...Запущенный  мотор  гру¬
зовика  заглушил  шум  мо¬
тоциклов.  Они  остановились
у  забора,  в  колясках  сидели
по  двое,  и  была  на  них  се¬
ро-зеленая  униформа.  Кто-
то  громко  сказал  по-не¬
мецки:  «Дьявольщина,  на¬
до  же,  лопнул  новый  ре¬
мень!»
 Немцы  уже  здесь!  Они
опередили  меня...
 А.  Зегерс
 Человек  замер,  но  толь¬
ко  на  мгновение,  потом
сунул  руку  в  карман.  Что-
то  блеснуло,  раздался  звук
выстрела,  потом  второй.
 —-  Падай! 	—  крикнул
 Овецкий.  —  На  землю!
 Я  не  заставил  себя  уго¬
варивать  и  грохнулся  на
мокрую  траву.
 Е.  Э  д  и  г  е  й

библиотека.
 яяикяю
 приложение  к  журналу
сельская  молодежь"
 @  «Сельская  молодежь»,  1975  г.
 Si

издательство  цк  влксм  -молодая

гвардия
 москва  1975

НА  СТРДНДВЕГЕН

ПАМЯТЬ,
ЖИВУЩАЯ  ВЕЧНО
 Давайте  вспомним  последние
кадры  киноэпопеи  «Освобождение».
На  багровом  фоне  появляются  пано¬
рамы  европейских  столиц.  Стихли
выстрелы  и  гром  салютов,  смолкла
музыка.  Только  стук  метронома  и
титры.  В  конце  фильма  его  созда¬
тели  рассказали  о  том,  сколько  го¬
ря  принес  фашизм  народам  Европы,
сколько  оборвалось  человеческих
жизней.
 Более  шести  миллионов  человек
потеряла  за  пять  лет  войны  Поль¬
ша.  Навсегда  останется  в  памяти
поляков  слово  «Сентябрь».
С  1939  года  оно  перестанет  обозна¬
чать  только  первый  месяц  осени.
Оно  станет  синонимом  начала  но¬
вой  эпохи.  Именно  от  этого  слова
ведется  отсчет  трагизму  и  муже¬
ству.
 За  пять  лет  фашистской  оккупа¬
ции  в  Польше  не  вышло  ни  одной
книги,  не  было  поставлено  ни  од¬
ного  фильма,  не  состоялось  ни  од¬
ной  художественной  выставки.
 На  карте  «новой  Европы»  исчез¬
ла  и  сама  Польша.  Появилось  «но¬
вое»  название:  генерал-губернатор¬
ство.  Уничтожая  польскую  государ¬
ственность,  пытаясь  сломить  дух  на¬
рода,  Гитлер  стремился  не  только  к
массовому  уничтожению  поляков.
Он  хотел  уничтожить  славянскую
культуру  вообще.  Полному  разру¬
шению  подлежали  Варшава,  Кра¬
ков,  Прага,  Белград,  Москва,  Ленин¬
град  и  другие  города.
 Пасмурным  осенним  днем
7

1955  года  я  приехал  в  Освенцим.  Этот  страшный  «музей  пред¬
упреждения»  был  полностью  сохранен.
 —  Смотрите,  —  сказал  переводчик,  —  здесь  все  так  же,
как  и  было  при  них.
 Мы  стояли  на  стерильно  чистом  «аппель-плаце»,  окружен¬
ном  со  всех  сторон  одинаковыми  бараками.  И  в  этом  однообра¬
зии  и  чистоте  было  что-то  от  страшного  фашистского  «орднун-
га»,  нечто  от  модели  будущего  «тысячелетнего  рейха».
 Мы  ходили  мимо  бараков,  мимо  «медчасти»,  где  врачи  в
черных  мундирах  экспериментировали  на  живых  людях,  мимо
крематория.
 Когда  мы  садились  в  машину,  переводчик,  польский
офицер,  никак  не  мог  прикурить,  так  сильно  у  него
дрожали  руки.
 —  Извините,  —  сказал  он,  —  но  у  меня  здесь  погиб  брат.
И  потом,  через  много  лет,  я  вспоминаю  этот  стерильно  чистый
«аппель-плац»  и  остывшие  трубы  крематория.
 Литературовед  В.  Хорев  в  своей  статье  «Польский  рассказ
за  тридцать  лет»  пишет:  «Жизнеспособная  литература  всегда
разделяет  судьбу  своего  народа.  Литература  народной  Польши
вот  уже  тридцать  лет  верно  сопутствует  жизни  польского  наро¬
да,  сопутствует  не  только  как  свидетель,  но  и  как  активный
участник  происходящих  событий».
 Нельзя  не  согласиться  с  этой  формулировкой.  Сегодня  поль¬
ская  литература  показала  нам  весь  период  почти  десятилетней
борьбы  за  строительство  новой  Польши,  начавшейся  в  далеком
сентябре  1939  года.  Буржуазное  правительство  маршала  Рыдз-
Смиглого  предало  своих  солдат,  бросило  родину.  На  всем  про¬
тяжении  фронта  наступали  войска  фашистской  Германии.  Что
могла  противопоставить  им  Польша?  Только  мужество  и  ге¬
роизм  своих  солдат  и  офицеров.  Навсегда  запомнят  люди  за¬
щитников  Вестерплятте  и  трагическую  атаку  кавалерии  под
Краковом.  Нет,  в  этих  боях  был  разгромлен  не  польский  народ.
Потерпело  поражение  буржуазное  правительство.  Первое  сен¬
тября  1939  года  стало  концом  панской  Польши,  концом  госу¬
дарства,  построенного  легионерами  Пилсудского.  Рабочие  и  кре¬
стьяне,  взявшие  в  руки  оружие,  продолжили  свою  борьбу  в
отрядах  Сопротивления.  Примечательно,  что  армия  четырех  госу¬
дарств:  Англии,  Франции,  Бельгии  и  Голландии,  превосходив¬
шая  гитлеровские  войска  в  живой  силе,  сопротивлялась  им  всего
тридцать  восемь  дней,  а  польская  армия,  резко  уступающая  вер¬
махту  в  численности  и  технике,  дралась  тридцать  пять.  Вполне
естественно,  что  литература  новой  Польши  откликнулась  на  это
трагическое  событие.
 8

О  том,  как  сражались  простые  люди  Польши,  рассказывает
роман  известного  писателя  Ежи  Путрамента  «Сентябрь».
 Герой  его,  подпоручик  Маркевич,  резервист,  в  прошлом  сель¬
ский  учитель,  призван  в  армию  из  запаса.  Первая  часть  романа
посвящена  прозрению  этого  «маленького  человека».  Он,  при¬
ехавший  из  далекого  села,  попадает  в  обстановку  предвоенной
Варшавы,  сталкивается  с  продажностью,  алчностью  и  мораль¬
ной  скверной  людей,  пробравшихся  «к  сладкому  пирогу  власти».
 В  первой  части  романа  писатель  беспощадно  обнажает  со¬
циальные  корни  предвоенного  «польского  общества»,  читая  эти
страницы,  видишь,  что  стояло  за  военным  поражением  госу¬
дарства.
 Вторая  половина  посвящена  мужеству  простых  людей.  Ярко
и  правдиво  писатель  изображает  роль  коммунистов-бойцов  Сен¬
тября.  Это  они  в  неразберихе  и  панике  отступления  смогли  спло¬
тить  вокруг  себя  солдат,  это  они  героически  дрались,  с  боем
отдавая  каждый  метр  родной  земли.
 Герой  романа  подпоручик  Маркевич  переживает  удивитель¬
ное  превращение.  Больше  нег  «маленького  человека»,  одевшего
военный  мундир.  Есть  настоящий  патриот,  смелый,  инициатив¬
ный  военный,  к  которому  тянутся  потерявшие  веру  люди.  Осо¬
бенно  сильна  сцена  неравного  боя  взвода  Маркевича  с  фашист¬
скими  танками.
 Читая  «Сентябрь»,  видишь,  что  этот  роман  стал  определен¬
ной  вехой  в  развитии  польской  патриотической  литературы.
О  польском  Сопротивлении  написано  много.  Но  в  каждой  книге,
в  каждом  фильме  есть  обязательная  нота  трагизма.  В  этом  нет
ничего  удивительного,  потому  что  даже  само  Сопротивление,
которое  сражалось  против  одного  врага,  было  искусстзенно  раз¬
делено.  С  немцами  дрались  Армия  Людова  (АЛ),  подпольное  ком¬
мунистическое  формирование,  и  контролируемая  лондонским  бур¬
жуазным  правительством  Армия  Крайова  (АК).
 Давайте  вспомним  талантливый  фильм  Анджея  Вайды  «Пе¬
пел  и  алмаз».  Вспомним  его  героя.  Хорошего  обманутого  парня.
Он  гибнет  на  мусорной  свалке.  Он  слишком  поздно  прозревает.
Слишком  поздно.  В  этом  есть  глубокий  смысл.  Большой  худож¬
ник,  Вайда  так  показал  конец  всем,  кто  пытался  остановить
новую  жизнь.
 Тема  польской  трагедии,  начавшейся  в  Сентябре,  постоянно
живет  в  литературе  ПНР  независимо  от  ее  жанра.  «Хрустальное
зеркало»  Згибнева  Ненацкого,  «Мотылек»  Яна  Юзефа  Щепань-
ского,  «Черные  тюльпаны»  Станислава  Зелинского  —  книги  яр¬
кие,  по-настоящему  глубокие,  полные  национальной  гордости  и
большого  патриотизма.
 9

Но  все  же  особое  место  в  подобной  литературе  занимает
роман  Тадеуша  Конвицкого  «Современный  сонник».  Читая  его,
иногда  теряешь  представление  о  реальности.  Кажется,  что  наро¬
чито  гротесковая  манера  писателя  специально  перенесла  в  ма¬
ленький  городок  типичных  представителей  ушедшего  мира.
Но  автор  пользуется  приемом  многослойности.  Городок  —  это
лишь  то  место,  куда  приехал  герой,  чтобы  уничтожить  в  себе  па¬
мять  о  прошлом.  Действие  романа  развивается  в  трех  временных
измерениях  —  сегодня,  то  есть  в  городке,  вчера,  сразу  после  вой¬
ны,  в  отряде  АК,  и  во  время  войны.  Этот  прием  помогает  писа¬
телю  показать  жизненную  позицию  героя,  его  нелегкую  судьбу.
Но,  несмотря  ни  на  что,  человек  нашел  свою  дорогу,  единственно
верную  и  прямую.  И  хотя  люди  простили  его  прошлое,  приняли
и  поняли  его,  он  все  равно  ищет  встречи  с  тем,  что  было  много
лет  назад,  ищет,  чтобы  отомстить  за  свою  молодость.
 Ищет  прошлое  и  героиня  романа  Ежи  Эдигея  «Пансионат
на  Страндвеген»,  с  которой  мы  сегодня  знакомим  читателей
приложения  «Подвиг».  Это  произведение,  пожалуй,  самая  боль¬
шая  удача  писателя.  Но  прежде  мне  бы  хотелось  познакомить
читателей  с  жизнью  и  творчеством  Эдигея.
 Человеческие  судьбы  складываются  неожиданно.  Однажды
заведующая  литературным  отделом  газеты  «Вечерний  экспресс»
вызвала  к  себе  сотрудника  Ежи  Корыцкого  и  сказала:  «Не  позже
чем  через  месяц  мне  нужна  хорошая  детективная  повесть.  Ты
адвокат  и  судебный  репортер,  опыта  тебе  не  занимать.  Садись
и  пиши!»  Так  появилась  повесть  «Чек  для  белой  банды».  Но
это  было  потом.  А  сначала...
 ...Ежи  Корыцкий  (Эдигей)  родился  в  1912  году.  Его  прадед
был  дорожным  мастером,  дед  машинистом,  а  отец  окончил  Пе¬
тербургский  институт  путей  сообщения.  Сам  же  Ежи  порвал
с  семейной  традицией  и,  окончив  юридический  факультет  Вар¬
шавского  университета,  стал  адвокатом.  Потом  увлекся  журна¬
листикой,  работал  сначала  спортивным,  а  потом  судебным  ре¬
портером.  При  этом  он  не  бросал  адвокатскую  практику.
 Но  наступил  1939  год.  Началась  война.  Польша  оккупиро¬
вана.  Ежи  Корыцкий  участвует  в  Сопротивлении.  В  его  квар¬
тире,  на  углу  Тамка  и  Доброй  в  Варшаве,  часто  проходят  поли¬
тические  собрания,  проводятся  занятия  подпольного  универси¬
тета.  Во  время  Варшавского  восстания  он  работает  на  городской
электростанции,  под  обстрелами  носит  на  плечах  уголь  для  кот¬
лов.  Почти  шесть  недель  Ежи  и  его  товарищи  снабжают  элект¬
роэнергией  сражающийся  город.
 После  войны  Корыцкий  становится  руководителем  Варшав¬
ского  отделения  туристского  агентства  «Орбис»,  но  ненадолго:
10

спокойная  канцелярская  работа  не  по  нему.  Он  вновь  возвра¬
щается  к  адвокатуре  и  журналистике,  печатается  в  «Вечернем
экспрессе»,  еженедельниках  «Кулисы»,  «Политика»,  «Пшекруй».
 В  1950  году  он  еще  раз  меняет  профессию,  становится  трене¬
ром  по  академической  гребле  в  одном  из  варшавских  спортив¬
ных  клубов,  ведь  еще  в  студенческие  годы  он  был  чемпионом
Польши  по  академической  гребле,  участником  многих  между¬
народных  соревнований.  Как  тренер  он  принимает  участие  в
московской  регате  «Сто  лет  русского  гребного  спорта».
 После  шести  лет  работы  в  спорте  —  журналистика.
 И  вот  наступил  1961  год  —  год,  когда  появилась  первая  по¬
весть  Ежи  Эдигея.  С  этого  момента  он  целиком  посвятил  себя
писательскому  труду.
 За  первой  повестью  последовали  другие,  на  сегодняшний  день
в  Польше  их  вышло  двадцать  пять,  общим  тиражом  свыше  полу¬
тора  миллионов  экземпляров,  а  если  учесть,  что  каждая  из  них
публиковалась  еще  в  газетах  и  еженедельниках,  то  этот  тираж
превысил  двадцать  миллионов.
 Пишет  Эдигей  быстро,  в  среднем  две  повести  в  год,  но  быст¬
рота  эта  обманчива.  Как  говорит  он  сам:  «Книгой  надо  жить
три  года,  чтобы  написать  ее  в  три  недели».  И  действительно,
обычно  он  пишет  книгу  недели  три,  уезжая  для  этого  в  Зако-
пане  —  чудесный  курортный  городок  у  подножия  польских
Татр.  Правда,  немало  времени  потом  уходит  на  шлифовку  руко¬
писи.
 Его  произведения  переведены  на  десять  языков.  Они  публи¬
ковались  в  Чехословакии,  Швеции,  ГДР,  Венгрии,  Югославии,
Италии,  СССР  (всего  двадцать  семь  изданий).  Наибольшей  по¬
пулярностью  пользуются  «Стрела  из  Элама»  (переведенная  на
чешский,  словацкий  и  немецкий  языки)  и  «Пансионат  на  Странд-
веген»  (переведенный  на  шведский,  чешский  и  теперь  на  рус¬
ский  язык).  Повести  «Человек  со  шрамом»  и  «Смерть  ждет
у  окна»  получили  специальные  награды  Главного  управления
милиции  Польши  в  1971  и  1973  годах.
 В  Советском  Союзе  опубликовано  пять  повестей  Ежи  Эдигея:
«Эльжбета  уходит»,  «Дело  Натецкогэ»,  «Желтый  конверт»,  «Че¬
ловек  со  шрамом»  и,  наконец,  «Пансионат  на  Страндвеген».
 Сила  его  книг  состоит  в  том,  что  они  не  концентрируются
на  детективной  стороне  сюжета,  а  наполнены  жизнью  людей,
их  радостями  и  заботами,  надеждами  и  огорчениями.  Его  по¬
вести  проникнуты  любовью  к  людям,  хорошим  честным  людям,
которых  так  много  вокруг  нас.  Но  есть  ведь  и  другие:  контра¬
бандисты  и  воры,  грабители  и  убийцы,  есть  еще  скрывающиеся
11

от  возмездия  военные  преступники.  Всем  им  Ежи  Эдигей  выно¬
сит  суровый  приговор:  таким  нет  места  в  нашей  жизни.
 Книги  Эдигея  остросоциальны  и,  как  правило,  основаны  на
документальном  материале:  не  зря  же  он  много  лет  проработал
в  адвокатуре  и  судебной  журналистике,  сохранив  много  друзей,
которые  частенько  появляются  в  его  книгах  под  другими  име¬
нами.
 Таким  документальным  образом  является  героиня  романа
Мария  Янссон.  Вернее,  это  образ  собирательный.  Писатель  очень
много  путешествует.  И  где  бы  он  ни  был  —  в  Швеции,  Голлан¬
дии,  Англии  и  других  странах  —  он  непременно  встречается
с  соотечественниками,  которых  разбросала  война  по  всему  свету.
 Героиня  «Пансионата  на  Страндвеген»  —  безусловно,  боль¬
шая  удача  Ежи  Эдигея.  Бывшая  узница  концлагеря,  ставшая
благодаря  своей  энергии  одной  из  самых  богатых  женщин  Шве¬
ции,  смогла  бы  забыть  о  своей  молодости,  как  забывают  о  страш¬
ном  сне.  Но  навечно  памятью  лег  на  ее  руку  знак  лагерной  та¬
туировки.  В  ней  живет  память  о  Сентябре,  память  об  ужасах
фашистской  оккупации.  Она  ищет  и  находит  человека,  того
самого  офицера  СС,  который  уничтожил  в  концлагере  ее  близ¬
ких  и  еще  тысячи  неповинных  людей.
 И  пусть  в  некоторых  странах  Европы  амнистируют  военных
преступников,  пусть  назначают  срок  давности  их  преступлениям.
Нет,  говорит  со  страниц  романа  Ежи  Эдигей,  —  нет  срока  дав¬
ности.  Палачи,  сменившие  мундиры  на  элегантные  штатские
костюмы,  все  равно  остаются  убийцами.  Память  живет  вечно,
а  следовательно,  и  наказание  неизбежно.
 «Пансионат  на  Страндвеген»  —  роман,  построенный  необы¬
чайно  интересно.  Это  дневники  некоего  судебного  врача  Бйорна
Нилеруда.  Убита  Мария  Янссон.  Ведется  расследование,  в  нем
принимает  участие  и  автор  записок.  Постепенно  разворачивается
сюжет.  Каждая  страница  дневника  становится  более  динамич¬
ной.  И  наконец,  совершенно  неожиданное  разоблачение.  Роман
Ежи  Эдигея  не  просто  детективная  история  об  убийстве  миллио¬
нерши  в  модном  пансионате.  Это  яркое  политическое  произведе¬
ние,  главная  тема  которого  —  борьба  с  фашизмом.
 Тридцать  лет  назад  закончилась  война.  Но  не  ушла  она  из
памяти  людей.  Поэтому  и  неудивительно,  что  эта  тема  живет
и  по  сей  день  в  польской  литературе.  Писатели  народной  Польши
снова  и  снова  возвращаются  к  ней,  чтобы  люди  помнили  об  ужа¬
сах  фашизма,  помнили  и  не  позволили  разжечь  новую  мировую
бойню.
 Эдуард  ХРУЦКИЙ
 12

I.  Rattslakare*
начинает  вести  дневник
 Четверг,  8  июня.
 Этот  forste  kriminalassistent  **  производит  приятное  впечатле¬
ние.  Молодой  высокий  блондин.  Сразу  видно,  что  занимается
спортом,  главным  образом  лыжами,  как  большинство  у  нас  в
Швеции.  А  так  как  живет  он  в  Лунде,  то  и  плавает,  наверно,
недурно.  И  все  же  меня  удивляет,  что  такому  молодому  чело¬
веку  —  ведь  ему  не  больше  двадцати  восьми  лет,  да  еще  в  та¬
ком  невысоком  чине,  —  поручили  это  запутанное  дело.  На  ме¬
сте  начальника  лундской  полиции  я  бы  назначил  следователе^м
кого-нибудь  постарше,  с  большим  профессиональным  и  жизнен¬
ным  опытом.  У  нас,  в  Упсале,  шеф  полиции  Ларс  Эстберг  ни
за  что  не  поручил  бы  следствие  по  делу  об  убийстве  такому  соп¬
ляку,  каким  мне  кажется  forste  kriminalassistent  Магнус  Торг.
 Правда,  это  не  мое  дело,  и  я  вовсе  не  обязан  взваливать
на  себя  заботы  лундской  полиции,  но  поскольку  я,  помимо  моей
воли,  как,  впрочем,  и  остальные  гости  пансионата  госпожи
Астрид  Бранде,  оказался  втянутым  в  это  таинственное  проис¬
шествие,  то  в  моих  же  интересах,  чтобы  дело  было  поскорее
распутано,  а  убийца  найден.  Поэтому  я  решил  использовать  свой
опыт  и  помочь  коллеге  Магнусу  Торгу.  Думаю,  что  помощь  че¬
ловека,  который  уже  пятнадцать  лет  работает  судебным  врачом
и  участвовал  в  сотнях  расследований,  будет  для  него  весьма
полезной.  Не  зря  говорят:  одна  голова  хорошо,  а  две  лучше,
особенно  когда  одна  так  молода  и  неопытна,  что  годится  скорее
для  ношения  фуражки,  чем  для  серьезных  умозаключений.
 И  все  же  надо  признать:  этот  Магнус  Торг  выглядит  так,
словно  родился  в  мундире.  Жаль,  что  шведская  уголовная  поли¬
ция  ходит  в  штатском.  Молодому  человеку  очень  пошла  бы  зе¬
леная  форма  в  обтяжку  и  фуражка  с  широким  козырьком.
 Откровенно  говоря,  я  сам  не  раз  мечтал  не  только  осмат¬
ривать  трупы  да  описывать  раны,  резаные  и  рваные;  я  мечтал
стать  главным  героем  трагедии,  тем,  который  по  двум-трем  нич¬
тожным  уликам  распутывает  дело  и  разоблачает  убийцу.  Но  я
не  предполагал,  что  мои  мечты  когда-нибудь  сбудутся,  тем  более
*  Судебный  врач  (шведск.).  (Здесь  и  дальше  примечания
переводчика.)
 **  Полицейский  чин  в  Швеции,  соответствующий  нашему
лейтенанту.
 13

здесь,  в  маленьком  приморском  местечке  Ломме,  где  я  провожу
две  недели  отпуска  в  пансионате  госпожи  Астрид  Бранде.
 Я  решил  записывать  в  блокнот  все  с  самого  начала,  с  того
момента,  когда  произошло  это  страшное  событие,  фиксируя  не
только  действия  Магнуса  Торга,  ведущего  следствие,  но  и  мои
впечатления,  мысли,  предложения.  Таким  образом,  эти  заметки
станут  подробным  дневником  раскрытия  преступления.  Возмож¬
но,  когда-нибудь  их  удастся  издать  как  книжку,  отличающуюся
от  тысяч  подобных  книжек  тем,  что  она  будет  рассказывать
о  реальных  событиях.
 Написал  я  много,  но  пока  не  сказал  ничего  конкретного.
Придется,  как  говорили  древние  римляне,  начать  ab  ovo  —  с  са¬
мого  начала.
 Меня  зовут  Бйорн  Нилеруд,  мне  пятьдесят  пять  лет,  по  про¬
фессии  врач.  Мать  была  норвежкой.  Родился  я  в  Кальмаре,
в  Швеции,  там  мы  и  жили  до  смерти  отца.  Потом  мать  вер¬
нулась  со  мной  в  Норвегию,  где  я  окончил  среднюю  школу.
Медицину  изучал  в  Вене.  Война  застала  меня  в  Норвегии,  кото¬
рую  я  и  по  сей  день  считаю  моей  второй  родиной.  Участвовал
в  Сопротивлении.  В  1944  году  был  арестован,  но  бежал  из  тюрь¬
мы  и  перебрался  на  территорию  нейтральной  Швеции.  Несколько
лет  плавал  на  шведских  судах  как  врач;  позже,  когда  здо¬
ровью  моему  стали  вредить  постоянные  смены  климата,  я  осел
в  Упсале.  Там-  и  стал  судебным  врачом.
 Я  никогда  не  был  женат,  а  со  временем  стал  даже  несколько
нелюдимым.  Живу  один,  не  поддерживаю  близких  отношений
ни  с  коллегами  из  полиции,  ни  с  другими  врачами  в  Упсале.
Меня  это  нисколько  не  тяготит.  Частной  практикой  не  зани¬
маюсь.  За  время  своей  работы  на  судах  скопил  небольшую
сумму,  удачно  играл  на  бирже.  К  этому  добавилось  небольшое
наследство  после  смерти  матери.  Теперь  я  чувствую  себя  фи¬
нансово  независимым,  могу  не  гоняться  за  побочными  заработ¬
ками,  как  другие  судебные  врачи.  Я  мог  бы  позволить  себе  жить
и  шикарнее,  но  не  чувствую  в  этом  необходимости.  У  меня  даже
нет  машины,  хотя  «вольво»  последней  модели  не  пробил  бы
серьезной  бреши  в  моих  финансах.
 За  годы  странствий  по  разным  континентам  я  узнал  столько
людей  и  столько  стран,  что  теперь  меня  никуда  не  тянет.  Я  даже
не  езжу  в  Норвегию  и  Финляндию,  и  меня  не  интересует  ска¬
зочно  дешевая  водка  на  польском  пароме,  курсирующем  между
Истадом  и  Свиноуйсьцем;  рюмочку  хорошего  французского
коньяку  я  всегда  могу  себе  позволить,  не  выезжая  за  границы
Швеции,  а  больше  я  все  равно  никогда  не  пью.  Люблю  поиграть
в  бридж  в  хорошей  компании,  но  не  в  такой,  которая  смотрит
14

на  выигрыш  роббера  как  на  главную  цель  жизни.  Я  вспомнил
о  бридже  потому,  что  эта  игра  оказалась  немаловажным  обстоя¬
тельством  в  описываемых  мною  событиях.
 Я  не  выношу  толпы,  поэтому  всегда  беру  свой  отпуск  до  на¬
чала  сезона  или  после  его  окончания.  Если  еду  к  морю,  то
не  позже  июня.  Если  выбираюсь  на  лыжах,  то  в  январе,  пока
гостиницы  еще  не  забиты  горластыми  отдыхающими.
 В  этом  году  я  поехал  к  морю,  в  маленькое  местечко  Ломма,
расположенное  над  Зундом  *,  в  нескольких  километрах  от  Маль¬
мё.  Здесь  вдоль  прекрасного  песчаного  пляжа  бежит  шоссе,
называемое  Страндвеген;  к  нему  жмутся  крошечные  поселки:
Альнарп,  Ломма,  Бьярред,  Викхёг,  немного  дальше  —  Барсеб.
В  каждом  —  множество  отеликов  и  пансионатов,  способных
удовлетворить  любые  вкусы  и  материальные  возможности  люби¬
телей  отдыха  у  моря.
 Я  выбрал  пансионат  госпожи  Астрид  Бранде.  Он  расположен
за  Ломмой,  примерно  на  полпути  в  Бьярред,  причем  на  самом
берегу.  Это  бывшая  вилла  богатого  фабриканта  из  Мальмё.
От  шоссе  она  отгорожена  большим  старым  парком  и  живой  из¬
городью,  защищающей  ее  обитателей  от  любопытных  взглядов.
 Не  следует,  наверно,  добавлять,  что  пансионат  этот  дорогой
и  доступен  лишь  людям  вполне  состоятельным,  во  всяком  слу¬
чае,  не  простым  судебным  врачам.  Я  уже  писал,  что  могу  себе
позволить  немного  комфорта,  тем  более  в  июне,  когда  цены  на
побережье  еще  невысоки,  и  даже  госпожа  Бранде  рада  каждому
гостю  и  вынуждена  довольствоваться  сниженным  тарифом.
Что  меня  особенно  привлекало  в  этом  пансионате,  так  это  старый
парк,  да  еще  условие,  которое  хозяйка  предъявляет  своим  клиен¬
там,  оберегая  их  покой:  отдыхающие  не  должны  иметь  машин
или  должны  держать  их  за  пределами  пансионата.  Благодаря
этому  мы  избавлены  от  рева  моторов;  тут  царствуют  тишина  и
покой,  так  необходимые  человеку,  который  после  целого  года
напряженной  работы  получил  две  недели  на  отдых  и  восстанов¬
ление  сил.
 Я  приехал  в  конце  мая.  У  госпожи  Бранде  застал  трех  чело¬
век.  Это  были:  Эгил  Тувессон  с  женой  Кларой  и  Ингвар  Хар¬
динг  из  Стокгольма.  Супруги  Тузессон  —  очень  милая  пара.
Он  офицер  торгового  флота,  плавает  на  австралийских  линиях,
каждые  три  месяца  в  течение  нескольких  дней  бывает  дома.
Она  младше  его  лет  на  десять.  У  них  двое  детей,  учатся  в  шко¬
ле  в  Гётеборге,  где  госпожа  Клара  живет  постоянно.  Так  полу¬
чилось,  что  в  этом  году  господин  Тувессон  смог  взять  отпуск
*  Пролив,  отделяющий  Швецию  от  Дании.
 16

только  в  июне,  и  они  вдвоем  приехали  в  этот  пансионат.  Со  сто¬
роны  может  показаться,  что  они  совершают  свадебное  путеше¬
ствие.  И  неудивительно:  недели  через  две  офицер  снова  отпра¬
вится  в  свою  далекую  Австралию.
 Господин  Ингвар  Хардинг  —  предприимчивый  капиталист,
состояние  свое  вложил  в  недвижимость.  Скупает  участки  под
Стокгольмом,  строит  дома  и  тут  же  продает  их,  чтобы  все  на¬
чать  сначала.  Его.  как  и  меня,  привлекла  в  Ломму  возможность
полного  расслабления,  тишина  и  покой.  Слушая  господина  Хар¬
динга,  сколько  хлопот  доставляют  ему  строительные  подрядчики,
я  не  удивляюсь,  что  такой  отдых  ему  абсолютно  необходим.
 Через  два  дня  после  моего  приезда  в  пансионат  прибыл
еще  один  гость:  госпожа  Мария  Янссон,  худощавая  высокая
женщина  лет  сорока  с  лишним,  что  сразу  заметно,  хоть  она
и  старается  удержать  уходящую  молодость.  Элегантная  одежда,
прекрасная  бижутерия,  автомобиль  с  шофером,  который  привез
ее  из  столицы,  —  все  свидетельствует  о  том,  что  нашей  новой
соседке  не  приходится  считать  каждое  эре  *.  Милая  горничная
Лилиан,  хорошенькая  блондинка,  из  тех,  что  родятся  только  в
Скании,  поведала  мне,  что  госпожа  Янссон  каждый  год  отды¬
хает  в  пансионате  и  дает  самые  большие  чаевые,  на  которые
можно  рассчитывать  во  владениях  госпожи  Бранде.  И  неудиви¬
тельно,  экспортная  фирма  «Эрик  Янссон  и  сын»,  имеющая  от¬
деления  во  многих  странах  мира,  должна  приносить  неплохие
доходы.  А  ведь  госпожа  Мария  —  вдова  самого  Янссона-стар¬
шего.
 Несмотря  на  свое  богатство,  а,  возможно,  именно  из-за  него,
эта  женщина  страдает  нервным  расстройством.  Только  по  вече¬
рам  она  спускается  в  столовую  на  общий  ужин.  Не  смотрит
телевизор  вместе  с  нами,  избегает  людей.  Из  своих  окон  я  не¬
сколько  раз  видел,  как  она  совершает  одинокие  прогулки  по
пляжу.  Иногда  она  исчезает  на  многие  часы,  не  приходит
к  обеду.  Как-то  я  спросил,  была  ли  она  в  Мальмё  или,  может
быть,  в  Лунде,  но  не  получил  ясного  ответа.  Зато  она  часами
разговаривает  по  телефону  со  Стокгольмом,  очень  часто  на  ка¬
ком-то  незнакомом  языке.  Эти  разговоры,  должно  быть,  стоят
ей  кучу  денег.
 Второго  июня  наша  небольшая  группа  снова  увеличилась.
Это  опять  оказалась  женщина:  госпожа  Нора  Линднер  из  Хальм-
стада.  Хорошенькая,  веселая;  ей  нет  тридцати,  а  уже  успела
дважды  выйти  замуж  и  дважды  развестись.  Не  сомневаюсь,  ч>то
она  выбралась  в  столь  модное  местечко,  как  Ломма,  лишь  затем,
 *  Мелкая  денежная  единица.
 16

чтобы  отыскать  объект  очередного  увлечения.  Она  была  явно
разочарована  тем,  что  в  местечке  пусто,  а  в  пансионате  госпожи
Бранде  только  трое  мужчин,  да  к  тому  же  один  из  них  с  женой.
 Она  сразу  вцепилась  в  меня,  да  с  такой  энергией,  что  я  тут
же  сдался  и  уже  на  следующий  день  вынужден  был  сопровож¬
дать  ее  в  ночной  клуб  в  Мальмё.  Там,  глядя  на  бесконечные
раздевания  плотненьких  стриптизок,  я  затосковал,  как  мопс.
Вскоре  выяснилось,  что  и  танцую  я  неважно.  В  общем,  я  раз¬
очаровал  прекрасную  даму.
 К  счастью,  на  другой  день  в  Ломме  появился  господин  Гу¬
став  Далин,  какой-то  важный  сотрудник  или  даже  директор
одного  из  банков  Норркёпинга.  Прекрасная  Нора  быстро  забро¬
сила  меня  и  занялась  директором,  как  мне  кажется,  со  значи¬
тельно  большим  успехом.
 Итак,  я  постарался  перечислить  и  коротко  охарактеризовать
участников  трагических  событий.  Еще  только  несколько  слов
о  госпоже  Астрид  Бранде.  Она  содержит  пансионат  уже  восемь
лет.  Кем  был  господин  Бранде  и  жив  ли  он  еще?  Об  этом  она
никогда  не  говорит.  Известно,  что  восемь  лет  назад  госпожа
Астрид  купила  виллу,  построенную  каким-то  фабрикантом  из
Мальмё,  и  открыла  дорогой  пансионат.  Дело  пошло.  Заведение
работает  четыре  месяца  в  году  и,  кроме  того,  зимой,  во  время
рождества.  Госпожа  Бранде  сама  закупает  продукты  и  ведет
хозяйство,  ей  постоянно  помогают  отличная  кухарка  и  горнич¬
ная.  В  самое  горячее  время  нанимаются  еще  несколько  девчо¬
нок  —  дочери  местных  рыбаков.
 Сын  хозяйки  —  студент  политехнического  института  в  Сток¬
гольме,  но  на  каникулы  он  всегда  приезжает  в  Ломму  и  помо¬
гает  матери.  Как  мне  кажется,  госпожа  Бранде  живет  одна,
без  мужчины,  либо  держит  эти  дела  в  глубокой  тайне.
 Кухарка  Ранхильд  Моберг  работает  тут  с  самого  начала,  за¬
служивает  полного  доверия,  занимает  с  мужем  маленький  па¬
вильончик  при  въезде  в  парк.  Муж  зимой  присматривает  за
центральным  отоплением  и  убирает  снег.  Вообще-то  господин
Моберг  работает  шофером  автобуса  в  одном  из  бюро  путеше¬
ствий  в  Мальмё,  сейчас  он  отправился  в  двухнедельную  поездку
по  Испании.  Летом  он  редкий  гость  в  Швеции:  обслуживает
автобусы  на  заграничных  трассах.
 О  нашей  горничной  Лилиан  я  уже  писал.  Добавлю  только,
что  она  дочь  местного  крестьянина  из  Бьярреда  и,  как  все  гор¬
ничные,  в  меру  любопытна,  в  меру  болтлива.  Именно  благодаря
ей  я  раздобыл  столь  подробную  информацию  о  всех  отдыхаю¬
щих  в  нашем  пансионате  и  о  самой  хозяйке.
 А  теперь  постараюсь  по  возможности  подробно  описать  все,
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 17

что  произошло,  начиная  с  самого  утра  7  июня.  Пишу  сразу  в
двух  экземплярах,  так  как  обещал  Магнусу  Торгу  сделать  это
для  протокола,  который  он  должен  представить  начальнику
полиции  в  Лунде.
 Как  вы,  наверно,  помните,  день  7  июня  был  ужасно  жар¬
ким  с  самого  утра.  Несмотря  на  отличную  погоду,  просто  ред¬
костную  для  начала  лета,  люди  чувствовали  себя  довольно
скверно.  Я  понял  причину  этого,  когда  бросил  взгляд  на  баро¬
метр,  висящий  в  холле  нашего  пансионата:  давление  катастро¬
фически  падало.
 В  пансионате  госпожи  Бранде  принято,  что  завтрак  Лилиан
приносит  в  комнату  каждому  из  гостей,  зато  обед,  подаваемый
между  часом  и  двумя,  и  ужин  в  семь  часов  все  едят  вместе.
Только  госпожа  Мария  Янссон,  как  я  уже  упоминал,  не  подчи¬
няется  этим  требованиям.  Но  так  уж  устроено  в  мире,  что  бо¬
гачи  пользуются  особыми  привилегиями.  А  госпожа  Янссон
очень  богата,  даже  по  шведским  масштабам,  хотя  людей  состоя¬
тельных  у  нас  немало.
 Итак,  я  позавтракал  часов  в  восемь,  потом  побрился,  оделся
и  спустился  в  салон,  чтобы  просмотреть  газеты.  Забыл  отметить,
что  в  нашем  доме  три  этажа.  На  первом  расположен  хорошо
обставленный  салон,  большая  столовая  и  комната  поменьше,
называемая  почему-то  библиотекой,  хотя  там  всего  один  шкаф
с  книжками,  которые  мы  прочли  еще  в  своей  юности.
Кроме  того,  на  первом  этаже  есть  еще  две  комнаты  —  собствен¬
ность  хозяйки  и  четыре  небольшие  комнатки  для  гостей.  Сей¬
час  они  свободны,  так  как  окна  их  выходят  не  на  море,  а  в  парк.
Ясно,  что  каждый  приехавший  в  Ломму  стремится  налюбо¬
ваться  зеленовато-голубыми  волнами  Зунда.
 На  втором  этаже  восемь  комнат  и  две  террасы,  на  которые
выходят  балконные  двери  всех  комнат.  В  одной  из  них  живут
супруги  Тувессон,  соседнюю  занимаю  я,  рядом  —  госпожа  Нора
Линднер,  за  ней,  в  маленькой  комнатке,  сейчас  живет  Лилиан;
в  разгар  сезона,  когда  все  комнаты  заняты,  она  перебирается
в  полуподвал,  где  расположена  кухня,  прачечная  и  другие  хо¬
зяйственные  помещения.
 Третий  этаж  распланирован  так  же,  как  второй.  Две  сред¬
ние  комнаты  с  видом  на  море  занимают  госпожа  Мария  Янссон
и  Густав  Далин.  Лилиан  очень  жалуется,  что  семеро  гостей  жи¬
вут  на  двух  этажах,  это  вынуждает  ее  бегать  по  лестнице  с  тя¬
желыми  подносами.  Она,  конечно,  права,  но  каждый  из  нас
хотел  иметь  вид  на  море,  и  хозяйке  пришлось  с  этим  считаться,
ведь  сезон  еще  не  начался.
 Добавлю,  что  все  комнаты  на  втором  и  третьем  этажах
18

имеют  собственные  ванные.  На  первом  этаже  ванных  только
две:  одной  пользуется  госпожа  Бранде,  другая  —  общая  для
жильцов  четырех  комнат.  В  разгар  сезона  пансионат  может
предоставить  своим  гостям  шесть  одноместных  и  четырнадцать
двухместных  комнат  —  всего  для  тридцати  четырех  человек.
В  случае  особого  наплыва  госпожа  Бранде  размещает  гостей  в
малом  павильоне,  расположенном  при  въезде  в  парк.  Правда,
на  первом  этаже  там  живет  кухарка  с  мужем,  но  на  втором
есть  четыре  комнатки.
 Итак,  около  девяти  часов  я  спустился  вниз  и,  усевшись  за
стол,  углубился  в  чтение  «Сидсвенска  Дагбладет».  Минуты  через
две-три  появился  господин  Далин,  которого  заинтересовала  га¬
зета  из  Гётеборга.  Мне  показалось,  что  он  просматривает  бир¬
жевую  сводку.
 Вскоре  спустились  вниз  Клара  и  Эгил  Тувессон.  Чтение  при¬
шлось  отложить.  Завязался  общий  разговор  о  погоде.  Госпожа
Клара  жаловалась,  что  плохо  спала  ночью  и  что  у  нее  ужасно
болит  голова.  Как  врач,  я  объяснил  ей,  что  никакие  порошки
тут  не  помогут:  это  просто  реакция  организма  на  резкое  паде¬
ние  давления,  все  придет  в  норму,  как  только  организм  при¬
выкнет  к  новым  условиям.  Помню,  что  господин  Далин  растол¬
ковывал  нам  атмосферные  условия  и  добавил,  что  в  газете  обе¬
щают  шторм.
 В  этот  момент  вошел  господин  Хардинг,  о  котором  я  забыл
сказать,  что  он  тоже  живет  на  третьем  этаже.  Он  включился
в  нашу  беседу.  Было  так  душно,  что  просто  нечем  было  ды¬
шать.  Никому  не  хотелось  двигаться.
 Около  десяти  появилась  прекрасная  госпожа  Нора.  Этой  по¬
года  не  вредила.  На  ней  было  только  бикини  —  меньшее  вряд
ли  удалось  бы  найти  во  всей  Швеции,  оно  не  столько  прикры¬
вало,  сколько  подчеркивало  все  то,  чем  располагала  госпожа
Линднер  —  да  еще  полупрозрачные  пестрые  штаны.  Вместо
приветствия  она  бросила:
 —  Что  за  прекрасный  день!  Пошли  скорее  на  пляж.
 При  виде  этой  очаровательной  женщины  все  мужчины  ин¬
стинктивно  подтянули  животы  и  гордо  выпятили  грудь.  Никто
не  решился  пожаловаться,  что  погода  мерзкая,  что  просто  нечем
дышать.  Даже  госпожа  Клара,  не  желая  отставать  от  Норы,
стала  уговаривать  нас  идти  на  этот  несчастный  пляж.  Только
я  осмелился  заметить,  что  земля  еще  сырая  и  следует  взять
с  собой  не  только  полотенце,  но  и  пластиковую  подстилку,  чтобы
не  ложиться  прямо  на  предательский  песок.
 —  Прекрасно,  —  заявила  Нора.  —  Доктор  возьмет  все,  что
сочтет  нужным,  и  пошли.
 2* 	19

В  это  время  на  лестнице,  которую  хорошо  видно  из  той  ча¬
сти  салона,  где  все  мы  находились,  появилась  госпожа  Янссон.
При  виде  нас  она  было  сделала  движение,  чтобы  вернуться,
однако  Нора  уже  кричала  ей:
 —  Госпожа  Мария!  Идемте  с  нами  на  пляж,  ну,  пожалуй¬
ста.  Погода  прекрасная.  Солнце,  как  в  середине  июля.
 —  Большое  спасибо,  —  ответила  госпожа  Янссон  своим
обычным  прохладным  тоном,  —  но  я  спешу  по  делу.  Желаю
приятного  развлечения.
 —  Может,  воспользуетесь  моей  машиной?  —  предложил  гос¬
подин  Хардинг.  —  Она,  как  всегда,  стоит  возле  автобусной  стан¬
ции  в  Бьярред.  Пожалуйста,  ключик.  Темно-голубой  «вольво».
 Следует  сказать,  что  господин  Хардинг  купил  эту  машину
всего  недели  две  назад  и  охотно  упоминал  о  ней  при  каждом
удобном  случае.  Уже  в  первый  день  своего  пребывания  здесь,
а  приехал  он  одновременно  со  мной,  он  жаловался  на  хозяйку:
га  категорически  потребовала  убрать  машину  с  территории  пан¬
сионата.  Господин  Хардинг  пристроил  ее  на  стоянке  возле  авто¬
бусной  станции,  расположенной  километрах  в  полутора  отсюда.
 —  Спасибо,  —  ответила  госпожа  Янссон.  —  Я  иду  только
до  Ломмы,  с  удовольствием  пройдусь  пешком.  Тем  более  что
туда  такое  же  расстояние,  как  до  вашей  машины.
 С  этими  словами  она  кивнула  нам  и  вышла  во  двор.  Мы  еще
поговорили  немного  и  отправились  на  пляж.  Только  мне  при¬
шлось  подняться  наверх  за  подстилкой.  Ничего  не  поделаешь,
сам  напросился.  И  какое  мне  было  дело,  что  кого-то  схватит
люмбаго?
 Даже  у  моря  было  душно.  Несмотря  на  полное  отсутствие
ветра,  волны  поднимались  все  выше.  Было  видно,  что  рыбаки  из
Ломмы  и  Бьярреда  торопятся  вернуться  к  берегу.  Некоторые
уже  вытаскивали  лодки  на  песок  и  крепили  их  стальными  тро¬
сами  к  высоким  сваям.
 —  Похоже,  что  идет  ураган,  —  заметил  господин  Тувессон.—
Как  моряк,  я  немного  смыслю  в  этом.  Не  нравится  мне  эта
высокая  волна  при  полном  штиле.
 —  Ураган?  Здесь?  Ведь  мы  не  на  Самоа,  мы  в  Швеции.
Здесь  не  Тихий  океан,  а  всего  лишь  берег  Зунда,  —  смеялась
Нора.
 —  И  тут  случаются  такие  штормы,  что  не  только  рыбацкие
лодки,  но  и  крупные  суда  должны  скрываться  в  портах.  Помню,
шли  мы  как-то  из  Висбы  в  Гдыню,  так  нас  прихватила  такая
буря,  что  мы  едва  не  оказались  на  дне.  Правда,  это  было  в
ноябре,  но  и  в  июне  может  неслабо  дунуть.
 А  сейчас  мы  лежали  на  пляже  и  загорали  в  лучах  удиви¬
20

тельно  красного  солнца.  Прекрасная  Нора  подбивала  нас  иску¬
паться  в  пенистых  волнах  Зунда.  Господин  Далин  уже  готов
был  согласиться,  но,  к  счастью,  запротестовал  Тувессон.  Перед
его  авторитетом  морского  волка  склонилась  даже  капризная
нимфа.  В  начале  второго  мы  все  вернулись  на  виллу  и  через
полчаса  встретились  в  столовой  за  обедом.  Как  обычно,  Мария
Янссон  не  составила  нам  компании,  хотя  была  в  пансионате.
Я  это  знаю  наверняка,  потому  что  первым  спустился  в  столовую
и,  не  застав  там  никого,  забрел  в  библиотеку  в  ожидании  гонга,
которым  Лилиан  созывала  всех  к  столу.  Просматривая  какие-то
книжки,  наугад  вынутые  из  шкафа,  я  слышал,  как  госпожа
Янссон  разговаривала  в  холле  по  телефону.  Я,  разумеется,  не
подслушивал,  но  заметил,  что  разговор,  начатый  по-шведски,
продолжался  на  каком-то  незнакомом  мне  языке.  Че¬
рез  одну-две  минуты  раздался  звук  гонга,  и  я  перешел  в  сто¬
ловую.
 Обед  прошел  в  отличном  настроении.  Нора  Линднер  подшу¬
чивала  над  капитаном,  уверяя,  будто  он  потому  не  дал  нам
искупаться,  что  сам  не  умеет  плавать,  как,  впрочем,  и  все  мо¬
ряки,  которые  просто  боятся  воды.
 В  ответ  капитан  с  полной  серьезностью  утверждал,  что  уме¬
ние  плавать  вредит  морякам.  Оказавшись  за  бортом,  они  только
дольше  мучаются,  зато  остальные  тонут  сразу,  обеспечивая  себе
безболезненную  смерть.  Госпожа  Тувессон,  начисто  лишенная
чувства  юмора,  с  ужасом  взирала  на  своего  мужа,  как  на  неко¬
его  легендарного  героя.
 В  конце  обеда  господин  Хардинг  предложил  сыграть  в
бридж.
 —  В  такую  прекрасную  погоду,  —  возмутилась  Нора,  —
и  речи  быть  не  может.  Я  иду  гулять,  к  тому  же  у  меня  есть
дела  в  Ломме.  Надеюсь,  господа,  мне  не  придется  идти  одной?
 Правда,  она  сказала  «господа»,  но  взгляд  прекрасной  Норы
был  вполне  красноречив.
 —  Позвольте  мне  вас  сопровождать?  —  мгновенно  сориенти¬
ровался  Далин.
 —  Ну,  если  больше  никто  не  хочет  помочь  бедной  женщине,
то  так  и  быть.
 В  результате  мы  сговорились  начать  игру  в  четыре,  потому
что  Клара  хотела  отдохнуть  после  обеда.  У  нее  все  еще  болела
голова,  и  она  надеялась,  что,  вздремнув,  сумеет  избавиться  от
неприятного  ощущения.  Нора  условилась  с  Дал  иным,  что  тот
зайдет  за  ней  в  комнату  не  позже  чем  в  половине  четвертого.
Я  первым  встал  из-за  стола  и  отправился  к  себе.  Никогда  не
сплю  после  обеда;  я  просто  лежал  и  читал  книгу.  Где-то  около
21

четырех  услышал,  как  госпожа  Линднер  и  ее  приятель,  громко
разговаривая,  спустились  по  лестнице.
 Я  крайне  пунктуален,  поэтому  сошел  вниз,  когда  стрелки
моих  часов  указывали  ровно  четыре,  и,  конечно,  был  первым.
Усевшись  в  удобном  кресле,  я  стал  поджидать  остальных.
В  дверях  появилась  Астрид  Бранде,  и  мы  обменялись  несколь¬
кими  словами.  На  руке  у  нее  был  плащ;  она  сказала,  что  спе¬
шит  к  автобусу,  едет  в  Лунд  навестить  приятельницу.  Я  поже¬
лал  ей  счастливого  пути.
 В  этот  момент  вошел  господин  Хардинг  и  предложил  ей  свой
«вольво».  Она  отказалась,  объяснив,  что  ее  приятельница  готовит
отличный  домашний  ликер,  и  это  для  нее  слишком  большое
искушение.  Она  скорее  лишит  себя  поездки  на  машине,  чем
рюмочки  этого  нектара.
 Госпожа  Бранде  ушла,  и  мы  еще  немного  подождали  супру¬
гов  Тувессон.  Они  появились  только  в  десять  минут  пятого.
Клара  очень  извинялась:  она  так  сладко  заснула,  что  муж  не
решился  ее  будить.  Зато  головную  боль  как  рукой  сняло.
 Мы  тут  же  уселись  за  бридж.  Господин  Хардинг  играет
прекрасно.  Это  мастер  высокого  класса,  нам  всем  далеко  до
него.  Клара  торгуется  осторожно,  по-женски,  правила  игры  для
нее  святы.  Наш  морской  волк  играет  с  выдумкой,  может  про¬
вести  великолепный  розыгрыш,  которому  позавидует  и  профес¬
сионал,  зато  при  следующей  сдаче  наделает  детских  ошибок.
Могу  похвастаться,  что  я  в  этой  компании  был  не  из  худших.
 Мы  играли  без  перерыва  до  восьми  часов.  Результаты  были
минимальны.  Больше  всех  выиграл  Хардинг.  Я  сунул  в  карман
около  четырех  крон.  Проиграл  только  Эгил,  он  поплатился  за
свою  страсть  к  реконтрованию  *.  С  Хардингом  такие  штуки
не  проходят.  Играли  мы  некрупно  —  по  двадцать  пять  эре  за
очко,  оттого  и  азарта  почти  не  было.
 Ужин  немного  запоздал,  потому  что  хозяйка  вернулась  толь¬
ко  около  восьми.  Наши  «влюбленные»  тоже  появились  незадолго
до  нее.  Нора  похвасталась,  что  они  заглянули  в  ресторанчик
на  углу  Страндвеген  и  Фискарегатан  в  Ломме  —  одно  из  двух
заведений,  функционирующих  не  в  сезон.
 Увлекшись  игрой,  мы  и  не  заметили,  что  шум  моря  пере¬
шел  в  настоящий  рев  огромных  волн,  заливавших  большую
часть  пляжа.  В  воздухе  стало  неспокойно;  часто  налетали  рез¬
кие  порывы  ветра,  заставляя  стонать  деревья  в  парке.  Лилиан
закрыла  все  окна.
 Ужинали  молча.  Приближение  бури  действовало  на  нервы.
 *  Прием  игры  в  бридж.
 22

Госпожа  Янссон  и  на  этот  раз  не  почтила  нас  своим  присут¬
ствием,  ее  место  пустовало.  Она,  возможно,  еще  не  вернулась
с  очередной  таинственной  прогулки.  Госпожа  Бранде  спросила
горничную:
 —  Ты  отнесла  ужин  наверх?
 —  Нет,  —  ответила  Лилиан,  —  когда  я  носила  обед,  госпожа
Янссон  сказала,  что  если  вернется  к  ужину,  то  спустится  вниз,
а  если  нет,  то  просила  ее  не  ждать.
 Едва  мы  покончили  с  ужином,  как  разразилась  страшная
гроза.  Это  уже  был  не  ветер,  а  настоящий  ураган.  Не  упало
пока  ни  капли  дождя,  но  молнии  бороздили  небо  вдоль  и  попе¬
рек.  Такой  бури  я  не  видел,  наверно,  никогда  в  жизни.  Мы  пе¬
решли  в  салон  и  вглядывались  во  тьму,  прорезаемую  яркими
вспышками.  Моментами  становилось  светло  как  днем.  Гром
грохотал  почти  беспрерывно,  разговаривать  было  трудно.  Клара
явно  боялась  и  все  время  прижималась  к  мужу.  Даже  Нора
и  госпожа  Бранде  были  напуганы.  Лилиан  быстро  крестилась
при  каждой  вспышке  молнии.  Признаться,  и  мы,  мужчины,
бодрились,  и  нам  было  тревожно,  особенно  когда  после  двух
оглушительных  раскатов  дважды  погас  свет,  правда,  всего  на
несколько  минут,  но  это  были  неприятные  минуты.  Очевидно,
молния  ударила  в  подстанцию.  Лилиан  зажгла  свечи.
 Телефон  тоже  замолк.  Госпожа  Тувессон  беспокоилась,  как
ее  дети  переживают  эту  бурю  в  Гётеборге,  и  капитан  попытался
позвонить  домой,  чтобы  успокоить  жену,  но  безрезультатно:
телефон  был  глух  и  нем.
 —  Это  часто  случается,  —  заметила  хозяйка.  —  Как  только
гроза  посильнее,  на  станции  в  Ломме  что-то  ломается,  и  теле¬
фоны  часа  два  не  работают.  Уже  не  раз  обещали  исправить,
но  пока  никакого  толку.
 —  Бедная  госпожа  Янссон,  —  сказала  Нора.  —  Не  позави¬
дуешь,  если  буря  застала  ее  в  дороге.
 —  Надеюсь,  нет!  —  попытался  успокоить  ее  Далин.  —  Если
бы  она  шла  из  Ломмы,  то  успела  бы  вернуться  до  грозы.  Думаю,
что  она  просто  осталась  в  Мальмё.
 —  Разве  госпожа  Янссон  ездила  в  Мальмё?  —  спросил  я.
 —  Она  что-то  говорила  об  этом,  когда  перед  обедом  мы
встретились  на  лестнице.
 Где-то  около  половины  десятого  снова  вспыхнул  свет,  и  в
тот  же  миг  разверзлись  хляби  небесные:  хлынул  дождь;  каза¬
лось,  кто-то  опрокинул  над  нашим  домом  гигантское  ведро.
 И  все  же  это  было  лучше,  чем  беспрерывные  молнии  над
пересохшей  землей.  Мы  даже  приоткрыли  дверь  веранды,  а  то
в  салоне  было  просто  нечем  дышать.
 23

Госпожа  Бранде  вспомнила  об  обязанностях  хозяйки  и  ска¬
зала  горничной:
 —  Лилиан,  ты  приготовила  постели?  Господа,  наверно,  за¬
хотят  пораньше  лечь  после  таких  переживаний.
 —  Сейчас  иду,  —  и  наша  резвая  flicks  *  побежала  наверх.
 С  минуту  царила  тишина.  Мы  наслаждались  свежим  возду¬
хом,  промытым  дождем.  Дышалось  легко,  тревога  исчезала.
 И  тут  сверху  донесся  пронзительный  женский  крик.
 По  лестнице  сбежала  Лилиан.  Ее  шатало,  в  лице  не  было
ни  кровинки.  С  трудом  она  выдавила  несколько  слов:
 —  Госпожу  Янссон...  убили...  лежит  мертвая  на  кровати...
 Девушке  стало  плохо.  Если  бы  не  Тувессон,  оказавшийся  ря¬
дом,  она  бы  рухнула  на  пол.
 II.  Смерть  наступила
между  пятью  и  семью  часами
 После  слов  Лилиан  наступила  тишина.  Все  замерли  в  немой
сцене.  С  одной  стороны  стояла  группа  женщин  и  мужчин,  с
другой  Эгил  Тувессон  держал  на  руках  потерявшую  сознание
девушку.
 Первым  очнулся  я.  Бросился  к  ближайшему  креслу  и  при¬
двинул  его  к  капитану.  Тот  осторожно  опустил  на  него  Ли¬
лиан.  Я  склонился  над  ней  и  слегка  похлопал  по  щекам.  Она
стала  приходить  в  себя,  а  вместе  с  ней  и  все  присутствующие
в  салоне.
 —  Что  гы  болтаешь,  Лилиан!  —  госпожа  Бранде  отказыва¬
лась  верить  сказанному.
 —  Она  мертвая,  —  теперь  уже  спокойнее  повторила  девуш¬
ка,  —  лежит  на  тахте.  Вся  голова  в  крови.  Это  ужасно...
 Я  решился.
 —  Пойду  и  посмотрю.
 —  Мы  пойдем  вместе,  —  заявила  госпожа  Бранде.
 Все  направились  к  лестнице.  Я  остановил  их:
 —  Если  Лилиан  права,  и  это  убийство,  то  советую  вам
остаться  здесь.  Подобные  зрелища  не  для  женских  глаз.
 Я  хорошо  помню,  что  произнес  слово  «убийство».  Как  су¬
дебный  врач,  привыкший  к  мрачным  сценам,  я  отдавал  себе
отчет,  что  если  речь  идет  о  мертвой  женщине,  лежащей  на  по¬
стели  с  окровавленной  головой,  то  налицо  «мокрое»  дело.
 *  Девушка  (шведск,).
 24

—  Я  иду  с  вами,  —  повторила  хозяйка  пансионата.  —
Это  меня  касается  непосредственно.  К  тому  же  я  немало  пови¬
дала  на  свете  и  не  боюсь  живых,  а  тем  более  мертвых.
 С  этими  словами  госпожа  Бранде  стала  подниматься  по  лест¬
нице.  Я  направился  за  ней.  Следом  тронулись  Хардинг  и  Да¬
лин,  а  также,  к  моему  удивлению  и  неудовольствию,  Нора
Линднер.  В  таком  порядке  мы  поднялись  на  второй  этаж  и  по¬
пали  в  небольшой  прямоугольный  холл,  откуда  восемь  дверей
вело  в  восемь  комнат.  Дверь  в  комнату  Марии  Янссон  была
открыта.
 С  лестницы  был  виден  маленький  коридорчик,  налево  вход
в  ванную,  прямо  —  перспектива  комнаты.  Я  отчетливо  видел
часть  тахты,  стоявшей  у  стены.  На  тахте  —  контур  женской
фигуры,  прикрытой  одеялом.  Голова  повернута  к  стене.  Темные
волосы  рассыпались  по  подушке.  На  подушке  большое  пятно
крови.
 За  моей  спиной  раздался  женский  вскрик.  Даже  не  обора¬
чиваясь,  я  понял,  что  у  прекрасной  Норы  сдали  нервы,  они
оказались  слабее  любопытства.  Я  не  спешил  помочь  ей,  так  как
знал,  что  это  сделают  без  меня.  Одним  рывком  я  пересев  холл
и  первым  оказался  в  комнате.  Склонился  над  лежащей.
 К  сожалению,  с  первого  взгляда  было  ясно,  что  никакой
врач  тут  уже  не  поможет.  Госпожа  Янссон  была  мертва.
 Я  осмотрелся.  Никаких  следов  борьбы.  Комната  производила
приятное  впечатление:  везде  чистота,  образцовый  порядок.
В  воздухе  носился  легкий  запах  первоклассных  духов.  На  туа¬
лете  выстроилась  целая  коллекция  флакончиков.  На  стуле  возле
тахты  лежало  платье,  в  котором  я  последний  раз  видел  его
хозяйку  во  время  телефонного  разговора.  Без  труда  можно  было
представить,  как  все  произошло.  Вернувшись  в  комнату,  Мария
сняла  платье  и  легла  на  тахту.  Очевидно,  заснула.  Преступник
подкрался  и  нанес  ей  смертельный  удар  чем-то  тяжелым,  воз¬
можно,  молотком  или  обухом  топора.  Удар  был  так  силен,  что
проломил  череп,  отсюда  столь  сильное  кровотечение.  Смерть
наступила  мгновенно,  жертва  не  успела  ни  крикнуть,  ни  даже
проснуться.
 Инстинктивно  я  взглянул  на  часы.  Было  семь  минут  один¬
надцатого.  Я  взял  ее  руку  и  попытался  согнуть  в  суставе,  мне
это  легко  удалось.  Тогда  я  пощупал  мышцы  предплечья.  Они
только  начали  твердеть,  хотя  тело  уже  было  совершенно  холод¬
ным.  При  такой  жаре  тело  могло  остыть  часа  за  гри,  а  отвер¬
дение  мышц,  так  называемое  rigor  mortis,  могло  начаться  через
час  или  даже  два  после  этого.  Переводя  эти  профессиональные
соображения  на  простой  человеческий  язык,  следовало  предпо-
25

дожить,  что  преступление  было  совершено  не  раньше  пяти  и  не
позже  семи  часов  вечера.
 Своими  предположениями  я  поделился  с  госпожой  Бранде
и  господином  Хардингом,  которые  стояли  рядом,  Нору  отвел  в
ее  комнату  Густав  Далин.  Хозяйка  вела  себя  мужественно.  Она,
пожалуй,  была  даже  более  спокойна,  чем  я.  А  ведь  для  судеб¬
ного  врача  разглядывание  трупов  —  хлеб  насущный.
 —  Надо  сообщить  полиции,  —  сказал  я.  —  В  Ломме  есть
полицейский  участок?
 —  Есть,  но  в  дальнем  от  нас  конце.  Километра  три,  если
не  больше,  —  ответила  госпожа  Бранде.
 Но  ведь  там  должен  быть  телефон.
 •—  Телефон  не  работает.  Господин  Тувессон  уже  проверял.
После  грозы  обычно  несколько  часов  нельзя  ни  с  кем  свя¬
заться.
 —  Тогда  я  пойду  пешком.
 —  Я  пойду  с  вами,  —  предложил  господин  Хардинг.  —
Дойдем  до  автобусной  станции  в  Бьярред,  это  километра  два.
Там  возьмем  мою  машину  и  поедем  в  полицию.
 —  Лучше  сразу  идти  в.Ломму,  —  возразил  я.  —  А  то  вдруг
не  удастся  завести  машину  после  такой  бури?
 —  Ну,  знаете!  —  возмутился  Ингвар.  —  Это  же  новенькая
машина,  еще  не  обтерлась.
 —  Тем  более.  С  новыми  машинами  всегда  так:  не  знаешь,
что  они  выкинут.
 —  Пойдемте  отсюда,  —  сказала  госпожа  Бранде.  —  Этой
несчастной  мы  уже  ничем  не  поможем.  Не  могу  больше  на  нее
смотреть.
 Мы  вышли  из  комнаты.  Перед  этим  я  заметил,  что  балкон¬
ная  дверь  открыта,  и  выглянул  на  террасу.  Конечно,  ничего
примечательного  я  не  обнаружил.  Даже  если  и  были  какие-то
следы,  дождь  все  смыл.  Я  старательно  закрыл  дверь,  погасил
свет,  мертвой  он  ни  к  чему,  запер  дверь  в  комнату  на  ключ
и  отдал  его  хозяйке.
 —  До  прихода  полиции,  —  объяснил  я,  —  никто  не  должен
входить  сюда.  Это  очень  важно.  Мы  ничего  там  не  трогали,  я
только  проверил,  не  жива  ли  еще  Мария  Янссон  и  когда  при¬
мерно  наступила  смерть.  Остальное  —  дело  полиции.  Может,
им  удастся  найти  какие-то  следы  убийцы.
 —  Я  думаю,  будет  хорошо,  —  предложила  госпожа  Бранде,—
если  мы  заклеим  дверь  полоской  бумаги  и  поставим  на  ней  свои
подписи,  тогда  никто  не  решится  войти  в  комнату,  даже  имея
ключ.
 —  А  где  взять  бумагу?  —  забеспокоился  Хардинг.
 26

—  Это  пустяки,  —  сказала  хозяйка,  сделала  несколько  ша¬
гов  и  открыла  дверь  маленькой  комнатки,  точно  такой  же,  в
какой  на  втором  этаже  жила  горничная  Лилиан.  Эта  каморка
примыкала  к  комнатке  покойной,  окно  тоже  выходило  на  море.
На  бюро  лежали  принадлежности  для  письма,  стояла  бутылочка
с  клеем.  Госпожа  Бранде  оторвала  узкую  полоску  бумаги,  мы
поставили  на  ней  свои  подписи,  потом  хозяйка  намазала  ее
клеем  и  запечатала  запертую  дверь  на  уровне  своей  головы.
 .  Мы  спустились  вниз.  По  дороге  я  взял  плащ,  Хардинг  тоже
прихватил  какую-то  накидку.  Он  жил  на  третьем  этаже  рядом
с  комнатой  Густава  Далина,  а  тот  был  соседом  Марии  Янссон.
 Внизу  двое  мужчин  —  Тувессон  и  Далин  —  напрасно  ста¬
рались  успокоить  женщин.  Больше  всех  нервничала  Нора  Линд¬
нер,  Лилиан  гоже  была  близка  к  истерике:  обе  не  могли  забыть
окровавленную  голову  убитой.
 —  Идем,  —  сказал  я  Хардингу.
 —  Куда?  —  сквозь  слезы  спросила  Нора.
 —  В  полицейский  участок.  Надо  сообщить  о  преступлении.
 В  этот  момент  молния  ударила  так  близко,  что  даже  стекла
зазвенели.
 —  Никуда  вы  не  пойдете!  —  истерически  выкрикнула  Но¬
ра.  —  Никуда  я  вас  нс  пущу!  Хватит  одного  покойника.
 —  Конечно,  —  поддержала  ее  Клара.  —  Выходить  в  такую
погоду  —  большой  риск.
 —  Покойной  уже  ничто  не  поможет,  —  присоединилась  к
ним  хозяйка  пансионата.  —  Я  никогда  бы  себе  не  простила,  если
бы  с  вами  что-нибудь  стряслось.
 Как  бы  в  подтверждение  ее  слов  еще  одна  пронзительная
вспышка  осветила  окрестности.  От  удара  грома  у  меня  даже
уши  заложило.
 —  Пожалуй,  верно,  —  согласился  Тувессон,  —  стоит  пере¬
ждать.  Надеюсь,  гроза  скоро  кончится.  Идти  по  открытому  шоссе
под  такими  молниями  довольно  опасно.
 Я  уже  собирался  возразить,  но,  взглянув  на  Хардинга,  заме¬
тил,  что  тот  скис.  Аргументы  госпожи  Бранде  были  весьма  убе¬
дительны.
 —  Пойду  сварю  крепкий  кофе,  —  предложила  наша  хозяй¬
ка.  —  Это  нам  всем  не  повредит.
 —  У  меня  есть  бутылка  коньяку,  —  откликнулся  Тувес¬
сон,.  —  с  удовольствием  выпью  рюмочку.  Надеюсь,  и  дамы  не
откажутся.
 —  Я  сварю  кофе,  —  сказала  Лилиан,  которая  наконец-то
немного  успокоилась.
 Пойдемте  вместе.
 27

Господин  Тувессон  отправился  наверх  за  обещанным  конья¬
ком.  Я  пошел  за  ним.  Хардинг  тоже  двинулся  к  лестнице,  что¬
бы  отнести  плащ.
 —  Все  из-за  этой  Бранде,  —  заметил  он  сквозь  зубы.  —
Если  бы  она  так  не  упорствовала  с  машинами,  мой  «вольво»
стоял  бы  сейчас  возле  дома.  Сели  бы  и  поехали,  несмотря  на
дождь.  Да  разве  ей  объяснишь?  Нет  и  нет  —  хоть  умри.
Это  просто  смешно:  жить  в  дорогом  пансионате,  а  машину  дер¬
жать  на  общественной  стоянке  за  два  километра  от  дома.
 Я  всегда  вожу  с  собой  маленькую  аптечку,  так,  на  всякий
случай.  Нашлись  там  и  успокаивающие  средства.  Я  взял  бром
с  йодом  и,  спустившись  вниз,  предложил  дамам  по  столовой
ложке.  Лекарство  мягкое,  но  довольно  горькое.  Именно  горечь
должна  была  сработать:  психологический  эффект  очень  важен.
Так  и  вышло.  Уже  через  десять  минут  наша  очаровательная
Нора  попробовала  улыбнуться.
 —  Очень  мило,  доктор,  что  вы  подумали  о  нас.  Другим  это
и  в  голову  не  пришло.
 Под  «другими»  подразумевался  Далин.  А  ведь  человек  был
абсолютно  не  виноват,  напротив,  он  с  самого  начала  очень  ак¬
тивно  занимался  Норой:  сначала  проводил  ее  в  комнату,  потом
спустился  с  ней  вниз.  К  несчастью,  у  него  не  оказалось  брома,
он  просто  не  мог  предвидеть,  что  госпожа  Янссон  будет  убита.
 Лилиан  и  госпожа  Бранде  принесли  свежий,  горячий  кофе.
Он  был  значительно  крепче,  чем  обычно.  Мы  пили  его  с  удо¬
вольствием,  вслушиваясь  в  рев  морских  волн  и  шум  дождя  за
окнами.  Молнии  время  от  времени  вспарывали  небо.
 Все  молчали.  После  страшных  переживаний  последнего  часа
наступила  реакция.  Каждый  чувствовал  себя  обессиленным,  не
хотелось  не  только  разговаривать,  но  даже  думать.  Мы  проси¬
дели  так  около  часа.  Гроза  все  не  утихала.  Тувессон  предложил:
 —  Нет  смысла  так  сидеть  и  ждать  неизвестно  чего.  Наши
женщины  совсем  измучились,  да  и  мы  тоже.  Что  за  страшный
день.  С  самого  утра  будто  сама  смерть  висела  в  воздухе.
 —  Не  воздух  убил  госпожу  Янссон,  —  возразил  я,  —  а  ка¬
кой-то  мерзавец  с  молотком  в  руке.
 —  Я  не  о  том,  —  объяснил  Тувессон.  —  Просто  мы  с  са
мого  утра  были  в  каком-то  нервном  напряжении,  очевидно,
из-за  духоты  и  низкого  давления.  Всем  нам  необходимо  хоть
пару  часов  отдохнуть.  Предлагаю  идти  спать.  Скоро  двенадцать,
нечего  и  надеяться,  что  буря  успокоится  раньше,  чем  часов
через  пять.  Было  бы  просто  неразумно  торчать  до  утра  в  са¬
лоне.  Лучше  лечь  и  попытаться  уснуть,  хоть  ненадолго.
 Мысль  была  вполне  разумна.  Мы  разбрелись  по  комнатам,
28

пожелав  друг  другу  «спокойной  ночи»;  в  этих  привычных  сло¬
вах  звучала  невольная  ирония.
 —  У  меня  есть  будильник,  —  сказал  Хардинг,  —  поставлю
его  на  шесть  и  разбужу  вас.  Пойдем  в  полицию.
 Я  кивнул.  Вернувшись  в  комнату,  я  через  силу  стянул  туф¬
ли,  пиджак  и  повалился  на  тахту,  которая  даже  не  была  засте¬
лена.  Очевидно,  Лилиан  начала  вечерние  приготовления  с  треть¬
его  этажа,  а  потом  уж  ей  было  не  до  того.  Я  мгновенно  заснул
тяжелым,  каменным  сном  без  сновидений.  Проснулся  от  того,
что  кто-то  тряс  меня  за  плечо;  с  трудом  открыл  глаза.  Надо
мной  стоял  Хардинг.
 —  Вы  крепко  спите,  —  сказал  он.  —  Сначала  я  стучал  в
дверь,  но  безрезультатно.  К  счастью,  вы  не  заперлись  на  ключ.
 Я  тут  же  пришел  в  себя  и  сел.  Хардинг  был  полностью  одет,
даже  в  плаще.  Я  взглянул  в  окно.  Дождь  перестал,  но  низкие
тучи  ползли  над  морем.  Было  пять  минут  седьмого.  Я  быстро
надел  туфли  и  пиджак.  Когда  мы  спустились  вниз,  застали  там
госпожу  Бранде.  Она  была  в  том  же  платье,  что  и  вечером,
будто  вообще  не  ложилась  спать.
 —  Может,  позавтракаете?  —  любезно  предложила  она.
 —  Нет,  спасибо,  —  ответил  я.  —  Мы  только  сообщим  в  по¬
лицию  об  убийстве  и  сразу  вернемся.
 —  Я  пробовала  звонить,  но  телефон  еще  не  работает.
 —  Теперь  это  не  имеет  значения.  Мы  туда  быстро  доберем¬
ся,  —  сказал  Хардинг.
 На  этот  раз  я  не  протестовал,  когда,  выйдя  на  шоссе,  он  по¬
вернул  налево,  в  сторону  Бьярред.  Через  четверть  часа  мы  до¬
шли  до  большого  деревянного  здания  —  автобусной  станции.
Тут  на  маленькой  площадке  стояло  несколько  машин,  среди
них  темно-голубой  новенький  «вольво»,  так  и  сверкавший  лаком
и  никелем.  Его  хозяин  был  очень  горд,  когда  после  первого  же
включения  стартера  мотор  заработал.
 Мы  гнали  со  скоростью  не  меньше  сотни,  ворвались  в  еще
безмолвную  Ломму  и  остановились  у  небольшого  домика  с  над¬
писью  «Polisstation».  Пришлось  довольно  долго  барабанить  в
дверь,  пока  нам  не  открыл  заспанный  полицейский,  один  из
двух,  обслуживавших  этот  маленький  спокойный  район.
 Полицейский  молча  выслушал  наш  короткий  рассказ  и  так
же  молча  потянулся  к  телефону.  Не  услышав  сигнала,  он  по¬
стучал  по  рычагу,  потом  выругался  и  бросил  трубку.
 —  Всегда  одно  и  то  же.  Чуть  дождь  посильней  —  все  теле¬
фоны  в  Ломме  выходят  из  строя.  Сколько  раз  говорили,  что
надо  исправить.  Ну  ничего,  теперь  я  напишу  такой  рапорт,  что
им  жарко  станет.
 29

Он  схватился  за  радиотелефон  и  начал  вызывать:
 —  Говорит  Ломма,  говорит  Ломма.  Extra  poliskonstapel  *
Альгот  Ольссон.  Вы  меня  слышите?  Перехожу  на  прием.
 Услышав  ответ,  Ольссон  доложил:
 —  Совершено  преступление  в  пансионате  Бранде  на  Странд-
веген.  Немедленно  пришлите  группу  из  уголовной  полиции.  По¬
вторяю:  совершено  преступление...
 Он  выключил  аппарат  и  объяснил  нам:
 —  Сообщил  в  Лунд,  в  управление  полиции.  Обещали  при¬
слать  техническую  группу.  Возвращайтесь  к  себе.  Я  сейчас  тоже
приеду,  только  предупрежу  forste  poliskonstapel  **.
 В  полном  молчании  мы  вернулись  в  пансионат.  На  этот  раз
госпожа  Бранде  не  протестовала,  когда  Хардинг  оставил  свою
машину  у  входа.  Лилиан  была  уже  на  ногах,  пригласила  нас  в
столовую,  где  было  накрыто  на  две  персоны.  Пока  мы  завтракали,
подошла  хозяйка  и  выслушала  наш  рассказ  о  визите  в  полицию.
 —  Это  ужасно,  —  резюмировала  она.  —  Убийство  и  полиция
в  моем  пансионате.  Весь  сезон  пропал.  Теперь  даже  хромой  пес
сюда  не  забредет.  Представляю  себе,  какую  рекламу  мне  сделает
пресса.
 —  Не  расстраивайтесь,  —  успокоил  ее  Хардинг.  —  У  нас
в  Швеции  немало  любителей  сенсации.  Они  еще  будут  ломиться
к  вам  в  окна  и  двери.
 Мы  не  успели  закончить  завтрак,  как  приехал  Ольссон,  а
вскоре  перед  домом  остановились  две  пепельно-серые  машины  с
надписью  «Polis»  на  черном  поясе.  Из  первой  вышли  молодой
приятный  блондин  и  какой-то  пожилой  мужчина.  Из  второй  вы¬
скочили  три  человека  с  чемоданчиками  в  руках.  Все  стали  с  ин¬
тересом  озираться  вокруг.  Я  направился  к  первым  двум,  так  как
сразу  понял,  кто  есть  кто.  Молодой  —  это  офицер  полиции  из
Лунда,  назначенный  следователем  по  данному  делу.  Пожилой  —
наверно,  судебный  врач.  Трое  остальных  —  из  технического  от¬
дела:  фотограф,  дактилоскопист  и  специалист  по  замкам.
Я  представился:
 Бйорн  Нилеруд,  rattslakare.
 О!  —  удивился  блондин.  —  Как  вы  здесь  очутились?
 —  Совершенно  случайно.  Просто  у  меня  отпуск,  и  я  здесь
отдыхаю.  Если  не  ошибаюсь,  —  обратился  я  к  пожилому,  —
имею  честь  видеть  коллегу?
 Вы  правы.  Доктор  Торстен  Росс.  Я  рад,  что  вы  оказались
здесь.  Вдвоем  будет  легче  работать.  Могу  ли  поинтересоваться,
где  вы  служите?
 *  Младший  полицейский  чин,  соответствующий  ефрейтору.
 **  Полицейский  чин,  соответствующий  старшему  сержанту.
 30

—  В  Упсале.  У  polismastare  *  Ларса  Эстберга.
 Я  вынул  служебное  удостоверение  и  подал  блондину.  По  его
лицу  промелькнула  любезная  улыбка.
 —  Надеюсь,  —  сказал  он,  —  что  господин  доктор  поможет
нам  в  этом  деле.  Что  за  поразительная  история:  убийство  в
Ломме!  В  маленькой  тихой  Ломме.  Просто  не  верится.
 —  Можете  на  меня  рассчитывать,  господин...  —  тут  я  наме¬
ренно  сделал  паузу.
 Он  сразу  понял:
 —  Магнус  Торг,  forste  kriminalassistent  из  Лунда.  Я  назначен
следователем  по  этому  делу.
 —  Буду  очень  рад,  если  моя  помощь  окажется  полезной.
К  сожалению,  мне  известно  немного.  Все  выглядит  очень  таин¬
ственно.  Давайте  войдем  в  дом.
 В  дверях  нас  встретила  Астрид  Бранде.  Я-  представил  ей  гос¬
под  из  полиции,  а  им  объяснил,  что  это  хозяйка  пансионата.
Все  вместе  мы  поднялись  наверх.  Магнус  Торг  слегка  улыбнулся
при  виде  опечатанной  двери.
 —  Вижу,  господин  доктор,  вы  уже  начали  следствие.
 —  Я  судебный  врач,  и  мне  казалось  необходимым...
 —  Вы  поступили  совершенно  правильно,  —  похвалил  меня
Торг.  —  Надеюсь,  в  комнате  никто  ничего  не  трогал?
 —  Абсолютно,  —  уверил  я  его.  —  Я  только  убедился,  что
женщина  мертва,  и  попытался  установить  момент  совершения
преступления,  тогда  это  было  сделать  легче,  чем  через  несколько
часов.
 —  Вы  правы,  —  согласился  Магнус  Торг.
 —  И  к  каким  же  выводам  вы  пришли?  —  поинтересовался
доктор  Торстен  Росс.
 —  Я  осматривал  тело  ровно  в  пять  минут  одиннадцатого.
Поскольку  вчера  было  очень  жарко,  я  полагаю,  что  тело  должно
было  остывать  от  двух  до  трех  часов.  Процесс  отвердения  мышц
начался  еще  часом  позже.  Значит,  убийство  совершено  между
пятью  и  семью  часами  вечера.
 —  Я  согласен  с  вами,  —  сказал  rattslakare  из  Лунда.
 Госпожа  Бранде  подала  офицеру  ключ  от  комнаты.  Тот  вста¬
вил  его  в  скважину  и  повернул...
 Теперь,  вечером,  я  по  возможности  подробно  описал  весь  ход
событий  до  того  момента,  когда  forste  kriminalassistent  собственно¬
ручно  сорвал  печать  с  двери  и  вошел  в  комнату  Марии  Янссон,
чтобы  официально  начать  следствие  по  делу  об  убийстве.  На¬
деюсь,  эти  заметки  помогут  молодому  офицеру  больше,  чем  до-
 ♦  Полицейский  чин,  соответствующий  полковнику.
 81

просы  жильцов  пансионата.  Их  показания  не  могут  охватить
всех  событий  того  трагического  дня,  поскольку  каждый  из  них
участвовал  в  этих  событиях  только  частично.  Кроме  того,  они
не  способны  так  профессионально  мыслить,  как  судебный  врач,
гем  более  что,  впервые  столкнувшись  с  преступлением,  не  сумели
сохранить  спокойствия,  столь  необходимого  объективному  свиде¬
телю.
 ill.  Номер  38242
 Магнус  Торг  открыл  дверь  и  первым  вошел  в  комнату,  за  ним
поспешили  оба  врача  и  тройка  полицейских  из  технического  от¬
дела,  свои  чемоданчики  они  оставили  в  холле  третьего  этажа.
 В  комнате  было  жарко.  Плотно  закрытая  балконная  дверь
не  пропускала  воздуха,  а  солнце,  прорвавшись  сквозь  тучи,  све¬
тило  прямо  в  окно.  Комнату  наполнял  сладковато-тошнотворный
запах  крови.  Forste  kriminalassistent  бегло  огляделся  и  распахнул
дверь  на  террасу,  потом  подошел  к  тахте.  Мария  Янссон  лежала
на  спине,  слегка  повернув  голову  к  стене.  Кровь  на  подушке  и
волосах  засохла,  образовав  жесткую  корку.
 —  Удар  по  голове  был  так  силен,  что  проломил  череп.  Этим
вызвано  столь  сильное  кровотечение,  —  пояснил  rattslakare
Вйорн  Нилеруд.
 Второй  врач,  доктор  Росс,  с  интересом  склонился  над  убитой,
разглядывая  рану.
 —  Удар  чем-то  тяжелым,  молотком  или  обухом  топора,  —
констатировал  он.
 —  Фотограф,  —  коротко  приказал  офицер.
 Тот  быстро  сделал  серию  снимков  как  самой  убитой,  так  и
помещения.
 Магнус  Торг  внимательно  осматривал  комнату.  Везде  был
абсолютный  порядок.  На  туалете  лежали  разные  мелочи,  на  сто¬
ле,  около  вазы  с  цветами,  —  какой-то  журнал,  раскрытый  на
странице  с  кроссвордом,  наполовину  решенным.  Рядом  лежала
книжка  —  дешевое  издание,  какие  обычно  покупают  на  отдыхе
и  читают  только  в  случае  плохой  погоды.  На  спинке  стула  ви¬
село  серое  шерстяное  платье.  Возле  тахты  в  позиции  «смирно»
стояла  пара  ночных  туфель.
 —  Никто  тут  ничего  не  трогал?  —  спросил  офицер.
 —  Никто,  —  ответила  Астрид  Бранде,  стоявшая  в  дверях.  —
Доктор  Нилеруд,  господин  Хардинг  и  я  вошли  только  на  минут¬
ку.  Убедившись,  что  Мария  Янссон  мертва,  мы  сразу  вышли.
Перед  этим  господин  доктор  закрыл  балконную  дверь.
 32

—  Почему  сразу  не  дали  знать  полиции?
 —  А  как?  Телефон  не  работал.  Идти  пешком  четыре  кило¬
метра  в  такую  страшную  погоду  было  просто  безумием.  Поэтому
мы  запечатали  комнату  и  сообщили  полиции  при  первой  же
возможности.
 —  Дам  я  этим  бездельникам  за  телефонные  неполадки!  Все
время  одно  и  то  же.
 —  Уже  лет  восемь,  —  подхватил  один  из  полицейских.  —
Все  говорят,  что  кабель  неудачно  проложен,  во  время  дождя
его  заливает.
 —  А  почему  в  других  местах  не  заливает,  только  в  Ломме?
 —  Не  знаю.  Так  говорят.
 —  Я  им  поговорю.
 Один  из  полицейских  заглянул  под  тахту.
 —  Там  что-то  лежит.
 Осторожно  с  помощью  металлической  палки,  извлеченной  из
чемоданчика,  он  вытащил  из-под  тахты  большой  молоток.  На  же¬
лезе  виднелись  следы  крови.  Прилипший  к  молотку  волос  сви¬
детельствовал  о  том,  что  именно  этим  орудием  воспользовался
преступник.
 —  Осторожно,  на  нем  могут  быть  отпечатки  пальцев,  —  за¬
метил  доктор  Нилеруд.
 Полицейский  бросил  на  него  уничтожающий  взгляд:
 —  Люблю  таких  учителей,  —  процедил  он  сквозь  зубы.
 Взяв  молоток  платком,  он  положил  его  на  стол,  потом  вынул
из  чемоданчика  пульверизатор  и  опылил  предполагаемое  орудие
преступления  тончайшим  светло-серым  порошком.
 —  Ничего  нет.
 Перевернув  молоток,  он  повторил  операцию.
 —  Работал  в  перчатках.  Могу  поспорить,  что  мы  нигде  не
найдем  отпечатков  его  пальцев.  Детективные  фильмы  и  книжки
здорово  всех  научили.
 —  Я  был  уверен,  что  на  молотке  мы  ничего  не  обнаружим,  —
заметил  Магнус  Торг.
 —  Рукоятка  молотка  совсем  белая,  —  снова  вмешался  док¬
тор  Нилеруд.  —  Это  значит,  что  его  недавно  купили  и  не  ис¬
пользовали  по  назначению.  В  Бьярреде  и  Ломме  есть  всего  два-
три  магазина,  где  можно  купить  такой  инструмент.  Может,  про¬
давец  вспомнит,  кому  он  его  продал?
 —  Учитель,  черт  бы  тебя  побрал,  —  проворчал  полицейский,
которому  Нилеруд  сказал  про  отпечатки  пальцев.
 Оба  врача  сделали  вид,  что  ничего  не  слышали.  Магнус  Торг
тоже  пропустил  мимо  ушей  не  слишком  вежливое  высказывание
своего  подчиненного  и  обратился  к  Нилеруду:
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	33

—  В  Ломме  и  Бьярреде  действительно  мало  магазинов,  но
уже  в  Лунде  можно  купить  такой  молоток  чуть  ли  не  на  каж¬
дой  улице.  А  в  Мальмё  таких  магазинов  сотни.  Да  и  вообще
нигде  не  сказано,  что  преступник  купил  его  именно  в  Швеции.
Достаточно  было  потратить  шесть  крон  восемьдесят  эре  и  съез¬
дить  в  Копенгаген.  На  молотке  нет  никакого  фирменного  знака.
Конечно,  для  порядка  мы  справимся  в  Ломме  и  ее  окрестностях,
но  на  успех  не  рассчитываю.
 Офицер  вышел  на  террасу  и  стал  внимательно  осматривать
барьер,  возле  которого  проходила  водосточная  труба.
 —  Преступник  в  случае  крайней  нужды  мог  бы  съехать  по
ней  вниз,  но  чтобы  забраться  наверх,  ему  понадобилась  бы  лест¬
ница.  Разве  что  у  него  были  крылья.
 Тем  временем  полицейские  из  технического  отдела  проворно
выполняли  свои  функции.  Результаты  были  ничтожны.  Дактило-
скопист  выразил  это  словами:
 —  К  черту  такую  работу.  Отпечатков  много,  но  все  одни  и
те  же.  Большинство  принадлежит  покойной,  остальные,  очевид¬
но,  жильцам  пансионата.
 —  Возьмите  отпечатки  пальцев  жильцов  пансионата  и  об¬
служивающего  персонала,  —  оказал  Магнус  Торг.  —  Сфотогра¬
фируйте  всех.  Чтобы  к  завтрашнему  утру  результаты  были
у  меня.
 Сотрудники  технического  отдела  закончили  свои  дела,  со¬
брали  чемоданчики,  один  из  них  спросил:
 —  Мы  больше  не  нужны?
 —  Нет.  Поезжайте  в  Лунд.
 —  Теперь  наша  очередь,  —  изрек  Торстен  Росс.
 Он  наклонился  к  покойной  и  откинул  одеяло.  Женщина  была
в  одном  белье.  Его  элегантность  свидетельствовала  о  хорошем
вкусе  Марии  Янссон  и  о  том,  что  ей  не  приходилось  считать
каждое  эре.
 —  Отвердение  мышц  зашло  довольно  далеко,  —  констатиро¬
вал  доктор  Росс.
 —  Ничего  удивительного,  —  согласился  Нилеруд.  —  Послед¬
ний  раз  я  ее  видел  в  десять  вечера.  Тогда  этот  процесс  только
начался.  Теперь  уже  одиннадцать  часов  следующего  дня.
 Доктор  Росс  продолжил  осмотр  тела.  Его  коллега  стоял  ря¬
дом,  не  вмешиваясь.  В  конце  концов,  это  не  его  дело,  он  здесь
на  отдыхе.
 —  Взгляните,  коллега,  —  сказал  Росс,  —  у  нее  татуировка
на  предплечье.  Интересно.  Какой-то  номер...
 На  белой  коже  покойной  отчетливо  выделялись  мелкие  циф¬
ры  голубого  цвета.
 34

—  Три,  восемь,  два,  четыре,  два,  —  прочел  доктор  Росс.  —
Тридцать  восемь  тысяч  двести  сорок  два.
 Первый  раз  вижу  такое,  —  сказал  Нилеруд.
 —  Я  тоже.  Надо  показать  шефу.  Господин  Торг...
 Магнус  Торг  в  сопровождении  хозяйки  пансионата  осматри¬
вал  другие  помещения  третьего  этажа.  Услышав,  что  его  зовут,
он  быстро  вернулся  в  комнату  Марии  Янссон.
 —  Что  случилось?
 —  Взгляните  сюда.  У  покойной  на  руке  вытатуирован  номер.
 —  Теперь  я  понимаю,  почему  госпожа  Янссон  ходила  в
блузках  или  свитерах  с  длинными  рукавами,  кивнула  голо¬
вой  Астрид  Бранде.  —  Она  просто  стыдилась  этой  татуировки.
 —  Думаю,  что  нет,  —  возразил  офицер.  *—  Напротив,  Она
могла  ею  гордиться.  Уверяю  вас.
 —  Что  означает  этот  номер?  —  спросил  Нилеруд.
 —  Он  означает,  что  эта  женщина  была  в  концлагере  Освен¬
цим.  Гитлеровском  концлагере.
 —  Аушвитц,  —  вздрогнул  доктор  Росс.  —  Я  слышал  что-то
об  этом,  когда  несколько  лет  назад  участвовал  в  конгрессе  по
проблемам  медицины.  Конгресс  был  в  Польше,  в  Кракове,  и  хо¬
зяева  организовали  экскурсию  в  этот  лагерь.  Страшное  впечат¬
ление.  Мне  кажется,  и  в  аду  не  так  ужасно.  В  Аушвитце  гит¬
леровцы  уничтожили  около  трех  миллионов  человек!  мужчин,
женщин  и  детей.
 —  Но  ведь  Швеция  была  нейтральной,  —  удивился  Ниле¬
руд.  —  Как  же  эта  женщина  оказалась  в  лагере,  куда  посылали
только  врагов  Германии?
 —  В  Аушвитце  погибли  и  тысячи  немцев,  которые  думали
не  так,  как  Гитлер.
 —  Пожалуй,  —  согласился  Нилеруд.  —  Если  бы  я  не  вы¬
рвался  из  рук  гестапо  тогда,  в  1944  году  в  Норвегии,  то,  воз¬
можно,  тоже  оказался  бы  в  одном  из  лагерей.
 —  И  вы,  участник  Сопротивления  в  Норвегии,  не  знали,  что
означает  такой  номер?  —  удивился  Росс.
 —  Я  не  связал  этот  номер  с  войной.  И  потом,  я  не  знал,  что
в  лагерях  гитлеровцы  татуировали  заключенных.  В  Норвегии
этого  не  было.  Мне  никогда  не  приходилось  видеть  людей,  быв¬
ших  в  Освенциме.
 —  Потому  что  значительно  больше  там  погибло,  чем  вы¬
жило.
 —  И  все  же,  —  упорствовал  Нилеруд,  —  Швеция  была  ней¬
тральной.  Не  представляю  себе,  чтобы  гражданку  нейтрального
государства  гитлеровцы  могли  засадить  в  концлагерь.  Они  очень
считались  со  Швецией.
 8*
 35

Доктор  Росс  махнул  рукой.
 —  Считались,  как  тигр  с  комаром.  Правда,  и  я  не  слышал
о  шведах  в  гитлеровских  концлагерях,  но  это  не  исключено.
Она  могла  жить  в  Германии  или  на  оккупированных  землях...
Могла  помочь  какому-нибудь  беглецу  из  лагеря  или  просто  спря¬
тать  еврея.  Гитлеровцы  считали  это  преступлением,  за  которое
карали  смертью.  Отправка  в  концлагерь  считалась  «мягким»
наказанием.
 —  Страшные  времена,  —  прошептал  Нилеруд.
 —  Времена  унижения,  —  согласился  доктор  Росс.
 —  Кто  была  эта  женщина?  —  спросил  Магнус  Торг.  —
Я  пока  знаю  только  фамилию,  но  в  Швеции  Янссонов  десятки
тысяч.
 —  Мария  Янссон,  —  объяснила  госпожа  Бранде,  —  вдова
Эрика  Янссона,  совладелица  импортно-экспортной  фирмы  «Эрик
Янссон  и  сын».
 —  Фью!  —  присвистнул  Магнус  Торг.  —  Я  знаю  эту  фирму.
Мой  двоюродный  брат  ходит  в  Бразилию  на  одном  из  ее  транс¬
атлантических  лайнеров.  Регулярные  линии  в  Южную  Америку
и  страны  Дальнего  Востока.  Отделения  почти  во  всех  больших
портах  мира.  Очень  богатая  женщина,  одна  из  самых  богатых
в  Швеции.  Ну  и  крик  поднимет  вся  пресса,  когда  узнает,  кого
убили  в  Ломме.  И  надо  же,  чтобы  это  свалилось  именно  на  меня!
 Бедный  forste  kriminalassistent!  Неудивительно,  что  он  так
расстроился.  Неудача  в  этом  деле  может  фатально  отразиться
на  его  карьере.  Но,  очевидно,  Магнус  Торг  не  боится  трудностей,
напротив,  они  действуют  на  него  возбуждающе.  Он  буквально
засыпал  госпожу  Бранде  вопросами:
 —  У  вас  есть  домашний  адрес  госпожи  Янссон?
 —  Конечно.  Ее  вилла  находится  у  озера  Вэллингби  в  Сток¬
гольме.  Адрес  фирмы  есть  в  телефонной  книге.
 —  Вы  сообщили  родственникам  о  ее  смерти?
 —  Еще  нет.
 —  Пошлите,  пожалуйста,  телеграмму.  Нет,  лучше  позвоните.
 —  Но  ведь  телефон  не  работает.
 —  Ах,  да!  Черт  бы  его  побрал...  Тогда  телеграфируйте.  Пусть
кто-нибудь  из  родных  немедленно  приедет.
 Госпожа  Бранде  направилась  к  двери.
 —  Нет,  подождите  минутку.  Скажите,  у  госпожи  Янссон  было
с  собой  много  денег?
 —  Денег?  —  удивилась  хозяйка.  —  Зачем?  У  нее  была  че¬
ковая  книжка.  Чек  фирмы  «Эрик  Янссон  и  сын»  охотно  примет
любой  банк  Скандинавии,  даже  не  проверяя  покрытия,  и  тут  же
выдаст  указанную  сумму.  Госпожа  Янссон  обычно  расплачива-
36

лась  чеками,  разве  что  речь  шла  о  каких-нибудь  мелких  по¬
купках.
 —  Надо  поискать  чековую  книжку,  —  решил  офицер.  —
Где  она  ее  держала?
 —  Как  всякая  женщина,  в  сумочке.
 Сумочка  покойной  лежала  на  маленьком  столике  возла  тахты.
 Магнус  Торг  взял  ее  и  открыл.  Наверху,  среди  всяких  мело¬
чей,  лежала  чековая  книжка  в  изящной  сафьяновой  обложке.
Офицер  с  интересом  просмотрел  записи  на  корешках  оторванных
чеков.  Это  были  небольшие  суммы.  Самая  значительная  состав¬
ляла  несколько  сот  крон  и  имела  примечание  «аванс  госпоже
Бранде».
 Офицер  положил  книжку  на  стол  и  занялся  другими  мело¬
чами.  Коробочка  с  косметикой,  авторучка,  маленький  кошелек,
в  нем  двести  тридцать  крон  банкнотами  и  немного  мелочи,  носо¬
вой  платок,  крошечная  записная  книжка  с  какими-то  заметками.
В  другом  отделении  —  две  фотографии;  на  них  Мария  Янссон
с  пожилым  мужчиной  и  каким-то  парнишкой,  на  второй  —  те  же
трое  двумя  или  тремя  годами  позже:  парень  уже  почти  взрос¬
лый.  Словом,  ничего  существенного,  что  могло  бы  пролить  свет
на  события  вчерашнего  вечера.  Офицер  сложил  все  обратно  в  су¬
мочку.
 —  У  нее  была  какая-нибудь  бижутерия?  —  спросил  он.
 —  Была,  —  подтвердила  госпожа  Бранде,  —  и  немало.
Я  видела,  по  крайней  мере,  два  браслета,  золотые  часы  и  не¬
сколько  колец.  Это  не  были  какие-то  особые  драгоценности,  но
все  вместе  стоили  несколько  тысяч  крон.  Госпожа  Янссон  как-то
говорила  мне,  что  любит  украшения,  что  у  нее  есть  очень  цен¬
ные  изумруды  и  прекрасное  бриллиантовое  колье.  Говорила  и
о  чем-то  еще.  Я  думаю,  что  часть  своего  состояния  она  вложила
в  драгоценности,  но,  конечно  же,  не  привезла  их  в  Ломму,  а
держит  или  дома,  или  в  банковском  сейфе.
 —  А  те  украшения,  которые  привезла  с  собой,  где  она  их
держала?
 —  Я  не  имею  обыкновения  просматривать  вещи  своих  кли¬
ентов,  —  ответила  госпожа  Бранде  немного  обиженно.
 —  Я  вовсе  не  это  имел  в  виду.  Может  быть,  вы  случайно
заметили?
 —  Нет.  Возможно,  горничная  Лилиан  что-нибудь  знает.
 —  Где  она?
 —  Убирает  в  комнатах  или  помогает  кухарке.
 —  Попросите  ее  сюда.
 —  Лилиан  вчера  первая  обнаружила  мертвую  Марию  Янссон.
Ей  даже  дурно  стало  от  страха.  Сегодня,  когда  я  велела  ей
37

убрать  в  комнатах,  она  заявила,  что  скорей  уволится,  чем  под¬
нимется  на  третий  этаж,  пока  там  лежит  мертвая.
 Магнус  Торг  проглотил  какое-то  проклятие,  но  быстро  овла¬
дел  собой  и  сказал  спокойно:
 —  Хорошо.  Если  гора  не  идет  к  Магомету,  то  Магомет  идет
к  горе.  Проводите  меня  к  ней.  —  И,  обращаясь  к  остальным,
добавил:  —  А  вы,  господа,  подождите  меня  здесь.
 Лилиан  оказалась  на  втором  этаже.  На  вопрос  офицера  она
ответила,  что  у  госпожи  Янссон  была  деревянная  коробочка  с
чудной  резьбой  на  крышке:  какие-то  горы  и  на  их  фоне  человек
в  круглой  шапочке,  с  трубкой  в  зубах  и  топориком  на  длинной
рукоятке  в  руках.  В  этой  коробочке  она  хранила  драгоценности
и  маленькие  часы.  Коробочка  обычно  стояла  в  ящике  туалета.
Далее  Лилиан  подробнейшим  образом  рассказала,  какие  укра¬
шения  носила  богатая  шведка.  Кроме  двух  широких  обручаль¬
ных  колец  из  червонного  золота,  там  были:  кольцо  с  бриллиан¬
том,  еще  одно  с  большим  рубином,  одно  с  жемчужиной  в  окру¬
жении  бриллиантиков,  серьги  с  бриллиантами  и  два  браслета  —
один  современный,  из  белого  золота,  стилизованный  под  цепь,
другой  старинный,  в  виде  змейки,  у  которой  вместо  глаз  было
два  бриллиантика,  а  во  рту  большой  сапфир.  Кроме  маленьких
часов  о  браслеткой,  были  и  другие,  побольше,  на  простом  ней¬
лоновом  ремешке.
 —  Зачем  эта  женщина  брала  с  собой  столько  золота?  —
удивлялся  forste  kriminalassistent.  —  Ведь  не  лежала  же  она
во  всем  этом  на  пляже?
 —  Нет,  —  объяснила  Лилиан.  —  Госпожа  Янссон  вообще
редко  ходила  на  пляж.  Значительно  чаще  ездила  в  Мальмё  или
Копенгаген.  При  этом  она  одевалась  очень  элегантно.  У  нее  было
много  прекрасных  платьев:  два  больших  чемодана  и  несессер.
 Офицер  вернулся  наверх  и  повторил  обоим  врачам  все  услы¬
шанное  от  горничной.
 —  Одна  пара  часов  у  покойной  на  руке,  —  заметил  доктор
Росс.  —  Дорогая  игрушка,  из  платины,  «Pilippe-Patek»,  самая
известная  швейцарская  фирма.
 —  Неудивительно,  —  буркнул  Нилеруд,  —  она  могла  себе
это  позволить.
 Магнус  Торг  выдвинул  ящик  туалета.  Среди  перчаток,  носо¬
вых  платочков  и  прочих  женских  финтифлюшек  на  самом  виду
стояла  маленькая  деревянная  коробочка  именно  с  такой  резьбой,
как  описала  Лилиан,  но  пустая.
 —  Итак,  есть  повод  преступления,  —  заметил  Нилеруд,  —
убийца  позарился  на  драгоценности.  Очевидно,  в  Мальмё  или
даже  в  Копенгагене  он  заметил  даму,  увешанную  ценными  без-
38

дедушками,  проследил,  где  она  живет,  пробрался  к  ней  наверх,
скорее  всего  рано  утром,  когда  все,  кроме  госпожи  Янссон,  были
на  пляже...
 —  Тогда  бы  он  просто  украл  драгоценности.  Незачем  было
ее  убивать,  —  возразил  Магнус  Торг.
 —  Никто  не  мог  пройти  наверх,  не  замеченный  персоналом.
Лилиан,  если  не  убирает,  то  сидит  в  холле,  —  сказала  госпожа
Бранде.
 —  Или  помогает  на  кухне  госпоже  Ранхильд  Моберг,  —•
ехидно  добавил  доктор  Нилеруд.
 —  Тогда  я  слежу  за  всем  домом  или  запираю  входную  дверь
на  ключ,  —  хозяйка  защищала  честь  своего  пансионата.
 —  Если  допустить,  что  было  именно  так,  как  предположил
мой  коллега,  —  вмешался  доктор  Росс,  —  то  не  было  бы  убий¬
ства,  просто  пропали  бы  драгоценности.
 —  Госпожа  Янссон,  —  продолжал  отстаивать  свою  версию
Нилеруд,  —  утром  уехала  в  город.  Она  не  сказала,  куда  едет,
но  думаю,  что  в  Мальмё.  Как  обычно,  некоторые  драгоценности
были  на  ней.  Преступник  знал  об  этом,  может  быть,  даже  встре¬
тил  ее  по  дороге  и  решил  дождаться  ее  возвращения,  чтобы
улов  был  пожирнее.
 —  Неубедительно,  —  возразил  Магнус  Торг.
 —  Почему?
 —  Слишком  велик  риск  поджидать  тут  кого-то  с  целью
убить  и  ограбить.
 —  Вовсе  невелик.  На  этом  этаже  заняты  только  три  ком¬
наты.  Пять  комнат  пустуют.  В  любой  из  них  преступник  мог
поджидать  свою  жертву  не  только  пару  часов,  но  и  весь  день.
 —  Все  равно  неубедительно.
 —  Почему  же?  Я  описал  весь  ход  событий.
 —  Первый  раз  вижу  преступника,  который  убивает  человека,
чтобы  раздобыть  какие-то  несколько  тысяч  крон.  Тем  более  что
при  значительно  меньшем  риске  он  может  получить  почти  та¬
кую  же  сумму;  к  тому  же  самый  ценный  предмет  —  платино¬
вые  часы  с  браслеткой  —  оставляет  на  руке  своей  жертвы.
 —  Он  мог  их  просто  не  заметить  или  сдали  нервы:  не  так-
то  просто  снять  часы  с  руки  человека,  которого  только  что
убил.
 —  Уж  если  убил  ради  денег,  то  нервы  у  него,  должно  быть,
крепкие.
 Доктор  Росс  подошел  к  покойной,  снял  с  ее  руки  часы  и  пе¬
редал  офицеру.  Тот  осмотрел  их  и  положил  на  туалет.
 —  Часы  очень  необычные,  —  упорствовал  Нилеруд.  —  Пре¬
ступник  мог  опасаться,  что  их  трудно  будет  продать.  Остальные
39

драгоценности  столь  ординарны,  что  их  купит  любой  ювелир.
 —  Меня  удивляет,  —  заметил  Магнус  Торг,  все  еще  не  со¬
глашаясь  с  объяснениями  врача,  —  что  бандит  убил  ее  ради
нескольких  золотых  безделушек  и  при  этом  не  взял  чековой
книжки.  Ведь  любой  отдел  любого  банка  во  всей  Швеции  без
особых  проверок  оплачивает  чеки  до  тысячи  крон,  тем  более
чеки  фирмы  «Эрик  Янссон  и  сын».  Достаточно  было  с  этой  кни¬
жечкой  обойти  несколько  банков  в  Мальмё  и  в  Лунде,  чтобы
за  несколько  часов  собрать  сумму  во  много  раз  большую,  чем
стоимость  всех  этих  украшений.
 —  Может,  преступник  не  знал  об  этом?  —  доктор  Нилеруд
все  еще  не  сдавался.
 —  Ведь  не  ребенок  же  убил  вдову  старого  Янссона?
 —  Простые  люди  могут  не  знать  правил  обращения  чеков
в  Швеции.
 —  Их  знают  даже  школьники  девятых-десятых  классов.
В  стране,  где  чеки  заменяют  деньги,  каждый  разбирается  в  этих
делах.  Я  исключаю  вашу  гипотезу.
 —  Это  мог  быть  иностранец,  —  победно  воскликнул  ratts¬
lakare,  гордый  своей  новой  догадкой.  —  Сейчас  множество  этих
типов  таскается  по  всей  Швеции.  Хотя  бы  кто-нибудь  из  этих
югославов,  которые  работают  в  Мальмё  и  часами  играют  в  пар¬
ке  возле  канала,  бросая  монетку.  Для  них  убить  человека  за
горсточку  золота  все  равно  что  для  другого  нагнуться  за  мел¬
кой  монетой.
 —  Вы  опять  ошибаетесь,  доктор,  —  возразил  Магнус  Торг.  —
Полицейская  статистика  утверждает,  что  рабочие-иностранцы
ведут  себя  значительно  скромнее,  чем  местные  жители.  Они  при¬
езжают  сюда  с  определенной  целью:  заработать  как  можно
больше  денег  за  определенный  срок.  А  играют  в  монеты  потому,
что  это  развлечение  обходится  им  значительно  дешевле,  чем,  на¬
пример,  поход  в  кино.  Они  даже  на  этом  экономят.
 —  Нет  правил  без  исключений.
 —  Не  будем  спорить.  Разбираясь  в  этом  деле,  я  учту  и  ва¬
ши  предположения.  Вы  уже  кончили?
 —  Да,  —  ответил  доктор  Росс.  —  То,  что  можно  было  уста¬
новить  на  месте,  я  уже  сделал.  Остальное  покажет  вскрытие.
Надо  вызвать  машину  и  отправить  тело  в  прозекторскую.
 —  Слава  богу,  —  облегченно  вздохнула  госпожа  Бранде.  —
А  то  я  боялась,  что  мои  гости  начнут  разбегаться,  новых-то  те¬
перь  не  найти.
 —  Найдутся,  —  успокоил  ее  офицер  полиции.  —  Как  только
пресса  пронюхает,  кого  здесь  убили,  наедут  журналисты  со  всей
Швеции.  Каждый  захочет  что-нибудь  разведать.
 40

—  Не  дай  бог,  —  замахала  руками  хозяйка.  —  Я,  никого  из
них  и  на  порог  не  пущу.
 —  Сомневаюсь,  что  вам  это  удастся.  Их  выкинешь  в  дверь,
а  они  лезут  в  окно.  Ужасно  настырный  народ.
 —  Ничего,  я  справлюсь!
 —  Так  что  вам  удалось  выяснить?  —  обратился  Магнус  Торг
к  доктору  Россу.
 —  Учитывая  сведения,  сообщенные  мне  коллегой,  доктором
Нилерудом,  предполагаю,  чю  убийство  было  совершено  между
пятью  и  семью  часами  вечера  в  среду  7  июня.
 —  Вы  подпишетесь  под  этим  заявлением?
 —  Конечно,  —  ответили  оба  врача.
 —  Значит,  хоть  один  вопрос  с  плеч  долой,  —  резюмировал
forste  kriminalassistent.  —  Забираем  тело  и  возвращаемся  в  Лунд.
 —  А  санитарная  машина?
 —  Вызовем  по  телефону.
 —  Но  телефон  не  работает.
 —  Верно.  В  таком  случае  воспользуемся  радиотелефоном  в
моей  машине  и  подождем  внизу.  Я  вернусь  сюда  сегодня  вече¬
ром  или  завтра  утром.  Пусть  никто  не  покидает  пансионат  без
моего  разрешения.
 —  Мои  гости  должны  сидеть  как  в  тюрьме?
 —  Они  могут  гулять  по  всей  Ломме,  но  пока  не  дальше.
Завтра  я  всех  допрошу.  Вас,  господин  Нилеруд,  я  попрошу
как  можно  подробнее  описать  все  события  до  и  после
убийства.  Это  может  облегчить  мне  работу.  Очень  кстати,  что
в  момент  совершения  преступления  здесь  оказался  судеб¬
ный  врач.
 Бйорн  Нилеруд  даже  покраснел  от  удовольствия.  Эти  слова
в  значительной  мере  скомпенсировали  обиду  от  того,  как  безжа¬
лостно  были  отброшены  его  предположения,  касающиеся  убий¬
ства.
 —  А  вас  попрошу,  —  обратился  офицер  к  хозяйке,  —  обес¬
печить  сохранность  всех  вещей  убитой.  Когда  явится  кто-нибудь
из  родных,  мы  все  детально  осмотрим  и  решим,  как  быть  даль¬
ше.  Я  думаю,  что,  кроме  бумаг  и  документов,  мы  все  вернем
родным.  С  этой  минуты  вы  отвечаете  за  сохранность  каждой
мелочи.
 —  Можете  быть  совершенно  спокойны,  —  ответила  Астрид
Бранде  ледяным  тоном.  —  В  моем  пансионате  еще  никогда  ничто
не  пропало.
 —  Кроме  золота  и  жизни,  —  иронически  заметил  офицер.
 Хозяйка  кинула  на  полицейского  такой  взгляд,  что  стало
ясно:  осуществись  ее  желание  —  ив  этой  комнате  было  бы  уже
41

два  трупа.  Магнус  Торг,  не  обратив  на  это  ни  малейшего  внима¬
ния,  спросил  ее:
 —  А  что  вы  делали  вчера  между  пятью  и  семью?
 —  Ну,  знаете!  —  женщина  даже  побелела  от  злости.
 —  Fru  *  Бранде  вне  всяких  подозрений,  —  вступился  за  нее
доктор  Нилеруд.
 —  Всем  придется  доказать  свои  алиби.  Вам  тоже,  доктор.
 —  Пожалуйста.  Весь  вечер  до  самого  ужина  я  играл  в  бридж
в  салоне  внизу  вместе  с  господином  Хардингом  и  супругами
Тувессон.
 —  Я  была  в  Лунде  у  знакомых.  Вернулась  только  около
восьми.  Это  легко  проверить:  шофер  автобуса  должен  меня  по¬
мнить  и  мои  знакомые  подтвердят,  когда  я  к  ним  приехала  и
когда  вышла  от  них.
 —  Все  в  порядке.  Я,  конечно,  проверю  ваши  слова,  но  об
этом  мы  подробнее  поговорим  во  время  официального  допроса.
 Офицер  полиции  так  же  старательно  закрыл  балконную
дверь,  как  это  вчера  сделал  Бйорн  Нилеруд,  потом  запер  дверь
комнаты.  Все  опустились  вниз.
 IV. 	Магнус  Торг
начинает  допросы
 К  четырем  часам  дня  forste  kriminalassistent  Магнус  Торг
вернулся  на  Страндвеген  в  пансионат  Астрид  Бранде.  Вместе  с
ним  приехала  служащая  лундского  управления  полиции.  Она
привезла  маленькую  пишущую  машинку  и  расположилась  в  биб¬
лиотеке.  Кроме  нее,  прибыли  двое  полицейских  в  штатском.
 На  второй  машине  приехал  polismastare  вместе  с  kriminal-
kommissarie  **  —  лучшее  доказательство  тому,  что  в  управлении
полиции  с  большим  вниманием  отнеслись  к  убийству  Марии
Янссон.  Виновника  необходимо  найти  раньше,  чем  это  происше¬
ствие  станет  сенсацией  во  всей  Швеции.  Нечасто  случается,  что¬
бы  жертвой  преступления  оказалась  столь  богатая  и  влиятельная
женщина,  как  совладелица  всемирно  известной  фирмы  «Эрик
Янссон  и  сын».
 Прибывшие  офицеры  не  стали  вмешиваться  в  ход  следствия,
проводимого  Магнусом  Торгом.  Ведь  они  сами  несколько  часов
назад  поручили  ему  вести  это  дело  и  теперь  не  могли  позволить
*  Госпожа  (шведск-).
 **  Полицейские  чины,  соответствующие  полковнику  и  ка¬
питану.
 42

себе  изменить  решение  только  потому,  что  жертвой  оказалось
лицо  более  значительное,  чем  предполагалось  вначале  на  основе
сообщения  из  полицейского  отделения  в  Ломме.  Начальство
ограничилось  осмотром  места  преступления  и  наблюдением  со
стороны  за  тем,  как  forste  kriminalassistent  Магнус  Торг  развора¬
чивает  следствие.
 Надо  признать,  что  молодой  офицер  взялся  за  дело  весьма
ретиво.  Сначала  вместе  со  своими  помощниками  он  детальней¬
шим  образом  осмотрел  комнату  Марии  Янссон,  каждую  вещь  из
ее  гардероба.  Мельчайшие  клочки  бумаги  были  изучены,  все  ад¬
реса,  найденные  в  записной  книжке  покойной,  сообщенье  по  те¬
лефону  в  Стокгольм  с  целью  проверки  их  владельцев.  Вся  Лом-
ма  извлекла  выгоду  из  столь  активных  действий  офицера  поли¬
ции:  телефонная  связь  была  восстановлена  мгновенно,  чего  до
сих  пор  никогда  не  случалось.
 К  сожалению,  все  эти  меры  не  дали  ощутимых  результатов.
Убийца  не  оставил  следов  в  доме.  Не  осталось  следов  и  вокруг
дома,  в  парке,  окружающем  пансионат.  Если  таковые  и  были,
то  дождь  все  смыл.  Дознание,  проведенное  в  соседних,  даже
весьма  удаленных  домах,  тоже  не  внесло  ничего  нового:  их  жиль¬
цы  не  заметили  ничего  подозрительного.  В  Швеции  люди  вообще
не  интересуются  соседями;  никто  из  опрошенных  не  мог  при¬
помнить  даже  убитой,  не  говоря  уж  об  убийце.
 По  указанию  Магнуса  Торга  полицейские  в  Бьярреде  и  Лом¬
ме  выяснили,  что  в  ближайшее  время  никто  не  покупал  в  мест¬
ных  магазинах  молотка,  подобного  тому,  которым  воспользовал¬
ся  убийца.
 Словом,  полное  фиаско.  Уже  первые  шаги  показали,  что  дело
обещает  быть  чрезвычайно  сложным,  поэтому  старшие  офицеры
полиции  вовсе  не  стремились  взять  его  в  свои  руки.  Так  уж  по¬
велось  на  свете:  в  случае  провала  стараются  свалить  вину  на
самого  безответного.  В  полиции  то  же  самое.  Каждый  в  душе
радовался,  что  его  миновала  чаша  сия,  что  получил  ее  некий
forste  kriminalassistent,  правда,  все  были  готовы  оказать  ему  мак¬
симальное  содействие.  Магнус  Торг  прекрасно  понимал,  что  дер¬
жит  в  руках  свою  судьбу.  Добейся  он  успеха  в  этом  громком
деле,  и  карьера  его  обеспечена,  но  стоит  промахнуться  —  поща¬
ды  не  жди,  лучше  искать  другую  работу.  И  все  же  молодой
офицер  верил  в  свою  счастливую  звезду.
 Коль  скоро  нет  доказательств,  что  преступник  пришел  сна¬
ружи,  его  следует  искать  внутри,  среди  жильцов  этого  перво¬
классного  пансионата  на  Страидвеген.  Но  кто  из  девяти  человек,
живущих  за  зеленой  стеной  парка,  может  им  быть?  И  каков
мотив  этого  странного  преступления?  Неужели  Марию  Янссон
43

убили  только  ради  нескольких  колечек  и  браслетов,  которые  она
хранила  в  резной  коробочке?  Офицер  полиции  твердо  решил
вытрясти  из  жильцов  пансионата  всю  правду.
 Первой  перед  ним  предстала  горничная  Лилиан.
 —  Расскажите  мне  все,  что  случилось  в  тот  день,  —  Магнус
Торг  начал  первый  допрос  после  того,  как  секретарша  записала
основные  данные  девушки.
 —  Госпожа  Янссон  не  спустилась  на  ужин.  У  нас  в  пансио¬
нате  такой  обычай:  мы  разносим  по  комнатам  только  завтрак,  —
объяснила  горничная.  —  Госпожа  Янссон  была  исключением,  ей
я  часто  заносила  наверх  и  обед.  Но  ужин  подавался  для  всех
в  столовой.  Я  не  удивилась,  что  госпожи  Янссон  не  было  за
ужином:  она  говорила,  что  едет  в  город  и  может  вернуться
поздно  вечером.
 —  Когда  она  это  говорила?
 —  Во  время  обеда.  Она  обедала  у  себя  в  комнате.
 —  А  когда  вы  забрали  посуду?
 —  Около  трех  часов.  Я  убрала  в  столовой,  а  потом  подня¬
лась  на  третий  этаж,  чтобы  забрать  тарелки  госпожи  Янссон.
 —  Тогда  госпожа  Янссон  была  еще  жива?
 —  Вроде  бы  да.
 —  Как  это  «вроде  бы»?
 —  Я  не  видела  ее.
 —  Почему?  Ее  не  было  в  комнате?
 —  Не  знаю.  Я  не  входила  в  комнату,  даже  не  стучала.
Наши  гости,  поев,  сами  выносят  посуду  и  ставят  на  столы,  кото¬
рые  стоят  в  холле  каждого  этажа.  Поднос  с  тарелками  был  на
столике,  я  взяла  его  и  спустилась  вниз,  в  кухню.
 —  Что  вы  делали  потом?
 —  Помыла  посуду  и  уселась  в  холле  на  первом  этаже.  Когда
нечего  делать,  я  всецда  там  сижу.
 —  Что  вы  там  делали?
 —  Читала  вечернюю  «Квельспостен»  и  следила  за  входом.
 —  И  что  вы  заметили?
 —  Сначала  вышли  из  дому  господа  Нора  Линднер  и  Густав
Далин.  Потом  госпожа  Бранде.  Нет,  —  поправилась  она,  —  хо¬
зяйка  вышла  позже.  Сначала  спустился  сверху  доктор  Нилеруд.
Только  потом  госпожа  Бранде  появилась  из  своей  комнаты,  по¬
говорила  с  господином  доктором  и,  проходя  мимо  меня,  велела
мне  спуститься  вниз  и  помочь  fru  Моберг  приготовить  ужин,
потому  что  она  сама  уезжала  в  Лунд  и  собиралась  вернуться
только  в  восемь.  Как  только  она  ушла,  вниз  спустилась  госпожа
Клара  и  господин  Эгил.
 —  Кто?!
 44

—  Простите.  Господин  капитан  Эгил  Тувессон  и  его  жена
Клара  Тувессон.
 —  Что  было  дальше?
 —  Они  немного  поговорили,  потом  стали  играть  в  карты.
 —  Да  говорите  же  вы  все,  что  знаете!  Каждое  слово  надо
из  вас  вытягивать!  —  Магнусу  Торгу  не  нравилось,  что  горнич¬
ная  так  скупо  отвечает  на  вопросы,  не  пускаясь  в  подробности.
 —  Я  заперла  входную  дверь  и  спустилась  вниз.  Мы  обе  с
госпожой  Ранхильд  Моберг  были  в  кухне  до  самого  ужина.
 —  Вы  не  поднимались  наверх?
 —  Только  раз.
 —  Да  говорите  же,  говорите!  —  Допрос  был  нелегкий.  —
Когда,  зачем?
 —  Это  было  без  четверти  восемь.  Я  хорошо  помню,  госпожа
Моберг  еще  сказала,  что  через  пятнадцать  минут  надо  будет
ударить  в  гонг  и  начать  подавать  ужин.  Поднялся  сильный  ве¬
тер,  а  внизу  все  окна  были  открыты.  Я  закрыла  их  и  закрыла
дверь  на  террасу.  Господа  были  так  заняты  игрой,  что  даже  не
заметили  меня.  Я  зашла  в  комнату  госпожи  Бранде,  закрыла
окна  и  там.  Хозяйка  еще  не  вернулась  из  Лунда.  Когда  я  спу¬
стилась  в  кухню,  то  сказала  кухарке,  что  надо  бы  повременить
с  ужином  и  дождаться  госпожу  Астрид,  она  всегда  садится
ужинать  вместе  с  гостями.  Таков  уж  у  нас  обычай.
 —  Пока  вы  были  в  кухне,  видели  что-нибудь  или,  может,
слышали?
 —  Нет,  ничего.
 —  Госпожа  Моберг  выходила  из  кухни?
 —  Да,  в  кладовую.  Она  рядом  с  кухней.  Брала  продукты
на  ужин.
 —  А  наверх  не  поднималась?
 —  Не  поднималась.
 —  Что  было  потом?
 —  Когда  госпожа  Бранде  вернулась  из  Лунда,  я  ударила
в  гонг.  Госпожа  Линднер  и  господин  Далин  тоже  уже  верну¬
лись.  Бридж  закончился,  игроки  перешли  в  столовую.
 —  А  вы  когда  ужинали?
 —  За  четверть  часа  до  этого.  Я  позакрывала  окна,  верну¬
лась  вниз,  тут  мы  и  поужинали.
 —  О  чем  гости  говорили  за  ужином?
 —  Я  не  слушала,  занималась  своими  делами.  Помню  толь¬
ко,  когда  начали  бить  молнии,  кто-то  вспомнил  о  госпоже
Янссон.
 —  Кто  и  что  сказал?
 —  Не  помню  кто.  Сказал,  что  в  такую  погоду  ей  опасно
45

возвращаться  домой.  Кто-то  другой  ответил,  что  госпожа  Янссон
наверняка  останется  в  городе,  пока  гроза  не  кончится.  Под  ко¬
нец  ужина  молнии  сверкали  вовсю.  Дамы  были  напуганы.  Все
перешли  в  салон.  Свет  то  и  дело  гас,  я  зажгла  свечи.  Потом,
коцда  уже  пошел  дождь  и  молнии  немного  ослабели,  госпожа
Бранде  велела  мне  постлать  постели.  Я  всегда  начинаю  с  треть¬
его  этажа.  Поднялась  наверх  и  сначала  постелила  в  комнате
господина  Хардинга.  Потом  зашла  к  госпоже  Янссон.  В  комнате
было  темно.  Когда  я  зажгла  свет,  увидела  кровь  на  подушке
и  мертвую  госпожу  Янссон,  то  закричала  и  бросилась  вниз.
Внизу  мне  стало  плохо,  господин  Тувессон  и  доктор  Нилеруд
пришли  мне  на  помощь.
 —  Откуда  вы  узнали,  что  госпожа  Янссон  мертва?
 —  Но  ведь  у  нее  вся  голова  была  в  крови  и  на  подушке
целая  лужа.
 —  Вы  подходили  к  ней?
 —  Нет,  я  сразу  убежала.
 —  Но  ведь  она  могла  быть  только  ранена  и  нуждаться  в
помощи.  А  вы  уже  знали,  что  она  умерла?
 —  Если  бы  она  была  ранена,  я  все  равно  бы  убежала.
Не  могу  видеть  кровь.  Когда-то  госпожа  Моберг  порезала  руку,
я  увидела  кровь,  и  мне  сразу  стало  плохо.
 —  Ну  хорошо,  —  офицер  полиции  был  не  слишком  доволен
таким  объяснением.  —  Скажите  мне,  зачем  вы  примеряли  эти
украшения?
 —  Откуда  вы  знаете?
 —  Полиция  все  знает.
 —  Дня  два  назад  я  зашла  прибрать  в  комнате,  а  госпожа
Янссон  была  там.  На  столе  стояла  коробочка.  Госпожа  раздумы¬
вала,  что  надеть  к  голубому  костюму,  который  был  на  ней.
Я  сказала:  «Какая  красивая  браслетка».  Тогда  госпожа  Янссон
показала  мне  все  кольца  и  даже  позволила  надеть  их  на  пальцы.
 —  Вы  говорили  чтоннибудь  об  этих  драгоценностях?
 -тг  Я  сказала,  что  это  большое  счастье  иметь  столько  краси¬
вых  вещей.  Госпожа  Янссон  сначала  засмеялась,  а  потом  вдруг
стала  грустной.  Сказала,  что  все  ее  богатство  пришло  слишком
поздно.  Сказала  еще,  что  коцда  была  молодой  девушкой,  как  я,
то  жила  в  нужде  и  всегда  ходила  голодной.
 —  Вам  очень  понравились  эти  кольца?
 —  Очень.  Особенно  то,  с  жемчугом.  Такое  красивое.
 —  Вы  коцда-нибудь  видели  этот  молоток?  —  офицер  резко
сменил  тему  разговора  и  вынул  из  чемоданчика  большой  моло¬
ток,  на  котором  видны  были  темные  пятна.
 Девушка  побледнела.
 46

—  Этим  молотком,  —  прошептала  она,  —  госпожу  Янссон...
 —  Откуда  вы  знаете?
 —  Но...  но  тут  же  кровь.
 —  Где  был  куплен  этот  молоток?
 —  Я  никогда  его  не  видела.  В  доме  есть  разные  инстру¬
менты  и  даже  два  молотка,  но  этого  я  не  видела.
 —  А  что  вы  делали  около  полудня?
 —  Убирала  комнаты.  Помогала  в  кухне.  Сидела  в  холле.
 —  Кто-нибудь  мог  незаметно  войти  в  дом?
 —-  Нет.  Ворота  и  калитка,  что  выходят  на  шоссе,  всегда  за¬
перты.  Вокруг  сетка  высотой  два  метра.  Вход  со  стороны  пляжа
тоже  заперт.  Если  никто  не  сидит  в  холле,  то  и  входная  дверь
на  замке.
 —  Но  из  салона  и  столовой  выходят  двери  на  террасу.
Можно  войти  там.
 —  Утром  мы  эти  двери  не  открываем.  Гости  завтракают
в  своих  комнатах.
 —  Так  днем  мог  кто-нибудь  пробраться.  Во  время  обеда
дверь  из  столовой  на  террасу  была  открыта?
 —  Не  помню.  Вроде  открыта.
 —  А  вы  ее  потом  не  закрывали?
 —  Нет.  Но  в  соседнем  салоне  господа  играли  в  карты.
Между  салоном  и  столовой  широкие  стеклянные  двери,  к  тому
же  всецда  открытые.  Если  бы  кто-то  там  вошел,  игравшие  его
бы  заметили.
 —  А  что  вы  делали  до  того,  как  началась  игра  в  карты?
 —  Убирала  в  столовой.
 —  Все  время,  до  самого  начала  игры?
 —  Ну...  нет.
 —  Значит,  кто-то  мог  войти?
 —  А  как  бы  он  попал  в  парк?
 —  Мог  перелезть  через  сетку,  или  кто-нибудь  оставил  откры¬
той  калитку  на  пляж.
 —  Калитка  с  пружиной.  Запирается  сама.
 Видя,  что  от  девушки  больше  ничего  не  добиться,  Магнус
Торг  отпустил  ее  и  пригласил  для  беседы  госпожу  Астрид
Бранде.
 Хозяйка  пансионата  сообщила,  что  все  утро  плохо  себя  чув¬
ствовала,  поэтому  почти  не  выходила  из  своей  комнаты.  Вышла
раза  два,  чтобы  проверить,  все  ди  идет  как  надо.  Спустилась  в
кухню,  выдала  кухарке  указания  насчет  обеда  и  ужина.  Прошла
по  первому  этажу;  посмотрела,  везде  ли  убрано.  Она  знала,  что
все  гости  на  пляже,  никого  не  видела.  Не  видела  и  госпожи
Янссон.
 47

—  Госпожа  Янссон  всегда  обедала  наверху?
 —  Почти  всегда.  Только  в  первый  день  она  спустилась  вниз
и  сразу  после  этого  попросила  меня,  чтобы  ей  приносили  еду
в  комнату.
 —  Она  объяснила,  почему?
 —  Сказала,  что  у  нее  нервное  истощение,  и  один  вид  людей
ее  раздражает.
 —  Вас  это  не  удивило?
 —  Хозяйка  пансионата  ничему  не  должна  удивляться.  С  ка¬
кими  только  пожеланиями  не  приходят  ко  мне  мои  клиенты...
 —  Но  к  ужину  госпожа  Янссон  спускалась?
 —  Она  хотела  и  ужинать  наверху,  но  я  не  согласилась.
В  моем  пансионате  такой  обычай:  ужинаем  мы  все  вместе.
Я  оказала  ей,  что  нельзя  так  сторониться  людей,  а  то  еще  со¬
чтут  ее  ненормальной.  Она  уступила,  правда,  неохотно.
 —  Что  вы  можете  рассказать  о  привычках  госпожи
Янссон?
 —  Я  бы  назвала  ее  диковатой.  Она  никогда  не  участво¬
вала  в  общих  беседах,  на  вопросы  отвечала  односложно,  сразу
после  еды  вставала  и  уходила  из  столовой.
 —  Ее  навещал  кто-нибудь?
 —  Не  знаю.
 —  А  она?
 —  Она  почти  не  бывала  здесь,  уходила  сразу  после  завтрака.
 —  Куда,  не  знаете?
 —  Иногда  на  прогулку,  по  пляжу  вдоль  моря.  Но  чаще  все¬
го  ездила  в  Мальмё  или  Копенгаген.
 —  Зачем?
 —  Может,  по  делам  фирмы.  У  них  есть  филиал  в  Копен¬
гагене.
 —  К  ней  часто  звонили  по  телефону?
 —  Довольно  часто,  особенно  сын  из  Стокгольма.  Она  тоже
звонила.
 —  Вам  не  приходилось  слышать,  о  чем  была  речь?
 Астрид  Бранде  возмутилась.
 —  Я  не  подслушиваю  разговоры  моих  гостей.
 —  Вы  могли  случайно  что-то  услышать.
 —  Я  не  обращала  внимания.  Могу  только  сказать,  что  неко¬
торые  разговоры  велись  на  каком-то  чужом  языке.
 —  На  каком?  Может,  по-фински?
 —  Нет.  У  меня  часто  бывают  финны,  я  немного  знаю  их
язык.
 —  Английский?  Немецкий?
 —  Нет,  и  не  французский,  не  итальянский,  не  испанский.
 48

Какой-то  язык  с  твердыми  звуками,  многие  из  них  настоящему
шведу  и  не  выговорить.
 —  Ваши  гости  записывают  телефоны,  с  которыми  вели  раз¬
говор?
 —  Нет.
 —  Как  же  вы  рассчитываетесь  с  ними  за  эти  разговоры?
 —  Никак.  Просто  плата  за  телефон  включена  в  стоимость
комнаты.
 —  О-о-о?  —  удивился  офицер  полиции.
 —  Это  хороший  рекламный  прием:  «Телефон  бесплатно».
 —  И  он  окупается?
 —  Вполне.  Мои  гости  приезжают  сюда,  чтобы  отдыхать,  а
не  разговаривать  часами  по  телефону.  Многие  дорогие  пансио¬
наты  пользуются  тем  же  приемом.
 —  Как  вы  думаете,  мог  ли  кто-нибудь  незаметно  забраться
на  виллу?  Утром  или  после  обеда?
 —  Нет.  Это  почти  исключено.  Обычно  входная  дверь  заперта
или  Лилиан  сидит  в  холле.  У  всех  гостей  есть  свои  ключи  от
дома  и  от  калитки.  Замки  хорошие,  двери  закрываются  автома¬
тически.
 —  Вернемся  к  событиям  второй  половины  дня.  Что  вы  де¬
лали  после  обеда?  Вы  ели  вместе  с  гостями?
 —  Нет.  Я  редко  обедаю  вместе  со  всеми,  обычно  ем  на  кухне,
немного  раньше,  с  госпожой  Моберг  и  Лилиан,  поэтому  всецда
могу  принять  меры,  если  что-то  не  в  порядке.  Такое  дело,  как
пансионат,  требует  постоянного  внимания.  Стоит  недосмотреть  —
жди  неприятностей.  Это  не  значит,  что  я  недовольна  своими  слу¬
жащими,  напротив,  они  мне  прекрасно  помогают.  Лилиан  очень
работящая,  а  госпожа  Моберг  служит  у  меня  уже  семь  лет.
Готовит  прекрасно.  За  честность  обеих  могу  поручиться.
 —  Где  вы  были  во  время  обеда?
 —  Сначала  в  кухне,  потом  пошла  к  себе  наверх.  Немного
отдохнула,  прибрала  и  около  четырех  вышла  из  дому.  В  холле
сидела  Лилиан.  Я  перекинулась  парой  слов  с  доктором  Нилеру-
дом,  потом  с  господином  Хардингом.  Они  собирались  играть  в
карты  с  супругами  Тувессон.  В  Лунд  я  поехала  автобусом.
Шофер  должен  меня  помнить,  автобус  был  почти  пустой,  на  оста¬
новке  в  Бьярреде  нас  село  только  трое.  В  Лунде  была  у  моих
знакомых.  Пожалуйста,  здесь  точный  адрес  и  телефон.  Они
проводили  меня  до  автобуса.  В  десять  минут  девятого  я  была
дома.  Лилиан  ждала  меня  с  ужином.  Потом  мы  все  были  вме¬
сте  до  того  момента,  когда  услышали  наверху  крик  горничной.
 —  Вы  хорошо  знаете  своих  гостей?
 —  Более  или  менее.  Дольше  всего  знаю  господина  Хардинга,
 4  При  южсние  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	49

он  был  товарищем  моего  покойного  мужа.  Именно  он  предло¬
жил  мне  организовать  этот  пансионат  и  придать  ему  оригиналь¬
ный  характер.  Мы  по-разному  смотрим  на  моторизацию,  но  я
считаю,  что  мой  запрет  держать  автомобили  вблизи  пансионата
вполне  уместен:  ко  мне  обычно  приезжают  люди  среднего  воз¬
раста,  которые  хотят  действительно  отдыхать,  а  не  развлекаться.
Бывают  и  исключения,  не  без  того.  Господин  Хардинг  ведет
крупные  дела  в  столице,  приезжает  сюда  раз  или  два  раза  в
год,  обычно  в  мае  или  в  октябре,  потому  что  в  разгар  строи¬
тельного  сезона  должен  заниматься  своим  предприятием.
 —  А  другие?
 —  Господин  доктор  Нилеруд  был  уже  два  раза,  это  третий.
Он  тоже  не  приезжает  в  самый  сезон,  предпочитает  отдыхать,
когда  в  Ломме  мало  народу.  Господин  Густав  Далин  здесь  впер¬
вые,  но,  договариваясь  со  мной  о  комнате,  сослался  на  нашего
общего  знакомого.  Я  неохотно  пускаю  людей,  о  которых  ничего
не  знаю.  У  моего  пансионата  хорошее  реноме,  я  бы  не  хотела
его  потерять.
 —  А  супруги  Тувессон?
 —  Я  знаю  их,  а  точнее  его,  еще  с  тех  времен,  когда  жила
в  Гётеборге.  Но  здесь  они  первый  раз.  Госпожа  Линднер  тоже.
В  середине  лета  я  бы  предпочла,  чтобы  на  ее  месте  был  кто-то
другой,  но  вы  сами  понимаете,  в  начале  июня  нельзя  быть
слишком  разборчивой.  Кроме  того,  должна  сразу  сказать,  что
у  меня  к  ней  нет  никаких  претензий.
 —  А  госпожа  Янссон?
 —  Она  была  у  меня  два  года  назад.  Эта  фирма  не  нуж¬
дается  в  рекомендациях.  Я  помню,  что  тогда  приехал  ко  мне
директор  копенгагенского  филиала,  он  искал  на  побережье  что-
нибудь  подходящее  для  своей  хозяйки  и  кто-то  указал  ему  мой
пансионат.  Мы  все  обсудили,  и  через  несколько  дней  появилась
госпожа  Мария.
 —  Тогда,  два  года  назад,  она  тоже  была,  как  вы  сказали,
диковата?
 Госпожа  Бранде  на  минуту  задумалась.
 —  Нет.  Правда,  это  было  года  через  полтора  после  смерти
ее  мужа,  и  все  же  она  была  в  значительно  лучшей  форме,  чем
сейчас.  Не  сторонилась  людей,  ходила  с  ними  на  пляж,  участво¬
вала  в  разных  прогулках  и  как-то  раз  даже  устроила  неболь¬
шой  прием.
 —  Кто  был  приглашен?
 —  Приехал  ее  сын  и  тот  директор  из  Копенгагена,  участво¬
вали  также  все  жильцы  пансионата.  Было  очень  мило.
 60

Вы  считаете,  что  Мария  Янссон  изменилась  за  последние
два  года?
 —  Да.  В  этот  раз  она  была  совсем  другой.  Как  небо  и
земля.
 Следующим  был  приглашен  Эгил  Тувессон.  Он  сообщил,  что
является  капитаном  морского  флота  и  в  настоящее  время  пла¬
вает  первым  помощником  на  большом  судне,  совершающем  ре¬
гулярные  рейсы  между  Европой  и  Австралией.  После  обеда  суп¬
руги  вернулись  в  свою  комнату.  Госпожа  Тувессон  прилегла,  так
как  с  самого  утра  жаловалась  на  головную  боль,  и  сразу  засну¬
ла.  Он  читал  книгу.  Поскольку  они  договорились  собраться  в
четыре  часа  на  бридж,  он  без  пяти  четыре  разбудил  жену<
Пока  она  собиралась,  прошло  пятнадцать  минут,  .поэтому  они
спустились  вниз  с  опозданием,  чем  он  был  очень  смущен.
 —  Вы  играли  в  библиотеке?
 —  Нет,  в  салоне.  Там  удобнее.
 Двери  в  столовую  были  открыты?
 —  Да.  Наверняка.  Я  сам  выходил  туда,  чтобы  выпить  со¬
довой  воды.
 —  С  того  места,  цде  вы  сидели,  виден  холл?
 —  Виден.  Входная  дверь  тоже.
 —  Никто  не  входил  и  не  выходил,  пока  вы  играли?
 —  Никто.  Только  в  начале  девятого  пришла  наша  хозяйка,
госпожа  Бранде.
 —  А  из  игравших  никто  не  выходил  из  салона?
 —  Было  очень  жарко.  В  соседней  комнате  стоял  сифон,
почти  все  ходили  туда  глотнуть  воды.  Жена  ходила  в  ванную.
 —  Наверх,  в  свою  комнату?
 —  Зачем?  Ванная  есть  и  внизу.  Наверх  никто  не  ходил.
 —  Вы  это  хорошо  помните?
 —  Прекрасно.
 —  Вы  знали  Марию  Янссон?
 —  Нет.  Увидел  ее  тут  впервые.  Я  бы  так  и  не  узнал,  кто
она  такая,  если  бы  не  наш  бесценный  телеграф,  froken  *  Лилиан.
 —  Вы  разговаривали  с  госпожой  Янссон?
 —  Несколько  раз.  Как-то  мы  вышли  с  женой  прогуляться  и
встретили  ее  на  пляже,  около  Бьярреда.  Мы  с  Кларой  очень  лю¬
бим  гулять  пешком.  Я  так  редко  могу  себе  это  позволить.  Вот
на  такой  прогулке  мы  и  встретили  госпожу  Янссон,  в  пансионат
возвращались  вместе.
 —  Помните,  о  чем  говорили?
 —  Конечно.  Госпожа  Янссон  была  интеллигентной,  милой
*  Девушка  (шведск.).
 4*
 51

женщиной,  она  расспрашивала  меня  о  работе,  сказала,  что  ее
фирма  приобрела  новое  большое  судно,  и  предложила  мне  стать
его  капитаном.  В  случае  моего  согласия  мне  следовало  обратить¬
ся  в  стокгольмскую  контору.  Я  записал  адрес.
 —  Вы  приняли  ее  предложение?
 —  Сразу  не  ответил  ни  да,  ни  нет.  Мне  надо  было  подумать,
такие  решения  нельзя  принимать  с  ходу.  К  тому  же  предложе¬
ние  не  было  ни  особо  конкретным,  ни  официальным.  Так,  тема
для  дальнейшего  обсуждения.  Честно  говоря,  я  бы,  наверно,  его
принял.  С  одной  стороны,  я  становился  капитаном,  это  все  же
не  первый  помощник.  С  другой  стороны,  мне  уже  осточертели
эти  прогулки  в  Австралию  и  обратно.  Торговое  судно  без  по¬
стоянного  маршрута  куда  приятнее.  Можно  проявить  себя.  Боль¬
шая  ответственность,  но  и  большие  доходы.  Это  тоже  важно.  Гос¬
пожа  Янссон  сказала,  что  еще  вернется  к  данной  теме.
 —  Вы  не  заметили  ничего  особенного  в  этой  женщине?
 —  Прежде  всего  язык.  Она  прекрасно  говорила  по-шведски,
настоящим  литературным  языком.  Хорошо  знала  шведскую  ли¬
тературу,  историю,  но  могу  поклясться,  что  она  родилась  не
здесь.
 —  Акцент?
 —  Даже  нет.  В  Швеции  много  разных  акцентов:  в  Скании
говорят  так,  на  севере  иначе.  Она  использовала  выражения,  ко¬
торые  швед  в  данном  случае  ни  за  что  бы  не  употребил.  Чув¬
ствовалось,  что  этот  язык  у  нее  выученный,  а  не  родной.
 —  Вы  спрашивали  ее  об  этом?
 —  Нет.  Это  ее  личное  дело.
 —  Госпожа  Янссон  как  будто  избегала  компаний?
 —  Да.  Даже  наша  хозяйка  объясняла  нам,  что  ее  новая
гостья  не  совсем  здорова,  поэтому  обедать  будет  наверху.  Тем
более  я  был  удивлен,  что  на  той  прогулке  госпожа  Янссон  ока¬
залась  милой,  веселой  женщиной,  как  говорят,  свойской.  Она
предложила  нам  через  пару  дней  выбраться  еще  куда-нибудь
втроем.  Трагическое  событие  в  среду  сделало  это  невозмож¬
ным.
 —  А  здесь,  в  пансионате,  как  себя  вела  госпожа  Янссон?
 —  Была  очень  неразговорчива.  Правда,  к  ужину  спускалась
вниз,  но  потом  сразу  уходила  к  себе.  При  встречах  ограничива¬
лась  приветствиями  или,  в  крайнем  случае,  несколькими  слова¬
ми  о  погоде.
 —  Других  гостей  пансионата  вы  знаете?
 —  Нет.  Только  с  госпожой  Бранде  мы  знакомы  много  лет.
Когда  я  узнал,  что  она  устроила  пансионат  в  Ломме,  —  прочел
объявление  в  какой-то  газете,  мы  с  женой  приехали  сюда.  Толь¬
62

ко  оказавшись  здесь,  я  понял,  какое  это  солидное  и  дорогое  за¬
ведение,  но  решил  не  отказывать  себе  в  удовольствии  отдохнуть
с  комфортом.  Раз  в  несколько  лет  можно  сыграть  в  миллионе¬
ров.  К  тому  же  нам  с  женой  так  редко  удается  побыть  вдвоем.
 Клара  Тувессон  полностью  подтвердила  показания  мужа.  По¬
ка  они  играли  в  карты,  никто  не  выходил  из  дому.  Никто  из
игравших  не  поднимался  наверх,  и  горничная  в  холле  не  появ¬
лялась.
 Господин  Далин  весьма  подробно  рассказал,  как  они  с  Норой
Линднер  немного  погуляли  по  Ломме.  Его  спутница  заглянула
в  несколько  магазинов,  потом  отправила  открытки.  Из  дому  они
вышли  около  половины  четвертого.  В  холле  видели  Лилиан,  та
сидела  в  кресле  и  что-то  читала.  После  прогулки  господин  Да¬
лин  предложил  заглянуть  в  тот  маленький  ресторанчик,  кото¬
рый  находится  в  Ломме  на  углу  Страндвеген  и  Фискарегатан.
Зайдя  туда,  они  обнаружили,  что  сильно  проголодались,  и  по¬
тому  предполагаемый  кофе  превратился  в  ужин.  Они  выпили
по  две  рюмки  польской  водки,  той,  у  которой  в  бутылочке  пла¬
вает  какая-то  травка  и  которая  называется  «Бизон  бренди».  Вре¬
мя  бежало  незаметно,  и  они  спохватились  только  тогда,  когда
кукушка  на  больших  стенных  часах  прокуковала  половину  вось¬
мого.  Начали  вспыхивать  первые  молнии,  то  и  дело  срывался
сильный  порыв  ветра.  К  счастью,  ветер  дул  в  спину,  помогая
идти.  Около  восьми  они  были  уже  в  пансионате.  Наверх  ни  гос¬
подин  Далин,  ни  его  спутница  не  поднимались.  В  салоне  все
еще  шла  игра  в  карты,  они  немного  «поболели».  Лучше  всех
играет  господин  Хардинг.  Не  будь  у  него  строительной  конторы,
он  мог  бы  неплохо  зарабатывать  бриджем.
 —  Вы  знаете  кого-нибудь  из  гостей  пансионата?
 —  Нет,  никого.  Я  здесь  впервые,  но  заведение  мне  нравится,
и  общество  очень  милое,  особенно  госпожа  Линднер  и  господин
Хардинг.  Знакомство  с  господином  Хардингом  может  оказаться
полезным.  Мы  недавно  обсудили  кое-какие  проекты,  касающиеся
инвестиций  в  Кальмаре.  Дело  может  выгореть,  тогда  пребывание
в  Ломме  окажется  не  только  приятным  отдыхом  в  кругу  инте¬
ресных  людей,  но  и  хорошим  бизнесом.
 Господин  Далин  добавил,  что  Марии  Янссон  он  не  знал.  Ко¬
нечно,  как  делец  он  представляет  себе,  что  за  фирма  «Эрик
Янссон  и  сын»,  но  его  контакты  с  этой  женщиной  ограничились
несколькими  ничего  не  значащими  фразами,  которыми  они  об¬
менялись  на  лестнице  или  в  столовой.
 —  Что  вы  делали  после  обеда?
 —  Пошел  наверх.  Немного  отдохнул,  потом  оделся  и  спус¬
тился  на  второй  этаж  за  госпожой  Линднер.
 53

—  Вы  не  слышали  каких-нибудь  звуков  из  соседней  ком¬
наты?
 —  Нет.  Вообще  на  акустику  в  пансионате  госпожи  Бранде
нельзя  пожаловаться.  Дом  построен  капитально.
 —  Может,  вы  слышали,  что  кто-то  поднимается  или  спус¬
кается  по  лестнице?
 —  Нет.  Помню,  что  из  столовой  первым  вышел  доктор  Ниле¬
руд,  через  пару  минут  —  супруги  Тувессон.  Мы  с  госпожой  Но¬
рой  и  господином  Хардингом  немного  задержались  за  столом
и  вышли  вместе.  Госпожа  Линднер  пошла  к  себе  на  второй
этаж,  а  мы  —  на  третий.  После  этого  в  доме  воцарилась  полная
тишина.
 Нора  Линднер  подтвердила  показания  своего  приятеля.  Гос¬
пода  Хардинг  и  Нилеруд  тоже  категорически  утверждали,  что
во  время  игры  в  карты  никто  из  этой  четверки  наверх  не  под¬
нимался  и  вообще  никто  не  выходил  из  дома.  В  этом  смысле
все  показания  совпадали.  Господин  Хардинг  даже  припомнил,
что  Нора  Линднер  и  ее  приятель  вернулись  без  пяти  восемь.  Он
еще  пошутил  тогда,  что  каких-нибудь  пять  минут  •—  и  эта  пара
осталась  бы  без  ужина.
 Начальник  полиции,  сидевший  в  глубине  комнаты,  внима¬
тельно  прислушивался  к  ходу  допроса.  Когда  последний  из  до¬
прашиваемых  покинул  библиотеку,  polismastare  саркастически
заметил:
 —  Впервые  встречаюсь  с  таким  любопытным  явлением.  Сна¬
чала  некто  избавляется  от  драгоценностей  стоимостью  в  несколь¬
ко  тысяч  крон,  потом  совершает  самоубийство,  раскроив  себе  го¬
лову  молотком,  и  вдобавок  собственноручно  прячет  этот  моло¬
ток  под  тахту!
 V. 	История  одной  карьеры
 Начальник  полиции  решил,  что  forste  kriminalassistent  Магнус
Торг  вместе  с  двумя  помощниками  временно  будет  жить  в  Лом-
ме,  в  пансионате  госпожи  Астрид  Бранде,  что  облегчит  ведение
следствия.  Связь  с  Лундом,  удаленным  километров  на  десять,
будет  осуществляться  по  телефону  или,  в  крайнем  случае,  по  ра¬
дио.  Госпоже  Бранде  пришлось  смириться  с  тем,  что  машина  с
надписью  <Polis»  прочно  обосновалась  перед  входом  в  ее  виллу.
Магнус  Торг  расположился  в  одной  из  комнат  первого  этажа,
двое  konstaple  *  получили  комнату  на  третьем  этаже.
 *  Полицейский  чин,  соответствующий  сержанту.
 64

Уже  в  семь  утра  перед  воротами  пансионата  толпилась  груп¬
па  людей,  на  Страндвеген  стояло  десятка  полтора  машин:  это
журналисты  из  Мальмё,  Истада,  Гётеборга  и  даже  из  Стокголь¬
ма  слетелись  на  место  преступления  в  надежде  разузнать  какие-
нибудь  подробности.  И  неудивительно!  Убийство  Марии  Янссон,
одной  из  самых  богатых  женщин  Швеции,  должно  было  стать
огромной  сенсацией.  Но  госпожа  Астрид  Бранде  была  неумоли¬
ма:  калитка  заперта  на  все  замки,  а  специально  нанятый  в
предвидении  такого  нашествия  привратник  —  сын  одного  из
местных  рыбаков  —  флегматично  объяснял  жаждущим  инфор¬
мации,  что  никого  не  впустит  и  ничего  сказать  не  может.
 Когда  около  девяти  утра  ситуация  у  ворот  стала  критической,
Магнус  Торг  решил  вмешаться:
 —  На  вашем  месте  я  бы  впустил  этих  людей  и  даже  угостил
чашечкой  кофе.  Как-никак  это  представители  чуть  ли  не  всей
шведской  прессы,  да  не  только  шведской,  есть  журналисты  и
датских  газет  из  Копенгагена.  Пресса  —  это  сила,  с  ней  не  стоит
ссориться.  Если  они  ничего  не  добьются,  то  сумеют  так  расписать
и  высмеять  вас,  что  интересы  пансионата  сильно  пострадают.
Зато,  будучи  хорошо  приняты,  они  сделают  вам  рекламу,  причем
эта  реклама  не  будет  стоить  вам  ни  гроша.
 —  Они  начнут  всюду  совать  свой  нос,  фотографировать,  бес¬
покоить  моих  гостей,  а  потом  еще  все  факты  вывернут  наиз¬
нанку.
 —  Можно  с  ними  договориться,  чтобы  не  называли  фамилий
ваших  гостей,  и  выдать  им  Лилиан.  Девушка  красивая,  они  с
удовольствием  будут  ее  фотографировать  и  расспрашивать.  Ведь
именно  она  первая  обнаружила  мертвую  Марию  Янссон.  А  сним¬
ки  изящно  обставленной  комнаты  госпожи  Янссон,  всей  виллы
и  прекрасного  парка,  безусловно,  вам  не  повредят.  Реклама  сто¬
ит  немалых  денег;  на  этот  раз  вы  сможете  ограничиться  не¬
сколькими  чашками  кофе,  а  результат  будет  не  меньшим,  если
не  большим.
 Офицер  знал,  какими  аргументами  следует  воспользоваться,
и  быстро  добился  своего.
 —  Вы  поговорите  с  ними,  чтобы  не  носились  по  всему  до¬
му?  —  смирилась  госпожа  Бранде.
 —  Поговорю.  Разрешим  им  осмотреть  салон  и  комнату  по¬
койной.  Что  касается  гостей,  то,  в  крайнем  случае,  покажем  им
господина  Хардинга  и  доктора  Нилеруда,  оба,  наверное,  не  раз
сталкивались  с  журналистами,  справятся  и  теперь.
 Оба  мужчины  не  имели  ничего  против  контактов  с  прессой.
Офицер  полиции  направился  к  воротам.  Журналисты  узнали  его
издалека  и  в  довольно  резкой  форме  стали  возмущаться  метода¬
65

ми,  которые  использует  лундская  полиция,  не  допуская  прессу
на  место  преступления.
 —  Вы  ошибаетесь,  господа!  Я  с  удовольствием  устрою  пресс-
конференцию  и  поделюсь  с  вами  всем,  что  мне  уже  известно.
Предупреждаю,  известно  пока  очень  немного.  Госпожа  Бранде
охотно  предоставит  вам  возможность  осмотреть  ее  владения.
 —  Так  почему  же  вы  держите  нас  за  воротами?  —  возму¬
щенно  выкрикнул  представитель  «Сидсвенска  Дагбладет».
 —  Есть  одно  обстоятельство.  Пансионат  действующий,  здесь
много  гостей.  Дело  есть  дело.  Госпожа  Брандо  опасается,  что  ва¬
ше  посещение  доставит  беспокойство  ее  клиентам.  Я  объяснил
ей,  что  вам  необходимы  всего  лишь  несколько  снимков  внутри
и  снаружи  виллы,  описание  помещений  первого  этажа  и  комна¬
ты  бедной  госпожи  Янссон.  Кроме  того,  вы  хотели  бы  увидеть
горничную  и  поговорить  с  ней,  ведь  это  она  обнаружила  труп.
Интересуют  вас  и  те  два  господина,  которые  первыми  осмотрели
место  преступления  и  сообщили  в  полицию.  Я  не  ошибся?
 —  Все  верно.  Пока  нам  этого  вполне  достаточно.
 —  В  таком  случае  прошу.  Сначала  пройдемте  в  салон.  Там
за  чашкой  кофе  мы  поговорим  об  этом  печальном  деле.
 Привратник  открыл  калитку,  и  корреспонденты  буквально
ввалились  внутрь.  Защелкали  фотоаппараты.  В  холле  непроше¬
ных  и  не  слишком  желанных  гостей  приветствовала  госпожа
Бранде.  Для  каждого  у  нее  нашлось  любезное  слово  и  милая
улыбка.  Она  охотно  разрешила  себя  фотографировать.  Когда  все
расселись  в  салоне  на  стульях,  принесенных  из  столовой  и  из
нежилых  комнат,  froken  Лилиан  внесла  большой  поднос  с  кофе.
Ей  пришлось  проделать  это  трижды,  пока  она  угостила  всех
прибывших.  Первым  взял  слово  Магнус  Торг.  Он  изложил  ход
событий  в  день  преступления  так,  как  это  вытекало  из  показа¬
ний  жильцов  пансионата.  Он  подчеркнул,  что,  по  свидетельству
судебного  врача,  смерть  госпожи  Янссон  наступила  в  среду  меж¬
ду  пятью  и  семью  часами  вечера.  Показал  молоток  —  орудие
преступления.  Снова  активно  заработали  фотоаппараты.
 —  А  теперь,  —  закончил  свое  краткое  выступление  Магнус
Торг,  —  перед  вами  froken  Лилиан,  которая  первой  обнаружила
убитую  и  подняла  тревогу.
 Несмотря  на  всеобщее  внимание,  девушка  абсолютно  не  ка¬
залась  смущенной.  Ей  нравилось  играть  главную  роль  в  этом
маленьком  представлении.  Она  охотно  позировала  для  снимков
и  еще  охотнее  говорила.  Ей  пришлось  несколько  раз  повторить,
как  она  вошла  в  темную  комнату  на  третьем  этаже  и,  включив
свет,  увидела  ужасную  картину:  госпожу  Янссон,  лежавшую  на
тахте  в  луже  крови.
 56

По  просьбе  корреспондентов  Лилиан  все  это  продемонстри¬
ровала  на  месте,  в  той  самой  комнате.  Теперь,  через  два  дня
после  трагического  происшествия,  она  уже  не  боялась.  Тело  гос¬
пожи  Янссон  было  увезено  в  прозекторскую,  а  вся  комната  тща¬
тельно  прибрана.
 Госпожа  Астрид  Бранде,  которая  не  отходила  от  корреспон¬
дентов,  обратила  их  внимание  на  первоклассную  обстановку  не
только  в  этой  комнате,  но  и  во  всем  пансионате,  на  прекрасный
парк  вокруг,  отделяющий  пансионат  от  шумного  шоссе.  Мысль
о  бесплатной  рекламе,  брошенная  Магнусом  Торгом,  упала  на
благодатную  почву.  Корреспонденты,  стараясь  как  можно  боль-
ше  узнать  о  сенсационном  убийстве,  охотно  записывали.  Безус¬
ловно,  читателю  приятнее  узнать,  что  тело  найдено  в  роскош¬
ном  отеле,  а  не  в  стоге  сена.
 Доктор  Нилеруд  тоже  достаточно  подробно  обрисовал  пред¬
ставителям  прессы  свою  роль  в  этих  страшных  событиях.  Он
подчеркнул,  что  как  врач  хотел  прийти  на  помощь  госпоже
Янссон.  К  сожалению,  было  слишком  поздно.  Не  забыл  он  упо¬
мянуть  и  о  том,  какая  погода  была  в  тот  вечер  и  как  они  с  гос¬
подином  Хардингом  порывались  идти  за  четыре  километра  в
полицейский  участок,  несмотря  на  проливной  дождь  и  страшные
молнии.  От  этого  намерения  пришлось  отказаться,  так  как
остальные  жильцы  пансионата  категорически  запретили  им
идти.
 Врач  из  Упсалы  просил  только  не  фотографировать  его.  Он
не  хотел,  чтобы  коллеги  обвинили  его  в  саморекламе,  это  про¬
тивно  врачебной  этике.  Корреспонденты  не  преминули  отмс¬
тить  в  своих  блокнотах  необычайную  скромность  rattslakare.
Господин  Хардинг,  напротив,  охотно  позволил  себя  фотографиро¬
вать.  Он  представился  как  крупный  делец  из  Стокгольма,  веду¬
щий  большие  строительные  работы.  Это  тоже  было  записано.
 Магнус  Торг  мимоходом  заметил,  что  у  него  есть  некоторые
соображения  относительно  личности  убийцы,  но  дело  очень  за¬
путанное  и  следствие  может  потребовать  немало  времени.  Пресса
должна  понять  это  и  не  проявлять  излишней  нетерпеливости.
Из  уст  незаменимой  Лилиан  корреспонденты  получили  подроб¬
ное  описание  украденных  драгоценностей.  Офицер  полиции  по¬
нял,  что  должен  воспользоваться  нашествием  журналистов.  Та¬
ким  путем  все  ювелиры  Швеции  и  Дании  будут  значительно
быстрее  и  шире  оповещены  о  краже,  со  всеми  вытекающими
отсюда  последствиями,  чем  это  сделало  бы  специальное  извеще¬
ние  управления  полиции.
 67

Корреспонденты  остались  довольны.  Каждый  узнал  какую-то
мелкую  деталь,  неизвестную  остальным.  Зная  потребности  прес¬
сы,  Магнус  Торг  специально  позаботился  об  этом.
 Госпожа  Бранде  должна  была  признать,  что  незваные  гости
даже  не  пытались  нарушить  уговор,  заключенный  в  самом  на¬
чале.  Они  не  заглянули  ни  в  одну  из  комнат,  занятых  жильца¬
ми,  не  пробовали  обменяться  с  ними  хотя  бы  несколькими  сло¬
вами.
 После  полуторачасового  визита  корреспонденты  покинули  вил¬
лу  на  Страндвеген.  Было  решено,  что  в  дальнейшем  они  будут
получать  информацию  либо  по  телефону  от  Магнуса  Торга,  либо
в  управлении  полиции  в  Лунде.
 —  Ну,  все  прошло  благополучно,  —  заметила  госпожа
Бранде,  когда  последний  из  представителей  прессы  откланялся
и  удалился.
 —  Только  потому,  —  усмехнулся  офицер,  —  что  на  Ближ¬
нем  Востоке  творятся  дела  поважнее,  и  именно  они  займут  ме¬
сто  на  первых  полосах  газет.  В  противном  случае  вы  бы  так
легка  не  отделались.
 Примерно  через  час  перед  воротами  пансионата  остановился
красивый  спортивный  «вольво».  Из  него  вышел  мужчина  лет
тридцати,  высокий  блондин  с  голубыми  глазами.  Он  был  одет
с  небрежной  элегантностью,  как  человек,  который  может  себе
позволить  одеваться  у  дорогого  портного.  Услышав  фамилию
«Хельмер  Янссон»,  привратник  широко  распахнул  ворота.  «Воль¬
во»  медленно  вкатился  во  двор  и  остановился  возле  полицейской
машины.  Госпожа  Бранде  вышла  встретить  нового  гостя.
 —  При  каких  страшных  обстоятельствах  довелось  нам  снова
встретиться.  Примите  мои  самые  искренние  соболезнования.
 —  Никогда  не  прощу  себе,  что  приехал  так  поздно.  К  сожа¬
лению,  слишком  поздно.  В  связи  с  международной  обстановкой
мое  пребывание  в  управлении  фирмы  казалось  мне  чрезвычайно
важным.  Я  думал,  что  известия,  которые  получил  от  матери  —
просто  игра  женского  воображения.  Увы...
 —  Господин  Магнус  Торг,  —  представила  Астрид  Бранде,  —
господин  Хельмер  Янссон,  сын  Марии  Янссон.  Магнус  Торг  на¬
значен  следователем  по  этому  печальному  делу.  А  это  господин
доктор  Нилеруд  из  Упсалы.
 Мужчины  обменялись  рукопожатиями.
 —  Вашу  телеграмму  я  получил  только  вчера  вечером,  —
объяснил  вновь  прибывший.  —  Известие  обрушилось  на  меня
как  гром  с  ясного  неба.  Я  быстро  закончил  дела,  не  терпевшие
отлагательства,  и  с  самого  утра  гнал  сюда  на  своей  машине.
Как  это  случилось?
 58

Офицер  полиции  коротко  описал  ход  событий.  Янссон  слушал
очень  внимательно,  не  задавая  вопросов.  Когда  офицер  кончил,
директор  Янссон  сказал:
 —  На  следующий  день  после  приезда  в  Ломму  мать  позво¬
нила  мне.  Она  была  очень  взволнована,  просила,  чтобы  я  при¬
ехал,  потому  что  ей  надо  рассказать  мне  о  каком-то  очень  важ¬
ном  деле.  Я  с  трудом  объяснил  ей,  что  международная  ситуация
очень  сложная,  в  любой  момент  может  разразиться  война,  и  я
никак  не  могу  бросить  дела  фирмы.  Она  как  будто  поняла  меня,
но  через  два  дня  позвонила  снова.
 —  Она  не  говорила,  что  ей  грозит  опасность?
 —  При  первом  разговоре  нет,  а  при  втором  сказала  об  этом
вполне  недвусмысленно.  Я  был  уверен,  что  все  это  нервы:  мать
была  очень  переутомлена  и  в  последнее  время  работала  из  по¬
следних  сил.  Все  же  я  посоветовал  ей  обратиться  в  полицию
или  нанять  частного  детектива,  обещал,  что  постараюсь  приехать
хотя  бы  на  один  день,  в  воскресенье.
 —  Она  звонила  еще?
 —  Да.  Все  еще  нервничала,  но  разговор  в  основном  был  о
делах  фирмы.  Я  попросил  ее,  воспользовавшись  пребыванием  в
Мальмё,  выбраться  в  Копенгаген  и  кое-что  сделать  в  нашем  фи¬
лиале.
 —  Она  это  сделала?
 —  Да.  Мать  дважды  ездила  в  Копенгаген.
 —  Говоря  об  опасности,  госпожа  Янссон  как-нибудь  опреде¬
лила  ее?
 —  Сказала  только,  что  у  нее  есть  некоторые  подозрения.
Если  не  ошибается,  то  ее  жизни  угрожает  опасность.
 —  С  чем  это  было  связано?
 —  Мать  была  в  Освенциме,  а  потом  в  Равенсбрюке.  Потеря¬
ла  всех  родных.  Как  у  многих  людей,  которые  провели  несколько
лет  в  том  аду,  каким  были  гитлеровские  концлагеря,  у  ма¬
тери  был  комплекс:  в  каждом  втором  немце  она  видела  военно¬
го  преступника.  К  тому  же  в  последнее  время  ей  часто  прихо¬
дилось  читать  о  палачах  из  Освенцима,  о  скрывающихся  гитле¬
ровцах.  Это  скверно  отразилось  на  ее  нервах.  С  момента  смерти
отца,  то  есть  уже  четыре  года,  она  никак  не  могла  прийти  в
норму,  успокоиться.  Вот  я  и  подумал,  что  она  встретила  тут  ка¬
кого-то  немца  и  приняла  его  за  одного  из  своих  бывших  мучи¬
телей.  Тогда  мне  показалось,  что  это  просто  игра  воображения,
теперь  я  допускаю,  что  это  правда.  Никогда  не  прощу  себе,  что
тут  же  не  бросил  все  и  не  приехал  в  Ломму.  Может,  я  сумел
бы  предотвратить  трагедию.
 —  Если  бы  это  действительно  был  гитлеровский  преступник,
59

узнавший  свою  жертву,  то  он  скорее  удрал  бы,  а  не  пробирал¬
ся  на  виллу,  чтобы  украсть  драгоценности  и  убить  их  хозяйку.
 —  Не  знаю,  —  признался  директор.  —  Ничего  не  понимаю.
Ведь  не  может  быть,  чтобы  в  Швеции  через  двадцать  лет  после
войны  творились  такие  вещи.
 —  Может,  вы  мне  что-нибудь  расскажете  о  своей  матери?
Мы  знаем,  что  она  была  в  Освенциме,  видели  на  ее  руке  выта¬
туированный  номер,  но  ничего  больше.  Как  случилось,  что  гит¬
леровцы  отправили  в  концлагерь  подданную  нейтрального  госу¬
дарства?
 —  Моя  мать  была  полькой,  —  объяснил  Хельмер  Янссон.  —
Ее  арестовали  вместе  со  всей  семьей  и  доставили  в  Освенцим
в  феврале  1942  года.  Там  всех,  кроме  Марии,  сразу  отправили
в  газовую  камеру.  В  Швецию  она  попала  только  в  последние
месяцы  войны.  Тогда  она  была  уже  в  Равенсбрюке.  Если  помни¬
те,  в  ответ  на  вмешательство  Фольке  Бернадота  *  Гиммлер  со¬
гласился  на  эвакуацию  нескольких  тысяч  заключенных  из  Ра-
венсбрюка  и  других  лагерей.  Это  была  очень  шумная  акция.  Все
шведы  поспешили  на  помощь  несчастным.  Многие  из  них  нужда¬
лись  в  длительном  лечении.  Некоторые  потом  вернулись  на  ро¬
дину.  Больше  всего  среди  них  было  поляков,  но  уехали  не  все,
часть  осталась  в  Швеции,  особенно  женщины,  которые  нашли
себе  здесь  мужей.  Одной  из  них  была  моя  мать.
 —  Простите,  —  прервал  его  Магнус  Торг,  —  это  было  два¬
дцать  два  года  тому  назад,  а  ведь  вы  значительно  старше.
 Янссон  улыбнулся.
 —  Вы  правы.  Все  время  говорю  «мать»,  а  забыл  пояснить,  что
Мария  была  второй  женой  отца.  Мне  она  приходилась  мачехой,
но  я  всем  пожелал  бы  такой  матери.
 —  Сказки  о  злых  мачехах  давно  пора  забыть,  —  заметил
офицер  полиции,  —  часто  они  лучше  заботятся  о  приемных  де¬
тях,  чем  другие  о  родных.
 —  Вы  правы,  —  подтвердил  собеседник.  —  У  моего  отца
был  продовольственный  магазин  на  Стирмансгатан,  неподалеку
от  Карла  План.  Мы  и  по  сей  день  сохранили  этот  магазинчик
как  память  о  былом,  хоть  приносит  он  одни  убытки.  Ни  отец,
ни  мать  и  слышать  не  хотели  о  ликвидации  этого  бесполезного
заведения.  Когда  после  лечения  бывшие  заключенные  концлаге¬
рей  возвращались  к  нормальной  жизни,  одни  отправлялись  на
родину,  а  другие  находили  работу  здесь.  Так  Мария  попала  к
*  Граф  Бернадот,  руководитель  шведского  Красного  Креста,
встретился  с  Гиммлером  24  апреля  1945  года  в  Любеке,  добива¬
ясь  освобождения  норвежских,  датских  и  других  узников  из  фа¬
шистских  концлагерей.
 60

нам.  У  нее  не  было  буквально  ничего.  Мать  взяла  ее  к  нам  в
дом.  Бедная  мама  очень  болела,  она  прожила  еще  два  года.  По¬
мимо  работы  в  магазине,  Мария  самоотверженно  ухаживала  за
ней,  да  еще  воспитывала  парня,  то  есть  меня.  Даже  уроки  по¬
могала  делать,  при  этом  она  так  овладела  шведским  языком,  что
говорила  как  урожденная  шведка.
 —  Это  верно,  —  подтвердила  госпожа  Бранде,  —  я  ни  мину¬
ты  не  сомневалась,  что  госпожа  Янссон  родилась  в  Стокгольме.
 —  На  смертном  одре,  —  продолжал  директор,  —  мать  уго¬
ворила  Марию,  чтобы  та  продолжала  воспитывать  меня  и  вышла
бы  замуж  за  отца.  Это  была  большая  жертва  со  стороны  двадца¬
тилетней  и  очень  красивой  девушки.  Все  же  она  пошла  на  нее.
Отец  был  старше  Марии  почти  на  двадцать  лет.  Она  стала  мне
настоящей  матерью,  потому  я  так  и  называл  ее  до  последнего
дня,  хоть  она  была  старше  меня  всего  на  одиннадцать  лет.
 —  Теперь  все  понятно,  —  сказал  Магнус  Торг.
 —  Как  часто  бывает  в  подобных  случаях,  Мария  искренне
привязалась  к  моему  отцу,  хоть  вышла  замуж  не  по  любви.  Она
была  совершенно  одинока.  Все  родные  погибли.  Ей  было  некуда
и  незачем  возвращаться.  В  моем  отце  она  нашла  опору  и  защи¬
ту,  нашла  цель  жизни:  воспитывать  меня  и  превратить  наш  бед¬
ный  магазинчик  во  всемирно  известную  фирму.
 —  Просто  не  верится!
 —  И  все  же  это  так.  Казалось  бы,  простая  девушка,  без  вся¬
кого  опыта  в  торговле,  без  специального  экономического  обра¬
зования,  по  стоило  ей  сменить  роль  продавщицы  на  роль  хо¬
зяйки  магазина,  как  она  стала  меняться  день  ото  дня.  Быстро
познала  тайны  торговли  продуктами  и  заметила  то,  чего  другие
не  замечали:  чтобы  хорошо  заработать,  надо  смело  рисковать.
Зачем  покупать  на  оптовом  складе  несколько  тонн  сахару  или
несколько  десятков  килограммов  кофе,  если  можно  пригнать  в
Швецию  целое  судно  с  кофе  и  продавать  его,  минуя  всех  по¬
средников?  Уж  не  знаю,  какими  аргументами  она  пользовалась,
только  сумела  убедить  отца,  что  не  стоит  всю  жизнь  цепляться
за  маленький  магазинчик.  Надо  все  поставить  на  карту  и  либо
выиграть,  либо  без  сожалений  расстаться  с  тем,  что  имеешь.
Очень  скоро  рядом  с  магазинчиком  появилась  небольшая  фирма
«Эрик  Янссон  и  сын».  Этим  сыном  был  я,  мне  тогда  было  две¬
надцать  лет,  Марии  —  двадцать  три.
 —  Трудно  поверить,  —  снова  заметил  Магнус  Торг.
 —  Да,  это  просто  поразительно:  за  столь  короткий  срок  до¬
биться  таких  успехов.  Правда,  нельзя  забывать  об  отце:  он  был
опытным  торговцем,  знал  рынок,  пользовался  кредитом.  И  все
же  самые  крупные  операции  рождались  в  ее  голове.  Сначала  са¬
61

хар,  кофе,  потом  крупная  партия  угля  из  Польши.  Она  покупа¬
ла  все,  что  тогда  можно  было  купить  в  Европе  и  в  Америке,  и
продавала  там,  где  можно  было  хорошо  заработать.  Конъюнкту¬
ра  была  прекрасной:  Европа  изголодалась,  любой  товар  рвали
из  рук.  Налоги  в  Швеции  тогда  были  ниже,  чем  сейчас.  Торго¬
вый  дом  «Эрик  Янссон  и  сын»  рос  как  на  дрожжах.  У  матери
было  великолепное  деловое  чутье.  Мы  быстро  обзавелись  соб¬
ственным  морским  транспортом  и  стали  организовывать  филиа¬
лы  в  крупных  портах  Европы  и  Южной  Америки.  Фирма  разви¬
валась.  Отец  номинально  был  генеральным  директором,  но  всем
предприятием  управляла  Мария,  он  только  исполнял  роль  тор¬
моза,  удерживая  ее  от  слишком  большого  риска.
 —  Слушаю  все  это  как  какую-то  сказку,  —  не  удержалась
госпожа  Бранде.
 —  Однако  наша  фирма  —  реальность,  и  она  известна  во  всем
мире.  Четыре  года  назад,  после  смерти  отца,  я  стал  главой  пред¬
приятия;  так  пожелала  Мария,  хотя  большая  часть  акций  была
записана  на  ее  имя,  а  остальное  отец  в  своем  завещании  поде¬
лил  между  нами  поровну.  Признаюсь,  я  не  делал  ни  одного  ре¬
шительного  шага,  не  посоветовавшись  с  матерью.  Недавно  она
затеяла  еще  одно  крупное  дело:  зафрахтовала  целую  флотилию
танкеров.  Это  была  опасная  игра.  Можно  было  прогореть,  а  если
не  прогореть,  то  потерять  миллионы.  Сами  понимаете,  что  зна¬
чит  иметь  тоннаж  для  перевозки  нефти,  когда  Суэцкий  канал
заблокирован.  И  все  же  цены  на  морской  фрахт  подскочили.
Снова  Мария  выиграла.  Только  ей  не  суждено  было  довести  эту
игру  до  конца.
 —  Вы  говорили,  что  у  госпожи  Янссон  не  осталось  никого
из  близких  родственников,  —  заметил  Магнус  Торг.
 —  Ни  близких,  ни  дальних.  Я  в  этом  уверен.
 ’—  Скажите,  ваша  мать,  я  позволю  себе  так  ее  называть,
много  ездила  за  границу?
 —  Конечно.  У  нее  были  дела  во  многих  странах  мира.
 —  А  ближе,  в  Европе,  где  она  бывала?
 —  Везде,  хотя  очень  неохотно  ездила  в  Германию:  послед¬
ствия  пребывания  в  концлагере.  Она  всегда  вздрагивала  при
звуке  немецкой  речи.  Вы  знаете,  немцы  имеют  обыкновение  очень
п!умно  вести  себя,  особенно  на  отдыхе  за  границей.  Мать  это
ужасно  нервировало.
 —  Ав  Польше  она  бывала?  Может,  посетила  место  бывшего
концлагеря  в  Освенциме?
 —  Бывала  и  в  Польше,  но  не  очень  часто.  Пару  раз  ездила
туда  отдыхать.  Лечилась  в  каком-то  санатории.  Каталась  на  лы¬
жах  в  Закопане.  Жила  у  моря.
 62

—  Коммунистические  власти  Польши  не  чинили  ей  препят¬
ствий  с  получением  визы?
 —  Нисколько.  Ведь  мы  проводили  крупные  экспортно-импорт¬
ные  операции  с  Польшей.  У  матери  были  прекрасные  отношения
в  польском  посольстве  на  Карлавеген.  Она  бывала  там  на  дипло¬
матических  приемах,  являлась  членом  Общества  шведско-поль¬
ской  дружбы.
 —  У  нее  были  враги?
 —  Человек,  управляющий  такой  крупной  фирмой,  должен
иметь  если  не  врагов,  то  конкурентов,  завистников.  Это  оче¬
видно.
 —  Вы  кого-нибудь  подозреваете?
 —•  Абсолютно  никого.  Единственный  вариант,  который  при¬
ходит  мне  на  ум,  —  это  убийство  матери  каким-то  скрывающим¬
ся  гитлеровцем,  которого  она  случайно  встретила  здесь.  Я  уже
говорил  об  этом.
 —  А  пропажа  драгоценностей?
 —  Именно  эта  пропажа  кажется  мне  подозрительной.  Не  мо¬
гу  представить,  чтобы  один  человек  мог  убить  другого  ради  не¬
скольких  колец  и  браслеток  стоимостью  семь-восемь  тысяч  крон.
 Офицер  полиции  усмехнулся.
 —  Вы  человек  очень  богатый,  —  заметил  он.  —  Для  вас
восемь  тысяч  крон  —  пустяковая  сумма.  Согласен,  что  для  сред¬
него  шведа  это  тоже  не  бог  весть  что,  хотя  и  составляет  зара¬
боток  нескольких  месяцев.  Уверяю  вас,  убийства  совершались
и  ради  значительно  меньших  сумм.
 —  Да,  вы  правы,  —  согласился  Янссон.  —  Если  потребует¬
ся  моя  помощь,  мои  деньги,  мое  влияние,  я  в  вашем  распоря¬
жении.  Преступник  должен  быть  найден  и  наказан.  Ему  не
должно  быть  спасения  в  нашем  мире.  Убить  такую  женщину,
как  Мария!
 Магнус  Торг  слегка  склонил  голову.  Он  не  стал  объяснять
молодому  миллионеру,  что  шведская  полиция  не  нуждается  в
помощи,  у  нее  достаточно  средств,  чтобы  отыскать  убийцу  даже
под  землей.  Спросил  только:
 —  Мне  говорили,  что  ваша  мать  в  телефонных  разговорах
пользовалась  каким-то  иностранным  языком.  Каким?
 —  Она  свободно  владела  английским  и  французским.  Знала,
конечно,  немецкий.  С  тех  времен.  Но  старалась  им  не  пользо¬
ваться.
 —  Это  не  был  ни  один  из  этих  языков.
 Янссон  улыбнулся  и  произнес  несколько  фраз  на  каком-то
жестком,  шелестящем  наречии.  Очевидно,  это  были  стихи,  окон¬
чания  рифмовались.
 63

—  Вот,  вот,  именно  так  говорила  госпожа  Янссон,  —  под¬
хватила  хозяйка  пансионата.
 —  Это  по-польски,  на  родном  языке  моей  матери.
 —  Вы  владеете  польским?
 —  Да.  Она  научила  не  только  меня,  но  и  отца.  Нам  это  ча¬
сто  помогало  в  делах:  мы  могли  объясняться  с  нашими  поль¬
скими  контрагентами,  а  также  между  собой,  не  опасаясь,  что
нас  подслушают.  Вы  ведь  знаете,  как  широко  распространен
промышленный  и  торговый  шпионаж.
 —  Разговоры,  которые  госпожа  Янссон  вела  с  вами  из  Лом-
мы,  тоже  были  по-польски?
 Директор  на  минуту  заколебался.
 —  Да,  —  признал  он,  —  мать  обычно  говорила  со  мной  по-
польски.  Будучи  лояльной  гражданкой  и  даже  патриоткой  Шве¬
ции,  она  в  глубине  души  осталась  полькой.  Наверное,  думала
она  по-польски.  Этим  языком  она  пользовалась  при  каждой  воз¬
можности.
 В  этот  момент  Магнус  Торг  заметил,  что  какой-то  мужчина
входит  в  столовую  через  дверь,  ведущую  с  террасы.  Прибывший
огляделся  и,  увидев  людей  в  салоне,  направился  туда.  Офицер
полиции  знал  его.  Это  был  шеф  репортеров  вечерней  газеты
«Квельспостен»,  выходящей  в  Мальмё,  редактор  Свен  Бреман.
 Свен  Бреман  улыбнулся  полицейскому  и,  стоя  на  пороге  са¬
лона,  сказал:
 —  Я  слышал,  что  тут  побывал  целый  табун  разных  писак.
Не  люблю  толпы,  поэтому  решил  прийти  попозже.  Мне  везет,
я  поймал  самого  Магнуса  Торга.  А  рядом  с  ним  директор  Янссон.
С  госпожой  Бранде  я  тоже  имел  удовольствие  познакомиться.
Догадываюсь,  что  здесь  и  доктор  Нилеруд.  По-моему,  я  всех
узнал.
 Довольный  собой  и  эффектом,  вызванным  его  внезапным  по¬
явлением,  репортер  подошел  к  столику  и  по  очереди  поздоро¬
вался  с  присутствующими.  Потом  сел  в  одно  из  кресел  и  за¬
метил  :
 —  О,  вы  пили  кофе.  Надеюсь,  и  для  меня  найдется  чашечка.
 Госпожа  Бранде  была  настолько  поражена,  что  непроизволь¬
но  приказала  Лилиан,  явившейся  за  посудой:
 —  Подай  господину  чашку  кофе.
 —  Tack  sa  mycket  *,  —  поблагодарил  журналист,  когда  гор¬
ничная  выполнила  приказание.  Он  бросил  в  чашку  четыре  ло¬
жечки  сахару,  размешал,  сделал  большой  глоток  и  небрежно
сказал:  —  Теперь  можно  поговорить  об  этом  ужасном  преступ-
 Болыпое  спасибо  (шведск.).
 64

лении.  Что  вы  думаете  о  нем,  forste  kriminalassistent?  Уж  очень
мне  не  нравится  история  с  драгоценностями.  Если  бы  речь  шла
о  чековой  книжке,  я  бы  не  сомневался,  что  это  один  из  наших
моторизованных  хулиганов  решил  воспользоваться  удобным  слу¬
чаем  и  зашел  слишком  далеко.  Может,  вы  его  поймали  на  месте
преступления?
 —  Нет,  —  ответил  Янссон,  —  все  указывает  на  то,  что  мать
была  убита  во  сне.  Взяли  только  украшения.
 —  Значит,  не  raggare  *,  —  заметил  Свен  Бреман.  —  Они
слишком  умны,  чтобы  убивать  ради  пары  побрякушек.
 —  Прежде  всего,  —  вмешался  Магнус  Торг,  —  может,  вы
объясните  нам,  господин  редактор,  каким  образом  вы  уговорили
привратника  впустить  вас  сюда?
 —  О-о!  —  рассмеялся  репортер.  —  Я  бы  скорее  договорился
с  Цербером,  чем  с  этим  парнем,  стоящим  у  ворот.
 —  Так  как  же  вы  вошли?
 —  У  меня  есть  свой  способ.  —  Свен  Бреман  хотел  побольше
заинтриговать  представителя  власти.
 —  Это  интересно,  —  в  голосе  Магнуса  Торга  зазвучали  ме¬
таллические  нотки.  Он  уже  не  шутил.
 —  Ради  нашей  старой  дружбы,  так  и  быть,  раскрою  вам
тайну.  Я  попросту  вошел  через  дыру  в  ограде.
 VI. 	Записки  судебного  врача
 Итак,  в  доме  полно  полиции.  Директор  Хельмер  Янссон  про¬
вел  в  Ломме  несколько  часов.  Вызвал  сюда  руководителя  копен¬
гагенского  филиала  своей  фирмы  и  поручил  ему  все  заботы,  свя¬
занные  с  подготовкой  похорон,  которые  состоятся  в  Стокгольме.
Сразу  после  обеда  единственный  теперь  владелец  фирмы  «Эрик
Янссон  и  сын»  помчался  на  своей  гоночной  машине  обратно  в
столицу.  Перед  этим  он  успел  поговорить  по  телефону  с  Лондо¬
ном,  Парижем,  Гамбургом  и  Женевой.  Уж  такова  судьба  круп¬
ных  дельцов:  даже  над  матерью  поплакать  некогда.
 Этот  репортер  из  «Квельспостен»  тоже  наделал  шуму.  Видно,
полицейские  из  Лунда  здорово  соскучились  без  дела:  уж  очень
рьяно  они  обшаривали  место  преступления  и  окрестности.  Я  хо¬
рошо  помню,  как  наш  молодой  forste  kriminalassistent  категори¬
чески  утверждал,  что  убийца  должен  был  иметь  крылья,  чтобы
попасть  на  балкон  третьего  этажа.  А  оказалось,  что  крылья  ни
*  Дословно,  на  охотничьем  жаргоне,  —  искатели  добычи;
моторизованные  представители  «золотой  молодежи»,  которые  за¬
частую  становятся  преступниками.
 б  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  1
 65

к  чему.  Хватило  дыры  в  ограде,  точнее,  в  металлической  сетке,
которая  окружает  весь  наш  парк.
 Не  могу  забыть  удивленного  и  немного  глупого  выражения
лица  нашего  следователя,  когда  Свен  Бреман  в  ответ  на  вопрос,
как  он  попал  в  пансионат,  спокойно  ответил:  «Просто  пролез
через  дырку  в  ограде».  Наш  дорогой  Магнус  Торг  просто  опешил.
Первой  среагировала  хозяйка:
 —  Вы  проделали  дыру  в  моей  ограде?
 —•  Вовсе  нет.  Кто-то  это  сделал  до  меняли  очень  неплохо,  —
спокойно  объяснил  репортер.  —  Моя  скромная  заслуга  в  том,
что  я  нашел  этот  замаскированный  вход  и  воспользовался  им,
чтобы  выпить  кофе  в  столь  приятной  компании.
 —  Где  эта  дыра?  —  спросил  Магнус  Торг.
 —  Там,  за  большим  каштаном,  —  репортер  махнул  рукой.
 —  Проводите  нас,  пожалуйста.
 —•  Даже  кофе  не  дадут  выпить,  —  Свен  Бреман  изобразил
неудовольствие.  —  Не  очень-то  гостеприимна  лундская  полиция.
Ну  да  чего  не  сделаешь  для  нашей  дорогой  власти.  Пошли.
 Он  встал  с  кресла,  пересек  салон,  потом  столовую  и  спустил¬
ся  с  террасы  в  парк.  Обогнул  клумбу  с  пестрыми  цветами  и  на¬
правился  по  газону  в  сторону  большого  разлапистого  каштана,
росшего  у  самой  ограды.  С  обеих  сторон  к  сетке  примыкали  гу¬
стые  кусты.  Свен  раздвинул  ветки  и  указал  пальцем.  Действи¬
тельно,  в  этом  месте  сетка  была  разрезана  снизу  и  почти  до  са¬
мого  верху.  Стоило  оттянуть  ее,  чтобы  открылась  широкая  щель,
сквозь  которую  взрослый  человек  мог  свободно  пролезть  в  парк
или  из  парка.
 Магнус  Торг  осмотрел  сетку.
 —  Разрезана  острыми  ножницами.  Дня  два  назад,  не  боль¬
ше,  место  разреза  еще  не  успело  потемнеть.
 —  Я  рад,  что  смог  оказать  нашей  всеведущей  полиции  эту
маленькую  услугу,  —  съехидничал  репортер.  —  Надеюсь,  мне
это  зачтется.
 —  Да  ну  вас  к  черту!  —  шутка  редактора,  видно,  здорово
задела  Магнуса  Торга.  —  Ведь  я  приказал  своим  людям  осмот¬
реть  все  самым  тщательным  образом.  Вот  я  им  покажу.
 Он  побежал  к  пансионату,  чтобы  крепко  поговорить  со  свои¬
ми  помощниками,  и  вскоре  привел  их  к  злополучной  дыре.  Они
стали  оправдываться.
 —  Мы  обошли  весь  парк.  Тут  кусты  и  дерево  мешали  по¬
дойти.  Сетка  держалась  крепко  и  была  хорошо  натянута.  Отку¬
да  мы  знали,  что  этот  гад  ее  перерезал.
 —  Я  должен  добавить,  —  Свен  Бреман  решил  выручить  по¬
лицейских,  —  что  когда  я  пытался  проникнуть  в  парк,  то  чуть
66

не  проглядел  эту  дыру:  так  хорошо  она  была  замаскирована.
В  двух  местах  была  даже  связана  проволокой,  я  бросил  ее  куда-
то  в  траву.  Проход  было  очень  трудно  обнаружить.
 —  Если  уж  вы  его  обнаружили,  то  они  тем  более  должны
были  это  сделать,  —  злился  офицер.  —  Сам  не  доглядишь,  так
вот  что  получается.  Мы  ломаем  голову,  как  убийца  мог  попасть
в  пансионат,  а  тут  такая  дыра,  что  чуть  не  на  машине  можно
въехать...
 —  Есть  проволока,  —  один  из  полицейских  поднял  ее  с
земли.  —  Проход  маскировали  недавно.  Такая  проволока  ржа¬
веет  за  несколько  дней,  а  эта  совсем  чистая.
 —  Лучшее  доказательство  тому,  что  это  убийца  гос¬
пожи  Янссон  прокладывал  здесь  дорогу,  —  заметил  редактор
Бреман.
 Я  пролез  сквозь  дыру  наружу.  Все  пространство  до  самого
Страндвеген  заросло  кустами.  Можно  было  совершенно  незамет¬
но  подойти  от  шоссе  к  сетке  и  спокойно  действовать  ножница¬
ми.  Я  наклонился  и  попробовал  обнаружить  какие-нибудь  сле¬
ды.  Напрасно.  Дождь  все  смыл.
 Когда  мы  вернулись  в  салон,  репортер  допил  свой  кофе  и,
обращаясь  к  Магнусу  Торгу,  сказал:
 —  Услуга  за  услугу.  Я  показал  вам  дорогу,  по  которой  про¬
шел  убийца.  Готов  умолчать  о  том,  что  потребовалось  появление
журналиста,  чтобы  ее  обнаружить,  а  то  наша  бравая  полиция
боится  лезть  в  кусты,  чтобы  не  запачкать  мундиры.  За  это  вы
должны  честно  сказать  мне,  как  далеко  продвинулось  след¬
ствие.  Той  толпе,  что  была  здесь  до  меня,  вы  нарассказали  вся¬
ких  баек,  а  я  хотел  бы  поговорить  серьезно.
 Магнус  Торг  давно  был  знаком  с  редактором  Свеном  Брема-
ном,  знал,  что  он  один  из  лучших  шведских  репортеров.  У  него
острое  перо,  может  безжалостно  высмеять  тех,  кто  ему  не  уго¬
дит.  В  то  же  время  на  него  можно  положиться.  Он  никогда  не
откроет  тайны,  если  это  может  повредить  полиции.  Офицер  пред¬
почел  иметь  в  лице  редактора  союзника,  а  не  врага,  поэтому
решил  открыть  ему  всю  правду,  включая  гипотезу,  выдвинутую
Хельмером  Янссоном.
 —  Конечно,  наш  разговор  совершенно  конфиденциален.  Эти
сведения  не  для  печати.
 —•  Знаю,  очень  жаль.  Концепция  господина  Янссона  весьма
интересна,  хоть  не  очень  правдоподобна.  И  все  же  нельзя  исклю¬
чить  и  такой  возможности.  Госпожа  Янссон  могла  встретить  на
улице  в  Мальмё  или  Копенгагене  какого-то  немца,  бывшего
своего  мучителя  в  Освенциме.  Она  узнала  его,  а  он  понял,  что
разоблачен.  Выследил  ее  и  постарался  ликвидировать.
 5* 	67

—  Не  могу  согласиться  с  такой  версией,  —  сказал  я.  —
Случись  так,  этому  немцу  достаточно  было  сесть  в  первое  по¬
павшееся  такси,  чтобы  исчезнуть  бесследно.  Он  мог  бы  вообще
покинуть  Швецию.  К  тому  же  трудно  поверить,  чтобы  военный
преступник  до  сих  пор  мог  спокойно  жить  здесь.  Ведь  прошло
уже  двадцать  лет.  Он  должен  был  встретить  немало  людей,  ко¬
торые  могли  бы  его  разоблачить.  Много  наших  соседей-датчан
побывало  в  гитлеровских  концлагерях.  Тысячи  иностранцев  еже¬
годно  посещают  Швецию.  Среди  них  наверняка  были  люди,  ко¬
торые  могли  бы  его  узнать.  Я  могу  согласиться,  что  госпожа
Янссон  встретила  кого-то,  кто  напомнил  ей  одного  из  лагерных
эсэсовцев,  поэтому  она  и  была  так  взволнована.  Но  погибла  она
от  руки  совсем  другого  человека,  который  позарился  на  ее  дра¬
гоценности.  Ведь  сын  говорил,  что  в  последнее  время  она  была
переутомлена  и  очень  нервничала.  Она  увидела  мнимую  опас¬
ность  и  не  заметила  настоящей.
 —  Но,  господин  доктор,  у  вас  нет  ни  одного  доказательства.
 —  Есть,  и  не  одно.  Прежде  всего  исчезнувшие  драгоценно¬
сти.  Затем  тщательная  подготовка,  предшествовавшая  преступ¬
лению.  Этот  человек  должен  был  внимательно  изучить  окрестно¬
сти,  привычки  своей  будущей  жертвы  и  распорядок  дня  в  пан¬
сионате.  Все  это  продолжалось  не  меньше  двух  дней,  в  которые
убийца  кружил  около  пансионата.  Госпожа  Янссон  не  могла  не
заметить,  что  ее  выслеживает  человек,  которого  она  подозревает,
а  значит,  подозрения  перешли  бы  в  уверенность.  Тут  уж  она
не  стала  бы  медлить  и  сообщила  бы  в  полицию.  Но  ведь  она
этого  не  сделала.  Значит,  выслеживал  ее  не  тот  человек,  о  ко¬
тором  вы  говорите.  Драгоценности  —  это  понятный  мотив.  Ва¬
ша  же  теория,  хоть  и  более  привлекательна,  но  не  выдерживает
критики.
 —  Не  могу  поверить  в  столь  поразительное  стечение  обстоя¬
тельств,  —  упорствовал  офицер  полиции.
 —  Я  думаю,  —  заметил  журналист,  —  что  ключ  к  разгадке
кроется  в  пока  неизвестных  нам  фактах,  а  именно:  что  дела¬
ла  госпожа  Янссон  с  момента  прибытия  в  Ломму?  Мы  знаем,
что  она  дважды  ездила  в  Копенгаген  по  делам  фирмы.  Иногда
по  утрам  в  одиночестве  прогуливалась  вдоль  пляжа.  Но  чаще
всего  уходила  из  дому  после  обеда  и  возвращалась  только  к  ужи¬
ну,  а  то  и  позже.  Очевидно,  она  поддерживала  какие-то  контак¬
ты  с  неизвестными  нам  людьми.  Может,  один  из  них  стал  ее
убийцей?
 —  Пожалуй,  —  согласился  я,  —  вы  правы.  В  жизни  этой
женщины  есть  какая-то  тайна.  Даже  в  день  смерти,  когда  мы
утром  стали  уговаривать  ее  пойти  с  нами  на  пляж,  она  отка¬
68

залась,  сославшись  на  какое-то  свидание.  А  за  обедом  сказала
горничной,  что  может  вернуться  после  ужина.
 —  Человек  не  иголка.  Завтра  во  всей  прессе  будут  подроб¬
ные  описания  убийства  со  множеством  снимков,  включая  фо¬
тографии  госпожи  Янссон.  Думаю,  это  даст  результаты.  Возмож¬
но,  объявятся  очевидцы,  которые  смогут  что-нибудь  сообщить,  —
сказал  Свен  Бреман.  —  На  вашем  месте,  уважаемый  forste  kri¬
minalassistent,  я  бы  не  стал  сложа  руки  ждать  этих  очевидцев,
а  разослал  бы  своих  людей  с  фотографиями  госпожи  Янссон  в
Мальмё,  Лунд  и  другие  местечки.  Стал  бы  показывать  эти  сним¬
ки  шоферам  автобусов,  таксерам,  кельнерам  в  кафе  и  рестора¬
нах  —  словом,  всем,  кто  по  роду  своей  службы  сталкивается
со  множеством  людей.  Может,  кто-нибудь  припомнит  Марию
Янссон  и  сможет  что-нибудь  рассказать  о  ней  и  ее  знакомствах.
Не  могу  представить  себе,  чтобы  она  всегда  была  одна.
 Магнус  Торг  слегка  улыбнулся:
 —  Мы  этим  занимаемся  со  вчерашнего  дня.  Пока  безрезуль¬
татно.  Конечно,  пресса  наделает  шуму  вокруг  этого  дела,  но  я
не  очень-то  надеюсь  на  последствия.
 —  Есть  еще  одна  загадка,  —  добавил  журналист.  —  Каким
образом  убийца  умудрился  попасть  в  пансионат  и  выйти  из  него,
никем  не  замеченный?  Правда,  я  тоже  сумел  преодолеть  ограду,
но  стоило  мне  появиться  на  террасе,  как  господин  Торг  сразу
заметил  это,  хотя,  честно  признаюсь,  я  хотел  сыграть  шутку  и
незаметно  пробраться  на  второй  этаж.
 —  Сейчас,  после  убийства,  —  объяснил  я,  —  все  значитель¬
но  более  внимательны,  чем  были  раньше.  Правда,  мы  слышали,
что  Лилиан  либо  сидит  в  холле,  либо  запирает  дверь  на  ключ,
но  это  скорее  теория.  На  практике,  я  думаю,  не  только  входная
дверь,  но  и  калитка  часто  оставались  открыты.  Да  тут  нечему
и  удивляться.  Никто  ничего  не  боялся.  Краж  здесь  почти  не
бывает.
 —  Вы  ошибаетесь,  —  запротестовала  госпожа  Бранде.  —  До¬
ступ  в  пансионат  не  был  таким  легким,  как  вы  изображаете.
Это  вовсе  не  теория,  что  входная  дверь  была  либо  заперта,  ли¬
бо  под  присмотром.  Я  очень  за  этим  слежу.  Дело  даже  не  в  во¬
рах,  хоть  мои  гости  обычно  люди  состоятельные,  у  которых  есть
что  украсть,  например,  чековую  книжку.  Прежде  всего  я  хочу
обеспечить  жильцам  пансионата  полный  покой  и  тишину.  Если
бы  калитка  не  была  на  запоре,  тут  вечно  крутились  бы  всякие
любопытные,  сующие  нос  в  любую  щель.  Я  убедилась  в  этом
сразу  после  того,  как  открыла  пансионат  и  еще  не  успела  по¬
ставить  запоров.  Каждый  день  приходили  какие-то  люди.  Одни
69

считали,  что  тут  кафе,  другие  придумывали  что-то  еще.  Швед
обычно  не  интересуется  своими  соседями,  но  если  уж  выберется
на  прогулку  или  в  отпуск,  то  непременно  хочет  повсюду  заглянуть
и  все  разузнать.  Повесить  же  на  ворота  табличку  «Посторонним
вход  воспрещен»  было  бы  антирекламой.  Поэтому  я  просто  за¬
пираю  двери.
 —  Однако  я  прекрасно  помню,  что,  когда  впервые  вошел  в
этот  дом,  в  холле  никого  не  было.  Мне  пришлось  громко  крик¬
нуть,  чтобы  вызвать  кого-нибудь.  Я  мог  спокойно  подняться  на
третий  этаж.  Это  же  самое  сделал  убийца.
 —  Прошу  прощения,  доктор,  —  возмутилась  Астрид
Бранде.  —  Вы  забыли  добавить,  что  вошли  вместе  с  посыльным
из  магазина,  который  всегда  доставляет  мне  продукты.  У  него
есть  ключ  от  калитки,  поэтому  вас  никто  и  не  встретил.  Кроме
того,  вы  оба  вошли  не  через  главный  вход,  а  через  черный  в
полуподвал,  откуда  посыльный  направился  в  кухню,  а  вы  —
в  холл.
 —  Неважно,  каким  образом  я  попал  сюда.  Факт  тот,  что  я
оказался  в  холле  и  никто  меня  не  заметил.  Кто  знает,  не  вос¬
пользовался  ли  убийца  тем  же  путем.  Наверняка  мы  знаем  толь¬
ко  одно:  убийца  явился  снаружи,  а  не  прячется  среди  гостей
пансионата,  у  всех  нас  есть  алиби.  Уважаемый  господин  Торг,
я  думаю,  в  этом  уже  убедился.
 -  Да,  —  согласился  Магнус  Торг,  —  никого  из  жильцов
пансионата:  ни  хозяйку,  ни  гостей,  ни  прислугу  я  не  могу  по¬
дозревать  в  убийстве.  И  не  потому,  что  нельзя  придумать  под¬
ходящего  мотива  преступления,  просто  у  всех  есть  твердое  али¬
би.  Правда,  доктор  Нилеруд  считает,  что  я  слишком  молод  для
такого  запутанного  дела,  но  этот  вопрос  я  проверил  очень  тща¬
тельно.
 Признаться,  я  немного  смутился.  Видно,  мои  замечания  в  на¬
чале  дневника  задели  молодого  следователя.  Я  совсем  забыл,  что
пишу  под  копирку  и  один  экземпляр  передаю  ему.  Я  был  не
совсем  тактичен.  Следовало  бы  изъять  первую  страничку.  Да  те¬
перь  уже  ничего  не  поделаешь.
 —  То,  что  убийца  пришел  снаружи,  нам  известно,  мы  даже
знаем  дорогу,  которой  он  воспользовался,  чтобы  попасть  в
парк,  —  сказал  Свен  Бреман.  —  Интересно  другое:  когда  и  как
он  попал  на  третий  этаж?
 —  Он  мог  это  сделать  только  до  четырех  часов.  Я  спустился
вниз  на  бридж  без  пяти  четыре.  Вскоре  появилась  госпожа
Бранде,  а  потом  и  мои  партнеры.  Исключено,  чтобы  этот  чело¬
век  мог  проскользнуть  наверх  во  время  нашей  игры.  Кто-нибудь
из  нас  непременно  бы  его  заметил.
 70

—  Может,  вы  так  увлеклись  игрой,  что  ничего  не  видели  во¬
круг?
 —  Нет!  Мы  играли  очень  спокойно.  К  тому  же  деревянная
лестница  немного  скрипит;  даже  если  очень  стараться,  невоз¬
можно  подняться  наверх  совершенно  беззвучно.  А  ведь  убийца
Марии  Янссон  не  только  поднялся,  но  и  спустился.
 —  Он  мог  спуститься  по  трубе.  Она  выглядит  вполне  солид¬
но,  может  выдержать  человека.  Или  просто  спрыгнул  с  балкона
третьего  этажа  на  балкон  второго,  а  спуститься  оттуда  —  совсем
пустяк.
 —  Это  еще  один  аргумент,  подтверждающий  мой  тезис,  что
не  следует  искать  убийцу  среди  военных  преступников.  Ведь
бывшему  эсэсовцу  сейчас  бы  было  под  пятьдесят.  В  этом  воз¬
расте  люди  уже  не  лазают  по  трубам  и  не  прыгают  с  балкона
на  балкон.
 —  Вы  правы,  —  признал  репортер.  —  Как  ни  погляди  на  это
дело,  ничего  не  известно.
 —  Я  тоже  ничего  не  могу  понять,  —  честно  признался  я.
 —  Ия  тоже,  —  подхватил  Магнус  Торг,  —  но  непременно
разберусь.  Я  в  этом  абсолютно  уверен,  как  в  том,  что  за  ночью
приходит  день.
 Он  твердо  верил  в  свою  счастливую  звезду.
 VII. 	«Den  gammle  Polacken»*
 Воскресенье,  10  июня.
 Дело  все  больше  запутывается.  Я  уж  не  знаю,  что  обо  всем
этом  думать.  Может,  мы  имеем  дело  с  международной  бандой?
Может,  Мария  Янссон  знала  какую-то  важную  тайну  и  потому
погибла?  А  может,  у  нее  были  с  собой  не  только  те  драгоцен¬
ности,  которые  она  показывала  Лилиан?  Даже  не  хочется  ве¬
рить,  что  все  это  произошло  не  в  джунглях  Америки  или  Аф¬
рики,  а  в  самом  сердце  Европы,  в  Швеции,  самой  цивилизован¬
ной  и  спокойной  стране  мира.
 Но  начну  сначала.  Только  так  все  события  вчерашнего  и  се¬
годняшнего  дней  станут  если  не  объяснимы,  то  хотя  бы  упоря¬
доченны.
 Как  и  предвидел  Магнус  Торг,  вся  субботняя  пресса  дала
подробные  описания  пансионата  на  Страндвеген  и  снимки  госпо¬
*  Старый  поляк  (шведск.).
 71

жи  Янссон.  Газеты  были  буквально  набиты  подробностями  из
жизни  «самой  богатой  женщины  Швеции».  Подробно  писали  и
о  ее  великолепном  доме  в  Стокгольме,  о  блестящей  карьере  неза¬
метной  продавщицы  маленького  продовольственного  магазинчи¬
ка.  Откуда  эти  корреспонденты  сумели  все  разузнать  —  остает¬
ся  для  меня  тайной.  Ведь  директор  Янссон  рассказывал  о  своей
матери  только  в  нашем  узком  кругу,  а  все  мы  сочли  этот  раз¬
говор  сугубо  конфиденциальным.
 «Квельспостен»  дала  описание  того,  каким  образом  убийца
проник  в  парк,  перерезав  сетку  ограды.  Намекнула  и  на  таин¬
ственные  одинокие  прогулки  fru  Янссон.  Газета  призвала  чита¬
телей,  которые  видели  или  что-либо  знали  о  госпоже  Янссон,
незамедлительно  сообщить  в  полицию.  В  этом  чувствовалась  ру¬
ка  редактора  Свена  Бремана.  Кстати  сказать,  он  оказался  впол¬
не  порядочным  человеком  и  не  опубликовал  ни  слова  помимо
того,  что  было  согласовано  со  следователем.
 Тут  и  началось.  Телефоны  управления  полиции  в  Мальмё  и  в
Лунде  звонили  непрерывно.  Сотни  людей  сообщали,  что  видели
Марию  Янссон  в  самых  различных  местах,  разбросанных  чуть
ли  не  по  всей  Скании,  зачастую  в  одно  и  то  же  время.  Дежурные
записывали  сообщения,  благодарили  информаторов  и  тут  же  пе¬
редавали  все  в  наш  пансионат.  Здесь  Магнус  Торг  с  помощью
двух  полицейских,  да  и  меня  тоже,  наносил  данные  на  боль¬
шую  карту  Скании.  На  флажках,  которые  он  втыкал  в  указан¬
ные  места,  была  точная  дата  и  час.  Конечно,  всякая  ошибка
тут  же  обнаруживалась.  Ведь  трудно  себе  представить,  чтобы
Мария  Янссон  могла  беседовать  с  тремя  мужчинами  в  малень¬
ком  кафе  с  Ландскроне  и  одновременно  сидеть  в  парке  Трелле-
борга  в  обществе  пожилой  женщины.  Мало  того,  в  тот  же  са¬
мый  час  она  села  на  паром,  направляющийся  из  Мальмё  в  Ко¬
пенгаген,  где  ее  ждал  черный  лимузин  с  зашторенными  окнами.
 Правда,  два  сообщения  были  чрезвычайно  интересны.  Некий
хозяин  магазина  в  Мальмё  уверял,  что  Мария  Янссон  была
у  него  за  четыре  дня  до  ее  смерти.  Содержание  их  разговора
было  столь  удивительным,  что  мы  тут  же  сели  в  полицейскую
машину  и  помчались  в  Мальмё,  на  Остра  Фёрстандсгатан.
 Здесь  размещался  большой  магазин  мехов.  На  витрине  —  нор¬
ки,  каракульча,  пантеры.  Внутри  —  товары  по  меньшей  мере  на
несколько  миллионов  крон.  Нас  встретил  высокий  элегантный
мужчина  с  сединой  на  висках.  Увидев  сквозь  витрину  автомобиль
с  надписью  «Polis»,  он  сразу  понял  цель  нашего  визита  и  кратко
сообщил:
 —  В  субботу  утром  в  магазин  вошла  женщина.  У  меня  были
клиенты,  и  я  попросил  ее  подождать.  Она  села  в  это  кресло.  Я  не
72

мог  быстро  освободиться:  мех  —  это  не  литр  молока,  и  покупа¬
тель  не  сразу  решается  заплатить  несколько  сотен  или  даже  ты¬
сяч  крон.  Я  еще  раз  извинился  за  задержку,  но  она  сказала,  что
не  спешит.  Вошли  еще  две  женщины.  Я  хотел  сначала  обслужить
ожидавшую,  но  она  снова  сказала,  что  не  торопится,  и  предложи¬
ла  отпустить  тех  двоих.  Когда  мы  остались  в  магазине  одни,  она
спросила,  не  поляк  ли  я.  Я  ответил  утвердительно.  Тогда  она
представилась.  Я  не  сразу  связал  имя  Марии  Янссон  с  известной
экспортной  фирмой.  Госпожа  Янссон  перешла  на  польский  и  объ¬
яснила,  что,  как  ей  сказали,  я  и  мой  напарник  поляки,  и  потому
она  хочет  обратиться  к  нам  с  одной  просьбой.  Я,  конечно,  отве¬
тил,  что  для  соотечественницы  мы  сделаем  все,  что  в  наших
силах,  и,  несомненно,  договоримся  как  о  цене,  так  и  об  условиях
оплаты.  Я  думал,  что  госпожа  Янссон  хочет  купить  мех  и  не  рас¬
полагает  необходимой  суммой.  Правда,  цены  у  нас  твердые
и  кредит  мы  предоставляем  на  общих  основаниях,  но,  вы  сами
понимаете,  и  в  торговле  есть  место  чувствам.  Особенно  если  ты
поляк,  а  твоя  клиентка  —  полька.
 —  Я  полагаю,  этой  даме  не  нужен  был  кредит,  —  усмехнул¬
ся  Магнус  Торг.
 —  Теперь-то  я  знаю,  —  продолжай  меховщик,  —  что  fru
Янссон  могла  бы  купить  несколько  таких  магазинов  и  не  обед¬
нела  бы,  но  тогда  я  этого  не  знал,  видел  ее  впервые  в  жизни.
Госпожа  Янссон  объяснила,  что,  возможно,  потом  купит  какой-
нибудь  мех  в  моем  магазине,  но  сейчас  речь  идет  совсем  о  дру¬
гом.  И  она  задала  мне  один  вопрос.
 —  Знаю,  —  прервал  я.  —  Она  спросила,  не  были  ли  вы
в  фашистском  концлагере.
 —  Действительно,  —  наш  собеседник  взглянул  на  меня
с  нескрываемым  удивлением.  Уверен,  что  и  Магнус  Торг  проникся
ко  мне  уважением.  Меховщик  продолжал:
 —  Точнее,  она  спросила  нас  обоих,  потому  что  подошел  мой
напарник,  не  сидели  ли  мы  в  Освенциме.  К  счастью,  нет.  Из
Польши  мы  бежали  во  время  войны  и  добрались  до  Швеции  на
маленькой  рыбацкой  лодке.  Это  было  в  самом  начале  войны,
в  ноябре  1939  года.  Нас  было  пятеро.  Мы  выбрались  из  малень¬
кой  рыбачьей  деревушки  Халупы  на  Хелю,  сумели  обойти  немец¬
кие  патрули  и  через  два  дня  были  на  Борнхольме,  оттуда  поплы¬
ли  дальше,  в  Швецию.
 —  Госпожа  Янссон  объяснила,  почему  она  ищет  кого-нибудь,
сидевшего  в  Освенциме?
 —  Нет.  Но  она  была  очень  огорчена,  что  мы  не  оправдали  ее
надежд.  Спрашивала,  не  знаем  ли  мы  кого-нибудь  поблизости,  кто
был  узником  этого  концлагеря.
 73

—  Она  интересовалась  только  Освенцимом?
 —  Только.  Когда  я  сказал  ей,  что  знаю  нескольких  поляков,
которые  были  в  Дахау  и  в  Маутхаузене,  она  ответила,  что  интере¬
суется  только  бывшими  заключенными  Освенцима.
 —  И  вы  ей  ничем  не  смогли  помочь?
 —  Ничем.  Я  только  сказал  ей,  что  где-то  на  побережье  живет
рыбак,  которого  шведы  называют  «den  gammle  Polacken».  Как
будто  он  был  в  Освенциме,  но  мы  сами  не  видели  этого  человека
и  не  знаем,  где  он  живет.  Говорят,  он  большой  чудак,  и  потому
слухи  о  нем  дошли  и  до  нас.  Нам  рассказала  о  нем  одна  из
наших  клиенток,  когда  узнала,  что  мы  поляки.
 —  «Старый  поляк»,  —  заметил  Магнус  Торг.  —  Не  сказал  бы,
что  прозвище  уж  очень  оригинально.  Боюсь,  нелегко  будет  найти
этого  рыбака.  Но  все  же  попробуем.  Госпожа  Янссон  больше  ни¬
чего  не  говорила?
 —  Нет.  Только  переживала,  что  никак  не  может  найти  нуж¬
ного  человека,  даже  не  обязательно  поляка.
 —  И  все?
 —  Все.  Она  не  сказала,  что  сама  была  в  Освенциме.  Я  узнал
об  этом  только  из  газет..  Увидев  фотографию  госпожи  Янссон,
я  сразу  вспомнил  свою  необычную  клиентку  и  позвонил  в  поли¬
цию.  Буду  рад,  если  моя  информация  вам  пригодится.
 —  Большое  вам  спасибо,  —  Магнус  Торг  поблагодарил  собе¬
седника,  и  мы  покинули  этот  шикарный  магазин.
 —  Наконец  какая-то  зацепка,  —  сказал  офицер  полиции.  —
Но  почему  ей  был  нужен  именно  бывший  узник  Освенцима?
 —  Это  подтверждает  гипотезу  Хельмера  Янссона,  —  заметил
я.  —  Очевидно,  госпожа  Янссон  была  под  впечатлением  встречи
с  кем-то,  кто  напомнил  ей  одного  из  военных  преступников.  Но
она  не  была  в  этом  абсолютно  уверена,  хотела  найти  еще  одного
свидетеля,  искала  и  нашла  своего  убийцу.
 —  Как  это  так?  —  спросил  один  из  полицейских.
 —  Да  очень  просто.  Она  нашла  бывшего  заключенного  Освен¬
цима,  а  тот  позарился  на  ее  украшения.  Разведал,  где  она  живет,
пробрался  к  ней  в  комнату  и  убил  ее.  Ему  надо  было  избавиться
от  нее,  чтобы  замести  следы.
 —  Вы  думаете,  это  «старый  поляк»?
 —  Не  знаю.  Может,  он,  может,  кто-то  другой.  Не  исключено,
что  убийца  никогда  и  не  был  в  Освенциме.  Просто  госпожа
Янссон  в  поисках  нужного  человека  наткнулась  на  какого-то  про¬
ходимца,  который,  пытаясь  выудить  у  нее  несколько  крон,  выдал
себя  за  бывшего  лагерника.  Потом,  видя,  что  такая  роль  ему  не
под  силу  и  что  сумочка  миллионерши  не  раскрывается  перед  ним,
решает  добиться  своего  с  помощью  убийства.
 74

—  Тогда  бы  он  забрал  и  чековую  книжку,  —*  полицейский
снова  вернулся  к  уже  неоднократно  использованному  аргументу*
 —  Госпожа  Янссон  искала  прежде  всего  поляков.  Может,  най¬
денный  ею  поляк  недавно  прибыл  в  Швецию  и  не  знал  правил
обращения  с  чековыми  книжками,  а  может,  вообще  не  знал
шведского  и  потому  не  мог  заполнить  чек?
 —'  Вы  продолжаете  считать,  что  убийца  был  иностранец.  Сна¬
чала  подозревали  югославов,  теперь  перекинулись  на  поляков.
 -  Да  потому,  что  не  могу  допустить,  чтобы  швед  или  пред¬
ставитель  какой-нибудь  другой  цивилизованной  нации  мог
убить  женщину  из-за  нескольких  колец  или  браслеток,  —  объ¬
яснил  я.
 Я  думал,  что  мы  сразу  вернемся  в  Ломму,  но  офицер  прика¬
зал  шоферу  заехать  в  управление  полиции  в  Мальмё.  И  правиль¬
но  сделал:  нас  искали  по  всему  городу.  В  полицию  обратился
человек,  показания  которого  начальство  сочло  весьма  важными.
Связавшись  с  Ломмой,  полицейский,  оставленный  в  пансионате
госпожи  Врандс,  сообщил,  что  мы  поехали  в  Мальмё,  потому  нас
здесь  и  искали.
 Новым  информатором  был  водитель  такси.  Вот  его  сообщение:
 —  Я  стоял  на  Скепсброн,  возле  пристани.  Это  было  в  про¬
шлую  пятницу  после  полудня.  Как  раз  прибыл  паром  из  Копен¬
гагена.  Такси  подъезжали  к  воротам  и  забирали  пассажиров.
Когда  подошла  моя  очередь,  ко  мне  села  женщина.  Багажа  у  нее
не  было.  Видно,  даже  масла  и  сыра  не  купила  в  Копенгагене,
хотя  все  так  делают:  ведь  там  дешевле.
 —  Эта  женщина  сошла  с  парома?
 —  Наверняка.  К  машине  подошла  со  стороны  пристани.  Спро¬
сила,  согласен  ли  я  ехать  в  Истад.
 —  И  вы  согласились?
 —  Конечно!  Такой  выгодный  рейс  нечасто,  случается.  Клиент¬
ка  просила  поторопиться,  ей  надо  было  попасть  в  Истад  до  шести.
Села  она  не  сзади,  а  рядом  со  мной.  Очень  симпатичная  жен¬
щина.  Мы  всю  дорогу  разговаривали.
 —  О  чем?
 —  Да  как  всегда  в  дороге.  Рассказывал  ей  о  местах,  по  кото¬
рым  ехали,  об  истории  Скании,  о  новом  движении  сепаратистов,
которые  хотели  бы  отделить  Сканию  от  Швеции  и  создать  свою
республику.  Уже  рисуют  на  машинах  свой  флаг!  Их  наберется
сотни  две.  Та  женщина  слушала,  иногда  спрашивала  о  чем-то;
так  мы  и  ехали.  Когда  я  поинтересовался,  не  из  северной  ли  она
Швеции,  она  рассмеялась  и  сказала,  что  родилась  в  Польше.
Я  удивился:  по  разговору  ее  можно  было  принять  за  настоящую
шведку.  Видно,  у  поляков  способности  к  языкам.  Я  знаю  одного
75

поляка,  который  говорит  так,  словно  всю  жизнь  прожил  в  Маль¬
мё.  У  него  большой  магазин  мехов,  я  часто  его  вожу.
 —  Вы  дали  его  адрес  своей  клиентке?
 —  Да.  Она  очень  обрадовалась,  что  может  встретить  в  Мальмё
поляка.  Собиралась  зайти  в  тот  магазин...  Так  за  разговорами  мы
и  доехали  до  Истада.  Как  раз  прибыл  паром  из  Польши.  Женщи¬
на  вышла  у  пристани  и  велела  мне  ждать,  а  сама  вошла  в  зда¬
ние  пристани.  Я  тоже  вылез  из  машины.  Моя  клиентка  вскоре
снова  показалась  на  улице,  но  уже  в  обществе  какого-то  мужчи¬
ны  в  морском  мундире.  Они  остановились  и  заговорили  на  ка¬
ком-то  незнакомом  языке,  может,  на  польском.  Мужчина  остано¬
вил  нескольких  пассажиров,  сошедших  с  парома.
 — 	Шведов?
 —  Нет.  Наверно,  поляков.  Он  говорил  с  ними  на  том  же
языке.
 —  Что  было  потом?
 —  Ничего  особенного.  Моя  пассажирка  попрощалась  с  этим
моряком  и  снова  села  в  машину.  Мы  сразу  отъехали.  По  дороге
я  спросил,  удачной  ли  была  поездка.  Она  ответила,  что  нет
и  что  ей  еще  раз  придется  приехать  в  Истад.
 —  Вы  вернулись  в  Мальмё?
 — 	Нет.  Та  женщина  попросила  отвезти  ее  в  Ломму,  поэтому
в  Сведали  я  свернул  на  Клягеруп,  оттуда  —  на  Арлёв.  Так  мы
объехали  Мальмё.
 —  Она  вышла  у  пансионата?
 —  Нет.  Теперь  уж  я  знаю,  что  она  жила  в  пансионате,  видел
снимки,  а  тогда  она  мне  велела  остановиться,  не  доезжая  метров
двести.  Заплатила  и  пошла  пешком  в  сторону  Бьярред.  Перед
этим  договорилась  со  мной  на  следующий  день.  Мы  снова  поеха¬
ли  в  Истад1  и  снова  повторилась  та  же  история.  Так  мы  ездили
еще  в  воскресенье  и  в  понедельник.  Когда  мы  в  понедельник  воз¬
вращались  в  Ломму,  та  женщина  сказала,  что  все  эти  поездки
были  просто  потерей  времени  и  ничего  не  дали.  Она  ничего  не
объяснила,  а  я  побоялся  спросить.  Когда  доехали  до  Ломмы,  она
поблагодарила  меня  и  сказала,  что  я  ей  больше  не  нужен.  Хотя
эти  рейсы  были  для  меня  очень  выгодны  и  я  неплохо  заработал,
она  на  прощанье  прибавила  еще  круглую  сумму,  как  она  вырази¬
лась  —  «за  потерянное  время».  Когда  я  нынче  утром  раскрыл
«Сидсвенска  Дагбладет»,  то  на  первом  же  снимке  узнал  мою  быв¬
шую  клиентку.  Я  не  мог  сразу  приехать  в  полицию:  был  выгод¬
ный  рейс  за  город,  поэтому  явился  только  сейчас.
 —  Вы  не  знаете,  что  интересовало  ту  женщину  и  о  чем  рас¬
спрашивал  пассажиров  морской  офицер?
 76

—  Понятия  не  имею.  Он  говорил  по-польски,  а  я  не  знаю  это¬
го  языка.
 —  Офицер  был  всегда  один  и  тот  же?
 —  Да.  Она  говорила  только  с  ним.
 —  А  вы  бы  его  узнали?
 —  Конечно.  Ведь  я  видел  его  четыре  раза.
 —  Он  был  с  парома?
 —  Нет.  Мы  всегда  подъезжали  к  пристани  раньше,  чем  под¬
ходил  паром.  Госпожа  Янссон  сразу  отправлялась  в  здание.  Они
выходили  вместе  в  то  время,  когда  первые  пассажиры,  прошед¬
шие  таможенный  досмотр,  появлялись  в  дверях  здания  пристани.
 —  И  всегда  тот  мужчина  обращался  с  вопросами  к  туристам?
 —  Да.  Всегда  он.  Я  заметил  тоже,  что  спрашивал  он  только
людей  пожилых,  лет  за  сорок.
 —  Ну  что  ж,  —  заметил  Магнус  Торг,  —  если  мы  сейчас
выедем,  то  поспеем  в  Истад  до  прибытия  парома.  Вы  поедете
с  нами.
 Хозяин  такси  был  не  слишком  обрадован,  но  не  протестовал.
Даже  в  Швеции  таксеры  стараются  не  ссориться  с  полицией.  На¬
против,  мелкие  услуги  властям  могут  в  будущем  неплохо  оку¬
питься.  Он  только  попросил  разрешения  оставить  свою  машину
перед  зданием  полиции  до  своего  возвращения  и  сел  в  нашу  ма¬
шину.  Пришлось  здорово  давить  на  газ,  чтобы  поспеть  к  шести
в  Истад,  но  нам  это  удалось,  и  мы  подъехали  к  пристани  в  тот
момент,  когда  большой  белый  корабль  мягко  подходил  к  берегу,
а  динамики  гремели  приветственным  маршем.
 Мы  быстро  вылезли  из  машины  и  вошли  в  здание  пристани.
Тут  passkontrol  *  и  таможенники  уже  заняли  свои  места,  поджи¬
дая  первых  пассажиров.  .
 Наш  таксер  огляделся  и  показал  головой  на  человека  с  силь¬
но  загорелым  лицом,  в  морском  мундире  с  золотыми  галунами.
 —  Вот  он.
 Мы  подошли,  и  Магнус  Торг  попросил  его  на  несколько  слов,
показав  свое  служебное  удостоверение.  Моряк  представился,
произнеся  какую-то  трудную  польскую  фамилию,  и  пояснил,  что
он  представитель  польского  внешнеторгового  объединения,  под¬
держивающего  связи  со  Швецией.  Спросил,  чем  может  служить.
Вопреки  мнению  таксера  о  врожденных  способностях  поляков
к  языкам,  говорил  он  по-шведски  очень  плохо.  Может,  еще  мало
был  здесь,  чтобы  изучить  язык?
 Офицер  полиции  спросил,  не  припомнит  ли  капитан,  а  он  был
*  Проверяющие  паспорта  (шведск.).
 77

капитаном  морского  флота,  некую  польку,  которая  четыре  дня
подряд  приезжала  в  Истад.
 —  Конечно,  —  обрадовался  капитан,  —  прекрасно  помню.
Госпожа  Янссон,  если  не  ошибаюсь.
 —  Что  ей  было  нужно?
 —  Это  довольно  странная  история.  Она  просила  меня  отыс¬
кать  среди  пассажиров  какого-нибудь  бывшего  заключенного
Освенцима.  Я  пытался  ей  помочь,  спрашивал  многих  поляков,
сходивших  с  парома,  не  был  ли  кто-нибудь  из  них  в  Освенциме.
Но  безрезультатно.  Я  посоветовал  ей  съездить  на  один  день  в  Ще¬
цин,  там  она  без  труда  нашла  бы  не  одного,  а  множество  поля¬
ков,  оказавшихся  жертвами  фашистских  варваров  и  сидевших
в  этом  лагере  смерти.  Но  дама  сказала,  что  такой  человек  нужен
ей  именно  здесь.
 —  Она  объяснила  причину  своих  поисков?
 —  Да.  Сказала,  что  сама  два  года  была  в  Освенциме,  потом
ее  переправили  в  Равенсбрюк,  откуда  она  и  попала  в  Швецию.
Правда,  она  не  уточнила,  зачем  ищет  товарища  по  несчастью.
В  Польше  существует  товарищество  бывших  узников  концлагерей.
Они  помогают  друг  другу,  устраивают  встречи.  Может,  и  она
хотела  завязать  контакты  с  кем-нибудь  из  бывших  заключенных
Освенцима?  Может,  ей  нужен  был  свидетель  для  получения  ком¬
пенсации  за  пребывание  в  концлагере?
 —  Это  отпадает,  —  заметил  Магнус  Торг.  —  Госпожа  Янссон
была  очень  богата.
 —  Что  вы  говорите,  —  удивился  моряк.  —  Я  слышал  об
убийстве  какой-то  миллионерши.  Мне  рассказал  об  этом  один  зна¬
комый  швед  как  о  последней  сенсации.  Так  значит...
 —  Именно,  —  подтвердил  я.  —  Убили  госпожу  Янссон.  Вы
правильно  запомнили  ее  фамилию.
 Офицер  полиции  вынул  фотографию  и  показал  капитану.
 —  Это  она?
 —  Она.  Это  ужасно!  За  что  ее  убили?  Кто?
 —  Мы  бы  сами  хотели  это  знать,  —  ответил  Магнус  Торг.
 Дальнейший  разговор  с  капитаном  не  внес  ничего  нового.
Моряк  больше  ничего  не  знал.  Прежде  чем  покинуть  Истад,  Маг¬
нус  Торг  спросил  еще  одного  пограничника,  исполнял  ли  в  среду
наш  собеседник  свои  обязанности,  как  обычно.  Это  была,  конечно,
формальность,  но  следователь  старался  ничего  не  упустить.  Он
получил  ответ,  которого  и  следовало  ожидать.  В  восемнадцать  ча¬
сов,  когда  прибыл  «Гриф»,  капитан  стоял  на  своем  посту.  *
 Здесь  нам  больше  нечего  было  делать.  Мы  отвезли  таксера
в  Мальмё  и  высадили  его  у  здания  полиции.  Поскольку  поток
сообщений  иссяк  и  нас  не  ждали  новые  известия,  мы  снова  сели
78

в  машину  и  не  спеша  вернулись  в  Ломму,  в  пансионат  fru  Астрид.
Успели  как  раз  к  ужину,  чему,  признаться,  я  был  очень  рад,  так
как  Магнус  Торг  помнил  обо  всем,  но  только  не  о  том,  что  надо
пообедать.
 После  ужина,  как  это  было  заведено  в  пансионате  госпожи
Бранде,  мы  перешли  в  салон.  Хотя  по  телевизору  передавали  ка¬
кой-то  фильм,  никто  даже  не  включил  его.  Все  умирали  от  любо¬
пытства  и  жаждали  узнать,  где  мы  были  весь  день  и  что  делали.
Магнус  Торг  не  счел  нужным  скрывать,  что  мы  пытались  устано¬
вить  контакты  Марии  Янссон  и  результаты  наших  поисков  более
чем  скромны.
 —  Это  интересно,  —  заметил  капитан  Тувессон,  —  почему  та
женщина  так  искала  встречи  с  каким-нибудь  свидетелем  своих
страшных  переживаний  в  Аушвитце?
 Я  должен  пояснить,  что  Тувессон  ничего  не  знал  о  гипотезе
Хельмера  Янссона,  предположившего,  что  его  мать  могла  встре¬
тить  скрывающегося  военного  преступника.
 —  А  мне  кажется,  —  сказала  Нора  Линднер,  —  что  эта  бога¬
тая  женщина  просто  хотела  помочь  кому-нибудь  из  пострадав¬
ших.  Потому  она  и  ездила  в  Истад.
 —  В  таком  случае  ей  вовсе  незачем  было  искать  кого-то,  быв¬
шего  в  Освенциме.  Она  могла,  например,  передать  определенную
сумму  Красному  Кресту  с  условием,  что  эти  деньги  будут  исполь¬
зованы  на  помощь  жертвам  войны  во  Вьетнаме,
 —  Совместное  пребывание  в  заключении,  —  поддержал  Нору
Густав  Далин,  -*  вырабатывает  в  людях  какое-то  внутреннее
единство.  Бывшие  политзаключенные  создают  международные
союзы,  проводят  различные  акции  взаимопомощи.  Можно  понять
госпожу  Янссон,  если  она  хотела  помочь  именно  тем,  с  кем  вме¬
сте  была  в  гитлеровском  аду.
 Магнус  Торг  молчал  и,  видно,  не  собирался  прерывать  этот
поток  рассуждений.  Зато  вмешалась  наша  милая  Лилиан:
 —  Если  госпожа  Янссон  хотела  помочь  какому-нибудь  поля¬
ку,  ей  незачем  было  далеко  искать.  У  нас  в  Ломме  есть  один
поляк.  Это  самый  бедный  человек  в  здешних  местах.  Наверно,
потому  бедный,  что  ужасный  чудак.
 Услышав  эти  слова,  офицер  полиции  даже  вздрогнул,  но  тут
же  овладел  собой  и  спросил  как  бы  нехотя:
 —  В  Ломме  есть  поляк?  Кто  такой?  Никогда  не  слышал...
 Лилиан  пошевелила  губами,  будто  что-то  жевала.
 —  П1е-че-кки,  —  выговорила  она  наконец.
 —  Что  такое?
 —  Шечекки,  —  повторила  девушка.  —  Его  фамилия  Шечек-
ки.  Это  очень  бедный  человек.  Он  живет  в  маленьком  домике  на
79

другом  конце  Ломмы,  там,  где  кончается  пляж.  Домик  стоит
у  самого  моря.  В  нем  всего  одна  комната  и  кухня.  Года  два
назад  он  был  пустой  и  должен  был  идти  на  слом.  Тогда  появился
в  Ломме  этот  Шечекки  и  попросил  у  здешних  властей  разрешения
поселиться  в  этом  доме.  Сам  кое-как  отремонтировал  халупку
и  живет.  Он  так  беден,  что  у  него  даже  нет  телефона.
 —  О-о-о!  —  удивилась  прекрасная  Нора.  —  Жизнь  без  теле¬
фона  должна  быть  невыносима.
 —  Невозможно  часами  болтать  с  приятельницами,  —  подхва¬
тил  Далин.
 Госпожа  Нора  показала  ему  язык  и  погрозила  пальцем.
 —  Ах  вот  как!  Почему  вы  так  меня  не  любите?
 —  Такой  чудак?  —  спросил  Магнус  Торг.
 —  Ужасный,  —  засмеялась  наша  flicka.  —  Ловит  рыбу,  но
только  такую,  какую  хочет.  Скорее  потратит  неделю  на  одного
лосося,  чем  вытащит  пару  тонн  трески.  Любит  ставить  сети  на
угря.  Рыбу  не  сдает  на  оптовый  склад,  а  продает  прямо  клиен¬
там.  Говорит,  что  только  свежая  рыба  вкусная  и  он  не  собирается
травить  людей.  Если  у  него  случается  хороший  улов  и  удается
хорошо  заработать,  он  куда-то  на  время  уезжает.  Когда  его  спра¬
шивают,  где  был,  он  отвечает,  что  навещал  друзей.  Ужасный
чудак.  А  по-шведски  говорит  очень  смешно.
 —  Давно  он  тут  живет?
 —  Давно.  Появился,  когда  меня  еще  не  было  на  свете,  сразу
после  войны.  Тогда  он  еще  был  совсем  не  старый,  но  так  и  не
женился.  У  него  даже  не  было  невесты,  хотя  девушек  в  Ломме
всегда  хватало,  и,  наверное,  не  одна  согласилась  бы  научить  его
получше  говорить  по-шведски.
 —  Вы  тоже?  —  спросил  господин  Хардинг.
 —-  Для  меня  он  слишком  старый.  А  вот  для  тех,  кто  был  за
двадцать  лет  до  меня,  в  самый  раз.
 —  Такая  трудная  фамилия,  —  Мангус  Торг  под  видом  про¬
стого  любопытства,  по  существу,  допрашивал  девушку.  —  Шечек¬
ки,  язык  можно  сломать.  Как  вы-то  научились  его  выговаривать?
 —  А  никто  его  так  и  не  называет,  —  девушка  была  очень  до¬
вольна,  что  внимание  всех  присутствующих  сосредоточилось  на
ее  особе.  —  Все  попросту  говорят  «den  gammle  Polacken»  или  еще
короче  «gammle  fiskaren  *».
 Я  быстро  подсел  к  офицеру  полиции.
 —  Это  тот  самый,  о  котором  говорил  меховщик.  Ведь  не  мо¬
жет  в  здешних  местах  быть  двух  людей,  которых  бы  одинаково
звали  «старый  поляк»  или  «старый  рыбак».  Надо  завтра  же  утром
 *  Старый  рыбак  (шведск.).
 80

разыскать  его  и  поговорить  с  ним,  —  шепнул  я  в  самое  ухо  Маг¬
нусу  Торгу.
 Тот  еле  заметно  кивнул  головой  в  знак  согласия.
 —  Этот  старый  поляк  сейчас  в  Ломме?  —  спросил  он.
 —  Да.  Сегодня  утром  принес  нам  чудесного  лосося.  Будет
завтра  обед.
 Госпожа  Бранде  укоризненно  взглянула  на  девушку.  Хозяйка
пансионата  не  любила,  когда  раньше  времени  открывались  секре¬
ты  ее  кухни.  Лосось,  жаренный  на  решетке,  должен  был  стать
сюрпризом  и  гвоздем  воскресного  обеда.  А  тут  из-за  длинного
языка  горничной  весь  сюрприз  полетел  к  черту.
 Лилиан,  заметив  свой  промах,  умолкла.
 —  Если  лов  так  хорош,  то  старый  рыбак  и  завтра  на  рассве¬
те  выйдет  в  море.  На  лосося  надо  выходить  рано.
 —  Нет,  —  ответила  Лилиан,  —  «den  gammle  Polacken»  по
воскресеньям  никогда  не  ловит.  Он  одевает  свой  лучший  костюм
и  в  десять  часов  едет  в  Лунд,  в  католический  костел.  Наш  пастор
не  раз  пытался  обратить  его  в  истинную  веру,  но,  видно,  этот
человек  решил  так  и  остаться  в  римских  суевериях.  В  Лунде  он
встречается  с  другими  поляками.
 —  А  госпожа  Янссон  тоже  по  воскресеньям  ездила  в  Лунд?
 —  Нет.  Госпожа  Янссон  была  настоящей  шведкой,  хоть  и  ро¬
дилась  в  Польше.  Правда,  в  костел  не  ходила,  но,  когда  два  года
назад  костельский  совет  собирал  на  ремонт  крыши,  госпожа
Янссон  дала  чек  на  пятьсот  крон.  Больше  всех  в  Ломме.
 —  А  на  католический  костел  тоже  давала?  —  спросил  я.
Мне  едва  удавалось  сдержать  смех,  слушая  рассуждения  девушки.
 —  Я  уж  не  знаю.  Спросите  лучше  ксендза  в  Лунде.  У  нас  не
собирали.
 —  Может,  их  крыша  не  протекает?  —  заметил  господин
Далин.
 Тут  уж  все  рассмеялись.
 Я  вынул  из  кармана  коробочку  с  цветными  таблетками.
 —  Последние  события  так  на  меня  подействовали,  —  сказал
я,  —  что  приходится  глотать  успокаивающее.  К  счастью,  взял
с  собой  отличный  барбитурат,  совершенно  безвредный,  но  очень
эффективный»
 При  этом  я  налил  в  стакан  немного  воды  и  проглотил  цвет¬
ную  пастилку.
 —  Меня  тоже  все  это  ужасно  разволновало,  —  пожаловалась
Нора  Линднер.  —  По  ночам  никак  не  могу  уснуть,  а  если  за¬
дремлю,  то  снова  вижу  бедную  госпожу  Янссон,  всю  в  крови.
 Это  была  неправда.  Моя  комната  рядом  с  комнатой  fru  Линд¬
нер,  поэтому  я  знаю,  что  если  она  и  не  спит  ночью,  то  совсем  по
 О  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	gj

другой  причине.  Впрочем,  какое  мне  дело?  Я  протянул  ей  коро¬
бочку,  но  предупредил:
 —  Это  не  снотворное,  а  просто  успокаивающее.  Если  не  може¬
те  заснуть,  надо  будет  взять  что-нибудь  другое.
 —  Я  думаю,  и  это  мне  будет  очень  кстати,  —  госпожа  Линд¬
нер  проглотила  таблетку.
 —  Может,  и  мне  попробовать,  —  попросила  госпожа
Бранде.  —  На  мою  бедную  голову  столько  свалилось.
 Я  не  возражал.  Действительно,  у  нашей  хозяйки  было  не¬
мало  переживаний.  С  момента  смерти  госпожи  Янссон  прошло
уже  два  дня,  погода  прекрасная,  а  новые  гости  все  не  появ¬
лялись.
 Даже  господин  Хардинг  захотел  успокоить  свои  нервы.  Это
мне  наука.  Зачем  глотал  лекарство  при  всех?  Надо  было  выйти
в  соседнюю  комнату.
 Мы  посидели  еще  с  полчаса.  Разговор  все  время  вертелся
вокруг  убийства,  но  не  принес  ничего  нового.  Я  снова  наклонился
к  Магнусу  Торгу:
 —  Думаю,  что,  если  около  семи  утра  вы  захотите  увидеться
с  этим  рыбаком,  он  уже  будет  на  ногах.  Люди  моря  встают  рано.
Может,  составить  вам  компанию?
 Офицер  почувствовал  просьбу  в  моем  голосе  и  сразу  согла¬
сился  :
 —  Если  только  вы  сможете  рано  встать,  то  пожалуйста.
 Я  взглянул  на  часы.  Было  без  двадцати  одиннадцать.
 —  Иду  спать,  —  сказал  я.  —  Спокойной  ночи.
 Проходя  через  холл,  я  наткнулся  на  froken  Лилиан,  и  мне  тут
же  пришла  в  голову  одна  мысль.
 —  Интересно,  госпожа  Янссон  знала,  что  в  Ломме  живет  ее
сородич?
 Лицо  Лилиан  прояснилось.
 —  Вы  мне  напомнили,  —  сказала  она.  —  За  два  дня  до  смер¬
ти  fru  Мария  спросила  меня  вечером,  слышала  ли  я  о  человеке,
которого  зовут  «den  gammle  Polacken».  Я  ответила,  что  он  живет
в  Ломме,  и  объяснила,  как  его  найти.  Госпожа  Янссон  была  очень
довольна.  Сказала,  что  должна  увидеться  с  ним.
 —  И  ей  это  удалось?
 —  Не  знаю.  Помню  только,  что  в  среду  перед  обедом  госпоже
Янссон  звонили.  Я  подхиаила  к  телефону  и  побежала  наверх  по¬
звать  ее.  Тот,  кто  звонил,  плохо  говорил  по-шведски.  Тогда  я  не
обратила  на  это  внимания,  но  теперь  уверена,  что  это  был  старый
поляк.  Я  слышала  из  холла,  что  они  говорили  на  каком-то  стран¬
ном  языке.
 Я  поблагодарил  девушку  за  информацию  и  сказал,  что  сообщу
82

об  этом  Магнусу  Торгу.  Добавил,  что  иду  наверх  спать.  Горнич¬
ная  призналась,  что  и  она  не  дождется,  когда  гости  разойдутся
по  своим  комнатам,  потому  что  ужасно  устала.
 Я  спал  как  убитый,  но  умею  просыпаться  без  будильника
в  нужное  время,  поэтому  открыл  глаза  ровно  в  четверть  седь¬
мого.  Умылся,  оделся  и  сошел  вниз.  Магнус  Торг  уже  был  на
ногах.  Мы  решили,  что  не  будем  никого  будить.  Ведь  сегодня
воскресенье,  пусть  и  полицейские  поспят  подольше.  К  завтраку
мы  надеялись  вернуться.
 Я  рассказал  офицеру  о  том,  что  удалось  выудить  у  милой  гор¬
ничной.  Он  рассердился:
 —  Мы  сбиваемся  с  ног!  Ищем  как  иголку  в  стоге  сена!  А  эта
девица  самые  важные  сведения  приберегает  для  себя!  Ведь  я  до¬
прашивал  ее  дважды,  а  она  ни  словом  не  обмолвилась  о  телефон¬
ном  звонке  и  о  старом  поляке.  Я  предупреждал  ее,  что  надо  гово¬
рить  всю  правду  и  что  за  дачу  ложных  показаний  она  несет  от¬
ветственность  перед  законом.
 —  Ничего  страшного,  —  попробовал  я  защитить  девушку.  —-
Она  просто  забыла  об  этом  звонке,  а  разговоры  с  госпожой  Янс¬
сон  не  считала  чем-то  важным.  Хорошо,  что  она  мне  об  этом
сказала.
 —  Потеряли  два  дня.  Это  не  шутки.  За  это  время  убийца  мог
удрать  хоть  на  другое  полушарие.  —  Магнус  Торг  не  мог  прос¬
тить  горничной  ее  молчания.
 Мы  сели  в  машину  и  поехали  в  Ломму.  Лилиан  прекрасно
описала  вид  маленького  домика  и  его  расположение.  Действитель¬
но,  это  был  последний  дом  на  выезде  из  Ломмы  в  Арлёв.  От
Страндвеген  к  нему  вела  еле  заметная  тропинка,  наполовину
заросшая  травой.  Постройки,  ибо  кроме  домика  там  был  еще
и  сарай,  находились  метрах  в  пятидесяти  от  шоссе.  От  моря  их
отделяла  только  тридцатиметровая  полоса  пляжа.  На  пляже,
наполовину  вытащенная  на  песок,  лежала  простая  рыбацкая  лод¬
ка,  деревянная,  хорошо  просмоленная.  В  Швеции  такие  лодки
вышли  из  употребления  лет  пятнадцать  назад.  Их  заменили  зна¬
чительно  большие  и  удобные  моторные  катера.  Возле  лодки
висели  растянутые  на  жердях  сети.  Я  сразу  узнал  верши  для
ловли  угрей.
 Мы  подошли  к  дому  и  постучали  в  дверь.  Никто  не  открыл,
в  доме  вообще  не  чувствовалось  никакого  движения.  Полная
тишина.  Офицер  ударил  в  дверь  более  энергично.  Опять  молчание.
Ткнул  ногой.  Безрезультатно.  Нажал  на  ручку.  Дверь  была
заперта.
 Я  подошел  к  окну  и  заглянул  в  комнату.  Можно  было  разгля¬
деть  скромную  мебель  и  расстеленную  кровать.  На  стуле  лежала
6*
 83

одежда.  Я  обошел  дом  и  заглянул  через  небольшое  оконце  в  кух¬
ню.  Окно  было  почти  совсем  закрыто  ставней,  но  мне  удалось
кое-что  разглядеть.  В  углу  стояла  плита,  на  ней  кастрюли.  Посе¬
редине  кухни  —  небольшой  стол  и  два  табурета.  И  тут  я  заме¬
тил...  Нет,  я  не  мог  ошибиться!..
 Позвал  офицера.  Он  тоже  внимательно  вгляделся  в  полутьму
кухни.
 На  полу  у  самой  двери,  в  которую  мы  только  что  стучали,
лежал  человек  в  темной  пижаме.
 VIII. 	Кольцо  с  жемчужиной
(Записки  доктора  Нилеруда)
 ...Воскресенье,  вечер.
 Весь  день  я  пытался  описать  события  вчерашнего  дня  и  сего¬
дняшнего  утра,  но  был  слишком  возбужден,  чтобы  работа  шла
гладко.  Поэтому  кончаю  записи  только  сейчас,  после  ужина...
 Следует  признать,  что  наш  forste  krimina!assistent  не  теряет
хладнокровия  и  не  впадает  в  панику.  Он  только  взглянул  в  окно
и  сразу  заявил:
 —  Этот  человек  мертв.
 —  Может,  он  без  сознания,  —  предположил  я.  —  Надо  вы¬
ломать  дверь  и  попытаться  помочь  ему.  Может,  это  сердечный
приступ.
 —  Нет!  —  твердо  сказал  офицер.  —  На  полу  видны  пятна
крови.  Это  убийство.  Я  совершенно  уверен.
 И  тоном  приказания  добавил:
 —  Вы  поедете  в  пансионат  и  привезете  моих  полицейских.
По  дороге  остановитесь  у  полицейского  поста  в  Ломме.  Пусть
немедленно  сообщат  в  Лунд.  Я  буду  ждать  следственную  бригаду
и  судебного  врача.  Прошу  вернуться  как  можно  скорее.  Я  тем
временем  осмотрю  место.
 Через  пятнадцать  минут  я  уже  снова  был  у  домика  рыбака.
В  оба  конца  гнал  с  сиреной.  Магнус  Торг  опять  заглядывал
в  окошко  кухни.  Услышав,  что  мы  подъехали,  он  обернулся.
 —  Нет  никаких  следов.  Я  внимательно  осмотрел  все  вокруг.
Единственная  надежда,  что  найдем  отпечатки  пальцев  на  ручке
двери  или  внутри  дома.
 Только  теперь  я  заметил,  что  дорожка  перед  самым  домом
выложена  камнями  и  залита  цементом.  Неудивительно,  что  на
ней  не  осталось  следов.
 84

—  Окно  в  комнату  можно  открыть,  —  заметил  один  пз  поли¬
цейских.  —  Форточка  заперта  не  очень  хорошо.  Если  немного  по¬
стучать,  наверно,  откроется.  Тогда  можно  будет  засунуть  руку
и  открыть  верхнюю  и  нижнюю  задвижки.
 —  Нет,  —  остановил  его  Магнус  Торг.  —  Подождем  людей
из  Лунда.  Тому,  внутри,  уже  ничего  не  поможет.  Осмотрите  сарай
и  проверьте,  нет  ли  каких-нибудь  следов  на  пляже.
 В  сарае  лежали  сети,  немного  угля,  наверно,  остаток  с  про¬
шлой  зимы,  и  старый,  давно  не  используемый  велосипед.  От  дома
к  лодке  вели  наполовину  стертые  следы.  Видно  было,  что  кто-то
прошел  этим  пу'гем  дважды,  туда  и  обратно.
 —  Это,  наверно,  рыбак,  когда  вытаскивал  свою  лодку,  —
предположил  полицейский.
 —  Проверим  позже.
 Не  прошло  и  часа,  как  возле  нашей  машины  остановилась
вторая.  Из  нее  вылезли  полицейские  технической  службы  и  уже
знакомый  мне  rattslakare,  доктор  Торстен  Росс.
 —  Вот  мы  и  снова  встретились.  И  опять  при  скверных  обстоя¬
тельствах.  Что  творится  в  этой  Ломме?  —  заметил  симпатичный
врач.  —  Шестнадцать  лет  живу  в  Лунде,  и  за  все  это  время  толь¬
ко  три  человека  утонули  в  море,  причем  на  всем  побережье.
А  тут  каждые  два-три  дня  новый  труп.  Где  он?
 —  Там,  внутри.  За  запертой  дверью,  —  сказал  я.
 —  Может,  он  еще  жив?  Надо  было  выломать  дверь.
 Я  пожал  плечами.
 —  Мне  тоже  так  казалось.  Но  господин  forste  kriminalassistent
решил  иначе.  Он  считает,  тот  человек  мертв.
 —  Ну,  ну,  —  пробормотал  врач,  —  если  это  не  так,  будет
большой  скандал.  Не  оказать  помощь  раненому  или  умирающе¬
му...  Не  хотел  бы  я  тогда  быть  в  шкуре  Магнуса  Торга.
 —  Это  его  дело.  Я  предложил  ему  свои  услуги,  но  не  мог
действовать  вопреки  указаниям  офицера  полиции.  Хотя,  честно
говоря,  я  не  думаю,  что  наш  «великий»  ошибся.
 Тем  временем  сотрудники  технической  службы  внимательно
осматривали  дом.  Искали  отпечатки  пальцев  на  дверной  ручке,
на  косяке  и  даже  на  оконных  стеклах.  Один  сделал  гипсовые
слепки  следов  на  песке  возле  лодки.  Но  они  не  были  довольны
результатами.
 —  Ничего  тут  нет,  —  заявил  один  из  них.
 Пока  шел  осмотр,  начальник  местного  полицейского  поста,
прибывший  сюда  еще  раньше,  чем  бригада  из  Лунда,  сообщал
некоторые  сведения  о  «den  gammle  fiskaren».
 —  Он  жил  тут  уже  лет  двадцать.  Прибыл  прямо  из  госпиталя,
где  лечили  больных  заключенных,  вызволенных  из  фашистских
85

концлагерей  акцией  Фольке  Бернадота.  Вроде  бы  врачи  велели
ему  жить  у  моря.  Он  был  тогда  очень  слаб  и  совсем  не  говорил
по-шведски.  Ему  дали  этот  домик  и  помогли  привести  его  в  по¬
рядок.  Поначалу  поляк  нанимался  на  разные  работы.  Но  какой
от  него  был  толк?  Он  еще  долго  выглядел  так,  словно  прибыл
с  того  света.
 —  Неудивительно,  —  вмешался  Торстен  Росс,  —  я  хорошо
помню  тех  несчастных,  которые  прибывали  на  кораблях  в  Гёте¬
борг  и  Мальмё.  Мало  кто  мог  сойти  на  берег  своими  силами.
В  основном  их  выносили  на  носилках  и  прямо  укладывали  в  са¬
нитарные  кареты.  Надо  было  слышать,  что  они  рассказывали
о  своих  переживаниях  в  гитлеровских  концлагерях.  Просто  чудо,
что  они  вообще  выжили.
 —  Точно,  —  подтвердил  один  из  полицейских.  —  Я  был  тогда
еще  мальчишкой  и  не  все  понимал.  Знаю,  что  некоторые  жители
Ломмы  хотели  взять  его  к  себе,  в  свой  дом.  Но  он  упорно  отка¬
зывался.  Просил  этот  домик.  До  сих  пор,  верно,  никто  не  знает,
кем  был  этот  человек  раньше,  что  делал.  Рыбаком  он  наверняка
не  был.  Только  когда  немного  поправился,  он  стал  выходить
с  нашими  в  море  и  учиться  этому  делу.  Лодку,  которая  там
лежит,  он  купил  у  моего  дяди,  когда  Сигурт  Ходин  сделал  себе
большой  катер  и  предложил  дяде  стать  его  компаньоном.
 —  Говорят,  он  был  большой  чудак  и  человек  очень  скрыт¬
ный,  —  заметил  я.
 —  Да,  —подтвердил  полицейский.  —  Двадцать  лет  назад  он
был  еще  молодой,  не  больше  сорока.  Многие  девушки  Ломмы  не
отказались  бы  видеть  в  нем  если  не  мужа,  то  хотя  бы  жениха
(в  Швеции  принято  до  свадьбы  заключать  пробный  союз.  —
Прим,  автора).  Но  он  ни  на  одну  не  смотрел,  хоть  были  рыбаки,
которые  сватали  ему  своих  сестер  и  дочерей.  Ни  с  кем  он  не
сдружился  за  эти  годы.  Кроме  того,  был  католиком.  Каждое
воскресенье  ездил  в  Лунд,  в  тамошний  костел.  Никто  его  не  наве¬
щал,  по  крайней  мере,  я  ничего  об  этом  не  знаю,  хотя  трудно  не
знать  того,  что  делается  в  Ломме,  если  родился  и  вырос  тут.
А  о  Шечекки  я  больше  ничего  не  могу  сказать.  Только  то,  что
рыбу  он  ловил  всегда  в  одиночку  и  сам  продавал  ее,  обходя
дома.  Люди  охотно  покупали  у  него,  потому  что  он  никогда  не
торговался,  брал,  сколько  дадут.  И  товар,  надо  признать,  у  него
был  хороший.  Такую  отличную  рыбу  другие  не  ловили  и  со  своих
катеров.  А  он  лучше  потратит  несколько  дней  и  поймает  лосося
или  угря,  чем  вытащит  полные  сети  трески  или  сельди.  И  потом,
рыба  у  него  всегда  была  свежая.
 —  Он  куда-нибудь  ездил?  —  спросил  Магнус  Торг.
 86

—  Да.  Как  наловит  побольше  угрей  да  продаст  их,  так  запи¬
рает  дом  и  исчезает  на  несколько  дней.
 —  У  него  было  шведское  гражданство?
 —  Да.  Принял  его  после  восьми  лет  жизни  в  Ломме.
 —  А  заграничный  паспорт?
 —  Тоже  был.
 —  Ездил  за  границу?
 —  Думаю,  ездил.  Иначе  зачем  ему  паспорт?  Года  два  назад
он  говорил  мне,  что  был  в  Польше.  Я  даже  спросил,  не  у  родных
ли.  Он  ответил:  «У  меня  нет  родных».  На  этом  наш  разговор  за¬
кончился.
 —  Ну,  как  там  у  вас?  Кончили?  —  спросил  Магнус  Торг
сотрудников  технического  отдела.
 —  Да.  Можно  взглянуть,  что  там  внутри.
 —  Я  влезу,  —  снова  предложил  один  из  полицейских.
 —  Хорошо.  Но  только  осторожно.  И  сразу  открой  наружную
дверь,  по  дому  не  ходи.
 —  Есть,  —  полицейский  без  труда  открыл  окно,  исчез  в  доме
и  через  минуту  открыл  дверь.
 —  Вы  правы,  —  сказал  он  офицеру.  —  Этот  старик  мертв.
 Мы  с  доктором  Россом  хотели  войти  в  кухню.  Через  открытую
дверь  был  хорошо  виден  старый  поляк.  Он  лежал  на  боку,  под¬
жав  ноги.  Одну  руку  прижимал  к  груди,  где  пижама  была  про¬
питана  кровью.  Лицо  изрезано  морщинами.  Волосы  редкие,  седые
и  коротко  остриженные.  Черты  лица,  и  так  резкие,  еще  больше
заострила  смерть.  На  взгляд  ему  могло  быть  около  семидесяти.
 Я  шагнул  к  двери,  но  Магнус  Торг  остановил  меня.
 —  Сначала  они.
 Мы  с  доктором  Россом,  следователем  и  местным  полицейским
остались  у  порога.  Сени  были  крошечные,  не  больше  чем  полмет¬
ра.  Ровно  столько,  сколько  надо,  чтобы  сдержать  резкие  зимние
ветры,  дующие  со  стороны  Дании,  и  чтобы  снежная  пыль  не  по¬
падала  прямо  в  кухню.  Размеры  другого  помещения  тоже  были
невелики.  Дом  построен  из  толстых  сосновых  бревен,  только  слег¬
ка  обтесанных.  Утеплен  стружками  и  мхом.  В  Лунде,  в  местном
музее,  я  видел  аналогичную  постройку,  насчитывавшую  несколь¬
ко  сотен  лет.  Эта,  наверно,  была  не  моложе.  О  ее  возрасте  свиде¬
тельствовал  хотя  бы  тот  факт,  что  здесь  не  было  потолка.  Просто
на  стропила  с  одной  стороны  была  уложена  крыша,  а  с  дру¬
гой  прибиты  оструганные  доски.  Между  досками  и  крышей,
наверно,  для  тепла  был  простелен  камыш  или  солома.
 В  полу,  сделанном  из  таких  же  досок,  были  широкие  щели.
Хозяин  домика  выкрасил  пол  в  темно-вишневый  цвет.  У  входной
двери  был  прибит  кусок  линолеума.  Такой  же  линолеум  был
87

у  плиты,  находившейся  напротив  входной  двери.  Над  плитой,  ви¬
села  полка.  На  ней  —  кастрюли.  Рядом  —  почерневший  от  старо¬
сти  буфет.  Через  приоткрытую  дверь  можно  было  разглядеть
в  глубине  какие-то  ящички  и  мешочки,  наверно,  запасы  продук¬
тов.  Стоял  большой  алюминиевый  чайник  и  другой,  поменьше,
для  заварки:  явный  признак  того,  что  хозяин  дома  —  иностра¬
нец,  увлекающийся  этим  китайским  напитком,  который  не  поль¬
зуется  в  Швеции  большой  популярностью.
 Здесь  же  помещался  небольшой  стол  с  двумя  табуретками.
Маленький  умывальник  дополнял  скромную  меблировку.  На  столе
стояла  тарелка.  На  ней  —  полбуханки  хлеба  в  целлофановом
мешке.  Рядом  нож.  Еще  стоял  там  стакан  с  остатками  какого-то
напитка.  На  гвоздях,  вбитых  прямо  в  стену,  висели  комбинезон,
старая  рыбацкая  куртка  с  капюшоном,  шапка  и  еще  какая-то
рабочая  одежда.
 .  Фотограф  сделал  серию  снимков.  Дактилоскопист  снова  атако¬
вал  дверь,  на  этот  раз  с  внутренней  стороны,  и  опять  безрезуль¬
татно;  взял  отпечатки  пальцев  убитого.  Затем  техники  перебра¬
лись  в  глубь  кухни.  Настала  наша  очередь.
 Первым  вошел  Магнус  Торг.  Склонился  над  мертвым  и  отвер¬
нул  пижаму  на  левой  руке.  Немного  ниже  локтя  стала  видна  ма¬
ленькая  голубая  татуировка,  точнее  номер:  147859.  Цифры  были
еле  заметны  и  написаны  не  очень  ровно.
 —  Аушвитц,  —  коротко  заметил  доктор  Росс.
 —  Точно  так  же,  как  у  Марии  Янссон.  Только  номер  у  нее
был  значительно  меньше.  Примерно  на  сто  тысяч,  —  сказал  я.
 —  В  Освенциме,  —  объяснил  Магнус  Торг,  —  женщин  и
мужчин  нумеровали  отдельно.  Женщин  туда  привозили  значи¬
тельно  меньше,  отсюда  и  разница  в  номерах.
 Следователь  начинал  мне  положительно  нравиться.  Ведь  пар¬
ню  не  больше  двадцати  восьми  лет.  Откуда  он  знает  обычаи,
которые  были  приняты  в  гитлеровских  концлагерях?
 —  Вы  узнаете  убитого?  —  спросил  офицер  местного  поли¬
цейского.  Это  была  чистая  формальность.  Все  говорило  за  то,
что  это  не  мог  быть  никто  иной,  но  Магнус  Торг  был  формали¬
стом,  а  протокол  осмотра  тела  содержит  пункт  «тело  опознано...»,
поэтому  ему  и  в  голову  не  пришло,  что  этот  пункт  может  остать¬
ся  без  ответа.
 —  Конечно,  —  подтвердил  полицейский.  —  «Den  gammle
Polacken».
 Мы  с  доктором  Россом  наклонились  над  телом.  Мой  коллега
с  трудом  выпрямил  руку,  лежавшую  на  груди.  Под  ней  была
рана  —  вход  пули.  Судя  по  размерам  отверстия,  не  слишком
большого  и  не  маленького,  выстрел  был  сделан  из  «семерки»,
88

причем  почти  в  упор:  на  теле  были  видны  крупинки  пороха.
Такие  же  крупинки  должны  были  находиться  и  на  пижаме.
Судя  по  небольшому  кровотечению,  смерть  наступила  почти  мгно¬
венно.
 —  Хорошо  выстрелил,  —  заметил  доктор  Росс,  —  точно  в
сердце.
 Он  поднял  рубашку  на  спине  убитого,  пытаясь  отыскать  ме¬
сто  вылета  пули.  Его  не  было.
 —  Думаю,  —  сказал  я,  —  пуля  пошла  немного  наискось.
Пробила  правое  предсердие  и  застряла  где-то  под  лопаткой.
 —  Я  тоже  так  считаю,  —  сказал  rattslakare  из  Лунда.  —
Непосредственной  причиной  смерти  было  повреждение  сердечной
мышцы  и  внутреннее  кровоизлияние.  Но  с  полной  уверенностью
я  смогу  это  сказать  только  после  вскрытия.
 —  Для  меня  это  не  так  важно,  —  заметил  Магнус  Торг.  —
Значительно  больше  интересует  меня  этот  номер  на  предплечье.
 —  Интересно,  —  сказал  я,  —  виделась  ли  Мария  Янссон  с
рыбаком?
 —  Могу  расспросить  соседей,  —  предложил  полицейский  из
Ломмы.
 —  Мои  люди  тоже  этим  займутся,  но  местному  все  же
легче.
 —  Я  думаю,  что  они  виделись.  Ведь  Лилиан  утверждает,  что
этот  поляк  звонил  госпоже  Янссон  в  пансионат.
 —  Верно.  Звонил,  но  в  день  смерти  Марии  Янссон.  Часа  за
два  до  убийства.  Может,  они  только  уговорились  встретиться.
 —  Господа,  —  офицер  полиции  призвал  нас  к  порядку,  —
обо  всем  этом  мы  сможем  подумать,  когда  закончим  осмотр  ме¬
ста  преступления.
 С  этими  словами  он  показал  на  лежащий  на  полу  труп.
 —  Без  вскрытия  я  больше  ничего  не  могу  добавить,  —  ска¬
зал  доктор  Росс.
 —  Предполагаемое  время  убийства?  —  спросил  Магнус  Торг.
 —  Думаю,  —  поспешил  ответить  я,  —  между  одиннадцатью
вечера  и  часом  ночи.
 —  А  вы,  доктор  Росс?
 —  Я  тоже  так  считаю.
 Вторично  мы  с  доктором  Торстеном  Россом  высказали  оди¬
наковое  мнение.  Напомню,  что,  осматривая  тело  бедной  госпожи
Янссон,  мы  оба  решили,  что  ее  смерть  наступила  между  пятью
и  семью  часами  вечера.  Признаюсь,  такое  единство  мнений  было
мне  приятно,  несмотря  на  всю  мрачность  ситуации.  Ведь  доктор
Росс  —  выдающийся  специалист.  Я  читал  его  многочисленные
труды  в  специальных  журналах.  Кроме  того,  он  профессор
89

Лундского  университета,  известного  по  всей  Швеции.  И  этот  че¬
ловек  дважды  признал  мою  правоту.  Есть  от  чего  возгордиться.
 Тем  временем  наши  техники  внимательно  осмотрели  всю
кухню  и,  не  найдя  ничего  достойного  внимания,  перешли  в  ком¬
нату.  Комната  была  несколько  больше  кухни,  но  тоже  без  по¬
толка.  Здесь  мебель  была  поприличнее.  На  полу  —  ковер,  прав¬
да,  довольно  потертый.  Стол,  хоть  и  не  новый,  несомненно,  по¬
мнил  лучшие  времена.  То  же  можно  было  сказать  и  о  четырех
стульях.  В  углу  комнаты  стоял  ореховый  шкаф  с  зеркалом.
Рядом  —  стеллаж  с  книгами.  Книг  было  много,  не  меньше
двухсот.  Спал  хозяин  на  тахте,  сейчас  она  была  расстелена.
На  одном  из  стульев  —  аккуратно  сложенная  одежда:  обычные
вещи,  какие  можно  купить  за  сто  восемьдесят  крон  в  первом
попавшемся  магазине  в  Мальмё  или  Лунде.
 Только  теперь  я  заметил,  что  маленький  ночник  на  столике
возле  тахты  все  еще  горит.
 —  Я  думаю,  —  сказал  один  из  полицейских,  —  что  этот
человек  уже  спал  или,  во  всяком  случае,  лежал  в  постели.
Услышав  стук,  он  встал,  подошел  к  двери  и  открыл  ее.  Тут  и
последовал  выстрел.  Убийца  захлопнул  дверь.  Звук  выстрела  за¬
глушило  море.  Вчера  оно  шумело  больше,  чем  обычно.
 —  Должно  быть,  это  был  знакомый  рыбака,  —  заметил  я.  —
Чужому  он  не  стал  бы  открывать  в  такой  поздний  час.
 —  Неизвестно,  что  этот  человек  ему  сказал.  Он  мог  прики¬
нуться  почтальоном,  принесшим  срочную  телеграмму.  Это  ста¬
рая  уловка,  но  почти  всецда  удается.
 —  Тем  более,  —  добавил  полицейский,  —  что  у  старика
не  было  телефона.
 —  Он  действительно  был  так  беден?  —  спросил  я.  Не  иметь
в  Швеции  телефона  —  признак  крайней  нужды.
 —  Нет.  Беден-то  беден,  —  уточнил  полицейский,  —  но  не
до  такой  степени.  Если  бы  он  хотел  иметь  побольше  де¬
нег,  то  мог  бы  чаще  выходить  на  лов.  Но  он  сам  объяснял,  что
деньги  ему  не  нужны..  Лишь  бы  хватило  на  кусок  хлеба.  Чу¬
дак.  Видно,  после  лагерных  переживаний  он  так  и  не  пришел
в  себя.
 Один  из  полицейских  внимательно  осматривал  одежду  уби¬
того,  вынимая  из  карманов  их  содержимое:  старый  кожаный
кошелек,  расческу,  зеркальце,  пачку  сигарет  «Pall  Mall»,  наполо¬
вину  пустую,  носовой  платок,  второй  платок,  совсем  чистый,
пару  серебряных  крон  и  немного  мелочи,  зажигалку,  какой
обычно  пользуются  рыбаки  и  матросы.
 Офицер  полиции  открыл  портфель  убитого  и  вынул  оттуда
несколько  банкнот:  сто  восемьдесят  пять  крон  —  неплохая  сум¬
90

ма  для  такого  бедняка,  каким  он  слыл  среди  соседей.  В  порт¬
феле  был  еще  маленький  календарик  без  всяких  пометок  и  не¬
сколько  счетов,  в  том  числе  из  местной  прачечной.
 —  Да,  немного,  —  проворчал  Магнус  Торг,  —  посмотрите  в
письменном  столе.
 Описывая  комнату,  я  забыл  сказать,  что  возле  одного  из
окон  стояли  письменный  стол  и  очень  удобное  кресло.  На  сто¬
ле  —  пепельница,  перекидной  календарь,  пачка  чистой  бумаги
и  раскрытая  книга.
 Все  ящики  были  выдвинуты,  но  трудно  допустить,  чтобы
здесь  хозяйничал  убийца:  в  ящиках  был  полный  порядок.  В  од¬
ном  —  чистая  бумага,  в  другом  —  какие-то  салфетки  и  множе¬
ство  фотографий  (их  еще  никто  не  просматривал),  ниже  —  снова
книги,  все  по  рыболовству,  и,  наконец,  в  самом  нижнем  —  куча
всяких  лекарств.
 В  большом  среднем  ящике  мы  прежде  всего  обнаружили  за¬
граничный  паспорт  убитого.  С  фотографии  на  нас  смотрел  чело¬
век  лет  на  двадцать  младше  того,  что  лежал  в  кухне.  В  графу
«Имя  и  фамилия»  чьим-то  каллиграфическим  почерком  были
вписаны  слова,  которые  наш  язык  мог  произнести  лишь  с  огром¬
ным  трудом:  Станислав  Тшечецкий.
 —  Ну  и  фамилии  в  этой  Польше,  —  рассмеялся  один  из  по¬
лицейских.  —  Язык  можно  сломать.  Даже  не  верится,  что  там
и  маленькие  дети  говорят  по-польски.
 —  Старая  шутка,  —  заметил  доктор  Росс,  —  по  ту  сторону
Балтики  то  же  самое  говорят  о  шведах.
 —  Не  может  быть.  У  нас  язык  самый  легкий,  —  в  полицей¬
ском  взыграл  патриот.
 Из  паспорта  стало  ясно,  что  убитому  Станиславу  Тшечецко-
му  было  пятьдесят  девять  лет.  В  графе  «Профессия»  стояло
«Рыбак»,  а  в  графе,  свидетельствовавшей  об  образовании,  —
«  Инженер-механик  ».
 Я  даже  присвистнул:  что  это  за  странный  инженер-механик,
который  ловит  рыбу  вместо  того,  чтобы  работать  по  своей,  весь¬
ма  хорошо  оплачиваемой  профессии.  Хотя  бы  на  сахарном  заво¬
де  в  Арлёве.
 Офицер  полиции  внимательно  осмотрел  паспорт.  Хотя  доку¬
мент  этот  был  выдан  четыре  года  назад,  вид  у  него  был  доволь¬
но  потрепанный.  Судя  по  визам  и  пограничным  штемпелям,  по¬
ляк  много  путешествовал.  Каждый  год  несколько  поездок  за  гр&'
ницу:  Бельгия,  Голландия,  Англия,  Франция.  Два  раза  Польша.
Последняя  поездка  в  эту  страну  в  начале  мая.  Все  путешествия
очень  кратковременны:  три,  четыре  дня,  максимум  неделя.
Правда,  в  век  реактивных  самолетов  даже  кругосветное  путе¬
91

шествие  длится  не  больше,  но  все  же  люди,  совершающие  поезд¬
ки  не  по  делам,  а  для  удовольствия,  так  не  спешат.
 В  этом  же  ящике  лежали  две  сберкнижки.  На  одной  было
триста  двадцать  семь  крон,  на  другой  —  восемь  тысяч  семьсот
сорок  крон.  Для  бедного  рыбака,  не  имеющего  даже  телефона,  —
целое  состояние.  И  что  интересно,  последний  взнос  был  сделан
в  пятницу,  причем  довольно  большой  —  тысяча  пятьсот  крон.
 Полицейский  из  Ломмы  был  поражен.
 —  Хоть  этот  человек  никогда  не  обращался  к  властям  за
помощью,  мы  все  считали  его  бедняком,  у  которого  в  кармане
не  бывает  больше  восьмидесяти  крон.
 —  Интересно,  —  сказал  Магнус  Торг.
 В  ящике  оказались  еще  какие-то  документы,  написанные  на
незнакомом  языке,  наверно,  по-польски.  Два  оставшихся  ящика
стола  занимали  письма,  аккуратно  уложенные  в  пачки  и  пере¬
вязанные  шнурком.  На  конвертах  марки  со  всего  мира.
 Магнус  Торг  сложил  все  бумаги  в  большой  мешок.
 —  Отправлю  их  в  Лунд.  Пусть  там  внимательно  разберутся
в  этой  писанине.  Письма  на  разных  языках,  есть  даже  по-италь¬
янски.  Надо,  чтоб  этим  занялись  специалисты.
 —  Очень  странный  человек,  —  заметил  доктор  Росс.
 —  На  сегодня  хватит.  Дом  опечатаем.  Один  из  полицейских
останется  здесь.  Когда  узнаем  какие-нибудь  подробности  об  убий¬
стве  или  хотя  бы  выясним  содержание  его  корреспонденции,  воз¬
можно,  проведем  вторичный  осмотр.
 —  Надо  вызвать  машину,  чтобы  забрали  тело,  —  заметил
врач  из  Лунда.
 —  Это  уже  сделано,  —  ответил  Магнус  Торг.  —  Машина  ско¬
ро  будет.
 —  А  гильза?  —  заинтересовался  я.  —  Судя  по  всему,  убийца
стрелял  с  порога.  Гильза  должна  быть  где-то  поблизости.  Надо
ее  найти.
 —  Я  уже  искал,  —  сказал  Магнус  Торг,  —  пока  вы  ездили
в  пансионат.  Безуспешно.  Наверно,  убийца  ее  забрал.
 —  В  темноте?
 —  Возможно,  он  стрелял,  войдя  в  кухню?  Тогда  он  мог  под¬
нять  гильзу  с  пола.  А  может,  как  это  делают  профессиональные
бандиты,  обернул  пистолет  платком  и  гильза  осталась  в  плат¬
ке?  Или  стрелял  через  карман?
 —  Тогда  бы  не  было  крупинок  пороха  на  теле,  —  возразил
доктор  Росс.
 —  Во  всяком  случае,  гильзы  нет,  —  констатировал  Магнус
Торг.
 Мы  направились  к  выходу.  Когда  проходили  через  кухню,
92

мне  показалось,  что  что-то  блестит  возле  ножки  буфета.  Я  по¬
казал  рукой.
 —  Там  что-то  желтое.  Может,  гильза?
 Один  из  полицейских  заглянул  под  буфет,  но  ничего  не
увидел.
 —  Немного  правее,  —  сказал  я.  —  Определенно  что-то  блес¬
нуло  там,  возле  правой  ножки.
 Полицейский  наклонился,  пошарил  там  рукой,  потом  выпря¬
мился  и  подал  что-то  Магнусу  Торгу.  Мы  с  интересом  столпи¬
лись  вокруг.  На  ладони  офицера  лежало  золотое  кольцо  с  пре¬
красной  жемчужиной.
 IX. 	Следствие  продолжается
 В  понедельник  с  самого  утра  в  пансионат  госпожи  Бранде
стали  прибывать  гости,  но  вовсе  не  те,  каких  хотела  бы  ви¬
деть  на  Страндвеген  хозяйка  этого  заведения.
 Первым  приехал  начальник  лундской  полиции  вместе  с  од¬
ним  из  комиссаров.  Вслед  за  ними  появился  вездесущий  ре¬
портер  из  «Квельспостен»,  редактор  Свен  Бреман.  Затем  позво¬
нили  в  ворота  два  господина  из  Стокгольма,  представители  ми¬
нистерства  внутренних  дел.  Почти  одновременно  с  ними  явился
человек  из  прокуратуры  Мальмё.
 Ничего  удивительного.  Два  убийства,  одно  за  другим,  оба  в
маленьком  курортном  местечке  —  вещь  неслыханная  для  Шве¬
ции.  Даже  события  на  Ближнем  Востоке  несколько  отступили
перед  такой  сенсацией.  Пресса  посвящала  целые  столбцы  описа¬
ниям  Ломмы,  интервью  с  ее  жителями  и  множеству  всяких
предположений.  Немало  досталось  и  полиции.  Когда  forste  kri-
minalassistent  за  завтраком  просматривал  толстую  пачку  газет,
его  рука  заметно  дрожала.
 Сначала  polismastare  долго  беседовал  в  библиотеке  со  своим
подчиненным.  О  чем  они  говорили,  мы  не  узнаем  никогда,  одна¬
ко  факт,  что  у  Магнуса  Торга  после  этого  разговора  даже  уши
были  красными.  Видно,  ему  не  пришлось  выслушивать  похвалы
из  уст  начальника.  Бедняга  понимал,  что  если  следствие  потер¬
пит  фиаско,  то  всю  вину  свалят  на  его  голову.  Довольно  мрач¬
ная  перспектива.
 Редактор  Бреман  обстоятельно  поговорил  с  доктором  Бйорном
Нилерудом.  Оба  считали,  что  полиции  пока  нечем  похвастаться.
Два  главных  открытия:  дыра  в  сетке,  ограждавшей  пансионат,
и  золотое  кольцо,  найденное  под  буфетом  в  доме  убитого  Ста-
 93

нислава  Тшечецкого,  были  сделаны  не  полицейскими,  а  людьми,
случайно  оказавшимися  на  месте  преступления.
 —  Как  в  рыбоводстве,  —  пошутил  журналист.  —  Чтобы
карпы  быстрее  росли,  в  пруд  пускают  пару  щук.  Такой  раздра¬
житель  нужен  и  нашей  полиции,  а  то  она  привыкла  к  спокой¬
ной  жизни:  занимается  дорожными  происшествиями  да  иногда
усмиряет  хулиганов.  То-то  от  этих  убийств  у  нее  голова  кругом
пошла.
 —  А  вы  хотели  бы  сыграть  роль  щуки?
 Свен  Бреман  рассмеялся.
 —  Вовсе  нет.  Я  и  так  всегда  разузнаю  больше,  чем  мои  кол¬
леги  из  других  газет.  Зато  они  не  так  деликатны,  уже  начали
нападать  на  полицию.  Вы  еще  увидите,  как  оппозиция  станет
атаковать  правительство  за  неспособность  администрации  обеспе¬
чить  безопасность  граждан.  И  это  перед  самыми  выборами.
 Репортер  был,  несомненно,  прав.  Это  понимали  и  в  Стокголь¬
ме,  не  случайно  два  сотрудника  министерства  появились  в
Ломме.
 Когда  представители  полиции,  министерства  и  прокуратуры
собрались  в  библиотеке,  туда  же,  к  великому  удивлению  редак¬
тора  Бремана  и  доктора  Нилеруда,  Магнус  Торг  пригласил  и  их.
Они  скромно  уселись  в  уголке,  возле  книжного  стеллажа.
 Слово  взял  начальник  полиции.
 —  Мы  собрались  здесь,  чтобы  посоветоваться,  каким  образом
можно  ускорить  следствие,  —  сказал  polismastare.  —  Поскольку
господа  Бреман  и  Нилеруд  оказали  нам  серьезную  помощь,  мы
сочли  необходимым  пригласить  их  на  наш  совет.
 Оба  представителя  министерства  согласно  кивнули.  Началь¬
ник  полиции  продолжал:
 —  К  сожалению,  следствие  мало  продвинулось  вперед.  Дол¬
жен  сразу  подчеркнуть,  что  назначенный  следователем  forste
kriminalassistent  Магнус  Торг  действует  весьма  энергично  и  его
трудно  в  чем-либо  упрекнуть.  В  этой  ситуации  было  бы  непра¬
вильно  и  неразумно  отстранить  его  от  ведения  дела.  Я  думаю,
что  присутствующие  согласятся  со  мной.
 Все  кивнули  в  знак  согласия.  Свен  Бреман  этого  и  ожидал;
он  все  отчетливей  видел  в  молодом  офицере  козла  отпущения.
Если,  паче  чаяния,  тому  и  удастся  решить  эту  загадку,  то  все
равно  заслуга  будет  приписана  не  ему,  а  управлению  полиции.
 —  После  убийства  Марии  Янссон  произошло  еще  одно  пре¬
ступление.  Убит  старый  рыбак  польского  происхождения.  Если
позволите,  я  и  дальше  буду  называть  его  рыбаком:  трудно  тре¬
бовать  от  моего  бедного  языка,  чтобы  он  выговаривал  одну  из
этих  славянских  фамилий.  Весьма  любопытно,  что  в  доме  ры-
94

бака  найдено  кольцо,  которое,  несомненно,  раньше  принадлежа¬
ло  Марии  Янссон.  Это  кольцо  и  факт,  что  госпожа  Янссон  часа
за  два  до  своей  смерти  разговаривала  с  рыбаком,  позволяют  нам
связать  эти  два  дела.  Могу  сообщить,  что  мы  изучили  все  до¬
кументы,  найденные  в  доме  старого  поляка.  Это  фотографии  с
разных  съездов  бывших  политических  заключенных  и  коррес¬
понденция  частного  характера,  содержащая  переписку  с  бывши¬
ми  заключенными  гитлеровских  концлагерей.  В  письмах  упоми¬
наются  встречи  рыбака  с  товарищами.  Это  объясняет  его  частые,
но  кратковременные  поездки  за  границу.  Мы  проанализировали
доходы  этого  человека.  Они  были  невелики,  но  и  не  так  уж  ма¬
лы,  как  многим  казалось.  Этот  поляк  ловил  только  самую  доро¬
гую  рыбу:  лосося  и  угря.  Лов  не  всегда  удавался,  но  иногда
ему  случалось  поймать  несколько  десятков  лососей.  Он  прода¬
вал  их  в  Мальмё  или  в  Копенгагене.  В  некоторых  ресторанах  у
него  был  даже  свой  счет,  там  с  ним  расплачивались  не  поштуч¬
но,  а  сразу  за  определенный  период.  Как  раз  на  этой  неделе
ресторан  «Гранд  Отель»  в  Мальмё  выплатил  ему  около  двух  ты¬
сяч  крон  за  рыбу,  доставленную  в  течение  последних  месяцев.
Отсюда  и  эта  крупная  сумма  на  сберкнижке.  Убитый  был  вовсе
не  таким  недотепой,  как  казалось  соседям.  Его  годовой  доход
составлял  приличную  сумму,  и  сбережения  его  вполне  объясни¬
мы,  даже  маловаты.  Правда,  следует  учесть,  что  путешествия  не
только  впечатляют,  но  и  немало  стоят.
 Я  думаю,  —  закончил  свое  выступление  polismastare,  —
что  у  каждого  из  вас  есть  какая-то  концепция,  объясняющая
ход  событий.  Мы  будем  рады  выслушать  мнение  каждого.
 Первым  заговорил  репортер.
 —  Если  полиция  хочет  выслушать  нас,  дилетантов,  то  это
лучшее  доказательство,  что  у  нее  нет  собственного  мнения,  ибо
она  ничего  не  знает.  Откуда  же  нам  что-то  знать?  Дело  очень
запутанное.  Оно  не  подходит  ни  под  какие  схемы.  Сын  покойной
госпожи  Янссон  предположил,  что  его  мать  могла  погибнуть  от
руки  скрывающегося  военного  преступника.  Отвлекаясь  от  нере¬
альности  того,  что  такой  преступник  может  скрываться  в  Евро¬
пе,  следует  признать,  что  версия  довольно  интересна,  но  она
имеет  слабые  места.  Прежде  всего,  как  убийца  смог  попасть  в
пансионат,  не  замеченный  людьми,  которые  играли  в  бридж  в
салоне?  Мы  знаем,  что  он  прорезал  дыру  в  ограде,  но  это  не
объясняет  его  дальнейшего  передвижения  по  территории  пан¬
сионата.  Он  забрал  украшения,  но  не  взял  чековой  книжки,
представлявшей  значительно  большую  ценность.  Все  это  необъяс¬
нимо.
 —  Вы  правы,  —  согласился  представитель  прокуратуры.
 95

—  А  убийство  старого  рыбака  вообще  опровергает  эту  гипо¬
тезу.  Если  бы  убийцей  был  какой-то  скрывающийся  гитлеровец,
то  он  бы  как  можно  скорее  удрал.  Ведь  госпожа  Янссон  уже  не
могла  его  разоблачить.
 —  Рыбак  тоже  был  в  концлагере.
 —  Да,  но  он  живет  в  Ломме  уже  двадцать  лет.  Если  бы  он
встретил  человека,  которого  знал  как  фашиста,  то  давно  бы  со¬
общил  полиции.
 —  Это  мог  быть  приезжий,  турист  из-за  границы.
 —  Тем  более  он  давно  бы  удрал,  —  подхватил  репортер,  —
к  тому  же  турист  не  взял  бы  украшений.  Одно  дело  —  убий¬
ство  из  страха  перед  разоблачением  и  совсем  другое  —  грабеж.
И  потом,  как  объяснить,  что  одно  из  колец  оказалось  в  доме
старого  рыбака?  Полагаю,  что  ответ  на  этот  вопрос  может  ре¬
шить  всю  загадку.
 —  Легко  сказать,  —  усмехнулся  господин  из  Стокгольма.
 Второй  представитель  министерства  взял  слово.
 —  Надеюсь,  я  не  должен  объяснять,  насколько  важно  как
можно  быстрее  задержать  убийц  или  убийцу.  Этого  требует  наше
правосудие  и  врожденное  для  шведского  народа  чувство  спра¬
ведливости.  Преступление  должно  быть  наказано.
 Это,  —  добавил  он  после  небольшой  паузы,  —  в  личных
интересах  ведущих  следствие.  Надеюсь,  ясно?  Со  своей  стороны,
от  имени  министерства  гарантирую  вам  всяческую  помощь.  Если
потребуется,  мы  пришлем  из  Стокгольма  лучших  специалистов.
Не  скрою,  если  преступник  не  будет  найден,  это  обернется  ката¬
строфой,  размеры  и  последствия  которой  для  некоторых  лиц  пока
даже  трудно  оценить.
 Угроза  была  недвусмысленной.  У  начальника  полиции  появи¬
лась  такая  мина,  словно  он  держал  во  рту  незрелый  лимон.  Маг¬
нус  Торг  внешне  остался  абсолютно  спокоен.
 —  Я  считаю,  —  заговорил  доктор  Нилеруд,  —  что  все  мы
отдаем  себе  отчет  в  сложности  ситуации.  Как  сторонний  наблю¬
датель  я  должен  признать,  что  полиция  действует  весьма  энер¬
гично.  Правда,  пока  результаты  невелики,  но  я  думаю,  что  это
изменится.  Мне  кажется,  найденное  кольцо  очень  проясняет  си¬
туацию:  отходит  на  задний  план  мифический  военный  преступ¬
ник  и  остается  простой  убийца,  который  позарился  на  драгоцен¬
ности.  Госпожа  Янссон  перед  смертью  познакомилась  с  этим  ры¬
баком.  Он  знал,  что  она  очень  богата,  и  решил  убить  ее,  чтобы
завладеть  драгоценностями.  Может,  он  переоценил  их  стоимость.
Возможно,  госпожа  Янссон  даже  говорила  своему  сородичу,  что
вкладывает  свое  состояние  в  бриллианты.  Он  мог  думать,  что
 96

она  держит  их  в  своей  комнате,  ведь  женщины  не  любят  рас¬
ставаться  со  своими  украшениями.
 —  Но  я  все  же  не  думаю,  что  они  убили  друг  друга,  —
саркастически  заметил  прокурор.
 —  Конечно,  нет.  Просто  оба  были  убиты  одним  человеком.
Поляк,  решив  ограбить  госпожу  Янссон,  был  достаточно  умен,
чтобы  не  делать  грязную  работу  своими  руками.  Он  нашел  по¬
мощника:  мог  отыскать  его  в  одном  из  темных  притонов  в  Маль¬
мё,  даже  своего  сородича,  какого-нибудь  моряка  с  польского
судна.  В  каждом  городе  найдется  человек,  готовый  на  все.  А  нам
известно,  что  старый  рыбак  неплохо  знал  Мальмё.  Он  нашел
нужного  человека,  объяснил  ему  задачу  и  помог  забраться  в
пансионат.  Как?  Не  знаю.  Может,  провел  его  еще  утром  и  спря¬
тал  в  одной  из  комнат?  Ведь  он  часто  приходил  сюда,  приносил
рыбу.  Хорошо  знал  дом,  все  входы  и  выходы.  Он  не  был  здесь
чужим,  а  значит,  не  вызывал  подозрений.  Мог  даже  сделать
так,  чтобы  сосредоточить  внимание  на  себе,  а  тем  временем  его
сообщник  взбежал  наверх  и  спрятался  в  одной  из  комнат,  чтобы
дождаться  госпожу  Янссон.
 —  Гм,  —  пробормотал  прокурор,  не  слишком  убежденный.
 —  И  все  же  я  думаю,  что  было  именно  так.  Совершив  убий¬
ство,  преступник  сбежал  по  балконам.  Для  сильного,  физически
развитого  матроса  это  пустяк.  Даже  я,  наверно,  сумел  бы  это
сделать.  Там  высота  не  больше  двух  метров.  Внизу,  где-нибудь
в  кустах,  рыбак  ждал  своего  напарника  и  отобрал  у  него  весь
улов.  Возможно,  они  пошли  в  домик  поляка  и  там  разделили
драгоценности.  Дальнейшее  нетрудно  предугадать.  Человек,  со¬
вершивший  убийство,  решил,  что  лучше  все  забрать  себе.  Со¬
вершить  второе  убийство  было  значительно  проще.  Застрелить
человека,  одиноко  живущего  у  моря,  тут  нет  никакого  риска.
Преступник  явился  к  рыбаку  поздно  вечером,  под  каким-то  пред¬
логом  уговорил  его  открыть  дверь  и  прямо  с  порога  выстрелил.
Потом  он  отыскал  и  забрал  остальные  драгоценности.  Одно  коль¬
цо  упало  на  пол,  и  он  не  смог  его  найти;  может  быть,  просто
боялся  очень  долго  задерживаться  на  месте  преступления.  Он
погасил  в  кухне  свет  и  захлопнул  дверь.  О  ночнике  в  комнате,
очевидно,  просто  забыл.  На  вашем  месте  я  бы  искал  убийцу  в
портовых  кабаках  Мальмё  или  Гётеборга.  Хотя,  кто  знает,  нахо¬
дится  ли  он  еще  в  Швеции.  Ведь  паром  из  Истада  в  Польшу  хо¬
дит  ежедневно.
 —  Да,  —  признал  репортер  «Квельспостен»,  —  эта  теория  с
железной  логикой  объясняет  всё.  У  нее  только  один  недостаток.
 —  Какой?  —  раздраженно  спросил  доктор.
 —  Она  не  соответствует  истине.  Я  объездил  всю  Европу,  не-
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	97

сколько  раз  был  в  Польше  и  никак  не  могу  согласиться  с  тези¬
сом  предыдущего  оратора,  что  это  народ  бандитов,  убивающих
кого  попало  за  несколько  колечек.  Я  думаю,  того  же  мнения
придерживаются  мои  коллеги-журналисты  и  полиция.  Польские
суда  все  время  посещают  наши  порты.  В  Мальмё  или  Гётеборг
почти  каждый  день  заходят  два-три  корабля  под  бело-красным
флагом.  Дай  нам  бог,  чтобы  все  иностранные  моряки  вели  себя
так,  как  эти  поляки.  Единственное  преступление,  которое  они
себе  позволяют,  это  захватить  на  берег  бутылку  водки,  чтобы
распить  ее  со  своими  шведскими  друзьями.  Да  и  то  инициато¬
рами  такой  «контрабанды»  обычно  бывают  шведы,  уж  очень  их
тянет  к  польской  водке.  Я  никак  не  могу  допустить,  что  убий¬
ство  организовал  этот  старый  рыбак.  С  какой  целью?  Ограбле¬
ния?  Но  у  него  было  в  банке  несколько  тысяч  крон.  Зараба¬
тывал  он  неплохо,  тратил  мало,  разве  что  на  поездки  к  друзьям.
И  такой  человек  мог  польститься  на  горсть  побрякушек  стоимо¬
стью  в  две-три  тысячи  крон,  которые  и  продать-то  было  бы  не¬
легко?
 —  Но  ведь  я  сказал,  —  возмутился  Нилеруд,  —  что  рыбак
мог  ожидать  значительно  большего  улова,  чем  те  несколько
украшений,  которые  госпожа  Янссон  носила  на  себе.  Он  мог  рас¬
считывать  на  ее  знаменитые  бриллианты  и  изумруды.  Если
fru  Мария  говорила  о  них  даже  горничной,  то  наверняка  похва¬
сталась  и  перед  своим  соотечественником.  Он,  несомненно,  взял
бы  и  чековую  книжку,  но  книжка  осталась  нетронутой,  и  это
навело  меня  на  мысль,  что  само  убийство  совершил  иностранец,
незнакомый  с  чековой  системой.  Им  мог  быть  человек  из  со¬
циалистической  страны,  ведь  там  не  пользуются  чеками.
 —  Вы  меня  не  убедили,  —  упорствовал  журналист.
 —  Хорошо,  я  ведь  не  утверждаю,  что  убийцей  был  непре¬
менно  поляк.  Если  это  вам  так  не  нравится,  готов  уступить.
Факт,  что  это  был  какой-то  подонок,  а  носит  ли  он  шведские
документы  или  какие-нибудь  другие,  это  не  так  уж  важно.
Для  меня  исходным  пунктом  служит  кольцо,  лежавшее  под
буфетом.  В  дом  рыбака  его  мог  принести  только  убийца.
 —  С  этим  я  согласен,  —  заявил  Свен  Бреман.
 —  Но  ведь  убийцей  госпожи  Янссон  может  быть  только  ста¬
рый  поляк  или  его  напарник,  тот,  который  потом  убил  рыбака,
чтобы  завладеть  всеми  драгоценностями.  Иначе  быть  не  может.
 —  Версия  господина  Нилеруда,  —  заметил  начальник  поли¬
ции,  —  безусловно,  интересна,  так  как  объясняет  ход  событий.
Но  у  нее  есть  слабое  место:  «den  gammle  Polacken».  Как  нам
удалось  установить,  это  был  человек  кристально  честный,  к  тому
же  не  придававший  большого  значения  деньгам.  Он  отправлял
98

за  границу  значительные  суммы,  адресуя  их  своим  бывшим  то¬
варищам  по  несчастью,  которые  оказались  в  трудных  материаль¬
ных  условиях.  Зачастую  эта  помощь  была  анонимной.  И  такой
человек  мог  стать  убийцей,  польстившись  на  небольшую  сумму?
Нет,  эта  гипотеза  мне  не  нравится.
 —  А  может,  —  все  еще  не  сдавался  доктор  Нилеруд,  —  у
старого  поляка  были  какие-то  счеты  с  госпожой  Янссон?  Всякое
бывало  среди  заключенных  в  гитлеровских  концлагерях.  Люди
часто  спасали  там  свою  жизнь  ценой  чужих  жизней.  Может,
этот  человек  в  чем-то  провинился  перед  госпожой  Янссон  или
наоборот?  Во  всяком  случае,  у  него  мог  быть  повод  избавиться
от  нее  как  от  свидетеля.  При  этом  драгоценности  сыграли  роль
приманки  для  того,  кто  непосредственно  выполнил  эту  грязную
работу.
 —  В  таком  случае  рыбак  оставил  бы  всю  добычу  убийце.
 —  Нет,  этого  бы  он  не  сделал,  иначе  сразу  бы  стало  ясно,
что  он  заинтересован  в  самом  убийстве,  а  вовсе  не  в  драгоцен¬
ностях.  К  такому  выводу  мог  прийти  и  сообщник,  что  дало  бы
ему  основание  впоследствии  шантажировать  рыбака.  А  так  они
оказались  связаны  одной  веревочкой,  это  было  мудро  со  сторо¬
ны  Тшечецкого.
 —  Слишком  много  в  этой  гипотезе  всяких  привходящих  со¬
ображений,  чтобы  она  казалась  убедительной,  —  журналист  все
еще  не  хотел  сдаваться.
 —  Согласен,  что  у  моей  версии  есть  слабые  места.  Предло¬
жите  лучшую.
 —  Я  считаю,  —  вмешался  один  из  представителей  мини¬
стерства,  —  что  следует  очень  внимательно  изучить  всю  жизнь
старого  рыбака,  включая  время  его  пребывания  в  Освенциме.
Думаю,  что  такие  сведения  мы  сможем  получить  из  Польши,
от  их  организации  политических  заключенных.  Наверняка  най¬
дутся  люди,  которые  вспомнят  товарища  по  фамилии  ... 	—  тут
 представитель  министерства  запнулся  и  издал  какое-то  странное
шипение.  —  Если  потребуется,  мы  сможем  послать  кого-нибудь
в  Варшаву,  чтобы  ускорить  дело.  Неплохо  было  бы  выяснить  и
некоторые  детали  из  прошлого  госпожи  Янссон.  Это  может  приго¬
диться  в  ходе  следствия.  Вообще  чем  больше  мы  будем  знать  об
этих  людях,  тем  лучше.  Необходимо  также  установить,  что  ры¬
бак  делал  в  Мальмё.  Надеюсь,  полиция  сумеет  выяснить,  что
творится  в  кругу  людей,  которых  господин  доктор  назвал  «по¬
донками*.  Что  они  говорят  об  этих  убийствах,  знают  ли  они  по¬
ляка?  В  этом  следствии  мы  не  можем  позволить  себе  роскошь
упустить  хотя  бы  один  след.
 —  Мы  ничем  не  пренебрегаем,  —  отозвался  начальник  по¬
7* 	99

лиции,  —  и  будем  вам  очень  благодарны  за  помощь.  Очевидно,
мы  ею  воспользуемся.
 —  А  я  считаю,  что  это  ничего  не  даст,  —  репортер  «Квельс-
постен»  все  еще  был  настроен  пессимистично.  —  Тут  кроется
какая-то  загадка.  Пока  не  знаю  какая.  Не  исключено,  что  ее
можно  решить  тут  же,  не  выходя  из  комнаты.  Все,  что  до  сих
пор  делала  полиция,  напоминает  мне  кружение  собаки  за  соб¬
ственным  хвостом.  Чем  быстрее  собака,  тем  быстрее  и  хвост.
 Магнус  Торг  быстро  поднял  голову,  но  промолчал.
 —  Вы  так  считаете?  —  сказал  начальник  полиции  голосом
сладким,  как  лакрица.
 —  Именно  так,  —  подтвердил  Свен,  —  в  этом  деле  есть  ка¬
кая-то  железная  логика,  причем  не  наша,  а  убийцы.  Безусловно,
это  человек,  готовый  на  все,  но  умный  и  расчетливый.  Он  уби¬
вает  только  потому,  что  у  него  нет  другого  выхода.  Убил  Ма¬
рию  Янссон.  Эта  женщина  каким-то  образом  стала  на  его  пути,
и  ему  пришлось  ее  устранить,  причем  вовсе  не  из-за  бриллиан¬
тов  и  изумрудов,  о  которых  она  говорила  горничной,  и  не  из-за
нескольких  украшений,  которые  носила  на  себе.  По  той  же  при¬
чине  он  был  вынужден  убить  старого  поляка.  Убийца  действует
последовательно.  Он  совершает  преступление,  так  как  считает,
что  у  него  нет  выбора.  Мы  должны  выяснить  причину,  почему
погибли  эти  люди.
 —  Вы  противоречите  сами  себе,  —  заметил  Нилеруд.  —  Пол¬
часа  назад  вы  категорически  отвергли  предположение  директора
Янссона,  что  преступление  имеет  политические  мотивы  и  что
совершил  его  какой-то  скрывающийся  гитлеровец.  А  теперь  ока¬
зывается,  что  вы  поддерживаете  это  предположение.
 —  Только  глупцы  никогда  не  меняют  своего  мнения,  —  па¬
рировал  репортер.  —  К  тому  же  я  не  утверждаю,  что  убийца
должен  быть  гитлеровцем.  Я  просто  считаю,  что  тех  двоих:  гос¬
пожу  Янссон  и  старого  рыбака  связывала  какая-то  тайна,  может,
со  времен  войны,  может,  еще  раньше  или  позже.  Не  знаю.  Но  я
уверен,  что  что-то  общее  между  ними  было,  и  потому  оба  долж¬
ны  были  погибнуть.  Смерть  одного  оказалась  приговором  дру¬
гому.  Повторяю,  у  меня  нет  ключа  к  этой  двери,  но  именно  его
и  нужно  искать.
 Снова  Магнус  Торг  сделал  движение,  будто  хотел  вмешаться
в  разговор,  и  опять  не  произнес  ни  слова.
 —  Видите  ли,  господин  редактор,  —  заговорил  начальник
полиции,  —  ваша  теория  ничего  не  проясняет.  Очень  может
быть,  что  эти  люди,  госпожа  Янссон  и  старый  рыбак,  знали
друг  друга.  Ведь  они  оба  поляки  и  оба  были  в  Освенциме,  об
этом  свидетельствует  татуировка,  номер  на  предплечье.  Но  из
100

этого  ничего  не  следует.  Кровавые  счеты  между  бывшими  това¬
рищами  по  несчастью,  о  чем  говорил  господин  Нилеруд,  пред¬
ставляются  нам  маловероятными,  особенно  через  двадцать  два
года  после  трагических  событий.  Безусловно,  мы  проверим  все,
учтем  любую  гипотезу,  даже  такую,  без  начала  и  конца,  кото¬
рую  только  что  предложил  нам  уважаемый  представитель  слав¬
ной  «Квельспостен».
 Редактор  Свен  Бреман  подскочил,  словно  его  ткнули  иголкой.
 —  Благодарю  вас  за  комплимент,  но,  боюсь,  я  его  не  за¬
служил.  Я,  не  колеблясь,  забрался  в  кусты  и  рискнул  испачкать
костюм,  чтобы  только  помочь  полиции,  которая  не  сумела  об¬
наружить  дыру  в  ограде.  Правда,  мнение  мое  не  совпадает  с
мнением  остальных  участников  этого  собрания,  и,  возможно,  я
не  сумел  его  внятно  объяснить,  но  все  же  я  уверен,  что  не  оши¬
баюсь.  Об  этом  говорит  и  кольцо,  найденное  в  домике  рыбака.
Оно  тоже  играет  здесь  какую-то  роль.
 —  Его  просто  потерял  убийца,  —  вставил  Нилеруд.
 —  Возможно,  но  я  в  этом  не  так  уверен,  как  господин  док¬
тор.  Может,  госпожа  Янссон  подарила  его  своему  соотечествен¬
нику?
 —  Вместе  со  всеми  украшениями,  которые  исчезли  из  ее  шка¬
тулки?  —  с  иронией  спросил  врач  из  Упсалы.
 —  Не  знаю.  Знаю  одно:  все  это  еще  более  запутанно,  чем  нам
кажется.
 —  Еще  более  запутанно?  —  усмехнулся  прокурор.  —  Я  в  этом
деле  вообще  не  вижу  ничего,  кроме  путаницы.
 —  Да.  Я  не  шучу.  Это  дело  еще  более  запутанно,  чем  нам
кажется.  Поэтому  оно  и  не  подходит  ни  под  какие  схемы,  и
поэтому  полиция,  несмотря  на  безукоризненное  ведение  след¬
ствия,  не  может  похвастаться  никакими  успехами.
 —  Так  что  вы  нам  советуете?  —  спросил  представитель  ми¬
нистерства.
 —  Думать.  Просто  очень  напряженно  думать  об  этом  деле,
не  пренебрегая,  конечно,  ни  одним  из  возможных  методов  ве¬
дения  следствия.  Необходимо  проверить  все  уже  возникшие  вер¬
сии  и  те,  которые  еще  могут  возникнуть.  Но  прежде  всего  думать,
думать  и  еще  раз  думать.  Без  конца  анализировать  ход  собы¬
тий,  каждое  показание,  каждый  документ,  пока  не  найдется  ключ
к  разгадке.
 —  Боюсь,  —  заметил  начальник  полиции,  —  что  при  имею¬
щихся  в  нашем  распоряжении  сведениях  самое  интенсивное  дума¬
ние  не  стронет  следствие  с  мертвой  точки.
 —  Если  вы  так  считаете,  то  это  очень  грустно,  —  констати¬
101

ровал  репортер.  —  Боюсь,  вы  не  можете  рассчитывать  на  бы¬
стрый  успех.
 —  Мы  все  уже  высказались,  —  заявил  господин  из  Стокголь¬
ма,  —  и  только  самый  компетентный  человек,  непосредственно
ведущий  следствие,  до  сих  пор  не  произнес  ни  слова.  Что  вы
обо  всем  этом  думаете,  forste  kriminalassistent?
 Магнус  Торг  поднял  голову.
 —  Я  уверен,  —  сказал  он,  —  что  дело  еще  далеко  от  за¬
вершения,  более  того,  мы  находимся  в  самом  его  начале.
 —  Что  вы  хотите  этим  сказать?
 —  То,  что  наш  преступник  оказался  на  наклонной  плоско¬
сти.  По  какой-то  пока  неизвестной  нам  причине  он  вынужден
был  убить  Марию  Янссон.  Но  потом  оказалось,  что  это  его  не
спасает.  Поэтому  должен  был  погибнуть  второй  человек,  старый
рыбак.  Убийца  сделал  второй  шаг  по  этой  дорожке.  Наклонная
плоскость  обладает  тем  свойством,  что  ступивший  на  нее  уже
не  может  вернуться,  он  должен  двигаться  только  вперед,  до  кон¬
ца,  и  чем  дальше,  тем  быстрее.
 —  Это  значит...?!  Не  хотите  ли  вы  сказать,  что  нам  сле¬
дует  ждать  новых  убийств?
 —  Именно  это  я  и  хочу  сказать,  —  подтвердил  Магнус  Торг.
 —  Как  же  так?  —  возмутился  делегат  из  столицы.  —  Вы
ждете  новых  преступлений  и  сидите  сложа  руки?
 —  А  что  же  мне  делать?  —  Магнус  Торг  был  абсолютно  спо¬
коен.  —  В  Швеции  восемь  миллионов  людей.  Откуда  я  знаю,  кто
будет  следующей  жертвой?  Мне  ничего  не  известно  ни  об  убий¬
це,  ни  о  целях,  которые  он  преследует,  убивая  человека.  Я  при¬
нял  меры  по  усилению  службы  безопасности  в  Ломме  и  ее  окрест¬
ностях.  Вчера  сюда  прибыли  еще  четыре  полицейских,  увеличе¬
но  число  автомобильных  патрулей  на  дорогах.  Я  сделал  все,  что
было  в  моих  силах.  Мне  не  хотелось  бы  оказаться  пророком,  но
боюсь,  что  убийства  будут  продолжаться,  пока  преступник  гу¬
ляет  на  свободе.
 —  Вы  что-то  скрываете  от  нас,  —  в  голосе  прокурора  про¬
звучал  упрек.
 —  Я  ничего  не  скрываю,  просто  не  имею  права  на  это,  ведь
я  ваш  подчиненный.  Мне  ясно  одно:  преступник  будет  найден,
и  сделаю  это  я,  может,  не  завтра,  а  через  неделю  или  через  ме¬
сяц,  но  сделаю.
 —  Через  месяц!  —  ужаснулся  один  из  представителей  ми¬
нистерства.  —  Через  месяц  мы  будем  иметь  запрос  в  парламенте
и  выступление  оппозиции  с  требованием  отставки  министра  и
смены  администрации.
 102

—  Я  не  устанавливаю  никаких  сроков,  ни  далеких,  ни  близ¬
ких,  только...
 —  Что  только?  —  начальник  полиции  был  очень  недоволен
выступлением  своего  подчиненного.
 —  Только  следую  совету  представителя  прессы,  —  закончил
Магнус  Торг.  —  Думаю,  думаю  и  думаю.
 X. 	Кровь  на  пляже
 Среда,  14  июня,  вечер.
 Прошла  всего  неделя  со  дня  смерти  бедной  госпожи  Янссон,
а  сколько  мрачных  событий  пришлось  уже  мне  описать  в  своем
дневнике.  Если  бы  я  мог  это  предвидеть,  ни  за  что  бы  не  при¬
ехал  в  Ломму,  в  это  тихое,  казалось  бы,  местечко,  ни  за  что  не
поселился  бы  в  пансионате  на  Страндвеген.  К  сожалению,  про¬
шлого  не  воротить.  Я  стал  одним  из  колесиков  этой  машины  и
должен  вертеться  вместе  со  всеми.  Единственное,  что  я  могу  еще
сделать  по  собственной  воле,  —  это  как  можно  подробнее  опи¬
сывать  ход  событий.
 У  меня  уже  вошло  в  привычку  делать  свои  записи  в  двух
экземплярах  и  вручать  один  Магнусу  Торгу,  нашему  сле¬
дователю.  Хорошо,  что  я  вечно  таскаю  с  собой  множество  вещей,
в  том  числе  аптечку  и  пишущую  машинку.  Не  будь  машинки,
признаюсь,  у  меня  вряд  ли  хватило  бы  терпения  писать  все  от
руки,  да  еще  в  двух  экземплярах.  Поначалу  Магнус  Торг  отно¬
сился  к  этим  машинописным  листкам  скептически,  зато  теперь
охотно  и  внимательно  изучает  мои,  как  он  их  называет,  «рапор¬
ты».  Не  далее  как  вчера  он  заметил,  что  эти  рапорты  весьма
полезны,  так  как  позволяют  взглянуть  на  дело  глазами  посто¬
роннего,  незаинтересованного  лица.
 После  большого  совета,  состоявшегося  в  понедельник  с  уча¬
стием  высокого  начальства,  наш  forste  kriminalassistent  пребывает
в  постоянном  движении:  куда-то  ездит,  без  конца  расспрашивает
о  чем-то  жителей  Ломмы.  Во  вторник,  когда  я  спустился  вниз,
его  уже  не  было.  Не  было  и  двух  полицейских.  Все  они  куда-то
уехали  на  машине  и  вернулись  только  поздно  вечером,  после
ужина.  Я  проглотил  свои  успокаивающие  таблетки:  сплю  все
хуже,  а  убийство  старого  поляка  совсем  выбило  меня  из  колеи.
Просыпаюсь  среди  ночи  и  часами  не  могу  заснуть.  Все  думаю
и  думаю.  Утром  встаю  такой  разбитый,  словно  всю  ночь  колол
дрова.
 Остальные  жильцы  пансионата  тоже  ужасно  нервничают.
103

Тувессоны  хотели  уехать.  Думала  к  ним  присоединиться  и  пре¬
красная  Нора  Линднер.  Прочие  гости  тоже  с  удовольствием  сбе¬
жали  бы  из  Ломмы.  К  сожалению,  Магнус  Торг  вежливо,  но
твердо  попросил  всех  задержаться  еще  на  несколько  дней.  Та¬
кая  просьба  равносильна  приказу.  Неудивительно,  что  мои  таб¬
летки  имеют  успех;  уже  так  повелось,  что  после  ужина  все  гло¬
тают  по  штучке,  даже  frdken  Лилиан  и  оба  полицейских.  Только
у  Магнуса  Торга  крепкие  нервы  и  здоровый  сон.  Иногда  он  так
храпит,  что,  хотя  я  живу  на  втором  этаже,  а  он  на  первом,  слы¬
шу  его  прекрасно.  Такой  сон  —  огромный  выигрыш  в  лотерее
жизни.
 В  ночь  со  вторника  на  среду  я  спал  ужасно.  Не  помогло  и
лекарство,  хоть  проглотил  я  целых  две  таблетки,  чего  никогда
не  делаю.  Правда,  заснул  я  быстро,  но  спал  не  больше  двух
часов.  Потом  до  самого  утра  вертелся  на  кровати,  сон  так  и
не  пришел.  Только  около  четырех  я  впал  в  дремоту,  полную
кошмаров.  Еще  не  было  шести,  когда  меня  разбудили  звонки
и  стук  в  дверь.  Потом  началась  беготня  по  лестнице.  Эти  поли¬
цейские  могли  бы  вести  себя  потише.  Если  сами  не  спят,  то
подумали  бы  о  том,  что  здесь  не  казарма,  а  пансионат,  куда
люди  приехали  отдыхать.
 С  четверть  часа  я  пытался  не  обращать  внимания  на  весь
этот  шум.  Наконец  слез  с  кровати  и  в  пижаме  вышел  в  коридор,
чтобы  обругать  полицейских:  это  они  больше  всех  грохотали
своими  сапожищами.  Один  из  них  как  раз  сбегал  сверху.  Я  уже
открыл  было  рот,  но  он  перебил  меня:
 —  Вы  знаете,  доктор,  убит  poliskonstapel  *  из  Ломмы!
 —  Кто?!
 —  Альгот  Ольссон.  Такой  высокий  блондин.  Вы  ему  первому
сообщили  о  смерти  госпожи  Янссон.  А  теперь  он  сам  убит.
 —  Убит!  —  у  меня  это  просто  не  укладывается  в  голове.
 —  Да.  Ножом  в  спину.
 —  Где?
 —  Недалеко.  На  пляже.  Метрах  в  двухстах  от  нашей  виллы.
 Я  хотел  еще  что-то  спросить,  но  он  не  стал  ждать  и,  пере¬
скакивая  через  две  ступеньки,  сбежал  вниз.  Я  вернулся  в  ком¬
нату  и  быстро  оделся.  Когда  сошел  вниз,  там  никого  не  было.
Дверь  из  столовой  на  террасу  была  раскрыта  настежь.  Открыта
была  и  калитка,  ведущая  на  пляж.  Издалека  я  увидел  группу
людей,  среди  которых  были  Магнус  Торг  и  оба  наших  полицей¬
ских.
 Я  поспешил  к  ним.  Вскоре  мне  стало  ясно,  что  они  окружи¬
*  Полицейский  чин,  соответствующий  младшему  сержанту.
 104

ли  тело  мужчины.  Несомненно,  это  был  Альгот  Ольссон.  Его
светлые  волосы  почти  сливались  с  цветом  песка.  На  нем  был
сине-черный  полицейский  мундир.  Он  лежал  на  животе,  слегка
повернув  голову  и  раскинув  руки,  на  лице  застыло  выражение
изумления.  Смерть  застигла  его  в  момент,  когда  он  меньше  все¬
го  ее  ждал.
 Я  подошел  к  группе.  Полицейский,  с  которым  я  только  что
разговаривал,  указал  мне  на  спину  убитого.  Слева  на  кителе
был  виден  небольшой  разрез,  как  раз  на  ширину  ножа.  Я  на¬
клонился.  Не  вызывало  сомнений  —  это  был  удар  ножом.  Оче¬
видно,  он  достиг  сердца.  Я  был  уверен,  что  нож  вошел  снизу
немного  наверх,  минуя  ребра  и  лопатку.
 —  Что  вы  на  это  скажете?  —  вместо  приветствия  спросил
Магнус  Торг.
 —  Мне  кажется,  —  ответил  я,  —  что  смерть  наступила  мгно¬
венно.  Этот  человек  даже  не  успел  крикнуть.  Он  просто  не  знал,
что  умирает.  Отсюда  и  удивление,  застывшее  на  его  лице.  Могу
добавить,  что  убийца  был  сильным  человеком,  высокого  или,  по
крайней  мере,  среднего  роста.  Нож  торчал  в  ране?
 —  Мы  вообще  не  нашли  орудия  убийства,  —  ответил  один
из  полицейских.
 —  А  какие-нибудь  следы?
 —  Следов  много,  даже  слишком,  но  они  совершенно  беспо¬
лезны  :  песок  сухой,  контуры  нечеткие.  И  потом,  прежде  чем
нам  сообщили  о  случившемся,  тут  уже  побывало  немало  лю¬
бопытных.  Тело  хорошо  видно  с  шоссе.  Его  заметил  один  из
пассажиров  автобуса.  Автобус  остановился,  и  все,  включая  шо¬
фера,  прибежали  посмотреть.  Если  сначала  и  были  какие-то
следы,  то  их  основательно  затоптали.
 —  Это  они  сообщили  полиции?
 —  Да.  Жители  Бьярреда  знали,  что  в  доме  госпожи  Бранде
живет  forste  kriminalassistent,  и  один  из  них  побежал  в  пансио¬
нат.  Пока  он  разбудил  Ранхильд  Моберг,  кухарку,  живущую  в
сторожке,  да  пока  она  открыла  калитку,  прошло  немало  време¬
ни.  А  толпа  любопытных  вокруг  убитого  все  росла.  Мы  с  трудом
сумели  их  разогнать.
 —  Может,  кто-нибудь  вытащил  нож  из  раны?  —  спросил  я.
 —  Нет.  Все  твердили,  что  даже  не  прикасались  к  убитому,
и  это,  наверное,  так.
 Полиция  в  Лунде  была  уже  оповещена.  Через  полчаса  по¬
явились  уже  знакомые  мне  сотрудники  технической  службы  и
доктор  Росс.  Доктор  был  явно  невыспавшийся  и  злой.
 —  Еще  один  труп,  —  ворчал  он,  ступая  по  песку.  —  Все
105

лучше  живется  в  Королевстве  Трех  Корон.  Если  и  дальше  так
пойдет,  то  скоро  в  Ломме  не  останется  в  живых  никого.
 Фотограф  молча  занялся  своим  делом,  его  коллеги  стояли
неподвижно.
 —  Нам  тут  нечего  делать,  —  сказал  один  из  дих.  —  С  этих
следов  даже  не  сделать  слепка.  И  потом,  их  тут  столько,  что
пришлось  бы  пригнать  грузовик  с  гипсом.
 —  Мне  тоже  делать  нечего,  —  добавил  дактилоскопист.  —
Отпечатки  пальцев  Ольссона  есть  у  нас  в  архиве.
 Доктор  Росс  склонился  над  телом.  Признаюсь,  в  последнее
время  мне  столько  раз  приходилось  сталкиваться  с  покойника¬
ми,  что  я  решил  не  вмешиваться.
 —  Удар  прямо  в  сердце,  —  констатировал  профессор.  —
Этот  парень  даже  моргнуть  не  успел,  как  был  уже  на  том  свете.
 Теперь  врач  проверял  отвердение  мышц.
 —  Убит  между  одиннадцатью  и  часом  ночи,  —  решил  он  и
добавил,  обращаясь  ко  мне:  —  А  вы  как  считаете,  коллега?
 —  Думаю,  немного  позже,  —  ответил  я.  —  Ночь  была  до¬
вольно  холодная,  с  моря  дул  сильный  ветер.  Убийство  могло
произойти  между  половиной  двенадцатого  и  двумя  часами  ночи.
 Профессор  сразу  согласился.
 —  Вы  правы,  —  сказал  он.  —  Я  не  учел,  что  у  вас  в  Лом¬
ме  из-за  близости  моря  значительно  холоднее,  чем  в  Лунде,  по¬
этому  и  процесс  отвердения  мышц  должен  был  идти  быстрее.
Во  всяком  случае,  он  умер  не  позже  двух  часов  ночи.  Но  что
он  делал  в  это  время  на  пляже?  Ведь  не  пришел  же  он  ку¬
паться?
 —  Он  был  на  обходе,  —  пояснил  коллега  Ольссона,  второй
полицейский  из  Ломмы.  —  Каждую  ночь  один  из  нас  обходит
весь  пляж  до  самого  Бьярреда.  Этой  ночью  была  очередь  Ольссо¬
на,  потому  здесь  лежит  он,  а  не  я.
 —  Зачем  вы  делаете  эти  обходы?
 —  Недавно  были  попытки  обокрасть  ларьки  на  пляже.  Око¬
ло  Ланцкроны  пытались  утащить  два  ящика  коньяку.  Теперь
нам  велено  по  ночам  проходить  вдоль  моря.
 —  Когда  Ольссон  ушел  из  дежурки?
 —  Он  заступцл  на  пост  в  десять  вечера.  Сначала,  наверно,
с  час  поработал  в  помещении,  а  потом  пошел  в  обход,  который
обычно  длится  часа  четыре;  возвращаемся,  когда  уже  светает.
В  одну  сторону  идем  по  пляжу,  а  обратно  —  по  Страндвеген.
Таким  образом  удается  проверить  и  пляж,  и  прилегающую  тер¬
риторию.
 —  Зимой  тоже  дежурите?
 —  Зимой  нет.  Ларьки  пустые,  взять  там  нечего.
 106

Мне  пришла  в  голову  одна  мысль.  Я  наклонился  и  попытал¬
ся  поднять  рукав  на  левой  руке  убитого.
 —  Можете  не  трудиться,  —  остановил  меня  Магнус  Торг.  —
Ольссону  было  всего  двадцать  пять  лет,  он  даже  не  был  женат.
К  счастью.  Он  просто  не  мог  быть  в  Освенциме.
 —  Так  почему  же  он  умер?
 Офицер  полиции  пожал  плечами.
 Действительно,  нам  тут  нечего  было  делать.  Подъехала  ма¬
шина.  Полицейские  положили  туда  тело  своего  товарища.  Док¬
тор  Росс  попрощался  с  нами.  Сотрудники  технической  службы
уехали  на  своей  машине  в  Лунд.  Наша  группа  медленно  верну¬
лась  в  пансионат.  Все  ждали  нас  в  столовой.  Они,  конечно,  зна¬
ли  о  новом  убийстве.  Настроение  было  похоронное.
 Я  был  так  измучен  бессонной  ночью  и  взволнован  всем  уви¬
денным  на  пляже,  что  не  хотел  ни  есть,  ни  пить.  Наша  милая
Лилиан  чуть  не  силой  заставила  меня  выпить  чашку  крепкого
кофе.  Это  мне  немного  помогло.  Просто  удивляюсь  Магнусу  Тор¬
гу.  Он  выглядел  так,  словно  только  что  вернулся  с  освежающего
морского  купания,  плотно  позавтракал,  выпил  две  чашки  кофе
и  стал  рассказывать  собравшимся  за  столом:
 —  Его  убили  ножом  в  спину.  Это,  безусловно,  свидетель¬
ствует  о  том,  что  Ольссон  хорошо  знал  убийцу  и  не  ожидал  от
него  ничего  плохого.  На  пустом  пляже  даже  ночью  трудно  не¬
заметно  подойти  к  человеку,  особенно  если  этот  человек  —  по¬
лицейский,  совершающий  обход  в  поисках  хулиганов  и  воров.
Возможно,  extra  poliskonstapel  встретил  своего  убийцу  в  Ломме,
и  они  вместе  шли  по  пляжу.  В  какой-то  момент  убийца  чуть-
чуть  отстал  и  ударил  сзади  ножом  своего  собеседника,  не  ожи¬
давшего  нападения.
 —  С  младшим  братом  Альгота  я  училась  в  одном  классе,  —
сказала  Лилиан.  —  Альгот  был  очень  сильным,  тренированным
парнем.  Он  даже  выступал  в  Мальмё  на  легкоатлетических  со¬
ревнованиях.
 —  Убийца  ограбил  свою  жертву?
 —  Нет,  не  взял  ничего.  Только  вынул  нож  и  сбежал.  От¬
правляясь  в  обход,  полицейский  взял  с  собой  пистолет;  мы  на¬
шли  его  в  кармане  убитого  вместе  с  деньгами  и  документами.
Об  ограблении  нет  и  речи.
 —  Тогда  что?  —  спросила  госпожа  Бранде,  которая,  вопре¬
ки  обыкновению,  тоже  была  в  столовой.  Сегодня  никто  не
завтракал  в  своей  комнате.  Еще  бы,  такая  сенсация!  —  Опять
убийство.  Уже  третье  за  одну  неделю.  Когда  это  кончится?
 —  Боюсь,  что  не  смогу  ответить  на  ваш  вопрос.
 —  Но  ведь  вы  полицейские,  вы  должны  что-то  сделать.  —
107

Нора  Линднер  атаковала  следователя.  —  Уехать  нам  нельзя.
Мы  должны  сидеть  и  ждать,  когда  придет  наша  очередь  и  этот
сумасшедший  каждому  придумает  свою  смерть?
 —  Вы  ошибаетесь,  это  не  сумасшедший.  Я  вас  уверяю,  этот
человек  твердо  знает,  что  делает,  он  планирует  свое  очередное
преступление  очень  тщательно  и  осуществляет  его  с  железной
последовательностью.  Я  уверен,  что  ни  вам,  ни  кому-либо  дру¬
гому  в  этом  доме  не  грозит  опасность.
 —  Так  почему  же  нам  нельзя  уехать?  —  нервничала  гос¬
пожа  Нора.
 —  Я  просто  не  имею  права  задерживать  вас.  Это  только
моя  просьба,  чтобы  вы  не  уезжали  еще  несколько  дней,  хотя  бы
до  воскресенья.
 Я  ухватился  за  последние  слова.
 —  Вы  считаете,  что  к  этому  времени  дело  будет  закончено?
 —  Может,  и  нет,  но  в  вашем  пребывании  здесь  уже  не  будет
необходимости.  К  тому  же  погода  исправляется.  Зачем  вам
спешить?
 —  Нет  уж,  спасибо!  Не  могу  себе  простить,  что  выбралась
в  такое  страшное  место,  где  людей  убивают  чуть  ли  не  каж¬
дый  день.
 —  Этого  здесь  никогда  не  было,  —  возмутилась  госпожа
Бранде.  —  Ломма  —  самое  лучшее  место  отдыха  во  всей
Скании.
 Магнус  Торг  закончил  завтрак  и  встал  из-за  стола.
 —  Снова  надо  допросить  массу  людей  и  наверняка  опять
ничего  интересного  не  узнаю.  Но  что  поделаешь,  служба.
 Когда  он  был  уже  в  дверях,  я  остановил  его  и  попросил
уделить  мне  несколько  минут.  Он  согласился,  правда  неохотно.
Мы  вошли  в  библиотеку.
 —  Мне  кажется,  следует  провести  одну  проверку,  —  ска¬
зал  я.  —  Конечно,  я  не  собираюсь  вмешиваться  в  следствие,  но
все  же  считаю  нужным  высказать  свое  предположение.
 Какое?
 —  Старого  поляка  застрелили  из  пистолета  «семерки».  Та¬
кой  же  пистолет  был  у  Ольссона.  Может,  стоит  проверить,  не  из
этого  ли  оружия  выпущена  пуля,  найденная  в  теле  рыбака?
Я,  конечно,  не  думаю,  что  Ольссон  мог  быть  убийцей,  это  нон¬
сенс.  Но  у  него  были  родные,  младшие  братья.  У  них  есть  то¬
варищи.  Нынешняя  молодежь  очень  разная.  Кто-нибудь  из  этих
молодцов  мог  просто  «попользоваться»  пистолетом  полицейского.
Наверняка  Ольссон  его  особенно  не  прятал,  а  брал  с  собой  толь¬
ко  тогда,  когда  выходил  на  ночное  дежурство.
 —  У  вас,  как  всегда,  много  идей  и  новых  теорий,  —  с  от¬
108

тенком  иронии  заметил  офицер.  —  Но  вы  правы.  В  этом  деле
нельзя  упускать  ни  одной  мелочи.  Мы  проведем  эту  экспертизу
хотя  бы  для  того,  чтобы  совесть  была  спокойна.
 —  Это  я  и  имел  в  виду.  Интересует  меня  еще  один  вопрос:
вы  сказали  госпоже  Норе:  «Ни  вам,  ни  кому-либо  другому  в
этом  доме  не  грозит  опасность».  Значит  ли  это,  что  кому-то  она
все  же  грозит?
 —  Мои  слова  следовало  понимать  именно  так,  —  слегка
усмехнулся  Магнус  Торг.
 —  Вы  меня  пугаете.  Не  далее  как  два  дня  назад  вы  говори¬
ли,  что  следует  ждать  очередного  преступления.  И  вот  оно  со¬
вершилось.  Теперь  вы  предсказываете  новые  убийства?  На  чем
основаны  ваши  мрачные  пророчества?  Может,  вы  знаете  боль¬
ше,  чем  говорите?
 —  Нет.  Уверяю  вас,  доктор,  я  знаю  не  больше,  чем  вы,  а
возможно,  и  меньше.  Я  просто  заметил,  что  все  эти  убийства
складываются  в  цепочку,  логическую  цепочку.  Да  я  уже  гово¬
рил  об  этом  на  совете.  Преступник  ступил  на  путь,  с  которого
нет  возврата.
 —  Верно,  говорили,  и  я  стараюсь  это  понять,  но  пока  не
могу,  не  улавливаю  вашей  мысли.
 —  В  развитии  событий  есть  железная  логика.
 —  Я  ее  не  вижу.  Можно  еще  понять  два  первых  убийства.
Обе  жертвы  связывал  один  факт:  они  были  когда-то  узниками
гитлеровского  концлагеря.  Это  дает  основание  для  самых  раз¬
личных  предположений.  Одно  из  них  я  высказал  на  совете.
Могут  быть  и  другие:  лагерные  счеты,  месть,  обладание  какой-
то  тайной,  компрометирующей  кого-то,  возможно,  одного  из
сильных  мира  сего.  Ведь  в  этих  лагерях  были  люди,  которые
сегодня  управляют  целыми  странами,  стали  министрами  и  ди¬
ректорами  гигантских  концернов.  Может,  рука  одного  из  них
дотянулась  до  этих  двоих?  Может,  и  был  прав  директор  Янссон,
предполагая,  что  его  мать  опасалась  мести  гитлеровцев;  она
могла  опознать  одного  из  них.  Правда,  с  этим  не  очень  вяжет¬
ся  исчезновение  драгоценностей,  но  все  же  здесь  еще  можно
что-то  понять.  А  вот  убийство  Ольссона  я  не  могу  объяснить
никак.  Чем  и  кому  мог  навредить  рядовой  полицейский  из  ма¬
ленького  местечка?  И  даже  готов  согласиться  с  Норой  Линднер,
что  эти  убийства  —  дело  рук  какого-то  маньяка.
 —  Нет,  доктор.
 —  В  таком  случае?..
 —  Подумайте,  почему  эти  люди  погибли  один  за  другим?
 —  Не  вижу  никакой  связи  между  ними.
 109

—  А  я  вижу.  Каждый  из  них  владел  какой-то  тайной.  Тай¬
ной,  которая  грозила  преступнику  разоблачением,
 —  Общей  тайной?  Какой  же?
 —  Какой?  Не  знаю.  Но  не  думаю,  чтобы  это  была  одна  и
та  же  тайна.  Наоборот.  Каждый  из  них  что-то  знал,  но  не  то,
что  остальные  двое.  Зато  каждая  тайна  разоблачала  убийцу,
потому  они  все  и  погибли  один  за  другим.
 —  Это  очень  сложно.  Ведь  Ольссон  был  полицейский.  Если
бы  он  знал  или  хотя  бы  догадывался,  кто  преступник,  он  дол¬
жен  был  немедленно  сообщить  начальству,  прежде  всего  вам,
ведь  он  знал,  что  вы  ведете  следствие.
 —  Все  верно.  Но  Ольссон  мог  не  догадываться,  кто  убийца.
Он  мог  оказаться  свидетелем  какого-то  факта,  который  не  счел
достойным  внимания.  Он  просто  не  понял,  что  этот  факт  может
быть  ключом  к  нашему  делу.  Но  убийца  это  знал  и  потому  ре¬
шил  убрать  Ольссона.
 —  А  до  этого  убил  старого  поляка  и  еще  раньше  —  госпо¬
жу  Янссон?
 —  Да!  Именно  так.  Госпожа  Янссон  знала  что-то  о  прошлом
своего  убийцы.  Она  как-то  проявила  это  знание  и  потому  по¬
гибла.  Очередной  жертвой  оказался  рыбак,  так  как  он  встречал¬
ся  со  своей  богатой  соотечественницей.  Убийца  знал  или  пред¬
полагал,  что  госпожа  Янссон  поделилась  своими  подозрениями
с  этим  человеком.  Что  остается  делать  убийце?  Ничего  другого,
как  избавиться  и  от  второго  свидетеля.
 —  Ну  а  при  чем  здесь  полицейский?
 —  Он  тоже  оказался  каким-то  образом  втянут  в  круг  тра¬
гических  событий.  Не  знаю  как,  но  не  сомневаюсь  в  этом.
 —  Что  общего  было  у  него  с  ними?  Уверен,  что  с  госпожой
Янссон  он  не  обменялся  и  словом.  Старого  поляка  он  знал,  как
и  все  жители  Ломмы.  Но  уже  разница  в  возрасте  исключает
их  близкое  знакомство.  Да  вы  и  сами  выяснили,  что  у  рыбака
здесь  не  было  друзей,  он  как-то  сторонился  всех.
 —  Могла  существовать  какая-то  связь  между  Ольссоном  и
преступником,  даже  простая  случайность.  Например,  Ольссон
встретил  старого  рыбака,  когда  тот  разговаривал  со  своим  бу¬
дущим  убийцей.  Или  еще  проще:  полицейский,  сидя  в  дежурке,
заметил,  что  поздним  вечером  кто-то  идет  со  стороны  Арлёва,
то  есть  с  того  конца  Ломмы,  где  стоит  домик  поляка.  Он  либо
вовсе  забыл  об  этом,  либо  не  связал  этого  человека  с  убийством,
которое  обнаружилось  на  следующий  день.  Но  преступник  ви¬
дел  Ольссона  и  боялся,  что  тот  его  вспомнит.  Я  привел  вам
очень  простой,  но  весьма  правдоподобный  вариант,  ведь  поли¬
цейский  пост  находится  в  одном  из  последних  домов  Ломмы  со
110

стороны  Арлёва  и  удален  от  халупки  старого  рыбака  не  больше
чем  на  двести  метров.
 —  Таак...  —  заметил  я,  —  это  похоже  на  правду.  Но  если
все  было  именно  так,  как  вы  говорите,  то  отсюда  следует  один
вывод.
 —  Какой?
 —  Тот,  что  убийца  —  житель  Ломмы,  причем  человек  столь
солидный  и  уважаемый,  что  местному  полицейскому  и  в  голову
не  пришло  подозревать  его  в  убийстве.
 —  Ясно,  что  нашего  преступника  никто  в  этом  не  подозре¬
вает.  Иначе  он  был  бы  уже  в  наших  руках.  Этот  человек  прекрас¬
но  маскируется,  никому  и  в  голову  не  приходит  считать  его
убийцей.  В  том-то  вся  трудность.
 —  А  мотив  первого  преступления?  Он  не  вяжется  с  вашей
концепцией.  С  госпожой  Янссон  что-то  общее  мог  иметь  только
старый  поляк.  Никто  из  остальных  обитателей  Ломмы  ее  даже
не  знал.  А  значит,  убийцей  мог  быть  только  рыбак  или  чело¬
век,  им  подосланный.
 —  Итак,  вы  вернулись  к  своей  первой  версии?  —  заметил
Магнус  Торг.
 —  Я  не  вижу  другой,  которая  объясняла  бы  ход  событий.
Моя  теория  не  противоречит  вашей.  Наоборот,  они  дополняют
друг  друга.  Застрелив  старого  рыбака,  преступник  возвращался
домой  и  встретил  Ольссона;  возможно,  тот  увидел  его  из  окна.
Думаю,  это  был  один  из  местных  парней.  А  могло  быть  и  так,
как  я  говорил:  этот  тип  свистнул  у  Ольссона  пистолет,  застре¬
лил  своего  напарника,  а  тем  временем  полицейский  хватился
своего  оружия.
 —  Мы  узнаем,  как  было  на  самом  деле.
 —  Когда?
 —  Когда  поймаем  преступника.  Из  его  показаний.
 —  Надеюсь,  это  случится  скоро.
 —  Я  тоже  надеюсь.
 —  Возвращаясь  к  опасности,  о  которой  вы  говорили,  кому
она,  по-вашему,  грозит?
 —  Прежде  всего  вам  и  мне.
 —  Почему?!
 —  Потому  что  мы  знаем  больше  других.  А  значит,  он  мо¬
жет  сделать  еще  одну  отчаянную  попытку  предотвратить  разоб¬
лачение.  Что  касается  меня,  я  соблюдаю  особую  осторожность
и  вам  то  же  советую.
 —  Вы  это  серьезно?
 —  Вполне  серьезно.  Повторяю,  мы  двое  больше  других  знаем
об  убийце.
 111

—  Мы?  Я  ничего  не  знаю.  Может  быть,  вы?
 —  Знаю,  что  ничего  не  знаю,  —  Магнус  Торг  процитировал
Сократа.  —  А  это  уже  очень  много.
 Мне  больше  ничего  не  удалось  выудить  у  офицера  полиции.
Я  даже  склонен  допустить,  что  весь  этот  разговор  он  затеял
только  для  того,  чтобы  заинтриговать  меня.  Признаюсь,  это
ему  удалось.
 Разговор  меня  разволновал  еще  больше.  Вообще  я  станов¬
люсь  совсем  плох.  Недурной  же  отпуск  я  себе  придумал.  При¬
шлось  проглотить  две  таблетки  и  пойти  к  себе.  Пролежал  весь
день.  Даже  к  обеду  не  спустился.  Я  чувствовал,  что  все  равно
не  смогу  проглотить  и  куска,  приготовленного  нашей  почтенной
госпожой  Моберг.  Только  сейчас,  вечером,  я  немного  пришел
в  себя  и  пишу  эти  строки.
 XI. 	Новый  гость
 Четверг,  15  июня.
 В  среду  с  утра  и  до  самого  вечера  Магнус  Торг  с  огромной
энергией  занимался  расследованием  нового  убийства,  убийства
местного  полицейского  Альгота  Ольссона.  К  сожалению,  энер¬
гия  пропала  зря.  Не  удалось  обнаружить  никаких  следов  пре¬
ступника.  Полицейские  ходили  по  всей  Ломме,  из  дома  в  дом,
в  поисках  возможного  свидетеля  ночного  происшествия.  Спра¬
шивали:  кто  поздно  вечером  ходил  по  шоссе  или  по  пляжу.
 Таким  образом  удалось  найти  несколько  человек,  одни  езди¬
ли  в  Мальмё  или  Лунд  и  вернулись  последним  автобусом,  дру¬
гие  засиделись  у  приятелей  или  в  кафе.
 Fdrste  kriminalassistent  допрашивал  всех  очень  подробно*  вы¬
яснял  время  выхода  из  дому  и  возвращения  домой.  Это  был
сизифов  труд.  И  у  каждого  нашлось  какое-то  алиби,  не  говоря
уже  о  том,  что  подозревать  их  в  убийстве  полицейского  было  бы
чистейшим  безумием.  Но  офицер  полиции  твердо  решил  прове¬
рять  даже  явную  бессмыслицу.  В  таком  деле,  как  эти  три  убий¬
ства,  бессмыслица  может  оказаться  правдой.
 В  результате  еще  один  день  оказался  проведенным  впустую.
Снова  полное  фиаско.
 Зато  у  нас  в  пансионате  была  небольшая  сенсация.  Утром,
как  раз  когда  наша  компания  собиралась  в  салоне,  чтобы  чем-
нибудь  занять  еще  один  день  неофициального  заточения,  в  ко¬
тором  нас  держал  Магнус  Торг,  у  калитки  раздался  звонок.
 112

Через  минуту  в  дом  вошел  высокий  мужчина,  с  проседью,  лет
около  шестидесяти.  Следовавшая  за  ним  froken  Лилиан  несла
небольшой  чемоданчик  из  желтой  кожи.  При  виде  нас  незнако¬
мец  слегка  поклонился.  Лилиан  позвала  госпожу  Астрид  Бранде,
которая,  обменявшись  несколькими  словами  с  новым  гостем,  по¬
вела  его  наверх.
 Когда  Лилиан  вернулась,  мы  забросали  ее  вопросами:
 —  Кто  этот  человек?  Откуда  приехал?
 Ответ  прозвучал  как  выстрел:
 —  Он  из  Стокгольма,  из  польского  посольства.  Приехал  в
связи  с  событиями  в  Ломме  и  остановится  в  нашем  пансионате
на  несколько  дней.
 Поляк,  да  еще  из  посольства.  Интересно!  Очевидно,  хочет
вмешаться  в  следствие.  Но  зачем?  Ведь  и  госпожа  Янссон,  и
Тшечецкий  были  гражданами  Швеции,  поляки  просто  не  имеют
права  совать  сюда  свой  нос.  Эти  люди  выбрали  свободу  в  на¬
шей  прекрасной  стране,  и  посольству  коммунистического  госу¬
дарства  тут  нечего  делать.  Это  типичное  вмешательство  в  наши
внутренние  дела.  Надеюсь,  Магнус  Торг  объяснит  вновь  прибыв¬
шему,  что  ему  следует  ближайшим  поездом  вернуться  в  Сток¬
гольм.
 —  Он  прекрасно  говорит  по-шведски.  А  какой  интересный!  —
восхищалась  Лилиан.  —  Хоть  и  пожилой,  а  не  одна  flicka  мо¬
жет  потерять  из-за  него  голову.  И  какой  элегантный.  Такой
костюм  не  купить  даже  в  «Domusie»  или  в  «Nordiska».
 Эти  коммунисты  умеют  заниматься  пропагандой.  Не  сказал
ни  слова,  только  приехал,  а  уж  девчонка  на  его  стороне.
 Поскольку  я  решил  отмечать  в  своем  дневнике  не  только
события,  но  и  мою  реакцию,  я  позволил  себе  записать  и  это
нелестное  мнение  о  приезжем.  Признаюсь,  оно  было  несколько
поспешным,  ибо,  когда  новый  гость  появился  за  столом  во  вре¬
мя  обеда,  он  оказался  милейшим  человеком.  Оказывается,  при¬
ехал  он  потому,  что  лично  знал  госпожу  Янссон  и  хотел  бы
помочь  следствию,  насколько  это  в  его  силах.  Он  сразу  огово¬
рился,  что  не  собирается  ни  в  коей  мере  вмешиваться  в  работу
полиции.  Витольд  Овицкий,  так  звали  представителя  посольства,
живет  в  Швеции  уже  двадцать  лет,  правда,  с  небольшим  пере¬
рывом.  Поэтому  он  не  только  в  совершенстве  владеет  языком,
но  даже  переводит  нашу  литературу  на  польский.
 Поскольку  Магнуса  Торга  весь  день  не  было  в  пансионате  —
он  все  еще  пытался  нащупать  какой-то  след  и  без  конца  опра¬
шивал  жителей  Ломмы,  —  встреча  господина  Овицкого  с  офи¬
цером  полиции  состоялась  только  за  ужином.  К  моему  велико¬
му  удивлению,  forste  kriminalassistent  вовсе  не  был  шокирован
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 113

появлением  этого  человека,  видно,  он  был  предупрежден  на¬
чальством.  Если  так,  то  это  еще  одно  очко  в  пользу  дипломата.
Наверно,  он  еще  в  Стокгольме  связался  с  министерством  и  толь¬
ко  после  этого  приехал  в  Ломму.
 После  ужина  Магнус  Торг  пригласил  поляка  в  библиотеку.
Я  был  доволен,  когда  он  обратился  и  ко  мне:
 —  Я  думаю,  господин  доктор,  вы  нам  не  помешаете.
 А  дипломату  пояснил:
 —  Доктор  Нилеруд  очень  помогает  нам  в  этом  деле.  Он  пре¬
красный  хроникер  и  ведет  дневник,  весьма  полезный  для  след¬
ствия.  Кроме  того,  господин  Нилеруд  —  судебный  врач.  Правда,
он  на  отдыхе  и  оказался  здесь  случайно,  но  тем  не  менее  помог
нам  установить  моменты  смерти  всех  жертв  этого  таинственного
убийцы.
 Витольд  Овицкий  любезно  улыбнулся.
 —  Конечно,  —  сказал  он,  —  я  не  имею  ничего  против  при¬
сутствия  господина  Нилеруда.  К  тому  же  у  меня  нет  каких-
либо  особых  сведений.  Просто  я  знал  госпожу  Янссон,  и  она
уже  после  приезда  в  Ломму  звонила  в  Стокгольм,  на  Карла-
веген,  в  наше  посольство.  Она  разговаривала  со  мной.  Посколь¬
ку  интересы  следствия  требуют  выяснения  контактов  госпожи
Янссон,  я  решил  приехать  сюда  и  сообщить  вам  некоторые  под¬
робности.
 Теперь  я  все  понял.  Несомненно,  Магнус  Торг  выяснил,  ка¬
кие  междугородные  переговоры  велись  из  нашего  пансионата  в
те  дни,  когда  здесь  была  госпожа  Янссон.  Его  не  мог  не  заин¬
тересовать  разговор  с  посольством.  Вот  почему  Овицкий  оказал¬
ся  в  Скании.  Я  уже  пятнадцать  лет  работаю  судебным  врачом,
у  меня  немалый  опыт  и  все  же  я  не  могу  заметить  ни  малей¬
шего  промаха  в  действиях  этого  молодого  следователя.  Он  де¬
лает  все,  что  возможно,  но  успехов  пока  никаких.  Что  за  про¬
клятое  дело!
 Когда  мы  уселись  в  удобные  кресла,  Витольд  Овицкий  заго¬
ворил:
 —  Я  знаю  госпожу  Янссон  очень  давно,  с  тех  самых  пор,
как  она  оказалась  в  Швеции.  Тогда  всех  бывших  заключенных
гитлеровских  концлагерей,  доставленных  в  эту  страну,  благода¬
ря  акции  Фольке  Бернадота  поместили  в  больницы  и  дома  от¬
дыха.  Там  эти  люди  постепенно  восстанавливали  здоровье  и
душевное  равновесие,  утраченное  в  страшных  лагерях.  Наше
посольство  поддерживало  постоянные  контакты  как  со  швед¬
скими  властями,  так  и  с  бывшими  заключенными  польского
происхождения.  Тогда  я  и  познакомился  с  Марией  Янссон.  Мне
довелось  узнать  историю  ее  жизни.
 114

—  Это  очень  интересно.  Директор  Янссон  ничего  не  мог  ска¬
зать  нам  по  этому  поводу.  Знал  только,  что  у  его  приемной  ма¬
тери  нет  в  Польше  никаких  родных.
 —  Совершенно  верно,  —  подтвердил  дипломат.  —  Госпожа
Янссон  не  любила  возвращаться  к  страшным  воспоминаниям  и
не  делилась  ими  даже  с  тем,  кого  любила  как  родного  сына.
Скажу  кратко:  ее  семья  жила  в  Польше,  отец  был  лесничим.
В  1942  году  в  их  доме  появились  немцы  и  нашли  там  раненого
партизана,  которого  хозяин  не  успел  спрятать.  Лесничего  геста¬
повцы  застрелили  на  месте,  дом  сожгли,  а  мать,  жену  и  четве¬
рых  детей  отправили  в  Освенцим.  Марии  тогда  было  семнадцать
лет,  она  была  старшей  дочерью.  Ее  братьям  было  тринадцать  и
одиннадцать,  а  младшей  сестре  —  девять  лет.
 —  Таких  маленьких  отправили  в  концлагерь?  —  удивился  я.
 —  Там  были  и  поменьше,  —  заметил  Овицкий  и  продол¬
жал:  —  Когда  товарный  поезд,  набитый  людьми,  прибыл  в
Освенцим,  эсэсовцы  выгнали  всех  из  вагонов,  построили  и  стали
по  очереди  подводить  к  офицеру  СС.  Тот  движением  тросточки
отправлял  одних  направо,  других  —  налево.  Это  называлось
селекция.  Тех,  что  оказались  слева,  самых  молодых  и  крепких,
погнали  в  лагерь,  чтобы  перед  смертью  они  еще  поработали.
Остальных:  стариков,  женщин  и  детей  сразу  отправили  в  газо¬
вые  камеры  и  потом  сожгли  в  печах  крематория.
 —  Ужасно!  —  вырвалось  у  Магнуса  Торга.
 —  Марию  отправили  налево,  а  вся  ее  семья  в  тот  же  день
оказалась  в  газовой  камере.
 —  Это  страшно!  —  не  удержался  я.
 —  Вы,  и  особенно  молодое  поколение,  считаете  рассказы  о
гитлеровской  оккупации  преувеличением.  А  ведь  тем  же  спосо¬
бом,  что  и  семья  госпожи  Янссон,  только  в  Освенциме  было
уничтожено  три  миллиона  людей.  Моя  родина  потеряла  в  тече¬
ние  этих  пяти  лет  больше  шести  миллионов  человек.  Из  них
меньше  четырехсот  тысяч  погибло  с  оружием  в  руках,  осталь¬
ные  —  в  тюрьмах  и  концлагерях.
 —  Госпожу  Янссон  выпустили  из  лагеря?  —  спросил  я.
 —  Оттуда  никого  не  выпускали.  Единственным  выходом  бы¬
ла  печь  крематория.  После  двух  лет  пребывания  в  Освенциме
Марию  перевели  в  Равенсбрюк,  откуда  в  самом  конце  войны  от¬
правили  в  Швецию.  У  нее  не  было  родных,  ей  незачем  было
возвращаться  в  сожженный  дом,  вот  она  и  осталась  здесь.
 —  Через  два  года  она  стала  женой  господина  Янссона,  —
добавил  Магнус  Торг.
 —  Да.  Я  даже  был  на  их  свадьбе.  Вскоре  мне  пришлось
уехать  из  Швеции.  Когда  спустя  пятнадцать  лет  я  вернулся  в
8*
 115

Стокгольм,  на  одном  из  приемов  в  посольстве  я  обратил  внима¬
ние  на  женщину  в  дорогих  мехах.  Ее  лицо  показалось  мне  зна¬
комым.  Я  спросил  одного  из  секретарей  посольства,  кто  эта
женщина  в  изумрудном  колье.  Он  ответил,  что  это  Мария
Янссон,  по  происхождению  полька.  Но  и  это  мне  ничего  не  ска¬
зало.  Янссонов  в  Стокгольме  тысячи,  а  мелкий  торговец,  хозяин
продовольственного  магазинчика,  у  меня  никак  не  ассоцииро¬
вался  с  всемирно  известной  фирмой  «Эрик  Янссон  и  сын».  Толь¬
ко  когда  эта  женщина  подошла  ко  мне  и  напомнила,  что  мы
виделись  в  последний  раз  на  ее  свадьбе,  я  понял,  какую  карьеру
сделала  за  эти  годы  молодая  продавщица.
 —  И  вы  сумели  познакомиться  поближе  со  своей  соотече¬
ственницей?
 —  Да.  Я  бывал  в  ее  доме  на  Веллингби  в  Стокгольме  и  при
жизни  ее  мужа,  и  после  его  смерти.
 —  Наверно,  —  вмешался  я,  —  у  нее  было  острое  предубеж¬
дение  против  немцев?  Она  неохотно  ездила  в  Германию  даже  по
делам  фирмы.
 —  Она  избегала  ездить  только  в  ФРГ.  Говорила  мне,  что
просто  не  хочет  встречаться  там  с  гитлеровскими  убийцами,  ко¬
торые  не  только  пребывают  на  свободе,  но  даже  занимают  вы¬
сокие  посты  в  правительстве,  армии  и  промышленности.  Я  впол¬
не  понимаю  ее  чувства.
 —  Госпожа  Янссон  помогала  бывшим  заключенным?
 —  Насколько  мне  известно,  даже  очень.  Посылала  деньги
в  разные  страны.  Когда  в  Освенциме  ставили  памятник  жертвам
этого  лагеря,  госпожа  Янссон  участвовала  в  сборе  средств  и
сама  послала  чек  на  крупную  сумму.  Еще  я  знаю,  что  она
финансировала  некое  неофициальное  бюро,  занимающееся  розыс¬
ком  гитлеровских  преступников,  скрывающихся  в  различных
частях  земного  шара,  особенно  в  Южной  Америке.
 —  Может,  убийство  этой  женщины  было  актом  мести  какой-
нибудь  организации  бывших  гитлеровцев?  —  вмешался  я.  —
Такая  организация  существует,  например,  в  Аргентине.  Если  не
ошибаюсь,  ее  штаб-квартира  находится  в  Буэнос-Айресе.
 —  Бывшие  эсэсовцы  и  гестаповцы  организовали  немало  та¬
ких  союзов.  Одни  строго  законспирированы,  другие  действуют
полулегально,  прикрываясь  вывесками  торговых  фирм,  как,  на¬
пример,  мадридская  организация,  которую  возглавляет  небезыз¬
вестный  Отто  Скорцени.  В  конце  войны  гитлеровцы  перевели  в
банки  нейтральных  государств  огромные  суммы.  Только  на
часть  из  них  союзникам  удалось  наложить  арест,  выяснив  их
происхождение.  Остальное  используется  для  помощи  военным
преступникам.  Все  это  дела  хорошо  известные.  И  все  же  я  не
116

думаю,  что  убийство  госпожи  Янссон  —  дело  рук  одной  из  этих
организаций.
 —  Тогда  чье  же?
 —  Этого  я,  к  сожалению,  не  знаю.  Могу  только  сообщить
вам  о  телефонном  разговоре,  который  состоялся  у  меня  с  гос¬
пожой  Янссон  в  понедельник,  то  есть  за  два  дня  до  ее  смерти.
Было  это  около  часу  дня.
 —  Fru  Мария  звонила  вам  только  один  раз?  —  спросил
Магнус  Торг.
 —  Да.  До  этого  я  виделся  с  ней  в  начале  апреля.
 —  Это  верно,  что  в  последнее  время  госпожа  Янссон  была
чем-то  взволнована  и  угнетена?  —  спросил  я.
 —  Нет.  Я  этого  не  заметил.  Правда,  она  очень  тяжело  пе¬
реживала  смерть  мужа,  но  с  тех  пор  прошло  четыре  года.  Вре¬
мя  врачует  и  не  такие  раны.
 —  О  чем  был  ваш  разговор?  —  поинтересовался  Магнус
Торг.  —  Нам  известно,  что  она  говорила  из  этого  дома.
 —  Госпожа  Янссон  задала  мне  довольно  странный  вопрос:
что  нужно  сделать,  если  обнаружен  скрывающийся  военный
преступник.
 —  Вот  как...  —  вырвалось  у  меня.
 Дипломат  не  обратил  внимания  на  мое  восклицание.
 —  Я,  конечно,  посоветовал  ей  обратиться  в  управление  по¬
лиции  в  Лунде  или  Мальмё  и  рассказать  о  своем  открытии.
«Это  бесполезно,  —  ответила  госпожа  Мария,  —  они  его  не
арестуют  без  неопровержимых  доказательств.  А  таких  у  меня
нет.  В  конце  концов,  я  могла  и  ошибиться.  Вы  знаете,  как  в
Швеции  смотрят  на  ложное  обвинение,  да  еще  столь  серьезное.
Нет,  сначала  я  сама  должна  во  всем  убедиться».  Я  посоветовал
ей  обратиться  к  какому-нибудь  адвокату  и  обсудить  с  ним  со¬
здавшуюся  ситуацию.  Но  и  этот  совет  не  понравился  fru  Марии.
Она  спросила  меня,  не  был  ли  кто-нибудь  из  сотрудников  по¬
сольства  в  прошлом  узником  Освенцима  и  не  знаю  ли  я  таких
поляков  в  Стокгольме.  К  сожалению,  я  ничем  не  мог  ей  помочь.
Таких  сотрудников  у  меня  не  было.  В  Стокгольме  наверняка
можно  было  найти  нужных  ей  людей,  но  это  требовало  времени,
а  госпожа  Янссон  не  могла  ждать.  Она  хотела,  чтобы  такой  че¬
ловек  немедленно  приехал  в  Ломму,  иначе,  твердила  она,  этот
бывший  гитлеровец  все  поймет  и  либо  сбежит,  либо  постарается
от  нее  избавиться.
 —  Она  предчувствовала  свой  конец,  —  заметил  я.
 —  Это  не  предчувствие.  Она  отдавала  себе  отчет  в  сложно¬
сти  ситуации,  —  ответил  Овицкий.  —  Я  еще  раз  попросил  гос¬
117

пожу  Янссон  переговорить  на  эту  тему  с  кем-нибудь  из  полиции,
попросил  назвать  фамилию  этого  преступника.
 —  Ну  и  что?  —  спросил  я,  ужасно  заинтригованный.
 —  Она  не  захотела.  Сказала,  что  не  хочет  напрасным  подо¬
зрением  опорочить,  может  быть,  невинного  человека.  В  конце
концов,  она  уступила  моим  просьбам  и  объяснила,  о  ком  шла
речь.
 Тут  даже  Магнус  Торг  утратил  свое  завидное  спокойствие.
 —  Я,  наверно,  неточно  выразился,  —  поправился  Овиц-
кий,  —  она  не  назвала  фамилии,  а  только  сказала,  что  речь
идет  о  человеке,  который  проводил  селекцию  на  станции  в
Освенциме  и  который  послал  в  газовую  камеру  всю  ее  семью.
Неудивительно,  что  она  боялась  за  свою  жизнь.
 —  Но  почему  она  не  назвала  фамилии?  —  рассердился  Маг¬
нус  Торг.
 —  Вы  не  знаете  Марию.  И  в  делах,  и  в  личной  жизни  она
была  страшно  щепетильна.  Поскольку  она  не  была  уверена  в
своих  подозрениях,  она  не  считала  возможным  высказать  их
вслух.
 —  На  том  разговор  и  окончился?
 —  Да.  В  конце  она  сказала,  что  постарается  сама  разыс¬
кать  нужного  человека.  Намекнула,  что  у  нее  есть  один  на  при¬
мете.  Даже  поляк.
 —  «Den  gammle  fiskaren»?  —  подхватил  я.
 —  Совершенно  верно,  fru  Янссон  именно  так  и  сказала.
 —  Это  Станислав  Тшечецкий,  —  объяснил  я,  —  вторая
жертва  преступника.
 —  Ужасная  фамилия  для  шведского  языка,  —  усмехнулся
дипломат.  —  Удивительно,  что  вы  так  правильно  ее  произно¬
сите.
 —  Я  веду  дневник  по  этому  делу.  Постепенно  научился.
Признаюсь,  это  было  не  так-то  просто.
 —  Верю,  —  кивнул  Овицкий  и  вернулся  к  теме  разгово¬
ра.  —  Когда  я  прочел  в  газетах  сообщение  о  новом  преступле¬
нии  в  Ломме,  я  сразу  понял,  что  убит  тот,  о  ком  говорила  мне
госпожа  Янссон.
 —  Вы  знали  этого  поляка?  —  спросил  Магнус  Торг.
 —  Нет.  Но  я  выяснил  в  польском  консульстве  в  Мальмё,  что
Станислав  Тшечецкий,  уже  будучи  гражданином  Швеции,  не¬
сколько  раз  получал  визу  для  въезда  в  Польшу.  Кроме  этого,
никаких  контактов  с  консульством  не  поддерживал.  В  посоль*
стве  тоже  никто  не  знал  старого  рыбака.
 —  Вы  полагаете,  —  спросил  Магнус  Торг,  —  что  Мария
Янссон  встречалась  с  этим  человеком?  С  какой  целью?
 118

—  Я  предполагаю,  что,  по  крайней  мере,  она  пыталась  с
ним  встретиться.  Просто  ей  надо  было  показать  своего  подозре¬
ваемого  еще  одному  возможному  свидетелю.  В  разговоре  со
мной  она  подчеркивала,  что  боится  ошибиться.  И  это  понятно:
с  тех  пор  утекло  немало  воды.  Трудно  узнать  кого-то,  с  кем  не
виделся  почти  двадцать  лет.  Неудивительно,  что  ей  хотелось
услышать  еще  чье-то  мнение.
 —  Интересно,  —  заметил  я,  —  как  госпожа  Янссон  пред¬
ставляла  себе  такую  очную  ставку?
 —  Да  очень  просто,  —  дипломат  взглянул  на  меня  как  на
дурака.  Он  не  понял,  что,  задавая  этот  глупый  вопрос,  я  ста¬
рался  вытянуть  из  него  побольше.  Не  скрывает  ли  он  что-нибудь
от  нас?  Действительно  ли  он  приехал  помочь  нам,  или  просто
пытается  разнюхать,  в  каком  состоянии  находится  следствие?
А  может,  именно  посольство  организовало  чистку  бывших  поль¬
ских  граждан?  Предположение  довольно  дикое,  но  я  заметил,
что  Магнус  Торг  проверяет  самые  нелепые  гипотезы.  В  этом
деле  все  так  нелепо  и  запутанно,  что  ничему  и  никому  нельзя
верить,  особенно  иностранцу.
 —  Очень  просто,  —  повторил  Овицкий.  —  Госпожа  Янссон
знала  фамилию,  под  которой  скрывается  преступник,  и  его
адрес.  Тшечецкий  мог  под  любым  предлогом  навестить  его,  рас¬
смотреть  и  даже  поговорить  с  ним.
 —  Пожалуй,  —  согласился  я,  —  но  вы  читали  газеты,  в
которых  сообщались  подробности  убийства  рыбака?  В  его  доме
нашли  кольцо,  которое  было  собственностью  госпожи  Янссон  и
исчезло  в  день  ее  смерти.
 Дипломат  улыбнулся.
 —  Я  хотел  бы  задать  представителю  полиции  один  вопрос.
Можно?
 —  Конечно,  —  откликнулся  Магнус  Торг.
 —  Какими  доводами  располагает  полиция  по  поводу  того,
что  госпожа  Янссон  была  ограблена  и  что  среди  прочих  драго¬
ценностей  у  нее  было  похищено  это  кольцо  с  жемчужиной?
Честно  говоря,  я  очень  внимательно  изучал  описания  преступле¬
ния,  приведенные  во  всех  газетах,  начиная  с  «Квельспостен»,  и
не  нашел  там  никаких  доказательств,  что  ограбление  вообще
имело  место.
 —  Но  это  же  ясно,  —  возмутился  Магнус  Торг.  —  Нам  из¬
вестно,  что  эти  драгоценности  были  у  госпожи  Янссон  здесь,  в
Ломме.  Это  подтверждают  жильцы  пансионата.  Горничная  Ли¬
лиан  показала  нам  место,  в  котором  fru  Мария  хранила  свои
украшения,  она  даже  примеряла  их  с  разрешения  хозяйки.
 <—  Допустим,  —  согласился  Овицкий,  —  но  это  лишь  дока¬
119

зывает,  что  у  госпожи  Янссон  были  эти  драгоценности,  а  вовсе
не  то,  что  их  у  нее  украли.  Ведь  нет_  никаких  доказательств,
что  ценности  находились  в  комнате  fru  Марии  в  момент  ее
смерти  и  исчезли  сразу  же  вслед  за  этим.
 —  Ну,  знаете  ли!  —  Магнус  Торг  пожал  плечами.
 —  Я  допускаю  возможность  ограбления,  но  ведь  могло  быть
и  иначе.  Госпожа  Янссон  могла  спрятать  куда-нибудь  эти  безде¬
лушки  или  подарить  их  кому-нибудь.
 —  Неплохой  подарок  в  несколько  тысяч  крон,  —  заметил  я.
 —  Для  нее  это  пустяк.  Она  могла  на  другой  день  поехать  в
Мальмё  и  купить  вдвое  больше  украшений.
 —  Если  допустить,  что  вы  правы,  и  она,  подчиняясь  минут¬
ному  капризу,  подарила  кому-нибудь  эти  драгоценности,  то  уж
во  всяком  случае  не  старому  поляку,  —  категорически  заявил
Магнус  Торг.
 —  Почему  же?
 —  Да  потому,  что  мы  бы  тогда  нашли  не  одно  кольцо,  за¬
катившееся  под  шкаф,  а  все  вместе.  Могу  вас  уверить,  что  мы
очень  тщательно  обыскали  весь  дом.  Там  больше  ничего  не  бы¬
ло.  К  тому  же  мужчинам  не  дарят  украшений,  даже  из  жела¬
ния  помочь.  В  этом  случае  можно  ограничиться  чеком.
 —  Верно,  —  признал  дипломат.  —  Бижутерия  —  это  пода¬
рок  для  женщины  или  для  молодой  красивой  девушки.  И  по¬
том,  кольцо  могло  оказаться  в  домике  Станислава  Тшечецкого
не  только  потому,  что  этот  человек  был  замешан  —  как  утверж¬
дают  некоторые  малопочтенные  газеты  —  в  убийстве  госпожи
Янссон.
 —  В  какой-то  степени  вы  меня  убедили,  —  согласился  Маг¬
нус  Торг.  Подумал  и  добавил:  —  Вы  точно  подметили:  «бижуте¬
рия  —  это  подарок  для  женщины  или  для  молодой  красивой
девушки».  С  голубыми  глазами  и  светлыми,  как  лен,  волосами.
 XII. 	Каприз  миллионерши
 Пятница,  16  июня.
 Сегодня  утром  завтрак  в  комнату  принесла  мне  Ранхильд
Моберг.  Это  случилось  впервые  за  все  время  моего  пребывания
в  пансионате  госпожи  Бранде.  До  сих  пор  каждое  утро  в  на¬
чале  девятого  раздавался  осторожный  стук,  и  в  дверях  появля¬
лась  наша  милая  Лилиан  в  белой  наколке  и  передничке.  А  тут,
видите  ли,  сама  кухарка  разносит  гостям  еду!  Я  спросил:
 —  Что,  froken  Лилиан  заболела?
 120

—  Нет,  господин  forste  kriminalassistent  арестовал  ее  и  запер
в  библиотеке.  Ее  сторожит  один  из  полицейских.
 Я  просто  онемел  от  удивления.  Наспех  проглотил  свой  кофе,
съел  smorbroten  *,  быстро  оделся  и  спустился  вниз.  Здесь  было
пусто.  В  холле  я  не  нашел  никого,  никто  не  сидел  и  в  салоне.
Очевидно,  остальные  гости  пансионата  все  еще  были  в  своих
комнатах.  Дверь  библиотеки  была  закрыта.  Я  открыл  ее  и  хо¬
тел  войти.
 В  кресле  у  окна  сидела  Лилиан.  Глаза  ее  были  заплаканы
и  опухли.  За  столом  расположился  один  из  полицейских  Маг¬
нуса  Торга  и  изучал  «Сидсвенска  Дагбладет».  Увидев  меня,  он
сорвался  с  места  и  подошел  к  двери.
 —  Мне  очень  жаль,  доктор  Нилеруд,  но  forste  kriminalassis¬
tent  приказал  никого  сюда  не  пускать  и  не  разрешать  разгова¬
ривать  с  froken  Лилиан.
 —  Да  что  случилось,  бога  ради?
 Полицейский,  который  хорошо  меня  знал  —  мы  вместе  уча¬
ствовали  во  всех  расследованиях,  —  увидев,  что,  кроме  меня,
никого  поблизости  нет,  сказал,  понизив  голос  до  шепота:
 —  Forste  kriminalassistent  произвел  сегодня  утром  обыск  в
комнате  froken  Лилиан  и  в  доме  ее  родителей,  там  в  ее  чемода¬
не  под  бельем  он  обнаружил  все  драгоценности,  пропавшие  из
шкатулки  госпожи  Янссон.
 При  этих  словах  Лилиан  заплакала  в  голос.
 —  Все  драгоценности?  —  переспросил  я.  —  Этого  не  может
быть.
 —  Я  ничего  не  знаю.  Знаю,  что  был  обыск  и  украшения
найдены.  Господин  Торг  забрал  их,  а  мне  велел  стеречь  девушку.
 Лилиан  все  еще  плакала.  Я  не  мог  этого  видеть,  поэтому  вы¬
шел  из  библиотеки  и  закрыл  за  собой  дверь.  В  холле  наткнулся
на  госпожу  Астрид  Бранде.
 —  Вы  уже  знаете,  —  сказала  она,  —  какого  змееныша  мы
тут  пригрели?  Ну  и  девчонка.  Работает  у  меня  второй  год,  ка¬
залось,  до  трех  сосчитать  не  умеет,  никогда  никаких  жалоб  на
нее  не  было.  А  тут  такой  скандал.  В  моем  доме  горничная  обо¬
крала  гостью.  Нет,  я  этого  не  переживу.  Мой  пансионат,  один  из
лучших  во  всей  Скании,  —  притон  воров  и  убийц.
 —  Прошу  прощения,  —  заметил  я,  немного  обиженный,  —
кого  из  нас  вы  считаете  убийцей?
 Госпожа  Бранде  смешалась.
 —  От  всех  переживаний  я  уже  стала  заговариваться.  Я  не
хотела  сказать  «убийц».  И  все-таки  это  ужасно.  Это  меня  ра¬
зорит.
 *  Бутерброд  (шведск-).
 121

Она,  конечно,  преувеличивала.  Имея  дело  с  пансионатом,  все¬
гда  надо  быть  готовым  к  временному  отсутствию  гостей.  Необ¬
ходимо  иметь  резервы  на  всякий  непредвиденный  случай,  и  ду¬
маю,  что  госпожа  Бранде  их  имела.  Однако,  несомненно,  таин¬
ственные  происшествия  в  Ломме  отпугнули  туристов  и  нанесли
финансовый  ущерб  не  только  нашей  хозяйке,  но  и  почти  всем
жителям  Ломмы,  которые  существенно  дополняли  свой  бюджет
за  счет  отдыхающих.  Тем  не  менее  я  не  собирался  играть  роль
утешителя  и  разделять  тревоги  fru  Бранде.
 —  Я  слышал,  что  у  Лилиан  обнаружены  драгоценности  гос¬
пожи  Янссон.  Это  правда?  Никак  не  могу  поверить.
 —  Мне  сказал  об  этом  сам  Магнус  Торг  и  добавил,  что  вы¬
нужден  арестовать  Лилиан.
 —  Как  она  могла  убить  госпожу  Янссон?  Это  ужасно.
 —  Вы  думаете,  что  она  убила  госпожу  Марию?  —  удиви¬
лась  fru  Бранде.  —  Господин  Торг  ничего  об  этом  не  говорил.
Он  сказал  только,  что  была  кража  и  что  драгоценности  найде¬
ны.  По-моему,  в  убийстве  он  Лилиан  не  подозревает.  Этого  бы
еще  не  хватало!
 —  Тогда  каким  же  образом  девушка  раздобыла  украшения?
 —  Наверно,  она  взяла  их,  когда  увидела,  что  госпожа  Янс¬
сон  мертва.
 Такое  объяснение  меня  не  убедило.  Я  помню,  как  напугана
была  девушка,  когда  с  криком  выскочила  из  комнаты  убитой.
Я  сам  тогда  приводил  ее  в  сознание.  Чтобы  так  притвориться,
надо  быть  гениальной  актрисой;  думаю,  ей  это  не  под  силу.
 —  А  где  Магнус  Торг?  —  спросил  я.
 Госпожа  Бранде  пожала  плечами.
 —  Уехал  на  машине.  Наверно,  в  Лунд.
 Сверху  спустились  супруги  Тувессон  и  другие  гости  пансио¬
ната.  Видно  было,  что  все  уже  в  курсе  дела  и  очень  огорчены
новостью.  Кухарка,  наверно,  не  считала  нужным  хранить  тайну.
 —  Это  ужасно,  —  сказала  госпожа  Клара.  —  Не  могу  по¬
верить,  чтобы  такая  симпатичная  девушка  могла  быть  замеша¬
на  в  этом  страшном  деле.
 —  Не  надо  преувеличивать,  дорогая,  —  попытался  успокоить
ее  муж,  —  еще  ничего  не  известно.  Следствие  не  закончено,  и
пока  лучше  воздержаться  от  предположений.
 —  Я  просто  мечтаю  как  можно  скорее  уехать  отсюда,  —
сказала  прекрасная  Нора  Линднер.
 —  Вам  действительно  тут  было  так  уж  плохо?  —  поинтере¬
совался  Густав  Далин.
 Они  обменялись  многозначительным  взглядом.  Мне,  собствен¬
но,  наплевать  на  их  отношения.  Я  по  опыту  знаю,  что  в  любом
122

пансионате  найдется  своя  Нора,  и  каждая  встретит  своего  Да¬
лина.  Дай  им  бог  здоровья.
 —  Следователь  сказал,  что  мы  сможем  уехать  не  позже  чем
в  воскресенье,  —  прибавил  Ингвар  Хардинг.  —  Честно  говоря,
я  вовсе  не  спешу  в  Стокгольм  тянуть  ежедневную  лямку.  В  кон¬
це  концов,  все  эти  события  меня  не  касаются,  а  погода  стано¬
вится  все  лучше,  и  на  пансионат  госпожи  Бранде  я  никак  не
могу  пожаловаться.  Думаю,  что,  когда  Магнус  Торг  распахнет
ворота  нашей  тюрьмы,  я  не  уеду  отсюда.
 Госпожа  Бранде  взглянула  на  него  с  благодарностью.
 —  Вы  очень  милы,  господин  директор,  —  сказала  она.
 —  Мне  тоже  будет  приятно  обрести  свободу,  —  сказал  я.  —
Но  это  не  значит,  что  я  собираюсь  сразу  упаковывать  чемоданы.
 К  нам  подошел  Витольд  Овицкий.
 —  Мы  себе  вчера  разговаривали,  господин  доктор,  a  forste
kriminalassistent  мотал  на  ус,  и,  видно,  не  зря.  Ведь  это  вы  ска¬
зали,  что  безделушки  очень  подходят  молодым  красивым  де¬
вушкам.
 —  Нет,  —  запротестовал  я,  —  именно  вы  подбросили  следо¬
вателю  эту  мысль.
 —  Возможно,  —  согласился  Овицкий,  —  во  всяком  случае,
она  проскользнула  в  нашем  разговоре.  Отсюда  вывод:  небезопас¬
но  вести  дискуссию  в  присутствии  офицера  полиции.
 Я  усмехнулся.
 —  Однако  этот  офицер  имел  успех.  Все  драгоценности  гос¬
пожи  Янссон  найдены,  все,  которые  она  привезла  из  Сток¬
гольма.
 —  Какой  же  это  успех?  —  возразил  дипломат.  —  Ведь  по¬
лиция  искала  не  горстку  побрякушек  стоимостью,  как  скрупу¬
лезно  отметила  «Квельспостен»,  около  четырех  тысяч  крон,  она
искала  убийцу.
 —  Вы  считаете,  что  здесь  нет  никакой  связи?
 —  Я  ничего  не  считаю,  —  сухо  заметил  Овицкий.  —  Это
дело  полиции.  Со  вчерашнего  вечера,  то  есть  с  момента,  когда  я
сообщил  следователю  все,  что  знаю  о  госпоже  Янссон,  я  стал
простым  отдыхающим.  Мечтаю  искупаться  в  море.  Вода  не
слишком  холодная?
 —  Вчера  было  шестнадцать  градусов.  Невиданная  темпера¬
тура  для  середины  июня.
 —  Ну,  не  такая  уж  теплая.  Да  делать  нечего,  рискну  иску¬
паться.  Тем  более  что  солнышко  пригревает.
 —  Не  советую  вам  долго  быть  в  воде  и  не  лежите  прямо  на
песке,  —  во  мне  заговорил  врач,  —  в  нашем  возрасте  следует
быть  осторожным.
 123

—  Тогда  пойдемте  все  на  пляж,  а  господин  доктор  за  нами
понаблюдает.
 Пришлось  согласиться.  Никому  не  хотелось  ехать  в  Мальмё
или  Лунд.  А  что  еще  делать  в  Ломме,  если  не  лежать  на  пля¬
же,  тем  более  в  такую  погоду?
 Когда  мы  возвращались  на  обед,  возле  нашего  пансионата
остановилась  машина.  Из  нее  вышли  Магнус  Торг  и  polismastare
из  Лунда.  Я  поклонился  им  издалека,  однако  они  направились
к  нам,  поздоровались  со  всеми,  и  Магнус  Торг  обратился  к  Ви¬
тольду  Овицкому:
 —  Начальник  лундской  полиции  хотел  бы  познакомиться
с  вами.
 —  Пожалуйста.
 Они  пожали  друг  другу  руки,  и  офицер  от  имени  управле¬
ния  полиции  поблагодарил  польского  дипломата  за  сведения,
весьма  важные  для  следствия,  и  за  то,  что  он  не  пожалел  сво¬
его  времени,  приехав  в  Ломму.
 —  Я  считал  это  своим  долгом,  —  вежливо  ответил  Овицкий.
 —  Я  решил  приехать  сюда,  —  пояснил  старший  офицер,  —
чтобы  присутствовать  при  допросе  этой  девушки.  Поскольку  вы,
господа,  причастны  к  обнаружению  драгоценностей,  так  как  по¬
дали  полиции  ценную  мысль,  я  думаю,  вы  не  откажетесь  поуча¬
ствовать  в  беседе  с  froken  Лилиан?
 —  Если  вы  не  возражаете,  —  согласился  Овицкий  без  особо¬
го  энтузиазма.
 Я  же  был  очень  доволен.  Таким  образом,  мои  заметки  будут
полнее  отражать  ход  следствия.  Мы  вчетвером  вошли  в  библио¬
теку.  Магнус  Торг  сделал  знак  полицейскому,  чтобы  тот  вы¬
шел,  и  резким  тоном  обратился  к  девушке:
 —  Говорите.  Мы  и  так  все  знаем.  Ложь  не  поможет.  Как  не
стыдно,  дочь  таких  почтенных  родителей,  самых  уважаемых  лю¬
дей  в  Ломме!
 Девушка  снова  расплакалась,  но  Магнус  Торг  не  обратил
на  это  никакого  внимания.  Он  вынул  из  кармана  целлофа¬
новый  мешочек  и  высыпал  на  стол  несколько  колец,  брасле¬
тов  и  брошек.
 —  Откуда  у  тебя  эти  украшения?
 —  Я  ведь  уже  говорила,  —  Лилиан  давилась  слезами,  —
госпожа  Янссон  подарила  их  мне.
 —  Именно  тебе,  —  рассмеялся  офицер,  —  придумай  что-ни¬
будь  получше.  Эти  вещицы  стоят,  как  говорят  ювелиры,  четыре
с  половиной  тысячи  крон.  Неплохой  подарочек!  И  за  что?
За  красивые  глаза?
 —  Но  госпожа  Янссон  действительно  подарила  мне  это,  —
124

девушка  перестала  плакать  и  говорила  очень  убежденно.  —
Я  не  вру!
 —  Тогда  зачем  ты  спрятала  их  у  родителей,  в  чемодане,  под
бельем?  Если  госпожа  Янссон  подарила  тебе  эти  украшения,  то
их  надо  было  носить,  а  не  прятать,  надо  было  сразу  нам  все
рассказать.
 —  Но  я...  я...  —  девушка  снова  начала  всхлипывать,  —  я
боялась.
 —  Чего  же?  Каждый  может  дарить  и  брать  подарки.
 —  Я  боялась,  что  госпожа  Бранде  выгонит  меня  с  работы,
а  я  служу  у  нее  уже  целый  год.  С  работой  в  Ломме  трудно,  и
заработок  здесь  неплохой,  к  тому  же  гости  всегда  на  чай  дают.
А  госпожа  Бранде  нам  не  раз  говорила,  что,  кроме  денег,  у  го¬
стей  ничего  брать  нельзя  и  нельзя  ничего  выпрашивать.  Она  ни
за  что  бы  не  поверила,  что  госпожа  Янссон  сама  подарила  мне
эти  вещи,  ведь  я  не  просила  их,  даже  отказывалась,  но  она  са¬
ма  сунула  мне  их  в  руку  и  сказала:  «Бери,  глупышка,  а  то
передумаю».
 —  Все  это  надо  было  нам  рассказать,  ведь  я  разговаривал
с  тобой  четыре  раза.
 —  Потом,  после  смерти  госпожи  Янссон,  я  еще  больше  боя¬
лась  признаться:  ведь  могли  подумать,  что  это  я  ее  убила  или
обокрала  мертвую.
 —  Расскажите  все,  как  было,  с  самого  начала,  —  сказал
начальник  полиции,  который  до  сих  пор  не  вмешивался
в  допрос.
 —  Это  было  в  субботу.  Нет,  в  воскресенье  вечером.  Я  зашла
постелить  постель.  Госпожа  Янссон  была  в  комнате.  На  туалете
стояла  шкатулка  с  украшениями,  мне  они  ужасно  нравились.
Fru  Мария,  видя,  что  я  все  поглядываю  в  ту  сторону,  рассмея¬
лась  и  сказала:  «Если  хочешь,  Лилиан,  рассмотри  их  и  можешь
примерить».  Я  очень  обрадовалась.  Эти  кольца  такие  красивые!
Я  надевала  их  то  на  правую,  то  на  левую  руку.  Надела  обе
браслетки,  прицепила  брошки.  Госпожа  Янссон  увидела,  как  я
обвешалась  этими  штучками,  и  совсем  развеселилась.  Сама  по¬
советовала  мне,  как  пришпилить  к  платью  аж  три  брошки,  что¬
бы  было  красиво.
 —  Это  наверняка  было  в  воскресенье?  —  спросил  Магнус
Торг.
 —  Я  же  сказала.  Конечно,  в  воскресенье.  Еще  на  ужин  бы¬
ла  печенка.  Я  прекрасно  помню.  Госпожа  Янссон  ела  вместе  со
всеми.  В  субботу  ее  не  было  за  ужином.
 —  Действительно,  —  подтвердил  я,  —  в  воскресенье  fru  Ма¬
рия  спустилась  к  ужину.
 125

—  Я  сказала  госпоже  Янссон:  «Какая  вы  счастливая,  что  у
вас  так  много  красивых  вещей».  Она  вдруг  перестала  смеяться
и  помрачнела.  Потом  сказала,  я  точно  помню  ее  слов:  «Когда
я  была  в  твоем  возрасте,  то,  вместо  того  чтобы  забавляться
украшениями,  смотрела  на  дым  из  печи,  где  горели  моя  мать  и
братья.  Все,  что  у  меня  есть,  пришло  слишком  поздно».  Я  не  по¬
няла,  что  она  хотела  сказать.  Тут  она  заплакала,  но  быстро
вытерла  слезы,  Я  сняла  украшения  и  спрятала  их  в  шкатулку.
Но  госпожа  Мария  подошла  к  туалету,  высыпала  все  из  шкатул¬
ки  себе  на  ладонь,  протянула  мне  и  сказала:  «Бери.  Хоть  ты
будь  счастливой,  если  меня  в  твоем  возрасте  счастье  миновало».
Я  очень  удивилась  и  даже  испугалась.  Не  хотела  ничего  брать,
но  госпожа  Янссон  взяла  мою  руку,  вложила  в  нее  украшения
и  сказала:  «Бери,  глупышка,  а  то  передумаю».  Я  поблагодари¬
ла  ее,  постелила  постель  и  вышла.
 —  И  мы  должны  этому  верить?  —  с  иронией  заметил  Магнус
Торг.
 —  Я  сказала  правду.
 -—  И  вы  никому  не  похвастались  таким  подарком,  —  спро¬
сил  polismastare.  —  Ни  родителям,  ни  старшей  сестре?
 —  Нет.  Только  показала  госпоже  Моберг,  когда  спустилась
вниз.  Она  мне  сказала,  что  об  этом  надо  молчать,  думала,  что
на  другой  день  госпожа  Янссон  скажет,  что  пошутила,  и  велит
вернуть  украшения.
 —  Этого  не  случилось?
 —  Нет.  На  другой  день,  когда  я  принесла  госпоже  Марии
завтрак,  то  положила  на  поднос  и  все  ее  кольца.  Она  очень  рас¬
сердилась,  велела  мне  все  забрать  и  сказала,  что  у  ее  народа
есть  такая  пословица:  «Кто  дает  и  отбирает,  тот  в  аду  потом  сго¬
рает»,  Тогда  я  снова  поблагодарила  ее  за  подарок,  хотела  даже
поцеловать  руку,  но  она  не  позволила,  только  сказала:  «Будь
счастлива.  Пусть  эти  безделушки  принесут  тебе  ту  радость,  ко¬
торой  у  меня  не  было».  Потом  она  уж  никогда  не  вспоминала
о  них.
 —  Выйдите,  —  велел  девушке  Магнус  Торг,  —  и  посидите
в  салоне.  Ни  с  кем  не  разговаривайте.  —  Сам  он  пошел  за  Ран-
хильд  Моберг.
 —  Когда  я  увидела  у  Лилиан  столько  золота,  —  сказала  на¬
ша  кухарка,  —  то  решила,  что  девушка  сошла  с  ума  и  наделала
глупостей.  Мне  и  в  голову  не  пришло,  что  она  обокрала  госпо¬
жу  Янссон,  боже  упаси.  Я  просто  подумала,  что  она  без  ведома
хозяйки  вынесла  эти  украшения,  чтобы  позабавиться,  поэтому
накричала  на  нее  и  велела  сейчас  же  отнести  все  обратно.  Но  Ли¬
лиан  уверяла,  что  ей  это  подарили.  Тогда  я  сказала,  чтобы  она
126

обождала  до  утра  и  отнесла  кольца  обратно.  К  тому  времени
госпожа  Янссон  раздумает  и  скажет,  что  пошутила.
 —  Это  было  в  воскресенье?  —  спросил  Магнус  Торг.
 —  Да,  вечером.  На  другое  утро  я  спросила  у  Лилиан,  отдала
ли  она  кольца.  Девушка  сказала,  что  пробовала,  но  госпожа
Янссон  не  захотела  их  взять.  Я  очень  удивилась,  но,  в  конце
концов,  каждый  может  делать  со  своими  вещами  все,  что  ему
вздумается.  Я  работаю  в  разных  пансионатах  уже  двадцать  лет
и  насмотрелась  всяких  чудачеств.  Правда,  в  первый  раз  встре¬
тила  женщину,  которая  подарила  горничной  столько  украшений.
Если  бы  это  был  мужчина,  я  бы  подумала,  что  он  влюбился  в
Лилиан.  И  такое  случалось.
 —  Вы  верите,  что  fru  Янссон  подарила  девушке  драгоцен¬
ности?
 —  Если  бы  Лилиан  их  украла,  —  логично  заметила  кухар¬
ка,  —  то  госпожа  Янссон  заметила  бы  пропажу  и  подняла  шум.
Но  ничего  этого  не  было,  значит,  она  подарила.  Гостям  нельзя
удивляться.
 Начальник  полиции  поблагодарил  госпожу  Моберг,  и  она,
очень  довольная,  покинула  библиотеку.
 —  Что  вы  на  это  скажете?  —  спросил  он.
 —  Что  тут  скажешь,  —  пожал  плечами  Витольд  Овицкий,  —
каприз  миллионерши.  Видно,  девушку  так  потрясли  эти  побря¬
кушки,  что  госпожа  Янссон  решила  сыграть  роль  доброй  феи  и
осуществить  ее  мечту.  Собственно,  при  огромном  богатстве  этой
женщины  для  нее  сделать  такой  подарок  все  равно  что  для
нас  —  купить  пачку  сигарет.
 —  Во  всяком  случае,  —  заявил  Магнус  Торг,  —  я  не  верну
Лилиан  драгоценностей,  пока  директор  Янссон  не  даст  своего
согласия.
 —  Лучше  поговорить  об  этом  с  прокурором,  —  начальник
полиции  был  человеком  осторожным.  —  Ведь  с  момента,  когда
госпожа  Янссон  подарила  драгоценности  Лилиан,  они  стали  соб¬
ственностью  последней,  и  никто,  даже  наследники  покойной,  не
могут  на  них  претендовать.
 —  Это  чистая  теория,  —  вмешался  дипломат,  —  наверняка
директору  Янссону  наплевать  на  эту  горстку  золота.
 —  А  как  же  кольцо  с  жемчужиной?  —  спросил  я.  —  То,
что  найдено  в  кухне  старого  рыбака.
 —  Я  помню  о  нем,  —  ответил  Магнус  Торг.  —  Допрос  Ли¬
лиан  еще  не  закончен.
 Он  вышел  из  комнаты  и  тут  же  вернулся  с  горничной.  Лили¬
ан  теперь  совсем  успокоилась.  Она  видела,  что  допрашивали
 127

госпожу  Моберг,  и  поняла,  что  показания  кухарки  облегчили  ее
положение.
 —  Рассмотри  внимательно  эти  драгоценности,  —  приказал
Магнус  Торг.  —  Здесь  все,  что  ты  получила  от  госпожи  Янссон?
 Девушка  вглядывалась  в  кучку  золота.
 —  Нет,  не  хватает  самого  красивого  колечка,  с  жемчужиной.
 —  А  где  оно?
 —  Ведь  «Квельспостен»  писала,  что  его  нашли  в  доме  ста¬
рого  поляка.
 —  Значит,  госпожа  Янссон  не  подарила  вам  этого  кольца,  —
спросил  начальник  полиции.  —  Почему  же?
 —  Она  подарила  мне  все,  но  я  боялась  их  носить.  И  только
это  колечко  было  такое  красивое,  что  я  не  смогла  удержаться,
иногда  надевала  его  на  левую  руку.  Чтобы  госпожа  Бранде  не
заметила,  я  поворачивала  камушком  внутрь.  Но  оно  было  мне
великовато.  Наверно,  у  госпожи  Янссон  пальцы  были  потолще.
Все  эти  кольца  мне  немного  велики.  И...  и  я  его  потеряла.
 —  Когда  и  где?
 —  Я  думала,  что  здесь.  Обыскала  все  уголки,  но  не  нашла.
 —  Когда  ты  заметила  исчезновение  колечка?
 —  Во  вторник.  Сразу  после  обеда.  Сколько  я  его  искала!  Оно
было  самое  красивое,  хоть  госпожа  Янссон  говорила,  что  не  са¬
мое  дорогое.  Мне  оно  нравилось  больше  всех.
 —  А  может,  ты  потеряла  его  на  улице?
 —  Часов  в  одиннадцать  я  ходила  в  магазин  за  покупками,
как  всегда.  Но  когда  вернулась,  оно  вроде  было  на  мне.
 —  Вроде  или  наверняка?
 —  Вроде  наверняка,  —  ответила  девушка.
 —  Или  —  или,  —  начал  сердиться  офицер.
 —  Не  помню.  У  меня  уже  все  мешается  в  голове.
 —  А  вы  не  встретили  старого  рыбака?  —  спросил  я.
 —  Нет.
 —  Может,  он  во  вторник  приходил  в  пансионат?  Не  прино¬
сил  ли  он  рыбу?
 —  Наверняка  нет.  Принес  лосося,  но  позже,  когда  госпожа
Янссон  была  убита.  Если  не  ошибаюсь,  в  субботу.
 Только  теперь  я  вспомнил,  что  нам  так  и  не  удалось  по¬
пробовать  разрекламированного  лосося,  приготовленного  к  вос¬
кресному  обеду.  В  этот  день  было  обнаружено  убийство  старо¬
го  рыбака,  и  мы  вообще  не  вернулись  в  пансионат  на  обед.
 —  Тогда  каким  же  образом  кольцо  с  жемчужиной  оказалось
в  комнате  убитого?  —  спросил  Магнус  Торг.
 Но  на  этот  вопрос  никто  из  присутствовавших  в  библиотеке
не  смог  дать  ответа.
 128

XIII. 	Ночное  приключение
 Суббота,  17  июня.
 Опишу  все  по  порядку,  начиная  со  второй  половины  вчераш¬
него  дня.  Полиция  пыталась  выудить  у  Лилиан  что-нибудь  еще,
но  безуспешно.  Попросту  девушка  сказала  все,  что  знала.  В  этой
ситуации  единственным  разумным  объяснением  того,  что  кольцо
с  жемчужиной  было  найдено  в  доме  Тшечецкого,  может  быть
предположение,  что  Лилиан  потеряла  его  где-то  на  улице,  когда
ходила  за  покупками.  Его  мог  найти  либо  старый  рыбак,  либо
убийца.  Моя  гипотеза  рушилась  на  глазах,  но  другой  достаточ¬
но  правдоподобной  пока  не  возникало.
 После  допроса  Лилиан  Магнус  Торг  позвонил  в  прокурату¬
ру  в  Ломме.  Ему  удалось  захватить  кого-то  из  служащих.  Со¬
стоялся  разговор  на  тему:  что  делать  с  остальными  безделуш¬
ками.  Ответ  из  Ломмы  был  недвусмысленным,  и  Магнус  Торг
с  кислой  миной  отдал  горничной  все  украшения,  за  исключе¬
нием  кольца,  найденного  на  месте  преступления.
 Приключения  милой  Лилиан  на  этом  не  закончились.  Госпо¬
жа  Бранде  приказала  ей  собирать  вещи  и  выметаться  из  пансио¬
ната.  Девушка,  конечно,  снова  в  рев.  Мы  дружно  вступились  за
нее,  даже  polismastare.  В  результате  хозяйка  смягчилась  и  ве¬
лела  ей  отправляться  в  ванную,  умыть  заплаканное  лицо  и  за¬
тем  помочь  на  кухне  приготовить  ужин.
 Уфф!  Хоть  одно  дело  закончилось  благополучно.
 Начальник  полиции  попрощался  с  нами  и  вернулся  в  Лунд.
Тут  Магнус  Торг  надумал  побеседовать  с  польским  консулом  в
Мальмё  и  предложил  Витольду  Овицкому  составить  ему  компа¬
нию.  Он,  видно,  надеялся,  что  наш  уважаемый  дипломат  помо¬
жет  ему  избежать  многих  осложнений  в  разговоре  с  консулом,
ведь  тот  как-никак  был  членом  дипломатического  корпуса  и  мог
воспротивиться  беседе  с  полицией.
 Господин  Овицкий,  видно,  был  не  в  восторге  от  этого  пред¬
ложения,  но  ничего  не  сказал  и  направился  к  машине.
 —  Может,  и  господин  доктор  поедет  с  нами?  —  предложил
Магнус  Торг.
 Но  господин  доктор,  то  есть  я,  предпочел  остаться  дома.
Уж  очень  я  устал  от  всего  этого.  Тем  более  намечалась  партия
в  бридж  все  в  том  же  составе:  супруги  Тувессон,  господин  Хар¬
динг  и  я.  Поначалу  к  нам  подсел  Густав  Далин  и  стал  подска¬
зывать,  мы  даже  предложили  ему  сыграть  впятером,  но  очень
скоро  Нора  под  каким-то  предлогом  увела  его  в  свою  комнату.
 9  При  южеиие  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
129

Эта  женщина,  видно,  подобрала  ключик  к  нашему,  финансисту.
Ее  можно  понять:  директора  банков  на  дороге  не  валяются.
Боюсь,  что  этот,  из  Норкёпинга,  недолго  сумеет  остаться  холо¬
стяком,  хоть  и  дожил  в  этом  состоянии  до  сорока  лет.  У  нашей
Норы  железная  хватка,  сказывается  богатый  опыт.
 Забыл  отметить  важную  деталь:  начальник  полиции  забрал
с  собой  в  Лунд  обоих  полицейских,  зачем-то  они  ему  понадо¬
бились.
 Магнус  Торг  и  наш  дипломат  вернулись  только  к  ужину.
Когда  мы  остались  на  минутку  одни,  господин  Овицкий  сооб¬
щил  мне,  что  визит  в  Мальмё,  конечно,  не  дал  никаких  резуль¬
татов.  Консул  вообще  не  знал  старого  рыбака,  разве  что  не¬
сколько  раз  ставил  визу  в  его  паспорте,  да  и  то  не  он  сам,  а
кто-то  из  его  подчиненных.
 После  ужина  мы  еще  немного  поиграли  в  карты,  затем  ра¬
зошлись  по  своим  комнатам.  Постепенно  во  всем  доме  погас
свет.
 Я  еще  не  успел  по-настоящему  заснуть,  как  кто-то  тихонько
постучал  ко  мне.  Дверь  была  заперта  на  ключ.  После  всех  этих
убийств  и  «приятного»  разговора  с  офицером  полиции,  когда  он
высказал  предположение,  что  следующей  жертвой  могу  оказать¬
ся  я,  моя  дверь  на  ночь  всегда  запиралась.
 —  Кто  там?  —  спросил  я.
 —  Это  я,  Магнус  Торг,  —  послышался  тихий  голос.  —  От¬
кройте,  только  не  зажигайте  свет.
 Я  открыл,  и  он  тихо  проскользнул  в  комнату.  Он  был  пол¬
ностью  одет.
 —  Я  сидел  у  окна,  —  заговорил  он  вполголоса,  —  свет  был
выключен.  Минуты  две  назад  я  заметил,  что  кто-то  бродит  за
оградой  пансионата.
 —  Убийца?
 —  Не  знаю.  Может,  убийца,  а  может,  обычный  вор  или
хулиган.  Во  всяком  случае,  он  знает,  что  я  сегодня  здесь  один,
а  полицейские  вернулись  в  Лунд.
 —  Что  будем  делать?
 —  Вы  побыстрее  оденьтесь,  но  свет  не  зажигайте.  Я  уже
разбудил  вашего  соседа,  Овицкого.  Втроем  у  нас  есть  шансы
взять  этого  парня.  У  вас  есть  оружие?
 —  Нет.
 —  Жаль.  У  Овицкого  тоже  нет.  Но  у  меня  есть  пистолет.
Думаю,  этого  хватит.  Мы  устроим  засаду.
 Я  пока  что  быстро  одевался.  В  комнате  появилась  еще  одна
фигура.  Это  был  Овицкий.
 —  Спустимся  вниз.  Я  первый  выйду  на  террасу  и  постара¬
130

юсь  незаметно  пробраться  на  пляж,  чтобы  оказаться  за  спиной
этого  типа.  Вы  через  некоторое  время  выйдете  из  парадной  две¬
ри,  но  только  при  условии,  что  будете  видеть  этого  человека  или
хотя  бы  представлять,  где  он  находится.  Ночь  поразительно  спо¬
койна,  слышен  каждый  шорох.  Не  думаю,  чтобы  этот  тип  соблю¬
дал  особую  осторожность,  находясь  вне  дома.  Он  считает,  что
все  спят.
 —  А  может,  подождать,  пока  он  попытается  проникнуть
в  дом?
 —  Нет.  Мой  вариант  лучше.  Вы  выскочите  из  дома  и  крик¬
ните:  «Стой!  Руки  вверх!»  Он  бросится  бежать,  тут  я  его  и
возьму.  Вы  готовы,  доктор?
 —  Готов.
 —  Пошли.
 Лестница  предательски  скрипела,  но  наш  офицер  не  обращал
на  это  внимания,  зато  на  первом  этаже  повел  себя  значительно
тише.  Беззвучно  открыл  окно,  расположенное  возле  входной
двери.
 —  Останьтесь  здесь.  Если  что-нибудь  увидите  или  услышите,
выскакивайте  с  криком  на  двор.  Но  не  раньше,  чем  через  две-три
минуты:  я  должен  успеть  зайти  ему  в  тыл.  Ну,  желаю  успеха.
 С  этими  словами  Магнус  Торг  исчез.  Мы  услышали  легкий
шорох:  это  открылась  дверь  на  террасу.  Потом  наступила  пол¬
ная  тишина.  Даже  море  молчало.  Мы  напряженно  вслушивались
и  вглядывались  во  тьму,  но  напрасно.  Честно  говоря,  я  не  ве¬
рил,  что  убийца  вернется  в  пансионат.  Я  уже  подумал,  что  Маг¬
нусу  Торгу  просто  почудилось.
 Но  нет!  Внезапно  послышался  отчетливый  треск,  словно  кто-
то  нечаянно  наступил  на  сухую  ветку.
 —  Там!  —  шепнул  Овицкий,  показывая  рукой.
 Я  вгляделся  туда,  но  ничего  не  увидел.
 —  Возле  большого  каштана,  —  пояснил  дипломат.
 Теперь  я  заметил  какую-то  тень,  едва  выделявшуюся  на  фо¬
не  кустов.  Кто-то  стоял  неподвижно,  словно  прислушивался,  не
наделал  ли  тревоги  своим  треском.  Мы  замерли.  Тень  снова  ше¬
вельнулась.  Теперь  человек  вышел  из  кустов,  миновал  дерево
и  осторожно  направился  к  нашей  вилле.  Я  видел  его  вполне  от¬
четливо.  Для  шведа  он  был  довольно  маленького  роста,  одет  во
что-то  черное  или,  во  всяком  случае,  темное;  ночью  трудно  по¬
нять.  Шляпа  глубоко  надвинута  на  лоб.
 —  Пора!  —  скомандовал  Овицкий,  открывая  дверь.
 Мы  оба  выскочили  во  двор.
 —  Стой!  Руки  вверх!  —  крикнул  дипломат  как  можно  более
грозно.
 9'
 131

Человек  замер,  но  только  на  мгновенье,  потом  быстро  сунул
руку  в  карман.  Что-то  блеснуло,  раздался  звук  выстрела,  потом
второй.
 —  Падай!  —  крикнул  Овицкий.  —  На  землю!
 Я  не  заставил  себя  уговаривать  и  грохнулся  в  мокрую  траву.
 Тот  еще  два  раза  выстрелил  в  нашу  сторону  и  бросился  бе¬
жать,  но  не  туда,  откуда  пришел,  а  совсем  в  противоположную
сторону,  к  домику  Ранхильд  Моберг.  На  калитке  был  автомати¬
ческий  замок,  но  изнутри  его  можно  было  открыть  без  всякого
труда.  Преступник,  видно,  знал  это.  Он  добежал  до  калитки  и
выскочил  на  Страндвеген.
 —  Бежим  за  ним?  —  предложил  Овицкий,  привстав  с  земли.
 —  Чтобы  он  нас  пристрелил?  Раз  промахнулся,  а  другой  раз
может  и  попасть.  Благодарю  покорно,  предпочитаю  не  риско¬
вать.  Пусть  за  ним  гонится  наш  храбрый  Магнус  Торг.
 Я  встал  и  отряхнулся.  Послышался  звук  запускаемого  мото¬
ра,  и  из  кустов,  запыхавшись,  выскочил  офицер  полиции.
 —  Где  он?  Это  он  стрелял?
 —  Сбежал,  —  коротко  ответил  я.  —  Еще  немного,  и  в  Ломме
появились  бы  новые  покойники.  Четыре  раза  пальнул  в  нас  как
в  уток.  Неплохо  это  вы  придумали!
 —  Выскочил  через  калитку,  —  пояснил  Овицкий.  —  На  шос¬
се  его  ждала  машина.  Поехал  в  сторону  Бьярреда.
 —  Ловкач,  —  ответил  Магнус  Торг  с  ноткой  уважения  в  го¬
лосе,  —  почувствовал  ловушку  и  сбежал  другой  дорогой.  Вошел
он  через  ту  же  дыру,  которую  обнаружил  редактор  Свен  Бре-
ман,  —  лучшее  доказательство,  что  это  тот  самый  убийца.  Он
знал,  где  дыра,  и  нашел  ее  даже  в  темноте.
 —  Об  этой  дырке  писали  все  газеты,  —  Овицкий,  как  и  по¬
лагалось  дипломату,  был  осторожен  в  суждениях.  —  Я  знал
о  ней  еще  в  Стокгольме.
 —  Но  в  темноте  ее  не  так-то  просто  найти.
 —  Странно,  что  госпожа  Бранде  не  велела  ее  заделать.
 —  Сетку  заделали:  связали  проволокой.  Пока  этот  тип  рас¬
путывал,  я  и  сумел  обойти  его,  —  объяснил  офицер.  —  Снача¬
ла  я  заметил  человека,  который  бродит  вокруг  и  приглядывает¬
ся  к  нашей  вилле,  потом  он  исчез  в  кустах.  Тут  я  и  побежал
за  вами.  Я  знал,  что  сетка  починена  и  ему  придется  повозиться
с  ней  минут  пятнадцать.  Он  почти  наверняка  должен  был  по¬
пытаться  распутать  проволоку,  потому  что  резать  сетку  в  новом
месте,  да  еще  ночью,  дело  довольно  хлопотное  и  к  тому  же
шумное.
 —  Что  ему  было  нужно?  —  недоумевал  Овицкий.
 —  Думаю,  он  хотел  спровадить  на  тот  свет  нашего  дорогого
132

доктора  или  меня.  А  может,  нас  обоих?  Мы  слишком  много
знаем.
 —  Не  хочется  в  это  верить,  —  сказал  я.  —  Ведь  даже  за¬
стрелив  нас  обоих,  он  не  остановил  бы  следствия.  Все,  что  знае¬
те  вы,  знают  и  в  управлении  полиции.  Любой  ваш  преемник
воспользовался  бы  этим  материалом.
 —  Это  верно,  но  ему  пришлось  бы  еще  вникать  во  все  по¬
дробности,  —  защищал  свой  тезис  офицер  полиции.  —  А  у  нас
уже  есть  определенные  концепции.  Особенно  вы,  господин  док¬
тор,  часто  выдвигаете  новые  теории  относительно  личности  пре¬
ступника  и  способов  совершения  преступления.  Небось  и  сейчас
у  вас  наготове  новая  мысль.
 Магнус  Торг  говорил  с  абсолютно  серьезной  миной,  но  я  улав¬
ливал  в  его  словах  оттенок  иронии  и  даже  намек  на  то,  что  я
лезу  не  в  свое  дело.  Здесь,  в  Ломме,  я  частное  лицо,  должность
судебного  врача  дает  мне  право  действовать  официально  только
в  районе  Упсалы,  и  нигде  больше.  Но  ведь  Магнус  Торг  сам
приглашал  меня  на  все  совещания,  твердил,  что  мой  дневник
очень  помогает  ему  в  следствии,  уточняет  многие  детали,  кото¬
рые  иначе  могли  бы  просто  забыться.  Тем  не  менее  его  слова
задели  меня.
 —  Да,  —  ответил  я,  —  у  меня  есть  новая  мысль.
 —  А  что  я  говорил!  —  рассмеялся  Магнус  Торг.
 —  Поскольку  вы  даже  не  пытаетесь  преследовать  преступ¬
ника,  неплохо  было  бы  как-то  зафиксировать  новое  покушение.
Ведь  он  пытался  убить  нас  двоих.  Его  промах  —  чистая  слу¬
чайность.  Где-то  в  траве  лежат  пули,  по  ним  можно  определить
оружие,  из  которого  стреляли.
 Мое  замечание  было  вполне  уместным,  потому  что  Магнус
Торг  тут  же  ответил:
 —  Только  это  оружие  надо  сначала  найти.  И  потом  я  хотел
бы  знать,  как  это  вы  станете  искать  в  высокой  траве  маленькие
пули,  да  еще  ночью.  Уверяю  вас,  мои  полицейские  завтра  утром
сделают  это  лучше  и  быстрее  нас.
 —  Ну,  —  заметил  я,  —  практика  показывает,  что  на  по¬
мощь  ваших  полицейских  нельзя  особенно  рассчитывать.  Уж  ско¬
рее  я  пригласил  бы  для  этой  цели  репортера  из  «Квельспостен».
 И  тут  я  оказался  на  высоте,  потому  что  Овицкий,  прекрасно
информированный  о  ходе  следствия  и  неудачах  полиции,  раз¬
разился  смехом.  Магнус  Торг  умолк  и  больше  не  пробовал  огры¬
заться.
 —  Пойдемте-ка  спать,  —  предложил  дипломат.  —  Самое
время.
 —  Я  вам  очень  благодарен,  —  сказал  Магнус  Торг,  —  про¬
133

шу  извинить,  что  втянул  вас  в  опасное  мероприятие.  Я  не  пред¬
полагал,  что  этот  человек  решится  использовать  оружие.
 В  меня  словно  какой-то  бес  вселился,  так  и  хотелось  уязвить
нашего  офицера.  Я  снова  заговорил:
 —  Это  можно  было  предвидеть.  Человек,  убивший  троих,
уже  ничем  не  рискует.  Одним  преступлением  больше  или  мень¬
ше  —  приговор  будет  тот  же,  если  этот  тип  окажется  в  руках
правосудия.  Неудивительно,  что  он  решил  сопротивляться  такой
возможности.  Нам  было  известно  и  то,  что  у  него  есть  писто¬
лет;  он  уже  однажды  с  успехом  им  воспользовался.  Все  это
надо  было  учесть,  организуя  засаду.
 —  Еще  раз  прошу  извинения.
 —  Все  хорошо,  что  хорошо  кончается,  —  примирительно  за¬
метил  дипломат.  —  Мы  только  что  пережили  неприятные  мину¬
ты,  но  все  уже  позади.
 —  Предлагаю  в  утешение  по  рюмке  коньяку.  У  меня  в  ком¬
нате  есть  бутылка,  —  предложил  Магнус  Торг.
 Можно  не  добавлять,  что  это  предложение  было  принято  с
большим  удовольствием.  После  таких  переживаний  капелька  ал¬
коголя  была  просто  необходима.
 В  холле  мы  встретили  напуганную  госпожу  Бранде.  Ее  раз¬
будили  выстрелы.  Со  второго  этажа  тоже  кто-то  спрашивал,  что
это  за  шум.  Офицер  объяснил  хозяйке,  что  это,  должно  быть,
машина  или  мотоцикл  наделал  тревоги.  Добавил,  что  мы  обошли
весь  парк  и  ничего  подозрительного  не  обнаружили.  Это  успо¬
коило  fru  Астрид  и  остальных  гостей  пансионата.
 Комната,  в  которую  привел  нас  Магнус  Торг,  была  больше
наших,  но  у  нее  был  один  недостаток:  не  было  своей  ванны,  на¬
до  было  пользоваться  общей,  находившейся  на  первом  этаже.
 Хозяин  вынул  из  шкафа  бутылку  с  золотистой  жидкостью  и
три  пузатые  рюмки  с  золотым  ободком.  Налил  коньяк,  но  не  так,
как  полагается,  на  самое  донышко,  а  почти  до  краев.
 —  Skol  *,  —  сказал  он.
 Мы  подняли  рюмки.  Я  сделал  хороший  глоток.  Коньяк  мне
понравился:  и  вкус,  и  букет  отличные.
 —  Meukov,  —  констатировал  Овицкий,  —  моя  любимая  мар¬
ка.  Я  даже  предпочитаю  его  Remy-Martin.  Прекрасный  аромат.
Неизвестно,  что  лучше:  пить  или  нюхать.  Да,  —  добавил  он,
возвращаясь  к  основной  теме,  —  отчаянный  парень.  Угробил
троих  людей,  и  все  мало.  Какая-то  поразительная  жажда  убий¬
ства.
 —  Вы  не  правы,  —  возразил  Магнус  Торг,  —  попросту  раз
*  Будем  здоровы  (шведск.).
 134

запущенный  механизм  преступления  продолжает  действовать.
Этот  человек  наверняка  собирался  убить  только  одну  Марию
Янссон.  Тогда  еще  он  управлял  событиями,  теперь  они  управля¬
ют  им.  Он  должен  все  время  кого-то  убивать.
 —  Не  понимаю,  —  признался  дипломат.
 —  Это  очень  просто.  Он  убил  Марию  Янссон  потому,  что
боялся  разоблачения.  Полагаю,  что  это  человек,  на  совести  ко¬
торого  сотни,  если  не  тысячи  жертв.
 —  У  таких  людей  нет  совести,  —  заметил  Овицкий.
 —  Согласен.  Думаю,  что  в  странах,  которые  во  время  войны
были  оккупированы  гитлеровцами,  ему  сейчас  грозит  смертная
казнь.  Разве  что  в  ФРГ  он  мог  бы  рассчитывать  на  более  мяг¬
кий  приговор,  ведь  там  смертная  казнь  отменена.  Когда  этот  тип
понял,  что  его  могут  разоблачить,  он  решил  защищаться.  Самым
простым  выходом  было  убить  Марию  Янссон,  что  он  и  сделал.
Так  совершилось  первое  преступление.
 —  Но  зачем  же  он  убивал  дальше?
 —  Да  очень  просто:  он  быстро  понял,  что  не  достиг  цели.
Оказалось,  что  в  Ломме  живет  еще  один  человек,  который  был
в  Освенциме.  Мало  того,  этот  человек  встречался  с  Марией  Янс¬
сон.  Преступник  не  знал,  но  мог  предположить,  что  она  подели¬
лась  с  ним  своими  подозрениями.  Пришлось  убить  и  этого  чело¬
века.
 —  Но  ведь  он  мог  просто  сбежать,  —  заметил  я.  —  Есть
страны,  которые  не  выдают  военных  преступников,  например
Испания  или  Португалия,  не  говоря  уже  о  Южной  Америке.
 —  Видно,  бегство  не  входило  в  его  планы,  —  ответил  офи¬
цер.  —  Возможно,  он  был  тут  неплохо  устроен;  например,  имел
какое-нибудь  предприятие  и  не  хотел  с  ним  расстаться.  Он  пред¬
аю  чел  убить,  ведь  он  считал,  да  и  сейчас,  наверно,  считает,  что
может  остаться  безнаказанным.
 —  Но  я  не  понимаю  смысла  в  третьем  убийстве.  Зачем  он
убил  полицейского  Альгота  Ольссона?  Тем  самым  он  резко  ухуд¬
шил  свое  положение:  ведь  он  «задел»  саму  полицию.  Товарищи
убитого  ни  за  что  не  простят  ему  этого  дела  и  будут  искать  его
с  особой  настойчивостью.
 —  Это  верно,  —  признал  Магнус  Торг.  —  Но  вы  не  забудь¬
те  о  первом  убийстве.  Его  жертвой  пала  женщина  очень  бога¬
тая  и  с  большими  связями.  Могу  вас  уверить,  что  не  проходит
и  дня,  чтобы  из  Стокгольма  не  пришло  очередное  требование
как  можно  скорее  разыскать  убийцу  Марии  Янссон.
 —  Возможно.  Но  я  все  же  не  понимаю  мотивов  убийства
Ольссона.
 —  Я  целиком  согласен  с  теорией  господина  доктора  Нилеру-
135

да,  —  ответил  Магнус  Торг.  —  Ольссон  погиб,  потому  что  встре¬
тил  или  видел  убийцу  до  или  сразу  после  совершения  преступ¬
ления.  Правда,  полицейский  не  связал  эту  встречу  с  преступле¬
нием,  но  такая  мысль  в  любой  момент  могла  прийти  ему  в  го¬
лову.  Необходимо  было  немедленно  избавиться  от  Ольссона.
Как  видите,  машина  преступления,  единожды  запущенная,  ра¬
ботает  непрерывно  и  подминает  под  себя  все  новые  жертвы.
На  очереди  были  мы,  господин  доктор  и  я.
 —  Но  почему?
 —  Очевидно,  и  мы  знаем  убийцу,  но  только  пока  не  отдаем
себе  в  этом  отчета,  а  он  боится,  что  такой  момент  может  насту¬
пить.
 Овицкий  поднял  рюмку.
 —  Я  пью  за  успех  следствия  и  за  скорейшую  поимку  пре¬
ступника.
 —  Спасибо,  —  Магнус  Торг  слегка  кивнул.  —  Я  уверен,  что
этого  недолго  ждать.  Сегодняшний  день  не  прошел  зря.  Думаю,
что  через  несколько  дней  мы  сможем  упрятать  его  за  решетку.
 Мы  посидели  еще  минут  пять,  допили  коньяк  и  разошлись
по  своим  комнатам.  Был  уже  третий  час.
 Я  долго  не  мог  заснуть:  все  думал  о  таинственном  человеке.
Чего  искал  он  на  вилле  госпожи  Бранде?  Взял  с  собой  оружие,
значит,  был  готов  на  все.  Он  даже  воспользовался  им,  хотя
вполне  мог  не  делать  этого.
 Чем  больше  я  думаю  о  событиях  той  ночи,  тем  меньше  по¬
нимаю.  Ведь  это  не  мог  быть  убийца  госпожи  Янссон!  Это  про¬
сто  невероятно,  чтобы  человек,  прятавшийся  в  кустах,  был  тем
самым  преступником,  которого  безуспешно  ищет  Магнус  Торг.
Но  ведь  он  не  только  знал  дорогу,  но  и  немало  потрудился,  рас¬
путывая  проволоку,  которой  по  указанию  госпожи  Бранде  была
заделана  дыра  в  ограде.  Уже  одно  это  противоречит  моим  пред¬
положениям,  что  мы  имели  дело  с  простым  вором  или  хулига¬
ном,  случайно  оказавшимся  в  нашем  парке.
 Не  понимаю  я  и  уверенности  нашего  уважаемого  следовате¬
ля.  Его  слова,  что  через  несколько  дней  ему  удастся  взять  пре¬
ступника,  не  подтверждаются  всем  ходом  следствия.  Неужели
ему  хватило  рюмки  коньяку,  чтобы  потерять  чувство  реально¬
сти?  Трудно  оценить  его  слова  иначе,  как  пустую  похвальбу.
Преступник  умен  и  позаботился  о  том,  чтобы  хорошенько  за¬
мести  следы.
 Во  всяком  случае,  ночной  инцидент  никак  не  проясняет  де¬
ла,  а  только  еще  больше  запутывает.  Я  уже  много  лет  работаю
судебным  врачом,  накопил  немалый  опыт  и  вижу,  что  следствие
зашло  в  тупик.
 136

Признаюсь,  за  эти  несколько  дней  мне  очень  полюбился  наш
молодой  офицер  полиции.  Я  даже  немного  жалею  его:  здорово
он  влип  в  это  гнусное  дело.  Шведская  полиция  считается,  и  не
без  оснований,  одной  из  лучших  в  мире.  Но  и  у  нас  есть  про¬
цент  нераскрытых  преступлений.  Это  можно  понять.  Правда,  не
существует  «идеальных  преступлений»,  но  если  следствие  не
располагает  достаточным  количеством  данных,  то  и  успеха  не
жди.  Такие  папки  помещают  в  особый  шкаф  с  надписью  «Пре¬
кращенные  дела»  и  раз  или  два  в  год  проверяют,  не  появились
ли  новые  обстоятельства,  которые  могли  бы  столкнуть  их  с
мертвой  точки.
 Обычно  не  бывает,  чтобы  сотрудник  полиции,  который  вел
такое  дело,  имел  из-за  него  неприятности.  Конечно,  если  про¬
верка  не  вскрыла  каких-нибудь  упущений.  Но  дело  об  убийстве
Марии  Янссон  совсем  другого  свойства.  Погибла  очень  богатая
женщина,  владелица  всемирно  известной  фирмы.  У  нее,  несо¬
мненно,  были  большие  связи  в  правительстве,  оппозиции  и  даже
при  королевском  дворе.  Наверняка  молодой  Янссон  уже  пере¬
тряхнул  небо  и  землю,  чтобы  отомстить  за  смерть  матери.  В  та¬
ком  случае  неуспех  следствия  неизбежно  приводит  к  поискам
виновных,  и  обычно  уголовное  дело  превращается  в  повод  для
столкновения  правительства  с  оппозицией.  Пресса  разных  толков
создает  общественное  мнение.  Оппозиция  атакует  правительство,
правительство  защищается  тем,  что  виновные  в  неудаче  след¬
ствия  будут  наказаны.  А  кого  накажешь?  Ведь  не  министра  же
и  даже  не  начальника  полиции.  Все  замыкается  на  непосред¬
ственном  исполнителе,  на  следователе.
 Если  говорить  об  убийстве  в  Ломме,  то  тем  человеком,  кото¬
рого  как  козла  отпущения  бросят  на  растерзание  общественному
мнению,  может  быть  только  Магнус  Торг.  Судьба  так  решила,
что  именно  ему  досталось  это  сложное  дело.  Молодой  офицер  не
упустил  ничего,  следствие  вел  на  высшем  уровне,  ему  мог  бы
позавидовать  сам  Шерлок  Холмс,  и  все  же  виноватым  окажется
forste  kriminalassistent.  Ему  еще  повезет,  если  отделается  пере¬
водом  в  какую-нибудь  глушь,  а  не  будет  вообще  выкинут  из  по¬
лиции.
 Мне  его  ужасно  жаль,  но,  к  сожалению,  не  в  моих  силах  ему
помочь.
 XIV. 	Магнус  Торг  разговорился
 Настроения  в  пансионате  на  Страндвеген  за  последующие  два
дня  существенно  улучшились.  Причиной  тому  была  прежде  все¬
го  отличная  погода.  Наступила  жара,  какой  в  это  время  года  в
137

Скании  не  бывало  уже  много  лет.  Неудивительно,  что  лето
1967  года  потом  называли  в  Швеции  «летом  века».  Все,  кому
позволили  дела,  стали  срочно  разъезжаться  на  отдых.
 Столь  популярное  местечко,  как  Ломма,  быстро  заполнилось
толпами  курортников.  Это  не  осталось  без  последствий  и  для
пансионата  госпожи  Бранде.  Появилось  много  новых  гостей  из
Стокгольма,  из  северной  Швеции.  В  этих  условиях  даже  Нора
Линднер  перестала  жаловаться  на  скуку  и  вспоминать  о  скором
отъезде.
 Пресса,  как  это  всегда  бывает,  нашла  новую  сенсацию:  в  од¬
ном  из  каналов  под  Стокгольмом  обнаружено  тело  человека  с
тремя  пулями  в  груди,  а  месяца  два  назад  бесследно  исчез  не¬
кий  промышленник  из  Гётеборга.  Теперь  все  ломали  голову,  не
его  ли  останки  подняты  со  дна  фьорда.  Об  удивительной  серии
убийств  в  Ломме  писать  перестали.
 Forste  kriminalassistent  последние  дни  почти  не  появлялся  в
пансионате  госпожи  Бранде.  Он  оставил  за  собой  комнату  на
первом  этаже,  но  освободил  комнату  на  втором,  где  раньше  жи¬
ли  двое  полицейских.  Он  попросту  отослал  их  в  Лунд.  Даже
доктор  Бйорн  Нилеруд,  который  так  охотно  помогал  офицеру
вести  следствие,  совсем  забросил  свой  дневник:  ему  просто  не
удавалось  обменяться  со  следователем  хотя  бы  несколькими  сло¬
вами.
 Во  вторник,  20  июня,  после  обеда,  как  было  принято  в  пан¬
сионате,  большинство  гостей  перешло  в  салон.  Лилиан  разно¬
сила  кофе  и  прохладительные  напитки.  В  дверях  появился  ре¬
дактор  из  «Квельспостен»  Свен  Бреман.  Он  огляделся,  пытаясь
найти  знакомое  лицо.  Взгляд  его  остановился  на  докторе  Ни-
леруде,  который  сидел  в  углу  салона  в  обществе  Ингвара  Хар¬
динга  и  супругов  Тувессон.
 Популярный  журналист  из  Мальмё  поприветствовал  всю  ком¬
панию  и,  прервав  их  беседу  о  перспективах  нынешнего  турист¬
ского  сезона,  сказал:
 —  Я  ищу  Магнуса  Торга.  Что  с  ним  творится?
 —  Мы  тоже  хотели  бы  это  понять,  —  рассмеялась  Клара
Тувессон.  —  Сидим  тут  как  в  тюрьме.  Вы  ведь  знаете,  что  нам
нельзя  уехать  из  Ломмы  без  разрешения  уважаемого  следова¬
теля.
 Репортер  оглядел  со  вкусом  обставленную  комнату  и  за¬
метил:
 —  Но  вы  должны  признать,  что  это  исключительно  благо¬
устроенная  тюрьма.  В  таких  условиях  я  не  отказался  бы  отси¬
деть  пожизненное  заключение.
 —  Конечно,  мы  не  жалуемся,  —  подхватила  жена  капита¬
138

на,  —  но  у  моего  мужа  отпуск  кончается.  Мы  еще  хотели  на¬
вестить  моих  родителей  в  Борленге  и  оставить  себе  пару  сво¬
бодных  дней  в  Гётеборге.  Ведь  Эгил  снова  отправляется  в  свою
Австралию,  и  мы  увидимся  через  четыре  месяца,  и  то  не  боль¬
ше  чем  дней  на  пять.
 —  Я  уже  два  дня  пытаюсь  встретиться  с  Магнусом  Тор¬
гом,  —  объяснил  журналист.  —  Несколько  раз  звонил  в  Лунд
и  сюда,  в  Ломму,  но  никак  не  могу  его  застать.  А  мой  журна¬
листский  нюх  подсказывает,  что  эта  неуловимость  неспроста.
Должно  быть,  наш  fdrste  kriminalassistent  напал  на  новый  след.
Он  ведь  обещал  мне  первенство  в  описании  всех  событий,  касаю¬
щихся  этих  убийств,  а  теперь  прячется.
 —  Мне  кажется,  —  заметил  доктор  Нилеруд,  —  что  Магнус
Торг  не  столько  прячется  от  прессы,  сколько  вообще  старается
не  попадаться  никому  на  глаза,  особенно  начальству.  Насколько
мне  известно,  а  я  неплохо  информирован,  следствие  застряло
на  мертвой  точке.  Сомневаюсь,  чтобы  ваша  газета  в  ближайшее
время  могла  рассчитывать  на  интересный  материал.  Возвраща¬
ясь  к  вопросу,  затронутому  fru  Тувессон,  я  должен  целиком  с
ней  согласиться.  Даже  самая  комфортабельная  тюрьма  остает¬
ся  тюрьмой.  У  каждого  из  нас  есть  дела,  личные  и  служебные,
и  мы  не  можем  без  конца  сидеть  в  этом  милом  пансионате.  Мой
отпуск  тоже  кончается  25  июня.  Нам  придется  решительно  по¬
говорить  со  следователем,  а  если  это  ничего  не  даст,  то  обра¬
титься  к  polismastare  в  Лунд.
 В  этот  момент  у  дома  остановилась  машина.  Не  прошло  и
минуты,  как  в  дверях  салона  появился  Магнус  Торг.  Он  огля¬
делся  и,  увидев  репортера,  который  делал  ему  знаки,  направил¬
ся  к  компании  в  углу.
 —  Легки  на  помине,  —  рассмеялся  журналист,  пожимая
офицеру  руку.
 —  Вы  говорили  обо  мне?  —  Магнус  Торг  изобразил  удив¬
ление.
 —  О  вас  и  о  тюрьме,  которую  вы  нам  устроили,  —  серди¬
то  сказала  Клара  Тувессон.
 —  Тюрьме?  Кто  вам  говорил  о  тюрьме?  Уж,  наверно,  не  я.
 —  Так  мы  можем  уехать?
 —  В  любой  момент.
 —  Но  ведь  вы  говорили,  что  мы  не  должны  покидать  Ломмы
до  момента  выяснения  дела  об  убийстве  Марии  Янссон.  —  Эгил
Тувессон  произнес  это  с  ноткой  раздражения  в  голосе.
 —  Говорил,  —  признал  Магнус  Торг.  —  Но,  поскольку  дело
выяснено,  это  требование,  а  точнее  не  требование,  а  просьба
уже  неактуальна.
 139

—  Дело  выяснено?!  —  репортер  и  врач  задали  вопрос  в  один
голос.
 —  Да,  —  подтвердил  Магнус  Торг.  —  Я  только  что  закон¬
чил  следствие.
 —  Вы  знаете,  кто  убил  Марию  Янссон?  —  репортер  вынул
блокнот  и  авторучку.
 —  Конечно.  Теперь  я  знаю  все.
 —  Убийца  арестован?
 —  Пока  нет.  Признаться,  я  не  вижу  необходимости  спешить
с  этим.  Во  всяком  случае,  я  могу  это  сделать  в  любой  момент
и  сделаю,  наверно,  сегодня.
 —  Кто  он?
 —  Некий  офицер  СС.  Бывший  сотрудник  администрации
концлагеря  в  Освенциме.
 —  Черт  возьми!  —  вырвалось  у  короля  репортеров.  —  Пе¬
рестаньте  наконец  говорить  загадками.  Я  слишком  стар  для
игры  в  прятки.
 —  Хорошо,  —  согласился  офицер.  —  Я  сдержу  слово  и  рас¬
скажу  вам  все.  Правда,  боюсь,  это  вам  не  пригодится:  ведь
«Квельспостен»  —  вечерняя  газета,  а  вся  утренняя  пресса  напе¬
чатает  сообщение  управления  полиции  о  завершении  дела  по
раскрытию  трех  убийств  в  Ломме.  Зато  доктор  Нилеруд  сможет
закончить  свой  дневник.
 —  А  я  боюсь,  —  репортер  злился  все  больше,  —  что  дой¬
дет  и  до  четвертого  убийства,  убийства  некоего  офицера  по¬
лиции.
 —  До  чего  же  вы,  журналисты,  нетерпеливый  народ,  —
Магнус  Торг  был  в  отличном  настроении.  —  Ну  да  ладно,  по¬
скольку  мне  недвусмысленно  пригрозили,  я  сдаюсь,  опасаясь
за  свою  жизнь.
 Свен  Бреман  хотел  еще  что-то  сказать,  но  потом  махнул
рукой.
 —  Итак,  —  начал  свой  рассказ  Магнус  Торг,  —  должен  при¬
знать,  что  мы  имели  дело  с  очень  опытным  преступником.  Он
думал,  что  сумеет  сделать  то,  чего  почти  никому  не  удавалось
сделать,  —  безнаказанно  убивать  людей.  Еще  до  недавнего  вре¬
мени  ему  казалось,  что  он  не  совершил  ни  одной  ошибки  и  на¬
ходится  вне  подозрений.  Но  он  ошибался.  Я  давно  подозревал
его,  точнее,  с  того  момента,  как  начал  следствие.  Постепенно
мои  подозрения  укреплялись.  Поначалу  у  меня  не  было  ника¬
ких  доводов  против  него,  теперь  я  располагаю  неопровержимыми
доказательствами.  Преступник  сам  помог  мне:  он  делал  ошибку
за  ошибкой.  Хочу  подчеркнуть,  что  помощь  доктора  Нилеруда,
140

его  подробный  дневник,  весьма  облегчили  мне  ведение  след¬
ствия.  Я  очень  благодарен  вам,  господин  доктор.
 Судебный  врач  молча  поклонился.
 —  Мы  установили,  как  вам  уже  известно,  что  Мария  Янссон
встретила  человека,  который  показался  ей  похожим  на  одного
из  военных  преступников,  офицера  СС  из  бывшей  администра¬
ции  концлагеря  в  Освенциме.  Мария  Янссон  не  была  уверена  в
своих  подозрениях  и  потому  не  обратилась  в  полицию,  а  поде¬
лилась  ими  с  Хельмером  Янссоном,  польским  дипломатом  Ви¬
тольдом  Овицким  и  одним  из  бывших  заключенных  Освенцима,
постоянно  живущим  в  Ломме.
 —  «Den  gammle  fiskaren»?  —  спросил  репортер.
 —  Именно.  Со  старым  рыбаком.  Мы  знаем,  что  все  эти  три
разговора  велись  по-польски.  Хельмер  Янссон,  как  и  господин
Овицкий,  отлично  помнят,  что  Мария  Янссон  говорила  с  ними
по  телефону  по-польски.  Frdken  Лилиан  тоже  припомнила,  что
последний  телефонный  разговор,  который  был  у  госпожи  Янссон
в  день  ее  смерти,  велся  на  каком-то  незнакомом  девушке  языке.
Отсюда  простой  вывод:  преступник  знает  этот  язык.  Признаюсь,
полиция  провела  один  невинный  эксперимент  и  убедилась,  что
тот,  кого  мы  подозревали  в  совершении  преступления,  владеет
польским  языком.  Возможно,  он  не  умеет  говорить  и  писать,  но
понимает  прекрасно.
 —  Ничего  не  понимаю,  —  заметил  доктор  Нилеруд.
 —  Скоро  поймете,  —  успокоил  его  офицер  и  продолжил
свой  рассказ:  —  Раскрытие  преступником  того,  что  он  знает
польский,  было  не  первым  его  промахом.  Еще  раньше,  сделав
мне  комплимент  по  поводу  моей  спортивной  фигуры,  он  посе¬
товал,  что  я  не  ношу  мундира,  а  то  мне  очень  бы  пошел  зеле¬
ный  цвет.  Преступник  допустил  роковую  ошибку.  Зеленые  мун¬
диры  были  у  офицеров  гестапо  в  Освенциме.  Шведская  полиция,
точнее  та  ее  часть,  которая  ходит  в  форме:  служба  движения
и  порядка,  носит  мундиры  темно-синего  цвета.  Вот  тогда-то  я
впервые  заподозрил  этого  человека.
 Все  молчали,  и  офицер  продолжил:
 —  Итак,  в  Ломме  произошла  встреча  скрывающегося  воен¬
ного  преступника  и  его  будущей  жертвы.  Но  преступник  не  был
уверен,  что  его  узнали,  поэтому  он  ничего  не  предпринимал  и
только  внимательно  следил  за  госпожой  Янссон.  Сбежать  он  не
мог.  Это  бы  его  сразу  выдало.  Он  даже  не  успел  бы  покинуть
Скандинавию.  В  лучшем  случае  добрался  бы  до  Копенгагена.
Вскоре  ему  удалось  подслушать  разговор  Марии  Янссон  со  ста¬
рым  поляком.  Тут  он  понял,  что  должен  действовать  быстро  и
141

решительно.  Через  несколько  часов  одна  из  самых  богатых  жен¬
щин  Швеции  была  мертва.
 Свен  Бреман  быстро  писал.
 —  Я  допускаю,  что  поначалу  преступник  не  собирался  уби¬
вать  старого  рыбака.  Он  думал,  что  полиция  не  узнает  ни  о  нем,
ни  о  его  связях  с  Марией  Янссон.  Но  хозяин  мехового  магази¬
на  в  Мальмё  упомянул  о  старом  поляке,  а  Лилиан  помогла  нам
его  найти.  Я  решил  повидаться  со  Станиславом  Тшечецким  на
следующее  утро.  К  сожалению,  убийца  оказался  проворнее.
 —  Теперь  понимаю,  —  сказал  журналист.
 —  Если  уж  ты  вступил  на  путь  убийства,  надо  убивать  и
дальше.  Поляк  становится  второй  жертвой.  И  тут,  в  самый  не¬
подходящий  момент,  преступник  встречает  полицейского  из  Лом-
мы,  Альгота  Ольссона.  Это  могло  случиться  до  или  после  совер¬
шения  преступления.  Он  боится,  что  полицейский  может  связать
эту  встречу  с  убийством  поляка.  И  Альгот  Ольссон  оказывается
следующей  жертвой.  Одновременно  преступник  делает  все,  чтобы
замести  следы,  сбить  полицию  с  толку.  Неплохой  мыслью  было
подбросить  в  домик  Тшечецкого  кольцо  с  жемчужиной,  о  кото¬
ром  мы  все  знали,  что  оно  принадлежало  fru  Янссон.  Я  думаю,
что  он  нашел  это  кольцо  после  того,  как  его  потеряла  Лилиан.
 —  Вы  все  еще  говорите  загадками,  —  вмешался  господин
Тувессон.  —  Я  слушаю  и  никак  не  могу  понять,  кто  же  преступ¬
ник?  Как  его  имя?
 —  Пожалуйста.  Его  имя,  фамилия  и  чин:  обершарфюрер  СС
Хуберт  Майснер.
 —  Как  вы  это  узнали?
 —  Когда  наши  подозрения  конкретизировались,  мы  стали
внимательно  изучать  этого  человека.  Выяснили,  что  он  знает
польский  язык.  Взяли  отпечатки  его  пальцев,  это  было  нетруд¬
но:  он  просто  оставил  их  на  стекле.  Были  у  нас  и  его  фотогра¬
фии,  последние,  из  Ломмы,  и  более  ранние,  даже  двадцатилет¬
ней  давности.  Собранные  материалы  мы  отправили  в  Польшу.
Там  не  забыли  злодеяний  фашистов,  как  это  случилось  в  неко¬
торых  других  странах.  В  Польше  есть  богатая  коллекция  фото¬
графий  военных  преступников,  которые  «работали»  в  Освенци¬
ме.  Напрасно  Мария  Янссон  искала  кого-нибудь,  кто  был  в  этом
лагере  и  помог  бы  ей  утвердиться  в  ее  подозрениях;  она  сделала
это  недостаточно  умело.  Полиция  оказалась  в  более  выгодном
положении,  воспользовавшись  международными  контактами.  По¬
ляки  без  труда  узнали,  кто  снят  на  нашей  фотографии,  и  при¬
слали  нам  обширный  материал,  касающийся  особы  Хуберта
Майснера  и  его  прошлого.  Благодаря  этим  документам  мы  зна¬
ем,  что  мать  Хуберта  была  норвежкой,  а  отец  —  Ганс  Майснер  —
142

почти  десять  лет  работал  в  Сосковце,  где  молодой  Хуберт  даже
ходил  в  польскую  школу,  поэтому,  кроме  немецкого,  он  знал
польский  и  норвежский.  Знаем  мы  и  то,  что  специальностью
обершарфюрера  СС  были  инъекции  фенола  в  сердце.  Таким  спо¬
собом  он  умертвил  по  меньшей  мере  тысячу  заключенных.  Кро¬
ме  того,  когда  в  Освенцим  прибывали  новые  составы  с  людьми,
Хуберт  Майснер  проводил  так  называемую  «селекцию».  Одних
отправлял  прямо  в  газовые  камеры,  а  других,  помоложе  и  по¬
сильнее,  —  на  работу,  что  в  тех  условиях  было  равносильно
смертному  приговору,  только  несколько  растянутому  во  времени.
Очевидно,  именно  он  послал  в  газовую  камеру  всю  семью  Ма¬
рии  Янссон.  Потом  он  некоторое  время  скрывался  в  Германии,
выдавая  себя  то  за  поляка,  то  за  норвежца.  Документы  у  него
были  отличные,  он  запасся  ими  в  Освенциме:  попросту  забрал
у  людей,  которых  сам  убил.  Благодаря  этому  ему  удалось  пе¬
ребраться  в  Норвегию,  а  оттуда  в  Швецию.  Замаскировался
он  великолепно.  Не  зря  говорят,  что  под  лампой  темнее  всего.
Если  бы  не  случайная  встреча  с  Марией  Янссон,  никто  бы  его
не  узнал.  Но  сегодня  он  будет  арестован.  Его  не  спасли  эти  три
убийства  —  капли  в  море  его  злодеяний.
 Магнус  Торг  прервал  рассказ  и  посмотрел  на  часы.
 —  О,  да  я  засиделся.  Зашел  сюда,  чтобы  забрать  свои  вещи:
пора  возвращаться  в  Лунд.  Прошу  извинить,  но  я  вынужден
вас  покинуть:  у  меня  сегодня  еще  масса  дел.
 Он  сделал  движение,  собираясь  встать,  но,  видно,  что-то  вспо¬
мнил  и  обратился'к  доктору  Нилеруду:
 —  Вы,  кажется,  собирались  сегодня  в  Лунд?  Могу  вас  захва¬
тить,  у  меня  есть  место  в  машине.
 —  Мне  надо  переодеться,  —  ответил  врач  чуть  охрипшим
голосом.
 —  Ну  что  ж,  минут  пятнадцать-двадцать  я  мог  бы  вас  обо¬
ждать.
 —  Спасибо,  через  двадцать  минут  я  буду  готов,  —  доктор
Нилеруд  встал  и  быстро  вышел  из  салона.
 —  А  ведь  вы  так  и  не  сказали  нам,  кто  этот  Хуберт  Майс¬
нер,  —  Клара  Тувессон  тоже  встала  с  кресла.
 —  До  официального  подписания  прокурором  ордера  на  арест
это  служебная  тайна,  —  объяснил  Магнус  Торг.  —  Я  и  так  ска¬
зал  вам  слишком  много.  Разболтался.
 —  Я  иду  наверх,  —  Клара  Тувессон  кивнула  остающимся
и  вышла  из  комнаты.  Муж  последовал  за  ней.  В  салоне  оста¬
лись  двое  мужчин:  Магнус  Торг  и  редактор  Свен  Бреман.  Жур¬
налист  придвинул  свое  кресло  к  креслу  офицера  полиции  и,  хотя
в  комнате  никого  не  было,  начал  говорить  шепотом.
 143

Магнус  Торг  слегка  улыбался.  Казалось,  он  не  замечает  ни¬
чего  и  целиком  поглощен  беседой,  но  кто  ближе  знал  его,  мог
бы  сразу  заметить,  что  forste  kriminalassistent  находится  в  край¬
нем  нервном  напряжении.  То  и  дело  его  глаза  перебегали  с
одного  окна  салона  на  другое.  За  окнами  был  прекрасный  лет¬
ний  день,  царила  полная  тишина.  Только  от  шоссе  иногда  слы¬
шался  рокот  проезжавшего  автомобиля.  На  газонах,  с  каждой
стороны  виллы,  в  беспечных  позах  стояло  по  одному  полицей
скому.  Возле  калитки,  ведущей  на  пляж,  тоже  виднелась  фигу¬
ра  в  темном  мундире.  Кроме  машины,  на  которой  приехал  сле¬
дователь,  еще  одна  такая  же,  с  иадписью  «Polis»,  стояла  у  во¬
рот  пансионата.
 Люди  Магнуса  Торга  были  на  своих  местах,  а  он  сам  погля¬
дывал  на  часы,  отмечал  путь,  пройденный  длинной  стрелкой,  и
усилием  воли  заставлял  себя  вести  непринужденную  беседу  с
королем  репортеров.
 Раза  два  кто-то  заглянул  в  салон,  но,  увидев  двух  мужчин,
занятых  серьезной  беседой,  тут  же  удалился.
 XV. 	Доктор  Нилеруд
кончает  писать  дневник
 Вторник,  20  июня.
 Итак,  у  меня  осталось  двадцать  минут,  чтобы  закончить
свои  записки.  О  бегстве  через  парк  не  может  быть  и  речи:  вни¬
зу  стоят  трое  полицейских.  Придется  бежать  иным  путем...
 Все-таки  раскрыл  меня  этот  Магнус  Торг.  Признаюсь,  я  не¬
дооценил  противника.  Ничего  не  скажешь  —  наделал  ошибок.
А  что  касается  мундира,  то  я  все  же  был  прав.  Какой  еще  мо¬
жет  сравниться  с  тем  великолепным  зеленым,  в  котором  так
здорово  выглядела  немецкая  молодежь.  Черепа  на  фуражках,
знак  «SS»  на  воротнике!
 Это  были  времена!  Вспоминаю,  как  я  стоял  на  железнодо¬
рожной  станции,  а  вокруг  шевелилась  толпа  недочеловеков.
Одно  короткое  движение  моей  тросточки  означало  для  них
жизнь  или  смерть.  К  сожалению,  у  меня  было  слишком  доброе
сердце.  Следовало  бы  их  всех,  без  исключения  послать  в  газо¬
вые  камеры.  Мария  Янссон  была  бы  уже  мертва  двадцать  пять
лет,  и  я  не  встретил  бы  ее  в  пансионате  на  Страндвеген.  Всех
этих  французов,  поляков,  норвежцев,  голландцев,  бельгийцев  и
прочих  недочеловеков  надо  было  сразу  уничтожить.  Вместо  од¬
ного  Освенцима  построить  по  крайней  мере  сто  таких  лагерей.
 144

Сегодня  нам  приходится  дорогой  ценой  платить  за  нашу  доб¬
роту.
 Эти  двое:  Мария  Янссон  и  Станислав  Тшечецкий  только  мне
обязаны  тем,  что  жили  еще  целых  двадцать  пять  лет.  В  конце
концов,  старый  рыбак  сам  виноват:  нечего  открывать  ночью
дверь  только  потому,  что  тебя  попросили  об  этом  по-польски.
 Немного  неприятно,  что  пришлось  сунуть  нож  в  спину  это¬
му  детине  со  светлыми  волосами.  А  зачем  он  бродил  по  пляжу
как  раз  тогда,  когда  я  возвращался,  ликвидировав  старого  ры¬
бака?  Конечно,  если  бы  я  знал,  что  Магнус  Торг  уже  давно
меня  подозревает,  то  оставил  бы  в  покое  этого  блондина  и  ис¬
пробовал  последний  шанс:  бежать  куда-нибудь  в  Южную  Аме¬
рику.  Может,  и  удалось  бы...
 Проклятый  полицейский!  Специально  вызвал  из  Стокгольма
этого  поляка.  Я  совсем  не  заметил  тогда  вечером,  что  Овицкий
обратился  ко  мне  по-польски.  Я  ведь  знал,  что  убийца  Марии
Янссон  не  выйдет  из  кустов,  ждал  какой-то  провокации,  но  со¬
всем  не  подозревал,  что  речь  идет  о  проверке  моего  знания  поль¬
ского  языка.
 И  потом  этот  коньяк  в  комнате  Магнуса  Торга,  столь  не
похожая  на  него  щедрость.  А  ему  всего-навсего  нужны  были
отпечатки  моих  пальцев.
 И  это  ему  удалось.  Но  одно  ему  не  удастся.  Он  слишком
наивен  и  легковерен,  если  надеется  меня  арестовать.  Я  сейчас
держу  во  рту  маленькую  ампулу;  на  одном  из  приемов  сам
Генрих  Гиммлер  роздал  их  нам.  Позже  он  воспользовался  такой
же.  Я  пишу  совершенно  спокойно.  Когда  услышу  шаги  на  лест¬
нице,  достаточно  будет  стиснуть  зубы.  Я  ухожу  без  сожалений.
Моя  жизнь  кончается  не  сегодня.  Она  кончилась  тогда,  когда
маршал  Кейтель  вынужден  был  подписать  акт  капитуляции.  По¬
том  было  какое-то  растительное  существование,  не  достойное  и
одного  дня  тех  прекрасных  времен,  когда  я  ходил  в  зеленом
мундире.
 Я  верю,  что  немцы  проснутся,  что  придет  новый  вождь,  ко¬
торый  поведет  немецкую  молодежь  не  только  на  Москву,  на
Париж,  но  и  на  Стокгольм.
 Слышу  шаги  на  лестнице.  Пора  кончать.
 Хайль  Гитлер!
 Хуберт  Майснер,  обершарфю...
 ♦  *  *
 —  Конечно,  —  говорил  Свен  Бреман,  —  fru  Клара  могла
обвинять  вас  в  том,  что  вы  говорили  загадками,  но  для  меня-то
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	145

с  самого  начала  было  ясно,  кого  вы  имели  в  виду.  Вы  сказали,
между  прочим,  что  располагаете  отпечатками  пальцев,  которые
позволяют  доказать  идентичность  вашего  подозреваемого  с  офи¬
цером  СС  из  администрации  Освенцима.  Но,  боюсь,  у  вас  нет
доказательств,  что  именно  он  совершил  последние  три  убий¬
ства.  Этому  противоречит  некий  документ.
 —  Какой?  —  пробормотал  Магнус  Торг.
 —  Rattslakare  из  Лунда,  профессор  университета,  гордость
и  украшение  судебной  медицины,  доктор  Торстен  Росс  недву¬
смысленно  констатировал,  что  смерть  Марии  Янссон  наступила
между  пятью  и  семью  часами  вечера.  В  это  время  все  жильцы
пансионата,  включая  вашего  подозреваемого,  имели  железное
алиби.  Кроме  того,  я  сам  обнаружил  дыру  в  ограде,  которая
свидетельствовала  о  том,  что  убийца  пришел  снаружи.  Как  след¬
ствие  объясняет  эти  неувязки?
 —  Да  очень  просто.  Если  экспертиза  утверждает,  что  смерть
Марии  Янссон  наступила  между  пятью  и  семью,  а  в  это  время
все  жильцы  пансионата  имеют  алиби  и  снаружи  никто  не  мог  по¬
пасть  на  виллу,  так  как  Лилиан  сидела  у  входа,  то  вывод  прос¬
той.  Чудес  не  бывает,  и  экспертиза  неверна.  Мария  была  убита
в  другое  время.  Возможно,  сразу  после  обеда.
 —  Вы  сомневаетесь  в  добросовестности  профессора  Росса?
 —  Боже  сохрани!  Но  я  должен  обратить  ваше  внимание  на
то,  что  профессор  осматривал  тело  только  на  следующий  день.
Свое  мнение  он  сформулировал  на  основании  наблюдений,  кото¬
рые  сделал  доктор  Нилеруд,  когда  Лилиан  вечером  обнаружила
убийство.  В  любом  справочнике  по  судебной  медицине  не  найде¬
те  утверждение,  что  достаточно  точно  установить  момент  смерти
человека  можно  только  в  течение  двенадцати  часов.  Чем  позже
обнаружено  тело,  тем  больше  ошибка.  Мы  спросили  об  этом
доктора  Росса.  Он  сказал,  что  если  бы  делал  заключение  толь¬
ко  на  основании  собственных  наблюдений,  то  мог  бы  констати¬
ровать,  что  Мария  Янссон  умерла  между  тремя  и  девятью  ча¬
сами  вечера,  в  среду,  седьмого  июня.  Я  попросил  его  зафикси¬
ровать  это  письменно.  Вот  еще  одна  улика  против  убийцы.
 —  А  дыра  в  ограде?
 —  Вы  недооцениваете  преступника.  Уж  если  он  подбросил
кольцо  с  жемчужиной  в  домик  старого  рыбака,  то  мог  и  попы¬
таться  убедить  нас  в  том,  что  убийца  не  находится  среди  жиль¬
цов  пансионата,  а  пришел  извне.  Ножницы  для  резки  проволоки
можно  купить  в  любом  магазине  металлоизделий,  а  на  то,  что¬
бы  прорезать  дыру  в  ограде,  достаточно  получаса.  Я  даже  пред¬
полагаю,  что  преступник  мог  сделать  эту  дыру  еще  при  жизни
Марии  Янссон,  тогда,  когда  решил  убрать  опасного  свидетеля.
 146

С  минуту  оба  молчали.  Потом  Магнус  Торг  взглянул  на  ча¬
сы  и  добавил:
 —  Теперь  как  будто  все  ясно,  господин  редактор?  Цепь
подозрений  несокрушима,  а  доказательства  неопровержимы.
У  прокурора  не  будет  больших  хлопот.  Разве  что...
 Офицер  умолк  и  закурил  следующую  сигарету.
 —  Я  не  пойму  одного,  —  Свен  Бреман  еще  больше  понизил
голос.  —  Почему  вы  его  сразу  не  арестовали?  Почему  вы  поз¬
волили  ему  выйти  из  этой  комнаты?  Вы  дали  ему  шанс!
 Офицер  полиции  усмехнулся.
 —  Сбежать  он  не  может:  дом  окружен.  Я  действительно
дал  ему  шанс  и  надеюсь,  он  им  воспользуется.  Такой  преступ¬
ник  тысячу  раз  заслужил  смерть.  А  ведь  у  нас,  в  Швеции,  не
существует  смертного  приговора...
 Магнус  Торг  снова  посмотрел  на  часы  и  закончил:
 —  Ну,  двадцать  минут  прошло.  Можно  идти  наверх.
 Перевод  с  польского  Д.  Шурыгина
 10*
 147

)

«ТРАНЗИТ»  В  ПРОШЛОЕ
И  МЫСЛИ  О  БУДУЩЕМ
 Весной  1975  года  прогрессивное
человечество  отметило  тридцатиле¬
тие  великой  Победы  советского  на¬
рода  над  фашистской  Германией.
Это  было  интернациональное  празд¬
нование  победы  сил  прогресса  и  гу¬
манизма  над  реакцией  и  мракобе¬
сием,  победы,  в  результате  которой
был  повержен  злейший  враг  миро¬
вой  цивилизации.  В  самых  отдален¬
ных  уголках  земного  шара  борцы
за  свободу  и  счастье  народов  хоро¬
шо  знают,  кто  и  почему  победил  во
второй  мировой  войне.  Они  благо¬
говейно  склоняют  свои  головы  пе¬
ред  памятью  двадцати  миллионов
наших  погибших  соотечественников,
советских  солдат  и  генералов,  пар¬
тизан  и  руководителей  подпольных
обкомов,  всех  тех,  кто  остановил
фашизм.  Люди  чтут  память  воинов
антигитлеровской  коалиции,  борцов
Сопротивления,  антифашистов  всех
стран.  Человечество  отмечает  слав¬
ную  годовщину,  вспоминая  про¬
шлое  и  думая  о  настоящем.  Высе¬
ченные  на  мраморе  у  кремлевской
стены  слова  «Никто  не  забыт,  ни¬
что  не  забыто»  —  это  нетленная  па¬
мять  и  священный  долг  народов.
И  чем  дальше  уходит  в  прошлое
година  суровых  испытаний,  тем  ве¬
личественнее  становится  подвиг  тех,
кто  выстоял  и  победил  в  смертель¬
ной  схватке  с  гитлеровскими  пол¬
чищами.
 Но  еще  долго  и  настойчиво  бу¬
дут  задавать  себе  люди  на  разных
континентах  тревожные  и  мучи¬
тельные  вопросы:  как  случилось,
151

что  в  отдельных  странах  фашисты  смогли  прийти  к  власти?
Что  происходило  в  тех  государствах,  на  чью  землю  вступали
полчища  вермахта?  Как  складываются  судьбы  людей,  оказав¬
шихся  в  водовороте  событий,  вздыбленных  фашистским  смер¬
чем?  Нашему  современнику,  по  книгам  и  документам  изучаю¬
щему  драму,  развернувшуюся  в  мире  более  30  лет  назад,  ясно:
то,  что  исковеркало  жизнь  старшего  поколения,  не  должно  по¬
вториться  для  его  потомков.  Что  же  нужно  сделать,  чтобы  это
не  повторилось?  Молодые,  вступающие  в  жизнь,  ждут  ясных  и
убедительных  ответов  от  политических  деятелей,  писателей,
дипломатов,  ученых.
 Один  из  ответов  на  эти  вопросы  —  суровый  и  честный,  взвол¬
нованный  и  трагический  роман  лауреата  Ленинской  премии
«За  укрепление  мира  между  народами»,  активной  участницы
антифашистской  борьбы  и  строительства  социалистической  Гер¬
мании,  писательницы-коммунистки  Анны  Зегерс  «Транзит».  Сре¬
ди  книг  о  немцах,  покинувших  свою  родину,  где  варварски  хо¬
зяйничали  гитлеровские  молодчики,  «Транзит»  занимает  особое
место.  На  долю  Анны  Зегерс  выпала  тяжкая  участь  изгнанни¬
цы  —  эмиграция:  угроза  арестов  и  гибели,  участь  свидетельни¬
цы  вступления  фашистских  войск  в  Париж,  где  ее  разыскивает
гестапо.  А  затем  —  снова  побег  с  двумя  детьми  на  юг  Фран¬
ции,  в  маленький  городок  неоккупированной  зоны  неподалеку
от  лагеря,  в  котором  вишистская  администрация  содержала  ее
мужа  и  других  немецких  антифашистов.  В  Марселе  в  короткие
промежутки  между  изнурительными  очередями  за  выездными  ви¬
зами  в  Мексику  она  начала  писать  роман  «Транзит».  Его  созда¬
ние  —  не  только  писательский,  но  и  высокий  человеческий  под¬
виг,  освященный  любовью  к  людям  и  неистребимой  верой  в  побе¬
ду  разума  и  добра.
 О  чем  же  эта  удивительно  тонкая  и  неожиданно  лиричная
книга?  О  судьбе  человека,  оказавшегося  на  чужбине,  лишенного
родины  и  семьи,  о  бесправном  изгнаннике  в  мире,  где  на  его
глазах  рушатся  привычные  понятия  о  гуманизме  и  морали,  о
дружбе  и  чести,  наконец  о  самом  смысле  жизни.  Не  случайно
выбрана  и  форма  повествования  —  доверительный,  раздумчивый
монолог.  Автор  зовет  читателя  вместе  с  ним  еще  раз  перелис¬
тать  страницы  «путаной,  трудной  жизни  в  год,  полный  преда¬
тельства  и  всеобщего  смятения».  В  результате  роман  становится
не  только  летописью  событий  в  жизни  одного  или  нескольких
людей,  а  позволяет  глубже  и  яснее  понять  характер  эпохи,  фи¬
лософию  времени.
 Мы  встречаемся  с  героем  романа  осенью  1940  года  в  тот
152

момент,  когда  после  побега  из  лагеря  для  интернированных,  где
французские  власти  содержали  всех  немцев,  в  том  числе  и
антифашистов,  не  раз  столкнувшись  с  марширующими  по  по¬
лям  Франции  гитлеровскими  войсками,  он  добрался  до  Парижа,
над  которым  уже  развевался  флаг  со  свастикой.  Он,  бежавший
из  своей  страны,  «от  безумия  и  угарного  чада  низких  страс¬
тей»,  становится  очевидцем  безжалостной  оккупации  фашист¬
ской  солдатней  прекрасной  земли  Франции.  «Мне  было  тяжело,
что  все  эти  бесчинства  творил  мой  народ,  что  он  принес  не¬
счастье  другим  народам».  Из  Парижа  герой  перебирается  в  не-
оккупированную  Францию,  в  Марсель.
 Анна  Зегерс  рисует  своего  героя  точно,  без  прикрас,  не  стре¬
мится  вызвать  к  нему  жалость  или  сострадание.  Он  одинок,  и
это  щемящее  одиночество  безгранично.  Он  не  только  внутренне
согласился,  он  свыкся  с  ним.  Им  движет  лишь  инстинкт  само¬
сохранения,  желания  вялы  и  ограниченны,  душа  покрывается
пленкой  равнодушия  и  безразличия:  затерянная  песчинка  во
взбаламученном  море  жизни.  А  какие  только  обломки  эмигрант¬
ских  судеб  не  выплеснуло  это  море  на  набережные  марсельского
порта!  Ежедневно  они  выстраиваются  в  длиннейшие  очереди  за
визами  и  справками  у  иностранных  консульств  в  надежде  «по¬
кинуть  Старый  Свет,  расстаться  со  своей  прошлой  жизнью  и,
возможно,  навсегда  уйти  от  смерти,  которая,  размахивая  пока
еще  торжествующим  знаменем  со  свастикой,  подходила  все  бли¬
же  и  ближе».  Тут  и  старый  дирижер  из  Праги,  у  которого  как
только  появлялся  последний  из  множества  необходимых  для  отъ¬
езда  в  Венесуэлу  документов,  так  истекал  срок  первого.  Он
скончался  оттого,  что  в  последний  момент,  когда  все  барьеры
казались  преодоленными,  недосчитался  одной  из  двенадцати
фотографий,  нужных  для  визы...  Многочисленная  испанская
семья,  получившая  визы,  не  может  уехать  в  США,  так  как
врач  консульства  ставит  диагноз,  что  древней  старухе,  их  ма¬
тери,  бабке  и  прабабке  жить  не  более  двух  месяцев,  а  таких  на
американские  пароходы  не  сажают...  Одинокая  женщина,  кото¬
рая  ради  необходимого  для  визы  поручительства  двух  амери¬
канцев,  взялась  доставить  через  океан  двух  огромных  догов,
принадлежащих  богатой  чете  из  Бостона...  Какой  трагический
калейдоскоп  судеб,  хоровод  лиц,  фантасмагория  поступков!  Бес¬
правные,  безработные,  часто  полуголодные,  эти  люди  ведут  при¬
зрачное,  полное  тягот  и  опасностей  существование.  Над  всеми
как  дамоклов  меч  —  возможность  быть  выданными  немецко-
фашистским  властям.  Страх  рождает  все  новые  судорожные  по¬
пытки  спастись,  уплыть,  бежать.  Но  их  надежды  в  большинстве
несбыточны,  а  расчеты  нереальны.  «Ад  —  дурацкое  ожидание
153

неизвестно  чего»,  —  говорит  один  из  героев  романа.  Все  охваче¬
ны  каким-то  бессмысленным,  непонятным,  как  в  беличьем  коле¬
се,  движением,  которое  в  конечном  счете  —  топтанье  на  одном
месте.  «Эти  мертвецы  прикидывались  живыми  —  строили  сме¬
лые  планы  на  будущее,  наряжались  в  пестрые  одежды,  получа¬
ли  визы  в  экзотические  страны,  украшали  свои  паспорта  штем¬
пелями  транзитных  виз».
 Среди  действующих  лиц  романа  нет  ни  одного  фашиста.
Но  на  каждой  странице  ощущается  присутствие  фашизма,  опас¬
ность  надвигающейся  «коричневой  чумы»,  кромсающей  страны  и
человеческие  жизни,  судьбы  детей  и  стариков:  «Все  они  бежали
от  смерти,  а  смерть  преследовала  их  по  пятам».  Такой  лите¬
ратурный  прием  не  только  правомерен,  но  в  романе  «Транзит»
становится  особенно  действенным.  Тема  фашизма  звучит  в  книге
тревожно  и  грозно,  как  набат.  Это  ощущение  усиливается  еще
тем,  что  большинство  персонажей  этого  агонизирующего
мирка  и  не  помышляет  о  борьбе,  о  судьбах  нации,  страны,  че¬
ловечества.  Все  действуют  разрозненно,  в  одиночку,  каждый
стремится  хоть  как-нибудь  выжить,  уцелеть.  Как  это  ни  пара¬
доксально  для  нашего  читателя,  но  всех  объединяет  лишь  оди¬
ночество  и  беспомощность  перед  стихией.  Находившийся  в  од¬
ном  лагере  с  главным  героем  литератор  Штробель,  в  свое  время
выступавший  против  Гитлера,  приспособился  к  новой  жизни  во
Франции  и  весьма  преуспевает,  выгодно  используя  нужные  зна¬
комства  и  связи.  Под  стать  Штробелю  и  его  самовлюбленный
приятель  Аксельрот.  Они  из  числа  тех,  кому  «когда-то  довелось
лизнуть  пирог  власти  кончиком  языка,  и  это  явно  пришлось
ему  по  вкусу».  Мечется  по  Марселю  в  тщетных  поисках  найти
потерянного  мужа  и  получить  транзитные  визы  Мари,  в  любое
время  готов  уплыть  за  океан  ее  спутник  врач.  Да  и  для  самого
героя,  принявшего  чужое  имя  Зейдлер,  постепенно  начинают
терять  смысл  прежние  ценности:  «безусловная  верность,  казав¬
шаяся  мне  в  то  время  бессмысленной  и  скучной,  или  надеж¬
ность,  в  которой  я  все  равно  сомневался,  или  непоколебимая
вера,  ставшая  для  меня  чем-то  наивным  и  бесцельным».  Расте¬
рянность  и  смятение  царят  не  только  в  эмигрантской  среде.
Такова  неприкрашенная  правда  жизни,  правда  истории,  расска¬
занная  честной  и  мудрой  писательницей.
 Но  в  отличие  от  романов  Ремарка,  Фейхтвангера,  Графа  и
других  писателей,  это  не  только  повествование  об  увиденном
и  пережитом,  о  передуманном  и  глубоко  прочувствованном.
Анна  Зегерс  с  полным  правом  очевидца  и  непосредственного
участника  выносит  всему  этому  свой  суровый  и  беспощадный  при¬
говор:  в  одиночку  выжить  в  таких  условиях,  может  быть,  кому-то
154

и  удается,  но  выстоять  и  победить  нельзя;  путъ  в  одиночку  —
дорога  в  никуда.  Но  на  этом  она  не  останавливается.
 В  той  угарной  и  беспросветной  жизни,  в  атмосфере  страха
и  одиночества  зоркий  взгляд  революционно  мыслящей  писатель¬
ницы  увидел  те  силы,  которые  в  конечном  счете  определяют
судьбы  людей  и  народов,  делают  историю,  создают  будущее.
 Это  рабочие  и  моряки,  крестьяне  и  служащие,  простые  лю¬
ди,  которые  бескорыстно  приходят  на  помощь  Зейдлеру  и  его
товарищам  в  самые  тяжкие  минуты.  «На  них  обрушились  вой¬
ны,  пожары  и  месть  сильных  мира  сего.  И  как  бы  ни  были
огромны  толпы  беженцев,  которых  гнали  перед  собой  все  армии,
они  не  могли  сравниться  с  количеством  тех,  кто  оставался  во¬
преки  всему.  И  что  бы  было  со  мной  —  беженцем  во  всех  этих
городах,  если  бы  они  не  оставались?  Мне  они  заменили  отца
и  мать,  братьев  и  сестер».
 Это  и  писатель-антифашист  Вейдель,  ушедший  из  жизни,  но
оставивший  людям  свои  произведения,  которых  боятся  враги,
а  честные  люди  черпают  в  них  силу  и  надежду.
 Это,  наконец  и  главным  образом,  коммунист  Гейнц.  Избитый
нацистами  до  полусмерти  и  брошенный  в  концлагерь,  он  бежал,
чтобы  сражаться  с  фашизмом  в  Интернациональной  бригаде  в
Испании.  Там  он  потерял  ногу,  оказался  во  Франции,  где  его
снова  гоняли  по  концлагерям,  пока  товарищи,  идя  на  риск  и
жертвы,  не  спасли  его.  Оказавшись  в  Марселе,  Гейнц  в  отличие
от  многих  эмигрантов  не  стремится  согреть  опустошенное  серд¬
це  теплом  эрзац-родины  и  эрзац-очага.  Все  его  помыслы  о  том,
как  соединиться  с  друзьями  и  снова  вступить  в  бой  с  фашизмом.
И  он  добивается  своего.  Сила  этого  человека  трагической  и  му¬
жественной  судьбы  прежде  всего  в  том,  что  он  не  одиночка,  а
частица  большого,  несломленного,  непобежденного.  В  скупых,
но  полных  тепла  и  нежности  строчках  читаем:  «Гейнц  в  каж¬
дую  минуту  своей  жизни,  даже  в  самые  мрачные  ее  минуты,
был  убежден,  что  он  не  один,  что,  где  бы  он  ни  был,  рано  или
поздно  он  повстречает  своих  единомышленников,  и,  если  он  даже
случайно  их  не  встретит,  это  вовсе  не  значит,  что  их  нет».  Он
мечтает  прожить  долго,  чтобы  «суметь  вернуться  на  родину  и
быть  там,  когда  все  изменится».  В  тот  далекий  и  трудный  пе¬
риод  своей  жизни,  когда  писался  «Транзит»,  Анна  Зегерс  твер¬
до  и  недвусмысленно  сказала:  есть  такая  сила,  которая  проти¬
востоит  и  всегда  будет  противостоять  фашизму;  подлинными  и
беззаветными  бойцами  с  «коричневой  чумой»,  организаторами  и
вдохновителями  борьбы,  которые  доведут  ее  до  конца,  были  и
остаются  коммунисты.
 Твердость  убеждений  и  правда  жизни  коммуниста  Гейнца
155

оставили  глубокий  след  в  душе  героя  романа.  У  Зейдлера  по¬
степенно  начинает  формироваться  новый  взгляд  на  себя  и
окружающих.  После  недолгих,  но  емких  бесед  с  Гейнцем,  он  не¬
вольно  сравнивает  свои  расплывчатые  суждения  о  жизни  с  твер¬
дыми  принципами  коммуниста  и  делает  честный  вывод  в  пользу
последнего.  Зейдлер  вплотную  подходит  к  пониманию  того,  что
«самое  важное  в  жизни  неотделимо  от  мимолетнего  и  ничтож¬
ного,  например,  не  бросать  друг  друга  на  произвол  судьбы  в
нынешней  бестолковой,  путаной,  я  бы  сказал  «транзитной»  жиз¬
ни  —  это  уже  нечто  бесспорное,  определенное  и,  так  сказать,  не
транзитное».  Возникающее  на  первом  этапе  у  героя  понимание
человеческой  солидарности  не  как  социальной,  а  индивидуаль¬
ной  связи  и  взаимного  долга  людей,  как  солидарности  «на  рас¬
стоянии  вытянутой  руки»  иногда  называют  «ремарковским».
 В  романе  А.  Зегерс  главный  герой  еще  не  становится  едино¬
мышленником  коммуниста  Гейнца.  Но  в  его  сознании  нарастают
такие  сдвиги,  которые  обязательно  приведут  его  на  единственно
верную  дорогу  в  жизни.  Имея  на  руках  американскую  визу  и  би¬
лет  на  пароход,  он  отказывается  от  новой  чужбины  и  нового  изгна*
ния,  остается  во  Франции.  Почему?  На  это  отвечает  сам  герой
в  философском  монологе,  венчающем  его  раздумья  о  собственной
судьбе:  «Я  хочу  делить  со  своими  друзьями  и  радость  и  горе,  под¬
вергаться  вместе  с  ними  преследованиям  и  искать  убежища.  А  как
только  патриоты  организуют  Сопротивление,  мы  с  Мишелем
возьмем  винтовки.  И  даже  если  меня  убьют,  я  думаю,  им  не
удастся  меня  уничтожить...  Когда  истечешь  кровью  на  земле,
которая  стала  тебе  родной,  ты  не  можешь  исчезнуть  бесследно,
ты  даешь  начало  какой-то  новой  жизни,  подобно  тому,  как  кор¬
ни  срубленного  дерева  дают  новые  побеги».  Таков  итог  внут¬
ренней  нравственной  переоценки  одинокого  эмигранта,  выбираю¬
щего  дорогу  к  людям,  к  коллективным  действиям,  в  лагерь  со¬
знательных,  активных  и  организованных  борцов  с  фашизмом.
Этого  нет  у  героев  Ремарка.  Анна  Зегерс  таким  итогом  как  бы
подтверждает  мысль  другого  немецкого  писателя-антифашиста—
Оскара  Мария  Графа,  высказанную  в  эпилоге  романа  «Бездна»:
«Эмиграция  —  это  безжалостная  веялка:  пыль  она  развеивает,
а  зерна  остаются,  и  из  одного  зерна  вырастают  сотни».
 Не  забудем,  что  действие  романа  происходит  в  1940  году,
когда  еще  только  отшлифовывались  детали  гитлеровского  плана
нападения  на  Советский  Союз,  когда  оптом  и  в  розницу  торго¬
вали  Францией  вишистские  правители,  а  над  всей  Германией
висела  непроглядная  ночь  нацизма.  Именно  в  это  время  Анна
Зегерс  спешила  чистым  голосом  сердца  и  разума  сказать  мил¬
лионам  охваченных  смятением  и  отчаянием  людей:  идите  в  ла¬
156

герь  борцов  против  фашизма,  идите  за  коммунистами!  На  ее
стороне  были  глубокая  вера  и  правда  жизни.  Бессмертным  под¬
вигам  коммунистов,  их  несгибаемой  вере  в  будущее  немецкого
народа  посвящены  и  другие  ее  романы:  «Попутчики»  (1932  г.),
«Седьмой  крест»  (1942  г.).  Свою  дорогу  в  этой  жизни  Анна  Зегерс
хорошо  знала  и  твердо  отстаивала.  Еще  в  1935  году  ее  речь  на
Международном  конгрессе  писателей  в  защиту  культуры  в  Пари¬
же  заканчивалась  четверостишием  Мандзони:
 Позор  тому,  кто  знамя  предал,
Когда  пришел  конец  боям
И  факел  догорел  победы,
Кто  в  щель  заполз,  —  я  не  был  там.
 Сегодня,  как  и  сорок  лет  назад,  Анна  Зегерс  имела  полное
право  повторить  эти  слова  от  своего  имени.
 ...30  последних  лет  над  Европой  мирное  небо.  Люди  сажают
деревья,  учат  детей,  конструируют  удивительные  машины,
строят  новые  отношения  между  государствами.  Все  это  итог
действий,  воли  и  разума  миллионов,  объединенных  стремлением
к  светлому  будущему  и  ответственностью  за  сегодняшний  день.
Путь  к  этому  был  труден,  он  обошелся  человечеству  в  миллионы
и  миллионы  жизней,  исковерканных  судеб,  осиротевших  семей.
Об  этом  пути,  о  лишениях  поиска,  счастье,  обретения  его  —
честная  и  мужественная  книга  Анны  Зегерс  «Транзит».  Она  по¬
могала  и  будет  помогать  находить  свое  место  в  жизни
людям,  которые  оказывались  и,  судя  по  всему,  в  наш  бурный
век  в  разных  странах  и  на  разных  континентах  еще  будут  ока¬
зываться  в  «транзитных»  ситуациях.  Но  будущее  неотвратимо
за  теми,  кто  борется  под  знаменем  Маркса  и  Ленина.
 Леонид  МОСИН
 157

Глава  первая*
 I
 Говорят,  «Монреаль»  затонул  между  Дакаром  и  Мартиникой.
Напоролся  на  мину.  Судовладельцы  ничего  не  подтверждают.
Не  исключено,  это  просто  слух.  По  сравнению  с  судьбами  дру¬
гих  кораблей  с  пассажирами-беженцами,  которых  не  принял  ни
один  порт,  которых  предпочитали  скорее  видеть  затопленными
в  открытом  море,  чем  бросившими  якорь  в  гавани  только  пото¬
му,  что  документы  пассажиров  истекли  несколько  дней  назад,  —
по  сравнению  с  такими  судьбами  гибель  «Монреаля»  —  есте¬
ственная  смерть  для  корабля  в  военное  время.  Если  опять-таки
это  не  слух.  Если  судно  не  захвачено  противником  или  не  воз¬
вращено  в  Дакар.  Тогда  его  пассажиры  изнемогают  от  жары  в
каком-нибудь  лагере  на  краю  Сахары.  А  может,  на  свое  счастье,
они  на  другом  берегу  океана...  Вы  находите  все  это  малоинте¬
ресным?  Вам  скучно?  Мне  тоже.  Вы  не  против,  если  я  приглашу
вас?..  На  настоящий  ужин  у  меня,  увы,  нет  денег.  Но  на  стакан
розового  вина  и  на  кусок  пиццы  хватит.  Прошу  вас,  пересажи¬
вайтесь  ко  мне!  Что  бы  вы  хотели  увидеть?  Как  на  открытом
огне  пекут  пиццу?  Тогда  садитесь  рядом.  Или  Старую  гавань?
Тогда  лучше  —  напротив  меня.
 Странный  все  же  пирог  —  пицца.  Круглый,  изукрашенный,
как  настоящий  торт.  Думаешь,  он  сладкий.  Кусаешь  —  перец!
Разглядываешь  эту  штуковину  повнимательней  и  тут  приме¬
чаешь,  что  в  ней  не  вишни  и  изюм,  а  перец  и  оливки.  Ничего,
дело  привычки.  Жаль  только,  что  теперь  за  пиццу  требуют  здесь
хлебные  карточки.
 Хотелось  бы  знать:  впрямь  ли  затонул  «Монреаль»?  Или,
что  делают  его  пассажиры,  если  им  все  же  удалось  добраться
до  места?  Начали  новую  жизнь?  Ищут  работу?  У  меня,  между
прочим,  была  полная  возможность  уплыть  на  «Монреале».
И  оплаченный  билет,  и  виза,  и  транзит.  Но  я  вдруг  предпочел
остаться.
 На  этом  «Монреале»  ехала  пара,  с  которой  я  когда-то  был
мельком  знаком.  Вы  сами  знаете  цену  таким  мимолетным  зна¬
комствам  на  вокзалах,  в  приемных  консульств,  в  отделах  выда¬
чи  виз  в  префектурах.  Как  зыбок  шелест  слов  —  ими  обмени¬
ваются,  словно  давая  сдачу  с  крупной  купюры.  Взглянешь  на
одних,  прислушаешься  к  словам  других,  и  вот  ты  уже  во  что-
то  вовлечен.  Мне  очень  хочется  как-нибудь  рассказать  об  этом
*  Роман  печатается  с  небольшими  сокращениями.
 158

от  начала  до  конца.  Если  бы  я  только  не  боялся,  что  надоем...
Разве  вы  еще  не  сыты  по  горло  этими  историями?  Вам  еще  не
набили  оскомину  страшные  рассказы  о  смертельной  опасности,
о  безоглядном  бегстве?  С  меня-то  их  хватит.  Если  меня  сегодня
что  и  может  тронуть,  то  это,  может  быть,  рассказ  токаря  о  тюм,
сколько  метров  стружки  вышло  из-под  его  рук  за  долгие  годы
жизни,  какими  резцами  он  пользовался;  или  круглое  светлое
пятно,  падающее  от  лампы,  вокруг  которой  детишки  готовят
уроки.
 Вы  с  розовым  поосторожнее!  Пьется  оно  легко,  да  и  на  вид
напоминает  малиновый  сок.  А  веселит  невероятно.  Как  легка
с  ним  любая  ноша!  Как  легко  все  высказать!  А  потом,  когда
встаете,  у  вас  дрожат  колени.  И  тяжесть  наваливается,  невы¬
носимая  тяжесть  —  и  так  до  следующего  стаканчика  ро¬
зового.
 Я  раньше  легко  впутывался  в  дела,  которых  сегодня  сты¬
жусь.  Пусть  и  не  очень  —  ведь  они  позади.  Но  мне  было  бы
ужасно  стыдно,  если  бы  я  наводил  тоску  на  других.  И  все  рав¬
но  —  я  должен  рассказать  все  по  порядку.
 II
 В  конце  зимы  я  попал  в  трудовой  лагерь  неподалеку  от
Руана.  По  ночам  мы  спали  за  колючей  проволокой,  ибо  были
иностранцами,  наполовину  пленными,  наполовину  солдатами,  а
днем  мы  «трудились».  Нам  пришлось  разгружать  английские
корабли  с  вооружением.  Бомбили  нас  страшно.  Немецкие  само¬
леты  летали  так  низко,  что  по  нас  пробегали  их  тени.  Тогда  я
понял,  почему  говорят:  «под  тенью  смерти»...  Но  все  имеет  свой
конец.  Немцы  подходили  ближе  и  ближе.  Предстоял  конец  све¬
та:  завтра,  сегодня  ночью,  немедленно.  Потому  что  все  мы  ду¬
мали,  что  чем-то  похожим  станет  приход  немцев.  В  нашем  лаге¬
ре  началась  свистопляска.  Некоторые  плакали,  другие  молились,
а  кое-кто  пытался  покончить  счеты  с  жизнью.  Некоторые  реши¬
ли  бежать,  бежать  от  судного  дня!  Но  комендант  поставил  пе¬
ред  воротами  нашего  лагеря  пулеметы.  Зря  пытались  мы  ему
объяснить,  что  немцы  немедленно  перестреляют  нас  всех,  их
земляков,  бежавших  из  Германии.  Он  умел  лишь  выполнять
приказы.  И  теперь  он  ждал  приказа,  как  поступить  с  лагерем.
Его  начальник  давным-давно  смылся,  сам  городок  был  эвакуи¬
рован,  крестьяне  из  окрестных  деревень  бежали,  а  немцы  —
в  двух  днях  или  двух  часах  отсюда?  Причем  наш  комендант
был  не  самым  плохим,  надо  отдать  ему  справедливость.  Для  не¬
го  война  продолжалась,  он  еще  не  постиг  всей  низости,  всех
размеров  предательства.  Наконец  мы  'договорились  с  ним:  один
159

пулемет  оставался  перед  воротами  (приказ  есть  приказ),  но  он
не  будет  строчить  нам  вслед,  если  мы  станем  перелезать  через
стену.
 И  вот  мы,  несколько  десятков  людей,  перелезаем  ночью  че¬
рез  стену  лагеря.  Один  из  нас,  Гейнц,  потерял  в  Испании  ногу.
После  гражданской  войны  он  долго  просидел  в  лагерях  на  юге.
Черт  его  знает,  кто  там  что  напутал,  и  почему  он,  ну  никак
не  годившийся  ни  для  какого  трудового  лагеря,  попал  вдруг  в
наши  края.  Этого  Гейнца  друзьям  пришлось  перетаскивать  че¬
рез  стену.  А  потом  они  ночью  по  очереди  несли  его,  уходя  от
немцев  —  торопились  они  страшно.
 У  каждого  из  нас  имелась  особо  важная  причина  для  того,
чтобы  не  попасть  в  руки  к  немцам.  Я  сам  в  1937  году  бежал  из
концлагеря.  Ночью  переплыл  Рейн.  И  еще  с  полгода  не  шутя
этим  гордился.  А  потом  произошли  другие  вещи  и  в  мире,  и  со
мной.  Сейчас,  после  второго  бегства  из  французского  лагеря,  я
думал  о  первом  побеге  —  из  немецкого...  Мы  ковыляли  вместе
с  Франциком.  Как  и  у  большинства  людей  в  эти  дни,  у  нас
была  по-детски  наивная  цель:  перейти  через  Луару.  Больших
дорог  мы  избегали,  шли  через  поля.  Проходили  опустевшие  де¬
ревни,  где  ревели  недоеные  коровы.  Искали,  чего  бы  поесть,
но  все  было  подчищено,  ни  ягодки  на  кустике,  ни  забытого  кус¬
ка  в  сарае.  Хотелось  пить,  но  водопровод  был  перерезан.  Вы¬
стрелов  мы  больше  не  слышали;  деревенский  дурачок,  един¬
ственный,  кто  остался  в  деревне,  ничего  путного  объяснить  нам
не  мог.  Тут  мы  оба  струхнули.  Это  мертвенное  запустение  во¬
круг  давило  сильнее,  чем  бомбардировки  в  доках.  Наконец,  нас
вынесло  на  Парижское  шоссе.  Из  северных  деревень  все  еще
лился  молчаливый  поток  беженцев.  Дорогу  забили  возы  высо¬
той  с  крестьянский  дом,  нагруженные  мебелью,  клетками  с  пти¬
цей,  детьми  и  стариками.  Грузовики,  увозящие  монахинь;  авто¬
мобили,  в  которых  сидели  красивые  чопорные  женщины  в  своих
спасенных  мехах...
 Тогда  меня  впервые  поразила  мысль:  почему,  собственно,
эти  люди  бегут?  От  немцев?  Но  те  же  на  колесах,  догонят.
От  смерти?  Она  вполне  может  настигнуть  их  в  пути...
 Франции  где-то  вскочил  на  машину,  я  тоже  нашел  себе  мес¬
то  на  грузовике.  Перед  какой-то  деревней  другой  грузовик  вре¬
зался  в  наш,  и  мне  пришлось  идти  пешком.  С  того  момента  я
навсегда  потерял  из  виду  Францика.
 Я  снова  зашагал  через  поля.  Добрался  до  большого  крестьян¬
ского  дома,  стоящего  на  отшибе,  хозяева  его  еще  были  на  месте.
Попросил  поесть  и  попить;  к  моему  немалому  удивлению,  хо¬
зяйка  поставила  на  садовый  столик  тарелку  супа,  вино  и  хлеб.
 160

Она  рассказала,  что  после  долгих  семейных  перепалок  они  как
раз  решили  уходить.  Все  уже  упаковано,  осталось  только  по¬
грузить  на  машину.
 Я  ел  и  пил,  а  самолеты  рычали  над  самой  землей.  Но  я
слишком  устал,  чтобы  поднимать  голову.  Где-то  совсем  рядом
прогремела  короткая  пулеметная  очередь.  Я  никак  не  мог  сооб¬
разить,  где  стреляют,  подумал  только,  что  потом  смогу,  конечно,
попроситься  на  их  грузовик.  Уже  заводили  мотор.  Женщина  то
и  дело  бегала  от  машины  к  дому.  Как  и  все  люди  в  подобных
случаях,  она  пыталась  навалить  всякое  ненужное  барахло.
Потом  подошла  ко  мне,  отняла  тарелку,  воскликнув:  «До¬
вольно!»
 И  тут  я  вижу,  что  она  прикипела  глазами  к  забору:  я  по¬
вернулся  и  увидел,  нет,  услышал,  не  знаю  даже,  увидел  ли,
услышал  ли,  или  то  и  другое  вместе  —  наверное,  запущенный
мотор  грузовика  заглушил  шум  мотоциклов.  Они  остановились
у  забора,  в  колясках  сидело  по  двое,  и  была  на  них  серо-зеленая
униформа.  Кто-то  громко  сказал  по-немецки:  «Дьявольщина,
надо  же,  лопнул  новый  ремень!»
 Немцы  уже  здесь!  Они  опередили  меня.  Не  знаю,  как  я  пред¬
ставлял  себе  их  приход:  как  гром,  как  землетрясение?  Но  ни¬
чего  не  произошло.  Просто  у  забора  остановились  два  мотоцик¬
ла.  А  меня  словно  громом  поразило.  Я  сидел,  весь  парализован¬
ный.  Рубашка  моя  мгновенно  взмокла.  То,  чего  я  не  почувство¬
вал  ни  при  бегстве  из  фашистского  лагеря,  ни  при  разгрузке
во  время  налетов,  я  ощутил  сейчас.  Впервые  в  жизни  меня  охва¬
тил  смертельный  страх.
 Пожалуйста,  потерпите  немного!  Я  скоро  перейду  к  сути.
Может  быть,  вы  меня  поймете.  Однажды  просто  необходимо
рассказать  все  по  порядку...  Сегодня  я  сам  не  могу  объяснить
себе,  чего  так  боялся.  Что  меня  обнаружат?  Поставят  к  стенке?
Но  в  доках  я  тоже  мог  погибнуть.  Что  меня  отправят  обратно
в  Германию?  Медленно  замучат  до  смерти?  Но  то  же  грозило
мне,  когда  я  переплывал  Рейн.  И  вообще,  мне  нравилось  риско¬
вать,  я  всегда  чувствовал  себя  как  рыба  в  воде,  если  «пахло
жареным».  Как  только  я  начал  перебирать,  отчего  я  так  страш¬
но  испугался,  страх  начал  понемногу  уходить.
 Я  поступил  наиболее  разумным  и  простым  образом:  остался
сидеть.  В  сад  с  отсутствующим  видом  пришел  хозяин,  сказал
жене:
 —  Ну,  теперь  все  равно,  можем  оставаться.
 —  Конечно,  —  сказала  она  с  облегчением,  —  но  ты  пойди
пока  в  сарай,  я  как-нибудь  от  них  отделаюсь,  не  сожрут  же
они  меня.
 И  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  4
 161

—  Меня  тоже,  —  сказал  муж,  —  я  ведь  не  солдат;  покажу
им  свою  культю...
 Тем  временем  на  лужайке  за  забором  съехалась  целая  ко¬
лонна  мотоциклистов.  В  сад  они  даже  не  заглянули.  Минуты
три  спустя  отправились  дальше.  В  первый  раз  за  четыре  года
я  снова  услышал  немецкие  приказы.  Боже  мой,  какой  треск  от
них  стоял!  Еще  немного,  и  я  тоже  вскочил  бы  и  вытянулся.
Позже  я  узнал,  что  эта  мотоколонна  отрезала  дорогу  тем  бе¬
женцам,  с  которыми  раньше  шел  я...  Весь  их  порядок,  все  их
приказы  вызвали  ужаснейший  беспорядок,  кровь,  крики  мате¬
рей,  распад  мира,  в  котором  мы  жили.  Причем  жужжание  и
треск  этих  приказов  подразумевали  нечто  до  омерзения  ясное,
до  подлости  откровенное:  вы,  мол,  только  не  воображайте!  Если
уж  ваш  мир  должен  погибнуть,  если  уж  вы  его  не  защитили,
если  уж  вы  допускаете,  чтобы  его  разрушили,  —  тогда  никаких
уверток,  передавайте  власть  нам,  да  поживее!
 А  я  вдруг  успокоился.  Вот  сижу,  думал  я,  а  немцы  проез¬
жают  мимо  и  завоевывают  Францию.  Только  Францию  уже  не
раз  завоевывали  —  и  всем  приходилось  убираться  восвояси.
Францию  не  раз  продавали  и  предавали,  как  не  раз  продавали
и  предавали  и  вас,  мои  серо-зеленые  мальчики.  Страх  оконча¬
тельно  улетучился,  свастика  превратилась  в  призрак,  я  видел
за  забором  самые  могучие  армии  мира,  вступающие  в  страну
и  потом  отступающие,  я  видел,  как  рушатся  самые  наглые  импе¬
рии,  как  возникают  молодые  и  гордые  страны,  я  видел,  как  гос¬
пода  добиваются  власти  и  как  они  низвергаются  в  пропасть.
И  лишь  одному  мне  дана  неизмеримо  долгая  жизнь.
 Как  бы  там  ни  было,  конец  мечте  о  переходе  на  тот  берег
Луары!  Я  решил  отправиться  в  Париж.  Там  я  знал  нескольких
порядочных  людей,  если,  конечно,  они  еще  остались  порядоч¬
ными.
 Ш
 До  Парижа  я  добрался  за  пять  дневных  переходов.  Немец¬
кие  колонны  проезжали  мимо  меня.  Резина  у  машин  первокласс¬
ная,  молодые  солдаты  —  элита,  сильные,  красивые,  они  без
борьбы  овладели  страной,  им  было  весело.  У  одного  перекрестка
стояла  поломанная  крестьянская  телега.  Несколько  немецких
солдат  спрыгнули  с  машины,  починили  колеса;  крестьяне  бла¬
годарили  их  за  любезность.  На  придорожном  камне  сидел  па¬
рень  моих  лет  в  пальто  поверх  остатков  униформы.  Он  плакал.
Проходя  мимо,  я  потрепал  его  по  плечу,  говоря:
 —  Все  это  пройдет.
 162

—  Мы  удержали  бы  городок,  —  сказал  он,  —  но  эти  свиньи
дали  нам  патронов  на  час.  Нас  просто  предали.
 —  Последнее  слово  еще  не  сказано,  —  ответил  я.
 Я  шел  дальше.  И  ранним  воскресным  утром  вошел  в  Париж.
Знамя  со  свастикой  действительно  развевалось  над  Отелем  де
Билль  *,  и  перед  собором  Парижской  богоматери  они  действи¬
тельно  играли  «Хоэнфридбергский  марш».  Я  прошел  через  весь
Париж.  Повсюду  немецкие  автоколонны,  повсюду  свастики;  я
чувствовал  себя  полностью  опустошенным,  все  чувства  во  мне
как  бы  умерли.
 Мне  было  стыдно,  что  все  эти  бесчинства  произошли  из-за
нас,  немцев,  что  из-за  нас  несчастливы  другие  народы.  Когда  я
дошел  до  Клиши,  где  жили  Бинне,  мои  старые  друзья,  я  спро¬
сил  себя:  хватит  ли  у  Бинне  благоразумия  понять,  что,  хотя
я  тоже  немец,  я  —  это  все  еще  я?  Примут  ли  они  меня  без
документов?..
 Они  приняли  меня.  Они  обрадовались  мне,  приютили.  И  не
путали  меня  с  нацистами,  хоть  я  и  немец.  Старики  Бинне  ока¬
зались  дома,  их  младший  сын,  еще  не  призывавшийся,  тоже,
как  и  средний,  успевший  вовремя,  как  только  разобрался,  что  к
чему,  снять  униформу.  И  только  муж  дочери  Анетты  был  в  не¬
мецком  плену.  Сейчас  она  с  ребенком  жила  у  стариков.  Ивонна,
рассказали  они  смущенно,  эвакуировалась  на  юг,  где  неделю
назад  вышла  замуж  за  своего  кузена.
 Мужчины  Бинне  все  дни  проводили  дома,  их  фабрику  за¬
крыли.  А  у  меня  только  и  было,  что  свободное  время.  Так  что
нам  ничего  не  оставалось,  как  рассуждать  обо  всем  с  утра  до
вечера.  Старик  Бинне  понимал  многое  куда  лучше,  чем  иные
профессора  Сорбонны.  А  вот  о  России  мы  спорили.  Половина
семьи  Бинне  утверждала,  что  Россия  думает  лишь  о  себе,  она
оставила  нас  в  беде.  Другая  половина  семьи  считала,  будто
здешние  господа  договорились  с  немецкими,  что  сначала  они
бросят  свои  войска  на  русских,  а  не  на  Запад,  и  именно  это
обескуражило  Россию.  Чтобы  примирить  нас  всех,  старик  Бинне
сказал,  что  правда  уж  всплывет  на  свет  божий,  что  когда-нибудь
документы  обнародуют,  но  ему  самому  до  этого  не  дожить.
 Пожалуйста,  простите  мне  эти  отступления.  Мы  уже  подхо¬
дим  к  делу.  Анетта,  старшая  дочь  Бинне,  получила  работу  на
дом.  Делать  мне  было  нечего.  И  я  помогал  ей  носить  пакеты  с
бельем.  Мы  поехали  на  метро  в  Латинский  квартал.  Вышли  на
станции  «Одеон».  Анетта  отправилась  в  свою  мастерскую  на
бульваре  Сен-Жермен.  Я  ждал  ее,  сидя  на  скамейке  у  выхода
из  метро  «Одеон».
 ♦Отель  де  Билль  —  парижская  ратуша.
 11*
 163

Анетту  пришлось  ждать  долго.  А  мне-то  что?  Солнце  све¬
тило  на  мою  скамейку,  и  я  наблюдал  за  людьми,  спускавшими¬
ся  и  поднимавшимися  по  лестнице  метро.  И  тут  вдруг  появил¬
ся  Паульхен.
 Паульхен  Штробель  был  со  мной  в  лагере.  Однажды  при  раз¬
грузке  в  доке  ему  отдавили  руку.  Три  дня  все  думали,  что  с  ру¬
кой  ему  придется  расстаться.  Он  плакал  и  молился,  когда  про¬
шел  слух,  что  немцы  уже  окружили  лагерь.  Сейчас  Паульхен
шел  со  стороны  улицы  де  л’Ансьенн  Комеди.  Товарищ  по  лаге¬
рю!  Посреди  оккупированного  Парижа!  Выглядел  он  на  редкость
бодро.  Хорошо  одет.  Я  позвал:  «Пауль!»  Он  вздрогнул,  узнал
меня.  Мы  сели  в  небольшом  кафе  у  перекрестка  Одеона.  Я  обра¬
довался  встрече,  а  он  был  как-то  рассеян.  До  тех  пор  мне  не
приходилось  иметь  дело  с  писателями  —  я  ведь  простой  монтер.
В  лагере  мне  кто-то  рассказал,  будто  Пауль  Штробель  —
писатель.  Работали  мы  с  ним  в  одном  доке,  немецкие  самолеты
пикировали  на  нас  обоих,  так  что  для  меня  Паульхен  был  то¬
варищем  по  лагерю,  пусть  и  чудаковатым,  со  странностями,  но
все-таки  товарищем.  Со  дня  побега  я  не  пережил  ничего  нового,
старое  все  еще  не  испарилось  из  меня,  я  все  еще  находился  в
бегах,  искал  укромный  уголок.  А  вот  для  него,  для  Пауля,  эта
глава,  похоже,  дописана,  с  ним  произошло  что-то  новое,  придав¬
шее  ему  силы,  и  все,  что  меня  волновало,  ушло  для  него  в  про¬
шлое.  Он  сказал:
 —  На  следующей  неделе  я  поеду  в  свободную  зону.  Моя
семья  живет  в  Касси,  под  Марселем.  У  меня  дангерская  виза,
для  Соединенных  Штатов.
 Я  спросил  у  него,  что  это  значит.  Это,  дескать,  виза  для  тех,
кому  особенно  угрожает  опасность,  ответил  он.
 —  А  тебе  что,  она  угрожает  особенно?
 Я  хотел  просто  узнать,  угрожает  ли  ему  какая-то  другая,  не¬
обыкновенная  опасность,  не  такая,  как  всем  нам.  Он  взглянул  на
меня  с  удивлением,  смешанным  с  досадой.  Потом  прошептал:
 —  Я  написал  книгу  против  Гитлера  и  множество  статей.
Если  меня  здесь  найдут...  Почему  ты  смеешься?
 Я  не  улыбался,  мне  было  вовсе  не  до  смеха:  я  думал  о
Гейнце,  которого  нацисты  в  1935-м  избили  до  полусмерти,  кото¬
рый  сидел  в  их  концлагере,  а  потом  бежал,  попал  в  Париж,  что¬
бы  оттуда  перебраться  в  Испанию,  к  интербригадовцам,  где  он
потерял  ногу,  и  его,  одноногого,  таскали  по  всем  концлагерям
Франции,  пока  не  притащили  в  наш.  Где-то  он  сейчас?..  Нет,  я
вовсе  не  завидовал,  что  Паульхен  получил  эту  штуку,  как  ее
там?..
 —  Дангерскую  визу  мне  заверили  на  площади  Согласия,  в
164

американском  консульстве.  Лучшая  подруга  моей  жены  обруче¬
на  с  торговцем  шелком  из  Лиона.  Он  возвращается  домой  на
машине  и  возьмет  меня  с  собой.  Ему  нужно  только  общее  раз¬
решение  с  указанием  числа  едущих.  Таким  образом  мы  обой¬
дем  немцев  с  их  чертовыми  списками.
 Я  посмотрел  на  его  правую  руку.
 Большой  палец  был  слегка  сплющен.  Паульхен  прикрыл  его
ладонью.
 —  Как  ты  попал  в  Париж?  —  спросил  я.
 —  Чудом.  Мы  ушли  втроем:  Герман  Аксельрот,  Эрнст  Шпер-
бер  и  я.  Ты,  конечно,  знаешь  Аксельрота,  его  пьесы?
 Их  я  не  знал,  зато  знал  Аксельрота.  Редкой  красоты  парень,
которому  куда  больше  подошла  бы  офицерская  униформа,  чем
грязное  рванье,  висевшее  на  нем,  как  на  ландскнехте.  Втроем
они  добрались  до  Л.  Устали  смертельно.  Оказались  на  каком-то
перекрестке  дорог.  На  настоящем  перекрестке  дорог,  уверял  ме¬
ня  Паульхен  с  улыбкой,  —  таким  он  мне  нравился,  я  был  очень
рад,  что  мы  сидим  рядом,  он  все  еще  живой  и  я  все  еще
живой,  —  на  настоящем  перекрестке,  а  рядом  брошенная  гости¬
ница.  Они  сели  на  крыльцо,  и  тут  подъехала  французская  воен¬
ная  машина,  доверху  груженная  армейским  добром.  Шофер
принялся  вдруг  все  сгружать,  они  втроем  наблюдали  за  ним.
Вдруг  Аксельрот  направился  к  шоферу  и  стал  о  чем-то  с  ним
говорить,  мы  ни  о  чем  плохом  не  успели  подумать.  Неожиданно
Аксельрот  залез  в  машину  и  дал  газ;  он  даже  не  помахал  им
на  прощанье,  а  шофер  свернул  на  другую  дорогу  и  зашагал
пешком  в  соседнюю  деревню.
 —  Сколько  он  мог  за  это  дать?  —  спросил  я.  —  Тысяч  пять?
Шесть?
 —  Ты  спятил!  Шесть  тысяч!  За  машину!  Да  еще  военную!
А  прибавь  шоферскую  честь!  Это  помимо  машины...  Оставить
машину  на  ходу  —  да  ведь  это  предательство  родины!  Клади
не  меньше  шестнадцати!  Мы,  ясное  дело,  и  понятия  не  имели,
что  у  Аксельрота  такая  прорва  денег  при  себе.  Я  тебе  говорю  —
он  даже  не  взглянул  в  нашу  сторону.  Как  все  это  ужасно.
Как  подло!
 —  Не  все  было  ужасно,  не  все  подло.  Помнишь  одноногого
Гейнца?  Ему  тогда  ребята  помогли  перелезть  через  стену.  И  они
все  время  оставались  вместе,  это  точно,  они  тащили  его  на  се¬
бе,  уносили  в  незанятую  зону.
 —  Им  удалось  уйти?
 —  Не  знаю.
 —  М-да,  зато  Аксельроту  —  удалось.  Он  сейчас  наверняка
на  корабле,  по  пути  на  Кубу.
 165

—  На  Кубу?  Аксельрот-?  Почему?
 —  Как  ты  можешь  спрашивать  —  «почему»?  Взял  первую
попавшуюся  визу,  первый  попавшийся  пароход.
 —  Если  бы  он  поделился  с  вами  обоими,  Паульхен,  ему  ни¬
почем  не  купить  бы  машины.  —  Вся  эта  история  забавляла  ме¬
ня  своей  неподражаемой  ясностью.
 —  А  ты  что  собираешься  делать?  —  спросил  меня  Пауль¬
хен.  —  Какие  у  тебя  планы?
 Я  признался  ему,  что  никаких  планов  у  меня  нет,  что  буду¬
щее  для  меня  в  тумане.  Он  спросил  меня,  состою  ли  я  в  какой-
нибудь  партии.  Я  ответил,  что  нет,  что  и  попал  в  Германии  в
концлагерь  потому,  что  я,  хоть  и  беспартийный,  не  прощал  под¬
лостей.  А  потом  я  бежал  из  первого,  немецкого  концлагеря:  уж
если  суждено  мне  когда-то  подохнуть,  то  пусть  не  за  колючей
проволокой!  Я  хотел  ему  еще  рассказать,  как  я  тогда  темной
ночью  переплыл  через  Рейн,  но  вовремя  представил,  сколько  лю¬
дей  за  это  время  какие  реки  переплыли.  Я  умолчал  об  этой  исто¬
рии,  чтобы  не  докучать  ему.
 Анетта  Винне  давно  отправилась  домой  одна.  Мне  показа¬
лось,  будто  Пауль  хочет  провести  вечер  со  мной.  Он  молчал  и
разглядывал  меня  —  я  сам  не  знаю  как.  Наконец  сказал  изме¬
нившимся  голосом:
 —  Послушай-ка.  Ты  можешь  оказать  мне  огромную  услугу.
Хочёшь?
 Меня  заинтересовало,  что  ему  вдруг  понадобилось  от  меня.
Я,  конечно,  согласился.
 —  Подруга  моей  сестры,  та  самая,  что  обручена  с  торгов¬
цем  шелком,  который  хочет  взять  меня  в  свою  машину,  присо¬
вокупила  к  письму  для  меня  еще  одно  письмо  —  для  одного
моего  очень  хорошего  знакомого.  Переправить  это  письмо  в  Па¬
риж  попросила  ее  его  жена.  Мне  пишут  даже,  что  просила  она
в  полнейшем  отчаянии.
 Этоу  человек  остался  в  Париже,  вовремя  не  удалось  уехать;
он  и  сейчас  здесь.  Ты,  разумеется,  наслышан  о  писателе  Вей-
деле?
 Никогда  я  ничего  о  нем  не  слышал.  Паульхен  постарался  убе¬
дить  меня,  что  это  не  помешает  оказать  услугу,  о  которой  он
просил.
 Он  почему-то  волновался.  Любопытно,  куда  он  метит?
 Господин  Вейдель  живет  совсем  рядом,  на  улице  Вожирар.
В  маленькой  гостинице  между  улицей  де  Ренн  и  бульваром  Рас-
пай.  Паульхен  сегодня  уже  был  там.  Но  когда  он  спросил,  до¬
ма  ли  господин  Вейдель,  на  него  странно  посмотрели.  Вдобавок
хозяйка  отказалась  передать  письмо,  а  на  вопрос,  не  переехал  ли
166

он,  ответила  уклончиво.  Мне  все-таки  хочется,  сказал  Паульхен,
поколебавшись,  снова  сходить  туда  с  письмом  и  каким-то  обра¬
зом  узнать  адрес,  чтобы  передать  письмо  из  рук  в  руки.  Не  со¬
глашусь  ли  я?..
 Я  не  мог  удержаться  от  улыбки  и  сказал:
 —  И  только?
 —  А  вдруг  его  схватило  гестапо?
 —  Я  все  выясню.
 Итак,  я  взял  письмо.  Паульхен  начал  говорить,  что  Вейдель
действительно  крупный  писатель.  Он  хотел  подсластить  мне  пи¬
люлю.  А  какая  мне  разница?  Вейдель  вполне  мог  быть  просто
продавцом  галстуков.  Я  всегда  любил  распутывать  запутанные
клубки,  и  наоборот  —  яс  удовольствием  спутывал  нити  в  клу¬
бок.  Паульхен  назначил  мне  встречу  на  другой  день  в  кафе
«Капулад».
 Высокое  и  узкое  здание  на  улице  Вожирар  было  гостиницей
средней  руки.  Зато  хозяйка  —  куда  выше  среднего.  У  нее  было
нежное,  свежее  лицо  и  иссиня-черные  волосы.  Не  раздумывая,
я  спросил,  нет  ли  свободной  комнаты.  Она  улыбнулась,  а  глаза
ее  холодно  смерили  меня  с  головы  до  ног.
 —  Сколько  угодно.
 —  Но  сначала  вот  что,  —  сказал  я,  —  у  вас  живет  господин
Вейдель.  Он,  случайно,  не  дома?
 Ее  лицо  вдруг  изменилось,  как  это  бывает  только  с  францу¬
зами:  неподражаемое  вежливое  безразличие  неожиданно  обора¬
чивается  яростью  —  значит,  лопнула  какая-то  струна.
 —  Меня  уже  второй  раз  за  день  спрашивают  об  этом  чело¬
веке.  Мсье  сменил  место  проживания  —  сколько  раз  мне  объяс¬
нять,  —  проговорила  она  голосом,  хриплым  от  ярости,  стараясь
все  же  придерживаться  обычных  форм  обращения.
 —  Я,  по  крайней  мере,  слышу  об  этом  впервые,  —  сказал
я.  —  Будьте  столь  любезны  сообщить,  где  мсье  проживает  те¬
перь.
 —  Откуда  мне  знать?
 Я  постепенно  начал  догадываться,  что  она  чего-то  боится.
Но  почему?
 —  Мне  неизвестно,  куда  он  переехал,  я  действительно  ничем
не  могу  вам  помочь.
 Его,  видимо,  все-таки  забрало  гестапо.  Я  положил  свою  руку
на  руку  женщины.
 —  Да  я  этого  господина  совсем  не  знаю,  —  убеждал  я,  —
меня  просто  попросили  кое-что  ему  передать.  Это  для  него  очень
важно.  Вот  и  все.
 Она  внимательно  посмотрела  на  меня.  Потом  проводила  в
167

маленькую  комнату  рядом  со  входом.  После  недолгих  проволо¬
чек  она  решила  открыться:
 —  Вы  даже  представить  себе  не  можете,  какие  неприятности
доставил  мне  этот  человек.  Он  явился  15-го  вечером,  когда  нем¬
цы  уже  были  здесь.  Я  гостиницы  не  закрывала,  я  не  уехала.
В  войну,  говаривал  мой  отец,  уезжать  нельзя,  не  то  у  тебя  все
украдут  и  загадят.  Да  и  к  чему  мне  бежать  от  немцев?  Мне  они
милее  красных.  До  моего  счета  в  банке  им  дела  нет.  Так  вот,
является  мсье  Вейдель  и  весь  дрожит.  Мне  смешно,  если  кто
дрожит  перед  своими  земляками.  Но  я  была  рада  любому  жиль¬
цу  —  ведь  гостиница  стояла  совсем  пустая.  Когда  я  принесла
список  проживающих,  он  попросил  меня  не  прописывать  его.
А  мсье  Ланжерон  —  это  комиссар  полиции  —  категорически
настаивает  на  прописке  всех  иностранцев;  во  всем  должен  быть
порядок,  не  так  ли?
 —  Я  точно  не  знаю,  —  ответил  я,  —  нацистские  солдаты
тоже  иностранцы.  Непрописанные.
 —  Так  вот,  этот  мсье  Вейдель  устроил  из  своей  прописки
ужасную  тайну.  Он,  дескать,  не  отказался  от  своей  комнаты  в
Отейе,  там  он  и  прописан.  Мне  все  это  не  понравилось.  Вейдель
однажды  жил  у  нас  вместе  с  женой.  Красивая  женщина,  толь¬
ко  слишком  мало  следила  за  собой  и  часто  плакала.  Я  вас  уве¬
ряю,  этот  человек  всем  приносил  неприятности.  Ладно,  бог  с
ним,  не  стала  я  его  прописывать.
 «Только  на  эту  ночь»,  —  сказала  я.  —  Он  заплатил  вперед.
Но  на  другое  утро  не  вышел.  Ладно,  расскажу  все  покороче.
Я  открыла  дверь  его  комнаты  запасным  ключом.  Отодвинула  и
задвижку.  Еще  раньше  я  заказала  такую  штуку,  чтобы  отодви¬
гать  задвижки.
 Она  открыла  ящик  стола  и  показала  мне  ее  —  хитро  загну¬
тый  крюк.
 —  Лежит  он,  одетый,  на  постели,  а  на  ночном  столике  —
пустая  стеклянная  трубочка.  Если  до  этого  трубочка  была  пол¬
ной,  у  него  в  животе  оказалась  порция,  которой  хватило  бы,
чтобы  перетравить  всех  кошек  нашего  квартала.  Ну,  к  счастью,
у  меня  есть  хороший  знакомый  в  полиции  Сент-Сюльписа.  Он
помог  мне  все  уладить.  Мы  его  прописали  задним  числом,  мсье
Вейделя.  А  потом  дали  ему  умереть.  А  еще  потом  его  похоро¬
нили.  Этот  человек  и  впрямь  принес  мне  больше  неприятностей,
чем  немцы.
 —  Но  теперь-то  он  мертв,  —  сказал  я.  Поднялся.
 Эта  история  мне  наскучила.  Слишком  много  поддельных
смертей  я  перевидал.  Женщина  проговорила:
 —  Только  вы  не  думайте,  будто  на  этом  мои  неприятности
168

кончились.  Этот  человек  способен  причинять  их  другим,  даже
лежа  в  гробу.
 Я  снова  сел.
 —  Он  оставил  чемодан.  Что  мне  с  ним  делать,  с  чемода¬
ном?  Когда  все  произошло,  чемодан  стоял  здесь,  в  бюро.  Мне  во¬
все  не  хочется  снова  затевать  дела  с  полицией.
 —  Ну  так  бросьте  его  в  Сену,  —  сказал  я,  —  или  сожгите
в  вашей  котельной.
 —  Это  невозможно,  —  возразила  она,  —  на  такой  риск  я
ни  за  что  не  пойду.
 —  Ну  да!  Послушайте,  в  конце  концов  от  трупа-то  вы  изба¬
вились,  значит,  и  с  чемоданом  найдете,  что  сделать.
 —  Тут  совсем  другое  дело.  Человек  этот  мертв,  все  зафикси¬
ровано  официально.  А  чемодан,  я  знаю,  предмет  юридический,
он  обладает  стоимостью,  могут  появиться  наследники...
 Вся  эта  история  мне  надоела,  я  сказал:
 —  Яс  удовольствием  возьму  его  себе,  мне  это  ничего  не  сто¬
ит.  Я  знаю  кое-кого,  кто  был  дружен  с  умершим,  он  сможет
передать  чемодан  вдове.
 Хозяйка  гостиницы  явно  испытала  облегчение.  Она  лишь  по¬
просила  меня  подписать  квитанцию  о  приеме  вещей.  Я  написал
чужое  имя  на  листке,  на  котором  она  поставила  дату  и  заверила
своей  подписью.  Она  сердечно  пожала  мне  руку,  и  я  поторопил¬
ся  уйти.  Все  симпатии  к  ней  исчезли  раз  и  навсегда.  Ее  хитрая
длинная  голова  показалась  мне  вдруг  просто  черепом  с  при¬
клеенными  черными  кудряшками.
 IV
 На  другое  утро  я  с  чемоданом  отправился  в  «Капулад».
Тщетно  ждал  там  Пауля.  Не  уехал  ли  он  вдруг  с  торговцем
шелком?  Или  не  зашел  в  «Капулад»,  потому  что  на  двери  пове¬
сили  табличку  «Евреям  вход  воспрещен!».  Но  я  вспомнил,  что,
когда  пришли  немцы,  он  молился:  «Отче  наш,  иже  еси...»
И  вообще,  табличка,  которая  его  не  касалась,  исчезла,  когда  я
выходил  из  «Капулад».  Может,  она  показалась  одному  из  го¬
стей  или  самому  хозяину  слишком  нелепой,  а  может  быть,  ее
просто  плохо  прибили,  она  свалилась,  и  никто  на  это  не  обра¬
тил  внимания.
 День  был  хорош.  Я  прошел  пешком  до  площади  Конкорд.
Но  как  ни  светило  солнце,  в  это  утро  меня  охватил  тот  род  тос¬
ки,  который  французы  называют  «кафар».  Живется  человеку
хорошо  в  прекрасной  Франции,  все  идет  как  по  маслу,  все  ра¬
дости  бытия  есть,  но  нежданно-негаданно  ему  делается  не  по
169

себе,  и  нет  для  него  в  мире  ничего,  кроме  скуки  и  безбожной
пустоты  —  кафара.  Сейчас  кафар  был  у  всего  Парижа,  почему
он  должен  был  миновать  меня?  Мой  кафар  зашевелился  во  мне
еще  вчера  вечером,  когда  хозяйка  гостиницы  перестала  казать¬
ся  красивой.  А  сейчас  кафар  проглотил  меня  целиком,  все  тело
и  душу.  Иногда  в  больших  лужах  булькает,  потому  что  на  дне
есть  глубокие  щели.  Вот  так  же  булькал  во  мне  кафар,  когда
я  увидел  громадное  знамя  со  свастикой  на  площади  Конкорд.
 Кафар  овладел  и  семейством  Бинне.  Анетта  бесилась  на  меня
за  то,  что  я  не  дождался  ее  вчера.  Мать  считала,  что  мне  са¬
мое  время  обзавестись  каким-то  документом,  в  газетах  пишут,
скоро  будут  выдавать  хлебные  карточки.  Я  не  стал  есть  с  ними
вместе,  я  обиделся.  Забрался  в  дыру  под  крышей  —  мою  «ком¬
нату».  Я  мог  бы  привести  сюда  девушку,  но  мне  этого  не  хо¬
телось.  Говорят  «смертельные  раны»,  «смертельная  болезнь»,  го¬
ворят  и  о  смертельной  тоске.  Уверяю  вас,  моя  тоска  была  смер¬
тельной.  Только  из-за  нее  я  взломал  в  тот  вечер  замок  чемода¬
на.  Кроме  бумаг,  в  нем  не  было  почти  ничего.
 Только  от  тоски  я  начал  читать.  Я  читал  и  читал.  Может,
потому,  что  до  тех  пор  я  не  прочел  до  конца  ни  одной  книги.
Я  был  околдован.  Нет,  не  в  том  причина...  Паульхен  действитель¬
но  был  прав.  Я  ничего  в  этом  не  понимаю,  это  не  мой  мир.
Но  хочу  сказать,  что  человек,  который  это  написал,  в  своем  де¬
ле  мастак.  Я  забыл  о  своем  кафаре,  я  забыл  свою  смертельную
тоску.  И  будь  у  меня  смертельные  раны,  я  забыл  бы  их  за  чте¬
нием.  Я  читаю  строчку  за  строчкой  и  чувствую  —  это  мой  язык,
мой  родной  язык,  и  я  впитывал  его,  как  младенец  молоко.  Он
не  трещал  и  не  скрипел,  как  в  глотках  нацистов,  в  их  прика¬
зах  убивать,  в  омерзительных  заверениях  в  верности,  в  оттал¬
кивающем  хвастовстве,  это  были  слова  тихие  и  серьезные.  У  ме¬
ня  было  такое  чувство,  будто  я  наедине  с  родными.  Я  встречал
слова,  которые  употребляла  моя  бедная  мать,  успокаивая  меня,
когда  я  становился  злым  и  грубым,  слова,  которыми  она  меня
укоряла,  когда  я  лгал  или  дрался.  Я  наталкивался  на  слова,
которые  и  сам  говорил  когда-то,  а  потом  забыл,  потому  что  ни
разу  в  жизни  не  ощущал  больше  того,  что  эти  слова  выражают.
Были  там  и  новые  слова,  которые  я  с  тех  пор  иногда  употреб¬
ляю.  Это  была  довольно  запутанная  история  порядком  запутав¬
шихся  людей.  Мне  казалось,  что  один  из  них  напоминает  меня.
Речь  в  ней  шла  о  том  —  нет,  лучше  не  буду  вас 	утомлять. 	Вы
 прочли  за  свою  жизнь  немало  разных  историй. 	А 	для 	меня 	она
 была,  так  сказать,  первой.  Пережил  я  больше,  чем  надо,  но  не
читал.  Это  было  для  меня  что-то  совсем  новое. 	И 	как 	же  я 	чи¬
тал!  В  этой  истории,  как  я  уже  говорил,  была 	целая 	куча 	лю¬
170

дей  чокнутых,  людей  «наследивших»,  почти  все  они  были  за¬
мешаны  в  темные,  непонятные  дела,  даже  те  из  них,  кто  этому
противился.  О  таком  я  читал,  или  нет,  слышал  в  детстве.  Я  ощу¬
щал  ту  же  радость,  тот  же  страх.  Лес  был  таким  же  непроходи¬
мым.  Но  это  был  лес  для  взрослых.  Волк  был  таким  же  злым,
но  это  был  волк,  обманывавший  взрослых  детей.  Все  эти  люди
не  злили  меня  ни  своей  чокнутостью,  как  это  было  бы  в  жизни,
ни  тем,  что,  поскользнувшись,  падали,  что  покорялись  судьбе.
Я  понимал  их  поступки,  потому  что  мог,  наконец,  проследить
за  всем:  от  рождения  мысли  до  того  момента,  когда  все  случа¬
лось.  Уже  потому,  что  их  описал  этот  человек,  они  казались  мне
не  такими  уж  плохими,  особенно  тот,  который  как  две  капли
воды  походил  на  меня.  Все  они  стали  для  меня  яснее  и  проще,
словно  уже  понесли  свое  наказание,  словно  прошли  уже  через
очищающий  огонь,  сквозь  мозг  этого  мертвого  человека.  И  вдруг,
примерно  на  трехсотой  странице,  все  оборвалось.  Я  никогда  не
узнаю,  чем  все  кончилось.  В  Париж  пришли  немцы,  и  этот  че¬
ловек  все  уложил  в  чемодан:  пару  вещичек,  писчую  бумагу.
И  оставил  меня  наедине  с  несколькими  пустыми  страницами.
Меня  снова  охватила  безграничная  тоска,  смертельная  скука.
Почему  он  ушел  из  жизни?  Ему  не  стоило  оставлять  меня  од¬
ного.  Он  должен  был  написать  свою  историю  до  конца.  Я  мог
бы  читать  ее  до  самого  рассвета.  Ему  надо  было  писать  еще  и
еще,  множество  историй,  которые  спасли  бы  меня  от  беды.  Эх,
если  бы  он  вовремя  познакомился  со  мной!  А  не  с  этим  дура¬
ком,  Паулем,  который  заварил  эту  кашу...  Я  умолил  бы  его  не
кончать  с  собой.  Я  нашел  бы  для  него  укрытие.  Я  носил  бы  ему
еду  и  питье.  Но  теперь  он  мертв.  На  последней  странице  —  две
строчки  на  машинке.  И  я  один!  В  такой  же  тоске,  как  раньше.
 Следующий  день  я  убил  на  поиски  Пауля.  Он  так  и  не  объ¬
явился.  Наверное,  из  страха.  А  ведь  мертвый  как-никак  был
его  товарищем.  Мне  вспомнилась  рассказанная  им  история  о
покупке  машины  на  перекрестке.  М-да,  этот  Пауль  тоже  не  из
тех,  на  кого  можно  положиться!  Вечером  я  очень  рано  забрал¬
ся  в  свою  дыру.  Я  хотел  прочесть  все  сначала,  но,  увы,  дело
не  пошло.  Я  слишком  жадно  впитал  в  себя  все  с  первого  раза.
Мне  так  же  мало  хотелось  перечитывать  это  вторично,  как  не
хотелось  бы  дважды  пережить  одно  приключение,  дважды  под¬
вергнуться  одинаковым  опасностям.
 И  вот,  значит,  читать  мне  нечего,  мертвец  из-за  меня  не  ожи¬
вет,  история  останется  недописанной,  а  я  один  подыхаю  с  тоски
в  этой  дыре  с  чужим  чемоданом.  Я  начал  рыться  в  нем.  Нашел
пару  новых  шелковых  носков,  несколько  носовых  платков,  кон¬
верт  с  иностранными  почтовыми  марками.  У  мертвого,  видно,
171

была  эта  слабость.  Ну  и  пусть...  Маленький  изящный  несессер
с  пилками  для  ногтей,  учебник  испанского  языка,  пустая  буты¬
лочка  из-под  духов,  я  повертел  ее,  принюхался  —  ничего.  По¬
койник  был,  наверное,  человеком  с  причудами,  что  ж,  он  свое
отчудил.  И  еще  было  два  письма.
 Я  их  внимательно  прочел.  Но,  поверьте  мне,  это  не  было
гнусным  любопытством.  В  первом  письме  кто-то  сообщал  ему,
что  его  повесть  обещает  стать  очень  интересной,  достойной  всех
тех  вещей,  что  он  написал  за  свою  жизнь.  Но,  к  сожалению,  в
военное  время  такие  повести  не  идут.  В  другом  письме  женщи¬
на  —  очевидно,  его  жена  —  писала,  чтобы  он  не  ждал  ее  возвра¬
щения,  их  совместной  жизни  пришел  конец.
 Я  положил  письма  на  место.  Подумал:  никто  не  хотел  печа¬
тать  его  вещи,  жена  бросила  его.  Он  остался  один.  Весь  его
мир  рухнул,  в  Париж  пришли  немцы.  Это  было  для  него  черес¬
чур.  И  он  поставил  точку...  Я  начал  чинить  сломанные  замки,
хотел  закрыть  чемодан.  Но  что  мне  с  ним  делать?  В  нем  недо-
писанная  повесть!  Пойти  на  мост  д’Альма  и  швырнуть  его  в  Се¬
ну?  Но  я  скорее  предпочел  бы  утопить  ребенка!  И  тут  я  вспо¬
мнил  —  сразу  скажу,  на  свою  беду,  —  о  письме,  данном  мне
Паулем.  Странно,  но  я  совсем  забыл  о  нем;  чемодан  был  мне  как
бы  послан  провидением.  Может,  теперь  письмо  подскажет  мне,
как  мне  быть  с  чемоданом.
 В  нем  было  два  вложения.  Сообщение  из  мексиканского  кон¬
сульства  в  Марселе  с  приглашением  господину  Вейделю  на  по¬
ездку  за  океан,  виза  и  деньги  ждут  его.  И  еще  какие-то  имена,
цифры,  сведения,  наименования  комитетов,  на  которые  я  тогда
не  обратил  внимания.
 И  письмо  от  той  самой  женщины,  которая  оставила  его,  тот
же  почерк.  Только  сейчас,  сравнив  почерк,  я  обратил  на  него
внимание:  плотный,  чистый,  детский  почерк.  Она  умоляла  му¬
жа  приехать  в  Марсель.  Она  должна  встретиться  с  ним,  обяза¬
тельно.  Он  не  должен  колебаться  ни  секунды,  по  получении
письма  пусть  немедленно  встретится  с  ней,  они  будут  вместе,
так  или  иначе.  Потребуется,  конечно,  еще  немало  времени,  что¬
бы  выбраться  из  этой  проклятой  страны.  Может  даже  истечь
срок  визы.  Визу,  правда,  достали,  и  переезд  оплачен.  Но  нет  па¬
рохода,  который  довез  бы  их  прямо  до  цели.  Придется  ехать
через  третьи  страны.  А  на  проезд  через  эти  страны  необходимы
транзитные  визы.  У  них  долгий  срок  действия,  и  добиться  их
крайне  трудно.  Так  что,  если  они  не  будут  добиваться  всего  это¬
го  вместе,  все  может  опять  лопнуть.  Пока  гарантируется  только
виза.  И  та  на  определенное  время.  Сейчас  весь  вопрос  в  тран¬
зитной  визе.
 172

Мне  это  письмо  показалось  каким-то  путаным.  Что  ей  вдруг
понадобилось  от  человека,  которого  она  бросила?  Уехать  с  ним
вместе  —  но  ведь  она  не  хотела  жить  с  ним  ни  за  что  на  све¬
те?  В  мозгу  моем  возникло  неясное  представление  о  том,  каких
новых  мук  и  неприятных  осложнений  избежал  покойный.  А  ко¬
гда  я  прочел  письмо  снова,  всю  эту  смесь  желаний  увидеться  и
транзитных  виз,  консульств  и  дат  отъезда,  мне  почудилось,  что
его  нынешнее  местопребывание  надежнее,  что  только  там  он
нашел  полный  покой.
 Теперь  я,  по  крайней  мере,  знал,  как  поступить  с  чемода¬
ном.  На  другой  день  я  спросил  у  полицейского,  где  мексикан¬
ское  консульство.  Парижский  консул  перешлет  бумаги  марсель¬
скому;  от  него  вдова  их  и  получит.  Так  я  себе  все  представлял.
 Мексиканское  консульство  оказалось  маленьким  светлым  до¬
мом,  поставленным  под  странным  углом  к  аккуратно  вымощен¬
ному,  с  ухоженной  зеленью  двору.  Наверно,  такие  дворики  есть
в  Мехико.  Я  быстро  подошел  к  решетке.  Единственное  высокое
окно  было  задернуто.  На  внутренней  двери  висела  табличка  с
государственным  гербом.  Я  не  мог  ничего  толком  разобрать,  хо¬
тя  она  была  новой.  Разглядел  только  орла  на  каком-то  кактусе.
Я  подумал  сперва,  что  и  этот  дом  необитаем.  Но  когда  я  для
проверки  несколько  раз  позвонил,  из-за  внутренней  двери  на
крыльцо  вышел  неуклюжий  мужчина,  недовольно  оглядевший
меня  своим  единственным  глазом  —  вторая  глазница  была  пу¬
ста.  Это  был  первый  мексиканец  в  моей  жизни.  На  мой  вопрос
он  пожал  плечами.  Он  всего  лишь  домоправитель,  персонал  в
Виши,  консул  не  вернулся,  телеграф  не  работает  —  известий
нет.  Он  удалился.  Я  представил  себе,  что  все  мексиканцы  похо¬
жи  на  него:  рослые,  молчаливые,  одноглазые  —  народ  цикло¬
пов.  Как  хорошо  бы  знать  все  народы  на  земле,  подумалось  мне.
И  тут  мне  вдруг  стало  жаль  умершего,  которому  я  до  этого  мо¬
мента  завидовал.
 На  следующей  неделе  я  чуть  не  ежедневно  ходил  к  мекси¬
канскому  консульству.  Одноглазый  всякий  раз  махал  мне  рукой
из  окна.  Я  с  моим  маленьким  чемоданом  казался  ему,  навер¬
ное,  сумасшедшим.  Отчего  я  был  так  настойчив?  Из  обязатель¬
ности?  От  нечего  делать?  Потому  что  меня  тянуло  к  этому  до¬
му?  Однажды  утром  я  увидел  перед  решеткой  машину.  Может
быть,  приехал  консул?  Я  начал  звонить  как  сумасшедший.
На  крыльце  появился  мой  циклоп,  он  крикнул  мне  зло,  чтобы
я  убирался,  нечего  мне  названивать.  Не  зная,  что  делать,  я  хо¬
дил  от  одного  угла  улицы  к  другому.
 Оглянувшись  еще  раз,  я  поразился.  Машина  все  еще  стояла
перед  консульством.  Но  теперь  у  ворот  было  полным-полно  лю¬
173

дей.  Эта  толчея  возникла  за  какие-то  три  минуты,  пока  я  стоял
спиной  к  дому.  Не  знаю,  каким  магнитом  их  сюда  притянуло,
какое  мистическое  сообщение  привело  их  сюда.  Быть  не  может,
чтобы  все  они  жили  поблизости.  Это  были  испанцы,  мужчины
и  женщины,  забившиеся  в  разные  дыры  в  городе,  как  я  в  свою.
Но  сейчас  свастика  угрожала  и  им.  Я  задал  им  несколько  вопро¬
сов.  Выяснил,  как  они  здесь  оказались:  пронесся  слух,  будто
Мексика  примет  всех  беженцев  из  республиканской  Испании.  Буд¬
то  в  порту  Бордо  их  ждут  корабли,  а  сами  они  находятся  якобы
под  влиятельнейшим  покровительством.  Даже  немцы  не  смогут
воспрепятствовать  их  отъезду...  Старый,  худой,  желтолицый  ис¬
панец  сказал  с  горечью,  что  все  это,  к  сожалению,  чушь,  что
визы,  правда,  есть,  ибо  в  Мехико  теперь  народное  правительство,
но  немцы  не  дают  пропусков.  Наоборот,  немцы  выловили  здесь
и  в  Брюсселе  испанцев  и  выдали  их  Франко.  На  это  другой  ис¬
панец,  молодой,  с  черными  круглыми  глазами,  крикнул,  что  ко¬
рабли  ждут  их  не  в  Бордо,  а  в  Марселе,  но  они  ждут  их.  Он
знал  даже  их  названия:  «Республика»,  «Эсперанса»,  «Пасиона-
рия».
 Тут  с  крыльца  спустился  циклоп.  Я  удивился:  он  всем  улы¬
бался.  Только  со  мной  он  был  неприветлив,  будто  я  какой-то
авантюрист.  Он  раздал  всем  по  листку  бумаги,  терпеливо  объяс¬
няя  мягким  голосом,  что  на  них  мы  должны  записать  свои  име¬
на,  чтобы  консул  мог  принять  нас  по  очереди.  Молча,  глядя  с
угрозой,  он  дал  такой  листок  и  мне.  Эх,  если  бы  я  устрашился
тогда!..  На  листке  был  обозначен  час  приема.  От  нечего  делать
написал  фамилию,  которую  называл  хозяйке  гостиницы,  где  жил
покойный.  Мое  собственное  имя  осталось  в  тайне.
 Мне  было  назначено  прийти  в  следующий  понедельник,  а  в
субботу  в  Париже  произошли  некоторые  вещи,  оказавшиеся  важ¬
ными  и  для  меня.  В  Клиши,  как  и  повсюду,  немцы  развесили
плакаты,  изображавшие,  как  солдаты  вермахта  помогают  фран¬
цузским  женщинам  и  играют  с  детьми.  За  одну  ночь  эти  пла¬
каты  в  Клиши  были  изорваны  в  клочья.  Было  произведено  не¬
сколько  арестов,  после  чего  впервые  появились  рукописные  ан-
тинацистские  листовки.  Здесь,  во  Франции,  такие  маленькие
листовки  называются  «бабочками».  В  это  дело  оказался  замешан
лучший  приятель  младшего  Бинне,  и  семья  Бинне  забеспокои¬
лась  о  судьбе  сына.  Их  кузен  Марсель  предложил  на  некоторое
время  перебраться  в  незанятые  немцами  районы.  Сыновья  Бин¬
не,  Марсель  и  приятель  младшего  сына  решили  идти  сообща.
Приготовления  к  отъезду  заразили  меня.  У  меня  как-то  разом
пропало  всякое  желание  и  впредь  прятаться  в  Париже.  Я  пред¬
ставил  себе  незанятые  районы,  как  дикие  места,  где  легко  заблу¬
174

диться,  как  полнейшую  неразбериху,  в  которой  человек  вроде
меня,  стоит  ему  захотеть,  легко  затеряется.  И  если  жизнь  хоте¬
ла,  чтобы  меня  мотало  туда-сюда,  то  я  предпочитал,  чтобы  меня
мотало,  по  крайней  мере,  по  красивейшим  городам  и  незнако¬
мым  местам.  Мое  желание  присоединиться  отъезжающие  воспри¬
няли  с  похвалой.
 Утром  перед  нашим  отъездом  я  снова  пошел  с  чемоданчиком
в  мексиканское  консульство.  На  сей  раз  —  с  бумагой!  —  меня
пропустили.  Я  оказался  в  прохладном  круглом  помещении,  хо¬
рошо  гармонировавшим  со  странным  фасадом  дома.  Назвали
фамилию,  указанную  мной.  Им  пришлось  выкликать  трижды,
пока  я  сообразил,  что  это  зовут  меня;  мой  циклоп  с  неудоволь¬
ствием  и,  как  мне  показалось,  с  недоверием  проводил  меня  до
двери.
 Я  не  знал,  кто  этот  кругленький  человек,  принимавший  ме¬
ня.  Сам  ли  консул,  заместитель  консула,  секретарь  заместителя
консула  или  заместитель  секретаря?  Я  поставил  ему  прямо  под
нос  чемоданчик.  При  этом  в  соответствии  с  истиной  рассказал,
что  он  принадлежит  человеку,  покончившему  с  собой  и  имевше¬
му  визу  в  Мексику,  и  что  пусть,  мол,  он  передаст  содержимое
чемодана  вдове.  Мне  не  удалось  даже  назвать  фамилию  покой¬
ного.  Мужчина  прервал  мой  рассказ,  который  ему  откровенно
не  понравился.  Он  сказал:
 —  Извините  меня,  уважаемый!  Даже  в  нормальные  време¬
на  я  вряд  ли  смог  бы  вам  помочь.  Тем  более  сейчас,  когда  не
функционирует  почта.  Не  можете  же  вы  требовать,  чтобы  я  вло¬
жил  оставшиеся  после  этого  человека  вещи  в  наш  дипкурьер-
ский  пакет  только  потому,  что  мое  правительство  выдало  ему
при  жизни  визу.  Прошу  вас  меня  извинить,  но  вы  должны  со¬
гласиться:  я  мексиканский  вице-консул,  а  не  нотариус.  Возмож¬
но,  когда  он  был  жив,  он  получал  и  другие  визы  —  уругвай¬
скую,  чилийскую,  откуда  мне  знать.  С  тем  же  основанием  вы
могли  бы  обратиться  к  моим  коллегам.  Вы  получили  бы  такой
же  ответ,  поймите  меня  правильно.
 Я  согласился  с  вице-консулом.  И,  пристыженный,  ушел.  С  то¬
го  момента,  как  я  вошел  в  дом,  перед  решеткой  собралась  тол¬
па.  Множество  пар  блестящих  глаз  смотрели  на  ворота.  Для  этих
мужчин  и  женщин  консульство  было  не  просто  учреждением,
а  виза  не  просто  канцелярской  отметкой.  Они,  оставленные  все¬
ми  и  жившие  одним  лишь,  что  было  сильнее  их  одиночества  —
надеждой,  приняли  дом  за  страну,  а  страну  за  дом.  Невероятных
размеров  дом,  в  котором  живет  народ,  зовущий  их  к  себе.  Вот
она,  в  желтой  стене,  дверь  дома.  Достаточно  переступить  порог  —
и  ты  спасен...
 175

Я  решил  оставить  чемоданчик  себе,  поскольку  мой  рюкзак
порвался.  Я  набил  в  него  свои  вещички,  оставив  бумаги  умер¬
шего  на  дне.  А  вдруг  я  сам  попаду  в  Марсель,  как  знать...  Че¬
рез  демаркационную  линию  мы  должны  были  перейти  без  раз¬
решения  немцев.  Несколько  дней  мы  в  нерешительности  протор¬
чали  в  маленьком  городишке  у  границы;  здесь  кишмя  кишело
немецкими  солдатами.  Наконец  нам  удалось  найти  в  одной
гостинице  крестьянина,  у  которого  был  земельный  участок  по
ту  сторону  границы.  В  сумерках  он  провел  нас  табачным  полем.
Мы  обняли  его,  одарили.  Мы  расцеловались  с  первым  француз¬
ским  часовым,  на  которого  наткнулись.  Мы  были  растроганы,
чувствовали  себя  свободными.  Мне  не  стоит  объяснять  вам,  что
чувство  это  оказалось  обманчивым.
 Глава  вторая
 I
 Вы  сами  помните  незанятую  Францию  осени  1940  года.  Все
вокзалы,  приюты  и  даже  площади  и  церкви  городов  были  пол¬
ны  беженцев  с  севера,  из  занятых  районов,  «запретной  зоны»,
эльзасских,  лотарингских  и  мозельских  департаментов.  Многие  за
эти  месяцы  умерли  на  дорогах  или  в  вагонах,  но  я  никак  не  мог
предполагать,  что  за  это  время  многие  родятся.  Когда  я  на  вок¬
зале  в  Тулузе  искал  место,  чтобы  прикорнуть,  я  перешагнул
через  лежавшую  женщину,  зажатую  чемоданами,  узлами  и  сло¬
женными  винтовками,  она  кормила  грудью  съежившегося  мла¬
денца.  Как  постарел  мир  за  этот  год!  Старым  выглядел  младе¬
нец,  поседели  волосы  кормящей  матери,  да  и  лица  обоих  маль¬
чишек,  братьев  младенца,  глядевших  через  плечо  матери,  были
наглыми,  старыми  и  грустными.  Эти  мальцы  смотрели  глазами
стариков,  для  которых  ничто  не  осталось  более  сокрытым  —  ни
тайна  рождения,  ни  тайна  смерти.  Все  поезда  были  еще  набиты
солдатами  в  потрепанных  униформах,  они  открыто  ругали  сво¬
их  командиров,  кляня  все  на  свете,  они  следовали  по  своему
предписанию,  но  все-таки  следовали  по  нему  черт  знает  куда  —
чтобы  охранять  концентрационный  лагерь  или  участок  границы,
которая  наверняка  будет  завтра  передвинута,  или  чтобы  сесть
на  корабли,  идущие  в  Африку,  потому  что  какому-то  офицеру,
командовавшему  маленьким  портом,  пришло  в  голову  насолить
немцам,  причем  его  скорее  всего  сместили  задолго  до  того,  как
прибыли  солдаты.  Но  пока  что  они  ехали,  куда  им  велено,  по¬
тому  что  эти  бессмысленные  предписания  были,  по  крайней  ме-
 176

ре,  чем-то,  за  что  можно  было  держаться,  они  служили  эрзацем
величественных  приказов,  громких  лозунгов  и  утерянной  «Мар¬
сельезы».
 Как-то  нам  подали  в  вагон  обрубок  человека  —  туловище  и
голова,  ни  рук,  ни  ног,  вместо  них  болтаются  пустые  рукава  и
штанины.  Мы  втиснули  его  в  свой  круг,  сунули  ему  сигарету
между  губ  (рук-то  у  него  не  было);  он  обжег  себе  губы,  завор¬
чал  и  вдруг  разрыдался:  «Если  бы  знать,  зачем  это...»  Нам  всем
было  впору  завыть...  Мы  дали  немыслимый  крюк,  чтобы  про¬
биться  на  юг,  перебраться  через  Луару,  Гаронну,  до  самой  Ро¬
ны;  ночевали  мы  то  в  приютах,  то  в  поле,  то  устроившись  на
грузовике  или  вскочив  в  вагон,  и  нигде  не  находили  убежища.
Все  эти  старые  красивые  города  были  набиты  одичавшими  людь¬
ми.  Но  это  был  другой  род  одичания,  не  тот,  что  я  себе  пред¬
ставлял.  Неутомимая  свора  чиновников  день  и  ночь  рыскала
повсюду,  как  живодеры,  выискивая  из  проходивших  толп  людей
подозрительных,  бросая  их  в  городские  тюрьмы,  откуда  их  пе¬
реправляли  в  лагеря,  если  они  не  могли  откупиться  или  не  на¬
ходился  хитрый,  как  лис,  правовед,  который  делился  своими  го¬
норарами  за  освобождение  с  самими  живодерами.  Поэтому  лю¬
ди,  особенно  иностранцы,  стремились  получить  паспорта  и  бу¬
маги,  как  ищут  душевного  покоя.  Меня  начало  очень  удивлять,
как  это  начальство  в  атмосфере  полнейшей  неразберихи  постоян¬
но  выдумывало  длительные  процедуры,  чтобы  рассортировывать,
регистрировать  и  ставить  печати  на  документы  людей,  над  чув¬
ствами  которых  оно  потеряло  всяческую  власть.  С  таким  же  ус¬
пехом  можно  было  бы  регистрировать  во  время  великого  пере¬
селения  народов  каждого  вандала,  каждого  гота,  гуцна  и  лан¬
гобарда.
 Благодаря  хитрости  моих  приятелей,  мне  часто  удавалось
улизнуть  от  живодеров.  Ведь  у  меня  не  было  никаких  докумен¬
тов,  я  ведь  бежал,  документы  остались  в  лагере,  в  комендант¬
ском  бараке.  Я  мог  бы  предположить,  будто  они  тем  временем
сгорели,  если  бы  опыт  не  подсказывал  мне,  что  документы  го¬
рят  реже,  чем  металл  и  камень.  Однажды  за  столом  в  кафе
проверяли  документы.  У  моих  четырех  друзей  были  француз¬
ские,  довольно  солидные  (правда,  старший  Бинне  не  демобили¬
зовался,  как  полагается,  это  уж  факт).  Поскольку  наш  живодер
напился,  он  не  заметил,  что  Марсель  сунул  мне  под  столом
свои,  уже  проверенные,  документы...  Все  мы  к  этому  времени  вы¬
мотались.  Мои  друзья  стыдились  своей  страны.  Если  ты  молод
и  здоров,  ты  быстро  оправишься  от  поражения.  Но  предатель¬
ство  —  оно  парализует.  Наступившей  ночью  мы  признались  друг
другу,  что  тоскуем  по  Парижу.  Там  перед  нашими  глазами  сто-
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 177

ял  жестокий,  неумолимый  враг,  и  вида  его  мы  вынести  не  в
силах,  думалось  нам  в  Париже;  но  теперь  мы  считали,  что  та¬
кой  ’осязаемый  враг  лучше,  чем  невидимое,  чуть  ли  не  таин¬
ственное  зло,  чем  все  эти  слухи,  это  взяточничество,  этот  обман.
 Все  вокруг  бежали,  все  было  переменчивым,  но  мы  еще  не
знали,  продлится  ли  такое  положение  до  завтра,  на  несколь¬
ко  недель,  лет  или  на  всю  нашу  жизнь.
 Было  принято  решение,  показавшееся  весьма  разумным:  мы
определили  по  карте,  где  мы,  собственно,  находимся.  Оказа¬
лось,  совсем  недалеко  от  деревни,  где  жила  Ивонна,  моя  бывшая
подруга,  вышедшая  замуж  за  своего  кузена.  Мы  отправились  в
путь  и  через  неделю  были  на  месте.
 II
 В  деревне  Ивонны  тоже  скопилось  немало  беженцев,  несколь¬
ких  из  них  направили  на  работу  на  ферму  ее  мужа,  но  в  об¬
щем  и  целом  здесь  сохранилась  нормальная  деревенская  жизнь.
Ивонна  ждала  ребенка;  своим  новым  положением  она  горди¬
лась,  но  тем  не  менее,  знакомя  меня  с  мужем,  слегка  смути¬
лась.  Узнав,  что  я  без  документов,  она  в  тог  же  вечер  послала
мужа  в  деревню,  где  он  был  заместителем  мэра,  велела  ему  вы¬
пить  в  «Золотой  лозе»  с  приятелями,  среди  них  нашлись  члены
совета  объединения  беженцев  общины  Эль-сюр-Аньж,  и  около
полуночи  я  получил  от  него  желтую  бумажку,  свидетельство
беженца,  которое  этот  беженец  передал,  наверное,  в  общину,
получив  другие  документы,  понадежнее.  Фамилия  этого  чело¬
века,  чьи  ненадежные  бумаги  оказались  для  меня  подходящи¬
ми,  была  Зейдлер,  после  плебисцита  он  перебрался  из  Саара  в
Эльзас.  Муж  Ивонны  прихлопнул  еще  документ  печатью,  мы
нашли  деревеньку  Зейдлера  на  школьном  атласе,  судя  по  ее
местоположению  она  вместе  с  переписью  жителей  должна  была
быть  сожжена.  Муж  Ивонны  добился  даже  в  столице  департа¬
мента,  чтобы  мне  выплачивали  деньги,  какое-то  вспомощество¬
вание  для  беженцев,  которое,  как  он  сам  считал,  мне  полагалось
по  праву,  потому  что  сейчас  все  мои  бумаги  были  в  полном  по¬
рядке.
 Я  понял,  что  Ивонна  устроила  все  это,  желая  поскорее  из¬
бавиться  от  меня.  Мои  сотоварищи  тем  временем  списались  со
своими  родственниками,  которых  разбросало  в  разные  края.
Марсель  нашел  двоюродного  деда  с  персиковой  фермой  у  моря.
Малыш  Бинне  со  своим  лучшим  другом  решил  остаться  у  се¬
стры.  Я,  бывший  друг  Ивонны,  чувствовал  себя  здесь  не  в  своей
тарелке  и,  вдобавок,  не  находил  себе  применения.  Ивонна  еще
178

раз  порадела  мне,  вспомнив  на  сей  раз  о  своем  кузене  Жорже.
Он  работал  на  фабрике  в  Невере,  потом  вместе  с  ней  эвакуировал¬
ся  и  по  неизвестной  причине  застрял  в  Марселе.  Он  написал
оттуда,  что  устроился  вполне  прилично,  что  живет  с  женщиной
с  Мадагаскара,  у  которой  тоже  есть  заработок.  Марсель  сказал,
что  похлопочет  за  меня  и  я  поеду  вслед  за  ним  на  персиковую
ферму.  А  пока  суд  да  дело  я  могу  поболтаться  по  портовому
городу.  Этот  кузен  Бинне  для  меня  хоть  какая-то  да  зацепка.
Так  что  я  привязан  к  семье  Бинне,  как  ребенок,  потерявший
собственную  мать  и  цепляющийся  за  юбку  чужой  женщины,
которая  никогда  мать  ему  не  заменит,  но  каким-то  теплом  по¬
делится.
 Мне  всегда  хотелось  побывать  в  Марселе  и  вообще  в  боль¬
ших  городах.  А  сейчас  мне  было  все  едино...  Попрощались.  Мы
с  Марселем  проехали  еще  какое-то  расстояние  вместе.  В  толпах
солдат,  беженцев,  демобилизованных,  наполнявших  все  поезда
и  улицы,  я  невольно  искал  знакомое  лицо  человека,  как-то  свя¬
занного  с  моей  прошлой  жизнью.  Как  бы  я  обрадовался,  появись
вдруг  Франц,  с  которым  мы  бежали  из  лагеря,  или  даже  Гейнц.
Стоило  мне  заметить  мужчину  на  костылях  —  и  я  надеялся
увидеть  его  маленькое  лицо  с  перекошенным  ртом  и  светлыми
глазами,  смеющимися  над  собственной  беспомощностью.  Что-то
было  мной  утеряно,  да  так,  что  я  и  сам  точно  не  знал,  о  чем
именно  идет  речь,  и  со  временем  я  не  ощущал  уже  этой  поте¬
ри  по-настоящему  —  вот  насколько  основательно  я  утерял  это
во  всеобщей  кутерьме.  Но  я  знал:  одно  из  этих  знакомых  лиц
напомнит  мне  об  утерянном.
 Расставшись  с  Марселем,  я  остался  один-одинешенек  и  по¬
ехал  в  большой  портовый  город.
 III
 По  дороге  мне  рассказали,  что  из  сетей  пронырливых  сыщи¬
ков,  расставленных  на  марсельском  вокзале  для  ловли  людей,
не  уйдет  ни  один  иностранец.  Мое  доверие  к  Ивонниному  сви¬
детельству  беженца  не  было  безграничным.  Поэтому  я  вышел
из  поезда  за  два  часа  до  Марселя  и  пересел  на  автобус.  А  из
автобуса  вышел  в  одной  горной  деревушке.
 На  конечной  остановке  я  сел  в  электричку.  В  город  въехал
безо  всяких  приключений.  Двадцать  минут  спустя  я  прогули¬
вался  с  моим  чемоданчиком  по  улице  Каннебьер.  Чаще  всего
улицы,  о  которых  много  слышал,  разочаровывают.  Но  я  не  был
разочарован,  нет.  Я  понял:  то,  что  отливало  синевой  в  конце
Каннебьер,  было  морем,  Старой  гаванью,  и  после  пережитых
12*
 179

мной  бедствий  и  неприятностей  ощутил  единственное  истинное
счастье,  которое  способен  ощутить  человек  в  любую  секунду:
счастье  оттого,  что  он  живет.
 В  последние  месяцы  я  постоянно  спрашивал  себя,  куда  он
ьедет,  этот  водосток  из  разных  концлагерей,  куда  катятся  от¬
бившиеся  от  своих  частей  солдаты,  наемники  всех  армий,  опо¬
зорившие  все  расы,  дезертировавшие  из-под  всех  знамен.  Вот,
значит,  куда  он  стекал,  в  этот  желобок  по  имени  Каннебьер,  а
по  этому  желобку  в  море,  где  опять  для  всех  найдется  место  и
покой.
 Я  пил  стоя  кофе,  зажав  свой  чемодан  между  ногами.  А  го¬
ворили  вокруг  меня  так,  будто  стойка,  перед  которой  я  стоял,
находилась  между  двумя  колоннами  вавилонской  башни.  Но  слух
мой  улавливал  отдельные  слова,  понятные  мне,  и  доносились
они  в  определенном  ритме,  словно  для  того,  чтобы  я  запомнил
их  навсегда:  виза  на  Кубу  и  Мартиника,  Оран  и  Португалия,
Сиам  и  Касабланка,  транзит  и  трехмильная  зона.
 Счастливый  пришел  я  в  Старую  гавань.  Из-за  войны  она  бы¬
ла  почти  пуста,  как  сейчас.  Паром  медленно  проходил  под  же¬
лезнодорожным  мостом.  Солнце  заходило  за  фортом  св.  Нико¬
лая.  Я,  подобно  очень  молодым  людям,  подумал,  что  все,  что  со
мной  случилось,  влекло  меня  именно  сюда  —  ну  и  хорошо.
Я  расспросил,  как  пройти  на  улицу  Шевалье  Ру.  Там  жил  Жорж
Винне.  Люди  толкались  на  базарах  и  уличных  рынках.  В  этих
переулках-пещерах  уже  начало  смеркаться,  тем  ярче  отливали
фрукты  золотом  и  багрянцем.  Я  почувствовал  запах,  до  тех  пор
мне  незнакомый.  Начал  искать  фрукт,  от  которого  так  пахло,
не  нашел.  Присел  отдохнуть  на  край  колодца  в  корсиканском
квартале.  Потом  поднялся  наверх  по  каменной  лестнице,  не  зная
еще,  куда  она  ведет.
 Подо  мной  лежало  море.  Лучи  прожектора-маяка  на  набе¬
режной  и  на  островах  казались  в  сумерках  блеклыми.  Как  я
ненавидел  море,  будучи  в  доке.  Оно  казалось  мне  бессердечным
в  своей  непостижимой,  своей  нечеловеческой  безбрежности.
Но  сейчас,  после  моего  мучительно  долгого  пути  по  попранной
и  оплеванной  стране,  для  меня  не  было  большего  утешения,  чем
именно  эта  бесчеловечная  пустота  и  безбрежность  моря,  смываю¬
щего  все  следы  и  все  пятна.
 Я  спустился  обратно  в  корсиканский  квартал.  Суета  улег¬
лась,  лотки  убраны.  Я  отыскал  улицу  Шевалье  Ру.  Постучал  в
большую  резную  дверь  бронзовым  молотком.  Какой-то  негр
крикнул,  чего  мне,  мол,  нужно.  Я  спросил  о  Бинне.  По  капи¬
телям  у  перил  лестницы,  по  узорчатым  каменным  плитам,  по
облупившимся  вензелям  на  стенах  можно  было  судить,  что  ко¬
180

гда-то  дом  принадлежал  уважаемому  человеку,  торговцу  или  мо¬
реходу.  А  теперь  здесь  жили  мадагаскарцы,  несколько  корсикан¬
цев  и  Бинне.
 Я  уставился  на  возлюбленную  Бинне.  Она  показалась  мне
невероятно  красивой,  но,  помимо  моего  желания,  какой-то  чуж¬
дой  мне  красотой.  На  нежной  шее  голова  черной  дикой  птицы
с  острым  носом  и  сверкающими  глазами.
 На  мой  вопрос  она  ответила  коротко  и  ясно:  Жорж  в  ночной
смене  на  мельнице,  а  она  сама  только  что  пришла  с  сахарного
завода.  Потом  отвернулась  от  меня  и  зевнула.  Я,  как  говорит¬
ся,  сразу  протрезвел...
 На  лестнице  я  столкнулся  с  худеньким  темноволосым  маль¬
чиком,  который  взбегал  наверх,  перепрыгивая  через  несколько
ступенек.  Он  оглянулся  еще,  как  раз  в  тот  момент,  когда  огля¬
нулся  в  его  сторону  я.  И  тут  же  я  услышал  голос  подруги  Бин¬
не,  все  еще  стоявшей  в  открытой  двери  (как  она  потом  призна¬
лась  мне  —  в  нерешительности,  не  зная,  не  позвать  ли  меня  и
не  предложить  ли  подождать)  и  ругавшей  своего  опоздавшего
сына.  Мой  приход  показался  мне  тогда  напрасным,  предстоящий
вечер  —  пустым.  Я  внушил  себе,  будто  город  уже  открыл  мне
свое  сердце,  как  я  ему  свое.  И  что  он  впустит  меня  к  себе  в
самый  первый  вечер,  и  что  люди  его  приютят  меня.  Ответом  на
радость  приезда  явилось  полнейшее  разочарование.  Ивонна  ско¬
рее  всего  не  написала  кузену,  она  просто  успокоила  меня,  чтобы
поскорее  избавиться.  Еще  меня  задело  замечание,  что  Жорж  ра¬
ботает  в  ночную.  Есть,  значит,  еще  люди,  ведущие  нормальную
жизнь.
 IV
 Я  опять  искал  себе  ночлег.  Первые  десять  гостиниц  оказа¬
лись  переполненными.  Я  устал  как  собака.  Сел  за  первый  по¬
павшийся  столик  в  дешевом  кафе  на  маленькой  тихой  площа¬
ди.  Из  страха  перед  бомбардировщиками  город  был  затемнен,
но  во  многих  окнах  светились  слабые  огоньки.  Мне  подумалось:
тысячи  и  тысячи  людей  считают  этот  город  своим  и  продолжа¬
ют  спокойно  жить  в  нем,  как  я  когда-то  жил  в  своем.  Я  поднял
голову  к  звездам  и  подумал,  утешая  себя  —  сам  не  зная  поче¬
му,  что  эти  звезды  сейчас  скорее  для  меня  и  мне  подобных,  чем
для  тех,  кто  сейчас  зажигает  собственные  лампы.
 Я  спросил  пива.  Я  предпочел  бы  остаться  один,  но  ко  мне
сел  маленький  старичок.  На  нем  был  пиджак  из  материала
столь  ветхого,  что  на  плечах  любого  другого  он  давно  износился
бы  до  дыр;  но  случай  пожелал,  чтобы  пиджак  попал  в  руки
181

хозяина,  который  не  давал  ему  погибнуть,  носил  с  достоинством
и  аккуратно.  Каков  пиджак,  таков  и  его  хозяин.  Он  давно  мог
бы  лежать  в  гробу,  но  лицо  его  было  собранным  и  серьезным.
Остатки  волос  расчесаны  на  прямой  пробор,  ногти  аккуратно
подстрижены.  Почти  сразу,  бросив  беглый  взгляд  на  чемодан,
он  спросил,  куда  у  меня  виза.  Он  не  спросил,  к  примеру,  куда
я  хочу  попасть,  а  куда  у  меня  виза.  Я  ответил,  что  у  меня  нет
ни  визы,  ни  желания  ее  добиваться,  я  хочу  остаться.  Он  вос¬
кликнул:
 —  Вам  не  дадут  остаться  здесь  без  визы!
 Я  ничего  не  понял.  Из  вежливости  поинтересовался  его  пла¬
нами.  Он  был  дирижером  в  Праге,  а  сейчас  ему  подыскали  ме¬
сто  в  знаменитом  оркестре  в  Каракасе.  Я  спросил,  где  это  на¬
ходится;  он  с  ухмылкой  объяснил,  что  это  столица  Венесуэлы.
Я  спросил,  есть  ли  у  него  сыновья;  он  ответил,  и  да,  и  нет.
Что  старший  пропал  без  вести  в  Польше,  средний  в  Англии,
младший  в  Праге.  Он  не  может  больше  ждать,  пока  сыновья  да¬
дут  о  себе  знать,  не  то  опоздает.  Мне  подумалось,  будто  старик
говорил  о  смерти.  Но  он-то  говорил  о  месте  дирижера,  которое
должен  был  занять  перед  Новым  годом.  У  него  уже  был  один
контракт,  и  виза  к  контракту,  и  транзит  к  визе.  Но  выдача  визы
на  выезд  затянулась  настолько,  что  стал  недействительным  сна¬
чала  транзит,  затем  виза  и,  наконец,  контракт.  На  прошлой  не¬
деле  ему  выдали  визу  на  выезд,  теперь  он  день  и  ночь  ждет
подтверждения  контракта,  что,  в  свою  очередь,  приведет  к  про¬
длению  визы.  А  она  является  необходимым  условием  для  полу¬
чения  транзита.  Сбитый  с  толку,  я  спросил,  что  сие  означает:
виза  на  выезд?
 Он  взглянул  на  меня  с  восхищением:  перед  ним  был  зеле¬
ный  новичок.  Его  одиночество  хоть  на  минуты,  но  сократилось,
он  принялся  все  подробно  объяснять:
 —  Это  разрешение  покинуть  Францию.  Разве  вам  никто  не
говорил  об  этом,  бедный  вы  юноша?
 —  Да  какой  смысл  удерживать  людей,  которые  ничего  не
желают  так  страстно,  как  покинуть  страну,  где  их  арестуют,
если  они  останутся?
 Тут  он  так  расхохотался,  что  заскрипели  его  челюсти.  Мне
показалось  даже,  будто  заскрипел  весь  его  скелет.  Он  произво¬
дил  на  меня  отталкивающее  впечатление,  но  я  решил  его  вы¬
слушать.  Даже  в  жизни  блудных  сыновей  бывают  мгновенья,
когда  они  переходят  на  сторону  отцов,  пусть  и  чужих  отцов.
 —  Сын  мой,  одно  вам,  по  крайней  мере,  известно:  настоящие
хозяева  сейчас  немцы.  И  поскольку  вы  предположительно  тоже
принадлежите  к  этому  народу,  вам  незачем  объяснять,  что  такое
182

нацистский  порядок,  который  они  все  восхваляют.  У  него  нет  ни¬
чего  общего  с  прежним  устройством  мира.  Этот  порядок  —  спо-
соб  контроля.  Немцы  не  упустят  возможности  подвергнуть  конт¬
ролю  людей,  покидающих  Европу.  А  вдруг  им  удастся  найти  под¬
стрекателя,  которого  они  ищут  целый  десяток  лет...
 —  Допустим.  Допустим.  Но  если  вы  контроль  прошли  и  виза
у  вас  в  руках  —  в  чем  смысл  транзита?  И  вообще,  почему  он
может  истечь?  Что  это  за  штуковина?  Почему  людям  не  позво¬
ляют  проехать  туда,  где  они  собираются  жить?
 —  Сын  мой,  —  ответил  он,  —  потому  что  все  страны  опаса¬
ются,  как  бы  мы  в  них  не  остались,  вместо  того  чтобы  проехать
насквозь.  Транзит  —  это  разрешение  на  проезд  через  страну,
если  установлено,  что  ты  в  ней  не  задержишься.
 Неожиданно  весь  вид  его  изменился.  Он  заговорил  новым,
в  высшей  степени  торжественным  голосом,  каким  отцы  напут¬
ствуют  сыновей,  уходящих  в  самостоятельную  жизнь:
 —  Молодой  человек!  Вы  прибыли  сюда  почти  без  багажа,
один,  без  определенной  цели.  У  вас  даже  визы  нет.  Не  подумали
вы  и  о  том,  что  префект  ни  за  что  не  позволит  вам  жить  здесь.
Ну,  допустим,  благодаря  счастливому  случаю  или  собственным
усилиям  —  что  хоть  крайне  редко,  но  случается,  —  или,  пред¬
положим,  благодаря  дружеской  руке,  протянутой  вам  из  темно¬
ты  —  я  хотел  сказать  «из-за  океана»,  причем  именно  в  тот  мо¬
мент,  когда  вы  меньше  всего  ожидаете  этого,  или  благодаря  са¬
мому  провидению,  или  какому-то  комитету  вы  эту  визу  полу¬
чите.  Вы  счастливы.  Но  очень  скоро  вы  поймете,  что  это  ничего
не  изменило.  У  вас  есть  цель,  этого  мало.  Цель  у  каждого  есть.
Одного  стремления  мало,  через  стратосферу  вам  в  желанную
страну  не  попасть,  вам  придется  переехать  моря,  третьи  страны.
Вам  необходим  транзит.  Это  потребует  изобретательности,  массы
времени.  Вы  пока  не  подозреваете,  сколько  его  понадобится!
Меня  и  то  время  подгоняет.  Но  гляжу  я  на  вас,  и  мне  почему-то
кажется,  что  вам  стоит  торопиться  больше  моего.  Ведь  вы  —
воплощение  молодости.  Ни  в  коем  случае  не  разбрасывайтесь,
думайте  только  о  транзите!  Вы,  если  можно  так  выразиться,
должны  на  некоторое  время  забыть  о  своей  «цели»,  в  счет  идут
только  третьи  страны,  без  транзита  вам  никуда  не  уехать.  Сей¬
час  требуется  убедить  консулов,  что  ваше  дело  серьезное,  что
вы  не  из  тех  субчиков,  которые  собираются  зацепиться  за  те  ме¬
ста,  которые  полагается  проезжать.  Это  необходимо  доказать,  и
любой  консул  потребует  доказательств.  Но  представим  себе  сча¬
стливый  исход,  чудо,  если  подумать,  сколько  отъезжающих  и
сколько  кораблей,  —  лично  у  вас  место  на  корабле  есть,  проезд
183

как  таковой  гарантирован.  Если  вы  еврей,  но  ведь  вы  не  еврей...
Итак,  если  вы  еврей,  вам  могли  бы  помочь  евреи,  если  вы  ари¬
ец  —  «Христианская  взаимопомощь»,  а  если  вы  не  из  тех  и  не
из  этих,  если  вы  безбожник  или  красный  —  это  сделают  ваши
единомышленники,  ваша  партия.  Безразлично  как,  но  вам  уда¬
лось  бы  попасть  на  корабль.  Но  и  тогда,  сын  мой,  не  обольщай¬
тесь,  будто  транзит  вам  обеспечен,  даже  если  транзитная  виза  у
вас  на  руках!  На  обделывание  всех  дел  уйдет  столько  времени,
что  первая,  главная,  цель  окажется  утерянной.  Виза  твоя  на
въезд  в  страну  истекла,  и  как  он  ни  необходим,  транзит  этот,
он  ничегошеньки  не  стоит  без  визы,  и  так  далее,  и  так  без
конца.
 А  теперь  представь  себе,  что  ты  своего  добился.  Пусть  так,
сын  мой,  давай  помечтаем  вместе  —  ты  добился  всего.  Ты  по¬
лучил  визу,  транзит,  выездную  визу.  Ты  готов  отправиться  в
путь.  Попрощался  с  близкими.  К  прошлой  жизни  тебя  больше
ничего  не  привязывает.  Ты  думаешь  только  об  одном  —  о  цели.
Хочешь,  наконец,  подняться  на  борт...
 Вчера  я  говорил  с  молодым  человеком,  твоим  ровесником.
У  него  все  было  на  руках,  но  когда  он  хотел  было  подняться
на  борт,  администрация  порта  отказалась  поставить  последнюю
печать.
 —  Почему?
 —  Когда  подходили  немцы,  он  бежал  из  лагеря,  —  продол¬
жал  старик  своим  прежним,  усталым  тоном.  —  Его  не  то  что¬
бы  сломали  —  для  этого  он  слишком  собранно  держался,  но
надломили.  У  него  не  оказалось  отпускного  свидетельства
из  лагеря.  Так  что  все  пошло  насмарку.
 Я  встрепенулся.  Во  всей  этой  путанице  совершенно  бессмыс¬
ленных  предостережений  его  последнее  замечание  касалось  ме¬
ня  впрямую.  Никогда  в  жизни  мне  не  приходилось  слышать  ни¬
чего  о  печати  порта.  Не  позавидуешь  тому  парню!  Но  сам  вино¬
ват  —  надо  было  предусмотреть.  Меня  эта  последняя  печать  с
толку  не  собьет,  я  предупрежден.  Но  ведь  я  вовсе  не  собираюсь
уезжать.
 —  К  счастью,  —  сказал  я,  —  все  это  меня  не  коснется.
У  меня  одно  желание:  чтобы  меня  здесь  никто  не  трогал.
 —  Как  вы  заблуждаетесь!  —  вскричал  он.  —  В  третий  раз
вам  говорю:  вас  не  станут  тревожить  лишь  до  тех  пор,  пока  вы
сможете  доказать,  что  собираетесь  уехать.  Разве  не  ясно?
 —  Нет,  —  сказал  я  и  поднялся.
 Я  был  сыт  стариком  по  горло.  Он  крикнул  мне  вслед:
 —  Ваш  чемоданчик!
 При  этих  словах  я  вспомнил  о  том,  о  чем  не  вспоминал  не¬
184

сколько  недель:  о  письмах  человека,  покончившего  с  собой  на
улице  Вожирар.  Я  уже  привык  считать  чемоданчик  своим.  Ведь
под  ворохом  моих  причиндалов  вейделевские  вещи  занимали
совсем  мало  места.  Они  совсем  выпали  у  меня  из  памяти.  Сей¬
час  я  мог  собственноручно  доставить  их  консулу.  Вдова  умерше¬
го  наверняка  заходит  туда  справляться  о  почте.  Я  просто  пора¬
зился:  как  могло  случиться,  что  судьба  человека,  так  занимав¬
шая  меня  в  Париже,  совершенно  улетучилась  из  моей  головы?
Вот,  значит,  из  какого  вещества  лепил  свои  чудеса  умерший!
А  может,  это  я  сам  слеплен  из  такого  вещества,  которое  быстро
улетучивается?..
 Я  снова  пошел  искать  место  для  ночлега.  Оказался  на  огром¬
ной  бесформенной  площади,  три  стороны  которой  были  почти
совсем  темными,  а  четвертая  освещалась  пунктиром  лампочек,
напоминая  берег  со  стороны  моря.  Я  зашагал  в  сторону  лампо¬
чек  и  снова  заблудился  в  путанице  переулков.  Войдя  в  первую
попавшуюся  гостиницу,  поднялся  по  крутой  лестнице  к  окошеч¬
ку  хозяйки.  Я  был  готов  услышать  «Свободных  мест  нет!»,  но
хозяйка  пододвинула  мне  книгу  записи  гостей.  Она  внимательно
следила,  как  я  списываю  данные  со  своего  свидетельства  бежен¬
ца.  Она  спросила  еще  о  моем  пропуске  и,  когда  я  заколебался,
улыбнулась  и  сказала:
 —  Если  придут  с  обыском,  вам  отвечать,  а  не  мне!  Заплати¬
те  за  неделю  вперед:  вы  ведь  здесь  без  разрешения.  Вы  должны
были  сперва  получить  разрешение  нашего  префекта,  и  только
потом  приезжать  в  Марсель.  Вы  в  какую  страну  отъезжаете?
 Я  ответил,  что  вовсе  не  намерен  никуда  уезжать.  Я  бежал
от  немцев,  мыкался  по  разным  городам,  пока  меня  не  прибило
сюда.  Ни  визы  у  меня  нет,  ни  билета  —  так  что  за  море  мне
не  удрать.  С  виду  спокойная,  даже  флегматичная,  хозяйка  вдруг
насторожилась.
 —  Но  мсье  не  намерен  оставаться  здесь?  —  воскликнула  она.
—  А  почему  бы  и  нет?  —  ответил  я.  —  Вы  ведь  остаетесь?
Мой  ответ  заставил  ее  улыбнуться,  и  она  выдала  мне  ключ
от  номера  с  жестяным  номерком.  Я  едва  пробился  к  своей  ком¬
нате.  Коридор  был  забит  тюками  и  чемоданами,  принадлежав¬
шими  группе  испанцев,  мужчин  и  женщин,  собравшихся  этой
ночью  уехать  через  Касабланку  на  Кубу,  а  оттуда  в  Мексику.
Я  подумал  с  удовлетворением:  «Значит,  прав  был  этот  парень,
с  которым  мы  встретились  на  парижской  улице  Лонгин  перед
консульством  Мексики.  Выходит,  идут  корабли.  Они  ждут!»
 Даже  засыпая,  я  не  мог  отделаться  от  ощущения,  будто  я  на
пароходе,  и  не  потому,  что  я  так  много  слышал  о  них  или  сам
собирался  ступить  на  борт  парохода,  нет;  события  и  впечатле¬
185

ния  последних  дней  подействовали  на  меня,  как  морская  качка,
меня  мутило  от  них,  а  разобраться  во  всем  этом  сил  не  было.
Вдобавок  со  всех  сторон  на  меня  обрушивался  шум,  мне  каза¬
лось,  что  я  сплю  на  склизкой  палубе  среди  перепившихся  матро¬
сов.  Я  слышал,  как  трещали  и  перекатывались  тюки  и  ящики,
будто  их  оторвало  в  трюме  парохода,  а  море  штормит.  Я  слы¬
шал  французские  проклятия  и  испанские  слова  прощания,  а  под
конец  откуда-то,  из  далекого  далека,  но  отчетливее  всего  осталь¬
ного  зазвучала  простая  песня,  я  слышал  ее  в  последний  раз  на
родине,  когда  никто  из  нас  еще  не  знал,  кто  такой  Гитлер.  Да¬
же  он  сам...  Мне  подумалось,  что  это,  конечно,  сон.  И  тут  же  я
действительно  заснул.
 Мне  приснилось,  что  я  где-то  потерял  чемоданчик.  Я  искал
его  в  самых  немыслимых  местах:  в  мужской  школе  родного  го¬
родка,  у  Бинне  в  Марселе,  у  Ивонны  на  ферме,  в  доках  Норман¬
дии.  И  вот  я  увидел  чемоданчик  —  он  стоял  на  трапе,  и  на  него
пикировали  штурмовики.  В  смертельном  страхе  бежал  я  прочь
из  доков...
 Глава  третья
 I
 Я  вскочил.  Все  еще  ночь.  В  гостинице  тихо,  испанцы  уже,  на¬
верное,  вышли  в  море.  Заснуть  я  больше  не  мог  и  сел  за  письмо
к  Ивонне.  Чтобы  доехать  до  Марселя,  мне  нужен  был  пропуск.
Я,  правда,  и  без  него  добрался  благополучно,  но  теперь  мне  надо
как  бы  снова  приехать  сюда  же  с  документами  и  всем,  что  по¬
ложено.  Я  немедленно  пошел  отправить  письмо.  Некрасивая  де¬
вушка  с  всклокоченной  головой,  дежурившая  на  месте  хозяйки,
остановила  меня.  Заплатил  ли  я?  Да.  Уезжаю  ли  я?  Боже  мой,
нет,  нет.
 Коридор  моего  этажа  был  опять  забит  теми  же  тюками  тех
же  испанцев,  которые  собирались  ночью  отплыть.  Они  вернулись
из  порта.  Только  без  мужчин.  Ругаясь  и  причитая,  сидели  жен¬
щины  и  дети  на  чемоданах...  Они  со  всем  своим  багажом  уже
были  на  пристани,  готовые  к  отъезду.  И  видели  пароход,  кото¬
рый  должен  был  их  увезти.  Но  тут  появились  французские  по¬
лицейские  и  на  основании  какого-то  соглашения  с  правитель¬
ством  Франко  арестовали  всех  мужчин,  способных  носить  ору¬
жие.  Женщины-испанки  не  плакали,  они  проклинали  этот  мир
то  тихо,  покачивая  детей,  то  громко,  потрясая  руками.  Потом
все  решили  пойти  в  мексиканское  посольство,  под  чьей  защи¬
186

той  они  находились,  —  ведь  у  них  мексиканские  визы.  гам
должны  защитить  их.
 Они  пошли  к  консульству.  Впереди  шагала  молодая,  красивая,
но  мрачная  сейчас  женщина;  на  руках  она  несла  маленькую
девчушку  с  глазками-вишенками.  Я  присоединился  к  ним,  при¬
хватив  документы  умершего.  Мысль  о  том,  к  какому  консульству
собрались  идти  женщины,  напомнила  мне  о  Вейделе.  Времени  у
меня  в  запасе  много,  я  вполне  мог  пойти  вместе  с  ними.  Насту¬
пило  утро,  слишком  светлое  утро  для  моих  воспаленных  бессон¬
ницей  глаз.  Мы  поднимались  вверх  по  Каннебьеру;  среди  испа¬
нок  и  их  детей  я  —  единственный  мужчина.
 Мы  свернули  на  бульвар  Мадлен  у  громадной  протестант¬
ской  церкви  отталкивающего  вида.  Женщины  притихли.
И  это  консульство  Мексики?  Всего  один  этаж  в  самом  заурядном
доходном  доме?  Входная  дверь  тоже  ничем  не  отличалась  от
других  дверей;  герб,  бывший  на  ней,  вряд  ли  замечали  обыкно¬
венные  прохожие.  Мы  его  заметили  —  ведь  мы-то  его  искали!
Он  странным  образом  потемнел.  Я  едва  различил  на  нем  орла,
сидящего  на  кактусах.  При  виде  герба  сердце  мое  сжалось  от
болезненно-радостного  предчувствия  дальней  дороги.  Это  было
связано  с  какой-то  надеждой,  хоть  я  и  не  знал,  с  какой.  Может,
с  надеждой  узнать  ширь  земную,  далекие,  благословенные
страны.
 Привратник  отнюдь  не  циклоп;  на  сей  раз  это  смуглый  че¬
ловечек  с  умным,  испытывающим  взглядом  узких  глаз.  Из  ожи¬
дающей  группы  он  выбрал  первым  меня.  Мне  пришлось  напи¬
сать  на  бумаге  свое  имя  и  цель  прихода.  Я  написал:  «По  делам
писателя  Вейделя».  Не  знаю,  почему  он  решил,  что  должен  по¬
скорее  помочь  мне  пройти  наверх  сквозь  толпу.  В  маленькой,
тесной  приемной  сидело  человек  десять  ожидающих,  которым
было  оказано  предпочтение.  Три  худощавых  и  один  грузный
испанец  спорили  так  возбужденно,  что  дело,  казалось,  дойдет
до  ножей,  а  на  поверку  речь  шла  о  предмете  весьма  обыден¬
ном,  просто  такие  уж  они  страстные  люди.  Бородатый  мужчина
в  лохмотьях  устало,  прислонился  к  пестрому  плакату,  изобра¬
жавшему  детей  в  огромных  шляпах.  Это  был  рекламный  плакат
тех  времен,  когда  тяжелых  на  подъем  людей  зазывали  в  чужие
страны,  расписывая  их  экзотику.  На  единственном  стуле  сидел
пожилой  человек  с  тяжелой  одышкой.  Здесь  же  находились  еще
несколько  мужчин  и  женщин;  судя  по  их  одежде,  растрепан¬
ным  прическам  и  запаху,  исходившему  от  них,  они,  наверное,
недавно  вернулись  из  лагерей.  Потом  появилась  красивая,  хоро¬
шо  одетая  золотоволосая  девушка  —  и  тут  заговорили  все  сразу,
я  даже  не  мог  бы  толком  сказать,  на  каком  языке,  это  было
187

что-то  вроде  пения  псалмов:  «В  Оран  иностранцев  больше  не
пускают!»;  «Людей  вроде  нас  Испания  не  впустит!»;  «Португа¬
лия  вообще  никого  не  пропускает!»;  «Говорят,  скоро  отойдет
пароход  на  Мартинику.  Оттуда  можно  добраться  до  Кубы!»;
«И  там  нами  будут  распоряжаться  те  же  французские  власти!»;
«Все  равно  —  это  лучше,  чем  остаться  здесь!»
 Мне  было  и  тоскливо  и  весело  глядеть  на  них.  В  этом  же
тоскливо-веселом  настроении  я  переступил  порог  кабинета  кон¬
сула,  когда  назвали  мое  имя.
 Передо  мной  стоял  невысокого  роста  молодой  человек  с  не¬
обыкновенно  проницательными  глазами.  При  моем  появлении
они  засияли  от  удовольствия.  И  не  оттого  вовсе,  что  мой  визит
доставил  ему  особенную  радость.  Он  просто  был  так  создан.
Может  быть,  единственный  изо  всех  коллег-консулов  —  что  за¬
жигался  при  появлении  каждого  нового  посетителя  своей  кан¬
целярии,  даже  если  этих  посетителей  было  несметное  количе¬
ство.  От  любого  происшествия  в  этом  кабинете  глаза  его  начи¬
нали  сверкать:  замечал  ли  он  уловки  мелких  спекулянтов,
надеявшихся  пробиться  без  очереди,  или  надежды  бывших  мини¬
стров,  что  к  ним  отнесутся  снисходительнее.  Своими  необыкно¬
венно  проницательными  глазами  он  буквально  ощупывал  любо¬
го,  собравшегося  в  Мексику:  торговца  из  Голландии,  чьи  скла¬
ды  в  Роттердаме  сгорели,  но  у  которого  оставалось  достаточно
денег,  чтобы  заплатить  любой  требуемый  залог,  или  испанца
на  костылях,  перешедшего  через  Пиренеи,  которого  судьба  бро¬
сала  из  одного  лагеря  в  другой,  пока  не  забросила  наконец
сюда,  на  бульвар  Мадлен.  Его  глаза  буравили  всех  просителей
виз.  И  если  он  считал  возможным  пустить  в  свою  страну  того
или  иного  человека,  он  делал  все,  чтобы  в  досье  просителя  до
минимума  сократилось  число  неясных  пунктов  и  тот  получил
визу.
 Он  холодно  поинтересовался,  чего  я  желаю.  Его  глаза  смот¬
рели  на  меня,  не  отрываясь,  глаза,  в  которых  светились  прони¬
цательность  и  чувство  юмора.  Этот  взгляд  словно  вырвал  меня
вдруг  из  состояния  безразличия,  заставил  вспомнить,  что  юмор
и  проницательность  присущи  и  мне.
 —  Я  пришел  по  делу  Вейделя,  —  сказал  я.
 —  Все  верно,  —  сказал  он,  —  эта  фамилия  есть  в  наших
списках.
 Он  назвал  это  имя,  в  его  произношении  слегка  изменившееся,
полному  мужчине,  копавшемуся  в  досье.  Затем  повернулся  ко
мне,  говоря:
 —  Извините,  я  тем  временем  займусь  другими  господами.
 Я  хотел  было  остановить  его,  положить  на  стол  пачку  доку¬
188

ментов  и  попрощаться.  Он  же,  по  всей  видимости  ненавидевший
проволочки,  лишь  отмахнулся  от  меня.
 Начали  вызывать  других:  четырех  испанцев  сразу  —  они
и  вошли  и  вышли,  пожимая  плечами,  дела  своего  они,  очевидно,
не  сделали,  и  маленький  канцлер-консул  тоже  пожал  плечами;
затем  вошла  золотоволосая  девушка,  искавшая  своего  милого,
который  был  в  интербригаде  на  Эрбо,  и  канцлер  объяснил  ей,
что  списка  интербригадовцев  у  него  нет,  а  внимательные  глаза
его  привычно  оценивали  молодую  женщину:  так  ли  крепка  ее
привязанность  к  пропавшему  без  вести;  потом  торговец,  гото¬
вый  как  угодно  отблагодарить  за  визу,  за  ним  оборванец,  кото¬
рому  Штаты  не  дали  визы,  и  еще  маляр,  пришедший  побелить
консульство.  Последними  вошли  державшиеся  за  руки  юноша
и  девушка,  почти  дети.  Если  я  и  не  понял,  о  чем  шла  речь,  я
понял  смысл  церемонии.  Им  визу  выдали.  Все  трое,  они  и  кон¬
сул,  кланялись  и  улыбались  друг  другу.  Я  позавидовал  им,  они
чуть  не  улетели,  рука  в  руке.  Я  остался  один  в  канцелярии.
И  тут  канцлеру-консулу  принесли  досье.
 —  Вот  документы  Вейделя,  —  сказал  он.
 В  моем  мозгу  возникло  смутное  представление  об  одном
письме,  которое  я  прочел  в  Париже.  Я  уставился  на  документы
на  письменном  столе,  оставшиеся  после  умершего.  Все  нужные
визы,  все  пропуска,  полное  досье.  Такой  порядок  внушал  на¬
дежду.
 Мне  вдруг  стало  ясно,  что  у  меня  перед  консулом  есть  ма¬
ленькое  преимущество.  Стой  перед  ним  живой  Вейдель,  преиму¬
щество  было  бы  на  стороне  консула:  он  бы  раскусил  писателя
и  позабавился  над  ним.  А  сейчас,  глядя,  как  он  с  преувеличен¬
ной  проницательностью  просматривает  досье,  забавлялся  я.
Я  был  тенью  среди  всех  просителей  визы,  тенью,  которой  эта
виза  не  нужна.  Но,  вместо  того  чтобы  объяснить  ему  его  за¬
блуждение,  я  позволил  ему  еще  какое-то  время  заниматься  бес¬
полезным  делом.  Зазвонил  телефон.
 —  Нет!  —  воскликнул  консул,  даже  когда  он  беседовал  по
телефону,  глаза  его  сверкали.  —  Подтверждения  моего  прави¬
тельства  пока  нет.  Эта  ситуация,  —  сказал  он  вдруг  мне,  —
очень  похожа  на  вашу.
 —  Простите,  —  сказал  я  удивленно,  —  но  вы  заблуждае¬
тесь.  Моя  фамилия  Зейдлер.  Я  здесь  только  для  того...
 Я  хотел  объяснить  все  подробно.  Но  он,  ненавидя  проволоч¬
ки,  взбешенно  перебил  меня:
 —  Да  знаю  я  все!
 Он  все  это  время  не  выпускал  из  рук  бумажки  с  моей  фа¬
милией.
 189

—  Вы,  как  и  один  из  ваших  коллег,  которому  я  это  объяс¬
нял  сейчас  по  телефону  в  десятый  раз,  получите  вашу  визу
только  при  условии,  если  мое  правительство  подтвердит,
что  ваша  фамилия  Зейдлер  идентична  писательскому  псевдони¬
му  Вейдель;  мое  правительство  сможет  сделать  это,  если  найдут¬
ся  поручители,  гарантирующие  эту  идентичность.
 При  этом  объяснении  голова  моя  начала  гудеть,  как  прово¬
да  на  ветру.  Но  я  ответил  ему  совершенно  спокойно:
 —  Пожалуйста,  выслушайте  меня  сначала!  Тут  произошла
путаница.  Я  однажды  объяснил  все  консулу  в  Париже.  Вот  пач¬
ка  документов,  вот  рукопись,  письма.
 Консул  нетерпеливо  махнул  рукой,  явно  недовольный.
 —  Вы  можете  предъявлять  мне  все,  что  угодно,  —  начал  он,
глядя  мне  прямо  в  глаза.  —  Не  будем  терять  времени  зря.  Оно
в  равной  степени  драгоценно  для  меня  и  для  вас.  Вы  должны
немедленно  предпринять  необходимые  шаги.
 Я  поднялся.  Взял  со  стола  документы.  Он  не  спускал  с  меня
глаз.  Я  ответил  ему  таким  же  прямым  взглядом.  Спросил:
 —  Какие  это  должны  быть  шаги,  посоветуйте,  пожалуйста!
 —  Повторяю  в  последний  раз:  пусть  те  же  друзья,  которые
испросили  для  вас  визу,  дадут  гарантию  моему  правительству,
что  фамилия  Зейдлер  идентична  писательскому  псевдониму
Вейдель.
 Я  поблагодарил  за  совет.  Мы  отвели  глаза  друг  от  друга  не
без  усилий.
 II
 Глубоко  задумавшись,  я  шел  домой.  Точнее  говоря  —  в  ту
гостиницу,  где  жил  со  вчерашнего  дня.  Я  впервые  за  день  вни¬
мательно  огляделся.  Переулок  был  крутым  и  узким,  но  он  мне
понравился.  Понравилось  мне  и  его  имя  —  улица  Провидения.
Этим  же  именем  назвали  и  гостиницу.  Я  очень  радовался,  что
у  меня  отдельная  комната.  А  сейчас  вот  понял,  что  мне  при¬
дется  учиться  заново  жить  в  комнате  одному.  Я  подошел  к  ок¬
ну,  взглянул  вниз.  Только  что  начали  поливать  улицу,  сильный
поток  воды  нес  по  асфальту  мусор  и  отбросы.  Что  мне  делать
сейчас  в  комнате?  К  чему  мне  четыре  стены?  Дожидаться  здесь
облавы?  Я  явственно  ощущал:  единственное  на  свете,  чего  я
боюсь  потерять,  —  это  моя  свобода.  Я  не  позволю  упрятать  се¬
бя  за  решетку  в  третий  раз  ни  за  что  на  свете.  Этот  вчерашний
старик,  дирижер  из  Каракаса,  этот  болтун  прав.  Надо  убирать¬
ся  отсюда,  а  если  нет  —  заполучить  законные  права  на  прожи¬
вание  здесь.  Я  же  отнюдь  не  из  избранных:  ни  визы  у  меня  нет,
190

ни  транзита,  ни  права  на  прописку.  На  меня  навалились  раз¬
ные  мысли,  я  гнал  их  прочь,  хоть  в  голове  у  меня  слегка  гуде¬
ло:  потемневший  государственный  герб,  сверхосторожный,  про¬
низывающий  взгляд  маленького  консула  и  все  такое...  Нет,  я
больше  не  в  силах  оставаться  один.  Пусть  меня  вчера  вечером
приняли  холодно,  я  еще  раз  пойду  к  Жоржу  Бинне,  единствен¬
ному  человеку  в  Марселе,  которого  я  знал.  Я  пошел  на  улицу
Шевалье  Ру.  Взяв  бронзовый  молоток,  постучал  им  в  дверь.
 Может,  вас  утомляют  мои  рассказы  о  семье  Бинне,  но  мы
приближаемся  к  сути  дела.  Вы  увидите,  что  есть  тени,  способ¬
ные  проникнуть  сквозь  любую  дверь.
 Жорж  Бинне  был  первым  человеком,  который  спросил  меня,
откуда  я  пришел,  а  не  куда  хочу  уехать.  Я  сразу  рассказал  ему
обо  всем,  что  вам  уже  известно.  Лишь  об  одном  умолчал:  о  де¬
лах  Вейделя.  И  какое  дело  Бинне  до  незнакомого  человека,  отра¬
вившегося  при  вступлении  немцев  в  Париж?  Жорж  выслушал
меня  внимательно.  Был  он  среднего  роста,  крепко  сбит,  серо¬
глаз  —  француз-северянин.  Попал  он  в  Марсель  из-за  дурацких
приказов  дирекции  фабрики:  сначала  ему  дали  бронь,  велели
эвакуироваться,  и  потом  дирекция  фабрику  закрыла  и  бросила
рабочих  на  произвол  судьбы.  Он  получил  плохо  оплачиваемую
работу  на  мельнице  в  ночную  смену.  Но  вне  работы  он  жил  сво¬
бодно,  весело,  раскрепощенно.  Он  заботился  о  своей  подруге,
диковинной  птице,  и  ее  мальчике,  обходясь  с  ним  очень  осто¬
рожно,  не  обижая.
 С  первой  встречи  я  ощутил  болезненную  привязанность  к
мальчику.  Он  сидел  за  столом  и  молча  слушал  мой  рассказ.
Для  него  я  старался  говорить  поинтереснее.  Почему,  спрашивал
я  себя,  так  горят  его  глаза?  Ведь  ничего,  кроме  мира,  в  котором
он  живет,  они  не  увидят.  К  чему  у  него  такая  темно-золотистая
кожа?  У  девушки,  которую  он  когда-нибудь  обнимет,  наверняка
будет  другая.  Почему  он  с  таким  вниманием  прислушивается
к  нашей  беседе  —  он  так  напряжен,  что  даже  губы  дрожат?
Ведь  от  нас,  взрослых,  ничего  не  услышишь,  кроме  путаных
рассказов  о  событиях  этого  года,  года  предательства  и  неразбе¬
рихи.
 В  тот  вечер  подруга  Бинне  пригласила  меня  поесть  с  ними
вместе.  Она  подала  большую  кастрюлю  наперченного  риса.  Я  по¬
чувствовал,  что  все  трое  приняли  меня,  и  был  им  за  это  благо¬
дарен.  Начало  большой  любви  обычно  связывают  со  сложны¬
ми  предысториями.  Но  разве  несколько  часов  уюта,  когда  его
уже  не  ждешь,  стол,  у  которого  хозяева  подвинулись,  чтобы
дать  тебе  место,  —  разве  не  это  дает  человеку  уверенность?  Раз¬
ве  это  не  то,  что  не  дает  ему  погибнуть?
 Д91

В  тот  вечер  я  успокоился.  Когда  ты  одинок,  успокаиваешься
даже  оттого,  что  тебя  внимательно  слушают.  И  лишь  в  ком¬
нате  на  улице  Провидения  мне  снова  сделалось  не  по  себе.
 Только  я  успел  лечь,  как  из-за  стены  послышался  невероят¬
ный  шум.  Я  решил  утихомирить  соседей.  В  соседней  комнате
человек  десять,  разделившись  на  две  группы,  играли  в  карты.
По  их  погонам  и  арабским  тюрбанам  я  понял,  что  это  солдаты
Иностранного  легиона.  Почти  все  они  подвыпили  или  представ¬
лялись  пьяными,  чтобы  орать  что  есть  мочи.  Они  не  ссорились,
но  во  всем,  что  они  говорили,  даже  если  они  просто  просили
стакан  или  называли  карту,  с  которой  пошли,  слышался  отте¬
нок  угрозы,  как  будто  добиться  чего-то  среди  людей  можно
только  силой.  Я  примостился  на  чемодане,  хотя  никто  меня  не
приглашал.  Вместо  того  чтобы  утихомирить,  начал  пить  с  ни¬
ми.  Сейчас  я  был  не  один  —  и  этим  все  сказано.  И  они,  не¬
смотря  на  игроцкий  запал  и  готовность  к  ссоре,  не  удивились,
позволили  мне  сидеть  на  чемодане,  потому  что  поняли,  почему
я  здесь.  Значит,  они  поняли  главное.  Один  из  них,  небольшого
роста,  одетый  почище  и  с  медалями  на  груди,  внимательно  раз¬
глядывал  меня.
 Здесь,  в  этой  комнате,  пили  довольно  крепкие  смеси!  Мне
стало  жарко.  Медали  на  мундире  моего  соседа  блестели  словно
в  тумане.
 —  Что  вы  здесь  делаете?
 —  Мы  в  отпуске.  Прибыли  из  пересыльного  лагеря  Ле  Милль.
И  сняли  эту  комнату  для  всех  отпускников.  Она  наша,  понял?
Это  наша  комната.
 —  Куда  едете?
 —  В  Германию!  —  воскликнул  один  коротышка,  который
пытался  увеличить  свой  рост  тюрбаном  невиданных  размеров.  —
На  следующей  неделе.
 Другой,  оседлавший  подоконник,  с  сигарой  в  зубах,  присло¬
нил  свою  красивую  дерзкую  голову  к  оконной  раме.  Он  небреж¬
но  ронял  слова:
 —  Ну,  приехала  одна  немецкая  комиссия.  Туда,  в  Сиди-
белль-Аббее.  Они  потребовали,  чтобы  все  немцы  из  Иностранного
легиона  вернулись  домой.  Всех  простят!  Все  грехи!
 —  А  Гитлер  вам  нравится?
 —  Нам  до  него  нет  дела,  —  сказал  другой.  Лицо  его  было  до
такой  степени  изуродовано,  чго  я  даже  наклонился  к  нему,  раз
глядывая  —  может,  это  дым  в  комнате  так  исказил  его  черты?
Ни  рта,  ни  носа  на  своих  местах,  все  сплющено,  все  растяну¬
то...  —  Ни  до  кого  нет  дела.  А  до  него  особенно.
 192

Человек  в  окне  —  сейчас  он  и  другую  ногу  перебросил  на
улицу  и  сидел  к  нам  спиной  —  бросил  через  плечо:
 —  Пусть  лучше  поставят  дома  к  стенке,  чем  изрешетят  в
Иностранном  легионе.
 —  У  нас  больше  не  ставят  к  стенке,  —  поправил  его  коро¬
тышка.  —  У  нас  обезглавливают.
 Мужчина  в  окне  схватил  себя  за  уши.
 —  Нате  рубите,  можете  играть  ею  в  кегли!
 А  его  приятель  с  изуродованным  лицом  начал  петь:
 —  «На  родине,  на  родине...»
 Как  просто  и  чисто  полилась  песня  из  его  пасти,  его  изуро¬
дованного  рта.  То  ли  я  вчера  вечером  не  спал,  то  ли  я  видел
сон  сейчас  наяву...  Невысокий  легионер  со  множеством  медалей
сел  рядом  со  мной  на  чемодан.
 —  Я-то  нет,  я  домой  не  поеду,  у  меня  другой  путь.  Мне
вовсе  не  все  равно,  кто  Гитлер.  А  ты?
 —  Я  останусь  тут,  —  ответил  я.  —  Вот  увидишь.  Выйдет
по-моему  —  я  останусь.
 —  Это  ты  спьяну  так  говоришь,  —  возразил  он.  —  Тут  не
к  чему  оставаться.
 Он  чокнулся  со  мной,  серьезно,  раздумчиво.  Я  с  радостью
обнял  бы  его,  но  меня  удерживал  непроницаемый  туман,  оку¬
тывавший  золото  его  медалей.
 —  За  что  тебе  их  надавали?
 —  За  храбрость.
 Я  свернулся  в  клубок  на  чемодане.  Еще  недавно  я  отдал  бы
большую  часть  моих  денег,  чтобы  получить  отдельную  комнату.
А  теперь  мне  хотелось  спать  у  них.  Невысокий  легионер  с  серь¬
езными  глазами  поднял  меня  и,  подталкивая  привычными  для
него  движениями,  вывел  из  комнаты.  А  потом  привел  в  мою  и
даже  уложил  на  постель.
 III
 Первая  неделя  жизни  в  Марселе  подходила  к  концу.  Но  тут
ранним  утром  кто-то  дико  забарабанил  в  мою  дверь.  Легионер,
увешанный  медалями,  крикнул  мне:
 —  Облава!
 Он  потащил  меня  к  маленькой  двери  в  конце  коридора,  и
там  я  по  лестнице  поднялся  на  чердак.  Сам  он  сбежал  вниз,
взял  свои  отпускные  документы  и  лег  в  мою  постель.  Я  нашел
вторую  лестницу,  ведшую  из  чердака  на  крышу,  и  притаился
за  одной  из  труб.
 До  меня  донесся  какой-то  шорох.  Я  вздрогнул.  Но  это  был
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	193

котенок.  Он  уставился  на  меня,  вздыбив  шерстку.  Мы  смотрели
друг  на  друга,  дрожа  от  страха.  Я  шикнул,  и  котенок  прыгнул
на  другой  скат  крыши.
 Из  переулка  послышался  автомобильный  гудок.  Я  глянул  за
край  крыши.  Полицейские  усаживались  в  свою  машину.  Двое
тащили  за  собой  из  двери  гостиницы  человека;  по  тому,  как
именно  тащили,  я  догадался,  что  на  нем  наручники.  Когда
автомобиль  умчался,  я  с  радостью  и  злостью  подумал,  что
этот  человек  пока  еще  не  я.
 Спустился  на  свой  этаж.  У  номера  слева  от  моего  сгруди¬
лись  люди,  они  утешали  жену  человека,  которого  увели,  о  чем-
то  спрашивали  ее.  Лицо  женщины  вспухло  и  побагровело  от
слез.  Она  рыдала:
 —  Мой  муж  приехал  вчера  ночью  из  Вара.  Мы  собирались
завтра  отбыть  в  Бразилию.  У  него  даже  пропуск  был.  Права  на
прописку  в  Марселе  он  не  имел,  но  к  чему  оно  нам?  Ведь  мы
завтра  уехали  бы.  А  если  бы  мы  и  заявили  в  префектуру?  От¬
вет  пришел  бы,  когда  мы  были  бы  в  море!  Теперь  пропадут
наши  билеты,  и  визы  истекут...
 Утешить  ее  никто  не  мог,  а  вопросы  —  к  чему  они?  Чем  тут
поможешь?  По  безразличным  лицам  легионеров,  стоявших  в  ко¬
ридоре,  можно  было  догадаться,  сколько  плачущих  женщин  они
видели  на  дорогах,  оставленных  позади.  Я  не  понял  ничего  из
происшедшего.  Да  и  стоило  ли  разбираться?  В  этих  зарослях
нелепостей,  зарослях  мрачных  и  непроходимых,  не  до  разби¬
рательств.
 IV
 На  другой  день  я  было  поверил,  что  жизнь  моя  сворачивает
в  спокойную  колею.  Ивонна  прислала  мне  пропуск.  С  ним  я  от¬
правился  на  улицу  Лувуа,  в  отдел  прописки  иностранцев.
Я  как  бы  вторично  прибыл  в  Марсель,  на  сей  раз  с  докумен*
тами.  Поставив  печать,  чиновник  спросил  меня  о  цели  приезда.
Наученный  чужим  опытом,  я  ответил,  что  приехал  на  время,
собираюсь  за  границу.  Он  разрешил  мне  проживание  в  Марселе
сроком  на  месяц.  Этот  срок  показался  мне  громадным,  я  был
рад  донельзя.
 В  те  дни  я  познакомился  с  одной  девушкой.  Звали  ее  Надин.
Раньше  она  работала  вместе  с  подругой  Жоржа  на  сахарном  за¬
воде.  Благодаря  своей  красоте  и  хитрости  она  выбилась  в  люди.
Сейчас  она  была  продавщицей  шляп  в  универмаге  «Ле  дам  де
Пари».  Высокого  роста,  она  всегда  держалась  очень  прямо,  гор¬
до  неся  свою  умную  белокурую  головку;  одевалась  она  со  вку¬
194

сом.  Я  ей  сразу  сказал,  что  беден.  Надин  ответила,  что  это,
мол,  не  беда,  раз  она  влюблена  в  меня  —  в  конце  концов,  не
собираемся  же  мы  жить  вместе  до  гробовой  доски?  Я  каждый
вечер  в  семь  заходил  за  ней.  Как  мне  нравился  ее  большой,
красивый  рот,  подведенный  помадой,  острый  запах  свежей  пуд¬
ры,  тончайшим  золотисто-розовым  слоем  лежавший  на  ее  лице
и  ушах,  естественные  —  от  усталости,  а  не  подрисованные  —
тени  под  светлыми  строгими  глазами!  Я  с  радостью  голодал  це¬
лыми  днями,  чтобы  вечером  пригласить  ее  в  «Режанс»,  ее  лю¬
бимое  кафе.  Увы,  кофе  там  стоило  целых  два  франка...  Потом
мы  всякий  раз  затевали  в  шутку  спор,  к  кому  мы  пойдем,  к
ней  или  ко  мне.  Легионеры  прищелкивали  языками  вслед  На¬
дин.  Заимев  такую  подругу,  я  вырос  в  их  глазах.  Стоило  нам
лечь,  как  они  начинали  орать  свои  песни.  Надин  спрашивала
меня,  кто  эти  черти  и  что  они  там  распевают?  Но  разве  я  мог
объяснить  ей  то,  в  чем  и  сам  толком  не  разобрался:  почему
меня  тянуло  в  эту  орду,  прочь  от  красивой  девушки,  случайно
оказавшейся  в  моих  объятиях...
 V
 А  тем  временем  истек  месяц,  предоставленный  мне  для  ула¬
живания  моих  дел.  Я  чувствовал  себя  почти  как  дома:  у  меня
есть  комната,  есть  друг,  любимая  девушка.  Но  чиновник  из  от¬
дела  прописки  иностранцев  рассудил  иначе.
 —  Вы  должны  завтра  уехать,  —  сказал  он.  *—  У  вас  не
только  нет  визы,  но  нет  и  шансов  ее  получить.  Тем  самым  вы
не  имеете  оснований  претендовать  на  продление  прописки.
 Тут  я  вздрогнул.  Чиновник  был  прав,  и  что-то  задрожало  в
глубине  моей  души.  Вовсе  я  здесь  не  как  дома.  Мое  жилище  на
улице  Провидения  под  вопросом.  Моя  дружба  с  Жоржем  Бинне
испытаниям  пока  не  подвергалась,  нежность  к  мальчику  —  чув¬
ство  слабое,  ни  к  чему  не  обязывающее,  а  что  касается  Надин,
разве  я  не  начал  уже  понемногу  тяготиться  ею?  Вот  оно,  нака¬
зание  за  мое  легкомыслие.  Кончился  испытательный  срок,  меня
проверили,  и  этой  проверки  я  не  выдержал.  Чиновник  поднял
на  меня  глаза,  увидел,  как  я  побледнел,  и  сказал:
 —  Если  вы  обязательно  должны  еще  остаться,  принесите,
пожалуйста,  справку  из  какого-нибудь  консульства,  что  ждете
выездных  документов.
 Я  пошел  пешком  обратно  до  площади  д’Альма.  Холодно  бы¬
ло  не  приведи  бог,  так  холодно  бывает  только  на  юге,  где  тем¬
пература  не  зависит  от  времени  дня.  Иногда  при  полуденном
солнце  дует  леденящий  мистраль.  Он  обдувал  меня  со  всех  сто¬
13*
 195

рон,  желая  найти  уязвимое  место.  Итак,  чтобы  мне  разрешили
остаться,  необходимо  немедленно  получить  документы  об  отъ¬
езде.  Я  спустился  по  улице  Сен-Ферреоль.  Не  посидеть  ли  мне  в
кафе  напротив  префектуры?  Вообще-то  мне  здесь  не  место:  в  это
кафе  ходят  люди,  готовые  к  отъезду,  имеющие  дело  только  с
отделом  выездных  виз  или  даже  с  самим  американским  консуль¬
ством.  Может  быть,  мы  с  Надин  устроим  здесь  сегодня  про¬
щальный  ужин?  Правда,  у  меня  каждое  су  на  счету...  Я  опять
стою  на  Каннебьер.  Почему  я  не  спустился  к  Старой  гавани,
почему  поднялся  наверх,  к  протестантской  церкви?  Перед  до¬
мом  мексиканского  консульства  толпились  люди.  Герб  над
дверью  еще  больше  потемнел,  орел  стал  неразличимым.  Приврат¬
ник  с  умными,  спокойными  глазами  как-то  сразу  выискал  в
толпе  меня,  будто  я  был  отмечен  каким-то  тайным  знаком,  го¬
ворящим,  что  мне  абсолютно  некогда.  А  отметить  этим  знаком
может  только  несуществующая  дирекция  всех  консульств  мира...
 —  Нет,  нет,  сожалею,  —  сказал  маленький  консул  с  блестя¬
щими  глазами.  —  Сожалею  от  всего  сердца.  Пока  мы  не  полу¬
чим  подтверждения  от  нашего  правительства,  что  вы  и  госпо¬
дин  Вейдель  —  одно  и  то  же  лицо...  Речь  вовсе  не  идет  о  мо¬
их  личных  сомнениях  или  моем  личном  доверии.  Увы,  пока  я
не  в  силах  вам  помочь...
 —  Я  пришел,  чтобы...
 Взгляды  наши  скрестились.  Еще  никогда  прежде  не  ощущал  я
с  такой  силой  желания  быть  хитрее,  изворотливее,  чем  он,  до¬
биться  своего  любой  ценой.
 —  Я  пришел,  чтобы...  —  опять  начал  я.
 Он  перебил:
 —  Будьте  благоразумны.  Мне  необходимо  подтверждение
моего  правительства,  мне  нужно...
 —  Выслушайте  же  меня,  наконец!  —  проговорил  я  негром¬
ко,  и  сам  почувствовал,  что  сейчас  взгляд  мой  хоть  немного,
но  тверже  его.  —  Мне  нужна  справка,  что  вы  не  получили  под¬
тверждения  от  вашего  правительства,  удостоверяющего  мою  лич¬
ность,  —  это  дает  мне  право  на  продление  прописки  в  Марселе.
 Он  подумал  секунду,  потом  сказал:
 —  Для  этого  нет  никаких  препятствий.  Извините  меня!
 С  этой  справкой  я  немедленно  отправился  снова  на  улицу
Лувуа.  Мне  продлили  пребывание  в  городе  еще  на  месяц.  Серд¬
це  мое  билось  учащенно.  Как  мне  использовать  это  время?  Те¬
перь  я  битый...
 Но  я  никак  не  мог  придумать,  как  мне  изменить  свой  образ
жизни.  Ну,  в  крайнем  случае  можно  изменить  отношения  с  На¬
дин  —  хотя  для  меня  самого  это  решение  оказалось  неожидан¬
196

ным.  Если  бы  мне  пришлось  уехать,  она  осталась  бы  в  моей
памяти  как  девушка,  которую  я  страстно  любил.  Но  не  прошло
и  недели,  как  мне  разрешили  остаться,  и  меня  вдруг  начал
раздражать  запах  ее  пудры,  меня  раздражало,  что  она  никогда,
даже  в  моих  объятиях,  не  давала  себе  полной  воли,  мне  пре¬
тила  кривая  улыбочка,  с  которой  она  по  вечерам  распускала
свои  красивые  волосы.  Найдя  повод,  я  не  пришел  на  свидание.
Как  быть  дальше,  я  не  знал,  мне  не  хотелось  обижать  ее,  ведь
раньше  нам  было  хорошо  вместе.  Она  пришла  мне  на  помощь.
 —  Не  сердись,  малыш,  —  сказала  она,  —  но  скоро  рожде¬
ство,  мы  работаем  без  выходных,  а  тут  еще  эти  сверхурочные...
 Мы  знали,  что  обманываем  друг  друга,  как  знали  и  то,  что
такая  ложь  куда  лучше  и  пристойнее,  чем  правда.
 VI
 Между  тем  деньги  мои  окончательно  иссякли.  Я  все  еще
и  в  ус  не  дул.  Сильно  проголодавшись,  шел  к  Бинне.  Если  есть
хотелось  не  очень,  курил.  Перед  «обедом»  садился  за  столик
на  улице  перед  самым  дешевым  кафе.  Эрзац-кофе  был  невероят¬
но  горьким,  а  от  сахарина  делался  приторно-сладким;  но  я  то¬
гда  был  доволен:  я  на  свободе,  за  комнату  свою  уплатил  на
месяц  вперед,  я  жив!  Это  тройное  счастье,  каким  мало  кто  мог
похвастаться!
 Перед  моими  глазами  дефилировал  арьергард  беженцев,  нес¬
ший  изодранные  знамена  всех  наций  и  верований.  Их,  бежав¬
ших,  протащило  по  всей  Европе,  но  здесь,  перед  узкой  полоской
голубой  воды,  невинно  мерцающей  между  домами,  они  стояли
как  потерянные.  Ибо  названия  пароходов,  написанные  мелом,
означали  слабую  надежду  на  отъезд,  которая  гасла  всякий  раз,
когда  названия  стирали,  потому  что  какой-то  пролив  был  за¬
минирован,  а  какой-то  берег  мог  быть  обстрелян.  Смерть,  раз¬
махивая  своим  знаменем  со  свастикой,  подходила  ко  мне  все
ближе.  А  мне  —  может,  потому,  что  я  уже  однажды  встречался
с  ней  и  перегнал  ее,  —  казалось,  что  и  она,  смерть,  тоже  от
кого-то  бежит.  Но  кто  преследовал  ее  по  пятам?  Мне  казалось,
что  если  я  выжду,  то  сумею  уйти  от  нее.
 Кто-то  коснулся  моего  плеча,  и  я  вздрогнул:  это,  оказывает¬
ся,  был  мой  дирижер  из  Каракаса.  Он  носил  днем  темные
очки,  отчего  его  глазницы  казались  бездонными.
 —  Вы  все  еще  здесь,  —  сказал  он.
 —  Вы  тоже,  —  ответил  я.
 —  Мне  вчера  выдали  выездную  визу.  Опоздали  дня  на  че¬
тыре.
 197

—  Опоздали?
 —  Потому  что  срок  моей  визы  кончался  в  понедельник.
Консул  продлит  ее  лишь  в  том  случае,  если  оркестр  возобновит
соглашение  со  мной.
 —  А  они  что,  отказываются?
 —  С  чего  вы  взяли?  —  Он  не  на  шутку  перепугался.  —
Нет,  нет.  Комитеты  дали  туда  телеграммы.  Успеть  бы  мне  толь¬
ко  уладить  все  за  месяц.  Не  то  опять  истечет  срок  выездной
визы.  Ну  да  вам  все  это  еще  предстоит.
 —  Мне?  Как  так?
 Он  рассмеялся  и  пошел  своей  дорогой.  Шел  он  медленно,  по-
стариковски,  и  мне  подумалось:  ему  не  то  что  страны  и  моря,
ему  и  Каннебьер  пересечь  нелегко.  На  солнце  я  задремал.
Как  долго  позволит  мне  хозяин  сидеть  за  одной-единственной
чашкой  кофе?  И  с  чего  это  я  так  устал?  Ведь  я  молод...  А  мо¬
жет,  правы  люди,  собирающиеся  уезжать?  Кто-кто,  а  я  бы  спра¬
вился  с  этими  чудовищами  —  с  консулами...
 Но  тут  меня  словно  током  ударило:  из  кафе  на  противопо¬
ложной  стороне  улицы,  из  «Мон  Верту»,  вышел  Паульхен.  Вы¬
глядел  он  превосходно.  Одет  во  все  новое.  Я  перебежал  Кан¬
небьер,  схватил  его  за  руку,  потянул  за  свой  столик.  Он,  прав¬
да,  никогда  моим  другом  не  был,  это  факт.  Но  он  сидел  со
мной  в  одном  лагере,  мы  встретились  с  ним  в  занятом  немцами
Париже.  Я  его  едва  не  расцеловал.  Он  же  посмотрел  на  меня
как-то...  как-то  безразлично.  Вдобавок  он  торопился.
 —  Коми1ет  кончает  свою  работу  в  двенадцать,  —  сказал
он.  —  А  тебе  что  опять  понадобилось?
 «Опять»?  Я  понял:  он  еще  не  сообразил,  что  это  наше  пер¬
вое  свидание  после  Парижа.  Мало  ли  людей  он  встречает  еже¬
дневно?..
 —  А  у  тебя  как  дела,  Паульхен?
 Тут  он  очнулся.
 —  Ужасно!  Ужаснее  положения,  чем  мое,  и  вообразить
нельзя.
 Он  сел  за  мой  столик,  потому  что  увидел  во  мне  человека,
которому  можно  излить  свои  печали.
 —  Приехав  сюда,  я  подал  заявление  о  прописке.  Я  хотел,
чтобы  все  было  в  полнейшем  порядке,  как  полагается.  Подал
прошение  в  отдел  прописки  для  иностранцев.  А  второе  проше¬
ние  —  так  мне  посоветовал  один  чиновник  —  написал  на  имя
самого  префекта.  Я  думал  —  большего  и  сделать  нельзя.  Я  по¬
лучил  ответы  на  оба  прошения.  Но  какие  ответы!  Отдел  пропис¬
ки  иностранцев  выдал  мне  новое  удостоверение,  вот  оно,
видишь,  здесь  напечатано:  «Вынужденное  пребывание  в  Марсе¬
198

ле».  А  в  префектуре  у  меня  на  старом  удостоверении  постави¬
ли  штамп:  «Обязан  выехать  в  департамент,  из  которого  при¬
был  в  Марсель».
 Я  рассмеялся.  А  Паульхен  сказал  чуть  не  плача:
 Вольно  тебе  смеяться!  А  мне  нужно  бежать  из  этой  стра¬
ны.  Я  в  списке  врагов  режима.  Но  мне  не  дают  выездной  визы  —
ведь  префектура  выписала  меня  из  города.
 —  Так  вернись  в  департамент,  откуда  ты  сюда  приехал,
И  приезжай  в  Марсель  опять!
 —  В  том-то  и  фокус,  что  это  невозможно!  —  жаловался
Пауль.  —  На  том  пропуске,  который  мне  нужен  для  отъезда,
напечатано:  «Вынужденное  пребывание  в  Марселе».  Хватит  тебе
смеяться!  Счастье  еще,  что  у  меня  есть  друзья  с  положением,  они
похлопочут.  В  конце  концов,  у  меня  есть  «данже»  —  виза.
 Последние  его  слова  прозвучали  для  меня  как  пароль.  Я  уви¬
дел  нас  сидящими  в  парижском  кафе,  недалеко  от  метро  «Одеон».
Бог  знает,  как  давно  это  было...  Я  занимался  документами  умер¬
шего,  а  теперь  присваиваю  его  имя.  С  таким  же  успехом  это
могло  быть  другое  имя,  лишь  бы  оно  мне  пригодилось.  Впервые
я  вновь  вспомнил  о  том  человеке,  об  умершем,  вспомнил  с  чув¬
ством  глубокого  уважения  и  печали.
 —  Пауль!  Почему  ты  тогда  не  зашел  в  «Капулад»?  С  этим
твоим  другом,  ну,  с  Вейделем,  —  с  ним  вышла  неприятная
история.
 —  Да,  —  сказал  Пауль.  —  Этот  мир  ужасен.
 —  Довольно-таки...  А  тем  не  менее  у  этого  человека  есть  виза,
прекрасная  виза,  выданная  мексиканским  консульством.
 —  Да?  Странно,  в  сущности...  Разве  у  него  виза  не  в  Штаты?
Ведь  в  Мексику  едут  только  те...
 —  Знаешь,  Пауль,  мне  кажется,  ты  был  прав:  ничего  я  в  ис¬
кусстве  не  смыслю.  Но  сдается  мне,  что  твой  друг,  этот  Вейдель,
в  своем  деле  толк  знал.
 Пауль  как-то  странно  взглянул  на  меня:
 —  Ты  абсолютно  правильно  выразился:  он  знал  в  этом  толк.
А  последние  его  работы  —  как  бы  это  сказать?  —  бледнее.
 —  Я,  Пауль,  в  этом  не  разбираюсь,  я  только  одну  вещь  Вей-
деля  читал  —  его  последнюю.  Мне  она  понравилась.
 —  Как  она  называется?
 —  Не  знаю.
 —  Я  сильно  сомневаюсь,  —  сказал  Пауль,  —  что  человек
вроде  него  сможет  что-нибудь  написать  в  Мексике.
 Пораженный,  я  промолчал.  Выходит,  мне  нечего  стесняться,
что  наша  встреча  с  Паулем  вышла  такой  нескладной.  Паульхен
не  знает  даже,  что  Вейдель  мертв.  Впрочем,  как  ему  в  водовороте
199

войны  было  узнать  это?  Или?..  Но  ведь  он  мог  расспрашивать,
разузнавать,  пока  не  добился  бы  правды.  Умерший  был  человеком
из  его  круга.  Теперь  я  еще  лучше  понимал,  отчего  этому  Вейделю
все  надоело.  Они  задолго  до  случившегося  оставили  его  в  одино¬
честве...
 —  Главное  —  у  него  есть  виза,  —  сказал  Пауль.
 Мы  молчали,  и  пока  мы  молчали,  в  голове  моей  шумело.
Я  ответил:
 —  С  визой  пока  тоже  не  все  в  порядке.  Виза  выписана  на
его  писательский  псевдоним.
 —  Такие  вещи  случаются  нередко.  Так  ты  говоришь,  Вей-
дель  —  не  его  настоящая  фамилия?  Этого  я  не  знал.
 —  Ты  многого  не  знаешь,  Пауль.
 Я  взглянул  ему  в  глаза.  Подумал:  ты  просто  глуп,  Паульхен.
Вот  в  чем  твоя  беда.  Другой  нет.  Это  недуг,  который  ты  скры¬
ваешь.  Как  я  раньше  не  догадался!  Ты  расхаживаешь  с  умным
ьидом,  говоришь  красивые  слова,  а  глупость  так  и  брызжет  из
твоих  карих  глаз!
 —  А  настоящая  фамилия  у  него?..  —  спросил  Пауль.
 Я  подумал:  жив  твой  друг  или  нет,  ты  не  полюбопытствовал,
а  всякая  чушь  насчет  его  псевдонима  тебя  интересует.
 —  Его  фамилия  Зейдлер,  —  ответил  я.
 —  Как  странно,  —  сказал  Пауль,  —  человек  по  фамилии
Зейдлер  выбирает  себе  псевдоним  Вейдель.  Я  попрошу  в  нашем
комитете  —  я  там  лицо  доверенное,  чтобы  они  занялись  этим
делом.
 —  Если  бы  ты  только  смог,  Паульхен,  ведь  у  тебя  такая
власть...  такое  влияние  на  разных  людей...
 —  На  определенный  круг  людей  я  повлиять  могу,  но  и  толь¬
ко...  Пусть  Вейдель  зайдет  к  нам.
 Пауль  где-то  устроился,  подумал  я,  за  каким-то  письменным
столом  у  него  опорный  пункт.  А  разве  я  его  самого  до  этого
встречал  не  в  безнадежном  положении?  В  Париже,  например?
Или  в  Нормандии?  Он  глуп.  Пусть  так,  но  именно  поэтому  он  ни¬
когда  не  изворачивается.  Он,  человек  слабовольный,  использует
весь  дарованный  ему  слабый  умишко,  чтобы  примениться  к  кому-
то  или  чему-то,  и,  в  конце  концов,  это  его  всегда  выручает.  В  Па¬
риже,  если  мне  не  изменяет  память,  он  пристал  к  торговцу  шел¬
ком,  мужу  лучшей  приятельницы...  Я  сказал:
 —  Вейдель  теперь  редко  выходит  на  люди.  Он  стал  замкнут.
Уладь  его  дела,  а?  Ты  ведь  все  можешь,  знаешь  все  входы  и  вы¬
ходы...  Нужна  только  телеграмма...
 —  Я  переговорю  в  комитете  с  кем  надо.  Должен  тебе  сказать,
что  эта  вейделевская  «замкнутость»,  как  ты  это  называешь,  мне
200

вовсе  не  по  вкусу.  Выкрутасы  все  это.  А  ты  что  же,  стал  его
кули?
 —  Кем-кем  я  стал?
 —  Кули.  Это  у  нас  так  называется.  У  Вейделя  всегда  был
кули,  но  со  всеми  он  ссорился  насмерть.  Он  способен  очаровать
человека  —  но  длится  это  недолго.  Даже  с  собственной  женой...
 ■—  Кстати,  что  она  за  человек,  Паульхен?
 Пауль  задумался.
 —  Она  не  в  моем  вкусе.  В  ней...
 Мне  почему-то  не  захотелось  слушать  его,  и  я  перебил:
 —  Значит,  договорились,  ты  сделаешь  для  бедолаги  Вейделя,
что  сможешь.  Ведь  ты  обладаешь  известным  влиянием  в  извест¬
ном  кругу.  А  не  мог  бы  ты  занять  мне  пару  франков?
 —  Милый  мой,  ты  ленишься  постоять  несколько  часов  в  оче¬
реди  в  одном  из  комитетов?
 —  В  каком-таком  комитете?
 —  Бог  мой!  У  квакеров,  марсельских  евреев,  в  «Хисеме»,
в  «Хайасе»,  у  католиков,  в  «Армии  спасения»,  у  франкмасо¬
нов,  —  перечислил  он  и  быстро  удалился.  Его  будто  смыло  пото¬
ком  на  Каннебьер.
 Я  шел  вниз  по  бульвару,  мимо  проезжали  трамваи.  Один  из
них  остановился  в  пяти  метрах  от  меня  и  задержался  на  оста¬
новке  дольше  обыкновенного:  кому-то  помогали  сойти.  Я  взглянул
в  ту  сторону  и  воскликнул:
 —  Гейнц!
 И  действительно  Гейнц,  которого  аккуратно  поставили  на
асфальт,  медленно  передвигаясь  на  костылях,  поднимался  по
бульвару  Мадлен;  он  тоже  узнал  меня,  но,  запыхавшись,  был  не
в  состоянии  мне  крикнуть.
 С  лагерных  времен  он  еще  больше  усох,  его  голова  казалась
тяжелой,  плечи  —  уже.  Глядя  на  него,  я  впервые  с  удивлением
подумал:  как  это  жизнь  может  быть  заключена  в  такое  хрупкое
тело,  которое  можно  мучить  и  увечить?  Его  светлые  глаза  посмеи¬
вались  над  собственным  изувеченным  телом,  а  губы  были  плотно
сжаты  от  внутреннего  напряжения.
 В  лагере  я  нередко  пытался  обратить  на  себя  взгляд  этих
глаз  —  причем  самыми  смехотворными  способами.  Он  обычно
бросал  на  человека  быстрый,  испытующий  взгляд,  его  внима¬
тельные  глаза  что-то  искали  в  человеке,  а  когда  отыскивали  —
загорались  ярче,  словно  огонь,  раздуваемый  порывом  свежего
ветра.  Может,  именно  поэтому  я  искал  все  новых  случаев  обра¬
тить  на  себя  его  внимание.  Ведь  даже  во  мне  он  находил  что-то:
сам  не  знаю,  как  назвать  это  «что-то»,  ибо  я  забывал,  что  оно  все
еще  живет  во  мне,  и  чувствовал  только  в  те  мгновения,  когда  его
201

пристальный  взгляд  покоился  на  мне.  Я  отдавал  себе  отчет,  как
мало  я  занимаю  Гейнца.  Ему  вообще  нравились  качества,  которых
я  лишился  и  которым  не  придавал  значения.  Я  говорю  вот  о  чем:
о  верности  до  конца,  для  меня  тогда  чувстве  бессмысленном
и  нелепом,  о  непоколебимой  вере,  казавшейся  мне  вещью  беспо¬
лезной,  убеждением  детским;  они,  эти  люди,  таскают  с  собой
старые  знамена  по  битвам,  которым  конца  не  видно...  Отворачи¬
ваясь  от  меня,  Гейнц  всякий  раз  делал  жест,  как  бы  говоривший
мне:  ты,  правда,  тоже  человек,  но...  Высокомерие  удерживало
меня  от  нового  сближения  с  ним,  пока  не  побеждало  другое  чув¬
ство,  посильнее  высокомерия.  Я  опять  пытался  заставить  его
взглянуть  на  меня,  иногда  предлагая  свою  помощь,  а  иногда  —
отпуская  дурацкие  шуточки...
 Обо  всем  этом  я  вспомнил,  пока  Гейнц  шел  ко  мне.  В  послед¬
нее  время  Гейнц  выпал  из  моей  памяти,  я  забыл  о  том,  что  нас
связывало.  Да,  в  Париже  и  потом,  в  дороге,  я  часто  думал  о  нем,
сам  того  не  сознавая,  искал  его  среди  людей,  забытых  богом  на
дорогах,  улицах  и  вокзалах.  А  в  Марселе  я  как-то  о  нем  запамя¬
товал...  Иногда,  вопреки  принятому  мнению,  забываешь  как  раз
о  главном,  потому  что  оно  как  бы  растворяется  в  человеке,  стано¬
вясь  частью  его  существа;  а  обо  всяких  пустяках  вспоминаешь
то  и  дело,  потому  что  они  никак  не  хотят  от  тебя  отвязаться.
 Когда  Гейнц  ткнулся  головой  в  мое  плечо  (обнять  меня  он  не
мог)  и  его  взгляд  опять  коснулся  меня,  я  сразу  понял,  что  искал
и  что  тотчас  нашел  его  посветлевший  взгляд:  меня  самого  и  ни¬
чего  больше;  и  я,  как-то  вдруг  успокоившись,  осознал,  что  я  —
это  все  еще  я,  что  я  не  потерялся  ни  на  какой  войне,  ни  в  каких
лагерях,  ни  при  каких  фашистах,  ни  в  какой  суматохе,  ни  под
какой  бомбардировкой,  ни  во  время  этой  неразберихи,  какой  бы
давящей  она  ни  была.  Я  здесь,  и  Гейнц  тоже  здесь.
 —  Откуда  ты?  —  спросили  мы  одновременно.
 —  Я  приехал  в  Марсель  с  гор.  Вышел  из  трамвая  —  а  тут
ты.  Мне  нужно  для  начала  в  мексиканское  консульство.
 Я  объяснил  ему,  что  консульство  на  несколько  дней  закрыто.
Мы  зашли  с  ним  в  маленькое,  обшарпанное  кафе.  Тогда  еще
четыре  дня  в  неделю  продавали  пирожные.  Я  умчался.  Гейнц  рас¬
смеялся,  когда  я  вернулся  с  большим  кульком.
 —  Я  ведь  не  девушка.
 Я  заметил,  что  он  таких  вещей  давно  не  пробовал.  Он  начал
рассказывать:
 —  Мои  друзья  унесли  меня  от  немцев.  Можешь  мне  поверить,
я  страдал,  будучи  для  них  балластом.  Но  потом,  на  Луаре,  нам
встретился  рыбак,  который  сказал,  что  перевезет  всех  только  ради
меня.  Вот  мы  и  квиты,  так  сказать...  Правда,  одному  из  наших
202

пришлось  остаться,  потому  что  лодка  была  перегружена.  Ты
помнишь  Хартмана?  Он  остался,  а  мы  переплыли  реку...
 —  Как  все  же  странно,  —  сказал  я,  —  что  ты  успел  добрать¬
ся  до  Луары  раньше  моего.  Меня  перегнали  немцы.
 —  Ты,  наверное,  шел  один...  Чтобы  меня  опять  не  бросили
в  лагерь,  друзья  нашли  для  меня  убежище  в  одной  деревеньке
в  департаменте  Дордонь.  А  сейчас  мне  устроили  визу.  Подумать
только:  я  приехал,  а  консульство  закрыли.  Вот  везет!  —  Он  бро¬
сил  на  меня  быстрый  взгляд  и,  улыбаясь,  сказал:  —  В  пути  я
не  раз  вспоминал  о  тебе.
 —  Обо  мне?
 —  Да,  я  думал  обо  всех,  и  о  тебе  тоже.  Каким  ты  был  взвин¬
ченным,  всегда  готовым  броситься  на  кого-то.  И  вечно  новые
выходки...  Я,  кстати,  был  убежден,  что  наши  пути  где-нибудь
сойдутся.  Ты  здесь  зачем?  Тоже  уезжаешь?
 —  И  не  подумаю!  —  ответил  я.  —  Я  должен  увидеть,  как  оно
все  обернется.  Я  должен  видеть,  чем  все  кончится.
 —  Если  только  хватит  нашей  жизни,  чтобы  дождаться  исхо¬
да.  Ты  не  представляешь,  как  горько  мне  уезжать.  Но  мое  имя
стоит  в  списке  людей,  выдачи  которых  требуют  немцы.  Будь
у  меня  две  ноги,  я  остался  бы  несмотря  ни  на  что,  а  так  я
стану  чем-то  вроде  ходячего  перечня  примет  разыскиваемого  пре¬
ступника.
 ’—  Я  в  городе  хорошо  осмотрелся,  —  сказал  я.  —  Не  могу
ли  я  тебе  чем-то  помочь?  Или  ты  и  помощи  от  меня  не  примешь?
 Он  улыбнулся,  посмотрел  на  меня  внимательно,  и  в  глазах
его  появился  точно  такой  же  блеск,  как  незадолго  перед  этим,
при  встрече  на  бульваре.  И  я  снова  ощутил,  что  есть  еще  во  мне
тот  заряд,  который  заставляет  светлеть  его  глаза.
 —  Я  тебя  знаю  достаточно.  И  какие  бы  коленца  ты  ни  отки¬
дывал,  какой  бы  ерундой  ни  занимался,  какой  бред  ни  приходил
бы  в  твою  башку,  в  одном  я  уверен:  ты  меня  на  произвол  судьбы
не  бросишь.
 Почему  он  не  говорил  со  мной  так  раньше,  думал  я,  до  того,
как  нас  начало  перемалывать  в  этой  мельнице?  Я  спросил,  есть
ли  у  него  документы.
 —  У  меня  есть  отпускное  свидетельство  из  лагеря.
 —  Как  это  ты  его  заполучил?  Ведь  мы  все  бежали  тогда
ночью  через  стену?
 —  Один  из  наших  не  сплоховал  и  в  последний  момент,  когда
все  полетело  к  черту,  успел  сунуть  в  карман  пачку  бланков  от¬
пускных  свидетельств.  Одно  из  них  я  и  заполнил.  По  этому  сви¬
детельству  меня  прописали  в  деревне,  а  там,  после  прописки,  вы¬
дали  пропуск.
 203

У 	него  в  кармане  оказалось  еще  несколько  таких  бланков,
Один  он  отдал  мне.  Я  спросил  его,  не  встретимся  ли  мы  еще.
 —  Может,  я  тебе  пригожусь.  Я  хорошо  знаю  Старую  гавань,
могу  помочь  найти  квартиру,  где  ты  отсидишься.  И  вообще  мне
хочется  с  тобой  поговорить.  Что-то  у  меня  голова  кругом  идет,
не  разберусь,  что  к  чему.
 Гейнц  пристально  посмотрел  на  меня.  Я  вдруг  понял,  что
дела  мои  не  ахти.  Я  не  очень-то  испугался,  но  сам  себе  врать
больше  не  хотел  —  дела  мои  не  ахти.  Молодость  у  меня  одна,
а  уходит  она  впустую.  Она  улетучивалась  в  концлагерях,  на  доро¬
гах  войны,  в  жалких  гостиничных  номерах,  у  девушек,  которых
я  не  любил,  да  еще,  может  быть,  мне  предстоит  персиковая  ферма,
где  меня  в  лучшем  случае  будут  терпеть.  Я  сказал  вслух:
 —  Жизнь  моя  уходит  впустую...
 Гейнц  назначил  мне  свидание  ровно  через  неделю  на  том  же
месте.  Я  по-детски  обрадовался  предстоящей  встрече.  Я  считал
оставшиеся  дни.  А  в  результате  сам  не  пошел.  Так  уж  полу¬
чилось...
 Глава  четвертая
 I
 Однажды  поздно  вечером  ко  мне  вдруг  пришел  Жорж  Бинне.
Он  был  единственным  человеком  в  Марселе,  знавшим,  где  я  живу.
Но  до  тех  пор  ни  разу  меня  не  навестил.  Наша  дружба,  видно,
не  была  еще  достаточно  крепкой.  Он  сказал,  что  неожиданно  за¬
болел  мальчик,  это  что-то  вроде  астмы,  он  и  раньше  хворал  время
от  времени,  но  такого  обострения  никогда  не  было.  Срочно  нужен
врач.  Старик  врач,  живущий  по  соседству,—беспробудный  пьяни¬
ца,  лет  десять  назад  его  вышвырнули  с  военного  корабля,  и  он
бросил  якорь  в  корсиканском  квартале.  От  него  помощи  не  до¬
ждешься...  Клодин  уверена,  что  среди  немцев-эмигрантов  есть
опытные  врачи.  Не  знаю  ли  я  кого-нибудь  среди  моих  знакомых?
 К  мальчику  я  привязался  с  первого  дня.  Ради  него  я  торчал
долгие  часы  в  нелепейших  комитетах,  чтобы  на  деньги,  выдавае¬
мые  на  подготовку  к  отъезду,  купить  мальчику  что-нибудь  из
одежды  или  игрушки.  Разговаривая  с  Жоржем  и  Клодин,  я  ис¬
коса  поглядывал  в  сторону  окна,  где  он  занимался.  И  невольно
подбирал  в  разговоре  понятные  для  него  слова.  Иногда  я  брал
его  с  собой  покататься  на  лодке  или  погулять  в  горах.  Поначалу
он  вел  себя  замкнуто.  Даже  когда  он  резко  отбрасывал  голову  или
почему-то  загорались  его  глазенки,  это  было...  ну,  как  бы  игрой
жеребеночка.  Но  и  игра  эта  пришлась  мне  по  душе.  В  этом  мире
204

опустившихся  людей  меня  иногда  примирял  с  жизнью  спокойный
взгляд  невинных  глаз,  мягкий,  полный  достоинства  жест,  которым
Клодин  предлагала  мне  тарелку  риса,  смущенная  улыбка  мальчи¬
ка,  когда  он  видел  меня  в  дверях.  Потом  я  заметил,  что  от  его
внимания  ничто  не  ускользало,  что  он  в  нас  разбирался  лучше,
чем  мы  в  нем.  И  поэтому  его  болезнь  —  я,  конечно,  преувеличи¬
вал  —  показалась  мне  покушением  на  его  жизнь,  попыткой  неве¬
домых  сил,  быть  может,  сил  грубой,  низкой,  подлой  действитель¬
ности,  отнять  его  у  меня,  навсегда  закрыть  его  светящиеся,
беспокойные  глаза.  Я  нервничал  даже  больше  Жоржа:  где  найти
врача?  Расспросил  жильцов  гостиницы.  Меня  послали  на  улицу
Реле,  маленький  переулок  у  Кур  Бельзанс.  Там,  в  гостинице
«Отаж»,  жил  некогда  знаменитый  врач,  бывший  директор  больни¬
цы  в  Дортмунде.  Выражение  «некогда  знаменитый»  вызвало  во
мне  представление  о  человеке  пожилом.  Я  забыл,  что  для  людей
его  судьбы  после  бегства  из  Германии  время  либо  остановилось,
либо  неумолимо  мчится  вперед.  Постучав  в  дверь  восемьдесят
третьего  номера,  я  услышал  испуганный  голос  молодой  женщины,
пытавшейся  успокоить  другого  человека.  Может  быть,  в  этот  не¬
урочный  час  оба  они  боялись  облавы.  Дверь  открыли,  но  я  никого
перед  собой  не  увидел.  Только  голубую  шелковую  оторочку  рукава
на  хрупком  запястье.  Я  испытал  что-то  вроде  налета  ревности,  ко¬
торая  изредка  охватывает  меня  без  всяких  оснований.  Почему?..
Может,  потому,  что  этот  незнакомый  мне  врач  был  таким  способ¬
ным,  нужным  другим  людям  человеком,  а  может  быть,  потому,
что  он  вовсе  не  стар,  а  женщина,  которую  я  пока  не  видел,  ока¬
жется  вдруг  красивой  и  нежной.
 —  Нужен  врач,  —  сказал  я.
 И  женский  голос  повторил  с  явным  облегчением:
 —  Нужен  врач!
 И  тотчас  же  в  дверях  показался  мужчина,  внешне  типичный
медик.  Несмотря  на  проседь  в  волосах  —  молодое  лицо.  В  тот
вечер  мы  не  обратили  почти  никакого  внимания  друг  на  друга.
Он  задал  несколько  отрывистых  вопросов  о  больном.  Мои  объяс¬
нения  его  не  удовлетворили.  Беспокоясь  за  ребенка,  я  отвечал
ему  сбивчиво  и  неточно.
 Мы  молча  пересекли  безлюдный,  застроенный  лишь  наполо¬
вину  квартал  Кур  Бельзанс.  На  северной  стороне  квартала  до  сих
пор  стояли  вагончики  беженцев.  На  веревках  сушилось  белье.
За  окном  одного  из  вагончиков  горел  свет,  изнутри  доносился
смех.
 Мой  спутник  сказал:
 —  Люди  давно  забыли,  что  под  вагончиками  —  колеса.  Они
считают  этот  угол  Кур  Бельзанс  своей  новой  родиной.
 205

—  Пока  их  не  прогонит  полицейский...
 —  ...в  другой  угол  квартала.  А  следующий  полицейский  вер¬
нет  их  на  прежнее  место.  Но  им  в  отличие  от  нас  не  надо  пере¬
плывать  океан.
 —  А  вам,  доктор,  это  нужно  —  переплывать  океан?
 —  Нужно.
 —  Почему?
 —  Потому  что  я  хочу  лечить  больных.  В  больнице  в  Каксаке
мне  дают  отделение.  Будь  эта  больница  на  Кур  Бельзанс,  мне  не
пришлось  бы  ехать  за  океан.
 —  А  где  это?
 —  В  Мексике,  —  ответил  он  удивленно,  а  я  с  еще  большим
удивлением  спросил:
 —  И  вы  туда  же?..
 —  В  былые  времена  я  вылечил  сына  крупного  чиновника  из
этой  страны.
 —  А  трудно  туда  попасть?
 —  Чертовски  трудно.  Прямых  рейсов  туда  нет.  Вся  слож¬
ность  в  получении  транзитной  визы.  Удобнее  всего  добираться
американским  пароходом.  Но  тогда  придется  останавливаться
в  испанских  и  португальских  портах.  Пока,  правда,  существует
и  другой  маршрут:  на  французском  пароходе  до  Мартиники,  а  от¬
туда  —  на  Кубу.
 Я  подумал:  этот  человек  врач,  душой  и  телом.  Он  может  по¬
мочь  людям.  Его  отъезд  не  сравнишь  с  отъездом  дирижера  с  гла¬
зами  мертвеца,  которому  не  терпится  взмахнуть  своей  палочкой.
 На  стройучастке  между  родильным  домом  и  арабским  кафе
лежали  двое  нищих,  которые  и  днем  лежат  здесь  же.  Ладони,
целый  день  протянутые  вслед  прохожим,  сейчас  под  головой.
Как  бы  судьба  их  ни  обидела,  спят  они  на  своей  родной  земле.
Они  так  же  не  испытывали  стыда,  как  не  испытывают  его  гнию¬
щие  деревья.  Они  обовшивели,  кожа  в  струпьях.  Но  им,  как
и  деревьям,  не  приходит  на  ум  бросить  родину.
 Мы  пересекаем  улицу  Республики,  в  этот  час  совершенно  пус¬
тынную.  Проходя  по  темным  запутанным  переулкам  Старой
гавани,  врач  внимательно  смотрел  по  сторонам,  запоминая  доро¬
гу.  Ночь  стояла  тихая  и  холодная.
 Я  постучал  бронзовым  молотком  в  дверь  на  улице  Шевалье
Ру.  Врач  бросил  испытующий  взгляд  на  Клодин,  а  потом  че¬
рез  маленькую  кухню  быстро  прошел  к  постели  ребенка.  Он  сде¬
лал  нам  знак  оставить  его  одного.  Жорж  уже  ушел  на  свою  мель¬
ницу.  На  кухне  Клодин  уронила  голову  на  стол,  подложив  под
подбородок  тоненькую  полоску  нежно-розового  цвета  —  свою  ла¬
дошку.  Я  привык  смотреть  на  нее  со  стороны,  как  на  диковин¬
206

ный  цветок  или  на  раковину,  и  только  теперь,  в  час  общей  забо¬
ты,  она  превратилась  для  меня  в  обыкновенную  женщину,  целый
день  занятую  на  работе  и  выбивающуюся  из  сил  в  заботах
о  семье.  Для  Жоржа  она  не  была  диковинным  цветком,  нет  —
она  была  и  гораздо  больше,  и  гораздо  меньше.  Клодин  спросила
меня  о  враче,  и  я,  набивая  себе  цену,  принялся  его  расхваливать.
Вскоре  он  сам  появился  на  кухне.  Он  успокоил  Клодин.  Говоря
по-французски,  просто  и  ясно  объяснил  ей,  что  болезнь  с  виду
опаснее,  чем  на  деле;  нужно  только  тщательно  следить,  чтобы
ребенка  ничто  не  беспокоило,  чтобы  он  не  нервничал.  В  его  по¬
следних  словах  мне  почудился  скрытый  укол  в  мою  сторону,  хотя
он  совсем  не  обращал  на  меня  внимания,  а  я,  в  свою  очередь,
ни  в  чем  своей  вины  не  видел.  Он  нацарапал  на  бланке  какой-то
рецепт.  Несмотря  на  его  возражения,  я  проводил  его  до  улицы
Республики.  Он  и  сейчас  не  обращал  на  меня  внимания  и  не  за¬
давал  вопросов  о  семье  Бинне,  он  как  будто  не  придавал  таким
вопросам  никакой  цены,  стараясь  во  всем  разобраться  лично.  Той
же  ночью  на  деньги,  полученные  в  одном  из  комитетов,  озабо¬
ченном  моим  отъездом,  я  купил  мальчику  лекарство.
 Когда  я  снова  поднялся  к  Бинне,  успокоившийся  ребенок  за¬
сыпал.  Врач  пообещал  ему  принести  разнимающегося  человечка,
и  он,  засыпая,  все  еще  говорил  о  враче.
 Вот,  подумал  я,  пришел  человек  на  десять  минут,  наобещал
чего-то,  и  рождается  уже  новый  мир  и  новые  мечты.
 II
 Итак,  я  приближаюсь  к  главному.  Случилось  это  28  ноября,
дату  эту  я  запомнил.  Подходил  к  концу  срок  моей  второй  про¬
писки.  Я  задумался,  как  мне  быть  дальше.  Попытаться  зареги¬
стрироваться  в  третий  раз,  предъявив  отпускное  свидетельство  из
лагеря,  которое  мне  подарил  Гейнц?  Пойти  в  мексиканское  кон¬
сульство?  Я  сел  за  столик  в  «Мон  Верту»,  в  это  кафе  я  ходил
теперь  четыре-пять  раз  в  неделю.
 Было  около  шести  часов  вечера.  Я  равнодушно  смотрел,  как
люди  входят  и  выходят  из  кафе.  Вдруг  дверь  снова  завертелась,
и  появилась  женщина.  Что  мне  еще  добавить?  Могу  сказать  толь¬
ко  одно:  она  вошла.  Вы,  я  думаю,  не  станете  требовать,  чтобы
я  описал  ее  внешность.  Тем  более  что  в  тот  вечер  я  не  мог  бы
сказать  точно,  блондинка  она  или  брюнетка  и  сколько  примерно
ей  лет.  Она  вошла,  остановилась  у  входа  и  огляделась.  Лицо  ее
выражало  напряженное  ожидание,  почти  испуг.  Она  словно  ожи¬
дала  увидеть  здесь  кого-то,  но  боялась  этой  встречи.  Какие  бы
мысли  ее  ни  обуревали,  думала  она  не  о  визах,  это  уж  точно.
207

Сначала  она  прошла  по  той  части  кафе,  где  сидел  я.  Я  увидел
капюшон  ее  плаща  на  фоне  высокого  окна,  за  которым  уже  тем¬
нело,  и  вдруг  испугался:  а  вдруг  она  больше  не  появится,  что,
если  в  другом  зале  кафе  есть  дверь,  ведущая  на  улицу?  Но  она
вскоре  появилась  вновь.  Выражение  ожидания  на  ее  лице  смени¬
лось  разочарованием.
 Раньше  было  так:  когда  я  видел  женщину,  которая  могла  бы
мне  понравиться  и  которая  была  рядом,  но  не  со  мной,  мне  всег¬
да  удавалось  внушить  себе,  что  я  с  легкостью  уступлю  ее  тому,
кому  она  нравится,  —  ничего  необыкновенного  я,  мол,  не  теряю.
Но  этой  женщины,  что  стояла  в  зале,  я  не  уступил  бы  никому.
Для  меня  было  просто  ужасно,  что  она  пришла  не  ко  мне,  и  толь¬
ко  одна-единственная  вещь  на  свете  могла  быть  хуже:  если  бы
она  вообще  не  появилась.  Незнакомка  снова  оглядела  зал.  Ее  гла¬
за  лихорадочно  бегали  по  лицам  посетителей.  Кто  тот  человек,
кого  она  искала  с  таким  отчаянием?..  Уходя,  она  заметила  три
столика,  стоявшие  несколько  в  стороне.  Внимательно  оглядела
сидевших  за  ними  людей.  Как  это  ни  нелепо,  на  секунду  у  меня
появилось  ощущение,  что  она  ищет  меня.  Но  женщина  скользну¬
ла  по  моему  лицу  безразличным  взглядом  и  ушла.  За  окном  еще
раз  мелькнул  острый  капюшон  ее  плаща.
 III
 Я  отправился  к  Винне.  У  постели  ребенка  сидел  доктор.  Он
только  что  завершил  свой  ежедневный  отчет  о  состоянии  соб¬
ственных  транзитных  дел.  Его  седая,  коротко  стриженная  голова
прижалась  к  гладкому,  смуглому  телу  ребенка,  и,  пока  он  его
выслушивал,  лицо,  искаженное  заботами  о  транзите,  светлело,
а  выражение  спешки,  боязни  опоздать  и  остаться  превращалось
в  свою  противоположность  —  выражение  бесконечного  терпения.
Мальчик  тоже  притих;  ему  передалось  спокойствие  врача.  Нако¬
нец  врач  поднял  голову,  шлепнул  ребенка,  опустил  его  рубаху
и  повернулся  к  Жоржу  Винне.
 Он  объяснил  родителям,  чем  нужно  кормить  мальчика.  Я  си¬
дел  на  ящике  из-под  угля,  внимательно  слушал  и  наблюдал  за
ним.  И  вдруг  я  ощутил  безумную  ревность  к  этому  врачу.  Я  ис¬
пытывал  ее,  потому  что  он  лечил  мальчика,  который,  выздоровев,
совершенно  перестанет  его  интересовать;  и  еще  потому,  что  он
обладает  некой  властью  над  людьми  и  добивается  ее  не  хит¬
ростью  и  уловками,  а  благодаря  своему  терпению  и  знаниям.
Я  ревновал  врача  к  его  знаниям,  к  его  голосу,  который  так  нра¬
вился  мальчику.  Я  испытывал  это  чувство,  потому  что  он  был  не
таким,  как  я,  потому  что  от  забот  губы  его  не  потрескались  и  рот
 208

не  пересох,  потому  что  было  в  нем  нечто  такое,  что  мне  хотелось
перенять.
 Я  грубо  прервал  его  объяснения,  заявив,  что  медицина  ничего
не  стоит,  да  что  там  —  просто  не  существует!  Ни  одного  человека
врачи,  дескать,  не  вылечили.  Все  это  цепь  случайностей...  Он  при¬
стально  взглянул  на  меня,  словно  желая  поставить  диагноз.  А  по¬
том  сказал  спокойно,  что  я,  в  сущности,  прав.  Он  сам  только
и  может,  что  предохранить  больного  от  рецидива,  а  в  лучшем
случае  —  с  величайшей  осторожностью  присовокупить  то,  в  чем
душа  и  тело  больного  испытывает  недостаток.  Но  даже  если  все
это  ему  удастся,  останется  самое  главное,  почти  необъяснимое,
зависящее  не  от  больного,  не  от  врача,  а  от  всей  совокупности
жизни...  Мы  встрепенулись,  но  тут  врач  вскочил,  бросил  взгляд
на  часы,  воскликнул,  что  у  него  встреча  с  консулом  Сиама,  что
консул  Сиама  дружит  с  начальником  отдела,  который  может  вы¬
дать  визу  в  Португалию  без  американского  транзита,  и  убежал.
Жорж  рассмеялся,  а  мальчик  обиженно  повернулся  лицом
к  стене.
 IV
 На  другой  день  было  пасмурно  и  безветренно.  Воздух  был  та¬
ким  же  серым,  как  борта  канонерки,  стоящей  в  Старой  гавани.
Люди  пялились  на  эту  канонерку,  словно  она  могла  рассказать
им  о  планах  адмирала  Дарлана.  Англичане  в  те  дни  приближа¬
лись  к  триполитанской  границе.  Отдаст  ли  Франция  немцам  свой
порт  Бизерту  добровольно,  откажется  ли,  и  не  займут  ли  немцы
в  этом  случае  юг  Франции  —  вот  о  чем  говорили  тогда.  Если
немцы  придут  сюда,  англичане  начнут  бомбардировки  города.
И  тогда  конец  всем  заботам  о  транзите...  Я  пошел  в  «Мон  Верту».
Вчерашнее  место  оказалось  незанятым.  Я  курил  и  ждал.  Ждать
ее  в  том  же  кафе  —  бессмысленно.  Но  где  мне  было  ждать  ее?
 Я  ждал  долго.  Было  поздно,  накануне  она  появилась  здесь
куда  раньше.  Встать  и  уйти  мне  было  нелегко:  тело  словно  нали¬
лось  свинцом.  А  все  от  бессмысленного  ожидания.  Я  страшно
устал.  В  тот  четверг  кафе  было  битком  набито:  по  четвергам  раз¬
решалось  продавать  алкогольные  напитки.  Я  выпил  довольно
много...
 Тут  к  моему  столу  подошла  Надин,  моя  милая,  добрая  Надин.
Хотите,  чтобы  я  вам  ее  описал?..  Это  мне  сделать  легко,  я  вижу
ее  перед  собой  как  сегодня.  Но  я  никогда  ничего  к  ней  не  испы¬
тывал.  Она  спросила,  чем  я  занимался  все  это  время.
 —  Наносил  визиты  в  консульство.
 —  Ты?  С  каких  это  пор  ты  решил  уехать?
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 209

—  А  что  мне  остается,  Надин?  Все  едут.  Не  подыхать  же  мне
в  вашем  лагере?
 —  Мои  братья  тоже  в  лагерях,  —  утешила  меня  Надин.  —
Один  в  оккупированной  зоне,  другой  в  Германии.  В  каждой  семье
несколько  мужчин  сидят  за  колючей  проволокой.  Странные  вы,
иностранцы,  люди.  Не  терпится  вам,  никак  не  дождетесь,  пока  все
решится  само  собой.
 Я  не  знал,  как  от  нее  отделаться,  не  слишком  обидев.  Сказал
ей:
 —  Какая  ты  красивая,  Надин.  У  тебя,  видно,  дела  шли  не¬
плохо?
 Она  ответила,  хитро  улыбнувшись:
 —  Мне  повезло.  —  Надин  наклонилась  ко  мне,  коснулась  ще¬
кой  моей  щеки.  —  Он  моряк.  Жена  его  намного  старше.  И  вооб¬
ще  —  сейчас  она  застряла  в  Марракеше.  Он  красивый.  Жаль
только,  что  ростом  не  вышел.
 Надин  сделала  движение,  которому  ее  научили  в  универмаге
«Ле  дам  де  Пари»:  распахнула  пальто,  чтобы  можно  увидеть
светлую  шелковую  подкладку  и  новое  платье  песочного  цвета.
Это  недвусмысленное  представление  земного  процветания  меня
подавило.
 —  А  ты  не  боишься  опоздать  и  обидеть  его?  —  сказал  я.
 Она  ответила,  что  ничего  страшного  не  случится,  но  в  конце
концов  мне  удалось  отделаться  от  нее,  назначив  ей  свидание  на
будущую  пятницу.  У  меня  было  такое  предчувствие,  что  эта
встреча  никогда  не  состоится.  С  таким  же  успехом  я  мог  бы  на¬
значить  ей  свидание  через  восемь  лет.
 Я  видел  в  окно,  как  Надин  пошла  вверх  по  Каннебьер.  Вскоре
опустили  жалюзи:  затемнение.  Меня  угнетало,  что  теперь  я  не
увижу  ни  моря,  ни  силуэтов  на  улице.  В  моем  усталом,  измучен¬
ном  ожиданием  мозгу  мелькнула  единственная  живая  мысль:
если  эскадрильи  англичан  начнут  сейчас  бомбить  город,  мне  вов¬
се  не  хотелось  бы  погибнуть  здесь,  в  этом  кафе.  А  в  сущности,
какая  разница?  Чем  это  я  от  них  отличаюсь?  Тем,  что  не  соби¬
раюсь  уезжать?  Но  ведь  это  правда  только  наполовину.
 Вдруг  мое  сердце  заколотилось.  Оно  прежде  глаз  узнало,  кто
вошел.  Она,  как  и  вчера,  вошла  торопливо.  На  лице  незнакомки
была  написана  такая  мука,  что  мне  стало  жаль  ее.  Я  подумал
о  ней,  словно  о  дочери:  «Не  место  ей  в  этом  кафе,  тем  более  в  та¬
кой  час».  Она  обошла  весь  «Мон  Верту»,  переходя  от  столика
к  столику.  Я  видел  ее,  бледную  от  отчаяния,  совсем  рядом.  Но
вот  она  снова  принялась  искать  в  этом  клубке  дьяволов  сбежав¬
шего  черта.  Подошла  вплотную  ко  мне.  Я  подумал:  она  ищет
меня,  кого  же  еще?  Но  она  отвернулась  и  быстро  вышла  из  кафе.
 210

V
 Я  отправился  на  улицу  Провидения.  Комната  показалась  мне
пустой  и  холодной.  И  в  голове  у  меня  было  пусто.  Я  с  трудом
представлял  себе  происходящее,  все  было  стертым  и  размытым.
 Я  сел  за  стол,  и  тут  в  дверь  постучали.  Вошел  незнакомый
человек  в  очках  и  спросил,  не  знаю  ли  я  случайно,  куда  пропала
его  жена,  —  в  номере  ее  нет.  Из  его  вопросов  я  понял,  что  это
тот  самый  человек,  которого  увели  в  наручниках,  когда  я  пря¬
тался  на  крыше.  Я  начал  осторожно  объяснять  ему,  что  его  же¬
ну,  к  сожалению,  забрали  в  полицию.  У  него  начался  припадок
ярости.  Я  не  на  шутку  испугался,  что  он  задохнется,  —  так  взду¬
лась  его  шея.
 Его  самого,  в  кандалах,  отвезли  в  департамент,  где  он  раньше
жил.  Тамошний  чиновник  оказался  в  хорошем  настроении  и  рявк¬
нул:  «Да  отпустите  вы  его!»  Он  еще  надеялся  успеть  на  свой  па¬
роход;  а  теперь  вот  его  жену  бросили  в  лагерь  Бомпар  и  требуют
внести  за  нее  залог,  а  попросту  говоря  —  выкуп.
 Он  сразу  же  побежал  в  город  искать  друзей.  Как  я  ему  зави¬
довал!  У  него  была  жена,  маленькая  толстушка.  И  он  знал,  где
она  —  пусть  и  в  лагере!  Исчезнуть,  испариться  она  не  могла.  Он
теперь  с  ног  собьется,  чтобы  вытащить  ее  оттуда,  и  будет  ломать
голову,  как  бы  сделать  это  поскорее!
 А  я  —  у  меня  нет  ничего,  за  что  я  мог  бы  ухватиться.  Меня
знобило,  я  лег  на  кровать,  пытаясь  вспомнить  ее  лицо,  хоть  тень
се  образа.  Искал  и  искал  его  без  конца  в  тонких  струйках  горь¬
кого  дыма,  медленно  наполнявшего  мою  комнату.  Здание  гости¬
ницы  словно  вымерло.  Легионеры  отправились  куда-то  повеселить¬
ся.  Это  был  один  из  тех  вечеров,  когда  от  тебя  все  отворачивают¬
ся  —  словно  сговорившись.
 VI
 Меня  разбудил  вой  собак.  Когда  я  постучал  в  стену,  они  завы¬
ли  еще  громче.  Я  вскочил  и  выбежал  в  коридор,  чтобы  навести
порядок.  В  соседнем  номере  я  увидел  двух  громадных  догов
и  женщину  с  наглыми  глазами  в  пестром  до  невозможности
платье.  Наверное,  она  выступает  с  ними  в  одном  из  жалких  бала¬
ганов  около  пристани,  где  показывают  всякую  ерунду.  Я  объяс¬
нил  ей  по-французски,  что  собаки  не  дают  уснуть.  А  она  на  раз¬
ухабистом  немецком  ответила,  что  мне  придется  с  этим  смирить¬
ся.  Собаки  едут  вместе  с  ней,  а  сама  она  ничего  так  не  желает,
как  получить  транзитную  визу  и  уехать  в  Лиссабон.  Я  спросил:
14* 	211

неужели  она  так  привязана  к  этим  псам,  что  таскает  их  с  собой
по  всей  Европе?  Она  рассмеялась,  воскликнув:
 —  Да  я  бы  их  тут  же  прирезала!  Но  есть  ряд  странных  об¬
стоятельств...  Я  к  ним  все  равно  что  привязана.  У  меня  был  би¬
лет  на  американское  судно.  Мою  американскую  визу  мне  гаран¬
тировали.  Но  когда  я  недавно  явилась  к  консулу  за  продлением
визы,  оказалось,  что  мне  нужно  новое  гарантийное  свидетельство.
Короче  говоря,  нужно,  чтобы  американские  граждане  поручились
за  мою  полную  благонадежность  и  благопристойность.  Но  где  ж
мне,  одинокой  женщине,  достать  свидетельства  двух  американ¬
ских  граждан,  давших  бы  руку  на  отсечение,  что  я  не  совершала
подлогов,  что  я  проклинаю  русско-немецкий  договор,  что  я  не
симпатизировала,  не  симпатизирую  и  не  буду  симпатизировать
коммунистам,  что  я  не  принимаю  у  себя  незнакомых  мужчин,
вела,  веду  и  буду  вести  высокоморальный  образ  жизни?!  Я  была
в  отчаянии...  И  тут  мне  встречается  пожилая  пара  из  Бостона,
мы  как-то  летом  жили  рядом  в  небольшом  городке  на  побережье.
Муж  занимает  какой-то  пост  в  «Дженерал  моторе»,  а  таких  людей
консул  уважает.  Они  собирались  немедленно  уехать  отсюда  на
клипере,  здесь  им  стало  невмоготу.  Только  вот  что:  они  очень
любили  своих  собак,  а  тех  на  клипер  не  брали.  Они  излили  мне
свою  печаль,  я  им  —  свою.  И  мы  сообразили,  что  можем  взаимно
помочь  друг  другу.  Я  пообещала  американцам,  что  доставлю  псов
за  океан  в  целости  и  сохранности,  а  они  поручились  за  меня  в
консульстве.  Теперь  вы,  конечно,  поймете,  почему  я  холю  и  лелею
этих  псов  —  они  мои  поручители.  Да  будь  они  и  львами,  я  все
равно  поволокла  бы  их  за  собой  за  океан.
 Ее  рассказ  слегка  развеселил  меня.  Я  вышел  на  улицу.  Стояло
холодное  утро.  Деньги  были  на  исходе,  и  я  выбрал  маленькое,
третьеразрядное  кафе,  расположенное  на  Каннебьер,  прямо  напро¬
тив  «Мон  Верту».  Я  наблюдал  за  оживленной  улицей.  Мистраль
то  осыпал  людей  дождем,  то,  разогнав  тучи,  снова  давал  им  по¬
греться  на  солнце.  Стекла  в  рамах  дребезжали.  Я  мысленно  отпра¬
вился  в  отдел  прописки  иностранцев,  где  я  завтра  попытаю
счастья,  —  а  вдруг  поможет  отпускное  свидетельство,  подаренное
Гейнцем?
 И  вдруг,  когда  я  меньше  всего  ожидал  этого,  на  пороге  кафе
появилась  она.  Быстро,  даже  не  входя,  оглядела  она  жалкое  ка¬
фе,  где,  кроме  меня,  сидели  три  дорожных  рабочих,  спрятавших¬
ся  от  дождя.  Под  капюшоном  ее  лицо  казалось  еще  меньше
и  бледнее.
 Я  вышел  на  улицу.  Незнакомку  как  будто  проглотила  толпа.
Я  бегал  вверх  и  вниз  по  Каннебьер,  натыкаясь  на  людей,  мешая
им  болтать  о  визах  и  чинно  следовать  в  консульство.  Вдалеке,
212

в  самом  конце  Каннебьер,  увидел  острый  капюшон.  Побежал  ту¬
да,  но  женщина  исчезла  на  Бельгийской  набережной.  Я  побежал
за  ней  наверх  по  ступенькам  лестницы,  по  длинной  холодной  ули¬
це,  ведущей  к  церкви  св.  Виктора.  Перед  входом  в  церковь  она
остановилась,  чтобы  купить  свечку.  Я  услышал,  как  она  начала
торговаться  из-за  цены  свечки,  которую  хотела  поставить  во  спа¬
сение  своей  души.  Но  вот  она  повернулась,  и  я  увидел,  что  это
вовсе  не  моя  незнакомка,  а  какая-то  другая  женщина,  уродливая,
с  алчно  горящими  глазами...
 Было  уже  поздно,  когда  я  ушел  от  церкви.  Я  совсем  забыл,
что  договорился  сегодня  утром  встретиться  с  Гейнцем.
 VII
 На  следующий  день  мальчику  позволили  в  первый  раз  выйти
на  улицу.  Клодин  попросила  меня  погулять  с  ним  на  солнышке.
Поручение  пришлось  мне  по  вкусу.  Мы  медленно  поднимались
вверх  по  солнечной  стороне  Каннебьер.  Между  нами  —  безо  вся¬
кой  видимой  причины  —  восстановилось  былое  доверие;  мне  хо¬
телось,  чтобы  у  Каннебьер  не  было  конца,  чтобы  полуденное
солнце  остановилось  в  зените,  а  голова  мальчика  еще  долго-долго
касалась  моей  руки.  Он  слегка  волочил  ноги  и  открывал  рот,
только  если  я  его  о  чем-то  спрашивал.  Он  сказал,  что  мечтает
стать  врачом.  Я  опять  ощутил,  как  во  мне  шевельнулась  рев¬
ность,  хотя  мы  сейчас  вполне  понимали  друг  друга.  Он  быстро
устал,  и  мне  пришлось  чуть  ли  не  тащить  его  за  руку.  Я  повел
его  в  кафе  на  Кур  д’Асса.  Увы,  там  не  было  ни  горячего  шоко¬
лада,  ни  фруктового  сока  —  только  какой-то  жиденький  напиток
зеленоватого  цвета.  И  все-таки  лицо  мальчика  просветлело  от  ра¬
дости:  этот  напиток  был  для  него  угощением  редким,  а  значит,
особенно  ценным.  Он  мне  очень  нравился,  этот  мальчик.  Я  по¬
смотрел  поверх  его  головы  в  окно  на  освещенную  солнцем  пло¬
щадь,  обсаженную  хилыми  деревцами.  Перед  высоким  домом  на
площади  толпился  народ.
 —  Что  там  происходит?  —  спросил  я  официанта.
 —  Там?  Ничего.  Это  всего-навсего  испанцы.  Стоят  в  очереди
в  консульство  Мексики.
 Оставив  мальчика  допивать  зеленоватый  напиток,  я  направил¬
ся  к  консульству.  На  высоком  портале  я  увидел  большой  герб.
К  моему  удивлению,  он  блестел  свежими  красками,  пыли  не  было
и  в  помине.  Я  даже  смог  разглядеть  змею  в  клюве  орла.  Испанцы
поглядывали  на  меня  и  улыбались.  Но  один  из  них  сказал  разд¬
раженно:
 —  Заняли  бы  вы  очередь,  уважаемый!
 213

Что  я  и  сделал.  Все  стоявшие  вокруг  меня  разговаривали;  все
эти  слова  я  уже  слышал  четыре  месяца  назад  перед  консульством
в  Париже.  Сейчас  они  опять  —  но  с  большей  уверенностью!  —
утверждали,  что  из  Марселя  пойдут  пароходы  в  Мексику.  И  снова
назывались  их  названия:  «Республика»,  «Эсперанса»,  «Пасиона-
рия».  Эти  пароходы  обязательно  пойдут  в  Мексику,  и  сомнениям
тут  нет  места!  Ведь  это  те  же  самые  пароходы,  и  никому  не  дано
стереть  их  названия  с  доски  объявлений  пароходной  компании,
порты  назначения  никогда  никто  бомбить  не  будет  и  никто  для
этих  пароходов  проливов  не  закроет!  Я  с  радостью  тоже  уехал  бы
на  таком  пароходе,  тем  более  с  такими  попутчиками...
 Вскоре  подошла  моя  очередь.  Привратник  подбежал  ко  мне
с  таким  видом,  будто  он  только  меня  и  дожидался.  С  тех  пор  как
я  видел  его  на  бульваре  Мадлен,  его  было  не  узнать.  Он  был
в  новом  костюме,  держался  с  достоинством,  и  это  еще  больше
укрепило  всех  в  мысли,  что  мы  уедем.  Он  проводил  меня  в  прием¬
ную.  Это  была  не  скромная  комнатка,  как  раньше,  а  внушающий
почтение  кабинет  со  стойкой  и  отдельными  окошечками  для  по¬
сетителей.  А  за  стойкой,  за  массивным  столом  сидел,  сверкая
глазами,  мой  маленький  консул  —  самый  проницательный  чело¬
век  в  мире.  Я  хотел  было  немедленно  выскользнуть  в  дверь,  но
он  вскочил  и  воскликнул:
 —  Наконец-то!  Мы  вас  повсюду  искали!  Вы,  очевидно,  неточ¬
но  записали  ваш  адрес.  Так  вот:  мы  получили  нужное  для  вас
подтверждение  нашего  правительства.
 Я  стоял  пораженный  и  думал:  выходит,  Паульхен  и  впрямь
сильный  человек.  Выходит,  ему  и  впрямь  дана  власть  над  людь¬
ми  и  событиями.  Не  придя  еще  в  себя,  я  просто  отдал  легкий
поклон.  Маленький  консул  смотрел  на  меня  с  улыбкой.  Я  понял
ее  смысл:  можешь  не  сомневаться,  как  бы  говорил  он.  Я  ради
тебя  и  пальцем  не  пошевелил.  Тут  действовали  иные  силы.  Но
мы  еще  посмотрим,  кто  будет  смеяться  последним.  Он  пригласил
меня  зайти  за  стойку,  и,  пока  я  ждал,  сотрудники  переговорили
у  стойки  с  двумя  десятками  людей,  обуреваемых  желанием
уехать.  Принесли  мою  папку,  начали  перелистывать  документы.
Шелестела  бумага...
 Неожиданно  маленький  консул  повернулся  ко  мне,  глаза  его
горели.  Мне  показалось,  что  ожиданием  он  хотел  усыпить  меня,
а  сам  готовился  к  бою.
 —  А  какие,  собственно,  у  вас,  господин  Зейдлер,  документы
на  руках?  —  он  смотрел  на  меня,  едва  сдерживая  улыбку.  —
У  некоторых  из  ваших  земляков  уже  два  месяца  как  есть  визы.
Но  ровно  столько  же  времени  они  ждут  подтверждения  немецких
властей,  что  они  лишены  немецкого  гражданства.  Лишь  в  этом
214

случае  префектура  выдает  «визу-де-сорти»  —  разрешение  поки¬
нуть  страну.
 Мы  посмотрели  друг  другу  в  глаза.  Мы  оба  ощущали  взаим¬
ную  неприязнь,  и  в  то  же  время  такой  поединок  равных  против¬
ников  доставлял  нам  обоим  явное  удовольствие.  Я  ответил:
 —  Не  беспокойтесь,  прошу  вас!  У  меня  есть  свидетельство
беженца,  заверенное  властями  и  Саара  и  Эльзаса.
 —  Но  ведь  вы  как  будто  родились  в  Силезии,  господин
Зейдлер?
 Мы  снова  обменялись  взглядами.  Он  своего  лукавства  не
скрывал,  я  тоже.
 —  У  нас  в  Европе,  —  ответил  я  высокомерно,  —  почти  никто
не  получает  документов  в  тех  местах,  где  родился.  Во  время  пле¬
бисцита  я  проживал  в  Сааре.
 —  Простите  меня,  но  тогда  ваши  обстоятельства  снова  начи¬
нают  серьезно  меня  беспокоить.  Ведь  получается,  что  вы  почти
француз.  И  при  получении  выездной  визы  вас  ожидают  серьез¬
ные  трудности.
 —  Я  надеюсь  добиться  своего  с  вашей  помощью,  —  ответил
я.  —  Что  вы  мне  посоветуете?
 Он  взглянул  на  меня  с  улыбкой,  словно  я  пошутил.
 —  Зайдите  сначала  с  моим  подтверждением  вашей  визы  в
американское  «Бюро  путешествий».  Пусть  вам  там  выпишут
справку,  что  ваш  проезд  оплачен.
 —  Оплачен?
 —  Естественно,  оплачен,  господин  Зейдлер.  Ваши  друзья,
которые,  заботясь  о  вашей  жизни,  испросили  у  моего  правитель¬
ства  визу  для  вас,  —  они  же  внесли  полную  стоимость  билета
в  контору  «Экспорт-Лайн»  в  Лиссабоне.  Вот  у  меня  в  досье  под¬
тверждение.  Разве  вас  это  удивляет?
 Конечно,  я  был  удивлен.  Оказывается,  стоило  ему  умереть,
как  за  билет  его  уплатили,  и  досье  его  наполнилось  наинадеж¬
нейшими  документами.  Он  там  истлевает  в  земле,  а  его  докумен¬
ты  становятся  все  более  надежными.  Похоже,  для  людей  вроде
него  смерть  —  естественное  условие,  чтобы  друзья  вспомнили
о  нем  и  начали  заботиться  обо  всем,  вплоть  до  мелочей.
 —  С  этим  подтверждением  и  вашей  визой  вы  незамедлительно
отправляетесь  затем  в  американское  консульство.  Там  вы  подаете
заявку  на  транзитную  визу.
 —  В  американском  консульстве?
 Он  пристально  посмотрел  на  меня:
 —  По  воде,  аки  по  суху,  вы  пока  не  ходите?  При  наличии
многих  других  талантов  на  это  вы  неспособны.  Заметьте  себе:
прямого  судна  в  Мексику  нет.  Вывод  —  вам  нужен  транзит.
 215

—  Но  ведь  постоянно  говорят  о  судах,  идущих  прямо  в  Мек¬
сику...
 —  Не  спорю.  Говорят.  Но  это  пароходы-призраки.  «Экспорт-
Лайн»,  к  примеру,  куда  надежнее.  Попытайте  счастья,  может,  вы
и  получите  транзит.  У  вас  более  светский  вид,  чем  у  большинства
ваших  коллег.  Не  сомневайтесь  в  ваших  силах!  Попытайтесь  полу¬
чить  все-таки  визу  в  американском  консульстве...  А  потом  займе¬
тесь  транзитными  визами  через  Испанию  и  Португалию.
 Он  произнес  последние  предложения  таким  тоном,  будто  гово¬
рит  он  все  это  просто  так,  формы  ради,  будучи  убежден,  что  ни¬
чего  путного  выйти  не  может  и  нечего  особенно  стараться.
 Как  бы  там  ни  было,  размышлял  я,  переходя  через  площадь,
пустынную  сейчас  и  затененную,  благодаря  этому  подтверждению
визы  мне  в  управлении  полиции  опять  продлят  прописку.  Мне
якобы  предстоят  всякие  заботы,  связанные  с  отъездом  и  получе¬
нием  транзитных  виз,  а  длится  это  неделями.  Мне  поверят,  что
для  меня  крайне  важно  уехать,  и  поэтому  разрешат  остаться.
 Мой  мальчишка  жевал  соломинку  в  пустом  стакане.  Я  отсут¬
ствовал,  наверное,  около  часа,  мне  было  стыдно  перед  ним,  я  про¬
сто  боялся  взглянуть  ему  в  глаза.  А  по  дороге  домой  он  ни  с  того
ни  с  сего  сказал:
 —  Значит,  вы  тоже  удираете?
 —  С  чего  это  ты  взял?  —  удивился  я.
 —  Вы  ходили  в  консульство.  Как  приехали,  так  и  уедете...
 Я  прижал  его  к  себе,  поцеловал  и  поклялся,  что  никогда
с  ним  не  расстанусь.
 VIII
 Когда  мы  вернулись,  у  Жоржа  сидел  доктор.  Он  сердился,  что
ему  пришлось  ждать  пациента.  Самолично  уложив  мальчика
в  постель,  он  осмотрел  его.  Я  стоял  рядом,  грустный  и  опустошен¬
ный.  Мальчик  так  устал,  что  сразу  заснул.
 Я  ушел  вместе  с  врачом.  Сказать  нам  друг  другу  было  нече¬
го.  «Холод  собачий»  —  вот  и  все,  что  он  сказал.  Я  направился
в  сторону  Бельгийской  набережной,  а  он,  сам  не  знаю  почему,
последовал  за  мной.  Обращаясь  скорее  к  самому  себе,  он  прого¬
ворил:
 —  Подумать  только,  а  ведь  сегодня  я  мог  бы  уехать!
 —  Вы  могли  бы  уехать?  Так  почему  же  вы  остались?!  —
вскричал  я.
 Он  говорил  сквозь  зубы  —  прямо  в  лицо  дул  ветер.
 —  Мне  пришлось  бы  оставить  здесь  женщину.  У  нее  собраны
не  все  документы.  Мы  рассчитываем  поехать  вместе  со  следую¬
щей  оказией.
 216

—  А  вы  не  боитесь  потерять  здесь  работу,  дожидаясь  этой
женщины?  —  спросил  я.  —  Ведь  вы  прежде  всего  врач.
 Он  в  первый  раз  за  это  время  взглянул  на  меня:
 —  Это  неразрешимый  вопрос,  я  думаю  о  нем  день  и  ночь.
 —  Вообще  говоря,  здесь  не  о  чем  больше  думать.  Вы  оста¬
лись,  и  точка.
 —  Дело  обстоит  вовсе  не  так  просто,  —  проговорил  он  хрип¬
ло,  борясь  сразу  с  двумя  противниками:  со  мной  и  с  мистралем.—
Есть  и  другие  важные  причины,  из-за  которых  мой  отъезд  откла¬
дывается.  Вы  сами  знаете,  как  часто  в  подобных  ситуациях  внут¬
ренний  позыв  наталкивается  на  барьер  внешних  обстоятельств.
Мои  деньги  на  проезд  лежат  в  Лиссабоне.  Я  настроился  ехать
через  Португалию  и  ждал  только  испанского  транзита.  И  вдруг,
на  тебе,  слышу,  что  есть  один  маленький  пароходик,  идущий  на
Мартинику.  Он  везет  в  Форт-де-Франс  продовольствие,  дюжину
чиновников  и  десятка  три  пассажиров.  Мне  бы  нужно  было  не¬
медленно  собрать  деньги  на  дорогу,  необходимые  документы,  вне¬
сти  залог  и  стать  одним  из  этих  тридцати!  Но  как  мне  расстать¬
ся  с  ней?..  Вы  меня  понимаете?
 —  Нет,  —  ответил  я.
 Я  остановился  на  перекрестке,  решив  распрощаться  с  ним.  Не
станет  же  он  на  этом  углу,  продуваемом  всеми  ветрами,  приста¬
вать  ко  мне  с  расспросами  —  почему,  мол,  да  зачем?  Но  история
эта  пришлась  ему,  видимо,  чересчур  близко  к  сердцу,  потому  что
он  все-таки  спросил:
 —  Чего  вы  не  понимаете?
 —  Что  есть  люди,  которые  не  знают,  что  для  них  самое  глав¬
ное.  В  конце  концов  это  все  равно  выяснится.
 —  Каким  образом?
 —  Все  зависит  от  поведения  человека,  а  как  же  иначе?  Если,
конечно,  он  потерял  не  ко  всему  интерес.  Тогда  его  ждет  судьба
вон  того  комка  бумаги.
 Он  так  внимательно  вглядывался  в  пустую,  скудно  освещен¬
ную  набережную,  будто  никогда  прежде  не  видал  комка  белой
бумаги,  сдуваемого  ветром.
 —  Или  такая  судьба,  как  у  меня,  —  добавил  я.
 Он  опять  внимательно  посмотрел  на  меня,  потом  сказал:
 —  Нет!  —  зубы  его  стучали.  —  Ерунда  все  это!  Вы  про¬
сто  рядитесь  в  эти  одежды,  чтобы  вас  никто  и  ничто  не  сму¬
щало.
 IX
 Замерзший  как  сосулька  на  ледяном  ветру,  я  зашел  погреться
в  ближайшее  кафе.  Называлось  оно  «Рим».  От  тепла  у  меня  за¬
21Т

кружилась  голова.  Едва  держась  на  ногах,  я  поискал  глазами
свободное  место.  К  своему  неудовольствию  почувствовал,  что  кто-
то  внимательно  наблюдает  за  мной.  Головокружение  прошло,
я  обратил  внимание  на  группу  мужчин,  сидевших  за  столиком
неподалеку:  среди  них  был  маленький  мексиканский  консул.  Он
наблюдал  за  мной  смеющимися  глазами.  Я  что,  смешон  ему?
Я  отметил  про  себя,  что  за  столом  сидят  только  сотрудники
и  служащие  консульства,  все,  даже  привратник.  Что  же,  подума¬
лось  мне,  в  этот  вечер  —  как  и  всегда!  —  маленькому  консулу
вольно  пить  свой  кофе,  где  ему  заблагорассудится.  Да  и  вообще,
он  видел  на  своем  жизненном  пути  столько  же  «транзитников»,
сколько  священник  —  прихожан.  Садиться  я  тем  не  менее  не
стал,  сделал  вид,  будто  ищу  кого-то.  Но  тут  мексиканцы  под¬
нялись,  расплатились  и  вышли.  Я  сел  за  их  освободившийся
стол.
 Я  привык  обычно  садиться  лицом  к  входной  двери.  Нормаль¬
ный,  крепкий  человек,  если  его  что-то  задело,  занозило  его  сердце,
не  думает  об  этой  занозе  днями  и  ночами.  Но  в  то  время,  как  он
трудится,  разговаривает,  прогуливается,  эта  заноза  саднит  его
сознание,  пусть  боль  и  несильная  —  о  ней  не  забудешь.  Меня
она  не  оставляла  ни  на  секунду:  гулял  ли  я  с  мальчиком,  пил
ли  вино,  таскался  ли  по  консульствам  или  разглагольствовал
с  врачом.  Чем  бы  я  ни  занимался,  глаза  мои  шарили  по  сто¬
ронам.
 Не  успел  я  дотронуться  до  своей  рюмки,  как  отворилась  дверь
и  вбежала  эта  женщина.  Вбежала,  остановилась,  огляделась,  запы¬
хавшись,  будто  пустое  кафе  «Рим»  —  место  судилища,  а  она  по¬
слана  сюда  высокой  инстанцией  задержать  вынесение  приговора.
Какой  бы  ни  была  причина  ее  появления  здесь,  я  связывал  его
с  моим  ожиданием.  Подозревая,  что  она  снова  упустила  того,  кого
искала  —  а  мне  ее  упускать  не  хотелось!  —  я  поставил  свою
рюмку  на  стол  и  занял  место  у  входной  двери.  Несколько  секунд
спустя  она  вышла  из  кафе.  Я  пошел  за  ней.  Мы  пересекли  Канне-
бьер.  На  улице  было  еще  светло.  Ветер  улегся.
 Незнакомка  свернула  на  улицу  Беньер.  Я  рассчитывал,  что
узнаю,  где  она  живет.  Но  она  исходила  вдоль  и  поперек  чуть  ли
не  все  улочки  между  Кур  Бельзанс  и  Афинским  бульваром.  Сна¬
чала  она,  наверное,  решила  идти  домой,  а  потом  передумала.  Мы
пересекли  еще  Кур  Бельзанс,  затем  улицу  Республики.  Она  устре¬
милась  в  лабиринт  переулков  за  Старой  гаванью.  Мы  даже  про¬
шли  мимо  дома,  где  жили  Бинне.  И  дверь  с  бронзовым  молотком
представилась  мне  одним  из  осколков  действительности,  смешав¬
шейся  с  бредом.  Мы  быстро  миновали  фонтан  и  приблизились
к  базарной  площади  корсиканского  квартала.  Может  быть,  она
218

искала  какой-то  определенный  дом,  переулок.  Я  мог  бы  предло¬
жить  ей  свою  помощь,  но  шел  за  ней  молча,  как  будто  боялся,
что  стоит  мне  хоть  слово  сказать  —  и  она  исчезнет  навеки.
Дверь  одного  из  домов  была  окаймлена  черными  шарфами  с  се¬
ребряной  бахромой:  так  поступают  корсиканцы,  если  в  доме
лежит  покойник.  Костлявая  старуха  —  смерть  даже  в  самом  жал¬
ком  переулке  покидала  дом,  выходя  через  портал,  полный  гор¬
дого  достоинства.  Я  начал  воображать,  что  это  сон,  что  этот  мерт¬
вец  —  я  сам,  но  при  этой  мысли  сердце  мое  сжалось  до  боли...
Она  поднялась  по  лестнице,  ведущей  к  морю,  я  за  ней.  Она  резко
повернулась,  ее  лицо  оказалось  прямо  против  моего.  Невозможно
поверить,  что  она  меня  не  узнала.  Она  тут  же  быстро  сбежала
вниз  по  лестнице.
 Я  несколько  секунд  смотрел  на  ночное  море.  Оно  было  почти
закрыто  от  меня  кранами  и  мостами.  Между  причалами  видне¬
лись  полоски  воды  более  светлые,  чем  ночное  небо.  На  несколько
секунд  меня  охватило  желание  уехать.  Если  я  захочу  —  я  уеду.
Я  пробью  все.  И  отъезд  мой  будет  выглядеть  не  так,  как  у  мно¬
гих:  я  уеду  без  страха,  как  полагается  уезжать  честным  людям,
как  они  уезжали  от  века.  Уеду...  Я  вдруг  испугался,  а
когда  оглянулся,  женщина  уже  исчезла.  Можно  было  подумать,
что  она  нарочно  заманила  меня  на  эту  площадку,  чтобы  одура¬
чить.
 Я  вернулся  на  улицу  Провидения.  Я  вовсе  не  устал.  Чем  бы
мне  заняться?  Почитать?  Но  однажды  я  уже  принимался  за  чте¬
ние  от  одиночества  и  тоски,  хватит  с  меня!  Я  вновь  ощутил  ста¬
рую  —  времен  детства  —  неприязнь  к  книгам:  мне  всегда  было
стыдно  вникать  в  жизнь  выдуманную,  несуществующую.  Если  ее
нужно  придумывать,  потому  что  скроена  она  вкривь  и  вкось,  то
я  предпочел  бы  сам  ее  придумать  —  только  не  на  бумаге,  конеч¬
но.  Но  сейчас  мне  необходимо  предпринять  что-то  в  этой  невыно¬
симо  пустой  комнате.  Написать  письмо?  Но  в  мире  нет  человека,
которому  я  мог  бы  его  послать.  Я  мог  бы  написать  письмо  мате¬
ри  —  а  что,  если  она  давно  умерла?  Границы-то  давно  закрыты...
Не  вернуться  ли  мне  в  кафе?  Неужели  я  настолько  заразился
этой  суетой,  что  и  сам  не  могу  не  суетиться?  И  все-таки  я  сел  за
письмо.  Я  писал  кузену  Ивонны  Марселю.  Пусть  как  можно  ско¬
рее  переговорит  обо  мне  с  дядюшкой.  Пусть  внушит  ему,  что  я
из  Саара.  Не  может  быть,  чтобы  на  большой  ферме  для  меня  не
нашлось  дела.  Правда,  с  Марселем  я  сжился,  я  прирос  к  этому
городу  сердцем,  и  многое  удерживает  меня  здесь...  Мои  размы¬
шления  прервал  стук  в  дверь.  Вошел  маленький  легионер,  кото¬
рый  в  мою  вторую  марсельскую  ночь  укладывал  меня  в  постель.
Грудь  его  покрывали  ордена;  бурнус  он  снял.  Мне  нечем  было
219

угостить  его,  кроме  сигарет  «Голуаз».  Он  спросил,  не  помешал
ли  мне.  Я  в  ответ  порвал  начатое  письмо.  Он  сел  на  мою  постель.
Мой  сосед  оказался  куда  умнее  меня:  заметив  полоску  света  под
моей  дверью,  он  прекратил  глупую  бесполезную  борьбу  с  одиноче¬
ством.  Он  открыл  мне  то,  что  я  уже  давно  усвоил:
 —  Я  воображал,  будто  райская  жизнь  —  это  иметь  отдельную
комнату.  А  теперь  вот,  когда  все  разъехались,  как  мне  не  хва¬
тает  этих  ребят!
 —  А  куда  они?
 —  В  Германию.  Сомневаюсь  только,  что  там  забьют  тельца
в  честь  блудных  сыновей.  Их  либо  заставят  работать  в  особенно
мерзком  месте,  либо  поставят  на  самый  опасный  участок  фронта.
 Он  сидел,  прямой  как  палка,  на  краю  моей  кровати,  окутан¬
ный  струйками  дыма,  и  рассказывал:
 —  Немцы  прибыли  в  Сиди-бель-Аббес  и  распределились  на  не¬
сколько  комиссий.  Все  шло,  как  у  них  заведено...  Сначала  обра¬
щение:  пусть,  дескать,  легионеры  немецкого  происхождения,  по
какой  бы  причине  они  ни  оставили  родину,  явятся  в  комиссии.
Родина  призывает  их,  ну  и  тому  подобное.  Великодушие  нашей
страны  и  т.  д.  И  тут  к  ним  валом  повалили  немцы  из  Иностран¬
ного  легиона,  из  рядовых  и  унтер-офицеров.  Но  члены  комиссии
проверяли  всех  под  лупой  и  отобрали  очень  немногих.  Остальных
отправили  обратно.  Но  вышло  так,  что,  обратясь  в  комиссию,
немцы  из  Легиона  нарушили  свою  присягу  французам.  А  когда
их  немцы  не  взяли,  французы  отдали  их  под  трибунал.  Всех  при¬
судили  к  каторжным  работам  на  африканских  рудниках.
 Эта  история  мне  не  понравилась.  Я  спросил  соседа,
как  ему  самому  удалось  пройти  через  рогатки  комиссии.  Он  от¬
ветил  :
 —  Я  —  другое  дело.  Я  еврей.  Великодушные  призывы  ко  мне
не  относились...
 А  что  привело  его  в  Иностранный  легион?  Мой  вопрос  напом¬
нил  ему,  наверное,  о  многих  неприятностях.
 —  Я  попал  туда  из-за  войны...  И  завербовался  на  весь  ее
срок.  Это  длинная  история,  не  стану  вас  утомлять...  Но  благодаря
ранениям  и  орденам  меня  комиссовали...  Расскажите  мне  лучше,
куда  подевалась  эта  красивая  девушка?..  Знаете,  я  вам  очень
завидовал.
 Я  не  сразу  понял,  что  он  говорит  о  Надин.  А  он,  оказывается,
все  глаза  проглядел,  разыскивая  ее,  когда  догадался,  что  наш
роман  завершен.  Он  говорил  о  Надин  так,  как  впору  было  бы
говорить  мне.  Его  слова  любви  наполнили  мою  душу  леденящим
холодом  —  будто  порывы  ветра  силились  разорвать  облака  моей
очарованности  другой  женщиной,  незнакомкой.
 220

Глава  пятая
 I
 В  последние  дни  я  ее  не  встречал.  Наверное,  она  решила
поставить  крест  на  бессмысленных  поисках  или,  может  быть,
нашла  того,  кого  искала.  Сердце  мое  сжималось  от  мысли,  что  она
уже  в  открытом  море,  на  том  самом  пароходике,  идущем  на  Мар¬
тинику,  о  котором  толковали  на  этой  неделе.  А  то  сердце  вдруг
подсказывало,  что  я  опять  ее  встречу,  неважно  где  и  когда.
Я  пытался  отделаться  от  ожидания,  как  от  наваждения.  Но  по
привычке  все  еще  сидел  лицом  к  входной  двери.
 Визуально  я  знал  многих  из  этого  бесконечного  потока  бе¬
женцев.  Он  ежедневно,  ежечасно  разбухал.  И  ни  уловки  полицей¬
ских,  ни  облавы,  ни  опасность  попасть  в  концлагерь,  ни  драко¬
новские  предписания  префекта  департамента  Буш-дю-Рон  —
ничто  не  могло  удержать  наплыва  потерянных  душ  в  Марсель:
сейчас  их  было  здесь  больше,  чем  коренных  жителей.  Я  считал,
что  беженцы  потеряли  свои  души,  потому  что  оставили  свои
истинные  жизни  и  судьбы  в  странах,  откуда  бежали,  за  колючей
проволокой  лагерей  в  Гуре  или  Верне,  на  полях  войны  в  Испании,
в  фашистских  застенках  и  сожженных  городах  Северной  Фран¬
ции.  И  как  бы  они  ни  пыжились  представиться  живыми,  какие
бы  планы  ни  строили,  в  какие  бы  пестрые  одежды  ни  рядились,
в  какие  экзотические  страны  ни  получали  бы  визы  —  все  равно
они  потерянные  души.  Меня  им  не  обмануть:  я  вижу,  как  имен¬
но  они  добиваются  отъезда.  Меня  поражало  одно:  почему  пре¬
фект,  хозяева  города  и  чиновники  продолжали  делать  вид,  будто
этот  поток  потерянных  душ  можно  упорядочить  данной  им
властью.  Глядя  на  беженцев,  я  пугался,  что  этот  поток  увлечет
и  меня,  меня  —  но  ведь  я  жив  еще  и  во  что  бы  то  ни  стало  хочу
остаться!  А  поток  грозит  утащить  меня  насильно...
 Я  с  моим  подтверждением  посцешил  в  отдел,  занимавшийся
иностранцами  с  временными  прописками.  Обрюзгший  чиновник
разглядывал  нас,  горстку  людей  с  разными  подтверждениями
виз  в  руках,  с  просроченными  пропусками  и  свидетельствами  об
освобождении  из  лагерей,  будто  мы  не  из  других  стран  сюда  попа¬
ли,  а  с  других  планет,  в  то  время  как  только  жители  его  соб¬
ственной,  избранной  планеты  имеют  право  на  жизнь.  Меня  посла¬
ли  в  другой  отдел,  потому  что  продление  временной  прописки  на
такой  срок  запрещено.  В  исключительных  случаях  выдавался  вре¬
менный  вид  на  жительство.
 Вы  сами  знаете  улицу  Станисла  Лорена.  Вы  сами  стояли
под  дождем  и  снегом  в  самых  разных  очередях,  которые  выстраи¬
221

вались  этой  ужасной  голодной  зимой,  чтобы  получить  продоволь¬
ственные  карточки,  а  точнее  говоря  —  за  разрешением  жить
и  питаться  в  Марселе.  Вы  видели  польских  и  чешских  беженцев,
абсолютно  никому  не  нужных  даже  как  пушечное  мясо  —  ведь
их  страны  подчинились  врагу;  голодные,  оборванные,  они  сло¬
жили  свое  бесполезное  оружие,  и  теперь  никому  не  было  до  них
дела.  Все  эти  остатки  разбитых  армий,  бог  знает  как  уцелевшие
и  делавшие  вид,  будто  они  еще  могут  пригодиться,  обязательно
должны  были  зарегистрироваться.  Здесь  я  встретил  маленького
дирижера,  которого  так  трясло  от  холода,  словно  он  только  что
выполз  из  гроба,  чтобы  еще  раз  зарегистрироваться  вместе  с  жи¬
выми;  легионера,  жившего  в  соседнем  номере,  цыганку,  привя¬
завшую  своих  детей  платком  к  спине,  здесь  я  встретился  с  самим
собой.
 Вы  знаете,  как  выглядит  этот  ад  изнутри.  Вы  видели  эту
свору  очкастых  дамочек  в  кудельках,  их  лапки  с  красными  лаки¬
рованными  коготками,  которыми  они  выцарапывают  досье  из
настенных  стеллажей,  и  в  зависимости  от  того,  к  какому  приви¬
дению  ты  попал,  злющему  или  мирному,  ты  выходишь  из  этого
ада  либо  осчастливленный,  либо  скрежеща  зубами.  Мне  они
объявили,  что  я  получу  временный  вид  на  жительство,  если
я  вместо  обычных  доказательств  моего  намерения  уехать  сообщу
им  точную  дату  отплытия  моего  парохода  и  транзитную  визу  на
проезд  через  Соединенные  Штаты.
 II
 Я,  слегка  ошарашенный,  зашел  в  «Мон  Верту»,  чтобы  пере¬
вести  дух.  Первой,  кого  я  увидел,  когда  стал  в  состоянии  ясно
смотреть  на  вещи,  была  она,  эта  женщина.  Она  стояла,  присло¬
нясь  к  стене,  позади  столика,  за  который  я  любил  садиться.
Я  быстро  взял  себя  в  руки  и  сел  за  тот  же  столик.  Ее  рука  с  ми¬
нуту  пролежала  на  спинке  моего  стула.  Сидевший  по  соседству
человек  перегнулся  ко  мне  и  сообщил,  что  на  этой  неделе  он  по¬
падет  в  Оран  —  на  пароходе,  везущем  туда  рулоны  проволоки.
Он  был  уже  в  английском  консульстве  и  получил  визу  в  Танжер.
У  этого  человека  была  такая  манера  шептать,  как  у  актеров,  —
слышали  его  все  сидящие  вокруг.  Крутящаяся  дверь  повернулась,
и  в  «Мон  Верту»  вошла  моя  соседка  с  догами,  которые  радостно
Заскулили,  увидев  меня.  Она  крепче  натянула  поводок  и  весело
поздоровалась  со  мной.  За  столиком  напротив  двое  спорили,  как
это  получается,  что  при  проходе  парохода  через  Гибралтар  удает¬
ся  создавать  эффективные  дымовые  завесы.  А  ее  рука  все  еще
лежала  на  спинке  моего  стула.  Я  взглянул  на  нее  снизу  вверх.
 222

Ее  небрежно  постриженные  волосы  растрепались  под  капюшоном.
Вдруг  она  сделала  единственное  движение,  имевшее  для  нее
смысл,  —  прижала  кулачки  к  ушам.  И  выбежала  из  кафе.
 Я  тоже  мгновенно  оказался  на  улице.  Здесь  меня  схватили
за  рукав:
 —  Твой  Вейдель  мог  бы  поблагодарить  меня,  —  это  был
Паульхен.
 Я  хотел  вырваться,  но  не  тут-то  было.
 —  Ну  в  чем  дело?  —  удивился  Паульхен.  —  У  меня  из-за
твоего  Вейделя  мозоли  на  языке.  Многие  его  не  любят  и,  надо
заметить,  не  без  оснований.  Мне  пришлось  нажать  на  все  педали.
Я  своего  времени  не  пожалел,  я  пробивал  его  дела  в  разных  ко¬
митетах,  а  он  не  может  зайти  ко  мне,  оказать  внимание,  побла¬
годарить.
 —  Извини,  Паульхен,  —  последним  усилием  воли  я  заставил
сердце  биться  ровно,  внешне  оставаясь  невозмутимым,  —  это
исключительно  моя  вина.  Мне  давно  следовало  поблагодарить
тебя  от  его  имени.  Он  так  устроен,  что  для  него  визит  в  комитет,
жест,  который  для  нас  ничего  не  стоит,  —  предприятие  трудно¬
выполнимое.
 —  Кривлянье  все  это!  —  воскликнул  Паульхен.  —  При  дру¬
гих  обстоятельствах  он  делал  жесты,  куда  более  обременительные
для  него.
 Мне  нужно  было  немедленно  успокоить  Пауля,  и  я  пригласил
его  на  аперитив.
 —  Ты  не  имеешь  права  отказываться,  —  сказал  я.  —  Ведь,
в  сущности,  угощаешь  ты.  Ведь  это  ты  посоветовал  мне...
 Он  согласился.  Мы  выпили  с  ним.  Я,  естественно,  чувствовал,
что  ему  скучно  со  мной.  Он  вертел  головой  по  сторонам,  нервни¬
чал,  пока  наконец  не  извинился  и  не  пересел  за  другой  стол,  где
компания  мужчин  и  женщин  шумно  его  приветствовала.
 III
 Я  поступил,  как  посоветовал  мне  маленький  мексиканский
консул.  Выбора  у  меня  не  было.  Это  был  единственный  человече¬
ский  совет,  который  получил  лично  я,  давно  оставшийся  без  вся¬
ких  советчиков.  Я  пошел  в  «Бюро  путешествий».
 Оно  помещалось  в  маленьком  невзрачном  помещении.  «Разве
Страшный  суд  вершат  в  табачной  лавке  на  углу?»  —  подумал  я.
Но  для  тех,  кому  удавалось  пробиться  сюда,  помещение  каза¬
лось  просторным  и  удобным.  Модно  одетые  люди  или  беженцы
в  отрепьях  —  все  устремлялись  к  стойке  и  умоляли  оставить  им
место  на  пароходе.  У  кого-то  имелись  транзитные  визы,  но  биле¬
223

ты  не  были  оплачены,  другие  оплатили  места,  но  не  запаслись
транзитными  визами.  Все  эти  стенания  и  вымогания  разбивались
по  другую  сторону  стойки  о  грудь  смуглого  господина  с  напома¬
женной,  расчесанной  на  прямой  пробор  головой,  которого  я  од¬
нажды  встретил  в  корсиканском  квартале  в  компании  его  земля¬
ков,  когда  пил  вино  с  Жоржем  Бинне.  Подавляя  зевоту,  распи¬
равшую  его,  он  слушал  причитания  молодой  женщины,  поездку
которой  нельзя  было  перенести  на  более  поздний  срок.  Она  сту¬
чала  своими  кулачками  по  стойке.  Он  взглянул  на  нее,  вычерк¬
нул  ее  фамилию  из  списков  раз  и  навсегда  и  принялся  ковырять
острием  карандаша  в  ухе.
 Здесь  я  опять  встретился  с  маленьким  дирижером.  Его  глаза
лихорадочно  блестели.  Весь  дрожа  от  радости,  он  поведал  мне,
что  у  него  в  кармане  приглашение  в  американское  консульство,
что  транзитная  виза  ему  гарантирована,  что  контракт  с  ним
только  что  продлен,  выездная  виза  есть  и  место  на  пароходе
зарезервировано.
 Появился  полицейский.  Он  ввел  коренастого,  приземистого
мужчину,  сняв  с  него  при  входе  наручники.  Тот  начал  методич¬
но  растирать  запястья.  Мне  показалось,  будто  я  его  знаю.  Он,
поздоровался  со  мной.  Да  ведь  это  был  муж  моей  первой  сосед¬
ки!  Он  спокойно  и  обстоятельно  объяснял  корсиканцу,  что  ее  из
Бомпара  перевели  в  Кюр,  в  громадный  лагерь  на  склоне  Пири-
неев.  Его  самого  в  тот  раз  отправили  в  департамент,  оттуда  он
прибыл  в  Марсель.  Жена  хотела  последовать  за  ним,  но  этому
помешало  распоряжение,  отданное  только  в  одном  его  департа¬
менте:  все  военнообязанные  иностранцы  высылаются  в  принуди¬
тельном  порядке  в  свои  страны.  Распоряжение  это  вскоре  отмени¬
ли,  но  он  перед  этим  пытался  бежать  из-под  стражи,  был  пойман
и  опять  оказался  в  наручниках.  Нечего  и  говорить,  что  за  про¬
шедшее  время  абсолютно  все  его  документы  были  просрочены.
Он  «прибыл»  в  Марсель,  чтобы  попытаться  начать  все  сначала,
вторично  заказать  билет  на  пароход.  Корсиканец  слушал  его,
зевая  и  не  переставая  ковырять  в  ухе.  Зевая,  он  пробурчал
что-то  вроде  «невозможно».  Полицейский,  внимательно  все  слу¬
шавший,  щелкнул  наручниками  и  вытолкал  мужчину  из  комнаты.
 Вошел  хорошо  одетый  господин,  глядя  на  которого  нельзя  бы¬
ло  определить  ни  его  национальности,  ни  возраста.  Ему  выдали
целую  кучу  купюр,  он  быстро  пересчитал  их,  потом  небрежным
жестом  бросил  несколько  бумажек  на  стойку  и  попросил,  нет  —
велел  перезаказать  билет  на  будущий  месяц,  так  как  задержи¬
вается  его  виза.  Наши  взгляды  встретились,  когда  он  выходил  из
комнаты.  Не  знаю,  может  быть,  я  внушил  себе  это  позже,  но  мне
кажется,  что  я  уже  тогда  ощутил  желание  узнать,  кто  он  такой.
 224

Я  словно  предчувствовал,  что  нам  придется  столкнуться  в  жизни.
Подошла  моя  очередь.  Я  предъявил  свое  подтверждение  визы.
 Корсиканец,  зевая,  принял  к  сведению,  что  Вейдель  и  Зейдлер—
одно  и  то  же  лицо.  Этого  господина  здесь  ждут  давно,  досье  его
в  порядке,  проезд  оплачен,  и  ему,  корсиканцу,  нет  ничего  проще,
чем  оставить  для  господина  Зейдлера  место  на  пароходе,  если,
помимо  визы,  господин  Зейдлер  предъявит  и  транзитные  визы.
Сначала  американскую,  ну  а  испанская  и  португальская  —  это
так,  пара  пустяков.  Он  небрежно  взглянул  на  меня,  и  мне  поче¬
му-то  почудилось,  будто  его  взгляд  состоит  из  струйки  мельчай¬
ших  капелек  —  я  даже  утер  лицо.
 Я  отошел  в  сторону  и  прочел  подтверждение  того,  что  билет
мой  оплачен.  Эту  бумажку  он  выписал  мне  без  лишних  слов.
Уходя,  я  еще  раз  посмотрел  в  его  сторону;  к  моему  удивлению,
его  сытое  смуглое  лицо  оживилось,  он  кому-то  улыбался.
 Конечно,  никто  из  нас  не  смог  бы  заставить  его  не  зевать;
он  улыбался  маленькому  жалкому  человечку,  появившемуся
в  дверях.  Одет  этот  человечек  был  в  грязное  пальтецо,  уши  его
покраснели  от  холода.  Не  обращая  внимания  на  умоляющие
голоса  просителей  транзитных  виз,  он  сухо  проговорил,  обра¬
щаясь  к  корсиканцу,  который  явно  обрадовался  его  приходу:
 —  Послушай-ка,  Хосе,  Бомбелло  едет  только  до  Орана.  Мы
все  еще  ждем  груз  медной  проволоки.
 Корсиканец,  отметив  карандашом  то  место  в  досье,  на  кото¬
ром  он  остановился,  сказал  дружелюбно:
 —  Если  вам  придется  уйти  раньше  срока,  не  забудь  передать
от  меня  привет  друзьям  в  Оране.  А  Розарио  —  особый  привет!
 Он  изобразил  что-то  вроде  воздушного  поцелуя.
 Человечек  слабо  улыбнулся  и  исчез,  как  мышка.
 IV
 От  нечего  делать  я  пошел  за  ним  следом.  Он  приподнял
узенький  воротник  пальто.  Ветер  был  такой  порывистый,  что  на
воде  Старой  гавани  образовались  воронки.  Пальто  на  нас  обои^
были  явно  не  по  сезону.  Мне-то  полегче,  а  он  южанин.  Мы  мед¬
ленно  ковыляли  по  правой  стороне  гавани.  Перед  крохотным,
невыразимо  жалким  кафе  человечек  остановился.  Остаток  выве¬
ски  с  чудными  завитушками,  стершимися  от  времени,  объяснили
мне  все:  в  далекие  времена,  когда  царили  мир  и  солнце,  сюда
приходили  посидеть  африканцы.  Человечек  шмыгнул  за  дверь,
занавешенную  пологом  из  стекляруса.  Прошло  две  минуты,  и  я
последовал  за  ним.  Просто  так,  от  нечего  делать.  Мой  человечек
сидел  в  кругу  себе  подобных:  компания  состояла  из  пяти  при-
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
225

шибленных  жизнью  мышек,  грустного  мулата  и  старого  цирюль¬
ника  из  соседнего  дома.  Пена  на  оставленном  им  помазке  навер¬
няка  давно  превратилась  в  лед.  По-моему,  они  собрались  здесь  без
всякого  дела.  Хрзяин  вышел  из-за  буфетной  стойки  и  сел  между
двумя  уличными  девицами,  посиневшими  от  холода.  Кафе  оцепе¬
нело  от  холода  ц  безделья.  А  каменный  пол,  по  которому  даже
блохи  не  стали  бы  прыгать!  А  эти  проклятые  стеклярусные  нити,
подрагивающие  от  любого  дыхания  ветра!  Большего  запустения
не  только  в  Марселе,  но  и  во  всех  портах  Средиземноморья  не
сыщется!  Но  ничего  худого  здесь  произойти  не  может  —  разве
что  гости  выпьют  по  аперитиву  в  день,  когда  продажа  алкоголя
запрещена.
 Передо  мной  поставили  стаканчик  вина.  Все  смотрели  на  меня
с  назойливым  любопытством.  Я  решил  дождаться,  пока  со  мной
заговорят.  После  двадцати  минут  молчания  мое  присутствие  сде¬
лалось  для  них  невыносимым.  Мой  человечек  пошептался  о  чем-
то  с  соседями.  Потом,  шаркая  ногами,  подошел  к  моему  столику
и  спросил,  не  жду  ли  я  кого-то.
 —  Да,  —  ответил  я.
 Но  он  был  не  из  тех  людей,  что  удовлетворяются  однослож¬
ными  ответами.
 —  Вы  ждете  Бомбелло?
 Я  вопросительно  взглянул  на  него.  Его  мышиные  глазенки
выражали  беспокойство.
 —  Нет  смысла  ждать,  мсье.  У  него  неожиданные  обстоятель¬
ства...  В  лучшем  случае  он  будет  завтра...
 —  Вы  не  возражаете,  господа,  —  сказал  я,  —  если  я  выпью
свое  вино  в  вашем  обществе?..
 Через  некоторое  время  я  осторожно  поинтересовался,  как  на¬
счет  судна  в  Оран.  Это,  объяснили  мне,  португальская  коробка.
Пойдет  с  грузом  медной  проволоки.  Но  пока  что  немцы  не  дают
разрешения  на  выход  в  море.  Из  Орана  они  пойдут  в  Лиссабон,
скорее  всего  с  грузом  кожи.  А  бумаги-то  у  меня  имеются?..  Будь
они  у  меня,  мне  незачем  было  бы  ждать  Бомбелло,  возра¬
зил  я.  Я  мог  бы  прямиком  отправиться  в  «Траспор  маритим».  Мой
человечек  начал  жаловаться,  что  дело,  мол,  рискованное,  что  он
ставит  на  кон  разрешение  на  перевозки  и  свою  лицензию.  Я  для
вида  усомнился,  что  его  лицензия  оформлена  по  всем  правилам.
Слово  за  слово,  и  мы  постепенно  дошли  до  стоимости  проезда.
Услышав  названную  сумму,  я  схватился  за  голову.
 Если  говорить  откровенно,  я  просто  хотел  скоротать  послеобе¬
денное  время.  Путешествие  по  маршруту  Оран  —  Лиссабон  меня
ни  в  малейшей  степени  не  интересовало...  Только  успели  они  сде¬
лать  мне  новое  предложение,  назвав  более  сходную  цену,  как  за¬
226

дрожал  стеклярус,  и  на  пороге  кафе  появилась  моя  незнакомка.
Она,  видно,  бежала  против  ветра,  силясь  кого-то  догнать.  Я  под¬
нялся,  сделал  несколько  шагов  ко  входу.  Она  взглянула  в  мою
сторону.  Не  могу  сказать,  узнала  ли  она  меня.  А  если  и  да,  то
приняла  скорее  всего  за  одного  из  тех  искателей  транзитной
визы,  которых  время  от  времени  встречала  в  городе.  Очень  может
быть,  что  лицо  мое  слишком  изменилось  в  это  мгновение:  я  был
не  просто  поражен,  я  испугался,  увидев  ее,  и  ноги  мои  налились
свинцом  —  почему,  я  не  могу  объяснить,  и  никто  мне  объяс¬
нить  не  сможет.  Она  выбежала  из  кафе,  и  тотчас  же  нелепый
страх  оставил  меня.  Сейчас  я  боялся  только  одного  —  что  она
опять  пропадет.  Побежал  за  ней.  Я  задержался  в  кафе  на  какую-
то  секунду,  а  на  улице  уже  никого  не  было.  Наверное,  она  вско¬
чила  в  трамвай,  шедший  по  улице  в  сторону  центра.
 Я  вернулся  на  свое  место.  Сидевшие  за  столом  встретили  меня
улыбками,  они  уже  немного  согрелись.  Цирюльник  спросил  меня,
не  поссорился  ли  я  с  ней.  Его  слова  попали  в  точку:  у  меня  са¬
мого  было  такое  чувство,  будто  мы  с  ней  Давно  знакомы,  будто
мы  долго  жили  вместе,  а  вот  недавно  поссорились.  Происшествие
это  настроило  собравшихся  в  мою  пользу.  Наверное,  людям  вооб¬
ще  приятно  открывать  в  новых  знакомых  понятные  им  качества.
Все  стали  советовать  мне,  чтобы  я  поскорее  с  ней  помирился.
А  то  вдруг  будет  поздно...  Когда  я  прощался,  они  велели  мне
прийти  на  другой  день:  вечером  в  девять  прибудет  Бомбелло.
 V
 Я  сел  за  столик  в  следующем  кафе  —  а  что  мне  было  делать?
Кафе  называлось  «Брюлер  де  Лу».  Проходя  мимо  кафе  «Конго»,
я  увидел  на  отапливаемой  веранде  корсиканца  из  «Бюро  путе¬
шествий».  Он  узнал  меня  и  с  улыбкой  кивнул.  Я  объяснил  его
улыбку  тем,  что  показался  ему  рангом  выше,  чем  обычные  бе¬
женцы.  И  вообще  в  «Брюлер  де  Лу»  иногда  заходят  настоящие
французы.  Им  нет  нужды  толковать  о  визах.  Зачем,  когда  можно
обсудить  возможные  спекуляции?  Я  услышал  даже  упоминание
о  неком  судне,  отправляющемся  в  Оран.  Но  если  посетители
«Мон  Верту»  на  все  лады  обсуждали  возможности  отъезда,  здеш¬
ние  клиенты  старались  обмозговать,  как  можно  поживиться  на
грузе  медной  проволоки.
 Вода  и  воздух  в  Старой  гавани  были  голубыми.  Вам  ведь  зна¬
ком  этот  ясный  послеполуденный  голубой  свет,  холодные  лучи
которога  заглядывают  в  каждый  уголок,  и  оказывается,  что  везде
до  тошноты  пусто.  За  моим  столом  сидела  толстая  завитая  дама.
Она  пожирала  несметное  количество  устриц.  Делала  она  это  с  тос¬
15*
 227

ки:  ей  окончательно  отказали  в  визе,  и  она  решила  прокутить
свои  деньги.  Но  что  можно  было  сейчас  купить  за  деньги,  кроме
вина  и  моллюсков?..
 Близилось  время  ужина.  Консульства  закрывались.  Все  пре¬
тенденты  на  транзитные  визы,  мучимые  страхом,  заполняли
«Брюлер  де  Лу»  и  другие  заведения.  Воздух  оглашался  их  немыс¬
лимой  болтовней,  невообразимой  смесью  путаных  советов  и  от¬
кровенной  беспомощности.  Я  положил  на  стол  деньги,  собравшись
перейти  в  «Мон  Верту».
 И  тут  в  «Брюлер  де  Лу»  вошла  она.  У  нее  все  еще  было  оби¬
женное  лицо  ребенка,  которого  пригласили  поиграть,  а  вместо
этого  посмеялись  над  ним.  Она  тщательно  оглядела  всех,  сидя¬
щих  в  кафе.  Видимо,  она  и  на  сей  раз  не  нашла  того,  кого  иска¬
ла;  пожав  плечами,  она  вышла.  Мне  моментально  вспомнился
совет,  который  я  получил  в  полдень:  торопись,  а  то  вдруг  будет
поздно!
 Я  шел  за  ней  по  Каннебьер.  Я  уже  понял,  что  ее  беготня  по
городу  —  какой  бы  решительный  вид  у  нее  ни  был  —  не  имеет
смысла...  Давно  перестал  дуть  мистраль.  А  без  его  ледяных  поры¬
вов  эта  ночь,  средиземноморская  ночь,  будет  вполне  терпимой.
Незнакомка  перешла  на  другую  сторону  Каннебьер  перед  Кур  д’
Асса.  Я  вдруг  увидел,  как  она  устала,  —  она  с  трудом  передви¬
гала  ноги.
 Напротив  мексиканского  консульства  стояла  скамейка.
Я  узнал,  нет,  скорее  угадал  в  темноте  большой  овальный  герб
с  орлом  на  кактусах.  Для  незнакомки,  думаю  я,  этот  герб  был
обыкновенным  куском  матовой  поверхности,  а  ворота  консуль¬
ства  —  одни  из  тысяч  городских  ворот,  запираемых  на  ночь.  Но
меня  не  оставляло  чувство,  будто  между  этим  гербом  и  мной
существует  какая-то  связь.  Может  быть,  такая  же,  как  привязан¬
ность  крестоносца  к  своим  реликвиям.  Я  сам  не  знаю  точно,  за¬
чем  и  почему  так  вышло,  но  герб  этот  украшает  мой  щит:  мою
визу  и  мою  транзитную  визу.  Если  я,  конечно,  получу  ее,  тран¬
зитную  визу...  И  сейчас  между  нами  тоже  была  какая-то  связь.
 Я  сел  на  другой  конец  скамейки.  Женщина  повернулась  ко
мне.  Ее  глаза,  ее  лицо,  душа  ее  кричали  мне,  умоляли:  оставьте
меня  одну,  оставьте  меня  в  покое!  Я  немедленно  встал  и  ушел.
 VI
 Я  отправился  к  Бинне.  Клодин  занималась  тем,  что  выбирала
из  местного  эрзац-кофе,  состоявшего  на  сей  раз  не  из  ячменных
зерен,  а  из  сушеного  гороха,  настоящие  кофейные  зерна.  Она  при¬
несла  в  жертву  карточки  на  кофе  за  целый  месяц,  чтобы  сварить
228

одну-единственную  чашечку  хорошего  кофе  для  дорогого  гостя,
для  доктора.  А  он  сегодня  был  донельзя  расстроен.
 Он  отказался  от  места  на  пароходе,  шедшем  на  Мартинику,
заказав  себе  на  следующий  месяц  билет  на  судно,  отходящее  из
Португалии.  А  теперь  ему  не  дали  транзита  через  Испанию.  Эта
случайность  перечеркивала  все  планы.  Врач  уже  разузнал,  в  чем
дело:  оказывается,  в  консульстве  его  перепутали  с  его  однофа¬
мильцем,  тоже  врачом,  который  во  время  гражданской  войны
в  Испании  заведовал  медицинской  службой  интербригад.  Я  спро¬
сил,  был  ли  он  сам  в  Испании.
 —  Я?  Нет.  Тогда,  наверное,  каждый  задавался  вопросом,  не
нужен  ли  он  там.  Я  для  себя  ответил  на  этот  вопрос  отрицатель¬
но.  У  меня  как  раз  тогда  появился  шанс  попасть  в  клинику
«Сент-Эвриан».  Это  была  бы  очень  серьезная  работа  и  на  долгий
срок.
 —  И  вас  приняли  туда?..
 —  Дело  с  приемом  затянулось,  —  сказал  он  устало,  —  как  и
любое  дело  в  этой  стране.  А  потом  началась  война.
 —  Ваш  однофамилец  успел  к  этому  времени  уже  вернуться
из  Испании,  не  правда  ли?
 —  Да.  Более  того,  он  оказался  здесь  же,  в  Марселе.  Я  собрал
о  нем  сведения.  Вся  нелепость  ситуации  в  том,  что  он  даже  не
пытался  получить  транзитную  визу.  Подай  он  заявление,  ему
сразу  отказали  бы,  нас  бы  не  перепутали,  и  я  получил  бы  свою.
А  он,  этот  мой  однофамилец,  никуда  за  ней  не  обращался.  Как
мне  рассказали  его  друзья,  он  с  фальшивыми  документами  нашел
путь  в  Португалию.  Чуть  ли  не  пешком,  через  горы...  Видно,  он
любитель  приключений,  мой  однофамилец.  Ну  а  поскольку  о  вра¬
че  с  такой  фамилией  испанское  консульство  имело  неблагоприят¬
ные  сведения,  в  визе  отказали  мне.
 Во  время  его  рассказа  я  поглядывал  на  мальчика.  Он  слушал
своего  доктора,  открыв  рот.  Много  бы  я  дал  за  то,  чтобы  понять,
о  чем  он  думает.  Как  напряженно  вслушивался  он  в  слова  рас¬
сказа  о  приключениях  документов,  о  попытках  вырваться  из  дев¬
ственных  лесов  досье!
 Клодин  принесла  кофе.  На  нас,  давно  не  пробовавших  настоя¬
щего,  оно  подействовало,  как  вино.  Усталость  как  рукой  сняло.
Я  ни  с  того  ни  с  сего  ощутил  потребность  помочь  врачу.  Расхвас¬
тался,  что  знаю  способ  попасть  в  Лиссабон  через  Оран.  Есть  ли
у  него,  врача,  деньги?  Лицо  мальчика,  наблюдавшего  за  нами,
стало  куда  более  напряженным,  чем  лицо  врача.  Вдруг  мальчик
повернулся  лицом  к  стене  и  натянул  одеяло  на  голову.  Тут  врач
поднялся.  Ему  ничего  так  не  хотелось,  как  «еще  раз  выслушать
мои  советы,  причем  наедине».  Он,  держа  меня  под  руку,  потащил
229

меня  по  переулкам.  Я  вынужден  был  объяснить  ему  подробности,
хотя  сам  толком  не  знал,  как  обстоит  дело.  Прежде  всего  его
интересовало,  как  именно  он  сможет  использовать  мои  советы.
Он  с  жадностью  впитывал  все  объяснения,  даже  самые  абсурд¬
ные.  На  углу  улицы  Республики  он  пригласил  меня  поужинать
вместе.  Я  согласился,  хотя  прекрасно  понимал,  что  он  пригласил
меня  не  из  личной  симпатии,  а  потому,  что  я  знаю  кое-какие
ходы  и  выходы.  Завтра  в  кафе  он  будет  рассказывать,  что  он,
дескать,  ужинал  с  одним  человеком,  который  знает  эти  самые
ходы  и  выходы.  Но  я  согласился.  Я  был  одинок,  и  мне  ужас  как
не  хотелось  провести  остаток  вечера  в  моей  пустой  комнате
наедине  с  пачкой  «Голуаз»  и  неотвязной  картиной  перед  гла¬
зами.
 Мы  вошли  в  пиццарию.  Он  посадил  меня  лицом  к  открытому
окну.  Велел  официанту  принести  три  прибора.  Взглянул  на  часы
и  заказал  пиццу  за  двенадцать  франков.  Принесли  розовое  вино.
Первые  две  рюмки  розового  всегда  пьются  как  водичка.
 —  Расскажите,  пожалуйста,  снова  все,  что  вам  известно  о  па¬
роходе,  идущем  в  Оран!  —  попросил  он.
 Итак,  я  в  третий  раз  повторил  ему,  как  увидел  этого  малень¬
кого,  жалкого  человека-мышку  в  приемной  корсиканца,  как  по¬
шел  за  ним  следом,  чтобы  узнать  подробности  о  переезде  в  Оран.
Точно  так  же  он,  врач,  пошел  сейчас  за  мной,  чтобы  узнать  эти
подробности  у  меня.  Сейчас  не  я,  а  он  сидел  лицом  к  двери.
Вдруг  выражение  его  глаз  изменилось:
 —  Прошу  вас,  расскажите  все  это  Мари!
 Я  повернулся.  К  столу  подходила  она,  эта  женщина.  Глаза  ее
видели  только  моего  собеседника.  Она  ничего  не  сказала,  только
кивнула  слегка,  как  бы  привычно  соглашаясь  с  тем,  что  предла¬
гал  врач.
 Она  посмотрела  на  меня.  Бывают  случаи,  когда  издали
узнать  легче,  чем  вблизи;  я  не  приложил  никаких  усилий,  чтобы
помочь  ей  узнать  меня.  Меня  била  дрожь.  Тем  временем  при¬
несли  пиццу  величиной  с  колесо  небольшого  автомобиля.  Офи¬
циант  разрезал  ее  на  три  равные  части.  Врач  сказал:
 —  Ты  бы  поела,  Мари,  у  тебя  очень  усталый  вид.
 —  Опять  все  впустую,  —  ответила  она.
 Он  взял  ее  руку.  Я  не  ощутил  ревности.  Но  у  меня  было
такое  чувство,  будто  я  просто  обязан  вовремя  отнять  у  него  то,
чего  он  не  заслужил,  с  чем  он  наверняка  не  умеет  обращаться.
Я  и  впрямь  взял  его  за  запястье.  Он  чуть-чуть  повернул  руку,
и  я  увидел  циферблат  его  часов:  женщина  осторожно  ссазбо-
дила  свои  пальцы  из  его  ладони.  Взяв  себя  в  руки,  я  сказал,
что  мне  самое  время  уходить.  Врач  расстроился:  он-де  считал,
230

что  у  меня  вечер  свободен.  Еще  он  сказал,  что  ему  нипочем  не
съесть  одному  такую  пиццу.  Раз  Мари  не  голодна...  Но  мне  не¬
чего  беспокоиться,  он  расплатится  за  меня  своими  хлебными
карточками.  А  главное  —  я  обязан  все  объяснить  Мари.  Он  на¬
лил  мне  розового  вина.  Опрокинув  стаканчик  в  себя,  я  сообра¬
зил,  что,  если  я  уйду,  женщина  останется  с  врачом.  Со  мной
она  не  пойдет  —  это  исключено.  Я  выпил  еще  стаканчик
и  снова  налил.  Рассказал  в  четвертый  раз  об  этом  деле,  кото¬
рое  казалось  мне  не  стоящим  внимания.  Женщина  слушала  эту
историю  с  тем  же  равнодушием,  с  каким  я  ее  рассказывал.
А  врач  никак  не  мог  наслушаться  досыта.  Но  ведь  какой  неле¬
постью,  нелепостью,  не  знающей  границ,  были  эти  усилия  сме¬
нить  один  горящий  город  на  другой,  эта  пересадка  с  одной  спа¬
сательной  шлюпки  в  другую  посреди  бушующего  моря!
 —  Вам  придется  поехать  одному,  —  сказал  я.  —  Это  рейс  не
для  женщин,  тут  и  говорить  не  о  чем.
 —  Со  мной  можно  говорить  обо  всем,  —  быстро  заметила
она.  —  Я  одного  хочу  —  уехать  подальше  отсюда.  А  как  —
мне  все  едино!  Я  ничего  не  боюсь!
 —  Тут  дело  не  в  страхе.  Мужчину  можно  спрятать  где
угодно,  его  можно  ссадить  по  дороге,  а  женщину...  Нет,  на  та¬
кой  риск  они  не  пойдут.
 Мы  впервые  посмотрели  друг  другу  в  глаза.  Мне  кажется,
она  меня  узнала.  Я  не  о  том  говорю,  что  она  вспомнила  о  на¬
ших  частых  встречах,  нет.  Просто  она  узнала  во  мне  незнаком¬
ца,  неизменно  попадающегося  на  ее  пути.  К  добру  ли  это  —  как
знать...
 Врач  велел  принести  еще  бутылку  розового;  ведь  первую  я
опустошил  почти  один.  И  пока  я  попивал  вино,  я  взвешивал
про  себя  ее  слова:  «Я  одного  хочу  —  уехать  подальше  отсю¬
да.  А  как  —  мне  все  едино!»  И  хотя  я  слышал  подобные  вы¬
крики  по  сто  раз  в  день,  в  ее  устах  эти  слова  прозвучали  как-
то  по-новому,  свежо  в  своей  отрешенности  и  естественности.  Эта
женщина  словно  пыталась  убедить  меня  здесь,  перед  открытым
огнем,  перед  столиком  с  пиццей,  что  боится,  как  бы  смерть  не
исказила  однажды  и  ее  черты.  Несколько  секунд  я  размышлял
об  этом  самом  простом  виде  разрушения,  о  неминуемом  конце
всего  живого.  Ее  маленькое  бледное  лицо  плыло  передо  мной  в
розовом  искрящемся  тумане;  врач  снова  потянулся  к  ее  руке,  но
я  успел  преградить  ему  путь,  привстав,  чтобы  взять  бутылку.
Врач  сказал:
 —  Ты  к  этому  времени  все  равно  не  успеешь  оформить  до¬
кументы.  А  если  и  да,  то  вполне  можешь  поехать  и  через
Испанию.
 231

Я  налил  всем  троим.  И  пока  я  пил  свое  вино,  я  понял,  что
должен  вытеснить  этого  человека  из-за  стола,  из  пиццарии,  из
города  —  за  море!  И  чем  скорее,  тем  лучше.
 VII
 Признаюсь  вам  откровенно,  я  преследовал  эту  пару  по  пя¬
там.  Мне  не  было  стыдно:  ведь  если  разобраться,  я  был  им  не
в  тягость,  а  скорее  в  радость.  Поводом  для  моих  появлений  слу¬
жили  переговоры  о  поездке  в  Оран.  Я  говорил  об  этом  с  вра¬
чом,  с  человеком-мышкой,  а  также  с  Бомбелло,  с  которым
успел  познакомиться.  Эго  был  худощавый  корсиканец  с  усика¬
ми,  с  внешностью  заурядного  обывателя;  вряд  ли  он  знал  дру¬
гой  курс  кроме  Аяччо  —  Марсель.  Я  объяснил  врачу,  что  паро¬
ходик  может  отойти  в  любую  минуту,  а  может  и  простоять  у
причала  несколько  недель.  Окончательно  ли  он  решился  ехать?
Опустив  глаза,  он  ответил,  что  после  долгих  сомнений  беспо¬
воротно  решился  ехать.  Он  рассчитывает  встретить  Мари  в  Лис¬
сабоне.
 Я  подолгу  ждал  врача  в  квартире  Жоржа  Бинне,  испытывая
на  себе  недоумевающие  взгляды  Клодин:  с  чего,  мол,  я  так  к
ним  зачастил?..  Мальчик  тоже  молча  ждал  врача,  который  стал
менее  внимателен  и  приветлив  —  мальчик  выздоравливал.
 Врач  тащил  меня  за  собой  в  пиццарию,  где  мы  ждали  Ма¬
ри.  Он  удивлял  меня,  объясняя,  что  твердо  обещал  Мари  при¬
вести  меня:  в  присутствии  постороннего  не  так  остро  ощущает¬
ся  близкая  разлука.  Он  же  согласен  на  все,  что  способно  хоть
немного  отвлечь  или  развеселить  Мари.  Часто  нам  приходилось
подолгу  сидеть  вдвоем.  Я  всегда  видел,  что  она  входит,  по  лицу
врача  —  оно  странным  образом  изменялось,  на  нем  появлялось
необъяснимое  для  меня  выражение  недоверия  и  озабоченности.
Пока  мы  сидели  вдвоем,  я  мысленно  представлял  себе,  как
Мари  мечется  по  городу,  забегая  чуть  ли  не  в  каждое  кафе,
как  она  ищет  кого-то...  Всего  этого  мне  больше  не  приходилось
видеть,  потому  что  по  вечерам  мы  сидели  в  кафе  вместе.  Однаж¬
ды  я  как  бы  вскользь  спросил  врачам  чем  это  Мари  так  обеспо¬
коена,  и  он  в  тон  мне  ответил:
 —  «Визная  лихорадка»  —  что  же  еще?
 Его  ответ  прозвучал  неубедительно,  и  это  поразило  меня:
ведь  обычно  он  пускался  в  ненужные  откровения  по  самым
ничтожным  поводам.
 Однажды  мы  оба  снова  ждали  ее  в  кафе.  Холодно  было  —
ужас.  На  набережной  перед  пиццарией  не  было  ни  души  —
232

всех  вымело  ледяным  ветром.  Редкие  огоньки  в  домах  на  про¬
тивоположной  стороне  гавани  светили,  казалось,  с  другого  бе¬
рега  моря.  Интересно,  спрашивал  себя  я,  неужели  врач  и
впрямь  так  спокоен,  как  хочет  казаться?  Если  завтра  немец¬
кая  комиссия  разрешит  вывезти  груз,  Мари  может  оказаться
далеко  от  него...  По  его  сдвинувшимся  бровям,  по  сузившимся
глазам  я  понял,  что  в  окне  появилась  маленькая  тень  в  остром
капюшоне.  А  вот  и  дверь  открылась...
 Она  задыхалась  не  только  от  ветра.  И  губы  ее  побелели  не
только  от  холода.  Мари  не  скрывала  своего  страха.  Она  накло¬
нилась  к  своему  другу  и  что-то  прошептала  ему  на  ухо.  Впер¬
вые  за  время  нашего  знакомства  я  увидел  полнейшую  растерян¬
ность  на  его  лице;  он  приподнялся,  огляделся  вокруг.  Я,  зара¬
зившись  его  нервозностью,  тоже  огляделся  по  сторонам.  Но  ни¬
что  в  этом  помещении  не  внушало  угрозы,  все  в  полнейшем
порядке.  За  соседним  столом,  где  стояло  точно  такое  же  уго¬
щение,  как  на  нашем,  сидела  семья  хозяина.  Хозяин,  он  же
шеф-повар,  поглаживая  по  головке  свою  любимую  дочурку,  да¬
вал  указания  своему  зятю,  второму  повару,  подбрасывавшему
поленья  в  огонь.  Кроме  нас,  здесь  сидело  еще  несколько  влюб¬
ленных  парочек;  сплетя  руки  и  сдвинув  колени,  они  не  шеве¬
лились,  как  будто  соединились  навечно.  Всех  гостей  в  пиццарии
можно  было  перечесть  по  пальцам  —  не  считая  наших  теней
на  стенах.  Огонь  в  очаге  горел  слабо:  в  столь  поздний  час  на¬
плыва  гостей  не  ожидалось.  Этот  слабый  огонь  в  очаге  казал¬
ся  мне  последним  убежищем  в  Старом  Свете,  нашим  послед¬
ним  приютом.  Настал  последний  срок  для  принятия  решения  —
уезжать  или  оставаться.  Сколько  людей  назначало  себе  в  этих
стенах  последний  срок?  Сидя  перед  огнем  очага,  все  они  раз¬
мышляли  над  самым  важным:  что  их  здесь  удерживает?  Здесь
царил  покой,  какие  бы  неутешительные  известия  ни  каркали
по-вороньи  газетчики  на  Каннебьер.  Никто  не  решится  загасить
огонь,  нужный  всем:  и  тем,  кого  страх  протащил  по  всей  стране
до  самой  Старой  гавани  в  Марселе,  и  тем,  кто  преследовал  их
по  пятам,  потому  что  и  сами  преследователи,  какой  бы  страх
они  ни  внушали  окружающим,  тоже  обуреваемы  страхом.
 Врач  успокоился  и,  покачав  головой,сказал:
 —  Но  ведь  ты  сама  видишь,  Мари,  здесь  никого  нет.  —
Подумав,  он  добавил:  —  Да  и  раньше  никого,  кроме  нас,  не
было.  Только  он  один  и  сидел,  —  врач  вдруг  указал  на  меня.
 Я  почувствовал  себя  неловко:  терпеть  не  могу,  когда  в  ме¬
ня  тычут  пальцем.
 —  Я,  пожалуй,  уйду,  —  сказал  я.
 Схватив  меня  за  руку,  Мари  воскликнула:
 233

—  Нет,  оставайтесь!  Хорошо,  что  вы  здесь...
 И  тогда  я  понял,  что  страх  ее  проходит  от  одного  моего
присутствия  и  что  она  видит  во  мне  своего  защитника.  Какая
мне  разница,  есть  ли  ей  чего  опасаться  или  эти  опасности  суще¬
ствуют  только  в  ее  воображении?
 VIII
 Понятное  дело,  теперь  я  был  полон  решимости  выполнить
любые  условия,  чтобы  меня  оставили,  я  был  готов  предоставить
властям  любые  мыслимые  и  немыслимые  доказательства  моего
нежелания  уехать.
 В  приемной  американского  консульства  толпились  люди  с
раскрасневшимися  на  резком  ветру  лицами.  Здесь,  по  крайней
мере,  тепло.  Вот  уже  несколько  дней,  как  к  бедам  беженцев  при¬
бавилась  стужа.  Привратник  канцелярии  консульства  Соединен¬
ных  Штатов,  человек  с  внешностью  боксера-тяжеловеса,  стоял
за  заваленным  папками  столом,  который  прикрывал  путь  к
лестнице,  ведущей  наверх.  Легкого  движения  его  мощного  тела
хватило  бы,  чтобы  оттеснить  за  дверь  эту  кучку  просителей,
одержимых  идеей  отъезда,  которых  ледяной  ветер  согнал  се¬
годня  на  площадь  Сен-Ферреол.  Пудра  на  замерзших  лицах  жен¬
щин  лежала  как  штукатурка.  Они  разоделись  сами,  нарядили
детей  и  даже  почистили  и  отутюжили  костюмы  мужей  —  а
вдруг  этим  можно  завоевать  расположение  привратника  канце¬
лярии?  Иногда  он  отодвигал  бедром  заваленный  папками  стол
и  получался  узенький  проход  к  лестнице  —  игольному  ушку,
через  которое  избранные  искатели  транзита  могли  подняться
наверх.
 Я  с  трудом  узнал  дирижера  —  он  был  без  темных  очков.
На  ледяном  ветру  последних  дней  он  совершенно  усох,  если  ми¬
страль  вообще  может  высушить  скелет.  Но  он  был  аккуратно
расчесан  на  пробор  и  дрожал  от  радости:
 —  Вам  нужно  было  раньше  обратиться  сюда!  Я-то  сегодня
выйду  из  консульства  с  транзитной  визой.
 Он  прижал  локти  к  туловищу,  чтобы  его  черный  сюртучок
не  помяли  в  толпе.
 Ожидающие  неожиданно  не  на  шутку  разозлились.  А  произо¬
шло  вот  что:  появилась  моя  соседка  по  гостинице,  одетая  во
все  яркое,  с  небрежным  видом  держа  догов  на  поводке.  При¬
вратник,  зная,  что  консул  ей  симпатизирует,  немедленно  осво¬
бодил  для  нее  путь  на  лестницу  и  поклонился,  словно  эти  два
дога,  прошедшие  за  ней,  были  ее  поручителями,  которых  чье-то
234

проклятье  обратило  в  псов.  Я  воспользовался  лазейкой  и  шмыг¬
нул  следом  за  ней,  предъявив  привратнику  приглашение  в  кон¬
сульство,  написанное  на  имя  Зейдлера-Вейделя.  Привратник  воз¬
мутился,  но,  увидев,  что  собаки  ласкаются  ко  мне,  как  к  зна¬
комому,  допустил  меня  наверх,  в  область  консульских  секрета¬
риатов.
 И  здесь  мне  пришлось  ждать.  Собаки  перепугали  в  приемной
полдюжины  маленьких  еврейских  детей.  Они  прижимались  к
своим  родителям  и  бабушке,  желтой,  высохшей  старухе,  такой
древней,  как  будто  она  бежала  из  Вены  не  от  Гитлера,  а  после
эдикта  императрицы  Марии-Терезии.  Чтобы  выяснить,  кто  так
расшумелся,  из  двери  секретариата  вышла  девушка,  которая
всю  войну,  все  это  время  невзгод  провела,  порхая  на  облачке,
таком  же  нежном  и  розовом,  как  ее  лицо.  Улыбаясь  и  разма¬
хивая  руками-крылышками,  она  проводила  всю  семью  в  кабинет
консула.  Я  почувствовал,  что  начинаю  заражаться  транзитной
лихорадкой,  что  на  меня  действует  обволакивающий  дурман  ви-
зомании;  тут  я  поймал  на  себе  чей-то  взгляд.  «Где  я  встречал¬
ся  с  этим  господином?»  —  спрашивал  себя  я.  Он  внимательно
разглядывал  меня,  остальные,  видно,  уже  успели  ему  надоесть,
а  заняться  ему  было  нечем.  Шляпу  свою  он  держал  в  руке;
вчера  вечером  в  «Бюро  путешествий»  я  не  мог  видеть,  что  он
почти  лысый.  Мы  не  поздоровались,  мы  только  иронично  улыб¬
нулись,  каждый  в  уверенности,  что  мы  так  или  иначе  еще  сто
раз  встретимся,  потому  что  нас  объединяют  поиски  транзита,  а
это  значит,  что  жизни  наши  связаны,  пусть  и  вопреки  нашим
наклонностям,  нашей  воле  и  даже  нашим  судьбам.  А  потом  по¬
явился  мой  дирижеришка.  На  скулах  у  него  выступили  багро¬
вые  пятна,  щеки  подергивались.  Он  пересчитывал  фотркарточки,
не  переставая  заверять  нас:
 —  Клянусь  вам,  в  гостинице  их  было  двенадцать.
 Моя  соседка  по  гостинице,  чтобы  не  скучать,  поглаживала
своих  догов  щеткой.
 Мне  неприятно  в  этом  признаваться,  но  я  испугался.  Как  бы
ни  выглядел  человек,  именуемый  консулом,  думал  я,  он  имеет
надо  мной  власть,  это  факт.  Если  он  мне  сейчас  откажет  в
транзите  через  Штаты,  я  окажусь  в  роли  просителя-неудачни¬
ка,  и  об  этом  будут  оповещены  все  городские  власти  и  все
иностранные  представительства.
 Но,  когда  назвали  фамилию  Вейдель,  я  успокоился,  ощутив
всю  глубочайшую  бездну,  отделявшую  человека,  фамилию  кото¬
рого  назвали,  от  консула,  человека  вполне  реального.  Я  как  бы
наблюдал  со  стороны,  как  обращались  к  тени,  как  заклина¬
ли  дух.
 235

А  консул  смотрел  на  меня,  живого,  стоявшего  между  ним  и
тенью,  с  высокомерием  всеведущего  вершителя  судеб.
 —  Ваша  фамилия  Зейдлер,  не  так  ли?  А  пишете  вы  под
именем  Вейдель.  Почему?
 —  Писатели  нередко  поступают  подобным  образом,  —  отве¬
тил  я.
 —  Что  заставило  вас,  господин  Зейдлер-Вейдель,  испросить
мексиканскую  визу?
 На  его  четко  сформулированный  вопрос  я  ответил  с  подку¬
пающей  откровенностью:
 —  Я  ее  не  испрашивал,  я  принял  первую,  которую  мне  пред¬
ложили.  Перебирать  тут  не  приходится.
 —  А  как  получилось,  господин  Зейдлер,  —  сказал  он,  —
что  вы  в  отличие  от  ваших  коллег-писателей  ни  разу  не  хлопо¬
тали  о  праве  на  въезд  в  Соединенные  Штаты?
 Я  ответил  этому  человеку:
 —  А  где  я  должен  был  хлопотать?  Перед  кем?  Как?  Я  был
отрезан  от  всего  мира.  В  Париж  вошли  немцы.  Настал  конец
света...
 Он  постучал  карандашом  по  столу.
 —  Консульство  Соединенных  Штатов  продолжало  работать  в
Париже.  Это  на  площади  Согласия...
 —  Откуда  я  мог  знать  об  этом,  господин  консул?  На  пло¬
щадь  Согласия  я  не  ходил.  Людям  вроде  меня  было  лучше  во¬
обще  не  показываться  на  улице.
 Он  наморщил  лоб.  Только  теперь  я  заметил,  что  сидящая  за
его  спиной  машинистка  ведет  протокол  этого  допроса.  Дробь
машинки  сливалась  с  общим  шумом;  это  успокаивало  людей,
испытывающих  страх  перед  тишиной.
 —  Какими  обстоятельствами,  господин  Зейдлер,  вы  объяс¬
няете  получение  мексиканской  визы?
 —  Стечением  обстоятельств,  —  ответил  я,  —  ходатайством
каких-то  добрых  друзей.
 —  Почему  «каких-то»?  У  вас  есть  друзья  в  кругах,  близких
к  бывшему  правительству  Испанской  республики,  которые  в  на¬
стоящий  момент  связаны  с  определенными  кругами  мексикан¬
ского  правительства.
 Я  подумал  о  бедняге-покойнике,  похороненном  в  такой  спеш¬
ке,  о  его  жалком  наследстве  и  воскликнул:
 —  В  правительстве?  Друзья?  Быть  не  может!
 —  Вы  оказали  бывшей  республике  определенные  услуги,  —
неумолимо  продолжал  он.  —  Вы  сотрудничали  в  ее  печатных
органах.
 Я  вспомнил  о  пачке  исписанных  листков  бумаги  на  дне  че¬
236

моданчика,  о  той  запутанной  сказке,  которая  так  захватила  ме¬
ня,  —  как  давно  это  было!
 —  Никогда  я  для  них  ничего  не  писал!  —  снова  восклик¬
нул  я.
 —  Извините,  но  я  позволю  себе  освежить  вашу  память.  Су¬
ществует,  например,  переведенный  на  многие  языки  ваш  очерк
о  расстреле  в  Бадахосе.
 —  Очерк  о  чем,  господин  консул?
 —  О  массовых  расстрелах  красных  на  арене  для  корриды  в
Бадахосе.
 Он  испытующе  взглянул  на  меня.  Мое  удивление  он,  есте¬
ственно,  приписал  исчерпывающей  полноте  собранной  обо  мне
информации.  Я  просто  не  знал,  что  и  подумать.  Чем  бы  ни  ру¬
ководствовался  покойный,  написав  об  этом  случае,  который,  на¬
верное,  был  ему  кем-то  рассказан,  в  нем,  этом  очерке,  обя¬
зательно  отразилась  та  чудодейственная  сила  таланта,  которую
он  унес  с  собой  в  гроб.  Сейчас  эта  волшебная  лампа,  угасшая,
разбитая,  лежала  рядом  с  ним.  А  ведь  когда  она  горела,  она
освещала  все  вокруг,  на  что  ее  ни  направляли;  чаще  всего  на
разные  запутанные  истории,  а  однажды  —  на  ту  самую  арену.
Ведь  говорят,  что  у  кого  лампа,  тому  подчиняется  и  ее  дух,
правда?  Я  многое  бы  дал  за  то,  чтобы  прочесть  этот  очерк.
 —  Я  никогда  не  писал  ничего  подобного,  —  отказался  я.
 Консул  поднялся  и  посмотрел  на  меня  взглядом,  который
можно  было  бы  назвать  пронзительным,  если  бы  он  был  обра¬
щен  к  тому,  кому  предназначался.
 —  У  вас  есть  поручители?  —  спросил  он.
 Но  где  мне,  черт  побери,  найти  поручителя,  который  заве¬
рил  бы  консула,  что  мой  покойник  никогда  подобных  вещей  не
писал,  что  он  ни  теперь,  ни  позже  не  станет  писать  о  массовых
расстрелах  красных,  где  бы  их  ни  расстреливали?  Машинистка
прекратила  стучать  по  клавиатуре,  ожидая  моего  ответа.  И  ког¬
да  тишина  в  этой  комнате  стала  угрожающей,  я  вспомнил  о
самом  начале  этой  долгой  истории,  я  вспомнил  о  Пауле.
 —  Разумеется.  Это  может  подтвердить  мой  друг  Пауль
Штробель.  Он  сотрудничает  в  «Комитете  помощи»  на  улице  Экс.
 Фамилию  Пауля  занесли  в  список,  протокол  беседы  подши¬
ли  к  делу,  досье  поставили  на  свое  место  в  шкафу,  а  мне  веле¬
ли  явиться  8  января.
 После  такого  допроса  меня  потянуло  в  ближайшее  кафе.
Когда  я  вышел  из  приемной  консула  и  спускался  вниз  по  лест¬
нице,  мне  пришлось  долго  протискиваться  сквозь  толпу.  Все
были  ошарашены  и  перепуганы.  У  ворот  стояла  санитарная  ма¬
шина,  к  ней  несли  на  носилках  человека.  Я  узнал  маленького
237

дирижера.  Он  был  мертв.  Очевидцы  рассказывали,  что  он  рух¬
нул  прямо  в  очереди.  Сегодня  ему  должны  были  вручить  визу.
Но  консул  отказал  ему:  не  хватало  одной  фотокарточки  на  до¬
кумент.  Ему  пришлось  бы  явиться  в  консульство  еще  раз.
Он  очень  переволновался:  ведь  под  угрозой  отъезд.  Кто-то  помог
ему  пересчитать  фотокарточки,  и  оказалось,  что  старик  ошибся:
две  фотокарточки  просто-напросто  склеились.  Он  снова  стал  в
очередь  —  и  упал  замертво.
 IX
 Я  смотрел  вслед  автомашине,  навсегда  увозившей  маленького
дирижера.  Но  моя  растерянность  быстро  прошла  —  в  молодости
раны  зарубцовываются  мгновенно.  Я  пошел  в  кафе  «Сен-Фер-
реол»,  в  трех  минутах  ходьбы  от  американского  консульства.  Сей¬
час  я  имел  полное  право  сидеть  в  кафе  американских  транзит¬
ников.  Я  услышал  позади  себя  шаги.  У  самого  входа  меня  до¬
гнал  лысый  господин,  с  которым  мы  уже  дважды  встречались.
Мы  сели  за  два  разных  столика.  Но  они  были  сдвинуты,  и  этим
мы  как  бы  дали  друг  другу  понять,  что  пить  будем  каждый
сам  по  себе,  но  при  случае  можем  обменяться  парой  слов.  Мы
оба  заказали  по  стаканчику  «Чинцано».  Он  вдруг  перегнулся
через  столик,  чокнулся  со  мной  и  сказал:
 —  Помянем  его!  Кроме  нас,  за  упокой  его  души  и  выпить
некому.
 —  Я  встретил  его  в  первый  же  вечер  после  приезда  в  Мар¬
сель,  —  сказал  я.  —  Документы,  полученные  им  в  первую  оче¬
редь,  всегда  оказывались  просроченными  к  тому  моменту,  когда
он  получал  последние.
 —-  В  этой  ситуации  лучше  начинать  с  конца.  Я  сперва  на¬
шел  человека,  уступившего  мне  свой  билет  на  пароход,  и  толь¬
ко  после  этого  начал  гоняться  за  визами.
 Я  спросил  его,  где  он  видел  людей,  уступавших  бы  свой
билет.
 —  Это  была  женщина,  жившая  со  мной  по  соседству,  —  от¬
ветил  он.  —  Она  так  радовалась,  что  уедет.  И  вдруг  она  забо¬
лела.  Она  решила,  что  для  нее  игра  не  стоит  свеч,  и  сошла  с
дистанции.  А  билет  уступила  мне.
 —  Простите,  но  кто  эта  Женщина?  И  чем  она  больна?
 Он  внимательно  посмотрел  на  меня.  В  его  глазах  светилась
не  доброта,  а  то,  что  стоит  и  ценится  выше  доброты..  Он  ответил
с  улыбкой:
 —  Ваше  любопытство  —  бесподобно.  Вы  спрашиваете  незна¬
238

комого  человека  о  неизвестной  болезни  незнакомой  вам  женщи¬
ны.  —  Он  снова  бросил  на  меня  оценивающий  взгляд.  —  А  мо¬
жет  быть,  вы  всего-навсего  писатель?  И  интересуетесь,  чтобы
написать  потом  об  этом?
 —  Я?  Да  что  вы!  Ничего  подобного!  —  испуганно  восклик¬
нул  я.
 И  тут  же  испугался  по-настоящему.  Я  ответил  ему  опромет¬
чиво,  не  подумав.  Но  сделанного  не  переделаешь.  Я  добавил
еще:
 —  На  всякий  случай  я  тоже  запасся  билетом.
 —  На  всякий  случай!  —  воскликнул  он.  —  На  всякий  слу¬
чай  —  билет!  На  всякий  случай  —  виза!  На  всякий  случай  —
транзит!  А  если  все  эти  пробки  перегорят?  Что,  если  опасность
несоизмерима  с  нашими  усилиями  избежать  ее,  если  она  не  так
страшна?  А  вдруг  вы  просто  попали  в  сети  мер  предосторож¬
ности?
 —  Пустое!  —  ответил  я.  —  Не  считаете  же  вы,  будто  я
принимаю  всю  эту  дребедень  за  чистую  монету?  Есть  разные
игры,  и  эта  —  одна  из  них.  Только  ставка  здесь  —  жизнь  на
земле.
 Он  посмотрел  на  меня  так,  будто  только  что  сосбразил,  с
кем  имеет  дело.  Он  отвернулся.  Лицо  его  было  строгим,  сидел
он  подчеркнуто  прямо,  словно  аршин  проглотил.  Тщетно  пы¬
тался  я  определить,  кто  он  такой.
 X
 Расплатившись,  он  не  попрощался  со  мной.  Кафе  «Сен-Фер-
реол»  понемногу  наполнялось.  Сюда  заходили  посетители  аме¬
риканского  консульства  и  соискатели  выездных  виз,  которые
хотели  подкрепиться  перед  визитом  в  префектуру.  Я  с  удоволь¬
ствием  перешел  бы  в  кафе  на  Бельгийской  набережной,  оттуда,
по  крайней  мере,  можно  смотреть  на  гавань.  Но  я  сидел  как
потерянный.  Что  предпринять?  Пойти  к  Бинне?  Но  не  надоел
ли  я  им  до  чертиков?..
 Вдруг  сердце  мое  застучало,  хотя  я  еще  не  видел  ее...  Но  вот
она  появилась,  прошла  между  столиками.  Ее  тоска  передалась
мне.  Мне  стало  просто  страшно.  Когда  она  подошла  поближе,  я
встал.  Она  безразлично  протянула  мне  руку.  Я  сказал:
 —  Вы  сядете  за  мой  стол.  Выпьете,  что  я  закажу.  Вы  долж¬
ны  выслушать  меня.
 Она  села  со  мной  рядом.
 —  Что  вы  от  меня  хотите?  —  устало  спросила  она.
 239

—  Я?  Ничего.  Только  одну  вещь:  кого  вы  ищете?  Ведь  вы
ищете  с  утра  до  вечера  по  всему  городу,  где  только  можно...
 Она  посмотрела  на  меня  с  удивлением,  потом  сказала:
 —  Почему  вы  спрашиваете?  Уж  не  хотите  ли  вы  мне  по¬
мочь?
 —  Что  удивительного  в  желании  помочь?  Так  что  вы  ище¬
те?  Кого?
 —  Я  ищу  одного  человека.  Мне  все  время  говорят,  что  его
видели  то  тут,  то  там.  Куда  бы  я  ни  пришла,  его  нигде  не
оказывается.  Но  я  должна  его  найти!  От  этого  зависит  счастье
моей  жизни.
 Я  подавил  улыбку:  «Счастье  жизни!»
 —  Не  может  быть,  чтобы  найти  человека  в  Марселе  стоило
таких  мук.  При  желании  его  можно  отыскать  за  несколько
часов.
 —  Поначалу  я  сама  так  думала,  —  ответила  она  с  гру¬
стью.  —  Но  он  словно  заколдован.
 —  Странный  человек!  А  вы  хорошо  его  знаете?
 Ее  лицо  слегка  побледнело.
 —  О  да,  еще  бы.  Это  мой  собственный  муж.
 Я  взял  ее  руку  в  свою.  Она  серьезно  посмотрела  на  меня,
сдвинула  брови:
 —  Если  я  не  найду  этого  человека,  я  не  смогу  уехать.  У  не¬
го  есть  все,  чего  нет  у  меня.  У  него  есть  виза.  Только  он  один
может  выхлопотать  визу  для  меня.  Он  должен  объяснить  в  кон¬
сульстве,  что  я  его  жена.
 —  Чтобы  вы  могли  поехать  с  другим,  с  врачом...  Я  пра¬
вильно  понял  вас?
 Она  отняла  у  меня  свою  руку.  Я  говорил  с  ней  слишком
строго  и  пожалел  об  этом.  Опустив  голову,  она  ответила:
 —  Да,  примерно  так.
 Я  опять  взял  ее  руку.  Мари  этого  словно  не  заметила.  Но  для
меня  это  было  важно.  Она  говорила  как  бы  сама  с  собой:
 —  Самое  ужасное,  что  одного  я  не  могу  найти,  а  другого
только  задерживаю.  Он  уже  достаточно  долго  ждал  меня  здесь,
и  все  без  толку.  Я  говорю  о  втором.  Он  отложил  из-за  меня  свой
отъезд.  Ему  больше  нельзя  ждать,  а  он  остается.  Из-за  меня...
 —  Ладно!  —  сказал  я.  —  Давайте  разберемся  во  всем  по
порядку.  Кто  вам  сказал,  что  ваш  муж  здесь?  Кто  его  видел?
 —  Сотрудники  консульства,  —  ответила  она.  —  Он  недавно
был  там,  получал  визу.  Консул  Мексики  неоднократно  беседовал
с  ним,  это  бесспорно.  Видел  его  и  корсиканец  из  «Бюро  путе¬
шествий».
 Почему  так  холодна  ее  рука,  лежащая  в  моих  теплых  ла-
 240

донях?  Она  села  поближе  ко  мне.  А  мне  на  какую-то  секунду
захотелось,  чтобы  и  она  сама  и  образ  ее  улетучились  отсюда,
чтобы  мистраль  развеял  это  наваждение...  Наверное,  она  не  ста¬
ла  бы  сейчас  противиться,  если  бы  я  обнял  ее:  так  ребенок  от
страха  льнет  к  взрослому.  Но  меня  самого  заразил  ее  детский,
необъяснимый  страх.  Шепотом,  будто  речь  шла  о  чем-то  запре¬
щенном,  я  спросил:
 —  А  откуда  он  прибыл  в  Марсель?  С  фронта?  Из  лагеря?
 —  Нет,  из  Парижа,  —  тоже  шепотом  ответила  она.  —  Пос¬
ле  прихода  немцев  в  Париж  мы  не  виделись.  Он  там  застрял.
А  я,  приехав  сюда,  немедленно  послала  ему  письмо.  В  первый
же  день.  Я  встретила  здесь  знакомую.  Сестру  человека,  с  кото¬
рым  мы  были  знакомы.  Зовут  его  Пауль  Штробель.  А  у  этой
женщины  была  подруга,  невеста  одного  француза,  торговца
шелком.  Он  направлялся  в  оккупированную  зону  по  своим  де¬
лам.  Я  упросила  его  передать  мое  письмо  в  Париже.  И  он  сде¬
лал  это,  я  знаю.
 Я  вдруг  выпустил  ее  руку.  Выпустил  —  не  то  слово!  Я  про¬
сто  бросил  ее  руку  на  стол!
 —  Что  с  вами?  —  воскликнула  она.  —  Вам  нехорошо?
 —  Нет,  все  в  порядке...  Да  и  что  может  быть  плохого?  Ис¬
панской  визы  не  хватает,  что  ли?  Ерунда,  скоро  она  у  меня  бу¬
дет.  Дальше!
 —  Что  —  «дальше»?  Это  все.
 Я  сказал,  не  глядя  на  нее:
 —  Консулы  каждый  день  видят  сотни  лиц.  Разве  они  в  со¬
стоянии  запомнить  все  имена?  А  вдруг  его  здесь  нет?  Вдруг  он
все  еще  в  Париже?  Вдруг...
 Она  резко  подняла  руку,  прерывая  меня.  Глядя  мне  прямо
в  зрачки,  она  хриплым,  изменившимся  голосом  проговорила:
 —  Никаких  «вдруг»  быть  не  может.  Его  видели  здесь  часто.
Четырежды  в  «Мон  Верту».  Мексиканский  консул  видел  его  в
«Риме»,  не  говоря  уже  о  консульстве.  Корсиканец  видел  его  в
«Бюро  путешествий»,  а  потом  в  кафе  на  Бельгийской  набереж¬
ной.  Я  тоже  видела  его  в  маленьком  кафе  на  Портовой  набе¬
режной.  Но  я  всегда  опаздываю...
 —  Вы,  наверное,  шумели  в  мексиканском  консульстве?  Бро¬
сались  от  одного  служащего  к  другому?  Умоляли  разы¬
скать  его?
 —  О  нет,  этого  не  было.  В  мой  самый  первый  визит  в  кон¬
сульство  Мексики  я  обнаружила,  что  он  указал  неправильный
адрес:  тут  мне  стало  ясно,  что  он  прибыл  с  чужими  докумен¬
тами,  может,  у  него  и  фамилия  сейчас  другая.  Поэтому  мне  ни
в  коем  случае  нельзя  впутывать  в  эту  историю  посторонних
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	241

людей,  нельзя  задавать  подозрительные  вопросы  —  это  может
погубить  его,  а  значит,  и  меня.  Вы  меня  понимаете?
 Еще  бы  не  понять!  Теперь  печаль  станет  моей  вечной  спут¬
ницей.  Вот  оно,  наследство  покойника,  —  страдать  предостав¬
лено  мне.
 —  Вы  хотите  получить  визу,  —  говорил  я.  —  Без  мужа  вам
ее  не  дадут.  Вы  вызвали  мужа  сюда,  пообещав  ему,  что  вы  к
нему  вернетесь...
 Она  смотрела  на  меня  своими  ясными,  широко  раскрыты¬
ми  глазами  —  так  смотрят  дети,  которые  бог  знает  что  могут
выкинуть,  но  врать  еще  не  научились.
 —  А  теперь  вы  полюбили  врача?  —  продолжал  я  допыты¬
ваться.
 После  некоторого  раздумья  —  яс  радостью  отметил  это!  —
она  ответила.
 —  Он  очень  добрый.
 —  Боже  мой,  Мари,  да  разве  о  его  доброте  идет  речь?  Раз¬
ве  вам  не  кажется  странным,  что  ваш  муж,  если  он  действи¬
тельно  здесь,  не  бросился  искать  вас,  не  пошел  на  все,  чтобы
встретиться  с  вами?
 Она  сплела  пальцы  и  тихо  сказала:
 —  Конечно,  это  меня  очень  удивляет.  Это  более  чем  стран¬
но...  И  все-таки  он  здесь,  есть  свидетели.  Ему  могли  сказать,
что  я  тут  с  другим  мужчиной.  И  поэтому  он  не  желает  меня
видеть.  Я  его  больше  не  интересую.
 Я  опять  взял  ее  руку.  Я  старался  перебороть  собственную
грусть,  предчувствие  катастрофы.  Когда  мы  останемся  здесь  с
ней  вдвоем,  все  станет  на  свои  места.  Но  сначала  я  должен  как
можно  скорее  отослать  отсюда  этого  врача  —  и  как  можно
дальше!  А  что  касается  того,  как  к  ней  относится  ее  муж,  это
мне  известно  лучше  всех.  По  крайней  мере,  мне  так  тогда
казалось.
 —  Вы,  наверное,  боитесь  встречи  с  ним?  —  спросил  я.
 Лицо  ее  сделалось  замкнутым.
 —  Да,  после  всего,  что  произошло,  боюсь.  Встреча  после
столь  долгой  разлуки  почти  так  же  тяжела,  как  прощание.
 —  Лучший  выход  для  вас,  —  сказал  я,  —  если  все  будет
решено  на  бумаге,  без  личных  встреч.  В  консульских  досье  ва¬
ше  имя  занесут  в  его  визу.  После  этого  вы  получите  подтверж¬
дение  для  получения  выездной  визы.  У  меня  есть  кое-какие  свя¬
зи.  Может  быть,  стоит  попробовать?
 —  А  если  я  встречу  его  на  пароходе?  А  сама  буду  с  другим?
 —  Вашему  другу  придется  добираться  через  Оран.  Я  ему  по¬
могу.
 242

—  Все  кончится  тем,  что  я  останусь  здесь  одна.
 —  Одна?  Ах,  вот  вы  о  чем.  Почему  вы  боитесь  остаться
одной?  Вы  боитесь,  что  вас  упрячут  в  Бомпар?  Не  забывайте,
что  с  вами  буду  я.  Я  о  вас  позабочусь.
 —  Ничего  я  не  боюсь,  —  сказала  она  спокойно.  —  Если  я
останусь  совсем  одна,  мне  все  равно,  что  случится:  буду  ли  я
на  свободе  или  меня  арестуют,  в  Бомпар  меня  бросят  или  в
другой  лагерь,  на  земле  я  буду  или  под  землей...
 Я  слушал  ее  и  представлял  себе  совершенно  обезлюдевшую
часть  света,  пароход  увозит  самых  последних  людей,  и  на  бе¬
регу  остается  одна  она.  И  вот  уже  она  теряется  в  диких  зарос¬
лях,  мгновенно  поглотивших  все  вокруг...
 Глава  шестая
 I
 Тогда  у  всех  было  одно-единственное  желание:  уехать.  И  всех
преследовал  один  и  тот  же  кошмар  —  как  бы  не  остаться!
 Прочь,  скорее  прочь  из  этой  потерпевшей  крах  страны,  прочь
из  этой  потерпевшей  крушение  жизни,  прочь  с  этой  земли!..
С  какой  жадностью  впитывали  в  себя  люди  рассказы  об  отъез¬
дах,  о  конфискованных  и  никогда  не  дошедших  до  порта  припис¬
ки  судах,  о  поддельных  визах,  о  визах  за  взятку,  о  новых
транзитных  возможностях.  Вся  эта  болтовня  помогала  скоротать
время.  Но  больше  всего  они  любили  слушать  истории  о  парохо¬
дах,  на  которые  они  сами  не  попали  и  которые  по  необъясни¬
мым  причинам  не  дошли  до  места.
 Я  боялся  столкнуться  в  мексиканском  консульстве  с  кем-ни¬
будь  из  знакомых.  Но  когда  я  увидел  среди  ожидающих  Гейн¬
ца,  сердце  мое  запрыгало  от  радости.  Я  даже  забыл  об  угрызе¬
ниях  совести.  Я  обнял  его,  как  обнимаются  испанцы,  крепко
прижимая  к  себе  его  израненное,  тощее  тело.  Собравшиеся  здесь
испанцы  смотрели  на  эту  встречу  друзей,  радостно  улыбаясь:
сердца  этих  страстных  людей  остались  чистыми,  несмотря  на
войны,  на  лагеря,  на  ужасы  тысяч  и  тысяч  друзей  и  близких,
такие  сердца  никогда  не  зачерствеют.
 —  Знаешь,  Гейнц,  я  думал,  что  навсегда  потерял  тебя.  Тог¬
да  я  не  смог  прийти  в  условленное  время.  Случилось  непредви¬
денное...  Такие  вещи  в  жизни  каждого  бывают  только  раз...
Только  это  и  могло  помешать  нашей  встрече...
 16*
 243,

Он  посмотрел  на  меня,  как  смотрел  в  лагере,  когда  я  пытал¬
ся  обратить  на  себя  внимание  какой-нибудь  выходкой.  Спросил
меня  холодно:
 —  А  тебя  что  сюда  привело?
 —  Я  здесь  по  поручению  знакомого...  Веришь  ли,  я  в  по¬
следние  дни  все  глаза  проглядел,  искал  тебя.  Я  уже  решил,  что
ты  смотался  отсюда...
 Со  времени  нашей  последней  встречи  лицо  его  сделалось  еще
меньше.  Но  как  это  бывает  с  больными  или  со  смертельно  уста¬
лыми  людьми,  его  взгляд  делался  все  тверже  и  непреклоннее,
хотя  от  тела  его  остались  только  кожа  да  кости.  Я  обратил  вни¬
мание,  что  Гейнц  с  одинаковым  интересом  разглядывает  всех
собравшихся:  и  привратника  с  его  лицом  цвета  меди,  и  старо¬
го  испанца,  у  которого  вырезали  всю  семью  и  который,  несмот¬
ря  на  это,  все-таки  решился  добиваться  визы,  будто  Мексика  —
это  юдоль  печали,  где  он  встретится  со  своими  близкими,  и  ре¬
бенка  с  глазами-вишенками,  отца  которого  арестовали  в  ночь
моего  приезда,  когда  он  наблюдал,  как  их  пароход  входит  в
порт,  и  бородатого  беженца,  похожего  сейчас  на  сову.
 —  Ты  должен  бежать  из  этой  страны,  Гейнц.  Не  то  мыше¬
ловка  захлопнется.  Дождешься  еще,  чего  доброго,  что  тебя  сца¬
пают  немцы.  У  тебя  транзит  есть?
 —  Есть,  через  Португалию.  Оттуда  я  отправлюсь  дальше  —
на  Кубу.
 —  Но  ведь  ты  не  можешь  ехать  через  Испанию!  Как  ты  по¬
падешь  в  Португалию?
 —  Пока  не  знаю,  —  ответил  он.  —  Это  нужно  обмозговать.
 И  вдруг  я  понял,  в  чем  сила  этого  человека.  Пока  мы  все
доходили  своим  умом  до  премудрости,  что  бог,  дескать,  бог,
да  и  сам  не  будь  плох,  этот  человек  всегда,  даже  в  самую
тяжелую  годину,  был  убежден,  что  он  никогда  не  останется
один,  что  он,  куда  бы  он  ни  попал,  очень  скоро  найдет  своих
единомышленников,  а  если  даже  он  случайно  и  не  встретит  их
сразу,  они  все  равно  есть,  они  рядом,  они  отыщутся;  он  был
убежден,  что  даже  самый  последний  негодяй,  самый  жалкий
трус  и  самая  презренная  душонка  не  могут  не  откликнуться,
если  их  по-человечески  попросить  о  помощи.
 —  Гейнц,  подожди  меня,  пожалуйста,  в  «Дриадах».  Это  в
трех  минутах  отсюда,  на  Кур  д’Асса.  Поверь  мне,  я  тебе  при¬
гожусь,  и  на  этот  раз  я  приду  непременно.  Разве  не  ты  гово¬
рил,  что  я  тебя  никогда  в  беде  не  оставлю?  Прошу  тебя,  до¬
ждись...
 —  Загляни  туда,  я  могу  подождать,  но  только  недолго,  —
сказал  он  сухо.
 244

Консул  посмотрел  на  меня  сузившимися  глазами.
 —  Что,  что?  Вписать  вашу  супругу?  Без  особого  разреше¬
ния  моего  правительства?  Да?  И  вы  полагаете,  будто  это  со¬
вершенно  естественно?  А  я  нет.  У  вашей  супруги  другая  фа¬
милия.  Почему  вы  не  вписали  ее  в  свое  время  в  графу:  «Лица,
сопровождающие  получателя  визы»?  Я  имею  честь  знать  вашу
супругу,  она  в  высшей  степени  симпатичный  человек,  но...  Нет,
это  совершенно  неестественно.  Кое-кому  приходилось  расставать¬
ся  и  с  женами.  Да,  да,  и  сам  папа  давал  разрешение  на  растор¬
жение  брака...  Я,  милейший,  вам  вполне  сочувствую,  но  вам
придется  подождать.
 —  Как  вы  полагаете,  долго  ли  придется  ждать  согласия  ва¬
шего  правительства?
 —  Прикиньте,  как  долго  вы  ждали  своего  подтверждения,  и
соответственно  ориентируйтесь,  —  в  его  глазах  опять  появилась
хитринка.  Но  именно  потому,  что  ему  так  не  терпелось  раску¬
сить  меня,  я  сказал  себе,  что  я  тоже  хитрец  не  из  последних
и  что  броня  моя  не  в  дырках.
 —  Я  вас  прошу,  —  сказал  я  на  прощание,  —  внесите  мою
жену  дополнительно  в  графу  «Лица,  сопровождающие  получа¬
теля  визы».
 Это  никому  повредить  не  может,  размышлял  я,  пересекая
Кур  д’Асса.  Никому  и  дела  нет,  исчезнем  ли  мы  отсюда  вместе
или  останемся.  Для  меня  эта  проволочка  кстати,  можно  во  мно¬
гом  разобраться.  Я  тогда  вел  счет  времени  по  моим  визитам
в  консульства:  это  было  что-то  вроде  астрономического  времени,
по  которому  наши  дни  равнялись  световым  годам.  Целые  плане¬
тарные  системы  сгорали,  пока  мы  добивались  виз!  Я  уже  начал
принимать  свои  мечты  всерьез  —  а  разве  они  не  отбрасывали
тени  на  белые  листы  бумаги  в  моем  досье?  И  разве  вся  моя
житейская  серьезность  —  ох,  как  мне  ее  всегда  недоставало!  —
не  расходовалась  на  бесконечные  трюки  и  выдумки,  к  которым
приходится  прибегать  в  этом  мире,  если  только  хочешь  остаться
в  живых,  на  свободе.
 Гейнц  сидел  за  тем  же  столиком,  где  мы  сидели  с  мальчи¬
ком  Бинне,  когда  я  в  первый  раз  пошел  в  новое  здание  кон¬
сульства  Мексики.  Сидя  здесь,  я  мог  наблюдать  за  людьми,  со¬
бравшимися  у  консульства.  Они  пререкались  с  двумя  полицей¬
скими,  которым  почему-то  вздумалось  оттеснить  их  в  тень  с
узенького  прямоугольника,  освещенного  земным  солнцем.  Гейнц
спросил  меня,  что  я  могу  ему  посоветовать.  Мне  показалось,  что
он  уже  все  знал  заранее.  Стоило  ему  посмотреть  на  меня  по¬
дольше,  пристальней,  и  он  смог  бы,  наверное,  читать  в  моей
душе,  как  в  книге.  Он  понял  бы,  в  чем  смысл  моих  походов  в
245

мексиканское  консульство,  как  я  хочу  поскорее  избавиться  от
друга  этой  женщины,  как  меня  тяготит  мысль,  что  он  здесь,  ря¬
дом.  Но  он  должен  был  бы  узнать  и  то,  что  ему,  Гейнцу,  я  хочу
помочь  больше,  чем  кому  бы  то  ни  было,  больше,  чем  самому
себе.  При  этом  я  отдавал  себе  отчет,  что  для  него  я  останусь
одним  из  тех,  к  чьей  помощи  волей-неволей  приходится  прибе¬
гать,  если  пускаешься  в  рискованные  предприятия.  Но  как  бы
там  ни  было,  я  хотел  помочь  ему,  я  всегда  мог  бы  гордиться,
что  помог  спасти  его.
 И  вот,  почти  против  своей  воли,  я  начал  рассказывать  ему
о  грузе  медной  проволоки,  о  рейсе  *в  Оран,  о  месте  на  судне,
которое  я  приберегал  для  одного  знакомого,  но  рад  уступить
ему,  Гейнцу.  «Об  этом,  во  всяком  случае,  стоит  подумать»,  —  ска¬
зал  Гейнц.  Он  назначил  мне  встречу  в  охотничьем  домике  в  Бомо¬
не,  это  далеко  отсюда.  Пока  мы  сидели  рядом,  я  чувствовал  при¬
вязанность  к  нему.  Но  как  только  он  ушел,  я  понял,  что  я  ему
безразличен,  что  он  никогда  не  поставит  меня  в  ряд  своих  дру¬
зей:  дурачок,  мол,  я  и  только.  Это  разозлило  меня.  Зачем,  спра¬
шивал  я  себя,  мне  было  соваться  к  нему  с  этим  оранским
пароходиком?  Ведь  это  перечеркивает  мои  собственные
планы...
 II
 Вечером  в  маленьком  кафе  у  Старой  гавани  меня  спросили,
помирился  ли  я  с  женой.  Да,  ответил  я.  Она  придет  сюда?  Нет,
сегодня  вряд  ли.  Мы,  дескать,  с  ней  помирились  и  больше  не
бегаем  друг  за  другом.  Она  ждет  меня  дома.
 Бомбелло,  который  тоже  был  здесь,  полюбопытствовал,  кто
собирается  в  Оран  —  я  сам?  Он  берется  за  такие  дела  только
ради  людей,  которых  знает  лично.  Несмотря  на  эту  достойную
похвалы  предосторожность,  он  и  догадаться  не  мог,  что  я  за
его  спиной  подсунул  ему  другого  пассажира  —  ведь  врача-то  он
ни  разу  не  видел.  Надо  отдать  ему  справедливость:  Бомбелло
вел  себя  с  нами  настолько  честно,  насколько  позволяла  его  про¬
фессия.  Он  не  обманул  нас  насчет  срока  отплытия  и,  единожды
назначив  цену,  не  пытался  взвинтить  ее,  выдумывая  разные  при¬
чины.  Я  посадил  его  и  португальца  в  такси,  и  мы  поехали  в
горы,  в  Бомон.
 Я  сразу  заметил,  что  новый  клиент  им  пришелся  по  душе.
С  чувством  удивления  и  зависти  я  увидел,  что  им  обоим  понра¬
вилось,  как  серьезно  и  с  каким  вниманием  говорил  с  ними
Гейнц.  Как  мы  смешны  в  своем  желании  вызывать  серьезное
отношение!  Но  ведь  это  всего-навсего  трюк  со  стороны  Гейнца,
246

думал  я,  фокус-покус.  А  меня  он,  наверное,  ставит  с  ними  на
одну  доску.  Ну,  может,  на  полступеньки  выше.
 Позднее,  когда  мы  договорились  о  следующей  встрече  и  от¬
правили  их  на  такси  домой,  Гейнц  пригласил  меня  поужинать
рисом  и  колбасой  «фиоли».  Здесь  можно  было  и  выпить.  Зимой
домик  этот  стоял  почти  пустой.  Его  построили  в  стороне  от
главного  шоссе,  я  даже  не  заметил,  как  мы  свернули  сюда,  к
подножию  гор.  Совсем  рядом  с  большим  городом,  мы  были  дале¬
ки  от  его  суеты.  У  меня  появилось  чувство,  что  Гейнц  мной
тяготится.  Я  много  пил.  Меня  вдруг  охватили  ярость  и  отчаяние.
Почему  я  делаю  все  это  для  Гейнца,  которому  я  безразличен,  ко¬
торому  со  мной  скучно,  который  предпочел  бы  никогда  не  ви¬
деться  со  мной?  Я  пил  и  пил,  и  некоторые  отрезки  моей  жизни
для  меня  прояснились,  а  другие  заволакивало  нежным  черно¬
красным  туманом  после  выпитого  вина.
 —  Вот  ты  и  уезжаешь.  Я  часто  думал,  что  стоит  нам  встре¬
титься  с  тобой,  и  мы  о  многом  переговорим,  вопросов  у  меня  к
тебе  будет  тьма!  Но  вот  прошел  вечер,  а  я  так  и  не  знаю,  о  чем
я  собирался  спросить  тебя.  Время  нашей  встречи  истекло,  а  я
не  задал  ни  одного  вопроса...
 —  Ты  мне  помог.
 —  И  поэтому  ты  уезжаешь.  Тебе  хорошо,  ты  не  такой,  как
я,  —  у  тебя  есть  цель.
 —  Тоже  мог  бы  помочь  себе,  мог  бы  уехать.
 —  Не  о  такой  цели  речь.  Конечно,  такую  цель  я  могу  перед
собой  поставить.  Если  место  на  пароходе  —  цель.  В  какие  толь¬
ко  страны  я  не  могу  достать  визы!  И  транзитные  визы,  и  выезд¬
ные  —  мне  это  все  нипочем.  Но  какой  в  этом  прок,  если  мне
безразлично,  куда  ехать,  если  мне  почти  все  на  свете  безраз¬
лично?
 —  Что  ни  говори,  ты  помог  мне.
 —  Вот  сижу  я  рядом  с  тобой,  Гейнц,  и  вижу,  какая  в  тебе
заложена  прочность,  как  ты  тверд  в  принятом  тобой  решении...
Это  такая  стойкость,  что  человека  ни  •  за  что  не  сломить,  даже
если  он  падет  мертвым,  —  я  вижу  это  по  твоим  глазам,  Гейнц.
И  мне  почему-то  кажется,  что  я  мог  быть  похожим  на  тебя.
Ты  скорее  всего  сейчас  меня  не  понимаешь.  Потому  что  ты  не
представляешь,  что  чувствует  человек,  у  которого  пусто  на  душе.
 Мы  вслушивались  в  порывы  ветра,  который  здесь,  в  горах,
завывал  точно  так  же,  как  в  наших,  немецких,  горах.  Гейнц
сказал:
 —  Я  все  могу  себе  представить.  Нет  ничего  на  свете,  чего
бы  я  не  перенес.  Помню,  как  я  впервые  встал  на  костыли  —  а
ведь  раньше  я  был  похож  на  тебя,  такой  же  рослый  и  креп¬
247

кий,  —  и  впервые  попытался  выйти  на  улицу.  В  дверь  светило
солнце,  яростное,  раскаленное;  я  увидел  свою  тень,  свою  тень-
обрубок,  и  у  меня  тоже  стало  пусто  на  душе.  Я,  наверное,  твой
одногодок...  Сердце  подсказывало  мне,  что  я  должен  прожить
еще  невероятно  долго,  чтобы  вернуться  в  конце  концов  на  роди¬
ну  и  увидеть,  как  все  изменится.  Потому  что  мое  сердце  спра¬
шивает:  разве  может  все  это  случиться  без  тебя,  если  ради
этого  ты  отдал  все  —  тело,  кровь  и  молодость?  А  разум  на¬
шептывает,  что  жить  осталось  совсем  недолго,  всего  несколько
лет,  а  может,  и  месяцев...
 Сейчас  он  смотрел  на  меня  не  так,  как  обычно:  искоса,  за¬
думчиво,  так  смотрят  люди,  сами  нуждающиеся  в  помощи.  И  от
этого  он  стал  мне  еще  ближе.
 III
 Известие,  что  поездка  в  Оран  не  состоится,  врач  воспринял
достаточно  хладнокровно.  Он  сказал:
 —  В  «Транспор  маритим»  меня  заверили,  что  в  следующем
месяце  пойдет  судно  на  Мартинику.  Я  зарегистрировался.  Это
вернее,  чем  через  Оран.  Да  и  разница  во  времени  несущественна.
 Выходит,  ты  поручил  мне  вести  эти  муторные  переговоры,  а
сам  готовил  запасную  позицию,  думал  я.
 —  Я  хочу  вам  кое-что  объяснить,  —  сказал  он  спокойно.  —
Я  провез  Мари  на  моей  маленькой,  крепкой,  хоть  и  обшарпан¬
ной  машине  через  места  боев,  я  вывез  ее  оттуда,  из  пекла  вой¬
ны.  Наверное,  моя  разбитая  машина  до  сих  пор  валяется  в  кю¬
вете  в  пяти  часах  езды  отсюда,  за  Луарой.  Мы  добрались  сюда
целые  и  невредимые.  Тогда  мы  могли  удрать  и  подальше.  До  са¬
мой  Африки!  Тогда  еще  ходили  суда  в  Касабланку.  И  место  на¬
шлось  бы.  Тогда  все  мы  могли  еще  бежать.  Но  Мари  никак  не
могла  решиться.  До  тех  пор  она  повсюду  следовала  за  мной,  а
тут  начала  колебаться,  решимость  ехать  оставила  ее...  Отходи¬
ло  одно  судно  за  другим.  Я  уже  говорил,  она  через  всю  страну
проехала  со  мной,  от  Парижа  до  Марселя,  —  но  посадить  ее  на
пароход  я  не  мог.  А  ведь  тогда  не  требовалось  ни  визы,  ни  тран¬
зита,  вы  просто  садились  на  пароход  и  ехали.  Пароходы  отхо¬
дили,  а  Мари  выдумывала  новые  причины,  чтобы  остаться.
Я  угрожал,  что  уеду  один.  Я  хотел  заставить  ее  решиться!  Но
все  зря,  она  осталась.  И  только  по  ее  вине  дело  зашло  так  да¬
леко,  что  я  больше  не  могу  ждаты  Мне  очень  хочется,  чтобы
вы  поняли  меня.
 —  Вы  вовсе  не  обязаны  объяснять  мне  свои  чувства.
 248

—  Это  и  не  входит  в  мои  планы.  Я  хочу  вот  о  чем  вас  пред¬
упредить:  Мари  никогда  не  решится.  Даже  если  она  вдруг  ре¬
шит  остаться,  она  и  тогда  будет  внутренне  колебаться.  Она
никогда  не  скажет,  что  решила  остаться,  и  это  окончательно.
Нет  на  свете  силы,  заставившей  бы  ее  решиться,  пока  она  не
увидит  одного  человека,  который,  быть  может,  мертв.
 —  Кто  вам  сказал,  что  он  мертв?  —  воскликнул  я.
 —  Мне?  Никто.  Я  ведь  сказал  —  «может  быть»...
 Я,  совершенно  выйдя  из  себя,  крикнул:
 —  Не  рассчитывайте  на  это!  Он  вполне  может  оказаться
здесь.  Может,  он  уже  давно  здесь.  Чего  не  бывает  во  время
войны!
 Спокойно  глядя  на  меня  и  не  меняя  выражения  своего  ли¬
ца,  он  сказал:
 —  Вы  забываете  одну  мелочь:  Мари  уехала  со  мной,  когда
этот  человек  был  жив.
 Да,  это  правда.  Тут  спорить  не  приходилось.  И  усопшего  эти
слова  не  могли  ударить  больнее,  чем  ударили  меня.  В  стране
шла  война,  Мари  почувствовала  дыхание  смерти,  и  ее  охватил
ужас.  Пускай  это  длилось  всего  один  день  —  но  потом  было
уже  поздно!  Этот  единственный  день  стал  причиной  ее  вечной
разлуки  с  Вейделем...
 Но  какое  мне  дело  до  ее  мужа?  Его  больше  нет,  и  точка.
Воскресни  он,  меня  занимала  бы  только  одна  мысль:  как  бы  от
него  избавиться.  По  сравнению  с  ним,  размышлял  я,  этот  си¬
дящий  передо  мной  человек  —  жалкая  тень.  Почему  Мари  хо¬
чет  поехать  с  ним?  Почему  она  меня  бросает?
 Сменив  тон,  словно  желая  отвлечь  меня  или  успокоить,  врач
сказал:
 —  Судя  по  некоторым  вашим  словам,  я  понял,  как  вы  отно¬
ситесь  к  транзитным  делам,  ко  всей  этой  свистопляске  с  виза¬
ми,  к  передрягам  в  консульствах.  Боюсь,  друг  мой,  вы  сбрасы¬
ваете  со  счетов  некоторые  сложности.  Я,  по  крайней  мере,  су¬
жу  о  них  иначе.  Ибо  если  в  мире  господствует  высший  поря¬
док  —  не  обязательно  от  бога,  просто  порядок,  как  высший
закон,  —  то  он  проглядывает  и  сквозь  дурацкие  положения  на¬
ших  досье.  Ваша  цель  вам  ясна,  а  попадете  ли  вы  туда  через
Кубу,  Оран  или  Мартинику  —  суть  не  в  этом.  Вы  ведь  убежде¬
ны  в  краткости  и  неповторимости  вашей  жизни,  как  ее  ни  ис¬
числяй:  в  лунных  ли  годах,  в  солнечных  ли,  или  в  сроках  дей¬
ствия  визы,  верно?
 —  Вы  мыслите  возвышенными  категориями.  Но  тогда  меня
вот  что  удивляет:  чего  вы,  собственно  говоря,  так  испугались?
 249

—  Объяснить?  Нет  ничего  проще.  Я  просто  боюсь  смерти.
Гнусной,  бессмысленной  смерти  под  сапогами  штурмовиков.
 —  А  я,  видите  ли,  всегда  считал  и  считаю,  что  я  должен  все
это  пережить...
 —  Да,  да,  я  знаю,  воображение  отказывает  вам,  когда  дело
касается  вашей  собственной  смерти.  Вы,  мой  милый,  если  я  в
вас  не  заблуждаюсь,  предпочли  бы  две  жизни,  а  поскольку
прожить  их  подряд  нельзя,  вы  хотите,  чтобы  они  шли  парал¬
лельно,  как  рельсы  железной  дороги.  Не  выйдет.
 —  С  чего  это  вы  взяли?  —  испуганно  воскликнул  я.
 —  Боже  мой,  а  симптомы?  —  ответил  он  небрежно.  —
К  примеру  —  ваша  преувеличенная  забота  о  судьбах  посторон¬
них  людей.  Ваша  заслуживающая  благодарности,  но  вызываю¬
щая  удивление  готовность  прийти  на  помощь,  дать  совет.  Две
жизни  не  проживешь,  это  у  вас  не  выйдет,  нет,  не  выйдет.
И  если  нет  никакого  порядка,  а  есть  только  судьба,  слепая
судьба,  то  какая,  по  сути  дела,  разница,  узнаете  ли  вы  свой
жребий  из  уст  какого-то  консула,  дельфийского  оракула  или
звездочета?
 Только  я  хотел  сказать  ему,  чтобы  он  прекратил  этот  треп,
как  он  сам  поднялся,  поклонился  Клодин  и  вышел.
 Во  время  этого  разговора  мы  сидели  на  кухне  у  маленького
чистого  кухонного  столика,  покрытого  клеенкой  в  голубую  клет¬
ку.  И  хотя  мы  говорили  по-немецки,  Клодин  слушала  нас  с
большим  вниманием,  словно  смысл  наших  слов  доходил  до  нее
каким-то  другим,  непонятным  для  нас  образом.  Кисти  ее  длин¬
ных  рук  —  тыльная  сторона  темная,  ладошки  розовые  —  с  за¬
жатыми  в  них  вязальными  спицами  двигались  туда-сюда,  как
хорошо  отлаженный  механизм.
 После  ухода  врача  я,  должно  быть,  долго  молчал.  Клодин
спросила:
 —  Что  с  тобой  случилось?  В  последнее  время  ты  сам  не
свой.  Ты  уже  не  тот,  каким  пришел  ко  мне  впервые.  Помнишь,
я  прогнала  тебя...  Я  тогда  очень  устала,  а  мне  нужно  было  еще
готовить  на  завтра...  Нет,  не  спорь,  что-то  с  тобой  случилось.
Ну,  что  такое?..  Почему  ты  все  время  ходишь  с  этим  врачом,
вмешиваешься  в  его  дурацкие  дела  с  отъездом?  Этот  человек
тебе  не  товарищ.  Он  чужак.
 —  Я  тоже  чужак...
 —  Для  нас,  по  крайней  мере,  ты  не  чужой.  Этот  врач,  конеч¬
но,  человек  хороший.  Он  вылечил  моего  мальчика.  И  все  рав¬
но  —  он  чужак.
 —  Клодин,  а  разве  ты  сама  не  чувствуешь  себя  здесь
чужой?
 250

—  Ты  забыл,  что  я  сюда  приехала  навсегда.  Вы  приехали
в  Марсель,  чтобы  уехать  отсюда,  а  я  —  чтобы  остаться.  Марсель
был  моей  целью,  а  ваша  —  города  за  океаном.
 —  А  почему  ты  оставила  своих?..
 —  Тебе  этого  не  понять.  Разве  можешь  ты  понять  женщи¬
ну,  которая,  завернув  ребенка  в  одеяло,  бежит  на  пароход,  по¬
тому  что  дома  для  нее  нет  больше  места?  Она  уезжает,  потому
что  какие-то  люди  вербуют  рабочих  на  фабрики,  на  фермы  и  в
другие  места,  о  которых  она  и  понятия  не  имеет...  А  потом  по¬
являетесь  вы,  с  вашими  холодными  глазами!  Вы,  которым  нуж¬
но  много  времени,  чтобы  решиться  на  то,  что  мы  решаем  в  се¬
кунды,  вы,  которые  решаете  в  секунды  то,  на  что  нам  всей  жиз¬
ни  мало?  Ты  задаешь  мне  эти  вопросы,  лишь  бы  я  тебя  ни  о
чем  не  спрашивала!  Ты  что,  расстался  с  Надин?  У  тебя  другая
девушка?  Ты  из-за  нее  переживаешь?
 —  Оставь  меня  в  покое.  Скажи  лучше,  тебе  никогда  не  хо¬
телось  вернуться  на  родину?
 —  Когда-нибудь  я,  может,  и  вернусь  —  если  мой  сын  вы¬
учится  на  врача  или  учителя.  Но  сейчас,  одна  —  ни  за  что!
Скорее  облетевший  лист,  гонимый  ветром,  вернется  на  свою  вет¬
ку!  Мы  с  мальчиком  будем  жить  с  Жоржем,  пока  это  будет
возможно.
 Она  не  обманывалась  в  непрочности  своего  бытия.  Но,  мо¬
жет  быть,  от  этого  оно  и  становилось  прочнее.  Во  всяком  слу¬
чае,  я  отчетливо  ощущал,  что  они  с  Жоржем  —  семья.  Может
быть,  все  это  началось  с  мимолетнего  желания  Жоржа  коснуть¬
ся  этой  чужой  руки.  А  сам  Жорж  тоже  попал  сюда  случайно,
благодаря  ошибочной  эвакуации  его  фабрики...  Но  как  это  по¬
лучается,  что  стоит  такому  Жоржу  где-нибудь  появиться,  как  во¬
круг  него  вырастают  четыре  стены.  А  я  всегда  остаюсь  в  оди¬
ночестве.  Живой,  невредимый  —  но  одинокий.
 IV
 Когда  я  возвращался  домой  через  Кур  Бельзанс,  кто-то  ок¬
ликнул  меня  с  застекленной  веранды  кафе  «Ротонд»,  назвав  мою
настоящую  фамилию.
 Я  испугался,  как  пугался  всякий  раз,  когда  меня  называли
моим  именем.  Сейчас,  как  и  всегда,  я  успокоился,  сказав  себе,
что  нынче  почти  всех  называют  по-разному,  хотя  бы  потому,  что
на  иностранных  языках  фамилии  звучат  иначе.  Я  не  знал  никого
из  этих  людей.  А  потом  сообразил,  что  они  машут  мне,  потому
что  среди  них  сидит  Пауль.  Я  сначала  не  заметил  его:  голова
251

Пауля  едва  выглядывала  из-за  плеча  девушки,  сидевшей  у  него
на  коленях.  Может  быть,  именно  это  обстоятельство,  в  котором
не  было  ничего  невероятного,  поразило  меня  настолько,  что  я
стоял  как  дурак  с  открытым  ртом,  не  узнавая  его.  Паульхен
вполне  использовал  те  возможности,  которые  давала  продажа
алкогольных  напитков:  его  обычно  грустные  глаза  блестели,  а
носом  он  то  и  дело  клевал  девушку  в  шею.
 Одной  рукой  Паульхен  обнимал  красивую  девушку,  другой
подзывал  меня.  Я  колебался.  Но  сидящие  за  его  столиком  не
переставали  махать  мне  —  так  было  угодно  Паулю.
 —  Это  мой  старый  товарищ  по  лагерю,  —  воскликнул
Пауль.  —  А  сейчас  он  оруженосец  Франческо  Вейделя.
 Я  сел  к  ним,  хотя  понимал,  что  здесь  мне  не  место.
 Кроме  Пауля  и  девушки,  устроившейся  у  него  на  коленях,
за  столом  сидели  еще  пятеро.  Низенький  толстяк  с  двойным
подбородком,  рядом  с  ним  его  маленькая  жена  в  шляпе  с  пе¬
ром.  Молодая  особа,  настолько  красивая,  что  я  несколько  раз
подряд  посмотрел  на  нее  —  какая  у  нее  нежная  шея,  какие
золотистые  волосы,  какие  длинные  ресницы!  У  меня  было  та¬
кое  чувство,  будто  она  мне  привиделась,  будто  ее  здесь  и  нет
вовсе.  Она  сидела,  не  шелохнувшись.  Не  видением,  а  абсолют¬
ной  реальностью  была  другая  девушка  —  тонюсенькая,  гибкая,
с  большим  дерзким  ртом.  Скосив  глаза,  прижавшись  головой  к
плечу  своего  друга,  она  смерила  меня  взглядом  снизу  доверху.
А  он,  друг  ее,  был  на  редкость  интересный  парень:  рослый,  с
открытым  лицом,  смотревший  мимо  нас  с  улыбкой  —  он  со¬
знавал  свою  силу  и  был  высокомерен.  Он  был  чужд  мне  по  са¬
мой  своей  сути,  но  мне  показалось  —  почему,  не  знаю,  —  будто
мы  с  ним  встречались.  Паульхен  воскликнул:
 —  Разве  ты  не  узнаешь  Аксельрота?
 Я  присмотрелся  повнимательнее  —  и  узнал  его.  Разве  Пауль
не  рассказывал  мне  однажды,  что  он  смотался,  что  он  уже  на
Кубе?  Я  подал  руку  Аксельроту.  В  своем  элегантном  костюме  он
выглядел  одетым  в  чужое,  точно  так  же,  как  и  в  лагерных  от¬
репьях.  Мне  вспомнилось  еще,  что  Паульхен  рассказывал  мне
об  Аксельроте,  об  этом  невообразимом  по  подлости  предательстве
на  перекрестке  дорог.  Паульхен  наверняка  все  забыл  и  простил.
Да  ведь  и  я  сам  забыл  все  и  пожал  Аксельроту  руку.
 —  Вы  привязались  к  Вейделю?  —  спросил  Аксельрот.  —
Выходит,  его  тоже  прибило  к  нашему  берегу?  Счастье  еще,  что
хоть  перед  вами  у  меня  совесть  чиста.  А  то  я  на  каждом  шагу
сталкиваюсь  с  людьми,  питающими  ко  мне  злобу.  Я,  дескать,
обошелся  с  ними  не  по-христиански.  Вейдель  же  всегда  умел
252

так  выражать  свою  злость,  что  его  жертве  завидовать  не  прихо¬
дилось.  Я  недавно  встретил  его  в  «Мон  Верту».
 —  Вы  видели  Вейделя?  —  поразился  я.
 —  Видите,  он  уже  беспокоится,  как  бы  его  маэстро  и  гос¬
подин  не  потерял  лица.  Нет,  нет,  он  злобствовал!  Он  сидел,  за¬
крывшись  газетой,  чтобы  не  пришлось  разговаривать  со  мной.
Вы  ведь  знаете,  Вейдель  всегда  прячет  в  кафе  голову  за  газе¬
той,  чтобы  никто  с  ним  не  заговаривал,  а  в  газете  он  прокалы¬
вает  булавкой  дырочку  и  наблюдает,  как  кто  себя  ведет.  Пове¬
дение  людей  его  интересует,  как  и  все  материальное,  как  все  эти
грубые  запутанные  сюжеты,  выдержанные  в  старом  стиле.
 Толстяк  с  двойным  подбородком  пробормотал:
 —  Он,  настоящий  волшебник,  а  фокусы  показывает  старые.
 Я  пристально  посмотрел  на  Аксельрота,  потом  перевел  взгляд
на  нежное,  ангелоподобное  лицо  золотоволосой  девушки.  Пауль
прошептал:
 —  Она  еще  недавно  была  его  любовницей.  И  вдруг  он  за¬
явил,  что  ему  надоело  играть  вместе  с  ней  роль  «самой  кра¬
сивой  парочки  на  Лазурном  берегу».
 Аксельрот  сказал:
 —  А  тот  грубый  сюжет,  что  использовал  я,  был  таким:  ты,
Паульхен,  припоминаешь,  конечно,  как  мы  бежали  из  лагеря  и
как  я  вас  бросил  на  перекрестке  дорог?..  Надеюсь,  тебя  эта  исто¬
рия  больше  не  злит?  —  добавил  он  почему-то  по-французски.
 —  Сейчас  мы  оба  у  разбитого  корыта,  —  сказал  Пауль,  для
которого  это  обстоятельство  было  точкой  отсчета.
 —  А  тогда  я  сумел  намного  опередить  немцев.  В  Париж  я  до¬
брался  раньше  гитлеровцев.  Открыл  свою  квартиру  в  Пасси,  взял
свои  деньги,  ценные  вещи,  рукопись,  несколько  произведений
искусства,  предупредил  эту  милую  чету,  —  он  указал  в  сторону
дамы  с  пером  и  мужчины  с  двойным  подбородком,  а  они  оба
кивнули,  —  и  эту  вот  даму,  —  он  указал  на  золотоволосую  де¬
вушку,  остававшуюся  безучастной  и  неподвижной,  словно  одно
малейшее  движение  могло  унести  в  неизвестность  ее  неземную
красоту.  —  И  тут  мне  встречается  этот  Вейдель,  рыскающий  по
Парижу  в  поисках  друзей.  Он  бледен,  весь  дрожит:  немцы,  мол,
так  близко,  нервы  его  не  выдерживают.  В  нашей  машине  остава¬
лось  еще  место,  и  я  пообещал  взять  его  с  собой.  Сказал,  что
заеду  за  ним  через  час.  Но  потом  багаж  этой  дамы  оказался  че¬
ресчур  громоздким:  она  не  может  обойтись  без  массы  платьев,
такая  у  нее  профессия...  Она  не  могла  жить  без  своих  чемоданов,
а  я  не  мог  тогда  жить  без  нее  —  вот  и  пришлось  обойтись  без
Вейделя.
 —  Где  Вейдель,  там  не  оберешься  неприятностей,  —  сказал
253

Пауль.  —  Сейчас  наш  комитет  целыми  днями  только  им  и  зани¬
мается.  Хоть  создавай  ради  него  специальный  комитет...  Нет,
правда,  перед  консулом  Соединенных  Штатов  мы  смогли  пору¬
читься  за  него  только  скрепя  сердце.  Надо  же  было  ему  тогда
впутаться  в  эту  историю...
 —  В  какую  историю?  —  спросил  мужчина  с  двойным  подбо¬
родком.
 —  A-а,  это  было  четыре  года  назад.  Во  время  гражданской
войны  в  Испании.  Случилось  так,  что  один  майор  из  интербрига¬
ды  разыскал  в  Париже  Вейделя  и  рассказал  ему  разные  страшные
истории...  И  кому  —  Вейделю,  которому  только  и  подавай  всякие
несуразности,  кровь  и  страдания!  В  результате  появился  очерк
а-ля  Вейдель  об  инквизиторских  трибуналах  и  массовых  расстре¬
лах.  Этот  очерк  распространяла  пресс-служба  республиканцев.
Я,  кстати,  предупреждал  его,  чтобы  он  держался  от  республикан¬
цев  подальше.  А  он  ответил,  что  материал  захватил  его...
 —  За  что  он  и  получил  мексиканскую  визу,  —  заметил
Аксельрот.  —  Меня,  по  крайней  мере,  утешает  мысль,  что  в  бли¬
жайшие  годы  я  не  увижу  его  обиженного  лица.
 —  Не  особенно-то  радуйся,  —  сказал  Пауль.  —  Благодаря
нашему  поручительству  он  скорее  всего  получит  транзит  через
Америку.  Может,  вы  окажетесь  на  одном  пароходе.
 —  А  почему  вы  до  сих  пор  не  уехали?  —  спросил  я.  —  Ведь
вы  прибыли  в  Марсель  задолго  до  нас?
 Аксельрот  резко  повернулся  ко  мне,  посмотрел  прямо  в  глаза,
словно  проверяя,  не  смеюсь  ли  я  над  ним.  Все  остальные  тоже
посмотрели  в  мою  сторону  и  дружно  расхохотались.  Пауль
сказал:
 ’—  Ты  определенно  единственный  человек  в  Марселе,  который
не  знает  этой  истории.  Вот,  познакомься  с  этой  компанией,  все
они  уже  побывали  на  Кубе.
 Мужчина  с  двойным  подбородком  кивнул,  при  этом  у  него
образовалась  третья  складка.  А  его  жена  пододвинулась  ко  мне
поближе.
 —  Господин  Аксельрот,  как  уже  говорилось,  нашел  нас  в  Па¬
риже  и  усадил  в  свою  машину  вместе  с  этой  дамой  и  ее  бага¬
жом  —  так  что  для  Вейделя  не  оставалось  больше  места.  В  нас-
то  он,  Аксельрот,  нуждался,  мы  пишем  музыку  для  его  новой
пьесы.  Он  гнал  машину,  как  дьявол,  удирая  от  немцев,  он  спасал
всех  нас  вместе  с  музыкой  для  пьесы.  До  Марселя  мы  добрались
быстрее  всех  наших...  Не  прошло  и  недели,  как  он  купил  нам
визы.  Мы  уехали  первыми,  но...  Нас  обманули,  нам  подсунули
фальшивые  визы.  На  Кубе  нас  не  пустили  на  берег,  и  нам  при¬
шлось  вернуться  на  том  же  пароходе.
 254

Я  подумал:  как  не  вяжется  понятие  «неудача»  с  внешностью
Аксельрота!  Он  весь  в  счастливой  позолоте...  Аксельрот  сказал,
скривив  рот:
 —  Мы  постепенно  научились  уже  жить  в  столь  опасных
условиях...  Но  музыка  для  пьесы  будет  написана  в  западном
полушарии!  Надо  лишь  набраться  терпения.  Мы  соблюли  все
формальности  и  заранее  заказали  билеты  в  Лиссабоне.  У  нас
друзья  в  консульствах,  у  нас  в  карманах  транзитные  визы  для
Испании  и  Португалии.  Мы  можем  уехать  отсюда  в  любой  мо¬
мент  —  пусть  только  подадут  пароход.  —  Тут  он  повернулся
к  красивой  девушке,  слегка  вздрогнувшей  от  его  взгляда  и  тут
же  вновь  полностью  овладевшей  собой.  —  Но  из  вынужденного
возвращения  я  смог  извлечь  выгоду:  я  освободился  от  одного
заблуждения.  Есть  старинное  поверье  об  общности  судьбы  и  о  его
последствиях.  Обычно  эти  последствия  называют  верностью.
Окажись  кубинские  таможенники  терпимее,  я  бы  еще  долго  вну¬
шал  себе,  будто  это  милое  дитя  и  впредь  должно  быть  со  мною
рядом  —  и  только  потому,  что  она  делила  со  мной  стол  и  кров
в  тяжелый  период  моей  жизни.  Но  тут  подвернулась  редкая  воз¬
можность  снова  начать  мою  одиссею.  Я  получил  новые  докумен¬
ты  —  и  новые  чувства!  А  привидение  верности  испарилось...
 Мне  было  как-то  не  по  себе,  будто  я,  простой  парень,  попал
в  компанию  людей,  занимающихся  черной  магией.  Когда  я  ухо¬
дил,  меня  задержал  мужчина  с  Двойным  подбородком.  Он  отвел
меня  в  сторону  и  сказал:
 —  Я  очень  рад  встрече  с  вами.  Господина  Вейделя  я  уважаю.
Он  очень  талантлив.  Все  это  время  меня  беспокоила  его  судьба.
Я  очень  рад,  что  опасности  для  него  позади.  Когда  мы  уехали
из  Парижа  без  него,  я  постоянно  упрекал  себя,  что  не  остался
там  вместо  него.  Он  этого  стоит!  Но  я  оказался  чересчур  слабым
человеком  для  этого.  И  когда  нас  постигла  неудача  на  Кубе,
когда  нас  заставили  вернуться  обратно,  мне  подумалось,  что  это
кара  за  мою  слабость,  за  чрезмерную  спешку.
 —  Не  волнуйтесь!  Библейские  кары  сейчас  нереальны,  не  то
большинству  отъезжающих  пришлось  бы  возвращаться  обратно.
 Он  протянул  мне  какую-то  купюру,  проговорив:
 —  Вейдель  всегда  был  беден.  Ему  это  пригодится.  Постарай¬
тесь  помочь  ему.  Он  никогда  не  умел  делать  деньги.
 V
 Я  встал  рано  утром.  Мне  пришлось  пообещать  Клодин,  что
я  займу  очередь  в  магазинчике  на  улице  Турнон.  Я  пришел
задолго  до  открытия,  но  там  собралось  уже  много  женщин,  заку¬
255

тавшихся  в  платки  или  низко  натянувших  капюшоны,  —  было
холодно  и  ветрено.  На  крышах  высоких  домов  уже  поблескивали
первые  лучи  солнца,  но  в  узком  переулке  лежали  тяжелые,  ка¬
кие-то  вечные  тени.
 Женщины  так  устали  и  продрогли,  что  даже  не  ругались.  Они
думали  только  о  том,  как  бы  заполучить  несколько  баночек  сар¬
дин.  Как  звери,  притаившиеся  у  норы,  ждут  появления  своей
жертвы,  так  и  эти  люди  притаились  в  двери  магазинчика,  ждали,
когда  она  приотворится,  чтобы  броситься  за  консервами.  Они
были  не  в  силах  думать,  почему  в  такую  рань  должны  стоять
в  очереди  за  продуктами,  которых  раньше  было  полным-полно.
Куда  эти  продукты  могли  запропаститься?..  Наконец  дверь  от¬
крыли,  и  очередь  начала  медленно  продвигаться  в  магазинчик;
но  позади  меня  стояло  еще  много  людей,  очередь  тянулась  до
самой  Бельзанс.  Мне  вспомнилась  моя  мать;  сейчас,  в  сумереч¬
ное  утро,  она  тоже  стоит  в  какой-нибудь  очереди,  чтобы  купить
фунт-другой  дешевого  мяса  или  несколько  граммов  жиров...
Во  всех  городах  этого  материка  перед  бесчисленными  дверьми
стояли  сейчас  очереди.  Если  бы  их  соединить,  они  протянулись
бы,  наверное,  от  Парижа  до  Москвы  и  от  Марселя  до  Осло.
 Вдруг  с  противоположной  стороны  улицы,  от  Афинского  буль¬
вара,  появилась  бледная  от  холода  Мари.  Я  окликнул  ее.  Встреча
обрадовала  ее,  лицо  Мари  осветилось  слабой  улыбкой.  Я  поду¬
мал:  если  она  станет  в  очередь  рядом  со  мной,  все  у  нас  кон¬
чится  хорошо...  Она  стала  рядом,  и  женщины  уже  начали  было
беспокоиться,  не  хочет  ли  она  тоже  купить  консервы.
 —  Что  здесь  продают?  —  спросила  она.
 —  Консервы.  Сардины.  Мне  они  нужны  для  больного  маль¬
чика,  к  которому  я  тогда  отвел  твоего  друга.
 Она  переступала  с  ноги  на  ногу,  чтобы  согреться.  Женщины
ворчали.  Я  повернулся  к  ним  и  объяснил,  что  консервы  буду  по¬
купать  я  один.  Но  они  следили,  как  бы  Мари  не  проскользнула
в  магазин.  Я  спросил  Мари,  куда  это  она  собралась  ни  свет  ни
заря.  В  пароходство  и  в  «Бюро  путешествий»,  ответила  она.
А  я  про  себя  подумал,  что  пораньше  она  решила  начать  свои
ежедневные  поиски.  Но  случилось  так,  что  она  прервала  их
и  стала  рядом  со  мной.  Надо  бы  мне  осторожно  приучить  ее  к
тому,  чтобы  она  искала  встреч  со  мной.
 А  люди  за  моей  спиной  продолжали  недовольно  шушукаться
и  поглядывать  на  нас.  Тогда  Мари  сказала:
 —  Боюсь,  мне  пора  идти.
 Почему  я  не  пошел  вместе  с  ней,  размышлял  я,  почему  не
солгал  Клодин,  будто  консервов  на  всех  не  хватило?  Почему
же  я  остался  в  этой  очереди,  на  холоде?
 256

VI
 Я  пригласил  Мари  в  маленькое  кафе  на  Афинском  бульваре.
Она  не  заставила  себя  ждать,  но  те  недолгие  минуты,  что  я  сидел
один,  привели  меня  в  отчаяние.  Поэтому,  когда  она  вошла  и  на¬
правилась  прямо  ко  мне,  я  счел  это  чудом.  Мари  сняла  и  отло¬
жила  в  сторону  свой  мокрый  плащ,  села  рядом  со  мной.
 —  Ну  как?  Ты  что-нибудь  сделал?
 —  И  немало,  —  ответил  я.  —  Только  ты  сама  не  вмешивай¬
ся,  не  путай  моих  карт.  Когда  потребуется,  тебя  вызовут.  От  тебя
только  и  нужно  будет,  что  твоя  подпись.
 Она  немного  отодвинулась  и  даже  оперлась  головой  на  ладонь,
чтобы  лучше  меня  разглядеть:
 —  Как  странно,  что  ко  мне,  вконец  растерянной,  пришел  на
помощь  незнакомый  мне,  чужой  человек.  Чужой,  неизвестно  отку¬
да  появившийся...
 В  знак  благодарности  она  слегка  погладила  мою  руку.  Но
сегодня,  несмотря  на  нашу  видимую  близость,  несмотря  на  наше
общее  дело,  она  казалась  мне  более  скрытной,  более  далекой,  чем
обычно.  Она  продолжала:
 —  Как  ты  думаешь,  долго  это  еще  продлится?  Успеют  ли  нас
своевременно  оформить?  Ведь  мой  друг  хочет  уехать,  и  как
можно  скорее.
 —  Ему  придется  еще  какое-то  время  подождать,  —  сказал
я.  —  Боюсь,  что  на  первый  пароход  ему  не  попасть.  Надо  на¬
браться  терпения.  Втроем  мы  здесь  не  пропадем...
 По  лицу  ее  пробежала  тень:
 —  Втроем?  А  кто  третий?
 —  Конечно,  я!
 Она  смотрела  на  людей,  шедших  от  вокзала  в  сторону  Афин¬
ского  бульвара;  все  они  несли  в  руках  узлы  и  чемоданы.  Спустя
некоторое  время  несколько  семей  с  детьми  и  со  всем  багажом
зашли  в  наше  кафе.
 —  Опять  пришел  поезд,  —  сказала  Мари.  —  Сколько  людей
со  всех  концов  страны  сюда  приезжают!  Из  лагерей,  из  госпита¬
лей,  с  полей  битв...  Посмотри-ка  на  эту  девчушку  с  перевязанной
головой!..
 Мы  сдвинули  стулья,  чтобы  уступить  место  вновь  прибывшим:
женщине  с  невероятно  мрачным  лицом,  ее  двум  сыновьям-под¬
росткам  и  маленькой  девочке  с  перебинтованной  головкой.
 Мари  стиснула  пальцы  с  каким-то  непонятным  для  меня  от¬
чаянием,  но  голос  ее  прозвучал  спокойно:
 —  Представляешь,  меня  вызывают  к  консулу,  а  там  мой  муж!
Вдруг  он  окажется  там?  Я  прихожу,  а  он  там?
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	257

—  Брось  ты,  —  сказал  я.  —  Не  будет  его  там.  Нам  не  нужно,
чтобы  он  туда  пришел,  и  он  не  придет.
 —  «Нам  не  нужно,  и  он  не  придет»,  —  повторила  она.  —*
А  вдруг  он  окажется  там  случайно?  Ведь  нас,  тебя  и  меня,  тоже
свел  случай.  И  с  ним,  с  мужем,  я  познакомилась  случайно.
И  с  врачом  тоже  случайно.
 Я  не  мог  понять,  для  чего  ей  понадобилось  выделить  эту  цепь
случайностей.  Мне  это  не  нравилось.  Я  вспомнил  вдруг,  что
однажды  и  сам  размышлял  о  чем-то  похожем,  но  бросил  это  заня¬
тие,  потому  что  оно  показалось  мне  бесцельным.
 —  Он  гам  не  окажется,  консул  вас  одновременно  не  вызо¬
вет,  —  сказал  я.  —  Забудь  об  этих  страхах.
 Я  взял  ее  все  еще  сплетенные  пальцы  в  свои  руки,  и  ее  паль¬
цы  расцепились.  Сейчас  меня  раздражал  только  взгляд  нашей
соседки  по  столику,  которая,  подобно  всем  неудачникам,  испыты¬
вала  недоверие  ко  всякому  проявлению  любви.
 vn
 Я  теперь  виделся  с  Мари  каждый  день.  Иногда  мы  договари¬
вались  заранее,  иногда  встречались  случайно.  Она  несколько  раз
говорила  мне,  что  искала  меня  по  кафе.  Теперь  она  искала  встреч
со  мной,  а  не  с  Вейделем.  Я  клал  руку  на  стол,  потому  что
знал  —  Мари  сплетет  свои  пальцы  с  моими.  Она  садилась  совсем
близко.  Мне  тогда  казалось,  что  все  складывается  как  нельзя
лучше.
 Прислонившись  головой  к  моему  плечу,  она  молча  наблюдала,
как  сквозь  вертящуюся  дверь  в  кафе  входят  люди.  Они  попадали
на  мельницу,  жернова  которой  по  многу  раз  в  день  перемалывали
их  сердца  и  души.  Некоторых  знал  я,  других  знала  она,  и  время
от  времени  мы  рассказывали  друг  другу,  что  нам  было  известно
об  их  транзитных  делах.
 —  Мы  такие  же,  как  они,  —  сказала  однажды  Мари.
 Я  хотел  возразить,  но  не  стал.  Тогда  я  уже  начал  подумывать,
что  мог  бы  уехать  с  ней.  Уехать  с  ней?  Остаться  с  ней?  Вот  те
две  мысли,  которые  меня  мучили.
 —  День  длится  долго,  —  говорила  Мари,  —  если  тебе,  кроме
ожидания,  ничего  не  остается.  А  если  их  много,  время  тянется
невыносимо.  Сейчас  я  сама  уже  не  верю,  будто  мой  муж  в  Мар¬
селе.  Искать  его  нет  смысла.  Все  равно  мы  разминемся.  Может
быть,  он  живет  в  одной  из  приморских  деревушек  и
приезжает  в  город  только  по  делам.  Я  подожду,  пока  он  сам
меня  найдет.
 258

—  Ты  получишь  свою  визу  и  без  него,  —  возразил  я.  —
У  меня  нет  никаких  сомнений.
 —  Ну,  получу.  А  потом  что?
 —  Затем  тебе  дадут  транзитную  визу,  а  после  —  выездную.
Вот  так  примерно  все  и  будет.
 Она  промолчала.  Прислонившись  головой  к  моему  плечу,
сплетя  свои  пальцы  с  моими,  Мари  наблюдала  за  входящими
людьми.  А  ведь  только  что  лицо  ее  улыбалось.
 Вдруг  я  заподозрил,  что  она  ищет  меня  только  для  того,  что¬
бы  я  достал  ей  эту  проклятую  визу,  чтобы  уехать  с  другим.
Я  недоверчиво  посмотрел  на  нее.  Увидел  на  бледном  лице  тени
от  густых  ресниц...  Мне  вдруг  все  стало  безразличным.  Пока  что
я  жив,  а  она  рядом  со  мной!
 —  Где  ты  родилась?  —  спросил  я.
 Я  обрадовался  тому,  что  лицо  ее  опять  просветлело,  будто  она
вспомнила  о  чем-то  приятном.  Улыбнувшись,  она  сказала:
 —  Я  из  Лимбурга-на-Лане.
 —  А  кто  были  твои  родители?
 —  Почему  «были»?  Надеюсь,  у  них  все  в  порядке  и  они  все
еще  живут  в  старом  доме,  в  старом  переулке.  Сейчас  приходится
умирать  нам,  молодым.  Мне  кажется,  после  свадьбы  они  не  рас¬
ставались  ни  на  день.  Ребенком  мне  часто  становилось  не  по  себе
в  наших  низеньких  комнатах...  Мои  родные  вели  бесконечные
разговоры,  воркотливые,  журчащие,  как  ручеек  под  нашим
окном.  Мне  хотелось  уехать  от  них  далеко-далеко,  ты  меня  пони¬
маешь?..  Осенью  кирпичная  ограда  дома  покрывалась  красным
диким  виноградом,  а  весной  во  дворе  цвели  сирень  и  боярышник.
 —  Они,  наверно,  и  этой  весной  зацветут,  —  сказал  я.  —  Ты
бы  не  хотела  вернуться?
 —  Вернуться?  Такого  совета  я  еще  не  слышала.  Вообще-то  он
неплох...  Но...
 —  Да,  но...  —  и  я  повторил  слова  Клодин.  —  Скорее  обле¬
тевший  лист,  гонимый  ветром,  вернется  на  свою  ветку...
 —  Человек  —  не  лист,  —  проговорила  она.  —  Он  может
уехать  куда  пожелает.  А  потом  может  вернуться.
 Ее  слова  поразили  меня:  ребенок  мудро  ответил  на  нелепый
вопрос  взрослого!
 —  А  как,  собственно,  ты  встретилась  с  Вейделем?
 Ее  лицо  помрачнело.  Я  уже  жалел  о  заданном  вопросе.  Но
вдруг  она  улыбнулась:
 —  Я  навещала  родственников,  это  было  в  Кёльне.  Сижу  я  на
скамейке  у  Ганзейского  кольца.  Тут  появился  Вейдель  и  сел  ря¬
дом  со  мной.  Погреться  на  солнышке...  Мы  поболтали  друг  с  дру¬
гом.  Со  мной  еще  никто  так  не  говорил,  такие  люди  в  нашей
17*
 259

семье  не  бывали.  Меня  не  смущало  его  угрюмое  лицо,  не  смущал
и  маленький  рост.  Мне  кажется,  я  тоже  его  поразила...  Он  при¬
вык  жить  один.  А  теперь  мы  стали  часто  встречаться.  Я  очень
гордилась,  что  встречаюсь  с  таким  взрослым,  таким  умным  муж¬
чиной.  И  вдруг  он  сказал  мне,  что  должен  уехать.  Он  не  в  силах
вынести  происходящего  в  этой  стране.  Это  было  через  год  после
прихода  Гитлера  к  власти.  Мой  отец  тоже  терпеть  не  мог  Гитлера,
но  об  отъезде  он  и  не  помышлял.  Я  спросила  Вейделя,  куда  он
собрался.  Он  ответил:  «Как  можно  подальше  отсюда.  И  надол¬
го!»  —  «Мне  тоже  хотелось  бы  повидать  дальние  страны»,  —  ска¬
зала  я.  Он  спросил  меня,  хочу  ли  я  поехать  с  ним,  —  так  шутят
с  детьми.  Я  ответила,  что  хочу.  Он  сказал  в  шутку:  «Ладно,  сего¬
дня  вечером».  Вечером  я  приехала  на  вокзал.  Его  лицо  так  испу¬
гало  меня,  что  я  задрожала.  Он  был  не  в  силах  оторвать  от  меня
глаз.  Ты  пойми,  он  почти  всегда  жил  один.  Да  и  с  виду  он  был
не  очень-то...  А  я  —  я  была  так  молода.  Понимаешь,  он  был  не  из
тех  людей,  у  которых...  Как  это  сказать:  в  таких,  как  он,  нелегко
влюбиться.  Он  подумал  мгновение,  а  потом  сказал:  «Ладно,
поедем!»  Вот  как  просто  это  началось.  Для  меня  это  было  просто,
как  апельсин!  А  как  все  запуталось!  А  почему?  Как?..  Мы  ехали
на  юг.  Переехали  Боденское  озеро.  Он  все  показывал  мне,  все
объяснял.  И  вдруг  ни  с  того  ни  с  сего  я  устала  от  его  поучений...
Мы  ездили  по  разным  городам.  Попали  в  Париж.  Он  часто  от¬
сылал  меня,  ему  требовалось  уединение,  к  которому  он  привык.
А  мы  были  бедны  и  жили  в  одной-единственной  комнате.  Чтобы
он  мог  побыть  наедине  с  собой,  я  одна  гуляла  по  улицам...
 Вдруг  выражение  ее  лица  изменилось,  даже  губы  побелели!
 —  Вот  он  идет!  —  крикнула  она,  указывая  на  кого-то  в  толпе
праздношатающихся  на  Каннебьер.
 Я  схватил  ее  за  плечо,  но  она  вырвалась  из  моих  рук.  Я  уви¬
дел,  на  кого  она  смотрит:  на  приземистого  седовласого  мужчину
с  недовольным  лицом,  только  что  вошедшего  в  «Мон  Верту».  Мне
показалось,  что  он  строго  и  озабоченно  поглядел  на  Мари.  На
меня  он  взглянул  с  неудовольствием.  Я  крепко  взял  Мари  за
руку,  рывком  посадил  на  стул  и  сказал:
 —  Да  прекрати  ты  эту  ерунду!  Приди  в  себя!  Этот  человек  —
француз.  Посмотри  внимательнее  —  у  него  в  петлице  ленточка
Почетного  легиона.
 Мужчина  остановился  посреди  зала,  выражение  его  лица  мо¬
ментально  изменилось:  он  кому-то  радостно  заулыбался.
 Эта  улыбка  убедила  Мари  больше,  чем  красная  ленточка.
 —  Уйдем  отсюда,  —  сказала  она.
 Мы  расплатились  и  долго,  бесконечно  долго  блуждали  по  ла¬
260

биринту  переулков  в  районе  Старой  гавани.  Но  на  сей  раз  мы
были  вдвоем,  и  я  обнимал  ее  за  плечи.
 —  Он  что,  действительно  похож  на  мужа?
 —  Сначала  мне  так  показалось.
 Мы  ходили  и  ходили,  нигде  не  задерживаясь,  словно  кто-то
проклял  нас  и  нам  теперь  не  остановиться.  В  узком  крутом  пере¬
улке  мы  прошли  мимо  дома,  дверь  которого  была  завешена  чер¬
ными  лентами  с  серебряной  оторочкой  —  сегодня  в  этот  дом
пришла  смерть.  Но  в  эту  ночь  закрытая  дверь  обшарпанного  дома
походила  на  мрачные  дворцовые  ворота.
 Мы  прошли  в  переулок,  где  начинается  лестница,  ведущая
к  морю.  Мы  поднялись  по  лестнице,  обнявшись.  Луна  и  звезды,
усеявшие  небо,  отражались  в  глазах  Мари.  Она  смотрела  на  мо¬
ре.  Потом  мы  спустились  вниз.  Побродили  еще  по  переулкам
и  бросили  якорь  здесь,  в  пиццарии.  Насколько  легче  на  душе
стало  у  меня  при  виде  открытого  огня!  Какие  отблески  бросал  он
на  лицо  Мари!
 VIII
 Мы  выпили  довольно  много  розового  вина,  когда  появился
врач.  Мари  умолчала  о  том,  что  они  договорились  встретиться
в  пиццарии.  Я  хотел  оставить  их,  но  они  оба  просили  меня  не
уходить  с  такой  настойчивостью,  что  я  понял:  они  предпочитают
не  оставаться  наедине.  Врач  спросил  меня,  как  всегда:
 —  Как  обстоят  дела  с  визой  Мари?  Вы  думаете,  все  уладится?
 И  я,  как  всегда,  ответил:
 —  Обязательно  уладится,  —  а  потом  добавил:  —  Только
предоставьте  всем  заниматься  мне.  Лишние  разговоры  только
во  вред.
 — 	«Поль  ле  Мерль»  наверняка  выйдет  из  порта  в  этом  меся¬
це.  Я  прямо  из  «Транспор  Маритим».
 —  Послушай,  милый  мой,  —  сказала  Мари  вдруг  совершенно
спокойно,  высоким,  чистым  голосом.  Она  выпила  стаканчика  три
вина.  —  Скажи,  если  бы  ты  совершенно  твердо  знал,  что  я  визы
не  получу,  ты  уехал  бы  на  «Поль  ле  Мерле»?
 — 	Да,  дорогая,  —  ответил  он,  пока  что  не  прикоснувшись
к  вину.  —  Если  я  буду  в  этом  уверен,  я  уеду.
 —  И  оставишь  меня  одну?
 —  Да,  Мари.
 —  Несмотря  на  то,  что  ты  мне  говорил,  что  я  твое  счастье,
твоя  любовь  навеки?  —  спросила  Мари.
 —  Но  я  всегда  повторял  тебе:  на  земле  есть  вещи  куда  более
важные  для  меня,  чем  мое  личное  счастье  и  любовь.
 261

Тут  я  не  выдержал  и  закричал:
 —  Выпейте  вы  хоть  стаканчик!  А  потом  еще!  Догоните  нас!
Тогда  вы  будете  в  состоянии  рассуждать  здраво!
 — 	Нет!  Наоборот!  —  воскликнула  Мари.  —  Не  пей  ничего!
Ответь  мне  сначала  прямо,  сколько  пароходов  ты  готов  пропу¬
стить  ради  меня?
 —  В  худшем  случае  еще  «Поль  ле  Мерль».  Но  и  на  это  не
очень-то  рассчитывай.  Я  должен  еще  раз  все  хорошенько  обду¬
мать...
 —  Вы  все  слышали?  —  повернулась  ко  мне  Мари.  —  Если
вы  мне  действительно  хотите  помочь  —  торопитесь!
 —  Вы  слышали?  —  сказал  мне  врач.  —  Мари  окончательно
решила  ехать!  Помогите  нам,  добрый  друг.  Со  дня  на  день  немцы
могут  занять  устье  Роны,  и  тогда  мышеловка  захлопнется.
 — 	Безумие  все  это!  —  воскликнул  я.  —  К  вашему  отъезду
эти  события  отношения  не  имеют.  То  есть,  я  хочу  сказать,  вопрос
в  том,  что  заставляет  вас  уехать.  И,  как  мы  уже  однажды  выяс¬
нили,  сам  отъезд  покажет,  что  заставило  вас  уехать:  страх,
любовь  или  профессиональный  долг.  Все  определяется  принятым
решением.  А  как  же  иначе?  Мы  ведь  не  бесплотные  духи,  мы
пока  что  живы,  мы  хотим  и  готовы  уехать...
 Врач  выпил  наконец  свой  первый  стаканчик.  Словно  Мари
и  не  было  за  столом,  он  сказал:
 —  Вы,  кажется,  придаете  большое  значение  любви  между
мужчиной  и  женщиной?
 —  Я?  Отнюдь!  Я  считаю  куда  важнее  страсти,  менее  блестя¬
щие  и  менее  возвышенные,  чем  любовь.  Но,  увы,  с  этой  необъяс¬
нимой  и  преходящей  вещью,  с  любовью,  всегда  тесно  связано  не¬
что  необычайно  серьезное.  Меня  всегда  поражало,  что  самые
важные  вещи  в  мире  связаны  с  чем-то  совершенно  незначитель¬
ным  и  эфемерным.  Например,  тот  факт,  что  люди  не  бросают
ДРУГ  друга  в  беде,  —  в  этих  непонятных  условиях  «транзитных»,
преходящих,  так  сказать,  отношений,  —  в  этом  есть  нечто  понят¬
ное,  непреходящее  и  не  «транзитное».
 Мы  оба  посмотрели  вдруг  на  Мари;  она  слушала  нас  затаив
дыхание,  глаза  были  широко  открыты,  лицо  раскраснелось  от
огня  очага.  Я  взял  ее  за  руку:
 —  Помните,  чему  нас  учили  в  первом  классе  на  самом  пер¬
вом  уроке  закона  божьего:  нет  ничего  вечного,  все  мы  смертны.
Но  можно  умереть  и  раньше  тебе  предназначенного.  Например,
если  мышеловка  все-таки  захлопнется,  если  начнут  бомбить
город  —  нас  может  разорвать  в  клочья,  или  наши  тела  обуглятся.
Как  это  у  вас,  врачей,  называется?  Ожоги  первой,  второй  и  треть¬
ей  степени.,.
 262

Принесли  большую  пиццу,  которую  врач  заказал  на  всех.
К  пицце  подали  и  свежее  вино.  Мы  быстро  выпили.
 —  В  некоторых  французских  кругах  полагают,  —  ска¬
зал  врач,  —  что  этой  весной  голлисты  начнут  проявлять  актив¬
ность.
 —  Я  в  этом  ничего  не  понимаю,  —  сказал  я.  —  Но  считаю,
что  народ,  перенесший  такое  предательство,  народ,  брошенный  на
произвол  судьбы,  народ,  чью  кровь  пролили  понапрасну  и  чью
веру  опоганили,  —  такому  народу  нужно  время,  чтобы  прийти
в  себя.
 —  Я  тоже  не  думал,  —  ответил  врач,  —  что  молодой  повар,
сбивающий  сейчас  пиццу,  хочет  умереть  этой  весной.
 —  Вы  никак  не  можете  понять  меня  верно!  —  воскликнул
я.  —  Я  вовсе  не  об  этом  говорил.  Почему  вы  хотите  обидеть  этого
повара?  Вы,  который  день  и  ночь  заняты  только  одним  —  как
бы  удрать  отсюда?  Он  еще  не  нашел  своего  места  в  строю  —
значит,  его  час  еще  не  пробил!
 —  А  теперь  вы  можете  преспокойно  отпустить  руку  Мари,  —
сказал  врач.  —  Вы  как  будто  окончили  свою  защитительную
речь?
 Мы  допили  все,  что  оставалось  на  столе.
 —  Хлебных  карточек  на  вторую  пиццу  у  меня  нет,  —  сказа¬
ла  Мари.
 Мы  расплатились.  Когда  Мари  отвернулась  от  очага,  я  заме¬
тил,  как  она  бледна.
 IX
 Я  встретился  с  Мари  в  маленьком  кафе  на  площади  Жака
Жореса.  Мы,  словно  сговорившись,  избегали  теперь  больших
кафе  на  Каннебьер.  Она  молча  села  против  меня.  Мы  долго
молчали.  Наконец  она  заговорила:
 —  Я  была  в  мексиканском  консульстве.
 Это  меня  поразило.
 —  Зачем?  —  воскликнул  я.  —  Не  переговорив  со  мной?  Раз¬
ве  я  не  запретил  тебе  предпринимать  что-либо  без  моего  разрв»
шения?
 Она  взглянула  на  меня  с  удивлением.  Потом  тихо,  спокойно
проговорила:
 —  Моя  виза  еще  не  пришла.  Маленький  консул  заверил  меня,
что  это  вопрос  дней.  Но  и  «Поль  ле  Мерль»  отходит  через  не¬
сколько  дней.  В  управлении  мартиникской  линии  нам  объяснили,
что  есть  специальное  решение  правительства  отправлять  пароходы
263

этой  линии  раньше  срока,  обозначенного  в  расписании.  Малень¬
кий  консул  из  посольства  Мексики  говорил  со  мной  вежливо.
Даже  более  чем  вежливо.  Ты  его,  конечно,  знаешь,  раз  ты  в  кон¬
сульстве  часто  бываешь.  Странный  это  господин!  В  других  кон¬
сульствах  ты  кажешься  себе  ничтожеством,  и  консулы  соответ¬
ственно  обращаются  с  тобой,  как  с  нулем,  как  с  фантомом  из
досье.  А  в  мексиканском  консульстве  все  не  так.  Ты  обратил
внимание  на  его  глаза?  Можно  подумать,  что  в  досье  занесена
каждая  мелочь  из  твоей  прошедшей  жизни...  Он  посмотрел  на
меня  и  сказал  очень  вежливо,  что,  к  сожалению,  помочь  пока
не  может,  ибо  мой  муж,  испрашивая  для  себя  визу,  моего  имени
не  внес.  При  этом  выражении  сочувствия  глаза  его  глядели  на
меня  отнюдь  не  вежливо...
 —  И  что  же  ты  ему  на  это  сказала?  —  спросил  я,  боясь
ответа.
 — 	Что  меня  в  тот  момент  в  Марселе  еще  не  было.  Тем  же
вежливым  голосом,  но,  глядя  на  меня  безо  всякого  уважения,
словно  смеясь  над  моими  глупыми  выдумками,  он  возразил:
я,  дескать,  ошибаюсь,  к  моменту  подтверждения  псевдонима
мужа  я  давно  была  здесь.  Может,  в  этом  деле  и  есть  какая-то
путаница  с  фамилиями,  какие-то  неточности,  но  он-то  к  таким
вещам  давно  привык.  Тут  он  засмеялся.  И  улыбались  не  только
глаза,  он  рассмеялся  вслух,  показывая  зубы.  Я  промолчала:  отку¬
да  мне  знать,  какие  документы  предъявил  мой  муж?  Я  ведь
не  знаю,  какую  игру  ведет  он,  и  вмешиваться  в  нее  не  смею.
Консул,  опять  приняв  серьезный  вид,  сказал,  что  это,  в  сущно¬
сти,  не  его  дело,  что  он  только  может  посочувствовать  мне,  —  он
всегда  считал  своей  обязанностью  использовать  свое  положение,
чтобы  умерить  страдания  людей...  Но  хватит  о  нем!..  Мне  в  кон¬
це  концов  все  равно,  что  он  думает,  даже  если  он  и  прав.  Мой
муж  не  вписал  меня  в  свою  визу,  потому  что  до  него  дошел  слух,
что  я  уезжаю  с  другим.  Ты  меня  понял?
 —  И  все-таки  ты  получишь  визу!  Обещаю  тебе!
 Она  ничего  не  ответила,  глядя  на  струи  дождя  за  окном.
Я  вдруг  почувствовал,  что  должен  сказать  ей  все,  всю  правду,
чем  бы  это  для  нас  обоих  ни  кончилось!  Тягостное  молчание  дли¬
лось  долго;  я  подыскивал  слова,  и  давалось  мне  это  с  такой
мукой,  что  меня  пот  прошиб.
 Тут  она  слабо  улыбнулась,  села  совсем  близко  ко  мне,  поло¬
жила  свою  ладонь  в  мою  и  прислонилась  головой  к  моему  пле¬
чу.  Я  перестал  искать  слова,  открывшие  бы  ей  истину.  Я  поду¬
мал  о  том,  что  было  бы  лучше  всего,  если  бы  она,  прежде  чем
узнать  правду,  стала  бы  моей.
 — 	Посмотри-ка  на  женщину,  сидящую  перед  горой  устриц,  —
264-

сказал  я.  —  Я  встречаю  ее  чуть  ли  не  ежедневно.  Ей  в  визе  отка¬
зали.  И  сейчас  она  прожирает  дорожные  деньги.
 Мы  улыбались,  глядя  на  нее.  Я  знал  многих  из  тех,  кто  шел
сейчас  под  дождем  по  улице  или,  промокшие  и  продрогшие,
искал  убежища  в  нашем  битком  набитом  кафе.  Я  рассказывал
Мари  их  истории  и  заметил,  что  она  слушает  с  удовольствием.
Я  рассказывал  без  конца,  только  чтобы  улыбка  не  исчезла  с  ее
лица  и  на  нем  не  появилось  того  выражения  глубочайшей  грусти,
которого  я  больше  всего  боялся.
 В  течение  недели  врач  неоднократно  интересовался,  пришла
ли  ее  виза.  Дело  в  том,  что  «Транспор  Маритим»  окончательно
утвердил  срок  отхода  парохода...
 Я  же  вообще  не  ходил  больше  в  мексиканское  кон¬
сульство:  я  опять  решил  сделать  все  для  того,  чтобы  врач  уехал
без  Мари.
 Глава  седьмая
 I
 В  последний  раз  мы  встретились  с  врачом  в  квартире  Винне
второго  января.  Он  больше  не  лечил  мальчика:  тот  выздоровел
и  уже  ходил  в  школу.  Врач  принес  ему  подарок.  Мальчик  не  стал
его  разворачивать,  он  стоял,  прислонившись  к  стене,  опустив
глаза  и  сцепив  зубы.  Врач  погладил  его  по  голове  —  мальчик
отстранился  и  только  вяло  протянул  врачу  руку.  Уходя,  врач
пригласил  меня  на  следующий  вечер  в  пиццарию.  На  прощальный
ужин,  как  он  сказал.  Мне  стало  ясно,  что  он  действительно
уезжает  и  что  мы  с  Мари  останемся  одни.  Я  испугался:  так
бывает  во  сне,  когда  сон  переплетается  с  явью,  но  что-то  неуло¬
вимое,  подсознательное  подсказывает  тебе,  что  то,  что  могло  бы
принести  тебе  счастье  или  горе,  никогда  не  сбудется.
 Своим  спокойным,  приглушенным  голосом,  каким  он  привык
разговаривать  с  больными,  он  сказал  обескураживающе  откро¬
венно  :
 —  Я  прошу  вас,  более  того,  я  вам  советую,  постарайтесь  по¬
скорее  сделать  все,  чтобы  Мари  могла  уехать.  Лучше  всего  через
Лиссабон.  Помогите  ей  получить  транзитную  визу,  как  вы  помо¬
гаете  ей  получить  въездную.  И  самое  важное:  преодолейте  ее
нерешительность.
 Говоря  это,  он  смотрел  на  меня  своим  холодным,  безразлич-
 265

ным  взглядом,  и  в  глазах  его  отражалось  только  то,  что  он  видел
в  настоящий  момент,  —  я  сам.  Уходя,  он  еще  раз  обернулся  и
небрежно,  через  плечо  бросил:
 —  Сама  Мари  ни  за  что  не  решится  остаться.  Она  внушила
себе  мысль,  что  муж  ее  уже  уехал,  что  он  в  Новом  Свете.
 Некоторое  время  я  стоял  на  кухне,  остолбенев.  И  вдруг  ощу¬
тил  беспричинную,  бессмысленную  ревность  к  врачу,  ревность
еще  более  нелепую,  чем  в  тот  день,  когда  я  пришел  с  ним  к  Бин¬
не.  Что  вызывало  это  чувство  —  ведь  он  уезжал?  Его  сила?  Вся
его  человеческая  суть?  На  какое-то  мгновение  мне  показалось,
будто  он  умеет  лучше  меня  скрывать  свои  мысли,  что  он  знает
больше,  чем  показывает.  Мысли  мои,  одна  глупее  другой,  пута¬
лись,  и  мне  почудилось  даже,  будто  врач  в  сговоре  с  умершим,
и  они  оба  втихомолку  надо  мной  потешаются.  От  этих  бредовых
мыслей  меня  отвлек  неясный  шум  в  комнате.  Зайдя  туда,  я  уви¬
дел  мальчика,  лежащего  поперек  кровати;  плечи  его  вздрагивали
от  рыданий.  Я  наклонился  к  нему  —  он  отпихнул  меня  ногами.
Я  хотел  успокоить  его,  но  он  заорал:
 —  Идите  вы  все  к  черту!
 Я  не  знал,  куда  себя  девать:  никогда  прежде  мне  не  прихо¬
дилось  видеть,  чтобы  так  плакали.  Но  с  каким-то  облегчением
я  подумал,  что  этот  безутешный  плач  мальчика,  который  чув¬
ствует  себя  преданным  и  покинутым,  —  это  действительность,
а  не  бред.  Я  взял  подарок  врача  и  развернул  его.  Это  была  книга,
я  протянул  ее  мальчику.  Он  бросил  ее  на  пол  и  принялся  топ¬
тать.  Я  не  знал,  как  его  успокоить.
 Вошел  Жорж  Бинне,  нагнулся,  поднял  ее,  сел  на  стул  и  при¬
нялся  листать.  Цохоже,  книга  заинтересовала  его  больше,  чем
поведение  мальчика.  Тот,  с  опухшим  от  слез  лицом,  подошел
к  Жоржу  и  заглянул  в  книгу.  Вдруг  он  вырвал  ее  из  рук  отчима,
бросился  с  ней  на  кровать  и,  прижав  ее  к  себе,  почти  мгновенно
заснул.
 —  Что  здесь  произошло?  —  спросил  Жорж.
 —  Врач  приходил  прощаться.  Он  на  днях  уезжает.
 Жорж  промолчал,  закурил  сигарету.  Я  и  ему  завидовал:  тому,
что  он  был  у  себя  дома  и  не  впутался  ни  в  какую  историю.
 II
 Прощальный  ужин  прошел  лучше,  чем  я  ожидал.  Наверное,
мы  все  трое  немного  побаивались  этой  встречи.  Я  пришел  пер¬
вым.  До  их  прихода  успел  выпить  с  полбутылки  розового.  Тогда
я,  пожалуй,  в  первый  и  последний  раз  смотрел  на  них  спокой-
266

но  —  а  ведь  это  был  их  последний  совместный  вечер.  Прощание
словно  открыло  мне  глаза,  и  я  понял  даже  то,  почему  Мари  по¬
следовала  за  врачом.  По  крайней  мере,  до  Марселя...  Он  всегда
оставался  самим  собой,  всегда  сохранял  спокойствие,  даже  когда
удирал  на  своем  маленьком,  обшарпанном  автомобиле  от  немцев.
Меня  удивило,  почему  Мари  не  поверила  в  него  до  конца,  откуда
вся  эта  суета  и  метание.  В  тот  вечер  я  подумал:  а  ведь  он  поста
вил  крест  на  всех  чувствах,  мешавших  его  отъезду.  Я  посмотрел
на  него  с  уважением  —  да,  он  готов  уехать.
 Мари  ела  и  пила  мало.  Внешне  она  была  спокойна.  Я  даже
не  мог  определить,  приносит  ли  ей  отъезд  врача  боль  или  облег¬
чение.  Врач  снова  попросил  меня  заняться  отъездом  Мари,  помо¬
гать  ей  во  всем.  Он,  видимо,  не  сомневался,  что  они  встретятся.
А  мои  чувства  по  этому  поводу  его,  очевидно,  не  беспокоили.
 Посидели  мы  недолго.  Пересекли  Кур  Бельзанс,  на  которой
стояли  ярмарочные  балаганы.  Их  разноцветные  лампочки  светили
не  очень  ярко  —  еще  не  стемнело.  Врач  попросил  меня  подняться
вместе  с  ним  в  номер  и  помочь  уложить  багаж.  С  тех  пор  как
Бинне  послали  меня  за  врачом  для-  ребенка,  мне  не  приходилось
бывать  в  отеле  «Омаж».  В  ту  ночь  я  на  здание  внимания  не  об¬
ратил.  На  внушавшей  мне  омерзение  улице  Реле  высился  узкий
и  грязный  фасад  отеля.  Но  внутри  отель  оказался  очень  вмести¬
тельным,  со  множеством  комнат  по  обеим  сторонам  узких  кори¬
доров.  В  боковом  коридоре  первого  этажа  стояла  небольшая  печь
с  трубой,  поднимавшейся  до  третьего  этажа.  Многочисленные  оби¬
татели  отеля  «Омаж»  собирались  у  печки  и  сушили  белье.  На
козырьке  печки  в  большом  чане  кипятили  воду.  Наш  приход  за¬
ставил  людей  заинтересованно  поднять  головы.  Все  они  были  здесь
проездом  —  кому  пришло  бы  в  голову  жить  в  таком  клоповнике
долго?  Это  такое  жилье,  о  котором  говорят:  раз  мы  уезжаем,  не
все  ли  равно,  где  жить?  Я  еще  подумал,  что  врач  поступил  неглу¬
по,  спрятав  Мари  здесь...  Мы  поднялись  наверх.  Врач  открыл
дверь  номера.  На  стене  я  увидел  голубое  платье  Мари.  Некото¬
рые  чемоданы  были  еще  не  упакованы.  Я  закрыл  один,  завязал
ремнями  другой,  скатал  несколько  одеял.  Как  и  перед  всяким
отъездом  возни  было  немало.  Настала  ночь.  Я  сообразил,  что
врачу  не  хотелось  оставаться  с  Мари  наедине.  Он  открыл  бутылку
рома,  которую  собирался  взять  на  пароход.  Мы  все  пили  прямо
из  горлышка,  сидя  на  чемоданах  и  покуривая.  Мари  была  спо¬
койна.  Вдруг  врач  заявил,  что  ложиться  спать  не  имеет  смысла.
Не  соглашусь  ли  я  помочь  ему  попозже  спустить  багаж  в  маши¬
ну,  он  заказал  ее  на  пять  утра...  Я  взглянул  на  Мари.  В  детстве
меня  неудержимо  тянуло  посмотреть  на  одну  картину,  хотя  смот¬
реть  на  нее  мне  было  невыносимо.  Вот  и  сейчас  сердце  мое  мучи¬
267

тельно  сжалось,  хотя  в  выражении  лица  Мари  не  было  ничего,
что  могло  бы  меня  испугать.  Она  оставалась  спокойной,  оживлен¬
ной.  И  только  незнакомая  и  непонятная  для  меня  ухмылка  слег¬
ка  исказила  ее  лицо.  Над  чем  можно  было  сейчас  посмеиваться?..
 Мы  с  врачом  несколько  раз  спускались  с  чемоданами  в  вести¬
бюль,  а  Мари  оставалась  в  номере  одна.  Я  подумал:  может  быть,
она  посмеивается  над  ним,  над  врачом.  Он  тащил  ее  с  собой  через
всю  страну,  а  теперь  уезжает  за  океан  один...  Прощаясь,  они  по¬
дали  друг  другу  руки.
 Старообразная  заспанная  горничная,  дежурившая  в  комнате
портье,  сообщила  нам,  зевая,  что  машина  пришла.  Я  вышел  на
улицу  и  помог  шоферу  уложить  вещи.  Врач,  которому  пришлось
все-таки  пробыть  три  минуты  наедине  с  Мари,  спокойно  сказал
шоферу:
 —  Жолиетт,  пятый  причал!
 Я  закурил  сигарету.  Стоя  в  подъезде  «Омаж»  несколько  раз
затянулся.  Окна  домов  напротив  были  занавешены,  двери  закры¬
ты  —  еще  ночь.  Я  поднялся  к  Мари.
 Ш
 Она  лежала  в  углу  комнаты  —  Мари,  мой  «военный  трофей».
Мне  тогда  стало  стыдно,  что  она  досталась  мне  так  легко,  будто
была  не  дуэль,  а  игра  в  «орлянку».  Она  уткнулась  головой  в  ко¬
лени,  закрыла  лицо  руками.  Но  по  единственному  косому  взгля¬
ду,  который  она  бросила  в  мою  сторону  через  всю  комнату  сквозь
растопыренные  пальцы,  я  понял  —  Мари  знает,  что  ей  предстоит:
еще  раз  любовь,  и  другого  не  дано!
 Конечно,  я  позволю  ей  погрустить,  сколько  ей  заблагорассу¬
дится.  Но  после  этого  ей  придется  собрать  свои  пожитки  и  перей¬
ти  жить  под  мою  крышу.  Понятное  дело,  несколько  рискованно
называть  отель  «Провидение»  «моей  крышей»,  моим  домом:
сада  и  огорода  возле  дома  я  ей  не  обещаю,  но  наши  общие  доку¬
менты  я  буду  холить  и  лелеять  так,  что  ни  один  полицейский
прицепиться  не  сможет.  А  со  временем  мы,  быть  может,  перебе¬
ремся  отсюда  на  персиковую  ферму  Марселя.
 Так  рассуждал  в  тот  момент  я.  Но,  говоря  по  правде,  я  не
знаю,  что  думала  Мари.  Я  не  заговаривал  с  ней,  ни  о  чем  ее  не
спрашивал,  не  сделал  даже  единственного,  чего  мне  хотелось,  —
не  коснулся  ее  волос.  Я  не  хотел  ни  оставлять  ее  одну,  ни  уте¬
шать  ее.  Подойдя  к  окну,  я  стал  смотреть  на  улицу.  В  столь
ранний  час  на  улице  Реле  смотреть  было  не  на  что.  А  из  этого
окна  не  видно  было  и  булыжника  мостовой.  Не  знай  я  точно,  что
268

смотрю  из  окна  четвертого  этажа  на  улицу,  можно  было  бы  поду¬
мать,  что  я  смотрю  в  пропасть.  На  душе  у  меня  было  тяжело.
Когда  я  высунулся  в  окно,  чтобы  вдохнуть  свежего  воздуха,
я  увидел  справа,  повыше  светлеющих  на  фоне  утреннего  неба
крыш,  тонкие  стальные  прутья  над  Старой  гаванью.  Мы  будем
часто  переезжать  на  пароме  на  другую  сторону  бухты  и  загорать
там,  подумалось  мне.  Может  быть,  сходим  в  Ботанический  сад.
По  вечерам  будем  навещать  Бинне.  Я  буду  рыскать  по  корсикан¬
скому  кварталу,  чтобы  без  карточек  достать  ей  колбасу,  которую
она  так  любит.  А  она  по  утрам  будет  выстаивать  в  очередях  за
сардинами.  Подражая  Клодин,  мы  начнем  выискивать  в  нашем
кофейном  пайке  настоящие  кофейные  зерна  и  по  воскресеньям
сможем  угощать  друг  друга  довоенным  кофе.  Может,  Жорж  най¬
дет  для  меня  место,  ну  хоть  на  полдня!  Возвращаясь  домой,
я  увижу  ее,  ждущую  меня  у  окна.  Иногда  мы  будем  есть  пиццу
и  пить  розовое  вино.  А  засыпать  и  просыпаться  она  будет  в  моих
объятиях.  Все  так  и  будет,  решил  я  тогда.  Из  всех  этих  жалких
слагаемых  образуется  огромная  сумма:  совместная  жизнь.  Никог¬
да  прежде  я,  бродяга,  ни  о  чем  подобном  не  мечтал.  Но  сейчас,
когда  землю  трясло,  когда  выли  сирены  воздушной  тревоги  и  ора¬
ли  бегущие  от  смерти  толпы,  —  сейчас  я  мечтал  об  обыкновенной
жизни,  как  мечтают  о  хлебе  и  воде.  Что  бы  ни  случилось,  я  буду
оберегать  покой  этой  женщины.  Я  позабочусь  о  том,  чтобы  она
впредь  не  доставалась  в  виде  трофея  парню  вроде  меня.
 Тем  временем  рассвело.  В  конце  улицы  зашумели  бачками
ассенизаторы.  Открыли  краны  канализации.  Сильная  струя  воды
смывала  вчерашнюю  грязь.  Крыши  дома  напротив  уже  коснулись
лучи  солнца.  Подъехал  автомобиль:  в  отель  «Омаж»  привезли
первого  гостя.
 Я  сразу  узнал  два  чемодана  —  тот,  что  я  помогал  закрывать,
и  другой,  с  секретным  замком.  Из  машины  вышел  врач  и  что-то
сказал  шоферу.  Он  вернулся  не  только  с  багажом,  который  мы
собирали  в  гостинице,  но  и  с  тем  большим  сундуком,  что  он  пару
дней  назад  отправил  в  контору  «Транспор  Маритим».
 —  Твой  друг  вернулся,  —  сказал  я.
 Мари  подняла  голову,  теперь  она  тоже  услышала  его  голос
и  грохот  на  лестнице.  Она  вскочила.  Никогда  еще  я  не  видел  ее
такой  красивой.  Вошел  врач.  Он  даже  не  обратил  внимания  на
Мари,  которая,  чуть  ухмыляясь,  стояла  у  окна.  Бледный  от  яро¬
сти,  врач  рассказывал:
 —  Мы  все  уже  были  на  причале.  Половина  из  нас  прошла
полицейский  досмотр.  И  вдруг  объявляют,  что  военная  комиссия
реквизировала  все  каюты  для  офицеров,  едущих  на  Мартинику
Наш  багаж  сгрузили  —  и  вот  он  я,  перед  вами!  —  Врач  бегал
269

по  комнате  и  причитал:  —  Сколько  сил  я  потратил,  чтобы  полу¬
чить  каюту,  сколько  денег  переплатил!  Я  считал,  что,  если  я  за¬
плачу  за  каюту  вперед,  места  у  меня  никто  не  отнимет.  А  что
получилось?  Французская  военная  комиссия  занимает  все  каюты
для  военных,  а  тем,  что  купили  билеты  на  вторую  палубу,  разре¬
шили  ехать.  Они  своего  добились,  а  я  торчу  в  «Омаже».  Всякие
дураки  своего  добиваются,  а  ты  сиди  и  подыхай!  —  Он  долго  про¬
должал  ругаться  в  этом  духе,  а  Мари  не  сводила  с  него  глаз.
 Захлопнув  дверь,  я  все  еще  слышал  его  ругательства.
 IV
 Когда  я  оказался  на  улице  Реле,  было  еще  довольно  рано.
День,  который  мне  предстояло  прожить,  казался  мне  таким  же
пустым,  как  и  вся  моя  жизнь,  а  ночь,  которая  последует  за  этим
днем,  —  моим  гробом.  Я  пошел  сначала  к  Жоржу,  но  он  уже
ушел.  Негр-мальгаш,  живший  на  втором  этаже,  подарил  Клодин
большую  рыбину,  которую  она  как  раз  чистила.  Это  очень  кста¬
ти,  сказала  она,  не  обращая  внимания  на  мое  настроение,  —  ее
мясные  карточки  уже  израсходованы.  Но  я  отказался  пообедать
вместе  с  ней.  Мальчику,  который  после  отъезда  врача  не  подни¬
мался  с  постели,  я  крикнул:
 —  Он  вернулся!
 Я  рассчитывал,  что  эти  слова  потрясут  его.  Если  это  для  него
и  вредно  —  не  беда.  Его  врач  вернулся,  пусть  он  его  лечит!
Потом  я  повернулся  к  Клодин,  которая  разделывала  рыбу,  и  спро¬
сил  ее,  думает  ли  она  хоть  иногда  о  своем  будущем  —  не  вечно
же  Жорж  будет  жить  здесь.  Она  оглядела  меня  с  головы  до  ног
и  ответила  едко:
 —  Я  довольна,  что  нам  есть  чем  пообедать.
 Я  уже  был  в  дверях,  когда  услышал  еще:
 —  У  меня  есть  мой  мальчик!
 Я  поехал  в  Бомон,  в  горы.  Утро  было  солнечное.  Я  без  труда
нашел  маленький  домик,  куда  я  с  двумя  контрабандистами  при¬
езжал  к  Гейнцу.  При  свете  дня  домик  показался  мне  приветли¬
вым;  на  второй  этаж  вела  хиленькая  лестница,  прилепившаяся
с  наружной  стороны  дома,  а  в  нижнем  этаже  было  кафе.
 Правда,  Гейнц  запретил  мне  таскаться  сюда;  но  когда  чело¬
век  чувствует  себя  потерянным,  он  очертя  голову  бросится  искать
другого,  у  которого  есть  то,  что  тобой  потеряно,  —  так  больное
животное  находит  целебную  травку.  В  кафе  не  было  ни  души.
Никем  не  замеченный,  поднялся  я  по  наружной  лестнице.  Но  ког¬
да  я  позвал:  «Гейнц!»,  неизвестно  откуда  появилась  хозяйка  дома
и  сказала:
 270

—  Этого  жильца  уже  неделю  нет!
 —  Здесь  нет...  или...  вообще?..  —  спросил  я.
 —  Вообще,  *—  ответила  она  кратко.  Сложив  руки  на  груди,
она  ждала,  пока  я  спущусь  вниз.
 Это  известие  меня  оглушило.  Гейнц  уехал  навсегда!  Это  было
для  меня  тогда  тяжелым  ударом.  Вдобавок  обидно  —  он  уехал
не  попрощавшись.  Что,  если  хозяйка  солгала?  А  мне  нужно
знать  правду...
 Я  поехал  в  Старую  гавань.  В  крохотном  кафе  за  стеклярус¬
ными  нитями  было  в  тот  день  не  особенно  холодно.  Лучи  солнца
разбрызгали  радужные  блики  на  пыльном  полу;  одна  из  деву¬
шек,  сидевших  в  кафе,  водила  по  полу  босой  ногой,  а  ее  башма¬
ком  играла  кошка,  что  всех  веселило.  Мне  сказали,  что  Бомбелло
уехал,  а  португалец  еще  не  прибыл.
 Я  пошел  обратно  по  Каннебьер  в  «Бюро  путешествий».  Перед
входной  дверью  лежал  и  грелся  на  солнце  один  из  догов,  которых
моя  соседка  обещала  перевезти  через  океан.  Она  сама  завершала
оформление  билета,  а  второй  дог  пытался  через  перегородку  обню¬
хать  корсиканца.  Хотя  мой  приход  в  «Бюро  путешествий»  был
незапланированным,  я  и  сегодня  встретил  здесь  того  лысого  гос¬
подина,  который  прорицал  мне  в  американском  консульстве,  что,
до  тех  пор,  пока  один  из  нас  не  сойдет  с  дистанции,  мы  будем
постоянно  встречаться.  Здесь  же,  охраняемая  полицейским,  сиде¬
ла  молодая  женщина.  Ее  привезли  сюда,  наверное,  из  Бомпара.
Теперь  для  нее  решался  вопрос:  есть  ли  место  на  пароходе?  Если
нет,  ее  переведут  в  один  из  лагерей  в  оккупированной  зоне.
Чулки  ее  были  порваны,  крашеные  волосы  давно  отросли  и  у  кор¬
ней  были  черными,  из  засаленной  кожаной  сумочки  виднелись
уголки  документов,  давно  просроченных  или  недействительных
по  другим  причинам.  Где  тот  человек,  чья  любовь  к  ней  была  бы
столь  сильной,  что  он  спас  бы  ее  и  увез  за  океан?  Она  была
слишком  молода,  чтобы  иметь  сына,  позаботившегося  бы  о  ней;
чересчур  стара,  чтобы  иметь  отца;  слишком  уродлива,  чтобы
иметь  любовника,  и  чересчур  опустилась,  чтобы  родной  брат
принял  ее  в  свой  дом.  Не  Мари,  а  ей  мне  нужно  было  бы  помочь,
подумал  я.  Вошел  толстый  музыкант,  сидевший  однажды  за  сто¬
лом  вместе  с  Аксельротом  и  уже  побывавший  на  Кубе.  Он  едва
кивнул  мне,  словно  стесняясь  признаний,  сделанных  им  мне  на
прошлой  неделе.  Корсиканец  ковырял  карандашом  в  ухе  —  за¬
писывать  было  нечего,  все  свободные  места  он  распределил.  Ко¬
выряя  в  ушах  и  зевая,  слушал  он  мольбы  и  визгливые  причи¬
тания  людей,  которым  угрожала  смерть;  по  крайней  мере,  они
считали,  что  им  эго  угрожает:  смерть,  концлагерь  или  бог  знает
271

что  еще.  Многие  из  них  дали  бы  правую  руку  на  отсечение  за
обещанный  билет  на  пароход.  Да  что  там,  даже  за  одно  обещание
внести  их  фамилии  в  предварительные  списки!  Но  он  ничего  не
обещал,  он  позевывал.  Я  мог  бы  постоять  в  очереди,  времени
у  меня  было  невпроворот,  у  меня  только  и  оставалось  что  время,
и  вдобавок  мне  ничто  не  угрожало,  даже  любовь.  Вдруг  его
взгляд  упал  на  меня,  он  помахал  мне  рукой.  Я  сообразил,  что  он
относит  меня  не  к  транзитникам,  а  к  людям  своего  круга.  Глядя
на  меня  с  завистью,  стоявшие  в  очереди  пропустили  меня  к  стой¬
ке.  Я  спросил  шепотом,  где  португалец.  Ковыряя  в  ухе,  он  от¬
ветил:  «В  арабском  кафе  на  Кур  Бельзанс».  Я  немедленно  напра¬
вился  к  выходу;  толстяк,  уже  однажды  побывавший  на  Кубе,
схватил  меня  за  рукав,  но  я  вырвался  —  я  так  торопился,  словно
истекал  час  назначенного  свидания!  Я  искал  португальца.
 На  замусоленных  донельзя  подушках,  завернувшись  в  замыз¬
ганные  бурнусы,  на  полу  кафе  сидело  с  десяток  арабов.  А  вооб¬
ще,  черт  знает,  какую  нацию  они  осчастливили,  убравшись  по¬
дальше!  Они  без  конца  стучали  костяшками  домино,  этот  громкий
стук  усыплял.  Зная,  что  за  мной  все  наблюдают,  я  не  огляды¬
вался.  И  действительно,  из  темного  угла  поднялся  человек,  кото¬
рого  я  искал,  подошел  ко  мне  и  вежливо  спросил,  не  нуждаюсь
ли  я  вновь  в  его  услугах.  Со  времени  нашей  последней  встречи
у  него  появилась  унижающе  наглая  манера  прикладывать  два
пальца  к  губам.  Нам  принесли  по  чашке  чаю,  сильно  отдавав¬
шего  анисом.  Я  сказал,  что,  кроме  сведений  о  моем  друге,  мне
ничего  не  требуется.
 Когда  я  назвал  имя  Гейнца,  его  мышиные  глазки  заблестели.
О  да,  они  доставили  этого  человека  в  Оран.  С  тех  пор  прошло
уже  порядочно  времени...  Оттуда  его  переправили  в  Лиссабон,
и  занимались  этим  их  португальские  коллеги.
 —  Крюк  немалый,  это  вам  недешево  обошлось,  —  сказал  я.
 —  Да  нет,  о  заработке  тут  не  могло  быть  и  речи.  Они  сде¬
лали  это  ради  него  самого.  Вы  ведь  знаете,  что  он  за  человек,  раз
он  ваш  друг.
 По  тому,  как  он  посмотрел  на  меня,  я  понял:  считая  меня
другом  Гейнца,  они  меня  явно  переоценивают.  Этот  взгляд  чело¬
века-мышки  меня  не  на  шутку  удивил.  Если  Гейнцу  действитель¬
но  удалось  превратить  такого  субчика  в  бессребреника,  то  по
сравнению  с  этим  чудо  Моисея,  высекшего  воду  из  скалы,  —
детские  забавы.
 Он  наверняка  успел  уже  забыть  Гейнца,  но,  когда  я  назвал
его  имя,  ему  снова  стало  любопытно,  что  за  человек  этот  одноно¬
гий  немец.  Он  вспомнил,  что  один  из  людей,  переправлявших
Гейнца,  должен  был  вернуться.  А  поскольку  он  также  томился
 272

бездельем,  как  я,  то  согласился  отправиться  на  поиски  этого
человека.
 Солнце  неожиданно  исчезло,  и  мы  щурились  на  холодном  вет¬
ру.  Почему  Старая  гавань  показалась  мне  такой  пустынной?  Да,
ушла  канонерка.  А  куда?  Об  этом  терялись  в  догадках  все  без¬
дельники,  топтавшиеся  перед  кафе,  несмотря  на  то,  что  мистраль
грозил  обернуться  штормом.  Порывистый  ветер  сбивал  дыхание.
Я  поглядел  на  португальца:  у  него  за  спиной  были  тысячи  круп¬
ных  и  мелких  делишек,  а  пальто,  чтобы  согреться,  он  так  и  не
в  состоянии  купить.  Продавцы  ракушек  и  устриц  уносили  свои
корзины  от  подъездов  дорогих  ресторанов  —  значит,  сейчас  три
часа.  Какое-то  время  я  убил...  Мы  поднялись  вверх  по  крутой
улочке.  Взгляд,  открывавшийся  отсюда  на  ту  часть  города,  по
которой  я  привык  ходить,  был  для  меня  непривычен.  В  холодном
послеполуденном  свете  дня  дома  у  гавани  казались  снежно-бе¬
лыми,  а  вода  в  ней  —  достаточно  синей,  несмотря  на  мистраль,
чтобы  в  ней  отражалось  все,  даже  голые  кресты  мачт.  Он,  город,
представлялся  мне  отсюда  таким  же  чужим,  как  и  все  эти  недо¬
стижимые  или  погибшие  города,  о  которых  мне  рассказывали.
Но  мне-то,  мне-то  известны  его  норы  и  пещеры,  я  знаю  их  тай¬
ны:  это  те  же  четыре  стены,  что  и  у  меня  дома,  это  женщина  и
мужчина,  ищущие  работы,  это  их  больной  ребенок  на  постели!
 Тяжело  дыша,  поднимались  мы  с  португальцем  по  лестнице,
чтобы  отыскать  следы  невысокого,  изрешеченного  пулями  челове¬
ка,  который  затерялся  в  одном  из  портов  на  Средиземном  море.
Какая  цепь  рук  потребовалась  —  в  километры  длиной!  —  чтобы
переносить  живые  мощи  этого  человека  из  одной  машины  в  дру¬
гую,  с  корабля  на  корабль  и  с  лестницы  на  лестницу!
 Мы  остановились  перед  невзрачным  с  виду  домом.  Внутри  сте¬
ны  его  были  обшиты  деревом,  запах  которого  был  мне  неведом.
Чем  выше  мы  поднимались,  тем  сильнее  становился  запах  типо¬
графской  краски.  На  двери  квартиры  последнего  этажа  висела
табличка  какого-то  клуба  моряков.
 За  столом  распределяли  пачки  свежеотпечатанной  газеты.  Мой
португалец  обратился  к  какому-то  человеку  со  спокойными  се¬
рыми  глазами;  несмотря  на  явную  близорукость,  о  которой  гово¬
рили  сеточки  морщин  у  глаз,  он  наблюдал  за  всем  и  за  всеми,
сам  оставаясь  в  стороне.  Его  гладко  зачесанные  назад  волосы,
и  чисто  выбритый  подбородок,  и  крепкие,  привыкшие  к  труду
руки,  выдавали  в  нем  моряка-француза.  Он  равнодушно  слушал
нашептывания  португальца,  которого  он,  очевидно,  знал  —  как
знал  ему  и  цену,  —  а  сам  тем  временем  отсчитал  несколько  газет
пареньку  с  озорными  глазами,  после  чего  тот  уложил  их  на  дно
корзины.  Много  позже,  когда  после  арестов  моряков  поползли
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 273

разные  слухи,  я  узнал,  что  в  этих  газетах  не  было  ничего,  кроме
официального  воззвания  правительства  вступать  во  французскую
армию  и  во  флот;  но  сам  заголовок  был  набран  так  хитро,  что
стоило  сложить  газету  определенным  образом,  как  можно  было
прочесть  один  из  голлистских  призывов.  Португалец  жестом  пока¬
зал  мне:  попытайся  сам!  Я  тоже  начал  шепотом  рассказывать
моряку,  что  мы,  мол,  с  Гейнцем  товарищи,  сидели  в  одном  лаге¬
ре,  я  помогал  ему  уехать  отсюда,  а  теперь  беспокоюсь,  не  слу¬
чилось  ли  с  ним  чего  худого.  Паренек,  раскладывавший  пачки
газет,  даже  шею  вытянул,  чтобы  уловить  что-нибудь  из  нашего
перешептывания.
 —  Вы  зря  беспокоитесь,  —  сказал  моряк.  —  Ваш  друг  навер¬
няка  прибыл  уже  на  место.
 У 	него  не  было  ни  малейшего  желания  пускаться  в  подробные
разъяснения.  На  его  спокойном  лице  появилась  на  секунду  до¬
вольная  ухмылка  —  может  быть,  он  вспомнил  о  какой-то  подроб¬
ности  их  поездки,  о  том,  как  они  околпачили  портовые  власти.
Не  исключено,  перед  нашим  приходом  он  и  не  вспоминал  о  Гейн¬
це.  Но  сейчас  его  глаза  потеплели;  он,  наверное,  снова  увидел
рядом  с  собой  Гейнца  на  костылях,  его  искаженный  от  боли  рот
и  его  светлые  глаза,  посмеивающиеся  над  собственной  беспомощ¬
ностью.  Тепло  в  серых  глазах  моряка-француза  и  есть  все  зри¬
мое,  что  оставил  Гейнц  после  себя  на  этом  полушарии...
 На  лестнице  португалец  толкнул  меня  в  бок:  ему,  дескать,
полагается  угощение.  Правда,  в  тот  день  продажа  алкоголя  была
запрещена,  но  вскоре  мы  стояли  у  стойки,  где  нам  незаметно  для
остальных  налили  в  кофе  чего-то  крепкого.  После  этого  мы  с  пор¬
тугальцем  увидели,  что  говорить-то  нам  больше  не  о  чем,  что  нам
вместе  скучно,  и  вежливо  попрощались.  Мистраль  так  же  неожи¬
данно  улегся,  как  и  задул,  снова  показалось  солнце.
 В  центр  я  отправился  один.  Два-три  часа  шлялся  по  магази¬
нам.  Я  весь  день,  не  переставая,  думал  о  своем  горе  или  о  том,
что  я  за  свое  горе  принимал.
 Где  бы  я  сегодня  ни  был  —  на  кухне  Клодин,  в  поисках  Гейн¬
ца,  в  арабском  кафе,  в  клубе  моряков,  выпивая  с  португальцем,—
я  мог  думать  о  чем  угодно,  но  мысль  о  моем  горе  не  шла  у  меня
из  головы.  А  как  же  я  жил  раньше  —  ведь  тогда  я  тоже  был
один?..
 Мне  вспомнилась  Надин.  Я  встал  у  бокового  выхода  универ¬
мага  «Ле  дам  де  Пари»,  чтобы  подождать  ее.  Я  к  ней  совершенно
охладел,  но  все  равно  меня  обрадовало,  что  лицо  ее  просияло,
когда  она  увидела  меня  на  улице.  В  своем  дорогом  пальто  с  мехо¬
вым  капюшоном  она  выглядела  очень  эффектно.
 Похоже,  после  тяжелого  трудового  дня  она  совсем  не  устала  —
274

или  тщательно  стерла  все  следы  усталости.  На  ее  шее,  на  ее  лице,
на  красивых  ушах,  выглядывавших  из-под  капюшона,  тончайшим
слоем,  как  пыльца  на  крыльях  бабочки,  лежала  золотистая
пудра.
 —  Как  здорово,  что  ты  пришел!  —  сказала  она.
 Ее  слова  меня  очень  обрадовали,  я  был  ей  благодарен,  хотя
мое  горе  продолжало  жечь  меня.
 —  Представляешь  себе,  мой  майор  уехал,  —  продолжала
она.  —  Совершенно  неожиданно  пришел  приказ  —  его  отправили
на  Мартинику,  в  какую-то  военную  комиссию.
 — 	Но  ты  как  будто  не  очень  горюешь  о  разлуке  с  ним,  —•
сказал  я.
 —  По  правде  говоря,  он  мне  надоел.  В  нем  было  что-то  забав¬
ное,  это  мне  нравилось.  Но  скоро  он  начал  действовать  мне  на
нервы.  Вдобавок  он  был  маленького  роста,  и  головка  такая
малюсенькая...  Вчера  вечером  мы  покупали  с  ним  тропический
шлем,  так  он  на  нос  ему  съехал...  Хороший  он  человек,  и  обо
мне  очень  заботился  —  сам  увидишь...  Поэтому  я  все  время
боялась,  что  не  выдержу  и  сорвусь.  А  теперь  мы  расстались  как
лучшие  друзья.  На  обратном  пути  он  высадится  в  Касабланке,
там  живет  его  жена...  Нет,  надоел  он  мне,  хоть  и  хороший  он
человек.  Знаешь,  в  такие  времена  приходится  иногда  стискивать
зубы  и  подделываться  под  других,  не  то...  А  сейчас  ты  подни¬
мешься  ко  мне  и  убедишься,  как  он  обо  мне  заботился.  Я  приго¬
товлю  такой  ужин,  какого  ты  давно  не  едал...
 Она  по-прежнему  жила  в  своей  жалкой  комнатенке,  непода¬
леку  от  «Ле  дам  де  Пари».  Мне  не  пришлось  очень  стараться,
чтобы  доставить  ей  удовольствие,  изобразив  невероятное  удивле¬
ние  по  поводу  полной  перемены  ее  обстановки.  Все  было  новым,
с  иголочки  —  и  шерстяное  одеяло,  и  подушки,  и  посуда,  и  спир¬
товка  на  кухне,  и  все  предметы  туалета  на  трельяже,  и  сам
трельяж.
 Мы  открыли  массу  консервных  банок  и  разных  бутылок.
Домохозяйкам  целого  квартала  пришлось  бы  стоять  в  очереди,
чтобы  купить  все  это.  Она  стряпала  очень  долго,  время  от  време¬
ни  отрываясь  от  плиты,  чтобы  показать  мне  новые  туфли,  белье
или  обнять  меня.  Она  поинтересовалась  моими  делами  с  отъез¬
дом,  спросила,  не  нужно  ли  чего.  Я  ответил:
 —  Нет,  милая,  у  меня  все  в  ажуре.
 — 	Но,  может  быть,  тебе  все-таки  что-то  надо?  Как  у  тебя
с  визами?
 Я  ответил,  что  сейчас  мне  даже  виза  не  поможет.  А  Надин
сказала,  что,  если  мне  она  все  же  потребуется,  есть  способ  по¬
мочь:  ее  одноклассница  работает  в  префектуре.  Такая  же  хоро-
18'
 275

тенькая,  как  она  сама?  Нот,  улыбнулась  Надин,  она  толстая  и
положительная.
 Потом  Надин  накрыла  на  стол,  и  началась  долгая,  обстоятель¬
ная  и  очень  приятная  церемония  принятия  пищи,  от  которой
я  слегка  устал.  Я  утолил  свой  голод,  но  горе  мое  от  этого  не  сде¬
лалось  меньше...
 Гораздо  позже  —  я  думал,  что  она  давно  уже  спит,  а  сам
я  и  глаза  сомкнуть  не  мог  —  я  поднялся  с  постели  и  закурил
сигарету.  В  окно  светил  месяц,  стекло  тихонько  дребезжало,  как
будто  мистраль  еще  не  улегся.  И  вдруг,  совершенно  неожиданно,
я  услышал  ее  спокойный  голос:
 —  Не  грусти,  малыш!  Не  стоит.  Ты  уж  поверь  мне!
 Выходит,  она  по  моему  виду  поняла,  что  со  мной  происходит,
и  сделала  все,  чтобы  меня  утешить.
 V
 После  этого  я  потерял  всякое  желание  с  кем-либо  встречаться.
К  Надин  я  тоже  больше  не  заходил.  В  кафе  я  занимал  место
в  самом  углу,  чтобы  никто  со  мной  не  заговаривал.  А  если  захо¬
дил  кто-нибудь  из  знакомых,  я  закрывал  лицо  газетой.  Однажды
я  даже  провертел  в  моей  газете  две  маленькие  дырочки,  чтобы
видеть  остальных,  оставаясь  незамеченным.  Пусть  даже  земля
дрожит  от  потрясений,  человеку  все  кажется  пустым  и  никчем¬
ным,  если  он  сгорает  от  огненной  страсти!  Сердце,  привыкшее
к  страстям,  требует  их  все  вновь  и  вновь!  Когда  мне  стало  совсем
невмоготу,  я  отправился  к  Бинне.  И  сразу  же  пожалел  об  этом,
ибо  у  них  сидел  врач.
 —  Наконец-то!  —  воскликнул  он,  когда  я  вошел.  —  Мари  бес¬
покоится,  куда  это  вы  запропастились.
 —  Занимаюсь  собственными  транзитными  делами,  —  ответил
я,  к  собственному  огорчению.
 —  Вы  решили  уехать?
 —  Просто  хочу  иметь  все  эти  бумажки  под  рукой.
 Мальчик  бросил  на  меня  быстрый  взгляд  —  только  этим  он
и  отметил  мое  присутствие  здесь.  Он  что-то  читал  или  делал  вид,
что  читает.  Врач  пытался  заговорить  с  ним,  но  для  него  и  врача
не  существовало.  Возвращение  врача  совсем  не  потрясло  мальчи¬
ка,  как  я  предполагал,  оно  оставило  его  равнодушным.  Этот  чело¬
век  для  него  уехал.  Он  его  бросил,  он  ранил  мальчика  необходи¬
мостью  этого  отъезда.  И  пусть  он  возвращается  хоть  тысячу  раз,
ребенок  с  ним  простился  раз  и  навсегда.  Меня  он  тоже  считал
сейчас  тенью:  ее  незачем  касаться,  а  говорить  с  ней  бессмыс¬
ленно.
 276

Врач  рассказал  нам,  что  пассажиры,  которых  ссадили  с  «Поль
ле  Мерля»,  получат  преимущественные  права  на  покупку  билетов
на  следующий  пароход.  Он  был  в  хорошем  настроении,  от  мыслей
о  неудаче  на  «Ле  Мерле»  он  давно  отделался  и  все  свои  надежды
связывал  со  следующим  пароходом,  билеты  на  который  он
заказал.
 —  Мари,  наверное,  тоже  получит  визу,  —  уверял  он.  —
Пожалуйста,  разузнайте  все  в  консульстве.
 Я  ответил,  что  потерял  желание  этим  заниматься.  Тем  более
что  моя  миссия  в  консульстве  закончена,  все  идет  по  официаль¬
ным  каналам.  Осталось  только  получить  визу  —  но  с  этим  Мари
сама  справится.  Он,  не  привыкший,  чтобы  я  говорил  резко,  при¬
стально  посмотрел  на  меня.  Потом  вежливо,  без  всякой  издевки
сказал:
 —  Мы  доставили  вам  много  хлопот...  Но  на  сей  раз  Мари
твердо  решила  ехать.  Разве  я  вам  этого  не  предсказывал?
 Я  поднялся  и  ушел,  ничего  ему  не  ответив.  Как  он  может
быть  таким  уверенным  в  этом  водовороте  случайностей?
 Глава  восьмая
 I
 Настал  день,  когда  я  должен  был  явиться  в  консульство  Сое¬
диненных  Штатов  для  окончательного  разговора.  Я  исполнился
решимости  заполучить  транзитную  визу.  Для  меня  тогда  это  было
игрой,  но  лица  людей,  ждавших  в  вестибюле  момента,  когда  их
допустят  на  первый  этаж,  были  бледны  от  страха  и  надежды.
Я  знал,  что  приглашенные  на  сегодня  мужчины  и  женщины
погладили  и  вычистили  свои  лучшие  вещи,  что  они  заклинали
детей  вести  себя  примерно,  будто  вели  их  к  первому  причастию.
Они  как  могли  привели  себя  в  порядок  внешне,  они  собрались
внутренне,  чтобы  достойно  предстать  перед  бесстрастным  ликом
консула  Соединенных  Штатов,  —  ведь  они  намеревались  поселить¬
ся  в  его  стране  или,  по  крайней  мере,  проехать  через  нее,  чтобы
попасть  в  другую  страну.  Все  эти  мужчины  и  женщины  тороп¬
ливо  —  в  последний  раз!  —  обсуждали  охрипшими  от  волнения
голосами,  лучше  ли  женщине  признаться  консулу  Соединенных
Штатов  в  том,  что  она  беременна,  или  лучше  скрыть  это,  ведь
от  воли  консула,  выдававшего  транзитные  визы,  зависело,  родится
ли  ребенок  в  океане,  на  одном  из  островов  океана  или  в  другой
стране  (при  этом  принималось  во  внимание,  что,  если  консул  не
сможет  выдать  визу,  соответствующую  названным  срокам  рожде¬
277

ния  ребенка,  тому  лучше  и  вовсе  не  появляться  на  свет  божий);
обсуждали,  что  лучше:  умолчать  ли  о  своей  опасной  болезни
или,  наоборот,  упирать  на  это  обстоятельство,  потому  что  долгая
болезнь  может,  с  одной  стороны,  стать  в  тягость  американскому
государству,  а  с  другой  стороны,  если  врачи  засвидетельствовали,
что  болезнь  твоя  неизлечима,  ты  никому  в  тягость  быть  не
можешь;  нужно  ли  говорить,  что  у  тебя  нет  абсолютно  никаких
средств  или  стоит  намекнуть  на  существование  таинственных  де¬
нежных  источников  —  хотя  ты  явился  сюда  по  записке  комитета
после  того,  что  сгорел  твой  город,  дом  с  твоим  добром  и  соседями
в  придачу;  правильно  ли  будет  заявить,  что  немецкая  комиссия
может  потребовать  твоей  выдачи  —  если  затянется  получение
транзитной  визы  —  или  все-таки  лучше  утаить  тот  факт,  что  ты
человек,  выдачи  которого  могут  потребовать  немцы.
 Меня  перешептывания  этих  людей  не  только  удивляли,  меня
от  них  тошнило,  особенно  когда  я  вспоминал  о  тех,  кто  погиб
в  огне,  под  бомбами,  в  битвах  и  боях  блицкрига  —  ведь  их  были
тысячи,  сотни  тысяч.  А  сколько  детей  родилось  без  всякого  ведо¬
ма  консулов,  кстати!  Погибшим  было  не  до  виз  и  не  до  транзита,
это  их  не  касалось...  Но  если  кто-то  из  погибавших  спасся,  добрал¬
ся  сюда  и,  кровоточа  душой  и  телом,  постучался  в  этот  дом  —
что  за  беда  для  великого  народа,  если  некоторые  из  спасшихся
найдут  у  него  убежище,  что  за  дело  великому  народу,  достойны,
полудостойны  или  недостойны  его  эти  души?
 По  лестнице,  обнажая  в  улыбке  губы,  спускались  первые  трос:
маленький  толстячок  с  двумя  высокими  раскрашенными  женщи¬
нами.  Все  трое  держали  в  руках  американские  визы,  которые
легко  можно  было  отличить  по  красной  полосе,  перечеркивавшей
плотную  бумагу.  Она  напоминала  о  ленточке  Почетного  легиона,
она  была  чем-то  вроде  орденской  ленты  Почетного  легиона  аме¬
риканских  транзитников.  Вскоре  после  них,  переговорив  в  здеш¬
них  высших  сферах,  появился  знакомый  мне  лысый  человек,
с  которым  мы  в  последние  недели  часто  встречались.  Он  спускал¬
ся  по  лестнице  с  серьезным  лицом  —  и  без  визы.  Это  меня
удивило;  за  время  нашего  шапочного  знакомства  у  меня  сложи¬
лось  о  нем  впечатление,  как  о  человеке,  который  способен  добить¬
ся  своего  в  этом  полном  превратностей  мире.  Протиснувшись
сквозь  толпу  ожидающих,  он  увидел  меня  и  пригласил  в  кафе
«Сен-Ферреол».  Тут  же  я  увидел  на  лестнице  мою  соседку  по
отелю.  Весело  улыбаясь,  она  вела  на  поводках  своих  псов.  Она
сделала  мне  знак  рукой  и  покрепче  натянула  поводки,  чтобы  псы
не  вырывались,  пока  мы  обменивались  несколькими  словами.
Она  давно  перестала  быть  в  моих  глазах  мерзкой,  размалеванной
бабенкой,  кривобокой  и  с  наглым  лицом  (я  не  говорю  уже  о  до¬
278

гах);  она  была  для  меня  и  понятной,  и  загадочной  —  какой-то
мифической  Дианой  консульств.
 —  Оказывается,  этим  псам  нужно  еще  свидетельство,  что  они
действительно  псы  граждан  Соединенных  Штатов,  —  рассказы¬
вала  она.  —  Я  бы  рада  их  прикончить,  ведь  это  из-за  них  я  ни¬
как  не  могу  уехать...  Но  раз  их  хозяева  не  подтвердят  моего
свидетельства  о  благонадежности,  если  я  изрублю  их  на  гуляш,
я  вынуждена  ухаживать  за  ними,  чистить  щетками,  купать...
Худо  ли,  бедно  ли  —  без  них  мне  визы  не  получить,  —  закончи¬
ла  она.
 Окружающие,  прислушавшиеся  к  ее  рассказу,  мало  что  из
него  поняли;  а  она,  отпустив  поводки,  отправилась  в  сторону  пло¬
щади  Сен-Ферреол.
 Подошло  время,  назначенное  мне  для  приема.  У  меня  было
приглашение  к  консулу  на  четверть  одиннадцатого  утра  восьмого
января.  Сердце  мое  колотилось,  как  перед  гонкой,  которую  я  обя¬
зан  был  выиграть.  Но  это  было  не  испуганное  скачкообразное
еканье,  а  резкие,  напряженные  удары.  Служитель  посольства
освободил  проход,  и  я  поднялся  в  приемную  второго  этажа.  Там
тоже  толпился  народ,  так  что  мне  пришлось  подождать.  Как  мне
скоро  стало  ясно,  все  ожидающие  здесь  люди  —  несколько  жен¬
щин,  мужчин,  дети,  некоторых  из  них  я  помнил  по  прошлому
приходу  сюда,  а  также  ушедшая  в  себя  старуха  —  принадлежали
к  одному  семейству,  явившемуся  сюда  сегодня  в  полном  составе.
Все  они,  даже  самые  маленькие,  в  момент  моего  прихода  находи¬
лись  в  величайшем  возбуждении,  все  дрожали  от  страха;  все  —
и  старые  и  малые  —  перешептывались  или,  по  крайней  мере,  пы¬
тались  говорить  шепотом,  потому  что  время  от  времени  кто-то
из  них  вскрикивал  или  начинал  плакать.  Только  старуха,  вокруг
которой  они  толпились,  сидела  неподвижно,  как  мумия;  весь  ее
вид  говорил,  что  ей  недолго  осталось  жить.
 В  стороне  от  них,  прислонившись  к  двери,  стоял  молодой
человек,  мявший  в  руках  берет  и  улыбавшийся.  Он  понимал,  что
здесь  происходит;  безразличный  к  этому,  он  улыбался.  Словно
не  касаясь  земли  (так  ангелы  сходят  с  божьего  трона),  из  каби¬
нета  консула  появилась  та  молодая  особа  с  маленькими  грудями
и  золотистыми  локонами,  которая  провела  всю  войну  на  розовом
облачке,  где  ее  оберегали  от  всего  недоброго  и  несправедливого.
Она  остановилась  перед  дверью  приемной  и  предложила  семей¬
ству  —  голосом  строгим  и  мягким  одновременно  —  принять,
наконец,  решение.  Наверное,  таким  же  голосом  ангел  предложил
бы  тем  же  душам  покаяться  или  проваливать  к  чертям.  Тут  все,
даже  дети,  начали  вздыхать  и  умолять  дать  им  отсрочку.
Я  спросил  молодого  человека  с  беретом,  что  здесь  происходит.
 279

—  Все  они  —  дети,  внуки,  правнуки,  близкие  и  дальние  род¬
ственники  этой  древней  старухи.  Их  документы  в  полнейшем  по¬
рядке.  Консул  готов  подписать  визы  хоть  сейчас.  Всем  —  кроме
старухи.  Дело  в  том,  что  по  заключению  врача  консульства  ей
осталось  жить  не  больше  двух  месяцев.  А  таких  людей  на  аме¬
риканские  пароходы  не  допускают.  Да  и  к  чему?  Все  это  семей¬
ство  —  такой  уж  это  народ  —  хочет  либо  взять  старуху  с  собой,
чтобы  она  могла  умереть  у  них  на  руках,  либо  остаться  здесь  до
ее  кончины.  Но  представьте  себе,  что  они  останутся.  Старуха  так
и  так  умрет,  а  их  визы  —  выездные  и  транзитные  —  будут  про¬
срочены.  Вы  сами  знаете:  людей,  у  которых  все  документы  на
руках  и  которые  не  уезжают,  во  Франции  сажают  в  концлагерь.
Их  и  стоит  посадить  в  сумасшедший  дом!
 Снова  появилась  посланница  консула.  Какая  нежная  кожа  —
и  какой  сейчас  строгий  голос!..  Выслушав  ее  слова,  вперед  высту¬
пил  человечек,  в  котором  я  ни  за  что  не  признал  бы  главу  семьи;
на  странном  наречии,  в  котором  попадались  слова  из  языков  всех
тех  стран,  откуда  приехали  его  родные,  он  спокойно  объявил
свое  решение:  пока  старуха  жива,  они  останутся  здесь.  Если  он,
старший  сын,  останется  с  матерью,  а  его  жена  с  сыновьями
уедет  —  кто  им  поможет  на  чужбине?  Если  останется  младшая
сестра,  недавно  вышедшая  замуж  и  ожидающая  сейчас  ребенка,—
кто  позаботится  о  ней,  когда  ее  муж,  а  его  зять,  уедет?  А  как  не
уехать  зятю,  если  их  дело  записано  на  его  имя?..  Но  посланница
консула  назвала  уже  имя  следующего  посетителя.  Семья  удали¬
лась.  Все  помогали  старухе  спускаться  по  лестнице,  постоянно
повторяя  «осторожнее,  осторожнее!».  Они  были  грустны,  расте¬
рянны,  но  отнюдь  не  сожалели  о  принятом  решении.  Вызванный
молодой  человек  быстро  вышел;  он  весело  объяснил,  что  в  визе
ему  отказали  сразу,  так  как  он  был  под  судом  за  подделку  век¬
селей.  И,  не  огорченный  случившимся,  он  сбежал  по  лестнице.
 Назвали  мою  фамилию.  В  эту  секунду  мне  показалось,  что  все
потеряно:  я  разоблачен  и  внизу  меня  ждет  полицейская  машина.
Мысль  моя  работала  четко  —  я  прикинул,  как  мне  выбраться  из
дома,  чтобы  меня  не  схватили.  Только  бы  выскочить  на  улицу,
там  я  сумею  замести  следы.  Да  и  комнатка  Надин  рядом...
 Но  опасность  оказалась  мнимой.  Паульхен  превзошел  себя
и  дал  своему  коллеге  наилучшие  рекомендации.  Его  гордость
победила  остальные  чувства.  Он  был  горд,  что  может  кого-то
рекомендовать  или  нет,  что  к  его  советам  прислушиваются  консу¬
лы  этого  мира,  —  вот  я  о  какой  гордости  говорю.  Правда,  эта
рекомендация  являлась  как  бы  некрологом.  А  самого  Вейделя,
при  жизни  человека  высокомерного  и  замкнутого,  это  не  могло
бы  ни  обидеть,  ни  порадовать.
 280

Меня  вежливо  проводили  в  тот  кабинет,  где  ставились  послед¬
ние  подписи  на  документах  счастливцев,  которым  разрешали
въезд  в  Штаты.  Я  был  усажен  перед  молодой  девушкой,  запол¬
нявшей  транзитные  визы,  и  сразу  пожалел,  что  не  попал  к  той,
нежной,  со  светлыми  локонами.  Но  и  мой  ангел-хранитель  был
недурен  собой:  черные  локоны,  смуглая,  бархатистая,  наверное,
кожа.  Она  испытующе  посмотрела  мне  в  глаза,  взгляд  ее  был
строгим  и  твердым  —  меня  словно  испытывали  перед  Страшным
судом.  Ее  вопросы  удивили  меня,  как  и  то,  с  какой  тщатель¬
ностью  она  записывала  мои  ответы:  о  всех  датах  прожитой
жизни,  о  всех  ее  этапах.  Эта  сеть  вопросов  была  сплетена  столь
хитроумно,  а  ячейки  ее  были  такими  мелкими,  что  от  консула
не  утаилась  бы  ни  одна  подробность  моей  жизни  —  будь  эта
жизнь  моею.  Вряд  ли  другая  анкета  могла  сравниться  с  этой  по
чистоте  и  пустоте:  здесь  пытались  уловить  душу,  давно  отлетев¬
шую,  и  не  приходилось  опасаться,  что  душа  эта  запутается  в  про¬
тиворечиях.  Слагаемые  были  точны.  И  что  за  беда,  если  сумма
оказалась  фальшивой?  Они  пускались  во  все  тяжкие,  чтобы
раскусить  человека,  которого  они  собирались  впустить  в  свою
страну.  Что  с  того,  что  самого  человека  более  не  существовало?..
Затем  девушка  взяла  меня  за  запястье  и  отвела  к  столу,  на  кото¬
ром  стояло  все,  что  нужно  для  снятия  отпечатков  пальцев.  Она
терпеливо  объяснила  мне,  как  нужно  приложить  палец,  —  не  про¬
сто  коснуться,  но  и  не  прижимать  —  сперва  большой  палец  пра¬
вой  руки,  потом  левой,  потом  все  пальцы  по  очереди  и,  наконец,
обе  ладони.  Что  с  того,  что  это  были  оттиски  пальцев  не  того
человека?  С  какой  остротой  ощущал  я  сквозь  испачканную  чер¬
нилами  мякоть  собственных  пальцев  бесплотные  руки  того,  дру¬
гого,  который  не  годился  больше  для  подобных  шуток!  Мой
ангел-хранитель  остался  мной  очень  доволен:  я  сделал  все  точно
и  тщательно.  Я  спросил  ее,  получу  ли  я  теперь  мою  красную  лен¬
точку.  Она  рассмеялась  моей  шутке.  Наконец  меня  подвели  к  сто¬
лу  консула,  сочтя,  что  все  в  порядке  и  транзитная  виза  мною
заслужена.  Что-то  в  лице  консула  и  в  его  манерах  заставляло
думать,  что  процедура,  предстоявшая  мне  —  пусть  консул  проде¬
лывал  ее  так  же  часто,  как  священник  обряд  крещения,  —
исполнена  непреходящего  значения.  После  записей,  сделанных  на
машинке,  подошел  черед  росписей  от  руки.  Когда  нужное  коли¬
чество  подписей  было  поставлено,  консул  отдал  легкий  поклон.
 Перед  дверью  я  принялся  разглядывать  мою  транзитную  визу,
перечеркнутую  справа  красной  полосой.  Мне  подумалось,  что  это
чистая  символика,  не  имеющая  никакого  смысла.  Я  стоял  на
лестнице  над  головами  ожидающих,  которые  смотрели  на  меня
с  завистью.
 281

II
 Я  вошел  в  кафе  «Сен-Ферреол».  Мой  лысый  знакомый  сидел
в  заднем  углу,  как  бы  прячась.  Не  раскаялся  ли  он,  пригласив
меня?  Он  непохож  на  человека,  нуждающегося  в  компании.
Я  устроился  в  другом  укромном  уголке.  Отсюда  было  удобно  на¬
блюдать  за  залом.  Гости  заходили  сюда  через  две  входные  двери:
через  одну  все  больше  визитеры  префектуры,  через  другую  —
посетители  американского  консульства.  Кафе  постепенно  запол¬
нялось.
 Я  схватил  газету  и  заслонил  ею  лицо:  в  кафе  вошла  Мари.
Когда-то  мы  с  нею  сидели  именно  здесь  —  после  моего  первого
похода  в  американское  консульство.  Здесь  она  рассказала  мне
о  своем  неуловимом  муже.  А  я  тогда  еще  покачал  головой:
отыскать  человека  в  Марселе  пара  пустяков.  Сейчас  я  убедился,
что  нет  ничего  проще,  чем  оставаться  незамеченным  ею.  Как
неумело  она  искала!  Как  поверхностно  оглядывала  сидящих  за
столиками!  Как,  оказывается,  легко  ее  обмануть:  за  ее  спиной
я  быстро  сел  на  другое  место,  туда,  где  за  двумя  портьерами
в  треснувшей  кадке  росла  пальма!  Выходит,  радость  по  поводу
возвращения  друга  уже  прошла,  теперь  Мари  ищет  меня.  Даже
если  она  нуждалась  только  в  моих  советах  в  разных  хитрых
ходах  для  получения  визы  —  сейчас  меня  это  больше  не  раздра¬
жало.  Я  знал,  что  это  лишь  повод,  который  она  выдумала  для
себя,  чтобы  мы  снова  увиделись  и  чтобы  она  могла  еще  раз  про¬
верить  себя.  С  такими  глазами,  такими  нервными  руками  и  таким
бледным  лицом  ищут  не  просто  совета,  как  получить  визу.
Я  представил  себе,  как  просветлеет  ее  лицо,  если  я  сейчас  вскочу
и  громко  позову:  «Мари!»  Но  я  охотно  променяю  это  ощущение
на  ее  упрямые  поиски,  раз  уж  я  могу  быть  их  свидетелем.
 Лишь  одна  мысль  мучила  меня,  не  давала  покоя:  как  долго
будет  она  искать  меня?  Сомнений  нет,  сейчас  я  ей  очень  нужен.
Но  куда  важнее  вопрос:  сколько  это  у  нее  продлится?  Еще  пять
минут?  До  обеда?  Целую  неделю?  Год?  Не  может  же  она  без
конца  искать  тех,  с  кем  ее  случайно  столкнула  судьба  —  будь
то  на  скамейке  на  берегу  Рейна  в  Кельне  или  на  Кур  д’Асса  перед
мексиканским  консульством.  А  чем  заполнить  промежуток  между
встречами,  если  не  знаешь,  продлится  ли  он  несколько  часов  или
следующая  встреча  вообще  не  состоится?  Все  той  же  игрой  в  по¬
иски,  такой  серьезной,  если  смотреть  со  стороны,  что  ее  можно
принять  за  жизнь.  Когда  ты,  Мари,  уходишь,  взяв  под  руку
своего  друга,  один  ли  раз,  десять  ли  раз  подряд,  —  это  я  еще
могу  вынести.  Но  я  ни  за  что  не  смогу  вынести,  чтобы  эта  игра
282

продолжалась  до  самого  конца,  в  хорошие  и  тяжелые  дни,  пока
смерть  не  разлучит  вас!
 Но  Мари  уже  вышла  из  кафе  и  переходила  площадь  Сен-Фер-
реол.  Чтобы  продолжать  поиски?  Или  поставить  на  них  крест?
 В  этот  момент  передо  мной  появился  лысый  искатель  тран¬
зитных  виз  и  сказал:
 —  Я  видел,  как  вы  входили,  но  мне  показалось,  что  вам  хо¬
чется  побыть  одному.
 Я  немедленно  пригласил  его  посидеть  со  мной  —  хотя  бы  для
того,  чтобы  он  не  заслонял  мне  вид  на  площадь  Сен-Ферреол.  Она
была  пуста.  Однако  казалось,  что  не  только  бесконечная  пустота
заполняла  площадь  с  ее  газетными  киосками  и  стынущими  на
ветру  деревьями,  но  и  бесконечное  время.  Ветёр,  вздымавший
тучи  пыли  на  площади,  как  бы  вдувал  в  ее  пространство  время.
А  Мари  —  так  мне  почудилось  —  испарилась  не  только  в  про¬
странстве,  но  и  во  времени,  отныне  и  навеки...  До  моего  слуха
донеслось:
 —  Вы,  как  я  вижу,  получили  транзитную  визу?
 Я  вздрогнул;  все  это  время  я  держал  в  руке  твердый  прямо¬
угольник  с  нелепой  красной  полоской  в  правом  верхнем  углу.
 —  У  меня  она  тоже  есть,  —  продолжал  он.  —  Только  проку
от  нее  мало.
 Он  перенес  свой  стакан  на  мой  столик  и  заказал  две  рюмки
«Фин».  Я  почувствовал  на  себе  испытующий  взгляд  его  холодных
глаз.  Из  дверей  префектуры  появилась  группа  людей,  и  вот  они
уже  рассыпались  по  площади,  на  которой  остановилось  время.
Казалось,  будто  между  охотой  за  визами  и  полнейшей  пустотой
нет  никакой  границы.  И  сейчас  я  с  особой  остротой  ощущал
удовлетворение  от  того,  что  я  за  столом  не  один,  что  со  мной
этот  человек,  кем  бы  он  ни  был.  Я  повернулся  к  нему:
 —  А  почему  «проку  мало»?  По-моему,  вы  человек,  который
умеет  использовать  свои  документы.
 Прихлебывая  из  стакана,  я  ждал,  пока  он  начнет  свой
рассказ:
 —  Я  родился  в  местности,  которая  до  мировой  войны  принад¬
лежала  России,  а  после  войны  отошла  к  Польше.  Отец  мой  был
ветеринаром,  хорошим  специалистом.  И  хотя  он  был  евреем,  ему
удалось  получить  место  на  полставки  в  опытном  хозяйстве.
В  этом  хозяйстве  я  и  родился.  Потерпите  немного,  сейчас  вы
поймете,  какое  отношение  это  обстоятельство  имеет  к  моим  тран¬
зитным  делам.  Рядом  с  опытным  хозяйством  находились  два
небольшие  имения  и  еще  мельница  —  с  домом  мельника,  конеч¬
но.  Между  мельницей  и  нашим  домом  протекала  речушка.  Чтобы
попасть  в  соседнюю  деревню,  нужно  было  перейти  через  речушку
283

и  обойти  два  холмика,  невысоких,  но  таких  крутых,  что  они,  ка¬
залось,  упираются  в  самое  небо.
 Подумав,  что  он  замолчал,  собираясь  с  мыслями,  я  прого¬
ворил  :
 —  Это,  наверное,  было  красиво.
 —  Красиво?  Ну  да,  конечно,  красиво.  Но  я  описываю  вам  эту
местность  сейчас  не  из-за  ее  красот.  В  нашем  хозяйстве,  в  двух
прилегающих  к  нему  имениях  и  на  мельнице,  жило  слишком
мало  народа,  чтобы  мы  получили  статус  селения.  Вот  всех  и  при¬
писали  к  соседнему  селению,  оно  называлось  Пьярница.  Так  я  и
объяснил  в  консульстве.  Зная  о  педантичности  консула,  я  не  хо¬
тел  ему  в  этом  уступать  и  написал:  «Родился  в  бывшем  селении
Пьярница».  Но  консул  оказался  все  же  большим  педантом,  чем
я,  а  карта  у  него  была  точности  необычайной.  И  вот  выяснилось,
что  хозяйство,  которое  я  не  видел  больше  с  детских  лет,  сильно
разрослось  и  двадцать  лет  спустя  в  нем  образовалась  собственная
община,  причем  на  территории  Литвы.  Так  что  все  мои  польские
документы  никуда  не  годились,  требовалось  подтверждение  литов¬
ских  властей.  А  теперь  эту  область  заняли  немцы...  Итак,  мне
нужны  новые  документы  о  моем  гражданстве  и  подтверждение
моего  метрического  свидетельства  из  общины,  которая  более  не
существует.  На  все  это  требуется  время.  Если  история  с  переменой
гражданства  затянется,  мне  придется  отказаться  от  места  на  па¬
роходе.
 —  Но  почему  же  сразу  «отказаться»!  Что  за  спешка?  Вы  ведь
не  из  тех  людей,  которые  считают,  что  наш  континент  треснет,
как  орех,  только  потому,  что  какие-то  вооруженные  орды  рас¬
ползлись  по  нему  и  поджигают  города?  Успеете  вы  на  свой
корабль...
 —  Я  в  этом  не  сомневаюсь.  Я  довольно  давно  и  терпеливо
готовлюсь  к  отъезду.  Рано  или  поздно  я  соберу  необходимые
документы.  Рано  или  поздно  найдется  и  место  на  пароходе.  Най¬
дется!  Одного  только  я  не  могу  уяснить  себе:  с  чего  это  я  вбил
себе  в  голову  мысль  об  отъезде?  Наверное,  что-то  внушало  мне
страх.  Но  поскольку  я  могу  утверждать,  что  человек  я  сильный
и  далеко  не  из  пугливых,  выходит,  мне  внушили,  что  я  должен
испытывать  страх.  Но  я  пересилил  заразу,  и  страх  отступил.  Всей
этой  чепухой  я  сыт  по  горло,  это  я  испытывал  уже  во  время
нашей  первой  встречи.  А  теперь  с  меня  хватит!..
 —  Но  вам  не  хуже  моего  известно,  что  вас  здесь  в  покое  не
оставят.
 —  Раз  уж  мне  суждено  отправиться  в  путешествие,  я  поеду
В  другую  сторону.  Для  начала  я  выбрал  очень  скромный  марш¬
рут:  на  электричке  в  Экс.  Там  заседает  немецкая  комиссия.
284

Я  сделаю  заявление,  что  хочу  отбыть  на  родину.  В  те  места,  где
родился...
 —  Добровольно?  Вам  известно,  что  вас  там  ожидает?..
 —  А  здесь?  Что  ожидает  меня  здесь?  Вы,  наверное,  знаете
сказку  об  умершем  человеке?  Он  прождал  целую  вечность,  пока
бог  решал  его  судьбу.  Ждал  и  ждал  —  год,  десять  лет,  сто.
А  потом  стал  умолять,  чтобы  ему  сообщили  решение,  ждать
больше  он  не  в  силах.  «А  чего,  собственно,  ты  ждешь?  —  ответи¬
ли  ему.  —  Ты  давно  в  аду».  Вот  он  в  чем,  ад:  в  дурацком,  бес¬
смысленном  ожидании.  Что  может  быть  ужаснее?  Война?  Но  она
схватит  тебя  в  свои  лапы  и  за  океаном.  Нет,  с  меня  хватит.
Я  хочу  домой.
 III
 А  я  отправился  в  испанское  консульство  и  стал  в  ту  очередь,
где  подавали  прошения  о  транзитных  визах.  Очередь  была  длин¬
ная:  люди  стояли  перед  воротами  посольства,  на  улице.  Стояв¬
шие  спереди  и  сзади  меня  рассказывали  свои  легенды  об  испанских
транзитных  визах:  кто-то  получил  их,  но  слишком  поздно,  перед
самым  отходом  парохода,  и  в  Лиссабон  он  никак  не  мог  успеть.
Я  ждал  спокойно:  так  ждут,  когда  просто  проводят  время  в  ожи¬
дании,  а  то,  ради  чего  ждут,  значения  не  имеет.  Наверное,  я  уже
глубоко  погрузился  в  пучину,  о  которой  рассказывал  мой  собрат
по  добыванию  виз  в  кафе  «Сен-Ферреол»,  если  все  происходящее
не  внушало  мне  отвращения  —  по  сравнению  с  тем,  что  я  уже
пережил  и  что  мне,  наверное,  еще  предстояло.  Все  происходящее,
стужу  и  страшные  истории,  рассказанные  в  очереди,  вполне  мож¬
но  было  вытерпеть.
 Через  несколько  часов  я  продвинулся  наконец  за  ворота  испан¬
ского  консульства,  а  позади  меня,  на  улице,  хвост  все  удлинял¬
ся.  Пошел  холодный  дождь.  Еще  через  несколько  часов  я  оказал¬
ся  в  вестибюле  консульства.  Повинуясь  какому-то  таинственному
наитию,  я  прошел  к  желтолицему  худощавому  чиновнику  с  длин¬
ным  лицом  и  тонкими  губами;  он  задавал  вопросы  вежливо,
неторопливо,  будто  за  моей  спиной  не  стояла  очередь  до  угла  на
улице.  Он,  наверное,  никогда  этой  очереди  не  видел  —  он  всегда
внутри  здания,  а  хвост  очереди  всегда  снаружи.  Он  уселся  с  мои¬
ми  документами  перед  какой-то  книгой,  ища  в  ней,  очевидно,  мою
фамилию.  Разве  могут  фамилия  и  имя  человека,  бедного,  забы¬
того  всеми,  —  кроме  его  матери,  если  она  жива,  —  оказаться
именно  в  этой  книге?  Но  оно  было  записано  в  ней!  Улыбка,
в  высшей  степени  презрительная,  скривила  губы  заведующего
канцелярией  испанского  консульства.  Он  вежливо  объявил  мне,
285

что  ходатайствовать  о  визе  бесполезно,  меня  ни  в  коем  случае
нс  пропустят  через  Испанию»
 —  Почему?  —  спросил  я.
 —  Вам  лучше  знать,  —  последовал  ответ.
 —  Я  никогда  не  бывал  в  вашей  стране.
 —  Вы  можете  принести  стране  вред,  —  объяснил  он,  —  и  не
ступая  на  ее  территорию.
 Он  был  очень  доволен  и  горд,  что  в  его  власти  отказать  мне
в  визе.  Когда  он  говорил,  я  видел  кончик  его  языка  —  чиновник
слегка  шепелявил.  Этим  кончиком  языка  ему  когда-то  довелось
лизнуть  то,  что  именуется  «властью».  Власть  пришлась  ему  по
вкусу...  Но  что-то  в  выражении  моего  лица  его  раздражало,  пор¬
тило  аппетит  —  может  быть,  выражение  мимолетной  радости.
И  тут  я  понял,  что  Вейдель  не  только  прах,  не  только  пепел,  не
просто  воспоминание  об  одной  запутанной  истории,  которую
я  вряд  ли  вспомню  в  подробностях,  как  и  те  сказки,  которые
мне,  мальчику,  рассказывали  в  сумерках,  когда  я  уже  засыпал,
но  все-таки  что-то  слышал.  От  него  осталось  что-то  настолько
живое,  что  его  боятся,  что  перед  ним  закрывают  границы,  что
его  боятся  целые  страны.  Наверное,  все  дело  в  том  очерке,  в  ко¬
тором  меня  упрекал  американский  консул  в  мой  первый  приход.
Чего  бы  я  не  дал,  чтобы  его  прочесть!  Может  быть,  эти  строчки
превратились  бы  в  пепел.  Но  здесь  ему  их  не  простили  точно
так  же,  как  в  другом  месте  они  принесли  ему  желанную  визу.
Я  представил  себе  шествие  привидения:  вот  Вейдель  ночью  идет
по  стране,  где  он  никогда  не  бывал  при  жизни.  И  где  бы  оно  ни
появилось  —  на  полях,  в  деревнях,  на  улицах  никогда  не  видан¬
ных  им  городов  —  навстречу  ему  вставали  другие  тени.  Это  были
плохо  закопанные  мертвецы,  которые  пытались  хоть  так  отблаго¬
дарить  его  за  то,  что  он,  Вейдель,  ради  них  постарался.  Пусть  это
было  и  немного,  всего  несколько  строк,  которые  он  написал,  вну¬
шив  себе  мысль,  что  он  обязан  вмешаться,  —  так  подумал  и  я,
ударив  кулаком  штурмовика  по  морде.  В  этом  отношении  между
нами  есть  что-то  общее:  внезапное  желание  резко  вмешаться
в  плавное  течение  жизни.  Чиновник-испанец  уставился  на  меня
своими  выпученными  глазами.  Я  поблагодарил  его  с  такой  ра¬
достью,  будто  он  подписал  мне  транзитную  визу.
 IV
 Я  зашел  в  кафе  «Мон  Верту»,  чтобы  все  обдумать.  Я  еще
ничего  не  ел,  да  и  денег  на  еду  не  осталось,  хватило  только  на
стаканчик  вина.  Выходит,  для  нас  троих:  для  покойного,  для
286

меня  и  для  врача  пути  через  Испанию  нет.  Нам  оставалось
избрать  путь  на  другом  судне  —  может  быть,  на  дребезжащей
коробке,  которую  «Транспор  Маритим»  раз  в  месяц  посылает
на  Мартинику.  Врач  чуть  не  ступил  однажды  ногой  на  палубу
этого  суденышка.  Что  он  рассказывал  тогда,  перед  своим  первым,
не  удавшимся  отъездом?  Что  Мари  будто  бы  решилась  уехать.  Он
думал,  наверное,  что  тем  самым  он  игру  выиграл.  Но  разве  Мари
не  была  готова  к  отъезду  тогда,  когда  его  машина  мчалась  по
полуразрушенному  мосту  через  Луару?  А  я,  с  появлением  кото¬
рого  он  считаться  не  мог,  ибо  меня  тогда  для  них  просто  не
существовало,  тем  не  менее  настиг  их,  выпрыгнув  из  небытия,  —
вот  он  я!
 Кафе  начало  заполняться  гостями.  Приятный  рассеянный  свет
послеполуденного  солнца  падал  на  мои  руки.  Я  мысленно  начал
приводить  в  порядок  земное  наследство  покойного  Вейделя.  Наши
общие  с  ним  деньги  находились  в  Португалии.  Корсиканец  дол¬
жен  помочь  вытребовать  их  оттуда.  Нам  нужны  деньги  на  дорогу
и  на  налог,  который  они  с  нас  потребуют,  чтобы  мы  не  застря¬
ли  —  как  они  это  называют?  —  «в  восточном  полушарии».
Я  попросил  официанта  принести  мне  географический  атлас.  Он
принес  мне  разодранный  путеводитель  с  вложенной  в  него  кар¬
той  мира.  Я  отыскал  на  ней  Мартинику;  раньше  у  меня  до  этого
руки  не  доходили.  И  действительно  —  вот  она,  эта  крохотная
точка  между  двумя  полушариями.  И  возникла  она  не  вследствие
козней  префектуры,  она  не  выдумка  консульских  чиновников  —
она  существовала  вечно.
 Не  помню,  сколько  я  выпил,  как  вдруг  кто-то  положил  мне
руку  на  плечо.  Я  поднял  голову  и  увидел  моего  соседа  по  гос¬
тинице.  Не  знаю,  почему  я  встречаю  его  всякий  раз,  стоит  толь¬
ко  мне  крепко  выпить.  Это  невысокий,  коренастый  человек
всегда  являлся  передо  мной  как  бы  в  тумане.  Он  спросил,  можно
ли  ему  посидеть  со  мной.  Я  ответил,  что  буду  рад  этому.
 —  Как  поживает  Надин?
 —  Надин?  Она  снова  исчезла  —  колдовство  какое-то!  Я  уже
все  глаза  проглядел,  отыскивая  ее.  По  вечерам  обхожу  все  пере¬
улки,  все  кафе...
 —  К  чему  это?  Вам  достаточно  стать  в  шесть  часов  у  слу¬
жебного  входа  магазина  «Ле  дам  де  Пари».
 —  Я?..  Нет,  ни  за  что.  Это  выше  моих  сил.  Я  должен  встре¬
тить  ее  случайно.  Просто  так,  не  сговариваясь.  Вам  как  будто  не
по  себе?  У  вас  какие-то  неприятности?
 Я  поступил  как  обычно,  когда  мне  задают  неприятные  вопро¬
сы,  —  ответил  вопросом  на  вопрос:
 287

—  Вы  так  и  не  успели  рассказать  мне  свою  историю.  Как
вам  удалось  заработать  эти  штуковины,  которые  болтаются  у  вас
на  груди?
 —  Я  получил  их  за  то,  что  спас  от  верной  гибели  несколько
десятков  людей,  которые  были  примерно  в  вашем  состоянии,  —
ответил  он.
 Я  засмеялся  и  спросил,  не  желание  ли  спасти  меня  привело
его  за  мой  столик.
 —  Очень  возможно,  —  проговорил  он  серьезно.
 Но  потом  разговорился  сам,  ему  нужно  было  излить  перед
кем-то  свою  душу.
 —  В  начале  войны  я  тихо-мирно  жил  в  деревушке  в  Варе.
К  иностранцам  там  относились  хорошо,  и  я  вполне  мог  бы  пре¬
спокойно  жить  там  и  по  сей  день.  Но  мой  отец  поселился  в  депар¬
таменте  Гаронна,  где  арестовывали  всех  иностранцев  моложе  ше¬
стидесяти  лет.  Отца  освободили  бы  лишь  при  условии,  если  я,
его  сын,  добровольно  вступил  бы  в  армию.  Обдумав  все,  я  решил,
что  поступить  так  мне  велит  долг.  Тогда  я,  как  и  остальные,
верил,  что  это  будет  настоящая  война  против  Гитлера.  Я  прошел
медосмотр;  выяснилось,  что  здоровья  я  отменного.  Я  всегда  знал
это,  но  сейчас  состояние  моего  здоровья  привело  к  неожиданному
повороту  событий:  оказалось,  что  я  по  всем  физическим  показа¬
телям  отношусь  к  редкостно  здоровым  людям,  годным  для  служ¬
бы  в  Иностранном  легионе.  Итак,  я  оказался  в  рекрутском  лагере
Иностранного  легиона.  Я  был  слегка  удивлен,  но  решил,  что  на
войне  бывает  всяко.  Тем  более  что  моего  отца  действительно  вы¬
пустили  из  лагеря...  Но  что  с  вами?
 Мимо  кафе  прошла  Мари.  На  ней  было  серое  пальто,  которого
я  ни  разу  не  видел.  Когда  мне  показалось,  что  она  исчезла  в  тол¬
пе,  она  вдруг  появилась  на  пороге  кафе.
 На  этот  раз  она  никого  не  искала.  Она  тихо  села  в  углу
и  уставилась  прямо  перед  собой.  Наверное,  ей  просто  захотелось
побыть  одной.  Я  был  рад,  что  она  здесь.  Пусть  она  и  не  ищет
меня,  но  она  жива,  она  здесь!
 —  Нет,  все  в  порядке,  —  сказал  я.  —  Прошу  вас,  продол¬
жайте.
 —  Нас  перевели  в  Марсель  и  разместили  вон  там,  —  он  кив¬
нул  в  сторону  форта  св.  Иоанна  в  Старой  гавани.  —  Внутри  там
холодно,  вонь  и  грязь  неимоверные.  На  стенах  висели  плакаты:
«Ни  отдыха,  ни  покоя!»  —  это  девиз  легиона.  Каждое  утро  нас
выводили  к  морю.  Позади  форта  есть  небольшая  бухта  со  множе¬
ством  громадных  камней.  Нас  заставляли  втаскивать  эти  камни
вверх  по  ступенькам,  вырубленным  в  скале,  а  когда  мы  оказы-
288

вались  наверху,  нам  приказывали  бросать  камни  обратно  в  море.
При  помощи  такой  «специальной  подготовки»  они  приучали  нас
к  повиновению.  Я  вам  еще  не  надоел?..
 Я  заверил  его,  что  нет,  нисколько.  Пока  он  говорил,  я  наблю¬
дал  за  лицом  Мари,  таким  умиротворенным  в  свете  заходящего
солнца.  Так  она  сидела  здесь  у  окна,  наверное,  тысячелетиями,
в  критскую  и  в  финикийскую  эпоху  —  девушка,  тщетно  пытаю¬
щаяся  отыскать  своего  любимого  среди  разноязыких  полчищ;
а  промчались  эти  тысячи  лет,  как  один  день.
 —  Настал  день  нашей  отправки  в  Африку.  Нас  загнали  в  ко¬
рабельный  трюм.  Не  знаю,  сколько  десятков  или  тысяч  лет  возил
этот  корабль  легионеров  в  Африку.  Эта  несмываемая  грязь  мно¬
гих  поколений  легионеров!..  Мы  снова  попали  в  рекрутский  ла¬
герь.  Обращаясь  к  нам,  наше  начальство  постоянно  угрожало,  что
самое  тяжелое  нас  ждет  впереди,  делало  какие-то  таинственные
намеки.  Мы  попали  в  Сиди-дель-Аббес.  Наши  унтер-офицеры  все
выслужились  из  простых  легионеров.  Им  пришлось  бежать  из
своих  стран,  потому  что  они  либо  убили  кого-то,  либо  дом  подо¬
жгли,  либо  проворовались.
 Я  чувствовал,  что  ему  просто  необходимо  рассказать  обо  всем
с  начала  и  до  конца.  А  я  тем  временем  мог  размышлять,  как  мне
попасть  на  корабль,  на  котором  скоро  уедет  Мари.  Произошло
то,  чего  я  втайне  опасался:  она  перестала  искать.  Именно  сего¬
дня,  примерно  через  семнадцать  месяцев  после  бегства  из  Па¬
рижа  и  через  пятнадцать  месяцев  после  прибытия  в  Марсель.
Я  мог  предъявить  покойному  полный  отчет:  все  поддавалось  точ¬
нейшему  учету.  Кроме  того,  она  искала  еще  и  меня  —  меня  или
нас  обоих.  Но  оборвались  эти  поиски  совсем  не  так,  как  я  пред¬
ставлял.  В  этом  не  было  ничего  внезапного,  необдуманного.  Она
просто  решила  покориться  случаю.
 До  моего  слуха  опять  дошел  голос  моего  соседа.  Не  могу
утверждать,  продолжал  ли  он  рассказ,  пока  я  ушел  в  себя,  или
молчал.
 —  Офицеры  были  французами,  многие  из  которых  чем-то  про¬
штрафились  в  Европе.  А  нас  привела  сюда  война:  мы  хотели
победить  Гитлера.  Но  никто  нам  не  верил.  А  если  бы  и  поверили,
возненавидели  бы  еще  сильнее.  Они  проделали  уже  все,  что  нам
только  предстояло,  и  хотели,  чтобы  все  шло  своим  чередом,  что¬
бы  все  оставалось  незыблемым,  а  не  оборвалось  вдруг  на  них.
 И  вот  нас  отправили  в  пустыню.  Перед  самой  отправкой
я  успел  получить  письмо  от  отца.  Он  писал,  что  собирается  в  Бра¬
зилию  и  чтобы  я  поскорее  ехал  туда  же.  Тогда  я  проклял  отца,
о  чем  до  сих  пор  сожалею...
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 289

Я  старался  ничем  не  привлекать  к  себе  его  внимания;  пусть
он  спокойно  продолжает  —  сам  я  не  спускал  глаз  с  Мари.
Я  знал,  что  сейчас,  в  эти  минуты,  за  этим  столиком  он  рас¬
считывается  с  прожитой  жизнью,  но  не  смотреть  на  Мари  не
мог...
 —  Мы  прибыли  в  форт  Сен-Поль.  Он  находится  в  оазисе.  Там
пальмы  и  колодцы,  прохладные  каменные  дома.  Легионеры-фран¬
цузы  сидели  в  тени,  играли  в  карты  и  выпивали.  Мы  обрадова¬
лись:  теперь,  мол,  будет  полегче.  Но  легионеры-французы  прези¬
рали  нас:  им  внушили,  что  мы  —  последняя  падаль,  которая
согласна  на  любые  унижения,  лишь  бы  заработать  пару  су.  Нас
вывели  в  пустыню,  огни  города  светились  вдали.  Нас  заставляли
разбрасывать  по  песку  гравий  и  щебенку,  чтобы  мы  не  изнежи¬
лись,  засыпая  на  «мягком».
 Мари  сидела  неподвижно,  глядя  в  сторону  гавани;  с  обжи¬
гающей  остротой  я  ощутил,  как  тесно  мы  с  ней  связаны,  будь
оно  проклято!  Мой  сосед  продолжал:
 —  Нас  погнали  дальше  в  пустыню,  к  маленькому  форту
у  итальянской  колониальной  границы.  Все  вокруг  было  желтым.
Земля,  небо,  мы  сами.  Офицеры  ехали  верхом,  остальные,  вклю¬
чая  унтер-офицеров,  шли  пешком.  Офицеры  презирали  нас,  пото¬
му  что  они  ехали  верхом,  а  мы  шли,  унтеры  —  за  то,  что  им  при¬
ходилось  идти,  как  и  нам.  Не  скажу  точно,  как  долго  мы  шли.
Мне  это  время  показалось  библейскими  сорока  годами.  До  места
назначения  нам  оставалась  еще  неделя  пути.  Мы  должны  были
сменить  тамошний  гарнизон.  И  тут  появились  итальянские  само¬
леты.  Нас  было  два  полка  —  между  небом  и  землей.  Летчики
пикировали  на  нас  —  так  штурмуют  в  открытом  море  одинокий
корабль.  Мы  закапывались  в  песок,  а  когда  в  штурмовках  насту¬
пал  перерыв,  шли  дальше.  Опять  и  опять  спускались  с  неба  стаи
птиц  смерти.  Наши  ребята  пришли  в  отчаяние.  Они  бросались
на  песок  и  не  хотели  идти  дальше,  они  хотели  умереть.  Кончи¬
лись  запасы  воды...  Простите  меня.  Но  я  хотел  только  ответить
на  ваш  вопрос,  откуда  у  меня  эти  штуковины,  что  висят  на  гру¬
ди.  До  тех  дней  у  меня  не  было  возможности  проявить  свою
храбрость.  Втаскивать  на  скалу  огромные  камни,  переезжать  море
в  заблеванном  корабле,  который  не  мыли  и  не  скоблили  целую
вечность,  спать  в  каше  из  раздавленных  клопов,  прыгать  с  тяже¬
лым  ранцем  с  четырехметровой  стены  в  канаву,  полную  щебенки
и  камней,  имея  на  выбор:  сломать  себе  шею  или  быть  поставлен¬
ным  к  стенке  за  неповиновение  приказу  —  все  это  еще  не  дока¬
зательство  храбрости.  Это,  может  быть,  доказательство  выносли¬
вости.  Но  тогда,  в  пустыне  —  клянусь  вам,  я  и  сам  не  знаю,
откуда  во  мне  нашлась  храбрость.  Началось  с  того,  что  я  стал
290

подбадривать  своих  товарищей  по  несчастью.  Особенно  тех,  кто
помоложе.  Я  внушал  им,  будто  есть  закон  для  тех,  кто  не  имеет
прямого  касательства  к  Иностранному  легиону,  и  закон  этот  гла¬
сит;  надо  оставаться  порядочным  человеком  до  самой  смерти.  Эти
внушения  переплетались  с  обещаниями,  что  скоро  мы  дойдем  до
колодца,  что  до  самого  форта  тоже  недалеко.  И  некоторые  верили
мне,  пусть  и  всего  несколько  минут.  Они  стряхивали  с  себя
песок  и  плелись  за  мной  еще  час-другой.  Я  объяснял  им,  что  я
гоже  переношу  такие  же  муки,  как  они,  как  будто  их  могла
утешить  мысль,  что  я  случайно  оказался  вместе  с  ними!  Капитан
стал  время  от  времени  обращаться  персонально  ко  мне.  Он  спра¬
шивал,  как  долго  это  еще  продлится,  что  ждет  нас  впереди,  как
распределить  остатки  воды,  где  и  в  какое  время?  А  самолеты
появлялись  раз  за  разом,  со  все  более  короткими  промежутками.
Они  пикировали  на  нас  и  пололи  пустыню  свинцовой  мотыгой.
И  разрывали  на  куски  некоторых  из  ребят,  которым  я  совсем
недавно  клялся  всем  святым,  что  мы  вот-вот  придем.  Иногда
я  помогал  нести  ранец  тому,  кто  вконец  обессилел.  Клянусь,
мне  и  в  голову  не  приходило,  что  все  это  имеет  отношение  к  храб¬
рости.  Много  позже  я  узнал,  что  мы  оказались  единственной
группой,  дошедшей  до  места  в  относительном  порядке.  Капитан
заявил,  что  в  этом  моя  немалая  заслуга.  Потом,  уже  в  форте,
меня  наградили  «Орденом  нации»,  караул  стоял  по  стойке  «смир¬
но!»,  а  капитан  расцеловал  меня  перед  строем.  Странное  дело,  но
все  это  меня  обрадовало.  Еще  более  странно,  что  все  меня  вдруг
зауважали.  Клянусь  вам,  мне  было  безразлично,  что  это  касалось
меня  лично.  Но  появилось  уважение  —  уважение  хоть  к  чему-то.
Какая  разница,  что  это  касалось  меня,  какая  разница,  каким
орденом  меня  наградили  и  орденом  какой  нации?  Вот  что  самое
поразительное,  самое  загадочное  в  этой  истории:  я  их  всех  по¬
любил.  Я  полюбил  их,  а  они  —  меня.  Я  полюбил  их  всей
душой  —  этих  примитивных,  жестоких,  нечистоплотных  парней,
этих  нечистоплотных,  жестоких  животных.  Полюбил  их  от  всего
сердца.  И  они  ответили  мне  тем  же.  Никогда  прощанье  не  дава¬
лось  мне  с  таким  трудом,  как  прощанье  с  ними.
 —  Как  вам  удалось  выбраться  оттуда?  —  спросил  я.
 —  После  ранения,  —  ответил  он.  —  Теперь  меня  демобили¬
зуют,  и  я  уложу  в  чемодан  мундир  с  наградами.  А  отец  мой
умер...  В  Бразилии  он  успел  заказать  большие  партии  перчаток,
решил  открыть  магазин.  У  меня  там  еще  две  незамужние  сестры,
они  намного  старше  меня.  Без  меня  они  не  получат  разрешения
открыть  магазин.  Так  что  надо  спешить  в  Бразилию...
 Уходя,  мы  прошли  мимо  столика  Мари.  Она  меня  не  за¬
метила.
 19<:
 291

—  Эта  женщина,  —  сказал  я,  —  ждет  человека,  который  ни¬
когда  не  вернется.
 —  Я-то  вернулся,  —  проговорил  он  с  грустью,  —  но  никто
меня  не  ждал.  Только  сестры...  Нет  мне  счастья  в  любви...  А  что
касается  вашей  Надин,  не  думаете  же  вы  всерьез,  что  она  в  меня
влюбится?
 V
 Рано  утром  меня  вызвала  хозяйка  гостиницы.  В  молодом
человеке,  который,  щурясь,  глядел  на  меня,  опершись  локтем  на
стойку,  я  сразу  распознал  агента  тайной  полиции.  Я  приготовил¬
ся  к  самому  худшему,  заметив,  что  хозяйка  смотрит  на  меня
в  окошечко  с  явным  злорадством.  Скривив  губы,  агент  гнусным
голосом  потребовал  предъявить  документы.  Я  тщательно  сложил
их  на  подоконнике.
 —  У  вас  есть  виза?  И  транзитная  тоже?  Вы  что,  собираетесь
уехать?
 Он  переглянулся  с  хозяйкой;  выражение  злорадства  на  ее
лице  сменилось  разочарованием.  Я  сообразил,  что  мысленно  она
уже  заприходовала  премию,  половину  которой  агент  отдал  бы  ей
за  удачную  облаву.  Она  донесла  на  меня,  чтобы  поскорее  сколо¬
тить  деньги  на  магазинчик  колониальных  товаров.
 —  Вы  заявили  этой  даме,  что  собираетесь  остаться  в  городе
и  не  помышляете  об  отъезде.
 —  С  хозяйками  гостиниц  разговаривают,  не  принося  присяги.
Я  могу  сказать  все,  что  мне  придет  в  голову.
 Скрывая  ярость,  он  сообщил  мне,  что  департамент  Буш-дю-
Рон  перенаселен,  и  по  существующему  предписанию  я  должен
покинуть  его  как  можно  скорее.  Меня  оставят  на  свободе  при
одном  условии:  если  я  закажу  билет  на  пароход.  На  какой  —
безразлично.  Пора,  наконец,  уяснить  себе,  что  для  людей  вроде
меня  города  существуют  не  для  того,  чтобы  в  них  жить,  а  для
того,  чтобы  из  них  уезжать.
 На  лестнице  появился  мой  сосед-легионер,  он  услышал  послед¬
ние  слова  угрозы.  Схватив  меня  под  руку,  он  потащил  меня  на
Кур  Бельзанс,  убеждая,  что  нам  немедленно  нужно  в  бразильское
консульство:  сегодня  ночью  прошел  слух,  будто  на  подходе  бра¬
зильский  пароход.  Похоже,  это  не  просто  слух.  А  вдруг  завтра  —
чем  черт  не  шутит  —  пароход  появится  в  порту?  При  этих
словах  я  увидел  в  своем  воображении  корабль,  его  скорехонько
построили  духи,  которых  вызвало  неуемное  желание  сотен  людей
уехать.  И  появился  корабль  в  тумане  слухов,  на  таинственной
пристани.
 292

— 	Как  он  называется,  этот  пароход?  —  спросил  я.
 — 	«Антония»,—ответил  он.
 VI
 А  чю,  если  Мари  уедет  со  мной  на  этом  новом,  только  что
возникшем  пароходе?  Я  последовал  за  легионером  в  бразильское
консульство.  Там  я  встретил  группу  отъезжающих,  которых  преж¬
де  не  встречал;  они  толпились  перед  стойкой.  За  ней  в  большом
помещении,  казавшемся  еще  больше  из-за  громадной  карты,  ви¬
севшей  на  стене,  стояли  два  массивных  письменных  стола.  В  по¬
мещении  никого  не  было.  Довольно  долго  никто  не  появлялся.
Собравшиеся,  сгорая  от  нетерпения,  ждали  появления  консула,
советника  консула,  заведующего  канцелярией,  письмоводителя  —
кого  угодно,  лишь  бы  их  выслушали.  В  каком-то  пароходстве  им
намекнули,  что  вскорости  будет  пароход  в  Бразилию.  Немногие
из  пришедших  сюда,  и  я  в  том  числе,  собрались  ехать  в  эту  стра¬
ну.  Но  если  попасть  на  пароход,  куда  бы  он  ни  шел,  можно  изба¬
виться  от  всех  треволнений,  а  надежды  всегда  впереди.  Мы  тол¬
пились  перед  стойкой  —  в  помещении  консульства  не  было  ни
души.  Лишь  из  какой-то  отдаленной,  недоступной  для  нас  комна¬
ты  доносился  легкий  запах  кофе,  как  будто  консул  обратился
в  кофейное  облако.  Забытый  запах  возбуждал  нас.  Мы  представ¬
ляли  себе  мешки,  да  что  там  —  целый  погреб,  набитый  запасами
кофе  в  зернах  для  невидимых  сотрудников  консульства.  После
нескольких  часов  ожидания  перед  нами  появился  очень  хорошо
одетый  тщедушный  господин  с  аккуратнейшим  пробором,  кото¬
рый  изумленно  уставился  на  нас,  будто  в  помещение  ворвалась
компания  обезумевших  людей,  лихорадочно  вымаливающих  что-
то  невообразимое.  Все  мы  хором  принялись  умолять  его  —  он
в  ужасе  отпрянул  и  удалился.  Прошло  еще  несколько  часов.  На¬
конец  он  появился  снова.  Разложил  на  одном  из  массивных  сто¬
лов  какие-то  бумаги.  Поколебавшись,  подошел  к  барьеру.  Он  как
будто  опасался,  не  схватим  ли  мы  его  и  не  перетащим  через  стой¬
ку  в  наш  мир.  Из  всех  собравшихся  один  мой  сосед-легионер  до
сих  пор  сохранял  спокойствие.  Вдруг  он  стукнул  кулаком  по
стойке.  Тщедушный  молодой  чиновник  испуганно  посмотрел  в  его
сторону.  Блеск  орденов  и  медалей  его  загипнотизировал.  Он  осто¬
рожно  приблизился  к  стойке.  Мой  сосед  быстро  сунул  ему  свое
прошение  о  выдаче  визы.  Я  хотел  всучить  молодому  бразильцу
и  мои  бумаги,  но  он  только  устало  махнул  остальным  ожидаю¬
щим,  тоже  размахивавшим  своими  документами,  и  исчез  с  про¬
шением  моего  соседа.  Как  мне  тогда  показалось  —  на  долгие
годы...
 293

VII
 Я  прошел  мимо  пиццарии,  даже  не  заглянув  туда.  Кто-то
схватил  меня  за  руку.  Врач  был  непривычно  возбужден.  Может,
мне  это  показалось,  потому  что  он  тяжело  дышал.
 —  Выходит,  Мари  оказалась  права.  Я-то  готов  был  спорить  на
что  угодно,  что  вы  уехали.  Я  почти  убедил  Мари,  что  вы  так  же
неожиданно  исчезли,  как  и  появились,  и  что  искать  вас  беспо¬
лезно.
 —  Нет.  Я  в  Марселе.  Людям  вроде  вас  —  спокойным,  уверен¬
ным  —  с  легкостью  удается  убедить  других  в  разных  несураз¬
ностях.
 —  Но  вы  не  появлялись  даже  у  Бинне,  —  проговорил  он  рас¬
терянно.  —  А  ведь  они  ваши  старые  добрые  друзья.
 Я  подумал:  да,  Бинне  —  мои  старые  добрые  друзья,  а  я  и
думать  о  них  забыл.  Я  болен.  Я  заразился  болезнью  отъезда.
 —  Мари  не  перестает  искать  вас.  Мне  кажется,  это  длится
несколько  недель.  Похоже,  мы  уедем  на  следующем  мартиник-
ском  пароходе.  На  «Монреале»...
 —  А  виза  у  нее  есть?
 —  В  руках  —  нет.  Но  вот-вот  будет.
 —  А  деньги  на  дорогу?
 Впервые  я  увидел  в  его  глазах  смешинки.
 —  Деньги?  Они  у  меня  в  кармане  с  того  дня,  когда  мы  пере¬
ехали  через  Луару.  Их  вполне  хватит  на  дорогу  отсюда  до  места
назначения.
 —  А  транзитная  виза?
 —  Консул  выдает  ее  по  предъявлению  визы.  Но...
 —  Опять  «но»!..
 —  На  сей  раз  не  очень  серьезное,  —  улыбнулся  он.  —  Да,  да.
На  сей  раз  это  маленькое,  скромное  «но».  Мари  не  желает  уез¬
жать,  не  повидавшись  с  вами.  Мне  кажется,  она  считает  вас
своим  самым  верным  другом  в  жизни.  Ваше  внезапное  исчезнове¬
ние  лишь  увеличило  ваш  ореол.  Я  думаю,  будет  лучше  всего,  если
мы  зайдем  сюда  и  подождем  ее  за  стаканчиком  розового.
 —  Увы,  —  сказал  я,  ничего  не  выйдет.  Не  могу  я  пойти
с  вами.  Не  стану  я  больше  пить  с  вами  розовое  вино.  Не  могу
ждать  ее  вместе  с  вами.
 Он  отступил  от  меня  на  шаг,  наморщил  лоб.
 —  Не  можете?  Но  почему?  Мари  почему-то  заупрямилась...
Дело  решенное,  мы  едем  в  этом  месяце...  Но  перед  отъездом  она
хочет  еще  раз  увидеть  вас.  Разве  вы  не  можете  уступить  в  этой
мелочи,  чтобы  она  успокоилась?
 294

— 	К  чему  все  это?  Во-первых,  я  терпеть  не  могу  прощальных
ужинов,  последних  или  предпоследних  встреч.  Все  решено,  она
едет  вместе  с  вами.  А  насчет  того,  что  она  будет  немного  нервни¬
чать,  —  что  же,  полного  счастья  не  бывает.
 Он  внимательно  посмотрел  на  меня,  словно  желая  получше
вникнуть  в  смысл  моих  слов.  Но  я  не  стал  вдаваться  в  объясне¬
ния  и  быстро  ушел,  чувствуя  на  спине  его  взгляд.
 Когда  я  вернулся  в  гостиницу,  меня  поджидала  хозяйка.
Взгляд  у  нее  был  злой  и  улыбка  злая.  Мне  почудилось,  что  с  сего¬
дняшнего  утра  зубы  у  нее  выросли  и  заострились.  Она  вставила
в  окошко  свою  большую  грудь.
 —  Ну?
 — 	Что  «ну»?  —  ответил  я.
 —  Где  заказ  на  билет?  Кстати,  комнату  вы  сняли  до  пятна¬
дцатого  этого  месяца.  Извольте  ее  своевременно  освободить!
 VIII
 Я  отправился  на  улицу  Республики.  В  «Транспор  Маритим»
перед  каждой  стойкой  толпились  люди.  Поговаривали,  что  сле¬
дующий  пароход  отойдет  восьмого  числа.  Места  на  него  были
давным-давно  заказаны.  Я  смог  записаться  на  третий  пароход.
Мне  объяснили,  что  билет  мне  выдадут  лишь  в  том  случае,  если
я  предъявлю  выездную  визу.
 Выйдя  из  конторы,  я  остановился  перед  ее  витриной,  разгля¬
дывая  выставленную  в  ней  модель  корабля.  Выездную  визу  мог
получить  тот,  у  кого  были  деньги  на  дорогу  и  на  таможенный
сбор.  Корсиканец  должен  помочь  заполучить  мои  португальские
сокровища.  Надо  немедленно  с  ним  посоветоваться^.
 Вдруг  кто-то  коснулся  моей  руки.
 —  Что  ты  здесь  делаешь?  —  спросила  Мари.  —  Может,  ты
все-таки  решил  уехать?  Мы  к  твоим  фокусам  уже  привыкли.
Я  бы  ничуть  не  удивилась,  если  бы  ты  в  открытом  море  появился
вдруг  из  пароходной  трубы...
 Я  опустил  глаза.  Мари  продолжала:
 —  Тогда  ты  всегда  мог  бы  прийти  мне  на  помощь,  словом  и
делом.  И  я  никогда  не  оставалась  бы  одна.
 —  Одна?  —  ухватился  я  за  ее  слова.
 Она  отвернулась,  словно  я  поймал  ее  на  месте  преступления.
 —  Ну,  я  имею  в  виду...  одна  с  ним...  Где  ты  так  долго  пропа¬
дал?  Я  тебя  повсюду  искала.  В  этом  проклятом  городе  никогда
не  найдешь,  кого  ищешь,  все  встречаются  случайно.  Знаешь,  у  ме¬
ня  многое  изменилось.  Мне  опять  нужно  с  тобой  посоветоваться.
Пойдем...
 295

— 	У  меня  кет  времени.
 Я  сунул  руки  в  карманы.  Она  взяла  меня  за  большой  палец
я  потащила  через  улицу  в  огромное  отвратительное  кафе  на  углу
улицы  Республики.  У  одного  из  его  окон  сидела  та  самая  толстая
дама,  которая  никак  не  могла  проесть  свои  деньги  на  дорогу.  Чех,
который  со  дня  моего  приезда  в  Марсель  собирался  поступить  на
службу  к  англичанам,  с  мрачным,  но  решительным  видом  про¬
шествовал  через  зал  к  бару.  Я  увидел  за  стеклянной  дверью  пар¬
ня,  которому  отказали  в  американской  транзитной  визе  из-за  его
уголовного  прошлого.
 Все  эти  ненужные,  бессмысленные  встречи  подавляли  меня
своей  тупой  неизбежностью.  Мари  подперла  голову  одной  рукой—
другой  она  продолжала  держать  меня  за  большой  палец.  Я  мог
повсюду  ее  встретить,  мне  никуда  от  нее  не  уйти.  Решив  более
не  противиться  судьбе,  я  спросил:
 —  Что  с  тобой,  Мари?  Чем  я  могу  помочь  тебе?
 Она  прислонилась  головой  к  моему  плечу.  Глаза  ее  выражали
то,  чего  я  в  них  никогда  еще  не  видел,  о  чем  и  не  мечтал:  беско¬
нечное  доверие.  Я  взял  ее  руку  в  свои  ладони.  Какое-то  предчув¬
ствие  подсказало  мне,  что  сейчас  я  услышу  нечто  новое  и  удиви¬
тельное.  Но  предчувствие  оказалось  обманчивым.
 — 	Ты  еще  не  знаешь,  что  у  меня  есть  наконец  виза.  Мекси¬
канцы  в  самом  деле  выдали  мне  ее.  Теперь  не  хватает  только
транзита.
 —  Тут  тебе  мой  совет  не  нужен.  Пойди  к  американскому  кон¬
сулу!  Он  тебе  его  оформит.
 —  Была  я  у  него.  Да,  он  все  оформит.  Вот  приглашение  в  кон¬
сульство,  оно  на  двадцатое  будущего  месяца,  а  пароход  отходит,
по-видимому,  восьмого.  Если  мой  друг  не  стал  дожидаться,  пока
я  получу  визу,  из-за  транзита  он  здесь  тем  более  не  останется,
как  ты  считаешь?
 —  Неужели  тебе  на  приеме  у  консула  ничего  не  пришло  в  го¬
лову?  —  удивился  я.  —  Ну,  чтобы  он  принял  тебя  на  несколько
дней  раньше?  Ты  не  смогла  упросить  его,  не  нашла  убедительной
причины,  ничего  не  наврала?  И  его  не  тронул  твой  вид?
 —  Перестанешь  ты  надо  мной  смеяться?  Нет,  вид  мой  его  не
тронул,  и  в  голову  мне  ничего  такого  не  пришло.  Консул  узнал
из  моего  досье,  что  визу  я  получила  как  лицо,  сопровождающее
писателя  Вейделя.  Он  спросил  меня,  почему  я  не  пришла  вместе
с  мужем,  который  только  что  был  здесь,  если  дело  такое  спеш¬
ное?  Я  объяснила,  что  свою  визу  я  получила  совсем  недавно.
Хорошо  еще,  что  хоть  это  объяснение  нашлось.  Испугалась  я  до
смерти:  он  только  что  был  здесь!  Только  что!
 296

Тут  у  меня  вдруг  вырвалось:
 —  Может,  он  тем  временем  уехал!
 —  А  на  каком  пароходе?  Если  он  был  в  консульстве  в  один
день  со  мной?  Пароходов-невидимок  не  существует.  Или  он
поехал  поездом  через  Испанию?  Консул  сказал:  он  только  что
был  здесь.  Он  был  совсем  рядом  со  мной.  А  мне  в  последнее
время  казалось,  что  он  умер.
 —  Мари!  Что  ты  говоришь!  —  воскликнул  я.  —  Недавно
я  сам  пытался  доказать  тебе  это,  но  ты  высмеяла  меня,  не  жалея
резких  слов.
 —  Ты  сказал  —  «высмеяла»?  Не  знаю  даже,  сколько  лет  про¬
шло  с  тех  пор,  как  я  в.  последний  раз  смеялась.  А  ведь  я  еще
молода,  взгляни-ка  вон  в  то  зеркало!
 Я  оглянулся  и  вдрогнул  от  удивления,  увидев  в  нем  нас
обоих,  сидящих  за  столом,  рука  в  руке.  Она  продолжала:
 —  Я  сама  вижу,  что  я  молода.  И  это  правда  —  я  молода,
совсем  молода?  И  это  правда,  что  волосы  у  меня  все  еще  кашта¬
новые?  Ведь  прошло  не  меньше  ста  лет  с  того  дня,  когда  объяви¬
ли,  что  немцы  стоят  у  Парижа.  Ты  меня  никогда  ни  о  чем  таком
не  спрашивал.  В  этом  городе  люди  интересуются  одним:  «Куда
вы  едете?»  И  никогда  не  спросят:  «Откуда  вы?»
 Мой  любимый  человек  —  я  говорю,  конечно,  о  моем  первом,
настоящем  друге  —  с  началом  войны  поселил  меня  в  деревен¬
ском  домике,  чтобы  меня  не  упрятали  в  лагерь.  Почему  он  не
оставил  меня  у  себя?  Я  тебе  уже  рассказывала,  он  был  болен,
ему  было  не  по  себе,  ему  все  чаще  хотелось  побыть  одному.
Потом  в  доме,  где  я  жила,  появился  тот,  другой,  —  мой  тепереш¬
ний  друг.  Он  лечил  ребенка  хозяев  и  был  добр  ко  всем.  Он  прихо¬
дил  часто,  я  была  одинока  —  и  мы  понравились  друг  другу.
Немцы  подходили  все  ближе.  Я  испугалась,  поехала  в  Париж,  но
немцы  подошли  уже  к  самому  городу;  я  искала  моего  друга  —
я  говорю  о  первом,  настоящем,  —  но  дом,  в  котором  он  снимал
комнату,  оказался  заколоченным,  и  никто  не  знал,  куда  он  де¬
вался.  Люди  бежали  из  Парижа;  я  видела  женщину,  увозившую
из  города  на  тележке  свое  мертвое  дитя.  Я  осталась  совсем  одна
и  бегала,  как  безумная,  по  улицам,  мимо  брошенных  автомашин.
И  вдруг  на  Севастопольском  бульваре  меня  окликнул  тот,  второй.
Мне  это  показалось  перстом  судьбы.  Но  это  не  было  ни  чудом,
ни  перстом  судьбы  —  это  была  случайность,  принарядившаяся
судьбой.  Так  я  все  и  восприняла,  садясь  в  его  машину.
Он  сказал:  «Не  волнуйся,  я  перевезу  тебя  через  Луару».
 Так  все  началось.  Мне  пришлось  переехать  с  ним  через  Луа¬
ру,  а  из-за  этого  я  вынуждена  переезжать  сейчас  за  море.  Мне
297

нужно  было  остаться  в  Париже  и  продолжать  поиски.  Во  всем
я  сама  виновата.  Можешь  ты  мне  объяснить,  зачем  мне  понадо¬
билось  переезжать  Луару?  Ох,  уж  эта  поездка!  Постоянно  появ¬
лялись  их  самолеты,  и  мы  прятались  под  машиной.  Мы  подняли
на  шоссе  женщину  с  раздробленной  ногой;  чтобы  взять  ее  с  со¬
бой,  нам  пришлось  расстаться  с  частью  нашего  багажа,  но  было
поздно  —  она  истекла  кровью.  Мы  положили  ее  на  обочину  шос¬
се.  Наконец,  мы  подъехали  к  Луаре.  Первый  мост  через  реку
был  взорван,  на  его  искореженных  остовах  повисли  машины
и  повозки.  Люди  кричали.  Мы  шли  вперед,  тесно  обнявшись.
И  я,  я  первая  пообещала  ему  пойти  за  ним  хоть  на  край  света.
Конец  света  казался  мне  близким,  дорога  к  нему  —  короткой,
а  обещание  —  пустяком.  Но  мы  перешли  Луару  по  другому
мосту  и  оказались  в  Марселе.  И  получилось,  что  случайность  —
это  рука  судьбы;  я  оказалась  вместе  с  мужчиной,  который  нашел
меня,  вместо  того  чтобы  быть  с  другим,  которого  искала  я.  Тень
обрела  плоть  и  кровь,  мимолетность  обернулась  вечностью,  а  то,
что  должно  было  длиться  вечно...
 —  Прекрати  ты  нести  чушь!  —  крикнул  я.  —  Ты  ведь  зна¬
ешь,  что  это  чушь.  Случайность  никогда  не  станет  судьбой,  тень
никогда  не  бывает  из  плоти  и  крови,  а  реальное  существо  никог¬
да  не  превратится  в  тень.  Ты  все  путаешь,  однажды  ты  мне  рас¬
сказывала  эту  историю  иначе.  Ты  тогда  еще  написала  письмо
мужу...
 —  Я?  Письмо?  —  воскликнула  она.  —  Откуда  тебе  известно
об  этом  письме?  Как  ты  можешь  что-нибудь  знать  о  письме?!.
Ну  да,  я  его  написала.  Но  письмо  не  могло  дойти  до  него.  Тогда
почта  не  работала,  в  те  дни  все  рушилось  и  горело.  Такое  пись¬
мо,  такое  ужасное  письмо  никак  не  могло  дойти!  Я  написала  ему
во  время  бегства,  как  только  мы  выехали  из  Парижа,  на  коленях
того,  другого.  Но  в  те  дни  нелепо  было  думать,  что  письмо  дойдет.
А  потом,  когда  мы  добрались  сюда,  я  написала  ему  другие  пись¬
ма.  И  они  дошли.  Они  обязательно  должны  были  дойти,  и  мой
муж  отправился  по  моим  следам  в  Марсель.  Ведь  и  в  консуль¬
ствах  говорят,  что  он  здесь.  Правда,  я  думала,  что,  если  он  при¬
едет,  если  окажется  в  Марселе,  он  бросится  искать  меня  и  най¬
дет  —  неважно,  верна  я  ему  или  нет,  красива  или  уродлива.
Он  один  —и  никто  другой  —  крикнул  бы  «Мари,  Мари!»,  увидев
меня,  —  даже  если  бы  я  вдруг  постарела,  изменилась  до  неузна¬
ваемости  или  если  бы  лицо  мое  было  обезображено.  Мое  сердце
говорит  мне,  что  его  не  может  быть  здесь.  Он  здесь,  и  не  позвал
меня?  Но  консулы  утверждают,  будто  это  так.  Сейчас  сердце
говорит  мне,  что  он  мертв.  Будь  он  жив,  он  забрал  бы  меня  к
298

себе.  Они  ошибаются,  консулы.  Они  и  визу,  и  транзитную  визу
выдали  мертвецу.
 Ее  рука,  которую  я  держал  в  своих  ладонях,  была  холодной
как  лед.  Я  начал  ее  растирать,  как  зимой  растирают  замерзшие
руки  детишек.  Но  мои  собственные  руки  были  слишком  холодны¬
ми,  чтобы  согреть  ее  пальцы.  Я  решил,  что  должен  немедленно
открыть  ей  всю  правду.  Я  искал  слова...  А  она  сказала  совершен¬
но  спокойно:
 —  Может  быть,  он  приехал  сюда  раньше  нас.  И  уже  уехал.
Да,  так  оно,  наверное,  и  есть  —  он  уже  уехал.  Слова  «только
что»  и  «недавно»  имеют  для  консулов  другой  смысл,  чем  для
нас.  Для  консулов  время  имеет  иную  продолжительность.  Для
консула  несколько  месяцев  не  в  счет...  Я  не  решилась  что-либо
уточнять.  Что  значит  время  для  консула  Соединенных  Штатов?
Может  быть,  для  консула  Соединенных  Штатов  случившееся  не¬
сколько  месяцев  назад  случилось  «только  что»  или  «недавно».
 Крепко  сжав  ее  запястье,  я  воскликнул:
 —  Тебе  не  найти  его!  Он  для  тебя  давно  потерян!  Ты  не  то
что  в  этой  стране,  ты  даже  в  этом  городе  не  смогла  его  найти!
Поверь  мне,  он  так  далеко,  что  ты  никогда  его  не  отыщешь.  Он
для  тебя  недосягаем.
 В  глазах  ее  появился  какой-то  необыкновенный  блеск:
 —  Теперь  я  знаю,  где  он.  На  сей  раз  я  его  отыщу.  И  ничто
меня  не  удержит.  Если  консул  не  оформит  мне  транзитной  визы,
я  уйду  из  этой  страны  пешком,  без  визы.  Я  пойду  в  Перпиньян
и  найду  там  проводника,  который  переправит  меня  через  горы.
А  потом  кто-нибудь  из  моряков  спрячет  меня  в  трюме  парохода,
идущего  в  Африку!
 —  Не  мели  ерунды!  —  крикнул  я.  —  Тебя  схватят  и  упрячут
в  лагерь,  тогда  тебе  отсюда  ни  за  что  не  выбраться.  А  на  гра¬
нице,  знаешь,  как  бывает?  Тебя  трижды  окликают,  а  потом
стреляют...
 Она  рассмеялась  и  сказала:
 —  Ты  хочешь  меня  напугать.  Лучше  бы  ты  помог  мне,  как
раньше.  Тогда  ты  не  разбирал  «за»  и  «против»,  а  просто  помо¬
гал  —  и  все.
 Я  отпустил  ее  руку.
 —  А  что,  если  ты  права,  —  сказал  я.  —  Если  консулы  оши¬
баются?  Если  этого  человека  нет  в  живых?  Что  тогда?
 Ее  серые  глаза  потеряли  свой  блеск.
 —  Как  могут  консулы  ошибаться?  Ни  одной  точки  в  твоем
паспорте  они  не  упустят,  ни  одного  тире  в  досье!  Они  предпочтут
из-за  единственной  пропущенной  буковки  оставить  здесь  сто  бла¬
гонадежных  людей,  чем  выпустят  одного  неблагонадежного.
299

Безумная  мысль  о  его  смерти  пришла  мне  в  голову  только  пото¬
му,  что  меня  заставляли  сидеть,  ничего  не  предпринимая.  Пока
я  его  ищу,  я  знаю  —  он  жив!  Пока  я  ищу  его,  я  верю,  что  найду
его!  —  Вдруг  лицо  ее  изменилось.  —  Вон  идет  мой  друг,  —  ска¬
зала  она.  —  Я  позову  его.  Пойми  же,  он  очень  хороший  человек.
 — 	Незачем  расхваливать  его,  —  ответил  я.  —  Его  прекрасные
качества  мне  известны.
 Она  выбежала  из  кафе  и  окликнула  врача.  Войдя,  он  поздо¬
ровался  со  мной  по  своему  обыкновению  спокойно  и  приветливо.
 —  Садись  с  нами,  —  пригласила  Мари.  —  Нам  опять  нужно
посовещаться  о  транзитных  делах,  добрые  мои  друзья.
 Он  взял  руку  Мари,  внимательно  посмотрел  ей  в  глаза
и  спросил:
 — 	Почему  ты  так  бледна?  Ты  замерзла?
 Он  принялся  растирать  ее  пальцы,  точь-в-точь  как  я  несколько
минут  назад.  Мари  смотрела  на  меня  своими  ясными,  слишком
ясными  глазами,  как  бы  говоря:  да,  он  взял  мои  руки  в  свои  —
но  в  этом  нет  ничего  такого;  да,  мы  опять  сидим  вместе  —  но
это  случайность.  Я  подумал,  что,  может,  ей  и  впрямь  стоит
уехать.  Он,  будучи  врачом,  наверняка  уверен,  что  исцелит  ее.
У  меня  не  было  сомнений,  за  чью  руку  она  схватится,  узнав
правду.  Обращаясь  к  мертвому  Вейделю,  к  нему  одному,  я  мыс¬
ленно  пообещал:  «Скоро  мы  отнимем  ее  у  него.  Не  беспокойся,
долго  она  с  ним  не  останется».
 —  Дай  мне  свое  приглашение  в  консульство,  —  сказал  я
вслух.  —  Попытаюсь  уладить  историю  с  этой  бумажкой.
 Мари  достала  листок  из  сумочки.
 Когда  мы  поднялись,  врач  отвел  меня  в  сторону.
 —  Теперь  вы  и  сами  убедились,  что  Мари  лучше  уехать.
Я  не  вмешивался  —  это  только  все  затянуло  бы...  —  А  потом
бросил  вскользь:  —  Наконец-то  она  обретет  покой.
 Лишь  позднее  я  понял,  какой  смысл  он  вложил  в  эти  слова.
 Я  не  пошел  вместе  с  ними.  Оставшись  за  столом,  я  наблюдал,
как  они,  не  взяв  друг  друга  под  руку,  угнетенные  одинаковыми
мыслями  идут  вниз  по  Бельгийской  набережной.
 Глава  девятая
 I
 Остаток  дня  я  пробегал  вверх  и  вниз  по  Каннебьер  с  бумажкой
Мари  в  кармане,  стараясь  найти  человека,  который  подал  бы  мне
подходящую  идею.
 300

Для  меня  многое  стало  ясным.  Я  понимал,  что  отныне  Мари
не  согласится  ни  на  какие  отсрочки,  чго  бы  ни  случилось  и  ка¬
кой  бы  трюк  я  ни  выкинул.  Лишь  сейчас  я  понял  значение  посла¬
ния,  которое  прочел  в  Париже  вместо  Вейделя:  «Сделай  что  угод¬
но,  но  приезжай  сюда,  чтобы  мы  вместе  уехали  из  этой  страны!»
Ее  новый  друг  заблуждался:  она  колебаний  не  знала.  Это  мы
колебались,  врач  и  я,  сражаясь  из-за  женщины,  которая  всегда
была  исполнена  решимости.  Она  оставалась  только  до  тех  пор,
пока  сама  этого  хотела.  Теперь,  когда  она  решилась  ехать,  все
пойдет  быстро,  так  быстро,  что  я  упущу  ее,  если  не  придумаю
что-нибудь.  Не  пойти  ли  снова  к  американскому  консулу?..
Я  старался  отыскать  идею,  которая  помогла  бы  мне.  Ничего  под¬
ходящего  на  ум  не  приходило!  Наверное,  во  всем  мире  не  было
такого  неподкупного  чиновника.  По-своему  справедливый,  он  ис¬
полнял  свои  нелегкие  обязанности  так  же,  как  и  его  предше¬
ственники,  чиновники  Древнего  Рима,  принимавшие  на  этой  же
земле  посланцев  чужих  племен,  —  они  тоже  не  понимали  темного
смысла  речей  посланцев  и  их  заступничества  за  богов,  римлянам
неизвестных.  В  зарегистрированном  приглашении  в  посольство,
которое  он  собственноручно  подписал,  консул  не  изменит  ни  бук¬
вы;  сам  бог,  если  он  существует,  скорее  признает  свой  суд  не¬
правым  и  поставит  под  сомнение  свою  мудрость  и  непогреши¬
мость  —  ибо,  если  он  есть,  все  равно  решать  и  судить  ему.  Богу
не  приходится  бояться,  что  та  власть,  с  которой  он  подчиняет
себе  наш  мятущийся  мир,  выскользнет  у  него  из  рук...
 В  таких  размышлениях  о  доброте  господней  я  провел  все  сле¬
дующее  утро.  Тут  мой  интерес  привлекла  группа  людей,  сидев¬
ших  в  кафе  «Сурк».  В  это  день  была  разрешена  продажа  алко¬
гольных  напитков.  Я  увидел  за  столиком  Пауля,  его  подругу,
Аксельрота,  который  привык  оставлять  друзей  в  беде,  худенькую
девушку,  ради  которой  он  оставил  в  беде  свою  возлюбленную,
а  также  брошенную  возлюбленную  и  супружескую  чету,  побывав¬
шую  уже  на  Кубе,  —  все  они  пили  аперитивы.  Их  вполне  устраи¬
вала  собственная  компания,  и  мое  присутствие  их  ничуть  не
обрадовало.  Наверное,  я  был  для  них  тягостным  напоминанием
о  лагерных  временах,  от  которого  никак  не  избавишься.
 —  Как  дела  у  твоего  приятеля  Вейделя?  —  спросил  Аксель-
рот.  —  Когда  мы  в  последний  раз  с  ним  виделись,  он  показался
мне  обиженным  и  каким-то  потерянным.
 —  Обиженным  и  потерянным?  Вейдель?
 —  Что  ты  так  на  меня  смотришь?  Ты  что,  принимаешь  все
его  обиды  на  свой  счет?  Ну  да,  я  говорил  с  ним  вчера.
 —  Ты?  С  ним?
 301

—  По  телефону.
 —  С  Вей  дел  ем?
 — 	Постой,  я  не  уверен,  может,  и  не  с  ним...  Ко  мне  звонят
сотни  людей.  Я  стал  чем-то  вроде  вице-консула,  все  нуждаются
в  моих  советах.^  Ну  да,  это  был  не  Вейдель,  а  Мейдлер.  Вот  не¬
счастье  —  я  целые  пятнадцать  лет  путаю  эту  пару!  Хоть  и  живут
они  как  кошка  с  собакой.  Никогда  не  забуду,  как  поморщился
Вейдель,  когда  я  в  Париже  по  ошибке  поздравил  его  с  премьерой
фильма  Мей  д  л  ера.  Кстати,  неделю  назад  я  видел  в  «Мон  Верту»
жену  Вейделя  —  тут  уж  никакой  путаницы  быть  не  может.  Вид
у  нее  усталый,  но  она  все  еще  грациозна.
 —  Меня  всегда  поражало,  —  заметил  Паульхен,  —  как  такая
женщина  могла  связать  свою  жизнь  с  Вейделем.
 Красивое  лицо  Аксельрота  как-то  ожесточилось;  он  медленно
проговорил:
 —  Он  наверняка  заморочил  ей  голову,  когда  она  была  совсем
девчонкой  и  верила  еще  в  Деда  Мороза.  Наговорил  ей  всякой
ерунды  —  о  любви  мужчины  к  женщине,  например...  —  Он  по¬
вернулся  ко  мне  и  сказал:  —  Передайте,  пожалуйста,  госпоже
Вейдель  мои  наилучшие  пожелания.
 —  Сегодня  же  передам,  —  ответил  я.  —  Но  по  правде  говоря,
ты  мог  бы  выразить  свои  симпатии  к  ней  и  другим  путем.  У  гос¬
пожи  Вейдель  серьезные  неприятности.
 —  Ав  чем  дело?  —  всерьез  заинтересовался  Аксельрот.
 —  У  нее  нет  транзитной  визы.  Приглашение  в  американское
консульство  у  нее  есть,  но  сроки,  сроки...  Нужно  было  бы  добыть
приглашение  на  более  ранний  срок.  Пароход  уходит...
 — 	Двенадцатого?  Из  Лиссабона?  —  с  живостью  проговорил
он.  —  «Ньясса»?  Я  тоже  заказал  билет  на  это  число,  решил,  что
пора  трубить  отбой.
 —  Вот  именно,  «Ньясса»,  —  солгал  я.  Наверное,  я  слишком
внимательно  смотрел  на  него,  потому  что  лицо  его  вдруг  потуск¬
нело.  Я  осторожно  добавил:  —  Если,  конечно,  все  уладится
с  транзитом...
 —  Это  можно  устроить,  —  сказал  он.  —  Я  так  и  вижу  себя
в  ее  очаровательном  обществе...  А  если  мы  попадем  в  шторм
и  нужно  будет  принести  жертву  стихии  —  выбросим  за  борт
Вейделя.
 —  А  ты  не  перепутаешь  его  опять  с  Мейдлером?  —  спросил
Паульхен.
 —  Не  беспокойся,  на  сей  раз  не  перепутаю,  вышвырну  кого
полагается,  —  и,  просияв  от  собственной  находчивости,  продол¬
жал:  —  Правда,  однажды  я  тщетно  пытался  бросить  Вейделя  на
произвол  судьбы,  и  с  полным  основанием!  Увы,  я  своего  не  добил-
302

ся:  мы  оба  оказались  в  Марселе.  Не  сомневаюсь,  что  и  сейчас
Вейделя  проглотит  кит,  который  доставит  его  в  порт  одновремен¬
но  с  приходом  «Ньяссы».
 — 	А  я  уверен,  что  он  доберется  до  места  даже  раньше
нас,  —  сказал  я.  —  Но  сначала  нужно  достать  его  жене  тран¬
зитную  визу.  Ты  ведь  дружишь  с  консулом...
 — 	Именно  наша  дружба  мешает  мне  обратиться  к  нему  с  по¬
добной  просьбой.
 —  Аксельрот!  —  воскликнул  я.  —  Я  ведь  знаю,  как  ты  умен,
знаю,  как  ты  нравишься  всем:  мужчинам  и  женщинам.  Если
кто  и  может  помочь  мне  советом  —  это  ты!  Неужели  нет  ни¬
чего,  что  могло  бы  заставить  консула  изменить  дату  на  пригла¬
шении?
 Он  откинулся  на  спинку  стула.  Погрузился  в  молчание.  Потом
сказал:
 —  В  Марселе  есть  один-единственный  человек,  обладающий
влиянием  на  консула.  К  счастью,  он  сейчас  в  городе.  Он,  навер¬
ное,  тоже  поедет  на  «Ньяссе».  Сейчас  он  возглавляет  комиссию,
изучающую  последствия  войны  для  мирного  населения.  Несколь¬
ко  пароходов,  груженных  продуктами  для  детей  Франции,  —  плод
работы  этой  комиссии.  Прекрасный  человек!  Он  и  друг  консула,
и  что-то  вроде  его  духовного  пастыря.  К  его  словам  консул  при¬
слушается,  они  имеют  для  консула  этический  вес.
 — 	«Этический  вес»?..
 —  Естественно,  —  проговорил  Аксельрот  с  неподдельной  серь¬
езностью.  —  Этический  вес.  Если  он  будет  убежден,  что,  по  сути
дела,  госпожа  Вейдель  права,  он  сможет  убедить  консула.
Но  только  в  этом  случае,  ибо  против  своей  совести  он  не
пойдет.
 —  Что  ж,  будем  надеяться,  совесть  подскажет  ему,  как  пере¬
нести  дату  приема  госпожи  Вейдель  на  несколько  дней.  Будем
надеяться  также  и  на  то,  что  консул  прислушается  к  словам
своего  духовного  пастыря.  В  библии  есть  примеры...
 —  Мы  говорим  сейчас  о  консуле  Соединенных  Штатов,  —  хо¬
лодно  прервал  меня  Аксельрот.
 Испугавшись,  что  он  может  отказать  мне  в  помощи,  я  быстро
сказал:
 —  Извини!  Я  в  этом  не  разбираюсь...  Тебе  лучше  знать,  как
поступить...
 Он  достал  из  кармана  авторучку,  очень  меня  заинтересовав¬
шую:  было  видно,  как  по  желтоватой  трубочке  переливаются  чер¬
нила.  Написав  две  записки,  он  сунул  их  в  конверты,  говоря:
 —  Передай  оба  конверта  сегодня  же  госпоже  Вейдель!  И  пусть
303

она  держит  меня  в  курсе  своих  дел.  Звонить  лучше  между  во¬
семью  и  девятью  утра.  Я  встаю  чуть  свет!
 Оставшись  один,  я  вскрыл  конверт  Мари.  Она  не  должна
ни  о  чем  знать,  я  все  сделаю  сам...  Почерк  у  Аксельрота  был
разборчивый.  «Я  узнал  о  ваших  заботах,  —  писал  он.  —  Поста¬
раюсь  что-нибудь  для  вас  сделать.  Профессор  Витакер  примет  вас,
когда  вы  вручите  ему  мое  рекомендательное  письмо.  Немедленно
сообщите  мне  об  исходе  беседы».
 Это  письмо  я  порвал.  На  конверте  второго  Аксельрот  написал
адрес  профессора  Витакера:  «Гостиница  «Сплендид».  Я  немедлен¬
но  отправился  туда.
 II
 Несколько  полицейских  топтались  у  вертящихся  дверей  гости¬
ницы  «Сплендид»,  а  справа  и  слева  от  входа  расхаживали  агенты
в  штатском  с  сигарами  в  зубах.  Внешне  я  выглядел  сносно,  меня
пропустили.  В  большом  вестибюле  было  тепло.  Точнее  говоря,
только  войдя  сюда,  я  по-настоящему  осознал,  какой  холод  стоит
в  Марселе  в  последние  месяцы.  Передав  рекомендательное  письмо
посыльному,  я  ждал  ответа,  устроившись  в  кресле.
 В  нашем  лагере  у  моря  собрался  самый  разнородный  люд,
который  связывало  лишь  одно  —  колючая  проволока  вокруг  лаге¬
ря.  Все  были  в  отрепьях,  все  обовшивели  —  герои,  и  уголовники,
врачи,  писатели,  и  рабочие,  и  еще  самые  низкооплачиваемые,
занюханные  шпики,  подосланные  к  нам.  В  этом  большом,  прогре¬
том  вестибюле,  размеры  которого  многократно  увеличивались
громадными  зеркалами  на  стенах,  тоже  собрался  разнородный
люд  —  но  выхоленный  и  в  костюмах  с  иголочки:  господа  из
Виши,  господа  из  немецких  комиссий,  итальянские  агенты,  руко¬
водители  комиссии  Красного  Креста,  руководители  какой-то  неиз¬
вестной  мне  крупной  американской  комиссии...  А  по  углам  зер¬
кального  зала,  под  пальмами,  как  бы  стараясь  не  обращать  на
себя  внимания,  стояли,  попыхивая  самыми  дорогими  сигарами
соответствующих  стран,  одетые  с  иголочки  самые  высокоопла¬
чиваемые  агенты  в  мире.
 Посыльный  подошел  ко  мне  и  передал,  что  Витакер  сможет
принять  меня  через  час.  Я  могу  подождать  здесь  или  прийти
к  назначенному  времени.
 Я  решил  подождать.  Поначалу  суета  в  вестибюле  меня  забав¬
ляла.  Но  вскоре  мне  это  наскучило.  К  тому  же  мне  стало  слиш¬
ком  жарко,  захотелось  снять  куртку.  В  неизменно  холодных
гостиницах,  кафе  и  приемных  консульств  я  превратился  во  что-
то  вроде  амфибии.  Я  разглядывал  людей,  спускавшихся  и  поды¬
304

мавшихся  по  лестнице  или  выходивших  из  лифта  и  пересекаю¬
щих  вестибюль,  оживленных  и  замкнутых,  кланяющихся  друг
ДРУГУ  или  проходивших  мимо,  как  бы  не  заметив,  людей  с  совер¬
шенно  серьезными  лицами  или  широко  улыбающихся  —  но  все
они  так  твердо  знали  свои  роли,  так  настойчиво  подчеркивали,
кто  они  такие  или  за  кого  их  нужно  принимать,  что  было  похо¬
же,  будто  на  крыше  гостиницы  сидит  человек  и  манипулирует
этими  марионетками.  Чтобы  разогнать  тоску,  я  стал  размыш¬
лять,  кто  такой  этот  маленький  американец  с  пышной  седой
шевелюрой,  который  жаловался  на  что-то  портье,  почтительно
перед  ним  склонившемуся.  Потом  он  поднялся  наверх,  но  не  на
лифте,  а  пешком,  желая,  очевидно,  размять  ноги  между  двумя
заседаниями  комиссии...  Я  услышал  за  своей  спиной  приглушен¬
ную  немецкую  речь.  Переставив  свое  кресло,  я  заметил  за  стек¬
лянной  двсфью  ресторана  группу  немцев,  сидящих  за  покрытым
белоснежной  скатертью  столом;  некоторые  из  них  были  во  фра¬
ках,  другие  —  в  мундирах.  Сквозь  стекло  и  сигарный  дым  я,  как
в  тумане,  увидел  свастики  на  рукавах.  Хотя  я  холодел  при  виде
свастик,  я  замечал  их  сразу,  где  бы  они  ни  появились,  —  так
человек,  испытывающий  омерзение  при  виде  пауков,  не  пропустит
ни  одного  незамеченным.  А  здесь,  в  прогретом  вестибюле  гостини¬
цы  на  Афинском  бульваре,  они  меня  устрашили  еще  больше,  чем
в  комнатах  следователей  в  немецких  тюрьмах  или  на  солдатских
мундирах  на  фронте.  Я  был  не  прав,  презрительно  отнесясь
к  смертельному  ужасу  людей,  которые  при  появлении  машины  со
свастикой  на  Каннебьер  готовы  были  броситься  в  море  и  спасать¬
ся  вплавь.  Вот  здесь,  на  Афинском  бульваре,  остановилась  эта
машина,  здесь  фашисты  вышли  из  нее,  чтобы  провести  перегово¬
ры  с  господами  из  других  стран.  А  когда  переговоры  завершатся
и  господа  договорятся  о  пристойной  цене,  еще  несколько  тысяч
людей  погибнет  за  колючей  проволокой,  а  другие  тысячи  людей
будут  найдены  на  улицах  городов  истерзанными  и  убитыми.
 На  стене  напротив  висели  большие  часы  с  позолоченными
стрелками.  Еще  двадцать  минут  —  и  я  поднимусь  к  этому  чело¬
веку,  которого  возлюбил  бог.  Я  закрыл  глаза.  Если  консул  послу¬
шается  Витакера,  транзитная  виза  Мари  обеспечена.  И  тогда  она
уедет.  А  мне...  мне  придется  добиваться  места  на  этом  же  паро¬
ходе.  Я  вынужден  буду  оставить  землю,  которую  так  люблю,
чтобы  присоединиться  к  толпам  теней,  как  будто  я  уподобился
им,  —  и  все  ради  Мари!  Как  она  сумела  заставить  меня  решиться
на  то,  чего  я  больше  всего  боялся?..  Меня  охватили  стыд  и  рас¬
каяние.  В  Детстве,  уходя  на  рыбалку,  я  забывал  о  матери.  Сижу
с  удочкой  на  берегу,  ужу,  но  стоит  только  плотогону  свистнуть
мне,  и  вот  я  уже  карабкаюсь  на  его  плот,  забыв  о  своих  снастях.
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
305

Ему  достаточно  было  провезти  меня  немного  на  плоту,  чтобы  я
забыл  о  своем  родном  городе...
 Да,  видно,  все  проходило  сквозь  меня,  не  задерживаясь.  Мо¬
жет,  поэтому  я  и  остался  цел  и  невредим  в  этом  мире,  который
я  хорошо  знаю.  Даже  тот  припадок  ярости,  который  решил  мою
судьбу  в  Германии,  даже  он  оказался  для  меня  эпизодом.  Эта
ярость  не  зажилась  во  мне,  во  время  моих  странствий  она  улету¬
чилась.  А  ведь  мне  нравится  только  то,  что  прочно  и  постоянно,
хотя  сам  я  не  такой.
 У  меня  было  тяжело  и  смутно  на  сердце,  когда  я  стоял  перед
дверью  человека,  который  мог  разбудить  совесть  консула.  Какой
он  из  себя?..  Но  сначала  меня  проводили  в  приемную,  где  при¬
шлось  подождать.
 Наконец  я  был  допущен  в  кабинет.  Маленький  господин,  поч¬
ти  скрытый  письменным  столом,  оказался  именно  тем  большего¬
ловым  человеком  с  пышной  седой  шевелюрой,  который  что-то
выговаривал  портье  и  взбежал  наверх,  не  воспользовавшись
лифтом.  В  нем  поражало  несоответствие  крупной  головы  и  ма¬
ленького  лица.  Вид  у  него  был  взъерошенный.  Он  оглядел  меня
с  головы  до  ног.  На  столе  лежало  рекомендательное  письмо  от  че¬
ловека,  любившего  бросать  других  в  беде.  Витакер  перечитал
письмо  с  таким  вниманием,  будто  эти  строчки  сами  по  себе  могли
разъяснить  ему  все  обстоятельства  дела.  Потом  бросил  на  меня
колючий  взгляд:
 —  В  письме  речь  идет  не  о  вас.  Почему  вы  явились  вместо
госпожи  Вейдель?
 Я  понял,  что  этот  человек,  возможно,  даже  умнее  американ¬
ского  консула.  Я  ответил  смиренно:
 —  Простите,  пожалуйста,  что  я  пришел  вместо  нее.  Я  —  се
единственная  опора.
 Он  со  вздохом  протянул  руку  за  документами  Мари.  По  нему
было  видно,  что,  положи  перед  ним  тысячи  таких  бумаг,  он  все
просмотрит  с  неослабевающим  вниманием.  Я  поразился,  когда  он,
именно,  он,  сумел  доискаться  правды  в  этой  пачке  бумаг,  —  а  ведь
их  смысл  был  не  менее  сухим,  чем  куст  терновника,  из  которого
однажды  кому-то  явился  господь.  Когда  я  положил  на  стол  визу
с  красной  полоской  и  приглашение  Мари  к  американскому  кон¬
сулу,  он  спросил  прямо:
 —  Вы  хотите  уехать  с  ней  на  одном  пароходе?
 —  Я  мечтаю  об  этом!  —  воскликнул  я.
 Наморщив  лоб,  он  сказал:
 —  У  вас  разные  фамилии.  Почему?
 Взгляд  у  него  был  таким  серьезным,  а  внимание  таким  не¬
поддельным,  что  я  не  мог  ответить  ничего,  кроме  правды;
 306

—  Дело  было  не  во  мне.  Так  сложились  обстоятельства.
 —  А  что  вы  собираетесь  делать  в  дальнейшем?  —  спросил
он.  —  Какие  у  вас  планы?
 Я  чувствовал  себя  так,  будто  меня  сжимали  щипцами.
 —  Попытаюсь  заняться  каким-нибудь  ремеслом...
 Немного  удивленный,  он  с  участием  поинтересовался*
 —  Как?  Вы  не  хотите  больше  писать  книги?
 Его  строгий  взгляд  требовал  от  меня  абсолютной  честности,
и  я  открыл  ему  всю  правду:
 —  Я?  Нет!  Я  скажу  вам,  что  я  думаю  о  писательстве.  В  шко¬
ле  нас,  мальчишек,  часто  водили  на  экскурсии.  Нам  они  нрави¬
лись.  Но,  увы,  когда  мы  на  другой  день  приходили  в  школу,  учи¬
тель  заставлял  нас  писать  в  классе  сочинение  на  тему:  «Что  мы
видели  на  экскурсии».  А  после  каникул  мы  всегда  писали  сочи¬
нение:  «Как  я  провел  каникулы».  И  даже  после  рождества,  свет¬
лого  праздника  Христова,  мы  писали  «О  рождестве».  Мне  стало
казаться,  что  школьные  экскурсии,  наши  каникулы  и  рождество
для  того  и  существуют,  чтобы  о  них  писали  школьные  сочине¬
ния.  Не  так  ли  и  писатели,  которые  сидели  со  мной  в  лагере?
Для  них  самые  страшные  и  самые  необъяснимые  этапы  нашей
жизни  как  бы  прожиты  именно  для  того,  чтобы  можно  было  о
них  написать:  о  лагерях,  о  войне,  о  бегстве.
 Он  что-то  записал  себе  в  книжечку  и  сказал  с  оттенком  при¬
знания:
 —  Для  такого  человека,  как  вы,  сделать  этот  вывод  не  просто.
И  каким  ремеслом  вы  хотели  бы  овладеть?
 —  У  меня  есть  способности  к  точной  механике.
 —  Вы  еще  молоды,  —  сказал  он.  —  В  жизни  многое  ме¬
няется...  Пожелаю  вам  счастья.
 —  Мне  нет  счастья  без  нее!  —  воскликнул  я.  —  Если  бы  вы
действительно  захотели  мне  помочь...  Ваши  слова  имеют  этиче¬
ский  вес!
 —  В  редких  случаях,  —  сказал  он  с  улыбкой.  —  Пожалуй¬
ста,  возьмите  себе  все  документы  дамы,  кроме  приглашения  в
консульство.  Сегодня  мы  с  консулом  увидимся  на  заседании  сме¬
шанной  комиссии...  Не  волнуйтесь,  прошу  вас!
 III
 Я  поднялся  к  форту  св.  Иоанна,  чтобы  побыть  одному,  глядя
на  море.  На  повороте  улицы,  там,  где  ветер  дул  сильнее  всего,
я  столкнулся  с  Мари.  Это  ветер  принес  ее  мне!  Я  обнял  ее  и
даже  не  удивился  по  своей  наивности,  что  она  с  такой  легкостью
последовала  за  мной,  словно  нас  действительно  соединил  ветер
20“ 	307

на  уличном  перекрестке.  Я  пригласил  ее  в  пиццарию,  и  мы  вер¬
нулись  в  Старую  гавань.
 —  Мне  хотелось  побыть  одной,  —  сказала  она,  —  и  поси¬
деть,  глядя  на  море.
 В  пиццарии  мы  сели  поближе  к  очагу.  В  свете  острых  язы¬
ков  его  пламени  лицо  ее  казалось  нервным,  разгоряченным;  я
представил  себе,  как  оно  выглядит,  возбужденное  внезапными
радостями  и  желаниями.  Но  всегда,  когда  мы  оставались  наеди¬
не,  я  боялся,  что  близится  минута  полной  откровенности...  Нам
принесли  розового,  мы  выпили.  Я  почувствовал  облегчение,  угро¬
за  как  бы  уменьшилась  в  весе.  Дернув  меня  за  рукав,  Мари
спросила:
 —  Итак,  консул  переменил  дату  приема,  да?  Если  у  тебя  по¬
всюду  такие  друзья,  которые  могут  помочь  мне  с  отъездом,  по¬
чему  ты  не  уладишь  собственных  дел?  Я  не  могу  поверить,  что
нас  ждет  разлука.  Нет,  ты  не  отводи  глаз!  Ты  вдруг  появишься
на  пароходе  или  на  трапе  в  чужом  порту.  Или  я  встречу  тебя,
как  сегодня,  —  на  перекрестке  в  незнакомом  городе.
 —  Зачем?  —  спросил  я,  глядя  прямо  на  нее,  но  отблески
огня  в  очаге  мешали  мне  разглядеть  выражение  ее  лица.
 —  У  этого  очага  я  могла  бы  сидеть  вечно,  —  проговорила
она,  —  и  смотреть,  как  сбивают  тесто,  как  горит  этот  огонь.
И  так  до  самой  старости...
 —  Одно  удивительно,  —  заметил  я,  —  почему  бы  тебе  в  та¬
ком  случае  не  остаться?  Тогда  бы  мне  не  пришлось  гнаться  за
тобой,  возникать  на  каком-то  пароходе  или  на  перекрестке  в  чу¬
жом  городе.  Мы  могли  бы  сидеть  здесь,  сколько  бы  нам  захо¬
телось...
 —  Ты  ведь  знаешь,  —  сказала  она  с  грустью,  —  я  должна
уехать!  Иногда  мне  кажется,  что  ты  меня  совсем  не  слушаешь
или  не  придаешь  значения  моим  словам.
 Я  подумал:  она  права,  она  должна  уехать.  Если  рассказать
правду,  все  лишь  усложнится.  Пусть  пароход  отойдет  от  прича¬
ла,  пусть  останется  за  бортом  эта  страна,  не  захотевшая  ее  при¬
нять,  пусть  позабудется  все  доброе  и  все  дурное,  что  здесь  было,
и  жизнь,  сотканная  из  заплат,  и  могилы,  и  вся  эта  ерунда  о
вине  и  раскаянии.
 —  На  завтра  я  приглашена  к  американскому  консулу.  Мне
страшно.  Боже,  дай  мне  транзитную  визу!
 —  Странная  мольба,  Мари!  Раньше  люди  вымаливали  у  бога
попутного  ветра...  Неужели  ты  не  можешь  посидеть  со  мной
хоть  секунды,  не  думая  об  отъезде?
 —  Ты  тоже  должен  думать  о  нем,  —  сказала  Мари.  —  Ты  —
особенно.
 308

При  этих  словах  Мари  я  вспомнил  старика  дирижера,  кото¬
рый  увещевал  меня  в  мой  первый  марсельский  вечер.  На  какое-
то  мгновение  мне  почудилось,  будто  я  вижу  в  огне  очага  его
лицо  с  бездонными  глазницами.
 Мари  стала  выпрашивать  у  официанта  хоть  кусок  пиццы  без
хлебных  карточек,  но  тот  был  тверже  камня.  Он  предложил  нам
только  вино.
 IV
 У  нас  с  легионером  свободного  времени  был  пруд  пруди,
вот  мы  и  прогуливались  по  Каннебьер  от  одного  кафе  к  друго¬
му,  пока  не  свернули  на  улицу  Сен-Ферреол.  Чтобы  доставить
ему  удовольствие,  я  передал  Надин  в  «Ле  дам  де  Пари»  записку
с  просьбой  присоединиться  к  нам.  Как  же  побледнел  мой  друг,
как  он  испугался,  когда  она  действительно  села  за  наш  столик!
Она  была  с  ним  мила  и  приветлива.  Широко  раскрыв  глаза,  раз¬
глядывала  его  ордена,  заставила  назвать  их  все  по  очереди.  А  он
был  сконфужен  и  растерян.  Я  видел,  что  он  не  может  освоиться,
не  находит  нужных  слов,  не  в  состоянии  осознать,  что  та,  ко¬
торая  казалась  ему  недостижимой,  сидит  за  его  столом  и  улы¬
бается  во  весь  рот.
 Потом  мы  отправились  в  бразильское  консульство.  В  прием¬
ной  было  так  же  пусто,  как  и  в  прошлый  раз,  ожидающие  перед
стойкой  охали  и  ахали.  Вновь  показался  молодой  чиновник,  но
на  сей  раз  он  остановился  посреди  канцелярии  —  опыт  чему  не
научит!  А  вдруг  одно  из  прошений  о  визе,  которые  трепетали
в  дрожащих  руках  отчаявшихся  людей,  прилипнет  к  нему?
Он  хотел  было  удалиться,  но  мой  друг  разозлился,  рванул  на
себя  боковую  дверцу  у  стойки,  одним  прыжком  оказался  в  кан¬
целярии  перед  чиновником  и  схватил  его  за  руку.  Я  бросился
за  ним,  а  за  мной  все  ожидающие.  Они  кричали  чиновнику:
«Мы  должны  уехать  этим  пароходом!  Мы  не  можем  больше
ждать!  Нам  необходимо  уехать!»
 Мой  друг  крепко  держал  чиновника  за  руку,  а  тот  неожидан¬
но  начал  грубо  ругаться  по-португальски,  пока  из  самых  отда¬
ленных  комнат  консульства  не  примчались  другие  чиновники,  о
которых  мы  и  понятия  не  имели,  и  не  оттеснили  за  стойку  всех,
кроме  моего  друга,  никак  не  отпускавшего  руку  молодого  чи¬
новника.  Все  прошения  о  визах  были  собраны,  кто-то  застучал
на  машинке.  Моему  другу  сунули  в  руку  какие-то  бумаги  и  объ¬
яснили,  что  он  немедленно  должен  отправиться  к  врачу  кон¬
сульства  и  привезти  справку,  что  у  него  здоровые  глаза:  в  Бра¬
зилию  пускают  только  со  здоровыми  глазами,  а  врач  принимает
 309

исключительно  в  это  время.  Его  выпроводили  из  консульства,  а
когда  я  снова  бросился  к  стойке,  вспомнив,  что  оставил  на  барь¬
ерчике  свою  шапку,  буря,  поднятая  моим  другом,  уже  улеглась,
пишущие  машинки  умолкли,  чиновники  опять  исчезли  во  внут¬
ренних  помещениях  консульства,  а  ожидающие  охали  и  ахали,
потому  что  вся  пачка  собранных  у  них  прошений  лежала  на
стойке.
 Как  нескладно  сложились  дела  моего  друга  —  он  заслужи¬
вал  лучшей  судьбы!  На  другой  день  его  демобилизовали.  Он  по¬
ложил  свои  ордена  в  картонную  коробку,  а  ее  спрятал  в  чемо¬
дан.  Потом  пригласил  Надин  пообедать  вместе.  Вернулся  он  до¬
вольно  скоро  и  явно  был  огорчен.  Улыбалась  Надин  ему  сдержан¬
но,  веселье  было  вымученным;  она  мило  попрощалась  с  моим
другом,  обойдя  вопрос  о  следующей  встрече.
 —  Мне  всегда  казалось  сомнительным,  что  Надин  захочет
связать  свою  жизнь  со  мной,  —  говорил  он.  —  Может,  она  счи¬
тает  такую  связь  нелепой,  раз  я  все  равно  уезжаю.  Но  я  взял
бы  ее  с  собой  безо  всяких  разговоров...
 Отплытие  бразильского  парохода  было  назначено  на  конец
недели.  Документы  у  него  были  собраны,  билет  оплачен,  ему
уже  назначили  день  последней  регистрации  визы.  Я  проводил  его
до  самого  консульства.  Оно  должно  было  открыться  через  не¬
сколько  часов,  но  народ  сбился  и  на  крыльце,  и  перед  воротами
консульства  на  улице.  Время  от  времени  чиновник-бразилец  по¬
являлся  в  проеме  окна,  открывал  рот  и  снова  закрывал  его,  слов¬
но  от  потрясения  был  не  в  силах  произнести  ни  звука.
 —  Они  не  откроют,  —  сказал  какой-то  мужчина.
 —  Должны  открыть,  —  возразил  другой,  —  пароход-то  от¬
ходит.
 —  Не  захотят  открыть,  никто  их  не  заставит.
 —  Мы  их  заставим!  —  крикнул  третий.
 —  Думаете,  за  это  они  дадут  вам  визу?
 Мой  друг  стоял  в  очереди,  размышляя  о  чем-то  невеселом.
Снова  открыли  окно,  в  нем  показалась  красивая  девушка  в  зе¬
леном  платье.  Она  с  удивлением  посмотрела  на  собравшихся  и
расхохоталась.  Очередь  ответила  ей  негодующим  гулом.  Идя  до¬
мой,  я  представил  себе:  они  ждут  и  ждут  без  конца,  пароход
давно  ушел  —  пустой  пароход  в  пустую  страну,  —  а  они  все
ждут...
 Ночью  он  пришел  ко  мне  в  номер.
 —  Они  не  пускают  меня  в  Бразилию!  —  кричал  он.
 —  У  тебя  что,  глаза  больные?
 —  У  меня  все  в  порядке!  И  справка  от  окулиста  была  у  ме¬
ня  на  руках.  Когда  они  наконец  открыли  консульство,  я  про-
310

бился  к  самому  консулу.  Но  тут  как  раз  пришла  телеграмма:
отъезжающие  должны  были  представить  свидетельство  об  арий¬
ском  происхождении.  По  законам  Франции  я  обязан  теперь
отправиться  в  тот  департамент,  где  я  призывался.  Если  так,  я
решил  ехать  немедленно.  Я  поеду  в  ту  деревню,  из  которой  я
ушел  в  армию,  потому  что  они  арестовали  моего  отца.  Я  спасал
его...  А  теперь  он  умер...  Мне  придется  ждать  там  получения
новой  визы.  Что  ж...  Марселем  я  сыт  по  горло,  надо  наконец
отдохнуть...
 Я  проводил  его  к  ночному  поезду.
 V
 Я  ждал  Мари  в  кафе  «Сен-Ферреол».  Было  всего  десять  утра,
нэ  в  кафе  собралось  уже  много  людей,  собиравшихся  в  префек¬
туру  или  американское  консульство.  Многих  их,  входивших  в  ка¬
фе,  я  знал,  но  появились  и  новые  лица.  Поток  беженцев,  стре¬
мившихся  в  единственный  порт  страны,  над  которым  развевался
французский  флаг,  не  иссякал.  Люди,  желавшие  покинуть  этот
континент,  могли  еженедельно  заполнять  каюты  множества  паро¬
ходов.  Но  им  не  удавалось  попасть  даже  на  жалкое  суденышко,
курсировавшее  между  Марселем  и  Мартиникой  несколько  раз  в
месяц.  Мимо  окон  кафе  полицейские  провели  женщину  из  лагеря
Бомпар,  которую  я  однажды  видел  у  корсиканца.  Она  была  без
чулок,  а  меховая  накидка,  которую  она  надела  ради  такого  дня,
имела  жалчайший  вид.  Она  пошатнулась,  и  полицейский  придер¬
жал  ее  за  плечи,  чтобы  она  не  упала.  Наверное,  только  что  рух¬
нула  ее  последняя  надежда.  Скорее  всего  завтра  ее  переведут
из  Бомпара  в  стационарный  лагерь,  где  она  быстро  погибнет.
В  стародавние  времена  было  все-таки  лучше;  даже  если  бы  ее
продали  на  невольничьем  рынке  и  она  попала  бы  к  злому  хозяи¬
ну  —  а  может,  и  к  хорошему,  —  у  нее  оставалась  бы  хоть
искра  надежды,  как  тяжело  бы  ей  ни  пришлось,  работая  по  до¬
му,  ухаживая  за  детьми,  задавая  корма  скотине  и  птице...
 В  двери  кафе  показалась  Мари  с  транзитной  визой  в  ру¬
ках  —  я  издали  углядел  красную  полоску.
 Подойдя  ко  мне,  она  сказала:
 —  Он  действительно  выдал  мне  визу...
 Она  хотела  заказать  по  аперитиву,  чтобы  отпраздновать  эту
транзитную  удачу,  но,  к  сожалению,  в  этот  день  спиртного  не
продавали.  Кончился  лимонный  сок,  не  было  и  настоящего  чаю.
Она  как  в  былые  дни  сама  взяла  мою  руку  и  мягко  коснулась
моими  пальцами  своего  лица.  Одна  ее  рука  держала  мою  ла¬
донь,  другой  она  прикрывала  транзитную  визу.
 311

—  Выходит,  опять  не  обошлось  без  твоего  колдовства,  —  ска¬
зала  она.  —  Ты  разбираешься  в  колдовстве,  как  мой  друг  в  бо¬
лезнях.  Чего  не  может  один,  умеет  другой...
 —  Боюсь,  Мари,  колдовству  пришел  конец.  Чудеса  больше  не
потребуются:  тебе  осталось  только  получить  в  префектуре  вы¬
ездную  визу  —  и  делу  конец.
 —  Ошибаешься.  Я  трижды  ходила  в  префектуру,  и  все  зря.
Там  мне  велели  прийти  завтра.  Им  необходимо  проверить  досье:
все  зависит  от  того,  получил  ли  выездную  визу  мой  муж.  Если
да,  они  выпишут  мне  мою  без  разговоров.  Я  думаю,  он  получил
свою  выездную  визу  сразу  после  транзитной...  Во  всяком  случае,
завтра  я  все  узнаю.
 Я  ощутил,  как  холодеет  ее  только  что  теплая  рука,  и  с  то¬
ской  подумал:  мне  нужно  немедленно  пойти  к  Надин,  пусть  она
сегодня  же  обратится  к  своей  подруге.  Тогда,  ночью,  она  го¬
ворила  мне  что-то  о  подруге,  работающей  в  префектуре...  Надо
все  уладить  до  завтрашнего  утра...
 —  Меня  постоянно  мучит  мысль:  а  как  будет  там?  —  ска¬
зала  Мари.  —  Так  же,  как  здесь?  Или  иначе?  Как  ты  считаешь?
 —  Где  «там»,  Мари?  О  чем  ты?
 Она  подняла  свою  руку  со  стола  и,  покрутив  ею  в  воздухе,
сказала:
 —  Ну  там,  там!
 —  Где,  Мари?
 —  Там,  за  океаном.  Когда  все  кончится.  Найдем  ли  мы  там
покой,  как  считает  мой  друг?  Встретим  ли  мы  там  друг  друга?
А  если  встреча  возможна,  не  случится  ли  так,  что  при  встрече
мы  найдем  друг  друга  настолько  изменившимися,  что  это  будет
как  бы  не  встреча,  а  то,  о  чем  мы  всегда  тщетно  мечтали  на
этой  грешной  земле,  —  новое  начало.  Новое  первое  свидание  с
любимым!  Как  ты  думаешь?
 —  Моя  милая  Мари,  здесь,  в  Марселе,  мне  удаются  кое-ка¬
кие  трюки,  ты  сама  знаешь.  Я  неплохо  разобрался  в  весьма  за¬
путанных  житейских  делах.  Здесь  у  меня  прочные  связи.  А  что
может  быть  там...  не  знаю...
 —  Он...  он,  конечно,  уже  там.  Он,  конечно,  решил,  что  я
уехала  раньше  его,  а  теперь...  Знает  ли  он,  что  я  еду  за  ним  сле¬
дом?  И  каким  пароходом?  Ждет  ли  он  меня?  Мне  кажется,  когда
мы  приедем,  он  будет  стоять  на  причале  и  ждать  меня.
 —  A-а,  вот  ты  о  чем!  Там,  за  океаном?  Об  этом  я  как-то  не
успел  подумать.  Пожалуй,  там  все  будет  иначе,  чем  здесь:  дру¬
гой  воздух,  другие  фрукты,  другой  язык.  И  тем  не  менее  все
останется,  как  было:  живые  будут  жить,  а  мертвые  не  вос¬
креснут.
 312

—  Ты  не  веришь,  что  он  встретит  меня?  —  недоверчиво  про-
тянула  она.  —  Не  будет  ждать  меня  с  каждым  пароходом?
 —  Думаю  нет,  Мари...
 Вдруг  я  увидел  входящего  в  противоположную  дверь  Аскель-
рота.  С  ним  были  Паульхен,  их  подруги  и  супружеская  пара,
побывавшая  на  Кубе.  Я  схватил  Мари  за  руку,  в  которой  она
держала  транзитную  визу,  и  потащил  за  собой  на  улицу,  в  ка¬
кое-нибудь  другое  кафе.
 —  В  кафе  вошел  человек,  с  которым  мне  ни  в  коем  случае
нельзя  встречаться,  —  объяснил  я.  —  И  тебя  ему  незачем  ви¬
деть.  Я  его  терпеть  не  могу!
 Она  рассмеялась.
 —  Кто  это?  И  что  он  натворил?
 —  Мерзкий  тип.  Он  любит  бросать  людей  в  беде...
 —  Бросать  людей  в  беде?  —  Мари  улыбалась.  —  Кого  он
бросил  в  беде?  Тебя?  Твоего  друга?  Тогда  кого  же?
 Когда  Мари  внимательно  посмотрела  на  меня,  она  перестала
улыбаться.
 —  Что  с  тобой!  Ну  скажи!  Кого  он  бросил  в  беде?  Где?  По¬
чему?
 —  Да  прекрати  ты  свои  расспросы!  —  крикнул  я.  —  Нель¬
зя,  что  ли,  перейти  из  одного  кафе  в  другое,  ни  о  чем  не  спра¬
шивая?  Ну  ради  меня...
 Она  опустила  голову  и  замолчала.  Сцепив  зубы,  я  ждал:  мне
даже  хотелось,  чтобы  она  опять  начала  расспрашивать  меня,  до¬
пытываться,  мучить,  пока  не  выжала  бы  всю  правду...
 VI
 В  магазине  «Ле  дам  де  Пари»  я  нашел  секцию,  где  работала
Надин.  Увидев  меня,  она  смутилась  —  в  трех  шагах  от  нее  стоя¬
ла  заведующая  секцией.  Помогая  покупательнице  примерить
шляпку,  она  сделала  мне  знак  рукой:  подожди,  мол.
 Как  приятно  было  ждать  в  таком  месте  —  здесь  ничто  не  на¬
поминало  о  тех  местах,  где  я  обычно  околачивался.  Заведующая
предложила  было  свои  услуги,  но  я  сказал,  что  подожду  Надин:
моя  жена-де  —  ее  клиентка,  и  Надин  знает  ее  вкус.  Когда  Надин
снимала  шляпку  с  полки  и  примеряла  ее  на  своей  красивой  го¬
ловке,  на  лице  покупательницы  появлялось  выражение  робкой
надежды.  Но  стоило  ей  напялить  шляпку  на  себя,  как  ее  лицо
искажалось  от  стыда  и  разочарования:  шляпка  превращалась  в
некое  подобие  колпака.  Примерив  с  дюжину  шляпок,  Надин  под¬
черкнула  вежливой  улыбкой  свой  тайный,  но  полный  триумф
над  незадачливой  покупательницей.  Наконец  та  решилась  и  ку¬
313

пила  шляпу  цвета  ржавчины,  с  широкими  полями  и  высокой
тульей.  Если  видеть  в  зеркале  только  голову,  эта  шляпа  действи¬
тельно  шла  ей  больше  остальных,  но  что  касается  общего  вида  —
никуда  не  годилась...
 —  Я  тоже  хочу  купить  шляпку,  —  сказал  я  Надин,  посколь¬
ку  заведующая  не  уходила.
 Она  тут  же  принялась  демонстрировать  мне  образцы.  Как
только  заведующая  ненадолго  удалилась,  я  прошептал  Надин:
 —  Пожалуйста,  пожертвуй  мне  свой  обеденный  перерыв.
Ты  должна  немедленно  пойти  в  префектуру.  Твоя  подруга,  о  ко¬
торой  ты  тогда  упоминала,  там  еще  работает,  надеюсь?
 —  A-а,  Розали!  Она  мне  даже  приходится  кузиной.  Зачем
она  тебе  понадобилась?  Собираешься  уехать?
 Я  промолчал.
 —  Ты  или  эта  женщина,  которая  тебе  ничего,  кроме  неприят¬
ностей,  не  принесла?  —  сказала  она  с  презрением  в  голосе.  —
Ладно,  мы  сделаем  все,  чтобы  она  уехала!
 Мари  отошла  к  полкам,  вертя  на  указательном  пальце  круг¬
лую  детскую  шляпку;  если  я  не  ошибся,  она  очень  напоминала
ту  старую,  измятую  и  бесформенную  шляпу,  которую  Мари
всегда  носила  в  руках,  никогда  не  надевая.
 —  Дай  мне  адрес  этой  Розали,  —  сказал  я.  —  Я  сам  пойду
к  ней  домой,  время  не  терпит.
 Снова  подошла  заведующая,  я  взял  шляпку  и  заплатил.  Ад¬
рес  Розали  Надин  написала  на  чеке.
 Я  застал  Розали  за  едой.  При  остром  запахе  рыбного  супа
у  меня  слюнки  потекли.  Она  ела  вместе  с  матерью,  толстой  ту¬
пой  женщиной  —  отцветшей  Розали.  Сама  Розали  тоже  была
толстухой;  ее  черные  блестящие  глаза  казались  огромными  —
они  и  так  были  слегка  навыкате,  а  она  их  еще  подвела  синей
тушью.  Она  сразу  напомнила  мне  собаку  из  сказки:  собаку  с
глазами-колесами.  К  сожалению,  супа  мне  не  предложили,  толь¬
ко  стакан  вина.  Ела  Розали  быстро,  с  аппетитом,  а  мать  ей  при¬
служивала.  На  десерт  были  поданы  крохотные  чашечки  настоя¬
щего-кофе.
 Я  рассказал  Розали,  зачем  пришел,  положил  на  стол  все  до¬
кументы.  Упершись  локтями  о  стол,  она  начала  их  перелопачи¬
вать  своими  толстыми  короткопалыми  ладонями.
 —  Каким  бы  вы  другом  Надин  ни  были,  из-за  вас  я  своим
местом  рисковать  не  стану!
 —  Вы  сами  убедились,  что  мои  документы  в  порядке:  и  ви¬
за,  и  транзит.  Но  мне  необходимо  сегодня  же  получить  выезд¬
ную  визу.  Естественно,  ваши  труды  будут  вознаграждены...
 —  Не  путайте  меня  с  Надин!  Я  знаю  только  одно  вознаграж¬
314

дение  за  мой  труд:  если  мне  удается  помочь  человеку,  который
в  беде.
 Я  смотрел  на  нее  с  удивлением.  Выходит,  маска,  которую
она  носит,  маска  толстухи  с  выпученными  глазами,  удивитель¬
ным  образом  скрывает  ее  истинное  лицо  —  доброе  и  строгое  ли¬
цо  смелого  человека.  Мне  стало  стыдно  за  свои  подозрения:  ведь
я  ломал  себе  голову,  как  бы  ее  подкупить.
 —  Почему  такая  спешка?  —  спросила  она.
 —  Завтра  заканчивается  прием  заказов  на  билеты.  Оконча¬
тельный  заказ  у  меня  примут  только  по  предъявлении  выездной
визы.
 —  Но  ведь  вы  не  оплатили  еще  таможенного  сбора?
 —  Для  начала  с  меня  хватит  справки,  что  выездная  виза
будет  мне  выдана,  как  только  я  его  уплачу,  —  вывернулся  я.
 Она  давно  перестала  удивляться  бюрократическим  трюкам.
 —  Вы  твердо  решили  ехать  именно  на  этом  пароходе?  —
спросила  она.
 —  Твердо!
 Она  подперла  голову  толстыми  маленькими  кулачками,  погру¬
зившись  в  размышления.  Сидя  над  моими  документами,  она  на¬
поминала  гадалку,  раскинувшую  карты.
 —  У  вас  справка  беженца.  С  ней  вы  переселились  из  Саар¬
ской  области  во  французскую  деревню.  Потом  вам  потребовалось
разрешение  нашего  правительства,  чтобы  покинуть  Францию.
Судя  по  месту  рождения,  обозначенному  в  этих  документах,  вы
немец.  Значит,  вам  нужно  получить  еще  разрешение  немецкой
комиссии!  Одну  секунду!  Поверьте,  я  достаточно  хорошо  разби¬
раюсь  в  подобных  документах,  чтобы  разобраться,  в  порядке  ли
они.  Ваши  —  нет!  Секундочку!  Вы  только  не  волнуйтесь!  Каж¬
дый  документ  сам  по  себе  сомнения  не  вызывает.  Но  собранные
вместе...  Я  не  скажу  вам  сейчас  точно,  что  именно  не  в  порядке,
для  этого  мне  нужно  было  бы  внимательно  их  изучить,  на  что
у  меня  нет  ни  малейшего  желания.  Но  есть  один  вопрос,  на
который  вы  обязаны  мне  ответить!  Раз  уж  вы  требуете,  чтобы
я  из-за  вас  рисковала,  я  вправе  требовать  от  вас  ответного  до<
верил.  Этот  вопрос  интересует  меня  лично,  но  вы  должны,  в  свою
очередь,  рискнуть  и  ответить  честно:  что  немцы  против  вас
имеют?
 Я  был  удивлен.  За  последние  годы  никто  не  поинтересовался
моей  старой,  давно  пережитой  историей,  и  что  она  по  сравнению
с  историями  других?  Только  эта  женщина,  которая  по  долгу
службы  обязана  каждый  день  выслушивать  сотни  подобных  исто¬
рий,  не  теряла  к  ним  интереса,  'а  к  людям,  их  рассказывавшим,
уважения.
 315

— 	Я  совершил  побег  из  их  лагеря,  —  сказал  я,  —  и  пере¬
плыл  через  Рейн.
 — 	Постараюсь  что-нибудь  для  вас  сделать,  —  проговорила
она,  взглянув  на  меня,  и  мне  показалось,  что  я  воочию  вижу  ее
истинное  лицо,  строгое  и  честное.
 Мне  стало  стыдно.  Впервые  за  мою  жизнь  в  Марселе  человек
хотел  помочь  не  кому-нибудь,  а  именно  мне,  но  выходило,  что
помогал  все-таки  другому.  Я  схватил  ее  маленькую  толстую  ру¬
ку  и  сказал:
 —  У  меня  еще  одна  просьба.  Если  кто-нибудь  поинтересует¬
ся  в  вашем  отделе  моей  особой,  будь  то  сегодня  или  завтра  —
например,  уехал  ли  я  уже  или  когда  уезжаю,  —  не  давайте
никаких  сведений!  Не  давайте  себя  разжалобить!  И  не  упоми¬
найте,  что  я  был  сегодня  у  вас!  Поймите,  мне  крайне  важно,
чтобы  никто  не  знал  о  моем  отъезде.
 VII
 Впервые  —  и  поэтому  с  особой  остротой  —  меня  охватил
страх  при  мысли,  что  я  не  уеду.  Многие  из  близких  мне  людей
давно  за  океаном.  Когда-то  мне  казалось,  что  я  далеко  обошел
их  на  дистанции,  но  чувство  это  оказалось  обманчивым,  они  пе¬
регнали  меня.  Мне  показалось,  что  я  вижу,  как  удаляется  от
меня  лицо  Мари,  делаясь  все  меньше,  расплывчатее,  оно  таяло,
как  снежинка.  А  что,  если  бы  передо  мною  действительно  стоял
выбор:  уехать  на  последнем  пароходе  или  остаться  здесь  на¬
всегда?  Я  не  видел  больше  вокруг  себя  домов,  в  которых  жили
люди,  никуда  не  уезжавшие;  не  видел  дымов,  тянущихся  из  бес¬
численных  дымоходов,  фабричных  рабочих  и  мукомолов,  рыба¬
ков,  парикмахеров  и  поваров,  пекущих  пиццы,  —  я  видел  одного
себя,  брошенного  на  безлюдном  острове  в  океане,  на  крохотной
звездочке  Галактики.  Я  был  один  на  один  с  гигантским  черным
четырехклешневым  крабом  —  свастикой.
 Я  бросился  в  американское  «Бюро  путешествий»,  будто  это
место  было  божьим  храмом,  где  мог  найти  убежище  человек,  ко¬
торого  терзают  фурии.
 Хотя  в  приемной  толпилось  достаточно  много  посетителей,
корсиканец  немедленно  повернулся  ко  мне.
 —  Он  в  арабском  кафе  или  на  Портовой  набережной.
 —  Мне  нужен  не  португалец,  —  воскликнул  я,  —  мне  нуж¬
ны  вы!  Я  хочу  уехать.
 Он  посмотрел  на  меня  с  разочарованием  и  ответил  с
ухмылкой:
 —  Тогда  встаньте  в  очередь!
 316

Я  занял  очередь  и  долгие  часы  слышал  мольбы,  угрозы,
просьбы,  уговоры,  кто-то,  до  хруста  сжимая  пальцы,  пытался
всучить  корсиканцу  взятку.  Наконец  я  оказался  перед  барьером;
корсиканец,  зевая,  долго  изучал  мое  досье,  ковыряя  каранда¬
шом  в  ухе.
 —  Вам  придется  ужасно  долго  ждать,  —  сказал  он.  —  Я  могу
предоставить  вам  место  на  пароходе  «Америкэн-Экспорт»,  но
он  пойдет  в  Лиссабон  месяца  через  три-четыре.
 —  Я  хочу  ехать  на  этой  неделе!  На  мартиникском  пароходе!
 —  А  на  какие  деньги?  Ваши  лежат  в  лиссабонском  банке.
Даже  если  вам  перешлют  их  сюда,  мартиникский  пароход  к  тому
времени  давно  уйдет.  И  потом  —  в  Марселе  вы  получите  всю
сумму  не  долларами,  а  этими  дурацкими  франками,  которые  бы¬
стро  растают,  и  до  Лиссабона  вы  не  доберетесь.  К  чему  этот
бред?
 —  Одолжите  мне  денег  под  ту  сумму,  которую  переведут  в
мое  отсутствие!  Мне  самому  нужна  лишь  часть  из  них,  осталь¬
ное  будет  вашим.
 У  меня  опять  возникло  чувство,  будто  нужно  стереть  с  лица
его  взгляд-плевок.  Я  несколько  раз  стукнул  кулаками  по  барье¬
ру.  Он  пожал  плечами,  беззвучно  рассмеявшись.
 —  Нет!  Однажды  я  согласился  на  такие  условия,  а  кончи¬
лось  все  очень  плохо.  Деньги  я  людям  одолжил.  Управление
порта  их  на  пароход  не  пропустило,  все  дело  этого  семейства
рухнуло,  деньги  на  дорогу  быстро  кончились,  и  их  растащили  по
лагерям:  в  Кюр,  в  Рикро,  в  Аржелес.  Они  по  сей  день  пишут
мне  жуткие  письма  из  трех  концлагерей,  как  будто  это  я  дал
им  совет  обменять  деньги.  Я  в  такие  игры  больше  не  играю.
 —  Поймите  меня  в  конце  концов!  —  я  был  вне  себя.  —  Я
должен  уехать  на  этом  пароходе!  Может  быть,  он  последний...
 Он  принялся  ковырять  карандашом  в  другом  ухе.
 —  Последний?  —  усмехнулся  он.  —  Возможно!  И  что  с  то¬
го?  Почему  вы,  именно  вы  должны  на  нем  уехать?  Здесь
остается  еще  много  неплохих  людей.  Население  целого  матери¬
ка!..  Я  рядовой  чиновник  «Бюро  путешествий».  Я  записал  вас
в  очередь  на  билет,  но  это  не  равнозначно  обязательству  сохра¬
нить  вашу  жизнь  до  самого  отъезда.
 Увидев  мое  лицо,  он  отступил  на  шаг.
 —  А  потом,  эта  мартиникская  посудина!  Какая  чушь  —  раз¬
ве  это  корабль  для  вас?  Грязная,  отвратительная  коробка!  Она
никогда  не  довезет  вас  туда,  куда  вы  собираетесь.
 Поставив  мое  досье  на  место,  он  перестал  обращать  на  меня
внимание.
 Придя  домой,  я  окончательно  потерял  голову.  Я  был  готов
347

пойти  на  грабеж,  чтобы  добыть  деньги  на  дорогу.  Я  никогда  не
верил  до  конца,  что  Мари  уедет.  И  вот  свершилось.  Правда,  у
меня  есть  еще  квитанция  о  деньгах  в  лиссабонском  банке,  мо¬
жет  быть,  кто-нибудь  даст  мне  взаймы.  Но  сейчас  ночь,  и  обра¬
титься  не  к  кому.
 Глава  десятая
 I
 Я  отправился  в  «Брюлер  де  Лу».  Как  досадно,  что  в  этот
день  не  продавали  спиртного  —  хотелось  напиться.  Я  курил  и
размышлял.  Меня  то  охватывал  страх,  что  пароход  Мари  ока¬
жется  последним,  то  вдруг  по  непонятной,  необъяснимой  при¬
чине  успокаивался.  На  что  я  надеялся?  На  кого?  Этого  я  и  сам
не  знал!
 Вдруг  кто-то  тронул  меня  за  плечо  —  передо  мной  стоял
врач.  Несколько  секунд  он  смотрел  на  меня  в  задумчивости,  по¬
том  присел  за  мой  столик,  хотя  я  его  не  приглашал.
 —  Я  искал  вас  повсюду,  —  начал  он.
 —  Меня?  Почему?
 —  Ничего  особенного,  в  сущности,  не  произошло,  —  продол¬
жал  врач,  но  по  его  взгляду  я  понял,  что  на  сей  раз  даже  он
взволнован.  —  Вернувшись  из  префектуры,  Мари  принялась
укладывать  вещи.  Она  трижды  посылала  меня  в  «Транспор  Ма-
ритим»,  чтобы  проверить,  действительно  ли  отходит  пароход,  не
случилось  ли  чего-нибудь  неожиданного,  оставлены  ли  за  нами
места.  Насколько  она  раньше  упиралась,  не  желая  уезжать,  на¬
столько  же  она  захвачена  теперь  мыслью  об  отъезде.  Выездную
визу  она  получила.  Но  мне  кажется,  что  в  отделе  для  иностран¬
цев  префектуры  ее  что-то  потрясло.
 Скрывая  свой  испуг,  я  сказал:
 —  Что  бы  могло  ее  там  потрясти?  Она  получила,  что  хотела,
и  получила  без  задержек...
 —  В  том-то  и  соль!  Ее  муж  получил  выездную  визу  совсем
недавно.  Мари  наверняка  стала  допытываться  о  нем  у  чиновни¬
ков.  Ясного  ответа  она  как  будто  не  получила  —  я  бы  знал  об
этом.  Наверное,  ее  чем-то  обнадежили,  улыбкой  или  каким-то
словцом.  А  может  быть,  ей  это  только  показалось...  Или  она
опять  ошиблась...  Но  этого  хватило,  чтобы  она  прилетела  домой
как  на  крыльях  и  начала  бешено  готовиться  к  отъезду,  как
будто  по  другую  сторону  океана  ее  ожидают  к  точно  назначен¬
ному  часу.
 —  Ее  желание  исполнилось,  —  сказал  я.  —  Она  уезжает.
318

Я  понимаю,  вас  не  вполне  устраивает  причина  ее  радости  по
поводу  отъезда.  Но  можете  быть  спокойны:  очень  трудно  найти
в  другом  полушарии  человека,  которого  не  нашли  в  Марселе.
 Он  посмотрел  на  меня  долгим  взглядом  и,  помолчав,  сказал:
 —  Вы  заблуждаетесь.  Но  вам  только  и  остается,  что  заблуж¬
даться,  —  так  уж  вы  созданы.  По  какой  бы  причине  Мари  ни
уезжала,  скажу  вам  чистосердечно:  я  рад,  что  она  уезжает!
Для  меня  ясно  как  день,  что  как  только  пароход  отойдет,  она
обретет  покой.  Более  того,  не  только  обретет  покой,  но  и  исцелит¬
ся,  стоит  только  пароходу  отчалить  от  мола  Жолиетт.  В  море,
оставив  за  кормой  Францию,  поставив  крест  на  прошлом,  —
она  успокоится  так  или  иначе.  И  что  бы  ни  влекло  ее  за  океан,
там  она  перестанет  искать  человека,  который  не  хочет,  чтобы
его  нашли.  Она  поймет,  что  бессмысленно  продолжать  поиски,
если  человек  хочет  одного:  чтобы  его  оставили  в  покое.
 Он  высказал  вслух  мои  мысли.  Именно  это  меня  и  распалило.
Он  почти  выиграл  игру,  у  него  были  деньги  и  все  документы  —
кто  бы  мог  ожидать?  А  я,  будучи  хитрее  и  изворотливее  его,  к
отъезду  не  готов.
 —  Ничего  нельзя  знать  заранее!  —  крикнул  я.  —  А  вдруг
все  наоборот  —  вдруг  он  будет  счастлив,  если  его  найдут?
 —  Что  вы  так  беспокоитесь  о  совершенно  незнакомом  вам
человеке?  Мне,  например,  его  молчание  кажется  подчеркнутым,
а  решение  —  окончательным.
 Домой  мы  пошли  вместе.  В  этот  час  Кур  Бельзанс  была  без¬
людной.  Мы  ступали  осторожно,  чтобы  не  запутаться  в  сетях,
которые  ночью  натягивали  на  этой  огромной  площади:  здесь,
придавленные  по  краям  камнями,  сушились  рыбацкие  сети  —
сети  людей,  которые  всегда  ловили  и  будут  ловить  рыбу...  Врач
свернул  на  улицу  Реле,  а  я  зашагал  через  переулки  на  улицу
Провидения.
 II
 Я  пришел  на  улицу  Республики  в  сумерках.  Но  оказался  да¬
леко  не  единственным  среди  тех,  кто  при  свете  тускнеющих  звезд
ждал,  когда  на  окнах  «Транспор  Маритим»  поднимут  жалюзи.
Мерзнущие  мужчины  и  женщины  вслух  высказывали  опасения,
что  снова  откроются  военные  действия  и  тогда  закроют  лисса¬
бонский  порт  и  перекроют  Гибралтар  —  а  значит,  этот  пароход
последний.
 Оказавшись  перед  стойкой  в  канцелярии  пароходства,  я  сразу
ощутил,  что  голос  мой  звучит  просительно  и,  следовательно,
фальшиво.  Мне  ответили:
 319

—  Ни  о  каком  переносе  срока  отъезда  не  может  быть  и  ре¬
чи.  Успеете  все  уладить  до  обеда,  хорошо.  Нет  —  предваритель¬
ный  заказ  аннулируется.
 Я  никак  не  мог  решиться  отойти  от  стойки.  Но  когда  я  услы¬
шал,  как  стоявшие  рядом  люди  умоляли  других  чиновников,  ме¬
ня  охватил  жгучий  стыд:  ведь  я  и  сам  заразился  этим  горячеч¬
ным  бредом  отъезда.  Вдруг  кто-то  крепко  взял  меня  за  запястье
и  проговорил:
 —  Выходит,  вы  тоже  решили  уехать?
 Я  оглянулся  и  увидел  моего  лысого  знакомого.
 —  У  меня  есть  и  виза,  и  транзит,  —  сказал  я.  —  Прошение
на  выездную  визу  я  подал.  Вот  только  билета  до  сих  пор  нет!
 —  Билет  у  вас  есть,  —  возразил  он.  —  Просто  вы  об  этом
еще  не  знаете.
 —  Увы,  его  нет.  Это  факт.
 —  У  вас  есть  билет,  —  повторил  он  строго.  —  Вот  он.  Я  сдаю
свой  и  уступаю  его  вам!
 Я  силился  скрыть  свое  изумление.  Он  был  возбужден,  как
бывают  возбуждены  люди,  которые  приняли  решение  огромной
важности  и  в  первый  раз  сообщают  об  этом  другому  лицу.
 —  Я  вам  все  объясню!  У  вас  теперь  есть  место  —  давайте
это  отпразднуем!..  Я,  конечно,  тоже  собираюсь  уехать,  но...  в
другом  направлении.
 Он  потянул  меня  назад  к  стойке.  Я  вырвал  свою  руку  и
крикнул  в  отчаянии:
 —  Это  ошибка!  У  меня  нет  денег,  чтобы  заплатить  за  билет!
И  нечем  заплатить  таможенный  сбор.  А  без  этого  мне  не  дадут
выездной  визы,  без  которой,  сами  понимаете,  билета  мне  не
видать!
 Он  снова  крепко  взял  меня  за  запястье  и  хладнокровно  про¬
говорил  :
 —  Если  это  единственное  препятствие  —  не  беда!  Мне  здесь
ваши  деньги  ни  к  чему.  Даже  лучше,  что  они  находятся  не  во
Франции.
 Сердце  мое  колотилось.  А  он,  не  отпуская  моей  руки,  спокой¬
но  и  внушительно  объяснял  мне  положение  дел.  И  тут  я  осо¬
знал,  что  довел  игру  до  конца,  довел  до  конца  и  победил!
 —  У  вас  как  будто  есть  подтверждение,  что  ваши  дорожные
расходы  оплачены?  И  что  ваши  деньги  лежат  в  банке  в  Лисса¬
боне?
 Взяв  квитанцию  и  чек,  он  сел  и  начал  считать.  Я  стоял
рядом,  боясь  пошелохнуться.  Наконец  он  проговорил:
 —  За  вычетом  стоимости  билета  и  таможенного  сбора,  у  вас
 320

в  Лиссабоне  остается  еще  порядочная  сумма.  Возьмем  курс  один
к  шестидесяти.  Согласны?  Должны  вы  мне  сущий  пустяк,  ибо
билет  на  эту  жалкую  посудину  стоит  гроши.  Подписав  вот  это
обязательство,  вы  переведете  свой  долг  со  своего  лиссабонского
счета  на  мой.
 Он  протянул  мне  деньги,  целый  ворох  ассигнаций.  Я  никогда
не  держал  в  руках  такой  суммы!
 —  У  вас  как  раз  хватит  времени  съездить  в  префектуру.
Я  подожду  вас  здесь.  Когда  вы  вернетесь  с  выездной  визой,  мы
обменяем  мой  билет.
 Все  это  время,  даже  считая  и  подписывая,  он  крепко  сжимал
мое  левое  запястье.  И  только  теперь  отпустил,  откинувшись  на
спинку  стула.  Я  смотрел  сверху  на  его  лысый  череп,  похожий  на
кеглю.  Он  холодно  посмотрел  на  меня  своими  серыми  глазами:
 —  Чего  вы  ждете?  Я  могу  продать  билет  сию  же  секунду,
желающих  сотни!  Вон,  взгляните-ка!
 Он  кивнул  головой  в  сторону  людей,  толпившихся  перед  вхо¬
дом  в  «Транспор  Маритим»  на  улице  Республики.  Некоторые  из
них  пришли  с  багажом.  У  них,  наверное,  билеты  уже  заказаны,
выездная  виза  в  кармане,  все  их  мысли  —  о  прощании  с  Мар¬
селем.  Но  сколько  других,  у  которых  не  было  ничего,  сгрудилось
у  стойки  «Транспор  Маритим»!  Их  можно  было  отличить  сразу
по  тону  голоса,  по  дрожащим  рукам  и  губам.  Можно  было  поду¬
мать,  что  судьба  гналась  за  ними  по  пятам,  что  смерть  стоит  на
углу  Бельгийской  набережной  и  улицы  Республики,  смерть,  дав¬
шая  им  проскользнуть  в  помещение  «Транспор  Маритим»,  но
пригрозившая:  попробуйте  только  вернуться  без  билета  в  руках!
И  они  —  безо  всякой  надежды,  без  денег,  без  документов  —
штурмовали,  заламывая  руки,  стойку  пароходства,  как  будто  па¬
роход,  который  должен  был  отойти,  был  не  только  их  последним
шансом  в  жизни,  но  и  вообще  последним  судном  в  мире,  выхо¬
дящим  в  открытое  море.
 —  А  вы  сами,  разве  вы  не  едете?  —  пробормотал  я.
 —  Я  ведь  еду  домой,  —  сказал  он.  —  Мне  есть  куда  ехать  —
пусть  и  в  гетто.  А  для  вас  пути  назад  нет:  там  вас  поставят  к
стенке.
 Он  был  прав.  И  в  том,  что  стоит  ему  взмахнуть  билетом,  и
десятки  отчаявшихся  людей  упадут  перед  ним  на  колени,  —
тоже.
 —  Я  еду  в  префектуру,  —  решительно  сказал  я.
 Он  снова  взял  меня  за  запястье,  вывел  из  здания,  подозвал
такси,  усадил  меня  и  заплатил  таксисту  деньги  вперед.
 В  префектуру  я  вошел  сразу  после  ее  открытия,  одним  из  пер¬
вых  десяти.  Едва  переступив  порог,  я  стал  искать  глазами  Ро-
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 321

зали,  подругу  Надин.  Она  сидела,  подперев  голову  руками,  за
письменным  столом,  изучая  чьи-то  документы.  Я  перегнулся  че¬
рез  барьер,  чтобы  нас  никто  не  мог  подслушать.
 —  Я  все  для  вас  приготовила.  Денег  у  вас  хватит?
 Не  глядя  на  меня,  она  пересчитала  их  своими  толстыми,  ко¬
роткими  пальцами  и  сказала:
 —  Раз  вы  не  хотите,  чтобы  вас  на  пароходе  узнали,  советую
вам  быть  очень  осторожным.  Вы  даже  не  представляете,  насколь¬
ко  это  важно.  На  пароходе  есть  сыщики,  а  полицейский  комиссар
изучает  в  отдельной  каюте  дела  всех  пассажиров.  Вот  что  это
за  пароход!  Два  месяца  назад  произошел  такой  случай:  на  этом
же  пароходе  с  фальшивыми  документами  ехал  один  испанец,
слегка  загримированный.  Тем  же  рейсом  ехала  его  сестра.  Она
повсюду  распускала  слух,  будто  ее  брат  мертв.  Он  якобы  удрал
из  Испании,  а  потом  ему  удалось  бежать  из  лагеря.  А  во  время
блицкрига  он  погиб,  уверяла  она  всех,  и  носила  траур.  Но  од¬
нажды  ей  не  удалось  скрыть  свою  радость  при  виде  брата.  Не  за¬
бывайте,  среди  пассажиров  тоже  есть  шпики!  Они  выдали  испан¬
ца  полицейскому  комиссару,  и  его  песенка  была  спета.  Когда
пароход  зашел  в  Касабланку,  его  сняли  с  борта  и  выдали  фран¬
кистам.  Помните,  необходима  осторожность!
 Когда  я  подъехал  к  зданию  «Транспор  Маритим»,  мой  благо¬
детель  стоял  в  дверях  пароходства.  Он  опять  взял  меня  за  руку
и  потянул  к  стойке.  Удивлению  молодого  чиновника  пароходства
не  было  границ,  он  долго  вертел  билет  в  руках.  Мой  благодетель
спросил:
 —  Что  вас  не  устраивает?  Разве  вам  не  все  равно,  кто  по¬
едет?
 —  Абсолютно  все  равно.  Но  дело  в  том,  что  этот  билет  в  тре¬
тий  раз  меняет  хозяина.  Обычно  люди  разбивают  себе  колени
в  кровь,  чтобы  добыть  билет,  а  тут...
 Мы  зашли  в  первое  попавшееся  грязное  кафе  на  улице  Рес¬
публики.
 —  Я  был  в  Эксе,  в  немецкой  комиссии,  —  рассказывал  он.  —
Меня  допрашивали  три  офицера.  Первый  посмеялся  над  моим
прошением  и  пробормотал  какое-то  ругательство.  Другой  спро¬
сил,  что  мне  понадобилось  на  родине.  Не  думаю  ли  я,  что  меня
ожидает  там  какой-то  особенный  прием?  «Дело  не  в  приеме,  —
сказал  я,  —  дело  в  тоске  по  родине.  Разве  это  не  ясно?»  Он  не¬
много  смутился,  а  потом  поинтересовался  моими  денежными  де¬
лами.  Я  сказал:  «У  меня  есть  дочь  в  Буэнос-Айресе.  Она  роди¬
лась  от  моего  кратковременного  брака  с  местной  уроженкой.  Все
свое  состояние  я  переписал  на  имя  дочери.  А  почему  вас  долж¬
ны  волновать  мои  денежные  обстоятельства,  если  меня  они  не
322

волнуют?»  Третий  слушал  молча.  Я  возложил  свои  надежды  на
него:  единственные  люди,  с  кем  сейчас  можно  иметь  дело,  —  это
те,  что  мало  говорят.  Так  оно  и  вышло  —  прошение  мое  удовле¬
творили  и  поставили  нужные  подписи.  —  Он  отпил  вина  и  за¬
кончил:  —  Тридцать  лет  подряд  меня  мотало  по  самым  разным
странам,  и  это  в  то  время,  когда  полагается  сажать  деревья  на
родине.  Сейчас,  когда  другие  уезжают,  я  решил  вернуться  домой.
 III
 Два  часа  спустя  я  вышел  из  Управления  порта,  где  мне  по¬
ставили  печать  на  документы,  и  прогуливался  в  конце  набе¬
режной.  Вид  на  море  закрывали  огромные  пакгаузы.  Я  мог  ви¬
деть  только  мелководье,  а  в  узких  просветах  между  пакгаузами
и  портовыми  кранами  до  самого  горизонта  открывался  вид  на
море.  В  нескольких  метрах  от  меня  остановился  старый  моряк  по¬
трепанного  вида;  он  замер,  уставившись  вдаль.  Куда  он  смотрел?
Может  быть,  зрение  у  него  острее,  чем  у  меня,  и  он  видел  то,
чего  я  не  видел?  Но  потом  я  понял,  что  он  тоже  не  видит  ниче¬
го,  кроме  узкой  полоски  между  пакгаузами  и  портовыми  крана¬
ми;  там,  вдали,  небо  касалось  моря,  и  это  была  та  самая  тонень¬
кая  полоска,  которая  возбуждает  нашего  брата  куда  сильнее,
чем  причудливые  зигзаги  мощной  горной  гряды.  Я  спокойно
прогуливался  по  набережной,  и  вдруг  меня  затрясло,  как  в  ли¬
хорадке:  скорее  бы  уехать!  Немедленно,  сейчас  же!  Я  отобью
Мари  у  врача  на  пароходе!  Я  похороню  случай,  который  свел  их
вместе  во  время  бегства.  Только  во  время  бегства  такой  случай
и  возможен.  Разве  мог  быть  смысл  в  этой  встрече  на  Севасто¬
польском  бульваре  в  тот  отчаянный  час?  Я  распрощаюсь  с  про¬
шлой  жизнью  и  начну  новую.  Я  посмеюсь  над  неумолимостью  за¬
кона  о  том,  что  жизнь  дается  лишь  единожды  и  колея  в  ней
одна.  А  если  я  не  уеду,  я  останусь  таким  же,  как  был.  И  буду
постепенно  стариться,  мужчина,  в  котором  всего  понемногу:  и
мужества,  и  слабости,  мужчина,  на  которого  не  всегда  можно
положиться  и  который  в  лучшем  случае,  положив  на  это  все
силы,  мог  бы  стать  чуть  более  мужественным,  чуть  менее  слабым
и  вызывающим  хоть  чуть-чуть  больше  доверия  —  хотя  окружаю¬
щие  этого  и  не  заметили  бы.  Уехать  надо  немедленно,  потом  бу¬
дет  поздно!  У  причала  за  пакгаузами  стояло  небольшое  судно
водоизмещением  примерно  в  восемь  тысяч  тонн.  Названия  я
разглядеть  не  смог  —  наверное,  это  был  «Монреаль».  Я  окликнул
моряка,  который  вразвалочку  подошел  ко  мне.  Спросил  его,  не
«Монреаль»  ли  это.  Он  объяснил,  что  это  «Марсель  Мийе»,  а
«Монреаль»  стоит  в  часе  ходу  отсюда,  у  40-го  пакгауза.  Его  ело-
21* 	323

ва  отрезвили  меня:  я-то  думал,  что  это  мой  пароход,  судьба  моя.
А  нужное  мне  судно  стояло  так  далеко  отсюда...
 IV
 Я  поехал  на  улицу  Реле.  В  третий  и  последний  раз  поднял¬
ся  по  лестнице  в  этом  клоповнике,  где  врач  прятал  Мари.  Я  не
выдам  себя  ни  словом,  а  возьму  и  возникну  перед  ней  прямо  на
пароходе  —  лучше  не  придумаешь,  это  будет  как  чудо.  Но  я  не
был  уверен,  что  у  меня  хватит  сил  разыграть  сцену  прощания.
 Печь  больше  не  топили:  вот  уже  несколько  дней  как  потеп¬
лело.  Зима  сдавала  свои  позиции.  Я  постучал.  Из-за  двери  пока¬
зался  рукав  платья  с  голубой  каймой.  Мари  отступила  на  шаг
назад.  Я  не  мог  понять,  почему  у  нее  такое  лицо:  озабоченнее
и  в  то  же  время  какое-то  застывшее.  Она  холодно  спросила:
 —  Что  тебе  нужно?
 По  всей  комнате  стояли  чемоданы  —  как  в  то  утро,  когда
врач  собирался  уехать.  Но  теперь  багажа  было  больше.
 —  Я  пришел,  —  проговорил  я  небрежно,  хотя  сердце  мое
сильно  билось,  —  чтобы  приподнести  тебе  прощальный  подарок.
Вот  эту  шляпку.
 Она  улыбнулась  и  впервые  за  все  время  поцеловала  меня
легко  и  быстро  и  тут  же,  подбежав  к  зеркалу,  стала  примерять
шляпу.
 —  А  знаешь,  она  мне  идет!  Какие  удивительные  идеи  прихо¬
дят  тебе  в  голову.  И  почему  мы  познакомились  только  этой  зи¬
мой,  так  поздно?  Если  бы  мы  были  знакомы  раньше!
 —  Конечно,  Мари,  —  сказал  я.  —  Что  стоило  сесть  мне  ря¬
дом  с  тобой  на  скамейку  —  не  помню,  где  это  было,  в  Кёль¬
не?  —  вместо  того,  другого.
 Она  отвернулась  от  меня  и  сделала  вид,  будто  укладывает
вещи.  Потом  попросила  меня  закрыть  чемодан.  Мы  сели  на  не¬
го,  Мари  положила  свои  руки  на  мои.
 —  Ну  почему,  почему  мне  так  страшно?  Я  знаю,  что  должна
уехать.  Я  хочу  уехать  и  уеду!  Но  иногда  мне  становится  так
страшно,  как  будто  я  забыла  что-то  важное,  невосполнимое.  В  та¬
кие  минуты  я  готова  выбросить  все  свои  вещи  из  чемоданов,  пе¬
ревернуть  все  вверх  дном...  Меня  тянет  уехать  отсюда,  но  я  не
перестаю  спрашивать  себя,  что  меня  здесь  удерживает.
 Я  почувствовал,  что  пробил  мой  час.
 —  Может  быть,  тебя  удерживаю  здесь  я.
 —  Я  никак  не  могу  поверить,  что  мы  с  тобой  расстаемся
навсегда.  Мне  не  стыдно  тебе  в  этом  признаться:  иногда  мне  ка¬
жется,  что  ты  не  последний  из  моих  знакомых,  а  самый-самый
324

первый,  что  до  тебя  я  никого  не  знала.  Как  будто  я  знала  тебя
еще  в  детстве,  у  нас  на  родине,  как  будто  твое  лицо  было  одним
из  тех  разгоряченных  загорелых  лиц,  которые  внушают  девчон¬
кам  пусть  еще  не  -любовь,  но  хотя  бы  вопрос  —  какая  она,  лю¬
бовь?  Как  будто  ты  был  среди  ребят,  игравших  в  нашем  дворе.
А  ведь  я  тебя  знаю  совсем  мало  и  очень  поверхностно.  Я  не
знаю,  откуда  ты  приехал  сюда  и  зачем.  Но  не  может  быть,  что¬
бы  от  неразберихи  с  визами  и  решений  каких-то  консулов  зави¬
село,  расстанутся  люди  навсегда  или  нет.  Только  смерть  может
навсегда  разлучить  людей.  А  прощание  и  отъезд  —  нет!
 Сердце  мое  радостно  заколотилось.
 —  Все  зависит  от  нас  самих.  Но  что  скажет  тот,  другой,  если
я  вдруг  предстану  перед  вами  на  пароходе?
 —  Да,  вот  именно...  —  прошептала  она.
 —  У  него  останется  его  призвание,  его  карьера  врача,  —  с
жаром  убеждал  я.  —  Он  сам  нам  говорил,  что  ставит  это  пре¬
выше  личного  счастья.
 —  Ах,  ты  о  нем?..  Послушай,  нам  незачем  друг  перед  дру¬
гом  притворяться.  Ты  знаешь,  кто  стоит  между  нами.  Мы  не
должны  лгать  друг  другу,  особенно  сейчас,  в  последнюю  ми¬
нуту.
 Я  коснулся  лицом  ее  волос.  Подумал:  все  дело  в  том,  что  я
жив,  а  тот,  кто  мог  бы  стоять  между  нами,  мертв.
 Она  прислонилась  головой  к  моему  плечу.  Несколько  минут
мы  сидели  с  закрытыми  глазами.  Мне  почудилось,  будто  чемо¬
дан  покачивается,  как  на  волнах,  будто  мы  плывем  в  открытом
море.  Для  меня  это  были  последние  минуты  полной  умиротво¬
ренности.  Вдруг,  решившись  открыть  всю  правду,  я  воскликнул:
«Мари!»  Она  испуганно  отпрянула  от  меня.  Потом  пристально
посмотрела  мне  в  глаза.  Может  быть,  тон  моего  голоса,  а  может,
выражение  лица  подсказали  ей,  что  ей  предстоит  сейчас  услы¬
шать  что-то  невероятное,  угрожающее  всей  ее  жизни.  Она  даже
подняла  руки,  словно  желая  защититься  от  удара.
 —  Перед  отъездом  я  просто  обязан  сказать  тебе  всю  правду,
Мари!  Мари,  твой  муж  умер.  Он  покончил  с  собой  в  гостинице
на  улице  Вожирар,  когда  в  Париж  вступили  немцы.
 Она  положила  руки  на  колени.  И  улыбнулась,  говоря:
 —  Вот  оно  и  видно,  чего  стоят  мудрые  советы  и  важные  со¬
общения.  Именно  вчера  я  получила  достоверные  сведения,  что
он  жив.  Ну,  какова  она,  твоя  «вся  правда»?
 Я  уставился  на  нее.
 —  Ничего  ты  не  знаешь...  Откуда  у  тебя  эти  сведения?
 —  Я  знаю  точно,  чго  он  жив.  Я  была  в  иностранном  отделе
префектуры,  чтобы  получить  свою  выездную  визу.  Там  я  позна¬
325

комилась  с  одной  девушкой,  она  оформляла  мои  документы.  Она
мне  очень  помогла...  С  виду  она  неказистая,  маленького  роста,
толстая,  но  в  глазах  ее  было  столько  доброты,  сколько  мне  во
Франции  до  сих  пор  не  встречалось.  Она  помогла  всем,  словом  и
делом,  какие  бы  сложности  с  документами  ни  возникали.  Сразу
чувствовалось,  что  эта  женщина  готова  прийти  на  помощь  каж¬
дому,  кто  в  этом  нуждается,  что  ее  заботит,  как  бы  мы  все,  кто
имеет  основание  опасаться  прихода  немцев,  кто  может  бессмыс¬
ленно  погибнуть  в  концлагере,  вовремя  уехали.  Она  не  из  тех,
кто  пассивно  рассуждает:  раз  оно  так,  ничем  помочь  нельзя.
Наоборот,  она  старалась  не  допустить  в  своем  отделе  ничего  та¬
кого,  чего  потом  должна  была  бы  стыдиться,  даже  в  тех  слу¬
чаях,  когда  от  этого  не  было  видимой  пользы.  Понимаешь,  она
из  тех,  из-за  кого  стоит  спасать  всю  нацию!
 —  Как  хорошо  ты  ее  описала...  Я  прекрасно  представляю  се¬
бе  эту  девушку,  —  сказал  я  в  отчаянии.
 —  Ты  ведь  знаешь,  я  никогда  не  наводила  о  нем  спра¬
вок,  боялась,  что  могу  этим  навредить  ему...  А  тут  собралась  с
духом!  Все  документы  у  нас  в  порядке  —  значит,  я  никому  на¬
вредить  не  смогу.  Я  спросила  эту  девушку  о  моем  муже.  Она  вни¬
мательно  посмотрела  на  меня,  словно  давно  ждала,  когда  я  за¬
дам  этот  вопрос,  а  потом  ответила,  что  муж  запретил  ей  давать
какие-либо  сведения  о  нем.  Но  я  не  отставала  от  нее,  без  конца
упрашивая  сказать  хотя  бы,  жив  ли  он.  Тогда  она  погладила  ме¬
ня  рукой  по  волосам  и  сказала:
 —  Успокойтесь!  Может  быть,  вы  еще  на  пароходе  встретитесь
с  любимым  человеком!
 Мари  искоса  взглянула  на  меня  и  хитро  улыбнулась.  Потом
подошла  ко  мне  вплотную  и  спросила:
 —  Ну  что,  ты  и  теперь  сомневаешься?  Продолжаешь  верить
в  эти  слухи?  Откуда  ты  можешь  знать  это  наверное?  И  что  ты
можешь  знать?  Разве  ты  видел  его  труп  собственными  глазами?
 —  Нет,  —  вынужден  был  признаться  я.
 Лишь  много  позже  я  вспомнил,  как  тяжело  она  дышала,
задавая  свои  вопросы:  за  их  издевкой  скрывался  самый  настоя¬
щий  страх.
 Но,  услышав  мой  ответ,  она  с  облегчением,  даже  как-то  ве¬
село  проговорила:
 —  Теперь  меня  ничто  здесь  не  удержит.  Как  легко  мне  уез¬
жать  отсюда!
 И  тут  я  сдался.  Догнать  мертвеца  я  не  в  силах.  Находясь  в
вечности,  принадлежащей  ему,  он  был  сильнее  меня.  Мне  не
оставалось  ничего  другого,  как  удалиться.  Да  и  что  я  мог  про¬
тивопоставить  ему?  Чем  я  мог  ее  переубедить?  И  к  чему  все
326

это?  И  потом  —  сейчас  мне  это  кажется  полнейшей  бессмысли¬
цей  —  я  на  какие-то  мгновения  заразился  ее  уверенностью.
И  действительно,  что  мне  известно  о  покойном?  Кроме  болтовни
злоязычной  хозяйки  гостиницы  —  ничего.  А  что,  если  он  и
впрямь  жив?  Что,  если  Аксельрот  и  впрямь  его  видел?  Что,  если
нас  разделяет  не  вечность,  а  газетный  лист,  в  котором  он  про¬
крутил  две  дырочки,  чтобы  без  помех  наблюдать  за  нами?
 На  лестнице  я  встретил  врача.  Он  пригласил  меня  на  апе¬
ритив:  выпьем  на  прощание  втроем  в  «Мон  Верту».  Я  пробор¬
мотал  что-то  о  том,  будто  сегодня  алкогольных  напитков  не
продают...
 V
 Я  пошел  на  улицу  Республики.  Контора  «Транспор  Маритим»
была  уже  открыта.  Я  спросил  у  кассира,  могу  ли  я  сдать  свой
билет.  Чиновник,  сидевший  у  окошечка,  совершенно  оторопел.
И  хотя  я  спросил  его  об  этом  шепотом  —  я  сам  почти  не  слы¬
шал  своего  голоса,  —  по  толпе  ожидающих  пронесся  слух,  что
сдают  билет.  Да  что  там,  этот  слух  с  невероятной  скоростью  до¬
стиг  и  улиц  города:  люди  штурмовали  двери  конторы,  мне  чуть
не  сломали  ребра  о  барьерную  стойку;  самые  слабые  и  беспо¬
мощные  люди  и  те  сыпали  угрозами  в  последней  бессмысленной
надежде  заполучить  сданный  билет.  Но  чиновник  поднял  руку
и  что-то  крикнул:  это,  мол,  пустой  слух!  Раздавленные  этим
сообщением,  люди  медленно  расходились.  А  чиновник  сунул
мой  билет  в  боковой  ящик  письменного  стола.  Я  понял,  что  он
предназначался  для  человека,  который  сделал  заказ  на  первый
свободный  билет  и  заплатил  при  этом  сумму,  которую  никто  из
этих  людей  заплатить  не  в  состоянии.  Заказавший  билет  был  не
из  тех  людей,  что  стоят  за  билетом  в  очередях,  он  просто  велел
оставить  билет  для  себя,  этот  человек  обладал  властью.  Запирая
ящик  стола,  чиновник  наморщил  лоб  и  скривил  рот  в  улыбке.
Ему  этот  билет  принесет  немалый  куш.
 VI
 Всю  ночь  я  лежал  без  сна.  Я  слышал  за  стеной  последние
нежные  слова  прощания.  Муж  уезжал,  оставляя  беременную  же¬
ну.  Вряд  ли  он  когда-нибудь  увидит  ребенка...  Было  еще  совсем
темно,  когда  на  лестнице  раздались  громкие  голоса  супружеской
четы,  отправлявшейся  к  своему  блудному  сыну.  Я  оделся,  вышел
327

на  улицу.  Как  раз  открыли  «Сурк»,  я  был  первым  посетителем.
Наскоро  проглотив  горький  кофе,  я  пошел  на  Кур  Бельзанс.
На  площади  еще  сушились  рыбацкие  сети.  Несколько  женщин,
едва  заметных  на  огромной  площади,  чинили  их.  Это  я  видел  в
первый  раз  —  до  сих  пор  мне  не  приходилось  бывать  на  площа¬
ди  в  такую  рань.  Я  наверняка  не  видел  самого  важного  из  того,
чем  живет  город.  Чтобы  увидеть  это,  надо  захотеть  жить  в  этом
городе.  А  для  тех,  кто  приезжает,  чтобы  уехать,  города  закры¬
вают  свои  лица.  Я  осторожно  переступал  через  сети.  Открыва¬
лись  первые  магазинчики,  выбежали  крикливые  мальчишки-га¬
зетчики.
 И  все  они:  мальчишки-газетчики,  жены  рыбаков  на  площади,
хозяева  магазинчиков,  так  рано  открывающих  свои  двери,  рабо¬
чие  утренней  смены,  —  все  они  принадлежали  к  толпам  тех  лю¬
дей,  которые  никогда  не  уедут,  что  бы  ни  случилось.  Мысль  об
отъезде  так  же  непостижима  для  них,  как  для  деревьев  или  тра¬
вы.  А  если  бы  им  и  вздумалось  уехать,  им  нипочем  не  достать
билета.  Здесь  отшумело  много  войн,  отбушевало  много  пожаров,
многих  предков  марсельцев  настигла  месть  могучих  властителей.
Но  сколь  многочисленны  ни  были  толпы  беженцев,  которых  гна¬
ли  перед  собой  разные  армии,  их,  беженцев,  была  горстка  по
сравнению  с  теми,  кто  оставался.  И  что  было  бы  со  мной,  бе¬
женцем,  в  тех  городах,  куда  меня  бросала  судьба,  если  бы  их
жители  не  остались  на  месте!  Они  заменили  мне,  сироте,  мать
и  отца,  они  стали  для  меня  братьями  и  сестрами.
 Молодой  парень  помог  своей  подруге  закрыть  на  засов  воро¬
та,  а  потом  с  невероятной  ловкостью  разжег  огонь  в  железной
печурке,  на  которой  она  прямо  на  улице  жарила  пиццу.  Быстро
выстроилась  очередь  желающих  подкрепиться  пиццей;  среди  них
были  три  усталые  уличные  женщины,  которые  вышли  из  бли¬
жайшего  дома  под  красным  фонарем,  кондуктор  автобуса,  дело¬
вые  люди.  Девушка  у  жаровни,  не  будучи  красавицей,  казалась
мне  сейчас  самой  красивой  девушкой  на  свете.  Она  напоминала
мне  женщин  из  древних  сказаний,  женщин,  всегда  остающихся
молодыми.  Она  веками  пекла  на  допотопной  жаровне  пиццу  на
этом  холме  над  морем.  Это  было  и  тогда,  когда  здесь  проходили
народы  и  племена,  о  которых  сейчас  никто  не  помнит,  она  бу¬
дет  печь  пиццу  и  тогда,  когда  придут  другие,  неведомые  нам
народы.
 Желание  увидеть  Мари  пересилило  мою  волю.  Я  отправился
в  «Мон  Верту»,  чтобы  попрощаться  с  ней.  Мари  сидела  на  том
же  месте,  где  сидел  я,  когда  она  впервые  появилась  в  «Мон  Вер¬
ту».  На  ее  лице  было  написано  такое  счастье,  что  даже  я  улыб¬
нулся.  Если  бы  кто-нибудь  наблюдал  за  нами,  он  решил  бы,  что
328

листок  бумаги,  которым  она  помахала  в  воздухе,  касается  на¬
шего  совместного  будущего.  Это  было  ее  выездное  свидетельство
со  всеми  необходимыми  печатями.
 —  Я  уезжаю  через  какие-то  два  часа!  —  воскликнула  она.  —
К  сожалению,  на  пристань  тебя  не  пустят.  Но  мы  можем  попро¬
щаться  прямо  здесь.
 Я  еще  не  успел  сесть.  Она  поднялась  и  положила  руки  мне
на  плечи.  У  меня  не  было  никаких  других  чувств,  кроме  пред¬
ощущения  удара,  который  мне  сейчас  нанесут,  может  быть,  смер¬
тельного  удара.
 —  Как  ты  был  добр  ко  мне!  —  сказала  она  и  быстро  поце¬
ловала  меня  в  правую  и  левую  щеки,  как  принято  во  Франции.
 Я  взял  ее  голову  в  ладони  и  поцеловал.
 Неожиданно  перед  нашим  столом  появился  врач.
 —  Похоже,  здесь  прощаются?  —  сказал  он.
 —  Да,  —  сказала  Мари.  —  Давайте  побыстрее  выпьем
вместе.
 —  К  сожалению,  для  этого  нет  времени,  —  возразил  он.  —
Тебе  нужно  немедленно  пойти  в  «Транспор  Маритим»  и  подпи¬
саться  под  страховкой  имущества.  Если,  конечно,  ты  не  переду¬
мала  ехать...
 Он  был  вполне  уверен  в  своей  победе.  Чересчур  даже  уве¬
рен.  Мы  оба  посмотрели  на  Мари.  Теперь  лицо  ее  больше  не
сияло.  С  едва  заметной  насмешкой  в  голосе  она  проговорила:
 —  Я  ведь  однажды  уже  поклялась,  что  пойду  за  тобой  на
край  света!
 —  Тогда  иди  побыстрее  в  «Транспор  Маритим»  и  подпишись
под  страховкой.
 Она  подала  мне  руку  и  ушла.  На  сей  раз  действительно  на¬
всегда.  Я  думал,  что  почувствую  невыносимую  боль,  как  это  бы¬
вает  при  ранении  или  неожиданном  сильном  ударе.  Но  никакой
боли  я  не  ощутил.  В  ушах  у  меня  еще  звучали  ее  последние
слова:  «...на  край  света».
 —  Мне  осталось  только  поблагодарить  вас  за  все,  —  сказал
врач.  —  Вы  нам  помогли.
 —  Это  случайность  и  ничего  больше.
 Он  отвернулся  не  сразу.  Сначала  внимательно  посмотрел  на
меня.  Кажется,  он  чего-то  ждал;  может  быть,  у  меня  на  лице
отразились  какие-то  чувства,  и  он  ждал  моей  реакции.  Но  я
молчал,  и  тогда  он  поклонился  и  ушел.
 Я  наконец  сел  за  свой  столик.  Его  вежливый  короткий  по¬
клон,  которым  все  завершилось,  меня  развеселил.  Но  это  было
горькое  веселье.  Потому  что  неожиданно  —  я  сам  не  могу  объ¬
яснить,  почему  именно  в  такой  момент,  —  меня  охватило  чув¬
329

ство  тоски  по  покойному  Вейделю,  с  которым  я  никогда  не  был
знаком.  Теперь  мы  остались  вдвоем,  он  да  я.  И  не  было  никого,
кто  горевал  бы  о  нем  в  этой  стране,  которую  сотрясали  война
и  предательство,  не  было  никого,  кроме  меня,  кто  мог  бы  оказать
ему  то,  что  называется  «последними  почестями».  Кроме  меня,
ссорившегося  в  этом  кафе  у  Старой  гавани  с  другим  из-за  его,
Вейделя,  жены...  В  «Мон  Верту»  собралось  много  народа.  До  ме¬
ня  доходила  их  многоязычная  болтовня:  о  пароходах,  которые
больше  не  выйдут  из  порта,  о  пароходах,  которые  дошли  до  ме¬
ста  назначения,  и  о  других,  затонувших  или  захваченных  врагом;
о  людях,  собиравшихся  поступить  на  службу  к  англичанам  или
де  Голлю,  и  о  тех,  кого  опять  бросили  в  лагеря,  может  быть,  на
долгие  годы;  о  матерях,  потерявших  на  войне  своих  детей,  о
мужьях,  которые  уехали,  оставив  своих  жен  здесь.  Старая  как
мир,  извечная  болтовня  в  портовых  городах  —  будь  то  во  вре¬
мена  финикийцев,  древних  греков,  время  владычества  Крита,
этрусков  или  римлян.
 Тогда  я  впервые  подумал  всерьез  о  том,  что  прошлое  и  буду¬
щее  в  равной  степени  непроницаемы,  темны;  и  еще  я  подумал  о
том  состоянии,  которое  на  языке  консульств  зовется  транзитом,
а  на  языке  нормальных  людей  —  настоящим  временем.  В  ре¬
зультате  у  меня  появилось  предчувствие  —  если  предчувствие
позволительно  считать  результатом,  —  что  сам  я  останусь  цел
и  невредим.
 VII
 Я  поднялся  из-за  столика  донельзя  усталый,  пошел  на  улицу
Провидения,  лег  на  кровать  в  своем  номере  и  закурил.  Но  мной
овладело  какое-то  беспокойство,  и  я  вернулся  в  кафе.  Сидев¬
шие  вокруг  меня  люди  без  конца  чесали  языки  о  «Монреале»,
отходившем  сегодня.  Это,  наверное,  последнее  судно,  которое
уйдет  из  Марселя,  говорили  они.  Но  около  полудня  все  разго¬
воры  о  «Монреале»  прекратились:  наверное,  пароход  уже  вышел
в  море.  И  все,  перебивая  друг  друга,  заговорили  о  другом  паро¬
ходе,  называя  его  теперь  самым  последним.
 Придя  в  «Мон  Верту»,  я  сел  по  своему  обыкновению  лицом
к  двери.  Мое  сердце,  как  бы  не  желая  примириться  со  случив¬
шимся,  продолжало  ждать.  Оно  продолжало  верить,  что  Мари
вернется.  Не  та  Мари,  которую  я  видел  сегодня,  связавшая  свою
судьбу  с  мертвецом  и  только  с  ним,  а  другая  Мари,  которую
мне  однажды  принес  мистраль  и  которая  могла  так  внезапно  и
непостижимо  принести  счастье  в  мою  молодую  жизнь.
 Вдруг  кто-то  тронул  меня  за  плечо.  Это  был  толстый  музы¬
330

кант,  друг  Аксельрота,  добравшийся  однажды  вместе  с  ним  до
Кубы.
 —  Теперь  он  бросил  в  беде  меня,  —  сказал  он.
 —  Кто?
 —  Аксельрот.  Я  был  настолько  глуп,  что  отдал  ему  закон¬
ченную  партитуру.  И  вот  я  больше  ему  не  нужен.  Я  даже  в  кош¬
марном  сне  не  мог  себе  представить,  что  он  сможет  бросить
меня,  уехать,  даже  не  попрощавшись  и  не  оставив  своего  адреса.
Видите  ли,  я  к  нему  привязан  с  самого  детства,  и  он,  сам  не
знаю  почему,  всегда  обладал  надо  мной  какой-то  властью.
 Он  сел,  подпер  голову  руками  и  погрузился  в  свои  мысли.
Только  появление  официанта  с  коньяком  вывело  его  из  оцепе¬
нения.
 —  Как  это  случилось?  У  него,  наверное,  была  куча  денег.
Он  заплатил  за  билеты  во  всех  пароходствах  города,  подмазал
всех,  кого  мог,  и  собрал  коллекцию  виз  и  транзитных  виз,  в
которой  не  было  пробелов.  Вот  это  предусмотрительность!  Правда,
он  дал  мне  слово,  что  возьмет  меня  с  собой,  но  сейчас  я  припо¬
минаю,  как  он  однажды  обмолвился,  будто  следует  опасаться
путешествовать  дважды  с  одним  спутником,  особенно  если  пер¬
вое  путешествие  вышло  неудачным.  Похоже  на  то,  что  перед  са¬
мым  отъездом  кто-то  вернул  свой  билет  на  «Монреаль»,  и  он
достался  Аксельроту,  который  едет  теперь  на  Мартинику.
 Я  отнюдь  не  выразил  своего  удивления  в  той  степени,  на  ко¬
торую  мне  давало  право  это  известие.  И  поскольку  ничего  луч:
шего  мне  в  голову  не  пришло,  я  утешил  его  такими  словами:
 —  Ну  что  вы  так  горюете?  Вы  избавились  от  него.  Ведь  вы
сами  говорили,  будто  он  с  детских  лет  подавлял  вашу  волю?  Те¬
перь  этому  пришел  конец.
 —  Да,  но  что  будет  с  нами?  А  вдруг  немцы  уже  завтра  зай¬
мут  устье  Роны?  Мне  раньше  чем  через  три  месяца  отсюда  не
выбраться  —  и  это  в  лучшем  случае.  До  того  времени  я  сто  раз
могу  погибнуть,  меня  могут  депортировать,  бросить  в  лагерь,  я
могу  превратиться  в  кучку  пепла  в  разбомбленном  городе.
 Я  продолжал  утешать  его:
 —  Это  может  случиться  с  каждым  из  нас.  В  конце  концов,
не  один  вы  останетесь  в  Марселе.
 И  как  ни  примитивно  звучали  мои  слова,  он  к  ним  прислу¬
шался  и  даже  оглянулся.
 Мне  кажется  бесспорным,  что  он  тогда  впервые  оглянулся  во¬
круг  себя.  И  впервые  осознал,  что  об  одиночестве  и  речи  быть  не
может;  впервые  услышал  старый  как  мир,  но  всегда  молодо  зву¬
чащий  хор  голосов,  которые  до  самой  гробовой  доски  не  пере¬
станут  давать  нам  советы,  морочить  голову,  ругать,  издеваться,
 331

поучать  и  утешать  нас  —  особенно  утешать.  Он  впервые  увидел
кромку  воды  и  фонари  у  причала.  Увидев  все  это  впервые,  он
понял,  что  есть  вещи,  которые  поддержат  его  в  беде.  И  вздохнул
с  облегчением.
 —  Не  исключено,  что  Аксельрот  так  торопился  еще  и  пото¬
му,  что  на  пароходе  едет  молодая  женщина,  за  которой  он  в  по¬
следнее  время  с  интересом  наблюдал.  Жена  Вейделя.  Ведь  сам
Вейдель,  как  вы  знаете,  решил  не  ехать.
 —  Еще  один,  который  не  едет!  —  сказал  я,  собрав  свою  волю
в  кулак.  —  Но  откуда  вам  это  известно?
 —  Известно,  и  все  тут,  —  сказал  он  равнодушно.  —  Виза  у
него  есть,  ио  ои  пе  едет.  В  этом  что-то  есть,  получить  визу  и  не
поехать  —  как  вы  считаете?  Это  на  него  похоже.  Он  всегда  по¬
ступал  не  так,  как  все.  Может  быть,  он  решил  не  ехать,  потому
что  его  оставила  жена?  Ее  время  от  времени  видели  здесь  с  дру¬
гим.  И  вот,  раз  все  оставили  его  в  беде  —  и  друзья,  и  жена,  и
даже  само  время,  —  он  решил  не  ехать.  Видите  ли,  он  не  из  тех
людей,  кто  борется  за  подобные  вещи.  Для  него  эта  игра  не
стоит  свеч.  Он  боролся  за  вещи  поинтереснее.
 Я  подавил  улыбку.
 —  За  что  же,  по-вашему,  он  боролся?
 —  За  каждое  слово,  за  каждое  предложение  родного  языка,
чтобы  его  маленькие,  иногда  чуть-чуть  запутанные  рассказы  ста¬
ли  бы  такими  ясными  и  простыми,  чтобы,  читая  их,  каждый  —
будь  то  ребенок  или  взрослый  —  мог  получить  радость.  Разве
это  не  значит  сделать  что-то  для  родины?  И  даже  если  юн,  вре¬
менно  оставшись  без  родных  и  друзей,  и  потерпит  поражение,
его  вины  в  этом  нет.  Он  решил  остаться  наедине  со  своими  рас¬
сказами,  которые  могут  ждать  своей  публикации  и  десять  лет,  и
сто.  Кстати,  я  только  что  его  видел.
 -  Где?
 —  Он  сидел  у  окна  в  кафе  на  Бельгийской  набережной.  Прав¬
да,  сказать,  что  я  видел  его,  будет  преувеличением.  Я  видел  га¬
зетный  лист,  за  которым  он  прятался.
 Он  приподнялся  и  выглянул  в  окно.
 —  Нет,  он  уже  ушел.  Но,  может  быть,  с  отъездом  жены  он  пе¬
рестанет  чуждаться  старых  знакомых,  и  мы  с  ним  встретимся.
 —  А  Паульхен?  —  спросил  я  просто  так,  чтобы  скрыть  свое
смятение.  —  Он  что,  тоже  уехал?  Ведь  он  как  будто  парень  лов¬
кий,  и  связи  у  него  немалые.
 Музыкант  улыбнулся.
 —  Их  оказалось  все  же  недостаточно,  чтобы  он  привел  с&ои
дела  в  порядок.  Визу  и  транзит  ему  могут  выдать  по  марсель¬
скому  документу  со  штампом  «Вынужденное  пребывание  в  Мар-
332

селе».  Но,  увы,  в  порту  никто  не  поставит  печать  на  документ,
где  указано,  что  его  обладатель  выдворяется  из  города.  А  имен¬
но  эту  бумажку  ему  придется  предъявить  в  порту.  -Паульхен  из
тех  людей,  кто  ни  уехать  по-человечески  не  может,  ни  остаться.
 VIII
 На  другое  утро  я  поднялся  к  Бинне.  В  состоянии  растерян¬
ности,  в  котором  я  пребывал,  я  совсем  забыл  о  них.  Мальчик
сидел  лицом  к  окну  и  готовил  уроки.  При  звуке  моего  голоса  он
быстро  повернулся  и  посмотрел  на  меня  широко  раскрытыми
глазами.  А  потом  бросился  ко  мне,  обнял  и  плакал,  плакал  без
конца.  Я  гладил  его  по  голове,  не  зная,  как  его  успокоить.  Во¬
шедшая  Клодин  сказала  мне:
 —  Он  думал,  что  ты  уехал.
 Мальчик  отступил  от  меня  на  шаг  и  сказал:
 —  Я  думал,  вы  все  уедете!
 —  Как  ты  мог  так  подумать?  Я  ведь  обещал  тебе,  что  не
уеду.
 Чтобы  добиться  окончательного  примирения,  я  пригласил  его
погулять  со  мной.  Мы  прогуливались  по  солнечной  стороне  Кан-
небьер,  и  между  нами  снова  возникла  былая  близость.  Мы  ре¬
шили  зайти  в  «Дриады».  Я  увидел  в  окно  ворота  мексиканского
консульства.  Под  неусыпным  оком  полиции  здесь  опять  толпи¬
лись  испанцы,  мужчины  и  женщины.  Я  попросил  официанта
принести  чернильницу  и  ручку  и  написал:  «Господин  Вейдель
поручил  мне  передать  вам  визу,  а  также  транзитную  визу,  вы¬
ездную  и  сумму  денег,  которую  он  взял  в  долг  на  дорогу.  Одно¬
временно  я  имею  честь  передать  вам  рукопись  и  прошу  пере¬
слать  ее  его  друзьям,  которые  сохранят  ее  в  целости  и  сохран¬
ности.  Она  не  закончена  по  той  же  причине,  которая  помешала
Вейделю  уехать».
 Я  сложил  все  документы  Вейделя  и  попросил  мальчика  отне¬
сти  их  в  мексиканское  консульство.  Пусть  скажет  там,  что  ка¬
кой-то  незнакомый  человек  поручил  ему  отнести  этот  пакет.
Я  видел,  как  он  перебежал  через  площадь  и  встал  в  очередь  за
испанцами.  Полчаса  спустя  он  вернулся.
 —  Ну,  что  он  сказал?  —  воскликнул  я  нетерпеливо.
 —  Он  рассмеялся  и  сказал:  «Этого  следовало  ожидать!»
 При  этом  известии  я  ощутил  досаду,  как  будто  маленький
консул,  едва  бросив  взгляд  в  мое  досье,  когда  я  впервые  пред¬
стал  перед  ним,  сразу  прочел  в  этой  книге  жизни  мою  судьбу.
 Когда  я  привел  мальчика  домой,  Бинне  встретил  меня  сло¬
вами:
 233

—  Франсуа  просил  передать  тебе  привет.
 —  Никакого  Франсуа  я  не  знаю,  —  ответил  я.
 —  Ошибаешься,  знаешь.  Помнишь,  ты  приходил  к  нему  с
маленьким  португальцем  в  Союз  моряков?  Он  помог  одному  нем¬
цу,  твоему  другу.  У  которого  нет  ноги.  Он  тоже  передает  тебе
привет,  добрался  до  места  он  удачно.  Он  благодарен  тебе.  И  ра¬
дуется,  что  попал  туда.  Там  живут  другие  народы,  новые,  мо¬
лодые.  Он  очень  рад,  что  смог  все  это  увидеть.  А  ты  должен
ждать  его  здесь.
 Взбивая  мыльную  пену  для  бритья,  Жорж  продолжал:
 —  Остаться  —  самое  правильное  решение  для  тебя.  Что  тебе
делать  там,  за  океаном?  Ты  наш.  Что  будет  с  нами,  то  будет  и
с  тобой.
 —  И  это  он  велел  передать  мне?  Это  тоже?  —  поразился  я.
 —  Глупости.  Это  тебе  говорю  я.  Мы  знаем  тебя,  и  все  так
считаем,  понимаешь,  все.
 IX
 Прошли  всего  одни  сутки  с  момента  отплытия  парохода,  ког¬
да  я  получил  письмо  от  Марселя.  Он  писал,  что  я  могу  приехать
на  ферму,  мой  приезд  даже  желателен,  так  как  начинаются  ве¬
сенние  работы.  Я  успокоил  мальчика  Клодин:  мой  отъезд  не
означает  разлуки,  ферма  совсем  недалеко  от  города,  я  часто  буду
их  навещать.
 Не  могу  сказать,  чтобы  деревенский  труд  был  мне  по  ду¬
ше  —  я  стопроцентный  горожанин.  Но  родственники  Марселя
оказались  такими  же  порядочными  людьми,  как  и  семейство
Биине  в  Париже.  Тяжелой  работой  они  меня  не  перегружают...
Деревушка  расположена  совсем  недалеко  от  моря,  на  отрогах
гор.  Я  там  живу  уже  несколько  недель.  Мне  они  кажутся  го¬
дами,  так  давит  на  меня  здешняя  тишина.  Я  написал  письмо
Ивонне  с  просьбой  прислать  мне  еще  один  пропуск  в  зону,  ибо
все  еще  действует  закон,  по  которому  для  перемены  места  жи¬
тельства  нужно  специальное  разрешение.  С  новыми,  действи¬
тельными  документами,  пошел  к  мэру.  Представился  беженцем
из  Саара,  который  провел  зиму  в  другом  департаменте,  а  сейчас
приехал  сюда  на  работу.  Он  принял  меня  за  дальнего  родствен¬
ника  Бинне.  Вот  так  и  вышло,  что  эта  семья,  весь  этот  народ
принял  меня  в  свой  дом.  Если  нацисты  доберутся  сюда,  меня
вместе  с  сыновьями  хозяина  фермы  отправят  на  принудительные
работы  или  депортируют.  Что  случится  с  ними,  случится  и  со
мной.  Нацистам  ни  за  что  не  распознать,  что  я  их  земляк.
Я  хочу  разделить  судьбу  приютивших  меня  людей,  какой  она
334

ни  окажется,  доброй  или  злой.  А  когда  начнется  Сопротивление,
мы  с  Марселем  возьмемся  за  оружие.  Мне  кажется,  что,  если  ме¬
ня  даже  и  убьют,  какая-то  моя  частичка  будет  продолжать  жить.
Это  потому,  что  я  слишком  хорошо  знаю  эту  страну,  ее  людей,
их  труд,  горы  Франции,  ее  персики  и  виноград.  А  если  кто-то
прольет  кровь  на  земле,  которую  он  знает  и  чувствует,  он  про¬
должает  жить  в  ней,  как  живут  в  ней  корни  срубленных  деревьев
и  кустов.
 Вчера  я  опять  приехал  в  Марсель,  привез  Клодин  немного
овощей  и  фрукты  для  мальчика.  Ведь  здесь  сейчас  и  луковицы
не  купишь.  Первым  делом  я  зашел  в  «Мон  Верту».  Слышал  там
портовые  сплетни,  которые  меня  больше  не  трогали.  При  этих
рассказах  у  меня  возникло  лишь  какое-то  смутное  воспомина¬
ние:  будто  очень-очень  давно  я  уже  слышал  нечто  подобное.  Но
тут  до  моего  сознания  дошла  весть  о  затонувшем  «Монреале».
Мне  казалось,  что  «Монреаль»  отошел  от  причала  в  древние,  не¬
запамятные  времена,  что  это  сказочное  судно  обречено  на  вечное
плавание,  оно  никогда  не  затонет,  но  никогда  и  не  войдет  ни
в  один  порт.  Но  известие  о  гибели  парохода  ничуть  не  мешало
целым  толпам  беженцев  вымаливать  билеты  на  следующий  па¬
роход.  Вскоре  эта  болтовня  настолько  мне  осточертела,  что  я
перебрался  сюда,  в  пиццарию.  Я  сел  спиной  к  двери  —  теперь
мне  некого  ждать.  Но  всякий  раз,  когда  открывалась  дверь,
я  вздрагивал,  как  я  ни  старался  заставить  себя  не  поворачивать¬
ся!  И  всякий  раз  вглядывался  в  новую  тень,  появлявшуюся  на
свежевыбеленной  стене  напротив.  А  вдруг  Мари  появится  здесь
вновь?  Разве  чудесный  случай  редко  спасал  потерпевших  круше¬
ние?  Размытые  контуры  тени  на  стене  еще  раз  обрели  плоть  и
кровь.  Я  смог  бы  спрятать  эту  тень  в  моей  собственной  комнатуш¬
ке  в  деревне,  где  она  еще  раз  пережила  бы  все  надежды  и  все
отчаяние,  отпущенное  нам,  живым.  Когда  лампа  покачивалась
или  когда  открывали  и  закрывали  дверь,  тень  на  стене  исчезала,
как  мираж.  И  тогда  я  видел  только  огонь  в  очаге,  на  который
мне  никогда  не  надоест  смотреть.  Я  представлял  себе,  что  жду
ее  и  тревожусь  о  ней,  как  всегда,  когда  сижу  за  этим  столом.
А  она  все  мечется  по  улицам  Марселя,  по  его  площадям  и  лест¬
ницам  в  домах,  по  гостиницам,  кафе  и  консульствам  —  ищет  лю¬
бимого  человека.  Ищет  и  ищет,  не  зная  покоя,  не  только  в  этом
городе,  но  и  во  всех  остальных  известных  мне  городах  Европы  и
даже  в  фантастических  городах  других  материков,  которые  мне
никогда  не  увидеть.  Скорее  я  устану  ждать  ее,  чем  она  переста¬
нет  искать  умершего  Вейделя.
 Перевод  с  немецкого  Е.  Факторовича

СОДЕРЖАНИЕ
 1. 	Е.  Эдигей.  ПАНСИОНАТ  НА  СТРАНДВЕГЕН  .... 	5
 2. 	А.  Зегерс.  ТРАНЗИТ 	149
 Под  редакцией:
 О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО
 Е.  Эдигей.  Пансионат  на  Страндвеген.  Польский  писатель
Ежи  Эдигей  рассказывает  о  поисках  военных  преступников  в  нейт¬
ральной  стране.
 А.  Зегерс.  Транзит.  Роман  классика  немецкой  литературы
знакомит  читателей  с  судьбой  беженцев-антифашистов  в  период
оккупации  Франции.
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
«Молодая  гвардия»,  1975  г.  336  стр.  1  р.  06  коп.
 Редактор-составитель  Э.  Хруцкий
 Обложка  Н.  Михайлова
 Рисунки  О.  Вуколова,  Н.  Михайлова
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  Н.  Михайлов
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  5/IX  1975  г.  Подписано  к  печати  14/XI  1975  г.
Формат  84ХЮ8!/з2.  Бумага  №  2.  Печ.  л.  10,5  (17,64).  Уч.-изд.
л.  21.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  р.  06  к.  Заказ  1614.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».
Адрес  издательства  и  типографии:  103030,  Москва,  К-30,
Сущевская,  21.
 336

Читайте  в  пятом  томе
■приложения  «ПОДВИГ»
произведения  советских  писателей:
Е.  Воробьев,  «Земля,  до  востре¬
бования»
и  К.  Симонов  «Пантелеев».