другие [чеве] шесть чевенгурцев прошли дальше,
чтобы выбрать [более лучшие дома, лишь один лежал и накапливал] для убранства более лучшие дома. В темноте горниц работать было неудобно, от имущества исходил какой-то сонный дух забвения и во многих [постелях] кроватях
лежали возвратившиеся кошки буржуев; тех кошек [чевенгурцы] большевики
выкидывали вон и заново перетряхивали постели, удивляясь сложному белью,
ненужному для уставшего человека.
До света чевенгурцы управились только с [дес] [двадцат] восемнадцатью
домами, а их в Чевенгуре было гораздо больше. А затем они сели [поспа] покурить и сидя заснули, прислонившись головой либо к кровати, либо к комоду,
либо просто нагнувшись [нест] обросшей головой до вымытого пола. [В первый] Большевики в первый раз отдыхали в [бывших] домах мертвого классового
врага и [не] не обращали на это внимания.
Кирей проснулся в Чевенгуре одиноким — он не знал, что ночью [возвратились] все товарищи возвратились. В кирпичном доме тоже не оказалось

382

никого — значит, Чепурный либо далеко погнался за бандитами, либо умер от
ран со всеми сподвижниками где-нибудь в неизвестной траве.
<Л. 164 об.>
[453]
Кирей впрягся в пулемет и повез его на ту-же околицу, где он сегодня ночевал. [Устало] Солнце уже высоко взошло и освещало всю порожнюю степь,
где не было пока никакого противника. Но Кирей знал, что ему доверено [хро]
хранить Чевенгур и весь коммунизм в нем целыми и теперь установил пулемет,
чтобы держать в городе пролетарскую власть, а сам лег возле и стал приглядываться вокруг. Полежав, [c] сколько мог, Кирей захотел съесть курицу, которую
он видел вчера на улице; однако, бросить пулемет без призора [невозм] недопустимо, это все равно, что передать [во] вооружение коммунизма в руки белого противника,— и Кирей [еще] полежал еще некоторое время, чтобы успеть
выдумать такую охрану [городо] Чевенгура, при которой можно уйти на охоту
за курицей. [и управиться]
— Хоть бы курица сама ко мне пришла,— думал Кирей.— Все равно я ее
ведь [се] съем... И верно Прошка говорит — жизнь кругом [неорганизов] не организована. Хотя у нас теперь коммунизм — курица сама должна притти...
Кирей поглядел вдоль улицы — не идет ли к нему курица. Курица не шла,
а брела собака [— [за двое] она за двое суток]; она скучала и не знала, кого ей
[сторожить] уважать в безлюдном Чевенгуре; люди думали, что она охраняла
имущество, но собака [бросила то и] покинула [<нрзб>] имущество, раз ушли
из дома люди, и вот теперь брела в даль — без заботы и без чувства счастья.
Кирей подозвал ту собаку и [очистил] обобрал ее шерсть от репьев. Собака
[молчала] молча ожидала своей дальнейшей участи, глядя на Кирея пригорюнившимися глазами. Кирей привязал собаку ремнем к пулемету и спокойно
ушел охотиться за курицей, потому что в Чевенгуре никаких звуков нет — и
Кирей
<Л. 165>
[454]
всюду услышит голос собаки, когда [пока] в степи покажется враг или неизвестный человек. Собака села у пулемета и [пов] пошевелила хвостом, обещая
этим свою бдительность и усердие.
Кирей до полудня искал свою курицу и собака все время молчала перед
пустой степью. В полдень из ближнего дома вышел Чепурный и сменил собаку
у пулемета, пока не пришел Кирей с курицей.
И еще два дня чевенгурцы мыли полы и держали открытыми окна и двери
домов, чтобы полы сохли, а буржуазный устоявшийся воздух освежался ветром
степи. На третий день пришел пешком в Чевенгур [простой человек и попросил]
[пешком] опрятный человек с палочкой и спросил у Чепурного: кто он такой?
— Я член партии большевиков,— сообщил Чепурный.— А здесь коммунизм.
Человек посмотрел на Чевенгур и произнес:
— Я вижу. А я инструктор птицеводства из почепского узо. Мы в почепском уезде хотим развести плимутроков, так я сюда пришел к хозяевáм — не
дадут ли они нам петушка да пару курочек на [пле] [пл] племя... У меня есть
казенная бумага о повсеместном содействии моему заданию. Без [св] яйца наш
уезд [на] [план] не подымется...
Чепурный [видел] хотел-бы дать этому человеку петушка и двух курочек —

383

все-ж советская власть просит,— но не видел этой птицы на чевенгурских
дворах, и [ск] спросил Кирея — есть ли живые куры в Чевенгуре.
— Больше курей тут нету,— сказал Кирей.— Была намедни одна, так я ее
всю скушал, а были-б, так я [их] и не горевал-бы...
Человек [с] из Почепа подумал.
— Ну, тогда извиняюсь... [Теперь] Теперь напишите мне на обороте мандата, что командировку я [исполнил] выполнил — кур в Чевенгуре нет.
Чепурный прислонил бумажку к кирпичу и
<Л. 165 об.>
[455]
дал на ней доказательство: «человек был и ушел, курей нету, они истрачены на
довольствие ревотряда. Предчевревкома Чепурный».
— Число поставьте,— попросил командированный из Почепа.— Такого-то
месяца и числа: без даты времени ревизия [докум] опорочит документ.
Но Чепурный не знал сегодняшнего месяца и числа — [и написал] в Чевенгуре он забыл [отмечать] считать прожитое время, знал только, что идет лето
и пятый день коммунизма, и написал: «летом 5 Ком.».
— Ага [,]-с,— поблагодарил куровод.— [До] Этого достаточно [. Благодарю вас.], лишь бы знак был. Благодарю вас.
— Вали,— сказал Чепурный.— Кирей, проводи его до края, чтоб он тут не
остался.
Вечером Чепурный сел на завалинок и стал ожидать захода солнца. Все
чевенгурцы возвратились [,] к кирпичному дому, [очистив сегодня [восьмую
города от залежей] сорок домов от залежей пыли и спертого воздуха] убрав
на-сегодня сорок домов к прибытию пролетариата. Чтобы наесться, чевенгурцы ели [какие-то] полугодовалые пироги [с] и квашоную капусту, заготовленные чевенгурской буржуазией сверх потребности своего класса, надеясь на
бессрочную жизнь. Невдалеке от Чепурного [запел] сверчок, житель покоя и
оседлости, запел свою скрежещущую песнь. [Наверн] [Над Чевенгуром] Над
рекой Чевенгуркой поднялась теплота вечера, точно утомленный и протяжный
вздох трудящейся земли перед наступавшею [ть] тьмою покоя.
— [Ско] Теперь скоро сюда надвинутся массы,— тихо подумал Чепурный.— Вот-вот, и зашумит Чевенгур коммунизмом, [и настанет конец всем
временами и] тогда для [всякой] любой нечаянной души тут найдется утешение в общей обоюдности...
Жеев [броди] [в свобо] во время [вечера] вечера постоянно ходил [по] по
огородам и полянам Чевенгура и рассматривал места под ногами, наблюдая
всякую мелочь жизни внизу и ей сожалея. Перед сном
<Л. 166>
[456]
Жеев любил потосковаться [и повздыхать] об [лучшей жиз] интересной будущей жизни и погоревать о родителях, которые [ск] давно [не] скончались, не
дождавшись своего счастья и революции. [Н] [Сам <?>] [<Z> — Товарищ Чепурный, скажи мне определенно — что такое коммунизм? — спросил Жеев,
когда Чевенгур] Степь стала невидимой и горела только точка огня в кирпичном доме, как единственная защита от врага и сомнений. Жеев пошел туда [по]
[сквозь умолкнувшую] по умолкшей, ослабевшей от тьмы траве и [наш] увидел
на завалинке бессонного Чепурного.
— Сидишь,— сказал Жеев.— Дай и я [по ск <?>] посижу-помолчу.

384

Все большевики-чевенгурцы уже [сопели от глубокого сна и бормотали]
лежали на соломе на полу, [и кричали и улыбались, сражаясь и побеждая в
своих сновидениях.] бормоча и улыбаясь в беспамятных сновидениях. Один
Кеша ходил для охраны вокруг Чевенгура и кашлял в степи.
— Отчего-то на войне и в революции всегда люди видят сны,— произнес
Жеев.— А в мирное время того нет [;]: спят себе все как колчушки.
Чепурный и сам видел постоянные сны, и поэтому не знал — откуда они
[происходят] происходят и волнуют его ум. Прокофий-бы объяснил, но его
[нет] сейчас нет, нужного человека.
— Когда птиц[ы]а линя[ю]ет, то я слышал, как он[и]а по[ю]ет во сне,—
[ск] вспомнил Чепурный.— Голова у нее под крылом, кругом пух — ничего не
видно, а [смирный] смирный голос раздается...
— А что такое коммунизм, товарищ Чепурный? — спросил Жеев.— [Гов]
Кирей говорил [мне, что] мне — коммунизм был на одном острове [океан] в
[океане] море, а Кеша,— [говорит,] что будто коммунизм умные люди выдумали...
<Л. 166 об.>
[457]
Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы дождаться
Прокофия и самому у него спросить. Но [он] вдруг он вспомнил, что в Чевенгуре уже находится коммунизм и [тогда] сказал:
— Когда пролетариат живет себе [один] один, то коммунизм у него сам
[вых] выходит. Чего-ж [тебе,] тебе знать, скажи пожалуйста,— когда надо
[смотреть] чувствовать и обнаруживать на месте! Коммунизм-же обоюдное
чувство масс; вот [прид] Прокофий приведет [массы] [неимущих] бедных — и
коммунизм у нас усилится,— тогда его сразу заметишь...
— А определенно неизвестно? — допытывался своего Жеев.
— Что я тебе масса, что-ли? — [рас] обиделся Чепурный.— Ленин и то
знать про коммунизм не должен, потому что это дело сразу всего пролетариата,
а не в одиночку... Умней пролетариата [все рав] [не привыкнешь] быть [...] не
привыкнешь...
Кеша больше не кашлял в степи — он услышал вдалеке грудной гул [вда]
голосов и притаился в бурьяне, чтобы [точнее слышать] точнее угадать прохожих. Но скоро гул стих и лишь раздавалось [однообразное волнение] еле
слышное волнение людей на одном месте — без всякого звука шагов, словно
люди те имели [мягкие босые] мягкие босые ноги. Кеша пошел было вдаль —
[среди разрос] сквозь чевенгурский бурьян, где братски росл[а]и пшеница, лебеда и крапива,— но скоро возвратился и решил дождаться света завтрашнего
дня; из бурьяна [шла теплота почвы, долго хранимая кущами листьев лебеды и
крапивы, дружески окружавших тонкие стволы пшеницы кото] шел пар жизни
трав и колосьев — там жил[и]а [ржаные колосья] рожь и кущи лебеды без вреда друг для друга, а [обни] близко обнимая и храня [друг друга] одно другое —
их никто не сеял, им никто не мешал, но [придет] настанет осень — и пролетариат положит себе во щи крапиву, а рожь
<Л. 167>
[458]
[скосит] соберет вместе с пшеницей и лебедой для зимнего питания; поглуше в
степи [рос] самостоятельно росли подсолнухи, гречиха и просо, а по чевенгурским огородам — всякий овощь <sic!> и картофель. Чевенгурская буржуазия

385

уже [дв] три года ничего не сеяла и не сажала, [выжида] надеясь на светопреставление, но [злаки] [растения получали силу не от человека, а от солнца — и
размножились без посева] растения размножились от своих родителей и установили меж [собо] собой особое равенство пшеницы и крапивы: на каждый
колос пшеницы — три корня крапивы. Чепурный, наблюдая [заросш] заросшую степь, всегда говорил, что она тоже теперь есть интернационал злаков
и [цвет] цветов, [чем] отчего всем беднякам обеспечено обильное питание без
вмешательства заботы и труда. Благодаря этому, чевенгурцы [зна] видели, что
природа отказалась угнетать человека трудом и сама дарит неимущему [едо]
едоку все питательное и необходимое; [чевенгурский ревком] в свое время чевенгурский ревком взял на заметку покорность побежденной природы и решил
ей в будущем поставить памятник — в виде дерева, растущего из дикой почвы
[, и], обнявшего человека двумя суковатыми руками под общим солнцем.
[Жеев] Кеша сорвал ржаной колос и [пососал] начал сосать сырое мякушко его тощих [;] неспелых зерен, а затем выбросил изо рта, забыв [<нрзб>]
ржаной вкус: [на дороге мягкой] по [заросшей] [заросше] заросшему чевенгурскому [больш] тракту мягко зашелестела повозка и голос [Пиюси] Пиюси [понукал] командовал лошадью, а голос Прошки пел песню:
[Плывет] Шумит волна на озере,
Лежит рыбак на дне,
И ходит [на просторе <?>] [шагом слабым] слабым шагом
Сирота во сне...
[Чепурный] [Жеев] Кеша добежал до фаэтона Прокофия и увидел, что они
с Пиюсей ехали порожние — без всякого пролетариата.
<Л. 167 об.>
[459]
Чепурный сейчас-же поднял на ноги [вс] всех задремавших большевиков,
чтобы [встретить] торжественно встретить явившийся пролетариат и организовать митинг, но Прокофий сказал ему, что пролетариат утомился и лег спать
до рассвета на степном кургане с подветренной стороны.
— Что он, с оркестром сюда идет и со своим вождем, или так? — спросил
Чепурный.
— Завтра, товарищ Чепурный, ты сам его кругом увидишь,— сообщил
Прокофий,— а меня не беспокой [,]: мы с Пашкой Пиюсей верст тыщу проехали — степное море видали и ели белугу... Я тебе потом все доложу и сформулирую.
— Так ты, Прошь, спи, а я к пролетариату [по] схожу,— [захотел] с робостью сказал Чепурный.
Но Прокофий не согласился.
— Не трожь его, он и так мученый... [Завтра солнце] Скоро солнце взойдет
и он сойдет [в Чевенгур] с кургана […] в Чевенгур...
[Весь] [Всю [ко] ночь Чепурный просидел в ожидании]
Всю остальную ночь Чепурный просидел в бессонном ожидании — он
потушил лампу, чтобы не волновать спавших на кургане расходом ихнего керосина, и [при] вынул знамя чевревкома из чулана. Кроме того, Чепурный вычистил звезду на своем головном уборе и пустил в ход давно остановившиеся
[<1 нрзб> забытые] бесхозяйственные стенные часы. Вполне приготовившись, Чепурный [взял] опустил на руки голову и стал не думать, чтобы скорее

386

прошло ночное время. И время прошло скоро, потому что время это ум, а не
чувство, и потому что Чепурный ничего не думал в уме. Солома, на которой
спали чевенгурцы, стала слегка влажной [— это начина] от [охлаждения] прохладной росы [из воздуха — и Чепурный] — это распускалось утро. Тогда Чепурный
<Л. 168>
[460]
взял в руку знамя и пошел на тот край Чевенгура, против которого был курган,
где спал пеший пролетариат.
Часа два стоял Чепурный со знаменем у плетня, ожидая рассвета и пробуждения пролетариата [. [На кург] Уже солнце взошло, а [туман застилал]
предутренний туман [стлался мертвой] лежал мертвым [те] пока [сила <?>
<яви>] внезапно явившееся солнце не начало [др] дробить своим едким светом
туманы в степи и тогда Чепурный увидел голый курган, обдутый ветром, обмытый водами, [скучный и бесплодный] с обнаженной скучной почвой,— и на
том кургане лежал народ <.> <Z> Чепурный]; он видел [рассвет <?>] как свет
солнца разъедал туманную мглу над [курганом] землей, как [осветился] [голая]
осветился голый курган, обдутый ветрами, обмытый водами, с обнаженной
скучной почвой,— и вспоминал забытое зрелище, похожее на этот бедный курган, изглоданный природой за то, что он выдавался [н] на равнине. На склоне
кургана лежал народ и грел кости на первом солнце, и [сами народ] люди были
подоб[е]ны черным [костям] ветхим костям из рассыпавшегося скелета чьейто [единой] огромной и погибшей жизни. Иные пролетарии сидели, иные лежали и прижимали к себе своих родственников или соседей, чтобы скорее согреться. Худой старик стоял в одних штанах и царапал себе ребра, а мальчик
сидел под его ногами и [тер руками] [глазами] неподвижно наблюдал Чевенгур, не веря, что там приготовлен ему дом для ночлега навсегда. Две женщины
лежа искали подруга у подруги в голове,— они не смотрели в волоса, а ловили
вшей на ощупь. Ни один пролетарий почему-то не спешил в Чевенгур, [а все
отдыхали от ночного холода] наверное, не зная, что здесь им приготовлен
коммунизм, покой и общее имущество.
<Л. 168 об.>
[461]
Половина людей была одета лишь до середины тела, а другая половина имела
одно верхнее сплошное платье, в виде шинели либо [мешка — [и по] и потому
казалась] рядна, а под [ними] шинелью и рядном было одно сухое обжитое
тело, притерпевшееся к погоде, [<нрзб>] странствию и к любой нужде.
Равнодушно обитал пролетариат на том чевенгурском кургане и не обращал своих глаз на человека, который одиноко стоял на краю города со знаменем братства в руках. [Пустынная безприютность <sic!> степи] Над пустынной безприютностью <sic!> степи [, как] всходило призрачное солнце, словно
над чужой [стра[н]ной] забвенной стран[н]ой, где [нет] нет никого, кроме
брошенных людей на кургане, жмущихся друг к другу не от любви и родственности, а из-за [<нрзб>яния] недостатка одежды. Не ожидая ни помощи, ни
дружбы, заранее [ожидани] [ожидая] чувствуя мученье в [чужо] неизвестном
городе, пролетариат на кургане не вставал на ноги, а еле шевелился ослабевшими силами. Редкие [<1 нрзб>] дети, облокотившись на [ле] спящих, сидели
среди пролетариата, как зрелые люди,— они одни думали, когда взрослые спали
и болели. Старик перестал чесать ребра и снова лег на спину, прижав к [себе]

387

[своему] своему боку мальчика, чтобы остуженный ветер не дул ему в кожу и
кости. Чепурный заметил, что только один человек ел — он [ссыпал <?>] ссы́пал что-то из горсти в рот, а потом жевал и бил [себя] кулаком по своей голове,
леча себя от боли в ней. «Где я видел все это таким-же? [»] — вспоминал Чепурный. Тогда тоже, когда [в первый раз] видел Чепурный в первый раз, поднималось солнце [во сне] во сне тумана, дул ветер сквозь степь и на черном,
уничтожаемом стихиями кургане лежали равнодушные несуществующие люди,
которым надо было помочь, потому что те люди — пролетариат, и которым
нельзя [ни] помочь, [ни] потому что они довольствовались единственным и малым утешением — бесцельным чувством привязанности один к другому;
<Л. 169>
[462]
[Это было [по] непонятно Чепурному, хотя он чувствовал, необ] благодаря
этой привязанности, пролетарии ходили по земле и спали в степях целыми отрядами [, и]. Чепурный в прошлое время тоже ходил с людьми на заработки,
жил в сараях, окруженный товарищами [,] и застрахованный их сочувствием от
неминуемых бедствий [и нужды], но никогда не [за] сознавал [необходимости]
[нужды] своей пользы в такой [жизни] взаимно-[связанной] неразлучной
жизни [<нрзб>]. Теперь он видел своими глазами степь и солнце, [которыми]
между которыми [нахо] находились люди на кургане, но они не владели ни
солнцем, ни землею,— и Чепурный почувствовал, что взамен [зем] степи, домов,
пищи и одежды, [которыми] которые приобрели для себя буржуи, пролетарии на кургане имели друг друга; потому что каждому человеку надо что-нибудь иметь; когда между людьми находится имущество, то они спокойно
тратят силы на заботу о том имуществе, а когда между людьми ничего нет,
то они начинают [хранить и ревновать друг друга] не расставаться и хранить один другого от холода во сне.
В гораздо более раннее время своей жизни — нельзя вспомнить когда: год
назад или в детстве — Чепурный видел этот курган, этих забредших сюда классовых бедняков и это самое [негреющее [,] прохладное] прохладное солнце,
солнце, не работающее для степного малолюдства. Так уже было однажды,
но когда — нельзя было узнать в своем слабом уме; лишь Прокофий смог-бы
[сформулировать] отгадать [тот] [Чеп <?>] воспоминание Чепурного, и то —
едва ли [,]: потому что все это, видимое нынче, Чепурный знал давно, но давно
[это не] этого не могло быть, раз сама революция началась недавно. И Чепурный, вместо Прокофия, попробовал себе сформулировать воспоминание; он
чувствовал сейчас тревогу и [тоску] волнение за тот [расположенны[й]х на]
приникший к курган[е]у пролетариат [, но [и] постепенно думал] и постепенно думал, что [он сег] нынешний день пройдет — он уже был когда-то и [тоже] миновал [. Но такого кургана с людьми я видеть не мог,— здраво]; значит,
напрасно сейчас горевать — все равно этот день [проживется бесследно] кончится, как прожит и забыт тот, прежний день. [«Но] «Но [Т]тако[го]й курган[а],
<Л. 169 об.>
[463]
тем более с [пролет] [угнетенным народом я [видеть был не в силах] раньше
не в] пешим пролетариатом, [я видеть не имел никакой мочи в детстве] без
революции не заметишь! [»] — соображал Чепурный.— Хотя — я и мать хоронил дважды: шел за гробом, плакал и [думал] вспоминал — раз [уже] я уже
ходил за этим гробом, целовал [синие] эти заглохшие губы мертвой, [теплые

388

для меня,] и выжил — выживу и теперь [. Что это такое, скажи пожалуйста?»]; и тогда мне стало [легче] легче [, что когда-то я горевал] горевать во
второй раз по одному горю. Что это такое, скажи пожалуйста?»
[— Просто вспоминаешь]
— Это кажется, что вспоминаешь, а того и не было никогда,— здраво и туго
формулировал [Прокоф] [Чепурный] Чепурный сам себе, благодаря отсутствию Прокофия.— Трудно мне, вот и помогает внутри благочестивая стихия:
ничего, дескать, это уж было, и теперь не умрешь — шагай по своему-же следу.
А следа нет и быть не может — живешь всегда [вперед по целине] вперед и в
темноту... Чего это из нашей организации нет никого? [— Пролетариат здесь,]
Может, пролетариат оттого и не поднимается с кургана, что ждет [почета и
нашей общей встречи?] почета к себе?
Из кирпичного дома вышел Кирей. Чепурный крикнул ему, чтоб он звал
сюда всю организацию, так как [уже пора] явились массы и уже пора. Организация [проснул], по требованию Кирея, проснулась и пришла к Чепурному.
— Кого ты [мне] нам привел? — спросил Чепурный у Прокофия.— Раз на
том кургане пролетариат, то почему он [н] не занимает своего города, скажи
пожалуйста?
— Там пролетариат и прочие,— сказал Прокофий.
Чепурный озаботился.
<Л. 170>
[464]
— Какие прочие? Опять слой остаточной сволочи?
— Что я — гад или член? — уже обиделся тут Прокофий.— Прочие и есть
прочие — никто. Это еще хуже пролетариата.
— Кто-ж они? Был-же у них классовый [оте] отец, скажи пожалуйста! Не в
бурьяне же ты их собрал, а в социальном месте.
— Они — безотцовщина,— объяснил Прокофий.— Они нигде не жили, они
бредут.
— Куда бредут? — с уважением спросил Чепурный: ко всему неизвестному и опасному он питал достойные чувства.— Куда бредут? Может их окоротить надо?
Прокофий [даже] удивился [такой простоте вопроса] такому бессознательному вопросу:
— Как куда бредут? Ясно — в коммунизм, у нас им полный окорот.
— Тогда [их] иди и кличь их скорее сюда. Город, мол, ваш и [прибран, а у
плетня] прибран по хозяйски, а у плетня стоит авангард и желает [мас] пролетариату [сч] счастья и — этого... скажи: всего мира, все равно он ихний.
— А если они от мира откажутся? — заранее спросил Прокофий.— Может
им одного Чевенгура пока вполне достаточно...
— А мир тогда кому? — запутался в теории Чепурный.
— А мир нам, как базу.
— Сволочь ты: так мы же авангард — мы ихние, а они — не наши... [Ведь
пролетариат — человек, а всякий вождь — одно мертвое орудие… Иди скорей,
полугад!] Авангард ведь не человек, он мертвая защита на живом теле [. Иди
скорее, полугад]: пролетариат — вот кто тебе человек! Иди скорее, полугад!
Прокофий сумел быстро организовать [пролетариат] на кургане имевшихся там пролетариев и прочих. Людей [там] на кургане оказалось много, больше,
чем видел Чепурный,— человек сто или двести, и все — разные на вид, хотя

389

<Л. 170 об.>
[465]
по [существу одно и то] необходимости одинаковые — сплошной пролетариат.
[Когда первые люди]
[Торопимые [с кургана] Прокофием, с кургана, люди шли готовые на все,
но не на лучшее. Старик и мальчик подходили к [Чев] чевенгурской большевистской организации [с лицами] без всякой оценки чевенгурского успеха революции — они дви]
Люди начали сходить с голого кургана на Чевенгур. Чепурный [чувствов]
всегда с трогательностью чувствовал пролетариат и знал, что он есть на свете в
виде неутомимой дружной силы, помогающей солнцу кормить кадры буржуазии,
[он догадывался, что шум в пустом месте] потому что солнца хватает только
для сытости, но не для жадности; он догадывался, что тот шум в пустом месте,
который раздавался в ушах Чепурного [при] на степных ночлегах, есть гул угнетенного труда мирового [пролетариата] рабочего класса, [движущегося] день
и ночь движущегося вперед на добычу пищи, имущества и покоя для [своих]
своих [размножаюшихся в] личных врагов, размножающихся от трудовых пролетарских веществ; Чепурный, благодаря Прокофию, имел в себе убедительную
теорию о трудящихся, которые есть звери в отношении неорганизованной природы и герои будущего; но сам для себя Чепурный открыл одну успокоительную
тайну, что пролетариат не любуется видом природы, а уничтожает ее посредством труда,— это буржуазия живет для природы: и размножается, а рабочий
человек живет для [рев] товарищей: и делает революцию. Неизвестно одно —
нужен ли труд при социализме, или для пропитания достаточно одного природного самотека? [Ч] Здесь Чепурный больше соглашался с Прокофием,— с тем,
что [при отсутствии капитала систе <?>] солнечная система самостоятельно
будет давать силу жизни коммунизму, [ли] лишь бы [отсту] отсутствовал капитализм, всякая-же работа и усердие изобретены эксплуататорами, чтобы сверх
солнечных продуктов им [выходила прибавка] оставалась ненормальная прибавка.
<Л. 171>
[466]
Чепурный ожидал в Чевенгур [героев] сплоченных героев будущего, а увидел [лишь] людей, [ид] идущих не поступью, а [ш] своим шагом, увидел нигде
не встречавшихся ему товарищей,— [без выдающихся] людей без выдающейся классовой наружности [,] и без революционного достоинства,— это были
какие-то безымянные прочие, [не имевшие отцов] живущие без всякого значения, без гордости и отдельно от приближающегося всемирного торжества; даже
возраст прочих был неуловим — одно было видно, что они — бедные, [чужие
всем] имеющие лишь непроизвольно выросшее тело, и чужие всем; оттого
прочие шли тесным отрядом и глядели больше друг на друга, чем на Чевенгур
и его партийный авангард. [Чепурный] Один прочий поймал муху на голой
спине передне[й]го [женщины] старика и с жестокостью убил ее об земь,
[погладив] а затем погладил [эту] спину [женщины] старика, чтобы не
осталось царапины [и <?>] или следа прикосновения,— [Чепур] и Чепурный
смутно изменился в своем удивленном чувстве к прочим. Быть может, они, эти
пролетарии и прочие, служили друг для друга единственным имуществом и
достоянием жизни, вот почему они так бережно глядели [дру] один на другого
[и тщательно хранили], плохо замечая Чевенгур, и тщательно [хранили] охраняя товарищей от мух, как буржуазия хранила собственные дома и скотину.

390

Спустившиеся с кургана уже подошли к Чевенгуру; Чепурный, не умея выразительно формулировать свои мысли, попросил о том Прокофия, и Прокофий
охотно сказал подошедшим пролетариям:
— [Товарищи] Братья! [Про] Передовой пролетариат города Чевенгура
приветствует в вашем лице грядущие массы и тяжелую поступь миллионов
творцов гигантского коммунизма, которы[й]е [зов] [нынче теряют] нынче [с]
обращаются в полны[е]х хозяев приобретенного мира…
Чепурный спросил у Жеева, [откуда он] отчего он выдумал ту надпись на
холстине, [что] что повешена, как символ, на том краю города?
<Л. 171 об.>
[467]
— Я про нее не думал,— сообщил Жеев,— я ее по памяти сообразил, а не
сам… Слышал где-нибудь, голова ведь разное держит…
[— Стой] — Обожди! — сказал Чепурный Прокофию, и [сам] лично обратился к [стоявшим массой вокруг чевенгурцев] пешим беднякам, стоявшим
массой вокруг чевенгурцев.
— Товарищи!.. [Он назвал] [Наш] Прокофий назвал вас братьями, но это
прямая ложь: у всяких братьев есть отец, а многие мы — определенная безотцовщина. Мы — не братья, мы товарищи,— ведь мы товар и [драгоценность]
цена друг другу, поскольку нет у нас недвижимого и движимого запаса имущества… А затем — вы зря не пришли с того края города, там висит наш символ и
там сказано неизвестно кем, но все равно написано и мы так желаем: лучше
будет [приобрест <?>] потерять весь мир, но зато приобрести друг друга,—
а посему, пролетарии всех стран, [пре] соединяйтесь [прежде] скорее всего!
Я кончил и передаю вам привет от Чевенгурского ревкома...
[Чепурный] Пролетариат [и] с кургана и прочие тронулись и пошли в глубь
города, ничего не выразив [и ничем] и не воспользовавшись речью Чепурного
для [своего] развития своей сознательности; их сил хватало для жизни только в
текущий момент, они жили без всякого излишка, потому что в природе и во
времени не было причин ни для их рождения, ни для их счастья — наоборот,
мать каждого из них первая заплакала, нечаянно оплодотворенная прохожим и
потерянным отцом; после рождения они оказались [прочими] в мире прочими и
ошибочными — для них ничего не было приготовлено, меньше чем для былинки, [имеющей] имеющей свой корешок [и], свое место и [свою тщательность
в об] свое даровое питание в общей почве. [Эти же, [рожденные п] заранее
рожденные]
<Л. 172>
[468]522
Прочие-же заранее были рождены без дара: [ума в них не могло быть, потому
что мать [их] и отец их зачали не избытком [сил <?>] тела, а своею ночною
тоской и [слабостью] слабостью грустных сил,— это было взаимное забвение
двоих несчастных, а не самостоятельная страсть]523 ума и щедрости чувств в
них не могло быть, потому что родители зачали их не избытком тела, а своею
ночной тоскою и слабостью грустных сил,— это было взаимное забвение двоих
[<1 нрзб> людей] спрятавшихся, [людей, живущих [на] почти] тайно живущих
522

На верхнем поле запись: Нерусское <?>. ## Выше: пересост<авить> фразу
символа, / чтобы выходила она из «Пр<олетариям> нечего / терять<»> и т.д.
523
На правом поле рядом с вычеркнутым фрагментом запись: Дальше, / затем /
опис<ать> / вн<ешний> вид; текст огибает запись. Зачеркнута.

391

на свете людей,— если бы они жили слишком явно и счастливо, их-бы уничтожили действительные люди, которые числятся в [своих социальных классах и
ночуют на своих дворах] государственном населении и ночуют на своих дворах. Ума в прочих не [должно] должно существовать — ум и оживленное чувство могли быть только в тех людях, у которых имелся свободный запас тела и
[хотя-бы кратковременный] теплота покоя над головой, но у родителей прочих
были лишь остатки тела, истертого трудом и [сожженного] протравленного
едким горем, а ум [не] и [вся сердечная взволнованность] сердечно-чувствительная заунывность [как] [давно] исчезли [первыми], как высшие признаки, [из [них] родителей прочих,] за недостатком отдыха и нежно-[тальн]питательных веществ. И прочие появились [среди круглой беды] из глубины своих
матерей среди круглой беды, потому что матери их ушли от них [,] так скоро,
как только могли их поднять ноги после слабости родов, чтобы не успеть [увидеть] увидеть своего ребенка и нечаянно не полюбить его навсегда. Оставшийся маленький прочий должен был самостоятельно делать из себя будущего
человека, не надеясь ни на кого, не ощущая ничего, кроме своих теплющихся
внутренностей; кругом был внешний мир, а прочий ребенок лежал посреди него и плакал, сопротивляясь этим первому горю, которое останется незабвенным
на всю жизнь,— [потер] навеки утраченной теплоте матери.
<Л. 172 об.>
[469]
[Осед] Оседлые, надежно-государственные люди, проживающие в уюте
классовой солидарности, [интересов,] [умственного любопытства и] телесных
привычек и в накоплении спокойствия,— те создали вокруг себя [подобие материнской утробы и посредством [не] [также] нее постепенно] подобие материнской утробы и [посте] посредством этого росли и улучшались, словно в
покинутом детстве; прочие-же сразу ощущали [мир] мир [инач] [ин] в холоде,
в траве, смоченной следами матери, и в одиночестве, за отсутствием охраняющих [материнских сил] продолжающихся материнских сил. Ранняя жизнь,
[вспоминалась прочим [как] как нечто муч] равно и пройденное пространство
земли, соответственное прожитой, осиленной жизни, вспоминались прочим как
нечто чуждое исчезнувшей матери и некогда мучившее ее. Но [чем <?>-же]
чем-же была их жизнь и те редко-населенные дороги, в образе которых мир
длился в сознании прочих? [Многие из прочих, уже в зрелом возрасте, видели
чужих матерей] Никто из прочих не видел своего отца, а мать помнил лишь
[тоской тела] смутной тоской тела по утраченному покою,— тоской, которая в
зрелом возрасте [,] обратилась в простую грусть. С матери после своего рождения ребенок ничего не требует — он ее любит, и даже сироты-прочие никогда
не обижались на [матер] матерей, покинутые ими [без] сразу и без возвращения. [И в противоположность матери] Но, подрастая, ребенок ожидает отца,
он уже до конца насыщается природными силами и чувствами матери — все
равно, будь он покинут сразу после [остов] выхода из утробы,— ребенок обращается [любопы] любопытным лицом к миру, он хочет променять природу на
людей, и его первым [товарищем, заменившим] другом-товарищем, после
[тяжести и теплоты] неотвязной теплоты и [тяжести] тяжести [какой-то]
уже потемневшей в прошлом, досадной матери,— является отец.

392

<Л. 173>
[470]
Ни один прочий, ставши мальчиком, не нашел своего отца и помощника; и если
мать его родила, то отец не встретил его на дороге, уже рожденного и живущего; поэтому отец превращался во врага и ненавистника матери,— всюду
отсутствующего, всегда обрекающего бессильного сына на риск [жиз] жизни
без помощи — и оттого без удачи. [И жизнь прочих была [похо<жею>]524 похожа на] И жизнь прочих была безотцовщиной,— [и <?>] она продолжалась в
опустошенной земле без того первого товарища, который [ведет [своих детей]
своего сына за руку [в люди и после смерти оставляет детям] к людям, чтобы
после смерти оставить их] вывел-бы их за руку к людям, чтобы после своей
смерти оставить людей [своим] детям в наследство [,— и] — для [привяз] замены себя. У прочих не хватало среди [всего] белого света только одного — отца,
и старик, [впоследствии] чесавший ребра на кургане, пел впоследствии песню в
Чевенгуре, сам волнуясь от нее:
Кто отопрет мне двери,
Чужие птицы, звери?!.
И где ты, мой родитель,
Увы — не знаю я...
[Брошенные] [Каждый прочий]
525
Почти каждый из тех, чье пришествие приветствовала чевенгурская
большевистская организация, сделал из себя человека личными силами, окруженный неистовством имущих людей и смертью бедности,— это были сплошь
самодельные люди; [словно рест] не удивительна трава на лугу, где ее много и
она живет [почти] плотной самозащитой и место под нею влажное — так можно выжить [без стр <?>] и вырасти без особой страсти и надобности; но странно и редко, когда в гол[ой]ую глин[е]у или в странствующий песок падают семена из безымянного бурьяна, движимого бурей, и те семена дают следующую
жизнь — [по] [почти] одинокую, окруженную пустыми странами света и способную находить питание в минералах.
<Л. 173 об.>
[471]
У других людей [имелось] имелось целое вооружение для укрепления и развития собственной [бе] драгоценной жизни, у прочих-же было лишь единственное
оружие, чтобы удержаться на земле, это [остатки] остаток родительской теплоты в младенческом теле, но и этого прочему, безымянному человеку было
достаточно, чтобы уцелеть, [и] возмужать и пройти живым к своему будущему.
Такая прошлая жизнь растратила силы [прочих <?>] пришедших в Чевенгур, и
оттого они показались Чепурными <sic!> немощными и непролетарскими [существами] элементами, словно они всю жизнь грелись и освещались не солнцем, а луной. Но истратив все силы на [себя против [ига <?> <1 нрзб>] гнетущего напора] удержание [себя против гнетущего] в себе той первоначальной
родительской теплоты — против рвущего с корнем встречного ветра чужой,
враждебной жизни,— и умножив в себе ту [теплоту] [теплоты] теплоту за
счет скудных потерь именного настоящего народа, [пр] прочие создали из себя
524

На правом поле ниже подчеркнутого слова запись 2 нрзб. Зачеркнута.
На левом поле у начала абзаца запись: Производство <?> / себя из ничего. Привязан<ность> др<уг> к другу / Чепурн<ый> нерусск<ий>; текст огибает запись.
Зачеркнута.
525

393

самодельных людей неизвестного [назнач] назначения; причем, такое упражнение в терпении и во внутренних средствах тела, сотворили в прочих ум, не
знающий загадки, чувство, способное променять вечное блаженство на однородного товарища [и надежду], потому что этот товарищ тоже не имел ни отца,
ни имущества, но мог заставить забыть про то и другое,— и еще [имели прочие
надежду] несли в себе прочие надежду, уверенную и [грустную] удачную, но
грустную как утрата. Эта надежда имела свою точность в том, что если главное — сделаться живым и целым — удалось, то удастся все остальное и любое,
хотя-бы потребовалось довести весь мир [до его расцвета] до его полного
роскошного смысла и конца; но если главное исполнено и пережито — и не
было встречено самого нужного — не счастья, а необходимости,— то [и] в
<Л. 174>
[472]
оставшейся недожитой жизни найти некогда потерянное уже не [успеешь] успеешь,— либо то утраченное вовсе исчезло со света, потому что многие прочие
исходили все открытые [до] и все непроходимые дороги и не нашли ничего.
[Чепурный первым заметил, насколько пришедший пролетариат и прочие были
непохожи на русских — у них на теле [лежа] висело мало одежды]
Кажущаяся немощь прочих была равнодушием их силы, а слишком большой труд и мучение жизни сделало их лица нерусскими. Это Чепурный заметил
первым из чевенгурцев, не обратив внимания, что на пришедшем пролетариате
и прочи[в]х висело настолько мало одежды, будто им были не страш[е]ны ни
[стыд] встречные женщины, ни холод ночей. Когда прибывший класс разошелся по чевенгурским усадьбам, Чепурный начал сомневаться.
— Какой-же ты нам пролетариат доставил, скажи пожалуйста? — обратился он к Прокофию.— Это-же одно сомнение, и они нерусские!
Прокофий взял знамя из рук Чепурного и прочел [его] [надпись Маркса на
нем] про себя стих Карла Маркса на нем.
— Ого — не пролетариат! — сказал он.— Это тебе класс первого сорта, ты
его только вперед веди, он тебе и не пикнет. Это же интернациональные пролетарии: видишь, они не русские, не армяне, не татары, а — никто. Я тебе живой
интернационал пригнал, а ты тоскуешь...
Чепурный [задумчиво] что-то задумчиво почувствовал и тихо сообщил:
— Нам нужна железная поступь пролетарских батальонов — нам губком
циркуляр [прил] про это прислал, а ты сюда прочих припер. Какая-же тебе поступь у босого человека?
— Ничего,— успокоил Чепурного Прокофий,— пускай они босые, зато у
них [пятки] [подошва] [кожа] пятки так натрудились, что туда шурупы можно
отверткой завинчивать. Они тебе весь мир во время всемирной революции [босы] босиком пройдут...
<Л. 174 об.>
[473]
Пролетарии и прочие окончательно скрылись в чевенгурских домах и стали
продолжать свою прошлую жизнь. Чепурный пошел разыскивать среди прочих
худого старика, чтобы пригласить его на [заседание] внеочередное заседание
ревкома, в котором скопилось достаточно много организационных дел. Прокофий вполне с этим согласился и [пошел] сел в кирпичн[ый]ом доме писать
проэкты резолюций.
Худой старик лежал на вымытом полу в бывшем доме Щапова, а около него
сидел другой человек, которому можно дать от 20-ти до 60-ти лет, и [зашивал

394

бичевкой <sic!>] распускал нитки на каких-то детских штанах, чтобы потом
самому в них влезть.
— Товарищ,— обратился Чепурн[ому]ый к старику.— Ты-бы шел в кирпичный дом. Там ревком и ты там необходим.
— Дойду,— пообещал старик.— Как встану, так вас не миную; у меня нутрё
заболело, как [кончится] кончить <sic!> болеть, то меня жди.
Прокофий же в то время уже сидел за революционными бумагами из города и зажег лампу, несмотря на светлый день. [Во время] Перед началом заседаний [ревкома] чевенгурского ревкома всегда зажигалась лампа и она горела до
конца [рассуждений] обсуждения всех вопросов — этим самым, по мнению
Прокофия Дванова, создавался [необхо] современный символ, что свет солнечной жизни на земле должен быть заменен искусственным светом человеческого ума.
На [засе] торжественное заседание ревкома прибыла вся [чевен] основная
большевистская организация Чевенгура, а некоторые из [прочих] прибывших
прочих присутствовали стоя с совещательными голосами. Чепурный сидел рядом
с Прокофием и был в общем доволен — все-ж таки ревком сумел удержать город до
<Л. 175>
[474]
заселения его пролетарской массой и теперь коммунизм [упрочен] в Чевенгуре
упрочен навсегда. Не хватало только старика, по виду наиболее опытного пролетария,— должно быть его внутренность все еще болела. Тогда Чепурный послал за стариком Жеева, чтобы тот [дал ему какой-нибудь настойки и] [нашел]
сначала нашел где-нибудь в чулане какую-либо успокаювающую <sic!> травяную настойку, дал-бы ее старику, а затем осторожно привлек [его] сюда самого
старика.
Через полчаса Жеев[а] явился [с бодрым стариком —] вместе со стариком,
сильно пободревшим от настойки и оттого, что Жеев хорошо растер ему спину
и живот.
— Садись, товарищ,— сказал Прокофий старику.— Видишь, о тебе целые
социальные заботы проявили, при коммунизме скоро не [умрешь] помрешь.
— Давайте начинать,— определил Чепурный.— Раз коммунизм наступил,
то нечего от него пролетариат на заседания отвлекать. Читай, Прошь, циркуляры губернии и давай навстречу им наши формулировки.
— О предоставлении сводных сведений,— начал Прокофий,— по особой
форме, приложенной к нашему циркуляру нумер [438101/] 438101, буква А,
буква С и еще Ч, о [присы] развитии нэпа по уезду и о степени, темпе и [выявлении] проявлении развязывания сил противоположных классов, в связи с нэпом, а также о мерах против них и внедрения <sic!> нэпа в жесткое русло...
— Ну, а мы им что? — спросил Чепурный Прокофия.
— А я им табличку составлю, где все изложу нормально.
— Так мы же посторонние классы не развязывали, [мы св] они сами пропали от коммунизма,— возразил Чепурный, и обратился к старику.— Как ты
смотришь [?], скажи пожалуйста?
<Л. 175 об.>
[475]
— Так будет терпимо,— заключил старик.
— Так и формулируй: терпимо без классов,— указал Прокофию Чепурный.— Давай более важные вопросы.

395

Дальше Прокофий прочитал директиву [об] о срочной организации потребительской кооперации, взамен усиления частной торговли, поскольку кооперация является добровольной [дорогой] [и просторной] открытой дорогой
масс в социализм и [даль] далее.
— Это нас не касается, это для отсталых уездов,— отверг Чепурный, потому что он все время имел внутри себя главную мысль — про [коммунизм] доделанный коммунизм в Чевенгуре.— Ну, а ты как-бы это сформулировал? —
спросил Чепурный мнение старика.
— Терпимо,— сформулировал тот.
[П] Но Прокофий сообразил что-то иное.
— Товарищ Чепурный,— сказал он.— А может нам вперед товаров для той
кооперации попросить: пролетариат ведь надвинулся, для него надо пищу копить.
Чепурный [этому] удивленно возмутился.
— Так ведь степь-же сама заросла чем попало — пойди нарви купырей и
пшеницы, и ешь. Ведь солнце-же светит, почва дышет <sic!> [— чего тебе надо
еще] и дожди падают — чего-ж тебе надо еще? Опять хочешь пролетариат в
[[круговорот] кругооборот нужды] [<1 нрзб>] напрасное усердие загнать?
Мы-же далее социализма достигли, у нас лучше [его] его.
— Я присоединяюсь,— согласился Прокофий.— Я на минуту нарочно забыл, что у нас сорганизовался коммунизм. Я ведь ездил по другой площади, так
оттуда до социализма далеко [еще], и им надо сквозь кооперацию [ит] [проходить] мучиться и проходить... [Теперь тут есть] Следующим пунктом у нас
идет циркуляр о профсоюзах — о содействии своевременным [взносам] членским взносам...
<Л. 176>
[476]
— Кому? — спросил [Чепурный] Жеев.
— Им,— без спроса и без соображения ответил Кирей.
— Кому им? — не знал Чепурный.
— Не указано,— [просмотрел] поискал в циркуляре Прокофий.
— Напиши, чтоб указали, кому и зачем те взносы,— привыкал формулировать Чепурный.— Может, это [<нрзб> обманная] беспартийная бумага, а
может — там богатые должности на эти взносы [учреж] организуют, а должность, брат, не хуже имущества,— борись тогда с ними опять, с остаточной
сволочью, когда тут целый коммунизм лежит в каждой душе и каждому хранить его [ка] охота...
[— Пусть пока этот вопрос]
— Этот вопрос я пока замечу себе в уме — [без срочност] поскольку тут
классовые неясности,— определил Прокофий.
— Складай в ум,— подтвердил Жеев.— В уме [весь] всегда остальцы лежат, а что живое — то тратится, и того [там нет] в ум не хватает.
— Отлично,— согласовал Прокофий, и пошел дальше.— Теперь есть предложение образовать плановую комиссию, чтобы она составила цифру и [числу]
число всего прихода-расхода жизни-имущества до самого конца...
— Чего конца: всего света или одной буржуазии? — уточнял Чепурный.
— Не обозначено. [—] Написано — «потребности, затраты, возможности и
дотации на весь восстановительный период до его конца». А дальше предложено
«для сего организовать уплан, в коем сосредоточить всю предпосылочную, [рабо]

396

согласовательную и регуляционно-сознательную работ[ы]у, дабы из стихии какофонии капиталистического хозяйства получить гармонию [сифо] симфонии
[единого] объединенного высшего начала и [разумног] рационального признака». [Вот четко н]Написано все четко, потому что это задание...
<Л. 176 об.>
[477]
Здесь чевенгурский ревком опустил голову, как один человек: [Чепурный
[нач] начал изнемогать от служ] из бумаги исходила стихия высшего ума и
чевенгурцы начали изнемогать от него, больше привыкнув к [необходимому]
[неожиданному] переживанию вместо предварительного соображения. Чепурный понюхал для своего возбуждения табаку и покорно попросил:
— Прошь, дай нам какую-нибудь [справку] справочку.
Старик [уст] [терпеливо] уставился терпеливыми глазами на весь опечаленный чевенгурский народ, погоревал что-то про себя и ничего не произнес на
помощь.
— У меня проэкт резолюции заготовлен: справочкой здесь не исчерпаешь,—
сказал Прокофий, и начал рыться в своем пуде бумаги, где было обозначено
все, что позабыто чевенгурскими большевиками.
[— А это для них]
— А это для кого-ж нужно: для них, иль для здешних? — проговорил старик.— Я про [ту] то чтение по бумаге говорю: [Кому-ж то надобно, что от
заботы сюда письма шлют — чия] чия там забота в письме написана — про нас
иль про тамошних?
— Определенно про нас,— объяснил Прокофий.— В наш адрес прислано
для исполнения, а не для чтения вслух.
[— Хотят, товар] Чепурный оправился от изнеможения и поднял голову,
в которой созрело решительное чувство.
— Видишь, товарищ, они хотят, чтоб умнейшие выдумали течение жизни
раз навсегда и навеки, [а <?> прочим <1 нрзб>] и до того, пока [каждый]526 под
землю каждый ляжет, а прочим не выходить [из того предела жизни] из плавности и терпеть внутри излишки...
— А для кого-ж в этом [на <?>] нужда? — спросил старик и безучастно
прикрыл глаза, которые у него испортились от впечатления [пройденного пешком мира] обойденного мира.
— Для нас. А для кого-ж, скажи пожалуйста? — волновался Чепурный.
<Л. 177>
[478]
— Так мы сами и проживем наилучше,— объяснил старик.— [Заботиться
да горевать] Эта грамотка не нам, а богатому. Когда богатые живы были, мы
о них и заботились, а о бедном горевать никому не [не] надо — он на порожнем месте без всякой причины [в] вырос. Бедный [человек] сам себе гораздо
разумный человек,— он другим без желания целый свет, как игрушку, состроил
[. [А себе] [О] [Ведь он сумел уцелеть — а без] Он без отца-матери сумел
уцелеть, а без дру], а себя он и во сне убережет, потому что — не себе так
другому, а каждый — дорог...
— Говоришь ты, старик, вполне терпимо,— заключил Чепурный.— Так,
Прошь, и формулируй: пролетариат и прочие в его рядах сами своей собственной заботой организовали весь жилой мир, а потому, дескать, заботиться о
526

Слово вписано без указания точной привязки.

397

первоначальных заботчиках [и плотниках любого дома стыдно] стыд и позор
и [нету] нету в Чевенгуре умнейших кандидатов. Так, что ли, старик[ов]?
— Так будет терпимо,— оценил старик. [—]
— Писец плотнику [ча] хату не поставит,— высказался Жеев.
— Пастух сам знает, когда ему молоко пить,— сообщил [про] за себя Кирей.
— Пока человека не кончишь, он живет дуром,— дал свой устоявшийся
голос [Пиюся] Пиюся.
— Принято почти единогласно,— подсчитал Прокофий.— Переходим к текущим делам. Через восемь дней в губернии состоится партконференция, и туда зовут от нас делегата, [он же председатель] который должен быть председателем местной власти...
— Поезжай, Чепурный, чего-ж тут обсуждать,— сказал Жеев.
— Обсуждать нечего, раз [пре] предписано,— [заметил] указал Прокофий.
Старик-прочий присел на корточки и, нарушая порядок дня, [ск] неопределенно спросил:
— А кто-же вы-то будете?
<Л. 177 об.>
[479]527
— Мы — ревком, [ор] высший орган революции в уезде,— с точностью ответил Прокофий.— [<Z> <—>] [<1 нрзб>] Нам даны ревнародом особые правомочия [,] в пределах нашей революционной совести.
— Так, стало-быть, вы тоже умнейшие, что бумагу пишут дó-смерти вперед!? — [догадался про себя] вслух догадался старик.
— Стало-быть, так,— [дост] с полномочным достоинством подтвердил
Прокофий.
— Ага,— благодарно произнес старик.— А я стоял-чуял, что вы добровольно сидите — дела вам сурьезного не дают.
— Нет-нет,— говорил Прокофий,— мы здесь всем городом и уездом беспрерывно руководим, вся забота [лежит] за охрану революции возложена на
нас. Понял, старик, отчего ты в Чевенгуре [ж] гражданином стал? — От нас!
— От вас? — переспросил старик.— Тогда вам от нас спасибо.
— Не за что,— отверг благодарность Прокофий.— Революция — наша
служба и обязанность. Ты только слушайся наших распоряжений, тогда — жив
[и хорош] будешь, и тебе будет отлично.
— Стой, [Прокофий] товарищ Дванов, не увеличивай [до] своей должности вместо меня,— серьезно предупредил Чепурный.— [Товарищ] Пожилой
товарищ [делает отвод советской власти] делает нам замечание по [вопросу
власти ума] вопросу [нашего] необходимого стыда для власти, а ты его затемняешь! Говори, товарищ прочий.
Старик сначала помолчал — во всяком прочем сначала происходила не
мысль, а некотор[ая]ое [теплая рассеивающаяся] давление темной теплоты, и
затем она кое-как [выг] выговаривалась, охлаждаясь [и рассеиваясь] от истечения.
[— Я] [— Я] — Я стою и гляжу,— [говорил] сообщил старик, что видел.—
Занятье у вас слабое, а людям вы говорите важно, будто [вы] сидите на бугре,
а прочие — в логу. Сюда бы посадить людей болящих и переживших свои дожитки,
527
На верхнем поле запись: VW (Раньше — все: Чепурн<ый>, Пиюся и пр<очие>
ч<евенгур>цы это отходники, построив<шие> Ч<евенгу>р).

398

<Л. 178>
[480]
которые уж [более] по [уму и <нрзб>] памяти живут: у вас-же сторожевое, легкое дело. А вы люди еще твердые — вам-бы [пора пот] надо потрудней жить...
— Ты что, [начальником] председателем уезда хочешь стать? — впрямую
спросил Прокофий.
— Боже избавь,— застыдился старик.— Я в сторожах-колотушечниках
сроду не ходил. Я говорю — власть дело неумелое, в нее надо самых ненужных
людей сажать, а вы же все годные.
— А что годным делать? — [логиче] вел старика Прокофий, чтобы довести
его до диалектики и [посредством нее] в ней опозорить.
— А годным, стало-быть, жить: в третье место не денешься.
— А для чего жить? — плавно поворачивал Прокофий.
— Для чего? — остановился старик — он не мог думать спешно.— Пускай
для того, чтобы на живом кожа и ногти росли.
— А ногти для чего? — сужал старика Прокофий.
— А ногти-же мертвые,— выходил старик из узкого места.— Они-же растут изнутри, чтоб мертвое в середине человека не оставалось. Кожа и ногти
всего человека обволакивают и [хранят] берегут.
— От кого? — затруднял дальше Прокофий.
— [От] Конечно — от буржуазии,— понял спор Чепурный.— Кожа и ногти — советская власть. Как ты [не] сам себе не можешь сформулировать?
— А волос — чтó? — поинтересовался Кирей.
— Все равно, что шерсть,— сказал старик,— режь железом, овце не больно.
— А я думаю, что зимой ей будет холодно, она умрет,— возразил [старик]
Кирей.— Я однова, мальчишкой был, котенка остриг и [на] [в снегу] в снег закопал — я не знал, человек [оно] он или нет. А потом у котенка был жар и он
замучился.
<Л. 178 об.>
[481]
— Я так в резолюции формулировать не могу,— заявил Прокофий.— Мыже — главный орган, а старик пришел из ненаселенных мест, ничего не знает и
говорит, что мы — не главные, а [эти подсобные помощники] какие-то ночные
сторожа и нижняя квалификация, куда одних плохих людей надо девать, а хорошие пусть ходят по курганам и пустым районам. Эту резолюцию и на бумаге
написать нельзя, потому что бумагу делают рабочие тоже благодаря [р] правильному руководству власти.
— Ты постой обижаться,— остановил гнев Прокофия старик.— Люди живут, а иные работают в своей нужде, а ты сидишь и думаешь в комнате, [за]
будто они тебе известны и будто у них своего чувства [в] нету в голове.
— Э, старик,— поймал наконец Прокофий.— Так вот что тебе надо! Да
как-же ты не поймешь, что нужна организация и сплочение раздробленных сил
в одном [точном] определенном русле! Мы сидим не для [мы] одной мысли, а
для [организации] сбора пролетарских сил и для их тесной организации.
Пожилой пролетарий ничем не [уби] убедился:
— Так [ты их собир] раз ты их собираешь,— стало-быть, они сами друг
друга хотят! А я тебе и говорю, что твое дело верное,— значит тут [и слабый
управитс] и всякий, у кого даже мóчи нет, управится; в ночное время — и то
твое дело не украдут…

399

— Либó ты хочешь, чтоб мы [в] по ночам занимались? — [с тихим сомнением] совестливо спросил Чепурный.
— Пока вам охота — так лучше по ночам,— разрешил [ст] прочий-старик.— Днем пеший человек [<нрзб>] пойдет мимо, ему ничего — у него своя
дорога, а вам от него будет срам: сидим, дескать, мы и обдумываем чужую жизнь
вместо самого живого, [прошедшего] а живой прошел мимо и может к нам не
вернется...
Чепурный поник головой и почувствовал в себе жжение стыда: как я никогда не знал,
<Л. 179>
[482]
что я от должности умней всего пролетариата? — смутно томился Чепурный.—
Какой-же я умный, когда мне стыдно, и я боюсь [от] пролетариата от уважения?
— Так и формулируй,— после молчания всего ревкома сказал Чепурный
Прокофию.— Впредь назначать заседания ревкома [по ноч] по ночам, а кирпичный дом освободить [по пр] под пролетариат.
Прокофий поискал выхода.
— А какие [основания д] основания будут, товарищ Чепурный? Они мне
для мотивировки нужны.
— Основания тебе? Так и клади... Стыд и позор перед пролетариатом и
прочими, живущими днем. Скажи, что маловажные дела наравне с неприличием уместней кончать в невидимое время...
— Ясно,— согласился Прокофий.— Ночью человек получает больше сосредоточенности. А куда ревком перевести?
— В любой сарай,— определил Чепурный.— Выбери какой похуже.
— А я-бы, товарищ Чепурный, предложил храм, внес поправку Прокофий.—
[Б] Так больше будет противоречия, а здание все-равно для пролетариата [неприч] неприличное.
— Формулировка подходящая,— заключил Чепурный.— Закрепляй ее.
Еще что есть в бумаге? [в делах, к]Кончай скорее [!] пожалуйста!
Прокофий отложил все [остальн] оставшиеся дела для личного решения и
доложил лишь одно — наиболее маловажное и скорое для обсуждения.
— Еще есть организация массового производительного труда, в форме субботников, для [удовлетворения общественных нужд рабочего класса] ликвидации [нуж] разрухи и нужды рабочего класса [— все], это должно воодушевлять массы вперед и означает собою великий почин.
— Чего — великий почин? — не расслышал Жеев.
— Понятно, почин коммунизма,— пояснил Чепурный,— отсталые районы
его [отовсюду] со всех концов начинают, а мы кончили.
<Л. 179 об.>
[483]
— [Раз] Покуда кончили, давай лучше не начинать,— [наскоро <?>] сразу
предложил Кирей.
— Кирюша! — заметил его Прокофий,— Тебя кооптировали, ты и сиди!
528
Старик-прочий все время [перед] видел на столе бугор бумаги: значит
много людей ее пишут — ведь рисуют буквы постепенно и [медленно] [по одной]
528
На левом поле у первых строк абзаца запись: Старик: / мы уважим, / лучше чем <?>
/ обсужда<ть> ч<то>-н<ибудь> / сделаем; текст огибает запись. Зачеркнута.

400

и на каждую идет ум, один человек столько листов не испортит; если-б один
только писал, его-бы можно легко убить, значит — не один думает за всех, а
целая толика, тогда лучше откупиться от них дешевой ценой и уважить пока!
— Мы вам задаром [труд] тот труд поставим,— уже недовольно произнес
старик,— мы его [его дешево [возь] уст] по дешевке подрядимся стронуть,
только [не обсуждай] далее его не обсуждайте, это же одна обида.
— Товарищ Чепурный, у нас налицо воля пролетариата,— вывел [из старика] следствие из старика Прокофий.
Но Чепурный только удивился.
— Какое тебе следствие, когда солнце без [старика обойдет] большевика
обойдется [,— удивился]! В нас [<нрзб>] же есть сознание правильного отношения к солнцу, а для труда у нас [ну] нужды нет! Сначала надо нужду [орго] организовать.
— Чего делать — найдем,— пообещал старик.— Людей у вас мало, а дворов много — может, мы дома потесней перенесем, чтобы ближе жить друг к
другу.
— И сады можно перетащить — они легче,— определил Кирей.— С садами воздух бывает густей и они питательные.
Прокофий нашел в бумагах доказательство мысли старика: все, оказывается, уже было выдумано вперед [неизвестными] умнейшими [[в] выдумано
вперед] людьми, непонятно расписавшимися внизу бумаги и [оставш <?>]
оттого безвестными,— осталось лишь плавно исполнять свою жизнь по чужому [чертеж] записанному смыслу.
— У нас есть отношение,— просматривал бумаги Прокофий,— на основании которого
<Л. 180>
[484]
Чевенгур подлежит [переплани] полной перепланировке и благоустройству.
[Так что] А вследствии <sic!> того,— дома переставить, а так-же обеспечить
[циркуляцию] прогон свежего воздуха посредством садов,— определенно надлежит.
— Можно и по благому устройству,— согласился старик.
[Чепурный] [Р] Весь чевенгурский ревком как-бы приостановился — чевенгурцы часто не знали, что им думать дальше, и они сидели в ожидании, [пока в] а жизнь в них шла самотеком.
— Где начало, там и конец, товарищи,— сказал [<нрзб>] Чепурный, не
зная, что [следует гов] он будет говорить потом.— [А раз ревком нужен, когда
живет враг навстречу, [значит он не нужен, если кругом] а пролетариата
нигде нет] Жил у нас враг навстречу, а мы его жиляли из ревкома, а теперь
вместо врага пролетариат настал, либо [мые] мы его жилять должны, либо ревком не нужен!
Слова в чевенгурском ревкоме [звучали] произносились без направления к
людям, точно они были [лично] личной естественн[ым]ой [секр <?>] надобностью [одного] оратора, [поэтому] и часто речи не имели ни вопросов, ни предложений, а заключали в себе одно удивленное сомнение, которое служило материалом не для резолюций, а для переживаний участников ревкома.
— Кто мы такие? — впервые думал об этом вслух Чепурный.— Мы —
больше ничего, как товарищи угнетенным людям стран света. И нам не надо

401

отрываться из теплого потока [вперед] всего класса вперед, либо стоять кучей — как он хочет, а класс тот целый мир сделал, чего-ж за него мучиться и
думать [.], скажи пожалуйста? Это ему — [<1–2 нрзб>] так[ое]ая обида, что
он нас в остатки сволочи смело зачислит! [На этом <?>] Здесь мы и покончим
заседание — теперь все понятно [,] и у всех на душе тихо!
<Л. 180 об.>
[485]
Старик-прочий временами болел ветрами и потоками — это произошло с
ним от неравномерного питания: иногда долго не бывало пищи, тогда, при первом случае, приходилось ее есть впрок, но желудок, благодаря этому, утомлялся и начинал страдать извержениями. В такие дни старик отлучал себя ото всех
людей и жил где-нибудь нелюдимо. С жадностью покушав в Чевенгуре, старик
еле дождался конца заседания ревкома и сейчас-же ушел [т] в бурьян, лег там
на живот и начал [мучиться] страдать, забыв обо всем, что ему было дорого и
мило [было] в обыкновенное время.
Чепурный вечером выехал в губернию — на той же лошади, что ездила за
пролетариатом. Он поехал один, в начале ночи, в тьму того мира, о котором
[он] Чепурный давно забыл в Чевенгуре. Но еле отъехав от [околиии] околицы,
Чепурный услышал звуки болезни старика и вынужден был обнаружить его,
чтобы проверить причину таких сигналов в степи. Проверив, Чепурный поехал
дальше, уже убежденный, что больной человек — это равнодушный контрреволюционер; [но где им будет место в коммунизме] но этого мало — следовало
решить, куда девать при коммунизме страдальцев! Чепурный было задумался
обо всех болящих при коммунизме, но потом вспомнил, что теперь думать
должен весь пролетариат и, освобожденный от [тяжести] мучительства ума,
задремал [в одиноко гремевшей телеге] с легким чувством своей [жизни] жизни
в одиноко гремевшей телеге [<3 нрзб>], слегка [<нрзб>] тоскуя об уснувшем[у] сейчас пролетариат[у]е в Чевенгуре. [<Z> — Что на] «Что нам делать
еще с лошадьми, с коровами, с воробьями? — уже во сне начинал думать Чепурный, но сейчас же отвергал эти загадки, чтобы покойно надеяться на силу
ума всего класса, сумевшего выдумать не только имущество и все изделия на
свете, но и буржуазию для [охр] охраны [их] имущества, и не только революцию, но и [парти <?>] партию для сбережения ее [для] до коммунизма.
<Л. 181>
[486]529
[Под колесами телеги]
530
Мимо телеги проходили травы назад, словно возвращаясь в Чевенгур, а
полусонный человек уезжал вперед, не видя звезд, которые светили над ним из
[далекой вышины] густой высоты, из вечного, но уже достижимого будущего,
из того тихого строя, где звезды двигались как товарищи — не слишком далеко, [чтобы быть увлеченными одна другой, не слишком [близко] близко, чтобы
иметь между собою место] чтобы не забыть друг друга, не слишком близко,
чтобы не слиться в одно и не потерять своей разницы и взаимного [неутолимого] [безуспе] напрасного увлечения.
[*]
[Чепурный в губернском городе был недолго и главное молча — [ни] директив он не просил, докладов не сделал и уехал обратно [молчаливо] просидев на
529
530

На верхнем поле запись: Где Клабздия? Зачеркнута.
На левом поле у начала абзаца запись 4 нрзб. Зачеркнута.

402

партконференции [, бормоча свои речи про себя] в бормотании своих речей про
себя. [Единственно] Губгород жил отсталой жизнью,— коммунизма в нем не
было, а без него [привыкший] Чепурный, привыкший к лучшему строю, [скучал]
уже скучал. Тогда-же он встретил [Копенкина] Александра Дванова весьма
понравившегося ему своим печальным видом и [какой-то] нравственностью, и уехал довольным человеком, чтобы ожидать [Копенкина] Дванова в
Чевенгуре.531
[Копенкин, действительно, прибыл вскоре в Чевенгур]
Но [Дванов] прежде Дванова [Чепурный] в Чевенгур явился Копенкин —
верхом на Пролетарской Силе, вооруженный по всему телу и ревнивый за революцию, [целиком] не доверяющий ни Чепурному, ни Чевенгуру — целиком, и
желающий проверить действие коммунизма на личных высших чувствах.]
[532Над [Чевен] отдаленным Чевенгуром поднимался степной вечерний туман, [застилая] застя звезды от глаз человека, и тот-же туман трав [колебался] укутывал село Черновку, где томился Копенкин вместе со своим застоявшимся конем. [Тот] этот конь [вырвал] через несколько дней самовольно
унес [Копенкина на своей спине] Копенкина [в степь] сквозь степь в Чевенгур —
в коммунизм,
<Л. 181 об.>
в направлении могилы Розы Люксембург]

[487]

*
[Уже] Копенкин погружался в Чевенгур, как в сон, чувствуя его [т] тихий коммунизм теплым покоем по всему телу, но не как личную высшую
идею, уединенную в маленьком [месте] тревожном месте груди. Поэтому
Копенкин [<нрзб>] хотел полной проверки коммунизма, чтобы он сразу возбудил в нем увлечение, поскольку его любила Роза Люксембург, а [[он] Чепурный любит ее] Копенкин [томится] уважает [ее] Розу.
— Товарищ Люксембург — это женщина! — объяснял Копенкин Пашинцеву.— Тут-же люди живут раскинувшись, навзничь, через пузо [нитки носят] у
них нитки натянуты, у иного в ухе серьга,— я думаю для товарища Люксембург
это неприлично, она-бы здесь засовестилась и усомнилась, вроде меня! А ты?
Пашинцев Чевенгура нисколько не проверял — он [его уже] уже знал [весь
его строй] всю его причину.
— Чего ей срамиться,— сказал он,— она тоже была баба с револьвером.
Тут просто ревзаповедник, какой был у меня, и ты его [у меня] там видел, когда
ночевал.
Копенкин вспомнил хутор Пашинцева, [и] молчаливую босоту, ночевавшую в господском доме, и своего друга-товарища Александра Дванова, искавшего вместе с Копенкиным коммунизм [в] среди простого и лучшего народа.
— У тебя был один приют заблудившемуся в эксплоатации человеку,—
533

531

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
От начала предложения вверх проведена соединяющая линия к концу последнего не
вычеркнутого абзаца. На левом поле строки Над отдаленным ~ Копенкин отчеркнуты
и отмечены вопр. знаком, рядом запись: Соглас<овать> туман.
533
На левом поле первая половина абзаца отчеркнута и отмечена вопр. знаком, рядом с
пометой запись: Соглас<овать> с началом.
532

403

коммунизма у тебя не происходило. А тут он вырос от запустения — ходил
кругом народ без жизни, пришел сюда и живет без движения.
Пашинцеву это было все равно: в Чевенгуре ему нравилось, он [жил] здесь
жил для накопления
<Л. 182>
[488]
сил и сбора отряда, чтобы грянуть впоследствии на свой ревзаповедник и отнять
революцию у командированных туда всеобщих организаторов. Всего больше
Пашинцев лежал на воздухе, [вздыхал] [слушал] вздыхал и слушал редкие звуки
[в] из забытой чевенгурской степи.
Копенкин ходил по Чевенгуру один и проводил время в рассмотрении пролетариев и прочих, чтобы узнать — дорога ли им хоть [немного] отчасти Роза
Люксембург, но они [ее] про нее совсем не слышали, словно Роза умерла напрасно и не для них.
Пролетарии и прочие, прибыв в Чевенгур, быстро доели пищевые [запасы]
остатки буржуазии и при Копенкине уже питались одной растительной добычей
в степи. В отсутствие Чепурного, Прокофий организовал в Чевенгуре субботний труд, предписав всему пролетариату пересоставить город и его сады; но
прочи[м]е двигали дома и носили сады не ради труда, а для оплаты покоя и
ночлега в Чевенгуре, и с тем, чтобы откупиться от власти и от Прошки. Чепурный, возвратившись из губернии, оставил распоряжение Прокофия на усмотрени[е]и <sic!> пролетариата, надеясь, что пролетариат в заключени[и]е своих работ разберет дома на ненужные части, [и сотворит] как следы своего угнетения,
[и сотворит] и будет жить [без всякого] в мире без всякого прикрытия, согревая друг друга лишь своим живым телом. Кроме того — неизвестно, настанет
ли зима при коммунизме, или всегда будет летнее тепло, поскольку [и природа
должна] солнце взошло в первый же день коммунизма и вся природа
поэтому полностью [сочувствовать] на стороне [коммунизм[у]а?] Чевенгура.
Z Шло чевенгурское лето, время безнадежно уходило обратно жизни, но Чепурный, вместе с пролетариатом и прочими, остановился среди лета, среди времени и всех волнующихся стихий, [— и жил] [беспокоящихся] — и жил в покое
своей радости, справедливо ожидая, что окончательн[ый]ое [смысл] счастье
жизни вырабатывается в никем отныне
<Л. 182 об.>
[489]
не тревожимом пролетариате. [<Z> Один Копенкин] [Но э]Это счастье жизни
уже есть на свете, только оно скрыто внутри [, но и находясь внут] прочих людей; но и находясь внутри — оно все же вещество и факт и необходимость.
Один Копенкин ходил по Чевенгуру без счастья и без покойной надежды.
Он-бы давно нарушил чевенгурский порядок вооруженной рукой, если-бы [заметил] не ожидал Александра Дванова [. Но чем дальше проходило без] для
оценки всего Чевенгура в целом. Но чем дальше уходило [т] время терпения,
тем больше трогал [неж] одинокое чувство Копенкина чевенгурский класс.
Иногда Копенкину казалось, что чевенгурским пролетариям хуже, [чему е] чем
ему, но они все-таки [с] смирнее его, быть может потому, что втайне сильнее;
у Копенкина было утешение в Розе Люксембург, а у пришлых чевенгурцев никакой радости не было впереди и они ее не ожидали, довольствуясь [[одн] необоснованной дружбой с близкими товарищами] тем, чем [живут] живут все

404

неимущие люди — [расс<т>] взаимной жизнью с другими одинаковыми людьми, спутниками и товарищами своих пройденных дорог. [Копенкин
вспоминал один дом в старое время, и мучился совестью от этого воспоминания. В том доме Копенкин нанялся вырыть яму под погреб, а в семье хозяина
были два взрослых сына-близнеца; кроме двух сыновей, было еще много детей — братьев и сестер, [больных] брошенных]
Он вспомнил однажды своего старшего брата, который каждый вечер уходил со двора к своей барышне, а младшие братья оставались одни в хате и скучали без него; тогда их утешал Копенкин и они тоже [утеш] постепенно утешались между собой, потому что это им было необходимо. Теперь Копенкин тоже
равнодушен к Чевенгуру и хочет уехать к своей барышне — Розе Люксембург,
<Л. 183>
[490]
[а пролетариям] а чевенгурцы не имеют барышни и им придется остаться одним и утешаться между собой.
[А Дванов никак не ехал]
Прочие как-бы заранее знали, что [их оставит] они останутся одни в Чевенгуре, и ничего не требовали ни от Копенкина, ни от ревкома — у тех были
идеи и распоряжения, а у них [сер <?>] имелась одна необходимость существования. Днем чевенгурцы бродили по степям, рвали растения, выкапывали корнеплоды [и питались] [и питались] и до-сыта питались сырыми продуктами
[<нрзб>] природы, а по вечерам они ложились в траву на улице и молча засыпали. Копенкин тоже ложился среди людей, чтобы меньше тосковать и скорее
[проходило] проживалось время. [Ин] Изредка он беседовал с худым стариком,
Яковом Титычем, который оказывается знал все, о чем другие люди лишь думали или даже не сумели подумать; [откуда у него получилось это полное знание, сам Яков Титыч не [знал] дума] Копенкин-же с точностью ничего не знал,
потому что переживал свою жизнь, не охраняя ее бдительным и памятливым
сознанием.
Яков Титыч любил [вечера,] [в] [в] вечерами лежать в траве, видеть звезды
и смирять себя размышлением, что есть [звезды] отдаленные светила, на них
происходит нелюдская неиспытанная жизнь, а ему она недостижима и не предназначена; Яков Титыч поворачивал голову, видел [кучу соседей] засыпающих
соседей и грустил за них: «и вам тоже жить там не дано»; а затем привставал,
чтобы громко всех поздравить: «пускай не дано, зато вещество одинаковое: что
я, что звезда,— человек не хам, он берет не по жадности, а по необходимости!»
[Копенкин слышал]
Копенкин тоже лежал и слышал [такой и] [такое,] подобные собеседования Якова Титыча со своей душой.
<Л. 183 об.>
[491]
«Других постоянно жалко,— обращался к [с] своему вниманию Яков Титыч,— [с ними] взглянешь на грустное тело человека, и жалко его — [ты умрешь и с тобой расстанешься] оно замучается, умрет и с ним скоро расстанешься; а себя никогда не жалко — только [один раз, когда] вспомнишь, как
умрешь и над тобой заплачут, то плачущих жалко будет одних оставлять».
— Откуда, старик, [ты <1 нрзб>] у тебя [такое] смутное слово берется? —
спросил Копенкин.— Ты [сам-же <нрзб>]-же классового человека не знаешь, а
лежишь — говоришь...

405

Старик замолчал и в Чевенгуре тоже было молчаливо. [Вверху [открылась
мертвая] медленно [открылась трудная] открывалась трудная] Люди лежали
навзничь и [вер] вверху над ними медленно открывалась трудная, смутная
ночь,— настолько тихая, что оттуда, казалось, иногда произносились слова и
заснувшие вздыхали им в ответ.
— Чего-ж молчишь, как темнота? — переспросил Копенкин.— [Звезда]
О звезде горюешь? Звезды тоже — серебро и золото, не наша монета.
Яков Титыч [не] своих слов не стыдился.
— Я не говорил, а думал,— сказал он.— Пока слова не скажешь, то умным
не станешь, оттого-что в молчаньи <sic!> ума нету — есть одно мученье чувства...
— Стало-быть, ты умный, раз говоришь, как митинг? — спросил Копенкин.
— Умный я стался не оттого...
— А отчего-ж? Научи меня по товарищески,— попросил Копенкин.
— Умный я стался, что без родителей, без людей человека из себя сделал.
Сколько живья и матерьялу я на себя добыл и пустил — сообрази своим умом
вслух!
— Наверно, избыточно! — вслух подумал Копенкин.
<Л. 184>
[492]
Яков Титыч [только] сначала вздохнул от [<нрзб>] своей скрытой совести, а потом открылся Копенкину:
— Истинно, что избыточно. На старости лет лежишь и думаешь, как после
меня земля и люди целы? — сколько я делов поделал, сколько еды поел,
[сколько за всех] сколько тягости изжил и дум передумал, будто весь свет [на
одного себя растратил и] на своих руках [истратил!] истратил, а други[х]м
одно мое жеваное осталось! А [пото] после увидел, что и другие на меня похожи, [у них тоже] и другие с малолетства носят свое трудное тело, и всем оно
терпится.
— Отчего с малолетства? — не понимал Копенкин.— Сиротою, [рос] чтоли, рос, иль сам отец от тебя отказался?
— Без родителя,— сказал старик.— Вместо него, [пришлось] к чужим людям пришлось привыкать и самому без [помощи [в де] всю жизнь расти. Ты,
небось, <1 нрзб> рожь сеял] утешения всю жизнь расти...
— А раз у тебя отца не было, чего-ж ты людей на звезды ценишь? — удивлялся Копенкин.— [Они] Люди тебе должны быть дороже [, тебе]: кроме них
тебе некуда [деться] спрятаться, твой дом посреди их на ходу стоит... Если-б
ты был [ком] настоящим большевиком, то ты бы все знал, а так — ты одна пожилая круглая сирота...
[В Чевенгуре в] В середине города, [з] [раздалось] из первоначальной тишины началось стенанье ребенка, [до того тиха] и все неспавшие его услышали,— [до того тихо] до того тих[а]о [была <?> [нисхо] ночь и напрасно <?>
земля] находилась ночь на земле и сама земля была [, как отсутствующ] под
тою ночью [беззвучно] как в отсутствии. И вслед мучению ребенка раздалось
еще два голоса — [заговорила] матери того ребенка и тревожное ржанье Пролетарской Силы. Копенкин сейчас-же поднялся на ноги и расхотел спать, а [старик] привычный [ко всему] к несчастью старик сказал:
— Маленький плачет — не то мальчик, не то девочка!
<Л. 184 об.>
[Копенкин здесь понял, с кем он имел беседу.]

[493]

406

— Маленькие плачут, а старенькие лежат,— [обвинительно] сердито обвинил Копенкин, и ушел [посмотреть лошадь и плачущего] попоить лошадь и
утешить плачущего.
534
Дорожная нищенка, явившаяся в Чевенгур отдельно от прочих, сидела в
темных сенях, [и [смотрела] дышала] держала коленями и руками своего ребенка и часто дышала на него теплом из своего рта, чтобы помочь ребенку своей силой. Ребенок лежал тихо и покорно, не пугаясь [муч] мучений болезни,
зажимающих его в жаркую одинокую тесноту, и лишь изредка стенал, не
столько жалуясь, сколько тоскуя [и скучая] [уединяясь сожо].
— Что ты, что ты, мой милый! — говорила ему мать.— Ну, скажи мне, где
у тебя болит, я тебя там согрею, я тебя туда поцелую.
Мальчик молчал и [сердце его билось] глядел на мать полуприкрытыми,
позабывшими ее глазами [;], и [сердце его так часто [и резко билось,] и уп]
сердце его, уединенное в темноте тела, билось с такой настойчивостью, яростью и надеждой, словно оно было отдельным существом от ребенка и его другом, [иссушающим св] [выпиваю] иссушающим скоростью своей горячей жизни
потоки гнойной смерти; и мать гладила грудь [своем] ребенка, желая помочь
его скрытому одинокому сердцу и как-бы ослабляя струну [того], на которой
звучала сейчас [натянутая] тонкая жизнь ее ребенка, чтобы эта струна не затихла и отдохнула. Сама мать была не только чувствительна и нежна сейчас, но
и умна и хладнокровна,— она боялась, как-бы ей чего не забыть, не опоздать
[из] с той помощ[и]ью ребенку, которую она знает и умеет.
<Л. 185>
[494]535
Она зорко вспоминала всю жизнь, свою и виденную чужую, чтобы выбрать
из нее все то, что нужно сейчас для облегчения мальчика,— и без людей, без
посуды, лекарств и белья, во встреченном, безымянном для нее городе, матьнищая [помогала ребенку не только] сумела помочь ребенку, кроме нежности,
еще и лечением; вечером она очистила ребенку желудок теплой водой, нагрела
его тело припарками, напоила сахарной водой для питания и решила не засыпать, пока мальчик [не перестанет мучиться] еще будет жив. Но он не переставал мучиться, [и] руки матери потели от нагревающегося тела ребенка и он
[стона] [застонал] [сморщилс] сморщил лицо и застонал от обиды, что ему
тяжко, а мать сидит над ним и ничего ему не [делает] дает. Тогда мать дала
ему сосать грудь, хотя мальчику уже шел [четвертый] пятый год, и он с жадностью начал сосать тощее редкое молоко из давно опавш[их]ей груди.
— Ну, скажи мне что-нибудь! — просила мать.— Скажи, чего тебе хочется
[!]<?>
[Ма] Ребенок открыл [глаза] белые, постаревшие глаза, [и] подождал, пока
насосется молока, и сказал, как мог.
— Я хочу спать и плавать в [вод] [воде] воде [. Ты видишь какой]: я ведь
был больной, а теперь уморился. Ты [сторожи меня, чтоб я не] завтра разбуди
меня, чтобы я не умер, а то я забуду и умру.
— Нет, мальчик,— сказала мать.— Я всегда буду сторожить тебя, я тебе
завтра говядины попрошу.
— Ты держи меня, [а то меня украдут] чтоб побирушки не украли,—
534
535

На левом поле у начала абзаца запись: Дорожн<ая> нище<нка>. Зачеркнута.
В левом верхнем углу листа запись: лучш<е> умереть.

407

говорил мальчик, ослабевая,— им ничего не подают, они и воруют... Мне так
скучно с тобой, лучше-б ты заблудилась!
Мать [полядела] поглядела на [больного] уже забывшегося ребенка и пожалела его:
— Если тебе, милый ты мой, жить на свете не суждено,— [умно думала]
шептала она,—
<Л. 185 об.>
[495]
то лучше умри во сне, только не надо мучиться, я не хочу, чтоб ты страдал, я
хочу, чтоб тебе было всегда [просторно] прохладно и легко...
Мальчик сначала забылся в [просторе] прохладе покойного сна, а потом
сразу вскрикнул, открыл глаза [и, ничего] и увидел, что мать [его] вынимает его
за голову из сумки, где ему было тепло среди мягкого хлеба, и раздает отваливающимися кусками его [по кускам] [по кускам] [худое] слабое тело,
обросшее шерстью от пота и болезни, голым бабам-нищенкам.
— Мать,— говорит он матери,— ты дура-побирушка, кто-ж тебя будет
кормить на старости лет? Я и так худой, а ты меня [отдаешь] другим подаешь!
Но мать [его] не слышит его, она смотрит ему в глаза, уже похожие на
речные мертвые камешки, и сама [кричит, забыв, что ей надо сейчас больше]
кричит [скучным [и], заунывным голосом] таким заунывным голосом, что он
делается равнодушным, забыв, что мальчик уже меньше мучается.
— Я лечила его, я берегла его, я не виновата,— говорила [себе] мать,
чтоб уберечь себя от будущих годов тоски.
Чепурный и Копенкин пришли первыми из чевенгурских людей.
— Ты чего? — спросил нищенку Чепурный.
— Я хочу, чтоб он еще пожил одну минуту,— сказала мать.
Копенкин наклонился и пощупал мальчика — он любил мертвых, потому
что и Роза Люксембург была среди них.
— Зачем тебе минута? — произнес Копенкин.— Она пройдет и он снова
[умрет] помрет, а ты опять завоешь.
— Нет,— пообещала мать.— Я тогда плакать не буду, я не [успела] поспела
запомнить его, какой он был живой.
— Это можно,— сказал Чепурный.— Я же сам долго болел и вышел
фельдшером [вышел] из капиталистической бойни.
— Да ведь он кончился, чего ты его беспокоишь? — спросил Копенкин.
<Л. 186>
[496]
— Ну, и что-ж такое, скажи пожалуйста! — с суровой надежностью сказал
Чепурный.— Одну минуту пожить сумеет, раз матери хочется [. Если-б он уже
заледенел, либо его черви] [,]: жил-жил, а теперь забыл! Если-б он уже заледенел, либо его черви тронули, а то лежит горячий ребенок,— он еще внутри весь
живой, только снаружи помер [!].
Пока Чепурный помогал мальчику пожить еще одну минуту, Копенкин догадался, что в Чевенгуре нет никакого коммунизма — женщина только что
принесла ребенка, а он умер.
— Брось копаться, больше его не сорганизуешь,— [сердито сказал] указывал Копенкин Чепурному.— Раз сердце не чуется, значит человек [— покойник]
скрылся.

408

[Но] Чепурный, однако, не оставлял своих фельдшерских занятий — он
ласкал мальчику грудь, [нажимал] трогал [го] горло под ушами, всасывал в
себ[е]я воздух изо рта ребенка [и вспоминал] и ожидал жизни [сконч] скончавшегося.
— Причем <sic!> тут сердце [?],— говорил Чепурный в забвении своего
[усердия] усердия и медицинской веры,— причем <sic!> тут сердце, скажи ты
мне пожалуйста, душа-же в горле, я-ж тебе то [говорил!] доказывал!
— Пускай она в горле,— согласился Копенкин, она идея и жизнь не стережет, она ее тратит. А ты живешь в Чевенгуре, ничего не трудишься и от этого
говоришь, что сердце не [причем] при чем: сердце всему человеку батрак,
оно — рабочий человек, а вы все экспл[о]уататоры и у вас нету коммунизма...
Мать принесла горячей воды на помощь лечению Чепурного.
— Ты не мучайся,— сказал ей Чепурный.— За него теперь будет мучиться
весь Чевенгур, ты только маленькой частью будешь горевать...
— Когда-ж он вздохнет-то? — слушала мать.
<Л. 186 об.>
[497]
Чепурный поднял ребенка на руки, прижал его к себе и поставил между
своих [ног] коленей, чтобы он находился на ногах, как жил.
[— Как вы это без ума все]
— Как вы это без ума все делаете [?]! — огорченно упрекнула мать.
В сени вошли Прокофий, Жеев и Яков Титыч; они стали к сторонке и ничего не спросили, чтобы не мешать.
— [У] Мой ум тут не действует,— объяснил Чепурный,— я действую по
памяти. Они <sic!> и без меня должен [на] твою минуту пожить — здесь действует коммунизм и вся природа заодно. В другом месте он бы еще вчера у тебя
умер. Это он лишние сутки от Чевенгура прожил — тебе говорю.
[«Воз] «Вполне возможно, вполне так»,— подумал Копенкин, и выглянул
[наружу] на двор — посмотреть, нет ли какого [со] видимого сочувствия мертвому в воздухе, в Чевенгуре или в небесах над ним. Но там менялась погода и
ветер шумел в бурьяне, а пролетарии вставали с остывающей земли и шли ночевать в дома.
«Там одно и тоже, как и при империализме,— передумал Копенкин,— и
ветры дуют, и темно и одинаково скучно [<,>]: не видно коммунизма,— может
быть, мальчик нечаянно вздохнет — тогда так».
— Больше не мучайте его,— сказала мать Чепурному, когда [ова] тот [су]
[посадил ребенка]536 влил [реб] в покорные уста ребенка четыре капли постного масла.— Пусть он отдохнет, я [подожду когда он сам [вздохнет] захочет]
не хочу, чтоб его трогали, он говорил мне, что уморился.
Чепурный [поправил] почесал [ребе] мальчику [воло] спекшиеся волосы на
голове — уже темнеющие, потому что [проходило [ранне] первое] раннее детство умершего кончилось. [По] На крыш[е]у сенец закапал быстрый, успокаивающий дождь, но [ветер [внеза] грянул]
<Л. 187>
[498]
внезапный ветер, [и капли] размахнувшись [,] над степью, оторвал дождь от
земли и унес его с собой в [темноту] дальнюю темноту,— и [опять на дворе]
опять на дворе стало тихо, лишь запахло сыростью и глиной.
536

Вставка вписана без указания точной привязки.

409

— Сейчас он вздохнет и глянет на нас,— сказал Чепурный.
Пятеро чевенгурцев [и] склонилось над [опустелым] отчужденным телом
ребенка, чтобы сразу заметить его [на минуту] повторившуюся жизнь в Чевенгуре, т.к. она будет слишком коротка. Мальчик молча сидел на коленях у Чепурного, а мать сняла с него теплые чулочки и нюхала пот [в] его ног. Прошла
та минута, которую ребенок [должен] мог-бы прожить [и снова умереть], чтобы
[его] мать его запомнила и утешилась, а затем снова умереть; но [реб] мальчик
не хотел дважды мучиться на-смерть, он покоился прежним мертвым на руках
Чепурного — и мать поняла.
— Я не хочу, чтоб он жил хоть одну минуту,— отказалась она: — [он опять]
ему опять надо будет умирать и [му] мучиться, пусть он останется таким.
«Какой-же это коммунизм? — окончательно усомнился Копенкин, и вышел
на двор, покрытый сырою ночью.— От него ребенок ни разу не мог вздохнуть,
при нем человек явился и умер. Тут зараза, а не коммунизм [»]. Пора тебе
ехать, товарищ Копенкин, [в да] отсюда — в даль».
[— У вас, товарищ Чепурный, ум налицо, поэтому вы — предревкома,—
говорил сзади Прокофий.— Но у вас знаний нет при уме, отсюда и последовала
окончательная смерть ребенка неизвестной женщины.
Чепурный этого вовсе не чувствовал:
— Она сама не захотела, что он прожил одну минуту: ей он дороже живого стал, а то-бы я смог. У нас-же коммунизм,— от него фельдшер [главврачем] главврачем делается!
<Л. 187 об.>
[499]
— Без знанья и ум, как человек без хозяйства — произнес Жеев [, не зная].
— А без хозяйства — это кто такой? Это пролетарий и сердце-батрак,—
восторжествовал Чепурный.— А знанье же — это имущество, сам Прошка
[так] мне формулировал,— знанье такое-же угнетенье будущего, а ум без
него — чей, скажи пожалуйста? Такой [ум] голый ум есть [про] пролетарское
чувство!
Копенкин решил]
537
Копенкин почувствовал бодрость, спутницу дали и надежды; почти с печалью он глядел на Чевенгур, потому что с ним скоро предстоит расстаться навсегда; всем встречным людям и покидаемым селам и городам Копенкин всегда
прощал: его несбывшиеся надежды искупались расставанием. [Ноч] Ночами
Копенкин терял терпение — тьма и беззащитный сон людей увлекали его произвести глубокую разведку в [буржуазн<ое>] главн[ую]ое буржуазное государство, потому что и над тем государством была тьма, [и тишина] и [<1 нрзб>] капиталисты лежали голыми и бессознательными,— тут-бы их и можно было
кончить, а к рассвету объявить коммунизм. [Копенкин пошел к своей лошади,
оглядел и ощупал ее] Копенкин пошел к своей лошади, оглядел и ощупал ее,
чтобы знать наверное — может он уехать на ней в любую [мин] нужную минуту, или нет. Оказалось — может: Пролетарская Сила была столь-же прочна и
готова ехать в даль и в будущее, как [и в прошлые минувшие] [проскакала]
прошагала она свои дороги в минувшем времени.
537
На левом поле у начала абзаца запись: Бол<езнь> — / созд<ать> усл<овия> /
Як<ов> Тит<ыч> / Др<угими> сл<овами>; текст огибает запись. Зачеркнута.

410

[С] [Н] [Где-то] На околице Чевенгура заиграла гармоника — у какого-то
прочего была музыка, ему не спалось и он утешал свое бессонное одиночество.
[Звук] Такую музыку Копенкин никогда не слышал — она почти выговаривала
слова, лишь немного
<Л. 188>
[500]
не договаривая их, и поэтому они оставались [тоской] неосуществленной тоской.
— Лучше-б музыка договаривала, что ей надо,— [думал] волновался Копенкин.— По звуку — это он меня к себе зовет, а подойдешь — он все равно не
перестанет играть.
Однако, Копенкин пошел на ночную музыку, чтобы до конца доглядеть чевенгурских людей [, живущих <?>] и заметить в них — что такое коммунизм,
которого Копенкин никак не чувствовал. [<Z> На плетне сидел] Даже в открытом поле, где не могло быть [коммунизма] организованности, и то Копенкину
было лучше, чем в Чевенгуре; [ехал] ездил он тогда с Сашей Двановым, и когда
начинал тосковать, [то и това] Дванов тоже тосковал, и [тогд] тоска их шла
навстречу друг другу и останавливалась на пол-пути. [Тут же] В Чевенгуре-же — [тоске] для тоски не было [человека] товарища навстречу, и она
продолжалась в степь, затем в пустоту темного воздуха и кончалась на том,
одиноком, свете. «Играет человек,— слышал Копенкин,— нету здесь коммунизма, ему и не спится от своей скорби. При коммунизме он-бы [должен утолиться, либо] договорил музыку, [и подошел ко мне».] она-бы кончилась и он
подошел ко мне. А то не договаривает — [чего-то] стыдно человеку».
Трудно было войти в Чевенгур и трудно выйти [— дома] из него — дома
стояли без улиц, в разброде и тесноте, словно люди прижались друг к другу
посредством жилищ, а [между] в ущельях между домов пророс [людей] бурьян,
которого не могли затоптать люди, потому-что они были босые. Из бурьяна
поднял[о]ись четыре головы человека и [спросили] сказали Копенкин[а]у:
— Обожди немного.
Это были Чепурный и с ним те, что находились близь умершего ребенка.
— Обожди,— попросил Чепурный.— Может, он без
<Л. 188 об.>
[501]
нас скорей оживет.
Копенкин тоже присел в бурьян; музыка остановилась и [ста] теперь было
слышно как [бурчит] бурчат ветры и потоки в животе Якова Титыча, отчего тот
лишь вздыхал и терпел дальше.
— Отчего он умер [,]? [в]Ведь он после революции родился [?],— спросил
Копенкин.
[— Отчего] [— И верно — отчего]
[— Верно] — Правда ведь — отчего ж он тогда умер, Прошь? — удивляясь, переспросил Чепурный.
Прокофий это знал.
— Все люди, товарищи, рождаются, проживают и кончаются от социальных условий, не иначе.
Копенкин здесь встал на ноги — ему все стало определенным. Чепурный
тоже встал — [ему стало тяжело на душе] он еще не знал, в чем беда, но ему
уже вперед [стало] было грустно и совестно.

411

— Стало быть, ребенок [у <1 нрзб>] от твоего коммунизма помер? — строго спросил Копенкин.— Ведь [он] коммунизм у тебя социальное условие! [Ты
мне теперь за все ответишь, о]Оттого его и нету! Ты мне теперь за все ответишь, капитальная душа! Ты целый город у революции [отнял] на дороге
взял... Пашинцев! — крикнул Копенкин в окружающий Чевенгур.
— А! — ответил Пашинцев из своего глухого места.
— Ты где?
— Вот он.
— Иди сюда наготове!
— Чего мне готовиться, я и так управлюсь!
Чепурный стоял не боялся, он мучился совестью, что от коммунизма умер
единственный ребенок в Чевенгуре и не мог себе сформулировать оправдания.
— Прошь, это верно? — тихо спросил он.
— Правильно, товарищ Чепурный,— ответил тот.
<Л. 189>
[502]
— Что-же нам делать теперь? Значит у нас капитализм? А может, ребенок
уже [прожил] прожил свою минуту? — [Мы зря [сидим] мучаемся сидим]
[<Z> — Я пойду справлюсь] Куда-ж коммунизм пропал, я же сам видел его,
мы для него место опорожнили!..
— Вам надо пройти ночами вплоть до буржуазии,— посоветывал <sic!>
Копенкин.— И во время [тьм] тьмы завоевать ее во сне…
— Там электрический ток горит, товарищ Копенкин,— [сказал] равнодушно сказал знающий Прокофий.— Буржуазия живет посменно — день и ночь
[. Там нет отсталости и такой тишины], ей некогда.538
Чепурный ушел к прохожей женщине — узнавать, [— не жил] не оживалли от социальных условий [ее ма] покойный мальчик. Мать положила мальчика в горнице на кровать, сама легла с ним, обняла его и заснула. Чепурный стоял над ними обоими и чувствовал свое сомнение — буд[е]ить женщину или не
надо: Прокофий [нек] однажды говорил Чепурному, что при наличии горя в
груди надо либо спать, либо есть что-либо вкусное. В Чевенгуре ничего не было вкусного, и женщина выбрала себе для утешения сон.
— Спишь? — тихо спросил женщину Чепурный.— [А то я хо] Хочешь мы
тебе найдем что-нибудь вкусное? Тут в погребах от буржуазии еда осталась.
Женщина молча спала; ее мальчик привалился к ней [,— рот его был открытым и там] [и] и рот его был открыт, будто [нос] ему заложило нос и он
дышал ртом; Чепурный рассмотрел, что [ла] мальчик уже щербатый — [и] он
[уже] успел прожить и проесть свои молочные зубы, а постоянные теперь опоздал отпустить.
— Спишь? — наклонился Чепурный.— Чего-ж ты все спишь?
<Л. 189 об.>
[503]539
— Нет,— [сказала жен] открыла глаза прохожая женщина.— Я легла
[и взд] и мне задремалось.
— С горя или так?
538

нута.

На правом поле у конца предложения запись: Мать, / Як<ов> Тит<ыч>. Зачерк-

539
На верхнем поле записи: <Нрзб> Умер, / чтобы не / обидеть коммунизма <?>;
Тебе для / ком<муни>зма / нужен / вздох.

412

— Так,— без охоты и со сна говорила женщина; она держала свою [ру]
правую руку под мальчиком и не глядела на него, потому что по привычке чувствовала его теплым и спящим. [<Z> —] Затем [она] [нищая] нищенка приподнялась и накрыла свои оголенные ноги, [где был] в которых был запас полноты
на случай рождения [новых] будущих детей. «Тоже ведь хорошая женщина,—
видел Чепурный,— кто-нибудь [ее об] [над] по ней томился». [Ребенок свалился с ее руки и лежал теперь поперек постели [—]; тело его уже начало исчезать из жизни, [оно как бы втягивалось во внутрь] оно [западало внутрь] начало западать внутрь, [он похудел и <1 нрзб>] от этого он казался грустным]
Ребенок [[свалился] [сполз] свалился с руки матери] оставил руку матери и лежал, как павший в гражданской битве — [м] навзничь, с грустным лицом, отчего оно казалось пожилым и сознательным, и в бедной [одежде] единственной рубашке своего класса, бредущего по земле [класса] в поисках
[жизни] даровой жизни. Мать [уже] знала, что [горе смерти] [чувство смерти ребенка] ее ребенок [чувствовал] перечувствовал смерть и [никому не жаловался] это его чувство смерти было [сильнее] мучительней ее горя разлуки,
однако мальчик никому не жаловался и лежал один, терпеливый и смирный,
готовый стынуть в могиле [долгие] долг[ую]ие [близкую зиму] зимы. Неизвестный человек стоял у их постели и ожидал чего-то для себя.
— Так он и не вздохнул? Не может быть — здесь тебе не прошлое время.
— Нет,— [подтвердила] ответила мать.— Я его во сне видела, он был там
жив и мы шли с ним за руку по простому полю. Было тепло, мы сыты, я хочу
взять его на руки, а он говорит: нет, мама, я ногами скорей дойду, давай с тобой думать, а то мы побирушки.
<Л. 190>
[504]
А итти нам было некуда. Мы сели в ямку и оба заплакали...
— Это никчему <sic!>,— утешил Чепурный.— Мы-бы твоему ребенку [город] Чевенгур в наследство могли подарить, а он отказался и умер.
— Мы сидели и плакали в поле [<,>]: зачем мы [стали] были живы, раз
нам нельзя... [А он сидит розовый] А мальчик говорит мне: мама, я лучше сам
умру, мне скучно ходить с тобой по длинной дороге: все, говорит, одно и тоже
да одно и тоже <sic!>. А я говорю ему: ну, умри, может и я тогда [прилягу <?>]
прилягу с тобой. Он прилег ко мне, закрыл глаза, а сам дышет <sic!>, лежит
[живой] живым и не может. Мама, говорит, я никак. Ну, не надо, раз не можешь, пойдем опять ходить потихоньку, может и нам где остановка будет.
— Это [ты] он сейчас [его] у тебя живым [видела] был? На этой койке?
— Тут. Он лежит у меня на коленях и дышет <sic!>, а умереть не может.
Чепурному полегчало.
— Как-же он умрет в Чевенгуре, [мы услов] скажи пожалуйста? Здесь для
него условие завоевано... [Я знал, что он] Я так и знал, что он [вздохнет, только ты] немного подышит, только ты вот спала напрасно.
Мать [посмот] посмотрела на Чепурного одинокими глазами.
— Чего-то тебе, [<1 нрзб>] мужик, другого надо: малый мой как помер,
так и кончился. [Ребенок и не просыпался,— он теперь покойник, а снится
<sic!> он мне до смерти будет.]
— Ничего не надо,— поскорее ответил Чепурный.— Мне дорого, что он
тебе хоть во сне живым приснился,— значит, он в тебе и в Чевенгуре еще немного пожил...
[Мать] Женщина молчала от горя и своего размышления.

413

<Л. 190 об.>
[505]
— Нет,— сказала она,— тебе не мой ребенок дорог, тебе твоя дума [дорога] нужна. Ступай от меня ко [своему] двору, [м] я привыкла одна оставаться;
до утра еще долго мне с ним лежать, не трать мне время с ним.
Чепурный [здесь взял] ушел из дома нищенки, довольный тем, что мальчик
хоть во сне [пожил], хоть в уме матери пожил остатком своей души, а не
умер в Чевенгуре сразу и навеки. [Мать ведь тоже есть] Значит, в Чевенгуре
есть коммунизм и он действует [. Где-же] отдельно от людей. Где-же он тогда
помещается? И Чепурный, [оставивший прохожую женщину с] покинувший
[семе] семейство прохожей женщины, не мог ясно почувствовать или увидеть
[в ночном Чевенгуре коммунизма] коммунизм в ночном Чевенгуре, хотя [он]
коммунизм существовал уже официально. Но чем только люди живут неофициально? — удивлялся Чепурный.— Лежат в темноте с покойниками, и им хорошо! — Напрасно.
— Ну что? Ну как? — спросили Чепурного оставшиеся наружи товарищи.
— Во сне дышал, но зато сам хотел умереть, а когда в поле был, то не
мог,— ответил Чепурный.
— От этого он и умер, как прибыл в Чевенгур,— понял Жеев.— У нас ему
стало свободно: чтó жизнь [,] — чтó смерть.
— [Вполне] Вполне ясно,— определил Прокофий.— Если-б он не умер, а
сам одновременно желал скончаться, то разве это свобода строя?
— Да: скажи пожалуйста [?]! — отметая все сомнения, вопросительно
поддакнул Чепурный; сначала он не мог понять, что здесь подразумевается, но
увидел общее удовлетворение [смертью] событием с пришлым ребенком и тоже обрадовался. Один Копенкин не видел в этом просвета.
— Что-ж баба та к вам не вышла, а с ребенком укрылась? — осудил всех
чевенгурцев Копенкин.— Значит, ей там лучше, чем внутри вашего коммунизма.
Яков Титыч привык жить молча, переживая свои рассуждения в тишине
чувства, но [мог]
<Л. 191>
[506]
тоже мог сказать правильно, когда обижался, и действительно — сказал:
— Оттого она и осталась [<нрзб>] со своим малым, что между ними одна
кровь и один ваш коммунизм. [Иначе бы] А уйди она от мертвого — и вам основы не будет.
Копенкин начал уважать [прочего] старика-прочего, и еще больше утвердил его правильные слова.
— У вас в Чевенгуре весь коммунизм сейчас в темном месте — близь бабы
и мальчугана. Отчего [у] во мне [нужен] движется вперед коммунизм? — Потому что [между] у меня с Розой глубокое дело есть,— пускай она мертва на
все сто процентов! [Я]
Прокофий считал происшествие со смертью формальностью и рассказывал
тем временем Жееву — сколько он знал женщин с высшим, средним и низшим
образованием,— отдельно по каждой группе. А Жеев слушал и завидовал: он
знал сплошь неграмотных, некультурных и покорных женщин.
— [Оча] Она очаровательна была! — досказывал что-то Прокофий.— В ней
[бы <?>] имелось особое искусство личности — она была, понимаешь, женщи-

414

ной, [а не] нисколько не бабой. Что-то, понимаешь, такое... [как его…] вроде
его...
— Наверно, вроде коммунизма,— робко подсказал Жеев.
— Приблизительно. Мне было убыточно, а хотелось. Просила она у меня
хлеба [, одеж] и матери[ю]и — год был кругом съеденный,— а я вез немного в
свое семейство,— отец, мать, братья у меня сидели в деревне,— думаю: ну тебя — мать меня родила, а ты уничтожишь. И доехал себе покойно до самого
двора — скучал по ней, зато добро привез и семейство накормил.
— Какое-же у нее образование было? — спросил Жеев.
— [Высшее] Самое высшее. Она мне документы показывала — [педагогию]
семь лет одну педагогию изучала, детей служащих в школах развивала.
<Л. 191 об.>
[507]
Копенкин расслышал, что кто-то гремит в степи на телеге: может быть это
едет Саша Дванов.
— Чепурный,— обратился он.— Когда Саша прибудет, Прошку — прочь.
Это — гад с полным успехом.
Чепурный согласился, как и раньше:
— Я тебе любого хорошего за лучшего отдам [.]: бери пожалуйста!
Телега [от] прогремела невдалеке мимо Чевенгура, не заехав в [него] него:
значит жили где-то люди, кроме коммунизма.
540
Через час и самые неугомонные, самые бдительные чевенгурцы предались покою до нового свежего утра. Первым проснулся Кирей, спавший с пополудни прошлого дня, и он увидел, как [выхо] выходила из Чевенгура женщина с
тяжестью ребенка на руках. Кирей сам-бы хотел выйти из Чевенгура, потому
что ему скучно становилось жить без войны, лишь с одним завоеванием <;> раз
войны не было, человек должен жить с родственниками, а родственники [бы]
Кирея были далеко — на Дальнем Востоке, на берегу Тихого океана, почти
на конце земли, откуда начиналось [небо] небо, далекое от Чевенгура. Кирей
[не помнил] прошел дорогу от Владивостока до Петрограда пешком, очищая
землю для советской власти и ее идеи, и теперь дошел до Чевенгура и спал,
пока не отдохнул и не заскучал. Ночами Кирей смотрел на небо и думал о нем,
как о Тихом океане, а о звездах — как об огнях [ко] пароходов, плывущих на
дальний запад мимо его береговой родины. Яков Титыч тоже нашел в Чевенгуре лапти, подшил их валенком и пел заунывные песни своим шершавым
голосом,— песни он назначал для одного себя, замещая ими для своей души
движение вдаль, но и для движения уже приготовил лапти — одних песен
для жизни было мало <sic!>
Кирей слушал песни старика и спрашивал его: о чем ты горюешь, Яков Титыч, [тебе] [ведь]
<Л. 192>
[508]
жить тебе уже хватит!
Яков Титыч отказывался от своей старости,— он считал, что ему не пятьдесят лет, а двадцать пять, так-как половину жизни он проспал и проболел —
она не в счет, а в ущерб. [Больше всего Яков Титыч грустил о родителях, сроду
не видя их, и готов [был] был променять остаток своей жизни за день свида540
На левом поле около первых строк абзаца запись: <2 нрзб> / Як<ов> Т<итыч> — /
<1 нрзб> к<оммуниз>ма; текст огибает запись. Зачеркнута.

415

ния с матерью или отцом. Всюду, где-бы он ни был, Яков Титыч видел лишь
[прир] попутную природу и встречных товарищей, [<2 нрзб> не понимая и не
пережив [родителе] родителей, чувствовал чуждость и совестливость к ней]
что дорого лишь после родителей, а не до них]
— Куда-ж ты пойдешь, старик? — спрашивал Кирей.— Тут тебе скучно, а
там будет трудно [.]: [с обоих] с обоих <sic!> сторон [туго] тесно.
— Промежду пойду, выйду на дорогу — и душа из меня вон выходит:
идешь, всем чужой, себе не нужен [,]: откуда во мне жизнь, туда она и пропадает назад.
— А в Чевенгуре ведь тоже приятно.
— Город порожний. [Там] Тут прохожему человеку покой; только [с кем я
[при]шел — и те мне чужими стали. Сюда я прибыл, хоть [людьми] своими
людьми дорожил, другого заработка у меня нету, а здесь прожил — весь опорожнился] здесь [дома как] дома стоят без надобности, [так] солнце [горит
не] горит без упора и человек живет без товарища: [Всей природе дали самотек, человек тут [без] никак не нужен. Я с кем пришел] кто пришел, кто ушел,
скупости на людей нету, потому что имущество и еда дешевы.
Кирей [того не] старика не слушал, он видел, что тот лжет:
— Чепурный людей уважает, а товарищей любит вполне.
<Л. 192 об.>
[509]541
— Он любит от лишнего чувства, а не по нужде: его дело летучее... Завтра
надо сыматься.
Кирей-же совсем не знал, где ему лучшее место: здесь-ли в Чевенгуре [или
в более] — в покое и пустой свободе, или в [более] [другом] далеком и более
[определенном городе] [населенном городе] трудном другом городе.
Следующие дни над Чевенгуром, как и с самого начала коммунизма, стояли сплошь солнечные, а ночами нарождалась новая луна. Ее никто не заметил и
не учел, один Чепурный [ей] ей обрадовался, словно [Чевенгуру] коммунизму
и луна была необходима. [Днем Чепур] Утром Чепурный купался, а днем сидел
среди улицы на утерянном кем-то дереве и смотрел [в город и] на людей и
на город, как на расцвет будущего, как на [важ] [начал] всеобщее вожделение
[, как] и на освобождение себя от умственной власти,— жаль, что Чепурный не
мог выражаться.
542
Вокруг Чевенгура и внутри него бродили пролетарии и прочие, отыскивая готовое пропитание в природе и в бывших усадьбах буржуев, и они его находили, потому что были [целы] живы. Иногда иной прочий подходил к [Чепурно] Чепурному и спрашивал:
— Что нам делать?
На что Чепурный лишь удивлялся:
— Чего [в]ты у меня спрашивае[те]шь — твой смысл должен [от] из тебя
самостоятельно исходить! У нас не царство, а коммунизм.
Прочий стоял и думал, что-же ему нужно делать.
[— У меня] — Из меня не исходит,— говорил он,— я уж надувался.
541

В нижнем левом углу листа первоначальная нумерация «468», проставленная заранее
(в результате поворота листа на 180° цифра оказалась перевернутой).
542
На левом поле у начала абзаца запись: Что <нам делать>? Само<стоятельно>
жить <?>!; текст огибает запись. Зачеркнута.

416

— А ты живи и накапливайся,— советывал <sic!> Чепурный,— тогда из
тебя что-нибудь выйдет.
— Во мне никуда не денется, [потерплю еще] [только] [обещал] — покорно обещал прочий.— Я тебя спросил, отчего [в городе] снаружи ничего нету [,]:
[нам] ты-б нам заботу какую приказал!
<Л. 193>
[510]543
Другой прочий приходил интересоваться советской звездой: почему она
теперь главный знак на человеке, а не крест и не кружок. Такого Чепурный отсылал за справкой к Прокофию, а тот объяснял, что красная звезда означает
пять материков земли, соединенных в одно руководство, и окрашенных кровью
жизни. Прочий слушал, а потом шел опять к Чепурному — за проверкой [. Чепурный] справки. Чепурный [брал в руки] [отка] брал в руки звезду [и видел] и
сразу видел, что она — это [рисунок человека, раскинувшего руки и ноги] [идея
человека] человек, который раскинул свои руки и ноги, чтобы обнять другого
человека, а вовсе не сухие материки [суши]. Прочий не знал, зачем человеку
обниматься. И тогда Чепурный ясно говорил, что человек здесь [не приче] не
[при чем] виноват, просто у него тело устроено для объятий, иначе руки и ноги некуда деть. «Крест — тоже человек,— вспоминал прочий,— но отчего он
на одной ноге, у человека-же две?» Чепурный и про это догадывался: «Раньше
люди одними руками хотели друг друга удержать, а потом не удержали — и
ноги [при] расцепили и приготовили». Прочий этим довольствовался: «Так похоже»,— говорил он, и уходил жить.
[Однажды к Чепурному пришел]
[Пошел дождь]
Вечером пошел дождь — [начала] луна начала обмываться; от туч рано
смерклось, Чепурный зашел в дом и лег в темноте отдохнуть и сосредоточиться. Попозже явился какой-то прочий и сказал Чепурному общее желание —
звонить [разные мотивы] песни на церковных колоколах: тот человек, у которого была одна гармоника на весь город, ушел вместе с ней неизвестно куда, а
оставшиеся уже привыкли к
<Л. 193 об.>
[511]
музыке и не могут ждать. Чепурный ответил, что это [не его] дело музыкантов,
а не его. Скоро над Чевенгуром [нача] запел церковный благовест; [смягчая
медь] звук колоколов смягчал[ась]ся льющимся дождем и походил на человеческий голос, поющий без дыхания. Под благовест и дождь к Чепурному пришел
еще один человек, уже неразличимый в тишине наступившей тьмы, несмотря
на колокольный звон и общее движение в городе.
— Чего выдумал? — [лежа] спросил дремлющий Чепурный вошедшего.
— Кто тут коммунизм выдумал? — спросил старый голос прибывшего
человека.— Покажи нам его на предмете.
— Ступай кликни Прокофия Дванова, либо прочего человека, [про] коммунизм [все знают.] тебе все покажут.
Человек вышел, а Чепурный заснул — ему теперь хорошо спалось в Чевенгуре.
— Говорит, иди твоего Прошку найди, он все знает [. <Z> Пойдем иск],—
543

Лист укорочен; оторвана нижняя часть листа около 5 строк.

417

сказал человек своему товарищу, который ожидал его наружи, не скрывая голову от дождя.
— Пойдем искать, я его не видел двадцать лет, теперь он большой стал.
[—] Пожилой человек пошагал шагов десять и передумал:
— Лучше завтра, Сашь, его найдем, давай сначала искать харчей и ночлега.
— Давай, [— сказал Саша] товарищ Гопнер,— сказал Саша.
Но когда они начали искать харчей и ночлега, то ничего не нашли: их оказывается [иск] [находить было]
<Л. 194>
[512]
искать было не нужно, Александр Дванов и Гопнер находились в коммунизме и
Чевенгуре, где все двери отперты, потому что дома пустые, и все люди были
рады новым людям, потому что [они] чевенгурцы, вместо имущества, могли
приобретать лишь одних друзей.
[513544] 322545

{Л. 311}
[*]
Новая глава.

[Звонарь, игравший музыку]
Звонарь заиграл на колоколах чевенгурской церкви [пасхальный] пасхальную заутреню,— интернационала он сыграть не мог, хотя и был по роду пролетарием, а звонарем — лишь по одной из прошлых профессий. Дождь весь выпал, [<1 нрзб>] в воздухе настала тишина и земля пахла скопившейся в ней,
томительной жизнью. Колокольная музыка, так-же, как и воздух ночи, возбуждала чевенгурского человека [вперед] отказаться от своего состояния и уйти
вперед: и так как человек [был] имел, вместо имущества и идеалов, [одн] лишь
[полуголое] пустое тело, а впереди была одна революция, то и песня колоколов
[призывала] [призывала] звала их к тревоге и желанию, а не к милости и миру.
В Чевенгуре не было искусства, о чем уже тосковал однажды Чепурный, зато
любой мелодический звук, [свободно] даже направленный в вышину [<нрзб>вых]
[православ] [чистого] [небесного] безответных звезд, свободно превращался в
[чевенгурском человеке] [в каждом <?> большевике и <?> чевенгурце] в <sic!>
напоминание о революции, в совесть [своей] за сво[ю]е и классовое несбывшееся торжество.
Звонарь утомился и лег [, на] спать [на] на полу колокольной звонницы. Но
в Копенкине чувство могло задерживаться долго — целыми годами; он ничего
не мог передать из [себя] своих чувств другим людям,— [и] он мог тратить
[полученную ж] происходящую внутри себя жизнь только на [внутренние переживания] [[ск] тайные переживания и] тоску, утоляемую [быстрыми] справедливыми делами. После колокольной музыки Копенкин не стал ожидать чего-то бóльшего: он сел верхом на Пролетарскую Силу и занял чевенгурский
{Л. 311 об.}
[514] 323
ревком, не встретя себе сопротивления. Ревком[-же] помещался в то[м]й-же
самой церкви, с которой звонили,— это было тем лучше. Копенкин дождался
в церкви рассвета, а затем конфисковал все дела и бумаги ревкома; для этого
он связал все делопроизводство в один багаж и на верхней бумаге написал:
544
545

Цифра написана чернилами, зачеркнута карандашом.
В левом верхнем углу листа запись: <4 нрзб> в Чевенг<ур>. Зачеркнута.

418

«Действие впредь приокоротить. Передать на чтение [массам] прибылым пролетарским людям. Копенкин».
[Этого] До полудня никто не являлся в ревком, и лошадь Копенкина ржала
от жажды, но Копенкин [заставил ее страдать], ради захвата Чевенгура, заставил ее страдать. В полдень [Копенкина нашел Пашинцев и отнесся к занятию главного учреждения города равнодушно.
546
— Как-же ты коммунизм хочешь остановить? — спросил он,— [Он [,]
что простой] ветер: на мельницу пустишь, он крылья крутит, а проходит в
даль; стеной перегородишь, он к облаку взойдет... Коммунизм всегда
— Пускай,— сказал Копенкин.— Здесь слабый коммунизм, его надо]
в храм явился Прокофий; на паперти он вынул из-за пазухи портфель и пошел с
ним [по] через учреждени[ю]е заниматься в алтарь. Копенкин стоял на амвоне
и дожидался его.
— Прибыл? — [сказал] спросил он Прокофи[ю]я.— Останавливайся на
месте, жди меня.
Прокофий покорился,— он знал, что в Чевенгуре [есть недисциплинированные элементы, [но <?> Чепурный], благодаря Чепурному, [в] царствует
стихийное начало] отсутствует правильное государство и разумным элементам приходиться
{Л. 312}
[515] 324
жить в [ост] отсталом классе и [лишь] лишь постепенно [забирать] подминать
его под свое [руководство] начало.
Копенкин изъял от Прокофия портфель и два дамских револьвера, [взял <?>]
а потом повел в притвор алтаря — сажать под арест.
[— А ты [мож] можешь]
— Товарищ Копенкин, разве ты можешь делать революцию? — спросил
Прокофий.
— Могу. Ты же видишь, [я] я ее делаю.
— А [покажи мне твой партбилет! Ты ведь членских взно] ты платил
членские взносы? Покажи мне твой партбилет!
[— Бери,— доверился Копенкин, и дал Прокофию билет. Прокофий прочитал его.
— [Ты механически выбывший] Ты товарищ Копенкин, полтора года членских взносов не платил — ты теперь механически выбывший и [не] революцию
делать права не имеешь. Давай мне портфель и оружие.]
— Не дам. [Здесь бедный народ] Тебе была дана власть, а ты бедный народ коммунизмом не обеспечил. [Значит, [ты] ты] Ступай в алтарь, сиди —
ожидай.
Лошадь Копенкина зарычала от жажды и [Копенкин] Прокофий отступил
от Копенкина в притвор алтаря. Копенкин нашел в шкафу просвирни сосуд с
кутьей, просунул ее Прокофию, чтоб он мог питаться, [заложил] а затем запер
арестованного [кре] крестом, [просунутым] продев его через дверные ручки.
Прокофий смотрел на Копенкина через сквозные узоры двери и ничего не
говорил.
— Там Саша приехал, [город смотр] по городу ходит
546

На левом поле фраза отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

419

{Л. 312 oб.}
[516] 325
и тебя ищет,— сказал вдруг Прокофий.
Копенкин почувствовал, что он от радости хочет есть, но [сохранил] усиленно сохранил спокойствие перед лицом врага.
— Если Саша приехал, то ты сейчас-же выходи наружу: он сам знает, что
с вами делать,— [на все процентов!] теперь ты не страшен.
Копенкин выдернул крест из дверных скоб, сел верхом на Пролетарскую
Силу и [сразу поскакал через паперть] сразу дал ход коню навскок — через
[паперть] паперть и притвор в Чевенгур.
Александр Дванов шел по улице и ничего еще не понимал — видел только,
что в Чевенгуре хорошо. [Крепкое заряженное солнце] Солнце [горело] сияло
над городом и степью, как [<1 нрзб> взрыв, и [б] и нагнетало на землю светлую жару — <с>] единственный цвет среди бесплодного неба, и с раздраженным давлением [излишней энергии] перезревшей силы нагнетало в землю
светлую жару своего цветения. Чепурный сопровождал Дванова, пытаясь ему
объяснить коммунизм, и не мог. Заметив [солнце], наконец, солнце, он указал
на него Дванову:
— Вон наша база горит и не сгорает.
— Где ваша база? — посмотрел Дванов на небо.
547
— Вонна. [Прокофий раньше попрекал, что у нас материализма мало, а
[мы лучше материализма сделали — весь коммунизм от лишней силы солнца
живет] откуда пролетарию материализм заработать! [Нам] Пришлось на
одной [лишней] лишней силе солнца жить] Мы людей не мучаем, мы от
лишней силы солнца живем.

— Почему — лишней?
— А потому, что если-б она была не лишняя, солнце-бы ее вниз не спускало — и стало черным. А раз [ли] лишняя — давай ее нам, а мы [жизнью] между
собой жизнью займемся! Понял ты меня?
{Л. 313}
[517] 326
[— Нет,— сказал Дванов.— Я] — Я хочу сам увидеть,— сказал Дванов; он
шел усталый и доверчивый, [— [Дванов <?>] коммунизм он хотел [<пото>]
[для того, чтобы] желая], [он] он хотел видеть Чевенгур не для того, чтобы
его провер[я]ить, а для того, чтобы лучше почувствовать [и [жить] больше не
слабеть от [сомнений] неясной] его сбывшееся местное братство. Z Революция прошла, как день; в степях, в уездах, во всей русской глуши [уже] надолго
стихла стрельба [, и надолго] [и замолкли] [и замолкло] и постепенно [замолкали]
[застилались] заросли дороги армий, коней и всего русского большевистского пешеходства. Пространство равнин и страны лежало в пустоте, в тишине,
испустившее дух, как скошенная [нива] нива,— и позднее солнце одиноко томилось в [[в] уже] дремлющей вышине над Чевенгуром. Никто [уже] уже
не показывался в степи на [конях] боевом коне: иной был убит и [навек залег в
безымянной] труп его не был найден, а имя забыто, иной смирил коня и вел
[где-нибудь] вперед бедноту в родной деревне, но уже [в] не [на станицы и белые пунк] в степь, а в [будущее лучшее] лучшее будущее [время]. А если кто и
показывался в степи, то [его] к нему не приглядывались — это был какой-нибудь безопасный и покойный человек, ехавший мимо по делам своих забот.
547

На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

420

Дойдя с Гопнером до Чевенгура, Дванов [убедился] увидел, что [в природе, среди которой [он] он ездил некогда с Копенкиным] в природе не было прежней
тревоги, а в [до] подорожных деревнях — опасности и бедствия: революция
миновала эти места, освободила поля под мирную тоску, а сама [скрылась] [уш]
ушла неизвестно куда, словно скрылась во [темноте] внутренней [темнот]
темноте человека [. В мире было, как вечером], утомившись на своих пройденных путях.
{Л. 313 oб.}
[518] 327
В мире было как вечером, и Дванов почувствовал, что и в нем наступает вечер,
время зрелости, время счастья или сожаления. В такой-же, свой вечер жизни
отец Дванова навсегда скрылся в глубине озера Мутево, желая раньше времени
увидеть будущее утро. Теперь [ст] [наст] [стоял] начинался [но] иной вечер — [время [ур] сбора урожая революции и коммунизма; от этого — поля]
быть может уже был прожит тот день, утро которого [искал] хотел видеть рыбак Дванов, и сын его снова [жил] переживал вечер. Александр Дванов не
слишком глубоко любил себя, чтобы [мучитьс] добиваться для своей личной
жизни коммунизма, но он шел вперед со всеми, потому что все шли и страшно
было остаться одному,— он хотел [оставаться] быть с людьми, потому что у
него не было отца и своего семейства. Чепурного-же, [най] наоборот, коммунизм мучил, как мучила отца Дванова тайна посмертной жизни, и Чепурный
[, подобно рыбаку Дванову, готов был] не вытерпел тайны времени [, он] и прекратил долготу истории [сро] срочным устройством коммунизма в Чевенгуре,— так-же как рыбак Дванов [,] не вытерпел своей жизни и превратил ее в
смерть, чтобы заранее испытать красоту того света. Но отец [Дванову] был дорог Дванову [и н] не за свое любопытство и Чепурный понравился ему не за
страсть к немедленному коммунизму — [и отец и Чепурный сами были хорошие] — отец был сам по себе необходим [и трогателен]548 для Дванова, [как
первый утраченный] как первый утраченный друг, [а Чепурный [любил]
любил коммунизм [из крайней] из крайней доверчивости к высшему уму [пролетариата], выдумавшему коммунизм и [,] может быть из-за своей [безродности.] военной привычки жить в [товариществе] [<1 нрзб>] товариществе]
а Чепурный — как безродный товарищ, которого без [ком] коммунизма
люди не примут к себе.549 Дванов любил отца, Копенкина, Чепурного и многих прочих [не за их] за то, [что ему было жалко их — они были необходимы
ему и лучше его <2 нрзб> боялся,]
{Л. 314}
[519] 328
что они все, подобно [его] его отцу, погибнут от нетерпения жизни, а он останется один среди чужих [, не успев сказать погибшим].
Дванов вспомнил [Захара Павловича] старого, еле живущего Захара Павловича. «Саша,— говорил, бывало, он,— сделай что-нибудь на свете, видишь —
люди живут и погибают. [»] Нам ведь надо чего-нибудь чуть-чуть». [Саша и
сам знал, что [людям необходимо] люди живут]
548

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
549
На левом поле напротив заключительной части предложения запись: не так. Зачеркнута.

421

И Дванов решил дойти до Чевенгура, чтобы [увидеть] узнать в нем коммунизм и [узнать] возвратиться к Захару Павловичу — для помощи ему и [оправдания его про] другим еле живущим. Но коммунизма в Чевенгуре не было
наружи, он, [в] наверное, скрылся в людях,— Дванов нигде его не видел —
в степи было безлюдно и одиноко, а [на улицах близь домов [изредка <?>]
иногда] [бл] близь домов [си] изредка сидели сонные прочие. «Кончается
моя молодость,— думал Дванов,— во мне тихо и во всей истории проходит вечер». В [<1 нрзб>] той России, где [ходи] жил и ходил Дванов, было пусто и
утомленно: революция прошла, урожай ее собран, теперь люди [разошлись по
домам] [его] молча [его] [поспев] едят созревшее зерно, чтобы коммунизм [<1–
2 нрзб>] [из <?> [внешнего события] силы внешних событий] стал постоянной плотью тела.
— История грустна, потому что она время и [может кончиться навсегда]
знает, что ее забудут,— сказал Дванов Чепурному.550
— Это верно,— удивился Чепурный.— Как я сам [этого] не заметил! Поэтому вечером и птицы не поют — одни сверчки: какая-ж у них песня! [<Z>
Копенкин настиг Дванова сзади] Вот у нас тоже — постоянно сверчки поют, а
птиц мало,— это у нас история кончилась! Скажи пожалуйста — мы примет не
знали!
Копенкин настиг Дванова сзади [и глядел на]; он загляделся на Сашу с жадностью своей дружбы к нему
{Л. 314 oб.}
[520] 329
и забыл слезть с коня. Пролетарская Сила первая заржала на Дванова, тогда и
Копенкин сошел на землю. [Дванову] Дванов стоял с угрюмым лицом — он
стыдился [своей излишней] своего излишнего чувства к Копенкину и [не] боялся его выразить и [ошиб] ошибиться.
Копенкин тоже имел совесть для тайных отношений между товарищами,
но его [ободрила] ободрил ржущий [конь] повеселевший конь.
— Саша,— сказал Копенкин.— Ты пришел теперь?.. Давай я тебя немного
поцелую, чтоб поскорей не мучиться.
Поцеловавшись с Двановым, Копенкин обернулся к лошади и стал тихо
разговаривать с ней. Пролетарская Сила смотрела на Копенкина хитро и недоверчиво, она знала, что он [разгов] говорит с ней не во-время, и не верила ему.
— [Чего-т] Не гляди на меня, ты видишь, я растрогался! — тихо беседовал
Копенкин. Но лошадь не сводила своего серьезного взора с Копенкина, и молчала.— Ты лошадь, а дура,— сказал ей Копенкин.— Ты пить хочешь, чего-ж ты
[глядишь] молчишь?
Лошадь вздохнула. «Теперь я пропал,— подумал Копенкин.— Эта гадина и
то вздохнула от меня!»
— Саша,— обратился Копенкин,— сколько уж годов прошло, как скончалась товарищ Люксембург? Я сейчас [вспомин] стою и вспоминаю о [ней] ней —
давно она была жива.
— Давно,— тихо произнес Дванов. Копенкин еле расслышал его голос и
испуганно обернулся. Дванов молча плакал, [а <1 нрзб>] не касаясь лица руками, и
550

На левом поле фраза отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

422

{Л. 315}
[521] 330
слезы его изредка капали на землю,— отвернуться ему от Чепурного и Копенкина было некуда.
— Ведь это лошадь можно простить,— упрекнул Чепурного Копенкин.—
А ты человек — и уйти не можешь!
Копенкин обидел Чепурного напрасно: Чепурный все время стоял виноватым человеком [и не [м] мог до] и хотел догадаться — чем помочь этим двум
людям. «Неужели коммунизма им мало, что они в нем горюют?» — опечаленно
соображал Чепурный.
— Ты так и будешь стоять? — спросил Копенкин.— Я у тебя нынче ревком
отобрал, а ты меня наблюдаешь!
— Бери его,— [покорно ответил Чепур] [задумчиво] с уважением ответил
Чепурный.— Я его сам хотел закрыть — при таких людях на что нам власть!
Федор Федорович Гопнер выспался, обошел весь Чевенгур и, благодаря отсутствию улиц, заблудился в уездном городе. Адреса предревкома Чепурного
никто из населения не знал, зато знали, где он сейчас нахо[дитьс]дится — и
[Чепурно] Гопнера довели до Чепурного и Дванова.
— Саша,— сказал Гопнер,— здесь я никакого ремесла не вижу, [людям]
рабочему человеку нет смысла тут жить.551
Чепурный [вспо] сначала огорчился и [стал] находился в недоумени[е]и,
но потом вспомнил, чем должны люди жить в Чевенгуре, и постарался успокоить Гопнера.
— Тут, товарищ Гопнер, у всех одна профессия — душа, а вместо ремесла
мы назначили [— жизнь] жизнь. Как
{Л. 315 oб.}
[522] 331
скажешь, ничего так будет?
— Не то, что ничего, а прямо гадко,— сразу ответил Копенкин.
— Ничего-то ничего,— сказал Гопнер.— Только чем тогда люди друг [у]
около друга держатся — неизвестно. Что ты их, [сми] слюнями склеиваешь,
иль одной диктатурой [?] [слепил?] слепил?
552
Чепурный, как честный человек, уже начал сомневаться [,] в полноте
коммунизма Чевенгура, хотя должен быть прав, потому что [он] он делал все
по [своей совести и по чужому уму,— [и не только по сочинению Карла Маркса, но и сверх его.] он полностью окупил сочинение Карла Маркса и даже превысил его] своему уму и согласно [коллективно] коллективного [ума] чувства
[чевенгурских больш] чевенгурцев.
— Не трожь глупого человека,— сказал Гопнеру Копенкин.— Он [<зах>]
здесь славу [,] вместо добра организовал. Тут ребенок от [его условий] [от] его
общих условий [кон] скончался.
— Кто-ж у тебя рабочий класс? — спросил Гопнер.
— [Солнце природы] Над нами солнце горит, товарищ Гопнер,— тихим
голосом сообщил Чепурный.— Раньше [его] эксплоатация своей тенью его загораживала, [у] а у нас нет, и солнце трудится.
— Так ты думаешь — у тебя коммунизм завелся? — снова спросил Гопнер.
551

На левом поле напротив фразы запись: Изм<енить>. Зачеркнута.
На на левом поле строки в полноте коммунизма ~ делал все отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
552

423
553

— Кроме его, ничего нет, товарищ Гопнер,— [тихо] грустно разъяснил
Чепурный, [напрягаясь <?> всем умом] усиленно думая, как-бы не ошибиться.
— [Не] Пока не чую,— сказал Гопнер.
Дванов смотрел на Чепурного с таким сочувствием, что ощущал боль в
своем теле во время грустных, [сомневающихся] напрягающихся ответов Чепурного. «Ему трудно и [сомнительно] неизвестно,— видел Дванов,— но он [—]
идет [,] куда нужно и как умеет»554.
— Мы же не знаем коммунизма,— произнес Дванов,— поэтому
{Л. 316}
[523] 332
[его] мы его сразу увидеть здесь не сумеем. [Товарищ Чепурный] И не надо [пытать] нам пытать товарища Чепурного, мы ничего не знаем лучше его.
Яков Титыч подошел послушать; все поглядели на него и [рассеянно] рассеянно замолчали, чтобы не обидеть Якова Титыча [, тем [,], что [без него
обсуждали его судьбу] говорили без него] — всем показалось, что Яков Титыч
мог обидеться, раз говорили без него. Яков Титыч постоял-постоял и сказал:
— Народ гречишной каши себе сварить не может, крупы нигде нету... А я
кузнецом был — хочу кузницу подальше на шлях перенесть, буду работать на
проезжих, может на крупу заработаю.
[— Тащи ее]
— Поглуше в степь — гречиха сама растет, рви и кушай,— [посоветы]
[указал] посоветывал <sic!> Чепурный.
— Покуда дойдешь да покуда нарвешь, есть еще больше захочешь,— [сказал] сомневался [Яков] Яков Титыч,— способней будет [сработа] вещь по
кузнечному сработать.
— Пускай кузницу тащит, не отвлекай от дела человека,— [дал свой совет]
сказал Гопнер, и Яков Титыч [ушел] пошел меж домов в кузницу. В горне кузницы давно уже вырос лопух, а под лопухом лежало куриное яйцо, наверно
[последняя] последняя курица спряталась от Кирея сюда, чтобы снестись, а последний петух где-нибудь умер в [темно] темноте сарая от [тоски] мужской
тоски. Солнце уже [начало склоняться] склонилось далеко за полдень, на земле запахло [горелым] гарью, наступала та вечерняя тоска, когда каждому одинокому человеку хотелось итти к другу или просто в поле, чтобы555
{Л. 316 oб.}
[524] 333
думать и ходить среди утихших трав, успокаивая этим свою нарушенную за
день жизнь. Но прочим в Чевенгуре некуда было пойти и некого к себе
ждать — они жили неразлучно и еще днем успевали обойти все окрестные степи в поисках питательных растений, и никому негде было находиться в одиночестве. В кузнице Якова Титыча взяло какое-то томление — крыша нагрелась,
всюду висела паутина и многие пауки уже умерли, видны были их легкие трупики, которые в конце концов падали на землю и делались неузнаваемым прахом. Яков Титыч любил поднимать с дорог и с задних дворов какие-нибудь
частички и смотреть на них: чем они раньше были? чье чувство [люб] обожало
553
На левом поле эта и следующая реплики отчеркнуты и отмечены двумя вопр. знаками. Пометы зачеркнуты.
554
На левом поле реплика отчеркнута и отмечена вопр. знаком; рядом с пометой запись:
М<ожет> б<ыть> фраза <?> не нужна? Пометы зачеркнуты.
555
В левом нижнем углу листа запись 3–4 нрзб; текст огибает запись. Зачеркнута.

424

и хранило их? Может быть это были кусочки людей, или тех-же паучков, или
безымянных земляных комариков,— и ничто не осталось в целости, все [тела,
кот] некогда жившие [тела, которые рождали] твари, любимые своими детьми, [разорвались] истреблены на непохожие части, и не над чем заплакать
[тем] тем, кто остался после них жить и дальше мучиться. «Пусть-бы все умирало,— думал Яков Титыч,— но хотя-бы мертвое тело оставалось целым, было
бы чего держать и помнить, а то дуют ветры, течет вода и все [сначала] пропадает и [расстается] расстается в прах [»]. Это-ж мука, а не жизнь [»]. И кто
умер, тот умер [низачто] ни за что [».], и теперь не найдешь никого, кто жил
когда [».], все они — одна потеря».
Вечером пролетарии и прочие собирались вместе, чтобы развеселить и занять друг друга на сон грядущий. Никто из прочих не имел семейства, потому
что каждый жил раньше с таким трудом и сосредоточием всех сил, что ни в
ком не оставалось телесного излишка [сил] на размножение. Для семейства
нужно иметь семя [,] и силу [и желание крови,] собственности, а люди [и без
того] изнемогали от поддержания жизни в [самих себе] одном своем теле;
время-же, необходимое для любви, они тратили на сон. Но в Чевенгуре они
{Л. 317}
[525] 334
почувствовали покой, достаток пищи, а от товарищей, вместо довольства —
тоску. [и [тоску] довольство от] товарищей. <sic!> Раньше товарищи были
дороги от горя, они были нужны для тепла во время сна и холода в степи, для
взаимной страховки по добыч[и]е пищи — один не достанет, другой принесет,— товарищи были хороши, наконец, для того, чтобы иметь556 их всегда
рядом, если не имеешь ни жены, ни имущества и не с кем удовлетворять и расходовать постоянно скапливающуюся душу. В Чевенгуре имущество было,
был дикий хлеб в степях и рос овощ в огородах, посредством зарождения от
прошлогодних остатков плодов в [земле] почве,— горя пищи, мучений ночлега
[в пус] на пустой земле — в Чевенгуре не было, и прочие заскучали [,]: они
оскудели друг для друга и смотрели один на одного без интереса — они стали
бесполезны самим себе, между ними не было теперь никакого вещества пользы
[или счастья] [любви]557. Прочий, по [имени] прозванью Карпий, сказал всем в
тот вечер в Чевенгуре: «Я хочу семейства [,]: любая гадина на своем семени
держится и живет покойно, а я живу ни на чем — нечаянно. Что за пропасть
такая подо мной!»
Старая [Н]нищенка Агапка тоже пригорюнилась:
— Возьми меня, Карпий,— сказала она,— я б тебе и рожала, я б тебе и стирала, я б тебе и щи [вари] варила. Хоть и чуднó, а хорошо быть бабой,— жить
себе в заботах, как в орепьях, и горюшка будет мало, сама себе станешь незаметной. А то живешь тут, и все как сама перед собой [торчиш] [торчишь] торчишь!
— Ты хамка,— отказал Карпий Агапке.— Я люблю женщин дальних.
— А помнишь [—], ты однова грелся со мной,— напомнила Агапка,— небось тогда [все далеко] [к] я тебе [далекой казалась] дальней была, что в больное нутрё поближе лез!
Карпий [от п] [не от] от правды не отказывался, он лишь
556

На левом поле строки были нужны ~ чтобы иметь отчеркнуты и отмечены вопр.
знаком. Пометы зачеркнуты.
557
На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком.

425

{Л. 317 oб.}
[526] 335
поправил время события:
— То было до революции.
[Яков Титыч сказал, что в Чевенгуре находится коммунизм и надо спросить Прошку,— пусть он [скажет] придет и увидит, что люди живут брошенными]
558
Яков Титыч сказал, что в Чевенгуре [находится] [происходит] сейчас
находится коммунизм, всем дана блажь: раньше простой народ [в] внутри туловища ничего не имел, а теперь кушает все, что растет на земле,— чего еще
хотеть? Пора жить и над чем-нибудь задумываться: в степях много красноармейцев умерло от войны, они согласились умереть за тем, [что [доверились
оставшимся] поверили в луч] чтобы будущие люди стали лучше их, а мы —
будущие, а плохие — [хотим] уже хотим жен, уже скучаем, пора нам начать в
Чевенгуре труд и ремесло! [<Z> Прочие] Завтра надо кузницу выносить вон из
города — сюда никто не заезжает.
Прочие не [случ] слушали и побрели [враздробь] вразброд, чувствуя, что
каждому чего-то хочется, только неизвестно — чего. [<2 нрзб>] Редкие из пришлых чевенгурцев бывали временно женаты, они помнили и другим говорили,
что семейство это милое дело, потому что при семье уже ничего не хочется и
меньше волнуешься в душе, хочется [лишь] лишь покоя для себя и счастья в
будущем — для детей; кроме того, детей бывает жалко и от них становишься
добрей [и], терпеливей [для] и равнодушней ко всей происходящей жизни.
Солнце [осело вниз огромным] стало [большое] громадное и [крас] красное
[и осело [вниз] [вниз] [в низину земли;]] [и опусти] и скрылось за окраиной
земли, оставив на небе свой остывающий жар; в детстве любой прочий человек думал, что это его отец [бежи] ушел от него в даль и печет себе картошки к ужину на большом костре. [Но] Единственный труженик [в Чевенгуре]
[над Чевен] [для] в Чевенгуре успокоился на всю ночь; вместо солнца,— [постепенно] светила коммунизма, тепла и товарищества, на небе постепенно
{Л. 318}
[527] 336
засияла луна — светило одиноких, светило [прочих] бродяг, бредущих зря. Свет
луны [, вызывающий задумчивость, <и> покорность] робко озарил степь, и
пространства предстали взору такими, [словно] словно они лежали на том [свете.] [Задумчивое,] [бледном] свете, где жизнь [не страдает и не радуется, а
лишь <нрзб>дится] задумчива, бледна и бесчувственна, где от мерцающей тишины тень человека шелестит по траве. [Несколько] В глубину наступившей
ночи, из коммунизма — в безвестность уходили несколько человек; в Чевенгур
они пришли вместе, а расходились одинокими: некоторые шли искать себе жен
[иные-же], чтобы возвратиться для жизни в Чевенгур, иные-же отощали от растительной чевенгурской пищи и [уш] [пошли] [ушли в дру] пошли в другие
места есть [искать] мяс[а]о, а один изо всех ушедших в ту ночь — мальчик по
возрасту — хотел найти где-нибудь на свете своих родителей, и тоже ушел.
Яков Титыч [явился в] увидел, как многие люди молча [скрывались из Чевенгура навсегда] скрылись из Чевенгура, и тогда он явился к Прокофию.
558

На левом поле у начала абзаца запись: Женщины <?>. Зачеркнута.

426

— Езжай [за] за женами народу,— сказал Яков Титыч,— народ их захотел.
Ты нас привел, [ищи] веди теперь женщин, народ отдохнул — без них, говорит,
дальше нетерпимо.
Прокофий хотел сказать, что жены — тоже трудящиеся, и им нет запрета
жить в Чевенгуре, а стало быть, пусть сам пролетариат ведет себе за руки жен
из других населенных мест, но [в] вспомнил, что Чепурный желает женщин
худых и изнемогших, чтобы они не отвлекали людей от взаимного коммунизма
[. <Z> — Разведе], и Прокофий ответил Якову Титычу:
— Разведете вы тут семейства и нарожаете мелкую буржуазию.
— Чего-ж ее бояться, раз она мелкая! — [слегка] слегка удивился Яков
{Л. 318 oб.}
[528] 337
Титыч.— Мелкая — дело слабое.
Пришел Копенкин и с ним Дванов, [Прокофий] а Гопнер и [[Чепурный] при
помощи] Чепур[ного]ный остались наружи [изуча[л]ть город]; Гопнер хотел
изучить город: из чего он сделан и что в нем находится.
— Саша! — сказал Прокофий [.]; [не зная что] он хотел обрадоваться, но
сразу не мог.— Ты [к нам] к нам жить пришел? А я тебя долго помнил, а потом
начал забывать. Сначала вспомню, а потом подумаю: нет, ты уж умер — и
опять забываю.
— А я тебя помнил,— ответил Дванов.— Чем больше жил, тем все больше
тебя помнил, и Прохора Абрамовича помню, и Петра Федоровича Кондаева и
всю деревню. Целы они?
Прокофий любил свою родню, но теперь вся родня его умерла, больше любить некого и он опустил голову, работавшую для многих и почти никем не
любимую.
— Все умерли, Сашь, теперь будущее настает...
Дванов [вся] взял Прокофия [и поцеловал] за потную лихорадочную руку и,
[по] заметив в нем совестливый стыд за [далекое] детское прошлое, поцеловал
его в сухие огорченные губы.
— Будем вместе жить, Прошь. [Ты не волнуйся.] [<Z> Копенкин вздохнул и
прошептал] Ты не волнуйся. Вот Копенкин стоит, скоро Гопнер с Чепурным
придут[,]... [з]Здесь у вас хорошо — тихо, отовсюду далеко, везде трава растет,
я тут никогда не был.
Копенкин вздохнул про себя, не зная, что надо ему думать и говорить.
[<Z> —] Яков Титыч был не при чем <sic!> и еще раз напомнил об общем деле:
— Что-ж скажешь? [За жен] Самим жен искать, иль ты сам их гуртом приведешь? Иные уж тронулись.
— Ступай собери народ,— сказал Прокофий,— я приду [, мы [поду] подумаем] и там подумаю.
{Л. 319}
[529] 338
Яков Титыч вышел, и здесь Копенкин узнал, что ему надо сказать:
— Думать тебе за пролетариат нечего, он сам при уме...
— Я туда с Сашей пойду,— произнес Прокофий.
— С Сашей — тогда иди думай,— согласился [Прокофий] Копенкин,— я
думал, ты один пойдешь.
На улице было светло [—]; среди пустыни неба, над степной пустотой земли светила луна своим покинутым, задушевным светом, почти поющим от сна и

427

тишины. [С] Тот свет проникал в чевенгурскую кузницу через [щели] [щели]
ветхие щели [двери] дверей, в которых еще была копоть, осевшая там в более
трудолюбивые времена. В кузницу шли люди [.],— Яков Титыч всех собирал в
одно место и сам шагал сзади всех, высокий и [худой] огорченный, как пастух
гонимых. Когда он поднимал голову на небо, он чувствовал, [как] что дыхание
ослабевает [дыхание] в его груди, [словно <?>] будто освещенная легкая высота
над ним сосала из него воздух, дабы сделать его легче, и он мог [лететь] лететь туда. «Хорошо быть ангелом,— думал Яков Титыч,— если-б они были.
Человеку иногда скучно с одними людьми».
Двери кузницы отворились и туда вошли люди, многие-же остались наружи.
— Саша,— тихо сказал Прокофий Александру,— у меня нет своего двора
в деревне, я хочу [сд] [здесь остаться] остаться в Чевенгуре, и жить надо со
всеми, иначе из партии исключат, ты поддержи меня сейчас. И тебе ведь жить
негде, давай тут всех в одн[у]о [кучу] покорное семейство сорганизуем [. <Z>
Дванов], сделаем изо всего города один двор.
Дванов видел, что Прокофий томится и обещал ему помочь.
— Жен вези! — закричали Прокофию многие прочие.— Привел нас да бросил одних! [Женщин] Доставляй [ж] нам женщин сюда, аль мы нéлюди! Нам
одним [здесь] тут жутко — не живешь, [а все] а думаешь! Про товарищество
говоришь, а [жен] женщина человеку кровный товарищ, чего-ж ее [сюда]
в город не [<1 нрзб>] поселяешь?
Прокофий поглядел на Дванова и начал говорить, что коммунизм есть забота не одного его, а всех существующих559
{Л. 319 oб.}
[530] 339
пролетариев; значит, пролетарии должны жить теперь своим умом, как то и было постановлено на последнем заседании чевенгурского ревкома. [<Z> — Что
нам один ум? — воскликнул] Коммунизм же произойдет сам, если в Чевенгуре
нет никого, кроме пролетариев,— больше нечему быть.
И Чепурный, стоявший вдалеке, вполне удовлетворился словами Прокофия,— это была точная формулировка его [чувств] личных чувств.
— Что нам ум? — воскликнул один прочий.— Мы хотим [же] жить по желанию!
— Живите пожалуйста,— [сразу] сразу согласился Чепурный.— Прокофий,
езжай завтра женщин собирать!
Прокофий досказал еще немного про коммунизм [,]: что он все равно в
конце концов полностью наступит и лучше заранее его организовать, чтоб не
мучиться; женщины-же, прибыв в Чевенгур, [сейчас же] заведут многодворье,
вместо [одной сиротской семьи, какая есть ныне] одного Чевенгура, где живет
ныне одна сиротская семья, где бродят люди, меняя ночлеги и привыкая [друк]
друг к другу [до неразлучности] от неразлучности.
— Ты говоришь: коммунизм [насту] настанет в конце концов! — с медленностью [проговорил] произнес Яков Титыч.— Стало быть, на самом коротке
[,]: где близко конец — там коротко! Стало быть, вся долгота жизни будет проходить без коммунизма, а зачем тогда нам хотеть его всем туловищем? Лучше
жить на ошибке, раз она [долгая!] длинная, а правда короткая! Ты человека
имей в виду!
559

В левом нижнем углу листа запись: Ж<енщи>н не было <?> выше <?>. Зачеркнута.

428

[—] Лунное [забвед] забвение простиралось [до последней] от одинокого
Чевенгура до самой глубокой вышины, и там ничего не было, оттого и лунный
свет так тосковал [в пустоте] [от пустоты] в пустоте. Дванов смотрел туда и
ему хотелось закрыть сейчас глаза, чтобы открыть их завтра, когда встанет
солнце и мир будет снова тесен и тепл.
— Пролетарская мысль! — определил вдруг Чепурный слово
{Л. 320}
[531] 340
Якова Титыча; Чепурный радовался, что пролетариат теперь [само] сам думает
головой, и [<нрзб>] за него [думать] не надо ни думать, ни заботиться.
— Саша! — растерянно сказал Прокофий, и все его стали слушать.— [Я не
досказал, [чем ж <?>] что у меня лежит давно на душе] Старик верно говорит! Ты помнишь — мы с тобой побирались. Ты просил есть, и тебе не давали,
а я не просил, я лгал и вымажживал, [я <2–3 нрзб>] и всегда ел соленое и курил
папиросы.
Прокофий было остановился от [испуга и] своей осторожности, но потом
заметил, что прочие открыли рты от искреннего внимания и не побоялся Чепурного сказать дальше:
— Отчего нам так хорошо, а неудобно? Оттого, [что] как правильно высказался здесь [сейчас] один товарищ,— оттого, что всякая правда должна быть
немного и лишь в [конце] сáмом конце концов, а мы ее, весь коммунизм сейчас
устроили, и нам от нее не совсем приятно! Отчего у нас все правильно, буржуев
нет, [общ] кругом солидарность и справедливость, а пролетариат тоскует и жениться захотел?..
Здесь Прокофий [испуг <?>] испугался развития мысли и замолчал. [Он
хотел еще [доска] сказать] За него досказал Дванов:
— Ты [хотел] хочешь посоветывать <sic!>, чтоб [люди] товарищи пожертвовали правдой [,] [—] ,— все равно она будет жить мало и в конце,— а занялись-бы [своим] другим счастьем, [на] [в согласии с неправдой, потому что
неправда будет жить [очень] долго!] которое будет жить долго, до самой настоящей правды!
— Да, ты это знаешь,— грустно проговорил Прокофий и вдруг весь заволновался.— Ты знаешь, [чт] как я любил [се] [семью] свою семью и свой дом в
нашей деревне [, а теперь я хочу полюбить что-нибудь здесь, хочу привыкнуть,
и [не знаю, чт] никак не могу]! [и]Из-за любви ко двору я тебя, как буржуя, выгнал помирать, а теперь я хочу [полюбить что-нибудь здесь, хочу привыкнуть, я]
{Л. 320 oб.}
[532] 341560
здесь привыкнуть жить, хочу устроить для бедных, как для родных, и самому
среди них успокоиться,— и никак не могу...
Гопнер слушал, но ничего не понимал; он спросил у Копенкина, [что это]
но тот тоже не знал, [что] чего здесь кому надо, кроме жен. «Вот видишь,—
сообразил Гопнер,— когда люди не действуют — у них является лишний ум, и
он хуже дурости».
560

В верхней половине левого поля запись: раньше, где прочие уходят из Ч<евенгу>ра: 1) они не верят, что их не выгонят 2) им<уще>ство вместе <?>, чтобы
так спать вместе. Зачеркнута.

429

— Я тебе, Прошь, пойду лошадь заправлю,— пообещал Чепурный.— Завтра ты на заре трогайся пожалуйста, пролетариат любви захотел: значит в Чевенгуре он хочет все стихии покорить, это отличное дело!
Прочие разошлись ожидать жен — теперь им недолго осталось,— а Дванов
и Прокофий вышли вместе за околицу. Над ними, [сияла] как на том свете,
бесплотно [ш] влеклась луна, уже наклонившаяся к своему заходу; ее [влекущий свет] существование было бесполез[ен]но — от него не жили растения,
под [ним] луною молча спал человек; [и сам свет] [лунный свет походи] [прохладный свет походил на свет звезд, горящих на недостижимом конце мира;
мутный и горячий]561 свет солнца, [засветивший <?> издали луну, нисколько]
озарявший издали [луну] ночную сестру земли, имел в себе мутное, горячее и
живое вещество, [луне-же остался один чистый прозрачный свет, и] но до луны[-же солнце] этот свет до[шло]ходил уже процеженн[ое]ым сквозь мертвую
долготу пространства,— все мутное и живое [рассеялось в пути] рассеивалось
из него в пути, и оставался один истинный [чистый свет] [окончательный
свет] мертвый свет. Дванов и Прокофий ушли далеко, голоса их почти смолкли
от дальности и оттого, что они говорили тихо.562 Копенкин видел ушедших, но
смущался пойти за ними — оба человека, показалось ему, говорили печально,
[когда] и к ним стыдно [к ним] сейчас подходить.
Дорогу под ногами Дванова и Прокофия скрыл мирный бурьян, захвативший землю под Чевенгуром не от жадности, а от необходимости своей жизни;
два человека шли разрозненно, по колеям
{Л. 321}
[533] 342
некогда проезжего тракта: [один не] каждый из них хотел [как мо] почувствовать другого, чтобы помочь своей неясной блуждающей жизни, [и оттого,
что] но они отвыкли друг от друга — им было неловко и они не могли сразу
говорить без стеснения. Прокофию было жалко отдавать Чевенгур в собственность жен пролетариев и прочих,— одной Клавдюше ему было ничего не жаль
[было] подарить, и он не знал почему. Он сомневался, нужно-ли сейчас истратить, привести в ветхость и пагубность целый город и все имущество в нем —
лишь [для] для того, чтобы когда-нибудь в конце, на короткое время, наступила убыточная правда; не лучше-ли [запас] весь коммунизм и все счастье его
держать в бережном запасе,— с тем, чтобы изредка и по мере классовой надобности отпускать его [пор] [частично] массам частичными порциями, [охраня]
охраняя [в запасе] неиссякаемость [коммунизма] имущества и счастья.563
— Они будут довольны,— говорил убежденно и почти радуясь Прокофий.— Они привыкли к горю, им оно легко, дадим пока им мало, и они [нам
[подчинятся <?>] подчинятся] будут [любить] нас любить. Если-же отдадим сразу все, как Чепурный, то они потом [унич] истратят все имущество и
снова захотят, а дать будет нечего, и они нас сместят и убьют. Они-же не знают, сколько чего у революции, весь список города у одного меня. А Чепурный
561

На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
562
На левом поле напротив предложения запись: Мы <?> / Свет / <нрзб> / Мутное <?>;
текст огибает запись. Зачеркнута.
563
На левом поле строки частичными порциями ~ имущества и счастья отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

430

хочет, чтоб сразу [наступил] ничего не осталось и наступил конец, лишь-бы
[он] тот конец был коммунизмом. А мы до конца никогда не допустим, мы будем давать счастье помаленьку [и нам хватит] и опять его накоплять, и [нам]
нам хватит его навсегда. Ты скажи, Сашь, это верно так надо?
Дванов [хотел] [ви] [видел, что это не верно, но он хотел полностью по]
еще не знал, насколько это верно, но он хотел полностью почувствовать желания Прокофия, вообразить себя его телом и его жизнью, чтобы самому увидеть,
[что так будет] почему по его будет верно.564 Дванов прикоснулся к Прокофию и сказал: [говори мне дальше, я]
{Л. 321 oб.}
[534] 343
«говори мне еще, я [хочу] тоже хочу здесь жить».
Прокофий оглядел [лунную степь, темный Чевенгур] светлую, но неживую
степь и Чевенгур позади, где луна блестела [на] в оконных стеклах, а за окнами
спали одинокие прочие, и в каждом из них лежала жизнь, [которую] о которой
теперь необходимо было заботиться, чтобы она не вышла из [берегов] тесноты
тела и не превратилась в [действие отчаяния] постороннее действие. Но Дванов не знал, что хранится в каждом теле человека, а Прокофий [в это] знал
почти точно [. И он говорил об этом с такой [ясностью] убежденностью, какая
дается долгим и мучительным ощущением, и Дванов от его слов, как от [всякой <?> излишней] всякой565 правды начинал чувствовать стыд, обиду и жалость, [будто],— знание Прокофия зашло до такой [беспощадной глуб<окой>
пустоты566, что оно стало позором и подозрением человека] [<1 нрзб>] голой
глубины, что на дне человека ничего не осталось, и само знание стало позором
и подозрением человека], он сильно подозревал [человека] безмолвного человека.
Дванов вспоминал многие деревни и города, и многих людей в них, а Прокофий попутно памяти Александра указывал, что горе в русских деревнях —
это есть не мука, а обычай, что [отде] выделенный сын из отцовского двора
больше [уже ник] уж никогда не является к отцу и не тоскует по нем, сын и
отец были связаны нисколько не чувством, а имуществом; лишь [редкая] редкая странная женщина не задушила нарочно хотя-бы одного своего ребенка на
своем веку,— и не совсем от бедности, а [оттого] для того, чтобы еще можно
[пожить] свободно [[со своим] со своим мужиком] жить и любиться со своим
мужиком. {, и где-же так было, чтобы люди без кровного интереса, из одной праздности,
из голой умственности организовывали товарищество и [в] уважение,— так не было и так
не нужно, это сбивает [человека с его] и путает человека, и даже вредит ему, если [кому]
кому хочется его жалеть. Прокофий [прошел <?>] прошел весь [низкий] [подземный] путь
[жизни] жизни, он уже

{Л. 322}

[535] [344]567

поднимался на [высоту] освещенную высоту богатства, но [пр] поперек его дороги вышла
революция, и Прокофию досталась власть, вместо [благо] благополучия, [—] а Прокофий
согласился на такую замену [,]: ему, прошедшему сквозь самую внутренность, сквозь сред564
На левом поле заключительная часть предложения отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
565
Слово вписано без указания точной привязки.
566
Слово вписано без указания точной привязки.
567
Нумерация СР зачеркнута.

431
ний камень человека, было сразу видно, что власть это другое, более темное имя высшего
богатства [—]: ведь гораздо [выго] выгоднее и прочнее владеть людьми, чем временным и
568
неживым имуществом. И чтобы владеть людьми, [людям] [им] было подарено имущество
буржуазии,— и надо снова и снова то имущество дарить время от времени бедным, [время
569
от времени,] дабы [владеть] не перестать владеть теми, кто хочет иметь предметы и пищу,
[и] но не может заметить, что уже давно не имеет себя; поэтому Чевенгур необходимо тратить [лишь] как можно скупее,— тогда мы будем иметь покорность и счастье пролетариата
570
Разве не видно — ведь люди не рождают в себе неизвестных
всю жизнь, всю его и свою.
желаний, они хотят лишь удовлетворить свои телесные потребности, им нужен вечный
покой, а не вечное блаженство. «Ты мне [брат и] теперь [тов] брат и товарищ,— говорил
Прокофий,— мы с тобой [идем] идем и думаем, а я не могу забыть, даже при тебе, что мне
571
572
хочется есть».
— Но ведь, Прошь,— сказал Дванов [,]: — Твой отец принял меня сиротой к себе, твоя
мать рожала и не душила, а отец мой утонул не из-за пользы, а из-за тайны смерти. Как-же
быть нам теперь? [Зачем нам считать и знать] Кому-же тогда достанется правда и коммунизм, если самые [простые] низшие, самые лучшие люди [отказ] откажутся от них?
— А тогда он нам достанется,— ответил Прокофий и посмотрел на Дванова, удивившись его грустному, затихшему лицу.— Ведь не все люди живут любя, больше всего живут
такие, которые родились зря и [жу] живут лишь по необходимости, фактически. Чего-ж ты
молчишь? Мы их [не] угнетать не будем, мы только не дадим им того, чего им не нужно и
чего они

{Л. 322 oб.}

[536] [345]573

не просят... Чем мы будем пользоваться, то никому из них не нужно, то пропадет все равно
напрасно, если мы не возьмем.
— А что мы возьмем?
— Их самих. Они же самим себе не нужны, они родились зря и мучаются. А мы удовлетворим их желания до того, что [они] они [сами] перестанут себя чувствовать, перестанут
знать [боль] горе, и им станет все равно. А нам тó и надо, нам не все равно, и мы их направим, как нам нужно. Но не след [,] подымать пролетарские [же] чувства,— лучше их заглаживать [вниз] вниз, это нам дешевле и им покойней. Надо завтра-же всем погромче сказать,
что в Чевенгуре действительно полный коммунизм, больше ничего не будет и больше нечего
хотеть.
— Они-же хотят жен,— сказал Дванов.
— Пусть хотят. Дадим им жен: чем больше дать, тем легче и еще больше [будет] можно будет взять. Я это заметил: когда нельзя сберечь чего-нибудь, то надо поскорее растратить, [всегда бы] [расходы] [всегда] тогда лучше окупится.574 Мы отдали все народу [,]:
568

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
569
На левом поле строка с перестановкой слов отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
570
На левом поле строка со вставкой отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
571
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
572
После точки запись: (другое дать).
573
Нумерация СР зачеркнута.
574
Здесь знак вставки — крестик в круге и указание: вставить. Вставка написана на
нижнем поле с переходом на правое, приводится далее полужирным шрифтом.

432
и землю, и недвижимость, инвентарь, всю воду и солнце и воздух, всю природу,—
теперь ты пойми, что за это можно получить! И это все равно кто-нибудь получит,
этого не упустят... Иначе, [какие-же это] куда-же делись настоящие люди [живут]
на свете!
Сторож сознания Дванова, [хран] точный хранитель [его] и созерцатель его скрытой
жизни, сидел где-то на краю его души и бессмысленно следил за ней. Тот сторож, ничему
не сочувствуя, видел озеро чувств, которое волновал ветер [сомнения] тоскующего сомнения. Сам Дванов в [такие] такое [время] время видел себя [как бы извне, он отдыхал и не
трогал себя,575 чтобы не [ме] помешать, [влаге] влаге своей внутренней жизни успокоиться и увидеть сквозь ее чистоту] снаружи, как чужого, и затихал, чтобы не помешать влаге
своей внутренней жизни успокоиться, тогда он мог сразу увидеть сквозь ее чистоту, в самом
тихом месте}

{Л. 323}

344576

— Вот сам видишь, Сашь,— {п} убедительно продолжал Прокофий,—
что от удовлетворения желаний они {пр} опять повторяются и даже нового
чего-то хочется. И каждый гражданин поскорее хочет исполнить свои чувства, чтобы меньше чувствовать себя от мученья. {Сегодня} Но так на них
не наготовишься — сегодня ему имущество давай, завтра {женщину} жену,
потом {коммунизм} счастья круглые сутки,— это и история не управится. Лучше будет уменьшать постепенно человека, а он притерпится: ему
{и} так и так все равно страдать.
— Что-же ты хочешь сделать, Прошь?
— А я хочу прочих организовать. Я уж заметил: где {орг} организация,
там всегда думает не более одного человека, а остальные живут порожняком и вслед одному первому. Организация — умнейшее дело: все себя
{чувствуют} знают, а никто себя не имеет. И всем хорошо, только одному
первому плохо — он думает. При организации можно много лишнего от
человека отнять.*

{Л. 324}

[537] 345577

{самого себя, почти не шевелящуюся [ожидающую] мысль.}
— Зачем это нужно, Прошь? Ведь {вам} тебе* будет трудно, {вы} ты*
буде{те}шь* самы{ми}м* несчастны{ми}м*, {тогда вам} тебе* будет страшно
жить одн{им}ому* и отдельно, выше всех. [И новые дети родятся и вырастут,
или] {И вдруг кто-нибудь из пролетарита почует вас [,] и уничтожит, или сам соблазнится
управлять человеком, и опять скучная [жалкая] судьба станет бесконечной} Пролетариат живет друг другом, а чем же ты будешь жить?*
{— А так и нужно, Сашь, чтоб было бесконечно. Долго мучиться ради короткого конца
пролетариат не будет, это уж я все его принципы постиг. Ты верь мне, верь человеку — отчего я хочу много до жадности? — и не я один — оттого, что я себя утаить не могу, во мне
[тоже] материализм [<1 нрзб>] действует [,— я]! Я сначала [сделаю] сорганизую из людей,
из вещества, изо всего — такой корпус, а потом выдумаю всем [настоящую цель] наилучший смысл жизни и так тихо прикажу, что никто не услышит, а [все] с точностью выполнят
[.]; и смысл жизни в первый раз будет устроен, хотя и не вполне,— в этом все дело, что
не вполне — разницу мы себе оставим, чтобы ею самим жить: я сам еще не вижу, как
575

На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком.
Вставка на листе тонкой бумаги.
577
В правом верхнем углу запись 2 нрзб.
576

433
формально это будет. Ведь сейчас весь город Чевенгур, целый район лежит ничей,— какже [удержаться] не [приобрести его] [попытаться] захотеть сделать ослабевшее сильным, а лишнее своим? Люди живут ничьи, они — прочие, они [порожние, они] ненужные
[,— давай Сашь] себе, они существуют порожняком,— [давай Сашь,] давай, Сашь, их организовать, тебе лучше поверят. Чего ты сейчас думаешь[, а] и молчишь?
— Делай один, Прошь [,],— [Ты тоже] ты тоже пролетарий и можешь думать; а я хочу жить со всеми, и с тобой, но знать ум всего класса я не умею, он сам живет. Но я хочу,
чтоб вышло по твоему, раз тебе и многим будет хорошо578}

Прокофий практически поглядел на Дванова: [такому и пролетариат не
[<1–2 нрзб> такой человек <1–2 нрзб>] [пролетариат не спасет <нрзб> от]
пролетариат не поможет —] такой человек — напрасное существо, он не
большевик, он побирушка с пустой сумкой, он сам — прочий, лучше-б с Яковом Титычем было говорить [. <Z> И голоса двух людей стихли вдалеке от
Чевенгура, в громадной лунной степи]: тот знает, по крайней мере, что человек
все перетерпит, если давать ему новые, неизвестные мучения,— ему вовсе не
больно [,]: человек чувствует горе лишь по [общественному] социальному
обычаю,
{Л. 324 oб.}
[538] 346
а не сам [их] его внезапно выдумывает; Яков Титыч понял-бы, что дело Прокофия вполне безопасное, а Дванов только [чувствует] [чувствует] [лишь] излишне чувствует человека, но [никакого дела не знает] аккуратно измерить
его не может.
И голоса двоих людей смолкли вдалеке от Чевенгура, в громадной лунной
степи; Копенкин долго ожидал Дванова на околице, но так и не дождался —
слег от утомления в ближний бурьян и уснул.
Проснулся он уже на заре — от грохота телеги: все звуки от чевенгурской
тишины превращались в гром и [телегу] тревогу. Это Чепурный ехал искать
Прокофия в степь на готовой подводе, чтоб тот выезжал за женщинами. Прокофий [же] же был совсем недалеко, [они уже] он давно возвра[тились]щался
с Двановым в город.
— Каких пригонять? — спросил Прокофий у Чепурного, и сел в повозку.
— Не особых! — указал Чепурны[х]й.— Женщин, пожалуйста, но знаешь:
еле-еле, лишь-бы в них разница от мужика была,— без увлекательности, [сырую <?>] одну сырую стихию доставь.
— Понял,— сказал Прокофий, и тронул лошадь в отъезд.
— Сумеешь? — спросил [Прокофий] Чепурный:
Прокофий обернулся своим умным надежным лицом:
— Диво какое! Кого хочешь пригоню, любых в одну массу сплочу, [ни одной лич] никто в одиночку [жить <?>] скорбеть не останется.
579
[— И мне] И Чепурный успокоился: теперь пролетариат будет утешен,
но вдруг [Чепурный] он кинулся вслед [поехавшему] поехавшему Прокофию и
[крикнул ему:] попросил его [:], уцепившись [в задок [<1 нрзб>] телеги:] в

задок телеги:
578

На левом поле последняя строка абзаца отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
579
На левом поле у начала абзаца запись: Гопнер <?>. Зачеркнута.

434

— И мне [привези], Прошь, привези: чего-то прелести захотелось! Я забыл,
что я тоже пролетарий!
[Гопнер] Федор Федорович Гопнер уже выспался и наблюдал с колокольни
чевенгурского храма тот город и то окружающее место, где, [ему] говорят, наступило будущее время [,] и был начисто
{Л. 325}
[539] 347
сделан коммунизм — оставалось лишь жить и находиться здесь. Когда-то, в
молодости лет, Гопнер работал на ремонте магистрали англо-индийского телеграфа и там тоже местность была похожа на [Чевенгур] чевенгурскую степь.
Давно было то время, и ни за что оттуда нельзя догадаться, что Гопнер будет
жить при коммунизме, в одном смелом городе, который быть может Гопнер и
проходил, возвращаясь с англо-индийского телеграфа, но не запомнил на пути:
это жалко, лучше-б было уже с тех пор ему остановиться навсегда в Чевенгуре,
хотя — неизвестно: говорят только, что здесь хорошо живет простой человек,
но Гопнер [пока] того пока не чувствует.
Внизу шел Дванов и Копенкин, не зная где им отдохнуть, и сели у ограды
кладбища.
— Сашь! — крикнул сверху Гопнер.— Здесь похоже на [английс] англоиндийский телеграф [,] — тоже далеко видно и чистое место!
— Англо-индийский? — спросил Дванов и представил себе ту даль и таинственность, где он проходит; <sic!>
— Он, Сашь, висит на чугунных опорах, а на них марки [,— говорил Гопнер.]; [идет через степи, горы <4–5 нрзб> страны] идет себе проволока через степи, горы и жаркие страны!
У Дванова заболел живот: с ним всегда это повторялось, когда он думал
[об] [о разных] о дальних, недостижимых краях, [названных] прозванных влекущими певучими [легкими] именами — Индия, Океания, Таити [,] и острова
Уединения, что стоят среди синего океана, [на его коралловом] опираясь на его
коралловое дно.
Яков Титыч тоже похаживал в то утро; на кладбище он [приходил] являлся
ежедневно,— оно одно походило на дубраву, а Яков Титыч любил слушать
скучный звук дерева, [растревоженного] страдающего
{Л. 325 oб.}
[540] 348
от ветра. Гопнеру Яков Титыч понравился: худой старый человек, на ушах кожа посинела от натяжения,— тоже самое, что у Гопнера.
— Тебе хорошо здесь или так себе? — спросил Гопнер; он уже слез с колокольни и сидел у ограды в куче людей.
— Терпимо,— сказал Яков Титыч.
— Ни в чем не нуждаешься?
— Так обхожусь.
[Наставал но] Наступал свежий солнечный день, [—] — долгий, как все
дни в Чевенгуре; от такой долготы жизнь стала заметней, и Чепурный полагал,
что революция выиграла время [че] прочему человеку.
— Что-же нам нынче делать? — спросил всех Гопнер [. <Z> — Опять тебе
делать! — обиделся Чепурный], и все немного забеспокоились; один Яков Титыч стоял покойно.
— Тут уняться нечем,— сказал он,— жди чего-нибудь.

435

Яков Титыч отошел на поляну и лег против солнца отогреваться; последние ночи он спал в [одном] [бывше] доме бывшего [Ют] Зюзина, [привыкнув]
полюбив [его] тот дом за то, [что он был перенесен и оставлен в гуще кустарника,] что в нем жил одинокий таракан и Яков Титыч кормил его кое-чем;
таракан существовал безвестно, без всякой надежды, однако жил терпеливо и
[мужественно] устойчиво, не проявляя мучений наружу, и за это Яков Титыч
относился к нему бережно и даже втайне уподоблялся ему; но крыша и потолок
в том доме обветшали и расстроились, сквозь них на тело Якова Титыча капала
ночная роса и он зяб от нее, но не мог переменить [ночлега]
{Л. 326}
[541] 349
пристанища [жалея <?> таракана], сожалея таракана наравне с собой. 580Раньше Яков Титыч жил на голых местах, где не к чему было привыкнуть и привязаться, кроме такого-же, как он, дорожного друга; привязываться-же к живому
предмету для Якова Титыча было необходимо [— т] [на чужую жизнь] [своя
жизнь от близости чужой], чтобы во внимании и снисхождении к нему найти
свое терпение жить и чтобы из наблюдений узнавать, как надо жить легче и лучше [. В Чевенгуре прочие люди нашли много имущества и]; кроме того, в созерцании чужой жизни [— из сочувствия —] расточал[а]ось [жизнь <2 нрзб>] — из
сочувствия — жизнь самого Якова Титыча, потому что [ее никто никогда не
требовал и] [его собственную <?> жизнь] ей некуда было деваться [. В Чевенгуре прочие люди, как явились, так], он существовал в остатке и в излишке населения земли. В Чевенгуре прочие люди, как явились, так потеряли [интерес]
товарищество друг к другу [, потому что]: они приобрели имущество и многочисленный домашний инвентарь, который они [перебирали своими руками]
часто трогали своими руками и не знали, откуда это произошло — ведь это
слишком дорого стоит, чтобы можно было кому-либо подарить; прочие щупали
вещи несме[лыми]лыми руками, словно те вещи были омертвелой, пожертвованной жизнью их погибших [предков] отцов и их заблудившихся где-то в других степях братьев. [Чевенгурцы] Прибылые чевенгурцы [стро] строили некогда
избы и рыли колодцы, но не здесь, а вдалеке отсюда — на сибирских колонизационных [<1 нрзб>] землях, где когда-то [про] [прош] [остал] прошел их круговой путь существования. [В Чевенгуре Яков Титыч остался почти] [<1 нрзб>]
Z В Чевенгуре Яков Титыч остался почти один, как после своего рождения, и,
привыкнув ранее к людям, теперь имел таракана [, не желая] [за что]; живя
ради него в худом доме, Яков Титыч просыпался по ночам от свежести капающей сквозь кровлю росы.
{Л. 326 об.}
[542] 350
Федор Федорович Гопнер заметил Якова Титыча изо всей массы прочих
[, но ничего не сказал ему],— он ему показался наиболее расстроенным человеком, живущим в даль по одной инерции рождения; но расстройство Якова Титыча уже замертвело в нем, он его не чувствовал, как неудобство состояния, и
жил [кое-чем, разной мелочью], чтобы забыться, кое-чем: [во время] до Чевенгура он ходил с людьми и выдумывал себе разные думы,— что его отец и мать
живы, и он тихо идет к ним, [что человек, идущий с ним рядом, [есть] есть его
580
На левом поле напротив первой половины предложения запись: Яков / <2 нрзб>;
текст огибает запись. Зачеркнута.

436

человек и в нем] и когда дойдет — тогда уж будет ему хорошо; либо [<1 нрзб>]
брал другую думу,— что пешеход, идущий с ним рядом, есть его собственный
человек и в нем находится все самое главное, [поэтому можно успокоиться]
пока недостающее в Якове Титыче, поэтому можно успокоиться и итти дальше
с твердыми силами; нынче-же Яков Титыч жил посредством таракана. А Гопнер, как [пришел] пришел в Чевенгур, так [ничем еще не заинтересовался, он
успокаивался и отдыхал; он видел] не знал, что ему делать; первые два дня он
ходил и видел — город [лежит] сметен субботниками в одну кучу, но жизнь в
нем находится в разложении на мелочи, и каждая мелочь [с чем] не знает, с чем
ей сцепиться, чтобы [не] [уединиться] удержаться [, и не быть]. Но сам [Яков
Титыч не] Гопнер пока не мог изобрести, что к чему надо подогнать в Чевенгуре, дабы в нем заработала жизнь и прогресс; и тогда Гопнер спросил у Дванова:
— Сашь, пора бы нам начинать налаживать.
— Чего налаживать? — спросил Дванов.
— Как чего? А зачем тогда прибыли на место? — Весь детальный коммунизм.
{Л. 327}
[542] [543] 351
[— Тут, Федор Федорович, ведь не механизм лежит, а люди живут.]
Дванов не спеша постоял.
— [Тут] Здесь, Федор Федорович, ведь не механизм лежит, здесь люди
живут,— их не наладишь, пока они сами не устроятся. Я раньше думал, что революция — паровоз, а теперь, вижу, [когда пришел в Чевенгур] нет.
Гопнер захотел себе все это представить с точностью,— он почесал себе
ушную раковину, где от отдыха уже пропала синева кожи, [и [наросло] нарос
тонкий запас мяса,] и представил, что поскольку нет паровоза, постольку каждый человек должен иметь свою паровую машину жизни.
— Для чего-ж[е] это так? — [спросил в конце] почти удивился Гопнер.
[— Чтоб было сильнее]
— Наверно, чтоб было сильнее,— сказал в конце Дванов.— Иначе не
[строш] стронешься.
581
[Желт] Синий лист дерева [упал] легко упал близь Дванова, [а края его]
по краям он уже пожелтел, он [уже] отжил [и] умер и возвращался в покой
земли; [это наступала о] кончалось позднее лето, наступала осень — время
густых рос и [время] опустелых степных дорог. Дванов и Гопнер поглядели на
небо — оно им показалось более высоким [и си], потому что уже лишалось
[смутной] смутной силы солнца, делавшей небо [более низким] туманным и низким. Дванов почувствовал тоску по [утраченном времени] прошедшему времени
[и догадался,]: оно постоянно сбывается и исчезает, а человек остается на одном
месте со своей надеждой на будущее; и Дванов догадался, почему Чепурный и
большевики-чевенгурцы так желают коммунизма: он есть конец истории, конец
времени,— время-же [существует] идет только в [<1 нрзб>] природе, а в человеке [времени нет, в нем движется] стоит тоска [, и человек [<1 нрзб>]
{Л. 327 об.}
[544] 352
желает себе избавления].
[Вдруг] Мимо Дванова пробежал босой [,] возбужденный прочий, за ним
несся Кирей с [маленькой] небольшой собакой на руках, потому что она [за]
581

На левом поле у начала абзаца запись 1 нрзб. Зачеркнута.

437

не [посве] поспевала за [Киреем] скоростью Кирея; немного позади бежало еще
пятеро прочих, еще не знающих, куда они бегут,— эти пятеро были людьми
уже в годах, [однако,] [однако, они смея] однако, они стремились вперед со
счастьем малолетства, и [ин] встречный ветер [выметал] [вычесывал] выдувал
из их длинных [волос] слегшихся волос [сор и репьи] ночлежный [сор] сор
и остья репь[и]ев. Сзади всех гулко [сто] [скакал н] проскакал на устоявшейся Пролетарской Силе Копенкин и махнул Дванову рукой на степь. По горизонту степи, как по горе, шел высокий дальний человек, все его туловище было
окружено воздухом, только подошвы еле касались земной черты,— и к нему
неслись чевенгурские люди. Но человек шел, шел и начал скрываться по ту сторону видимости, а чевенгурцы промчались половину степи, потом начали возвращаться — опять одни.582
Чепурный прибежал уже после, весь взволнованный и тревожный.
— Чего там, говори пожалуйста [?]! — [спрашив] спрашивал он у грустно
бредущих прочих.
— [Ш] Там шел человек,— рассказывали прочие.— Мы думали, он к нам
идет, а он скрылся.
Чепурный же стоял и не видел надобности в одном далеком человеке,
[быть может] когда есть близко множество людей и товарищей. И он сказал о
таком недоуменном положении подъехавшему Копенкину.
{Л. 328}
[545] 353
— А ты думаешь, я знаю! — произнес Копенкин с высоты коня.— Я им
[все вслед] все время вслед кричал: граждане, товарищи, дураки, куда вы скачете — остановись! А они бегут: [<1 нрзб>, может <?>] наверно, как и я, интернационала захотели,— чтó им один город на всей земле! [Я то]
Копенкин подождал, пока Чепурный подумает, и добавил:
— Я тоже скоро отбуду отсель. Человек куда-то пошел себе по степи, а ты
тут сиди и [лежи] существуй,— лишь-бы твой коммунизм был, а его нет тут ни
дьявола! Спроси у Саши, он тоже горюет.
Здесь Чепурный уже ясно почувствовал, что [прочие] пролетариат Чевенгура желает интернационала, то-есть дальних, туземных и инородных людей,
дабы объединиться с ними, [для [прочности] прочности] чтобы вся земная
разноцветная жизнь [была] росла в одном кусте. В старое время через Чевенгур проходили цыгане и какие-то [арапы] уроды и арапы, их-бы можно привлечь в Чевенгур, если-бы они показались где-либо, но теперь их совсем и давно не видно. Значит, после доставки женщин, Прокофию придется поехать в
[капиталистические] южные рабские страны и оттуда переселить [угнетенных] в Чевенгур угнетенных. А тем [угне] пролетариям, которые не смогут от
слабости и старости дойти [до] пешком до Чевенгура,— тем послать помощь
имуществом и даже [<1 нрзб>] отправить весь город чохом, если потребуется
[. <1 нрзб>] интернационалу, [и если найдутся выжившие буржуи <1 нрзб>]
а самим можно жить в землянках и в теплых оврагах.
Прочие, вернувшись в город, иногда залезали на крыши домов и смотрели
в степь — не идет ли [там еще] оттуда к ним какой-нибудь человек, не едет-ли
582

На правом поле напротив первого абзаца две записи; 1-я запись 4–5 нрзб (тщательно
вычеркнута); 2-я запись: Правда <?> / <1 нрзб> / в самом / конце, / лучше быть /
неправым <?>; текст огибает записи.

438

Прошка с женами, не случится-ли что-нибудь вдали. Но [в степи было во] над
бурьяном стоял один тихий и пустой воздух, а по заросшему тракту в Чевенгур
сдувалась ветром бесприютная перекати-поле, одинокая трава-странник. Дом
Якова Титыча поставлен был
{Л. 328 об.}
[546] 354
как раз поперек бывшей столбовой дороги, и юго-восточный ветер [надувал на
него] нагнал на него [<1 нрзб>] целый сугроб перекати-поле. Яков Титыч от
времени до времени очищал дом от травяных куч, чтобы через окна шел свет и
он мог считать проходящие дни. Кроме этой нужды, Яков Титыч вовсе не выходил днем наружу, а питательные растения собирал ночью в степи. У него
опять начались ветры и потоки, и он жил с одним тараканом. Таракан же каждое утро подползал к оконному стеклу и глядел [нар] в освещенное теплое поле; его усики трепетали от волнения и одиночества — они <sic!> видел горячую
почву [—] и на ней [горы сытных крошек и] сытные горы пищи, а [всюду и
сплошь шевелились] вокруг тех гор жировали мелкие существа, и каждое из них
не чувствовало себя от своего множества.
Однажды к Якову Титычу зашел Чепурный,— Прокофия все не было и нет,
Чепурный уже чувствовал горе [за него] [об] об утраченном необходимом друге, и не знал куда ему деваться от долгого времени ожидания. Таракан попрежнему сидел [у] [над окном] близь окна — был день, теплый и великий над
большими пространствами, но уже [легкий] воздух стал легче, чем летом,— он
походил на мертвый дух. Таракан томился и глядел.
— Титыч,— сказал Чепурный.— Пусти ты его на солнце! [Видишь] Может
он тоже по коммунизму скучает [и], а сам думает, что до него далеко.
— А я как-же без него? — спросил Яков Титыч.
— Ты [в люди] к людям ступай. Видишь, я к тебе пришел.
— [Я] К людям я не могу,— сказал Яков Титыч.— Я порóчный человек,
мой порок кругом раздается [,— видишь].
{Л. 329}
[547] 355
Чепурный никогда не мог осудить классового человека, потому что сам
был похож на него и не мог чувствовать [дальше583 больше его] больше.
— Что-ж тебе порóк, скажи пожалуйста? [Ко] Сам коммунизм [от] из порока капитала вышел, и у тебя что-нибудь [в жизни] выйдет от такого мучения.
Ты вот о Прокофии подумай — пропал малый.
— Явится,— сказал Яков Титыч и лег на живот, [ослабевая] ослабев от
терпения боли внутри.— Шесть дней ушло, а баба любит время, она опасается.
[Прокофий] Чепурный пошел от Якова Титыча дальше — он [хо] захотел
поискать для болящего какой-нибудь легкой пищи. На [ку] к[ý]узн[и]ечном
камне, [что] на котором когда-то обтягивали колесные шины, сидел Гопнер, а
около него лежал вниз лицом Дванов,— он отдыхал в послеполуденном сне.
Гопнер держал в руках картошку — и щупал и мял ее во всех деталях, словно
изучая как она сама сделалась; на самом-же деле Гопнер томился, и во время
тоски всегда брал первые [предметы] [предметы] предметы и начинал тратить
на них свое внимание, чтобы забыть про то, чего ему нужного не достает.
583
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.

439

Чепурный сказал Гопнеру про Якова Титыча, что тот болен [,] и мучается один
с тараканом.
[— Я ему, немного погодя, пойду жижку сварю или взвар[<у>],— я знаю
[<1 нрзб>] чего,— пообещал Гопнер]
— А ты зачем бросил его? — спросил Гопнер.— Ему надо жижку [сварить] какую-либо сварить! Я, немного погодя, [саму н] сам найду его, будь
он проклят!
Чепурный тоже сначала хотел чего-нибудь сварить, но [вспомнил] обнаружил, что недавно в Чевенгуре спички вышли, и не знал как-быть <sic!>. Но
Гопнер знал [,] как быть: [для добычи огня] нужно пустить без воды деревянный насос, который стоял над мелким колодцем в одном унесенном саду; насос
в былое время качал воду для увлажнения почвы под яблонями, и его вращала
{Л. 329 oб.}
[548] 356
ветряная мельница; это силовое устройство Гопнер однажды [заметил] заметил,
а теперь [назначил] назначил водяно[й]му насосу [посредством сухой работы
поршня] добыть огонь, посредством [сухой работы поршня] трения поршня
всухую. [Гопнер] Гопнер велел Чепурному обложить деревянный цилиндр насоса соломой [, а сам начал будить Дванова] и пустить ветряк, а самому ждать,
пока цилиндр [затлее] затлеет и солома от него [загоритьс] [загорится]
вспыхнет. [[Впосле] Впоследствии-же огонь необходимо унести в [<1 нрзб>]
домашнюю [печь] печь и поддерживать в ней вечный малый огонь.]
Чепурный обрадовался и ушел, а Гопнер начал будить Дванова:
584
— Сашь, вставай скорее [! Худой старик тебе], нам надо побеспокоиться. Худой старик кончается, [огня нету в городе] городу нужен огонь... Саша!
И так скучно, а ты спишь!
Дванов в усилии пошевельнулся и произнес [,] как-бы издали — из своего
сна:
— Я скоро проснусь, пап,— спать [<1 нрзб>] тоже скучно... Я хочу жить
[<1 нрзб>] наружи, мне [[тут] <1–2 нрзб> спать] тут тесно [спать] быть...585
Гопнер повернул Дванова на спину, чтобы он дышал [из воздуха, а не] из
воздуха, а не из земли, и проверил сердце Дванова, [— <1 нрзб> [оно спок] хоро] как оно бьется в сновидении. Сердце билось [да] глубоко, поспешно и точно,— было страшно, что оно [<1 нрзб>] не выдержит своей скорости и точности и перестанет быть [аккомпанементом пению] [почти беззвучной] отсечкой
переходящей жизни в Дванов[а]е — [почти беззвучной во сне] [пению] жизни,
почти беззвучно[му]й во сне. Гопнер задумался над спящим человеком,— [не
он сам, не Дванов, давали себе жизнь] [сердце Дванова работало словно вне
[тела] [те] [Дванова], сзади его жизни, [но дает] и давало [ему] независимую
меру движению дыхания отдельно от его сознания, словно сзади отчего его
сердце бьется [в своей независимой воле, как мера дыхания и] так расчетливо,
[как мера]
{Л. 330}
[549] 357
[словно] как мера дыхания, и так бережно, [уве] [спокойно], словно желает
сохранить свою силу, полученную [от] из глубины погибших родителей [из] —
584

На левом поле абзац отчеркнут; у начала фразы запись 1 нрзб. Пометы зачеркнуты.
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
585

440

до того времени, пока [она [пробьет] пробьется из человека] оно не выбьется]
какая мирная берегущая сила звучит в его сердце? — [Словно кто-то <1 нрзб>
[его] [жизни] [жизни Дванова] преданный и обреченный, верно и долго производит его жизнь, знающий наверное, что [его труды] трудится] будто погибший
родитель Дванова навсегда или надолго зарядил его сердце своею надеждой, но
надежда не может сбыться и бьется внутри человека: если она сбудется, человек умрет; если не сбудется — человек останется, но замучается,— и сердце
бьется [на своем месте.]586 [в] на своем безисходном месте [в] среди человека.
«Пусть [лучше он] лучше живет,— глядел [Гопнер] на дыхание Дванова Гопнер,— а [<нрзб>] мучиться мы как-нибудь не дадим». [<Z> Пашинцев и Копенкин тоже подошли к Гопнеру. А куда-же хочет выйти] [<Z> Дванов лежал]
Дванов лежал в траве Чевенгура, [— куда бьется его сердце] и куда-бы не
стремилась его жизнь, ее цели [должны] должны быть среди дворов и людей,
потому что дальше [есть] ничего нет, кроме [полумертвой [травы] [травы]]
травы, поникшей в безлюдном пространстве, [—] и кроме неба, [под которым]
которое своим равнодушием обозначает уединенное сиротство людей на земле.
Может быть, потому и бьется сердце, что оно боится остаться [одно в] одиноким
в этом отверзтом и всюду одинаковом мире,— своим биением сердце связано
с глубиной [человек] человеческого рода, зарядившего его жизнью и смыслом,
а [стучится оно наружу через грудь] смысл его не может быть далеким и непонятным — он должен быть
{Л. 330 oб.}
[550] 358
тут-же, невдалеке от груди, [иначе куда-же стучится сердце? Кто хочет человеку далекого пути, тот не уважает человека и желает ему]
[Гопнер скупыми глазами оглядел Чевенгур и решил поберечь [его] людей и
имущество в нем] чтобы сердце могло биться, [—] иначе [куда же оно] оно
[его] утратит ощущение [его] [своей [цели] любви <?>] и замрет [от бессмыслицы] [(одиночества)].587
Гопнер скупыми глазами оглядел Чевенгур — пусть он плох, пусть дома в
нем стоят непроходимой кучей, [но в нем больше жить хочется] а люди живут
[в] молча, все-же в нем больше хочется жить, чем в далеком и пустом месте.
Дванов вытянул свое тело, потеплевшее ото сна и отдыха, и открыл глаза.
Гопнер с серьезной заботой посмотрел на Дванова — он редко улыбался, и в
моменты [чувства] сочувствия делался еще более угрюмым: он боялся потерять
того, кому сочувствует, [или нанести [поврежде] какое-либо повреждение ему]
[и этот его ужас был виден как угрюмость] и этот его ужас был виден как
угрюмость.
Чепурный в то время уже пустил мельницу и насос; поршень насоса, бегая
в сухом деревянном цилиндре, начал визжать на весь Чевенгур — [он] зато он
добывал огонь для Якова Титыча. Гопнер с эконом[ным]ическим сладострастием труда [пос] слушал тот визг изнемогающе[го]й машины и у него накоплялась слюна во рту от [пред] предчувствия блага для Якова Титыча, когда [ему
586

От двоеточия до конца предложения текст написан чернилами; вычеркивание в конце
предложения — карандашом, далее запись продолжена карандашом.
587
На левом поле заключительная часть предложения отчеркнута и отмечена вопр. знаком; рядом с пометой запись: <цели?>. Пометы зачеркнуты.

441

сварят [горячую пищу для] горячую пищу для желудка] [его желудку сварят]
его желудку сварят горячую полезную пищу.
Уже целые месяцы [тихо] прошли в Чевенгуре сплошной тишиной, и теперь в первый раз в нем заскрежетала трудящаяся машина.
{Л. 331}
[551] 359
Все чевенгурцы собрались вокруг машины и смотрели на [нее] ее усердие
[ради] [ради одного болящего человека] ради одного мучающегося человека;
они удивлялись ее трудолюбивой [заботе о живом, хотя она сама была не
живая] [не <1 нрзб>]588 заботе о слабом старике.
— Эх вы убогие воины,— сказал Копенкин, первым прибывший для осмотра [тревожного] тревожного звука.— Ведь не иной кто, а пролетарий ее выдумал и поставил, и тоже для другого пролетария! Нечего было товарищу подарить, так он ветрогон и [самосуйке] эту самосуйку сделал.
— А! — сказали все прочие.— Теперь нам видно.
Чепурный, не отходя он насоса, пробовал его жар,— цилиндр нагревался
все более, но медленно. Тогда Чепурный велел чевенгурцам возлечь вокруг
машины [кру], чтобы на нее ниоткуда не дул [во] прохладный воздух. И они
лежали до вечера, [пока] пока [вечер] ветер совсем утих, а цилиндр остыл, не
вспыхнув пламенем.
[— И ни разу [и] рука]
— Свыше терпежа [руки] рук ни разу не обогрелся,— сказал Чепурный про
насос.— Может завтра с утра буря будет, тогда враз [вспыхнет] жару накачаем.
Вечером Копенкин нашел Дванова; он давно хотел его спросить, чтó в Чевенгуре — коммунизм или обратно, [— и теперь спросил.] оставаться ему здесь
или можно отбыть,— и теперь спросил.
— Коммунизм,— ответил Дванов.
— Чего-ж я его никак не вижу? Иль он не [разра <?>] разрастается? Я бы
должен чувствовать грусть и счастье [,—]: у меня ведь сердце [осл] скоро ослабевает. Я даже музыки боюсь [<:>] — ребята, бывало, заиграют на гармонии, а
я сижу и тоскую в слезах.
{Л. 331 oб.}
[552] 360
— Ты же сам коммунист,— сказал Дванов.— [Теперь коммунизм должен
из тебя к другим] 589После буржуазии [после приш]590 [довольно и двоих коммунистов, чтоб] коммунизм [выходит] происходит из коммунистов и бывает
между ними. Где-же ты ищешь [<1 нрзб>] его, товарищ Копенкин, когда в
[себе] себе [его] бережешь? В Чевенгуре [ничто] коммунизму [<1–2 нрзб> никто ему не [меш] мешает, [оттого <?>] он сам [вый] выйдет, он не делается,
а рожается] ничто не мешает, [пусть <?> <1 нрзб>] поэтому он сам рожается.
Копенкин пошел к лошади и выпустил ее в степь — пастись на ночь [. Так
<1 нрзб> никогда]; так он никогда не поступал, храня [лоша] коня при себе [на
всякий] [в] во всякий момент. [Дванов]
588
На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
589
На левом поле начало предложения отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
590
Вставка вписана без указания точной привязки.

442
591

[Веч] День окончился [,],— словно вышел из комнаты человек-собеседник, и ногам Дванова стало холодно. Он стоял один среди пустыря [<2–3 нрзб>
глядел и ож] и ожидал увидеть кого-нибудь. [Не видя Дванова, по близкому
ущелью тесного города прошел Гопнер] Но никого не заметил — прочие [ро]
[от] рано ложились спать, им не терпелось поскорее дождаться жен [<1 нрзб>
поэтому <?>] и они [же] желали поскорее [пропускать] истощать время во
сне. Дванов [ушел] пошел за черту города, где звезды светят [ярче] дальше и
тише, потому что они расположены не над [ст] городом, а над степью, [опус]
[уже] уже опустошаемой осенью. [За] В последнем доме разговаривали люди;
тот дом [почти] с одной стороны завалила трава, будто ветер, наравне с солнцем, начал работать на Чевенгур, и теперь гнал [сюда] сюда траву, чтобы завалить ею на зиму дома и создать в них укрытое тепло.
Дванов вошел в дом. На полу вниз животом лежал
{Л. 332}
[553] 361
Яков Титыч и [терпел] переживал свою болезнь. [Око] На табуретке сидел
Гопнер и извинялся, что сегодня [был] дул слабый ветер и [ог] огня добыть было невозможно; завтра, надо ожидать, будет буря — солнце скрылось в дальние
тучи и там сверкали молнии последней летней грозы. [<Z> Яков Титыч глядел
на Дванова уныло] Чепурный-же стоял на ногах и молча волновался.
Яков Титыч не столько мучился, сколько скучал по жизни, которая ему
была сейчас уже не мила, но он знал в уме, что она мила [<.> <Z> — Ты, Яков],
и тихо томился [. <1 нрзб> он сознавал, что стыдно] по ней.592 [Он тих] Пришедших людей он стыдился — за то, что [он] не мог сейчас [ниче] чувствовать
к ним своего расположения [,]: ему было теперь все-равно, хотя-бы их и не
было на свете; и таракан его ушел [куда-то] с окна и жил где-то в [глуши <?>]
покоях предметов, [больше] он [предпо] почёл за лучшее избрать [забвение
вместо] забвение в тесноте [теплых пре] теплых [домашней]593 вещей, вместо
[недостижимой] [освещенной] [открытой] нагретой солнцем, но [<1 нрзб>
недоступной и] слишком просторной, страшной земли за стеклом.594
— Ты, Яков Титыч, [<1 нрзб>] зря таракана полюбил,— сказал Чепурный.— Оттого ты и [забыл <?>] заболел. Если-б ты жил в границе людей, на
тебя-бы от них социальные условия коммунизма действовали, а один ты, ясно,
занемог [.]: [В]вся микробная гада на тебя бросилась, а то-бы [<нрзб>] — на
всех, и тебе досталось мало...
[— Таракана он любит не зря]
— Почему, товарищ Чепурный, нельзя таракана любить? — неуверенно
спросил Дванов.— Может быть, можно. Может быть, кто не [сумеет и] хочет
иметь таракана [[иметь], тот и к человеку не привыкнет,— человек], тот и товарища себе никогда не захочет...
Чепурный сразу и глубоко задумался — в это
591

На левом поле начало абзаца отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
592
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
593
Вписано без указания точной привязки.
594
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

443

{Л. 332 oб.}
[554] 362
время у него словно приостанавливал[ась]ись [жизнь] все чувства, и он еще
более ничего не понимал.
— Тогда пускай пожалуйста [еще] привлекает таракана,— сказал он, чтобы положиться на Дванова.— Таракан его тоже — живет себе в Чевенгуре,— с
утешением закончил Чепурный.
[Дванов видел]
[У] У Якова Титыча настолько сильно натянулась какая-то перепонка в желудке, что он, [из ужаса] [перед] от ужаса, что та перепонка лопнет, заранее
застонал,— но перепонка ослабела обратно. [—] Яков Титыч [по] вздохнул,
[<3 нрзб>] жалея свое тело и [людей] тех людей, [что] которые находились
вокруг него,— он видел, что сейчас, когда ему так скучно и больно, [никто ему
не облегчит] его туловище лежит одиноким на полу, [и хотя] и люди стоят
близь него — каждый со своим туловищем, и никто не знает, куда [девать
товарищеское] [его деть] направить свое тело во время горя Якова Титыча;
Чепурный чувствовал стыд больше других, он [немного] уже привык понима[л]ть, что в Чевенгуре имущество потеряло стоимость [по сравнению с людьми]595, пролетариат прочно соединен, но туловища живут отдельно — и беспомощно поражаются [страданием] мучением, в этом месте люди нисколько не
соединены; поэтому-то [Гопнер] и [Гопнер] Копенкин и Гопнер не могли заметить коммунизма — он не стал еще промежуточным веществом между туловищами пролетариев. И здесь Чепурный тоже вздохнул: хоть-бы Дванов помог,
а то прибыл в Чевенгур и молчит [,—]; или же сам пролетариат скорей входил-бы в полную силу, поскольку ему не на кого теперь надеяться.
[Я] На дворе совсем погасло, [—] ночь начала углубляться. Яков Титыч
ожидал, что вот-вот
{Л. 333}
[555] 363
все уйдут от него на ночлег, и он один [нач] останется томиться.
[— Пойду погляжу — не слыхать ли Прокофия в степи,— сказал Чепурный]
[Но Дванов и Гопнер вовсе не хотели уходить, ушел только один Чепурный]
[Но Дванов]
Но Дванов не мог уйти от этого худого, [ужаснувшегося] занемогшего
старика [, потому что не знал, как ему [помочь] быть. Он видел, что старик
беспокоится] [он не знал, что ему делать]; он хотел лечь с ним рядом и лежать
всю ночь, всю болезнь, [не зная] как [спал] лежал некогда с отцом в своем детстве; [он помнил жар младенческой болезни, когда отец прилег к нему и Саша
уснул, надышавшись его потным телом]596 но он не лег, [а стоял и стеснялся,]
он чувствовал [стыд] стеснение и понимал, как-бы ему было стыдно, если-бы
к нему самому кто-нибудь прилег, чтобы разделить болезнь и одинокую ночь.
[Пока] Чем [Дванов думал] больше Дванов думал, как поступить, тем [больше]
незаметнее забывал свое [первое <1 нрзб>]597 желание остаться у Якова Титыча на ночь, [словно его ум [застилал] все более <1 нрзб> от него худого ста595
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
596
На левом поле напротив вычеркнутых строк запись: не <1 нрзб>. Зачеркнута.
597
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

444

рика] точно ум [застилал от него худого старика] поглощал чувствующую жизнь Дванова.
— Ты, Яков Титыч,— живешь не организационно,— придумал причину
болезни Чепурный.
[— Пускай,— сказал Яков Титыч]
— Чего ты там брешешь? — [сказал] обиделся Яков Титыч [,].— Организуй меня за туловище, раз так. Ты тут [имущество] одни дома с мебелью тронул, а туловище как было, так и мучается... [<Z> —] Иди отдыхать, скоро роса
закапает.
— Я ей, будь она проклята, капну! — угрюмо сказал Гопнер, и вышел
на двор. [Гопнер] Он полез на крышу [чтобы осмотреть дырья] осматривать
дырья, через которые проникала роса и остужала [больное тулови] больного
Якова Титыча.
{Л. 333 oб.}
[556] 364
Дванов тоже забрался на кровлю и держался за трубу; [луна] уже луна блестела холодом, влажные крыши светились прохладной росой, [степь] а в степи
было уныло и жутко — тому, кто там остался сейчас один. Гопнер разыскал в
чулане молоток, принес из кузницы кровельные ножницы, [для железа,]598 два
листа старого железа и начал чинить крышу. Дванов внизу резал железо, выпрямлял гвозди и подавал [весь] этот матерьял наверх, а Гопнер [привязал]
[стоял] сидел на крыше [на коленях] и стучал на весь Чевенгур [<,> глухим
деревянным]; это было в первый раз [в Чевенгуре] при коммунизме, чтобы в
Чевенгуре застучал молоток и, [кроме солнца, начал трудиться в добаво] вдобавок к солнцу, начал трудиться человек. Чепурный, ушедший [налаживать]
послушать в степь — не едет ли Прокофий — быстро возвратился на звук молотка; другие чевенгурцы так-же не вытерпели и пришли [поглядеть] удивленно поглядеть, как человек вдруг работает, и к чему.
— Не бойтесь пожалуйста,— сказал всем Чепурный.— [Эт] Он не для
пользы и богатства [наверх з] застучал [,]: ему нечего Якову Титычу подарить,
он и начал крышу над его головой латать,— это пускай!
— Пускай,— ответили многие, и простояли до полуночи, пока Гопнер не
слез с крыши и не сказал: «теперь не просочится». И все прочие с удовлетворением вздохнули, оттого, что теперь на Якова Титыча ничто не просочится и ему
можно спокойно болеть [.]: [Все почув] Чевенгурцы сразу почувствовали к
Якову Титычу [ск] скупое отношение, поскольку пришлось [чин] латать целую
крышу, чтобы он остался цел.
Остальную ночь чевенгурцы спали; их сон был спокоен и полон утешения — на конце Чевенгура стоял дом, заваленный сугробом перекати-поле, и в
нем лежал человек, который им стал нынче снова дорог, [как дорога игрушка
младенцу] и они [проглатывали
{Л. 334}
[557] 365
слюну] скучали по нем во сне; так бывает дорогá игрушка младенцу, который
спит и ждет утра, чтобы проснуться и быть с игрушкой, привязавшей его к счастью жизни.
[Один Кирей не спал в Чевенгуре в нынешнюю ночь]
598
На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

445

Только двое не спали в Чевенгуре [нынешнюю] в ту ночь — Кирей и [Дванов] Чепурный; они оба [жадно думали] жадно думали о завтрашнем дне,
когда все встанут, [и снова будет] Гопнер [что-нибудь] добудет огонь из насоса,
курящие закурят [<1 нрзб>] толченые лопухи и снова будет хорошо. Лишенные
семейств и труда, [чевенгурцы] Кирей, [Дванов] Чепурный и все спящие чевенгурцы вынуждены были одушевлять близких людей и предметы, чтобы как-нибудь [развивать <?>] [продолжать, делить]599 размножать и [делить <?>]
[погашать] [делить] облегчать свою набирающуюся [в теле жизнь], спертую
в теле жизнь [[чтобы] и не задохнуться во внутренней тесноте и одиночестве]600. Сегодня они одушевили Якова Титыча,— и всем полегчало, все
[уснули] мирно заснули от скупого сочувствия Якову Титычу, как от усталости.
Под конец ночи и Кирей тихо забылся, и [Дванов] Чепурный, прошептав: Яков
Титыч уже спит, [— тоже уткнулся] а я нет,— тоже [уткнулся] прилег к земле
[утомленным лицом] ослабевшей головой.
601
[Нов] Следующий день начался [с] мелким дождем, солнце [скрылось] не
показалось над Чевенгуром; люди [встали] проснулись, но не вышли из домов.
В природе наступила осенняя смутность, почва надолго задремала под окладным терпеливым дождем.
Гопнер делал ящик [под] на водяной насос, чтобы укрыть его от дождевой
мелочи и все-же добыть огонь. [Четыре прочих стояли] Четверо прочих стояли
вокруг Гопнера и воображали, что они тоже участвуют
{Л. 334 oб.}
[558] 366
в его труде.
А Копенкин расшил из шапки портрет Розы Люксембург и сел срисовывать
с него картин[ы]у — он захотел подарить картину Розы Люксембург Дванову,
может быть он тоже полюбит ее. Копенкин нашел картон и рисовал печным
углем, сидя за кухонным столом; он высунул шевелящийся язык и ощущал
особое покойное наслаждение, которого никогда не знал в прошлой жизни. Каждый взгляд на портрет Розы Копенкин сопровождал [шепотом] волнением и
шепотом про себя: [«Мила] «Милый товарищ мой женщина», и вздыхал в тишине
чевенгурского коммунизма. По оконному стеклу плыли капли дождя, [Копенкин] иногда проносился ветер и сразу осушал стекло, недалекий плетень стоял
заунывным зрелищем,— Копенкин вздыхал дальше [и], мочил языком ладонь
для сноровки и принимался очерчивать рот Розы; до ее глаз Копенкин дошел
уже совсем растроганным, однако горе его было не мучительным, а лишь [слабым] слабостью еле надеющегося сердца,— слабостью потому, что [сила] сила
Копенкина уходила в тщательное искусство рисования. Сейчас он не мог-бы
вскочить на Пролетарскую Силу и мчаться по степным грязям в Германию на
могилу Розы Люксембург, дабы поспеть [ее] увидеть [ее] [мо] [мо] земляной
холм до размыва его осенними дождями,— сейчас Копенкин мог лишь изредка
утереть свои глаза, [рукав] уставшие от ветра войны и полей, рукавом шинели:
599
600

Вписано без указания точной привязки.
Вставка для завершения предложения была вписана на нижнем поле, с пометой:

нужно ли?
601

На левом поле рядом с абзацем записи: <1 нрзб>; <1 нрзб> / труд; труд. На правом поле запись: где / диал<ог> / Пр<окофия> / и / Дв<анова> / Ост<аются> худ- /
шие, / лучшие / умерли <?> / Не / жалей / худших; текст огибает записи. Зачеркнуты.

446

он тратил свою скорбь на усердие труда, он [хотел повторить] незаметно хотел [под] привлечь Дванова к красоте Розы Люксембург и [через нее привлечь
Дванова еще больше] сделать [дл] для него счастье, раз [нельзя] совестно сразу
обнять и полюбить Дванова [, если он не женщина].
Двое прочих, и с ними Пашинцев, рубили шелюгу [на песчано] по песчаному наносу на окраине Чевенгура. Несмотря на дождь, они не унимались и
уже наложили
{Л. 335}
[559] 367
[немалую] немалый ворох [прутьев] дрожащих прутьев. [Чер] Чепурный [и]
еще издали заметил это чуждое занятие, [и пошел] тем более, что люди мокли и
простывали ради [прут] хворостины, и пошел справиться.
— Чего вы делаете? — спросил он.— Зачем вы кущи губите и сами [студ]
[ст] [остыв] [простужаетесь] студитесь?
[— Мы] Но трое тружеников, поглощенные в самих себя, с жадностью пресекали топорами худую жизнь хворостин.
Чепурный сел во влажный песок.
— Ишь ты, ишь ты! — подговаривал он [под руку] Пашинцеву под руку.—
Рубит и режет, а зачем — скажи пожалуйста?
— Мы на топку,— сказал Пашинцев.— Надо зиму загодя ждать.
— Ага — тебе надо зиму ожидать! — с хитростью ума [по] произнес Чепурный.— А того ты не учитываешь, что [зиму] зимой снег бывает?!
— Когда [пад] напáдает, то бывает,— согласился Пашинцев.
— А когда он не пáдает, скажи пожалуйста? — все более хитро упрекал
Чепурный, и затем перешел к [пре] прямому указанию.— Ведь снег укроет Чевенгур и под снегом будет [тепло] жить тепло. Зачем-же тебе хворост и топка?
Убеди меня пожалуйста — [Я <?>] — я ничего не чувствую!
— Мы не себе рубим,— убедил его Пашинцев,— мы кому нибудь, кому
потребуется. А мне сроду жара не нужна, я снегом хату завалю и [буду] буду там.
— Кому нибудь?! — [удовлетворился] сомневающе сказал Чепурный, и
удовлетворился.— Тогда руби больше. Я думал вы себе рубите, а раз кому-нибудь, то это верно — [может <?>] это не труд, а помощь даром. Тогда руби!
Только чего-ж [ты] ты бос? Нá тебе хоть мои полусапóжки — ты-ж остудишься!
{Л. 335 oб.}
[560] 368
— Я остужусь?! — обиделся Пашинцев.— Если-б я когда заболел, то тыбы давно умер.
Чепурный ходил и наблюдал по ошибке: он часто забывал, что в Чевенгуре
больше нет ревкома и он — не председатель. Сейчас [он] Чепурный вспомнил,
что он не советская власть, и [сейчас не] ушел от [П] рубщиков [шелюги] хвороста со стыдом — он побоялся, как-бы Пашинцев и двое прочих [<1 нрзб>] не
подумали про него: вон самый умный и хороший пошел, богатым начальником
бедноты коммунизма хочет стать! — И Чепурный присел за [первым] одним
поперечным плетнем, чтобы про него сразу забыли и не успели ничего подумать. В ближнем сарае [раздавался] раздавались [удары кувалды] мелкие
спешные удары по камню; Чепурный выдернул кол из плетня и дошел до того
сарая, [чтобы] держа в руке кол и желая помочь [в работе труд] им в работе
трудящихся. В сарае [сидел] [сидели] на мельничном камне сидели Кирей и

447

Жеев и долбили бороздки [на] по лицу того камня. Оказалось, что Кирей с
Жеевым захотели пустить ветряную мельницу и намелить из разных созревших
зерен мягкой муки; а из этой муки они думали испечь нежные жамки для болящего Якова Титыча. После каждой бороздки оба человека задумывались: [дела]
насекать им камень дальше или нет, и, не приходя к концу мысли, насекали
дальше. Их брало одинаковое сомнение: для жернова нужна была пал-брица,
а сделать ее мог во всем Чевенгуре только один Яков Титыч — он работал в
старину кузнецом. Но когда он сможет сделать пал-брицу, тогда он уже выздоровеет и обойдется без жамок,— стало-быть, сейчас не надо насекать [камень]
камня, а — тогда, когда поднимется Яков Титыч; если-же он выздоровеет, то [ни]
жамки не потребуются, наравне с [жерновом] мельницей и пал-брицей. И время от времени Кирей и Жеев останавливались для сомнения, а потом вновь работали на всякий случай, чтобы чувствовать в себе удовлетворение602
{Л. 336}
[561] 369
от заботы по Якову Титычу.
Чепурный смотрел-смотрел на них и тоже усомнился:
— Зря долбите,— осторожно выразил он свое мнение,— вы сейчас камень
чувствуете, а не товарищей. Прокофий вот приедет, он всем вслух прочитает,
как труд [рождает] рожает стерву противоречия, наравне с [капитализмым]
капитализмом... На дворе дождь, в степи сырость, а малого [нет] нет и нет, все
время хожу и помню [по] о нем.
— Либо верно — зря? — доверился Чепурному Кирей.— Он и так выздоровеет — [все равно] коммунизм сильней жамки. Лучше пойду пороху из патронов товарищу Гопнеру дам [—], он скорей огонь сделает.
[— Без пороха огонь]603
— Он без пороха сделает,— окоротил Кирея Чепурный.— Силы природы
на все хватит: целые светила горят, неужели солома не загорится?.. Чуть солнце
[зашло <?>] за тучи, вы и пошли трудиться вместо него [,]! [н]Надо жить уместней, теперь не капитал!
Но Кирей и Жеев не знали точно, отчего они [только] сейчас трудились
[, Дванов тоже не сознавал] [только почувствовали [только]], и лишь почувствовали скучное время на дворе, когда поднялись с камня [. Дванов тоже не думал зачем] [оставив на нем] [и кончили] [оставив <2–3 нрзб>] и оставили на
нем свою заботу [<1 нрзб> по] об Якове Титыче. [Дванов тоже не думал, зачем
он с Пиюсей]
604
Дванов с Пиюсей тоже сначала не [думали] знали, зачем они пошли на
реку Чевенгурку. Дождь над степью и над долиной реки создавал [особую тишину в природе] особую тоскующую тишину в природе, [и Дванов] [словно]
будто мокрые одинокие поля хотели [[уй] войти] приблизиться к людям в Чевенгур. Дванов с молчаливым счастьем думал [, что он может каждую минуту возвратиться отсюда в Чевенгур;] о Копенкине, Чепурном, Якове Титыче и
602

В левом нижнем углу листа запись: Солнце не / светит, / вот и / работ<ают>;
текст огибает запись. Зачеркнута.
603
На правом поле запись: с<олн>це не / свет<ит>, вот / и / работ<ают>. Зачеркнута.
604
На левом поле у начала абзаца запись: Як<ов> и пр<очие>/ <2 нрзб>; текст огибает запись. Зачеркнута.

448

обо всех прочих, что сейчас жили себе в Чевенгуре. Дванов думал об этих людях, как о частях [одного] единственного социализма, окруженного дождем,
степью и серым светом всего чужого мира.
— Пиюсь, ты думаешь что-нибудь? — спросил Дванов.
{Л. 336 oб.}
[562] 370
— Думаю,— сразу сказал Пиюся, и слегка смутился — он часто забывал
думать и сейчас [<1 нрзб>] ничего не думал.
— Я тоже думаю,— удовлетворенно сообщил Дванов. Под думой он полагал не мысль, а наслаждение от [во] постоянного воображения любимых предметов; такими предметами для него сейчас были [сейчас] [лю] чевенгурские
люди,— он представлял себе их голые жалкие туловища существом социализма, который они искали с Копенкиным в степи, и теперь нашли. Дванов чувствовал полную сытость своей души, он даже не хотел есть со вчерашнего утра и
не помнил об еде; он сейчас боялся утратить свой душевный покойный достаток и желал найти другую второстепенную идею, чтобы ею жить и ее тратить, а
главную идею оставить в нетронутом запасе — и лишь изредка возвращаться к
ней для своего счастья.
— Пиюсь,— обратился Дванов [.],— Правда ведь, что Чевенгур у нас с тобой душевное имущество[,]? [е]Его надо беречь как можно поскупей [! <Z> —
А куда же денешься?] и не трогать [!] каждую минуту!
[— А то] — Это можно! — [твердо <?>] с ясностью подтвердил Пиюся.—
Пускай только тронет кто — сразу ляпну сердце прочь!
— В Чевенгуре тоже люди живут, им надо жить и кормиться,— все дальше
и все успокоенней думал Дванов.
[— Определен]
— Конечно, надо,— [полагал] согласно полагал Пиюся.— Тем более, что
тут коммунизм, а народ худой! Разве в теле Якова Титыча [удер] удержится
коммунизм, когда он тощий? Он сам в своем теле еле помещается!
Они [стояли над загло] подошли к заглохшей, давно задернелой балке; [по
дну ее] своим устьем эта балка обращалась в пойму реки Чевенгурки и там погашалась [свои берега] в долине. По широкому дну балки гноился ручей, питающийся живым[и] родник[ами]ом
{Л. 337}
[563] 371
в глубине [овражных верховий] овражного верховья [. Ручей]; ручей имел прочную воду, которая была цела даже в самые сухие годы, и [в долине балки всегда
росла свежая трава по бережкам] по берегам ручья всегда росла свежая [не]
трава. [<Z> Пиюся] Больше всего Дванову сейчас хотелось обеспечить пищу
для [Чевенгура] всех чевенгурцев, чтобы [он] они долго [и безв] [жили на свете] и безвредно для себя жили на свете, и доставляли своим наличием в мире
покой [последнего] неприкосновенного счастья в душу и в думу Дванова; каждое тело в Чевенгуре должно твердо жить, потому что только в этом теле живет
вещественным чувством коммунизм. Дванов [остановился озаб] в озабоченности остановился.
— Пиюсь,— сказал он,— давай плотину насыпем поперек ручья. Зачем
здесь напрасно, мимо людей течет [.] вода?
— Давай,— [решил] согласился Пиюся.— А кто воду будет пить?
— Земля летом,— объяснил Дванов; он решил устроить в долине балки
искусственное орошение, чтобы будущим летом, [заливать влагой долину] по

449

[мере] мере засухи и надобности, покрывать влагой долину и помогать расти
питательным злакам и травам.
— [Здесь] Тут огороды будут хороши,— указал Пиюся.— Тут [полуил]
[илистые] [жир] жирные места, [но от жары летом] сюда со степей весной
чернозем несет, а летом от жары одни трещины и [паук] сухие пауки.
Через час Дванов и Пиюся принесли лопаты и начали рыть канаву для отвода воды из ручья, чтобы можно было строить плотину на сухом месте. Дождь
ничуть не переставал и трудно было рвать лопатой задернелый промокший покров.
— Зато люди будут всегда сыты,— [трудясь] говорил Дванов, с усердием
жадности работая лопатой.
— [Ну, е] Еще бы! — отвечал Пиюся.— Жидкость — великое дело.
Теперь Дванов перестал бояться за утрату или повреждение [первой] главной своей думы — о сохранности людей в Чевенгуре: он нашел вторую, добавочную идею —
{Л. 337 oб.}
[564] 372
орошение балки,— чтобы ею отвлекаться и ею [хранит] помогать целости первой идеи в самом себе. Пока что, Дванов еще боялся пользоваться [коммунизмом] людьми коммунизма,— он хотел жить тише и [сохранить его, не растрачивая на себя] беречь коммунизм без ущерба, [для [<1 нрзб> нуждающихся]
нуждающихся и более лучших] в виде его первоначальных людей.
[К вечеру этого] В полдень [этого дня] Гопнер [до] добыл огонь водяным
насосом, в Чевенгуре раздался гул радости и Дванов с Пиюсей тоже побежали
туда. Чепурный уже успел развести костер и варил на нем котелок супа для
Якова Титыча, торжествуя от своего занятия и от гордости, что в Чевенгуре на
сыром месте [умеют] пролетарии сумели сделать огонь.
Дванов сказал Гопнеру о своем намерении делать оросительную плотину
на ручье, дабы лучше росли огороды и злаки. Гопнер на это заметил, что без
шпунта не обойтись, нужно найти в Чевенгуре сухое дерево и начинать делать
шпунтовые сваи. И Дванов с Гопнером до вечера искали сухое дерево, пока не
дошли до старого буржуазного кладбища, очутившегося уже вне Чевенгура,
благодаря сплочению города в тесноту от переноски домов на субботниках; на
кладбище богатые семейства ставили высокие дубовые кресты [по успо] по
своей усопшей родне, и кресты стояли десятки лет над могилами, как деревянное бессмертие умерших. Эти кресты Гопнер нашел годными для шпунта, если
снять с них перекладины и головки Иисуса Христа.
[Вечером] Поздно вечером Гопнер, Дванов, Пиюся и еще пятеро прочих
взялись корчевать кресты; позже, покормив Якова Титыча, прибыл Чепурный и
[<1 нрзб>] тоже принялся за корчевку, в помощь [другим] уже [трудившимся]
трудившимся для будущей сытости Чевенгура.
{Л. 338}
[565] 373
[Из] [Со] Неслышным шагом, среди звуков труда, со степи на кладбище
вступили две цыганки; их никто не заметил, пока они не подошли к Чепурному
и не остановились перед ним. Чепурный раскапывал корень креста и вдруг почуял, что чем-то пахнет сырым и теплым духом, [что] который уже давно вынес ветер из Чевенгура; он перестал рыть и молча притаился — пусть неизвестное еще чем-нибудь обнаружится; но было тихо и пахло.

450

— Вы чего здесь? — вскочил Чепурный, не [разобрав] разглядев цыганок.
— А нас малый встретил да послал,— сказала одна цыганка.— Мы в жены
пришли наниматься.
— Проша! — [в] [восп] вспоминая, улыбнулся Чепурный.— Где он есть?
— А тамо,— ответили цыганки [,].— [о]Он нас пощупал от болезни да и
погнал. А мы шли-шли да и дошли, а вы могилы роете, а невест хороших у вас
нету...
Чепурный со смущением осмотрел явившихся женщин. Одна была молода
и, видимо, молчалива; ее маленькие, черные глаза выражали терпение мучительной жизни, остальное-же лицо было покрыто утомленной, [уже] жидкой кожей;
эта цыганка имела на теле красноармейскую шинель, а на голове фуражку кавалериста, и [лишь] ее черные свежие волосы показывали, что она еще молода и
могла-бы быть хороша собою, но время ее жизни до сих пор проходило трудно
и напрасно. Другая [цыган] цыганка [была старой смелой женщиной, [она]
вполне притерпевшейся к любому горю, она говорила быстро [и], [жила] [гру]
[быстро] [говорила] [быстро рассказывала] своим старым щербатым ртом —
[зачем они пришли <1 нрзб>] чего она хотела и зачем пришла, что ей полагается из хлеба и материи за [звание] [женское] женское дело, как она будет]605
{Л. 338 oб.}
[566] 374
была стара и [щерб] щербата, однако она [ог] глядела [веселей] веселее молодой, потому что от долголетней привычки к горю ей казалось [, что] жизнь все
легче и счастливей,— [старая цыганка уже все могла] того гóря, которое
повторяется, старая женщина уже не чувствовала [<1 нрзб> оно]: оно от повторения [несчастие] становилось облегчением.
606
[—] [От [вида] трогательного мягкого вида] Благодаря нежному [мягкому] виду полузабытых женщин Чепурный растрогался. Он поглядел на Дванова, чтобы тот начинал говорить с прибывшими женами, но у Дванова были
[тоже трогательные] слезы [трогательной жалости] волнения на глазах, и
он [молча] стоял почти в испуге.
— А коммунизм [вы] выдержите? — спросил Чепурный у цыганок, [слабея] слабея и напрягаясь от трогательности женщин.— Ведь тут Чевенгур
[! Тут коммунизм], бабы,— вы глядите!
— Ты, красавец, [нас] не пугай! — с быстротой и привычкой к людям сказала старшая цыганка.— Мы не такое видали, а женского ничего не прожили —
сюда принесли. А ты чего просишь-то? Твой малый сказал — всякая живая
баба тут невестой будет [<!>],— [а ты] [а ты уж какой-то прелести захотел,
а сам] а ты уж — не выдержим! Что мы выдержали, того нам тут не держать —
легче будет, жених!
[Пролетари] Чепурный выслушал и [несколько] [поспешно] [извинился]
сформулировал извинение.
— Конечно, выдержишь! — Это я тебе на пробу сказал. Кто капитализм
[на себе перенес] на [ж] своем животе перенес, для того коммунизм — [легкость] слабость.
Гопнер неутомимо [копал] выкапывал кресты, словно две женщины
605

В нижнем левом углу листа запись 4 нрзб. Зачеркнута.
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
606

451

{Л. 339}
[567] 375
вовсе не [приш] пришли в Чевенгур, и Дванов тоже нагнулся на работу, чтобы
Гопнер не считал [потом] его интересующимся женщинами. [Цыганки]
607
— Cтупайте, бабы, в население,— сказал для цыганок Чепурный.— Берегите там людей своей заботой, видите — мы для них мучаемся.
Цыганки пошли [ночевать в Чевенгур] к мужьям в Чевенгур. [Но прочие
видели днем, с какой скоростью работал водяной насос, нагревая чтобы загореться]
Прочие сидели по домам, в сенцах и в сараях и делали руками [кое <?>
что: одни] кто что мог: одни стругали доски, другие с успокоившейся душой
штопали мешки, чтобы набрать в них [зерна] зерен из степных колосьев, третьи-же ходили со двора на двор и спрашивали: «иде дырья?» — в дырьях стен и
[<1 нрзб>] печей они искали клопов и там душили их. Каждый прочий [заб]
заботился не для своей пользы,— [он видел днем, с какой скоростью работал
водяной насос, чтобы загореться] [лишенный всякого утешения жизни,] прочий человек видел, как Гопнер чинил крышу [Як] над Яковом Титычем, и, [лишенный всякого] желая утешения своей жизни, [прочий] [каждый чевенгурец]
тоже начал считать своим благом какого-нибудь другого чевенгурца — и для
него приступил к сбору зерен или к очистке досок, а из досок, может-быть,
собьет608 какой-нибудь подарок или [веще] [вещ] вещь. Те-же, кто душил клопов,
еще не нашли [в] себе в определенном человеке [любимого] [необ] единственного блага, от которого наступает душевный покой и хочется лишь трудиться
для охраны выбранного человека от бедствий нужды,— те просто от растраты
сил чувствовали свежесть своего устающего тела; однако,
{Л. 339 oб.}
[568] 376
[и они думали про то, ко] они тоже немного утешались, что людей больше не
будут кусать клопы [— ведь и вод]: даже водяной насос, и тот спешил работать,
чтобы нагреть огня для Якова Титыча, хотя ветер и машина — не люди.
Прочий, по имени [Кащук] Карчук, доделал длинный ящик и лег спать,
вполне удовлетворенный, хотя и не знал, [чт] для чего [он] потребуется ящик
[Кирею] [Жееву] Кирею, которого [Кащук] Карчук [считал] начал чувствовать своей душевной необходимостью. [А Кирей, додавив клопов,] [А Жеев]
Z А Кирей, [поделав] устроив жернов, отправился подавить немного клопов, а потом тоже пошел на отдых, решив, что теперь бедному человеку стало
гораздо лучше [. <Z> Цыганки встретили Кирея у одн] [, тем <?> более]: паразит перестанет истощать его худое тело; кроме того, [Кирей] [Жеев] Кирей заметил, что прочие часто глядели на солнце — они им любовались, за то что оно
их кормило, а сегодня все чевенгурцы обступили водяной насос, котор[ый]ого
крутил ветер609, и тоже любовались на ветер и деревянную машину; тогда [Кир]
Кирей [узнал <?>] почувствовал ревностный вопрос — почему при коммуниз607

На левом поле напротив абзаца запись: Проч<ие> <1 нрзб> / ком. <1 нрзб> /
женщ<ины> одни / ночуют <?>; текст огибает запись. Зачеркнута.
608
На левом поле строки чевенгурцы ~ может быть собьет отчеркнуты и отмечены
вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
609
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

452

ме люди любят [природу] солнце и природу, а его не замечают,— и вечером
еще раз пошел [душить] [душить] губить клопов по [<нрзб>] жилищам [. <Z>
Две цыганки], чтобы [стать не хуже природы] трудиться не хуже природы
и деревянной машины.610
[Две цыганки повстречали]
[У ночлега]
[У одного сарая, куда Кирей хотел скрыться ночевать [<1–2 нрзб>] сидели на земле две цыганки.
— Здравствуй, жених! — сказала старая цыганка.— [Ты хорош, а мы лучше <?>] Веди нас кормиться! [<1 нрзб>!]
Кирей [зорк] с зоркостью обследовал женщин]611
{Л. 340}
[569] 377
Только что Карчук, не додумав про свой ящик, задремал, как [к нему] в дом
вошли две цыганки. Карчук открыл глаза и [испуга] [испу] безмолвно испугался.
— Здравствуй, жених! — сказала старая цыганка.— Корми нас, а потом
спать клади: хлеб вместе и любовь пополам.
— Чего? — спросил полуглухой Карчук.— Мне не [надо] нужно, мне и так
хорошо, я про товарища думаю...
— Зачем тебе товарищ? — заспорила пожилая цыганка, а молодая молча и
совестливо стояла.— [Со мной тело разделишь успокоишь, вещей не жалко будет, деньги отдашь] [— Ты со]
— Ты [мне] свое тело со мной разделишь, вещей не жалко будет, товарища
забудешь,— вот истинно тебе говорю!
Цыганка сняла платок и хотела сесть на ящик, что был готов для Кирея612.
— Не трожь ящик! — закричал [Карчук. Я тебе сяду.] [Не тебе!] [Не тебе]
[со [злобой] злобой мирного человека] Карчук от страха порчи ящика.— Не
тебе заготовлен!
[— Эх ты, несдобный,—]
Цыганка взяла платок с ящика и женски обиделась.
— Эх ты, несдобный! Нечего тебе клюкву хотеть, когда морщиться не умеешь...
Две женщины вышли и легли спать в чулане без брачного тепла.
*613
Симон Сербинов ехал в трамвае по Москве. Он был усталый, несчастный
человек, с податливым [,] быстрым сердцем и циническим умом; [Симонов по]
Сербинов [почти не желал существовать и не брал] не взял билета на проезд
{Л. 340 oб.}
[570]
и почти не желал существовать — очевидно он действительно и [безотчетно]
610

В правой части листа у конца вставки запись: Не Кирей. Другой. Зачеркнута.
На левом поле вычеркнутые строки отчеркнуты, отмечены многочисленными вопр.
знаками и записью: не было ли Кирея раньше? Пометы зачеркнуты.
612
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
613
Поверх * фиолетовыми чернилами вписано указание для машинистки: отсюда. Двое
людей. Машинопись рассказа «Двое людей» была вложена в СР (с. 378–395 по нумерации
СР) вместо соответствующих страниц автографа; позднее утрачена.
611

453

глубоко разлагался. Несмотря на принадлежность [к боевой] к [победоносной,]
железной, хотя и оптимистической партии, Сербинов никак не мог почувствовать себя счастливым сыном эпохи, возбуждающим сплошную симпатию,— он
чувствовал [в себе] лишь энергию печали своей индивидуальности. Он любил
женщин и будущее, и не любил стоять на ответственных постах, уткнувшись
лицом в кормушку власти. Недавно Сербинов возвратился с обследования социалистического строительства в [глубине] [в] далеких [распростертых] открытых равнинах советской страны. Четыре месяца он [ездил] медленно ездил
в глубокой, природной тишине провинции; [и он] Сербинов сидел в уиках, помогая [боль] тамошним большевикам [стронуть со двора] стронуть жизнь мужика с ее дворового корня, и читал вслух Глеба Успенского в избах-читальнях.
Мужики [слушали и][жили] жили и молчали, а Сербинов ехал дальше вглубь
советов, [всюду встречая осторожных, умных крестьян и речистых, душевных
большевиков. Для Сербинова, желавшего добиться для партии точной правды
[и] из [<1 нрзб>] трудящейся жизни, становилось ясно, что крестьянин и советская власть — это мужик и чорт [, каждое из этих двух существ хотел];
эти два существа [находились в хитрой постоянной борьбе] постоянно боролись [дру] [одно с другим] между собой с хитростью и со слабостью сил —
[ни] мужик [, ни] и чорт боялись обнаружить свою силу [друг перед другом],
чтобы [д] [противник] не броси[л]тся сразу друг на друга от ярости и страха
[;][.] и не погибнуть обоим от взаимных ударов.614
Сербинов ехал [и улыбался] тогда по полям и улыбался своей общей догадке: он знал, что [при мужике и чорте советская власть станет лучше, а [мужик] крестьянин от нее поправится] мужик не даст покоя чорту, [и сделает
<Л. 195>
[571]615
из него ангела] но и чорт не уважит мужика, и не стоит он уважения] чтобы
добиться для партии точной правды из трудящейся жизни. Как многие революционеры, Сербинов не любил [рабочих или крестьян, [по] каждого человека по
отдельности] рабочего или деревенского человека,— он предпочитал [воображать массы] иметь их в массе, а не в отдельности. Поэтому Сербинов со счастьем культурного человека вновь ходил [по] по родным очагам Москвы, рассматривал [магазины, автомобили и] изящные предметы в магазинах [<1 нрзб> и],
слушал бесшумный ход драгоценных автомобилей и дышал [их газами, как] их
отработанным газом, как [духами возбужденным] возбуждающими духами. Сербинов путешествовал по городу, словно по бальной зале, где присутствует ожидающая его дама, только она затеряна вдалеке, среди теплых молодых [<1 нрзб>]
толп и не видит своего заинтересованного [<1 нрзб>] кавалера; а кавалер [ее]
не может дойти до нее, потому что он имеет объективное сердце и встречает
других достойных [,] женщин, настолько исполненных нежности и недоступности, что делается непонятным, как рождаются дети на свете; [<4–5 нрзб>] но
чем больше Сербинов встречал [на] женщин, видел предметов, для изделия
которых [рабо] мастеру надо отвлечься от всего низкого и нечистоплотного в
своем теле, тем более Сербинов тосковал. Его не радовала женская молодость,
614

На левом поле часть абзаца с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр.
знаком.
615
На верхнем поле запись: С<ербинов> не / любит / <4 нрзб>; также запись 2 нрзб.
Зачеркнуты.

454

хотя он и сам был молод,— он [верил] заранее верил в недостижимость необходимого ему счастья. Вчера он был на [концерте] симфоническом концерте,—
музыка [пел] пела о прекрасном человеке, [и Серб] [и не] и отвыкший Сербинов
ходил в антрактах в уборную, чтобы там переволноваться и вытереть глаза, невидимо ото всех.
<Л. 195 об.>
[572]
Пока Сербинов думал, он [не видел <?> <2 нрзб>] ничего не видел и механически ехал в трамвае. Перестав думать, он заметил совершенно молодую
женщину, которая стояла близь него и глядела [на него] ему в лицо. [Сербинову]
Сербинов [[подумал] догадался, что женщина хочет сесть и дал ей место.] не
застеснялся ее взора и сам посмотрел на нее, потому что женщина наблюдала
его такими простыми и трогательными глазами, какие каждый может вынести
на себе без смущения.
[Же] [Женщина была хорошо]
На женщине было одето хорошее [пальто] летнее пальто и шерстяное чистое платье; одежда покрывала [уютную] неизвестную уютную жизнь ее тела,—
вероятно, рабочего тела, ибо [ж] женщина не имела ожиревших пышных
форм,— она была даже изящна и совсем лишена обычной сладострастной привлекательности. [Сербинову] [Сербинова] Больше всего Сербинова трогало то,
что женщина была чем-то счастлива и смотрела на него и вокруг себя глазами
расположения и сочувствия. От этого Сербинов сейчас-же нахмурился: счастливые были для него чужими, он их не любил и боялся. «Или я разлагаюсь,—
с искренностью [заключал про себя Сербинов,] разгадывал сам себя Сербинов.— Или счастливые бесполезны [для] для несчастных». [Она была]
Странно-счастливая женщина сошла на Театральной площади. Она была
похожа на одинокое стойкое растение на чужой земле, не сознающее от
616
617
своей доверчивости , что оно одиноко.
[Если-бы и] [Сербинов остался в
трамвае без нее] Сербинову сразу стало скучно в трамвае без нее [, кондукторша]; засаленная, обтертая чужими одеждами, кондукторша записывала номера билетов в контрольный листок, [люди с] провинциальные люди с мешками
ехали на Казанский вокзал, жуя пищу на дальнюю дорогу, и [мотор] электромотор равнодушно стонал под полом, запертый [та] [где-то] [без подруги]
без подруги в теснинах металла и сцеплений [— без подруги]. Сербинов соскочил с трамвая и испугался, что та женщина навсегда исчезла от него в этом
многолюдном городе, где
573–576618
можно жить годами без встреч и одиноким. Но счастливые медлят жить; та женщина стояла у Малого театра и держала руку горстью, куда газетчик постепенно складывал гривенники сдачи.
Сербинов подошел к ней, решившись от страха тоски на смелость.
— А я думал, что вас уже утратил,— сказал он.— Я шел и вас искал.
— Мало искали,— ответила женщина и пересчитала правильность денег.
Это Сербинову понравилось; он сам никогда не поверял сдачу, не уважая
616

Слова своей доверчивости вписаны чернилами на специально оставленном месте.
Вставка вписана на левом поле.
618
Страницы автографа утрачены, воспроизводятся по прижизненной машинописи романа (ОР ИМЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 15. Л. 364–367).
617

455

ни своего, ни чужого труда, которым добываются деньги,— здесь же в этой женщине он встретил неизвестную ему опрятность.
— Вы хотите немного походить со мной? — спросила женщина.
— Я вас прошу об этом,— без всяких оснований произнес Сербинов.
Доверчиво-счастливая женщина не обиделась и улыбнулась.
— Иногда встретишь человека, и он вдруг — хороший,— сказала женщина,—
Потом его потеряешь на ходу, тогда поскучаешь и забудешь. Я вам показалась хорошей,— верно?
— Верно,— полностью согласился Сербинов.— Я бы долго скучал, сразу утратив вас.
— А теперь поскучаете недолго — раз я не сразу пропала!
В манере идти и во всем нраве этой женщины была редкая гордость открытого
спокойствия, без всякой рабской нервности и сохранения себя пред другим человеком. Она шла, смеялась от своего настроения, говорила и молчала,— и не следила
за своей жизнью, она не умела приспособить себя к симпатиям своего спутника.
Сербинов пробовал ей понравиться — не выходило, женщина не менялась к нему;
тогда Сербинов оставил надежду и с покорной тоской думал о времени, которое
сейчас спешит и приближает его вечную разлуку с этой счастливой, одаренной какой-то освежающей жизнью женщиной, ее любить нельзя, но и расстаться ней
слишком грустно. Сербинов вспомнил, сколько переживал вечную разлуку, сам ее
не считая, скольким товарищам и любимым людям он сказал однажды и легкомысленно «до свидания» и больше никогда их не видел на свете, и уже не сможет увидеть. Сербинов не знал, что нужно сделать для удовлетворения своего чувства уважения к этой женщине, тогда бы ему легче было попрощаться с ней.
— Между друзьями нет средств утолиться до равнодушия, хотя бы временного,— сказал Сербинов.— Дружба ведь не брак.
— Для товарищей можно работать,— ответила спутница Сербинова.— Когда
уморишься, бывает легче,— даже одной можно жить; а для товарищей остается
польза труда. Не себя же им отдавать, я хочу остаться целой...
Сербинов почувствовал в своей кратковременной подруге некую твердую
структуру,— такую самостоятельную, словно эта женщина была неуязвима для
людей или явилась конечным результатом неизвестного, умершего социального
класса, силы которого уже не действовали в мире. Сербинов представил ее себе
остатком аристократического племени; если бы все аристократы были такими, как
она, то после них история ничего бы не произвела,— напротив, они бы сами сделали из истории нужную им судьбу. Вся Россия населена гибнущими и спасающимися людьми,— это давно заметил Сербинов. Многие русские люди с усердной охотой занимались тем, что уничтожали в себе способности и дарования жизни: одни
пили водку, другие сидели с полумертвым умом среди дюжины своих детей, третьи
уходили в поле и там что-то тщетно воображали своей фантазией. Но вот эта женщина не погубила себя, а сделала. И быть может, она потому и растрогала чувство
Сербинова, что он себя сделать не мог и погибает, видя того прекрасного человека,
о котором обещала музыка. Или это только тоска Сербинова, ощущение своей собственной уже недостижимой необходимости, а спутница станет его любовницей и
он от нее устанет через неделю? Но тогда откуда же это трогательное лицо перед
ним, защищенное своею гордостью, и эта замкнутость завершенной души, способной понять и безошибочно помочь другому человеку, но не требующая помощи
себе?

456

Дальнейшая прогулка не имела смысла, она только докажет слабость Сербинова перед женщиной, и он сказал ей: до свидания, желая сохранить в своей спутнице
достойную память о себе. Она тоже сказала: до свидания — и прибавила: «Если
вам будет очень скучно, то приходите — мы увидимся».
— А вам бывает скучно? — спросил Сербинов, жалея, что попрощался с ней.
— Конечно, бывает. Но я сознаю, отчего мне скучно, и не мучаюсь.
Она сказала Сербинову, где проживает, и Сербинов отошел от нее. Он начал
возвращаться назад. Он шел среди густого уличного народа и успокаивался, будто
чужие люди защищали его своей теснотой. Затем Сербинов был в кино и снова
слушал музыку на концерте. Он сознавал, отчего ему грустно, и — мучился. Ум
ему нисколько не помогал, очевидно, он разлагался. Ночью Сербинов лежал в тишине прохладного гостиничного номера и молча следил за действием своего ума.
Сербинов удивлялся, что ум при своем разложении выделяет истину,— и Сербинов не беспокоил его тоской памяти о встреченной женщине. Пред ним сплошным
потоком путешествия проходила Советская Россия — его неимущая, безжалостная
к себе родина, слегка похожая на сегодняшнюю женщину-аристократку. Грустный, иронический ум Сербинова медленно вспоминал ему бедных, неприспособленных людей, дуром приспособляющих социализм к порожним местам равнин и
оврагов.
И что-то уже занимается на скучных полях забываемой России: люди, не любившие пахать землю под ржаной хлеб для своего хозяйства, с терпеливым страданием сажают сад истории для вечности и для своей неразлучности в будущем.
Но садовники, как живописцы и певцы, не имеют прочного полезного ума, у них
внезапно волнуется слабое сердце: еле зацветшие растения они от сомнения вырвали прочь и засеяли почву мелкими злаками бюрократизма; сад требует заботы
и долгого ожидания плодов, а злак поспевает враз, и на его ращение не нужно ни
труда, ни затраты души на терпение. И после снесенного сада революции его поляны были отданы под сплошной саморастущий злак, чтобы кормиться всем без
мучения труда. Действительно Сербинов видел, как мало люди работали, поскольку злак кормил всех даром. И так будет идти долго, пока не съест всю почву и
люди не останутся на глине и на камне, или — пока отдохнувшие садовники не
разведут снова прохладного сада на оскудевшей, иссушенной безлюдным ветром
земле.
Сербинов уснул в обычной печали, со стесненным,

<Л. 196>
[577]
заглушенным сердцем. Утром он сходил в комитет партии и получил командировку в далекую губернию, чтобы исследовать там [причин[ы]у] факт сокращения посевной площади на 20%, выезжать нужно было завтра. Остальной
день Сербинов просидел на бульваре в ожидании вечера, и ожидание его оказалось утомляющим трудом, хотя сердце Сербинова билось покойно, [—]
без всякой страсти619 надежды на счастье собственной женщины. Вечером
он пойдет ко вчерашней молодой [женщине] знакомой. И он Пошел [он]620 к
ней пешком, чтобы истратить ненужное время на дорогу и отдохнуть от ожидания.
619
620

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
В начале предложения исправления синими чернилами.

457

[Женщина жила в]
Адрес ее был, вероятно, неточен. Сербинов попал на усадьбу, застроенную
старыми [<1 нрзб>] пополам с новыми домами, и начал искать свою знакомую. Он ходил по многим лестницам, попадал на четвертые этажи и оттуда видел окраинную Москву-реку, где [купались сейчас] вода пахла мылом, а берега,
насиженные голыми бедняками, [имели] походили на подступы к отхожему
месту. Сербинов звонил в [квартиры] неизвестные квартиры, ему отворяли пожилые люди, чувствовавшие себя [себя] жильцами, которым больше всего необходим покой, и удивлялись желанию Сербинова видеться с непроживающим,
непрописанным здесь человеком. Тогда Сербинов вышел на улицу и начал
плановый [<нрзб>] детальный обход всех жилых помещений, [т.к.] не в силах
[очутиться] остаться на нынешний вечер одиноким; завтра ему будет легче —
он [уедет] поедет вплоть до пропавшей площади, на которой [теоретически]
[по статистическим сведе] [статистически] теоретически должен расти
бурьян. Свою знакомую Сербинов нашел [случайно] нечаянно — она сама [шла]
спускалась навстречу ему по лестнице, иначе бы Сербинову [приш] пришлось
[еще] до нее обойти до двадцати ответственных съемщиков. Женщина провела
Сербинова в свою комнату, а сама [на время] снова [выш] вышла из [нее] нее
на время. Комната была порожняя, словно в ней человек не жил, а лишь размышлял. [Кроват] Назначение кровати обслуживали три ящика из-под кооперативных товаров, вместо стола находил[ось]ся [окно] подоконник,— а одежда
висела [под про] на [гво] стенных гвоздях под покрытием бедной занавески.
В окно виднелась [все т] все та-же
<Л. 196 об.>
[578]
оплошавшая Москва-река и по берегам ее [все еще]621 продолжали [с] задумчиво сидеть те-же самые голые туловища, которы[х]е запомнил Сербинов еще в
бытность свою на [лестницах, когда] скучных лестницах этого дома. [<Z> Женщина принесла угощенье для своего знакомого] Закрытая дверь [вела в соседнюю] отделяла соседнюю комнату, [где] — там [равномерным голосо] посредством равномерного чтения вслух какой[-нибудь]-то рабфаковец вбирал в свою
память политическую науку. Раньше-бы там жил, [вероятно] наверное, семинарист и [из] изучал-бы догматы вселенских соборов, чтобы впоследствии, по
законам [диалектическо] диалекти[ки]ческого развития души, притти к богохульству.
Женщина принесла угощенье для своего знакомого: пирожное, конфеты,
кусок торта и [бутылку] полбутылки сладкого церковного вина, висанта622.
[Сербинов] Неужели она такая наивная? [Сербинов не надеялся] Сербинов
[немного поел] начал понемногу есть эти[х] яства женского сладкого стола,
[чтобы] [особенно] касаясь ртом тех мест, где руки женщины держали пищу.
Постепенно Сербинов поел все — и удовлетворился, а знакомая женщина говорила и смеялась, [радуясь] словно радуясь, что принесла в жертву [пищу]
[пищу] пищу вместо себя [<1 нрзб>]. Она ошибалась — Сербинов лишь любовался ею и [рад был есть следы] [желание] [скучал] чувствовал свою грусть
скучного человека на [<1 нрзб> свете] свете; он уже не мог-бы теперь спокойно
621

Вычеркнуто синими чернилами.
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута, отмечена вопр. знаком и
записью: наверное <?>.
622

458

жить, оставаться одиноким и [удовлетворяться] самостоятельно [удовлетворяться жизнью] довольствоваться жизнью. Эта женщина вызывала в нем тоску
[, ст<рах>] и стыд; если-бы он вышел от нее наружу, на возбужденный воздух
Москвы, ему-бы стало легче. В первый раз в жизни Сербинов не имел собственной оценки противоположного человека [,] и
<Л. 197>
[579]
он не мог улыбнуться над ним, чтобы [сделаться [легче] [свободным] освободиться от душевного пленения и выйти прежним одиноким [В глубине сердца
Сербинов] человеком освободиться] стать свободным и выйти [<1 нрзб>] прежним одиноким человеком. Над домами, над Москвой-рекой и [<1 нрзб>] всею
окраинной ветхостью города сейчас светила луна. [Она поднималась на небо,
[как знак], окруженная теплотой лета, как [знак] эгида]
Под луной, как под [торжественной эгидой] [[спящим] уснувшим] потухшим солнцем, [<1–2 нрзб>] шуршали женщины и девушки — [живая]623
бесприютная любовь людей. [Как одна —] Все было заранее благоустроено:
любовь идет в виде факта, в виде определенного, ограниченного вещества,—
[это сильнее и тревожнее любой самой грустной и самой необходимой идеи],
[в своей] чтобы ей [было] возможно было свершиться и закончиться.
624
Сербинов отказывал любви не только в идее, но даже в чувстве, он считал
любовь одним округленным телом,— об ней даже думать нельзя, потому что
тело любимого человека создано для [трудно] [тру] забвения дум и чувств, для
безмолвного труда любви и смертельного утомления; утомление и есть единственное утешение в любви. 625Сербинов сидел с [тою] тем кратким счастьем
жизни, [какое у всякого бывает] [которое можно] [исчезновение которого]
[которое] которым нельзя пользоваться — оно все время уменьшается. 626[Се]
[Сербинов] И Симон [считал всемирную историю бюрократическим учреждением] ничем не пытался наслажда[л]ться, он считал всемирную историю
бесполезным бюрократическим учреждением, где от человека [отнимают]
[отнята] [<1 нрзб>] [отним] [посто] [заблаговременно] с точным усердием
отнимается смысл и вес [жизни] существования. Сербинов знал свое общее
поражение в жизни и опустил [глаза] взор на ноги хозяйки. Женщина [была
<не>] ходила без чулок и [были в] ее голые розовы[х]е ног[ах]и были наполнены теплотой крови, а легкая юбка
<Л. 197 об.>
[580]
покрывала остальную полноту тела, уже разгоревшегося напряжением зрелой
сдержанной жизни. «Кто тебя, горячую, потушит? — обдумывал Сербинов [,].—
Не я, конечно,— [мне [люди недоступны] ты недоступна] я тебя не достоин, у
меня в душе, как в уезде, глушь и страх». Он еще раз посмотрел на ее восходящие ноги и не мог ничего ясно понять; есть какая-то дорога от этих свежих
женских ног до [не] [преданности] необходимости быть преданным и доверчи623

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
На левом поле 1-я половина предложения отчеркнута, вдоль черты запись: Ожид<ание> людей.
625
На левом поле рядом с этим предложением и началом следующего записи: Кратк<ое> / счастье / <2 нрзб> / Рад<и> Чеве<н>/гура <?> / лучше / жить; текст огибает запись.
626
На левом поле начало предложения отчеркнуто.
624

459

вым к своему обычному, революционному делу, но та дорога слишком дальняя,
и Сербинов заранее зевнул от усталости ума.
— Как вы живете? — спросил Симон.— И как вас зовут?
— Зовут меня Соней, [или] а целиком Софьей Александровной. Живу я
очень хорошо — или работаю, или кого-нибудь ожидаю...
— При встречах бывают [<коро>] краткие радости,— сообщил для самого
себя Сербинов.— Когда на улице застегиваешь последнюю627 пуговицу пальто — вздыхаешь и сожалеешь, [чт] что все напрасно миновало и надо опять
[оставать] увлекаться одним собой.
— Но ожидание людей — тоже радость,— сказала Софья Александровна,— и вместе с встречами [бывает длин] радость бывает долгой... [Когда уходят люди это <1 нрзб> чувствуешь наступившую легкость и благодарность]
Я больше всего люблю ожидать людей, я ожидаю почти всегда... [<нрзб>]
Она положила {свои} руки на стол и затем628 перенесла их на свои большие колени, не сознавая лишних движений. Ее жизнь раздавалась кругом как
шум; Сербинов даже прикрыл глаза, чтобы не [умереть] потеряться в этой чужой комнате, наполненной посторонним ему шумом и запахом. Руки Софьи
Александровны были [большие] [стары] [<1 нрзб>] [увеличены] [велики] [большие] худые и старые против ее [тело] телосложения, а [<3 нрзб> <стир>]
[сморщены на пальцах] пальцы сморщены как у прачки. И эти изувеченные
руки несколько утешили
<Л. 198>
[581]
Сербинова,— [он меньше] [они как-бы [уменьшили] приуменьшили Софью
Александровну перед ним] он стал меньше ревновать ее, [к другим людям, что
были лучше его] что она достанется другому человеку. [Угощенье на]
Угощенье на столе уже кончилось; Сербинов пожалел, что поспешил его
поесть — теперь надо было уходить [или — разговаривать. Софья Александровна]. Но [уходить он боялся] уйти он не мог — он боялся, что есть люди
лучше его,— из-за этого он и пришел к Софье Александровне. Еще в трамвае
Сербинов заметил в [Софье Александровне] ней то излишнее дарование [еще
несознающей себя] жизни, которое взволновало и раздраж[а]ило629 [Серб] его:
— Софья Александровна,— обратился Сербинов.— [Вот вы] Я хотел вам
сказать, что завтра уезжаю...
— Ну и что-ж такое! — удивилась Софья Александровна; ей явно не жалко
было людей, она могла питаться своей собственной жизнью,— чего никогда не
умел делать Симон. [Дальше Сербинов узнал, <2 нрзб> и где родилась] Другие
люди ей скорее требовались для расхода своих лишних сил, чем для получения
от них того, чего ей не хватало. Сербинов еще не знал, кто она,— наверное, несчастная дочка богатых родителей. Это оказалось [неверным] ошибкой: Софья
Александровна была чистильщицей машин на Трехгорной Мануфактуре и родилась, брошенная матерью на месте рождения. Но все-же она, быть может,
[уже сама] любила кого-нибудь и сама рожала детей,— Сербинов наполовину
спрашивал, наполовину догадывался.
— Любила, но не рожала,— отвечала Софья Александровна.— Людей хва627

Вписано синими чернилами.
Вписано синими чернилами.
629
Исправлено синими чернилами.
628

460

тает без моих детей... Если-б из меня [вырос] мог вырасти цветок — его б я
родила.
— Неужели [В]вы любите цветы?! Это же [обычная <1 нрзб>] не любовь,
[это <3 нрзб>]. Это обида, что вы сами перестали [расти] рожаться и расти...
— Пусть. Когда у меня есть цветы, я никуда не ухожу [,] и никого не ожидаю. Я [их] с ними так себя чувствую, что хотела-бы их рожать. [Иначе ведь]
Без этого [хоть [лю]
<Л. 198 об.>
[582]
и любишь] как-то вся любовь не выходит...
— Без этого она не выйдет,— сказал Симон. Он начал иметь надежду на
утоление своей ревности [— ревности, [которая] благодаря которой], он ожидал, что в конце концов Софья Александровна окажется [такой-же [несчастной] несча] таким-же несчастным, зáмершим [сре] среди жизни человеком,
каким был сам Сербинов. Он не любил успешных или счастливых [превозмогающих] людей, [пр] [превозмога] потому что они всегда уходят на свежие,
далекие места жизни и оставляют своих [товарищ] близких одинокими. [Уже
многие] [Такие] Уже [много раз Сербинов сиротел от многих друзей] многими
друзьями Сербинов осиротел, и некогда прицепил себя к большевикам [, чтобы] — из страха остаться позади всех; но и это не помогло: друзья Сербинова продолжали полностью расходоваться помимо него, и Сербинов ничего не
успевал скопить от [них] их чувств [для себя] [к себе] для себя, как они уже
оставляли его и проходили в свое будущее. [А] Сербинов смеялся над ними,
порочил скудость их намерений, говорил, что история давно кончилась, идет
лишь [межче] межчеловеческая утрамбовка, а дома, [охваченный позором и]
уничтожаемый горем разлуки [отчужденный, [не знающ] забывший], не
[имеющий места, где его любят, [отчужденный от людей запертой] и [никого] ничего не ожидающий в] знающий, где его любят и ожидают [и лю],
он закрывал дверь и630 садился поперек кровати, спиной к стене. Сербинов
[молчал] [тогда]631 сидел молча[л]632 и слушал [прекрасный] прекрасный
звон трамваев, [<и> вечерний гул гуляющих тысяч людей] [развозив] которые
[мчат] [в] [мимо теплых летних бульваров] везут людей друг к другу в гости
мимо теплых летних бульваров; и к Сербинову постепенно приходили слезы
жалости к себе,— [и] он следил, как слезы разъедали грязь на его щеках, и не
зажигал электричества. Чтобы отвлечься от тоски, Сербинов начинал бить
свою голову о стену [и говорить вслух] и говорил вслух: [что] [Я скот <?>]
<Л. 199>
[583]
[раз я скот — и пусть!] [я один, я чужой, я скотина!...] вы все вместе, а я один;
вам трамваи, а мне нет; вам поцелуи, а мне — плач!
Позднее, когда стихали улицы и спали друзья и любовники, Сербинов
успокаивался; в этот час [,] уже многие были одинокими — кто спал, кто утомился от беседы или любви, и [тоже] лежал один,— и Сербинов тоже соглашался [побыть] быть одним. Иногда он доставал дневник и заносил туда под
порядковыми нумерами [,] [чтобы] мысли и проклятия: [«ничего не вижу,]
«человек — это не смысл, а тело, полное [крепости] страстных сухожилий,
630

На левом поле строка с подчеркиванием отмечена вопр. знаком.
Вычеркнуто синими чернилами.
632
Исправлено синими чернилами.
631

461

ущелий с кровью, холмов, отверстий, наслаждений и забвения»; «странен бых,
но смирихся зело: означает — странен бык, но смирился козой»; «история начата неудачником, который был подл и выдумал будущее, [чтобы] чтобы воспользоваться настоящим[»;] <,>— стронул всех с места, а сам остался сзади, на
[осед] обжитой, [не] нагретой оседлости»; «я побочный продукт своей матери,
наравне с ее менструацией,— не [уважаю] имею поэтому возможности что либо
уважать. [Я хочу быть охотником] Боюсь хороших, бросят они меня, плохого,
[им хватит занятий меж собой] боюсь озябнуть позади всех. Проклинаю текучее население, хочу общества и членства в нем!»; «и в обществе я буду не
член, а стынущая конечность».
Сербинов с подозрительной ревностью следил за [людьми] любым человеком: не лучше ли [они] он его? Если лучше, то такого надо приостановить,
[даже [погубить] убить,— все равно] иначе он опередит тебя и не станет равным другом. Софья Александровна тоже показалась ему лучшей, чем он сам,
следовательно, потерянной для него; а Сербинов хотел бы копить людей, как
деньги и средства жизни, он — даже завел [специальный] усердный учет
<Л. 199 об.>
[584]633
знакомых людей и постоянно вел по главной домашней книге [счет] особую
роспись прибылям и убыткам.
Софью Александровну придется [зачислить] записать в убыток. Но Симон
захотел уменьшить свой ущерб — одним [<дет>] способом, который он [не принял] раньше не принимал в расчет в своем человеческом хозяйстве, и поэтому
у него всегда получался [дефицит отношений с людьми] в остатке дефицит. Что
если обнять эту Софью Александровну, сделаться похожим на нежно[го]-безумного человека, желающего именно на ней жениться? Тогда Симон мог-бы развить в себе страсть, превозмочь это упрямое тело высшего человека, оставить в
нем свой след, [и сво[е]ю уродство] [кратко] осуществить хотя-бы [<1 нрзб>]
кратко свою прочность с людьми,— и [выйду] выйти наружу спокойным и
обнадеженным, чтобы [обнадеженным] продолжать дальнейшую удачную
добычу людей. Где-то с нервным треском неслись трамваи, и в них [ехали] находились люди, уезжающие [<1 нрзб>] в даль от Сербинова. Симон подошел к
Софье Александровне, [и] приподнял ее [под [мышки] локти] под плечи и поставил перед собой в рост, при этом она оказалась тяжелой женщиной.
— Что вы [!]? — без испуга, с внимательным напряжением [удивилась]
произнесла Софья Александровна.
У Сербинова закатилось сердце от [ее] близости ее чуждого тела, [греющегося] нагретого недоступной [жизнью] встречной жизнью; [он уже] [ему] [его]
Сербинова уже можно было рубить сейчас топором — он бы не узнал боли. Он
задыхался, у него клокотало в горле, он [мог] чувствовал слабый запах пота из
под мышек Софьи Александровны и [мог бы] [хотел] [мог бы] хотел обсасывать ртом [там] [те] те жесткие волосы, [[под]в ямках под ее руками] испорченные пóтом.
— Я хочу вас [обня] слегка подержать,— сказал Симон.— Уважьте меня,
[мне скоро надо итти] я сейчас уйду.
633

На левом поле фрагмент знакомых людей ~ человеческом хозяйстве отчеркнут, рядом с чертой запись: Соот<нести> / с нач<алом> / романа: / С<офья>
А<лександровна> / ведь / уч<ительни>ца.

462

Софья Александровна от стыда перед мучающимся человеком приподняла
свои руки, чтобы Сербинову было удобнее поддерживать ее в своих [скромных]
слабых объятиях.
<Л. 200>
[585]
— Разве вам от этого легче? — спросила она, и [руки] ее поднятые руки
отекали.
— А вам? — спросил Сербинов, [<3–4 нрзб>] слушая отвлекающи[е]й [гудки автомобилей [.], которые [пели] [увозили людей друг от друга в будущее]
[пели]] голос паровоза, поющий о труде и спокойствии среди [остального]
летнего мира.
— Мне все равно.
Симон оставил ее.
— Уже пора итти,— сказал он равнодушно.— Где у вас уборная, я сегодня
не умывался.
— Где входили — направо. Там есть мыло, а полотенца нет, я отдала его в
стирку и утира[лась]юсь простыней.
— Давайте простыню,— согласился Сербинов.
Простыня пахла ею, Софьей Александровной. Видно, что она [протиралась] [обтиралась простынею] [хорошо] тщательно протиралась простынею
по утрам, борясь с запекшимся ото сна телом. Сербинов [помыл только] смочил уставшие горячие глаза — они у него всегда уставали первыми в теле.634
Лица [и рук] он мыть не стал и поспешно свернул простыню в удобный комок,
а затем засунул этот комок в боковой карман пальто, что висело [в перед] в коридоре против уборной: [Расставаясь с человеком] [<Теря>] Теряя человека,
Сербинов [<хот>] желал сохранить о нем бесспорный документ [, тем более,
что простыня была со [ошметками] следами].
— Простыню я повесил на каларифер <sic!> сушиться,— сказал Сербинов,— она от меня взмокла. [<Z> — Ладно,— ответила Софья Александровна]
[—] Прощайте, я ухожу...
— [До] До свиданья,— с приветом ответила Софья Александровна, и не
смогла отпустить человека без внимания.— Куда вы уезжаете? — спросила
она.— Вы говорили, что уезжаете.
Сербинов [уже] сказал ей губернию, где исчезло 20 процентов посевной
площади,— туда он едет ее искать.
— Я [оттуда] там прожила всю жизнь,— сообщила
<Л. 200 об.>
[586]
Софья Александровна про ту635 губернию.— Там у меня [есть] были славные
товарищи, увидите их — кланяйтесь им.
[— Что они за люди?
Сербинов думал о скуке времени, которое ему осталось]
— Что они за люди?
Сербинов думал о [скуке вечера] том, как он придет [в свою] [пустую] к
себе в комнату и сядет записывать Софью Александровну в убыток своей души, в [опережени[е]я своей жизни людьми, увлекаемыми революцией. Будет
идти] графу невозвратного имущества. Взойдет поздняя ночь над Москвой,
634
635

На левом поле напротив предложения запись 1 нрзб; текст огибает запись. Зачеркнута.
Вписано синими чернилами.

463

а его многие любимые [будут] лягут спать и во сне [видеть] увидят тишину
социализма,— Сербинов же [буд] [<с>] [<чу>] будет их записывать со счастьем
полного прощения и ставить [кресты] отметки расхода над [своими воспоминаниями и] фамилиями [товарищей] утраченных друзей.
[— Один]
Софья Александровна достала маленькую фотографию из книжки.
— Он не был моим мужем,— сказала она про человека на фотографии,— и
я его не любила. Но без него [мне] мне [так] стало скучно [[<1 нрзб>!] мне]!
Когда я жила в одном городе с ним — я жила спокойней... Я всегда живу в одном городе, а люблю другой...
— А я ни один город не люблю,— [сказал] произнес Сербинов.— Я люблю
только, где всегда много людей на улицах.
Софья Александровна глядела [в] на фотографию. Там был изображен человек лет двадцати пяти, с запавшими, словно мертвыми глазами, похожими
на [неотлучных] уста[вших]лых636 сторожей, [самое же лицо [было] имело
их на] остальное-же лиц[е]о [его и] его, [имело] отвернувшись, уже нельзя было запомнить; Сербинову показалось, что этот человек думает две мысли сразу,
и в обоих не находит утешения,— поэтому такое лицо не имеет остановки в
покое и не запоминается.
<Л. 201>
[587]
— Он не интересный,— заметила равнодушие Сербинова Софья Александровна.— Зато с ним так легко водиться [,]! [о]Он чувствует свою веру, и другие от него успокаиваются. [Я всегда с ним <1 нрзб> добра] Если-б таких было
много на свете, [низачто <sic!> бы [ве] то] женщин[а]ы редко вы[шла]ходили
бы замуж...
— Где ж я его встречу? — спросил Сербинов.— Может, он умер уже?..
Почему — не выходили-бы замуж?
[— Не знаю отчего. [С ним можно было дружить без любви,] Я его не любила, но мне было так-же легко]
— А зачем? [Там] Замужем будут объятия, ревность, кровь,— я была замужем и вы сами знаете. А [к нему довольно только прислониться] с ним, [ничего не надо] наверно, ничего не надо, к нему [[довольно] нужно прислониться…] нужно лишь прислониться, и так-же будет хорошо…637
— Встречу такого, напишу вам открытку,— пообещал Сербинов, и пошел
поскорее одевать пальто, чтобы унести в нем простыню.
[На] С площад[ке]ок лестниц[е]ы Сербинов [<1 нрзб>] видел [<1 нрзб>
сквозь очень] московскую ночь; [вода в реке] на берегу реки уже никого
не было и [вода] вода лилась, как мертвое вещество. Симон [шел] [знал]
шептал на ходу, что, если-бы изувечить Софью Александровну, [то она
осталась-бы с ним дружна, позади всех уходящих людей] тогда-бы она
привлекла к себе Сербинова и он мог-бы полюбить эту лестницу; каждый день он был-бы рад ждать вечера, [<1 нрзб> ему] у него имелось-бы
место [тихого] погашения своей опаздывающей жизни,— другой человек
сидел-бы против него, и Симон от него забывался.638
636

Исправлено синими чернилами.
На правом поле строка с подчеркиванием отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
638
Вставка расположена на нижнем поле л. 201 и переходит на нижнее поле л. 201 об.
Место вставки обозначено крестиком в круге и записью рядом с ним (вставить).
637

464

Софья Александровна осталась одна — [спать скучным] спать скучным
сном до утренней работы. В шесть часов утра к ней заходил мальчик-газетчик,
просовывал под дверь «Рабочую газету» и на всякий [ст] случай стучал: «Соня,
тебе пора! Сегодня десять раз — тридцать копеек за тобой. Вставай, читай про
факты!»
[Соня вставала, еле хлеб с молоком [, <3–4 нрзб>] и с полным ртом читала газету. [Если в газете [бы] была] Она радовалась, что кончилась ночь и
опять наступила жизнь. Если в газете были хорошие сообщения, Соня шла на
работу пешком, если были [несчастья,] партийные несчастья, производство
шло тихо, а народ жил вразброд, она спешила на фабрику на [трамвае.]
<Л. 201 об.>
[588]
Среди подруг и работы ей сразу становилось лучше,— она начинала с
тщательным ожесточением чистить трепальную машину, [чтобы не оставляя] чтобы машина вынесла свой долгий припадок труда. 639Софья Александровна умела [почти ласкать валики] валики и шестеренки — из боязни, что они
нагреются во время вращения [лопнут [и] или], порвут самих себя и вся машина прекратит ход. Так-же может случиться на всех фабриках, и тогда революции не будет спасения. По фабрике Соня ходила с волнением — у ней никогда
не проходил страх поломок: она пробовала шейки [валов] валиков — не греются ли они? — щупала масло в масленках и слушала по гулу движения трущихся
частей — не раздастся ли сейчас катастрофа.
— Чего ты, девка, во-всюду пальцы суешь? — спросил ее однажды знакомый
мастеровой.— Если что треснет, так [на] сменим [.], [A то работать <?>],
наладим, кольцо наложим — так и далее. Производство не [остановим] кончится — ситцевых бунтов не будет.
Соня остановилась перед ним; на ее чистом лице лежали свежие пятна
олеонафта, как нефть на воде, [а в глазах был] она держала ключ и обтирочные концы в опущенной, растерянной руке.
— Я [боюсь, Петр Елисеевич] чего-то боюсь, Петр Елисеевич,— сказала
Соня,— в четвертой валик гремит, а [н]затянешь его, он греется.
— [А ты] Ничего — вытерпит. После смены я останусь и посмотрю его…
А ты пугаешься, что, дескать, фабрика
<Л. 202>
[589]640
станет, мужичий бунт грянет [пойдет]?
— Да,— ответила Соня; она не столько боялась, сколько ей было стыдно,
что рабочие не сумеют наделать товаров для пашущих крестьян.
— Брось ты,— отвечал Петр Елисеевич.— это царю [были] страшны были бунты, а рабочему классу [они не стра] ничто нипочем. Видишь, и так все
аж дребежжит <sic!> [пускай у нас так <?> земля]...
После смены Софья Александровна редко сразу уходила домой: постоянно
бывали всякие собрания и коллегии, на которых обсуждались мало-[понятные]полезные дела, но Соня [думала что] ясно видела, что это устроено
нарочно,— [чтобы люди привыкали [быть] жить вместе] людям хотелось
жить вместе, [но] и они не знали, с чего начинать и чем [удерж] удержать
639

нута.
640

На левом поле у начала предложения запись 1–2 нрзб; текст огибает запись. ЗачеркВдоль левого поля листа по центру запись: не нужно.

465

друг друга. Поэтому Соня с тремя подругами часто лежала животом на
[<2–3 нрзб>] стенгазете и наклеивала туда заметки; клеили подруги неспеша, чтобы лучше понимать пользу [дела] своего труда: если заметка касалась улучшения [производства] производства или существования рабочих, [то]
Соня мазала ее клеем погуще, если в заметке описывался ущерб, то Соня приклеивала ее слабо. Больше всего Софья Александровна стеснялась бывать на
вечерах рабочей критики; она сидела на них [красн] с красным лицом стыда и
на нее многие смотрели с подозрением в краже [фабричного матерьяла] продукции.
— Ты чего, Соня, такая [бу] бордовая, как [пламя] флаг? — спрашивали
у нее обтирщицы.
— У нее краски [другим] верхнего хода ищут,— объяснял рябой смазчик,
у которого никогда не росли ни усы, ни борода.
<Л. 202 об.>
[590]
— Ты, бабья рожа, сиди и бойся,— говорили [обтирщицы] чистильщицы.— Завтра мы тебя]
Вечером, после смены, Софья Александровна [открыла окно в Москву]
снова вымылась, но [утерлась] вытерлась уже наволочкой, и открыла окно в
[вечернюю] потухающую теплую Москву. В эти часы она всегда ожидала когонибудь, но никто к ней не приходил: иные были заняты на собраниях, другим
было скучно сидеть и не целоваться с женщиной. Когда темнело, Софья Александровна ложилась животом на подоконник и дремала в своем ожидании.
Внизу ехали телеги и автомобили, [иногда [звон] тихо] [тих] и притаившись
тихо благовестила осиротевшая церковушка. Уже много прошло пешеходов
глазах Софьи Александровны [,] и она провожала каждого с ожиданием, [и] но
все они миновали [подъезд] наружную дверь ее дома. Лишь один, постояв у
подъезда, бросил на мостовую разожженную папиросу и вошел в дом. «Не ко
мне»,— решила Соня и притихла. Где-то, в глубине этажей, неуверенно шагал
человек и часто останавливался — для передышки или для раздумья. Шаги остановились около двери Софьи Александровны. «Шагай выше»,— прошептала
Соня. Но человек постучал к ней. [От] Не помня пути от окна до двери, через
маленький коридор, Софья Александровна открыла вход. Пришел Сербинов.
— Я не мог уехать,— сказал он.— Я о вас [скуч] соскучился в своем уме.
[Симон [улыбался] улыбался, более грустно, чем раньше] Симон попрежнему улыбался, но сейчас — более грустно, чем раньше. Он уже видел, что
здесь ему не предстоит счастья, [но п] [а позади тоже была
<Л. 203>
[591]
[чужая] гулкая комната] а позади остался гулкий номер гостиницы и [книга] в
нем книга учета потерянных товарищей.
— Берите свою простыню у меня в пальто,— указал Сербинов.— Она [те]
уже просохла и вашего [з] запаха в ней нет. Извините, что я на ней сегодня
спал.
Софья Александровна понимала, что Сербинов утомлен и молча, не рассчитывая, что она сама по себе может интересовать гостя, собирала ему угощение из своего ужина. Сербинов [поел] съел ее ужин, как должное и, наевшись,
[ещ] еще больше почувствовал [еще больше] горе своего одиночества. Сил у
него было много, но они не имели никакого направления и напрасно сдавливали ему сердце.

466

— Что-же вы не уехали? — спросила Софья Александровна.— Вам со вчерашнего дня стало скучнее?
— [Мне] Я поеду бурьян в одной губернии искать. Раньше [<нрзб>] социализму угрожала вошь, теперь — бурьян. Поедемьте <sic!> со мной!
— Нет,— отказалась Софья Александровна.— Я ехать никуда не могу.
[— Вы — маломощная?]
[Сел] Сербинов хотел-бы [лечь] улечься здесь спать, больше нигде он не
проспал-бы в таком [<поск>] [покое] спокойствии. Он попробовал [св] [сп] свою
спину и левый бок — уже несколько месяцев как что-то ранее бывшее мягким и
терпеливым теперь превращалось в твердое и болящее: вероятно, это отживали
хрящи молодости, [обращаясь в мертвую известь и] мертвея в постоянную
кость. Сегодня утром скончалась его забытая мать,— Симон даже не знал, где
она проживает — где-то в предпоследнем доме Москвы, откуда уже начина[е][ю]ется [уезды] уезд и волость. В тот час, когда Сербинов [чистил] с тщательностью чистил зубы, освобождая
<Л. 203 об.>
[592]
рот от нагноений для поцелуев, или когда он ел ветчину,— его мать умерла.
Теперь [уж] Симон не знал, для чего ему жить. Тот последний человек, для которого смерть [Симона] самого [Симона] Сербинова осталась бы навсегда безутешной,— этот человек скончался. Среди оставшихся живых у Симона не было никого, подобного матери: он мог ее не любить, он [ее] забыл ее адрес, но
жил потому, что [знал эту любовь матери] мать некогда и надолго загородила
его своею нуждой в нем от [стр] других многих людей, которым Симон был
вовсе [неизвестен] не нужен. Теперь эта изгородь упала,— [в] где-то [в М] на
краю Москвы, почти в провинции, лежала в гробу старушка, сберегшая сына
вместо себя, и [доски] в свежих досках ее гроба было больше жизни, чем в ее
засохшем теле. И Сербинов почувствовал свободу и легкость своей оставшейся
жизни — [по] его гибель ни у кого [не в] теперь не вызовет жалобы; [от] после
его смерти никто [с горя] не умрет от горя, как обещала однажды и [сделала-]
исполнила-бы, если-бы пережила Симона, его мать. Оказывается, Симон жил
оттого, что чувствовал жалость матери к себе и хранил ее покой своей целостью на свете; она-же, его [родная] мать, служила Симону [об] зашитой,
обманом ото [чу] всех чужих людей, он признавал мир, благодаря матери, сочувствующим себе. И вот теперь — мать исчезла, и без нее все обнажилось,—
жить стало необязательно, раз ни в ком из живущих не было [в Симон] по
отношению к Симону смертельной необходимости. И Сербинов пришел к Софье
Александровне, чтобы
<Л. 204>
[593]
побыть с женщиной — мать его тоже была женщиной.
Посидев, Сербинов увидел, что Софья Александровна хочет спать, и попрощался с нею. О смерти матери Сербинов ничего не сказал — он хотел это
использовать как основательную причину [прийти к] [посещения] для нового
посещения Софь[е]и Александровн[е]ы [еще раз]. Домой Сербинов шел верст
шесть; два раза над ним начинал [идти легкий] капать редкий дождь, и кончался. [Среди] На одном бульваре Сербинов почувствовал, что сейчас заплачет;
в ожидании слез он сел на скамейку, [в ожидании, нагнулся] наклонился и
приспособил лицо [в ожидании слез], но заплакать мог. Заплакал он позже —

467

в ночной пивной, где [танцевали и] играла музыка и танцевали,— но не от
матери, а от множества недосягаемых для Сербинова артисток и людей.
И в третий раз Сербинов пришел к Софье Александровне в воскресенье.
Она еще спала, и Симон ожидал в коридоре, пока она оденется [близь в коридоре]. [Он] [Сербинов]
Сербинов сказал через дверь, что вчера его мать закопали, и [что] он зашел за [ней] Софьей Александровной — пойти вместе на кладбище, чтобы посмотреть, где его641 мать будет находиться до самого конца света. Тогда Софья
Александровна, неодетая, открыла ему [дверь] свою комнату и, не умываясь,
[не завтракая, пошла] пошла с Сербиновым на кладбище. Там уже [замечалась
осень] [замеч] начиналась осень — на могилы похороненных людей падали [дли]
умершие листья. Среди [трав] высоких трав и древесных кущ стояли притаившиеся кресты [памяти] вечной памяти, похожие на людей, тщетно раскинувших руки для объятий погибших. На ближнем к дорожке кресте была надпись
чьей-то беззвучной жалобы:
<Л. 204 об.>
[594]
Я живу и плачу,
а она умерла и молчит.
Могила матери [Сербинова] Симона, [лежала в тесноте других могил] занесенная свежим земным прахом, лежала в тесноте других могил и в уединении
среди их ветхих бугров. Сербинов и Софья Александровна находились под старым деревом; его листья [шеле] равномерно [и беспрерывно шевелились] шумели в потоке постоянного [вет] [высо] высокого ветра,— словно время стало
слышным на своем ходу и [проходило над] уносилось над ними. Вдалеке изредка проходили люди, проведывая мертвых родственников, а вблизи никого
не было. [Чтобы] Рядом с Симоном ровно дышала Софья Александровна, она
[не] глядела на могилу и не понимала смерти, у нее не было кому умирать; она
хотела почувствовать горе и пожалеть Сербинова, но ей было [легко] только
немного скучно от долгого шума влекущегося [по дереву] ветра и вида покинутых крестов. Сербинов стоял пред нею, как беспомощный крест, [но помочь же
ему Софья Александровна не знала чем] и Софья Александровна не знала, чем
ему помочь в его бессмысленной тоске, чтобы ему было лучше.
Сербинов[у]-же [дальше] стоял в страхе перед тысячами могил; в них лежали
покойные люди, которые жили потому, что верили в вечную память и сожаление о себе после смерти, но о них забыли — кладбище было безлюдно, кресты
замещали тех живых, которые должны приходить сюда, помнить и жалеть.
Так будет и с ним, Симоном: последняя, кто ходила-бы к нему, мертвому, под
крест — теперь сама642 лежит в гробу под его ногами.
<Л. 205>
[595]
Сербинов прикоснулся рукой к плечу Софьи Александровны,— [пусть она]
чтобы она вспомнила его когда-нибудь после разлуки. Софья Александровна
ничем не ответила ему. Тогда Симон [ее] обнял ее сзади и приложил свою голову к ее шее.
— Здесь нас увидят,— сказала Софья Александровна.— Пойдемте в другое
место.
641
642

Правка верхнего слоя в предложении выполнена синими чернилами.
Правка верхнего слоя в абзаце выполнена синими чернилами.

468

Они сошли на тропинку и пошли в глушь кладбища. Людей здесь было
хотя и мало, но они не переводились: встречались какие-то [суту] зоркие старушки, из тишины зарослей неожиданно выступали могильщики с лопатами и
звонарь с колокольни наклонился и видел их. Иногда они попадали в более
уютные, заглохшие места, и там Сербинов прислонял Софью Александровну к
дереву или просто держал почти на весу близ себя, а она нехотя глядела на
него; но раздавался кашель или скрежет подножного гравия — и Сербинов
вновь уводил Софью Александровну. [Постепенно] [Они обходили к]
Постепенно они обхо[ди]ошли <sic!> кладбище по [к] большому кругу —
всюду без пристанища — и возвращались к могиле матери Симона. Они оба
уже [устали; у] утомились; Симон[а] чувствовал, как [его тело [покрылось]
вспухло наверху от направленной к Софье Александровне жизни] [дрожит его
ослабевшее] ослабело от ожидания его сердце и как нужно ему отдать свое
горе и свое одиночество в другое, дружелюбное тело, [чтобы самому] и может
быть взять у Софьи Александровны то, [что] что ей драгоценно, чтобы она
всегда жалела о своей [потере] утрате, скрытой в Сербинове, и поэтому помнила его.
<Л. 205 об.>
[596]
— Зачем вам это надо сейчас? — спросила Софья Александровна.— Давайте [лу] лучше говорить.
Они сели [у] на [корнев] выступавшее [корневи] из почвы корневище дерева
и [положили ноги на могильную насыпь матери] приложили ноги к могильной
насыпи матери. Симон молчал, он не знал, как поделить свое горе с Софьей
643
Александровной , не поделив прежде [<1 нрзб>] с нею самого себя: [имущ]
даже имущество в семействе [делиться лишь после обмена любовью] делается
общим лишь после взаимной любви супругов; — [кровь везде, где] всегда,
пока жил Сербинов, он замечал, что обмен кровью и телом [случается [вначале]
прежде обмена] вызывает затем обмен прочими житейскими вещами — наоборот не [выходит] бывает, потому что [дешевое] лишь дорогое заставляет
не жалеть дешевое. [Может быть это ложь, и так лишь кажется] Сербинов был согласен и с тем, что так лишь [кажется] думает его разложившийся ум.
— Что-ж мне говорить: — сказал он.— Мне сейчас трудно, горе во мне
живет как вещество, и наши слова останутся отдельно от него.
Софья Александровна повернула к Симону свое [[смущен] <1–2 нрзб> лицо
и <1 нрзб> сама поняла или ничего не сообразила] [серьезное равнодушное
лицо] вдруг опечаленное лицо, будто боясь страдания,— она или поняла, или
ничего не сообразила. [Серб] Симон угрюмо обнял ее и перенес с [кор] твердого корня на [мягкую] мягкий холм материнской могилы — ногами в нижние
травы. Он забыл, есть ли на кладбище посторонние люди или они уже все ушли,
а Софья Александровна молча отвернулась от него [в ст] [щекой] в комья земли, в которых содержался [тонкий] мелкий прах чужих гробов, вынесенный
лопатой из глубины.
Спустя время Сербинов [[вспомнил про] с испугом вспомнил про фотографию матери] [вынул из кармана [маленькую ули] фотографию матери
[<нрзб>]] нашел в своих карманных трущобах маленький уличный портрет
643

Вписано синими чернилами.

469

худой старушки и спрятал его в [ту же мо] размягченное головой Софьи
Александровны место [могильного хол] могилы, чтоб не вспоминать [о матери]
[матери] и не мучиться [о ней] [о матери] о матери.
{Л. 341}

[*]
Новая глава645

[597] 396644

[В Чевенгуре]
Гопнер в Чевенгуре сделал для Якова Титыча оранжерею: старик уважал
невольные цветы, он чувствовал от них тишину [общей] своей жизни. Но уже
надо всем миром, и над Чевенгуром, светило [позднее] вечернее, [<1 нрзб>]
жмурящееся солнце средней осени,— и степные цветы Якова Титыча [чуть
дышали] едва пахли от своего слабеющего дыхания. [Т] [Копенкин] Яков Титыч
призывал к себе самого молодого из прочих, тринадцатилетнего [Фи] Егория, и
сидел с ним под [стеклом в] стеклянной крышей в кругу [аромата его <?>]
аромата. Ему жалко было умирать в Чевенгуре, но уже — надо, потому что желудок перестал любить пищу и даже [воду] питье обращал в мучительный газ;
[кроме того] но не от [<1 нрзб>] болезни желал умереть Яков Титыч, а от потери терпения к самому себе [. Лишь в последний год]: он [начал замеч] начал
чувствова[ть][л]ть [себя] свое тело, как постороннего, второго человека, с которым он скучает целых шестьдесят лет [,] и [с которым ему тяжко] на которого
Яков Титыч стал иметь [безвыходную] [теперь] теперь неутомимую злобу.
Сейчас он глядел в поле, где Пролетарская Сила пахала, а Копенкин ходил за
ней вслед,— и еще больше хотел забыть себя, скрыться от тоски [тес] неотлучного присутствия с одним собой [,—]: он [дума] жела[<ть>]л стать лошадью,
Копенкиным, любым одаренным предметом, [лишь] лишь бы [ [из] исчезнуть
из памяти, из ума свои] потерять из ума свою [неотвязную, скучную личность]
[присохшую, использованную] исчувствованную, присохшую [жизнь] коркой
раны жизнь.
{Л. 341 об.}
[598] 397
Он пробовал руками Егория, [тогда] и ему бывало легче, все-же мальчик —
это лучшая жизнь, и если нельзя ею жить, то можно хотя бы иметь при себе и
думать о ней.
Босой Копенкин [пахал] поднимал [стать] степь, успевшую стать целиной, силою боевого коня. Он пахал не для своей пищи, а для [сча] будущего
счастья другого человека: для [Дв] Александра Дванова. Копенкин видел, что
Дванов отощал в Чевенгуре,— и тогда он собрал рожь по горстям, уцелевшую
в чуланах от старого [времени] мира, и запряг Пролетарскую Силу в соху,
чтобы запахать землю и [засеять] посеять озимый хлеб для питания друга. Но
Дванов похудел не от голода, наоборот — в Чевенгуре ему редко хотелось есть,
он похудел от счастья и заботы. Ему постоянно казалось, что чевенгурцы чем-то
[мучаются] [безмолвно] мучаются и живут [в] [непрочно. Боясь у] между собой
непрочно. И Дванов уделял им свое тело посредством труда: для того, чтобы
Копенкин прижился с ним в Чевенгуре, Александр [на]писал ему, ежедневно,
[истори] по своему воображению, историю жизни Розы Люксембург, а для
644

На верхнем поле в левом углу запись: <2 нрзб> если не / <любовь> / <1 нрзб> /
то м<ожно> поиметь / (где Сербинов). Зачеркнута.
645
Справа от слов Новая глава указание: (разрыв в 5–6 строк).

470

Кирея, [—] который [[пахал] спал и ел с Двановым] ходил теперь за Двановым
с тоской своего дружелюбия и стерег его по ночам, чтобы он не скрылся [вдруг]
вдруг из Чевенгура,— для Кирея он вытащил со дна реки [кусок] небольшой
ствол черного дерева, потому что Кирей захотел вырезать [и подарить [Па]
Чепурному] из него деревянное оружие. Чепурный же, [беспрерывно] совместно с Пашинцевым, беспрерывно рубил кустарник — он вспомнил, что зимы
бывают малоснежны[е]ми, [тогда] а если так, то снег не утеплит домов, и тогда можно простудить все население коммунизма и оно
{Л. 342}
[599] 398646
умрет к весне. По ночам Чепурный тоже не имел покоя — он лежал на земле
среди Чевенгура и подкладывал ветви в неугасимый костер, чтобы в городе не
[пропал] перевелся огонь. Гопнер [обещал вскоре сделать] и Дванов обещали
вскоре сделать в Чевенгуре электричество, но все время утомлялись [иной] другими заботливыми делами. В ожидании электричества, Чепурный лежал [на
[сыром] сырости] под сырым небом [осени] осенней тьмы и дремлющим умом
[берег] стерег тепло и свет для спящих прочих. Прочие-же просыпались еще во
мраке, и это их пробуждение было временем радости для Чепурного: по всему
тихому Чевенгуру раздавал[ся]ось [стук дв] скрипение дверей и гул ворот, босые, отдохнувшие ноги шагали [куда-то] меж домов в поисках пищи и свидания с товарищами, [греме] гремели водяные ведра и всюду рассветало. Здесь
Чепурный [засыпал] с удовлетворением засыпал, а прочие сами берегли общий
огонь.
Каждый из прочих отправлялся в степь или на реку, и там [искал] рвал колосья, копал корнеплоды, а в реке ловил [расплодив] [распущенн[ую]ыми
штанами <1 нрзб>] шапкой на палке расплодившуюся рыбью мелочь. Сами
прочие ели лишь изредка: они добывали корм для угощения друг друга [. [Если
по] Если]; но пища уже редела в полях, и прочие ходили до вечера среди бурьяна в тоске своего и чужого голода. [<Z> В] [Бурьян уже вылез давно [взошел
<2 нрзб>] [завое] с середины лета завоевал Чевенгур в городе [<2 нрзб>]
уживчиво росли терпеливые [уживчивые] безымянные травы, [не] не нужные
[нигде, кроме] [наравне со] рядом]
{Л. 342 oб.}
[600] 399
В начале сумерек прочие сходились [среди [чевенгурского бурьяна] уже
давно объеденного, бурьяна] на открытом заросшем месте и [начинали] готовились кушать. Вдруг вставал Карчук — он [любил] целый день трудился и
[утомлялся] умаривался, а по вечерам любил быть среди простонародья:
— Граждане-друзья,— говорил Карчук своим довольным голосом.— У
Юшки в груди кашель и невзгода — пускай он питается полегче: я ему травяных жамок целые тыщи нарвал и [порцию пустул] напустил в них молочного
соку из цветочных ножек,— пусть Юшка [кушает] смело кушает...
Юшка сидел на лопухе, имея четыре картошки.
— Я на тебя, Карчук, тоже свой принцип подниму,— отвечал Юшка.—
Мне чего-то с утра было желательно тебя печеной картошкой удивить! [Желате] Мне желательно, чтобы ты посытнее на ночь угостился!
[Прочи] [Дванов, Чепурный, Карчук и многие прочие]
646

На верхнем поле запись 3–4 нрзб. Зачеркнута.

471

Вокруг поднималась ночная [жуть] жуть. Безлюдное небо угрюмо [и] холодало, [не] не пуская наружу звезд, и ничто нигде не радовало. [Прочий
человек ел и [думал] чувствовал] Прочий человек ел и чувствовал себя хорошо:
среди этой чужеродности [по] природы, [пер] перед долготою [осенней] осенних ночей, [он] он запасся не менее [,] как одним [,] товарищем и считал его
свои предметом,— и не только предметом, но и [тай] [тайно] тем таинственным благом, [имея которое каждый может сказать: пусть мне] на которое
человек полагается лишь в своем воображении, но исцеляется в теле; уже тем,
что другой необходимый человек живет целым на свете, уже того достаточно,
чтобы он стал источником [надежды и питания] сердечного покоя и терпения [,] для прочего человека — его высшим веществом и богатством его [своей]
скудости.
{Л. 343}
[601] 400647
Посредством [нали] присутствия на свете [соб] второго, собственного человека — Чевенгур и ночная сырость делались вполне обитаемыми и уютными
условиями для каждого одинокого прочего. «Пусть кушает,— думал Карчук,
глядя на питающегося Юшку.— Потом [ему [удобней] теплей спать будет и]
в него от пищеварения кровь прибавится и ему [удобней] интересней спать
будет. А завтра [вста] проснется — сыт и в теле тепло [,»]: удобное дело!»
А Юшка, проглотив [какую-то] последнюю жидкость пищи, встал на ноги
[перед] посреди круга людей.
— Товарищи, мы живем теперь тут [всем населением [и на одн] и любому
дадим], как население, и имеем свой принцип существования... [Но] [Но] И хотя-ж мы низовая масса, хотя мы самая красная гуща, но нам кого-то не хватает,
и [мы] мы кого-то ждем!..
Прочие молчали и [кло] [преклоняли] прикладывали головы к своему же
нижнему телу от [дневных] усталости дневных забот о пище и друг о друге.
— У нас Прошка в убытке,— сказал Чепурный с грустью.— [Его, милого
[нет] нет в [наше[й]м коллектив] нашем] [— Его милого ] — Н[н]ет его, милого, [ср] среди Чевенгура!..
— Пора-б костер посильней организовать,— сказал Кирей.— Может, Прошка ночью явится, а у нас темное место!
— А чем его организовать [!]? — не понял Карчук.— Костер надо жечь
пышным способом! Как-же ты его организуешь, [на] [среди] когда хворостины
[разные] без калибра выросли! — сожги их, вот тогда дым уж тебе [дыминк <?>]
[в дыминку ровно] организованно пойдет...
[Ночью явились две цыганки и без толку переночевали в чулане Карчука]648
{Л. 344}
[602] 401649
[Когда] [И]
Но здесь прочие [сократили свое дыхание] начали тихо дышать от наступления [сна, <2 нрзб> тоже уже отупели в бессознательности и <1 нрзб> не
слышали] бессознательного сна, и они уже не слышали Карчука. Лишь Копенкин не [зна] хотел [сна] отдыха. «Чушь»,— подумал он обо всем, и пошел
647

На обороте мшп рассказа «Память», с. 2.
На левом поле предложение отчеркнуто, отмечено вопр. знаком и записью: спр<авку>. Пометы зачеркнуты.
649
На обороте мшп рассказа «Память», с. 1.
648

472

устраивать коня. Дванов и Пашинцев легли поближе спинами и, [так] нагревши друг друга, не почувствовали как потеряли ум до утра.
[На другой вечер] Через два дня в третий пришли две цыганки и без толку
переночевали в чулане Карчука650. Днем они тоже хотели пристроиться к чевенгурцам, но те трудились в разных местах города и бурьяна и [, кроме труда,] им было стыдно перед товарищами, вместо труда, любезно обходиться с
женщинами. Кирей [во время] уже успел выловить всех клопов в Чевенгуре
и сделать саблю из черного дерева, а во время появления [женщин] цыганок
он выкапывал пень — чтобы достать матерьял на трубку Гопнеру. Цыганки
прошли мимо него и скрылись в тени пространства; Кирей [поглядел на них]
почувствовал в себе слабость тела от грусти, словно он увидел конец своей
жизни, но постепенно превозмог эту тягость [по] [т] посредством [траты]
траты тела на рытье земли. Через час цыганки еще раз показались — уже на
высоте степи, [— и прошли в даль, как последн] — а затем сразу исчезли, как
хвост отступающего обоза.
— Красавицы жизни,— сказал [Ж] Пиюся, развешивавший сушиться [бел]
по плетням вымытые гуни прочих.
— Солидное вещество,— определил цыганок Жеев.
— Только революции в ихнем [т] теле не видать ничуть! — [Заметил Копенкин] сообщил Копенкин; он третий день искал [в на] в гуще трав и на всех
конских местах подкову, но находил одну мелочь, вроде нательных крестов,
лаптей [и], каких-то сухожилий и сора буржуазной жизни.—
{Л. 345}
[603] 402
— Красивости без сознательности на лице не бывает,— сказал Копенкин,
найдя кружку, в которую до коммунизма собирались капиталы на [постройку]
устройство храмов.— Женщина без революции — одна полубаба, по таким я
не тоскую... [От нее уснуть еще можно] Уснуть от нее еще сумеешь, а далееболее — она [хуже среднего встречного товарища] [дорожного товарища]
уже не боевая вещь [. <Z>— Позор, товарищи! [П] — [воск] враждебно воскликнул явившийся], она легче моего сердца.
Дванов выдергивал гвозди из сундуков в ближних сенцах для нужд всякого
деревянного строительства; [он [старательно выпрямлял гвозди и чистил] слышал про цыганок] через дверь он видел, как ушли несчастные цыганки и пожалел их: они бы могли стать в Чевенгуре женами и матерями,— люди, сжатые
дружбой, [закрепились бы еще] теснящиеся меж собой в спешном труде, чтобы
не рассеяться по жуткой, безродной земле, эти люди закрепились бы еще обменом тел, [прочностью же взаим] жертвенной прочностью [могучей] глубокой крови. Дванов с удивлением посмотрел на дома и плетни — сколько в них
скрыто теплоты рабочих рук, сколько напрасно охлаждено жизней, [на этих
предметах д] не добравшихся до [второго] встречного человека, [на] в этих
[предметах кр] стенах, накатах и крышах! И Дванов на время перестал [на
время] изыскивать гвозди [в [грузных сундуков] старом дереве], он [нечаянно
пожалел] захотел сохранить себя и прочих от расточения на труд, чтобы оставить [[в] полные [лучшие] силы для в] внутри лучшие силы для Копенкина,
Гопнера [или даже] и для таких, [как ушедшие [цыганки] в степь и нищету
650
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута, отмечена вопр. знаком и
записью: проверить. Пометы зачеркнуты.

473

[одиночество] цыганки] [как] как те цыганки, ушедшие из усердно-занятого
Чевенгура в степь и нищету. «Лучше я буду тосковать, чем работать с тщательностью, [но упускать [м] мимо] но [про]упускать людей»,— убедился Дванов. —
«В работе [я забываюсь и счастье
{Л. 345 oб.}
[604] 403
жить нетрудно, а счастье всегда в отстрочке <sic!>]
[<Z> Осенняя прозрачная жара] все[м] здесь забылись и жить стало нетрудно, а зато счастье всегда [как] в отсрочке...»
651
Осенняя прозрачная жара [привела] [светила над умолкшими окрестностями] освещала умолкшие окрестности Чевенгура [но и под светом и теплом
травы клонили [свои] свои <1 нрзб>] полумертвым блестящим светом, [и над]
словно над землею не было воздуха, и [<2 нрзб>] к лицу [скучно] иногда прилипала скучная паучья паутина; [но под светом и теплом] но травы уже наклонились [в] [к своему] [ближе] к смертному праху, не принимая больше света
и тепла,— значит, они жили не только солнцем, но и своим временем. На горизонте степи поднимались птицы и вновь опускались на более [св] сытные места;
Дванов следил за птицами с тою тоскою, с какой он смотрел на мух под потолком, живших в его детстве у 3ахара Павловича. Но вот птицы [поднялись]
взлетели и их [за] застлала медленная пыль — тройка лошадей вывезла [из-под
горизонта] [из-под] наружу экипаж и [со ско] уездной рысью [[покатила его]
направилась на Чевенгур] заторопилась в Чевенгур. Дванов влез на плетень от
удивления [ездо] перед ездой постороннего человека; и вдруг раздался невдалеке мощный топот коня [—]: это Копенкин [оторв] на Пролетарской Силе
оторвался от [окол] околицы Чевенгура и бросился на далекий экипаж — встречать друга или поражать врага. Дванов тоже вышел на край города [— [уви]
поскорее увидеть [едущего] приехавшего], чтобы помочь Копенкину, если надо.
Но Копенкин [обош] уже управился единолично: кучер вел под [уезды] уздцы
лошадей, ступавших тихим шагом, и фаэтон был пуст сзади них;
{Л. 346}
[605] 404
седок шествовал в отдалении, а Копенкин сопровождал его вслед верхом на
коне. В [руках] одной руке у Копенкина была сабля, [—] в другой-же портфель
на весу и дамский револьвер, прижатый к портфелю большим [пальцем] немытым пальцем [: <1 нрзб> конфискованное].
Ехавший [ранее] по степи человек теперь шел пешим и безоружным, но
лицо его [было покрыто не страхом,] [было покрыто] не имело страх[ом]а
предсмертного терпения, а выражало улыбку любознательности.
— Вы кто? Вы зачем [сюда] явились в Чевенгур? — спросил у него Дванов.
— Я приехал из центра искать бурьян. Думал его нет, а он [растет] практически растет,— ответил Симон Сербинов.– А вы кто такие?
[В] Двое людей стояли почти в упор друг перед другом. Копенкин бдительно наблюдал за Сербиновым, радуясь опасности; кучер вздыхал у лошадей
и шептал про себя обиду — он уже расчитывал <sic!> на отъем лошадей [здев]
здешними бродягами.
651
На левом поле напротив строк блестящим светом ~ к лицу иногда запись: дальше Серб<инов>; текст огибает запись. Зачеркнута.

474

— Тут коммунизм,— [ответил] объяснил Копенкин с коня.— А мы здесь
товарищи, потому что раньше жили без средств жизни. А ты [к] что за [дубъект?]
дубъект?
— Я [комм] тоже коммунист,— дал справку Сербинов, [— Я] [раз] [разгля]
разглядывая Дванова и вспоминая встречу с ним по знакомству лица.
— Подкоммунивать [прибыл] пришел,— с разочарованием сказал Копенкин — ему не досталось опасности — и зашвырнул портфель вместе с брючным револьвером в окружающий бурьян.— Женский струмент нам не гож,—
[чтобы] [произнес] нам пушка была-бы дорога, ты бы нам пушку приволок,
тогда ты,
{Л. 346 oб.}
[606] 405
ясно, большевик. А у тебя портфель велик, а револьвер мал — ты писарь, а
не член партии... Едем, Сашь, на свои дворы!
Дванов вскочил на [по]удобный зад Пролетарской Силы, и они поскакали
вдвоем с Копенкиным.
Кучер Сербинова повернул лошадей обратно в степь и [стоял] влез на
облучок, готовый спасаться. Сербинов в размышлении прошел немного на Чевенгур, [в размышлении] потом остановился [,]: старые лопухи [ми] мирно
доживали перед ним свой теплый [<нрзб>] летний [век.] век; [Чего надо ему,
Сербинову? — Неизвестно. И он пошел в Чевенгур. [Из] из близкого Чевенгура
[пахло [соломенным] дымом соломы] раздавался шум какого-то усердия или
общего труда, а у окраино[й]го жилища было запущено [раст] [раст] [травяна] травяни] вдалеке — в середине города — постукивал кто-то по дереву с
равномерным усердием и пахло картофельной пищей из окраинного жилища.
[И тут люди [преб] пребывают в мире] Оказалось, что и тут люди пребывают
[в мире] и кормятся своими ежедневными радостями и печалями. Чего нужно
ему, Сербинову? — Неизвестно. И Сербинов пошел в Чевенгур, в [неизвестное]
незнакомое место. Кучер [сейчас-же] заметил равнодушие Сербинова к нему и,
дав лошадям предварительный тихий шаг, понесся потом от Чевенгура в чистоту степи.
В Чевенгуре Сербинова сейчас-же обступили прочие — их кровно заинтересовал [красивый, полностью одетый человек. У Сербинова] неизвестный,
полностью одетый человек. Они смотрели и любовались [им, словно в Чевенгур
приехал автомобиль] Сербиновым будто им подарили автомобиль и их ждет
удовольствие. [Кирей] [Карчук] Кирей извлек из кармана Сербинова самопишущ[ее]ую [пе] ручку и тут-же оторвал у нее головку, чтобы вышел мундштук
для Гопнера. [Кирей-же] Карчук-же подарил [Чепурному] Кирею сербиновские
{Л. 347}
[607] 406
очки.
— Будешь видеть дальше-больше,— сказал [Кирей Чепурному <2 нрзб> померил очки] он Кирею.
— Зря я его сак[и] и вояж[и] откинул прочь,— огорчился Копенкин.—
Лучше-б из него мне было сделать Саше большевицкий картуз... Или нет —
пускай валяется, я Саше свой подарю.
Ботинки Сербинова пошли на ноги Якова Титыча,— [он] тот нуждался в
легкой обуви, [против потения ног] чтобы ходить по горнице, а [пиджак]
пальто чевенгурцы пустили [Пиюсе] на пошивку Пашинцеву штанов, который

475

с самого ревзаповедника [ходил] жил без них. Вскоре Сербинов [сел на [про]
[про] стул стоявший на улице, в одной] [начал уставать] сел на стул, стоявший на улице, в одной жилетке и [был] босой. [Жеев] [Жеев] Пиюся догадался
принести ему две печеных картошки, а прочие начали молча доставлять кто что
хотел: кто полушубок, кто валенки, [—] Кирей-же дал Сербинову [утварь] [настольную утварь] мешок с настольной утварью.
— Бери,— сказал Кирей,— ты, должно, умный,— тебе потребуется, а нам
не нужно.
Сербинов взял и утварь. Позднее он отыскал в засыхающем травостое
портфель и револьвер; из портфеля он вынул бумажную начинку, а самую кожу
бросил. Среди бумаг [леж] хранилась его книга учета людей, которых он [хотел] хотел иметь собственностью; эту книгу Симон [не желал] жалел потерять
[.], и в[В]ечером он сидел в полушубке и валенках — среди тишины утомившегося города [на его столе горела свеча] — перед раскрытой книгой. На столе
горел огарок свечи, добытый из запасов буржуазии Киреем [.] [На новых местах] [В доме, где] [В], и в доме пахло [чужими сальными тел] сальным телом
некогда жившего здесь [когда-то] чужого человека. От уединения и нового
места у Сербинова всегда начиналась тоска и заболевал живот;
{Л. 347 oб.}
[608] 407
он ничего не мог записать в свою книгу и лишь читал ее и видел, что все его
прошлое пошло ему в ущерб: ни одного человека [он] не [мог] осталось с ним
на всю жизнь, [никто] ничья дружба не обратилась в надежную родственность.
Сербинов сейчас один; о нем лишь помнит секретарь учреждения, что Сербинов находится в командировке, но должен прибыть обратно — и секретарь
ожидает его для порядка службы. «Ему я необходим»,— с чувством привязанности [с] [к] к [<нрзб>] секретарю вообразил Сербинов,— «и он меня дождется,
я не обману его памяти обо мне».
Александр Дванов пришел проверить Сербинова, который был уже наполовину счастлив, что о нем где-то заботится секретарь [, и значит он нужен
ему] и значит [он] Симон имеет товарища. Только это и думал Сербинов [,] и
одним этим утешался в ночном Чевенгуре: [в бога он никогда не верил, а идеи]
никакую другую идею он не мог ощущать, [тем [более] более — пользоваться
ею] а неощутимым [он] не умел успокаиваться.
— Что вам нужно в Чевенгуре? — спросил Дванов.— Я вам скажу сразу:
здесь [можно] вы не выполните своей командировки. [Здесь место, где]
Сербинов и не думал о ее выполнении, он опять вспоминал знакомое лицо
Дванова, но не мог — и [озадачивался] беспокоился.
— Правда, что у вас сократилась посевная площадь? — захотел узнать Сербинов для удовольствия секретаря [Сербинов], мало интересуясь посевами.
— [Наоборот] Нет,— объяснил Дванов: — она выросла, даже город зарос
травой.
— Это хорошо,— сказал Сербинов, и [посчитал] почел командировку [вы]
исполненной, в рапорте он потом напишет, что площадь даже [природа] приросла на один процент, [за счет посевов на усадьбах,] но нисколько не уменьшилась; он нигде не видел голой почвы — растениям даже тесно на ней.
{Л. 348}
[609] 408
Где-то [в] в сыром воздухе ночи кашлял Копенкин, стареющий человек,
которому не спится и он бродит один.

476

Дванов [при]шел к Сербинову [подо] с подозрением, с расчетом упразднить
из Чевенгура командированного [из Чевенгура], но увидев его, он не знал, что
дальше сказать. Дванов всегда вначале боялся человека, потому что он не имел
таких истинных убеждений, от которых сознавал бы себя в превосходстве; наоборот, [он чувствовал сейчас] вид человека [<1 нрзб> постоянно волновал
Дванова] возбуждал в Дванове, вместо убеждений, чувства, и он начинал его
излишне уважать [<1 нрзб> иногда].
[— Вы хотите]
Сербинов еще не знал, где он находится; от тишины уезда [и его], от [сыт]
сытого воздуха окружающего травостоя у него начиналась тоска по Москве, и
он [хотел] захотел возвращения, [завтро] решив завтра-же уйти пешком из
Чевенгура.
— У вас революция, или что? — спросил Сербинов у Дванова.
[У нас коммунизм,— ответил Дванов.— Здесь [жизнь] революция [дошла]
взошла до чувств между людь[ей]ми и там все время происходит...
Сербинов мало удивился]
652
— У нас коммунизм. Вы слышите — там кашляет товарищ Копенкин, он
коммунист.
Сербинов мало удивился — он всегда считал революцию лучше себя. Он
только увидел свою жалость в этом городе и [сказал] подумал, что он похож на
камень в реке, революция уходит [вперед мимо него] поверх его, а он остается
на дне, тяжелым от своей привязанности к себе.
— [Горе] Но горе или грусть у вас есть в Чевенгуре? — спросил Сербинов.
И Дванов ему сказал, что — есть: [и горе] горе или грусть это тоже тело
человека.
{Л. 348 oб.}
[610] 409
[Дванов прилег для]
Здесь Дванов прислонился [голову] лбом к столу [, [действуя в] мало действуя в Чевенгуре, он все-же мучительно уставал]: к вечеру [,— потому что
весь] он мучительно уставал [,] — не столько от действия, сколько оттого,
что целый день с бережливостью и страхом следил за [людьми] [чев] чевенгурскими людьми.
Сербинов открыл окно в воздух; все было тихо и темно, только из степи
доносился долгий полночный звук, настолько мирный, что он не тревожил
[тишины] спокойствия ночи. Дванов перешел на кровать и [уснул] уснул навзничь. Спеша за догорающей свечой, Сербинов написал письмо Софье Александровне — он сообщил, что в Чевенгуре устроен собравшимися в одно место
бродячими пролетариями коммунизм и среди них живет [полуинтеллегн] полуинтеллигент Дванов, наверно забывший, зачем он прибыл в этот город. Сербинов глядел на спящего Дванова, на его изменившееся лицо от закрывшихся глаз
и на [мертвый покой] [покой его] вытянуты[х]е ноги в мертвом покое. Он похож, написал Сербинов, на фотографию вашего раннего возлюбленного, но
трудно представить, что он вас любил. Затем Сербинов еще добавил, что у него
в командировках болит желудок и он согласен бы, подобно [Дванову] полуинтеллигенту, забыть, зачем он приехал в Чевенгур, и остаться в нем [<2 нрзб>]
существовать.
652

На левом поле у начала фразы запись 1–2 нрзб. Зачеркнута.

477

Свеча [потухла] померкла и Сербинов улегся на сундуке, боясь, что не
сразу уснет. Но уснул он сразу и [новый день пред] [ему моментально предстал] новый день настал [пред] пред ним моментально, как для счастливого
человека.
К тому времени в Чевенгуре уже много скопилось изделий, [<и>] — Сербинов ходил и видел их, не понимая [их [зна] назначения] [назначения гото]
пользы тех изделий.
{Л. 349}
[611] 410
Еще утром Сербинов [, обнаружил на столе [на] не увидев рано ушедшего
Дванова] заметил на столе деревянную еловую сковороду, а в крышу [было]
был вделан, с прободением кровли, железный флаг, неспособный подчиняться
ветру. Сам город сплотился в такую тесноту, что Сербинов подумал о действительном увеличении посевной площади [ради] за счет жилого места. Всюду, где
можно было видеть, чевенгурцы с усердием трудились; они сидели в траве,
стояли в сараях и сенях — и каждый работал, что ему нужно — двое тесали
древесный ствол, один резал и гнул железо, снятое с кровли за недостатком матерьяла, четверо-же прислонились к плетню и плели лапти в запас,— [около них
уже] [тем] тому, кто захочет [стать] быть странником. Z Дванов проснулся
[рано] раньше Сербинова [в сыром тумане наставшей осени —] и поспешил
отыскать Гопнера. Два товарища сошлись в кузнице, и здесь их нашел Сербинов. Дванов выдумал изобретение: обращать солнечный свет в электричество.
Для этого Гопнер вынул из рам все зеркала в Чевенгуре, а так-же собрал всякое
мало-мальски толстое стекло [—]. Из этого матерьяла Дванов и Гопнер поделали сложные призмы и рефлекторы, чтобы свет солнца, проходя через них, [так]
изменился и [превратился] на заднем конце прибора [в] [обр] стал электрически[й]м током. Прибор уже был готов [три] два дня назад, но [тока] электричества из него не произошло. Прочие приходили осматривать световую машину
Дванова и, хотя она не могла работать, все-таки решили
{Л. 349 oб.}
[612] 411
как нашли нужным: считать машину правильной и необходимой, раз ее выдумали и заготовили своим телесным трудом два товарища.
Невдалеке от кузницы [была] стояла башня, выполненная из глины и соломы. Ночью на башню залезал прочий и жег костер, чтобы блуждающим в степи
было видно, где им приготовлен причал, но [пока] — или степи опустели или
ночи стали [безм] безлюдны — [ни] еще никто не явился на свет глиняного маяка. [Пока]
Пока Дванов и Гопнер добивались улучшения [светового] своего солнечного механизма, Сербинов пошел в середину города. [—] Между домов итти
было [уз] узко, а теперь здесь стало совсем непроходимо — сюда прочие вынесли для доделки свои последние изделия: деревянные [машины] колеса по две
сажени [в [<1 нрзб>] [диаметре] поперечнике] поперек, железные [пуговиц]
пуговицы [и цветы] [листья [цв] лопухов], глиняные памятники, похоже
изображавшие любимых товарищей в том числе Дванова, самовращающаяся
машина, сделанная из сломанных будильников, печь-самогрейка, куда пошла
начинка всех одеял и подушек Чевенгура, но в которой мог временно греться
[мог] лишь один человек, наиболее озябший. И еще были предметы, пользы
коих Сербинов вовсе не мог представить.

478

— Где у вас исполнительный комитет [или хоть ревком]? — спросил Сербинов у озабоченного Карчука.
[— Он был, а теперь нет]
— Он был, а теперь нет — все уж исполнил,— объяснил Карчук.— Спроси
у Чепурного — ты видишь я товарищу Пашинцеву из бычачьей кости делаю
[меч] меч.
{Л. 350}
[613] 412
— А отчего у вас город стоит на просторе, а построен тесно? — спрашивал
Сербинов дальше.
[— Спроси у кого хочешь — ты видишь я]
Но Карчук отказался отвечать:
— Спроси у кого хочешь — ты видишь, я тружусь [. <Z> И Сербинов], значит, я думаю не о тебе, а об Пашинцеве, [—] кому выйдет меч.
И Сербинов спросил другого человека, который принес глину из оврага в
мешке — для памятников [. Этим], и сам был [рябой] монголец на лицо.
— Мы живем между [соб] собой без паузы,— объяснил Чепурный: глину
носил он.
Сербинов [вспомнил изделия] засмеялся над ним и над деревянными [трехсаженными] двухсаженными колесами, а так-же над железными [пуговицами
[величиной] размером в] [цветами] [лопухами] пуговицами. Сербинов стыдился своего смеха, а Чепурный стоял против него, глядел и не обижался.
— Вы трудно работаете,— сказал поскорее Сербинов, чтобы поскорее перестать улыбаться,— а я видел ваши труды [,] и они бесполезны.
[Чепур] [Чепурный]653 Z Чепурный бдительно и серьезно осмотрел Сербинова, он [почел] увидел в нем [глупо] [беспартийного человека] отставшего от
масс человека.
— Так мы-ж работаем не для пользы, а друг для друга.
[—] Сербинов [перестал] теперь уже не смеялся — он не понимал.
— Как? — спросил он.
— А именно так,— подтвердил Чепурный.— А иначе как-же, скажи пожалуйста? Ты должно беспартийный — это буржуазия хотела пользы труда, но не
вышло [,]: [зря мучит] [телесно] мучиться телом [для] ради предмета терпенья нет.— Чепурный заметил угрюмость Сербинова и теперь улыбнулся.— Но
это тебе безопасно, ты у нас обтерпишься.
Сербинов отошел дальше, не представляя ничего [. В обед Сербинова позвали кушать и дали]: выдумать он мог многое, а понять то, что стоит перед его
зрением, не мог. Z В обед Сербинова позвали кушать на поляну и дали на первое травяные щи, а на второе толченую кашу из овощей,— этим Симон
{Л. 350 oб.}
[614] 413
вполне напитался. Он уже хотел отбывать из Чевенгура в Москву, но Чепурный и Дванов попросили его остаться до завтра: к завтраму они ему чегонибудь [сделать] сделают на память и на дорогу.
Сербинов [решил не заез] остался, решив не заезжать в губернский город
для доклада, а послать его письменно почтой, и написал [вечером] после обеда
653

Справа от вычеркнутых слов запись: <1 нрзб> польза д<ля> друга. Зачеркнута.

479

в Губком, что в Чевенгуре нет исполкома, а есть много счастливых, но бесполезных вещей; посевная площадь едва-ли уменьшилась, она, наоборот, приросла за счет перепланированного, утеснившегося города, но опять-таки об этом
некому сесть и заполнить сведения, потому что [в городе] среди населения города [едва-ли] не найдется ни одного осмысленного делопроизводителя. Своим
выводом Сербинов поместил соображение, что Чевенгур вероятно захвачен
[или] неизвестной малой народностью или прохожими бродягами, [и отсюда]
которы[е]м незнаком[ы]о [с] искусств[ом]о информации, и единственн[ой]ым
их [связью с миром] сигналом в мир служит глиняный [маяк] маяк, где по ночам горит солома наверху, либо другое сухое вещество; среди бродяг есть один
интеллигент и один [рабочий] квалифицированный мастеровой, но оба совершенно позабывшиеся. Практическое заключение Сербинов предлагал сделать
самому губернскому центру.
Симон перечитал написанное — получилось умно, двусмысленно, враждебно и насмешливо над обоими — [и] над губернией [,] и над Чевенгуром,—
так всегда писал Сербинов [<нрзб>] про тех, [где не надеялся на приобретение]
которых не надеялся приобрести в товарищи. В Чевенгуре он сразу понял, что
здесь все люди [разобраны до него] взаимно разобрали друг друга до его приезда, и ему никого нет в остатке, поэтому [он не мог] Сербинов не [заб] мог забыть своей командировочной службы.
Чепурный [и] после обеда опять таскал глину, и к нему обратился [Чепу]
Сербинов — как [ему] нужно отправить два письма, где у них почта. Чепурный
взял оба письма и сказал: [«отправим до по] «по своим скучаешь? Отправим до
почтового места с пешим человеком. Я тоже скучаю по Прокофию, да [<нрзб>]
не знаю нахождения».
Карчук закончил костяной меч для Пашинцева; он [сидел] [рад] был-бы
рад и дальше не скучать, но ему [не
{Л. 351}
[615] 414
было кому трудиться] не о ком было думать — не для кого больше трудиться,
и он [бессмысленно] царапал ногтем землю, не чувствуя никакой идеи жизни.
— Карчук,— сказал Чепурный.— Пашинцева ты уважил, теперь скорбишь
без товарища — отнеси [письма [то] товарищу Сербинову в почтовый вагон],
пожалуйста, в почтовый вагон письма товарища Сербинова, будешь итти и дорогой думать о нем...
[— Могу] Карчук тоскующе оглядел Сербинова:
— Может, завтра пойду,— сказал он [.]: — [Я] я его пока не чувствую...
А может и к вечеру [стронуть] стронусь, если во мне тягость к приезжему
[нему] будет.
[Когда [начал] начинался понемногу вечер и [сы] запахло сыростью]
[<1 нрзб>]
[Вечером Сербинов рано лег спать от осенней сырости; он [укутался] накрылся]
Вечером почва отсырела и взошел туман. Чепурный разжег [ого] соломенный огонь на глиняной башне, чтобы его издали заметил пропавший Прошка.
[Сербинов] Сербинов лежал, [под] укрывшись [пости] какой-то постилкой, в
пустом доме — он хотел уснуть и успокоиться в тишине провинции; [в] ему
представлялось, что не только пространство, но и время отделяет его от Москвы,— и он сжимал[ся] сво[им]е тел[ом]о под постилкой, чувствуя свои ноги,

480

свою грудь, как второго, и тоже [несчаст] жалкого человека, [как он сам] согревая и лаская его.
[— Тронулся]
[— Я трогаюсь]
Карчук вошел без спроса, словно житель пустыни или братства.
— Я трогаюсь,— сказал он.— Давай твои письма.
Сербинов отдал ему письма и [про] попросил его:
— Посиди со мной. Ты-же все равно из-за меня идешь на целую ночь.
— Нет,— отказался сидеть [Пр] Карчук,— я буду думать о тебе один [о тебе
[лучше] хочу думать[.] лучше. Раз ты дорог, то лучше тебя не видеть — целей
будешь и мне легче].
{Л. 351 oб.}
[616] 415
Боясь потерять письма, Карчук в каждую руку взял по письму, [зажал]
сжал их в [комки] [горсти] две [горсти] горсти, и так пошел.
Над туманом земли было чистое небо [,] и там взошла луна; ее покорный
свет ослабевал вo [тумане, <1–2 нрзб> [еле] землю сквозь [него] нее, как дно]
влажной мгле тумана и озарял землю как подводное дно. Последние люди
тихо ходили в Чевенгуре, [сквозь ок] [Сербинов не слышал их шагов через окно,
[лишь] [лишь] и зарево с глиняной башни] и кто-то начинал песню на глиняной
башне, [не надеясь на свет] чтобы его услышали в степи, т.к. не надея[сь]лся
на один свет костра [<2–3 нрзб>]. Сербинов [зажал] [н]закрыл лицо рукой,
желая не видеть и спать, [но сразу [отложил] снял руку, приподнял тело и сел
посреди постели — спиной к стене, как в Москве] но под рукой открыл глаза [,]
и еще больше не спал: [вда] [далеко, но слышно] [вблизи] вдалеке заиграла гармоника веселую и боевую песню, судя по мелодии — вроде яблочка, но гораздо
[иск] [из] искуснее и [сложнее, скорее [целый] како] ощутительнее, какой-то
неизвестный Сербинову большевистский фокстрот. Среди музыки скрипела
повозка — значит, кто-то ехал,— и [вдруг] вдалеке раздались два лошадиных
голоса: из Чевенгура ржала Пролетарская Сила, а из степи ей отве[тила]чала
[ее] прибывающая подруга.
[Серб] Симон вышел наружу. На глиняном маяке [горело громадное] торжественн[ое]ым пламенем вспыхнула куча соломы и старых плетней; гармоника, находясь в надежных руках, тоже не уменьшала звуков, а нагнетала их все
чаще и призывала население к жизни в одно место.
654
В фаэтоне ехал Прокофий и голый игрок на
{Л. 352}
[617] 416
музыке, [некогда выбывший из Чевенгура пешим] некогда выбывший из Чевенгура пешком за женой, а их [вез] везла ржущая худая лошадь. Позади того
фаэтона шли босые бабы, человек десять или больше, по двое в ряд, и в первом
ряду Клавдюша.
Чевенгурцы встретили своих будущих жен [молча, потому что] молча;
они стояли под светом маяка, [и] но не сделали ни шага навстречу и не сказали
слова приветствия, потому что хотя [они были] пришедшие были людьми и товарищами, но одновременно — женщинами. Копенкин чувствовал к [ни] [будущ] [явив] доставленным женщинам стыд и почтение, кроме того, он боялся
654

На левом поле предложение отчеркнуто, отмечено вопр. знаком и записью: с кем

уех<ал> Пр<окофий>? Пометы зачеркнуты.

481

наблюдать женщин — из совести перед Розой Люксембург, и ушел, чтобы угомонить ревущую Пролетарскую Силу.655
Фаэтон остановился. Прочие мгновенно выпрягли лошадь и увезли на руках экипаж вглубь Чевенгура.
Прокофий окоротил музыку и дал знак женскому шествию больше никуда
не спешить.
— Товарищи [!] коммунизма! — обратился Прокофий в тишину небольшого народа.— [Я вам только что] [Боевое] Ваше мероприятие я выполнил —
перед вами стоят будущие супруги, доставленные в Чевенгур маршевым порядком, [а для Жеев] а для Жеева я завлек специальную нищенку...
— Как-[же] же ты ее завлек? — спросил Жеев.
— Машинально,— объяснил Прокофий.— Музыкант, [играй супру] обернись к супругам со своим инструментом и съиграй <sic!>656 им туш, чтоб они в
Чевенгуре не тужили и любили большевиков.
Музыкант съиграл.
— Отлично,— одобрил Прокофий.— Клавдюша,
{Л. 352 oб.}
[618] 417
[веди] разводи женщин на покой. Завтра мы [на] им назначаем смотр и торжественный марш мимо городской организации: костер не дает представления
лиц.
Клавдюша повела дремлющих женщин в [глубину] темноту пустого города.
Чепурный обнял Прокофия кругом [всей его] груди и произнес ему одному:
«Проша, нам женщины теперь не [до] срочно нужны, лишь-бы ты явился. Хочешь я тебе завтра любое сделаю и подарю».
— Подари Клавдюшу!
— Я б тебе [ее подарил, да ты сам ее Прошь], Прошь, ее дал, да [т] ты ее
[сам] себе сам подарил. Бери, пожалуйста, еще чего-нибудь!
— Дай обдумать,— отсрочил Прокофий,— сейчас, что-то у меня спросу
нет и аппетита не чувствую... Здравствуй, Саша! — сказал он Дванову.
— Здравствуй, Прошь! — ответил [Дванов] тем-же Дванов.— Ты видел
где-нибудь других людей? Отчего они там живут?
[Прокофий слегка поразмыслил,]
— Они там [не] живут от одного терпения,— сформулировал всем для утешения Прокофий,— они революцией не кормятся, [у] [над] у них сорганизовалась контрреволюция и над степью [веют] дуют уже вихри враждебные; одни
мы остались с честью...
— Лишнее говоришь, товарищ,— сказал Сербинов.— Я оттуда и я тоже революционер.
— Ну, стало быть, [тем] тем тебе там хуже было,— заключил Прокофий.
Сербинов не мог ответить. Костер на башне потух и в эту ночь уже не был
зажжен.
— Прошь,— спросил Чепурный во мраке,— а [<1 нрзб> ты] кто тебе,
скажи пожалуйста, [где ты] музыку подарил? [— Чепурный]
655

На левом поле напротив предложения запись 4 нрзб; текст огибает запись. Зачерк-

нута.
656

Здесь и ниже слово написано с апострофом, обозначающим ъ.

482

{Л. 353}
[619] 418
[— Где же] [— Где ж]
— Один прохожий буржуй. Он мне музыку, а я ему существование продешевил: в Чевенгуре-же нет удовольствия, кроме колокола, но то — религия.
— Тут, Прошь, теперь есть удовольствие без колокола и без всякого посредства.
Прокофий [зазез] залез в нижнее помещение башни и лег спать от утомления. Чепурный тоже склонился близь него.
— Дыши больше, нагревай воздух,— попросил его Прокофий [,].— [я] Я
чего-то остыл в порожних местах.
Чепурный [сидел] приподнялся и [долго] [долгое время] долгое время
часто дышал, потом снял с себя шинель, [одел ею] укутал ею Прокофия и, привалившись к нему, [отпустил жизнь в заб] [успокоился] позабылся в отчуждении жизни [до завтрашнего погожего дня].
[Пиюся] [В] [В хорошие погожие дни Пиюся657 просыпался не позже солнца.
Сегодня он разбудил весь Чевенгур [на рассвете] во время первой зари маршем
на гармошке.]
[Проснулся Чепурный на заре погожего дня от солнца во входном отверстии и от музыки. Пиюся658 встал еще раньше его и [с ра] волновал всех пробуженных чевенгурцев маршем на гармонике659]
Утром [жен] наступил погожий день [, и Пиюся]; музыкант встал первым
человеком и сыграл на гармонике предварительный марш, взволновавший всех
отдохнувших прочих.
Жены сидели наготове, уже обутые и одетые Клавдюшой <sic!> в то, что
она нашла по закутам Чевенгура. [Чеве] [Чепурный, Дванов, Гопнер и все <?>]
[Все прочие]
{Л. 353 oб.}
[620] 419
Прочие пришли позже и [в] от смущени[и]я не глядели на тех, кого им назначено было любить. Тут-же находились и Дванов и Гопнер и Сербинов и [осно]
самые первые завоеватели Чевенгура. Сербинов пришел, чтобы попросить о
снаря[дить]жении ему экипажа для отъезда, но Копенкин отказался дать в езду
Пролетарскую Силу: «шинель дать могу,— сказал он,— себя предоставлю на
сутки, что хочешь бери, но коня не проси, не серди меня,— [оч] [я но] на чем-же
я в Германию поеду?» Тогда Сербинов попросил другую лошадь, что привезла
вчера Прокофия, и обратился к Чепурному. Тот возразил Сербинову тем, что
уезжать не надо, может — он обживется здесь, потому что в Чевенгуре коммунизм и все-равно скоро все люди явятся сюда: зачем же ехать к ним, когда они
[придут] идут обратно?
Сербинов отошел от него. «Куда я стремлюсь [,]? — думал он: — [горя] Та
горячая часть моего тела, [како] которая ушла в Софью Александровну, уже
переварилась в ней и уничтожена вон, как любая бесследная пища...»
657

На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком
и записью: сверить <?>. Пометы зачеркнуты.
658
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком и
записью: проверить <?>. Пометы зачеркнуты.
659
На левом поле последнее слово предложения отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.

483

Чепурный начал громко высказываться, и Сербинов оставил себя, чтобы
выслушать [<нрзб> незнаком] незнакомое слово.
— Прокофий [<,>] — это забота против тягостей пролетариата,— произнес
Чепурный посреди людей.— Вот он доставил нам женщин, по количеству хотя
и в меру, но доза почти мала... А затем я обращусь к женскому составу, чтобы
прозвучать им словом радости и ожидания! Пусть мне скажет кто-нибудь пожалуйста — почему мы [любим] уважаем природные условия? Потому что мы
их едим. А почему мы
{Л. 354}
[364] 420
призвали своим жестом женщин? Потому что природу мы уважаем за еду, а
женщин за любовь. Здесь я объявляю благодарность вошедшим в Чевенгур
[товарищам] женщинам, как товарищам специального устройства, и пусть они
заодно с нами живут и питаются миром, [и любят товарищей-людей [...] посредством счастья труда] а счастье имеют посредством товарищей-людей
[безразлично] в Чевенгуре...
Женщины сразу испугались: прежние мужчины всегда начинали с ними
дело прямо с конца, а [не сначала] эти терпят [и], говорят [речь] сначала речь,—
и женщины подтянули мужские пальто и шинели, в которые были одеты Клавдюшей, до носа, [у] укрыв отверстие рта. Они боялись не любви — они не
любили, а истязания, почти истребления своего тела [от] эти[х]ми сухи[х]ми,
терпеливы[х]ми мужчинами в солдатских шинелях, с [ип] испещренными [богатой] трудной жизнью лицами. [Женщины] Эти женщины не имели молодости или [возраста] другого ясного возраста — они [променя] меняли свое тело,
свое место возраста и расцвета, на пищу, и так как добыча пищи для них была
всегда убыточной, то тело истратилось прежде смерти и задолго до [ней] нее [.];
[[Они] Женщины сидели, сжимаясь под одеждой, против взгляда чевенгурцев]
поэтому они были похожи на девочек и на старушек — на матерей и на младших [сестер], невыкормленных сестер; от ласк мужей им [было-бы] стало-бы
больно и страшно — Прокофий их пробовал во время путешествия сжимать,
[в ф] забирая в фаэтон для испытания, но они кричали от [его] его любви, как
от своей болезни.
Сейчас женщины сидели против взгляда
{Л. 354 oб.}
[622] 421
чевенгурцев и [гладили] гладили под одеждой морщины лишней кожи на изношенных костях. Одна лишь Клавдюша была достаточно удобной и пышной
среди этих прихожанок в Чевенгур, но к ней уже обладал симпатией Прокофий.
Яков Титыч наиболее задумчиво наблюдал женщин: [Чепурный [ем] его
убеждал однажды] одна из них казалась ему печальней всех и она зябла под
старой шинелью; сколько раз он собирался отдать полжизни, когда ее оставалось много, за то, чтобы найти себе настоящего кровного родственника среди
чужих и прочих [, и]. И хотя прочие всюду были ему товарищами, но лишь по
тесноте и горю жизни, а не [пр] по происхождению из одной утробы. Теперь
жизни в Якове Титыче осталась не половина, а последний остаток, но он могбы подарить за родственника волю и хлеб в Чевенгуре, и выйти [из него] ради
него снова в безвестную дорогу [одиночества] странствия и нужды.
Яков Титыч подошел к выбранной им [полудевочке-полубабушке] [по] [полу]
женщине и потрогал ее за лицо — ему подумалось, что она похожа снаружи
на него.

484

— Ты чья? — спросил он.— Ты чем [живе] живешь на свете?
Женщина наклонила от него свою голову, [с] Яков Титыч увидел ее шею
ниже затылка — там шла глубокая впадина [меж] и в ней [водила] [завелась
гря] водилась грязь бесприютности, а вся ее голова, когда [сно] [ее] женщина
[при] опять подняла ее, робко держалась на шее,
{Л. 355}
[623] 422
[словно] точно на засыхающем стебле.
— Чья-же ты [,] такая [плохонькая?] [скучная?] [честная <?>] скудная?
— Ничья,— ответила женщина и, нахмурившись, стала [копать] перебирать пальцы, отчужденн[о]ая от Якова Титыча.
— Пойдем ко двору, я тебе грязь из-за шеи и коросту соскребу,— еще раз
сказал Яков Титыч.
— Не хочу,— отказалась женщина.— Дай [чего-нибудь, тогда встану] немножко чего-нибудь, тогда встану.
Ей [<1 нрзб>] Прокофий обещал в дороге супружество, но она, как и ее
подруги, мало знала, что это такое,— она лишь догадывалась, что ее тело будет
мучить один человек, вместо многих, поэтому попросила вперед мучений подарок: [потом] после ведь ничего не дарят, а гонят. Она [сжалась своим телом]
еще более сжалась под большой шинелью, храня под нею свое голое тело, служившее ей и жизнью, и средством к жизни, и единственной несбывшейся надеждой,— поверх кожи для [нее] женщины начинался чужой мир, и ничто из него
ей не удавалось приобрести, даже одежды для теплоты и сбережения тела, как
источника [счастья других] своей пищи и [чуж] счастья других.
— Какие-ж это, Прошь, жены? — спрашивал и сомневался Чепурный.—
Это восьмимесячные ублюдки, [ведь] в них [вещества для брака] вещества не
хватает.
— А тебе-то что? — возразил Прокофий.— Пускай им девятым месяцем
служит коммунизм.
— И верно! — счастливо воскликнул Чепурный.— Они в Чевенгуре,
{Л. 355 oб.}
[624] 423
[— Они в Чевенгуре,] как в теплом животе, скорей дозреют и уж тогда целиком
родятся.
— Ну да! А тем более, что прочему пролетарию особая сдобь не желательна: ему абы-абы от томления жизни избавиться! А чего-ж тебе надо: все-таки
[женщины] тебе это женщины, [и люди с пустотой] [поместиться есть] люди
с пустотой, поместиться есть где.
— Жен таких не бывает,— сказал Дванов.— Такие бывают матери, если
кто их [помнит] имеет.
— Или мелкие сестры,— определил Пашинцев.— У меня была одна такая
ржавая сестренка, ела плохо, так и умерла от самой себя.
[— Ну?]
Чепурный слушал всех и по привычке собирался вынести решение, но сомневался и помнил про свой низкий ум.
— А чего у нас больше, мужей иль сирот? — спросил он, [<нрзб>] не думая [,] про этот вопрос.— Пускай, я так формулирую, сначала все товарищи
поцелуют по разу тех жалобных женщин — тогда будет понятней, чего из них
сделать. Товарищ [Пиюся, заиграй,] музыкант, отдай, пожалуйста, музыку
Пиюсе, пусть он сыграет что нибудь из нотной музыки.

485

Пиюся заиграл марш, где чувствовалось полковое движение [,]: [песни он]
песен одиночества [он] и [разные] вальсы он не [уважать] уважал и совестился
их играть.
Дванову досталось первым целовать всех [первых] женщин: при поцелуях
он открывал рот и зажимал губы каждой женщины меж [своими] своими губами с жадностью [нежносты] нежности,
{Л. 356}
[625] 424
а левой рукой он слегка обнимал [каждую] [очередную] очередную женщину,
чтобы она стояла устойчиво и не отклонилась от [него] него, пока Дванов не
перестанет касаться ее.
Сербинову пришлось тоже перецеловать всех будущих жен, но последнему, хотя он и этим был доволен: [он] [Серб] Симон всегда [успокаивалс] чувствовал успокоение от присутствия второго, даже неизвестного человека, а [от
по] после поцелуев [ходил] жил с удовлетворением целые сутки. Теперь он уже
не очень хотел уезжать, он [по] сжимал свои руки от удовольствия и улыбался,
невидимый среди движения людей и [теп] темпа музыкального марша.
— Ну как скажешь, товарищ Дванов? — [сказал] интересовался дальнейшим Чепурный, вытирая рот.— Жены они или [не] в матеря годятся? Пиюся,
дай нам тишину для разговора!
[— Лучше пусть мат]
Дванов и сам не знал — свою мать он не видел, а жены никогда не чувствовал. Он вспомнил [худую]660 сухую ветхость женских тел, которые он сейчас
поддерживал для поцелуев, и как одна женщина сама [куснулась] прижалась
к нему [—], слабая [<нрзб>] словно веточка, пряча [утомленное грустное]661
вниз привыкшее грустное лицо [.] [И еще что-то узнал Дванов] [Задер] [задерживаясь [в] воспоминанием Дванов [снов] чувствовал запах молока]662;
близ нее Дванов задержался от воспоминания — женщина пахла молоком и
потной рубахой, он поцеловал ее еще раз — в [край] нагрудный край рубахи,
как целовал и в младенчестве в тело и в пот мертвого отца.
{Л. 356 об.}
[626] 435
— Лучше пусть матерями,— сказал он.
— Кто здесь сирота — выбирай себе теперь мать! — объявил Чепурный.
Сиротами были все, а женщин десять: никто не тронулся первым к женщинам
для получения [м] своей матери, каждый заранее дарил ее более нуждающемуся товарищу. Тогда Дванов понял, что и женщины — тоже сироты: пусть лучше
они вперед выберут себе из чевенгурцев братьев или родителей, и так пусть
останется.
[Ж] [Мале] Женщины сразу избрали себе самых пожилых прочих; с Яковом Титычем захотели жить даже две, и он [их обоих] [ни одной не отверг] обоих <sic!> привлек. [Они] Ни одна женщина не верила в отцовство или братство
чевенгурцев, поэтому они старались найти мужа, которому ничего не [нужно]
660
На левом поле строка с подчеркнутым словом отмечена вопр. знаком. Помета зачеркнута.
661
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
662
На левом поле вычеркнутые строки отчеркнуты, рядом с чертой запись: <нрзб>
молок<ом>; текст огибает запись. Пометы зачеркнуты.

486

надо, кроме сна в теплоте. Лишь одна смуглая [женщина] полудевочка [избрала] подошла к Сербинов[а]у. [Симон испугался]
— Чего ты хочешь? — со страхом спросил он.
— Я хочу, чтоб из меня родился [ребенок] теплый комочек, и что с [ни]
ним будет!
— Я не могу, я уеду отсюда навсегда.
Смуглая переменила Сербинова на Кирея.
— Ты — женщина ничего,— сказал ей Кирей.— Я тебе [,] что хочешь подарю [,]! Когда твой теплый комо[че]к [, когда] родится, то уж он не остынет.
Прокофий взял под руку Клавдюшу.
— Ну а мы что будем делать, гражданка [<1 нрзб> товарищ] Клобзд?
— Что-ж, Прошь, наше дело сознательное [, нам хату в Урочеве663 рубят,
тебе бы [<1 нрзб>] пора о скотине думать.]...
{Л. 357}
[627] 426
— И тó,— определил Прокофий. [— <1 нрзб> пора бы нам] Он поднял
[комок] кусок [скучной глины и бросил] [бедной] скучной глины и бросил его
куда-то в одиночество: — Чего-то мне все время серьезно на душе — не то пора семейство организовать, ни то <sic!> коммунизм перетерпеть... Ты сколько
мне фонда накопила?
— Да сколько-ж? Что [тогда] теперь ходила продала, то и выручила,
Прошь: за две шубы, да за серебро только цену дали, а остальное вскользь прошло.664
— Ну, пускай: вечером ты мне отчет дашь, я хоть тебе и [верю] верю, а
волнуюсь665. А деньги [у] так у тетки [целы будут] и содержишь?
— Да то где-ж, Прошь? Там им верное место. А когда-ж ты меня в губернию повезешь? Обещал еще центр [революции] показать, а сам опять меня в это
мещанство привел. Что я тут — одна [среди нищ] среди нищенок [,]: не [ск] с
кем нового платья попытать. А показываться кому? Разве это уездное общество? Это прохожие на [постое] постое. С кем ты меня мучаешь?
Прокофий вздохнул: что будешь ты делать с такой особой, если у нее ум
хуже женской прелести?
— Ступай, Клавдюша, обеспечивай [баб] [приш] пришлых баб, [а я без
тебя нашу жизнь] а я подумаю: один ум хорошо, а второй [—] лишний.
Большевики и прочие уже разошлись с прежнего места [— по своим делам],
они снова начали [делать] трудиться над изделиями для [ближних товарищей] тех товарищей, которы[е]х [для них] они чувствовали своей идеей. Один
Копенкин не стал нынче работать — он [чистил] угрюмо [чистил коня] [вычи]
вычистил и обласкал коня, а потом смазал оружие
{Л. 357 oб.}
[628] 427
гусиным салом из своего [запаса] неприкосновенного запаса. [Затем] После
того он отыскал Пашинцева, шлифовавшего камни.
— Вась666,— сказал Копенкин.— Чего-ж ты сидишь и тратишься: ведь бабы
пришли. Семен Сербов еще прежде них саки и вояжи вез [сюда] в Чевенгур.
663

На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена двумя вопр.
знаками и записью: соглас<овать>. Пометы зачеркнуты.
664
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
665
Вставка дописана на нижнем поле с указанием: Вставить.

487

Чего-ж ты живешь и забываешь? Ведь буржуазия неминуемо грянет,— где-ж
твои бомбы, товарищ Пашинцев? Где-ж твоя революция и ее [зап] сохранный
заповедник?
Пашинцев выдернул из ущербленно[й]го [ноздри] глаза засохшую дрянь и
посредством силы ногтя запустил ее в плетень.
— [Чую] То я чую, [товарищ Копенкин] Степан, и тебя приветствую! Оттого и грóблю в камень свою силу, что иначе тоскую и плачу в лопухи!.. Где-ж
[Пиюся] это Пиюся, где-ж его музыка висит на гвозде!
Пиюся собирал щавель по задним местам [жили] бывших дворов.
— Тебе опять звуков захотелось? — спросил он из-за сарая.— [Героем
жизни желаешь стать?] Без геройства соскучился?
— Пиюсь, сыграй нам с Копенкиным яблоко, дай нам настроение жизни!
[— Сейчас] — Ну жди, сейчас дам.
Пиюся [серь] принес [хромовый <?>] хроматический инструмент [,] [который он] и с серьезным лицом профессионального артиста сыграло <sic!>
двум товарищам яблоко. Копенкин и [Пиюся] Пашинцев взволнованно плакали, а Пиюся молча работал [пер] перед ними — сейчас он не жил, а трудился.
— Стой, не расстраивай меня! — попросил Пашинцев.— Дай мне унылости.
— Даю,— согласился Пиюся и [дал] заиграл
{Л. 358}
[629] 428
протяжную мелодию. [Пию] Пашинцев [вслушался в] обсох лицом, вслушался в
заунывные звуки и вскоре сам запел вслед музыке:
Ах, мой товарищ боевой,
Езжай вперед и песню пой,
Давно пора нам смерть встречать —
Ведь стыдно жить и грустно умирать...
Ах, мой товарищ, подтянись,
Две матери нам обещали жизнь,
Но мать сказала мне: постой,
[Врага] [в]Вперед [врага] врага в могиле упокой,
А сверху сам ложись...
— Будет тебе хрипеть,— окоротил певца Копенкин, сидевший без деятельности,— тебе бабы не досталось, так ты песней ее хочешь [взять] окружить. Вон одна ведьма сюда поспешает.
Подошла будущая жена Кирея — смуглая, как дочь печенега.
— Тебе чего? — спросил ее Копенкин.
— А так ничего. Слушать хочу, у меня сердце от музыки болит.
[Копенкин встал в]
— Тьфу ты, гадина! — и Копенкин встал с места для ухода.
Здесь явился Кирей, [для увода] чтоб увести супруг[и]у обратно.
— Куда ты, Груша, убегаешь? Я тебе проса нарвал, [набрал,] идем зерна
[<1 нрзб>] толочь,— вечером блины будем кушать, мне что-то мучного захотелось.
666
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.

488

[Дванов] [Копен] [И они пошли в свой]
{Л. 358 oб.}
[630] 429
И они пошли вдвоем в тот чулан, где раньше Кирей лишь иногда ночевал, а
теперь надолго приготовил приют для Груши и себя.
Копенкин-же направился вдоль Чевенгура — он захотел глянуть в открытую степь, [где он] куда [он] уже давно не выезжал, незаметно привыкнув к
тесной суете Чевенгура. Пролетарская Сила, покоившаяся в глуши одного
[амбр] амбара, услышала шаг Копенкина и заржала на [него] друга [своим голосом] тоскующей пастью. Копенкин [вз] взял ее с собой, и лошадь начала
подпрыгивать рядом с ним от предчувствия степной езды. На околице Копенкин вскочил на коня, выхватил [сабля] саблю, [закричал] прокричал сво[им]ей
отмолчавш[им]ейся [голосом] грудью негодующий возглас и [уск] поскакал в
осеннюю тишину степи, гулко, как по граниту. [Один Пашинцев видел] Лишь
один Пашинцев видел разбег [Пролет] по степи Пролетарской Силы и ее
исчезновение со всаднико[в]м [в далеке] в отдаленной мгле, похожей на зарождающуюся ночь,— Пашинцев только что залез на крышу, откуда он любил
наблюдать пустоту [прост] полевого пространства и течение воздуха над ним.
«Он теперь не вернется,— думал Пашинцев.— Пора и мне завоевать Чевенгур,
чтоб Копенкину это понравилось».
Через три дня Копенкин возвратился, он въехал в город шагом на похудевшей лошади и сам дремал на ней.
— Берегите Чевенгур,— сказал он Дванову и двоим прочим, что стояли на
его дороге, [сходя с лошади] — дайте [травы] коню травы, а поить я сам встану,— и [Копенкин]
{Л. 359}
[631] 430
[<1 нрзб>] Копенкин, освободив лошадь, уснул на протоптанном, босом месте.
Дванов повел лошадь в травостой, думая над устройством дешевой пролетарской пушк[ой]и для [защиты Чевенгура.] сбережения Чевенгура. Травостой
был тут же, Дванов отпустил [коня] Пролетарскую Силу, а сам остановился
[среди гущи] в гуще бурьяна; сейчас он ни о чем не думал, и старый сторож его
ума хранил покой своего [сокровищ] сокровища,— он мог впустить лишь одного посетителя, одну бродящую где-то наружи мысль. Наружи ее не было: простиралась пустая, глохнущая земля и тающее солнце работало на небе, как
скучный искусственный предмет, а люди в Чевенгуре думали не о пушке, а
друг о друге. Тогда сторож открыл заднюю дверь воспоминаний, и Дванов снова почувствовал в голове теплоту сознания; ночью он идет в деревню мальчиком, [его] отец его ведет за руку, а Саша закрывает глаза — спит и просыпается
на ходу. «Чего ты, Сашь, ослаб так от долготы дня? — [терпи] Иди тогда на
руки, спи на плече», и отец берет его наверх, на свое тело, и Саша засыпает
близь горла отца. Отец несет [рыбу] в деревню рыбу на продажу, из его сумы с
подлещиками пахнет сыростью и травой. В конце того дня прошел ливень, на
дороге тяжелая грязь, холод и вода. Вдруг Саша просыпается и кричит,— по
[лицу] его маленькому лицу лезет тяжелый холод, а отец ругается на [обогнавшего] обогнавшего их мужика на кованой телеге, [обдавшего его] обдавшего отца667 и сына грязью с колес. «Отчего, пап, грязь дерется с колеса?» —
667
На левом поле строка с исправлением отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы
зачеркнуты.

489

[«Оно, Сашь, крут] «Колесо, Сашь, крутится, а грязь беспокоится и мчится с
него [всем] своим весом».
— Нужно колесо,— вслух определил Дванов.— Кованый деревянный диск,
с него можно швырять в противника кирпичи, камни, мусор,— снарядов у
{Л. 359 oб.}
[632] 430
нас нет. А [В]вертеть будем конным приводом и помогать руками [.],— [Пы]
даже пыль можно отправлять и песок... Гопнер сейчас сидит на плотине
[<1 нрзб>] опять наверно там есть просос [— страшна вода — жидкое железо]...
— Я вас побеспокоил? — спросил медленно подошедший Сербинов.
[— Нет. Я собой не занима[юсь]лся. Вас должно быть Сербинов]
— Нет, а что? Я собой не занимался.
Сербинов докуривал последнюю папиросу из московского запаса и боялся,
что дальше будет курить.
— Вы ведь знали Софью Александровну?
— Знал,— ответил Дванов,— а вы тоже ее знали?
— Тоже знал.
[—] [Близь] Спавший близь [дороги] пешеходной дороги Копенкин привстал на руках, [крикнул] кратко крикнул в бреду и опять засопел во [сне] сне,
шевеля воздухом из носа [жалкие] умершие подножные былинки.
Дванов посмотрел на Копенкина и успокоился, что он спит.
— Я ее помнил до Чевенгура, а здесь забыл,— сказал Александр.— Где она
живет теперь и отчего вам сказала про меня?
— Она в Москве, и там на фабрике. Вас она помнит,— у вас в Чевенгуре
люди друг для друга как идеи, я заметил,— и вы для нее идея [,]; от вас до нее
все еще идет душевный покой, [от <1–2 нрзб> теплоты другого человека] вы
для нее действующая теплота...
— Вы не совсем правильно нас поняли. Хотя я все-равно рад, что она жива,
я тоже буду думать о ней.
— Думайте. По вашему это ведь много значит [.]: думать — это иметь
или любить... [О ней <нрзб> стоит думать — она проскочила сквозь проход
своей матери совсем случайно; такие погибают еще сперматозоидами, рождаются-же всегда люди, которые [еще <?> <за>] [в] [сумели] зародышами
сумели
{Л. 360}
[633] 432
перебить всех соперников]
— О ней стоит думать, она сейчас одна и смотрит на Москву. Там теперь
[в трамвая] звонят трамваи и людей очень много, но не каждый хочет их
[<нрзб>] приобретать.
Дванов никогда не видел Москвы, поэтому из нее он вообразил только одну
Софью Александровну. [Ко] [Но] [Но ничего] [И ему легла на] И его сердце
наполнилось стыдом и [тя] вязкой тягостью воспоминания: когда-то на него от
[Софьи Александровны] Сони исходила [жар жизни и [а ему нужна была
[лишь] лишь теплота;] он [тогда] хотел заключить [в] себя] теплота жизни, и он [хотел] мог бы заключить себя до смерти в тесноту одного человека, и лишь теперь понимал [тот] ту свою несбывшуюся, страшную жизнь, в
которой он [бы мог навсегда остаться] остался-бы навсегда, как в обвалив-

490

шемся доме. Мимо Дванова [промчался] с ветром промчался воробей [и лишь
на трубе дома] [а затем] [и прижавшись к плетню] [он <1 нрзб>] [он сел и] и
сел на плетень, воскликну[л]в от ужаса.668 Копенкин [<1 нрзб> поднялся на
земле и поглядев] приподнял голову и, оглядев белыми глазами [[в незнакомый <?>] позабытый мир <1 нрзб> искренно <?>] позабытый мир, искренно669 заплакал; руки его [опирались] немощно опирались в пыль и держали
слабое от сонного волнения туловище: «Саша мой, Саша! Что-ж ты никогда не
сказал мне, что она [муч] мучается в могиле и рана ее болит [!]? Чего-ж я живу
здесь и бросил ее одну в могильное мучение!..» Копенкин произнес слова [тем
голосом, которым он говорил в детстве] [с унылостью] с плачем жалобы на
обиду, [с унылостью] с нестерпимостью ревущего внутри его тела горя. Косматый, [большой] пожилой и [жалкий] рыдающий, он попробовал вскочить на
ноги, [и] чтобы помчаться: «Где мой конь, гады? Где моя Пролетарская Сила?
Вы [уби] отравили ее [,] в своем сарае, вы обманули меня коммунизмом, я [ум]
[умру] помру от вас»,— и Копенкин повалился обратно, возвратившись в сон.
{Л. 360 oб.}
[634] 433
Сербинов поглядел в даль, где за тысячу верст [ле] была Москва, и там в
[сиротстве] могильном сиротстве лежала его мать и [то] страдала в [могиле]
земле. Дванов подошел к Копенкину, положил [его] голову спящего на шапку
и заметил его670 полуоткрытые, бегающие в сновидении глаза. «Зачем ты [так]
[сказал] упрекаешь? — [шептал сдержанно товарищу] прошептал Александр [товарищу].671 — А разве мой отец не мучается в озере на дне, и не ждет
меня?[»] Я тоже помню».
[Сербинов помог Дванову [пере] переложить Копенкина на траву головой в]
Пролетарская Сила перестала кушать траву и осторожно [<2 нрзб>] пробралась к Копенкину, не топая ногами. Лошадь наклонила голову к лицу
Копенкина и понюхала дыханье человека, потом она потрогала языком его
[неприкрыт] неплотно прикрытые веки, и Копенкин, успокаиваясь, полностью
закрыл глаза и замер в продолжающемся сне. [Дванов [оставил] оставил
лошадь и Копенкина] Дванов привязал лошадь к плетню, близь Копенкина, и
отправился [рядом] вместе с Сербиновым на плотину к Гопнеру. У Сербинова
уже не болел живот, он забывал, что Чевенгур есть [его командировочное место] чужое место его недельной командировки,— [он] его тело привыкло к запаху этого города и разреженному воздуху степи. [По дороге к плотине] У одной
окраинной хаты стоял [глиня] на земле глиняный памятник [Копенкину] Прокофию, накрытый лопухом от дождей; в [свое] недавнее время о [Копенкине]
Прокофии думал [Карчук] Чепурный672, а потом сделал ему памятник [и [удов668

На левом поле фрагмент когда-то на него ~ воскликнув от ужаса отчеркнут и
отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
669
На левом поле предыдущая часть предложения отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
670
На левом поле строки с подчеркнутыми словами отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
671
На левом поле строка с подчеркнутым словом отчеркнута и отмечена вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты.
672
На левом поле предложение от начала до строки с подчеркнутыми словами отчеркнуто и отмечено двумя вопр. знаками у начала и конца черты. Вдоль черты запись: согла-

491

летворился] вполне удовлетворился], которым вполне удовлетворил [свое чувство] и закончил свое чувство к [Копенкину,] Прокофию.
{Л. 361}
[635] 434
[а теперь понес письма Сербинова] Теперь Чепурный заскучал о Карчуке,
[кот] ушедшем с письмами Сербинова, и подготовлял [ему] матерьял для
глиняного [монументу] монумента [Карчуку] скрывшемуся товарищу.
Памятник Прокофию [было] был похож слабо, но зато он сразу напоминал
и [не только Копенкина] и [Копенкина] [Ч] Прокофия и [и [<1 нрзб>] Карчука] Чепурного, одинаково [хорошо] хорошо. С воодушевленной нежностью и
грубостью неумелого труда автор слепил свой памятник избранному дорогому
товарищу, и памятник [вышел] вышел [,] как сожительство, открыв честность
искусства [Карчука] Чепурного.
Сербинов не знал стоимости другого искусства, он был глуп в [разговорах]
московских разговорах среди общества, потому что сидел и наслаждался видом
людей, не понимая и не слушая, что они говорят. Он остановился перед памятником, и Дванов вместе с ним.
— Его бы надо сделать из камня, а не глины,— сказал Сербинов,— иначе
он растает от времени и погоды. Это ведь не искусство, это конец всемирной
дореволюционной халтуре труда и искусства; в первый раз вижу вещь без лжи
и эксплоатации.
Дванов ничего не сказал, он не знал, как иначе может быть. И они оба пошли в речную долину.
Гопнер плотиной не занимался, он сидел на брегу и делал из мелкого дерева оконную [зимнюю] [раму] зимнюю раму [, для <?>] для Якова Титыча. Тот
боялся остудить зимой двух своих женщин-дочерей. Дванов и Сербинов подождали, пока Гопнер доделает раму, чтобы всем вместе начать строить деревянный диск для метания камня и кирпича в противника Чевенгура. [Но нужно
было вначале найти матерьял] [Го] Дванов сидел и сл[у]ышал, что в
{Л. 361 oб.}
[636] 435
[Чевенгуре] городе стало тише; кто получил себе [жен и матерей] [матерей
или] мать или дочь, тот редко выходил из жилища [,] и [ра] старался трудиться
под одной крышей с родственницей, [де] заготовляя неизвестные вещи. Неужели они в домах счастливей, чем [Дванов и в] [прочие, [<2–3 нрзб> жен] [которым <?> не хватило женщин] не досталось женщин [.] в Чевенгуре?] на воздухе?
[Вечером Дванов нашел большое колесо от арбы]
[Дв] Дванов не мог этого знать, и от грусти [сомнения] неизвестности
сделал лишнее движение; он встал на ноги, сообразил и пошел искать матерьял для устройства стреляющего диска. До вечера он ходил [по <нрзб>] среди [уюда] уюта сараев и задних мест Чевенгура. В этом закоснении, в глуши
малых полынных лесов тоже [было] можно было-бы как-то беззаветно существовать — в терпеливой заброшенности, на пользу дальним людям. Дванов находил различные мертвые вещи, вроде опорок, деревянных ящиков из-под дегтя,
[умерших] [покойных] воробьев-покойников, и еще кое-что; Дванов поднимал
эти предметы, выражал сожаление их гибели и забвенности и снова [клал] возсовать выше <1 нрзб> — М.б. пам<ятник> Чепур<ного> / а не К<опенки>на?
Пометы зачеркнуты.

492

вращал на прежние места, [<нрзб>] чтобы все было цело в Чевенгуре — до
лучшего дня искупления в коммунизме. В гуще лебеды Дванов [зал] залез во
что-то ногой и еле вырвался — он попал между спиц забытого с самой войны
пушечного колеса. Оно по [пр] диаметру и прочности вполне подходило для
изготовления из него метательной [маш] машины. Но катить его было трудно,
[[оно] колесо то [вы] валило Дванова на спину, то вырывалось из рук на
другую сторону] колесо имело тяжесть больше веса Дванова, и Александр
призвал на помощь [гулявшего] Прокофия, гулявшего [перед сном] [перед сном]
[по све] среди свежего воздуха с Клавдюшей [но]. Колесо они доставили в
кузницу, где Гопнер
{Л. 362}
[637] 436
ощупал устройство колеса, [и] одобрил его [. <Z> Прокофий] [, оставшись
ночевать в] и остался ночевать в кузнице, близь того-же колеса, чтобы на покое обдумать всю работу.
Прокофий избрал себе жилищем кирпичный большевистский дом, где
прежде все жили и ночевали, не раcставаясь. Теперь там был порядок, женское
Клавдюшино убранство и уже топилась через день печка для сухости воздуха.
На потолке жили мухи, комнату окружали прочные стены, [со] хранившие семейную тишину Прокофия, и пол был вымыт как под воскресенье. Прокофий
любил отдыхать на кровати и видеть [дви] пешее движение мух по теплому потолку,— [так-же жили] так-же бродили мухи в его деревенском детстве [,] по
потолку хаты отца и матери, и он лежал, успокаивался и придумывал идеи [для]
добычи средств для дальнейшей жизни и скрепления своего семейства. Нынче
он привел Дванова, чтобы попоить его чаем с вареньем и покормить Клавдюшиными пышками.
— Видишь, Сашь, мух на потолке,— [[сказал] обратил внимание Прокофий] указал Прокофий.— В нашей хате тоже жили мухи, [ты] ты помнишь или
уже упустил из виду?
— Помню,— ответил Александр.— Я помню еще больше птиц на небе, они
летали [как на] по небу, как мухи под потолком [,] — и [теперь они летают
над] теперь они летают над Чевенгуром, как над комнатой.
— Ну да [,]: ты ведь жил на озере, а не в хате,— кроме неба тебе не было
покрытия, тебе птица вроде родной мухи была.
После чая Прокофий и Клавдюша легли в постель, угрелись и стихли, а
Дванов спал на деревянном [дви] диване. Утром Александр показал Прокофию
{Л. 362 oб.}
[638] 437
птиц над Чевенгуром, летавших в низком воздухе. Прокофий их заметил — они
походили на быстроходных мух в утренней [комнате природы] горнице природы; [и шел невдалеке] невдалеке шел Чепурный, босой и в шинели на голое
тело, как отец Прокофия [с войны] [пришел] пришел с империалистической
войны. Изредка дымились печные трубы [,] и оттуда пахло тем-же, чем у матери в хате, когда она готовила утреннюю еду.
— Надо-б, Сашь, корм коммунизму на зиму готовить,— озаботился Прокофий.
— [Но] Это надо-бы, [— сказ] Прошь, начать делать,— согласился Дванов.— Только ведь ты одному себе варенье привез, а [прочие] Копенкин[у]
годами [хо] одну холодную воду пьет.

493

— Как же себе? А тебя я угощал [вчера] вчера, иль ты мало в стакан
клал — не раскушал? Хочешь, я тебе сейчас в ложке принесу?
Дванов [вар] варенья не захотел, он спешил найти Копенкина, чтобы [узнать, [его] про его душевную тревогу] [уменьшить его душевную тревог] быть
с ним в его грустное время.
— Саша! — крикнул Прокофий [ему] вслед.— Ты погляди на воробьев,
они [все] мечутся в этой среде как [опухшие] [опухшие] тучные мухи!
Дванов не [рас]услышал [. «В семействе мухи, в Чевенгуре — птицы: все
едино»,— решил Прокофий] и Прокофий возвратился в [горницу, в] комнату
своего семейства, где летали мухи, а в окно он видел птиц над Чевенгуром.
«Все едино,» — решил он про мух и птиц.— «Съезжу в буржуазию на пролетке, привезу две бочки варенья на весь коммунизм: пускай прочие [птиц] [тоже
лежат [под] после чая под птичьим] чаю напьются и полежат под птичьим
небом [полежат], как в горнице».
[Огл] Оглядев еще раз небеса, Прокофий673
{Л. 363}
[639] 438
сосчитал, что небо покрывает более [высо] громадное имущество, чем потолок
[и что],— весь Чевенгур стоял под небом как мебель одной горницы [и одного
семейства. И вдруг] в семействе прочих. И вдруг [Че<нрзб>] — прочие стронутся в свой путь, Чепурный умрет, а [весь] Чевенгур достанется Сашке? Здесь
Прокофий заметил, что он прогадал — ему надо теперь-же [счи] признать Чевенгур семейной горницей, чтобы стать в ней старшим братом и наследником
всей мебели под чистым небом. [Кро] [Кроме того, воробьев в Чевенгуре больше мух] Даже если [срав] [оценить] осмотреть одних воробьев, и то они жирнее мух и их в Чевенгуре гуще. Прокофий [оценочным] оценочным взором
обследовал свою квартиру и решил [ее] [променять] променять ее для выгоды
на город.
— Клавдюшь, а Клавдюшь? — крикнул он жену. [<Z> — Чего тебе] —
Чего-то мне захотелось тебе нашу мебель подарить!
— А чего ж! Подари,— сказала Клавдюша.— Я ее, пока [дорога есть] грязи нет, к тетке бы свезла!
— Вези загодя,— согласился Прокофий.— Только и сама там [скройся]
погости, пока я [города не] Чевенгур сполна не получу.
Клавдюша понимала, что ей вещи необходимы, но не соображала, зачем
Прокофию нужно остаться одному для получения города, когда он и так ему
почти-что полагается,— и спросила об этом.
— Ты политической подкладки не имеешь,— ответил ей супруг.— Если я с
тобой начну город получать, то ясно подарю его одной тебе.
[— Это] — Подари мне его, Прошь, я за ним на подводах
{Л. 363 oб.}
[640] 439
из губернии приеду!
— Обожди спешить без ордера!.. А почему я тебе подарю? Потому что,
скажут люди, он спит с ней, а не с нами, он с ней свое тело меняет, стало быть
и города ей не пожалеет... А когда тебя не будет, то все узнают, что я города
себе не беру [, потому что предмет не требуется, когда] [?] ...
673

На нижнем поле запись 1 нрзб. Зачеркнута.

494

— Как не берешь? — обиделась Клавдюша.— Кому-ж ты его оставляешь?
[— Беру-то я беру]
— Эх ты, [аппарат] бюро жизни!674 Ты слушай мою формулировку! Зачем-же мне город, когда у меня нету [отношения к человеку? [Ты мне] Ведь я
тебе его за брачное дело даю, а тебя нет, значит] [человека?] [родного человека?] семейства и все тело цело? А когда город заберу, то я его эвакуирую, и
тебя вызову депешей из другого пункта населения!.. Собирайся пока, [я] а я
пойду город опишу...
Прокофий взял бланк ревкома из сундука и пошел списывать свое будущее
имущество.
Солнце, по своему [обычаю] усердию, работало на небе ради земной теплоты, но труд в Чевенгуре уменьшился. Кирей лежал в сенях на [соло] куче
травы с женой — Грушей и придерживал ее при себе в дремлющем отдыхе.
— Ты чего, товарищ, [не <нрзб>] подарков не даешь в коммунизм? —
спросил Кирея Прокофий, когда пришел [в] туда для описи инвентаря.
Кирей пробудился, а Груша, наоборот, закрыла глаза от срама брака.
— А чего мне коммунизм? У меня [вот] Груша теперь товарищ, я [ему] ей
не поспеваю работать; у меня теперь такой расход жизни, что пищ[и]у не [не
хватает] [<Z> — За] поспеваешь добывать...
{Л. 364}
[641] 440
После Прокофия Кирей приник к Груше пониже горла и понюхал оттуда
хранящуюся жизнь и слабый запах глубокого тепла. В любое время желания
счастья Кирей мог и Грушино тепло и ее скопившееся тело [взять] получить
внутрь своего туловища и почувствовать затем покой смысла жизни; кто иной
[мог ему] подари[ть]л бы ему то, чего не жалела Груша, и [что] чтó мог пожалеть для нее Кирей? Наоборот, [ему] его всегда теперь мучила совестливая
забота — о том, что он не додает Груше [пище] пищи и задерживает ее экипировку платьем. Себя Кирей уже не [<жа>] [уважал] считал дорогим человеком, потому что самые лучшие [и], самые скрытые и нежные части его тела
перешли внутрь Груши [; и Кирей] [Кирею [не] небо казалось более туманным,
чем [ра] прежде, а звезды]. Выходя за пищей в степь, Кирей замечал, что небо
над ним стало бледней, чем прежде, и редкие птицы глуше кричат, а в груди у
него была и не проходила слабость духа.675 [Со] [Набрав плодов и злаков] После
сбора плодов и злаков Кирей [шел к Г] возвращался к Груше в утомлении и отныне решался лишь думать о ней, считать ее своей идеей коммунизма и тем
одним быть спокойно-счастливым. Но проходило время равнодушного отдыха
и Кирей чувствовал несчастие, бессмысленность жизни без вещества любви
[, тоску души <?>]: мир снова расцветал вокруг [небо] него — небо превращалось в [синее] синюю тишину, воздух становился слышным [и], птицы пели
над степью о своем исчезновении,— [<Ки>] и все это Кирею казалось [дальним
и чужим] [высоким, драгоценным недостижимым] созданным [вы] выше его
674

На левом поле первая строка абзаца отчеркнута и отмечена двумя вопр. знаками.
Пометы зачеркнуты.
675
На левом поле рядом со 2-й половиной предложения запись: слабость духа <?>;
текст огибает запись. Зачеркнута.

495

жизни; а после нового родства с Грушей [опя] весь свет опять представлялся
туманным и жалобным, [чему] и ему Кирей уже не завидовал.676
{Л. 364 oб.}
[642] 441
Другие прочие, что были годами моложе, те признали в женщинах матерей
и лишь грелись с ними, потому что воздух в Чевенгуре остыл от осени [. По
вечерам ж]; и этого существования с матерями им было достаточно,— уже никто из них не уделял окружающим товарищам своего тела посредством труда
[<нрзб> под] [и] на изделие подарков. По вечерам прочие водили женщин на
далекие места реки и там мыли их, ибо женщины были так худы, что стыдились
[одна дру] ходить в баню, которая, однако, была в Чевенгуре, и ее можно-бы
истопить.
Прокофий обошел все присутствующее население и списал все мертвые
вещи города в свою преждевременную собственность. Под конец он дошел до
крайней кузницы [, чтобы узнать там наличие] и занес ее в бумагу под взглядами работавших там Гопнера [,] и Дванова [и Копенкина]. Копенкин подходил
издали с бревном [, сзади его поддерживал Сербинов неумело и на четверть
веса] [а сзади] [посреди] [поперек] поперек плеча, а сзади бревно поддерживал
Сербинов [,] — неумело и на восьмую веса, как интеллигент.
— Уйди прочь! — сказал Копенкин Прокофию, [<нрзб>] стоявшему на
проходе в кузницу.— У людей тяжесть, а ты бумагу держишь.
[Прокофий [ушел] ушел без ответа, [решив] решив перетерпеть это явление бессознательных масс].
Прокофий дал дорогу, но записал бревно в наличие и [тем] ушел с удовлетворением [[<нрзб>] приобретения].
Копенкин свалил бревно и сел вздохнуть.
{Л. 365}
[643] 442
— Сашь, когда[-же]-ж у [<нрзб>] Прошки горе будет, чтоб он [сел] остановился среди места и заплакал?
Дванов посмотрел на Копенкина своими глазами, посветлевшими от усталости и любопытства.
— А разве ты не [пожалел] уберег-бы его тогда от горя? [Ведь [его] ему
никто еще не сделал подарка в Чевенгуре, а он вел сюда пролетариат по степи!] Ведь [он] его никто не привлекал к себе, и [он] [ему] он позабыл нуждаться
в людях и стал собирать имущество, вместо товарищей.
Копенкин одумался; он [представил плач ненужного человека в [голом
<1 нрзб>] голом пространстве <?> степной равнины] [под осенним ветром]
однажды [заметил] видел в боевой степи, как плачет ненужный человек. Человек сидел на камне, в лицо ему дул ветер осенней погоды и его не брали
даже обозы Красной армии, потому что тот человек потерял все свои документы; а сам человек имел рану в паху и плакал неизвестно отчего — не то [,] оттого <sic!>, что его оставляют, не то [пом] потому, что [из] [в] в паху стало пусто,
а жизнь и голова сохранились полностью.
— [Пожалел] Уберег-бы, Сашь [,]: не могу собою владать перед горьким
человеком... Я-б его на коня взял с собою и увез в даль жизни...
676
В нижнем левом углу листа запись: Тум<ан> и жало<сть>; текст огибает запись.
Зачеркнута.

496

— Значит, не надо ему горя желать, а [<нрзб>] то [потом] пожалеешь потом своего противника.
— И тó, Сашь, не буду,— сказал Копенкин.— [Коммунизм его без меня до
слез [доведет] доведет] Пускай находится среди коммунизма, он [обтерпится,] сам на людской состав перейдет.
Вечером в степи начался дождь и прошел краем мимо Чевенгура, оставив
город сухим;
{Л. 365 oб.}
[644] 443
[Это] Чепурный этому явлению не удивился, он знал, что природе давно известно о коммунизме в городе и она не мочит его в ненужное время. Однако,
целая группа прочих, вместе с Чепурным и Пиюсей, пошла в степь осмотреть
мокрое место, дабы убедиться. Копенкин же поверил дождю и [остался с Двановым сидеть близь кузницы] [сидел] [сидел с Двановым] никуда [неп] не пошел,
а отдыхал с Двановым близь кузницы [Копенкин [по пло] не знал] на плетне.
Копенкин плохо знал пользу разговора и [всегда говорил] сейчас высказывал
Дванову, что воздух и вода дешевые вещи, [а] но необходимые; тоже <sic!>
можно сказать о камнях — [и они тоже] они так-же на что-нибудь нужны.
Своими словами Копенкин говорил не смысл, а расположение к Дванову;
[<нрзб>] во время-же молчания томился.
— Товарищ Копенкин,— спросил Дванов,— кто тебе дороже — [коммунизм] [Роз] Чевенгур или Роза Люксембург?
[Копенкин сразу сказал, что — Роза Люксембург, [—] в ней коммунизма
больше; оттого ее и убила буржуазия, что в ней слишком много было будущей
жизни, а Чевенгур живет целым, хотя кругом его тоже есть стихии]
— Роза, товарищ Дванов,— с испугом ответил Копенкин.— В ней коммунизма было побольше, чем в Чевенгуре, оттого ее и убила буржуазия, а город
цел, хотя кругом [ее] его стихия...
У Дванова не было в запасе никакой [любви, он жил] неподвижной любви,
он жил одним Чевенгуром [,] — и боялся его истратить; он существовал одними ежедневными людьми — тем-же Копенкиным, Гопнером, Па{Л. 366}
[645] 444
шинцевым, прочими, но постоянно тревожась, что в одно утро они скроются
куда-нибудь или умрут постепенно. [<Z> Дванов] Дванов [опусти] наклонился,
сорвал [травку] былинку и [подумал о ней: близь тебя] оглядел ее робкое тело: [и она жива потому, что до нее была любовь, а при ней] можно и ее беречь,
когда никого не останется.
Копенкин встал на ноги навстречу бегущему из степи человеку. Чепурный
[домчался вплотную, и [крикнул,] [крикнул:] [промчался]] молча и без остановки [мимо и [лиш] лишь на ходу предупредил:
[— Казаки...] — Кадеты на конях!] промчался вглубь города. Копенкин
схватил его за шинель и окоротил:
— Ты что [?] спешишь без [предупрежде] тревоги?
— Казаки! Кадеты на [конях] лошадях! Товарищ Копенкин, езжай бей,
[<3–4 нрзб>!] [<Z> Через] пожалуйста, а я — за винтовкой!
[Копенкин верну]
[— Сашь] [Копенкин]

497

— Сашь, посиди в кузне,— сказал Копенкин.— Я их один [кончу] кончу,
только ты не вылазь оттуда, а я — сейчас.
Четверо прочих, ходивших с Чепурным в степь, пробежали обратно, Пиюся-же где-то залег одиноким образом в цепь — и его выстрел раздался [в померкшей] огнем в померкшей тишине. [Через краткий срок Копенкин] Дванов
побежал на выстрел с револьвером наружи, [и] через краткий срок его обогнал
Копенкин на Пролетарской Силе, которая спешила на тяжелом шагу, и вслед
[уже] первым бойцам уже выступала
{Л. 366 oб.}
[646] 445
с чевенгурской околицы сплошная вооруженная сила прочих и большевиков,—
[<нрзб>] кому не хватило оружия, тот шел с плетневым колом или печной
кочергой, и женщины вышли совместно со всеми. [<Z> Пиюся] Сербинов бежал сзади Якова Титыча с дамским [револьвером] браунингом и искал в кого
стрелять. Чепурный выехал на лошади, что возила Прокофия, а сам Прокофий
бежал следом и советовал Чепурному сначала организовать штаб и назначить
командующего, иначе начнется гибель.
Чепурный на скаку разрядил в даль всю обойму и старался нагнать Копенкина, но не мог. Копенкин перепрыгнул на коне через лежачего Пиюсю и не
собирался стрелять в противника, а вынул саблю, чтобы ближе касаться врага.
Враги ехали по бывшей дороге. Они [подняли винтовки] держали винтовки
[приподняв] поперек, приподняв их [в] руками, [и торопили] не готовясь стрелять, и торопили лошадей вперед. У них были команда и строй, потому они
[ехали] держались ровно и бесстрашно против первых выстрелов Чевенгура.
Дванов понял их преимущество и [четвертой пу], установив ноги в ложбинке,
сшиб четвертой пулей командира отряда из своего [прочного] нагана. Но противник опять не расстроился; он [убрал кома] на ходу убрал командира куда-то
внутрь построения и [взял вперед] перевел коней на полную рысь. В этом спокойном наступлении была машинальная сила победы, но и в чевенгурцах была
стихия защищающейся жизни [—]; кроме того,677
{Л. 367}
[647] 446
на стороне Чевенгура существовал коммунизм. Это отлично знал Чепурный и,
остановив лошадь, [срезал] он поднял винтовку и опустил на земь с коней
троих из отряда противника. [А Пиюся] А Пиюся сумел из травы искалечить
пулями [ноги] ноги двои[м][х]м лошадям и они [пали позади] пали позади
отряда, пытаясь ползти на животах [, а Пиюся] и копая мордами пыль земли.
Мимо Дванова пронесся в [шле] панцыре <sic!> и лобовом забрале Пашинцев — он вытянул в правой руке скорлупу ручной бомбы и стремился взять
врага одним [страхо] умственным страхом взрыва, т.к. в бомбе не имелось
начинки, а другого оружия Пашинцев с собой не нес [имел].678
Отряд противника сразу, [сам по себе] сам по себе, остановился [,] на месте, как будто ехало всего двое всадников. И неизвестные Чевенгуру солдаты
подняли по неслышной команде [ру] винтовки в упор приближающи[м]хся
677
На левом поле в нижнем левом углу листа запись: снесло с ног; текст огибает запись. Зачеркнута.
678
На левом поле строки и стремился взять врага ~ с собою не нес отчеркнуты
и отмечены вопр. знаком, рядом с чертой запись: согл<асовать>. / П<ашин>ц<ев> /
приех<ал> / без / ор<ужия> / из р<ев>з<аповедника>. Пометы зачеркнуты.

498

[чевенгурцев]679 прочих и большевиков,— и без выстрела продолжали [молча] [скакать без выстрела] стремиться на город.
Вечер стоял [как] [над <1 нрзб>] неподвижно над людьми, и ночь не темнела над ними. Машинальный враг гремел копытами по [целине] [усохшей] целине, он [застил] загораживал от прочих открытую степь — дорогу в [страны
света] будущие страны света [. Еще] [Пашинцев закричал], в исход из Чевенгура. Пашинцев закричал, чтобы буржуазия сдавалась и [сделал] сделал в пустой бомбе перевод на зажигание. Еще раз [раздалась [не] неслышная команда]
была произнесена в наступающем отряде [—] неслышная команда — винтовки
засветились и потухли, [пятеро] семеро прочих
{Л. 367 oб.}
[648] 447
и Пашинцев были снесены с ног, а еще четверо чевенгурцев старались вытерпеть [свежие] закипевшие раны и бежали убивать [в] врага вручную.
Копенкин [домчался] уже достиг отряда и вскинул [кон] [Пролет] Пролетарскую Силу передом, чтобы губить банду саблей и тяжестью коня. Пролетарская Сила опустила копыта на туловище [одной ло] встреченной лошади и та
присела с раздробленными ребрами, а Копенкин[а] [жив] [дал всею живою силой своего тела и руки] дал сабле воздушный разбег и помог ей всею живой
силой своего тела, чтобы рассечь кавалериста прежде, чем [его увидеть] запомнить его лицо. [Но с] Сабля [от] [опустилась] с дребезгом опустилась в
седло чужого воина и [отозвалась] с отжогом отозвалась в руке Копенкина;
тогда он ухватил [конопато] левой рукой [голову] молодую рыжую голову
кавалериста, освободил ее [на [сек] [мгн] мгновение и тою же левой рукой] на
мгновение для своего размаха и тою-же левой рукой [со] [сокрушающе ударил
его в темя] сокрушил [его] врага в темя, а человека сбросил с коня в землю.
Чужая сабля ослепила Копенкину глаза; не зная, что делать, он схватил ее
одной рукой, а другой отрубил руку нападавшего вместе с саблей и [выпустил]
бросил ее в сторону вместе с грузом чужой [руки] [ухватившейся кисти] [отрезанной кисти], отбритой по локоть, [руки] конечности. [Зде] Тут Копенкин
увидел Гопнера, [он] тот бился в гуще лошадей наганом, держа его за дуло. От
напряжения и худобы лица, или от [ран] сеченых ран, кожа на его [скулах]
скульях и близь ушей полопалась, оттуда [шла] выходила волнами кровь; Гопнер старался ее стереть, чтобы она не [меш] щекотала
{Л. 368}
[649] 448
ему за шеей и не мешала драться. Копенкин дал ногой в живот всаднику справа,
от которого нельзя проехать к Гопнеру, и только управился дать коню толчок
для прыжка, иначе бы он задавил уже зарубленного Гопнера. Z Копенкин вырвался из окружения чужих [всадников] [, с друг[ой]го сто], а с другого бока
[в] [на] на разъезд противника [втеса] [въехал] [наскочил Чепурный] напоролся Чепурный и несся на плохой лошади сквозь [него на плохой лошади, без
расчета удара] мечущийся строй кавалеристов, пытаясь убивать их весом винтовки, где уже не было патронов. От ярости одного высокого взмаха [Че] пустой винтовкой Чепурный [вылетел] [уп] полетел долой с лошади, потому что
не попал в намеченного врага, и скрылся в чаще [лоша] конских, топчащихся
679
На левом поле строка с подчеркнутыми словами отчеркнута и отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.

499

ног. Копенкин, пользуясь кратким покоем, пососал левую кровавую руку, которой он схватил лезвие сабли, а затем бросился убивать всех. Он пронизался без
вреда через весь [конный ра] отряд противника, ничего не запомнив, и вновь
повернул рычащую Пролетарскую Силу обратно, чтобы теперь все [запомнить]
задержать [в расчете памяти] на счету у памяти, иначе бой не даст утешения и
в победе не будет чувства усталого труда над смертью врага. [Часть] Пятеро
кавалеристов оторвались [из] от состава разъезда и рубили вдалеке [прочих]
сражающихся прочих, но прочие умели терпеливо и цопко защищаться — уже
не первый враг загораживал им жизнь. Они били войско кирпичами [,] и разожгли на околице соломенные костры, [бросили в огонь плетни в] из которых
[обжигали] [нажигали камни] брали мелкий жар руками и бросали его в морды
резвых кавалерийских680
{Л. 368 oб.}
[650] 449
лошадей. Яков Титыч [бил] ударил [по] [одного] одного коня горящей головешкой по заду [и] [— в подхвост <2–3 нрзб>] — так, что головешка зашипела от пота кожи под хвостом,— и завизжавш[ий]ая нервн[ый]ая [конь]
кобыла унесла воина версты за две от Чевенгура.
— Ты чего огнем дерешься? — спросил другой подоспевший солдат на коне [,].— [этот солдат был спокоен и бился] Я тебя сейчас убью!
[Яков Титыч]
— Убивай,— сказал Яков Титыч.— Телом вас не одолеешь, а железа у нас
нету...
— Дай я разгонюсь, чтоб ты смерти не заметил.
— Разгоняйся. Уж сколько людей померло, [смерть] а смерть никто не
считает.
Солдат отдалился, взял разбег на коне и срубил стоячего Якова Титыча.
Сербинов метался с последней пулей, которую он оставил для себя, и, [в] [все
[вр] время] останавливаясь, с испугом проверял в [барабане — цела ли она]
механизме револьвера — цела ли она.
— Я ему говорил, что убью, и [убил] зарубил,— обратился к Сербинову
кавалерист, вытирая саблю о шерсть коня.— Пускай лучше огнем не дерется!
Кавалерист не спешил воевать — он искал глазами, кого бы еще убить и
кто был виноват. Сербинов поднял на него револьвер.
— Ты чего? — не поверил солдат.— Я-ж тебя не трогаю!
Сербинов подумал, что солдат говорит верно, и спрятал револьвер. А кавалерист [подкинул коня] вывернул лошадь и бросил [его] ее на Сербинова. Симон упал от удара копытом [по ноге] [в бок] в живот и почувствовал, как [свое
затихающее, уставшее тело] [издали] сердце [издал] [стремилось пробиться]
{Л. 369}
[651] 450
отошло в даль и оттуда стремилось снова пробиться в жизнь. Сербинов следил
за сердцем и не особо [сочувствовал ему.] [<Z> Солдат] желал ему успеха:
ведь Софья Александровна останется жить, [<2–3 нрзб>] пусть она хранит
в себе след его тела и [сущест] продолжает существование. Солдат, [разрезал ему живот саблей] нагнувшись, без взмаха разрезал ему саблей живот и
оттуда ничего не вышло — ни крови, ни внутренностей.
680
В нижнем левом углу листа запись: Груша! / Як<ов> Тит<ыч> / Дв<анов> /
Серб<инов>; текст огибает запись. Зачеркнута.

500

— Сам лез стрелять [. Если б],— сказал кавалерист.— Если б ты первый не
спешил, то и сейчас остался бы.
Дванов бежал [с дву] с двумя наганами, другой он [взял] [вырвал] взял у
убитого командира отряда. За ним гнались трое всадников, но [по дороге] их
перехватили Кирей с Жеевым и отвлекли [за] за собой. [Он] [Дванов]
[— Это ты его]
— Ты куда? — остановил Дванова [кав] солдат, [что убил] убивший Сербинова.
Дванов без ответа сшиб его с коня из обоих наганов [. Дальше Дванов] [и
побеж] [и], а сам бросился на помощь гибнущему где-то Копенкину. Вблизи
уже было тихо — сражение [ск] перешло в [середину] середину Чевенгура, и
там топали лошадиные ноги.
— Груша! — позвал в наступившей тишине поля Кирей. Он лежал с рассеченной грудью и слабой жизнью.
— Ты что? — [подошел] подбежал к нему [Дванову] Дванов. Кирей не мог
сказать своего слова.
— Ну, прощай,— нагнулся к нему Александр.— Давай поцелуемся, чтоб
легче было.
Кирей открыл рот в ожидании, а Дванов обнял его
{Л. 369 oб.}
[652] 451
губы своими.
[— Пускай] — Груша-то жива, иль нет? — сумел произнести Кирей.
— Умерла,— сказал [Дванов] ему Дванов для облегчения.
— И я сейчас [у] помру, мне скучно [становится] начинается,— еще раз
[осилил <?> Кирей] превозмог сказать Кирей, и здесь умер, оставив [г] обледенелые глаза открытыми наружу.
— Больше тебе смотреть нечего,— прошептал [ему] Александр; он затянул
[ег] [ему в] его взор веками и [вытер к] погладил горячую голову.— [Про
<нрзб>] Прощай.
Копенкин вырвался из тесноты Чевенгура, в крови и без сабли, но живой и
воюющий. За [ними] ним шли в угон четыре кавалериста на [изне] изнемогших
[низких] лошадях. Двое приостановили коней и ударили по Копенкину из винтовок. Копенкин обернул Пролетарскую Силу и понесся, безоружный, на врага,
[Дванов присел на колено [и] и] желая сражаться в упор. Но Дванов заметил его
ход на смерть и, присев для точности прицела на колено, начал сечь кавалеристов из своей пары наганов [. Копенкин уже наскочил на лошадей], по очереди
из каждого. Копенкин наскочил уже на кавалеристов, опущенных под [стремена] стремена взволнованных лошадей; двое солдат выпали, а другие двое
не успели выпростать ног, и их понесли [в защищенное <?>] [<нрзб>вшие>]
[<1 нрзб>] раненые кони в степь, болтая мертвецами под [жив] [животами]
собой.
— Ты жив, Сашь? — увидел Копенкин.— А в городе [чужое] чужое войско, и люди все кончились... Стой! Где-то у меня заболело...
Копенкин [наклонил] положил голову на гриву Пролетарской Силы.
— Сними меня, Сашь, полежать внизу...
{Л. 370}
[653] 452
Дванов снял его на землю. [Копенкин лег навзничь] Кровь первых ран уже

501

засохла на [его [одежде] шинели] рватой и рубленой шинели Копенкина, а свежая и жидкая еще не успела сюда [просочиться] просочиться.
Копенкин лег навзничь на отдых.
— Отвернись от меня, Сашь, ты видишь — я не могу существовать...
Дванов отвернулся.
— Больше не гляди на меня, [я] мне стыдно быть покойным при тебе...
Я задержался в Чевенгуре и вот теперь кончаюсь, а Роза будет мучиться в земле
одна... [Нас ведь ожидают, товарищ Дванов!]
[Проле] Копенкин вдруг сел [и] [голосом] и еще раз прогремел боевым голосом:
— Нас ведь ожидают, товарищ Дванов! — и [лег вниз лицом] лег [вниз]
мертвым лицом вниз [зубами], а сам стал весь горячий.
Пролетарская Сила подняла его тело [зубами] за шинель и понесла куда-то
в свое родное место на степной, забытой свободе. Дванов шел за лошадью следом, пока [<ш>] в шинели не разорвались тесемки, и [Копенкин] тогда Копенкин очутился [голый] полуголый, взрытый ранами больше, чем укрытый одеждой. [Пролетарская Сила начала зализывать] Лошадь обнюхала [мертвого]
скончавшегося и с жадностью начала [зализывать] облизывать кровь и
жидкость из провалов ран, чтобы [лишить павшего спутника] [избавить
павшего спутника от смертного гноя] поделить с павшим спутником его
последнее достояние и уменьшить смертный гной.681 Дванов поднялся на
Пролетарскую Силу и тронул ее [отъехал] в [<1 нрзб>] открытую степную
ночь. Он ехал до утра, [без <1 нрзб> всю ночь, не] не торопя лошади; иногда
Пролетарская Сила останавливалась, оглядывалась обратно и слушала; [а затем] но Копенкин молчал в оставленной темноте [за ней <1 нрзб>], и
лошадь сама начинала шагать вперед.
Днем Дванов узнал старую дорогу, которую
{Л. 370 oб.}
[654] 453
видел в детстве, и стал держать [,] по ней [лошадь] Пролетарскую Силу. Та
дорога [обходила [озеро] за версту озеро [Мутево] Мутево [и шла] [пролега]
шла мимо одной деревни]682 проходила через одну деревню, а затем [мино]
миновала в версте озеро Мутево. И в этой деревне Дванов [пр] [миновал]
проехал свою родину на шагающем коне. Избы и дворы обновились, из [печей]
печных труб шел дым — было время пополудни — и [подсолнухи] бурьян давно
скосили с обземлевших крыш.683 Сторож церкви начал звонить часы, [их] и звук
[Дванов] знакомого колокола Дванов услышал как время детства; он придержал
[коня] лошадь у колодезного стока, чтобы она попила и отдохнула. На завалинке ближней хаты сидел горбатый старик — Петр Федорович Кондаев. Он не
узнал Дванова, а Александр не напомнил [ему] ему о себе. Петр Федорович ловил мух на солнечном пригреве и лущил их в руках со счастьем удовлетворения
своей жизни, не думая от забвения о чужом [всад] всаднике.
Дванов не пожалел родин[ы]у и оставил ее. Смирное поле потянулось [безлюдьем и грустью] [грустью] безлюдной [ж] жатвой, [и грустью прозрачного,
681

Предложение вписано на левом поле.
В вычеркнутом фрагменте цифрами намечена перестановка частей: шла мимо
одной деревни, обходила за версту озеро Мутево.
683
На правом поле ниже точки запись: колокол; текст огибает запись. Зачеркнута.
682

502

безвыходного неба, начинавшегося прямо с нижней земли.] с нижней земли
пахло грустью ветхих трав и оттуда начиналось безвыходное небо, делавшее
[всю земл] весь мир порожним местом.
{Вода в озере Мутево слегка волновалась, обеспокоенная дневным ветром, теперь уже
стихшим вдалеке. [На дне то] Дванов подъехал к урезу воды, он в ней купался и из нее кормился

{Л. 371}

454684

Вода в озере Мутево слегка волновалась, обеспокоенная полуденным
ветром, теперь уже стихшим вдалеке. Дванов подъехал к урезу воды, он в
ней купался и из нее кормился в ранней жизни, она некогда успокоила его
отца в своей глубине; и теперь последний и кровный товарищ Дванова
томится по нем одинокие десятилетия в тесноте земли. Пролетарская Сила наклонила голову и топнула ногой — ей что-то мешало внизу; Дванов
посмотрел и увидел удочку, которую приволокла лошадиная нога с берегового нагорья. На крючке удочки лежал прицепленным иссохший, сломанный скелет маленькой рыбы, и Дванов узнал, что это была его удочка, забытая здесь в детстве. Он оглядел {всю неизменную} все неизменное,
{вечное} смолкшее озеро и насторожился, ведь отец еще остался*

{Л. 372}

[655] [454] 455

в ранней жизни, она [[хранила] покоила его отца в своей небольшой глубине; последний и
кровный товарищ Дванова томился по нем одинокие [десяти] десятилетия и Александр
возвратился.] некогда успокоила его отца в своей глубине; и теперь последний и кровный
товарищ Дванова томится по нем одинокие десятилетия в тесноте земли. [Что-нибудь ведь
осталось от отца — его кости? его [отжившие] жившее]
Ведь отец еще остался} — его кости, его жившее вещество тела, тлен его [по-

тевшей] взмокавшей пóтом рубашки,— [есть место Александру, где его
ждет] вся родина жизни и дружелюбия. И там есть тесное, неразлучное место
Александру, где [его ожидают] ожидают возвращения [вечной] [смертной]
вечной дружбой той крови, которая однажды была разделена в теле отца для
сына. Дванов понудил Пролетарскую Силу войти в воду по грудь и, не прощаясь с ней, продолжая свою жизнь, сам сошел с седла в воду — в поисках той
дороги, по которой когда-то прошел отец в любопытстве смерти, а Дванов [шел
ка] шел в [страсти дружбы к нему, ради] [в чувстве] чувстве стыда жизни
перед [теми] [след] [тем] слабым, забытым [тел] телом, остатки которого истомились в могиле, потому что Александр был одно и тоже с тем еще не [уни]
уничтоженным, теплющимся следом существования отца. [П]
[П] Пролетарская Сила слышала как зашуршала подводная трава и к ее голове

{Л. 372 oб.}
[656] 456
подошла донная муть; но лошадь разогнала [ту нечистую] [рто] ртом ту нечистую воду и попила немного из среднего светлого места, а потом [вышла и]
вышла на [берег] сушь и отправилась [бережным] [бережливым] бережливым
шагом домой, на Чевенгур.
Туда она явилась на третьи сутки [,] после ухода с Двановым, потому что
долго [спала в [степном] степной лощи] лежала и спала в одной степной ло684

Вставка на тонкой бумаге.

503

щине, а выспавшись, забыла дорогу и блуждала по целине, пока ее не привлек к
себе голосом Карчук, шедший с одним попутным стариком тоже в Чевенгур.
Стариком был Захар Павлович, он не дождался к себе возвращения Дванова и
сам прибыл, чтобы увести его [домой] отсюда домой.
[Карчук долго не мог найти]
[Сред] [В Чевенгуре был]
[Среди]
В Чевенгуре Карчук и Захар Павлович никого из людей не нашли, в городе
было пусто и скучно; только в одном месте, близь кирпичного дома, сидел
Прошка и плакал, среди всего доставшегося ему имущества.
— Ты чего-ж, [скули] Прошь, плачешь, а никому не жалишься? — спросил
Захар Павлович.— Хочешь я тебе опять рублевку дам — приведи мне [Сашку]
Сашу.
— Даром приведу,— [обещал Прок] пообещал Прокофий, и пошел [иск]
искать Дванова.685

685

По завершении текста ниже вписано А.П.: Конец.

504

Обложка рукописи. ОР ИМЛИ

505

ПРИЛОЖЕНИЯ

506

507

ПРИЛОЖЕНИЕ 1
(К с. 212–243 автографа)
Вступ. статья, подготовка текста и примечания Н. Корниенко

Со страниц 212–243 автографа были сделаны, по крайней мере, три машинописи; сохранились два экземпляра (см. примеч. к с. 212 авт., с. 229 наст изд.).
Один экземпляр (мшп-1) — полный (с. 1–24), он был преобразован в рассказ «Путешествие в 1921-м году» (Фотокопия // ОР ИМЛИ. Ф. 639. Оп. 6. Ед. хр. 126а). Черными чернилами на первой странице вписано заглавие и сделана сноска: «Это глава из повести. Дванов —
коммунист, командированный Губисполкомом для обследования губернии на предмет борьбы
с разрухой. Копенкин — его случайный спутник, бывший партизан, “полевой большевик”».
На последней странице Платонов вписал свой адрес «Москва, Покровское-Стрешнево, Щукинская ул., 13»), а также сделал приписку: «В деталях допустимо сокращение и изменение». Правка, как и несколько сокращений, также проведена в мшп-1 черными чернилами;
сделанные исправления были перенесены в автограф. Рассказ в конце января — начале
февраля 1928 г. был передан в редакцию журнала «Красная новь», о чем свидетельствуют записи на 1-й странице. Первая сделана заведующим отделом прозы Вс. Ивановым:
«Ф. Раскольникову. По моему — интересно. Вс. Ив<анов>». Вторая запись: «т. Герасимовой.
Ф. Рас<кольников>. 2/II» — свидетельcтвует, что на отзыв рассказ был передан В. Герасимовой. И третья запись — решение главного редактора: «Я против печатания. Ф. Раскольников. 11/II 28».
В СР использован, скорее всего, второй экземпляр машинописи (мшп-2), с. 1–22, 24,
отсутствует сокращенная при редактировании с. 23. Правка в мшп-2 проведена карандашом
и включает в себя как исправления, сделанные в 1928 г. на первом этапе преобразования
фрагмента в рассказ, так и на этапе СР (это 1929 г.). Для передачи правки используются общие принципы с некоторой корректировкой. Первый этап правки передается полужирным
прямым гарнитуры Arial; зачеркнутый текст набирается светлым курсивом и заключается в
прямые скобки. Второй этап правки передается полужирным прямым гарнитуры Arial*;
исправленный и сокращенный текст заключается в фигурные скобки и дается петитом. Эта
правка относится ко времени работы над СР. Не обозначаются исправления элементарных
опечаток, обводы слов и знаков препинания. В примечаниях приведены случаи исправлений
машинистки, как замеченные, так и не замеченные Платоновым. Исключение сделано для
характерных для писателя дефисных написаний разных слов с частицами «ли» («ль»), «же»,
«бы». В шрифте машинки отсутствовал восклицательный знак, и Платонову пришлось проставлять знаки вручную: основную часть на первом этапе, небольшую — на втором, несколько знаков пропущено или изменено.

{Л. 108}

Новая глава.*

[<1>]100

На другой день Дванов и Копёнкин отправились {на} с рассветом
солнца в даль и после полудня приехали на* {Дванов и Коп[e]ёнкин в этот час}
заседа{ли}ние* {в} правлени{и}я* коммуны {«Красное Братство»} «Дружба бедняка»*, что живет* на юге {Новоселовского} {Урочевского*} Новоселовского*
уезда. Коммуна заняла бывшее имение Каря[г]кина и теперь обсуждала вопрос

508

приспособления построек под нужды семи семейств — членов коммуны. Под
конец заседания правление1 приняло предложение Копенкина: оставить коммуне самое необходимое — один дом, сарай и ригу, а остальные два дома и прочие
службы отдать в разбор соседней деревне, чтобы лишнее имущество коммуны
не угнетало окружающих крестьян.
Затем писарь коммуны стал писать ордера на ужин, выписывая лозунг
«Пролетарии2 всех стран, соединяйтесь» от руки на каждом ордере.
Все взрослые члены коммуны — семь мужчин, пять женщин и четыре девки занимали в коммуне определенные должности.
Поименный перечень должностей висел на стене. Все люди, согласно перечня и распорядка, были заняты целый день обслуживанием самих себя; названия
же должностей изменились в сторону большего уважения к труду, как-то — была
заведующая коммунальным питанием {(вероятно, кухарка,)},* начальник живой тяги
{(конюх)}, железный мастер — он же надзиратель мертвого инвентаря и строительного имущества (должно быть, кузнец, плотник и прочее — в одно{м}й*
{лице} и той же личности*), заведующий охраной и неприкосновенностью*
коммуны {(сторож)}, заведующий пропагандой коммунизма в неорганизованных
деревнях, коммунальная воспитательница поколения — и другие обслуживающие
должности.
Копенкин долго читал бумагу и что-то соображал, а потом спросил председателя, подписывавшего3 ордера на ужин:
— Ну,4 а как же вы пашете-то?
Председатeль ответил, не останавливаясь подписывать:
— В этом году не пахали.
— Почему так?
— Нельзя было внутреннего порядка нарушать: пришлось бы всех от должностей отнять — какая-ж коммуна тогда осталась? И так еле наладили, а потом — в имении хлеб еще был…
{Л. 109}
[2] 101
— Ну [,]5 тогда так, раз хлеб был,— оставил сомнения Копенкин.
— Был, был,— сказал председатель,— мы его на учет сразу и взяли — для
общественно{го}й {питания.} сытости.*
— Это, товарищ, правильно.
— Без сомнения: у нас все записано и по ртам забронировано. Фельдшера
звали, чтоб норму пищи без предрассудка навсегда установить. Здесь большая
дума над каждой вещью была: великое дело — коммуна! Усложнение жизни!
Копенкин и здесь согласился — он верил, что люди сами справедливо управятся, если им не мешать. Его дело — держать дорогу в социализм чистой; для
этого он применял свою вооруженную руку и веское указание. Смутило Копенкина только одно — усложнение жизни,— про которое упомянул председатель.
Он даже посоветовался6 с Двановым: не ликвидировать ли коммуну {«Красное
Братство»} «Дружба бедняка»* немедленно, так как при сложной жизни нельзя
1

Авт.: Правление.
Авт.: пролетарии.
3
Авт.: подписывавшего.
4
Авт.: нет запятой.
5
Авт.: нет запятой.
6
Авт.: посоветывался. В мшп-1 А.П. вернул свое написание.
2

509

будет разобрать, кто кого {унетает} угнетает*. Но Дванов отсовет{o}ы*вал7:
пусть, говорит;*8 это они от радости усложняют, из увлечения умственным трудом — раньше они голыми руками работали и без смысла в голове; пусть {пока
потешутся} теперь радуются своему разуму.*
— Ну, ладно,— понял Копенин,— тогда им надо получше усложнять. Следует в полной мере помочь. Ты выдумай им что-нибудь… неясное!
Дванов и Копенкин остались в коммуне на сутки, чтобы их кони успели
9
напитаться {по} кормом для долгой дороги.*
{На другой день с}C* утра свежего солнечного дня* началось обычное об-

щее собрание коммуны. Собрания назначались через день, чтобы во-время уследить за текущими событиями. В повестку дня вносилось два пункта: «текущий момент» и «текущие дела». Перед собранием Копенкин попросил слова,
ему его с радостью дали и даже внесли предложение не ограничивать времени
оратору.
— Говори безгранично, до вечера времени много,— сказал Копенкину
председатель. Но [к]Копенкин не мог плавно проговорить больше двух минут,
потому что ему лезли в голову посторонние мысли и уродовали одна другую до
невыразительности, так что он сам останавливал свое слово и с интeресом прислушивался
{Л. 110}
[3] 102
к шуму в голове.
Нынче Копенкин начал с подхода, что цель коммуны {«Красное Братство» —}
«Дружба бедняка» —* усложнение жизни, в целях создания запутанности дел
и отпора всею сложностью притаившегося кулака. Когда будет все сложно, тесно и непонятно,— объя{вил}снял*10 Копенкин,— тогда честному уму выйдет
работа, а прочему элементу в узкие места сложности не пролезть. А потому,—
поскорее закончил Копенкин, чтобы не забыть конкретного предложения,— а
потому я предлагаю созывать общие собрания коммуны не через день, а каждодневно и даже дважды в сутки: во-первых, для усложнения общей жизни, а вовторых, чтобы текущие события не утекли напрасно куда-нибудь без всякого
внимания,— мало-ли что произойдет за сутки, а вы тут останетесь в забвении,
как в бурьяне…
Копенкин остановился в засохшем* потоке ре[к]чи, как на мели, и положил руку на эфес сабли, сразу позабыв все слова. Все глядели на него с испугом
и уважением.
— Президиум предлагает принять единогласно,— заключил председатeль
опытным голосом.
— Отлично,— сказал стоявший впереди всех член коммуны — начальник
живой тяги, [—] веривший в ум незнакомых людей. Все подняли руки — одновременно и вертикально, обнаружив хорошую привычку.
— Вот и не годится!*11 — громко объявил Копенкин.
— А что? — обеспокоился председатель.
Копенкин махнул на собрание досадной рукой:
7

Авт.: отсоветывал. В мшп-1 не исправлено.
Авт.: запятая и тире. В мшп-1 восстановлены.
9
Вставка вписана на левом поле.
10
Исправление опечатки. В мшп-1 не исправлена.
11
Авт.: воскл. знак.
8

510

— Пускай хоть одна девка всегда будет голосовать напротив…
— А для чего, товарищ Копенкин?
— Чудаки [.]:12 [Д]для того же самого усложнения…
— Понял — верно! — обрадовался председатель, и предложил собранию
выделить заведующую {птицеводством} птицей и рожью* Маланью Отвер[т]шкову — для постоянного голосования всем напротив.
Затем Дванов доложил о текущем моменте. Он принял во внимание ту
смертельную опасность, которая грозит коммунам,
{Л. 111}
[4] 103
расcе{янным}ленным* в безлюдной враждебной степи, от бродящих бандитов.
Эти люди,— говoрил Дванов про бандитов,— хотят потушить зарю, но заря не
свеча, а великое небо, где на далеких тайных звездах скрыто благородное и могучее будущее потомков человечества. Ибо {,} несомненно {,}13 — после завоевания земного шара —*14 наступит час судьбы всей вселенной, настанет момент
страшного суда человека над ней…
— Красочно говорит,— похвалил Дванова тот же начальник живой тяги.
— Вникай молча,— тихо посоветoвал15 ему председатель.
16
— Ваша коммуна,—* продолжал Дванов,—* должна перехитрить бандитов, чтобы они не поняли, что тут есть. Вы должны поставить дело настолько
умно и сложно, чтоб не было никакой очевидности коммунизма, а на самом деле
он налицо. Въезжает,* скажем, бандит с отр{ядом}езом*17 в усадьбу коммуны и
глядит, чего ему тащить и кого кончать. Но навстречу ему выходит секретарь с
талонной книжкой и говорит: если вам, гражданин, чего нибудь надо, то получите талон и ступайте себе в склад; если вы бедняк, то возьмите свой паек18
даром, а если вы — прочий, то прослужи́те у нас одни сутки в должности, скажем, охотника на волков. Уверяю граждан, что ни один бандит внезапно на вас
руки не поднимет, потому что сразу вас не поймет. А потом вы либо откупайтесь от них, если бандитов больше вас, либо берите их в плен понемногу, когда
они удивятся и в недоумении будут ездить по усадьбе с покойным оружием.
Правильно я говорю?
— Да [,]19 почти-что,— согласился все тот-же разговорчивый начальник
живой тяги.
— Единогласно, что-ль, и при одной против? — провозгласил председатель. Но вышло сложнее: Маланья Отвер[т]шкова, конечно, голосовала против,
но, кроме нее, заведующий удобрением почвы — рыжеватый член коммуны с
{каким-то} однообразным массовым лицом,— воздержался.
— Ты что? — озадачился председатель.
— Воздержусь для усложнения! — выдумал тот.
12

Восстановление знака автографа.
Авт.: нет запятых. В мшп-1 не исправлено.
14
Авт.: тире. В мшп-1 не исправлено.
15
Авт.: посоветывал.
16
В мшп-1 А.П. оформил фрагмент Ваша коммуна ~ Правильно я говорю? как прямую речь: ввел кавычки и тире.
17
Исправление опечатки. В мшп-1 не исправлена.
18
В мшп-1 в слове паек исправлено «е» на «ё».
19
Авт.: нет запятой.
13

511

{Л. 112}
[5] 104
Тогда его, по предложению председателя, назначили постоянно воздерживаться.
Вечером Дванов и Копенкин хотели трогаться дальше — в долину реки
Черной Калитвы, где в двух слободах открыто жили бандиты, планомерно убивая {агентов} членов* советской власти по всему району. Но председатель коммуны упросил их остаться на вечернее заседание коммуны, чтобы совместнo
обдумать памятник революции, который секретарь советoвал20 поставить среди
двора, а Маланья Отвер[т]шкова, напротив, в саду. Заведующий же удобрением
почвы воздерживался и ничего не говорил.
— По твоему нигде не ставить, что-ль? — спрашивал председатель воздержавшегося.
— Воздержусь от высказывания своего мнения,— последовательно отвечал
заведующий удобрением.
— Но [,]21 большинство — за, придется ставить,— озабоченно рассуждал
председатель.— Главное, фигуру надо придумать.
Дванов нарисовал на бумаге фигуру:
22

Он подал изображение председателю и объяснил:
— Лежачая восьмерка означает вечность времени, а стоячая двухконечная
стрела — бесконечность пространства.
Председатель показал фигуру всему собранию:
— Тут и вечность и бесконечность, значит — все23, умней не придумаешь:
предлагаю принять!
Приняли при одной против и одном воздержавшемся. Памятник решили
соорудить среди усадьбы на старом мельничном камне, {зря лежавшем} {дожидавшемся своего назначения*} ожидавшем революцию* долгие годы. Самый же
памятник поручили изготовить из железных прутьев железному мастеру.
—{Хорошо!} — Тут мы организовали хорошо,—* говорил утром Дванов
Копенкину. Они двигались по {снежной} глинистой* дороге под облаками {зимы}
{ср*} среднего лета* в дал{екую}ьнюю* долину Черной Калитвы.— {Хорошо,— что у}— У* них теперь {без конца пойдет} пойдет усиленное* усложнение
и они к весне обязательно, для усложнения, начнут пахать землю и перестанут
съедать остатки имения.
{Л. 113}
[6] 105
— Ясно пр[о]идумано24,— счастливо сказал Копенкин.
— Конечно, ясно. Иногда здоровому человеку, притворяющемуся [больным] для сложности больным, нужно только говорить, что он недостаточно
болен и убеждать его в этом дальше, и он наконец выздоровеет.
20

Авт.: советывал. В мшп-1 исправлено на: советывал.
Авт.: нет запятой.
22
Рисунок от руки изображен на свободном месте, оставленном в машинописи.
23
Авт: всё. В мшп-1 исправлено «е» на «ё».
24
Авт.: придумано.
21

512

— Понятно, тогда ему здоровье покажется свежим* усложнением и упущенной* редкостью,— правильно сообразил Копенкин, а про себя подумал,
какое хорошее и неясное слово: усложнение, как — текущий момент. Момент, а
течет: представить нельзя.
— Как такие слова называются, которые непонятны? — скромно спросил
Копенкин.— Тернии, иль нет?
— Термины,— кратко ответил Дванов. Он в душе любил неве{жество}дение* больше культуры: невежество — чистое поле, где еще может вырасти растение всякого знания, но культура — уже заросшее поле, где соли почвы взяты
растениями, и где ничего больше не вырастет. Поэтому Дванов был доволен,
что в России революция выполола начисто те редкие места зарослей, где была
культура, а народ как был так и остался чистым полем,— не нивой, а порожним
плодородным местом. И Дванов не спешил ничего сеять: он полагал, что хорошая почва не выдержит долго и разродится25 произвольно чем-нибудь небывшим и {прекрасным} драгоценным*, если только ветер {интервенции} войны* не
принесет из Западной Европы семена капиталистического бурьяна.
{Дванов мог в живых образах представлять мысли когда-то читанных философских
книг. Он вспомнил фразу: в темной долине истории гремит сверкающий поток человечества;
и кто нам докажет, что нет живой органической связи между людьми: ведь два друга, встречаясь, вдохновляются и пылают сдвоенным сердцем, а при виде множества людей в нас
26
встает сила радости. Нельзя доказать уму что-либо против непосредственного чувства; мы
знаем, что всемирная дружба сбудется, что вредные пространства между телами людей все
больше заполняются веществом теплоты, а история близка к своему контра-пункту — ком27
мунизму, т.е. соединению противоречий в симфонию. Близок час, когда люди будут вдохновляться на жизнь и

{Л. 115}

[7] 107

творчество лишь силой дружбы и взаимного прикосновения…
Дванов вообразил сверкающий поток льющегося беспощадного металла, проедающего
мягкое русло земной долины. Он стремится в узкой теснине, все углубляясь и роя вперед
далекое направление. Поток от своей работы не охлаждается, а нагревается о встречные
сопротивления — и неизвестeн предел его возрастающей мощи.
28
Дванов видел, что в таком потоке, в этих сложных усилиях людей нельзя погибнуть и
быть забытым — Софья Александровна тоже будет цела и спасена. Дванов успокоился и
запел песню от полной удовлетворенности:
Есть в далекой стране
На другом берегу,
Что нам снится во сне,
Но досталось врагу…
Копенкин поник. От волнующей песни на него снизилось теплое облако его мечты о
Розе Люксембург. В нем внезапно прояснилась догадка29 собственной неутешимости, но
30
сейчас же бред жизни, потушил его нечаянный разум, и он снова верил, что когда нибудь
доедет на коне до другого берега в далекой стране, где поцелует мягкое платье живой Розы.
25

Авт.: разродиться.
Авт.: воскл. знак. В мшп-1 проставлен.
27
Авт.: воскл. знак. В мшп-1 проставлен.
28
Авт.: сложенных. В мшп-1 исправлено на: сложенных дружеских.
29
Отсутствует предлог «о». Проставлен в мшп-1 и перенесен в авт.
30
Авт.: нет запятой. В мшп-1 зачеркнута.
26

513
Копенкин ощущал даже запах платья Розы — запах умирающей травы, соединенный с волной тепла скрытого тела. Он не знал, что тот же запах издали ощущал Дванов от Софьи
Александровны.}

10631
Однажды, среди {сте} равномерности степи, он увидел {далеко <1 нрзб>
куда-то бредущих тол} {да} далекую толпу куда-то бредущих людей, и {при}
при виде их множества в нем встала сила радости, будто он имел взаим{Л. 114}

ное прикосновение к тем недостижимым людям.
Копенкин ехал поникшим от однообразного воспоминания о Розе Люксембург. Вдруг в нем нечаянно прояснилась догадка собственной неутешимости, но сейчас же бред продолжающейся жизни облек своею теплотой
его внезапный разум, и он снова предвидел, что вскоре доедет до другой
страны и там поцелует мягкое платье Розы, хранящееся у ее родных, а
Розу откопает из могилы и увезет к себе в революцию. Копенкин ощущал
даже запах платья Розы, запах умирающей травы, соединенный со {теплом}
скрытым теплом остатков жизни. Он не знал, что подобно Розе Люксембург в памяти Дванова пахла Соня Мандрова.*

{Л. 115}
[7] 107
Раз Копенкин долго стоял перед портретом Люксембург в одном волостном
ревкоме. Он глядел на волосы Розы и воображал их таинственным садом; затем
он присмотрелся к ее розовым щекам и подумал о пламенной революционной
крови, которая снизу подмывает эти щеки и все ее задумчивое, но рвущееся к
будущему лицо.
Копенкин стоял перед портретом до тех пор, пока его невидимое волнение
не разбушевалось до слез. В ту же ночь он со страстью изрубил кулака, по наущению которого, месяц назад, мужики распороли агенту по продразверстке живот и набили туда проса. Агент потом долго валялся на площади у церкви, пока
{Л. 116}
[8] 108
куры не выклевали из его живота просо по зернышку.
В первый раз тогда Копенкин рассек кулака с яростью. Обыкновенно он
убивал не так, как жил, а равнодушно, но насмерть, {будто} словно* в нем действовала {холодная энергия исторической необходимости} сила расчета и хозяйства*.
Копенкин видел в белогвардейцах и бандитах не очень {серьезных} важных*
врагов, недостойных32 его личной ярости, и убивал их с тем будничным тщательным усердием, с каким баба полет просо. Он воевал точно, но* поспешно,
находу <sic!> и на коне, бессознательно храня {себя} свои чувства* для дальнейшей надежды и движения.
Великорусское скромное небо светило над советской землей с такой привычкой и однообразием, как будто советы существовали [ис]исстари,* и небо
совершенно соответствовало им. В Дванове уже сложилось {бессмысленное}
беспорочное* убеждение, что до революции и небо и все пространства были
иными — не такими милыми.
Как {туманные легенды} конец миру*, вставал{и} дальни{е}й* тихи{е}й*
горизонт{ы}, где небо касается земли, а человек человека*. Конные путеше31

Рукописная вставка — отдельный лист тонкой бумаги, с вписанным новым (первым)
абзацем и переписанным сокращенным абзацем.
32
Авт.: не достойных.

514

ственники ехали в глухую глубину своей {страны} родины*. Изредка дорога
огибала вершину балки — и тогда в далекой низине была видна несчастная деревня. В Дванове поднималась жалость к неизвестному одинокому поселению и
он хотел свернуть в нее, чтобы немедленно начать {социалистическое строительство,} там счастье взаимной жизни,* но Копенкин не [хотел] соглашался: он
говорил, что необходимо прежде разделаться с [ч]Черной Калитвой, а уж потом
сюда вернемся.
День продолжался унылым и безлюдным, ни один бандит не попался вооруженным всадникам.
— Притаились! — восклицал про бандитов Копенкин, и чувствовал в себе
давящую тягостную силу.— Мы б вас шпокнули для общей безопасности. По
закутам, гады, сидят — говядину трескают...
К дороге подошла в упор березовая аллея, еще не вырубленная, но уже прореженная мужиками. Наверно, аллея шла из имения, расположенного в стороне
от дороги.
33
Аллея кончалась двумя каменными устоями. На одном устое висела рукописная газета, а на другом жестяная вывеска с полусмытой атмосферными
осадками надписью:
«Революционный заповедник товарища Пашинцева имени {все-}
{Л. 117}

[9] 109

все*мирного коммунизма. Вход друзьям и смерть врагам».

Рукописная газета была наполовину оборвана какой-то вражеской рукой и
все время заголялась ветром. Дванов придержал газету и прочитал ее сполна и
вслух, чтобы слышал Копенкин.
Газета называлась «Беднятское Благо», будучи органом Великоместного
сельсовета и уполрайревкома по обеспечению безопасности в юго-восточной
зоне Посошанской волости.
В газете осталась лишь статья о «Задачах Всемирной Революции» и половина заметки «Храните снег на полях — поднимайте производительность трудового урожая». Заметка в середине сошла {c темы:} со своего смысла:* «пашите снег,— говорилось там,— и нам не будут страшны тысячи зарвавшихся
Кронштадтов».
Каких «зарвавшихся Кронштадтов»? Это взволновало и озадачило Дванова.
— Пишут всегда для страха и угнетения масс,— не разбираясь, сказал Копенкин.— Письменные знаки тоже выдуманы для усложнения жизни. Грамотный умом колдует, а неграмотный на него рукой работает.
Дванов улыбнулся:
— Чушь, товарищ Копенкин.34 Революция,*35 это букварь для народа.
— Не заблуждай меня, товарищ Дванов! У нас же все решается по большинству, а почти все неграмотные, и выйдет когда-нибудь, что неграмотные
постановят отучить грамотных от букв — для всеобщего равенства... Тем больше, что отучить редких от грамоты сподручней, чем выучить всех сначала
[всех…].36 Дьявол их выучит! Ты их выучишь, а они все забудут...
33

Авт.: нет абзаца. За абзац принято начало новой страницы.
Авт.: воскл. знак. В мшп-1 проставлен.
35
Авт.: нет запятой.
36
Исправлена перестановка слов, допущенная машинисткой.
34

515

— Давай заедем к {этому} товарищу* Пашинцеву,— задумался Дванов.—
Надо мне в губернию отчет послать. Давно ничего не знаю, что там делается...
— И знать нечего: идет революция своим шагом...
По аллее они проехали версты полторы. Потом открылась на высоком месте {пышная} торжественная* белая усадьба, {засыпанная снегом} обезлюдевшая* до бесприютного вида. Колонны главного дома, в живой* форме точных
женских ног, важно держали перекладину, на которую опиралось одно небо.
Дом стоял, отступя несколько саженей, и имел особую колон{Л. 118}
[10] 110
наду — в виде согбенных, неподвижно трудящихся* гигантов. Копенкин не
понял значения уединенных колонн и посчитал их остатками революционно{го}й* {разрушения.} расправы с недвижимым имуществом.*
В одну колонну была втравлена белая37 гравюра с именем помещика-архитектора и его профилем. Ниже гравюры был*38 латинский стих, данный рельефом по колонне:
Вселенная — бегущая женщина:
Ноги ее вращают землю,
Тело трепещет в эфире,
А в глазах {гаснут} начинаются* звезды.
Дванов грустно вздохнул {: скоро ли мы будем строить и писать также глубоко,
кратко и торжественно, как здесь — в оазисe} среди тишины* феодализма {. Он} и*
снова оглядел колоннаду — шесть стройных ног трех целомудренных женщин.
В него вошли покой и надежда, как всегда {<1 нрзб>*} бывало от вида {замкнутого} отдаленно-необходимого* искусства.
{Страшно} Z Ему жалко было* одного*, что эти {прекрасные почти живые39}
ноги, полные напряжения юности,* — чужие {. Или это обязательно — чтобы искусство всегда не вполне понимало жизнь; чтобы оно вело себя как девушка перед речью
40
опытной женщины — жизнью. Дванов видел , как слушает девушка объяснение женщины о
любви: понимает, но не разделяет ощущения, ибо}; но хорошо было, что та* девушка, которую носили эти ноги,* обраща{ет}ла* свою жизнь в {свое} обaяние, а
не в размножение {. Искусство подобно девушке: оно}, что она хотя и* пита{ется}лась* жизнью, но жизнь для не{го}е была* лишь сырьем*, а не смыслом*,— и* это сырье перераб{атывается}оталось во что-то другое, где безобразно живое41 {превращается} обратилось* в бесчувственно прекрасное42.
{Такими отдались в Дванове эти колонны — над зимней степью и над революцией.
43
Что же нам останется? — думал Дванов. — Может быть, даже не искусство, а живой
человек, любимая или товарищ, увиденный как-то снова — не с лица, а в действии и дружбе.
Нам не обязательно искусство. Возможно, что искусство вырастает, когда проходит уважение между людьми… Черт его знает — ничего не известно: рано еще…
37

Авт.: медная. В мшп-1 А.П. восстановил слово автографа.
В мшп-1 А.П. проставил тире.
39
В мшп-1 почти живые исправлено на: неживые. Исправление внесено в автограф.
40
В мшп-1 исправлено на: знал. Исправление внесено в автограф.
41
Авт.: безобразно-живое.
42
Авт.: бесчувственно-прекрасное.
43
В мшп-1 введены кавычки. Кавычки, оформляющие внутреннюю речь, внесены в автограф.
38

516
44

Но все-таки хороша белая колоннада.
Нет, и нам нужны будут такие вещи,— сознался себе Два-

{Л. 119}

[11] 111

нов.— Впереди45 науки в мир мчится мечта — и падает мертвой: эти колонны, как трупы
мечты. Такое искусство — хорошее, и нам потребуется.}

Копенкин тоже посерьезнел перед колоннами: он уважал величественное,
если оно было бессмысленно и красиво. Если же в величественном был смысл,
например — в большой машине, Копенкин считал его орудием угнетения масс
и презирал с жестокостью души*. Перед бессмысленным46 же, как эта колоннада, он стоял с жалостью к себе и ненавистью к царизму. Копенкин полагал
виноватым царизм, что он сам не волнуется сейчас от громадных женских ног, и
только по печальному лицу Дванова видит, что ему тоже* надо {тоже} опечалиться.
— Хорошо бы и нам построить что-нибудь всемирное и замечательное,
мимо всех забот! — с тоской сказал Дванов.
— Сразу не построишь,— ус{у}о*мнился47 Копенкин.— Нам буржуазия
весь свет загораживала. Мы теперь еще выше и отличнее столбы сложим, а не
срамные лыдки.
Налево, как могилы на погосте, лежали {под снегом} в зарослях трав и
кустов* остатки служб и малых домов. Колонны сторожили {безлюдный погреб48
ный } пустой погребенный* мир. Декоративные благородные {деревья} деревья* {мерцали морозным снегом, как свечи} держали свои тонкие туловища* над
этой* ровной {белой} гибелью. {Дванов с любопытством счастливого [<1 нрзб>*] по49
томка рассматривал эту феодальную Атлантиду, разлитую потопом революции.}
— Но мы сделаем еще лучше — и на всей площади мира, не по одним закоулкам! — показал Дванов рукой на все, но почувствовал {голос ответственной
совести:} {и услышал свое сомнение*} себя в глубине:* смотри! — что-то неподкупное, не берегущее себя, предупредило его изнутри.
— Конечно, построим: факт и лозунг,— подтвердил Копенкин {, легкомысленный} от своей воодушевленной {cмелости} надежды*.— Наше дело неутомимое.
Копенкин напал на след огромных человечьих ног и тронул по ним коня.
— Во что же обут здешний житель? — немало удивлялся Копенкин и обнажил шашку: вдруг выйдет великан — хранитель старого строя. У помещиков
были такие откормленные дядьки,— подойдет и даст лапой без предупреждения — сухожилия лопнут.
{Л. 120}
[12] 112
Копенкину нравились сухожилия — он думал, что они силовые веревки и
боялся порвать их.
Всадники доехали до массивной вечной двери, ведшей в полуподвал разрушенного дома. Нечеловеческие следы уходили туда, даже заметно было*, что
{они} истукан* топтал{ись}ся* у двери, {роя снег до прошлогодней травки} мучая
землю до оголения*.
44

Авт.: воскл. знак. Проставлен в мшп-1.
Авт.: вперед.
46
Авт.: бесцельным. В мшп-1 не исправлено.
47
Авт.: усомнился. В мшп-1 не исправлено.
48
Авт.: погребенный. В мшп-1 исправлено.
49
Авт.: размытую. В мшп-1 исправлено.
45

517

— Кто жe50 тут есть? — поражался Копенкин.— Не иначе — лютый человек. Сейчас ахнет на нас — готовься, товарищ Дванов!
Сам Копенкин даже повеселел: он ощущал тот {прыгающий} тревожный
восторг, который имеют дети в ночном лесу: их страх делится пополам со {сказочным} cбывающимся* любопытством.
Дванов крикнул:
— Товарищ Пашинцев!.. Кто тут есть?
Никого, и {снег не шуршит} трава без ветра молчит*, [— и] а51 день уже
меркнет.
— Товарищ Пашинцев!
— Э! — отдаленно и oгромно раздалось из {каких-то} {глуховатых*} сырых* звучных недр земли.
— Выйди сюда, односельчанин! — громко [крикнул] приказал52 Копенкин.
— Э! — мрачно и гулко отозвалось из утробы подвала. Но в этом звуке не
слышалось ни страха, ни желания выйти. Отвечавший, вероятно, откликался
лежа.
Копенкин и Дванов подождали, а потом рассердились.
— Да выходи, тебе говорят! — зашумел Копенкин.
— Не хочу,— медленно отвечал неизвестный человек.— Ступай в центральный дом — там хлеб и самогон на кухне.
Копенкин слез с коня и погремел саблей о дверь.
— Выходи — гранату метну!
Тот человек помолчал,— может быть, с интересом ожидая гранаты и того,
что потом получится.
<Z>53 Но затем ответил:
— Бросай, шкода.54 У меня тут их целый склад: сам от детонации {не упрыгаешь.} обратно в мать {не полезешь?*} полезешь!*
И опять замолк. У Копенкина не было гранаты.
— Да бросай же, гада! — с покоем в голосе попросил неведомый из своей
глубины.— Дай мне свою артиллерию прове{Л. 121}
[13] 113
рить: должно, мои бомбы заржавели и отмокли — [низачто] [ни за что] низачто <sic!>55 не взорвутся, дьяволы!
— [Во.] Воо!* — странно промолвил Копенкин.— Ну, тогда выйди и прими
пакет от товарища Троцкого.
Человек помолчал и подумал.
— Да какой он мне товарищ, раз надо всеми командует! {<Z> Вольское дело,
небоcь, забыл, судорога его возьми} Мне коменданты революции не товарищи*.
Ты лучше брось бомбу — дай поинтересоваться!
Копенкин {отбил} выбил* ного{й}ю* {примороженный} вросший в почву*
кирпич и с маху бросил его в дверь. Дверь взвыла железом и cнова* осталась в
покое.
50

Авт.: Кто-ж.
Отменено исправление машинистки.
52
Авт.: приказал.
53
Абзац есть в авт. В мшп-1 абзац не снят.
54
Авт.: воскл. знак. В мшп-1 проставлен.
55
Авт.: ни за что.
51

518

— Не разорвалась, идол, в ней вещество окоченело! — определил Копенкин
{дефект.} порок.*
— И мои молчат!*56 — серьезно ответил неизвестный человек.— Да ты
шайбу-то cпустил57? Дай я марку выйду погляжу.
Зазвучало {ритмическое} мерное* колыхание металла — кто-то шел действительно железной поступью. Копенкин ожидал его с вложенной саблей — любопытство в нем одолело осторожность. {Дванов не} Дванов не* слез со своего
рысака.
Не{известный}ведомый* гремел уже близко, но не ускорял {мерного} по58
степенного* шага, очевидно одолевая {страшную} тяжесть {.} своих сил.*
Дверь открылась сразу — она не была замкнута.
Копенкин {замер} затих* от зрелища и отступил на два шага — он ожидал
ужаса или мгновенной разгадки, но человек уже объявился, а свою загадочность сохранил.
Из {открывшейся} разверзшейся* двери выступил небольшой человек, весь
запакованный в латы и панцирь, в шлеме и с тяжким мечом, обутый в мощные
металлические сапоги — с голенищами, сочлененными каждое из трех бронзовых труб [— и], давившими {на снег до его испарения.} траву до-смерти.*
Лицо человека — особенно лоб и подбородок — было защищено отворотами каски, а сверх всего имелась опущенная решетка. Все вместе защищало воина от любых ударов противника.
Но сам человек был мал ростом и не {так} особо* страшен.
{Л. 122}
[14] 114
— Где твоя граната? — хрипло и тонко спросил {вышедший:} {явившийся:*}
представший;* голос его гулко гремел только издали, отражаясь на металлических вещах и пустоте его жилища, а в натуре оказался жалким звуком.
— Ах ты, гадина! — без злобы, но и без уважения, воскликнул Копенкин,
пристально интересуясь рыцарем.
Дванов открыто засмеялся — он сразу сообразил, чью непомерную одежду
присвоил этот человек. Но засмеялся он оттого, что заметил на {средневековой}
старинной* каске красноармейскую звезду, посаженную на болт и прижатую
гайкой.
— Чему радуетесь, сволочи? — хладнокровно спросил рыцарь, не находя
дефективной гранаты. Нагнуться рыцарь никак не мог, и только слабо шевелил
{снег} травы* мечом, непрерывно борясь с тяжестью доспехов.
— Не ищи, чумовóй, несчастного дела! — серьезно сказал Копенкин, возвращаясь к своим нормальным чувствам.— Веди на ночлег. Есть у тебя сено?
Жилище рыцаря помещалось в полуподвальном этаже {помещичьей} усадебной* службы. Там имелась одна зала, освещенная получерным светом коптильника. В [одном] дальнем углу лежали горой рыцарские доспехи и холодное
оружие, а* в другом среднем месте* — пирамид{к}а*59 ручных гранат. {Посреди} Еще в* зал{а}е стоял стол, у стола одна табуретка, а на столе бутылка
56

Авт.: воскл. знак. В мшп-1 проставлена запятая.
Авт.: опустил. В мшп-1 исправлено спустил на опустил.
58
Авт.: запятая.
59
Авт.: пирамидка. В мшп-1 не исправлено.
57

519

с неизвестным напитком, а может быть60 отравой. К бутылке хлебом была приклеена {этикетка} бумага* с надписью чернильным карандашом {:} лозунга:*
Смерть буржуям.61
— Ослобони меня на ночь! — попросил рыцарь.
Копенкин долго разнуздывал его от бессмертной одежды, вдумываясь в ее
умные {детали} части*. Наконец, рыцарь распался,62 и из бронзовой кожуры
явился обыкновенный товарищ Пашинцев — бурого цвета человек лет тридцати семи и {без одной ноздри.} без одного непримиримого глаза, а другой остался еще более внимательным.* {Отсутствие носового крыла обнажало в носу
какую-то табачную зелень. Копенкин тихо рыгнул от отвращения. Пашинцев заметил:
63
— Видишь — метина на мне от царского режима. — сказал он.

{Л. 123}

[15] 115

Копенкин не сообразил:
— Барин нагайкой отсек?
— Глубже бери — по наследству досталось: отец в заразе сгнил — царский строй не
лечил мужиков. Отец от матери заболел, а мать от барчука: у нее глаза были на чернослив
похожи.} — Давайте* выпьем по стаканчику {.}64,— сказал Пашинцев.*

Но Копенкина и в старое время не брала водка; он ее не пил сознательно,
как бесцельный для чувства* напиток.
{65Напротив, простые слова, расставленные стихом, волновали его до радостного опьянения. Он еще из букваря помнил:
В полуденный зной по дороге
Измученный мальчик идет,
Изрезаны камнем ноги,
Струится с лица его пот.
То детское волнение не оставило его и по сей час.}

Дванов тоже не понимал вина, и Пашинцев выпил один в одиночестве. Он
взял бутылку — с надписью «смерть буржуям» — и перелил ее непосредственно в горло.
— Язва! — сказал он, опорожнив посуду, и сел с подобревшим лицом.
— Чтó66, приятно? — спросил Копенкин.
— Свекольная настойка,— объяснил Пашинцев.— Одна незамужняя девка
чистоплотными руками варит,— беспорóчный67 напиток — очень духовит, батюшка...
{Дванов, оставив беседу, сел писать письмо Гратову.
«Дорогой и далекий товарищ,— писал Дванов.— Я еду по пустынным и сказочным
местам. Как хорошо и странно — жить сейчас, а сознавать настоящее, как прошлое. Тогда,
из будущего, все нам покажется чистым и чудесным, потому что революция проходит. Что
случилось нового? Пиши скорее — даю адрес. Как живет Крашенина — есть ли слух от нее?
Что делаешь ты и Геннадий, и все наши ребята? Шумилину скажи — я действую. Еще скажу
60

Авт.: тире.
В мшп-1 проставлены кавычки.
62
Авт.: нет запятой.
63
Авт.: воскл. знак. Проставлен в мшп-1.
64
Авт.: воскл. знак. Проставлен в мшп-1.
65
Авт.: нет абзаца.
66
Ударение проставлено только в мшп-2.
67
Ударение проставлено только в мшп-2.
61

520
главное: по моему, сознание нового человека надо воспитать на чувстве настоящего, как
прошлого. Иначе говоря, сдвинуть его в будущее — тогда, посмотри, как выйдет хорошо
среди людей. Вся мелоч-

{Л. 124}

[16] 116

ность и досада бытовой жизни сразу исчезнет. Мы будем видеть не один день, а целое обилие времени и предметов — и разве пожалеем в таком богатстве что нибудь малое…»
Дванов долго не мог окончить письма, увлекшись мысленным разговором с другом.
А Копенкин сочувственно беседовал с Пашинцевым, пытаясь постигнуть загадку одинокого рыцаря коммунизма.}

— Да кто ж ты такой? — с досадой интересовался Копенкин.
— Я — личный человек! — осведомлял {тот} Пашинцев* Копенкина.—
Я вынес себе резолюцию, что в девятнадцатом году у нас все кончилось — пошли армии, власти и порядки, а народу — опять становись в строй, начинай с
понедельника... Да будь ты...
Пашинцев кратко сформулировал рукой весь текущий момент.
Дванов {бросил писать и заслушался.} перестал думать и медленно слушал
рассуждающего.*
— Ты помнишь восемнадцатый и девятнадцатый год? — со слезами радости говорил Пашинцев. Навсегда потерянное время вызывало в нем {какие-то}
яростные воспоминания: среди рассказа он {всхлипывал одной целой ноздрей,} молотил по столу кулаком и угрожал всему окружению своего подвала.
— Теперь уж ничего не будет! — с ненавистью убеждал Пашинцев моргавшего Копенкина.— Всему конец: закон пошел, разница между людьми явилась — как будтo какой чoрт на весах вешал человека... Возьми меня — разве
ты сроду узнаешь, что тут дышeт <sic>? — Пашинцев ударил себя по {гулкому}
низкому* черепу {.}, где мозг должен быть сжатым, чтобы поместиться
69
70
уму.— *Да, тут, брат, всем пространствам место найдется. Так же и у каждого. А надо мной властвовать хотят! Как ты все это в целости поймешь? Говори — обман или нет?
— Обман,— с простой душою согласился Копенкин.
— Вот! — удовлетворенно закончил Пашинцев.— И я теперь горю отдельно от {общего} всего костра!*
{Дванов знал, что революция борется не только с классовым противником, но и внутри
себя, сама с собой,— одновременно превозмогает себя и внешнего врага. Он понял Пашинцева и его искреннее отчаяние,— он увидел, что Пашинцев обречен. Дванов представил себе
время, которым однажды и навсегда был очарован Пашинцев. Это первые месяцы после
71
Oктября семнадцатого

{Л. 125}

[17] 117

года — месяцы особого энтузиастического страстного коммунизма, охватившего отчаянные
умиравшие массы солдатского и рабочего народа. Тогда верилось, что близок теплый день
всемирной дружной жизни. Но скоро эта вера превратилась лишь в поверье, а в Пашинцеве
она стала алчным суеверием. Годы гражданской войны спрессовали революцию и сделали ее
беспощадной военной силой.
68

Авт.: многоточие.
Авт.: нет запятой.
70
Авт.: воскл. знак. Проставлен в мшп-1.
71
Авт.: октября.
69

521
72
В революции осталось больше стойких сухожилий и меньше испаряющейся влаги
вдохновения.
Революция идет, как комета, накаляясь о сопротивление будущего, а позади оставляет
гаснущий хвост шлака из побежденных событий и отработанных людей. Но Пашинцев — не
шлак революции: что-то непрерывно горит в нем, но горит мучительно, отдельно от общего
костра.
Дванов не все понимал.} Z* Пашинцев {же} почуял в Копенкине такого же си-

роту земного шара, каков он сам, и73 задушевными словами просил его остаться
с ним навсегда.
— Чего тебе надо? — говорил Пашинцев, доходя до самозабвения от радости чувствовать {хорошегo} дружелюбного* человека.— Живи тут. Ешь, пей,
я яблок пять кадушек намочил, два мешка махорки насушил. {Лето настанет —
74
б}Б*удем меж деревами друзьями жить, на траве песни петь. Народу ко мне
ходит тысячи — вся нищета в моей коммуне радуется: народу же кроме нет легкого пристанища. В деревне — за ним советы наблюдают, комиссары-стражники людей сторожат, упродком хлеб в животе ищет, а ко мне никто из казенных
не покажется...
— Боятся тебя,— заключал Копенкин: — [т]Ты же весь в железе ходишь,
спишь на бомбе...
— Определенно боятся,— согласился Пашинцев.— Ко мне,* было,* хотели
присоседиться и имение на учет взять, а я вышел к комиссару во всей сбруе,
взметнул бомбу: даешь коммуну! А в другой раз приехали разверстку брать.
Я комиссару и говорю: пей, ешь, сукин сын, но если что лишнее возьмешь —
вонь от тебя останется. Выпил комиссар чашку самогону и уехал: спасибо, гово{Л. 126}
[18] 118
рит, товарищ Пашинцев. Дал я ему горсть подсолнухов, ткнул вон той чугун75
ной головешкой в спину и отправил в казенные районы...
— А теперь как же? — спросил Копенкин.
— Да никак: живу без всякого руководства, отлично выходит. Объявил тут
ревзаповедник, чтоб власть не косилась, и храню революцию в нетронутой геройской категории...
Дванов разобрал на стенах надписи углем, выведенные дрожащей не писчей
рукой. Дванов [с] взял коптильник[ом] в рук[e]у и про[ш]чел стенные скрижали ревзаповедника.
— Почитай, почитай,— охотно советывал <sic!> ему Пашинцев.— Другой
раз молчишь, молчишь — намолчишься и начнешь на стене разговаривать: если
долго без людей, мне мутно бывает...
Дванов читал стихи на стене:
Буржуя нету, так будет труд —
Опять у мужика гужа на шее.
Поверь, крестьянин трудовой,
Цветочкам полевым сдобней живется!
Так брось пахать и сеять, жать,
72

Авт.: нет абзаца; машинистка приняла за абзац начало новой страницы.
Восстановление пропущенного союза.
74
Авт.: деревáми. В мшп-1 ударение проставлено.
75
Восстановление пропущенного слова.
73

522

Пускай вся почва родит самосевом.
А ты-ж живи и веселись —
Не дважды кряду происходит жизнь,
Со всей коммуною святой за руки честные возьмись
И громко грянь на ух[o]и76 всем:
Довольно грустно бедовать,
Пора нам всем великолепно жировать.
Долой земные бедные труды,
Земля задаром [дает] даст77 нам пропитанье.
{Дванов уловил ритм и усвоил стихотворение.}
В дверь постучал кто-то ровным {деловым} хозяйским* стуком.
— Э! — отозвался Пашинцев, уже испаривший из себя самогон и поэтому
замолкший.
— Максим Степаныч,— раздалось снаружи,— дозволь на оглоблю жердину
в опушке сыскать: хряпнула на полпути, хоть зимуй у тебя.
— Нельзя,— отказал Пашинцев.— До каких пор я буду
{Л. 127}
[19] 119
приучать вас? Я же вывесил приказ на амбаре: земля — самодельная и, стало
быть, ничья.78 Если-б ты без спросу брал, тогда б я тебе позволил...
Человек снаружи похрипел от радости.
— Ну, тогда спасибо. Жердь я не трону — раз она прошеная, я что-нибудь
иное себе подарю.
Пашинцев свободно сказал:
— Никогда не спрашивай, рабская психология, а дари себе все сам. Родился то ты не от своей силы, а даром — и живи без счета.
— Это — точно, Максим Степаныч,— совершенно серьезно подтвердил проситель за дверью.— Что самовольно схватишь, тем и жив. Если б не именье —
полсела бы у нас пом[е]ёрло. Пятый год добро отсюда возим {—}:* большевики
люди справедливые! Спасибо тебе*, Максим Степанович.
Пашинцев сразу рассердился:
— Опять ты — спасибо! Ничего не бери, серый чeрт79!
— Эт к чему же, Максим Степаныч? За что ж я тогда три года на позиции
кровь проливал? Мы с кумом на паре за чугунным чаном приехали, а ты говоришь — не смей...
— Вот —*80 отечество! — {неясно} сказал Пашинцев себе и Копенкину, а
потом обратился к двери.—81 Так ведь ты за оглоблей приехал? Теперь говоришь —82 чан!
Проситель {спутался:} не удивился.*
— Да хуть что нибудь… Иной раз курицу одну везешь, а глядь — на дороге
вал железный [б]лежит, а один не ccилишь, так он по хамски и валяется. Оттого
и в хозяйстве у нас везде разруха…
76

Авт.: ухи.
Авт.: даст.
78
Авт.: воскл. знак. В мшп-1 проставлен.
79
Авт.: чорт. В мшп-1 исправлено на «чорт».
80
Восстановление пропущенного знака. В мшп-1 не восстановлен.
81
Восстановление пропущенного знака.
82
Восстановление пропущенного знака.
77

523

— Раз ты на паре,— кончил разговор Пашинцев,— то* увези {пожалуйста}
бабью ногу из белых столбов... В хозяйстве ей место найдется. {<2–3 нрзб> в сарай устроишь.*}
— Можно,— удовлетворился проситель.— Мы {ее} ее* буксиром спрохвала потащим — кафель из нее колоть будем.
Проситель ушел предварительно осматривать колонну —83для более сподручного похищения ее.
В начале ночи Дванов предложил Пашинцеву устроить
{Л. 128}
[20] 120
лучше — не имение перетаскивать в деревню, а деревню переселить в имение.
— Труда меньше,— говорил Дванов.— К тому же имение на высоком месте
стоит — здесь земля урожайней.
Пашинцев на это никак не согласился.
— Сюда с весны вся губернская босота сходится — самый чистый пролетариат. Куда ж им тогда деваться? Нет, я здесь кулацкого засилья не допущу!
Дванов подумал, что, действительно, мужики с босяками не сживутся. С другой стороны, жирная земля пропадает зря — население ревзаповедника ничего
не сеет, а живет за счет остатков фруктового сада и {какого-то} природного*
самосева: вероятно из лебеды и крапивы щи варит.
— Вот что,— неожиданно для себя догадался Дванов.— Ты обменяй деревню на имение: имение мужикам отдай, а в деревне ревзаповедник сделай.
Тебе же все равно — важны люди, а не место. Народ в овраге томится, а ты
один на бугре!..*
Пашинцев со счастливым удивлением посмотрел на Дванова.
— Вот это отлично! Так и сделаю. Завтра же еду на деревню мужиков поднимать.84
— Поедут? — спросил Копенкин.
— В одни сутки все тут будут! — с яростным убеждением воскликнул Пашинцев, и даже двинулся телом от нетерпения.
— Да я прямо сейчас поеду! — передумал Пашинцев. Он теперь и Дванова
полюбил. Сначала Дванов ему не вполне понравился: сидит {,} и* молчит {и
пишет:}:* наверное, все программы, уставы и тезисы наизусть знает — таких
умных Пашинцев не любил. Он видел в жизни, что глупые и несчастные добрее
умных и более способны изменить свою жизнь к свободе и счастью. Втайне85
ото всех Пашинцев верил, что рабочие и крестьяне, конечно, глупее ученых
буржуев, но зато они душевнее, и отсюда их {хорошая} отличная* судьба.
Пашинцева успокоил Копенкин, сказав, что нечего спешить — победа за
нами, все едино, обеспечена.
Пашинцев согласился и рассказал про сорную траву. В свое детское погубленное время он любил глядеть,* как жалкая и обреченная трава разрастается
по просу. Он знал, что выйдет пого{Л. 129}
[21] 121
жий день и бабы безжалостно выберут по ветелке дикую*86 неуместную траву —
83

Восстановление пропущенного знака.
Авт.: воскл. знак. Восстановлен в мшп-1.
85
Авт.: в тайне.
86
Восстановление пропущенного слова. В мшп-1 не восстановлено.
84

524

васильки, донник и ветрянку. Эта трава была красивей невзрачных хлебов —
ее цветы походили на печальные предсмертные глаза детей: они знали, что их
порвут потные бабы. Но такая трава живей и терпеливей кв[е]ёлых хлебов* —
после баб она снова рожалась, в неисчислимом и бессмертном количестве.
— Вот так-же и беднота! — сравнивал Пашинцев, сожалея, что выпил всю
«смерть {«}буржуям».— В нас мóчи87 больше, и мы сердечней прочих элементов...
Пашинцев не мог укротить себя в эту ночь. Надев кольчугу на рубашку, он
вышел куда-то на усадьбу. Там его охватила {зимняя} ночная* прохлада, но
он не остыл. Наоборот, звездное небо и {чувствова*} сознание* сво{й}его*
низк{ий}ого* роста* под {ним} тем небом* {толкнули} увлекли* его на большое чувство и немедленный подвиг. Пашинцев застыдился себя перед силой*
{величественным} громадного* ночн{ым}ого* мир{ом}a* и, не {сознавая} обдумывая*, захотел сразу поднять свое достоинство.
В главном доме жило немного окончательно беcприютного и нигде не зарегистрированного народа — четыре окна мерцали светом открытой топившейся
печки {.}, там варили пищу в камине.* Пашинцев постучал в окно кулаком, не
жалея покоя обитателей.
Вышла лохматая девушка в высоких валенках.
— Чего тебе, Максим Степаныч? Что ты ночную тревогу подымаешь [.]?
Пашинцев подошел к ней и восполнил своим чувством вдохновенной симпатии все ее ясные недостатки.
— Груня,— сказал он,— дай я тебя поцелую, голубка незамужняя! Бомбы
мои ссохлись и не рвутся — хотел сейчас колонны ими подсечь, да нечем. Дай я
тебя обниму по товарищески.
Груня далась:
— Что-то88 с тобой сталось — ты будто человек с[е]урьезный был... Да сними железо с себя, всю мякоть мне натревожишь...
Но Пашинцев кратко поцеловал ее в темные сухие корки губ и пошел обратно. Ему стало легче и не так досадно под нависшим могущественным небом.
Все большое по объему и отличное по качеству в Пашинцеве возбуждало не
созерцательное наслаж{Л. 130}
[22] 122
дение, а воинское чувство — стремление превзойти большое и отличное в силе
и важности.
— Вы что? — спросил без всякого основания Пашинцев у приезжих* —
для разряжения своих удовлетворенных чувств.
— Спать пора,— зевнул Копенкин.— Ты наше правило взял на заметку —
сажаешь мужиков на емкую землю: что-ж с тобой нам напрасно гоститься?
— Мужиков завтра потащу — без всякого саботажа! — определил Пашинцев.— А вы погостите — для укрепления связей! Завтра Грунька обед вам сварит... Того, что у меня тут,— нигде не найдете. Обдумываю, как бы Ленина вызвать сюда — все-ж таки вождь!
Копенкин осмотрел Пашинцева {:} —* Ленина хочет человек! — и напомнил ему:
87
88

Ударение проставлено только в мшп-2.
В мшп-1 исправлено на: чтой-то. В автограф правка не перенесена.

525

— Смотрел я без тебя твои бомбы — они все порченые: как же ты господствуешь?
Пашинцев не стал возражать:
— Конечно — порченые: я их сам разрядил.89 Но народ не чует — я его
одной политикой и беру — хожу в железе, ночую на бомбах... Понял маневр
малыми силами в обход противника? Ну, и не сказывай, когда {зачешется…}
вспомнишь меня.*
Коптильник погас. Пашинцев объяснил положение:
— Ну, ребята, ложись как попало — ничего не видно и постели у меня
нету... Я для людей — грустный член...
— Блажной ты, а не грустный,— [сказал] точнее сказал Копенкин, укладываясь кое-как.
Пашинцев без обиды ответил:
— Здесь, брат, коммуна новой жизни — не бабий городок: перин нету.
Под утро мир оскудел в своем звездном величии и серым светом заменил
мерцающее сияние. Ночь ушла, как блестящая кавалерия, на землю вступила
пехота трудного походного дня.
Пашинцев принес, на удивление Копенкина, жареной баранины. А потом
два всадника выехали с ревзаповедника по южной дороге — в долину Черной
Калитвы. Под белой колоннадой стоял Пашинцев в рыцарском жестком снаряжении и глядел вслед своим единомышленникам.
[23]90
{О чем oн думал? Ни о чем. [—] Он не думал, а желал: сесть на единственную кобылу
заповедника и уехать самому в даль — основывать лучшую жизнь и новые страны, тягаться
с природой и людьми в ревностных схватках, наполнить провалы и скорби жизни своим
избыточным чувством симпатии к ней.
— Строже надо! — предупредил себя Пашинцев.— Нельзя нестись по полю вырванной
травой!
Он попоил худую безнадзорную кобылу и поехал в село — сгонять крестьян в помещичью усадьбу, чтобы они добровольно освоили высокие урожайные земли.
На дороге он не раз хотел повернуть коня в засасывающую бездорожную степь, но
кобыла знала дорогу и не верила узде — она шла только на деревню.
91
[Что-то неясно б]Бродяжье, что-то неясно92 обещающее сердце боролось в Пашинцеве с его здравым разумом.
Он оглянулся на ревзаповедник: и ему понравились колоннада и здания — не как
архитектура, а как факт ужившейся там революции. Пашинцев заторопил кобылу в деревню:
теперь он не хотел бросать своего дела.
Если бы его спросить, почему он одолел свое колебание, Пашинцев бы не ответил.
Про это не [знал] сказал бы и Дванов, торопившийся увлечение народа революцией
превратить в строительный факт. Дванов много размышлял над Копенкиным: его стесняло
то, что такой одутловатый средний мужик, как Копенкин, действовал в революции не от
здравого смысла, а от нудной бесчувственной мечты — любовной веры в мертвую Розу
Люксембург. Пашинцев тоже ходил в революции с обольщением, смутным самому себе, а не
89

Авт.: воскл. знак. В мшп-1 проставлен.
Л. 23 отсутствует в мшп-2. Воспроизводится по мшп-1.
91
Авт.: нет абзаца.
92
Исправлена допущенная машинисткой перестановка слов.
90

526
вполне сознательно. Для них обоих революция не убеждение, а безотчетное самочувствие.
Дванов это одобрял, но считал такое состояние не прочным и опасным.
Сейчас он опять ехал рядом с Копенкиным по снежной дороге и понимал, почему в
зимней России мир называется белым светом. Дванов заволакивался думами в такт шага
своего коня. То, что Дванов ощущал как свое сердце, было постоянно содрогающейся плотиной — от напора вздымающегося озера чувств. Чувства высоко поднимались сердцем и
падали по другую сторону}

{Л. 131}

[24] 123
Новая глава*

И опять ехали двое людей на конях, и солнце всходило над скудостью
страны.
Дванов опустил голову, его сознание уменьшалось {от движения сред}
от однообразного движения по ровному месту. И то, что Дванов ощущал
сейчас как свое сердце, было постоянно содрогающейся плотиной от напора вздымающегося озера чувств. Чувства высоко поднимались сердцем
93
и падали по другую сторону*

его, уже превращенные в поток облегчающей мысли. Но над плотиной всегда
горел дежурный огонь того сторожа, который не принимает участия в человеке,
а лишь подремывает в нем за дешевое жалованье. Этот огонь позволял иногда
Дванову видеть оба пространства — вспухающее теплое озеро чувств и длинную быстроту мысли за плотиной, охлаждающейся от своей скорости. Тогда
Дванов опережал работу сердца, питающего, но и тормозящего его сознание94, и
мог {быстро и правильно поступать.} быть счастливым.*
{Он спросил:
95
— Товарищ Копенкин, за что ты любишь Розу Люксембург — ведь это же блажь .
Копенкин этого сам не знал и ответил приблизительно:
— Кто ее знает, сам мучаюсь… Не за то, чтоб жениться…
— Так. Но скажи как нибудь: за что?
— Не как нибудь, а прекрасно скажу. Видишь ты, хоть я и коммунист, а сроду ни
программы, ни правил, ничего не читал. А через товарища Розу Люксембург мне все почудилось определенным… Увидел ее портрет и заволновался: вот, вижу, красивая женщина
страдала, а ты96 дураком живешь,97 тут же мне так стыдно получилось, и я полюбил ее, выше
своего ума… В малолетстве меня к вере тоже не поп приучил, а бабушка сказкой о Николае-чудотворце. Понял меня?
— Теперь понимаю,— сказал Дванов, разгадав слова «выше своего ума». Это значило
другое, чем полагал сам Копенкин: вместо познания революции умом, Копенкин полюбил
сердцем Розу Люксембург. Так для него легче, а результаты одинаковые — Роза Люксембург для Копенкина есть та же революция, переведенная в женский влекущий образ, стронувший вдового Копенкина с его крестьянского двора.}

Рукописная вставка выполнена карандашом на фрагменте листа тонкой бумаги; в ее
написании использован текст последнего абзаца сокращенной с. 23.
94
Авт.: запятая и тире.
95
Авт.: воскл. знак.
96
Авт.: тире.
97
Авт.: точка.

527

ПРИЛОЖЕНИЕ 2
(К с. 245–275 автографа)
Вступ. статья, подготовка текста и примечания Н. Корниенко

В данном приложении представлено формирование новой главы СР, основой которой
стала одна из машинописей (мшп-2, с. 1–23, второй или даже третий экземпляр), сделанная
со с. 245–272 автографа и их замещающая в составе СР. У первой страницы обрезаны верхнее и нижнее поле с заглавием рассказа и примечанием к нему; на последней странице вписаны (чернилами) имя «Андрей Платонов» и адрес: «Москва, 57, Щукинская ул., д. 13». Затем эти записи были зачеркнуты карандашом и вписан телефон: «Тел.: 2–98–26, <вызв.>
Платонова». На первой странице имеется регистрационная дата неустановленного издания:
«28/ХI». В левом углу страницы — стертая запись редактора: «<1 нрзб> / В <1 нрзб> / Просил дать ответ в 7 дней» (карандаш); здесь же — запись А.П.: «124 стран<ица>».
Правка проведена черными чернилами (первый слой и первый этап правки) и простым
карандашом (второй слой). Правка чернилами приходится на время формирования из фрагмента рассказа (1928 г.) и в основном совпадает с правкой чернилами в другом экземпляре
машинописи (мшп-1); эта правка, за редким исключением, была перенесена в автограф Марией Александровной (см. примеч. 251 к с. 245 авт., с. 249 наст. изд.).
Для передачи правки используются общие принципы с некоторой корректировкой.
Первый слой правки, выполненный чернилами, дается полужирным прямым гарнитуры
Arial; зачеркнутый текст набирается светлым курсивом и заключается в прямые скобки.
Второй слой правки, выполненный карандашом, набирается полужирным прямым гарнитуры Arial*. Текст, исправленный и сокращенный карандашом, заключается в фигурные скобки и дается петитом. Этот слой правки относится к этапу работы над СР (1929).
В примечаниях приводятся исправления машинистки, как замеченные, так и не замеченные Платоновым (исключение сделано для элементарной перестановки и пропуска букв
в слове, а также дефисных написаний с частицами «ли», «же»). В примечаниях также описываются различные пометы редактора. Они относятся к этапу бытования фрагмента как
рассказа. Платонов внимательно просматривал редакторские пометы уже после того, как
машинопись вернулась к нему из журнала. Большую часть редакторских помет он отменил,
некоторые вопросы учел при правке текста.

{Л. 132}
<1> 124
— Тронем на рысь, товарищ Коп{е}ё*нкин! — сказал Дванов, переполнившись [горячей и счастливой] {счастливой} силой нетерпения к своему
будущему, ожидающему его за этой дорогой*. В нем {проснулся детский
инстинкт} встала детская радость* вбивать гвозди в стены, делать из стульев
корабли и разбирать будильники, чтобы посмотреть, что там есть. {Это с ним
бывало. Позднее его отвлекла работа в мастерских и книги. Теперь он снова почувствовал
любопытство к людям и вещам.} {Это с ним бывало раньше беспрерывно.*} Над его

сердцем трепетал тот мгновенный пугающий свет, какой бывает летними спертыми ночами в полях. Может быть, это жила в нем отвлеченная любовь {моло-

528
дости} молодости*,

превратившаяся в часть тела, либо продолжающаяся сила
рождения. Но за счет ее Дванов мог добавочно и внезапно видеть неясные {явления} {вос*} явления, бесследно {<1 нрзб>} плавающие в озере чувств*.
Он оглядел Коп{e}ё*нкина, 1ехавшего со спокойным духом и ровной верой в
летнюю недалекую страну социализма, где от {силы науки} дружеских сил человечества* оживет и станет {первой} живою* гражданкой Роза Люксембург.
{Дванов понял, как ему дорог нежной вечной ценой этот серый человек, невозможный ни в
какой другой стране. Дванов [понял] видел, что кончилась первая холодная созерцательная
молодость и ему жизнь стала дороже абсолютных истин, а счастье людей лучше смысла
жизни. [Безучастный сторож-старик дремал под своим дежурным светом и от этого
света Дванов видел нерожденные мысли, плавающие в озере чувств.]}

Дорога пошла в многоверстный уклон. Казалось, если разогнаться по нем
<sic!>, можно оторваться и полететь. 2Вдали замерли преждевременные сумерки над темной грустной долиной.
— Калитва! — показал Копенкин — и обрадовался, как будто уже доехал
до нее вплотную. Всадники уже хотели пить и плевали {на} вниз одними
белыми полусухими слюнями.*
Дванов загляделся {в} {на*} в* бедный ландшафт впереди. И земля и небо
были до утомления несчастны: здесь люди жили отдельно и не действовали, как
гаснут дрова, несложенные <sic!>3 в костер.
— Вот оно — сырье для социализма! — изучал Дванов страну.— Ни одного
сооружения — только тоска природы-сироты!
В виду слободы Старой Калитвы всадникам встретился человек с мешком.
Он снял шапку и поклонился конным людям —
{Л. 133}
[2] 125
{по стар{ой}му* {памяти} сознанию*} по старой памяти*, что все люди — братья.
Дванов и Копенкин [также4] {тоже} тоже* ответили поклоном, [и всем [трем]
[троим] [троим] стало хорошо.] и всем троим стало хорошо.
— Товарищи грабить поехали, пропасти на них нет! — про себя решил человек с мешком, отошедши достаточно далеко.5
На околице слободы стояли два сторожевых мужика: один с обрезом, другой с колом из плетня.
— Вы — какие? — служебно спросили они подъехавших Дванова и Копенкина.
Копенкин задержал коня, туго соображая о значении такого военного поста.
— Мы — международные! — припомнил Копенкин [звание] звание Розы
Люксембург: международный революционер.
Постовые задумались:
— Евреи, што-ль?
Копенкин хладнокровно обнажил саблю: с такою медленностью, что сторожевые мужики не поверили угрозе.
1

Отсюда и до конца абзаца текст отчеркнут на левом поле.
Авт.: абзац.
3
Авт.: не сложенные. Исправлено А.П.: не сложенные на несложенные (чернила).
4
Авт.: тоже.
5
Читавший рассказ редактор предлагал снять эту фразу. Пометы А.П. на левом поле:
Нужно! (чернила), Нужно, печатайте эту фразу (карандаш).
2

529

— Я тебя кончу на месте за такое слово,— {почти дружески} произнес Копенкин.— Ты знаешь, кто я? Нá документы...
Копенкин полез в карман, но документов и {вообще} никакой* бумаг{и}и*
у него не было никогда: он* нащупал одни хлебные крошки{.} и прочий мусор.*
— Адъютант полка! — отнесся Копенкин к Дванову.— Покажьте дозору
наши грамотки...
Дванов вынул конверт, в котором он сам не знал что находилось, но возил
его всюду третий год, и бросил охране. Постовые с жадностью схватили конверт, обрадовавшись редкому исполнению долга службы.
Копенкин пригнулся и свободным движением мастера вышиб саблей обрез
из рук постового {{.} {, не тронув руки*} Дванов еще больше полюбил Копенкина {.}
{, потому что он был тем*} Есть много у нас таких [серых] бесславных людей, которые
становятся замечательными, попадая в свое дарование. {<3–4 нрзб> революция стала внутренним дарованием*}}, ничуть не ранив его; Копенкин имел в себе дарование
6
революции.*
Постовой выправил дернутую руку:
— Чего ты, идол, мы тоже не красные...
Копенкин переменился:
— Много войска у вас? Кто такие?
Мужики думали и так и иначе, [и] а7 отвечали честно:
{Л. 134}
[3] 126
— Голов сто, а ружей всего штук двадцать... У нас* Тимофей Плотников
{у нас}8 гостит с Исподних Хуторов. Вчерашний день продотряд от нас с жертвами отступил...
Копенкин показал им на дорогу, по которой приехал:
— Ступайте маршем туда — встретите полк, ведите его [сюда.] ко мне. Где
штаб Плотникова?
— У церкви, на старостином дворе,— сказали крестьяне и печально посмотрели на родное село, желая отойти от событий.
— Ну, идите [, бобры!] бодро! — приказал Копенкин и ударил коня ножнами.
За плетнем низко сидела баба, уже готовая умереть. То, зачем9 она
вышла, остановилось в ней на полпути.
— Кáпаешь, старуха? — заметил ее Копенкин.
Баба была не старуха, а миловидная пожилая женщина.
— А ты уж покáпал, идол неумытый! — до корня осерчала баба и
10
встала с растопыренной юбкой и злостным лицом.
Конь Копенкина, теряя свою грузность, сразу понес [диким] свирепым

карьером, высоко забрасывая передние ноги.
6
На левом поле абзац отмечен вопр. знаком редактора. Зачеркнут А.П. Окончательный
вариант вписан на левом поле.
7
В авт. союз «а».
8
Восстановлен порядок слов автографа.
9
Слово подчеркнуто редактором. Помета зачеркнута А.П.
10
Вставка (составляет 10 строк) вписана в оставленный пробел (черные чернила), см. об
этом примеч. 253 к основному тексту (с. 251 наст. изд.). На левом поле рядом со вставкой
отчеркивание, вопр. знак и неразборчивая запись редактора. Пометы зачеркнуты А.П.

530

— Товарищ Дванов, гляди на меня — и не отставай! — крикнул Копенкин,
сверкая в воздухе готовой шашкой.
{«}Пролетарская Сила{»} тяжело молотила землю; Дванов слышал дребезг
стекол в хатах. Но на улицах не было никого, даже собаки не бросились на всадников.
Минуя улицы и перекрестки огромного села, Копенкин держал направление на церковь. Но Калитва селилась семейными кустами четыреста лет: иные
улицы были перепружены неожиданными11 поперечными* хатами, а иные
замкнулись наглухо новыми дворами и сворачивали в поле узкими летними
проездами.
Копенкин и Дванов попали в переплет закоулков и завертелись на месте.
Тогда Копенкин отворил одни ворота и понесся в обход улиц гумнами. Деревенские собаки сначала осторожно и одиноко залаяли, а потом перекинулись голоса{Л. 135}
[4] 127
ми и, возбужденные собственным множеством12, взвыли все враз — от околицы
до околицы.
Копенкин крикнул:
— Ну, товарищ Дванов, теперь крой напролет...
Дванов понял, что нужно проскакать село и выброситься в степь по ту сторону. И не угадал: выбравшись на широкую улицу, Копенкин поскакал прямо
13
по ней в глубь села.
Кузницы стояли запертыми, а избы молчали, как брошенные. Попался лишь
один старик, ладивший что-то у плетня, но он не обернулся на них, вероятно
[,]14 привыкнув ко всякой смуте.
Дванов услышал слабый гул — он подумал, что это раскачивают язык колокола на церкви и [слабо] чуть касаются им по металлу.
Улица повернула и показала толпу народа у кирпичного грязного дома, в
каких помещались раньше казенные винные лавки.
Народ шумел одним {тяжелым} {равновеликим*} грузным усадистым* голосом: {до Дванова долетала равнодействующая всех звуков} до Дванова доходил
лишь безмолвный гул*.
Копенкин обернул сжатое похудевшее лицо:
— Стреляй, Дванов! Теперь — все будет* наше!
Дванов выстрелил два раза куда-то в церковь и почувствовал, что он кричит
вслед за Копенкиным, уже вдохновлявшим себя взмахами сабли. Толпа крестьян колыхнулась ровной волной, {сверкнула} осветилась* обращенными назад
чужими лицами и 15{начала пускать из себя потоки бегущих людей} начала пускать
из себя потоки бегущих людей*. Другие затоптались на месте, хватая на по11
Слово подчеркнуто и отмечено на левом поле вопр. знаком редактора. Пометы зачеркнуты А.П.
12
Слова собственным множеством подчеркнуты редактором и отмечены отчеркиванием на левом поле. Пометы зачеркнуты А.П.
13
Восстановление пропущенного предлога.
14
Авт.: вводное слово обособлено.
15
На левом поле, начиная с этих слов и до конца абзаца, текст отчеркнут редактором и
отмечен вопр. знаком. Слова начала пускать из себя потоки бегущих людей подчеркнуты редактором. Пометы зачеркнуты А.П.

531

мощь соседей. Эти топтавшиеся были опасней бегущих: они замкнули страх на
узком месте и не давали развернуться храбрым.
Дванов вдохнул мирный запах деревни — соломенной гари и гретого молока,— от этого запаха у Дванова заболел живот: сейчас он не смог бы съесть даже щепотки соли. Он испугался погибнуть в {огромных} больших* теплых руках деревни, задохнуться в овчинном воздухе смирных людей, побеждающих
врага не яростью, а навалом16.
Но Копенкин почему-то обрадовался толпе и уже надеялся на свою победу.
{Л. 136}
[5] 128
Вдруг из окон хаты, у которой метались люди, вспыхнул спешащий залп из
разнокалиберных ружей — все звуки отдельных выстрелов были разные.
Копенкин пришел в самозабвение, которое запирает чувство жизни в темное место и не дает ему вмешиваться в смертные дела. Левой рукой Копенкин
ударил из нагана в хату, громя оконное стекло.
Дванов очутился у порога. Ему осталось сойти с коня и вбежать в дом. Он
выстрелил в дверь — дверь медленно* открылась от толчка пули17, и Дванов
побежал внутрь. В сенях пахло лекарством и печалью неизвестного беззащитного человека18. В чулане лежал раненый <sic!> в прежних боях крестьянин.
Дванов не сознал19 его и ворвался через кухню в горницу. В комнате стоял в
рост рыжеватый мужик, подняв правую здоровую руку над головой, а левая с
наганом была опущена — из нее {мерно} редко* капала кровь {, как вода из рукомойника} как влага с листьев после дождя*, ведя скучный счет {человеку.}
20
этому человеку*.
Окно горницы было выбито, а Копенкина не было.
— Бросай оружие! — сказал Дванов.
Бандит прошептал что-то с испугу.
— Ну! — озлился Дванов.— {Бросай: п}Пулей с ру[чкой]кой вышибу!
Крестьянин бросил револьвер в свою кровь и поглядел вниз: он пожалел,
что пришлось вымочить оружие, а не отдать его сухим — тогда бы его скорей
простили.
Дванов не знал, что делать дальше с раненым пленником,* и где Копенкин.21 Он отдышался и сел в плюшевое кулацкое кресло. Мужик стоял перед
ним, не владея обвисшими руками. Дванов удивился, что он не похож на бандита, а был обыкновенным мужиком и едва-ли богатым.
— Сядь! — сказал ему Дванов. Крестьянин не сел.
— Ты кулак?
16

В предложении редактор подчеркнул слова испугался погибнуть и теплых и предложил сократить не яростью, а; на левом поле предложение отчеркнуто. А.П. отменил
исправление и зачеркнул пометы.
17
Фраза дверь открылась от толчка пули подчеркнута редактором и отмечена на
левом поле вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
18
Слова печалью неизвестного беззащитного человека подчеркнуты редактором
и отмечены на левом поле вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
19
Слово сознал подчеркнуто редактором; на левом поле строка отчеркнута. Пометы
зачеркнуты А.П.
20
На левом поле фрагмент а левая с наганом ~ как вода из рукомойника отчеркнут редактором и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
21
На левом поле предложение отчеркнуто редактором. Помета зачеркнута А.П.

532

— Нет, мы тут последние люди,— вразумительно ответил мужик правду.—
Кулак не воюя: у него хлеба много — весь не отберут...
Дванов поверил и испугался: он {неожиданно вообразил}22 вспомнил в своем воображении* деревни, которые проехал, населенные грустным бледным
народом.
— Ты бы стрелял в меня правой рукой: ведь одну левую
{Л. 137}
[6] 129
ранили.
Бандит глядел на Дванова и медленно {cоображал} думал*— не для {вранья}
своего спасения*, а вспоминая {.} всю истину.*
— Я левша… Выскочить не успел, а говорят — полк наступает, мне таково
обидно стало одному помирать...
Дванов заволновался: он мог думать при всех положениях. Этот крестьянин
подсказывал ему какую-то {мучительную правду},* — {тщету и скорбь революции*}
тщету и скорбь революции, выше {его} ее молодого ума,—* Дванов {ее} уже
чувствовал тревогу бедных деревень*, но написать ее* словами не сумел бы.23
— Глупость! — молча колебался Дванов.— Расстрелять его, как приедет
Копенкин… Трава растет, тоже разрушает почву: революция — насильная штука и сила природы...
— Сволочь ты! — сразу и без последовательности изменилось сознание
Дванова.
— Уходи домой! — приказал он бандиту. Тот пошел24 к двери задом, глядя на
наган в руке Дванова завороженными окоченелыми глазами. Дванов догадался
и нарочно не прятал револьвера, чтобы не шевельнуться25 и не испугать человека.
— Стой! — окликнул Дванов. Крестьянин покорно остановился26.
— Были у вас белые офицеры? Кто такой Плотников?
Бандит ослаб и мучительно старался перетерпеть себя.
— Не, никого не было,— боясь солгать, тихо отвечал крестьянин.— Каюсь
тебе, милый человек: никого... Плотников — с наших приселков27 мужик...
Дванов видел, что бандит от страха не врет.
— Да ты не бойся! Иди {себе} себе* спокойно [п]ко двору.
Бандит пошел, поверив Дванову.
В окне задребезжали остатки стекла: степным ходом подскакала {«}Пролетарская Сила{»} Копенкина.
— Ты куда идешь? Ты кто такой? — услышал Дванов голос Копенкина. Не
слушая ответа, Копенкин водворил пленнoго бандита в чулан.
— Ты знаешь, товарищ Дванов, я, было, самого ихнего Плотникова не*
словил,— сообщил Копенкин, клокоча возбужденной грудью.— Двое их стервецов ускакали — ну, кони их хороши! На моем пахать надо, а я на нем воюю...
Хотя на
22

Слова неожиданно вообразил подчеркнуты редактором; на левом поле строка отчеркнута. Пометы зачеркнуты А.П.
23
На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
24
Слова Тот пошел подчеркнуты редактором. Зачеркнуто А.П.
25
Авт.: шевельнутся.
26
Авт.: приготовился.
27
Авт.: присёлков.

533

{Л. 138}
[7] 130
нем мне счастье — сознательная скотина!.. Ну, что-ж, надо сход собирать...
Копенкин сам залез на колокольню [—] и28 ударил в набат. Дванов вышел
на крыльцо в ожидании собрания крестьян. Вдалеке выскакивали на середину
улицы дети и, поглядев в сторону Дванова, убегали опять. Никто не шел на гулкий срочный призыв Копенкина.
Колокол мрачно пел над боль[н]шой слободой, ровно перемежая дыхание с
возгласом. Дванов {заслушался} {cлушал*} {перед колок*} заслушался*, забывая
{цель} {смыс*} значение* набата. Он слышал в напеве колокола тревогу, веру и
сомнение. В революции тоже действуют эти страсти — не одной литой верой
движутся люди, но также и дребезжащим сомнением.29
К крыльцу подошел черноволосый мужик в фартуке и без шапки, наверно —
кузнец.
— Вы что тут народ беспокоите? — прямо спросил он.— Езжайте себе,
други-товарищи, дальше. Есть у нас дураков десять — вот вся ваша опора тут...
Дванов также прямо попросил его сказать, чем он обижен на советскую власть.
— Оттого вы и кончитесь, что сначала стреляете, а потом спрашиваете,—
злобно ответил кузнец.— Мудр[e]ёное дело: землю отдали, а хлеб до последнего зерна отбираете: да подавись ты сам такой землей! Мужику от земли один
горизонт остается.30 Кого вы обманываете-то?
Дванов объяснил, что разверстка {— дело временное [—] и31 военное}32 идет в
кровь революции и на питание ее будущих сил*.
— Это ты себе оставь! — знающе отвергнул кузнец.— Десятая часть народа — либо дураки, либо бродяги, сукины дети, они сроду не работали по{-}крестьянски33 — за кем хошь пойдут. Был бы царь — и для него нашлась бы ичейка
у нас. И в партии у ваc такие [ж] же негодящие люди... [Вы говорите,] Ты говоришь —34 хлеб для {войны!} революции!* Дурень ты, народ ведь умирает — кому
ж {победа} твоя революция* останется? {Да и} А* война, говорят, вся прошла...
35
Кузнец перестал говорить, сообразив, что перед ним такой же странный
человек, как и все коммунисты: как будто ничего человек, а действует против
простого народа.
{Л. 139}
[8] 131
Дванов нечаянно улыбнулся мысли кузнеца: есть, примерно, 10 процентов
чудаков в народе, которые на любое дело пойдут — и в революцию,36 и в [союз
русского народа.] скит на богомолье.37
28

Восстановление пропущенного союза.
На левом поле абзац отчеркнут редактором, подчеркнуты слова заслушался и он
слышал. Пометы зачеркнуты А.П.
30
Предложение подчеркнуто редактором и отмечено на левом поле вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
31
Восстановление пропущенного союза.
32
Вторая половина предложения подчеркнута редактором и отмечена на левом поле
вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
33
Авт.: по крестьянски.
34
Восстановлен текст автографа.
35
На левом поле абзац отчеркнут редактором. Помета зачеркнута А.П.
36
Авт.: нет запятой.
37
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
29

534

Пришел Копенкин,38 тот на все упреки кузнеца отвечал ясно:
— Сволочь ты, дядя! Мы живем теперь все вровень,— а ты хочешь так: рабочий не жри, а ты чтоб самогон из хлеба курил!
— Вровень да не гладко! — мстил кузнец.— Кляп ты понимаешь в ровной
жизни! Я сам, как женился, думаю над этим делом:39 получается, что всегда чудаки над нами командовали, а сам народ никогда власть40 не принимал: у него,
друг, посурьезней дела были — дураков задаром кормил...
Кузнец {недобро} похохотал умным голосом* и свертел цыгарку <sic!>.
— А если б разверстку отменили? — поставил вопрос Дванов.
Кузнец было повеселел, но опять нахмурился:
— Не может быть! Вы еще хуже, другое придумаете — пускай уж старая
беда живет: тем более мужики уж приучились хлеб хоронить...
— Ему ништо нипочем: сволочь-человек! — оценил Копенкин собеседника.
К дому стал подбираться народ: пришли человек восемь и сели в сторонке.
Дванов подошел к ним — это оказались уцелевшие члены ячейки Калитвы.
— Начинай речь! — насмехался кузнец.— Все чудаки в сборе, не хватает
малости... Z Кузнец помолчал, а потом опять охотно заговорил:
— Вот ты меня послушай. У нас людей пять тысяч [людей-то, и малых и
больших.], и малых и больших. Ты запомни. А теперь я тебе погадаю: возьми
ты десятую часть от возмужалых, и когда в ичейке столько будет — тогда и кончится вся революция.
41
— Почему? — не понял расчета Дванов.
Кузнец пристрастно объяснил:
— Тогда все чудаки к власти отойдут, а народ сам по себе заживет — обоим
<sic!> сторонам удовольствие...
Копенкин предложил собранию, не теряя минуты, гнаться
{Л. 140}
[9] 132
за Плотниковым, чтобы ликвидировать его, пока он новой живой* банды не
набрал. Дванов выяснил [,]42 у деревенских коммунистов, что в Калитве Плотников хотел объявить мобилизацию, но у него ничего не вышло; тогда два дня
шли сходы, где Плотников уговаривал всех итти добровольцами. И сегодня шел
такой же сход, когда напали Дванов и Копенкин. Сам Плотников {отлично} до
точности* знает крестьян, мужик {храбрый} верный своим односельчанам,
лихой*, {честный} и оттого {очень опасный} враждебный всему остальному
43
свету*. Мужики его {очень чтут.} уважают вместо скончавшегося попа.* Z*
Во время схода прибежала баба и крикнула:
44
— Мужики, красные на околице — целый полк на лошадях скачет сюда!
А когда Копенкин с Двановым показались на улице, все подумали, что это —
полк.
38

Авт.: тире.
Авт.: после двоеточия союз «и».
40
Авт.: власти.
41
Отсюда и до конца страницы текст отчеркнут на левом поле редактором и отмечен
воскл. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
42
Авт.: запятая зачеркнута.
43
Восстановление пропущенного слова.
44
На левом поле фрагмент Мужики, красные на околице ~ Кто с нами поедет?
отчеркнут редактором. Помета зачеркнута А.П.
39

535

— Едем, Дванов! — соскучился слушать Копенкин.— Куда та дорога ведет? Кто с нами поедет?
Коммунисты смутились:
— Та дорога на деревню Черновку... Мы, товарищи, все безлошадные...
Копенкин махнул на них {отрекающейся} отрекающейся* рукой.
Кузнец бдительно поглядел на Копенкика и сам подошел к нему:
— Ну, прощай, что-ль! — и протянул обширную45 руку.
— Прощай хоть ты,— ответил {рукопожатьем} подачей ладони* Копенкин.— Пóмни меня — начнешь шевелиться: назад вернусь, а кончу тебя!
Кузнец не побоялся:
— Попóмни, попóмни: моя фамилия Сотых. Я тут один такой. Когда дело к
рассудку пойдет — я сам буду верхом с кочережкой. И коня найду: а то они, видишь [,] ты, безлошадные, сукины дети...
Слобода Калитва жила на спуске степи к долине. Сама же долина реки Черной Калитвы представляла сплошную чащу болотных зарослей.
46
Пока люди спорили и утрамбовывались меж собой, шла вековая работа
природы: река застарела, [действительный] девственный травостой ее долины
затянулся смертельной жидкостью болот, через которую продирались лишь жесткие острецы камыша.
{Л. 141}
[10] 133
Мертвое руно долины ныне слушало лишь безучастные песни ветра. {Летом
же} В конце лета* здесь всегда* идет непосильная борьба ослабшего речного
потока с овражными выносами песка, своею мелкой перхотью навсегда отрезающего ре{ч}ку47 от далекого моря.
— Вот, товарищ Дванов, погляди налево,— указал на синеву поймы Копенкин.— Я тут бывал с отцом [еще] еще мальчишкой: незабвенное место было.
На версту хорошей травянистой вонью несло, а теперь тут и вода гниет...
Дванов редко встречал в степи такие длинные таинственные страны долин48.
Отчего, умирая, реки останавливают свою воду и покрывают непроходимой
мочежиной <sic!> травяные прибрежные покровы? Наверно, вся придолинная страна беднеет от смерти рек. Копенкин рассказал Дванову, сколько скота
и птицы было раньше у крестьян в здешних местах, когда река была свежая и
живая.
Смеркающаяся вечерняя дорога шла по окраине погибшей долины. До Черновки от Калитвы было всего шесть верст, но Черновку всадники заметили, когда
уже въехали на чье-то гумно. В то время Россия [пустилась] тратилась49 на освещен[ные]ие пути [–] всем всем народ[о]ам, а для себя в хатах света не держала.50
Копенкин пошел узнавать, чья власть в деревне, а Дванов остался с лошадьми на околице.
45

Слово подчеркнуто редактором; на левом поле строка отчеркнута. Пометы зачеркнуты А.П.
46
Авт.: нет абзаца. За абзац машинисткой принято начало новой страницы.
47
Авт.: реку.
48
На левом поле слова страны долин подчеркнуты редактором и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
49
Авт.: тратилась.
50
В предложении исправлена правка машинистки. На левом поле предложение отчеркнуто редактором и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.

536

Наставала ночь — {страшная и длинная, как эпоха. Таких} мутная и скучная;
таких* ночей боятся дети, познавшие в первый раз сонные кошмары: они тогда
[боятся засыпать] не засыпают и следят за матерью, чтобы она тоже не спала
и хранила их от ужаса.51
52
Но взрослые люди — сироты {. Дванов хотел, чтобы все женщины стали ему матерями и сестрами, а одна — женой. Он чувствовал в людях* глубокую прелесть {в людях}, зажатую в мертвые недра тела {отчаянным} жизненным* страхом умереть с голоду
{.} — и там погубленную*. Человек жевал пищу вместе с нежными цветами своей личности, выросшими для подарка другим. Много раз Дванов видел людей в минуты их самостоятельной отрешенной жизни, когда с них сползает общественная подозрительная бдитель53
ность — и одно мгновение они живут бесстрашно и доверчиво. Сколько подарков человек
несет другому человеку, но никогда их

{Л. 142}

[11] 134

не предложит. Сама жизнь другого человека есть уже дар и интерес для Дванова, потому что
каждый человек — иной, чем Дванов, и равняется открытию неизвестной, единственной
страны. Но нельзя изучать и удивляться, не любуясь {. Наш}, потому что наш* интерес
происходит из силы наших симпатий: одно сознание жить не может, если не работает мотор
счастливого чувства жизни.
За такие мысли и надежды сегодня стоял Дванов}, и Дванов стоял сегодня*
один на околице враждебной деревни, наблюдая {талую степную ночь} талую

степную ночь и прохладное озеро неба над собой*.

{Дванов прохаживался и возвращался к лошадям. Быть может, все совсем не так! Но
как же? Oн знал одно, что в нем ничто не двинется, если сначала чувственно или сердечно
не {очаруется} увлечется вперед*.
Наверно, новый мир скрывается не в звездных ландшафтах, а в таких отношениях людей, когда каждый другому не соперник, а подарок и обогащение твоей54 бедности.
Я люблю тебя, веселая и дорогая,
Не за кожу, красоту и нежность —
В мире есть еще прелестней свежесть,—
А за то, что ты совсем иная…
Эти стихи были напечатаны в губернской советской газете: тогда печатались даже статьи о железной необходимости [o] воскрешени[и]я55 мертвых коммунистов, [где] a Христос
обозначался союзником революции. В те годы революция не боялась ошибок и шла вперед
за счет отталкивающей силы отречения от них. Поэт помог Дванову понять, что люди в будущем соединятся благодаря своей разности, а не подобию.
Дванова охватило нетерпеливое желание немедленно осуществить близкую в своей
обольщающей ясности истину.
56
Нужно открыть свое чистое настоящее лицо, и тогда приобретаются все люди для
личной расширенной жизни. Но чтобы обнажить свою непосредственную жизнь — надо
51

На левом поле абзац отчеркнут редактором, подчеркнуты слова как эпоха и хранила их от ужаса. Пометы зачеркнуты А.П.
52
Далее до слов сердечно не очаруется (см. на следующей странице) текст отчеркнут редактором на левом поле и отмечен вопр. знаками. Пометы зачеркнуты А.П.
53
Авт.: нет тире.
54
Слово подчеркнуто.
55
Авт.: воскресения.
56
На левом поле абзац отчеркнут редатором и отмечен вопр. знаком; слово приобретаются подчеркнуто. Пометы зачеркнуты А.П.

537
содрать с себя наросшую чужую кожу лицемерия, страха, господства и угнетения. В этом —
вся революция. Нужно уметь жить больше своей оголенной подпочвой, а не
верхним защитным покровом.*
Теперь Дванов готов был ждать Копенкина всю ночь и сражаться с [бойцами] бандами целые века. Он даже [желал] хотел сегодня сразиться.}

{Л. 143}

[12] 135

Z Он прохаживался и возвращался обратно, слушая тьму и считая медленное время*.
— Я насилу нашел тебя,— {сказал} издалека57 сказал* невидимый Копен-

кин. — Соскучился? Сейчас молочка попьешь.
Копенкин {ничего} ничего* не узнал — чья в деревне власть и здесь-ли
Плотников. Зато достал где-то корчажку молока и ломоть {вкусного} необходимого* хлеба.
Поев, Копенкин и Дванов поехали к сельсовету. Копенкин отыскал избу с
вывеской совета, но там было пусто, ветхо и чернильница стояла без
чернил58 — Копенкин залезал в нее пальцем, проверяя, функционирует ли
местная власть.
Утром пришли четыре пожилых мужика и начали жаловаться: все власти
их оставили, жить стало жутко.
— Нам бы хоть кого-нибудь59,— просили крестьяне.— А то мы тут на отшибе живем — сосед соседа задушит. Разве-ж можно без власти: ветер без начала не подует, а мы без причины живем.
Властей в Черновке было много, но все рассеялись. Советская власть тоже
распалась сама собой: крестьянин, избранный председателем, перестал действовать: [почему] почёту, говорит, мало — все меня знают, без почета власть60 не
бывает. И перестал ходить в сельсовет на занятия. Черновцы ездили в Калитву,
чтобы привезти в председатели незнакомого человека, которого поэтому все бы
уважали. Но и так не вышло: в Калитве сказали, что нет инструкций на переселение председателей из чужих мест — выбирайте достойных из своего общества.
— А раз у нас нету достойных! — загрустили черновцы.— Мы все вровень
и под стать: один вор, другой лодырь, а у третьего баба лихая — портки спрятала… Как же нам теперь быть-то?
— Скучно вам жить? — сочувственно спросил Дванов.
— Полная закупорка! По всей России, пр{и}о*ходящие сказывали, культурный пробел прошел, а нас не коснулся: обидели нас!61
В окна cовета* {П}пахло навозной сыростью и {ранним} теплом пахотной
земли {, что вековечно волнует человека.} {что по старинному волнует человека и тянет
{человека} <1 нрзб> на покой и размножение.*}; этот старинный воздух деревни
напоминал о покое и размножении, и говорившие постепенно умолкли*.
Дванов вышел наружу посмотреть лошадей. Его там* обрадовал отощалый
{нуждающийся} нуждающийся* воробей,
57

Авт.: издали.
Авт.: чернила.
59
Авт.: кто-нибудь.
60
Авт.: власти.
61
На левом поле абзац отчеркнут редактором и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
58

538

{Л. 144}
[13] 136
работавший клювом в {талом} сытном* лошадином кале. Воробьев Дванов не
видал полгода и ни разу не вспомнил {—},* где они приютились на свете. Много
хорошего {проходит} прошло* мимо {нашего} узкого бедного* ума Дванова*,
даже собственная жизнь часто обтекает его ум*, как речка вокруг камня. Воробей
перелетел на плетень. Из совета вышли крестьяне, скорбящие о власти. Воробей оторвался от плетня и на лету {запел} проговорил* свою бедняцкую серую
песню.
Один из крестьян подошел к Дванову — рябой и {сирый} неевший*, из тех,
кто никогда сразу не скажет, что ему нужно, но поведет речь издали о средних
предметах, сосредоточенно пробуя характер собеседника: допускает ли тот попросить облегчения. С ним можно проговорить всю ночь — о том, что покачнулось на земле православие, а на самом деле ему нужен был лес на постройку.
Хотя хлысты он уже себе нарезал в бывшей казенной даче, а снова попросить
лес хочет для того, чтобы косвенно проверить, что ему будет за прежнее* самовольство. {62Дванов знал {запутанную скрытную} {укутанную*} одинокую* душу мужи63

ка,— иной она и быть не могла. Помещик ведь* был вооружен властью и имуществом, а
мужик противостоял ему голым, {но} — одним своим* обходным, тайным разумом. Скажи
помещику: дай бревно! Не даст. Но подойди иначе, уважь его глупость: — на той, дескать,
ветке черный червь родился — теперь весь сад сгложет: дозвольте жаром подпалить, ваше
64
благородие, то страшное дерево. А в дерев[не]e — [саженей восемь роста] вершков десять на высоте груди: вполне удобно на нижние венцы для новой хаты.
— Говоришь, черный червь? — задумчиво, бывало, скажет барин.— Что это — флора
или фауна?.. Корчуй его тогда с корнем — оно весь сад мне обгадит… Да сожги где нибудь
на поле, подальше, а по следу червей не рассыпь,— в шапку их подбирай…
Доставив дерево на свою усадьбу, мужик потом являлся к помещику за вознаграждением — для полного правдоподобия предприятия — и еще нoровил так поужинать на дворовой
кухне, чтоб сытым пробыть целые сутки.}

Подошедший к Дванову мужик чем-то походил на отбывшего воробья —
ли[цо]цом и повадкой: смотреть на свою жизнь, как на преступное занятие и
ежеминутно ждать {всего.} карающей власти.*
{Л. 145}
[14] 137
Дванов попросил сказать сразу и {откровенно,} наголó —* что требуется
крестьянину. Нo Копенкин услышал Дванова сквозь одинарную раму и предупредил, что так мужик сроду ничего не покажет: ты, говорит, товарищ Дванов,
веди беседу шагом.
Мужики засмеялись и поняли — перед ними не опасные {люди.}, ненужные люди.*
Заговорил рябой. Он был бобыль и должен, по общественному приговору,
соблюдать чужие интересы.
Понемногу беседа добралась до калитвенских угодий, смежных с черновскими. Затем прошли спорный перелесок и остановились на власти.
62
На левом поле это предложение и начало следующего отчеркнуты редактором и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
63
Авт.: двоеточие.
64
На левом поле от этих слов до конца вычеркнутого фрагмета текст отчеркнут редактором и отмечен неразборчивой записью. Пометы зачеркнуты А.П.

539

— Нам хоть власть, хоть и не надо,— объяснял с обеих сторон рябой.—
С середины посмотреть — концов не видать, с конца начать — долго... Вот ты и
подумай тут...
Дванов поторопил:
— Если есть у вас враги, то вам нужна советская власть.65
Но рябой знал, в чем дело:
— Врагов-то хоть и нет, да ведь кругом просторно — прискачут: чужая копейка вору дороже своего рубля... Оно все одинако осталось — и трава растет и
погода меняется, а все-ж таки ревность нас берет: а вдруг да мы льготы какие
упустили66 без власти! Сказывают, разверстку теперь не берут, а мы все сеять
боимся... И прочие легкости народу пошли — разберут по ртам [–],67 а нам не
достанется!
Дванов вскинулся: как разверстку не берут — кто сказал? Но рябой и сам
не знал: не то он действительно это слышал, не то от своего сердца нечаянно
выдумал. Объяснил только вообще — проходил дезертир без документов и, поев
каши у рябого, сообщил, что нет теперь никакой разверстки — к Ленину в кремлевскую башню мужики ходили: три ночи сидели и выдумали послабление.
Дванов сразу загрустил, ушел в совет и не возвратился. Мужики разошлись
по дворам, привыкнув к бестолковым ходатайствам.
— Послушай меня, товарищ Копенкин! — взволнованно обратился Дванов.
Копенкин больше всего боялся чужого
{Л. 146}
[15] 138
несчастья и мальчиком плакал на похоронах незнакомого мужика {искренней}
68
обиженней* его вдовы. Он загодя опечалился и приоткрыл рот для лучшего
слуха.
— Товарищ Коп{е}ё*нкин! — сказал Дванов.— Знаешь что: мне {необходимо} охота* съездить в город... Обожди меня здесь — я быстро возвращусь...
Сядь временно председателем совета, чтобы не скучно было,— крестьяне согласятся. Ты видишь,69 они какие...
— Да70 что-ж тут такого? — обрадовался Копенкин.— Поезжай себе, пожалуйста, я тебя хоть целый год ждать буду… А председателем я устроюсь —
здешний район {пошелушить надо…} надо покарябать.*71
Вечером Дванов и Копенкин поцеловались среди дороги, и обоим стало
бессмысленно стыдно72. Дванов уезжал в ночь к железной дороге.
73
Копенкин долго стоял на улице, уже не видя друга; потом вернулся в сельсовет и заплакал в пустом помещении. Всю ночь он пролежал молча и без сна,
65

Авт.: многоточие.
Авт.: упустим.
67
Авт.: запятая.
68
На левом поле конец предложения отчеркнут редактором и отмечен вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты А.П.
69
Авт.: нет запятой.
70
Авт.: далее союз «а».
71
В мшп пропущен пробел, обозначенный в авт. (с. 265) разрывом и условным обозначением новой главы («W»). См. с. 261 наст. изд.
72
Слова бессмысленно стыдно подчеркнуты редактором. Помета зачеркнута А.П.
73
На левом поле от начала абзаца до слов сомнения и жалости текст отчеркнут
редактором. Помета зачеркнута А.П.
66

540

с беспомощным сердцем. Деревня вокруг не шевелилась, не давала знать о себе
ни единым74 живым звуком, будто навсегда отреклась от своей досадной,75 волокущейся судьбы. Лишь изредка шелестели голые ветлы на пустом сельсоветском дворе, пропуская время к весне.
Копенкин наблюдал, как волновалась темнота за окном. Иногда сквозь нее
пробегал бледный вянущий свет, пахнущий сыростью и скукой нового нелюдимого дня. Быть может, наставало утро, а может, это — мертвый блуждающий
луч луны.
В длинной тишине ночи Копенкин незаметно терял напряжение своих
чувств, словно охлаждаясь одиночеством. Постепенно в {нем наростал <sic!> бледный} его сознании происходил слабый* свет сомнения и жалости к себе. Он
обратился памятью к Розе Люксембург, но увидел только покойную исхудалую
женщину в гробу, похожую на измученную роженицу. Нежное влечение, дававшее сердцу прозрачную веселую силу надежды, теперь не тронулось в Копенкине.
76
Удивленный и грустный, он обволакивался {рассеивающейся} небесною* ночью и много{Л. 147}
[16] 139
летней усталостью. Во сне он не видел себя и, если б увидел, испугался: на
лавке спал старый, истощенный человек, с глубокими мученическими морщинами на чужом лице,— человек, всю жизнь не сделавший себе никакого блага.
77
Не существует перехода от ясного сознания к сновидению — во сне продолжается та же жизнь, но в обнаженном смысле. Второй раз увидел Копенкин
свою давно умершую мать — в первый раз она снилась ему перед женитьбой:
мать уходила по грязной полевой дороге; спина ее была так худа, что сквозь
сальную кофту, пропахшую щами и детьми, проступали кости ребер и позвоночника; мать уходила нагнувшись, ни в чем не упрекая сына. Копенкин знал,
что там, куда она пошла, у нее ничего нет,78 и побежал в обход по балке, чтобы
построить ей курень. Где-то под лесом живали в теплое время огородники и
бахчеводы,79 и Копенкин думал поставить курень матери именно там, чтобы
мать нашла себе в лесу другого отца {.} и нового сына.*
Сегодня мать приснилась Копенкину с обыкновенным горюющим лицом —
она утирала себе концом платочка, чтобы не пачкать его весь [–],80 сморщенные
слезницы глаз81 и говорила — маленькая и иссохшая перед выросшим сыном:
— Опять себе шлюшку нашел, Стeпушка82. Опять мать оставил одну —
людям на обиду {...}.*83 Бог с тобой.
74

Авт.: одним.
Авт.: нет запятой.
76
На левом поле предложение отчеркнуто реактором и отмечено вопр. знаком. Пометы
зачеркнуты А.П.
77
На левом поле фрагмент Не существует перехода ~ давно умершую мать
отчеркнут редактором и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
78
Авт.: нет запятой.
79
Авт.: нет запятой.
80
Восстановление своего знака.
81
Авт.: запятая.
82
Авт.: Стёпушка.
83
Восстановление своего знака.
75

541

Мать прощала, потому что потеряла материнскую силу над сыном, рожденным из ее же крови и окаянно отступившим от матери.
Копенкин любил мать и Розу одинаково, {будто} потому что* мать и Роза
было одно и то же первое существо для него, как прошлое и будущее [,] живут в
одной его* жизни. Он не понимал, как это есть, но чувствовал, что Роза — продолжение его детства и матери, а не обида стaрушки.
И Копенкин зашел <sic!> сердцем,84 что мать ругает Розу.
— Мама, она тоже умерла, как и ты,— сказал Копенкин, [помня себя и] [понимая <?>] {со}жалея беспомощность материнского зла.85
86
Старуха отняла платок — она и не плакала:
— И-и, сынок, ты их только слушай! — засплетничала мать.— Она тебе и
скажет и повернется,87 — все под стать,
{Л. 148}
[17] 140
а женишься — спать не с кем: кости да кожа, а на шее рожа. Вон она, присуха
твоя, поступочкой идет: у, подлая, обвела малого!..
По улице шла Роза — маленькая, живая, настоящая, с черными грустными
глазами, как на картине в сельсовете. Копенкин забыл мать и прошиб стекло —
для лучшего наблюдения Розы. За стеклом была деревенская летняя улица —
пустая и скучная, как во всех деревнях в засуху и в жару, а Розы не было. Из
переулка вылетела курица и побежала по колее, растопырив пылящие крылья.
Вслед за ней вышли оглядывающиеся люди, а потом другие люди понесли некрашеный дешевый гроб, в каких хоронят на общественные средства безвестных людей, не помнящих родства.
В гробу лежала Роза — с лицом в желтых пятнах, что бывает у неблагополучных рожениц. В черноте ее волос вековала не женская седина, а глаза
засосались под лоб в усталом отречении ото всех живых. Ей никого не нужно, и
мужикам, которые ее несли, она тоже была не мила. Носильщики трудились
только из общественной повинности, в порядке подворной очереди.
Копенкин вглядывался и не верил: в гробу лежала не та, которую он знал,—
у той было зрение и ресницы. Чем ближе подносили Розу, тем больше темнело
ее старинное лицо, не видевшее ничего, кроме ближних сел и нужды.
— Вы мать мою хороните! — крикнул Копенкин.
— Нет, она немужняя жена! — без всякой грусти сказал мужик, и поправил
полотенце на плече.— Она, видишь ты, не могла в другом селе помереть, в
аккурат у нас скончалась: не все ей равно было…88
Мужик считал свой труд. Это Копенкин сразу понял и успокоил подневольных людей:
— Как засыпете ее, приходите — я поднесу.
— Можно,— ответил тот-же крестьянин.— На сухую хоронить грешно.
Теперь она раба божья, а все одно неподъ[е]ёмная — аж плечи режет.
84
Слова зашел сердцем подчеркнуты редактором; на левом поле строка отчеркнута и
отмечена вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
85
На левом поле предложение отчеркнуто редактором и отмечено вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
86
На левом поле текст отсюда до слов Чем ближе подносили Розу (см. на следующей странице) отчеркнут редактором и отмечен вопр. знаками. Пометы зачеркнуты А.П.
87
Авт.: нет запятой.
88
Авт.: нет многоточия.

542

Копенкин лежал на лавке и ждал возвращения мужиков с кладбища. Откуда-то дуло холодом. Копенкин встал, чтобы
{Л. 149}
[18] 141
заложить разбитое стекло, но все окна были невредимы. Дуло от {зимы} утрен89
него {<1 нрзб>} ветра, а* на дворе давно* ржал непоеный конь {«}Пролетарская Сила{»}. Копенкин оправил на себе одежду, икнул и вышел на воздух.
Журавль колодца у соседей нагибался за водой; молодая баба за плетнем ласкала корову, чтобы лучше ее выдоить, и нежно говорила грудным голосом:
— Машка, Машенька, ну, не топырься, не гнушайся,90 свят прилипнет, грех
отлипнет {, скоро твой Егорьев день…}...*
С левой стороны кричал, отправляя с порога нужду, босой человек своему
невидимому сыну:
— Васька, веди кобылу поить!
— Сам пей, она по[е]ёная!
— Васька, пшено иди толки, а то ступкой по башке шкрыкну!
— Я вчерась толок: все я да я — сам натолкешь!
{Люди жили, день шел кругом земли — и в этом обыкновении была своя небольшая,
но верная и {ясная} даровая* радость.} Z* Воробьи возились по дворам, как родная
домашняя птица, и, сколь не <sic!> прекрасны ласточки, но они улетают осенью
в роскошные страны, а воробьи остаются здесь — делить холод и {мужицкую}
человеческую* нужду. Это настоящая пролетарская птица, клюющая свое
горькое зерно. На земле могут погибнуть от долгих унылых невзгод все нежные
создания, но такие живородные существа, как {мужик} мужик* и воробей, останутся и дотерпят до теплого дня.
Копенкин улыбнулся воробью, сумевшему в своей тщетной крошечной
жизни найти {великое} громадное* обещание. Ясно, что он отогревался в прохладное утро* не зернышком, а неизвестной людям мечтой. Копенкин тоже
жил не хлебом [,]91 и не благосостоянием, а безотчетной надеждой.
{Cейчас Копенкин имел дружеское понимание воробья и хотел снова и по свежему жить.}
— Так лучше,— сказал он, не отлучаясь взором от работавшего воробья.—
Ишь ты: маленький, а какой цопенький... Если б человек таким был, весь свет
бы давно расцвел...
92
Рябой вчерашний мужик пришел с утра. Копенкин {распустил с ним} завлек его в* разговор{ы}, потом пошел к нему завтракать и
{Л. 150}
[19] 142
за столом вдруг спросил:
— А есть у вас такой мужик — Плотников?
Рябой нацелился на Копенкина думающим глазом, ища подоплеку вопроса:
— Плотников я и есть. А что тебе? У нас во всей деревне только три фамилии и действуют, [это] что93 Плотниковы, Ганушкины да Цельновы. Тебе
которого Плотникова надо{-ть?}?*
89

Авт.: тире.
Авт.: тире.
91
Авт.: нет запятой.
92
На левом поле абзац отчеркнут редактором и отмечен вопр. знаком; слова распустил
с ним подчеркнуты. Пометы зачеркнуты А.П.
93
Авт.: что.
90

543

Копенкин нашел:
— Того самого, у которого рыжий жеребец — ловкий да статный такой, на
езду ужимистый... Знаешь?
— А, так то Ванька, а я Федор! Он меня не касается.94 Жеребец-то его
третьего дня охромел... Он дюже надобен-то тебе? Тогда я сейчас пойду кликну
его...
Рябой Федор ушел. Копенкин вынул наган и положил на стол. Больная баба
Федора онемело глядела на Копенкина с печки, начиная все быстрее и быстрее
икать от страха.
— Кто-то тебя распоминался так? — участливо спросил Копенкин.
Баба скосоротилась в улыбку, чтобы95 разжалобить гостя, но сказать ничего
не сумела.
Федор пришел с Плотниковым скоро. Плотниковым оказался тот самый босой мужик, который утром кричал на Ваську с порога. Теперь он надел валенки,
а в руках вежливо мял ветхую шапку, справленную еще до женитьбы. Плотников имел наружность без всяких отличий: чтоб его угадать среди подобных,
нужно сначала пожить с ним. Только цвет глаз был редкий — карий: цвет воровства и потайных умыслов. Копенкин угрюмо исследовал бандита. Плотников не сробел {— или нарочно особый оборот нашел.}, или нарочно особый оборот нашел:*
— Чего уставился — своих ищешь?
Копенкин сразу положил ему конец:
— Говори, будешь народ смущать? Будешь народ на советскую власть подымать? Говори прямо — будешь или нет?
Плотников понял характер Копенкина и нарочно нахмурился опущенным
лицом, чтобы ясно выразить покорность и добровольное сожаление о своих незаконных действиях.
— Не, боле никогда не буду — напрямки говорю.
{Л. 152}
[20] 143
Копенкин помолчал для суровости {:}.*96
— Ну,* попóмни меня. Я тебе не суд, а расправа: узнаю — с корнем в момент вырву, до самой матерной матери твоей докопаюсь — на месте угроблю...
Ступай теперь ко двору и считай меня на свете…
Когда Плотников уш[ли]ел, рябой ахнул и заикнулся от уважения:
— Вот это, вот это — справедливо! Стало быть, ты — власть!
Копенкин уже полюбил рябого Федора за его {простодушное} хозяйственное* желание власти: тем более, и Дванов говорил, что cоветская власть — это
царство множества природных невзрачных людей.
— Какая тебе власть? — сказал Копенкин.— Мы природная сила.97
94

Авт.: многоточие.
Авт.: чтоб.
96
Восстановление своего знака.
97
Далее в мшп оставлен небольшой пробел, обозначающий переход к новой главе. При
подготовке рассказа А.П. проставил на месте разрыва линейку, при работе над СР отменил
ее и сначала ввел три звездочки, затем отказался и от этого обозначения.
95

544

{ _____ } {* * *} Новая глава*

Дванову городские дома показались слишком большими: его глазомер привык к хатам и степям. {Тающий воздух лился видимыми струями — невидимо, но
прочно* основывалась новая весна, ежегодно казавшаяся лучшей из всех прошлых.

Дванов оставил город замороженным, строгим и голодным, а теперь увидел его другим
98
{.} и открытым.*}

Над городом сияло солнце, и птицы, успевшие размножиться, пели
среди строений и на телефонных столбах. Дванов оставил город {строгим
и мрачным, видящим} строгой крепостью, где было лишь дисциплинированное служение революции, и {по этому} ради этого точно{му}го пункт{у}а
ежедневно {шли} жили и терпели рабочие, служащие и красноармейцы; {а ночь} ночью-же существовали одни часовые, и они проверяли документы {. у бессонных личностей.} у взволнованных полночных
граждан. Теперь Дванов увидел город не местом безлюдной святости,
{<2 нрзб>} а {многолюдным} праздничным поселением, освещенным лет99
ним светом.*

Сначала он подумал, что в городе белые. На вокзале был буфет, в котором
без очереди и без карточек продавали серые булки. Около вокзала — на базе
Губпродкома — висела сырая вывеска100 с отекшими101 от недоброкачественной
краски102 буквами. На вывеске было кратко и кустарно103 написано: «Продажа
всего всем гражданам. Довоенный хлеб, довоенная рыба, свежее мясо, собственные соленья».
Под вывеской малыми буквами была приписана фирма:
104
«Ардулянц, Ромм, Колесников и К-о105».
Дванов решил, что это106 нарочно, и зашел в лавку. Там он увидел нормальное оборудование торговли, виденное лишь в {ранней} ранней* юности и {давно}
{<нрзб>*} давно* забытое [.]: [П]прилавки под стеклом, стенные полки, усовершенствованные весы, вместо безмена, вежливых приказчиков, вместо агентов продбаз и завхозов, живую толпу покупателей и {ароматные} испускающие
запах сытости* запасы продуктов.
{Л. 153}
[21] 144
— Это тебе не губраспред! — сочувственно сказал какой-то созерцатель
торговли. Дванов ненавистно оглянулся на него. Человек не смутился такого
взгляда, а, напротив, торжественно улыбнулся: что, дескать, следишь, я радуюсь
законному факту!
98

На левом поле сокращенного фрагмента запись: Вставить.
Рукописная вставка выполнена на фрагменте листа тонкой бумаги, приклеен к левому
полю листа.
100
Авт.: запятая.
101
Авт.: запятая.
102
Авт.: запятая.
103
Слово подчеркнуто редактором и отмечено на левом поле вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
104
Авт.: нет абзаца.
105
Авт.: К-°.
106
Авт.: тире.
99

545

Целая толпа людей стояла помимо покупателей: это были просто наблюдатели, живо заинтересованные отрадным происшествием. 107Их имелось больше
покупателей и они тоже косвенно участвовали в торговле. Иной подходил к хлебу,
отминал кусочек и брал его в рот. Приказчик без возражения ожидал дальнейшего. Любитель торговли долго жевал крошку хлеба, всячески регулируя ее
языком и глубоко задумавшись; потом сообщал приказчику оценку:
— Горчит! Знаешь — чуть-чуть! На дрожжах ставите?
— На закваске,— говорил приказчик.
— Ага — вот: это и чувствуется. Но и то уж — размол не пайковый и пропечен по-хозяйски: говорить нечего!
Человек отходил к мясу, ласково щупал его и долго принюхивался.
— Что,—108 отрубить, что-ль? — спрашивал торговец.
— Я гляжу, не конина-ли? — исследовал человек.— Да нет, жил мало и пены не видать. А то, знаешь, от конины вместо навара пена бывает: мой желудок
ее не принимает, я человек болящий...
Торговец, спуская обиду, смело хватал мясо:
— Какая тебе конина?! Это белое черкасское мясо — тут один филей. Видишь, как нежно парует — на зубах рассыпаться будет. Его, как творог, сырым
можно кушать.109
Удовлетворенный человек отходил к толпе наблюдателей и детально докладывал о своих открытиях.
Наблюдатели, не оставляя постов, сочувственно разбирали все функции
торговли. Двое не вытерпели,110 и пошли помогать приказчикам — они сдували
пыль с прилавко[м]в, обметали пером весы для пущей точности и упорядочивали разновески. Один из этих111 добровольцев нарезал бумажек, написал на них
названия товаров, затем приделал бумажки к проволочным ножкам, а ножки
воткнул в соответствующие товары;
{Л. 154}
[22] 145
над каждым товаром получилась маленькая вывесочка, каковая сразу приводила
покупателя в ясное понимание вещей. В {булки доброволец воткнул надпись: «булки», в} ящик пшена доброволец* вонзил — «просо», в говядину — «парнóе
мясо от коровы» и так далее {.}, соответственно {<2 нрзб>} более нормальному толкованию товаров.*
Его друзья любовались такой заботой. Это были {рационализаторы, на шесть
лет} родоначальники улучшателей государственных служб,* опередившие
свое время. Покупатели входили, читали — и верили надписанному товару
больше.
Одна старушка вошла в лавку и долго оглядывала помещение. Голова ее
дрожала от старости, усиленной голодом, сдерживающие центры ослабли112 —
107
На левом поле это и два следующих предложения отчеркнуты редактором. Пометы
зачеркнуты А.П.
108
Авт.: слово что отмечено ударением, один знак препинания — тире.
109
Авт.: воскл. знак.
110
Авт.: нет запятой.
111
Авт.: этих двоих.
112
Слово подчеркнуто редактором. Помета зачеркнута А.П.

546

и113 из носа и глаз точилась непроизвольная114 влага. Старушка подошла к приказчику и протянула ему карточку, зашитую на прорехах суровыми нитками.
— Не надо, бабушка, так отпустим,— заявил приказчик.— Чем ты {корми115
лась} питалась*, когда {лошади мeрли } твои дети мёрли*?
— Ай дождались? — тронулась чувством старуха.
— Дождались: Ленин взял, Ленин и дал.
Старуха шепнула:
— Он, батюшка,— и заплакала так обильно, словно ей жить при такой хорошей жизни еще лет сорок. Приказчик дал ей ломоть пропеченого <sic!> хлеба
на обратную дорогу, покрывая грехи военного коммунизма.
116
Дванов понял, что это серьезно, что у революции стало другое выражение лица. До самого его* дома больше лавок не встретилось, но пирожки и
пышки продавали на каждом углу. Люди покупали, ели и говорили о еде. Город
сытно* пировал. Теперь все люди знали, что хлеб растет трудно, растение живет сложно и нежно, как человек, что от лучей солнца земля взмокает пóтом
мучительной работы; люди привыкли теперь глядеть на небо и сочувствовать
земледельцам, чтобы погода шла нужная, чтобы снег таял враз и вода на полях
не застывала ледяной коркой: это вредно озимым. Люди обучились многим неизвестным ранее вещам — их профессия расширилась, чувство жизни стало
общественным. Поэтому они нынче смаковали пышки, увеличивая посредством
этих пышек не только свою сытость, но и уважение к безымянному труду:
{Л. 155}
[23] 146
наслаждение получалось двойное. Поэтому люди, принимая пищу, держали
подо ртом руку горстью, чтобы в нее падали крошки — затем эти крошки также
съедались.
По бульварам шли толпы, созерцая новую для них самих жизнь. Вчера многие ели мясо и ощущали непривычный напор сил. Было воскресенье — день
почти душный: тепло {весеннего} летнего* неба охлаждала лишь {певучая снежная вода.} бредущий ветер из дальних полей*. Иногда около зданий сидели
нищие и сознательно ругали советскую власть, хотя им прохожие подавали деньги, как признак облегчения жизни {;}: за последние четыре года в
117
городе пропали нищие и голуби.*

Дванов пересекал сквер, смущаясь массы людей — он уже привык к степной воздушной свободе. {Мимо*} Ровно с ним шла некоторое время девушка,

похожая на Соню,— такое же слабое милое лицо, чуть жмурящееся от
впечатлений. Но глаза этой девушки были более темными, чем у Сони, и
замедленными, точно {они} имели {свою} нерешенную заботу, но они глядели полуприкрытыми и скрывали свою тоску. «При социализме Соня
станет уже Софьей Александровной»,— подумал Дванов.— «Время прой118
дет».*
113

Авт.: нет союза «и».
Слово подчеркнуто редактором. Помета зачеркнута А.П.
115
Авт.: мёрли.
116
На левом поле фрагмент Дванов понял ~ и сочувствовать земледельцам отчеркнут редактором, отмечен вопр. знаком и записью «Теперь». Пометы зачеркнуты А.П.
117
Фрагмент Иногда около зданий ~ нищие и голуби вписан на левом поле листа.
118
Данный фрагмент вписан на второй половине листа, после вычеркнутых подписи
«Андрей Платонов», его адреса и телефона (см. об этом выше, с. 527).
114

547

ПРИЛОЖЕНИЕ 3
(К с. 311–327 автографа)
Вступ. статья, подготовка текста и примечания Е. Антоновой
Рассказ «Путь в Чевенгур» напечатан в соответствии с пометами Платонова в автографе
на с. 311, 327, на той же машинке, как устанавливается по особенностям шрифта, что и вторая машинопись из состава СР (см. Приложение 2).
Заглавие и нумерация страниц машинописи 1–14 вписаны черными чернилами. На первой странице машинописи, кроме вписанного Платоновым заглавия, имеется выполненная
черными чернилами авторская сноска к заглавию: «Из повести “Чевенгур” (По желанию
редакции можно примечание расширить)». На первой странице машинописи также имеются
редакционные пометы и запись неустановленного лица: «Просить у автора др<угие> отрывки — этот не самостоятелен и может быть понят лишь <1 нрзб> со всем романом (непонятна,
наприм<ер> любовь одного из героев к Р. Люксембург и пр.) <подпись нрзб> <11>/VI».
Правка рассказа была осуществлена черными чернилами, поздняя правка (последний
этап правки СР) — карандашом. Первый этап правки передается полужирным прямым
шрифтом гарнитуры Arial; зачеркнутый текст набирается светлым курсивом и заключается в
прямые скобки. Второй этап правки передается полужирным прямым шрифтом гарнитуры
Arial*. Текст, исправленный и сокращенный карандашом, заключается в фигурные скобки и
дается петитом.

{Л. 169}

{ПУТЬ В ЧЕВЕНГУР}

169

Утром постоялый двор набился телегами крестьян, приехавших на базар.
Они привезли понемногу — кто пуд пшена, кто пять корчажек молока: чтобы не
жалко было, если отнимут. На заставе, однако, их не встретил заградительный
отряд, поэтому они ждали облавы в городе. Облава [чего] {что-}чего-*то не появлялась, и мужики сидели в тоске на своем товаре.
— Не отбирают теперь? — спросил у крестьян [японец] Чепу́рный.
— Что-то не тронули [,— ответил один мужик в летах.— Не знамо что и
думать]: не то радоваться, не то горевать.
— А что?
— Да кабы хуже чего не пришло — лучше-б отбирали пускай! Эта власть
все равно жить задаром не даст.
«Ишь ты —1 где у него сосет! — догадался [японец] Чепурный.— Объявить бы их мелкими помещиками, напустить босоту и ликвидировать в течение2
суток всю эту подворную буржуазную заразу!»
— Дай закурить! — попросил тот-же пожилой крестьянин.
[Японец] Чепурный исподволь посмотрел на него чужими глазами.
— Сам домовладелец, а у неимущего побираешься...
1
2

Авт.: нет тире.
Авт.: в течении.

548

Мужик понял, но {сразу} скрыл обиду.
— Да ведь по разверстке, товарищ, все отобрали: кабы не она, я-б тебе сам
в мешочек насыпал.
— Ты насыпешь! — усомнился японец.— Ты высыпешь — это да!
Крестьянин увидел валяющуюся чеку, слез с телеги и положил ее за голенище.
— Когда-как <sic!>,— ровным голосом сообщил он.— Товарищ Ленин,
пишут в газетах, учет полюбил: стало быть, из недобрых рук можно и в мешок
набрать, если из них на-земь сыплется...
— А ты тоже с мешком живешь? — напрямик спрашивал [японец] Чепурный {, прозванный в Чевенгуре японцем}.
— Не иначе. Поел — и рот завязал. А из тебя сыплется, да никто не подбирает. Мы сами, земляк, знатные,* —
{Л. 170}
[2] 170
зачем ты человека понапрасну обижаешь?
Японец, обученный в Чевенгуре большому уму, замолчал. Несмотря на звание председателя {уисполкома} ревкома*, {японец} Чепурный* этим званием не
пользовался. Иногда, когда он, бывало,* сидел в канцелярии {уисполкома}, ему
приходила* {туман} в голову жалостная мысль*, что в деревнях живут люди,3
сплошь похожие друг на друга, [и] которые сами не знают, как им продолжать
жизнь,* и, если не трогать их, то они вымрут; поэтому весь уезд, будто бы, нуждался в его умных заботах. Объезжая же площадь уезда, японец убедился в
личном уме каждого гражданина и давно {погасил энергию своих} упразднил*
административн{ую}ых* {деяний} помощь населению*. Пожилой собеседник
снова утвердил японца в том простом чувстве, что живой человек обучен своей
судьбе еще в животе матери и не требует надзора.
При выезде с постоялого двора, японца окоротил сподручный хозяина и
попросил денег за постой. У японца денег не было и быть не могло — в Чевенгуре не имелось бюджета, на радость губернии, полагавшей, что там жизнь идет
на здоровых основах самоокупаемости; жители же давно предпочли счастливую
жизнь всякому труду, сооружениям и взаимным расчетам, {под которыми} [, по
словам нерадивых пахарей из Безымянной слободы,] {замертво хоронится живое
сердце человека} которым жертвуется* {лишь однажды тело <?> человека*} живущее лишь однажды,* {тело человека*} товарищеское тело человека*.
Отдать за постой японцу было нечем.
— Бери, что хочешь,— сказал сподручному чевенгурец.— Я — голый коммунист.
Тот самый мужик, что {пререкался с} имел мысли против* японц{ем}а*,
подошел на слух этого разговора.
— А сколько по таксе с него полагается? — спросил он.
— Миллион, если в горнице не спал,— определил сподручный.
Крестьянин отвернулся и снял у себя с горла, из под рубашки, кожан[н]ую4
мошонку.
{Л. 171}
[3] 171
— Вот на тебе, малый, и отпусти человека,— подал деньги бывший собеседник японца.
3
4

Авт.: нет запятой.
Исправление опечатки.

549

— Мое дело — служба,— извинился сподручный.— Я душу вышибу, а даром
со двора никого не пущу.
— Резон,— спокойно согласился с ним крестьянин.— Здесь не степь, а заведение: людям и скоту одинаковый покой.
За городом японец почувствовал себя свободней и умней. Снова перед5 ним
открылось успокоительное пространство. Лесов, бугров и зданий чевенгурец не
любил, ему нравился ровный, покатый против неба, живот земли, вдыхающий
в себя ветер и {волнующийся} жмущийся* под тяжестью пешехода.
Слушая, как секретарь {уика} ревкома* читал ему вслух циркуляры, таблицы, вопросы для составления планов и прочий государственный материал6 из
губернии, японец всегда говорил одно: поли-тика! — и задумчиво улыбался,
втайне не понимая ничего. Вскоре секретарь перестал читать, управляясь со
всем объемом дел без руководства японца.
Сейчас чевенгурца везла черная лошадь с белым животом — чья она была:
неизвестно. Увидел ее японец в первый раз на городской площади, где эта лошадь объедала посадки будущего парка, привел на двор, запрег <sic!> и поехал.
Что лошадь была ничья, тем7 она дороже и милей для чевенгурца: о ней некому
позаботиться, кроме любого гражданина. Поэтому-то весь скот в чевенгурском
уезде имел сытый [,] отменный вид и круглые обхваты тела.
Дорога заволокла японца надолго. Он пропел все песни, какие помнил
наизусть, хотел о чем-нибудь подумать, но думать было не о чем — все ясно,
оставалось действовать {—}:* как-нибудь вращаться и томить свою счастливую
жизнь, чтобы она не стала слишком хорошей, но на телеге трудно [действовать] утомить себя. Чевенгурец спрыгнул с телеги и побежал рядом с пышущей
усталым дыханием лошадью. [Устав] Уморившись бежать, японец прыгнул на
лошадь верхом, а телега по{Л. 172}
[4] 172
прежнему гремела сзади пустой. Японец оглянулся на телегу — ему она показалась плохой и неправильно устроеной: слишком тяжела на ходу.
— Тпру! — сказал он коню, и {живо} враз* отпряг телегу.— Стану я живую
жизнь коня на мертвую тяготу тратить: скажи пожалуйста! — и, оставив сбрую,
японец поехал верхом на освобожденном коне; телега опустила оглобли и легла
ждать произвола первого проезжего крестьянина [:].8
— Во мне и в лошади сейчас кровь течет! — бесцельно думал японец на
скаку, лишенный собственных усилий.— Придется копенкинского рысака в поводу держать — на пристяжку некуда.
Под вечер японец достиг какой-то маленькой степной деревушки — настолько безлюдной, словно здесь люди давно сложили свои кости. Вечернее небо
виднелось продолжением степи — и конь под чевенгурцем глядел на бесконечный горизонт, как на страшную участь своих усталых ног.
Японец постучал в чью-то мирную хату. С заднего хода вышел старик и выглянул из-за плетня.
— Отопри ворота,— сказал японец,— хлеб и сено водятся у тебя?
5

Авт.: пред.
Авт.: матерьял.
7
Подчеркивание слов в предложении вычеркнуто карандашом.
8
Исправление опечатки.
6

550

Старик {озадаченно} безбоязненно* молчал, изучая всадника чуткими,9
привычными глазами. Японец сам перелез через плетень и открыл ворота. Оголодавший конь сейчас же начал объедать под сараем присмиревшую [з]на10
ночь травку. Старик, видимо, оплошал от самовольства гостя и сел на поваленный дубок, как чужой человек. В избе японца никто не встретил; там пахло
чистотою сухой старости, которая уже не потеет и не пачкает вещей следами
взволнованного тела. Японец нашел на полке кусок хлеба, испеченного из просяной шелухи и крошеной травы, оставил половину старику, а остальное с усилием съел.
В начале ночи старик пришел в избу. Японец собирал крошки нюхательного табака в кармане, чтобы понюхать и
{Л. 173}
[5] 173
не скучать до сна.
— Там конь твой мечется,— сказал старик.— Так я дал ему малость отавы... С прошлого года осталась охапка — пускай поест...
Старик говорил {странным} недумающим*, рассеянным голосом, будто у
него была своя тягость на душе. Японец насторожился.
— Далеко, отец, от вас до Калитвы?
— Далёко не далёко,— отвечал старик,— а тебе туда ехать ближе, чем тут
оставаться...
Чевенгурец быстро оглядел хату и заметил рогач у загнетки — револьвера
он {при себе не имел} с собой не взял, считая революцию уже тишиной*.
— Кто-ж у вас здесь? Ни то бандиты?
— Два зайца от своей смерти волка сгрызут, милый человек! Народ дюже
печальный пошел, а наша деревня при дороге — ее всякому грабить сподручно... Вот мужики и сидят с семействами по логам да по дальним закорякам, а
кто проявится сюда, в том и жизнь запрещают... {Я-то старый человек, мне уж жить
грешно, а ты хоть и охальник, а еще молодой…}
Ночь низко опустила заволоченное тучами безвыходное небо. Японец выехал из деревни в безопасную степную тьму и конь пошел в даль, сам себе нюхая дорогу. Из земли густыми облаками испарялась тучная теплота,* и чевенгурец, надышавшись, уснул, обняв за шею бредущую лошадь. Тот, к кому он ехал,
сидел в эту ночь за столом Черновского сельсовета. На столе горела лампа, освещая за окнами огромную тьму. Копенкин говорил с тремя мужиками о том, что
социализм — это вода на высокой степи, где пропадают отличные земли.
— То нам с малолетства известно, Степан Ефремыч,— соглашались крестьяне: они рады были побалакать, потому что им не хотелось спать.— Сам ты
не здешний, а нужду нашу сразу заметил, и кто тебя надоумил? Только что нам
будет за то, раз мы этот социализм даром для cоветской власти заготовим? Ведь
туда трудов не мало надоб{Л. 174}
[6] 174
но положить — как ты скажешь?
Копенкин горевал, что нет с ним Дванова — тот бы им {моментально} социализм мысленно* доказал.
9
10

Авт.: нет запятой.
Исправление опечатки.

551

— Как что будет? — самостоятельно объяснял Копенкин.— У тебя же у
первого навсегда в душе покойно станет. А сейчас у тебя там что?
— Там-то? — собеседник останавливался на своем слове и смотрел себе на
грудь, стараясь разглядеть, что у него есть внутри.— Там у меня, Степан Ефремыч, одна печаль и черное место...
— Ну вот — сам видишь,— [перебивал] указывал Копенкин.
— Прошлый год я бабу от холеры схоронил,— кончал печальный гражданин,— а в нынешнюю вёсну корову продотряд съел... Две недели в моей хате
солдаты жили — всю воду из колодца выпили. Мужики-то помнят...
— Еще бы! — подтверждали двое свидетелей.
Лошадь Копенкина — Пролетарская Сила — отъелась и вздулась телом за
эти недели, что она стояла без походов. По ночам она рычала от стоячей силы и
степной тоски. Мужики днем приходили на двор сельсовета и обхаживали Пролетарскую Силу по нескольку раз. Пролетарская Сила угрюмо смотрела на своих зрителей, поднимала голову и мрачно зевала. Крестьяне почтительно отступали перед горюющим зверем, а потом говорили Копенкину:
— Ну,11 и конь у тебя, Степан Ефремыч! Цены ему нет — это Драбан Иваныч!
Копенкин давно знал цену своему коню:
— Классовая скотина: по сознанию он революционней вас!
Иногда Пролетарская Сила принималась разрушать сарай, в котором она
стояла без дела. Тогда выходил на крыльцо Копенкин и кратко приказывал:
— Брось, бродяга!
{Л. 175}
[7] 175
Конь затихал.
Рысак Дванова от близости Пролетарской Силы весь запаршивел, оброс
длинной шерстью и начал вздрагивать даже от внезапно[го]й [воробья] ласточки.
— Этот конь свойских рук просит,— рассуждали посетители сельсовета.—
Иначе он весь сам собой опорочится.
У Копенкина по должности предсельсовета прямых обязанностей не встретилось. Приходили в сельсовет ежедневно разговаривать мужики; Копенкин
слушал эти разговоры, но почти не отвечал на них и лишь стоял на страже революционной деревни от набегов бандитов, но бандиты как-будто умолкли.
12
На сходе он раз навсегда объявил:
— Дала вам советская власть благо — пользуйтесь им без остатка врагам.
Вы сами — люди и товарищи, я вам не умник и в совет с дворовой злобой не появляйтесь. Мое дело {—13} краткое — пресекать в корне любые поползновения...
Крестьяне уважали Копенкина день ото дня больше, потому что он не поминал ни про разверстку, ни про трудгужповинность, а бумажки из волревкома
складывал в пачку до приезда Дванова. Грамотные мужики почитывали эти бумажки и советывали <sic!> Копенкину истребить их без исполнения: теперь
власть на любом месте может организоваться,*14 и никто ей не упрек,— говорили они,— читал новый закон, Степан Ефремыч?
11

Авт.: нет запятой.
Авт.: нет абзаца.
13
Авт.: нет тире.
14
Восстановление пропущенного знака.
12

552

— Нет, а что? — отвечал Копенкин.
— Самим Лениным объявлен, как же! Власть теперь местная сила, а не
верхняя.*
— Тогда волость нам недействительна,— делал вывод Копенкин.— Эти
бумажки по закону надо бросить.
— Вполне законно! — поддакивали присутствующие.— Давай-ка мы их по
порциям разделим на раскурку.
Копенкину нравился новый закон и он интересовался, можно-ли советскую
власть учредить в открытом месте —
{Л. 176}
[8] 176
без построек.
— Можно,— отвечали думающие собеседники.— Лишь бы бедность поблизости была, а где-нибудь подальше — белая гвардия...
Копенкин успокаивался. В нынешнюю ночь разговоры кончились в полночь: в лампе догорел керосин.
— Мало из волости керосину дают,— сожалели уходящие, не наговорившиеся мужики.— Плохо служит нам государство. Чернил, вон, цельный15 пузырь
прислали, а они и не понадобились. Лучше-б керосин слали, либó — постное
масло.
Копенкин вышел на двор поглядеть на ночь — он любил эту стихию и всегда наблюдал ее перед сном. Пролетарская Сила, почуяв друга, тихо засопела.
Копенкин услышал лошадь — и маленькая женщина снова представилась ему,
как безвозвратное сожаление.
Где-то одиноко лежала она сейчас — под темным волнением весенней ночи, а в чулане валялись ее пустые16 башмаки, в которых она ходила, когда была
теплой и живой.
— Роза! — сказал Копенкин своим вторым маленьким голосом.
Конь заржал в сарае, словно увидел путь, и хрястнул ногой по перекладине
запора [;]: он собирался вырваться на весеннее бездорожье и броситься наискосок к германскому кладбищу — лучшей земле Копенкина; [в нем открылись
наружу] т[е]а сперт[ы]а{е}я* [чувства] тревога, котор[ы]а{е}я* томил[и]ась в
Копенкине под заботами предсельсоветской бдительности и товарищеской
преданност[и]ью17 Дванову, сейчас тихо обнажалась наружу. Конь зная, что
Копенкин близок, начал бушевать в сарае, сваливая на стены и запоры тяжесть
громадных чувств, будто именно он любил Розу Люксембург, а не Копенкин.
Копенкина взяла ревность.
— Брось ты, бродяга,— сказал он коню, ощущая в себе теплую волну позора. Конь проворчал и утих, переведя свои страсти во внутренний клекот груди.
{Л. 177}
[9] 177
По небу [тревожно] страшно неслись рваные черные облака — остатки
далекого проливного дождя. Вверху был наверное мрачный ночной вихрь, а
внизу было смирно и бе{з}с*шумно18, даже слышалось, как ворочались куры у
соседей и скрипели плетни от движения мелких безвредных гадов.
15

Исправление опечатки.
Подчеркивание снято карандашом.
17
Исправление опечатки.
18
Исправление опечатки.
16

553

Копенкин уперся рукой в глинобитную стену и в нем опустилось сердце,
[—]19 потеряв свою твердую волю.
— Роза! Роза моя Роза! — прошептал он себе, чтобы не слышала лошадь.
Но конь глядел одним глазом сквозь щель и дышал на доски так сухо и горячо,
что дерево рассыхалось. Заметив наклоненного обессилевшего Копенкина, конь
давнул мордой и грудью в столбовой упор и завалил всю постройку на свой зад.
От неожиданного нервного ужаса, Пролетарская Сила заревела по-верблюжьи
и, взметнув крупом все гнетущее устройство сарая, выбросилась к Копенкину,
готовая мчаться, глотать воздух с пеною рта и чуять невидимые дороги.
Копенкин сразу высох лицом и в груди его прошел ветер. Не снарядив коня,
он вскочил на него —* и обрадовался. Пролетарская Сила с размаху понеслась
наружу из деревни; не умея от тяжести тела прыгать, лошадь {просто} валила
передними ногами гуменные плетни и огорожи, а затем переступала через них
по своему направлению. Копенкин повеселел, словно ему до свидания с Розой
Люксембург остались одни сутки езды.
— Славно ехать! — вслух сказал Копенкин, дыша сыростью поздней ночи
и принюхиваясь к {ранним} запахам продирающихся сквозь землю трав.
Конь разбрасывал теплоту своих сил в следах копыт и спешил уйти в открытое пространство. От скорости Копенкин чувствовал, как всплывает к горлу
и уменьшается в весе его сердце. Еще бы немного быстрее, и Копенкин запел
бы от своего облегченного счастья, но Пролетарская Сила слишком комплектна
для долгой скачки, и скоро пошла обычным емким шагом. Была ли дорога под
{Л. 178}
[10] 178
конем или нет — не видно; лишь край земли [отсырел свежим светом, отбивая остроту зрения от ближних мест;] засвежел светом и Пролетарская Сила
хотела поскорее достигнуть того края, думая, что туда и нужно было Копенкину. Степь нигде не прекращалась, только к опущенному небу шел плавный затяжной скат, которого еще ни один конь не превозмог до конца. По сторонам,20
из дальних лощин [—], поднимался сырой холодный пар и оттуда же восходил
тихими столбами печной дым проголодавшихся деревень. Копенкину нравились
и пар,21 и дым,22 и неизвестные выспавшиеся люди.
— Отрада жизни! — говорил он себе, а холод лез ему за шею раздражающими {холодными} хлебными*23 крошками. Посреди полосы света стоял далекий отчетливый человек и чесал рукой голову.
— Нашел место почесаться! — осудил человека Копенкин.— Должно быть,
есть у него там занятье, что стоит на заре среди поля и не спит. Доеду,—24 возьму25 и документы спрошу — напугаю чорта!
Но Копенкина ожидало разочарование — чесавшийся в свете зари человек
не имел и признаков карманов или каких-либо прорех, где бы могли храниться
необходимые ему документы. Копенкин добрался до него через полчаса, когда
уже свет солнца шумел по всему небу. Человек сидел на просохшем бугорке и
19

Исправление опечатки.
Авт.: тире.
21
Авт.: нет запятой.
22
Авт.: нет запятой.
23
Исправление ошибки машинистки.
24
Авт.: данное тире вычеркнуто после напечатания машинописи.
25
Авт.: здесь добавлено тире после напечатания машинописи.
20

554

тщательно выбирал ногтями грязь из расщелин тела, словно на земле не было
воды для купанья.
— Организуй26 вот27 такого дьявола! — проговорил про себя Копенкин, и
не стал проверять документы, вспомнив, что и у него самого, кроме портрета
Розы Люксембург, зашитого в шапке, тоже не было никакого бланка.
Вдалеке, во взволнованном тумане вздыхающей почвы, стояла и не шевелилась лошадь. Ноги ее были слишком короткими, чтобы Копенкин поверил,
что лошадь была живой и настоящей, а к ее шее немощно прильнул какой-то
маленький человек. С зудящим восторгом храбро{Л. 179}
[11] 179
сти Копенкин крикнул: Роза! — и Пролетарская Сила мягко и быстро понесла
свое полное тело по грязи. То место, где неподвижно стояла коротконогая лошадь, оказалось некогда полноводным, но теперь исчезнувшим прудом — и
лошадь утонула ногами в илистом наносе. Человек на той лошади глубоко спал,
беззаветно обхватив шею своего коня, как тело преданной и чуткой подруги.
Лошадь, действительно, не спала и доверчиво глядела на Копенкина, не ожидая
для себя худшего. Спящий человек дышал неровно и радостно посмеивался
глубиной горла — он, вероятно, сейчас участвовал в своих счастливых снах.
Копенкин рассмотрел всего человека в целом и не почувствовал в нем своего
врага: его шинель была слишком длинной, а лицо, даже во сне, готовым на революционный подвиг и на нежность всемирного сожительства. Сама личность
спящего не имела особой красоты, лишь сердцебиение в жилах на худой шее
заставляло думать о нем, как о добром, неимущем и жалостном человеке. Копенкин снял со спящего шапку и поглядел ей во внутрь — там имелась засаленная потом старинная нашивка: Г.Г. Брейер, Лодзь.
Копенкин надел шапку обратно на спящую голову, которая сама не знала,
изделие какого капиталиста она носит.
— Эй,— обратился Копенкин к спящему, который перестал улыбаться и
[стал] сделался более серьезным.— Чего-ж ты свою буржуазную шапку не
сменишь?
Человек и сам постепенно просыпался, {энергично} наспех* завершая увлекательные сны, в которых {дымились тысячи фабрик, отковывающих плуги и шьющих
советские чистоплотные шапки} {<3 нрзб> неба*} {ему снились ов*} ему снились
овраги* {,*} близь места* {рождения*} его родины, и в тех оврагах ютились
люди в счастливой тесноте,—* {все*} знакомые люди спящего,* {какие умер28
ли*} в бедности труда* {и в одиночестве*}.
— Скоро в Чевенгуре тебе любую шапку вмах заготовят,— сказал проснувшийся.— Сними веревкой мерку с твоей головы.
— А ты кто? — с хладнокровным равнодушием29 спросил Копенкин, давно
привыкший к массам людей.
{Л. 180}
[12] 180
— Да я отсюда теперь близко живу — чевенгурский японец, член партии.
26

Авт.: запятая.
Авт.: запятая.
28
На левом поле абзац отчеркнут и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты.
29
Авт.: с хладнокровием равнодушия.
27

555

Заехал сюда к товарищу Копенкину — рысака отобрать, да вот и коня заморил и
сам на ходу заснул.
— Какой ты, чорт, член партии {,}!* — понял Копенкин.— Тебе чужой рысак нужен, а не коммунизм.
— Неправда, неправда, товарищ,— обиделся японец.— Разве бы я посмел
рысака вперед коммунизма брать? Коммунизм у нас уже есть, а рысаков в нем
мало.
Копенкин посмотрел на восходящее солнце: такой громадный,30 жаркий
шар и так легко плывет на полдень — значит, вообще все в жизни не так трудно
и не так бедственно.
— Значит, ты уже управился с коммунизмом?
— Ого {,}:*31 скажи пожалуйста {,}!* — воскликнул с оскорблением японец.
— Значит, только шапок да рысаков у вас не хватает, а остальное — в избытке?
Японец не мог скрыть своей яростной любви к Чевенгуру: он снял с себя
шапку и бросил ее в грязь, затем вынул записку Дванова об отдаче рысака и
истребил ее на четыре части.
— Нет, товарищ,32 Чевенгур не собирает имущества, а уничтожает его. Там
живет общий и отличный человек и, заметь себе, без всякого комода33 в горнице,— вполне обаятельно друг для друга. А с рысаком — это я так: побывал в
городе и получил в горсовете предрассудок, а на постоялом дворе — чужую
вошь {.},—* Что же34 ты тут будешь делать-то: скажи пожалуйста!
— Покажь мне тогда Чевенгур,— сказал Копенкин.— Есть там памятник
товарищу Розе Люксембург? Небось не догадались, холуи́!
— Ну, как же, понятно, есть: в одном сельском* населенном пункте {под
нумером 23} из самородного камня стоит. Там же и товарищ Либкнехт во весь
рост речь говорит массам... Их-то вне очереди выдумали: если еще кто помрет — тоже не упустим [.]!35
— А как ты думаешь,— спросил Копенкин,— был товарищ
{Л. 181}
[13] 181
Либкнехт для Розы, что мужик для женщины, или мне так только думается?
— Это тебе так только думается,— успокоил Копенкина японец.— Они же
сознательные люди{.}!* Им некогда: когда думают — то не любят36. Что это: я,
что-ль, иль ты — скажи мне пожалуйста!
Копенкину Роза Люксембург стала еще милее, и сердце в нем ударилось в
тесноте тела неутомимым влечением к социализму.
— Говори, что есть в твоем Чевенгуре,37 — социализм на водоразделах,
или просто последовательные шаги к нему? — Копенкин спрашивал уже иным
голосом, как спрашивает сын после пяти лет безмолвной разлуки у встречного
брата: —38 жива ли еще его мать? — и верит, что уже мертва старушка.
30

Авт.: нет запятой.
Исправление опечатки.
32
Авт.: запятая и тире.
33
Авт.: коммода.
34
Авт.: Что ж.
35
Авт.: многоточие.
36
Авт.: — не любят.
37
Авт.: нет запятой.
38
Авт.: нет тире.
31

556

Японец, живя в социализме, давно отвык от бедственного беспокойства за
беззащитных и любимых: он в Чевенгуре демобилизовал общество, одновременно с царской армией, {и каждый стал на свои ноги*}, {не нуждаясь больше {ни в
<1 нрзб*> защите, ни в любви} {в государственном товариществе*} {в расходе своего
тела для государственного товарищества*} {в защитниках, которые отнимают больше
грабителей*} в нарочном государственном товариществе*} потому что никто не
хотел расходовать своего тела {ради <?>} на общее невидимое
благо, каждый хотел видеть свою жизнь возвращенной от близких товарищеских людей*.
Японец спокойно понюхал табаку и только потом огорчился.
— Что ты меня водоразделом упрекаешь? А лощины кому пошли — по
твоему, помещикам? У нас в Чевенгуре сплошь социализм: любая кочка — международное имущество! У нас высокое превосходство жизни!
— А скот чей? — спрашивал Копенкин, жалея всею накопленной силой тела, что не ему с Двановым досталось учредить светлый мир по краям дороги к
Розе, а вот именно этому малорослому человеку.
— Скот мы тоже скоро распустим по природе,— ответил чевенгурец,— он
тоже почти человек: просто от векового угнетения скотина отстала от человека.
А ей человеком тоже быть охота!
Копенкин погладил Пролетарскую Силу, чувствуя ее равенство себе. Он и
раньше это знал, только в нем не было такой силы мысли, как у чевенгурца [;],
<и> поэтому {,} у
{Л. 182}
[14] 182
Копенкина многие чувства оставались невысказанными и превращались в томление.
Из-за перелома степи, на урезе неба и земли, показались телеги и поехали
поперек взора Копенкина, увозя на себе маленьких деревенских людей мимо
облаков. Телеги пылили: значит, там не было дождя.
— Тогда едем в твой край! — сказал Копенкин.— Поглядим на факты!
— Едем,— согласился японец.— Соскучился я по своей Клабздюше39 {?}!*
— Это кто такая — супруга, что-ль, твоя?
— У нас супруг нету; одни сподвижницы остались.

В машинописи первоначальный вариант имени был исправлен неустановленным лицом
на: Клавдюше. А.П. восстановил первоначальный вариант чернилами и, поставив рядом
знак сноски, написал внизу листа: Для редактора: другой вариант этого слова —

«Клавдюша», но лучше оставить мое — «Клабздюша» — в нем ничего такого
нет — это местный любовный диалект. При включении машинописи в СР сноска вы-

черкнута карандашом; также карандашом вычеркнуто ставшее неразборчивым из-за исправлений имя героини и вписано рядом еще раз — начисто, с попутным изменением знака
препинания в конце предложения.

557

ПРИЛОЖЕНИЕ 4
(К с. 348–379, 406–430 автографа)
Вступ. статья, подготовка текста и примечания Е. Антоновой

Рассказ «Сочельник коммунизма» напечатан на машинке в соответствии с пометами
Платонова в автографе на с. 348, 379, 406.
Верхний левый угол первой страницы машинописи отрезан; вероятно, вместе с какойто записью. На левом поле помета неизвестного лица синим карандашом: «После машинки
не просмотрено», вымарана карандашом. В верхнем правом углу карандашом вычеркнуты
две записи, не поддающиеся прочтению. За одним из вымарываний можно различить лишь
«№ 7». На последнем листе вычеркнута подпись «Андрей Платонов», на обороте этого же
листа запись: «Андр. Платонов № 9182 4/III 29 г.».
Данная машинопись не является первой перепечаткой этого фрагмента: она изначально включает в себя правку, осуществленную в неизвестном источнике — более ранней машинописи (далее — мшп-0). Возможно, первая часть одного из экземпляров закладки мшп-0
(соответствует с. 348–379 автографа) сохранилась в ОР ИМЛИ (Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 1–27),
однако данный экземпляр не авторизован; текст был воспроизведен машинисткой с некоторыми опечатками и эпизодическим изменением отдельных знаков препинания, но эти расхождения с автографом в основном не находят соответствия в машинописи СР. Наиболее примечательной ошибкой является последовательное воспроизведение слова «уик» как «ЦИК»
по причине его неправильного прочтения (в окончательном варианте Платонов заменил
«уик» на «ревком»).
Машинопись рассказа в СР содержит также дополнительные исправления карандашом,
относящиеся к последнему этапу правки автографа. В настоящей публикации расхождения
автографа и машинописи СР передаются полужирным прямым шрифтом гарнитуры Arial;
зачеркнутый текст набирается светлым курсивом и заключается в прямые скобки. Правка
карандашом передается полужирным прямым гарнитуры Arial*. Текст, исправленный и сокращенный карандашом, заключается в фигурные скобки и дается петитом.
Машинопись СР отражает попытку Платонова в какой-то момент разделить «Сочельник
коммунизма» на два произведения. Для этого он фиолетовыми чернилами проставил на страницах 2-й части рассказа самостоятельную нумерацию 1–19, при этом машинописная нумерация, сплошная для всего рассказа, была вычеркнута. Подобное обращение с собственным
текстом при попытках публикации фрагментов еще не дописанного «Чевенгура» было свойственно Платонову. В частности, именно о таком подходе свидетельствует письмо Платонова
Н. Замошкину из Ленинграда 18 июля 1928 г.: «Одну из тех двух рукописей или сразу две,
соединенные в одну, я прошу напечатать не позднее сентябрьской книги журнала “Н<овый>
м<ир>”. Но перед заверстыванием в журнал надо обязательно рукопись или гранки ее пока1
зать мне (как мы с вами условились)» .
По неизвестной причине в машинописи отсутствует исходная с. 41 (по сплошной нумерации), она или заменена страницей из какой-то еще одной неизвестной закладки, или
вообще была напечатана отдельно. В автографе на с. 425, 426 имеются пометы Платонова,
соответствующие началу и концу этой страницы.
1

Платонов А. «...я прожил жизнь»: письма. 1920–1950 гг. / сост., вступ. статья, ком.
Н. Корниенко и др. М.: Астрель, 2014. С. 261.

558
В машинописи по левому полю встречаются редакторские отчеркивания простым карандашом (зафиксированы в примечаниях). Все они были зачеркнуты и не повлекли за собой
каких-либо исправлений. Исключение составляет лишь часть 1-го абзаца на с. 15, вычеркнутая Платоновым.

{Л. 192}

{СОЧЕЛЬНИК КОММУНИЗМА
(Из повести «Чевенгур»)}

201

Синий воздух над Чевенгуром {пахнул тоскою} стоял высокой тоскою* и
дорога до друга лежала свыше сил коня.
Охваченный грустью, подозрением и тревожным гневом, Копенкин решил
сейчас-же, на сыром месте, проверить революцию в Чевенгуре. «Не тут ли находится резерв бандитизма? — ревниво ощущал Копенкин.— Я им сейчас коммунизм втугачку покажу, окопавшимся гадам!»
Копенкин попил воды в кухне и целиком снарядился. «Ишь сволочи, даже
конь против них волнуется!»* — с негодованием соображал Копенкин.— «*Они
думают — коммунизм это ум и польза, а тела в нем нету,— просто себе пустяк
и завоевание!..»
Лошадь Копенкина {— Пролетарская Сила —} всегда была готова для боевой
срочной работы и с гулкой {энергией} страстью скопленных сил* приняла Копенкина на свою просторную спину.
— Скачи впереди, показывай мне совет! — погрозился Копенкин неизвестному уличному прохожему. Тот попробовал объяснить свое положение, но Копенкин вынул саблю — и человек побежал вровень с Пролетарской Силой.
Иногда проводник оборачивался и кричал попреки, что в Чевенгуре человек не
трудится и не бегает, а все налоги и повинности несет солнце.
— Может, здесь живут одни отпускники из команды выздоравливающих? — молча сомневался Копенкин.— Либо в царскую войну здесь были лазареты!..
— Неужели солнце должно наперед коня бежать, а ты лежать пойдешь? —
спросил Копенкин у бегущего.
Чевенгурец ухватился за стремя, чтобы успокоить свое частое дыхание и
ответить.
— У нас, товарищ, тут покой человеку: спешили одни буржуи [.], [И]им
жрать и угнетать надо было. А мы кушаем да дру{Л. 193}
[2] 202
жим... Вот тебе совет.
Копенкин медленно прочитал громадную малиновую вывеску над воротами
кладбища:
«Совет социального человечества Чевенгурского освобожденного района».
2
Сам-же совет помещался в церкви. Копенкин проехал по кладбищенской дорожке к паперти храма.
«Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные и аз упокою вы» —
написано было дугой над входом в церковь. И слова те тронули Копенкина, хотя
он помнил, чей этот лозунг.
2

Авт.: абзац.

559

— Где-же мой покой? — подумал он и увидел в своем сердце усталость.
3
— Да нет, никогда ты людей не успокоишь: ты-же не класс, а личность.
Нынче-б ты эсером был, а я б тебя расходовал.
Пролетарская Сила, не сгибаясь, прошла в помещение прохладного храма
[. Копенкин] и всадник въехал в церковь с удивлением возвращенного детства,
словно он очутился на родине в бабушкином чулане. [Он] Копенкин и раньше
встречал детские забытые места в тех уездах, где он жил, странствовал и воевал. Когда-то он молился в такой-же церкви в своем селе, но из церкви он приходил домой — в близость и тесноту матери; и не церкви, не голоса птиц, теперь умерших ровесниц его детства, не страшные старики, бредущие летом в
тайный Киев,— может быть, не это было детством, а то волнение ребенка, когда
у него есть живая мать и летний воздух пахнет ее подолом; в то восходящее
время, действительно, все старики — [странные] загадочные люди, потому
что у них умерли матери, а они живут и не плачут*.
В тот день, когда Копенкин въехал в церковь, революция была еще беднее
веры и не могла покрыть икон красной мануфактурой: бог-саваоф, нарисованный под куполом, глядел на амвон, где происходили заседания {уика} ревкома*.
Сейчас на амвоне, за столом бодрого красного цвета, сидело трое: председатель
Чевенгурского уика — Чепурный, молодой человек и одна женщина [,] — с веселым {счастливым} внимательным* лицом, словно она была коммунисткой
будущего. Молодой человек доказывал Чепурному,
{Л. 194}
[3] 203
имея на столе для справок задачник Евтушевского, что силы солнца вполне
определенно хватит на всех и солнце в двенадцать раз больше Земли.
— Ты, Прокофий, не думай — думать буду я, а ты формулируй! — указывал Чепурный.
— Ты почувствуй сам, товарищ Чепурный: зачем шевелиться человеку, когда это не по науке? — без остановки объяснял молодой человек.— Если всех
людей собрать для общего удара — и то они против силы солнца, как единоличник против коммуны-артели! Бесполезное дело — тебе говорю!
Чепурный для сосредоточенности прикрыл глаза.
— Что-то ты верно говоришь, а что-то брешешь! Ты поласкай в алтаре
Клавдюшу, а я дай предчувствием займусь — так ли оно, или иначе!
Копенкин осадил увесистый шаг своего коня и заявил о своем намерении с
нетерпением и немедленно прощупать весь Чевенгур — нет ли в нем скрытого
контр-революционного очага.
— Очень вы тут мудры,— закончил Копенкин.— А в уме постоянно находится хитрость для угнетения тихого человека.
Молодого человека Копенкин сразу признал за хищника: черные непрозрачные глаза, на {лицо умный и особый — ощутительный и постыдный — нос} лице
виден* {сухой <нрзб> слушающий*} старый экономический* {сжатый*} ум, а*
{внизу <ли>*} среди лица имелся отверзтый, ощущающий и* {постыдный
нос*} постыдный нос*,— у честных коммунистов нос лаптем и глаза от доверчивости серые и более родственные.
— А ты, малый, жулик! — открыл правду Копенкин.— Покажь документ!
— Пожалуйста, товарищ! — вполне доброжелательно согласился молодой человек.
3

Авт.: нет абзаца.

560

Копенкин взял книжечки и бумажки. В них значил[ся]ось: Прокофий Дванов, член партии с августа семнадцатого года.
— Сашу знаешь? — спросил Копенкин, временно прощая ему за фамилию
друга угнетающее лицо.
— Знавал, когда мал был,— ответил молодой человек, улыбаясь от
4
лишнего ума.*

— Пускай тогда японец{*5} даст мне чистый бланок — надобно сюда Сашу
позвать. Тут нужно ум умом засекать, чтоб искры

{Л. 195}
[4] 204
коммунизма посыпались...
— А у нас почта отменена, товарищ,— объяснил японец.— Люди в куче
живут и лично видятся — зачем им почта, скажи пожалуйста! Здесь, брат, пролетарии уже вплотную соединены!
Копенкин не очень жалел о почте, потому что получил в жизни два письма,
а писал только однажды, когда узнал на империалистическом фронте, что жена
его мертва и нужно было издали поплакать о ней с родными.
— А шагом никто в губернию не пойдет? — спросил Копенкин у японца.
— Есть таковой ходок,— вспомнил японец.
— Кто это, Чепурный? — оживела милая обоим чевенгурцам женщина —
взаправду милая: Копенкин даже ощутил, что если-б он парнем был, он такую
обнял и держал-бы долгое время неподвижно. Из этой женщины исходил[и]
{сон и} {медленный*} медленный и прохладный* душевный покой.
— А Мишка Л{иванов}уй*! — напомнил японец.— Он едкий на дорогу!
Только пошлешь в губернию, а он в Москве очутится, либо в Харькове, и приходит тоже, когда время года кончится — либо цветы взойдут, либо снег ляжет...
— У меня он пойдет короче — я ему задание дам,— сказал Копенкин.
— Пускай идет,— разрешил японец.— Для него дорога не труд — одно развитие жизни!
— Чепурный,— обратилась женщина.— Дай Л{иванов}у́ю* муки на мену,
он мне полушалок принесет.
— Дадим, Клавдия Парфеновна, непременно дадим, используем момент
[.],— успокоил ее Прокофий.
Копенкин писал Дванову печатными буквами: «Дорогой товарищ и друг
Саша! Здесь коммунизм, и обратно,*— нужно, чтоб ты скорей прибыл на место.
Работает тут одно летнее солнце, а люди лишь только нелюбовно дружат; однако бабы полушалки вымогают, хотя они приятные, чем ясно вредят. Твой брат
или семейная родня мне близко не симпатичен. [В прочем] Впрочем, живу как
дубъект, думаю чего-то об одном себе, потому что меня далеко не уважают. Событий нету — говорят это наука и история, но неизвестно. С революц. почтением Копенкин. Приезжай
{Л. 196}
[5] 205
ради общей идейности».
— Чего-то мне все думается, чудится [,] да представляется,— трудно моему
сердцу! — мучительно высказывался японец в темный воздух храма.— Ни то
4

Восстановлена фраза, пропущенная машинисткой.
Знак сноски. Внизу страницы вычеркнута сноска: *Так в Чевенгуре по товарищески звали Чепурного.
5

561

у нас коммунизм исправен, ни то нет! Либо мне к товарищу Ленину съездить,
чтоб он мне лично всю правду сформулировал!
— Надо бы, товарищ Чепурный! — подтвердил Прокофий.— Товарищ Ленин тебе лозунг даст, ты его возьмешь и привезешь. А так не мыслимо — думать в одну мою голову: авангард тоже устает! И кроме того, преимуществ мне
не полагается!
— А моего сердца ты не считаешь, скажи по правде? — обиделся японец.
Прокофий, видимо, ценил свою силу разума и не терял надежного спокойствия.
— Чувство же, товарищ Чепурный, это массовая стихия, а мысль — организация. Сам товарищ Ленин говорил, что организация нам выше всего...
— Так я же мучаюсь, а ты соображаешь,— что хуже?
— Товарищ Чепурный, я с тобой тоже в Москву поеду,— заявила женщина.— Я никогда центра не видала,— там [,],* люди {,} говорят, удивительно что
такое!
— Достукались! — вымолвил Копенкин.— Ты ее, Чепурный, прямо к Ленину веди: вот, мол, тебе, товарищ Ленин, доделанная до коммунизма баба!
Сволочи вы!
— А что? — обострился японец.— По твоему, у нас не так?
— Ну да, не так!
— А как же, товарищ Копенкин? У меня уж чувства уморились.
— А я знаю? Мое дело — устранять враждебные силы. Когда все устр{оено}а6
ню* — тогда оно само получится, что надо.
Прокофий курил и ни разу не перебил Копенкина, [презирая едкими глазами] думая о приспособлении к революции эт[у]ой неорганизованн[ую]ой
вооруженн[ую]ой сил[у]ы.
— Клавдия [Петровна] Парфеновна, пойдемте пройтиться и пошалить
немного,— с четкой вежливостью предложил Прокофий женщине.— А то вы
ослабнете!
{Л. 197}
[6] 206
Когда эта пара отошла к паперти, Копенкин указал на ушедших японцу.
— Буржуазия — имей в виду {?}!*
— Ну?
— Ей-богу!
— Куда-ж теперь нам деваться-то? Либо их вычесть из Чевенгура?
— Да ты паники на шею не сажай! Спускай себе коммунизм из идеи в тело — вооруженной рукой! Дай вот Саша Дванов при[е]дет — он вам покажет!
— Должно быть, умный человек? — оробел японец.
— У него, товарищ, кровь в голове думает, а у твоего Прокофия — кость,—
гордо и раздельно объяснил Копенкин.— Понятно тебе, хоть раз?.. На бланок —
отправляй в ход товарища Л{иванова}уя*.
Японец при напряжении мысли ничего не мог выдумать — вспоминал одни
забвенные бесполезные события, не дающие ни какого [приближения к] чувства истин[е]ы. То его разуму были видны костелы в лесу, пройденные маршем в
царскую войну, то сидела девочка-сиротка на канаве и ела купыри; но когда эта
девочка, бесполезно хранимая в душе японца, была встречена в жизни — теперь навеки неизвестно; и жива-ли она в общем — тоже немыслимо сказать;
6

Исправление опечатки.

562

быть может, та девочка была Клавдюшей — тогда она, действительно, [мила и]
отлично хороша, и с ней грустно разлучаться.
— Чего глядишь, как болящий? — спросил Копенкин.
— Так, товарищ Копенкин,— с печальной усталостью произнес японец.—
Во мне вся жизнь облаками несется!
— А надо, чтоб она тучей шла,— оттого тебе, я вижу, и неможется,— сочувственно упрекнул Копенкин.— Пойдем отсюда на свежее место: здесь сырым богом каким-то воняет.
— Пойдем. Бери своего коня,— облегченно сказал японец.— На открытом
месте я буду сильней.
Выйдя наружу, Копенкин показал японцу надпись на храме{-уике}-ревкоме*; «Приидите ко мне [,] все труждающиеся…».
— Перемажь по советски!
— Некому [фразу] {предложение} фразу* выдумать, товарищ Копенкин.
— А Прокофию дай!
{Л. 198}
[7] 207
— Не так он углублен — не ссилит: подлежащее знает, а сказуемое позабыл. Я твоего Дванова секретарем возьму, а Прокофий пускай свободно шалит... А [,] скажи пожалуйста, чем тебе та фраза не мила — целиком против капитализма говорит...
Копенкин жутко нахмурился.
— По твоему, бог тебе единолично все массы успокоит? Это буржуазный
подход, товарищ Чепурный. Революционная масса сама может успокоиться,
когда поднимется!
Чепурный глядел на Чевенгур, заключ[а]ивший в себе его идею. [Над городом н]Начинался тихий вечер,— он походил на душевное сомнение японца, на
предчувствие, которое не способно истощиться мыслью и успокоиться. Японец
не знал, что существует всеобщая истина и смысл жизни — он видел слишком
много разнообразных людей, чтобы они могли следовать одному закону. Некогда Прокофий предложил Чепурному ввести в Чевенгуре науку и просвещение,
но японец отклонил такие попытки без всяк{их}ой* {условий} надежды*. «Что
ты,— сказал он Прокофию,— иль не знаешь — какая наука? Она же всей буржуазии даст обратный поворот: любой капиталист станет ученым и будет порошком организмы солить, а ты считайся с ним! И потом наука только развивается,
а чем кончится — неизвестно».
Чепурный на фронтах сильно болел и на память изучил медицину, поэтому
после выздоровления он сразу выдержал экзамен на ротного фельдшера, но к
докторам относился как к умственным эксплоататорам.
— Как ты думаешь? — спросил он у Копенкина.— Твой Дванов науку у нас
не введет?
— Он мне про то не сказывал: его дело один коммунизм.
— А то я боюсь,— сознался японец, стараясь думать, но к месту вспомнил
Прошку, который в точном смысле изложил его [боязнь] подозрение к науке.—
Прокофий под моим руководством сформулировал, что ум такое же имущество,
как и дом, а стало быть, он будет угнетать ненаучных и ослабелых...
— Так ты вооружи дураков,— нашел выход Копенкин.— Пускай тогда умный полезет к нему с порошком! Вот я — ты думаешь что? — я тоже, брат, дурак,
однако живу вполне свобод-

563

но.

{Л. 199}

[8] 2087

По улицам Чевенгура слабо проходили люди. Некоторые из них сегодня передвигали дома, другие перетаскивали на руках сады. И вот они шли отдыхать,
разговаривать и доживать день в кругу товарищей. Завтра у них труда и занятий
уже не будет, потому что в Чевенгуре за всех и для каждого работало единственное солнце, объявленное в Чевенгуре всемирным пролетарием. Занятия же
людей были не обязательными,— по наущению японца Прокофий дал труду
специальное толкование, где труд [понимался] раз навсегда объявлялся пережитком жадности и экспло{а}у*тационно-животным <sic!> {инстинктом} сладострастием*, потому что труд способствует происхождению имущества, а имущество — угнетению {. Н}; н*о8 само солнце отпускает людям на жизнь вполне
достаточные нормальные пайки, и всякое их увеличение — за счет {искусственной} нарочной* людской работы — идет {исключительно} в косте*р{ы} классовой
войны, ибо создаются лишние вредные предметы. Однако каждую субботу люди
в Чевенгуре трудились, чему и удивился Копенкин, немного разгадавший солнечную систему жизни в Чевенгуре.
— Так это[-ж] не труд — это субботники! — объяснил японец.— Прокофий тут правильно меня понял и дал великую фразу.
— Он что — твой отгадчик, что-ль? — не доверяя Прокофию, поинтересовался Копенкин.
— Да нет, так он [—]: своей узкой мыслью мои великие чувства ослабляет.
Но парень словесный, без него [бы] я бы жил в немых мучениях... А в субботниках никакого производства имущества нету — разве я допущу? — {П}п*росто
себе идет добровольная порча мелкобуржуазного наследства. Какое же тебе тут
угнетение, скажи пожалуйста!
— Нету,— искренн[о]е согласился Копенкин.
В сарае, вытащенном на середину улицы, японец и Копенкин решили заночевать.
— Ты-бы к своей Клавдюше шел,— посовет[ы]овал Копенкин.— Женщину
огорчаешь!
— Ее Прокофий в неизвестное место увел: пусть пора{Л. 200}
[9] 209
дуется — все мы одинаковые пролетарии. Мне Прокофий объяснил, что я не
лучше его {!}.*
— Так ты же сам говорил, что у тебя великое чувство, а такой человек для
женщины туже!
Японец озадачился: действительно выходит так! Но у него болело сердце, и
он сегодня мог думать.
— У меня, товарищ Копенкин, то великое чувство в груди болит, а не в молодых местах.
— Ага,— сказал Копенкин,— ну, тогда отдыхай со мной: я тоже на сердце
плох!
Пролетарская Сила прожевала траву, которую ей накосил Копенкин на городской площади, и в полночь тоже прилегла на пол сарая. Лошадь спала {,}9
7

На левом поле напротив 1-го (по центру абзаца) и 2-го абзацев отчеркивания карандашом. Зачеркнуты.
8
Исправление опечатки.
9
Запятая соответствовала авт., исправлено в машинописи и авт. одновременно.

564

как некоторые дети — с полуоткрытыми глазами [—], и с сонной кротостью
глядела ими на Копенкина, который сейчас не имел сознания и лишь стонал от
грустного, почерневшего чувства забвения.
Коммунизм Чевенгура был беззащитен в эти степные темные часы, потому
что люди заращивали силою сна усталость от дневной внутренней жизни и на
время прекратили свои убеждения.
{* * *} Новая глава*
Чевенгур просыпался поздно; его жители отдыхали от веков угнетения, и
не могли отдохнуть. Революция завоевала Чевенгурскому уезду сны и главной
профессией сделала душу.
Чевенгурский пешеход Л{иванов}уй* шел в губернию полным шагом, имея
при себе письмо Дванову, а на втором месте — сухари и берестяной жбанчик
воды, которая нагревалась на теле. Он тронулся, когда встали только муравьи да
куры, а солнце заголило небо еще не до самых последних мест. От ходьбы и
увлекающей свежести воздуха, Л{иванова}уя* оставили всякие сомнения мысли
и вожделения; его растрачивала дорога и освобождала от излишней вредной
жизни. Еще в юности он своими си{Л. 201}
[10] 210
лами додумался — отчего летит камень: потому что он от движения делается
легче воздуха. Не зная букв и книг, Л{иванов}уй* убедился, что коммунизм должен быть непрерывным движением людей в даль земли. Он сколько раз говорил
японцу, чтобы тот объявил коммунизм странствием и снял Чевенгур с вечной
оседлости.
— На кого похож человек — на коня или на дерево: объявите мне по совести? — спрашивал он в {уике} ревкоме*, тоскуя от коротких уличных дорог.
— На высшее! — выдумал Прокофий.— На открытый океан, дорогой товарищ и на гармонию схем!
Л{иванов}уй* не видел, кроме рек и озер, другой воды, гармонии же знал
только двухрядки.
— А, пожалуй, на коня человек больше схож,— заявил японец, вспоминая
знакомых лошадей.
— Понимаю,— продолжая чувства японца, сказал Прокофий.— У коня есть
грудь с сердцем и благородное лицо с глазами, но у дерева того нет!
— Вот именно, Прошь! — обрадовался Чепурный.
— Я ж и говорю! — подтвердил Прокофий.
— Совершенно верно! — заключительно одобрил японец.
Л{иванов}уй* удовлетворился и предложил {уику} ревкому* немедленно
стронуть Чевенгур в даль. «Надо, чтоб человека ветром поливало,— убеждал
Л{иванов}уй*,— иначе он тебе опять угнетением слабосильного займется, либо
само собою все усохнет, затоскует — знаешь {,} как? А в дороге дружбы никому не миновать — и коммунизму делов хватит!»
Японец заставил Прокофия четко записать предложение Л{иванова}уя*, а
затем это предложение обсуждалось на заседании {уика} ревкома*. Японец, чуя
[живую] коренную правду Л{иванова}уя*, однако не давал Прокофию своих
руководящих предчувствий, и заседание тяжело трудилось весь весенний день.
Тогда Прокофий выдумал формальный отвод делу Л{иванова}уя*: «в виду гря-

565

дущей эпохи войн и революций, считать движение людей неотложным признаком ком{Л. 202}
[11] 211
мунизма, а именно: броситься всем населением уезда на капитализм, когда у
него всецело созреет кризис, и впредь не останавливать победного пути, закаляя
людей в чувстве товарищества на дорогах всего земного шара; пока же коммунизм следует ограничивать завоеванной у буржуазии площадью, чтоб нам было
чем управлять»*.
— Нет, товарищи,— не согласился [пришедший затем] рассудительный
Л{иванов}уй*.— На оседлости коммунизм никак не состоится: нет ему ни врага,
ни радости!
Прокофий наблюдал внимательно слушающего японца, не разгадывая его
колеблющихся чувств.
— Товарищ Чепурный,— попробовал решить Прокофий.— Ведь освобождение рабочих — дело самих рабочих [:]! [п]Пусть Л{иванов}уй* уходит и постепенно* освобождается! При чем тут мы?
— Правильно! — резко [заключил] {решил} заключил* японец.— Ходи,
Л{иванов}уй*: движение — дело масс, мы у нее под ногами не мешаемся!
— Ну, спасибо,— поклонился {уику} ревкому* Л{иванов}уй* и ушел искать
необходимости куда-нибудь отправиться из Чевенгура.
Заметив однажды Копенкина на толстом коне, Л{иванов}уй* сразу засовестился, потому что Копенкин куда-то едет, а он, Л{иванов}уй*, живет на месте; и
Л{иванов}уй* еще больше [,] и подальше [,] захотел уйти из города, а до отхода
задумал сделать Копенкину что-нибудь сочувственное, но нечем было — в Чевенгуре нет вещей для подарков: можно только попоить лошадь Копенкина, [но
к ней] Копенкин-же строго не подпускал к ней посторонних и поил ее лично.
И нынче Л{иванов}уй* жалел, что много домов и веществ на свете, не хватает
только тех самых, которые обозначают содружество людей.
После губернии Л{иванов}уй* решил не возвращаться в Чевенгур и добраться до самого Петрограда, а там — поступить во флот и отправиться в плавание,
всюду наблюдая землю, моря и людей как сплошное питание своей братской
души. На водоразделе, откуда были видны чевенгурские долины, Л{иванов}уй*
оглянулся на город и на утренний свет:
— Прощай, коммунизм и товарищи! Жив буду — всякого из вас припомню!
{Л. 203}
[12] 212
Копенкин разминал Пролетарскую Силу за чертою города и заметил Л{иванова}уя* на высоком месте.
— Должно быть, бродяга, на Харьков поворачивает,— про себя порешил Копенкин.— Упущу я с ними золотые дни революции! — и пустил коня степным
маршем в город, чтобы окончательно [,],* и сегодня-же [,],* проверить весь коммунизм и принять свои меры.
От передвижки домов [—] —* улицы в Чевенгуре исчезли,— все постройки
стояли не на месте, а на ходу; Пролетарская Сила, привыкшая к прямым плавным дорогам, волновалась и потела [от] {на} от* частых поворот[ов]ах <sic!>.
Около одного перекошенного заблудившегося амбара лежали под [общим]
одним тулупом {прох<ожие>*} юноша и девушка {наверно, Клавдюша*} — судя
по туловищу: Клавдюша*. Копенкин осторожно обвел коня вокруг спящих:
он стеснялся молодости и уважал ее, как царство великого будущего. За ту же

566

молодость, украшенную равнодушием к девушкам, он некогда с уважением
полюбил Александра Дванова, своего спутника по ходу революции.
Где-то, в гуще домов, протяжно засвистел человек. Копенкин чутко насторожился. Свист прекратился.
— Ко-пенкин! Товарищ Копенкин, идем купаться! — невдалеке кричал
японец.
— Свисти — я на твой звук поеду! — низко и оглушительно ответил Копенкин.
Японец начал [беспрерывно] бурно свистеть, а Копенкин продолжал красться к нему на коне в ущельях смешанного города. Чепурный стоял на крыльце
сарая в шинели, одетой на голое тело, и босой. Два его пальца были во рту —
для силы свиста, а глаза глядели в солнечную вышину, где разыгрывалась солнечная жара.
Заперев Пролетарскую Силу в сарай, Копенкин пошел за босым японцем,
который сегодня был счастлив, как окончательно побратавшийся со всеми
людьми человек. По дороге до реки встретилось множество пробудившихся чевенгурцев — людей обычных, как и всюду, только бедных по виду и нездешних
по лицу.
— День летом велик: чем они будут заниматься? — спросил Копенкин.
{Л. 204}
[13] 21310
— Ты про [постоянное] ихнее усердие спрашиваешь? — не точно понял
японец.
— Хотя бы так.
— А душа-то человека — она и есть основная профессия. А продукт ее —
дружба и товарищество! Чем тебе не занятье, скажи пожалуйста [?]!
Копенкин немного задумался о прежней угнетенной жизни.
— Уж дюже хорошо у тебя в Чевенгуре,— печально сказал он.— Как бы не
пришлось горя организовать: коммунизм должен быть едок, малость отравы —
это для вкуса хорошо.
Японец почувствовал во рту свежую соль — и сразу понял Копенкина.
— Пожалуй [:], верно. Надо нам теперь нарочно горе организовать. Давай с
завтрашнего дня займемся, товарищ Копенкин!
— Я не буду: мое дело — другое. Пускай Дванов вперед приедет — он тебе
все поймет.
— А мы это Прокофию поручим!
— Брось ты своего Прокофия! Парень размножаться с твоей Клавдюшей
хочет, а ты его вовлекаешь!
— И то, пожалуй, так — обождем твоего сподвижника!
О берег реки Чевенгурки волновалась неутомимая вода; с воды шел воздух,
пахнущий возбуждением и свободой. Два товарища начали обнажаться навстречу воде. Чепурный скинул шинель и сразу очутился голым и жалким, но
зато от его тела пошел теплый запах какого-то давно заросшего, спекшегося
материнства, еле памятного Копенкину.
Солнце с индивидуальной внимательностью осветило худую спину японца,
залезая во все потные щели и ущербы кожи, чтобы умертвить там своим жаром невидимых тварей, от каких постоянно зудит тело. Копенкин с почтением
10

На левом поле напротив 4-го и 5-го абзацев отчеркивания карандашом. Зачеркнуты.

567

посмотрел на солнце: несколько лет назад оно согревало Розу Люксембург и
теперь помогает жить траве на ее могиле.
Копенкин давно не находился в реке и долго дрожал от холода, пока не
притерпелся. Японец же смело плавал, открывал глаза в воде и доставал со дна
различные кости, крупные
{Л. 205}
[14] 21411
камни и лошадин[ую]ые голов[у]ы. С середины реки, куда не доплыть неумелому Копенкину, японец кричал песни и все более делался разговорчивым.
Копенкин окунался на неглубоком месте, щупал воду и думал: тоже течет себе
куда-то — где ей хорошо [.]! Z*12Возвратился японец совсем веселым и счастливым.
— Знаешь, Копенкин, когда я в воде — мне кажется, что я до точности
правду знаю... А как заберусь в {уик} ревком*: все мне чего-то чудится да представляется...
— А ты занимайся на берегу.
— Тогда губернские тезисы дождь намочит: дурной ты человек.
Копенкин не знал, что такое тезис — помнил откуда-то это слово, но совершенно бесчувственно.
— Раз дождь идет, а потом солнце светит, то тезисы ты не жалей,— [робко]
успокоительно сказал Копенкин.— Все равно ведь хлеб вырастет.
Японец [быстро] усиленно посчитал в уме и помог уму пальцами.
— Значит, ты три тезиса объявляешь?
— Ни одного не надо,— [удивился] отвергнул Копенкин.— На бумаге надо одни [стихи] песни на память писать.
— Как же так? Солнце тебе — раз тезис! Вода — два, а почва — три.
— А ветер ты забыл?
— С ветром — четыре. Вот и все. Пожалуй, это правильно… Только [,] знаешь, если мы в губернию на тезисы отвечать не будем, что у нас все хорошо, то
оттуда у нас весь коммунизм ликвидируют.
— Нипочем,— [отвергнул] отрек такое предположение Копенкин.— Там
же такие как и мы!
— Такие-то такие, только пишут непонятно, и все, знаешь, просят побольше учитывать да потверже руководить... А чего в Чевенгуре учитывать и за
какое место людьми руководить?

— Да {,} а мы-то где ж будем? — [успокоил японца] удивился Копенкин.—
Разве-ж мы позволим гаду пролезть! У нас сзади Ленин живет!
{Л. 206}
[15] 21513
Японец [полез] рассеянно пробрался в камыш[и] и нарвал [там] бледных,
ночного немощного света цветов. Это он сделал для Клавдюши, которой мало
владел, но тем более питал к ней безнадежную нежность. {Других чевенгурских
женщин он тоже любил, и втайне хотел-бы каждую ласкать, оправдывая свою общую любовь
тем, что она помогает партии; японец был убежден Прокофием, что женщина развивает коммунизм: она постепенно перерабатывает в материнской мягкой утробе человечество и делает
11

На левом поле напротив 4-го снизу абзаца отчеркивание карандашом. Зачеркнуто.
Восстановление абзаца по авт.
13
На левом поле напротив вычеркнутого предложения 1-го абзаца отчеркивание с двумя
вопр. знаками и запись 1 нрзб. Пометы зачеркнуты.
12

568
его похожим на свое кроткое [нежное] симпатичное лицо; со временем все люди будут сердечны, потому что любой человек прошел через внутренность женщины и получил питание
ее розовой очищенной кровью.}
После цветов* {Я}я*понец и Копенкин оделись и направились берегом ре-

ки — по влажному травяному покрову. Чевенгур отсюда казался теплым краем —
видны были освещенные солнцем босые* люди, наслаждающиеся воздухом и
свободой {, босые женщины} с непокрытыми головами {и все беззаботно разрозненные постройки}.
— Нынче хорошо,— отвлеченно проговорил японец.— Вся теплота человека наружи! — и показал рукой на город и на всех людей в нем. Потом Чепурный вложил два пальца в рот, свистнул и в бреду горячей внутренней жизни {,}
снова* полез в воду, не снимая шинели; его томила какая-то черная радость
избыточного тела — и японец бросился сквозь камыш в чистую реку, чтобы там
изжить свои неясные {цельные} тоскующие* страсти.
— Он думает, весь свет на волю коммунизма отпустил: радуется, бродяга! — осудил поступок японца Копенкин.— А мне ничего здесь не видится!
В камышах стояла лодка и в ней молча сидел голый человек; он задумчиво
рассматривал тот берег реки, хотя мог бы туда доплыть на лодке. Копенкин увидел его слабое ребристое тело и болящ{ую}ий* {ноздрю} глаз*.
— Ты Пашинцев, или нет? — спросил Копенкин.
— Да а то кто-же {?}!* — сразу ответил тот.
— Но тогда {,} зачем ты оставил пост в ревзаповеднике?
Пашинцев грустно опустил свою укрощенную голову.
{Л. 207}
[16] 21614
— Я оттуда низко удален, товарищ [?]!
— А ты бы бомбами...
— Рано их разрядил, оказалось: и вот зато теперь скитаюсь без почета, как
драматический псих.
Копенкин ощутил презрение к дальним белым негодяям, ликвидировавшим
ревзаповедник, и ответную силу мужества в самом себе.
— Не горюй, товарищ Пашинцев: белых мы, не сходя с коня, порасходуем,
а ревзаповедник на сыром месте посадим […]. Что-ж у тебя осталось нынче?
Пашинцев поднял со дна лодки нагрудную рыцарскую кольчугу.
— Мало,— [сказал] определил Копенкин.— Одну грудь только обороняет.
— Да голова — чорт с ней,— [ответил] не ценил Пашинцев.— Сердце
мне дороже всего... Есть кой-что и на башку и в руку*,— Пашинцев показал
вдобавок еще небольшой доспех {:} —* лобовое забрало с привинченной навеки красной звездой — и последнюю пустую гранату*.
— Ну, это вполне тебе хватит,— сообщил Копенкин.— Но, ты скажи, куда
заповедник твой девался,* — неужели ты так ослаб, что его мужики свободно
окулачили?
Пашинцев имел скучное настроение и еле говорил от скорби.
— Так там-же, тебе говорят, широкую организацию совхоза назначили
{… И} —* чего ты меня шаришь по голому телу?
Копенкин еще раз оглядел голое тело Пашинцева.
— Тогда — одевайся: [поедем] пойдем вместе Чевенгур обследовать — тут
тоже фактов не хватает, а люди сон видят.
14

На левом поле напротив 5-го и 11-го абзацев отчеркивания карандашом. Зачеркнуты.

569

Но Пашинцев не мог быть спутником Копенкина — у него, кроме нагрудной кольчуги и забрала, не оказалось одежды.
— Иди так,— ободрил его Копенкин.— Что, ты думаешь, люди живого тела
не видали? Ишь {,} ты, прелесть какая — то-же самое и в гроб кладут!
— Нет, ты понимаешь, какой корень зла вышел? — разговаривая, перебирал Пашинцев свою металлическую одежду.— Из ревзаповедника меня отпустили исправным: хоть и опасным,
{Л. 208}
[17] 21715
но живым и одетым. А в селе [—] —* свои же мужики видят {—} идет какой то
прошлый человек и, главное, пораженный армией — так всю одежду с меня
ск[а]остили,— бросили вслед два предмета, чтобы я на зорях в кольчуге грелся
{…}, а бомбу я при себе удержал*.
— Аль на тебя целая армия наступала? — удивился Копенкин.
— Да а то как же? Сто человек конницы вышло против одного человека.
Да в резерве три дюйма стояли наготове. И то я сутки не сдавался — пугал всю
армию пустыми бомбами, да Грунька — девка там одна — доказала, сукуш16
ка .
— Ага,— поверил Копенкин.— Ну, пойдем,— давай мне твои железки в одну
руку.
Пашинцев вылез из лодки и пошел по верным следам Копенкина в прибрежном песке.
— Ты не бойся,— успокаивал Копенкин голого товарища.— Ты же не сам
обнажился,— тебя полубелые обидели.
Пашинцев {верил} догадался*, что он идет разутым-раздетым ради бедноты-коммунизма, и поэтому не стеснялся будущих встречных женщин.
Первой встретилась Клавдюша; наспех оглядев тело Пашинцева, она закрыла
платком глаза, как татарка.
— Ужасно вялый мужчина,— подумала она,— весь в родинках, да чистый —
шершавости в нем нет! — и сказала вслух: — здесь, граждане, ведь не фронт —
голым ходить не вполне прилично!
Копенкин попросил Пашинцева не обращать внимания на такую жабу — она
буржуйка и вечно квохчет: то ей полушалок нужен, то Москва, а теперь от нее
голому пролетарию прохода нет. Все же Пашинцев несколько засовестился и
надел кольчугу и лобовое забрало, оставив большинство тела наружи.
— Так лучше,— определил он.— Подумают, что это форма новой политики!
— Чего-ж тебе? — посмотрел Копенкин.— Ты теперь почти одет [—], только
от железа тебе прохладно будет!
— Оно от тела нагреется,— кровь же льется внутри!
— И во мне льется,— почувствовал Копенкин.
{Л. 209}
[18] 21817
Но железо кольчуги не холодило тела Пашинцева — в Чевенгуре было тепло.
Люди сидели рядами в переулках, между сдвинутыми домами, и говорили друг
с другом негромкие речи; и от людей тоже шло тепло и дыхание — не только от
лучей солнца. Пашинцев и Копенкин проходили в сплошной духоте — теснота
15

На левом поле напротив 7-го абзаца отчеркивание карандашом. Зачеркнуто.
Дополнение было сделано в мшп-0 одновременно с внесением его в автограф.
17
На левом поле напротив последнего абзаца отчеркивание карандашом. Зачеркнуто.
16

570

домов, солнечный жар и человеческий волнующий запах {,} делали жизнь похожей на сон под ватным одеялом.
— Мне чего-то дремлется, а тебе? — спросил у Пашинцева Копенкин.
— А мне в общем так себе! — не разбирая себя, ответил Пашинцев.
Около кирпичного постоянного дома, где Копенкин останавливался в первый раз по прибытии*, одиноко посиживал [Бригадный] Пиюся и неопределенно глядел на все.
— Слушай, товарищ [Бригадный] Пиюся! — обратился Копенкин.— Мне
требуется пройти разведкой весь Чевенгур — проводи ты нас по маршруту!
— Можно,— не вставая с места, согласился [Бригадный] Пиюся.
Пашинцев вошел в дом и поднял с полу старую солдатскую шинель — образца {14-го года} {империалист*} 14-го года*. Эта шинель была на большой
рост и сразу успокоила все тело Пашинцева.
— Ты теперь прямо как гражданин одет! — оценил Копенкин.— Зато на
себя меньше похож.
Три человека отправились [в даль] вдаль — среди теплоты чевенгурских
строений. Посреди дорог и на пустых местах печально стояли увядшие сады:
их уже несколько раз пересаживали, таская на плечах, и они обессилели, несмотря на солнце и дожди.
— Вот тебе факт! — указал Копенкин на смолкнувшие деревья.— Себе,
дьяволы, коммунизм устроили, а дереву не надо!
Редкие пришлые* дети, которые иногда виднелись на прогалинах, были
толстыми {—} от воздуха, свободы и отсутствия ежедневного воспитания.
Взрослые же люди жили в Чевенгуре неизвестно как: Копенкин не мог еще заметить в них новых чувств; издалека они казались ему {как-бы командой выздоравливающих} {отпускниками империализма*} отпускниками из империализма*, но
что у них внутри и что между собой — тому нет фактов; хорошее же настроение Копенкин считал лишь теплым{и} испарени{ями}ем* крови в теле человека, не означающим{и} коммунизма.
{Л. 210}
[19] 21918
Близь кладбища, где помещался {уик} ревком*, находился длинный провал
осевшей земли.
— Буржуи лежат,— сказал [Бригадный] Пиюся.— Мы с японцем из них
добавочно души вышибали.
Копенкин с удовлетворением попробовал ногой осевшую почву могилы.
— Стало-быть, ты должен был так! — сказал он.
— Этого нельзя миновать,— оправдал факт [Бригадный] Пиюся,— нам
жить необходимость пришла...
Пашинцева-же* обидело то, что могила лежала неутрамбованной — надо
бы ее* затрамбовать и перенести сюда на руках старый сад, тогда-бы [судя по
возрасту деревьев, весь капитализм стал-бы безвредным воспоминанием] деревья высосали из земли остатк{а}и* капитализма и обратили их, по хозяйски, в зелень социализма; но [Бригадный] Пиюся и сам считал трамбовку
серьезной мерой, выполнить же ее не успел потому, что губерния срочно сме18

На левом поле напротив первого и последнего предложений 2-го снизу абзаца отчеркивания карандашом. Зачеркнуты.

571

стила его из председателей чрезвычайки; на это он почти не оби{жа}де*лся19,
так как знал, что для службы в советских учреждениях нужны образованные
люди, непохожие на него, и буржуазия там приносила пользу. [Бригадный] Благодаря такому сознанию, Пиюся, после своего устранения из должности революционера, раз навсегда признал революцию умнее себя — и затих в массе чевенгурского коллектива. Больше всего [Бригадный] Пиюся пугался канцелярий
и написанных бумаг — при виде их он сразу, бывало, смолкал и, мрачно ослабевая всем телом, чувствовал могущество черной магии мысли и письменности.
Во врем[я]ена [Бригадного] Пиюси,* сама чевенгурская чрезвычайка помещалась на городской поляне; вместо записей расправ с капиталом, [Бригадный]
Пиюся ввел их всенародную очевидность и предлагал убивать пойманных помещиков самим батракам, что и совершалось. Нынче-же, когда в Чевенгуре
имелось окончательное развитие коммунизма, чрезвычайка, по личному заключению японца, закрыта навсегда и на ее поляну передвинуты дома.
Копенкин стоял в размышлении над общей могилой буржуазии — без деревьев, без холма и без памяти. Ему смутно казалось, что это сделано для того, чтобы
дальняя могила Розы Люксембург имела дерево, холм и вечную память. Одно не
совсем нравилось Копенкину — могила буржуазии не прочно утрамбована.
{Л. 211}
[20] 22020
— Ты говоришь: душу добавочно из буржуев вышибали {,}?* — усомнился
Копенкин.— А тебя {зато} за то*21 аннулировали — стало быть, били буржуев
не сплошь и не насмерть! Даже землю трамбовкой не забили!
Здесь Копенкин резко ошибался. Буржуев в Чевенгуре перебили прочно,
честно и даже загробная жизнь их не могла порадовать, потому что после тела
у них была расстреляна душа.
22
У японца, {как только он пришел} после краткой жизни* в Чевенгуре*, начало болеть сердце [—] от присутствия в городе {сплошной} густой* мелкой
буржуазии. И тут он начал мучиться всем телом — для коммунизма почва в Чевенгуре оказалась слишком узка и засорена имуществом и имущими людьми; а
надо было немедленно определить коммунизм на жи[л]вую базу, но жилье спокон века занято странными людьми, от которых пахло воском. Японец нарочно
уходил в поле и глядел на свежие открытые места — не начать ли коммунизм
именно там? Но отказывался, так как тогда должны пропасть для пролетариата
и деревенской бедноты чевенгурские здания и утварь, созданные угнетенными
руками. Он знал и видел, насколько чевенгурскую буржуазию томит ожидание
второго пришествия и лично ничего не имел против него. Пробыв председателем
{уика} ревкома* месяца два, японец замучился [—] {,} —* буржуазия живет,
коммунизма нет, а в будущее ведет, как говорилось в губернских циркулярах
[,] {—},* ряд последовательно-наступательных переходных ступеней, в которых японец чувством подозревал обман масс. {Тогда он решил отмучиться и вызвал
председателя чрезвычайки [Бригадного] Пиюсю.} {Пона*} Сначала он назначил комиссию, и та комиссия говорила Чепурному про необходимость второго
пришествия, но Чепурный тогда промолчал, а втайне решил оставить
{мелочь буржуазии, чтоб всемирной революции*} буржуазную мелочь, чтоб все19

Исправление опечатки.
На левом поле напротив 2-го снизу абзаца отчеркивание карандашом. Зачеркнуто.
21
Исправление опечатки.
22
Авт.: нет абзаца.
20

572

мирной революции было чем заняться. {Теперь-же* <?>} {После*} А потом
Чепурный {захотел*} захотел отмучиться и вызывал председателя чрезвычайки Пиюсию.*

— Очисть мне город от гнетущего элемента! — приказал Чепурный.
— Можно,— послушался [Бригадный] Пиюся. Он собрался явочным порядком перебить в Чевенгуре всех жителей, с чем облегченно согласился японец.
— Ты понимаешь — это будет добрей! — уговаривал он [Бригадного] Пиюсю.— Иначе, брат, весь народ помрет на переходных ступенях. И потом, буржуи
теперь все-равно не люди: я читал, что человек, как родился от обезьяны, так ее
и убил. Вот ты и вспомни: раз есть пролетариат, то к чему-ж буржуазия? Это

{Л. 212}
[21] 22123
прямо некрасиво!
[Бригадный представлял себе буржуазию ясно] Пиюся был знаком с буржуазией лично: он помнил чевенгурские улицы [и фамилии] и ясно представлял себе наружность каждого домовладельц[ев]а: Щекотова, Комягина, Пихлера, Знобилина, Щапова, Завын-Дувайло, Перекрутченко, Сюсюкалова и всех
их соседей. Кроме того, [Бригадный] Пиюся знал их [всех лично] способ жизни
и пропитания и согласен был убить [каждого] любого из них вручную, даже
без применения оружия. Со дня своего назначения председателем чрезвычайки,
он не имел душевного покоя и все время раздражался: ведь ежедневно мелкая
буржуазия ела советский хлеб, жила в его домах ([Бригадный] Пиюся до этого
работал двадцать лет каменным кладчиком) и находилась поперек революции
тихой стервой. Самые пожилые щербатые личности буржуев превращали кроткого [Бригадного] Пиюсю в уличного бойца: при встречах со Щаповым, Знобилиным и Завын-Дувайло — [Бригадный] Пиюся не один раз бил их кулаками, а
те утирались, [терпели] переносили обиду {,} и надеялись на будущее; другие
буржуи [Бригадному] Пиюсе не попадались, заходить же к ним нарочно в дома
[Бригадный] Пиюся не хотел, так-как от частых раздражений у него [было] становилось душно на душе.
Однако, секретарь уика Прокофий Дванов не согласился подворно и явочным порядком истребить буржуазию. Он сказал, что это надо сделать более
теоретично.
— Ну, как же — сформулируй! — предложил ему Чепурный.
Прокофий в размышлении закинул назад свои эсеровские [длинные] задумчивые волосы.
— На основе ихнего-же предрассудка! — постепенно формулировал Прокофий.
— Чувствую! — не понимая, [старался] собирался думать японец.
— На основе второго пришествия! — с точностью выразился Прокофий.—
Они его сами хотят, пускай и получают — мы будем не виноваты.
Чепурный, напротив, принял обвинение.
— Как так не виноваты, скажи пожалуйста? Раз мы — революция, то мы
кругом виноваты! А если ты формулируешь для своего прощения, то пошел
прочь!..
Прокофий, как всякий умный человек, имел хладнокровие.
— Совершенно необходимо, товарищ Чепурный, [официально] объявить
23

На левом поле страница, за исключением верхней четверти, отчеркнута. Зачеркнуто.

573

{Л. 213}

[22] 222

официально второе пришествие. И на его базе очистить город для пролетарско[го]й [поселка] оседлости!
— Ну, а мы-то будем тут действовать? — спросил японец.

— В общем — да! Только нужно потом домашнее имущество распределить,
чтобы оно больше нас не угнетало.
— Имущество возьми себе,— указал Чепурный.— Пролетариат сам руки
целыми имеет. Чего ты в такой час по буржуазным сундукам тоскуешь, скажи
пожалуйста! Пиши приказ.
Прокофий кратко сформулировал будущее для чевенгурской буржуазии и
передал исписанную бумагу [Бригадному] Пиюсе; тот должен по памяти прибавить к приказу фамильный список имущих.
Чепурный прочитал, что советская власть предоставляет буржуазии все
бесконечное небо, оборудованное звездами и светилами [,] на предмет организации там вечного блаженства; что же касается земли, фундаментальных построек и домашнего инвентаря, то таковые остаются внизу — в обмен на небо
{,} —* всецело в руках пролетариата и трудового крестьянства.
В конце приказа указывался срок второго пришествия, которое в организованном безболезненном порядке уведет буржуазию в загробную жизнь.
Часом явки буржуазии на соборную площадь назначалась полночь на четверг, а основанием приказа считался бюллетень метеорологического губбюро.
Прокофия давно увлекала внушительная темная сложность губернских
бумаг и он с улыбкой сладострастия перелагал их {стиль} слог* для уездного масштаба.
[Бригадный] Пиюся ничего не понял в приказе, а японец понюхал табак и
поинтересовался одним, почему Прокофий назначил второе пришествие на четверг, а не на сегодня — в понедельник.
— В среду пост — они тише приготовятся! — объяснил Прокофий.— А затем сегодня и завтра ожидается пасмурная погода,— у меня же сводки о погоде
есть!
— Напрасная льгота,— упрекнул японец, но на ускорени[и]е второго пришествия особо не настаивал.
Прокофий же, совместно с Клавдюшей, обошел все дома
{Л. 214}
[23] 22324
имущих граждан и попутно реквизировал у них не громоздкие ручные предметы: браслеты, шелковые платки, золотые царские медали, девичью пудру и
проч[и]ее. Клавдюша складывала вещи в свой сундуч[е]ок, а Прокофий устно
обещал буржуям дальнейшую просрочку жизни, лишь бы увеличился доход
республики; буржуи стояли посреди пола и покорно благодарили. Вплоть до
ночи на четверг Прокофий не мог освободиться и жалел, что не назначил второго пришествия в ночь на субботу.
Чепурный не боялся, что у Прокофия очутилось много добра [:] {;}:* к пролетарию оно не пристанет, потому что платки и пудра изведутся на голове {и на
лице} бесследно для сознания.
24

На левом поле страница, начиная с 3-го абзаца, отчеркнута. Зачеркнуто.

574

В ночь на четверг соборную площадь заняла чевенгурская буржуазия, пришедшая еще с вечера. [Бригадный] Пиюся оцепил район площади красноармейцами, а внутрь буржуазной публики ввел худых чекистов. По списку не
явилось только трое буржуев — двое из них были задавлены собственными
домами, а третий умер [сегодня] от старости лет. [Бригадный] Пиюся сейчас же
послал двух чекистов проверить — отчего обвалились дома, а сам занялся установкой буржуев в строгий ряд. Буржуи принесли с собой узелки и сундучки —
с мылом, полотенц[е]ами, бельем, белыми пышками и семейной поминальной
книжкой. [Бригадный] Пиюся все это {проверил} просмотрел* у каждого [,],*
обратив пристальное внимание на поминальную книжку:
25
— [п]Прочти,— попросил он одного чекиста. Тот прочитал:
О упокоении рабов божиих: Евдокии, Марфы, Фирса, Поликарпа, Василия,
Константина, Макария и всех сродственников.
О здравии — Агриппины, Марии, Косьмы, Игнатия, Петра, Иоанна, Анастасии со чадами и всех сродственников и болящего Андрея.
— Со чадами? — переспросил [Бригадный] Пиюся.
— С ними! — [произнес] подтвердил чекист.
За чертой красноармейцев стояли жены буржуев и гулко рыдали в ночном
воздухе.
— Устрани этих приспешниц! — приказал [Бригадный] Пиюся.— Тут сочады не нужны!
— Их бы тоже надо кончить, товарищ [Бригадный] Пиюся! — посовет[ы]овал чекист.
— Зачем, голова? Главный член у них отрублен!
Пришли два чекиста с проверки обвалившихся домов и
{Л. 215}
[24] 22426
объяснили: дома рухнули с потолков, потому что чердаки были загружены солью
и мукой {—} сверх всякого веса; мука же и соль буржуям {по}требовались в
запас —* для питания во время прохождения второго пришествия, дабы благополучно переждать его, а потом остаться жить.
— Ах, вы так! — сказал [Бригадный] Пиюся, и выстроил чекистов, не ожидая часа полуночи.— Кóцай их, ребята! — И сам выпустил пулю из нагана в
череп ближнего буржуя — Завын-Дувайло. Из головы буржуя вышел тихий пар,
а затем проступило наружу волос [восковое] материнское сырое вещество,
похожее на свечной воск, но Дувайло не упал, а сел на свой домашний узел.
— Баба, обмотай мне горло свивальником! — {по человечьи грустно сказал} с
терпением произнес* Завын-Дувайло.— У меня там вся душа течет! — И свалился с узла на землю, обняв ее раскинутыми руками и ногами, как хозяин хозяйку.
Чекисты ударили из наганов по безгласным, причастившимся вчера буржуям — и буржуи неловко и косо упали, вывертывая сальные шеи до [хруста]
поврежден{и}ь*я позвонко[в]м [;]. [к]Каждый из них утратил силу ног еще
раньше чувства раны, чтобы пуля попала в случайное место и там заросла живым мясом.
Раненый купец Щапов лежал на земле с{о свернутым на спину лицом} оскудевшим телом* и просил наклонившегося чекиста:
25
26

Авт.: нет абзаца.
На левом поле страница, начиная со 2-го абзаца, отчеркнута. Зачеркнуто.

575

— Милый человек, дай мне подышать — не мучай меня. Позови мне женщину проститься! Либо дай поскоре[й]е руку — не уходи дал[ё]еко, мне жутко
одному.
Чекист хотел дать ему свою руку:
— Подержись,— ты теперь свое отзвонил!
Щапов не дождался руки и ухватил {ногу чекиста, боясь потерять теплый запах
чужого пота, [в котором] словно в этом поту осталась продолжаться его собственная
жизнь} себе на помощь лопух, чтобы поручить ему свою недожитую жизнь*;
{Щапов} он* не освободил {ноги} растения* до самой потери своей тоски по
{другому человеку} {близкой*} женщине, с которой хотел проститься*, а потом
руки его сами упали, больше не нуждаясь в дружбе. Чекист понял и заволновался: с пулей внутри, буржуи, как и пролетариат, хотели товарищества, а без
пули — любили одно имущество.
[Бригадный] Пиюся тронул Завын-Дувайло:
— Где у тебя душа течет — в горле? Я ее сейчас вышибу оттуда!
{Л. 216}
[25] 225
[Бригадный] Пиюся взял шею Завына левой рукой, поудобней зажал ее и
упер ниже затылка дуло нагана. Но шея у Завына все время чесалась [,] и он тер
ее о суконный воротник пиджака.
— Да не чешись ты, дурной: обожди, я сейчас тебя царапну!
Дувайло еще жил и не боялся:
— А ты возьми-ка голову мою между ног, да зажми, чтоб я криком закричал [—], а то там моя баба стоит и меня не слышит!
[Бригадный] Пиюся дал ему кулаком в щеку, чтоб ощутить тело этого
буржуя в последний раз [,],* и Дувайло прокричал жалующимся нарочным голосом: — Машенька, бьют! — [Бригадный] Пиюся подождал, пока Дувайло
растянет и полностью произнесет слова, а затем дважды прострелил его шею и
разжал у себя во рту нагревшиеся сухие {зубы} десна*.
Прокофий выследил издали такое одиночное убийство и упрекнул [Бригадного] Пиюсю:
— Коммунисты сзади не убивают, товарищ {Бригадный} Пиюся*!
[Бригадный] Пиюся от [злобы] обиды сразу нашел свой ум:
— Коммунистам, товарищ Дванов, нужен коммунизм, а не офицерское геройство!.. Вот — и помалкивай, а то я тебя [—] тоже на небо пошлю! Всякая
б...дь хочет красным знаменем [подтереться] заткнуться: тогда у ней, дескать,
пустое место сразу честью заростет <sic!>... Я тебя пулей сквозь знамя найду!..
Явившийся Чепурный остановил этот разговор:
— В чем дело, скажите пожалуйста? Буржуи на земле еще дыш[у]ат, а вы
коммунизм в словах ищете {?}!*
Японец и [Бригадный] Пиюся пошли лично обследовать мертвых буржуев
[;] {:};* {они} погибшие* лежали кустами — по трое, по пятеро и больше,—
видим{л,}о*27 стараясь сблизиться хоть частями тела в последние минуты взаимного расставания.
Чепурный пробовал тыльной частью руки горло буржуев, как пробуют механики температуру подшипников, и ему казалось, что все буржуи еще живы.
— Я в Дувайле добавочно из шеи душу вышиб! — сказал [Бригадный]
Пиюся.
27

Исправление опечатки, приведшее к утрате знака пунктуации.

576

{Л. 217}
[26] 226
— И правильно: душа же в горле! — вспомнил Чепурный.— Ты думаешь,
почему кадеты нас за горло вешают? — [оттого] {Оттого} от того* самого, чтоб
душу веревкой сжечь: тогда умираешь, действительно, полностью! А то все будешь копаться: убить ведь человека трудно!
[Бригадный] Пиюся и Чепурный прощупали всех буржуев и не убедились в
их окончательной смерти: некоторые как будто вздыхали, а другие имели чуть
прикрытыми глаза и притворялись, чтобы ночью уползти и продолжать жить
[паразитом] за счет Пиюси и прочих пролетариев; тогда японец и [Бригадный] Пиюся решили дополнительно застраховать буржуев от продления жизни:
они подзарядили наганы и каждому лежачему имущему человеку — в последовательном порядке — прострелили сбоку горло: через желёзки.
— Теперь наше дело покойней! — отделавшись, промолвил Чепурный.—
Бедней мертвеца нет пролетария на свете.*
— Теперь уж прочно,— удовлетворился [Бригадный] Пиюся.— Надо пойти
красноармейцев отпустить.
Красноармейцы были отпущены, а чекисты оставлены для подготовки общей могилы бывшему {мелко}буржуазному населению Чевенгура. К утренней
заре чекисты отделались и свалили в яму всех мертвецов с их узелками. Жены
убитых не смели подойти близко и ожидали вдалеке конца земляных работ. Когда чекисты, во избежание холма [сравняли] разбросали лишнюю землю на
освещенной зарею пустой площади, а затем воткнули лопаты и закурили,—
жены мертвых начали наступать на них изо всех улиц Чевенгура.
— Плачьте! — сказали им чекисты, и пошли спать от утомления.
Жены легли на глиняные комья ровной бесследной могилы и хотели тосковать, но за ночь они простыли, горе из них уже вытерпелось и жены не могли
больше заплакать.
{Л. 233}

{* * *}

24428

Новая глава
Одни сутки Копенкин прожил в Чевенгуре обнадеженным, а потом устал от постоя {и нигде не мог заметить коммунизма} в этом городе, не чувствуя
в нем коммунизма {. Оказывается, Чепурный нисколько не знал вначале, после погребения буржуазии, как жить для счастья.}; {и он снова сел на Пролетарскую силу
дабы} оказывается, Чепурный нисколько не знал вначале, после погребения буржуазии, как жить для счастья, и он уходил*

[26]29
{Чепурный уходил} для сосредоточенности в дальние луга, чтобы там, в живой траве и одиночестве, предчувствовать ком{Л. 233а}
[27] [2]30
мунизм. [Потом он] После двух суток лугового безлюдья и созерцания
контрреволюционной благости природы, Чепурный грустно затосковал и
28

Вставка на тонкой бумаге, склеенная с нижней, отрезанной, частью с. 26.
Нижняя, отрезанная, часть с. 26.
30
С. 27, склеенная с отрезанной частью с. 26. Отсюда начинается вторая нумерация
страниц, выполненная фиолетовыми чернилами (см. с. 557 наст. изд.).
29

577

обратился за умом к Карлу Марксу [;]: думал — громадная книга, в ней все написано; и даже удивился, что мир устроен редко — степей больше, чем домов и
людей,— однако, уже есть о мире и о людях столько выдуманных слов.
Однако он организовал чтение той книги вслух: Прокофий ему читал, а
Чепурный положил голову и слушал внимательным умом, время от времени наливая квасу Прокофию, чтобы у чтеца не ослабевал голос.* После

чтения {книги Маркса,} японец ничего не понял, но ему полегчало.
— Формулируй, Прошь,— мирно сказал он,— я что-то чувствую.
Прокофий надулся своим умом и сформулировал просто:
— Я полагаю, товарищ Чепурный, одно...
— Ты не полагай, ты давай мне резолюцию о ликвидации класса остаточной сволочи.
— Я полагаю,— рассудочно округлял Прокофий,— одно: раз у Карла Маркса
не сказано про остаточные классы, то их и быть не может.
— А они есть,— выйди на улицу: либо вдова, либо приказчик, либо сокращенный начальник пролетариата... Как же быть, скажи пожалуйста!
— А я полагаю [—], поскольку их быть по Карлу Марксу не может, постольку
же их быть и не должно.
— А они живут и косвенно нас угнетают — как же так?
Прокофий снова напрягся привычной головой, отыскивая теперь лишь организационную форму.
Японец его предупредил, чтобы он по науке думать не старался,— наука
еще не кончена, а только развивается: {незрелую} неспелую*31 рожь {,} не косят.
— Я мыслю и полагаю, товарищ Чепурный, в таком последовательном порядке,— нашел исход Прокофий.
— Да ты мысли скорей, а то я волнуюсь!
— Я исхожу так: необходимо остатки населения вывести из Чевенгура
сколько возможно далеко, чтоб они заблудились…
— Это неясно: им пастухи дорогу покажут...
Прокофий не прекращал своего слова.
{Л. 234}
[28] [3] 245
— Всем устраняемым с базы коммунизма выдается вперед недельный паек — это сделает ликвидком эвакопункта...
— Ты напомни мне — я завтра тот ликвидком сокращу.
— Возьму на заметку, товарищ Чепурный. Затем — всему среднему запасному остатку буржуазии объявляется смертная казнь, и тут же она прощается...
— Вот это так!?*
— Прощается под знаком вечного изгнания из Чевенгура и с прочих баз
коммунизма. Если же остатки появятся в Чевенгуре, то смертная казнь на них
возвращается в двадцать четыре часа.
— Это, Прошь, вполне приемлемо! Пиши, пожалуйста, постановление с
правой стороны бумаги.
Чепурный с затяжкой понюхал табаку и продолжительно ощущал его вкус.
Теперь ему стало хорошо: класс остаточной сволочи будет выведен за черту уезда, а в Чевенгуре наступит коммунизм, потому что больше нечему быть. Японец
взял в руки сочинение Карла Маркса и с уважением перетрогал густо напечатан31

Исправлено черными чернилами.

578

ные страницы: писал-писал человек,— сожалел Чепурный,— а мы все сделали,
а потом прочитали,— лучше бы и не писал!
Чтобы не напрасно книга была прочитана, японец оставил на ней письменный след поперек заглавия: «Исполнено в Чевенгуре вплоть до эвакуации класса
остаточной сволочи. Про этих не нашлось у Маркса {главы} головы* для сочинения, а опасность от них неизбежн{о}а*32 впереди. Но мы дали свои меры».
Затем японец бережно положил книгу на подоконник, с удовлетворением чувствуя ее прошедшее дело.
Прокофий написал постановление, и они разошлись. Прокофий пошел
искать Клавдюшу, а Чепурный — осмотреть город перед наступлением в нем
коммунизма. Близь домов — на завалинках, на лежачих дубках и на разных
случайных сидениях — грелись чуждые люди: старушки, сорокалетние молодцы расстрелянных хозяев в синих картузах, небольшие юноши, воспитанные на
предрассудках, утомленные сокращением служащие и прочие сторонники одного
сословия. Увидев бредущего японца, сидельцы тихо поднимались и, не стукая
калиткой, медленно скрыва{Л. 235}
[29] [4] 246
лись внутрь усадьбы, стараясь глухо пропасть. На всех воротах почти круглый
год оставались нарисованные мелом надмогильные кресты, ежегодно изображаемые в ночь под крещение; в этом году еще не было сильного бокового дождя,
чтобы смыть меловые кресты. «Надо завтра пройтись тут с мокрой тряпкой,—
отмечал в уме Чепурный,— это же явный33 позор».
На краю города открылась мощная глубокая степь. Густой жизненный воздух успокоительно питал затихшие вечерние травы и лишь в потухающей дали
ехал на телеге какой-то беспокойный человек [,],* и пылил в пустоте горизонта.
Солнце еще не зашло, но его можно теперь разглядывать глазами — неутомимый
круглый жар, его красной силы должно хватить на вечный коммунизм и на полное прекращение междуусобной суеты людей, которая {покрывает даже прирожденных классовых друзей взаимной тенью} {разделяет даже прирожденных классовых
{<1 нрзб>} друзей смертной необходимостью есть*} означает смертную необходимость есть, тогда как целое небесное светило, помимо людей, работает
над рощением пищи*. Надо отступиться одному от другого, чтобы заполнить
это* междуусобное место, освещенное солнцем, вещью дружбы.
34

Японец безмолвно наблюдал солнце, степь и Чевенгур, и чутко ощущал
волнение близкого коммунизма. Чепурный боялся своего поднимавшегося настроения, которое густой силой закупоривает головную мысль и делает трудным [его] внутреннее переживание. Прокофия сейчас находить долго, а он бы
мог сформулировать и стало бы внятно на душе.
— Что такое мне трудно, это же коммунизм настает! — в темноте своего
волнения тихо отыскивал Чепурный.
Солнце ушло и отпустило из воздуха влагу для трав [:]. [п]Природа стала
синей и покойной, очистившись от солнечной шумной работы для общего товарищества утомившейся жизни. Сломленный ногою японца, стебель положил
свою умирающую голову на лиственное плечо живого соседа; японец отставил
32

Исправление опечатки.
Авт.: окончательный выбор между ясный и явный не сделан.
34
Авт.: нет абзаца.
33

579

ногу и принюхался — из глуши степных далеких мест пахло грустью расстояния и тоской отсутствия человека.
От последних плетней Чевенгура начинался бурьян, сплошной гущей уходивший в залежи неземлеустроенной степи; ногам японца было уютно в теплоте
пыльных лопухов, по братски росших среди прочих самовольных трав. Бурьян
обложил весь Чевенгур тесной защитой [от сильных] от* притаившихся пространств, в
{Л. 236}
[30] [5] 247
которых японец чувствовал залегшее бесчеловечие. Если б не бурьян, не братские терпеливые травы, похожие на несчастных людей, степь была бы неприемлемой; но ветер несет по бурьяну семя его размножения, а человек с давлением
в сердце идет по траве к коммунизму. Японец хотел уходить отдыхать от своих
чувств, но подождал человека, который шел издали в Чевенгур по пояс в бурьяне. Сразу видно было, что это идет не остаток сволочи, а угнетенный: он брел в
Чевенгур [,] как на врага, не веря в ночлег и бурча на ходу. Шаг странника был
неровен, ноги от усталости всей жизни расползались врозь, и японец думал: вот
идет товарищ, обожду и обнимусь с ним от грусти — мне ведь жутко быть одному в сочельник коммунизма!35
Японец пощупал лопух — он тоже хочет коммунизма: весь бурьян есть
дружба живущих растений [,]. [з]Зато цветы и палисадники, и еще клумбочки,
те — явно сволочная рассада, их надо не забыть выкосить и затоптать навеки в
Чевенгуре: пусть на улицах растет отпущенная трава, которая, наравне с пролетариатом, терпит и жару жизни, и смерть снегов. Невдалеке бурьян погнулся и
кр[а]отко прошуршал, словно от движения постороннего тела.
— Я вас люблю, Клавдюша, и хочу вас есть [—], а вы все слишком отвлеченн*ы36! — мучительно сказал голос Прокофия, не ожидая уход{я}а*37 Чепурного.
Японец услышал, но не огорчился: вон же идет человек, у него тоже нет
Клавдюши!
Человек был уже близко, с черной бородой и преданными чему-то глазами.
Он ступал сквозь чащи бурьяна горячими, пыльными сапогами, из которых должен был {происходить} выходить* запах пота.
Японец жалобно прислонился к плетню; он испуганно видел, что человек с
черной бородой ему очень мил и дорог — не появись он сейчас, Чепурный бы
заплакал от горя в пустом и постном Чевенгуре; японец втайне не верил, что
Клавдюша может ходить на двор и име[е]ть страсть к размножению,— слишком
он уважал ее за товарищеское утешение всех одиноких коммунистов в Чевенгуре; а она взяла и легла с Прокофием в бурьян, {тогда как} а между тем* весь город притаился в ожидании коммунизма и
{Л. 237}
[31] [6] 248
самому Чепурному от грусти потребовалась дружба; если б он мог сейчас обнять
Клавдюшу,* {вместо Прокофия,} он бы свободно подождал потом коммунизма
еще двое-трое суток, а так жить он больше не может — его товарищескому чувству не в кого упираться; хотя никто не в силах сформулировать твердый и веч35

Воскл. знак восстановлен по авт. или обведен.
Исправление опечатки.
37
Исправление опечатки.
36

580

ный смысл жизни, однако про этот смысл забываешь, когда живешь в дружбе
и неотлучном присутствии товарищей, когда бедствие жизни поровну и мелко
разделено между обнявшимися мучен{н}иками38.
Пешеход остановился перед Чепурным.
— Стоишь — своих ожи{л}д*аешь39?
— Своих! — со счастьем согласился японец.
— Теперь все чужие — не дождешься! А может, родственников смотришь?
— Нет — товарищей.
— Жди,— сказал прохожий, и стал заново обосновывать сумку с харчами
на своей спине [.]{:}.* — Нету теперь товарищей. Все дураки, которые были
кой-как, нынче стали жить нормально: сам хожу и вижу.
Кузнец Сотых уже привык к разочарованию; ему было одинаково жить, что
в слободе К{о}а*лит{к}в*е40, что в чужом городе — и он равнодушно бросил
на целое лето кузню в слободе и пошел наниматься на строительный сезон арматурщиком, так как арматурные каркасы похожи на плетни и ему, поэтому,
знакомы.
— Видишь ты,— говорил Сотых, не сознавая, что он рад встреченному человеку,— товарищи —* люди хорошие, только они дураки и долго не живут.
Где-ж теперь тебе товарищ найдется? Самый хороший — убит в могилу: он для
бедноты очень двигаться старался,— а который утерпел, тот нынче без толку
ходит... Лишний же элемент — тот покой власти надо всеми держит, того ты
никак не дождешься!
Сотых управился с сумкой и сделал шаг, чтобы итти дальше, но японец осторожно притронулся к нему и заплакал от волнения и стыда своей беззащитной дружбы.
Кузнец сначала промолчал, испытывая притворство японца, а потом и сам
перестал поддерживать свое ограждение от дру{Л. 238}
[32] [7] 249
гих людей и весь облегченно ослаб.
— Значит, ты от хороших убитых товарищей остался, раз плачешь! Пойдем
в обнимку на ночевку — будем с тобой долго думать. А зря не плачь — люди не
песни: от песни я вот всегда заплачу, на своей свадьбе и то плакал...
Чевенгур рано затвор[и]ялся, чтобы спать и не чуять опасности. И никто,
даже японец со своим слушающим чувством, не знал, что на некоторых дворах
идет тихая беседа жителей. Лежали у заборов в уюте лопухов бывшие приказчики и сокращенные служащие и шептались про лето господне, про тысячелетнее царство Христ[а]ово, про будущий покой освеженной страданиями земли
{;},—* такие беседы были необходимы, чтобы кротко пройти по адову дну коммунизма; забытые запасы накопленной вековой душевности помогали старым
чевенгурцам нести остатки своей жизни с полным достоинством терпения и
надежды. Но зато горе было Чепурному и его редким товарищам {,} — ни в
книгах, ни в сказках, нигде коммунизм не был записан понятной песней, которую можно было вспомнить для утешения в опасный час; Карл Маркс глядел со
стен, как чуждый [с]Саваоф, и его страшные книги не могли довести человека
до успокаивающего воображения коммунизма; московские и губернские плака38

Исправление опечатки.
Исправление опечатки.
40
Исправление опечатки.
39

581

ты изображали гидру контрреволюции и поезда с ситцем и сукном, едущие в
кооперативные деревни, но нигде не было той трогательной картины будущего,
ради которого следует отрубить голову гидре и везти груже{н}ные41 поезда. Чепурный должен был опираться только на свое воодушевленное сердце и его
трудной силой добывать будущее, вышибая души из затихших тел буржуев и
обнимая пешехода-кузнеца на дороге.
До первой чистой зари лежали на соломе в нежилом сарае Чепурный и Сотых — в умственных поисках коммунизма и его душевности. Японец был рад
[вообще] любому человеку-пролетарию, чтобы он не говорил <sic!>: верно или
нет. Ему* {Х}х*орошо было* не спать и долго слышать формулировку своим
[безмолвным от излишней силы] чувствам, заглушенным их излишней силой;
от этого настает внутрен{Л. 239}
[33] [8] 250
ний покой и напоследок засыпаешь. Сотых тоже не спал, но много раз замолкал
и начинал дремать {— это}, а дремота* восстанавливало <sic!> в нем силы, он
просыпался, кратко говорил и, уставая, вновь закатывался в {дремоту} полузабвенье*. Во время его дремоты японец выпрямлял ему ноги и складывал руки на
покой, чтоб он лучше отдыхал.
— Не гладь меня, не стыди человека,— отзывался Сотых в теплой глуши
сарая.— Мне и так с тобой чего-то хорошо [, как в музыке…].
Под самый сон дверь сарая засветилась щелями и с прохладного двора запахло дымным навозом; Сотых привстал и поглядел на новый день одурелыми
от неровного сна глазами.
— Ты чего? Ляжь на правый бок и забудься,— произнес Чепурный, жалея,
что так скоро [время] прошло время.
— Ну {,} никак ты мне спать не даешь,— упрекнул Сотых.— У нас в слободе такой актив есть: мужикам покою не дает; ты тоже актив, идол тебя вдарь!
— А чего-ж мне делать, раз у меня сна нету,— скажи пожалуйста!
Сотых пригладил волосы на голове и раскудрявил бороду, будто собираясь
в опрятном виде преставиться во сне смерти.
— Сна у тебя нету от упущений, революция-то помаленьку распускается.
Ты приляжь ко мне ближе и спи, а утром собери остатки красных — и грянь,
а то опять народ пешком куда-то пошел...
— Соберу срочным порядком,— сам себе сформулировал Чепурный и
уткнулся в спокойную спину прохожего, чтобы скорее набраться сил во сне.
Зато у Сотых уже перебился сон и он не мог забыться. «Уже рассвело,— видел
утро Сотых.— Мне почти пора идти [,]; лучше потом, когда будет жара, в логу
полежу. Ишь ты, человек какой спит — хочется ему коммунизма [;] —* и шабаш: весь народ за одного себя считает!»
Сотых поправил Чепурному свалившуюся голову, прикрыл худое тело шинелью и встал уходить отсюда навсегда.
— Прощай, сарай! — сказал он в дверях ночному помещению.— Живи [—],
не гори!
{Л. 240}
[34] [9] 251
Сука, спавшая со щенятами в глубине сарая, ушла куда-то кормиться и
щенки ее разбрелись в тоске по матери; один толстый щенок пригрелся к шее
41

Исправление опечатки.

582

Чепурного и начал лизать ее поверх желёзок [кротким] жадным младенческим языком. Сперва Чепурный только улыбался — щенок его щекотал, а потом
начал просыпаться от раздражающего холода остывающих слюней.
Прохожего товарища не было, но Чепурный отдохнул и не стал горевать по
нем [:]; надо скорей коммунизм кончать,— обнадеживал себя японец,— тогда и
этот товарищ в Чевенгур возвратит{ь}ся42.
Спустя час, японец собрал в уисполкоме всех чевенгурских большевиков —
одиннадцать человек — и сказал им одно и [тоже] то же, что всегда говорил:
надо, ребята, поскорей коммунизм делать, а то ему исторический момент пройдет,* — пускай Прокофий {в}н*ам сформулирует!
Прокофий, имевший все сочинения Карла Маркса для личного употребления, формулировал всю революцию, как хотел — в зависимости от настроения
Клавдюши и объективной обстановки. Объективная же обстановка и тормоз
мысли заключались для Прокофия в темном, но связном и безошибочном чувстве японца. Как только Прокофий начинал наизусть сообщать сочинение Маркса, чтобы доказать поступательную медленность революции и долгий покой
советской власти, японец чутко худел от внимания*43 и с корнем отвергал рассрочку коммунизма.
— Ты, Прошь, не думай сильней Карла Маркса: он же от осторожности выдумывал, что хуже, а раз мы сейчас коммунизм можем поставить, то Марксу
тем лучше...
— Я от Маркса отступиться не могу, товарищ Чепурный,— со скромным
духовным подчинением говорил Прокофий,— раз у него напечатано, то нам
и[т]дти надо теоретически буквально.
[Бригадный] Пиюся молча вздыхал от тяжести своей темноты. Другие большевики тоже никогда не спорили с Прокофием: для них все слова были бредом
одного человека, а не массовым делом.
— Это, Прошь, все прилично, что ты говоришь,— {связно} тактично* и
мягко отвергал Чепурный,— только, скажи мне пожалуйста,— не уморимся ли
мы сами от долгого хода революционности,— и я же первый, может,*
{Л. 241}
[35] [10] 252
{— Я-же первый, может,}44 изгажусь и сотрусь от [...] сохранения власти [.]:
долго, ведь, нельзя быть лучше всех!

— Как хотите, товарищ Чепурный! — с твердой кротостью соглашался
Прокофий.
Японец быстро понимал и терпел в себе бушующие чувства.
— Да не как я хочу, товарищ Дванов, а как вы все хотите, как Ленин хочет,
и как Маркс думал день и ночь!.. Давайте дело делать — очищать Чевенгур от
остатков буржуев...
— Отлично,— сказал Прокофий,— проэкт обязательного постановления я
уже заготовил...
— Не постановления, а приказа,— поправил, чтобы было тверже, Чепурный,— постановлять будем {,} затем, а сейчас надо класть.
— Опубликуем [,] как приказ,— вновь согласился Прокофий.— Кладите
резолюцию, товарищ Чепурный.
42

Исправление опечатки.
Восстановление фрагмента, пропущенного машинисткой.
44
Исправление на стыке страниц, приводящее текст в соответствие с авт.
43

583

— Не буду,— отказался японец,— словом тебе сказал [,] и — конец.
Но остатки чевенгурской буржуазии не по*слушались словесной резолюции — приказа, приклеенного мукой к заборам, ставням и плетням. Коренные
жители Чевенгура думали, что вот-вот и все кончится [,]: не может же долго
продолжаться то, чего никогда не было. Чепурный прождал ухода остатков
буржуазии двадцать четыре часа и пошел с [Бригадным] Пиюсей выгонять людей из домов. [Бригадный] Пиюся входил в любой очередной дом, отыскивал
самого возмужалого буржуя и молча ударял его [в] по скул[о]е.
— Читал приказ?
— Читал, товарищ,— смирно отвечал буржуй.— Проверьте мои документы — я не буржуй, я бывший советский служащий, я подлежу приему в учреждени[е]я по первому требованию...
Чепурный брал его бумажку:
«Дано сие тов. Прокопенко Р. Т. в том, что он сего числа сокращен из должности зам. коменданта запасной хлебофуражной базы Эвакопункта и по советскому
состоянию и движению образ[у]ов мыслей принадлежит к революционноблагонадежным элементам.
За Нач. Эвакопункта П. Дванов».
{Л. 242}
[36] [11] 253
— Чего там? — ожидал [Бригадный] Пиюся.
Чепурный разорвал бумажку.
— Выселяй его. Мы всю буржуазию удостоверили.
— Да как-же так, товарищи? — сбивал Прокопенко на милость.— Ведь у
меня удостоверение на руках — я советский служащий, я даже с белыми не
уходил {—}, а* все уходили...
— Уйдешь ты куда — [у] у* тебя свой дом здесь {,}!* — разъяснил [Бригадный] Пиюся Прокопенке его поведение и дал ему, любя, по уху.
— Займись в общем, сделай мне город пустым,— окончательно посоветовал Чепурный [Бригадному] Пиюсе, а сам ушел, чтобы больше не волноваться и
успеть приготовиться к коммунизму. Но не сразу далось [Бригадному] Пиюсе
изгнание буржуев. Сначала он работал в одиночку — сам бил остатки имущих,
сам устанавливал им норму вещей и еды, которую остаткам буржуев разрешалось взять в путь, и сам же упаковывал вещи в узлы; но* к вечеру [Бригадный]
Пиюся настолько утомился, что уже не бил жителей в очередных дворах, а
только молча паковал им вещи. «Так я весь разложусь!» — испугался [Бригадный] Пиюся и пошел искать себе подручных коммунистов.
Однако и целый отряд большевиков не мог управиться с остаточными капиталистами в двадцать четыре часа. Некоторые капиталисты просили, чтобы
их наняла советская власть себе в батраки,— без пайка и без жалован[ь]ия, а
другие умоляли позволить им жить в прошлых храмах и хотя бы издали сочувствовать советской власти.
— Нет и нет,— отвергал [Бригадный] Пиюся,— вы теперь не люди, и природа вся [из]переменилась...
Многие полубуржуи плакали на полу, прощаясь со своими предметами и
останками. Подушки лежали на постелях теплыми горами, емкие сундуки стояли неразлучными родственниками рыдающих капиталистов и, выходя наружу,
каждый полубуржуй уносил на себе многолетний запах своего домоводства,
давно проникший через легкие в кровь и превратившийся в часть тела. Не все

584

знали, что запах есть пыль собственных вещей, но каждый этим запахом освежал через дыхание свою кровь. [Бригадный] Пиюся не давал застаиваться горю
полубуржуев на одном месте: он выкидывал узлы с нормой первой необходимости на улицу, а затем хватал
{Л. 243}
[37] [12] 254
поперек тоскующих людей, с равнодушием мастера, бракующего человечество,
и молча сажал их на узлы, как на острова последнего убежища; полубуржуи на
ветру переставали горевать и щупали узлы — все ли в них [Бригадный] Пиюся
положил, что им полагалось. Выселив к позднему вечеру весь класс остаточной
сволочи, [Бригадный] Пиюся сел с товарищами покурить. Начался тонкий, едкий дождь — ветер стих [и сам заслушался] в изнеможении и молча лег под
дождь. Полубуржуи сидели на узлах непрерывными длинными рядами и ожидали какого-то явления.
Явился Чепурный и приказал своим нетерпеливым голосом, чтобы все сейчас же навеки пропали из Чевенгура, потому что коммунизму ждать некогда и
новый класс бездействует в ожидании жилищ и общего имущества. Остатки
капитали[стов]зма прослушали Чепурного, но продолжали сидеть в тишине и
дожде.
— Товарищ [Бригадный] Пиюся,— сдержанно сказал Чепурный.— Скажи
пожалуйста, что это за блажь такая? Пускай они хоронятся, пока мы их не убиваем,— нам от них революцию пустить некуда...
— Я сейчас, товарищ Чепурный,— конкретно сообразил [Бригадный] Пиюся и вынул револьвер.
— Скрывайся прочь! — сказал он наиболее близкому полубуржую [.];
[Т]тот наклонился на свои {пустые} обездоленные* руки и продолжительно
заплакал — без всякого заунывного начала. [Бригадный] Пиюся запустил горячую пулю в его узел — и полубуржуй поднялся на сразу окрепшие ноги сквозь
дым выстрела [; Бригадный вырвал], а Пиюся схватил левой рукой узел и откинул его вдаль.
— Так пойдешь,— определил он.— Тебе пролетариат вещи подарил, значит,
бежать надо было с ними, а теперь мы их назад берем.
[Сп]Подручные [Бригадного] Пиюси [быстро] поспешно начали обстреливать [и отнимать] узлы и корзины старого чевенгурского населения,— и полубуржуи медленно, без страха, тронулись в степные окрестности Чевенгура.
В городе осталось одиннадцать человек жителей, десять из них спали, а
один ходил по заглохшим улицам и мучился. Двенадцатой была Клавдюша,
но она {жила} хранилась в особом доме, {как} {ее} как сырье общей радости, {и не действовала в} {не допускаясь к опасной} отдельно от опасной
массовой жизни.*
{Л. 244}
[38] [13] 255
Дождь к полночи перестал и небо замерло от истощения. Грустная летняя тьма
покрывала тихий и пустой, страшный Чевенгур. С осторожным сердцем Чепурный [запирал] затворил распахнутые ворота в доме бывшего Завына-Дувайло и
думал, куда же делись собаки в городе; на дворах были только исконные лопухи
и добрая лебеда, а внутри домов в первый раз за долгие века никто не вздыхал
во сне. Иногда Чепурный входил в горницу, садился в сохранившееся кресло
и нюхал табак, чтобы хоть чем-нибудь пошевелиться и прозвучать для самого
себя. В шкафах кое-где лежали стопочками домашние пышки, а в одном доме

585

имел[о]ась [пол]бутылк[и]а церковного вина — висанта. Чепурный поглубже
вжал пробку в бутылку, чтоб вино не потеряло вкуса до прибытия пролетариата,
а на пышки накинул полотенце, чтоб они не пылились. Особенно хорошо всюду
были снаряжены постели,— белье лежало свежим и холодным, подушки обещали покой любой голове; Чепурный прилег на одну кровать, чтобы испробовать, но ему сразу стало стыдно и скучно так удобно лежать, словно он получил
кровать в обмен за революционную неудобную душу. Несмотря на пустые обставленные дома, никто из десяти человек чевенгурских большевиков не пошел
искать себе приятного ночлега, а легли все вместе на полу в общем кирпичном
доме, забронированном еще в семнадцатом году для беспризорной тогда революции. Чепурный и сам считал своим домом только то кирпичное здание, но не
эти теплые уютные горницы.
Над[о] всем Чевенгуром {лежала} находилась* беззащитная печаль {,} —*
будто на дворе в доме отца, откуда недавно вынесли гроб с матерью [;] {—},* и
по ней тоскуют, наравне с {сиротой} мальчиком-сиротой,* заборы, лопухи и
брошенные сени {, наравне с мальчиком}. И вот мальчик опирается головой в забор, гладит руко[ю]й шершавые доски и плачет в темноте погасшего мира, а
отец утирает свои слезы и говорит, что — ничего, все будет потом хорошо и
привыкнется. Чепурный мог формулировать свои чувства только благодаря воспоминаниям, а в будущее шел с темным ожидающим сердцем, лишь ощущая
края революции и тем не сбиваясь со своего хода. Но в нынешнюю ночь* ни
одно воспоминание
{Л. 245}
[39] [14] 256
не помогало Чепурному {в нынешнюю ночь} определить положение Чевенгура.
Дома стоят потухшими [,] — их навсегда покинули не только полубуржуи, но и
мелкие животные [,]; даже коров нигде не было,— жизнь отрешилась от этого
места и ушла умирать в степной бурьян, а свою мертвую* судьбу отдала одиннадцати людям [,] — десять из них спали, а один бродил со {тревожной} скорбью
неясной опасности.
Чепурный сел на-земь у плетня и двумя пальцами мягко попробовал росший репеек: он тоже живой и теперь будет жить при коммунизме. Что-то долго
никак не рассветало, а уж должна быть пора новому дню. Чепурный затих и
начал бояться — {за}взо*йдет45 ли солнце утром и наступит ли утро когда-нибудь,— ведь нет уже*46 старого мира!
Вечерние тучи немощно, истощенно висели на неподвижном месте, вся их
влажная сила была употреблена степным бурьяном на свой рост и размножение;
ветер спустился вниз вместе с дождем и надолго лег где-то в тесноте трав.
В своем детстве Чепурный помнил такие пустые остановившиеся ночи, когда
было так скучно и тесно в теле, {и} а* спать не хотелось [—], и маленький японец лежал [один] на печке в душной тишине хаты с открытыми глазами; от
[груди] живота до шеи он чувствовал в себе тогда какой-то сухой узкий ручей,
который все время шевелил сердце и приносил в детский ум тоску жизни; [и] от
свербящего беспокойства маленький Чепурный ворочался на печке, злился и
плакал, будто его сквозь середину тела щекотал червь. Такая же душная, сухая
тревога волновала Чепурного в эту чевенгурскую ночь, быть может потушившую мир навеки.
45
46

Исправление опечатки.
Исправление опечатки.

586

— Ведь завтра хорошо будет, если солнце взойдет,— успокаивал себя Чепурный.— Чего я горюю от коммунизма, как полубуржуй!..
Полубуржуи сейчас, наверное, притаились в степи или шли дальше от Чевенгура медленным шагом; они, как все взрослые люди [,],* не сознавали той
{свербящей} тревоги неуверенности*, какую имели в себе дети и члены партии,— для полубуржуев будущая жизнь была лишь несчастной, но не опасной
{,} и не загадочной, а Чепурный сидел и боялся завтрашнего дня, потому
{Л. 246}
[40] [15] 257
что в этот первый день будет как-то неловко и жутко, словно то, что всегда было девичеством, созрело для замужества и завтра все люди должны жениться.
Чепурный от стыда сжал руками лицо и надолго присмирел [,],* терпя свой
бессмысленный срам.
Где-то в середине Чевенгура закричал петух и мимо японца [тихо] тихо*
прошла собака, бросившая хозяйский двор.
— Жучок, Жучок! — с радостью позвал собаку Чепурный.— Пойди {,} сюда,
пожалуйста!
Жучок покорно подошел и понюхал протянутую человеческую руку [—],
рука пахла добротой и соломой.
— Тебе хорошо, Жучок? А мне — нет!
В шерсти Жучка запутались репьи, а его зад был испачкан унавоженной
лошадьми грязью — это была уездная верная собака, сторож русских зим и ночей, обывательница среднего имущего двора.
Чепурный повел собаку в дом и покормил ее белыми пышками — собака
ела их с трепетом опасности, так как эта еда попалась ей в первый раз от рождения. Японец заметил испуг собаки и нашел ей еще кусочек домашнего пирога
с яичной начинкой, но собака не [сразу] стала {сразу} есть пирог, а [сначала]
лишь нюхала его и внимательно ходила кругом, не доверяя дару жизни; Чепурный подождал, пока Жучок обойдется и съест пирог, а затем взял и проглотил его сам — для доказательства собаке. Жучок обрадовался избавлению от
отравы и начал {хвостом} мести {пыль по полу} хвостом пыль по полу*.
— Ты, должно быть, бедняцкая, а не буржуйская собака! — полюбил Жучка
японец.— Ты сроду крупчатки не ела — теперь живи в Чевенгуре.
На дворе закричали еще два петуха. «Значит, три птицы у нас есть,— подсчитал японец,— и одна голова скотины».
Выйдя из горницы дома [,],* Чепурный сразу озяб на воздухе и увидел другой Чевенгур [,—]:* открытый прохладный город, освещенный серым светом
еще далекого солнца; в его домах было жить не страшно, а по его улицам можно ходить, потому что травы
{Л. 247}
[16] 25847
росли попрежнему и тропинки лежали в целости. Свет утра расцветал в пространстве и разъедал вянущие ветхие тучи.
— Значит, солнце будет нашим! — и Чепурный жадно показал на восток.
Две безымянные птицы низко пронеслись над японцем и сели на забор, потряхивая хвостиками.
47

Лист машинописи меньшего формата (см. с. 557 наст. изд.).

587

— И вы с нами!? — приветствовал птиц Чепурный, и бросил им из кармана
горсть сора и табака {.}:*48 — Кушайте, пожалуйста!
Японец теперь уже хотел спать и ничего не стыдился. Он шел к кирпичному общему дому, где лежали десять товарищей, но его встретили четыре воробья и перелетели из-за предрассудка осторожности на плетень.
— На вас я надеялся! — сказал воробьям Чепурный.— Вы наша кровная
птица, только бояться теперь ничего не следует — буржуев нету: живите, пожалуйста!
В кирпичном доме горел огонь: двое спали, а восьмеро лежали и молча глядели в высоту над собой; лица их были унылы и закрыты темной задумчивостью.
— Чего-ж вы не спите? — спросил восьмерых японец.— Завтра у нас первый день,— уже солнце встало, птицы к нам летят, а вы лежите от испуга зря...
Японец лег на солому, подкутал под себя шинель и смолк в теплоте и забвении. За окном уже подымалась роса навстречу {пронзительному свету} {обнаженному*} {обнажающем*} обнаженному* солнц{а}у*, не изменившему чевенгурским большевикам и {вернувшемуся к} восходящему над* ними*. Не
спавший всю ночь Пиюся встал с отлегнувшим сердцем и усердно помылся и
почистился [,],* ради первого дня коммунизма. Лампа горела желтым загробным светом, Пиюся с удовольствием уничтожения потушил ее и вспомнил, что
Чевенгур никто не сторожит — капиталисты могут явочно вселиться и опять
придется жечь круглую ночь лампу, чтобы полубуржуи знали, что коммунисты
сидят вооруженные и без сна. Пиюся залез на крышу и присел к железу от яростного света кипящей против солнца росы; тогда Пиюся посмотрел и на солнце —
глазами
{Л. 248}
[42] [17] 259
гордости и сочувствующей собственности.
— Дави, чтоб из камней теперь росло,— с глухим возбуждением прошептал Пиюся: для крика у него не хватило слов {,} —* он не доверял своим знаниям.
— Дави! — еще раз радостно сжал свои кулаки Пиюся — в помощь давлению солнечного света в глину, в камни и в Чевенгур.
Но и без Пиюси солнце упиралось в землю сухо и твердо — и* земля первая,
в слабости изнеможения, потекла соком трав, сыр[ыми]остью суглинк[ами]ов
и заволновалась всею волосистой расширенной степью, а солнце только накалялось и каменело от напряженного сухого* терпения.
У Пиюси от едкости солнца зачесались десн{ы}а* под зубами: «раньше оно
так никогда не всходило,— сравнил в свою пользу Пиюся,— у меня сейчас смелость к[а]{о}а*рябается в спине, как от духовой музыки {…}».*
Пиюся глянул в остальную даль — куда пойдет солнце: не помешает ли
что-нибудь {его* солнцу} его ходу* [,] — и сделал шаг назад от оскорбления:
вблизи {от} околицы Чевенгура стояли табором вчерашние полубуржуи; у них
горели костры, паслись козы и бабы в дождевых лунках стирали белье [—]. Сами же полубуржуи [и на открытом месте уже обжились; приказчики] и сокращенные чего-то копались, вероятно — рыли землянки, а трое приказчиков*
из {лишнего} нижнего белья и простынь приспосабливали палатку, работая голыми — лишь бы сделать жилье и имущество*.
48

Исправлено теми же фиолетовыми чернилами, что и нумерация страниц.

588

Пиюся сразу обратил внимание — откуда у полубуржуев столько мануфактурного матер{и}ь*ялу49, ведь он же сам отпускал его по довольно жесткой
норме!
50
Пиюся жалостными глазами поглядел на солнце [—],* как на отнятое
добро, затем почесал ногтями худые жилы на шее и сказал вверх с робостью
уважения:
— Погоди, не траться напрасно на чужих!
Отвыкшие от жен и сестер, от чистоты и сытного питания, чевенгурские
большевики жили самодельно — умывались, вместо мыла, с песком, утирались
рукавами и лопухами, сами щупали кур и разыскивали яйца по закутам, а
{Л. 249}
[43] [18] 260
основной суп заваривали с утра в железной кадушке неизвестного назначения,
и всякий, кто проходил мимо костра, в котором грелась кадушка, совал туда
разной близкорастущей травки — крапивы, укропу, {хмелю} лебеды* и прочей
съедобной зелени; туда же бросалось несколько кур и телячий зад, если во время <sic!> попадался телок,— и суп варился до поздней ночи, пока большевики
не отделаются от революции для принятия пищи и пока в супную посуду не
нападают жучки, бабочки и комарики. Тогда большевики ели — однажды в сутки — и чутко отдыхали.
Пиюся прошел мимо кадушки, в которой уже заваривали суп [,],* и ничего
туда не сунул.
Он открыл чулан, взял грузное промявшееся ведро с пулеметными лентами
и попросил товарища Кирея, допивавшего куриные яйца, катить за ним вслед
пулемет. Кирей в мирные дни ходил на озеро охотить*ся51 из пулемета — и
почти всегда приносил по одной чайке, а если нет, то хоть цаплю; пробовал он
бить из пулемета и рыб в воде, но мало попадал. Кирей не спрашивал Пиюсю,
куда они идут, ему заранее была охота постреляться во что попало, лишь бы не
в живой пролетариат.
— Пиюсь, хочешь я тебе сейчас воробья с неба смажу! — напрашивался
Кирей.
— Я те смажу! — отвергал огорченный Пиюся.— Это ты позавчера курей
лупил на огороде?
— Все одно их есть хочется...
— Одно да не равно: курей надо руками душить. Раз ты пулю напрасно выпускаешь, то лишний буржуй жить остается...
— Ну, я, Пиюсь, больше того не допущу.
В таборе полубуржуев костры уже погасли,— значит, завтрак у них поспел
{,} и сегодня они не обойдутся без горячей пищи.
{Л. 250}
[44] [19] 261
— Видишь ты тот вчерашний народ? — показал Кирею Пиюся на полубуржуев, сидевших вокруг потухших костров маленькими коллективами.
— Во! Куд{ы}а*-ж52 они теперь от меня денутся?
— А ты пули гадил на курей! Ставь машину поскорей в упор, а то японец
проснется — у него опять душа заболит от этих остатков...
49

Исправление опечатки.
Авт.: нет абзаца.
51
Исправление опечатки.
52
Исправление опечатки.
50

589

Кирей живыми руками наладил пулемет и дал его патронной ленте ход на
месте. Водя держатель пулемета, Кирей еще поспевал [,],* в такт быстроходной
отсечке пуль, моментально освобожд[и]ать руки и [по]хлопать ими свои щеки,
рот и колена — для аккомпанимента <sic!>. Пули в такое время теряли цель и
начинали вонзаться вблизи, расшвыривая землю и корчуя траву.
— Не теряй противника [—], глазомер держи! — говорил лежавший без
делов Пиюся.— Не спеши, ствола не грей!
Но Кирей, для сочетания работы пулемета со своим телом, не мог не поддакивать ему руками и ногами.
Японец начал ворочаться на полу в кирпичном доме; хотя он и не проснулся
еще, но сердце его уже потеряло сво{й}ю* {глубокий такт} точность дыхания*
от ровного биения недалекого пулемета. Спавший рядом с ним товарищ {Лоптев} Жеев* тоже расслышал звук пулемета и решил не просыпаться, потому что
это Кирей где-то близко охотится на птицу в суп. {Лоптев} Жеев* прикрыл себе
и японцу голову шинелью и этим приглушил пулемет. Чепурный от духоты под
шинелью еще больше начал ворочаться, пока не скинул {ее} шинель* совсем, а
когда освободил себе дыхание, то проснулся, так как было что-то слишком тихо
и опасно.
53
Солнце уже высоко взошло, а в Чевенгуре, должно быть, с утра наступил
коммунизм.
В комнату вошел Кирей и поставил на пол ведро с пустыми лентами.
— В чулан тащи! — говорил снаружи Пиюся, закатывавший в сени пулемет.— Чего ты там греметь пошел, людей будить!
— Да оно же теперь легкое стало, товарищ Пиюся! — сказал Кирей и унес
ведро на его постоянное место — в чулан.

Авт.: нет абзаца.

590

ПРИЛОЖЕНИЕ 5
(К с. 435–512 автографа)
Вступ. статья, подготовка текста и примечания Е. Антоновой
Рассказ «Прочие в Чевенгуре» напечатан на машинке в соответствии с пометами Платонова в автографе на с. 435, 512. Страницы 55, 56 машинописи СР не относятся к основной
закладке, они немного меньше по размеру, при этом шрифт машинки более крупный; замещенная ими страница с текстом «был, но не мог ~ на Дальнем Востоке, на берегу» сохранилась в ОР ИМЛИ (Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 2).
В правом верхнем углу 1-й страницы машинописи редакционная запись чернилами:
«193_ 21/II». На левом поле запись Платонова, также чернилами: «В ред. журнала [Красная]
Нов[ь]ый мир. Если не пойдет, просьба сохранить для возвращения автору», из которой
следует, что машинопись последовательно побывал в редакциях журналов «Красная новь» и
«Новый мир». Ко вписанному чернилами заглавию в рукописной же сноске дано авторское
пояснение: «Здесь описываются некоторые образы первоначального коммунизма в Чевенгуре, восторжествовавшего там позднее, посредством более прочных и органических причин.
А.П.» (при включении в СР вычеркнуто карандашом).
В левом верхнем углу резолюция карандашом: «За печат<ание>. Вс. Ив<анов>», вычеркнута карандашом.
Правка рассказа была осуществлена черными чернилами, поздняя правка (последний
этап правки СР) — карандашом. Первый этап правки передается полужирным прямым
шрифтом гарнитуры Arial; зачеркнутый текст набирается светлым курсивом и заключается в
прямые скобки; зачеркивание вставленного текста передается полужирным курсивом гарнитуры Arial в прямых скобках. Второй этап правки передается полужирным прямым шрифтом
гарнитуры Arial*. Текст, исправленный и сокращенный карандашом, заключается в фигурные скобки и дается петитом.
Перед началом правки чернилами кем-то, предположительно самим Платоновым, текст
был прочитан от начала до конца, при этом напротив мест, нуждавшихся в правке, на левом
поле карандашом были сделаны отчеркивания, сопровождаемые вопросительным знаком. По
ходу правки чернилами эти пометы зачеркивались писателем теми же чернилами.
Поскольку в шрифте машинки отсутствовали вопросительный и восклицательный знаки, писателю пришлось проставить их вручную чернилами и карандашом, что отмечается
нами на общих основаниях. Как уже сказано выше, с. 55 и 56 были допечатаны отдельно, и в
этом случае вопросительный и восклицательный знаки входили в шрифтовой набор.
На каком-то этапе работы словами «отсюда» и «досюда» Платоновым был обособлен
фрагмент на с. 19–21: «Солома, на которой спали чевенгурцы ~ хранить один другого от холода во сне»; на с. 24–28: «Пролетариат с кургана и прочие тронулись ~ ни встречные женщины, ни холод ночей».
Кто-то из редакторов, читателей машинописи, оставил в ней пометы (зафиксированы
постранично), выполнявшиеся сначала коричневым, а затем, начиная со с. 29, простым карандашом; о принадлежности их одному человеку свидетельствует манера исполнения.
Внимание автора помет, в частности, особо привлекла характеристика Чепурного и его соратников как большевиков и коммунистов, см. с. 4, 6, 7, 10, 12, 13.
Наконец, на обороте последнего листа машинописи кем-то были бегло записаны карандашом заметки о прочитанном: «Чевенгурцы — живут в степи. Голый человек на голой земле. / Без мысли. Блаженное неведение. Святая / простота райских людей. Без имущих <sic!> /

591
мужское братство в чистом виде. / <Сильнее> Щедрина / Воспоми<нания> Чепурн<ого> при
виде пролетариат<а> / не <бурчал> — <1 нрзб> <грустью> / <первобытства> / Без труда
природа будет кормить / <3–4 нрзб>, гипербола и великая правда. / Доведение до абсурда
<понятия товарищ> / люди без рода и племени. / Безотцовщина — своего рода Эдипов <комплекс> / и без матер<нрзб> — Интернационал / Заседание ревкома растянуто и слишком
<1 нрзб> / Сцена борьбы со смертью ребенка — / миф об воскресении / <Смятение> души
людей нашедших / счастье и не <успокоившихся> / Националистический <2 нрзб>».

{Л. 251}

{ПРОЧИЕ В ЧЕВЕНГУРЕ
(Из повести)}

262

НОВАЯ ГЛАВА*

Постройки в Чевенгуре {получились} имели* веков{ой}ую* прочност{и}ь*,
под стать жизни тамошнего человека, который был настолько верен своим
чувствам и интересам, [как солнце верно своей ежедневной дороге] что переутомлялся от служения им [на своей усадьбе] и старился от [<1 нрзб>] накопления имущества. Зато впоследствии трудно пришлось пролетариям перемещать вручную такие плотные обжитые постройки, потому что нижние венцы
домов, положенные без фундамента, уже дали свое корневое прорастание в глубокую почву. Поэтому городская площадь — после передвижки домов при Чепурном и социализме, похожа была на пахоту: деревянные дома пролетарии
рвали с корнем и корни волокли не считаясь. И Чепурный в те трудные дни субботников жалел, что изгнал с истреблением класс остаточной сволочи: она бы,
та сволочь, и могла сдвинуть проросшие дома, вместо достаточно измученного пролетариата. Но в первые дни социализма в Чевенгуре Чепурный не знал,
что пролетариату потребуется вспомогательная чернорабочая сила. В самый же
первый день социализма Чепурный проснулся настолько обнадеженным раньше
его вставшим солнцем и общим видом целого [,] готового Чевенгура, что попросил Прокофия сейчас-же итти куда-нибудь и звать бедных в Чевенгур.
— Ступай, Прошь,— тихо обратился Чепурный,— а то мы редкие и скоро
заскучаем без товарищества [.]?
Прокофий подтвердил мнение Чепурного:
— Ясно, товарищ Чепурный, надо звать: социализм — массовое дело...
А еще никого не звать?
— Зови всяких прочих,— закончил свое указание Чепурный.— Возьми себе Пиюсю и вали по дороге в даль — увидишь бедного, веди его к нам в товарищи.
— А прочего [.]? — спросил Прокофий.
— И прочего веди. Социализм у нас факт.
— Всякий факт без поддержки масс имеет свою неустойчивость, товарищ
Чепурный.
Чепурный это понял.1
— А я-ж тебе и говорю, что нам скучно будет,— разве это социализм [.]?
Чего ты мне доказываешь, когда я сам чувствую [.]!
1

Авт.: двоеточие.

592

{Л. 252}
[2] 263
Прокофий на это не возразил и сейчас же пошел отыскивать себе транспорт,
чтобы ехать за пролетариатом. К полудню он отыскал в окружных степях бродячую лошадь и запрег ее посредством Пиюси в фаэтон. К вечеру, положив в экипаж запас довольствия на две недели, Прокофий двинулся в остальную страну — за околицу Чевенгура; сам он сидел внутри фаэтона и рассматривал карту
генерального межевания — куда ему ехать, а Пиюся правил отвыкшей ездить
лошадью. Девять большевиков шли за фаэтоном и смотрели, как он едет, потому
что это было в первый раз при социализме и колеса могли бы не послушаться.2
— Прошь,— крикнул на прощание Чепурный.— Ты там гляди умней — веди нам точный элемент, а мы город удержим!
— Ого [.]! — обиделся Прокофий.— Что я пролетариата не видал [.]?
Пожилой большевик Жеев, потолстевший благодаря гражданской войне,
подошел к фаэтону и поцеловал Прокофия в его засохшие губы.
— Проша,— сказал он,— не забудь и женчин отыскать, хоть бы нищенок.
Они, брат, для нежности нам надобны, а то видишь — я тебя поцеловал.
— Это пока отставить,— определил Чепурный.— В женщине ты уважаешь
не товарища, а окружающую стихию... Веди, Прошь, не по желанию, а по социальному признаку. Если баба будет товарищем — зови ее,3 пожалуйста, а если
обратно, то гони прочь в степь [.]! {Пускай у нас одна Клавдюша существует.*
— А она утром {в центр} выбыла в центр,— сообщил {отъезжая} {обернувшись}
Прокофий {,— обещала}. Ей стало скучно, она интеллигентный человек, но обещала
{мне} скоро прибыть.*
Чепурный угостил себя табаком, чтобы чувствовать его {<1 нрзб>} вместо горя
разлуки, <а>*}

Жеев не стал подтверждать своего желания, так как4 все равно социализм
сбылся и женщины в нем обнаружатся, хотя бы как тайные товарищи. Но Чепурный и сам не мог понять дальше, в чем состоит вредность женщины для
первоначального социализма, раз женщина будет бедной и товарищем. Он только знал вообще, что всегда бывала в прошлой жизни любовь к женщине и размножение от нее, но это было чужое и природное дело, а не людское и коммунистическое; для людской чевенгурской жизни женщина приемлема в более
сухом и человеческом виде, а не в полной кра{Л. 253}
[3] 264
соте, которая не составляет части коммунизма, потому что красота женской
природы была и при капитализме, как были при нем и горы,5 и звезды, и прочие
нечеловеческие события. Из таких предчувствий Чепурный готов был приветствовать в Чевенгуре всякую женщину, лицо которой омрачено грустью бедности и старостью труда,— тогда эта женщина пригодна лишь для товарищества
и не составляет разницы внутри угнетенной массы, а {—}6 стало-быть,7 не привлекает разлагающей любознательности одиноких большевиков. Чепурный признавал пока что только классовую ласку, отнюдь не женскую; классовую же
2
На левом поле предложение отчеркнуто коричневым карандашом. Помета зачеркнута
А.П. простым карандашом.
3
Авт.: нет запятой.
4
Авт.: т.к.
5
Авт.: нет. запятой.
6
Авт.: нет тире.
7
Авт.: нет запятой.

593

ласку Чепурный чувствовал как близкое увлечение пролетарским однородным
человеком,— тогда как буржуя и женские признаки женщины создала природа,
помимо сил пролетария и большевика. Отсюда же Чепурный, скупо заботясь о
целости и сохранности советского Чевенгура, считал полезным и тот косвенный
факт, что город расположен в ровной скудной степи, небо над Чевенгуром тоже
похоже на степь — и нигде не заметно красивых природных сил, отвлекающих
людей от коммунизма и от уединенного интереса друг к другу.
Вечером того-же дня, когда Прокофий и Пиюся отбыли за пролетариатом,
Чепурный и Жеев обошли город по околице, поправили на ходу колья в плетнях, поскольку и плетни теперь надо беречь, побеседовали в [глубоком окружающем молчании] ночной глуши об уме Ленина — и тем ограничились на
сегодняшний день. Укладываясь спать, Жеев посоветывал <sic!> Чепурному
расставить завтра какие-либо символы в городе8, а также помыть полы в домах
для приближающегося пролетариата, чтоб было прилично.
Чепурный согласился мыть полы и расставить символы на высоких деревьях — он даже рад был этому занятию, потому что вместе с ночью к нему
подходило душевное волнение. Наверное, уже весь мир, вся буржуазная стихия
знала, что в Чевенгуре появился коммунизм, и теперь тем более окружающая
опасность близка. В темноте степей и оврагов может послышаться топот белых
армий либо медленный шорох босых бандитских отрядов — и тогда не видать
больше Чепурному ни травы, ни пустых домов в Чевенгуре, ни товарищеского
солнца над этим первоначальным городом, уже готовым с чистыми
{Л. 254}
[4] 265
полами и с посвежевшим воздухом встретить неизвестный, бесприютный пролетариат, который сейчас где-то бредет без уважения людей и без значения собственной жизни. Одно успокаивало и возбуждало Чепурного: есть далекое тайное место, где-то близь Москвы или на Валдайских горах, как определил9 по
карте Прокофий, называемое Кремлем, там сидит Ленин при лампе, думает, не
спит и пишет. Чего он сейчас там пишет [.]? Ведь уже есть Чевенгур, и Ленину
пора не писать, а влиться обратно в пролетариат и жить. Чепурный отстал от
Жеева и прилег в уютной траве чевенгурской непроезжей улицы. Он знал, что
Ленин сейчас думает о Чевенгуре и о чевенгурских большевиках, хотя ему неизвестны фамилии чевенгурских товарищей. Ленин наверное пишет Чепурному
письмо, чтобы он не спал, сторожил коммунизм в Чевенгуре и привлекал к себе
чувство и жизнь всего низового безымянного народа,— чтобы Чепурный ничего
не боялся, потому что долгое время истории кончилось,* и бедность и горе размножились настолько, что кроме них ничего не осталось,— чтобы Чепурный со
всеми товарищами ожидал к себе в коммунизм [в гости] его, Ленина в гости,
дабы обнять в Чевенгуре всех мучеников земли и положить конец движению
несчастья в жизни. А затем Ленин шлет поклон и приказывает упрочиться коммунизму в Чевенгуре навеки.
Здесь Чепурный встал,*10 покойный и отдохнувший, лишь слегка сожалея
об отсутствии какого-нибудь буржуя или просто лишнего бойца, чтобы сейчас
же послать его пешком к Ленину в его Кремль с депешей из Чевенгура.
8

В авт. здесь незавершенное исправление теста: какие-либо символы на [входных

путях] в город.
9
Авт.: определял.
10

Восстановление пропущенного знака.

594

— Вот где наверное уже старый коммунизм — в Кремле,— завидовал Чепурный.— Там-же Ленин... А вдруг меня и в Кремле японцем зовут — это же
буржуазия меня так прозвала, а теперь послать правильную фамилию не с кем...
В кирпичном доме горела лампа и восемь большевиков не спали, ожидая
какой-нибудь опасности.11 Чепурный пришел и сказал им:
— Надо, товарищи, что-нибудь самим* думать — Прокофия теперь на вас
нет... Город стоит открытый, идей нигде не написано — кто и зачем тут живет
[,] прохожим товарищам будет неизвестно. То же и
{Л. 255}
[5] 266
с полами — их надо вымыть, Жеев правильно заметил эту разруху, а дома ветром продуть, а то идешь и везде еще пахнет буржуазией... Надо нам, товарищи,
теперь думать, иначе зачем мы здесь, скажи пожалуйста [.]!
Каждый чевенгурский большевик застыдился и старался думать. Кирей
стал слушать шум в своей голове и ожидать оттуда думы, пока у него от усердия и прилива крови не закипела сера в ушах. Тогда Кирей подошел к Чепурному поближе и с тихой совестливостью сообщил:12 — товарищ Чепурный, у меня
от ума гной из ушей выходит, а дум[<ы>]а никак...
Чепурный, вместо думы, дал другое прямое поручение Кирею: 13— Ты ступай и ходи кругом города — не слыхать ли чего: может там кто-нибудь бродит,
может,* так стоит и боится. Ты его сразу не кончай, а тащи живьем сюда — мы
его тут проверим.
14
— {Можно} Это я могу*,— согласился Кирей.— Ночь велика, весь город
выволокут в степь, пока мы думаем...
— Так оно и будет,— забеспокоился Чепурный.— А без города нам с тобой
не жизнь, а опять одна идея и война.
Кирей пошел на воздух сторожить коммунизм, а остальные большевики
сидели, думали и слышали, как сосет фитиль керосин в лампе. Настолько же
тихо было и снаружи,— в гулкой пустоте ночного мрака и завоеванного имущества долго раздавались бредущие умолкающие шаги Кирея.
Один Жеев сидел не зря,— он выдумал символ, слышанный однажды на
военном митинге в боевой степи. Жеев сказал, чтоб дали ему чистой материи и
он напишет то, отчего <sic!> прохожие пролетарии обрадуются и не минуют Чевенгура. Чепурный сам пошел в бывший дом буржуя и принес оттуда чистое
полотно. 15Жеев расправил полотно против света и одобрил его:
— Жалко,— сказал Жеев про полотно.— Сколько тут усердия и чистых
женских рук положено! Хорошо бы и большевицким бабам научиться делать
такое ласковое добро! {—} Z16 Жеев лег на живот и начал рисовать на полотне
буквы печным углем. Все стояли вокруг
11

На левом поле предложение отчеркнуто редактором коричневым карандашом и предложено к сокращению; слово большевиков подчеркнуто коричневым карандашом. Пометы зачеркнуты А.П. простым карандашом.
12
Красным карандашом предложено ввести абзац и начать фразу после тире с заглавной буквы. Пометы зачеркнуты А.П. простым карандашом.
13
Красным карандашом предложено ввести абзац. Помета зачеркнута А.П. простым
карандашом.
14
На левом поле у начала фразы запись А.П. скорописью: Это я могу. Помета зачеркнута.
15
Авт.: абзац.
16
Красным карандашом предложено ввести абзац. Принято А.П., знак обведен простым
карандашом.

595

{Л. 256}
[6] 267
Жеева и сочувствовали ему, потому что Жеев сразу должен выразить революцию, чтобы всем полегчало.
И Жеев, торопимый общим терпением, усердно пробираясь сквозь собственную память, написал символ Чевенгура:
[«Товарищи горюющие, которым нету дома, покоя и отцов! Входите в города и места, уничтожайте буржуазию и ее имущество оружием. Дайте
солнцу гореть, земле погреться, а себе чувствовать товарищество».]17
{«Товарищи! Нам нечего терять — мы не дороги. Но гораздо лучше потерять все
имущество в мире, дабы взамен приобрести друг друга»}
«Товарищи бедные. Вы сделали всякое удобство и вещь на свете, а
теперь разрушили и желаете лучшего — друг друга, ради того в Чевенгуре
18
приобретаются товарищи с прохожих дорог».*

Чепурный одобрил символ первым:
— Верно,— сказал он,— и я то же чувствовал: имущество ведь одна только
текущая польза, а товарищи — необходимость, без них ничего не победишь и
сам стервой станешь.
И все восемь человек понесли полотно сквозь пустой город — вешать на
шест близь битой дороги, где могут появиться люди. Чепурный работать не торопился — он боялся, что все лягут спать, а он один останется тосковать и тревожиться в эту вторую коммунистическую ночь19; среди товарищей его душа
расточалась суетой, и от такого расхода внутренних сил было менее страшно.
Когда нашли и приладили два шеста, то подул полуночный ветер — это обрадовало Чепурного: раз буржуев нет, а ветер дует попрежнему,20 и шесты качаются,
значит,21 буржуазия окончательно не природная сила.
Кирей должен беспрерывно ходить вокруг города, но его не было слышно,
и восемь большевиков стояли, обдуваемые ночным ветром, слушали шум в степи и не расставались, чтобы сторожить друг друга от резкой ночной опасности,
которая могла внезапно раздаться из волнующейся тьмы. Жеев не мог ожидать
врага так долго, не убив его; он один пошел в степь — в глубокую разведку, а
семь человек остались ждать его в резерве, чтобы не бросать города на одного
Кирея. Семеро большевиков прилегли для тепла на землю и прислушались к
окружающей ночи, быть может укрывающей врагов уютом своего мрака.
22
Чепурный первый расслышал какой-то тихий скрежет — не то далеко, не
то близко; что-то двигалось и угрожало Чевенгуру [,]; но движение той таинственной принадлежности было очень медленное,— может быть от тяжести и силы, а может — от порчи и усталости.
17

На левом поле абзац отчеркнут А.П. и отмечен вопросительным знаком. Пометы зачеркнуты А.П. чернилами.
18
Вставка вписана на левом поле; ниже вставки на левом поле запись А.П.: Напечатать
в разрядку.
19
На левом поле середина абзаца отчеркнута редактором коричневым карандашом; слово коммунистическую подчеркнуто коричневым карандашом. Пометы зачеркнуты А.П.
простым карандашом.
20
Авт.: нет запятой.
21
Авт.: нет запятой.
22
Авт.: нет абзаца.

596

{Л. 257}
[7] 268
Чепурный встал на ноги, и все встали с ним. Раздраженный сжатый огонь
мгновенно осветил неизвестное облачное пространство, будто погасла заря над
чьим-то сновидением,— и удар выстрела пронесся ветром над пригибающимися травами. Чепурный и шестеро с ним побежали вперед привычной цепью.
Выстрел не повторялся и, пробежав настолько, пока сердце, перечувствовав
войну и революцию, не распухло до горла, Чепурный оглянулся на покинутый
Чевенгур. В Чевенгуре горел огонь.
— Товарищи, стойте все сразу [.]! — закричал Чепурный.— Нас обошли...
Жеев, {Прокофий} Кеша*, давайте все сюда [.]! Пиюся, бей всех напролом!* —
куда ты уехал [.]{!}?* Ты видишь, я ослаб от коммунизма...
Чепурный не мог подняться с земли от тяжести налившегося кровью, занявшего все тело сердца; он лежат с наганом, худой и заболевший; шестеро
большевиков стояли над ним с оружием и следили за степью, Чевенгуром и за
упавшим товарищем.24
— Не расставаться [.]! — сказал Кеша.— Берите японца на руки и тронемся
на Чевенгур — там наша власть, чего ради кидать бессемейного человека...
Большевики пошли на Чевенгур. Чепурного они несли недолго, потому что
у него сердце скоро опало и стало на свое маленькое место. В Чевенгуре горел
чей-то покойный домашний огонь, а в степи ничего не скрежетало. Большевики
молча двигались своим военно-степным шагом, пока не увидели траву, освещенную огнем через окно, и тен[и]ь той травы на прохожей середине улицы.25 Большевики26 без команды стали в ряд, грудью против самосветящегося окна врага,
подняли оружие и дали залп через стекло внутрь жилища. Домашний огонь потух,* и в провал рамы, из среды образовавшейся тьмы жилища, выставилось
светлое лицо Кирея; он глядел один на семерых, гадая про себя — кто это такие, стреляющие в Чевенгуре [,] кроме него, ночного сторожа коммунизма.27
Чепурный освоился с собой и обратился к Кирею:
— Чего ты керосин жгешь молча в пустом городе, когда в степи бандит ликует [.]? Чего ты город сиротой бросаешь, когда завтра про{Л. 258}
[8] 269
летариат сюда маршем войдет [.]? — скажи мне пожалуйста [.]!
Кирей одумался и ответил:
— Я, товарищ Чепурный, спал и видел во сне весь Чевенгур как с дерева,—
кругом голо, а в городе безлюдно... А если шагом ходить, то видно мало и ветер
как бандит тебе в уши наговаривает, хоть стреляй по нем, если-б тело его было...
23

Авт.: абзац.
На левом поле этот и предыдущий абзацы отчеркнуты редактором коричневым карандашом и предложены к сокращению; предложение Ты видишь, я ослаб от коммунизма... и выражение шестеро большевиков подчеркнуты коричневым карандашом.
Пометы зачеркнуты А.П. простым карандашом.
25
На левом поле предложение отчеркнуто редактором коричневым карандашом; слово
Большевиков подчеркнуто коричневым карандашом. Пометы зачеркнуты А.П. простым
карандашом.
26
Слово подчеркнуто редактором коричневым карандашом. Помета зачеркнута А.П.
простым карандашом.
27
На левом поле конец предложения отчеркнут редактором коричневым карандашом;
выражение сторожа коммунизма подчеркнуто коричневым карандашом. Пометы зачеркнуты А.П. простым карандашом.
24

597

— А зачем газ жег, отсталая твоя голова [.]? — спрашивал Чепурный.—
Чем пролетариат будет освещаться, когда нагрянет [.]? Ведь пролетарий чтение
любит, партийная твоя душа, а ты керосин его пожег [.]!
— Я в темноте без музыки уснуть не могу, товарищ Чепурный,— открылся
Кирей.— Я спать люблю на веселом месте, где огонь горит... Мне хоть муха,
а — пусть жужжит...
— Ну, ступай и ходи без сна по околице,— сказал Чепурный,— а мы {—}28
Жеева пойдем выручать... Целого товарища бросили из-за твоего сигнала...
Выйдя на конец Чевенгура, семеро товарищей легли на степь и послушали — не скрежещет ли что вдалеке и не шагает ли обратно Жеев, или он уже
мертвым лежит до утра. Кирей дошел после и сказал всем лежащим:
— Вы легли, а там человек погибает, я-бы сам за ним побег, да город стерегу...
Кеша отозвался Кирею, что нельзя пролетариат променять на одного Жеева — здесь банды могут город сжечь, если все погонятся спасать одну личность
Жеева.
— Город я потушу,— пообещал Кирей,— тут колодцы есть. А Жеев может
уж без души лежит. Чего-ж вам пролетария ждать, когда его нет, а Жеев был.29
Чепурный и Кеша вскочили,* и без сожаления о Чевенгуре бросились в
степную продолжающуюся ночь, и остальные пять товарищей не отставали от
них.
Кирей зашел за плетень, подстелил под голову лопух и лег слушать врага
до утра.
30
Облака немного осели на края земли31, небо прояснилось посредине — и
Кирей
{Л. 259}
[9] 270
глядел на звезду, а она на него, чтобы32 было нескучно. Все большевики вышли
из Чевенгура, один Кирей лежал, окруженный степью,33 как империей, и думал:
живу я, и живу,— а чего живу [.]? — А наверно, чтоб было мне строго хорошо,—
вся же революция обо мне заботится, поневоле выйдет приятно... Сейчас только
плохо; Прошка говорил — это прогресс покуда не кончился, а потом сразу откроется счастье в пустоте... Чего звезда: горит и горит [.]!34 Ей-то чего надо [.]{!}?*
Хоть бы упала, я бы посмотрел. Нет, не упадет — ее там наука вместо бога
держит... Хоть бы утро наставало, лежишь тут один и держишь весь коммунизм,
— выйди я сейчас из Чевенгура и коммунизм отсюда уйдет, а может и останется где-нибудь... Ни то этот коммунизм — домá, ни то одни большевики [.]!
На шею Кирея что-то капнуло и сразу высохло.
— Капает,— чувствовал Кирей.— А откуда капает, когда туч нету [.]? Стало
быть, там что-нибудь скопляется и летит куда-попало. Ну, капай в рот,— и Кирей открыл гортань, но туда ничего больше не падало.— Тогда капай возле,—
28

Авт.: нет тире.
Авт.: вопр. знак.
30
Авт.: нет абзаца.
31
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание,
вопр. знак и запись 1 нрзб. Пометы зачеркнуты А.П. чернилами.
32
Авт.: чтоб.
33
Авт.: нет запятой.
34
Авт.: вопр. знак.
29

598

сказал Кирей, показывая небу на соседний лопух,— а меня не трожь, дай мне
покой, я сегодня от жизни чего-то устал...
Кирей знал, что враг должен где-нибудь быть, но не чувствовал его в бедной непахан[н]ой35 степи, тем более — в очищенном пролетарском городе,— и
уснул со спокойствием прочного победителя.
Чепурный же, наоборот, боялся сна в эти первые пролетарские ночи и рад
был итти сейчас даже на врага, лишь бы не мучиться стыдом и страхом перед
наступившим коммунизмом, а действовать дальше со всеми товарищами. И Чепурный шел ночною степью в глухоту отчужденного пространства, изнемогая
от своего [<2 нрзб> чувством] бессознательного сердца, чтобы настигнуть
усталого бездомовного врага и лишить его остужённое ветром тело последней
теплоты.
— Стреляет, гад, в общей тишине,— бормотал и сердился Чепурный.— Не
дает нам жизни начать [.]!
Глаза большевиков, привыкшие за гражданскую войну к полуночной тьме,
заметили вдалеке черное постороннее тело, словно лежал на земле длинный
отесанный камень, либо плита. Степь была
{Л. 260}
[10] 271
здесь ровная, как озерная вода, и постороннее тело не принадлежало местной
земле. Чепурный и все шествовавшие большевики сдержали шаг, определяя
расстояние до того неподвиж[им]ного36 чужого предмета. Но расстояние было
неизвестным, то черное тело лежало словно за пропастью — ночной бурьян
превращал мрак во влекущуюся волну и тем уничтожал точность глазомера.
Тогда большевики побежали вперед, держа постоянные револьверы в руках.37
Черное правильное тело заскрежетало — и по звуку было слышно, что оно
близко, потому что дробились мелкие меловые камни и шуршала верхняя земляная корка. Большевики стали на месте от любопытства и опустили револьверы.
— Это упавшая звезда — теперь ясно [.]! — сказал Чепурный, не чуя горения своего сердца от долгого спешного хода.— Мы возьмем ее в Чевенгур
и обтешем на пять концов.38 Это не враг, это к нам наука прилетела в коммунизм...
Чепурный сел от радости, что к коммунизму и звезды влекутся. Тело упавшей звезды перестало скрежетать и двигаться.
— Теперь жди любого блага,— объяснял всем Чепурный.— Тут тебе и звезды полетят к нам, и товарищи оттуда {с}о*пустятся39, и птицы могут заговорить, как [забытые <?>] оживевшие40 дети,— коммунизм дело не шуточное,
он же светопре[д]ставление41 [.]!
35

Исправление опечатки.
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание и
вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. карандашом.
37
На левом поле два последних предложения абзаца отчеркнуты редактором коричневым карандашом; слово большевики подчеркнуто коричневым карандашом. Пометы зачеркнуты А.П. простым карандашом.
38
Авт.: воскл. знак.
39
Исправление опечатки.
40
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание и
вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
41
Исправление опечатки.
36

599

Чепурный лег на землю, забыл про ночь, опасность и пустой Чевенгур и
42
то, чего он никогда не вспоминал,— жену. Но под ним
была степь, а не жена, и Чепурный встал на ноги.
— А может, это какая-нибудь помощь или машина Интернационала,— проговорил Кеша.— Может, это чугунный кругляк, чтоб давить самокатом буржуев... Раз мы здесь*43 воюем, то Интернационал тот о нас помнит...
Петр Варфоломеевич Вековой, наиболее пожилой большевик, снял соломенную шляпу с головы и ясно видел неизвестное тело, только не мог вспомнить,
что это такое. От привычки пастушей жизни, он мог ночью узнавать птиц на
лету и видел породу дерева за несколько верст; его чувства находились как бы
впереди его тела и давали знать ему о любых событиях без тесного приближения к ним.
{Л. 261}
[11] 272
— Не иначе, это бак с сахарного завода,— произнес Вековой, пока без доверия к самому себе.— Бак и есть — от него-же камушки хрустели [;] {:};* это
кутьевские мужики его волокли да не доволокли... Тяжесть сильней жадности
оказалась — его бы катить надо, а они волокли...
Земля опять захрустела — бак тихо начал поворачиваться и катиться в сторону большевиков. Обманутый Чепурный первым добежал до движущегося
бака и выстрелил в него с десяти шагов, отчего железная ржавь обдала ему лицо. Но бак катился на Чепурного и прочих навалом — и большевики начали
отступать от него медленным шагом. Отчего двигался бак — неизвестно, потому что он скрежетал по сухой почве своим весом и не давал догадке Чепурного
сосредоточиться на нем, а ночь, склонившаяся к утру, лишила степь последней
слабости того света, что раньше исходил от редких зенитных звезд.
Бак замедлился и начал покачиваться на месте, беря какой-то сопротивляющийся земляной холмик, а затем и совсем стих в покое. Чепурный, не думая, хотел что-то сказать и не мог этого успеть, услышав песню, начатую усталым грустным голосом женщины:
Приснилась мне в озере рыбка,
Что рыбкой я была...
Плыла я далёко-далёко,
Была я жива и мала...
И песня никак не кончилась, хотя большевики были согласны ее слушать
дальше и стояли еще долгое время в жадном ожидании голоса и песни. Песня
не продолжалась и бак не шевелился — наверное, существо, поющее внутри
железа, утомилось и легло вниз, забыв слова и музыку.
— Слушаете [.]? — сразу спросил Жеев, еще не показавшись из-за бака:
иначе бы его могли убить, как внезапного врага.
— Слушаем,— ответил Чепурный.— А еще она петь не будет [.]?
— Нет,— сообщил Жеев.— Она три раза уже пела. Я их уже который час
пасу хожу. Они там толкают внутри, а бак поворачивается. Раз стрелял в бак, да
это напрасно.
{Л. 262}
[12] 273
— А кто же там такой [.]? — спросил Кеша.
кратко вспомнил [,]

42
43

Исправление опечатки.
Восстановлено слово, пропущенное машинисткой.

600

— Неизвестно,— объяснил Жеев.— Какая-нибудь полоумная буржуйка с
братом — до вас они там целовались, а потом брат ее отчего-то умер и она одна
запела...
— То-то она рыбкой захотела быть,— догадался Чепурный.— Ей стало
быть охота жить44 сначала [.]! Скажи пожалуйста {.}!*
— Это непременно,— подтвердил Жеев.
— Что ж нам теперь делать [.]? — рассуждал со всеми товарищами Чепурный.— У нее голос трогательный, а в Чевенгуре искусства нету... Либо ее
вытащить, чтоб она отживела [.]?
— Нет,— отверг Жеев.— Она слишком теперь слабосильная, и еще — полоумная... Питать ее тоже нечем — она буржуйка. Будь-бы она баба, а то так —
одно дыханье пережитка... Нам нужно сочувствие, а не искусство.*
— Как будем [.]? — спросил Чепурный всех. Все молчали, ибо взять буржуйку или бросить ее —* не имело никакой полезной разницы.
— Тогда — бак в лог, и тронемся обратно — мыть полы,— разрешил загадку
Чепурный.— А то Прокофий теперь далеко уехал. Завтра может пролетариат
явиться.
Восьмеро большевиков уперлись руками в бак и покатили его прочь, в обратную от Чевенгура даль, где через версту начиналось понижение земли, кончавшееся обрывом оврага.45 Во все время движения бака, внутри его каталась
какая-то мягкая начинка, но большевики спешили, давали баку ускорение и не
прислушивались к замолкшей полоумной буржуйке. Скоро бак пошел своим
ходом — начался степной уклон к оврагу, {а} и*46 большевики остановились от
своей работы.
— Это котел с сахарного завода,— оправдал свою память Вековой,— а я
все думал, что это такое за машина.47
— Ага,— сказал Чепурный.— Стало быть, это был котел, ну пускай вертится [,]48 — без него обойдемся...
— А я думал, это так себе мертвый кругляк,— произнес Кеша.— А это оказывается котел [.]!
— Котел,— сказал Вековой.— Клепаная вещь.
Котел еще катился по степи и не только не затихал от расстоя{Л. 263}
[13] 274
ния, но еще больше скрежетал и гудел, потому что скорость его наростала
<sic!> быстрее покинутого пространства. Чепурный присел на земь, подслушивая конец котлу. Гул его вращения вдруг сделался неслышным — это котел полетел по воздуху с обрыва оврага на его дно — и пр[и]еткнулся49 через полминуты мирным тупым ударом в потухший овражный песок, будто котел поймали
[ласковые буржуазные] чьи-то живые руки и сохранили его.50
44

Авт.: жить охота.
На левом поле первое предложение абзаца отчеркнуто редактором коричневым карандашом; выражение Восьмеро большевиков подчеркнуто коричневым карандашом.
Пометы зачеркнуты А.П. простым карандашом.
46
Исправление опечатки.
47
Авт.: воскл. знак.
48
Исправление опечатки.
49
Исправление опечатки.
50
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание и
вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
45

601

Чевенгурцы успокоились и начали возвращаться обратно по степи, которая
уже посерела от приближения света будущего дня.
Кирей сп{е}а*л51 попрежнему у последнего плетня Чевенгура, положив
голову на лопух и сам же обняв себе шею — за отсутствием второго человека. Мимо Кирея прошли люди, а Кирей их не слышал, обращенный сном в
глубину своей жизни, откуда {шел} ему в тело шел греющий* свет детства и
покоя.
Чепурный и Жеев остались в крайних домах и начали в них мыть полы холодной колодезной водой. Другие шесть чевенгурцев прошли дальше, чтобы
выбрать для убранства более лучшие дома. В темноте горниц работать было
неудобно, от имущества исходил какой-то сонный дух забвения и во многих
кроватях лежали возвратившиеся кошки буржуев; тех кошек большевики вынули52 вон и заново перетряхивали постели, удивляясь сложному белью, ненужному для уставшего человека.
До света чевенгурцы управились только с восемнадцатью домами, а их в
Чевенгуре было гораздо больше. [А з]Затем они сели покурить и сидя заснули,
прислонившись головой либо к кровати, либо к комоду, либо просто нагнувшись обросшей головой до вымытого пола. Большевики в первый раз отдыхали
в домах мертвого классового врага и не обращали на это внимания.53
Кирей проснулся в Чевенгуре одиноким — он не знал, что ночью все товарищи возвратились. В кирпичном доме тоже не оказалось никого — значит,
Чепурный либо далеко погнался за бандитами, либо умер от ран со всеми сподвижниками где-нибудь в неизвестной траве.
Кирей впрягся в пулемет и повез его на ту же околицу, где он сегодня
ночевал. Солнце уже высоко взошло и освещало всю
{Л. 264}
[14] 275
порожнюю степь, где не было пока никакого противника. Но Кирей знал, что
ему доверено хранить Чевенгур и весь коммунизм в нем целыми; {и теперь} для
этого он немедленно* установил пулемет, чтобы держать в городе пролетарскую власть, а сам лег возле и стал приглядываться вокруг. Полежав, сколько
мог, Кирей захотел съесть курицу, которую он видел вчера на улице; однако,
бросить пулемет без призора недопустимо, это все равно, что передать вооружение коммунизма в руки белого противника,— и Кирей полежал еще некоторое время, чтобы успеть выдумать такую охрану Чевенгура, при которой можно
уйти на охоту за курицей.
— Хоть бы курица сама ко мне пришла,— думал Кирей.— Все равно я ее
ведь съем... И верно Прошка говорит — жизнь кругом не организована. Хотя у
нас теперь коммунизм {—}:* курица сама должна притти...
Кирей поглядел вдоль улицы — не идет ли к нему курица. Курица не шла, а
брела собака; она скучала и не знала, кого ей уважать в безлюдном Чевенгуре;
люди думали, что она охраняла имущество, но собака покинула имущество, раз
ушли из дома люди, и вот теперь брела в даль — без заботы, но и без чувства
счастья. Кирей подозвал ту собаку и обобрал ее шерсть от репьев. Собака молча
51

Исправление опечатки.
Авт.: выкидывали.
53
На левом поле 2-я половина абзаца отчеркнута редактором коричневым карандашом;
слово Большевики подчеркнуто коричневым карандашом. Пометы зачеркнуты А.П. простым карандашом.
52

602

ожидала своей дальнейшей участи, глядя на Кирея пригорюнившимися глазами.
Кирей привязал собаку ремнем к пулемету и спокойно ушел охотиться за курицей, потому что в Чевенгуре никаких звуков нет — и Кирей всюду услышит голос собаки, когда в степи покажется враг или неизвестный человек. Собака села
у пулемета и пошевелила хвостом, обещая этим свою бдительность и усердие.
Кирей до полудня искал свою курицу и собака все время молчала перед
пустой степью. В полдень из ближнего дома вышел Чепурный и сменил собаку
у пулемета, пока не пришел Кирей с курицей.
И еще два дня чевенгурцы мыли полы и держали открытыми окна и двери
домов, чтобы полы сохли, а буржуазный устоявшийся воздух освежался ветром
степи. На третий день пришел пешком в Чевенгур опрятный человек с палочкой,
54
не убитый Киреем лишь ради старости,* и спросил у Чепурного {,}:* кто он
такой {.}?*
{Л. 265}
[15] 276
— Я член партии большевиков,— сообщил Чепурный.— А здесь коммунизм.55
Человек посмотрел на Чевенгур и произнес:
— Я вижу. А я инструктор птицеводства из почепского узо. Мы в почепском уезде хотим развести плимутроков, так я сюда пришел к хозяевáм — не
дадут ли они нам петушка да пару курочек на племя... У меня есть казенная бумага о повсеместном содействии моему заданию. Без яйца наш уезд не подымется...
Чепурный хотел бы дать этому человеку петушка и двух курочек — все ж
советская власть просит —56 но не видел этой птицы на чевенгурских дворах, и
спросил Кирея — есть ли живые куры в Чевенгуре.
— Больше курей тут нету,— сказал Кирей.— Была намедни одна, так я ее
всю скушал, а были б, так я и не горевал бы...
Человек из Почепа подумал.
— Ну, тогда извиняюсь... Теперь напишите мне на обороте мандата, что командировку я выполнил — кур в Чевенгуре нет.
Чепурный прислонил бумажку к кирпичу и дал на ней доказательство: «Человек57 был и ушел, курей нету, они истрачены на довольствие ревотряда. Предчевревкома Чепурный»58.
— Число поставьте,— попросил командированный из Почепа.— Такого-то
месяца и числа: без даты времени ревизия опорочит документ.
Но Чепурный не знал сегодняшнего месяца и числа — в Чевенгуре он забыл считать прожитое время, знал только, что идет лето и пятый день коммунизма, и написал: «летом 5 ком.59».60
54

Исправление опечатки.
На левом поле предложение отчеркнуто редактором коричневым карандашом. Помета зачеркнута А.П. простым карандашом.
56
Авт.: запятая и тире.
57
Авт.: 5 Ком.
58
В авт. кавычки имелись; пропущены при перепечатке.
59
Авт.: слово с заглавной.
60
На левом поле предложение отчеркнуто редактором коричневым карандашом. Помета зачеркнута А.П. простым карандашом.
55

603

— Ага-с,— поблагодарил куровод.— Этого достаточно, лишь бы знак был.
Благодарю вас.
— Вали,— сказал Чепурный.— Кирей, проводи его до края, чтоб он тут не
остался.
Вечером Чепурный сел на завалинок и стал ожидать захода солнца. Все чевенгурцы возвратились к кирпичному дому, убрав на сегодня сорок домов к
прибытию пролетариата. Чтобы наесться,
{Л. 266}
[16] 277
чевенгурцы ели полугодовалые пироги и квашоную капусту, заготовленные чевенгурской буржуазией сверх потребности своего класса, надеясь на бессрочную жизнь. Невдалеке от Чепурного сверчок, житель покоя и оседлости, запел
свою скрежещущую песнь. Над рекой Чевенгуркой поднялась теплота вечера,
точно утомленный и протяжный вздох трудящейся земли перед наступавшею
тьмою покоя.
— Теперь скоро сюда надвинутся массы,— тихо подумал Чепурный.— Вотвот, и зашумит Чевенгур коммунизмом, тогда для любой нечаянной души тут
найдется утешение в общей обоюдности...
Жеев во время вечера постоянно ходил по огородам и полянам Чевенгура и
рассматривал места под ногами, наблюдая всякую мелочь жизни внизу и ей сожалея. Перед сном Жеев любил потосковаться об интересной будущей жизни и
погоревать о родителях, которые давно скончались, не дождавшись своего счастья и революции. Степь стала невидимой и горела только точка огня в кирпичном доме, как единственная защита от врага и сомнений. Жеев пошел туда по
умолкшей, ослабевшей от тьмы траве и увидел на завалинке бессонного Чепурного.
— Сидишь,— сказал Жеев.— Дай и я посижу-помолчу.
Все большевики-чевенгурцы уже лежали на соломе на полу, бормоча и улыбаясь в беспамятных сновидениях. Один Кеша ходил для охраны вокруг Чевенгура и кашлял в степи.
— Отчего-то на войне и в революции всегда люди видят сны,— произнес
Жеев.— А в мирное время того нет: спят себе все как колчушки.
Чепурный и сам видел постоянные сны, и поэтому не знал — откуда они
происходят и волнуют его ум. Прокофий-бы объяснил, но его сейчас нет, нужного человека.
— Когда птица линяет, то я слышал, как она поет во сне,— вспомнил Чепурный.— Голова у нее под крылом, кругом пух — ничего не видно, а смирный
голос раздается...
— А что такое коммунизм, товарищ Чепурный [.]? — спросил Жеев.— Ки{Л. 267}
[17] 278
рей говорил мне — коммунизм был на одном острове в море, а Кеша — что
будто коммунизм умные люди выдумали...
Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы дождаться
Прокофия и самому у него спросить. Но вдруг он вспомнил, что в Чевенгуре
уже находится коммунизм и сказал:
— Когда пролетариат живет себе один, то коммунизм у него сам выходит.
Чего-ж тебе знать, скажи пожалуйста,— когда надо чувствовать и обнаруживать
на месте [.]! Коммунизм-же обоюдное чувство масс; вот Прокофий приведет
бедных — и коммунизм у нас усилится,— тогда его сразу заметишь...

604

— А определенно неизвестно [.]? — допытывался своего Жеев.
— Что я тебе масса, что-ли [.]? — обиделся Чепурный.— Ленин и то знать
про коммунизм не должен, потому что это дело сразу всего пролетариата, а не в
одиночку... Умней пролетариата быть не привыкнешь...
Кеша больше не кашлял в степи — он услышал вдалеке грудной гул голосов и притаился в бурьяне, чтобы точнее угадать прохожих. Но скоро гул стих и
лишь раздавалось еле слышное волнение людей на одном месте — без всякого
звука шагов, словно люди те имели мягкие босые ноги. Кеша пошел было
вдаль — сквозь чевенгурский бурьян, где братски росли пшеница, лебеда и крапива,— но скоро возвратился и решил дождаться света завтрашнего дня; из
бурьяна шел пар жизни трав и колосьев — там жила рожь и кущи лебеды без
вреда друг для друга, [а] близко обнимая и храня одно другое — их никто не
сеял, им никто не мешал, но настанет осень — и пролетариат положит себе во
щи крапиву, а рожь соберет вместе с пшеницей и лебедой для зимнего питания;
поглуше в степи самостоятельно росли подсолнухи, гречиха и просо, а по чевенгурским огородам — всякий овощь <sic!> и картофель. Чевенгурская буржуазия уже три года ничего не сеяла и не сажала, надеясь на светопреставление, но растения размножились от своих родителей и установили меж собой
особое равенство пшеницы и крапивы: на каждый колос пшеницы — три корня
крапивы. Чепурный, наблюдая заросшую степь, всегда говорил, что она то{Л. 268}
[18] 279
же теперь есть интернационал злаков и цветов, отчего всем беднякам обеспечено обильное питание без вмешательства [заботы и] труда и эксплоатации. Благодаря этому, чевенгурцы видели, что природа отказалась угнетать человека
трудом и сама дарит неимущему едоку все питательное и необходимое; в свое
время чевенгурский ревком взял на заметку покорность побежденной природы
и решил ей в будущем поставить памятник — в виде дерева, растущего из дикой
почвы, обнявшего человека двумя суковатыми руками под общим солнцем.
Кеша сорвал {ржаной} колос и начал сосать сырое мякушко его тощих неспелых зерен, а затем выбросил изо рта, забыв {ржаной} вкус пищи*: по заросшему
чевенгурскому тракту мягко зашелестела повозка и голос Пиюси командовал
лошадью, а голос Прошки пел песню:
Шумит волна на озере,
Лежит рыбак на дне,
И ходит слабым шагом
Сирота во сне...
Кеша добежал до фаэтона Прокофия и увидел, что они с Пиюсей ехали порожние — без всякого пролетариата.
Чепурный сейчас-же поднял на ноги всех задремавших большевиков, чтобы торжественно встретить явившийся пролетариат и организовать митинг, но
Прокофий сказал ему, что пролетариат утомился и лег спать до рассвета на
степном кургане с подветренной стороны.
— Что он, с оркестром сюда идет и со своим вождем, или так [.]? — спросил Чепурный.
— Завтра, товарищ Чепурный, ты сам его кругом увидишь,— сообщил Прокофий,— а меня не беспокой: мы с Пашкой Пиюсей верст тыщу проехали —
степное море видали и ели белугу... Я тебе потом все доложу и сформулирую.

605

— Так ты, Прошь, спи, а я к пролетариату схожу,— с робостью сказал Чепурный.
Но Прокофий не согласился.
— Не трожь его, он и так мученый... Скоро солнце взойдет и он
{Л. 269}
[19] 280
сойдет с кургана [—]61 в Чевенгур...
Всю остальную ночь Чепурный просидел в бессонном ожидании — он потушил лампу, чтобы не волновать спавших на кургане расходом ихнего керосина, и вынул знамя чевревкома из чулана. Кроме того, Чепурный вычистил звезду
на своем головном уборе и пустил в ход давно остановившиеся бесхозяйственные стенные часы. Вполне приготовившись, Чепурный [опустил] положил {на
руки} голову на руки* и стал не думать, чтобы скорее прошло ночное время.
И время прошло скоро, потому что время это ум, а не чувство, и потому что Чепурный ничего не думал в уме. Солома, на которой спали чевенгурцы, [стала]
слегка увлажн[ой]илась от прохладной росы — это распускалось утро. Тогда
Чепурный взял в руку знамя и пошел на тот край Чевенгура, против которого
был курган, где спал пеший*62 пролетариат.
Часа два стоял Чепурный со знаменем у плетня, ожидая рассвета и пробуждения пролетариата; он видел как свет солнца разъедал туманную мглу над землей, как осветился голый курган, обдутый ветрами, обмытый водами, с обнаженной скучной почвой,— и вспоминал забытое зрелище, похожее на этот бедный
курган, изглоданный природой за то, что он выдавался на равнине. На склоне
кургана лежал народ и грел кости на первом солнце, и люди были подобны черным ветхим костям из рассыпавшегося скелета {чьей-то} чьей-то* огромной и
погибшей жизни. Иные пролетарии сидели, иные лежали и прижимали к себе
своих родственников или соседей, чтобы скорее согреться. Худой старик стоял в
одних штанах и царапал себе ребра, а {мальчик} подросток* сидел под его ногами и неподвижно наблюдал Чевенгур, не веря, что там приготовлен ему дом
для ночлега навсегда. Дв{е}а* {женщины} коричневых {голых} человека* лежа
искали {по}друга у {по}друг{и}а* в голове, подобно женщинам* {—}, но* они
не смотрели в волоса, а ловили вшей наощупь <sic!>. Ни один пролетарий почему-то не спешил в Чевенгур, наверное, не зная, что здесь им приготовлен
коммунизм, покой и общее имущество. Половина людей была одета лишь до
середины тела, а другая половина имела одно верхнее сплошное платье, {ввиде}
63
в виде* шинели либо рядна, а под шинелью и рядном было одно сухое обжитое тело, притерпевшееся к погоде, странствию и к любой нужде.
{Л. 270}
[20] 281
Равнодушно обитал пролетариат на том чевенгурском кургане и не обращал
своих глаз на человека, который одиноко стоял на краю города со знаменем
братства в руках. Над пустынной бесприютностью64 степи всходило {призрачное} вчерашнее утомленное* солнце, и свет его был пуст* словно над чужой
забвенной страной, где нет никого, кроме брошенных людей на кургане, жмущихся друг к другу не от любви и родственности, а из-за недостатка одежды.
61

Авт.: нет тире.
Вписано слово, пропущенное при перепечатке.
63
Авт.: раздельно.
64
Авт.: безприютностью.
62

606

Не ожидая ни помощи, ни дружбы, заранее чувствуя мученье в неизвестном
городе, пролетариат на кургане не вставал на ноги, а еле шевелился ослабевшими силами. Редкие дети, облокотившись на спящих, сидели среди пролетариата, как зрелые люди,— они одни думали, когда взрослые спали и болели.
Старик перестал чесать ребра и снова лег на {спину} поясницу*, прижав к своему боку мальчика, чтобы остуженный ветер не дул ему в кожу и кости. Чепурный заметил, что только один человек ел — он ссыпáл65 что-то из горсти в рот, а
потом жевал и бил кулаком по своей голове, леча себя от боли в ней. «Где я видел все это таким же [.]?»66 — вспоминал Чепурный. Тогда тоже, когда видел
Чепурный в первый раз, поднималось солнце во сне тумана, дул ветер сквозь
степь и на черном, {и на черном,}67 уничтожаемом стихиями кургане лежали равнодушные несуществующие люди, которым надо было помочь, потому что те
люди — пролетариат, и которым нельзя помочь, потому что они довольствовались единственным и малым утешением — бесцельным чувством привязанности один к другому; благодаря этой привязанности,*68 пролетарии ходили по
земле и спали в степях целыми отрядами. Чепурный в прошлое время тоже ходил с людьми на заработки, жил в сараях, окруженный товарищами и застрахованный их сочувствием от неминуемых бедствий, но никогда не сознавал своей
пользы в такой взаимно-неразлучной жизни. Теперь он видел своими глазами
степь и солнце, между которыми находились люди на кургане, но они не владели ни солнцем, ни землею,— и Чепурный почувствовал, что взамен степи, домов, пищи и одежды, которые приобрели для себя буржуи, пролетарии на кургане имели друг друга; потому что каждому человеку надо что-нибудь иметь;
когда между людьми находится имущество, то они спо{Л. 271}
[21] 282
койно тратят силы на заботу о том имуществе, а когда между людьми ничего
нет, то они начинают не расставаться и хранить один другого от холода во сне.
В гораздо более раннее время своей жизни — нельзя вспомнить когда: год
назад или в детстве — Чепурный видел этот курган, этих забредших сюда классовых бедняков и это самое прохладное солнце, не работающее для степного
малолюдства. Так уже было однажды, но когда — нельзя было узнать в своем
слабом уме; лишь Прокофий смог бы отгадать воспоминание Чепурного, и то —
едва-ли: потому что все это, видимое нынче, Чепурный знал давно, но давно
этого не могло быть, раз сама революция началась недавно. И Чепурный, вместо Прокофия, попробовал себе сформулировать воспоминание; он чувствовал
сейчас тревогу и волнение за тот приникший к кургану пролетариат и постепенно думал, что нынешний день пройдет — он уже был когда-то и миновал;
значит, напрасно сейчас горевать — все равно этот день кончится, как прожит и
забыт тот, прежний день. 69Но такой курган,*70 тем более с пешим пролетариатом, без революции не заметишь,*71 — соображал Чепурный.— Хотя 72 я и мать
65

В мшп ударение первоначально соответствует авт.: ссы́пал. Исправлено карандашом на: ссыпáл.
66
В авт. закрывающая кавычка зачеркнута.
67
Исправление опечатки.
68
Восстановление пропущенного знака.
69
В авт. имеются открывающие кавычки.
70
Восстановление пропущенного знака.
71
Авт.: воскл. знак.
72
Авт.: тире.

607

хоронил дважды: шел за гробом, плакал и вспоминал — раз я уже ходил за этим
гробом, целовал эти заглохшие губы мертвой, и выжил — выживу и теперь; и
тогда мне стало легче горевать во второй раз по одному горю. Что это такое,
скажи пожалуйста {.}?»*73
«*— Это кажется, что вспоминаешь, а того и не было никогда,— здраво и
туго формулировал Чепурный сам себе, благодаря отсутствию Прокофия.—
Трудно мне, вот и помогает внутри благочестивая стихия: ничего, дескать, это
уж было, и теперь не умрешь — шагай по своему же следу. А следа нет и быть
не может — живешь всегда вперед и в темноту... Чего это из нашей организации
нет никого {.}?* Может, пролетариат оттого и не поднимается с кургана, что
ждет почета к себе {.}?»*
Из кирпичного дома вышел Кирей. Чепурный крикнул ему, чтоб он звал
сюда всю организацию, так как явились массы и уже пора. Организация, по
требованию Кирея, проснулась и пришла к Чепур{Л. 272}
[22] [280] 283
ному.
— Кого ты нам привел {.}?* — спросил Чепурный у Прокофия.— Раз на
том кургане пролетариат, то почему он не занимает своего города, скажи пожалуйста {.}?*
— Там пролетариат и прочие,— сказал Прокофий.
Чепурный озаботился.
— Какие прочие {.}?* Опять слой остаточной сволочи {.}?*
— Что я — гад,* или член {.}?* — уже обиделся тут Прокофий.— Прочие
и есть прочие — никто. Это еще хуже пролетариата.
— Кто ж они {.}?* Был же у них классовый отец, скажи пожалуйста {.}!*
Не в бурьяне же ты их собрал, а в социальном месте.
— Они — безотцовщина,— объяснил Прокофий.— Они нигде не жили, они
бредут.
— Куда бредут [.]? — с уважением спросил Чепурный: ко всему неизвестному и опасному он питал достойное чувство74.— Куда бредут [.]? Может их
окоротить надо [.]?
Прокофий удивился такому бессознательному вопросу:
— Как куда {идут} бредут*75 [.]? Ясно — в коммунизм, у нас им полный
окорот.
— Тогда иди и кличь их скорее сюда [.]!76 Город, мол, ваш и прибран по хозяйски, а у плетня стоит авангард и желает пролетариату счастья и — этого...
скажи: всего мира, все равно он ихний.
— А если они от мира откажутся.77 — заранее спросил Прокофий.— Мо78
жет, им одного Чевенгура пока вполне достаточно...
— А мир тогда кому [.]? — запутался в теории Чепурный.
— А мир нам, как базу.
73

Исправление опечатки.
Авт.: достойные чувства.
75
Авт.: бредут.
76
Авт.: точка.
77
Авт.: вопр. знак.
78
Авт.: нет запятой.
74

608

— Сволочь ты: так мы же авангард — мы ихние, а они — не наши... Авангард ведь не человек, он мертвая защита на живом теле: пролетариат — вот кто
тебе человек [.]! Иди скорее, полугад [.]!
Прокофий сумел быстро организовать на кургане имевшихся там пролетариев и прочих. Людей на кургане оказалось много,*79 больше, чем видел Чепурный,— человек сто или двести, и все — разные на вид, хотя по необходимости одинаковые — сплошной пролетариат.
Люди начали сходить с голого кургана на Чевенгур. Чепурный
{Л. 273}
[23] 284
всегда с трогательностью чувствовал пролетариат и знал, что он есть на свете в
виде неутомимой дружной силы, помогающей солнцу кормить кадры буржуазии, потому что солнц{е}а*80 хватает только для сытости, но не для жадности;
он догадывался, что тот шум в пустом месте, который раздавался в ушах Чепурного на степных ночлегах, есть гул угнетенного труда мирового рабочего
класса, день и ночь движущегося вперед на добычу пищи, имущества и покоя
для своих личных врагов, размножающихся от трудовых пролетарских веществ;
Чепурный, благодаря Прокофию, имел в себе убедительную теорию о трудящихся, которые есть звери в отношении неорганизованной природы и герои будущего; но сам для себя Чепурный открыл одну успокоительную тайну, что
пролетариат не любуется видом природы, а уничтожает ее посредством труда,—
это буржуазия живет для природы: и размножается,—* а рабочий человек живет
для товарищей: и делает революцию. Неизвестно одно — нужен ли труд при
социализме, или для пропитания достаточно одного природного самотека {.}?*
Здесь Чепурный больше соглашался с Прокофием,81 с тем, что солнечная система
самостоятельно будет давать силу жизни коммунизму, лишь бы отсутствовал
капитализм, всякая же работа и усердие изобретены эксплоататорами, чтобы
сверх солнечных продуктов им оставалась ненормальная прибавка.
82
Чепурный ожидал в Чевенгур сплоченных героев будущего, а увидел людей, идущих не поступью, а своим шагом, увидел нигде не встречавшихся ему
товарищей,— людей без выдающейся классовой наружности и без революционного достоинства,— это были какие-то безымянные прочие, живущие без всякого
значения, без гордости и отдельно от приближающегося всемирного торжества;
даже возраст прочих был неуловим — одно было видно, что они — бедные,
имеющие лишь непроизвольно выросшее тело, и чужие всем; оттого прочие
шли тесным отрядом и глядели больше друг на друга, чем на Чевенгур и на*
его партийный авангард. Один прочий поймал муху на голой спине переднего
старика, а затем погладил спину старика, чтобы не осталось царапины или сле{Л. 274}

[24] 28583

Восстановление пропущенного знака.
Авт.: солнца.
81
Авт.: запятая и тире.
82
В авт. наличие абзаца неочевидно.
83
Лист представляет собой верхнюю часть с. 24 (до слов: подошедшим пролетариям) с двумя вставками, наклеенными одна поверх другой. Вместо первоначального текста
приветственной записи (— Братья! Передовой пролетариат города Чевенгура при80

ветствует в вашем лице грядущие массы и тяжелую поступь миллионов творцов
гигантского коммунизма, которые нынче обращаются в полных хозяев приобре-

609

да прикосновения, и с жестокостью убил ее об земь84,—*85 и Чепурный смутно
изменился в своем удивленном чувстве к прочим. Быть может, они, эти пролетарии и прочие, служили друг для друга единственным имуществом и достоянием жизни, вот почему они так бережно глядели один на другого, плохо замечая Чевенгур, и тщательно охраняя товарищей от мух, как буржуазия хранила
собственные дома и скотину.
Спустившиеся с кургана уже подошли к Чевенгуру; Чепурный, не умея выразительно формулировать свои мысли, попросил о том Прокофия, и Прокофий
охотно сказал подошедшим пролетариям:
{Граждане новоприбывшие пролетарии! Передовой пролетариат, который стоит
сейчас сзади меня, того самого города, который построен из трудящейся плоти и крови,
приветствует {в каждой вашей отдельной личности} в каждом из вас своего массового
брата, поскольку Чевенгур, это {просторное} широкое семейство, проживающее не в
86
хате, а в степи . Отныне вы должны забыть свои умершие отцовские семьи, чтобы разделить коммунистическую участь. И раз вас принимают на двор города и в семейство,
то вы должны почитать авангард. Вы жили несчастно и пустынно, а он, присутствующий
здесь авангард, присовокупил вас к бесплатному благу и вечному торжеству! Входите в
87
город и проживайте в нем по нашему учению!*}

Товарищи неимущие граждане! Город Чевенгур вам хоть и
дается, но не для {хищного} хищничества обнищалых, а для пользы всего завоеванного имущества и организации широкого братского семейства ради целости города. Теперь мы неизбежно
братья и семейство, поскольку наше хозяйство специально объединено в один двор. Поэтому живите здесь честно во главе
ревкома!*88
{Л. 275}
<[24]> 28689
Чепурный спросил у Жеева, отчего он выдумал ту надпись на холстине, что
повешена, как символ, на том краю города.90
— Я про нее не думал,— сообщил Жеев,— я ее по памяти сообразил, а не
сам… Слышал где-нибудь, голова ведь разное держит…
тенного мира…) к отрезанной верхней части страницы подклеена сначала 1-я вставка
с текстом приветствия, затем, после ее вычеркивания,— вторая; обе вставки выполнены
на тонкой бумаге. Машинописный фрагмент с первоначальным текстом приветствия утрачен.
В фонде ОР ИМЛИ сохранилась целая с. 24 из другой машинописи данной закладки. На
левом поле этой страницы записи А.П. черными чернилами: Т<оварищи>, [нам лучше

будет] нам нечего терять — мы не дороги. Но гораздо лучше потерять все имущество в мире, чтобы взамен приобрести друг друга.
84
Авт.: Один прочий поймал муху на голой спине переднего старика и с жестокостью убил ее об земь, а затем погладил спину старика, чтобы не осталось
царапины или следа прикосновения. Перестановка произошла из-за неправильного
понимания машинисткой исправлений в автографе.
85
Исправление опечатки.
86
На левом поле подчеркнутые слова отчеркнуты и отмечены вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П.
87
1-я вставка.
88
2-я вставка.
89
Лист представляет собой нижнюю часть с. 24 с подкленной к ней с. 25.
90
Авт.: вопр. знак.

610

— Обожди {.}!* — сказал Чепурный Прокофию, и лично обратился к пешим беднякам, стоявшим массой вокруг чевенгурцев.
— Товарищи!.. Прокофий назвал вас братьями и семейством, но это прямая ложь: у всяких братьев есть отец, а многие мы — с начала жизни определенная безотцовщина. Мы — не братья, мы товарищи,— ведь мы товар и цена
друг другу, поскольку нет у нас другого недвижимого и движимого запаса
имущества… А затем — вы зря не пришли с того края города, там висит наш
символ и там сказано неизвестно кем, но все равно написано и мы так желаем:
лучше будет {потерять} разрушить* весь благоустроенный* мир, но зато приобрести в голом порядке* друг друга,— а посему, пролетарии всех стран, соединяйтесь скорее всего [.]!91 Я кончил и передаю вам привет от Чевенгурского
ревкома...
Пролетариат с кургана и прочие тронулись и пошли в глубь города, ничего
не выразив и не воспользовавшись речью Чепурного для развития своей сознательности; их сил хватало для жизни
{Л. 275}
[25]
только в текущий момент, они жили без всякого излишка, потому что в природе
и во времени не было причин ни для их рождения, ни для их счастья — наоборот, мать каждого из них первая заплакала, нечаянно оплодотворенная прохожим и потерянным отцом; после рождения они оказались в мире прочими и
ошибочными — для них ничего не было приготовлено, меньше чем для былинки, имеющей свой корешок, свое место и свое даровое питание в общей почве.
Прочие же заранее были рождены без дара: ума и щедрости чувств в них не
могло быть, потому что родители зачали их не избытком тела, а своею ночно{й}ю* тоской и слабостью грустных сил,— это было взаимное забвение двоих спрятавшихся, тайно живущих на свете людей,— если бы они жили слишком
явно и счастливо, их бы уничтожили действительные люди, которые числятся в
государственном населении и ночуют на своих дворах. Ума в прочих не должно
существовать — ум и оживленное чувство могли быть только в тех людях, у
которых имелся свободный запас тела и теплота покоя над головой, но у родителей прочих были лишь остатки тела, истертого трудом и протравленного едким горем, а ум и сердечно-чувствительная заунывность исчезли, как высшие
признаки, за недостатком отдыха и нежно-питательных веществ. И прочие появились из глубины своих матерей среди круглой беды, потому что матери их
ушли от них так скоро, как только могли их поднять ноги после слабости родов,
чтобы не успеть увидеть своего ребенка и нечаянно не полюбить его навсегда.
Оставшийся маленький прочий должен был самостоятельно делать из себя будущего человека, не надеясь ни на кого, не ощущая ничего, кроме своих теплющихся внутренностей; кругом был внешний мир, а прочий ребенок лежал
посреди него и плакал, сопротивляясь этим первому горю, которое останется
незабвенным на всю жизнь,— навеки утраченной теплоте матери.
{Л. 276}
[26] 287
Оседлые, надежно-государственные люди, проживающие в уюте классовой
солидарности, телесных привычек и в накоплении спокойствия,— те создали
вокруг себя подобие материнской утробы и посредством этого росли и улучшались, словно в покинутом детстве; прочие же сразу ощущали мир в холоде, в
91

На левом поле предложение отчеркнуто и отмечено вопр. знаком.

611

траве, смоченной следами матери, и в одиночестве, за отсутствием охраняющих
продолжающихся материнских сил.
92
Ранняя жизнь,*93 равно и пройденное пространство земли, соответственное прожитой, осиленной жизни, вспоминались прочими* как нечто чуждое
исчезнувшей матери и некогда мучившее ее. Но чем же была их жизнь и те редко-населенные дороги, в образе которых мир длился в сознании прочих [.]?
94
Никто из прочих не видел своего отца, а мать помнил лишь смутной тоской тела по утраченному покою,— тоской, которая в зрелом возрасте обратилась в [простую] опустошающую95 грусть. С матери после своего рождения
ребенок ничего не требует — он ее любит, и даже сироты-прочие никогда не
обижались на матерей, покинутые ими сразу и без возвращения. Но, подрастая,
ребенок ожидает отца, он уже до конца насыщается природными силами и чувствами матери — все равно, будь он покинут сразу после выхода из ее утробы,— ребенок обращается любопытным лицом к миру, он хочет променять
природу на людей, и его первым другом-товарищем, после неотвязной теплоты
[и тяжести уже потемневшей в прошлом, досадной] матери, после стеснения
96
жизни ее ласковыми руками,— является отец.
97
98
Ни один прочий, ставши{й} мальчиком, не нашел своего отца и помощника; и если мать его родила, то отец не встретил его на дороге, уже рожденного и живущего; поэтому отец превращался во врага и ненавистника матери,—
всюду отсутствующего, всегда обрекающего бессильного сына на риск жизни
без помощи — и оттого без удачи.
99
И жизнь прочих была безотцовщиной,— она продолжалась [в опустошенной] на пустой100 земле без того первого товарища, который вывел-бы их за
руку к людям, чтобы после своей смерти оставить людей детям
{Л. 277}
[27] 288
в наследство — для замены себя. У прочих не хватало среди белого света только одного — отца, и старик, чесавший ребра на кургане, пел впоследствии песню в Чевенгуре, сам волнуясь от нее:
Кто отопрет мне двери,
Чужие птицы, звери [...]?..101
И где ты, мой родитель,
Увы — не знаю я [...]!..102
Почти каждый из тех, чье пришествие приветствовала чевенгурская большевистская организация, сделал из себя человека личными силами, окружен92

Авт.: нет абзаца.
Восстановление пропущенного знака.
94
Авт.: нет абзаца.
95
Исправлено фиолетовыми чернилами.
96
Исправлению предшествовали пометы карандашом на левом поле рядом с предложением: отчеркивание, 2 вопр. знака. Пометы зачеркнуты А.П. чернилами.
97
Авт.: нет абзаца.
98
Авт.: ставши.
99
Авт.: нет абзаца.
100
Исправлено фиолетовыми чернилами.
101
Авт.: вопр. знак, воскл. знак и точка.
102
Авт.: тире.
93

612

ный неистовством имущих людей и смертью бедности,— это были сплошь самодельные люди; не удивительна трава на лугу, где ее много и она живет плотной
самозащитой и место под нею влажное — так можно выжить и вырасти без
особой страсти и надобности; но странно и редко, когда в голую глину или в
странствующий песок падают семена из безымянного бурьяна, движимого бурей, и те семена дают следующую жизнь — одинокую, окруженную пустыми
странами света и способную находить питание в минералах.
103
У других людей имелось целое вооружение для укрепления и развития
собственной драгоценной жизни, у прочих же было лишь единственное оружие,
чтобы удержаться на земле, это остаток родительской теплоты в младенческом
теле, но и этого прочему,104 безымянному человеку было достаточно, чтобы
уцелеть, возмужать и пройти живым к своему будущему. Такая прошлая жизнь
растратила силы пришедших в Чевенгур, и оттого они показались Чепурному
[такими]105 немощными и непролетарскими элементами, словно они всю
жизнь грелись и освещались не солнцем, а луной. Но истратив все силы на
удержание в себе той первоначальной родительской теплоты — против рвущего
с корнем встречного ветра чужой, враждебной жизни,— и умножив в себе ту
теплоту за счет [скудных потерь] заработка у106 именного настоящего народа,
прочие создали из
{Л. 278}
[28] 289
себя самодельных людей неизвестного назначения; причем, такое упражнение в
терпении и во внутренних средствах тела, сотворили в прочих ум, [не знающий
загадки,] полный любопытства и сомнения, быстрое107 чувство, способное
променять вечное блаженство на однородного товарища, потому что этот товарищ тоже не имел ни отца, ни имущества, но мог заставить забыть про то и другое,— и еще несли в себе прочие надежду, уверенную и удачную, но грустную
как утрата. Эта надежда имела свою точность в том, что если главное — сделаться живым и целым — удалось, то удастся все остальное и любое, хотя бы
потребовалось довести весь мир до его {полного роскошного смысла и конца} по108
следней могилы* ; но если главное исполнено и пережито,* — и не было
встречено самого нужного — не счастья, а необходимости,— то в оставшейся
недожитой жизни найти некогда потерянное уже не успеешь,— либо то утраченное вовсе исчезло со света [, потому что]: многие прочие исходили все открытые и все непроходимые дороги и не нашли ничего.109
Кажущаяся немощь прочих была равнодушием их силы, а слишком большой труд и мучение жизни сделало их лица нерусскими. Это Чепурный заметил
103

Авт.: нет абзаца.
Исправление опечатки.
105
Вписано и зачеркнуто фиолетовыми чернилами. В авт. слово отсутствует.
106
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
107
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
108
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: вопр. знак и
запись вставить определение. Помета зачеркнута А.П. карандашом.
109
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле напротив слов
оставшейся недожитой ~ не нашли ничего: отчеркивание и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
104

613

первым из чевенгурцев, не обратив внимания, что на пришедшем пролетариате
и прочих висело настолько мало одежды, будто им были не страшны ни встречные женщины, ни холод ночей. Когда прибывший класс разошелся по чевенгурским усадьбам, Чепурный начал сомневаться.
— Какой же ты нам пролетариат доставил, скажи пожалуйста {.}?* — обратился он к Прокофию.— Это же одно сомнение, и они нерусские.110
Прокофий взял знамя из рук Чепурного и прочел про себя стих Карла Маркса
на нем111.
— Ого — не пролетариат {.}!* — сказал он.— Это тебе класс первого сорта, ты его только вперед веди, он тебе и не пикнет. Это же интернациональные
пролетарии: видишь, они не русские, не армяне, не татары, а — никто {.}!*112
Я тебе живой интернационал
{Л. 279}
[29] 290
пригнал, а ты тоскуешь...
Чепурный что-то задумчиво почувствовал и тихо сообщил:
— Нам нужна железная поступь пролетарских батальонов — нам губком
циркуляр про это прислал, а ты сюда прочих припер [.]!113 Какая же тебе поступь у босого человека [.]?
— Ничего,— успокоил Прокофий Чепурного114,— пускай они босые, зато у
них пятки так натрудились, что туда шурупы можно отверткой завинчивать.
Они тебе весь мир во время всемирной революции босиком пройдут...
Пролетарии и прочие окончательно скрылись в чевенгурских домах и стали
продолжать свою прошлую жизнь. Чепурный пошел разыскивать среди прочих
худого старика, чтобы пригласить его на внеочередное заседание ревкома, в котором скопилось достаточно много организационных дел. Прокофий вполне с
этим согласился и сел в кирпичном доме писать проэкты резолюций.
Худой старик лежал на вымытом полу в бывшем доме Щапова, а около него
сидел другой человек, которому можно дать от 20-ти до 60-ти лет, и распускал
нитки на каких-то детских штанах, чтобы потом самому в них влезть.
— Товарищ,— обратился Чепурный к старику.— Ты бы шел в кирпичный
дом,115 там ревком и ты там необходим.
— Дойду,— пообещал старик.— Как встану, так вас не миную; у меня нутрё заболело, как кончит{ь} болеть, то меня жди.
Прокофий [же] в то время уже116 сидел за революционными бумагами из
города и зажег лампу, несмотря на светлый день. Перед началом заседаний чевенгурского ревкома всегда зажигалась лампа и она горела до конца обсуждения
всех вопросов — этим самым, по мнению Прокофия Дванова, создавался современный символ, что свет солнечной жизни на земле должен быть заменен
искусственным светом человеческого ума.
110

Авт.: воскл. знак.
Вписано пропущенное слово.
112
Авт.: точка.
113
Авт.: точка.
114
Авт.: Чепурного Прокофий.
115
Авт.: точка и далее с заглавной буквы.
116
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
111

614

На торжественное заседание ревкома прибыла вся основная большевистская организация Чевенгура117, а некоторые из прибыв{Л. 280}
[30] 291
ших прочих присутствовали стоя с совещательными голосами. Чепурный сидел
рядом с Прокофием и был в общем доволен — все-ж таки ревком сумел удержать город до заселения его пролетарской массой и теперь коммунизм в Чевенгуре упрочен навсегда. Не хватало только старика, по виду наиболее опытного
пролетария,— должно быть его внутренность все еще болела. Тогда Чепурный
послал за стариком Жеева, чтобы тот сначала нашел где-нибудь в чулане какуюлибо успокаивающую травяную настойку, дал бы ее старику, а затем осторожно
привлек сюда самого старика.
Через полчаса Жеев явился вместе со стариком, сильно пободревшим от
лопуховой настойки и оттого, что Жеев хорошо растер ему спину и живот.
— Садись, товарищ,— сказал Прокофий старику.— Видишь, о тебе целые
социальные заботы проявили, при коммунизме скоро не помрешь {.}!*118
— Давайте начинать,— определил Чепурный.— Раз коммунизм наступил,
то нечего от него пролетариат на заседания отвлекать. Читай, Прошь, циркуляры губернии и давай навстречу им наши формулировки.119
— О предоставлении сводных сведений,— начал Прокофий,— по особой
форме, приложенной к нашему циркуляру нумер 238101120, буква А, буква Се*
и еще Ч, о развитии нэпа по уезду и о степени, темпе и проявлении развязывания сил противоположных классов,121 в связи с нэпом, а также о мерах против
них и о внедрени[я]и122 нэпа в жесткое русло...123
— Ну, а мы им что {.}?* — спросил Чепурный Прокофия.
— А я им табличку составлю, где все изложу нормально.
— Так мы же посторонние классы не развязывали, они сами пропали от
коммунизма,— возразил Чепурный, и обратился к старику.— Как ты смотришь,
скажи пожалуйста {.}?*
— Так будет терпимо124,— заключил старик.
— Так и формулируй: терпимо без классов,— указал Прокофию Чепурный.— Давай более важные вопросы.
{Л. 281}
[31] 292
Дальше Прокофий прочитал директиву о срочной организации потребительской кооперации, взамен усиления частной торговли, поскольку кооперация
является добровольной открытой дорогой масс в социализм и далее.125
117

На левом поле начало предложения отчеркнуто редактором; выражение основная

большевистская организация подчеркнуто. Пометы зачеркнуты А.П.
118

На левом поле абзац отчеркнут редактором. Помета зачеркнута А.П.
На левом поле абзац отчеркнут редактором. Помета зачеркнута А.П.
120
Авт.: 438101.
121
Исправление опечатки.
122
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
123
На левом поле абзац отчеркнут редактором; рядом с чертой запись: какой год? Пометы зачеркнуты А.П.
124
Слово обведено чернилами, вычеркнуто карандашом, затем восстановлено карандашом.
125
На левом поле абзац отчеркнут редактором. Помета зачеркнута А.П.
119

615

— Это нас не касается, это для отсталых уездов,— отверг Чепурный, потому что он все время имел внутри себя главную мысль — про доделанный коммунизм в Чевенгуре.— Ну, а ты как-бы это сформулировал {.}?* — спросил
Чепурный мнение старика.
— Терпимо,— сформулировал тот.
Но Прокофий сообразил что-то иное.
— Товарищ Чепурный,— сказал он.— А может нам вперед товаров для той
кооперации попросить: пролетариат ведь надвинулся, для него надо пищу копить [.]!126
Чепурный удивленно возмутился.
— Так ведь степь же сама заросла чем попало — пойди нарви купырей и
пшеницы, и ешь [.]!127 Ведь солнце же светит, почва дышет <sic!> и дожди падают — чего же128 тебе надо еще {.}?* Опять хочешь пролетариат в напрасное
усердие загнать {.}?* Мы же далее социализма достигли, у нас лучше его.
— Я присоединяюсь,— согласился Прокофий.— Я на минуту нарочно забыл, что у нас сорганизовался коммунизм. Я ведь ездил по другой площади, так
оттуда до социализма далеко, и им надо сквозь кооперацию мучиться и проходить... Следующим пунктом у нас идет циркуляр о профсоюзах — о содействии
своевременным членским взносам...
— Кому {.}?* — спросил Жеев.
— Им,— без спроса и без соображения ответил Кирей.
— Кому им {.}?* — не знал Чепурный.
— Не указано,— поискал в циркуляре Прокофий.
— Напиши, чтоб указали, кому и зачем те взносы,— привыкал формулировать Чепурный.— Может, это беспартийная бумага, а может — там богатые
должности на эти взносы организуют, а должность, брат, не хуже имущества,—
борись тогда с ними129
{Л. 282}
[32] 293
опять, с остаточной сволочью, когда тут целый коммунизм лежит в каждой душе и каждому хранить его охота...
— Этот вопрос я пока замечу себе в уме — поскольку тут классовые неясности,— определил Прокофий.
— Складай в ум,— подтвердил Жеев.— В уме всегда остальцы лежат, а что
живое — то тратится, и того в ум не хватает.
— Отлично,— согласовал Прокофий, и пошел дальше.— Теперь есть предложение образовать плановую комиссию, чтобы она составила цифру и число
всего прихода-расхода жизни-имущества до самого конца...
— Чего конца: всего света или одной буржуазии {.}?* — уточнял Чепурный.
— Не обозначено. Написано — «потребности, затраты, возможности и дотации на весь восстановительный период до его конца». А дальше предложено
«для сего организовать уплан, в коем сосредоточить всю предпосылочную, согласовательную и регуляционно-сознательную работ, дабы из стихии какофонии
капиталистического хозяйства получить гармонию симфонии объединенного
126

Авт.: точка.
Авт.: точка.
128
Авт.: чего ж.
129
На левом поле абзац отчеркнут редактором. Помета зачеркнута А.П.
127

616

высшего начала и рационального признака». Написано все четко, потому что
это задание...
Здесь чевенгурский ревком опустил голову, как один человек: из бумаги исходила стихия высшего ума и чевенгурцы начали изнемогать от него, больше
привыкнув к переживанию вместо предварительного соображения. Чепурный
понюхал для своего возбуждения табаку и покорно попросил:
— Прошь, дай нам какую-нибудь справочку.
Старик уставился терпеливыми глазами на весь опечаленный чевенгурский
народ, погоревал что-то про себя и ничего не произнес на помощь.
— У меня проект130 резолюции заготовлен: справочкой здесь не исчерпаешь,— сказал Прокофий, и начал рыться в своем пуде бумаги, где было обозначено все, что позабыто чевенгурскими большевиками.131
{Л. 283}
[33] 294
— А это для кого-ж нужно: для них, иль для здешних {.}?* — проговорил
старик.— Я про то чтение по бумаге говорю: чия там забота в письме написана — про нас иль про тамошних {.}?*
— Определенно про нас,— объяснил Прокофий.— В наш адрес прислано
для исполнения, а не для чтения вслух.
Чепурный оправился от изнеможения и поднял голову, в которой созрело
решительное чувство.
— Видишь, товарищ, они хотят, чтоб умнейшие выдумали течение жизни
раз навсегда и навеки132 и до того, пока под землю каждый ляжет, а прочим не
выходить из плавности и терпеть внутри излишки...
— А для кого ж в этом нужда {.}?* — спросил старик и безучастно прикрыл глаза, которые у него испортились от впечатления обойденного мира.
— Для нас. А для кого-ж, скажи пожалуйста {.}?* — волновался Чепурный.
— Так мы сами и проживем наилучше,— объяснил старик.— Эта грамотка
не нам, а богатому. Когда богатые живы были, мы о них и заботились, а о бедном горевать никому не надо — он на порожнем месте без всякой причины вырос. Бедный сам себе гораздо разумный человек,— он другим без желания целый свет, как игрушку, состроил, а себя он и во сне убе{жда}реж*ет133, потому
что — не себе,134 так другому, а каждый — дорог...
— Говоришь ты, старик, вполне терпимо,— заключил Чепурный.— Так,
Прошь, и формулируй: пролетариат и прочие в его рядах сами своей собственной заботой организовали весь жилой мир, а потому, дескать, заботиться о первоначальных заботчиках стыд и позор и нету в Чевенгуре умнейших кандидатов. Так, что ли, старик {.}?*
— Так будет терпимо,— оценил старик.
— Писец плотнику хату не поставит,— высказался Жеев.
— Пастух сам знает, когда ему молоко пить,— сообщил за себя Кирей.
{Л. 284}
[34] 295
— Пока человека не кончишь, он живет дурóм,— дал свой устоявшийся голос Пиюся.
130

Авт.: проэкт.
На левом поле 2-я половина абзаца отчеркнута редактором. Помета зачеркнута А.П.
132
Авт.: запятая.
133
Авт.: убережет.
134
Авт.: нет запятой.
131

617

— Принято почти единогласно,— подсчитал Прокофий.— Переходим к текущим делам. Через восемь дней в губернии состоится партконференция, и туда
зовут от нас делегата, который должен быть председателем местной власти...
— Поезжай, Чепурный, чего-ж тут обсуждать,— сказал Жеев.
— Обсуждать нечего, раз предписано,— указал Прокофий.
Старик-прочий присел на корточки и, нарушая порядок дня, неопределенно
спросил:
— А кто же вы-то будете {.}?*
— Мы — ревком,*135 высший орган революции в уезде,— с точностью ответил Прокофий.— Нам даны ревнародом особые правомочия в пределах нашей
революционной совести.
— Так, стало быть, вы тоже умнейшие, что бумагу пишут дó-смерти вперед
{.}?*136 — вслух догадался старик.
— Стало быть, так,— с полномочным достоинством подтвердил Прокофий.
— Ага,— благодарно произнес старик.— А я стоял-чуял, что вы добровольно сидите — дела вам сурьезного не дают.137
— Нет-нет,— говорил Прокофий,— мы здесь всем городом и уездом беспрерывно руководим, вся забота за охрану революции возложена на нас. Понял,
старик, отчего ты в Чевенгуре гражданином стал {.}?* — От нас.138
— От вас {.}?* — переспросил старик.— Тогда вам от нас спасибо.
— Не за что,— отверг благодарность Прокофий.— Революция — наша
служба и обязанность. Ты только слушайся наших распоряжений, тогда — жив
будешь, и тебе будет отлично.
— Стой, товарищ Дванов, не увеличивай своей должности вместо меня,—
серьезно предупредил Чепурный.— Пожилой товарищ делает нам замечание по
вопросу необходимого стыда для власти, а ты его затемняешь.139 Говори, товарищ прочий [.]!140
{Л. 285}
[35] 296
Старик сначала помолчал — во всяком прочем сначала происходила не
мысль, а некоторое давление темной теплоты, и затем она кое-как выговаривалась, охлаждаясь от истечения.
— Я стою и гляжу,— сообщил старик, что видел.— Занятье у вас слабое, а
людям вы говорите важно, будто сидите на бугре, а прочие — в логу. Сюда бы
посадить людей болящих [и] [<но>] —*141 переживать142 свои дожитки, которые
уж по памяти живут: у вас же сторожевое, легкое дело. А вы люди еще твердые — вам бы надо потрудней жить...
— Ты что, председателем уезда хочешь стать {.}?* — впрямую спросил
Прокофий.
135

Исправление опечатки.
Авт.: воскл. и вопр. знаки.
137
На левом поле абзац отчеркнут редактором и предложен к сокращению. Пометы зачеркнуты А.П.
138
Авт.: воскл. знак.
139
Авт.: воскл. знак.
140
Авт.: точка.
141
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
142
Авт.: переживших.
136

618

— Боже избавь,— застыдился старик.— Я в сторожах-колотушечниках сроду не ходил. Я говорю — власть дело неумелое, в нее надо самых ненужных
людей сажать, а вы же все годные.
— А что годным делать {.}?* — вел старика Прокофий, чтобы довести его
до диалектики и в ней опозорить.
— А годным, стало быть, жить: в третье место не денешься.
— А для чего жить {.}?* — плавно поворачивал Прокофий.
— Для чего {.}?* — остановился старик — он не мог думать спешно.—
Пускай для того, чтобы на живом кожа и ногти росли.
— А ногти для чего {.}?* — сужал старика Прокофий.
— А ногти-же мертвые,— выходил старик из узкого места.— Они же растут {,}143 изнутри, чтоб мертвое в середине человека не оставалось. Кожа и ногти всего человека обволакивают и берегут.
— От кого {.}?* — затруднял дальше Прокофий.
— Конечно,144 от буржуазии,— понял спор Чепурный.— Кожа и ногти —
советская власть {,}. {к}К*ак ты сам себе не можешь сформулировать?
— А волос — что {.}?* — поинтересовался Кирей.
— Все равно, что шерсть,— сказал старик,— режь железом, овце не больно.
— А я думаю, что зимой ей будет холодно, она умрет,— возразил Кирей.—
Я однова, мальчишкой был, котенка остриг и в снег закопал — я не знал, человек он или нет. А потом у котенка был жар и он замучился.
{Л. 286}
[36] 297
— Я так в резолюции формулировать не могу,— заявил Прокофий.— Мы
же — главный орган, а старик пришел из ненаселенных мест, ничего не знает и
говорит, что мы — не главные, а какие-то ночные сторожа и нижняя квалификация, куда одних плохих людей надо девать, а хорошие пусть ходят по курганам и пустым районам. Эту резолюцию и на бумаге написать нельзя, потому
что бумагу делают рабочие тоже благодаря правильному руководству власти.
— Ты постой обижаться,— остановил гнев Прокофия старик.— Люди живут, а иные работают в своей нужде, а ты сидишь и думаешь в комнате, будто
они тебе известны и будто у них своего чувства нету в голове.
— Э, старик,— поймал наконец Прокофий.— Так вот что тебе надо {.}!* Да
как же ты не поймешь, что нужна организация и сплочение раздробленных сил
в одном определенном русле {.}!* Мы сидим не для одной мысли, а для сбора
пролетарских сил и для их тесной организации.
Пожилой пролетарий ничем не убедился:
— Так раз ты их собираешь,— стало быть, они сами друг друга хотят.145 А я
тебе и говорю, что твое дело верное,— значит,146 тут и всякий, у кого даже мóчи
нет, управится; в ночное время — и тó твое дело не украдут…
— Либó ты хочешь, чтоб мы по ночам занимались {.}?* — совестливо
спросил Чепурный.
— Пока вам охота — так лучше по ночам,— разрешил прочий-старик.—
Днем пеший человек пойдет мимо, ему ничего — {ему} у него*147 своя дорога, а
143

Исправление опечатки.
Авт.: тире.
145
Авт.: воскл. знак.
146
Авт.: нет запятой.
147
Авт.: у него.
144

619

вам от него будет срам: сидим, дескать, мы и обдумываем чужую жизнь вместо
самóго живого, а живой прошел мимо и может к нам не вернется...
Чепурный поник головой и почувствовал в себе жжение стыда: как я никогда не знал, что я от должности умней всего пролетариата {.}?* — смутно томился Чепурный.— Какой же я умный, когда мне стыдно, и я боюсь пролетариата от уважения {.}!*148
— Так и формулируй,— после молчания всего ревкома сказал
{Л. 287}
[37] 298
Чепурный Прокофию.— Впредь назначать заседания ревкома по ночам, а кирпичный дом освободить под пролетариат.
Прокофий поискал выхода.
— А какие основания будут, товарищ Чепурный {.}?* Они мне для мотивировки нужны.
— Основания тебе {.}?* Так и клади... Стыд и позор перед пролетариатом
и прочими, живущими днем. Скажи, что маловажные дела,* наравне с неприличием,* уместней кончать в невидимое время...
— Ясно,— согласился Прокофий.— Ночью человек получает больше сосредоточенности. А куда ревком перевести?
— В любой сарай,— определил Чепурный.— Выбери,149 какой похуже.
— А я-бы, товарищ Чепурный, предложил храм, внес поправку Прокофий.—
Так больше будет противоречия, а здание все равно для пролетариата неприличное.
— Формулировка подходящая,— заключил Чепурный.— Закрепляй ее. Еще
что есть в бумаге {.}?* Кончай скорее пожалуйста.150
Прокофий отложил все оставшиеся дела для личного решения и доложил
лишь одно — наиболее маловажное и скорое для обсуждения.
— Еще есть организация массового производительного труда{,} в форме
субботников, для ликвидации разрухи и нужды рабочего класса, это должно
воодушевлять массы вперед и означает собою великий почин.
— Чего — великий почин {.}?* — не расслышал Жеев.
— Понятно, почин коммунизма,— пояснил Чепурный,— отсталые районы
его со всех концов начинают, а мы кончили.
— Покуда кончили, давай лучше не начинать,— сразу предложил Кирей.
— Кирюша {.}!* — заметил его Прокофий,— Тебя кооптировали, ты и
сиди.151
Старик-прочий все время видел на столе бугор бумаги: значит,152 много людей ее пишут — ведь рисуют буквы постепенно и на каждую идет ум,—153 один
человек столько листов не испортит; если-б
{Л. 288}
[38] 299
один только писал, его бы можно легко убить, значит — не один думает за всех,
а целая толика, тогда лучше откупиться от них дешевой ценой и уважить пока.154
148

Авт.: вопр. знак.
Авт.: нет запятой.
150
Авт.: воскл. знак.
151
Авт.: воскл. знак.
152
Авт.: нет запятой.
153
Авт.: нет тире.
154
Авт.: воскл. знак.
149

620

— Мы вам задаром тот труд поставим,— уже недовольно произнес старик,— мы его по дешевке подрядимся стронуть, только далее его не обсуждайте, это-же одна обида.
— Товарищ Чепурный, у нас налицо воля пролетариата,— вывел следствие
из слов155 старика Прокофий.
Но Чепурный только удивился:
— Какое тебе следствие, когда солнце без большевика обойдется [.]! В нас
же есть сознание правильного отношения к солнцу, а для труда у нас нужды
нет.156 Сначала надо нужду организовать.
— Чего делать — найдем,— пообещал старик.— Людей у {вас} {нас*} вас*
мало, а дворов много,—157 может, мы дома потесней перенесем, чтобы ближе
жить друг к другу.
— И сады можно перетащить — они легче,— определил Кирей.— С садами воздух бывает густей и они питательные.
Прокофий нашел в бумагах доказательство мысли старика: все, оказывается, уже было выдумано вперед умнейшими людьми, непонятно расписавшимися внизу бумаги и оттого безвестными,158 осталось лишь плавно исполнять
свою жизнь по чужому записанному смыслу.
— У нас есть отношение,— просматривал бумаги Прокофий,— на основании которого Чевенгур подлежит полной перепланировке и благоустройству.
А вследствие159 того —160 дома переставить, а так-же обеспечить прогон свежего воздуха посредством садов,— определенно надлежит.
— Можно и по благому устройству,— согласился старик.
Весь чевенгурский ревком как-бы приостановился — чевенгурцы часто не
знали, что им думать дальше, и они сидели в ожидании, а жизнь в них шла самотеком.
— Где начало, там и конец, товарищи,— сказал Чепурный, не зная, что он
будет говорить потом.— Жил у нас враг навстречу, а мы его жиляли из ревкома,
а теперь вместо врага пролетариат
{Л. 289}
[39] 300
настал, либо мы его жилять должны, либо ревком не нужен.161
Слова в чевенгурском ревкоме произносились без направления к людям,
точно [они] слова162 были личной естественной надобностью оратора, и часто
речи не имели ни вопросов, ни предложений, а заключали в себе одно удивленное сомнение, которое служило материалом не для резолюций, а для переживаний участников ревкома.
— Кто мы такие {.}?* — впервые думал об этом вслух Чепурный.— Мы —
больше ничего, как товарищи угнетенным людям стран света [.]{!}.*163 И нам
155

В авт. слово отсутствует.
Авт.: воскл. знак.
157
Авт.: только тире.
158
Авт.: запятая и тире.
159
Авт.: вследствии.
160
Авт.: запятая и тире.
161
Авт.: воскл. знак.
162
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
163
Авт.: точка.
156

621

не надо отрываться из теплого потока всего класса вперед, либо стоять кучей —
как он хочет, а класс тот целый мир сделал, чего-ж за него мучиться и думать,
скажи пожалуйста {.}?* Это ему — такая обида, что он нас в остатки сволочи
смело зачислит [.]! Здесь мы и покончим заседание — теперь все понятно и у
всех на душе тихо.164
Старик-прочий временами болел ветрами и потоками — это произошло с
ним от неравномерного питания: иногда долго не бывало пищи, тогда, при первом случае, приходилось ее есть впрок, но желудок, благодаря этому, утомлялся
и начинал страдать извержениями. В такие дни старик отлучал себя ото*165 всех
людей и жил где-нибудь нелюдимо. С жадностью покушав в Чевенгуре, старик
еле дождался конца заседания ревкома и сейчас же ушел в бурьян, лег там на
живот и начал страдать, забыв обо всем, что ему было дорого и мило в обыкновенное время.
Чепурный вечером выехал в губернию,—166 на той же лошади, что ездил[и]а167 за пролетариатом. Он поехал один, в начале ночи, в тьму того мира,
о котором {Чепурный} давно забыл{и} в Чевенгуре. Но еле отъехав от околицы,
Чепурный услышал звуки болезни старика и вынужден был обнаружить его,
чтобы проверить причину таких сигналов в степи. Проверив, Чепурный поехал
дальше, уже убежденный, что больной человек — это равнодушный контрреволюционер; но этого мало — следовало решить, куда девать при коммунизме
страдальцев.168 Чепурный было задумался обо всех болящих
{Л. 290}
[40] 301
при коммунизме, но потом вспомнил, что теперь за него должен думать [должен] весь пролетариат и, освобожденный от мучительства ума, обеспеченный
в будущей правде, задремал в одиноко гремевшей телеге с легким чувством
своей жизни [в одиноко гремевшей телеге, слегка], немного тоскуя об уснувшем сейчас пролетариате в Чевенгуре.169 «Что нам делать еще с лошадьми, с
коровами, с воробьями [.]?»170 — уже во сне начинал думать Чепурный, но сейчас же отвергал эти загадки, чтобы покойно надеяться на силу ума всего класса,
сумевшего выдумать не только имущество и все изделия на свете, но и буржуаз{ного}ию*171 для охраны имущества {,};* и не только революцию, но и партию для сбережения ее до коммунизма.
Мимо телеги проходили травы назад, словно возвращаясь в Чевенгур, а полусонный человек уезжал вперед, не видя звезд, которые светили над ним из
густой высоты, из вечного, но уже достижимого будущего, из того тихого строя,
где звезды двигались как товарищи — не слишком далеко, чтобы не забыть друг
друга, не слишком близко, чтобы не слиться в одно и не потерять своей разницы
и взаимного напрасного увлечения.
164

Авт.: воскл. знак.
Авт.: ото.
166
Авт.: только тире.
167
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
168
Авт.: воскл. знак.
169
Исправлениям предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
170
В авт. закрывающие кавычки отсутствуют.
171
Исправление опечатки.
165

622

{*172} Новая глава
Копенкин погружался в Чевенгур, как в сон, чувствуя его тихий коммунизм
[лишь <?>] теплым покоем по всему телу, но не как личную высшую идею,
уединенную [лишь] в маленьком тревожном месте груди.173 Поэтому Копенкин
хотел полной проверки коммунизма, чтобы он сразу возбудил в нем увлечение,
поскольку его любила Роза Люксембург, а Копенкин уважает Розу.
— Товарищ Люксембург — это женщина {.}!* — объяснял Копенкин Пашинцеву.— Тут же люди живут раскинувшись, навзничь, через пузо у них нитки
натянуты, у {него} иного*174 в ухе серьга,— я думаю для товарища Люксембург это неприлично, она бы здесь засовестилась и усомнилась, вроде меня.175
А ты {.}?*
Пашинцев Чевенгура нисколько не проверял — он уже знал,176 всю его причину.
— Чего ей срамиться,— сказал он,— она тоже была баба с револьвером. Тут
просто ревзаповедник, какой был у меня, и ты
{Л. 291}
[41] 302
его там видел, когда ночевал.
Копенкин вспомнил хутор Пашинцева, молчаливую босоту, ночевавшую в
господском доме, и своего друга-товарища Александра Дванова, искавшего вместе с Копенкиным коммунизм среди простого и лучшего народа.
— У тебя был один приют заблудившемуся в эксплоатации человеку,—
коммунизма у тебя не происходило. А тут он вырос от запустения — ходил кругом народ без жизни, пришел сюда и живет без движения.
Пашинцеву это было все равно: в Чевенгуре ему нравилось, он здесь жил
для накопления сил и сбора отряда, чтобы грянуть впоследствии на свой ревзаповедник и отнять революцию у командированных туда всеобщих организаторов.
Всего больше Пашинцев лежал на воздухе, вздыхал и слушал редкие звуки из
забытой чевенгурской степи.
Копенкин ходил по Чевенгуру один и проводил время в рассмотрении пролетариев и прочих, чтобы узнать — дорога ли им хоть отчасти Роза Люксембург,
но они про нее совсем не слышали, словно Роза умерла напрасно и не для них.
Пролетарии и прочие, прибыв в Чевенгур, быстро доели пищевые остатки
буржуазии и при Копенкине уже питались одной растительной добычей в степи. В отсутствие Чепурного, Прокофий организовал в Чевенгуре субботний
труд, предписав всему пролетариату пересоставить город и его сады;177 но прочие двигали дома и носили сады не ради труда, а для оплаты покоя и ночлега в
Чевенгуре,178 и с тем, чтобы откупиться от власти и от Прошки. Чепурный, воз172
Проставлению * предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле напротив
пробельной строки: отчеркивание и вопр. знак. Зачеркнута А.П. чернилами.
173
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
174
Авт.: иного.
175
Авт.: воскл. знак.
176
Авт.: нет запятой.
177
На левом поле начало предложения отчеркнуто редактором и отмечено вопр. знаком.
Пометы зачеркнуты А.П.
178
На левом поле предыдущая часть предложения отчеркнута А.П. и отмечена вопр.
знаком. Пометы зачеркнуты А.П. чернилами.

623

вратившись из губернии, оставил распоряжение Прокофия на усмотрение179
пролетариата, надеясь, что пролетариат в заключение своих работ разберет дома, как следы своего угнетения, на ненужные части, [как следы своего угнетения,]180 и будет жить в мире без всякого прикрытия, согревая друг друга лишь
своим живым телом. Кроме того — неизвестно, настанет ли зима при коммунизме, или всегда будет летнее тепло, поскольку солнце взошло в первый же
день
{Л. 292}
[42] 303
коммунизма и вся природа поэтому на181 стороне Чевенгура.
Шло чевенгурское лето, время безнадежно уходило обратно жизни, но Чепурный182 вместе с пролетариатом и прочими, остановился среди лета, среди
времени и всех волнующихся стихий,183 и жил в покое своей радости, справедливо ожидая, что окончательное счастье жизни вырабатывается в никем отныне
не тревожимом пролетариате. Это счастье жизни уже есть на свете, только оно
скрыто внутри прочих людей; но и находясь внутри — оно все же вещество и
факт и необходимость.
Один Копенкин ходил по Чевенгуру без счастья и без покойной надежды.
Он бы давно нарушил чевенгурский порядок вооруженной рукой, если бы не
ожидал Александра Дванова для оценки всего Чевенгура в целом. Но чем
дальше уходило время терпения, тем больше трогал одинокое чувство Копенкина чевенгурский класс. Иногда Копенкину казалось, что чевенгурским пролетариям хуже, чем ему, но они все таки смирнее его, быть может потому, что
втайне сильнее; у Копенкина было утешение в Розе Люксембург, а у пришлых
чевенгурцев никакой радости не было впереди и они ее не ожидали, довольствуясь тем, чем живут все неимущие люди — взаимной жизнью с другими одинаковыми людьми, спутниками и товарищами своих пройденных дорог.
Он вспомнил однажды своего старшего брата, который каждый вечер уходил со двора к своей барышне, а младшие братья оставались одни в хате и
скучали без него; тогда их утешал Копенкин и они тоже постепенно утешались
между собой, потому что это им было необходимо. Теперь Копенкин тоже равнодушен к Чевенгуру и хочет уехать к своей барышне — Розе Люксембург, а
чевенгурцы не имеют барышни и им придется остаться одним и утешаться между собой.
Прочие как бы заранее знали, что они останутся одни в Чевенгуре, и ничего
не требовали ни от Копенкина, ни от ревкома — у тех были идеи и распоряжения, а у них имелась одна необходимость существования. Днем чевенгурцы
бродили по степям, рвали растения, выкапывали корнеплоды и досыта питались
сырыми
{Л. 293}
[43] 304
продуктами природы, а по вечерам они ложились в траву на улице и молча засыпали. Копенкин тоже ложился среди людей, чтобы меньше тосковать и скорее
179

Авт.: на усмотрении.
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
181
Авт.: поэтому полностью на.
182
Авт.: запятая.
183
Авт.: запятая и тире.
180

624

проживалось время. Изредка он беседовал с худым стариком, Яковом Титычем,
который оказывается знал все, о чем другие люди лишь думали или даже не сумели подумать; Копенкин же с точностью ничего не знал, потому что переживал свою жизнь, не охраняя ее бдительным и памятливым сознанием.
Яков Титыч любил вечерами лежать в траве, видеть звезды и смирять себя
размышлением, что есть отдаленные светила, на них происходит нелюдская неиспытанная жизнь, а ему она недостижима и не предназначена; Яков Титыч поворачивал голову, видел засыпающих соседей и грустил за них: «И184 вам тоже
жить там не дано»; а затем привставал, чтобы громко всех поздравить: «Пускай185 не дано, зато вещество одинаковое: что я, что звезда,— человек не хам,
он берет не по жадности, а по необходимости.186»
Копенкин тоже лежал и слышал подобные собеседования Якова Титыча со
своей душой.
«Других постоянно жалко,— обращался к своему вниманию Яков Титыч,—
взглянешь на грустное тело человека, и жалко его — оно замучается, умрет и с
ним скоро расстанешься; а себя никогда не жалко,187 только {ом}вс*помнишь188,
как умрешь и над тобой заплачут, то [плачущих] жалко будет плачущих189 одних
оставлять».
— Откуда, старик, у тебя смутное слово берется {.}?* — спросил Копенкин.— Ты же классового человека не знаешь, а лежишь — говоришь...
Старик замолчал и в Чевенгуре тоже было молчаливо.
190
Люди лежали навзничь и вверху над ними медленно открывалась трудная, смутная ночь,— настолько тихая, что оттуда, казалось, иногда произносились слова и заснувшие вздыхали им в ответ.
— Чего-ж молчишь, как темнота {.}?* — переспросил Копенкин.— О звезде горюешь {.}?* Звезды тоже — серебро и золото, не наша монета.
{Л. 294}
[44] 305
Яков Титыч своих слов не стыдился.
— Я не говорил, а думал,— сказал он.— Пока слова не скажешь, то умным
не станешь, оттого что в молчании191 ума нету — есть одно мученье чувства...192
— Стало быть, ты умный, раз говоришь, как митинг [.]?193 — спросил Копенкин.
— Умный я стался не от того194...
— А отчего ж {.}?* Научи меня по товарищески,— попросил Копенкин.
184

Авт.: со строчной.
Авт.: со строчной.
186
Авт.: воскл. знак.
187
Авт.: тире.
188
Исправление опечатки.
189
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
190
Авт.: нет абзаца.
191
Авт.: в молчаньи.
192
На левом поле напротив последней строки абзаца отчеркивание. Помета зачеркнута А.П.
193
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
194
Авт.: не оттого.
185

625

— Умный я стался, что без родителей, без людей человека из себя сделал.
Сколько живья и матерьялу я на себя добыл и пустил — сообрази своим умом
вслух.195
— Наверно, избыточно {.}!* — вслух подумал Копенкин.
Яков Титыч сначала вздохнул от своей скрытой совести, а потом открылся
Копенкину:
— Истинно, что избыточно. На старости лет лежишь и думаешь, как после
меня земля и люди целы {.}?* — сколько я делов поделал, сколько еды поел,
сколько тягостей196 изжил и дум передумал, будто весь свет на своих руках истратил, а другим одно мое жева{н}ное197 осталось.198 А после увидел, что и другие на меня похожи, и другие с малолетства носят свое трудное тело, и всем оно
терпится.
— Отчего с малолетства {.}?* — не понимал Копенкин.— Сиротою, что-ли,
рос, иль сам отец от тебя отказался {.}?*
— Без родителя,— сказал старик.— Вместо него, к чужим людям пришлось
привыкать и самому без утешения всю жизнь расти...
— А раз у тебя отца не было, чего ж ты людей на звезды ценишь {.}?* —
удивлялся Копенкин.— Люди тебе должны быть дороже: кроме них тебе некуда
спрятаться, твой дом посреди их на ходу стоит... Если б ты был настоящим
большевиком, то ты бы все знал, а так — ты одна пожилая круглая сирота...
В середине города, из первоначальной тишины началось стенанье ребенка,
и все неспавшие его услышали,— до того тихо находилась ночь на земле и сама
земля была под тою ночью {,}199
{Л. 295}
[45] 306
как в отсутствии. И вслед мучению ребенка раздалось еще два голоса — матери
того ребенка и тревожное ржанье Пролетарской Силы. Копенкин сейчас же
поднялся на ноги и расхотел спать, а привычный к несчастью старик сказал:
— Маленький плачет — не то мальчик, не то девочка.200
— Маленькие плачут, а старенькие лежат,— сердито обвинил Копенкин201 и
ушел попоить лошадь и утешить плачущего.
Дорожная нищенка, явившаяся в Чевенгур отдельно от прочих, сидела в
темных сенях, держала коленями и руками своего ребенка и часто дышала на
него теплом из своего рта, чтобы помочь ребенку своей силой.
202
Ребенок лежал тихо и покорно, не пугаясь мучений болезни, зажимающих его в жаркую одинокую тесноту, и лишь изредка стенал, не столько жалуясь, сколько тоскуя.
— Чтó ты, чтó ты, мой милый {.}?*203 — говорила ему мать.— Ну, скажи
мне, где у тебя болит, я тебя там согрею, я тебя туда поцелую.204
195

Авт.: воскл. знак.
Авт.: тягости.
197
Исправление опечатки.
198
Авт.: воскл. знак.
199
Исправление опечатки.
200
Авт.: воскл. знак.
201
Авт.: запятая.
202
Авт.: нет абзаца.
203
Авт.: воскл. знак.
204
На левом поле абзац отчеркнут карандашом и отмечен вопр. знаком. Пометы зачеркнуты А.П. чернилами.
196

626

Мальчик молчал и глядел на мать полуприкрытыми, позабывшими ее глазами;205 и сердце его, уединенное в темноте тела, билось с такой настойчивостью, яростью и надеждой, словно оно было отдельным существом от ребенка и
его другом, иссушающим скоростью своей горячей жизни потоки гнойной
смерти; и мать гладила грудь ребенка, желая помочь его скрытому одинокому
сердцу и как бы ослабляя струну, на которой звучала сейчас тонкая жизнь ее
ребенка, чтобы эта струна не затихла и отдохнула.
206
Сама мать была не только чувствительна и нежна сейчас, но и умна и
хладнокровна,— она боялась, как бы ей чего не забыть, не опоздать с той помощью ребенку, которую она знает и умеет.
Она зорко вспоминала всю жизнь, свою и виденную чужую, чтобы выбрать
из нее все то, что нужно сейчас для облегчения мальчика,— и без людей, без посуды, лекарств и белья, во встреченном, безымянном для нее городе, мать-нищая
сумела помочь ребенку, кроме нежности, еще и лечением; вечером она очистила
{Л. 296}
[46] 307
ребенку желудок теплой водой, нагрела его тело припарками, напоила сахарной
водой для питания и решила не засыпать, пока мальчик еще будет жив. Но он не
переставал муч{а}и*ться207, руки матери потели от нагревающегося тела ребенка и он сморщил лицо и застонал от обиды, что ему тяжко, а мать сидит над ним
и ничего ему не дает. Тогда мать дала ему сосать грудь, хотя мальчику уже шел
пятый год, и он с жадностью начал сосать тощее редкое молоко из давно опавшей груди.208
— Ну, скажи мне что-нибудь {?} {!*},* — просила мать.— Скажи, чего тебе
хочется {?}!*
Ребенок открыл белые, постаревшие глаза, подождал, пока насосется молока209 и сказал, как мог.
— Я хочу спать и плавать в воде: я ведь был больной, а теперь уморился.
Ты завтра разбуди меня, чтобы я не умер, а то я забуду и умру.
— Нет, мальчик,— сказала мать.— Я всегда буду сторожить тебя, я тебе
завтра говядины попрошу.
— Ты держи меня, чтоб побирушки не украли,— говорил мальчик, ослабевая,— им ничего не подают, они и воруют... Мне так скучно с тобой, лучше б ты
заблудилась.210
Мать поглядела на уже забывшегося ребенка и пожалела его:
— Если тебе, милый ты мой, жить на свете не суждено,— шептала она,—
то лучше умри во сне, только не надо мучиться, я не хочу, чтоб ты страдал, я
хочу, чтоб тебе было всегда прохладно и легко...
Мальчик сначала забылся в прохладе покойного сна, а потом сразу вскрикнул, открыл глаза и увидел, что мать вынимает его за голову из сумки, где ему
было тепло среди мягкого хлеба, и раздает отваливающимися кусками его слабое тело, обросшее шерстью от пота и болезни, голым бабам-нищенкам.
205

Авт.: запятая.
Авт.: нет абзаца.
207
Авт.: мучиться.
208
На левом поле абзац отчеркнут редактором; выражения уже шел пятый год и сосать тощее редкое молоко подчеркнуты. Пометы зачеркнуты А.П.
209
Авт.: запятая.
210
Авт.: воскл. знак.
206

627

— Мать,— говорит он матери,— ты дура-побирушка, кто ж тебя будет кормить на старости лет {.}?* Я и так худой, а ты меня другим
{Л. 297}
[47] 308
подаешь {.}!*
Но мать не слышит его, она смотрит ему в глаза, уже похожие на речные
мертвые камешки, и сама кричит таким заунывным голосом, что он делается
равнодушным, забыв, что мальчик уже меньше мучается.
— Я лечила его, я берегла его, я не виновата,— говорила мать, чтоб уберечь
себя от будущих годов тоски.
Чепурный и Копенкин пришли первыми из чевенгурских людей.
— Ты чего {.}?* — спросил нищенку Чепурный.
— Я хочу, чтоб он еще пожил одну минуту,— сказала мать.
Копенкин наклонился и пощупал мальчика — он любил мертвых, потому
что и Роза Люксембург была среди них.
— Зачем тебе минута {.}?* — произнес Копенкин.— Она пройдет и он
снова помрет, а ты опять завоешь.
— Нет,— пообещала мать.— Я тогда плакать не буду,—211 я не поспела запомнить его, какой он был живой.
— Это можно,— сказал Чепурный.— Я же сам долго болел и вышел фельдшером из капиталистической бойни.
— Да ведь он кончился, чего ты его беспокоишь {.}?* — спросил Копенкин.
— Ну, и что ж такое, скажи пожалуйста {.}?*212 — с суровой надежностью
сказал Чепурный.— Одну минуту пожить сумеет, раз матери хочется: жил-жил,
а теперь забыл {.}?* Если б он уже заледенел, либо его черви тронули, а то лежит горячий ребенок,— он еще внутри {есть} весь*213 живой, только снаружи
помер.
Пока Чепурный помогал мальчику пожить еще одну минуту, Копенкин догадался, что в Чевенгуре нет никакого коммунизма — женщина только что принесла ребенка, а он умер.
— Брось копаться, больше его не сорганизуешь,— указывал Копенкин Чепурному.— Раз сердце не чуется, значит человек скрылся.
Чепурный, однако, не оставлял своих фельдшерских занятий — он ласкал
мальчику грудь, трогал горло под ушами, всасывал в
{Л. 298}
[48] 309
себя воздух изо рта ребенка и ожидал жизни скончавшегося.
— Причем тут сердце,— говорил Чепурный в забвении своего усердия и
медицинской веры,— причем <sic!> тут сердце, скажи ты мне пожалуйста {,}?*
{д}Душа* же в горле, я ж тебе то доказывал [.]!
— Пускай она в горле,— согласился Копенкин, она идея и жизнь не стережет, она ее тратит;214 а ты живешь в Чевенгуре, ничего не трудишься и от этого
говоришь, что сердце не при чем: сердце всему человеку батрак, оно — рабочий
человек, а вы все эксплуататоры и у вас нету коммунизма [.]!..215
211

Авт.: нет тире.
Авт.: воскл. знак.
213
Авт.: весь.
214
Авт.: точка и далее с заглавной буквы.
215
Авт.: многоточие.
212

628

Мать принесла горячей воды на помощь лечению Чепурного.
— Ты не мучайся,— сказал ей Чепурный.— За него теперь будет мучиться
весь Чевенгур, ты {тех} только*216 маленькой частью будешь горевать...
— Когда ж он вздохнет-то {.}?* — слушала мать.
Чепурный поднял ребенка на руки, прижал его к себе и поставил между
своих коленей, чтобы он находился на ногах, как жил.
— Как вы это без ума все делаете {.}?*217 — огорченно упрекнула мать.
В сени вошли Прокофий, Жеев и Яков Титыч; они встали218 к сторонке и
ничего не спросили, чтобы не мешать.
— Мой ум тут не действует,— объяснил Чепурный,— я действую по памяти. Он и219 без меня должен твою минуту пожить — здесь действует коммунизм
и вся природа заодно. В другом месте он бы еще вчера у тебя умер. Это он
лишние сутки от Чевенгура прожил — тебе говорю [.]!220
«Вполне возможно, вполне так»,— подумал Копенкин, и взглянул221 на
двор — посмотреть, нет ли какого видимого сочувствия мертвому в воздухе, в
Чевенгуре или в небесах над ним. Но там менялась погода и ветер шумел в
бурьяне, а пролетарии вставали с остывающей земли и шли ночевать в дома.
«Там одно и то же222, как и при империализме,— передумал Копенкин,— и
ветры дуют, и темно,223 и одинаково скучно: не
{Л. 299}
[49] 310
видно коммунизма,— может быть, мальчик нечаянно вздохнет — тогда так».
— Больше не мучайте его,— сказала мать Чепурному, когда тот влил в покорные уста ребенка четыре капли постного масла.— Пусть он отдохнет, я не
хочу, чтоб{ы}224 его трогали, он говорил мне, что уморился.
Чепурный почесал мальчику спекшиеся волосы на голове,225 уже темнеющие, потому что раннее детство умершего кончилось. На крышу сенец закапал
быстрый, успокаивающий дождь, но внезапный ветер, размахнувшись над степью, оторвал дождь от земли и унес его с собой в дальнюю темноту,— и опять
на дворе стало тихо, лишь запахло сыростью и глиной.
— Сейчас он вздохнет и глянет на нас,— сказал Чепурный.
Пятеро чевенгурцев склонил{о}и*сь над отчужденным телом ребенка, чтобы сразу заметить его повторившуюся жизнь в Чевенгуре, так как она будет
слишком коротка. Мальчик молча сидел на коленях у Чепурного, а мать сняла с
него теплые чулочки и нюхала пот его ног. Прошла та минута, которую ребенок
мог бы прожить, чтобы мать его запомнила и утешилась, а затем снова умереть;
но мальчик не хотел дважды мучиться на-смерть, он покоился прежним мертвым на руках Чепурного — и мать поняла.
216

Исправление опечатки.
Авт.: воскл. знак.
218
Авт.: стали.
219
Авт.: Они и.
220
Авт.: точка.
221
Авт.: выглянул.
222
Авт.: тоже.
223
Авт.: нет запятой.
224
Авт.: чтоб.
225
Авт.: тире.
217

629

— Я не хочу, чтобы226 он жил хоть одну минуту,— отказалась она: — ему
опять надо будет умирать и мучиться, пусть он останется таким.
«Какой же это коммунизм {.}?* — окончательно усомнился Копенкин, и
вышел на двор, покрытый сырою ночью.— От него ребенок ни разу не мог
вздохнуть, при нем человек явился и умер. Тут зараза, а не коммунизм. Пора
тебе ехать, товарищ Копенкин, отсюда — в даль».
Копенкин почувствовал бодрость, спутницу дали и надежды; почти с печалью он глядел на Чевенгур, потому что с ним скоро предстоит расстаться навсегда; всем встречным людям и покидае{Л. 300}
[50] 311
мым селам и городам Копенкин всегда прощал: его несбывшиеся надежды искупались расставанием. Ночами Копенкин терял терпение — тьма и беззащитный
сон людей увлекали его произвести глубокую разведку в главное буржуазное
государство, потому что и над тем государством была тьма, и капиталисты
лежали голыми и бессознательными,— тут бы их и можно было кончить, а к
рассвету объявить коммунизм.
227
Копенкин пошел к своей лошади, оглядел и ощупал ее, чтобы знать наверное — может он уехать на ней в любую нужную минуту228 или нет;229 оказалось — может: Пролетарская Сила была столь же прочна и готова ехать в даль
и в будущее, как прошагала она свои дороги в минувшем времени.
На околице Чевенгура заиграла гармоника — у какого-то прочего была музыка, ему не спалось и он утешал свое бессонное одиночество.
230
Такую музыку Копенкин никогда не слышал — она почти выговаривала
слова, лишь немного не договаривая их, и поэтому они оставались неосуществленной тоской.
— Лучше б музыка договаривала, что ей надо,— волновался Копенкин.—
По звуку — это он меня к себе зовет, а подойдешь — он все равно не перестанет
играть.
Однако, Копенкин пошел на ночную музыку, чтобы до конца доглядеть
чевенгурских людей и заметить в них,231 что такое коммунизм, которого Копенкин никак не чувствовал. Даже в открытом поле, где не могло быть организованности, и то Копенкину было лучше, чем в Чевенгуре; ездил он тогда с
Сашей Двановым, и когда начинал тосковать, Дванов тоже тосковал, и тоска их
шла навстречу друг другу и, встретившись,232 останавливалась на пол-пути.
233
В Чевенгуре же для тоски не было товарища навстречу, и она продолжалась в степь, затем в пустоту темного воздуха и кончалась на том, одиноком,
свете. «Играет человек,— слышал Копенкин,— нету здесь коммунизма, ему и
не спится от своей скорби. При коммунизме он-бы договорил музыку, {»}234 она
бы кончилась и он подошел ко мне. А то не договаривает — стыдно чело226

Авт.: чтоб.
Авт.: нет абзаца.
228
Авт.: запятая.
229
Авт.: точка и далее с заглавной буквы.
230
Авт.: нет абзаца.
231
Авт.: тире.
232
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
233
Авт.: нет абзаца.
234
Исправление опечатки.
227

630

{Л. 301}
[51] 312
веку».
Трудно было войти в Чевенгур и трудно выйти из него — дома стояли без
улиц, в разброде и тесноте, словно люди прижались друг к другу посредством
жилищ, а в ущельях между домов пророс бурьян, которого не могли затоптать
люди, потому что они были босые. Из бурьяна поднялись четыре головы человека и сказали Копенкину:
— Обожди немного.
Это были Чепурный и с ним те, что находились близь умершего ребенка.
— Обожди,— попросил Чепурный.— Может, он без нас скорее235 оживет.
Копенкин тоже присел в бурьян; музыка остановилась и теперь было слышно,236 как бурчат ветры и потоки в животе Якова Титыча, отчего тот лишь вздыхал и терпел дальше.
— Отчего он умер {.}?* Ведь он после революции родился,— спросил Копенкин.
— Правда,237 ведь,238 — отчего ж он тогда умер, Прошь {.}?* — удивляясь,
переспросил Чепурный.
Прокофий это знал.
— Все люди, товарищи, рождаются, проживают и кончаются от социальных условий, не иначе.
Копенкин здесь встал на ноги — ему все стало определенным. Чепурный
тоже встал — он еще не знал, в чем беда, но ему уже вперед было грустно и
совестно.
— Стало быть, ребенок от твоего коммунизма помер {.}?* — строго спросил Копенкин.— Ведь коммунизм у тебя социальное условие {.}!* Оттого его и
нету.239 Ты мне теперь за все ответишь, капитальная душа {.}!* Ты целый город
у революции на дороге взял... Пашинцев {.}!* — крикнул Копенкин в окружающий Чевенгур.
— А {.}!* — ответил Пашинцев из своего глухого места.
— Ты где {.}?*
— Вот он.
{Л. 302}
[52] 313
— Иди сюда наготове [.]!
— Чего мне готовиться, я и так управлюсь.240
Чепурный стоял не боялся, он мучился совестью, что от коммунизма умер
[единственный] самый маленький241 ребенок в Чевенгуре и не мог себе сформулировать оправдания.
— Прошь, это верно {.}?* — тихо спросил он.
— Правильно, товарищ Чепурный,— ответил тот.
— Что же нам делать теперь {.}?* Значит у нас капитализм {.}?* А может,
235

Авт.: скорей.
Авт.: нет запятой.
237
Авт.: нет запятой.
238
Авт.: нет запятой.
239
Авт.: воскл. знак.
240
Авт.: воскл. знак.
241
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание,
вопр. знаки запись 1 нрзб. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
236

631

ребенок уже прожил свою минуту {.}?* — Куда ж коммунизм пропал, я же сам
видел его, мы для него место опорожнили...242
— Вам надо пройти ночами вплоть до буржуазии,— посоветовал243 Копенкин.— И во время тьмы завоевать ее во сне.244
— Там электрический ток горит, товарищ Копенин,— равнодушно сказал
знающий Прокофий.— Буржуазия живет посменно — день и ночь, ей некогда.
Чепурный ушел к прохожей женщине — узнавать, не оживал ли от социальных условий покойный мальчик. Мать положила мальчика в горнице на кровать, сама легла с ним, обняла его и заснула. Чепурный стоял над ними обоими
и чувствовал свое сомнение — будить женщину или не надо: Прокофий однажды говорил Чепурному, что при наличии горя в груди надо либо спать, либо
есть что-либо вкусное. В Чевенгуре ничего не было вкусного, и женщина выбрала себе для утешения сон.
— Спишь {.}?* — тихо спросил женщину Чепурный.— Хочешь мы тебе
найдем что-нибудь вкусное {.}?* Тут в погребах от буржуазии еда осталась.
Женщина молча спала; ее мальчик привалился к ней и рот его был открыт,
будто ему заложило нос,* и он дышал ртом; Чепурный рассмотрел, что мальчик
уже щербатый — он успел прожить и проесть свои молочные зубы, а постоянные теперь опоздал отпустить.
— Спишь {.}?* — наклонился Чепурный.— Чего ж ты все спишь {.}?*
— Нет,— открыла глаза прохожая женщина.— Я легла и мне
{Л. 303}
[53] 314
задремалось.
— С горя или так {.}?*
— Так,— без охоты и со сна говорила женщина; она держала свою правую
руку под мальчиком и не глядела на него, потому что по привычке чувствовала
его теплым и спящим. Затем нищенка приподнялась и покрыла245 свои оголенные ноги, в которых был запас полноты на случай рождения будущих детей.
«Тоже ведь хорошая женщина,— видел Чепурный,— кто-нибудь по ней томился».
Ребенок оставил руку матери и лежал, как павший в гражданской битве —
навзничь, с грустным лицом, отчего оно казалось пожилым и сознательным, и в
бедной единственной рубашке своего класса,*246 бредущего по земле в поисках
даровой жизни. Мать знала, что ее ребенок перечувствовал смерть,* и это его
чувство смерти было мучительней ее горя разлуки,—* однако мальчик никому
не жаловался и лежал один, терпеливый и смирный, готовый стынуть в могиле
долгие зимы. Неизвестный человек стоял у их постели и ожидал чего-то для
себя.
— Так он и не вздохнул {.}?* Не может быть — здесь тебе не прошлое
время {.}!*247
— Нет,— ответила мать.— Я его во сне видела, он был там жив и мы шли с
ним за руку по простому полю. Было тепло, мы сыты, я хочу взять его на руки,
242

Авт.: воскл. знак с многоточием.
Авт.: посоветывал.
244
Авт.: многоточие.
245
Авт.: накрыла.
246
Исправление опечатки.
247
Авт.: точка.
243

632

а он говорит: нет, мама, я ногами скорей дойду, давай с тобой думать, а то мы
побирушки. А итти нам было некуда. Мы сели в ямку и оба заплакали...
— Это никчему <sic!>,— утешил Чепурный.— Мы-бы твоему ребенку Чевенгур в наследство могли подарить, а он отказался и умер.
— Мы сидели и плакали в поле: зачем мы были живы, раз нам нельзя...
А мальчик говорит мне: мама, я лучше сам умру, мне скучно ходить с тобой по
длинной дороге: все, говорит, одно и тоже <sic!> да одно и тоже. А я говорю
ему: ну, умри, может и я тогда [прилягу] забудусь248 с тобой. Он прилег ко мне,
закрыл глаза, а сам дышет <sic!>, лежит живым и не может. Мама, говорит, я
никак. Ну, не
{Л. 304}
[54] 315
надо, раз не можешь, пойдем опять ходить потихоньку, может и нам где остановка будет.
— Это он сейчас у тебя живым был {.}?* На этой койке {.}?*
— Тут. Он лежит у меня на коленях и дышет <sic!>, а умереть не может.
Чепурному полегчало.
— Как-же он умрет в Чевенгуре, скажи пожалуйста [.]? Здесь для него условие завоевано... Я так и знал, что он немного подышит, только ты вот спала
напрасно.
Мать посмотрела на Чепурного одинокими глазами.
— Чего-то тебе, мужик, другого надо: малый мой,249 как помер, так и кончился.
— Ничего не надо,— поскорее ответил Чепурный.— Мне дорого, что он
тебе хоть во сне живым приснился,— значит, он в тебе и в Чевенгуре еще немного пожил...
Женщина молчала от горя и своего размышления.
— Нет,— сказала она,— тебе не мой ребенок дорог, тебе твоя дума нужна
[.]!250 Ступай от меня ко двору, я привыкла одна оставаться; до утра еще долго
мне с ним лежать, не трать мне время с ним [.]!251
Чепурный ушел из дома нищенки, довольный тем, что мальчик хоть во сне,
хоть в уме матери пожил остатком своей души, а не умер в Чевенгуре сразу и
навеки.
252
Значит, в Чевенгуре есть коммунизм и он действует отдельно от людей.
Где же он тогда помещается {.}?* И Чепурный, покинувший семейство прохожей женщины, не мог ясно почувствовать или увидеть коммунизм в ночном Чевенгуре, хотя коммунизм существовал уже официально. Но чем только люди
живут неофициально {.}?* — удивлялся Чепурный.— Лежат в темноте с покойниками, и им хорошо {.}!* — Напрасно.
— Ну что {.}?* Ну как {.}?* — спросили Чепурного оставшиеся наружи
товарищи.
— Во сне дышал, но зато сам хотел умереть, а когда в поле
248

Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
249
Авт.: нет запятой.
250
Авт.: точка.
251
Авт.: точка.
252
Авт.: нет абзаца.

633

{Л. 305}
[55]253 316
был, то не мог,— ответил Чепурный.
— От этого он и умер, как прибыл в Чевенгур,— понял Жеев.— У нас ему
стало свободно: что жизнь,—254 что смерть.
— Вполне ясно,— определил Прокофий.— Если-б он не умер, а сам одновременно желал скончаться, то разве это свобода строя?
— Да: скажи пожалуйста [.]!?255 — отметая все сомнения, вопросительно
поддакнул Чепурный; сначала он не мог понять, что здесь подразумевается, но
увидел общее удовлетворение событием с пришлым ребенком и тоже обрадовался. Один Копенкин не видел в этом просвета.
— Что ж баба та к вам не вышла, а с ребенком укрылась? — осудил всех
чевенгурцев Копенкин.— Значит, ей там лучше, чем внутри вашего коммунизма.
Яков Титыч привык жить молча, переживая свои рассуждения в тишине
чувства, но тоже мог сказать правильно, когда обижался, и действительно —
сказал:
— Оттого она и осталась со своим малым, что между ними одна кровь и
один ваш коммунизм. А уйди она от мертвого — и вам основы не будет.
Копенкин начал уважать старика-прочего, и еще больше утвердил его правильные слова.
— У вас в Чевенгуре весь коммунизм сейчас в темном месте — близь бабы
и мальчугана. Отчего во мне движется вперед коммунизм? — Потому что у меня с Розой глубокое дело есть,— пускай она мертва на все сто процентов!
Прокофий считал происшествие со смертью формальностью и рассказывал
тем временем Жееву — сколько он знал женщин с высшим, [средним и] низшим
256
и со средним образованием — отдельно по каждой группе. А Жеев слушал и
завидовал: он знал сплошь неграмотных, некультурных и покорных женщин.
{Л. 306}
[56] [57а] [56а] {56}257 317
— Она очаровательна была! — досказывал что-то Прокофий.— В ней имелось особое искусство личности — она была, понимаешь, женщиной, нисколько не бабой. Что-то, понимаешь, такое... вроде его...
— Наверно, вроде коммунизма,— робко подсказал Жеев.
— Приблизительно. Мне было убыточно, а хотелось. Просила она у меня
хлеба и материи — год был кругом съеденный,— а я вез немного в свое семейство,— отец, мать, братья у меня сидели в деревне,— думаю: ну тебя — мать
меня родила, а ты уничтожишь. И доехал себе покойно до самого двора — скучал по ней, зато добро привез и семейство накормил.
— Какое же у нее образование было? — спросил Жеев.
— Самое высшее. Она мне документы показывала — семь лет одну педагогию изучала, детей служащих в школах развивала.
Копенкин расслышал, что кто-то гремит в степи на телеге: может быть,258
это едет Саша Дванов.
253

Страница напечатана на другой машинке (см. с. 590 наст. изд.).
Авт.: тире.
255
Авт.: воскл. знак.
256
Авт.: запятая и тире.
257
Страница, как и предыдущая, напечатана на другой машинке. Варианты нумерации в
квадратных скобках, 57а, 56а, 56, вписаны черными чернилами.
258
Авт.: нет запятой.
254

634

— Чепурный,— обратился он.— Когда Саша прибудет, Прошку — прочь.
Это — гад с полным успехом.
Чепурный согласился, как и раньше:
— Я тебе любого хорошего за лучшего отдам: бери пожалуйста.259
Телега прогремела невдалеке мимо Чевенгура, не заехав в него: значит,260
жили где-то люди, кроме коммунизма и даже ездили куда-то.
Через час и самые неугомонные, самые бдительные чевенгурцы предались
покою до нового свежего утра. Первым проснулся Кирей, спавший с пополудни
прошлого дня, и он увидел, как выходила из Чевенгура женщина с тяжестью
ребенка на руках. Кирей сам бы хотел выйти из Чевенгура, потому что ему
скучно становилось жить без войны, лишь с одним завоеванием; раз войны не
было, человек должен жить с родственниками, а родственники Кирея были далеко — на Дальнем Востоке, на берегу
{Л. 307}
[56] {57}261 318
Тихого океана, почти на конце земли, откуда начиналось небо [, далекое от Чевенгура]: [<1 нрзб>] покрывавшее капитализм и коммунизм сплошным
262
равнодушием. Кирей прошел дорогу от Владивостока до Петрограда пешком,
очищая землю для советской власти и ее идеи, и теперь дошел до Чевенгура и
спал, пока не отдохнул и не заскучал. Ночами Кирей смотрел на небо и думал о
нем, как о Тихом океане, а о звездах — как об огнях пароходов, плывущих на
дальний запад мимо его береговой родины. Яков Титыч тоже затих; он нашел
себе в Чевенгуре лапти, подшил их валенком и пел заунывные песни [своим]
шершавым голосом,263 — песни он назначал для одного себя, замещая ими для
своей души движение вдаль, но и для движения уже приготовил лапти — одних
песен для жизни было мало.
Кирей слушал песни старика и спрашивал его: о чем ты горюешь, Яков Титыч, жить тебе уже хватит [.]!
Яков Титыч отказывался от своей старости,— он считал, что ему не пятьдесят лет, а двадцать пять, так как половину жизни он проспал и проболел —
она не в счет, а в ущерб.
— Куда ж ты пойдешь, старик {.}?* — спрашивал Кирей.— Тут тебе скучно, а там будет трудно: с обоих <sic!> сторон тесно.
— Промежду пойду, выйду на дорогу — и душа из меня вон выходит: идешь,
всем чужой, себе не нужен: откуда во мне жизнь, туда она и пропадает назад.
— А в Чевенгуре ведь тоже приятно {.}!*264
— Город порожний. Тут прохожему человеку покой; только здесь дома стоят без надобности, солнце горит без упора и человек живет [без товарища]
259

Авт.: воскл. знак.
Авт.: нет запятой.
261
Возврат к основной машинописи; 56 — нумерация мшп, вычеркнуто чернилами, 57 —
вписано чернилами, вычеркнуто карандашом. Аналогичная правка нумерации на 3-х последующих страницах.
262
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
263
Исправлениям предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
264
Авт.: точка.
260

635
265

: кто пришел, кто ушел, скупости на людей нету, потому что
имущество и еда дешевы.
Кирей старика не слушал, он видел, что тот лжет:
— Чепурный людей уважает, а товарищей любит вполне.
— Он любит от лишнего чувства, а не по нужде: его дело летучее... Завтра
надо сыматься.
Кирей же совсем не знал, где ему лучшее место: здесь ли в Чевенгуре — в
покое и пустой свободе, или в далеком и более
безжалостно

{Л. 308}
[57] {58} 319
трудном другом городе.
Следующие дни над Чевенгуром, как и с самого начала коммунизма, стояли
сплошь солнечные, а ночами нарождалась новая луна. Ее никто не заметил и не
учел, один Чепурный ей обрадовался, словно коммунизму и луна была необходима. Утром Чепурный купался, а днем сидел среди улицы на утерянном кем-то
дереве и смотрел на людей и на город, как на расцвет будущего, как на всеобщее вожделение и на освобождение себя от умственной власти,— жаль, что Чепурный не мог выражаться.
Вокруг Чевенгура и внутри него бродили пролетарии и прочие, отыскивая
готовое пропитание в природе и в бывших усадьбах буржуев, и они его находили, потому что {были живы} оставались живыми до сих пор*. Иногда иной
прочий подходил к Чепурному и спрашивал:
— Что нам делать {.}?*
На что Чепурный лишь удивлялся:
— Чего ты у меня спрашиваешь?*266 — твой смысл должен из тебя самостоятельно исходить.267 У нас не царство, а коммунизм.
Прочий стоял и думал, что же ему нужно делать.
— Из меня не исходит,— говорил он,— я уж надувался.
— А ты живи и накапливайся,— советывал <sic!> Чепурный,— тогда из тебя что-нибудь выйдет.
— Во мне никуда не денется,— покорно обещал прочий.— Я тебя спросил,
отчего снаружи ничего нету: ты б нам заботу какую приказал [.]!
Другой прочий приходил интересоваться советской звездой: почему она теперь главный знак на человеке, а не крест и не кружок. Такого Чепурный отсылал за справкой к Прокофию, а тот объяснял, что красная звезда означает пять
материков земли, соединенных в одно руководство, и окрашенных кровью жизни. Прочий слушал, а потом шел опять к Чепурному — за проверкой справки.
Чепурный брал в руки звезду и сразу видел, что она — это человек, который
раскинул свои руки и ноги, чтобы обнять другого человека, а вовсе не сухие
материки.
{Л. 309}
[58] {59} 320
Прочий не знал, зачем человеку обниматься. И тогда Чепурный ясно говорил,
что человек здесь не виноват, просто у него тело устроено для объятий, иначе
руки и ноги некуда деть. «Крест — тоже человек,— вспоминал прочий,— но
265

Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
266
Авт.: нет знака препинания.
267
Авт.: воскл. знак.

636

отчего он на одной ноге, у человека же две {.}?*» Чепурный и про это догадывался: «Раньше люди одними руками хотели друг друга удержать, а потом не
удержали — и ноги расцепили и приготовили». Прочий этим довольствовался:
«Так похоже»,— говорил он, и уходил жить.
Вечером пошел дождь,268 оттого что269 луна начала обмываться; от туч рано
смерклось, Чепурный зашел в дом и лег в темноте отдохнуть и сосредоточиться. Попозже явился какой-то прочий и сказал Чепурному общее желание —
звонить песни на церковных колоколах: тот человек, у которого была одна гармоника на весь город, ушел вместе с ней неизвестно куда, а оставшиеся уже
привыкли к музыке и не могут ждать. Чепурный ответил, что это дело музыкантов, а не его. Скоро над Чевенгуром запел церковный благовест; звук колоколов
смягчался льющимся дождем и походил на человеческий голос, поющий без
дыхания. Под благовест и дождь к Чепурному пришел еще один человек, уже
неразличимый в тишине наступившей тьмы, [несмотря [на колокольный звон]
благовест и общее движение в городе] {взволнованной благовестом, зовущим
270
жизнь еще более вдаль}.
— Чего выдумал [.]? — спросил дремлющий Чепурный вошедшего.
— Кто тут коммунизм выдумал [.]? — спросил старый голос прибывшего
человека.— Покажи нам его на предмете.
— Ступай кликни Прокофия Дванова, либо прочего человека, коммунизм
тебе все покажут [.]!271
Человек вышел, а Чепурный заснул — ему теперь хорошо спалось в Чевенгуре.
— Говорит, иди твоего Прошку найди, он все знает,— сказал человек своему товарищу, который ожидал его наружи [<нрзб>], не скрывая голов[у]ы от
дождя.272
— Пойдем искать, я его не видел двадцать лет, теперь он
{Л. 310}
[59] {60} 321
большой стал.
Пожилой человек пошагал шагов десять и передумал:
— Лучше завтра, Сашь, его найдем, давай сначала искать харчей и ночлега.
— Давай, товарищ Гопнер,— сказал Саша.
Но когда они начали искать харчей и ночлега, то ничего не нашли: их,273
оказывается,274 искать было не нужно, Александр Дванов и Гопнер находились
в коммунизме и Чевенгуре, где все двери отперты, потому что дома пустые, и
все люди были рады новым людям, потому что чевенгурцы, вместо имущества,
могли приобретать лишь одних друзей.

268

Авт.: тире.
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание
и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
270
Исправлению чернилами предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: отчеркивание и вопр. знак. Помета зачеркнута А.П. чернилами.
271
Авт.: точка.
272
Исправлению предшествовала помета А.П. карандашом на левом поле: вопр. знак.
Помета зачеркнута А.П. чернилами.
273
Авт.: нет запятой.
274
Авт.: нет запятой.
269

637

ПИСЬМО Г.З. ЛИТВИНА-МОЛОТОВА
А.П. ПЛАТОНОВУ
Вступ. статья и подготовка текста Е. Антоновой

Данное письмо первооткрывателя и первого издателя Платонова Г.З. Литвина-Молотова
было выявлено в 1965 г. в фонде РГАЛИ Л.А. Шубиным (Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 128. Л. 1–2)
и опубликовано Е.Д. Шубиной в двухтомнике биографических материалов (Андрей Платонов: воспоминания современников: материалы к биографии / сост., подгот. текстов и примеч.
Н.В. Корниенко и Е.Д. Шубиной. М.: Современный писатель, 1994. С. 217–222). В настоящем издании письмо, представляющее из себя машинопись, выполненную на обеих сторонах
двух листов бумаги, публикуется после дополнительной сверки и более тщательной расшифровки поврежденных фрагментов текста. Характер повреждений бумаги позволяет предположить, что на верхнюю часть второго листа попало какое-то клейкое вещество (в настоящий
момент его остатки имеют бурый цвет), и по этой причине листы слиплись. Позже они были
разъединены при помощи лезвия, что привело к прорезанию бумаги и безвозвратному исчезновению части текста. Кроме того, не полностью удается разобрать слова, поглощенные
бурыми пятнами. Все утраты сосредоточены в верхней четверти листов машинописи. Отдельные слова в письме набраны в разрядку; в данной публикации воспроизводятся курсивом.
Письмо датируется осенью 1927 г., сообразуясь со временем создания повести «Происхождение мастера», написанной в какой-то степени по результатам данного критического
разбора. Также из письма следует, что Литвин-Молотов уже знаком с повестью «Ямская слобода», которая имеет авторскую датировку «13–24 августа 1927».
В сентябре 1927 г. (не позднее 13-го) семья Платонова под угрозой судебного разбирательства была вынуждена съехать из Центрального дома специалистов Всеработземлеса, где
проживала с момента переезда из Воронежа в Москву. В дальнейшем, до весны 1931 г., Платонов снимал жилье; временами он с женой и сыном оказывался в Ленинграде. Возможно,
письмо Литвина-Молотова было послано как раз в Ленинград.

ПЛАТОНОВУ АНДРЕЮ
Андрей Платонович,
я не могу говорить о новой вашей повести вне сравнения ее с предыдущей
повестью «Сокровенный человек». Последняя возбуждает по прочтении ее какое-то особенное здоровое чувство, в ней вместе с ростом Пухова растет и это
чувство у читателя, героика, данная в повести, несмотря на неудачи в концах
героических начинаний,— передает дух прошедшей эпохи и не сдирает с нее
кожу <с кровью>, <нрзб>. Скептицизм Пухова не переходит в <отрицание революции> <утрач.> не <утрач.>о с теми, кто вольно или невольно <борются>
<утрач.>
Иное впечатление остается от первой трети новой повести «Строители
страны».
В ней даны два резко отрицательных типа — Геннадий и Мрачковский (оба
анархисты или анархистски настроенные). И тот и другой резко критикуют и

638

революцию, и революционные идеи. Причем их критика заострена на таких
пунктах, которые или больше всего непонятны массе, или демагогически используют ее недовольство, недоедание, холод, бедность, словом убогость страны, в
которой в силу этого кажется невозможным не только строить социализм, но
даже просто уничтожить нищету, невежество, грязь и хамство.
И они оказываются правыми: само начало повести подтверждает все положения этих неприемлющих революционную идею людей.
О чем говорит повесть? Она начинает рассказывать, как зародилась в мозгу
председателя губисполкома Шумилина мысль в ближайший срок насадить в его
степной крестьянской убогой и нищей губернии социализм. Вместо того чтобы
или самому проехать по уездам, или созвать практических работников с мест,
или в то же время созвать самих крестьян, проработав в активе губернии все
вопросы, связанные с осуществлением его идеи (кстати, в таком голом виде она
с самого начала выступает шаржированной),— вместо этих практических шагов
он посылает по деревням неоперившегося юнца Дванова искать пуп социализма
(еще кстати: этот мотив у вас повторяется очень часто — в «Ямской слободе»
какой-то сенатор по старчеству ищет пуп земли, в «Диком месте» выживший из
ума «ученый» ищет пуп нации великодержавной и т.д.). В результате — глупые
поиски, бредовые мысли, смешные (зло!) требования к сроку вырастить социализм, чтобы он пер прямо из травы. Обычное землеустройство в революционные
дни и борьба против нищеты за восстановление хозяйства (за которым последует его переделка, реконструкция, а затем создание социалистических отношений) — это обычное будничное революционное дело выставлено как попытка
в срок построить социализм, и с такими комментариями от автора и от лица
действующих героев, что в результате их создается лишь одно впечатление:
люди беспомощно барахтаются в несбыточных идеях, мечтаниях и делах, в то
время, когда надо бороться за человеческий образ жизни, что идея построения
социализма — больная идея, что где-где, а в России социализм никогда не будет
построен, ибо в такой отсталой стране и думать его построить нельзя,— тому
порукой примеры повести.
Впечатление таково, что будто бы автор задался целью в художественных
образах и картинах показать несостоятельность идеи возможности построения
социализма в одной стране. И это на другой день после осуждения партией оппозиции, выставившей это положение!
Кто же противопоставлен вполне законченным отрицательным типам повести — Геннадию и Мрачковскому? Шумилин, беспомощно бьющийся над
практическим делом. Гратов, еще не определивший себя, мечущийся между революционным делом, к которому он не пристал еще, и любовью к занятой бесполезными разговорами девице, любующейся собой и любовью к ней трех юнцов, «коммунист» Гратов, которого не видно в деле, а лишь в этих разговорах, в
любви и в фантазиях о том, какова по форме будет женщина будущего, к тому
же такой человек, которому привычнее врастать в чужие следы, чем самому выдумывать порох, наконец, такой коммунист, который отказывается идти на
практическую работу во имя учебы, которая так же, как и революция и марксизм, его в достаточной мере не полонила. Это и не фанатик, и не энтузиаст, а
какая-то болотная средина. Происходит он как-будто бы из рабочей среды, но
никакой связи с ней в романе не было.
Дванов — просто путаник, у которого недостатки Гратова заострены.

639

Копенкин сразу выступает с ярлыком автора и действующих лиц, как советский Дон Кихот, причем это <донкихотство> <утрач.> на него, а не органично показано, а <утрач.> показано, то в издевательской форме: он любит
<утрач.> Люксембург, и если отнять у него эту мечту, то Копенкин превратится
в обычного крестьянина, будет накоплять и бороться про<тив> советской власти. Он выставлен как идейный крепкий большевик. Идея его держится на такой химеричной основе!
Установка в начале настолько неверна, что в конце концов создается впечатление, что автор решил написать не роман или повесть о действительном
строительстве, о деле, о буднях, а о чудачестве, которое под стать лишь Геннадию (в плохом деле и плохие опыты сойдут). Даже крестьянство показано лишь
с отрицательной стороны: перемена своих фамилий на чужие (Федор Достоевский, Христофор Колумб, Меринг, а по-уличному «Мерин»), дележка кулацкого
добра и т.п.
Кроме поисков пупа социализма, Дванов уже вместе с Копенкиным, крестьянином, ездящим на «Пролетарской Силе», додумываются до вырубки лесов,
ввиду невыгодности этого занятия перед хлебопашеством.
Если бы не все это — повесть была бы крепкою, здоровою, и показывала
бы сильный рост автора даже по сравнению с «Сокровенным человеком». А так
получается возврат к тону и настроениям «Города Градова».
Теперь о конструктивной стороне повести. Ее надо перестроить примерно так:
ГЛАВА ПЕРВАЯ: Хороша. Фамилия Сталеметный грубовата. Время действия не оправдано: пусть оно происходит не в 1919 году, а в 20-м, ведь 19-й год
сплошная большая война, а такою она не чувствуется по этой главе и по переходу к дальнейшему — слишком быстр этот переход, выпадают 20-й и 21-й годы. Лучше бы было и более оправдывалось бы дальнейшим изложением, если
бы все это происходило в 20-м году на внутреннем фронте, против Антонова,
например.
ГЛАВА ВТОРАЯ: О Копенкине и бандитах. Надо показать Копенкина как
человека действия, в деле; дать бои так правдиво, как вы можете их описывать.
Дать картинки жизни и борьбы бандитов и крестьянства. От первой к второй
главе может быть органический, а не надуманный переход.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ: От описания революции в действии на фронте и в деревне
в этой главе можно перейти к описанию городской жизни, посвятив ее всю Дванову. В этой главе еще не должно быть ни Геннадия, ни Софьи. Нужен в ней не
менее сильный эпизод, характеризующий Дванова, чем первые эпизоды, характеризующие Гратова и действия Копенкина. Ее нужно расширить, в основе взяв
3-ю главу рукописи, быть может, на материале о 1) Веселовском, 2) семье Дванова и 3) городских событиях.
Нужно, чтобы прошлое Гратова и Дванова было больше освещено, чтобы
они не врывались в повесть сразу, ибо они ведь подводят читателя к событиям,
к повести.
Разговоры и размышления о Данте — длинны, быть может потому, что скопились в одном месте.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: У Шумилина. Только нужно, чтобы уже был показан
переход от гражданской войны к восстановлению хозяйства, как-нибудь поярче
и сильнее, чтобы он ощущался: это тот короткий период между концом граж-

640

данской войны и нэпом, когда были трудовые армии, бандиты (а о них Шумилин и не думает вообще, и даже тогда, когда посылает Дванова в губернию) и
большое беспокойство: в 1921 году ведь было Кронштадтское восстание, движение против продразверстки и IX съезд, отменивший продразверстку, и оппозиция.
Вот в этой-то главе на <утрач.> появляется впервые Геннадий, а в предыдущей главе о нем только <мельком> говорит автор лишь в связи с показом и
думами Дванова.
ГЛАВ<А ПЯТАЯ>: <утрач.>дь прощ<утрач.> через первую главу, дальше
должен действовать в городе — нужно вернуться к нему. Показать его на работе
<и учебе>. А отец его, а мастерские — ведь это же <утрач.>
Откуда <утрач.> <знает> Дванов и Геннадий? <Как> связаны они с Геннадием?
Впервые упоминается Софья.
ГЛАВА ШЕСТАЯ: О Софье. Первое знакомство с ней. Только меньше разговоров, поразнообразьте приемы.
Софья у вас показана не извнутри и потому представляется вроде недорисованного египетского портрета: только с двумя измерениями, в профиль, не
выпукло, между тем как И ГРАТОВ И ДВАНОВ показаны полнее, с внутренней
жизнью. Что делается у нее внутри, ни Гратову, ни Дванову, ни Геннадию не
известно, но автор ведь знает.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ: Посвятите ее всю Геннадию, не в его разговорах, а в
поступках, в работе и т. д. «Отругайтесь» с ним здесь, а дальше уже показывайте его изменение через любовь.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ: Самая должна быть напряженная, ибо здесь нарастает
до возможных пределов катастрофы любовь трех, а у Шумилина — достигает
предела <иде>я поисков вывода губернии из нищеты. Разряжается — отъездом
Дванова и Софьи.
Не выпирайте любовь. Вообще историю возникновения любви не следовало бы давать подробно, да еще при длинных разговорах.
Начать ее (главу) лучше с мучений Шумилина.
Нужно не забывать также, что у ваших героев есть общественная жизнь и
учеба. А что делает Софья? В этот промежуток времени как-то нельзя представить человека без дела: хорошо ли, плохо ли, но все работали.
Переписку Дванова и Софьи в некоторых местах лучше передать своими
словами: письмо Дванова, например, длинно и похоже на письма из старых романов.
Гратов и Дванов коммунисты, но тогда незачем делать их какими-то сочувствующими чуть ли не «спиритизму». Когда они рассуждают, нужно помнить,
что их рассуждения бессознательно для них корреспондируются исповедываемой ими программой и речами вождей, так было всегда. Можно допустить обратное, что скорее они на веру примут сказанное, чем будут утверждать прямо
противоположное.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: Дванов и С<офья> А<лександровна> (в рукописи эта
часть очень невелика и несоразмерна по сравнению с другими главами).
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: Гратов один остался в городе.
(Тоже надо расширить, всюду вообще надо дать побочные сильные эпизоды).
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: Дванов в поисках причин нищеты. Встреча с
бандитами, ранение, плен.

641

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: О библиотеках, почтах и письмах (расширить,
очень хорошо у вас дано, прибавьте еще несколько эпизодов из этой практики).
Гратов уезжает к Софье.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: Все у Софьи. Мрачковский. Уход Гратова.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ: Любовь Софьи (главу расширить, показать
Софью и на общественной работе в деревне).
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ: Копенкин и Дванов вместе ищут, за что ухватиться в борьбе за новую деревню.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ: Уход Софьи из Волошина. Между прочим его
надо оправдать: почему она бросает, хотя и трудно, но <утрач.>
Мрачковского неплохо было бы посадить в «Дикое место», использовав ваш
старый набросок.
Нужно изменить приемы: нельзя пользоваться все время для развертывания
сюжета разговорами (к тому же длинными), надписями, заметками на стенах,
записками и письмами, выписками из книг, кем-то когда-то написанными; стариком, помогающим автору разъяснить идею героя (разговор Дванова в курене).
Если бы вещь была плоха, я не стал бы всего этого писать, она хороша, но в
таком виде не может быть приемлема для издания по вполне понятным соображениям. Я и хочу предупредить вас теперь же, чтобы вы исправили ее, уничтожили бы то впечатление, какое она создает и какое, по вашим же словам, вы
вовсе не имели целью возбудить в читателе.
С товарищеским приветом
Г. Литвин-Молотов

642

Наталья Корниенко

«ПУТЬ В ЧЕВЕНГУР»: ОТ ИСТОРИИ ТЕКСТА —
К ТВОРЧЕСКОЙ ИСТОРИИ РОМАНА
«Только путем полного изучения истории текста памятника как единого
целого, а не путем эпизодической критики отдельных мест,— подчеркивал
Д.С. Лихачев,— может быть достигнуто и восстановление первоначального авторского текста памятника»1. Описание работы автора над памятником (а «Чевенгур» — это пример классического литературного памятника) — включает
систематизацию и анализ всего свода материалов, начиная с первого упоминания
о романе и первого рукописного наброска. В силу ряда причин, прежде всего
связанных с постепенным открытием архивов Платонова, изучение истории
текста главного романа писателя двигалось рывками и может быть в целом
определено как «эпизодическая критика отдельных» материалов из истории
создания романа. Каждый из публикуемых новых материалов на эту тему практически сразу обретал статус сенсации, рождал новые исследовательские концепции — по-другому быть не могло, ибо речь шла о главном романе писателя.
Первым таким документом стало подготовленное Л.А. Шубиным к публикации еще в 1965 г. недатированное письмо Г.З. Литвина-Молотова Платонову,
написанное по прочтении его «новой повести» — «Строители страны», в которой, судя по письму, упоминались герои и сюжеты романа «Чевенгур». Шубин
датировал «Строителей страны» концом 1926 г.2 Подлинной сенсацией прозвучало выступление В. Вьюгина на Платоновском семинаре в ИРЛИ в 1991 г.
Исследователь рассказал о своей работе с рукописью романа «Чевенгур», хранящейся в РО Пушкинского Дома. В составе рукописи им были вычленены
фрагменты двух, на его взгляд, самостоятельных текстов: «Новохоперск» и
«Строители страны». В 1992 г. В. Вьюгин защитил кандидатскую диссертацию
«“Чевенгур” Андрея Платонова (К творческой истории романа)», а в 1995 г.
опубликовал большой фрагмент «Строителей страны», сопроводив его обстоятельной аналитической статьей и примечаниями.
Из первого описания рукописи «Чевенгура» стало известно следующее:
«Рукопись не является единой авторской сводкой или просто беловым списком.
Она составлена как бы из разных фрагментов текста. Одни из них помещены
на листах хорошего качества, плотных, двойных. Другие на одинарных или на
пожелтевшей тонкой бумаге несколько меньшего формата. Фрагменты отлича1

Лихачев Д.С., при участии А.А. Алексеева и А.Г. Боброва. Текстология (на материале
русской литературы X–XVII вв.). СПб.: Алетейя, 2001. С. 32.
2
Впервые опубл. Е. Шубиной в журн. «Литературное обозрение» (1989. № 9. С. 28–30);
Литвин-Молотов Г.З. <Письмо А.П. Платонову> / публ. Л. Шубина. Вступит. ст. и примеч.
Е. Шубиной // Андрей Платонов: воспоминания современников: материалы к биографии /
сост., подгот. текстов и примеч. Н.В. Корниенко и Е.Д. Шубиной. М.: Современный писатель, 1994. С. 215–223. См. в наст. изд. Приложение 6 (с. 637–641).

643

ются по характеру правки, имеют собственную нумерацию страниц. Часть текста — довольно значительная — отпечатана на машинке. <…> В каждом из
рассматриваемых фрагментов (а также в некоторых других) сохранилась еще
одна — “внутренняя” нумерация: зачеркнутые номера страниц, относящиеся к
тому произведению, из которого был взят фрагмент. Платонову потребовалось в значительной степени переработать тексты фрагментов, для того чтобы
они слились в одно целое: устранить несогласующиеся детали и образы, ярче
обозначить сходные мотивы. Кроме того, он пишет ряд новых фрагментов, которые выступают в качестве “логических переходов” между некогда разрозненными текстами (Курсив здесь и далее наш.— Н.К.)»3.
Выдвинутая ученым концепция фрагментарности рукописи романа получает
дальнейшее развитие при публикации отдельных фрагментов автографа ранней
редакции, а также в монографии исследователя. «Сложный конгломерат материалов», который являет рукопись, определяется как окончательный текст романа:
«Окончательный текст “Чевенгура” (в данном случае действительно “окончательный”, а не “основной”; в отличие от текста “Чевенгура” как литературного
произведения, к “автографу” или “машинописи” в текстолого-терминологическом
значении слова такое определение может и должно быть применимо) именно
составлен из фрагментов большего или меньшего объема. Фрагменты, рукописные и машинописные, относятся к разным этапам работы над произведением. Причем даже при беглом взгляде на единицу хранения убеждаешься в
правоте Л. Шубина (“’Чевенгур’… рос, как дерево, слоями”). Подчас очень
трудно бывает сказать, к какому точно времени относится тот или иной фрагмент, но основные этапы создания “Чевенгура” (относительно друг друга) увидеть довольно легко. Платонов использовал в своей работе тексты более ранних
произведений, возможно незаконченных»4. С концепцией фрагментарности и
монтажности рукописи романа во многом связана и предложенная Вьюгиным
датировка фрагментов. При первой публикации фрагмента с условным названием «Новохоперск» работа Платонова над текстом датировалась приблизительно — 1925–1926 г.5, а в монографии появляется, уже без оговорок об условности
датировки, другая дата: 1925 г.6 Подобное решение вопроса датировки вписывается в исследовательскую концепцию становления-эволюции платоновского
стиля как редукции формы: от ученического и открыто автобиографического —
к зрелому и «загадочному» повествованию. Предложенный анализ рукописи
«Чевенгура», хранящейся в фонде Платонова РО ИРЛИ, вошел в самые разные
интерпретации истории текста и поэтики романа, а положение о фрагментарности рукописи было принято почти как аксиома. Тем более, что Мария Андреевна
Платонова на вопрос о «Чевенгуре» всегда отвечала, что у нее нет рукописи
романа, что она передана в 1970-е гг. в Пушкинский Дом. Существенно осложнили (мягко говоря) сложившуюся ситуацию отдельные рукописные страницы
романа, выявленные в 2003 г. в семейном архиве Платонова. Фонд Платонова
3

Повесть А. Платонова «Строители страны». К реконструкции произведения. Публикация, вступительная статья и комментарии В.Ю. Вьюгина // Из творческого наследия русских
писателей ХХ века. М. Шолохов. А. Платонов. Л. Леонов. СПб.: Наука, 1995. С. 309–310.
4
Вьюгин В. Андрей Платонов: поэтика загадки (Очерк становления и эволюции стиля).
СПб.: РХГИ, 2004. С. 190.
5
Повесть А. Платонова «Строители страны». С. 309.
6
Вьюгин В. Андрей Платонов: поэтика загадки. С. 191.

644

оставался тогда еще закрытым, но обнаруженные страницы позволили провести
первое сравнение авторской нумерации страниц автографа московских и петербургских страниц романа. Проведенная стыковка опубликованных В. Вьюгиным фрагментов с московскими страницами выявила один и единый источник
текста. Он лишен фрагментарности и имеет сквозную авторскую нумерацию
страниц автографа: [1]–656 (в публикации фрагментов ИРЛИ это пагинация зачеркнутой страницы)7.
Вопросы, которые долгое время (до открытия фонда Платонова в ИРЛИ)
оставались неснятыми. Например, вопрос: кем составлен ленинградский рукописно-машинописный свод «Чевенгура». Если Платоновым, то, очевидно, эта
сводная рукопись была приготовлена для машинистки, и ее можно назвать основным источником текста, ибо далее Платонов продолжал работать уже с машинописями: стилистическая правка, уточнения, устранение фабульных противоречий, вставки-связки и т.п. (машинописи романа с авторской правкой хранятся
в фондах Платонова РГАЛИ и ИМЛИ).
Отдельный свод вопросов касался машинописных страниц, входящих в состав сводной рукописи романа, а также первой части автографа («Преходящие годы»), опубликованной при жизни Платонова как повесть «Происхождение мастера». История появления машинописей в составе СР при публикации
фрагментов ИРЛИ вообще не затрагивалась. И у того были веские причины:
материалы к истории текста каждого из машинописных фрагментов СР находились не в Петербурге, а в Москве. Именно московские страницы автографа являются источником машинописных фрагментов СР. У каждого машинописного
фрагмента, сделанного с автографа, а затем замещающего его в составе СР, своя
отдельная эдиционная история. В рамках нашего издания в разделе «Приложения» мы предприняли попытку реконструировать этапы бытия некоторых фрагментов-рассказов, сделанных с автографа: автограф — машинопись с авторской
и редакторской правкой (адресаты публикации) — вхождение в СР. На сегодняшний день мы располагаем не всеми необходимыми источниками, а также
не всеми сведениями об истории их публикации.
Так история автографа романа, оказавшегося разорванным между Москвой
и Ленинградом, предопределила сложившуюся на основе анализа «рукописи»
ИРЛИ концепцию истории текста романа. Лишь первую часть «Чевенгура»
можно считать фрагментом («Происхождение мастера») или двумя фрагментами («Происхождение мастера» и «Потомок рыбака»), включенными на определенном этапе работы над рукописью в предполагаемый текст романа.
Мария Александровна перед передачей рукописи «Чевенгура» в ИРЛИ внимательно просматривала все материалы, связанные с историей его создания (об
этом свидетельствуют ее поздние пометы на страницах автографа), и приняла
решение оставить у себя многие важнейшие источники текста романа: 1) страницы автографа, вынутые Платоновым из сводной рукописи; 2) машинописи
первой части романа («Преходящие годы») с авторской правкой; 3) вторые
экземпляры некоторых машинописей рассказов-фрагментов; 4) общую машинопись романа с авторской правкой. Кстати, в отношении «Котлована» она
приняла другое решение, передав в Ленинград автограф повести и основную
7

См.: Корниенко Н. Между Москвой и Ленинградом: о датировке и авантексте романа
«Чевенгур» // «Страна философов» Андрея Платонова. Вып. 6. М.: ИМЛИ РАН, 2005.
С. 624–678.

645

машинопись. Это позволило исследователям Пушкинского Дома подготовить
научное издание повести — динамическую транскрипцию автографа и основной текст «Котлована»8. Заявленная тогда же программа подобного издания
«Чевенгура» не состоялась.
Наше издание, которое могло состояться только после открытия фонда Платонова в ИРЛИ и перехода семейного архива Платонова на государственное
хранение в ИМЛИ, снимает ряд вопросов истории создания главного романа
Платонова, но — не все.
Начнем с вопроса датировки «Строителей страны», т.е. с определения времени начала работы Платонова над романом. Сразу отметим, что для датировки
начала работы над романом нет прямых и точных данных. Но есть косвенные
указания, если не на месяц, то уж точно на год, которым мы можем отметить
рождение замысла и начало его претворения в текст. 9–10 июля 1927 г. в письме
Марии Александровне в Крым Платонов сообщает о возможности подписать с
издательством «Молодая гвардия» «договор на роман в 15 листов»9. Не исключено, что именно к этому замыслу относится заявка на роман «Зреющая звезда» — о мальчике из рабочей слободы и его любви, а также о судьбе «трех
друзей» в годы революции и Гражданской войны; указанный в заявке объем романа — все те же «15 авторских листов»10. Примечательно, что 9 июля этого
же года заглавие романа превращается образ «зреющей звезды» в посвящении
любимой жене — надписи на книге «Епифанские шлюзы».
Датировка «Строителей страны» 1926-м, а тем более 1925 г. опровергается
и другими документами, в частности, широко известным письмом Г.З. Литвина-Молотова11.

Еще раз о письме Литвина-Молотова
Георгию Захаровичу Литвину-Молотову принадлежит ключевая роль в истории создания романа. Можно сказать, что история «Чевенгура» — от первой
его редакции, прижизненных машинописей до попытки первого издания романа12 — связана с именем этого человека. Заглавие «Строители страны» впервые
8

См.: Платонов А. «Котлован». Текст, материалы творческой истории. СПб.: Наука,
2000.
9
Платонов А. «...я прожил жизнь»: письма. 1920–1950 гг. / сост., вступ. статья, ком.
Н. Корниенко и др. М.: Астрель, 2014. С. 233.
10
Платонов А. Краткий план романа «Зреющая звезда» [т.е. «Земля»] / публикация Е.И. Колесниковой // Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы. Библиография.
СПб.: Наука, 1995. С. 241–243.
11
См.: Приложение 6. С. 637–641 наст. изд.
12
Из переписки Платонова и Горького было известно, что изд-во «Федерация» отказалось
от публикации «Чевенгура» и Горький в письме Платонову (сентябрь 1929 г.) сообщит, что
он не знает редактора, который взялся бы за издание романа. Однако летом 1929 г. именно
Литвин-Молотов добился (перед уходом из издательства) включения романа в план изд-ва
«Молодая гвардия» на 1930 г. (см. об этом: Хроника книжного дела // На книжном рынке.
Бюллетень Государственного издательства. М.; Л., 1929. № 20–21. Июнь. С. 96. Сообщено
Е. Антоновой). Из издательского процесса роман был изъят только летом 1930 г. решением
специальной комиссии, проверявшей работу издательств; см. об этом: «Раз навсегда отказаться от доведения до верстки таких книг, как “Чевенгур” Платонова…» (Черная доска
издательства // Комсомольская правда. 1930. 10 июля. С. 3); «Для издательства “Молодая

646

стало известно из письма Г.З. Литвина Молотова. Литвин, как он сообщает в
письме, читает «первую треть повести». Не вполне понятно, что скрывается за
этими словами: передал ли ему Платонов треть от уже написанного или сообщил, что это около трети будущего большого произведения. При отсутствии
документальных источников на эти вопросы можно дать лишь гипотетический
ответ. Исходя из упоминаний в письме Литвина-Молотова повестей «Город Градов», «Сокровенный человек» и «Ямская слобода», датировки которых установлены («Ямская слобода» имеет авторскую датировку «13–24 августа 1927»
и опубликована в ноябрьском номере журнала «Молодая гвардия» за 1927 г.),
а также других косвенных источников, можно считать, что Литвин читает
«Строителей страны» осенью 1927 г. Комментируя вывод Литвина («Впечатление таково, что будто бы автор задался целью в художественных образах и картинах показать несостоятельность идей возможности построения социализма в
одной стране. И это на другой день после осуждения партией оппозиции, выставившей это положение!»), Е. Шубина резонно заметила, что фразы, содержащие «временнýю конкретику», «точным ориентиром служить не могут, ибо
дискуссии в партии по этому вопросу шли с конца 1926 года, включая весь
1927-й, и начало 1928-го»13. И все-таки можно сузить контекст партийных дискуссий вокруг заявлений Л. Троцкого и возглавляемой им «левой» оппозиции
(начало дискуссии — 1923 г.) и утверждать, что после 10-й годовщины революции дискуссий на тему построения социализма в СССР не было, а шло фронтальное осуждение «оппозиционеров-раскольников»: октябрьский объединенный пленум ЦК и ЦКК исключил Троцкого и Зиновьева из ЦК ВКП(б); 11 ноября
датируется письмо ЦК «Ко всем организациям ВКП(б)» — «Об антипартийных
выступлениях лидеров оппозиции»14; 15 ноября все газеты напечатали постановление ЦКК и ЦК ВКП(б) об исключении Троцкого и Зиновьева из партии
и т.п.); к тому же уже с начала 1928 г. оформляется «правый уклон», а летом
начинается официальная с ним борьба. Резюмируя эту разнородную информацию, мы получаем следующую хронологию создания романа «Чевенгур»: Платонов начинает писать роман в разгар борьбы с «левым» крылом оппозиции;
над собственно чевенгурской частью работает в период оформления (в начале
1928 г.) «правой опасности» в партии и борьбы с ней, а завершает общее формирование текста романа весной 1929 г.— в преддверии публичного провозглашения идеологии «года великого перелома».
Мы предполагаем, что летом 1927 г. (после «Сокровенного человека» и
«Ямской слободы») Платонов начинает писать повесть «Строители страны».
гвардия” это пройденный этап, от которого новое руководство решительно отошло. <…>
Перестройка работы должна была начаться в первую голову с санитарно-профилактических
мероприятий, очищения редакционного портфеля и изъятия из производства ряда изданий.
Всего было изъято 30 названий, в том числе: Акульшина — “Деревенские очерки” (воспевавшие кулацкую идеологию), Платонова — “Чевенгур”…» (Цванкин Я. На крутом подъеме.
Плюсы и минусы издательства «Молодая гвардия» // Там же. 8 авг. С. 3).
13
Комментарий Е.Д. Шубиной к первой публикации письма Г.З. Литвина-Молотова //
Андрей Платонов: воспоминания современников: материалы к биографии. С. 215.
14
См.: КПСС в резолюциях и решениях съездов и пленумов ЦК. Т. 4: 1926–1929. М.,
1984. С. 252–255. В октябре центральные газеты постоянно публикуют материалы с проходящих в преддверии партийного съезда районных и губернских конференций с осуждением
выступлений оппозиции; печатаются списки исключенных из партии, а также письма рабочих, снимающих свою подпись в поддержку августовской платформы оппозиции.

647

В композиции романа — это предчевенгурская часть (чевенгурец Чепурный
появится только на губернском партийном собрании, и то — только во второй
редакции). Именно предчевенгурский фрагмент читает Литвин-Молотов в октябре – ноябре 1927 г. Письмо Литвина позволяет предположить, что Платонова
в это время не было в Москве, и, возможно, он какое-то время (осень 1927 –
начало 1928 г.) жил в Ленинграде15 и там продолжал работать над романом. Отсутствием в Москве можно объяснить и сам факт появления пространного
письма Литвина-Молотова.
Исходя из логики пересказа Литвиным сюжетов повести и их выявления в
автографе, он читал не менее двухсот страниц рукописи. Несмотря на то, что
Литвин в письме говорит о прочитанной рукописи, наш вопрос — в рукописи
или в машинописи он читал «Строителей страны» — может оказаться нериторическим лишь при обнаружении последней (исключить, что она была, мы не
имеем права). Правда, в пользу рукописи говорит в письме Литвина многое.
Во-первых, анализ второй главы повести и упоминание Литвиным сюжета о
Веселовском; на самом деле, речь идет о друге Дванова эсперантисте-самоубийце Веловском, а путаницу с фамилией этого героя сохранил автограф (с. 41.—
Здесь и далее указывается страница автографа).
Во-вторых, немногочисленные пометы редакторским карандашом, с которыми Платонов внимательно работал, о чем свидетельствует авторская правка.
Лишь один пример. На страницах 9 и 10 автографа мы встречаем редакторскую
галочку, проставленную красным карандашом.
В первом случае она относится к описанию внутреннего состояния героярассказчика на пороге возможной гибели:
«Я тогда не хотел напрасно погибать и ожидал от жизни разгадку ее тайного явления и надеялся на страстную смелую силу начавшейся революции»
(с. 9).
Во втором случае редакторская галочка проставляется на полях предложения
с однозначной авторской оценкой поведения машиниста в подобной ситуации:
«— Нас же заметила батарея — она могла переменить прицел — надо было
подальше уйти! — объяснил машинист, но я понял, что он трус».
Вместе с галочкой на полях фразы «я понял, что он трус» тем же красным
карандашом сделана запись: «любил жизнь / была / мила» (с. 10).
Это возражение редактора к столь радикально различным оценкам однотипной ситуации Платонов примет. В первом случае сократив предложение, во
втором — исправив его, заменив фразу о трусливом машинисте на безоценочную
психологическую характеристику: «Но Дванов предположил, что он испугался».
В-третьих, вряд ли машинопись «Строителей страны» (даже при авторском
редактировании) могла иметь ту композицию повести, которую представляет
Литвин. В автографе нет тех 16 глав, о которых идет речь у Литвина. Это, как
мы ранее уже отмечали (еще до знакомства с автографом), скорее всего, предложения редактора по переструктурированию прочитанного им текста. Это подтверждает, кстати, редакторский синий карандаш, разбивающий записью «Новая глава» авторский поток сознания на отдельные главы.
15
Примечателен факт публикации рассказа «Песчаная учительница» в ленинградской газете «Литературные среды» (1927. 28 сент.); в эти месяцы в ленинградских изданиях появляются рецензии на книгу «Епифанские шлюзы» (подробно см.: Книги Андрея Платонова в
критике 1927–1930 гг. / публикация Е. Антоновой // «Страна философов» Андрея Платонова.
Вып. 6. М.: ИМЛИ РАН, 2005. С. 527–531).

648

В-четвертых, упоминание Литвиным некоего «старого наброска» под заглавием «Дикое место», в котором «выживший из ума ученый» ищет пуп нации
великодержавной» и куда он советует Платонову посадить Мрачковского-Мрачинского. Конечно, из написанного в те годы Платоновым Литвин знал значительно больше, чем знаем мы сегодня. При всей рискованности следующего
нашего предположения, смеем утверждать, что «Дикое место» Литвин прочитал
тогда же, когда и «Строители страны»16.
Здесь мы подходим к тем источникам для датировки «Строителей страны»,
о которых в отношении других текстов Платонова нам уже приходилось писать.
Это обороты листов платоновских автографов. Мог ли Литвин, читая «Строителей страны», не обратить внимания, что в качестве бумаги Платонов использовал чистые обороты копий машинописи своего рассказа, и не прочитать выверенный и подписанный автором экземпляр? Вопрос риторический. В московской
части автографа «Строителей страны» представлены авторизованные и неавторизованные листы рассказа и отсутствует страница с заглавием (т.е. первая авторизованная страница): в настоящее время эта страница не выявлена. Она может
быть утрачена, но нельзя исключить, что экземпляр машинописи рассказа, где
на первой странице вписано заглавие, находится в каком-то архиве, московском
или петербургском.
В пользу предлагаемой датировки свидетельствуют также обороты страниц
автографа, на которых находятся различные киносценарные материалы. Эти листы используются при работе над 2-й (!) главой «Строителей страны». Содержание оборотов теснейшим образом связано с кинематографической деятельностью
Платонова в мае – июле 1927 г.
1) В мае – начале июня 1927 г. Платонов приступил к созданию своего первого сценария «Песчаная учительница»17 (рассказ «Песчаная учительница» датируется 1926 г., впервые опубликован в книге «Епифанские шлюзы», июнь
1927 г.).
2) Именно к этому рассказу пишутся Платоновым (уже после возвращения
из Тамбова в марте 1927 г.) «Примечания к рассказу “Песчаная учительница”
для развития его сюжетной стороны» (май 1927 г.).
3) Вместе с В. Шкловским составляется общий план киносценария.
4) В июне 1927 г. Платонов работает над либретто, в переработке либретто
в сценарий и составлении плана сценария принимает участие В. Шкловский
(июль 1927 г.).
Один фрагмент такого плана, написанного рукою Шкловского, мы находим на обороте сценария, другой — на обороте автографа «Строителей страны»
(с. 29).
В составе автографа романа также находятся две страницы неавторизованного либретто «Нико Пиросман». Возможно, эта машинопись была предоставлена Платонову в качестве образца, но нельзя исключить (по логике развития
темы, некоторым мотивам, вкрапленным автобиографическим деталям), что
перед нами «остатки» киносценария самого Платонова. Представление темы
16

В Собрании сочинений рассказ получил условное название по первой строке: «В окрестностях одной тюрьмы…» (см.: Платонов А. Сочинения. Т. 2. М.: ИМЛИ РАН, 2016. С. 255–
260, 681–690).
17
Подробно см. комментарии М. Богомоловой к сценариям 1927 г. (Платонов А. Сочинения. Т. 2. С. 738–745).

649

«происхождения мастера» грузинской культуры Нико Пиросмани весьма близко
концепции искусства «органической эпохи», которую Платонов развивал в статье
о Шпенглере («Симфония сознания»), а также в повести «Строители страны».

Судьба Софьи Крашениной в истории текста романа
Фактически из рукописи «Строителей страны» только первая — новохоперская — глава может быть отнесена к «какому-то раннему неизвестному
платоновскому произведению»18. Хотя и здесь, в пользу ранней датировки —
1922 г.19 — мы имеем только исследовательскую концепцию, базирующуюся на
критически не выверенном источнике — опубликованном в первой подборке
архивных документов (журнал «Волга». 1975. № 9) письме Платонова жене, в
котором речь идет о Новохоперске и Сталеметном. До знакомства с оригиналом
данного «письма» можно лишь высказывать предположение, что «письмо напоминает сжатое изложение… художественного фрагмента». Нам представляется
более достоверным, что опубликованный как письмо 1922 г.20 текст является
фрагментом «Строителей страны». Нет и особого различия в стилистике первой
главы повести и «письма». В теории литературы этот тип повествования известен как «Я — форма», «Ich-Erzählsituation», а классическим его воплощением
считаются романы Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентельмена»
и «Сентиментальное путешествие». Для этой формы характерны презентация
фигуры героя-рассказчика, автобиографизм, пространные философские и психологические комментарии, резкое увеличение количества авторских отступлений от основной событийной канвы. Все эти признаки обнаруживаются в архитектонике первых двух глав «Строителей страны», где выбрана форма рассказа
от первого лица, а сам рассказчик, как и заложено в этой традиции повествования, действительно «сюжетно принадлежит к миру изображаемой им жизни,
является персонажем, включенным вместе с другими персонажами в единую
причинно-следственную, пространственную и временну́ю связь. Это значит,
что он ведет рассказ с точки зрения участника действия»21. Платоновский
«Ich-Erzählung» не только участник событий, но он же журналист (автобиографическая деталь в мотивации новохоперского сюжета) и «сочинитель» (2-я глава). С 3-й главы фигура рассказчика исчезает, а ее биографические реалии
передаются Дванову. Отнести к 1922 г. новохоперский сюжет, конечно, можно.
Но кажется, что и он написан все тем же летом 1927 г., когда Платонов общается с В. Шкловским по киносценарным делам и, конечно же, читает лирическую
повесть в письмах («ZOO. Письма не о любви, или Третья Элоиза»), автобиографический роман «Сентиментальное путешествие», теоретические работы о
романе (книга В. Шкловского «“Тристрам Шенди” Стерна и теория романа»
хранится в фонде Платонова ИМЛИ). К лету 1927 г. относится написанная на
основании собственных писем из Тамбова неоконченная повесть о любви в
18

Вьюгин В. Из наблюдений над рукописью романа «Чевенгур» (От автобиографии к художественной обобщенности) // Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы.
СПб.: Наука, 1995. С. 129.
19
Там же. С. 132.
20
К тому же в 1922 г. Платонов не мог писать этого письма в Волошино; скорее всего,
уже в декабре 1921 г. Мария Кашинцева вернулась в Воронеж.
21
Манн Ю. Автор и повествование // Историческая поэтика. М.: Наука, 1994. С. 442.

650

письмах «Однажды любившие». След этой повествовательной формы присутствует и в «Строителях страны», что отпечаталось в письме Дванова к Софье
Александровне с признанием в любви. Источником романного любовного эпистолярия послужили письма Платонова к Марии Александровне 1921 г. Превращение письма в текст потребовало минимальной правки, и письма Платонова
к Марии Александровне превратились в письма Дванова к Софье Александровне22. Яркий документальный пример из таинственной области творческого
преображения реальности и биографического материала — разночтения в письме
и тексте подчеркнуты.
Мария.
Я не смог бы высказать вам всего, что хочу, я не умею говорить, и
мне бесконечно трудно рассказать о
самом глубоком и сокровенном, что
во мне есть. Поэтому я прошу прощения, что пишу, а не говорю (писать
как-то несуразно).
Простите меня за все и послушайте меня. Мария, я вас смертельно
люблю. Во мне не любовь, а больше
любви чувство к вам. Восемь дней
мое сердце в смертельной судороге.
Я чувствую, как оно вспухает во мне
и давит душу. Я живу в каком-то склепе и моя жизнь почти равна смерти.
Днем я лежу в поле в овраге, под вечер прихожу в город и иду к вам. А у
вас я как-то весь опустошаюсь, во
мне все стихает, я говорю великие
глупости, я весь болею и хожу почти
без сознания. Сколько раз я хотел вам
сказать, что ведь я не такой, какого вы
немного знаете, я совсем иной.
Лунное тихое пламя выжигает из
меня жизнь. У меня никого нет, некуда пойти и никто не поймет меня.
Моя родина луна. Я теперь не могу
равнодушно смотреть как стоит дерево, как идет дождь. Через вас я люблю все больше и больше мир, звезды
приводят меня в трепет, а когда я с
вами, я как мертвый, я холодею и успокаиваюсь. И как мне не хочется с
вами говорить, только безмолвие или
22

Софья Александровна! Я не смог
бы высказать вам всего, что хочу, я не
умею говорить, и мне трудно рассказать о самом глубоком и сокровенном,
что во мне есть. Поэтому я прошу
прощения, что пишу, а не говорю (писать как-то несоответственно).
Простите меня за все и послушайте меня. Софья Александровна, я
вас смертельно люблю. Во мне не
любовь, а больше любви чувство к
вам. Целый день мое сердце в смертельной судороге. Я чувствую, как
оно вспухает во мне и давит душу.
Я живу в каком-то склепе и моя жизнь
почти равна смерти. Я весь болею и
хожу почти без сознания. Мне хочется вам сказать, что ведь я не такой,
какого вы немного знаете, я совсем
иной.

Лунное тихое пламя выжигает из
меня жизнь. У меня никого нет, некуда пойти и никто не поймет меня.
Моя родина луна. Я теперь не могу
равнодушно смотреть как стоит дерево, как двигается ветер. А через вас я
мог бы больше полюбить мир и новые звезды наводнили бы небо над
нами. И почему-то мне не хочется с
вами говорить и видеться — только
безмолвие или простые детские слова

Подробно об этом см.: Корниенко Н. Эпистолярий и текст Платонова: опыт реальнобиографического и историко-литературного комментария // Wiener slawistisgher almanach.
2009. Band 63. C. 327–356.

651

простые детские слова должны быть
между нами.
Мария, вы та самая, о которой я
одиннадцати лет написал поэму, вы
та самая победительница вселенной.
Я знал вас всегда. Вы сказали раз, что
во мне много жестокости, а во мне
много боли. Я и раньше все сильнее и
страшнее чувствовал нестерпимую
красоту мира. Вы же конец всего. Вы
моя смерть и мое вечное воскресение.
Может, я говорю пошло и глупо,
но во мне поет музыка и мне больно и
хорошо.
Я ничего от вас не прошу, я вам
все отдаю. Никогда я не притронусь к
вам, если вы сами не захотите. Я грубый дикарь, это мне говорили и товарищи мои. Но я вырос в грязи и
работе, узнал все, что знают люди,
аристократия мысли и искусства.
Это пишу без Жоржа. Он относится к вам по иному, гораздо легче, и
преодолеет вас. Это он сам говорит.
Во мне же сердце ходит все туже и
туже. Когда я шел к вам один, то лежал на бугре перед этим и плакал. Вы
не знаете, наверное, что такое судороги сердца. Первый раз я узнал это,
когда нашел в больничном сарае мертвую сестру. Она лежала вечером на
полу. Было тепло и тихо, и я прилег с
ней рядом и сказал ей что-то. Она лежала, замолкшая и кроткая, но не
мертвая. Вы сестра моя, но безмерно
дороже ее. Все силы затихли во мне и
я не могу передать словом, что дышет
<sic!> и волнуется сейчас во мне. Раньше я мог бы сделать это.

Я не знаю ваши отношения к
Жоржу. Вы давно знакомы. И во мне
есть тревога, что я мешаю вам, врезался клином и накалил атмосферу,
мешаю искренности и простоте. Ска-

должны быть между нами.
Софья Александровна, которую я
одиннадцати лет видел во сне, вы та
самая победительница вселенной силою одного обаяния. Я знал вас всегда. Вы думаете, что во мне много
жестокости, а во мне много боли. Я и
раньше все сильнее и страшнее чувствовал нестерпимую и скромную красоту мира. Вы же конец всего. Вы моя
смерть и мое вечное воскресение. Может, я говорю пошло и глупо, но во мне
поет музыка и мне больно и хорошо.
Я ничего от вас не прошу, я вам
все отдаю. Никогда я не притронусь к
вам, если вы сами не захотите. Я грубый дикарь, это мне говорили и товарищи мои. Но я вырос в грязи и
работе, узнал все, что знают люди —
мне ничто не чуждо, что имеет человечeская мысль.
Это пишу без Геннадия. Он относится к вам по иному, гораздо легче, и
преодолеет вас. Это он сам говорит.
Во мне же сердце ходит все туже и
туже. Когда-то в детстве я лежал в
поле на бугре и плакал от обожания
природы. Я тогда начал читать книги,
но мое понимание их было свое. И я
вырыл пещерку в овраге, чтобы думать как будда. Вы не знаете, наверное, что такое судороги сердца. Первый раз я узнал это, когда нашел в
больничном сарае мертвую сестру.
Она лежала вечером на полу. Было
тепло и тихо, и я прилег с ней рядом и
сказал ей что-то. Она лежала, замолкшая и кроткая, но не мертвая. Вы
сестра моя, но безмерно дороже ее.
Все силы затихли во мне и я не могу
передать словом, что дышeт <sic!> и
волнуется сейчас во мне. Раньше я
мог бы сделать это.
Я не знаю ваши отношения к Геннадию. Вы давно знакомы. И во мне
есть тревога, что я мешаю вам, врезался клином и, может, накалил атмосферу, мешаю искренности и просто-

652

жите мне про это. Я бы сразу разрубил этот узел, но боюсь сделать больно вам и Жоржу.
Не жалости и не снисхождения я
хочу, а вас и ваше свободное чувство.
Переполняется во мне душа и не
могу больше говорить. Поймите мое
молчание, далекая Мария, поймите
мою смертную тоску и неимоверную
любовь. Только теперь я родился.

Есть мир, который создал когдато я. Людям будет хорошо там жить,
но я ушел бы и оттуда. У меня голова
болит. Ночью я сочинил поэму, но для
вас надо изменить мир. Простите меня, Мария, и ответьте сегодня, сейчас.
Я не могу ждать и жить, я задыхаюсь,
и во мне лопается сердце. Я вас смертельно люблю. Примите меня или
отвергните, как скажет вам ваша свободная душа.
Я вас смертельно люблю.
Я не убью себя, а умру без вас, у
меня все растет и растет сердце.
Андрей Платонов23
23

те. Скажите мне про это. Я бы сразу
разрубил этот узел, но боюсь сделать
больно вам и Геннадию.
Не жалости и не снисхождения я
хочу, а вас и ваше свободное чувство.
Переполняется во мне душа и не
могу больше говорить. Поймите мое
молчание, далекая Софья Александровна, поймите мою смертную тоску
и неимоверную любовь. Только теперь я родился. Не смейтесь над словами — их слабость объясняется силой моей любви.
Есть мир, который создал когдато я в своих живых мыслях. Людям
будет хорошо там жить, но я ушел бы
и оттуда. Я много думаю, но для вас
надо изменить мир. Простите меня,
Софья Александровна, и ответьте мне
сегодня, или сейчас. Я не могу ждать
и жить: я задыхаюсь и во мне лопается сердце. Я вас смертельно люблю.
Примите меня или отвергните, как скажет вам ваша свободная душа. Я вас
смертельно люблю.
Я не убью себя, а умру без вас, у
меня все растет и растет сердце и навсегда закатывается сознание.
Александр Дванов. (с. 64–66 авт.).

До «Строителей страны» любовный лирический сюжет оформляется у Платонова в стихотворениях 1926–1927 гг., в фантастическом «Эфирном тракте»
(1926–1927) и в исторических «Епифанских шлюзах» (1927), но в обеих повестях он не является сюжетообразующим. «Сокровенный человек», а затем и
«Ямская слобода» и вовсе обходятся без любовного сюжета. В «Строителях
страны» любовная коллизия сразу занимает (вместе с современным историческим сюжетом) центральное место, как и в других уже написанных романах о
революции («Хождение по мукам» А. Толстого, «Города и годы» К. Федина,
«Белая гвардия» М. Булгакова, «Барсуки» и «Вор» Л. Леонова). У Стерна, писал
Шкловский, «педалировано само строение романа, у него осознание формы путем нарушения ее и составляет содержание романа»24. Это тонкое наблюдение
Шкловского весьма точно описывает область формальных экспериментов с романной формой в первые десятилетия ХХ в.
Отказавшись с 3-й главы от фигуры рассказчика «Ich-Erzählung», Платонов
сохраняет центральность любовного сюжета (влюбленность Гратова, Геннадия
23

ОР ИМЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 3. Опубл.: Платонов А. «…я прожил жизнь»: письма.
1920–1950 гг. С. 98–100.
24
Шкловский В. «Тристрам Шенди» Стерна и теория романа. Пг., 1921. С. 7.

653

и Дванова в Софью Александровну Крашенину), что свидетельствует не о проявившейся в «Строителях страны» ранней манере письма, а скорее о том, что
Платонов в 1927 г. осваивает новый (для него как прозаика) тип повествования.
Он не раз затем будет возвращаться к опыту (а может быть, и к рукописи)
«Строителей страны» как к романному типу повествования («Технический роман», «Счастливая Москва»).
1920-е годы — романное десятилетие, когда русская проза, идя «на всех
парах» к роману, осознавала огромный груз традиции, что стоит за феноменом
классического европейского и русского романа. Роман без любовной коллизии
вовсе и не роман, но как соединить эту вечную тему с историей. Лишить главного
героя, как у Горького («Жизнь Клима Самгина»), органической способности
любить и тем самым мотивировать тип исторической хроники повествования?
Ввести любовно-лирический сюжет в широкое пародийное поле, как у Ю. Олеши
в «Зависти»? Психологизировать, перевести из широкого эпико-драматического повествования в локальный план и при этом «снизить» классический пушкинско-толстовский ареал дома, как в «Белой гвардии» Булгакова? Написать
вслед за Достоевским фигуры роковых героинь, равновеликих роковому в самой
истории, как в «Братьях» Федина и «Воре» Леонова? Есть еще вариант решения Ал. Толстого: реанимировать погибельную историю сестер Буланиных и
писать другое «Хождение по мукам». К осени 1927 г. уже написаны (начнут
публиковаться в 1928 г.) первые книги «Тихого Дона» Шолохова, а поиски им
ответа на главный романный вопрос растянутся у него до 1940 г.: гибель всех
лирических героинь в 4-й книге и тотальное в пространстве истории одиночество героя. Если мы включим в этот контекст поиски в области романа, которые
ведет русская проза в эмиграции, и подытожим результаты, то можно сказать,
что русский роман 1920-х гг. в высших своих образцах свидетельствует о невозможности в новом веке написать классический роман, т.е. соединить любовь и историю.
В этом смысле рассказ «Река Потудань» (1936) можно прочитать как опыт
«трудного», почти насильственного завершения Платоновым незавершенных любовных романов его героев (Александра Дванова, Гратова, Прушевского, Щеглова, Душина, Самбикина, Сарториуса) и одновременно реабилитацией главной
лирической героини «Строителей страны».
Автограф повести «Строителей страны» демонстрирует напряженный поиск
формулы ее главной лирической героини, которую Платонов наделял разными,
порой прямо противоположными ролями. Софья Александровна ведет себя то
как мудрая епифанская баба, то как вечная Беатриче, то как роковая Незнакомка, то как толстовская «гадюка», то как комсомолка Валя из романа Олеши, то
как стихийно-сознательная Наталья Тарпова из одноименного романа С. Семенова. С биографией героини также не все просто. В повести Софья Александровна по-разному рассказывает о своей семье, детстве и юности. Петербург,
отец — литейный мастер, дом, клетка со щеглом — это один образ детства. Гратову она признается, что жила в маленьком поселке около озера Ильмень в
«чужой» семье, там остался любящий ее друг, который теперь болен, и она собирается поехать к нему в больницу в Петроград. Совсем другой предстает ее
жизнь в рассказе Александру Дванову: отец погиб в Красной армии, мать живет
с артистом, братья и сестры — в приюте... Существовала ли в это время, т.е.
была ли написана история слободской девочки Сони Мандровой, сказать определенно нельзя. Но и отрицать этого невозможно. В автографе имеется одна

654

примечательная описка: первый ответ Софьи Александровны на письмо влюбленного Дванова подписан: «Софья Мандрова» (с. 77).
От истории Софьи Александровны, фактически главной лирической героини повести, в романе осталось не очень много. Сохранился общий в биографиях
обеих героинь волошинский эпизод, однако и он был существенно переписан:
исчезли Гратов, Геннадий, а в рисунок поведения Софьи Александровны / Сони
внесены существенные коррективы, исходя как из разности их биографий, так и
выбранных автором формул героини. Они и ведут себя в деревне по-разному.
«Загадочную» Софью Александровну в деревне не любят, не хотят учить детей
в советской школе, всякое сочиняют про ее «мужиков» и т.п. Совсем другое
отношение в деревне к Соне, которая принимает роды, лечит, «не обижает никого» (с. 120), тоскует о Саше и ждет от него писем. Разность героинь ярко проявляется в мелких деталях при превращении Софьи Александровны в Соню. Так,
например, предложение Софьи Александровны при встрече с нагрянувшим в ее
дом в Волошино отрядом анархистов: «Если у вас есть чай, то я напою всех
чаем» — заменяется на прямо противоположное по содержанию, когда Софья
Александровна превращается в Соню: «…у меня есть сахар, и вы будет чай
пить» (с. 136). В этой же логике переписывается описание одного из вечеров
героини: «…Софья Александровна писала доклад в Губно»,— заменяется на:
«Сама учительница сидела в кухне у стола и горевала головой на ладони»
(с. 156). Однако и в новом любовно-лирическом сюжете осталось немало противоречий, объясняемых изменением общего замысла и превращением повести
в роман. В. Вьюгин первым указал на эпизод о сундуке с булками для Сони —
о нем в романе вдруг вспоминает Дванов. Этот эпизод противоречит всей логике
рассказа, ибо у отправившегося в губернию Дванова не было никакого сундука
с булками для Софьи Александровны. Эпизод с булками остался от текста повести, где он относится к сюжету поездки Гратова к Софье Александровне.
Платонов, переплавляя повесть в роман, везде заменял Гратова на Дванова, но
сюжет с сундуком оставил (с. 127). Не заметил противоречия? Или заметил —
и не стал исправлять? При отсутствии реалистического объяснения появления
сундука с «сытными булками», последние вполне мотивированы полубредовым
состоянием голодного и больного Дванова.
В «Строителях страны» Софья Александровна прожила более богатую, чем
в романе, жизнь. К тому же именно ей поручалась развязка любовной коллизии.
Трех до болезненности влюбленных в Крашенину молодых людей (Дванова,
Гратова и Геннадия) из сознания и жизни героини вытеснила фигура Копенкина, который и становится главной идеей ее жизни25.
Влюбленность Софьи Александровны в Копенкина литературна в своих истоках и напоминает как о классических, так и современных опытах воссоздания
образа «новой женщины»:
«Софья Александровна не могла отвязать своей любви к Копенкину от влечения к революции. Ей хотелось разделить его участь, понять его подвиги, сделаться его единодушным другом, потому что она любила его всей своей свежей
сердечной нежностью, всем цельным запасом созревших женских сил и с такой
верой и наивностью, когда достаточно лишь знать, что любимый жив, чтобы
25

В свернутом виде идея любви Софьи Александровны к Копенкину станет организующей в романе «Счастливая Москва», героиня которого всех влюбленных в нее героев испытывает похожестью на человека с факелом,— символом революции 1917 г.

655

самой быть счастливой. Софья Александровна понимала, что есть между мужчинами и женщинами особая страсть, но не представляла ее и не вмешивала в
свою любовь.
Она была убеждена, что — как Копенкин идет к Розе через революцию, так
и ей надо идти к Копенкину — тоже через революцию. Иначе она его потеряет — в этом было ее мучение» (с. 199).
Платоническая любовь к «дальнему» Копенкину определит отъезд Софьи
Александровны из деревни и последующие этапы жизни героини повести: возвращение в губернский город, вступление в комсомол, учебу в губсовпартшколе, общественную работу. Последний раз Софья Александровна появляется
перед эпизодом партийного губернского собрания — ее встреча с Двановым, вернувшимся в изменившийся с введением нэпа губернский город. А далее город
Чевенгур вытесняет главную героиню повести из судеб знавших ее героев; она
мелькнет в воспоминаниях Дванова, а затем лирическая героиня появляется
только в московском эпизоде в образе «странно-счастливой женщины», «доверчиво-счастливой женщины». К этому времени Платонов уже определился с
«происхождением» Сони: «брошенная матерью на месте рождения», что согласуется с историей девочки в «Потомке рыбака».
Но вот почему новая «освобожденная женщина» Соня-учительница служит
чистильщицей машин на Трехгорной мануфактуре, автором никак не объясняется. Описывая начало отношений Сони с Сербиновым, Платонов делает (для
себя) помету на полях: «Соот<нести> / с нач<алом> / романа: / С.А. / ведь /
уч<ительни>ца» (с. 584). Пишется история одного рабочего дня Софьи Александровны. Героиня ведет себя как будущая Мария Крашенина из «Высокого
напряжения»: читает «Рабочую газету»26, заботится о машинах, переживает
каждую поломку станка, после рабочей смены посещает «всякие собрания» и
«вечера рабочей критики». На первый взгляд, все в новом облике Сони соответствует принятому канону «новой женщины». Правда, перечитывая этот фрагмент,
Платонов вписывает крохотную вставку — авторское резюме, явно осложняющее этот образ «новой женщины»: «Она была похожа на одинокое стойкое растение, не сознающее от своей доверчивости, что одиноко» (с. 572). А на полях
сокращаемых страниц появляется запись: «Не нужно» (с. 589),— и Платонов
пишет «падение» героини, так и не ставшей сознательной женщиной.
Московский эпизод отсутствует в рукописи Пушкинского Дома, что позволило Вьюгину предположить, что и у этого фрагмента машинописи имеется
источник более раннего происхождения27. Все значительно проще — этот фрагмент рукописи оказался в Москве, а обрыв предложенного в транскрипции текста легко устраняется не ранним источником, а московской частью автографа.
Проиллюстрируем этот стык, указав страницы единого текста; переход петербургской части (ИРЛИ) в московскую (ИМЛИ) обозначен знаком решетки [#]:
«Сербинов ехал тогда по полям и улыбался своей общей догадке: он знал,
что мужик не даст покоя чорту, и сделает # из него ангела» (с. 570–571).
26

В 1921 г. героиня не могла читать «Рабочую газету» (выходит с 1922 г.), но это издание, как и газета «Известия» за 1927 г. (ее подшивка хранится в комнате героя романа «Счастливая Москва» Комягина), является источником современного «материала» для романа.
27
Финал «Чевенгура» (К творческой истории произведения) / публикация В.Ю. Вьюгина // Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы. Кн. 2. СПб.: Наука, 2000.
С. 167.

656

И еще одно примечание к предложенной В. Вьюгиным транскрипции московского эпизода, который набран в его публикации курсивом и заключен в
квадратные скобки. Последнее в традиционной транскрипции обозначает сокращения, т.е. вычеркнутые автором страницы и фрагменты. В данном (и ряде
других) случае это не сокращение, а знак (для себя), что вычеркнутые страницы
переведены в машинопись (кстати, подобным образом Платонов работал с записями в записной книжке, т.е. вычеркивал то, что как-то использовал в том
или ином произведении). Пометы «Отсюда» и «Двое людей» (с. 569) адресованы машинистке: первой пометой в автографе отмечены и другие фрагменты,
также переведенные в машинописи, а второй — заглавие рассказа «Двое людей». В большинстве рассказов-фрагментов, сделанных с автографа, заглавие
вписывалось в машинопись. Московский эпизод — предпоследний в романе, и
Платонов, вписывая прямо в автограф заглавие «Двое людей», просто «усовершенствовал» оформление текста рассказа.
Московский эпизод трудно отнести к «фрагменту раннего происхождения»
еще и потому, что он генетически связан с исчезнувшим из романа героем
повести — интеллектуалом Геннадием, являющимся своеобразным провинциальным двойником московского Сербинова. Сербинов, как и Геннадий, самый
«культурный» среди поклонников Софьи Александровны — книжник, скептик,
иронист. В своих рассуждениях о жизни, революции, любви и России Геннадий
близок тому стилю отношения к жизни, который Шкловским назван так: «Ироническое ее [жизни] непризнание»28. Но, в конце концов, и скептик Геннадий
так же мучительно, как Гратов и Дванов, влюбляется в Софью Александровну и
объясняется в любви после ее возвращения из Волошина. Работая над московским эпизодом, Платонов, естественно, обращался к сюжетной линии Геннадия,
перенеся на московского Сербинова многие черты провинциального интеллектуала-скептика.
После письма Литвина-Молотова Платонов, кажется, возвращался к страницам рукописи, посвященным Софье Александровне. Без внимания оставлен
совет редактора сделать из Софьи Александровны тип, близкий «просветительнице» темной деревни Марии Нарышкиной: «показать Софью на общественной
работе в деревне» и вообще «оправдать» уход героини из деревни29. По сути
дела, Литвин советует Платонову написать образ советской учительницы так,
как он воссоздается в эти годы массовой советской литературой. Однако Платонов оставляет свою версию пребывания Софьи Александровны в деревне, которая верна не литературе, а реальности двадцатых годов. Как свидетельствуют
даже материалы советской периодики, крестьяне не хотели учить детей в советской школе, во-первых, из-за ее коммунистической идеологии, а во-вторых, потому
что содержание школы, несмотря на принятый советской властью декрет о всеобщем бесплатном образовании, всецело было возложено на саму деревню:
«Паек учительницы в тот год собирался подворно, но учить детей советскому добру крестьяне не посылали и школа была не нужна» (с. 192).
В отношении образа Софьи Александровны Литвин высказал и собственно
литературное замечание: «Софья у вас показана не извнутри и потому представляется вроде недорисованного египетского портрета: только с двумя измерениями, в профиль, не выпукло, между тем как И ГРАТОВ И ДВАНОВ показаны
28
29

Шкловский В. «Еще ничего не кончилось...». М.: Пропаганда, 2002. С. 188.
См. с. 641 наст. изд.

657

полнее, с внутренней жизнью. Что там делается у нее внутри, ни Гратову, ни
Дванову, ни Геннадию не известно, но автор ведь знает»30. Возможно, с советом
Молотова связано возвращение Платонова к портрету героини, когда он пытается «дорисовать» портрет Софьи Александровны приемами традиционной
психологической интроспекции, т.е. «извнутри», как и советовал редактор. Сначала он пишет «добавление» на полях листа, а затем берет чистый лист и пишет
вставку. Правда, Платонов так и не допишет «портрет» любимой героини, а некоторые его штрихи мы потом обнаружим в облике Лиды Вежличевой («Технический роман») и Москвы Честновой («Счастливая Москва»).
Кроме Литвина-Молотова «Строителей страны» читала Мария Александровна. К ее замечаниям Платонов прислушивался. Согласится он с частью замечаний Марии Александровны по поводу фантазий Дванова на дантовскую
тему (с. 72), правда, не во всем приняв предлагаемую ему все ту же реалистическую мотивировку, ведь Дванов во многом антипод книжника Геннадия. Мария
Александровна перечитывала «Строителей страны» и когда готовила к изданию
«Чевенгур», а также при передаче рукописи романа в Пушкинский Дом. Может
быть, и поэтому драгоценные для нее и понятные только ей страницы повести о
любви она оставила в семейном архиве.
При переработке повести в роман Платонов отказывается от любовного
сюжета, однако он его не забудет и осенью 1928 г. создаст травестированную
версию в комедии «Дураки на периферии».

«Ревзаповедник 1919 года»: контексты творчества
Платонов внимательно относился к замечаниям и советам своего друга и
редактора Литвина-Молотова, однако решал поставленные редактором вопросы
чаще всего по-своему. Настойчивое пожелание редактора изживать интонацию
«Города Градова» и писать советскую историю в соответствии с требованием
текущего политического момента относится прежде всего к путешествию Дванова по губернии и встречам его с самыми экзотическими героями эпохи: Копенкиным, Достоевским, Мрачковским, Пашинцевым.
В письме Литвина не упоминается эпизод ревзаповедника, в котором прочитывается авторское сопротивление настойчивым советам редактора, и не
только его. Позже Платонов признается, что его «художественная идеология с
1927 года — это идеология беспартийного отсталого рабочего»31. Черты этой
идеологии, определившей отношение к «градовской школе философии» (Л. Шубин), проявятся в сатирическом всплеске в творчестве Платонова 1927–1929 гг.:
«Че-Че-О», «Усомнившийся Макар», эпизоды из жизни «массового человека»,
вошедшие затем в повесть «Впрок».
Кроме «Строителей страны» тема «ревзаповедника 1919 года» появляется в
1927 г. в рассказе «Надлежащие мероприятия (Святочный рассказ к 10-й годовщине)» (авторская датировка — 16 октября 1927 г.), а также в одноименном незавершенном либретто киносценария. Последний имеет подзаголовок «Соци30

См. с. 640 наст. изд.
Стенограмма творческого вечера Андрея Платонова во Всероссийском Союзе советских писателей 1 февраля 1932 г. // Андрей Платонов: воспоминания современников: материалы к биографии. С. 295.
31

658

альная сатира наших дней» и может, исходя из политических аллюзий, быть
датирован осенью – зимой 1927 г. Таким образом, мы имеем произведения, входящие в авантекст эпизода ревзаповедника в повести (примечательно, что ни
рассказ, ни сценарий не были переведены Платоновым в машинопись) и его
комментирующие в политических контекстах не 1921-го (время событий в романе), а 1927 года (время работы над «Строителями страны»). Это — год десятилетия революции.
В юбилейном рассказе аллегорический ревзаповедник Пашинцева обретает
топографическую определенность:
«…Особым торжественным законодательным актом организовать на пространстве Союза 10 революционных заповедников, в коих бы и собрать атрибуты и живых участников великих событий — для вечного показа потомкам и поучения их. Следовало бы открыть такие ревзаповедники на Перекопе, в Самаре,
Ярославле, в Донских пунктах, в Ленинграде и прочих местах обширного соцотечества. Атрибуты и живые участники должны состоять в нетронутом и естественно-героическом покое…»32
Названы, как мы видим, некоторые города и регионы, с которыми напрямую ассоциируется революция 1917 г. и антибольшевистское сопротивление в
годы Гражданской войны: штурм Перекопа и захват Крыма (1920); подавление
контрреволюционного ярославского восстания (1918); свержение с участием
Чехословацкого корпуса советской власти в Самаре летом 1918 г. и объявление
Самары столицей Российской республики; Верхнедонское восстание (1919), тогда
же названное «русской Вандеей»; «колыбель революции» Петроград (переименован в Ленинград в 1924 г.) и Кронштадтский мятеж (1921). Двусмысленность
данного «предложения» оттеняется в рассказе должностью его составителя —
заведующего подотделом «ликвидации убытков»: ревзаповедники возводятся
в местах самых кровопролитных сражений, жестоких расправ с восставшими и
уничтожения мирного населения.
В одноименном сценарии из «Революционного заповедника имени 1919 г.» —
«далекой коммуны» — в Москву в 1927 г. прибывает участник Гражданской
войны Чалый, с бутылкой самогона и с той же, что у Пашинцева, наклейкой на
ней — «Смерть буржуям», он открывает в квартире своего сподвижника по
Гражданской войне «Общество любителей военного коммунизма» и начинает
бороться за рационализацию госаппарата (одна из актуальных государственнополитических тем 1927 г.)33.
С точки зрения «отсталого рабочего» 1927 г. (реальная безработица, все тяготы которой Платонов изведал на собственном опыте, продовольственные перебои в городах, жилищный кризис) не только политическая борьба в партии, но
и грандиозные мероприятия по празднованию десятилетия революции представлялись фантасмагорией. Вот лишь некоторые мероприятия к юбилею революции,
гротескный облик которых будет проявлен не только в эпизоде ревзаповедника, но и в языке описания эстетических исканий и решений вождей и строителей пролетарского Чевенгура. Приводим материалы из центральных газет за
октябрь – ноябрь 1927 г.:
«Вчера ровно в 11 часов утра официально начал работать московский крематорий. Был сожжен труп матери секретаря ЦК ВКП(б) тов. Косиора.
32
33

Платонов А. Сочинения. Т. 2. М.: ИМЛИ РАН, 2016. С. 286.
Там же. С. 421–428.

659

Сегодня в 10 часов утра сжигают второй труп — рабочего Курской железной
дороги»34;
«Рабочий слесарь Ленинградского порта тов. Конон изобрел новый музыкальный инструмент, имеющий форму пятиконечной звезды. В дни Октябрьских торжеств в рабочих клубах будет выступать оркестр из этих инструментов»35;
«Делегатки Пермского округа принесли съезду от рабочих металлургического
завода <…> эмалированный портрет Ленина <…> делегация Донбасса — подшипник от рабочих Крематорского завода и от стекольного завода — зеркальную звезду <…> от Константиновского завода Донбасса — зеркало в форме
пятиконечной звезды. Работница белорусской фабрики “Красная Березина” —
модели фабричных изделий и коробку спичек: “Я хочу,— сказала работница,—
чтобы спичка наша разгорелась в костер мирового Октября”»36;
«Вся Кремлевская стена будет покрыта красными полотнами. За мавзолеем
будет помещена 10-этажная деревянная башня, которая покажет рост коммунистической партии в 10 крупнейших странах. Отдельно на Красной площади будет
сооружена башня, которая наглядно покажет рост ВКП, начиная с 1917 года.
Со Спасской башни до Лобного места будут протянуты проволочные троссы,
к которым будет прикреплен лозунг из гигантских букв: “10 лет по пути Ленина”.
На самом Лобном месте будет установлен броневик. <…>
В демонстрации в дни октябрьских торжеств будет участвовать все население Москвы. <…>
Почти во всех московских клубах будут устроены конкурсы на лучшего читателя библиотеки, на лучшего стрелка и активного клубного работника. <…>
Будет открыто общежитие (для беспризорных) имени “10-й годовщины
Октябрьской революции” на 250 бывших беспризорных»37;
«Пройденный путь — чудо. И все, чего мы достигли за 10 лет,— все, как
в сказке»38;
«“Побольше выдумки и инициативы” — предлагает председатель агитационной комиссии Октябрьских торжеств тов. Подвойский. Празднование 10-летия
Октября должно поднять творчество, самодеятельность, инициативу и активность масс…»;
«Да здравствует мировой Октябрь, который превратит весь мир в Международный Союз Советских Социалистических Республик»39;
«Массы шли одной сплошной лавиной, горели одним воодушевлением, имели одно лицо, лицо пролетариата, торжествующего свою великую победу»40;
«В Ленинград пришел пешком из Константиновки (Донбасс) рабочий-строитель Шидякин, вышедший 8 сентября. Шидякин поставил задачу к 1952 году
пройти 250 тысяч верст. Из Ленинграда он выходит на Мурманск, оттуда в Сибирь и на Камчатку»41.
34

Рабочая газета. 1927. 7 октября. С. 6.
Там же. 11 октября. С. 6.
36
[Сообщения с первого Всесоюзного съезда работниц и крестьянок] // Там же. 12 октября. С. 3.
37
Там же. 16 октября. С. 2.
38
[Из выступления Ф. Кона на юбилейной сессии ЦИК] // Там же. 18 октября. С. 3.
39
Там же. 3 ноября. С. 6.
40
Ленинградская правда. 1927. 10 ноября. С. 1.
41
Рабочая газета. 1927. 16 ноября. С. 8. Ср. с пешеходом Луем в «Чевенгуре».
35

660

«Революция — “невроз” пролетариата»,— запишет Платонов в набросках
либретто «Надлежащие мероприятия». К этому медицинскому диагнозу он вернется совсем скоро, в радиорассказе о Макаре Прохорове (1928), где душевнобольные пролетарии проходят курс лечения в специальной клинике42.
Резюмируя, можно сказать, что сюжет ревзаповедника 1921 г. рождается
осенью 1927 г. — из самых разнобразных реалий года десятилетия революции.
Произведения, создаваемые в орбите работы над ревзаповедником Пашинцева,
тесно с ним связаны и прямо или косвенно комментируют из современности
этот сюжет 1921 г. Подобные тематические и текстуальные переклички мы находим практически со всеми текстами, созданными в период работы Платонова
над романом.
Сюжет ревзаповедника является составной частью путешествия Саши Дванова по губернии летом 1921-го года. Этот фрагмент повести, практически полностью интегрированный в роман, также пережил правку, оставив после нее
целую цепь противоречий. Особенно ярко это проявилось в смене времени путешествия Дванова — с зимнего на летнее, в переписывании пейзажа и других
примет времени года, однако, как заметила Е. Антонова, «Платонову не удалось
превратить зиму в лето бесследно» и в тексте осталось немало и примет зимнего времени, и явных противоречий43.

Остановки в работе над романом
Со многими главными и некоторыми второстепенными героями повести
«Строители страны» Платонов расстанется после работы над эпизодом губернского партийного собрания, посвященного введению нэпа (март 1921 г.). Во второй редакции данного эпизода Дванов обретет новую формулу жизни и судьбы:
сирота. Если в повести Саша возвращался в родительский дом, то во второй
редакции партийного собрания родительский дом заменяется домом Захара
Павловича, происходит радикальное исправление судьбы героя.
Скорее всего, перед написанием второй редакции партийного собрания у
Платонова была остановка в работе над рукописью. На последней странице
первой недописанной редакции собрания (с. 292) имеется следующая весьма
примечательная запись:
276
80
356
Цифра 80 — это округленное количество страниц автографа первой части
(«Преходящие годы»)44. Скорее всего, эти страницы написаны в период остановки в работе над рукописью на странице 292. Примечательно, что Платонов
плюсует эти 80 страниц не к 292-й, а к 276-й странице, тем самым отменяя первую редакцию эпизода возвращения Дванова и партийного собрания.
Возможно, Платонов просто не хотел писать дискуссию на партийном собрании 1921 г. в соответствии с требованиями текущей политической ситуации.
42

В 1929 г. радиорассказы были преобразованы в рассказ «Усомнившийся Макар».
Подробно об этом см.: Антонова Е. Путешествия по революционной России: «Сокровенный человек» и «Чевенгур» Андрея Платонова // Русская революция 1917 года в литературных источниках и документах. М.: ИМЛИ РАН, 2017. С. 154–159.
44
См. с. 11–60 наст. изд.
43

661

Последняя была весьма противоречива, что видно даже из приводимых выше
цитат из газет осени – зимы 1927 г. С одной стороны, идеи перманентной революции официально осуждены как троцкистские, объявлен курс на строительство
социализма в отдельно взятой стране (СССР), а потому в центральных газетах
в качестве редакционной шапки можно прочитать «Революция завершилась», и
одновременно тема «мирового пожара» революции является одним из официальных юбилейных лозунгов ЦИК.
Платонов пишет эпизод партийного собрания 1921 г. в политическом контексте конца 1927 – начала 1928 г., когда многое переменилось и в руководстве,
и в стратегии развития страны. Так, скажем, Н. Бухарин, в 1923–1927 гг. один из
главных теоретиков борьбы с «левой» оппозицией, в 1920 г. выступал как представитель крайне левого крыла партии, а его работа «Экономика переходного
периода» (1920) являлась апологией политики военного коммунизма. В этом
смысле появление имени Бухарина в устах партийцев, выступающих у Платонова
на партийном собрании (первая редакция) против нэпа, верно фактически, но не
идеологически, ибо в 1927 г. Бухарин являлся одной из ключевых фигур в борьбе
с троцкизмом, а в начале 1928-го — уже идеологом «правого уклона». Можно
сказать, что фаза «военно-коммунистического» (термин Бухарина) развития города Чевенгура написана в строгом соответствии с бухаринской философией
«экономики переходного периода», а его «Заметки экономиста», опубликованные в «Правде» 30 сентября 1928 г. (это время работы Платонова над страницами строительства нового Чевенгура), комментируют из 1928 г. события 1921 г.
Первая редакция собрания представляет свод противоречий. Так, скажем,
Шумилин говорит на собрании прямо противоположное тому, что он раньше
исповедовал, а «партийцами», защищающим «левое» крыло партии, становятся
герои, менее всего замеченные в любви к идеям перманентной революции; рабочие же вовсе отказываются говорить прямо и изъясняются притчами и т.п.
Само же противопоставление рабочих партийцам-интеллигентам взято из политического языка осени 1927 г.: «Партийца рабочего — в оппозиции почти нет.
Там исключительно находятся интеллигенты и молодые члены партии»45. Не
без иронического раздражения Платонов начинает писать вторую редакцию
партийного собрания. Яркое свидетельство осуждаемой Литвиным «градовской» традиции — это исполнение собранием не «Интернационала», как это
было принято, а песни «Вы жертвою пали в борьбе роковой…», более известной как похоронный марш. Иронический прием толкования описываемого события предлагает семантический код прочтения всего эпизода.
Несмотря на то, что во всех официальных документах конца 1927 г. говорилось о «мирной» смычке города и деревни, развитии кооперации, государственной поддержке землеустройства в деревне, бюджетной поддержке рабочего жилищного строительства, школьного строительства в деревне («Манифест ЦИК»,
декабрь 1927 г.), нерешенными оставались базовые социальные и продовольственные вопросы, началось сворачивание нэпа, а в массовом сознании рубеж
1927–1928 гг. напрямую ассоциировался с «настоящим 1920-м годом»: массовая
безработица и забастовки в городах; провал хлебозаготовительной кампании и
карательные отряды по изъятию хлеба; антисоветский характер выступлений в
деревне против самообложения хозяйств и призывы к восстанию; бедственное
45

XI Выборгская райпартконференция // Ленинградская правда. 1927. 2 ноября. С. 3.

662

положение с землеустройством; полный крах школьного образования и здравоохранения46 и т.п.
В первой редакции «Города Градова» оценка Платоновым итогов советского
десятилетнего хозяйствования была лишена всякой образной двусмысленности:
«Печальный молчаливый сентябрь стоял в прохладном пустопорожнем поле,
где не было ни следа промышленности»47. В новом варианте этого фрагмента,
написанном под давлением Литвина-Молотова, по цензурным соображениям
снята прямая политическая аллюзия (курс на индустриализацию был принят
XIV съездом ВКП(б) в 1925 г.), однако еще в большей мере высвечен почти
экзистенциальный провал в национально-хозяйственной жизни страны: «Печальный молчаливый сентябрь стоял в прохладном пустопорожнем поле, где не было
теперь никакого промысла48 (курсив наш.— Н.К.)».
Появившийся во второй редакции партийного собрания Чепурный по-своему
помогает завершить так и не написанную политико-экономическую дискуссию
1921–1927 гг. и продолжить ее уже в другом ареале. Захар Павлович покидает
деревню, влекомый таинственным гулом паровозного гудка, Александр Дванов — «таинственным» словом Чевенгур. Внутренняя, почти поэтическая рифмовка этих двух разновременных уходов (из разных ареалов) очевидна только
в пространстве романа.
В ходе работы над собственно чевенгурской частью романа будет еще не
одна остановка, ведь предстояло собрать в город Чевенгур всех героев, встреченных Двановым в его путешествии по губернии, провести согласования и
необходимые обоснования того или иного поворота сюжета и пути героев. Во
время остановок в работе над рукописью писатель пытался публиковать фрагменты повести «Строители страны» и повести «Чевенгур». Следы различных
по времени остановок в работе сохраняют автограф и сводная рукопись, а также
написанные в период работы над романом произведения. В 1928 г. Платонов
сотрудничает с «Крестьянской радиогазетой»49. Осенью 1928 г в доме Б. Пильняка создаются два произведения, пронизанные отсылками к «Чевенгуру», работа над которым еще не была завершена: «Областные организационно-философские очерки» («Че-Че-О») и пьеса «Дураки на периферии».

К истории города Чевенгура
Второй раз Платонов начинает складывать страницы рукописи, написав утро
1-го дня коммунизма — после ночного расстрела Киреем и Пиюсей последних
«полубуржуев», «вчерашнего народа»:
«Солнце уже высоко взошло, а в Чевенгуре, должно быть, с утра наступил
коммунизм.
В комнату вошел Кирей и поставил на пол ведро с пустыми лентами.
— В чулан тащи! — говорил Пиюся, закатывавший в сени пулемет.— Чего
ты там греметь пошел, людей будить!
46

См.: «Совершенно секретно…»: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–
1934 гг.). Т. 5: 1927 г. М., 2003.
47
Платонов А. Сочинения. Т. 2. С. 384.
48
Там же. С. 122.
49
Подробно см.: Рассказы А. Платонова для крестьянского радио 1928–1930 гг. / вступительная статья и подготовка текста Е. Антоновой // «Страна философов» Андрея Платонова:
проблемы творчества. Вып. 5. М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 692–718.

663

— Да оно же теперь легкое стало, товарищ Пиюся! — сказал Кирей и унес
ведро на постоянное место — в чулан» (с. 430).
О том, что эти страницы не сразу дались Платонову, свидетельствует запись
на полях с. 426: «Помоги мне, мама, вспомнить и прожить».
Финальная картина мирного утра, венчающая уничтожение «вчерашего народа», вполне могла быть, как и сцена партийного собрания, финалом романа.
Написав ее, Платонов начинает подсчитывать количество страниц. Делает это
три раза. К номеру страницы 430 плюсуются все те же страницы, что и раньше
(430+79), на верхнем поле страницы повтор записи с добавлением: «430+79+60 =
569 стр.», на нижнем поле — повтор предыдущих и подытоживание: «Всего
страниц 430+79+60».
Не будем гадать, что стоит за новыми 60 страницами. Но кажется, что после
завершения эпизода уничтожения последних старых чевенгурцев, Платонов
делает остановку. Обозначает начало новой главы. Запись в левом углу с. 431:
«Заселение Чевенгура / Вп<исать>». На четырех страницах (431–434), от которых Платонов откажется, он набрасывает историю города Чевенгур.
Из описания Чевенгура в окончательном тексте — «Постройки в Чевенгуре имели вековую прочность» — можно сделать вывод, что это старый город.
Однако, на самом деле, уездному городу не так много лет, всего 60 (еще одна
деталь к поиску реального топонима-прототипа). Об этом мы узнаем из истории
строительства Чевенгура, сокращенной в ходе работы над рукописью:
«…лишний народ уже целый век направлялся в отход — на рудники и в города. Сам Чевенгур стоял на проходе меж размножающимися голыми деревнями
и странами заработка — Доном и Москвой. <…> они за низкую цену, а больше — за натуральную пищу, отстроили город [за пятьдесят] в последние шестьдесят лет» (с. 431).
Сюжет этот вполне завершенный, но Платонов от него практически сразу
отказывается:
«И город получился [прочный] вековой прочности, полный медленной и
серьезной жизни, существовавший с надежностью [солнца] природы» (с. 435).
Это предложение завершает историю Чевенгура, однако точка в этой истории
не будет поставлена. Новое предложение в сжатом виде вбирает в свое содержание сокращаемую историю заселения города:
«Постройки в Чевенгуре получились вековой прочности, под стать жизни
тамошнего человека, который был верен своим чувствам и интересам, как солнце
верно своей ежедневной дороге» (с. 435).
На этапах работы с машинописью данного фрагмента (сначала при подготовке рассказа «Прочие в Чевенгуре», затем — при включении фрагмента в состав сводной рукописи) в экспозицию вносились уточнения, с одной стороны,
устраняющие синтаксически-смысловые связи с сокращенной частью текста
(«получились»), с другой — вбирающие в себя социально-экономические аспекты строительства города. Можно сказать, знаки вечного города меняются на
врéменные; ср.:
«Постройки в Чевенгуре {получились} имели* веков{ой}ую* прочност{и}ь*,
под стать жизни тамошнего человека, который был настолько верен своим чувствам и интересам, [как солнце верно своей ежедневной дороге] что переутомлялся от служения им [на своей усадьбе] и старился от [<1 нрзб>] накоп50
ления имущества» .
50

См.: Приложение 5, с. 591 наст. изд.

664

Запись в автографе на полях страниц сокращенной истории заселения Чевенгура — «Кто такие / чевенгурцы? Это отходники тоже: два / потока» (с. 434) —
свидетельствуют об оформлении исторической темы русского крестьянства.
Исправление возраста города Чевенгура с 50 на 60 — отсылает к реформе 1861 г.
(отмене крепостного права) и первому массовому исходу из деревни. Второй
«поток» освобожденных крестьян — это столыпинская реформа, о которой,
кстати, Платонов выскажется в пору работы над романом в рассказе «Че-Че-О»
вполне определенно, своеобразно откомментировав исторический генезис «героев» нового Чевенгура: «Столыпин дал исход деревенской верхушке на хутора,
а остальное крестьянство нашло себе выход в революции»51.
Платонов вновь возвращается к заявленной в сокращенном фрагменте
исторической теме, когда описывает уже освобожденный от буржуев город, заселяемый «прочими» — по сути дела, детьми «отходников», и делает важную
запись: «Раньше — все: Чепурн<ый>, Пиюся и пр<очие> ч<евенгур>цы это
отходники, построив<шие> Ч<евенгу>р» (с. 479). То есть они строили «вековечные» дома Чевенгура, и они же их разрушают и оказываются в «пустом
страшном Чевенгуре».
Среди идеологов нового Чевенгура мы встречаем представителей разных
исторических потоков отходников. Пашка Пиюся, начальник местного ЧК, когда-то был «терпеливым» каменщиком; Петр Варфоломеевич Вековой — пастухом; «крестьянским отходником» представляется Гопнеру Луй, исповедующий
идею коммунизма как вечного движения; из «мужиков», которых «царский
строй не лечил» от дурной болезни, Пашинцев. Да и Копенкин тоже ведь вернулся на историческую родину из далекой Сибири, куда ушли за лучшей долей
и вольной землей его предки:
«Дванов знал, что Копенкин родился в Сибири, в # деревне Дрищевке и
был шахтером. Жил и действовал он двояко, как взор Софьи Александровны:
иногда так разумно, что [ему помогал весь трудный опыт его предков, только]
в нем, казалось, чувственно оживал весь тяжкий опыт его предков, некогда бродивших между Днепром и Амуром, а иногда так нелепо, что его спасали только
материн<ские> крест да пуговица, хранимые Копенкиным в знак # памяти о
безвестной старушке» (с. 170–171; знаком # обозначены стыки московской и
петербургской частей одной страницы).
В ближайшей к роману повести «Ямская слобода» мы встречаем крестьянских отходников Свата и Мишу; тема «отхода» входит в экспозицию «Происхождения мастера»; вслед за другими уходят в город из голодной слободы Захар
Павлович, Саша Дванов, а затем и Прошка.
Примером прямой контаминации современных (революция и Гражданская
война) и исторических аспектов темы крестьянских отходников является у
Платонова рассказ «Иван Жох». По сути дела, это фрагмент так и не написанного романа о Пугачеве, который Платонов хотел писать «долго и старательно»:
«Я хочу в Пугачеве работать для себя, а не для рынка. Будь он проклят!» (письмо Марии Александровне из Тамбова, от 28 января 1927 г.)52. Документальных подтверждений работы Платонова над романом о Пугачеве мы не имеем,
однако следы интереса к эпохе Екатерины II, прежде всего к происходившим
51

Платонов А. Возвращение. М.: Молодая гвардия, 1989. С. 83. В этом издании рассказ
впервые печатался по автографу.
52
Платонов А. «…я прожил жизнь»: письма. С. 204.

665

в XVIII в. миграционным процессам мы находим в экспозиции повести «Ямская слобода».
В «Чевенгуре» тема крестьянских отходников, т.е. по социально-экономическим причинам оторванных от родных мест — деревни, «родины нищеты»
(с. 431), в соединении с темой русского странничества, обретает многогоаспектное и полифоническое звучание. Сначала — о многоаспектности.
Сам образ отходника вбирает у Платонова несколько пластов содержания
этого национального явления. Включая зафиксированные в словаре В.И. Даля:
1) «отшельник, затворник, пустынник»; 2) «золотарь, парашник, занимающийся
чисткою отхожих мест»53. Кроме этих значений, которые мы встречаем в «Ямской слободе», «Чевенгуре», а затем и в «Счастливой Москве», Платонов в
1926–1928 гг. погружен в исторический (освобождение крестьян в 1860-е гг.)
и современный политический контексты социально-экономических вопросов
отходничества в русской истории. Тем более, что для Воронежской губернии
отходничество с конца 1880-х являлось едва ли не главной экономической проблемой. Как указывает «Энциклопедический словарь» Ф. Брокгауза и И. Ефрона, отхожие промыслы составляли в России значительный источник дохода
крестьян. В Воронежской губернии массовое движение на отхожие промыслы
охватило в 1891–1892 гг. почти 2/3 всего населения губернии. Земледельческий
отход направлялся из местностей, менее обеспеченных землей (главным образом из губерний средней черноземной полосы) в местности, более обеспеченные ею (Заволжье, Северный Кавказ); из средней черноземной полосы России
уходили также в Сибирь, на Дальний Восток, в Новороссию, в степи Юго-Востока и Заволжья. На заработки отправлялись на Север (в Москву) и на богатый
Дон. Причины отхода — перенаселенность губернии, недостаточная обеспеченность крестьян землею, постоянные засухи, крупные неурожаи и голод. Отход
продолжался от 2 до 6 месяцев. В Москву и Петербург на заработки уходили
каменщики, плотники, мастеровые, в другие «сытные» губернии — крючники,
пастухи, рыболовы, косари, мастеровые. Заработки были небольшие, а потому
в целях экономии отходники покрывали огромные расстояния чаще всего пешком, только подсаживаясь в вагоны на короткое расстояние. Нищенство среди
отходников было довольно частым явлением. Гонимые нуждой на дальние заработки, им приходилось иногда «харчиться» на обратном пути Христовым
именем; в среде отходников вспыхивали эпидемические болезни (дизентерия,
малерия, сифилис) и т.п.54
Так что географические параметры Чевенгура — между «Москвой и Доном» — точны реалистически и одновременно наполнены глубинным историческим и метафизическим содержанием. Здесь разворачивается русская народная драма с ее трагическим и лирическим содержанием жизни.
Платонов знал об отходничестве не только по историческим материалам того
же Воронежского земства конца XIX–XX в. Засуха и голод 1921 г. вытолкнули
из деревень тысячи — уходили, как прежде на сытый юг (Дон), в Сибирь, в центральные города,— об этом, будучи губернским мелиоратором, Платонов не раз
сообщал в Москву. К 1927–1928 гг. отходничество в СССР приобрело угрожающие масштабы: биржи центральных городов были переполнены безработ53

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. Т. 2. М.: Русский
язык, 2003. С. 764.
54
См.: Энциклопедический словарь. Т. ХХII. СПб., 1897. С. 472–474.

666

ными сезонными рабочими. Это явление объяснялось просто: «рассасывание
избыточного населения деревни»55; «проклятое наследие бывшего господства
помещиков и капиталистов в нашей стране. Они умышленно задерживали рост
культурного развития деревенского населения»56; «безработица наша имеет
основным источником перенаселение деревни и только побочным своим источником — некоторую ненасыщенность нашей промышленности известным минимальным составом индустриальных рабочих»57. Это политическое измерение
(в основе своей — циничное) проблематики крестьянского отхода как темы
национально-исторической, прошлого, настоящего и будущего России. «Избыточное население» также имело свой взгляд на сложившуюся ситуацию и оценивало ее противоположно власти: «Нам коммунизма не нужно, он ведет нас к
гибели…»; «беднота, как была беднота, так в нищете ей прийдется и подыхать,
и вам таковая нужна, и чем больше будет босячества, тем больше будет для вас
опоры. <…> от вас, чертей, нет спасения в тундрах…»58.
Платонов был знаком и с историко-культурным измерением данного явления, которое предложил О. Шпенглер в характеристике марксова пролетариата
как «четвертого сословия»: «Лишенный душевных корней народ очень поздних
эпох, наподобие кочевников, перекатывает волны своей бесформенной и враждебной форме массы через эти каменные лабиринты, всасывает остаток живой
человечности вокруг себя, безродный, озлобленный и нищий, полный ненависти к развитой ступенчатости старой культуры, для которой он умер, ждущий с
тоскою освобождения из этого невозможного существования»; «…в его мышлении отсутствует государство»59.
Полифоническое звучание тема крестьянских отходников обретает в романе
через литературный контекст, в который она погружена. Назовем пушкинские и
есенинские «пугачевские» тексты, с которыми Платонов, конечно, знакомился
в период рождения замысла романа о Пугачеве. Заметим, что чевенгурские отходники Чепурный и Пиюся весьма близки Пугачеву. У Пушкина в «Истории
Пугачевского бунта» «бродяга» Пугачев — тот же отходник (в работниках), раскольник, «прошлец, дерзкий и решительный»60; самозванец и творец «вертепа
убийства и разврата». А, скажем, в «окаянстве» Копенкина (сон Копенкина, где
ему является мать) прочитывается аллюзия к покаянию Пугачева перед казнью:
«Богу было угодно,— сказал он,— наказать Россию через мое окаянство»61.
Очевиден и есенинский контекст в чевенгурской теме отходников62, в частности, поэма «Пугачев». Так, к примеру, вопрос есенинского Пугачева «Кто ты,
55

Безработица и оппозиция // Рабочая газета. 1927. 4 окт. С. 2. Подпись: Е. Л.
Куйбышев В. Хозяйственное развитие СССР. [Доклад на юбилейной сессии ЦИК СССР] //
Рабочая газета. 1927. 20 окт. С. 8.
57
Сталин И. Политический отчет Центрального Комитета. ХV съезд ВКП(б). 3 декабря
1927 г. // Сталин И. Сочинения. Т. 10. М., 1949. С. 315.
58
«Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.).
Т. 6: 1928 г. М., 2002. С. 243–244.
59
Шпенглер О. Пруссачество и социализм. Пбг.: Academia, 1922. С. 59, 65.
60
Пушкин А. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 8. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 157.
61
Там же. С. 261.
62
Подробно о есенинских аллюзиях в романе «Чевенгур» см.: Корниенко Н. «Сказано
русским языком…» Андрей Платонов и Михаил Шолохов: Встречи в русской литературе.
М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 82–109.
56

667

странник?»63 является едва ли не главным для Копенкина и Чепурного. Подобно
тому, как Пугачев, бродя по России, усвоил и присвоил слухи о Петре III, отходники-чевенгурцы на уровне слухов знают о Марксе и Ленине, приспосабливая их идеи к окружающей действительности. Как отмечается в комментарии к
поэме «Пугачев», только в есенинском портрете Пугачева имелся знак каторжничества «рваные ноздри»64. Эту мету (с иной, правда, историей) в «Строителях
страны» имеет главный исторический двойник Пугачева и одновременно лирический двойник Есенина — Пашинцев, «бурого цвета человек тридцати семи
лет и без одной ноздри» (с. 229). Он единственный в романе Платонова выступает в облике поэта-песенника, а его тексты выполнены в пугачевско-есенинской традиции. «Пугачевский» комплекс идей, заключенных в этом персонаже,
прозревает Александр Дванов:
«Дванов знал, что революция борется не только с классовым противником,
но и внутри себя, сама с собой,— одновременно превозмогает себя и внешнего
врага. Он понял Пашинцева и его искреннее отчаяние,— он увидел, что Пашинцев обречен. Дванов представил себе время, которым однажды и навсегда
был очарован Пашинцев. Это первые месяцы после октября семнадцатого года —
месяцы особого энтузиастического страстного коммунизма, охватившего отчаянные умиравшие массы солдатского и рабочего народа. Тогда верилось, что
близок теплый день всемирной дружной жизни. Но скоро эта вера превратилась
лишь в поверье, а в Пашинцеве она стала алчным суеверием. Годы гражданской
войны спрессовали революцию и сделали ее беспощадной военной силой. В революции осталось больше стойких сухожилий и меньше испаряющейся влаги
вдохновения.
Революция идет, как комета, накаляясь о сопротивление будущего, а позади
оставляет гаснущий хвост шлака из побежденных событий и отработанных людей. Но Пашинцев — не шлак революции: что-то непрерывно горит в нем, но
горит мучительно, отдельно от общего костра.
Дванов не все понимал. Пашинцев же почуял в Копенкине такого же сироту
земного шара, каков он сам, и задушевными словами просил его остаться с ним
навсегда» (с. 232–233).
В портрете Пиюси узнаваем есенинский Хлопуша, тот же отходник, золотарь, «местью вскормленный бунтовщик»65, по-своему выражающий и воплощающий в жизнь «благовест бунтов»66 с их социальной местью и ненавистью к
«оседлому» мужику.
Почти как есенинский «император» Пугачев ведет себя Прошка, вознамерившийся «присвоить» город, т.е. стать «императором» Чевенгура. Чевенгурские революционеры-отходники могут сказать вслед за есенинским современным двойником Пугачева — Номахом: «Мой бандитизм особой марки. / Он сознание, а не профессия» («Страна негодяев»)67.
Скорее всего, Платонов был знаком с оценками есенинского Пугачева, прозвучавшими в начале 1920-х гг.: «психобандитизм», «есенинский Пугачев — не
исторический Пугачев», «это Пугачев — Антонов-Тамбовский», «Пугачев-Есе63

Есенин С. Полн. собр. соч.: в 7 т. Т. 3. М., 1998. С. 8.
Там же. С. 533. Комментарии Н. Шубниковой-Гусевой.
65
Там же. С. 32.
66
Там же. С. 26.
67
Там же. С. 108.
64

668

нин, родившийся в начале НЭПа, синоним оппозиции по отношению к пролетарскому государству уже не за “левизну” а за “правизну” его политики»
(Г. Устинов, 1923); «Емелька Пугачев, его враги и сподвижники — все сплошь
имажинисты. <…> Есенинский Пугачев сантиментальный романтик» (Л. Троцкий, 1922)68. Отметим лишь, что «Чевенгур» пишется во время, когда только
отзвучали кампании разгрома «есенинщины» и «клюевщины» (1926–1927). Отмеченная Л. Троцким имажинистская составляющая образа Пугачева весьма точно
характеризует природу лиричности чевенгурских отходников-революционеров,
главной проблемой которых, по сути дела, является поэтическая, связанная с
муками о главном «слове», о котором они смутно догадываются «крестьянским
остатком души»69 только «среди природы» (степь, бурьян, вода). Поэтическими
средствами развивается в романе и выводится Платоновым на новый содержательный уровень и главная идея есенинского Пугачева-царя: «Я придумал
кой-что похлеще»70.
В выдумках чевенгурцам не откажешь. Обратим внимание на эпизод с символом нового Чевенгура, который пишет отходник Жеев. Одобренный Чепурным
символ нового города, который создает Жеев, «усердно пробираясь сквозь собственную память», напоминает не о марксовом, а о пугачевском «Манифесте».
Особенно в первом варианте:
«Товарищи горюющие, которым нету дома [и отца], покоя и отц[а]ов! [Сп]
Входите в города и места, уничтожайте буржуазию и ее имущество оружием
[, чтобы больше не разделялись люди] [давайте солнцу] [чтобы]. Дайте солнцу
гореть, земле погреться, а себе чувствовать [товарищей»] товарищество!»
(с. 442).
Пугачевская «формула пожалования» включает вольность с конкретным
очертанием будущего государства; оно мыслилось, «как отмена всех бед и угнетений, как решительная приостановка действий феодальных законов и закономерностей. Поэтому будущее рисовалось как тишина и покой, т.е. лишенным
какой бы то ни было исторической динамики»71,— пишет К. Чистов, один из
самых авторитетных исследователей русской крестьянской утопии (к его работам первым обратился при анализе «Чевенгура» Х. Гюнтер). Чистов приводит
тексты манифеста Пугачева от 31 июня 1774 г. весьма близкие чевенгурскому
символу, ср.:
«И желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни, для которой мы
вкусили и претерпели от прописанных злодеев-дворян странствие и немалые
бедствия»; «По истреблении которых противников и злодеев-дворян, всякой может возчувствовать тищину и спокойную жизнь, коя до века продолжатця будет».
«В другом манифесте,— замечает Чистов,— дворяне называются в соответствии с этими представлениями “зависниками общаго покоя”»72.
Текст одобренного Чепурным символа Чевенгура не во всем удовлетворял
Платонова, о чем свидетельствуют подчеркивания и запись за правом поле:
68

Там же. С. 484–485, 492–493. Комментарии Н. Шубниковой-Гусевой.
См. запись А. Платонова начала 1930-х гг.: «“В Задонск” — лозунг отца, крестьянский
остаток души: на родину, в поле, из мастерских, где 40 лет у масла и машин прошла жизнь»
(Платонов А. Записные книжки: материалы к биографии / сост., подготовка текста, примеч.
Н. Корниенко. 2-е изд. М.: ИМЛИ РАН, 2006. С. 111).
70
Есенин С. Указ. изд. С. 24.
71
Чистов К. Русская народная утопия. СПб.: «Дмитрий Буланин», 2003. С. 192.
72
Там же. С. 192–193.
69

669

«Все перед<елать>» (с. 442). Эта помета, возможно, появилась после записи на
с. 468, где воссоздается исторический и социально-философский портрет «родителей прочих». Он написан во многом по контрасту с историей заселения
Чевенгура и его старых жителей, «действительных людей, которые числятся в
государственном населении и ночуют на собственных дворах». На верхнем поле
в левом углу с. 468 вписано и подчеркнуто слово «Нерусское». Оно затем передается Чепурному, которому приведенные Прошкой «прочие» кажутся непохожими на русских, а далее входит в авторское определение «безотцовщины».
И тут же запись на полях: «Выше: пересост<авить> фразу символа, / чтобы
выходила она из “Пр<олетариям> нечего терять” / и т.д.»73.
Чевенгурский символ будет «пересоставлен» сначала при подготовке рассказа:
«Товарищи! Нам нечего терять — мы не дороги. Но гораздо лучше потерять все имущество в мире, дабы взамен приобрести друг друга».
Затем — при правке этой же машинописи в составе сводной рукописи романа:
«Товарищи бедные. Вы сделали всякое удобство и вещь на свете, а теперь
разрушили и желаете лучшего — друг друга, ради того в Чевенгуре приобретаются товарищи с прохожих дорог»74.
Новый Чевенгур погибает в тот момент, когда он только-только начинает
налаживать мирную жизнь и «ко двору» возвращается целое историческое поколение народа. Но его путь оказывается столь же трагическим, как и у старых
чевенгурцев,— русской цивилизации уже ушедшей в вечность по «адовому дну
коммунизма». Эта очевидная параллель вынесена за пределы текста романа и
осенью 1928 г. отрефлектирована в рассказе «Че-Че-О», герой-рассказчик которого летом 1928 г. думает «о том немощенном адовом дне, по которому сейчас,
босая и шагом, идет революция» и подтверждает высокий статус мирных дней
Чевенгура: «Первостепенным остается изготовление вещей, ослабление губительных действий природы и поиски путей друг к другу; в последнем — в дружестве — и заключается коммунизм: он есть как бы напряженное сочувствие
между людьми»75.
Эта же идея заложена и в символе Чевенгура, что подтверждает сам Чепурный:
«Чепурный одобрил символ первым:
— Верно,— сказал он,— и я то же чувствовал: имущество ведь одна только
текущая польза, а товарищи — необходимость, без них ничего не победишь и
сам стервой станешь» (с. 442).
В разработке сюжета отходников также проявляется и происходящая в процессе работы над рукописью трансформация замысла и изменение жанра: от
повести к философско-историческому роману. Если бунинская «Деревня» прочитывалась как «отходная» русской деревне, то гибель Чевенгура «прочих»
можно прочитать как «отходную» русским отходникам. Тема крестьянского отхода, оформившись в повестях 1927 г. и в романе «Чевенгур», остается среди
73

Отсылка к знаменитой фразе из «Манифеста Коммунистической партии» (1848), написанного К. Марксом и Ф. Энгельсом: «Пролетариям нечего в ней [революции] терять кроме
своих цепей. Приобретут же они весь мир».
74
См.: Приложение 5, с. 595 наст. изд.
75
Платонов А. Возвращение. С. 87.

670

важнейших тематических узлов содержания в «Котловане» (1930), а затем в
«Джан» (1935), где собраны те же чевенгурские прочие — дети «отходников» народов бывшей империи. Самые разные модификации оппозиции «от двора»/«ко двору» мы встречаем в рассказах Платонова 1930–1940-х гг.
*
Летом 1929 г. со сводной рукописи романа были сделаны три экземпляра
машинописи. Начинается последний этап работы над текстом и публичной жизни романа. Платонов вычитывает все три машинописи и вносит в них исправления; готовит к публикации в журналах фрагменты теперь уже из машинописи;
пытается устроить публикацию романа; в июне издательство «Федерация» принимает к изданию книгу «Русские повести»76, куда войдет первая часть романа
(сборник повестей выйдет под названием «Происхождение мастера»); издательство «Молодая гвардия» начинает готовить «Чевенгур» к публикации. 12 ноября
Платонов читает «отрывок из романа» — рассказ «Ревзаповедник» в журнале
«Новый мир»77... Этот этап работы над текстом романа имеет собственное досье
источников со своими сюжетами, героями, коллизиями, вопросами — и требует
отдельного описания.

См.: В издательстве «Федерация» // Литературная газета. 1929. 8 июля. С. 3.
Литературные собрания. «Новый мир» // Там же. 1929. 16 декабря. С. 3. Судя по тексту
гранок рассказа «Ревзаповедник» (см.: Михеев М. Редактирование своего собственного текста: стиль + и стиль – (лето 1921, осень 1929 в «Ревзаповеднике» Платонова) // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества». Вып. 6. М.: ИМЛИ РАН, 2005. С. 392–
403) его основой послужила третья машинопись, сделанная с автографа в 1928 г. (см. об
этом Приложение 1, с. 507 наст. изд.).
77

671

СОДЕРЖАНИЕ
Принципы издания. Н. Корниенко ............................................................................................... 3

ДИНАМИЧЕСКАЯ ТРАНСКРИПЦИЯ
РУКОПИСИ РОМАНА
«ЧЕВЕНГУР»
«Преходящие годы». Вступ. статья, подготовка текста и примечания Е. Папковой ................ 11
«Строители страны» → «Чевенгур». Вступ. статья, подготовка текста и примечания
Н. Корниенко и Е. Антоновой ............................................................................................ 62
ПРИЛОЖЕНИЯ
Приложение 1. Вступ. статья, подготовка текста и примечания Н. Корниенко ..................... 507
Приложение 2. Вступ. статья, подготовка текста и примечания Н. Корниенко ..................... 527
Приложение 3. Вступ. статья, подготовка текста и примечания Е. Антоновой ..................... 547
Приложение 4. Вступ. статья, подготовка текста и примечания Е. Антоновой ..................... 557
Приложение 5. Вступ. статья, подготовка текста и примечания Е. Антоновой ..................... 590
Письмо Г.З. Литвина-Молотова А.П. Платонову. Вступ. статья и подготовка
текста Е. Антоновой......................................................................................................... 637
Н. Корниенко. «Путь в Чевенгур»: от истории текста — к творческой истории романа ....... 642

672

Н ау ч н о е и з д а н и е

АРХИВ А.П. ПЛАТОНОВА
Книга 2
Ответственный редактор Корниенко Н.В.

Технический редактор Лавочкина А.В.
Корректор Роженцева Е.А.
Подписано в печать 17.04.2019. Формат 70×1001/16. Гарнитура Таймс
Бумага офсетная. Печать офсетная. Печ. л. 42,0 + вкл. Уч.-изд. л. 54,18 + вкл. Тираж 300 экз.
Федеральное государственное бюджетное учреждение науки
Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук
121069, Москва, ул. Поварская, д. 25-а
тел. (495) 691–23–01, 690–05–61