ЕРМАН ЛОПАТИН

игорь смольников
ГЕРМАН '
ЛОПАТИН '
Рисунки
Н. ЛЯМИНА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
„ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА"
ЛЕНИНГРАД 1965

9(С)1
С51
Кто он, Герман Лопатин?
Человек необыкновенной судьбы и изумитель¬
ной храбрости. Он жил в то время, когда горстка
русских революционеров во второй половине XIX
века вела отчаянную и дерзостную борьбу с ца¬
ризмом. Он сам был одним из этих революционе¬
ров. Не раз его бросали в тюрьмы, но ничто не
могло сломить его, и всякий раз ему удавалось
совершить смелый побег.
Герман Лопатин дружил со многими выдаю¬
щимися людьми той эпохи. И такие люди, как
Карл Маркс и Тургенев, были покорены обаянием
и силой его натуры.
Повесть И. Ф. Смольникова — книга об от¬
дельных, самых ярких годах жизни замечательного
революционера.
Отзывы и пожелания о книге присылайте по адре¬
су: Ленинград, Д-187, наб. Кутузова, 6. Дом дет¬
ской книги издательства "Детская литература".
Оформление В. Равнина

Посвящаю эту повесть светлой
памяти моего учителя Василия
Алексеевича Десницкого-Строева,
памяти ученого и революционера
Автор
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
3
Имя Германа Лопатина я знал давно. Однако ни¬
каких особенных чувств оно во мне долго не
вызывало. Оно было для меня вроде многих имен из
учебника истории. Софья Перовская, Желябов, Петр
Лавров, Герман Лопатин — этих и других революционе¬
ров прошлого я не ощущал как живых людей. Они не
волновали воображение.
Но вот однажды, когда я учился на третьем курсе
института, о Лопатине стал вспоминать старый профес¬
сор. Он руководил семинаром по истории русской лите¬
ратуры и часто рассказывал нам, студентам, о событиях
и фактах, связанных не только со стихами и прозой, но
и с борьбой народа против царя. Удивительного в этом,
впрочем, ничего не было. Русская литература всегда
была связана с революционным движением, а наш про¬
фессор сам в молодости участвовал в революционных
боях.
В тот памятный день он рассказал о том, как моло¬
дой, никому еще тогда не известный выпускник Петер¬
бургского университета отправился в Сибирь освобож¬
дать Чернышевского.
Чернышевский в то время был заключен в каторжную
тюрьму. Его охраняли жандармы. За каждым приезжа¬
ющим в сибирские города следили десятки полицейских
и сыщиков. И все же этот человек добрался до Иркутска,
узнал, где прячут Чернышевского, стал готовить побег.

Только досадная случайность сорвала его отважную по¬
пытку.
Этим человеком был Лопатин. Брошенный в иркут¬
ский острог, он не сдался. Трижды совершал побег. Один
раз в лодке проплыл всю Ангару до Енисея (а тогда это
был дикий, безлюдный край). Его арестовывали и воз¬
вращали. И все же он вырвался на свободу!
Меня увлекла личность этого человека. Я захотел
узнать о нем больше. И по мере того как узнавал новые
факты из его жизни, он вырастал перед моими глазами
в удивительно яркую фигуру несокрушимого борца за
свободу. И как я был рад, когда узнал, что именно этим
словом называл его когда-то Тургенев. «Наш несокруши¬
мый юноша», — говорил семидесятилетний писатель о
своем молодом друге.
Герман Лопатин занимал особое место в революци¬
онном движении 70—80-х годов прошлого века. Он был
близок почти со всеми русскими революционерами. По¬
могал им много и горячо. Но ни народники, ни народо¬
вольцы (самые смелые в ту пору революционеры) не
могли сделать его членом своих партий. Почему? Об этом
я расскажу в самой книге. В предисловии для этого
слишком мало места.
... Рассказ профессора произвел на меня сильное
впечатление. Он явился, пожалуй, первым толчком к ра¬
боте над этой книгой.
Я стал читать о Лопатине.
Некоторые его товарищи оставили о нем разрознен¬
ные заметки в старых газетах и журналах. В одном из
архивов мне дали письма Лопатина к его другу, рево¬
люционеру-народнику Петру Лаврову (именем его на¬
звана одна из улиц Ленинграда). В другом архиве я до¬
стал огромные тома следственных дел, которые заводили
на Лопатина в министерстве юстиции и третьем отделе¬
нии канцелярии царя.
Все это помогало восстанавливать факты его удиви¬
тельной биографии и черты его личности.
Что еще можно сказать в предисловии?
Приведу слова Карла Маркса, который дружил с
Лопатиным тринадцать лет — с 1870 по 1883 год. «Не
многих людей я так люблю и так уважаю, как его», —
сказал о нем Маркс.

ЧАСТЬ
ПЕРВАЯ
ХЭМПСТЕД-ХИС
1870 год
До парохода еще целый час. Герман забросил ме¬
шок за спину и побрел вдоль берега.
Волны с шипением наползали на плотный песок.
По такому песку можно шагать часами, не уставая,
не замечая пройденного пути. Песок будет стелиться
ровно и однообразно, не меняясь, будто и не оставляешь
за собой отмеренных шагами верст.
Море и небо — как под Петербургом. Только там
камней больше, а людей — меньше.
Там, под Петербургом, на Финском заливе можно
5

было громко спорить, не опасаясь, что тебя подслушают,
высмотрят.
О чем только не спорили его друзья, петербургские
студенты!
Особенно о России.
Что ожидает ее в будущем? Как скажется в жизни
народа отмена крепостничества? Сохранят ли помещики
свою власть, или заберет ее буржуазия? По какой дороге
пойдет страна?
«Надо убить царя! — требовали некоторые. — Пока
в стране на престоле царь, никакие реформы невоз¬
можны».
Герман не соглашался. Бессмысленно убивать царя,
если нет пока сильной партии революционеров. Ни к
чему хорошему это не приведет.
Но переубедить друзей было невозможно. Один из
них, Каракозов, подкараулил царя у Летнего сада и
выстрелил несколько раз из револьвера.
Пули пролетели мимо. Каракозов целился неточно.
Каракозова и тех, кого заподозрили в соучастии с ним,
бросили в крепость.
Тогда, четыре года назад, Германа арестовали вместе
с другими, но ненадолго. Через два месяца выпустили,
так как не хватило улик. А многие из друзей до сих пор
за решеткой.
Нет, выстрелы не годятся. Бороться надо по-дру¬
гому. ..
— Мсье студент! — окликнули его вдруг.
Он оглянулся.
— Идите к нам!
Компания девушек завтракала на берегу.
— Идите, не бойтесь!
— У нас вкусные пироги.
Герман независимо улыбнулся.
— Благодарю вас. Я позавтракал.
— Так посидите с нами!
Но он поспешил уйти подальше от соблазна.
На безопасном расстоянии оглянулся снова. Девушки
все так же сидели на песке и чему-то смеялись.
«Если бы сыт был, — усмехнулся Герман, — навер¬
няка подсел. Лопал бы пироги да болтал о всяких пу¬
стяках. «Бы, бы...» Стыжусь вроде. А чего? Дурачина!
Ходи теперь, затянув ремень».
6

В кармане двадцать шиллингов. В Дьеппе, стало
быть, не позавтракаешь. На билет от Брайтона до Лон¬
дона уйдет семь с пенсами, да в Лондоне без мелочи
как?.. Придется терпеть до обеда на английском берегу.
2
В миле от пристани повстречал старуху.
Она что-то искала на берегу, отшвыривая в сторону
клюкой какие-то маленькие предметы, а иногда нагиба¬
лась и бросала их в корзину.
Старуха была сморщенная, сгорбленная — ни дать
ни взять баба-яга. Она бормотала что-то себе под нос и
не обращала внимания на человека, который подошел к
ней.
— Что вы собираете, бабушка? — спросил Герман.
— Ракушки, — старуха даже не взглянула на него.
— Зачем?
— Зачем бедняку булки!
— Вы их варите?
— Так едим.
Герман поднял одну ракушку, раскрыл створки, лиз¬
нул серую внутренность: язык обожгло.
— Постой! — прикрикнула старуха. — Эти не едят.
Это не устрица.
Она показала, какие съедобные: небольшие двух¬
створчатые ракушки синеватого цвета.
В памяти лукаво сверкнули пушкинские строчки:
Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых...
Глотать, правда, самому никогда не приходилось.
Даже не видел их. У петербургского студента (если он
не барчук) на такие деликатесы денег не бывает. Но все,
как говорится, приходит в свой черед. Вот они, устрицы.
И не как-нибудь, а прямо на песке, в натуральном виде.
И к тому же бесплатно.
Старуха пробурчала:
— Откуда вас только несет таких, голодных? И все
туда, туда...
7

Ткнула клюкой в сторону моря.
— Не ворчи, бабушка, устриц на всех хватит.
— Устриц хватит... море большое...
Старуха нагнулась к песку.
Герман, повеселев, принялся собирать ракушки и
выковыривать из них жирных моллюсков.
Правда, после этой закуски пощипывало в горле и
чертовски хотелось пить, зато отцепился голод.
Хорошо все же у моря наткнуться на добрую бабу-
ягу!
3
Через Лондон поехал в омнибусе. Забрался, конечно,
на империал — что-то вроде второго этажа, там свежий
воздух и все отлично видно.
Лондон был по-своему очень красив в тот ясный лет¬
ний день.
Улицы, улицы, улицы. Словно глубокие каньоны, про¬
битые в темном камне быстрым потоком. И он действи¬
тельно струился, бурлил, шумел — людской безостано¬
вочный поток — по дну нескончаемых улиц-каньонов.
Кучер омнибуса с непостижимым искусством прокла¬
дывал дорогу среди людского муравейника, щелкал
длинным бичом, отчаянно натягивал вожжи, когда ка¬
кой-нибудь шустрый джентльмен соскакивал вдруг с
тротуара прямо под ноги лошадям. Кучер кричал пеше¬
ходам какие-то пронзительные слова и переругивался с
кебменами 1 и кучерами других экипажей.
Где хваленое британское спокойствие? Герман видел
толпу быстрых, деловито сновавших людей, которые не
стеснялись громко разговаривать и размахивать руками.
Сюртуки, визитки, длинные платья женщин, цилинд¬
ры, шляпки — все это сплеталось в суетливый хоровод,
напоминавший уличную жизнь Парижа, Рима и других
шумных городов Европы. Вот только блузы моряков
попадались здесь чаще и вносили особенный оттенок в
пестроту лондонской толпы. Да, пожалуй, мостовая и
тротуары были немного почище, чем в столицах Франции
и Италии, хотя грязи и мусора на лондонских улицах
тоже хватало.
1 Кучер одноконного экипажа (англ.).
8

Не прошло и получаса, как у Германа запестрило в
глазах, и он вздохнул с облегчением, когда омнибус
пересек центр столицы и покатил по северной окраине.
Высадился на конечной станции и напротив оста¬
новки, над входом в пивной погребок, как и было сказа¬
но, увидел вывеску с пузатыми буквами: «Red Кар» 1.
От таверны надо было пройти квартал, повернуть за
угол, по Молден-род дойти до Графтен-террес, а там уж
недалеко и Мейтленд-парк-род.
В одном у англичан был порядок — улицы только
строились, а таблички с названиями уже прибиты. Акку¬
ратисты.
А вот и дом под номером один.
Обыкновенный, двухэтажный, таких тут десятки. За
ним, кажется, сад. А вообще местность скучная — улица
незастроенная, пустыри, щебень, коробки из кирпича.
Даже тротуара нет, все переворочено. Хорошо, что сухо,
а то в дождь, пожалуй, подметки из грязи не вырвешь.
Район небогатый. Для тех, видно, кто не в состоянии
снять дом или квартиру в лучшей местности. Или для
тех, кто погружен в науку, политику или что-нибудь
такое и не догадывается, как хороши зеленые лужайки,
рощи и прочая благодать природы. Неужели и тот, к
кому он идет, — таков? Сухой, строгий ученый-книжник?
Профессор-аскет? Начнет допрашивать свысока или
вставит в глаз монокль: «Юноша, прежде чем говорить
со мной, надо основательно подготовиться». Ну, не ска¬
жет вслух этак, а обледенит взглядом — куда, мол, зе¬
леный?
Однако робеть поздно. Взялся за гуж, не говори, что
не дюж. Итак — вот дверной молоток, бери в руку, Гер¬
ман Александрович, возвещай о своем приходе!
4
Дверь открыла пожилая женщина, с широким доб¬
рым лицом и добрым, но твердым взглядом.
— Вам кого? — спросила она по-английски с немец¬
ким акцентом.
— Я хочу видеть господина Маркса.
1 «Красная шапочка» (англ.).
9

— Он вам назначил время?
— Нет, я сам...
— Боюсь, он не сможет вас принять.
— Но у меня к нему письмо!
— Покажите.
Герман без особой охоты протянул письмо.
Вот уж не гадал, что встретит такое препятствие.
Стоит на страже, как лондонский бобби 1.
Но «бобби» вдруг улыбнулся.
Вся твердость в голубых, выцветших глазах пропа¬
ла — осталась только доброта.
— Это же от Поля! Это же рука Поля!
— Да, это писал Лафарг.
— Ну, как они? Вы их давно видели? — женщина
потащила Германа за рукав в прихожую и толкнула на
табурет. — Как Лаурочка? Ей ведь теперь так трудно
с двумя малышами! Шнапсик, представляю, уже совсем
большой. Чудесный мальчуган, правда?
И пока, с трудом подыскивая английские слова, Гер¬
ман стал рассказывать о внуках Маркса, о его дочери и
зяте, женщина стояла перед ним, сложив руки под перед¬
ником, и каждое слово о, видимо, обожаемых ею Этьене,
которого, оказывается, звали Шнапсиком, о девочке,
родившейся полгода назад, о Лауре и Поле Лафарге —
каждое слово Германа вызывало на ее лице прилив
любви и умиления.
«Совсем как наши матери-крестьянки, когда слушают
о странствующих по свету горемычных своих детях», —
подумал Герман.
Женщина вдруг всплеснула руками.
— Что же это я? — и перешла на немецкий. — Сама
слушаю... Женни! Женнихен! Тусси!
Снова схватила Германа за руку и потащила дальше.
5
В комнате — стройная женщина, с седыми волосами
и красивым лицом.
— Что случилось, Ленхен?
— От Поля, от Лаурочки...
1 Полисмен (англ.).
10

— Из Парижа?
Не успел Герман присесть на деревянный диван (куда
его подвели), как в комнату вихрем вбежала девочка-
подросток, а за нею тихо вошла высокая красивая де¬
вушка.
— Ты звала нас, Ним? — девочка обняла Ленхен.
— Звала, звала... Сейчас узнаешь последние новости
о своей любимой Какаду.
«Какие смешные прозвища, — улыбнулся Герман, —
Шнапсик, Тусси, Какаду... Какаду — это, наверное,
Лаура. А может быть, ее дочка? Интересно, как зовут
эту, старшую? Смотрит она на меня почему-то выжидаю¬
ще и строго».
Ему пришлось опять начать свой рассказ о том,
что видел и слышал два дня назад в Париже в доме
Лафаргов.
Слушали внимательно, а Тусси даже помогала гово¬
рить, то и дело подыскивая нужные слова.
Герман охотно ухватился за ее помощь: изъяснялся
он по-английски неважно.
Подбадриваемый улыбкой госпожи Маркс и находчи¬
востью шустрой девчонки, он принялся вставлять в свою
речь немецкие и французские слова там, где ему не хва¬
тало английских.
Тусси хлопала в ладоши и азартно помогала. А вско¬
ре, озорничая, принялась подсказывать неверно. Герман
ловил на лету ее слово, еще не сообразив значения, а
потом хохотал вместе с ней, когда постигал смешной
смысл фразы.
Старшая сестра нахмурилась:
— Ну полно, Тусси, дай поговорить серьезно.
— А мы и так серьезно, правда? — Тусси весело за¬
глядывала в глаза Германа. — Хотите, я покажу вам
нашего Джокко?
— Джокко господин Лопатин посмотрит после, —
вмешалась мать, — сейчас он должен поговорить с
отцом.
— А кто это Джокко?
— Это черепаха, — стремительно, боясь, что ее пере¬
бьют, ответила Тусси. — У нас еше есть Дикки, Блекки,
Самбо и лохматый Виски. И кошка Томми. Мавр назы¬
вает ее старой ведьмой, но она совсем не ведьма...

— Мавр, к тебе гость, — сказала Женни Маркс че¬
ловеку, который сидел в деревянном кресле за письмен¬
ным столом.
Два стола побольше, заваленные бумагами, книгами
и газетами, стояли против камина и у широкого — в
сад — окна.
Маркс был в домашнем вязаном жилете и белой ру¬
бахе. Темные глаза были устремлены на Германа внима¬
тельно и дружелюбно.
Его седые волосы и борода серебрились от неяркого
лондонского солнца, процеженного сквозь притуманен¬
ный и от этого словно бы видимый воздух.
На висках Маркса паутинились трещинки, от корот¬
кого носа опускались хмурые складки, кожу лба бороз¬
дили морщины. Но следы прожитых нелегких лет не
старили его лица. В нем жила какая-то неунывающая
и несомненная моложавость.
Герман подумал, что в лице жены Маркса его пора¬
зило то же. И еще подумал, как верно прозвали этого
человека Мавром: в его смуглом лице и в самом деле
было что-то южное, аравийское.
— Я уж давно слышу, что у нас гость, — ласковая
интонация (понял Герман) — для жены.
Когда Маркс поднялся из-за стола, Герман подивился
и его высокому росту, и широким плечам, и его стат¬
ности.
И это ученый, который — как утверждали некоторые
эмигранты в Женеве — не разгибается над столом?
Никуда не выходит из своей затворнической кельи? Что-
то не верится)
— Ну-ка, ну-ка, — говорил между тем по-французски
Маркс (Герман заговорил с ним по-французски), беря
письмо Лафарга и отходя к раскрытому окну.
7
Старая пословица гласит: «Скажи мне. кто твой друг,
и я скажу, кто ты».
Маркс дружил с книгами
Они были всюду. В шкафах, которые заслоняли собою
12

все стены просторной комнаты, на трех столах и стульях,
на диване, на камине и даже на полу. Книги — разной
толщины и формата, в кожаных переплетах и вовсе без
переплетов. Стояли они не по росту, а как деревья в
лесу: рядом с новенькой — старый потрепанный том,
тесно друг к дружке, без понятного постороннему глазу
порядка.
Герман заглянул в ближайший шкаф: корешки книг
с немецкими, английскими, французскими, итальянски¬
ми, испанскими заглавиями.
На одном корешке, к своему удивлению, прочитал
по-русски: «Современник».
Ниже, под названием, золотыми цифрами был вытис¬
нен год — 1857.
Стало вдруг легко и свободно.
Родной, знакомый до каждой строчинки журнал слов¬
но подбадривал дружеской улыбкой.
Герман вспомнил, как совсем недавно, студентом, за¬
читывался в этом журнале статьями Добролюбова и
Чернышевского...
Как раз в то время, когда Герман учился в универ¬
ситете и с увлечением читал Чернышевского, он и при¬
шел к выводу, что пора на деле выяснить, готов ли рус¬
ский народ к революции.
В конце 1867 года он решил создать для этого специ¬
альное общество...
Герман осторожно приоткрыл дверцу шкафа, прикос¬
нулся пальцами к шершавому корешку журнала: «Неу¬
жели Маркс читает и по-русски?»
Ну да! Как он мог забыть!
Ссылается же Маркс на Пушкина в одной из своих
книг. На то знаменитое место «Онегина», где поэт заме¬
чает о своем герое, что был тот «глубокий эконом, то
есть умел судить о том, как государство богатеет, и чем
живет, и почему...» и т. д.
Где-нибудь здесь, среди всех этих книг, и стоит сей¬
час маленький томик поэта.
Герман посмотрел на Маркса.
Маркс дочитывал письмо. Усы и борода шевелились
в улыбке.
Не иначе как зять сообщает о проказах маленького
Шнапсика.
18

8
— Ну что же, я очень рад, — Маркс спрятал письмо
в ящик стола, — перевод «Капитала» на русский будет
первым его переводом. И, может быть, даже, — в голосе
вдруг веселая усмешка, — принесет и автору и перевод¬
чику некоторый доход?
— С издателем есть договоренность.
— Вот как! — Маркс вставил в глаз монокль.
Теперь улыбнулся Герман: Маркс все-таки разгляды¬
вал его в монокль. Предположение точнехонько сбыва¬
лось.
А Маркс не скрывал иронии:
— Вы верите, что буржуазные издатели способны по
достоинству оценить труд ученого?
— Нет, в это я не верю. Хотя кое-что за свои перево¬
ды я получал.
— А что вы переводили?
Герман назвал несколько книг: Спенсер, Тэн, Шелли,
Гендель.
— Любопытно! — из-за круглого стеклышка монокля
смотрел зоркий глаз. — Вы, значит, увлекаетесь естест¬
венными науками?
— Я кандидат Петербургского университета и окон¬
чил естественное отделение.
— Что же вас толкнуло к политической экономии?
— В двух словах, пожалуй, и не объяснишь.
— А вы не жалейте времени. Мне это интересно и
важно.
Маркс стряхнул монокль в ладонь, заложил руки за
спину и отошел в другой конец комнаты.
Герман заметил: в ковре на полу протоптана дорож¬
ка — по диагонали от окна к дверям.
И сейчас Маркс прошагал по этой протертой полосе.
Герман заговорил об университете. Рассказал о том,
как профессор Менделеев уговаривал его остаться на ка¬
федре, а он, Герман, отказался. Предложение было за¬
манчиво, почетно; не многим выпускникам Дмитрий Ива¬
нович Менделеев предлагал работать вместе с ним. Но
перед Германом брезжили иные цели. Стать только
ученым он не мог.
Все свои студенческие годы он бился с нуждой, жил
переводами, уроками (от помощи отца, председателя ка-

зенной палаты Ставропольской губернии, отказался еще
на первом курсе). Видел: в огромном, мрачном го¬
роде терпят нужду тысячи таких, как он, — студенты,
рабочие, мастеровые. От курса к курсу крепло убежде¬
ние: надо бороться против позорных условий жизни.
— Перевод «Капитала» поможет нам в этой борьбе!
— Я писал с той же целью, — кивнул Маркс. — Ра¬
ботать надо для человечества. Это святая истина. Сколь¬
ко вам лет?
— Двадцать пять.
— Славный возраст. Вы правильно начали. Посвя¬
тить себя борьбе и науке — удел счастливых. Мне пять¬
десят два, но я каждый день живу так, словно и сам
лишь вчера оставил университет.
— А мне трудно представить вас без вашей боро¬
ды, — простодушно признался Герман.
— Вы полагаете, я всегда был такой лохматый?
— Нет, — смутился Герман, — просто я раньше ви¬
дел ваши портреты.
— Вы теперь скажете, — засмеялся Маркс, — что я
ужасно похож на свои портреты.
— Да, верно... Я так и подумал, как вошел. А от¬
куда вы знаете?
— Голубчик, — Маркс присел на диван рядом с Гер¬
маном и, продолжая смеяться, обнял его за плечи, — да
мне это все говорят. Я уже привык. Не привык лишь к
тому, что не портреты на меня похожи, а я на портреты.
Герман смотрел в его лицо, и ему было очень прият¬
но, что Маркс разговаривает с ним так доверчиво и про¬
сто. Не надо было думать о том, что сказать, и бояться,
что скажешь что-нибудь не так. Он представил себе, как
будет рассказывать в Женеве о встрече с Марксом, и ему
стало весело.
Женевские товарищи из русской секции Интернацио¬
нала строго предупреждали, что у Маркса каждая мину¬
та на учете и он не ведет посторонних разговоров, то
есть тех, которые не касаются прямо проблем политиче¬
ской экономии и классовой борьбы. Советовали — упаси
боже! — не отвлекать Маркса чем-нибудь несерьезным.
Чтобы не ронять достоинства русских революционных
эмигрантов!
Герману теперь казалось просто нелепым, что можно
избежать этих «несерьезных» разговоров с человеком,
16

который, как все нормальные люди, был не прочь по¬
шутить и посмеяться.
Тяжелая ладонь — как когда-то ладонь отца — ле¬
жала на плече Германа, и ему хотелось, чтобы Маркс
долго не убирал ее.
И Маркс не убирал. Сидел, чуть ссутулившись, и ду¬
мал о чем-то своем, слегка улыбаясь уголками усталых
глаз.
Он был в этот момент удивительно близок Герману —
такой большой, сильный.
Герману было тревожно и радостно от этого внезап¬
ного чувства. Однако ни на секунду в душе не царапну¬
лось: «Сентиментальность, дружок, к лицу ли?» По не¬
писаным заветам студенческих кружков зазорно питать
к товарищу по борьбе что-либо, кроме солидарности и
аскетической дружбы. Но сейчас Герман знал: чувство,
которое разбудил в нем Маркс, нисколько не повредит
преданности делу.
9
Герман не любил говорить о себе, но Маркс поощрял
его то быстрым вопросом, то жестом, и неловкость Гер¬
мана отступала.
Он рассказал о судьбе своего петербургского об¬
щества, которое назвали «рублевым» (членский взнос со¬
ставлял рубль).
...Собирались на квартире его друга Феликса Вол¬
ховского, шумели, спорили, обсуждали программу дей¬
ствий, готовили одежду и литературу. Но конспириро¬
вали еще плохо, и однажды нагрянула полиция, сделала
обыск, арестовала обоих вожаков — Феликса и его.
Потянулись тоскливые месяцы в одном из каменных
гробов Петропавловки.
Каждый день по нескольку раз слушал он тяжкий
бой часов на башне собора, каждый день ждал реши¬
тельного разговора со следователем и — или освобожде¬
ния, или окончательного осуждения на какой-то опреде¬
ленный срок.
По каракозовскому делу он сидел всего два месяца
и не успел как следует познакомиться с жандармской
манерой вести следствие. Теперь же в полной мере узна-
17
2 И. Смольников

вал ее: истомить, измотать осужденного, сломить его
волю неизвестностью и ожиданием.
Но если он первый раз по-настоящему знакомился с
тюремщиками, то и они впервые узнавали характер за¬
ключенного Лопатина.
Он не проговорился ни единым словом. Он и Феликс
так ловко выдали «рублевое» общество за невинную ор¬
ганизацию просветителей, что жандармам не оставалось
ничего другого, как прекратить дело после восьми меся¬
цев судебной волынки. Феликса освободили вчистую.
Герман поплатился административной ссылкой — его
резкая речь на допросах оскорбила жандармов.
Сослали в Ставрополь.
Там он поступил на службу в канцелярию губерна¬
тора и вскоре принял предложение стать чиновником
особых поручений: в новой должности кое-что можно
было сделать. Он помог устроиться на новом месте эс¬
тонцам-переселенцам. Добился справедливого раздела
земли в крестьянских общинах, где после отмены кре¬
постного права лучшие поля забирали себе кулаки.
Но все это были полумеры. Чиновник Лопатин не мог
ликвидировать бедность и богатство, хищничество и во¬
ровство.
Начальство полагало, что ссыльный «исправляется»,
и не догадывалось, что «преступной» работы он не бро¬
сил. Просто стал опытнее в конспиративных делах.
Он собрал вокруг себя ставропольскую молодежь, чи¬
тал с ней запрещенные книги, спорил о политике, рели¬
гии, переписывался с Петербургом. Тогда же стал вни¬
мательнее читать книги, в которых излагалось учение
Маркса.
С «Капиталом» он познакомился еще в Петербурге,
но только в ссылке понял, как нужна эта книга русским.
Ее надо было срочно перевести на родной язык.
— Почему же срочно? — прищурился Маркс.
— Потому что в ней — теория развития капитализма.
— Не теория, — нахмурился Маркс, — всего лишь
очерк его возникновения в Западной Европе.
— Вы думаете, что Россия будет развиваться иным
путем? — спросил Герман.
Проблема эта бурно обсуждалась в революционных
кружках.
18

Ждал, что скажет Маркс. Знает ли он русскую жизнь
так же, как жизнь европейских стран?
Маркс ответил:
— Я постоянно просматриваю официальные доку¬
менты русского правительства и прихожу к выводу: если
ваша страна и впредь пойдет по тому пути, по которому
шла после отмены крепостного права, вы упустите наи¬
лучший случай не повторить роковых перипетий стран
Западной Европы.
— То есть? — не понял сразу Герман.
— То есть ваша страна за последние годы уже мно¬
гое сделала для того, чтобы стать в ряд капиталистиче¬
ских наций. Русские крестьяне разоряются, превращают¬
ся в пролетариев, капиталистические формы производ¬
ства растут, строятся железные дороги в промышленные
и сырьевые районы. Признаков очень много.
— А как же крестьянская община?
— Если верить сторонникам вашего писателя Гер¬
цена, она крепнет, множится и процветает. Если верить
его противникам, — разоряется и чахнет.
— А вы как думаете?
— Я склоняюсь к тому, что второе ближе к истине.
Капитал в русскую деревню проникает довольно быстро.
В этом смысле любопытный материал дает ваш превос¬
ходный журнал «Отечественные записки». Надо трезво
смотреть на вещи. У вас, кстати, был такой трезвый и са¬
мостоятельный исследователь, хотя и он не избежал не¬
которых ошибок в оценке сельской общины.
— Кто?
— Чернышевский.
Герман внимательно слушал. Маркс говорил точно и
по существу. Так же, как русский вопрос, он превосходно
знал множество других вопросов, касающихся подчас са¬
мых неожиданных сторон жизни человеческого общества.
Герман убедился в этом, заговорив о последних работах
в естествознании.
Беседовать с ним было поучительно и легко.
Несмотря на свои громадные знания, он не подавлял
ими. В нем начисто отсутствовала «профессорская»
складка (чего так боялся Герман).
Когда разговор особенно оживлялся, Маркс пере¬
ставал ходить и останавливался напротив собеседника.
Он курил.
19
2*

Зажигал большие коричневые сигары и, подходя к
столу, стряхивал пепел в железную пепельницу. Над его
головой таяли беловатые дымки...
В раскрытое окно задувал легкий ветер. Со двора
доносились звонкие крики Тусси:
— Дикки, Блекки, сейчас же на место! Кому я го¬
ворю? ..
10
После полудня в кабинет вошла Женни Маркс:
— Пора обедать.
Герман стал прощаться, но в приглашении Марксов
остаться и пообедать вместе с ними было столько искрен¬
ности и радушия, что понял: он им совсем не в тягость.
Не стесняясь, можно продлить счастливые часы в их доме
и наконец-то как следует пообедать.
— Вообще, запомните, Герман, мы обидимся, если,
приехав в Лондон, вы вздумаете остановиться в отеле, —
говорила ему по дороге в столовую Женни Маркс. —
В нашем доме вы всегда найдете для себя отдельную
комнату. Никто вас не стеснит. Вы можете бродяжни¬
чать, если хотите, хоть целый день и возвращаться
только ночевать. А до тех пор, пока не выучитесь
по-английски настолько, чтобы экономно вести собст¬
венное хозяйство, вы должны знать, что за нашим
столом для вас всегда будет лишний couvert 1. Догово¬
рились?
Герман, растроганный, молча кивнул.
и
Ставить ему лондонское произношение и обучать
беглой английской речи взялась Тусси на следующий
же день, в воскресенье, когда вся семья отправилась в
Хэмпстед-хис.
Хэмпстедские луга, холмы и рощи — спасение для
тех, у кого нет загородной виллы и лишних средств, что¬
бы ездить на воскресенье к морю. Всего час ходьбы от
города, а от Мейтленд-парк-род и того меньше, — и вы
1 Столовый прибор
(франц.).20

в веселой сельской местности, где можно играть в го¬
релки, прятаться в густых зарослях дрока, лазать на де¬
ревья или размышлять в одиночестве под столетним каш¬
таном. Хэмпстед велик. Тысячи лондонцев тянутся к нему
в свой рэст-дэй 1, а пронырливые торговцы пивом и всякой
снедью устраиваются с товаром на самом виду у отды¬
хающих.
— Чтобы правильно говорить по-английски, — на¬
ставляла по дороге Тусси, — надо читать вслух Шекс¬
пира.
— Но я не знаю наизусть ни одного монолога, —
развел руками Герман, — тем более на английском
языке.
— Это не беда. Я буду читать, вы будете повторять —
я стану поправлять.
— Ого! — усмехнулся Маркс. — Я и не представлял,
что в тебе спрятан педагог.
— Не смейся, Мавр. Лучше помоги, что выбрать?
Но прежде чем Маркс решил, какой отрывок взять,
старшая дочь прочитала:
Настал, настал! Нет, милый, уходи!
То жаворонок так поет фальшиво,
Внося лишь несозвучье и разлад.
А говорят, что он поет так сладко!
Над широкой лужайкой звенел и переливался удиви¬
тельно родной голос.
Герман вдруг остро вспомнил поля под Петербургом.
Там тоже звенел весной и летом этот немудрящий
голосок. И цветы пахли так же. И чувства рождались
добрые, неясные, тихие. Жаворонок... Как много может
дать человеку эта крохотная, трепещущая в небе малость!
— Почему же он поет фальшиво? — спросила Лен¬
хен. — Вон как заливается.
— Это для нас, Ним, а не для них...
— Погоди, — остановил дочку Маркс и взглянул на
Германа, — пусть-ка отгадает откуда.
Женни прочитала еще несколько строк.
— Сцена прощания! — вспомнил Герман. — «Ромео
и Джульетта».
1 День отдыха (англ.).
21

— Ага, отгадал? — Тусси, довольная, повернула к
отцу сияющее лицо.
— А это откуда? — спросила Женни.
Послушай, если что-нибудь я значу,
Сейчас же помирись с ним. Либо он
Вернейший из твоих друзей на свете,
Случайно оплошавший, либо я
Совсем не разбираюсь в честных лицах.
Пожалуйста, прими его назад.
— Слова Дездемоны. «Отелло». Второй акт.
— Третий.
— Все равно отгадал! — прыгала вокруг отца и се¬
стры Тусси.
А потом Герман, к ее огорчению, не отгадал. А потом
отгадал четыре раза подряд. А потом опять не отгадал...
Разговор перелетел на литературу, и до самого места,
до небольшого пруда где-то в глухой части Хэмпстеда,
Тусси так и не удалось приступить к своим обязанностям.
Зато, когда расположились в тени ивы, Ленхен вы¬
грузила на траву еду из корзины, старшая дочь Маркса
ушла с книгой, а сам Маркс блаженно растянулся на
солнышке, — Тусси заполучила Германа в полное свое
распоряжение. И тогда-то он с некоторым ужасом постиг,
что все эти английские ð, ø, æ, ǝ 1 — страшная штука.
Писать и читать на этом языке было куда проще.
12
Они сидели в некотором отдалении, чтобы не доку¬
чать своим «кваканьем» Марксу и его жене.
Время от времени Герман взглядывал на них.
Сначала Маркс лежал на траве один. Потом, кончив
помогать Ленхен, к нему подсела жена.
Издали пропадали морщины на ее лице, и Герман по¬
думал опять: как молода и красива эта женщина, кото¬
рая старше Маркса и у которой три взрослые дочери.
От Лафарга он знал: кроме Женни, Лауры и Тусси, у
Марксов было еще четыре ребенка. Все они умерли еще
в детстве.
1 Английские звуки в их транскрипции.
22

Герман вспомнил свою семью — в ней тоже семь де¬
тей. Три брата и четыре сестры. Ни с кем из них теперь
он не дружен. Пожалуй, лишь со старшим братом — Все¬
володом. Брат так же, как Герман, недавно кончил уни¬
верситет и тоже стал, по выражению их отца, крамоль¬
ником. Правда, его потянуло «в народ». Он и Германа
уговаривал... Но Герман не верил, что можно сейчас под¬
нять крестьян на бунт. Месяцы на Ставропольщине еще
больше убедили в этом... С остальными братьями и се¬
страми контакта, как выражаются инженеры, нет. Боль¬
но признаться, но из них подрастают обыкновенные рос¬
сийские обыватели. Обидно. Как должно быть хорошо
в семье, когда вся она едина по крови, по духу, по мысли.
Вот как у Марксов... Но страшно потерять четверых...
Губы у госпожи Маркс всегда скорбны, когда она не
смеется...
— Вы невнимательны, — заметила Тусси.
— Простите, — встряхнулся Герман и старательно
повторил за ней: — То be or not to be — that is the
question!
13
Ленхен звонко хлопнула в ладоши и крикнула всех
«к столу».
Герман с удовольствием попробовал и холодную те¬
лятину, и теплое имбирное пиво, которое любил Маркс, и
пирожки, жаренные в масле.
Весело жевали, болтали и подшучивали друг над дру¬
гом.
Для Германа — неожиданно (и приятно): ни о поли¬
тике, ни об эмигрантских делах никто ни слова. Как
узнал позже, так заведено Марксом. Петь — пожалуй¬
ста. Болтать глупости — изволь. Литература, искусст¬
во — очень хорошо! Но не политика. Для этого есть дру¬
гие дни недели. А не хочешь разговаривать, — просто
лежи молчи или ходи молчи. Молчание — великая вещь,
если уметь слушать да смотреть. А в Хэмпстед-хисе го¬
родскому жителю лучше занятия и не придумать: дыши
в полную грудь, слушай птиц и наслаждайся природой.
Лондон отсюда виден, только если заберешься на хол-
1 Быть или не быть — вот вопрос! (Англ. Слова Гамлета.)
23

мы повыше. В сизой дымке расползается огромным пят¬
ном вдали у горизонта. А шум его исчезает и вовсе.
Но в этот раз Маркс вдруг нарушил правила. На
обратном пути он спросил:
— Вы, значит, были в Петербурге, когда судили Чер¬
нышевского?
— Да.
— Над ним учинили какой-то дикий обряд казни?
— Это называется у нас «гражданская казнь». Че¬
ловека держат у позорного столба, а потом ломают над
головой шпагу.
Герман сразу вспомнил хмурый петербургский день,
толпу, обступившую деревянный помост на Мытнинской
площади, цепи солдат.
На помосте у столба — очень бледный человек с не¬
большой интеллигентной бородкой. Он зачем-то часто
снимает очки и, прищурившись, смотрит в толпу близо¬
рукими глазами. На груди его — квадратная табличка
со словами «государственный преступник».
Герман тогда впервые увидел Чернышевского и, при¬
знаться, не предполагал, что он так скромен, даже робок
на вид.
Он стоял у позорного столба, как стоял бы на крыль¬
це человек, собравшийся в путь и вдруг остановленный
внезапно хлынувшим дождем. Надо праздно стоять и
ждать, пока дождь пройдет.
Когда на помост из толпы полетел букет цветов, в
лице Чернышевского что-то дрогнуло. Он через силу
улыбнулся и хотел поднять букет.
Жандармский офицер мгновенно взбежал на помост
и выхватил цветы. Чернышевский не обратил внимания
на жандарма. Он напряженно следил за тем, как сол¬
даты забирали и выводили из толпы девушку, бросив¬
шую цветы.
Герман смотрел на его несчастное лицо, и ему отчаян¬
но хотелось, чтобы Чернышевский почувствовал в толпе,
собравшейся на площади, не зрителей, не зевак, а людей
дружественных ему и близких. Он сжимал кулаки и мыс¬
ленно давал клятву отомстить палачам.
Потом на помост вскарабкались три чиновника в мун¬
дирах министерства юстиции. Один прочитал вслух офи¬
циальное обвинение. Другой переломил над головой аре¬
стованного клинок шпаги. Третий следил за прикован¬
24

ным к столбу Чернышевским, словно он мог куда-то убе¬
жать.
Потом его увезли.
Прочь из столицы. Подальше от молодежи. В Сибирь.
В каторгу.
Когда Герман кончил рассказывать, Женни спросила:
— Кто он, Чернышевский?
Ответил Маркс:
— Большой ученый и смелый человек.
— Почему же друзья не спасут его? — воскликнула
Тусси.
— Из Сибири спасти невозможно.
— Но надо попытаться! Нельзя же бросать человека
в беде!
Герман почувствовал, как маленькая ладонь крепко
сжала его пальцы. Он через силу улыбнулся.
НАДО ПОПЫТАТЬСЯ!
1870 год
Почему же друзья не спасут его?
Вопрос, неожиданно заданный девочкой, оставил
в душе тревогу, расталкивая десятки других вопросов и
мыслей. Он пробивался и не замирал, как родничок.
Вспоминались разговоры — в Москве, Петербурге, за
границей.
В этих разговорах было все: и признание заслуг Чер¬
нышевского, и печаль, и гнев. Не было лишь вот этой
простой мысли, которая так естественно вырвалась у
Тусси.
Неужели соотечественники не верят, что можно выз¬
волить человека? Неужели спасенья нет?
А Бакунин?
Бежал же Михаил Бакунин из Сибири — один, на
свой риск и страх, без настоящих помощников, обманув
и жандармов, и чиновников, и генерального русского кон¬
сула.
25

Значит, можно? Значит, все зависит от стремления,
энергии и сообразительности?
Если бы русские эмигранты в Швейцарии, Франции и
Англии хоть часть своего пыла затратили на это дело,
Чернышевский был бы давно на свободе! Но эмигрантов
засасывала суета, мелкая политическая возня. Возводи¬
лись баррикады... обид и недоверия друг к другу. Осо¬
бенно в Женеве. Там «каждый был убежден в разных
разностях» и мало кто заботился об общих целях.
Не было среди русских эмигрантов крупной фигуры,
которая бы сплотила всех, помогла встать над эгоистич¬
ным, мелочным, увлекла бы единой, большой целью.
Герцен умер. Да в последние годы он уже не имел
над умами той власти, как в былое время. Лавров, не¬
сомненно, был самым глубокомысленным и авторитет¬
ным, но ему не хватало практической жилки. Баку¬
нин?..
Друг Герцена и Белинского. Восторженный проповед¬
ник всемирной революции. Руководитель дрезденского
восстания 1848 года. Закованный в цепи пленник авст¬
рийского короля. Узник царя русского, брошенный в
Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Отча¬
янно смелый человек, совершивший побег из сибирской
ссылки через Дальний Восток.
Бакунин всегда и всюду, куда бы ни забросила его
судьба, «спорил, проповедовал, распоряжался, кричал,
решал, направлял, организовывал, ободрял целый день,
целую ночь, целые сутки».
Так говорил о нем Герцен, с которым Герман встре¬
тился в Ницце за неделю до его смерти.
Разговор о Бакунине шел тогда неспроста.
2
Незадолго до бегства из ставропольской ссылки Гер¬
ман узнал, что в Москве убит его знакомый Иванов.
Иванов был тихий юноша. Он готовил себя в народ¬
ные заступники, читал наизусть Некрасова и поклонялся
памяти декабристов. Когда в Москве появился Сергей
Нечаев и стал вербовать людей в Европейский социа¬
листический альянс 1, Иванов, как и многие другие сту-
1 Союз, объединение.
26

денты, вступил в него. Нечаев имел бумагу, в которой
именовался полномочным представителем главного ко¬
митета альянса.
Бумагу выдал Бакунин. На ней красовалась внуши¬
тельная подпись старейшего русского революционера.
Однако Иванов почему-то вскоре засомневался в ее ис¬
тинности, перестал встречаться с Нечаевым и высказал
двум-трем студентам свои подозрения. Нечаев почувст¬
вовал, что может лишиться доверия и авторитета, и убрал
Иванова с дороги.
Это был страшный и возмутительный поступок. Убий¬
ство Иванова бросало тень на все революционное дви¬
жение в стране.
Как же был связан с Нечаевым Бакунин? Ошибка
это, недоразумение или что-нибудь другое?
Перед отъездом в Лондон Герман разыскал Баку¬
нина.
3
Бакунин протянул ему кувшин:
— Лейте!
Ничего не оставалось, как лить — холодную воду на
его широкие плечи и загорелую шею.
Михаил Александрович бил себя ладонями по голому
телу, крякал и отфыркивался. Потом влез в рубаху, укре¬
пил на носу очки:
— Не спал ночь. Работал.
В густом голосе — скорее не желание объяснить позд¬
нюю процедуру мытья (был первый час пополудни), а
намерение сказать о ночном труде. Так, во всяком слу¬
чае, показалось Герману.
— Ну-с, мой юный соотечественник, вы, стало быть,
ступили на оный путь, бунтарский путь? — Бакунин ве¬
село и внимательно смотрел на Германа. — А известно
ли вам, что революция — это разрушение?
— Сначала разрушение старого, потом возведение
нового, — Герман ничуть не выдал удивления: он еще
ничего не успел сказать, только поздоровался.
— Рутина! — замахал большими руками Бакунин. —
Старая немецкая рутина! Надо разрушать! В этом суть
революционных катаклизмов. Разрушение — путь про¬
гресса.
27

Герман уже слышал об этих взглядах Бакунина, по¬
этому не опешил:
— По-моему, ломать все без разбора неразумно.
— Вы не на том пути, юноша! — горячо возразил
Бакунин. — Так можно превратиться не в революцио¬
нера, а в филистера. Знаю, откуда этот дух. Вы начита¬
лись новейших философов. Маркса!
— Разве это плохо? Вы ведь сами пропагандировали
его учение?
— Да. Но теперь мы расходимся с Марксом по ряду
вопросов.
— В таком случае, я не понимаю, Михаил Александ¬
рович, зачем вы брались недавно за перевод?
— Какой перевод?
— «Капитала».
Бакунин зорко посмотрел на Германа. Он, по всей
вероятности, не ожидал, что его собеседник так хорошо
осведомлен о его собственных делах.
— Откуда вам это известно?
— Я недавно приехал из Петербурга...
— Понимаю.
— Видите ли, Михаил Александрович, так как пере¬
вод книги теперь предложен мне, я считал, что должен
поговорить об этом с вами.
— Зачем? — пожал плечами Бакунин. — Вы так са¬
мостоятельны в своих суждениях и поступках.
В голосе — насмешка. Бакунин, кажется, недоволен
тем, что перевод предложили другому человеку. Но Гер¬
ман не стал обращать внимания на насмешливый тон.
Ему надо было выяснить истинную историю бакунинско¬
го перевода.
А она тоже была связана с Нечаевым.
Полгода назад один русский предложил Бакунину за
перевод 1200 рублей и 300 выдал авансом. Вскоре заказ¬
чик получил письмо от имени Бюро заграничных агентов
русского революционного общества «Народная распра¬
ва». Бакунин, значилось там, должен отказаться от пе¬
ревода, так как будет занят революционной пропаган¬
дой. Требовать с него задаток не советовали. В конце
письма красовались нарисованные топор, кинжал и ре¬
вольвер.
Подписал письмо Нечаев.
Заказчик послал Бакунину резкий ответ и вскоре по¬
28

лучил его извинение. Он, Бакунин, — было написано в
письме, — ничего не знал о проделке Нечаева, тот просто
вызвался по-дружески уладить дело. А заняться револю¬
ционной пропагандой он действительно должен сейчас в
первую очередь...
— Книга Маркса — экономический труд, — громы¬
хал Бакунин, — и, как всякий экономический и научный
труд, она далека от революции. Это наука. Глубокая, но
сухая наука. Я брался за перевод, ибо находился в стес¬
ненных денежных обстоятельствах.
— Почему же вы отказались?
Бакунин нахмурил шишковатый лоб:
— Обстоятельства переменились.
— Вы разрешите сделать одно предположение?
— Извольте.
— К перемене обстоятельств имеет отношение Не¬
чаев?
Бакунин встрепенулся:
— Вы почем знаете?
— Я предполагаю. И должен вас предупредить.
— В чем?
— Нечаев решил ограбить симплонскую почту.
— Не может быть!
— У него разработан план.
— Это сумасшествие!
— Это разбой, который дорого обойдется всем рус¬
ским эмигрантам.
— Совершенно верно. Его надо остановить!
— Я и хотел просить вас сделать это.
— Почему именно меня? Почему не вы сами?
— Я больше не имею с ним сношений. А к вам он,
кажется, приходит.
Бакунин сделал несколько шагов к окну, дернул за¬
навеску, толкнул наружу тяжелую раму.
С улицы — городской шум: цоканье лошадиных под¬
ков по мостовой, голоса прохожих, крики мальчишек.
Бакунин долго рассматривал дом на противополож¬
ной стороне улицы, а Герман — огромную сутулую фигу¬
ру своего собеседника.
Он вызывал в Германе противоречивые чувства.
К невольному уважению и восхищению, которые рож¬
дала едва ли не сорокалетняя революционная деятель¬
ность Бакунина, примешивалась жалость. Жалость к его
29

внушительной, но какой-то обессилевшей фигуре, к уста¬
лому старому лицу, которое не освежила даже холод¬
ная вода. Жалость к нему, этому смелому, решитель¬
ному человеку, который поддался влиянию такой сомни¬
тельной личности, как Нечаев.
Надо было убедить Бакунина в том, кто такой Не¬
чаев. Надо было разоблачить Нечаева окончательно, ибо
связь с ним бросала тень на честных революционеров.
— Этот маленький тигренок Нечаев, — заговорил
Бакунин, — постоянно ставит меня в неловкое положе¬
ние. Представляете? Он очень неорганизован. Но энер¬
гия, настойчивость! Это дьявол во плоти.
— Подобных дьяволов надо вышвыривать из нашей
среды!
— Ошибка, молодой человек, ошибка! Ошибка, кото¬
рая может вам многого стоить.
— Не понимаю.
— Такой агитацией вы запятнаете свое имя. Нечаева
уже собираются вышвырнуть из Швейцарии. Местное
правительство. Правительство! Я не думаю, что вы же¬
лаете встать со швейцарскими властями на одну доску.
Власти обвиняют его в уголовном преступлении и хотят
выдать русским жандармам.
— Но ведь это же разные вещи, — Герман недоу¬
менно смотрел на Бакунина. — Я не говорю о том, что
Нечаева следует выдать охранке. А в чем его обвиняют
в Швейцарии?
— В убийстве Иванова.
— Что ж, местные власти по-своему правы: это уго¬
ловное преступление.
— Это политический акт!
— Он убил человека. Невинного. Это было бессмыс¬
ленное и зверское убийство.
— Иванов мог выдать комитет полиции.
— Какой комитет?
— Который создал Нечаев.
— Кроме отвратительных прецедентов, Нечаев ниче¬
го не создал.
— Нечаев — один из организаторов комитета, кото¬
рый возглавляет революционную работу во всей России!
— Михаил Александрович, вас ввели в заблуждение.
Такого комитета нет в природе.
— Есть.
30

— Но доказательства!
— Мне говорил об этом Нечаев.
— Нечаев лгун и авантюрист. В России нет никакого
комитета.
— Не может быть, — заволновался Бакунин, — не
может быть. А его героический побег? Совершил же он
побег из Петропавловской крепости?
— Нечаев нигде никогда не сидел и ниоткуда пока
не бегал. Мне это известно лучше, чем кому бы то ни
было.
— Кому же верить!
— Я знаю Нечаева с первых его шагов в студенче¬
ском движении. Знаю, откуда он пришел и как заставлял
людей помогать в своих делах.
— Вы знаете. Но я-то не знаю! — Бакунин с силой
взял Германа за плечи. — Я ведь не знаю! Откуда я
могу знать, что Нечаев лгун и авантюрист! Кто это под¬
твердит? Не он же, в конце концов, сам?
— А почему бы и нет? — весело возразил Герман. —
Я думаю, он не откажется.
Нечаев с тревогой взглянул на гостей.
К нему мог прийти Бакунин. Один. Мог прийти и
Герман. Но — тоже один. В их совместном приходе таи¬
лась опасность.
Герман знал о Нечаеве все. В последнем разговоре
между ними он предупредил, что примет крайние меры,
если Нечаев вновь появится в студенческих кружках
Москвы или Петербурга.
Бакунин знал о Нечаеве только то, что тот говорил
ему сам.
Выражение тревоги и удивления появилось в лице
Нечаева на миг и тотчас пропало. Он всегда отлично
владел собой. Нервы у него были железные.
Он жестом пригласил Бакунина и Лопатина занять
кушетку (единственная, кроме стола и стула, мебель в
его комнате), отошел к окну, скрестил руки на груди и
невозмутимо уставился на вошедших.
У него было худое лицо, светлые волосы и тонкие гу¬
бы. Герману он всегда напоминал остроклювую птицу.
Молчание длилось с минуту.

Первым не выдержал Бакунин:
— Мы пришли к вам, Сергей, чтобы вы подтвердили
правду своих слов.
— Я готов всегда, — усмехнулся Нечаев. — Только
я не хочу это делать в присутствии господина Лопатина.
— Почему?
— Мы не любим друг друга.
— Это не имеет сейчас никакого значения, — подал
голос Герман. — Рассказать о своем побеге ты сможешь
и не выражая своих чувств ко мне.
— Ах, вот в чем дело! — Нечаев сунул руки в кар¬
маны брюк. — Господин Лопатин не верит? Это его лич¬
ное дело! У него на это имеются свои причины. Он меня,
видите ли, подозревает! Но от вас, Михаил Александро¬
вич, я этого не ожидал. Вы меня знаете не первый день.
— Вот поэтому-то я и хочу, чтобы вы подтвердили...
— Вам нужны подробности? — перебил Нечаев. —
Хорошо. Я изложу их на бумаге! Сочиню реляцию! Если
вы не верите на слово, я напишу сто страниц!
Герман прекрасно видел, что Нечаев хочет улизнуть
от прямого ответа. Он остановил его:
— Проще рассказать на словах.
— В самом деле, — поддержал Бакунин, — мы же
не бюрократы.
— Только пусть он учтет, — сказал Герман, — что я
просидел в Петропавловке общим счетом десять меся¬
цев. Вы тоже хорошо знакомы с ее порядками. А он ви¬
дел эту тюрьму только издали.
Настала долгая пауза.
На сжатых скулах Нечаева двигались желваки.
Бакунин шумно дышал.
— Я не понимаю, — наконец угрюмо сказал он, —
зачем вам понадобилась эта ложь?.. — Он тяжело
встал, опершись руками о колени. — Солгавший едино¬
жды. .. Революционный комитет в России — тоже ваши
выдумки?
Нечаев молчал. Он знал, что при Германе лгать Ба¬
кунину бесполезно, и понимал, что для него происходило
самое страшное: он терял Бакунина, его поддержку.
И Бакунину, видимо, были не легки эти минуты. Ру¬
шилась его вера в сильную подпольную организацию,
которая должна была поднять восстание в России.
Для Германа эта встреча была тоже по-своему реша-
32

ющей. Он не только разоблачил перед Бакуниным поли¬
тического авантюриста. Он окончательно понял, что
Михаил Бакунин, с его детской доверчивостью к любому
встречному человеку, не может быть руководителем ре¬
волюционных эмигрантских сил.
5
— Вы, русские, часто склонны переоценивать заслу¬
ги своих соотечественников, — сказал Маркс, узнав о
событиях в Женеве. — Мне, например, кажется очень
странным, что такой опытный человек, как Михаил Ба¬
кунин, мог попасться на крючок политическому прохо¬
димцу. Непостижимая близорукость!
— Я думаю, — ответил Герман, — все дело в том,
что Бакунину слишком хочется скорее увидеть свою
родину свободной, и он хватается без разбора за всякого,
в ком увидит силу, смелость и желание действовать не¬
замедлительно.
— Революции не делаются по прихоти одиночек, —
сердито заметил Маркс. — К сожалению, Бакунин не
желает этого понять. Ему бы только устраивать загово¬
ры, сбивать комплоты, заводить тайные общества. Его
Альянс социалистической демократии открыто пропове¬
дует анархизм. Это же несовместимо с организованной
борьбой пролетариата!
— Почему же Альянс входит в состав Интернацио¬
нала?
— Резонный вопрос. Вы правы. Пора ставить его на
очередном конгрессе. — Маркс зашагал по своей дорож¬
ке. — Вам же, Герман, по-моему, надо быть ближе к
нашему товариществу.
— Я ведь принят в Интернационал...
— Знаю. Но я вот о чем думаю. Почему бы вам не
представлять русскую секцию Интернационала здесь, в
Лондоне, в Генеральном совете?
— Но почему я? — испугался Герман. — Есть ведь
люди постарше, поопытнее. Меня же всего как месяц
приняли в Международное товарищество.
— Вы единственный русский в Лондоне, кто близок
нам по своим взглядам. С вашей секцией в Женеве я
спишусь.
3 И. Смольников
33

— Вы, наверное, шутите.
— Нисколько. А то что же получается? Приехал в
Лондон дельный, энергичный, в основном с верными
взглядами русский, а интересы русской секции продол¬
жает представлять в Генсовете немец?
— Кто же это?
— Да, я, я, — засмеялся Маркс. — Везде я. Словно
Фигаро. Ваши же сами меня просили. Вот постойте, я
покажу вам письмо.
Он подошел к столу, достал из ящика письмо.
Герман узнал почерк Антона Трусова, секретаря рус¬
ской секции Интернационала в Женеве.
«Дорогой и достопочтенный гражданин! — пробегал
строчки Герман. — От имени группы русских мы обра¬
щаемся к Вам с просьбой оказать нам честь быть нашим
представителем в Генеральном совете Международного
товарищества в Лондоне... Воспитанные в духе идей
нашего учителя Чернышевского, осужденного за свои
сочинения на каторгу в Сибирь в 1864 г., мы с радостью
приветствовали Ваше изложение социалистических
принципов и Вашу критику системы промышленного фео¬
дализма... чтобы не вводить Вас в заблуждение и изба¬
вить Вас от сюрпризов в будущем, мы считаем также
своим долгом предупредить Вас, что не имеем абсолютно
ничего общего с г. Бакуниным и его немногочисленными
сторонниками... Примите, гражданин, от имени всех на¬
ших братьев выражение нашего глубокого уважения».
— Мне, разумеется, было приятно, — заметил Маркс,
когда Герман кончил читать. — и я очень рад, что идеи
Интернационала становятся близки русским, однако, со¬
гласитесь, пришла пора, чтобы ваш соотечественник
отстаивал в Совете интересы вашей секции.
— Справлюсь ли я?
— Справитесь.
Маркс сложил письмо и спрятал его обратно в стол.
— Но ведь меня могут и не выбрать, — защищался
Герман.
— Могут, — кивнул Маркс, — на Генеральном сове¬
те каждого кандидата разбирают весьма придирчиво и
принципиально.
— Вот видите.
— Я полагаю, вы от этого не проиграете. — улыб¬
нулся Маркс. — Я буду вас рекомендовать. Посмотрим.
34

6
Герман очень волновался, когда днем двадцатого сен¬
тября вместе с Марксом приближался к старому дому
на хмурой лондонской улице Гай Голборн.
У подъезда, который тремя мавританскими арками
выходил на тротуар, их встретил статный человек, с ры¬
жеватой бородой.
Он крепко сжал ладонь Германа и, не выпуская ее из
своей руки, сказал по-русски:
— Карл писал мне о вас. Я давно хотел познакомить¬
ся. Энгельс.
По скупым словам Маркса, по восторженным расска¬
зам Тусси, для которой Энгельс был самым любимым и
авторитетным человеком после отца и матери, Герман
уже составил себе представление о нем и сейчас видел,
что не ошибся.
Энгельс не был похож на своего друга. Высокий, едва
ли не на голову выше Маркса, стройный, с громким голо¬
сом, он напоминал военного или спортсмена. Может
быть, другому пришло бы в голову иное сравнение, но
Герман уже знал, что Фридрих Энгельс специально изу¬
чает военные вопросы, любит спорт и охоту. Легко было
представить его себе в высоких сапогах, в охотничьей
или военной куртке, размашисто шагающим по полю
или болоту. Честное слово, такая одежда и просторная
обстановка вольной природы более соответствовали бы
его облику, чем изящный гражданский костюм и скучная
улица английской столицы.
Когда он широко открывал свои веселые глаза, каза¬
лось, что в них светится небо.
Вообще Герман заметил: в ту, первую встречу Эн¬
гельс был как-то особенно возбужден и сияющ.
Причина этого выяснилась через минуту, тут же, на
пороге обшарпанного лондонского дома, в котором Меж¬
дународное товарищество рабочих снимало помещение.
— Итак, — перешел Энгельс на английский, — у нас
с вами знакомство не простое. Отныне мы крестные
братья.
— Да, — кивнул Герман, — но почему же крестные?
— Нас же вместе избирают в Генеральный совет!
— А вы разве не член Совета?
— Пока нет.
3*
35

— А я полагал...
Вид у Германа настолько обескураженный, что Эн¬
гельс со смехом обнял его за плечи.
— Вы полагали совершенно правильно, — улыбнулся
Маркс, — Фридрих не меньше меня работает для Интер¬
национала, но до сегодняшнего дня он вынужден был
жить в Манчестере.
— А Генсовет заседает в Лондоне, — подхватил
Энгельс, — и наш свирепый Мавр строго взыскивает за
пропуск каждого заседания. У него даже есть специаль¬
ная тетрадь посещений, и в ней против каждой фамилии
плюс или минус. Горе вам, если вы станете получать
минусы!
— Дисциплина — пульс организации.
— Кто же спорит, Мавр? Все правильно. Я счастлив,
что могу наконец вздохнуть свободно, не являться каж¬
дое утро в постылую контору и все свое время отдавать
нашему делу.
По правде говоря, после этой новости Германа на
какое-то время охватило смятение: никак уж не предпо¬
лагал, что его будут избирать в Генеральный совет вме¬
сте с Энгельсом, имя которого было так же связано с
революционным движением в Европе, как и имя Маркса.
Энгельс, видимо, уловил его состояние. Не выпуская
из дружеского объятия, пошутил:
— Мы должны держаться друг друга, ведь Мавр
может отчаянно раскритиковать нас.
— Ладно уж, не робейте, — Маркс подтолкнул их
к дверям. — Сегодня, так и быть, я поддержу ваши кан¬
дидатуры.
7
Герман сначала был удивлен скромностью, даже не¬
взрачностью обстановки, в которой заседал Генеральный
совет.
Узковатая комната, с невысоким потолком, старыми
обоями. Грубый стол, без всякой скатерти, простые сту¬
лья. Но потом, рассмотрев людей, находившихся в ком¬
нате, их простую одежду, мужественные лица, понял:
иначе и не могло быть. Здесь заседал штаб сражающейся
армии рабочего класса.
36

Никто из двадцати человек наверняка не обращал
внимания на то, что пол не натерт до блеска, а под
потолком нет внушительной люстры. Главное — было
чисто и хватало места, чтобы всем удобно сесть вокруг
стола. Большего не требовалось.
Это понравилось Герману. Во всем житейском он
довольствовался тем, что имел, как неприхотливый рус¬
ский крестьянин, хотя и вырос сам в дворянской семье.
Ему и в доме Маркса было по душе, между прочим, по¬
тому, что небольшая квартира вождя пролетариата от¬
личалась простотой и скромностью.
Процедура приема была несложной.
Секретарь Генсовета, сухой, педантичный Эккариус,
в двух словах доложил о кандидатах и предложил зада¬
вать вопросы.
Как Герман и ожидал, отвечать пришлось главным
образом ему. За три месяца, проведенные в Лондоне, он
успел коротко сойтись лишь с Лесснером и Огюстом Сер¬
райе — двумя членами Генерального совета. Энгельса
знали хорошо.
Волнуясь, но держа себя в руках, внешне спокойно
он рассказал о студенческих кружках, о русской деревне,
о фабричных рабочих Петербурга. Спрашивали не пере¬
ставая, и Герман чувствовал: это не только интерес к
его личности, к его политическим взглядам, но и к его
родине, к освободительной борьбе его народа.
Поняв, что отношение к кандидату доброжелательное,
Эккариус дал слово Марксу.
Маркс сказал коротко: он поддерживает кандидатуру
Германа Лопатина и просит Генеральный совет утвер¬
дить его членом-корреспондентом по русским делам.
Эккариус предложил голосовать — двадцать рук под¬
нялись в ответ: Герман был избран единогласно.
Затем приступили к обсуждению политических дел,
и Герман (не прошло и получаса, как он вошел сюда)
мог принять в нем участие уже как полноправный то¬
варищ.
Тут ему вновь пришлось удивиться.
Французский император Наполеон III, который по¬
шел войной на Пруссию, в начале сентября позорно
сдался немцам под Седаном со всей своей армией.
Наполеон затеял военную авантюру для того, чтобы
избежать революции в своей стране: война, рассчитывал

он, отвлечет французов. Но все получилось наоборот.
Через два дня после седанского позора императора свер¬
гли. Во Франции провозгласили республику.
Однако власть в стране захватила буржуазия. Прус¬
сия же, став победительницей, двинула свои войска на
Францию.
Герман писал в те дни Лаврову в Париж:
«Хотя республика явилась на этот раз во Франции
довольно жалким образом... как будто только потому,
что пруссаки позаботились отнять у французов Наполе¬
она и спрятать его от них подальше... хотя безмозглое
и бесстыдное поведение всей французской прессы за
последнее время сильно пошатнуло мои, более сер¬
дечные, чем разумные, симпатии к этой стране, тем не
менее в тот день, когда была получена телеграмма о
провозглашении республики, я чуть-чуть не уехал
в Париж».
Герману казалось: если Париж продержится против
пруссаков недели три, то другие державы вступят в
конфликт между Францией и Пруссией и положат конец
этой безобразной войне.
Однако время шло, а ни Англия, ни Италия, ни ка¬
кая-нибудь другая страна не вмешивалась. Франции
приходилось туго.
Во всей Европе складывалась напряженная обста¬
новка.
Герман ожидал поэтому долгих дебатов между чле¬
нами Генсовета, длинных речей и приготовился к много¬
часовому заседанию. Он как-то привык к этому на соб¬
раниях русских эмигрантов, на нелегальных, а особенно
легальных сходках у себя на родине.
Но заседание Генерального совета Интернационала
проходило ошеломляюще быстро.
Пустые споры не возникали. Выступления не превы¬
шали пяти минут. Дольше всех говорил Маркс — восемь
минут. Он дал исчерпывающую оценку событиям. Потом
приняли решение о работе ряда секций в новых усло¬
виях. Потом создали комиссию. Ей поручали организо¬
вать демонстрацию английских рабочих.
В комиссию вошли Эккариус, Кан, Лесснер, Милнер и
он, Герман.
Быстро обсудили план действий комиссии и через
двести двадцать три минуты после начала заседания,
возбужденный и счастливый, он уже выходил на Гай
Голборн.
Вместе с Лесснером его посылали в лондонский порт.
8
Герман старался не отставать от своего нового друга
Фридриха Лесснера: встречался с грузчиками, докерами,
матросами; перезнакомился с сотнями людей, устроил
десятки встреч, забыл, что такое еда и сон, выучил все
закоулки огромного лондонского порта не хуже питер¬
ской Охты или Васильевского острова.
Каждый день, как закадычных знакомых, встречал
прокопченные корпуса складов, привычно слушал сип¬
лый лай морских пароходов на забитой судами Темзе.
Ему пришлись по душе английские рабочие — рассу¬
дительные, степенные и не меньше русского рабочего
люда любившие соленое словцо, веселый смех и добрую
кружку пива после тяжкого дня. Разговаривать с ними
было куда легче, чем с заправилами из тред-юнионов 1.
Но и с заправилами приходилось иметь дело — от
них во многом зависело количество демонстрантов. Им,
заправилам, требовалось время, чтобы все обдумать,
обмозговать. Своим поведением они напоминали россий¬
ских «справных» мужиков: ко всякому новому предло¬
жению подходили бочком, прикидывая — а не повредит
ли это собственному хозяйству.
Герман ходил с ними в пивные, слушал, как они рас¬
суждают о превратностях публичных демонстраций, осо¬
бенно в такое тревожное время, и настаивал на своем.
Фридрих Лесснер, кряжистый, густобородый, одо¬
брительно ворчал: «Mach dich an sie Fautpetze 2.
Пусть-ка о солидарности пролетариев всех стран не за¬
бывают».
Сам он то вместе с Германом ходил на собрания ра¬
бочих или встречался с руководителями тред-юнионов,
то пропадал в каком-нибудь пакгаузе, складе или кора¬
бельных мастерских.
1 Профессиональный союз рабочих.
2 Возьми в оборот их, лентяев! (Нем.)
39

Промелькнула неделя.
Герман чувствовал, что потрудился не зря. И дейст¬
вительно, в день демонстрации, когда рабочие двинулись
к Гайд-парку, портовики заполоводили полверсты.
9
Лесснер говорил отрывисто и зло. Он словно стриг
сердитые фразы тяжелыми ножницами. Голос его был
хрипл и громок.
Ему не надо было подлаживаться под рабочих.
Он сам был рабочим. Он требовал, чтобы правитель¬
ство Англии признало Французскую республику, Рабо¬
чие Лондона, гремел он, заставят консерваторов сде¬
лать это!
Герман смотрел на лица демонстрантов. Крепкие
скулы. Серый, болезненный цвет лица. Словно высечен¬
ные из камня губы. Глаза из-под надвинутых на брови
кепи Глаза из-под помятых шляп Глаза требователь¬
ные и настороженные.
Он хорошо видел тех, кто стоял в первых рядах, близ¬
ко к тому месту, откуда говорили ораторы. Дальше чер¬
нело поле голов. Будто прошлись гигантским плугом по
зеленым лужайкам Гайд-парка и вывернули наружу
тяжелый чернозем.
Люди заняли все свободное пространство огромного
сада, в той его части, где обычно по воскресеньям соби¬
рались небольшими толпами лондонцы послушать раз¬
ношерстных ораторов. Сегодня тоже было воскресенье,
но одиночек ораторов с их самодельными трибунками и
праздных группок скучающих слушателей не было и в
помине. В Гайд-парке царили рабочие. Они стояли на
траве, сидели на ограде, и даже деревья были заняты —
это дети лондонской бедноты захватили лучшие на ми¬
тинге места.
Всех лиц не разглядеть, к тому же Герман был
близорук, но он физически ощущал на себе взгляды
людей.
Он волновался, как тогда перед заседанием Генераль¬
ного совета, и у него перехватило горло, когда Лесснер
громко объявил о том, что следующим выступит моло¬
дой русский революционер Герман Лопатин.
40

10
Герман произнес первые фразы и сразу успокоился.
Сердце еще отчаянно колотилось, но это не мешало на¬
ходить нужные слова.
Герман говорил так, как говорил бы с самим собой,
как говорил бы с Марксом — ничего не пряча, не боясь
обнажить чувства.
Говорил, что он, русский, счастлив отстаивать вместе
с английскими рабочими завоевания французского
народа.
Пусть во Франции утвердили пока лишь буржуаз¬
ную республику, дорого уже то, что уничтожена мо¬
нархия.
Надо не дать пруссакам задушить республику! Рес¬
публика во Франции — удар по самодержавию дру¬
гих стран!
Русские знают, что такое борьба с самодержавием.
Ни тюрьма, ни ссылка не остановят их. Придет час, и
здесь, в Гайд-парке, английский пролетариат услышит
еще и о республике в России.
Герман ловил одобрение во взглядах, улыбках, дви¬
жениях.
Над Лондоном светило солнце. Лондон не был тем
хмурым, туманным городом, каким его обычно представ¬
ляют в других странах.
Лондон вообще все лето не знал затяжной ненастной
погоды, а в этот погожий сентябрьский день, словно на¬
рочно для митинга рабочих, казался особенно солнечным
и светлым.
После митинга откуда-то из толпы к Герману проби¬
лась Тусси.
Он был удивлен, увидев ее здесь, и очень обрадо¬
вался. Ему, оказывается, как раз и не хватало этой
егозы.
Ее смуглое лицо улыбалось:
— А я слышала, как вы говорили!
— Наверное, страшно коверкал слова?
— Нет, вы говорили правильно.
— Знаю, успокаиваете.
— Правда. Спросите у папы. Мы с ним вместе слу¬
шали. Он тоже так говорит.
42

1!
Сразу по приезде в Лондон Герман сел за перевод
«Капитала».
Переводил полстраницы в день. Стопка исписанных
листов росла.
Герман всегда носил ее с собой, не расставаясь ни на
час. В Брайтоне и Ремсгейте брал на берег моря. В Лон¬
доне не выпускал из рук, бродя по городу или закусывая
в какой-нибудь таверне на столичной окраине в компа¬
нии лондонской бедноты. Он сжился, сросся со своей
рукописью и часто, просыпаясь по утрам, подолгу пом¬
нил сны, в которых, как наяву, его окружали странные
образы — товар, деньги...
Работая над переводом, он чувствовал себя как мо¬
ряк, ведущий корабль к богатой, недавно открытой
земле.
Он прочитывал в подлиннике каждого автора, с кото¬
рым спорил в своем труде Маркс. Порой видел, что не¬
плохо было бы поспорить крепче. Говорил Марксу — тот
часто соглашался и делал для русского перевода нужное
добавление. Сказал Марксу и о том, что первая глава
трудна. Маркс посоветовал начать сразу со второй, по¬
обещав первую переделать. Соглашался и с тем, когда
Герман просил пояснить в примечании то или иное не
совсем ясное место.
Они подолгу разговаривали, спорили, и Маркс пора¬
жался, как глубоко его переводчик проник в смысл идей
первого тома «Капитала».
12
Часто они отправлялись вдвоем в библиотеку Бри¬
танского музея.
Однажды, стоя в коридоре библиотеки у раскрытого
окна, Маркс сказал:
— Я все думаю о Чернышевском. Его «Очерки поли¬
тической экономии по Миллю» — неотразимая книга.
Оригинальный и сильный мыслитель.
Помолчал, раскурил сигару.
— Политическая смерть Чернышевского — потеря не
только для России.
43

«Но прежде всего для России», — подумал Герман.
После бесед с Марксом его уважение к сибирскому
узнику намного возросло.
Он не был знаком с Николаем Гавриловичем Черны¬
шевским лично, но от многих слышал о его благородстве
и самоотверженности.
«Почему же друзья не спасут его? Нельзя бросать
человека в беде!»
Это был упрек всем русским, жившим на свободе.
Упрек и ему, Лопатину.
Он перебирал в памяти свои встречи с русскими ре¬
волюционными эмигрантами в Швейцарии, Франции,
Англии и приходил к выводу: только Чернышевский, с
его авторитетом, огромными знаниями, мог бы сплотить
разрозненные, подчас враждовавшие между собой эмиг¬
рантские группы, одни из которых тяготели к Бакунину,
другие — к русской секции Интернационала.
С каждым днем мысль о том, что Чернышевский то¬
мится в Сибири, становилась нестерпимей. Тусси и не
предполагала, как была права, сказав: «Надо попытать¬
ся!» Да, надо попытаться. Никто ведь до сих пор просто
не пытался спасти Чернышевского. Надо было рискнуть.
Но как быть с переводом? Герман не мог бросить
его. Он привязался к своей работе. Ему были дороги
встречи с Марксом. И все же он понимал, что освобож¬
дение Чернышевского становилось для него сейчас са¬
мым главным делом. Чернышевского мог спасти только
он. Закончить перевод могли другие.
Он списался со своим петербургским другом Нико¬
лаем Даниельсоном, и тот согласился продолжить пере¬
вод.
Николай был опытным переводчиком. Герман отда¬
вал перевод в верные руки.
В ноябре 1870 года он уехал в Россию.

ЧАСТЬ
ВТОРАЯ
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ ТУТ НИ ПРИ ЧЕМ
1871 год
1
Член географического общества Николай Люба¬
вин следовал в Сибирь обычным этапным путем:
из Москвы до Нижнего Новгорода по проторенной кан¬
далами Владимирке, из Нижнего — до Перми и далее
через Екатеринбург и Тюмень до Томска.
Иртыш и Обь закованы льдом: вместо тихоходных
«курбатовских барж» (пароходство Игнатова и Курбато¬
ва) по широким просторам сибирских рек мчали геогра-
45

фа сани. От Томска до Иркутска по всему сибирскому
тракту Любавин опережал санные обозы и лишь на
короткое время присоединялся к ним.
Делал это по своему усмотрению. Этапную дорогу
выбрал сам, и его не сопровождали жандармы. Он не
был ни каторжным, ни ссыльным. Ехал по поручению
императорского географического общества для сбора
научных сведений о Сибири. Так значилось в его бумаге.
Гербовая бумага с круглой печатью и словом «импе¬
раторское» заставляла станционных смотрителей поспеш¬
но добывать географу лошадей. Но он не торопился
и на каждой станции велел ставить себе самовар и бало¬
вался чаем.
В небольшое сельцо Нижний Ингаш, за Краснояр¬
ском, прибыл под вечер.
На крыльцо выбежал старичок смотритель, в старом
затрапезе и форменной фуражке. Он то и дело поправ¬
лял ее за козырек и, казалось, не замечал тридцатигра¬
дусного мороза.
Подсеменив к саням, ловко отстегнул войлочную
полость и, прикладывая красные пальцы к козырьку,
умильно заулыбался:
— Пожалуйте в горницу, батюшка ваше превосхо¬
дительство, мы вас, слава богу, давно-с дожидаемся.
— Дожидаетесь? — не то удивляясь, не то соглаша¬
ясь, прохрипел с мороза приезжий и неуклюже выбрался
из саней.
— Ах, нет, не то чтобы дожидались, — затараторил
старичок, забегая вперед, открывая перед приезжим
дверь и пропуская его в дом, — а напротив того, каждо¬
му проезжающему, слава богу, почет и уважение-с.
Особливо ежели офицер, или гражданский чиновник, или
их благородие дворянин-с по своей надобности...
— Да погоди, не тарахти, — запротестовал приез¬
жий, закутанный в дорожную доху, которая мешала в
нем сразу распознать офицера, чиновника или просто
дворянина, едущего «по своей надобности».
Усы и борода белы от инея, голова замотана баш¬
лыком.
Он размотал башлык, освободился от дохи, снял
шапку и дорожную шинель.
Перед смотрителем предстал молодой человек лет
двадцати пяти, стройный, широкоплечий, с аккуратной
46

русой бородкой и усами, с большим лбом и ясными гла¬
зами, хитровато поблескивавшими за стеклами очков.
— Мороз, — зябко потер он руки.
— А мы вам самоварчик, — засуетился смотри¬
тель. — Сливочки потребляете?
— Зачем же сливки? Я и так, по-простому, чай по¬
пью. Согреться.
— Это уж, конечно, первое дело. Согреться с доро¬
ги — первое дело. Мигом оборудуем, не извольте беспо¬
коиться.
В комнате уже хлопотала и жена смотрителя, расто¬
ропная старушенция. В отличие от мужа она не раскры¬
вала рта.
Смотритель же не переставал тараторить и, пока
закипал самовар, всячески ублажал гостя, предлагая ему
то сесть поближе к печке, то окунуть озябшие ноги в че¬
санные из овечьей шерсти чоботы, то накрыть колени
кошмой.
За какие-нибудь четверть часа он высыпал ворох
сведений: что в Нижнем Ингаше смотрит за станцией
пятнадцатый год и что теперь не в пример стало луч¬
ше — обхождение господ проезжающих намного благо¬
роднее; что дочь в летошный год выдал замуж за акциз¬
ного из Тайшета и от зятя ему полное уважение, а по
праздникам даже и презенты; что раньше на тракту
пошаливали, а нынче, бог милует, поспокойней; что поли¬
цейский надзиратель — человек достойный во всех отно¬
шениях... а вот и он сам, легок на помине, отменный
человек, господину чиновнику, слава богу, непременно
понравится...
На пороге откашливался седоусый — не то с мороза,
не то по возрасту (пока было не разобрать) полицей¬
ский.
Оттаял в пятидесятилетнего, увесистого лицом муж¬
чину:
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
— Здравствуйте, — кивнул молодой человек, — не
желаете ли со мной чаю?
— Почту за честь, — полицейский примостился на
краю лавки. — Как в дороге-с? Покойно было? Не рас¬
трясли? Я их, ямщиков, знаю... У меня потому что глав¬
ное — порядок...
— Ямщик хороший, — успокоил его молодой чело¬
47

век, — не надо ни с кого взыскивать. Я ведь не ревизор.
Я географ.
— Это мы понимаем, — шевельнул усами полицей¬
ский, — не первый год служим. В Иркутске дважды в
году бываем.
— Что там новенького?
— Зимой-то что нового? Ярмарка, слыхать, нынеш¬
ней зимой была богатая... да я не видал.
— Народонаселение в городе, говорят, увеличива¬
ется?
— Откуда бы? Переселенцам, вроде, рано. Вот как
реки вскроет, — так потянутся...
— Говорят, ссыльных некоторых перевозят?
— Может, и перевозят кого, только я не знаю.
— Давеча из Иркутска губернский чиновник приез¬
жал и при них секретарь, — проснулся смотритель, —
так они промеж собой разговаривали...
— Про что разговаривали? — недовольно остановил
его полицейский.
— Про ссыльных разговаривали. Будто срок одному
выходит, так чтоб в Иркутск его не везли, а на старом
бы месте держали. Распоряжение, говорят, будто из са¬
мого Петербурха... место-то какое — забыл: не то
Якутск, не то Олекминск.
— Кто же он, этот ссыльный? — спросил географ.
— Не называли-с. Да тут их, ссыльных, как язей в
бредне.
— Да, — согласился полицейский, — есть-таки...
— А вы, батюшка, ваше благородие, — затараторил
смотритель, — заночуете или как?
— Поеду, пожалуй. Ночь лунная, дорога гладкая.
— И преотлично! — заулыбался смотритель. — Я
вам лучшую троечку заложу!
Когда гостя проводили, надзиратель облегченно
вздохнул:
— Пронесло, господи прости!
И перекрестился.
— Не заночевали, — ласково проразмышлял смот¬
ритель, — а у Егорычева весь вечер сидели и спать оста¬
лись.
— Географ, — презрительно прогудел надзира¬
тель. — Мальчишка. Очки золотые... Да нас не прове¬
дешь, не первый год служим... Головлева предупредил?
48

— Предупредил-с. Утречком тройку посылал.
— То-то У меня чтоб порядок... Чтоб на моем уча¬
стке ни один ревизор, прах его побери...
2
Ямщик разогнал лошадей.
Дорога полого спускалась на лед и на гладкой засне¬
женной поверхности раскатывалась прямой стрункой
до другого берега. Лошади лихо вынесли сани на
реку и дружным галопом помчались по утрамбованному
снегу.
Еще сверху, с берега, когда дорога выскочила к реке,
Любавин на мгновение увидел: с противоположной сто¬
роны на синий санный путь длинной тенью съезжает
обоз. Потом сани приняли горизонтальное положение и
ничего не стало видно из-за скачущих коней. Только
било в глаза яркое низкое солнце да летели из-под копыт
снежные комья.
Через минуту в бешеный вихрь скачки ворвался прон¬
зительный вопль ямщика — «побереги-и-ись!» — и сани
хлестко трахнули боковым брусом по деревянному от¬
воду крестьянских дровнишек.
Любавин вылетел из саней, кубарем перевернулся
через голову и завяз в снегу.
Встав на ноги, в первые секунды ослеп — лицо зале¬
пило снегом. Когда же отплевался, отряхнулся, протер
стекла очков, — увидел: тройка, сдерживая бег, скачет
далеко впереди, а вдоль дороги, подавшись за обочину,
теснится воз за возом крестьянский обоз.
Мужики соскакивали с возов и бежали, размахивая
руками, к голове обоза. Там в квадратной проруби, ря¬
дом с дорогой, тонули дровни. Они тащили за собой
лошадь. Задние ноги ее провалились, а передними она
изо всех сил цеплялась за лед, стараясь не сползти дальше.
Хозяин тянул лошадь за мундштук и испуганно
просил:
— Мужики, пособите... мужики...
Мужики сбегались к проруби, ко, как часто бывает
в первые секунды несчастья, никто не знал, за что
взяться.
Любавин заметил на снегу два шеста с обледенелыми
4 И. Смольников
49

концами (из проруби жители прибрежного села возили
наколотый лед), схватил один шест и крикнул:
— А ну поддевай с той стороны!
Один из мужиков тоже просунул конец шеста между
задними, погруженными в воду копыльями 1 саней.
Положенные на крепкий лед, придавленные весом
нескольких дюжих тел, шесты, как рычаги, приподняли
сани из воды.
— Руби постромки! — обрадованно закричали кре¬
стьянину, и тот, придя в себя, проворно выхватил из
чьих-то рук топор и перерубил ремни.
Забросили под круп лошади веревку и вытащили ло¬
шадь на лед. Кто-то из крестьян тут же вскочил на нее
и карьером пустил по дороге — согреться после купанья.
Остальные дружно вытянули на лед сани и только после
этого, когда опасность миновала, принялись бурно об¬
суждать событие.
Досталось тут всем: и жителям села, которые сооб¬
разили брать лед возле самой дороги; и раззяве мужику,
который не поспел своротить в сторону и за то угодил в
прорубь; и барину, чья тройка наделала бед. Впрочем,
барина поругивали не шибко.
Мужики, даром что их называло начальство сивола¬
пыми, прекрасно видели: барин, хотя и барин, и в очках,
и на тройке, а не похож на губернских стрекозлов. Те,
случись с ними на дороге такое, сразу бы набросились с
кулаками. А этот — нет. Как сам из снега выбарахтался,
на помощь прибег да шестами сани вызволить смекнул.
А как тройка за ним воротилась, не сел в нее, не уска¬
кал. Достал из дорожного сундучка заморскую бутыль,
чудную для мужиков, с завинчивающимся шкаликом-
пробкой и поднес в нем вымокшему обознику добрый
глоток для согрева. И тем, которые на шестах вместе с
ним плясали, — тоже. И себя не забыл — налил, опро¬
кинул, крякнул и провел по молодым усам ладошкой,
совсем как дошлый в таком божьем деле русак-сибиряк.
— Где же ж такие мастачат? — поинтересовался
один из обозников.
— Поглядим, — барин перевернул бутылку доныш¬
ком вверх и прочитал выпуклые буквы: — Ливерпуль.
— Это какое ж государство?
1 Бруски, вставляемые в полозья для опоры верхней части саней.
50

— Город такой в Англии.
— Слыхал? — подмигнул хозяин мокрых саней, на¬
кручивая на ноги сухие портянки.
— И у нас делают такие, — важно сказал высокий
мужик в заячьем малахае.
— Ты почем знаешь, Авдеич? — покосились на него.
— Стало быть, знаю. Беседу я с одним человеком
имел, вот как, к примеру, с их благородием.
Он вежливо кивнул на сидевшего рядом географа.
— Ну и что?
— А то, что у них баклага была медная. Только они в
нее молоко налить просили. А так барин обходительный.
Очки у них точнехонько ваши.
— Что же он со своей баклагой в ваших краях делал?
Мужик внимательно посмотрел на географа:
— Баклажка-то у него своя, да сам он был не свой.
— Как так?
— А так. Не по своей воле путешествовал.
— Преступник?
— По-вашему, может, и преступник, — нахмурился
мужик, — а по-нашему, несчастный.
— Да ведь я не утверждаю, я просто спросил.
— Спрос, ваше благородие, не долог, а человека зана¬
прасно обидеть можно. Вы их не видели, а я видал...
У них в ту пору шина лопнула, так заворотили на наш
двор. Пока кузнеца искали, — они у нас отдыхали.
— Куда же его везли?
— Этого знать невозможно.
— Это точно, — подтвердил кто-то, — ссыльных во¬
зят при пакете.
— А звать его как?
— Это тоже в секрете держат.
— Погоди, — перебил высокий, — Гаврилычем его
величать. Моя баба спросила, как молоко наливала.
— Николай Гаврилович?
— Во-во, Николай Гаврилович. Я нарочно бабу по¬
дослал. Для молитвы, чтобы хорошего человека поми¬
нать. Человек он больно ласковый. Пока шину во дворе
стучали, он все с моим Васяткой играл.
— А давно это было?
— Да как бы вам не соврать? Годков шесть, почи¬
тай, прошло. Уж не знакомый ли?
— Был у меня знакомый в Петербурге, тоже Нико-
4*	51

лаем Гавриловичем звали. Только он лет восемь как
умер.
— Божья воля.
— Ну что же, — географ поклонился обозчикам. —
Пора ехать. Доброго пути вам.
— И вам доброго пути, — хором ответили мужики,
которые после душевной беседы и вовсе уже не имели
сердца на человека, причинившего им неприятность.
3
Лошади, сбавив ход, тянут сани по заснеженной ули¬
це Иркутска, мимо деревянных домишек, через полу¬
пустынную хлебную площадь, с несколькими крестьян¬
скими возами, мимо триумфальных ворот, тюрьмы, жел¬
тых строений присутственных мест и собора — этих трех
непременных китов, на которых покоится каждый добро¬
порядочный российский город, — минуют двухэтажный
каменный дом генерал-губернатора с шестью колоннами
по фасаду, сворачивают в боковую улицу и останавли¬
ваются возле приземистого здания, нижний этаж кото¬
рого каменный, а верх — деревянный.
Над дверью здания вывеска — «Гостиница «Амур».
Приезжий поднимается с хозяином во второй этаж, в
отведенный ему номер, и не отпускает хозяина, плутова¬
того на вид мещанина, а пускается с ним в разговоры.
Из разговоров можно понять: приезжего интересует
положительно все — и количество народонаселения в го¬
роде, и цены на мясо и сено, и судоходство по Ангаре, и
хитрости плетения иркутских пеньковых сетей, и особен¬
ности почвы на берегах Ангары, Иркута и Ушаковки, и
время вскрытия этих рек, и многое множество другого.
Во всяком случае, хозяин лучшей в Иркутске гостиницы
«Амур» тотчас смекнул: приезжий расспрашивает не¬
спроста — и постарался не только удовлетворить его
любопытство, но и не повредить себе каким-либо неосто¬
рожным ответом.
Под конец приезжий спрашивает, часто ли устраи¬
вают в городе балы, в чьем доме можно провести вечер
за вистом, каких вкусов губернаторша и есть ли у нее
дочка.
Хозяин может заключить: молодой человек не замк¬
52

нется в научных изысканиях, а разовьет разностороннюю
деятельность.
Что ж, тем лучше! С такими постояльцами можно ла¬
дить. У них водятся деньжишки, и они не торгуются из-за
каждого гривенника, как бескопеечные прощелыги-дво¬
рянчики или прижимистые сибирские купцы.
Внушало доверие (а также некоторую робость) и то,
что приезжий со значительным видом извлек из чемо¬
дана и разложил на столе разные неведомые хозяину
«Амура» научные инструменты: трубы, колеса с деле¬
ниями, прямые и изогнутые палки, блестевшие стеклом,
металлом и глянцевой краской.
Хозяина распирало любопытство, но он побоялся
спросить, что это за штуки, и когда постоялец закончил
с ним разговор, на цыпочках удалился из комнаты.
Через час, вымытый, выглаженный, пахнущий сто¬
личными духами, респектабельный с головы до ног, при¬
езжий уже наносил визиты в столице огромного края,
простиравшегося от восточных склонов Урала до бере¬
гов Великого океана.
4
Наряду с прочими должностными лицами, как и было
положено прибывшему в город чиновнику. Любавин на¬
нес визит полицмейстеру.
В его гостиную он вошел легкой походкой светского
человека. С чувством стиснул шершавую длань началь¬
ника иркутской полиции:
— Я рад, ваше высокоблагородие, приветствовать
вас! Имея поручение от императорского географического
общества на сбор научных сведений о Сибири, а пре¬
имущественно о Якутском крае, я к вам за помощью и
советом.
— И правильно делаешь, голубчик, — иркутский по¬
лицмейстер Бориславский, мужчина средних лет, груз¬
ный и грозный, имел похвальную привычку говорить
«ты» всем, кто был младше его по возрасту или чину, —
и правильно делаешь! А то был тут летом член географи¬
ческого общества Шнельгенс... Не знаешь?
— Нет, — наморщил лоб Любавин, — не припомню.
Я, собственно, зачислен недавно...
53

— Этакий паршивый немчишка! Я, говорит, статский
советник! Мне, говорит, обеспечьте экипаж и охрану!
А ты попроси, попроси... У меня тоже не что-нибудь, а
чин полковника. Да-с! Попроси... Не люблю немчуру!
— Разделяю ваш взгляд. Нация с претензиями.
— Именно. Ну, я ему хвост прижал! Хотя он и стат¬
ский. У нас порядки свои-с! Ты сам кто будешь?
— Член географического общества, надворный совет¬
ник Николай Николаевич Любавин.
— Ну, добро, добро. Как у вас там в Петербурге по¬
годка?
— Погода отменная. Зима!
— Да, брат, зима. Только у нас в Сибири мороз по¬
крепче будет. А? Покрепче?
— Пожалуй.
— Пожалуй, — хохотнул полковник, — небось пока
до Иркутска достиг, насквозь промерз?
— Не насквозь, но холод не люблю. Две вещи не
люблю — холод и человеческие характеры, которые по-
русски именуются «бабьи».
— Не любишь? — хохотал полковник. — А что лю¬
бишь? Ну. мы тебя сейчас согреем! Эй!
Явился слуга.
— Заряди-ка нам, Иван, — подмигнул ему полков¬
ник, — да побыстрей! Так зачем, говоришь, к нам пожа¬
ловал?
— Собрать сведения о Сибири для составления гене¬
рального атласа.
— Добро, добро. Это мы тебе обеспечим. Шнель¬
генсу — кукиш, а тебе обеспечим. И лошадей, и людей —
все, что потребуется. Долго намереваешься пробыть?
— Как пойдет работа.
— А ты не торопись.
— Нельзя. Атлас составляется по поручению госу¬
даря императора и в спешном порядке.
— Ну когда так, то, конечно...
— Но до начала экспедиции, пока подготовлю инст¬
рументы и прочее, думаю, в Иркутске задержусь...
— Добро, добро.
Слуга расставил на маленьком столике водку, закус¬
ку, граненые стаканчики. Полковник налил, чокнулся.
Любавин вежливо: «3а ваше здоровье» — и они выпили.
На втором стакане в гостиную впорхнула молодя¬
щаяся сорокалетняя дама в утреннем туалете: «Ах! А я
думаю, кто это у тебя!» — жеманно протянула Любави¬
ну полную, с богатыми кольцами руку. Столичный геог¬
раф и тут не сплоховал: поцеловал мягкую ручку полиц¬
мейстерши, придвинул ей стул и ловко повернул раз¬
говор на предметы, могущие заинтересовать даму.
Полицмейстерша слушала как завороженная.
Когда Любавин, окончив визит, раскланялся, реши¬
тельно заявила мужу: он непременно, непременно дол¬
жен пригласить молодого человека на субботний вечер.
Полицмейстер не перечил. Ему, если можно было су¬
дить по выражению его усатого лица, тоже понравился
столичный чиновник.
В этот момент вошел жандарм:
— Телеграмма, ваше высокоблагородие!
Бориславский вскрыл телеграмму, прочитал, нахму¬
рился и забарабанил пальцами по столу. Потом снова
прочел и задумался.
5
Вечером в субботу дом полицмейстера сияет. Под
музыку военных трубачей молодежь кружится в танцах,
а в кабинете хозяина степенная иркутская знать играет
в карты.
Столичный географ без устали вальсирует, правда, с
некоторой неловкостью (что несколько странно для пе¬
тербургского денди), зато с такой небрежной нежностью
покорителя женских сердец, что дамы буквально тают.
Когда в пятый раз грянул вальс из «Летучей мыши»
Иоганна Штрауса, а синий дым над игроками сгустился
наподобие облака, полицмейстер кончил роббер 1 в вист
и с громом отодвинул стул: «Баста, пойду разомнусь».
Появился на пороге главной залы, где танцевали па¬
ры, дождался, пока рядом, увлекая его смеющуюся жену,
прошел вихрем географ, озорно крикнул: «А ты, брат,
хват!» — и захохотал. Потом отыскал глазами полно¬
телого господина, в пестром жилете, с бриллиантовой
булавкой в галстуке, поманил его к себе пальцем, взял
под руку и увел в одну из дальних комнат.
1 Три отдельных партии в карточной игре.
55

6
Полицмейстер плотно прикрыл дверь.
— Все хочу потолковать с тобой, Иван Францевич,
да недосуг. Прячешься ты, избегаешь наше общество.
— Помилуйте, ваше высокоблагородие, — развел ру¬
ками Иван Францевич, — я ведь за счастье... ваше рас¬
положение. ..
— В картишки перестал поигрывать.
— Это верно, — вздохнул Иван Францевич, его чер¬
ные влажные глаза выразили искреннее сожаление. —
Ограничиваю.
— Отчего же?
— Не выдержан, ваше высокоблагородие. Долго ли
проиграться?
— А раньше-то? Дни и ночи...
— То раньше. А теперь, сами знаете, жена. Надо и о
семье подумать.
— Вот бы и подумал, — все так же ровно и заботли¬
во сказал полицмейстер, — остановится в «Амуре» ка¬
кой-нибудь вахлак миллионщик, а ты его — за зеленый
стол и облапошь...
— Не понимаю...
— Глядишь, капиталу-то на тысячу-другую приба¬
вится.
— А как убавится?
— Полно, Иван Францевич, у тебя-то? Ты разве ког¬
да проигрывал?
— Было...
— Да ведь не было.
— Нет, почему же? Было.
— Не было, Иван Францевич, не было. И карты у
тебя не такие.
— Я не понимаю...
— Поймешь, коли я тебе ту колоду покажу, что у
Свешникова была, — голос полицмейстера источал лас¬
ку, — и суд поймет. Суд-то в моих руках, Иван Фран¬
цевич. А?
— В ваших, — съежился Иван Францевич, в его ага¬
товых глазах появилась тоска.
— Я, голубчик, за тобой давно слежу. С тех самых
пор, как ты к нам приехать изволил да дурака Черногу¬
зова обыграл... обмошенничал краплеными картами.
56

— Не погубите! Ваше высокоблагородие! — Иван
Францевич рухнул на колени.
— А зачем губить? — возразил Бориславский. —
Жил ты у нас полтора года и дальше живи. И домик
твой не тронем, и капиталы, и жена молодая пускай тан¬
цует. ..
Он повернул мордастую голову к дверям, откуда до¬
носилась музыка.
— Я ведь не сержусь, что ты купцов-простаков обла¬
пошивал. Так им и надо. У них деньги дуром растут. На
то и щука в реке, чтоб карась не дремал.
— Ваше высокоблагородие, — Иван Францевич не
вставал с коленей, — виноват... Прикажите, ваше высо¬
коблагородие...
— И прикажу, голубчик, прикажу... Для того и по¬
звал. Да встань.
Иван Францевич покорно поднялся и присел на крае¬
шек дивана.
— Служил себе, теперь мне послужи. А дело, голуб¬
чик, вот какое...
7
Теперь уже Любавину наносили визиты.
Он переехал на частную квартиру и занимал целую
залу и спальню в доме чиновника генерал-губернатор¬
ской канцелярии Чурина.
Его новые знакомые с любопытством разглядыва¬
ли развинченные геодезические инструменты, которые
(как объяснял Любавин), порастряслись в дороге,
требовали починки и чинить которые приходилось са¬
мому, так как единственный в Иркутске часовых и опти¬
ческих дел мастер ничего не смыслил в алидадах и
верньерах.
На столе у Любавина — затейливая карта, на кото¬
рой он вычертил разными цветами почвы вдоль синих
веточек сибирских рек. Любавин охотно разъяснял, как
и что он наносит на карту и для чего все это надо. Он
вообще жил открыто, не делая из своих ученых занятий
секрета, и это, между прочим, также наводило некото¬
рую оторопь на местную служилую плотву, Она не зна¬
ла, личное ли это свойство аристократа-географа или
57

новый модный стиль столичных чиновников. Подавляя
мутные чувства, плотва покорно захаживала к Любави¬
ну, пила его вино и кофий, старалась всячески подчерк¬
нуть свою независимость и втайне надеялась, что пере¬
полошивший женское население Иркутска франт-гео¬
граф в скором времени уберется восвояси.
Но франт не торопился. Усидчиво, с терпением
немца-мастерового чинил свои теодолиты, колдовал над
картой и, как замечал хозяин его квартиры, ча¬
стенько наведывался по соседству в дом советника
губернского суда Савостьянова, старого канцелярского
барсука и отца прехорошенькой семнадцатилетней
дочки.
Но... Чурин был человек скромный и уважал своего
постояльца, он бы ни за что не проговорился, к кому это
выбегает молодой человек, когда над домами и деревья¬
ми спускаются зимние сумерки. Он только ухмылялся,
с сожалением вспоминая, что сам в молодые годы ни¬
когда не был так стремителен с барышнями, и в душе
желал своему постояльцу успеха. Он ему симпатизиро¬
вал. Любавин с ним был всегда добр и ласков, не тор¬
гуясь заплатил деньги вперед, а перед сном (если не за¬
держивался у кого-нибудь в гостях) сам предлагал пар¬
тию в шашки и вел лестный для старого замшелого чи¬
новника разговор о его житье-бытье, о прежних годах и
нынешних губернских делишках.
8
В один из последних январских дней заглянул к Лю¬
бавину и Иоганн Францевич (Иваном Францевичем его
называли в Иркутске для краткости и удобства). Ловко
увернулся от рук вежливого хозяина, когда тот намере¬
вался помочь ему снять и повесить шубу, одернул на
круглом брюшке пестрый жилет и легкими, гуттаперче¬
выми шагами прошелся по комнате. Поморщил несколь¬
ко мгновений лоб над картой почв, полистал «Космос»
Гумбольдта и математическую географию Талызина
(книги небрежно лежали на столе), и заговорил гибким,
тоже как бы гуттаперчевым голосом:
— А я к вам, почтеннейший Николай Николаевич, по
делу-с. По просьбе и, так сказать, поручению ее высоко¬
58

благородия. Поскольку на вечере у их высокопревосхо¬
дительств имеет быть лотерея, то ее высокоблагородие,
которой поручена и, так сказать, доверена организация
этого дела-с, просили, то есть поручили, мне, вашему
покорному слуге, произвести подписку-с у части имею¬
щих быть приглашенными на сей вечер. Поэтому, можно
сказать, случаю я и у вас, к вам-с.
Он галантно полусогнул в поклоне полненькое туло¬
вище.
— С охотой приму участие. — Любавин полез в кар¬
ман за бумажником. — Какую сумму изволят прини¬
мать?
— Это как вам удобней. Я думаю, пяти рублей доста¬
точно-с.
— Вот, извольте. Только вы, любезный Иоганн Фран¬
цевич, не утаите уж передо мной, кто же такие их высо¬
копревосходительства, устраивающие вечер, и ее высо¬
коблагородие, хлопочущая о лотерее?
— Разве я не сказал?! — всплеснул руками Иоганн
Францевич. — Вечер будут у генерал-губернатора,
а лотерею организует госпожа полковница Борислав¬
ская.
— По какому же случаю лотерея?
— Сумма пойдет в фонд воспомоществования заклю¬
ченным пересыльной тюрьмы.
— Есть такой фонд?
— А как же!
— И организует этот фонд супруга полицмейстера?
— Госпожа Бориславская — известная филантро¬
пистка.
— Не смею спорить, милейший Иоганн Францевич.
Как говорится, диалектика судéб.
— А вы разве не разделяете гуманизма взглядов?
— В каком то есть смысле?
— В том смысле, что и заключенные — существа
божьи. А значит, облегчение их участи — обязанность
общества.
Гуттаперчевый голос Иоганна Францевича окреп и
даже зазвенел.
— Нет, Иоганн Францевич, я не разделяю гуманизма
взглядов.
— А я полагал, что вы человек образованный, так
сказать, новый-с.
59

В голосе Иоганна Францевича самое неподдельное
разочарование.
— Ошиблись, дорогой Иоганн Францевич. Я чело¬
век сугубо старый. За веру, так сказать, царя и оте¬
чество! Филантропия к заключенным мне абсолютно
чужда.
— Жаль-с. — В черных глазах Иоганна Францевича
сожаление. — Непонятно тогда — зачем вам это?
Показал на карту.
— То есть как зачем?
— Хлопоты, беспокойство, лишения-с, так сказать,
комфорта. Если тут нет гуманизма чувств...
— Я состою на государственной службе.
— Все же...
— Скажите, Иоганн Францевич, — Любавин довери¬
тельно взял собеседника под руку, — эти мысли о гума¬
низме — ваши собственные, — Любавин сделал паузу и
посмотрел в глаза вдруг переставшего улыбаться Иоган¬
на Францевича, — или у вас тут в Иркутске общее на¬
правление такое?
— Общее, — быстро кивнул Иоганн Францевич, —
вот и госпожа Бориславская... И вы знаете, она мне го¬
ворила... Она будет фраппирована, когда узнает вашу
точку. Исключительная женщина.
— Что делать, Иоганн Францевич... Но вы меня,
признаться, тоже удивили.
— Я? Вас? Каким образом?
— Ну, женщины занимаются гуманизмом... Это у
них от неразумения. А вы? Неужели вы настолько обру¬
сели, что потеряли исконную немецкую твердость ко
всяким либеральным бредням?
— Не потерял, Николай Николаевич, не потерял!
Но, — Иоганн Францевич значительно поднял палец
вверх, — как говорят у вас в России, нос надо по ветру
держать.
— У нас России, дорогой Иоганн Францевич. Вы
же в ней с детства живете, не так ли?
— Совершенно так.
— Ну вот. И я тоже. А потому берите спокойно
от противника либеральных идей полчервонца на
воспомоществование заключенным пересыльной тюрь¬
мы, хотя в ней, как я полагаю, есть и недруги государя
императора.
60

9
Они расстались весьма довольные друг другом. Но
если бы Иоганн Францевич на следующее утро заглянул
во двор чиновника Чурина, то был бы весьма удивлен: у
крыльца — запряженные тройкой сани, в них — вещи
географа. Он уезжал.
У городской заставы на западной окраине Иркутска
его нагнал возок с полицмейстером и жандармом.
Пока будочник, волоча по снегу пудовые валенки,
тащился поднимать шлагбаум, полицмейстер вылез из
саней и подошел к Любавину:
— Как же так, Николай Николаевич, уезжаешь и не
попрощался?
— А мы это сделаем сейчас, — любезно ответил Лю¬
бавин.
— Нет, помилуй, зачем же здесь, на морозе? Так не
годится. Поедем ко мне.
— Благодарю, но я спешу.
— Что так?
— Получил депешу. Требуют поторопиться.
— Вот совпадение! И я получил депешу, — глаза по¬
лицмейстера смеялись, — вместе и почитаем.
— На обратном пути — с удовольствием.
— А ты шутник, Николай Николаевич. Депешка-то
тебя касается.
— Не может быть.
— Вот мы и выясним, может или не может. Пожалуй
в мои саночки.
Жандарм пересел в сани Любавина, а Любавин сел
к полицмейстеру.
10
— Так что ты на это скажешь? — полицмейстер до¬
стал из стола телеграмму и протянул ее Любавину.
Тот прочитал:
«В Иркутске находится человек, фамилия которого
нам неизвестна. Он едет освобождать Чернышевского».
— Не понимаю, почему вы не показали раньше? —
пожал плечами Любавин и ткнул пальцем в число — те¬
леграмма была получена три недели назад.
61

— А ты зоркий, — усмехнулся полицмейстер. — Я-то
сразу понял, как тебя сегодня в санях увидел, что уез¬
жать навострился. Этот дурак, немец, спугнул тебя.
Спугнул ведь?
Любавин пожал плечами.
— Напрасно уклоняешься. Мне ведь ясно, что чело¬
век, о котором говорится в телеграмме, — ты.
— Доказательства!
— Ну-ка дай твой вид.
Любавин протянул паспорт.
— Так, — Бориславский повертел в руках паспорт, —
все как будто в порядке. Придется осмотреть вещички.
— Но как вы смеете! — вспыхнул Любавин. — Я дво¬
рянин.
— Я тоже дворянин, — невозмутимо заметил Бори¬
славский. — Вот ты мне как дворянин дворянину и по¬
кажи свое имущество. Без шума.
— Я ничего не стану показывать!
— Тогда мы сами. Ижевский?
В комнату вшагнул жандарм.
— Обыщи.
Жандарм запустил руку во внутренний карман сюр¬
тука Любавина и вытащил толстый бумажник.
Потом прощупал другие карманы.
Пока жандарм рылся в вещах (их внесли в комнату),
полицмейстер внимательно рассматривал вынутые из
бумажника документы.
— Любопытно получается, — наконец сказал он, —
кто же ты такой? Русский дворянин Любавин, сербский
студент Рокич, поручик Грибоедов или штабс-капитан
Скирмунт? У тебя четыре паспорта. Какой из них на¬
стоящий?
— Я Николай Любавин, эти три я нашел на дороге.
Могу все объяснить.
— Придется. Только учти, что запрос в Петербург о
личности Николая Любавина будет послан сегодня же.
Не советую вилять.
Наступило молчание.
Полицмейстер, улыбаясь, смотрел на арестованного.
Тот спокойно смотрел на полицмейстера:
— Меня зовут Николай Любавин.
— А зачем ты хочешь увезти Чернышевского?
— Я приехал в Сибирь не за этим.
62

— Опять виляешь.
— Повторяю, не за этим. Чернышевский тут ни при
чем. Петербург можете об этом не запрашивать. Оттуда
вам все равно не помогут.
— А мы и без Петербурга, — спрятал улыбку Бори¬
славский, — торопиться нам некуда.
НЕ НАШИ
1872 год
Торопиться было некуда. Следствие потащилось
медленно, по старинке, со вкусом. Полицмейстер
вознаграждал себя за полное отсутствие крупных поли¬
тических дел в губернии. До сих пор он получал гото¬
веньких преступников из Европейской России и лишь
законопачивал их в безвылазные дыры Восточной Сиби¬
ри да ставил в известность Петербург о поведении под¬
надзорных. Теперь столица должна была ожидать иного
рода известий: в Иркутске самостоятельно распу¬
тывали крупное преступление.
В третье отделение собственной его императорского
величества канцелярии полетели пространные донесения:
иркутские жандармы живописали злодейский замысел
арестованного и выставляли перед высшим начальством
свое усердие и прыть.
«Донося вашему превосходительству, — выводила
рука писаря иркутского жандармского управления, — о
ходе следствия над государственным преступником Гер¬
маном Лопатиным, поименованным ранее Николаем Лю¬
бавиным, имею честь сообщить...»
Далее следовали пункты, из коих явствовало:
1) иркутские следователи не ограничиваются состав¬
лением актов дознания, а поставили себе непременною
задачею употребить все усилия и убеждения, дабы до¬
биться истины;
2) все члены следственной комиссии проявляют рев-
64

ностное стремление к исполнению в точности возложен¬
ных на комиссию обязанностей;
3) без сомнения, в наикратчайшем времени пойман¬
ный Герман Лопатин будет доведен до полного сознания;
4) при исполнении комиссией той важной обязан¬
ности, которая высочайше на нее возложена, все члены
ее проявляют неусыпное бдение, а наипаче...
Канцелярия иркутского губернатора и жандармское
управление не скупились на похвалы своим чиновникам.
Но хвастать было нечем. Пойманный до сознания не
доводился. Упорно отрицал причастность к освобож¬
дению Чернышевского. Как ни бились власти, они не
могли обнаружить ни малейших улик, изобличающих
Лопатина в преступном замысле. Его можно было обви¬
нить только в проживании по чужому паспорту. В Ир¬
кутске его не могли судить даже за побег из админи¬
стративной ссылки, из Ставрополя, куда Лопатин был
отправлен два года назад. Для этого его следовало пе¬
реправить в Ставрополь. Но выпустить из своих лап до¬
бычу иркутские жандармы не желали. На Лопатине
можно было кое-что заработать. И следователи не спе¬
ша тянули дело. Торопиться им было некуда.
В И. Смольников
2
Лопатин сидел на главной гауптвахте при жандарм¬
ской казарме, в отдельной комнате и ломал себе голову:
где и когда он был выслежен шпионом?
По дороге в Иркутск? Невозможно! Он вел себя очень
осмотрительно. Его заподозрили в одном — в ревизор¬
стве. Но это было даже на руку. Нет, в дороге, а потом
в Иркутске он играл свою роль точно, и полиция Иркут¬
ска никогда бы сама не смекнула, что облик франтова¬
того географа — личина.
На телеграмме полицмейстеру стояло — «Петербург».
Но ведь и в Петербурге его разоблачить не могли! Он
отлично помнил: встречался в столице лишь с друзьями,
которые ни намеренно, ни случайно выдать не могли.
В Петербурге задержался на три дня, и при его осторож¬
ности жандармам просто не хватило бы времени на¬
пасть на след.
Заграница?
65

За границей всюду шпионы, и часто не сразу пой¬
мешь, кто тот или иной бойкий молодой человек, прибыв¬
ший из России и выдающий себя за сторонника социали¬
стических идей.
Да, надо было признать: начало иркутского прова¬
ла — в Европе. Давший телеграмму не сообщил фами¬
лии, значит, знал не все. Можно было предположить:
узнал он о сибирской экспедиции случайно. Неужели
кто-то из европейских знакомых проболтался? Бдитель¬
ность эмигрантов, выскользнувших из-под недреманного
ока русских жандармов, часто притуплялась. И вот, по¬
жалуйста, результат: предприятие провалилось!
Лопатин готов был стонать от отчаяния.
Что толку от того, что после размышлений мог уже с
уверенностью сказать, кто оказался виновником прова¬
ла? Что толку от того, что, узнав о его аресте, выбол¬
тавший, станет клясть себя последними словами и давать
на будущее зарок? Ему, Лопатину, надо дать зарок: ни¬
когда впредь не доверяться разболтанным российским
интеллигентам.
Как он сейчас ненавидел это отвратительное качество
образованных русских — поболтать, похвастать,
помногословить! Да ведь и он сам хорош! Зачем в Швей¬
царии распространялся о своей поездке этому близору¬
кому издателю, этому словоохотливому болтуну Элпи¬
дину?
Элпидину открылся (правда, тот дал на поездку часть
денег), а другим, кто имел в тысячу раз больше прав
рассчитывать на его откровенность, — нет.
Это обстоятельство также угнетало Лопатина.
Правда, он понимал, что тогда в Лондоне у него про¬
сто не хватило бы духу рассказать Марксу все. Он знал:
Маркс стал бы отговаривать от рискованной поездки;
доказал бы как дважды два четыре неизбежный провал
такого дела, затеянного одиночкой; убедил бы подождать
и организовать предприятие по-другому.
Но, без сомнения, он все же должен был известить
Маркса и Энгельса. Поэтому в письме к самому близ¬
кому из своих русских друзей за границей, Лаврову, по¬
просил: «... что же касается до Фридриха, то можете на¬
писать ему прямо, что я на родине: я не хотел бы, чтобы
Фридрих и Карлуша думали, что я нахожу нужным пря¬
таться от них».
66

Утешал себя: могло случиться и хуже, схватили
бы не в Иркутске, а на Вилюе (два дня назад, наконец,
выяснил, куда сослали Чернышевского). Тогда бы
жандармы легко доказали, куда он едет, и пострадал
бы не он один, а и Чернышевский. Жандармы, конеч¬
но, постараются проволочить следствие как можно
дольше. Но в конце концов им ничего другого не оста¬
нется, как кончить дело без серьезных последствий.
А тогда...
Освобождение Чернышевского могло еще состояться.
В этих мыслях проползли февраль, март, апрель —
длинные месяцы, с морозами, туманами, мертвой тиши¬
ной каменного здания жандармской казармы и однооб¬
разной тягучкой допросов.
Потом окно под прямыми лучами солнца стало днем
оттаивать, и Лопатин часами следил, как растут за окном
сосульки, как вытягиваются в метровые сверкающие
зубья и срываются с громом и звоном с карнизов вниз.
Веселел голубой цвет неба, и вместе с приходом весны
все больше приободрялся Лопатин.
3
В мае до него стали доходить слухи — власть в Па¬
риже захватили рабочие.
Слухи о событиях марта и апреля были смутные; га¬
зет Герману не давали. Но, так или иначе, ясно было
одно: буржуазная республика во Франции перестала
существовать.
Герман перебирал в памяти события последних меся¬
цев, вспоминал разговоры с Лафаргом, митинг в защиту
Французской республики; старался представить, чем за¬
няты теперь его друзья там, на воле.
В Париже были Лафарг и Лавров. Наверное, и Баку¬
нин примчался туда: без него последние сорок лет не об¬
ходилось ни одно крупное восстание в Европе. Серрайе и
Лесснер тоже, конечно, там. Лесснер говорил, что сразу
бросит всю свою мирную пропаганду в британской сто¬
лице, как только узнает, что где-нибудь в Европе вспых¬
нет вооруженная борьба.
Как хотелось получить достоверное и свежее известие
от кого-нибудь из товарищей по Генеральному совету!
5*
67

Они ведь в первую очередь должны иметь прямое отно¬
шение к тому, что происходит во Франции.
Герман не знал, что в эти майские дни последние за¬
щитники революционного Парижа отчаянно бьются за
свой город. Не знал, что Генеральный совет Интернацио¬
нала обратился ко всем честным людям с воззванием о
«гражданской войне во Франции».
Воззвание написал Маркс.
Он заканчивал его пророческими словами:
«Париж рабочих с его Коммуной всегда будут чест¬
вовать как славного предвестника нового общества. Его
мученики навеки запечатлены в великом сердце рабочего
класса. Его палачей история уже теперь пригвоздила к
тому позорному столбу, от которого их не в силах будут
оторвать все молитвы их попов».
Герман не знал еще этих слов. Ему предстояло про¬
читать их через два года. В те последние дни мая 1871
года он еще не знал даже, что рабочая власть в Париже,
просуществовавшая семьдесят два дня и павшая в борь¬
бе с войсками буржуазии, была названа гордым словом
Коммуна.
Он не мог знать обо всем этом, но сердцем чуял:
в мире происходят большие события. Сидеть в тюрьме
становилось все невыносимей.
4
Чем выше поднималось весеннее солнце, тем сильнее
дразнила свобода.
О ней напоминал и звон капели, который по утрам
влетал в тесную комнату гауптвахты, и солнечный зай¬
чик, оживлявший голую стену каталажки, и бесстыдный
гвалт воробьев-горлодеров, и ослепительный голубой
свет, которого не могло удержать даже зачеркнутое ре¬
шеткой окно.
Лопатин карабкался на табурет, дотягивался до фор¬
точки и, когда открывал ее, в лицо ему шибал вольный
воздух.
Воздух нес запах согретой солнцем тайги и оттаи¬
вающих рек. От него кружилась голова и бешено коло¬
тилось сердце.
В форточке — казарменный двор, огороженный с од¬
68

ной стороны желтой стеной казармы, а с другой — по¬
черневшими от времени пàлями 1.
За палями в какой-нибудь полуверсте вставала тайга.
Острые концы елей создавали прихотливый рисунок.
Он не менялся. Стоял неподвижно, как пали, отчер¬
кивая границу земли и неба.
Лопатин изучил его до мельчайших подробностей.
Закрывал глаза, но зазубренная стена не пропадала.
Засыпал — и во сне опять вырастал этот близкий, маня¬
щий лес.
Лопатин лежал ночью на жесткой койке и представ¬
лял, как огромные ели закрывают своими лапами бегле¬
ца, и часами до боли в висках слушал приглушенный
шум тайги.
Наступил июнь. Ждать больше было невозможно, а
готовиться — рассчитывать, выгадывать, утаивать на
дорогу корки — бессмысленно. Надо было бежать. Риск¬
нуть.
5
Третьего июня его, как обычно, вывели на прогулку.
Он послонялся минут десять взад-вперед вдоль па¬
лей, затем зашел в ретирадное место — невысокую бу¬
дочку возле палей. Из щели посмотрел на солдата — тот
сонно сидел у казармы, пригревшись на солнце.
Отодвинул над головой доску и полез на крышу, скат
которой — в сторону забора. Пригибаясь, выбрался на
крохотный пятачок крыши, шагнул одной ногой на пали,
ухватился руками за острые концы бревен и перемахнул
на другую сторону. Повис, разжал пальцы и мешком сва¬
лился на землю.
Ноги и руки дрожали. Во всем теле трепетала про¬
тивная слабость. Но задерживаться, ждать, когда сла¬
бость пройдет, — нельзя.
Поднялся и тяжело побежал к лесу.
Когда до леса оставалось метров сто, за спиной раз¬
дался выстрел.
Лопатин не оглядывался, знал: из ворот казармы вы¬
бегают жандармы и шарят глазами по полю. Сейчас
1 Вертикальные, вкопанные впритык друг к другу столбы с за¬
остренными концами наверху.
60

заметят темную, припадающую к земле фигуру и от¬
кроют прицельный огонь.
Стреляйте, голубчики! Все равно не попадете! На та¬
ком расстоянии вы уже не попадете...
Хлопнули выстрелы — но не было слышно даже сви¬
ста пуль. Жандармы, как и ожидал, бессовестно мазали.
Лопатин из последних сил бежал к лесу.
Лес уже рядом. Уже хорошо видно каждое отдельное
дерево, с черно-сизым стволом, с седой паутиной и гир¬
ляндами мха на нижних, свисающих до земли ветвях.
За первым рядом деревьев видна глубь леса — густого,
сумрачного, буреломного.
Еще тридцать-сорок шагов — и спасенье. Тайга по¬
глотит в своей непролазной чаще, которая начиналась
тут же, сразу за старой кривой елью, растущей на
кромке.
Но сделать последние шаги неимоверно трудно. Ноги
проваливаются в ямы с водой, цепляются за корни, кото¬
рые выползли из леса навстречу беглецу и мешают его
неверным, спотыкающимся шагам.
Вдруг сзади стал нарастать тяжелый стук.
Лопатин оглянулся: по полю скакали два всадника.
Один — совсем близко. В мозгу мелькнуло: «Ижевский!
Этот не спустит...»
Рванулся вперед.
В просвете между елей скользнула черная тень сняв¬
шейся с ветки птицы. Она бесшумно и легко исчезла за
деревьями. И в этот момент, попав ногой в колдобину,
Лопатин с разгона ткнулся в землю. Над головой раз¬
дался хрип лошади, страшное ругательство и свист рас¬
секаемого воздуха.
Прямо перед глазами упал срезанный, как бритвой,
ствол молоденькой березки.
Лопатин вскочил.
Ижевский, подняв лошадь на дыбы, замахивался для
второго удара.
Герман схватил с земли сук и приготовился к защите.
Но нанести удар жандарм не успел. Сзади наскочил
другой и задержал руку с саблей.
— Пусти, дьявол, — остервенело рвал руку Ижев¬
ский и ругался отборной бранью, — я их, сопляков-
соцьялистов, всех порубаю к чертовой матери!
Лопатин бросил сук.
70

6
Его посадили в общую камеру иркутской городской
тюрьмы.
Публика там всякая: проворовавшийся чиновник, два
грабителя с большой дороги, царек (так называли в Си¬
бири фальшивомонетчиков), несколько крестьян.
Среди последних больше всего привлекали к себе
двое.
Один — молодой, лет тридцати пяти, широкоплечий,
костистый и худой. Другой — старик, небольшого роста,
крепкий, как столетний дубовый корень. Оба Василия.
Молодой — Иванов, старик — Шишкин. На имена они,
впрочем, не откликаются, и называют их в камере стран¬
ной кличкой: не наши.
Когда Лопатина втолкнули в камеру и заперли дверь,
к нему подкатился юркий тип в мещанской чуйке и, бес¬
церемонно хватая грязными пальцами за сюртук, заши¬
пел:
— Шмони есть?
На помощь пришел Шишкин:
— Эй, ты, шмон! Оставь очкастого!
— Тебе-то что? — огрызнулся тот, но послушался.
— Мне ништо, да где не любят — туда не езди.
Старик спустил ноги с нар, поманил пальцем Лопа¬
тина:
— Ты его гони, ему бы всё деньги.
— Что он за человек?
— Человек есть ложь. Он царек.
— А вы кто?
— Смотри.
Лопатин и так смотрел. И, между прочим, чем боль¬
ше смотрел, тем больше ему нравился этот зоркоглазый,
сивобородый старик, в аккуратной не по-тюремному
одежде, с большими руками крестьянина и сухим высо¬
ким лбом подвижника-мудреца.
— Так все же, кто?
— Сын божий, обшит кожей, свое имя знает, да не
всякий сказать может.
— А сидите за что?
— За то, милый, что правил ихних не приемлю.
— Вот и я не приемлю, — улыбнулся Лопатин, —
только правила их на этот раз сильней меня оказались.
72

— А ты не поддавайся. Правила их, да ты-то не их¬
ний.
— Это как?
— Сам я, мол, по себе, и правила ваши мне не на¬
добны. Не ваш я.
— Чересчур уж просто что-то.
— Зато верно.
— В тюрьме сидеть — один черт, — подал голос чи¬
новник. — Ты, старик, сколько лет сидишь?
— Четвертый пошел.
— Ну вот.
— Выберемся, — сказал Лопатин.
7
Во все следующие дни он разговаривал со стариком.
Судьба Шишкина была драматична и по-российски
проста.
Происходил он из крестьян. Трижды крестился на
разные фасоны, побывал в четырех сектах. Каждая сек¬
та ругала других. Молокане честили духоборов, духо¬
боры по косточкам разбирали молокан. Но ни те ни дру¬
гие не могли утвердить что-либо свое, истинное, с чем
нельзя было бы спорить. Шишкин, человек вдумчивый
и строгий, увидел: учения всех сект — выдумки. Он рас¬
простился с сектантством. Потом отверг и религию.
Отказавшись же от бога, расстался разом и с уваже¬
нием к властям.
Начальство засадило его в арестантские роты как
бродягу, не помнящего родства. Все, разумеется, знали,
кто он такой, но непреклонный характер крестьянина
раздражил суд.
Его погнали в Сибирь.
По пути он обратил в свою веру Иванова.
Непокорность не наших была эффектна и зарази¬
тельна. Они не признавали права властей распоря¬
жаться их судьбой и уступали лишь силе. Они ничего не
делали, что должен был делать каждый, сажаемый за
решетку. Охотников подражать им находилось на пер¬
вых порах немало, но мало кто выдерживал до конца:
в распоряжении начальства были плети, карцеры, голод¬
ный паек.
73

Их не похожая ни на что строптивость была сродни
общему недовольству простого народа.
Лопатин вспомнил письмо крестьянина Симбирской
губернии Петра Мартьянова царю:
«... обстановка ваша народу не нравится, государь!..
Взятки сладострастных рыцарей позорят век ваш, раз¬
дача мест служебных в империи любовницами их — ос¬
корбляет общество... приводит народ в ужас и изумле¬
ние и заставляет его видеть в чиновниках правительства
грабителей и служителей тьмы, проклятых и в сей жизни
и в будущей, а на самом правительстве — печать анти¬
христа и сатаны... Неужели система государственного
управления, допускающая возможность подобных несо¬
образностей и личностей, будет самими вами дальше и
терпима и сохраняема? ..
За что страдают старообрядцы, за что отрывают их
от работы в дорогое для крестьянина летнее время и го¬
няют в губернские города гуртом, сотнями человек, из-за
сотни верст разные взяточники, в образе полицейских и
попов, к взяточникам консисторского 1 и губернского
граблений?..
Мы людей не виним, — система виновата, а не люди».
Чудак-крестьянин, взывавший к совести царя, умер
на каторге. Строптивец Шишкин, четвертый год сидя¬
щий в иркутском остроге, может просидеть там еще
столько же. Какие кары уготовлены другим таким же
борцам-одиночкам? Об этом знают наверняка лишь чи¬
новники столичных и губернских граблений. Но ни им,
ни самому царю не остановить этих протестантов и прав¬
долюбцев. Они выходят из всех слоев народа и с каждым
годом их все больше и больше!
8
— И для чего ты все чертишь? — с укоризной спра¬
шивал Шишкин. — Для чего ты все ссылаешься на за¬
коны? Сам говоришь: «Я не признаю ни вас, ни законов
ваших», — а требуешь, чтобы тебя судили по закону? Зна¬
ешь, что в писании сказано? «От закона не оправдаешь-
1 Консистория — церковноадминистративное учреждение,
подчиненное архиерею.
74

ся». А ты все хлопочешь, норовишь законом от закона
оправдаться. Сказал бы им: я не ваш и ни вас, ни ва¬
ших законов не признаю, судите меня как хотите. Им
тебя не усудить: уйдешь из рук, как вьюн.
— Из рук ускользнешь, — посмеивался Лопатин, —
а из тюрьмы не выскользнешь.
— Сам виноват, — ты им все закон да закон! Они
тебя на этом и ловят. Им, чертям, только палец протя¬
ни — всю руку отхватят.
— Небось не отхватят. Я их заставлю выпустить меня
отсюда!
— Дай бог.
Старик сомневался. С неодобрением смотрел, как
Лопатин переписывается с кляузными крысами из ир¬
кутского окружного суда. Но Лопатин не поддавался
уговорам. Верил: победить врагов сможет их же ору¬
жием. Он сам неплохо разбирался в запутанном русском
судопроизводстве и знал: у суда нет против него ника¬
ких улик.
Однажды, к удивлению всей камеры, в тюрьму явился
полковник Бориславский.
Разглядывая в упор Лопатина своими выпуклыми
глазами, заявил:
— Напрасно вы, Герман Александрович, беспокоите
суд остроумными реляциями. Вас присудили к штрафу,
но держат в тюрьме единственно по той причине, что из
Петербурга получена секретная бумага относительно ва¬
ших противозаконных действий. До уточнения некоторых
деталей вам придется набраться терпения.
— На какой срок?
— Определительно сказать трудно, — отвел глаза
Бориславский.
— Но до выяснения всех интересующих вас обстоя¬
тельств вы лично могли бы разрешить мне жить в го¬
роде на частной квартире?
— Вы же удерете.
— Освободите меня под залог или поручительство.
— Вот что, — подумал Бориславский, — дайте чест¬
ное слово, что останетесь в черте города.
— Я предпочел бы менее романтические гарантии, —
пробормотал Лопатин.
Слово связало бы его. Он никогда не изменял своему
правилу: раз дав слово, никогда не бери его назад.
75

Видимо, и Бориславский за все эти месяцы доста¬
точно изучил своего пленника:
— Ваше слово. Других гарантий я не приму.
— Хорошо, — ответил Лопатин, — я даю вам это
слово.
Он вдруг вспомнил, как в окружном суде при нем был
разговор о скором отъезде Бориславского из Иркутска.
Он давал слово ему, лично полковнику Бориславскому,
и мог не считать себя связанным этим словом, когда вме¬
сто Бориславского будет другой полицмейстер.
Конечно, желая избежать долговременного обяза¬
тельства, он прибегал к увертке, к хитрости. Но, как го¬
ворят французы: á la guerre comme á la guerre 1.
Он мог смело сказать: эта уловка была ничуть не
хуже и не лучше тысячи подобных двусмысленных обя¬
зательств, к которым прибегали в разные времена вою¬
ющие партии. Они нисколько не подвергали себя этим
упреку в бесчестности.
— Я даю вам слово, — повторил Лопатин.
9
Первые дни он упивался свободой. Ходил по иркут¬
ским улицам, наслаждаясь самой возможностью ходить
по плиточным тротуарам центральных улиц, по мягкой
траве, которой поросли улочки и переулки окраин.
Только просидев взаперти несколько месяцев и лишь
на куцых тюремных прогулках видя над головой чистое
небо (да и то сжатое каменными стенами), человек по¬
стигает всю благодать окружающего его зеленого, голу¬
бого, пахнущего, лопочущего мира.
Лопатин часами бродил по улицам, а когда уставал,
уходил на берег Ангары или устраивался где-нибудь на
базаре или на пристани.
Базары в Иркутске на трех площадях: на хлебной,
сенной и мелочной. Пристаней тоже три: чайная, рыбная
и дровяная. Там с утра до вечера — пестрая, интерес¬
ная жизнь.
К тому времени, когда судьба забросила Лопатина в
Иркутск, он успел прочитать множество научных
1 На войне как на войне (франц.).
76

книг и провести не одну бессонную ночь над раз¬
гадкой головоломных проблем. В свои двадцать пять лет
он разбирался в экономических учениях лучше, чем мно¬
гие маститые профессора русских, да и западных уни¬
верситетов. Он слонялся между крестьянскими подвода¬
ми, забирался на деревянные барки и лодки, прислуши¬
вался к спорам торговцев, рыбаков, городских мещанок,
и для него беспорядочный гвалт торговых мест звучал
членораздельной, увлекательной речью.
Он думал о том, с какой жадностью выслушает Маркс
его рассказ о здешней жизни. Ведь то, что увидишь сво¬
ими глазами и услышишь своими ушами, не заменит
никакой письменный отчет, никакая статистическая таб¬
лица.
10
Настал, однако, день, когда он не смог прийти с утра
ни на площадь, ни на пристань. Вместе с чиновным лю¬
дом сибирской столицы отправился на службу.
Надо было на что-то жить.
Деньги, отобранные при аресте, вернули, но он счел
бы себя подлецом, если бы тратил их на себя. Эти день¬
ги собирали друзья для освобождения Чернышевского.
Пришлось поступить на службу в местную контроль¬
ную палату и все утро возиться с сухими учеными реест¬
рами.
Когда прошла горячка первых дней свободы, он по¬
нял: Иркутск стал для него большой тюрьмой. Чем даль¬
ше, тем больше чувствовал неуютность и тесноту города.
Это чувство усугублялось работой в палате. Там он и
взаправду ощущал себя заключенным.
Маленькие окна с хищными переплетами рам, напо¬
минавшими решетки, нагоняли тоску и мрачные мысли.
Он скрепя сердце занимался какими-то дурацкими вы¬
числениями; стиснув зубы, подчинялся какому-то заско¬
рузлому тюфяку в чине коллежского советника.
Усмехаясь, вспоминал слова Шишкина: «Мои рабы —
десять пальцев, а сам я — не раб».
Утешаться афоризмами глупо. Он был поставлен в
рабское положение.
Он аккуратно ходил на службу, послушно являлся в
77

жандармское управление, вежливо разговаривал с поли¬
цейскими, а сам лихорадочно думал об освобождении.
Стоял июль, бежать можно было только летом, а
полковник Бориславский и не думал убираться из
Иркутска.
11
От ожидания и злости Лопатин бы вовсе извелся,
если бы не новые друзья. Они сдерживали, ободряли.
В особенности Афанасий Прокофьевич Щапов.
Познакомившись, они сразу сблизились — молодой,
пылкий Лопатин и надломленный жизнью Щапов, кото¬
рому шел сорок шестой год.
Лопатин почти ежедневно заходил в бедную квартир¬
ку Щаповых на окраине Иркутска.
В сенях его встречала жена Щапова, озабоченная,
рано состарившаяся женщина. По ее глазам Лопатин
сразу узнавал, в каком состоянии муж. Если глаза смот¬
рели печально, но строго и спокойно, — значит, Щапов
сидел за столом и работал. Если полнились болью и тре¬
вогой, — Щапов был пьян.
Пьяный, Щапов пил из грязного стакана водку и пел
дребезжавшим голосом:
Ах, спасибо же тебе, синему кувшину, —
Ты размыкал, разогнал злу тоску-кручину!
Лопатин присаживался рядом и пил вместе с ним.
Пил для того, чтобы Щапов выпил меньше. Горько было
видеть, как погибал этот человек.
Афанасий Прокофьевич Щапов был сыном бедного
деревенского дьячка Ангинской волости, одного из самых
глухих уголков Иркутской губернии. Многое он вынес
в детстве и юности, пройдя бурсу и духовную академию.
В Казани на его лекции по истории Русского государства
ломился весь город — он читал свежо, вдохновенно, на¬
чисто порывая с казенными традициями официальной
науки. Печатал в журналах блестящие исследования о
прошлом своей страны. В них звучал голос юной, силь¬
ной России. Той России, которая, клокотала, предчувст¬
вуя конец крепостного права. Той России, что заявляла
о себе в статьях Чернышевского и Добролюбова.
78

Когда солдаты расстреляли крестьян села Бездна, не
пожелавших принимать грабительскую реформу, Щапов
резко и смело выступил против царских сатрапов. Его
вызвали в третье отделение. Вместо ответов на допрос¬
ные пункты он написал свою proffession de foi 1 и закон¬
чил ее обращением к Александру Второму.
Он писал резко, на ты, страстно. Не просил для себя
ничего — ни освобождения, ни пощады. Жаждал одного:
чтобы его откровенное слово открыло царю глаза на
истинное положение народа и указало верный путь в
государственных делах.
Записка, разумеется, осталась без ответа. Но неожи¬
данно для всех, и прежде всего для самого Щапова, его
освободили.
Некоторое время он свободно жил в Петербурге и
даже занимался в архивах: разыскивал бесценные для
историка летописи, рукописи, документы.
Однако жандармы вскоре спохватились. По выраже¬
нию их шефа, историк продолжал «вращаться в дурном
обществе» (то есть в редакции журнала «Современник»).
Его возмутительное обращение к царю могло послужить
дурным примером для других. Почему должен заслужи¬
вать снисхождения сын дьячка? Они все — все эти социа¬
листы и революционеры, эти Добролюбовы и Черны¬
шевские — дети дьячков, лекарей и крестьян. С ними
надо строже. И проще!
Жандармы поспешили исправить свою оплошность:
Щапова схватили и сослали в Иркутск.
— Я погибаю здесь! — со слезами на глазах жало¬
вался он Лопатину. — В здешней библиотеке нет даже
«Истории» Карамзина! О летописях, о древних книгах и
говорить нечего! Я живу старыми выписками. Смешно.
Расплескивая, Щапов наливал водку и залпом пил.
— Я посылаю статьи в Петербург. Печатают из де¬
сяти одну. Платят гроши. Я живу впроголодь. Вы виде¬
ли, в чем жена ходит? Я задолжал во все окрестные лав¬
чонки. Еще год такой жизни — и у меня, наверное, ос¬
лабнет разум.
Внезапно оживлялся и, торопливо расшвыривая бу¬
маги в ящике стола, доставал оттуда синий потертый
конверт.
1 Символ веры
79

— Вот, — выкрикивал он, — вот что писал мне де¬
сять лет назад Герцен: «Ваш свежий голос, чистый и
могучий, теперь почти единственный, отрадно раздается
среди разбитых и хриплых голосов современных русских
писателей и глубоко западает в душу». А теперь? —
дрожащими руками заталкивал письмо обратно в кон¬
верт. — Мне сдавили горло. Я могу только хрипеть. Про¬
фессор без студентов! Без кафедры! Мне запретили да¬
вать даже частные уроки. Смешно.
Он ронял кудрявую, наполовину седую голову на
стол. Худое тело сотрясалось от рыданий.
Лопатин понимал: только на свободе, вырвавшись из
ссылки, Щапов перестанет глушить свое отчаяние вином
и сможет снова по-настоящему работать.
— Бегите! — предлагал он. — Я вам устрою побег!
— Нет, — качал головой Щапов. — Я не могу. Я
боюсь, что буду не в силах жить вне России. Я слишком
привязан к ней. Притом даже здесь я хоть что-нибудь
да делаю, хотя на что-нибудь да полезен. А что я буду
делать за границей? Вы — другое дело.
12
Но Лопатина держало слово.
Проходил июль. Бориславский оставался в городе,
по-видимому, и не думая уезжать. Лопатин был в отча¬
янии.
Он знал, что задерживаться в Иркутске можно было
еще неделю, ну — десять дней, не больше. В Сибири хо¬
лода наступают быстро, а, по его замыслу, побег мог
состояться только в теплое время.
Неожиданно в начале августа, когда он в утренние
часы томился в палате, один из чиновников сообщил но¬
вость: полицмейстер отбыл из Иркутска.
Лопатин еле дождался конца присутственного дня.
Назавтра на службу он не вышел.
Его хватились на вторые сутки. Ни дома, ни у знако¬
мых его не оказалось. Встревоженные жандармы перевер¬
нули вверх дном весь Иркутск, но Лопатин как сквозь
землю провалился. Из города незамеченным он выехать
не мог — на заставах следили зорко. Разве что уплыл
вниз по Ангаре? Но это безрассудство: на Ангаре — по-
80

роги, тысячеверстный путь грозит опасностями и голо¬
дом. Вряд ли такой расчетливый человек, как Лопатин,
рискнет на это.
БОЙСЯ, ШИВЕР!
1873 год
Холодная Ангара величава и чиста. Незамутнен¬
ная вода. Невозмутимое небо. На берегах —
пашни, деревни, тайга.
Лопатин плыл ночами, чтобы не попасть на глаза
людям.
Потом, верст через пятьсот, деревни поредели, и
можно было плыть днем. Держался у правого берега —
там меньше селений. Но у ангарцев глаза зорки, и, про¬
плывая село, Лопатин ложился на дно лодки, прячась
за бортом.
От греха, как говорится, подальше.
Людское жилье, с дымками над избами и слабым
лаем собак, проскальзывало назад, и опять кругом —
тишина, скалы, высокие пихты да ясная вода.
Когда пропали пашни, слева и справа спустились к
воде каменные террасы. Выветренные столбы-утесы ухо¬
дили в воду. Оттуда из глубины тянулись вверх камен¬
ные чудища. Прямо под днищем лодки возникали их
сгорбленные спины. Иногда совсем близко: опусти руку
по локоть. Это — шивéры, подводные камни. Но их угро¬
зы не страшны. Легкая лодка проносится мимо, не заде¬
вая их, не причиняя себе вреда.
Опасаться надо не их, а порогов!
Ангара подползает к порогам стремительно и ковар¬
но. Не успеешь моргнуть — подтянула и бросила в пен¬
ный поток. А там уж держись! Не сумеешь ударить в
нужный миг лопашней, не направишь лодку точно по
стремнине, — тут же разнесет в щепки, растерзает и
выплеснет ниже порога.
После первого порога Лопатин подогнал лодку к
6 И. Смольников
81

берегу, вылез и повалился на гальку. Руки дрожали.
Казалось, лишь чудом проскочил эти полторы версты
бешеной, утыканной камнями воды.
Первый порог. А впереди — десятки! Первый, как го¬
ворили, — присказка. Сказка впереди. Лишь снорови¬
стым смельчакам ангарцам даются эти грозные перека¬
ты. Недаром прозвали их — Пьяный, Шаманский, По¬
хмельный.
Хорошо, что слушал кержака. Тот пять раз всю Анга¬
ру от Байкала до Енисея проплыл. Научил, как прохо¬
дить эти сумасшедшие речные участки.
Заслышав издали робкий шумок порога, Лопатин са¬
дился поплотней, осторожно гнал лодку в ревущую
пасть переката и не переставая работал веслом. Лодка
плясала на волнах, ловко уворачивалась от камней, вре¬
залась в пенные гривы и выскакивала из них мокрая,
неуязвимая.
Пороги ей были не страшны. Надо было лишь не
терять самообладания и смело вступать в борьбу с ними.
2
И все же именно шивера повредила лодку. Не честно
торчащий из воды камень порога, а притаившаяся ши¬
вера.
Лопатин только что проскочил порог и, выплыв на
спокойную воду, с облегчением оглянулся: пляшущая
пена быстро уплывала вдаль. Затихал рев. И вот тут
по днищу лодки что-то гнусно ударило.
Камень засел под водой как раз так, чтобы достать
тупой башкой неглубоко погруженную лодку.
Одна из досок треснула, вода быстро просачивалась
внутрь.
Лопатин положил на колени мешок с сухарями и стал
высматривать берег.
Столбовидные скалы тянулись сплошной стеной. Сю¬
да не то что лодку вытащить, просто причалить — и то
было невозможно.
До левого, низкого берега — добрая верста. Пока
догребешь — лодка захлебнется.
И вдруг за мыском открылась бухточка. Небольшая
— метров тридцать. Скалы тут понижались. Они слов¬
82

но бы отпрянули назад, образуя пологую чашу и позво¬
ляя деревьям спуститься поближе к реке. Как раз то,
что надо: здесь было удобно и укромно.
Над головой гудели лиственницы. Подход из тайги
в бухту загораживали заросли малины, шиповника и
ольхи. На самой земле среди темной зелени бруснич¬
ника — россыпи розовых ягод.
Пахнуло детством.
Когда-то вместе с братьями (семья жила на Кавказе)
Лопатин забирался в горы, в лес, выслеживая дичь.
Одно ружье на троих. Старый одноствольный дробовик.
Часами сидели в засаде, прислушиваясь к шуму леса, к
голосам птиц. Мать боялась, что на сыновей нападет
барс. Отец заступался. Он был прав — мальчишки дол¬
жны привыкать к опасностям.
Лес Кавказа не похож на тайгу. Но есть что-то общее
между всеми лесами. На севере и на юге, в горах Кав¬
каза и на берегах Ангары они живут одинаковой, сво¬
бодной жизнью, неудержимо тянутся к солнцу, сонно
бормочут в тихую погоду, гудят в сильный ветер. Лес
согревает продрогшего, кормит голодного. Лес всегда
был для Лопатина другом. Правда, в последнее время
его жизнь больше проходила в городах, в разъездах по
железной дороге, по морю, на лошадях. Он уже давно
перестал быть тем любознательным мальчуганом, кото¬
рого неудержимо тянул к себе лес. Но, видимо, этот
мальчуган никогда в нем не умирал.
Стоило присесть на теплый камень, набрать в горсть
крепкие катышки брусники, услышать на сосне цоканье
белки, и словно не было бурных лет университета, науч¬
ных поисков, ссылки, побегов, дружбы с революционера¬
ми разных стран. Опять только мальчишка, отчаянный
сорванец Герка Лопатин, который не боится лесной
глуши.
Во-первых, он знает, что барс сюда не заходит; а во-
вторых, выпросил у старшего брата ружье и зарядил его
на всякий случай картечью.
Но — тсс... Треснула ветка.
Может быть, просто так треснула? Торчала сухая,
трухлявилась, и вот настала ей пора треснуть и упасть
на землю. А, может быть, кто-то тяжелый продирается
по тайге?
Надо быть наготове.
6*
83

Потянулся за ружьем.
Стайка клестов пронырнула из-за головы и пропала
в кустах.
Слушал.
Тайга по-прежнему мирно лопотала на солнце. Все
успокоилось.
Отставил ружье и принялся чинить лодку.
Через час заделал брешь, сложил поклажу и пошел
на край бухточки умыть лицо и руки. Снял очки, зачерп¬
нул ладонями студеную воду, с наслаждением плеснул
в лицо.
Нагнулся второй раз и в воде рядом со своим отра¬
жением увидел волосатую морду.
Кто-то смотрел на него сверху, выглядывая из-за
камней.
Лопатин осторожно опустил ладони в реку — морда
расплылась, закачалась.
Продолжал умываться и зорко наблюдал за тем, кто
притаился за камнями.
Сначала нельзя было разобрать, что он там замыш¬
ляет, но потом Лопатин, хоть и без очков, разглядел
в его руках лесину. Медленно подняв ее и переги¬
баясь вниз, человек обрушил удар туда, где находилась
голова Лопатина. И, уж понятно, не ожидал, что
эта голова вдруг исчезнет и удар придется на пустой
камень.
Потеряв равновесие, он полетел на то место, где за
секунду до этого стоял на корточках Лопатин.
Лопатин ударил изо всей силы ногой по его рукам.
Человек вскрикнул и разжал пальцы.
Лопатин швырнул лесину в реку, отошел к лодке,
спихнул ее до половины в воду, взял ружье и стал
ждать.
Человек поднял голову, сел.
Типичный бродяга — рваная одежда, лапти, вскло¬
коченная борода, страшное лицо.
— Я уж чаял — конец, — вздохнул он, — прикон¬
чишь меня...
— Зачем дубину поднял?
— Лодку надо.
— Чудак. А мне не надо?
— Оттого и поднял.
— Зачем тебе лодка?
84

— На тот берег.
— Там же деревни.
— Ну. Бабы хлеба дадут. Девять дней ягоду жру.
Видал?
Он встал, вздернул рубаху. Под ней — ввалившийся
живот, торчащие полукружья ребер.
— Из тюрьмы бежишь?
— С каторги.
— Что же ты на правый берег подался? Не знал, что
тут деревень меньше?
— Может, и знал... Да так вышло.
— Куда же ты теперь?
— В Россию...
В хриплом голосе надежда.
Лопатин положил ружье в лодку.
Вот так, своевольно, судьба сталкивает людей. Этот
мужик хотел убить его. Может быть, впрочем, и не убить,
а лишь оглушить дубиной, но это все равно. Он не думал
о чужой жизни. Спасал свою. Если же добраться до
корня, то наверняка придешь к выводу, что он не вино¬
вен. Жертва. И жертв таких тысячи. Все они по одной
дорожке попадают в Сибирь. По сибирской, кандаль¬
ной... И судьба у них здесь одна — у этого мужика, у
не наших, у ссыльных поляков, у Щапова, у Черны¬
шевского... Кто из них вырвется отсюда? Кому удастся
обмануть стражу, добраться до милой, далекой, желан¬
ной России?
— Сбей плот, — сказал наконец Лопатин, — я топор
оставлю.
— Не врешь?
— Тут вот сухари и рыба.
— Спасибо, добрый человек! — мужик с трудом ве¬
рил своему счастью.
— Да топором, смотри, не грози никому без надоб¬
ности.
— Прости меня, дурака. Девять дней одну бруснику
жру.
— Ну ладно. Желаю удачи!
— Спасибо тебе, — мужик поклонился в пояс. — Бог
тебя защитит.
Лопатин столкнул лодку в воду.
Долго еще видел: стоит на берегу несуразная фигура
и смотрит ему вслед.
86

3
Полтора месяца по Ангаре. Полтора месяца по ночам
спал на берегу, а утром чуть свет — в лодку и вниз по
течению. Днем лишь раз приставал к берегу, разжигал
костер — кипятил чай, варил рыбу или подстреленную
тут же у берега дичь.
Край приангарский — нехоженый, непуганый. Птица
и не думала удирать, когда вдруг выплывала на нее лод¬
ка. На прибрежные деревья прилетали из тайги глухари,
рябчики, целыми стаями — клесты и кедровки. Приходил
и зверь. Видел Лопатин медведя, барсука, красную ли¬
сицу. Белки, любопытничая, спускались на нижние ветки
всякий раз, когда в полдень сидел у костра и помешивал
в котелке варево. Однажды из густой заросли молодых
сосен глянули настороженные глаза косули.
Под Кежмой неожиданно наткнулся на крестьянина-
рыбака.
Разговорились.
По словам рыбака, выходило: при новом генерал-гу¬
бернаторе приангарскому крестьянину малость полегче
стало. При нем чиновники разбойничают потише. Теперь
вздохнуть можно. А ежели какое притеснение местный
или наезжий чин учинит, то и в Иркутск пожаловаться
не возбранят.
— Помогает?
Рыбак поскреб в затылке:
— Не то чтоб помогало, а в острог ходока не заса¬
дят, батогами не побьют. В старину-то ведь всякое бы¬
вало. ..
Лопатин поинтересовался, как реформы генерала
пробиваются в глухомань.
Жизнь в Кежми, так можно было понять рыбака, в
общем-то осталась прежней. Так же промышляли кер¬
жаки в тайге зверя, так же продавали его за бесценок
хитрым скупщикам, так же сеяли хлеб и платили подать
казне. Взыскивали с них власти по-прежнему строго. И
если уж всю правду наружу, — полицейский исправ¬
ник — первое на Ангаре начальство — рук не укоротил
и по сию пору, чуть что — к скуле кулаком лезет. Может,
в Иркутске манеры нынче другие, ну а тайга — она и
есть тайга. До губернатора отсюда не досвищешься.
«Да и может ли быть иначе? — размышлял Лопа-
87

тин. — Все законы утверждают люди. А если эти законы
им не по нутру? Они и не подумают спешить с ними, а
то и вовсе проглотят. Как вòпа...»
Он вспомнил эту рыбу, которая портит много крови
неаполитанским рыбакам, потому что вопа шныряет на
небольшой глубине и пожирает все, что попадает ей на
глаза. Когда рыбаки ловят кáнию, вопа перехватывает
приманку и ловко объедает ее. Кания живет «этажом»
ниже. До нее, бедной, лакомство не доходит. Все до¬
стается вопе.
Об этом ему рассказывали в Италии.
Он сидел тогда в траттории на одной из грязных уло¬
чек Неаполя и слушал, как старый итальянец, сдержи¬
вая рыдания, говорил о поражении Гарибальди.
Лопатин пересек всю Европу, скакал на лошадях,
трясся в поезде, шел пешком (у него кончились деньги,
и от Рима до Неаполя он не мог взять билет на поезд)
и, когда был уже совсем у цели, когда уже считал себя
бойцом отрядов Гарибальди, узнал страшную весть: Га¬
рибальди разбит, революцию задушили.
Хищная, безжалостная вопа торжествовала в те дни
на итальянской земле.
С тех пор прошло четыре года. Нет Гарибальди...
Нет многих коммунаров... О гибели Парижской комму¬
ны Герман недавно узнал от Щапова. Нет их... Но есть
другие! Он, Герман Лопатин, прорвется к ним! Пусть для
этого придется пройти тысячи километров — пешком, в
лодке, через пороги...
4
Ангара сливалась с Енисеем. У далекого небосклона
смутно синела тайга. Захватывало дух от простора.
Лопатин стоял на левом берегу Ангары. В грудь упи¬
рался крепкий ветер. Над головой вслух размышляли
кедры.
Невольным вздохом вырвалось: «Здравствуй, батю¬
шка Енисей!»
Он звал за собой, на север. Он знал, чем искушать.
Там, на Севере, не было ни жандармов, ни полицей¬
ских, ни подозрительных обывателей. Там начинался
свободный край, еще более дремучий и недоступный, чем
88

Приангарье. Там вдоволь рыбы и птицы, там люди селят¬
ся в сотнях верст друг от друга.
Там океан.
Но плыть туда — плыть в неизвестность. Удастся ли
попасть на какую-нибудь зверобойную шхуну? Да и
встретишь ли ее вообще? Поспеешь ли к океану до того,
как его скует льдом? На исходе сентябрь.
Нет, с Ангарой и Енисеем надо расставаться.
Лопатин переплыл Енисей, спрятал на берегу лодку,
забросил на плечо ружье и пошагал через тайгу к пере¬
валу.
5
На исходе второго дня выбрался на старо-ачинский
тракт, пристал к крестьянскому обозу и в середине октя¬
бря пришел в Томск.
Он шагал по улицам Томска, и все в нем пело: «Сво¬
бода! Свобода! Свобода!» Он наслаждался, видя ожив¬
ленную толпу людей, грохочущие подводы, пестрые
платки женщин. Никогда раньше не предполагал,
что сутолока и гомон улиц может доставлять такую
радость.
За два месяца, проведенные в тайге, он отвык от
шума города, теперь же упоенно впитывал в себя его зву¬
ки, краски, движение.
Смело шагал вперед. Знал: без ошибки найдет нуж¬
ный дом и верного человека. С ним все уже слажено.
К нему должны были съездить из Иркутска и догово¬
риться на тот случай, если он попадет в Томск.
А завтра уже будет скакать на почтовых прочь от
Томска, на запад, в Россию. В подорожной на имя вер¬
ного человека будет вписан безымянный спутник. Так
разрешено законом. Спутник обозначен словами — с бу¬
дущим. Кто он, откуда — никому нет дела. Он может
быть слугой, товарищем, родственником. Смотрителям
станций безразлично. Их интересует лишь тот, на кого
выписана подорожная.
Хороший порядок! На сей раз царские власти учре¬
дили, кажется, то, что надо.
С будущим... Хорошее слово! С будущим тебя,
счастливец, Герман свет Александрович!
89

Лопатин с удовольствием топал по томским деревян¬
ным тротуарам. На нем — охотничьи сапоги-бродни,
брезентовая куртка, высокий картуз. Ружье. Мешок. По
всем статьям — охотник. Разве мало таких в большом
сибирском городе? И документы в полном порядке, не
придерешься.
С будущим, Герман! Дорога свободна.
Но почему пристал вдруг сзади жандарм? Идет, не
отстает, приглядывается.
Лопатин резко остановился. Нагнулся, поправил
сапог.
Остановился и жандарм.
Когда двинулся дальше, жандарм шагнул шире и
взял его за локоть.
— Что вам угодно?
— Удостовериться в личности.
— По какому праву останавливаете прохожих на
улице?
— А вот по такому.
Жандарм вытащил из кармана фотографию.
Лопатин узнал себя.
— Вам что, померещилось?
— Никак нет. Если не ошибаюсь, Герман Александ¬
рович Лопатин?
— Ошибаетесь!
— А вы поглядите лучше. Может, признаете?
— Уберите руку!
— Э-э! Нет! Приказано держать крепко. Лопатин,
сказывали, из-под семи замков уйдет.
Лопатин невольно улыбнулся.
От жандарма, ясно, так просто не отвяжешься. По
глазам видно, крючок. Надо переменить тактику! Пота¬
щить его самого к градоначальнику. Не дать раскрыть
рта. Разыграть благородное негодование. Что же это, в
самом деле, за порядки хватать людей на улице! Мало
ли кто на кого похож! Этот держиморда ответит за свое
самоуправство!
Все бы и произошло, как он рассчитал. Градона¬
чальник поверил было уже гневной речи охотника и его
безукоризненным документам, да на беду жандарм по¬
пался не ротозей. Что-то шепнул своему начальнику, и
тот, нехотя уступая, предложил задержанному пройти
неподалеку в трактир.
90

Лопатин пожал плечами. Зачем в трактир? Но почув¬
ствовал: должен уступить.
Когда же открыли дверь в низкий зал трактира, он
сразу понял, на что рассчитывал жандарм.
В углу за столиком сидел ссыльный поляк Орсин¬
ский.
С ним Лопатин познакомился в Иркутске у Щапова.
Они провели вместе не один вечер. Орсинский был муже¬
ственным человеком и добрым товарищем. Когда Лопа¬
тин совершил побег, он оставался в Иркутске.
Младенцу было бы ясно: Орсинский узнал вошед¬
шего.
6
Дверь камеры ржаво проныла и захлопнулась.
— Никак ты?
Шишкин, словно не веря своим глазам, мягко ощупы¬
вал его проворными руками.
— Вернулся, значит... Ну, ничего, ничего... Пере¬
зимуешь с нами, а по весне снова лыжи востри... Как
же ты, милый, а?
Приятно было слышать участливый голос старика,
ощущать прикосновение теплых рук.
Лопатин присел на нары, огляделся.
Все по-старому. Грязные стены, слепые окошки, тес¬
ные этажи нар. Унылые фигуры арестантов. Из преж¬
них — лишь царек да не наши. Остальные — новички.
Камера полнехонька.
— Как вы тут живете?
— Переможаемся, — глаза Шишкина спокойно све¬
тились. — День-ночь — сутки прочь. Не скучаем. Верно,
Вася?
Иванов кивнул.
— Я давеча сон видел, — говорил, словно загова¬
ривал боль, Шишкин. — Будто повели нас всех в баню,
и будто ты с нами. Что, думаю, за притча? Ты, вроде, с
тюрьмой уже поквитался... А как вошел, — понял. Сон-
то мой — вещун. Взяли тебя, да не надолго. Верь. По
весне убегешь.
Лопатин обнял старика. Он был тронут. Видел: Шиш¬
кин понимает, как тяжело ему возвращение в каталажку.
Что до снов, то он в них не верил.
91

7
Через два дня вызвали на допрос.
Жандармский офицер привел его в комнату и оста¬
вил одного. Потом открылась дверь, и он увидел сухо¬
парого старика в генеральском мундире. Глаза старика
с порога пригвоздились к лицу Лопатина, и он дол¬
го, с минуту, испытывал на себе тяжесть этого взгляда.
«Плохо мое дело, — подумал, — высокие чины так
просто себя не беспокоят».
На генерале — общевойсковой мундир. Это немного
успокаивало: не жандарм. Но кто? Может быть, из Пе¬
тербурга? В Иркутске, кажется, перевидал всех. Впро¬
чем. .. За месяц вольной жизни ни разу не видел Синель¬
никова. Неужели этот старик и есть грозный генерал-
губернатор Восточной Сибири? Что же ему, в таком слу¬
чае, надо? Раньше как будто судьба арестованного и
поднадзорного Лопатина его не волновала...
— Так вот вы какой! — прервал молчание старик
высоким голосом.
— Какой же?
— Независимый.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать про ваше лицо. Таким я вас и
представлял...
— Может быть, — возразил Лопатин, — будем бли¬
же к делу?
— Будем! Не возражаю. Я восхищен вашей энергией
и умом!
— Перестаньте шутить! Меня вызвали на допрос...
— Нет. Просто я хочу вам сделать предложение.
— Вы — это генерал-губернатор Синельников?
— Совершенно верно, молодой человек. Николай
Петрович Синельников. Вы можете меня называть по
имени-отчеству.
Лопатин пропустил разрешение мимо ушей. К чему-
то клонит старая лиса?
— Что же вы хотите мне предложить?
— Видите ли, я, возможно, впоследствии подробно
разовью свою мысль. — Генерал замолчал, словно ушел
в эту самую мысль. Его крепкие пальцы пробарабанили
по столу. — Кратко так: предлагаю работать со мной.
Лопатин спросил не сразу:
02

— В каком то есть качестве?
— Вы станете моей правой рукой. Может быть, со
временем — вице-губернатором. Но дело не в звании,
мне важна суть. Мне нужен человек, которому я могу
доверить свои планы. Мне нужны честность и энергия.
Готовность жертвовать собой ради дела. Среди моих чи¬
новников таких людей нет. Увы! Я должен признать это,
и я не боюсь признаться в этом вам.
— Своему пленнику?
— Я освобожу вас.
— Но как вы освободите меня от моих взглядов?
Они, как мне кажется, противоположны вашим?
— Вы освободитесь от них сами, постепенно!
— Едва ли.
— Вы в заблуждении! Я смотрю за вами давно. Вы
благородны, неустрашимы, вы желаете того, чтобы оте¬
чество процветало. Я понимаю вас. Я тоже хочу видеть
свое отечество процветающим. Противоречие между на¬
ми — мнимое, поэтому я и пришел сюда. Вы должны
работать вместе со мной.
— Стало быть, мы вместе будем бороться против
привилегированных сословий и расшатывать трон?
— Расшатывать трон не надо, — нахмурился Синель¬
ников. — В этом ваша ошибка. Устранять сословия и
трон противоестественно. Это противоречит духу русской
жизни и государственности. Я ведь тоже знаком с исто¬
рией. К тому же попытка революционной партии силой
победить царя обречена на провал. Не забывайте декаб¬
ристов. Я предлагаю вам другой способ послужить оте¬
честву.
— Я уже выбрал свой путь.
— Вы еше молоды. Помните, как сказал Пушкин:
«Сменит не раз младая дева мечтами легкие мечты»?
Аллегория. Однако — справедливая. Взглядам людей
свойственно изменяться. Я не заставляю вас сразу сбро¬
сить ваши ризы. У вас будет на это время. Но вы их
непременно сбросите, когда станете служить в Сибири.
Дел здесь — непочатый край! Цивилизация огромных
просторов! Искоренение плутов и взяточников! Я не верю,
что это не вдохновит такого человека, как вы.
— А я не верю, что все это возможно под эгидой
царя.
— Какая разница? Вы же будете дело делать.
93

— Мне важна суть, уважаемый Николай Петрович.
Кажется, так вы выразились? А суть состоит в том,
что прежде следует устранить социальную и экономиче¬
скую несправедливость. То есть надо установить в Рос¬
сии республику и сделать так, чтобы весь народ жил
свободно и безбедно, а не только несколько тысяч из¬
бранных!
— Вы очень упорны в своих заблуждениях.
— Так же, как вы в своих.
После долгой паузы Синельников встал:
— Ну ладно. Я ведь и не полагал, что сразу пере¬
тащу вас в свою веру. Мы поговорим еще.
8
Однако ни во второй раз, ни в третий старый генерал
не поколебал своего пленника.
Но, как ни странно, оба — и старый царский админи¬
стратор и молодой революционер — с каждой встречей
проникались доверием друг к другу. Синельников, впро¬
чем, как он сам сказал, давно оценил энергию и харак¬
тер Лопатина. Лопатин же, со своей стороны, не мог
не признать: этот генерал выгодно отличается от
своих коллег. Он был прямодушен, честен и не лишен
благородства. Верил, что переродит Сибирский край.
Правда, добивался он этого методами, которым мог
бы позавидовать любой сатрап. Был крут, своеволен и
жесток.
Поняв противоречивую натуру старика губернатора,
Лопатин решил сыграть ва-банк. Он послал Синельни¬
кову письмо, в котором откровенно рассказал о цели
своего путешествия в Сибирь.
Такое признание могло привести на каторгу. Но инту¬
иция подсказывала Лопатину: Синельников его не вы¬
даст и, возможно, постарается освободить без обязатель¬
ства служить под его опекой.
«Мне казалась нестерпимой мысль, — писал Лопа¬
тин, — что один из лучших граждан России, один из за¬
мечательнейших мыслителей своего времени, человек,
по справедливости принадлежащий к пантеону русской
славы, влачит бесплодное, жалкое и мучительное суще¬
ствование, похороненный в какой-то сибирской трущобе.
94

Клянусь, что тогда, как и теперь, я бы охотно и не медля
ни минуты поменялся с ним местами, если бы только это
было возможно и если бы я мог возвратить этой жерт¬
вой делу отечественного прогресса одного из влиятель¬
нейших деятелей...
Но это был неосуществимый романтический бред.
А между тем в ту пору мне казалось, что есть другой,
более практичный и удобоисполнимый способ помочь
этому человеку.
Судя по моему собственному опыту в подобных об¬
стоятельствах, а также и по некоторым другим известным
мне случаям, я полагал тогда, что в этом предприятии
не было ничего существенно невозможного, требовалась
только некоторая доза смелой предприимчивости да не¬
множко денег...
Уезжая из Лондона, я даже не сказал, куда я еду,
никому, кроме... пяти человек, с которыми я списался
ранее и от которых я взял деньги... Я не сказал о своей
затее даже Марксу, несмотря на всю мою близость с ним
и на всю мою любовь и уважение к этому человеку, так
как я был уверен, что он сочтет ее сумасшествием и бу¬
дет отговаривать меня от нее, а я не люблю отступать
от раз задуманного мной дела.
Не будучи знаком ни с родственниками, ни со стары¬
ми друзьями Чернышевского по «Современнику», я не
знал даже, где он именно находится. Не имея никаких
знакомых в Сибири, ни даже рекомендательных писем,
я вынужден был прожить в Иркутске почти целый месяц,
прежде чем узнал, что мне было нужно.
Это долговременное проживание в Иркутске, в связи
с некоторыми другими моими промахами, а также и с
некоторыми не зависящими от меня обстоятельствами,
обратили на меня внимание местной администрации...
Как бы то ни было, но я был арестован и очутился
в тюрьме...
Видя, что предприятие мое сорвалось, что мне лично
угрожает не особенно приятная перспектива, а также за¬
мечая, что суд затягивается в долгий ящик, в ожидании
от меня известных признаний, которых я не счел себя
вправе сделать, я решился бежать, но потерпел фиаско
и должен был познакомиться с иркутским острогом».
95

9
Получив письмо, Синельников написал шефу жан¬
дармов Мезенцеву:
«Ваше Сиятельство
Милостивый государь,
содержащийся в Иркутском тюремном замке Гер¬
ман Лопатин подал мне письмо, в котором сознается
в своих намерениях относительно освобождения Черны¬
шевского.
Не знаю, подтверждаются ли объяснения в письме
Лопатина теми сведениями, которые имеются об нем в
III отделении, но не могу не сознаться перед Вашим
Сиятельством, что Лопатин возбуждает сочувствие к сво¬
ей участи, — его твердая честная натура, к сожалению
сбившаяся в направлении еще в юности, пройдя через
горький опыт жизни, дает надежду к исправлению, а по
уму и образованию можно ожидать даже и пользы. Я бы
желал просить о прекращении дела о побеге его из Ир¬
кутска с чужим видом, за что он может быть пригово¬
рен к лишению прав состояния, а кроме того, я бы про¬
сил о дозволений ему проживать на первое время в Ир¬
кутске, пользуясь пособием от казны... Убедительно
прошу Ваше Сиятельство удостоить меня ответом по
телеграфу и верить искреннему уважению и глубокой
преданности».
Впредь до получения ответа Синельников распоря¬
дился «приостановить дополнительно производимое
следствие о самовольной отлучке из Иркутска отставного
коллежского секретаря Германа Александровича Лопа¬
тина».
Однако побороть в себе до конца подозрительность
не смог и одновременно распорядился учредить «за со¬
держащимся в тюремном замке Лопатиным особый сек¬
ретный надзор».
Синельников считал: полдела уже выиграл.
В письме Лопатина он разглядел нотки пессимизма.
Признав фиаско своего сумасшедшего предприятия,
Лопатин, по его мнению, должен будет признать и об¬
реченность своих взглядов.
Написав рапорт Мезенцеву, Синельников не думал
96

выдавать своего пленника. Он упорно хотел сделать из
Лопатина союзника и наивно полагал, что шеф жандар¬
мов разделит его надежду на исправление «преступ¬
ника».
Однако Мезенцев прочитал донесение Синельникова
совсем с иным чувством: наконец-то ему представился
прекрасный случай упечь преступника куда следует. На¬
до лишь было выудить у вольнодумца губернатора соб¬
ственноручное признание Лопатина. Но с этим торопить¬
ся не следовало. Шеф жандармов слишком хорошо знал
своевольный характер старого упрямца. Пока же — сроч¬
но телеграфировать ответ! Этот осел Синельников, чего
доброго, самовольно прекратит дело и выпустит на сво¬
боду дерзкого мальчишку.
В Иркутск полетела телеграмма: «Государь не со¬
изволил на прекращение дела Лопатина, предосуди¬
тельный образ действий которого памятен его вели¬
честву».
7 И. Смольников
10
— ... и вы сообщили в Петербург о моем письме?!
— У меня не было другого выхода.
— Я же написал его лично вам. Неужели вы не по¬
няли этого?
— Я слишком понял, — старый генерал заволновал¬
ся, видя, как неприятно подействовало на Лопатина его
известие. — Я понял, что вы доверяете мне. Я оценил
это! Но я, в свою очередь, доверяю Мезенцеву. Так же,
как вы мне.
— Благодарю вас. Скоро вам придется хлопотать,
чтобы меня не упекли на каторгу.
— Вы преувеличиваете, Герман Александрович.
Лопатин не стал спорить. Он понял: отныне придется
снова рассчитывать только на себя. Старый генерал явно
переоценил и свои возможности и чужое благородство.
Как бы ему самому не влетело за либерализм к государ¬
ственному преступнику.
Ну, а преступнику надо скорее уносить ноги. Бежать
с каторги будет сложнее.
Лопатин стал лихорадочно готовиться.

План побега созрел к весне, когда его стали часто
таскать на допросы.
Месяца два ушло на то, чтобы обо всем договориться
с теми, кто на воле вызвался помочь.
11
Десятого июня 1873 года, то есть через два с полови¬
ной года после ареста, Лопатин был вызван на допрос в
иркутское жандармское губернское управление.
Перед тем как оставить камеру, подошел к Шишкину:
— Простимся на всякий случай.
— Ну, дай бог, — Шишкин обнял Лопатина, почув¬
ствовал под его одеждой револьвер, попросил: — По¬
слушай! Не напускайся с легким сердцем на чужую
жизнь!
— Что ты! Что ты! — успокоил его Лопатин. — Раз¬
бойник я, что ли! Но вернуться в тюрьму я не согласен, и
добром меня на сей раз не возьмут.
— Это другое дело. — Шишкин украдкой перекре¬
стил Лопатина. — Свободу свою защищай, чем и как мо¬
жешь! Она — твоя, никому не отдавай ее... Хотя, я знаю,
твое дело кончится благополучно. Сегодня ночью я видел
тебя и тех ребят, что пошли по этапу к Якутску. Они си¬
дели задумчивые, печальные, а у тебя лицо было ясное,
светлое. Я не боюсь за тебя!
12
Как и в предшествовавшие дни, чиновник оставил
Лопатину на бумаге вопросы, а сам вышел.
Лопатин видел в закрытое окно часть двора, крыльцо,
солдата у крыльца. Он сел за стол и стал обдумывать
ответы иа предложенные вопросы. Не торопясь вывел
число, выразил готовность отвечать чистосердечно и по
порядку.
«Тому следуют пункты...» — написал он и тут услы¬
шал долгожданный топот.
К крыльцу подскакала верховая лошадь. С нее со¬
скочил чиновник Любавский, знакомый Лопатина (у него
бывали дела в жандармском управлении), и, оставив не¬
привязанной, прошел в дом.
Лопатин почувствовал вдруг удивительное спокой¬
ствие.
Подошел к окну, потянул раму. Окно без стука от¬
крылось. Легкий ветер зашелестел бумагой на столе.
Лопатин обернулся, поставил на листки чернильницу.
Влез на подоконник и легко спрыгнул на землю.
Быстро и тихо прокрался к крыльцу и на глазах ос¬
толбеневшего часового одним махом вскочил в седло.
Пока солдат пришел в себя, пока срывал с плеча
ружье и целился, Лопатин был уже далеко.
Промчавшись сквозь весь город, карьером влетел на
понтонный мост через Ангару и скрылся в тайге.
Полиция и жандармы, помня его прошлый побег, бро¬
сились вниз по Ангаре.
Несколько отрядов рыскали по окрестностям.
Предполагали: беглец или вновь попытается спус¬
титься к Енисею, или будет скрываться в тайге. Больше
ему деться было некуда.
Никому и в голову не приходило, что в тот же вечер
он вернется обратно в город.
13
Пробравшись задворками к дому коллежской совет¬
ницы Чайковской, Лопатин, как было условлено, оста¬
новился у крайнего окна.
В доме горел свет.
В комнате сидели жандармы.
Значит, они все же пронюхали что-то! До сих
пор Чайковская была вне подозрений. Ну, она умница —
себя не выдаст, а улик против нее никаких не может
быть.
Но что же делать?
Ни к Любавскому, ни к Щапову нельзя. Нельзя ста¬
вить под удар друзей! Уж если жандармы у Чайковской,
то у них его схватят в первую же ночь.
И из города уходить нельзя — жандармы рыщут по
всем дорогам. Надо переждать хотя бы неделю. Все ус¬
покоится, тогда можно действовать дальше: в одежде
мужика со знакомым крестьянином выбираться из Ир¬
7*
99

кутска. Крестьянин предупрежден. Они поедут вместе до
Томска — отец и сын. Документы выправлены.
Все так хорошо продумано. Нельзя сорвать!
В саду за домиком, где он стоял, было темно и влаж¬
но. Листья черемух касались лица. Над головой сквозь
темень неба просвечивали звезды.
В голову пришла сумасшедшая мысль — а не явиться
ли сейчас к Неллочке Савостьяновой? Три улицы отсюда.
Рядом. Постучать в окошко...
Представил: как она обрадуется! Неллочка еще
тогда, когда служил в палате, упрашивала взять ее
с собой.
Однако идти к ней нельзя. От неожиданности и радо¬
сти она переполошит весь дом. А куда денешься наутро?
С собой брать ее и вовсе не годится. Он и сам в точ¬
ности не знает, готова ли она к лишениям и преврат¬
ностям нелегальной жизни. Да и как заберешь ее отсю¬
да, когда самому все дороги перегородили?
Да, задачка.
Вспомнил, как шесть лет назад вот так же стоял воз¬
ле дома, куда вход был закрыт, и напряженно соображал,
что делать. Тогда было даже труднее. Он беспокоился
не о себе.
Он должен был предупредить тех, кого еще не аре¬
стовали после выстрела Каракозова.
Два дня и две ночи он предупреждал людей, перено¬
сил в безопасные места литературу и водил за нос сыщи¬
ков.
Это было первое боевое крещение на революционной
работе. Тогда, между прочим, он постиг одну истину:
чтобы добиться успеха, надо действовать быстро, реши¬
тельно и неожиданно для своих врагов.
Да, именно так — быстро и неожиданно!
14
Около одиннадцати позвонил у каменного особнячка
в центре города.
Открыли не сразу. Когда прогремел засов, Лопатин
шагнул за порог и захлопнул за собой дверь.
— Батюшки! — вскрикнул человек со свечой в ру¬
ках и попятился.
100

— У вас, надеюсь, никого?
— Никого... Я один. Жена гостить уехала. Не погу¬
бите, Герман Александрович. Я вам не сделал ничего
плохого!
— Да не празднуйте вы труса, Иоганн Францевич.
Пригласите лучше в комнаты.
— Хорошо, хорошо. Пожалуйста.
Иоганн Францевич боком засеменил впереди по кори¬
дору, видимо боясь поворачиваться к гостю спиной.
Лопатин усмехнулся.
В комнате огляделся — шторы на окнах задернуты.
Сел в кресло.
— У вас найдется комната с окном в сад?
— Найдется. Пожалуйста.
— Очень хорошо. Я поживу у вас немного. Вы не
возражаете?
— Помилуйте! Мне очень даже лестно. Такой из¬
вестный человек.
На угрюмом лице Иоганна Францевича наконец-то
любезная улыбка.
— А вас, я слышал, весь день ищут?
— Ищут, и завтра будут искать. И послезавтра.
— А вы у меня? Тут, в комнатке? — исходил умиль¬
ной улыбкой Иоганн Францевич. — Умненько приду¬
мали!
— Я думаю, объяснять наши возможные отношения
не надо? — остановил его восторг Лопатин, вытащил
из-за пазухи револьвер и переложил в карман брюк.
— Вы можете быть абсолютно спокойны! — восклик¬
нул Иоганн Францевич. — Идемте, я проведу вас в ком¬
нату.
15
Назавтра в доме — полицмейстер.
Услышав его голос, Лопатин встал с револьвером у
дверей.
Он был спокоен и готов ко всему, но сердце против
воли забилось часто и громко.
От говоривших в коридоре Лопатина отделяла тон¬
кая дверь. Слышно было сердитое сопение полицмейсте¬
ра и участливое покашливание хозяина дома.

— Поймали? — осторожный вопрос Иоганна Фран¬
цевича.
— Черта с два! — рыкнул Бориславский. — Это же
пройдоха из пройдох! Чего доброго, на сей раз по Лене
к океану удерет!
— Не думаю.
— Ты почем знаешь?
— Предположение имею сделать.
— Давай.
— Я полагаю так, что ни на север, ни на запад Лопа¬
тин не пойдет. Он знает, что там его ищут. Он пойдет
на границу с Китаем.
— Это чтобы через Китай, Японию, Америку вер¬
нуться оттуда... из-за океана?
Лопатин представил, как полицмейстер, загребая ру¬
кой воздух, помогает своей мысли.
— Совершенно верно, — поддакнул Иоганн Фран¬
цевич.
— А ведь ловко! Молодец! Сообразил! Надо отдать
распоряжение.
Бориславский застучал к выходу.
Лопатин спрятал револьвер.
Черт его знает, догадливый немец! Никак нельзя было
ожидать. И ведь не разберешь, что им руководит. Боится
ли за предательство расплаты или в самом деле его са¬
молюбию льстит, что скрывает такую важную птицу?
— Ты вот что, — на прощанье сердитый голос Бори-
славского, — ежели чего услышишь, ко мне мигом! По¬
нял?
— Непременно, Петр Петрович, непременно-с...

ЧАСТЬ
ТРЕТЬЯ
ВПЕРЕД!
1873 год
1
Мысли о Чернышевском не отпускали весь долгий
путь от Иркутска до Петербурга.
За окном вагона старые друзья — леса, поля, речки;
но они проплывали назад, исчезали и не приносили об¬
легчения. Горький опыт трех лет вытеснял на время ос¬
тальное.
Прав был Маркс. В одиночку бороться трудно.
Раз повезет, другой повезет, а на третий — осечка.
Несколько таких осечек, и у тебя слизнут половину
жизни.
Нельзя слепо верить в удачу. Лопатин понимал: вера
эта во многом и подвела его.

Он был так молод, так жаждал освободить Черны¬
шевского и так ловко незадолго до этого увез из-под носа
жандармов Лаврова, что не мог не поверить в удачу.
Лавров жил тогда, в 1870 году, в Кадникове, горо¬
дишке под Вологдой.
Герман только что бежал из административной ссыл¬
ки, из Ставрополя, и в Петербурге разыскивал старых
друзей.
Из «рублевого общества» мало кто остался в столице.
Молодежь собиралась уходить и уходила в деревню.
В революционных кружках спорили о том, как вести про¬
паганду в народе.
В Петербурге Герман сошелся с чайковцами — чле¬
нами кружка студента Чайковского. Они и посетовали
однажды: Лавров томится в ссылке и не может в такую
важную пору печатать своих работ. Это было печальной
правдой. Как и многих своих идейных противников, цар¬
ское правительство упрятало Петра Лаврова, революцио¬
нера-теоретика, в уездную глушь, приставило к нему
шпионов, запретило помещать статьи на страницах ле¬
гальных изданий.
Друзья Лаврова ломали головы над тем, как осво¬
бодить его, и ничего не могли придумать.
Герман несколько дней походил, послушал, а потом,
предупредив кое-кого из чайковцев, отправился прямо в
Кадников.
У него были документы на имя штабс-капитана Скир¬
мунта, военного покроя шинель и фуражка с красным
околышем
Лавров сначала не хотел пускать его дальше перед¬
ней. Думал, — жандарм.
Потом недоразумение выяснилось, и они весело сме¬
ялись, разглядывая друг друга.
Узнав, зачем приехал Герман, Лавров страшно обра¬
довался, засуетился и сразу стал набивать какой-то не
то мешок, не то наволочку книгами, исписанными лист¬
ками и совершенно бесполезными (на взгляд Германа)
предметами. Солидный, бородатый человек, он был в
этот момент трогательным и немного смешным. Потом
вдруг растерянно опустил наволочку на пол, сел на стул
и поднял на Германа несчастные глаза:
— Совсем забыл. У семинаристов моя рукопись. Как
быть?
104

Герман еле сдержал улыбку.
Ему понравился этот милый, но, видимо, довольно
беспомощный в практических делах философ.
Он успокоил его: уедем не сегодня и даже не завтра,
можно без паники приготовиться.
Потом отправился в духовную семинарию забирать
труд Лаврова, который переписывали семинаристы.
Через два дня прикатила из Вологды заказанная Гер¬
маном тройка, беглецы сели в сани, Елизавета Карлов¬
на, мать Лаврова, перекрестила их на прощанье, и — за
звенел под дугой колокольчик.
Отъехали версту — хвать, Герман вспомнил, забыли
на столе пирожки (Елизавета Карловна испекла в до¬
рогу) . Остановил лошадей и пешим порядком обратно —
не расстраивать же старую женщину.
В первый момент она никак не могла взять в толк, в
чем дело? Думала, их схватили.
А Лавров ворчал: «Мальчишество, экая важность —
пирожки!» Сам же, между прочим, за обе щеки уписы¬
вал их всю дорогу. Елизавета Карловна напекла целую
корзину: вкусные, с корочкой, поджаристые — и с мясом,
и с яблоками, и с капустой.
Три дня жандармы не знали о побеге. Герман все
предусмотрел: каждый вечер Елизавета Карловна зажи¬
гала настольную лампу в комнате сына. Жандарм, что
прогуливался на улице под окнами, думал: сидит под¬
надзорный, пишет, трудится. Ну, а когда хватились, уже
поздно было.
Да... Тот побег устроить было гораздо проще. Кад¬
ников не Вилюйск, да и следили за Лавровым не так уж
строго.
Долго ли придется ждать Чернышевскому новой по¬
пытки?
Герман теперь по себе знал: нет ничего убийственнее
мертвых лет тюрьмы, тягостного ожидания новостей, от¬
сутствия друзей и товарищей.
2
Лопатин увидел шествующего навстречу попа и ре¬
шил вдруг созорничать: снял картуз и принялся истово
креститься на золотые луковицы Никольского собора.
105

Пусть-ка возрадуется долгогривый на усердного хри¬
стианина. Что нам стоит?
Поп замедлил шаг и ласково повел взглядом.
Со стороны, право, иной бы загляделся: вальяжный
батюшка, в шелковой рясе, с серебряным крестом на
груди, и простота добрый молодец, в ярко-синей косово¬
ротке, подпоясанной крученым кушачком. У одного в гла¬
зах вера, у другого елей. Патриархальнейшая картинка,
хоть сейчас на обложку.
Лопатин усмехнулся, форсисто нацепил картуз и, на¬
свистывая, зашагал дальше по Петербургу.
Вот и дом с двумя пузатыми, как бочонки, колоннами
при парадной.
Только ему не сюда, а во двор, на черную лестницу.
Парадная для чистой публики, для господ. Крестьян-
лапотников швейцар оттуда все равно турнет, лучше и не
пробовать.
Войдя в подъезд, Лопатин глубоко вздохнул и одним
махом взлетел на четвертый этаж. Уверенно потянул
дверную ручку, просунул ладонь в щель, скинул цепочку
и вошел в кухню.
С плиты, от сковородки, закрытой решетом и по¬
душкой, тек вкусный запах.
Лопатин, вроде, сюда только и стремился: быстро
снял подушку, решето, открыл горку млеющих блинов,
свернул трубочкой несколько штук, обмакнул в тарелку
со сметаной и с аппетитом откусил.
На цыпочках двинулся по коридору в комнаты.
Заглянул в одну — никого, в другую — пусто. В тре¬
тьей, полутемной, у окна стояла девушка и смотрела на
улицу.
Лопатин сунул блины в рот, подкрался и двумя ру¬
ками тронул ее за плечи.
Она быстро обернулась, а Лопатин вдруг поперхнул¬
ся и отступил на шаг:
— Извините, я думал, это Вера.
— Вера? — на красивом лице девушки недоуме¬
ние.— Веры здесь нет.
— Она куда-нибудь вышла?
— Веры вообще нет. Вы ошиблись.
— Нет, — Лопатин дожевал последний кусок, — та¬
кие блины печет только Вера.

— Как вы сюда попали? — девушка все еще насто¬
роженно оглядывала его.
— Как всегда, — улыбнулся он и показал пальцем
в сторону кухни.
Оттуда вдруг загремели шаги, и на пороге — двор¬
ник:
— У вас дверь раскрыта... А я гляжу, человек про¬
шел.
— Это артельщик, полы натирать.
— Дверцу в кухню запирать бы надо. Неровен час...
— Хорошо, я закрою.
Девушка ушла с ним, а когда вернулась, Лопатин за¬
смеялся:
— Теперь хочешь не хочешь берись за щетку?
— А вы как думали? — голос ее подобрел.
— Тогда давайте знакомиться.
— Зина, — она протянула Лопатину маленькую ру¬
ку. — А вы Герман?
— Вы все знаете. Остается лишь выяснить, куда
ушла Вера.
— К Негрескул. Они придут вместе, и Николай при¬
дет тоже. Они ждут вас уже третий день.
— Вот и чудесно. Я, значит, не обманул их ожида¬
ний. — Лопатин жадно ходил по комнате, присаживался
то на один стул, то на другой, трогал руками вещи. —
Знаете что? — вдруг предложил он. — Идемте на кухню
блины есть.
— А вы не боитесь, что влетит от Веры? Она велела
до ее прихода не трогать.
— Но ведь это свыше сил!
— Ладно. Идемте. Только будем отвечать вместе.
3
— Кто съел мою порцию блинов? — рявкнул в от¬
крытую дверь бородатый человек и сгреб Лопатина в
охапку.
А через миг нельзя уже было разобрать, кто кого мнет
в объятиях: оба топчутся посредине кухни, словно два
медведя, оба хлопают ладонями друг друга по спинам,
оба сияют улыбками, оба то и дело вскрикивают: «Ах
107

ты, бродяга!», «Попался, беглый каторжник!», «Дай-ка
я тебя расцелую!», «Вот так штука, ото всех удрал?»
А Зина и еще две женщины (пришли вместе с боро¬
дачом) обступили их и тоже не могут удержать улыбок.
Две женщины, кроме того, явно дожидались своей
очереди потормошить молодца в косоворотке, и, как толь¬
ко мужчины отпустили друг друга, бросились его цело¬
вать. Правда, на сей раз обошлось без медвежьих объя¬
тий и похлопываний.
Потом все кое-как примостились у кухонного стола,
с блинами на большом блюде, и — поскакали беспоря¬
дочные вопросы, ответы; спрашивали и отвечали напе¬
ребой, не договаривая, подчас одними намеками. Посто¬
ронний наверняка ничего бы не понял. Но они, эти чет¬
веро, замечательно понимали друг друга. Лишь Зина,
быть может, не всегда все улавливала. Да оно было и не
мудрено — с Лопатиным она познакомилась только что,
а бородатого человека, его сестру Веру и другую жен¬
щину, Негрескул, дочь Петра Лавровича Лаврова, знала
всего год.
Через час, когда лихорадка встречи улеглась, когда
Лопатину ответили на все вопросы о том, кто из друзей
на воле, а кто в ссылке или тюрьме, когда стало ясно,
что теперь на очереди подробный рассказ о его сибир¬
ских годах, бородач встал и нагнулся к Вере:
— Не пора ли от блинов?..
И на вопросительный взгляд Лопатина:
— Ты что же думаешь, мы тебя одними блинами уго¬
щать будем? Законы русские забыли? Пусть-ка они по¬
командуют пока в столовой, — он кивнул на женщин, —
а я тебе показать должен...
— Да, да, — встрепенулся Лопатин, видно сразу до¬
гадавшись, о чем речь, и вышел из кухни вслед за боро¬
датым.
4
— Вот, — сказал тот, доставая тяжелый том из
книжного шкафа. — Ровно год, как издали.
Лопатин откинул толстый картон обложки.
На первом листе чернели буквы: «Капитал. Критика
политической экономии. Сочинение Карла Маркса. Пе¬
ревод с немецкого. Том первый».
108

Вот он, значит, их труд! Живой, ощутимый. Издан.
Делает уже свою благородную, незримую работу!
Лопатин бережно листал страницы, вглядывался в
строчки. Каждая из них, особенно в первых главах, бы¬
ла для него близка и полна великого смысла.
Вот над этой он долго ломал голову — надо было
придумать для русского языка новый научный термин.
Вот тут попросил Маркса сделать пояснение — оно на¬
брано внизу мелким шрифтом. Об этом замечании они
долго спорили с Марксом в один из сентябрьских дней
под громадным куполом библиотеки Британского музея.
Здесь, на этой странице, три года назад пришлось
прервать работу.
Завершил ее Николай.
Ни к одному из своих переводов не испытывал Ло¬
патин такой привязанности, ни один из них не дал ему
столько радости. И теперь он держал в руках готовый,
напечатанный труд со смешанным чувством гордости и
грусти. Он и сам не знал, отчего возникла грусть, но она
была. Может быть, невольно думалось о том, что не до¬
вел до конца эту работу, что без него набирался и печа¬
тался на русском языке первый том этой книги.
— Твою фамилию пришлось снять, — сказал Нико¬
лай. — Цензор заявил, что его прогонят, если он разре¬
шит к печати труд, написанный одним смутьяном и пе¬
реведенный другим. Ну, а своей я при такой ситуации
тоже, как ты сам понимаешь, не оставил.
— Но как же все-таки удалось протащить через цен¬
зуру?
— О, это целая одиссея! Цензурный комитет долго
думал, потом постановил: хотя книга и опасная и напи¬
сана известным Марксом, печатать разрешить, так как
изложение ее не может быть названо общедоступным, а, с
другой стороны, способ доказательств облечен всюду в
строго математическую форму; не многие это прочтут,
еще меньше — поймут.
— Соломоново решение, ничего не скажешь, — рас¬
смеялся Лопатин.
— Как бы там ни было, в выигрыше мы.
— А как продается?
— Отлично! Представляешь, как вытянулись рожи у
членов цензурного комитета, когда они об этом узнали?
Ну, да после драки кулаками, как известно, не машут.
109

— А как новые драки?
— Тебе уже не сидится?
— Насиделся. Пора за дело.
— В таком случае собирайся в Швейцарию.
— Зачем?
— Видишь ли, когда стало известно, что ты бежал,
Лавров прислал письмо. Чайковцы затеяли издавать но¬
вый журнал. Он собирается быть редактором. Ну и по¬
мощники ему нужны.
— Предложение серьезное, но...
— Знаю, у тебя сразу тридцать «но». Вот ты их на
месте с Петром Лавровичем и реши. Дело-то они и впра¬
вду затеяли нешуточное.
— Пожалуй, ты прав. Надо с ним встретиться. А ко¬
гда ехать?
— Через неделю достанем тебе документы... Кстати,
через неделю в Цюрих собирается Зина.
— Кстати. Кто она такая?
— По мнению очевидцев, жгучая красавица.
— Не дури.
— А ты не согласен?
— Я согласен...
— То-то же!
— Так кто же она?
— Зовут ее Зина. Девичья фамилия Коралли.
— Она замужем?
— Представь.
Николай не сводил с лица Лопатина лукавых глаз и,
когда убедился, что тот не склонен продолжать эту те¬
му, рассмеялся:
— Задело молодца?
— Пустой разговор.
— Почему пустой? Скинь косоворотку, смени сапоги,
постригись по-человечески...
— Оставь, Николай.
— Одна деталь.
— Оставь, говорю.
— Нет, одну деталь я должен тебе все же сообщить.
— Ну?
— Своего мужа, офицера Апсеитова, она видела толь¬
ко раз, да и то на венчании.
— То есть как?
— А вот так. Брак у нее с ним фиктивный.

— Ты не врешь?
— Зачем мне врать? Это так же верно, как и то, что
она решила фиктивно обвенчаться, дабы ее старомодные
родители не мешали ей поехать в Швейцарию и учиться
там на врача.
— Нет, правда?
— А неужто кривда? Не стану же я шутить с челове¬
ком, у которого глаза выскакивают.
— У меня выскакивают глаза?
— У тебя.
— Ничего подобного.
— Спроси вот у нее, — он кивнул на вошедшую
Веру.
— Вера, это правда?
— Что?
— Что у меня глаза выскакивают?
Вера внимательно посмотрела на Лопатина.
— Учти, — помог брат, — он отъявленный конспи¬
ратор.
— Не он один. Но любого конспиратора выдают ули¬
ки.
— То есть?
— Например, глаза.
— И ты против меня?
— Наоборот, я — за. Как только увидела твои глаза
там, на кухне, сразу подумала, что я — за.
— А больше никто не увидел?
— Никто, — засмеялась Вера. — Пока никто. А там
от тебя зависит.
5
На границе в таможне проверяли багаж.
Лопатин видел, как впереди у длинного низкого при¬
лавка стояла Зина; содержимое ее чемодана взрыхлял
пальцами таможенный чиновник. Производил он эту опе¬
рацию ловко и даже с каким-то особенным изяществом:
одной рукой поддерживал вещи, чтобы не сбить их в ку¬
чу, другой быстро шарил между ними.
Он щелкнул по дну и крышке чемодана и любезно
улыбнулся Зине:
— Все в порядке, мадам. Извините, но наш долг...

И протянул ей закрытый чемодан.
«Извиняется», — с неприязнью подумал Лопатин,
прекрасно заметив, что чиновник осмотрел вещи весьма
поверхностно по той причине, что не мог отвести глаз от
пассажирки.
А Зина, Герман это тоже видел, нервничала. Она пе¬
ресекала границу впервые, и для нее вся эта процедура
проверки документов и унизительного осмотра вещей
была неприятна.
Она направилась к выходу, легко держа свой неболь¬
шой чемодан, и все, кто находился в таможне, провожали
ее глазами.
Лопатин остался ждать своей очереди. До границы
он и Зина ехали отдельно.
Проверяя его вещи, чиновник мало смотрел на вла¬
дельца, он был занят только делом.
Лопатин не беспокоился. В его чемодане никакой кон¬
трабанды не лежало.
Чиновник привычным движением захлопнул чемодан,
и Лопатин снял его с прилавка. Но как только он его
снял, со стула, что стоял за прилавком, поднялся жан¬
дармский офицер:
— Позвольте посмотреть ваши документы.
Он обращался к Лопатину.
Но Лопатин не понимал его. Он не знал русского
языка. Он был агентом одной известной парижской фир¬
мы, которая поставляла в Петербург мужскую галанте¬
рею. Он родился и вырос во Франции и понимал только
по-французски.
Поэтому он вежливо спросил у жандарма:
— Que voûtez vous? 1
— Документы, — сказал по-французски офицер; про¬
изношение у него было ужасным.
Дальнейший разговор между ними проходил по-фран¬
цузски.
— Документы, — широко улыбнулся Лопатин, — по¬
жалуйста, пожалуйста.
Он протянул жандарму свой безукоризненный пас¬
порт на имя парижского коммерсанта Жоржа Роллена.
Офицер внимательно разглядел документ и, оставив
его у себя, сказал:
1 Что вы хотите? (Франц.)
112

— Попрошу вас следовать за мной.
— Но почему? Что это значит?
— Попрошу вас следовать за мной. Здесь объяснять
неудобно.
Лопатин пожал плечами и пошел за жандармом.
В зале ожидания — тревожный взгляд Зины: «Что
случилось?»
Он едва заметно улыбнулся: «Все будет в порядке».
В комнате с решеткой на окне офицер пригласил Ло¬
патина сесть и после долгого, молчаливого разглядыва¬
ния в упор (идиотская привычка всех жандармов) ска¬
зал по-русски:
— Я полагаю, нам незачем играть в прятки.
— Vous dites? 1
— Я сказал, что знаю ваше настоящее имя. Вы поли¬
тический преступник, который бежал из тюрьмы, Герман
Лопатин.
— Говорите, пожалуйста, по-французски.
— Перестаньте притворяться! — повысил голос офи¬
цер и положил на стол перед Лопатиным его собствен¬
ную фотографию, очень похожую на ту, которую он уже
один раз видел в Томске.
«Неплохо работают, — усмехнулся про себя Лопа¬
тин, — повсюду разослали... И глаз у этого офицерика
зоркий. Разглядел».
Он спокойно вернул фотографию:
— Я не знаю этого господина и ничем не могу вам
помочь.
— Не знаете? — перешел на французский жандарм,
достал маленькое зеркало и протянул его Лопатину. —
Посмотрите внимательно.
Лопатин взял зеркало, посмотрел в него, посмотрел
на фотографию, еще раз посмотрел в зеркало и развел
руками:
— Вы правы, некоторое сходство есть.
— Наконец-то!
— Что вы сказали?
— Я сказал, что вы и Герман Лопатин — одно лицо.
— Я ничего не понимаю! Говорите, пожалуйста, по-
французски.
1 Что вы сказали? (Франц.)
8 И. Смольников

Офицер говорил по-французски.
Офицер говорил по-русски.
Он говорил так и эдак, но ничего поделать не мог.
Сбить Лопатина было не так-то просто. Он был париж¬
ским коммерсантом и постепенно начинал проявлять раз¬
дражение и беспокойство: ему надо на поезд, он может
опоздать, и русский офицер не имеет никакого права за¬
держивать его дольше по какому-то глупому обвинению!
Мало ли кто на кого похож?
— Ладно, — сказал наконец жандарм, уходя из ком¬
наты, — я протелеграфирую в Петербург. Вам придется
подождать.
Лопатин пожал плечами.
Ключ в замке повернулся два раза.
Целый час никто не появлялся. Лопатин слышал, как
где-то за стеной тяжело продышал паровоз и лязгнули
буфера вагонов. С перрона доносился неясный шум голо¬
сов.
Прошел еще час.
Шум на перроне усилился. Паровоз выпустил струю
пара и, медленно вздыхая, тронулся с места.
«Уехала Зина или нет? — тревожась, думал Лопа¬
тин. — Что бы ни случилось, она должна уехать с этим
поездом и ждать меня по ту сторону границы, как мы
условились. Она не имеет права остаться. Ее тоже могут
заподозрить, а разговаривать с жандармами она, кажет¬
ся, еще не умеет. Только бы она уехала!»
Прошел еще час.
Возня на перроне затихла.
О Лопатине словно забыли. Он сидел, ходил по ком¬
нате, пытался что-нибудь увидеть сквозь замазанное ме¬
лом окно.
Окно напоминало о комнате иркутской гауптвахты.
Там тоже оно было не тюремным, а высоким, в рост че¬
ловека, но тоже — в решетке и замазано мелом: еще не
тюрьма, но уже не свобода.
«Куда пропал этот жандарм? Воображает, что чего-
нибудь добьется, промурыжив меня здесь».
Пошел четвертый час.
В коридоре вдруг застучали шаги, щелкнул ключ,
дверь распахнулась, офицер с белой бумажкой в руке
быстро приблизился к Лопатину и радостно сказал по-
русски:

— Вы свободны, Я получил телеграмму. Все выясни¬
лось в вашу пользу.
— Что вы сказали? — как и раньше, по-французски,
спросил Лопатин, спокойно глядя ему в лицо.
— Вы свободны, — менее уверенно повторил жан¬
дарм.
— Говорите же по-французски, — недовольно по¬
требовал Лопатин.
— Вы свободны, — жандарм спрятал бланк теле¬
граммы в карман и взял Лопатина под руку. — Вы сво¬
бодны, дорогой господин Роллен. Извините за всю эту
мистификацию. Но, вы знаете, революционеры достав¬
ляют нам массу хлопот, — он доверительно засмеялся,—
а вы имеете несчастье быть похожим на этого Лопатина.
В знак нашего примирения позвольте пригласить вас в
ресторан.
— В ресторан? О, да, да! Я очень рад. Я не сержусь.
Я понимаю. Но прежде чем в ресторан, мне надо...
— Понимаю, понимаю, — и, поддерживая господина
Роллена под руку, жандарм вышел с ним из комнаты с
решетчатым окном.
а
Они встретились сразу же после границы и уже не рас¬
ставались. Они были одни. Рядом шумела, суетилась,
вздорила толпа, но она не задевала, не вовлекала их в
свой водоворот. Они жили отдельной от нее жизнью. Они
были одни даже тогда, когда приходилось вместе со все¬
ми ожидать поездов на длинных перронах Берлина и Пра¬
ги, или тесниться в крохотных купе пассажирских ваго¬
нов, или сидеть в густо набитых ресторанчиках курорт¬
ных городов. Внешний мир лишь изредка прорывался к
ним то с букетом красной гвоздики, которую застенчиво
предлагала старушка баварка, то с веселым криком
мальчишки газетчика на берегу Боденского озера.
Лопатин не был и раньше похож на обычных путе¬
шественников. А в эту, вторую свою поездку в Западную
Европу он еще меньше хотел знакомиться с жизнью чу¬
жих стран, хотя на этот раз он чаще делал остановки, ча¬
ще высаживался в незнакомых городах Германии, Сло¬
вакии, Австрии и задерживался в них на день, два, а то и
8*	115

больше. Делал это для Зины — за границу она попала
впервые. Делал это и для себя — с каждым днем ему
все больше хотелось продлить эту совместную поездку.
Он хитрил и с радостью замечал, что и ей по душе та¬
кие перерывы в их путешествии к месту назначения.
Они бродили по узким улочкам Праги и стояли до по¬
луночи у готических соборов Дрездена, слушали, как
журчит Влтава, и бросали камешки в быстрый Дунай.
Она рассказывала ему о своем детстве в чопорном
доме отца, богатого петербургского коммерсанта, о своих
юношеских мечтах, о том, как впервые прочитала Чер¬
нышевского и Герцена. Смеялась, вспоминая, как до¬
вольный отец благословлял ее на брак с поручиком Ап-
сеитовым.
Отставной артиллерийский поручик Апсеитов, стол¬
бовой дворянин и солидный, с достатком человек, был, по
мнению отца, весьма выгодной партией.
«Ведь эта маленькая ложь стоит свободы? Стоит то¬
го, чтобы заняться полезным делом?»
А Лопатин рассказывал о Сибири, о русских мужи¬
ках и жандармах, о подпольной работе.
Она узнала, что четыре человека из его ставрополь¬
ского кружка, как недавно ему сообщили, сами занялись
пропагандой. Они пошли в народ. Двое сейчас где-то в
Ставропольской губернии, один на Кавказе, а четвертый,
кажется, под Тамбовом.
Лопатину были дороги эти известия. Значит, не зря
собирались каждую неделю в служебной комнатушке
ставропольской библиотеки. Значит, и его доля есть в
этой нелегкой работе. И пусть, как он думал, не хожде¬
ние в народ разбудит крестьян к революционной борь¬
бе, пусть долгие годы будут отделять жатву от посева, но
лучше смелая, безрассудная деятельность, чем муд¬
рое безделье.
— Я бы, наверное, так не смогла, — призналась Зи¬
на. — Надо иметь особые нервы. Женщина никогда не
справится с этим.
— Среди революционеров есть и женщины.
— Это героини. У меня не хватило бы сил. Отказать¬
ся от роскоши, от старых привычек — это одно. Я сама
теперь живу не так, как раньше. Но принести в жертву
всю себя! Отказаться от материнства! Не у каждой на
это достанет сил.
116

— Зачем же отказываться от материнства?
— Разве можно быть революционером и заводить
семью?
— Почему бы и нет?
— По-моему, нет революционеров, у которых были
бы семьи.
— Так я вас познакомлю с ними!
Она недоверчиво посмотрела на него.
— Это какие-нибудь ненастоящие революционеры.
Эмигранты.
— Эмигранты, — засмеялся Лопатин, — но револю¬
ционеры самые настоящие. И я вас непременно позна¬
комлю с ними! Точнее — с одним. С ним в первую оче¬
редь. Вы сами увидите, какие могут быть революционе¬
ры, какие у них жены и какие дети!
— А кто это такой?
— Вот погодите, приедем в Лондон, мы к ним сразу
пойдем. Я очень хочу познакомить вас с ними. И еще я
хочу, — добавил он тихо, глядя в ее глаза, — чтобы и у
меня когда-нибудь была такая семья.
7
Лицо Петра Лавровича лучилось счастьем. Он, слов¬
но Шишкин в иркутской тюрьме, ощупывал Лопатина
мягкими руками и приговаривал:
— Вернулся. Наконец-то. Подумать — три года!
Лопатин оглядывал парижский кабинет своего уче¬
ного друга. Вернее, не кабинет — комнату, с невысоким
потолком, с широким окном в заросший сиренью пали¬
садник. Совсем как в Кадникове.
У Лопатина было такое чувство, будто он никогда и
не увозил Лаврова из ссылки.
Вдоль стен — полки с книгами, теми самыми, что бы¬
ли в Кадникове. Такой же, а может быть, тот самый
стол, на тумбах-ножках, с потрескавшейся полировкой.
А уж лампа-то наверняка прежняя, та самая, которая
три дня водила за нос кадниковских жандармов. Ее, на¬
верное, Елизавета Карловна переправила сыну в Цюрих.
Он, помнится, говорил, что насмерть привыкает к старым
вещам и не может без них работать.
А вот и сама Елизавета Карповна — все такая же,
117

маленькая, сморщенная; никак не подумаешь, что этот
лохматый дядька, в суконном жилете, с круглыми очка¬
ми, вздернутыми на лысеющий лоб, ее сын.
Она поцеловала Лопатина — прикоснулась губами,
осенила троекратно легким старушечьим дыханьем — и
словно три года назад в Кадникове, когда Герман впер¬
вые увидел ее, нараспев проговорила:
— Чайку крепенького не подать ли, Петенька?
И пятидесятилетний Петенька, как и тогда, три года
назад, довольный, закивал огромной головой.
Он нисколько не изменился.
Не изменились, к сожалению, и его взгляды.
Он по-прежнему полагал, что между вождем Интер¬
национала Карлом Марксом и сторонником анархиче¬
ских идей Михаилом Бакуниным нет принципиальных
разногласий.
— Печальное недоразумение, — убеждал он Лопа¬
тина. — Теперь, когда усилия всех стран, как никогда,
слиты, Бакунина предают остракизму. Два года назад
его исключили из Интернационала. Маркс и Энгельс
продолжают его ругать. Они даже издали брошюру
«Альянс социалистической демократии и Международ¬
ное товарищество рабочих». Вы не читали?
— Нет еще.
— Очень злая и, по-моему, несправедливая критика.
Маркс весьма нетерпим.
— Он спорит с Бакуниным не по пустякам. С идей¬
ным противником нельзя иначе.
— Вы ошибаетесь, дорогой! Бакунин — сложная на¬
тура. Его идеи применимы к развитию революции в Рос¬
сии больше, чем думаете вы и Маркс.
— Что-нибудь изменилось в его проповедях?
— Нет. В ы должны измениться к нему. И вы долж¬
ны, я прошу вас, помочь мне примирить с ним Маркса.
Лопатин с удивлением посмотрел на своего борода¬
того друга:
— Петр Лаврович, это абсурд. Я не возьму на себя
этой роли.
— Почему?
— Вы же знаете. Мы говорили об этом три года
назад.
— За три года много воды утекло. Три года назад я,
попав в Европу, только приглядывался. Теперь мне мно-
118

гое стало ясно. Наша сила — всех, кто борется с деспо¬
тией, — не в разъединении. С этого года я буду издавать
журнал. Он поможет объединению.
— Маркса и Бакунина?
— Да, и их тоже.
— Боюсь, в таком случае, я не смогу сотрудничать в
принципиальной части журнала.
— Но почему, почему?
— Потому что я не умею сидеть разом на двух
стульях.
Лавров заволновался:
— Вы отказываетесь от сотрудничества?
— Я не возражаю помещать отдельные статьи.
— Этого мало!
— Тогда следует изменить позицию журнала.
— Не надо ничего менять. Вы поймите, что и Маркс
и Бакунин — великие люди и надо положить предел их
разногласиям.
— Я этого на себя не возьму.
— Очень, очень печально, — удрученно пробормотал
Лавров.
Он отставил стакан с чаем и горестно смотрел на Ло¬
патина.
— А деньги на журнал достали?
— Почти, — в голосе Лаврова продолжала бурчать
обида. — На днях прислал тысячу франков Тургенев.
— Либерал и постепеновец Тургенев?
— Дай бог, чтобы все либералы были такими! —
Лавров придвинул к себе недопитый стакан. — Он мне
сказал, что желает успеха любому предприятию на по¬
гибель царского режима.
— Как это хорошо! — не удержался Лопатин. — Я
всегда чувствовал, что Тургенев именно такой.
— Видите, а вы отказываетесь сотрудничать, — сов¬
сем уже по-детски возразил Лавров.
Лопатин положил ему на плечо руку.
— Я не могу отступиться от своих принципов, Петр
Лаврович. Вы должны это понять.
— Чего уж, понимаю...
— А как будет называться журнал?
— «Вперед!»
— «Вперед!»... Вот и надо смотреть вперед. А вы за¬
чем-то хотите поддерживать идеи анархизма.
119

— Но они близки многим из нашей молодежи.
— Знаю.
— И Михаил Бакунин пользуется у нас огромным
влиянием и авторитетом.
— Тоже знаю, Петр Лаврович. Но мне кажется, что
это влияние скорее теоретическое.
— Что вы имеете в виду?
— Я хочу сказать, что на практике идеи анархизма
очень трудно проводить в жизнь.
— Но это другой вопрос.
— Почему другой? Тот же самый. Многие из тех, кто
пошел в народ, столкнулись с этим. Кстати, я хочу заме¬
тить, что теория Бакунина о том, что разбойник — потен¬
циальный революционер, что в уголовной среде револю¬
ционеры смогут найти опору, — весьма и весьма сомни¬
тельна.
— Ее надо проверить.
— Вот я и хочу посвятить вас в такую проверку. Мне
один из землевольцев рассказывал. Свел его знакомый
крестьянин с босяцкой командой, представил босякам
как своего человека. Ну и стал он однажды босякам
идеи социализма пропагандировать. Те сидят, слушают,
поддакивают даже. А крестьянин вдруг подходит к од¬
ному из них и говорит: «Слушай, Марко, что я тебе ска¬
жу. У него (кивает на пропагандиста) в кармане двести
рублей. Как бы ты заговорил, попадись он тебе в глу¬
хом месте? Только, чур, правду говорив. Марко мнется:
«Что ты, Алексей, бог с тобой». А у самого на лице пол¬
ный ответ написан. Вот после-то крестьянин этот моему
товарищу и сказал: «Я нарочно его пытал. Все босяки
никуда не годны. Слизать, что плохо лежит, это они мо¬
гут. Не связывайся с ними». Это простой мужик сказал,
заметьте, Петр Лаврович. А кто уж лучше-то народа все
эти дела знает? А Бакунин хочет этот люмпен-пролета¬
риат революционной силой представить.
— Но это же один случай! Случайный пример.
— Мне самому уголовники помогали из тюрьмы убе¬
жать, и я их сам неплохо знаю, и скажу вам, что этот
крестьянин прав. Что же касается до случайного
примера, то бывает, один случайный пример скажет
больше, чем сто специально приготовленных.
— Не знаю, не знаю... Михаил Бакунин России ну¬
жен.

— Я же против этого не спорю. Я спорю против не¬
которых его взглядов.
— Я тоже не во всем с ним согласен, — сокрушенно
признался Лавров, и Герману вдруг стало жалко этого
близкого ему человека, который так искренне и так наив¬
но хотел примирить непримиримое, не желал этого по¬
нять и очень из-за этого страдал.
Вспомнилось отношение к Лаврову Маркса, который
тоже, подчас очень сурово, оспаривал ошибочные взгля¬
ды Лаврова, но неизменно относился к нему с уважением
и дружбой.
Да, с друзьями порой мучительно и неразрешимо
трудно.
8
— Отцы святые! — всплеснула руками Ленхен. —
Герман!
Она торопливо вытерла руки о передник и притянула
голову Лопатина к себе. Звонко поцеловав, оттолкнула
от себя и посмотрела на Зину.
— А это кто же с тобой? — она вдруг отступила от
двери, давая дорогу. — Да вы проходите, проходите, —
закрыв дверь, снова очутилась впереди и потребовала: —
Знакомь нас, беглец окаянный.
Зина смущенно смотрела на пожилую женщину, ко¬
торая так бурно встретила Лопатина, а тот был тоже, ка¬
жется, чуточку смущен. Он посмотрел в лицо Зины,
улыбнулся Ленхен и взял Зину за руку:
— Мы, правда, между собой этого еще не решили,
но перед вами трудно лукавить. Что мы ответим,
Зина?
— Отвечай ты, — тихо сказала девушка.
И это впервые сказанное «ты» помогло Лопатину от¬
ветить легко и просто:
— Это моя невеста, Ленхен.
Она закивала головой:
— Вот и хорошо, вот и чудесно, — она улыбалась
Зине. — Вы смотрите за ним, чтобы опять в Сибирь не
ускакал... — Она двинулась вперед, в комнаты. — А я
гляжу, кто это с тобой. Лавров писал, что ты к нам соби¬
раешься, да не догадался намекнуть, что не один. Позд¬
121

равляю тебя, голубчик. Невеста у тебя красавица, смот¬
реть приятно, и характер, вижу, ровный, спокойный. Как
раз для тебя.
Лопатин шагнул в знакомую комнату.
Навстречу спешили Маркс и его жена.
Лопатин взял руку Женни Маркс и, сжав ее тонкие
пальцы, приник к ним лицом.
9
Все стояло на прежних местах: столы, шкафы с кни¬
гами. Книг, пожалуй, прибавилось; в шкафу, что у двери,
они были размещены по-другому, теснее.
Лопатин чувствовал себя так, словно попал в обста¬
новку, знакомую с детства. Словно рос мальчишкой сре¬
ди этих книг, в этой просторной комнате, в присутствии
этого человека.
Снова хотелось засиживаться в кабинете Маркса до¬
поздна, вытаскивать из шкафов книги, перелистывать
журналы, желтые страницы газет, слушать шагающего
по своей дорожке хозяина.
— Значит, все попытки спасти Чернышевского обре¬
чены, — заключил Маркс, выслушав рассказ о том, что
произошло в Сибири. — Теперь, надо полагать, жандар¬
мы станут следить злее.
— Да, злее. Но спасти можно.
— Вы не оставили надежды?
— Наоборот. Я обдумал новый план.
В глазах Маркса озабоченность:
— Не спешите ли вы опять, Герман?
— Нет. Освобождать надо с помощью самих жандар¬
мов.
— То есть?
— Переодеться жандармом и с поддельными доку¬
ментами на перевод Чернышевского из Вилюйска в
Якутск или Иркутск увезти его. До китайской границы,
а там — в Японию.
— Как-то слишком просто.
— И просто и сложно, — Лопатин впервые высказы¬
вал вслух свой новый план. — Просто достать форму,
просто сыграть роль жандарма. Просто провезти чело¬
века через Сибирь до Китая. Сложнее с людьми и доку¬
122

ментами. Потребуется несколько помощников. В этом я
убедился. Необходимо точно установить форму докумен¬
тов, по которым выдают для перевозки ссыльных. Гото¬
виться надо тщательно и осторожно.
— Может быть, вы и правы... Но не торопитесь, Гер¬
ман, не спешите, заклинаю вас!
— Русские говорят: за битого двух небитых дают. Те¬
перь я буду действовать иначе. Это последний шанс. Я
проживу за границей столько, сколько потребует подго¬
товка. Буду подбирать людей. А пока считайте меня сно¬
ва своим союзником в битвах с недругами и в спорах с
друзьями.
— Вы имеете в виду Лаврова? — в глазах Маркса
сверкнул веселый огонек. — Да, ему не хватает твердо¬
сти избавиться от предрассудков. Но мне кажется, что
участие русских в революционном движении европейских
стран будет с каждым годом усиливаться. Вы, русские, и
вообще славяне, можете гордиться поведением своих со¬
отечественников в дни Парижской коммуны. У меня хра¬
нится письмо Томановской из Парижа. Она прислала его
в Генеральный совет в апреле 1871 года.
— Лизы Томановской?
— Да, ее. Я склоняю голову перед бесстрашием и
силой этой маленькой женщины. Вот письмо.
Лопатин прочитал:
«По почте писать невозможно, всякая связь прервана,
все попадает в руки версальцев 1. Серрайе, только что из¬
бранный в Коммуну и чувствующий себя хорошо, пере¬
правил в Сен-Дени семь писем, но в Лондоне они, по-ви-
димому, не получены. Я послала Вам телеграмму из Кале
и письмо из Парижа, но с тех пор, несмотря на все поис¬
ки и расспросы, я не могла найти никого, кто бы ехал в
Лондон. Как вы можете оставаться там в бездействии, в
то время как Париж из-за этого на краю гибели? Необ¬
ходимо во что бы то ни стало агитировать в провинции
за помощь нам. Парижское население (известная часть)
героически сражается, но мы никогда не думали, что
окажемся настолько изолированными. Тем не менее мы
до сих пор сохранили все наши позиции. Домбровский 2
1 В Версале, под Парижем, были сосредоточены враждебные
Коммуне войска буржуазии.
2 Польский революционер, генерал Парижской коммуны.
123

сражается хорошо, и Париж действительно рево¬
люционно настроен. В продовольствии нет недостат¬
ка. Вы ведь знаете, что я пессимистка и вижу все
в мрачном свете, — поэтому я приготовилась к тому,
чтобы умереть в один из ближайших дней на барри¬
кадах. . .»
Лопатин медленно сложил письмо.
Только тут, в Западной Европе — сначала в Швей¬
царии, а затем в Лондоне, где жили спасшиеся комму¬
нары, — он по-настоящему стал понимать смысл собы¬
тий революционной весны 1871 года во французской
столице. И только после разговора с Марксом он до кон¬
ца осознал, какое огромное значение имела борьба па¬
рижских рабочих для будущих судеб революции во всех
странах Европейского континента.
Слушая Маркса, Лопатин вновь переживал отчаяние
и досаду, как тогда в Италии, когда узнал о поражении
Гарибальди и понял, что никогда уже не сможет сра¬
жаться вместе с ним.
Горько подумалось о том, что судьба словно нароч¬
но обходит его. Он стремится быть там, где опаснее
и труднее, а все, что действительно наполнено
трудной, опасной и нужной борьбой, проходит без его
участия.
Конечно, не к нему взывала Лиза, но, может быть, в
се горьких словах заключалась правда? Если бы там в
Париже был он, были сотни других, готовых, как он, от¬
дать свою жизнь ради победы, может быть, тогда собы¬
тия разворачивались бы по-иному? Хотя Маркс убеж¬
дает, что эта самоотверженная борьба была обречена на
неудачу — слишком велики были силы противника,
слишком много ошибок было совершено деятелями Ком¬
муны.
Но от всех этих мыслей не становилось легче.
Лопатин слушал Маркса, спрашивал, чувствовал теп¬
ло его улыбки и невольно вспоминал их первый разговор,
первую встречу.
Тогда точно так же, чуть слышно, поскрипывали под
ковром половицы, звучал ровный голос, на раскрытом
окне полоскал занавеску легкий ветер.
Только тогда не было внизу, на первом этаже, Зины,
а со двора доносился звонкий смех Тусси, которая вози¬
лась со своими зверями.
124

10
Ленхен позвала обедать.
Лопатин спускался по лестнице со второго этажа на
первый и видел: у столика возле окна рядом с Женни
Маркс — Зина.
Они о чем-то негромко говорили.
Вдруг нараспашку дверь, и в комнате — Тусси!
Да, это была Тусси, черноволосая, огнеглазая, с бело¬
зубой улыбкой.
И все-таки не она.
Стройная, стремительная девушка, страшно похожая
на ту, прежнюю Тусси и в то же время совершенно новая,
бежала к нему навстречу.
Он еще стоял на последней ступеньке, когда она с
разлету, едва не сбив с ног, обхватила его шею руками
и поцеловала в щеку. Потом так же резко отпустила
руки, отодвинулась и наклонила голову, слегка зали¬
ваясь краской.
Слегка — потому что с детства была смугла, как
арапчонок.
— Дождалась своего кумира? — прятал улыбку в
бороде Маркс. — У нее, знаете ли, даже карта Сибири в
комнате повешена.
Тусси не сводила с Лопатина сияющих глаз.
Подошли Женни Маркс и Зина.
— Моя младшая дочь, — сказала Женни Маркс,
заставив Тусси обернуться, — а это Зина, невеста Гер¬
мана.
Тусси недоуменно посмотрела на Зину, протянула ей
руку, потом перевела взгляд на Лопатина, и за это ко¬
роткое время из глаз ее ушла радость, только улыбка
держалась еще на лице.
— Поздравляю, — сказала она Зине, продолжая
улыбаться. — Поздравляю, — сказала она Лопатину и,
снова оживившись, но не в силах изменить выражение
печали в глазах, громко спросила: — Обед сегодня па¬
радный? Я так боялась опоздать! Ним, я помогу тебе
накрыть на стол.
И выбежала из комнаты.
Лопатин посмотрел ей вслед, и невольная грусть
сжала его сердце.
126

НОВЬ 1878 год
Прошло еще три года.
Лопатин оставался за границей. Приезжал в
Россию трижды, но ненадолго. Жил в Париже, в Лондо¬
не, в Швейцарии (в Цюрихе училась Зина).
У них родился сын.
Временами всей семьей забирались в какую-нибудь
альпийскую деревушку — в тишину, горный воздух, без¬
людье.
Лопатин сажал сына на плечо, шагал по крутым троп¬
кам и распевал песни. Маленький Бруно тонким голос¬
ком подпевал на трех языках — русском, немецком и
французском. Он мало что понимал, но ему нравилось
петь вместе с отцом.
Они рвали цветы и приносили Зине. Зина ставила
цветы в глиняные кружки и в такие же кружки наливала
сыну и мужу молоко.
В горах они пили козье молоко, ели овечий сыр
и черный душистый хлеб. Варили похлебку из бара¬
нины — такую же, как готовили себе швейцарские кре¬
стьяне.
Перед сном сидели у дома, привалившись спинами к
стене, на мягком возвышении из земли и прутьев (что-то
вроде русской завалинки) и смотрели, как за темные
зубья гор уходит солнце.
По утрам встречали раннее солнце, которое медленно
вставало с родного далекого востока.
Лопатин возвращался с гор освеженным и азартно
брался за дела.
Писал статьи, доставал на пропаганду деньги, по¬
могал попавшим в беду товарищам, выступал на ми¬
тингах, посылал Марксу и Энгельсу информацию о Рос¬
сии.
Кроме того, переводил на русский язык книги по есте¬
ствознанию и философии. Переводы устраивал Николай.
Надо было зарабатывать на жизнь.
Исподволь, расчетливо и осторожно, готовил побег
Чернышевского.
127

Но и на этот раз все рухнуло.
Поспешил Ипполит Мышкин.
Лопатин познакомился с ним за границей у Лаврова,
подружился, посвятил в свой план. Как пять лет назад
Лопатину, Мышкину показалось, что ждать преступно.
Не рассчитав все до конца, втайне от Лопатина, он бро¬
сился в Сибирь, счастливо добрался в мундире жандарм¬
ского офицера до Вилюйска, но там был заподозрен и
схвачен.
Ему, правда, удалось бежать. Но Чернышевский ос¬
тался в Сибири.
Лопатин был в отчаянии.
Предпринимать третью попытку было бы просто бес¬
смысленно.
2
Тем временем правительство русского царя затевало
политические процессы.
За пропаганду среди народа судили в 1877 году пять¬
десят человек. В следующем — сто девяносто три.
Одним из них был брат Лопатина — Всеволод.
На фотокарточке, которую прислали Лопатину, была
снята группа осужденных и среди них брат — заросший
бородой, усталый, совсем не похожий на того веселого
молодого студента, каким помнил его Лопатин по по¬
следней встрече.
Лопатин помог Энгельсу собрать материал об этом
суде для европейской прессы.
В самый разгар суда был ранен московский градона¬
чальник Трепов.
Стреляла молодая девушка Вера Засулич.
Незадолго до этого Трепов приказал высечь полит¬
заключенного Боголюбова за то, что тот не снял пе¬
ред ним шапку. Засулич выстрелила в Трепова, ду¬
мая, что выстрел заставит жандармов прекратить
зверства.
«Россия негодует, — думал Лопатин, — Россия стоит
перед чем-то новым. Она ждет. Надо ехать туда. Слиш¬
ком важны события. Надо видеть все своими глазами и,
если потребуется, принять участие!»
128

3
— Ты ведь скоро вернешься? — спросила Зина.
— Нет, не скоро.
— Почему?
— Дел на этот раз будет больше.
— Но к Новому году приедешь?
— А если вы на Новый год — ко мне?
— Куда?
— В Петербург или в Москву.
— Ты с ума сошел.
— Нисколько. Нам вообще надо подумать о том, что¬
бы насовсем перебраться в Россию.
— Но как?
— Как все. Будем жить нелегально.
— Это опасно, Герман.
— Зато Новый год будем всегда встречать вместе.
— Я не хочу расставаться с тобой, ты знаешь, — она
заглянула ему в глаза, — но я боюсь. Все время жить с
оглядкой, вздрагивать... Я не привыкла к этому.
— Вздрагивать не надо, — он погладил ее волосы, —
а привыкнуть можно ко всему. Да к тому же ты будешь
жить совершенно спокойно. Мы снимем квартиру где-
нибудь под Петербургом — в Павловске или Царском
Селе. Ты не беспокойся, я сделаю все, как надо.
— А как же Бруно?
— Что Бруно?
— Как приучить его к тому, что отца и мать станут
называть по-другому?
— Да, действительно, — Лопатин потер лоб. — Бру¬
но!
Из другой комнаты пришлепал сын.
— Как меня зовут?
Мальчик молчал.
— Как зовут папу?
— Папа, — сказал Бруно.
Зина рассмеялась:
— Мы с тобой оба глупые. Разумеется, папа. — Она
нагнулась к сыну. — А как зовут папу другие тети и
дяди?
Бруно покрутил круглой головой:
— Дядя, который подарил лошадь, зовет Лопатин. А
другой зовет Герман.
9 И. Смольников
129

— Это какой другой?
Мальчик задумался.
— У которого синяя борода.
— У кого же это синяя борода?
— Большая синяя борода.
— У людей синих бород не бывает.
— Нет, бывает.
— Это же Лавров! — не удержался от улыбки Лопа¬
тин, вспомнив, как рассказал сыну сказку «Синяя боро¬
да», а он потом говорил, что у Петра Лавровича такая
же борода, только глаза не такие — добрые и в очках.
— Вот видишь, — серьезно сказала Зина и поцело¬
вала сына. — Иди играй.
Бруно деловито зашагал к себе. Он объезжал новую
деревянную лошадь, которую подарил ему Лафарг.
— Да, с таким конспиратором только сыщиков за нос
и водить! — присвистнул Лопатин. — Ну да что-нибудь
придумаем.
4
Решено было так: он отправится в Россию один, Зина
и Бруно приедут позже, к Новому году. Зина недавно
хворала, ей следовало после болезни окрепнуть.
В августе Лопатин был уже в Петербурге.
Поздним вечером, на третий или четвертый день после
приезда, он сидел у своего давнишнего друга Сергея
Кравчинского, который был известен среди революцио¬
неров отчаянной храбростью и литературным талантом.
Слушал его гневную речь:
— Пора от слов переходить к делу! Чего мы доби¬
лись? Сто девяносто три человека судились по послед¬
нему процессу. Сотни привлекались свидетелями. Боль¬
шинство этих людей так или иначе ходило в народ. А ре¬
зультат? Наши совершенно зря напали на Тургенева за
то, что у него в последнем романе Маркелова выдают
собственные мужики. Тургенев прав: мужики плохо пони¬
мают пропагандистов. И долго еще не поймут!
— Плохо понимают плохих пропагандистов.
— Разница невелика, — подал голос третий, сидев¬
ший в комнате, Вася Конашевич, двадцатилетний добро¬
душный великан.
130

Он сидел за столом и наливал в стаканы виноградное
вино.
Вино в заплетенной бутыли привез с юга Кравчин¬
ский.
Конашевич держал тяжелую бутыль и следил, как
светлой струйкой вино стекает в стаканы.
— Революцию нельзя устраивать по заказу, — ска¬
зал Лопатин.
— Можно приблизить ее!
— Разве пропаганда революционных идей в народе
не делает этого?
— Медленно!
Конашевич пододвинул наполненные стаканы.
Сергей взял свой, хмурясь, выпил, поставил на стол.
— Хорошее вино, — похвалил Лопатин.
— Плохого не возим, — Кравчинский наклонил бу¬
тыль и, повозившись, отогнул плетеное дно.
Между ним и дном бутыли — свободное простран¬
ство.
— Вот таким манером провозили наши издания, —
Сергей укрепил дно на прежнем месте. — Одного шпика
я даже угощал из этой бутылочки в вагоне. А теперь она
не нужна. Типографию перевели в Петербург. Можешь
поздравить.
— Как же так? — блеснул глазами Лопатин. — Я по¬
нял, что вы решили отказаться от пропаганды вовсе.
Зачем же вам типография, да еще здесь?
— Страшно вредный тип, — подмигнул Сергей Кона¬
шевичу. — Ты не знаешь, Вася, а я с ним полпудика соли
съел. Съел ведь?
— Пожалуй, — Лопатин с удовольствием отхлебнул
кисловатое вино.
— Ты, Герман, меня на слове не поймаешь. Я говорю,
что идти в народ с литературой вроде моих агитацион¬
ных сказок все равно что разжигать на дожде костер.
— Неверно! — Лопатин встал, нервно заходил по
комнате. — Мне брат рассказывал, как слушают твои
сказки — и «Мудрицу Наумовну», и «Сказку о копей¬
ке»...
— Вот именно, — усмехнулся Кравчинский, — слу¬
шают. А надо, чтоб за топоры хватались! Русский чело¬
век сто лет может слушать да в загривке скрести.
— Что же ты предлагаешь?
9*
131

— Не знаю. Но нельзя покорно смотреть, как наших
товарищей хватают жандармы. Надо мстить им за изде¬
вательства.
— Надо! — басом поддержал Конашевич.
— Для этого, между прочим, и печать нам нужна.
Чтобы знали люди, за что негодяй наказан. Период
слюнтяйства кончился. Вера Засулич показала, как надо
действовать.
— Боюсь, что это преждевременно. Одними выстре¬
лами никого не запугаешь. И народ выстрелами тоже не
поднимешь.
— А мы и не будем его поднимать. Мы сами заста¬
вим жандармов призадуматься.
— Значит, открытая борьба?
— Может быть.
— И ты ясно видишь перед собой дорогу?
— Довольно ясно.
— Я тебе завидую.
— Видишь ли, — Кравчинский нахмурил свой выпук¬
лый лоб, — для России я вижу ее очень неясно, даже
почти вовсе не вижу. Для заграницы — другое дело, осо¬
бенно для Италии. Но надо взломать лед, дать ему тро¬
нуться. А там посмотрим.
— Изумляюсь.
— А ты не изумляйся. Иди с нами!
— Я и так не против вас.
— Но ты против новой тактики.
— Не такая уж она новая, Сережа, и, по-моему, не
она принесет успех.
— Она! — вмешался Конашевич и взглянул на Крав¬
чинского. — Вот погодите, сами увидите.
5
Вышли на улицу и по набережной Фонтанки — к
Невскому. У Цепного моста шумно нагнал их какой-то
человек и обнял сзади всех троих, навалившись на Крав¬
чинского грудью (Сергей шел посредине).
Лопатин узнал по голосу — Успенский!
Встречи с ним всегда были радостны.
Большую часть своей жизни Глеб Успенский прово¬
дил в дороге — то в поезде, то в телеге, то пешком коле¬
132

ся по уездам всех центральных и южных губерний Рос¬
сии. Он привозил из поездок горы впечатлений и делился
ими, волнуясь, нервничая. На страницах газет и журна¬
лов печатались его особенные рассказы-очерки под ха¬
рактерными названиями: «Из деревенского дневника»,
«Письма с дороги», «С дороги в сторону». Их читали с
жадностью. Глеб Успенский был честен и прям. Пожа¬
луй, никто из писателей-современников, если не считать
Щедрина и умершего год назад Некрасова, не был так
дорог и близок революционной молодежи, как Успенский.
В его доме под Новгородом, в деревне Сябринцы, Ло¬
патин не раз находил пристанище.
— Дело пытаете али от дела лытаете? — оживленно
спрашивал Успенский своим глуховатым, словно просту¬
женным голосом, не убирая рук с плеч Лопатина и
Кравчинского.
— От дела лытаем.
— Тогда, чур, вместе, — Успенский смотрел в лицо
Лопатина: они не виделись около года. — Писал, писал,
аж оползни в башке.
— Я думал, вы уехали, — сказал Кравчинский.
— Какое! Мой благодетель потребовал очерк: в счет
погашения долга. Крохобор. Без этого не дает аванса.
Вот так, добрые молодцы. Сижу и вымучиваю. Жена в
деревне без копейки с ребятишками. А в номерах, где
я остановился, сейчас концерт. Сосед за стенкой, ку¬
пец, пропивает денежки с цыганками. Сбежал.
— Да зачем вы, Глеб Иванович, все в этих номе¬
рах? — как-то отчаянно вырвалось у Конашевича.
— Черт его знает. Привык, наверное. Да и не заси¬
дишься в этом балагане. А долго в Петербурге я не могу.
Не могу, Васенька. Душу из меня высасывает этот го¬
род.
В голос Успенского просочилась тоска, но тут же
пропала. Снова весело и громко:
— Как же я рад, что вас встретил! А вы, Герман,
давно приехали?
— Да только что.
— Ах, как хорошо! Я вас всех сто лет не видел. При¬
езжайте, братцы, ко мне. В деревне сейчас благодать.
Такая благодать! А? Раз-то в году можно? А то все врозь
да врозь. Рассеяны по лику земли...
Замолчал, сосредоточенно вглядываясь вперед.
133

— Любопытный был у меня разговор... Ехал я в
Ленкорань с одним мужичком. У дороги — поле чем-то
засеяно, а чем — не поймешь: зеленая травка кустиками,
с проплешинками, словно подергал ее кто-то. «Что тут
такое?» — спрашиваю. А он поглядел, головой помотал:
«Кто ж его знает, не видно... Должно, какая-нибудь...
рассея». «Какая рассея?» «Да откуда я знаю? Посея¬
ли, вот и растет. Рассея».
Успенский убрал руки с плеч, застегнул распахнутый
пиджак, поежился:
— Не прав ли народ наш, говорящий не Россия, а
Рассея?.. Пространства огромные, а засеяны жидко¬
вато, разбросанно, не поймешь чем. Рассея...
— Любопытно, — задумчиво сказал Лопатин.
— Не согласен! — рубанул рукой воздух Конашевич.
— Почему? — спросил Кравчинский.
— Мы-то на что? — молодой бас прокатился над
Фонтанкой. — Мы соберем эту рассею!
— Правильно, Вася, правильно. Только зачем так
громко?
— Надоело тихо!
И тут вмешалось пятое лицо.
Это было уже как раз на углу Фонтанки и Невского
проспекта.
Из-за полосатого приземистого домика вырос горо¬
довой:
— Почему шум?
— Никакого шума.
— Нехорошо, господа.
— Какие мы тебе господа? — взорвался Конашевич.
— Спокойно, Вася.
— Да чего с ним спокойно!
Конашевич отодвинул в сторону полицейского. Тот
схватил его за рукав. Кравчинский миролюбиво остано¬
вил городового за плечо:
— Полно. Выпил немного человек.
Но городовой уже обозлился:
— Не встревайте, господин!
И к Конашевичу.
— Пройдемте.
Лопатин посмотрел кругом — никого. Невский пуст —
второй час ночи. Повернулся к городовому:
134

— Вот что, дядя, ступай своей дорогой, а мы —
своей.
Но городовой, не отпуская руку Конашевича, выдер¬
нул свисток.
На свист из бокового подъезда большого красного
дома — дворца великого князя, брата царя, — один за
другим стали выскакивать жандармы.
И, как назло, ни одного извозчика!
Конашевич продолжал бунтовать. Может быть, он и
впрямь опьянел?
Городовой отпер дверь полосатого домика.
«Этого еще не хватало!» Лопатин решительно опу¬
стил руку в карман.
От Сергея не ускользнуло его движение, он шепнул:
«Стрелять не надо. Во дворце еще есть охрана, а Глеб
Иванович быстро бегать не может». И первым нанес
удар одному жандарму. Тот охнул, отшатнулся и схва¬
тился за скулу. Но два других тут же набросились на
Сергея сзади и стали выворачивать ему руки.
Это произошло в какие-нибудь пять секунд. За это
время Лопатин ударом кулака по голове повалил горо¬
дового на тротуар. И в следующий же миг ему уже
пришлось бороться с пятью жандармами.
Самому сильному, Васе Конашевичу, удалось сбить
с ног четырех, но жандармы одолевали. Силы были не¬
равными.
До самого последнего момента Лопатину казалось,
что можно будет отбиться, и до самого последнего мо¬
мента он так и не вынул револьвера. Он помнил слова
Сергея. Что будет, если в самом деле еще прибегут
жандармы? На своих ногах из центра города не спа¬
сешься. Догонят на лошадях. А Глеб Иванович отбива¬
ется уже из последних сил...
Первым в дощатый домик втолкнули Успенского. Че¬
рез несколько минут, после борьбы, — остальных.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Друзья оказа¬
лись в темноте, в тесноте — в утробе бревенчатого дома-
будки, в которую запирали нарушителей порядка.
Такие будки торчали на всех проспектах столицы.
— Пусть посидят господа хорошие! — раздался за
стеной голос городового. — А утречком мы за ними ка¬
ретку — и в участок. Там разберутся.
Удаляясь, затихли его шаги.
135

Хлопнула дверь — жандармы возвращались в дежур¬
ную.
Лопатин потрогал бревна: «Неужели все? Так глупо?»
Он не мог в это поверить, не мог опомниться.
— Это все я виноват! — с отчаянием вырвалось у Ус¬
пенского.
— Не надо волноваться, — спокойно сказал Кравчин¬
ский. — Выручай, Вася. Ты впутал, тебе и действовать.
Лопатин почувствовал рядом тяжелое дыхание Кона¬
шевича. Дом заскрипел, качнулся... и вдруг в углу воз¬
никла щель. Свет уличного фонаря очертил могучую фи¬
гуру: упираясь в одну стену спиной, а в другую ногами,
Конашевич раздвигал на стыке тяжелые бревна.
— Однажды он в деревне избу покрепче своротил, —
посмеиваясь, говорил Кравчинский, помогая Конаше¬
вичу.
«Вот так силушка!» — восхитился Лопатин и тоже
налег на стену плечом.
Через минуту щель была достаточно широка.
«Представляю рожу городового», — весело подумал
Лопатин и ступил на тротуар.
6
Кравчинский не пощадил Конашевича.
Назвал его балаболкой, бессмысленным крикуном,
семинаристом и Дон-Кихотом. Во все эти прозвища про¬
скользнул бы юморок, если бы не лицо и голос Сергея.
Под конец он сказал холодно:
— Запомни, Василий, раз и навсегда: для себя ты
больше не существуешь. Ты в организации. Бесшабаш¬
ничать не позволю — расплачиваешься не ты один. Еще
раз сорвешься — пеняй на себя.
Конашевич сидел убитый. Не знал, куда деть огром¬
ные руки. Не смел поднять глаз. Лицо его, розовощекое,
с едва пробивающимися усами и бородкой, было несча¬
стным.
Большой обиженный ребенок, который хотел как луч¬
ше, а вот все вышло кувырком.
Лопатину он напомнил сына. Тот тоже, бывало, набе¬
докурит, а потом сидит виноватый, растерянный, вот-вот
заплачет.
Ему было искренне жаль Василия. Несмотря на его
136

горячность, которая едва не стоила им всем свободы,
после этого эпизода он почувствовал к нему куда боль¬
шую симпатию, чем во время знакомства.
Лопатин понимал: этому двадцатилетнему богатырю
страшно трудно обуздать свою натуру. Но он шел на это!
В нем, как и в его друзьях, горела куда более могучая
страсть. Она, конечно, подчинит себе все. Но пока это
произойдет, пока пылкий юноша станет таким же сдер¬
жанным, осмотрительным и твердым, как, скажем, Сер¬
гей, она причинит ему еще немало огорчений.
Сергей прав, когда говорит так круто. Дисциплина —
пульс организации. Это сказал Маркс.
Но на миг Лопатин представил: вдруг и ему придется
подчиняться таким же властным приказам товарища по
борьбе — и почувствовал смутный протест.
Он сам отказывался во имя борьбы от многого, за¬
ставлял себя делать не то, что хотелось бы лично ему,
Герману Лопатину, естественнику, ученому, семьянину, а
чего требовала польза общего дела. Он поступал так
сам, без приказа со стороны, по велению своей совести.
Маркс и Энгельс частенько дружески подтрунивали
над этой его подчеркнутой самостоятельностью, но он не
считал, что совершает ошибку. Ему всегда казалось: он
принесет больше пользы революционному движению,
если станет подчиняться только своим собственным при¬
казам. Он охотно выполнял просьбы товарищей по борь¬
бе, но не любил, когда ему приказывали сделать
что-то, и почему-то был уверен, что поступает правильно.
7
В этот приезд из-за границы Лопатин доставил в Рос¬
сию шрифты.
Вместе с Сергеем в один из вечеров он повез их туда,
где готовили журнал «Земля и воля».
Осенью должен был печататься первый номер, но
Сергей сказал, что согласия в редакции уже нет; вряд
ли выйдет больше трех-четырех номеров: одни из земле¬
вольцев хотят продолжать мирную пропаганду народни¬
ков, другие отвергают ее.
— Скоро окончательный раскол, — говорил он по
дороге, — «Земля и воля» перестанет существовать. Как
137

мы назовем нашу новую группу, не знаю. Дело не в на¬
звании. Мы хотим действовать. Тебе, Герман, по-моему,
надо перейти к нам.
«Ты же прирожденный агитатор, — усмехнулся про
себя Лопатин. — Бьет в одну точку не отступаясь».
И вслух:
— Не наседай, Сергей. Делать меня членом новой
партии пока необходимости нет. А от работы я никогда
не бегал.
— Не о том речь, — сердито сказал Кравчинский.
Не доезжая до места, пересели на другого извозчика,
а потом, отпустив и его, пошли пешком. В километре от
того дома, где прятали типографию, расстались и, про¬
петляв по переулкам и проходным дворам около полу¬
часа, вошли порознь в парадную большого здания непо¬
далеку от греческой церкви.
На условный стук Лопатину открыли дверь, прово¬
дили по коридору в комнату, окна которой были задер¬
нуты плотными гардинами.
В комнате горела настольная лампа.
Лопатин огляделся.
В одном из углов стояла кушетка, в другом — стол.
Под лампой, в самом светлом месте, громоздилась чугун¬
ная рама печатного станка. Рядом с ним — самодельный
реал с наборной кассой и маленький стол — на нем
валик для краски.
Кроме Кравчинского, в комнате — второй человек:
лет двадцати пяти, с длинненькой бородкой, с волосами,
повязанными тряпицей, как это делают мастеровые, что¬
бы волосы не падали на лоб.
Человек приветливо улыбался.
Улыбка и блеск глаз резко выделяли худобу щек и
землистый, нездоровый цвет лица.
Протянув жилистую руку, он сказал, налегая на «о»,
как прирожденный волжанин:
— Николай!
Лопатин крепко пожал его твердую ладонь и стал
вытаскивать из карманов свертки со шрифтом.
— Отлично, отлично, — говорил Николай, принимая
свертки и осторожно, словно что-то очень хрупкое, укла¬
дывая их на маленький столик.
Потом открыл крышку кассы, развернул один свер¬
ток, высыпал на ладонь из мешочка несколько новеньких
138

литер, поднес к глазам и аккуратно переложил в одну
из пустых клеточек кассы. Он, казалось, совсем забыл о
присутствующих, любовно взвешивал на ладонях мешоч¬
ки с тяжелыми литерами, подолгу перебирал корявыми
пальцами свинцовые столбики с буквами на концах и,
словно колдун, размещал их по клеткам.
Чем-то напоминал он Шишкина — такой же нетороп¬
ливый и спокойный. Но это, пожалуй, было не главным.
В лице молодого наборщика подпольной типографии так
же, как у пожилого бунтаря-крестьянина, проглядывало
выражение той страсти, которая помогала вести герои¬
ческую, полную лишений жизнь.
Лопатин со смешанным чувством уважения, восхи¬
щения, гордости и какой-то неосознанной вины своей
смотрел на Николая.
Его служение революции было во много раз опасней,
чем дела тех, кто свободно ходил по земле. Он был при¬
кован к одному месту. Стоило полиции пронюхать, не
успей друзья предупредить, и его захлопнут, как в мыше¬
ловке.
Его работа была пределом самоотверженности. Меся¬
цами не выходя на солнечный свет, не видя людей (с ним
встречались лишь два-три верных товарища, приход Ло¬
патина был редчайшим исключением), в мрачной квар¬
тире он набирал и печатал листовки, газетные полосы
и даже не имел счастья видеть своими глазами, как дей¬
ствует рожденная им литература.
Для такой работы мало любить родину и ненавидеть
царизм, надо еще иметь сердце подвижника.
Лопатин невольно сравнил этого немногословного че¬
ловека с тщеславными говорунами из эмиграции и поду¬
мал: революция в первую очередь нуждается вот в таких
скромных, беззаветных тружениках и героях.
Захотелось сказать Николаю что-нибудь теплое, обод¬
ряющее, но не мог произнести слова, комок застрял в
горле.
— Ну как, — нарушил молчание Кравчинский, —
хороший шрифт?
— Отменный, — Николай стоял, держа в руке бле¬
стящие литеры. — Теперь можно печатать. Я не подведу.
Вы там тоже не дремлите.
— Не беспокойся, не заснем. Скорее других разбу¬
дим!
139

8
Ответ Кравчинского Лопатин вспоминал назавтра.
В третий час пополудни он попал на Михайловскую
площадь. В высоком небе громоздились, как горы, белые
августовские облака, изредка заслоняя солнце, а внизу,
в городе, дышали теплом железные крыши, камни мосто¬
вой, старые стены домов. По площади вдоль и поперек
сновали люди. Подзывали к себе мальчишек, продающих
холодную воду из ведер. Было жарко. Под лепным кар¬
низом здания, построенного знаменитым Росси, висел в
люльке маляр и, не обращая внимания ни на суету пе¬
шеходов, ни на палящее солнце, тянул тонким голосом
какую-то зябкую одинокую песню.
Лопатин поманил мальчугана, заплатил грош — мед¬
ные полкопейки — и досыта напился студеной воды.
Хорошо бы сейчас куда-нибудь в тень, под дерево, на
берег речки. Да не одному, а с Бруно, с Зиной... Лечь на
траву, снять сюртук. Бруно заберется на грудь и станет
изображать из себя то разбойника, то наездника... Они
с Зиной сейчас где-нибудь в Тюильри, гуляют, хохочут.
Там благодать, свобода...
Но лучше не туда, не во Францию, а к нам, в де¬
ревню. ..
Лопатин невольно прислушивался к песне маляра:
что-то до боли знакомое, грустное...
В деревне сейчас и воздух другой. В городе жарко,
парит. Перед грозой будто, хотя по небу незаметно, —
облака чистые. А воздух все же застоявшийся. Летом в
Питере всегда так. Тяжело.
Из дверей дворянского собрания, в нескольких шагах
от Лопатина, вышли на тротуар генерал и полковник.
На обоих жандармские мундиры. Оба плотные,
довольные, уверенные.
Полковник, выше ростом и покрепче в плечах, что-то
рассказывал генералу, почтительно наклоняясь к его уху.
Лицо у полковника красное, сытое — в дворянском
собрании, надо полагать, только что плотно пообедал и
выпил.
Генерал благосклонно слушал, заложив за спину ру¬
ки с перчатками.
Лопатин шел сзади, с любопытством рассматривая
их. Не потому, что редко встречал жандармов, а потому,
140

что эти двое выделялись особенным спокойствием и пол¬
ным безразличием к тому, что происходило вокруг. Они
шли так, словно тротуар пустовал. Прохожие должны
были огибать их. Они чувствовали себя хозяевами, даже
больше — владыками.
Лопатин видел затылок генерала, но очень хорошо
представлял, как он глядит перед собой холодным,
скользящим мимо людей, пустым взглядом. Он навер¬
няка не позволил себе заметить высокого чернобородого
человека, который быстрыми шагами шел навстречу.
«Откуда он взялся? — мелькнуло у Лопатина. —
Только что его не было впереди на панели».
Сразу почувствовал: между его внезапным появле¬
нием и двумя жандармами существует связь.
Это был Кравчинский.
Лопатин очень хорошо знал Сергея и по выражению
его приближающегося лица понял: сейчас должно что-то
произойти.
Когда между ним и генералом оставалось два-три
шага, генерал почувствовал его взгляд. Лопатин дога¬
дался об этом по движению генеральского затылка.
Полковник продолжал еще что-то говорить генералу
на ухо, но он уже не слушал. Он понял, что главное для
него сосредоточилось вдруг в этом смуглом, короткобо¬
родом, не желавшем уступать дорогу человеке.
Он, конечно, понял это, но было уже поздно.
Сергей быстрым движением выхватил из-за пазухи
кинжал, взял левой рукой генерала за эполет, а правой
ударил кинжалом в грудь.
Полковник отпрянул. Сергей положил вторую руку на
генеральское плечо, словно удерживая генерала, и толк¬
нул его к полковнику. Полковник обхватил сползающее
на землю тело с торчащей в груди рукояткой, а Сергей
на миг встретился глазами с Лопатиным, повернулся,
легким шагом добежал до пролетки, вскочил в нее, крик¬
нул что-то кучеру, и они поскакали.
В мощной фигуре кучера Лопатин узнал Конашевича.
9
К вечеру весь город шевелился, как взрыхленный му¬
равейник. По улицам, грозно цокая копытами, разъезжа¬
ли наряды конных полицейских. Десятки жандармов,
срочно переодетых в гражданскую одежду, маячили на
углах, неуклюже шныряли среди перепуганных жителей
и сами имели перепуганный, дурацкий вид. Профессио¬
нальные шпионы ощупывали прохожих колючими глаза¬
ми. Они, кажется, не теряли надежды найти того, кто
так просто, среди бела дня, заколол их главного началь¬
ника, шефа страшного корпуса жандармов, генерала
Мезенцева.
Лопатин не был согласен с тем, что это лучший спо¬
соб борьбы, но восхищался бесстрашием Сергея.
Кравчинский и Конашевич в тот же день уехали из
города. Лопатин остался. У него были в столице дела, и
он считал, что не имеет никакого права покидать город
раньше времени только потому, что в нем стало в десять
раз опасней. Кроме того, он полагал: властям ничего не
известно о его приезде в Россию, и поэтому он может
спокойно находиться в Петербурге.
Но вскоре узнал, что это совсем не так.
10
Он зашел в гостиницу к Ивану Сергеевичу Тургеневу,
с которым познакомился несколько лет назад и с кото¬
рым любил встречаться то в Париже, где постоянно про¬
живал писатель, то в Москве или Петербурге, куда еже¬
годно на время приезжал Тургенев.
Когда позвонил и переступил порог номера, его пора¬
зило лицо Тургенева — удивленное, даже испуганное. И
лишь через несколько секунд увидел обычное в первый
момент их встреч выражение радости на крупном
большеносом лице, в серебряном окладе аккуратной
бороды.
Он хотел спросить, что так удивило Тургенева (тот
ведь знал о его решении поехать летом в Россию), но
Тургенев сам заговорил, пожимая Лопатину руку, запи¬
рая на ключ дверь и уводя гостя в другую комнату:
— Вы с ума сошли, Герман! Прийти ко мне среди
бела дня!
— Что же тут такого? Я всегда прихожу к вам среди
бела дня.
— Но вас разыскивают!
— Меня всегда разыскивают.
142

— Не шутите, Герман. Я говорю вполне серьезно.
Вас подозревают в убийстве Мезенцева.
— Что вы, Иван Сергеевич! Никто не подозревает
даже, что я в Петербурге.
— Вы ошибаетесь. Не далее как позавчера я слышал
об этом от барона Корфа.
— В министерстве юстиции?
— Нет, — улыбнулся своей мягкой улыбкой Турге¬
нев, — зачем меня туда понесет? У знакомых. Случайно.
По-моему, это счастливый случай: я могу вас предупре¬
дить.
— Спасибо, Иван Сергеевич... Если пронюхал барон
Корф, дело и впрямь серьезное.
— Об этом я и говорю! Вам надо на время уехать из
Петербурга, пока вся эта свистопляска не утихнет. А мо¬
жет быть, даже и из России. Зачем зря рисковать?
— Пожалуй, вы правы. Но так это сейчас некстати!
Нельзя сейчас от своей земли надолго отрываться!
— Это и я чувствую, — Тургенев заговорил взволно¬
ванно, его высокий, тонкий голос сделался тише. — Вашу
критику я ближе всего принял к сердцу. — Тургенев
имел в виду предисловие к сборнику стихотворений по¬
литзаключенных «Из-за решетки», где Лопатин поспо¬
рил с ним о его последнем романе «Новь». — В чем-то
вы правы. Да, есть молодежь гораздо более решитель¬
ная, хорошо знающая народ и главное — уверенная в
том, что надо делать. Повторю вам то, что одной своей
знакомой говорил, когда еще над романом работал: я,
старик, перед ними шапку снимаю, потому что чувствую
в них и силу, и ум, и настойчивость.
— Так почему же вы о них не написали! — вырвалось
у Лопатина, но он тут же замолчал: вспомнил, что ему
говорил недавно в Париже сам Тургенев — о цензурных
мытарствах, о том, что едва удалось напечатать и это
произведение, в котором о революционной борьбе гово¬
рилось в четверть голоса и неполно.
Легко упрекать писателя, но трудно работать писа¬
телю. Особенно русскому писателю.
Тургенев сидел в кресле — большой, седой, усталый —
и улыбался с какой-то застенчивой грустью и непонят¬
ным Лопатину сожалением.
То ли оно относилось к ним, революционерам, кото¬
рые не могут почему-то понять, как любит и уважает их
143

он, патриарх русской литературы. То ли к нему самому:
вот и еще один роман написан, и снова со всех сторон
ругают, и, кажется, в самом деле не смог сказать глав¬
ного. Не смог. Это не то что не захотел. Но от этого разве
легче?
— Если достанет сил, — сказал Тургенев, — я напи¬
шу о вас. — И тихо повторил: — Если достанет...
23 ноября, в пятницу, Лопатин писал Энгельсу из Па¬
рижа:
«Мой дорогой Энгельс!
Большое спасибо за Вашего «Дюринга» 1; нашел его
вместе с Вашим письмом у себя на столе по приезде из
России, где я провел последние четыре месяца. Трудно
передать Вам свои впечатления, да еще на языке, кото¬
рым я так плохо владею. Итак, буду краток.
Социалистическая пропаганда среди крестьян, по-ви¬
димому, почти прекратилась. Наиболее энергичные из
революционеров перешли, инстинктивно, на путь чисто
политической борьбы, хотя и не имеют еще нравственного
мужества открыто сознаться в этом. Эта политическая
борьба носит, правда, пока чрезвычайно узкий характер,
ограничиваясь исключительно актами мести против не¬
которых лиц и попытками освободить отдельных товари¬
щей. Что касается общества вообще, то оно постепенно
теряет последние крохи уважения к правительству и не¬
редко взирает с сочувствием на действия крайней партии.
... Я не знаю, хватит ли у меня сил долго оставаться
за границей, но зиму я думаю провести в Париже, что¬
бы закончить заказанную работу и заработать немного
денег.
Надеюсь, что Марксы, так же как и Вы и все Ваши,
чувствуют себя хорошо?
... Крепко жму Вашу руку. Сердечный привет Вашей
семье и Марксам.
Преданный Вам
Г. Лопатин».
1 Речь идет о книге Ф. Энгельса «Анти-Дюринг».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Я - ПРАКТИК
1883 год
I
Была уже ночь, когда пароходик чиркнул бортом
о дебаркадер.
Дебаркадер крохотный, вроде деревенской купальни.
На нем всего один тусклый фонарь: едва разгоняет мрак
в двух метрах вокруг себя.
Пароходик на несколько секунд прижался к приста¬
ни, потом отвалил и пропал во тьме. Сторож убрался в
свою каморку. Лопатин один.
За спиной сонно струится Сена. Воды не видно, но ее
движение ощущается по тихому журчанию у бортов
10 И. Смольников
145

пристаньки, по свежим влажным волнам воздуха из мра¬
ка, от середины реки.
Лопатин шагнул вперед не видя, но чувствуя: где-ни¬
будь здесь сходни. Действительно, доски под ногами ста¬
ли пружинить. Зашагал смелей.
Вдруг порыв ветра сдул с головы панаму. Лопатин
на ходу расстегнул саквояж, стал доставать фуражку и
выронил связку ключей. Они ударились о доски и юрк¬
нули в воду, слышен был легкий всплеск.
Лопатин потянулся, чтобы взяться за перила, но пе¬
рил почему-то не оказалось, и полетел в воду.
Вынырнув, ухватился за какую-то веревку, подтя¬
нулся и оказался возле борта лодки. Борт был высокий,
забраться в лодку не удавалось: одна рука держала сак¬
вояж.
Шли минуты, рука затекала. Дна под ногами не было.
Холодное течение, казалось, стервенело. Отпусти верев-
ку — сразу же унесет черт знает куда.
— For help! 1 — крикнул Лопатин.
Ответа нет. По-прежнему тихо струится река и тара¬
щится черная ночь.
— Pretez moi la main queiquan! 2.
И на этот призыв никто не ответил. Сторож, по-види¬
мому, или был глух или завалился спать.
Как ни опасно было рисковать, Лопатин толчком
швырнул саквояж вверх, туда, где за бортом должна
была быть внутренность лодки.
По удару определил: попал точно. Теперь, когда ос¬
вободилась вторая рука, действовать стало легче. Дер¬
жась за веревку, перебрался через борт в лодку, а от¬
туда — на сходни. Это уже не составляло труда. Ступив
с шатающихся досок на твердый берег, сказал сам себе
вслух: «All right» — и без задержки пошагал по дороге,
которая противно заскрипела гравием под башмаками.
3
Сверху, справа и слева дорогу сдавливали темные
массы облачного неба и деревьев.
1 На помощь! (Англ.)
2 Эй, кто-нибудь, дайте руку! (Франц.)
3 Все в порядке! (Англ.)
146

Лопатин знал: километр надо идти по дороге, потом
покажется деревня, с острым шпилем церкви. Возле
церкви, если стать к ней лицом, направо — дом. Тут и
слепой не ошибется. Только вот деревню бы не пропус¬
тить: идешь и в самом деле как слепой. К тому же —
мокрый. Если рассказать кому-нибудь, — обсмеют. Бы¬
валый революционер, только что на границе перехитрив¬
ший жандармов, кувырнулся со сходней в воду у какой-
то французской деревеньки; потерял панаму, фураж¬
ку, ключи от письменного стола (теперь придется
взламывать) и в довершение всего едва не утопил
саквояж с важными документами. Материал для фелье¬
тониста.
Однако хорошее настроение не покидало. Все-таки
выбрался. А главное — через какие-нибудь полчаса уви¬
дит Зину и Бруно.
Зина, конечно, сначала поворчит, но потом, как обыч¬
но, сменит гнев на милость. У нее всегда так.
Деревенька не появлялась. Лопатин прикинул: шага¬
ет уже минут двадцать. Неужели проскочил?
И тут, прогоняя тревогу, за деревьями брехнула по¬
чуявшая человека собака.
Острая крыша церкви четко зачернела на фоне тем¬
ного неба.
Лопатин повернулся к паперти, нащупал ограду,
открыл калитку и по каменной дорожке вошел во
двор.
Как всегда по возвращении из России, им владело
легкое, острое в первые недели чувство свободы. Оно
особенно давало себя знать сейчас — ночью, в незнако¬
мом месте, среди чужого двора, куда проник тихо, слов¬
но конспиратор.
Но конспирировать было незачем.
На крыльце он тщательно вытер подошвы башмаков
(Зина страшная аккуратница и не любит, когда лезут в
комнаты с грязными ногами), осторожно постучал в окно
справа от крыльца.
Оконная рама скрипнула, и оттуда, из глубины дома,
знакомый голос спросил по-французски:
— Кто там?
— Я.
— Господи!
10*
147

3
Зина прижалась к нему и тут же отпрянула:
— Ты весь мокрый, Герман! Что с тобой?
— Купался.
— Не шути. На дворе март. Ты же простудишься.
Почему ночью?
— Пароходик сломался. Знаешь французские паро¬
ходики? Дай во что-нибудь переодеться.
Зина засветила огонь.
— Почему ты не предупредил, что приедешь?
— Лучше экспромтом.
— Я устала от твоих экспромтов.
В голосе — раздражение.
Посмотрел в ее лицо. Не ошибся ли? Почему этот не¬
дружелюбный тон? Не обычная ее воркотня, а именно
раздражение?
Подошел к ней, взял за плечи:
— Что с тобой, Зина?
— Со мной? Ничего, — нервно усмехнулась она. —
С тобой что? Посмотри на себя!
— Что во мне такого? Я переоделся. Сухой. Правда,
голодный.
— И я голодная! Голодная по спокойной челове¬
ческой жизни! Господи, когда же это кончится?
Вечные тревоги, тревоги, тревоги. За десять лет —
ни минуты покоя. Всякий раз ждешь, что тебя аре¬
стуют. Ты ведь уже не мальчишка, Герман, пора осте¬
пениться. ..
— Ты перенервничала...
— Нет, не перенервничала. Я тут без тебя многое пе¬
редумала. .. У каждой женщины семья, муж... А у ме¬
ня? То в тюрьме, то в ссылке. А как вырвется — дома
опять не сидит: в Лондон ему надо, в Париж, в Жене¬
ву. .. Бруно месяцами тебя не видит... Посмотри, раньше
у меня этих морщин не было.
— Годы идут, Зина.
—- Ну и что? Я прекрасно знаю! Все знаю! Что жила
в коммуне и была нигилисткой, что получила бака¬
лаврский диплом в Париже и русский — на домашнюю
учительницу. Что горела революцией и, как девчонка,
влюбилась в Германа Лопатина. Еще бы — он герой! Он
спасал Чернышевского!
148

— Прошу тебя, Зина, успокойся.
— Я успокоюсь, успокоюсь, — она заплакала, — ты
извини. Я сейчас... Но пойми, я не могу так вечно. Я со¬
чувствую твоим взглядам, но мне уже тридцать лет...
Я устала, Герман. Больше не могу.
— Что же ты предлагаешь? — грустно спросил он.
— Займись спокойной работой. Ты же ученый, ты же
можешь писать... Лучше других. Мне Петр Лаврович
говорил.
— Что же он тебе говорил?
— Ничего, ничего... поверь. Но нельзя же так все
время. У тебя растет сын. Ты должен думать о нем.
— Я думаю! И я — ты всегда была согласна со
мной, — я не хочу, чтобы он, когда вырастет, краснел за
отца.
— Но ведь ты же можешь стать знаменитым ученым.
Тебя так ценит Маркс. Боже, как я мечтала, что ты на¬
конец займешься наукой!.. Ведь я совсем не такая пло¬
хая, как тебе кажется... Я все понимаю.
— Если бы ты все понимала.
— Нет, понимаю! Практической революционной ра¬
ботой могут заниматься другие!
— Ну что ты говоришь, Зина!
— Да, другие! Тебе тридцать восемь, у тебя четыр¬
надцать лет нет покоя. Ты имеешь право отдохнуть.
Пусть молодежь — в России, а ты — тут... Почему Лав¬
ров может, а ты нет?
— Потому что, кроме теоретических познаний, я —
практик, а Петр Лаврович в практических делах почти
ребенок. Он провалится при первом же переходе через
границу. В данный момент я нужен как практик! Пожа¬
луйста, не будем продолжать этот разговор.
— А я прошу тебя, Герман, договорить все до конца.
Бруно спит. Так удобнее.
— Хорошо. — устало сказал Лопатин.
— Ты не можешь бросить свою деятельность. Я
не могу так больше жить. Вывод напрашивается сам
собой.
— Знаешь что? — сказал ласково Лопатин и обнял
жену за плечи. — Сейчас ночь, нервы у нас взвинчены.
Отложим до утра. Утро вечера всегда мудренее.
— Нет, Герман, это серьезно. Ты должен или бросить
свою деятельность...
149

— Зина, неужели ты не понимаешь, что это невоз¬
можно? Если хочешь полную откровенность, то я должен
тебе сообщить: вчера я дал согласие войти в Исполни¬
тельный комитет «Народной воли»!
— А как же твоя знаменитая независимость, свобода?
— Теперь не такое время.
— У тебя всегда — не такое!
— Ты должна понять. Не такое. Комитет разгром¬
лен, осталось несколько человек. Было бы трусостью,
малодушием и предательством, если бы я этого не сде¬
лал. Дважды я уже оказывался в стороне, когда рево¬
люционеры бились из последних сил. Я нужен им не
здесь, а в России.
— Но почему ты? Все ты! А твои друзья, которых ты
ставишь себе в пример, сидят под защитой...
— Кого ты имеешь в виду?
— Кого? Хотя бы Энгельса.
— Как ты можешь, Зина! Когда требовалось, Энгельс
сражался вместе с восставшим народом. Да что об этом
говорить!
— Нечего. Правильно. Я женщина. Неразумная, не¬
сознательная женщина. Но я не хочу жить так, как тре¬
буешь ты.
— Я ничего не требую.
— Вот и хорошо. Так будет проще. Мы с Бруно бу¬
дем жить отдельно.
— Как хочешь, — у Лопатина не было больше сил
спорить, — мы поговорим об этом завтра. Я тоже устал.
Я пойду посмотрю Бруно.
Он тихо прошел в соседнюю комнату и остановился
над детской кроватью.
Свет сюда слабо проникал, но Лопатин хорошо видел,
как сладко и безмятежно спал семилетний человек. Его
сын. Тот, кому жить в свободном обществе, за которое
борется отец. Bruno Hermann Robert Bart. Подданный ее
величества королевы Великобритании. Так он записан
в метрическом свидетельстве (это стоило отцу в свое
время только маленькой ложной присяги в Лондоне).
Сын русского революционера, Бруно Германович Лопа¬
тин. Французскую фамилию Барт он отбросит, когда
Россия станет свободной. Он должен быть свободным че¬
ловеком! Свободным и гордым! Как тот революционер в
науке, именем которого назван.
150

4
Лавров молча обнял Лопатина, ссутулясь, подошел
к столу и взял белый телеграфный бланк. Пальцы
Петра Лавровича дрожали. Протянул телеграмму Ло¬
патину:
— Вот. Получил вчера.
Лопатин пробежал глазами строчки, но их смысл был
настолько чудовищен, что в первый момент он просто им
не поверил.
Провел рукой по глазам и снова, медленно цепенея,
прочитал:
«Отец скончался в среду. Элеонора».
У него и Лаврова была только одна знакомая Элео¬
нора — Тусси!
Страшное слово «смерть» не могло, не имело права,
не властно было стоять рядом со словом «отец».
Но оно стояло.
Ошибки быть не могло. Лондонский и парижский те¬
леграфы славились своей точностью.
«Отец скончался в среду...»
Наморщил лоб, соображая, какой день недели нынче.
Но рассчитать не удалось, не мог даже вспомнить числа.
Со счета сбился, собственно, еще на границе, когда трое
суток вместе с литовскими контрабандистами на какой-
то мызе дожидался благоприятной погоды. А потом —
задержка в Германии, на границе Франции...
Мог ли он представить, что происходило в это время
на Мейтленд-род в маленькой, знакомой до каждой тре¬
щинки в паркете квартире Марксов!
Карла Маркса нет.
Невозможно в это поверить.
Ему ведь исполнилось всего шестьдесят пять.
Как же теперь будет без него?
Лопатин, не шевелясь, держал в заледеневших паль¬
цах бланк телеграммы.
Вспоминал лицо Маркса, его походку, жесты, голос...
Прошел час или два. Лопатин и Лавров молчали.
Потом Лопатин присел к столу, пододвинул черниль¬
ницу, бумагу, взял перо.
Он писал Элеоноре:
«Маркс умер как раз в тот день, когда я переходил
границу России. Таким образом, задержка в несколько
151

дней лишила меня радости еще раз в жизни обнять этого
человека, которого я любил как друга, уважал как учи¬
теля и почитал как отца».
Перо остановилось.
Лопатин оторвал взгляд от бумаги.
Теперь, когда сам написал о смерти Маркса, мысль
об этом с новой силой обожгла его.
Он не мог писать дальше.
Смотрел перед собой, в окно, в ночь, которая прива¬
лилась к стеклу, и ему казалось: он видит перед собой
эту жестокую, враждебную людям тьму, которая погло¬
тила еще одного человека.
Тьму застилало слезами. Лопатин плакал.
5
В черные дни марта 1883 года он дрогнул. Жил
и действовал больше по привычке, мучительно осваи¬
ваясь с новым для себя состоянием, в котором мысли
о любимом друге и семье являлись мыслями об утра¬
ченном.
Стронуться с мертвой точки помогло письмо Испол¬
нительного комитета «Народной воли», — вернее, двух
людей: Ошаниной и Тихомирова. Они спаслись после
повальных арестов среди народовольцев и просили при¬
ехать в Петербург.
Лопатин и раньше соглашался с Марксом и Энгель¬
сом в том, что надо воевать с русским правительством,
но считал: ослабить его страшную власть сможет лишь
удар извне. Теперь же приходил к другому выводу.
Удар должен произойти изнутри. И силу, способную
нанести такой удар, он увидел в народовольцах. Его
вступление в партию (услуги народовольцам он оказы¬
вал и раньше) завершало многолетний спор меж¬
ду ним и Марксом. Он знал, Маркс одобрил бы его
поступок.
Было также ясно: после убийства Александра II «На¬
родная воля» зашла если не в тупик, то в какой-то кри¬
вой переулок. Следовало выбираться из него. И чем ско¬
рее, тем лучше.
Незадолго до его отъезда Энгельс сказал: «Все зави¬
сит теперь от того, что будет сделано в ближайшем бу-
152

дущем в Петербурге, на который устремлены ныне глаза
всех мыслящих, дальновидных и проницательных людей
целой Европы... Россия — это Франция нашего века.
Ей законно и правомерно принадлежит революционная
инициатива нового, социалистического переустрой¬
ства. . .»
Лопатин радовался тому, что едет в Россию.
6
Из Лондона в Россию вела знакомая дорога. До Ду¬
вра — на пригородном (как его называли англича¬
не, cheep fast train 1). Из Дувра до Кале — на паро¬
ходе. Оттуда через франко-бельгийскую границу до
Льежа в вагоне третьего класса. Потом с пересадкой
в Ахене — прямым билетом до Берлина. В Берлине
на полдня остановка, а затем — курьерским до Ке¬
нигсберга и уже оттуда пассажирским до Санкт-Пе¬
тербурга.
Всего на дорогу уходило немногим более суток да
двести французских франков. Как говорят питерцы, де¬
шево и быстро. Никаких задержек в пути, никаких при¬
дирок на границах. Впрочем, только на русской границе
за проезжающими строгий догляд. Но если паспорт в по¬
рядке — беспокоиться не надо.
Из Петербурга в Париж, до востребования, пойдет
телеграмма: «Закладная получена приступаем описи
имущества». И замелькают короткие дни, как звенья ко¬
рабельной цепи. Тогда уже не останется времени для
грустных мыслей. Надо будет работать, работать, при¬
ободрять других, денно и нощно пребывать начеку, об¬
манывая сыщиков и шпионов.
А пока... пока поезд тащится задымленными поля¬
ми Вестфалии и Саксонии, можно спокойно обдумать
встречу с теми людьми, которые остались на воле
после разгрома старого центра партии. И прежде
всего — с Сергеем Дегаевым. Он бежал недавно из
тюрьмы и на свой страх и риск стал возрождать органи¬
зацию.
Он интересовал Лопатина больше всех.
1 Веселый курьерский. (Англ.)
153

7
Повела его к Дегаеву Неонила Салова, недавняя
курсистка, отчаянная заговорщица и революционерка.
На условленный, трижды повторенный стук дверь от¬
крыл человек лет тридцати, невысокий, тонкий в талии,
с настороженными глазами.
Он поздоровался с Саловой и, задерживая внима¬
тельный взгляд на Лопатине, тщательно запер дверь на
замок и засов.
Лопатин улыбнулся: если ты дома и нагрянет поли¬
ция, засовы уже не помогут. Но он привык к тому, что у
каждого свои привычки. Один чрезмерно осторожен, дру¬
гой безрассудно рискует. Наивную предусмотрительность
его нового товарища не стоило осуждать.
Глядя на опущенные узкие плечи Дегаева, на его по-
юношески тонкую, с ложбинкой шею, прошагал за ним
в комнату.
Дегаев и тут аккуратно и плотно прикрыл дверь и ти¬
хим голосом, словно боясь, что кто-нибудь подслушает
их сквозь толстые стены дома, спросил:
— С кем имею честь?
— Герман Александров Лопатин, — намеренно гром¬
ко и намеренно величаясь по-старинному, ответил Лопа¬
тин, который вдруг почувствовал неприязнь и к тихому
голосу, и к официальной форме обращенного к нему во¬
проса.
— Герман Александрович? — Дегаев порывисто по¬
тянулся к Лопатину и пожал ему руку. — Я о вас так
много слышал!
— Теперь услышите больше.
Дегаев не уловил шутливой нотки:
— Вы что-нибудь предпринимаете?
— Хочу напиться чаю.
— Вы желаете чаю? — словно чего-то испугавшись,
встрепенулся Дегаев. — Сию минуту.
— Лопатин теперь с нами, — сказала Салова. — Ис¬
полнительный комитет в Петербурге возглавит он.
Дегаев понимающе кивнул.
Лопатин видел: его новый знакомый принадлежит к
той категории людей, у которых руки не приспособлены
для ловкой работы. Он смотрел, как неумело и неряш¬
ливо возится у самовара Дегаев, и испытывал к нему
154

чувство снисходительного презрения, которое невольно
рождалось в нем всякий раз, когда наблюдал медли¬
тельных, нерасторопных людей.
— Есть у вас старый сапог?
— Сапог? — заморгал Дегаев.
— Ну да, сапог. Вы разве не знаете, что самовар
лучше всего раздувать сапогом?
— Да, да, верно, — засмеялся Дегаев и принес из
второй комнаты сапог.
Салова невозмутимо наблюдала за ними.
— Ну вот! — кончил орудовать сапогом Лопатин. —
Через полчаса напьемся чаю.
Дегаев:
— Любопытствую спросить. Позволите?
— Разумеется. У нас не должно быть секретов.
— Справедливо. Я потому и интересуюсь. Как мне
известно, вы придерживаетесь Марксовой точки зрения
на революционную эволюцию. Так?
— Положим, что так.
— Как же вы приняли решение войти в «Народную
волю», организацию террористическую? Не означает ли
это, что вы переменили свои убеждения?
— Нисколько!
— Тогда как же?
— Очень просто. Россия напугана. Россия спит. Ее
следует встряхнуть. Революционным силам требуется
толчок. На это способна лишь «Народная воля». У нее
авторитет и сила. Из всех стран Европы Россия — самая
революционная страна. В ней вспыхнет первая искра, а
пожар перекинется на остальные страны. Я не изменяю
своим прежним взглядам, но я пришел к вам, потому что
сейчас мы должны действовать вместе.
— Отличное решение! О России у вас смелое пред¬
положение. Самая революционная страна... Вы пола¬
гаете, революция может победить скоро?
— Трудно гадать. Надо работать.
Самовар завел песенку.
Дегаев пошел к буфету за чашками (он занимал не¬
большую квартирку, и в его жилье, тесно обставленном
мебелью, витал дух мещанского уюта — небесполезное
качество для конспиратора).
Не успел он поставить чашки на стол, как из прихо¬
жей — сильный стук в дверь.
,55

Лопатин посмотрел на Дегаева. Судя по его виду, он
тоже был неприятно поражен стуком.
— Вы никого не ждете?
— В том-то и дело, что нет.
— Дворник может знать, что вы дома?
— Вполне вероятно.
— Тогда надо отпирать.
— Но если полиция?
— Разве за вами есть слежка?
— Все бывает.
— Это верно. Но дверь надо все же открыть.
Постучали вторично. С той же настойчивостью.
Дегаев остановился перед входной дверью. Лицо у
него было бледным. Вытащил из кармана револьвер и
взвел курок. Спрятал револьвер в брючный карман, по¬
вернул ключ и отодвинул засов.
За дверью стоял человек в черном.
— Извиняемся, — простуженно загудел он, — так
что разрешите, ваше благородие, дымоходец почистить.
Третий день не достучусь.
Лопатин улыбнулся.
Из прихожей раздался тонкий, рассерженный голос
Дегаева:
— Колотишь, как слон, братец.
— Извиняемся. Как думал: вы спать изволили...
А мне хозяин еще третьего дня наказал — прочисть
у их благородия...
а
Впоследствии, воскрешая в памяти эту встречу, Ло¬
патин вспоминал: первое впечатление, которое произвел
на него Сергей Дегаев, было не в его пользу. Но Лопа¬
тин всегда старался быть справедливым, поэтому заглу¬
шил в себе неприязнь.
Если тебе нравятся люди сильного телосложения и
сам ты, несмотря на свои тридцать семь, любишь еще при
случае побросать двухпудовую гирьку, — то разве сла¬
босильные достойны твоего презрения? У Дегаева тон¬
кая, беззащитная шея и неприятная привычка моргать
глазами, но это не помешало ему бежать из тюрьмы! Он
не боится вести опасную работу в страшную пору, когда
156

многие, еще недавно сочувствовавшие народовольцам,
попрятались в свои норы и отсиживаются там, дрожа,
словно щедринские пескари)
Но Лопатин уже тогда мог бы признаться: Дегаев
поселил в нем какое-то беспокойство.
Если говорить откровенно, его смущало не то, что его
новый товарищ моргает глазами и имеет слабые мус¬
кулы. Революционеры не полубоги и не каждый из них
родится красавцем. Неонила родилась красивой; он, Ло¬
патин, здоровым и крепким, — стало быть, им просто
повезло. Его смущало другое: и щуплость фигуры Де¬
гаева, и его привычка моргать светло-голубыми, усколь¬
зающими от прямого взгляда глазами, и его сухощавое
лицо, и бескровный рот, и многие другие черточки внеш¬
ности и манеры держаться складывались в такой образ,
который невольно вызывал антипатию и мысль о нечис¬
топлотности этого человека.
Лопатин гнал эту мысль, но безуспешно. Он
привык к тому, что первое впечатление обманывало его
редко.
Казалось странным, почему Дегаев так скупо и не¬
охотно рассказывает о прошлогоднем разгроме органи¬
зации, жертвой которого стал и он сам, о своих товари¬
щах, с которыми работал вместе, — а ведь среди них
были такие замечательные революционеры, как Вера
Фигнер.
Что это — застенчивость, скромность, нежелание бе¬
редить раны или что-нибудь другое?
Лопатину надо было знать о провале все — что¬
бы обезопасить организацию в будущем. Единствен¬
ным человеком, который мог знать или догадывать¬
ся о причинах провала, был Дегаев. Почему же он от¬
малчивается?
Прошло около месяца. Дегаев продолжал сторониться
этих разговоров. Он даже, как заметил Лопатин, стал
избегать с ним встреч наедине. Это встревожило не на
шутку.
Лопатин потребовал от Дегаева встречи с глазу на
глаз.
Они решили встретиться на квартире Лопатина, но в
самый последний момент Дегаев известил через Салову,
что им будет удобней сойтись в трактире Палкина. Ло¬
патин вынужден был согласиться.
157

9
В тот час посетителей в трактире было мало. Лопа¬
тин сразу увидел Дегаева. Он сидел в углу за столиком,
отгороженным пальмой.
Лопатин шел к нему по проходу между столиками,
глядя на его длиннолобую голову, и ему казалось, что
чем ближе он подходит к столику, тем глубже убирает
Дегаев голову в нахохлившиеся плечи.
Когда приблизился вплотную и взялся за спинку сту¬
ла, Дегаев поднял голову и попенял:
— Я уж думал, вы не придете.
— Сейчас двадцать минут. — Лопатин достал
карманные часы. — А мы договаривались от двух до
половины третьего. У меня в запасе еще целых де¬
сять.
— Я тут не скучал, — поспешил признаться Дега¬
ев. — Любопытные типы — вон там.
Лопатин по привычке сел так, чтобы видеть весь
зал.
— Да, — согласился он, разглядывая трех пьяных
мужчин.
— Аукционщики.
— Те двое. А этот, думаю, нет.
— Кто же он, по-вашему?
— Физиономия провокатора. Держу пари, что он
служит в охранке.
— Вы полагаете, у каждого, кто состоит на службе в
полиции, такие... характерные черты?
— Проверено. Я с этими типами не первый год
знаюсь.
— Я бы ни за что не догадался.
— Опыт, дорогой Петр Алексеевич, опыт.
Дегаев — по конспиративной кличке Петр Алексее¬
вич — оживился:
— Не заказать ли нам чего-нибудь... такого?
— Непременно.
— Грибки у них отменные, маринованные. Нынешне¬
го урожая. Не возражаете?
— Отчего же? Не возражаю.
— И беленькой графинчик?
— Графинчик?
— Не великий.
158

— Ну, если не великий, — пожалуй.
— Вот и отлично!
— А вы, я смотрю, знаток.
— Конспиратор, так будет вернее, конспиратор. Ус¬
тавим стол снедью — вот мы и завсегдатаи.
— Ну, давайте, распоряжайтесь.
Вскоре и в самом деле они нисколько не отличались
от завзятых посетителей знаменитого трактира. Заткнув
за галстуки салфетки, не спеша резали на ломтики вет¬
чину, пронзали вилками крепкие шляпки грибов и опро¬
кидывали граненые рюмки.
Все шло как у добропорядочных людей: руки двига¬
лись, рты жевали.
Лопатин знал свою норму. Мог выпить много и не
опьянеть. Поэтому спокойно наполнял рюмки, равно на¬
ливая себе и Дегаеву, себе — даже несколько полнее.
Дегаев не смог бы его заподозрить ни в чем.
На весь зал гремел горластый оркестрион 1. Его
бравурная музыка заглушала слова, и можно было
не беспокоиться, что тебя услышит кто-нибудь посто¬
ронний.
— Харчевня! — громко заявил Лопатин. — Столич¬
ная, а все равно харчевня! Но, признаюсь вам, как
хочется вдруг в такую вот харчевню, когда живешь
за границей! В Англии или Франции все, знаете, не
то.
— Справедливо!
— А еще, помню, очень хотелось послушать этой ду¬
рацкой музыки, когда в Петропавловке сидел. Тишина
там гробовая. Не приходилось?
— Нет. Я ведь отбывал заключение не в Петербурге.
— Ах да, простите. Я знаю — в Киеве. Вы говорили.
— Там тоже тишина.
— А порядки — строгие?
— Как сказать? Я толком узнать не успел.
— Вы так и не рассказывали, — подхватил Лопа¬
тин, — как вам удалось бежать.
— Что говорить? — Минуту назад размягченное лицо
Дегаева вновь замкнулось. — Бежал. Вы разве не бе¬
гали?
1 Механический музыкальный инструмент, имитирующий духовой
оркестр.
)59

— Бегал. Потому и любопытно.
— Только поэтому?
— А почему бы еще?
— Кое-кто меня обвиняет.
— В чем?
— Говорят, сам бежал, а другим не помог.
— Вы серьезно?
— Так говорят.
— Бросьте! Кому было бы легче, если бы вы оста¬
лись за решеткой?
— Вот и я так думаю. А Салова, между прочим, на¬
зывает это эгоизмом.
— Она плохо знает устав.
— А разве в уставе что-нибудь есть?
— В параграфе пятом записано: если против аресто¬
ванного нет улик, он может и должен отрицать всякую
связь с Исполнительным комитетом и попытаться любы¬
ми средствами выпутаться из дела.
— Вы верно помните?
— Еще бы. Я — новообращенный, у меня в памяти
устав свежее.
— Вот неожиданность! А я себя словно виноватым
перед своими чувствую.
Дегаев склонился над тарелкой, быстро-быстро за¬
хлопал белесыми ресницами, беззвучно засмеялся:
— Устав-то я и не приметил!
— Ну, а как бежали, помните?
— Помню. В бочке.
Он снова зашелся смехом.
— Для воды?
— А вы знаете?
— Про вас — нет. Вообще знаю.
— Так что же рассказывать? Все было просто, я да¬
же сам не ожидал. На прогулке прикатили из второго
двора водовозку. Солдат куда-то вышел. Я поднял кры¬
шку — гляжу: воды нет. Значит, привозили, вылили. Гу¬
ляло нас человек десять. «Ребята, — говорю, — рискну».
Хватятся — карцер, а не хватятся, может быть, и проне¬
сет. Забрался внутрь, и крышкой меня прикрыли А че¬
рез минуту чувствую — поехали... Поехали, поехали и
выехали.
— А где выбрались?
— У Днепра. Я по стуку понял, что на лед выехали.
160

Не стал ждать, когда водовоз крышку откроет, сам вы¬
лез. Он — «батюшки!»
— Пытался задержать?
— Пытался. Только я сверху спрыгнул ему на голову
и придушил. Пока он барахтался да в себя приходил,
я — в кусты, по берегу — и в город, в слободку. На квар¬
тиру.
Все получалось, как в сказке. Но Лопатин знал: имен¬
но вот такие рискованные предприятия часто и оканчи¬
ваются полной удачей.
Однако, глядя на собеседника, не мог поверить, что
такой счастливый побег совершил этот вот щуплый че¬
ловек с мигающими блеклыми глазами.
Пока длилась пауза, память подсказала вопрос:
— У ворот бочку проверяли?
Хитроумный способ бегства в бочке был выдуман дав¬
но, и о нем должны были знать не только революцио¬
неры.
— Нет. Как говорится, и на старуху бывает проруха.
Но Лопатин уже чувствовал: не отстанет от Де¬
гаева, пока не выяснит все.
— Как же вы в зимней одежде пролезли? Отверстия
у этих бочек...
Показал руками.
— Не доверяете? — покачал головой Дегаев. — А я
ведь кофту ватную снял, прежде чем в бочку лезть.
Снял-с.
— Это дело другое. А ехать долго пришлось?
— С четверть часика.
— А, может быть, побольше?
— Может быть, и больше.
— С полчаса?
— Не помню.
— Зато я помню, где тюрьма, где Днепр, где воду
берут.
— Так что же?
— Замерзли вы в обледенелой бочке.
— Нет, не очень.
— А я полагаю — зуб на зуб не попадал и руки скрю¬
чило. Мороз-то в декабре в Киеве до двадцати доходил.
Забыли?
— Забыл.
— Дайте руку.
161
11 И. Смольников

Лопатин взял тонкую в кисти руку Дегаева, поставил
ее локтем на стол, уперся ладонью в ладонь.
— Ну, кто кого?
И стал давить на тонкую ладонь, пригибая ее к столу,
как делал это студентом, когда мерялся силами со свои¬
ми однокашниками.
У Дегаева побагровело лицо, но удержать руки в вер¬
тикальном положении, как ни силился, не смог. Лопатин
легко придавил ее к столу.
— И вы утверждаете, что этими вот руками приду¬
шили возчика? Полузамерзший?
— Вы можете не верить.
— Вы бы без посторонней помощи и из бочки-то не
вылезли. Говорите, кто вам помогал?
— Честное слово!
— Не клянитесь. Я вам все равно не поверю.
— Никто не помогал.
— Тогда я вам помогу. Вы струсили, Дегаев, испуга¬
лись тюрьмы и стали служить в полиции.
— Неправда!
— Правда. И теперь вы мне расскажете все и в ча¬
стности то, почему вскоре после вашего побега был пе¬
реведен с повышением в Петербург инспектор полити¬
ческой полиции Судейкин.
— Откуда я знаю.
— Зато я знаю. За побег важного государственного
преступника — а ведь вы именно так числились по
жандармскому управлению — Судейкин мог рассчи¬
тывать только на взыскание. Я лучше вас знаю поряд¬
ки министерства юстиции и главного жандармского уп¬
равления.
— Вы ничего мне не сделаете, — тихо и зло произнес
Дегаев, — я сейчас позову полицию.
— Не угрожайте. Вы трус, вам дорога своя шкура, и
вы никого не позовете. Я просто пристрелю вас на месте.
Вы это прекрасно знаете. Вы будете делать то, что при¬
кажу вам я.
— Что вы от меня хотите?
— Я хочу знать, как была предана организация, как
были схвачены члены Исполнительного комитета. Я хочу
знать, с какими целями явился в Петербург жандарм¬
ский полковник Судейкин.
— Хорошо, я расскажу...
162

10
Молодые парни из «Народной воли» требовали рас¬
правы: кинжала или пули предателю.
Лопатин с трудом убедил их в том, что Дегаев заслу¬
жил другое, более жестокое для него наказание.
Его следовало вышвырнуть из общества, из родной
страны, обречь на вечное изгнание. От него необходимо
было избавиться, но его можно было оставить в живых.
Провокатором он стал не по убеждению, а из трусости.
Иное дело — Судейкин. Инспектор политической по¬
лиции являлся более опасной фигурой.
От Дегаева Лопатин узнал, что существовавший в
ту минуту Исполнительный комитет «Народной воли»
(Дегаев, два брата Карауловых, Якубович и Усо¬
ва) весь известен Судейкину и действует под его
властью.
Случилась страшная для революционного движения
вещь: тайным его главою стал его явный враг. Любой
шаг народовольцев был известен Судейкину. Он держал
в своих руках Дегаева и не ограничивался слежкой, а
заставлял революционеров делать то, что отвечало его
собственным интересам.
О том, что в его лапах находится центр «Народной
воли», не догадывались даже его непосредственные на¬
чальники — министр юстиции и шеф корпуса жандар¬
мов.
Судейкин рвался к власти.
Он решил толкнуть народовольцев на несколько тер¬
рористических актов, вплоть до убийства одного из ве¬
ликих князей, запугать царскую фамилию насмерть и,
произведя ряд эффектных арестов, стать единственным
властителем страны.
Приезд Лопатина в Петербург пресек его страшную
работу.
Судейкин был приговорен Исполнительным комите¬
том к смертной казни. Она состоялась той же осенью
1883 года.
Народовольцы воспрянули духом.
Теперь можно было укреплять партию, собирать но¬
вые силы.
11*
163

КИЗИЛОВАЯ ТРОСТЬ
1884 год
Четвертого октября 1884 года в рижский порт вхо¬
дил пароход «Кельсо». Он принадлежал англий¬
скому пароходному обществу «Томас Вильсон, сын и К°»
в Гулле и совершал рейсы между Ригой, Штеттином,
Лондоном и Нью-Кастлом.
На пристани пароход ожидала толпа.
Среди партикулярных пальто, котелков и зонтиков
вкраплены голубые шинели, круглые фуражки и длин¬
ные сабли жандармов.
Первыми на палубу юркнули носильщики и доверен¬
ные торговых фирм. Затем поднялись жандармы.
Один стал при входе. Двое прошли внутрь корабля.
Последним взошел на пароход человек средних лет,
с русой, коротко подстриженной бородой и в очках.
В руке он держал черную кизиловую трость.
— Господин!
Владелец кизиловой трости не повернул к жандарму
головы.
— Требуется предъявлять!
Господин с тростью пожал плечами.
— Я не понимаю вас, — сказал он по-английски. —
Мне надо видеть шкипера Линдзея Эльсона.
— Нужен документ.
— Я подданный его величества британского короля.
Вы не имеете права меня задерживать!
— Так бы и говорил, — пробурчал жандарм и про¬
пустил англичанина.
Тот по-хозяйски толкнул дверь надстройки и быстро
добрался до того места, где находился люк в угольный
бункер.
У квадратного, наполовину отдраенного отверстия
он остановился.
Внизу, в угольной яме разговаривали.
— Дураком-то не прикидывайся, — сказал один,
звонко, почти весело, тем тоном, каким разговаривают
в России молодые преуспевающие чиновники при испол¬
нении служебных обязанностей. — Ты плотник?
164

— Корабельная плотник, — испуганный голос.
— А раз плотник, нечего тебе в угольной яме делать.
— Вы послушаль меня.
— Чего тебя слушать? Полезай наверх!
— Вы послушаль лутчи...
— Давай, немчура, лезь! Гриньков, забери пакет.
По железным ступенькам лестницы, поднимавшейся
вертикально по стенке бункера, забухали ноги.
Англичанин повернул прочь.
На пассажирской палубе он вновь принял степенный
вид, спустился по трапу на пристань, спокойным шагом
дошел до извозчиков, легко вскочил в пролетку и через
минуту скрылся из виду.
2
На палубу вылезли два жандарма и человек в штат¬
ском. Один жандарм тащил громоздкий пакет. Другой,
офицер, шел налегке.
Более утверждая, чем спрашивая, он бросил стояще¬
му на посту:
— Ничего подозрительного?
— Так точно.
— Посторонних не было?
— Никак нет. Был англичанин, но они не задержа¬
лись.
— Какой англичанин?
— Известно какой, выпяченный.
— А ты почем знаешь, что англичанин?
— Так они по-своему тарлы-марлы, не разберешь ни¬
чего. Да я английский отличаю.
— Документ предъявил?
— Никак нет.
— Так что же ты не задержал его?!
По взбешенному тону офицера жандарм понял: опло¬
шал. Как медведь лапу, держал ладонь у козырька и
всем своим видом выражал готовность пострадать и,
если дозволят, исправиться.
— Куда он делся?
— Не могу знать, ваше благородие.
— Какой он из себя? Во что одет?
— Палка у него с набалдашником.
165

— С каким еще набалдашником?
— С серебряным.
— Сам ты набалдашник! Гриньков!
— Слушаю, ваше благородие!
— Отдай пак и — за мной. Живо! А ты, — офицер
повернулся к прошляпившему: — Не спускай с них глаз.
Понял?
— Так точно, понял!
Офицер с Гриньковым, придерживая сабли, потру¬
сили рысцой к извозчикам, а жандарм остался на палу¬
бе караулить человека в штатском и громоздкий пакет.
3
Днем в губернской лифляндской прокуратуре задер¬
жанному в угольном бункере учинили допрос.
Арестованный отпирался недолго, и вечером того же
дня в санкт-петербургское жандармское управление от¬
правили секретное донесение, из коего следовало:
1. Судовой плотник Карл Ментцель, прусский под¬
данный, получил в Лондоне от неизвестного лица пак,
который должен был вручить в Риге человеку, имени
которого он не знает. Слова «Жорж Лондон» должны
были служить паролем. За доставку пака Ментцель по¬
лучил в Лондоне один фунт стерлингов.
2. В означенном паке по вскрытии оказались книги и
воззвания социально-революционного содержания.
3. Привезти книги, как объясняет сам Ментцель, по¬
просил его месяц назад человек, который по всем приме¬
там может быть только Константином Нагорным. Купе¬
ческий сын Константин Нагорный, арестованный в Риге,
передан по требованию в санкт-петербургское жандарм¬
ское управление в связи с тем, что Нагорный, он же Гри¬
горий Федершер, в перехваченных письмах известного
государственного преступника Германа Лопатина зна¬
чится под фамилией Хитрово.
4. Предполагается, что за паком приходил человек,
говорящий на английском языке, носящий бороду и усы.
При ходьбе у него замечается особое движение плеч и
выпячивание живота. Человек имеет черную трость с
серебряным набалдашником.
Ночью, запечатанный сургучом, под присмотром же¬
166

лезнодорожного жандарма, конверт с донесением ехал в
Петербург.
В вагоне по соседству сидел чопорный англичанин с
кизиловой тростью.
4
На следующий день он сошел на перрон Варшавского
вокзала.
— Фридрих, здравствуйте! — окликнула его молодая
девушка.
— Здравствуйте, Фео.
— Багаж вы получите сегодня?
— Его уже получили.
Девушка нахмурилась.
У ворот старого дома возле Конюшенной площади их
встретил дворник:
— Вам письмо, господин Норрис. А комнатки мы
убрали. Как велели-с.
Англичанин взял письмо и оставил в руке дворника
пятиалтынный.
Когда дверь за ними закрылась, девушка:
— Рассказывайте!
— Все сделано, дорогая Фео. Типография в Киеве
работает. В Одессе и Харькове нашел всех. Они, в об¬
щем, были страшно растеряны. Боялись арестов. Но все
отныне налажено. В Екатеринославе при надобности
могут изготовить бомбы. Это вы учтите, госпожа терро¬
ристка.
— Учту, — улыбнулась девушка.
— Налажена связь и в Москве. Адресов и фамилий
я привез, глядите, сколько!
Показал стопку тоненьких листков.
— Вы их носите с собой?
— Пока не затвержу. Даже моя голова не может все
сразу запомнить. Да вы не опасайтесь. Через два дня
я все выучу и уничтожу.
— Завтра у Савиной — молодежь.
Норрис кивнул.
— А что с литературой?
Он рассказал о Риге.
— Хорошо, что вы увернулись. Не рискуйте напрасно.
167

— Ради вас постараюсь...
— Не шутите. Странный вы человек... Надо писать
прокламацию.
— Сейчас?
— Да.
— О чем?
— О прокуроре Московской палаты.
— Ясно.
— Писать будете вы. Мне надо идти.
— Уходить вам сейчас нельзя.
— Почему?
— По двум причинам. Во-первых, я не знаю всех
подробностей, а прокламация должна быть конкретной.
— Вы правы.
— Тогда приступим.
— А во-вторых?
— Во-вторых касается моей безопасности. Дворнику
покажется странным, если вы так скоро выйдете от
меня.
— Не понимаю.
— Он, милая Фео, привык, что у одиноких мужчин
женщины задерживаются дольше.
— Какие глупости!
— Отнюдь не глупости. Вы же сами просили меня
быть осторожным.
— Ну хорошо.
Он расстегнул сюртук, вытащил из лямок, пришитых
к подкладке, револьвер.
— С ним, как с ребенком, ни встать ни сесть. Вы из¬
вините, я пойду умою лицо.
Когда вернулся, на листе бумаги были выведены
первые слова:
«От Исполнительного комитета партии «Народная
воля».
Нынешний прокурор Московской судебной палаты
Муравьев принадлежит к позорной плеяде тех юри¬
стов. . .»
— Отлично, — сказал Норрис, — скоро вы станете
заправским писателем.
— Вряд ли. Споткнулась я на «юристах». «Тех юри¬
стов. . .» А что дальше — не знаю.
— Ну, давайте помогу. Скажем так: «...позорной
плеяде тех новейших юристов, которые принесли свой
168

ум, высшее образование и науку о праве на службу не¬
вежеству, обскурантизму...
— произволу.
— ... произволу, насилию и бесправию». Точка. Ну
как? Прочтите.
Фео прочитала.
— Пойдем дальше.
«Искусное вымогательство показаний, холодная же¬
стокость к своим жертвам, доходившая до издеватель¬
ства над ними, и, наконец, рассчитанное, безжалостное
мучительство уже осужденных страдальцев, с целью вы¬
нуждения у них позорных признаний, резко выделяли его
из числа членов даже этой постыдной плеяды. Участь его
была решена уже давно, но очередь его была еще далеко,
и только настойчивые просьбы одного из недавних аре¬
стованных предоставить это дело ему в силу его частых
личных сношений с М. склонила И. К. разрешить казнь
этой опасной и гнусной личности, так сказать, не в оче¬
редь. Казнь эта совершилась сегодня.
М. допрашивал студента К. Тот неожиданно вынул
пистолет и выстрелил ему в лицо свинцовыми жеребья¬
ми. Остальные подробности и дальнейшая судьба ране¬
ного палача станут скоро известными из легальных
газет».
5
Вечером на квартире статского советника Савина со¬
бралась молодежь: студенты петербургских учебных за¬
ведений, курсистки, двое — в одежде, которую носят
обычно рабочие (высокие сапоги, пиджаки и косоворот¬
ки). Все разом разговаривают. Плавает папиросный дым.
Хозяйка, миловидная Аннушка Савина, разливает чай.
Самого советника в городе нет.
Звонок. Аннушка упорхнула в прихожую и вскоре
вернулась с мужчиной средних лет.
Одет он в модный костюм и всем своим джентльмен¬
ским видом резко отличается от небрежной в одежде и
манерах молодежи.
— Фридрих Норрис, — спокойно поздоровался со
всеми, присел к столу.
Аннушка налила ему чашку чая, а он, отхлебывая.
!69

потихоньку рассматривал собравшихся близорукими гла¬
зами.
— Вы читали? — с какой-то поспешностью перегнул¬
ся к нему через стол студент. — Вот здесь, вот это?
Вытащил из кармана газетный листок:
«Но мы ясно видим, что народ изверился в правитель¬
стве, что он исстрадался вконец, что он устал терпеть,
что ему невмоготу более нести свой тяжелый крест, что
он беспокойно бьется в своих узах, ища выхода, и что
поэтому всякий громкий призыв к нему поговорить по
душе... глубоко всколыхнет народное море и вызовет в
нем радостный отклика.
— Это как понимать? — студент размахивает лист¬
ком. — Новое вхождение в народ»? Оно не оправдало
себя!
Ища поддержки, оглядывается на присутствующих.
Но она приходит не оттуда.
— Вы правы, — кивает Норрис. — «Хождение» не
принесло успеха. Однако это не значит, что с народом
не надо говорить.
— Каким образом?
— Печатным словом. Нужна газета не только для
нас с вами, — показывает на листок «Народной воли», —
но для всей малограмотной и безграмотной России. Дей¬
ствие печатного слова гораздо шире устной пропаганды.
Печатный лист забредет в такие уголки, куда апостол
пропаганды не бросит и взора.
Норрис говорит уверенно, как о давно решенном.
Все сдвигаются к столу, общий разговор замолкает.
— Сейчас главная задача — привлечь на нашу сто¬
рону крестьян и работников заводов и фабрик.
— Верно! — подает голос паренек в косоворотке.
— Погоди, Илья, — останавливает его студент, —
тут надо разобраться. Вы имеете отношение к этой
статье?
— Косвенное.
— Но вы разделяете ее пафос?
— Несомненно.
— Отлично! Стало быть, призывая к печатной пропа¬
ганде среди народа, вы отвергаете проверенный метод
борьбы?
— Какой именно?
— Метод Вильгельма Телля!
!70

— Я признаю целесообразным на данном этапе
убийство отдельных, наиболее опасных врагов. Но та¬
ких расправ должно быть немного и мотивы их дол¬
жны становиться достоянием всего общества через на¬
шу печать.
— Кого из таких врагов Исполнительный комитет
постановил казнить?
Вопрос задал белокурый студент в форменной ту¬
журке.
— Этого сказать не могу.
— Не доверяете? Но у молодежи, может быть, боль¬
ше оснований не доверять Исполнительному комитету,
после того как в нем заправлял Дегаев.
Все зашумели.
— Возможно, — холодно отвечает Норрис. — Это
ваше право — доверять или не доверять. Но я не могу
ответить на ваш вопрос просто потому, что не посвящен
во все планы Комитета.
— Но вы же член Комитета?
— Я агент третьей степени. Надеюсь, вы знакомы с
уставом?
— Знаком, — буркает белокурый.
— Не понимаю, — вмешалась одна из курсисток, —
зачем вообще все эти степени — первая, вторая, третья.
Сколько их вообще? Сами от себя прячемся.
— Да, — соглашается Норрис, — громоздко. Но пока
это единственный способ предохранить Исполнительный
комитет от поголовной выдачи каким-нибудь провокато¬
ром.
— Это так! — снова возвышает свой голос паренек в
косоворотке. — И кончай, ребята, об этом. Устав будем
обсуждать в другой раз.
Одни сразу, другие с неохотой, но соглашаются. А
паренек в косоворотке, следуя каким-то своим мыслям,
прибавляет:
— Вам, я думаю, доверять можно. Передайте спаси¬
бо Лопатину — хорошо статью написал. Если, разумеет¬
ся, вы его знаете и видите. Этот номер нам всем как гло¬
ток свежей воды.
— Непременно передам. — Глаза Норриса весело
светятся. — Непременно. Ему это будет приятно.
— Он в Петербурге? — спрашивает белокурый сту¬
дент.
172

— Точно не знаю, но при первой же встрече передам.
— Приведите его к нам, — просит одна из деву¬
шек. — Мне так хочется увидеть кого-нибудь из старых
революционеров!
— Он не такой уж старый.
— Это вам так кажется, а мне нет. Когда он осво¬
бождал Чернышевского, мне было всего восемь лет.
— Ты и сейчас девчонка, — возражает Аннушка. —
И тебе нельзя ни с кем встречаться.
— Отчего же мне нельзя?
— Ты, как пойдешь с улицы, обязательно кого-ни¬
будь приведешь.
— Шпиков?
— Поклонников.
Девушка краснеет, и все, кто находится в комнате,
смеются.
Дальше пошли новые вопросы, расспросы. Норрис
спрашивал, отвечал, не спеша прихлебывал чай. И было
заметно: ничто больше не мешает молодежи с доверием
относиться к нему. Аннушка все придвигала к нему то
полную чашку чая, то варенье, а Норрис не отказывал¬
ся — принимал то и другое и этим доставлял девушке
большое удовольствие. И, видимо, даже это благодушно
ленивое поведение за столом увеличивало к гостю дру¬
желюбие молодежи.
Потом кто-то запел песню.
Пели хором «Пловца», «Есть на Волге утес», «Из
страны, страны далекой», «Спускается солнце за степи».
Пели другие, старые и новые русские, родные революци¬
онные песни.
Норрис пел вместе со всеми, и это пение еще больше
сближало молодых людей и человека с английской фа¬
милией и русским открытым лицом.
6
На следующий день его видели на выставке картин
Репина.
В залах Академии художеств, где висели картины,
толпился народ.
Петербуржцы любили Репина, в особенности моло¬
дежь, У иных картин беспрерывно возникали споры.
173

Репин разжигал их и смелой манерой письма и смелыми,
порою даже опасными сюжетами.
Портрет писателя Гаршина, картины «Не ждали» и
«Отказ от исповеди перед казнью» пугали на этой вы¬
ставке робких посетителей.
Кто знает, что подумают про тебя, если долго будешь
стоять вот у этой картины? Чего доброго, заподозрят в
сочувствии! Хотя художник и не говорит прямо, что это
революционер, да ведь и так видно. Кто же еще перед
казнью станет отказываться от исповеди?
А этот, на картине «Не ждали», изможденный при¬
шлец? Какую весть несет он? Радость? Горе? Откуда он?
Что возвещает его приход — конец гонениям или новую
ссылку?
Тревожно смотреть и в глаза Гаршина. Некоторые не
выдерживают его взгляда, поспешно отходят. В глазах —
страдание, вопль.
Всего год назад был напечатан рассказ Гаршина
«Красный цветок», и для каждого, кто прочитал его,
портрет писателя воскрешал в памяти образ несчастного
героя.
Да, это была не обыкновенная выставка! Молодежь
не зря шумела у репинских полотен!
У картины «Не ждали» Норрис задержался.
Вместе с ним в толпе остановились два жандарма.
— Как ты думаешь, Лютов, — сказал один, — по¬
чему его н е ждали?
— Почему?.. Причин, полагаю, три.
— Какие?
Тот, кого назвали Лютовым, заложил руки за спину.
— Первая — не известил телеграммой или письмом,
отбыв срок. Вторая — самовольно и тайно прервал срок.
Третья — вернулся раньше срока. Прощен.
— Так разве бывает? — неожиданно спросил Норрис.
— Бывает, но редко. Собственно, почти не бывает.
Англичанин мог оценить объективность жандарма.
Возможно, он так и сделал. Во всяком случае, больше в
разговор не вступал.
Офицер же, в свою очередь, кончив объяснение, по¬
вернулся к собеседнику, встретился с ним глазами, слег¬
ка наклонил голову, как бы говоря: «Я выразил свою
точку зрения, прошу считать меня вашим покорным слу¬
гой».
174

Норрис прошел к другой картине.
Ротмистр скользнул глазами по его фигуре, палке с
серебряным набалдашником и повернулся в другую
сторону.
7
Через четверть часа, когда Норрис уходил с выставки,
из входных дверей навстречу ему прошмыгнул молодой
человек в форменной студенческой тужурке. Завидев
Норриса, быстро улыбнулся, кивнул белокурой головой
и, не задерживаясь, поспешил в зал.
Остановился у «Крестного хода».
— С кем вы сейчас поздоровались?
— Какая картина! — патетично воскликнул молодой
человек, глядя на картину и слегка заливаясь краской. —
Не вы ли учили меня осторожности, господин Лютов?
— Не валяйте дурака, Белино, — злым полушепотом
ротмистр. — Ступайте за мной в вестибюль.
Через минуту в сумрачном вестибюле академии меж¬
ду ротмистром и молодым человеком — быстрый разго¬
вор. А еще через минуту массивные двери академии
выпустили щупленькую фигурку.
Белокурый собеседник жандарма, видевший Норриса
на вечеринке у Савиной, глянул направо в сторону Поли¬
цейского моста, затем налево, заметил далеко за скве¬
ром, у дворца Меншикова силуэт мужчины с палкой в
руке, вздернул воротник тужурки и засеменил вперед.
8
Норрис дошел до Бармалеевой улицы, поднялся на
четвертый этаж одного из домов, позвонил.
— Здравствуйте, Маша, — сказал он тихо, почти роб¬
ко открывшей ему женщине.
— Вы? — в глазах женщины удивление и тревога.
— Я знаю, Зины сейчас дома нет, — волнуясь и спе¬
ша, заговорил Норрис, — она придет через час. Я знаю,
Бруно дома. Я вас очень прошу, Маша, пропустите меня
к нему.
— Сестра будет недовольна.
— Я вам обещаю, я скоро уйду. Я только посмотрю
на него и уйду.
175

— Зачем вы пришли? Ведь все было решено. Если
сестра придет...
— Она не придет.
Норрис порывисто шагнул вперед, в комнату.
На полу, на ковре, сидел мальчик лет восьми, боль¬
шеголовый, большеглазый, и держал в руках книгу.
Он выпустил книгу, резко вскочил на ноги и бросился
навстречу Норрису. Тот подхватил его на руки, а маль¬
чик, прижимаясь к нему, захлебнулся одним словом:
— Папочка... папочка...
Норрис опустил его на пол и, как-то неловко, отвора¬
чиваясь в сторону, принялся вытирать платком стекла
очков.
Потом сел на ковер, а сын сразу же забрался к нему
на колени.
— Как ты вырос, Бруно, — гладил Норрис сына по
стриженой голове.
— А мы плыли на пароходе, — заявил Бруно, — це¬
лых много дней! Пароход большой, как дом.
— Я знаю, сынок. Ты не боялся?
— Нет. Тетя Маша боялась.
— В Балтийском заливе сильно качало, — сказала
женщина.
— Значит, ты теперь настоящий моряк?
— Да, — Бруно сияющими глазами смотрел на от¬
ца. — Папа, почему ты так долго не приходил?
— Я был в экспедиции, сынок.
— Что такое экспедиция?
— Экспедиция?.. Это когда много людей уезжают
далеко.
— На край света?
— Нет. Не обязательно на край света. Но в экспе¬
диции всегда опасно.
— Я знаю: индейцы. У них копья и стрелы. А ты не
боялся?
— Нет.
— Ты больше не будешь в экспедиции?
— Буду. Завтра я снова должен уехать.
— А потом приедешь?
— Приеду.
— Скоро?
— Не знаю, сынок.
116

— Мама говорит, что ты будешь не с нами на все
время.
— Она так говорит?
— Это сколько «на все время?»
— Надолго.
— На сто лет?
— Меньше. На десять. Когда тебе исполнится восем¬
надцать, тогда я снова все время буду опять с тобой.
— Восемнадцать. Это совсем скоро.
— Конечно.
Женщина, тихо притворив дверь, вышла из комнаты.
9
Через полчаса она сказала, что пора уходить.
Норрис взял сына на руки. Мальчик попросил:
— Не уходи, папочка.
Норрис грустно:
— Надо идти.
— А завтра ты придешь?
— Нет, завтра мне надо уезжать.
— Вы едете днем или вечером? — подала голос жен¬
щина.
— Вечером.
— Днем, после гимназии, в два, я с Бруно гуляю в
саду.
— Спасибо, Маша, — ответил Норрис, поцеловал
сына и вслед за женщиной вышел в прихожую.
Там, открывая дверь, она сказала:
— Вы неосторожны. Вам не следовало заходить
к нам.
— Но с Зиной я же не встретился, — возразил
Норрис.
— Я не ее имею в виду.
— Ну, это пустяки.
— Нет, не пустяки. Я не уверена, что за нашим до¬
мом не следят.
— Почему?
— Зина приехала сюда под своей фамилией.
— Вот как! Спасибо, что предупредили. До свиданья,
Маша.
— До свиданья.
12 И. Смольников
177

10
В пятом часу пополудни он сидел с Фео в недорогом
ресторане на Невском.
Они уже отобедали и сидели просто так. Фео гляде¬
ла, как за стеклом окна суетливо движется бесшумная
толпа горожан. Норрис перелистывал огромные листы
газеты «Новое время»:
— В Мариинском театре позавчера было сотое пред¬
ставление оперы «Демон»... В пьесе Островского «Без
вины виноватые» впервые в этом сезоне выступила Стре¬
петова... Компания громоздких движимостей продает
четырехместное ландо, работы мастера Шобера. «Про¬
дается решительно за восемьсот рублей». Приперло, зна¬
чит, владельца.
Перевернул лист.
— А это должно вас заинтересовать! Можно купить
богатый дамский гардероб: смотреть с 11 до 3. Может
быть, заглянете?
— Почему вам доставляет удовольствие трунить на¬
до мной?
— Вы мрачно смотрите на вещи, Фео.
— Нет. Мне просто иногда кажется, что вы недоста¬
точно серьезно ко мне относитесь.
Норрис улыбнулся:
— Я подумаю над вашими словами. А пока позвольте
держать вас в курсе столичных новостей?
Фео пожала плечами.
— Вот послушайте. «Сбежала собака, сеттер, рыжий,
грудь белая, в мельхиоровом ошейнике, с надписью
«Князь Н. Д. Голицын».
Фео не сдержала улыбки:
— Не тратьте время на пустяки.
— Разве это пустяки? Монах каневского монастыря
Митрофан напечатал книгу: «Как живут наши умершие
и как будем мы жить по смерти». Цена, правда, дорого¬
вата — два рубля.
— А по-моему, в самый раз.
— Вы полагаете? — дурачась, спросил Норрис и тут
же стал серьезным. — Из Гатчины.
— Наконец, — Фео придвинулась к нему.
Они молча прочли маленькое объявление, затеряв¬
шееся среди десятков других.
178

— Ну что же, — сказал Норрис, — стало быть, завт¬
ра я вас провожу в путь-дорогу. А до тех пор у нас, ка¬
жется, никаких срочных дел нет?
— Кажется. Мне, откровенно говоря, не верится
даже. Целый вечер абсолютно свободный.
— Знаете что? Пойдемте в дворянское собрание.
— А что там?
— Шестая симфония Бетховена. Дирижирует Антон
Рубинштейн.
— Вы умница, Фридрих. Я целую вечность не слу¬
шала хорошей музыки.
11
Со стороны они выглядели весьма добропорядочно —
элегантный мужчина средних лет и стройная девушка. Ее
пальто, ботинки и шляпка были, правда, без того шика,
которым отличалась его одежда; зато это полностью ис¬
купалось красотой и молодостью. Посторонний мог по¬
думать: вот идет столичный дядюшка с племянницей,
которую выписал из провинции. А может быть, преуспе¬
вающий негоциант, решивший жениться. Теперь это мод¬
но — женитьба на девушке из небогатого круга.
Вдруг их резко разъединили. Кто-то набросился на
него сзади и стал выкручивать руки. Он рванулся в сто¬
рону.
Перед ним, тяжело дыша, стоял жандарм.
— Бегите! — крикнул Норрис девушке и изо всех
сил ударил жандарма тростью по голове.
Трость треснула и переломилась. Жандарм осел, по¬
валился на тротуар.
Норрис метнулся вбок, но ему удалось пробежать
всего несколько шагов. На него снова набросились, на
этот раз двое.
Он отчаянно боролся, но силы были неравны: на по¬
мощь двум подоспели еще двое жандармов.
Крепко держа арестованного, они втолкнули его в
пролетку.
По дороге Норрис ногой выпихнул одного жандарма,
но трое других навалились на него и до самого жандарм¬
ского управления не дали пошевелиться.
12*
179

Там, когда его ввели в комнату, ему вновь удалось
отшвырнуть жандармов, выхватить из кармана тонкие
листки и сунуть их в рот. Но он не успел сделать ни од¬
ного жевательного движения. Огромная лапа стиснула
ему горло с такой силой, что он потерял сознание.
Очнувшись, он увидел: за столом напротив сидит
жандармский ротмистр и бережно разглаживает измя¬
тые листки.
В жандарме он узнал Лютова, того, с которым слу¬
чайно заговорил на выставке.
12
Когда через час белоколонный зал дворянского со¬
брания потонул в ясных звуках Шестой, Пасторальной
симфонии Бетховена, в одной из комнат жандармского
управления начался допрос.
Этим же вечером, позднее, в Гатчину, куда накануне
уехали их императорские величества государь импера¬
тор и государыня императрица, было послано донесение.
Из него явствовало: на Невском проспекте вместе с
Неонилой Саловой задержан Герман Лопатин, имевший
паспорт на имя английского подданного Фридриха Нор¬
риса. У Саловой отобран подложный паспорт на имя
мещанки Феодосьи Лобойко.
Лопатин, как следовало из донесения, опознан око¬
лоточным надзирателем вологодской городской полиции
Осипом Богулиным, хорошо знавшим Лопатина в лицо
и проживавшим в Петербурге с мая прошлого года спе¬
циально для поимки этого важного государственного
преступника.
При Лопатине, сообщалось далее, захвачены: экзем¬
пляр № 10 нелегального издания «Народная воля», про¬
кламация об убийстве прокурора Московской палаты,
револьвер и списки лиц с адресами в Петербурге, Моск¬
ве, Харькове, Ростове и других городах.
Выслушав донесение, царь холодно сказал жандарм¬
скому офицеру, привезшему пакет:
— Надеюсь, что на этот раз он больше не уйдет!

ИТОГ
Удивительно, как к старости остро вспоминаешь
давно прошедшее! — говорил профессор. — Все
воскресает до мельчайших подробностей, начинают даже
звучать отдельные фразы, слова. Я хорошо помню глу¬
хой, взволнованный голос Лопатина, когда он, освобож¬
денный нами из крепости, рассказывал о трагическом
дне 1884 года.
Да, можно себе представить, что пережил он, когда
из-за его оплошности одним разом накрыли едва ли не
весь костяк организации.
Три года в одиночке Петропавловской крепости,
пока велось следствие, он не мог объясниться с дру¬
зьями.
Когда впервые на суд были вызваны вместе с ним
другие, он, презирая окрики прокурора, не в силах по¬
давить рыдания, просил друзей если не простить его, то
хотя бы не отворачиваться с презрением.
Царский суд приговорил его к смертной казни.
Он стойко встретил приговор. В заключительном сло¬
ве бросил в лицо судьям: «Пощады я просить не желаю
и уверен, что сумею умереть так же мужественно, как и
ЖИЛ».
В последний момент царь заменил смертную казнь
ссылкой в каторжную тюрьму без срока.
По сути, это было то же лишение жизни, только рас¬
тянутое на неопределенное время.
Александр III знал, как злее покарать своих вра¬
гов. Мгновенная смерть была бы для них лучшим ис¬
ходом.
Двадцать один год провел Лопатин в тюрьме.
В моем сознании государева тюрьма Шлиссельбург
(на вратах ее было выбито слово «государева») яв¬
лялась всегда чем-то вроде адского горнила, куда бро¬
сали людей молодыми, здоровыми, сильными и откуда
они выходили разбитыми, больными стариками.
181

Жизнь Лопатина была богата событиями, пестра и
драматична. Никто не знал ее всю. Сам он рассказывал
только отрывки. Тургенев и Горький расспрашивали его
несколько раз. Лев Толстой и Глеб Успенский собира¬
лись писать о нем.
«Чего только он не видел на своем веку, — говорил
Успенский. — Его метало из губернских чиновников в
острог на Кавказ, с Кавказа в Италию, прямо к битве
под Ментоной, к Герцену, потом в Сибирь на три года,
потом на Ангару, по которой он плыл тысячу верст, по¬
том в Шенкурск, в Лондон, в Цюрих, в Париж. Он видел
все и вся. Это целая поэма. Он знает в совершенстве
три языка, умеет говорить с членом парламента, с част¬
ным приставом, с мужиком, умеет сам притвориться и
частным приставом, и мужиком, и неучем и в то же вре¬
мя может войти сейчас на кафедру и начать о чем угод¬
но вполне интересную лекцию. Это изумительная нату¬
ра. Я и думать не могу охватить все это, но уголок я по¬
стараюсь взять в свою власть».
О многом из жизни Лопатина можно было бы напи¬
сать. Но, увы, сам Герман Александрович взорвал мосты
на этой дороге. Он сам словно заботился о том, чтобы
после его смерти никто не смог написать о нем полной и
обстоятельной биографии.
Только не будем горевать. То, что мы о нем знаем,
дает нам право сказать словами Горького: «Пускай ты
умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты
будешь живым примером, призывом гордым к свободе,
к свету!»
* * *
Как-то, будучи еще студентом, я набрел на одно ме¬
сто в горьковской статье:
«Хоронили Германа Лопатина, одного из талантли¬
вейших русских людей. В стране культурно дисциплини¬
рованной такой даровитый человек сделал бы карьеру
ученого, художника, путешественника, у нас он двадцать
лет, лучшие годы жизни, просидел в Шлиссельбургской
тюрьме».
Да, это так. На два десятка лет Лопатин был вычерк¬
182

нут из жизни. Но мне все же трудно согласиться с
Горьким.
Герман Лопатин не мог стать ни путешественником,
ни художником, ни ученым. Никем иным он не мог стать,
кроме того, кем стал, — революционером. Что гадать о
том, какую область науки двинул бы он, родись в иную
эпоху? Он родился в ту, когда требовалась революцион¬
ная борьба, и он отдался ей. Он всегда приносил в жерт¬
ву свое личное счастье, когда этого требовало общее
дело.
Думая о Лопатине, я вижу его то юным, со студен¬
ческой бородкой и застенчивой улыбкой, каким он прие¬
хал в Лондон к Марксу. То крепким русобородым бога¬
тырем, который смело принял руководство «Народной
волей». Но чаще всего я вижу его жадным до жизни,
седым стариком. Об этом необыкновенном старике боль¬
ше всего и рассказывал профессор.
Он вспоминал, как ходил с ним по улицам револю¬
ционного Петрограда, как тянул Лопатин его вперед, в
толпу горожан, чтобы получше расслышать и рассмот¬
реть оратора на митинге, демонстрацию, колонну мар¬
ширующих моряков.
А когда в октябре 1917 года петроградцы шли в
Смольный на съезд Советов, вместе с ними шел и Лопа¬
тин. В петлице пальто старого народовольца ярко горел
красный бант.
Лопатин шел слушать Ленина. Тогда только что взя¬
ли Зимний.

СОДЕРЖАНИЕ
Вместо предисловия 	   3
Часть первая
Хэмпстед-хис 	 6
Надо попытаться! 	 25
Часть вторая
Чернышевский тут ни при чем 	 45
Не наши 	 64
Бойся шивéр!	 81
Часть третья
Вперед! 	 103
Новь 	 127
Часть четвертая
Я — практик 	 145
Кизиловая трость 	 164
Итог 	 181
Для среднего и старшего возраста
Смольников Игорь Федорович
ГЕРМАН ЛОПАТИН
Ответственный редактор М. А Неуймина.
Художник редактор Э. Е. Борбзиловская.
Технический редактор Л. Б. Леонтьева.
Корректоры Л. К. Малявко и К. Д. Немковская.
Подписано к набору 25/У 1966 г. Подписано к печати 8/Х 1965 г. Формат
84X108 */м. Печ. л. 5,75. Усл. печ. л. 9,43. Уч. изд л. 9,19. Тираж 80 000 экз.
ТП 1965 № 469. М-13437. Ленинградское отделение издательства «Детская лите¬
ратура». Ленинград, наб Кутузова, 6. Заказ № 2459. Цена 38 коп.
Типография «Пунане Тяхт», Таллин, ул. Пикк, 54/58.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА**
ЕРМАН ЛОПАТИН