М. Мендельсон. Марк Твен — юморист и сатирик
Приключения Тома Сойера. Перевод Н.Дарузес
Приключения Гекльберри Финна. Перевод Н.Дарузес
РАССКАЗЫ
Рассказ о дурном мальчике. Перевод М.Абкиной
Журналистика в Теннесси. Перевод Н.Дарузес
Как я редактировал сельскохозяйственную газету. Перевод Н.Дарузес
Как меня выбирали в губернаторы. Перевод Н.Треневой
Правдивая история, записанная слово в слово, как я ее слышал. Перевод Н.Чуковского
Мак-Вильямсы и круп. Перевод Н.Дарузес
Рассказ коммивояжера. Перевод Э.Кабалевской
Укрощение велосипеда. Перевод Н.Дарузес
Похищение белого слона. Перевод П.Волжиной
Письмо ангела-хранителя. Перевод А.Старцева
Банковый билет в 1000000 фунтов стерлингов. Перевод Н.Дарузес
Человек, который совратил Гедлиберг. Перевод Н.Волжиной
Путешествие капитана Стормфилда в рай. Перевод В.Лимановской
Таинственный незнакомец. Перевод А.Старцева
Примечания М.Мендельсона, Н.Будавейг, С.Р.Брахман, А.Николюкина, М.Ф.Лорие, А.Старцева
Текст
                    Библиотека
всемирной литературы
Серия вторая * *
Литература XIX века


РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ БИБЛИОТЕКИ ВСЕМИРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Абашидзе И. В. Айтматов Ч. Алексеев М. П. Бажан М. П. Благой Д. Д. Брагинский И. С. Бровка П. У. Бурсов Б. И. Ванаг Ю. П. Гамзатов Р. Грабарь-Пассек М. Е. Грибанов Б. Т. Егоров А. Г. Елистратова А. А. Емельяников С. П. Жирмунский В. М. Ибрагимов М. Кербабаев Б. М. Конрад Н. И. Косолапов В. А. Лупан А. П. Любимов Н. М. Марков Г. М. Межелайтис Э. Б. Неупокоева И. Г. Нечкина М. В. Новиченко Л. Н. Нурпеисов А. К. Пузиков А. И. Рашидов Ш. Р. Реизов Б. Г. Самарин Р. М. Семпер И. X. Сучков Б. Л. Тихонов И. С. Турсун-заде М. Федин К. А. Федосеев П. Н. Ханзадян С. Н. Храпченко М. Б. Черноуцан И. С. Шамота Н. 3.
МАРК ТВЕН ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТОМА СОЙЕРА © ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГЕКЛЬБЕРРИ ФИННА РАССКАЗЫ ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО ИЗДАТЕЛЬСТВО «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» МОСКВА-1971
Вступительная статья И (Амер) М. Мендельсона Т 26 Иллюстрации 7-3-4 В. Горяева Подп. изд.
МАРК ТВЕН-ЮМ OP ИСТ И САТИРИК Можно предположить, что тем, кто возьмет в руки эту книгу, мно¬ гие из вошедших в нее сочинений Марка Твена уже давно знакомы. Но тут же необходимо сказать: перечитывая даже любимые произведе¬ ния о Томе Сойере и Геке Финне, а также лучше всего запомнившиеся рассказы Твена, мы почти обязательно обнаруживаем в уже известном нечто неожиданное, нечто новое, в как будто бы простом — довольно сложное. Наиболее ценные творения великого американского писателя сплошь и рядом оказываются — каждый раз, когда мы снова обращаемся к ним,— более содержательными, нежели они представлялись в прошлом (зачастую и более смешными, а иногда — более трагическими). Сэмюел Ленгхорн Клеменс, будущий Марк Твен (1835—1910), ро¬ дился в захолустной американской деревушке. В детстве он каждый день любовался самой большой рекой его родины — Миссисипи. И как бы несомый этим мощным потоком, он сделал частью своего «я» широ¬ чайшие просторы Соединенных Штатов Америки — от скромного поселка Ганнибал, где прошло его детство, до шумного Нового Орлеана. Где только не проживал писатель... В неуютной Неваде на севере страны и в южных штатах с их чудесной природой и варварскими рабовладель¬ ческими порядками, в Нью-Йорке на атлантическом побережье и в Сан- Франциско, расположенном у вод Тихого океана. Немало времени про¬ вел Твен за пределами США — он побывал не только в Европе и Азии, но и в Африке и Австралии. Хотя образ жизни Сэмюела Клеменса чем-то похож на образ жизни его коллег — американских писателей (он прошел типичные для литера¬ турного мира заокеанской страны «университеты» газетной работы — в качестве и журналиста и типографа), однако его путь в литературу был больше, чем у других, насыщен событиями, впечатлениями, много- 5
образными интересами. Выходец из семьи честного бедняка, недоучка, ибо еще в детстве он был вынужден зарабатывать на хлеб собственным трудом, Сэм в дальнейшем десятки раз проделал долгий путь вверх и вниз по Миссисипи (и не пассажиром в уютной каюте, а лоцманом). В молодости он участвовал в войне между Севером и рабовладельческим Югом (1861—1865), правда, недолго и не на той стороне, которая, как он понял потом, защищала правое дело. Много усилий посвятил Клеменс совершенно безуспешным поискам серебра и золота в мрачных пустынях на западе США. А позднее, уже став Марком Твеном, он на протяжении долгих лет переходил из одной газеты в другую — служил и репортером, и зарубежным корреспондентом, но чаще всего фельетонистом. На одной карикатуре столетней давности, изображающей известных американских «лекторов», читающих с эстрады собственные произведе¬ ния, Марк Твен представлен в костюме шута. Посетители таких «лек¬ ций», а заодно и читатели действительно по большей части восприни¬ мали Твена просто как комика, далеко не всегда заставляющего аудито¬ рию серьезно задуматься над сутью своих шуток. Марк Твен начинал свой путь в литературе как мастер лихого, не¬ редко бесшабашного юмора. Из-под пера писателя бесконечной чередой выходили смешные мистификации, пародии, гротескные зарисовки, рас¬ сказы, в основе которых были нелепо-комические ситуации. Изображая как-то городок, залитый светом южного солнца, Твен сказал, что в яркой белизне зданий было нечто веселое, даже «буйно¬ веселое». Таким буйным весельем были до краев наполнены его ран¬ ние — и не только ранние — произведения. Щедрая готовность писателя разбрасывать озорные шутки целыми пригоршнями, развешивать их гир¬ ляндами, делиться улыбками с любым человеком приносила — и продол¬ жает приносить — огромную радость людям. Восприняв лучшие традиции американского народного юмора сере¬ дины прошлого века, Твен порождал безудержное веселье нагнетанием не только невероятных преувеличений, но и не менее уморительных преуменьшений. Он смешил сочетанием важного и ничтожного, высокого и низменного, радовал сочными остротами в простонародном, нередко грубоватом духе, разоблачением псевдосерьезного, шаржированием, ма¬ териализацией метафор, фейерверком каламбуров. Влечение к эксцентричному, но в основе своей почти безобидному юмору, к улыбке скрытой или перерастающей в хохот, но едва ли раня¬ щей,— важнейшая особенность демократического творчества Марка Твена. Юморист, связанный с народом глубокими корнями, выражает ощу¬ щение, что в массе своей окружающие его люди обладают высокими
человеческими задатками. И душа юмориста полна любовью к людям. Творчеством своим он содействует укреплению душевного здоровья че¬ ловека, внутреннего его равновесия, его веры в свою жизнеспособ¬ ность. Едва ли существует необходимость подробно останавливаться на примерах забавных и беззаботных выдумок, которыми насыщены десят¬ ки и сотни сочинений Твена. Сошлемся хотя бы на архивеселую неле¬ пицу, возникающую в рассказе «Мои часы» — помните, как человек, часы которого начали сильно отставать, вдруг ощутил себя современни¬ ком египетских фараонов и захотел «посплетничать» с мумией на злобо¬ дневные темы? Казалось бы, в одном ряду с этим очаровательным, но едва ли глу¬ бокомысленным образцом «дикого юмора» находятся и те многочислен¬ ные сообщения, смешные своей абсурдностью, которые печатал в своем издании некий редактор (об этом повествуется в рассказе «Как я редак¬ тировал сельскохозяйственную газету»). Однако внимательный читатель легко обнаружит, что в сочинении «Как я редактировал сельскохозяйственную газету» Марк Твен высту¬ пает в ином качестве, нежели в рассказе «Мои часы». Он не просто шалит, не просто греет душу весельем. В этом рассказе его разухаби¬ стый юмор, как будто бы не претендующий ни на что серьезное, обора¬ чивается сатирой. Сатирические ноты иногда возникали даже в самых ранних фелье¬ тонах Твена. Но с годами такие краски в произведениях писателя все сгущались. Первая большая книга Твена, принесшая ему известность — «Простаки за границей» (1869),— представляла собою сочетание юмора и сатиры. Неистощимо изобретательный на анекдотические ситуации писа¬ тель вместе с тем внес в свое произведение немало откровенной или глубоко завуалированной иронии, насмешки, направленной против опас¬ ных противников — традиционных религиозных воззрений и профессио¬ нальных «божьих людей», против феодальных обычаев, существую¬ щих за пределами США, и наглого самодовольства столь многих аме¬ риканцев. Роман «Позолоченный век» (1874) был написан Твеном в соавтор¬ стве с мало похожим на него писателем — Ч. Уорнером. И этим объяс¬ няется весьма неровный характер книги. В ней есть главы, не лишенные оттенка сентиментальности, чувствуется привычное для американской литературы тех лет тяготение к «счастливым» концовкам. Но произведе¬ ние насыщено также пародиями на модные романы и традиционные ситуации, а главное — ядовито-саркастическими портретами жуликова¬ тых политиканов, заведомых воров, темных манипуляторов, задающих тон в столице США. 7
Новаторской и поистине великолепной страницей в творчестве Мар¬ ка Твена стали его «Приключения Тома Сойера» (1876). В основе пове¬ сти не комические трюки профессионального весельчака (хотя есть в ней и шутки, вызывающие смех) и даже не обличение затхлого быта амери¬ канской провинции (хотя в ряде мест книги чувствуется подтрунивание над этим бытом), а нечто почти невиданное у Твена раньше (да и вообще в литературе США). Важнейшая особенность «Приключений Тома Сойера» состоит в следующем: юмор становится в этом произве¬ дении средством реалистического раскрытия психологии человека (прежде всего детей), а одновременно и средством поэтизации жизни. Американское буржуазное литературоведение не прочь рассматри¬ вать образ Тома Сойера в плане (сколь ни странным это может пока¬ заться), близком к вульгарно-социологическому. В герое книги выпячи¬ ваются черты маленького дельца, он предстает своего рода миниатюр¬ ной «моделью» типичных американских бизнесменов. Разве не мечтает Том разбогатеть при помощи клада? Разве не ищет он выгоды от окраски забора? Разве не скупает он билетики, позволяющие завоевать почетное место в воскресной школе? Но не в расчетливости мальчика, конечно, ключ к чарам, которые таит в себе великое произведение Твена. Обаяние повести, добавим, определяется не только умением автора привлечь читателя описанием удивительных приключений героев. Книга о Томе — это рассказ об идил¬ лически счастливой, проникнутой поэзией жизни детей на лоне природы. То недоброе и опасное, что встречается на их пути, несет на себе печать условности, характерной для приключенческой литературы,— поэтому оно не пугает по-настоящему. С другой стороны, почти все бесспорно реалистичное, что есть в повести, связано с твеновским юмором и дает читателю тепло и радость. С безупречной правдивостью автор воспроизводит внутренний мир юных человеческих существ, которые еще не утратили душевной чисто¬ ты и поэтической прелести. Твен обладал гениальной способностью пони¬ мать детей, знал их характер, их психологию. Совершенно очевидно, что юмор в «Приключениях Тома Сойера» играет иную роль, нежели, скажем, в насыщенном до отказа комической утрировкой и отчасти сатирическом «Рассказе о дурном мальчике». Без юмора повесть о Томе звучала бы просто сентиментально и фальшиво. Именно юмор придает фигуре главного героя, а также и некоторым дру¬ гим персонажам истинность, душевную глубину. В повести воспевается прекрасная вольная жизнь, а смех, окрашенный лиризмом, задушевный юмор служат выражением любви к простым и добрым людям. Твен, разумеется, не был первым американским художником, который заста¬ вил юмор служить задаче утверждения ценности людей и прелести
жизни. Но присущий писателю гигантский талант юмориста-психолога и юмориста-поэта помог ему создать произведение необычайно большого эстетического значения. Парадоксально, что, сочиняя эту повесть, Твен исходил из недовольства современной американской действительностью. И все же его стремление изобразить, опираясь на воспоминания дет¬ ских лет, мир более счастливый, более радостный, чем тот, который он видел вокруг себя, позволило писателю создать книгу, в которой коми¬ ческое играет роль утверждающую. В повести ощущается несо¬ мненный налет романтизма, но это не лишает ее реалистической тональности. В исследованиях о жизни и творчестве Марка Твена, изданных в США, проводится ошибочная мысль, что идейный облик художника почти не менялся на протяжении всей жизни. Эта концепция может показаться на первый взгляд убедительной: писатель прожил всю жизнь в буржуазной Америке и воспринял многие из бытующих в ней взглядов. Но он был свидетелем немалых социальных сдвигов в родной стране, а это существенным образом сказалось и на его мировосприятии. Детство и ранняя молодость писателя пришлись на десятилетия, непосредственно предшествовавшие Гражданской войне 1861—1865 гг. Твен вырос в краю, где еще в какой-то мере сохранялись патриархаль¬ ные нравы, царили фермерские порядки и обычаи. На этой основе и возникли те идеализированные картины жизни в долине реки Мисси¬ сипи, которых так много в «Приключениях Тома Сойера». Однако подлинной творческой зрелости Марк Твен достиг уже после войны Севера и Юга, когда буржуазные устремления стали опре¬ делять образ мыслей и чувств миллионов американцев. В последние годы жизни в заметках, опубликованных до сих пор лишь частично, писатель довольно ясно охарактеризовал кардинальные перемены, кото¬ рые произошли в США во второй половине XIX в. Выразив убеждение, что в Ганнибале поры его детства не думали о деньгах, о богатстве, Твен декларировал, что открытие золота в Кали¬ форнии в середине прошлого столетия и «породило ту страсть к деньгам, которая стала господствовать сегодня» 1. Когда-то в США, по мысли писателя, существовала только крохотная кучка богачей. Но затем мил¬ лионеров стало больше, они объединялись и приобретали быстрорасту¬ щее влияние. И вот «калифорнийская болезнь обогащения», а заодно такие капиталисты, как, например, Гулд, «положили начало нравствен¬ ному гниению; это было самое ужасное, что случилось в Америке; они вызвали к жизни жажду богатства... появились,— продолжает Марк 1 Цитируется по книге: «Discussions of Mark Twain», Ed. by G. A. Cardwell, Boston, Heath, 1963, p. 99. 9
Твен,— Стандард ойл, Стальной трест и Карнеги... Морган создал объ¬ единения в области стали...». Уже в романе «Позолоченный век» были воспроизведены некоторые черты той новой Америки, которая открылась перед писателем в послед¬ ние десятилетия прошлого века. Гораздо больше сказал о ней Марк Твен в своем романе «Приключения Гекльберри Финна», хотя формально дей¬ ствие этой книги разворачивается в первой половине XIX в. Почти десятилетие ушло у Твена на создание «Приключений Гекль¬ берри Финна» (1885), романа, который, казалось, должен был стать лишь продолжением повести о Томе Сойере. Годы эти были наполнены труд¬ ными творческими поисками и мучительными сомнениями, но время не было потеряно зря. Писатель сказал еще одно новое слово в американ¬ ской литературе. Представление, будто книги о Томе и Геке — близнецы, неоправданно, как бы много общего ни было в этих произведениях. «Приключения Гекльберри Финна» — произведение многослойное и мпогокрасочное. Юмор Твена в этом крупном произведении снова транс¬ формируется. Основное звучание книги, в центре которой стоит Гек — раньше малозаметный товарищ Тома,— сатирическое. Именно теперь, с появлением этого романа, критический реализм в американской литературе достиг своего расцвета. Сатиричен (и одновременно страшен) образ отца Гека, бедняка, воспринявшего многочисленные пороки рабовладельческой, а вместе с тем и буржуазной Америки. Сатиричны образы «короля» и «герцога», в неутолимой алчности которых запечатлены определяющие особенности уже набравшего силы капиталистического общества США. Разумеется, «Приключения Гекльберри Финна» отнюдь не «чисто» сатирическое произведение. Главную роль в книге играют образы людей прекрасной души, образы самого Гека и его друга — негра Джима. Но если в «Приключениях Тома Сойера» положительным персонажам противостоят людишки ничтожные, лишенные реальной силы, то в «Приключениях Гекльберри Финна» основные герои вынуждены иметь дело с недругами, обладающими неоспоримой способностью творить зло большого социального значения. Таким образом, то черное, хищническое, бесчеловечное, что есть на свете, предстает в романе как вполне реальная сила, мешающая жить рядовым американцам, приносящая им горе, беды, несчастья. И все-таки не забудем, что черное дано в противопоставлении свет¬ лому. В общем настрое книги есть два начала: лирическое и сатириче¬ ское. «Приключения Гекльберри Финна» — величайшее произведение американской литературы, которое одновременно обличает зло темных 1 Цитируется по книге: Н. N. Smith, М. Twain’s Fable of Progress, New Brunswick, N. J., Rutgers University Press, 1964, pp. 93— 94. 10
сил и воспевает духовную красоту, воплощенную в конкретных и вполне реалистических человеческих образах. Марк Твен является — вместе с Уитменом — основоположником реа¬ листического направления в литературе США девятнадцатого столетия. Но в романе о Геке он выступает не только как противник романтизма в американской литературе, но и как писатель, в творчестве которого реализм и романтические тенденции переплетаются, слиты в одно целое. Значение образа Гека, одного из величайших образов, когда-либо созданных американскими писателями, столь огромно, что Хемингуэй имел полное основание отметить уникальную ценность книги о Гекль- берри Финне, сказав, что современная литература США «вышла из одной книги Марка Твена, которая называется «Гекльберри Финн». Реакцион¬ ное твеноведение потратило очень много усилий в своих попытках извра¬ тить истинный характер этого героя. В буржуазных исследованиях часто игнорируют реальный смысл того инстинктивного преклонения Гека перед народной жаждой свободы, которое заставляет его стать, несмотря на все сомнения и трудности, единомышленником негра Джима, когда тот пытается разорвать узы рабства. Вот почему некоторые зарубежные критики выступают, например, апологетами не очень удачной концовки романа, в которой автор, неоправданно возвращаясь к тенденциям, про¬ скальзывающим кое-где в «Приключениях Тома Сойера», изображает Тома бездушным искателем традиционных романтических забав, а Гека — оруженосцем своего более активного друга, вовсе лишенным самостоятельности. Ведь такой поворот в заключительной части книги несколько приглушает страстное свободолюбивое звучание основных глав произведения. Некоторые американские буржуазные литературоведы рисуют Гека человеком, столь отягощенным требованиями человеческой совести, что якобы единственное его желание — освободиться от всяких этических соображений, вовсе позабыть о мучительном голосе совести. Подобные мудрствования не просто противоречат вполне очевидному содержанию романа. Их задача тоже заключается в том, чтобы «очистить» произве¬ дение, принадлежащее к числу самых замечательных в истории амери¬ канской художественной прозы, от заложенной в нем великой мораль¬ но-общественной идеи, а заодно вообще подорвать значение нравствен¬ ного начала, присущего всякой большой литературе. Однако, перечитывая «Приключения Гекльберри Финна», чаще всего с волнением останавливаешься как раз на тех страницах книги, где раскрыта борьба противоречивых тенденций в душе героя: привыч¬ ного для его окружения примиренческого отношения к рабству и вообще 1 Эрнест Хемингуэй, Собр. соч., т. 2, «Зеленые холмы Афри¬ ки», изд-во «Художественная литература», М. 1968, стр. 306. 11
к насилию над людьми и присущего юноше инстинктивного желания бросить вызов несправедливости, существующей в американском обще¬ стве. Борьба эта показана с большой экспрессией и психологической убе¬ дительностью, в частности, потому, что рассказ о ней окрашен как сатирическими, так и несатирическими эмоциями. Например, Гек часто показан искренним, вполне правдоподобным поклонником ложных, тра¬ диционных для Юга США, воззрений на рабство. Однако иногда его зави¬ симость от привычных антинегритянских взглядов изображена в гро¬ тескно-гипертрофированном виде, дабы фальшь их проступала с особен¬ ной выпуклостью. Гек предстает перед читателем как человек, который согласен пожертвовать собой во имя свободы Джима, во имя добра. Знаменитые слова Гека о том, что он скорее отправится в ад (а ведь мальчик вполне верит в существование преисподней), нежели предаст своего друга негра,— это вызов жестоким законам страны и несправедливым учениям церкви. Для миллионов читателей роман «Приключения Гекльберри Финна» еще долго будет служить не только несравненным образцом реалистического мастерства в создании психологических порт¬ ретов, но и неувядающим примером произведения, пронизанного духом преданности интересам угнетенных. Отметим попутно: не следует думать, что усиливавшемуся проник¬ новению Марка Твена в сферы сатиры — по мере развития его жизнен¬ ного опыта — сопутствовал решительный отказ писателя от юмористики, доброй, ласковой, полной тепла. И в книге о Геке, и в более поздних про¬ изведениях Твена, в которых еще более едко высмеиваются пороки со¬ временного общества, есть немало пассажей, цель которых прежде всего порадовать читателя шуткой, веселым каламбуром. Смешные эпизоды зачастую помогают автору усиливать обличительный смысл его произ¬ ведений. Вообще юмор и сатира предстают в творчестве Твена в самых различных сочетаниях, взаимно обогащаясь, приобретая — в результате взаимопроникновения — неожиданные качества, переливаясь необычай¬ ными, поражающими читателя красками. Со времени создания книги о Геке и Джиме, вынужденных сущест¬ вовать в мире стяжательских интересов и устремлений, у Марка Твена все упорнее назревало ощущение, что установившийся в США порядок вещей не только совершенно неоправдан, позорен, но что — уже в силу данного обстоятельства — он не может существовать вечно. В тесной связи с этим у сатирика возник повышенный интерес к судьбам трудящихся (в том числе наемных рабочих) в современном «цивилизованном» обществе. Возникла тяга к сатире более суровой, уничтожающей, полной ярости, дающей синтетическое представление о социальной действи¬ тельности. Писатель стал развивать такие формы сатирической литературы, которых раньше не ведал или которым уделял мало внимания. Это и по¬ 12
литический памфлет, насыщенный злой иронией и позволяющий на основе немногих конкретных фактов общественного бытия сделать самые мрачные выводы о современном буржуазном строе в целом. Это и алле¬ горическое повествование, сочетающее сатирический показ социальных уродств с пессимистическими мыслями насчет «природы» и возможно¬ стей человека, как такового. Наконец, из-под пера писателя появляются наброски фантастических картин будущего, в основе которых лежит убеждение в беспросветности дальнейшей судьбы американского соб¬ ственнического общества. Заключительные десятилетия XIX в. были для Твена временем поистине мучительных раздумий, а заодно и нередких творческих неудач, во многом связанных с неспособностью до конца разобраться в причи¬ нах нарастающего ухудшения условий жизни народа. Но и в эти труд¬ нейшие годы писатель создал ряд значительных художественных произ¬ ведений. В их числе — роман «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» (1889), герой которого презирал и ненавидел феодальную тира¬ нию, господствовавшую в далеком прошлом, священнослужителей, рыца¬ рей, помещиков, составлявших верхушку английского общества много столетий тому назад, во времена короля Артура. Но он же в конце концов сумел понять, что и в буржуазной Америке конца XIX в. трудо¬ вому люду приходится отнюдь не сладко. В романе подчеркнуто, в част¬ ности, трагическое обстоятельство: народ становится беспомощной жерт¬ вой правящего класса, не понимая, сколь велики потенции, заложенные в нем и необходимые для отпора эксплуататорскому меньшинству. В вось¬ мидесятых годах была написана также речь «Рыцари труда» — новая династия». Хотя Твен мало знал о марксизме и его представления о со¬ циализме и коммунизме были во многом совершенно ошибочными, он все же гениально предугадал неизбежность прихода к власти «дина¬ стии» рабочих на смену «династиям» королей и капиталистов. Включенный в этот том рассказ «Человек, который совратил Гедли¬ берг» (1899) позволяет довольно ясно судить, сколь изменилось к концу жизни писателя его восприятие капиталистического общества. Антибур¬ жуазное начало подспудно присутствовало даже в таких твеновских рас¬ сказах, как «Рассказ коммивояжера» или «Роман эскимосской де¬ вушки», где показана относительность понятия богатства, где высмеяно всяческое накопительство. Враждебные собственническим интересам настроения чувствовались не только в «Приключениях Гекльберри Финна», но и в романе «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». В сатирическом рассказе о городке Гедлиберге есть нечто новое. Безнравственная и антинародная сущность безудержного буржуазного стяжательства представлена здесь не в виде подтекста, не в иносказа¬ тельной форме; она запечатлена даже не на примере поступков отдель¬ ного человека, отдельных лиц. Перед нами притча, смысл которой выра¬ 13
жен резко, прояснен до конца, не оставляя места сомнениям, двойствен¬ ным толкованиям, смягчающей трактовке. Когда-то в творчестве Твена символом Америки служил городок Сент-Питерсберг — там-то и прославился Том Сойер своими приключе¬ ниями. А это была Америка, еще не утратившая своей привлекательно¬ сти. Как изменились Соединенные Штаты к концу века! Твен изобразил воплощением современной Америки городок Гедлиберг, в котором задают тон бесчестные, фальшивые, отвратительные дельцы. «Аристократия» Гедлиберга — сплошь мошенники и воры, которые готовы протянуть руки к любым деньгам, какими бы нечистыми способами их ни при¬ шлось добывать. В сатире Твена теперь все больше жесткого сарказма, в его произведениях возникают беспощадно злые, неистовые интонации. Писателю, который еще в молодости с тревогой ощутил, что его родина перестает быть страной доброжелательных фермеров, что в ней бешеными темпами растет индустрия, а заодно и жестокая власть тех, кому принадлежат все эти фабрики, заводы, банки, суждено было к концу жизни увидеть превращение США в империалистическую дер¬ жаву. Марк Твен стал свидетелем захватнической войны американцев против Испании (1898), а затем и порабощения филиппинского народа. Преступления американской военщины на Филиппинских островах вы¬ нудили Твена поставить под сомнение не только моральный облик пра¬ вителей страны, но и ценность всей так называемой американской циви¬ лизации. Открыто объявив себя антиимпериалистом, писатель создал в на¬ чале XX в. десятки произведений, в которых поработители туземных народов и милитаристы — американские, английские и прочие — изобра¬ жены с ядовитой издевкой. Со всею мощью своего всепобеждающего темперамента Твен проклял ту наполненную кровью купель, из которой вышел империализм США. В его произведениях чувствуется желание истребить злодеев, недругов народа при помощи единственного доступ¬ ного ему оружия — всеуничтожающего смеха. Твен писал, что подо¬ рвать ложь можно лишь при помощи смеха — ведь «перед смехом ни¬ что не устоит» И в произведениях последних лет его жизни было все больше сатирического смеха, который не дает пощады, смеха, который бьет прямо в цель. Рассказы, памфлеты, притчи, созданные Твеном в этот период, были произведениями борца, не утратившего ни остроты зрения, ни способности наносить сокрушительные удары. 1 Марк Твен, Собр. соч. в 12-ти томах. «Таинственный незна¬ комец», т. 9, Гослитиздат, М. 1961, стр. 667. 14
Одно из самых крупных и сильных творений Твена, относящихся к концу его жизни,— повесть «Таинственный незнакомец». Действие повести разворачивается в средневековой Австрии. Но нет никаких сомнений: писатель создал аллегорическое, произведение, рас¬ сказывающее об американской современности. Трагическая деграда¬ ция родины писателя запечатлена в «Таинственном незнакомце» с еще большей решительностью и настойчивостью, в еще более устра¬ шающей форме, нежели в рассказе «Человек, который совратил Гедли- берг». Перед нами возникает мир, в котором правит сатана, мир, где именно его желания определяют ход событий, где все сущее — результат воли всемогущего и лишенного совести дьявола. А люди, каковы бы ни были их нравственные качества, жалки и ничтожны. Такое восприятие жизни Твеном объяснялось не только личными невзгодами, которые выпали тогда на долю сатирика,— болезнями, смертью родных и денежными затруднениями. Дело было прежде всего в том, что писатель, потрясенный до глубины души злодеяниями импе¬ риалистических держав, неслыханно возросшей и пагубной властью чистогана в американском обществе, а также явной неспособностью, как ему казалось, народных масс дать отпор силам зла, не мог не глядеть на мир с горестным чувством. А поскольку Твен не обладал вполне ясным представлением о ходе и смысле исторического развития, ему и начинало нередко казаться, будто бы во всем дурном повинна сама сущ¬ ность человека — его убогое «естество», его извечная духовная сла¬ бость и нравственная нищета. Все это достаточно отчетливо ощущается в «Таинственном незна¬ комце». Но в этой повести, наряду с мизантропическими философскими раздумьями, привлекают внимание также и вполне очевидные сатириче¬ ские обличения реальной сути денег и империалистических войн. Золото, подчеркивает Твен, «блещет позорным румянцем», а завоеватель никогда «не начинал войну с благородной целью». Зачинатели захватнических, империалистических войн вызывают у писателя испепеляющую ярость. Вся капиталистическая цивилизация зачастую представляется ему источником несчастий, бед, трагедий для обыкновенного человека, для труженика. Было время, когда цивилизация XIX в. казалась писателю иной — достойной, благородной. В неопубликованном предисловии Твена к ро¬ ману «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» есть, например, такие слова: «Если кто-либо склонен осуждать нашу современную циви¬ лизацию, что ж, помешать этому нельзя, но неплохо иногда провести сравнение между ней и тем, что делалось на свете раньше, а это должно успокоить и внушить надежду» 1 Цитируется по книге: R. В. Salomon, Twain and the Image of History, New Haven, Yale University Press, 1961, p. 103. 15
Не случайно, однако, писатель так и не напечатал свое предисло¬ вие. Вскоре после издания романа о янки Марк Твен стал отзываться о современной цивилизации весьма скептически. Можно и должно ска¬ зать даже гораздо сильнее: буржуазная цивилизация начала вызывать у Твена, так любившего технику, явное отвращение. Ибо она, по мнению писателя, подминает человека, уродует его. С этим-то и сопрягаются те полные крайнего раздражения характеристики, которые он дает теперь «человеческой расе», роду человеческому. Но действительно ли писатель стал питать ненависть ко всем лю¬ дям, а также к созданиям их рук и мозга? Есть все основания в этом усомниться. Гнев Твена, в конечном счете, обращен не против человека как такового, а против властителей жизни в США, превративших страну в центр злодеяний и эксплуатации. Ненависть Твена — это ненависть к капиталистам, использующим успехи цивилизации для того, чтоб нести жителям колониальных стран, американским неграм и беднякам любого цвета кожи угнетение, тяжелый труд, болезни и смерть. Среди твеновских произведений, написанных в первом десятилетии XX в., есть много памфлетов. Каждый из них был вызван к жизни кон¬ кретными — и мрачнейшими — обстоятельствами социальной жизни страны, фактами империалистической политики. Твен бичует американ¬ ских миссионеров — агентов милитаризма («Человеку, Ходящему во Тьме»), рассказывает о трагической судьбе чернокожих в США («Соеди¬ ненные Линчующие Штаты»), с презрительным смехом рисует русского самодержца («Монолог царя»), пригвождает к позорному столбу убийцу тысяч и тысяч туземцев Африки («Монолог короля Леопольда в защиту его владычества в Конго»). В этих и других антиимпериалистических памфлетах возникает бесконечное множество остроумнейших ходов, ко¬ торые свидетельствуют о неисчерпаемой сатирической изобретательности писателя, о том, что он является в американской литературе достойным продолжателем бессмертных традиций Свифта. И Твен не только предает анафеме тех или иных политиков, ответ¬ ственных за захватнические действия империалистических держав,— он зачастую вскрывает первоосновы общественного порядка, сделавшего возможными эти чудовищные явления. Остановимся, например, на памфлете «В защиту генерала Фансто¬ на». Это произведение представляет собою полное неожиданных ирониче¬ ских выпадов обличение изощренного аморализма реального американ¬ ского генерала Фанстона. Но Твен не ограничивается этим. При посред¬ стве серии причудливых и дерзких парадоксальных поворотов автор приводит читателя к мысли, что центральный персонаж произведения не просто монстр, а плоть от плоти военщины США, живое воплощение 16
коварства и жестокости всей когорты империалистических хищников. Поток остроумных и едких сопоставлений позволяет Твену убедить нас: в Америке уже установил свое господство «фанстонизм», то есть широко разветвленная система, в основе которой — низкий обман, гнуснейшее предательство, готовность убивать тех, кому пожимаешь руку, кто спа¬ сает тебя от голода. «Фанстонизм» стал в США основой не только под¬ готовки военных кадров, но и «воспитания» молодежи в целом. Преступления американских империалистов заставили Марка Твена задуматься: куда в конце концов приведет его родину та дорога, на кото¬ рую она вступила на рубеже XIX и XX веков. Среди сочинений сатирика, созданных им в последние годы жизни и известных нам только в отрывках, есть наброски своего рода фантасти¬ ческих или, вернее, сатирико-фантастических рассказов, в которых дано синтетическое представление о том, что ждет Америку в будущем. Вели¬ кий сатирик поставил себе задачу предостеречь современников об опас¬ ности, к которой может привести дальнейшее усиление в США власти монополий и военщины. Этой теме посвящены и лучшие произведения современных писателей-фантастов США (влияние Твена здесь явно ощу¬ щается). Марк Твен угадал (и это было идейно-художественным открытием огромного значения), что жадность империалистов может привести к полному уничтожению всех демократических институтов в США, к пре¬ вращению страны в своего рода деспотическую монархию. Об этом гово¬ рится, например, в незаконченном произведении, получившем назва¬ ние: «Два фрагмента из запрещенной книги, озаглавленной «Взгляд на историю, или Общий очерк истории». Здесь прямо сказано, что «Вели¬ кую республику», то есть США, невозможно спасти, поскольку в стране восторжествовал «торгашеский дух» и каждый стал «патриотом» лишь «собственного кармана». В результате «правительство окончательно попало в руки сверхбогачей», а это значит, что хозяином, диктатором Америки в состоянии стать любой ловкий, своекорыстный демагог. Твен создает образ такого недруга простого народа, притворяюще¬ гося выразителем его воли. Демагог (он когда-то был сапожником и пре¬ тендует на «демократизм») в конце концов и устанавливает в США мо¬ нархию. В результате гибнет то, что для писателя служило наиболее очевидным свидетельством превосходства его родины— этой респуб¬ лики — над странами Европы, где еще до сих пор существуют короли и монархи. Америка, по Твену, становится такой же тиранией, как и любое другое государство мира, где царит феодальный уклад, где сохра¬ нился «старый режим». Сатирическую окраску этому произведению (вернее, серии набро¬ сков для него — нам еще неизвестно, что именно собирался писатель создать из отдельных пассажей) придает, в частности, то обстоятельство, 17
что «Запрещенная книга» задумана как повествование, которое ведет человек будущего, рассказывающий о прошлом, то есть прежде всего об Америке начала XX в. И вот читатель узнает, что все завоевания американской демократии давным-давно утрачены, а в США наступили дни черной реакции. Многозначительный факт: началом конца демократии в США, в изо¬ бражении писателя, становится именно превращение его родины в империалистическую державу. Итак, былые иллюзии Твена таяли все быстрее, а его сатира при¬ обретала новый размах, новую мощь. Писатель теперь высмеивает не только отдельные недостатки и уязвимые стороны буржуазного обще¬ ства — он дает понять, что развитие капиталистической цивилизации завело американское общество в политический и нравственный тупик. Разбиты, разрушены все надежды на благополучное развитие аме¬ риканской демократии, на ее поступательное движение, движение впе¬ ред. В одной из записных книжек сатирика появляется страшное пред¬ положение, что еще до конца XX в. в США будет установлена власть инквизиции и наступит «век тьмы». А это значит, что поре успешного развития науки и техники в Америке придет конец. Между тем Европа, добавляет писатель, станет республиканской, а именно там наука до¬ стигнет процветания. Хотя Твен почти всегда отзывался с насмешкой о церковниках, о религиозных догмах, в конце жизни он стал выражать свои атеистиче¬ ские взгляды даже резче прежнего (например, в «Письмах с земли» или в «Путешествии капитана Стормфилда в рай»). Для этого были свои при¬ чины — в боге писатель все чаще видел теперь символ установившихся на свете неправедных порядков. Твен уже весьма широко известен как блистательный юморист, который внес в сокровищницу мировой литературы вклад огромной эсте¬ тической ценности. Но еще не получил должного признания не менее важный факт: он был также одним из величайших сатириков, до¬ стойных занять место рядом со Свифтом. Показывая в сатирически утри¬ рованном, нередко гротескном виде реальные уродства капиталистиче¬ ского строя, Марк Твен с замечательной и предельной ясностью дал понять: образ жизни, основой которого является скопидомство, стяжа¬ тельство, алчность, лишен будущего, обречен. Необходимы иные дороги, иные цели, иные горизонты. М. МЕНДЕЛЬСОН
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТОМА СОЙЕРА Моей жене с любовью посвящаю эту книгу
ПРЕДИСЛОВИЕ Большая часть приключений, о которых рассказано в этой книге, взяты из жизни: одно-два пережиты мною самим, остальные мальчиками, учившимися вместе со мной в школе. Гек Финн списан с натуры, Том Сойер также, но не с одного оригинала — он представляет собой комбинацию черт, взятых у трех мальчиков, которых я знал, и потому принадлежит к смешанному архитектурному ордеру. Дикие суеверия, описанные ниже, были распространены среди детей и негров Запада в те времена, то есть тридцать — сорок лет тому назад. Хотя моя книга предназначена главным образом для раз¬ влечения мальчиков и девочек, я надеюсь, что ею не побрез¬ гуют и взрослые мужчины и женщины, ибо в мои планы вхо¬ дило напомнить им, какими были они сами когда-то, что чув¬ ствовали, думали, как разговаривали и в какие странные аван¬ тюры иногда ввязывались. Автор Хартфорд, 1876 \ 21
ГЛАВА I — Том! Ответа нет. — Том! Ответа нет. — Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка! Том, где ты? Ответа нет. Тетя Полли спустила очки на нос и оглядела комнату по¬ верх очков, затем подняла их на лоб и оглядела комнату из-под очков. Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка; это были парадные очки, ее гордость, приобретенные для красоты, а не для пользы, и что- нибудь разглядеть сквозь них ей было так же трудно, как сквозь пару печных заслонок. На минуту она растерялась, потом ска¬ зала — не очень громко, но так, что мебель в комнате могла ее слышать: — Ну погоди, дай только до тебя добраться... Не договорив, она нагнулась и стала тыкать щеткой под кровать, переводя дыхание после каждого тычка. Ока не из¬ влекла оттуда ничего, кроме кошки. — Что за ребенок, в жизни такого не видывала! Подойдя к открытой настежь двери, она остановилась на пороге и обвела взглядом свой огород — грядки помидоров, за¬ росшие дурманом. Тома не было и здесь. Тогда, возвысив го¬ лос, чтобы ее было слышно как можно дальше, она крикнула: — То-о-ом, где ты? За ее спиной послышался легкий шорох, и она огляну¬ лась — как раз вовремя, чтобы ухватить за помочи мальчишку, пока он не прошмыгнул в дверь. 23
— Ну так и есть! Я и позабыла про чулан. Ты что там делал? — Ничего. — Ничего? Посмотри, в чем у тебя руки. И рот тоже. Это что такое? — Не знаю, тетя. — А я знаю. Это варенье — вот что это такое! Сорок раз я тебе говорила: не смей трогать варенье — выдеру! Подай сюда розгу. Розга засвистела в воздухе,—казалось, что беды не мино¬ вать. — Ой, тетя, что это у вас за спиной?! Тетя обернулась, подхватив юбки, чтобы уберечь себя от опасности. Мальчишка в один миг перемахнул через высокий забор и был таков. Тетя Полли в первую минуту опешила, а потом добродуш¬ но рассмеялась: — Вот и поди с ним! Неужели я так ничему и не выучусь? Мало ли он со мной выкидывает фокусов? Пора бы мне, кажет¬ ся, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак. Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам». Но ведь, господи ты боже мой, он каждый день что-нибудь да при¬ думает, где же тут угадать. И как будто знает, сколько време¬ ни можно меня изводить; знает, что стоит ему меня рассме¬ шить или хоть на минуту сбить с толку, у меня уж и руки опу¬ скаются, я даже шлепнуть его не могу. Не выполняю я своего долга, что греха таить! Ведь сказано в Писании: кто щадит младенца, тот губит его. Ничего хорошего из этого не выйдет, грех один. Он сущий чертенок, знаю, но ведь он, бедняжка, сын моей покойной сестры, у меня как-то духу не хватает на¬ казывать его. Потакать ему — совесть замучит, а накажешь — сердце разрывается. Недаром ведь сказано в Писании: век че¬ ловеческий краток и полон скорбей; думаю, что это правда. Нынче он отлынивает от школы; придется мне завтра наказать его — засажу за работу. Жалко заставлять мальчика работать, когда у всех детей праздник, но работать ему всего тяжелей, а мне надо исполнить свой долг — иначе я погублю ребенка. Том не пошел в школу и отлично провел время. Он еле успел вернуться домой, чтобы до ужина помочь негритенку Джиму напилить на завтра дров и наколоть щепок для растоп¬ ки. Во всяком случае, он успел рассказать Джиму о своих по¬ хождениях, пока тот сделал три четверти работы. Младший (или, скорее, сводный) брат Тома, Сид, уже сделал все, что ему 24
полагалось (он подбирал и носил щепки): это был послушный мальчик, не склонный к шалостям и проказам. Покуда Том ужинал, при всяком удобном случае таская из сахарницы куски сахару, тетя Полли задавала ему разные каверзные вопросы, очень хитрые и мудреные,— ей хотелось поймать Тома врасплох, чтобы он проговорился. Как и многие простодушные люди, она считала себя большим дипломатом, способным на самые тонкие и таинственные уловки, и полага¬ ла, что все ее невинные хитрости — чудо изворотливости и лу¬ кавства. Она спросила: — Том, в школе было не очень жарко? — Нет, тетя. — А может быть, очень жарко? — Да, тетя. — Что ж, неужели тебе не захотелось выкупаться, Том? У Тома душа ушла в пятки — он почуял опасность. Он недоверчиво посмотрел в лицо тете Полли, но ничего особенного не увидел и потому сказал: — Нет, тетя, не очень. Она протянула руку и, пощупав рубашку Тома, сказала: — Да, пожалуй, ты нисколько не вспотел.— Ей приятно было думать, что она сумела проверить, сухая ли у Тома ру¬ башка, так, что никто не понял, к чему она клонит. Однако Том сразу почуял, куда ветер дует, и предупредил следующий ход: — У нас в школе мальчики обливали голову из колодца. У меня она и сейчас еще мокрая, поглядите! Тетя Полли очень огорчилась, что упустила из виду такую важную улику. Но тут же вдохновилась опять. — Том, ведь тебе не надо было распарывать воротник, что¬ бы окатить голову, верно? Расстегни куртку! Лицо Тома просияло. Он распахнул куртку — воротник был крепко зашит. — А ну тебя! Убирайся вон! Я, признаться, думала, что ты сбежишь с уроков купаться. Так и быть, на этот раз я тебя прощаю. Не так ты плох, как кажешься. Она и огорчилась, что проницательность обманула ее на этот раз, и радовалась, что Том хоть случайно вел себя хорошо. Тут вмешался Сид: — Мне показалось, будто вы зашили ему воротник белой ниткой, а теперь у него черная. — Ну да, я зашивала белой! Том! 25
Но Том не стал дожидаться продолжения. Выбегая за дверь, он крикнул: — Я это тебе припомню, Сидди! В укромном месте Том осмотрел две толстые иголки, вко¬ лотые в лацканы его куртки и обмотанные ниткой: в одну игол¬ ку была вдета белая нитка, в другую — черная. — Она бы ничего не заметила, если бы не Сид. Вот черт! То она зашивает белой ниткой, то черной. Хоть бы одно что- нибудь, а то никак не уследишь. Ну и отлуплю же я Сида. Бу¬ дет помнить! Том не был самым примерным мальчиком в городе, зато очень хорошо знал самого примерного мальчика — и терпеть его не мог. Через две минуты, и даже меньше, он забыл все свои не¬ счастия. Не потому, что эти несчастия были не так тяжелы и горьки, как несчастия взрослого человека, но потому, что но¬ вый, более сильный интерес вытеснил их и изгнал на время из его души,— совершенно так же, как взрослые забывают в вол¬ нении свое горе, начиная какое-нибудь новое дело. Такой но¬ винкой была особенная манера свистеть, которую он только что перенял у одного негра, и теперь ему хотелось поупражняться в этом искусстве без помехи. Это была совсем особенная птичья трель — нечто вроде за¬ ливистого щебета; и для того чтобы она получилась, надо было то и дело дотрагиваться до нёба языком,— читатель, верно, пом¬ нит, как это делается, если был когда-нибудь мальчишкой. При¬ ложив к делу старание и терпение, Том скоро приобрел необхо¬ димую сноровку и зашагал по улице еще быстрей,— на устах его звучала музыка, а душа преисполнилась благодарности. Он чувствовал себя, как астроном, открывший новую планету,—и без сомнения, если говорить о сильной, глубокой, ничем не омраченной радости, все преимущества были на стороне маль¬ чика, а не астронома. Летние вечера тянутся долго. Было еще совсем светло. Вдруг Том перестал свистеть. Перед ним стоял незнакомый мальчик чуть побольше его самого. Приезжий любого возраста и пола был редкостью в захудалом маленьком городишке Сент- Питерсберге. А этот мальчишка был еще и хорошо одет — по¬ думать только, хорошо одет в будний день! Просто удивитель¬ но. На нем были совсем новая франтовская шляпа и нарядная суконная куртка, застегнутая на все пуговицы, и такие же но¬ вые штаны. Он был в башмаках — это в пятницу-то! Даже гал¬ стук у него имелся — из какой-то пестрой ленты. И вообще вид 20
у него был столичный, чего Том никак не мог стерпеть. Чем дольше Том смотрел на это блистающее чудо, тем выше он за¬ дирал нос перед франтом-чужаком и тем более жалким казался ему его собственный костюм. Оба мальчика молчали. Если дви¬ гался один, то двигался и другой — но только боком, по кругу; они все время стояли лицом к лицу, не сводя глаз друг с друга. Наконец Том сказал: — Хочешь, поколочу? — А ну, попробуй! Где тебе! — Сказал, что поколочу, значит, могу. — А вот и не можешь. — Могу. — Не можешь! — Могу. — Не можешь! Тягостное молчание. После чего Том начал: — Как тебя зовут? — Не твое дело. — Захочу, так будет мое. — Ну так чего ж не дерешься? — Поговори еще у меня, получишь. — И поговорю, и поговорю — вот тебе. — Подумаешь, какой выискался! Да я захочу, так одной левой рукой тебя побью. — Ну так чего ж не бьешь? Только разговариваешь. — Будешь дурака валять — и побью. — Ну да — видали мы таких. — Ишь, вырядился! Подумаешь, какой важный! Еще и в шляпе! — Возьми да сбей, если не нравится. Попробуй сбей — тогда узнаешь. — Врешь! — Сам врешь! — Где уж тебе драться, не посмеешь. — Да ну тебя! — Поговори еще у меня, я тебе голову кирпичом про¬ ломлю! — Как же, так и проломил! — И проломлю. — А сам стоишь? Разговаривать только мастер. Чего ж не дерешься? Боишься, значит? — Нет, не боюсь. — Боишься! 27
— Нет, не боюсь. — Боишься! Опять молчание, опять оба начинают наступать боком, ко¬ сясь друг на друга. Наконец сошлись плечо к плечу. Том сказал: — Убирайся отсюда! — Сам убирайся! — Не хочу. — И я не хочу. Каждый стоял, выставив ногу вперед, как опору, толкаясь изо всех сил и с ненавистью глядя друг на друга. Однако ни тот, ни другой не мог одолеть. Наконец, разгоряченные борьбой и раскрасневшиеся, они осторожно отступили друг от друга, и Том сказал: — Ты трус и щенок. Вот скажу моему старшему брату, чтоб он тебе задал как следует, так он тебя одним мизинцем поборет. — А мне наплевать на твоего старшего брата! У меня тоже есть брат, еще постарше. Возьмет да как перебросит тво¬ его через забор! (Никаких братьев и в помине не было.) — Все враки. — Ничего не враки, мало ли что ты скажешь. Большим пальцем ноги Том провел в пыли черту и сказал: — Только перешагни эту черту, я тебя так отлуплю, что своих не узнаешь. Попробуй только, не обрадуешься. Новый мальчик быстро перешагнул черту и сказал: — Ну-ка попробуй, тронь! — Ты не толкайся, а то как дам! — Ну, погляжу я, как ты мне дашь! Чего же не дерешься? — Давай два цента, отлуплю. Новый мальчик достал из кармана два больших медяка и насмешливо протянул Тому. Том ударил его по руке, и медя¬ ки полетели на землю. В тот же миг оба мальчика покатились в грязь, сцепившись по-кошачьи. Они таскали и рвали друг друга за волосы и за одежду, царапали носы, угощали один другого тумаками — и покрыли себя пылью и славой. Скоро неразбериха прояснилась, и сквозь дым сражения стало видно, что Том оседлал нового мальчика и молотит его кулаками. — Проси пощады! — сказал он. Мальчик только забарахтался, пытаясь высвободиться. Он плакал больше от злости. — Проси пощады! — И кулаки заработали снова. 28
В конце концов чужак сдавленным голосом запросил по¬ щады, и Том выпустил его, сказав: — Это тебе наука. В другой раз гляди, с кем связы¬ ваешься. Франт побрел прочь, отряхивая пыль с костюмчика, всхли¬ пывая, сопя и обещая задать Тому как следует, «когда поймает его еще раз». Том посмеялся над ним и направился домой в самом пре¬ восходном настроении, но как только Том повернул к нему спину, чужак схватил камень и бросил в него, угодив ему меж¬ ду лопаток, а потом пустился наутек, скача, как антилопа. Том гнался за ним до самого дома и узнал, где он живет. Некоторое время он сторожил у калитки, вызывая неприятеля на улицу, но тот только строил ему рожи из окна, отклоняя вызов. Нако¬ нец появилась мамаша неприятеля, обозвала Тома скверным, грубым, невоспитанным мальчишкой и велела ему убираться прочь. И он убрался, предупредив, чтоб ее сынок больше не по¬ падался ему. Он вернулся домой очень поздно и, осторожно влезая в окно, обнаружил засаду в лице тети Полли; а когда она уви¬ дела, в каком состоянии его костюм, то ее решимость заменить ему субботний отдых каторжной работой стала тверже гранита. ГЛАВА II Наступило субботнее утро, и все в летнем мире дышало свежестью, сияло и кипело жизнью. В каждом сердце звучала музыка, а если это сердце было молодо, то песня рвалась с губ. Радость была на каждом лице, и весна — в походке каждого. Белая акация стояла в полном цвету, и ее благоухание разли¬ валось в воздухе. Кардифская гора, которую видно было отовсюду, зазеле¬ нела вся сплошь и казалась издали чудесной, заманчивой стра¬ ной, полной мира и покоя. Том появился на тротуаре с ведром известки и длинной кистью в руках. Он оглядел забор, и всякая радость отлетела от него, а дух погрузился в глубочайшую тоску. Тридцать ярдов дощатого забора в девять футов вышиной! Жизнь показалась ему пустой, а существование — тяжким бременем. Вздыхая, он окунул кисть в ведро и провел ею по верхней доске забора, по¬ вторил эту операцию, проделал ее снова, сравнил ничтожную выбеленную полоску с необозримым материком некрашеного 29
забора и уселся на загородку под дерево в полном унынии. Из калитки вприпрыжку выбежал Джим с жестяным ведром в руке, напевая «Девушки из Буффало». Носить воду из город¬ ского колодца раньше казалось Тому скучным делом, но сейчас он посмотрел на это иначе. Он вспомнил, что у колодца всегда собирается общество. Белые и черные мальчишки и девчонки вечно торчали там, дожидаясь своей очереди, отдыхали, меня¬ лись игрушками, ссорились, дрались, баловались. И еще он при¬ помнил, что, хотя колодец был от них всего шагов за полтора¬ ста, Джим никогда не возвращался домой раньше чем через час, да и то приходилось кого-нибудь посылать за ним. Том сказал: — Слушай, Джим, я схожу за водой, а ты побели тут не¬ множко. — Не могу, мистер Том. Старая хозяйка велела мне поско¬ рей сходить за водой и не останавливаться ни с кем по дороге. Она говорила, мистер Том, верно, позовет меня белить забор, так чтоб я шел своей дорогой и не совался не в свое дело, а уж насчет забора она сама позаботится. — А ты ее не слушай, Джим. Мало ли что она говорит. Давай мне ведро, я в одну минуту сбегаю. Она даже не узнает. — Ой, боюсь, мистер Том. Старая хозяйка мне за это го¬ лову оторвет. Ей-богу, оторвет. — Она-то? Да она никогда и не дерется. Стукнет по голове наперстком, вот и все,— подумаешь, важность какая! Говорит- то она бог знает что, да ведь от слов ничего не сделается, разве сама заплачет. Джим, я тебе шарик подарю! Я тебе подарю бе¬ лый с мраморными жилками! Джим начал колебаться. — Белый мраморный, Джим! Это тебе не пустяки! — Ой, как здорово блестит! Только уж очень я боюсь ста¬ рой хозяйки, мистер Том... — А еще, если хочешь, я тебе покажу свой больной палец. Джим был всего-навсего человек — такой соблазн оказался ему не по силам. Он поставил ведро на землю, взял белый ша¬ рик и, весь охваченный любопытством, наклонился над больным пальцем, покуда Том разматывал бинт. В следующую минуту он уже летел по улице, громыхая ведром и почесывая спину, Том усердно белил забор, а тетя Полли удалялась с театра военных действий с туфлей в руке и торжеством во взоре. Но энергии Тома хватило ненадолго. Он начал думать о том, как весело рассчитывал провести этот день, и скорбь его умножилась. Скоро другие мальчики пойдут из дому в разные интересные места и поднимут Тома на смех за то, что его заста¬ 30
вили работать,— одна эта мысль жгла его, как огнем. Он вынул из кармана все свои сокровища и произвел им смотр: ломаные игрушки, шарики, всякая дрянь,— может, годится на обмен, но едва ли годится на то, чтобы купить себе хотя бы один час пол¬ ной свободы. И Том опять убрал в карман свои тощие капиталы, оставив всякую мысль о том, чтобы подкупить мальчиков. Но в эту мрачную и безнадежную минуту его вдруг осенило вдохновение. Не более и не менее как настоящее ослепительное вдохновение! Он взялся за кисть и продолжал не торопясь работать. Скоро из-за угла показался Бен Роджерс — тот самый мальчик, чьих насмешек Том боялся больше всего на свете. Походка у Бена была легкая, подпрыгивающая — верное доказательство того, что и на сердце у него легко и от жизни он ждет только са¬ мого лучшего. Он жевал яблоко и время от времени издавал про¬ тяжный, мелодичный гудок, за которым следовало: «Динь-дон- дон, динь-дон-дон»,— на самых низких нотах, потому что Бен изображал собой пароход. Подойдя поближе, он убавил ход, повернул на середину улицы, накренился на правый борт и стал не торопясь заворачивать к берегу, старательно и с надлежащей важностью, потому что изображал «Большую Миссури» и имел осадку в девять футов. Он был и пароход, и капитан, и пароход¬ ный колокол — все вместе, и потому воображал, что стоит на ка¬ питанском мостике, сам отдавал команду и сам же ее выполнял. — Стоп, машина! Тинь-линь-линь! — Машина застопорила, и пароход медленно подошел к тротуару.— Задний ход! — Обе руки опустились и вытянулись по бокам. — Право руля! Тинь-линь-линь! Чу! Ч-чу-у! Чу! — Пра¬ вая рука тем временем торжественно описывала круги: она изображала сорокафутовое колесо. — Лево руля! Тинь-линь-линь! Чу-ч-чу-чу! — Левая рука начала описывать круги. — Стоп, правый борт! Тинь-линь-линь! Стоп, левый борт! Малый ход! Стоп, машина! Самый малый! Тинь-линь-линь! Чу-у-у! Отдай концы! Живей! Ну, где же у вас канат, чего копаетесь? Зачаливай за сваю! Так, так, теперь отпусти! Ма¬ шина стала, сэр! Тинь-линь-линь! Шт-шт-шт! (Это пароход вы¬ пускал пары.) Том по-прежнему белил забор, не обращая на пароход ни¬ какого внимания. Бен уставился на него и сказал: — Ага, попался, взяли на причал! Ответа не было. Том рассматривал свой последний мазок глазами художника, потом еще раз осторожно провел кистью 31
по забору и отступил, любуясь результатами. Бен подошел и стал рядом с ним. Том проглотил слюну — так ему захотелось яблока, но упорно работал. Бен сказал: — Что, старик, работать приходится, а? Том круто обернулся и сказал: — А, это ты, Бен? Я и не заметил. — Слушай, я иду купаться. А ты не хочешь? Да нет, ты, ко¬ нечно, поработаешь? Ну, само собой, работать куда интересней. Том пристально посмотрел на Бена и спросил: — Что ты называешь работой? — А это, по-твоему, не работа, что ли? Том снова принялся белить и ответил небрежно: — Что ж, может, работа, а может, и не работа. Я знаю только одно, что Тому Сойеру она по душе. — Да брось ты, уж будто бы тебе так нравится белить! Кисть все так же равномерно двигалась по забору. — Нравится? А почему же нет? Небось не каждый день нашему брату достается белить забор. После этого все дело представилось в новом свете. Бен пе¬ рестал жевать яблоко. Том осторожно водил кистью взад и впе¬ ред, останавливаясь время от времени, чтобы полюбоваться ре¬ зультатом, добавлял мазок, другой, опять любовался результа¬ том, а Бен следил за каждым его движением, проявляя все боль¬ ше и больше интереса к делу. Вдруг он сказал: — Слушай, Том, дай мне побелить немножко. Том задумался и сначала как будто готов был согласиться, а йотом вдруг передумал. — Нет, Бен, все равно ничего не выйдет. Тетя Полли прямо трясется над этим забором; понимаешь, он выходит на улицу,— если б это была та сторона, что во двор, она бы слова не сказа¬ ла, да и я тоже. Она прямо трясется над этим забором. Его знаешь как надо белить? По-моему, разве один мальчик из ты¬ сячи, а то и из двух тысяч сумеет выбелить его как следует. — Да что ты? Слушай, пусти хоть попробовать, хоть чуть- чуть. Том, я бы тебя пустил, если б ты был на моем месте. — Бен, я бы с радостью, честное индейское! Да ведь как быть с тетей Полли? Джиму тоже хотелось покрасить, а она не позволила. Сиду хотелось, она и Сиду не позволила. Видишь, какие дела? Ну-ка, возьмешься ты белить забор, а вдруг что- нибудь... — Да что ты, Том, я же буду стараться. Ну пусти, я по¬ пробую. Слушай, я тебе дам серединку от яблока. — Ну, ладно... Хотя нет, Бен, лучше не надо. Я боюсь. 32
«Приключения Тома Сойера».
— Я все яблоко тебе отдам! Том выпустил кисть из рук с виду не очень охотно, зато с ликованием в душе. И пока бывший пароход «Большая Мис¬ сури» трудился в поте лица на солнцепеке, удалившийся от дел художник, сидя в тени на бочонке, болтал ногами, жевал ябло¬ ко и обдумывал дальнейший план избиения младенцев. За ними дело не стало. Мальчики ежеминутно пробегали по улице; они подходили, чтобы посмеяться над Томом,— и оставались белить забор. Когда Бен выдохся, Том продал следующую очередь Бил¬ ли Фишеру за подержанного бумажного змея, а когда тот устал белить, Джонни Миллер купил очередь за дохлую крысу с вере¬ вочкой, чтобы удобней было вертеть, и т. д. и т. д., час за часом. К середине дня из бедного мальчика, близкого к нищете, Том стал богачом и буквально утопал в роскоши. Кроме уже пере¬ численных богатств, у него имелось: двенадцать шариков, сло¬ манная губная гармоника, осколок синего бутылочного стекла, чтобы глядеть сквозь него, пустая катушка, ключ, который ни¬ чего не отпирал, кусок мела, хрустальная пробка от графина, оловянный солдатик, пара головастиков, шесть хлопушек, одно¬ глазый котенок, медная дверная ручка, собачий ошейник без собаки, черенок от ножа, четыре куска апельсинной корки и старая оконная рама. Том отлично провел все это время, ниче¬ го не делая и веселясь, а забор был покрыт известкой в три слоя! Если б у него не кончилась известка, он разорил бы всех маль¬ чишек в городе. Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий челове¬ ческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно — чтобы этого было нелегко добиться. Если бы Том был великим и муд¬ рым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа — это то, что человек обязан делать, а Игра — то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть ра¬ бота, а сбивать кегли или восходить на Монблан — забава. Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору пра¬ вить почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жа¬ лованье, игра превратилась бы в работу и потеряла для них вся¬ кий интерес. Том раздумывал еще некоторое время над той существен¬ ной переменой, какая произошла в его обстоятельствах, а по¬ том отправился с донесением в главный штаб.
ГЛАВА III Том явился к тете Полли, которая сидела у открытого окна в очень уютной комнате, служившей одновременно спальней, гостиной, столовой и библиотекой. Мягкий летний воздух, успо¬ каивающая тишина, запах цветов и усыпляющее гудение пчел оказали свое действие, и она задремала над вязаньем, потому что разговаривать ей было не с кем, кроме кошки, да и та спа¬ ла у нее на коленях. Очки безопасности ради были подняты у нее выше лба. Она думала, что Том давным-давно сбежал, и удивилась, что он сам так безбоязненно идет к ней в руки. Он сказал: — Можно мне теперь пойти поиграть, тетя? — Как, уже? Сколько же ты сделал? — Все, тетя. — Том, не сочиняй, я этого не люблю. — Я не сочиняю, тетя, все готово. Тетя Полли не имела привычки верить на слово. Она по¬ шла посмотреть сама и была бы довольна, если бы слова Тома оказались правдой хотя бы на двадцать процентов. Когда же она увидела, что выбелен весь забор и не только выбелен, но и покрыт известкой в два и даже три слоя и вдоба¬ вок по земле проведена белая полоса, то ее удивление перешло всякие границы. Она сказала: — Ну-ну! Нечего сказать, работать ты можешь, когда захо¬ чешь, Том.—Но тут же разбавила комплимент водой: — Жаль только, что это очень редко с тобой бывает. Ну, ступай играть, да приходи домой вовремя, не то выдеру. Она была настолько поражена блестящими успехами Тома, что повела его в чулан, выбрала самое большое яблоко и пре¬ поднесла ему с назидательной речью о том, насколько дороже и приятней бывает награда, если она заработана честно, без гре¬ ха, путем добродетельных стараний. И пока она заканчивала свою речь очень кстати подвернувшимся текстом из Писания, Том успел стянуть у нее за спиной пряник. Он вприпрыжку выбежал из комнаты и увидел, что Сид поднимается по наружной лестнице в пристройку второго эта¬ жа. Комья земли, которых много было под рукой, замелькали в воздухе. Они градом сыпались вокруг Сида, и, прежде чем тетя Полли успела опомниться от удивления и прийти на вы¬ ручку, пять-шесть комьев попали в цель, а Том перемахнул че¬ рез забор и скрылся. В заборе была калитка, но у него, как и всегда, времени было в обрез,—до калитки ли тут. Теперь душа 34
его успокоилась: он отплатил Сиду за то, что тот подвел его, обратив внимание тети Полли на черную нитку. Том обошел свой квартал стороной и свернул в грязный переулок мимо коровника тети Полли. Он благополучно миновал опасную зону, избежав пленения и казни, и побежал на город¬ скую площадь, где по предварительному уговору уже строились в боевом порядке две армии. Одной из них командовал Том, а другой — его закадычный друг Джо Гарпер. Оба великих пол¬ ководца не унижались до того, чтобы сражаться самим,— это больше подходило всякой мелюзге,— они сидели вместе на воз¬ вышении и руководили военными действиями, рассылая прика¬ зы через адъютантов. После долгого и жестокого боя армия Тома одержала большую победу. Подсчитали убитых, обменялись пленными, уговорились, когда объявлять войну и из-за чего драться в сле¬ дующий раз, и назначили день решительного боя; затем обе ар¬ мии построились походным порядком и ушли, а Том в одино¬ честве отправился домой. Проходя мимо того дома, где жил Джеф Тэтчер, он увидел в саду незнакомую девочку — прелестное голубоглазое существо с золотистыми волосами, заплетенными в две длинные косы, в белом летнем платьице и вышитых панталончиках. Только что увенчанный лаврами герой сдался в плен без единого выстрела. Некая Эми Лоуренс мгновенно испарилась из его сердца, не оставив по себе даже воспоминания. Он думал, что любит ее без памяти, думал, что будет обожать ее вечно, а оказалось, что это всего-навсего мимолетное увлечение. Он несколько месяцев до¬ бивался взаимности, она всего неделю тому назад призналась ему в любви; только семь коротких дней он был счастлив и горд, как никто на свете,— и вот в одно мгновение она исчезла из его сердца, как малознакомая гостья, которая побыла недолго и ушла. Он поклонялся новому ангелу издали, пока не увидел, что она его заметила; тогда он притворился, будто не видит, что она здесь, и начал ломаться на разные лады, как это принято у мальчишек, стараясь ей понравиться и вызвать ее восхищение. Довольно долго он выкидывал всякие дурацкие штуки и вдруг, случайно взглянув в ее сторону во время какого-то головоломно¬ го акробатического фокуса, увидел, что девочка повернулась к нему спиной и направляется к дому. Том подошел к забору и прислонился к нему в огорчении, надеясь все-таки, что она по¬ будет в саду еще немножко. Она постояла минутку на крыльце, потом повернулась к двери. Когда она переступила порог, Том
тяжело вздохнул. Но тут же просиял: прежде чем исчезнуть, девочка перебросила через забор цветок —- анютины глазки. Том подбежал к забору и остановился шагах в двух от цветка, потом прикрыл глаза ладонью и стал всматриваться куда-то в даль, словно увидел в конце улицы что-то очень интересное. Потом поднял с земли соломинку и начал устанавливать ее на носу, закинув голову назад; двигаясь ближе и ближе, подходил к цветку и в конце концов наступил на него босой ногой,—гибкие пальцы захватили цветок, и, прыгая на одной ноге, Том скрылся за углом. Но только на минуту, пока засовывал цветок под куртку, поближе к сердцу,— а может быть, и к желудку: он был не слишком силен в анатомии и не разбирался в таких вещах. После этого он вернулся к забору и слонялся около него до самой темноты, ломаясь по-прежнему. Но девочка больше не показывалась, и Том утешал себя мыслью, что она, может быть, подходила в это время к окну и видела его старания. На¬ конец он очень неохотно побрел домой, совсем замечтавшись. За ужином он так разошелся, что тетка только удивлялась: «Какой бес вселился в этого ребенка!» Ему здорово влетело за то, что он бросал землей в Сида, но он и ухом не повел. Он по¬ пробовал стащить кусок сахару под самым носом у тетки и по¬ лучил за это по рукам. Он сказал: — Тетя, вы же не бьете Сида, когда он таскает сахар. — Но Сид никогда не выводит человека из терпения так, как ты. Ты не вылезал бы из сахарницы, если б я за тобой не следила. Скоро она ушла на кухню, и Сид, обрадовавшись своей без¬ наказанности, потащил к себе сахарницу; такую наглость было просто невозможно стерпеть. Сахарница выскользнула из паль¬ цев Сида, упала и разбилась. Том был в восторге. В таком во¬ сторге, что даже придержал язык и смолчал. Он решил, что не скажет ни слова, даже когда войдет тетя Полли, а будет сидеть смирно, пока она не спросит, кто это сделал. Вот тогда он ска¬ жет и полюбуется, как влетит «любимчику»,— ничего не может быть приятнее! Он был до того переполнен радостью, что едва сдерживался, когда тетя вошла из кухни и остановилась над осколками, бросая молниеносные взоры поверх очков. Про себя он думал, затаив дыхание: «Вот, вот, сию минуту!» И в сле¬ дующий миг растянулся на полу! Могущественная длань была уже занесена над ним снова, когда Том возопил: — Да погодите же, за что вы меня лупите? Это Сид раз¬ бил! 36
Тетя Полли замерла от неожиданности, и Том ждал, не пожалеет ли она его. Но как только дар слова вернулся к ней, она сказала: — Гм! Ну, я думаю, тебе все же не зря влетело! Уж навер¬ но, ты чего-нибудь еще натворил, пока меня тут не было. Потом совесть упрекнула ее, и ей захотелось сказать что- нибудь ласковое и любящее; но она рассудила, что это будет понято как признание в том, что она виновата, а дисциплина этого не допускает. И она промолчала и занялась своими дела¬ ми, хотя на сердце у нее было неспокойно. Том сидел, надув¬ шись, в углу и растравлял свои раны. Он знал, что в душе тет¬ ка стоит перед ним на коленях, и мрачно наслаждался этим со¬ знанием: он не подаст и вида, будто бы ничего не замечает. Он знал, что время от времени она посылает ему тоскующий взор сквозь слезы, но не желал ничего замечать. Он воображал, будто лежит при смерти и тетя Полли склоняется над ним, вы¬ маливая хоть слово прощения, но он отвернется к стене и умрет, не произнеся этого слова. Что она почувствует тогда? И он вооб¬ разил, как его приносят мертвого домой, вытащив из реки: его кудри намокли, измученное сердце перестало биться. Как она тогда упадет на его бездыханный труп и слезы у нее польются рекой, как она будет молить бога, чтоб он вернул ей ее мальчи¬ ка, тогда она ни за что больше его не обидит! А он будет лежать бледный и холодный, ничего не чувствуя,— бедный маленький страдалец, претерпевший все мучения до конца! Он так расчув¬ ствовался от всех этих возвышенных мечтаний, что глотал сле¬ зы и давился ими, ничего не видя, а когда он мигал, слезы текли по щекам и капали с кончика носа. И он так наслаждался свои¬ ми горестями, что не в силах был допустить, чтобы какая-нибудь земная радость или раздражающее веселье вторглись в его душу; он оберегал свою скорбь, как святыню. И потому, когда в комнату впорхнула его сестрица Мэри, вся сияя от радости, что возвращается домой после бесконечной недели, проведен¬ ной в деревне, он встал и вышел в одну дверь, окруженный мраком и грозовыми тучами, в то время как ликование и сол¬ нечный свет входили вместе с Мэри в другую. Он бродил далеко от тех улиц, где обычно играли мальчики, выискивая безлюдные закоулки, которые соответствовали бы его настроению. Плот на реке показался ему подходящим ме¬ стом, и он уселся на самом краю, созерцая мрачную пелену реки и желая только одного: утонуть сразу и без мучений, не соблюдая тягостного порядка, заведенного природой. Тут он вспомнил про цветок, извлек его из кармана, помятый и увяд¬ 37
ший, и это усилило его скорбное блаженство. Он стал думать о том, пожалела ли бы она его, если б знала. Может, заплака¬ ла бы, захотела бы обнять и утешить. А может, отвернулась бы равнодушно, как и весь холодный свет. Эта картина так растрогала его и довела его муки до такого приятно-расслаб¬ ленного состояния, что он мысленно повертывал ее и так и сяк, рассматривая в разном освещении, пока ему не на¬ доело. Наконец он поднялся на ноги со вздохом и скрылся в темноте. Вечером, около половины десятого, он шел по безлюдной улице к тому дому, где жила прелестная незнакомка. Дойдя до него, он постоял с минуту: ни одного звука не уловило его на¬ стороженное ухо; свеча бросала тусклый свет на штору в окне второго этажа. Не там ли незримо присутствует незнакомка? Он перелез через забор, осторожно перебрался через клумбы с цветами и стал под окном; долго и с волнением глядел на него, задрав голову кверху; потом улегся на землю, растянувшись во весь рост, сложив руки на груди и прижимая к ней бедный, увядший цветок. Так вот он и умрет — один на белом свете,— ни крова над бесприютной головой, ни дружеской, участливой руки, которая утерла бы предсмертный пот с его холодеющего лба, ни любящего лица, которое с жалостью склонилось бы над ним в последний час. Наступит радостное утро, а она увидит его бездыханный труп. Но ах! — проронит ли она хоть одну слезинку над его телом, вздохнет ли хоть один раз о том, что так безвременно погибла молодая жизнь, подкошенная жестокой рукой во цвете лет? Окно открылось, резкий голос прислуги осквернил священ¬ ную тишину, и целый потоп хлынул на распростертые останки мученика. Герой едва не захлебнулся и вскочил на ноги, отфырки¬ ваясь. В воздухе просвистел камень вместе с невнятной бранью, зазвенело стекло, разлетаясь вдребезги, коротенькая, смутно видная фигурка перескочила через забор и растаяла в темноте. Когда Том, уже раздевшись, разглядывал при свете сально¬ го огарка промокшую насквозь одежду, Сид проснулся; но если у него и было какое-нибудь желание попрекнуть и намекнуть, то он передумал и смолчал, заметив по глазам Тома, что это не¬ безопасно. Том улегся в постель, не считая нужным обременять себя молитвой, и Сид мысленно отметил это упущение. 38
ГЛАВА IV Солнце взошло над безмятежной землей и осияло с высоты мирный городок, словно благословляя его. После завтрака тетя Полли собрала всех на семейное богослужение; оно началось с молитвы, построенной на солидном фундаменте из библейских цитат, скрепленных жиденьким цементом собственных добавле¬ ний; с этой вершины, как с горы Синай, она и возвестила суро¬ вую главу закона Моисеева. После этого Том препоясал чресла и приступил к заучи¬ ванию стихов из Библии. Сид еще несколько дней назад вы¬ учил свой урок. Том приложил все силы, для того чтобы за¬ твердить наизусть пять стихов, выбрав их из Нагорной пропове¬ ди, потому что нигде не нашел стихов короче. Через полчаса у Тома сложилось довольно смутное пред¬ ставление об уроке, потому что его голова была занята всем чем угодно, кроме урока, а руки непрерывно двигались, раз¬ влекаясь каким-нибудь посторонним делом. Мэри взяла у него книжку, чтобы выслушать урок, и Том начал спотыкаться, кое-как пробираясь сквозь туман: — Блаженны... э-э... — Нищие... — Да, нищие; блаженны нищие... э-э-э... — Духом... — Духом; блаженны нищие духом, ибо их... ибо они... — Ибо их... — Ибо их... Блаженны нищие духом, ибо их есть царст¬ вие небесное. Блаженны плачущие, ибо они... ибо они... — У... — Ибо они... э... — У-те... — Ибо они у-те... Ну, я не помню, как там дальше! Бла¬ женны ибо плачущие, ибо они... ибо плачущие... а дальше как? Ей-богу, не знаю! Что же ты не подскажешь,, Мэри? Как тебе не стыдно меня дразнить? — Ах, Том, дурачок ты этакий, вовсе я тебя не дразню, и не думаю даже. Просто тебе надо как следует выучить все сначала. Ничего, Том, выучишь как-нибудь, а когда выучишь, я тебе подарю одну очень хорошую вещь. Ну, будь же умни¬ цей! — Ладно! А какую вещь, Мэри, ты только скажи? — Не все ли тебе равно. Раз я сказала, что хорошую, зна¬ чит, хорошую. 39
— Ну да уж ты не обманешь. Ладно, я пойду приналягу. Том приналег — и под двойным давлением любопытства и предстоящей награды приналег с таким воодушевлением, что добился блестящих успехов. За это Мэри подарила ему новень¬ кий перочинный ножик с двумя лезвиями ценой в двенадцать с половиной центов; и нахлынувший на Тома восторг потряс его до основания. Правда, ножик совсем не резал, зато это была не какая-нибудь подделка, а настоящий ножик фирмы Барлоу, в чем и заключалось его непостижимое очарование; хотя отку¬ да мальчики Западных штатов взяли, что это грозное оружие можно подделать и что подделка была бы хуже оригинала, со¬ вершенно неизвестно и, надо полагать, навсегда останется тай¬ ной. Том ухитрился изрезать этим ножиком буфет и уже подби¬ рался к комоду, как его позвали одеваться в воскресную школу. Мэри дала ему жестяной таз, полный воды, и кусок мыла; он вышел за дверь и поставил таз на скамейку, потом окунул мыло в воду и опять положил его на место; закатал рукава, осторожно вылил воду на землю, потом вошел в кухню и начал усердно тереть лицо полотенцем, висевшим за дверью. Но Мэри отняла у него полотенце, сказав: — Как тебе не стыдно, Том. Умойся как следует. От воды тебе ничего не сделается. Том немножко смутился. В таз опять налили воды; и на этот раз он постоял над ним некоторое время, собираясь с ду¬ хом, потом набрал в грудь воздуху и начал умываться. Когда Том после этого вошел на кухню, зажмурив глаза и ощупью отыскивая полотенце, по его щекам текла мыльная иена, честно свидетельствуя о понесенных трудах. Однако, когда он отнял от лица полотенце, оказалось, что вид у него не совсем удовлет¬ ворительный: чистыми были только щеки и подбородок, кото¬ рые белели, как маска, а ниже и выше начиналась темная по¬ лоса неорошенной почвы, которая захватывала шею и спереди и сзади. Тогда Мэри взялась за него сама, и, выйдя из ее рук, он уже ничем не отличался по цвету кожи от своих бледнолицых братьев; мокрые волосы были аккуратно приглажены щеткой, их короткие завитки лежали ровно и красиво. (Том потихоньку старался распрямить свои кудри, прилагая много трудов и ста¬ раний, чтобы они лежали на голове как приклеенные; ему каза¬ лось. что с кудрями он похож на девчонку, и это очень его огорчало.) Потом Мэри достала из шкафа костюм, который вот уже два года Том надевал только по воскресеньям и который назывался «другой костюм», на основании чего мы можем су¬ дить о богатстве его гардероба. После того как он оделся сам, 40
Мэри привела его в порядок: она застегнула на нем чистенькую курточку до самого подбородка, отвернула книзу широкий во¬ ротник и расправила его по плечам, почистила Тома щеткой и надела ему соломенную шляпу с крапинками. Теперь он выгля¬ дел очень нарядно и чувствовал себя очень неловко: новый ко¬ стюм и чистота стесняли его, чего он терпеть не мог. Он надеял¬ ся, что Мэри забудет про башмаки, но эта надежда не сбылась: Мэри как полагается, хорошенько смазала их салом и принесла ему. Том вышел из терпения и заворчал, что его вечно заставля¬ ют делать то, чего ему не хочется. Но Мэри ласково уговорила его: — Пожалуйста, Том, будь умницей. И Том, ворча, надел башмаки. Мэри оделась в одну минуту, и дети втроем отправились в воскресную школу, которую Том ненавидел от всей души, а Сид и Мэри любили. В воскресной школе занимались с девяти до половины один¬ надцатого, а потом начиналась проповедь. Двое из детей остава¬ лись на проповедь добровольно, а третий тоже оставался — ио иным, более существенным причинам. На жестких церковных скамьях с высокими спинками мог¬ ло поместиться человек триста; церковь была маленькая, без всяких украшений, с колокольней на крыше, похожей на узкий деревянный ящик. В дверях Том немного отстал, чтобы поговорить с одним приятелем, тоже одетым по-воскресному: — Послушай, Билли, есть у тебя желтый билетик? — Есть. — Что ты просишь за него? — А ты что дашь? — Кусок лакрицы и рыболовный крючок. — Покажи. Том показал. Приятель остался доволен, и они обменялись ценностями. После этого Том променял два белых шарика на три красных билетика, и еще разные пустяки — на два синих. Он еще около четверти часа подстерегал подходивших мальчи¬ ков и покупал у них билетики разных цветов. Потом он вошел в церковь вместе с ватагой чистеньких и шумливых мальчиков и девочек, уселся на свое место и завел ссору с тем из мальчиков, который был поближе. Вмешался важный, пожилой учитель; но как только он повернулся спиной, Том успел дернуть за волосы мальчишку, сидевшего перед ним, и уткнулся в книгу, когда этот мальчик оглянулся; тут же он кольнул булавкой другого мальчика, любопытствуя послушать, как тот заорет: «Ой!», и по¬ лучил еще один выговор от учителя. Весь класс Тома подобрался 41
на один лад — все были беспокойные, шумливые и непослуш¬ ные. Выходя отвечать урок, ни один из них не знал стихов как следует, всем надо было подсказывать. Однако они кое-как добирались до конца, и каждый получал награду — маленький синий билетик с текстом из Священного писания; каждый си¬ ний билетик был платой за два выученных стиха из Библии. Десять синих билетиков равнялись одному красному, их можно было обменять на красный билетик; десять красных билетиков равнялись одному желтому; а за десять желтых директор шко¬ лы давал ученику Библию в дешевом переплете (стоившую в то доброе старое время сорок центов). У многих ли из моих читателей найдется столько усердия и прилежания, чтобы за¬ учить наизусть две тысячи стихов, даже за Библию с рисунка¬ ми Доре? Но Мэри заработала таким путем две Библии — в ре¬ зультате двух лет терпения и труда, а один мальчик из немцев даже четыре или пять. Он как-то прочел наизусть три тысячи стихов подряд, не останавливаясь; но такое напряжение умст¬ венных способностей оказалось ему не по силам, и с тех пор он сделался идиотом — большое несчастье для школы, потому что со всех торжественных случаях, при посетителях, директор всегда вызывал этого ученика и заставлял его «из кожи лезть», по выражению Тома. Только старшие ученики умудрялись со¬ хранить свои билетики и проскучать над зубрежкой достаточно долго, чтобы получить в подарок Библию, и потому выдача этой награды была редким и памятным событием; удачливый ученик в этот день играл такую важную и заметную роль, что сердце каждого школьника немедленно загоралось честолюбием, кото¬ рого хватало иногда на целых две недели. Быть может, Том не был одержим духовной жаждой настолько, чтобы стремиться к этой награде, но нечего и сомневаться в том, что он всем своим существом жаждал славы и блеска, которые приобретались вме¬ сте с ней. Как водится, директор школы стал перед кафедрой, держа молитвенник в руках, и, заложив его пальцем, потребовал вни¬ мания. Когда директор воскресной школы произносит обычную коротенькую речь, то молитвенник в руках ему так же необхо¬ дим, как ноты певице, которая стоит на эстраде, готовясь про¬ петь соло,— хотя почему это нужно, остается загадкой: оба эти мученика никогда не заглядывают ни в молитвенник, ни в ноты. Директор был невзрачный человечек лет тридцати пяти, с ры¬ жеватой козлиной бородкой и коротко подстриженными рыжеватыми волосами, в жестком стоячем воротничке, верхний край которого подпирал ему уши, а острые углы выставлялись впе¬ 42
ред, доходя до уголков рта. Этот воротник, словно забор, застав¬ лял его глядеть только прямо перед собой и поворачиваться всем телом, когда надо было посмотреть вбок; подбородком учи¬ тель упирался в галстук шириной в банковый билет, с бахромой на концах; носки его ботинок были по моде сильно загнуты кверху, наподобие лыж,— результат, которого молодые люди того времени добивались упорным трудом и терпением, проси¬ живая целые часы у стенки с прижатыми к ней носками. С виду мистер Уолтерс был очень серьезен, а в душе честен и искре¬ нен; он так благоговел перед всем, что свято, и настолько отде¬ лял духовное от светского, что незаметно для себя самого в вос¬ кресной школе он даже говорил совсем другим голосом, не та¬ ким, как в будние дни. Свою речь он начал так: — А теперь, дети, я прошу вас сидеть как можно тише и прямее и минуту-другую слушать меня как можно внимательнее. Вот так. Именно так и должны себя вести хорошие дети. Я вижу, одна девочка смотрит в окно; кажется, она думает, что я где-нибудь там,— может быть, сижу на дереве и беседую с птичками. (Одобрительный смех.) Мне хочется сказать вам, как приятно видеть, что столько чистеньких веселых детских лиц собралось здесь для того, чтобы научиться быть хоро¬ шими. И так далее, и тому подобное. Нет никакой надобности при¬ водить здесь конец этой речи. Она составлена по неизменному образцу, а потому мы все с ней знакомы. Последняя треть его речи была несколько омрачена возоб¬ новившимися среди озорников драками и иными развлечениями, а также шепотом и движением, которые постепенно распростра¬ нялись все дальше и дальше и докатились даже до подножия таких одиноких и незыблемых столпов, как Сид и Мэри. Но с последним словом мистера Уолтерса всякий шум прекратился, и конец его речи был встречен благодарным молчанием. Перешептывание было отчасти вызвано событием более или менее редким — появлением гостей: судьи Тэтчера в сопрово¬ ждении какого-то совсем дряхлого старичка, представительного джентльмена средних лет с седеющими волосами и величествен¬ ной дамы, должно быть, его жены. Дама вела за руку девочку. Тому Сойеру не сиделось на месте, он был встревожен и не в духе, а кроме того, его грызла совесть — он избегал встречаться глазами с Эми Лоуренс, не мог вынести ее любящего взгляда. Но как только он увидел маленькую незнакомку, вся душа его наполнилась блаженством. В следующую минуту он уже ста¬ рался изо всех сил: колотил мальчишек, дергал их за волосы, 43
строил рожи — словом, делал все возможное, чтобы очаровать девочку и заслужить ее одобрение. Его радость портило только одно — воспоминание о том, как его облили помоями в саду это¬ го ангела, но и это воспоминание быстро смыли волны счастья, нахлынувшие на его душу. Гостей усадили на почетное место и, как только речь мистера Уолтерса была окончена, их пред¬ ставили всей школе. Джентльмен средних лет оказался очень важным лицом — не более и не менее как окружным судьей, самой высокопоставленной особой, какую приходилось видеть детям. Им любопытно было знать, из какого материала он со¬ здан, и хотелось услышать, как он рычит, но вместе с тем было и страшно. Он приехал из Константинополя, за двенадцать миль отсюда,— значит, путешествовал и видел свет: вот этими самыми глазами видел здание окружного суда, о котором ходили слухи, будто оно под железной крышей. О благоговении, которое вызы¬ вали такие мысли, говорило торжественное молчание и ряды почтительно взирающих глаз. Ведь это был знаменитый судья Тэтчер, брат здешнего адвоката. Джеф Тэтчер немедленно вы¬ шел вперед, на зависть всей школе, и показал, что он коротко знаком с великим человеком. Если б он мог слышать шепот, поднявшийся кругом, то этот шепот услаждал бы его душу, как музыка: — Погляди-ка, Джим! Идет туда. Гляди, протянул ему руку — здоровается! Вот ловко! Скажи, небось хочется быть на месте Джефа? Мистер Уолтерс старался, проявляя необыкновенную рас¬ порядительность и расторопность, отдавая приказания, делая замечания и рассыпая выговоры направо и налево, кому при¬ дется. Библиотекарь старался, бегая взад и вперед с охапками книг и производя ненужный шум, какой любит поднимать мел¬ котравчатое начальство. Молоденькие учительницы старались, ласково склоняясь над учениками, которых не так давно драли за уши, грозили пальчиком маленьким шалунам и гладили по головке послушных. Молодые учителя старались, делая строгие выговоры и на все лады проявляя власть и поддерживая дис¬ циплину. Почти всем учителям сразу понадобилось что-то в книжном шкафу, рядом с кафедрой; и они наведывались туда раза по два, по три, и каждый раз будто бы нехотя. Девочки тоже старались как могли, а мальчики старались так усердно, что жеваная бумага и затрещины сыпались градом. И над всем этим восседал великий человек, благосклонно улыбаясь всей школе снисходительной улыбкой судьи и греясь в лучах собст¬ венной славы,— он тоже старался. 44
Одного только не хватало мистеру Уолтерсу для полного счастья: возможности вручить наградную Библию и похвастать чудом учености. У некоторых школьников имелись желтые би¬ летики, но ни у кого не было столько, сколько надо,— он уже опросил всех первых учеников. Он бы отдал все на свете за то, чтобы к немецкому мальчику вернулись умственные способно¬ сти. И в ту самую минуту, когда всякая надежда покинула его, вперед выступил Том Сойер с девятью желтыми билетиками, девятью красными и десятью синими и потребовал себе Биб¬ лию. Это был гром среди ясного неба. Мистер Уолтерс никак не ожидал, что Том может потребовать Библию,— по крайней мере, в течение ближайших десяти лет. Но делать было нечего — на¬ лицо были подписанные счета, и по ним следовало платить. Тома пригласили на возвышение, где сидели судья и другие из¬ бранные, и великая новость была провозглашена с кафедры. Это было самое поразительное событие за последние десять лет, и впечатление оказалось настолько потрясающим, что новый ге¬ рой сразу вознесся до уровня судьи, и вся школа созерцала те¬ перь два чуда вместо одного. Всех мальчиков терзала зависть, а больше других страдали от жесточайших угрызений именно те, кто слишком поздно понял, что они сами помогли возвыше¬ нию ненавистного выскочки, променяв ему билетики на те бо¬ гатства, которые он нажил, уступая другим свое право белить забор. Они сами себя презирали за то, что дались в обман хит¬ рому проныре и попались на удочку. Награда была вручена Тому с такой прочувствованной речью, какую только мог выжать из себя директор при создав¬ шихся обстоятельствах, но в ней недоставало истинного вдох¬ новения,— бедняга чуял, что тут кроется какая-то тайна, кото¬ рую вряд ли удастся вывести из мрака на свет: просто быть не может, чтобы этот мальчишка собрал целых две тысячи библейских снопов в житницу свою, когда известно, что ему не запомнить и двенадцати. Эми Лоуренс и гордилась, и радова¬ лась, и старалась, чтобы Том это заметил по ее лицу, но он не глядел на нее. Она задумалась; потом слегка огорчилась; потом у нее возникло смутное подозрение — появилось, исчезло и воз¬ никло снова; она стала наблюдать; один беглый взгляд сказал ей очень многое — и тут ее поразил удар в самое сердце: от ревности и злобы она чуть не заплакала и возненавидела всех на свете, а больше всех Тома,— так ей казалось. Тома представили судье; но язык у него прилип к гортани, сердце усиленно забилось, и он едва дышал — отчасти подав¬ ленный грозным величием этого человека, но главным образом 45
тем, что это был ее отец. Он бы с радостью упал перед судьей на колени, если бы в школе было темно. Судья погладил Тома по голове, назвал его славным мальчиком и спросил, как его зовут. Мальчик раскрыл рот, запнулся и едва выговорил: — Том. — Нет, не Том, а... — Томас. — Ну, вот это так. Я так и думал, что оно немножко длин¬ нее, Очень хорошо. Но у тебя, само собой, есть и фамилия, и ты мне ее, конечно, скажешь? — Скажи джентльмену, как твоя фамилия, Томас,— вме¬ шался учитель,— и не забывай говорить «сэр». Веди себя как следует. — Томас Сойер... сэр. — Вот так! Вот молодец. Славный мальчик. Славный ма¬ ленький человечек. Две тысячи стихов — это очень много, очень, очень много. И никогда не жалей, что потратил на это столько трудов: знание дороже всего на свете — это оно делает нас хо¬ рошими людьми и даже великими людьми; ты и сам когда-ни¬ будь станешь хорошим человеком, большим человеком, Томас, и тогда ты оглянешься на пройденный путь и скажешь: «Всем этим я обязан тому, что в детстве имел счастье учиться в вос¬ кресной школе,— моим дорогим учителям, которые показали мне дорогу к знанию, моему доброму директору, который поощ¬ рял меня, следил за мной и подарил мне прекрасную Библию — роскошную, изящную Библию, которая станет моей собствен¬ ностью и будет храниться у меня всю жизнь,— и все это бла¬ годаря тому, что меня правильно воспитывали! Вот что ты ска¬ жешь, Томас, и эти две тысячи стихов станут тебе дороже вся¬ ких денег,— да, да, дороже. А теперь не расскажешь ли ты мне и вот этой леди что-нибудь из того, что ты выучил? Конечно, расскажешь, потому что мы гордимся мальчиками, которые так хорошо учатся. Без сомнения, тебе известны имена всех две¬ надцати апостолов? Может быть, ты скажешь нам, как звали тех двоих, которые были призваны первыми? Том все это время теребил пуговицу и застенчиво глядел на судью. Теперь он покраснел и опустил глаза. Душа мистера Уолтерса ушла в пятки. Про себя он подумал: ведь мальчишка не может ответить даже на самый простой вопрос, и чего это судье вздумалось его спрашивать? Однако он чувствовал, что обязан что-то сказать. — Отвечай джентльмену, Томас, не бойся. Том все молчал. 46
— Я знаю, мне он скажет,— вмешалась дама.— Первых двух апостолов звали... — Давид и Голиаф! Опустим же завесу милосердия над концом этой сцены. ГЛАВА V Около половины одиннадцатого зазвонил надтреснутый ко¬ локол маленькой церкви, а скоро начал собираться и народ к утренней проповеди. Ученики воскресной школы разбрелись по всей церкви и расселись по скамейкам вместе с родителями, чтобы быть все время у них на глазах. Пришла и тетя Полли. Сид и Мэри сели рядом с ней, а Тома посадили поближе к про¬ ходу, как можно дальше от раскрытого окна и соблазнительных летних видов. Прихожане заполнили оба придела: престарелый и неимущий почтмейстер, знавший лучшие дни; мэр со своей супругой — ибо в городишке имелся и мэр, вместе с прочими не¬ нужностями; судья; вдова Дуглас — красивая, нарядная жен¬ щина лет сорока, добрая душа, всем известная своей щедростью и богатством, владелица единственного барского дома во всем городе, гостеприимная хозяйка и устроительница самых блестя¬ щих праздников, какими мог похвастать Сент-Питерсберг; поч¬ тенный, согнутый в дугу майор Уорд со своей супругой; адво¬ кат Риверсон, новоявленная знаменитость, приехавшая откуда- то издалека; местная красавица в сопровождении стайки юных покорительниц сердец, разряженных в батист и ленты. Вслед за девицами ввалились целой гурьбой молодые люди, городские чиновники,— полукруг напомаженных вздыхателей стоял на паперти, посасывая набалдашники своих тросточек, пока деви¬ цы не вошли в церковь; и, наконец, после всех явился Пример¬ ный Мальчик Вилли Мафферсон со своей мамашей, с которой он обращался так бережно, как будто она была хрустальная. Он всегда сопровождал свою мамашу в церковь и был любимчиком городских дам. Зато все мальчишки его терпеть не могли, до того он был хороший; кроме того, Вилли постоянно ставили им в пример. Как и всегда по воскресеньям, белоснежный платочек торчал у него из заднего кармана — будто бы случайно. У Тома платка и в заводе не было, поэтому всех мальчиков, у которых были платки, он считал франтами. После того как собралась вся паства, колокол прозвонил еще один раз, подгоняя лентяев и зевак, и в церкви водвори¬ лось торжественное молчание, нарушаемое только хихиканьем 47
и перешептыванием певчих на хорах. Певчие постоянно шеп¬ тались и хихикали в продолжение всей службы. Был когда-то один такой церковный хор, который вел себя прилично, только я позабыл, где именно. Это было что-то очень давно, и я почти ничего о нем не помню, но, по-моему, это было не у нас, а где- то за границей. Проповедник назвал гимн и с чувством прочел его от нача¬ ла до конца на тот особый лад, который пользовался в здешних местах большим успехом. Он начал читать не очень громко и постепенно возвышал голос, затем, дойдя до известного места, сделал сильное ударение на последнем слове и словно прыгнул вниз с трамплина: О, мне ль блаженствовать в раю, среди цветов покоясь, Тогда как братья во Христе бредут в крови по пояс! Он славился своим искусством чтения. На церковных со¬ браниях его всегда просили почитать стихи, и как только он умолкал, все дамы поднимали кверху руки и, словно обессилев, роняли их на колени, закатывали глаза и трясли головами, буд¬ то говоря: «Словами этого никак не выразишь, это слишком хорошо, слишком хорошо для нашей грешной земли». После того как пропели гимн, его преподобие мистер Спрэг повернулся к доске объявлений и стал читать извещения о со¬ браниях, сходках и тому подобном, пока всем не начало казать¬ ся, что он так и будет читать до второго пришествия,— странный обычай, которого до сих пор придерживаются в Америке, даже в больших городах, невзирая на множество газет. Нередко бы¬ вает, что чем меньше оправданий какому-нибудь укоренившему¬ ся обычаю, тем труднее от него отделаться. А потом проповедник стал молиться. Это была очень хоро¬ шая, длинная молитва, и никто в ней не был позабыт: в ней мо¬ лились и за церковь, и за детей, принадлежащих к этой церкви, и за другие церкви в городке, и за самый городок, и за родину, и за свой штат, и за всех чиновников штата, и за все Соединен¬ ные Штаты, и за все церкви Соединенных Штатов, и за конг¬ ресс, и за президента, и за всех должностных лиц; за бедных моряков, плавающих по бурному морю, за угнетенные народы, стонущие под игом европейских монархов и восточных деспо¬ тов; за тех, кому открыт свет евангельской истины, но они име¬ ют уши и не слышат, имеют глаза и не видят; за язычников на дальних островах среди моря; а заключалась она молением, чтобы слова проповедника были услышаны и пали на добрую 4К
почву, чтобы семена, им посеянные, взошли во благовремении и дали обильный урожай. Аминь. Зашелестели юбки, и поднявшиеся со своих мест прихожа¬ не снова уселись. Мальчик, о котором повествует эта книга, нисколько не радовался молитве: он едва ее вытерпел, и то через силу. Во все время молитвы он вертелся на месте; не вникая в суть, он подсчитывал, за что уже молились,— слушать он не слушал, но самая суть давно была ему наизусть известна, из¬ вестно было также, что после чего будет сказано. И когда пастор вставлял от себя что-нибудь новенькое, Том ловил ухом непри¬ вычные слова, и вся его натура возмущалась: он считал такие прибавления нечестными и жульническими. В середине молит¬ вы на спинку скамьи перед Томом уселась муха и долго не да¬ вала ему покоя — она то потирала сложенные вместе лапки, то охватывала ими голову и с такой силой чесала ее, что голова чуть не отрывалась от туловища, а тоненькая, как ниточка, шея была вся на виду; то поглаживала крылья задними лапками и одергивала их, как будто это были фалды фрака; и вообще зани¬ малась своим туалетом так невозмутимо, словно знала, что на¬ ходится в полной безопасности. Да так оно и было; как ни чеса¬ лись у Тома руки поймать ее, они на это не поднимались: Том верил, что в один миг загубит свою душу, если выкинет такую штуку во время молитвы. Однако при последних словах пропо¬ ведника его рука дрогнула и поползла вперед, и как только ска¬ зано было «аминь», муха попалась в плен. Тетя Полли поймала его на месте преступления и заставила выпустить муху. Проповедник прочел текст из Библии и пустился рассуж¬ дать скучным голосом о чем-то таком неинтересном, что многие прихожане начали клевать носом, хотя, в сущности, речь шла о преисподней и вечных муках, а число праведников, которым предназначено было спастись, пастор довел до такой ничтожной цифры, что и спасать-то их не стоило. Том считал страницы про поведи: выйдя из церкви, он всегда знал, сколько страниц было прочитано, зато почти никогда не знал, о чем читали. Однако на этот раз он заинтересовался проповедью, хотя и не надолго. Проповедник нарисовал величественную и трогательную картину того, как наступит царство божие на земле и соберутся все народы, населяющие землю, и лев возляжет рядом с ягненком, а младенец поведет их. Но вся возвышенная мораль и поучи¬ тельность этого величественного зрелища пропали для Тома да¬ ром: он думал только о том, какая это будет выигрышная роль для главного действующего лица, да еще на глазах у всех наро¬ 49
дов; и ему самому захотелось быть этим младенцем, конечно при условии, что лев будет ручной. После этого его мучения возобновились, потому что дальше пошли всякие сухие рассуждения. Но вдруг он вспомнил, какое у него имеется сокровище, и извлек его на свет. Это был боль¬ шой черный жук со страшными челюстями— «щипач», как на¬ зывал его Том. Он сидел в коробочке из-под пистонов. Первым делом жук вцепился ему в палец. Само собой Том отдернул па¬ лец, жук полетел в проход между скамейками и шлепнулся на спину, а палец Том засунул в рот. Жук лежал, беспомощно ше¬ веля лапками, не в силах перевернуться. Том косился на него, всей душой стремясь его достать, но жук был очень далеко, так что никак нельзя было дотянуться. Другие прихожане, не чув¬ ствуя никакого интереса к проповеди, тоже нашли в жуке раз¬ влечение и начали искоса поглядывать на него. Тут в церковь забежал чей-то пудель, одурелый и разморенный от летней жары и тишины. Он соскучился в заточении и жаждал переме¬ ны. Завидев жука, он сразу ожил и завилял хвостом. Он огля¬ дел добычу, обошел ее кругом, обнюхал издали, еще раз обошел кругом; потом осмелел, подошел поближе и обнюхал; потом оскалил зубы и попробовал схватить жука, но промахнулся; по¬ пробовал еще и еще раз; начал входить во вкус этого занятия; улегся на живот, так чтобы жук был у него между передними лапами, и продолжал игру; наконец утомился играть с жуком и стал рассеян и невнимателен. Он начал клевать носом, голо¬ ва его опустилась, мордой он дотронулся до жука, и тот в него вцепился. Раздался пронзительный визг, пудель замотал голо¬ вой, жук отлетел шага на два в сторону и опять шлепнулся на спину. Зрители по соседству тряслись от смеха, некоторые уткнулись в платки, женщины закрылись веерами, а Том был совершенно счастлив. У пса был глупый вид, да он, должно быть, и чувствовал себя дураком, но в душе был полон возму¬ щения и жаждал мести. Он подошел к жуку и осторожно атако¬ вал его снова: стал ходить вокруг и бросаться на него со всех сторон, хватал лапами землю в каком-нибудь дюйме от жука, щелкал зубами еще ближе и мотал головой так, что уши болта¬ лись. Однако немного погодя ему опять надоело играть с жуком; он погнался за мухой, но не нашел в этом ничего интересного; побежал за муравьем, держа нос у самого пола, но и это ему ско¬ ро надоело; он зевнул, вздохнул и, совсем позабыв про жука, уселся на него! Раздался дикий вопль, полный боли, и пудель стрелой помчался по проходу; отчаянно воя, он пробежал перед алтарем, перескочил с одной стороны прохода на другую, заме¬ 50
тался перед дверями, с воем пронесся обратно по проходу и, совсем одурев от боли, с молниеносной быстротой начал но¬ ситься по своей орбите, словно лохматая комета. В конце концов обезумевший от боли страдалец прыгнул на колени к хозяину; тот выкинул его за окно, и вой, полный скорби, все ослабевая, замер где-то в отдалении. К этому времени все в церкви сидели с красными лицами, задыхаясь от подавленного смеха, а проповедь застыла на мерт¬ вой точке. Вскоре она возобновилась, но шла спотыкаясь и с перебоями, ибо не было никакой возможности заставить паству вникнуть в ее смысл: даже полные самой возвышенной скорби слова прихожане, укрывшись за высокой спинкой скамьи, встре¬ чали заглушенным взрывом нечестивого смеха, словно бедный проповедник отпустил что-то невероятно смешное. Для всех было истинным облегчением, когда эта пытка кончилась и про¬ поведник благословил паству. Том Сойер шел домой в самом веселом настроении, думая про себя, что и церковная служба бывает иногда не так уж пло¬ ха, если внести в нее хоть немножко разнообразия. Одна только мысль огорчала его: он ничего не имел против того, чтобы пу¬ дель поиграл с его жуком, но все-таки уносить жука с собой щенок не имел никакого права. ГЛАВА VI В понедельник утром Том проснулся, чувствуя себя совер¬ шенно несчастным. В понедельник утром всегда так бывало, потому что с понедельника начиналась новая неделя мучений в школе. По понедельникам ему хотелось, чтобы в промежутке совсем не было воскресенья, тогда тюрьма и кандалы не каза¬ лись бы такими ненавистными. Том лежал и думал. И вдруг ему пришло в голову, что недур¬ но было бы заболеть: тогда можно и не ходить в школу. Перед ним смутно забрезжил какой-то выход. Он исследовал свой орга¬ низм. Никакой хвори не нашлось, и он принялся за дело снова. На этот раз ему показалось, что у него имеются все признаки колик в желудке, и он возложил надежду на них. Однако симп¬ томы становились все слабее и слабее и, наконец, совсем исчез¬ ли. Он стал думать дальше и скоро нашел кое-что другое. Один верхний зуб у него шатался. Поздравив себя с удачей, Том уже собрался было застонать для начала, как вдруг ему пришло в го¬ лову, что, если он явится к тетке с такой жалобой, она просто- 51
напросто выдернет ему зуб, а это очень больно. Он решил оста¬ вить зуб про запас и поискать чего-нибудь еще. Довольно долго ничего не подвертывалось, потом он вспомнил, как доктор рас¬ сказывал про одну болезнь, с которой пациент недели на две, на три укладывался в постель и мог совсем остаться без паль¬ ца. Он сейчас же выставил «больной» палец из-под простыни и стал его рассматривать. Только он не знал, какие должны быть симптомы болезни. Все же ему думалось, что попробовать стоит, и поэтому он принялся стонать с большим воодушевлением. А Сид все спал, ничего не подозревая. Том застонал громче, и ему показалось, что палец у него в самом деле начинает болеть. Сид и ухом не повел. Том совсем запыхался от натуги. Он перевел дух, потом собрался с силами и испустил подряд несколько самых замеча¬ тельных стонов. Сид все храпел. Том даже рассердился. Он позвал: «Сид, Сид!» —и потряс его. Это, конечно, подействовало, и Том опять принялся сто¬ нать. Сид зевнул, потянулся, чихнул, приподнялся на локте и стал глядеть на Тома. Том все стонал. Сид окликнул его: — Том! Послушай, Том! Никакого ответа. — Да ну же! Том! Что с тобой, Том? — И Сид схватил его за плечи, испуганно заглядывая ему в глаза. Том простонал: — Оставь, Сид. Не трогай меня. — Да что с тобой, Том? Я позову тетю. — Нет, не надо. Это, может, само пройдет. Не зови никого. — Ну как же не звать? Перестань, Том, не стони так ужас¬ но. И давно это с тобой? — Несколько часов. Ох! Ой, не ворочайся так, Сид, ты меня убьешь. — Том, чего же ты меня раньше не разбудил? Ой, Том, пе¬ рестань. Просто мороз по коже дерет тебя слушать. Том, да что с тобой? — Я все тебе прощаю, Сид. (Стон.) Все, что ты мне сделал. Когда я умру... — Ой, Том, ведь ты же не умираешь? Не надо, Том, ой, перестань. Может, еще... — Я всех прощаю, Сид. (Стон.) Так и скажи им, Сид. А еще, Сид, отдай мою оконную раму и одноглазого котенка этой новой девочке, что недавно приехала, и скажи ей... Но Сид схватил в охапку свою одежду и исчез. Том и в са¬ 52
мом деле страдал теперь, так разыгралось его воображение, поэ¬ тому его стоны звучали довольно естественно. Сид скатился вниз по лестнице и крикнул: — Ой, тетя Полли, идите скорей! Том умирает. — Умирает? — Да, тетя, умирает! Чего же вы стоите — бегите скорей! — Пустяки! Не верю! Тем не менее она стрелой понеслась наверх, а за нею по пятам Сид и Мэри. Лицо у нее побелело, губы дрожали. Подбе¬ жав к постели, она с трудом вымолвила: — Ну, Том! Том! Что с тобой такое? — Ой, тетя, я... — Что с тобой, Том, что такое с тобой случилось, мой мальчик? — Ой, тетя, у меня на пальце гангрена! Тетя Полли упала на стул и сначала засмеялась, потом за¬ плакала, потом и то и другое вместе. Это вернуло ей силы, и она сказала: — Ну, Том, что за фокусы ты со мной вытворяешь! Брось эти глупости и вставай. Стоны прекратились, и боль в пальце совсем пропала. Том почувствовал себя довольно глупо и сказал: — Тетя Полли, мне показалось, что это гангрена, и было так больно, что я совсем забыл про свой зуб. — Вот как! А что у тебя с зубом? — Один зуб вверху шатается и болит так, что просто ужас. — Ну, ну, ладно, только не вздумай опять стонать. Открой рот. Ну да, зуб шатается, только от этого никто еще не умирал. Мэри, принеси мне шелковую нитку и горящую головню из кухни. Том сказал: — Ой, тетя, только не надо его дергать. Теперь он уже сов¬ сем не болит. Помереть мне на этом месте, ни чуточки не болит. Пожалуйста, не надо. Я все равно пойду в школу. — Ах, все равно пойдешь, вот как? Так все это ты затеял только ради того, чтобы не ходить в школу, а вместо того пойти на реку? Ах, Том, Том, я так тебя люблю, а ты меня просто уби¬ ваешь своими дикими выходками! Орудия для удаления зуба были уже наготове. Тетя Полли сделала из шелковой нитки петельку, крепко обмотала ею больной зуб, а другой конец нитки привязала к кровати. Потом, схватив пылающую головню, ткнула ею чуть не в самое лицо мальчику. Зуб выскочил и повис, болтаясь на ниточке. 53
Но за всякое испытание человеку полагается награда. Ког¬ да Том шел после завтрака в школу, ему завидовали все встреч¬ ные мальчики, потому что в верхнем ряду зубов у него теперь образовалась дыра, через которую можно было превосходно пле¬ вать новым и весьма замечательным способом. За Томом бежал целый хвост мальчишек, интересовавшихся этим новым откры¬ тием, а мальчик с порезанным пальцем, до сих пор бывший предметом лести и поклонения, остался в полном одиночестве и лишился былой славы. Он был очень этим огорчен и сказал пренебрежительно, что не видит ничего особенного в том, что¬ бы плевать, как Том Сойер, но другой мальчик ответил только: «Зелен виноград!» — и развенчанному герою пришлось со сты¬ дом удалиться. Вскоре Том повстречал юного парию Гекльберри Финна, сына первого сент-питерсбергского пьяницы. Все городские ма¬ меньки от души ненавидели и презирали Гекльберри Финна за то, что он был лентяй, озорник и не признавал никаких правил, а также за то, что их дети восхищались Геком, стре¬ мились к его обществу, хотя им это строго запрещалось, и жа¬ лели о том, что им не хватает храбрости быть такими же, как он. Том наравне со всеми другими мальчиками из приличных семей завидовал положению юного отщепенца Гекльберри, с которым ему строго запрещалось водиться. Именно поэтому он пользовался каждым удобным случаем, чтобы поиграть с Ге¬ ком. Гекльберри всегда был одет в какие-нибудь обноски с чу¬ жого плеча, все в пятнах и такие драные, что лохмотья разве¬ вались по ветру. Вместо шляпы он носил какую-то просторную рвань, от полей которой был откромсан большой кусок в виде полумесяца; сюртук, если он имелся, доходил чуть не до пяток, причем задние пуговицы приходились гораздо ниже спины; штаны держались на одной подтяжке и висели сзади мешком, а обтрепанные штанины волочились по грязи, если Гек не за¬ катывал их выше колен. Гекльберри делал, что хотел, никого не спрашиваясь. В су¬ хую погоду он ночевал на чьем-нибудь крыльце, а если шел дождик, то в пустой бочке; ему не надо было ходить ни в школу, ни в церковь, не надо было никого слушаться: захочет — пой¬ дет ловить рыбу или купаться когда вздумает и просидит на реке сколько вздумает; никто не запрещал ему драться; ему можно было гулять до самой поздней ночи; весной он первый выходил на улицу босиком и последний обувался осенью; ему не надо было ни умываться, ни одеваться во все чистое; и ру¬ гаться тоже он был мастер. Словом, у этого оборванца было 54
все, что придает жизни цену. Так думали все задерганные, за¬ мученные мальчики из приличных семей в Сент-Питерсберге. Том окликнул этого романтического бродягу: — Здравствуй, Гекльберри! — Здравствуй и ты, коли не шутишь. — Что это у тебя? — Дохлая кошка. — Дай-ка поглядеть, Гек. Вот здорово окоченела! Где ты ее взял? — Купил у одного мальчишки. — А что дал? — Синий билетик и бычий пузырь; а пузырь я достал на бойне. — Откуда у тебя синий билетик? — Купил у Бена Роджерса за палку для обруча. — Слушай, Гек, а на что годится дохлая кошка? — На что годится? Сводить бородавки. — Ну вот еще! Я знаю средство получше. — Знаешь ты, как же! Говори, какое? — А гнилая вода. — Гнилая вода! Ни черта не стоит твоя гнилая вода. — Не стоит, по-твоему? А ты пробовал? — Нет, я не пробовал. А вот Боб Таннер пробовал. — Кто это тебе сказал? — Как кто? Он сказал Джефу Тэтчеру, а Джеф сказал Джонни Бэккеру, а Джонни сказал Джиму Холлису, а Джим сказал Бену Роджерсу, а Бен сказал одному негру, а негр ска¬ зал мне. Вот как было дело! — Так что же из этого? Все они врут. То есть все, кроме негра. Я его не знаю. Только я в жизни не видывал такого негра, чтобы не врал. Чушь! Ты лучше расскажи, как Боб Тан¬ нер это делал. — Известно как: взял да и засунул руки в гнилой пень, где набралась дождевая вода. — Днем? — А то когда же еще. — И лицом к пню? — Ну да. То есть я так думаю. — Он говорил что-нибудь? — Нет, кажется, ничего не говорил. Не знаю. — Ага! Ну какой же дурак сводит так бородавки! Ничего не выйдет. Надо пойти совсем одному в самую чащу леса, где 55
есть гнилой пень, и ровно в полночь стать к нему спиной, за¬ сунуть руку в воду и сказать: Ячмень, ячмень, рассыпься, индейская еда, Сведи мне бородавки, гнилая вода...— потом быстро отойти на одиннадцать шагов с закрытыми гла¬ зами, повернуться три раза на месте, а после того идти домой и ни с кем не разговаривать: если с кем-нибудь заговоришь, то ничего не подействует. — Да, вот это похоже на дело. Только Боб Таннер сводил не так. — Ну еще бы, конечно, не так; то-то у него и бородавок уйма, как ни у кого другого во всем городе; а если б он знал, как обращаться с гнилой водой, то ни одной не было бы. Я и сам. свел пропасть бородавок таким способом, Гек. Я ведь мно¬ го вожусь с лягушками, оттого у меня всегда бородавки. А то еще я свожу их гороховым стручком. — Верно, стручком тоже хорошо. Я тоже так делал. — Да ну? А как же ты сводил стручком? — Берешь стручок, лущишь зерна, потом режешь боро¬ давку, чтоб показалась кровь, капаешь кровью на половину стручка, роешь ямку и зарываешь стручок на перекрестке в новолуние, ровно в полночь, а другую половинку надо сжечь. Понимаешь, та половинка, на которой кровь, будет все время притягивать другую, а кровь тянет к себе бородавку, оттого она и сходит очень скоро. — Да, Гек, что верно то верно; только когда зарываешь, надо еще говорить: «Стручок в яму, бородавка прочь с руки, возвращаться не моги!» — так будет крепче. Джо Гарпер тоже так делает, а он, знаешь, где только не был! Даже до самого Кунвилля доезжал. Ну, а как же это их сводят дохлой кошкой? — Как? Очень просто: берешь кошку и идешь на клад¬ бище в полночь, после того как там похоронили какого-нибудь большого грешника; ровно в полночь явится черт, а может, два или три; ты их, конечно, не увидишь, услышишь только,— будто ветер шумит, а может, услышишь, как они разговарива¬ ют; вот когда они потащат грешника, тогда и надо бросить кошку им вслед и сказать: «Черт за мертвецом, кошка за чер¬ том, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!» Ни од¬ ной бородавки не останется! — Похоже на дело. Ты сам когда-нибудь пробовал, Гек? — Нет, а слыхал от старухи Гопкинс. — Ну, тогда это так и есть. Все говорят, что она ведьма. 56
— Говорят! Я наверно знаю, что она ведьма. Она околдо¬ вала отца. Он мне сам сказал. Идет он как-то и видит, что она на него напускает порчу, тогда он схватил камень, да как пус¬ тит в нее,— и попал бы, если б она не увернулась. И что же ты думаешь, в ту же ночь он забрался пьяный на крышу сарая, свалился оттуда и сломал себе руку. — Страсть какая! А почем же он узнал, что она на него порчу напускает? — Господи, отец это мигом узнает. Он говорит: когда ведь¬ ма глядит на тебя в упор — значит околдовывает. Особенно если что-нибудь бормочет. Потому что если ведьмы бормочут, так это они читают «Отче наш» задом наперед. — Слушай, Гек, ты когда думаешь пробовать кошку? — Нынче ночью. По-моему, черти должны нынче прийти за старым хрычом Вильямсом. — А ведь его похоронили в субботу. Разве они не забрали его в субботу ночью? — Чепуху ты говоришь! Да разве колдовство может по¬ действовать до полуночи? А там уж и воскресенье. Не думаю, чтобы чертям можно было везде шляться по воскресеньям. — Я как-то не подумал. Это верно. А меня возьмешь? — Возьму, если не боишься. — Боюсь! Еще чего! Ты мне мяукнешь? — Да, и ты мне тоже мяукни, если можно будет. А то прошлый раз я тебе мяукал-мяукал, пока старик Гэйс не на¬ чал швырять в меня камнями, да еще говорит: «Черт бы драл эту кошку!» А я ему запустил кирпичом в окно,— только ты не говори никому. — Ладно, не скажу. Тогда мне нельзя было мяукать, за мной тетя следила, а сегодня я мяукну. — А это что у тебя? — Ничего особенного, клещ. — Где ты его взял? — Там, в лесу. — Что ты за него просишь? — Не знаю. Не хочется продавать. — Не хочешь — не надо. Да и клещ какой-то уж очень маленький. — Конечно, чужого клеща охаять ничего не стоит. А я своим клещом доволен. По мне, и этот хорош. — Клещей везде сколько хочешь. Я сам хоть тысячу на¬ беру, если вздумаю. — Так чего же не наберешь? Отлично знаешь, что не най¬ 57
дешь ни одного. Это самый ранний клещ. Первого в этом году вижу. — Слушай, Гек, я тебе отдам за него свой зуб. — Ну-ка, покажи. Том вытащил и осторожно развернул бумажку с зубом. Гекльберри с завистью стал его разглядывать. Искушение было слишком велико. Наконец он сказал: — А он настоящий? Том приподнял губу и показал пустое место. — Ну ладно,— сказал Гекльберри,— по рукам! Том посадил клеща в коробочку из-под пистонов, где сидел раньше жук, и мальчики расстались, причем каждый из них чувствовал, что разбогател. Дойдя до бревенчатого школьного домика, стоявшего по¬ одаль от других, Том вошел туда шагом человека, который то¬ ропится изо всех сил. Он повесил шляпу на гвоздь и с делови¬ тым видом бойко прошмыгнул на свое место. Учитель, вос¬ седавший на кафедре в большом плетеном кресле, дремал, убаюканный сонным гудением класса. Появление Тома разбу¬ дило его. — Томас Сойер! Том знал, что, когда его имя произносят полностью, это предвещает какую-нибудь неприятность. — Я здесь, сэр. — Подойдите ближе. По обыкновению, вы опять опозда¬ ли? Почему? Том хотел было соврать, чтобы избавиться от наказания, но тут увидел две длинные золотистые косы и спину, которую он узнал мгновенно благодаря притягательной силе любви. Единственное свободное место во всем классе было рядом с этой девочкой. Не задумываясь ни на миг, он сказал: — Я остановился на минутку поговорить с Гекльберри Финном! Учителя чуть не хватил удар, он растерянно взирал на Тома. Гудение в классе прекратилось. Ученики подумывали, уж не рехнулся ли этот отчаянный малый. Учитель пере¬ спросил: — Вы... Что вы сделали? — Остановился поговорить с Гекльберри Финном. Никакой ошибки быть не могло. — Томас Сойер, это самое поразительное признание, ка¬ кое я только слышал. Одной линейки мало за такой проступок. Снимите вашу куртку. 58
Рука учителя трудилась до полного изнеможения, пока не изломались все прутья. После чего был отдан приказ: — А теперь, сэр, ступайте и сядьте с девочками! Пусть это будет для вас уроком. Смешок, волной промчавшийся по классу, казалось, сму¬ тил Тома; на самом же деле это было не смущение, а почти¬ тельная робость перед новым божеством и страх, смешанный с радостью, которую сулила такая необыкновенная удача. Он сел на самый конец сосновой скамьи, а девочка, вздернув но¬ сик, отодвинулась от него подальше. Все кругом шептались, подталкивали друг друга и перемигивались; однако Том сидел смирно, положив руки перед собой на длинную низкую парту и, по-видимому, с головой уйдя в книгу. Мало-помалу на него перестали смотреть, и привычное школьное жужжанье опять стояло в сонном воздухе. Том начал украдкой поглядывать на девочку. Она это заметила, презри¬ тельно поджала губы и на минуту даже повернулась к Тому спиной. Когда девочка опять села к нему лицом, перед ней очутился персик. Она его отодвинула. Том тихонько подвинул персик обратно. Она опять его оттолкнула, но уже не так враж¬ дебно. Том, не теряя терпения, положил персик на старое мес¬ то. Она его не тронула. Том нацарапал на грифельной доске: «Пожалуйста, возьмите — у меня есть еще». Девочка посмотре¬ ла на доску, но ничего не ответила. Тогда Том принялся ри¬ совать что-то на доске, прикрывая свое произведение левой рукой. Сначала девочка не хотела ничего замечать, потом жен¬ ское любопытство взяло верх, что можно было заметить по не¬ которым признакам. Том по-прежнему рисовал, как будто ни¬ чего не видя. Девочка попробовала исподтишка взглянуть на рисунок, но он ничем не показал, что замечает это. Наконец она сдалась и нерешительно шепнула: — Можно мне посмотреть? Том приоткрыл карикатурный домик с двумя коньками на крыше и трубой, из которой дым выходил штопором. Девочка так увлеклась рисованием Тома, что забыла обо всем на свете. После того как рисунок был окончен, она посмотрела на него с минуту и сказала: — Как хорошо! А теперь нарисуйте человечка. Художник изобразил перед домом человечка, похожего на подъемный кран. Он мог бы перешагнуть через дом, но девоч¬ ка судила не слишком строго — она осталась очень довольна этим страшилищем и прошептала: — Какой красивый! А теперь нарисуйте меня. 59
Том нарисовал песочные часы, увенчанные полной луной, приделал к ним ручки и ножки в виде соломинок и вооружил растопыренные пальцы огромным веером. Девочка сказала: — Ах, как хорошо! Жалко, что я не умею рисовать. — Это легко,— прошептал Том,— я вас научу. — Правда, научите? А когда? — В большую перемену. Вы пойдете домой обедать? — Я могу остаться, если хотите. — Хорошо. Как вас зовут? — Бекки Тэтчер. А вас? Ах, я знаю: Томас Сойер. — Это когда меня дерут. А если я хорошо себя веду — Том. Зовите меня Том, ладно? — Ну что ж. Том принялся царапать что-то на доске, закрывая напи¬ санное от Бекки. На этот раз она, не стесняясь, попросила по¬ казать, что это такое. Том ответил: — Да так, ничего особенного. — Нет, покажите. — Да не стоит. Вам будет неинтересно. — Нет, интересно. Покажите, пожалуйста. — Вы про меня расскажете. — Нет, не расскажу. Ну вот вам честное-пречестное, ну самое честное, что не расскажу. — Никому-никому не скажете? Никогда, до самой смерти? — Никому на свете. А теперь показывайте. — Да вам же, право, неинтересно! — Ну, если вы так со мной обращаетесь, то я сама по¬ смотрю. Она схватила своей маленькой ручкой руку Тома, после¬ довала небольшая борьба, причем Том делал вид, будто сопро¬ тивляется, а сам мало-помалу отодвигал свою руку, пока не показались слова: «Я вас люблю!» — Ах, какой вы противный! — И она проворно шлепнула Тома по руке, но все-таки покраснела, и вообще было видно, что она очень довольна. В эту минуту мальчик почувствовал, как чья-то сильная рука медленно и неуклонно сжимает его ухо и тянет кверху и вперед. Таким порядком его провели через весь класс и вод¬ ворили на старое место под перекрестным огнем хихиканья. После этого учитель простоял над ним несколько тягостных мгновений, наконец отошел прочь, к своему трону, так и не сказав ни слова. Но хотя ухо Тома горело, сердце его было полно ликования. 60
После того как в классе все утихло, Том сделал честную попытку учить уроки, но был для этого слишком взволнован. Когда дошла до него очередь читать вслух, он опозорился, по¬ том, отвечая по географии, превращал озера в горные хребты, хребты в реки и реки в материки, так что на земле снова вод¬ ворился хаос; потом, когда писали диктант, он наделал ошибок в самых простых словах, известных всякому младенцу, оказал¬ ся на последнем месте, и оловянная медаль за правописание, которую он носил всем напоказ несколько месяцев подряд, пе¬ решла к другому ученику . ГЛАВА VII Чем больше Том старался сосредоточиться на уроке, тем больше приходили вразброд его мысли. Наконец Том вздохнул, зевнул и бросил читать. Ему казалось, что большая перемена никогда не начнется. Воздух был совершенно неподвижен. Не чувствовалось ни малейшего ветерка. Из всех скучных дней это был самый скучный. Усыпляющее бормотанье двадцати пяти усердно зубривших учеников навевало дремоту, как жужжанье пчел. Там, за окном, в жарком солнечном блеске, сквозь стру¬ истый от зноя воздух, чуть лиловатый в отдалении, зеленели курчавые склоны Кардифской горы; две-три птицы, распластав крылья, лениво парили высоко в небе; на улице не видно было ни одной живой души, кроме нескольких коров, да и те дре¬ мали. Душа Тома рвалась на волю, рвалась к чему-нибудь та¬ кому, что оживило бы его, помогло скоротать эти скучные часы. Его рука полезла в карман, и лицо просияло радостной, почти молитвенной улыбкой. Потихоньку он извлек на свет коробоч¬ ку из-под пистонов, взял клеща и выпустил его на длинную плоскую парту. Клещ, должно быть, тоже просиял радостной, почти молитвенной улыбкой, но это было преждевременно: как только он, преисполнившись благодарности, пустился наутек, Том загородил ему дорогу булавкой и заставил свернуть в сто¬ рону. Закадычный друг Тома сидел рядом с ним, страдая так же, как страдал недавно Том, а теперь он живо заинтересовал¬ ся развлечением и с благодарностью принял в нем участие. Этот закадычный друг был Джо Гарпер. Обыкновенно мальчики дружили всю неделю, а в воскресенье шли друг на друга вой¬ ной. Джо вынул булавку из лацкана курточки и тоже помог муштровать пленного. Игра с каждой минутой становилась все 61
интереснее. Скоро Тому показалось, что вдвоем они только ме¬ шают друг другу и ни тому, ни другому нет настоящего удо¬ вольствия от клеща. Он положил на парту грифельную доску Джо Гарпера и разделил ее пополам, проведя черту сверху до¬ низу. — Вот,— сказал он,— пока клещ на твоей стороне, можешь подгонять его булавкой, я его трогать не стану; а если ты его упустишь и он перебежит на мою сторону, так уж ты его не трогай, тогда я его буду гонять. — Ладно, валяй; выпускай клеща. Клещ очень скоро ушел от Тома и пересек экватор. Джо его немножко помучил, а потом клещ от него сбежал и опять перешел границу. Он то и дело перебегал с места на место. Пока один из мальчиков с увлечением гонял клеща, весь уйдя в это занятие, другой смотрел с таким же увлечением — обе головы склонились над доской, обе души умерли для всего остального на свете. Под конец счастье как будто повалило Джо Гарперу. Клещ бросался то туда, то сюда и, как видно, взволновался и растревожился не меньше самих мальчиков. Победа вот-вот готова была перейти к Тому; у него уже руки чесались подтолкнуть клеща, но тут Джо Гарпер ловко напра¬ вил клеща булавкой в другую сторону, и клещ остался в его владении. В конце концов Том не вытерпел. Искушение было слишком сильно. Он протянул руку и подтолкнул клеща бу¬ лавкой. Джо сразу вспылил. Он сказал: — Том, оставь клеща в покое. — Я только хотел расшевелить его чуточку. — Нет, сэр, это нечестно; оставьте его в покое. — Да ведь я только чуть-чуть. — Оставь клеща в покое, говорят тебе! — Не оставлю! — Придется оставить — он на моей стороне! — Послушай-ка, Джо Гарпер, чей это клещ? — А мне наплевать, чей бы ни был! На моей стороне, значит не смей трогать. — А я все равно буду. Клещ мой, что хочу, то с ним и делаю, вот и все. Страшный удар обрушился на плечи Тома, и второй, совер¬ шенно такой же,— на плечи Джо; минуты две подряд пыль летела во все стороны из их курток, и все школьники весели¬ лись, глядя на них. Мальчики так увлеклись игрой, что не заметили, как весь класс притих, когда учитель, подкравшись на цыпочках через всю комнату, остановился около них. Он 02
довольно долго смотрел на представление, прежде чем внести в него некоторую долю разнообразия. Когда школьников отпустили на большую перемену, Том подбежал к Бекки Тэтчер и шепнул ей: — Наденьте шляпку, как будто идете домой, а когда дой¬ дете до угла, как-нибудь отстаньте от других девочек, сверните в переулок и приходите обратно. А я пойду другой дорогой и тоже так сделаю, удеру от своих. Так они и сделали — он пошел с одной группой школьни¬ ков, она — с другой. Через несколько минут оба встретились в конце переулка и вернулись в школу, где, кроме них, не оста¬ лось никого. Они сели вдвоем за одну парту, положили перед собой грифельную доску, Том дал Бекки грифель и стал водить ее рукой по доске, показывая ей, как надо рисовать, и таким путем соорудил еще один замечательный домик. Потом интерес к искусству несколько ослабел, и они разговорились. Том пла¬ вал в блаженстве. Он спросил Бекки: — Вы любите крыс? — Нет, терпеть их не могу. — Ну да, живых и я тоже. А я говорю про дохлых — что¬ бы вертеть вокруг головы на веревочке. — Нет, крыс я вообще не очень люблю. Я больше люблю жевать резинку. — Ну еще бы, и я тоже. Хорошо бы сейчас пожевать. — Хотите? У меня есть немножко. Я дам вам пожевать, только вы потом отдайте. Том согласился, и они стали жевать резинку по очереди, болтая ногами от избытка удовольствия. — Вы бывали когда-нибудь в цирке? — спросил Том. — Да, и папа сказал, что еще меня поведет, если я буду хорошо учиться. — А я сколько раз бывал, три или даже четыре раза. Цер¬ ковь дрянь по сравнению с цирком. В цирке все время что-ни¬ будь представляют. Когда я вырасту, то пойду в клоуны. — Да? Вот будет хорошо! Они очень красивые, все в пестром. — Это верно. И денег загребают кучу. Бен Роджерс гово¬ рит, будто бы по целому доллару в день. Послушайте, Бекки, вы были когда-нибудь помолвлены? — А что это значит? — Ну как же, помолвлены, чтобы выйти замуж. — Нет, никогда. — А вам хотелось бы? 63
— Пожалуй. Я, право, не знаю. А на что это похоже? — На что похоже? Да ни на что не похоже. Вы просто говорите мальчику, что никогда, никогда ни за кого другого не выйдете, потом целуетесь, вот и все. Это кто угодно сумеет. — Целуетесь? А для чего же целоваться? — Ну, знаете ли, это для того... да просто потому, что все гак делают. — Все? — Ну конечно, все, кто влюблен друг в друга. Вы помните, что я написал на доске? — Д-да. — Ну что? — Не скажу. — Может, мне вам сказать? — Д-да, только как-нибудь в другой раз. — Нет, я хочу теперь. — Нет, не теперь, лучше завтра. — Нет, лучше теперь. Ну что вам стоит, Бекки, я шепотом, совсем потихоньку. Так как Бекки колебалась. Том принял молчание за согла¬ сие, обнял ее за плечи и очень нежно прошептал ей: — Я тебя люблю,— приставив губы совсем близко к ее уху; потом прибавил: — А теперь ты мне шепни то же самое. Она отнекивалась некоторое время, потом сказала: — Вы отвернитесь, чтобы вам было не видно, тогда я шепну. Только не рассказывайте никому. Не расскажете, Том? Никому на свете, хорошо? — Нет, ни за что никому не скажу. Ну же, Бекки! Он отвернулся. Она наклонилась так близко, что от ее дыхания зашевелились волосы Тома, и шепнула: «Я — вас — люблю!» И, вскочив с места, она начала бегать вокруг парт и скаме¬ ек, а Том за ней; потом она забилась в уголок, закрыв лицо белым фартучком. Том, обняв Бекки за шею, стал ее угова¬ ривать: — Ну, Бекки, вот и все, теперь только поцеловаться. И на¬ прасно ты боишься — это уж совсем просто. Ну же, Бекки! — И он тянул ее за фартук и за руки. Мало-помалу она сдалась, опустила руки и покорно под¬ ставила Тому лицо, все разгоревшееся от беготни. Том поцело¬ вал ее прямо в красные губки и сказал: — Ну вот и все, Бекки. После этого, знаешь, ты уже не должна никого любить, кроме меня, и замуж тоже не должна 64
«Приключения Тома Сойера».
выходить ни за кого другого. Теперь это уж навсегда, на веки вечные. Хорошо? — Да, Том, теперь я никого, кроме тебя, любить не буду и замуж тоже ни за кого другого не пойду; только и ты тоже ни на ком не женись, кроме меня. — Ну да. Конечно. Это уж само собой. И в школу мы всегда вместе будем ходить, и домой тоже, когда никто не ви¬ дит, и во всех играх ты будешь выбирать меня, а я тебя, это так уж полагается, и жених с невестой всегда так делают. — Как это хорошо. А я и не знала. Я еще никогда об этом не слышала. — Ох, это так весело! Вот когда мы с Эми Лоуренс... Заглянув в ее широко раскрытые глаза, Том понял, что проговорился, и замолчал, сконфузившись. — Ах, Том! Так, значит, я не первая, у тебя уж была невеста? И она заплакала. Том сказал: — Не плачь, Бекки. Я ее больше не люблю. — Нет, Том, любишь, ты сам знаешь, что любишь. Том попробовал обнять Бекки, но она его оттолкнула, по¬ вернулась лицом к стене и плакала не переставая. Том опять было сунулся к ней с утешениями и опять был отвергнут. То¬ гда в нем заговорила гордость, он отвернулся от Бекки и вышел из класса. Он долго стоял в нерешимости и тревоге, то и дело поглядывая на дверь, в надежде, что Бекки одумается и выйдет к нему. Но она все не шла. Тогда на сердце у Тома заскребли кошки, и он испугался, что его не простят. Ему пришлось вы¬ нести долгую борьбу с самим собой, чтобы сделать первый шаг, однако он решился на это и вошел в класс. Бекки все стояла в углу, лицом к стене, и всхлипывала. Том почувствовал угры¬ зения совести. Он подошел к ней и остановился, не зная, как приняться за дело. Потом нерешительно сказал: — Бекки, я... я никого не люблю, кроме тебя. Ответа не было — одни рыдания. — Бекки,— умолял он.— Бекки, ну скажи хоть словечко. Опять рыдания. Том достал самую главную свою драгоценность — медную шишечку от тагана, протянул ее Бекки через плечо, так, чтобы она видела, и сказал: — Бекки, хочешь, возьми себе? Она ударила Тома по руке, шишечка покатилась на пол. Тогда Том твердыми шагами вышел из школы и отправился куда глаза глядят, чтобы в этот день больше не возвращаться. 3 Марк Твен 65
Скоро Бекки начала подозревать что-то недоброе. Она под¬ бежала к двери; Тома нигде не было видно; она побежала кругом дома во двор; его не было и там. Тогда она позвала: — Том, вернись, Том! Бекки прислушалась, но никто не откликнулся. Она оста¬ лась без товарища, совсем одна, в молчании и одиночестве. Она села и опять заплакала, упрекая себя; а в это время в школу уже начали собираться другие дети; ей пришлось затаить свое горе, унять свое страдающее сердце и нести крест весь этот долгий, скучный, тяжелый день, а кругом были одни чужие, и ей не с кем было поделиться своим горем. ГЛАВА VIII Том сначала сворачивал из переулка в переулок, все даль¬ ше и дальше от той дороги, по которой обыкновенно ходили школьники, а потом уныло поплелся нога за ногу. Он два или три раза перешел вброд через маленький ручей, потому что среди мальчишек распространено поверье, будто это сбивает погоню со следа. Через полчаса он уже обогнул дом вдовы Дуглас на вершине Кардифской горы, откуда школа на дне долины едва виднелась. Он вошел в густой лес, напрямик, без дороги, забрался в самую чащу и уселся на мох под раскиди¬ стым дубом. Не чувствовалось ни малейшего ветерка; от мертвящего полуденного зноя притихли даже птицы; природа покоилась в оцепенении, которого не нарушал ни один звук; редко-редко долетал откуда-то издали стук дятла, но от этого всеобъемлю¬ щая тишина и безлюдье чувствовались только еще сильнее. Душа мальчика была полна тоской, и настроение соответство¬ вало окружающей обстановке. Он долго сидел в раздумье, по¬ ставив локти на колени и опершись подбородком на руки. Ему казалось, что жизнь — это в лучшем случае неизбывное горе, и он даже позавидовал Джими Ходжесу, который недавно умер. Как хорошо, думалось ему, спокойно лежать и грезить, грезить без конца; и чтобы ветер шептался с вершинами деревьев и ласково играл с травой и цветами на могиле; не о чем больше горевать и беспокоиться; и это уже навсегда. Если бы только в воскресной школе у него были хорошие отметки! Он бы с удо¬ вольствием умер, тогда, по крайней мере, всему конец. Взять хоть эту девочку. Что он ей сделал? Ровно ничего. Он ей только добра хотел, а она с ним — как с собакой, прямо как с самой 66
последней собакой. Когда-нибудь она об этом пожалеет, да, может, уж поздно будет. Ах, если б можно было умереть—не навсегда, а на время! Но молодое сердце упруго и не может долго оставаться сжатым и стесненным. Скоро Том начал как-то незаметно возвращаться к мыслям о земной жизни. Что, если б взять да и убежать неизвестно куда? Что, если б уехать — далеко-дале¬ ко, в неведомые заморские страны, и больше никогда не воз¬ вращаться! Вот что бы она тогда запела! Ему в голову опять пришла мысль сделаться клоуном, но на этот раз она внушила только отвращение. Легкомыслие, шутки, пестрое трико — все это казалось оскорблением его душе, воспарившей в эмпиреи. Нет, лучше он пойдет на войну и вернется через много-много лет, весь изрубленный в боях, овеянный славой. Нет, еще луч¬ ше, он уйдет к индейцам, будет охотиться на буйволов, всту¬ пит на военную тропу, где-нибудь там, в горах или в девствен¬ ных прериях Дальнего Запада, и когда-нибудь в будущем вернется великим вождем, весь утыканный орлиными перьями, страшно размалеванный, и в какое-нибудь мирное летнее утро ворвется в воскресную школу с диким военным кличем, от которого кровь стынет в жилах, так что у всех его товарищей глаза лопнут от зависти. Впрочем, нет, найдется кое-что и почище. Он сделается пиратом! Вот именно! Теперь будущее стало ему ясно; оно развернулось перед ним, сияя ослепитель¬ ным блеском. Его имя прогремит на весь мир и заставит людей трепетать! Он будет со славой носиться по бурным морям и океанам на своем длинном, узком черном корабле под названи¬ ем «Дух бури», и наводящий ужас черный флаг будет разве¬ ваться на носу! И вот, в зените своей славы, он вдруг появится в родном городе и войдет в церковь, загорелый и обветренный, в черном бархатном камзоле и штанах, в больших сапогах с отворотами, с алым шарфом на шее, с пистолетами за поясом и ржавым от крови тесаком на перевязи, в шляпе с развевающи¬ мися перьями, под развернутым черным флагом с черепом и перекрещенными костями,— и, замирая от восторга, услышит шепот: «Это знаменитый пират Том Сойер! Черный Мститель Испанских морей!» Да, решено; он избрал свой жизненный путь. Он убежит из дому и начнет новую жизнь. Завтра же утром. Значит, гото¬ виться надо уже сейчас. Надо собрать все свое имущество. Он подошел к гнилому стволу, который лежал поблизости, и ножи¬ ком начал копать под ним землю. Скоро ножик ударился о
дерево, и по стуку слышно было, что там пустота. Том запустил руку в яму и нараспев произнес такой заговор: — Чего тут не было, пускай появится! Что тут лежало, пускай останется. Потом он разгреб землю руками: показалась сосновая щеп¬ ка. Он ее вытащил, и открылся уютный маленький тайник, где дно и стенки были сделаны из щепок. Там лежал один шарик. Удивлению Тома не было границ! Он растерянно почесал за¬ тылок и сказал: — Ну, это уж совсем никуда не годится! Рассердившись, он забросил шарик подальше и остановил¬ ся в раздумье. Дело в том, что он вместе с другими мальчиками надеялся на одно поверье, как на каменную гору, а оно его подвело. Если зарыть в землю шарик, прочитав при этом какой полагается заговор, то через две недели вместе с ним отыщутся все шарики, которые ты потерял, как бы далеко друг от друга они ни лежали. И оказалось, что все это вранье, даже и толко¬ вать не о чем. Все, во что верил Том, поколебалось до основа¬ ния. Он много раз слыхал, что другим это удавалось, и ни разу не слыхал, чтобы кому-нибудь не удалось. Ему и в голову не пришло, что всякий раз, как он сам пробовал эту штуку, он никак не мог найти свой тайник. Некоторое время он ломал голову над этой задачей и наконец подумал, что тут, наверно, замешалась какая-нибудь ведьма и все испортила. Он решил, что надо это проверить; поискал кругом и нашел в песке ма¬ ленькую воронку. Он лег на землю, приставил губы к ямке и позвал: — Лев, лев, скажи мне, что я хочу знать! Лев, лев, скажи мне, что я хочу знать! Песок зашевелился, на одну секунду показался маленький черный муравьиный лев и в испуге нырнул обратно в ямку. — Боится сказать! Ну так и есть, это ведьма наколдовала! Так я и знал. Ему было хорошо известно, что с ведьмами сладить трудно, не стоит даже и пробовать, и он махнул рукой на это дело. Однако он подумал, что, пожалуй, стоило бы отыскать шарик, который он забросил, и терпеливо принялся за розыски. Но найти шарик не мог. Тогда он вернулся к тайнику, стал на то самое место, с которого бросал шарик, вынул из кармана вто¬ рой шарик и бросил его в том же направлении, приговаривая: — Брат, ступай ищи брата! Он заметил, куда упал шарик, побежал туда и стал искать. Должно быть, шарик упал слишком близко или слишком дале¬ 68
ко. Том проделал то же самое еще два раза. Последняя проба удалась: шарики лежали в двух шагах друг от друга. Как раз в эту минуту под зелеными сводами леса послы¬ шался слабый звук жестяной игрушечной трубы. Том сбросил куртку и штаны, сделал из подтяжек пояс, разгреб хворост за поваленным деревом и обнаружил там самодельный лук и стре¬ лы, деревянный меч и жестяную трубу; в один миг он подхва¬ тил все эти вещи и пустился бежать, босиком, в развевающейся рубашке. Скоро он остановился под высоким вязом, продудел ответ¬ ный сигнал, а потом, приподнявшись на цыпочки, стал что-то осторожно высматривать из-за дерева. Он сказал предостерега¬ юще своим воображаемым товарищам: — Стойте, молодцы! Не показывайтесь из засады, пока я не протрублю! Из леса вышел Джо Гарпер, в таком же воздушном оде¬ янии и так же богато вооруженный, как и Том. Том окликнул его: — Стой! Кто смеет ходить в Шервудский лес без моего дозволения? — Гай Гисборн не нуждается ни в чьем дозволении. А ты кто таков, что... что... — ...смеешь держать такую речь? — подсказал Том: они го¬ ворили «по книжке» наизусть. — Кто ты таков, что смеешь держать такую речь? — Кто я? Я — Робин Гуд, и твой презренный труп скоро это узнает. — Так ты и вправду этот славный разбойник? Что ж, я буду рад сразиться с тобой,—решим, кому быть хозяином до¬ рог в этом веселом лесу. Нападай! Они схватились за деревянные мечи, побросав остальные доспехи на землю, стали в оборонительную позицию, нога к ноге, и начали серьезный, обдуманный поединок, по всем правилам искусства: два удара вверх, два вниз. Вдруг Том сказал: — А теперь, если ты понял, в чем штука, валяй пожи¬ вей! И они начали «валять» с таким усердием, что совсем запы¬ хались и взмокли. Наконец Том крикнул: - Падай! Да падай же! Чего же ты не падаешь? - Не хочу! А чего ты сам не падаешь? Тебе больше до¬ сталось. 09
— Что ж такого, это еще ничего не значит. Не могу же я падать, когда в книжке этого нет. В книге сказано: «И тогда одним мощным ударом в спину он сразил злополучного Гая Гисборна». Ты должен повернуться, и я тогда ударю тебя по спине. С авторитетом книги спорить не приходилось, поэтому Джо Гарпер подставил спину, получил удар и упал. — А теперь,— сказал Джо, вставая,— давай я тебя убью. А то будет не по чести. — Нет, это не годится; в книжке этого нет. — Ну, знаешь, это просто свинство, больше ничего. — Ладно, Джо, ты будешь монахом Тэком или сыном мельника и изобьешь меня дубиной; или я буду шериф Ноттин¬ гемский, а ты станешь Робин Гудом и убьешь меня. Оба остались довольны таким решением, и все эти подвиги были совершены. После чего Том снова сделался Робин Гудом, и монахиня-предательница не перевязала его рану, чтобы он истек кровью. И наконец Джо, изображая целую шайку осиро¬ телых разбойников и горько рыдая, оттащил его прочь, вложил лук и стрелы в его слабеющие руки, и Том произнес: «Куда упадет эта стрела, там и похороните бедного Робин Гуда под зеленым деревом». Потом он пустил стрелу, откинулся на спи¬ ну и умер бы, если б не угодил в крапиву, после чего вскочил на ноги довольно живо для покойника. Мальчики оделись, спрятали оружие и пошли домой, со¬ крушаясь о том, что на свете больше нет разбойников, и разду¬ мывая, чем же может вознаградить их современная цивилиза¬ ция за такую потерю. Они говорили друг другу, что скорее согласились бы сделаться на один год разбойниками в Шервуд¬ ском лесу, чем президентами Соединенных Штатов на всю жизнь. ГЛАВА IX В этот вечер, как и всегда, Тома и Сида отослали спать в половине десятого. Они помолились на ночь, и Сид скоро уснул. Том лежал с открытыми глазами и ждал сигнала, весь дрожа от нетерпения. Когда ему уже начало казаться, что вот-вот забрезжит рассвет, он услышал, как часы пробили десять! Горе, да и только! Ворочаться и метаться, как ему хотелось, он не мог, опасаясь разбудить Сида. И он лежал смирно, глазея в темноту. Его окружала гнетущая тишина. Мало-помалу из этой тишины начали выделяться самые незначительные, едва 70
заметные звуки. Стало слышно тиканье часов. Старые балки начали таинственно потрескивать. Чуть-чуть поскрипывала лестница. Это, должно быть, бродили духи. Мерный, негромкий храп доносился из комнаты тети Полли. А тут еще начал на¬ зойливо чирикать сверчок,— а где он сидит, не узнаешь, будь ты хоть семи пядей во лбу. Потом его бросило в дрожь от зловещего тиканья жука-могильщика в стене, рядом с изголовь¬ ем кровати,— это значило, что кто-нибудь в доме скоро умрет. Потом ночной ветер донес откуда-то издали вой собаки, а на него едва слышным воем отозвалась другая где-то еще дальше. Том весь измучился от нетерпения. Он был твердо уверен, что время остановилось и началась вечность, и невольно начинал уже дремать; часы пробили одиннадцать, но он этого не слы¬ хал. И тут, когда ему уже стало что-то сниться, к его снам примешалось заунывное мяуканье. В соседнем доме стукнуло окно, и это разбудило Тома. Крик: «Брысь, проклятая!», и звон пустой бутылки, разбившейся о стенку сарая, прогнали у него последний сон; в одну минуту он оделся, вылез в окно и пополз по крыше пристройки на четвереньках. Он осторожно мяукнул раза два, пока полз; потом спрыгнул на крышу сарая, а оттуда на землю. Гекльберри Финн был уже тут с дохлой кошкой. Мальчики двинулись в путь и пропали во мраке. Через полчаса они уже шагали по колено в траве за кладбищенской оградой. Кладбище было старинное, каких много в Западных шта¬ тах. Оно раскинулось на холме милях в полутора от городка. Его окружала ветхая деревянная ограда, которая местами на¬ клонилась внутрь, а местами — наружу, и нигде не стояла пря¬ мо. Все кладбище сплошь заросло травой и бурьяном. Старые могилы провалились; ни один могильный камень не стоял, как полагается, на своем месте; изъеденные червями, трухлявые надгробия клонились над могилами, словно ища поддержки и не находя ее. «Незабвенной памяти такого-то» — было начерта¬ но на них когда-то, но теперь почти ни одной надписи нельзя было прочесть даже днем. Легкий ветерок шумел в ветвях деревьев, а Тому со стра¬ ху чудилось, будто души мертвых жалуются на то, что их по¬ тревожили. Мальчики разговаривали очень мало, и то шепотом; место, время и торжественная тишина, разлитая над кладби¬ щем, действовали на них угнетающе. Они скоро нашли свежий холмик земли, который искали, и укрылись за тремя большими вязами, в нескольких шагах от могилы. Они ждали молча, как им показалось, довольно долго. Кро¬ ме уханья филина где-то вдалеке, ни один звук не нарушал 71
мертвой тишины. Тому лезли в голову самые мрачные мысли. Надо было прогнать их разговором. И потому он прошептал: — Как ты думаешь, Гек, мертвецы не обидятся, что мы сюда пришли? — Я почем знаю. А страшно как, правда? — Еще бы не страшно. Некоторое время длилось молчание: оба мальчика над этим задумались. Наконец Том прошептал: — Слушай, Гек, как ты думаешь, старый хрыч слышит, как мы разговариваем? — Конечно, слышит. То есть его душа слышит. Том, помолчав, прибавил: — Лучше бы я сказал «мистер Вильямс». Только я не хотел его обидеть. Его все звали «старый хрыч». — Уж если говоришь про этих самых мертвецов, так надо поосторожнее, Том. После этого Тому не захотелось разговаривать, и они опять замолчали. Вдруг Том схватил Гека за плечо и про¬ шептал: — Тсс! — Ты что, Том? — И оба они с замиранием сердца при¬ жались друг к другу. — Тсс! Вот опять! Разве ты не слышишь? — Я... — Вот! Теперь ты слышишь? — Господи, Том, это они! Они, это уж верно. Что теперь делать? — Не знаю. Думаешь, они нас увидят? — Ой, Том, они же видят в темноте, все равно как кошки. Лучше бы нам не ходить. — Да ты не бойся. По-моему, они нас не тронут. Мы же им ничего не сделали. Если будем сидеть тихо, они нас, может, совсем не заметят. — Постараюсь не бояться, Том, только, знаешь, я весь дрожу. — Слушай! Мальчики прислушались, едва дыша. Заглушенные голоса долетели до них с дальнего конца кладбища. — Посмотри! Вон туда! — прошептал Том.— Что это? — Это адский огонь. Ой, Том, как страшно! Какие-то темные фигуры приближались к ним во мраке, раскачивая старый жестяной фонарь, от которого на землю ло¬ жились бесчисленные пятнышки света, точно веснушки. Тут Гек прошептал, весь дрожа: 72
- Это черти, теперь уж верно. Целых трое! Ну, Том, нам с тобой крышка! Можешь ты прочесть молитву? — Попробую, только ты не бойся. Они нас не тронут. «Сон мирный и безмятежный даруй нам...» — Тсс! — Ты что, Гек? — Это люди! По крайней мере, один. У него голос Мэфа Поттера. — Да что ты? — Уж я знаю. Смотри не шевелись. Где ему нас заметить! Накачался небось по обыкновению, старый пропойца! — Ну ладно, я буду сидеть тихо. Застряли что-то. Никак не найдут. Вот опять подходят. Вот теперь горячо. Холодно. Опять горячо. Ой, обожгутся! Теперь правильно. Слушай, Гек, я и другой голос узнал, это индеец Джо. — Верно, он самый, чертов метис. Это будет похуже нечи¬ стой силы, куда там! Чего это они затеяли? Шепот замер, потому что трое мужчин дошли до могилы и стояли теперь в нескольких шагах от того места, где прятались мальчики. — Вот здесь,— сказал третий голос; человек поднял повы¬ ше фонарь, и при его свете мальчики узнали молодого доктора Робинсона. Поттер и индеец Джо везли тачку с веревками и лопатами. Они сбросили груз на землю и начали раскапывать могилу. Док¬ тор поставил фонарь в головах могилы, подошел к трем вязам и сел на землю, прислонившись спиной к стволу дерева. Он был так близко от мальчиков, что до него можно было дотронуться пальцем. — Поторопитесь! — сказал он негромко.—Луна должна взойти с минуты на минуту. Что-то проворчав в ответ, Мэф Поттер с индейцем Джо про¬ должали копать. Некоторое время не слышно было ничего, кро¬ ме скрежета лопат, сбрасывавших землю и гравий. Звук был очень однообразный. Наконец лопата с глухим деревянным сту¬ ком ударилась о крышку гроба, еще минута или две — и Поттер вдвоем с индейцем Джо вытащили гроб из могилы. Они сорвали с него крышку лопатами, вытащили мертвое тело и грубо швыр¬ нули его на землю. Луна вышла из-за облаков и осветила блед¬ ное лицо покойника. Тачка стояла наготове, труп взвалили на нее, прикрыли одеялом и крепко привязали веревками. Поттер достал из кармана большой складной нож, обрезал болтающий¬ ся конец веревки и сказал: 73
— Ну, все готово, господин Живодер; вот что, выкладывай¬ те еще пятерку, а то бросим здесь эту падаль. — Вот это дело, так с ними и надо разговаривать! — ска¬ зал индеец Джо. — Послушайте, что это значит? — сказал доктор.— Вы же просили заплатить вперед, я вам и заплатил. — Да, только есть за вами и еще должок,—начал индеец, подступая к доктору, который теперь поднялся на ноги.— Пять лет назад вы выгнали меня из кухни вашего папаши, когда я просил чего-нибудь поесть, и сказали, что я не за добром при¬ шел; а когда я поклялся, что отплачу вам, хотя бы через сто лет, ваш папаша засадил меня в тюрьму, как бродягу. Вы думаете, я забыл? Недаром во мне индейская кровь. Теперь вы попались, не уйдете так, поняли? Он погрозил доктору кулаком. Доктор вдруг размахнулся, и индеец покатился на землю. Поттер уронил свой нож и за¬ кричал: — Эй вы, не троньте моего приятеля! — И в следующую минуту они с доктором схватились врукопашную, топча траву и взрывая землю каблуками. Индеец Джо вскочил на ноги, глаза его загорелись злобой, он поднял нож Мэфа Поттера и, весь со¬ гнувшись, крадучись, как кошка, стал кружить около дерущих¬ ся, выжидая удобного случая. Вдруг молодой доктор вырвался из рук Поттера, схватил тяжелую надгробную доску с могилы Вильямса и сбил с ног Мэфа Поттера, и в то же мгновение ме¬ тис вонзил нож по самую рукоятку в грудь доктора. Тот заша¬ тался и повалился на Поттера, заливая его своей кровью; в эту минуту на луну набежали облака и скрыли страшную картину от перепуганных мальчиков, которые бросились бежать, в тем¬ ноте не разбирая дороги. Когда луна показалась снова, индеец Джо стоял над двумя распростертыми телами, созерцая их. Доктор пробормотал что-то невнятное, вздохнул раза два и затих. Метис проворчал: — С этим счеты покончены, черт бы его взял. И он обобрал убитого. Потом вложил предательский нож в раскрытую правую ладонь Поттера и сел на взломанный гроб. Прошло три, четыре, пять минут, Поттер зашевелился и начал стонать. Его рука крепко стиснула нож; он поднес его к глазам, оглядел и, вздрогнув, уронил снова. Он сел, оттолкнул от себя труп, взглянул на него, потом осмотрелся по сторонам, еще ни¬ чего не понимая, и встретился взглядом с Джо. — Господи, как это случилось? — спросил он. 74
— Нехорошо вышло,— сказал Джо, не двигаясь с места.— Для чего ты это сделал? — Я? Нет, это не я! — Ну, знаешь ли! Эти разговоры тебе уже не помогут. Поттер задрожал и весь побелел. — Я думал, что успею протрезвиться. И для чего только я пил сегодня! И сейчас в голове неладно — хуже, чем когда мы сюда пошли. Скажи мне, Джо,— только по чистой совести, ста¬ рик,— неужели это я сделал? Я как в тумане; ничего не помню. Джо, я не хотел,— честное слово, не хотел, Джо. Скажи мне, как это вышло, Джо? Ох, какая беда — такой молодой, способ¬ ный человек. — Вы с ним подрались, он хватил тебя доской, ты растя¬ нулся на земле, потом вскочил, а сам шатаешься, едва на ногах держишься, выхватил нож и всадил в него в ту самую минуту, как он ударил тебя во второй раз,— и тут вы оба повалились и все это время лежали, как мертвые. — Ох, я сам не знал, что делаю. Лучше мне не жить, если так. Все это водка наделала, ну и нервы тоже, я думаю. Я и в руки-то не знаю, как нож взять, не приходилось никогда. Дрался, правда, только не ножом. Это и все тебе скажут. Джо, не говори никому! Обещай, что не скажешь,— ты ведь хороший малый, Джо. Я тебя всегда любил и заступался за тебя, пом¬ нишь? Неужели не помнишь? Ты ведь не скажешь, правда, не скажешь, Джо? — И несчастный, умоляюще сжав руки, упал на колени перед равнодушным убийцей. — Да, ты всегда поступал со мной по совести, Мэф Поттер, и я отплачу тебе тем же. Это я могу обещать, чего же больше. — Джо, ты ангел. Сколько б я ни прожил, всю жизнь буду за тебя молиться.— И Поттер заплакал. — Ну, ладно, будет уж. Хныкать теперь не время. Ты сту¬ пай в эту сторону, а я пойду в другую. Ну, шевелись же, да не оставляй после себя улик. Поттер сначала пошел быстрым шагом, а потом припустил¬ ся бежать. Метис долго стоял и глядел ему вслед. Потом про¬ бормотал: — Если его так оглушило ударом, да если еще он так пьян, как кажется, то он и не вспомнит про нож, а и вспомнит, так побоится прийти за ним один на кладбище — сердце у него куриное. Двумя или тремя минутами позже одна только луна смот¬ рела на убитого доктора, на труп в одеяле, на гроб без крышки и на разрытую могилу. И снова наступила мертвая тишина. 75
ГЛАВА X Оба мальчика со всех ног бежали к городку, задыхаясь от страха. Время от времени они боязливо оглядывались через пле¬ чо, точно опасаясь погони. Каждый пень, выраставший перед ними из мрака, они принимали за человека, за врага и цепене¬ ли от ужаса; а когда они пробегали мимо уединенно стоявших домиков, уже совсем близко от городка, то от лая проснувших¬ ся сторожевых собак у них на ногах словно выросли крылья. — Только бы добежать до старого кожевенного завода! — прошептал Том, прерывисто дыша после каждого слова.— Я боль¬ ше не могу! Вместо ответа Гекльберри только громко пыхтел, и оба мальчика, собравшись с последними силами, пустились бежать к желанной цели, не сводя с нее глаз. Эта цель становилась все ближе и ближе, и, наконец, они влетели в отворенную дверь плечо к плечу и упали на землю в спасительной тени, радост¬ ные и запыхавшиеся. Мало-помалу они отдышались, сердце ста¬ ло биться ровней, и Том прошептал: — Гекльберри, как, по-твоему, чем это кончится? — Если доктор Робинсон умрет, то кончится виселицей. — Ты так думаешь? — И думать тут нечего, знаю. Том промолчал, потом опять спросил: — А кто же донесет? Мы с тобой? — Что ты мелешь? Мало ли что может случиться. А вдруг индейца Джо не повесят? Он же нас убьет, не теперь, так после, это как пить дать. — Я и сам так думал, Гек. — Если доносить, пускай уж лучше Мэф Поттер доносит, раз он такой дурак, да еще и пьяница; а пьяному море по колено. Том ничего не ответил — он думал, потом прошептал: — Гек, Мэф Поттер не знает ничего. Как же он может донести? — Почему же это он ничего не знает? — Потому что он свалился замертво, как раз когда индеец Джо замахнулся ножом. И ты думаешь, он что-нибудь видел? Ты думаешь, что он что-нибудь знает? — А ведь, ей-богу, это верно, Том! — А еще знаешь что? Может, от удара доской он тоже ноги протянет. — Нет, это вряд ли, Том. Он же был выпивши, сразу вид¬ но, да он и никогда трезвый не бывает. Взять хоть моего отца: 76
когда налижется, лупи ты его хоть колокольней, ничего ему не сделается. Он и сам так говорит. То же самое и Мэф Поттер, ясное дело. Вот если б он был трезвый, тогда, пожалуй, мог бы окочуриться от такой затрещины, да и то еще неизвестно. После нового раздумья Том сказал: — Гек, а ты не проговоришься? — Том, проговариваться нам никак нельзя. Сам знаешь: если этого индейского дьявола не повесят, он не задумается нас утопить, как котят. Попробуй только, проговорись! Вот что, Том, дадим друг другу клятву, что будем молчать,— без этого нельзя. — Что ж, я согласен. Это лучше всего. Просто давай возь¬ мемся за руки и поклянемся, что... — Нет, так не годится. Это хорошо для каких-нибудь пу¬ стяков, особенно с девчонками: они вечно ябедничают и непре¬ менно все выболтают, если попадутся. А тут дело важное, зна¬ чит, надо писать. И обязательно кровью. Том от всей души приветствовал эту мысль. Выходило та¬ инственно, непонятно и страшно: ночная пора, этот случай, окружающая обстановка — все одно к одному. Он подобрал со¬ сновую щепку, белевшую в лунном свете, достал из кармана кусок сурика, сел так, чтобы свет падал на его работу, и с тру¬ дом нацарапал следующие строчки, прикусывая язык, когда вы¬ водил толстые штрихи, и высовывая его, когда выводил тонкие: Гек Финн и Том Сойер клянутся, что будут держать язык за зубами насчет этого дела, а если мы кому скажем или напишем хоть одно слово, то помереть нам на этом самом месте. Гекльберри искренне восхищался легкостью, с какой Том все это написал, и его красноречием. Он немедленно вытащил булавку из отворота и собирался уже колоть себе палец, но Том сказал: — Постой, не надо. Булавка-то медная. Может, на ней ярь- медянка. — Какая такая ярь-медянка? — Ядовитая, вот какая. Проглоти попробуй хоть капельку, тогда узнаешь. Том размотал нитку с одной из своих иголок, и каждый из мальчиков, уколов большой палец, выжал по капле крови. После долгих стараний, усиленно выжимая кровь из пальца, Том ухит¬ рился подписать первые буквы своего имени, действуя кончиком мизинца, как пером. Потом он показал Гекльберри, как пишут 77
Г и Ф, и дело было кончено. Они зарыли сосновую щепку под самой стеной со всякими таинственными церемониями и закли¬ наниями, после чего можно было считать, что их языки скова¬ ны, оковы заперты на замок и ключ от него далеко заброшен. В эту минуту какая-то фигура проскользнула в пролом с другого конца разрушенного здания, но мальчики этого не за¬ метили. — Том,— прошептал Гекльберри,— а это нам поможет дер¬ жать язык за зубами? — Само собой, поможет. Все равно, что бы ни случилось, надо молчать. А иначе тут же и помрем — не понимаешь, что ли? — Да я тоже так думаю. Том довольно долго шептал ему что-то. И вдруг протяжно и зловеще завыла собака — совсем рядом, шагах в десяти от них. Мальчики в страхе прижались друг к другу. — На кого это она воет? — едва дыша, прошептал Гек. — Не знаю, погляди в щелку. Скорей! — Нет, лучше ты погляди, Том! — Не могу, ну никак не могу, Гек! — Да погляди же! Опять она воет. — Ну, слава богу,—прошептал Том.— Я узнал ее по голо¬ су. Это собака Харбисона. — Вот хорошо, а то знаешь, Том, я прямо до смерти испу¬ гался, я думал, бродячая собака. Собака завыла снова. У мальчиков опять душа ушла в пятки. — Ой, это не она!—прошептал Гекльберри.— Погля¬ ди, Том! Том, весь дрожа от страха, уступил на этот раз, приложил¬ ся глазом к щели и произнес едва слышным шепотом: — Ой, Гек, это бродячая собака! — Скорей, Том, скорей! На кого это она? — Должно быть, на нас с тобой. Ведь мы совсем рядом. — Ну, Том, плохо наше дело. И гадать нечего, куда я по¬ паду, это ясно. Грехов у меня уж очень много. — Пропади все пропадом! Вот что значит отлынивать от школы и делать, что не велят. Я бы мог вести себя не хуже Сида, если б постарался,— так вот нет же, не хотел. Если толь¬ ко мне на этот раз удастся отвертеться, я выходить не буду из воскресной школы! — И Том начал потихоньку всхлипывать. — Ты плохо себя вел? — И Гекльберри тоже засопел слег¬ ка.— Да что ты, Том Сойер! По сравнению со мной ты просто ангел. Боже ты мой, боже, хоть бы мне вполовину быть таким хорошим, как ты!
Том вдруг перестал сопеть и прошептал: — Гляди, Гек! Она сидит к нам задом! Гек поглядел и обрадовался. — Ну да, ей-богу, задом! А раньше как сидела? — И раньше тоже. А мне, дураку, и невдомек. Ой, вот это здорово, понимаешь! Только на кого же это она воет? Собака перестала выть. Том насторожил уши. — Ш-ш! Это что такое? — шепнул он. — Похоже... как будто свинья хрюкает. Нет, это кто-то храпит, Том. — Ну да, храпит. А где же это, Гек? — По-моему, вон там, на другом конце. Во всяком случае, похоже, что там. Отец там ночевал иногда вместе со свиньями; только, бог с тобой, он храпит так, что, того гляди, крышу раз¬ несет. Да я думаю, он к нам в город и не вернется больше. Дух приключений снова ожил в мальчиках. — Гек, пойдем поглядим, если не боишься. — Что-то не хочется, Том. А вдруг это индеец Джо? Том струсил. Однако очень скоро любопытство взяло свое, и мальчики решили все-таки поглядеть, сговорившись, что за¬ дадут стрекача, как только храп прекратится. И они стали под¬ крадываться к спящему на цыпочках, Том впереди, а Гек сзади. Им оставалось шагов пять, как вдруг Том наступил на палку, и она с треском сломалась. Человек застонал, заворочался, и лунный свет упал на его лицо. Это был Мэф Поттер. Когда он зашевелился, сердце у мальчиков упало и всякая надежда оста¬ вила их, но тут все их страхи мигом исчезли. Они на цыпочках выбрались за полуразрушенную ограду и остановились невдале¬ ке, чтобы обменяться на прощание несколькими словами. И тут снова раздался протяжный, заунывный вой. Они обернулись и увидели, что какая-то собака стоит в нескольких шагах от того места, где лежит Мэф Поттер, мордой к нему, и воет, задрав го¬ лову кверху. — Ой, господи! Это она на него! — в одно слово сказали мальчики. — Слушай, Том, говорят, будто бродячая собака выла в полночь около дома Джонни Миллера, недели две назад, и в тот же вечер козодой сел на перила и запел, а ведь у них до сих пор никто не помер. — Да, я знаю. Ну так что ж, что не помер. А помнишь, Грэси Миллер в ту же субботу упала в очаг на кухне и страшно обожглась. 79
— А все-таки не померла. И даже поправляется. — Ладно, вот увидишь. Ее дело пропащее, все равно по¬ мрет, и Мэф Поттер тоже помрет. Негры так говорят, а уж они- то в этих делах здорово разбираются, Гек. После этого они разошлись, сильно призадумавшись. Когда Том влез в окно спальни, ночь была уже на исходе. Он раздел¬ ся как можно осторожнее и уснул, поздравляя себя с тем, что никто не знает о его вылазке. Он и не подозревал, что мирно храпящий Сидди не спит уже около часа. Когда Том проснулся, Сид успел уже одеться и уйти. По тому, как солнце освещало комнату, было заметно, что уже не рано, это чувствовалось и в воздухе. Том удивился. Почему его не будили, не приставали к нему, как всегда? Эта мысль вызвала у него самые мрачные подозрения. Через пять минут он оделся и сошел вниз, чувствуя себя разбитым и невыспавшимся. Вся семья еще сидела за столом, но завтракать уже кончили. Никто не стал его попрекать, но все избегали смотреть на него; за сто¬ лом царило молчание и какая-то натянутость, от которой у пре¬ ступника побежали по спине мурашки. Он сел на свое место, притворяясь веселым; однако это было все равно что везти воз в гору, никто не откликнулся, не улыбнулся, и у него тоже язык прилип к гортани и душа ушла в пятки. После завтрака тетка подозвала его к себе, и Том обрадо¬ вался, надеясь, что его только выпорют, но вышло хуже. Тетка плакала над ним и спрашивала, как это он может так сокру¬ шать ее старое сердце, а в конце концов сказала, чтобы он и дальше продолжал в том же духе,— пускай погубит себя, а ста¬ руху тетку сведет в могилу: ей уже не исправить его, нечего больше и стараться. Это было хуже всякой порки, и душа Тома ныла больше, чем тело. Он плакал, просил прощения, сто раз обещал исправиться и наконец был отпущен на волю, сознавая, что простили его не совсем и верят ему плохо. Он ушел от тетки, чувствуя себя таким несчастным, что ему не хотелось даже мстить Сиду; так что поспешное отступ¬ ление Сида через заднюю калитку оказалось совершенно излиш¬ ним. Он поплелся в школу мрачный и угрюмый, был наказан вместе с Джо Гарпером за то, что накануне сбежал с уроков, и вытерпел порку с достойным видом человека, удрученного серьезным горем и совершенно нечувствительного к пустякам. После этого он отправился на свое место, сел, опершись локтя¬ ми на парту, и, положив подбородок на руки, стал смотреть в стенку с каменным выражением страдальца, мучения которого достигли предела и дальше идти не могут. Под локтем он чувст-
вовал что-то твердое. Прошло довольно много времени; он мед¬ ленно и со вздохом переменил положение и взял этот предмет в руки. Он был завернут в бумажку. Том развернул ее. После¬ довал долгий, затяжной, глубочайший вздох — и сердце его раз¬ билось. Это была та самая медная шишечка от тагана. Последнее перышко сломало спину верблюда. ГЛАВА XI Около полудня городок неожиданно взволновала страшная новость. Не понадобилось и телеграфа, о котором в те времена еще и не мечтали,— слух облетел весь город, переходя из уст в уста, от одной кучки любопытных к другой, из дома в дом. Разумеется, учитель распустил учеников с половины уроков; все нашли бы странным, если бы он поступил иначе. Возле убитого был найден окровавленный нож, и, как гово¬ рили, кто-то признал в нем карманный нож Мэфа Поттера. Рас¬ сказывали, что кто-то из запоздавших горожан видел, как Мэф Поттер умывался у ручья во втором часу ночи и, заслышав шаги, сразу бросился бежать. Это показалось подозрительным, в особенности умывание, не входившее в привычки Поттера. Рассказывали также, что обыскали весь город, но убийцы (обы¬ ватели не любят долго возиться с уликами и сразу выносят при¬ говор) так и не нашли. Конные были разосланы по дорогам во всех направлениях, и шериф был уверен, что убийцу схватят еще до наступления темноты. Весь город устремился на кладбище. Том забыл о своем горе и присоединился к шествию: не потому, что ему туда хоте¬ лось,— он в тысячу раз охотней пошел бы еще куда-нибудь,— но потому, что его тянуло туда сильно и безотчетно. Добрав¬ шись до страшного места, он пробрался сквозь толпу и увидел мрачное зрелище. Ему казалось, что прошло сто лет с тех пор, как он был здесь. Кто-то ущипнул его за руку. Он обернулся и встретился взглядом с Гекльберри. Оба разом отвернулись и за¬ беспокоились: не заметил ли кто-нибудь, как они перегляды¬ ваются? Но все в толпе разговаривали, не отрывая глаз от страшной картины. — Бедняга! Бедный молодой человек! — Вперед наука тем, кто грабит могилы! — Мэфа Поттера повесят, если поймают! К этому, в общем, сводились замечания, а пастор сказал: — Это суд божий; видна десница господня. Том содрогнулся с головы до ног: его взгляд упал на непо- 81
движное лицо индейца Джо. В эту минуту толпа заколебалась, началась толкотня, и раздались голоса: — Это он! Это он! Он сам идет! — Кто? Кто? — спросило голосов двадцать. — Мэф Поттер! — Эй, он остановился! Глядите, поворачивает! Не упусти¬ те его! Люди, сидевшие на деревьях над головой Тома, сообщили, что он и не собирается бежать, только очень уж растерялся и смутился. — Дьявольская наглость! — сказал кто-то из стоявших ря¬ дом.— Захотелось взглянуть на свою работу; не ожидал, верно, что тут народ. Толпа расступилась, и сквозь нее прошел шериф, торжест¬ венно ведя Поттера за руку. Лицо несчастного осунулось, и по глазам было видно, что он себя не помнит от страха. Когда его привели и поставили перед убитым, он весь затрясся, как при¬ падочный, закрыл лицо руками и разрыдался. — Не делал я этого, друзья,— произнес он, рыдая,— по чести говорю, не делал. — А кто говорит, что это ты? — крикнул кто-то. Выстрел, как видно, попал в цель. Поттер отнял руки от лица и оглянулся вокруг с выражением трогательной безнадеж¬ ности в глазах. Он заметил индейца Джо и воскликнул: — О индеец Джо, ты же обещал, что никогда... — Это ваш нож? — И шериф положил нож перед ним. Поттер упал бы, если б его не подхватили и не опустили осторожно на землю. Потом он сказал: — Что-то мне говорило, что если я не вернусь сюда и не отыщу...— Он задрожал, потом вяло махнул рукой, как будто сознаваясь, что побежден, и сказал: — Скажи им, Джо, скажи им! Что толку теперь молчать? Тут Гек и Том, онемев от страха и вытаращив глаза, услы¬ шали, как закоренелый лжец спокойно рассказывал о том, что видел: они ожидали, что вот-вот грянет гром с ясного неба и падет на его голову, и удивлялись, отчего так медлит удар. А ко¬ гда индеец Джо замолчал и по-прежнему стоял живой и невре¬ димый, их робкое желание нарушить клятву и спасти жизнь бедняги, выданного индейцем, поблекло и исчезло без следа, им стало ясно, что этот негодяй продал душу черту, а путаться в дела нечистой силы — значило пропасть окончательно. — Чего же ты не убежал? Зачем ты сюда пришел? — спро¬ сил кто-то. 82
— Я не мог... Никак не мог,— простонал Поттер.— Я и хо¬ тел убежать, да только ноги сами привели меня сюда.— И он опять зарыдал. Через несколько минут на следствии индеец Джо так же спокойно повторил свои показания под присягой, а мальчики, видя, что ни грома, ни молнии все еще нет, окончательно убе¬ дились в том, что он продал душу черту. Теперь индеец Джо стал для них самым страшным и интересным человеком на све¬ те, и оба они не сводили с него зачарованных глаз. Про себя они решили следить за ним по ночам, когда представится слу¬ чай, в надежде хоть одним глазком взглянуть на его страшного властелина. Индеец Джо помог перенести труп убитого и положить его в повозку; и в толпе, дрожа от страха, перешептывались и го¬ ворили, будто из раны выступила кровь. Мальчики подумали было, что это счастливое обстоятельство направит подозрения по верному пути, и очень разочаровались, когда некоторые го¬ рожане заметили: — Тело было в трех шагах от Мэфа Поттера, когда пока¬ залась кровь. Ужасная тайна и муки совести не давали Тому спать спо¬ койно целую неделю после этого события, и как-то утром во время завтрака Сид сказал: — Том, ты так мечешься и бормочешь во сне, что не даешь мне спать до полуночи. Том побледнел и опустил глаза. — Плохой признак,— сурово сказала тетя Полли.— Что та¬ кое у тебя на душе, Том? — Ничего. Ничего особенного.— Но рука у него так дро¬ жала, что он пролил свой кофе. — И такую несешь чепуху,— сказал Сид.— Вчера ночью ты кричал: «Это кровь, это кровь, вот что это такое!» Заладил одно и то же. А потом: «Не мучайте меня, я все расскажу!» Что рас¬ скажешь? О чем это ты? Все поплыло у Тома перед глазами. Неизвестно, чем бы это могло кончиться, но, к счастью, выражение заботы сошло с лица тети Полли, и она, сама того не зная, пришла Тому на выручку. Она сказала: — Ну конечно! А все это ужасное убийство! Я сама чуть не каждую ночь вижу его во сне. Иногда мне снится, что я сама и убила. Мэри сказала, что и на нее это почти так же подействова¬ ло. Сид как будто успокоился. Том постарался как можно ско¬ 83
рее избавиться от его общества и после того целую неделю жа¬ ловался на зубную боль и на ночь подвязывал зубы платком. Он не знал, что Сидди не спит по ночам, следя за ним; иногда стаскивает с него повязку и довольно долго слушает, припод¬ нявшись на локте, а после этого опять надевает повязку на ста¬ рое место. Понемногу Том успокоился, зубная боль ему надоела, и он ее отменил. Если Сид что-нибудь и понял из бессвязного бормотанья Тома, то держал это про себя. Тому казалось, что его школьные товарищи никогда не пе¬ рестанут вести судебные следствия над дохлыми кошками и не дадут ему забыть о том, что его мучит. Сид заметил, что Том ни разу не изображал следователя, хотя раньше имел обыкно¬ вение брать на себя роль вожака во всех новых затеях. Кроме того, он заметил, что Том уклоняется и от роли свидетеля,— а это было странно; не ускользнуло от Сида и то обстоятельство, что Том вообще проявляет заметное отвращение к таким след¬ ствиям и по возможности избегает участвовать в них. Сид уди¬ вился, но смолчал. В конце концов даже и эти следствия вышли из моды и перестали терзать совесть Тома. В продолжение всего этого тревожного времени Том каж¬ дый день или через день, улучив удобный случай, ходил к ма¬ ленькому решетчатому окошечку тюрьмы и тайком просовывал через него угощение для «убийцы», какое удавалось промыс¬ лить. Тюрьмой была небольшая кирпичная будка на болоте, за городской чертой, и сторожа при ней не полагалось, да и за¬ нята она бывала редко. Эти подарки очень облегчали совесть Тома. Горожанам хотелось обмазать индейца Джо дегтем, обва¬ лять в перьях и прокатить на тачке за похищение мертвого тела, но его так боялись, что зачинщиков не нашлось, и эту мысль оставили. Он был достаточно осторожен, чтобы начать оба свои показания с драки, не упоминая об ограблении могилы, которое предшествовало драке; и потому решили, что будет благоразум¬ нее пока что не привлекать его к суду. ГЛАВА XII Том отвлекся от своих тайных тревог, потому что их вытес¬ нила другая, более важная забота. Бекки Тэтчер перестала хо¬ дить в школу. Несколько дней Том боролся со своей гордостью, пробовал развеять по ветру свою тоску о Бекки и наконец не выдержал. Он начал околачиваться по вечерам близ ее дома, чувствуя себя очень несчастным. Она заболела. А что, если она 84
умрет? Эта мысль доводила его до отчаяния. Он не интересовал¬ ся больше ни войной, ни даже пиратами. Жизнь потеряла для него всякую прелесть, осталось одно сплошное уныние. Он за¬ бросил обруч с палкой; они не доставляли ему больше никакого удовольствия. Тетя Полли встревожилась. Она перепробовала на нем все лекарства. Она была из тех людей, которые увле¬ каются патентованными средствами и всякими новыми лекарст¬ вами и способами укрепления здоровья. В своих опытах она до¬ ходила до крайностей. Как только появлялось что-нибудь но¬ венькое по этой части, она загоралась желанием испробовать это средство: не на себе, потому что она никогда не хворала, а на ком-нибудь из тех, кто был под рукой. Она подписывалась на все медицинские журналы и шарлатанские брошюрки френоло¬ гов и дышать не могла без красноречивого невежества, которым они были напичканы. Как проветривать комнаты, как ложиться спать, как вставать, что есть и что пить, сколько гулять, какое расположение духа в себе поддерживать, какую одежду но¬ сить — весь этот вздор она принимала на веру, как евангельскую истину, не замечая, что медицинские журналы нынче опровер¬ гают все, что советовали вчера. Душа тети Полли была простая и ясная, как день, и потому она легко попадалась на удочку. Она собирала все шарлатанские журналы и патентованные сред¬ ства и, выражаясь образно, со смертью в руках шествовала на бледном коне, и ад следовал за нею. Ей и в голову не приходило, что для страждущих соседей она не является ангелом-исцели¬ телем, так сказать, воплощенным ханаанским бальзамом. Водолечение тогда только еще входило в моду, и подавлен¬ ное состояние Тома оказалось для тети Полли просто находкой. Каждое утро она поднимала его с зарей, выводила в дровяной сарай и выливала на него целый поток ледяной воды, потом рас¬ тирала жестким, как напильник, полотенцем, потом закатывала в мокрую простыню, укладывала под одеяло и доводила до седь¬ мого пота, так, что, по словам Тома, «душа вылезала через поры желтыми пятнышками». Но, несмотря на все это, мальчик худел и бледнел и ни¬ сколько не становился веселее. Она прибавила еще горячие ван¬ ны, ножные ванны, души и обливания. Мальчик оставался уны¬ лым, как катафалк. Она начала помогать водолечению диетой из жидкой овсянки и нарывным пластырем. Измерив его емкость, словно это был кувшин, а не мальчик, она каждый день до от¬ каза наливала его каким-нибудь шарлатанским пойлом. Том стал теперь совершенно равнодушен к гонениям. Это равнодушие напугало тетю Полли. Надо было во что бы то ни 85
стало вернуть его к жизни. Как раз в это время она впервые услыхала о болеутолителе. Она тут же выписала большую пар¬ тию этого лекарства. Она попробовала его и преисполнилась благодарности. Это был просто жидкий огонь. Она забросила во¬ долечение и все остальное и возложила все надежды на болеуто¬ литель. Она дала Тому чайную ложку и следила за ним, в силь¬ нейшем беспокойстве ожидая результатов. Наконец-то ее душа успокоилась и тревога улеглась: «равнодушие» у Тома как ру¬ кой сняло. Мальчик вряд ли мог бы вести себя оживленней, даже если бы она развела под ним костер. Том чувствовал, что пора ему проснуться от спячки; такая жизнь, может, и подходила для человека в угнетенном состоя¬ нии, но в ней как-то не хватало пищи для чувства и было слиш¬ ком много утомительного разнообразия. Он придумал несколько планов избавления и наконец притворился, будто ему очень нра¬ вится болеутолитель. Он просил лекарство так часто, что надоел тетке, и в конце концов она велела ему принимать лекарство самому и оставить ее в покое. Если бы это был Сид, ее радость не омрачилась бы ничем; но так как это был Том, то она поти¬ хоньку следила за бутылкой. Оказалось, однако, что лекарство и в самом деле убавляется, но тетке не приходило в голову, что Том поит болеутолителем щель в полу гостиной. Однажды Том только что приготовился угостить эту щель ложкой лекарства, как в комнату вошел теткин желтый кот, мурлыча и жадно поглядывая на ложку, будто просил попробо¬ вать. Том сказал ему: — Лучше не проси, если тебе не хочется, Питер. Питер дал понять, что ему хочется. — Смотри не ошибись. Питер был уверен, что не ошибается. — Ну, раз ты просишь, я тебе дам, я не жадный; только смотри, если тебе не понравится, сам будешь виноват, я тут ни при чем. Питер был согласен. Том открыл ему рот и влил туда ложку лекарства. Питер подскочил на два метра кверху, испустил дикий вопль и заметался по комнате, налетая на мебель, опро¬ кидывая горшки с цветами и поднимая невообразимый шум. Потом он встал на задние лапы и заплясал вокруг комнаты в бешеном веселье, склонив голову к плечу и воем выражая не¬ укротимую радость. Потом он помчался по всему дому, сея на своем пути хаос и разрушение. Тетя Полли вошла как раз во¬ время и увидела, как Питер перекувыркнулся несколько раз, в последний раз испустил мощное «ура» и прыгнул в открытое 86
окно, увлекая за собой уцелевшие горшки с цветами. Тетя Пол¬ ли словно окаменела от изумления, глядя на него поверх очков; Том валялся на полу, едва живой от смеха. — Том, что такое с Питером? — Я не знаю, тетя,— еле выговорил мальчик. — В жизни ничего подобного не видела. Отчего это с ним? — Право, не знаю, тетя Полли; кошки всегда так себя ве¬ дут, когда им весело. — Вот как, неужели? — В ее голосе было что-то такое, что заставило Тома насторожиться. — Да, тетя. То есть я так думаю. — Ты так думаешь? — Да, тетя. Она наклонилась, а Том следил за ней с интересом и трево¬ гой. Он угадал ее намерение слишком поздно. Ручка ложки пре¬ дательски торчала из-под кровати. Тетя Полли подняла ее и показала ему. Том моргнул и отвел глаза в сторону. Тетя Полли ухватила его по привычке за ухо и хорошенько стукнула по го¬ лове наперстком. — Ну, сударь, для чего вам понадобилось мучить бедное животное? — Мне его жалко стало, ведь у него нет тети. — Нет тети! Дуралей. При чем тут тетя? — При том. Если б у него была тетя, она бы сама ему вы¬ жгла все нутро. Она бы ему все кишки припекла, не поглядела бы, что он кот, а не мальчик! Тетя Полли вдруг почувствовала угрызения совести. Все дело представилось ей в новом свете: что было жестокостью по отношению к кошке, могло оказаться жестокостью и по отноше¬ нию к мальчику. Она смягчилась и начала жалеть Тома. Ее гла¬ за наполнились слезами, и, положив руку на голову мальчика, она ласково сказала: — Я хотела тебе добра, Том. И ведь это же было тебе полезно. Том поднял на нее глаза, в которых сквозь серьезность про¬ глядывала еле заметная искорка смеха. — Я знаю, что вы хотели мне добра, тетя Полли, да ведь и я тоже хотел добра Питеру. И ему тоже это было полезно. Я никогда еще не видел, чтобы он так носился. — Убирайся вон, Том, не то я опять рассержусь. И поста¬ райся хоть раз в жизни вести себя как следует; никакого лекар¬ ства тебе больше не надо принимать. 87
Том пришел в школу до звонка. Заметили, что в последнее время это необыкновенное явление повторяется каждый день. И теперь, как обычно, он слонялся около школьных ворот, вместо того чтобы играть с товарищами. Он сказал им, что бо¬ лен, и в самом деле выглядел больным. Он делал вид, что смот¬ рит куда угодно, только не туда, куда смотрел в самом деле,— то есть на дорогу. Скоро на этой дороге показался Джеф Тэтчер. Лицо Тома просияло. С минуту он смотрел в ту сторону, а потом печально отвернулся. Когда Джеф появился на школьном дво¬ ре, Том подошел к нему и осторожно завел издалека разговор о Бекки, но этот ротозей даже не понял его намеков. Том все смотрел и смотрел на дорогу, загораясь надеждой всякий раз, как вдали появлялось развевающееся платьице, и проникаясь ненавистью к его владелице, когда становилось ясно, что это не Бекки. Под конец никого больше не стало видно, и Том совсем упал духом; вошел в пустую школу и уселся, чтобы страдать молча. Но вот еще одно платье мелькнуло в воротах, и сердце Тома запрыгало от радости. В следующее мгновение он был уже во дворе и бесновался, как индеец: вопил, хохотал, гонялся за мальчиками, прыгал через забор, рискуя сломать себе ногу или голову, ходил вверх ногами, кувыркался — словом, выделывал все, что только мог придумать, а сам все время косился испод¬ тишка на Бекки Тэтчер: видит она это или нет? Но она как будто ничего не замечала и ни разу не взглянула в его сторону. Неужели она не знала, что он здесь? Он перенес свои подвиги поближе к ней: носился вокруг нее с воплями, стащил с одного мальчика шапку, зашвырнул ее на крышу, бросился в толпу школьников, растолкал их в разные стороны и растянулся на земле под самым носом у Бекки, чуть не сбив ее с ног,— а она отвернулась, вздернув носик, и он услышал, как она сказала: — Пф! Некоторые только и делают, что ломаются; думают, что это кому-нибудь интересно! Щеки Тома вспыхнули. Он поднялся с земли и побрел прочь, уничтоженный, совсем упав духом. ГЛАВА XIII Том наконец решился. Он был настроен мрачно и готов на все. Друзей у него нет, все его бросили, никто его не любит. Вот когда увидят, до чего довели несчастного мальчика, тогда, может, и пожалеют. Он пробовал быть хорошим, старался — так нет же, ему не дали. Что ж, пускай, если им только и надо, 88
чтобы избавиться от него; конечно, он же окажется у них ви¬ новат. Ну и прекрасно! Разве всеми брошенный мальчик имеет право жаловаться? Заставили-таки, в конце концов! Ну что ж, придется вести преступный образ жизни. Другого выхода нет. К этому времени он был уже на середине Мэдоу-лейн, и до него донеслось еле слышное звяканье школьного колокола, ко¬ торое возвещало конец перемены. Он всхлипнул при мысли о том, что никогда-никогда больше не услышит этого звяканья; как ни тяжело, но что делать — его к этому принудили; если его гонят скитаться по свету, придется уйти. Но он всем прощает. И всхлипывания стали чаще и сильней. Тут ему как раз повстречался его закадычный друг Джо Гарпер — с заплаканными глазами и, как видно, тоже готовый на все. Было ясно, что встретились «две души, живущие одной мыслью». Том, утирая рукавом глаза, начал рассказывать, что собирается бежать из дому, потому что все с ним плохо обра¬ щаются и никто его не любит; так лучше он пойдет скитаться по свету и никогда больше не вернется домой. В заключение он выразил надежду, что Джо его не забудет. Оказалось, однако, что и Джо собирался просить своего дру¬ га о том же и шел его разыскивать именно с этой целью. Мать отодрала его за то, что он будто бы выпил какие-то сливки, а он их не трогал и даже в глаза не видал. Ясно, что он ей надоел и она хочет от него отделаться: ну, а если так, то ему ничего другого не остается, как уйти. Может, ей без него будет даже лучше и она никогда не пожалеет, что выгнала своего несчаст¬ ного сына скитаться по свету, среди чужих людей, чтобы он там терпел мучения и умер. Оба мальчика пошли дальше, делясь своими печалями, и по дороге заключили новый договор: помогать друг другу, как братья, и не расставаться до самой смерти, которая положит ко¬ нец всем их страданиям. Потом они обсудили, как им быть даль¬ ше. Джо собирался стать отшельником, жить в пещере, питаться сухими корками и в конце концов умереть от холода, горя и нужды; однако, выслушав Тома, согласился, что в жизни пре¬ ступников имеются кое-какие существенные преимущества, и решил сделаться пиратом. Тремя милями ниже Сент-Питерсберга, в том месте, где река Миссисипи немногим шире мили, лежит длинный, узкий, поросший лесом остров с большой песчаной отмелью у верхнего конца,— там они и решили поселиться. Остров был необитаем; он лежал ближе к другому берегу, как раз напротив густого и почти безлюдного леса. Потому-то они и выбрали остров Джек¬ 89
сона. Кого они там будут грабить, об этом они даже не подума¬ ли. После этого они разыскали Гекльберри Финна, и он сразу же к ним присоединился, потому что ему было все равно, чем ни заниматься; на этот счет он был сговорчив. Скоро они рас¬ стались, чтобы встретиться в уединенном месте на берегу реки выше городка в любимый час, то есть в полночь. Каждый дол¬ жен был принести рыболовные крючки, удочки и что-нибудь из съестного, похитив все это самым таинственным и замыслова¬ тым образом,— как подобает пиратам. И еще до наступления вечера они успели распустить по всему городу слух, что очень скоро про них «услышат кое-что интересное». Все, кому они де¬ лали этот туманный намек, получали также предупреждение «держать язык за зубами и ждать». Около полуночи явился Том с вареным окороком и еще кое- какой провизией и засел в густом кустарнике на крутой горке, чуть повыше места встречи. Ночь была звездная и очень тихая. Могучая река расстилалась перед ним, как океан во время шти¬ ля. Том прислушался на минуту, но ни один звук не нарушал тишины. Потом он свистнул негромко и протяжно. Из-под горы ему ответили тем же. Том свистнул еще два раза; и на эти сиг¬ налы ему тоже ответили. Потом осторожный голос спросил: — Кто идет? — Том Сойер, Черный Мститель Испанских морей. Назо¬ вите ваши имена. — Гек Финн, Кровавая рука, и Джо Гарпер, Гроза океа¬ нов. — Том вычитал эти пышные прозвища из своих любимых книжек. — Хорошо. Скажите пароль! Во мраке ночи два хриплых голоса шепотом произнесли одно и то же страшное слово: - Кровь! После этого Том скатил с горы окорок и сам съехал вслед за ним, причем пострадали и штаны, и его собственная кожа. Под горой вдоль берега шла удобная, ровная тропинка, но ей недоставало препятствий и опасностей, столь ценимых пирата¬ ми. Гроза океанов принес большой кусок свиной грудинки и вы¬ бился из сил, пока дотащил его до места. Финн, Кровавая рука, стянул где-то котелок и пачку недосушенного листового табаку и, кроме того, захватил несколько маисовых стеблей, чтобы сде¬ лать из них трубки. Надо сказать, что, кроме него самого, ни¬ кто из пиратов не курил и не жевал табак. Черный Мститель Испанских морей заметил, что не годится отправляться в путь, не запасшись огнем. Мысль была мудрая: спичек в те времена 90
почти не знали. В ста шагах выше по реке они увидели костер, тлеющий на большом плоту, подобрались к нему украдкой и стащили головню. Из этого они устроили целое приключение: то шикали друг на друга, то вдруг останавливались и прикла¬ дывали палец к губам, то клали руку на воображаемую рукоят¬ ку кинжала, то отдавали глухим шепотом приказания насчет того, что если «враг» зашевелится, то «вонзить ему кинжал в грудь по самую рукоятку», потому что «мертвецы не выдадут тайны». Мальчикам было как нельзя лучше известно, что пло¬ товщики сейчас в городе, ходят по лавкам или бражничают, и все-таки им не было бы никакого оправдания, если бы они вели себя не так, как полагается пиратам. Скоро они отчалили: Том командовал, Гек стал у кормового весла, Джо на носу. Том стоял посередине плота, скрестив руки и нахмурившись, и отдавал приказания глухим, суровым шепотом: — К ветру! Держать по ветру! — Есть, есть, сэр! — Так держать! — Есть, сэр! — Поворот на полрумба! — Есть, сэр! Так как мальчики гребли равномерно и медленно, выводя плот на середину реки, то само собой разумеется, что эти при¬ казания отдавались только так, «для красоты», и ничего осо¬ бенного не значили. — Какие подняты паруса? — Нижние, марселя и бом-кливера, сэр! — Поставить трюмселя! Эй, вы там! Послать десяток мо¬ лодцов на фор-стень-стакселя! Шевелись! — Есть, есть, сэр! — Отпустить грот-брамсель! Шкоты и брасы! Поживей, ребята! — Есть, сэр! — Руль под ветер — с левого борта! Приготовься взять на абордаж! Лево руля, еще левей! Ну, ребята, дружней! Так держать! — Так держать, сэр! Плот миновал середину реки, мальчики повернули его по течению и налегли на весла. Уровень воды в реке был невысок, и скорость течения была не больше двух-трех миль. Прошло три четверти часа или час; все это время мальчики почти не разговаривали. Теперь плот проходил мимо Сент-Питерсберга. Два-три мерцающих огонька виднелись там, где над широкой 91
туманной гладью реки, усеянной отражающимися звездами, дре¬ мал городок, не подозревая о том, какое важное совершается событие. Черный Мститель все еще стоял со скрещенными на груди руками, «бросая последний взгляд» на те места, где он когда-то был счастлив, а потом страдал. Ему хотелось бы, чтоб «она» видела, как он несется по бурным волнам навстречу опас¬ ности и смерти, не зная страха и приветствуя свою гибель мрач¬ ной улыбкой. Сделав совсем небольшое усилие воображения, он передвинул подальше остров Джексона, так, чтобы его не видно было из города, и теперь «бросал последний взгляд на родной город» с болью и радостью в сердце. Остальные пираты тоже «бросали последний взгляд», и все они смотрели так долго, что едва не дали течению снести их плот ниже острова. Однако они вовремя заметили свою оплошность и сумели исправить ее. Око¬ ло двух часов утра плот сел на мель в двухстах ярдах выше острова, и мальчики вброд перетаскали на берег все свои по¬ житки. На маленьком плоту нашелся старый парус, и они рас¬ тянули его между кустами вместо навеса, чтобы укрыть прови¬ зию, сами они были намерены спать под открытым небом, как и полагается пиратам. Они развели костер у поваленного дерева в двадцати — три¬ дцати шагах от темной чащи леса, поджарили на ужин целую сковородку свиной грудинки и съели половину кукурузных ле¬ пешек, захваченных с собой. Им казалось, что это замечательно весело — пировать на воле в девственном лесу на необитаемом и еще не исследованном острове, далеко от человеческого жилья, и они решили больше не возвращаться к цивилизованной жиз¬ ни. Взвивающееся к небу пламя костра освещало их лица, бро¬ сая красные отблески на колонны стволов, уходящие в глубь лесного храма, на лакированную листву и на плети дикого ви¬ нограда. Когда исчез последний ломтик поджаристой грудинки и был съеден последний кусок кукурузной лепешки, мальчики разлеглись на траве, сытые и довольные. Можно было бы вы¬ брать место попрохладнее, но им не хотелось отказывать себе в романтическом удовольствии греться у походного костра. — Правда, весело? — сказал Джо. — Еще бы! — отозвался Том.—Что сказали бы наши ре¬ бята, если бы увидели нас? — Что сказали бы? Да все на свете отдали бы, только бы попасть на наше место. Верно, Гек? — Я тоже так думаю,— сказал Гек.— Я-то доволен, для меня это дело подходящее. Мне ничего лучше не надо. Сказать 92
по правде, мне ведь и поесть не всегда удается досыта; а по¬ том... здесь тебя не тронут, никто не будет приставать к че¬ ловеку. — Такая жизнь как раз по мне,— сказал Том.— И утром не надо вставать рано, и в школу ходить не надо, и умываться тоже, да и мало ли у них там всякой чепухи. Понимаешь, Джо, если ты пират, так тебе ничего не надо делать, пока ты на бе¬ регу; а вот отшельнику так надо все время молиться, да и не очень-то весело быть всегда одному. — Да, это верно,— сказал Джо.— Я, знаешь ли, об этом как-то не думал раньше. А теперь, когда я попробовал, мне больше хочется быть пиратом. — Видишь ли,— сказал Том,— отшельники нынче не в по¬ чете. Это не то что в старое время, ну, а пиратов и теперь ува¬ жают. Да еще отшельнику надо спать на самом что ни на есть жестком, носить рубище и посыпать главу пеплом, и на дожде стоять мокнуть и... — А для чего ему носить рубище и посыпать главу пеп¬ лом? — спросил Гек. — Не знаю. Так уж полагается. Все отшельники так де¬ лают. И тебе пришлось бы, если б ты пошел в отшельники. — Ну, это дудки,— сказал Гек. — А как бы ты делал? — Не знаю. Только не так. — Да ведь пришлось бы. Как же без этого? — Ну, я бы не вытерпел. Взял бы и убежал. — Убежал! Хорош бы ты был отшельник. Просто безо¬ бразие! Кровавая рука ничего не ответил, так как нашел себе бо¬ лее интересное занятие. Он только что кончил вырезать трубку из кукурузного початка, а теперь приделал к ней черенок, на¬ бил табачными листьями, прижал сверху угольком и пустил це¬ лое облако душистого дыма — удовольствие было полное, и он весь в него ушел. Остальные пираты только завидовали этому царственному пороку и втайне решили обучиться ему поскорее, не откладывая дела в долгий ящик. Вдруг Гекльберри спросил: — А вообще, что делают пираты? Том ответил: — О, им очень весело живется: они захватывают корабли, жгут их, а деньги берут себе и зарывают в каком-нибудь закол¬ дованном месте на своем острове, чтоб их стерегли всякие там призраки; а всех людей на корабле убивают — сбрасывают с доски в море. 93
— А женщин увозят к себе на остров,— сказал Джо,— женщин они не убивают. — Да,— подтвердил Том,— женщин они не убивают — они очень великодушны. А женщины всегда красавицы. — А как они одеты! Вот это да! Сплошь в золото, серебро и брильянты! — с восторгом прибавил Джо. — Кто? — спросил Гек. — Да пираты, кто же еще. Гек невесело оглядел свой костюм. — По-моему, я в пираты не гожусь — не так одет,— за¬ метил он с сожалением в голосе,— а другого у меня ничего нет. Однако мальчики доказали ему, что богатые костюмы по¬ явятся сами собой, как только они начнут жизнь, полную при¬ ключений. Они дали ему понять, что, пожалуй, лохмотья как- нибудь сойдут для начала, хотя состоятельные пираты обыкно¬ венно приступают к делу с богатым гардеробом. Мало-помалу разговор оборвался, и у маленьких беглецов начали слипаться глаза. Кровавая рука выронил трубку и за¬ снул крепким сном, как спят люди усталые и с чистой совестью. Гроза океанов и Черный Мститель Испанских морей уснули не так легко. Они помолились лежа и про себя, потому что некому было заставить их стать на колени и прочесть молитвы вслух; сказать по правде, они было думали совсем не молиться, но по¬ боялись заходить так далеко,— а то как бы их не разразило гро¬ мом, специально посланным с небес. Вдруг сразу все смешалось, и они готовы были погрузиться в сон. Но тут явилась незваная гостья, которую нельзя было прогнать: это была совесть. В их душу начало закрадываться смутное опасение, что они, может быть, поступили нехорошо, убежав из дому, а когда им вспом¬ нилась краденая свинина, тут-то и начались истинные мучения. Они попробовали отделаться от своей совести, напомнив ей, что сотни раз таскали конфеты и яблоки; но она не поддавалась на такие шитые белыми нитками хитрости. В конце концов, сам собой напрашивался вот какой вывод, и его никак нельзя было обойти: взять потихоньку что-нибудь сладкое — значит, стянуть, взять же кусок грудинки, окорок или другие ценности — значит просто-напросто украсть; а на этот счет имеется заповедь в Биб¬ лии. И про себя они решили, что, пока будут пиратами, ни за что не запятнают себя таким преступлением, как кража. Тогда совесть успокоилась и объявила перемирие, и непоследователь¬ ные пираты мирно уснули. 94
ГЛАВА XIV Проснувшись утром, Том не сразу понял, где находится. Он сел, протер глаза и осмотрелся. И только тогда пришел в себя. Занималось прохладное серое утро, и глубокое безмолвие лесов было проникнуто отрадным чувством мира и покоя. Не ше¬ велился ни один листок, ни один звук не нарушал величавого раздумья природы. Бусинки росы висели на листьях и травах. Белый слой пепла лежал на головнях костра, и тонкий синий дымок поднимался прямо кверху. Джо с Геком еще спали. И вот где-то в глубине леса чирикнула птица, ей ответила другая, и сейчас же послышалась стукотня дятла. Постепенно стал белеть мутный серый свет прохладного утра, так же посте¬ пенно множились звуки, и все оживало на глазах. Мальчик, за¬ думавшись, глядел, как пробуждается и начинает работать при¬ рода. Маленький зеленый червяк полз по мокрому от росы листу, время от времени поднимая в воздух две трети туловища и точно принюхиваясь, потом двигался дальше. Это он меряет лист, сказал себе Том, и когда червяк сам захотел подползти к нему поближе, Том замер, едва дыша, и то радовался, когда червяк подвигался ближе, то приходил в отчаяние, когда тот ко¬ лебался, не свернуть ли ему в сторону. И когда наконец червяк остановился на минуту в тягостном раздумье, приподняв изо¬ гнутое крючком туловище, а потом решительно переполз на ногу Тома и пустился путешествовать по ней, мальчик возликовал всем сердцем: это значило, что у него будет новый костюм — конечно, раззолоченный мундир пирата. Вот неизвестно откуда появилась процессия муравьев, путешествующих по своим де¬ лам; один из них, понатужившись, отважно взвалил на спину дохлого паука впятеро больше себя самого и потащил вверх по стволу дерева. Коричневая с крапинками божья коровка взби¬ ралась по травинке на головокружительную высоту. Том накло¬ нился к ней и сказал: Божья коровка, скорей улетай. В твоем доме пожар, своих деток спасай. Она сейчас же послушалась и улетела, и Том нисколько не удивился: он давно знал, что божьи коровки очень легковерны, и не раз обманывал бедняжек, пользуясь их простотой. Потом протащился мимо навозный жук, изо всех сил толкая перед со¬ бой шар; и Том дотронулся до жука пальцем, чтобы посмотреть, как он подожмет лапки, притворяясь мертвым. Птицы к этому времени распелись вовсю. Дрозд-пересмешник сел на дерево над 95
головой Тома и трель за трелью принялся передразнивать пе¬ ние своих соседей. Потом вспышкой голубого огня метнулась вниз крикливая сойка, села на ветку так близко от Тома, что он мог бы достать до нее рукой, и, наклонив голову набок, стала разглядывать чужаков с ненасытным любопытством. Серая бел¬ ка и еще какой-то зверек покрупнее, лисьей породы, пробежа¬ ли мимо, изредка останавливаясь на бегу и сердито цокая на мальчиков: должно быть, звери в этом лесу никогда еще не ви¬ дели человека и не знали, пугаться им или нет. Все живое те¬ перь проснулось и зашевелилось; длинные копья солнечного све¬ та пронизывали густую листву; две-три бабочки гонялись друг за другом, перепархивая с места на место. Том разбудил остальных пиратов, и все они с криком и то¬ потом пустились бежать к реке, а там в одну минуту разделись и стали плавать наперегонки и кувыркаться друг через друга в прозрачной мелкой воде белой песчаной отмели. Их больше не тянуло в маленький городок, дремавший в отдалении над ве¬ личественной водной гладью. Плот унесло течением или при¬ былой водой, но это было только на руку мальчикам, потому что, если можно так выразиться, сожгло мост между ними и цивилизацией. Они вернулись в лагерь чудесно освежившиеся, веселые и голодные, как волки; и в одну минуту снова запылал походный костер. Гек нашел поблизости ключ с холодной водой; мальчики сделали себе чашки из широких дубовых и ореховых листьев и решили, что эта вода, подслащенная дикой прелестью лесов, от¬ лично заменит им кофе. Джо стал резать к завтраку ветчину, но Том с Геком попросили его подождать минутку: они отыска¬ ли на берегу одно заманчивое местечко, забросили удочки и очень скоро были вознаграждены за труд. Джо не успел еще соскучиться, как они вернулись, неся порядочного линя, двух окуней и маленького соменка,— такого улова хватило бы на це¬ лую семью. Они поджарили рыбу с грудинкой и даже удиви¬ лись — никогда еще рыба не казалась им такой вкусной. Они не знали, что речная рыба тем вкусней, чем скорей попадает на огонь; кроме того, им и в голову не приходило, какой отличной приправой бывает сон под открытым небом, беготня на воле, ку¬ панье и голод. После завтрака они разлеглись в тени, и Гек выкурил тру¬ бочку, а потом отправились через лес на разведку. Они весело шли по лесу, пробираясь через гнилой бурелом и густой подле¬ сок, между величественными деревьями, одетыми от вершины до самой земли плащом дикого винограда. То тут, то там им 96
встречались уютные уголки, убранные ковром из трав и пест¬ реющие цветами. Они нашли много такого, что их обрадовало, но ровно ни¬ чего удивительного. Оказалось, что остров тянется мили на три в длину, а шириной он всего в четверть мили, и что от ближ¬ него берега он отделен узким рукавом в каких-нибудь двести ярдов шириной. Через каждый час они купались, и день пере¬ валил уже за половину, когда они вернулись в лагерь. Мальчи¬ ки очень проголодались, так что ловить рыбу было уже некогда, зато они отлично пообедали холодной ветчиной, а потом улег¬ лись в тени разговаривать. Но разговор что-то не клеился и скоро совсем смолк. Тишина, торжественное безмолвие лесов и чувство одиночества начали сказываться на настроении маль¬ чиков. Они призадумались. Какая-то смутная тоска напала на них. Скоро она приняла более определенную форму: это начи¬ налась тоска по дому. Даже Финн, Кровавая рука, и тот мечтал о пустых бочках и чужих сенях. Но все они стыдились своей слабости, и никто не отваживался высказаться вслух. До мальчиков уже давно доносился издали какой-то стран¬ ный звук, но они его не замечали, как не замечаешь иногда тиканья часов. Однако теперь этот загадочный звук стал более навязчивым и потребовал внимания. Мальчики вздрогнули, переглянулись и замерли, прислушиваясь. Наступило долгое молчание, глубокое, почти мертвое, потом глухой грозный гул докатился до них издали. — Что это такое? — негромко спросил Джо. — Да, в самом деле? — прошептал Том. — Это не гром,— сказал Гекльберри испуганным голо¬ сом,— потому что гром... — Тише! — сказал Том.— Погодите, не болтайте. Они ждали несколько минут, которые показались им веч¬ ностью, затем торжественную тишину снова нарушили глухие раскаты. — Пойдем поглядим. Все трое вскочили на ноги и побежали к берегу, туда, от¬ куда виден был городок. Раздвинув кусты над водой, они стали смотреть на реку. Маленький пароходик шел посередине реки, милей ниже городка. Широкая палуба была полна народа. Лод¬ ки плыли вниз по реке рядом с пароходиком, сновали вокруг него, но издали мальчики не могли разобрать, что делают сидя¬ щие в них люди. Вдруг большой клуб белого дыма оторвался от парохода, и, когда дым поднялся и расплылся ленивым об¬ лачком, до слуха мальчиков долетел все тот же глухой звук. 4 Марк Твен 97
— Теперь понимаю!—воскликнул Том.— Кто-нибудь утонул! — Верно! — сказал Гек.— Так же делали прошлым летом, когда утонул Билл Тернер: стреляют из пушки над во¬ дой, чтобы утопленник всплыл наверх. Да еще берут ков¬ ригу хлеба, кладут в нее ртуть и пускают по воде, и где есть утопленник, туда хлеб и плывет и останавливается на том са¬ мом месте. — Да, я тоже это слышал,— сказал Джо.— Не знаю толь¬ ко, почему хлеб останавливается. — Тут, по-моему, не один хлеб действует,— сказал Том,— а больше всякие слова; они что-то там говорят, когда пускают хлеб по воде. — А вот и не говорят ничего,— сказал Гек.— Я сам видал, ничего не говорят. — Ну, это что-то чудно,— сказал Том.— Может, про себя шепчут. Конечно, про себя. Всякий мог бы догадаться. Остальные согласились, что Том, должно быть, прав, пото¬ му что простой кусок хлеба без заговора не мог бы действовать так осмысленно, выполняя дело такой важности. — Ох, черт, мне тоже хотелось бы на ту сторону,— ска¬ зал Джо. — И мне,— сказал Гек. — Я бы все на свете отдал, лишь бы узнать, кто утонул. Мальчики все еще слушали и смотрели. Вдруг Тома осенило: — Ребята, я знаю, кто утонул,— это мы! На минуту они почувствовали себя героями. Вот это было настоящее торжество: их ищут, о них горюют, из-за них уби¬ ваются, льют слезы, горько раскаиваются, что придирались к бедным, погибшим мальчикам, предаются поздним сожалениям, испытывают угрызения совести; а самое лучшее: в городе толь¬ ко и разговоров что про утопленников, и все мальчики зави¬ дуют им, то есть их ослепительной славе. Что хорошо, то хоро¬ шо. Стоило быть пиратом после этого. С наступлением сумерек пароходик опять стал ходить от одного берега к другому, и люди исчезли. Морские разбойники вернулись в лагерь. Их распирало тщеславие, они гордились своим новоявленным величием и тем, что наделали хлопот все¬ му городу. Они наловили рыбы, приготовили ужин, поели, а по¬ том принялись гадать, что думают и говорят о них в городке; отсюда им было очень приятно любоваться картиной всеобщего горя. Но как только спустилась ночная тень, они мало-помалу
перестали разговаривать и сидели молча, глядя на огонь, а думы их, видно, бродили где-то далеко. Волнение теперь улеглось, и Джо с Томом невольно вспомнили про своих родных, которым дома вовсе не так весело думать об этой их шалости, как им здесь. Появились дурные предчувствия; мальчики упали духом, начали тревожиться и разок-другой вздохнули украдкой. Нако¬ нец Джо отважился робко закинуть удочку насчет того, как другие смотрят на возвращение к цивилизации — не сейчас, а когда-нибудь потом... Том высмеял его беспощадно. Гек, пока еще ни в чем не провинившийся, присоединился к Тому; отступник тут же на¬ чал объясняться и был рад-радехонек, что дешево отделался, запятнав себя только малодушием и тоской по дому. На время бунт был подавлен. Как только совсем стемнело, Гек начал клевать носом и скоро захрапел. За ним уснул и Джо. Некоторое время Том ле¬ жал неподвижно, опершись на локоть, пристально глядя на них обоих. Потом он осторожно встал на колени и начал шарить в траве, там, куда ложились неровные отблески походного ко¬ стра. Он поднимал и разглядывал один за другим большие свертки тонкой белой платановой коры и наконец выбрал два самых подходящих. Став на колени перед костром, он с трудом нацарапал что-то суриком на обоих кусках коры, один свернул по-прежнему трубкой и положил в шапку Джо, отодвинув ее немножко от хозяина. А еще он положил в эту шапку бесцен¬ ные в глазах всякого школьника сокровища — кусок мела, ре¬ зиновый мячик, три рыболовных крючка и один шарик — из тех, какие именовались «настоящими, хрустальными». После этого он стал пробираться между деревьями, осторожно ступая на цыпочках, пока не отошел настолько далеко, что его шагов нельзя было расслышать, и тогда пустился бежать прямо к пес¬ чаной отмели. ГЛАВА XV Через несколько минут Том уже брел по мелкой воде пес¬ чаной отмели, переправляясь на иллинойсский берег. Прежде чем вода дошла ему до пояса, он успел пройти больше половины дороги. Так как сильное течение не позволяло больше идти вброд, он уверенно пустился вплавь, надеясь одолеть остальную сотню ярдов. Он плыл против течения, забирая наискось, однако его сносило вниз гораздо быстрее, чем он думал. Все-таки в конце концов он добрался до берега, нашел удобное место и 99
вылез из воды. Сунув руку в карман куртки, он уверился, что кусок коры цел, и зашагал через лес, держась поближе к бе¬ регу. Вода стекала с него ручьями. Еще не было десяти часов, когда он вышел из леса на открытое место, как раз напротив го¬ родка, и увидел, что пароходик стоит под высоким берегом в тени деревьев. Все было спокойно под мигающими звездами. Он спустился с обрыва, озираясь по сторонам, соскользнул в воду, подплыл к пароходику, влез в челнок, стоявший под кор¬ мой, и, забившись под лавку, отдышался и стал ждать. Скоро звякнул надтреснутый колокол и чей-то голос скоман¬ довал: «Отчаливай!» Через минуту или две нос челнока под¬ нялся на волне, разведенной пароходиком, и путешествие нача¬ лось. Том порадовался своей удаче, зная, что это последний рейс пароходика. Прошло долгих двенадцать или пятнадцать минут, колеса остановились, и Том, перевалившись через борт, поплыл в темноте к берегу. Он вылез из воды шагах в пятидесяти от пароходика, чтобы не наткнуться на отставших пассажиров. Том бежал по безлюдным переулкам и скоро очутился пе¬ ред забором тети Полли, выходившим на зады. Он перелез че¬ рез забор, подошел к пристройке и заглянул в окно тетиной комнаты, потому что там горел свет. Тетя Полли, Сид, Мэри и мать Джо Гарпера сидели и разговаривали. Все они сидели око¬ ло кровати, так что кровать была между ними и дверью. Том подкрался к двери и начал тихонько поднимать щеколду, потом осторожно нажал на нее, и дверь чуть-чуть приотворилась; он все толкал и толкал ее дальше, вздрагивая каждый раз, когда она скрипела, и наконец щель стала настолько широкой, что он мог проползти в комнату на четвереньках; тогда он просунул в щель голову и осторожно пополз. — Отчего это свечу задувает? — сказала тетя Полли. Том пополз быстрее.— Должно быть, дверь открылась. Ну да, так и есть. Бог знает что у нас творится. Поди, Сид, закрой дверь. Том как раз вовремя нырнул под кровать. Некоторое время он отлеживался, переводя дух, потом подполз совсем близко к тете Полли, так что мог бы дотронуться до ее ноги. — Ведь я уже вам говорила,— продолжала тетя Полли,— ничего плохого в нем не было, надо сказать,— озорник, вот и все. Ну, ветер в голове, рассеян немножко, знаете ли. С него и спрашивать-то нельзя, все равно что с жеребенка. Никому он зла не хотел, и сердце у него было золотое...— И тетя Полли заплакала. — Вот и мой Джо такой же: вечно чего-нибудь натворит, и в голове одни проказы, зато добрый, ласковый; а я-то, гос- 100
поди прости, взяла да и выпорола его за эти сливки, а главное - из головы вон, что я сама же их выплеснула, потому что они прокисли! И никогда больше я его не увижу, бедного моего мальчика, никогда, никогда! — И миссис Гарпер зарыдала так, словно сердце у нее разрывалось. — По-моему, Тому гораздо лучше там, где он теперь на¬ ходится,— сказал Сид,— а все-таки, если бы он вел себя по¬ лучше... - Сид! — Том почувствовал, что тетя Полли грозно сверк¬ нула глазами, хотя и не мог этого видеть.— Помолчи и не тро¬ гай Тома, ведь его больше нет на свете! Он теперь у бога, так что напрасно вы беспокоитесь, сударь! Ах, миссис Гарпер, про¬ сто не знаю, как я это переживу! Просто не знаю! Ведь он был единственным моим утешением, хотя, случалось, и огорчал меня, старуху. — Бог дал, бог и взял. Благословенно имя господне! Толь¬ ко это тяжело. Ох, как тяжело! Не дальше как в прошлую суб¬ боту мой Джо хлопнул пистоном чуть не под самым моим носом, а я его так шлепнула за это, что он у меня полетел на иол. Кто же знал, что так скоро... Да если б он еще раз это сделал, я бы его просто обняла и расцеловала. — Да, да, да, я вас понимаю, миссис Гарпер, я вас так по¬ нимаю. Еще вчера в полдень мой Том взял да и напоил кота лекарством — что тут делалось!.. Я думала, кот весь дом раз¬ несет вдребезги. И, прости меня, господи, я стукнула Тома по голове наперстком... Бедный мой мальчик, нет его больше. Зато теперь все его мучения кончились. И последнее, что я от него слышала,— это упрек... Но этого воспоминания она была не в силах вынести и за¬ лилась слезами. Том тоже всхлипывал — больше от жалости к себе самому, чем к кому-нибудь другому. Он слышал, как плака¬ ла Мэри, изредка вмешиваясь в разговор, чтобы сказать о нем что-нибудь хорошее. Теперь он и сам был о себе гораздо луч¬ шего мнения. Все-таки горе тети Полли настолько его тронуло, что он уже хотел было выскочить из-под кровати и броситься ей на шею, чтобы она опомниться не могла от радости; но, хотя соблазн был очень велик, Том ему не поддался и лежал смирно. Прислушиваясь далее к разговору, он понял по отдельным его обрывкам, что сначала думали, будто мальчики утонули во вре¬ мя купанья, потом хватились маленького плота; после этого рас¬ пространился слух, будто бы пропавшие мальчики намекали то¬ варищам в разговоре, что весь город о них скоро услышит; то¬ гда умные головы стали смекать — и смекнули, что мальчики 101
уплыли на плоту и скоро отыщутся в ближайшем городишке вниз по реке. Однако в полдень плот нашли у миссурийского берега, милях в пяти или шести ниже городка,— и всякая на¬ дежда пропала. Значит, они утонули; иначе голод пригнал бы их домой к вечеру, если не раньше. Думали, что мальчики уто¬ нули на середине реки, оттого их и не нашли; а не то им легко было бы добраться до берега, плавали они хорошо. Это случи¬ лось в среду вечером. Если тела до воскресенья не будут най¬ дены, решено было оставить всякую надежду и утром в воскре¬ сенье отслужить заупокойную службу. Том. вздрогнул. Миссис Гарпер, всхлипывая, пожелала всем доброй ночи и собралась уходить. Обе осиротевшие женщины, движимые од¬ ним и тем же чувством, обнялись и, выплакавшись вволю, рас¬ стались. Тетя Полли была гораздо ласковее обыкновенного, про¬ щаясь на ночь с Сидом и Мэри. Сид слегка посапывал, а Мэри плакала навзрыд, от всего сердца. Потом тетя Полли опустилась на колени и стала молиться за Тома так трогательно, так тепло, с такой безграничной лю¬ бовью в дрожащем старческом голосе и такие находила слова, что Том под кроватью обливался слезами, слушая, как она до¬ читывает последнюю молитву. После того как тетя Полли улеглась в постель, Тому еще долго пришлось лежать смирно, потому что она все ворочалась, время от времени что-то горестно бормоча и вздыхая, и беспо¬ койно металась из стороны в сторону. Наконец она затихла и только изредка слегка стонала во сне. Тогда мальчик выбрался из-под кровати и, заслонив рукой пламя свечи, стал глядеть на спящую. Его сердце было полно жалости к ней. Он достал из кармана сверток платановой коры и положил его рядом со свечкой. Но вдруг какая-то новая мысль пришла ему в голову, и он остановился, раздумывая. Его лицо просияло, и, как вид¬ но, что-то решив про себя, он сунул кору обратно в карман. Потом нагнулся, поцеловал сморщенные губы и, ни секунды не медля, на цыпочках вышел из комнаты, опустив за собой щеколду. Он пустился в обратный путь к перевозу, где в этот час не было ни души, и смело взошел на борт пароходика, зная, что там нет никого, кроме сторожа, да и тот всегда уходит в рубку и спит как убитый. Он отвязал челнок от кормы, забрался в него и стал осторожно грести против течения. Немного выше го¬ рода он начал грести наискось к другому берегу, не жалея сил. Он угодил как раз к пристани, потому что дело это было для него привычное. Тому очень хотелось захватить челнок в плен, 102
потому что его можно было считать кораблем и, следовательно, законной добычей пиратов, однако он знал, что искать его будут везде и, пожалуй, могут наткнуться на самих пиратов. И он вы¬ брался на берег и вошел в лес. Там он сел на траву и долго отдыхал, мучительно силясь побороть сон, а потом через силу побрел к лагерю. Ночь была на исходе. Прежде чем он порав¬ нялся с отмелью, совсем рассвело. Он отдыхал, пока солнце не поднялось высоко и не позолотило большую реку во всем ее великолепии, и только тогда вошел в воду. Спустя немно¬ го времени он уже стоял, весь мокрый, на границе лагеря и слышал, как Джо говорил Геку: — Нет, Том не подведет, он непременно вернется, Гек. Он не сбежит. Он же понимает, что это был бы позор для пира¬ та, и ни за что не останется, хотя бы из гордости. Он, верно, что-нибудь затеял. Хотелось бы знать, что у него на уме. — Ну, ладно, его вещи-то теперь, во всяком случае, наши? — Вроде того, только не совсем, Гек. В записке сказано, что они наши, если Том не вернется к завтраку. — А он вернулся!—воскликнул Том и, прекрасно разыг¬ рав эту драматическую сцену, торжественно вступил в лагерь. Скоро был подан роскошный завтрак — рыба с грудинкой; и, как только они уселись за еду, Том пустился рассказывать о своих приключениях, безбожно их прикрашивая. Наслушав¬ шись его, мальчики и сами принялись задирать нос и хвастать напропалую. После этого Том выбрал себе тенистый уголок и залег спать до полудня, а остальные пираты отправились ло¬ вить рыбу и исследовать остров. ГЛАВА XVI После обеда вся шайка отправилась на отмель за чере¬ пашьими яйцами. Мальчики расхаживали по отмели, тыча пал¬ ками в песок, и, когда попадалось рыхлое - место, опускались на колени и копали песок руками. Иногда они находили по пятьдесят — шестьдесят яиц в одной ямке. Яйца были совсем круглые, белые, чуть поменьше грецкого ореха. В этот вечер мальчики устроили знатный пир — наелись до отвала яичницы, и в пятницу утром тоже. После завтрака они с воплями носи¬ лись взад и вперед по отмели, гонялись друг за другом, сбра¬ сывая на бегу платье, пока не разделись совсем, потом побе¬ жали далеко в воду, покрывавшую отмель; быстрое течение то и дело сбивало их с ног, но от этого становилось только весе¬ 103
лее. Они то нагибались все разом и начинали плескать друг в друга водой, отворачивая только лицо, чтобы можно было вздох¬ нуть, то принимались бороться и возились до тех пор, пока по¬ бедитель не окунал остальных с головой, и вдруг все разом уходили под воду, мелькая на солнце клубком белых рук и ног, а потом опять всплывали на поверхность, отфыркиваясь, отпле¬ вываясь, хохоча и задыхаясь. Выбившись из сил от возни, они вылезали на берег, рас¬ тягивались на сухом, горячем песке и зарывались в него, а потом опять бежали к воде, и все начиналось снова. Вдруг им пришло в голову, что собственная кожа вполне сойдет за телесного цвета трико; они очертили на песке арену и устрои¬ ли цирк — с тремя клоунами, потому что никто не хотел усту¬ пать эту почетную должность другому. Потом они достали шарики и стали играть в них — и иг¬ рали до тех пор, пока и это развлечение не наскучило. После этого Джо с Геком опять пошли купаться, а Том не захотел, так как обнаружил, что, сбрасывая штаны, сбросил вместе с ними и трещотку гремучей змеи, привязанную к ноге; он только по¬ дивился, как это его до сих пор не схватила судорога без этого чудодейственного амулета. Купаться он не отваживался, пока опять не нашел трещотку, а к этому времени Джо с Геком уже устали и решили отдохнуть. Мало-помалу они разбрелись в раз¬ ные стороны, впали в уныние и с тоской поглядывали за ши¬ рокую реку — туда, где дремал на солнце маленький городок. Том спохватился, что пишет на песке «Бекки» большим паль¬ цем ноги; он стер написанное и рассердился на себя за такую слабость. Но он не в силах был удержаться и снова написал то же самое; потом опять затер это слово ногой и ушел подальше от искушения, собирать остальных пиратов. Однако Джо совсем упал духом, и оживить его было не¬ возможно. Он так соскучился по дому, что не знал, куда де¬ ваться от тоски. Слезы вот-вот готовы были хлынуть рекой. Гек тоже приуныл. У Тома на сердце скребли кошки, но он изо всех сил старался этого не показывать. У него имелся один секрет, о котором он пока что не хотел говорить, но если это мятежное настроение не пройдет само собой, то придется открыть им свою тайну. Он сказал, стараясь казаться как можно веселее: — А ведь, должно быть, на этом острове и до нас с вами жили пираты. Мы его опять исследуем. Где-нибудь здесь, на¬ верно, зарыт клад. Вдруг нам посчастливится откопать полу¬ сгнивший сундук, набитый золотом и серебром? А? 101
Но это вызвало лишь слабое оживление, которое угасло, не приведя ни к чему. Том пустил в ход еще кое-какие со¬ блазны, но и они не имели успеха. Это был неблагодарный труд. Джо сидел с очень мрачным видом, ковыряя палкой пе¬ сок. Наконец он сказал: — А не бросить ли нам все, ребята? Я хочу домой. Здесь такая скучища. — Да нет, Джо, потом тебе станет веселей,— сказал Том.— Ты подумай только, какая здесь рыбная ловля! — Не хочу я ловить рыбу. Я хочу домой. — А купанья такого ты нигде больше не найдешь. — На что мне купанье? И неинтересно даже купаться, когда никто не запрещает. Нет, я домой хочу. — Ну и проваливай! Сопляк! К маме захотел, значит? — Да, вот и захотел к маме! И ты бы захотел, только у тебя ее нет. И никакой я не сопляк, не хуже тебя! — И Джо слегка засопел носом. — Ладно, давай отпустим этого плаксу домой к мамаше. Верно, Гек? Младенчик, к маме захотел! Ну и пускай его! А тебе тут нравится, правда, Гек? Мы с тобой останемся? Гек сказал: «Да-а-а»,— но без всякого энтузиазма. — Больше я с тобой не разговариваю,— сказал Джо, вста¬ вая с песка.— Вот и все.— Он угрюмо отошел от них в сторону и стал одеваться. — Подумаешь!—сказал Том.— Очень мне надо с тобой разговаривать. Ступай домой, пускай тебя там поднимут на смех. Нечего сказать, хорош пират! Ну нет, мы с Геком не та¬ кие плаксы. Мы с тобой останемся — правда, Гек? Пускай ухо¬ дит, если ему надо. И без него обойдемся. Однако Тому было не по сабе, он забеспокоился, увидев, что Джо одевается с самым мрачным видом. Кроме того, ему было неприятно, что Гек следит за сборами Джо, храня злове¬ щее молчание. Минуту спустя Джо, не сказав- на прощанье ни слова, побрел вброд к иллинойсскому берегу. У Тома заныло сердце. Он посмотрел на Гека. Тот не в силах был вынести его взгляд и отвел глаза, потом сказал: — Мне тоже хочется домой, Том. Скучно как-то здесь, а теперь будет еще хуже. Давай тоже уйдем. — Не хочу! Можете все уходить, если вам угодно. Я ос¬ таюсь. — Том, я лучше уйду. — Ступай! Кто тебя держит? 105
Гек начал собирать разбросанное по песку платье. Он сказал: — Том, лучше бы и ты вместе с нами. Ты подумай. Мы тебя подождем на том берегу. — Ну и ждите сколько влезет! Гек уныло поплелся прочь, а Том стоял и глядел ему вслед, чувствуя сильное искушение махнуть рукой на свою гор¬ дость и тоже уйти с ними. Он надеялся, что мальчики остано¬ вятся, но они медленно брели по мелкой воде. И Том сразу почувствовал, как без них стало одиноко. Еще немного, и гор¬ дость его была сломлена,— он бросился бежать за своими дру¬ зьями, вопя: — Погодите! Послушайте, что я вам скажу! Они сразу остановились и обернулись к Тому. Добежав до них, он открыл им свою тайну, а они хмуро слушали, пока не поняли, в чем штука, а когда поняли, то радостно завопи¬ ли, что это «здорово» и что если б он сразу им сказал, они бы ни за что не ушли. Том тут же придумал что-то себе в оправдание, на самом же деле он боялся, что даже его тайна не удержит их надол¬ го, и приберегал ее напоследок. Они вернулись на остров веселые и опять принялись за игры, болтая наперебой об удивительной выдумке Тома и вос¬ торгаясь его изобретательностью. После роскошного обеда из яичницы и рыбы Том объявил, что теперь он, пожалуй, по¬ учился бы курить. И Джо воспламенился этой мыслью и ска¬ зал, что ему тоже хотелось бы попробовать. Гек сделал им трубки и набил табаком. Оба новичка не курили до сих пор ничего, кроме виноградных листьев, от которых только щипало язык, да это и не считалось настоящим куревом. Они развалились на земле, опираясь на локти, и начали попыхивать трубками, очень осторожно и не без опаски. Дым был неприятного вкуса и застревал в горле, но Том сказал: — Да это совсем легко! Если б я знал, что это так просто, я бы давно выучился. — И я тоже,— подтвердил Джо.—Ничего не стоит. — Сколько раз я видел, как другие курят, вот бы, думаю, и мне тоже,—сказал Том,—только я не знал, что смогу. — Вот и я тоже, правда, Гек? Сколько раз я при тебе это самое говорил, ты ведь слышал, Гек? Вот Гек скажет, говорил я или нет. — Ну да, сколько раз,— подтвердил Гек. — И я тоже,— сказал Том,— тысячу раз говорил. Один 106
раз около бойни. Помнишь, Гек? Еще тогда были с нами Боб Таннер, Джонни Миллер и Джеф Тэтчер. Ты ведь помнишь, Гек, я это говорил? — Ну да, еще бы,—сказал Гек.—Это было в тот самый день, когда я потерял белый шарик. Нет, не в тот день, а на¬ кануне. — Ага, что я тебе говорил,— сказал Том.— Вот и Гек тоже помнит. — Мне кажется, я бы мог целый день курить трубку,— сказал Джо.— Ни капельки не тошнит. — И меня тоже ни капельки,— сказал Том.— Я бы мог курить целый день. А вот Джеф Тэтчер, наверно, не мог бы. — Джеф Тэтчер! Да он от двух затяжек под стол свалит¬ ся. Пускай попробует хоть один раз. Где ему! — Ну конечно. И Джонни Миллер тоже,— хотел бы я по¬ смотреть, как он за это примется! — Еще бы, я тоже! — сказал Джо.— Куда твой Джонни Миллер годится! Его от одной затяжки совсем свернет. — Ну да, свернет. А хотелось бы мне, чтобы ребята на нас поглядели теперь. — И мне тоже. — Вот что, друзья, мы никому ничего не скажем, а как- нибудь, когда они все соберутся, я подойду к тебе и скажу: «Джо, трубка с тобой? Что-то захотелось покурить». А ты от¬ ветишь так, между прочим, будто это ровно ничего не значит: «Да, старая трубка со мной, и запасная тоже есть, только та¬ бак неважный». А я скажу: «Это ничего, лишь бы был покреп¬ че». А ты достанешь обе трубки, и мы с тобой закурим как ни в чем не бывало,— то-то они удивятся! — Ей-богу, вот будет здорово! Жалко, что сейчас они нас не видят! — Еще бы не жалко! А когда мы скажем, что выучились курить, когда были пиратами, небось позавидуют, что не были с нами? — Конечно, позавидует! Да еще как! И разговор продолжался. Но скоро он стал каким-то вя¬ лым и бессвязным. Паузы удлинились, курильщики стали спле¬ вывать что-то уж очень часто. За щеками у них образовались как будто фонтаны; под языком было сущее наводнение, толь¬ ко успевай откачивать; заливало даже и в горло, несмотря на все старания, и все время подкатывала тошнота. Оба мальчика побледнели, и вид у них был самый жалкий. Трубка выпала из ослабевших пальцев Джо Гарпера. То же самое случилось 107
и с Томом. Оба фонтана работали вовсю, так что насосы едва поспевали откачивать. Джо сказал слабым голосом: — Я потерял ножик. Пойти, что ли, поискать? Том, заикаясь, едва выговорил дрожащими губами: — Я тебе помогу. Ты ступай вон в ту сторону, а я поищу около ручья. Нет, ты с нами не ходи, Гек, мы и без тебя найдем. Гек опять уселся и поджидал их около часа. Потом соску¬ чился и пошел разыскивать своих друзей. Он нашел их в чаще леса, очень далеко друг от друга. И тот и другой крепко спали и были очень бледны. Однако он догадался почему-то, что если с ними и случилась какая-нибудь неприятность, то теперь все уже прошло. За ужином в тот вечер они были очень неразговорчивы. Они совсем присмирели, и, когда Гек набил себе после ужина трубку и собирался набить и для них, они сказали, что не надо, они что-то неважно себя чувствуют — должно быть, съе¬ ли за обедом что-нибудь лишнее. ГЛАВА XVII Около полуночи Джо проснулся и разбудил остальных. В воздухе чувствовалась какая-то гнетущая тяжесть; она не предвещала ничего хорошего. Мальчики все теснее жались к гостеприимному огню, хотя в воздухе стояла такая духота, что нечем было дышать. Примолкнув, они сидели в напряженном ожидании. Все, чего не мог осветить костер, поглощала черная тьма. Вдруг дрожащая вспышка на один миг слабо осветила листву и погасла. За ней блеснула другая, немножечко ярче. Потом еще одна. Потом негромко вздохнули и словно засто¬ нали верхушки деревьев; мальчики ощутили мимолетное дыха¬ ние на своих щеках и вздрогнули, вообразив, что это пролетел мимо дух ночи. Все стихло. Вдруг неестественно яркая вспыш¬ ка осветила их бледные, испуганные лица и превратила ночь в день, так что стала видна каждая тоненькая травинка у них под ногами. Глухо зарокотал гром, прокатился по всему небу сверху вниз и затерялся где-то в отдалении, сердито ворча. Струя холодного воздуха обдала мальчиков, зашелестела лист¬ вой и засыпала хлопьями золы землю вокруг костра. Еще одна резкая вспышка молнии осветила весь лес, и сразу раздался такой грохот, что вершины деревьев словно раскололись у мальчиков над головой. Они в страхе жались друг к другу сре¬ 108
ди непроглядного мрака. Первые крупные капли дождя за¬ шлепали по листьям. — Живей, ребята, под навес! — крикнул Том. Они вскочили и побежали все в разные стороны, спотыка¬ ясь в темноте о корни деревьев и путаясь в диком винограде. Ослепительно сверкала молния, грохотали раскаты грома. И вдруг хлынул проливной дождь, и поднявшийся ураган по¬ гнал его по земле полосой. Мальчики что-то кричали друг дру¬ гу, но рев ветра и раскаты грома совсем заглушали их голоса. Наконец один за другим они добрались до навеса и забились под него, озябшие, перепуганные и мокрые хоть выжми; но и то уже казалось им хорошо, что они терпят беду все вместе. Старый парус хлопал так яростно, что разговаривать было нельзя, даже если б им удалось перекричать все другие шумы. Гроза бушевала все сильней и сильней, и вдруг парус сорвал¬ ся, и порыв ветра унес его прочь. Мальчики схватились за руки и побежали, то и дело спотыкаясь и набивая себе шишки, под большой дуб на берегу реки. Теперь гроза была в полном раз¬ гаре. В беспрерывном сверкании молний, загоравшихся в небе, все на земле становилось видно отчетливо, резко и без теней: гнущиеся деревья, волны на реке и белые гребни на них, летя¬ щие хлопья пены, смутные очертания высоких утесов на том берегу, едва видные сквозь бегущие тучи и пелену косого дож¬ дя. Чуть не каждую минуту какое-нибудь гигантское дерево, не выдержав напора бури, с треском рушилось, ломая молодую поросль, а непрерывные раскаты грома грохотали, как взры¬ вы, сильно, оглушительно и так страшно, что сказать нельзя. Гроза разыгралась и грянула с такой силой, что, казалось, вот- вот разнесет остров вдребезги, сожжет его, зальет до верхушек деревьев, снесет ветром и оглушит каждое живое существо на нем,—и все это в одно и то же мгновение. Страшно было в та¬ кую ночь оставаться под открытым небом. Но в конце концов битва кончилась, войска отступили, угрожающе ворча и громыхая в отдалении, и на земле снова воцарился мир. Мальчики вернулись в лагерь, сильно напуган¬ ные; оказалось, что большой платан, под которым они устроили себе постели, лежал вдребезги разбитый молнией, и мальчики радовались, что их не было под деревом, когда оно рухнуло. Все в лагере было залито водой, и костер тоже, потому что, по свойственной их возрасту беспечности, мальчики и не подумали чем-нибудь прикрыть огонь от дождя. Было от чего прийти в отчаяние, так они промокли и озябли. Они красно¬ речиво выражали свое горе; но скоро обнаружилось, что огонь 109
ушел далеко под большое бревно, в том месте, где оно припод¬ нималось, отделившись от земли, и от дождя укрылась тлею¬ щая полоска в ладонь шириной. Мальчики терпеливо раздува¬ ли огонь и подкладывали щепки и кору, доставая их из-под сухих снизу бревен, пока костер не разгорелся снова. Тогда они навалили сверху толстых сучьев, пламя заревело, как в горне, и мальчики опять повеселели. Они высушили вареный окорок и наелись досыта, а потом до самого рассвета сидели у костра, хвастаясь и приукрашивая ночное происшествие, по¬ тому что спать все равно было негде — ни одного сухого ме¬ стечка кругом. Как только первые лучи солнца прокрались сквозь ветви, мальчиков стало клонить ко сну, они отправились на отмель и улеглись там. Мало-помалу начало припекать солнце, и они нехотя поднялись и стали готовить завтрак. После еды они рас¬ кисли, едва двигались, и им опять захотелось домой. Том это заметил и принялся развлекать пиратов чем толь¬ ко мог. Но их не прельщали ни шарики, ни цирк, ни купанье, ничто на свете. Он напомнил им про важный секрет, и это вы¬ звало проблеск радости. Пока этот проблеск не угас, Том ус¬ пел заинтересовать их новой выдумкой. Он решил бросить пока игру в пиратов и для разнообразия сделаться индейцами. Им эта мысль понравилась — и вот, недолго думая, все они разде¬ лись догола, вымазались с ног до головы полосами грязи, точ¬ но зебры, и помчались по лесу, собираясь напасть на англий¬ ских поселенцев. Все они, конечно, были вожди. Потом они разбились на три враждебных племени и броса¬ лись друг на друга из засады со страшными криками, убивая врагов и снимая скальпы тысячами. День выдался кровопро¬ литный и, значит, очень удачный. Они собрались в лагере к ужину, голодные и веселые, но тут возникло затруднение: враждебные племена не могли ока¬ зывать друг другу гостеприимство, не заключив между собой перемирия, а заключать его было просто невозможно, не вы¬ курив трубки мира. Никакого другого пути они просто не знали. Двое индейцев пожалели даже, что не остались пирата¬ ми. Однако делать было нечего, и потому, прикинувшись, будто им это очень нравится, они потребовали трубку и стали затягиваться по очереди, как полагается, передавая ее друг другу. В конце концов они даже порадовались, что стали индей¬ цами, потому что это их кое-чему научило: оказалось, что те¬ перь они могут курить понемножку, не уходя искать потерян¬
ный ножик,—их тошнило гораздо меньше и до больших не¬ приятностей дело не доходило. Как же было упустить такую великолепную возможность, не приложив никаких стараний. Нет, после ужина они опять попробовали курить, и с большим успехом, так что вечер прошел очень хорошо. Они так горди¬ лись и радовались своему новому достижению, будто сняли скальпы и содрали кожу с шести племен. А теперь мы их ос¬ тавим курить, болтать и хвастаться, так как можем пока обой¬ тись и без них. ГЛАВА XVIII Зато никто во всем городке не веселился в этот тихий суб¬ ботний вечер. Семейство тети Полли и все Гарперы облачились в траур, заливаясь слезами неутешного горя. В городе стояла необычайная тишина, хотя, сказать по правде, в нем и всегда было довольно тихо. Горожане занимались своими делами с ка¬ ким-то рассеянным видом и почти не разговаривали между со¬ бой, зато очень часто вздыхали. Для детей субботний отдых оказался тяжким бременем. Им совсем не хотелось играть и веселиться, и мало-помалу всякие игры были брошены. К концу дня Бекки Тэтчер забрела на опустевший школь¬ ный двор, не зная, куда деваться от тоски. Но там не нашлось ничего такого, что могло бы ее утешить. Она стала разговари¬ вать сама с собой: — Ах, если б у меня была теперь хоть та медная шишеч¬ ка! Но у меня ничего не осталось на память о нем! — И она проглотила подступившие слезы. Потом, остановившись, она сказала себе: — Это было как раз вот здесь. Если бы все повторилось снова, я бы этого не сказала, ни за что на свете не сказала бы. Но его уже нет; я никогда, никогда, никогда больше его не увижу. Эта мысль окончательно расстроила Бекки, и она побрела прочь, заливаясь горючими слезами. Потом подошла кучка мальчиков и девочек — товарищей Тома и Джо; они останови¬ лись у забора и стали глядеть во двор, разговаривая благого¬ вейным шепотом насчет того, где они в последний раз видели Тома, и как он тогда сделал то-то и то-то, и как Джо сказал такие-то и такие-то слова (по-видимому, ничего не значившие, но предвещавшие беду, как все теперь понимали),— и каждый из говоривших показывал то самое место, где стояли тогда по¬ гибшие, прибавляя что-нибудь вроде: а я стоял вот тут, как 111
раз где сейчас стою, а он совсем рядом — где ты стоишь, а он улыбнулся вот так — и у меня мурашки по спине вдруг побе¬ жали, до того страшно стало,— а я тогда, конечно, не понял, к чему бы это, зато теперь понимаю! Потом заспорили насчет того, кто последний видел маль¬ чиков живыми, и многие претендовали на это печальное от¬ личие и давали показания, более или менее опровергаемые сви¬ детелями; и когда было окончательно установлено, кто послед¬ ним видел погибших и говорил с ними, то эти счастливчики сразу почувствовали себя возведенными в высокий сан, а все остальные глазели на них и завидовали. Один бедняга, кото¬ рый не мог похвастаться ничем другим, сказал, явно гордясь таким воспоминанием: — А меня Том Сойер здорово поколотил один раз! Но эта претензия прославиться не имела никакого успеха. Почти каждый из мальчиков мог сказать про себя то же са¬ мое, так что это отличие ничего не стоило. Дети пошли даль¬ ше, благоговейно обмениваясь воспоминаниями о погибших героях. На следующее утро, когда занятия в воскресной школе окончились, зазвонил колокол, но не так весело, как обычно, а мерно и уныло. Воскресенье выдалось очень тихое, и печаль¬ ный звук колокола очень подходил к настроению тихой грусти, разлитой в природе. Горожане начали собираться к церкви, за¬ держиваясь на минутку на паперти, чтобы побеседовать шепо¬ том о печальном событии. Но в самой церкви никто не шеп¬ тался; тишину нарушило только шуршанье траурных платьев, когда женщины пробирались к своим местам. Никто не мог припомнить, чтобы маленькая церковь была когда-нибудь так полна. Наступила наконец полная ожидания, напряженная ти¬ шина, и тут вошли тетя Полли с Сидом и Мэри, а за ними се¬ мейство Гарперов в глубоком трауре; и все прихожане, даже сам старенький проповедник, почтительно поднялись им на¬ встречу и стояли все время, пока родственники погибших не заняли места на передней скамье. Снова наступила проникно¬ венная тишина, прерываемая время от времени глухими рыда¬ ниями, а потом пастор начал читать молитву, простирая вперед руки. Пропели трогательный гимн, за которым последовал текст: «Я есмь Воскресение и Жизнь». Затем началась проповедь, и пастор изобразил такими кра¬ сками достоинства, привлекательные манеры и редкие дарова¬ ния погибших, что каждый из прихожан, созерцая их портре¬ ты, ощутил угрызения совести при воспоминании о том, что 112
всегда был несправедлив к бедным мальчикам и всегда видел в них одни только пороки и недостатки. Проповедник расска¬ зал, кроме того, несколько трогательных случаев из жизни по¬ койных, которые рисовали их кроткие, благородные характеры с самой лучшей стороны, и тут все увидели, какие это были замечательные, достойные восхищения поступки, и с прискор¬ бием душевным припомнили, что в то время эти поступки всем казались просто возмутительным озорством, заслуживающим хорошего ремня. Прихожане проявляли все больше и больше волнения, по мере того как длился трогательный рассказ, и наконец вся паства не выдержала и присоединилась горько рыдающим хором к плачущим родственникам, и даже сам про¬ поведник был не в силах сдержать своих чувств и прослезился на кафедре. На хорах послышался какой-то шум, но никто не обратил на это внимания; минутой позже скрипнула входная дверь; проповедник отнял платок от мокрых глаз и словно окаменел. Сначала одна пара глаз, потом другая последовала за взгля¬ дом проповедника, и вдруг чуть не все прихожане разом поднялись со своих мест, глядя в остолбенении на трех утоп¬ ленников, шествовавших по проходу: Том шел впереди, за ним Джо, а сзади всех, видимо робея, плелся оборванец Гек, весь в лохмотьях. Они прятались на пустых хорах, слушая надгробную проповедь о самих себе. Тетя Полли, Мэри и все Гарперы бросились обнимать сво¬ их спасенных и чуть не задушили их поцелуями, воссылая благодарение богу, а бедный Гек стоял совсем растерявшись и чувствовал себя очень неловко, не зная, что делать и куда деваться от неприязненных взглядов. Он нерешительно дви¬ нулся к дверям, намереваясь улизнуть, но Том схватил его за руку и сказал: — Тетя Полли, это нехорошо. Надо, чтобы и Геку кто- нибудь обрадовался. — Ну, само собой разумеется. Я-то ему рада, бедному сиротке! И если от чего-нибудь Гек мог сконфузиться еще сильнее, чем до сих пор, то единственно от ласкового внимания тети Полли, которое она начала ему расточать. Вдруг проповедник воскликнул громким голосом: — Восхвалим господа, подателя всех благ. Пойте! И пойте от всей души! И все прихожане запели. Торжественно звучал старинный хорал, сотрясая своды церкви, а пират Том Сойер, оглядываясь ИЗ
на завидовавших ему юнцов, не мог не сознаться самому себе, что это лучшая минута его жизни. Выходя толпой из церкви, «обманутые» прихожане говори¬ ли друг другу, что согласились бы, чтобы их провели еще раз, лишь бы опять услышать такое прочувствованное пение старо¬ го благодарственного гимна. Том получил столько подзатыльников и поцелуев за этот день, смотря по настроению тети Полли, сколько прежде не получал за целый год; он и сам бы не мог сказать, в чем боль¬ ше выражалась любовь к нему и благодарность богу — в под¬ затыльниках или в поцелуях. ГЛАВА XIX Это и была великая тайна Тома — он задумал вернуться домой вместе с братьями пиратами и присутствовать на собст¬ венных похоронах. В субботу, когда уже смеркалось, они пере¬ правились на бревне к миссурийскому берегу, выбрались на су¬ шу в пяти-шести милях ниже городка, ночевали в лесу, а перед рассветом пробрались к церкви окольной дорогой по переулкам и легли досыпать на хорах среди хаоса поломанных скамеек. В понедельник утром, за завтраком, и тетя Полли и Мэри были очень ласковы с Томом и ухаживали за ним наперебой. Разговорам не было конца. Посреди разговора тетя Полли сказала: — Ну хорошо, Том, я понимаю, вам было весело мучить всех чуть не целую неделю; но как у тебя хватило жестокости шутки ради мучить и меня? Если вы сумели приплыть на бревне на собственные похороны, то, наверно, можно было бы как-нибудь хоть намекнуть мне, что ты не умер, а только сбе¬ жал из дому. — Да, это ты мог бы сделать, Том,— сказала Мэри,— мне кажется, ты просто забыл об этом, а то так бы и сделал. — Это правда, Том? — спросила тетя Полли, и ее лицо осветилось надеждой.— Скажи мне, сделал бы ты это, если бы не забыл? — Я... право, я не знаю. Это все испортило бы. — Том, я надеялась, что ты меня любишь хоть немнож¬ ко,— сказала тетя Полли таким расстроенным голосом, что Том растерялся.— Хоть бы подумал обо мне, все-таки это лучше, чем ничего. — Ну, тетя, что же тут плохого? — заступилась Мэри.— 114
Это он просто по рассеянности; он вечно торопится и оттого ни о чем не помнит. — Очень жаль, если так. А вот Сид вспомнил бы. Пере¬ правился бы сюда и сказал бы мне. Смотри, Том, вспомнишь как-нибудь и пожалеешь, что мало думал обо мне, когда это ничего тебе не стоило, да уж будет поздно. — Тетя, ведь вы же знаете, что я вас люблю. — Может, и знала бы, если бы ты хоть чем-нибудь это доказал. — Теперь я жалею, что не подумал об этом,— сказал Том с раскаянием в голосе,— зато я вас видел во сне. Все-таки хоть что-нибудь, правда? — Не бог знает что — сны видеть и кошка может,— но все-таки лучше, чем ничего. Что же тебе снилось? — Ну вот, в среду ночью мне приснилось, будто бы вы сидите вот тут, возле кровати, а Сид около ящика с дровами, а Мэри с ним рядом. — Верно, так мы и сидели. Мы всегда так сидим. Очень рада, что ты хоть во сне о нас думал. — И будто бы мать Джо Гарпера тоже с вами. — Верно, и она тут была! А еще что тебе снилось? — Да много разного. Только теперь все как-то спуталось. — Ну постарайся вспомнить — неужели не можешь? — Будто бы ветер... Будто бы ветер задул... задул... — Ну, думай, Том! Ветер что-то задул. Ну! Том приставил палец ко лбу в тревожном раздумье и ми¬ нуту спустя сказал: — Теперь вспомнил! Вспомнил! Ветер задул свечу! — Господи помилуй! Дальше, Том, дальше! — И будто бы вы сказали: «Что-то мне кажется, будто дверь...» — Дальше, Том! — Дайте мне подумать минутку, одну минутку... Ах, да! Вы сказали, что вам кажется, будто дверь отворилась. — Верно, как то, что я сейчас тут сижу! Ведь правда, Мэри, я это говорила? Дальше! — А потом... а потом... наверно не помню, но как будто вы послали Сида и велели... — Ну? Ну? Что я ему велела, Том? Что я ему велела? — Велели ему... Ах, да! Вы велели ему закрыть дверь. — Ну вот, ей-богу, никогда в жизни ничего подобного не слыхивала! Вот и говорите после этого, что сны ничего не зна¬ чат. Надо сию же минуту рассказать про это Сирини Гарпер. 115
Пусть говорит что хочет насчет предрассудков, теперь ей не отвертеться. Дальше, Том! — Ну, теперь-то я все до капельки припомнил. Потом вы сказали, что я вовсе не такой плохой, а только озорник и рас¬ сеянный, и спрашивать с меня все равно что... уж не помню, с жеребенка, что ли. — Так оно и было! Ах, боже милостивый! Дальше, Том! — А потом вы заплакали. — Да, да. Заплакала. Да и не в первый раз. А потом... — Потом миссис Гарпер тоже заплакала и сказала, что Джо у нее тоже такой и что она жалеет теперь, что отстегала его за сливки, когда сама же их выплеснула... — Том! Дух святой снизошел на тебя! Ты видел пророче¬ ский сон, вот что с тобой было! Ну, что же дальше, Том? — А потом Сид сказал... он сказал... — Я, кажется, ничего не говорил,— заметил Сид. — Нет, ты говорил, Сид,— сказала Мэри. — Замолчите вы, пускай Том говорит! Ну так что же он сказал, Том? — Он сказал... кажется, он сказал, что мне там гораздо лучше, чем здесь, но все-таки, если бы я себя вел по-другому... — Ну вот, вы слышите? Эти самые слова он и сказал! — А вы ему велели замолчать. — Ну да, велела! Верно, ангел божий был с нами в ком¬ нате! Где-нибудь тут был ангел! — А миссис Гарпер рассказала, как Джо напугал ее пи¬ стоном, а вы рассказали про кота и про лекарство... — Истинная правда! — А потом много было разговоров насчет того, что нас хотят искать в реке и что похороны будут в воскресенье, а потом вы с миссис Гарпер обнялись и заплакали, а потом она ушла. — Все так и было! Все так и было! И так же верно, как то, что я здесь сижу. Том, ты не мог бы рассказать это луч¬ ше, даже если бы видел все своими собственными глазами! А потом что? Ну, Том? — Потом вы стали молиться за меня — я видел, как вы молились, и слышал каждое слово. А потом вы легли спать, а мне стало вас жалко, и я написал на куске коры: «Мы не уто¬ нули— мы только сделались пиратами», и положил кору на стол около свечки; а потом будто бы вы уснули, и лицо у вас было такое доброе во сне, что я будто бы подошел, наклонился и поцеловал вас в губы. 116
— Да что ты, Том, неужели! Я бы тебе все за это про¬ стила! — И она схватила и крепко прижала к себе мальчика, отчего он почувствовал себя последним из негодяев. — Очень хорошо с его стороны, хотя это был всего-навсе¬ го сон,— сказал Сид про себя, но довольно слышно. — Замолчи, Сид! Во сне человек ведет себя точно так же, как вел бы и наяву. Вот тебе самое большое яблоко, Том, я его берегла на всякий случай, если ты когда-нибудь найдешь¬ ся; а теперь ступай в школу. Слава господу богу, отцу нашему небесному за то, что он вернул мне тебя, за его долготерпение и милосердие ко всем, кто в него верит и соблюдает его запо¬ веди, и ко мне тоже, хоть я и недостойна; но если бы одни только достойные пользовались его милостями и помощью в трудную минуту, то немногие знали бы, что такое радость на земле и вечный покой на небе. А теперь убирайтесь отсюда, Сид, Мэри, Том,— да поживей. Надоели вы мне! Дети ушли в школу, а тетя Полли отправилась навестить миссис Гарпер с целью побороть ее неверие удивительным сном Тома. Уходя из дому, Сид, однако, остерегся и не высказал вслух ту мысль, которая была у него на уме. Вот что он ду¬ мал: «Что-то уж очень чудно — запомнил такой длинный сон и ни разу ни в чем не ошибся!» Каким героем чувствовал себя Том! Он не скакал и не прыгал, а выступал не спеша и с достоинством, как подобает пирату, который знает, что на него устремлены глаза всего общества. И действительно, все на него глядели. Он старался делать вид, будто не замечает обращенных на него взглядов и не слышит, что про него говорят, когда он проходит мимо, зато про себя упивался этим. Малыши бегали за ним хвостом и гордились тем, что их видят вместе с ним, а он их не гонит от себя: для них он был все равно что барабанщик во главе про¬ цессии или слои во главе входящего в город зверинца. Его ро¬ весники делали вид, будто он вовсе никуда не убегал, и все- таки их терзала зависть. Они отдали бы все на свете за такой темный загар и за такую громкую славу, а Том не расстался бы ни с тем, ни с другим, даже если бы ему предложили вза¬ мен стать хозяином цирка. В школе все дети так носились и с ним и с Джо Гарпе¬ ром и смотрели на них такими восторженными глазами, что оба героя в самом скором времени заважничали невыносимо. Они начали рассказывать свои приключения сгоравшим от лю¬ бопытства слушателям,— но только начали: не такая это была вещь, чтобы скоро кончить, когда неистощимая фантазия по¬ 117
давала им все новый и новый материал. А когда, наконец, Том и Джо достали трубки и принялись преспокойно попыхивать, их слава поднялась на недосягаемую высоту. Том решил, что теперь он может не обращать на Бекки Тэтчер никакого внимания и обойтись без нее. Достаточно ему одной славы. Он будет жить для славы. Теперь, когда он так отличился, Бекки, может быть, захочет помириться с ним. Что ж, пускай,— она увидит, что он тоже умеет быть равно¬ душным, как некоторые другие. Скоро пришла и Бекки. Том притворился, будто не видит ее. Он подошел к кучке мальчи¬ ков и девочек и завел с ними разговор. Он заметил, что Бекки, вся раскрасневшаяся, блестя глазами, весело бегает взад и вперед, притворяясь, будто гоняется за подругами, и вскрики¬ вая от радости, когда поймает кого-нибудь; однако он заметил, что если она кого-нибудь ловит, то всегда рядом с ним, а пой¬ мав, непременно поглядит на него украдкой. Это очень польсти¬ ло его тщеславию, и Том еще сильнее заупрямился, вместо того чтобы смириться. Он решил ни за что не уступать, пони¬ мая, чего хочется Бекки. Теперь она перестала бегать и нере¬ шительно прохаживалась неподалеку, с грустью поглядывая украдкой на Тома, и даже вздохнула раза два. Потом она за¬ метила, что Том больше разговаривает с Эми Лоуренс, чем с другими. Сердце у нее заныло, она встревожилась, и ей стало не по себе. Она хотела отойти подальше, а вместо того непо¬ слушные ноги несли ее все ближе и ближе к той группе, где был Том. Она заговорила с одной девочкой, которая стояла рядом с Томом: — Ах, Мэри Остин! Гадкая девчонка, почему ты не была в воскресной школе? — Я была, как же ты меня не видела? — Разве ты была? Где ты сидела? — В классе мисс Питерс; там же, где и всегда. Я тебя видела. — Неужели? Странно, как это я тебя не заметила. Мне хо¬ телось поговорить с тобой о пикнике. — Вот хорошо! А кто его устраивает? — Моя мама. — Как это мило! А меня она пригласит? — Конечно, пригласит. Ведь пикник для меня. Она позо¬ вет всех, кого я захочу, а тебя я непременно хочу позвать. — Я так рада. А когда это будет? — Очень скоро. Может быть, на каникулах. 118
Его все тянуло за школьный дом, хотя эта возмутительная картина растравляла ему душу. Он не мог с собой справиться. И его просто бесило, что Бекки, как ему казалось, даже не замечает его существования. Однако она все видела, отлично понимала, что победа на ее стороне, и была очень рада, что он теперь страдает так же, как раньше страдала она. Веселая болтовня Эми сделалась для него невыносимой. Том намекнул, что у него есть важное дело и что ему надо спешить. Но все было напрасно — девочка трещала по-прежне¬ му. Том подумал: «Ах ты господи, неужели от нее никак не отвяжешься?» Наконец он прямо сказал, что ему надо уйти по делу, а она простодушно ответила, что подождет его «где-ни¬ будь тут» после уроков. И он поскорей убежал, чуть не воз¬ ненавидев ее за это. «Кто угодно, только бы не этот мальчишка!—думал Том, скрежеща зубами.— Кто угодно в городе, только не этот франт из Сент-Луи. Туда же, воображает, что он аристократ, оттого что одет с иголочки! Ну погоди, любезный, я тебя поколотил в первый же день и еще поколочу! Дай только добраться! Вот как возьму да...» И Том принялся колотить воображаемого врага — лупил по воздуху кулаками, замахивался и лягался. «Ах, ты вот как? Проси сейчас же пощады! Ну, так тебе и надо, вперед наука!» И воображаемое побоище закончилось к полному его удоволь¬ ствию. Том сбежал домой в большую перемену. Совесть не позво¬ ляла ему больше смотреть на простодушную радость Эми, а ревность стала невыносимой. Бекки опять села рассматривать картинки вместе с Альфредом, но время шло, Том больше не появлялся и мучить было некого, и потому ее торжество по¬ блекло и потеряло для нее всякий интерес; явилась рассеян¬ ность, скука, а там и тоска; два-три раза она настораживалась, прислушиваясь к чьим-то шагам, но это была ложная надеж¬ да — Том все не приходил. Наконец она совсем приуныла и начала жалеть, что завела дело так далеко. Бедняга Альфред, который видел, что ей с ним скучно, хотя и не понимал поче¬ му, все не унимался: — Глядите, какая картинка! А эта еще лучше! Наконец Бекки не выдержала: — Ах, отстаньте, пожалуйста! Не нужны мне ваши кар¬ тинки! — Она расплакалась, вскочила и убежала от него. Альфред поплелся за ней и собирался было пристать с уте¬ шениями, но она сказала: 120
— Да уйдите же, оставьте меня в покое! Я вас терпеть не могу! И мальчик растерянно остановился, не понимая, что же он такого сделал, когда она сама сказала, что будет всю боль¬ шую перемену смотреть с ним картинки, а теперь с плачем убежала от него. Альфред, не зная, что и думать, побрел об¬ ратно в пустую школу. Он рассердился и обиделся. Докопаться до правды было нетрудно: Бекки просто воспользовалась им, чтобы досадить Тому Сойеру. Когда он об этом догадался, то еще больше возненавидел Тома. Ему захотелось как-нибудь насолить Тому, не подвергая себя риску. Учебник Тома попал¬ ся ему на глаза. Случай был удобный. Он с радостью открыл книжку на той странице, где был заданный урок, и залил ее чернилами. Бекки заглянула в эту минуту в окно и увидела, что он делает, но прошла мимо, не сказав Альфреду ни слова. Она ушла домой: ей хотелось разыскать Тома и все рассказать ему. Том, конечно, будет ей благодарен, и они с ним помирятся. Однако на полдороге Бекки передумала. Она вспомнила, как Том обошелся с ней, когда она рассказывала про пикник, и от обиды ее обожгло словно огнем. Она решила не выручать Тома, а кроме того, возненавидеть его навеки. Пускай его накажут за испорченный учебник. ГЛАВА XX Том вернулся домой в очень мрачном настроении, но пер¬ вые же слова тетки показали ему, что он явился со своими го¬ рестями в самое неподходящее место: — Том, выдрать бы тебя как следует! — Тетя, что же я такого сделал? — Да уж наделал довольно! А я-то, старая дура, бегу к Сирини Гарпер,— думаю, сейчас она поверит в этот твой ду¬ рацкий сон. И нате вам, пожалуйста! Она, оказывается, узнала у Джо, что ты здесь был в тот вечер и слышал все наши раз¬ говоры. Не знаю даже, что может выйти из мальчика, который так себя ведет. Мне просто думать противно: как это ты мог допустить, чтобы я пошла к миссис Гарпер и разыграла из себя такую идиотку, и ни слова мне не сказал! Теперь все дело представилось в ином свете. До сих пор утренняя выдумка казалась Тому очень ловкой шуткой, по¬ истине находкой. А теперь это выглядело очень убого и некра¬ 121
сиво. Том повесил голову и с минуту не мог ничего придумать себе в оправдание. Потом сказал: — Тетя, мне очень жалко, что я это сделал, я как-то не подумал. — Ах, милый, ты никогда не думаешь. Ты никогда ни о чем не думаешь, только о себе самом. Ты вот не задумался про¬ плыть такую даль с острова, ночью, только для того чтобы по¬ смеяться над нашим горем, не задумался оставить меня в ду¬ рах, сочинив этот сон; а вот пожалеть нас и избавить от лиш¬ них слез тебе и в голову не пришло. — Тетя, сейчас я понимаю, что это было нехорошо, но ведь это я не нарочно. Я не хотел, честное слово. А кроме того, я приходил домой вовсе не затем, чтобы над вами сме¬ яться. — Для чего же тогда ты приходил? — Мне хотелось вам сказать, чтобы вы не беспокоились о нас, потому что мы не утонули. — Ах, Том, Том, если бы я только могла поверить, что у тебя было такое доброе намерение, я от всей души возблаго¬ дарила бы бога, но ведь ты и сам знаешь, что так не было; и я тоже это знаю, Том. — Ну, право же, тетя, было! Вот не сойти мне с места, если не было! — Ах, Том, не выдумывай, это ни к чему. Только во сто раз хуже. — Я и не выдумываю, тетя, это правда. Я хотел, чтобы вы не горевали, для этого и пришел. — Я бы все на свете отдала, чтобы этому поверить,— за одно это все твои грехи можно простить, Том. Даже то, что ты убежал и вел себя из рук вон плохо. Да поверить-то невоз¬ можно; ну отчего ты мне не сказал, а? — Знаете, тетя, когда вы заговорили про похороны, мне вдруг ужасно захотелось вернуться и спрятаться в церкви. Как же можно было сказать? И я взял да и положил кору обратно в карман и ничего не стал говорить. — Какую кору? — А на которой я написал, что мы ушли в пираты. Жал¬ ко, что вы не проснулись, когда я вас поцеловал, право, жалко. Суровые морщины на лице тети Полли разгладились, и глаза просияли нежностью. — А ты меня вправду поцеловал, Том? — Конечно, а то как же. — Это ты правду говоришь, Том? 122
— А то как же, тетя, конечно, правду. — Почему же ты меня поцеловал, Том? — Потому что я вас очень люблю, а вы стонали во сне, и мне было вас жалко. Это походило на правду. Тетя Полли сказала с дрожью в голосе, которой не могла скрыть: — Поцелуй меня еще раз, Том! А теперь убирайся в шко¬ лу и не мешай мне. Как только он ушел, она бросилась в чулан и достала ста¬ рую куртку, в которой Том убежал из дому. Потом останови¬ лась, держа куртку в руках, и сказала сама себе: — Нет, рука не поднимается. Бедный мальчик, он, на¬ верно, соврал мне, но это святая ложь, ложь во спасение, она меня так порадовала. Надеюсь, что господь... нет, я знаю, что господь простит ему, ведь это он выдумал по доброте сердечной. Даже и знать не хочу, если он соврал. Не стану смотреть. Она положила куртку и призадумалась на минуту. Дваж¬ ды протягивала она руку за курткой и дважды отдергивала ее. На третий раз она набралась смелости, подкрепившись мыс¬ лью: «Это ложь во спасение, святая ложь, и я не стану из-за нее расстраиваться»,— и сунула руку в карман. Минутой позже она, обливаясь слезами, читала нацарапанные на куске коры слова и приговаривала: — Теперь я ему все прощу, чего бы он ни натворил, хоть миллион грехов! ГЛАВА XXI Тетя Полли поцеловала Тома так ласково, что все его уны¬ ние как рукой сняло и на сердце у него опять сделалось легко и весело. Он отправился в школу, и ему так повезло, что он нагнал Бекки в самом начале Мэдоу-лейн. Вел он себя всегда в зависимости от настроения. Не колеблясь ни минуты, он подбежал к ней и сказал: — Я очень нехорошо поступил сегодня, Бекки, и жалею об этом. Я никогда, никогда больше не буду, никогда, пока жив. Давай помиримся, хорошо? Девочка остановилась и презрительно поглядела ему в глаза: — Я буду вам очень благодарна, если вы меня оставите в покое, мистер Томас Сойер. Я с вами больше не разгова¬ риваю. 123
Она вздернула носик и прошла мимо. Том до того расте¬ рялся, что ему не пришло в голову даже сказать: «Ну и по¬ жалуйста! Ишь, задрала нос!» А когда он собрался с духом, говорить что-нибудь было уже поздно. Так он ничего и не ска¬ зал. Зато разозлился ужасно. Эх, если бы она была мальчиш¬ кой, уж и отлупил бы он ее! На школьном дворе он опять столкнулся с ней и послал ей вдогонку язвительное замечание. Она тоже не осталась в долгу, так что разрыв был полный. Возмущенной Бекки казалось, что она никогда не дождется начала уроков, так ей не терпелось, чтобы Тома отстегали за испорченную книжку. Если у нее и оставалось хоть какое-ни¬ будь желание изобличить Альфреда Темпла, то после обидных слов Тома оно совсем пропало. Бедная девочка, она не знала, что опасность грозит ей самой! Учитель Доббинс дожил до седых волос, так и не добив¬ шись своей цели. Самой заветной его мечтой было сделаться доктором, но бедность не пустила его дальше сельской школы. Каждый день он доставал из ящика своего стола какую-то та¬ инственную книгу и погружался в чтение, пока ученики гото¬ вили уроки. Книгу эту он держал под замком. Все мальчишки в школе умирали от любопытства хоть одним глазком загля¬ нуть в эту книгу, но удобного случая так ни разу и не пред¬ ставилось. У каждого мальчика и у каждой девочки имелись свои соображения насчет того, что это за книга, но не было ни¬ какой возможности докопаться до правды. И вот, проходя мимо кафедры, стоявшей возле самых дверей, Бекки заметила, что ключ торчит в ящике. Жалко было упустить такую ми¬ нуту. Она оглянулась, увидела, что никого кругом нет,— и в следующее мгновение книга уже была у нее в руках. Заглавие на первой странице — «Анатомия» профессора такого-то — ров¬ но ничего ей не сказало, и она принялась листать книгу. Ей сразу же попалась очень красивая гравюра, вся в красках,— совсем голый человек. В это мгновение чья-то тень упала на страницу — на пороге стоял Том Сойер, заглядывая в книжку через ее плечо. Торопясь захлопнуть книгу, Бекки рванула ее к себе и так неудачно, что надорвала страницу до полови¬ ны. Она бросила книгу в ящик, повернула ключ в замке и расплакалась от стыда и досады. — Том Сойер, от вас только и жди какой-нибудь гадости, вам бы только подкрадываться и подсматривать. — Почем же я знал, что вы тут делаете? — Как вам не стыдно, Том Сойер, вы, уж наверно, на
меня пожалуетесь. Что же мне теперь делать, что делать? Меня накажут при всей школе, а я к этому не привыкла! Она топнула ножкой и сказала: — Ну и отлично, жалуйтесь, если хотите! Я-то знаю, что теперь будет. Погодите, вот увидите! Противный, против¬ ный мальчишка! — И, выбежав из школы, она опять распла¬ калась. Озадаченный нападением, Том не мог двинуться с места, потом сказал себе: — Ну и дура эта девчонка! Не привыкла, чтоб ее нака¬ зывали! Чушь какая! Подумаешь, отстегают! Вот они, девчон¬ ки,— все трусихи и мокрые курицы. Я, конечно, ничего не скажу старику Доббинсу про эту дуру, можно с ней и по-дру¬ гому разделаться, и без ябеды обойдется, да ведь что толку? Доббинс непременно спросит, кто разорвал книжку, и ответа не получит. Тогда он сделает, как всегда,— начнет спрашивать всех подряд, сначала одного, потом другого; а дойдет до нее, сразу узнает, кто виноват: у девчонок всегда по лицу все вид¬ но. Где им выдержать! Вот и выпорет ее. Да, попала Бекки в переделку, теперь уж ей не вывернуться.— Том подумал еще немного и прибавил: — Ну и ладно! Ей хотелось, чтобы мне влетело,— пускай теперь сама попробует. Том присоединился к игравшим во дворе школьникам. Через несколько минут пришел учитель, и уроки начались. Том не чувствовал особенного интереса к занятиям. Каждый раз, как он взглядывал в сторону девочек, его расстраивало лицо Бекки. Ему вовсе не хотелось жалеть ее, а выходило так, что он никак не мог удержаться; он не чувствовал ничего хоть сколько-нибудь похожего на торжество. Скоро открылось про¬ исшествие с учебником, и после этого Тому пришлось думать только о своих собственных делах. Бекки очнулась от своего горестного оцепенения и выказала живой интерес к происходя¬ щему. Том не выпутается из беды, даже если скажет, что это не он облил чернилами книжку; и она оказалась права: вышло только еще хуже для Тома. Бекки думала, что обрадуется это¬ му, старалась даже уверить себя, будто радуется, но не могла. Когда дошло до расплаты, ей захотелось вскочить и сказать, что это сделал Альфред Темпл, однако она удержалась и за¬ ставила себя сидеть смирно. «Ведь Том,— говорила она себе,— непременно пожалуется учителю, что это я разорвала картин¬ ку. Слова не скажу, даже для спасения его жизни!» Том выдержал порку и вернулся на свое место, даже не очень огорчившись. Он думал, что, может быть, и в са- 125
мои деле, расшалившись, как-нибудь незаметно опрокинул чернильницу на книжку, и отнекивался только для виду, по¬ тому что так было принято — не отступать от своих слов из принципа. Мало-помалу прошел целый час, учитель дремал на своем троне, клюя носом, в воздухе стояло сонное жужжание зу¬ брежки. Скоро мистер Доббинс потянулся, зевнул, отпер стол и протянул руку за книгой, но нерешительно, как будто не зная, брать ее или не брать. Ученики лениво глядели на него, и только двое из них зорко следили за каждым его движением. Мистер Доббинс некоторое время рассеянно вертел книгу, по¬ том взял ее в руки, уселся в кресле поудобнее, собираясь при¬ няться за чтение. Том оглянулся на Бекки. Ему случалось видеть такое загнанное и беспомощное выражение у кроликов, когда в них целятся из ружья. Он мигом забыл про свою ссо¬ ру с ней. Что-то надо сделать! Сию же минуту! Но как раз эта необходимость спешить мешала ему что-нибудь придумать. И вдруг его осенило вдохновение. Он подбежит к учителю, вы¬ хватит у него книгу, выскочит в дверь — и был таков. Но на одну коротенькую секунду он замялся, и случай был упущен — учитель раскрыл толстый том. Если бы можно было вернуть потерянное время! Слишком поздно. Теперь Бекки уже ничем не поможешь. В следующую минуту учитель повернулся ли¬ цом к классу. Все опустили глаза. В его взгляде было что-то такое, от чего даже невиноватые затряслись от страха. Насту¬ пило молчание, оно длилось так долго, что можно было сосчи¬ тать до десяти; учитель все больше и больше распалялся гне¬ вом. Наконец он заговорил: — Кто разорвал эту книгу? Ни звука в ответ. Можно было расслышать падение бу¬ лавки. Молчание продолжалось; учитель вглядывался в одно лицо за другим, ища виновного. — Бенджамен Роджерс, вы разорвали эту книгу? Нет, не он. Снова молчание. — Джозеф Гарпер, это сделали вы? И не он. Тому Сойеру становилось все больше и больше не по себе, его изводила эта медленная пытка. Учитель пристально вглядывался в ряды мальчиков, по¬ думал некоторое время, потом обратился к девочкам: — Эми Лоуренс? Она только мотнула головой. — Грэси Миллер? 126
Тот же знак. — Сьюзен Гарпер, это вы сделали? Нет, не она. Теперь настала очередь Ребекки Тэтчер. Том весь дрожал от волнения, сознавая, что выхода нет никакого. — Ребекка Тэтчер (Том посмотрел на ее лицо — оно по¬ бледнело от страха), это вы разорвали,— нет, глядите мне в глаза (она умоляюще сложила руки),—вы разорвали эту книгу? Вдруг Тома словно озарило. Он вскочил на ноги и крикнул: — Это я разорвал! Вся школа рот разинула, удивляясь такой невероятной глупости. Том постоял минутку, собираясь с духом, а когда выступил вперед, чтобы принять наказание, то восхищение и благодарность, светившиеся в глазах Бекки, вознаградили его сторицей. Воодушевленный своим великодушием, он без еди¬ ного звука выдержал жесточайшую порку, какой еще никогда не закатывал никому мистер Доббинс, и равнодушно выслушал дополнительный строгий приказ остаться на два часа после уроков,— он знал, кто будет ждать за воротами, пока его не выпустят из плена, и не считал потерянными эти скуч¬ ные часы. В этот вечер, укладываясь в постель, Том обдумывал мще¬ ние Альфреду Темплу. Бекки, плача от раскаяния и стыда, рассказала ему все, не скрывая и собственной измены. Одна¬ ко жажда мщения скоро уступила место более приятным мыс¬ лям, и Том наконец уснул, но даже и во сне последние слова Бекки все еще звучали в его ушах: — Ах, Том, какой ты благородный! ГЛАВА XXII Приближались каникулы. Всегда строгий учитель стал те¬ перь еще строже и требовательнее: ему хотелось, чтобы его школа отличилась на экзаменах. Розга и линейка никогда не лежали без дела, по крайней мере, в младших классах. Только самые старшие из учеников да взрослые барышни лет восем¬ надцати — двадцати были избавлены от порки. А порол мистер Доббинс очень больно, потому что лет ему было не так уж много, и, хотя под париком у него скрывалась совершенно лы¬ сая и блестящая, как шар, голова, его мускулы нисколько не 127
ослабели. С приближением великого дня обнаружилось все его тиранство: ему как будто доставляло злорадное удовольствие наказывать за малейший проступок. Из-за этого самые малень¬ кие мальчики проводили целые дни в страхе и трепете, а по ночам не спали и думали, как бы ему отомстить. Они не упу¬ скали ни одного случая насолить учителю. Но и он тоже не отставал. Воздаяние, которое следовало за каждой удачной ме¬ стью, бывало настолько потрясающе и грозно, что мальчики всегда отступали с поля битвы с большим уроном. Наконец они сговорились между собой и придумали одну штуку, которая сулила блестящий успех. Был принят в компа¬ нию ученик местного живописца вывесок: они рассказали ему свой план и просили помочь им. Мальчишка пришел в вос¬ торг, потому что учитель столовался у них в доме и успел надоесть ему хуже горькой редьки. Жена учителя уезжала на несколько дней погостить к знакомым, так что некому было расстроить их планы; учитель всегда изрядно выпивал перед такими торжественными днями, и мальчишка обещал «устро¬ ить ему сюрприз» перед самым экзаменом, когда старик на¬ пьется и задремлет в кресле, а потом разбудить его и спрова¬ дить в школу. В свое время наступило и это интересное событие. К вось¬ ми часам вечера школа была ярко освещена и украшена гир¬ ляндами и венками из зелени и цветов. Учитель восседал, как на троне, в своем большом кресле, поставленном на возвыше¬ нии, а позади него стояла черная доска. Видно было, что он успел порядком нагрузиться. Три ряда скамеек по сторонам возвышения и шесть рядов перед ним были заняты городскими сановниками и родителями учеников. Слева от учительского места, позади зрителей, возвышалась просторная эстрада, на которой сидели школьники, участвующие в программе: малень¬ кие мальчики, умытые, причесанные и такие нарядные, что сидели как на иголках и маялись невыносимо; неуклюжие вер¬ зилы; белоснежные ряды девочек и разряженные в батист и кисею взрослые барышни, которые совестились своих голых рук в старинных бабушкиных браслетах, розовых и голубых бантов и цветов в волосах. Все остальные места были запол¬ нены учениками, не участвовавшими в выступлениях. Экзамены начались. Выступил вперед крошечный мальчик и пролепетал испуганно: «Никто из вас, друзья, не ждал, что¬ бы малыш стихи читал», сопровождая декламацию вымучен¬ ными, судорожными движениями, какие могла бы делать ма¬ шина, если бы была в неисправности. Однако он благополучно 128
«Приключения Тома Сойера».
добрался до конца, еле живой от страха, и, поклонившись, как автомат, удалился под гром рукоплесканий. Сконфуженная девочка прошепелявила: «У Мэри был ба¬ рашек»,— сделала достойный жалости реверанс, получила свою долю аплодисментов и уселась на место, вся красная и счаст¬ ливая. На эстраду очень самоуверенно вышел Том Сойер и с не¬ истовым воодушевлением, бешено размахивая руками, начал декламировать бессмертную и неистребимую тираду: «О, дайте мне свободу!», но, дойдя до середины, запнулся. На него на¬ пал страх перед публикой, ноги под ним затряслись, и в гор¬ ле перехватило дыхание. Слушатели явно жалели его, но мол¬ чали, а молчание было еще хуже жалости. Учитель нахмурил¬ ся, так что провал был полный. Том попробовал было читать дальше, но ничего не вышло, и он с позором удалился. Разда¬ лись жидкие хлопки, по сейчас же и смолкли. За сим после¬ довало «На пылающей палубе мальчик стоял», а также «Ас¬ сирияне шли» и другие перлы, излюбленные декламаторами. Потом состязались в правописании и чтении. Теперь на очере¬ ди был гвоздь вечера — оригинальные произведения молодых девиц. Одна за другой они подходили к краю эстрады, откашли¬ вались, развертывали рукопись, перевязанную хорошенькой ленточкой, и начинали читать, особенно напирая на вырази¬ тельность и знаки препинания. Темы были все те же, над ка¬ кими в свое время трудились их матушки, бабушки и, без со¬ мнения, все прабабушки, начиная с эпохи крестовых походов. Тут были: «Дружба», «Воспоминания о былом», «Роль религии в истории», «Царство мечты», «Что нам дает просвещение», «Сравнительный очерк политического устройства различных государств», «Задумчивость», «Дочерняя любовь», «Задушев¬ ные мечты» и т. д. Главной особенностью этих сочинений была меланхолия, с которой авторы ужасно носились, а кроме того — сущее на¬ воднение всяких красивых слов, а кроме того — манера но¬ ситься с каким-нибудь любимым выражением до тех пор, пока оно не навязнет в зубах и не потеряет всякий смысл; а особен¬ но заметна и неприятна была надоедливая мораль, которая по¬ махивала куцым хвостом в конце каждого сочинения. Какая бы ни была тема, автор из кожи лез, чтобы впихнуть в свое произведение что-нибудь полезное и поучительное для добро¬ детельного и возвышенного ума. И хотя фальшь этой морали бьет в глаза, ее ничем не искоренишь; она до сих пор остается в силе и не выведется в наших школах, пока свет стоит. Нет ^ Марк Твен 129
ни одной школы во всей нашей стране, где ученицы не чувст¬ вовали бы себя обязанными заканчивать сочинение моралью; и чем легкомысленней и маловерней ученица, тем длинней и набожней будет мораль. Но довольно об этом. Горькая истина никому не по вкусу. Давайте вернемся к экзаменам. Первое из прочитанных сочинений было озаглавлено: «Так это и есть жизнь?» Быть может, читатель выдержит хоть один отрывок из него: «На торных путях жизни с каким радостным волнением предвкушает юный ум некое долгожданное празднество! Во¬ ображение живо набрасывает розовыми красками картины ве¬ селья. В мечтах изнеженная поклонница моды уже видит себя среди праздничной толпы, окруженною вниманием. Ее изящ¬ ная фигура, облеченная в белоснежные одежды, кружится в вихре упоительного танца; ее глаза сияют ярче всех; ее ножки порхают легче всех в этом веселом сборище. В таких упоительных мечтах время проходит быстро и на¬ ступает желанный час, когда она должна вступить в тот свет¬ лый рай, о котором говорили ей счастливые грезы. Как вол¬ шебно-прекрасно кажется все здесь ее очарованным глазам! Каждое новое явление кажется ей более пленительным. Но с течением времени она обнаруживает, что под этой блестящей внешностью скрывается суета сует; лесть, когда-то пленявшая ее душу, теперь только раздражает; бальные залы потеряли для нее свое очарование; с расстроенным здоровьем и горечью в сердце она бежит прочь, уверившись, что светские удоволь¬ ствия не могут удовлетворить стремлений ее души!» И так далее, и тому подобное. Одобрительный гул то и дело слышался во время чтения, сопровождаемый шепотом: «Как мило!», «Какое красноречие!», «Как это верно!», а после того, как все это закончилось особенно надоедливой моралью, слушатели восторженно захлопали в ладоши. Потом выступила стройная меланхолическая девица, от¬ личавшаяся интересной бледностью, происходящей от пилюль и несварения желудка, и прочла «поэму». Довольно будет и двух строф: ПРОЩАНИЕ МИССУРИЙСКОЙ ДЕВЫ С АЛАБАМОЙ Алабама, прощай! Я любила тебя, А теперь я тебя покидаю! Лью я горькие слезы, всем сердцем скорбя, И навеки тебя оставляю. 130
Алабама, тебе шлю любовь и привет. О долинах твоих я горюю. Пусть остынут навеки и сердце и tête, Если только тебя разлюблю я. Очень немногие из присутствующих знали, что такое «tête», но все-таки стихи очень понравились. После нее перед зрителями появилась смуглая, черноволо¬ сая и черноглазая барышня, выдержала долгую паузу, сделала трагическое лицо и начала читать размеренно и торжественно: «В и д е н и е» «Ночь была бурная и темная. Вокруг небесного престола не мерцала ни одна звезда, но глухие раскаты грома непре¬ станно сотрясали воздух, в то время как ужасающая молния гневно сверкала в облачных чертогах небес, как бы пренебре¬ гая тем, что знаменитый Франклин укротил ее свирепость! Даже неистовые ветры единодушно покинули свое таинствен¬ ное убежище и забушевали над землей, словно для того, что¬ бы эта бурная ночь казалась еще более ужасной. В эту пору мрака и уныния мое сердце томилось по чело¬ веческому участию, но вместо того — Мой друг, моя мечта — советник лучший мой В скорбях и в радости — явилась предо мной. Она приближалась, подобная одному из тех небесных со¬ зданий, которые являются юным романтикам в мечтах о сияю¬ щем рае,— царица красоты, не украшенная ничем, кроме сво¬ ей непревзойденной прелести. Так тиха была ее поступь, что ни одним звуком не дала знать о себе, и если бы не волшеб¬ ный трепет, сообщившийся мне при ее приближении, она про¬ скользнула бы мимо незамеченной, невидимой, подобно другим скромным красавицам. Странная печаль была разлита в ее чер¬ тах, словно слезы, застывшие на одеянии Декабря, когда она указала мне на борьбу стихий под открытым небом и обра¬ тила мое внимание на тех двух, что присутствовали здесь». Этот кошмар занимал десять рукописных страниц и закан¬ чивался такой суровой проповедью, предрекавшей неминуемую гибель всем, кто не принадлежит к пресвитерианской церкви, что за него присудили первую награду. Это сочинение, по об¬ щему мнению, было лучшим из всех, какие читали на вечере. 5* 131
Городской мэр, вручая автору награду, произнес прочувство¬ ванную речь, в которой сказал, что за всю жизнь не слышал ничего красноречивее и что сам Дэниель Уэбстер мог бы гор¬ диться таким сочинением. Заметим мимоходом, что сочинений, в которых слово «пре¬ красный» повторялось без конца, а человеческий опыт назы¬ вался «страницей жизни», было не меньше, чем всегда. Наконец учитель, размякший от выпивки до полного бла¬ годушия, отодвинул кресло и, повернувшись спиной к зрите¬ лям, начал чертить на доске карту Америки для предстоящего экзамена по географии. Но рука у него дрожала, с делом он справлялся плохо, и по зале волной прокатился сдавленный смешок. Учитель понял, что над ним смеются, и захотел по¬ правиться. Он стер губкой чертеж и начертил его снова, но только напортил, и хихиканье усилилось. Учитель весь ушел в свою работу и, по-видимому, решил не обращать никакого внимания на смех. Он чувствовал, что все на него смотрят; ему казалось, что дело идет на лад, а между тем смех не умолкал и даже становился громче. И недаром! Над самой го¬ ловой учителя приходился чердачный люк, и вдруг из этого люка показалась кошка, обвязанная веревкой; голова у нее была обмотана тряпкой, чтобы она не мяукала; медленно спу¬ скаясь, кошка изгибалась то вверх, то вниз, хватая когтями то веревку, то воздух. Смех раздавался все громче и громче — кошка была всего в шести дюймах от головы учителя, погло¬ щенного своей работой,— ниже, ниже, еще немножко ниже, и вдруг она отчаянно вцепилась когтями ему в парик и в мгно¬ вение ока вознеслась на чердак, не выпуская из лап своего трофея. А лысая голова учителя засверкала под лампой осле¬ пительным блеском — ученик живописца позолотил ее! Этим и кончился вечер. Ученики были отомщены. Насту¬ пили каникулы. ГЛАВА XXIII Том вступил в новое общество «Юных трезвенников», при¬ влеченный блестящим мундиром. Он дал слово не курить, не жевать табак и не употреблять бранных слов, пока состоит в этом обществе. И тут же сделал новое открытие, а именно: стоит только дать слово, что не будешь чего-нибудь делать, как непременно этого захочется. Скоро Тому ужасно захоте¬ лось курить и ругаться; до того захотелось, что только надеж¬ да покрасоваться перед публикой в алом шарфе не позволила 132
ему уйти из общества «Юных трезвенников». Приближалось четвертое июля; но скоро он перестал надеяться на этот празд¬ ник — перестал, не проносив своих цепей и два дня,— и возло¬ жил все свои надежды на старого судью Фрэзера, который был при смерти. Хоронить его должны были очень торжест¬ венно, раз он занимал такое важное место. Дня три Том уси¬ ленно интересовался здоровьем судьи Фрэзера и жадно ловил каждый слух о нем. Иногда судья подавал надежды — и на¬ столько, что Том вытаскивал все свои регалии и любовался на себя в зеркало. Но на судью никак нельзя было положиться — то ему становилось лучше, то хуже. Наконец объявили, что дело пошло на поправку, а потом — что судья выздоравливает. Том был очень недоволен и, чувствуя себя обиженным, сейчас же подал в отставку. В ту же ночь судье опять стало хуже, и он скончался. Том решил никогда никому больше не верить. Похороны были великолепные. Юные трезвенники участ¬ вовали в церемонии с таким блеском, что бывший член обще¬ ства чуть не умер от зависти. Все-таки Том был опять свобо¬ ден и в этом находил некоторое утешение. Теперь он мог и курить и ругаться, но, к его удивлению, оказалось, что ему этого не хочется. От одной мысли, что это можно, пропадала всякая охота и всякий интерес. Скоро Том неожиданно для себя почувствовал, что желанные каникулы ему в тягость и время тянется без конца. Он начал вести дневник, но за три дня ровно ничего не случилось, и дневник пришлось бросить. В город приехал негритянский оркестр и произвел на всех сильное впечатление. Том и Джо Гарпер тоже набрали себе команду музыкантов и два дня были счастливы. Даже славное четвертое июля вышло не совсем удачным, потому что дождик лил как из ведра, процессия не состоялась, а величайший че¬ ловек в мире, как полагал Том, настоящий сенатор Соединен¬ ных Штатов Бентон ужасно разочаровал его, потому что ока¬ зался не в двадцать пять футов ростом, а много меньше. Приехал цирк. Мальчики после этого играли в цирк целых три дня, устроив палатку из рваных ковров. За вход брали три булавки с мальчика и две с девочки, а потом забросили и цирк. Приехал гипнотизер и френолог, потом опять уехал, и в городишке стало еще хуже и скучней. У мальчиков и девочек несколько раз бывали вечеринки, но так редко, что после ве¬ селья еще трудней становилось переносить зияющую пустоту от одной вечеринки до другой. 133
Бекки Тэтчер уехала на каникулы к родителям в Кон¬ стантинополь, и в жизни совсем не осталось ничего хоро¬ шего. Страшная тайна убийства постоянно тяготела над мальчи¬ ком. Она изводила его, как язва, непрестанно и мучительно. Потом он заболел корью. Две долгие недели Том пролежал в заключении, отрезан¬ ный от мира, от всего, что в нем происходит. Он был очень бо¬ лен и ничем не интересовался. Когда он наконец встал с постели и, едва передвигая ноги, побрел в центр города, то нашел ре¬ шительно во всех грустную перемену. В городе началось «рели¬ гиозное обновление», и все «уверовали», не только взрослые, но даже мальчики и девочки. Том долго ходил по городу, надеясь увидеть хотя бы одного грешника, но везде его ждало разочаро¬ вание. Джо Гарпера он застал за чтением Евангелия и с огор¬ чением отвернулся от этой печальной картины. Он разыскал Бена Роджерса, и оказалось, что тот навещает бедных с корзи¬ ночкой душеспасительных брошюр. Джим Холлис, которого он долго разыскивал, сказал, что корь была ему послана от бога, как предупреждение свыше. Каждый мальчик, с которым он встречался, прибавлял лишнюю тонну груза к тяжести, которая лежала на душе у Тома. А когда, доведенный до отчаяния, он бросился искать утешения у Гекльберри Финна, то был встречен текстом из Писания и, совсем упав духом, поплелся домой и слег в постель, думая, что он один во всем городе обречен на вечную гибель. А ночью разразилась страшная гроза, с проливным дождем, ужасными ударами грома и ослепительной молнией. Том с го¬ ловой залез под одеяло и, замирая от страха, стал ждать собст¬ венной гибели; он ни минуты не сомневался, что всю эту ку¬ терьму подняли из-за него. Он был уверен, что истощил долго¬ терпение господне, довел до крайности — и вот результат. Он мог бы сообразить, что едва ли стоило палить из пушек по мухе, тратя столько грому и пороха, но не нашел ничего невероятного в том, что для уничтожения такой ничтожной букашки, как он, пущено в ход такое дорогостоящее средство, как гроза. Мало-помалу все стихло, и гроза прошла, не достигнув своей цели. Первой мыслью Тома было возблагодарить бога и немедленно исправиться. Второй — подождать немножко: мо¬ жет, грозы больше и не будет. На другой день опять позвали доктора: у Тома начался рецидив. На этот раз три недели, пока он болел, показались ему вечностью. Когда он наконец вышел из дому, то нисколько 134
не радовался тому, что остался в живых, зная, что теперь он совершенно одинок — нет у него ни друзей, ни товарищей. Он вяло поплелся по улице и увидел, что Джим Холлис вместе с другими мальчиками судит кошку за убийство перед лицом уби¬ той жертвы — птички. Дальше в переулке он застал Джо Гарпе¬ ра с Геком Финном — они ели украденную дыню. Бедняги! У них, как и у Тома, начался рецидив. ГЛАВА XXIV Наконец стоячее болото всколыхнулось, и очень бурно: в суде начали разбирать дело об убийстве. В городке только и было разговоров, что про это. Том не знал, куда от них деваться. От каждого намека на убийство сердце у него замирало, нечи¬ стая совесть и страх внушали ему, что все замечания делаются при нем нарочно, чтобы испытать его. Он понимал, что неоткуда было взяться подозрению, будто он знает про убийство, и все- таки не мог не тревожиться, слушая такие разговоры. Его все время бросало в озноб. Он отвел Гека в укромное место, чтобы поговорить с ним на свободе. Ему стало бы легче, если бы мож¬ но было развязать язык хоть не надолго, разделить с другим мучеником бремя своего несчастия. Кроме того, ему хотелось проверить, не проболтался ли кому-нибудь Гек. — Гек, ты кому-нибудь говорил? — Это насчет чего? — Сам знаешь, насчет чего. — Конечно, нет. — Ни слова? — Ни единого словечка, вот ей-богу. А почему ты спра¬ шиваешь? — Да так, боялся. — Ну, Том Сойер, мы с тобой и двух дней не прожили бы, если б оно вышло наружу. Сам знаешь. Тому стало немножко легче. Помолчав, он спросил: — Гек, ведь тебя никто не заставит проговориться? — Проговориться? Если захочу, чтобы этот индейский дья¬ вол меня утопил, как котенка, тогда, может, и проговорюсь. А так вряд ли. — Ну, тогда все в порядке. Пока мы держим язык за зуба¬ ми, нас никто не тронет. Только давай еще раз поклянемся. Все-таки верней. — Ладно. 135
И они поклялись еще раз самой торжественной и страшной клятвой. — А что теперь говорят, Гек? Я много разного слышу. — Что говорят? Да все одно и то же — Мэф Поттер да Мэф Поттер, других разговоров нету. Прямо пот прошибает все вре¬ мя, так и хочется сбежать куда-нибудь и спрятаться. — Вот и со мной то же самое. Его дело пропащее. А тебе его не бывает жалко? — Как же не жалко! Человек он, конечно, никудышный, зато никого не обидел. Наловит рыбы, добудет деньжонок, на¬ пьется, а потом слоняется без дела. Да ведь мы и все так. Ну хоть не все, а очень многие, даже проповедники и всякие дру¬ гие. А он человек неплохой — один раз дал мне полрыбины, когда там и на одного не хватало, и помогал тоже много раз, когда мне не везло. — Да, он и мне змея починил, Гек, и крючки к леске при¬ вязывал. Хорошо бы его как-нибудь выручить. — Ну, где нам его выручить! Да и что толку: все равно опять поймают. — Что поймают, это верно. Только противно слушать, как его ругают на чем свет стоит, а он и не виноват. — Мне тоже противно, Том. Боже ты мой, что плетут: и злодей-то он, каких свет не видывал, и давно пора его повесить, и мало ли что еще. — Да, только и разговору все время. А еще я слышал: если Мэфа выпустят из тюрьмы, то его будут линчевать. — Так и сделают, понятно. Мальчики говорили долго, но это их очень мало утешило. С наступлением сумерек они начали прохаживаться неподале¬ ку от маленькой тюрьмы, стоявшей на пустыре, должно быть, питая смутную надежду на то, что какой-нибудь счастливый случай еще может все уладить. Но ничего такого не случилось; по-видимому, ни ангелы, ни феи не интересовались злополуч¬ ным узником. Мальчики опять повторили то, что проделывали уже не раз,— просунули Поттеру за решетку табаку и спичек. Он си¬ дел в нижнем этаже, и никто его не сторожил. Им всегда бывало совестно, когда Поттер начинал благо¬ дарить их за подарки, а на этот раз было так совестно, как ни¬ когда. Они почувствовали себя последними трусами и предате¬ лями, когда Поттер сказал: — Вы были очень добры ко мне, ребята,— добрее всех в городе. И я этого не забуду, нет. Сколько раз я говорил сам себе: 136
«Всем ребятам я, бывало, чинил змеев и всякую там штуку, по¬ казывал, где лучше ловится рыба, и дружил с ними, а теперь все они бросили старика Мэфа в беде, только Гек не бросил, и Том не бросил,— они меня не забыли, говорю я себе, и я их тоже не забуду». Да, ребята, натворил я дел, пьян был тогда, и в голо¬ ве шумело — иначе никак этого не объяснишь; а теперь меня за это вздернут, так оно и следует. Может, оно даже и к лучше¬ му, думается мне, то есть я так надеюсь. Ну, да что толковать! Не хочется вас расстраивать,— ведь вы со мной дружили. Одно только я хочу вам сказать: не пейте, ребята, никогда, чтобы вам не попасть за решетку. Отойдите чуточку подальше — вот так; как приятно видеть дружеское лицо, когда человек попал в такую беду,— ведь ко мне никто, кроме вас, не ходит. Добрые дружеские лица, добрые, добрые лица. Влезьте один другому на спину, чтоб я мог до вас дотронуться. Вот так. Пожмите мне руку — ваши-то пролезут сквозь решетку, а моя нет, слишком велика. Маленькие руки и слабые, а ведь много помогли Мэфу Поттеру и еще больше сделали бы, если б могли. Том вернулся домой очень грустный и видел в эту ночь страшные сны. На следующий день он все время вертелся около здания суда; его неудержимо тянуло войти в зал, но он с вели¬ ким трудом удерживался от этого. Гек переживал то же самое. Они старательно избегали друг друга. И тот и другой иногда уходили подальше, но какая-то темная сила притягивала их об¬ ратно. Том настораживал уши, когда из зала суда выходил ка¬ кой-нибудь зевака, но каждый раз слышал только плохие ново¬ сти — петля затягивалась все туже и туже вокруг шеи бедного Поттера. К концу второго дня весь город о том только и гово¬ рил, что индеец Джо твердо стоит на своем и что нечего и со¬ мневаться, какой приговор вынесут присяжные. В тот вечер Том вернулся домой очень поздно и влез в окно. Он был очень сильно взволнован. Прошло несколько ча¬ сов, прежде чем он уснул. Наутро весь город собрался перед зданием суда. Зал был битком набит. Ждать пришлось доволь¬ но долго, наконец один за другим вошли присяжные и заняли свои места; вскоре после того ввели бледного, измученного Пот¬ тера в кандалах и посадили так, чтобы все любопытные могли глазеть на него; индеец Джо, невозмутимый, как всегда, тоже был виден отовсюду. Опять наступило молчание, а потом явился судья, и шериф объявил, что заседание начинается. Как всегда, адвокаты начали перешептываться между собой и собирать ка¬ кие-то бумаги. Пока возились со всеми этими мелочами, насту¬ пила торжественная тишина, полная ожидания. 137
Вызвали свидетеля, который подтвердил, что в тот день, когда было обнаружено убийство, он видел, как Мэф Поттер умывался у ручья и тут же убежал. Задав еще несколько вопро¬ сов, прокурор сказал защитнику: — Можете допросить свидетеля. Обвиняемый поднял глаза на минуту и опустил их снова, когда его защитник сказал: — У меня нет вопросов. Следующий свидетель показал, что нож был найден возле тела. Прокурор повторил: — Можете допросить свидетеля. — У меня нет к нему вопросов,— ответил защитник Пот¬ тера. Третий свидетель показал под присягой, что не раз видел этот нож у Поттера. — Допросите свидетеля. Защитник Поттера снова не пожелал его допрашивать. На лицах публики выразилась досада. Неужели адвокат не прило¬ жит никаких стараний, чтобы спасти жизнь своего подзащит¬ ного? Несколько свидетелей подтвердили, что Поттер вел себя подозрительно, когда его привели на место происшествия. Их тоже отпустили без перекрестного допроса. Все, что произошло на кладбище в то памятное присутству¬ ющим утро, было рассказано надежными свидетелями со всеми подробностями, отягчающими вину Поттера, но ни один из сви¬ детелей не был допрошен защитником. Публика выразила свое недоумение и недовольство глухим ропотом и получила за это выговор от судьи. После этого прокурор сказал: — На основании свидетельских показаний, данных под присягой и не внушающих подозрений, нами установлено, что это страшное преступление несомненно совершено несчастным, который сидит на скамье подсудимых. Мы считаем обвинение доказанным. Стон вырвался у бедного Поттера, и, закрыв лицо руками, он тихонько закачался взад и вперед среди тягостного молчания всего зала. Даже мужчины были тронуты, а женщины заплака¬ ли от жалости. Тогда защитник поднялся со своего места и сказал: — Ваша честь, в начале заседания мы были намерены до¬ казать, что наш подзащитный совершил это ужасное дело бес¬ сознательно, в пьяном виде, в припадке белой горячки. Теперь 138
мы переменили мнение и не будем на это ссылаться.— И, обра¬ тившись к служителю, сказал: — Вызовите Томаса Сойера! На лицах всех, не исключая и Поттера, выразилось край¬ нее изумление. Все глаза с любопытством обратились на Тома, который встал и занял свое место на свидетельской скамье. Вид у него был растерянный, потому что он умирал от страха. Его привели к присяге. — Томас Сойер, где вы были в ночь на семнадцатое июня, около полуночи? Том взглянул на каменное лицо индейца Джо, и язык у него отнялся. Публика затаила дыхание и превратилась в слух. Сначала Том не мог выговорить ни слова. Однако через некото¬ рое время он собрался с силами и произнес таким слабым голо¬ сом, что первые ряды в зале едва могли его расслышать: — На кладбище... — Погромче, пожалуйста! Не бойтесь. Значит, вы были... — На кладбище. Презрительная улыбка скользнула по лицу индейца Джо. — Вы были недалеко от могилы Вильямса? — Да, сэр. — Рассказывайте, только нельзя ли погромче. Как близко вы были от могилы? — Почти так же, как от вас. — Вы где-нибудь спрятались или нет? — Да, я спрятался. — Где? — За вязами, около могилы. Индеец Джо едва заметно вздрогнул. — С вами кто-нибудь был? — Да, сэр. Я ходил туда с... — Погодите, погодите минутку. Не трудитесь называть ва¬ шего товарища. Мы его вызовем в свое время. Вы принесли что- нибудь с собой? Том колебался, и вид у него был смущенный. — Говорите же, мой мальчик, не стесняйтесь. Истина все¬ гда почтенна. Что вы с собой принесли? — Только... дохлую кошку. По залу волной пробежал смех, но судья прекратил веселье. — Мы представим суду скелет этой кошки. А теперь, мой мальчик, расскажите нам все по порядку, расскажите, как умее¬ те, не пропуская ничего, и не бойтесь. Том начал рассказывать. Сперва он запинался, но мало-по¬ малу оживился, и его речь лилась все свободнее и свободнее. 139
Через некоторое время в зале стихло все, кроме его голоса; все глаза устремились на него, слушатели ловили каждое его слово, раскрыв рот и затаив дыхание, завороженные страшным рас¬ сказом. Сдержанное волнение публики перешло всякие грани¬ цы при следующих словах Тома: — ...а когда доктор хватил Мэфа Поттера доской и он упал, индеец Джо замахнулся ножом и... Трах! С молниеносной быстротой индеец бросился к окну, расшвыряв тех, кто хотел его удержать, и скрылся. ГЛАВА XXV Том снова занял блестящее положение героя — на утеше¬ ние старшим, на зависть ровесникам. Его имя даже увекове¬ чили в печати, ибо городская газетка превозносила его. Некото¬ рые были уверены, что он когда-нибудь станет президентом, если только его не повесят до тех пор. Как это всегда бывает, переменчивая, легковерная публи¬ ка приняла теперь Мэфа Поттера в свои объятия и расточала ему ласки так же неумеренно, как прежде — брань. Но такое поведение только делает публике честь, поэтому нехорошо осу¬ ждать ее за это. Свои дни Том проводил в радости и веселье, зато по ночам изнывал от страха. Индеец Джо заполнял все его сны и всегда глядел на него мрачно и угрожающе. После наступления темно¬ ты Тома нельзя было выманить из дома никакими соблазнами. Несчастный Гек был тоже едва жив от страха, потому что Том вечером, накануне того дня, когда он дал показания, рассказал всю историю адвокату и Гек ужасно боялся, как бы не вышло наружу его участие в деле, хотя побег индейца Джо избавил его от мучительной обязанности выступать на суде. Адвокат обе¬ щал бедняге держать все дело в тайне, но разве можно было этому верить? После того как муки совести привели Тома ве¬ чером на квартиру адвоката и вырвали из его уст рассказ об ужасной тайне, хотя на них лежала печать самой мрачной и устрашающей клятвы, вера Гека в человечество сильно пошат¬ нулась. Каждый день, выслушивая благодарность Мэфа Поттера, Том радовался, что сказал правду, и каждую ночь раскаивался, что не сумел держать язык за зубами. Половину времени Том боялся, что индейца Джо никогда не поймают, а другую половину боялся, что поймают. Он 140
твердо знал, что только тогда вздохнет свободно, когда этот че¬ ловек умрет и он своими глазами увидит его труп. За поимку преступника была назначена награда, обыскали всю округу, но индейца Джо так и не нашли. Из Сент-Луи при¬ был один из всеведущих и внушающих изумление чудотвор¬ цев — полицейский сыщик,— прибыл, произвел розыски, пока¬ чал головой, сделал глубокомысленное лицо и добился, разумеет¬ ся, блестящих успехов, как это водится у людей его профессии. Иными словами, он «напал на след». Но ведь «след» не вздернешь на виселицу за убийство; и после того как сыщик по¬ бывал у них и уехал восвояси, положение Тома нисколько не изменилось: он чувствовал себя в такой же опасности, как и прежде. Но дни шли за днями, и с каждым днем мальчики поне¬ многу забывали о тяготевшей над ними угрозе. ГЛАВА XXVI В жизни каждого настоящего мальчишки наступает время, когда его обуревает неистовое желание найти зарытый клад. В один прекрасный день такое желание напало и на Тома. Он отправился разыскивать Джо Гарпера, но безуспешно. Он побе¬ жал к Бену Роджерсу, но тот ушел ловить рыбу. Случайно ему попался навстречу Гек Финн, Кровавая рука. Гек тоже мог пригодиться. Том отвел его в укромное место и доверил ему свой план. Гек был не прочь. Гек всегда был не прочь участвовать в любой затее, лишь бы она сулила развлечение и не требовала капитала,— потому что, хотя и говорится, что время — деньги, времени у Гека было девать некуда. — Где же мы будем копать? — спросил Гек. — Да где угодно. — Как, разве клады везде зарыты? — В том-то и дело, что не везде. Они бывают зарыты в ка¬ ком-нибудь укромном месте — когда на острове, когда в гнилом сундуке под засохшим деревом — там, куда тень от сучка пада¬ ет в полночь,— а чаще всего под полом в старых домах, где нечисто. — А кто их зарывает? — Разбойники, понятно. А по-твоему, кто? Учителя вос¬ кресной школы? — Я почем знаю. Если бы клад был мой, я бы его зары¬ вать не стал, а тратил бы денежки да поживал припеваючи. 141
— И я тоже. Только разбойники по-другому делают. Все¬ гда зароют клад, да так и оставят. — Что же они потом за ним не приходят? — Ну, все собираются прийти, а потом забудут приметы или помрут. Вот он и лежит долго-долго и ржавеет, а потом кто- нибудь находит старую пожелтевшую бумагу со всеми приме¬ тами, и надо эту бумагу расшифровывать целую неделю, пото¬ му что в ней одни значки да иероглифы. — Иеро... чего? — Иероглифы — такие картинки и разные закорючки, с виду как будто бы и ничего не значат. — А у тебя есть такая бумага, Том? — Нет. — Так как же ты найдешь приметы? — А на что мне приметы! Клад всегда бывает зарыт под старым домом, или на острове, или под сухим деревом, у кото¬ рого торчит один сучок. Мы уж пробовали копать на острове Джексона, можно и еще попробовать; а то есть еще старый дом за речкой, и сухих деревьев там сколько хочешь. — И под каждым деревом клад? — Ну, что ты! Понятно, нет. — А как же ты узнаешь, под которым копать? — Под всеми по очереди! — Да ведь этак все лето пройдет. — Ну и что же из этого? А вдруг ты найдешь медный ко¬ телок с сотней долларов, весь в ржавчине, или трухлявый сун¬ дук, полный брильянтов. Что тогда? У Гека загорелись глаза. — Вот здорово! Уж чего бы лучше. Ты мне дай сотню дол¬ ларов, а брильянтов лучше не надо. — Ладно. Ты не думай, брильянтами тоже бросаться не¬ чего. Есть такие, что стоят каждый долларов двадцать, а уж дешевле чем по доллару за штуку и не бывает. — Да ну? Быть не может! — Это тебе всякий скажет. Разве ты никогда не видал брильянтов, Гек? — Что-то не припомню. — У королей их целые кучи. — У меня и знакомых королей тоже нет. — Да, верно. А вот если бы ты поехал в Европу, так там они на каждом шагу так и скачут. — Скачут? — Ах ты господи! Да нет же! 142
— А чего же ты говоришь, что скачут? — Да ну тебя, это я только так сказал. Чего ради им ска¬ кать; я просто говорю, что их там сколько хочешь. Куда ни плюнь, везде король. Вроде этого старого горбуна Ричарда. — Ричарда? А как его фамилия? — Никакой у него нет фамилии. У королей вообще не бы¬ вает фамилии. — Да ну? — Вот тебе и ну. — Что ж, пускай, если им так нравится, но я бы не хотел быть королем, раз у них даже фамилии нет, вроде как у негров. Ты вот что лучше скажи: где ты сперва начнешь копать? — Не знаю еще. Давай начнем копать под сухим деревом, что на горе за речкой? — Давай. Они достали ржавую мотыгу и лопату и отправились за три мили на речку. Добрались они до места разгоряченные, за¬ пыхавшиеся и растянулись на земле под тенистым вязом отдох¬ нуть и покурить. — Вот это жизнь! — сказал Том. — Еще бы! — Скажи, Гек, если мы найдем клад, что ты будешь де¬ лать со своей долей? — Ну, каждый день буду покупать пирожок и стакан со¬ довой воды, и в цирк тоже буду ходить каждый раз, как цирк приедет. Да уж не беспокойся, заживу отлично. — А ты не собираешься копить деньги? — Копить? Для чего это? — Ну как же, чтобы были деньги на черный день. — Вот уж это ни к чему. Вернется родитель и запустит лапу в мои денежки, если я их не потрачу, а там ищи-свищи. А ты что сделаешь на свою долю, Том? — Куплю себе новый барабан, настоящую саблю, красный галстук, щенка-бульдога, а потом женюсь. — Женишься! — Ну да. — Том, ты, должно быть, совсем рехнулся. — Погоди, вот увидишь. — Ну, глупей ты ничего не мог придумать. Взять хоть мо¬ их отца с матерью. Только и делали, что дрались. Я это отлич¬ но помню. — Это ничего. Девочка, на которой я женюсь, не будет драться. 143
— Том, они все на один лад. Им бы только драться. Ты лучше подумай сначала как следует. Подумай, тебе говорю. А как эту девчонку зовут? — Она вовсе не девчонка, а девочка. — По-моему, не все ли равно: кто говорит — девчонка, кто — девочка. Что так, что эдак — один черт! Так как же все- таки ее зовут, Том? — Я тебе скажу, только не сейчас. — Ну ладно, дело твое. А только, когда ты женишься, я совсем один останусь. — Нет, не останешься. Ты будешь жить со мной. А теперь хватит валяться, пойдем копать. Они работали, обливаясь потом, около получаса. Никаких результатов. Они трудились еще полчаса. И все-таки ничего. Гек сказал: — Неужто они всегда так глубоко зарывают? — Бывает, только не всегда. Не каждый раз. По-моему, мы просто не там роем. Они выбрали другое место и начали копать снова. Работа шла теперь медленнее, но все-таки подвигалась вперед. Некото¬ рое время они копали молча. Под конец Гек оперся на лопату, смахнул рукавом капельки пота со лба и спросил: — Где ты собираешься копать после этого места? — Давай попробуем рыть под старым деревом на Кардиф¬ ской горе, за домом вдовы Дуглас. — Что ж, я думаю, попробовать можно. А вдова не отни¬ мет у нас клад? Ведь дерево на ее земле. — Отнимет?! Пускай только сунется. Кто нашел место, того и клад. Это все равно, на чьей он земле. Гек успокоился. Работа продолжалась. Через некоторое время Гек сказал: — Ах ты черт, должно быть, опять не там копаем. Как по-твоему? — Что-то чудно, Гек. Ничего не разберу. Случается, что и ведьмы мешают. Я думаю, уж не в этом ли все дело. — Да что ты, право, какие днем ведьмы, ничего они днем сделать не могут. — Да, это верно. Я и не подумал. Ага, теперь знаю, в чем дело! Ну и ослы же мы с тобой! Надо сперва узнать, куда падает тень от сучка в полночь, а тогда уже и рыть в том месте! — Выходит, что мы валяли дурака, целый день рыли зада¬ ром! О, чтоб тебе, теперь вот опять тащись сюда ночью. Даль-то какая! А ты сможешь выбраться из дому? 144
— Ну еще бы! Все равно придется рыть нынче ночью, а то если кто-нибудь увидит эти ямы, сразу поймет, в чем дело, и сам начнет рыть. — Ну что ж, я тебе мяукну нынче ночью. — Ладно. Давай спрячем лопаты в кустах. Ночью в назначенный час мальчики опять пришли под де¬ рево. Они уселись в тени и стали ждать. Место было уединен¬ ное и час поздний, исстари пользовавшийся дурной славой. В шорохе листвы слышались голоса духов, привидения таились по темным углам, глухой лай собаки доносился откуда-то изда¬ ли, и филин отзывался на него зловещим уханьем. Мальчики разговаривали мало, на них действовал таинственный ночной час. Скоро они решили, что полночь уже настала; отметили, куда падает тень, и начали рыть. Надежда ожила в них. Инте¬ рес к делу все возрастал и усердие с ним наравне. Яма стано¬ вилась все глубже и глубже, но каждый раз, как лопата обо что-нибудь ударялась, они испытывали только новое разочаро¬ вание. Наконец Том сказал: — Напрасно мы стараемся, Гек. Опять не там роем. — Ну как же не там? Ведь тень падала как раз в этом самом месте. — Знаю, что падала, да не в том дело. — А в чем же? — В том, что времени мы не знали наверно. Скорее всего было или слишком поздно, или слишком рано. Гек выронил лопату. — Так и есть,— сказал он.— В этом-то и беда. Придется и эту яму бросить. Верного времени никак не угадаешь, да и страшно уж очень, ведьмы и привидения так везде и носятся. Я все время чувствую, что за спиной у меня кто-то стоит, а по¬ вернуться боюсь: может, и впереди тоже кто-нибудь есть и толь¬ ко того и дожидается. Как мы сюда пришли, меня все время в дрожь бросает. — Ну, и со мной не лучше, Гек. Ты знаешь, когда зары¬ вают деньги, то сверху всегда кладут мертвеца, чтобы он их стерег. — Господи! — Да, да! Я сколько раз это слышал. — Том, не нравится мне, что мы копаем в таком месте, где есть мертвецы. С ними, знаешь, шутки плохи. — Мне тоже не очень нравится их трогать. А вдруг из ямы высунется череп да скажет что-нибудь! — Брось, Том! И так страшно. 145
— Еще бы не страшно! Гек, меня мороз по коже дерет. — Знаешь, Том, давай бросим это место и попробуем где- нибудь еще. — Давай, так лучше будет. — А где? Том подумал немного, потом сказал: — В том старом доме, где нечисто. Вот где. — Ну его к черту, не люблю я таких домов. Это будет по¬ хуже всякого мертвеца. Мертвец еще туда-сюда: ну, скажет что- нибудь, зато не станет таскаться за тобой в саване и загляды¬ вать через плечо и ни с того ни с сего скрежетать зубами, как привидение. Этого я не вытерплю, Том, да и никто не вытерпит. — Это верно, зато привидения ходят только по ночам. Днем они нам копать не помешают. — Положим, что так. А ты знаешь, что никто не ходит мимо этого дома ни днем, ни ночью? — Там убили кого-то, потому мимо этого дома и не любяг ходить, а так ничего особенного никто не замечал, разве только по ночам, да и то просто синие огоньки пляшут под окнами, а не настоящие привидения. — Ну уж, если где-нибудь пляшут синие огоньки, значит, и привидение там недалеко. Ясное дело. Сам знаешь, кому они нужны, кроме привидений. — Да, это верно. Только днем они все равно не показы¬ ваются, так чего же нам бояться? — Ну ладно. Давай попробуем в старом доме, коли хочешь, только все-таки риск большой. В это время они спускались под гору. Внизу, посреди осве¬ щенной луною долины, стоял дом с привидениями, без забора, совсем на отшибе, заросший бурьяном до самого крыльца, с об¬ валившейся трубой, темными впадинами окон и рухнувшей с од¬ ного бока крышей. Мальчики долго смотрели на окна, ожидая, не мелькнет ли в них синий огонек, потом, разговаривая тихими голосами, как требовали время и место, они свернули направо, чтобы обойти подальше старый дом, и вернулись домой через лес, по другой стороне Кардифской торы. ГЛАВА XXVII На следующий день около полудня мальчики вернулись к сухому дереву — им надо было взять мотыгу и лопату. Тому Сойеру не терпелось поскорей бежать в дом с привиде¬ 146
ниями. Гек тоже стремился туда, хотя и не так ретиво, и вдруг сказал: — Послушай, Том, а ты знаешь, какой нынче день? Том быстро перебрал в уме все дни недели и вскинул на Гека испуганные глаза: — Ой! А мне и в голову не пришло, Гек! — Вот и мне тоже, а тут сразу вспомнилось, что нынче пятница. — Ох ты черт, ну как тут убережешься? Вот могли бы вло¬ паться, если бы начали такое дело в пятницу. — Могли бы! Скажи лучше — влопались. Бывают, может, счастливые дни, да только не пятница. — Всякий дурак знает. Не ты первый выдумал. — А я разве говорил, что я? Да мало того, что пятница, я нынче видел препаршивый сон — крысы снились. — Да что ты! Это уже обязательно к несчастью. Дра¬ лись они? — Нет. — Ну, тогда еще ничего, Гек. Если они не дерутся, то это просто так, вообще не к добру. Нам только надо держать ухо востро и остерегаться беды. Сегодня мы больше копать не ста¬ нем, будем играть. Ты слыхал про Робин Гуда? — Нет. А кто такой Робин Гуд? — Ну как же, он был самый замечательный человек во всей Англии и всех главней. Он был разбойник. — Ох, здорово, вот бы мне. А кого он грабил? — Ну разных там богачей, королей, шерифов и епископов. А бедных он никогда не трогал. Он их любил. Всегда с ними де¬ лился поровну. — Вот, должно быть, молодец был. — Ну еще бы. Он был всех на свете благородней, Гек. Та¬ ких людей теперь нет, вот что я тебе скажу. Он мог одной левой побить кого угодно в Англии и за полторы мили попадал из ти¬ сового лука в десятицентовую монету. — А что такое тисовый лук? — Не знаю. Какой-то там особенный лук. А если попадал не в середину, а в край монетки, то садился и плакал, ругался даже. Вот мы и будет играть в Робин Гуда —самая благород¬ ная игра. Я тебя научу. — Давай. И они весь день играли в Робин Гуда, время от времени с тоской поглядывая на старый дом с привидениями и разгова¬ ривая о том, что будут там делать завтра. Как только солнце 147
начало склоняться к западу, они побрели домой, пересекая длин¬ ные тени деревьев, и скоро скрылись в лесу на Кардифской горе. В субботу, вскоре после полудня, мальчики опять пришли к сухому дереву. Они посидели в тени, куря и болтая, потом по¬ копались немного в последней по счету яме, без особенной на¬ дежды, только из-за того, что, по словам Тома, бывали такие случаи, когда люди не дороются каких-нибудь шести дюймов, бро¬ сят клад, а потом придет кто-нибудь, копнет лопатой и выроет его. На этот раз им, однако, не повезло, и, взвалив на плечи ло¬ паты, они ушли, сознавая, что отнеслись к делу не как-нибудь, а добросовестно проделали все, что полагается искателям клада. Когда мальчики подошли к старому дому, то мертвая ти¬ шина, разлитая под палящим солнцем, показалась им такой странной и жуткой, а самое место таким заброшенным и без¬ людным, что они не сразу отважились войти в дом. Подкрав¬ шись на цыпочках к двери, они боязливо заглянули внутрь. Они увидели заросшую сорной травой комнату без полов, с обвалив¬ шейся штукатуркой, старый-престарый очаг, зияющие окна, раз¬ валившуюся лестницу; и везде пыльные лохмотья паутины. Они вошли тихонько, с сильно бьющимся сердцем, переговариваясь шепотом, ловя настороженным ухом малейший звук и напрягая каждый мускул,— на тот случай, если вдруг понадобится от¬ ступать. Через некоторое время они настолько освоились, что почти перестали бояться. Любопытно и недоверчиво разглядывали они все кругом, восхищаясь собственной смелостью и удивляясь ей. Потом им захотелось поглядеть, что делается наверху. Это за¬ трудняло отступление, но они подзадоривали друг друга и в кон¬ це концов, как и следовало ожидать, побросали лопаты в угол и полезли на лестницу. Наверху было то же запустение. В од¬ ном углу они нашли чулан, с виду очень заманчивый и таинст¬ венный, однако их надежды были обмануты — в чулане ровно ничего не оказалось. Теперь они совсем расхрабрились и собра¬ лись уже сойти с лестницы и приняться за работу, как вдруг... — Ш-ш! — сказал Том. — Что такое? — прошептал Гек, бледнея от страха. — Ш-ш!.. Вот оно!.. Слышишь? — Да!.. Ой, бежим скорей! — Тише! Не шевелись! Идут сюда, прямо к двери. Мальчики растянулись плашмя на полу и, глядя в круглые дырки от сучков, стали ждать, замирая от страха. — Остановились... Нет, идут... Вот они. Перестань шептать, Гек. Господи, хоть бы поскорей кончилось! 148
Вошли двое мужчин. Каждый из мальчиков подумал про себя: «Это глухонемой старик испанец, который был раза два у нас в городе, а другого я никогда еще не видел». «Другой» был нечесаный, немытый оборванец с очень не¬ приятным лицом. Испанец кутался в плащ; у него были гу¬ стые белые бакенбарды; длинные седые волосы падали на плечи из-под шляпы; на нем были зеленые очки. Когда они вошли в дом, «другой» говорил что-то испанцу тихим голосом; они усе¬ лись на полу, лицом к двери, прислонившись к стене, и тот, «другой», все говорил что-то. Он держался теперь не так осто¬ рожно, и его слова доносились до мальчиков явственнее. — Нет,— сказал он,— думал я об этом деле, и мне оно не нравится. Опасно очень. — Опасно! — проворчал «глухонемой» к великому изумле¬ нию мальчиков.— Слюнтяй! От этого голоса мальчиков бросило в дрожь: голос индейца Джо! Некоторое время внизу молчали. Потом Джо сказал: — Уж какое было опасное то, последнее дело. А ведь обо¬ шлось. — Там совсем другое. Это было дальше вверх по реке, и ни одного дома рядом. Никто и не узнает, что мы приложили там руку, раз не вышло ничего. — Ну ладно, уж чего опаснее таскаться сюда дней. Вся¬ кий, кто нас увидит, почует, что дело нечисто. — Это я знаю. Да ведь не нашлось другого места, где спря¬ таться. Я и то хочу уйти из этого сарая. Вчера еще хотел, толь¬ ко нечего было и думать,— проклятые мальчишки все вертелись тут на горе, на самом виду. «Проклятые мальчишки» опять затряслись от страха, пора¬ женные этим замечанием, и подумали: какое счастье, что они решили подождать один день, вспомнив про пятницу. В душе они жалели, что не подождали целый год. Двое внизу достали какую-то провизию и принялись заку¬ сывать. После долгого молчания индеец Джо сказал: — Вот что, малый, ступай-ка ты, откуда пришел: вверх по реке. Подождешь там, пока я тебя извещу. А я рискну — побро¬ жу еще по городу, надо же хоть поглядеть. За то опасное дело мы примемся, когда я разузнаю побольше и обдумаю все как следует. А потом в Техас! Вместе и махнем. На том и порешили. Вскоре после этого оба начали зевать, и индеец Джо сказал: — Спать хочу до смерти! Твоя очередь стеречь. Он улегся в бурьяне и вскоре захрапел. Товарищ потряс 149
его раза два, и он затих. Потом и сторож начал клевать носом; голова у него клонилась все ниже и ниже, и вскоре они храпе¬ ли оба. Мальчики вздохнули долгим, облегченным вздохом. Том прошептал: — Ну, теперь пора, идем! Гек ответил: — Не могу — я тут же помру, если они проснутся. Том настаивал, Гек упирался. Наконец Том поднялся на ноги, медленно и осторожно, и пошел один. Но с первым же его шагом покоробленные половицы так страшно заскрипели, что он повалился на пол едва живой от страха. Второй раз он и пробо¬ вать не стал. Мальчики лежали, считая медленно тянувшиеся минуты, пока им не показалось, что времени больше нет вообще и сама вечность состарилась и поседела; но тут они с радостью заметили, что солнце садится. Наконец один из бродяг перестал храпеть. Индеец Джо сел, огляделся по сторонам, мрачно усмехнулся, глядя на своего то¬ варища, который спал, опустив голову на колени, толкнул его ногой и сказал: — Ну вот! Хорош сторож, нечего сказать! Да ладно уж, ни¬ чего не случилось. — Ох! Неужто я заснул? — Да вроде того. Пора двигаться, приятель. А что нам де¬ лать с остальными деньгами? — Не знаю,— оставить здесь, как всегда, я думаю. Брать их с собой не стоит, пока мы не двинемся на юг. Шестьсот пять¬ десят серебром, пожалуй, и руку оттянут. — Ну ладно, ничего нам не сделается, если еще раз сюда придем. — Да только, по-моему, надо прийти ночью, как мы рань¬ ше делали, оно лучше будет. — Это верно, только вот что. Может, мне еще не скоро удастся наладить то дельце. Мало ли что может помешать. Место не очень-то подходящее. Давай зароем как следует — и по¬ глубже. — Правильно,— одобрил его спутник и, перейдя через всю комнату, поднял одну из плит в глубине очага и вынул мешок, в котором что-то приятно зазвенело. Он достал долларов два¬ дцать — тридцать для себя и столько же для индейца Джо, по¬ том отдал ему мешок, а тот в это время стоял на коленях в углу и копал землю складным ножом. Мальчики в один миг забыли все свои страхи и все свои 150
невзгоды. Горящими глазами они следили за каждым его дви¬ жением. Вот повезло! Просто нельзя было себе представить та¬ кого счастья. Шестьсот долларов — это такая уйма денег, что десятерым мальчикам разбогатеть можно. Вот вам и клад, да еще как все хорошо устраивается — нечего и голову ломать, в каком месте рыть яму. Они ежеминутно толкали друг друга локтем — выразительные и очень понятные толчки, которые зна¬ чили просто: «Небось рад теперь, что мы с тобой тут!» Нож индейца Джо наткнулся на что-то. — Ого! — сказал он. — Что там такое? — спросил его спутник. — Гнилая доска... нет, ящик как будто. Ну-ка помоги, сей¬ час узнаем, что здесь такое. Нет, не надо, я пробил ножом дыру. Он запустил в ящик руку и тут же вытащил ее: — Гляди-ка, это деньги! Они вдвоем стали разглядывать горсть монет. Это было зо¬ лото. Мальчики наверху так же волновались и так же радова¬ лись, как и бродяги. Спутник индейца Джо сказал: — Сейчас мы с этим управимся. Тут где-то в углу, за оча¬ гом, валяется ржавая мотыга, я ее только что видел. Он сбегал и принес лопату и мотыгу. Индеец Джо взял мо¬ тыгу, недоверчиво осмотрел ее со всех сторон, покачал головой, пробормотал что-то себе под нос и начал копать землю. Скоро сундучок был вырыт. Он был невелик, окован железом и, на¬ верно, был необыкновенно прочен, пока не истлел от времени. Бродяги некоторое время глядели на сундук в блаженном мол¬ чании. — Ну, приятель, да тут прямо тысячи долларов,— сказал индеец Джо. — Говорили же, что в этих местах одно лето околачивалась шайка Мэррела,— сказал другой. — Это и я слышал,— сказал индеец Джо,— похоже, что это их работа. — Теперь тебе не стоит браться за то дело. Индеец нахмурился и сказал: — Не знаешь ты меня. То есть мало знаешь об этом деле. Тут не один грабеж, тут еще и месть! — И злобный огонь вспых¬ нул в его глазах.— Мне понадобится твоя помощь. А как по¬ кончим с этим, тогда в Техас. Ступай домой к своей Нэнси и ребятам и дожидайся, пока я тебя извещу. — Ладно, как хочешь. А что нам с этим делать — опять за¬ роем, что ли? 151
— Да. (Полный восторг наверху.) Нет, клянусь великим Сахемом! (Глубокое уныние наверху.) Я чуть было не забыл. На мотыге была свежая земля! (Мальчики чуть не умерли от страха.) Откуда взялись эта мотыга с лопатой? Откуда на них свежая земля? Кто их принес и куда делись эти люди? Слышал ты кого-нибудь? Видел кого-нибудь? Это как же — зарыть день¬ ги опять, чтоб они пришли и увидели вскопанную землю? Ну уж нет — ни за что. Отнесем-ка их в мою берлогу. — Вот это верно! Как это я раньше не подумал! По-твоему, в номер первый? — Нет. В номер второй — под крестом. А первый не годит¬ ся — слишком людно. — Ну, хорошо. Скоро стемнеет, пора и отправляться. Индеец Джо поднялся на ноги и стал красться от окна к окну, осторожно выглядывая наружу. Потом сказал: — Кто бы это мог принести сюда мотыгу с лопатой? Как по-твоему, может, они еще наверху? Том и Гек чуть не умерли от страха. Индеец Джо схватил¬ ся за нож, постоял минутку в нерешимости, потом двинулся к лестнице. Мальчики вспомнили про чулан, но не в силах были пошевельнуться. Заскрипели ступеньки. Положение было такое отчаянное, что мальчики мигом очнулись от столбняка, но толь¬ ко хотели броситься в чулан, как затрещало гнилое дерево и индеец Джо вместе с подломившейся лестницей полетел вниз. Он поднялся с земли, ругаясь на чем свет стоит, а его спутник заметил: — Ну чего ты туда полез? Если тут есть кто-нибудь и си¬ дит там наверху, то и пусть сидит,— нам-то что? Коли им хо¬ чется, пускай прыгают вниз и ломают ноги, какое нам дело? Через четверть часа стемнеет, тогда пускай догоняют нас, если угодно. На здоровье! По-моему, тот, кто принес сюда эти лопа¬ ты, должно быть, увидел нас и принял за нечистых духов или призраков. Надо полагать, и сейчас еще бежит без оглядки. Индеец поворчал немного, потом согласился с приятелем, что надо пользоваться временем, пока еще не совсем стемнело, и собираться в путь. Довольно скоро они потихоньку выбрались из дома среди густеющих сумерек и потащили к реке свой дра¬ гоценный сундук. Том с Геком поднялись на ноги едва живые, зато вздохну¬ ли с облегчением и стали смотреть им вслед сквозь щели в бре¬ венчатых стенах. Бежать за ними? Ну нет! Мальчики были до¬ вольны уже и тем, что слезли вниз, не сломав себе шеи. Они пошли обратно в город по другой дороге, через гору. Разговари¬ 152
вали они мало, потому что всю дорогу были заняты тем, что ругали сами себя — ругали за неудачную мысль отнести туда мотыгу с лопатой. Если бы не это, индеец Джо не почуял бы ничего неладного, спрятал бы серебро вместе с золотом и оста¬ вил бы здесь, пока не «отомстит», а потом оказалось бы, к его сожалению, что деньги пропали. Надо бы хуже, да некуда! И за¬ чем только им вздумалось тащить сюда лопаты! Они решили не спускать глаз с испанца, когда он появится в городе, ища случая «отомстить», и проследить за ним до «но¬ мера второго», где бы это ни было. Вдруг у Тома мелькнула страшная мысль: — Отомстить? А что, если это он про нас, Гек? — Ох, молчи! — сказал Гек, чуть не падая от страха. Они разговаривали об этом до самого города и решили, что индеец, может быть, имел в виду и кого-нибудь другого,— мо¬ жет быть, одного только Тома, потому что только он один давал показания на суде. Для Тома было очень и очень слабым утешением, что опас¬ ность грозит ему одному. «В компании все-таки было бы лег¬ че»,— думал он. ГЛАВА XXVIII События этого дня продолжали мучить Тома и во сне. Че¬ тыре раза он протягивал руки к сокровищу, и четыре раз оно превращалось в ничто, уплывая из рук; сон бежал от его глаз, и вместе с явью к нему возвращалось сознание горькой действи¬ тельности и беды. Ранним утром, лежа в постели и припоминая подробности вчерашнего приключения, он с удивлением заме¬ тил, что все они как-то отошли от него и заволоклись тума¬ ном,— словно все это было где-то в другом мире и очень давно. Тогда ему пришло в голову, что, может быть, и самое приклю¬ чение только приснилось ему! В пользу этого был один очень убедительный довод, а именно, что такой кучи серебра и золота, какую он вчера видел наяву, просто быть не могло. До сих пор он никогда не видел даже пятидесяти долларов сразу и, так же как и другие мальчики его лет и небольших достатков, полагал, что все разговоры насчет «сотен» и «тысяч» — это только так, для красного словца, а на самом деле таких денег не бывает. Он никогда не думал, что у кого-нибудь в кармане может най¬ тись такое богатство, как сотня долларов наличными. Если бы спросить его, как он представляет себе клад, то оказалось бы, что для него это горсть настоящих серебряных монеток и целая 153
гора волшебных, блестящих, не дающихся в руки долларов. Од¬ нако подробности приключения выступали тем яснее и резче, чем больше он о них думал, и скоро он начал склоняться к мыс¬ ли, что в конце концов, пожалуй, это был и не сон. Надо было как-нибудь выйти из тупика. Он наскоро позавтракал, а потом пошел разыскивать Гека. Гек сидел на борту большой плоскодонки, равнодушно бол¬ тая ногами в воде, и вид у него был мрачный. Том решил, что надо дать Геку первому заговорить насчет вчерашнего. Если же он не заговорит, значит все это только приснилось Тому, — Здравствуй, Гек! — Здравствуй. Минута молчания. — Том, если бы мы оставили эту чертову лопату под сухим деревом, денежки были бы наши. Вот не повезло! — Так это не во сне, значит. А мне даже хотелось бы, что¬ бы это был сон. Право, хотелось бы, Гек! — Какой еще сон? — Да вот, все вчерашнее. Я начал уж думать, что это был сон. — Сон! Если бы лестница не подломилась, узнал бы ты, ка¬ кой это сон. Я тоже всю ночь видел сны — и все этот кривогла¬ зый испанский дьявол за мной гонялся, чтоб ему провалиться! — Нет, зачем ему проваливаться! А вот найти бы его! Вы¬ следить, где деньги. — Том, никогда нам его не найти. Это только раз в жизни бывает, чтобы человеку сами давались в руки такие деньги, и то мы их упустили. Я-то, должно быть, и на ногах не устою, если опять его увижу. — Ну, и я тоже, только мне все-таки хочется его увидеть и проследить за ним до номера второго. — Номер второй — вот в том-то и загвоздка! Я уж об этом думал. Да что-то ничего не разберу. Как, по-твоему, что это такое? — Не знаю. Дело темное. Послушай, Гек, а может, это но¬ мер дома? — Еще чего!.. Нет, Том, это вряд ли. Только не в нашем городишке. Какие тут номера! — Да, это верно. Дай-ка подумать. Ну, а если это номер комнаты в каком-нибудь трактире? — Вот, вот, оно самое! И трактиров у нас всего два. Живо разыщем. — Ты посиди здесь, Гек, пока я не приду. 154
Том мигом исчез. Ему не хотелось, чтобы его видели вместе с Геком на улице. Через полчаса он вернулся. Оказалось, что в трактире получше номер второй с давних пор занят молодым адвокатом, занят и сейчас. В другом трактире, похуже, номер второй был какой-то таинственный; хозяйский сын сказал, что этот номер все время на замке и он ни разу не видел, чтобы от¬ туда кто-нибудь выходил или входил туда, кроме как ночью; он не знал, почему это так, никаких особенных причин как буд¬ то не было; ему это даже показалось любопытным, но не очень, и он решил, что в этой комнате должно быть «нечисто». Нака¬ нуне ночью он видел, что там горел свет. — Вот что я узнал, Гек. Думаю, это и есть тот самый но¬ мер второй, который нам нужен. — Я тоже так думаю, Том. Что же мы теперь будем делать? — Дай подумать. Том думал довольно долго. Потом заговорил: — Вот что я тебе скажу. Задняя дверь этого номера вто¬ рого выходит в маленький переулок между трактиром и старым кирпичным складом, который похож на крысоловку. Ты раздо¬ будь побольше ключей — ну сколько можешь, а я стащу все тетины ключи, и в первую же темную ночь мы пойдем туда и попробуем, не подойдет ли который-нибудь. Да гляди в оба, не появится ли индеец Джо, он же хотел побывать в городе и по¬ смотреть еще раз, не подвернется ли удобный случай отомстить. Если увидишь, ступай за ним следом; если он не пойдет в этот номер второй, значит это не тот. — Ей-богу, не хочется мне идти за ним одному! — Да ведь это же будет ночью. Он тебя, может, и не уви¬ дит; а если и увидит, то ничего особенного не подумает. — Ну, если будет очень темно, я, так и быть, пойду за ним. Не знаю, не знаю. Попробую. — Можешь быть уверен, что я бы за ним пошел, если б ночь была темная. Почем ты знаешь, может, он сразу увидит, что отомстить не удастся, и тогда пойдет прямо за деньгами. — Верно, Том, верно. Я за ним пойду, честное слово, пойду. — Ну вот, это дело! Так смотри же, Гек, не подведи, а я-то уж не подведу. ГЛАВА XXIX В тот вечер Том с Геком приготовились ко всему. Они до девяти часов вечера слонялись вокруг трактира: один из них, стоя поодаль, сторожил переулок, а другой — дверь трактира. 155
Никто не входил в переулок и не выходил из него; и в трактир не заходил никто, похожий на испанца. Ночь обещала быть свет¬ лой, и Том отправился домой, уговорившись, что, если будет очень темно, Гек прибежит и мяукнет, а он тогда вылезет в окно и попробует подобрать ключи. Но было все так же светло, и Гек, постояв на страже до двенадцати, залег спать в пустую бочку из-под сахара. Во вторник мальчикам опять не повезло. В среду тоже. Зато в четверг ночь выдалась темная. Том заблаговременно вылез в окно, захватив теткин жестяной фонарь и широкое полотенце, чтобы закрывать свет. Он спрятал фонарь в бочку из-под саха¬ ра, где ночевал Гек, и стал на стражу. За час до полуночи трак¬ тир закрылся и все огни в нем погасли, а других поблизости не было. Испанец так и не показывался. Никто не входил в пере¬ улок и не выходил из него. Все как будто бы складывалось от¬ лично. Темень была непроглядная, и полная тишина наруша¬ лась лишь изредка воркотней далекого грома. Том достал фонарь, зажег его в бочке, хорошенько закутал полотенцем, и оба искателя приключений во тьме прокрались к трактиру. Гек занял сторожевой пост, а Том ощупью пробрался в переулок. Потом потянулось тревожное ожидание, придавив¬ шее Гека словно горой. Ему захотелось, чтобы перед ним блес¬ нул свет фонаря; он, разумеется, испугался бы, зато, по край¬ ней мере, узнал бы, что Том еще жив. Казалось, прошли часы, с тех пор как Том исчез во мраке. Наверно, он лежит без чувств, а может, и умер. А может, у него сердце разорвалось от страха и волнения? Встревоженный Гек незаметно для себя подбирал¬ ся все ближе и ближе к переулку; ему мерещились всякие ужа¬ сы, и каждую минуту он ждал: вот-вот стрясется что-нибудь такое, что из него и дух вон. Положим, он и так едва дышал, а сердце у него поминутно замирало, того и гляди совсем оста¬ новится. Вдруг блеснул свет, и Том стрелой пронесся мимо. — Беги! — крикнул он.— Беги скорее! Повторять этого не пришлось, довольно было и одного раза. Гек пустился бежать во весь дух, не дожидаясь повторения. Мальчики не останавливались, пока не добежали до навеса воз¬ ле старой бойни на другом конце города. Как только они вле¬ тели под навес, разразилась гроза и хлынул проливной дождь. Том, едва переводя дыхание, сказал: — Гек, вот было страшно! Стал я пробовать ключи, тихонь¬ ко, как можно тише; попробовал два, а наделал такого шуму, что я даже дышать не мог, так испугался. А в замке они все равно не поворачивались. Я уж и сам не знал, что делаю, дер¬ 156
нул за ручку, а дверь и отворилась! Она и заперта-то не была! Я шмыг туда, снял с фонаря полотенце и... — Ну и что? Что ты увидел, Том? — Гек, я чуть не наступил на руку индейцу Джо! — Быть не может! — Да! Лежит на полу и спит как убитый, раскинув руки и все с тем же пластырем на глазу. — Господи! Что же ты сделал? Он проснулся? — Нет, не. пошевелился даже. Пьян, наверно. Я подхватил полотенце, да бегом. — Ну, я бы и думать забыл про полотенце. — Да, как бы не так! Мне здорово влетит от тети Полли, если я его потеряю. — Слушай, Том, а сундук ты видел? — Гек, я даже глядеть не стал. Сундука я не видел. И креста не видел. Ничего я не видел, кроме бутылки и жестя¬ ной кружки на полу рядом с индейцем Джо; а еще я видел в комнате два бочонка и много бутылок. Так что видишь теперь, почему там нечисто? — Ну, почему? — А виски держат, вот это и значит нечисто! Может, и во всех трактирах Общества трезвости есть такие комнаты, где виски держат, как ты думаешь? — Пожалуй, что так. Ну кто бы мог подумать? А знаешь, Том, сейчас самое подходящее время украсть сундук, если ин¬ деец Джо валяется пьяный! — Да, как же! Попробуй поди! Гек вздрогнул. — Ой нет, тогда не надо. — И я тоже думаю, что не надо. Одна бутылка рядом с ин¬ дейцем Джо — этого мало. Было бы три, тогда другое дело, я бы попробовал. Они долго молчали и думали, и наконец Том сказал: — Слушай, Гек, давай больше не будем пробовать, пока не узнаем наверно, что индеец Джо ушел. Уж очень страшно. А если мы будем стеречь каждую ночь, то, конечно, увидим ко¬ гда-нибудь, как он уходит, и мигом выхватим сундук. — Ну что ж. Я буду стеречь нынче ночью и каждую ночь потом тоже буду стеречь, если ты сделаешь все остальное. — Хорошо, сделаю. Тебе только придется пробежать один квартал по Гупер-стрит и мяукнуть, а если я сплю, то ты брось горсть песку в окно, и я проснусь. — Ладно, так и сделаю! 157
— Ну вот что, Гек, гроза прошла, я иду домой. Часа через два и светать начнет. А ты ступай туда, постереги пока что. — Сказал, что буду стеречь, значит буду. Хоть целый год проторчу на улице. Днем буду спать, а ночью стеречь. — Вот и ладно. А где же ты будешь спать? — На сеновале у Бена Роджерса. Он меня пускает, и дядя Джек тоже — негр, что у них работает. Я таскаю воду, когда ему надо, а он мне дает чего-нибудь поесть, когда попрошу, если найдется лишний кусок. Он очень хороший негр. И меня любит за то, что я не деру нос перед неграми. Иной раз даже обедаю с ним вместе. Только ты никому не говори. Мало ли чего не сделаешь с голоду, когда в другое время и думать про это не за¬ хотел бы. — Ну, если ты мне не понадобишься днем, спи на здоровье. Зря будить не стану. А если ты ночью заметишь что-нибудь та¬ кое, беги прямо ко мне и мяукай. ГЛАВА XXX Первое, что услышал Том в пятницу утром, было радостное известие: семья судьи Тэтчера вчера вернулась в город. И клад, и индеец Джо сразу отошли на второй план, и Бекки заняла первое место в его мыслях. Том побежал к ней, и вместе со своими одноклассниками они наигрались до упаду в «палочку- выручалочку» и в другие игры. День закончился очень удачно и весело. Бекки упросила наконец свою маму устроить завтра долгожданный пикник, и та согласилась. Девочка сияла от ра¬ дости, да и Том радовался не меньше. Приглашения были разо¬ сланы еще до вечера, и все дети в городке, предвкушая удоволь¬ ствие, принялись впопыхах собираться на пикник. От волнения Том не мог уснуть до поздней ночи: он очень надеялся услы¬ шать мяуканье Гека и завтра на пикнике удивить Бекки и ее гостей, показав им клад. Но ему пришлось разочароваться — сигнала в эту ночь не было. В конце концов настало утро, и часам к десяти или один¬ надцати веселая, шумная компания собралась в доме судьи Тэт¬ чера, чтобы оттуда двинуться в путь. В те времена было не при¬ нято, чтобы пожилые люди ездили на пикники и портили детям удовольствие. Считалось, что дети находятся в безопасности под крылышком двух-трех девиц лет восемнадцати и молодых лю¬ дей немножко постарше. Для такого случая наняли старенький пароходик, и скоро веселая толпа повалила по главной улице, 158
таща корзинки с провизией. Сид захворал, и ему пришлось от¬ казаться от этого удовольствия; Мэри осталась дома ухаживать за ним. На прощанье миссис Тэтчер сказала Бекки: — Вы вернетесь, должно быть, очень поздно. Быть может, тебе лучше переночевать у кого-нибудь из девочек, что живут поближе к пристани. — Можно, я останусь ночевать у Сюзи Гарпер? — Очень хорошо. Смотри же, веди себя как следует, будь умницей. Когда они шли по улице, Том сказал Бекки: — Знаешь, Бекки, вот что мы с тобой сделаем. Вместо того чтобы идти к Джо Гарперу, мы поднимемся в гору и пойдем к вдове Дуглас. У нее бывает сливочное мороженое почти каж¬ дый день — да еще какими порциями! Она нам обрадуется, вот увидишь. — Ой, вот будет весело! Бекки задумалась на минутку и сказала: — А как же мама? — Откуда же она узнает? Девочка опять подумала и нерешительно сказала: — По-моему, это нехорошо все-таки... — Ну, чего там «все-таки»! Твоя мама не узнает, так что же тут плохого? Лишь бы с тобой ничего не случилось, больше ей ничего не надо, по-моему, она тебе и сама позволила бы, только ей в голову не пришло. Конечно, позволила бы! Щедрое гостеприимство вдовы Дуглас было соблазнитель¬ ной приманкой, и уговоры Тома скоро оказали свое действие. Было решено не говорить никому, какие у них планы на этот вечер. Вдруг Тому пришло в голову, что Гек может явиться нынче ночью и подать сигнал. Эта мысль чуть не испортила ему будущее удовольствие. И все же он никак не мог пожертвовать весельем у вдовы Дуглас. Да и для чего жертвовать, рассуждал он: если сигнала не было вчера ночью, то с какой стати непре¬ менно сегодня? Весело будет наверняка, а насчет клада еще не¬ известно. И, как всегда у мальчишек, перевесило то, к чему тя¬ нуло сильнее: в этот день он решил больше не думать о сундуке с деньгами. Тремя милями ниже города пароходик замедлил ход у ле¬ систой долины и причалил к берегу. Толпа высыпала на берег, и скоро повсюду в лесу и на крутых склонах раздались крики и смех. Перепробовав все игры, выбившиеся из сил и разгорячен¬ ные шалуны опять сошлись в лагерь, нагуляв завидный аппе¬ тит, и набросились на разные вкусные вещи. После пира они 459
уселись отдыхать и разговаривать в тени раскидистых дубов. Скоро кто-то крикнул: — Кто хочет в пещеру? Оказалось, что хотят все. Достали свечи и сейчас же все пустились наперебой карабкаться в гору. Вход в пещеру был довольно высоко на склоне горы и походил на букву «А». Тяже¬ лая дубовая дверь никогда не запиралась. Внутри была неболь¬ шая пещера, холодная, как погреб, со стенами из прочного из¬ вестняка, которые были возведены самой природой и усеяны каплями влаги, словно холодным потом. Стоять здесь в глубо¬ ком мраке и глядеть на зеленую долину, освещенную солнцем, было так интересно и таинственно. Но скоро первое впечатле¬ ние рассеялось, и опять начались шалости. Как только кто- нибудь зажигал свечу, все остальные набрасывались на него гурьбой; и сколько он ни защищался от нападающих, свечу ско¬ ро вышибали у него из рук или тушили, и тогда снова подни¬ мался веселый крик, смех и возня. Но все на свете когда-нибудь кончается. Мало-помалу шествие, вытянувшись вереницей, на¬ чало спускаться по крутому склону главной галереи, и ряд ко¬ леблющихся огней смутно осветил высокие каменистые стены почти до самых сводов, сходившихся над головой на высоте ше¬ стидесяти футов. Главная галерея была не шире восьми или десяти футов. На каждом шагу по обеим сторонам открывались новые высокие расщелины гораздо уже главной галереи. Пеще¬ ра Мак-Дугала представляла собою настоящий лабиринт изви¬ листых, перекрещивающихся между собой коридоров, которым не было конца. Говорили, что можно было целыми днями и но¬ чами блуждать по запутанной сети расщелин и провалов, не на¬ ходя выхода из пещеры, что можно было спускаться все ниже и ниже, в самую глубь земли, и там встретить все то же — лаби¬ ринт под лабиринтом, и так без конца. Никто не знал всей пе¬ щеры. Это было немыслимое дело. Большинство молодых людей видело только часть пещеры, и обычно никто не заходил даль¬ ше. Том Сойер знал пещеру не лучше других. Вся компания прошла по главной галерее около трех чет¬ вертей мили, а потом отдельные группы и пары стали сворачи¬ вать в боковые коридоры, бегать по мрачным переходам и пу¬ гать друг друга, неожиданно выскакивая на перекрестках. Даже в знакомой всем части пещеры можно было потерять друг друга из виду на целых полчаса. Мало-помалу одна группа за другой, запыхавшись, подбе¬ гала к выходу, все веселые, закапанные с ног до головы свеч¬ ным салом, перепачканные в глине и очень довольные прове- 160
«Приключения Тома Сойера».
денным в пещере днем. И только тут все удивились, что время прошло так незаметно и что скоро стемнеет. Пароходный коло¬ кол звонил уже с полчаса. Однако все были очень довольны, что так романтически завершается день, полный приключений. Ко¬ гда пароходик со своим шумным грузом выплыл на середину реки, никто, кроме капитана, не жалел о потраченном времени. Гек уже стоял на своем посту, когда огни пароходика за¬ мелькали мимо пристани. Он не слышал никакого шума, потому что молодежь присмирела и притихла, как это обычно бывает с людьми, которые очень устали. Сначала Гек удивился, что это за пароход и почему он не останавливается у пристани, потом перестал об этом думать и занялся своим делом. Ночь станови¬ лась все темнее и облачнее. Пробило десять часов, затих шум колес, разбросанные кое-где огоньки стали мигать и гаснуть, на улицах больше не встречалось прохожих. Городок отошел ко сну, оставив маленького сторожа наедине с тишиной и привиде¬ ниями. Пробило одиннадцать часов, и в трактире погасли огни; все погрузилось во мрак. Гек ждал, как ему показалось, ужасно долго, но ничего не случилось. Он начал колебаться. Стоит ли ждать? Да и выйдет ли какой-нибудь толк? Уж не бросить ли все да и не завалиться ли спать? Вдруг он расслышал какой-то шум и сразу насторожился. Дверь, выходившая в переулок, тихо закрылась. Он бросился за угол кирпичного склада. Минутой позже мимо прошли, чуть не задев его, два человека, у одного из них было что-то под мыш¬ кой. Должно быть, сундук! Значит, они собираются переносить клад. Стоит ли звать Тома? Это было бы глупо — они уйдут с сундуком, и поминай как звали. Лучше пойти за ними и вы¬ следить их; авось в темноте они его не заметят. Рассуждая сам с собой, Гек выскользнул из-за угла и, крадучись, как кошка, пошел за бродягами. Он неслышно ступал босыми ногами, дер¬ жась на таком расстоянии, чтобы не упустить их из виду. Они прошли три квартала по улице вдоль реки, а потом свернули налево. Сначала они шли все прямо, а дойдя до тро¬ пинки, ведущей на Кардифскую гору, стали подниматься по ней. Они прошли, не останавливаясь, мимо дома старика валлийца, на склоне горы, и лезли все выше и выше. «Ладно,— подумал Гек,— значит, они хотят зарыть сундук на старой каменолом¬ не». Но бродяги даже не остановились там. Они прошли дальше к вершине. И вдруг, свернув на узкую тропинку между высо¬ кими кустами сумаха, сразу пропали в темноте. Гек прибавил шагу и стал нагонять их, потому что увидеть его они не могли. 6 Марк Твен 161
Сначала он бежал, потом замедлил шаг, боясь, что наткнется на них; прошел еще немного, остановился, прислушался: ни зву¬ ка, слышно было только, как бьется его сердце. Уханье филина донеслось до него с горы — плохая примета. Но шагов не слыш¬ но. Господи, неужели все пропало? Он уже собирался задать стрекача, как вдруг кто-то кашлянул в четырех шагах от него. Сердце у Гека чуть не выскочило, но он пересилил свой страх и замер на месте, весь дрожа, словно его трепали сразу все две¬ надцать лихорадок, а слабость на него напала такая, что он боялся, как бы не свалиться на землю. Теперь он знал, где на¬ ходится: он был около изгороди, окружавшей усадьбу вдовы Дуглас, в пяти шагах от перелаза. «Ладно,— подумал он,— пу¬ скай зарывают здесь; найти будет нетрудно». Послышался очень тихий голос, говорил индеец Джо: — Черт бы ее взял! Может, у нее гости? Свет горит до поздней ночи. — Я ничего не вижу. Теперь говорил тот оборванец, бродяга из старого дома, Сердце Гека сжалось от смертельного холода: так вот кому со¬ бирался мстить индеец Джо! Первой мыслью Гека было убе¬ жать. Но тут он вспомнил, что вдова Дуглас всегда была добра к нему, а эти люди, может, собираются убить ее. Гек пожалел, что у него не хватит храбрости предупредить вдову; он очень хорошо знал, что не отважится на это,— они могли увидеть его и схватить. Все это, и не только это, промелькнуло у него в го¬ лове за короткий миг между словами бродяги и ответом индей¬ ца Джо: — Тебе кусты мешают. Ну, смотри в эту сторону. Теперь видишь, что ли? — Да. Ну, конечно, у нее гости. Брось ты это дело! — Как же бросить, когда я уезжаю отсюда навсегда? Бро¬ сить, когда, может, другого случая больше не будет. Опять-таки говорю тебе, как не раз говорил: мне наплевать на ее деньги, можешь их забрать себе. А вот муж ее ко мне придирался, и не один раз это было; он же меня и посадил как бродягу, когда был судьей. Да это еще не все! Куда там! Он велел меня отсте¬ гать плетью — отстегать на улице перед тюрьмой, как негра! И весь город это видел! Плетью! Понимаешь ты это? Он пере¬ хитрил меня и умер. Ну, зато она мне заплатит! — Не убивай ее! Не надо! — Не убивай? А кто говорит про убийство? Его бы я убил, а ее не собираюсь. Когда хотят отомстить женщине, ее не уби¬ 162
вают — это ни к чему! Ее уродуют, рвут ноздри, обрубают уши, как свинье! — Господи, это уж... — Тебя не спрашивают! Молчи, пока цел! Я ее привяжу к кровати. Если истечет кровью и умрет, я тут ни при чем. Пла¬ кать не стану. А ты, приятель, мне поможешь, для того я тебя и взял, одному мне не управиться. Если будешь отлынивать — убью! Понял? А если придется тебя убить, то уж и ее заодно прихлопну — тогда, по крайней мере, никто не узнает, чья это работа. — Ну что ж, если без этого нельзя, тогда идем. Чем ско¬ рей, тем лучше. Меня всего так и трясет. — Сейчас? А гости? Смотри не вздумай меня выдать, что-то я тебе не верю. Нет, подождем, пока свет погаснет, спешить некуда. Гек понял, что за этим последует молчание, еще более страшное, чем все эти разговоры насчет убийства, и, затаив ды¬ хание, живо шагнул назад; долго балансировал на одной ноге, с опасностью свалиться вправо или влево, и наконец осторожно опустил другую ногу. Потом он сделал еще один шаг назад, так же осторожно и с тем же риском, потом еще один и еще — и вдруг сучок треснул у него под ногой. Он перестал дышать и прислушался. Ни звука — тишина была полная. Гек себя не помнил от радости. Он повернулся между двумя стенами кустов сумаха, осторожно, как поворачивает корабль, и с опаской за¬ шагал прочь, но, выйдя на дорогу у каменоломни, почувствовал себя в безопасности и побежал так, что только пятки засверка¬ ли. Он бежал все быстрее и быстрее под гору, пока не добежал до фермы валлийца. Он так хватил в дверь кулаками, что из окон сейчас же высунулись головы старика и двух его дюжих сыновей. — Что за шум? Кто там стучит? Что надо? — Пустите скорей! Я все расскажу! — А кто ты такой? — Гекльберри Финн! Скорей отоприте! — Вот как, Гекльберри Финн! Не такое это имя, чтобы пе¬ ред ним все двери распахивались настежь! Пустите его все-таки, ребята, послушаем, что там стряслось! — Только, ради бога, никому не говорите, что это я вам ска¬ зал,— были первые слова Гека, после того как его впустили.— Ради бога, а то меня убьют! Ведь вдова меня всегда жалела, и я все расскажу, непременно расскажу, если вы обещаете не вы¬ давать меня. 6* 163
— Ей-богу, тут что-то есть, это он не зря говорит,— вос¬ кликнул старик. — Ну, валяй рассказывай, никто тебя не выдаст, паренек. Через три минуты старик с сыновьями, вооружившись как следует, поднимались в гору и были уже у начала дорожки меж¬ ду кустами сумаха, с ружьями в руках. Гек не пошел за ними дальше. Он спрятался за большим камнем и стал слушать. Дол¬ го тянулось тревожное молчание, а потом вдруг сразу разда¬ лись выстрелы и крики. Гек не стал дожидаться разъяснений. Он выскочил из-за камня и пустился бежать под гору так, что дух захватило. ГЛАВА XXXI В воскресенье утром, как только забрезжила заря, Гек в по¬ темках вскарабкался на гору и тихонько постучался в дверь ста¬ рика валлийца. Все обитатели дома спали, но сон их был тре¬ вожен после волнений прошлой ночи. Из окна его окликнули: — Кто там? Испуганный голос Гека ответил едва слышно: — Пожалуйста, впустите меня! Это я, Гек Финн. — Перед этим именем моя дверь всегда откроется, и ночью и днем. Входи, милый, будь как дома! Такие слова бездомному мальчику приходилось слышать впервые, и никогда в жизни ему не говорили ничего приятнее. Он не мог припомнить, чтобы раньше кто-нибудь приглашал его быть как дома. Дверь быстро отперли, и Гек вошел. Его усадили, а старик со всем своим выводком рослых сыновей стал поспешно оде¬ ваться. — Ну, сынок, надеюсь, ты как следует проголодался, по¬ тому завтрак нам подадут, как только взойдет солнце, с пылу горячий, можешь быть спокоен! А мы с ребятами ждали тебя вчера, думали, что ты у нас заночуешь. — Я уж очень испугался,— сказал Гек,— и убежал. Как пустился бежать, когда пистолеты выстрелили, так и не оста¬ навливался целых три мили. А теперь я пришел потому, что хо¬ телось все-таки узнать, как было дело; и пришел перед рассве¬ том, потому что боялся наткнуться на этих дьяволов, даже если они убиты. — Ах ты бедняга! Видно, ты устал за эту ночь,— вот тебе кровать, ложись, когда позавтракаешь. Нет, они не убиты, вот 164
что жалко. Видишь ли, мы знали, где их искать, с твоих же слов; подкрались на цыпочках и стали шагах в десяти от них; а на дорожке темно, как в погребе. И вдруг захотелось мне чих¬ нуть! Вот незадача! Стараюсь удержаться — и не могу. Ну, ду¬ маю, сейчас чихну,— и чихнул! Я стоял впереди с пистолетом наготове, и только чихнул, эти мошенники зашуршали — и в кусты. А я кричу: «Пали, ребята!», и сам стреляю прямо туда, где шуршит. Ребята мои тоже. Но все-таки они удрали, мерзав¬ цы этакие, а мы гнались за ними через весь лес. Кажется, не задели ни одного. Они оба сделали по выстрелу и тоже мимо. Как только не стало слышно шагов, мы сейчас же бросили по¬ гоню, спустились под гору и разбудили полицейских. Они со¬ брали отряд и пошли в обход по берегу реки, а как только рас¬ светет, шериф со своими людьми обыщет весь лес. Мои ребята тоже пойдут с ними. Хорошо бы знать, каковы эти мошенники с виду, это бы нам очень помогло. Да ведь ты их, верно, не рас¬ смотрел в темноте? — Нет, я их увидел еще в городе и пошел за ними. — Вот это отлично! Так опиши их нам, опиши, мой мальчик! — Один — это глухонемой испанец, которого видели в го¬ роде раза два, а другой — бродяга, весь в лохмотьях, страшная такая рожа. — Довольно, милый, этих мы знаем! Я сам на них как-то наткнулся в лесу за домом вдовы Дуглас, и они от меня удрали. Ну, ступайте, ребята, да расскажите все это шерифу, а позавтра¬ каете как-нибудь в другой раз! Сыновья валлийца тут же ушли. Гек вскочил и побежал за ними к двери. — Ох, ради бога, не говорите никому, что это я их выдал! Ради бога! — Ну, ладно, Гек, если ты так хочешь, но ведь это только делает тебе честь. — Ох, нет, нет! Ради бога, не надо! Когда молодые люди вышли, старик валлиец сказал: — Они никому не скажут, и я тоже. А почему ты не хо¬ чешь, чтобы другие знали? Гек не пожелал объяснять, сказал только, что про одного из этих бродяг он и так уж много знает и не хочет ни за что на свете, чтобы бродяга про это узнал, а то он его убьет, непре¬ менно убьет. Старик еще раз пообещал молчать и спросил: 165
— А все-таки почему ты за ними пошел? Они показались тебе подозрительными, да? Гек помолчал, стараясь придумать самый уклончивый от¬ вет. Потом начал: — Как вам сказать, я ведь и сам тоже вроде бродяги,— так, по крайней мере, все считают, и я не обижаюсь; иной раз бывает, что из-за этого по ночам не сплю, все думаю, как бы мне начать жить по-другому. Вот и прошлой ночью так же было. Мне что-то не спалось, и я пошел бродить по улицам в полночь, и все думал да думал, а когда дошел до старого кирпичного склада рядом с трактиром Общества трезвости, то постоял, при¬ слонившись к стенке, чтобы подумать как следует. А тут как раз идут эти двое, совсем близко, и несут что-то под мышкой. «Наверно, думаю, краденое». Один из них курил, а другой по¬ просил огоньку; они остановились прямо передо мной, сигары осветили их лица, и тогда я сразу узнал, что высокий — это глу¬ хонемой испанец с пластырем на глазу и седыми бакенбарда¬ ми, а другой — тот самый оборванец в лохмотьях. — Что же, ты и лохмотья рассмотрел при свете сигары? Гек сбился на минуту. Потом продолжал: — Уж не знаю, право, как-то все-таки рассмотрел. — Потом они пошли дальше, и ты за ними? — Да, и я за ними. Правильно. Хотелось поглядеть, что они затевают,— уж очень по-воровски они прошмыгнули. Я до¬ шел за ними до забора вдовы, притаился в темноте и слышал, как оборванец заступался за вдову, а испанец клялся, что из¬ уродует ее,— я же вам рассказывал... — Как? Глухонемой все это говорил? Гек опять сделал страшный промах. Уж как он старался, чтобы старик не угадал, кто такой этот испанец, и все-таки язык подвел его, несмотря на все старания. Он попробовал вывер¬ нуться, но старик не спускал с него глаз, и Гек завирался все хуже и хуже. Наконец старик сказал: — Ты меня не бойся, милый. Я тебе ничего плохого не сделаю. Наоборот, заступлюсь за тебя, да, заступлюсь. Этот ис¬ панец вовсе не глухонемой, ты сам же проговорился нечаянно, теперь уж этого не исправить. Ты что-то знаешь про этого ис¬ панца и хочешь это скрыть. Напрасно ты мне не доверяешь. Скажи, в чем дело, я тебя не выдам. Гек с минуту смотрел в честные глаза старика, потом на¬ гнулся к нему и прошептал на ухо: — Никакой это не испанец — это индеец Джо! 166
Валлиец так и подскочил на стуле. Помолчав с минуту, он сказал: — Ну, теперь все ясно. Когда ты рассказывал про вырван¬ ные ноздри и обрубленные уши, я уже решил, что это ты при¬ бавил для красного словца, потому что белые так не мстят. Ну, а индеец — это совсем другое дело! За завтраком, продолжая разговор, старик рассказал меж¬ ду прочим, что, перед тем как улечься в постель, он взял фо¬ нарь и вместе с сыновьями пошел осматривать изгородь, нет ли на ней крови или где-нибудь на земле поблизости. Крови они не нашли, зато подобрали большой узел с... — С чем? Если бы слова были молнией, то и тогда они не могли бы сорваться быстрее с побелевших уст Гека. Он широко раскрыл глаза и почти не дышал в ожидании ответа. Валлиец изумился и тоже уставился на него; смотрел три секунды, пять секунд, десять, потом ответил: — С воровским инструментом. Да что с тобой такое? Гек откинулся на спинку стула, едва дыша, но чувствуя глубокую, невыразимую радость. Валлиец посмотрел на него внимательно и с любопытством, потом сказал: — Да, с воровским инструментом. Тебе, кажется, от этого легче стало? Чего ты так встревожился? Что, по-твоему, мы должны были найти? Гек был прижат к стенке. Вопросительный взгляд так и бу¬ равил его. Он бы отдал все на свете, лишь бы нашлось из чего состряпать подходящий ответ. Ничего не приходило в голову. Вопросительный взгляд буравил все глубже и глубже. На язык лезла сущая бессмыслица. Обдумывать было некогда, и он ска¬ зал наобум, едва слышно: — Может, учебники для воскресной школы? Бедный Гек расстроился и не мог даже улыбнуться, зато старик захохотал громко и весело, так что вся его крупная фи¬ гура сотрясалась с головы до пят, и наконец сказал, что такой здоровый смех не хуже денег в кармане, потому доктору придется меньше платить. Потом прибавил: — Ах ты бедняга, сразу побледнел и осунулся. Видать, что нездоров,— нечего и удивляться, что мозги у тебя набекрень. Ну, да авось обойдется. Отдохнешь, выспишься, и все, я думаю, как рукой снимет. Геку было досадно, что он вел себя, как дурак, и выказал такое подозрительное волнение, потому что, еще у изгороди под¬ слушав разговор, он перестал надеяться, что в узле был клад.
Но все-таки он только так подумал, а наверняка не знал,— вот почему упоминание о захваченном узле взволновало его. Но в об¬ щем он был даже рад этому пустяковому случаю: теперь, когда он узнал наверное, что узел не тот, ему стало легче, и душа его совершенно успокоилась. Как будто все сошлось как нельзя луч¬ ше: клад, должно быть, все лежит в номере втором, бродяг нынче же схватят и засадят в тюрьму, и они с Томом в этот же вечер пойдут и возьмут золото без всяких препятствий и хло¬ пот, ничего не опасаясь. Не успели они управиться с завтраком, как в дверь посту¬ чались. Гек вскочил и побежал прятаться, не желая, чтобы дру¬ гие знали, что он имеет какое-то отношение к событиям прошлой ночи. Валлиец открыл дверь нескольким дамам и джентльменам, между прочим, и вдове Дуглас, и увидел, что в гору поднимают¬ ся кучки горожан — поглазеть на место происшествия. Значит, новость уже облетела весь город. Валлийцу пришлось рассказать посетителям обо всем, что случилось ночью. Вдова горячо бла¬ годарила его за то, что он спас ей жизнь. — Ни слова об этом, сударыня. Есть еще один человек, ко¬ торому вы, быть может, обязаны больше, чем мне и моим ре¬ бятам, но он не хочет называть себя. Если бы не он, нас бы вообще там не было. Конечно, это вызвало такое любопытство, что о самом про¬ исшествии чуть не забыли, но валлиец только раздразнил любо¬ пытство своих гостей, а через них и весь город, отказавшись рас¬ статься со своей тайной. После того как гости узнали остальные подробности, вдова сказала: — Я уснула, читая в постели, и ничего не слышала. По¬ чему же вы не пришли и не разбудили меня? — Решили, что не стоит. Бродяги вряд ли собирались вер¬ нуться,— без инструмента у них все равно ничего не вышло бы; так зачем же было вас будить и пугать до полусмерти? Мои три негра сторожили ваш дом до самого утра. Они только что вернулись. Пришли еще посетители, и валлиец часа два рассказывал и пересказывал всю историю с самого начала. В воскресной школе не было занятий по случаю каникул, зато все горожане собрались в церковь спозаранку. Событие, переполошившее город, обсуждалось со всех сторон. Говорили, что и следа преступников не удалось еще обнаружить. После проповеди жена судьи Тэтчера догнала миссис Гарпер, которая шла вместе с толпой к выходу, и заговорила с ней: 168
— Неужели моя Бекки проспит целый день? Я так и ду¬ мала, что она устанет до полусмерти. — Ваша Бекки? — Да. Разве она не у вас ночевала? — Нет, что вы! Миссис Тэтчер побледнела и опустилась на скамью как раз в ту минуту, когда тетя Полли, оживленно разговаривая с при¬ ятельницей, проходила мимо. Тетя Полли сказала: — Доброе утро, миссис Тэтчер! Доброе утро, миссис Гар¬ пер! А у меня мальчишка пропал куда-то. Я думаю, он вчера остался ночевать у кого-нибудь из вас, а теперь боится идти в церковь. Надо будет задать ему хорошенько. Миссис Тэтчер побледнела еще больше и чуть заметно по¬ качала головой. — Он не ночевал у нас,— сказала миссис Гарпер, начиная беспокоиться. По лицу теги Полли было видно, как она встревожилась. — Джо Гарпер, видел ты моего Тома нынче утром? — Нет, не видал. — А когда ты его видел в последний раз? Он попытался вспомнить, но наверное сказать не мог. Прихожане остановились на полдороге к выходу. В толпе на¬ чали перешептываться, все забеспокоились. Стали расспраши¬ вать детей и молодых учителей тоже. Никто из них не заметил, были ли Том и Бекки на пароходе, когда возвращались в город. Уже стемнело, и никому в голову не пришло спросить, все ли налицо. Наконец один из молодых людей выразил опасение, не остались ли они в пещере. Миссис Тэтчер упала в обморок. Тетя Полли плакала, ло¬ мая руки. Тревожная весть переходила из уст в уста, от толпы к толпе, из улицы в улицу, и через пять минут колокола неис¬ тово звонили и весь город был на ногах. Случай на Кардиф¬ ской горе теперь казался совсем неважным, о громилах все забыли. Седлали лошадей, садились в лодки, пароход разводил пары — и не прошло и получаса, как двести человек двигались к пещере по большой дороге и по реке. На весь долгий день городишко опустел и словно вымер. Женщины навещали тетю Полли и миссис Тэтчер, стараясь их утешить. Они плакали вместе с ними, и это было гораздо луч¬ ше слов. Всю томительную ночь город ждал известий, но когда забрезжило утро, то получено было всего несколько слов: «Пришлите еще свечей и провизии». Миссис Тэтчер чуть не 169
сошла с ума, и тетя Полли тоже. Судья Тэтчер посылал из пе¬ щеры бодрые и полные надежды записки, но они никого не радовали. Старик валлиец вернулся домой к рассвету, еле держась на ногах, весь закапанный свечным салом и измазанный в гли¬ не. Гек, весь в жару, все еще лежал в постели, куда его уло¬ жили с вечера. Все доктора были в пещере, и ухаживать за больным пришла вдова Дуглас. Она сказала, что сделает для него все, что может, потому что, каков бы он ни был, хорош или плох, или ни то ни се, он все-таки божье дитя,—не бро¬ сать же его без присмотра. Валлиец заметил, что у Гека есть и хорошие черты, а вдова сказала: — И не сомневайтесь. На нем печать господня. Бог не забывает никого. Никогда. Он отмечает каждое творение, вы¬ ходящее из его рук. Еще до полудня отдельные группы измученных людей на¬ чали стекаться в городок, но те, у кого остались силы, продол¬ жали поиски. Только и узнали нового, что обысканы самые отдаленные углы пещеры, куда раньше не заходил никто; что будут искать и дальше, не пропуская ни одного угла, ни одной расщелины; что в лабиринте коридоров там и сям мелькают вдалеке огни и по темным переходам то и дело перекатывает¬ ся эхо доносящихся издалека криков и пистолетных выстрелов. В одном месте, далеко от тех галерей, куда обычно загляды¬ вали туристы, нашли на скале имена «Бекки и Том», выведен¬ ные копотью, а неподалеку подобрали ленточку, закапанную свечным салом. Миссис Тэтчер узнала ленточку и заплакала над ней. Она сказала, что это последняя память о ее бедной девочке и что ничем другим она не дорожит так, как этой лен¬ той, которая была на живой Бекки до самой последней мину¬ ты, перед тем как девочка умерла такой ужасной смертью. Не¬ которые рассказывали, что иногда в пещере мелькала вдалеке светлая точка, человек двадцать с радостными криками броса¬ лись туда по гулким переходам, но за этим следовало горькое разочарование: оказывалось, что это кто-нибудь из своих. Так прошло три дня и три ночи, полные страха; тоскли¬ вые часы тянулись за часами, и наконец весь городок впал в безнадежное отчаяние. У всех опустились руки. Когда случай¬ но обнаружилось, что в трактире Общества трезвости продают из-под полы виски, то это почти никого в городе не взволно¬ вало, хотя само по себе событие было потрясающее. Очнувшись от лихорадки, Гек слабым голосом завел разговор о трактирах и между прочим спросил, смутно опасаясь самого худшего, не 170
нашли ли чего-нибудь в трактире Общества трезвости, пока он болел. — Да, нашли,— ответила вдова. Гек подскочил на постели, широко раскрыв глаза: — Что? Что нашли? — Виски, и теперь трактир закрыли. Ложись, милый, как ты меня напугал! — Скажите мне только одно, только одно, пожалуйста! Кто нашел — Том Сойер? Вдова залилась слезами. — Тише, милый, тише! Ты же знаешь, что тебе нельзя разговаривать! Ты очень, очень болен! «Так, значит, не нашли ничего, кроме виски. Небось, если б нашли золото, подняли бы шум на весь город. Выходит, что клад пропал, пропал навсегда! О чем же она все-таки плачет? Интересно, с чего бы ей плакать?» Эти мысли смутно бродили в голове Гека, и, устав думать, он заснул. Вдова сказала себе: «Ну, вот он и уснул, бедный. «Том Сойер нашел!» Хоро¬ шо, если бы кто-нибудь нашел Тома Сойера! Ах, уж немного осталось таких, кто еще надеется его найти и у кого хватает сил искать дальше!» ГЛАВА XXXII Теперь вернемся к Тому и Бекки и посмотрим, что они делали на пикнике. Они шли вместе со всей компанией по темным коридорам, осматривая уже знакомые чудеса пещеры, чудеса, носившие очень пышные названия: «Гостиная», «Со¬ бор», «Дворец Аладдина» и т. д. Скоро началась веселая игра в прятки, и Том с Бекки тоже увлеклись ею и играли до тех пор, пока не устали немножко. Тогда они спустились по изви¬ листой галерее, держа свечи над головой и разбирая путаный узор имен, чисел, адресов и девизов, которые были выведены копотью на каменистых стенах. Так они шли все дальше и дальше и за разговором не заметили, что находятся уже в той части пещеры, где на стенах нет никаких надписей. Они тоже вывели свои имена копотью на выступе стены и двинулись дальше. Скоро им попалось такое место, где маленький ручеек, падая со скалы, мало-помалу осаждал известь и в течение сто¬ летий образовал целую кружевную Ниагару из блестящего и прочного камня. Том протиснулся туда своим худеньким телом и осветил водопад, чтобы доставить Бекки удовольствие. За 171
водопадом он нашел крутую естественную лестницу в узком проходе между двумя стенами, и им сразу овладела страсть к открытиям. Он позвал Бекки, и, сделав копотью знак, чтобы не заблудиться, они отправились на разведку. Они долго шли по этому коридору, поворачивая то вправо, то влево, и, заби¬ раясь все глубже и глубже под землю в тайники пещеры, сде¬ лали еще одну пометку, свернули в сторону, в поисках нового и невиданного, о чем можно было бы рассказать наверху. В од¬ ном месте они набрели на обширную пещеру, где с потолка свисало много сталактитов, длинных и толстых, как человече¬ ская нога; Том и Бекки обошли ее кругом, восторгаясь и ахая, и вышли по одному из множества боковых коридоров. По это¬ му коридору они скоро пришли к прелестному роднику, выло¬ женному сверкающими, словно иней, кристаллами; этот родник находился посреди пещеры, стены которой поддерживало мно¬ жество фантастических колонн, образовавшихся из сталакти¬ тов и сталагмитов, слившихся от постоянного падения воды в течение столетий. Под сводами пещеры, сцепившись клубками, висели летучие мыши, по тысяче в каждом клубке; потрево¬ женные светом, сотни мышей слетели вниз и с писком стали яростно бросаться на свечи. Том знал повадки летучих мышей и понимал, как они могут быть опасны. Он схватил Бекки за руку и потащил ее в первый попавшийся коридор; это было как раз вовремя, потому что летучая мышь загасила крылом свечу Бекки в ту минуту, как она выбегала из пещеры. Лету¬ чие мыши гнались за детьми довольно долго, но беглецы то и дело сворачивали в новые коридоры, попадавшиеся им навстре¬ чу, и наконец избавились от этих опасных тварей. Вскоре Том нашел подземное озеро, которое, тускло поблескивая, уходило куда-то вдаль, так что его очертания терялись во мгле. Ему захотелось исследовать берега озера, но он решил, что сначала лучше будет посидеть и отдохнуть немножко. Тут в первый раз гнетущее безмолвие пещеры наложило на них свою холод¬ ную руку. — А я сначала и не заметила, но, кажется, мы уж очень давно не слышим ничьих голосов. — Подумай сама, Бекки, ведь мы очень глубоко под ними,— да еще, может быть, гораздо дальше к северу, или к югу, или к востоку, или куда бы то ни было. Отсюда мы и не можем их слышать. Бекки забеспокоилась. — А долго мы пробыли тут внизу, Том? Не лучше ли нам вернуться? 172
— Да, конечно, лучше вернуться. Пожалуй, это будет лучше. — А ты найдешь дорогу, Том? Тут все так запутано, я ничего не помню. — Дорогу-то я нашел бы, если б не летучие мыши. Как бы они не потушили нам обе свечки, тогда просто беда. Давай пой¬ дем какой-нибудь другой дорогой, лишь бы не мимо них. — Хорошо. Может быть, мы все-таки не заблудимся. Как страшно! — И девочка вздрогнула, представив себе такую воз¬ можность. Они свернули в какой-то коридор и долго шли по нему молча, заглядывая в каждый встречный переход, в надежде — не покажется ли он знакомым; но все здесь было чужое. Каж¬ дый раз, как Том начинал осматривать новый ход, Бекки не сводила с него глаз, ища утешения, и он говорил весело: — Ничего, все в порядке. Это еще не тот, но скоро мы дойдем и до него! Но с каждой новой неудачей Том все больше и больше падал духом и скоро начал повертывать куда попало, наудачу, в бессмысленной надежде найти ту галерею, которая была им нужна. Он по-прежнему твердил, что все в порядке, но страх свинцовой тяжестью лег ему на сердце, и его голос звучал так, как будто говорил: «Все пропало». Бекки прижалась к Тому в смертельном страхе, изо всех сил стараясь удержать слезы, но они так и текли. Наконец она сказала: — Пускай там летучие мыши, все-таки вернемся той до¬ рогой! А так мы только хуже собьемся. Том остановился. — Прислушайся! — сказал он. Глубокая тишина, такая мертвая тишина, что слышно было даже, как они дышат. Том крикнул. Эхо откликнулось, прокатилось по пустым коридорам и, замирая в отдалении, пе¬ решло в тихий гул, похожий на чей-то насмешливый хохот. — Ой, перестань, Том, уж очень страшно,— сказала Бекки. — Хоть и страшно, а надо кричать, Бекки. Может, они нас услышат.— И он опять крикнул. Это «может» было еще страшней, чем призрачный хохот: оно говорило о том, что всякая надежда потеряна. Дети долго стояли, прислушиваясь, но никто им не ответил. После этого Том сразу повернул назад и прибавил шагу. Прошло очень немного времени, и по его нерешительной походке Бекки по¬ няла, что с ним случилась другая беда: он не мог найти до¬ роги обратно! 173
— Ах, Том, почему ты не делал пометок! — Бекки, я свалял дурака! Такого дурака! Я и не поду¬ мал, что нам, может быть, придется вернуться. Нет, не могу найти дорогу. Совсем запутался. — Том, Том, мы заблудились! Мы заблудились! Нам нико¬ гда не выбраться из этой страшной пещеры! Ах, и зачем мы только отбились от других! Она села на землю и так горько заплакала, что Том испу¬ гался, как бы она не умерла или не сошла с ума. Он сел рядом с ней и обнял ее; она спрятала лицо у него на груди, при¬ жалась к нему, изливая свои страхи и бесполезные сожале¬ ния, а дальнее эхо обращало ее слова в насмешливый хохот. Том уговаривал ее собраться с силами и не терять надежды, а она отвечала, что не может. Он стал упрекать и бранить себя за то, что довел ее до такой беды, и это помогло. Она сказала, что попробует собраться с силами, встанет и пойдет за ним, куда угодно, лишь бы он перестал себя упрекать. Он виноват не больше, чем она. И они опять пошли дальше — куда глаза глядят, просто наудачу. Им больше ничего не оставалось делать, как только идти, идти не останавливаясь. Надежда снова ожила в них на короткое время — не потому, что было на что надеяться, но потому, что надежде свойственно оживать, пока человек еще молод и не привык к неудачам. Скоро Том взял у Бекки свечу и загасил ее. Такая бе¬ режливость значила очень много. Никаких объяснений не понадобилось. Бекки и так поняла, что это значит, и опять упала духом. Она знала, что у Тома в кармане есть еще целая свеча и три или четыре огарка, и все-таки нужно было беречь их. Скоро дала себя знать усталость; дети не хотели ей под¬ даваться: им было страшно даже подумать, как это они будут сидеть, когда надо дорожить каждой минутой; двигаться хоть куда-нибудь все-таки было лучше и могло привести к спасе¬ нию, а сидеть — значило призывать к себе смерть и ускорять ее приход. Наконец слабенькие ножки Бекки отказались ей служить. Она села отдыхать. Том сел рядом с ней, и они стали вспоми¬ нать своих родных, друзей, удобные постели, а главное — свет! Бекки заплакала, и Том старался придумать что-нибудь ей в утешенье,— но он столько раз повторял все это, что его слова уже не действовали и были похожи на насмешку. Бекки так 174
измучилась, что задремала и уснула. Том был и этому рад. Он сидел, глядя на ее осунувшееся личико, и видел, как от весе¬ лых снов оно становится спокойным, таким, как всегда. Скоро на ее губах заиграла улыбка. Мирное выражение ее лица не¬ множко успокоило самого Тома и помогло ему собраться с ду¬ хом — он стал думать о прошлом и весь ушел в смутные воспоминания. Он долго сидел, глубоко задумавшись, как вдруг Бекки проснулась с тихим веселым смехом, но он тут же за¬ мер у нее на губах и сменился жалобным стоном. — Как это я могла уснуть! Мне хотелось бы никогда, ни¬ когда не просыпаться! Нет, нет! Я больше не буду, Том! Не смотри на меня так! Я больше не буду так говорить! — Я рад, что тебе удалось уснуть, Бекки; теперь ты от¬ дохнула, и мы с тобой найдем дорогу к выходу. — Попробуем, Том. Только я видела во сне такую пре¬ красную страну. Мне кажется, мы скоро там будем. — Может, будем, а может, и нет. Развеселись, Бекки, и пойдем искать выход. Они встали и пошли дальше, взявшись за руки и уже ни на что не надеясь. Они попробовали сообразить, сколько вре¬ мени находятся в пещере,— им казалось, что целые недели. Однако этого не могло быть, потому что свечи у них еще не вышли. Прошло много времени — сколько именно, они не зна¬ ли,— и Том сказал, что надо идти потихоньку и прислушивать¬ ся, не капает ли где вода,— им надо найти источник. Скоро они нашли источник, и Том сказал, что пора опять отдыхать. Оба они смертельно устали, однако Бекки сказала, что может пройти еще немножко дальше. Ее удивило, что Том на это не согласился. Она не понимала почему. Они сели, и Том гли¬ ной прилепил свечу к стене. Оба они задумались и долго мол¬ чали. Потом Бекки заговорила: — Том, мне очень хочется есть! Том достал что-то из кармана. — Помнишь? — спросил он. Бекки улыбнулась через силу. — Это наш свадебный пирог, Том. — Да, жалко, что он не с колесо величиной, ведь больше у нас ничего нет. — Я спрятала его на пикнике, чтобы потом положить под подушку, как делают большие со свадебным пирогом, fio для нас это будет... Она так и не договорила. Том разделил кусок пополам, и Бекки с удовольствием съела свою долю, а Том только от¬ 175
щипнул от своей. Холодной воды было сколько угодно — на¬ шлось, чем запить еду. Через некоторое время Бекки предложила идти дальше. Том помолчал с минуту, потом сказал: — Бекки, ты можешь выслушать то, что я тебе скажу? Бекки побледнела, но сказала, что может. — Вот что, Бекки, нам надо остаться здесь, где есть вода для питья. Этот огарок у нас последний. Бекки дала волю слезам. Том утешал ее, как умел, но это плохо помогало. Наконец Бекки сказала: — Том! — Что ты, Бекки? — Нас хватятся и будут искать! — Да, конечно. Непременно будут. — Может быть, они уже ищут нас, Том! — Да, пожалуй, уже ищут. Хорошо бы, если так. — Когда они хватятся нас, Том? — Когда вернутся на пароход, я думаю. — Том, тогда будет уже темно. Разве они заметят, что нас нет? — Не знаю. Во всяком случае, твоя мама хватится тебя, как только все вернутся домой. По испуганному лицу Бекки Том понял, что сделал про¬ мах. Бекки не ждали домой в этот вечер. Дети примолкли и задумались. Через минуту Бекки снова разрыдалась, и Том по¬ нял, что ей пришла в голову та же мысль, что и ему: пройдет все воскресное утро, прежде чем миссис Тэтчер узнает, что Бекки не ночевала у миссис Гарпер. Дети не сводили глаз с крохотного огарка, следя, как он медленно и безжалостно таял, как осталось, наконец, только полдюйма фитиля; как слабый огонек то вспыхивал, то угасал, пуская тоненькую струйку дыма, помедлил секунду на верхуш¬ ке, а потом воцарилась непроглядная тьма. Сколько прошло времени, прежде чем Бекки заметила, что плачет в объятиях Тома, ни один из них не мог бы сказать. Оба знали только, что очень долго пробыли в сонном оцепене¬ нии, а потом снова очнулись, чувствуя себя несчастными. Том сказал, что сейчас, должно быть, уже воскресенье, а может быть, и понедельник. Он старался вовлечь Бекки в разговор, но она была слишком подавлена горем и ни на что больше не надеялась. Том сказал, что теперь их, надо полагать, давным- давно хватились и начали искать. Он будет кричать, и, может быть, кто-нибудь придет на крик. Однако в темноте отдален¬ 176
ное эхо звучало так страшно, что Том крикнул один раз и за¬ молчал. Часы проходили за часами, и скоро голод снова начал тер¬ зать пленников. У Тома оставался кусочек от его доли пирога; они разделили его и съели. Но стали еще голоднее — этот кро¬ хотный кусочек только раздразнил аппетит. Вдруг Том сказал: — Ш-ш! Ты слышала? Оба прислушались, затаив дыхание. Они уловили какой-то звук, похожий на слабый, отдаленный крик. Том сейчас же отозвался и, схватив Бекки за руку, ощупью пустился по ко¬ ридору туда, откуда слышался крик. Немного погодя он опять прислушался; опять раздался тот же крик, как будто немного ближе. — Это они! — сказал Том.— Они идут! Скорей, Бекки, те¬ перь все будет хорошо! Дети чуть с ума не сошли от радости. Однако спешить было нельзя, потому что на каждом шагу попадались ямы и надо было остерегаться. Скоро они дошли до такой ямы, что им пришлось остановиться. Быть может, в ней было три фута глубины, а быть может, и все сто,— во всяком случае, обойти ее было нельзя. Том лег на живот и перегнулся вниз, насколь¬ ко мог. Дна он не достал. Надо было оставаться здесь и ждать, пока за ними придут. Они прислушались. Отдаленные крики уходили как будто все дальше и дальше. Минута-другая, и они совсем смолкли. Просто сердце разрывалось от тоски! Том кричал, пока не охрип, но это было бесполезно. Он уговаривал и обнадеживал Бекки, но прошел целый век тревожного ожи¬ дания, а криков больше не было слышно. Дети ощупью нашли дорогу к источнику. Время тяну¬ лось без конца; они опять уснули и проснулись голодные, удрученные горем. Том подумал, что теперь, наверно, уже вторник. Вдруг его словно осенило. Поблизости было несколько бо¬ ковых коридоров. Не лучше ли пойти на разведку, чем изны¬ вать столько времени от безделья и тоски? Он достал из кар¬ мана бечевку от змея, привязал ее к выступу скалы, и они с Бекки тронулись в путь. Том шел впереди, продвигаясь ощупью и разматывая веревку. Через двадцать шагов коридор кончал¬ ся обрывом. Том стал на колени, протянул руку вниз, по¬ том насколько мог дальше за угол и только хотел протянуть ее еще немножко дальше вправо, как из-за скалы, всего шагах в двадцати, показалась чья-то рука со свечой! Том радостно 177
закричал — как вдруг за этой рукой показалась и вся фигу¬ ра... индейца Джо! Том остолбенел; он не мог двинуться с ме¬ ста. В следующую минуту он, к своему великому облегчению, увидел, что «испанец» бросился бежать и скрылся из виду. Том удивился, что индеец Джо не узнал его голоса и не убил его за показания в суде. Должно быть, эхо изменило его голос. Конечно, так оно и есть, рассудил он. От страха он совсем ослаб и сказал себе, что, если у него хватит силы дотащиться обратно до источника, он никуда больше не двинется, чтобы опять не наткнуться на индейца Джо. Он скрыл от Бекки, что видел индейца, и сказал ей, что крикнул «на всякий случай». Но голод и беда оказались в конце концов сильнее страха. После долгого утомительного ожидания у источника они снова уснули, и настроение у них изменилось. Дети проснулись отто¬ го, что их мучил голод. Тому показалось, что наступила уже среда, а может быть, четверг или даже пятница, или даже суббота, и что их перестали искать. Он решил осмотреть еще один коридор. Он чувствовал, что не побоится теперь ни ин¬ дейца Джо, ни других опасностей. Но Бекки очень ослабла. Тоска и уныние овладели девочкой, и ее ничем нельзя было расшевелить. Она говорила, что останется здесь и умрет,— ждать теперь уже недолго. Она позволила Тому идти с бечев¬ кой осматривать коридоры, если он хочет; только просила по¬ чаще возвращаться и говорить с ней и, кроме того, заставила Тома обещать ей, что, когда настанет самое страшное, он не отойдет от нее ни на минуту и будет держать ее за руку до самого конца. Том поцеловал Бекки, чувствуя, что клубок подкатывает у него к горлу, и уверил ее, будто надеется найти выход из пещеры и встретить тех, кто их ищет. Потом он взял бечевку в руку и пополз на четвереньках по одному из коридоров, едва живой от голода, с тоской предчувствуя близкую гибель. ГЛАВА ХХХШ Наступил вторник, и день уже сменился сумерками. Горо¬ док Сент-Питерсберг все еще оплакивал пропавших детей. Они так и не нашлись. За них молились в церкви всем обществом, многие и дома воссылали горячие молитвы, вкладывая в них всю душу, но до сих пор из пещеры не было вестей. Многие из горожан бросили поиски и вернулись к своим обычным де¬ 178
лам, говоря, что детей, видно, уж не найти. Миссис Тэтчер была очень больна и почти все время бредила. Говорили, что сердце разрывается слушать, как она зовет свою девочку, под¬ нимает голову с подушки и подолгу прислушивается, а потом опускает ее со стоном. Тетя Полли впала в глубокую тоску, и ее седеющие волосы совсем побелели. Во вторник вечером го¬ родок отошел ко сну, горюя и ни на что не надеясь. Вдруг среди ночи поднялся неистовый перезвон колоко¬ лов, и в одну минуту улицы переполнились ликующими полу¬ одетыми людьми, которые вопили: «Выходите! Выходите! Они нашлись! Они нашлись!» Звонили в колокола, били в сковород¬ ки, трубили в рожки, и весь город толпою повалил к реке, на¬ встречу Тому и Бекки, которых горожане везли в открытой коляске; их окружили и торжественно проводили домой по главной улице с неумолкающими криками «ура». Городок осветился огнями; никто больше не ложился спать; это была самая торжественная ночь в жизни горожан. В первые полчаса они один за другим входили в дом судьи Тэтчера, крепко обнимали спасенных и целовали их, пожимали руки миссис Тэтчер, пытались что-то сказать, но не могли — и уходили, роняя по дороге слезы. Тетя Полли была совершенно счастлива, и миссис Тэтчер почти так же. Ей недоставало только одного: чтобы гонец, посланный в пещеру, сообщил эту радостную новость ее мужу. Том лежал на диване, окруженный внимательными слушателя¬ ми, и рассказывал им о своих удивительных приключениях, безбожно прикрашивая их самыми невероятными выдумками. Наконец он рассказал, как оставил Бекки и ушел отыскивать выход; как он прошел две галереи, насколько у него хватило бечевки; как он свернул в третью, натягивая бечевку до отка¬ за, и хотел уже повернуть обратно, как далеко впереди блес¬ нуло что-то похожее на дневной свет; он бросил бечевку и стал пробираться туда ползком, просунув голову и плечи наружу, и увидел, что широкая Миссисипи катит перед ним свои вол¬ ны! А если бы в это время была ночь, он не увидел бы этого проблеска дневного света и не пошел бы дальше по коридору. Он рассказал, как вернулся к Бекки и сообщил ей радостную новость, а она попросила, чтобы он не мучил ее такими пу¬ стяками, потому что у нее нет больше сил и она скоро умрет, и даже хочет умереть. Он рассказал, как уговаривал и убеж¬ дал ее и как она чуть не умерла от радости, добравшись до того места, откуда было видно голубое пятнышко света; как он выбрался из дыры и помог выбраться Бекки; как они си¬ 179
дели на берегу и плакали от радости; как мимо проезжали ка¬ кие-то люди в челноке и Том окликнул их и сказал, что они только что из пещеры и умирают с голоду. Ему сначала не поверили, сказали, что «пещера находится пятью милями выше по реке», а потом взяли их в лодку, причалили к какому-то дому, накормили их ужином, уложили отдыхать часа на два — на три, а после наступления темноты отвезли домой. Перед рассветом судью Тэтчера с горсточкой его помощ¬ ников разыскали в пещере по бечевке, которая тянулась за ними, и сообщили им радостную новость. Оказалось, что три дня и три ночи скитаний и голода в пещере не прошли для Тома и Бекки даром. Они пролежали в постели всю среду и четверг, чувствуя себя ужасно усталы¬ ми и разбитыми. Том встал ненадолго в четверг, побывал в пятницу в городе, а к субботе был уже почти совсем здоров. Зато Бекки не выходила из комнаты до воскресенья и выгля¬ дела так, как будто перенесла тяжелую болезнь. Том, узнав о болезни Гека, зашел навестить его в пятни¬ цу, но в спальню его не пустили; в субботу и в воскресенье он тоже не мог к нему попасть. После этого его стали пускать к Геку каждый день, но предупредили, чтобы он не рассказывал о своих приключениях и ничем не волновал Гека. Вдова Ду¬ глас сама оставалась в комнате, следя за тем, чтобы Том не проговорился. Дома он узнал о событии на Кардифской горе, а также о том, что тело «оборванца» в конце концов выловили из реки около перевоза: должно быть, он утонул, спасаясь бег¬ ством. Недели через две после выхода из пещеры Том пошел по¬ видаться с Геком, который теперь набрался сил и мог выслу¬ шать волнующие новости, а Том думал, что его новости будут интересны Геку. По дороге он зашел к судье Тэтчеру навестить Бекки. Судья и его знакомые завели разговор с Томом, и кто-то спросил его в шутку, не собирается ли он опять в пе¬ щеру. Том ответил, что он был бы не прочь. Судья на это сказал: — Ну что ж, я нисколько не сомневаюсь, что ты не один такой, Том. Но мы приняли свои меры. Больше никто не за¬ блудится в этой пещере. — Почему? — Потому что еще две недели назад я велел оковать боль¬ шую дверь листовым железом и запереть ее на три замка, а ключи у меня. Том побелел, как простыня. 180
— Что с тобой, мальчик? Скорее, кто-нибудь! Принесите стакан воды! Воду принесли и брызнули Тому в лицо. — Ну вот, наконец ты пришел в себя. Что с тобой, Том? — Мистер Тэтчер, там, в пещере, индеец Джо! ГЛАВА XXXIV Через несколько минут эта весть облетела весь город, и около десятка переполненных лодок было уже на пути к пеще¬ ре Мак-Дугала, а вскоре за ними отправился и пароходик, бит¬ ком набитый пассажирами. Том Сойер сидел в одной лодке с судьей Тэтчером. Когда дверь в пещеру отперли, в смутном сумраке глазам всех представилось печальное зрелище. Индеец Джо лежал мертвый на земле, припав лицом к дверной щели, словно до последней минуты не мог оторвать своих тоскующих глаз от светлого и радостного мира там, на воле. Том был тронут, так как знал по собственному опыту, что перенес этот несчастный. В нем зашевелилась жалость, по все же он испытывал огром¬ ное чувство облегчения и свободы и только теперь понял по- настоящему, насколько угнетал его страх с того самого дня, когда он отважился выступить на суде против кровожадного метиса. Охотничий нож индейца Джо лежал рядом с ним, сломан¬ ный пополам. Тяжелый нижний брус двери был весь изрублен и изрезан, что стоило индейцу немалых трудов. Однако этот труд пропал даром, потому что снаружи скала образовала по¬ рог, и с неподатливым камнем индеец Джо ничего не мог по¬ делать; нож сломался, только и всего. Но даже если бы не было каменного порога, этот труд пропал бы даром, потому что индеец Джо все равно не мог бы протиснуться под дверь, даже вырезав нижний брус. И он это знал; он рубил брус только для того, чтобы делать что-нибудь, чтобы как-нибудь скоротать время и занять чем-нибудь свой измученный ум. Обычно в расщелинах стен можно было найти с десяток огарков, остав¬ ленных туристами; теперь не было ни одного. Пленник отыскал их и съел. Кроме того, он ухитрился поймать несколько лету¬ чих мышей и тоже съел их, оставив одни когти. Несчастный умер голодной смертью. Поблизости от входа поднимался над землей сталагмит, выросший в течение веков из капель воды, которые падали с висевшего над ним сталактита. Узник отло- 181
мил верхушку сталагмита и на него положил камень, выдолбив в этом камне неглубокую ямку, чтобы собирать драгоценные капли, падавшие через каждые три минуты с тоскливой раз¬ меренностью маятника — по десертной ложке каждые двадцать четыре часа. Эта капля падала, когда строились пирамиды, ко¬ гда разрушали Трою, когда основывали Рим, когда распинали Христа, когда Вильгельм Завоеватель создавал Великобрита¬ нию, когда отправлялся в плавание Христофор Колумб, когда битва при Лексингтоне была свежей новостью. Она падает и теперь, и будет падать, когда все это станет вчерашним днем истории, уйдет в сумерки прошлого, а там и в непроглядную ночь забвения. Неужели все на свете имеет свою цель и свое назначение? Неужели эта капля терпеливо падала в течение пяти тысяч лет только для того, чтобы эта человеческая букаш¬ ка утолила ею свою жажду? И не придется ли ей выполнить еще какое-нибудь важное назначение, когда пройдет еще де¬ сять тысяч лет? Не все ли равно. Много, много лет прошло с тех пор, как злополучный метис выдолбил камень, чтобы со¬ бирать в него драгоценную влагу, но и до сих пор туристы, приходя любоваться чудесами пещеры Мак-Дугала, больше все¬ го смотрят на этот трогательный камень и на эту медленно на¬ бухающую каплю. Чаша индейца Джо стоит первой в списке чудес пещеры: даже «Дворец Аладдина» не может с ней срав¬ ниться. Индейца Джо зарыли у входа в пещеру; люди съезжались на похороны в лодках и в повозках — из городов, поселков и с ферм на семь миль в окружности; они привезли с собой детей и всякую провизию и говорили потом, что похороны до¬ ставили им такое же удовольствие, как если бы они видели самую казнь. Эти похороны приостановили дальнейшей ход од¬ ного дела — прошения на имя губернатора о помиловании ин¬ дейца Джо. Прошение собрало очень много подписей, состоя¬ лось много митингов, лились слезы и расточалось красноречие, избран был целый комитет слезливых дам, которые должны были облачиться в траур и идти плакать к губернатору, умоляя его забыть свой долг и показать себя милосердным ослом. Го¬ ворили, что индеец Джо убил пятерых жителей городка, но что же из этого? Если бы он был сам сатана, то и тогда нашлось бы довольно слюнтяев, готовых подписать прошение о помило¬ вании и слезно просить об этом губернатора, благо глаза у них на мокром месте. На другой день после похорон Том повел Гека в укромное место, чтобы поговорить с ним о важном деле. Гек уже знал 182
о приключениях Тома и от валлийца и вдовы Дуглас, но Том сказал, что Гек не все от них слышал, одного он еще не знает, вот об этом одном им и надо поговорить. Лицо Гека омрачи¬ лось. Он сказал: — Я знаю о чем. Ты побывал в номере втором и не на¬ шел ничего, кроме виски. Никто мне не говорил, но я понял, что это ты, когда услышал насчет виски; я так и знал, что де¬ нег ты не нашел, а то дал бы как-нибудь знать мне, хоть и не сказал никому другому. Том, мне всегда так думалось, что нам с тобой этих денег не видать. — Да что ты, Гек, я вовсе не доносил на хозяина тракти¬ ра. Ты сам знаешь, он еще был открыт в субботу, когда мы поехали на пикник. Как же ты не помнишь, что была твоя очередь стеречь в ту ночь? — Ах да! Право, кажется, целый год прошел с тех пор. Это было в ту самую ночь, когда я выследил индейца Джо и шел за ним до самого дома вдовы. — Так это ты его выследил? — Да, только ты помалкивай. У индейца Джо, наверно, остались приятели,— очень надо, чтобы они на меня обозли¬ лись и строили мне пакости! Если б не я, он бы, наверно, был уже в Техасе. После этого Гек по секрету рассказал все, что с ним случилось, Тому, который слышал от валлийца только по¬ ловину. — Так вот,—сказал Гек, опять возвращаясь к главному предмету,— кто унес бочонок виски из второго номера — унес и деньги; во всяком случае, для нас они пропали, Том! — Гек, эти деньги и не бывали в номере втором! — Как так? — И Гекльберри зорко посмотрел в глаза товарищу.— Том, уж не напал ли ты опять на след этих денег? — Гек, они в пещере! У Гека загорелись глаза. — Повтори, что ты сказал, Том! — Деньги в пещере! — Том, честное индейское? Ты это шутишь или вза¬ правду? — Взаправду, Гек; такой правды я еще никому не гово¬ рил. Хочешь пойти туда со мной, помочь мне достать деньги? — Еще бы не хотеть! Только чтобы можно было туда до¬ браться по меткам, а то как бы нам не заблудиться. — Гек, нам это никакого труда не будет стоить. 183
— Вот здорово! А почему ты думаешь, что деньги... — Погоди, дай только нам добраться до места! Если мы их не найдем, я тебе отдам свой барабан, все отдам, что у меня только есть! Отдам, ей-богу! — Ну, ладно, по рукам. А когда ты думаешь? — Да хоть сейчас, если хочешь. Сил у тебя хватит? — А это далеко от входа? Я уже дня три или четыре на ногах, хожу понемножку, только больше одной мили мне не пройти, куда там! — Если идти, как все ходят, то миль пять; а я знаю дру¬ гую дорогу, короче, там никто не ходит. Гек, я тебя свезу в челноке. Буду сам грести и туда и обратно. Тебе даже паль¬ цем шевельнуть не придется. — Давай сейчас и поедем! — Хорошо. Возьмем хлеба с мясом, трубки, два-три меш¬ ка, клубок бечевок для змея да немножко этих новых штучек, которые называются серными спичками. Знаешь, я не раз пожа¬ лел, что их со мной не было. Сразу же после полудня мальчики позаимствовали челнок у одного горожанина, которого не было дома, и отправились в путь. Когда они отплыли на несколько миль от входа в пеще¬ ру, Том сказал: — Видишь этот обрыв, он весь одинаковый — от входа в пещеру до этого места ни домов, ни лесных складов, и кусты везде одинаковые. А видишь белое пятно вон там, где опол¬ зень? Это и есть моя примета. Теперь мы пристанем к берегу. Они высадились. — Ну, Гек, с того места, где ты стоишь, можно удочкой достать до входа. А попробуй-ка разыскать его. Гек обыскал все кругом, но так и не нашел входа. Том с гордостью вошел в густые кусты сумаха и сказал: — Вот он! Погляди, Гек, такой удобной лазейки нигде больше не найти. Ты только помалкивай. Я ведь давно собира¬ юсь в разбойники, да все не было подходящего места, и где его искать — тоже неизвестно. А теперь, раз оно нашлось, мы никому не скажем, только Джо Гарперу и Бену Роджерсу,— надо же, чтобы была шайка, а то какая же это игра! Шайка Тома Сойера — здорово получается, правда, Гек? — Да, ничего себе, Том. А кого же мы будем грабить? — Ну, мало ли кого! Устроим засаду — так уж всегда де¬ лается. — И убивать тоже будет? 184
— Ну нет, не всегда. Будем держать пленников в пеще¬ ре, пока не заплатят выкупа. — А что это такое — выкуп? — Деньги. Заставляешь их занимать сколько можно у знакомых; ну, а если они и через год не заплатят, тогда уби¬ ваешь. Все так делают. Только женщин не убивают. Женщин держат в плену, а убивать не убивают. Они всегда красавицы, богатые и ужасно всего боятся. Отбираешь у них часы, вещи,— только разговаривать надо вежливо и снимать шляпу. Вежливее разбойников вообще никого на свете нет, это ты в любой книжке прочтешь. Ну, женщины в тебя сразу влюбляются, а когда поживут в пещере недельку-другую, то перестают пла¬ кать, и вообще их оттуда уж не выживешь. Если их выгнать, они повертятся, повертятся и опять придут обратно. Во всех книгах так. — Вот здорово, Том. Я думаю, это куда лучше, чем быть пиратом. — Да, еще бы не лучше! И к дому ближе, и цирк под ру¬ кой, да мало ли что еще. Теперь все было готово, и мальчики полезли в нору. Том полз впереди. Они кое-как добрались до конца прохода, за¬ крепили конец бечевки и двинулись дальше. Несколько ша¬ гов— и они были у источника. Том почувствовал, как его с ног до головы охватила дрожь. Он показал Геку остаток фи¬ тиля на комке глины у самой стены и описал ему, как они вместе с Бекки следили за вспыхивающим и гаснущим пламе¬ нем свечи. Теперь мальчики начали говорить шепотом, потому что ти¬ шина и мрак пещеры угнетали их. Они шли все дальше, пока не дошли до второго коридора, а там и до провала. При све¬ чах стало видно, что никакого провала тут нет, а есть глини¬ стый обрыв футов в двадцать или тридцать высотой. Том про¬ шептал: — Теперь я тебе покажу одну штуку, Гек. Он поднял выше свечку и сказал: — Постарайся заглянуть подальше за угол. Видишь? Вон там, на большом камне,— копотью от свечки. — Так это же крест! — А где у тебя номер второй? Под крестом, так? Как раз тут я видел индейца Джо со свечой! Гек долго смотрел на таинственный знак, потом сказал дрожащим голосом: — Том, лучше уйдем отсюда! 185
— Как же! А клад бросить, что ли? — Да, бросить. Дух индейца Джо, наверно, где-нибудь по¬ близости. — Нет, не здесь, Гек, вовсе не здесь. Он там, где умер индеец Джо, у входа в пещеру, за пять миль отсюда. — Ничего подобного. Он где-нибудь тут, бродит около де¬ нег. Уж мне ли не знать все повадки духов, да и тебе они тоже известны. Том начал опасаться, что Гек прав. Предчувствие недобро¬ го томило его душу. Но вдруг ему в голову пришла одна мысль. — Послушай, Гек, какие же мы с тобой дураки! Да разве дух индейца явится туда, где крест? Довод был основательный. Он убедил Гека. — Том, а я и не подумал. Это верно. Нам с тобой повез¬ ло, что здесь крест. Теперь, я думаю, мы спустимся и поищем сундук. Том спускался первым, по дороге наскоро вырубая в гли¬ не ступеньки. Гек за ним. Четыре хода открывались из ма¬ ленькой пещеры, где лежал большой камень. Мальчики осмот¬ рели три хода, но ничего не нашли. Они увидели неглубокую впадину в том ходе, который был ближе к основанию камня, а в ней разостланные на земле одеяла, старую подтяжку, сви¬ ную кожу, дочиста обглоданные кости двух-трех кур. Но сун¬ дука там не было. Они искали и искали без конца, и все зря. Том сказал: — Говорил же он, что под крестом. А это всего ближе к кресту. Под самым камнем быть не может, потому что он сидит глубоко в земле. Они обыскали все еще раз, а потом устали и сели отды¬ хать. Гек не мог ничего придумать. И вдруг Том сказал: — Послушай, Гек, с одной стороны камня есть следы и земля закапана свечным салом, а с трех сторон ничего нету. Как ты думаешь, почему? По-моему, деньги под камнем. Сей¬ час начну копать глину. — Это ты неплохо придумал, Том,—сказал Гек, ожив¬ ляясь. Том пустил в ход настоящий ножик фирмы Барлоу и, уйдя на какие-нибудь четыре дюйма в глубину, наткнулся на де¬ рево. — Что, Гек, слышишь? Гек тоже начал рыть и выгребать руками землю. Скоро показались доски, они их вынули. Там оказалась расселина, 186
уходившая под камень. Том влез туда и просунул свечку как можно дальше, но конца расселины все же увидеть не мог. Он сказал, что пойдет посмотрит. Нагнувшись, он полез под камень; узкий ход шел под уклон. Том свернул сначала на¬ право, потом налево, Гек следовал за ним по пятам. Пройдя еще один короткий поворот, Том воскликнул: — Боже ты мой, Гек, погляди сюда! Перед ними был тот самый сундук с деньгами, он стоял в уютной маленькой пещерке; там же был пустой бочонок из- под пороха, два ружья в кожаных чехлах, две или три пары старых мокасин, кожаный ремень и всякий другой хлам, на¬ мокший в воде, которая капала со стен. — Наконец-то добрались! — сказал Гек, роясь в куче по¬ темневших монет.— Мы с тобой теперь богачи, Том! — Гек, я всегда думал, что эти деньги нам достанутся. Не верится даже, но ведь достались же! Вот что, копаться тут нечего, давай вылезать. Ну-ка, дай посмотреть, смогу ли я поднять сундучок. Сундук весил фунтов пятьдесят. Поднять его Том поднял, но нести было очень тяжело и неудобно. — Так я и думал,— сказал он.— Видно было, что им тя¬ жело, когда они выносили сундук из дома с привидениями. Я это заметил. Хорошо еще, что я не забыл захватить с со¬ бой мешки. Скоро деньги были пересыпаны в мешки, и мальчики по¬ тащили их к камню под крестом. — Давай захватим и ружья, и все остальное,— сказал Гек. — Нет, Гек, оставим их здесь. Все это нам понадобится, когда мы уйдем в разбойники. Вещи мы будем держать здесь и оргии тоже здесь будем устраивать. Для оргий тут самое подходящее место. — А что это такое «оргии»? — Я почем знаю. Только у разбойников всегда бывают оргии, значит, и нам тоже надо. Ну, пошли, Гек, мы здесь без конца сидим. — Должно быть, уже поздно. И есть тоже хочется. Добе¬ ремся до лодки, тогда поедим и покурим. Скоро они вышли на волю в зарослях сумаха, осторожно огляделись по сторонам, увидели, что никого нет, и уселись в лодке курить и закусывать. Когда солнце начало склоняться к западу, они оттолкнулись от берега и поплыли обратно. Том греб, держась около берега все время, пока длились летние 187
сумерки, и весело болтал с Геком, а как только стемнело, при¬ чалил к берегу. — Вот что, Гек,—сказал Том,—мы спрячем деньги на сеновале у вдовы, а утром я приду, и мы их сосчитаем и по¬ делим, а там найдем в лесу местечко, где их никто не тронет. Ты посиди тут, постереги, пока я сбегаю и возьму потихоньку тележку Бенни Тэйлора; я в одну минуту обернусь. Он исчез и скоро вернулся с тележкой, уложил в нее два мешка, прикрыл сверху старыми тряпками и тронулся в путь, таща за собой тележку. Поравнявшись с домом валлийца, мальчики остановились отдохнуть. Только они хотели дви¬ нуться дальше, как старик вышел на крыльцо и оклик¬ нул их: — Эй, кто там? — Гек Финн и Том Сойер! — Вот это хорошо! Идем со мной, мальчики, все только вас и дожидаются. Ну, скорей, идите вперед, а я потащу вашу тележку. Однако тяжесть порядочная. Что у вас тут? Кирпичи или железный лом? — Железный лом. — Так я и думал. В нашем городе все мальчишки готовы собирать, не жалея сил, железный лом, за который им дадут какие-нибудь гроши на заводе, а по-настоящему работать не хотят, даже если дать вдвое больше. Так уж человек устроен. Ну, живей, поторапливайтесь! Мальчикам захотелось узнать, для чего надо торо¬ питься. — Не беспокойтесь, скоро узнаете, вот только придем к дому вдовы Дуглас. Гек сказал не без опаски (он давно привык ко всякой напраслине): — Мистер Джонс, мы ничего такого не сделали. Валлиец засмеялся: — Уж не знаю, Гек, мой мальчик. Ничего не знаю. Разве вдова к тебе плохо относится? — Нет. Она ко мне относится хорошо, это верно. — Ну, так в чем же дело? Чего тебе бояться? Гек еще не успел решить этого вопроса, ум у него медлен¬ но работал, как его втолкнули вместе с Томом в гостиную вдо¬ вы Дуглас. Мистер Джонс оставил тележку у крыльца и во¬ шел вслед за ними. Гостиная была великолепно освещена, и в ней собрались все, кто только имел какой-нибудь вес в городишке. Тэтчеры 188
были здесь, Гарперы, Роджерсы, тетя Полли, Сид, Мэри, па¬ стор, редактор местной газеты и еще много народа, все раз¬ одетые по-праздничному. Вдова встретила мальчиков так ласко¬ во, как только можно было встретить гостей, явившихся в та¬ ком виде: они с ног до головы были выпачканы в глине и закапаны свечным салом. Тетя Полли вся покраснела от сты¬ да и, грозно нахмурившись, покачала головой. И все же маль¬ чики чувствовали себя куда хуже остальных гостей. Мистер Джонс сказал: — Том еще не заходил домой, я уже было думал, что не найду его, как вдруг встретился с ними у моих дверей и сей¬ час же привел их сюда. — И отлично сделали,— сказала вдова.— Идемте со мной, дети. Она повела их в спальню и сказала: — Теперь умойтесь и переоденьтесь. Вот вам два новых костюма, рубашки, носки — все, что нужно. Это костюмы Гека. Нет, не благодари, Гек, мистер Джонс купил один, а я другой. Но они вам обоим годятся. Одевайтесь. Мы вас подождем, а вы приведите себя в порядок и приходите вниз. И она ушла. ГЛАВА XXXV Гек сказал: — Том, можно вылезти в окно по веревке, если найдется веревка. Окно не очень высоко от земли. — Глупости, для чего это вылезать в окно? — Да ведь я не привык к такой компании. Мне ни за что не выдержать, Я вниз не пойду, так и знай. — Да будет тебе! Вот еще пустяки. Я же не боюсь ни капельки. И ты не бойся, ведь я с тобой буду. Появился Сид. — Том,— сказал ой,— тетя весь день тебя дожидалась. Мэри приготовила твой воскресный костюм, и все из-за тебя беспокоилась. Послушайте, что это у вас все платье в глине и закапано свечкой? — Вот что, сударь, не лезь не в свое дело. Ты лучше ска¬ жи, что это у вас тут затевается? — Просто вечеринка у вдовы, как обыкновенно. Сего¬ дня — в честь валлийца с сыновьями, за то, что они ее спасли тогда ночью. А если хочешь, я тебе могу кое-что рассказать. — Ну, что? 189
— Вот что: мистер Джонс собирается ныне вечером уди¬ вить всю публику, а я слышал, как он рассказывал по секре¬ ту тете Полли, да теперь это уж и не секрет. Все давно зна¬ ют, и вдова тоже, хоть и делает вид, будто ей ничего неиз¬ вестно. Оттого и мистер Джонс непременно хотел, чтобы Гек был тут, без Гека у них ничего не выйдет, понимаешь? — Какой секрет, насчет чего? — Насчет Гека, что это он выследил бандитов. Мистер Джонс воображает, будто удивит всех своим сюрпризом, а по- моему, никто даже и не почешется. Сид радостно захихикал. — Сид, это ты всем сказал? — А тебе не все равно кто? Знают — и ладно. — Сид, только один человек во всем городе способен на такую гадость — это ты. Если бы ты был на месте Гека, ты бы живо скатился с горы и никому даже не пикнул про банди¬ тов. Только и можешь делать гадости, а ведь не любишь, ко¬ гда других хвалят за что-нибудь хорошее. Вот, получай и не благодари, не надо. И Том, оттаскав Сида за уши, пинками выпроводил его за дверь. — Ступай жалуйся тете Полли, если хватит храбрости, то¬ гда завтра еще получишь. Через несколько минут гости вдовы сидели за столом и ужинали, а для детей были поставлены маленькие столики у стены, по обычаю тех мест и того времени. Настала пора, и мистер Джонс в коротенькой речи поблагодарил вдову за честь, которую она оказала ему и его сыновьям, и объявил торжест¬ венно, что есть еще один человек, чья скромность... И так далее, и тому подобное. Он раскрыл тайну насчет участия Гека в событиях с присущим ему драматическим мастерством, однако впечатление он произвел далеко не такое сильное, как могло бы быть при других более счастли¬ вых обстоятельствах. Тем не менее вдова очень естественно изобразила изумление и наговорила Геку столько ласковых слов и так хвалила и благодарила его, что он и думать забыл про нестерпимые мучения от нового костюма, потому что вы¬ терпеть общее внимание и похвалы было уже совсем не¬ возможно. Вдова сказала, что хочет взять Гека на воспитание, а ко¬ гда найдутся на это деньги, она поможет ему завести какое- нибудь свое дело. Тут пришла очередь Тома. Он сказал: — Гек в этом не нуждается. Он и сам богат. 190
Только памятуя о том, как полагается вести себя в обще¬ стве, гости смогли удержаться от поощрительного и дружного смеха при этой остроумной шутке. Но молчание вышло до¬ вольно неловкое. Том первый нарушил его: — У Гека есть деньги. Вы, может, не поверите, но денег у него много. И смеяться нечего, могу вам показать. Погодите минутку. Том выбежал за дверь. Все гости растерянно и с любопыт¬ ством поглядывали друг на друга и вопросительно на Гека, у которого язык разом отнялся. — Сид, что такое с Томом? — спросила тетя Полли.— Он... хотя от него просто не знаешь, чего и ждать. Никогда с этим мальчишкой... Тут вошел Том, сгибаясь в три погибели под тяжестью мешков, и тетя Полли так и не закончила фразы. Том высыпал всю груду золотых монет на стол со словами: — Ну вот, что я вам говорил?! Одна половина Гека, а дру¬ гая половина моя! От такой картины у всех гостей захватило дыхание. Они уставились на золото и с минуту не могли выговорить ни сло¬ ва. Потом все разом потребовали объяснения. Том сказал, что сейчас все объяснит, и объяснил. Рассказ был долгий, но очень интересный. Все слушали как зачарованные, не смея вста¬ вить хоть слово. Когда рассказ был окончен, мистер Джонс сказал: — А я-то думал, что приготовил отличный сюрприз для вас всех, но теперь он ничего не стоит. Должен сознаться, что по сравнению с этим мой сюрприз — сущие пустяки. Начали считать деньги. Оказалось, что их немного больше двенадцати тысяч долларов. Никому из присутствующих еще не приходилось видеть такой кучи денег сразу, хотя у некото¬ рых гостей были капиталы и побольше этого. ГЛАВА XXXVI Читатель может быть уверен, что находка Тома и Гека вызвала сильное брожение умов в захудалом городишке Сент- Питерсберге. Такая большая сумма, да еще наличными,— про¬ сто невероятно! О ней говорили без конца, завидовали, востор¬ гались, многие горожане даже повредились в рассудке, не вы¬ держав нездорового волнения. В городе и окрестных поселках разобрали доска за доской все дома, где было «нечисто», вплоть 191
до фундамента, и даже земля под ними была вся изрыта в по¬ исках клада — и не то что мальчишками, а положительными, солидными людьми, далеко не мечтателями. Куда бы ни по¬ шли Том с Геком, за ними везде ухаживали, восхищались ими, глазели на них. Мальчики не могли припомнить, чтобы рань¬ ше хоть кто-нибудь прислушивался к тому, что они говорят, а теперь люди подхватывали и повторяли за ними каждое слово; что бы они ни сделали, все выходило у них замечатель¬ но; они, видно, утеряли способность действовать и говорить, как обыкновенные смертные; мало того, раскопали их про¬ шлое — и даже там оказались налицо все признаки ориги¬ нальности и таланта. Городская газетка напечатала их био¬ графии. Вдова Дуглас положила деньги Гека в банк, а судья Тэт¬ чер по просьбе тети Полли сделал то же самое для Тома. У каждого из мальчиков был теперь просто громадный до¬ ход — по доллару каждый день, а в воскресенье полдоллара. Столько, сколько полагалось пастору, да и то ему только обе¬ щали, а получить он столько не мог. Времена тогда были про¬ стые — за доллар с четвертью в неделю мальчик мог иметь стол и квартиру, мог учиться, одеваться да еще стричься и мыться за те же деньги. Судья Тэтчер возымел самое высокое мнение о Томе Сойе¬ ре. Он говорил, что обыкновенный мальчик не вывел бы его дочь из пещеры. Когда Бекки рассказала отцу по секрету, что в школе Том выдержал ради нее порку, судья был заметно тронут; а когда она стала заступаться за Тома и извинять ложь, придуманную Томом, для того чтобы розги достались ему, а не Бекки, судья сказал с большим чувством, что это была великодушная, благородная, святая ложь, достойная стать наравне с хваленой правдой Георга Вашингтона насчет топорика и шагать по страницам истории рядом с ней! Бекки подумала, что никогда еще ее папа не казался таким важным и внушительным, как в тот день, когда сказал эти слова, рас¬ хаживая по ковру, и топнул ногой. Она сейчас же побежала к Тому и рассказала ему все. Судья Тэтчер надеялся когда-нибудь увидеть Тома вели¬ ким законодателем или великим полководцем. Он говорил, что приложит все усилия, чтобы Том попал в Национальную военную академию, а потом изучил бы юридические науки в лучшем учебном заведении страны и таким образом подго¬ товился к той или другой профессии, а может быть, и к обеим сразу. 192
Богатство Гека Финна, а может быть, и то, что он теперь находился под опекой вдовы Дуглас, ввело его — нет, втащило его, впихнуло его — в общество, и Гек терпел невыносимые муки. Прислуга вдовы одевала его и умывала, причесывала и приглаживала, укладывала спать на отвратительно чистые про¬ стыни, без единого пятнышка, которое он мог бы прижать к сердцу, как старого друга. Надо было есть с тарелки, пользо¬ ваться ножом и вилкой, утираться салфеткой, пить из чашки; надо было учить по книжке урок, ходить в церковь; надо было разговаривать так вежливо, что он потерял всякий вкус к разговорам; куда ни повернись — везде решетки и кандалы цивилизации лишали его свободы и сковывали по рукам и по ногам. Три недели он мужественно терпел все эти невзгоды, а потом в один прекрасный день сбежал. Сильно встревожив¬ шись, вдова двое суток разыскивала его повсюду. Все приняли участие в поисках; Гека искали решительно везде, даже заки¬ дывали сети в реку, надеясь выловить мертвое тело. На третий день рано утром Том Сойер догадался заглянуть в пустые бочки за старой бойней и в одной из них нашел беглеца. Гек тут и ночевал; он уже успел стянуть кое-что из съестного и позавтракать, а теперь лежал, развалясь, и покуривал трубку. Он был немыт, нечесан и одет в те самые лохмотья, которые придавали ему такой живописный вид в доброе старое время, когда он был свободен и счастлив. Том вытащил его из бочки, рассказал, каких он всем наделал хлопот, и потребовал, чтобы он вернулся домой. Лицо Гека из спокойного и довольного сразу стало мрачным. Он сказал: — И не говори, Том. Я уже пробовал, да не выходит, ни¬ чего не выходит, Том. Все это мне ни к чему, да и не привык я. Вдова добрая, не обижает меня, только порядки ее не по мне. Велит вставать каждое утро в одно и то же время, велит умываться, сама причесывает, просто все волосы выдрала; в дровяном сарае спать не позволяет; да еще надевай этот чер¬ тов костюм, а в нем просто задохнешься, воздух как будто совсем сквозь него не проходит; и такой он, прах его побери, чистый, что ни тебе лечь, ни тебе сесть, ни по земле повалять¬ ся; а с погреба я не скатывался лет сто! Да еще в церковь ходи, потей там,— а я эти проповеди терпеть не могу! Мух не лови, не разговаривай, да еще башмаки носи, не снимая, все воскресенье. Обедает вдова по звонку, спать ложится по звон¬ ку, встает по звонку — все у нее по порядку, где же человеку это вытерпеть! 7 Марк Твен 193
— Да ведь и у всех то же самое, Гек! — Том, мне до этого дела нет. Я не все, мне этого не стер¬ петь. Просто как веревками связан. И еда уж очень легко до¬ стается — этак и есть совсем не интересно. Рыбу ловить — спрашивайся, купаться — спрашивайся, куда ни понадобится — везде спрашивайся, черт их дери! А уж ругаться ни-ни, так что даже и разговаривать неохота — приходится лазить на чердак, там отводить душу, а то просто хоть помирай. Курить вдова не позволяет, орать не позволяет, зевать тоже, ни тебе потя¬ нуться, ни тебе почесаться, особенно при гостях (тут он выру¬ гался с особенным чувством и досадой)... и все время молится, прах ее побери! Я таких еще не видывал! Только и знай хло¬ почи да заботься, хлопочи да заботься! Этак и жить вовсе не захочешь! Пришлось удрать, Том, ничего не поделаешь! А тут еще школа скоро откроется, мне бы еще и туда пришлось хо¬ дить,— ну, я и не стерпел. Знаешь, Том, ничего хорошего в этом богатстве нет, напрасно мы так думали. А вот эта одежа как раз по мне, и бочка тоже по мне, теперь я с ними ни за что не расстанусь. Том, я бы не влопался в такую историю, если бы не деньги, так что возьми-ка ты мою долю себе, а мне выдавай центов по десять, только не часто, я не люблю, когда мне деньги даром достаются, а еще ты как-нибудь уговори вдо¬ ву, чтобы она на меня не сердилась. — Знаешь, Гек, я никак не могу. Нехорошо получается. А ты попробуй, потерпи еще немножко, может, тебе даже по¬ нравится. — Понравится! Да, попробуй, посиди-ка немножко на го¬ рячей плите — может, тебе тоже понравится. Нет, Том, не хочу я больше этого богатства, не хочу больше жить в этих про¬ клятых душных домах. Мне нравится в лесу, на реке, и тут, в бочке,— тут я и останусь. Ну их к черту! И надо же, чтобы как раз теперь, когда у нас есть и ружья, и пещера, и мы уж совсем собрались в разбойники, вдруг подвернулась такая че¬ пуха и все испортила! Том воспользовался удобным случаем. — Слушай, Гек, хоть я и разбогател, а все равно уйду в разбойники. — Да что ты! Ох, провалиться мне, а ты это верно гово¬ ришь, Том? — Так же верно, как то, что я тут сижу. Только, знаешь ли, Гек, мы не сможем принять тебя в шайку, если ты будешь плохо одет. Радость Гека померкла. 194
— Как так не сможете? А в пираты как же вы меня приняли? — Ну, это совсем другое дело. Разбойники вообще считаются куда выше пиратов. Они почти во всех странах бывают самого знатного рода — герцоги там, ну и мало ли кто. — Том, ведь ты всегда со мной дружил. Что же, ты со¬ всем меня не примешь? Примешь ведь, скажи, Том? — Гек, я бы тебя принял, непременно принял, но что люди скажут! Скажут: «Ну уж и шайка у Тома Сойера! Одна рвань!» Это про тебя, Гек. Тебе самому будет неприятно, и мне тоже. Гек долго молчал, раздираемый внутренней борьбой. На¬ конец он сказал: — Ну ладно, поживу у вдовы еще месяц, попробую; мо¬ жет, как-нибудь и вытерплю, если вы примете меня в шай¬ ку, Том. — Вот хорошо, Гек! Вот это я понимаю! Пойдем, старик, я попрошу, чтобы вдова тебя поменьше тиранила. — Нет, ей-богу, попросишь? Вот это здорово! Если она не так будет приставать со своими порядками, я и курить буду потихоньку и ругаться тоже, и хоть тресну, а вытерплю. А ко¬ гда же ты соберешь шайку и уйдешь в разбойники? — Да сейчас же. Может, нынче вечером соберемся и уст¬ роим посвящение. — Чего это устроим? — Посвящение. — А что это такое? — Это когда все клянутся помогать друг другу и не вы¬ давать секретов шайки, даже если тебя изрубят в куски; а если кто тронет кого-нибудь из нашей шайки, того убивать, и всех его родных тоже. — Вот это повеселимся так повеселимся! — Еще бы! И клятву приносят ровно в полночь; и надо, чтобы место было самое страшное и безлюдное — лучше всего в таком доме, где «нечисто», только их теперь все срыли. — Ну хоть в полночь, и то хорошо, Том. — Еще бы не хорошо! И клятву надо приносить над гро¬ бом и подписывать своей кровью. — Вот это дело! В миллион раз лучше, чем быть пира¬ том! Хоть сдохну, да буду жить у вдовы, Том; а если из меня выйдет заправский, настоящий разбойник и пойдут об этом разговоры, я думаю, она и сама будет рада, что взяла меня к себе. 7* 195
ЗАКЛЮЧЕНИЕ Так кончается эта хроника. И поскольку это история маль¬ чика, она должна остановиться на этом, а если ее продолжить, она станет историей взрослого человека. Когда пишешь роман о взрослых, то наперед известно, где надо поставить точку,— на свадьбе; а когда пишешь о детях, приходится ставить точ¬ ку там, где это всего удобнее. Большинство героев, действующих в этой книге, еще не умерли и до сих пор живут счастливо и благополучно. Быть может, автору захочется со временем заняться дальнейшей судьбой младших героев книги и посмотреть, что за люди из них вышли, а потому не следует рассказывать сейчас об этой поре их жизни.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГЕКЛЬБЕРРИ ФИННА
ПЕРЕВОД Н. ДАРУЗЕС
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ Лица, которые попытаются найти в этом повест¬ вовании мотив, будут отданы под суд; лица, кото¬ рые попытаются найти в нем мораль, будут сосланы; лица, которые попытаются найти в нем сюжет, бу¬ дут расстреляны. По приказу автора Генерал-губернатором Начальником артиллерийского управления
ОБЪЯСНЕНИЕ В этой книге использовано несколько диалектов, а именно: негритянский диалект штата Миссури, са¬ мая резкая форма захолустного диалекта Пайк-Ка¬ унти, а также четыре несколько смягченных разно¬ видности этого последнего. Оттенки говора выбира¬ лись не наудачу и не наугад, а, напротив, очень тщательно, под надежным руководством, подкреп¬ ленным моим личным знакомством со всеми этими формами речи. Я даю это объяснение потому, что без него мно¬ гие читатели предположили бы, что все мои персо¬ нажи стараются в говоре подражать один другому и это им не удается. АВТОР
ГЛАВА I Вы про меня ничего не знаете, если не читали книжки под названием «Приключения Тома Сойера», но это не беда. Эту книжку написал мистер Марк Твен и, в общем, не очень наврал. Кое-что он присочинил, но, в общем, не так уж наврал. Это ничего, я еще не видел таких людей, чтобы совсем не врали, кроме тети Полли и вдовы, да разве еще Мэри. Про тетю Полли — это Тому Сойеру она тетя,— про Мэри и про вдову Дуглас рассказывается в этой самой книжке, и там по¬ чти все правда, только кое-где приврано,— я уже про это говорил. А кончается книжка вот чем: мы с Томом нашли деньги, зарытые грабителями в пещере, и разбогатели. Получили мы по шесть тысяч долларов на брата — и все золотом. Такая была куча деньжищ — смотреть страшно! Ну, судья Тэтчер все это взял и положил в банк, и каждый божий день мы стали полу¬ чать по доллару прибыли, и так круглый год,—не знаю, кто мо¬ жет такую уйму истратить. Вдова Дуглас усыновила меня и пообещала, что будет меня воспитывать; только мне у нее в доме жилось неважно: уж очень она донимала всякими поряд¬ ками и приличиями, просто невозможно было терпеть. В конце концов я взял да и удрал, надел опять свои старые лохмотья, залез опять в ту же бочку из-под сахара и сижу, радуюсь воль¬ ному житью. Однако Том Сойер меня отыскал и рассказал, что набирает шайку разбойников. Примет и меня тоже, если я вернусь к вдове и буду вести себя хорошо. Ну, я и вернулся. Вдова поплакала надо мной, обозвала меня бедной заблуд¬ шей овечкой и всякими другими словами; но, разумеется, ни¬ чего обидного у нее на уме не было. Опять она одела меня во 201
все новое, так что я только и знал, что потел, и целый день ходил как связанный. И опять все пошло по-старому. К ужину вдова звонила в колокол, и тут уж никак нельзя было опаз¬ дывать — непременно приходи вовремя. А сядешь за стол, ни¬ как нельзя сразу приниматься за еду: надо подождать, пока вдова не нагнет голову и не побормочет немножко над едой, а еда была, в общем, не плохая; одно только плохо — что каж¬ дая вещь сварена сама по себе. То ли дело куча всяких огрыз¬ ков и объедков! Бывало, перемешаешь их хорошенько, они пропитаются соком и проскакивают не в пример легче. В первый же день после ужина вдова достала толстую книгу и начала читать мне про Моисея в тростниках, а я про¬ сто разрывался от любопытства — до того хотелось узнать, чем дело кончится; как вдруг она проговорилась, что этот самый Моисей давным-давно помер, и мне сразу стало неинтерес¬ но,— плевать я хотел на покойников. Скоро мне захотелось курить, и я спросил разрешения у вдовы. Но она не позволила: сказала, что это дурная привыч¬ ка и очень неряшливая и мне надо от нее отучаться. Бывают же такие люди! Напустятся на что-нибудь, о чем и понятия не имеют. Вот и вдова тоже: носится со своим Моисеем, когда он ей даже не родня,— да и вообще кому он нужен, если дав¬ ным-давно помер, сами понимаете,— а меня ругает за то, что мне нравится курить. А сама небось нюхает табак — это ниче¬ го, ей-то можно. Ее сестра, мисс Уотсон, порядком усохшая старая дева в очках, как раз в это время переехала к ней на житье и сразу же пристала ко мне с букварем. Целый час она ко мне придира¬ лась, но в конце концов вдова велела ей оставить меня в покое. Да я бы дольше и не вытерпел. Потом целый час была скучища смертная, и я все вертелся на стуле. А мисс Уотсон все приста¬ вала: «Не клади ноги на стул, Гекльберри!», «Не скрипи так, Гекльберри, сиди смирно!», «Не зевай и не потягивайся, Гекль¬ берри, веди себя как следует!» Потом она стала проповедовать насчет преисподней, а я возьми да и скажи, что хорошо бы туда попасть. Она просто взбеленилась, а я ничего плохого не думал, лишь бы удрать куда-нибудь, до того мне у них надоело, а куда — все равно. Мисс Уотсон сказала, что это очень дурно с моей стороны, что она сама нипочем бы так не сказала: она старается не грешить, чтобы попасть в рай. Но я не видел ни¬ чего хорошего в том, чтобы попасть туда же, куда она попадет, и решил, что и стараться не буду. Но говорить я этого не стал— все равно никакого толку не будет, одни неприятности. 202
Тут она пустилась рассказывать про рай — и пошла и по¬ шла. Будто бы делать там ничего не надо — знай прогуливай¬ ся целый день с арфой да распевай, и так до скончания века. Мне что-то не очень понравилось. Но говорить я этого опять- таки не стал. Спросил только, как она думает: попадет ли туда Том Сойер? А она говорит: «Нет, ни под каким видом!» Я очень обрадовался, потому что мне хотелось быть с ним вместе. Мисс Уотсон все ко мне придиралась, так что в конце кон¬ цов мне надоело и сделалось очень скучно. Скоро в комнаты позвали негров и стали молиться, а после того все легли спать. Я поднялся к себе наверх с огарком свечки и поставил его на стол, сел перед окном и попробовал думать о чем-нибудь весе¬ лом,— только ничего не вышло: такая напала тоска, хоть по¬ мирай. Светили звезды, и листья в лесу шелестели так печаль¬ но; где-то далеко ухал филин — значит, кто-то помер; слышно было, как кричит козодой и воет собака,— значит, кто-то ско¬ ро помрет. А ветер все нашептывал что-то, и я никак не мог понять, о чем он шепчет, и от этого по спине у меня бегали мурашки. Потом в лесу кто-то застонал, вроде того как стонет привидение, когда оно хочет рассказать, что у него на душе, и не может добиться, чтобы его поняли, и ему не лежится спокойно в могиле: вот оно скитается по ночам и тоскует. Мне стало так страшно и тоскливо, так захотелось, чтобы кто- нибудь был со мной... А тут еще паук спустился ко мне на плечо. Я его сбил щелчком прямо на свечку и не успел опом¬ ниться, как он весь съежился. Я и сам знал, что это не к до¬ бру, хуже не бывает приметы, и здорово перепугался, просто душа в пятки ушла. Я вскочил, повернулся три раза на каб¬ луках и каждый раз при этом крестился, потом взял ниточку, перевязал себе клок волос, чтобы отвадить ведьм,— и все-таки не успокоился: это помогает, когда найдешь подкову и, вместо того чтобы прибить над дверью, потеряешь ее; только я не слыхал, чтоб таким способом можно было избавиться от беды, когда убьешь паука. Меня бросило в дрожь. Я опять сел и достал трубку; в доме теперь было тихо, как в гробу, и, значит, вдова ничего не узнает. Прошло довольно много времени; я услышал, как далеко в городе начали бить часы: «бум! бум!» —пробило две¬ надцать, а после того опять стало тихо, тише прежнего. Скоро я услышал, как в темноте под деревьями треснула ветка,— что-то там двигалось. Я сидел на шевелясь и прислушивался. И вдруг кто-то мяукнул еле слышно: «Мя-у! Мя-у!» Вот здо 203
рово! Я тоже мяукнул еле слышно: «Мяу! Мяу!», а потом по¬ гасил свечку и вылез через окно на крышу сарая. Оттуда я соскользнул на землю и прокрался под деревья. Гляжу — так и есть: Том Сойер меня дожидается. ГЛАВА II Мы пошли на цыпочках по дорожке между деревьями в самый конец сада, нагибаясь пониже, чтобы ветки не задевали по голове. Проходя мимо кухни, я споткнулся о корень и на¬ делал шуму. Мы присели на корточки и затихли. Большой негр мисс Уотсон — его звали Джим — сидел на пороге кухни; мы очень хорошо его видели, потому что у него за спиной стояла свечка. Он вскочил и около минуты прислушивался, вытянув шею; потом говорит: — Кто там? Он еще послушал, потом подошел на цыпочках и остано¬ вился как раз между нами: можно было до него дотронуться пальцем. Ну, должно быть, времени прошло порядочно, и ни¬ чего не было слышно, а мы все были так близко друг от друга. И вдруг у меня зачесалось одно место на лодыжке, а почесать его я боялся; потом зачесалось ухо, потом спина, как раз между лопатками. Думаю, если не почешусь, просто хоть помирай. Я это сколько раз потом замечал: если ты где-нибудь в гостях, или на похоронах, или хочешь заснуть и никак не можешь — вообще, когда никак нельзя чесаться,—у тебя непременно заче¬ шется во всех местах разом. Тут Джим и говорит: — Послушайте, кто это? Где же вы? Ведь я все слышал, свинство какое! Ладно, я знаю, что мне делать: сяду и буду сидеть, пока опять что-нибудь не услышу. И он уселся на землю, как раз между мной и Томом, при¬ слонился спиной к дереву и вытянул ноги так, что едва не задел мою ногу. У меня зачесался нос. Так зачесался, что сле¬ зы выступили на глазах, а почесать я боялся. Потом начало чесаться в носу. Потом зачесалось под носом. Я просто не знал, как усидеть на месте. Такая напасть продолжалась минут шесть или семь, а мне казалось, что много дольше. Теперь у меня чесалось в одиннадцати местах сразу. Я решил, что боль¬ ше минуты нипочем не вытерплю, но кое-как сдержался: ду¬ маю — уж постараюсь. И тут как раз Джим начал громко ды¬ шать, потом захрапел, и у меня все сразу прошло. 204
Том подал мне знак — еле слышно причмокнул губами,— и мы на четвереньках поползли прочь. Как только мы отполз¬ ли шагов на десять, Том шепнул мне, что хочет для смеха привязать Джима к дереву. А я сказал: «Лучше не надо, он проснется и поднимет шум, и тогда увидят, что меня нет на месте». Том сказал, что у него маловато свечей, надо бы про¬ браться в кухню и взять побольше. Я его останавливал, гово¬ рил, что Джим может проснуться и войти в кухню. Но Тому хотелось рискнуть; мы забрались туда, взяли три свечки, и Том оставил на столе пять центов в уплату. Потом мы с ним вышли; мне не терпелось поскорее убраться подальше, а Тому вздумалось подползти на четвереньках к Джиму и сыграть с ним какую-нибудь шутку. Я его дожидался, и мне показа¬ лось, что ждать пришлось очень долго,— так было кругом пусто и молчаливо. Как только Том вернулся, мы с ним побежали по дорожке кругом сада и очень скоро очутились на самой верхушке горы но ту сторону дома. Том сказал, что стащил шляпу с Джима и повесил ее на сучок как раз над его головой, а Джим не¬ множко зашевелился, но так и не проснулся. На другой день Джим рассказывал, будто ведьмы околдовали его, усыпили и катались на нем по всему штату, а потом опять посадили под дерево и повесили его шляпу на сучок, чтобы сразу видно было, чье это дело. А в другой раз Джим рассказывал, будто они доехали на нем до Нового Орлеана; потом у него с каждым разом получалось все дальше и дальше, так что в конце кон¬ цов он стал говорить, будто ведьмы объехали на нем вокруг света, замучили его чуть не до смерти, и спина у него была вся стерта, как иод седлом. Джим так загордился после этого, что на других негров и смотреть не хотел. Негры приходили за много миль послушать, как Джим будет про это рассказы¬ вать, и он стал пользоваться таким уважением, как ни один негр в наших местах. Повстречав Джима, чужие негры останавливались, разинув рот, и глядели на него, словно на какое- нибудь чудо. Как стемнеет, негры всегда собираются на кухне у огня и разговаривают про ведьм; но как только кто-нибудь заведет об этом речь, Джим сейчас же вмешается и скажет: «Гм! Ну что ты можешь знать про ведьм!» И этот негр сразу притихнет и замолчит. Пятицентовую монетку Джим надел на веревочку и всегда носил на шее; он рассказывал, будто этот талисман ему подарил сам черт и сказал, что им можно ле¬ чить от всех болезней и вызывать ведьм, когда вздумается, сто¬ ит только пошептать над монеткой; но Джим никогда не гово¬ 205
рил, что он такое шепчет. Негры собирались со всей округи и отдавали Джиму все, что у них было, лишь бы взглянуть на эту монетку; однако они ни за что на свете не дотронулись бы до нее, потому что монета побывала в руках у черта. Работник он стал теперь никуда не годный — уж очень возгордился, что видел черта и возил на себе ведьм по всему свету. Ну так вот, когда мы с Томом подошли к обрыву и погля¬ дели вниз, на городок, там светилось всего три или четыре огонька — верно, в тех домах, где лежали больные; вверху над нами так ярко сияли звезды, а ниже города текла река в целую милю шириной, этак величественно и плавно. Мы спустились с горы, разыскали Джо Гарнера с Беном Роджерсом и еще двух или трех мальчиков; они прятались на старом кожевенном за¬ воде. Мы отвязали ялик и спустились по реке мили на две с половиной, до большого оползня на гористой стороне, и там высадились на берег. Когда подошли к кустам, Том Сойер заставил всех нас по¬ клясться, что мы не выдадим тайны, а потом показал ход в пещеру — там, где кусты росли гуще всего. Потом мы зажгли свечки и поползли на четвереньках в проход. Проползли мы, должно быть, шагов двести, и тут открылась пещера. Том по¬ толкался по проходам и скоро нырнул под стенку в одном ме¬ сте,— вы бы никогда не заметили, что там есть ход. По этому узкому ходу мы пролезли вроде как в комнату, очень сырую, всю запотевшую и холодную, и тут остановились. Том сказал: — Ну вот, мы соберем шайку разбойников и назовем ее «Шайка Тома Сойера». А кто захочет с нами разбойничать, тот должен будет принести клятву и подписаться своей кровью. Все согласились. И вот Том достал листок бумаги, где у него была написана клятва, и прочел ее. Она призывала всех мальчиков дружно стоять за шайку и никому не выдавать ее тайн; а если кто-нибудь обидит мальчика из нашей шайки, то тот, кому велят убить обидчика и всех его родных, должен не есть и не спать, пока не убьет их всех и не вырежет у них на груди крест — знак нашей шайки. И никто из посторонних не имеет права ставить этот знак, только те, кто принадлежит к шайке; а если кто-нибудь поставит, то шайка подаст на него в суд; если же он опять поставит, то его убьют. А если кто- нибудь из шайки выдаст нашу тайну, то ему перережут горло, а после того сожгут труп и развеют пепел по ветру, кровью вычеркнут его имя из списка и больше не станут о нем поми¬ нать, а проклянут и забудут навсегда. 206
Все сказали, что клятва замечательная, и спросили Тома, сам он ее придумал или нет. Оказалось, кое-что он придумал сам, а остальное взял из книжек про разбойников и пира¬ тов,—у всякой порядочной шайки бывает такая клятва. Некоторые думали, что хорошо бы убивать родных у тех мальчиков, которые выдадут тайну. Том сказал, что это не¬ дурная мысль, взял и вписал ее карандашиком. Тут Бен Роджерс и говорит: — А вот у Гека Финна никаких родных нет; как с ним быть? — Ну и что ж, ведь отец у него есть? — говорит Том Сойер. — Да, отец-то есть, только где ты его теперь разыщешь? Он, бывало, все валялся пьяный на кожевенном заводе, вме¬ сте со свиньями, но вот уже больше года его что-то не видно в наших краях. Посоветовались они между собой и уж совсем собрались меня вычеркнуть, потому что, говорят, у каждого мальчика должны быть родные или кто-нибудь, кого можно убить, а то другим будет обидно. Ну, и никто ничего не мог придумать, все стали в тупик и молчали. Я сперва чуть не заплакал, а потом вдруг придумал выход: взял да и предложил им мисс Уотсон — пускай ее убивают. Все согласились. — Ну что ж, она годится. Теперь все в порядке, Гека принять можно. Тут все стали колоть себе пальцы булавкой и расписы¬ ваться кровью, и я тоже поставил свой значок на бумаге. — Ну, а чем же эта шайка будет заниматься? — спраши¬ вает Бен Роджерс. — Ничем, только грабежами и убийствами. — А что же мы будем грабить? Дома, или скотину, или... — Чепуха! Это не грабеж, если угонять скотину и тому подобное, это воровство,— говорит Том Сойер.— Мы не воры. В воровстве никакого блеску нет. Мы разбойники. Наденем ма¬ ски и будем останавливать дилижансы и кареты на большой дороге, убивать пассажиров и отбирать у них часы и деньги. — И непременно надо их убивать? — Ну еще бы! Это самое лучшее. Некоторые авторитеты думают иначе, но вообще считается лучше убивать — кроме тех, кого приведем сюда в пещеру и будем держать, пока не дадут выкупа. — Выкупа? А что это такое? 207
— Не знаю. Только так уж полагается. Я про это читал в книжках, и нам, конечно, тоже придется так делать. — Да как же мы сможем, когда не знаем, что это такое? — Ну, как-нибудь уж придется. Говорят тебе, во всех книжках так, не слышишь, что ли? Ты что же, хочешь делать все по-своему, не так, как в книжках, чтобы мы совсем запу¬ тались? — Ну да, тебе хорошо говорить, Том Сойер, а как же они станут выкупаться — чтоб им пусто было! — если мы не знаем, как это делается? А ты сам как думаешь, что это такое? — Ну, уж не знаю. Сказано: надо их держать, пока они не выкупятся. Может, это значит, что надо их держать, пока они не помрут. — Вот это еще на что-нибудь похоже! Это нам подойдет. Чего же ты раньше так не сказал? Будем их держать, пока они не выкупятся до смерти. И возни, наверно, с ними не оберешь¬ ся — корми их да гляди, чтобы не удрали. — Что это ты говоришь, Бен Роджерс? Как же они могут удрать, когда при них будет часовой? Он застрелит их, как только они пошевельнутся. — Часовой? Вот это ловко! Значит, кому-нибудь придется сидеть и всю ночь не спать из-за того только, что их надо сте¬ речь? По-моему, это глупо. А почему же нельзя взять дубину, да и выкупить их сразу дубиной по башке? — Потому что в книгах этого нет — по этому по самому. Вот что, Бен Роджерс: хочешь ты делать дело как следует или не хочешь? Ты что же — думаешь, люди, которые пишут книж¬ ки, не знают, как по-настоящему полагается? Учить их ты со¬ бираешься, что ли? И не мечтай! Нет, сэр, мы уж будем выку¬ пать их по всем правилам. — Ну и ладно. Мне-то что! Я только говорю: по-дурацки получается все-таки... Слушай, а женщин мы тоже будем убивать? — Ну, Бен Роджерс, если бы я был такой неуч, я бы больше молчал. Убивать женщин! С какой же это стати, когда в книжках ничего подобного нет? Приводишь их в пещеру и обращаешься с ними как можно вежливей, а там они в тебя мало-помалу влюбляются и уж сами больше не хотят домой. — Ну, если так, тогда я согласен, только смысла в этом не вижу. Скоро у нас в пещере пройти нельзя будет: столько набьется женщин и всякого народу, который дожидается выку¬ па, а самим разбойникам и деваться будет некуда. Ну что ж, валяй дальше, я ничего не говорю. 208
Маленький Томми Барнс успел уже заснуть и, когда его разбудили, испугался, заплакал и стал проситься домой к маме, сказал, что больше не хочет быть разбойником. Все подняли его на смех и стали дразнить плаксой, а он надулся и сказал, что сейчас же пойдет и выдаст все наши тайны. Но Том дал ему пять центов, чтобы он молчал, и ска¬ зал, что мы все сейчас пойдем домой, а на будущей неделе соберемся и тогда кого-нибудь ограбим и убьем. Бен Роджерс сказал, что он не может часто уходить из дому, разве только по воскресеньям, и нельзя ли начать с бу¬ дущего воскресенья; но все мальчики решили, что по воскре¬ сеньям грешно убивать и грабить, так что об этом не может быть и речи. Мы уговорились встретиться и назначить день как можно скорее, потом выбрали Тома Сойера в атаманы шай¬ ки, а Джо Гарпера —в помощники и разошлись по домам. Я влез на крышу сарая, а оттуда — в окно, уже перед самым рассветом. Мое новое платье было все закапано свечкой и вымазано в глине, и сам я устал как собака. ГЛАВА III Ну и пробрала же меня утром старая мисс Уотсон за мою одежу! Зато вдова совсем не ругалась, только отчистила свеч¬ ное сало и глину и такая была печальная, что я решил вести себя это время получше, если смогу. Потом мисс Уотсон отвела меня в чулан и стала молиться, но ничего не вышло. Она велела мне молиться каждый день — и чего я попрошу, то и дастся мне. Но не тут-то было! Я пробовал. Один раз вы¬ молил себе удочку, только без крючков. А на что она мне сда¬ лась, без крючков-то! Раза три или четыре я пробовал вымо¬ лить себе и крючки, но ничего почему-то не вышло. Как-то на днях я попросил мисс Уотсон помолиться вместо меня, а она обозвала меня дураком и даже не сказала за что. Так я и не мог понять, в чем дело. Один раз я долго сидел в лесу, все думал про это. Говорю себе: если человек может вымолить все что угодно, так отчего же дьякон Уинн не вымолил обратно свои деньги, когда про¬ торговался на свинине? Почему вдова не может вымолить сере¬ бряную табакерку, которую у нее украли? Почему мисс Уотсон не помолится, чтоб ей потолстеть? Нет, думаю, тут что-то не так. Пошел и спросил у вдовы, а она говорит: можно молиться только о «духовных благах». Этого я никак не мог понять; ну, 209
она мне растолковала: это, значит, я должен помогать другим и делать для них все, что могу, заботиться о них постоянно и совсем не думать о себе. И о мисс Уотсон тоже заботиться,— так я понял. Я пошел в лес и долго раскидывал умом и так и этак и все не мог понять, какая же от этого польза, разве только другим людям; и решил в конце концов не ломать над этим голову, может, как-нибудь и так обойдется. Иной раз, бывало, вдова сама возьмется за меня и начнет рассказывать о промыс¬ ле божием, да так, что прямо слюнки текут; а на другой день, глядишь, мисс Уотсон опять за свое и опять собьет меня с тол¬ ку. Я уж так и рассудил, что есть два бога: с богом вдовы не¬ счастный грешник еще как-нибудь поладит, а уж если попадет¬ ся в лапы богу мисс Уотсон, тогда спуску не жди. Все это я об¬ думал и решил, что лучше пойду под начало к богу вдовы, если я ему гожусь, хотя никак не мог понять, на что я ему нужен и какая от меня может быть прибыль, когда я совсем ничего не знаю, и веду себя неважно, и роду самого простого. Моего отца у нас в городе не видали уже больше года, и я совсем успокоился; я его и видеть-то больше не хотел. Трез¬ вый, он, бывало, все меня колотит, попадись только ему под руку; хотя я по большей части удирал от него в лес, как увижу, что он околачивается поблизости. Так вот, в это самое время его выловили из реки, милях в двенадцати выше города,— я слыхал это от людей. Во всяком случае, решили, что это он и есть: ростом утопленник был как раз с него, и в лохмотьях, и волосы длинные-предлинные; все это очень на отца похоже, только лица никак нельзя было разобрать: он так долго про¬ был в воде, что оно и на лицо не очень было похоже. Говори¬ ли, что он плыл по реке лицом вверх. Его выловили из воды и закопали на берегу. Но я недолго радовался, потому что вспом¬ нил одну штуку. Я отлично знал, что мужчина-утопленник дол¬ жен плыть по реке не вверх лицом, а вниз. Вот потому-то я и догадался, что это был вовсе не отец, а какая-нибудь утоплен¬ ница в мужской одежде. И я опять стал беспокоиться. Я все ждал, что старик вот-вот заявится, а мне вовсе этого не хоте¬ лось. Почти целый месяц мы играли в разбойников, а потом я бросил. И все мальчики тоже. Никого мы не ограбили и не убили — так только, дурака валяли. Выбегали из леса и бро¬ сались на погонщиков свиней или на женщин, которые везли на рынок зелень и овощи, но никогда никого не трогали. Том Сойер называл свиней «слитками», а репу и зелень — «драго¬ 210
ценностями», а после, вернувшись в пещеру, мы хвастались тем, что сделали и сколько человек убили и ранили. Но я не видел, какая нам от этого прибыль. Раз Том послал одного мальчика бегать по всему городу с горящей палкой, которую он называл «пароль» (знак для всей шайки собираться вместе), а потом сказал нам, что он получил от своих лазутчиков тай¬ ное сообщение, будто завтра около пещеры остановится целый караван богатых арабов и испанских купцов, с двумя сотнями слонов, шестью сотнями верблюдов и тысячей вьючных мулов, нагруженных алмазами, а охраняют их всего-навсего четыре¬ ста солдат; так что мы устроим засаду, перебьем их всех и захватим добычу. Он велел наточить мечи, вычистить ружья и быть наготове. Он даже на воз с брюквой не мог напасть без того, чтобы не наточить мечи и начистить ружья, хотя какой толк их точить, когда это были простые палки и ручки от ще¬ ток,— сколько ни точи, ни на волос лучше не будут. Мне как- то не верилось, что мы можем побить такую массу испанцев и арабов, хотелось только поглядеть на верблюдов и слонов, по¬ этому на другой день, в субботу, я был тут как тут и сидел вместе с другими в засаде; и как только дали сигнал, мы вы¬ скочили из кустов и скатились с горы вниз. Но никаких ис¬ панцев и арабов там не было, верблюдов и слонов тоже. Ока¬ залось, что это всего-навсего экскурсия воскресной школы, да и то один первый класс. Мы на них набросились и разогнали ребят по всей долине. Но только никакой добычи нам не до¬ сталось, кроме пряников и варенья, да еще Бен Роджерс подо¬ брал тряпичную куклу, а Джо Гарпер — молитвенник и душе¬ спасительную книжонку; а потом за нами погналась учитель¬ ница, и мы все это побросали — и бежать. Никаких алмазов я не видел, так я и сказал Тому Сойеру. А он уверял, что они все-таки там были, целые горы алмазов, и арабы, и слоны, и много всего. Я спрашиваю: «Почему же тогда мы ничего не видели?» А он говорит: «Если бы ты хоть что-нибудь знал, хоть прочел бы книжку, которая называется «Дон Кихот», то¬ гда бы не спрашивал. Тут, говорит, все дело в колдовстве». А на самом деле там были сотни солдат, и слоны, и сокровища, и все прочее, только у нас оказались враги — чародеи, как Том их назвал,— и все это они превратили в воскресную школу нам назло. Я говорю: «Ладно, тогда нам надо напасть на этих са¬ мых чародеев». Том Сойер обозвал меня болваном. — Да что ты!—говорит.— Ведь чародей может вызвать целое полчище духов, и они тебя вмиг изрубят, не успеешь 211
«мама» выговорить. Ведь они вышиной с дерево, а толщиной с церковь. — Ну,— говорю,— а если мы тоже вызовем духов себе на помощь, побьем мы тех, других, или нет? — Как же это ты их вызовешь? — Не знаю. А те как вызывают? — Как? Потрут старую жестяную лампу или железное кольцо, и тогда со всех сторон слетаются духи, гром гремит, молния кругом так и сверкает, дым клубится, и все, что духам ни прикажешь, они сейчас же делают. Им ничего не стоит вы¬ рвать с корнем дроболитную башню и трахнуть ею по голове директора воскресной школы или вообще кого угодно. — Для кого же это они так стараются? — Да для всякого, кто потрет лампу или кольцо. Они по¬ винуются тому, кто трет лампу или кольцо, и должны делать все, что он велит. Если он велит выстроить дворец в сорок миль длиной из одних брильянтов и наполнить его доверху же¬ вательной резиной или чем ты захочешь и похитить дочь ки¬ тайского императора тебе в жены,— они всё это должны сде¬ лать, да еще за одну ночь, прежде чем взойдет солнце. Мало того: они должны таскать этот дворец по всей стране, куда только тебе вздумается, понимаешь? — Вот что,— говорю я,— по-моему, все они просто ослы, если не оставят этот дворец себе, вместо того чтобы валять дурака и упускать такой случай. Мало того: будь я дух, я бы этого, с лампой, послал к черту. Стану я отрываться от дела и лететь к нему из-за того, что он там потрет какую-то дрянь! — Придумал тоже, Гек Финн! Да ведь ты должен явить¬ ся, когда он потрет лампу, хочешь ты этого или нет. — Что? Это если я буду ростом с дерево и толщиной с церковь? Ну ладно уж, я к нему явлюсь; только ручаюсь чем хочешь — я его загоню на самое высокое дерево, какое най¬ дется в тех местах. — А ну тебя, Гек Финн, что толку с тобой разговаривать! Ты уж, кажется, совсем ничего не понимаешь — будто круглый дурак. Дня два или три я все думал об этом, а потом решил сам посмотреть, есть тут хоть сколько-нибудь правды или нет. Взял старую жестяную лампу и железное кольцо, пошел в лес и тер и тер, пока не вспотел, как индеец. Думаю себе: вы¬ строю дворец и продам; только ничего не вышло — никакие 212
духи не явились. Так что, по-моему, всю эту чепуху Том Сойер выдумал, как всегда выдумывает. Он-то, кажется, поверил и в арабов и в слонов, ну а я — дело другое: по всему было видать, что это воскресная школа. ГЛАВА IV Ну так вот, прошло месяца три или четыре, и зима уж давно наступила. Я почти что каждый день ходил в школу, научился складывать слова, читать и писать немножко и вы¬ учил таблицу умножения наизусть до шестью семь — тридцать пять, а дальше, я так думаю, мне нипочем не одолеть, хоть до ста лет учись. Да и вообще я математику не очень люблю. Сперва я эту самую школу терпеть не мог, а потом ниче¬ го, стал привыкать понемножку. Когда мне, бывало, уж очень надоест, я удеру с уроков, а на следующий день учитель меня выпорет; это шло мне на пользу и здорово подбадривало. Чем дольше я ходил в школу, тем мне становилось легче. И ко всем порядкам у вдовы я тоже мало-помалу привык — как-то при¬ терпелся. Всего тяжелей было приучаться жить в доме и спать на кровати; только до наступления холодов я все-таки иной раз удирал на волю и спал в лесу, и это было вроде отдыха. Старое житье мне было больше по вкусу, но и к новому я тоже стал привыкать, оно мне начало даже нравиться. Вдова говорила, что я исправляюсь понемножку и веду себя не так уж плохо. Говорила, что ей за меня краснеть не приходится. Как-то утром меня угораздило опрокинуть за завтраком солонку. Я поскорей схватил щепотку соли, чтобы перекинуть ее через левое плечо и отвести беду, но тут мисс Уотсон подо¬ спела некстати и остановила меня. Говорит: «Убери руки, Гекльберри! Вечно ты насоришь кругом!» Вдова за меня засту¬ пилась, только поздно, беду все равно уже нельзя было отве¬ сти, это я отлично знал. Я вышел из дому, чувствуя себя очень неважно, и все ломал голову, где эта беда надо мной стрясется и какая она будет. В некоторых случаях можно отвести беду, только это был не такой случай, так что я и не пробовал ни¬ чего делать, а просто шатался по городу в самом унылом на¬ строении и ждал беды. Я вышел в сад и перебрался по ступенькам через высокий деревянный забор. На земле было с дюйм только что выпав¬ шего снега, и я увидел на снегу следы: кто-то шел от камено¬ ломни, потоптался немного около забора, потом пошел даль¬ ше. Странно было, что он не завернул в сад, простояв столько 213
времени у забора. Я не мог понять, в чем дело. Что-то уж очень чудно... Я хотел было пойти по следам, но сперва нагнулся, чтобы разглядеть их. Сначала я ничего особенного не замечал, а потом заметил: на левом каблуке был набит крест из боль¬ ших гвоздей, чтобы отводить нечистую силу. В одну минуту я кубарем скатился с горы. Время от времени я оглядывался, но никого не было видно. Я побежал к судье Тэтчеру. Он сказал: — Ну, милый, ты совсем запыхался. Ведь ты пришел за процентами? — Нет, сэр,— говорю я.— А разве для меня что-ни¬ будь есть? — Да, вчера вечером я получил за полгода больше ста пя¬ тидесяти долларов. Целый капитал для тебя. Я лучше положу их вместе с остальными шестью тысячами, а не то ты истра¬ тишь их, если возьмешь. — Нет, сэр,— говорю,— я не хочу их тратить. Мне их со¬ всем не надо — ни шести тысяч, ничего. Я хочу, чтобы вы их взяли себе — и шесть тысяч, и все остальное. Он, как видно, удивился и не мог понять, в чем дело, по¬ тому что спросил: — Как? Что ты этим хочешь сказать? — Я говорю: не спрашивайте меня ни о чем, пожалуйста. Возьмите лучше мои деньги... Ведь возьмете? Он говорит: — Право, не знаю, что тебе сказать... А что случилось? — Пожалуйста, возьмите их,— говорю я,— и не спраши¬ вайте меня — тогда мне не придется врать. Судья задумался, а потом говорит: — О-о! Кажется, понимаю. Ты хочешь уступить мне свой капитал, а не подарить. Вот это правильно. Потом написал что-то на бумажке, перечел про себя и го¬ ворит: — Вот видишь, тут сказано: «За вознаграждение». Это значит, что я приобрел у тебя твой капитал и заплатил за это. Вот тебе доллар. Распишись теперь. Я расписался и ушел. У Джима, негра мисс Уотсон, был большой волосяной шар величиной с кулак; он его вынул из бычьего сычуга и теперь гадал на нем. Джим говорил, что в шаре будто бы сидит дух и этот дух все знает. Вот я и пошел вечером к Джиму и расска¬ зал ему, что отец опять здесь, я видел его следы на снегу. Мне надо было знать, что он собирается делать и останется здесь 214
или нет. Джим достал шар, что-то пошептал над ним, а потом подбросил и уронил на пол. Шар упал, как камень, и откатил¬ ся не дальше чем на дюйм. Джим попробовал еще раз и еще раз; получалось все то же самое. Джим стал на колени, при¬ ложил ухо к шару и прислушался. Но толку все равно ника¬ кого не было; Джим сказал, что шар не хочет говорить. Быва¬ ет иногда, что без денег шар нипочем не станет говорить. У меня нашлась старая фальшивая монета в четверть доллара, которая никуда не годилась, потому что медь просвечивала сквозь серебро; но даже и без этого ее нельзя было сбыть с рук — такая она сделалась скользкая, точно сальная на ощупь: сразу видать, в чем дело. (Я решил лучше не говорить про дол¬ лар, который мне дал судья.) Я сказал, что монета плохая, но, может, шар ее возьмет, не все ли ему равно. Джим понюхал ее, покусал, потер и обещал сделать так, что шар примет ее за настоящую. Надо разрезать сырую картофелину пополам, положить в нее монету на всю ночь, а наутро меди уже не бу¬ дет заметно и на ощупь она не будет скользкая, так что ее и в городе кто угодно возьмет с удовольствием, а не то что воло¬ сяной шар. А ведь я и раньше знал, что картофель помогает в таких случаях, только позабыл про это. Джим сунул монету под шар и лег и опять прислушался. На этот раз все оказалось в порядке. Он сказал, что теперь шар мне всю судьбу предскажет, если я захочу. «Валяй»,— говорю. Вот шар и стал нашептывать Джиму, а Джим пересказывал мне. Он сказал: — Ваш папаша сам еще не знает, что ему делать. То ду¬ мает, что уйдет, а другой раз думает, что останется. Всего луч¬ ше ни о чем не беспокоиться, пускай старик сам решит, как ему быть. Около него два ангела. Один весь белый, так и све¬ тится, а другой — весь черный. Белый его поучит-поучит доб¬ ру, а потом прилетит черный и все дело испортит. Пока еще нельзя сказать, который одолеет в конце концов. У вас в жизни будет много горя, ну и радости тоже порядочно. Иной раз и биты будете, будете болеть, но все обойдется в конце концов. В вашей жизни вам встретятся две женщины. Одна блондинка, а другая брюнетка. Одна богатая, а другая бедная. Вы сперва женитесь на бедной, а потом и на богатой. Держитесь как мож¬ но дальше от воды, чтобы чего-нибудь не случилось, потому вам на роду написано, что вы кончите жизнь на виселице. Когда я вечером зажег свечку и вошел к себе в комнату, оказалось, что там сидит мой родитель собственной персоной! 215
ГЛАВА V Я затворил за собой дверь. Потом повернулся, смотрю — вот он, папаша! Я его всегда боялся — уж очень здорово он меня драл. Мне показалось, будто я и теперь испугался, а по¬ том я понял, что ошибся, то есть сперва-то, конечно, встряска была порядочная, у меня даже дух захватило — так он неожи¬ данно появился, только я сразу же опомнился и увидел, что вовсе не боюсь, даже и говорить не о чем. Отцу было лет около пятидесяти, и на вид не меньше того. Волосы у него длинные, нечесаные и грязные, висят космами, и только глаза светятся сквозь них, словно сквозь кусты. Во¬ лосы черные, совсем без седины, и длинные свалявшиеся баки, тоже черные. В лице, хоть его почти не видно из-за волос, нет ни кровинки — оно совсем бледное; но не такое бледное, как у других людей, а такое, что смотреть страшно и противно,— как рыбье брюхо или как лягва. А одежа — сплошная рвань, глядеть не на что. Одну ногу он задрал на колено; сапог на этой ноге лопнул, оттуда торчали два пальца, и он ими поше¬ веливал время от времени. Шляпа валялась тут же на полу — старая, черная, с широкими полями и провалившимся внутрь верхом, точно кастрюлька с крышкой. Я стоял и глядел на него, а он глядел на меня, слегка по¬ качиваясь на стуле. Свечу я поставил на пол. Я заметил, что окно открыто: значит, он забрался сначала на сарай, а оттуда в комнату. Он осмотрел меня с головы до пяток, потом говорит: — Ишь ты как вырядился — фу-ты ну-ты! Небось дума¬ ешь, что ты теперь важная птица,— так, что ли? — Может, думаю, а может, и нет,— говорю я. — Ты смотри, не очень-то груби! — говорит.— Понабрал¬ ся дури, пока меня не было! Я с тобой живо разделаюсь, со¬ бью с тебя спесь! Тоже, образованный стал — говорят, читать и писать умеешь. Думаешь, отец тебе и в подметки теперь не годится, раз он неграмотный? Это все я из тебя выколочу. Кто тебе велел набираться дурацкого благородства? Скажи, кто это тебе велел? — Вдова велела. — Вдова? Вот оно как! А кто это вдове позволил совать нос не в свое дело? — Никто не позволял. — Ладно, я ей покажу, как соваться, куда не просят! А ты, смотри, школу свою брось. Слышишь? Я им покажу! Выучили мальчишку задирать нос перед родным отцом, важ- 216
ность на себя напустил какую! Ну, если только я увижу, что ты околачиваешься возле этой самой школы, держись у меня! Твоя мать ни читать, ни писать не умела, так неграмотная и померла. И все твои родные так и померли неграмотные. Я ни читать, ни писать не умею, а он, смотри ты, каким франтом вырядился! Не таковский я человек, чтобы это стерпеть, слы¬ шишь? А ну-ка, почитай, я послушаю. Я взял книжку и начал читать что-то такое про генерала Вашингтона и про войну. Не прошло и полминуты, как он хватил по книжке кулаком, и она полетела через всю комнату. — Правильно. Читать ты умеешь. А я было тебе не поверил. Ты смотри у меня, брось задаваться, я этого не потерп¬ лю! Следить за тобой буду, франт этакий, и ежели только пой¬ маю около этой самой школы, всю шкуру спущу! Всыплю те¬ бе — опомниться не успеешь! Хорош сынок, нечего сказать! Он взял в руки синюю с желтым картинку, где был нари¬ сован мальчик с коровами, и спросил: — Это еще что такое? — Это мне дали за то, что я хорошо учусь. Он разодрал картинку и сказал: — Я тебе тоже дам кое-что: ремня хорошего! Он долго бормотал и ворчал что-то себе под нос, потом сказал: — Подумаешь, какой неженка! И кровать у него, и про¬ стыни, и зеркало, и ковер на полу,— а родной отец должен ва¬ ляться на кожевенном заводе вместе со свиньями! Хорош сы¬ нок, нечего сказать! Ну да я с тобой живо разделаюсь, всю дурь повыбью! Ишь напустил на себя важность — разбогател, говорят! А? Это каким же образом? — Всё врут — вот каким. — Слушай, ты как это со мной разговариваешь? Я терпел, терпел, а больше терпеть не намерен, так что ты мне не груби. Два дня я пробыл в городе и только и слышу, что про твое богат¬ ство. И ниже по реке я тоже про это слыхал. Потому и приехал. Ты мне эти деньги достань к завтрему — они мне нужны. — Нет у меня никаких денег. — Врешь! Они у судьи Тэтчера. Ты их возьми. Они мне нужны. — Говорят вам, нет у меня никаких денег! Спросите сами у судьи Тэтчера, он вам то же скажет. — Ладно, я его спрошу; уж я его заставлю сказать! Он у меня раскошелится, а не то ему покажу! Ну-ка, сколько у тебя в кармане? Мне нужны деньги. 217
— Всего один доллар, и тот мне самому нужен... — Мне какое дело, что он тебе нужен! Давай, и все тут. Он взял монету и куснул ее — не фальшивая ли, потом сказал, что ему надо в город, купить себе виски, а то у него целый день ни капли во рту не было. Он уже вылез на крышу сарая, но тут опять просунул голову в окно и принялся ругать меня за то, что я набрался всякой дури и знать не хочу род¬ ного отца. После этого я уж думал было, что он совсем ушел, а он опять просунул голову в окно и велел мне бросить школу, не то он меня подстережет и вздует как следует. На другой день отец напился пьян, пошел к судье Тэтче¬ ру, отругал его и потребовал, чтобы тот отдал мои деньги, но ничего из этого не вышло; тогда он пригрозил, что заставит отдать деньги по суду. Вдова с судьей Тэтчером подали просьбу в суд, чтобы меня у отца отобрали и кого-нибудь из них назначили в опекуны; только судья был новый, он недавно приехал и еще не знал моего старика. Он сказал, что суду не следует без особой на¬ добности вмешиваться в семейные дела и разлучать родителей с детьми, а еще ему не хотелось бы отнимать у отца единст¬ венного ребенка. Так что вдове с судьей Тэтчером пришлось отступиться. Отец так обрадовался, что унять его не было никакой воз¬ можности. Он обещал отодрать меня ремнем до полусмерти, если я не достану ему денег. Я занял три доллара у судьи, а старик их отнял и напился пьян и в пьяном виде шатался по всему городу, орал, безобразничал, ругался и колотил в ско¬ вородку чуть ли не до полуночи; его поймали и посадили под замок, а наутро повели в суд и опять засадили на неделю. Но он сказал, что очень доволен: своему сыну он теперь хозяин и покажет ему, где раки зимуют. После того как он вышел из тюрьмы, новый судья объ¬ явил, что намерен сделать из него человека. Он привел ста¬ рика к себе в дом, одел его с головы до ног во все чистое и приличное, посадил за стол вместе со своей семьей и завтра¬ кать, и обедать, и ужинать — можно сказать, принял его, как родного. А после ужина он завел разговор насчет трезвости и прочего, да так, что старика слеза прошибла и он сознался, что столько лет вел себя дурак дураком, а теперь хочет начать новую жизнь, чтобы никому не стыдно было вести с ним зна¬ комство, и надеется, что судья ему в этом поможет, не отне¬ сется к нему с презрением. Судья сказал, что просто готов об¬ нять его за такие слова, и при этом прослезился; и жена его 218
тоже заплакала; а отец сказал, что никто до сих пор не пони¬ мал, какой он человек; и судья ответил, что он этому верит. Старик сказал, что человек, которому в жизни не повезло, нуж¬ дается в сочувствии; и судья ответил, что это совершенно вер¬ но, и оба они опять прослезились. А перед тем как идти спать, старик встал и сказал, протянув руку: — Посмотрите на эту руку, господа и дамы! Возьмите ее и пожмите. Эта рука прежде была рукой грязной свиньи, но теперь другое дело: теперь это рука честного человека, кото¬ рый начинает новую жизнь и лучше умрет, а уж за старое не возьмется. Попомните мои слова, не забывайте, что я их ска¬ зал! Теперь это чистая рука. Пожмите ее, не бойтесь! И все они один за другим, по очереди, пожали ему руку и прослезились. А жена судьи так даже поцеловала ему руку. После этого отец дал зарок не пить и вместо подписи крест поставил. Судья сказал, что это историческая, святая минута... что-то вроде этого. Старика отвели в самую луч¬ шую комнату, которую берегли для гостей. А ночью ему вдруг до смерти захотелось выпить; он вылез на крышу, спустил¬ ся вниз по столбику на крыльцо, обменял новый сюртук на бутыль сорокаградусной, влез обратно и давай пировать; и на рассвете опять полез в окно, пьяный как стелька, ска¬ тился с крыши, сломал себе левую руку в двух местах и чуть было не замерз насмерть; кто-то его подобрал уже на рассвете. А когда пошли посмотреть, что делается в комнате для гостей, так пришлось мерить глубину лотом, прежде чем пускаться вплавь. Судья здорово разобиделся. Он сказал, что старика, по¬ жалуй, можно исправить хорошей пулей из ружья, а другого способа он не видит. ГЛАВА VI Ну так вот, вскоре после того мой старик поправился и по¬ дал в суд жалобу на судью Тэтчера, чтоб он отдал мои деньги, а потом принялся и за меня, потому что я так и не бросил школу. Раза два он меня поймал и отлупил, только я все рав¬ но ходил в школу, а от него все время прятался или убегал куда-нибудь. Раньше мне не больно-то нравилось учиться, а теперь я решил, что непременно буду ходить в школу, отцу назло. Суд все откладывали; похоже было, что никогда и не начнут, так что я время от времени занимал у судьи Тэтчера доллара два-три для старика, чтобы избавиться от порки. Вся¬ 219
кий раз, получив деньги, он напивался пьян; и всякий раз, напившись, шатался по городу и буянил; и всякий раз, как он набезобразничает, его сажали в тюрьму. Он был очень до¬ волен: такая жизнь была ему как раз по душе. Он что-то уж очень повадился околачиваться вокруг дома вдовы, и наконец та ему пригрозила, что, если он этой при¬ вычки не бросит, ему придется плохо. Ну и взбеленился же он! Обещал, что покажет, кто Геку Финну хозяин. И вот как-то весной он выследил меня, поймал и увез в лодке мили за три вверх по реке, а там переправился на ту сторону в таком месте, где берег был лесистый и жилья совсем не было, кроме старой бревенчатой хибарки в самой чаще леса, так что и найти ее было невозможно, если не знать, где она стоит. Он меня не отпускал ни на минуту, и удрать не было ни¬ какой возможности. Жили мы в этой старой хибарке, и он всегда запирал на ночь дверь, а ключ клал себе под голову. У него было ружье — украл, наверно, где-нибудь,— и мы с ним ходили на охоту, удили рыбу; этим и кормились. Частенько он запирал меня на замок и уезжал в лавку мили за три, к пере¬ возу, там менял рыбу и дичь на виски, привозил бутылку до¬ мой, напивался, пел песни, а потом колотил меня. Вдова все- таки разузнала, где я нахожусь, и прислала мне на выручку человека, но отец прогнал его, пригрозив ружьем. А в скором времени я и сам привык тут жить, и мне даже нравилось — все, кроме ремня. Жилось ничего себе — хоть целый день ничего не делай, знай покуривай да лови рыбу; ни тебе книг, ни ученья. Так прошло месяца два, а то и больше, и я весь оборвался, ходил грязный и уже не понимал, как это мне нравилось жить у вдовы в доме, где надо было умываться, и есть с тарелки, и причесываться, и ложиться и вставать вовремя, и вечно кор¬ петь над книжкой, да еще старая мисс Уотсон, бывало, тебя пилит все время. Мне уж больше не хотелось туда. Я бросил было ругаться, потому что вдова этого не любила, а теперь опять начал, раз мой старик ничего против не имел. Вообще говоря, нам в лесу жилось вовсе не плохо. Но мало-помалу старик распустился, повадился драться палкой, и этого я не стерпел. Я был весь в рубцах. И дома ему больше не сиделось: уедет, бывало, а меня запрет. Один раз он запер меня, а сам уехал и не возвращался три дня. Та¬ кая была скучища! Я так и думал, что он потонул и мне ни¬ когда отсюда не выбраться. Мне стало страшно, и я решил, что 220
как-никак, а надо будет удрать. Я много раз пробовал выбрать¬ ся из дома, только все не мог найти лазейки. Окно было та¬ кое, что и собаке не пролезть. По трубе я тоже подняться не мог: она оказалась чересчур узка. Дверь была сколочена из толстых и прочных дубовых досок. Отец, когда уезжал, ста¬ рался никогда не оставлять в хижине ножа и вообще ничего острого; я, должно быть, раз сорок обыскал все кругом и, мож¬ но сказать, почти все время только этим и занимался, потому что больше делать все равно было нечего. Однако на этот раз я все-таки нашел кое-что: старую, ржавую пилу без ручки, за¬ сунутую между стропилами и кровельной дранкой. Я ее сма¬ зал и принялся за работу. В дальнем углу хибарки, за столом, была прибита к стене гвоздями старая попона, чтобы ветер не дул в щели и не гасил свечку. Я залез под стол, приподнял попону и начал отпиливать кусок толстого нижнего бревна — такой, чтобы мне можно было пролезть. Времени это отняло порядочно, но дело уже шло к концу, когда я услышал в лесу отцово ружье. Я поскорей уничтожил все следы моей работы, опустил попону и спрятал пилу, а скоро и отец явился. Он был сильно не в духе — то есть такой, как всегда. Рас¬ сказал, что был в городе и что все там идет черт знает как. Адвокат сказал, что выиграет процесс и получит деньги, если им удастся довести дело до суда, но есть много способов оття¬ нуть разбирательство, и судья Тэтчер сумеет это устроить. А еще ходят слухи, будто бы затевается новый процесс, для того чтобы отобрать меня у отца и отдать под опеку вдове, и на этот раз надеются его выиграть. Я очень расстроился, пото¬ му что мне не хотелось больше жить у вдовы, чтобы меня опять притесняли да воспитывали, как это у них там называется. Тут старик пошел ругаться, и ругал всех и каждого, кто только на язык попадется, а потом еще раз выругал всех подряд для вер¬ ности, чтоб уж никого не пропустить, а после этого ругнул всех вообще для округления, даже и тех, кого, не знал по имени, обозвал как нельзя хуже и пошел себе чертыхаться дальше. Он орал, что еще посмотрит, как это вдова меня отберет, что будет глядеть в оба, и если только они попробуют устро¬ ить ему такую пакость, то он знает одно место, где меня спря¬ тать, милях в шести или семи отсюда, и пускай тогда ищут хоть сто лет — все равно не найдут. Это меня опять-таки рас¬ строило, но ненадолго. Думаю себе: не буду же я сидеть и до¬ жидаться, пока он меня увезет! Старик послал меня к ялику перенести вещи, которые он привез: мешок кукурузной муки фунтов на пятьдесят, боль- 221
шой кусок копченой грудинки, порох и дробь, бутыль виски в четыре галлона, а еще старую книжку и две газеты для пыжей, и еще паклю. Я вынес все это на берег, а потом вернулся и сел на носу лодки отдохнуть. Я обдумал все как следует и решил, что, когда убегу из дому, возьму с собой в лес ружье и удоч¬ ки. Сидеть на одном месте я не буду, а пойду бродяжничать по всей стране — лучше по ночам; пропитание буду добывать охотой и рыбной ловлей; и уйду так далеко, что ни старик, ни вдова меня больше ни за что не найдут. Я решил выпилить бревно и удрать нынче же ночью, если старик напьется, а уж напьется-то он обязательно! Я так задумался, что не заметил, сколько прошло времени, пока старик не окликнул меня и не спросил, что я там — сплю или утонул. Пока я перетаскивал вещи в хибарку, почти совсем стем¬ нело. Я стал готовить ужин, а старик тем временем успел хлебнуть разок-другой из бутылки; духу у него прибавилось, и он опять разошелся. Он выпил еще в городе, провалялся всю ночь в канаве, и теперь на него просто смотреть было страшно. Ни дать ни взять Адам — сплошная глина. Когда его, бывало, развезет после выпивки, он всегда принимался ругать прави¬ тельство. И на этот раз тоже: — А еще называется правительство! Ну на что это похо¬ же, полюбуйтесь только! Вот так закон! Отбирают у человека сына — родного сына, а ведь человек его растил, заботился, деньги на него тратил! Да! А как только вырастил в конце концов этого сына, думаешь: пора бы и отдохнуть, пускай те¬ перь сын поработает, поможет отцу чем-нибудь,— тут закон его и цап! И это называется правительство! Да еще мало того: за¬ кон помогает судье Тэтчеру оттягать у меня капитал. Вот как этот закон поступает: берет человека с капиталом в шесть ты¬ сяч долларов, даже больше, пихает его вот в этакую старую хибарку, вроде западни, и заставляет носить такие лохмотья, что свинье было бы стыдно. А еще называется правительство! Человек у такого правительства своих прав добиться не может. Да что, в самом деле! Иной раз думаешь: вот возьму и уеду из этой страны навсегда. Да, я им так и сказал, прямо в глаза старику Тэтчеру так и сказал! Многие слыхали и могут по¬ вторить мои слова. Говорю: «Да я ни за грош бросил бы эту проклятую страну и больше в нее даже не заглянул бы! — Вот этими самыми словами.— Взгляните, говорю, на мою шля¬ пу, если, по-вашему, это шляпа. Верх отстает, а все остальное сползает ниже подбородка, так что и на шляпу вовсе не похо¬ же, голова сидит, как в печной трубе. Поглядите, говорю, вот 222
какую шляпу приходится носить, а ведь я из первых богачей в городе, только вот никак не могу добиться своих прав». Да, замечательное у нас правительство, просто замечатель¬ ное! Ты только послушай. Был там один вольный негр из Огайо — мулат, почти такой же белый, как белые люди. Ру¬ башка на нем белей снега, шляпа так и блестит, и одет он хорошо, как никто во всем городе: часы с цепочкой на нем золотые, палка с серебряным набалдашником — просто фу-ты ну-ты, важная персона! И как бы ты думал? Говорят, будто он учитель в каком-то колледже, умеет говорить на разных языках и все на свете знает. Да еще мало того. Говорят, будто он имеет право голосовать у себя на родине. Ну, этого я уж не стерпел. Думаю, до чего ж мы этак дойдем? Как раз был день выборов, я и сам хотел идти голосовать, кабы не хлебнул лишнего, а когда узнал, что есть у нас в Америке такой штат, где этому негру позволят голосовать, я взял да и не пошел, сказал, что больше никогда голосовать не буду. Так прямо и сказал, и все меня слышали. Да пропади пропадом вся стра¬ на — все равно я больше никогда в жизни голосовать не буду! И смотри ты, как этот негр нахально себя ведет: он бы и мне дороги не уступил, кабы я его не отпихнул в сторону. Спраши¬ вается, почему этого негра не продадут с аукциона? Вот что я желал бы знать! И как бы ты думал, что мне ответили? «Его, говорят, нельзя продать, пока он не проживет в этом штате полгода, а он еще столько не прожил». Ну, вот тебе и пример. Какое же это правительство, если нельзя продать вольного нег¬ ра, пока он не прожил в штате шести месяцев? А еще назы¬ вается правительство, и выдает себя за правительство, и во¬ ображает, будто оно правительство, а целые полгода с места не может сдвинуться, чтоб забрать этого жулика, этого бро¬ дягу, вольного негра в белой рубашке и... Папаша до того разошелся, что уж не замечал, куда его несут ноги,— а они его не больно-то слушались, так что он полетел вверх тормашками, наткнувшись на бочонок со свини¬ ной, ободрал себе коленки и принялся ругаться на чем свет стоит; больше всего досталось негру и правительству, ну и бо¬ чонку тоже, между прочим, влетело порядком. Он довольно долго скакал по комнате, сначала на одной ноге, потом на дру¬ гой, хватаясь то за одну коленку, то за другую, а потом как двинет изо всех сил левой ногой по бочонку! Только напрасно он это сделал, потому что как раз на этой ноге сапог у него прорвался и два пальца торчали наружу; он так взвыл, что у кого угодно поднялись бы волосы дыбом, повалился и стал 223
кататься по грязному полу, держась за ушибленные пальцы, а ругался он теперь так, что прежняя ругань просто в счет не шла. После он и сам это говорил. Ему приходилось слышать старика Соуберри Хэгана в его лучшие дни, так будто бы он и его превзошел; но, по-моему, это уж он хватил через край. После ужина отец взялся за бутыль и сказал, что виски ему хватит на две попойки и одну белую горячку. Это у него была такая поговорка. Я решил, что через какой-нибудь час он напьется вдребезги и уснет, а тогда я украду ключ или выпилю кусок бревна и выберусь наружу; либо то, либо другое. Он все пил и пил, а потом повалился на свое одеяло. Только мне не повезло. Он не уснул крепко, а все ворочался, стонал, мычал и метался во все стороны; и так продолжалось очень долго. Под конец мне так захотелось спать, что глаза сами собой закры¬ вались, и не успел я опомниться, как крепко уснул, а свеча осталась гореть. Не знаю, сколько времени я проспал, как вдруг раздался страшный крик, и я вскочил на ноги. Отец как сумасшедший метался во все стороны и кричал: «Змеи!» Он жаловался, что змеи ползают у него по ногам, а потом вдруг подскочил да как взвизгнет — говорит, будто одна укусила его в щеку,— но я ни¬ каких змей не видел. Он начал бегать по комнате, все кругом, кругом, а сам кричит: «Сними ее! Сними ее! Она кусает меня в шею!» Я не видывал, чтобы у человека были такие дикие глаза. Скоро он выбился из сил, упал на пол, а сам задыхает¬ ся; потом стал кататься по полу быстро-быстро, расшвыривая вещи во все стороны и молотя по воздуху кулаками, кричал и вопил, что его схватили черти. Мало-помалу он унялся и неко¬ торое время лежал смирно, только стонал, потом совсем затих и ни разу даже не пикнул. Я услышал, как далеко в лесу ухает филин и воют волки, и от этого тишина стала еще страш¬ нее. Отец валялся в углу. Вдруг он приподнялся на локте, при¬ слушался, наклонив голову набок, и говорит едва слышно: — Топ-топ-топ — это мертвецы... топ-топ-топ... они за мной идут, только я-то с ними не пойду... Ох, вот они! Не троньте меня, не троньте! Руки прочь — они холодные! Пу¬ стите... Ох, оставьте меня, несчастного, в покое!.. Потом он стал на четвереньки и пополз, и все просит мерт¬ вецов, чтоб они его не трогали; завернулся в одеяло и полез под стол, а сам все просит, потом как заплачет! Даже сквозь одеяло было слышно. Скоро он сбросил одеяло, вскочил на ноги как полоумный, увидел меня и давай за мной гоняться. Он гонялся за мной по 224
i
«Приключения Тома Сойера».
всей комнате со складным ножом, звал меня Ангелом Смерти, кричал, что он меня убьет, и тогда я уже больше не приду за ним. Я его просил успокоиться, говорил, что это я, Гек; а он только смеялся, да так страшно! И все ругался, орал и бегал за мной. Один раз, когда я извернулся и нырнул ему под руку, он схватил меня сзади за куртку и... я уже думал было, что тут мне и крышка, однако выскочил из куртки с быстротой молнии и этим спасся. Скоро старик совсем выдохся; сел на пол, привалившись спиной к двери, и сказал, что отдохнет ми¬ нутку, а потом уж убьет меня. Нож он подсунул под себя и сказал, что поспит сначала, наберется сил, а там посмотрит, кто тут есть. Он очень скоро задремал. Тогда я взял старый стул с про¬ валившимся сиденьем, влез на него как можно осторожнее, чтоб не наделать шуму, и снял со стены ружье. Я засунул в него шомпол, чтобы проверить, заряжено оно или нет, потом пристроил ружье на бочонок с репой, а сам улегся за бочон¬ ком, нацелился в папашу и стал дожидаться, когда он про¬ снется. И до чего же медленно и тоскливо потянулось время! ГЛАВА VII — Вставай! Чего это ты выдумал? Я открыл глаза и оглянулся, силясь понять, где же это я нахожусь. Солнце уже взошло — значит, я спал долго. Надо мной стоял отец; лицо у него было довольно хмурое и к тому же опухшее. Он сказал: — Что это ты затеял с ружьем? Я сообразил, что он ничего не помнит из того, что вытво¬ рял ночью, и сказал: — Кто-то к нам ломился, вот я и подстерегал его. — А почему же ты меня не разбудил ? — Я пробовал, да ничего не вышло: не мог вас рас¬ толкать. — Ну ладно... Да не стой тут без толку, нечего языком чесать! Поди погляди, не попалась ли на удочки рыба к завтра¬ ку. Я через минуту приду. Он отпер дверь, и я побежал к реке. Я заметил, что вниз по течению плывут обломки веток, всякий сор и даже куски коры,— значит, река начала подниматься. Я подумал, что жил бы припеваючи, будь я теперь в городе. В июньское половодье мне всегда везло, потому что, как только оно начнется, вниз по 8 Марк Твен 225
реке плывут дрова и целые звенья плотов, иной раз бревен по двенадцати вместе: только и дела, что ловить их да продавать на дровяные склады и на лесопилку. Я шел по берегу и одним глазом все высматривал отца, а другим следил, не принесет ли река что-нибудь подходящее. И вдруг, гляжу, плывет челнок, да какой — просто чудо! — фу¬ тов тринадцать или четырнадцать в длину; несется вовсю, как миленький. Я бросился в воду головой вниз, по-лягушачьи, прямо в одежде, и поплыл к челноку. Я так и ждал, что кто- нибудь в нем лежит,—у нас часто так делают шутки ради, а когда подплывешь почти к самому челноку, вскакивают и под¬ нимают человека на смех. Но на этот раз вышло по-другому. Челнок и в самом деле был пустой, я влез в него и пригнал к берегу. Думаю, вот старик обрадуется, когда увидит: долларов десять такая штука стоит! Но когда я добрался до берега, отца еще не было видно, я завел челнок в устье речки, заросшее ивняком и диким виноградом; и тут мне пришло в голову дру¬ гое: думаю, спрячу его получше, а потом, вместо того чтоб убе¬ жать в лес, спущусь вниз по реке миль на пятьдесят и поживу подольше на одном месте, а то чего ради бедствовать, таскаясь пешком! От хибарки это было совсем близко, и мне все казалось, будто идет мой старик, но я все-таки спрятал челнок, а потом взял да и выглянул из-за куста; гляжу, отец уж спустился к реке по тропинке и целится из ружья в какую-то птицу. Зна¬ чит, он ничего не видел. Когда он подошел, я усердно трудился, вытаскивая лёсу. Он поругал меня немножко за то, что я так копаюсь; но я ему наврал, будто бы свалился в воду, оттого и провозился так долго. Я так и знал — папаша заметит, что я весь мокрый, и начнет расспрашивать. Мы сняли с удочек пять сомов и по¬ шли домой. Оба мы замаялись и легли после завтрака соснуть, и я при¬ нялся обдумывать, как бы мне отвадить вдову и отца, чтобы они меня не искали. Это было бы куда верней, чем полагаться на удачу. Разве успеешь убежать далеко, пока они тебя хва¬ тятся,— мало ли что может случиться! Я долго ничего не мог придумать, а потом отец встал на минутку напиться воды и го¬ ворит: — Если кто-нибудь в другой раз будет шататься вокруг дома, разбуди меня, слышишь? Этот человек не с добром сюда приходил. Я его застрелю. Если он еще придет, ты меня раз¬ буди, слышишь? 226
Он повалился и опять уснул: зато его слова надоумили меня, что надо делать. Ну, думаю, теперь я так устрою, что никому и в голову не придет меня разыскивать. Часам к двенадцати мы встали и пошли на берег. Река быстро поднималась, и по ней плыло много всякого леса. Ско¬ ро показалось звено плота — девять бревен, связанных вместе. Мы взяли лодку и подтащили их к берегу. Потом пообедали. Всякий на месте папаши просидел бы на реке весь день, чтобы наловить побольше, но это было не в его обычае. Девяти бре¬ вен на один раз для него было довольно; ему загорелось ехать в город продавать. Он меня запер, взял лодку и около поло¬ вины четвертого потащил плот на буксире в город. Я сообра¬ зил, что в эту ночь он домой не вернется, подождал, пока, по моим расчетам, он отъедет подальше, потом вытащил пилу и опять принялся пилить то бревно. Прежде чем отец перепра¬ вился на другой берег, я уже выбрался на волю; лодка вместе с плотом казалась просто пятнышком на воде где-то далеко¬ далеко. Я взял мешок кукурузной муки и отнес его туда, где был спрятан челнок, раздвинул ветви и спустил в него муку; потом отнес туда же свиную грудинку, потом бутыль с виски. Я за¬ брал весь сахар и кофе и сколько нашлось пороху и дроби; за¬ брал пыжи, забрал ведро и флягу из тыквы, забрал ковш и же¬ стяную кружку, свою старую пилу, два одеяла, котелок и ко¬ фейник. Я унес и удочки, и спички, и остальные вещи — все, что стоило хотя бы цент. Забрал все дочиста. Мне нужен был топор, только другого топора не нашлось, кроме того, что ле¬ жал в дровах, а я уж знал, почему его надо оставить на месте. Я вынес ружье, и теперь все было готово. Я сильно подрыл стену, когда пролезал в дыру и вытаски¬ вал столько вещей. Следы я хорошенько засыпал сверху зем¬ лей, чтобы не видно было опилок. Потом вставил выпиленный кусок бревна на старое место, подложил под него два камня, а один камень приткнул сбоку, потому что в этом месте бревно было выгнуто и не совсем доходило до земли. Шагов за пять от стены, если не знать, что кусок бревна выпилен, ни за что нельзя было этого заметить, да еще и стена-то задняя — вряд ли кто-нибудь станет там шататься и разглядывать. До самого челнока я шел по траве, чтобы не оставлять следов. Я постоял на берегу и посмотрел, что делается на реке. Все спокойно. Тогда я взял ружье и зашел поглубже в лес, хотел подстрелить какую-нибудь птицу; а потом увидел дикого поросенка: в здешних местах свиньи быстро дичают, если 8* 227
случайно забегут сюда с какой-нибудь луговой фермы. Я убил этого поросенка и понес его к хибарке. Я взял топор и взломал дверь, причем постарался изру¬ бить ее посильнее; принес поросенка, подтащил его поближе к столу, перерубил ему шею топором и положил его па землю, чтобы вытекла кровь (я говорю: «на землю», потому что в хибарке не было дощатого пола, а просто земля — твердая, сильно утоптанная). Ну, потом я взял старый мешок, наложил в него больших камней, сколько мог снести, и поволок его от убитого поросенка к дверям, а потом по лесу к реке и бросил в воду; он пошел ко дну и скрылся из виду. Сразу бросалось в глаза, что здесь что-то тащили по земле. Мне очень хотелось, чтобы тут был Том Сойер: я знал, что таким делом он заин¬ тересуется и сумеет придумать что-нибудь почуднее. В такого рода делах никто не сумел бы развернуться лучше Тома Сойера. Напоследок я вырвал у себя клок волос, хорошенько на¬ мочил топор в крови, прилепил волосы к лезвию и зашвырнул топор в угол. Потом взял поросенка и понес его, завернув в куртку (чтобы не капала кровь), а когда отошел подальше от дома, вниз по течению реки, то бросил поросенка в реку. Тут мне пришла в голову еще одна штука. Я достал из челнока мешок с мукой и старую пилу и отнес их в дом. Я поставил мешок на старое место и прорвал в нем снизу дыру пилой, по¬ тому что ножей и вилок у нас не водилось,— отец, когда стря¬ пал, управлялся одним складным ножом. Потом протащил ме¬ шок шагов сто по траве и через ивовые кусты к востоку от дома, где было мелкое озеро миль в пять шириной, все зарос¬ шее тростником,— уток там тоже под осень бывало очень мно¬ го. С другой стороны из озера вытекала заболоченная речка или ручей, который тянулся на много миль — не знаю куда, только не впадал в реку. Мука сеялась всю дорогу, так что по¬ лучилась тоненькая белая стёжка до самого озера. Я еще бро¬ сил там папашин точильный камень, чтобы похоже было, буд¬ то бы это случайно. Потом завязал дыру в мешке веревочкой, чтобы мука больше не сыпалась, и отнес мешок вместе с пилой обратно в челнок. Когда почти совсем стемнело, я спустил челнок вниз по реке до такого места, где ивы нависли над водой, и стал ждать, пока взойдет луна. Я привязал его покрепче к иве, потом пе¬ рекусил малость, а после того улегся на дно выкурить трубоч¬ ку и обдумать свой план. Думаю себе: они пойдут по следу мешка с камнями до берега, а потом начнут искать мое тело в 228
реке. А там пойдут по мучному следу до озера и по вытекаю¬ щей из него речке искать преступников, которые убили меня и украли вещи. В реке они ничего искать не станут, кроме моего мертвого тела. Скоро им это надоест, и больше они бес¬ покоиться обо мне не будут. Ну и отлично, а я смогу жить там, где мне захочется. Остров Джексона мне вполне подходит, я этот остров хорошо знаю, и там никогда никого не бывает. А по ночам можно будет переправляться в город: пошатаюсь там и подтибрю, что мне нужно. Остров Джексона — самое для меня подходящее место. Я здорово устал и не успел опомниться, как уснул. Про¬ снувшись, я не сразу понял, где нахожусь. Я сел и огляделся по сторонам, даже испугался немного. Потом вспомнил. Река казалась очень широкой, во много миль шириной. Луна светила так ярко, что можно было сосчитать все бревна, которые плыли мимо, черные и с виду неподвижные, очень далеко от берега. Кругом стояла мертвая тишина, по всему было видать, что поздно, и пахло по-позднему. Вы понимаете, что я хочу ска¬ зать... не знаю, как это выразить словами. Я хорошенько потянулся, зевнул и только хотел было от¬ вязать челнок и пуститься дальше, как вдруг по воде до меня донесся шум. Я прислушался и скоро понял, в чем дело: это был тот глухой ровный стук, какой слышишь, когда весла во¬ рочаются в уключинах тихой ночью. Я поглядел сквозь листву ивы — так и есть: далеко, около того берега, плывет лодка. Я не мог разглядеть, сколько в ней человек. Думаю, уж не отец ли, хоть я его и не ждал. Он спустился ниже меня по те¬ чению, а потом подгреб к берегу по тихой воде, причем про¬ плыл так близко от меня, что я мог бы дотронуться до него ду¬ лом ружья. И правда, это был отец — да еще трезвый, судя по тому, как он работал веслами. Я не стал терять времени. В следующую минуту я уже ле¬ тел вниз по течению, без шума, но быстро, держась в тени бе¬ рега. Я сделал мили две с половиной, потом выбрался на чет¬ верть мили ближе к середине реки, потому что скоро должна была показаться пристань и люди оттуда могли увидеть и окликнуть меня. Я старался держаться среди плывущих бревен, а потом лег на дно челнока, и пустил его по течению. Я лежал, отдыхая и покуривая трубочку, и глядел в небо,— ни облачка на нем. Небо кажется таким глубоким, когда лежишь на спине в лунную ночь; раньше я этого не знал. И как далеко слышно по воде в такую ночь! Я слышал, как люди разговаривают па пристани. Слышал даже все, что они говорят,— все до единого 229
слова. Один сказал, что теперь дни становятся все длинней, а ночи все короче. Другой ответил, что эта ночь, ему думается, не из коротких,— и тут они засмеялись; он повторил свои сло¬ ва — и они опять засмеялись; потом разбудили третьего и со смехом пересказали ему; только он не засмеялся,— он буркнул что-то отрывистое и сказал, чтоб его оставили в покое. Первый заметил, что он непременно это расскажет своей старухе,— ей, наверно, очень понравится; но это сущие пустяки по сравне¬ нию с теми шуточками, какие он отпускал в свое время. Я ус¬ лышал, как один из них сказал, что сейчас около трех часов и он надеется — рассвет задержится не больше чем на неделю. После этого голоса стали всё удаляться и удаляться, и я уже не мог разобрать слов, слышал только неясный говор да время от времени смех, и то, казалось, очень издалека. Теперь я был много ниже пристани. Я привстал и увидел милях в двух с половиной ниже по течению остров Джексона, весь заросший лесом,— он стоял посредине реки, большой, тем¬ ный и массивный, словно пароход без огней. Выше острова не видно было и следов отмели — вся она была теперь под водой. До острова я добрался в два счета. Я стрелой пронесся мимо верхней его части — такое быстрое было течение,— потом вошел в стоячую воду и пристал с той стороны, которая ближе к иллинойсскому берегу. Я направил челнок в глубокую выем¬ ку берега, которую знал давно; мне пришлось раздвинуть ветки ивы, чтоб попасть туда; а когда я привязал челнок, снаружи его никто не заметил бы. Я вышел на берег, сел на бревно в верхней части острова и стал смотреть на широкую реку, на черные плывущие бревна и на город в трех милях отсюда, где еще мерцали три-четыре огонька. Огромный плот плыл по реке: сейчас он был милей выше острова, и посредине плота горел фонарь. Я смотрел, как он под¬ ползает все ближе, а когда он поравнялся с тем местом, где я стоял, кто-то там крикнул: «Эй, на корме! Бери правей!» Я слы¬ шал это так ясно, как будто человек стоял со мной рядом. Небо стало понемногу светлеть; я пошел в лес и лег со¬ снуть перед завтраком. ГЛАВА VIII Когда я проснулся, солнце поднялось так высоко, что, на¬ верно, было уже больше восьми часов. Я лежал на траве, в прохладной тени, думая о разных разностях, и чувствовал себя довольно приятно, потому что хорошо отдохнул. В просветы 230
между листвой видно было солнце, но вообще тут росли все больше высокие деревья, и под ними было очень мрачно. Там, где солнечный свет просеивался сквозь листву, на земле лежали пятнышки вроде веснушек, и эти пятнышки слегка двига¬ лись,— значит, наверху был ветерок. Две белки уселись на суч¬ ке и, глядя на меня, затараторили очень дружелюбно. Я разленился, мне было очень хорошо и совсем не хоте¬ лось вставать и готовить завтрак. Я было опять задремал, как вдруг мне послышалось, что где-то выше по реке раскатилось глухое «бум!». Я проснулся, приподнялся на локте и прислу¬ шался; через некоторое время слышу опять то же самое. Я вско¬ чил, побежал на берег и посмотрел сквозь листву; гляжу, по воде расплывается клуб дыма, довольно далеко от меня, поч¬ ти наравне с пристанью. А вниз по реке идет пароходик, битком набитый народом. Теперь-то я понял, в чем дело! Бум! Смотрю, белый клуб дыма оторвался от парохода. Это они, по¬ нимаете ли, стреляли из пушки над водой, чтоб мой труп всплыл наверх. Я здорово проголодался, только разводить костер мне было никак нельзя, потому что они могли увидеть дым. Я сидел, гля¬ дя на пороховой дым, и прислушивался к выстрелам. Река в этом месте доходит до мили в ширину, а в летнее утро смотреть на нее всегда приятно, так что я проводил бы время очень не¬ дурно, глядя, как ловят мой труп, если бы только было чего поесть. И тут я вдруг вспомнил, что при этом всегда наливают ртуть в ковриги хлеба и пускают по воде, потому что хлеб все¬ гда плывет прямехонько туда, где лежит утопленник, и оста¬ навливается над ним. Ну, думаю, надо смотреть в оба: как бы не прозевать, если какая-нибудь коврига подплывет ко мне по¬ ближе. Я перебрался на иллинойсский край острова; думаю — может, мне и повезет. И не ошибся: гляжу, плывет большая коврига, и я уже было подцепил ее длинной палкой, да по¬ скользнулся, и она проплыла мимо. Конечно, я стал там, где течение ближе всего подходит к берегу,— настолько-то я смыс¬ лил. Через некоторое время подплывает другая коврига, и на этот раз я ее не упустил. Я вытащил затычку, вытряхнул не¬ большой шарик ртути, запустил в ковригу зубы. Хлеб был бе¬ лый, какой только господа едят, не то что простецкая кукуруз¬ ная лепешка. Я выбрал хорошенькое местечко, где листва была погуще, и уселся на бревно, очень довольный, жуя хлеб и поглядывая на пароходик. И вдруг меня осенило. Говорю себе: уж навер¬ но вдова, или пастор, или еще кто-нибудь молился, чтобы этот 231
хлеб меня отыскал. И что же, так оно и вышло. Значит, пра¬ вильно: молитва доходит,— то есть в том случае, когда молят¬ ся такие люди, как вдова или пастор; а моя молитва не подей¬ ствует. И по-моему, она только у праведников и действует. Я закурил трубочку и довольно долго сидел — курил и смотрел, что делается. Пароходик шел вниз по течению, и я подумал, что, когда он подойдет ближе, можно будет разгля¬ деть, кто там на борту, а пароход должен был подойти совсем близко к берегу, в том месте, куда прибило хлеб. Как только пароходик подошел поближе, я выколотил трубку и побежал туда, где я выловил хлеб, и лег за бревно на берегу, на открытом месте. Бревно было с развилиной, и я стал в нее смотреть. Скоро пароходик поравнялся с берегом; он шел так близко от острова, что можно было перекинуть сходни и сойти на бе¬ рег. На пароходе были почти все, кого я знал: отец, судья Тэт¬ чер, Бекки Тэтчер, Джо Гарпер, Том Сойер со старухой тетей Полли, Сидом и Мэри и еще много других. Все разговаривали про убийство. Но тут вмешался капитан и сказал: — Теперь смотрите хорошенько! Здесь течение подходит всего ближе к берегу: может, тело выбросило на берег и оно застряло где-нибудь в кустах у самой воды. Во всяком случае, будем надеяться. Ну, а я надеялся совсем на другое. Все они столпились на борту и, наклонившись над перилами, старались вовсю — гля¬ дели чуть ли не в самое лицо мне. Я-то их отлично видел, а они меня нет. Потом капитан скомандовал: «От борта!» — и пушка выпалила прямо в меня, так что я оглох от грохота и чуть не ослеп от дыма; думал — тут мне и конец. Если бы пуш¬ ка у них была заряжена ядром, то они наверняка получили бы то самое мертвое тело, за которым гонялись. Ну, опомнился — гляжу, ничего мне не сделалось, цел, слава богу. Пароход про¬ шел мимо и скрылся из виду, обогнув мыс. Время от времени я слышал выстрелы, но все дальше и дальше; а после того как прошло около часа, и совсем ничего не стало слышно. Остров был в три мили длиной. Я решил, что они доехали до конца острова и махнули рукой на это дело. Оказалось, однако, что пока еще нет. Они обогнули остров и пошли под парами вверх по миссурийскому рукаву, изредка стреляя из пушки. Я пере¬ брался на ту сторону острова и стал на них смотреть. Порав¬ нявшись с верхним концом острова, пароходик перестал стре¬ лять, повернул к миссурийскому берегу и пошел обратно в го¬ род. 232
Я понял, что теперь могу успокоиться. Больше никто меня искать не станет. Я выбрал свои пожитки из челнока и устроил себе уютное жилье в чаще леса. Из одеял я соорудил что-то вроде палатки, для того чтобы вещи не мочило дождем. Я пой¬ мал соменка, распорол ему брюхо пилой, а на закате развел костер и поужинал. Потом закинул удочку, чтобы наловить рыбы к завтраку. Когда стемнело, я уселся у костра с трубкой и чувствовал себя сперва очень недурно, а когда соскучился, то пошел на берег и слушал, как плещется река, считал звезды, бревна и плоты, которые плыли мимо, а потом лег спать. Нет лучше спо¬ соба провести время, когда соскучишься: уснешь, а там, гля¬ дишь, куда и скука девалась. Так прошло три дня и три ночи. Никакого разнообра¬ зия — все одно и то же. Зато на четвертый день я обошел кру¬ гом весь остров, исследовал его вдоль и поперек. Я был тут хозяин, весь остров принадлежал мне, так сказать,— надо же было узнать о нем побольше, а главное, надо было убить вре¬ мя. Я нашел много земляники, крупной, совсем спелой, зеле¬ ный виноград и зеленую малину, а ежевика только-только на¬ чала завязываться. «Все это со временем придется очень кста¬ ти»,— подумал я. Ну, я пошел шататься по лесу и забрел в самую глубь, на¬ верно, к нижнему концу острова. Со мной было ружье, только я ничего не подстрелил: я его взял для защиты, а какую-нибудь дичь решил добыть поближе к дому. И тут я чуть не наступил на здоровенную змею, но она ускользнула от меня, извиваясь среди травы и цветов, а я пустился за ней, стараясь подстре¬ лить ее; пустился бегом — и вдруг наступил прямо на головни костра, который еще дымился. Сердце у меня заколотилось. Я не стал особенно разгля¬ дывать, осторожно спустил курок, повернул и, прячась, побе¬ жал со всех ног обратно. Время от времени я останавливался на минуту там, где листва была погуще, и прислушивался, но дышал так громко, что ничего не мог расслышать. Прокрался еще подальше и опять прислушался, а там опять и опять. Если я видел пень, то принимал его за человека; если сучок трещал у меня под ногой, я чувствовал себя так, будто дыхание мне кто-то переломил пополам и у меня осталась короткая поло¬ винка. Когда я добрался до дому, мне было здорово не по себе, душа у меня совсем ушла в пятки. «Однако, думаю, сейчас не время валять дурака». Я поскорей собрал свои пожитки и 233
отнес их в челнок, чтобы они не были на виду; загасил огонь и разбросал золу кругом, чтобы костер был похож на прошло¬ годний, а потом залез на дерево. Я, должно быть, просидел на этом дереве часа два, но так ничего и не увидел и не услышал,— мне только чудилось, будто я слышу и вижу много всякой всячины. Ну, не сидеть же там целый век! В конце концов я взял да и слез, засел в чаще и все время держался настороже. Поесть мне удалось только ягод да того, что осталось от завтрака. К тому времени, как стемнело, я здорово проголодался. И вот, когда стало совсем темно, я потихоньку спустился к реке и, пока луна не взошла, переправился на иллинойсский берег — за четверть мили от острова. Там я забрался в лес, сварил себе ужин и совсем было решил остаться на ночь, как вдруг слышу: «цок-цок, Цок-цок»,—и думаю: это лошади бегут, а потом слышу и голоса. Я поскорее собрал все опять в чел¬ нок, а сам, крадучись, пошел по лесу — не узнаю ли чего-ни¬ будь. Отошел я не так далеко и вдруг слышу голос: — Нам лучше остановиться здесь, если найдем удобное место; лошади совсем выдохлись. Давайте посмотрим... Я не стал дожидаться, оттолкнулся от берега и тихонько переправился обратно. Челнок я привязал на старом месте и решил, что переночую в нем. Спал я неважно: почему-то никак не мог уснуть, все ду¬ мал. И каждый раз, как просыпался, мне все чудилось, будто кто-то схватил меня за шиворот. Так что сон не пошел мне на пользу. В конце концов говорю себе: «Нет, так невозможно! Надо узнать, кто тут есть на острове вместе со мной. Хоть тресну, да узнаю!» И после этого мне сразу стало как-то легче. Я взял весло, оттолкнулся шага на два и повел челнок вдоль берега, держась все время в тени. Взошла луна; там, где не было тени, было светло, почти как днем. Я греб чуть ли не целый час; везде было тихо, и все спало мертвым сном. За это время я успел добраться до конца острова. Подул прохлад¬ ный ветерок, поднимая рябь,— значит, ночь была на исходе. Я шевельнул веслом и повернул челнок носом к берегу, потом вылез и, крадучись, пошел к опушке леса. Там я сел на брев¬ но и стал смотреть сквозь листву. Я увидел, как луна ушла с вахты и реку начало заволакивать тьмой; потом над деревья¬ ми забелела светлая полоска,— и я понял, что скоро рассве¬ тет. Тогда я взял ружье и, на каждом шагу останавливаясь и прислушиваясь, пошел к тому месту, где я наступил на золу от костра. Только мне что-то не везло: никак не мог найти 234
то место. Потом, смотрю, так и есть: сквозь деревья мелькает огонек. Я стал подкрадываться, осторожно и не торопясь. По¬ дошел поближе; смотрю — на земле лежит человек. Я чуть не умер со страху. Голова у него была закутана одеялом, и он уткнулся носом чуть не в самый костер. Я сидел за кустами футах в шести от костра и не сводил с него глаз. Теперь уже стало светлеть перед зарей. Скоро человек зевнул, потянулся и сбросил одеяло. Гляжу — а это Джим, негр мисс Уотсон! Ну и обрадовался же я! Говорю ему: — Здравствуй, Джим! — и вылез из кустов. Он как подскочит да как вытаращит на меня глаза. Потом бросился на колени, сложил руки и начал упрашивать: — Не тронь меня, не тронь! Я мертвецов никогда не оби¬ жал. Я их всегда любил, все что мог для них делал. Ступай обратно в реку, откуда пришел, оставь в покое старика Джи¬ ма, он с тобой всегда дружил. Ну, мне недолго пришлось ему объяснять, что я не мерт¬ вец. Уж очень я обрадовался Джиму. Теперь мне было не так тоскливо. Я не боялся, что он станет кому-нибудь рассказы¬ вать, где я скрываюсь,— я так ему и сказал. Я говорил, а он сидел и смотрел на меня, а сам все молчал. Наконец я сказал: — Теперь уже совсем рассвело. Давай-ка завтракать. Разведи костер получше. — А какой толк его разводить, когда варить все равно нечего, кроме земляники и всякой дряни! Да ведь у тебя есть ружье, верно? Значит, можно раздобыть чего-нибудь и получше земляники. — Земляника и всякая дрянь...— говорю я.— Этим ты и питался? — Ничего другого не мог достать,— говорит он. — Да с каких же пор ты на острове, Джим? — С тех самых пор, как тебя убили. — Неужто все время? — Ну да. — И ничего не ел, кроме этой дряни? — Да, сэр, совсем ничего. — Да ведь ты, верно, с голоду помираешь? — Просто лошадь съел бы! Верно, съел бы! А ты давно на острове? — С той ночи, как меня убили. — Да ну! А что же ты ел? Ах да, ведь у тебя ружье! Да-да, у тебя ружье. Это хорошо. Ты теперь подстрели что-нибудь, а я разведу костер. 235
Мы с ним пошли туда, где был спрятан челнок, и, покуда он разводил костер на поляне под деревьями, я принес муку, грудинку, кофе, кофейник, сковородку, сахар и жестяные круж¬ ки, так что Джим прямо остолбенел от изумления: он думал, что все это колдовство. Да еще я поймал порядочного сома, а Джим выпотрошил его своим ножом и поджарил. Когда завтрак был готов, мы развалились на траве и съели его с пылу горячим. Джим ел так, что за ушами трещало,—уж очень он изголодался. Мы наелись до отвала, а потом легли от¬ дыхать. Немного погодя Джим начал: — Послушай-ка, Гек, а кого ж это убили в той хибарке, если не тебя? Тут я рассказал ему все как есть, а он говорит: — Ловко! Даже Тому Сойеру лучше не придумать. Я спросил: — А ты как сюда попал, Джим, зачем тебя принесло? Он замялся и, должно быть, около минуты молчал; потом сказал: — Может, лучше не говорить... — Почему, Джим? — Мало ли почему... Только ты про меня никому не гово¬ ри. Ведь не скажешь, Гек? — Провалиться мне, если скажу! — Ну ладно, я тебе верю, Гек. Я... я убежал. — Джим! — Смотри же, ты обещал не выдавать,— сам знаешь, что обещал, Гек! — Да уж ладно. Обещал не выдавать — и не выдам. Чест¬ ное индейское, не выдам! Пускай все меня назовут подлым або¬ лиционистом, пускай презирают за это — наплевать. Я никому не скажу, да и вообще я туда больше не вернусь. Так что валяй рассказывай. — Так вот, видишь ли, как было дело. Старая хозяйка — это мисс Уотсон — все ко мне придиралась, просто жить не да¬ вала, а все-таки обещала, что в Орлеан меня ни за что не про¬ даст. Но только я заметил, что последнее время около дома все вертится один работорговец, и стал беспокоиться. Поздно вече¬ ром я подкрался к двери,— а дверь-то была не совсем прикры¬ та,— и слышу: старая хозяйка говорит вдове, что собирается продать меня в Орлеан, на Юг; ей бы не хотелось, но только за меня дают восемьсот долларов, а против такой кучи денег где же устоять! Вдова начала ее уговаривать, чтобы она меня не 236
продавала, только я-то не стал дожидаться, чем у них кончится, взял да и дал тягу. Спустился я с горы; думаю, стяну лодку где-нибудь на реке выше города. Народ еще не спал, вот я и спрятался в старой бочарне на берегу и стал ждать, пока все разойдутся. Так и про¬ сидел всю ночь. Все время кто-нибудь шатался поблизости. Ча¬ сов около шести утра мимо начали проплывать лодки, а в во¬ семь или девять в каждой лодке только про то и говорили, что твой папаша приехал в город и рассказывает, будто тебя убили. В лодках сидели дамы и господа, ехали осматривать место убий¬ ства. Иной раз лодки приставали к берегу для отдыха, прежде чем переправиться на ту сторону; вот из разговоров я и узнал про убийство. Мне было очень жаль, что тебя убили, Гек... Ну, теперь-то, конечно, не жалко. Я пролежал под стружками целый день. Есть очень хоте¬ лось, а бояться я не боялся: я знал, что вдова со старой хозяй¬ кой сразу после завтрака пойдут на молитвенное собрание и там пробудут целый день, а про меня подумают, что я еще на рас¬ свете ушел пасти коров: хватятся меня только вечером, как стемнеет. Остальная прислуга меня тоже не хватится, это я знал: все улизнули гулять, пока старух дома нету. Ну ладно... Как только стемнело, я вылез и пошел по берегу против течения; прошел, должно быть, мили две, а то и боль¬ ше,— там уж и домов никаких нет. Тогда я решил, что мне де¬ лать. Понимаешь, если бы я пошел пешком, меня выследили бы собаки; а украсть лодку и переплыть на ту сторону — лодки хватятся, узнают, где я пристал на той стороне, и найдут мой след. Нет, думаю, для меня самое подходящее дело — плот: он следов не оставляет. Скоро, вижу, из-за поворота показался огонек. Я бросился в воду и поплыл, а сам толкаю перед собою бревно. Заплыл на середину реки, спрятался среди плывущих бревен, а голову дер¬ жу пониже и гребу против течения — жду, пока плот подойдет. Потом подплыл к корме и уцепился за нее. Тут нашли облака, стало совсем темно, я вылез и лег на плоту. Люди там собрались на середине, поближе к фонарю. Река все поднималась, течение было сильное, я и сообразил, что к четырем часам проплыву с ними миль двадцать пять вниз по реке, а там, перед рассветом, слезу в воду, доплыву до берега и уйду в лес на иллинойсской стороне. Только не повезло мне, мы уже поравнялись с островом; и вдруг, смотрю, на корму идет человек с фонарем. Вижу, дожи¬ даться нечего, спрыгнул за борт, да и поплыл к острову. 237
Я думал, что где угодно вылезу, да разве тут вылезешь — берег уж очень крутой. Пришлось мне плыть до нижнего конца ост¬ рова, пока не нашел подходящего места. Я спрятался в лесу, решил на плоты больше не садиться, раз там расхаживают с фонарями взад и вперед. Трубка, пачка табаку и спички были у меня в шапке, они не промокли: все оказалось в порядке. — Значит, все это время ты не ел ни хлеба, ни мяса? Чего же ты не поймал себе черепаху? — Как же ее поймаешь? На нее ведь не бросишься и не схватишь, а камнем ее разве убьешь? Да и как это ночью их ло¬ вить? А днем я на берег не выходил. — Да, это верно. Тебе, конечно, пришлось все время сидеть в лесу. Ты слышал, как стреляли из пушки? — Еще бы! Я знал, что это тебя ищут. Я видел, как они плыли мимо,— глядел на них из-за кустов. Какие-то птенцы порхнули мимо — пролетят два шага и сядут. Джим сказал, что это к дождю. Есть такая примета: если цыплята перепархивают с места на место, значит, будет дождь; ну и с птенцами, наверно, то же самое. Я хотел поймать несколь¬ ко штук, только Джим не позволил. Он сказал, что это к смерти. У него отец был очень болен; кто-то из детей поймал птицу, и старуха бабушка сказала, что отец умрет,— так оно и вышло. А еще Джим сказал, что не надо пересчитывать, сколько чего готовится к обеду, это не к добру. То же самое если вытря¬ хивать скатерть после захода солнца. А еще если у человека есть пчелы и этот человек умрет, то пчелам непременно нужно об этом сказать на следующее утро, до того как взойдет солнце, а не то они ослабеют, перестанут работать и передохнут. Джим сказал, будто пчелы не жалят дураков, только я этому не верю: я сам сколько раз пробовал, и они меня не кусали. Кое-что из этого я слыхал и раньше, только не все. Джим знал много примет и сам говорил, что почти все знает. По-мо¬ ему, выходило, что все приметы не к добру, и потому я спросил Джима, не бывает ли счастливых примет. Он сказал: — Совсем мало, и то от них никакой нет пользы. Зачем тебе знать, что скоро счастье привалит тебе? Чтобы избавиться от него? А еще он сказал: — Если у тебя волосатые руки и волосатая грудь — это верная примета, что разбогатеешь. Ну, от такой приметы еще есть какой-то прок, ведь когда-то оно будет! Понимаешь, может, ты сначала долго будешь бедный и, может, с горя возьмешь да и повесишься, если не будешь знать, что потом разбогатеешь. 238
— А у тебя волосатые руки и грудь, Джим? — Что ж ты спрашиваешь? Не видишь разве сам, что воло¬ сатые? — Ну и что ж, ты богатый? — Нет. Зато один раз был богатый и еще когда-нибудь разбогатею. Один раз у меня было четырнадцать долларов, толь¬ ко я стал торговать и разорился. — Чем же ты торговал, Джим? — Да сначала скотом. — Каким скотом? — Ну известно каким — живым. Купил за десять долларов корову. Но только больше я своими деньгами так бросаться не стану. Корова-то возьми да и сдохни у меня на руках. — Значит, ты потерял десять долларов? — Нет, потерял-то я не все десять, я потерял около девяти долларов,— шкуру и сало я продал за доллар десять центов. — Стало быть, у тебя осталось пять долларов десять цен¬ тов. Ну и что ж, ты опять их пустил в оборот? — А то как же! Знаешь одноногого негра, еще у него хо¬ зяин старый мистер Брэдиш? Ну вот, он завел банк и сказал, что кто внесет один доллар, через год получит еще четыре дол¬ лара. Все негры внесли, только денег у них было мало. У меня много. Вот мне и захотелось получить больше четырех долла¬ ров, я ему и сказал, что, если он мне столько не даст, я сам от¬ крою банк. Ну, а этому негру, конечно, не хотелось, чтоб я тоже заводил банк, двум банкам у нас делать нечего,— он и сказал, что если я вложу пять долларов, то в конце года он мне выпла¬ тит тридцать пять. Я и вложил. Думаю: сейчас же пущу и эти тридцать пять долларов в оборот, чтоб деньги зря не лежали. Один негр, зовут его Боб, поймал большую плоскодонку, а его хозяин про это не знал; я ее купил и сказал, что дам ему в конце года тридцать пять долларов; только плоскодонку украли в ту же ночь, а на другой день одноногий негр объявил нам, что банк лопнул. Так никто из нас и не получил денег. — А куда же ты девал десять центов, Джим? — Сначала я хотел их истратить, а потом увидел сон, и во сне голос сказал мне, чтоб я их отдал одному негру, зовут его Валаам, а если попросту — Валаамов осел. Он и вправду при¬ дурковатый, надо тебе сказать. Зато, говорят, он счастливый, а мне, вижу, все что-то не везет. Голос сказал: «Пускай Валаам пустит десять центов в рост, а прибыль отдаст тебе! Ну, Валаам деньги взял, а потом в церкви услыхал от проповедника, будто 239
кто дает бедному, тот дает богу, и ему за это воздастся стори¬ цей. Он взял да и отдал деньги нищему, а сам стал ждать, что из этого выйдет. — Ну, и что же вышло, Джим? — Да ничего не вышло. Я никак не мог получить деньги обратно, и Валаам тоже не получил. Теперь уж я денег в долг никому не дам, разве только под залог. А проповедник еще го¬ ворит, что непременно получишь во сто раз больше! Мне бы хоть свои десять центов получить обратно, я и то был бы рад, и то было бы ладно. — Ну, Джим, это еще не беда, раз ты все равно когда-ни¬ будь разбогатеешь. — Да я ведь и теперь богатый, коли рассудить. Я ведь сам себе хозяин, а за меня дают восемьсот долларов. Кабы мне эти деньги, я бы и не просил больше. ГЛАВА IX Мне захотелось еще раз пойти взглянуть на одно место, ко¬ торое я приметил посредине острова, когда его осматривал; вот мы с Джимом и отправились и скоро туда добрались, потому что остров был всего в три мили длиной и в четверть мили шириной. Это был довольно длинный и крутой холм, или горка, футов в сорок высотой. Мы еле-еле вскарабкались на вершину — та¬ кие там были крутые склоны и непролазные кустарники. Мы исходили и излазили все кругом и в конце концов нашли хоро¬ шую, просторную пещеру почти на самом верху, на той стороне, что ближе к Иллинойсу. Пещера была большая, как две-три комнаты вместе, и Джим мог стоять в ней выпрямившись. Внутри было прохладно. Джим решил сейчас же перенести туда наши вещи, но я сказал, что незачем все время лазить вверх и вниз. Джим думал, что если мы спрячем челнок в укромном ме¬ сте и перетаскаем все пожитки в пещеру, то сможем прятаться здесь, когда кто-нибудь переправится на остров, и без собак нас нипочем не найдут. А кроме того, птенцы недаром предсказы¬ вали дождь, так неужели я хочу, чтобы все промокло? Мы вернулись, взяли челнок, подплыли к самой пещере и перетаскали туда все наши вещи. Потом нашли такое место по¬ близости, где можно было спрятать челнок под густыми ивами. Мы сняли несколько рыб с крючков, опять закинули удочки и пошли готовить обед. 240
Вход в пещеру оказался достаточно широк, для того чтобы вкатить в нее бочонок; с одной стороны входа пол немножко приподнимался, и там было ровное место, очень удобное для очага. Мы развели там огонь и сварили обед. Расстелив одеяла прямо на полу, мы уселись на них и по¬ обедали. Все остальные вещи мы разместили в глубине пещеры так, чтоб они были под рукой. Скоро потемнело, и начала свер¬ кать молния, загремел гром; значит, птицы-то оказались правы. Сейчас же полил и дождик, сильный как из ведра, а такого ветра я еще никогда не видывал. Это была самая настоящая летняя гроза. Стало так темно, что все кругом казалось черно-синим и очень красивым; а дождь хлестал так сильно и так часто, что деревья чуть подальше виднелись смутно и как будто сквозь паутину; а то вдруг налетит вихрь, пригнет деревья и вывернет листья светлой стороной, наизнанку; а после того поднимется такой здоровый ветер, что деревья машут ветвями, как бешеные; а когда тьма сделалась всего черней и гуще, вдруг — фсс! — и стало светло, как днем; стало видно на сотню шагов дальше прежнего, стало видно, как гнутся на ветру верхушки деревьев; а через секунду опять сделалось темно, как в пропасти, и со страшной силой загрохотал гром, а потом раскатился по небу, все ниже, ниже, словно пустые бочки по лестнице,— знаете, ко¬ гда лестница длинная, а бочки сильно подскакивают. — Вот это здорово, Джим! — сказал я.— Я бы никуда от¬ сюда не ушел. Дай-ка мне еще кусок рыбы да горячую куку¬ рузную лепешку. — Ну вот видишь, а без Джима тебе пришлось бы плохо. Сидел бы ты в лесу без обеда да еще промок бы до костей. Да, да, сынок! Куры уж знают, когда дождик пойдет, и птицы в лесу тоже. Дней десять или двенадцать подряд вода в реке все под¬ нималась и поднималась и наконец вышла из берегов. В низинах остров залило водой на три-четыре фута, и. иллинойсский берег тоже. По эту сторону острова река стала шире на много миль, а миссурийская сторона как была, так и осталась в полмили шириной, потому что миссурийский берег — это сплошная сте¬ на утесов. Днем мы ездили по всему острову на челноке. В глубине леса было очень прохладно и тенисто, даже когда солнце жа¬ рило вовсю. Мы пробирались кое-как между деревьями, а ме¬ стами дикий виноград заплел все так густо, что приходилось подаваться назад и искать другую дорогу. Ну, и на каждом по¬ валенном дереве сидели кролики, змеи и прочая живность; а 241
после того как вода постояла день-другой, они от голода сдела¬ лись такие смирные, что подъезжай и прямо хоть руками их бери, кому хочется; только, конечно, не змеи и не черепахи — эти соскакивали в воду. На горе, где была паша пещера, они кишмя кишели. Если бы мы захотели, то могли бы завести себе сколько угодно ручных зверей. Как-то вечером мы поймали небольшое звено от плота — хорошие сосновые доски. Звено было в двенадцать футов шири¬ ной и в пятнадцать — шестнадцать футов длиной, а над водой выдавался дюймов на шесть, на семь прочный ровный настил. Иной раз мы видели днем, как мимо проплывали бревна, только не ловили их: при дневном свете мы носу не показывали из пещеры. В другой раз, перед самым рассветом, мы причалили к верхнему концу острова — и вдруг видим: с западной стороны плывет к нам целый дом. Дом был двухэтажный и здорово на¬ кренился. Мы подъехали и взобрались на него — влезли в окно верхнего этажа. Но было еще совсем темно, ничего не видно; то¬ гда мы вылезли, привязали челнок и сели дожидаться, когда рассветет. Не успели мы добраться до нижнего конца острова, как на¬ чало светать. Мы заглянули в окно. Мы разглядели кровать, стол, два старых стула, и еще на полу валялось много разных вещей, а на стене висела одежда. В дальнем углу лежало что-то вроде человека. Джим окликнул: — Эй, ты! Но тот не пошевельнулся. Тогда и я тоже окликнул его. А потом Джим сказал: — Он не спит — он мертвый. Ты не ходи, я сам пойду по¬ гляжу. Он влез в окно, подошел к лежащему человеку, нагнулся, поглядел и говорит: — Это мертвец. Да еще к тому же и голый. Его застрелили сзади. Должно быть, дня два или три, как он умер. Поди сюда, Гек, только не смотри ему в лицо — уж очень страшно. Я совсем не стал на него смотреть. Джим прикрыл его ка¬ ким-то старым тряпьем, только это было ни к чему: я и гля¬ деть-то на него не хотел. На полу валялись старые, замасленные карты, пустые бутылки из-под виски и еще две маски из черного сукна, а все стены были сплошь исписаны самыми скверными словами и разрисованы углем. На стене висели два заношенных ситцевых платья, соломенная шляпка, какие-то юбки и рубашки и мужская одежда. Мы много кое-чего снесли в челнок — могло 242
пригодиться. На полу валялась старая соломенная шляпа, ка¬ кие носят мальчишки; я ее тоже захватил. А еще там лежала бутылка из-под молока, заткнутая тряпкой, чтоб ребенку сосать. Мы бы взяли бутылку, да только она была разбита. Были еще обшарпанный старый сундук и чемодан со сломанными застеж¬ ками, и тот и другой стояли раскрытые, но ничего стоящего в них не осталось. По тому, как были разбросаны вещи, видно было, что хозяева убежали второпях и не могли унести с собой все пожитки. Нам достались: старый жестяной фонарь, большой нож без ручки, новенький карманный ножик фирмы Барлоу (такой но¬ жик ни в одной лавке не купишь дешевле, чем за полдоллара), много сальных свечей, жестяной подсвечник, фляжка, жестяная кружка, рваное ватное одеяло, дамская сумочка с иголками, бу¬ лавками, нитками, куском воска, пуговицами и прочей чепухой, топорик и гвозди, удочка потолще моего мизинца, с большущи¬ ми крючками, свернутая в трубку оленья шкура, собачий ошей¬ ник, подкова, пузырьки из-под лекарств, без ярлыков; а когда мы собрались уже уходить, я нашел довольно приличную скреб¬ ницу, а Джим — старый смычок от скрипки и деревянную ногу. Ремни вот только оторвались, а так совсем хорошая нога, разве только что мне она была длинна, а Джиму коротка. А другую ногу мы так и не нашли, сколько ни искали. Так что, вообще говоря, улов был неплохой. Когда мы со¬ брались отчаливать от дома, совсем уже рассвело. Мы были на четверть мили ниже острова; я велел Джиму лечь на дно челнока и прикрыл его ватным одеялом,— а то, если б он сидел, издали было бы видно, что это негр. Я стал править к иллинойс¬ скому берегу с таким расчетом, чтобы нас отнесло на полмили вниз по течению, потом держался под самым берегом, в полосе стоячей воды. Мы вернулись на остров без всяких приключе¬ ний, никого не повстречав. ГЛАВА X После завтрака мне пришла охота поговорить про мертвеца и про то, как его убили, только Джим не захотел. Он сказал, что этим можно накликать беду, а кроме того, как бы мертвец не повадился к нам таскаться по ночам,— ведь человек, который не похоронен, скорей станет везде шляться, чем тот, который устроен и лежит себе спокойно на своем месте. Это, пожалуй, было верно, так что я спорить не стал, только все думал об этом: мне любопытно было знать, кто же это его застрелил и для чего. 243
Мы хорошенько осмотрели одежду, которая нам досталась, и нашли восемь долларов серебром, зашитые в подкладку ста¬ рого пальто из попоны. Джим сказал, что эти люди, наверно, украли пальто: ведь если б они знали про зашитые деньги, так не оставили бы его здесь. Я ответил, что, верно, они же убили и хозяина, только Джим не захотел про это разговаривать. Я ему сказал: — Вот ты думаешь, что это не к добру, а что ты говорил по¬ завчера, когда я принес змеиную кожу, которую нашел на верху горы? Ты говорил, будто хуже нет приметы, как взять в руки змеиную кожу. А что плохого случилось? Мы вот сколько всего набрали, да еще восемь долларов в придачу! Хотел бы я, чтоб у нас каждый день бывала такая беда, Джим! — Ничего не значит, сынок, ничего не значит. Ты не очень- то расходись. Беда еще впереди. Попомни мои слова: она еще впереди. Так оно и вышло. Этот разговор был у нас во вторник, а в пятницу после обеда мы лежали на травке у обрыва; у нас вы¬ шел весь табак, и я пошел в пещеру за табаком и наткнулся там на гремучую змею. Я ее убил, свернул кольцом и положил Джиму на одеяло: думаю, вот будет потеха, когда Джим найдет у себя на постели змею! Но, конечно, к вечеру я про нее совсем позабыл. Джим бросился на одеяло, пока я разводил огонь, а там оказалась подружка убитой змеи и укусила Джима. Джим вскочил да как заорет! И первое, что мы увидели при свете, была эта гадина: она свернулась кольцом и уже приго¬ товилась опять броситься на Джима. Я ее в одну минуту укоко¬ шил палкой, а Джим схватил папашину бутыль с виски и давай хлестать. Он был босиком, и змея укусила его в пятку. А все оттого, что я, дурак, позабыл: если где-нибудь оставить мертвую змею, подружка обязательно туда приползет и обовьется вокруг нее. Джим велел мне отрубить змеиную голову и выбросить, а потом снять со змеи кожу и поджарить кусочек мяса. Я так и сделал. Он съел и сказал, что это его должно вылечить. И еще он велел мне снять с нее кольца и привязать ему к руке. Потом я поти¬ хоньку вышел из пещеры и забросил обеих змей подальше в ку¬ сты: мне вовсе не хотелось, чтобы Джим узнал, что все это из-за меня вышло. Джим все потягивал да потягивал из бутылки, и время от времени на него что-то находило: он вдруг начинал вертеться и орать, как полоумный, а потом опомнится — и снова примется за бутыль. 244
Ступня у него здорово распухла, и вся нога выше ступни тоже; а потом мало-помалу начало действовать виски. Ну, ду¬ маю, теперь дело пойдет на поправку. Хотя, по мне, лучше змеи¬ ный укус, чем папашина бутыль. Джим пролежал четыре дня и четыре ночи. После того опу¬ холь спала, и он выздоровел. Я решил, что ни за какие ковриж¬ ки больше не дотронусь до змеиной кожи,— ведь вон что из этого получается. Джим сказал, что в следующий раз я ему, надо полагать, поверю: брать в руки змеиную кожу — это уж такая дурная примета, что хуже не бывает; может, это еще и не конец. Он говорил, что во сто крат лучше увидеть молодой месяц через левое плечо, чем дотронуться до змеиной кожи. Ну, я и сам теперь начал так думать, хотя раньше всегда считал, что нет ничего глупей и неосторожней, как глядеть на молодой месяц через левое плечо. Старый Хэнк Банкер один раз погля¬ дел вот так да еще и похвастался. И что же? Не прошло двух лет, как он в пьяном виде свалился с дроболитной башни и рас¬ шибся, можно сказать, в лепешку; его всунули между двух две¬ рей вместо гроба и, говорят, так и похоронили; сам я этого не видел, а слыхал от отца. Но, уж конечно, вышло это оттого, что он глядел на месяц через левое плечо, как дурак. Так вот дни проходили за днями, и река опять спала и во¬ шла в берега. Мы тогда первым делом насадили на большой крючок ободранного кролика, закинули лесу в воду и поймали сома ростом с человека; длиной он был в шесть футов и два дюйма, а весил фунтов двести. Мы, конечно, даже вытащить его не могли: он бы нас зашвырнул в Иллинойс. Мы просто сидели и смотрели, как он рвался и метался, пока не подох. В желудке у него мы нашли медную пуговицу, круглый шар и много вся¬ кой дряни. Мы разрубили шар топором, и в нем оказалась ка¬ тушка. Джим сказал, что, должно быть, она пролежала у него в желудке очень долго, если успела так обрасти и превратиться в шар. По-моему, крупней этой рыбы никогда не ловили в Мис¬ сисипи. Джим сказал, что такого большого сома он еще не виды¬ вал. В городе он продал бы его за хорошие деньги. Такую рыбу там на рынке продают на фунты, и многие покупают: мясо у сома белое, как снег, его хорошо жарить. На другое утро мне что-то стало скучно и захотелось как- нибудь развлечься. Я сказал Джиму, что, пожалуй, переправ¬ люсь за реку и разузнаю, что там делается. Джиму эта мысль пришлась по вкусу; он посоветовал только, чтоб я подождал до темноты, а в городе держал бы ухо востро. Подумав еще не¬ множко, он сказал — не взять ли мне что-нибудь из старья и не 245
переодеться ли девочкой. Это тоже была хорошая мысль. Мы укоротили одно ситцевое платье, я закатал штаны до колен и влез в него. Джим застегнул сзади все крючки, и оно пришлось мне как раз впору. Я надел соломенный капор, завязал ленты под подбородком, и тогда заглянуть мне в лицо стало не так-то просто — все равно что в печную трубу. Джим сказал, что те¬ перь меня вряд ли кто узнает даже днем. Я практиковался це¬ лый день, чтобы привыкнуть к женскому платью, и понемножку стал себя чувствовать в нем довольно удобно. Только Джим сказал, что у девочек походка не такая; а еще он сказал, чтоб я бросил привычку задирать платье и засовывать руки в кар¬ маны. Я послушался, и дело пошло на лад. Как только стемнело, я поехал в челноке вверх по течению, держась иллинойсского берега. Я переправился в город немного ниже пристани, и тече¬ нием меня снесло к окраине. Привязав челнок, я пошел по бе¬ регу. В маленькой хибарке, где очень давно никто не жил, те¬ перь горел свет, и мне захотелось узнать, кто это там поселился. Я подкрался поближе и заглянул в окно. Женщина лет сорока сидела за простым сосновым столом и вязала при свече. Лицо было незнакомое; она, должно быть, недавно сюда приехала, потому что всех городских я знал. На этот раз мне повезло, по¬ тому что я уже начинал трусить: зачем, думаю, я пошел? Ведь по голосу могут узнать, кто я такой. А если эта женщина хоть два дня прожила в таком маленьком городишке, она, конечно, сможет рассказать все, что мне нужно. Я постучал в дверь, дав себе слово ни на минуту не забывать, что я девчонка. ГЛАВА XI — Войдите,— сказала женщина; и я вошел.— Садись на этот стул. Я сел. Она оглядела меня с ног до головы своими малень¬ кими блестящими глазками и спросила: — Как же тебя зовут? — Сара Уильямс. — А где ты живешь? Здесь где-нибудь поблизости? — Нет, в Гукервилле, это за семь миль отсюда, вниз по реке. Я всю дорогу шла пешком и очень устала. — И проголодалась тоже, я думаю. Сейчас поищу чего-ни¬ будь. — Нет, не надо. Я так проголодалась, что зашла на ферму, 246
в двух милях отсюда, и сейчас мне есть не хочется. Вот почему я так поздно. Моя мать лежит больная, денег у нас нет, и ничего нет; я и пошла к моему дяде, Абнеру Муру. Мать сказала: он живет на том конце города. Я тут никогда еще не бывала. Вы его знаете? — Нет, я еще не всех знаю. Мы тут и двух недель не про¬ жили. До того конца города не так-то близко. Оставайся у нас ночевать. Да сними шляпу. — Нет, я лучше немного отдохну,— сказал я,— а потом пойду дальше. Я темноты не боюсь. Она сказала, что одну меня не отпустит, а вот придет ее муж часика через полтора, тогда он меня проводит. Потом она начала рассказывать про своего мужа, про тех родственников, которые живут вверх по реке, и про тех, которые живут вниз по реке, и что раньше они с мужем жили гораздо лучше, и что напрасно они переехали в наш город, надо было просто не обращать ни на что внимания, и так далее, и так далее; я уж начал думать, не напрасно ли я надеялся у нее разузнать, что делается в на¬ шем городе, но в конце концов дело все-таки дошло до моего отца и до того, как меня убили,— тут уж, думаю, пускай ее бол¬ тает. Она рассказала мне и про то, как мы с Томом Сойером на¬ шли двенадцать тысяч (только по ее словам выходило два¬ дцать), про моего папашу, и про то, что он человек пропащий, и что я тоже пропащий, наконец добралась и до того, как меня убили. Я спросил: — А кто же это сделал? Мы про это убийство слыхали в Гукервилле, только вот не знаем, кто убил Гека Финна. — Ну, по-моему, и у нас тут найдется много таких, кото¬ рые хотели бы узнать, кто его убил. Некоторые думают, что сам старик Финн убил. — Да что вы? — Сначала почти все так думали. А он так и не узнает ни¬ когда, что его чуть-чуть не линчевали. Только к ночи переду¬ мали и решили, что убил беглый негр по имени Джим. — Да ведь он... Я остановился. Решил, что лучше будет помолчать. А она все говорила и говорила и даже не заметила, что я что-то сказал. — Этот негр сбежал в ту самую ночь, когда убили Гека Финна. Так что за него обещают награду — триста долларов. И за старика Финна тоже назначили награду — двести долла¬ ров. Он, видите ли, явился в город утром, рассказал про убий¬ ство и вместе со всеми ездил искать тело, а после того взял да и скрылся. Его в тот же вечер собирались линчевать, только он, 247
видите ли, удрал. Ну, а на другой день оказалось, что и негр тоже удрал: его никто не видел после десяти часов вечера в ту ночь, когда было совершено убийство,— так что стали думать на него. А на другой день, когда весь город только об этом и гово¬ рил, вдруг возвращается старый Финн, идет прямо к судье Тэт¬ черу и поднимает шум: требует, чтобы тот дал денег и устроил облаву на этого негра по всему Иллинойсу. Судья дал немного, и старик в тот же вечер напился пьяный и до полуночи шлялся по улицам с какими-то двумя подозрительными личностями, а потом скрылся вместе с ними. Ну вот, с тех пор он не возвра¬ щался, и у нас тут думают, что он и не вернется, пока все это не уляжется. Небось сам убил, а подстроил все так, чтобы ду¬ мали на бандитов; а там, глядишь, зацапает себе Гековы денеж¬ ки, и по судам таскаться не надо будет. Люди говорят: «Где ему убить, он даже и на это не годится!» А я думаю: ох, и хитер же! Если он еще год не вернется, то ничего ему за это не будет. До¬ казать-то ведь, понятное дело, ничего нельзя; все тогда успо¬ коится, и он заберет себе Гековы денежки без всяких хлопот. — Да, пожалуй. Кто ж ему помешает!.. А теперь уже боль¬ ше никто не думает, что это негр убил? — Да нет, думают еще. Многие все-таки считают, что это он убил. Но теперь негра должны скоро поймать, так что, мо¬ жет, и добьются от него правды. — Как, разве его и сейчас ловят? — Плохо же ты соображаешь, как я погляжу! Ведь триста долларов на дороге не валяются. Некоторые думают, что негр и сейчас где-нибудь недалеко. Я тоже так думаю, только помал¬ киваю. На днях я разговаривала со стариком и старухой, что живут рядом, в бревенчатом сарае, и они сказали, между про¬ чим, что никто никогда не бывает на том вон острове, который называется остров Джексона. — Разве там никто не живет? — спрашиваю я. — Нет, говорят, никто не живет. Я больше ничего им не сказала, только призадумалась. За день или за два до того я там как будто видела дым, на верхнем конце острова; ну, думаю себе, этот негр скорее всего там прячется; во всяком случае, думаю, стоило бы весь остров обыскать, С тех пор я больше дыма не видела, так что, может, негр оттуда уже ушел, если это был он. Мой муж съездит и посмотрит вместе с одним соседом. Он уезжал вверх по реке, а сегодня вернулся два часа назад, и я ему все это рассказала. Мне стало до того не по себе — просто не сиделось на месте. Надо было чем-нибудь занять руки: я взял со стола иголку и 248
начал вдевать в нее нитку. Руки у меня дрожали, и дело не ла¬ дилось. Женщина замолчала, и я взглянул на нее: она смотрела на меня как-то странно и слегка улыбалась. Я положил на место иголку с ниткой, будто бы очень заинтересовался ее словами,— да так оно и было,— и сказал: — Триста долларов — это уйма денег. Хорошо бы, они до¬ стались моей матери. А ваш муж поедет туда нынче ночью? — Ну а как же! Он пошел в город вместе с тем соседом, про которого я говорила, за лодкой и за вторым ружьем, если удастся у кого-нибудь достать. Они поедут после полуночи. — А может, будет лучше видно, если они подождут до утра? — Еще бы! И негру тоже будет лучше видно. После полу¬ ночи он, наверно, заснет, а они прокрадутся в лес и в темноте сразу увидят костер, если негр его развел. — Я об этом не подумала. Женщина все так же странно смотрела на меня, и мне сде¬ лалось очень не по себе. Потом она спросила: — Как, ты сказала, тебя зовут, деточка? — М-мэри Уильямс. Кажется, в первый раз я сказал не «Мэри», а как-то по- другому, так что я не смотрел на нее; я, кажется, сказал «Сара». Она меня вроде как приперла к стене, и по глазам это, должно быть, было видно,— вот я и боялся на нее взглянуть. Мне хоте¬ лось, чтобы старуха еще что-нибудь сказала: чем дольше она молчала, тем хуже я себя чувствовал. Тут она и говорит: — Деточка, по-моему, ты сначала сказала «Сара», когда вошла. — Да, верно: Сара Мэри Уильямс. Мое первое имя Сара. Одни зовут меня Сара, а другие Мэри. — Ах, вот как? — Да. Теперь мне стало легче, но все-таки хотелось удрать. Взгля¬ нуть на нее я не решался. Ну, тут она начала говорить, какие нынче тяжелые вре¬ мена, и как им плохо живется, и что крысы обнаглели и разгу¬ ливают по всему дому, словно они тут хозяева, и еще много рассказывала, так что мне совсем полегчало. Насчет крыс это она верно сказала. Одна то и дело высовывала нос из дыры в углу. Женщина сказала, что она нарочно держит под рукой вся¬ кие вещи, чтобы бросать в крыс, когда остается одна, а то они ей покоя не дают. Она показала мне свинцовую полосу, скручен¬ ную узлом, заметив, что вообще-то она попадает метко, только 249
вывихнула руку на днях и не знает, попадет ли теперь. Выждав случая, она швырнула этой штукой в крысу, но не попала и ох¬ нула — так больно ей было руку. Потом попросила меня швыр¬ нуть еще раз, если крыса высунется. Мне хотелось поскорей уйти, пока старик не вернулся, но, конечно, я и виду не пода¬ вал. Я взял эту штуку и, как только крыса высунулась, наце¬ лился и швырнул,— и если б крыса сидела на месте, так ей бы не поздоровилось. Старуха сказала, что удар первоклассный, что в следующий раз я непременно попаду. Она встала и принесла обратно свинец, а потом достала моток пряжи и попросила, что¬ бы я ей помог размотать. Я расставил руки, она надела на них пряжу, а сама все рассказывает про свои дела. Вдруг она пре¬ рвала рассказ и говорит: — Ты поглядывай за крысами. Лучше держи свинец на коленях, чтобы был под рукой. И она тут же бросила мне кусок свинца; я сдвинул колени и поймал его. А она все продолжала разговаривать, но не боль¬ ше минуты, потом сняла пряжу у меня с рук, поглядела мне прямо в глаза, очень ласково, и говорит: — Ну, так как же тебя зовут по-настоящему? — Т-то есть как это? — Как тебя по-настоящему зовут? Билл, Том, или Боб, или еще как-нибудь? Я даже весь затрясся и прямо не знал, как мне быть. Од¬ нако сказал: — Пожалуйста, не смейтесь над бедной девочкой! Если я вам мешаю, то... — Ничего подобного. Сядь на место и сиди. Я тебя не обижу и никому про тебя не скажу. Ты только доверься мне, открой свой секрет. Я тебя не выдам; мало того, я тебе помогу. И мой старик поможет, если надо. Ты ведь, должно быть, беглый под¬ мастерье, только и всего. Это ничего не значит. Что ж тут та¬ кого! С тобой обращались плохо, вот ты и решил удрать. Бог с тобой, сынок, я про тебя не скажу никому. Ну, а теперь выкла¬ дывай мне все, будь умником. Тогда я решил, что не стоит больше притворяться, лучше я уж все скажу начистоту, только пускай и она сдержит свое слово. И я рассказал ей, что отец с матерью у меня умерли, а меня отдали на воспитание в деревню к старому скряге ферме¬ ру, в тридцати милях от реки. Он обращается со мной так пло¬ хо, что я терпел-терпел и не вытерпел: он уехал куда-то дня на два, вот я и воспользовался этим случаем, стащил старое платье у его дочки и удрал и в три ночи прошел эти тридцать миль до 250
реки. Я шел ночью, а днем где-нибудь прятался и отсыпался; с собой у меня был мешок с хлебом и мясом, что я взял из дому, и этого мне за глаза хватило на всю дорогу. Мой дядя, Абнер Мур, позаботится, наверно, обо мне, вот почему я и пришел сюда, в Гошен. — В Гошен, сынок? Это не Гошен. Это Сент-Питерсберг. Гошен стоит десятью милями выше по реке. А кто тебе сказал, что это Гошен? — Сказал один человек; я его встретил сегодня на рас¬ свете, когда собирался свернуть в лес, чтобы выспаться. Он мне сказал, что от перекрестка надо повернуть направо и через пять миль будет Гошен. — Пьян был, наверно. Он тебе сказал как раз наоборот. — Он и вел себя, как пьяный. Ну, да теперь уж все равно. Надо идти. Я буду в Гошене до рассвета. — Погоди минутку. Я дам тебе поесть, а то ты проголо¬ даешься. Она накормила меня и спрашивает: — А ну-ка, скажи мне: если корова лежит, то как она под¬ нимается с земли — передом или задом? Отвечай живей, не раз¬ думывай: передом или задом? — Задом. — Так. А лошадь? — Лошадь передом. — С какой стороны дерево обрастает мхом? — С северной стороны. — Если пятнадцать коров пасутся на косогоре, то сколько из них смотрят в одну сторону? — Все пятнадцать. — Ну, кажется, ты действительно жил в деревне. Я думала, может, ты опять меня хочешь надуть. Так как же тебя зовут по-настоящему? — Джордж Питерс, сударыня. — Так ты не забывай этого, Джордж. А то еще, чего доб¬ рого, скажешь мне, что тебя зовут Александер, а потом, когда я тебя поймаю, начнешь вывертываться и говорить, что ты Джордж Александер. И не показывайся женщинам в этом сит¬ цевом старье. Девочка у тебя получается плохо, но мужчин ты, пожалуй, сумеешь провести. Господь с тобой, сынок, разве так вдевают нитку в иголку? Ты держишь нитку неподвижно и на¬ саживаешь на нее иголку, а надо иголку держать неподвижно и совать в нее нитку. Женщины всегда так и делают, а муж¬ чины — всегда наоборот. А когда швыряешь палкой в крысу 251
или еще в кого-нибудь, встань на цыпочки и занеси руку над головой, да постарайся, чтобы это вышло как можно нескладней, и промахнись этак шагов на пять, на шесть. Бросай, вытянув руку во всю длину, будто она у тебя на шарнире, как бросают все девочки, а не кистью и локтем, выставив левое плечо впе¬ ред, как мальчишки; и запомни: когда девочке бросают что-ни¬ будь на колени, она их расставляет, а не сдвигает вместе, как ты сдвинул, когда ловил свинец. Я ведь заметила, что ты маль¬ чик, еще когда ты вдевал нитку, а все остальное я пустила в ход для проверки. Ну, теперь отправляйся к своему дяде, Сара Мэри Уильямс Джордж Александер Питерс, а если попадешь в беду, дай знать миссис Джудит Лофтес — то есть мне, а я уж постараюсь тебя выручить. Все время держись берега реки, а ко¬ гда в следующий раз пустишься в бега, захвати с собой башмаки и носки. Дорога по берегу каменистая,— я думаю, ты все ноги собьешь, пока доберешься до Гошена. Я прошел по берегу шагов с полсотни, а потом повернул обратно и шмыгнул туда, где стоял мой челнок,— довольно да¬ леко от дома, вниз по реке. Я вскочил в челнок и поскорее под¬ нялся вверх по течению, а когда поравнялся с островом, пустил¬ ся наперерез. Я снял капор — теперь он был мне ни к чему и только мешал. Когда я выехал на середину реки, то услышал, как начали бить часы; я остановился и прислушался: бой донес¬ ся по воде хотя и слабо, но ясно — одиннадцать. Добравшись до верхнего конца острова, я даже не остановился передохнуть, хотя совсем выбился из сил, а побежал в лес, где прежде была моя стоянка, и развел там хороший костер на сухом, высоком месте. Потом спрыгнул в челнок и давай изо всех сил грести к нашему месту, мили на полторы вниз по реке. Я причалил к бе¬ регу, скорей пробрался сквозь кусты вверх по горе и ввалился в нашу пещеру. Джим лежал на земле и крепко спал. Я разбу¬ дил его: — Вставай скорее и собирайся, Джим! Нельзя терять ни минуты! Нас ищут. За нами погоня! Джим не стал ни о чем расспрашивать, ни слова не сказал, но по тому, как он работал, видно было, до чего он перепу¬ гался. Через полтора часа все наши пожитки были сложены на плоту, и плот можно было вывести из заводи под ивами, где он был у нас спрятан. Первым делом мы потушили костер в пе¬ щере и после того даже свечи не зажигали. Я отъехал от берега на челноке и огляделся по сторонам; но если где-нибудь поблизости и была лодка, то я ее не заметил, 252
потому что в темноте при звездах не много разглядишь. Потом мы вывели плот из заводи и тихо-тихо поплыли в тени берега, огибая нижний конец острова, не говоря ни единого слова. ГЛАВА XII Было, верно, уже около часа ночи, когда мы в конце концов миновали остров; нам все время казалось, что плот еле-еле дви¬ жется. Если бы нам навстречу попалась лодка, мы пересели бы в челнок и поплыли бы к иллинойсскому берегу; и хорошо, что ни одна лодка нам не повстречалась, потому что мы позабыли положить в челнок ружье, или удочку, или хоть что-нибудь из съестного. Мы так спешили, что обо всем этом нам и подумать было некогда. А держать вещи на плоту, конечно, не очень-то умно. Если люди поехали искать Джима на остров, как я думал, то, наверное, нашли там разведенный мною костер и всю ночь ждали бы Джима возле него. Во всяком случае, мы никого не видели, и если мой костер их не обманул, то я не виноват. Я изо всех сил старался надуть их. Как только показались первые проблески дня, мы пристали к косе в начале большой излучины на иллинойсском берегу, на¬ рубили топором зеленых веток и прикрыли ими плот так, чтобы было похоже на заросшую ямку в береговой косе. Коса — это песчаная отмель, заросшая кустами так густо, словно борона зубьями. По миссурийскому берегу шли горы, а по иллинойсской сто¬ роне — высокий лес, и фарватер здесь проходил ближе к миссу¬ рийскому берегу, поэтому мы не боялись кого-нибудь повстре¬ чать. Мы простояли там весь день, глядя, как плывут по течению мимо миссурийского берега плоты и пароходы и как борются с течением пароходы, идущие вверх по реке. Я передал Джиму свой разговор со старухой, и он сказал, что это ловкая бестия, и если б она сама пустилась за нами в погоню, то не сидела бы всю ночь, глядя на костер,— «нет, сэр, она взяла бы с собой собаку».— «Так почему же тогда,— сказал я,— она не велела мужу захватить собаку?» Джим сказал, что это ей, должно быть, пришло в голову перед тем, как мужчины отправились за реку; вот они, верно, и пошли в город за собакой и потеряли так мно¬ го времени, а не то мы не сидели бы тут на отмели, в шестна¬ дцати или семнадцати милях от города,— «нет, не сидели бы, мы опять попали бы в этот самый город». А я сказал: «Не важ¬ 253
но, почему им не удалось нас поймать, главное — они нас не поймали». Как только начало темнеть, мы высунули головы из кустов и поглядели вниз и вверх по реке, а потом на ту сторону,— од¬ нако ничего не увидели; тогда Джим снял несколько верхних досок с плота и устроил на нем уютный шалаш, чтобы отсижи¬ ваться в жару и в дождь и чтобы вещи не промокли. Джим сде¬ лал в шалаше и пол, на фут выше всего остального плота, так что теперь одеяла и прочие пожитки не заливало волной, кото¬ рую разводили пароходы. Посредине шалаша мы положили слой глины дюймов в шесть или семь толщиной и обвели его бортом, чтобы глина держалась покрепче,— это для того, чтобы разво¬ дить огонь в холодную и сырую погоду: в шалаше огня не бу¬ дет видно. Мы сделали еще запасное весло, потому что те, ко¬ торые были, всегда могли сломаться о корягу или еще обо что- нибудь. Потом укрепили на плоту короткую палку с развили¬ ной, чтобы вешать на нее наш старый фонарь,— потому что полагалось зажигать фонарь, когда увидишь, что пароход идет вниз по реке и может на тебя наскочить; а для пароходов, кото¬ рые шли вверх по реке, не надо было зажигать фонарь, разве только если попадешь на то, что называется перекатом,— вода в реке стояла еще высоко, берега там, где пониже, были еще под водой, и пароходы, когда шли вверх по реке, не всегда держа¬ лись фарватера, а искали, где течение не так сильно. В эту вторую ночь мы плыли часов семь, а то и восемь, при скорости течения больше четырех миль в час. Мы удили рыбу, разговаривали и время от времени окунались в воду, чтобы разогнать сон. Так хорошо было плыть по широкой тихой реке и, лежа на спине, глядеть на звезды! Нам не хотелось даже громко разговаривать, да и смеялись мы очень редко, и то поти¬ хоньку. Погода в общем стояла хорошая, и с нами ровно ничего не случилось — ни в эту ночь, ни на другую, ни на третью. Каждую ночь мы проплывали мимо городов; некоторые из них стояли высоко на темных берегах, только и видна была блестящая грядка огней — ни одного дома, ничего больше. На пятую ночь мы миновали Сент-Луис, над ним стояло целое за¬ рево. У нас в Сент-Питерсберге говорили, будто в Сент-Луисе живет двадцать, а то и тридцать тысяч человек, но я этому не верил, пока сам не увидел в два часа ночи такое множество огней. Ночь была тихая, из города не доносилось ни звука; все спали. Каждый вечер, часов около десяти, я вылезал на берег у какой-нибудь деревушки и покупал центов на десять, на пятна¬ 254
дцать муки, копченой грудинки или еще чего-нибудь для еды; а иной раз я захватывал и курицу, которой не сиделось на на¬ сесте. Отец всегда говорил: «Если попадется под руку курица, бери ее, потому что если тебе самому она не нужна, то приго¬ дится кому-нибудь другому, а доброе дело никогда не пропа¬ дает»,— это такая у него была поговорка. Но я ни разу не ви¬ дывал, чтобы курица не пригодилась самому папаше. Утром на рассвете я забирался на кукурузное поле и брал взаймы арбуз, или дыню, или тыкву, или молодую кукурузу, или еще что-нибудь. Папаша всегда говорил, что не грех брать взаймы, если собираешься отдать когда-нибудь; а от вдовы я слышал, что это то же воровство, только по-другому называется, и ни один порядочный человек так не станет делать. Джим ска¬ зал, что отчасти прав папаша, а отчасти вдова, так что нам луч¬ ше выбросить какие-нибудь два-три предмета из списка и нико¬ гда не брать их взаймы,— тогда, по его мнению, не грех будет заимствовать при случае все остальное. Мы обсуждали этот во¬ прос целую ночь напролет, плывя по реке, и все старались ре¬ шить, от чего нам лучше отказаться: от дынь-канталуп, от ар¬ бузов или еще от чего-нибудь? Но к рассвету мы это благопо¬ лучно уладили и решили отказаться от лесных яблок и фини¬ ковых слив. Прежде мы себя чувствовали как-то не совсем хо¬ рошо, а теперь нам стало куда легче. Я радовался, что так ловко вышло, потому что лесные яблоки вообще никуда не годятся, а финиковые сливы поспеют еще не скоро — месяца через два, через три. Время от времени нам удавалось подстрелить утку, которая просыпалась слишком рано утром или отправлялась на ночлег слишком поздно вечером. Вообще говоря, нам жилось очень не¬ плохо. На пятую ночь ниже Сент-Луиса нас захватила сильная гроза с громом, молнией и ливнем как из ведра. Мы забрались в шалаш, а плот предоставили собственной воле. Когда вспыхи¬ вала молния, нам видна была широкая прямая река впереди и высокие скалистые утесы по обеим ее сторонам. Вдруг я сказал: — Эй, Джим, погляди-ка вон туда! Впереди был пароход, который разбился о скалу. Нас несло течением прямо на него. При свете молнии пароход был виден очень ясно. Он сильно накренился; часть верхней палубы торча¬ ла над водой, и при каждой новой вспышке как на ладони видно было каждый маленький шпинек возле большого колокола и кресло с повешенной на его спинку старой шляпой. 255
Ночь была такая глухая и непогожая, и все выглядело так таинственно, что мне, как и всякому другому мальчишке на моем месте, при виде разбитого парохода, который торчал так угрюмо и одиноко посредине реки, захотелось на него забраться и поглядеть, что там такое. Я сказал: — Давай причалим к нему, Джим. Джим сначала ни за что не хотел. Он сказал: — Чего я там не видал, на разбитом пароходе? Нам и тут неплохо; и лучше уж его не трогать, оставить в покое. Да там, наверно, и сторож есть. — Бабушке бы твоей сторожа! — говорю я.— Там и сте¬ речь-то нечего, кроме лоцманской будки да каюты; а неужто ты думаешь, что кто-нибудь станет в такую ночь рисковать жизнью ради лоцманской будки и каюты, когда пароход каж¬ дую минуту может развалиться и затонуть? Джим на это ничего сказать не мог, даже и не пробовал. — А кроме того,— говорю я,— мы могли бы позаимствовать что-нибудь стоящее из капитанской каюты. Сигары небось есть — центов по пять за штуку наличными. Пароходные капи¬ таны всегда богачи, получают шестьдесят долларов в месяц; им наплевать, сколько бы вещь ни стоила,— они все равно купят, если она им понравится... Сунь в карман свечку, Джим: я не успокоюсь, пока мы не обыщем весь пароход. Неужели ты ду¬ маешь, что Том Сойер упустил бы такой случай? Да ни за ка¬ кие коврижки! Он бы это назвал «приключением» — вот как, и хоть помирал бы, да залез на разбитый пароход. И еще проде¬ лал бы это с шиком, уж постарался бы придумать что-ни¬ будь этакое... Ты бы подумал, что это сам Христофор Колумб открывает царство небесное. Эх, жалко, что Тома Сойера здесь нету! Джим поворчал немножко, однако сдался. Он сказал, что говорить надо как можно меньше, и то потихоньку. Молния как раз вовремя показала нам разбитый пароход; мы причалили к подъемной стреле с правого борта и привязали к ней плот. Палуба тут здорово накренилась и была очень покатая. В темноте мы кое-как перебрались по уклону на левый борт, к капитанской рубке, осторожно нащупывая дорогу ногами и растопыривая руки, чтобы не напороться на тали, потому что впотьмах не было видно ни зги. Скоро мы наткнулись на застек¬ ленный люк и полезли дальше; еще один шаг — и мы очути¬ лись перед дверью, открытой настежь, и — вот вам самое чест¬ ное слово! — увидели в глубине салона свет и в ту же минуту услышали голоса. 256
«Приключения Тома Сойера».
Джим шепнул мне, что ему что-то не по себе и нам лучше отсюда уйти. Я сказал: «Ладно», и уже хотел было вернуться на плот, как вдруг слышу — кто-то застонал, а потом говорит: — Ох, не троньте меня, ребята! Я, ей-богу, не донесу. Другой голос ответил ему очень громко: — Врешь, Джим Тернер! Это мы и раньше слыхали. Тебе всегда надо больше других, и ты всегда получаешь, сколько хо¬ чешь,— а то, мол, донесу на вас, если не дадите. Но на этот раз мы тебе не поверим, напрасно ты стараешься. Во всей стра¬ не не сыщется предателя и пса подлее тебя. К этому времени Джим добрался до плота. Я просто раз¬ рывался от любопытства; небось, думаю, Том Сойер ни за что не ушел бы теперь, ну так и я тоже останусь — погляжу, что такое тут делается. Я стал на четвереньки в узеньком коридор¬ чике и пополз к корме — и полз до тех пор, пока между мной и салоном не осталась всего одна каюта. Вижу, в салоне лежит на полу человек, связанный по рукам и ногам, а над ним стоят какие-то двое; один из них держит в руке тусклый фонарь, а другой — револьвер, целится в голову человека на полу и го¬ ворит: — Эх, руки чешутся! Да и следовало бы пристрелить тебя, подлеца! Человек на полу только ежился и все повторял: — Не надо, Билл, я же не донесу. И каждый раз человек с фонарем смеялся и отвечал на это: — Верно, не донесешь! Вот уж это ты правду говоришь, можно ручаться. А один раз он сказал: — Смотри ты, как клянчит! А ведь если бы мы его не оси¬ лили да не связали, он бы нас обоих убил. А за что? Так, зря. Потому только, что мы своего упускать не хотели,— вот за что! Но теперь, я полагаю, ты никому больше грозить не станешь, Джим Тернер... Убери свой револьвер, Билл! Билл ответил: — И не подумаю, Джейк Паккард. Я за то, чтоб его убить. Так ему и надо! Разве он сам не убил старика Хэтфилда? — Да я-то не хочу его убивать; уж я знаю почему. — Спасибо тебе за такие слова, Джейк Паккард! Я их не забуду, пока жив,— сказал человек на полу и вроде как бы всхлипнул. Паккард, не обращая на него внимания, повесил фонарь на стенку и пошел как раз туда, где я лежал в темноте, а сам сделал Биллу знак идти за ним. Я поскорей попятился назад 9 Марк Твен 257
шага на два, только палуба уж очень накренилась, так что я не успел посторониться вовремя и, чтобы они на меня не наткну¬ лись и не поймали, залез в каюту, как раз над тем местом, где они стояли. Тот, другой, двигался ощупью, хватаясь за стенки в темноте, а когда Паккард добрался до моей каюты, сказал ему: — Сюда, входи сюда. Он и вошел, а Билл за ним. Но не успели они войти, как я уже забрался на верхнюю койку, забился в самый угол и очень жалел, что я тут. Они стояли совсем рядом, ухватившись рука¬ ми за край койки, и разговаривали. Я их не видел, но знал, где они стоят, потому что они пили виски и от них пахло. Я порадо¬ вался, что ничего не пил, только разница была невелика: они бы меня все равно не учуяли, потому что я даже не дышал. Уж очень я перепугался. Да и кто бы мог дышать, слушая такой разговор? Они говорили тихо и серьезно. Билл хотел убить Тер¬ нера. Он сказал: — Он говорит, что донесет, и обязательно донесет. Даже если мы оба отдадим ему нашу долю, это все равно не поможет, после того как мы поссорились да так здорово его угостили. Он нас выдаст, это уж вернее верного, я тебе говорю. По-моему, луч¬ ше его убрать. — И по-моему тоже,— очень тихо сказал Паккард. — Прах тебя возьми, а ведь я думал, что ты против! Ну что ж, тогда все в порядке. Идем прикончим его. — Погоди минутку, я еще не все сказал. Выслушай меня. Стрелять хорошо, но можно сделать дело и без шума, если надо, Вот что я тебе скажу: нечего так уж гоняться за веревкой на шею, когда можно сделать то, что ты затеял, по-другому, ни¬ сколько не хуже и в то же время ничем не рискуя. Ведь верно? — Еще бы не верно! А как же это устроить? — Вот что я думаю: мы пошарим тут по каютам и заберем вещи, какие еще остались, а потом — на берег и спрячем товар. А после того — подождем. Я вот что говорю: пройдет не больше двух часов, как пароход развалится и затонет. Понял? Тернер тоже утонет, и никто не будет в этом виноват, кроме него само¬ го. По-моему, это куда лучше, чем убивать. К чему убивать чело¬ века, когда можно обойтись и без этого? Убивать и грешно и глупо. Ну как, прав я или нет? — Да, пожалуй, ты прав. А вдруг пароход не развалится и не затонет? — Что ж, мы можем подождать часа два, там видно будет... Так, что ли? — Ну ладно, пошли. 258
Они отправились, и я тоже вылез, весь в холодном поту, и пополз к носу. Там было темно, как в погребе, но едва я выго¬ ворил хриплым шепотом: «Джим!», как он охнул возле моего локтя, и я сказал ему: — Скорей, Джим, некогда валять дурака да охать! На паро¬ ходе целая шайка убийц, и если мы не отыщем, где у них лодка, и не пустим ее вниз по реке, чтоб они не могли сойти с парохо¬ да, одному из шайки придется плохо. А если мы найдем лодку, то им всем крышка — шериф их заберет. Живей поворачивайся! Я обыщу левый борт, а ты правый. Начинай от плота и... — Ох, господи, господи! От плота? Нету больше плота, он отвязался и уплыл! А мы тут остались! ГЛАВА XIII У меня дух захватило и ноги подкосились. Остаться на разбитом пароходе с такой шайкой! Однако распускать слюни было некогда. Теперь уж во что бы то ни стало надо было найти эту лодку — нам самим она была нужна. И вот мы стали проби¬ раться по правому борту, а сами трясемся, дрожим, еле-еле до¬ брались до кормы; казалось, что прошло не меньше недели. Ни¬ каких и признаков лодки. Джим сказал, что дальше он, кажется, идти не может; он так боится, что у него и сия больше нет,— совсем ослаб. А я сказал: все равно надо идти, потому что если мы тут останемся, то нам придется плохо, это уж верно. И мы пошли дальше. Мы стали искать кормовую часть рубки, нашли ее, а потом насилу пробрались ощупью к световому люку, цеп¬ ляясь за выступы, потому что одним краем он был уже в воде. Только мы подобрались вплотную к двери, смотрим — и лодка тут как тут. Я едва разглядел ее в темноте. Ну и обрадовался же я! Еще секунда, и я бы в нее забрался, но тут как раз от¬ крылась дверь. Один из бандитов высунул голову в двух шагах от меня; я уж думал, что теперь мне крышка, а он опять убрал голову и говорит: — Перевесь подальше этот чертов фонарь, Билл, чтоб его не было видно. Он бросил в лодку мешок с какими-то вещами, влез в нее сам и уселся. Это был Паккард. Потом вышел Билл и тоже сел в лодку. Паккард сказал тихим голосом: — Готово, отчаливай! Я едва удержался за выступ — до того вдруг ослабел. Но тут Билл сказал: 9% 259
— Погоди, а его ты обыскал? — Нет. А ты? — Тоже нет. Значит, его доля при нем и осталась. — Ну, так пойдем; какой толк брать барахло, а деньги оставлять! — Послушай, а он не догадается, что у нас на уме? — Может, и не догадается. Но надо же нам забрать эти деньги. Идем! И они вылезли из лодки и пошли обратно в каюту. Дверь за ними захлопнулась, потому что крен был как раз в эту сторону. Через полсекунды я очутился в лодке, и Джим тоже ввалился вслед за мной. Я схватил нож, перерезал верев¬ ку, и мы отчалили. До весел мы и не дотронулись, не промолвили ни слова даже шепотом, боялись даже вздохнуть. Мы быстро скользили вниз по течению, в мертвой тишине, проплыли мимо кожуха и мимо пароходной кормы; еще секунда-другая, и мы очутились шагов за сто от разбитого парохода, тьма поглотила его, и ничего уже нельзя было разглядеть; теперь мы были в безопасности и сами знали это. Когда мы отплыли по течению шагов на триста — четыре¬ ста, в дверях рубки на секунду сверкнул искоркой фонарь, и мы поняли, что мошенники хватились своей лодки и теперь начи¬ нают понимать, что им придется так же плохо, как и Тернеру. Тут Джим взялся за весла, и мы пустились вдогонку за своим плотом. Только теперь я в первый раз пожалел этих мо¬ шенников — раньше мне, должно быть, было некогда. Я поду¬ мал, как это страшно, даже для убийц, очутиться в таком без¬ выходном положении. Думаю: почем знать, может, я и сам ког¬ да-нибудь буду бандитом,— небось мне такая штука тоже не понравится! И потому я сказал Джиму: — Как только увидим огонек, то сейчас же и причалим к берегу, повыше или пониже шагов на сто, в таком месте, где можно будет хорошенько спрятать тебя вместе с лодкой, а по¬ том я придумаю что-нибудь: пойду искать людей — пускай за¬ берут эту шайку и спасут их всех, чтобы можно было повесить потом, когда придет их время. Но это была неудачная мысль. Скоро опять началась гроза, на этот раз пуще прежнего. Дождь так и хлестал, и нигде не видно было ни огонька — должно быть, все спали. Мы неслись вниз по реке и глядели, не покажется ли где огонек или наш плот. Прошло очень много времени; и дождь наконец перестал, но тучи все не расходились, и молния все поблескивала; как 200
вдруг, во время одной такой вспышки, видим — впереди что-то чернеет на воде; мы — скорее туда. Это был наш плот. До чего же мы обрадовались, когда опять перебрались на него! И вот впереди, на правом берегу, замигал огонек. Я сказал, что сейчас же туда и отправлюсь. Лодка была до половины завалена добром, которое воры награбили на раз¬ битом пароходе. Мы свалили все в кучу на плоту, и я велел Джиму плыть потихоньку дальше и зажечь фонарь, когда он увидит, что уже проплыл мили две, и не гасить огня, пока я не вернусь; потом я взялся за весла и направился туда, где горел свет. Когда я подплыл ближе, показались еще три-четыре огонь¬ ка повыше, на горе. Это был городок. Я перестал грести немного выше того места, где горел огонь, и меня понесло по течению. Проплывая мимо, я увидел, что это горит фонарь на большом пароме. Я объехал паром вокруг, отыскивая, где же спит сторож; в конце концов я нашел его на битенге: он спал, свесив голову на колени. Я раза два или три толкнул его в плечо и начал ры¬ дать. Он вскочил как встрепанный, потом видит, что это я, потя¬ нулся хорошенько, зевнул и говорит: — Ну, что там такое? Не плачь, мальчик... Что случилось? Я говорю: — Папа, и мама, и сестрица, и...— Тут я опять всхлипнул. Он говорит: — Ну, будет тебе, что ты так расплакался? У всех бывают неприятности, обойдется как-нибудь. Что же с ними такое слу¬ чилось? — Они... они... Это вы сторож на пароме? — Да, я,— говорит сторож очень довольным тоном.— Я и капитан, и владелец, и первый помощник, и лоцман, и сторож, и старший матрос; а иной раз бывает, что я же и груз и пасса¬ жиры. Я не так богат, как старый Джим Хорнбэк, и не могу швырять деньги направо и налево, каждому встречному и попе¬ речному, как он швыряет; но я ему много раз говорил, что не поменялся бы с ним местами; матросская жизнь как раз по мне, а жить за две мили от города, где нет ничего интересного и не с кем слова сказать, я нипочем не стану, даже за все его мил¬ лионы. Я говорю... Тут я перебил его и сказал: — Они попали в такую ужасную беду... — Кто это? — Да они: папа, мама, сестра и мисс Гукер. И если б вы подъехали туда со своим паромом... 261
— Куда это «туда»? Где они? — На разбитом пароходе. — На каком это? — Да тут только один и есть. — Как, неужто на «Вальтере Скотте»? — Да. — Господи! Как же это они туда попали, скажи на милость? — Ну, разумеется, не нарочно. — Еще бы! Господи ты мой боже, ведь им не быть живыми, если они оттуда не выберутся как можно скорей! Да как же это они туда попали? — Очень просто. Мисс Гукер была в гостях в городе... — А, в Бутс-Лендинг! Ну, а потом? — Она была там в гостях, а к вечеру поехала со своей нег¬ ритянкой на конском пароме ночевать к своей подруге, мисс... как ее... забыл фамилию; они потеряли кормовое весло, и их. отнесло течением мили за две, прямо на разбитый пароход, кор¬ мой вперед, и паромщик с негритянкой и лошадьми потонули, а мисс Гукер за что-то уцепилась и влезла на этот самый па¬ роход. Через час после захода солнца мы поехали на нашей шаланде, но было уже так темно, что мы не заметили разбитого парохода и тоже налетели на него; только мы все спаслись, кро¬ ме Билла Уиппла... такой был хороший мальчик! Лучше бы я утонул вместо него, право... — Господи боже, я в жизни ничего подобного не слыхивал! А потом что же вы стали делать? — Ну, мы кричали-кричали, только река там такая широ¬ кая — никто нас не слыхал. Вот папа и говорит: «Надо кому-ни¬ будь добраться до берега, чтоб нам помогли». Я только один умею плавать, поэтому я бросился в реку и поплыл, а мисс Гу¬ кер сказала: если я никого раньше не найду, то здесь у нее есть дядя, так чтоб я его разыскал — он все устроит. Я вылез на берег милей ниже и просил встречных что-нибудь сделать, а они говорят: «Как, в такую темень, и течение такое сильное? Не стоит и пробовать, ступай к парому». Так если вы теперь по¬ едете... — Я бы и поехал, ей-богу, да и придется, пожалуй. А кто же, прах возьми, заплатит за это? Как ты думаешь, может, твой отец?.. — Не беспокойтесь. Мисс Гукер мне сказала, что ее дядя Хорнбэк... — Ах ты черт, так он ей дядя? Послушай, ступай вон туда, где горит огонь, а оттуда свернешь к западу — через четверть 262
мили будет харчевня; скажи там, чтобы свели тебя поскорей к Джиму Хорнбэку, он за все заплатит. И не копайся — он за¬ хочет узнать, что случилось. Скажи ему, что я его племянницу выручу и доставлю в безопасное место, раньше чем он успеет добраться до города; а я побежал будить нашего механика. Я пошел на огонек, а как только сторож скрылся за углом, я повернул обратно, сел в лодку, проехал вверх по течению шагов шестьсот около берега, а потом спрятался между дровя¬ ными баржами; я успокоился только тогда, когда паром отошел от пристани. Но вообще-то говоря, мне было очень приятно, что я так хлопочу из-за этих бандитов: ведь мало кто стал бы о них заботиться. Мне хотелось, чтобы вдова про это узнала. Она, на¬ верно, гордилась бы тем, что я помогаю таким мерзавцам, по¬ тому что вдова и вообще все добрые люди любят помогать вся¬ ким мерзавцам да мошенникам. Ну, в конце концов в тумане стало видно и разбитый паро¬ ход — он медленно погружался все глубже и глубже. Меня сна¬ чала даже в холодный пот бросило, а потом я стал грести к па¬ роходу. Он почти совсем затонул, и я сразу увидел, что едва ли кто тут остался живой. Я объехал кругом парохода, покричал немного, но никто мне не ответил — все было тихо, как в мо¬ гиле. Мне стало жалко бандитов, но не очень; я подумал: если они никого не жалели, то и я не буду их жалеть. Потом показался паром; я отъехал на середину реки, на¬ правляясь вкось и вниз по течению; потом, когда решил, что меня уже не видно с парома, перестал грести и оглянулся: вижу, они ездят вокруг парохода, вынюхивают, где тут останки мисс Гукер, а то вдруг дядюшке Хорнбэку они понадобятся! Скоро поиски прекратились, и паром направился к берегу, а я налег на весла и стрелой полетел вниз по реке. Прошло много-много времени, прежде чем показался фо¬ нарь на плоту у Джима; а когда показался, то мне все чудилось, будто он от меня миль за тысячу. Когда я доплыл до плота, небо начинало уже светлеть на востоке; мы причалили к острову, спрятали плот, потопили лодку, а потом легли и заснули как убитые. ГЛАВА XIV Проснувшись, мы пересмотрели все добро, награбленное шай¬ кой на разбитом пароходе; там оказались и сапоги, и одеяла, и платье, и всякие другие вещи, а еще много книг, подзорная тру¬ ба и три ящика сигар. Такими богачами мы с Джимом еще ни¬ 2СЗ
когда в жизни не были. Сигареты оказались первый сорт. До ве¬ чера мы валялись в лесу и разговаривали; я читал книжки; и вообще мы недурно провели время. Я рассказал Джиму обо всем, что произошло на пароходе и на пароме, и сообщил ему кстати, что это и называется приключением; а он ответил, что не желает больше никаких приключений. Джим рассказал, что в ту минуту, когда я залез в рубку, а он прокрался обратно к плоту и увидел, что плота больше нет, он чуть не умер со страха: так и решил, что ему теперь крышка, чем бы дело ни кончилось, потому что если его не спасут, так он утонет; а если кто-нибудь его спасет, так отвезет домой, чтоб получить за него награду, а там мисс Уотсон, наверно, продаст его на Юг. Что ж, он был прав; он почти всегда бывал прав, голова у него работала здо¬ рово,— для негра, конечно. Я долго читал Джиму про королей, про герцогов и про гра¬ фов, про то, как пышно они одеваются, в какой живут роскоши и как называют друг друга «ваше величество», «ваша светлость» и «ваша милость» вместо «мистера». Джим только глаза тара¬ щил — так все это казалось ему любопытно. — А я и не знал, что их так много. Я даже ни про кого из них и не слыхивал: никогда, кроме как про царя Соломона, да еще, пожалуй, видел королей в карточной колоде, если только они идут в счет. А сколько король получает жалованья? — Сколько получает? — сказал я.— Да хоть тысячу долла¬ ров, если ему вздумается. Сколько хочет, столько и получает,— всё его. — Вот это здорово! А что ему надо делать, Гек? — Да ничего не надо! Тоже выдумал! Сидит себе на троне, вот и все. — Нет, верно? — Еще бы не верно! Просто сидит на троне; ну, может, если война, так поедет на войну. А в остальное время ничего не делает — или охотится, или... Ш-ш! Слышишь? Что это за шум? Мы вскочили и побежали глядеть, но ничего особенного не было — это за мысом стучало пароходное колесо,— и мы уселись на прежнее место. — Да,— говорю я,— а в остальное время, если им скучно, они затевают драку с парламентом; а если делают не по-ихнему, так король просто велит рубить всем головы. А то больше про¬ хлаждается в гареме. — Где прохлаждается? — В гареме. — А что это такое — гарем? 264
— Это такое место, где король держит своих жен. Неужто ты не слыхал про гарем? У Соломона он тоже был; а жен у него было чуть не миллион. — Да, верно, я и позабыл. Гарем — это что-нибудь вроде пансиона, по-моему. Ну, должно быть, и шум же у них в дет¬ ской! Да еще, я думаю, эти самые жены все время ругаются, а от этого шуму только больше. А еще говорят, что Соломон был первый мудрец на свете! Я этому ни на грош не верю. И вот почему. Да разве умный человек станет жить в таком кавар¬ даке? Нет, не станет. Умный человек возьмет и построит котель¬ ный завод, а захочется ему тишины и покоя — он возьмет да и закроет его. — А все-таки он был первый мудрец на свете; это я от самой вдовы слыхал. — Мне все равно, что бы там вдова ни говорила. Не верю я, что он был мудрец. Поступал он иной раз совсем глупо. По¬ мнишь, как он велел разрубить младенца пополам? — Ну да, мне вдова про это рассказывала. — Вот-вот! Глупей ничего не придумаешь! Ты только по¬ смотри, что получается: пускай этот пень будет одна женщина, а ты будешь другая женщина, а я — Соломон, а вот этот дол¬ лар — младенец. Вы оба говорите, что он ваш. Что же я делаю? Мне бы надо спросить у соседей, чей это доллар, и отдать его настоящему хозяину в целости и сохранности,— умный человек так и сделал бы. Так нет же: я беру доллар и разрубаю его по¬ полам; одну половину отдаю тебе, а другую той женщине. Вот что твой Соломон хотел сделать с ребенком! Я тебя спрашиваю: куда годится половинка доллара? Ведь на нее ничего не купишь. А на что годится половина ребенка? Да я и за миллион поло¬ винок ничего не дал бы. — Ну, Джим, ты совсем не понял, в чем суть, ей-богу не понял. — Кто? Я? Да ну тебя! Что ты мне толкуешь про твою суть! Когда есть смысл, так я его вижу, а в таком поступке ни¬ какого смысла нет. Спорили-то ведь не из-за половинки, а из-за целого младенца; а если человек думает, что он этот спор может уладить одной половинкой, так, значит, в нем ни капли мозгу нет. Ты мне не рассказывай про твоего Соломона, Гек, я его и без тебя знаю. — Говорят тебе, ты не понял, в чем суть. — А ну ее, твою суть! Что я знаю, то знаю. По-моему, на¬ стоящая суть вовсе не в этом — дальше надо глядеть. Суть в том, какие у этого Соломона привычки. Возьми, например, че¬ 265
ловека, у которого всего один ребенок или два,— неужто такой человек станет детьми бросаться? Нет, не станет, он себе этого не может позволить. Он знает, что детьми надо дорожить. А если у него пять миллионов детей бегает по всему дому, тогда, ко¬ нечно, дело другое. Ему все равно, что младенца разрубить на¬ двое, что котенка. Все равно много останется. Одним ребенком больше, одним меньше — для Соломона это все один черт. Я еще не видывал таких негров. Если взбредет ему что-ни¬ будь в голову, так этого уж ничем оттуда не выбьешь. Ни от одного негра Соломону так не доставалось. Тогда я перевел раз¬ говор на других королей, а Соломона оставил в покое. Расска¬ зал ему про Людовика XVI, которому в давние времена отру¬ били голову во Франции, и про его маленького сына, так назы¬ ваемого дофина, который тоже должен был царствовать, а его взяли да и посадили в тюрьму; говорят, он там и умер. — Бедняга! — А другие говорят — он убежал из тюрьмы и спасся. Буд¬ то бы уехал в Америку. — Вот это хорошо! Только ему тут не с кем дружить, ко¬ ролей у нас ведь нет. Правда, Гек? — Нет. — Значит, и должности для него у нас нет. Что же он тут будет делать? — А я почем знаю! Некоторые из них поступают в поли¬ цию, а другие учат людей говорить по-французски. — Что ты, Гек, да разве французы говорят не по-нашему? — Да, Джим; ты бы ни слова не понял из того, что они го¬ ворят, ни единого слова! — Вот это да! Отчего же это так получается? — Не знаю отчего, только это так. Я в книжке читал про ихнюю тарабарщину. А вот если подойдет к тебе человек и спро¬ сит: «Парле ву франсе?» — ты что подумаешь? — Ничего не подумаю, возьму да и тресну его по башке,— то есть если это не белый. Позволю я негру так меня ругать! — Да что ты, это не ругань. Это просто значит: «Говорите ли вы по-французски?» — Так почему же он не спросит по-человечески? — Он так и спрашивает. Только по-французски. — Смеешься ты, что ли? Я и слушать тебя больше не хочу. Чушь какая-то! — Слушай, Джим, а кошка умеет говорить по-нашему? — Нет, не умеет. — А корова? 260
— И корова не умеет. — А кошка говорит по-коровьему или корова по-кошачь- ему? — Нет, не говорят. — Это уж само собой так полагается, что они говорят по- разному, верно ведь? — Конечно, верно. — И само собой так полагается, чтобы кошка и корова го¬ ворили не по-нашему? — Ну еще бы, конечно. — Так почему же и французу нельзя говорить по-другому, не так, как мы говорим? Вот ты мне что скажи! — А кошка разве человек? — Нет, Джим. — Так зачем же кошке говорить по-человечески? А корова разве человек? Или она кошка? — Конечно, ни то, ни другое. — Так зачем же ей говорить по-человечески или по-ко¬ шачьи? А француз человек или нет? — Человек. — Ну вот видишь! Так почему же, черт его возьми, он не говорит по-человечески? Вот ты что мне скажи! Тут я понял, что нечего попусту толковать с негром — все равно его ничему путному не выучишь. Взял да и плюнул. ГЛАВА XV Мы думали, что за три ночи доберемся до Каира, на гра¬ нице штата Иллинойс, где Огайо впадает в Миссисипи,— только этого мы и хотели. Плот мы продадим, сядем на пароход и по¬ едем вверх по Огайо: там свободные штаты, и бояться нам бу¬ дет нечего. Ну а на вторую ночь спустился туман, и мы решили прича¬ лить к заросшему кустами островку,— не ехать же дальше в ту¬ мане! А когда я подъехал в челноке к кустам, держа наготове веревку, гляжу — не к чему даже и привязывать плот: торчат одни тоненькие прутики. Я обмотал веревку вокруг одного куста поближе к воде, но течение здесь было такое сильное, что куст вырвало с корнями и плот понесло дальше. Я заметил, что ту¬ ман становится все гуще и гуще, и мне стало так неприятно и жутко, что я, кажется, с полминуты не мог двинуться с места, да и плота уже не было видно: в двадцати шагах ничего нельзя 267
было разглядеть. Я вскочил в челнок, перебежал на корму, схва¬ тил весло и начал отпихиваться. Челнок не поддавался. Я так спешил, что позабыл его отвязать. Поднявшись с места, я начал развязывать веревку, только руки у меня тряслись от волнения, и я долго ничего не мог поделать. Отчалив, я сейчас же пустился догонять плот, держась вдоль отмели. Все шло хорошо, пока она не кончилась, но в ней не было и шестидесяти шагов в длину, а после того я влетел в гу¬ стой белый туман и потерял всякое представление о том, где нахожусь. Грести, думаю, не годится: того гляди, налечу на отмель или на берег; буду сидеть смирно, и пускай меня несет по те¬ чению; а все-таки невмоготу было сидеть сложа руки. Я крик¬ нул и прислушался. Откуда-то издалека донесся едва слышный крик, и мне сразу стало веселей. Я стрелой полетел в ту сто¬ рону, а сам прислушиваюсь, не раздастся ли крик снова. Опять слышу крик, и оказывается я еду совсем не туда, а забрал впра¬ во. А в следующий раз, гляжу, я забрал влево и опять недале¬ ко уехал, потому что все кружил то в одну, то в другую сторону, а крик-то был слышен все время прямо передо мной. Думаю: хоть бы этот дурак догадался бить в сковородку да колотил бы все время; но он так и не догадался, и эти про¬ межутки тишины между криками сбивали меня с толку. А я все греб и греб — и вдруг слышу крик позади себя. Тут уж я совсем запутался. Или это кто-нибудь другой кричит, или я по¬ вернул кругом. Я бросил весло. Слышу, опять кричат, опять позади меня, только в другом месте, и теперь крик не умолкал, только все менял место, а я откликался, пока крик не послышался опять впереди меня; тогда я понял, что лодку повернуло носом вниз по течению и, значит, я еду куда надо, если это Джим кричит, а не какой-нибудь плотовщик. Когда туман, я плохо разбираюсь в голосах, потому что в тумане не видно и не слышно по-настоя¬ щему, все кажется другим и звучит по-другому. Крик все не умолкал, и через какую-нибудь минуту я на¬ летел на крутой берег с большими деревьями, похожими в тумане на клубы дыма; меня отбросило влево и понесло дальше, между корягами, где бурлила вода — такое быстрое там было течение. Через секунду-другую я снова попал в густой белый туман, кругом стояла тишина. Теперь я сидел неподвижно, слушая, как бьется мое сердце, и, кажется, даже не дышал, пока оно не отстукало сотню ударов. 268
И вдруг я понял, в чем дело, и махнул на все рукой. Этот крутой берег был остров, и Джим теперь был по другую его сто¬ рону. Это вам не отмель, которую можно обогнуть за десять минут. На острове рос настоящий большой лес, как и полагается на таком острове; он был, может, в пять-шесть миль длиной и больше чем в полмили шириной. Минут, должно быть, пятнадцать я сидел тихо, насторожив уши. Меня, разумеется, уносило вниз по течению со скоростью четыре-пять миль в час, но этого обыкновенно не замечаешь,— напротив, кажется, будто лодка стоит на воде неподвижно; а если мелькнет мимо коряга, то даже дух захватывает, думаешь: вот здорово летит коряга! А что сам летишь, это и в голову не приходит. Если вы думаете, что ночью на реке, в тумане, ничуть не страшно и не одиноко, попробуйте сами хоть разок, тогда узнаете. Около получаса я все кричал время от времени; наконец слышу, откуда-то издалека доносится отклик; я попробовал плыть на голос, только ничего не вышло: я тут же попал, долж¬ но быть, в целое гнездо островков, потому что смутно видел их по обеим сторонам челнока — то мелькал узкий проток между ними, а то, хоть и не видно было, я знал, что отмель близко, потому что слышно было, как вода плещется о сушняк и вся¬ кий мусор, прибитый к берегу. Тут-то, среди отмелей, я сбился и не слышал больше крика; сначала попробовал догнать его, но это было хуже, чем гоняться за блуждающим огоньком. Я еще никогда не видел, чтобы звук так метался и менял место так быстро и так часто. Я старался держаться подальше от берега, и раз пять-шесть мне пришлось сильно оттолкнуться от него, чтобы не налететь на островки; я подумал, что и плот, должно быть, то и дело на¬ талкивается на берег, а не то он давно уплыл бы вперед и крика не было бы слышно: его несло быстрее челнока. Немного погодя меня как будто опять вынесло на откры¬ тое место, только никаких криков я больше ниоткуда не слы¬ шал. Я так и подумал, что Джим налетел на корягу и теперь ему крышка. Я здорово устал и решил лечь на дно челнока и больше ни о чем не думать. Засыпать я, конечно, не собирался, только мне так хотелось спать, что глаза сами собой закрыва¬ лись; ну, говорю себе, вздремну хоть на минутку. Я, должно быть, задремал не на одну минутку, потому что, когда я проснулся, звезды ярко сияли, туман рассеялся, и меня несло кормой вперед по большой излучине реки. Сначала я ни¬ как не мог понять, где я; мне казалось, что все это я вижу во 209
сне; а когда начал что-то припоминать, то смутно, словно про¬ шлую неделю. Река тут была страшно широкая, и лес по обоим берегам рос густой-прегустой и высокий-превысокий, стена стеной, на¬ сколько я мог рассмотреть при звездах. Я поглядел вниз по те¬ чению и увидел черное пятно на воде. Я погнался за ним, а когда догнал, то это оказались всего-навсего связанные вместе два бревна. Потом увидел еще пятно и за ним тоже погнался, потом еще одно,— и на этот раз угадал правильно: это был плот. Когда я добрался до плота, Джим сидел и спал, свесив го¬ лову на колени, а правую руку положив на весло. Другое весло было сломано, и весь плот занесло илом, листьями и сучками. Значит, и Джим тоже попал в переделку. Я привязал челнок, улегся на плоту под самым носом у Джима, начал зевать, потягиваться, потом говорю: — Эй, Джим, разве я уснул? Чего ж ты меня не разбудил? — Господи помилуй! Никак, это ты, Гек? И ты не помер и не утонул — ты опять здесь? Даже не верится, сынок, просто не верится! Дай-ка я погляжу на тебя, сынок, потрогаю. Нет, в самом деле ты не помер! Вернулся живой и здоровый, такой же, как был, все такой же, слава богу! — Что это с тобой, Джим? Выпил ты, что ли? — Выпил? Где же я выпил? Когда это я мог выпить? — Так отчего же ты несешь такую чепуху? — Как чепуху? — Как? А чего же ты болтаешь, будто я только что вер¬ нулся и будто меня тут не было? — Гек... Гек Финн, погляди-ка ты мне в глаза, погляди мне в глаза! Разве ты никуда не уходил? — Я уходил? Да что ты это? Никуда я не уходил. Куда мне ходить? — Послушай, Гек, тут, ей-ей, что-то не ладно, да-да! Мо¬ жет, я не я? Может, я не тут, а еще где-нибудь? Вот ты что мне скажи! — По-моему, ты здесь, дело ясное, а вот мозги у тебя набе¬ крень, старый дуралей! — У кого — у меня? Нет, ты мне ответь: разве ты не ездил в челноке с веревкой привязывать плот к кустам на отмели? — Нет, не ездил. К каким еще кустам? Никаких кустов я не видал. — Ты не видал кустов на отмели? Ну как же, ведь верев¬ ка сорвалась, плот понесло по реке, а ты остался в челноке и пропал в тумане... 270
— В каком тумане? — В каком? В том самом, который был всю ночь. И ты кричал, и я кричал, а потом мы запутались среди островков и один из нас сбился с дороги, а другой все равно что сбился, по¬ тому что не знал, где находится,— ведь так было дело? Я же наткнулся на целую кучу этих самых островов и еле оттуда вы¬ брался, чуть-чуть не потонул! Разве не так было дело, сынок, не так разве? Вот что ты мне скажи! — Ну, Джим, я тут ничего не понимаю. Никакого я не ви¬ дел тумана, ни островов и вообще никакой путаницы не было — ровно ничего! Мы с тобой сидели всю ночь и разговаривали, и всего-то прошло минут десять, как ты уснул, да, должно быть, и я тоже. Напиться ты за это время не мог, значит, тебе все это приснилось. — Да как же все это могло присниться в десять минут? — А все-таки приснилось же, раз ничего этого не было. — Да как же, Гек, ведь я все это так ясно вижу... — Не все ли равно, ясно или не ясно. Ничего этого не было. Я-то знаю, потому что я тут все время был. Джим молчал минут пять, должно быть обдумывал. Потом говорит: — Ну ладно, Гек, может, мне это и приснилось, только убей меня бог, если я когда-нибудь видел такой удивительный сон. И никогда я так не уставал во сне, как на этот раз. — Что ж тут такого! Бывает, что и во сне тоже устаешь. Только это был вещий сон... Ну-ка, расскажи мне все по поряд¬ ку, Джим. Джим пустился рассказывать и рассказал все, как было, до самого конца, только здорово прикрасил. Потом сказал, что те¬ перь надо «истолковать» сон, потому что он послан нам в предо¬ стережение. Первая отмель — это человек, который хочет нам добра, а течение — это другой человек, который нас от него ста¬ рается отвести. Крики — это предостережения, которые время от времени посылаются нам свыше, и если мы не постараемся понять их, они нам принесут несчастье, вместо того чтобы изба¬ вить от беды. Куча островков — это неприятности, которые гро¬ зят нам, если мы свяжемся с нехорошими людьми и вообще со всякой дрянью; но если мы не будем соваться не в свое дело, не будем с ними переругиваться и дразнить их, тогда мы выбе¬ ремся из тумана на светлую, широкую реку, то есть в свободные штаты, и больше у нас никаких неприятностей не будет. Когда я перелез на плот, было совсем темно от туч, но те¬ перь небо опять расчистилось. 271
— Ну, ладно, Джим, это ты все хорошо растолковал,— го¬ ворю я,— а вот эта штука что значит? Я показал ему на сор и листья на плоту и на сломанное весло. Теперь их отлично было видно. Джим поглядел на сор, потом на меня, потом опять на сор. Вещий сон так крепко засел у него в голове, что он никак не мог выбить его оттуда и сообразить, в чем дело. Но когда Джим сообразил, он поглядел на меня пристально, уже не улыбаясь, и сказал: — Что эта штука значит? Я тебе скажу. Когда я устал гре¬ сти и звать тебя и заснул, у меня просто сердце разрывалось: было жалко, что ты пропал, а что будет со мной и с плотом, я даже и не думал. А когда я проснулся и увидел, что ты опять тут, живой и здоровый, я так обрадовался, что чуть не запла¬ кал, готов был стать на колени и ноги тебе целовать. А тебе бы только врать да морочить голову старику Джиму! Это все му¬ сор, дрянь; и дрянь те люди, которые своим друзьям сыплют грязь на голову и поднимают их на смех. Он встал и поплелся в шалаш, залез туда и больше со мной нз разговаривал. Но и этого было довольно. Я почувствовал себя таким подлецом, что готов был целовать ему ноги, лишь бы он взял свои слова обратно. Прошло, должно быть, минут пятнадцать, прежде чем я переломил себя и пошел унижаться перед негром; однако я по¬ шел и даже ничуть об этом не жалею и никогда не жалел. Боль¬ ше я его не разыгрывал, да и на этот раз не стал бы морочить ему голову, если бы знал, что он так обидится. ГЛАВА XVI Мы проспали почти целый день и тронулись в путь поздно вечером, пропустив сначала вперед длинный-длинный плот, ко¬ торый тащился мимо без конца, словно похоронная процессия. На каждом конце плота было по четыре длинных весла, значит, плотовщиков должно было быть никак не меньше тридцати че¬ ловек. Мы насчитали на нем пять больших шалашей, довольно далеко один от другого; посредине горел костер, и на обоих кон¬ цах стояло по шесту с флагом. Выглядел он просто замечатель¬ но. Это не шутка — работать плотовщиком на таком плоту! Нас донесло течением до большой излучины, и тут набежа¬ ли облака и ночь сделалась душная. Река здесь была очень ши¬ рокая, и по обоим ее берегам стеной стоял густой лес; не вид¬ 272
но было ни одной прогалины, ни одного огонька. Мы разговари¬ вали насчет Каира: узнаем мы его или нет, когда до него до¬ плывем. Я сказал, что, верно, не узнаем; говорят, там всего око¬ ло десятка домов, а если огни погашены, то как узнать, что проезжаешь мимо города? Джим сказал, что там сливаются вме¬ сте две большие реки, вот поэтому и будет видно. А я сказал, что нам может показаться, будто мы проезжаем мимо острова и опять попадаем в ту же самую реку. Это встревожило Джи¬ ма, и меня тоже. Спрашивается, что же нам делать? По-моему, надо было причалить к берегу, как только покажется огонек, и сказать там, что мой отец остался на шаланде, по реке он плы¬ вет первый раз и послал меня узнать, далеко ли до Каира. Джим нашел, что это неплохая мысль, так что мы выкурили по трубочке и стали ждать. Делать было нечего, только глядеть в оба, когда покажется город, и не прозевать его. Джим сказал, что уж он-то наверно не прозевает: ведь как только он увидит Каир, так в ту же мину¬ ту станет свободным человеком; а если прозевает, то опять очу¬ тится в рабовладельческих штатах, а там прощай, свобода! Чуть ли не каждую минуту он вскакивал и кричал: — Вот он, Каир! Но это был все не Каир. То это оказывались блуждающие огоньки, то светляки, и он опять усаживался сторожить Каир. Джим говорил, что его бросает то в жар, то в холод оттого, что он так скоро будет на свободе. И меня тоже, скажу я вам, бро¬ сало то в жар, то в холод; я только теперь сообразил, что он и в самом деле скоро будет свободен, а кто в этом виноват? Я, ко¬ нечно. Совесть у меня была нечиста, и я никак не мог успоко¬ иться. Я так замучился, что не находил себе покоя, не мог даже усидеть на месте. До сих пор я не понимал, что я такое делаю. А теперь вот понял и не мог ни на минуту забыть — меня жгло, как огнем. Я старался себе внушить, что не виноват; ведь не я увел Джима от его законной хозяйки. Только это не помогало, совесть все твердила и твердила мне: «Ведь ты знал, что он беглый, мог бы добраться в лодке до берега и сказать кому-ни¬ будь». Это было правильно, и отвертеться я никак не мог. Вот в чем была загвоздка! Совесть шептала мне: «Что тебе сделала бедная мисс Уотсон? Ведь ты видел, как удирает ее негр, и никому не сказал ни слова. Что тебе сделала бедная старуха, за что ты ее так обидел? Она тебя учила грамоте, учила, как надо себя вести, была к тебе добра, как умела. Ничего плохого она тебе не сделала». 273
Мне стало так не по себе и так стыдно, что хоть поме¬ реть. Я бегал взад и вперед по плоту и ругал себя, и Джим тоже бегал взад и вперед по плоту мимо меня. Нам не сиделось на месте. Каждый раз, как он подскакивал и кричал: «Вот он, Каир!», меня прошибало насквозь точно пулей, и я думал, что, если это в самом деле окажется Каир, я тут же умру со стыда. Джим громко разговаривал все время, пока я думал про себя. Он говорил, что в свободных штатах он первым долгом на¬ чнет копить деньги и ни за что не истратит зря ни единого цен¬ та; а когда накопит сколько нужно, то выкупит свою жену с фермы, в тех местах, где жила мисс Уотсон, а потом они вдвоем с ней будут работать и выкупят обоих детей; а если хозяин не захочет их продать, то он подговорит какого-нибудь аболицио¬ ниста, чтобы тот их выкрал. От таких разговоров у меня по спине мурашки бегали. Пре¬ жде он никогда не посмел бы так разговаривать. Вы посмотри¬ те только, как он переменился от одной мысли, что скоро будет свободен! Недаром говорит старая пословица: «Дай негру па¬ лец — он заберет всю руку». Вот что, думаю, выходит, если дей¬ ствовать сгоряча, без соображения. Этот самый негр, которому я все равно что помогал бежать, вдруг набрался храбрости и за¬ являет, что он украдет своих детей, а я даже не знаю их хозяи¬ на и никакого худа от него не видал. Мне было обидно слышать это от Джима — такая с его сто¬ роны низость. Совесть начала меня мучить пуще прежнего, пока наконец я не сказал ей: «Да оставь ты меня в покое! Ведь еще не поздно: я могу поехать на берег, как только покажется ого¬ нек, и заявить». Я сразу успокоился и повеселел, и на душе стало куда легче. Все мои огорчения словно рукой сняло. Я стал глядеть, не покажется ли где огонек, и даже что-то напевал про себя. Наконец замигал огонек, и Джим крикнул: — Мы спасены, Гек, спасены! Скачи и пляши от радости! Это добрый старый Каир, я уж знаю! Я сказал: — Я поеду в челноке, погляжу сначала. Знаешь, Джим, это, может, еще и не Каир. Он вскочил, приготовил челнок, положил на дно свою ста¬ рую куртку, чтобы было мягче сидеть, подал мне весло, а когда я отчаливал, крикнул вслед: — Скоро я прямо пойду плясать от радости, буду кричать, что это все из-за Гека! Я теперь свободный человек, а где ж мне было освободиться, если бы не он? Это все Гек сделал! Джим никогда тебя не забудет, Гек! Такого друга у Джима никогда 274
не было, а теперь ты и вовсе единственный друг у старика Джима. Я греб, старался изо всех сил, спешил донести на него. Но как только он это сказал, у меня и руки опустились. Теперь я греб еле-еле и сам не знал, рад я, что поехал, или не рад. Когда я отъехал шагов на пятьдесят, Джим крикнул: — Вон он едет, верный старый Гек! Единственный белый джентльмен, который не обманул старика Джима! Ну, мне просто нехорошо стало. Однако, думаю, надо же это сделать. Нельзя отвиливать. А тут как раз плывет ялик, и в нем два человека с ружьями; они останавливаются, и я тоже. Один из них и спрашивает: — Что это там такое? — Плот,— говорю я. — А ты тоже с этого плота? — Да, сэр. — Мужчины на нем есть? — Всего один, сэр. — Видишь ли, нынче ночью сбежало пятеро негров, вон оттуда, чуть повыше излучины. У тебя кто там: белый или черный? Я не сразу ответил. Хотел было, только слова никак не шли с языка. С минуту я силился собраться с духом и все им расска¬ зать, только храбрости не хватило — струсил хуже зайца. Но вижу, что ничего у меня не выйдет, махнул на все рукой и говорю: — Белый. — Ну, мы сами поедем посмотрим. — Да, уж пожалуйста,— говорю я,— ведь там мой папа¬ ша. Помогите мне — возьмите плот на буксир до того места, где фонарь горит на берегу. Он болен, и мама тоже, и Мэри Энн. — Ах ты черт возьми! Нам некогда, мальчик... Ну, да я думаю, помочь надо. Цепляйся своим веслом — поедем. Я прицепился, и они налегли на весла. После того как они сделали два-три взмаха веслами, я сказал: — Папаша будет вам очень благодарен. Все уезжают, как только попросишь дотянуть плот до берега, а мне самому это не под силу. — Подлость какая! Нет, все-таки чудно что-то... А скажи- ка, мальчик, что такое с твоим отцом? — С ним... у него... да нет, ничего особенного. Они перестали грести. До плота теперь оставалось совсем немного. Первый сказал: 275
— Мальчик, ты врешь. Что такое у твоего отца? Говори правду, тебе же будет лучше. — Я скажу, сэр. Честное слово, скажу, только не бросайте нас, ради бога! У него... у него... Вам ведь не надо подъезжать близко к плоту, вы только возьмете нас на буксир... Пожалуй¬ ста, я вам брошу веревку. — Поворачивай обратно, Джон, поворачивай живее! — го¬ ворит один. Они повернули назад. — Держись подальше, мальчик,— против ветра. Черт возь¬ ми, боюсь, как бы не нанесло заразу ветром. У твоего папы чер¬ ная оспа — вот что, мальчик, и ты это прекрасно знаешь. Что ж ты нам сразу не сказал? Хочешь, чтобы мы все перезаразились? — Да,— говорю я, а сам всхлипываю,— я раньше всем так и говорил, а они тогда уезжали и бросали нас. — Бедняга, а ведь это, пожалуй, правда. Нам тебя очень жалко, только вот какая штука... Понимаешь, нам оспой болеть не хочется. Слушай, я тебе скажу, что делать. Ты сам и не про¬ буй причалить к берегу, а не то разобьешь все вдребезги. Про¬ плывешь еще миль двадцать вниз по реке, там увидишь город на левом берегу. Тогда будет уже светло; а когда станешь просить, чтобы вам помогли, говори, что у твоих родных озноб и жар. Не будь дураком, а то опять догадаются, в чем дело. Мы тебе добра хотим, так что ты уж отъезжай от нас еще миль на двадцать, будь любезен. Туда, где фонарь горит, не стоит ехать — это всего-навсего лесной склад. Слушай, твой отец, на¬ верно, бедный, я уж вижу, что ему не повезло. Вот, смотри, я кладу золотую монету в двадцать долларов на эту доску — возьмешь, когда подплывет поближе. Конечно, с нашей стороны подлость тебя оставлять, да ведь и с оспой тоже шутки плохи, сам знаешь. — Погоди, Паркер,— сказал другой,— вот еще двадцать от меня, положи на доску... Прощай, мальчик! Ты так и сделай, как мистер Паркер тебе говорит, тогда все будет в порядке. — Да, да, мальчик, верно! Ну, прощай, всего хорошего. Если где увидишь беглого негра, зови на помощь и хватай его — тебе за это денег дадут. — Прощайте, сэр,— говорю я,— а беглых негров я уж по¬ стараюсь не упустить. Они поехали дальше, а я перелез на плот, чувствуя себя очень скверно; ведь я знал, что поступаю нехорошо, и понимал, что мне даже и не научиться никогда поступать так, как надо; если человек с малых лет этому не научился, то уж после его 270
не заставишь никак: и надо бы, да он не может, и ничего у него не получится. Потом я подумал с минуту и говорю себе: постой, а если б ты поступил, как надо, и выдал бы Джима, было бы тебе лучше, чем сейчас? Нет, говорю себе, все равно было бы плохо; я так же плохо себя чувствовал бы, как и сейчас. Какой же толк стараться делать все как полагается, когда от этого тебе одно только беспокойство; а когда поступаешь, как не надо, то беспокойства никакого, а награда все равно одна и та же. Я стал в тупик и ответа не нашел. Ну, думаю, и голову больше ломать не стану, а буду всегда действовать, как покажется сподручней. Я заглянул в шалаш. Джима там не было. Я огля¬ дел весь плот — его не было нигде. Я крикнул: — Джим! — Я здесь, Гек! Их больше не видно? Говори потише. Он сидел в реке за кормой, один только нос торчал из воды. Я сказал ему, что их больше не видно, и он влез на плот. — Я ведь все слышал и скорей соскользнул в воду; хотел уже плыть к берегу, если они причалят к плоту. А потом, ду¬ маю, опять приплыву, когда они уедут. А здорово ты их надул, Гек! Ловкая вышла штука! Я тебе вот что скажу, сынок: по- моему, только это и спасло старика Джима. Джим никогда этого тебе не забудет, голубчик! Потом мы стали говорить про деньги. Очень недурно зара¬ ботали — по двадцати долларов на брата. Джим сказал, что те¬ перь мы можем ехать на пароходе третьим классом и денег нам вполне хватит на дорогу до свободных штатов и что двадцать миль для плота сущие пустяки, только ему хотелось бы, чтобы мы были уже там. На рассвете мы причалили к берегу, и Джим все старался спрятать плот получше. Потом он целый день увязывал наши пожитки в узлы и вообще готовился к тому, чтобы совсем рас¬ статься с плотом. Вечером, часов около десяти, мы увидели огни какого-то города в излучине на левом берегу. Я поехал в челноке узнать, что это за город. Очень скоро мне повстречался человек в ялике, который ловил рыбу на до¬ рожку. Я подъехал поближе и спросил: — Скажите, мистер, это Каир? — Каир? Нет. Одурел ты, что ли? — Так какой же это город? — Если тебе хочется знать, поезжай да спроси. А будешь тут околачиваться да надоедать, так смотри — ты у меня полу¬ чишь! 277
Я повернул обратно к плоту. Джим ужасно расстроился, но я ему сказал, что следующий город, наверно, и будет Каир. Перед рассветом нам попался еще один город, и я опять хотел поехать на разведку, только берег тут был высокий, и я не поехал. Джим сказал, что Каир не на высоком берегу. А я про это позабыл. Для дневной остановки мы выбрали заросший кустами островок, поближе к левому берегу. Я начал кое о чем догадываться. И Джим тоже. Я сказал: — Может, мы прозевали Каир в тумане тогда ночью? Джим ответил: — Не будем говорить про это, Гек. Бедным неграм всегда не везет. Я так и думал, что змеиная кожа еще даст себя знать. — Лучше бы я ее в глаза не видал, Джим, лучше бы она мне и не попадалась! — Ты не виноват, Гек: ты не знал. Не ругай себя за это. Когда совсем рассвело, так оно и оказалось: поближе к бе¬ регу текла светлая вода реки Огайо, а дальше к середине начи¬ налась мутная вода — сама Старая Миссисипи! Так что с Каи¬ ром все было кончено. Мы потолковали, как нам быть. На берег нечего было и со¬ ваться; вести плот против течения мы тоже не могли. Только и оставалось, дождавшись темноты, отправляться обратно в чел¬ ноке: будь что будет. Мы проспали весь день в кустах, чтоб на¬ браться сил, а когда после сумерек вышли к плоту, оказалось, что челнок исчез! Мы долго молчали. Да и говорить-то было нечего. Оба мы отлично знали, что это змеиная кожа действует, да и какой толк может быть от разговоров? Опять, пожалуй, накличешь беду, как будто нам этого мало, а там оно и пойдет одно за другим, пока не научимся держать язык за зубами. Потом мы обсудили, что нам делать, и решили, что ничего другого не остается, как плыть вниз по течению на плоту, пока не подвернется случай купить челнок и ехать на нем обратно. Отец взял бы челнок взаймы, если б поблизости никого не случилось, но мы этого делать не собирались, чтобы за нами не было погони. Когда стемнело, мы пустились в путь на плоту. Всякий, кто еще не верит, как опасно брать в руки змеиную кожу, даже по¬ сле всего, что с нами случилось, обязательно поверит, когда по¬ читает дальше, что она с нами натворила. Челноки обыкновенно покупают с плотов, стоящих на при¬ чале у берега. Но пока что мы таких плотов не видели и ехали 278
себе да ехали — должно быть, больше трех часов подряд. И ночь сделалась какая-то серая, очень густая, а это тоже гадость, не лучше тумана: не разберешь, какие берега у реки, и вдаль тоже ничего не видно. Было уж очень поздно и совсем тихо; вдруг слышим — вверх по реке идет пароход. Мы зажгли фо¬ нарь, думали, что с парохода нас заметят. Обыкновенно низо¬ вые пароходы проходили далеко от нас; они огибают отмели и, чтобы не бороться с течением, ищут тихой воды под высо¬ ким берегом, но в такие ночи они идут прямо по фарватеру против течения. Мы слышали, как пыхтит пароход, но не видели его, пока он не подошел совсем близко. Он шел прямо на нас. Пароходы часто так делают, чтобы посмотреть, насколько близко можно пройти от плота, не задев его; иногда колесо откусывает конец весла, а потом лоцман высовывается и хохочет, хвастается: вот он какой ловкач! Мы так и думали, что пароход постарается пройти поближе, не задев плота, но он шел прямехонько на нас. Он был большой и несся быстро, словно черная туча, усеянная рядами светлячков по бокам; и вдруг он навалился на нас, большой и страшный, и длинный ряд открытых топок за¬ сверкал, как раскаленные докрасна зубы, а огромный нос и кожухи нависли прямо над нами. Оттуда заорали на нас, за¬ звонили в колокол, чтобы остановить машину, поднялась ру¬ гань, зашипел пар — и не успел Джим спрыгнуть в воду с од¬ ной стороны, а я с другой, как пароход с треском прошел прямо по плоту. Я нырнул — и нырнул как можно глубже, так, чтобы до¬ стать до дна, потому что надо мной должно было пройти три¬ дцатифутовое колесо, и я старался оставить ему побольше ме¬ ста. Обыкновенно я мог просидеть под водой минуту, а тут, должно быть, пробыл минуты полторы. Потом скорей вынырнул наверх, и то чуть не задохся. Я выскочил из воды до подмышек, отфыркиваясь и выплевывая воду. Течение здесь, конечно, было ужасно сильное, и, конечно, пароход тронулся секунд через де¬ сять после того, как остановился, потому что на плотовщиков они обычно не обращают внимания; теперь он пыхтел где-то выше по реке, и в темноте мне его не было видно, хоть я и слы¬ шал пыхтенье. Я раз двадцать окликал Джима, но не мог добиться ответа; тогда я ухватился за первую доску, какая попалась под руку, и поплыл к берегу, толкая эту доску перед собой. Но скоро я разо¬ брал, что течение здесь повертывает к левому берегу, а это зна¬ чило, что я попал на перекат; и потому я свернул влево. 279
Это был один из тех перекатов, которые идут наискосок и тянутся на целых две мили, так что я переправлялся очень дол¬ го. Я благополучно доплыл до берега и вылез. Впереди, почти ни¬ чего нельзя было разглядеть, но я пошел напрямик, без дороги, и, пройдя около четверти мили, наткнулся впотьмах на боль¬ шой старинный бревенчатый дом. Я хотел было потихоньку пройти мимо и свернуть в сторону, но тут на меня выскочили собаки, завыли и залаяли; и у меня хватило догадки не двигать¬ ся с места. ГЛАВА XVII Прошло около минуты, и кто-то крикнул из окна, не высо¬ вывая головы: — Тише, вы!.. Кто там? Я сказал: — Это я. — Кто это «я»? — Джордж Джексон, сэр. — Что вам нужно? — Мне ничего не нужно, сэр, я только хочу пройти мимо, а собаки меня не пускают. — Так чего ради ты шатаешься тут по ночам, а? — Я не шатался, сэр, а я упал за борт с парохода. — Ах, вот как, упал? Ну-ка, высеките огонь кто-нибудь. Как, ты сказал, тебя зовут? Повтори. — Джордж Джексон, сэр. Я еще мальчик. — Послушай, если ты говоришь правду, то тебе нечего бояться: никто тебя не тронет. Только не шевелись, стой смирно, где стоишь... Разбудите Боба и Тома кто-нибудь и принесите ружья... Джордж Джексон, есть еще кто-нибудь с тобой? — Никого нет, сэр. Я услышал, как в доме забегали люди, и увидел свет. Тот же человек крикнул: — Убери свечу, Бетси, старая ты дура, в уме ли ты? По¬ ставь ее на пол за дверью... Боб, если вы с Томом готовы, зай¬ мите свои места. — Мы готовы. — Ну, Джордж Джексон, знаешь ты Шепердсонов? — Нет, сэр, никогда про них не слыхал. — Что ж, может, это и правда, а может, и нет. Ну, все го¬ тово. Входи, Джордж Джексон. Да смотри не торопись — иди 280
медленно. Если с тобой кто-нибудь есть, пусть останется позади; если он покажется, его застрелят. Подходи теперь. Подходи медленно, отвори дверь сам — ровно настолько, чтобы пролезть, слышишь? Я не спешил, да и не мог бы спешить при всем желании. Я осторожно подходил к двери, в полной тишине; только слыш¬ но было, как бьется мое сердце,— так мне казалось. Собаки мол¬ чали, так же как и люди, но шли за мной по пятам. Дойдя до крыльца с тремя вытесанными из бревен ступеньками, я услы¬ шал, как в доме отпирают дверь и отодвигают засов. Я взялся за ручку и тихонько нажал на дверь — еще и еще, пока кто-то не сказал: — Так, теперь довольно, просунь голову в дверь. Просунуть я просунул, а сам думаю: сейчас ее отрубят. Свеча стояла на полу, и все они собрались вокруг и с четверть минуты глядели на меня, а я на них. Трое взрослых мужчин целились в меня из ружей, так что я даже зажму¬ рился, сказать по правде; самый старый, лет шестидесяти, уже седой, двое других лет по тридцати или больше,— все трое представительные, красивые, а еще очень милая седовласая ста¬ рушка, и позади нее две молодые женщины, которых я плохо разглядел. Старик сказал: — Ну, так... я думаю, все в порядке. Входи. Как только я вошел, старый джентльмен сам запер дверь, задвинул засов и велел молодым людям с ружьями идти в ком¬ наты; все пошли в большую гостиную с новым лоскутным ков¬ ром на полу, собрались в угол, чтобы их не видно было из окон фасада,— в боковой стене окон не было. Свечу подняли повыше, все стали меня разглядывать и говорили: «Нет, он не из Ше¬ пердсонов, в нем нет ничего шепердсоновского». Потом старик сказал, что я, верно, ничего не буду иметь против обыска,— он не хочет меня обидеть, только проверит, нет ли при мне оружия. Он не стал лазить по карманам, а толь¬ ко провел руками поверх платья и сказал, что все в порядке. Он велел мне не стесняться, быть как дома и рассказать, кто я та¬ кой; но тут вмешалась старушка: — Господь с тобой, Саул! Бедняжка насквозь промок, а может быть, он и голоден. Как ты думаешь? — Ты права, Рэчел,— я и позабыл. Тогда старушка сказала: — Бетси (это негритянке), сбегай и принеси ему, бедняж¬ ке, чего-нибудь поесть, поскорей! А вы, девочки, ступайте раз¬ 281
будите Бака и скажите ему... Ах, вот он и сам... Бак, возьми этого чужого мальчика, сними с него мокрое платье и дай ему что-нибудь из своего, сухое. Баку на вид казалось столько же, сколько и мне,— лет три¬ надцать — четырнадцать или около того, хотя он был немножко выше меня ростом. Он был в ночной рубашке, весь взлохмачен¬ ный. Он вышел, зевая и протирая кулаком глаза, а другою рукой тащил за собою ружье. Он спросил: — Разве Шепердсонов тут не было? Ему ответили, что нет, это была ложная тревога. — Ну, ладно,— сказал он.—А если б сунулись, я бы хоть одного подстрелил. Все засмеялись, и Боб сказал: — Где тебе, Бак! Они успели бы снять с нас скальпы, пока ты там раскачивался. — Конечно, никто меня не позвал, это просто свинство! Всегда меня затирают — так я никогда себя не покажу. — Ничего, Бак,— сказал старик,— еще успеешь себя пока¬ зать! Все в свое время, не беспокойся. А теперь ступай, делай, что мать тебе велела. Мы с Баком поднялись наверх в его комнату, он дал мне свою рубашку, куртку и штаны, и я все это надел. Пока я пере¬ одевался, он спросил, как меня зовут, но прежде чем я успел ему ответить, он пустился мне рассказывать про сойку и про кролика, которых он поймал в лесу позавчера, а потом спро¬ сил, где был Моисей, когда погасла свечка. Я сказал, что не знаю, никогда даже и не слыхал про это. — Ну так угадай,— говорит он. — Как же я угадаю,— говорю я,— когда я первый раз про это слышу? — А догадаться ты не можешь? Ведь это совсем просто. — Какая свечка? — говорю я. — Не все ли равно какая,— говорит он. — Не знаю, где он был,— говорю я.— Ну, скажи: где? — В темноте — вот где! — А если ты знал, чего же ты меня спрашивал? — Да ведь это же загадка, неужто не понимаешь? Ска¬ жи, ты у нас долго будешь гостить? Оставайся совсем. Мы с тобой здорово повеселимся, уроков у нас сейчас нет. Есть у тебя собака? У меня есть; бросишь в воду щепку — она лезет и достает. Ты любишь по воскресеньям причесываться и всякие там глупости? Я-то, конечно, не люблю, только мать меня за¬ ставляет. Черт бы побрал эти штаны! Пожалуй, надо надеть, 282
только не хочется — уж очень жарко. Ты готов? Ну ладно, по¬ шли, старик. Холодная кукурузная лепешка, холодная солонина, свежее масло, пахтанье — вот чем они меня угощали внизу, и ничего вкуснее я никогда в жизни не едал. Бак, его мама и все осталь¬ ные курили коротенькие трубочки, кроме двух молодых деву¬ шек и негритянки, которая ушла. Все курили и разговаривали, а я ел и тоже разговаривал. Обе девушки сидели, завернувшись в одеяла, с распущенными волосами. Все они меня расспраши¬ вали, а я им рассказывал, как мы с папашей и со всем семей¬ ством жили на маленькой ферме в самой глуши Арканзаса и как сестра Мэри Энн убежала из дому и вышла замуж и боль¬ ше мы про нее ничего не слыхали, а Билл поехал ее разыски¬ вать и тоже пропал без вести, а Том и Морт умерли, и больше никого не осталось, кроме нас с отцом, и он так и сошел на нет от забот и горя; а я после его смерти собрал какие остались пожитки, потому что ферма была не наша, и отправился вверх по реке палубным пассажиром, а потом свалился в реку с па¬ рохода; вот каким образом я попал сюда. Они мне сказали тог¬ да, что я могу у них жить, сколько захочу. После этого начало светать, и все разошлись по своим спальням, и я тоже пошел спать вместе с Баком; а когда проснулся поутру, то — поди ж ты! — совсем позабыл, как меня зовут. Я лежал около часа и все припоминал, а когда Бак проснулся, я спросил. — Ты умеешь писать, Бак? — Умею,— говорит он. — А вот мое имя небось не знаешь, как пишется! — го¬ ворю я. — Знаю не хуже твоего,— говорит он. — Ладно,— говорю я,— валяй. — Д-ж-о-р-д-ж Ж-е-к-с-о-н — вот тебе! — говорит он. — Правильно, знаешь,— говорю я,— а я думал, что нет. Это не такое имя, чтобы всякий мог его правильно написать, не выучив наперед. Я и сам записал его потихоньку: вдруг спросят, как оно пишется, а я и отбарабаню без запинки, будто для меня это дело привычное. Семья была очень хорошая, и дом тоже был очень хоро¬ ший. Я еще никогда не видал в деревне такого хорошего дома, с такой приличной обстановкой. Парадная дверь запиралась не на железный засов и не на деревянный с кожаным ремешком, а надо было повертывать медную шишку, все равно как в город¬ 283
ских домах. В гостиной не стояло ни одной кровати, ничего похожего на кровать, а ведь даже в городе во многих гостиных стоят кровати. Камин был большой, выложенный внизу кирпи¬ чами; а чтобы кирпичи были всегда чистые, их поливали водой и терли другим кирпичом; иногда их покрывали, на городской манер, слоем красной краски, которая называется «испанская коричневая». Таган был медный и такой большой, что и бревно выдержал бы. Посредине каминной доски стояли часы под стек¬ лом, и на нижней половине стекла был нарисован город с круж¬ ком вместо солнца, и видно было, как за стеклом ходит маят¬ ник. Приятно было слушать, как они тикают; а иногда в дом заходил бродячий часовщик, чистил их и приводил в порядок, и тогда они били раз двести подряд, пока не выбьются из сил. Хозяева не отдали бы этих часов ни за какие деньги. Справа и слева от часов стояло по большому заморскому попугаю из чего-то вроде мела и самой пестрой раскраски. Ря¬ дом с одним попугаем стояла глиняная кошка, а рядом с дру ¬ гим — глиняная собака, и если их нажать, они пищали; только рот у них не раскрывался и морда была все такая же равно¬ душная. Они пищали снизу. Сзади всех этих штучек были засунуты два больших развернутых веера из крыльев дикого индюка. На столе посреди комнаты стояла большая кор¬ зина с целой грудой яблок, апельсинов, персиков и винограда, гораздо красивей и румяней настоящих, только видно было, что они ненастоящие, потому что местами они облупились и под краской белел гипс или мел — из чего там они были сделаны. Стол был покрыт красивой клеенкой с нарисованным крас¬ ной и синей краской орлом и каймой вокруг. Мне сказали, что эту клеенку привезли из самой Филадельфии. По всем четырем углам стола ровными стопками были разложены книги. Одна из них была большая семейная Библия с картинками; другая — «Путь паломника»: про одного человека, который бросил свою семью, только там не говорилось почему. Я много раз за нее принимался, в разное время. Написано было интересно, только не очень понятно. Еще там были «Дары дружбы», со всякими интересными рассказиками и стишками, только стихов я не читал. Еще были «Речи» Генри Клея и «Домашний лечебник» доктора Ганна; из него можно было узнать, что надо делать, если кто-нибудь заболеет или умрет. Был еще молитвенник и разные другие книжки. А еще там стояли красивые плетеные стулья, совсем крепкие — не то чтобы какие-нибудь продавлен¬ ные или дырявые, вроде старой корзинки. 284
На стенах у них висели картины — больше всего Вашингто¬ ны, да Лафайеты, да всякие битвы, да шотландская королева Мария Стюарт, а одна картина называлась «Подписание Дек¬ ларации». Были еще такие картинки, которые у них называ¬ лись «пастель»; это одна из дочерей сама нарисовала, когда ей было пятнадцать лет; теперь она уже умерла. Таких картинок я еще нигде не видел — уж очень они были черные. На одной была нарисована женщина в узком черном платье, туго под¬ поясанная под мышками, с рукавами вроде капустных кочнов и в большой черной шляпе вроде совка с черной вуалью, а из- под платья видны были тоненькие белые ножки в черных, узень¬ ких, как долото, туфельках, с черными тесемками крест-на¬ крест. Она стояла под плакучей ивой, задумчиво опираясь пра¬ вым локтем на могильный памятник, а в левой руке держала белый платок и сумочку, и иод картинкой было написано: «Ах, неужели я больше тебя не увижу?!» На другой — молодая де¬ вушка с волосами, зачесанными на макушку, и с гребнем в при¬ ческе, большим, как спинка стула, плакала в платок, держа на ладони мертвую птичку лапками вверх, а под картинкой было написано: «Ах, я никогда больше не услышу твоего веселого щебетанья!» Была и такая картинка, где молодая девица стоя¬ ла у окна, глядя на луну, а по щекам у нее текли слезы; в од¬ ной руке она держала распечатанный конверт, с черной пе¬ чатью, другой рукой прижимала к губам медальон на цепочке, а под картинкой было написано: «Ах, неужели тебя больше нет?! Да, увы, тебя больше нет!» Картинки были хорошие, но мне они как-то не очень нравились, потому что если, бывало, взгрустнется немножко, то от них делалось еще хуже. Все очень жалели, что эта девочка умерла, потому что у нее была начата еще не одна такая картинка, и уже по готовым картинкам вся¬ кому было видно, как много потеряли ее родные. А по-моему, с ее характером ей, наверное, куда веселей на кладбище. Перед болезнью она начала еще одну картинку — говорят, самую луч¬ шую — и днем и ночью только о том и молилась, чтобы не уме¬ реть, пока не кончит ее, но ей не повезло: так и умерла — не кончила. На этой картинке молодая женщина в длинном белом пла¬ тье собиралась броситься с моста; волосы у нее были распуще¬ ны, она глядела на луну, по щекам у нее текли слезы; две руки она сложила на груди, две протянула перед собой, а еще две простирала к луне. Художница хотела сначала посмотреть, что будет лучше, а потом стереть лишние руки, только, как я уже говорил, она умерла, прежде чем успела на чем-нибудь 235
окончательно остановиться, а родные повесили эту картинку у нее над кроватью и в день ее рождения всегда убирали цвета¬ ми. А в другое время картинку задергивали маленькой зана¬ весочкой. У молодой женщины на этой картинке было довольно приятное лицо, только рук уж очень много, и от этого она, по- моему, смахивала на паука. Когда эта девочка была еще жива, она завела себе альбом и наклеивала туда из «Пресвитерианской газеты» объявления о похоронах, заметки о несчастных случаях и долготерпеливых страдальцах и сама сочиняла про них стихи. Стихи были очень хорошие. Вот что она написала про одного мальчика по имени Стивен Даулинг Ботс, который упал в колодец и утонул: ОДА НА КОНЧИНУ СТИВЕНА ДАУЛИНГА БОТСА Хворал ли юный Стивен, И умер ли он от хвори? И рыдали ль друзья и родные, Не помня себя от горя? О нет! Судьба послала Родным иное горе, И хоть они рыдали, Но умер он не от хвори. Не свинкой его раздуло, И сыпью не корь покрыла — Нет, вовсе не корь и не свинка Беднягу Ботса сгубила; Несчастною любовью Не был наш Ботс сражен; Объевшись сырой морковью, От колик не умер он. К судьбе несчастного Ботса Склоните печальный слух: Свалившись на дно колодца, К небесам воспарил его дух. Достали его, откачали, Но уже поздно было: Туда, где нет печали, Душа его воспарила. Если Эммелина Грэнджерфорд умела писать такие стихи, когда ей не было еще четырнадцати лет, то что бы могло из нее 286
получиться со временем! Бак говорил, что сочинять стихи для нее было плевое дело. Она даже ни на минуту не задумывалась. Бывало, придумает одну строчку, а если не может подобрать к ней рифму, то зачеркнет, напишет новую строчку и жарит даль¬ ше. Она особенно не разбиралась и с удовольствием писала стихи о чем угодно, лишь бы это было что-нибудь грустное. Сто¬ ило кому-нибудь умереть, будь это мужчина, женщина или ре¬ бенок, покойник еще и остыть не успеет, а она уж тут как тут со своими стихами. Она называла их «данью покойному». Со¬ седи говорили, что первым являлся доктор, потом Эммелина, а потом уже гробовщик; один только раз гробовщик опередил Эммелину, и то она задержалась из-за рифмы к фамилии покой¬ ного, а звали его Уистлер. От этого удара она так и не могла оправиться, все чахла да чахла и прожила после этого недолго. Бедняжка, сколько раз я заходил к ней в комнату! И когда ее картинки расстраивали мне нервы и я начинал на нее сердить¬ ся, то доставал ее старенький альбом и читал. Мне вся эта семья нравилась, и покойники и живые, и я вовсе не хотел ни с кем из них ссориться. Когда бедная Эмме¬ лина была жива, она сочиняла стихи всем покойникам, и каза¬ лось несправедливым, что никто не напишет стихов для нее теперь, когда она умерла; я попробовал сочинить хоть один стишок, только у меня ничего не вышло. Комнату Эммелины всегда чистенько убирали, и все вещи были расставлены так, как ей нравилось при жизни, и никто никогда там не спал. Старушка сама наводила порядок в комнате, хотя у них было много негров, часто сидела там с шитьем и Библию тоже почти всегда читала там. Так вот, я уже рассказывал про гостиную; на окнах там висели красивые занавески, белые, с картинками: замки, сплошь обвитые плющом, и стада на водопое. Там стояло еще старенькое пианино, набитое, по-моему, жестяными сковород¬ ками, и для меня первое удовольствие было слушать, как доч¬ ки поют «Расстались мы» или играют на нем «Битву под Пра¬ гой». Стены во всех комнатах были оштукатурены, на полу почти везде лежали ковры, а снаружи весь дом был выбелен. Он был в два флигеля, а между флигелями были настланы полы и сделана крыша, так что иногда там накрывали стол в середине дня, и место это было самое уютное и прохладное. Ни¬ чего не могло быть лучше! Да еще стряпали у них очень вкус¬ но, и еды подавались целые горы! 287
Боб был самый старший, а Том — второй, оба высокие, ши¬ рокоплечие молодцы, загорелые, с длинными черными волоса¬ ми и черными глазами. Они одевались с головы до ног во все белое, как и полковник, и носили широкополые панамы. Еще была мисс Шарлотта (лет двадцати пяти), высокая, гордая, величественная, но такая добрая, что и сказать нельзя, если ее не сердили. А когда рассердится, то взглянет, бывало, не хуже отца — просто душа уйдет в пятки. Собой она была красавица. Ее сестра, мисс София, тоже была красавица, только сов¬ сем в другом роде: кроткая и тихая, как голубка; ей было всего двадцать лет. У каждого из них был свой негр для услуг, и у Бака тоже. Моему негру делать было нечего, потому что я не привык, что¬ бы мне прислуживали, зато негру Бака не приходилось сидеть сложа руки. Вот и все, что оставалось теперь от семьи, а прежде было еще три сына — их всех троих убили; и была еще Эммелина, которая умерла. У старика было много ферм и около сотни негров. Иногда наезжали целой толпой гости верхом, за десять, за пятнадцать миль, гостили пять-шесть дней, пировали, катались по реке, днем устраивали пикники в лесу, а вечером танцевали в доме. По большей части это были всё родственники. Мужчины приез¬ жали в гости с ружьями. Господа все были видные, можно сказать. В этих местах жил и еще один аристократический род, се¬ мей пять или шесть; почти все они были по фамилии Шеперд¬ соны. Это были такие же благородные, воспитанные, богатые и знатные господа, как и Грэнджерфорды. У Шепердсонов и Грэнджерфордов была общая пароходная пристань, двумя ми¬ лями выше нашего дома, и я, когда бывал с нашими на при¬ стани, частенько видел там Шепердсонов, гарцующих на кра¬ сивых лошадях. Как-то днем мы с Баком пошли в лес на охоту и вдруг слы¬ шим конский топот. А мы как раз переходили дорогу. Бак за¬ кричал: — Скорей! Беги в лес! Мы побежали, а потом стали смотреть из-за кустов на до¬ рогу. Скоро показался красивый молодой человек, похожий на военного; он ехал рысью по дороге, отпустив поводья. Поперек седла у него лежало ружье. Я его и раньше видел. Это был мо¬ лодой Гарни Шепердсон. Вдруг ружье Бака выстрелило над Ю Марк Твен 289
самым моим ухом, и с головы Гарни слетела шляпа. Он схва¬ тился за ружье и поскакал прямо к тому месту, где мы прята¬ лись. Но мы не стали его дожидаться, а пустились бежать через лес. Лес был не густой, и я то и дело оглядывался, чтоб увер¬ нуться от пули; я два раза видел, как Гарни прицелился в Бака из ружья, а потом повернул обратно, в ту сторону, откуда приехал,— должно быть, за своей шляпой; так я думаю, только этого я не видал. Мы не останавливались, пока не добежали до дому. Сначала глаза у старого джентльмена загорелись — я ду¬ маю, от радости,— потом лицо у него как будто разгладилось, и он сказал довольно ласково: — Мне не нравится эта стрельба из-за куста. Почему ты не вышел на дорогу, мой мальчик? — Шепердсоны никогда не выходят, отец. Они пользуют¬ ся всяким преимуществом. Мисс Шарлотта подняла голову, как королева, слушая рас¬ сказ Бака; ноздри у нее раздувались, глаза сверкали. Молодые люди нахмурились, но не сказали ни слова. Мисс София по¬ бледнела, а когда услышала, что Гарни остался цел, опять по¬ розовела. Как только мне удалось вызвать Бака к кормушке под де¬ ревьями и мы остались с ним вдвоем, я спросил: — Неужто ты хотел его убить, Бак? — А то как же! — Что же он тебе сделал? — Он? Ничего он мне не сделал. — Так за что же ты хотел его убить? — Ни за что — из-за того только, что у нас кровная вражда. — А что такое кровная вражда? — Чему же тебя учили? Неужели ты не знаешь, что такое кровная вражда? — Первый раз слышу. Ну-ка, расскажи. — Ну вот,— сказал Бак,— кровная вражда — это вот что: бывает, что один человек поссорится с другим и убьет его, а тогда брат этого убитого возьмет да и убьет первого, потом их братья поубивают друг друга, потом за них вступаются двою¬ родные братья, а когда всех перебьют, тогда и вражде конец. Только это долгая песня, времени проходит много. — А ваша вражда давно началась? — Еще бы не давно! Лет тридцать или около того. Была какая-то ссора, а потом из-за нее судились; и тот, который про¬ играл процесс, пошел и застрелил того, который выиграл,— 290
да так оно и следовало, конечно. Всякий на его месте сделал бы то же. — Да из-за чего же вышла ссора, Бак? Из-за земли? — Я не знаю. Может быть. — Ну а кто же первый стрелял? Грэнджерфорд или Ше¬ пердсон? — Господи, ну почем я знаю! Ведь это так давно было. — И никто не знает? — Нет, папа, я думаю, знает, и еще кое-кто из стариков знает; они только не знают, из-за чего в самый первый раз на¬ чалась ссора. — И много было убитых, Бак? — Да! То и дело кого-нибудь хоронят. Но не всех же уби¬ вают. У папы в ноге сидит крупная дробь, только он не обра¬ щает внимания, не думает об этом, и все. Боба тоже здорово полоснули ножом, и Том был ранен раза два. — А в этом году кого-нибудь убили, Бак? — Да, у нас одного и у них одного. Месяца три назад мой кузен Бад поехал через лес на ту сторону реки, а оружия с со¬ бой не захватил — такая глупость! — и вдруг в одном глухом месте слышит за собой топот; смотрит — за ним скачет плеши¬ вый Шепердсон с ружьем в руках, скачет, а седые волосы раз¬ веваются по ветру. Баду надо бы соскочить с лошади да спря¬ таться в кусты, а он решил, что старик его не догонит, и так они скакали миль пять во весь дух, а старик все нагонял; на¬ конец Бад видит, что дело плохо, остановил лошадь и повер¬ нулся лицом к старику, чтобы пуля попала не в спину, а в грудь, а старик подъехал поближе и убил его наповал. Только недолго ему пришлось радоваться: не прошло и недели, как наши его уложили. — По-моему, этот старик был трус, Бак. — А по-моему, нет. Вот уж нет! Среди Шепердсонов нет трусов, ни одного нет! И среди Грэнджерфордов тоще их нет. Один раз этот старик честно дрался с тремя Грэнджерфордами и в полчаса одолел их. Все они были верхом, а он соскочил с лошади и засел за кучей дров, а лошадь поставил перед собой, чтобы загородиться от пуль. Грэнджерфорды с лошадей не слез¬ ли, все гарцевали вокруг старика и палили в него, а он палил в них. И он и его лошадь вернулись домой израненные и в крови, зато Грэнджерфордов принесли домой одного убитым, а другого раненым, он умер на следующий день. Нет, сэр, если кому нужны трусы, так нечего и время тратить искать их у Шепердсонов — там таких не водится! 291
В следующее воскресенье мы все поехали в церковь, мили за три, и все верхом. Мужчины взяли с собой ружья,— Бак тоже взял,— и держали их между коленями или ставили к стенке, чтобы были под рукой. И Шепердсоны тоже так де¬ лали. Проповедь была самая обыкновенная — насчет братской любви и прочего тому подобного, такая все скучища! Говорили, что проповедь хорошая, и когда ехали домой, всё толковали про веру да про добрые дела, про благодать и предопределе¬ ние и не знаю еще про что, так что мне показалось, будто такого скучного воскресенья у меня еще никогда в жизни не было. Через час после обеда или около того все задремали, кто в кресле, кто у себя в комнате, и стало еще скучней. Бак со своей собакой улегся на траву и крепко уснул на солнышке. Я пошел в нагну комнату и сам хотел было вздремнуть. Смот¬ рю, тихая мисс София стоит на пороге своей комнаты, что ря¬ дом с нашей; она позвала меня к себе в комнату, тихонько за¬ творила дверь и спрашивает, люблю ли я ее, а я сказал, что люблю; а потом она спросила, могу ли я исполнить одну ее просьбу и никому об этом не говорить, и я сказал, что могу, Тогда она сказала, что забыла свое Евангелие в церкви, оста¬ вила его на скамье между двумя другими книгами, так не схожу ли я потихоньку за этой книгой и не принесу ли ее сюда, только никому ничего не говоря. Я сказал, что принесу. И вот я потихоньку выбрался из дому и побежал по дороге; смотрю — в церкви никого уже нет, кроме одной или двух свиней: дверь никогда не запиралась, а свиньи летом любят валяться на те¬ совом полу, потому что он прохладный. Если вы заметили, большинство людей ходит в церковь только по необходимости, ну а свиньи — дело другое. Ох, думаю, тут что-то неладно; не может быть, чтобы она так расстроилась из-за Евангелия. Я потряс книжку, смотрю — из нее выскочил маленький клочок бумаги, а на нем написано карандашом: «В половине третьего». Я стал еще искать, но ни¬ чего больше не нашел. Я так ничего и не понял, взял и поло¬ жил бумажку обратно, а когда вернулся домой и поднялся на¬ верх, мисс София стояла в дверях своей комнаты и ждала меня. Она втащила меня в комнату и закрыла дверь, потом стала пе¬ релистывать Евангелие, пока не нашла записку, а когда прочла ее, то очень обрадовалась, и не успел я опомниться, как она схватила меня за плечи, обняла и сказала, что я самый лучший мальчик на свете и чтобы я никому ничего не говорил. Глаза у нее засветились, она вся покраснела и от этого стала очень хо¬ 292
рошенькой. Меня сильно разбирало любопытство, и, переведя дух, я сейчас же спросил, о чем была записка; а она спросила, читал я ее или нет, а я сказал, что не читал. Тогда она спро¬ сила, умею ли я читать по-писаному, а я сказал, что не умею, разве только если написано печатными буквами, и она тогда сказала, что в записке ничего особенного не было, это просто закладка, и чтобы я шел играть. Я пошел к реке, раздумывая обо всем этом, и вдруг за¬ метил, что за мной идет мой негр. Когда мы отошли от дома настолько, что нас нельзя было увидеть из окна, он оглянулся по сторонам, а потом подбежал ко мне и говорит: — Мистер Джордж, не хотите ли пойти со мной на болото? Я вам покажу целую кучу водяных змей. Думаю, тут что-то дело нечисто, он и вчера то же говорил. Ну кому нужны водяные змеи, чтобы за ними бегать? Не знает он этого, что ли? Интересно, что у него на уме? Говорю ему: — Ладно, ступай вперед. Я прошел за ним около полумили, потом он пустился на¬ перерез через болото и еще полмили брел по щиколотку в воде. Скоро мы подошли к небольшому островку сухой земли, густо заросшему деревьями, кустами и плющом, и тут негр сказал: — Вы ступайте туда, это всего два шага — они там и есть. А я их и раньше видал, на что они мне! Он повернул обратно, опять зашлепал по болоту и скрыл¬ ся за деревьями. А я пошел напрямик и скоро наткнулся на маленькую полянку, с комнату величиной, всю увитую плю¬ щом; вдруг вижу — прямо на земле спит человек, и, честное слово, это был мой старик Джим! Я его разбудил и думал, что он очень удивится, когда меня увидит, но не тут-то было. Он чуть не заплакал — до того мне обрадовался, но ни капли не удивился. Сказал, что в ту ночь он все время плыл позади меня и слышал, как я кричал, только боялся откликаться: не хотел, чтобы его подобрали и опять про¬ дали в рабство. — Я,— говорит,— немножко ушибся и не мог быстро плыть, так что здорово отстал от тебя под конец; а когда ты вылез на берег, я подумал, что на берегу сумею как-нибудь тебя догнать и без крика; а когда увидел тот дом, то перестал спешить и пошел медленнее. Я был еще далеко и не слыхал, что они тебе говорят, и собак тоже боялся; а когда все успокои¬ лось, я понял, что ты теперь в доме, и ушел в лес дожидаться, 293
пока рассветет. Рано утром негры проходили мимо на работу в поле, взяли меня с собой и показали мне это место — тут вода, и собаки не могут меня учуять; и каждый вечер они при¬ носят мне чего-нибудь поесть и рассказывают, как ты там живешь. — Почему же ты не сказал раньше моему Джеку, чтобы он привел меня сюда? — Зачем же было тебя беспокоить, Гек, пока мы еще ни¬ чего не сделали. А теперь у нас все готово. При случае я по¬ купал кастрюльки и сковородки, а по ночам чинил плот... — Какой плот, Джим? — Наш старый плот. — Да разве его не расшибло вдребезги? — Нет, не расшибло. Его здорово потрепало, это верно.— один конец совсем оторвался. А все-таки беда не так велика, только наши вещи почти все потонули. Если бы нам не при¬ шлось нырять так глубоко и плыть так долго под водой, да еще ночь не была бы такая темная, мы бы увидели плот; мы с то¬ бой перепугались, да и голову потеряли, как говорится. Ну да это ничего, теперь он опять стал как новый, и вещей у нас много новых, вместо тех, которые потонули. — А откуда же у тебя взялся плот, Джим? Ты его поймал, что ли? — Как же я его поймаю тут, в лесу? Нет, негры его на¬ шли — он тут недалеко зацепился за корягу в излучине,—и они его спрятали в речке под ивами, а потом подняли такой крик из-за того, кому он достанется, что и до меня скоро до¬ шло, и я все это сразу прекратил — сказал им, что плот никому из них не достанется, потому что он наш с тобой. Спрашиваю: неужто они хотят захватить имущество у белого джентльмена, чтоб им за это влетело? Потом дал им по десять центов на брата, и они были довольны-предовольны: думают, почаще бы плоты приплывали, чтобы им разбогатеть. Они все ко мне очень добры, и если мне что нужно, то два раза просить не приходится, сынок. Этот Джек — хороший негр, совсем не глупый. — Да, не дурак. Он ведь мне не говорил, что ты здесь; просто позвал сюда, будто хочет мне показать водяных змей. Если что-нибудь случится, так он ни в чем не замешан: может сказать, что он нас вместе не видал, и это будет правда. Мне не хочется много рассказывать про следующий день. Постараюсь покороче. Я проснулся на рассвете и хотел было перевернуться на другой бок и опять уснуть, как вдруг 294
обратил внимание, что в доме очень тихо — никого не видно и не слышно. Этого никогда еще не бывало. Потом я заме¬ тил, что и Бак уже встал и ушел. Ну, я тоже встал, а сам не знаю, что и думать; иду вниз — никого нет, и везде тихо, как в мышиной норке. То же самое и на дворе. Думаю себе: что бы это могло значить? Около дров встречаю своего Джека и спра¬ шиваю: — Что такое случилось? Он говорит: — А вы разве не знаете, мистер Джордж? — Нет,— говорю,— не знаю. — Мисс София сбежала! Ей-богу, не вру. Сбежала среди ночи, и никто хорошенько не знает когда; сбежала, чтобы об¬ венчаться, знаете, с молодым Гарни Шепердсоном,— по край¬ ней мере, все так думают. Родные-то узнали об этом всего пол¬ часа назад, может, немножко больше, и, надо сказать, времени терять не стали. Сейчас же за ружья, да и на лошадей,— мы и оглянуться не успели. Женщины кинулись поднимать родню, а старый хозяин с сыновьями поскакали к реке, чтобы перехва¬ тить по дороге молодого человека и убить его, а то как бы он не переправился за реку с мисс Софией. Думаю, что передряга будет большая. — Бак ушел и не стал меня будить. — Ну еще бы! Они не хотели впутывать вас в это дело. Мистер Бак зарядил ружье и говорит: хоть треснет, да застре¬ лит кого-нибудь из Шепердсонов! Ну, я думаю, их там много будет,—уж одного-то наверняка застрелит, если подвернется случай. Я побежал к реке, не медля ни минуты. Скоро я услышал издалека ружейные выстрелы. Как только я завидел лавчонку у пароходной пристани и штабель дров, я стал пробираться под деревьями и кустами, пока не нашел удобное место, а там за¬ лез на развилину виргинского тополя, куда не долетали пули, и стал смотреть. Перед тополем, совсем близко, был другой шта¬ бель дров, в четыре фута высотой, и я хотел сначала спрятать¬ ся за ним, но, пожалуй, лучше сделал, что не спрятался. На открытом месте перед лавкой, с криком и руганью, гар¬ цевали четверо или пятеро верховых, стараясь попасть в двух молодых Грэнджерфордов, сидевших за поленницей, рядом с пароходной пристанью, но им это не удавалось. Каждый раз, как кто-нибудь из верховых выезжал из-за штабеля дров к реке, в него стреляли. Мальчики сидели за дровами спиной к спине, так что им видно было в обе стороны. 295
Скоро всадники перестали скакать и вопить. Они подъеха¬ ли ближе к лавке; тогда один из мальчиков встал, прицелился хорошенько из-за штабеля и выбил одного всадника из седла. Верховые соскочили с лошадей, подхватили раненого и понесли его в лавку, и в ту же минуту оба мальчика пустились бежать. Они были уже на полдороге к тому дереву, на котором я сидел, когда их заметили. Как только мужчины их увидели, они опять вскочили на лошадей и погнались за ними. Они стали их на¬ гонять, только ничего из этого не вышло: мальчики все-таки выбежали намного раньше, успели добраться до того штабеля, который был перед моим деревом, засели за ним, и, значит, у них опять был выигрыш перед Шепердсонами. Один из маль¬ чиков был Бак, а другой, лет девятнадцати, худенький,— его двоюродный брат. Всадники повертелись тут некоторое время, потом уехали куда-то. Как только они скрылись из виду, я окликнул Бака и рассказал ему все. Сначала он ничего не мог понять, когда услышал мой голос с дерева, и ужасно удивился. Он велел мне смотреть в оба и сказать ему, когда всадники опять покажутся; они, верно, затевают какую-нибудь подлость и уехали ненадолго. Мне захотелось убраться с этого дерева, только я побоялся слезть. Бак начал плакать и браниться и сказал, что они с Джо (это и был другой мальчик, его двоюродный брат) еще отпла¬ тят за этот день. Он сказал, что его отец и двое братьев убиты и двое или трое Шепердсонов тоже. Шепердсоны подстерегали их в засаде. Бак сказал, что его отцу и братьям надо было бы подождать других родственников,— Шепердсонов было слишком много. Я спросил его, что стало с молодым Гарни и мисс Софией. Он ответил, что они успели переправиться за реку и теперь в безопасности. Но до чего же Бак выходил из себя, что ему не удалось убить Гарни тот раз в лесу,—я просто ничего подобного не слыхивал! И вдруг —бах! бах! бах! — раздались три или четыре вы¬ стрела: Шепердсоны объехали кругом через лес, спешились и подкрались сзади. Мальчики бросились к реке — оба они были ранены — и поплыли вниз по течению, а Шепердсоны бежали за ними по берегу, стреляли и кричали: «Убейте их, убейте!» Мне сделалось так нехорошо, что я чуть не свалился с дерева. Все я рассказывать не буду, а то, если начну, мне опять станет нехорошо. Уж лучше бы я тогда ночью не вылезал здесь на берег, чем такое видеть. До сих пор все это стоит у меня перед глазами, даже снилось сколько раз. Я сидел на дереве, пока не стемнело: все боялся слезть. Время от времени я слышал да¬ 296
леко в лесу выстрелы, а два раза маленькие отряды верховых с ружьями проносились мимо лавки; я это видел и понял, что еще не все кончилось. Я сильно приуныл и решил больше не подходить к этому дому: ведь, по-моему, все это из-за меня вышло, как ни верти. Клочок бумажки, должно быть, для того и был вложен, чтобы мисс София где-нибудь встретилась с Гар¬ ни в половине третьего и убежала с ним; а мне надо было рассказать ее отцу про эту бумажку и про то, как странно вела себя мисс София; тогда он, может, посадил бы ее под замок и не случилось бы такого ужасного несчастья. Я слез с дерева, осторожно прокрался к реке, и скоро на¬ шел в воде у самого берега два мертвых тела; долго возился, пока не вытащил их на песок, потом прикрыл им лица и ушел поскорее. Я даже заплакал, когда прикрывал лицо Бака: ведь он со мной дружил и был ко мне очень добр. Теперь совсем стемнело. К дому я и близко не подходил, а обошел его лесом и побежал на болото. Джима на островке не было, так что я побрел через болото к речке и пролез через ивняки; мне не терпелось поскорей залезть на плот и выбраться из этого страшного места. Плота не было! Ой, до чего же я ис¬ пугался! С минуту я даже дышать не мог. Потом как закричу! Голос шагах в двадцати от меня отозвался: — Господи, это ты, сынок? Только не шуми. Это был голос Джима — я в жизни не слыхал ничего при¬ ятней. Я побежал по берегу и перескочил на плот, а Джим схва¬ тил меня и давай обнимать — до того он мне обрадовался. Он сказал: — Слава богу, сынок, а я уж было думал, что ты тоже по¬ мер. Джек сюда приходил, сказал, что, должно быть, тебя уби¬ ли, потому что домой ты не вернулся; я сию минуту собирался спуститься на плоту к устью речки, чтобы быть наготове и от¬ чалить, как только Джек придет опять и скажет, что ты и вправду умер. Господи, до чего я рад, что ты вернулся, сынок! Я сказал: — Ну ладно, это очень хорошо. Они меня не найдут и по¬ думают, что меня убили и мой труп уплыл вниз по реке,— там, на берегу, кое-что наведет их на такую мысль. Так смотри же, не теряй времени, Джим, поскорее выводи плот на большую воду! Я не мог успокоиться до тех пор, пока плот не очутился на середине Миссисипи, двумя милями ниже пристани. Тут мы вывесили наш сигнальный фонарь и решили, что теперь мы опять свободны и в безопасности. Со вчерашнего дня у меня ни 297
крошки во рту не было; Джим достал кукурузные лепешки, пахтанье, свинину с капустой и зелень — ничего нет вкусней, если все это приготовить как следует,— и покуда я ужинал, мы разговаривали, и нам было очень хорошо. Я был рад-радехонек убраться подальше от кровной вражды, а Джим — с болота. Мы так и говорили, что нет лучше дома, чем плот. Везде кажется душно и тесно, а на плоту — нет. На плоту чувствуешь себя и свободно, и легко, и удобно. ГЛАВА XIX Прошло два или три дня и две или три ночи; можно, пожа¬ луй, сказать, что они проплыли,— так спокойно, гладко и при¬ ятно они шли. Вот как мы проводили время. Река здесь была необъятной ширины, такая громадина — местами шириной мили в полторы. Мы плыли по ночам, а днем отдыхали и прятались. Бывало, как только ночь подходит к концу, мы останавливаемся и привязываем плот — почти всегда там, где нет течения, под отмелью, потом нарежем ивовых и тополевых веток и спрячем плот под ними. После того закинем удочки и лезем в реку, что¬ бы освежиться немножко, а потом сядем на песчаное дно, где вода по колено, и смотрим, как светает. Нигде ни звука, пол¬ ная тишина, весь мир точно уснул, редко-редко заквакает где- нибудь лягушка. Первое, что видишь, если смотреть вдаль над рекой — это темная полоса: лес на другой стороне реки, а боль¬ ше сначала ничего не разберешь; потом светлеет край неба, а гам светлая полоска расплывается все шире и шире, и река, если смотреть вдаль, уже не черная, а серая; видишь, как дале¬ ко-далеко плывут по ней небольшие черные пятна — это шалан¬ ды и всякие другие суда, и длинные черные полосы — это пло¬ ты; иногда слышится скрип весел в уключинах или неясный говор,— когда так тихо, звук доносится издалека; мало-помалу становится видна и рябь на воде, и по этой ряби узнаешь, что тут быстрое течение разбивается о корягу, оттого в этом месте и рябит; потом видишь, как клубится туман над водой, крас¬ неет небо на востоке, краснеет река, и можно уже разглядеть далеко-далеко, на том берегу, бревенчатый домик на опушке леса,— должно быть, сторожка при лесном складе, а сколочен домик кое-как, щели такие, что кошка пролезет; потом подни¬ мается мягкий ветерок и веет тебе в лицо прохладой и свеже¬ стью и запахом леса и цветов, а иногда и кое-чем похуже; пото¬ му что на берегу валяется дохлая рыба и от нее здорово несет 298
тухлятиной; а вот и светлый день, и все вокруг словно смеется на солнце, и певчие птицы заливаются вовсю! Теперь уже легкий дымок от костра совсем незаметен, и мы снимаем с удочки рыбу и готовим себе горячий завтрак. А после того отдыхаем и любуемся на речной простор; отдыха¬ ем, отдыхаем, а там, глядишь, и заснем. Проснемся после и смотрим — что же нас разбудило? И иной раз видишь — подни¬ мается против течения и пыхтит пароход, далеко у противопо¬ ложного берега — только и можно разобрать, кормовое у него колесо или боковое; и после того целый час ничего не слышно и не видно: настоящая водная пустыня. Потом видишь, как да¬ леко-далеко по реке тянется плот и какой-нибудь разиня колет на плоту дрова,— они всегда норовят колоть дрова на плоту,— видишь, как сверкает опускающийся топор, но ничего не слы¬ шишь; видишь, как опять поднимается топор, и только когда он занесен над головой, слышится: «Трах!» —так много време¬ ни нужно, чтобы звук долетел по воде. Вот так мы и проводили день, валяясь на травке и прислушиваясь к тишине. Один раз был густой туман, и на плоту и лодках, проходивших мимо, ко¬ лотили в сковороды, чтобы пароход не наскочил на них. Одна шаланда, а может, и плот, проплыла так близко, что мы слы¬ шали говор, смех и брань,— хорошо слышали, а видеть не ви¬ дели, так что мороз по коже подирал: похоже было, будто это духи разговаривают. Джим так и решил, что это духи, а я с ним не согласился: — Ну нет, духи так не станут говорить: «Черт бы побрал этот проклятый туман!» Мы отчаливали, как только стемнеет; выведем плот на се¬ редину реки, бросим весла, он и плывет по течению как ему вздумается. Потом закурим трубки, спустим ноги в воду и раз¬ говариваем обо всем на свете. Мы все время ходили голышом, и днем и ночью, если нас не допекали москиты; в новой одежде, которую подарили мне родные Бака, я чувствовал себя как-то неловко, оттого что она была очень хорошая, да я и вообще не охотник наряжаться. Случалось, что на всей реке долго-долго не было никого, кроме нас. Вдали, у того берега, виднелись отмели и островки, да кое-где мелькнет иной раз огонек — свеча в окне какой-ни¬ будь хибарки, а иной раз и на воде увидишь искорку-другую — на плоту или на шаланде, или услышишь, как там поют или иг¬ рают на скрипке. Хорошо нам жилось на плоту! Бывало, все небо над головой усеяно звездами, и мы лежим на спине, гля¬ дим на них и спорим: что они — сотворены или сами собой на¬ 209
родились? Джим думал, что сотворены; а я — что сами народи¬ лись: уж очень много понадобилось бы времени, чтобы наделать столько звезд. Джим сказал, может, их луна мечет, как лягушка икру; что ж, это было похоже ка правду, я и спорить с ним не стал; я видал, сколько у лягушки бывает икры, так что, разумеется, это вещь возможная. Мы следили и за падучими звездами, как они чертят небо и летят вниз. Джим думал, что это те звезды, которые испортились и выкинуты из гнезда. Один или два раза в ночь мы видели, как мимо в темноте проходил пароход, время от времени рассыпая из трубы тучи искр; они дождем падали в реку, и это было очень красиво; потом пароход скрывался за поворотом, огни мигали еще раз и гасли, шум замирал, и на реке опять становилось тихо; потом до нас докатывались и волны — долго спустя после того, как пройдет пароход,— и покачивали плот, а потом бог знает сколько времени ничего не было слышно, кроме кваканья лягушек. После полуночи жители в домах на берегу укладывались спать, и часа на два или на три становилось совсем темно — в окнах домишек ни огонька. Эти огоньки служили нам вместо часов: как покажется первый огонек, значит, утро близко, и мы начинаем искать место, где бы спрятаться и привязать плот. Как-то утром, перед зарей, я нашел пустой челнок, пере¬ брался через перекат на берег — он был от острова всего в двух¬ стах ярдах — и поднялся вверх по речке среди кипарисового леса на милю или около того — посмотреть, не наберу ли я там ягод. Как раз в том месте, где через речку шел коровий брод, смотрю — по тропе к броду бегут опрометью какие-то двое муж¬ чин. Я так и думал, что мне крышка; бывало, если за кем-ни¬ будь гонятся, мне всегда кажется, что это или за мной, или за Джимом. Я хотел было удрать от них поскорей, да они со мной поравнялись, окликнули меня и стали просить, чтобы я их спас,— говорят, они ничего такого не делали, потому за ними и гонятся с собаками. Они собрались уже прыгнуть ко мне в чел¬ нок, только я им сказал: — Погодите, не прыгайте. Я еще не слышу ни лошадей, ни собак; у вас есть время пробраться сквозь кусты и пройти не¬ множко дальше вверх по речке,— вот тогда лезьте в воду и сту¬ пайте вброд ко мне, это собьет собак со следа. Они так и сделали; и как только они влезли ко мне в чел¬ нок, я сейчас же пустился обратно к нашему островку, а ми¬ нут через пять или десять мы услышали издали крики и соба¬ 300
чий лай. Мы слышали, как погоня прискакала к речке, но не видели ее: верховые, должно быть, потоптались на берегу, по¬ искали, а потом стало плохо слышно — мы отъезжали все дальше и дальше; а когда лес остался позади и мы выбрались на большую реку, все было уже тихо; тогда мы подгребли к островку, спрятались в тополевых зарослях, и опасность миновала. Одному из бродяг было на вид лет семьдесят, а может, и больше; он был лысый и с седыми баками. На нем была старая, рваная шляпа, синяя грязная шерстяная рубаха, рваные холщо¬ вые штаны, заправленные в высокие сапоги, и подтяжки до¬ машней вязки,— нет, подтяжка у него была всего-навсего одна. На руке старик нес еще долгополую старую хламиду из синей холстины, с медными пуговицами, а кроме того, оба они волок¬ ли тяжелые, битком набитые ковровые саквояжи. Другому бродяге было лет тридцать, и одет он был тоже неважно. После завтрака мы все легли отдохнуть, и из разго¬ вора первым делом выяснилось, что оба эти молодчика друг дру¬ га совсем не знают. — Из-за чего у вас вышли неприятности? — спросил лы¬ сый у того, что помоложе. — Да вот, продавал я одно снадобье, для того чтобы счи¬ щать винный камень с зубов,— счищать-то оно, положим, счи¬ щает, но только и эмаль вместе с ним сходит,— и задержался на один вечер дольше, чем следует; и только-только собрался улиз¬ нуть, как повстречал вас на окраине города и вы мне сказали, что за вами погоня, и попросили вам помочь. А я ответил, что у меня тоже неприятности, и предложил удирать вместе. Вот и вся моя история... А у вас что было? — Я тут около недели проповедовал трезвость, и все жен¬ щины мною нахвалиться не могли — и старухи и молодень¬ кие,— потому что пьяницам я таки задал жару, могу вам ска¬ зать; я набирал каждый вечер долларов пять, а то и шесть — по десять центов с носа, дети и негры бесплатно,— и дело у меня шло все лучше да лучше, как вдруг вчера вечером кто-то пустил слух, что я и сам потихоньку прикладываюсь к бутылочке. Один негр разбудил меня нынче утром и сказал, что здешний народ собирается потихоньку и скоро они сюда явятся с собаками и лошадьми, дадут мне полчаса, чтобы я отошел подальше, а там пустятся за мной в погоню; и если поймают, то вымажут в дег¬ те, обваляют в пуху и перьях и прокатят на шесте. Я не стал дожидаться завтрака — что-то аппетит пропал. 301
— Старина,— сказал молодой человек,— мы с вами, пожа¬ луй, могли бы объединиться и орудовать вместе... Как по-ва¬ шему? — Я не прочь. А вы чем промышляете главным образом? — По ремеслу я наборщик; случается, торгую патентован¬ ными лекарствами, выступаю на сцене,— я, знаете ли, трагик; при случае занимаюсь внушением мыслей, угадываю характер по руке, для разнообразия даю уроки пения и географии; бы¬ вает, и лекцию прочту,— да мало ли что еще! Берусь за все, что ни подвернется, лишь бы не работать. А вы по какой части? — В свое время я много занимался врачеванием. Исце¬ лял возложением рук паралич, раковые опухоли и прочее — это мне всего лучше удавалось; могу недурно гадать, если раз¬ узнаю от кого-нибудь всю подноготную. Проповедую тоже, об¬ ращаю в христианство; ну, и молитвенные собрания по моей части. Довольно долго они оба молчали, потом молодой человек вздохнул и сказал: — Увы! — Это вы насчет чего? — спросил лысый. — Подумать только, что я довел себя до такой жизни и унизился до такого общества! — И он принялся тереть уголок глаза тряпкой. — Скажите, пожалуйста, чем же это общество для вас плохо? — спрашивает лысый этак свысока и надувшись. — Да, для меня оно достаточно хорошо, ничего другого я не заслужил, кто виноват в том, что я пал так низко, когда стоял так высоко! Никто, кроме меня самого. Я вас не виню, господа, вовсе нет; я никого не виню. Я все это заслужил. Пусть равно ¬ душный свет доконает меня; я знаю одно — где-нибудь я найду себе могилу. Пускай свет довершит свое дело, пускай отнимет у меня все — моих близких, мое достояние, все, все решительно, но этого он отнять не сможет! Когда-нибудь я лягу в могилу, за¬ буду обо всем, и мое бедное, разбитое сердце наконец успо¬ коится. А сам все трет глаза тряпкой. — А, подите вы с вашим разбитым сердцем! — говорит ему лысый.— Чего вы нам тычете под нос ваше разбитое сердце? Мы-то тут при чем? — Да, я знаю, что вы тут ни при чем. Я не виню вас, гос¬ пода, я сам так низко пал — да, сам довел себя до этого. Мне и следует страдать — по справедливости следует, я вовсе не жа¬ луюсь. 302
— Откуда же это вы так низко пали? Значит, было откуда падать? — Вы мне не поверите... люди никогда мне не верят... но довольно об этом... не стоит! Тайна моего рождения... — Тайна вашего рождения? Это вы про что? — Господа,— очень торжественно начал молодой,—я вам открою мою тайну, я чувствую к вам доверие! По происхожде¬ нию я — герцог! Джим вытаращил глаза, услышав это; да и я, должно быть, тоже. А лысый сказал: — Да что вы! Быть не может! — Да, да! Мой прадед, старший сын герцога Бриджуотер¬ ского, в конце прошлого века бежал в Америку, чтобы дышать чистым воздухом свободы. Он женился тут и умер, оставив един¬ ственного сына; и почти в то же время умер его отец. Второй сын покойного герцога захватил титул и поместье, а малолетний наследник остался в забвении. Я прямой потомок малолетнего герцога, я законный герцог Бриджуотерский, но вот я здесь — одинокий, лишенный сана, гонимый людьми, презираемый хо¬ лодным светом, в рубище, измученный, с разбитым сердцем, принужден якшаться с какими-то жуликами на плоту! Джиму стало очень его жалко, и мне тоже. Мы попробова¬ ли его утешить, но он сказал, что это бесполезно,— утешить его невозможно; но если мы согласны признать его за герцога, это будет для него всего дороже и отраднее. Мы сказали, что со¬ гласны, пусть только он нас научит, как это сделать. Он сказал, что мы всегда должны обращаться к нему с поклоном и назы¬ вать его «ваша светлость», «милорд» или «ваша милость», но если даже назовем его просто «Бриджуотер», он не обидится, потому что это титул, а не фамилия; и кто-нибудь из нас дол¬ жен подавать ему кушанье за обедом и вообще оказывать раз¬ ные услуги, какие потребуются. Ну, все это было нетрудно, и мы согласились. За обедом Джим прислуживал герцогу стоя и все время спрашивал: «Не хочет ли ваша светлость того или другого?» — и всякий мог сра¬ зу заметить, что герцогу это очень нравится. Зато старик надулся — совсем перестал разговаривать, и заметно было, что вся эта возня с герцогом ему очень не по вкусу. Видно было, что он чем-то расстроен. Вот немного пого¬ дя, после обеда, он и говорит: — Послушайте-ка, герцог, мне, конечно, вас очень жалко, но только не вы один претерпели такие несчастья. — Да? 303
— Да, не вы один. Не вас одного судьба жестоко низверг¬ ла с высоты. — Увы! — Да, не у вас одного имеется тайна рождения. И старик тоже начинает рыдать, честное слово. — Постойте! Что это вы? — Герцог, можете вы сохранить мою тайну? — говорит старик, а сам все рыдает. — До самой смерти! — Герцог взял старика за руку, пожал ее и говорит: — Расскажите же мне тайну вашей жизни! — Ваша светлость, я покойный дофин! Ну, уж тут мы оба с Джимом вытаращили глаза. А герцог говорит: — Вы... кто вы такой? — Да, мой друг, это истинная правда — вы видите перед собой несчастного, без вести пропавшего дофина Людовика Сем¬ надцатого, сына Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуа¬ нетты. — Вы! В ваши-то годы! Да нет! Вы, верно, покойный Карл Великий, вам самое меньшее лет шестьсот — семьсот. — Все это от несчастий, герцог, все от несчастий! Несча¬ стья породили эти седые волосы и эту преждевременную плешь. Да, джентльмены, вы видите перед собой законного короля Франции, в синей холстине и в нищете, изгнанника, страждуще¬ го и презираемого всеми! И тут он разрыдался, да так, что мы с Джимом прямо не знали, что делать,— до того нам было его жалко. Принялись было утешать его, как раньше утешали герцога, но он сказал, что это ни к чему, одна только смерть положит всему конец и успокоит его, хотя иногда ему все-таки делается как-то легче, если с ним обращаются соответственно его сану: становятся пе¬ ред ним на одно колено, называют «ваше величество», за сто¬ лом подают ему первому и не садятся в его присутствии, пока он не позволит. Ну вот мы с Джимом и начали звать его «величеством», по¬ давали ему то одно, то другое и не садились, пока он сам не велит. Это ему очень помогло — он скоро совсем развеселился и утешился. Зато герцог обиделся и, как видно, был не очень-то дово¬ лен таким оборотом дела; но все-таки король обращался с ним по-дружески и даже рассказал, что его папаша-король был очень хорошего мнения о прадедушке герцога и вообще обо 304
всех герцогах Бриджуотерских и часто приглашал их во дворец; однако герцог долго еще дулся, пока наконец король не ска¬ зал ему: — Похоже, что нам с вами долго придется просидеть на этом плоту, герцог, так что какой вам смысл обижаться? Только хуже будет. Я ведь не виноват, что не родился гер¬ цогом, и вы не виноваты, что не родились королем,— зачем же расстраиваться? Надо всегда пользоваться случаем и устра¬ иваться получше — вот я про что говорю, такое у меня пра¬ вило. Неплохо, что мы с вами сюда попали,— еды тут много, жизнь привольная. Будет вам, герцог, давайте вашу руку и по¬ миримся! Герцог пожал ему руку, и мы с Джимом очень этому обра¬ довались. Вся неловкость сразу пропала, и нам стало гораздо легче, потому что нет ничего хуже, как ссориться на плоту; са¬ мое главное, когда плывешь на плоту,— это чтобы все были до¬ вольны, не ссорились и не злились друг на друга. Я довольно скоро сообразил, что эти бродяги никакие не герцог и не король, а просто-напросто обманщики и мошенни¬ ки самого последнего разбора. Но только я ничего им не ска¬ зал, даже и виду не подал, а помалкивал, и все. Это всего луч¬ ше — так и врагов не наживешь, и в беду не попадешь. Хотят, чтобы мы их звали королями и герцогами, ну и пускай себе, лишь бы между собой не ссорились; даже и Джиму говорить про это не стоило, так что я ему ничего и не сказал. Если я не научился от отца ничему хорошему, зато научил¬ ся ладить с такими, как он: самое разумное — это не мешать им, пускай делают что хотят. ГЛАВА XX Они стали нам задавать разные вопросы — всё допытыва¬ лись, для чего мы так укрыли плот и почему стоим днем, вме¬ сто того чтобы плыть дальше,— может, Джим беглый? Я им сказал: — Господь с вами! Да разве беглый негр побежит на Юг? Они согласились, что не побежит. Мне надо было как- нибудь вывернуться, и я начал рассказывать: — Мои родные жили в округе Пайк, в штате Миссури, там я и родился, только все они умерли, кроме меня, папаши и бра¬ та Айка. Папаша решил все бросить и переехать на житье к дяде Бену; у него маленькая ферма в сорока четырех милях 305
ниже Нового Орлеана. Папаша совсем обеднел, и долгов у него тоже было порядком, так что, когда он окончательно со всеми рассчитался, у него осталось всего-навсего шестнадцать долла¬ ров да наш негр Джим. С такими деньгами никак нельзя было доехать за тысячу четыреста миль, хотя бы и третьим классом. Ну а когда река поднялась, папаше вдруг повезло: он поймал вот этот самый плот, и мы решили добраться на нем до Орлеа¬ на. Только папашино счастье недолго продержалось — ночью пароход наскочил на передний конец плота, и мы все попрыгали в воду и нырнули под колеса; мы-то с Джимом ничего — вы¬ плыли, а пьяный папаша и братец Айк, которому было всего че¬ тыре года,— они оба так и потонули. Ну, следующие дня два у нас было много хлопот, потому что всякие люди подплывали к нам в лодках и хотели забрать у меня Джима, говорили, что он, должно быть, беглый негр. Теперь мы днем все больше сто им, а ночью нас никто не трогает. Герцог сказал: — Предоставьте это мне — я найду какой-нибудь способ, чтобы нам плыть днем, если понадобится. Я все обдумаю и решу, как это устроить. На сегодня пускай все останется так, как есть: мы, разумеется, не собираемся плыть днем мимо города — нам от этого может не поздоровиться. К вечеру нахмурилось: похоже было, что собирается дождь; зарницы то и дело вспыхивали на краю неба и листья затрепе¬ тали — сразу было видно, что идет гроза. Герцог и король от¬ правились с ревизией в шалаш — поглядеть, какие у нас там постели. У меня был соломенный тюфяк — лучше, чем у Джи¬ ма; он спал на маисовом, а в маисовом тюфяке всегда попа¬ даются кочерыжки и больно колют бока, а когда перевертыва¬ ешься, то маисовая солома шуршит, словно катаешься по куче сухих листьев, и шум такой, что поневоле просыпаешься. Так вот, герцог решил, что он возьмет себе мой тюфяк, но король ему не позволил. Он заметил: — Мне кажется, вы бы сами должны были понять, что мой сан выше и потому мне не подобает спать на маисовом тюфя¬ ке. Ваша светлость возьмет себе маисовый тюфяк. Мы с Джимом опять было испугались, думали — вдруг они снова поссорятся, и очень обрадовались, когда герцог сказал: — Моя судьба быть втоптанным в грязь железной пятой деспотизма. Несчастья сокрушили мой некогда гордый дух: я уступаю и покоряюсь — таков мой жребий. Я один на всем све¬ те обречен страдать; что ж, я и это перенесу. 306
Мы двинулись в путь, как только совсем стемнело. Король велел нам держаться поближе к середине реки и не зажигать фонаря, пока мы не проплывем мимо города. Скоро мы завиде¬ ли маленькую кучку огней — это и был город — и в темноте бла¬ гополучно проскользнули мимо него. Проплыв еще три четвер¬ ти мили, мы вывесили наш сигнальный фонарь, а часам к деся¬ ти поднялся ветер, полил дождь, загремел гром, и молния за¬ сверкала вовсю; а король велел нам обоим стоять на вахте, пока гроза не пройдет. Потом они с герцогом забрались в шалаш и улеглись спать. Я должен был сторожить после полуночи, толь¬ ко я все равно не лег бы, даже если бы у меня была постель, по¬ тому что не каждый день приходится видеть такую грозу. Господи, как бушевал ветер! И каждую секунду или две вспыхивала такая молния, что становились видны белые гре¬ бешки волн на полмили кругом, и острова — словно пыльные сквозь сетку дождя, и деревья, которые гнулись от ветра; а по¬ том как трахнет — бум! бум! бах! тра-та-та-та-та! — гром уда¬ рит, раскатится и затихнет, а потом — р-раз! — опять вспыхнет молния, и опять удар грома. Меня несколько раз чуть не смыло волной с плота, но я разделся догола, и теперь мне все было ни¬ почем. Насчет коряг нам беспокоиться тоже не приходилось: молния то и дело сверкала и освещала все кругом, так что коря¬ ги нам довольно хорошо были видны, и мы всегда успевали по¬ вернуть плот в ту или другую сторону и обойти их. У меня, видите ли, была ночная вахта, но только к этому времени мне здорово захотелось спать, и Джим сказал, что по¬ сторожит за меня первую половину ночи; на этот счет он всегда был молодец, говорить нечего. Я заполз в шалаш, но герцог с королем так развалились и раскинули ноги, что мне некуда было деваться; я лег перед шалашом,— на дождь я не обращал ника¬ кого внимания, потому что было тепло и волны теперь были уже не такие высокие. Часов около двух, однако, опять подня¬ лось волнение, и Джим хотел было меня разбудить, а потом передумал: ему показалось, что волны стали ниже и беды от них не будет; но он ошибся, потому что вдруг нахлынула высо¬ ченная волна и смыла меня за борт. Джим чуть не помер со смеху. Уж очень он был смешливый, другого такого негра я в жизни не видывал. Я стал на вахту, а Джим улегся и захрапел; скоро гроза совсем прошла, и как только в домиках на берегу зажегся пер¬ вый огонек, я разбудил Джима, и мы с ним ввели плот в укром¬ ное место на дневную стоянку. 307
После завтрака король достал старую, замызганную колоду карт, и они с герцогом уселись играть в покер по пяти центов за партию. А когда им надоело играть, они принялись «состав¬ лять план кампании», как это у них называлось. Герцог порыл¬ ся в своем саквояже, вытащил целую кипу маленьких печат¬ ных афиш и стал читать нам вслух. В одной афише говори¬ лось, что «знаменитый доктор Арман де Монтальбан из Пари¬ жа прочтет лекцию «О науке френологии» — там-то и там-то, такого-то числа, такого-то месяца, вход десять центов,— и будет «составлять определения характера за двадцать пять центов с человека». Герцог сказал, что он и есть этот самый доктор, В другой афише он именовался «всемирно известным трагиком, исполнителем шекспировских пьес, Гарриком Младшим из лон¬ донского театра Друри-лэйн. В остальных афишах он под дру¬ гими фамилиями тоже проделывал разные удивительные вещи: например, отыскивал воду и золото с помощью орехового пру¬ та, снимал заклятия и так далее. В конце концов он сказал: — А все-таки трагическая муза мне всего милей. Вам не приходилось выступать на сцене, ваше величество? — Нет,— говорит король. — Ну, так придется, ваше бывшее величество, и не даль¬ ше как через три дня,— говорит герцог.— В первом же подхо¬ дящем городе мы снимем зал и представим поединок из «Ри¬ чарда Третьего» и сцену на балконе из «Ромео и Джульетты». Как вам это нравится? — Я, конечно, стою за всякое прибыльное дело, но только, знаете ли, я ведь ничего не смыслю в актерской игре, да и ви¬ деть актеров мне почти не приходилось. Когда мой папа при¬ глашал их во дворец, я был еще совсем мальчишкой. А вы ду¬ маете, вам удастся меня научить? — Еще бы! Это легче легкого. — Ну, тогда ладно. У меня давно уже руки чешутся — хо¬ чется попробовать что-нибудь новенькое. Давайте сейчас же и начнем. Тут герцог рассказал ему все, что полагается: кто такой был Ромео и кто такая Джульетта, и прибавил, что сам он при¬ вык играть Ромео, так что королю придется быть Джульет¬ той. — Так ведь если Джульетта совсем молоденькая, не пока¬ жется ли все-таки странно, что у нее такая лысина и седые баки? — Ну что вы! Не беспокойтесь — этим деревенским олухам и в голову не придет усомниться. А потом, вы же будете в ко¬ 308
стюме, это совсем другое дело: Джульетта на балконе, вышла перед сном полюбоваться на луну, она в ночной рубашке и чеп¬ чике с оборками. А вот костюмы для этих ролей. Он вытащил два-три костюма ил занавесочного ситца и ска¬ зал, что это средневековые доспехи для Ричарда Третьего и его противника, и еще длинную ночную рубашку из белого колен¬ кора и чепец с оборками. Король успокоился. Тогда герцог до¬ стал свою книжку и начал читать роли самым внушительным и торжественным голосом; расхаживая по плоту, он показывал, как это надо играть; потом отдал королю книжку и велел ему выучить роль наизусть. Милями тремя ниже излучины стоял какой-то маленький городишко, и после обеда герцог сказал, что он придумал одну штуку и теперь мы можем плыть и днем, нисколько не опасаясь за Джима; надо только съездить в город и все подготовить. Ко¬ роль решил тоже поехать и посмотреть, не подвернется ли что- нибудь подходящее. У нас вышел весь кофе, поэтому Джим ска¬ зал, чтоб и я поехал с ними и купил. Когда мы добрались до города, там все словно вымерло. На улицах было пусто и совсем тихо, будто в воскресенье. Мы ра¬ зыскали где-то на задворках больного негра, который грелся на солнышке, и узнали от него, что весь город, кроме больных да старых и малых, отправился за две мили в лес, на молитвенное собрание. Король спросил, как туда пройти, и сказал, что поста¬ рается выколотить из этого молитвенного собрания все что мож¬ но, и мне тоже позволил пойти с ним. Герцог сказал, что ему нужно в типографию. Мы ее скоро нашли в маленьком помещении над плотничьей мастерской; все плотники и наборщики ушли на молитвенное собрание и даже двери не заперли. Помещение было грязное, заваленное всяким хламом, на стенах везде были чернильные пятна и объявления насчет бег¬ лых негров и продажных лошадей. Герцог снял пиджак и ска¬ зал, что больше ему ничего не нужно. Тогда мы с королем от¬ правились на молитвенное собрание. Мы попали туда часа через полтора, мокрые хоть выжми, потому что день был ужасно жаркий. Там собралось не меньше тысячи человек со всей округи, многие приехали миль за два¬ дцать. В лесу было полным-полно лошадей, запряженных в повоз¬ ки и привязанных где придется; они жевали овес из кормушек и били копытами, отгоняя мух. Под навесами, сооруженными из кольев и покрытыми зелеными ветвями, продавались имбир¬ 309
ные пряники, лимонад, целые горы арбузов, молодой кукурузы и прочей зелени. Проповеди слушали под такими же навесами, только они были побольше и битком набиты народом. Скамейки там были сколочены из горбылей, с нижней, круглой, стороны в них про¬ вертели дыры и вбили туда палки вместо ножек. Спинок у ска¬ мей не было. Для проповедников под каждым навесом устроили высокий помост. Женщины были в соломенных шляпках, некоторые — в по¬ лушерстяных платьях, другие — в бумажных, а кто помоложе — в ситцевых. Кое-кто из молодых людей пришел босиком, а ре¬ бятишки бегали в одних холщовых рубашках. Старухи вязали, молодежь потихоньку перемигивалась. Под первым навесом, к которому мы подошли, проповедник читал молитву. Прочтет две строчки, и все подхватят их хором, и выходило очень торжественно — столько было народу и все пели с таким воодушевлением; потом проповедник про¬ чтет следующие две строчки, а хор их повторит, и так далее. Мо¬ лящиеся воодушевлялись все больше и больше и пели все гром¬ че и громче, и под конец некоторые застонали, а другие завопи¬ ли. Тут проповедник начал проповедовать, и тоже не как-ни¬ будь, а с увлечением: сначала перегнулся на одну сторону по¬ моста, потом на другую, потом наклонился вперед, двигая рука¬ ми и всем туловищем и выкрикивая каждое слово во все горло, Время от времени он поднимал кверху раскрытую Библию и по¬ вертывал ее то в одну сторону, то в другую, выкрикивая: «Вот медный змий в пустыне! Воззрите на него и исцелитесь!» И все откликались: «Слава тебе, боже! А-а-минь!» Потом он стал проповедовать дальше, а слушатели кто ры¬ дал, кто плакал, кто восклицал «аминь». — Придите на скамью, кающиеся! Придите, омраченные грехом! (Аминь!) Придите, больные и страждущие! (Аминь!) Придите, хромые, слепые и увечные! (Аминь!) Придите, нуж¬ дающиеся и обремененные, погрязшие в стыде! (А-аминь!) При¬ дите, все усталые, измученные и обиженные! Придите, падшие духом! Придите, сокрушенные сердцем! Придите в рубище, не омытые от греха! Хлынули воды очищения! Врата райские открылись перед вами! Войдите в них и успокойтесь! (А-аминь! Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе!) И так далее. Из-за криков и рыданий уже нельзя было разобрать, что говорит проповедник. То там, то здесь люди поднимались со своих мест и изо всех сил старались пробиться к скамье каю¬ 310
щихся, заливаясь слезами; а когда все кающиеся собрались к передним скамейкам, они начали петь, выкликать и бросаться плашмя на солому, как полоумные. Не успел я опомниться, как король тоже присоединился к кающимся и кричал громче всех, а потом полез на помост. Проповедник попросил его поговорить с народом, и король изъ¬ явил согласие. Он рассказал, что был пиратом, тридцать лет был пиратом и плавал в Индийском океане, но этой весной боль¬ шую часть его шайки перебили в стычке, вот он и приехал на родину набрать новых людей, да, слава богу, его обокрали вче¬ ра ночью и высадили с парохода без единого цента в кармане, и он очень этому рад; лучше этого с ним ничего не могло слу¬ читься, потому что он стал теперь новым человеком и счастлив первый раз в жизни. Как он ни беден, он постарается опять до¬ браться до Индийского океана и всю свою жизнь положит на то, чтобы обращать пиратов на путь истины; ему это легче, чем кому-либо другому, потому что все пиратские шайки на Индий¬ ском океане он знает наперечет; и хотя без денег он доберется туда не скоро, все же он туда попадет непременно и каждый раз, обратив пирата, будет говорить: «Не благодарите меня, я этого не заслужил, все это сделали добрые жители Поквилла, братья и благодетели рода человеческого, и их добрый пропо¬ ведник, верный друг всякого пирата». И тут он залился слезами, а вместе с ним заплакали и все прочие. Потом кто-то крикнул: — Устроим для него сбор, устроим сбор! Человек десять сорвались было с места, но кто-то сказал: — Пускай он сам обойдет всех со шляпой! Все согласились на это, и проповедник тоже. И вот король пошел в обход со шляпой, утирая слезы, а по дороге благословлял всех, благодарил и расхваливал за то, что они так добры к бедным пиратам в далеких морях; и самые хо¬ рошенькие девушки то и дело вставали с места и со слезами на глазах просили позволения поцеловать его — просто так, на па¬ мять, а он всегда соглашался и некоторых обнимал и целовал раз пять-шесть подряд; все его приглашали погостить у них в городе еще недельку, звали его пожить к себе в дом и говорили, что сочтут это за честь, но он отвечал, что ничем не может быть полезен, раз сегодня кончается молитвенное собрание, а кроме того, ему не терпится поскорей добраться до Индийского океана и там обращать пиратов на путь истины. Когда мы вернулись на плот и король стал подсчитывать выручку, оказалось, что он собрал восемьдесят семь долларов 311
семьдесят пять центов. Да еще по дороге прихватил большую бутыль виски в три галлона, которую нашел в лесу под по¬ возкой. Король сказал, что ежели все это сложить вместе, то за один день он еще никогда столько не добывал проповедью. Он сказал, что тут и разговаривать нечего: язычники просто нику¬ да не годятся по сравнению с пиратами, когда нужно обрабо¬ тать молитвенное собрание. Пока не явился король, герцогу тоже казалось, что он зара¬ ботал недурно, но после того он переменил мнение. Он набрал и отпечатал в типографии два маленьких объявления для фер¬ меров — о продаже лошадей — и принял деньги: четыре долла¬ ра. Кроме того, он принял еще на десять долларов объявлений для газеты и сказал, что напечатает их за четыре доллара, если ему уплатят вперед, и они согласились. Подписаться на газету стоило два доллара в год, а он взял с трех подписчиков по пол¬ доллара, с тем что они ему заплатят вперед; подписчики хоте¬ ли заплатить, как всегда, дровами и луком, но герцог сказал, что только что купил типографию и снизил расценки сколько мог, а теперь собирается вести дело за наличный расчет. Он набрал еще стихи, которые сочинил сам из своей головы,— три куплета, очень грустные и трогательные, а начинались они так: «Разбей, холодный свет, мое больное сердце!» — набрал, оставил им набор, готовый для печати, и ничего за это не взял. Так вот, за все это он получил девять с половиной долларов и сказал, что ради этих денег ему пришлось на совесть попотеть целый день. Потом он показал нам другое маленькое объявление, за ко¬ торое он тоже ничего не взял, потому что напечатал его для нас. На картинке был нарисован беглый негр с узлом на палке че¬ рез плечо, а внизу было напечатано: «200 долларов награды». Дальше рассказывалось про Джима, и все его приметы были описаны точка в точку. Там говорилось, что он убежал прошлой зимой с плантации Сент-Жак, в сорока милях от Нового Орлеа¬ на, и надо полагать, что бежал на Север, а кто его поймает и до¬ ставит обратно, тот получит награду, и расходы ему будут опла¬ чены. — Ну вот,— сказал герцог,— теперь, если понадобится, мы можем плыть и днем. Как только мы завидим, что кто-ни¬ будь к нам подъезжает, сейчас же свяжем Джима по рукам и по ногам веревкой, положим его в шалаш, покажем вот это объ¬ явление и будем говорить, что мы его поймали выше по реке, а 312
на пароход денег у нас нет, вот мы и взяли этот плот взаймы, по знакомству, и теперь едем получать награду. Кандалы и цепи были бы на Джиме еще лучше, только это нам не к лицу при нашей бедности, вроде как золото и серебро. А веревки — это как раз то, что требуется: надо выдерживать стиль, как говорит¬ ся у нас на сцене. Все мы нашли, что герцог очень ловко придумал: теперь нам без всякой помехи можно будет ехать и днем. За эту ночь мы успеем проехать достаточно, чтобы убраться подальше от шума, который поднимется в этом городке после работы герцога в типографии; а потом нам можно будет и не прятаться, если захотим. Мы притаились и сидели на одном месте часов до десяти вечера, а потом потихоньку отчалили и выплыли на середину реки, подальше от города, и не вывешивали фонаря, пока город совсем не скрылся из виду. Когда Джим стал будить меня в четыре часа утра на вахту, он спросил: — Гек, как ты думаешь, попадутся нам еще короли по дороге? — Нет... Думаю, что вряд ли. — Ну, тогда еще ничего,— говорит он.— Один или два туда- сюда, этого нам за глаза хватит. Наш всегда пьян как стелька, да и герцог тоже хорош. Оказывается, Джим просил герцога сказать что-нибудь по- французски — так только, чтобы послушать, на что это похо¬ же, но тот сказал, что так давно живет в Америке и столько пе¬ ренес несчастий, что совсем позабыл французский язык. ГЛАВА XXI Солнце уже взошло, но мы плыли все дальше и не останав¬ ливались на привал. Скоро встали и король с герцогом, кислые и хмурые с по¬ хмелья, но после того как они окунулись в воду и выкупались, им стало много легче. После завтрака король уселся на краю плота, разулся, за¬ катал штаны до колен, опустил ноги в воду прохлаждения ради и, закурив трубочку, стал учить наизусть «Ромео и Джульетту». После того как он вытвердил свою роль, они с герцогом стали репетировать вместе. Герцог учил короля и заставлял его по¬ вторять каждую реплику, вздыхать, прикладывать руку к серд¬ 313
цу и в конце концов сказал, что получается недурно. «Только, говорит, напрасно вы ревете, как бык: «Ромео!» — вот этак; вы должны говорить нежно и томно, вот так: «Ро-о-мео!» Ведь Джульетта кроткая, милая девушка, совсем еще ребенок, она не может реветь, как осел». А потом они вытащили два длинных меча, которые герцог выстрогал из дубовых досок, и начали репетировать поединок; герцог сказал, что он будет Ричард III. И, право, стоило посмот¬ реть, как они топали по плоту ногами и наскакивали друг на друга. Довольно скоро король оступился и упал в воду; после этого они сделали передышку и стали друг другу рассказывать, ка¬ кие у них бывали в прежнее время приключения на этой са¬ мой реке. После обеда герцог сказал: — Ну, Капет, представление, знаете ли, у нас должно по¬ лучиться первоклассное, поэтому надо, я думаю, что-нибудь к нему добавить. Во всяком случае, надо приготовить что-нибудь на «бис». — А что это значит — на «бис»? Герцог объяснил ему, а потом говорит: — Я исполню на «бис» шотландскую или матросскую пляс¬ ку, а вы... постойте, надо подумать... Ага, вот оно!.. Вы можете прочитать монолог Гамлета. — Чего это — Гамлета? — Монолог Гамлета! Ну как же — самое прославленное место из Шекспира! Высокая, высокая вещь! Всегда захватыва¬ ет зрителей. В книжке у меня его нет — у меня всего один том,— но, пожалуй, я могу восстановить его по памяти. Похожу немножко по плоту, посмотрю, нельзя ли вызвать эти строки из глубин воспоминания... И он принялся расхаживать по плоту взад и вперед, страш¬ но хмурясь, и то поднимал брови кверху, то прижимал руку ко лбу, отшатываясь назад со стоном, то вздыхал, то ронял слезу. Смотреть на него было просто занятно. В конце концов он все вспомнил и позвал нас слушать. Стал в самую величественную позу, одну ногу выдвинул вперед, руки поднял кверху, а голову откинул назад, глядя в небо, и по¬ шел валять: он и зубами скрипел, и завывал, и бил себя в грудь, и декламировал — одним словом, все другие актеры, каких я только видел, и в подметки ему не годились. Вот этот монолог. Мне ничего не стоило его запомнить — столько времени герцог натаскивал короля: 314
Быть или не быть? Вот в чем загвоздка! Терпеть ли бедствия столь долгой жизни, Пока Бирнамский лес дойдет на Дунсинан, Иль против моря зол вооружиться? Макбет зарезал сон, невинный сон, Вот отчего беда так долговечна! И мы скорей снесем земное горе, Чем убежим к безвестности за гробом. Дункана ты разбудишь! Что ж, пускай: Кто б стал терпеть обиды, злобу света, Тиранов гордость, сильных оскорбленья, В одеждах траурных, как подобает, Когда в ночи разверзнутся могилы, Страна безвестная, откуда нет пришельцев, И гаснет цвет решимости природной, Бледнея перед гнетом размышленья. И тучи, что над кровлями нависли, Уходят, словно кошка в поговорке. Удел живых... Такой исход достоин Желаний жарких. Умереть — уснуть. О милая Офелия! О нимфа! Сомкни ты челюсти, тяжелые, как мрамор, И в монастырь ступай! Ну, старику эта штука понравилась, он очень скоро вы¬ учил ее наизусть и читал так, что лучше и не надо. Он слов¬ но нарочно для этого родился, а когда набил себе руку и разо¬ шелся вовсю, то можно было залюбоваться, как у него это полу¬ чается: когда он декламировал, он рвал и метал, просто из кожи лез. При первом же удобном случае герцог напечатал теат¬ ральные афиши, и после того у нас на плоту дня два или три была сущая неразбериха — все время только и знали, что сра¬ жались на мечах да репетировали, как это называлось у герцога. Однажды утром, когда мы были уже в самой глубине шта¬ та Арканзас, впереди, в излучине реки, вдруг показался какой- то захудалый городишко. Не доезжая до него трех четвертей мили, мы спрятали плот в устье какой-то речки, так густо оброс¬ шей кипарисами, что она походила больше на туннель. Все мы, кроме Джима, сели в лодку и отправились в город — поглядеть, нельзя ли тут дать представление. Нам здорово повезло: нынче днем в городе должен был вы¬ ступить цирк и из деревень уже начал съезжаться народ — и верхом, и на дребезжащих повозках. Цирк должен был уехать к вечеру, так что наше представление пришлось кстати и могло иметь успех. Герцог снял залу суда, и мы пошли расклеивать афиши. Вот что на них было напечатано: 315
Мы пошли шататься по городу. Почти все лавки и дома здесь были старые, рассохшиеся и испокон веку некрашеные; все это едва держалось от ветхости. Дома стояли точно на хо¬ дулях, фута на три, на четыре от земли, чтобы река не зато¬ пила, когда разольется. При домах были и садики, только в них ничего не росло, кроме дурмана и подсолнуха, да на кучах золы валялись рваные сапоги и башмаки, битые бутылки, тря¬ пье и помятые ржавые жестянки. Заборы, сколоченные из раз¬ нокалиберных досок, набитых как попало одна на другую, по¬ кривились в разные стороны, и калитки в них держались всего на одной петле — да и та была кожаная. Кое-где они были даже выбелены — видно, в давние времена, может, еще при Колумбе, как сказал герцог. Обыкновенно в садиках рылись свиньи, а хозяева их оттуда выгоняли. Все городские лавки выстроились вдоль одной улицы. Над ними были устроены полотняные навесы на столбиках, и при¬ езжие из деревни покупатели привязывали к этим столбикам своих лошадей. Под навесами, на пустых ящиках из-под това¬ ра, целыми днями сидели здешние лодыри, строгали палочки карманными ножами фирмы Барлоу, а еще жевали табак, зе¬ вали и потягивались,— сказать по правде, все это был препу¬ стой народ. Все они ходили в желтых соломенных шляпах, чуть не с зонтик величиной, зато без сюртуков и жилетов, звали друг друга попросту: Билл, Бак, Хэнк, Джо и Энди, говорили лениво и врастяжку и не могли обойтись без ругани. Почти что каж¬ дый столбик подпирал какой-нибудь лодырь, засунув руки в карманы штанов; вынимал он их оттуда только для того, чтобы почесаться или одолжить кому-нибудь жвачку табаку. Все вре¬ мя только и слышно было: — Одолжи мне табачку, Хэнк! — Не могу, у самого только на одну жвачку осталось. По¬ проси у Билла. Может, Билл ему и даст, а может, соврет и скажет, что у него нет. Бывают такие лодыри, что за душою у них нет ни цен¬ та, даже табаку ни крошки. Эти только и пробавляются зай¬ мами, иначе им и табаку никогда не видать. Лодырь обыкно¬ венно говорит приятелю: — Ты бы мне одолжил табачку, Джек, а то я только что отдал Бену Томпсону последнюю порцию. И ведь всегда врет; разве только чужак попался бы на эту удочку, но Джек здешний и потому отвечает: — Ты ему дал табаку? Неужто? Кошкина бабушка ему дала, а не ты. Отдай то, что брал у меня, Лейф Бакнер, тогда, 317
так уж и быть, я тебе одолжу тонны две и расписки с тебя не возьму. — Да ведь я тебе один раз отдал долг! — Да, отдал — жвачек шесть. Занимал-то ты хороший та¬ бак, покупной, а отдал самосад. Покупной табак —это прессованный плиточный табак, но эти парни жуют больше простой листовой, скрученный в жгу¬ ты. Когда они занимают табак, то не отрезают, как полагается, ножом, а берут всю пачку в зубы и грызут и в то же время рвут ее руками до тех пор, пока пачка не перервется пополам; тогда владелец пачки, глядя с тоской на возвращенный ему остаток, говорит иронически: — Вот что: дай-ка ты мне жвачку, а себе возьми пачку. Все улицы и переулки в городе — сплошная грязь; ничего другого там не было и нет, кроме грязи, черной, как деготь, ме¬ стами глубиной не меньше фута, а уж два-три дюйма наверня¬ ка будет везде. Повсюду в ней валяются и хрюкают свиньи. Глядишь, какая-нибудь свинья, вся в грязи, бредет лениво по улице вместе со своими поросятами и плюхается как раз по¬ среди дороги, так что людям надо обходить ее кругом, и лежит, растянувшись во всю длину, зажмурив глаза и пошевеливая ушами, а поросята сосут ее, и вид у нее такой довольный, буд¬ то ей за это жалованье платят. А лодырь уж тут как тут и орет во все горло: — Эй, пес! Возьми ее, возьми! Свинья улепетывает с оглушительным визгом, а две-три со¬ баки треплют ее за уши, и сзади ее догоняют еще дюжины три- четыре; тут все лодыри вскакивают с места и смотрят вслед, пока собаки не скроются из виду; им смешно, и вообще они очень довольны, что вышел такой шум. Потом они опять усажи¬ ваются и сидят до тех пор, пока собаки не начнут драться. Ни¬ чем нельзя их так расшевелить и порадовать, как собачьей дра¬ кой, разве только если смазать бездомную собачонку скипида¬ ром и поджечь ее или навязать ей на хвост жестянку, чтоб она бегала, пока не околеет. На берегу реки некоторые домишки едва лепились над об¬ рывом, все кривые, кособокие — того и гляди, рухнут в воду. Хозяева из них давно выехали. Под другими берег обвалился, и угол дома повис в воздухе. Люди еще жили в этих домах, но это было довольно опасно: иногда вдруг разом сползала полоса земли с дом шириной. Случалось, что начинала оседать полоса берега в целую четверть мили шириной, оседала да оседала по¬ немножку, пока наконец, как-нибудь летом, вся не сваливалась 318
в реку. Таким городам, как вот этот, приходится все время пя¬ титься назад да назад, потому что река их все время подта¬ чивает. Чем ближе к полудню, тем все больше и больше станови¬ лось на улицах подвод и лошадей. Семейные люди привозили с собой обед из деревни и съедали его тут же, на подводе. Вис¬ ки тоже выпито было порядком, и я видел три драки. Вдруг кто- то закричал: — Вот идет старик Богс! Он всегда приезжает из деревни раз в месяц, чтобы нализаться как следует. Вот он, ребята! Все лодыри обрадовались; я подумал, что они, должно быть, привыкли потешаться над этим Богсом. Один из них заметил: — Интересно, кого он нынче собирается исколотить и сте¬ реть в порошок? Если б он расколотил всех тех, кого собирался расколотить за последние двадцать лет, то-то прославился бы! Другой сказал: — Хорошо бы, старик Богс мне пригрозил, тогда бы я уж знал, что проживу еще лет тысячу. Тут этот самый Богс промчался мимо нас верхом на ло¬ шади, с криком и воплями, как индеец: — Прочь с дороги! Я на военной тропе, скоро гроба подо¬ рожают! Он был здорово выпивши и едва держался в седле; на вид ему было за пятьдесят, и лицо у него было очень красное. Все над ним смеялись, кричали ему что-то и дразнили его, а он от¬ ругивался, говорил, что дойдет и до них очередь, тогда он ими займется, а сейчас ему некогда. Он приехал в город для того, чтобы убить полковника Шерборна, и девиз у него такой: «Сперва дело, а пустяки потом». Увидев меня, он подъехал поближе и спросил: — Ты откуда, мальчик? К смерти приготовился или нет? Потом двинулся дальше. Я было испугался, но какой-то человек сказал: — Это он просто так; когда напьется, он всегда такой. Первый дурак во всем Арканзасе, а вовсе не злой,— мухи не обидит ни пьяный, ни трезвый. Боге подъехал к самой большой из городских лавок, нагнул¬ ся, заглядывая под навес, и крикнул: — Выходи сюда, Шерборн! Выходи, давай встретимся ли¬ цом к лицу, обманщик! Ты мне нужен, собака, и так я не уеду, вот что! И пошел и пошел: ругал Шерборна на чем свет стоит, го¬ ворил все, что только на ум взбредет, а вся улица слушала и 319
смеялась и подзадоривала его. Из лавки вышел человек лет этак пятидесяти пяти, с гордой осанкой, и одет он был хорошо, лучше всех в городе; толпа расступилась перед ним и дала ему пройти. Он сказал Богсу очень спокойно, с расстановкой: — Мне это надоело, но я еще потерплю до часу дня. До часу дня — заметьте, но не дольше. Если вы обругаете меня хотя бы один раз после этого, я вас отыщу где угодно. Потом он повернулся и ушел в лавку. Толпа, видно, сразу протрезвилась: никто не шелохнулся, и смеху больше не было. Богс проехался по улице, все так же ругая Шерборна, но до¬ вольно скоро повернул обратно; остановился перед лавкой, а сам все ругается. Вокруг него собрался народ, хотели его унять, но он никак не унимался; ему сказали, что уже без четверти час и лучше ему ехать домой, да поживее. Но толку из этого не вышло. Он все так же ругался, бросил свою шляпу в грязь и проехался по ней, а потом опять поскакал по улице во весь опор, так что развевалась его седая грива. Все, кто только мог, старались сманить его с лошади, чтобы посадить под замок для вытрезвления, но ничего не вышло — он все скакал по улице и ругал Шерборна. Наконец кто-то сказал: — Сходите за его дочерью! Скорей приведите его дочь! Иной раз он ее слушается. Если кто-нибудь может его угово¬ рить, так это только она. Кто-то пустился бегом. Я прошел немного дальше по ули¬ це и остановился. Минут через пять или десять Богс является опять, только уже не на лошади. Он шел по улице шатаясь, с непокрытой головой, а двое приятелей держали его за руки и подталкивали. Он присмирел, и вид у него был встревоженный; он не то чтоб упирался — наоборот, словно сам себя подталки¬ вал. Вдруг кто-то крикнул: «Богс!» Я обернулся поглядеть, кто это крикнул, а это был тот са¬ мый полковник Шерборн. Он стоял неподвижно посреди улицы, и в руках у него был двуствольный пистолет со взведенными курками,— он не целился, а просто так держал его дулом квер¬ ху. В ту же минуту я увидел, что к нам бежит молоденькая девушка, а за ней двое мужчин. Богс и его приятели оберну¬ лись посмотреть, кто это его зовет, и как только увидели писто¬ лет, оба приятеля отскочили в сторону, а пистолет медленно опустился, так что оба ствола со взведенными курками гляде¬ ли в цель. Богс вскинул руку кверху и крикнул: — О господи! Не стреляйте! Бах! — раздался первый выстрел, и Богс зашатался, хва¬ тая руками воздух. Бах! — второй выстрел, и он, раскинув руки, 320
«Приключения Гекльберри Финна».
повалился на землю, тяжело и неуклюже. Молодая девушка вскрикнула, бросилась к отцу и упала на его тело, рыдая и крича: — Он убил его, убил! Толпа сомкнулась вокруг них; люди толкали и теснили друг друга, вытягивали шею и старались получше все рассмот¬ реть, а стоявшие внутри круга отталкивали и кричали: — Назад! Назад! Посторонитесь, ему нечем дышать! Полковник Шерборн бросил пистолет на землю, повернул¬ ся и пошел прочь. Богса понесли в аптеку поблизости; толпа все так же тес¬ нилась вокруг, весь город шел за ним, и я протиснулся вперед и занял хорошее местечко под окном, откуда мне было видно Богса. Его положили на пол, подсунули ему под голову толстую Библию, а другую раскрыли и положили ему на грудь; только сначала расстегнули ему рубашку, так что я видел, куда попа¬ ла одна пуля. Он вздохнул раз десять, и Библия у него на гру¬ ди поднималась, когда он вдыхал воздух, и опять опускалась, когда выдыхал, а потом он затих — умер. Тогда оторвали от него дочь — она все рыдала и плакала — и увели ее. Она была лет шестнадцати, такая тихая и кроткая, только очень бледная от страха. Ну, скоро здесь собрался весь город, толкаясь, теснясь и силясь пробраться поближе к окну и взглянуть на тело убито¬ го, но те, кто раньше занял место, не уступали, хотя люди за их спиной твердили все время: — Слушайте, ведь вы же посмотрели, и будет с вас. Это несправедливо! Право, нехорошо, что вы там стоите все время и не даете другим взглянуть! Другим тоже хочется не меньше вашего! Они начали переругиваться, а я решил улизнуть; думаю, как бы чего не вышло. На улицах было полно народу, и все, видно, очень встревожились. Все, кто видел, как стрелял пол¬ ковник, рассказывали, как было дело; вокруг каждого такого рассказчика собралась целая толпа, и все они стояли, вытяги¬ вая шеи и прислушиваясь. Один долговязый, худой человек с длинными волосами и в белом плюшевом цилиндре, сдвинутом на затылок, отметил на земле палкой с загнутой ручкой то мес¬ то, где стоял Богс, и то, где стоял полковник, а люди толпой ходили за ним от одного места к другому и следили за всем, что он делает, и кивали головой в знак того, что всё понимают, и даже нагибались, уперев руки в бока, и глядели, как он отме¬ чает эти места палкой. Потом он выпрямился и стал неподвиж¬ 11 Марк Твен 321
но на том месте, где стоял Шерборн, нахмурился, надвинул шапку на глаза и крикнул: «Богс!», а потом прицелился пал¬ кой: бах! —и пошатнулся, и опять бах! —и упал на спину. Те, которые все видели, говорили, что он изобразил точка в точку, как было, говорили, что именно так все и произошло. Человек десять вытащили свои бутылки с виски и принялись его уго¬ щать. Ну, тут кто-то крикнул, что Шерборна надо бы линчевать. Через какую-нибудь минуту все повторяли то же, и толпа по¬ валила дальше с ревом и криком, обрывая по дороге веревки для белья, чтобы повесить на них полковника. ГЛАВА XXII Они повалили к дому Шерборна, вопя и беснуясь, как ин¬ дейцы, и сбили бы с ног и растоптали в лепешку всякого, кто попался бы на дороге. Мальчишки с визгом мчались впереди, ища случая свернуть в сторону; изо всех окон высовывались женские головы; на всех деревьях сидели негритята; из-за забо¬ ров выглядывали кавалеры и девицы, а как только толпа подхо¬ дила поближе, они очертя голову бросались кто куда. Многие женщины и девушки дрожали и плакали, перепугавшись чуть не до смерти. Толпа сбилась в кучу перед забором Шерборна, и шум стоял такой, что самого себя нельзя было расслышать. Дворик был небольшой, футов в двадцать. Кто-то крикнул: — Ломайте забор! Ломайте забор! Послышались скрип, треск и грохот, ограда рухнула, и пе¬ редние ряды валом повалили во двор. Тут Шерборн с двустволкой в руках вышел на крышу ма¬ ленькой веранды и стал, не говоря ни слова, такой спокойный, решительный. Шум утих, и толпа отхлынула обратно. Шерборн все еще не говорил ни слова — просто стоял и смотрел вниз. Тишина была очень неприятная, какая-то жут¬ кая. Шерборн обвел толпу взглядом, и, на ком бы этот взгляд ни остановился, все трусливо отводили глаза, ни один не мог его выдержать, сколько ни старался. Тогда Шерборн засмеялся, только не весело, а так, что слышать этот смех было нехорошо, все равно что есть хлеб с песком. Потом он сказал с расстановкой и презрительно: — Подумать только, что вы можете кого-то линчевать! Это же курам на смех. С чего это вы вообразили, будто у вас 322
хватит духу линчевать мужчину? Уж не оттого ли, что у вас хватает храбрости вывалять в пуху какую-нибудь несчастную заезжую побродяжку, вы вообразили, будто можете напасть на мужчину? Да настоящий мужчина не побоится и десяти тысяч таких, как вы,— пока на дворе светло и вы не прячетесь у него за спиной. Неужели я вас не знаю? Знаю как свои пять пальцев. Я ро¬ дился и вырос на Юге, жил на Севере, так что среднего челове¬ ка я знаю наизусть. Средний человек всегда трус. На Севере он позволяет всякому помыкать собой, а потом идет домой и мо¬ лится богу, чтобы тот послал ему терпения. На Юге один че¬ ловек, без всякой помощи, среди бела дня остановил дилижанс, полный пассажиров, и ограбил его. Ваши газеты так часто на¬ зывали вас храбрецами, что вы считаете себя храбрей всех,— а ведь вы такие же трусы, ничуть не лучше. Почему ваши судьи не вешают убийц? Потому что боятся, как бы приятели осуж¬ денного не пустили им пулю в спину,— да так оно и бывает. Вот почему они всегда оправдывают убийцу; и тогда настоя¬ щий мужчина выходит ночью при поддержке сотни замаскиро¬ ванных трусов и линчует негодяя. Ваша ошибка в том, что вы не захватили с собой настоящего человека,— это одна ошибка, а другая та, что вы пришли днем и без масок. Вы привели с собой получеловека — вон он, Бак Гаркнес, и если б он вас не подзадоривал, то вы бы пошумели и разошлись. Вам не хотелось идти. Средний человек не любит хлопот и опасности. Это вы не любите хлопот и опасности. Но если ка¬ кой-нибудь получеловек вроде Бака Гаркнеса крикнет: «Лин¬ чевать его! Линчевать его!» — тогда вы боитесь отступить, бои¬ тесь, что вас назовут, как и следует, трусами, и вот вы поднимае¬ те вой, цепляетесь за фалды этого получеловека и, беснуясь, бежите сюда и клянетесь, что совершите великие подвиги. Самое жалкое, что есть на свете,— это толпа; вот и ар¬ мия— толпа: идут в бой не оттого, что в них вспыхнула храб¬ рость,—им придает храбрости сознание, что их много и что ими командуют. Но толпа без человека во главе ничего не стоит. Те¬ перь вам остается только поджать хвост, идти домой и забиться в угол. Если будет настоящее линчевание, то оно состоится ночью, как полагается на Юге; толпа придет в масках и за¬ хватит с собой человека. А теперь уходите прочь и заберите вашего получеловека.— С этими словами он вскинул двустволку и взвел курок. Толпа сразу отхлынула и бросилась врассыпную, кто куда, и Бак Гаркнес тоже поплелся за другими, причем вид у него 11* 323
был довольно жалкий. Я бы мог там остаться, только мне не захотелось. Я пошел к цирку и слонялся там на задворках, а когда сторож прошел мимо, я взял да и нырнул под брезент. Со мной была золотая монета в двадцать долларов и еще другие деньги, только я решил их беречь. Почем знать — деньги ведь всегда могут понадобиться так далеко от дома, да еще среди чужих людей. Осторожность не мешает. Я не против того, чтобы тра¬ тить деньги на цирк, когда нельзя пройти задаром, а только бросать их зря тоже не приходится. Цирк оказался первый сорт. Просто загляденье было, ког¬ да все артисты выехали на лошадях, пара за нарой, господа и дамы бок о бок. Мужчины в кальсонах и нижних рубашках, без сапог и без шпор, подбоченясь, этак легко и свободно,— всего их, должно быть, было человек двадцать; а дамы такие румяные, просто красавицы, ни дать ни взять настоящие коро¬ левы, и на всех такие дорогие платья, сплошь усыпанные бриль¬ янтами,—уж верно каждое стоило не дешевле миллиона. Любо- дорого смотреть, а мне так и вообще ничего красивей видеть не приходилось. А потом они вскочили на седла, выпрямились во весь рост и поехали вереницей кругом арены, тихо и плавно покачиваясь; и все мужчины, упираясь на скаку головой чуть не в потолок, казались такими высокими, ловкими и стройны¬ ми, а у дам платья шуршали и колыхались легко, словно розо¬ вые лепестки, так что каждая дама походила на самый наряд¬ ный зонтик. А потом они поскакали вокруг арены все быстрей и быст¬ рей и отплясывали на седле так ловко: то одна нога в воздухе, то другая; а распорядитель расхаживал посредине, вокруг ше¬ ста, щелкая бичом и покрикивая: «Гип, гип!», а клоун за его спиной отпускал шуточки; потом все они бросили поводья, и дамы уперлись пальчиками в бока, мужчины скрестили руки на груди, а лошади у них гарцевали, и становились на колени. А потом все они один за другим соскочили на песок, отвесили самый что ни на есть изящный поклон и убежали за кулисы, а публика хлопала в ладоши, кричала, просто бесновалась. Ну вот, и до самого конца представления они проделыва¬ ли разные удивительные штуки, а этот клоун все время так смешил, что публика едва жива осталась. Что ему распоряди¬ тель ни скажет, он за словом в карман не лезет: не успеешь мигнуть — ответит, и всегда что-нибудь самое смешное; и откуда у него что бралось, да так сразу и так складно, я просто по¬ нять не мог. Я бы и в год ничего такого не придумал. А потом 324
какому-то пьяному вздумалось пролезть на арену,—он сказал, что ему хочется прокатиться, а ездить верхом он умеет не хуже всякого другого. Его уговаривали, не пускали на арену, только он и слушать ничего не хотел, так что пришлось сделать пере¬ рыв. Тут публика стала на него кричать и насмехаться над ним, а он разозлился и начал скандалить; зрители тогда не вы¬ терпели, вскочили со скамеек и побежали к арене; многие кри¬ чали: «Стукните его хорошенько! Вышвырните его вон!», а одна-две женщины взвизгнули. Тут выступил распорядитель и сказал несколько слов насчет того, что он надеется, что беспо¬ рядка никакого не будет,— пускай только этот господин обеща¬ ет вести себя прилично, и ему разрешат прокатиться, если он думает, что удержится на лошади. Все засмеялись и закрича¬ ли, что согласны, и пьяный влез на лошадь. Только он сел, ло¬ шадь начала бить копытами, рваться и становиться на дыбы, а два цирковых служителя повисли на поводьях, стараясь ее удержать; пьяный ухватился за гриву, и пятки у него взлетали кверху при каждом скачке. Все зрители поднялись с мест, кри¬ чали и хохотали до слез. Но в конце концов, сколько цирковые служители ни старались, лошадь у них все-таки вырвалась и помчалась во всю прыть кругом арены, а этот пьяница повалил¬ ся на лошадь и держится за шею, и то одна нога у него бол¬ тается чуть не до земли, то другая, а публика просто с ума схо¬ дит. Хотя мне-то вовсе не было смешно: я весь дрожал, боялся, как бы с ним чего не случилось. Однако он побарахтался-поба¬ рахтался, сел верхом и ухватился за повод, а сам шатается из стороны в сторону; еще минута — смотрю, он вскочил на ноги, бросил поводья и стал на седле. А лошадь-то мчится во весь опор! Он стоял на седле так спокойно и свободно, словно и пьян вовсе не был; потом, смотрю, начал срывать с себя одежду и швырять ее на песок. Одно за другим, одно за другим — до того быстро, что одежда так и мелькала в воздухе, а всего он сбро¬ сил семнадцать костюмов. И стоит стройный и красивый, в са¬ мом ярком и нарядном трико, какое можно себе представить. Потом подстегнул лошадь хлыстиком так, что она завертелась по арене, и наконец соскочил на песок, раскланялся и убежал за кулисы, а все зрители просто вой подняли от удовольствия и удивления. Тут распорядитель увидел, что его провели, и, по-моему, здорово разозлился. Оказалось, что это его же акробат! Сам все придумал и никому ничего не сказал. Ну, мне тоже было не особенно приятно, что я так попался, а все-таки не хотел бы я быть на месте этого распорядителя даже за тысячу долларов! 325
Не знаю, может, где-нибудь есть цирк и лучше этого, только я что-то ни разу не видел. Во всяком случае, по мне и этот хорош, и где бы я его ни увидел, непременно пойду в этот цирк. Ну а вечером и у нас тоже было представление, но народу пришло немного, человек двенадцать,— еле-еле хватило опла¬ тить расходы. И они все время смеялись, а герцог злился, про¬ сто из себя выходил, а потом они взяли да ушли еще до конца спектакля, все, кроме одного мальчика, который заснул. Герцог сказал, что эти арканзасские олухи еще не доросли до Шекспи¬ ра, что им нужна только самая пошлая комедия — даже хуже, чем пошлая комедия, вот что. Он уже знает, что им придется по вкусу. На другое утро он взял большие листы оберточной бума¬ ги и черную краску, намалевал афиши и расклеил их по всему городу. Вот что было в афишах: В ЗАЛЕ СУДА!' ТОЛЬКО ТРИ СПЕКТАКЛЯ! ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНЫЕ ТРАГИКИ ДЭВИД ГАРРИК МЛАДШИЙ И ' ЭДМУНД КИН СТАРШИЙ! Из лондонских и европейских театров в захватывающей трагедии «Королевский жираф, или Царственное совершенство»!!! Вход 50 центов» А внизу стояло самыми крупными буквами: ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ! — Ну вот,— сказал он,— если уж этой строчкой их не за¬ манишь, тогда я не знаю Арканзаса! ГЛАВА XXIII Весь этот день герцог с королем возились не покладая рук: устраивали сцену, вешали занавес, натыкали свечей вместо рампы; а вечером мы и мигнуть не успели, как зал был битком набит мужчинами. Когда больше уже нельзя было втиснуться 326
ни одному человеку, герцог бросил проверять билеты, обошел здание кругом и поднялся на сцену. Там он стал перед занаве¬ сом и произнес коротенькую речь: сначала похвалил трагедию, сказал, будто она самая что ни на есть занимательная, и пошел дальше распространяться насчет трагедии и Эдмунда Кина Старшего, который в ней исполняет самую главную роль; а по¬ том, когда у всех зрителей глаза разгорелись от любопытства, герцог поднял занавес, и король выбежал из-за кулис на четве¬ реньках, совсем голый; он был весь кругом размалеван разно¬ цветными полосами и сверкал, как радуга. Ну, обо всем осталь¬ ном и говорить не стоит — сущая чепуха, а все-таки очень было смешно. Публика чуть не надорвалась от смеха; а когда король кончил прыгать и ускакал за кулисы, зрители хлопали, крича¬ ли, хохотали и бесновались до тех пор, пока он не вернулся и не проделал всю комедию снова, да и после того его застави¬ ли повторить все сначала. Тут и корова не удержалась бы от смеха, глядя, какие штуки откалывает наш старый дурак. Потом герцог опустил занавес, раскланялся перед публи¬ кой и объявил, что эта замечательная трагедия будет исполне¬ на только еще два раза, по случаю неотложных гастролей в Лондоне, где все билеты на предстоящие спектакли в театре Друри-лэйн уже запроданы; потом опять раскланялся и ска¬ зал, что если почтеннейшая публика нашла представление за¬ нятным и поучительным, то ее покорнейше просят рекомендо¬ вать своим знакомым, чтобы и они пошли посмотреть. Человек двадцать закричали разом: — Как, да разве уже кончилось? Разве это все? Герцог сказал, что все. Тут-то и начался скандал. Подня¬ ли крик: «Надули!», обозлившись, повскакали с мест и полезли было ломать сцену и бить актеров. Но тут какой-то высокий оса¬ нистый господин вскочил на скамейку и закричал: — Погодите! Только одно слово, джентльмены! Они остановились послушать. — Нас с вами надули — здорово надули! Но мы, я думаю, не желаем быть посмешищем всего города, чтоб над нами всю жизнь издевались. Вот что: давайте уйдем отсюда спокойно, будем хвалить представление и обманем весь город! Тогда все мы окажемся на равных правах. Так или нет? — Конечно, так! Молодец, судья! — закричали все в один голос. — Ладно, тогда ни слова насчет того, что нас с вами наду¬ ли. Ступайте домой и всем советуйте пойти посмотреть пред¬ ставление. 327
На другой день по всему городу только и было разговоров, что про наш замечательный спектакль. Зал был опять битком набит зрителями, и мы опять так же надули и этих. Вернув¬ шись с королем и герцогом к себе на плот, мы поужинали все вместе, а потом, около полуночи, они велели нам с Джимом вывести плот на середину реки, спуститься мили на две ниже города и там где-нибудь его спрятать. На третий вечер зал был опять переполнен, и в этот раз пришли не новички, а все те же, которые были на первых двух представлениях. Я стоял в дверях вместе с герцогом и заметил, что у каждого из зрителей оттопыривается карман или под по¬ лой что-нибудь спрятано; я сразу понял, что это не какая-ни¬ будь парфюмерия, а совсем даже наоборот. Несло тухлыми яйца¬ ми, как будто их тут были сотни, и гнилой капустой; и если только я знаю, как пахнет дохлая кошка,— а я за себя руча¬ юсь,— то их пронесли мимо меня шестьдесят четыре штуки. Я потолкался минутку в зале, а больше не выдержал,—уж очень там крепко пахло. Когда публики набилось столько, что больше никому нельзя было втиснуться, герцог дал одному молод¬ чику двадцать пять центов и велел ему пока постоять в дверях, а сам пошел кругом, будто бы на сцену, и я за ним; но как толь¬ ко мы повернули за угол и очутились в темноте, он сказал: — Иди теперь побыстрей, а когда отойдешь подальше от домов, беги к плоту во все лопатки, будто за тобой черти го¬ нятся! Я так и сделал, и он тоже. Мы прибежали к плоту в одно и то же время и меньше чем через две секунды уже плыли вниз по течению в полной тишине и темноте, правя наискось к се¬ редине реки и не говоря ни слова. Я было думал, что бедняге королю не поздоровится, а оказалось — ничего подобного: скоро он выполз из шалаша и спросил: — Ну, герцог, сколько мы загребли на этом деле?.. Он, оказывается, вовсе и не был в городе. Мы не вывешивали фонаря, пока не отплыли миль на де¬ сять от города. Тогда мы зажгли свет и поужинали, а король с герцогом просто надрывались со смеху, вспоминая, как они про¬ вели публику. Герцог сказал: — Простофили, олухи! Я так и знал, что первая партия будет помалкивать, чтобы остальные тоже попали впросак; так я и знал, что в третий раз они нам собираются устроить сюрп¬ риз: думают, что теперь их черед. Это верно — черед их; но я бы дорого дал, чтобы узнать, много ли им от этого проку. Хоте¬ лось бы все-таки знать, как они воспользовались таким случаем. 328
Могут устроить пикник, если им вздумается: провизии у них с собой довольно. Эти мошенники собрали в три вечера четыреста шестьде¬ сят пять долларов. Я еще никогда не видел, чтобы деньги за¬ гребали такими кучами. Немного погодя, когда оба они уснули и захрапели, Джим и говорит: — Гек, а ты не удивляешься, что короли так себя ведут? — Нет,— говорю,— не удивляюсь. — А почему ты не удивляешься, Гек? — Да потому, что такая уж это порода. Я думаю, они все одинаковы. — Гек, ведь эти наши короли — сущие мошенники! Вот они что такое — сущие мошенники! — Ну, а я что тебе говорю: почти что все короли — мо¬ шенники, дело известное. — Да что ты! — А ты почитай про них, вот тогда и узнаешь. Возьми хоть Генриха Восьмого: наш против него прямо учитель воск¬ ресной школы. А возьми Карла Второго, Людовика Четырнад¬ цатого, Людовика Пятнадцатого, Иакова Второго, Эдуарда Вто¬ рого, Ричарда Третьего и еще сорок других; а еще были короли в старые времена — англы, и саксы, и норманны — так они только и занимались что грабежом да разбоем. Поглядел бы ты на старика Генриха, когда он был во цвете лет. Вот это был фрукт! Бывало, каждый день женится на новой жене, а наутро велит рубить ей голову. Да еще так равнодушно, будто яични¬ цу заказывает. «Подать сюда Нелл Гвинн!» — говорит. Приво¬ дят ее. А наутро: «Отрубите ей голову!» И отрубают. «Подать сюда Джейн Шор!» — говорит. Она приходит. А наутро: «Отру¬ бите ей голову!» И отрубают. «Позовите прекрасную Розамун¬ ду!» Прекрасная Розамунда является на зов. А наутро: «Отру¬ бите ей голову!» И всех своих жен заставлял рассказывать ему каждую ночь по сказке, а когда сказок набралось тысяча и одна штука, он из них составил книжку и назвал ее «Книга Страшного суда»,— ничего себе название, очень подходящее! Ты королей не знаешь, Джим, зато я их знаю; этот наш забул¬ дыга все-таки много лучше тех, про кого я читал в истории. Возьми хоть Генриха. Вздумалось ему затеять свару с Амери¬ кой. Как же он за это взялся? Предупредил? Дал собраться с силами? Как бы не так! Ни с того ни с сего взял да и по¬ швырял за борт весь чай в Бостонской гавани, а потом объя¬ вил Декларацию независимости — теперь, говорит, воюйте. 329
Всегда такой был, никому не спускал. Были у него подозрения насчет собственного папаши, герцога Веллингтона. Так что же он сделал? Расспросил его хорошенько? Нет, утопил в бочке мальвазии, как котенка. Бывало, зазевается кто-нибудь, оста¬ вит деньги на виду — так он что же? Обязательно прикарма¬ нит. Обещается что-нибудь сделать и деньги возьмет, а если не сидеть тут же и не глядеть за ним в оба, так обязательно наду¬ ет и сделает как раз наоборот. Стоит ему, бывало, только рот раскрыть — и если тут же не закроет покрепче, так непремен¬ но соврет. Вот какой жук был этот Генрих! И если бы с нами был он вместо наших королей, он бы еще почище обжулил этот город. Я ведь не говорю, что наши какие-нибудь невинные ба¬ рашки, тоже ничего себе, если разобраться; ну а все-таки им до этого старого греховодника далеко. Я одно скажу: король — он и есть король, что с него возьмешь. А вообще все они дрянь порядочная. Так уж воспитаны. — Уж очень от нашего спиртным разит, Гек. — Ну что ж, они все такие, Джим. От всех королей разит, с этим ничего не поделаешь, так и в истории говорится. — А герцог, пожалуй, еще ничего, довольно приличный человек. — Да, герцог — другое дело. А все-таки разница невелика. Тоже не первый сорт, хоть он и герцог. Когда напьется, так от короля его не отличишь, ежели ты близорукий. — Ну их совсем, Гек, мне больше таких не требуется. Я и этих-то едва терплю. — И я тоже, Джим. Но если они уж сели нам на шею, не надо забывать, кто они такие, и принимать это во внимание. Конечно, все-таки хотелось бы знать, есть ли где-нибудь стра¬ на, где короли совсем перевелись. Какой толк был говорить Джиму, что это не настоящие король и герцог? Ничего хорошего из этого не могло выйти, а кроме того, так оно и было, как я говорил: они ничем не отли¬ чались от настоящих. Я лег спать, и Джим не стал будить меня, когда подошла моя очередь. Он часто так делал. Когда я проснулся на рассве¬ те, он сидел и, опустив голову на колени, стонал и плакал. Обыкновенно я в таких случаях не обращал на него внимания, даже виду не подавал. Я знал, в чем дело. Это он вспоминал про жену и детей и тосковал по дому, потому что никогда в жизни не расставался с семьей; а детей и жену он, по-моему, любил не меньше, чем всякий белый человек. Может, это пока¬ жется странным, только так оно и есть. По ночам он часто, бы- 330
вало, стонал и плакал, когда думал, что я сплю, плакал и при¬ говаривал: — Бедняжка Лизабет, бедненький Джонни! Ох, какое горе! Верно, не видать мне вас больше, никогда не видать! Он очень хороший негр, этот Джим! Но тут я разговорился с ним про его жену и ребятишек, и, между прочим, он сказал: — Вот отчего мне сейчас так тяжело: я только что слы¬ шал, как на берегу что-то шлепнуло или хлопнуло,— от этого мне и вспомнилось, как я обидел один раз мою маленькую Лиза¬ бет. Ей было тогда всего четыре года, она схватила скарлатину и очень тяжело болела, потом поправилась; вот как-то раз стоит она рядом со мной, а я ей и говорю: «Закрой дверь!» Она не закрывает, стоит себе и стоит, да еще глядит на меня и улыбается. Меня это разозлило; я опять ей говорю, гром¬ ко так говорю: «Не слышишь, что ли? Закрой дверь!» А она стоит все так же и улыбается. Я взбесился и при¬ крикнул: «Ну, так я же тебя заставлю!» Да как шлепнул ее по голо¬ ве, так она у меня и полетела на пол. Потом ушел в другую комнату, пробыл там минут десять и прихожу обратно; смотрю, дверь все так же открыта настежь, девочка стоит около самой двери, опустила голову и плачет, слезы так и текут; разозлился я — и к ней, а тут как раз — дверь эта отворялась наружу — налетел ветер и — трах! — захлопнул ее за спиной у девочки, а она и с места не тронулась. Я так и обмер, а уж что я почув¬ ствовал, просто и сказать не могу. Подкрался,— а сам весь дро¬ жу,— подкрался на цыпочках, открыл потихоньку дверь у нее за спиной, просунул осторожно голову да как крикну во все горло! Она даже не пошевельнулась! Да, Гек, тут я как за¬ плачу! Схватил ее на руки и говорю: «Ох ты, моя бедняжка! Прости, господи, старика Джима, а сам он никогда себе не простит!» Ведь она оглохла, Гек, совсем оглохла, а я так ее обидел! ГЛАВА XXIV На другой день, уже под вечер, мы пристали к заросшему ивняком островку посредине реки, а на том и на другом берегу стояли городишки, и герцог с королем начали раскидывать умом, как бы их обобрать. Джим сказал герцогу, что, он надеет¬ ся, это не займет много времени,— уж очень ему надоело и труд¬ но лежать по целым дням связанным в шалаше. 331
Понимаете, нам приходилось все-таки связывать Джима ве¬ ревкой, когда мы оставляли его одного: ведь если бы кто-нибудь на него наткнулся и увидел, что никого с ним нет и он не свя¬ зан, так не поверил бы, что он беглый негр. Ну и герцог тоже сказал, что, конечно, нелегко лежать целый день связанным и что он придумает какой-нибудь способ обойтись без этого. Голова у него работала здорово, у нашего герцога, он живо сообразил, как это устроить. Он одел Джима в костюм короля Лира — длинный халат из занавесочного ситца, седой парик и борода из конского волоса; потом взял свои театральные краски и вымазал Джиму шею, лицо, руки и уши — все сплошь густой синей краской такого тусклого и неживого оттенка, что он стал похож на утопленника, пролежавшего в воде целую неделю. Провалиться мне, но только страшней этого я ничего не видел. Потом герцог взял дощечку и написал на ней: Бешеный араб. Когда в себе, на людей не бросается — и приколотил эту дощечку к палке, а палку поставил перед шалашом, шагах в четырех от него. Джим был доволен. Он сказал, что это куда лучше, чем лежать связанному по целым дням и трястись от страха, как только где-нибудь зашумит. Герцог советовал ему не стесняться и вести себя поразвязнее; а если кто-нибудь вздумает совать нос не в свое дело, пускай Джим выскочит из шалаша и попляшет немножко, пускай взвоет разика два, как дикий зверь,— небось тогда живо убе¬ рутся и оставят его в покое. Это он в общем рассудил правиль¬ но; но только не всякий стал бы дожидаться, пока Джим завоет. Если бы еще он был просто похож на покойника, а то куда там — много хуже! Нашим жуликам хотелось опять пустить в ход «Жира¬ фа»— уж очень прибыльная была штука, только они побаива¬ лись: а вдруг слухи за это время дошли уже и сюда? Больше ничего подходящего им в голову не приходило, и в конце кон¬ цов герцог сказал, что полежит и подумает часа два, нельзя ли как-нибудь околпачить арканзасский городок; а король решил заглянуть в городок на другом берегу — без всякого плана, просто так, положившись в смысле прибыли па провидение, а по-моему — на сатану. Все мы купили новое платье там, где останавливались прошлый раз; и теперь король сам оделся во все новое и мне тоже велел одеться. Я, конечно, оделся. Король был во всем черном и выглядел очень парадно и торжественно. А я до сих пор й не знал, что платье так меняет человека. Раньше он был похож на самого что ни на есть распоследнего 332
забулдыгу, а теперь, как снимет новую белую шляпу да раскла¬ няется с этакой улыбкой,— ну будто только что вышел из ков¬ чега: такой на вид важный, благочестивый и добродетельный, ни дать ни взять — сам старик Ной. Джим вымыл челнок, и я сел в него с веслом наготове. У берега, чуть пониже мыса, милях в трех от городка, стоял большой пароход; он стоял уже часа два: грузился. Король и говорит: — Раз я в таком костюме, то мне, пожалуй, лучше при¬ ехать из Сент-Луиса, или Цинциннати, или еще из какого-ни¬ будь большого города. Греби к пароходу, Гекльберри: мы на нем доедем до городка. Ему не пришлось повторять, чтобы я поехал кататься на пароходе. Я подъехал к берегу в полумиле от городка и повел лодку вдоль крутого обрыва по тихой воде. Довольно скоро мы наткнулись на этакого славного, простоватого с виду деревен¬ ского паренька, который сидел на бревне, утирая пот с лица, потому что было очень жарко; рядом с ним лежали два ковро¬ вых саквояжа. — Поверни-ка челнок к берегу,— сказал король. (Я повер¬ нул.) — Куда это вы направляетесь, молодой человек? — В Орлеан, жду парохода. — Садитесь ко мне,—говорит король.— Погодите минут¬ ку: мой слуга поможет вам внести вещи... Вылезай, помоги джентльмену, Адольфус! (Это, вижу, он мне говорит.) Я помог, потом мы втроем поехали дальше. Молодой чело¬ век был очень благодарен, сказал, что ему просто невмоготу было тащить вещи по такой жаре. Он спросил короля, куда он едет, и тот ему сказал, что ехал вниз по реке, нынче утром высадился у городка на той стороне, а теперь хочет подняться на несколько миль вверх, повидаться там с одним старым зна¬ комым на ферме. Молодой человек сказал: — Как только я вас увидел, я сразу подумал: это, верно, мистер Уилкс, и запоздал-то он самую малость. И опять-таки думаю: нет, должно быть, не он — зачем бы ему ехать вверх по реке? Вы ведь не он, верно? — Нет, меня зовут Блоджет, Александер Блоджет; кажет¬ ся, мне следует прибавить: его преподобие Александер Блод¬ жет,— ведь я смиренный служитель божий. Но как бы то ни было, мне все-таки прискорбно слышать, что мистер Уилкс опоздал, если из-за этого он лишился чего-нибудь существенно¬ го. Надеюсь, этого не случилось? — Да нет, капитала он из-за этого не лишился. Наследст¬ 333
во он все равно получит, а вот своего брата Питера он в живых не застанет. Ему это, может, и ничего, кто ж его знает, а вот брат все на свете отдал бы, лишь бы повидаться с ним перед смертью: бедняга ни о чем другом говорить не мог последние три недели; они с детства не видались, а брата Уильяма он и вовсе никогда не видел — это глухонемого-то,— Уильяму всего лет тридцать — тридцать пять. Только Питер и Джордж сюда приехали; Джордж был женат, он умер в прошлом году, и жена его тоже. Теперь остались в живых только Гарви с Уильямом, да и то, как я уже говорил, они опоздали приехать. — А кто-нибудь написал им? — Ну как же, месяц или два назад, когда Питер только что заболел; он так и говорил, что на этот раз ему не поправиться. Видите ли, он уже совсем состарился, а дочки Джорджа еще молоденькие и ему не компания, кроме разве Мэри Джейн,— это та, рыженькая; ну и выходит, что, как умерли Джордж и его жена, старику не с кем было слова сказать, да, пожалуй, и жить больше не хотелось. Уж очень он рвался повидать Гарви, и Уильяма тоже, само собой: не охотник он был до завещаний — бывают такие люди. Он оставил Гарви письмо, там сказано, где он спрятал свои деньги и как разделить остальное имущество, чтобы девочки Джорджа не нуждались ни в чем,— сам-то Джордж ничего не оставил. А кроме этого письма, он так-таки ничего и не написал, не могли его заставить. — Почему же Гарви не приехал вовремя, как вы думаете? Где он живет? — О, живет-то он в Англии, в Шеффилде, он там пропо¬ ведник, и в Америке никогда не бывал. Может, не успел со¬ браться, а может, и письма не получил совсем, почем знать! — Жаль, жаль, что он так и не повидался с братьями перед смертью, бедняга! Так, значит, вы едете в Орлеан? — Да, но только это еще не все. В среду я уезжаю на пароходе в Рио-де-Жанейро, там у меня дядя живет. — Долгое, очень долгое путешествие! Зато какое прият¬ ное! Я бы и сам с удовольствием поехал. Так Мэри Джейн старшая? А другим сколько лет? — Мэри Джейн девятнадцать лет, Сюзанне — пятнадцать, а Джоанне еще нет четырнадцати — это та, что с заячьей губой и хочет заниматься добрыми делами. — Бедняжки! Каково им остаться одним на свете! — Да нет, могло быть и хуже! У старика Питера есть друзья, они не дадут девочек в обиду. Там и Гобсон — баптист¬ ский проповедник, и дьякон Лот Хови, и Бен Рэкер, и Эбнер 334
Шеклфорд, и адвокат Леви Белл, и доктор Робинсон, и их жены, и вдова Бартли... и... да много еще, только с этими Пи¬ тер был всего ближе и писал о них на родину, так что Гарви знает, где ему искать друзей, когда сюда приедет. А старик все расспрашивал да расспрашивал, пока не вы¬ тянул из паренька все дочиста. Провалиться мне, если он не разузнал всю подноготную про этот самый город и про Уилксов тоже: и чем занимался Питер — он был кожевник, и Джордж — а он был плотник, и Гарви — а он проповедник в какой-то секте, и много еще чего. Потом и говорит: — А почему это вы шли пешком до самого парохода? — Потому что это большой орлеанский пароход и я боял¬ ся, что он здесь не остановится. Если пароход сидит глубоко, он не останавливается по требованию. Пароходы из Цинцинна¬ ти останавливаются, а этот идет из Сент-Луиса. — А что, Питер Уилкс был богатый? — Да, очень богатый: у него были и дома и земля; гово¬ рят, после него остались еще тысячи три-четыре деньгами, спрятанные где-то. — Когда, вы сказали, он умер? — Я ничего не говорил, а умер он вчера ночью. — Похороны, верно, завтра? — Да, после полудня. — Гм! Все это очень печально; но что же делать, всем нам придется когда-нибудь умереть. Так что нам остается только готовиться к этому часу: тогда мы можем быть спокойны. — Да, сэр, это самое лучшее. Мать тоже всегда так гово¬ рила. Когда мы причалили к пароходу, погрузка уже кончилась, и скоро он ушел. Король ничего не говорил насчет того, чтобы подняться на борт; так мне и не удалось прокатиться на паро¬ ходе. Когда пароход ушел, король заставил меня грести еще с милю, а там вылез на берег в пустынном месте и говорит: — Поезжай живей обратно да доставь сюда герцога и но¬ вые чемоданы. А если он поехал на ту сторону, верни его и привези сюда. Да скажи ему, чтобы оделся как можно лучше. Ну, теперь ступай! Я уже понял, что он затевает, только, само собой, ничего не сказал. Когда я вернулся вместе с герцогом, мы спрятали лодку, а потом они уселись на бревно, и король ему все расска¬ зал — все, что говорил молодой человек, от слова до слова. И все время, пока рассказывал, он старался выговаривать, как настоящий англичанин; получалось очень даже неплохо для 335
такого неуча. У меня так не выйдет, я даже и пробовать не хочу, а у него и вправду получалось очень хорошо. Потом он спросил: — А как вы насчет глухонемых, ваша светлость? Герцог сказал, что в этом можно на него положиться: он играл глухонемых на театральных подмостках. И мы стали ждать парохода. Около середины дня прошли два маленьких парохода, но они были не с верховьев реки, а потом подошел большой, и ко¬ роль с герцогом его остановили. За нами выслали ялик, и мы поднялись на борт; оказалось, что пароход шел из Цинциннати, и когда капитан узнал, что нам нужно проехать всего четыре или пять миль, то просто взбесился и принялся ругать нас на чем свет стоит, грозился даже, что высадит. Но король не рас¬ терялся, он сказал: — Если джентльмены могут заплатить по доллару за милю, с тем чтоб их взяли на пароход и потом доставили на берег в ялике, то почему же пароходу не довезти их, верно? Тогда капитан успокоился и сказал, что ладно, довезет; а когда мы поравнялись с городом, то спустили ялик и перепра¬ вили нас туда. Человек двадцать сбежалось на берег, завидев ялик. И когда король спросил: «Не может ли кто-нибудь из вас, джентльмены, показать мне, где живет мистер Питер Уилкс?» — они стали переглядываться и кивать друг другу головой, слов¬ но спрашивая: «А что я вам говорил?» Потом один из них сказал очень мягко и деликатно: — Мне очень жаль, сэр, но мы можем только показать вам, где он жил вчера вечером. Никто и мигнуть не успел, как негодный старикашка со¬ всем раскис, прислонился к этому человеку, уперся ему подбо¬ родком в плечо и давай поливать ему спину слезами, а сам говорит: — Увы, увы! Бедный брат! Он скончался, а мы так и не повидались с ним! О, как это тяжело, как тяжело! Потом оборачивается, всхлипывая, и делает какие-то иди¬ отские знаки герцогу, показывая ему что-то на пальцах, и тот тоже роняет чемодан и давай плакать, ей-богу! Я таких прой¬ дох еще не видывал, и если они не самые отъявленные жулики, тогда я уж не знаю, кто жулик. Все собрались вокруг, стали им сочувствовать, утешали их разными ласковыми словами, потащили в гору их чемоданы, позволяли им цепляться за себя и обливать слезами, а королю рассказывали про последние минуты его брата, и тот все пере¬ 336
сказывал на пальцах герцогу, и оба они так горевали о покой¬ ном кожевнике, будто потеряли двенадцать апостолов. Да будь я негром, если когда-нибудь видел хоть что-нибудь похожее! Просто делалось стыдно за род человеческий. ГЛАВА XXV В две минуты новость облетела весь город, и со всех сторон опрометью стали сбегаться люди, а иные даже надевали на бегу сюртуки. Скоро мы оказались в самой гуще толпы, а шум и топот были такие, словно войско идет. Из окон и дверей торча¬ ли головы, и каждую минуту кто-нибудь спрашивал, высунув¬ шись из-за забора: — Это они? А кто-нибудь из толпы отвечал: — Они самые. Когда мы дошли до дома Уилксов, улица перед ним была полным-полна народа, а три девушки стояли в дверях. Мэри Джейн и вправду была рыженькая, только это ничего не значи¬ ло: она все-таки была красавица, и лицо и глаза у нее так и сия¬ ли от радости, что наконец приехали дядюшки. Король распро¬ стер объятия, и Мэри Джейн бросилась ему на шею, а Заячья Губа бросилась на шею герцогу. И какая тут была радость! Все — по крайней мере, женщины — прослезились оттого, что девочки наконец увиделись с родными и что у них в семье такое радостное событие. Потом король толкнул потихоньку герцога,— я-то это за¬ метил,— оглянулся по сторонам и увидел гроб в углу на двух стульях; и тут они с герцогом, обняв друг друга за плечи, а сво¬ бодной рукой утирая глаза, медленно и торжественно направи¬ лись туда, и толпа расступилась, чтобы дать им дорогу; всякий шум и разговоры прекратились, все шипели: «Тс-с-с!» — а муж¬ чины сняли шляпы и опустили головы; муха пролетит — и то было слышно. А когда они подошли, то наклонились и загляну¬ ли в гроб; посмотрели один раз, а потом такой подняли рев, что, должно быть, слышно было в Новом Орлеане; потом обня¬ лись, положили друг другу подбородок на плечо и минуты три, а то и четыре заливались слезами, да как! Я никогда в жизни не видел, чтобы мужчины так ревели. А за ними и все прочие ударились в слезы. Такую развели сырость, что я ничего подоб¬ ного не видывал! Потом один стал по одну сторону гроба, а другой — по другую, и оба опустились на колени, а лбами упер¬ 337
лись в гроб и начали молиться, только не вслух, а про себя. Ну, тут уж все до того расчувствовались — просто неслыханное дело; никто не мог удержаться от слез, все так прямо и зарыда¬ ли во весь голос, и бедные девочки тоже; и чуть ли не каждая женщина подходила к девочкам и, не говоря ни слова, целовала их очень торжественно в лоб, потом, положив руку им на го¬ лову, поднимала глаза к небу, а потом разражалась слезами и, рыдая и утираясь платочком, отходила в сторону, чтобы другая могла тоже покрасоваться на ее месте. Я в жизни своей не ви¬ дел ничего противней. Немного погодя король поднялся на ноги, выступил вперед и, собравшись с силами, начал мямлить речь, а попросту гово¬ ря — молоть всякую слезливую чепуху насчет того, какое это тяжелое испытание для них с братом — потерять покойного, и какое горе не застать его в живых, проехав четыре тысячи миль, но что это испытание им легче перенести, видя такое от всех сочувствие и эти святые слезы, и потому он благодарит их от всей души, от всего сердца и за себя и за брата, потому что словами этого нельзя выразить, все слова слишком холодны и вялы, и дальше нес такой же вздор, так что противно было слушать; потом, захлебываясь слезами, провозгласил самый что ни на есть благочестивый «аминь» и начал так рыдать, будто у него душа с телом расставалась. И как только он сказал «аминь», кто-то в толпе запел псалом, и все его подхватили громкими голосами, и сразу сде¬ лалось как-то веселей и легче на душе, точно когда выходишь из церкви. Хорошая штука музыка! А после всего этого пусто¬ словия мне показалось, что никогда еще она не действовала так освежительно и не звучала так искренне и хорошо. Потом король снова начал распространяться насчет того, как ему с племянницами будет приятно, если самые главные друзья семейства поужинают с ними нынче вечером и помогут им похоронить останки покойного; и если бы его бедный брат, который лежит в гробу, мог говорить, то известно, кого бы он назвал: это всё такие имена, которые были ему дороги, и он часто поминал их в своих письмах; вот он сейчас назовет их всех по очереди; а именно вот кого: его преподобие мистер Гоб¬ сон, дьякон Лот Хови, мистер Бен Рэкер, Эбнер Шеклфорд, Леви Белл, доктор Робинсон, их жены и вдова Бартли. Его преподобие мистер Гобсон и доктор Робинсон в это время охотились вместе на другом конце города — то есть я хочу сказать, что доктор отправлял больного на тот свет, а пастор показывал ему дорогу. Адвокат Белл уехал в Луисвилл 338
по делам. Зато остальные были тут, поблизости, и все они под¬ ходили по очереди и пожимали руку королю, благодарили его и беседовали с ним; потом пожимали руку герцогу; ну, с ним- то они не разговаривали, а только улыбались и мотали головой, как болванчики, а он выделывал руками всякие штуки и гугу¬ кал все время, точно младенец, который еще не умеет говорить. А король все болтал да болтал и ухитрился расспросить чуть ли не про всех в городе, до последней собаки, называя каждого по имени и упоминая разные происшествия, какие случались в городе, или в семье Джорджа, или в доме у Питера. Он, между прочим, всегда давал понять, что все это Питер ему писал в письмах, только это было вранье: все это, до последне¬ го словечка, он выудил у молодого дуралея, которого мы под¬ везли к пароходу. Потом Мэри Джейн принесла письмо, которое оставил ее дядя, а король прочел его вслух и расплакался. По этому пись¬ му жилой дом и три тысячи долларов золотом доставались де¬ вочкам, а кожевенный завод, который давал хороший доход, и другие дома с землей (всего тысяч на семь) и три тысячи дол¬ ларов золотом — Гарви и Уильяму; а еще в письме было сказа¬ но, что эти шесть тысяч зарыты в погребе. Оба мошенника сказали, что сейчас же пойдут и достанут эти деньги и поделят все, как полагается, по-честному, а мне велели нести свечку. Мы заперлись в погребе, а когда они на¬ шли мешок, то высыпали деньги тут же на пол, и было очень приятно глядеть на такую кучу желтяков. Ох, и разгорелись же глаза у короля! Он хлопнул герцога по плечу и говорит: — Вот так здорово! Нет, вот это ловко! Небось это будет почище «Жирафа», как по-вашему? Герцог согласился, что это будет почище. Они хватали золото руками, пропускали сквозь пальцы, со звоном роняли на пол, а потом король сказал: — О чем тут разговаривать, раз подошла такая линия! Мы теперь братья умершего богача и представители живых наслед¬ ников. Вот что значит полагаться всегда на волю божию! Это в конце концов самое лучшее. Я все на свете перепробовал, но лучше этого ничего быть не может. Всякий другой на их месте был бы доволен такой кучей деньжищ и принял бы на веру, не считая. Так нет же, им понадобилось пересчитать! Стали считать — оказалось, что не хватает четырехсот пятнадцати долларов. Король и говорит: — Черт бы его побрал! Интересно, куда он мог девать эти четыреста пятнадцать долларов? 339
Они погоревали-погоревали, потом стали искать, перерыли все кругом. Потом герцог сказал: — Ну что ж, человек больной, очень может быть, что и ошибся. Самое лучшее — пускай так и останется, и говорить про это не будем. Мы без них как-нибудь обойдемся. — Чепуха! Конечно, обойдемся! На это мне наплевать, только как теперь быть со счетом — вот я про что думаю! Нам тут нужно вести дело честно и аккуратно, что называется — на¬ чистоту. Надо притащить эти самые деньги наверх и пере¬ считать при всех, чтобы никаких подозрений не было. Но только если покойник сказал, что тут шесть тысяч, нельзя же нам... — Постойте! — говорит герцог.— Давайте-ка пополним де¬ фицит.— И начинает выгребать золотые из своего кармана. — Замечательная мысль, герцог! Ну и голова у вас, право! — говорит король.— А ведь, ей-богу, опять нам «Жираф» помог! — И тоже начинает выгребать золотые и ставить их столбиками. Это их чуть не разорило, зато все шесть тысяч были нали¬ цо, полностью. — Послушайте,— говорит герцог,— у меня есть еще одна идея. Давайте поднимемся наверх, пересчитаем эти деньги, а потом возьмем да и отдадим их девочкам! — Нет, ей-богу, герцог, позвольте вас обнять! Очень удач¬ ная идея, никто бы до этого не додумался! Замечательная у вас голова, я такую первый раз вижу! О, это штука ловкая, тут и сомневаться нечего. Пускай теперь вздумают нас подозре¬ вать — это им заткнет рты. Как только мы поднялись наверх, все столпились вокруг стола, а король начал считать деньги и ставить их столбиками, по триста долларов в каждом,— двадцать хорошеньких малень¬ ких столбиков. Все глядели на них голодными глазами и обли¬ зывались; потом все деньги сгребли в мешок. Вижу — король опять охорашивается, готовится произнести еще речь и го¬ ворит: — Друзья, мой бедный брат, который лежит вон там, во гробе, проявил щедрость к тем, кого покинул в этой земной юдоли. Он проявил щедрость к бедным девочкам, которых при жизни любил и берег и которые остались теперь сиротами, без отца и без матери. Да! И мы, которые знали его, знаем, что он проявил бы к ним еще больше великодушия, если б не боялся обидеть своего дорогого брата Уильяма, а также и меня. Не правда ли? Конечно, у меня на этот счет нет никаких сомнений. 340
Так вот, какие мы были бы братья, если бы помешали ему в таком деле и в такое время? И какие мы были бы дяди, если б обобрали — да, обобрали! — в такое время бедных, кротких овечек, которых он так любил? Насколько я знаю Уильяма,— а я думаю, что знаю,— он... Впрочем, я сейчас его спрошу. Он оборачивается к герцогу и начинает ему делать знаки, что-то показывает на пальцах, а герцог сначала смотрит на него дурак дураком, а потом вдруг бросается к королю, будто бы по¬ нял, в чем дело, и гугукает вовсю от радости и обнимает его чуть не двадцать раз подряд. Тут король объявил: — Я так и знал. Мне кажется, всякий может убедиться, ка¬ кие у него мысли на этот счет. Вот, Мэри Джейн, Сюзанна, Джоанна, возьмите эти деньги, возьмите все! Это дар того, кото¬ рый лежит вон там во гробе, бесчувственный, но полный ра¬ дости... Мэри Джейн бросилась к нему, Сюзанна и Заячья Губа бросились к герцогу, и опять пошло такое обнимание и целова¬ ние, какого я никогда не видывал. А все прочие столпились вокруг со слезами на глазах и чуть руки не оторвали этим двум мошенникам — всё пожимали их, а сами приговаривали: — Ах, какая доброта! Как это прекрасно! Но как же это вы?.. Ну, потом все опять пустились разговаривать про покой¬ ника — какой он был добрый, и какая это утрата, и прочее тому подобное, а через некоторое время с улицы в комнату протол¬ кался какой-то высокий человек с квадратной челюстью и стоит слушает; ему никто не сказал ни слова, потому что король гово¬ рил и все были заняты тем, что слушали. Король говорил,— с чего он начал, не помню, а это была уже середина: — ...ведь они близкие друзья покойного. Вот почему их пригласили сюда сегодня вечером; а завтра мы хотим, чтобы пришли все, все до единого: он всех в городе уважал, всех лю¬ бил, и потому мы желаем, чтобы на его похоронной оргии был весь город. И пошел плести дальше, потому что всегда любил сам себя слушать, и нет-нет да и приплетет опять свою «похоронную оргию», так что герцог в конце концов не выдержал, написал на бумажке: «Похоронная церемония, старый вы дурак!» — сло¬ жил бумажку, загугукал и протягивает ее королю через головы впереди стоящих гостей. Король прочел, сунул бумажку в кар¬ ман и говорит: — Бедный Уильям, как он ни огорчен, а сердце у него все¬ гда болит о других. Просит, чтобы я всех пригласил на похорон¬ 341
ную церемонию,— ему хочется, чтобы все пришли. Только на¬ прасно он беспокоится, я и сам собирался всех позвать. И разливается дальше самым преспокойным образом и нет- нет да и вставит свою «похоронную оргию», будто так и надо. А как только вклеил ее в третий раз, сейчас же и оговорился: — Я сказал «оргия» не потому, что так обыкновенно гово¬ рят, вовсе нет,— обыкновенно говорят «церемония»,— а потому, что «оргия» правильней. В Англии больше не говорят «церемо¬ ния», это уже не принято. У нас в Англии теперь все говорят «оргия». Оргия даже лучше, потому что вернее обозначает предмет. Это слово состоит из древнегреческого «орго», что зна¬ чит «наружный», «открытый», и древнееврейского «гизум» — «сажать», «зарывать»; отсюда — «хоронить». Так что, вы види¬ те, похоронная оргия — это открытые похороны, такие, на кото¬ рых присутствуют все. Дальше, по-моему, уже и ехать некуда. Тот высокий, с квадратной челюстью, засмеялся прямо ему в лицо. Всем стало очень неловко. Все зашептали: — Что вы, доктор! А Эбнер Шеклфорд сказал: — Что с вами, Робинсон, разве вы не знаете? Ведь это Гарви Уилкс. Король радостно заулыбался, тычет ему свою лапу и го¬ ворит: — Так это вы и есть дорогой друг и врачеватель моего бед¬ ного брата? Я... — Уберите руки прочь! — говорит доктор.— Это вы-то ан¬ гличанин? Да это дрянная подделка, хуже я не видывал. Вы брат Питера Уилкса? Мошенник, вот вы кто такой! Ох, как все переполошились! Окружили доктора, стали его унимать, уговаривать, стали объяснять ему, что Гарви сто раз успел доказать, что он и вправду Гарви, что он всех знает по именам, знает даже клички всех собак в городе, и уж так его упрашивали помолчать, чтобы Гарви не обиделся и чтобы де¬ вочки не обиделись. Только все равно ничего не вышло: доктор не унимался и говорил, что человек, который выдает себя за англичанина, а сам говорить, как англичанин, не умеет,— про¬ сто враль и мошенник. Бедные девочки не отходили от короля и плакали; но тут доктор повернулся к ним и сказал: — Я был другом вашего отца, и вам я тоже друг, и пре¬ дупреждаю вас по-дружески, как честный человек, который хочет вам помочь, чтобы вы не попали в беду и не нажили себе хлопот: отвернитесь от этого негодяя, не имейте с ним дела, это
бродяга и неуч, даром что он бормочет чепуху по-гречески и по-еврейски! Сразу видно, что это самозванец,— набрал где-то ничего не значащих имен и фактов и явился с ними сюда; а вы все это приняли за доказательства, да еще вас вводят в обман ваши легковерные друзья, хотя им бы следовало быть умнее. Мэри Джейн Уилкс, вы знаете, что я вам друг, и бескорыстный друг к тому же. Так вот, послушайте меня: гоните вон этого подлого мошенника, прошу вас! Согласны? Мэри Джейн выпрямилась во весь рост — и какая же она сделалась красивая! — и говорит: — Вот мой ответ! — Она взяла мешок с деньгами, передала его из рук в руки королю и сказала: — Возьмите эти шесть ты¬ сяч, поместите их для меня и моих сестер куда хотите, и ника¬ кой расписки нам не надо. Потом она обняла короля, а Сюзанна и Заячья Губа подо¬ шли к нему с другой стороны и тоже обняли. Все захлопали в ладоши, затопали ногами, поднялась настоящая буря, а король задрал голову кверху и гордо улыбнулся. Доктор сказал: — Хорошо, тогда я умываю руки. Но предупреждаю вас всех: придет время, когда вам тошно будет вспомнить про этот день! И он ушел. — Хорошо, доктор,— сказал король, как бы передразнивая его,— уж тогда мы постараемся — уговорим их послать за вами. Все засмеялись и сказали, что это он ловко поддел доктора. ГЛАВА XXVI Когда все разошлись, король спросил Мэри Джейн, най¬ дутся ли у них свободные комнаты, и она сказала, что одна свободная комната у них есть, она подойдет для дяди Уилья¬ ма, а дяде Гарви она уступит свою комнату, которая немнож¬ ко побольше, а сама она поместится с сестрами и будет спать там на койке; и еще на чердаке есть каморка с соломенным тюфяком. Король сказал, что эта каморка пригодится для его лакея,— это для меня. Мэри Джейн повела нас наверх и показала дядюшкам их комнаты, очень простенькие, зато уютные. Она сказала, что уберет из своей комнаты все платья и разные другие вещи, если они мешают дяде Гарви; но он сказал, что нисколько не мешают. Платья висели на стене, под ситцевой занавеской, 343
спускавшейся до самого пола. В одном углу стоял старый сун¬ дук, в другом — футляр с гитарой, и много было разных пустя¬ ков и финтифлюшек, которыми девушки любят украшать свои комнаты. Король сказал, что с ними комната выглядит гораздо уютней и милей, и не велел их трогать. У герцога комнатка была очень маленькая, зато удобная, и моя каморка тоже. Вечером у них был званый ужин, и опять пришли те же гости, что и утром, а я стоял за стульями короля и герцога и прислуживал им, а остальным прислуживали негры. Мэри Джейн сидела на хозяйском месте, рядом с Сюзанной, и гово¬ рила всем, что печенье не удалось, а соленья никуда не годят¬ ся, и куры попались плохие, очень жесткие,— словом, все те пустяки, которые обыкновенно говорят хозяйки, когда напра¬ шиваются на комплименты; а гости отлично видели, что все удалось как нельзя лучше, и все хвалили,— спрашивали, на¬ пример: «Как это вам удается так подрумянить печенье?», или: «Скажите, ради бога, где вы достали такие замечательные пи¬ кули?»— и все в таком роде; ну, знаете, как обыкновенно за ужином — переливают из пустого в порожнее. Когда все это кончилось, мы с Заячьей Губой поужинали в кухне остатками, пока другие помогали неграм убирать со стола и мыть посуду. Заячья Губа начала меня расспрашивать про Англию, и, ей-богу, я каждую минуту так и думал, что, того гляди, проврусь. Она спросила: — Ты когда-нибудь видел короля? — Какого? Вильгельма Четвертого? Ну а то как же! Он ходит в нашу церковь. Я-то знал, что он давно помер, только ей не стал гово¬ рить. Вот, после того как я сказал, что он ходит в нашу цер¬ ковь, она и спрашивает: — Как? Постоянно ходит? — Ну да, постоянно. Его скамья как раз напротив нашей — по другую сторону кафедры. — А я думала, он живет в Лондоне. — Ну да, там он и живет. А где ж ему еще жить? — Да ведь ты живешь в Шеффилде! Ну, вижу, я влип. Пришлось для начала прикинуться, будто я подавился куриной костью, чтобы выгадать время,— надо же придумать, как мне вывернуться! Потом я сказал: — То есть он ходит в нашу церковь всегда, когда бывает в Шеффилде. Это же только летом, когда он приезжает брать морские ванны. — Что ты мелешь, ведь Шеффилд не на море! 344
— А кто сказал, что он на море? — Да ты же и сказал. — И не думал говорить. — Нет, сказал! — Нет, не говорил! — Сказал! — Ничего подобного не говорил. — А что же ты говорил? — Сказал, что он приезжает брать морские ванны — вот что я сказал. — Так как же он берет морские ванны, если там нет моря? — Послушай,— говорю я,— ты видала когда-нибудь анг¬ лийский эль? — Видала. — А нужно за ним ездить в Англию? — Нет, не нужно. — Ну так вот, и Вильгельму Четвертому не надо ездить к морю, чтобы брать морские ванны. — А откуда же тогда он берет морскую воду? — Оттуда же, откуда люди берут эль: из бочки. В Шеф¬ филде во дворце есть котлы, и там ему эту воду греют. А в море такую уйму воды не очень-то нагреешь, никаких там приспособлений для этого нет. — Теперь поняла. Почему же ты сразу не сказал, только время даром тратил. Ну, тут я понял, что выпутался благополучно, и мне ста¬ ло много легче и веселей. А она опять пристает: — А ты тоже ходишь в церковь? — Конечно, постоянно хожу. — А где ты там сидишь? — Как где? На нашей скамейке. — На чьей? — На нашей, то есть твоего дяди Гарви. — На его скамье? А зачем ему скамья? — Затем, чтобы сидеть. А ты думала — зачем? — Ишь ты, а ведь я думала, что его место на кафедре. Ох, чтоб ему, я и позабыл, что он проповедник! Ну, вижу, опять я засыпался; пришлось еще раз давиться куриной ко¬ стью и опять думать. Потом я сказал: — Что же, по-твоему, в церкви бывает только один про¬ поведник? — А на что же больше? 345
— Как! Это чтобы королю проповедовать? Ну, знаешь ли, я таких, как ты, еще не видывал! Да их меньше семнадцати не бывает. — Семнадцать проповедников! Господи! Да я бы ни за что не высидела столько времени, даже для спасения души. Это их в неделю всех не переслушаешь. — Пустяки, они не все в один день проповедуют, а по очереди. — А что же тогда делают остальные? — Да ничего особенного. Сидят, отдыхают, ходят с круж¬ кой — да мало ли что! А то и совсем ничего не делают. — Для чего же они тогда нужны? — Как для чего? Для фасона. Неужто ты этого не знаешь? — Даже и знать не хочу про такие глупости! А как в Ан¬ глии обращаются с прислугой? Лучше, чем мы с неграми? — Какое! Слугу там и за человека не считают. Обраща¬ ются хуже, чем с собакой. — А на праздники разве их не отпускают, как у нас,— на рождество, на Новый год, на Четвертое июля? — Скажет тоже! Сразу видно, что ты в Англии никогда не была. Да знаешь ли ты, Заяч... знаешь ли, Джоанна, что у них никогда и праздников-то не бывает, их круглый год никуда не пускают: ни в цирк, ни в театр, ни в негритянский балаган, ну просто никуда! — И в церковь тоже? — И в церковь. — А ведь ты ходишь в церковь? Ну вот, опять я запутался! Я позабыл, что служу у ста¬ рика. Но в следующую минуту я уже пустился объяснять ей, что лакей совсем не то, что простой слуга, и обязан ходить в церковь, хочет он этого или нет, и сидеть там вместе с хозяе¬ вами, потому что гак полагается. Только получилось у меня не очень-то складно; кончил я объяснять и вижу, что она мне не верит. — Скажи,— говорит,— «честное индейское», что ты не на¬ врал мне с три короба. — Честное индейское, нет,— говорю я. — Совсем ничего не приврал? — Ровно ничего. Как есть ни единого словечка,— го¬ ворю я. — Положи руку вот на эту книжку и скажи еще раз. 346
Я вижу, что это просто-напросто словарь, положил на него руку и сказал. Она как будто поверила и говорит: — Ну ладно, кое-что тут, может, и верно; только уж изви¬ ни, никогда этого не будет, чтобы я всему остальному пове¬ рила. — Чему это ты не хочешь верить, Джо? — сказала Мэри Джейн, входя вместе с Сюзанной.— Нехорошо и невежливо так с ним разговаривать, он здесь чужой и от родных далеко. Тебе ведь не понравилось бы, если бы с тобой так обра¬ щались? — Вот ты всегда так, Мэри,— заступаешься за всех, когда их никто еще и не думал обижать. Ничего я ему не сделала. Он тут мне наврал, по-моему, а я сказала, что не обязана все¬ му верить. Вот и все, больше ничего не говорила. Я думаю, такие-то пустяки он может стерпеть? — Мне все равно, пустяки это или нет; он гостит у нас в доме, и с твоей стороны нехорошо так говорить. Ведь на его месте тебе было бы стыдно; вот и не надо говорить ничего такого, чтобы человеку было стыдно. — Да что ты, Мэри, он же сказал... — Это не важно, что бы он там ни сказал,— не в том дело. Важно, чтобы ты была с ним ласкова и не говорила мальчику ничего такого, а то он вспомнит, что он тут всем чужой и да¬ леко от родины. А я думаю про себя: «И такую-то девушку я позволяю обворовывать этому старому крокодилу!» Тут и Сюзанна вмешалась: такую задала гонку Заячьей Губе, что мое почтение! А я думаю про себя: «И эту тоже я позволяю ему бессо¬ вестно обворовывать!» Тогда Мэри Джейн заговорила с ней совсем по-другому, кротко и ласково, как она всегда говорила; только после этого бедная Заячья Губа стала тише воды, ниже травы и удари¬ лась в слезы. — Ну вот и хорошо,— сказали ей сестры,— теперь попро¬ си у него прощенья. Она и прощенья попросила, да еще как вежливо! Так де¬ ликатно, что приятно было слушать; мне даже захотелось еще больше ей наврать, чтобы она еще раз попросила прощенья. Думаю: «Ведь и эту тоже я позволяю ему обворовывать!» А после того как она попросила прощенья, все они принялись хлопотать и стараться, чтобы я почувствовал себя как дома и понял бы, что я среди друзей. А я чувствовал себя такой 347
дрянью, таким мерзавцем и негодяем, что решил твердо: укра¬ ду для них эти деньги, а там будь что будет. И я ушел — будто бы спать, а сам думаю: погожу еще ло¬ житься. Оставшись один, я стал это дело обмозговывать. Ду¬ маю себе: пойти, что ли, к этому доктору да донести на моих мошенников? Нет, это не годится. А вдруг он расскажет, кто ему сказал? Тогда мне от короля с герцогом солоно придется. Сказать потихоньку Мэри Джейн? Нет, лучше не надо. По ее лицу они, конечно, сразу поймут, в чем дело; мешок с золотом у них — они, не долго думая, возьмут да и удерут с деньгами. А если она позовет кого-нибудь на помощь, меня тоже в это дело запутают, когда-то еще там разберутся! Нет, только и есть одно верное средство: надо мне как-нибудь украсть эти деньги, и украсть так, чтобы на меня никто не подумал. У ко¬ роля с герцогом тут выгодное дельце, они отсюда не уедут, пока не оберут дочиста и этих сирот, и весь город, так что я еще сумею выбрать удобное время. Украду деньги и спрячу, а потом, когда уеду вниз по реке, напишу Мэри Джейн письмо и расскажу, где я их спрятал. А красть все-таки лучше нынче ночью, потому что доктор, наверное, не все сказал, что знает; как бы он их отсюда не спугнул. Ну, думаю, пойду-ка обыщу их комнаты. Наверху в кори¬ доре было темно, но я все-таки отыскал комнату герцога и на¬ чал там все подряд ощупывать; потом сообразил, что вряд ли король отдаст кому-нибудь эти деньги на сохранение, на него что-то не похоже. Пошел в комнату короля и там тоже начал шарить. Вижу, без свечки ничего не выходит, а зажечь, конеч¬ но, боюсь. Тогда я решил сделать по-другому: думаю, подсте¬ регу их и подслушаю. И в это самое время вдруг слышу — они идут. Только я хотел залезть под кровать — сунулся, а она вовсе не там стоит, где я думал; зато мне под руку попалась зана¬ веска, под которой висели платья Мэри Джейн; я скорей ныр¬ нул под нее, зарылся в платья и стою, не дышу. Они вошли, закрыли за собой дверь, и первым делом гер¬ цог нагнулся и заглянул под кровать. Вот когда я обрадовал¬ ся, что не нашел вовремя кровати! А ведь как-то само собой получается, что лезешь под кровать, когда дело у тебя се¬ кретное. Оба они уселись, и король сказал: — Ну, что у вас? Только покороче, потому что нам надо скорей идти вниз, рыдать вместе со всеми, а то они там начнут сплетничать на наш счет. 348
— Вот что, Капет. Я все беспокоюсь: не нравится мне этот доктор, не выходит он у меня из головы! Хотелось бы знать, какие у вас планы. У меня есть одна мысль, и как буд¬ то она правильная. — Это какая же, герцог? — Хорошо бы нам убраться отсюда пораньше, часам к трем утра, да поскорей удрать вниз по реке с тем, что у нас уже есть. Досталось-то оно нам уж очень легко, сами, можно сказать, отдали в руки, а ведь мы думали, что придется красть. Я стою за то, чтобы сматывать удочки и удирать поскорей. Мне прямо-таки стало нехорошо. Какой-нибудь час или два назад было бы совсем другое дело, но теперь я приуныл. Король выругался и сказал: — Что? А остальное имущество так и не продадим? Уй¬ дем, как дураки, и оставим на восемь, на девять тысяч добра, которое только того и дожидается, чтобы его прибрали к ру¬ кам? Да какой все ходкий товар-то! Герцог начал ворчать, сказал, что довольно и мешка с зо¬ лотом, а дальше этого он не пойдет — не хочет отнимать у си¬ рот последнее. — Что вы это выдумали? — говорит король.— Ничего мы у них не отнимем, кроме этих денег. Пострадают-то покупате¬ ли: как только выяснится, что имущество не наше,— а это вы¬ яснится очень скоро после того, как мы удерем,— продажа окажется недействительной, и все имущество вернется к вла¬ дельцам. Вот ваши сироты и получат дом обратно, и довольно с них: они молодые, здоровые, что им стоит заработать себе на кусок хлеба! Нисколько они не пострадают. Господь с вами, им жаловаться не на что. Король так его заговорил, что в конце концов герцог сдал¬ ся и сказал, что ладно, только добавил: — Все-таки глупо оставаться в городе, когда этот самый доктор торчит тут, как бельмо на глазу! А король сказал: — Плевать нам на доктора! Какое нам до него дело? Ведь все дураки в городе за нас стоят! А дураков во всяком городе куда больше, чем умных. И они собрались опять идти вниз. Герцог сказал: — Не знаю, хорошо ли мы спрятали деньги! Место нена¬ дежное. Тут я обрадовался. Я уж начал думать, что так ничего и не узнаю, даже и намека не услышу. Король спросил: 349
— Это почему же? — Потому что Мэри Джейн будет теперь носить траур; того и гляди, она велит негритянке, которая убирает комнаты, уложить все эти тряпки в сундук и спрятать куда-нибудь по¬ дальше. А что же вы думаете, неужели негритянка увидит деньги и не позарится на них? — Да, голова у вас работает здорово,— говорит король и начинает шарить под занавеской, в двух шагах от того места, где я стою. Я прижался к стене вплотную и замер, а сам весь дрожу: думаю, что-то они скажут, если поймают меня! Надо приду¬ мать, что же мне все-таки делать, когда меня поймают. Но не успел я додумать эту мысль и до половины, как король нашел мешок с деньгами; ему даже и в голову не пришло, что я тут стою. Потом они взяли да и засунули мешок с золотом в дыру в соломенном тюфяке, который лежал под периной; запихнули его поглубже в солому, и решили, что теперь все в порядке, потому что негритянка взбивает одну только перину, а тюфяк переворачивает раза два в год, не чаще, так что теперь деньги в сохранности, никто их не украдет. Ну а я рассудил по-другому. Не успели король с герцо¬ гом спуститься с лестницы, как я вытащил мешок, ощупью добрался до своей каморки и спрятал его там, пока не подвер¬ нется случай перепрятать в другое место. Я решил, что лучше всего спрятать мешок где-нибудь во дворе, потому что король с герцогом, как только хватятся денег, прежде всего обыщут весь дом. Это я отлично знал. Потом я лег не раздеваясь, толь¬ ко заснуть все равно не мог — до того мне не терпелось покон¬ чить с этим делом. Скоро, слышу, король с герцогом опять поднимаются по лестнице; я кубарем скатился с постели и за¬ лег на верху чердачной лестницы — дожидаться, что будет даль¬ ше. Только ничего не было. Я подождал и, когда все ночные звуки затихли, а утрен¬ ние еще не начинались, потихоньку спустился в нижний этаж. ГЛАВА XXVII Я подкрался к дверям и прислушался: оба храпели. Тогда я на цыпочках двинулся дальше и благополучно спустился вниз. Нигде не слышно было ни звука. Я заглянул через двер¬ ную щелку в столовую и увидел, что все бодрствовавшие при гробе крепко заснули, сидя на своих стульях. Дверь в гости¬ ную, где лежал покойник, была открыта, и в обеих комнатах 350
горело по свечке. Я прошел мимо открытой двери; вижу — в гостиной никого нет, кроме останков Питера, и я двинулся дальше, но парадная дверь оказалась заперта, а ключ из нее вынут. И тут как раз слышу — кто-то спускается по лестнице за моей спиной. Я скорей в гостиную, оглянулся по сторонам — вижу, мешок спрятать некуда, кроме гроба. Крышка немного сдвинулась, так что видно было лицо покойника, закрытое мо¬ крой тряпкой, и саван. Я сунул мешок с деньгами в гроб под крышку, чуть пониже скрещенных рук, и такие они были хо¬ лодные, что даже мурашки забегали у меня по спине, а потом выскочил из комнаты и спрятался за дверью. Это была Мэри Джейн. Она тихо подошла к гробу, опусти¬ лась на колени и стала глядеть на покойника; потом поднесла платок к глазам, и я понял, что она плачет, хотя ничего не было слышно, а стояла она ко мне спиной. Я выбрался из-за двери, а когда проходил мимо столовой, дай, думаю, погляжу, не видел ли меня кто-нибудь из бодрствующих; заглянул в щелку, но все было спокойно. Они даже и не пошевельнулись. Я шмыгнул наверх и улегся в кровать, чувствуя себя до¬ вольно неважно из-за того, что после всех моих трудов и та¬ кого риска вышло совсем не так, как я думал. Ну, говорю себе, если деньги останутся там, где они есть, это еще туда- сюда; как только мы отъедем миль на сто, на двести вниз ло реке, я напишу Мэри Джейн, она откопает покойника и возь¬ мет себе деньги; только так, наверно, не получится, а получит¬ ся, что деньги найдут, когда станут завинчивать крышку. И выйдет, что деньги опять заберет король, а другого такого случая, пожалуй, и не дождешься, чтобы он дал еще раз их стащить. Мне, само собой, очень хотелось прокрасться вниз и взять их оттуда, только я не посмел: с каждой минутой ста¬ новилось все светлей, скоро зашевелятся все эти бодрствую¬ щие при гробе и, того и гляди, поймают меня — поймают с шестью тысячами на руках, а ведь никто меня не просил об этих деньгах заботиться. Нет уж, говорю себе, я вовсе не же¬ лаю, чтобы меня припутали к такому делу. Когда я сошел вниз утром, дверь в гостиную была закры¬ та и все посторонние ушли. Остались только свои да вдова Бартли и наша компания. Я стал смотреть — может, по лицам замечу, не случилось ли чего-нибудь особенного,—только ни¬ чего не мог разобрать. В середине дня пришел гробовщик со своим помощником; они поставили гроб посреди комнаты на двух стульях, а все остальные стулья расставили рядами, да еще призаняли у 351
соседей, так что и в гостиной, и в столовой, и в передней — ве¬ зде было полно стульев. Я заметил, что крышка гроба лежит так же, как вчера, только не посмел заглянуть под нее, раз кру¬ гом был народ. Потом начали сходиться приглашенные, и оба мошенника вместе с девушками уселись в переднем ряду, у изголовья гро¬ ба; и целых полчаса люди вереницей медленно проходили мимо гроба и глядели на покойника, а некоторые роняли слезу; и все было очень тихо и торжественно, только девушки и оба мошен¬ ника прикладывали платки к глазам и, опустив голову, поти¬ хоньку всхлипывали. Ничего не было слышно, кроме шарканья ног по полу да сморканья,— потому что на похоронах всегда сморкаются чаще, чем где бы то ни было, кроме церкви. Когда в дом набилось полно народу, гробовщик в черных перчатках, этакий мягкий и обходительный, осмотрел все кру¬ гом, двигаясь неслышно, как кошка, и поправляя что-то напо¬ следок, чтобы все было в полном порядке, чинно и благородно. Он ничего не говорил: разводил гостей по местам, втискивал куда-нибудь опоздавших, раздвигал толпу, чтобы дали пройти, и все это кивками и знаками, без единого слова. Потом он стал на свое место у стенки. Я отродясь не видывал такого тихого, незаметного и вкрадчивого человека, а улыбался он не чаще копченого окорока. Они заняли у кого-то фисгармонию, совсем расстроенную, и, когда все было готово, какая-то молодая женщина села и за¬ играла на ней; хрипу и визгу было сколько угодно, да еще все запели хором,— так что, по-моему, одному только Питеру и было хорошо. Потом его преподобие мистер Гобсон приступил к делу — медленно и торжественно начал говорить речь; но толь¬ ко он начал, как в подвале поднялся страшнейший визг, просто неслыханный; это была всего-навсего одна собака, но шум она подняла невыносимый и лаяла не умолкая, так что пастору при¬ шлось замолчать и дожидаться, стоя возле гроба,— ничего нель¬ зя было расслышать, даже что ты сам думаешь. Получилось очень неловко, и никто не знал, как тут быть. Однако долго¬ вязый гробовщик опомнился первый и закивал пастору, словно говоря: «Не беспокойтесь, я все устрою». Он стал пробираться по стенке к выходу, весь согнувшись, так что над головами со¬ бравшихся видны были одни его плечи. А пока он пробирался, шум и лай становились все громче и неистовей; наконец, обой¬ дя комнату, гробовщик скрылся в подвале. Секунды через две мы услышали сильный удар, собака оглушительно взвыла еще 352
«Приключения Гекльберри Финна».
раз или два, и все стихло — наступила мертвая тишина, и па¬ стор продолжал свою торжественную речь с того самого ме¬ ста, на котором остановился. Минуту-другую спустя возвра¬ щается гробовщик, и опять его плечи пробираются по стенке; он обошел три стороны комнаты, потом выпрямился, прикрыл рот рукой и, вытянув шею, хриплым шепотом сообщил пасто¬ ру через головы толпы: «Она поймала крысу!» После этого он опять согнулся и по стенке пробрался на свое место. Заметно было, что всем это доставило большое удовольствие — им, само собой, хотелось узнать, в чем дело. Такие пустяки человеку ровно ничего не стоят, зато как раз такими пустяками и при¬ обретается общее уважение и любовь. Никого другого в городе так не любили, как этого самого гробовщика. Надгробное слово было хорошее, только уж очень длинное и скучное; а там и король полез туда же: выступил с речью и понес, как всегда, чепуху; а потом гробовщик стал подкрады¬ ваться к гробу с отверткой. Я сидел как на иголках и смотрел на него во все глаза. А он даже и не заглянул в гроб: просто надвинул крышку без всякого шума и крепко-накрепко завин¬ тил ее. С тем я и остался! Так и не узнал, там ли деньги или их больше там нет. А что, думаю, если их кто-нибудь спер по¬ тихоньку? Почем я знаю — писать теперь Мэри Джейн или нет? Вдруг она его откопает, а денег не найдет, что она тогда обо мне подумает? Ну его к черту, думаю, а то еще погонятся за мной, да и посадят в тюрьму; лучше уж мне держать язык за зубами и ничего ей не писать; все теперь ужасно запута¬ лось: я хотел сделать лучше, а вышло во сто раз хуже; нечего мне было за это и браться, провались оно совсем! Питера похоронили, мы вернулись домой; и я опять стал смотреть, не замечу ли чего-нибудь по лицам,— никак не мог удержаться и успокоиться тоже не мог: по лицам ничего не было заметно. Вечером король ходил по гостям и всех утешал и ко всем навязывался со своей дружбой, а между прочим давал понять, что его паства там, в Англии, ждет его не дождется, так что ему нужно поторапливаться: уладить все дела с имуществом, да и ехать домой. Он очень жалел, что приходится так спе¬ шить, и всем другим тоже было очень жалко: им хотелось, что¬ бы он погостил подольше, только они не знали, как это устро¬ ить. Он, конечно, говорил, будто бы они с Уильямом собира¬ ются взять девочек с собой в Англию; и все этому радова¬ лись, потому что девочки будут с родными и хорошо устрое¬ ны; девочки тоже были довольны и так этому радовались, что 12 Марк Твен 353
совсем позабыли про свои несчастья,— одно только ц говори¬ ли: пускай король продает все поскорей, а они будут собирать¬ ся. Бедняжки так были довольны и счастливы, что у меня сердце разрывалось, глядя, как их оплетают и обманывают, но только я не видел никакой возможности вмешаться и что-ни¬ будь в этом деле переменить. Провалиться мне, если король тут же не назначил и дом и негров к продаже с аукциона — через два дня после похорон! Но кто хотел, тот мог купить и раньше, частным образом. И вот на другой день после похорон, часам к двенадцати, ра¬ дость девочек в первый раз омрачилась. Явилось двое торгов¬ цев неграми, и король продал им негров за хорошую цену, с уплатой по чеку в трехдневный срок,— так это полагалось,— и они увезли двоих сыновей вверх по реке, в Мемфис, а их мать — вниз по реке, в Новый Орлеан. Я думал, что и у бед¬ ных девочек, и у негров сердце разорвется от горя; они так плакали и так обнимались, что я и сам расстроился, на них глядя. Девочки говорили, что им даже и не снилось, чтобы семью разделили или продали куда-нибудь далеко, не тут же, в городе. Никогда не забуду, как несчастные девочки и эти негры обнимали друг друга и плакали, все это так и стоит у меня перед глазами; я бы наверняка не вытерпел, не стал бы молчать и донес на нашу шайку, если бы не знал, что продажа недействительна и негры через неделю-другую вернутся домой. Эта продажа наделала в городе много шума; большинство было решительно против: говорили, что просто позор — разлу¬ чать мать с детьми. Нашим мошенникам это сильно подорвало репутацию, но старый дурак все равно гнул свою линию, что ему ни говорил герцог, а герцог, по всему было видно, сильно встревожился. На следующий день был аукцион. Утром, как только со¬ всем рассвело, король с герцогом поднялись ко мне на чердак и разбудили меня; и по одному их виду я сразу понял, что дело неладно. Король спросил: — Ты был у меня в комнате позавчера вечером? — Нет, ваше величество. (Я всегда его так называл, если никого чужих не было.) — А вчера вечером ты там был? — Нет, ваше величество. — Только по-честному — не врать! — По-честному, ваше величество. Я вам правду говорю. Я даже и не подходил к вашей комнате, после того как мисс Мэри Джейн показывала ее вам и герцогу. 354
Герцог спросил: — А ты не видел — входил туда кто-нибудь или нет? — Нет, ваша светлость, что-то не припомню. — Так подумай, вспомни! Я задумался и вижу, что случай подходящий; потом го¬ ворю: — Да, я видел, как негры туда входили, и не один раз. Оба так и подскочили на месте, и вид у них был сначала такой, будто бы они этого не ожидали, а потом — будто бы ожи¬ дали именно этого. Герцог спросил: — Как? Все сразу? — Нет, не все сразу... то есть я, кажется, не видел, чтобы они все оттуда выходили, вот только, пожалуй, один раз... — Ну-ну? Когда же это было? — В тот день, когда были похороны. Утром. Только не очень рано, потому что я тогда проспал. Я только что хотел сойти вниз по лестнице — и увидел их. — Ну, дальше, дальше! Что они делали? Как себя дер¬ жали? — Ничего не делали. И, по-моему, никак особенно себя не держали. Они вышли оттуда на цыпочках; должно быть, ходи¬ ли убирать комнату вашего величества или еще зачем-ни¬ будь,— думали, что вы уже встали; а как увидели, что вы еще спите, решили убраться поскорее от греха, чтобы не разбудить вас, не потревожить. — Ах черт, вот так штука! — сказал король, и оба они с герцогом смотрели растерянно и довольно-таки глупо. С минуту они стояли в раздумье, почесывая головы, а потом герцог засмеялся этаким скрипучим смехом и говорит: — Нет, вы только подумайте, как эти негры ловко разы¬ грали комедию! Прикинулись, будто им жалко уезжать из этих мест! И я тоже поверил, что им жалко, и вы поверили, да и все остальные. И не говорите мне после этого, что у не¬ гров нет актерского таланта! Ведь вот какие комедианты, про¬ сто кого угодно одурачили бы! На мой взгляд, мы их дешево отдали. Будь у меня капитал и свой театр, мне бы и не надо лучших актеров,— а тут мы взяли да и продали их чуть не даром, за какие-то гроши. Да еще и гроши-то пока не наши. Послушайте, а где же эти гроши, где этот самый чек? — В банке лежит, дожидается срока. А где же ему быть? — Ну, тогда все в порядке, слава богу. Я прикинулся, будто бы оробел, а сам спрашиваю: — Что-нибудь случилось? 12* 355
Король набросился на меня с руганью: — Не твое дело! Знай помалкивай и заботься о своих де¬ лах, если они у тебя есть! Да смотри помни это, пока ты здесь, в городе,— слышишь? — А потом говорит герцогу: — Ничего не поделаешь, придется стерпеть; будем держать язык за зубами, вот и все. Они стали спускаться по лестнице, и тут герцог опять за¬ смеялся и говорит: — Быстро продали, да мало нажили! Выгодное дельце — нечего сказать! Король огрызнулся на него: — Я же старался, думал, что лучше будет поскорей их продать! А если прибыли никакой не оказалось и убыток боль¬ шой, а в итоге — нуль, то я виноват не больше вашего. — Да, а если бы послушались моего совета, то негры ос¬ тались бы в доме, а нас бы тут не было. Король огрызнулся, однако соблюдая осторожность, а по¬ том переменил направление и опять набросился на меня. Он задал мне хорошую трепку: я не доложил ему, что негры вы¬ шли из его комнаты на цыпочках,— и сказал, что всякий ду¬ рак на моем месте догадался бы, что дело нечисто. А потом стал и себя ругать: будто бы все это оттого и вышло, что он поднялся в то утро ни свет ни заря, даже не отдохнул как сле¬ дует, и будь он проклят, если когда-нибудь еще встанет рано. И они ушли, переругиваясь; а я очень обрадовался, что уда¬ лось это дело свалить на негров, да еще так ловко, что им это нисколько не повредило. ГЛАВА XXVIII А там, гляжу, пора и вставать. Я спустился с чердака и пошел было вниз; но когда проходил мимо комнаты девочек, то увидел, что дверь в нее открыта, а Мэри Джейн сидит пе¬ ред своим раскрытым сундуком и укладывает в него вещи — собирается в Англию. Только в ту минуту она не укладывала, а сидела со сложенным платьем на коленях и плакала, закрыв лицо руками. Я очень расстроился, глядя на нее, да и всякий на моем месте расстроился бы. Я вошел к ней в комнату и говорю: — Мисс Мэри Джейн, вы не можете видеть людей в не¬ счастье, и я тоже иной раз не могу. Скажите, что такое слу¬ чилось? 356
И она рассказала. Конечно, это было из-за негров, так я и знал. Она говорила, что теперь и поездка в Англию для нее все равно что пропала: как она может там веселиться, когда знает, что мать никогда больше не увидится со своими деть¬ ми! А потом расплакалась пуще прежнего, всплеснула руками и говорит: — Ах, боже мой, боже! Подумать только, что они больше никогда друг с другом не увидятся! — Увидятся, еще и двух недель не пройдет,— я-то это знаю! — говорю я. Вот тебе и на! Сорвалось с языка, я и подумать не успел. И не успел я пошевельнуться, как она бросилась ко мне на шею и говорит: — Повтори это еще раз, и еще, и еще! Вижу, я проговорился сгоряча да еще наговорил лишнего, а как выпутаться — не знаю. Я попросил, чтобы она дала мне подумать минутку; а ей не терпится — сидит такая взволно¬ ванная, красивая, и такая радостная и довольная, будто ей зуб вырвали. Вот я и принялся раскидывать умом. Думаю: по-мое¬ му, человек, который возьмет да и скажет правду, когда его припрут к стенке, здорово рискует; ну, сам я этого не испытал, так что наверняка сказать не могу, но все-таки похоже на то; а тут такой случай, что, ей-богу, лучше сказать правду, да оно и не так опасно, как соврать. Надо будет запомнить это и об¬ думать как-нибудь на свободе: что-то уж очень трудно, против всяких правил. Такого мне еще видеть не приходилось. Ну, думаю, была не была: возьму да и скажу на этот раз правду, хотя это все равно что сесть на бочонок с порохом и взорвать его из любопытства — куда полетишь? И я сказал: — Мисс Мэри Джейн, нет ли у вас знакомых за городом, куда вы могли бы поехать погостить денька на три, на четыре? — Да, к мистеру Лотропу. А зачем? — Пока это не так важно зачем. А вот если я вам скажу, откуда я узнал, что ваши негры увидятся со своей матерью недели через две здесь, в этом самом доме, и докажу, что я это знаю,— поедете вы гостить к мистеру Лотропу дня на четыре? — Дня на четыре! — говорит она.— Да я год там про¬ гощу! — Хорошо,— говорю я,— кроме вашего слова, мне боль¬ ше ничего не нужно. Другой бы поклялся на Библии — и то я ему не так поверил бы, как одному вашему слову. Она улыбнулась и очень мило покраснела, а я сказал: — С вашего позволения, я закрою дверь и запру ее. 357
Потом я вернулся, опять сел и сказал: — Только не кричите. Сидите тихо и выслушайте меня, как мужчина. Я должен вам сказать правду, а вам надо взять себя в руки, мисс Мэри, потому что правда эта неприятная и слушать ее будет тяжело, но ничего не поделаешь. Эти ваши дядюшки вовсе не дядюшки, а мошенники, настоящие бродя¬ ги. Ну вот, хуже этого ничего не будет, остальное вам уже легко будет вытерпеть. Само собой, это ее здорово потрясло; только я-то уже снял¬ ся с мели и дальше валял напрямик и все дочиста ей выло¬ жил, так что у нее только глаза засверкали; все рассказал, начиная с того, как мы повстречали этого молодого дурня, ко¬ торый собирался на пароход, и до того, как она бросилась на шею королю перед своим домом и он поцеловал ее раз два¬ дцать подряд. Тут лицо у нее все вспыхнуло, словно небо на закате, она вскочила да как закричит: — Ах он скотина! Ну что ж ты? Не трать больше ни ми¬ нуты, ни секунды — вымазать их смолой, обвалять в перьях и бросить в реку! Я говорю: — Ну конечно. Только вы когда хотите это сделать: до того, как вы поедете к мистеру Лотропу, или... — Ах,— говорит она,— о чем я только думаю! — и опять садится.— Не слушай меня, пожалуйста... не будешь, хоро¬ шо? — и кладет свою шелковистую ручку мне на руку, да так ласково, что я растаял и на все согласился.— Я и не подума¬ ла, так была взволнована,— говорит она,— а теперь продол¬ жай, я больше не буду. Скажи мне, что делать, и как ты ска¬ жешь, так я и поступлю. — Так вот,— говорю я,— они, конечно, настоящее жулье, оба эти проходимца, только так уж вышло, что мне с ними вместе придется ехать и дальше, хочу я этого или нет,— а по¬ чему, лучше не спрашивайте; а если вы про них расскажете, то меня, конечно, вырвут у них из лап; мне-то будет хорошо, только есть один человек,— вы про него не знаете,— так вот он попадет в большую беду. Нам нужно его спасти, верно? Ну разумеется. Так вот и не будем про них ничего говорить. И тут мне в голову пришла неплохая мысль. Я сообразил, как мы с Джимом могли бы избавиться от наших мошенников: засадить бы их здесь в тюрьму, а самим убежать. Только мне не хотелось плыть одному на плоту днем, чтобы все ко мне приставали с вопросами, поэтому я решил подождать с этим до вечера, когда совсем стемнеет. Я сказал: 358
— Мисс Мэри Джейн, я вам скажу, что мы сделаем, и вам, может быть, не придется так долго гостить у мистера Ло¬ тропа. Это далеко отсюда? — И четырех миль не будет — сейчас же за городом, на этой стороне. — Ну, это дело подходящее. Вы теперь поезжайте туда и сидите спокойно до девяти вечера или до половины десято¬ го, а потом попросите отвезти вас домой, будто бы забыли что- нибудь. Если вы вернетесь домой до одиннадцати, поставьте свечку вот на это окно, и если я после этого не приду — зна¬ чит, я благополучно уехал и в безопасности. Тогда вы пойдите и расскажите все, что знаете: пускай этих жуликов засадят в тюрьму. — Хорошо,— говорит она.— Я так и сделаю. — А если я все-таки не уеду и меня заберут вместе с ними, то вы возьмите и скажите, что я это все вам уже рас¬ сказывал, и заступитесь за меня как следует. — Заступиться! Конечно я заступлюсь! Тебя и пальцем ни¬ кто не посмеет тронуть! — говорит она, и, вижу, ноздри у нее раздуваются, а глаза так и сверкают. — Если меня здесь не будет,— говорю я,— то я не смогу доказать, что эти жулики вам не родня, да если б я и был здесь, то все равно не мог бы. Я могу, конечно, присягнуть, что они мошенники и бродяги,— вот и все, хотя и это чего-ни¬ будь да стоит. Ну что ж, найдутся и другие, они не то, что я,— это такие люди, которых никто подозревать не будет. Я вам скажу, где их найти. Дайте мне карандаш и клочок бумаги. Вот: «Королевский Жираф», Бриксвилл». Спрячьте эту бумаж¬ ку, да не потеряйте ее. Когда суду понадобится узнать, кто та¬ кие эти двое бродяг, пускай пошлют в Бриксвилл и скажут там, что поймали актеров, которые играли «Королевского Жи¬ рафа», и попросят, чтобы прислали свидетелей,—весь город сюда явится, мисс Мэри, не успеете глазом моргнуть. Да еще явятся-то злые-презлые! Я решил, что теперь мы обо всем договорились как сле¬ дует, и продолжал: — Пускай аукцион идет своим порядком, вы не беспокой¬ тесь. Никто не обязан платить за купленные вещи в тот же день, а они не собираются уезжать отсюда, пока не получат денег; но мы все так устроили, что продажа не будет считать¬ ся действительной и никаких денег они не получат. Выйдет так же, как с неграми: продажа недействительна, и негры ско¬ 359
ро вернутся домой. Да и за негров они тоже ничего не полу¬ чат. Вот влопались-то они, мисс Мэри, хуже некуда! — Ну, хорошо,— говорит она,— я сейчас пойду завтра¬ кать, а оттуда уж прямо к мистеру Лотропу. — Нет, это не дело, мисс Мэри Джейн,— говорю я,— так ничего не выйдет; поезжайте до завтрака. — Почему же? — А как, по-вашему, мисс Мэри, почему я вообще хотел, чтоб вы уехали? — Я как-то не подумала; да и все равно не знаю. А по¬ чему? — Да потому, что вы не то, что какие-нибудь толстоко¬ жие. У вас по лицу все можно прочесть, как по книжке. Вся¬ кий сразу разберет, точно крупную печать. И вы думаете, что можете встретиться с вашими дядюшками? Они подойдут по¬ желать вам доброго утра, поцелуют вас, а вы... — Довольно, довольно! Ну-ну, не надо! Я уеду до завтра¬ ка, с радостью уеду! А как же я оставлю с ними сестер? — Ничего, не беспокойтесь. Им придется потерпеть еще немножко. А то как бы эти мошенники не пронюхали, в чем дело, если вы все сразу уедете. Не надо вам с ними видеться, и с сестрами тоже, да и ни с кем в городе; если соседка спро¬ сит, как ваши дядюшки себя чувствуют нынче утром, по ва¬ шему лицу все будет видно. Нет, вы уж поезжайте сейчас, мисс Мэри Джейн, а я тут с ними как-нибудь улажу дело. Я скажу мисс Сюзанне, чтобы она от вас кланялась дядюшкам и передала, что вы уехали ненадолго, отдохнуть и переменить обстановку или повидаться с подругой, а вернетесь к вечеру или завтра утром. — Повидаться с подругой — это можно, но я не хочу, что¬ бы им от меня кланялись. — Ну, не хотите, так и не надо. Отчего же и не сказать ей этого, ничего плохого тут нет. Такие пустяки сделать нетрудно, и хлопот никаких; а ведь пустяки-то и помогают в жизни больше всего; и Мэри Джейн будет спокойна, и мне это ничего не стоит. Потом я сказал: — Есть еще одно дело: этот самый мешок с деньгами. — Да, он теперь у них, и я ужасно глупо себя чувствую, когда вспоминаю, как он к ним попал. — Нет, вы ошибаетесь. Мешок не у них. — Как? А у кого же он? — Да я теперь и сам не знаю. Был у меня, потому что я его украл у них, чтобы отдать вам; и куда я спрятал мешок, 360
это я тоже знаю, только боюсь, что там его больше нет. Мне ужасно жалко, мисс Мэри Джейн, просто не могу вам сказать, до чего жалко! Я старался сделать как лучше — честное сло¬ во, старался! Меня чуть-чуть не поймали, и пришлось сунуть мешок в первое попавшееся место, а оно совсем не годится. — Ну, перестань себя винить, это не нужно, и я этого не позволяю; ты же иначе не мог — и, значит, ты не виноват. Куда же ты его спрятал? Мне не хотелось, чтобы она опять вспоминала про свои несчастья, и язык у меня никак не поворачивался. Думаю, на¬ чну рассказывать, и она представит себе покойника, который лежит в гробу с этим мешком на животе. И я, должно быть, с минуту молчал, а потом сказал ей: — С вашего позволения, мне бы не хотелось говорить, куда я его девал, мисс Мэри Джейн. Я вам лучше напишу на бумажке, а вы, если захотите, прочтете мою записку по доро¬ ге к мистеру Лотропу. Ну как, согласны? — Да, согласна. И я написал: «Я положил его в гроб. Он был там, когда вы плакали возле гроба поздно ночью. Я тогда стоял за две¬ рью, и мне вас было очень жалко, мисс Мэри Джейн». Я и сам чуть не заплакал, когда вспомнил, как она плака¬ ла у гроба одна, поздней ночью; а эти мерзавцы спят тут же, у нее в доме, и ее же собираются ограбить! Потом сложил записку, отдал ей и вижу — у нее тоже слезы выступили на глазах. Она пожала мне руку крепко-крепко и говорит: — Всего тебе хорошего! Я все так и сделаю, как ты мне говоришь; а если мы с тобой больше не увидимся, я тебя ни¬ когда не забуду, часто-часто буду о тебе думать и молиться за тебя! — И она ушла. Молиться за меня! Я думаю, если б она меня знала как следует, так взялась бы за что-нибудь полегче, себе по плечу. И все равно, должно быть, она за меня молилась — вот какая это была девушка! У нее хватило бы духу молиться и за Иуду; захочет — так ни перед чем не отступит! Говорите, что хотите, а, я думаю, характера у нее было больше, чем у любой другой девушки; я думаю, по характеру она сущий кремень. Это похоже на лесть, только лести тут нет ни капельки. А уж что касается красоты, да и доброты тоже, куда до нее всем прочим! Как она вышла в ту дверь, так я и не видел ее боль¬ ше, ни разу не видел! Ну а вспоминал про нее много-много раз — мильоны раз! — и про то, как она обещала молиться за меня; а если б я думал, что от моей молитвы ей может 361
быть какой-нибудь прок, то, вот вам крест, стал бы за нее мо¬ литься! Мэри Джейн вышла, должно быть, с черного хода, потому что никто ее не видал. Как только я наткнулся на Сюзанну и Заячью Губу, я сейчас же спросил их: — Как фамилия этих ваших знакомых, к которым вы ездите в гости, еще они живут за рекой? Они говорят: — У нас там много знакомых, а чаще всего мы ездим к Прокторам. — Фамилия эта самая,— говорю,— а я чуть ее не забыл. Так вот, мисс Мэри велела вам сказать, что она к ним уеха¬ ла, и страшно спешила — у них кто-то заболел. — Кто же это? — Не знаю, что-то позабыл; но как будто это... — Господи, уж не Ханна ли? — Очень жалко вас огорчать,— говорю я,— но только это она самая и есть. — Боже мой, а ведь только на прошлой неделе она была совсем здорова! И опасно она больна? — Даже и сказать нельзя — вот как больна! Мисс Мэри Джейн говорила, что .родные сидели около нее всю ночь,— боятся, что она и дня не проживет. — Подумать только! Что же с ней такое? Так сразу я не мог придумать ничего подходящего и говорю: — Свинка. — У бабушки твоей свинка! Если б свинка, так не стали бы около нее сидеть всю ночь! — Не стали бы сидеть? Скажет тоже! Нет, знаешь ли, с такой свинкой обязательно сидят. Эта свинка совсем другая. Мисс Мэри Джейн сказала — какая-то новая. — То есть как это — новая? — Да вот так и новая, со всякими осложнениями. — С какими же это? — Ну, тут и корь, и коклюш, и рожа, и чахотка, и жел¬ туха, и воспаление мозга, да мало ли еще что! — Ой, господи! А называется свинка? — Так мисс Мэри Джейн сказала. — Ну а почему же все-таки она называется свинкой? — Да потому, что это и есть свинка. С нее и начинается. — Ничего не понимаю, чушь какая-то! Положим, человек ушибет себе палец, а потом отравится, а потом свалится в ко- 362
лодец и сломает себе шею и кто-нибудь придет и спросит, от¬ чего он умер, так какой-нибудь дуралей может сказать: «От¬ того, что ушиб себе палец». Будет в этом какой-нибудь смысл? Никакого. И тут тоже никакого смысла нет, просто чушь. А она заразная? — Заразная? Это все равно как борона: пройдешь мимо в темноте, так непременно зацепишься — не за один зуб, так за другой, ведь верно? И никак не отцепишься от этого зуба, а еще всю борону за собой потащишь, верно? Ну так вот эта свинка, можно сказать, хуже всякой бороны: прицепится, так не скоро отцепишь. — Это просто ужас что такое!—говорит Заячья Губа.— Я сейчас пойду к дяде Гарви и... — Ну конечно,— говорю я,— как не пойти! Я бы на твоем месте пошел. Ни минуты не стал бы терять. — А почему же ты не пошел бы? — Подумай, может, сама сообразишь. Ведь твоим дядюш¬ кам нужно уезжать к себе в Англию как можно скорее. А как же ты думаешь: могут они сделать такую подлость — уехать без вас, чтобы вы потом всю дорогу ехали одни? Ты же знаешь, что они станут вас дожидаться. Теперь дальше. Твой дядя Гарви проповедник. Очень хорошо. Так неужели проповедник станет обманывать пароходного агента? Неужели он станет об¬ манывать судового агента, для того чтобы они пустили мисс Мэри на пароход? Нет, ты знаешь, что не станет. А что же он сделает? Скажет: «Очень жаль, но пускай церковные дела об¬ ходятся как-нибудь без меня, потому что моя племянница за¬ разилась этой самой множественной свинкой и теперь мой священный долг — сидеть здесь три месяца и дожидаться, за¬ болеет она или нет». Но ты ни на что не обращай внимания, если, по-твоему, надо сказать дяде Гарви... — Еще чего! А потом будем сидеть тут, как дураки, до¬ жидаться, пока выяснится — заболеет Мэри Джейн или нет,— вместо того чтобы всем вместе веселиться в Англии. Глупость какую выдумал! — А все-таки, может, сказать кому-нибудь из соседей? — Скажет тоже! Такого дурака я еще не видывала! Как же ты не понимаешь, что они пойдут и всё выболтают. Одно только и остается — совсем никому не говорить. — Что ж, может, ты и права... да, должно быть, так и надо. — Только все-таки, по-моему, надо сказать дяде Гарви, что она уехала ненадолго, а то он будет беспокоиться. 363
— Да, мисс Мэри Джейн так и хотела, чтобы вы ему сказали. «Передай им, говорит, чтобы кланялись дяде Гарви и Уильяму и поцеловали их от меня и сказали, что я поехала за реку к мистеру... к мистеру...» Как фамилия этих богачей, еще ваш дядя Питер очень их уважал? Я говорю про тех, что... — Ты, должно быть, говоришь про Апторпов? — Да, да, верно... Ну их совсем, эти фамилии, никогда их почему-то не вспомнишь вовремя! Так вот, она велела пере¬ дать, что уехала к Апторпам — попросить их, чтобы они не¬ пременно приехали на аукцион и купили этот дом; дядя Пи¬ тер так и хотел, чтобы дом достался им, а не кому-нибудь дру¬ гому; она сказала, что не отвяжется от них, пока не согласят¬ ся, а после того, если она не устанет, вернется домой; а если устанет, то приедет домой утром. Она не велела ничего гово¬ рить насчет Прокторов, а про одних только Апторпов — и это сущая правда, потому что она и туда тоже заедет сказать на¬ счет дома; я-то это знаю, потому что она сама мне так сказала. — Ну, хорошо,— сказали девочки и побежали скорей ло¬ вить своих дядюшек, да передавать им поклоны, поцелуи и всякие поручения. Теперь все было в порядке. Девочки ничего не скажут, по¬ тому что им хочется в Англию; а король с герцогом будут очень довольны, что Мэри Джейн уехала хлопотать для аук¬ циона, а не осталась тут, под рукой у доктора Робинсона. Я и сам радовался. «Вот, думаю, ловко обделал дельце! Пожалуй, у самого Тома Сойера так не вышло бы. Конечно, он бы еще чего-нибудь прибавил для фасона, да я по этой части не ма¬ стак— не получил такого образования». Ну, к концу дня на городской площади начался аукцион и тянулся долго-долго, а наш старикашка тоже вертелся возле аукционера и то и дело вставлял какое-нибудь благочестивое слово или что-нибудь из Писания, и герцог тоже гугукал в знак сочувствия, как умел, и вообще старался всем угодить. Но время помаленьку шло, аукцион тянулся да тянулся, и в конце концов все было распродано,— все, кроме маленько¬ го участка земли на кладбище. Они старались и его сбыть с рук — этому королю хотелось все сразу заглотать, точно како¬ му-нибудь верблюду. Ну а пока они этим занимались, подошел пароход, а минуты через две, смотрю, с пристани валит толпа с ревом, с хохотом, с воем и выкрикивает: — Вот вам и конкуренты! Вот вам и еще парочка наслед¬ ников Питера Уилкса! Платите деньги, выбирайте, кто боль¬ ше нравится! 364
ГЛАВА XXIX Они вели очень приятного на вид старичка и другого, тоже очень приятного джентльмена, помоложе, с рукой на перевязи. Господи, как же они вопили и хохотали! И вообще потешались ужасно. Я-то в этом ничего смешного не видел, да и королю с герцогом тоже было не до смеха; я, признаться, думал, что они струсят. Однако не тут-то было: нисколько они не струсили. Герцог прикинулся, будто бы он знать не знает, что делается, расхаживал себе, веселый и довольный, да гугу- кал, словно кувшин, в котором болтается пахтанье; а король — тот все глядел и глядел на них с такой скорбью, будто сердце у него обливается кровью при одной мысли, что на свете мо¬ гут существовать такие мерзавцы и негодяи. Это у него полу¬ чалось замечательно. Все, кто поважней, собрались вокруг ко¬ роля, давая понять, что они на его стороне. Этот старичок, который только что приехал, видно совсем растерялся. Потом он начал говорить, и я сразу же увидел, что он выговаривает, как англичанин, а не так, как король, хотя и у короля тоже для подделки получалось неплохо. Точно передать его слова я не берусь, да у меня так и не выйдет. Он повернулся к толпе и сказал что-то приблизительно в таком роде: — Я не предвидел такой неожиданности и, признаюсь прямо и откровенно, плохо к ней подготовлен, потому что нам с братом очень не повезло! Он сломал руку, и наш багаж по ошибке выгрузили прошлой ночью в другом городе. Я брат Питера Уилкса — Гарви, а это — его брат Уильям, глухонемой; он не говорит и не слышит, а теперь, когда у него действует только одна рука, не может делать и знаков. Мы — те самые, за кого себя выдаем; и через день-другой, когда мы получим багаж, я сумею доказать это. А до тех пор я ничего больше не скажу, отправлюсь в гостиницу и буду ждать там. И они вдвоем с этим новым болванчиком ушли; а король как расхохочется и начал издеваться: — Ах, он сломал себе руку! До чего похоже на правду, верно? И до чего кстати для обманщика, если он не знает аз¬ буки глухонемых. Багаж у них пропал? О-очень хорошо! И очень даже ловко — при таких обстоятельствах! И король опять засмеялся, и все остальные тоже, кроме троих, четверых, ну, может, пятерых. Один из них был тот самый доктор, а другой — быстроглазый джентльмен со старо¬ модным саквояжем из ковровой материи; он только что сошел с парохода; они тихонько разговаривали с доктором, время от 365
времени поглядывая на короля и кивая друг другу; это был адвокат Леви Белл, который ездил по делам в Луисвилл; а тре¬ тий был здоровенный, широкоплечий детина, который подошел поближе и внимательно выслушал все, что говорил старичок, а теперь слушал, что говорит король. А когда король замолчал, этот широкоплечий и говорит: — Послушайте-ка, если вы Гарви Уилкс, когда вы при¬ ехали сюда, в город? — Накануне похорон, друг,— говорит король. — А в какое время дня? — Вечером, за час или за два до заката. — На чем вы приехали? — Я приехал на «Сьюзен Поэл» из Цинциннати. — Ну, а как же это вы оказались утром возле мыса в лодке? — Меня не было утром возле мыса. — Враки! Несколько человек подбежали к нему и стали упрашивать, чтобы он был повежливее со старым человеком, с проповед¬ ником. — Какой он, к черту, проповедник! Он мошенник и все врет! Он был на мысу тогда утром. Я живу там, знаете? Ну вот, я там был, и он тоже там был. Я его видел. Он приехал в лодке с Тимом Коллинсом и еще с каким-то мальчишкой. Тут доктор вдруг и говорит: — А вы узнали бы этого мальчика, Хайнс, если бы еще раз его увидели? — Думаю, что узнал бы, но не совсем уверен. Да вот он стоит, я его сразу узнал.— И он показал на меня. Доктор говорит: — Ну, друзья, я не знаю, мошенники новые приезжие или нет, но если эти двое не мошенники, тогда я идиот, вот и все! По-моему, надо за ними приглядывать, чтобы они не сбежали, пока мы в этом деле не разберемся. Идемте, Хайнс, и вы все идите. Отведем этих молодчиков в гостиницу и устроим очную ставку с теми двумя. Я думаю, нам не придется долго разби¬ раться — сразу будет видно, в чем дело. Для толпы это было настоящее удовольствие, хотя друзья короля, может, и остались не совсем довольны. Время было уже к закату. Доктор вел меня за руку и был со мной доволь¬ но ласков, хотя ни на минуту не выпускал мою руку. В гостинице мы все вошли в большую комнату, зажгли свечи и позвали этих новых. Прежде всего доктор сказал: 366
— Я не хочу быть слишком суровым к тем двоим, но все- таки думаю, что они самозванцы и, может быть, у них есть и еще сообщники, которых мы не знаем. А если есть, то разве они не могут удрать, захватив мешок с золотом, который ос¬ тался после Питера Уилкса? Возможно. А если они не мошен¬ ники, то пускай пошлют за этими деньгами и отдадут их нам на сохранение до тех пор, пока не выяснится, кто они такие, верно? Все с этим согласились. Ну, думаю, взяли они в оборот нашу компанию, да еще как сразу круто повернули дело! Но король только посмотрел на них с грустью и говорит: — Господа, я был бы очень рад, если бы деньги были тут, потому что я вовсе не желаю препятствовать честному, открытому и основательному расследованию этого прискорб¬ ного случая; но, увы, этих денег больше нет: можете послать кого-нибудь проверить, если хотите. — Где же они тогда? — Да вот, когда племянница отдала золото мне на со¬ хранение, я взял и сунул его в соломенный тюфяк на своей кровати — не хотелось класть деньги в банк на несколько дней; я думал, что кровать, пока мы здесь, надежное место, потому что мы не привыкли к неграм,— думал, что они чест¬ ные, такие же, как слуги у нас в Англии. А негры взяли да и украли их в то же утро, после того как я сошел вниз; к тому времени как я продал негров, я еще не успел хватиться этих денег,— они так и уехали с ними. И мой слуга вам то же ска¬ жет, джентльмены. Доктор и еще кое-кто сказали: «Чепуха!» Да и остальные, вижу, не очень-то поверили королю. Один меня спросил, ви¬ дел ли я, как негры украли золото. Я говорю: — Нет, не видел, зато видел, как они потихоньку выбра¬ лись из комнаты и ушли поскорей; только я ничего такого не думал, а подумал, что они побоялись разбудить моего хозяина и хотели убежать, пока им от него не влетело. Больше у меня ничего не спрашивали. Тут доктор повер¬ нулся ко мне и говорит: — А ты тоже англичанин? Я сказал, что да; а он и еще другие засмеялись и говорят: — Враки! Ну а потом они взялись за это самое расследование, и тут такая началась канитель! Часы шли за часами, а насчет ужи¬ на никто ни слова не говорил — и думать про него забыли. А они всё расследовали да расследовали, и вышла в конце 367
концов такая путаница, что хуже быть не может. Они застави¬ ли короля рассказать все по-своему; а потом приезжий стари¬ чок рассказал все по-своему; и тут уж всякий, кроме разве самого предубежденного болвана, увидел бы, что приезжий старичок говорит правду, а наш — врет. А потом они велели мне рассказать, что я знаю. Король со злостью покосился на меня, и я сразу сообразил, чего мне надо держаться. Я начал было рассказывать про Шеффилд, и про то, как мы там жили, и про английских Уилксов, и так далее; и еще не очень много успел рассказать, как доктор захохотал, а Леви Белл, адвокат, остановил меня: — Садись, мальчик; на твоем месте я бы не стал так ста¬ раться. Ты, должно быть, не привык врать — что-то у тебя не¬ важно получается, практики, что ли, не хватает. Уж очень ты нескладно врешь. За такими комплиментами я не гнался, зато был рад-ра¬ дехонек, что меня наконец оставили в покое. Доктор собрался что-то сказать, повернулся и начал: — Если бы вы, Леви Белл, были в городе с самого на¬ чала... Но тут король прервал его, протянул руку и сказал: — Так это и есть старый друг моего бедного брата, о ко¬ тором он так часто писал? Они с адвокатом пожали друг другу руку, и адвокат улыб¬ нулся, как будто был очень рад; они поговорили немного, по¬ том отошли в сторону и стали говорить шепотом; а в конце концов адвокат сказал громко: — Так и сделаем. Я возьму ваш чек и пошлю его вместе с чеком вашего брата, и тогда они будут знать, что все в порядке. Им принесли бумагу и перо; король уселся за стол, скло¬ нил голову набок, пожевал губами и нацарапал что-то; потом перо дали герцогу, и в первый раз за все время он, как видно, растерялся. Но он все-таки взял перо и стал писать. После этого адвокат повернулся к новому старичку и говорит: — Прошу вас и вашего брата написать одну-две строчки и подписать свою фамилию. Старичок что-то такое написал, только никто не мог разо¬ брать его почерк. Адвокат, видно, очень удивился и говорит: — Ничего не понимаю! Достал из кармана пачку старых писем, разглядывает сна¬ чала письма, потом записку этого старичка, а потом опять письма и говорит: 368
— Вот письма от Гарви Уилкса, а вот обе записки, и вся¬ кому видно, что письма написаны другим почерком (король с герцогом поняли, что адвокат их подвел, и вид у них был рас¬ терянный и дурацкий), а вот почерк этого джентльмена, и вся¬ кий без труда разберет, что и он тоже не писал этих писем,— в сущности, такие каракули даже и почерком назвать нельзя. А вот это письмо от... Тут новый старичок сказал: — Позвольте мне объяснить, пожалуйста. Мой почерк ни¬ кто не может разобрать, кроме моего брата, и он всегда пере¬ писывает мои письма. Вы видели его почерк, а не мой. Н-да! — говорит адвокат.— Вот так задача! У меня есть письма и от Уильяма; будьте любезны, попросите его черк¬ нуть строчку-другую, мы тогда могли бы сравнить почерк. — Левой рукой он писать не может,— говорит старичок.— Если бы он владел правой рукой, вы бы увидели, что он пи¬ сал и свои и мои письма. Взгляните, пожалуйста, на те и на другие — они писаны одной рукой. Адвокат посмотрел и говорит: — Я думаю, что это правда; а если нет, то сходства боль¬ ше, чем мне до сих пор казалось. Я-то думал, что мы уже на верном пути, а мы вместо того опять сбились. Но во всяком случае, одно уже доказано: эти двое — не Уилксы.— И он кив¬ нул головой на короля с герцогом. И что же вы думаете? Этот старый осел и тут не пожелал сдаться! Так-таки и не пожелал! Сказал, что такая проверка не годится. Что его брат Уильям первый шутник на свете и даже не собирался писать по-настоящему; он-то понял, что Уильям хочет подшутить, как только тот черкнул пером по бумаге. Врал-врал и до того увлекся, что и сам себе начал верить, но тут приезжий старичок прервал его и говорит: — Мне пришла в голову одна мысль. Нет ли тут кого-ни¬ будь, кто помогал обряжать моего брата... то есть покойного Питера Уилкса? — Да,— сказал один,— это мы с Эбом Тернером помога¬ ли. Мы оба тут. Тогда старик обращается к королю и говорит: — Не скажет ли мне этот джентльмен, какая у Питера была татуировка на груди? Ну, тут королю надо было живей что-нибудь придумать, а то ему такую яму выкопали, что в нее всякий угодил бы! Ну откуда же он мог знать, какая у Питера была татуировка? Он даже побледнел, да и как тут не побледнеть! А в комнате 309
стало тихо-тихо, все так и подались вперед и во все глаза смотрят на короля. А я думаю: ну, теперь он запросит поща¬ ды, что толку упираться! И что же вы думаете — попросил? Поверить даже трудно — нет, и не подумал. Он, должно быть, решил держаться, пока не возьмет всех измором; а как все устанут и начнут мало-помалу расходиться, тут-то они с гер¬ цогом и удерут. Так или иначе, он продолжал сидеть молча, а потом заулыбался и говорит: — Гм! Вопрос, конечно, трудный! Да, сэр, я могу вам сказать, что у него было на груди. Маленькая, тоненькая си¬ няя стрелка, вот что; а если не приглядеться как следует, то ее и не заметишь. Ну, что вы теперь скажете, а? Нет, я нигде не видывал такой беспримерной наглости, как у этого старого хрыча! Новый старичок живо повернулся к Эбу Тернеру с прия¬ телем, глаза у него засветились, как будто на этот раз он пой¬ мал короля, и он спросил: — Ну вот, вы слышали, что он сказал? Был такой знак на груди у Питера Уилкса? Они оба отвечают: — Мы такого знака не видели. — Отлично! — говорит старый джентльмен.— А видели вы у него на груди неясное маленькое П. и Б.— Б. он после пе¬ рестал ставить,— а потом У. и тире между ними, вот так: П.—Б.—У.— И он начертил все это на клочке бумаги.— Ска¬ жите, вы такой знак видели? Оба опять ответили в один голос: — Нет, мы этого не видели. Мы не заметили никаких знаков. Ну, тут уж остальные не выдержали и стали кричать: — Да они все мошенники, все это одна шайка! В реку их! Утопить их! Прокатить на шесте! Все тут загалдели разом, и такой поднялся шум! Но адво¬ кат вскочил на стол и говорит: — Джентльмены! Джентльмены! Дайте мне сказать слово, одно только слово, пожалуйста! Есть еще выход — пойдемте выроем тело и посмотрим. Это всем понравилось. Все закричали «ура» и хотели было тронуться в путь, но адвокат и доктор остановили их: — Погодите, погодите! Держите-ка этих четверых и маль¬ чишку — их тоже захватим с собой. 370
— Так и сделаем! — закричали все.—А если не найдем никаких знаков, то линчуем всю шайку! Ну и перепугался же я, сказать по правде! А удрать не было никакой возможности, сами понимаете. Они схватили нас всех и повели за собой прямо на кладбище, а оно было мили за полторы от города, вниз по реке; и весь город тоже за нами увязался, потому что шум мы подняли порядочный, а времени было еще немного — всего девять часов вечера. Когда мы проходили мимо нашего дома, я пожалел, что услал Мэри Джейн из города, потому что теперь стоило мне только подать ей знак — она выбежала бы и спасла меня и ули¬ чила бы наших мошенников. Мы всей толпой бежали по берегу реки и орали, как ди¬ кие коты; небо вдруг потемнело, начала мигать и поблескивать молния, и листья зашумели от ветра, а мороз еще пуще поди¬ рал по коже. Такой страшной беды со мной еще никогда не бывало, и я вроде как одурел,—все вышло не так, как я думал, а совсем по-другому: вместо того чтобы любоваться на всю эту потеху со стороны и удрать когда вздумается, вместо Мэри Джейн, которая поддержала бы меня, спасла и освободила бы в ре¬ шительную минуту, теперь одна татуировка могла спасти меня от смерти. А если знаков не найдут... Мне даже и думать не хотелось, что тогда будет; и ни о чем другом я тоже почему-то думать не мог. Становилось все темней и темней; самое подходящее было время улизнуть, да только этот здоровенный детина Хайнс держал меня за руку, а от такого Голиафа попробуй-ка улизни! Он тащил меня за собой волоком — до того разъярился; мне, чтобы не отстать, приходилось бежать бегом. Добравшись до места, тол¬ па ворвалась на кладбище и затопила его, как наводнение. А когда добрались до могилы, то оказалось, что лопат у них во сто раз больше, чем требуется, а вот фонаря никто и не подумал захватить. И все-таки они принялись копать при вспыш¬ ках молнии, а за фонарем послали в ближайший дом, в полу¬ миле от кладбища. Они копали и копали с остервенением, а тем временем ста¬ ло страх как темно, полил дождь и ветер бушевал все сильней и сильней, а молния сверкала все чаще и чаще и грохотал гром; но они даже внимания не обращали на это — так все увлеклись делом. Когда вспыхивала молния, видно было реши¬ тельно все: каждое лицо в этой большой толпе, каждая лопата 371
земли, которая летела кверху из могилы; а в следующую се¬ кунду все заволакивала тьма и опять ничего не было видно. Наконец они вытащили гроб и стали отвинчивать крыш¬ ку; и тут опять начали так толкаться и напирать, чтобы про¬ тиснуться вперед и взглянуть на гроб,— ну немыслимое дело! А в темноте, да еще в такой давке, просто страшно станови¬ лось. Хайнс ужасно больно тянул и дергал меня за руку, он, должно быть, совсем позабыл, что я существую на свете; он громко сопел — видать, здорово разгорячился. Вдруг молния залила все ярко-белым светом, и кто-то крикнул: — Ей-богу, вот он, мешок с золотом, у него на груди! Хайнс завопил вместе со всеми, выпустил мою руку и сильно рванулся вперед, чтобы взглянуть на золото; а уж как я от него удрал и выбрался на дорогу — этого я и сам не знаю. На дороге не было ни души, и я пустился бежать во все лопатки; кругом было пусто, если не считать густого мрака, ежеминутных вспышек молнии, шума дождя, свиста ветра и раскатов грома; можете быть уверены, что я летел сломя голову! Добежал я до города, вижу — на улицах никого нет из-за грозы, так что я не стал огибать переулками, а прямо летел вовсю по главной улице; а как стал подбегать к нашему дому, гляжу в ту сторону, глаз не спускаю. Ни одного огонька, дом весь темный; я даже расстроился — до того мне стало груст¬ но, сам даже не знаю почему. Но в конце концов в ту самую минуту, когда я бежал мимо,— раз! — и вспыхнул огонек в окне Мэри Джейн, и сердце у меня как забьется, чуть-чуть не выскочило; и в ту же секунду и дом, и все прочее осталось позади меня в темноте, и я знал, что уж больше никогда ни¬ чего этого не увижу. Она была лучше всех, и характера у нее было куда больше, чем у других девушек. Как только я очутился за городом и на таком расстоянии от него, что можно было подумать и о переправе на островок, я стал искать, нельзя ли где позаимствовать лодку; и как толь¬ ко молния показала мне одну лодочку не на замке, я прыгнул в нее и оттолкнулся от берега. Это оказался челнок, кое-как привязанный веревкой. Островок был очень не близко, на са¬ мой середине реки, но я не стал терять времени; а когда я на¬ конец пристал к плоту, то так выбился из сил, что, будь хоть какая-нибудь возможность, лег бы и отдышался. Но где уж тут лежать! Я перепрыгнул на плот и говорю: 372
— Скорей, Джим, отвязывай плот! Слава тебе господи, мы от них избавились! Джим выбежал из шалаша и, расставив руки, полез было ко мне обниматься — так он обрадовался; зато у меня душа ушла в пятки, как только я его увидел при свете молнии; я попятился и свалился с плота в реку, потому что совсем забыл, что Джим изображал в одном лице и короля Лира, и больного араба, и утопленника, и я чуть не помер со страху. Но Джим выловил меня из воды и уж совсем собрался обнимать и бла¬ гословлять меня, но я ему сказал: — Не сейчас, Джим; оставь это на завтрак, оставь на зав¬ трак! Скорей отвязывай плот и отпихивайся от берега! Через две секунды мы уже скользили вниз по реке. До чего хорошо было очутиться опять на свободе, плыть одним посредине широкой реки — так, чтоб никто нас не мог достать! Я даже попрыгал и поплясал немножко на радостях и похло¬ пал пяткой о пятку — никак не мог удержаться; и только стук¬ нул в третий раз, как слышу хорошо знакомый мне звук; за¬ таил дыхание, прислушался и жду; так и есть: вспыхнула над водой молния, гляжу — вон они плывут! Налегают на весла так, что борта трещат! Это были король с герцогом. Я повалился прямо на плот и едва-едва удержался, что¬ бы не заплакать. ГЛАВА XXX Как только они ступили на плот, король бросился ко мне, ухватил за шиворот и говорит: — Хотел удрать от нас, щенок ты этакий?! Компания наша тебе надоела, что ли? Я говорю: — Нет, ваше величество, мы не хотели... Пустите, ваше величество! — Живей тогда говори, что это тебе взбрело в башку, а не то душу из тебя вытрясу! — Честное слово, я вам все расскажу, как было, ваше ве¬ личество. Этот, что меня держал, был очень со мной ласков, все говорил, что у него вот такой же сынишка помер в прошлом году и ему просто жалко видеть, что мальчик попал в такую передрягу; а когда все потеряли голову, увидев золото, и бро¬ сились к гробу, он выпустил мою руку и шепчет: «Беги скорее, не то тебя повесят!» И я побежал. Мне показалось, что оста¬ ваться мало толку: сделать я ничего не могу, а зачем же дожи¬ 373
даться, чтоб меня повесили, когда можно удрать! Так я и не останавливался, все бежал, пока не увидел челнок; а когда добрался до плота, велел Джиму скорей отчаливать, не то они меня догонят и повесят; а еще сказал ему, что вас и герцога, наверно, уже нет в живых, и мне вас было очень жалко, и Джи¬ му тоже, и я очень обрадовался, когда вас увидел. Вот спроси¬ те Джима, правду я говорю или нет. Джим сказал, что так все и было. А король велел ему за¬ молчать и говорит: — Ну да, как же, ври больше! — И опять встряхнул меня за шиворот и пообещал утопить в реке. Но герцог сказал: — Пустите мальчишку, старый дурак! А вы-то сами по- другому, что ли, себя вели? Справлялись разве о нем, когда вырвались на свободу? Я что-то не припомню. Тогда король выпустил меня и начал ругать и город, и всех его жителей. Но герцог сказал: — Вы бы лучше себя как следует отругали — ведь вас-то и надо ругать больше всех. Вы с самого начала ничего толком не сделали, вот разве что не растерялись и выступили доволь¬ но кстати с этой вашей синей стрелкой. Это вышло ловко, пря¬ мо-таки здорово! Вот эта самая штука нас и спасла. А если б не она, нас заперли бы, пока не пришел бы багаж англичан, а там — в тюрьму, это уж наверняка! А из-за вашей стрелки они потащились на кладбище, а там золото оказало нам услугу по¬ важней: ведь если бы эти оголтелые дураки не потеряли голову и не бросились все к гробу глядеть на золото, пришлось бы нам сегодня спать в галстуках особой прочности, с ручательством,— много прочнее, чем нам с вами требуется. Они молчали с минуту — задумались. Потом король и го¬ ворит довольно рассеянно: — Гм! А ведь мы думали, что негры его украли. Я так и съежился весь. — Да,—говорит герцог с расстановкой и насмешливо,— мы думали! Еще через полминуты король говорит этак нараспев: — По крайней мере, я думал. А герцог ему точно так же: — Напротив, это я думал. Король обозлился и говорит: — Послушайте, ваша светлость, вы на что это намека¬ ете? Герцог ему отвечает, на этот раз много живей: 374
— Ну, коли на то пошло, позвольте и вас спросить: на что вы намекали? — Совсем заврался! — говорит король очень язвительно.— А впрочем, я ведь не знаю — может быть, вы это во сне, сами не понимали, что делаете? Герцог сразу весь ощетинился и говорит: — Да брось ты чепуху молоть! За дурака, что ли, ты меня считаешь? Что же, по-твоему, я не знаю, кто спрятал деньги в гроб? — Да, сударь! Я-то знаю, что вы это знаете, потому что вы же сами и спрятали! — Это ложь! — И герцог набросился на короля. Тот кричит: — Руки прочь! Пустите мое горло! Беру свои слова об¬ ратно! Герцог говорит: — Ладно, только сознайтесь сначала, что это вы спрятали деньги, хотели потом улизнуть от меня, вернуться, откопать деньги и забрать все себе. — Погодите, минутку, герцог! Ответьте мне на один вопрос честно и благородно: если это не вы спрятали туда деньги — так и скажите. Я вам поверю и все свои слова возьму обратно. — Ах ты старый жулик! Ничего я не прятал! Сам знаешь, что не я. Вот тебе! — Ну хорошо, я вам верю. Ответьте мне еще на один во¬ прос, только не беситесь: а не было ли у вас такой мысли — подцепить денежки и спрятать их? Герцог сначала долго не отвечал, потом говорит: — Ну так что ж, если б даже и была? Ведь я же этого все- таки не сделал? А у вас не только мысль была — вы взяли да и подцепили! — Помереть мне на этом самом месте, герцог, только я их не брал,— и это сущая правда! Не скажу, что я не собирался их взять: что было, то было, но только вы... то есть... я хочу сказать: другие... меня опередили. — Это ложь! Вы сами их украли и должны сознаться, что украли, а не то... Король начал задыхаться, а потом через силу прохрипел: — Довольно... сознаюсь! Я был очень рад это слышать; мне сразу стало много лег¬ че. А герцог выпустил его из рук и говорит: — Если только вы опять вздумаете отпираться, я вас в реке утоплю. Вам и следует сидеть и хныкать, как младенцу,— 375
самое для вас подходящее после такого поведения. Прямо- стра¬ ус какой-то — так и норовит все заглотать! Первый раз такого вижу, а я еще верил ему, как отцу родному! И не стыдно вам?! Стоит и слушает, как всё это дело взвалили на несчастных нег¬ ров,—и хоть бы словечко сказал, заступился бы за них! Мне теперь на себя смешно: надо же быть дураком, чтобы поверить такой глупости! Черт вас возьми, теперь-то я понимаю, для чего вам так срочно понадобилось пополнить дефицит! Вы хо¬ тели прикарманить и те денежки, что я выручил за «Жирафа», да и мало ли еще за что, и забрать все разом! Король сказал робким голосом, все еще продолжая всхли¬ пывать: — Да что вы, герцог! Это вовсе не я сказал. Это вы сами сказали, что надо пополнить дефицит. — Молчать! Я больше слышать ничего не хочу! — говорит герцог.— Теперь видите, чего вы этим добились? Они все свои деньги получили обратно да сверх того все наши забрали, кро¬ ме доллара или двух. Ступайте спать, и чтоб я больше про это не слыхал, а не то я вам такой дефицит покажу — будете по¬ мнить! Король поплелся в шалаш и приложился к бутылочке уте¬ шения ради; а там и герцог тоже взялся за бутылку; и через какие-нибудь полчаса они опять были закадычными друзьями, и чем больше пили, тем любовней обращались друг с другом, а напоследок мирно захрапели, обнявшись. Оба они здорово нализались, но только я заметил, что король хоть и нализался, а все-таки ни разу не забылся и не сказал, что это не он украл деньги. А по мне, тем лучше: от этого у меня на душе только сделалось легче и веселей. Само собой, после того как они за¬ храпели, мы с Джимом наговорились всласть, и я ему все рас¬ сказал. ГЛАВА XXXI Много дней подряд мы боялись останавливаться в городах, а все плыли да плыли вниз по реке. Теперь мы были на Юге, в теплом климате, и очень далеко от дома. Нам стали попадать¬ ся навстречу деревья, обросшие испанским мхом, словно длин¬ ной седой бородой. Я в первый раз видел, как он растет, и лес от него казался мрачным и угрюмым. Наши жулики решили, что теперь им нечего бояться, и опять принялись околпачивать народ в городах. 376
Для начала они прочли лекцию насчет трезвости, но вы¬ ручили такие гроши, что даже на выпивку не хватило. Тогда они решили открыть в другом городе школу танцев; а сами тан¬ цевали не лучше кенгуру,— и как только они выкинули первое коленце, вся публика набросилась на них и выпроводила вон из города. В другой раз они попробовали обучать народ оратор¬ скому искусству; только недолго разглагольствовали: слушате¬ ли не выдержали, разругали их на все корки и велели убирать¬ ся из города. Пробовали они и проповеди, и внушение мыслей, и врачевание, и гадание — всего понемножку, только им что-то здорово не везло. Так что в конце концов они прожились дочи¬ ста и но целым дням валялись на плоту — все думали да дума¬ ли и друг с другом почти не разговаривали, такие были хмурые и злые. А потом они вдруг встрепенулись, стали совещаться о чем- то в шалаше, потихоньку от нас, все шепотом и часа по два, по три сряду. Мы с Джимом забеспокоились. Нам это очень не понравилось. Думаем: наверно, затевают какую-нибудь новую чертовщину, еще почище прежних. Мы долго ломали себе голо¬ ву и так и этак и в конце концов решили, что они хотят обо¬ красть чей-нибудь дом или лавку, а то, может, собираются де¬ лать фальшивые деньги. Тут мы с Джимом здорово струхнули и уговорились так: что мы к этим их делам никакого касательст¬ ва иметь не будем, а если только встретится хоть какая-нибудь возможность, то мы от них удерем, бросим их, и пускай они одни остаются. Вот как-то ранним утром мы спрятали плот в укромном месте, двумя милями ниже одного захолустного городишка по прозванию Пайксвилл, и король отправился на берег, а нам велел сидеть смирно и носа не показывать, пока он не побыва¬ ет в городе и не справится, дошли сюда слухи насчет «Королев¬ ского Жирафа» или еще нет. («Небось дом ограбить собираешь¬ ся!— думаю.— Потом вернешься сюда, а нас с Джимом поми¬ най как звали,— с тем и оставайся».) А если он к полудню не вернется, то это значит, что все в порядке, и тогда нам с гер¬ цогом тоже надо отправляться в город. И мы остались на плоту. Герцог все время злился и раз¬ дражался и вообще был сильно не в духе. Нам за все достава¬ лось, никак мы не могли ему угодить,— он придирался к каж¬ дому пустяку. Видим, что-то они затеяли, это уж как пить дать, Настал и полдень, а короля все не было, и я, признаться, очень обрадовался,—думаю: наконец хоть какая-то перемена, а мо¬ жет случиться, что все по-настоящему переменится. Мы с 377
герцогом отправились в городок и стали там разыскивать короля и довольно скоро нашли его в задней комнате распивочной, вдребезги пьяного; какие-то лодыри дразнили его забавы ради; он ругал их на чем свет стоит и грозился, а сам на ногах еле держится и ничего с ними поделать не может. Герцог выругал его за это старым дураком, король тоже в долгу не остался, и как только они сцепились по-настоящему, я и улепетнул — припустился бежать к реке, да так, что только пятки засверкали. Вот он, думаю, случай-то, теперь не скоро они нас с Джимом опять увидят! Добежал я к реке, весь запыхавшись, зато от радости ног под собой не чую и кричу: — Джим, скорей отвязывай плот, теперь у нас с тобой все в порядке! Но никто мне не откликнулся, и в шалаше никого не было. Джим пропал! Я крикнул, и в другой раз крикнул, и в третий; бегаю по лесу туда и сюда, зову, аукаю — никакого ответа, про¬ пал старик Джим! Тогда я сел и заплакал — никак не мог удержаться от слез. Только и сидеть я долго не мог. Вышел на до¬ рогу, иду и думаю: что же теперь делать? А навстречу мне какой-то мальчишка; я его и спросил, не видел ли он незнакомого негра, одетого так-то и так-то, а он и говорит: — Видал. — А где? — спрашиваю. — На плантации Сайласа Фелпса, отсюда будет мили две. Это беглый негр, его уже поймали. А ты его ищешь? — И не думаю! Я на него нарвался в лесу час или два назад, и он сказал, что, если я только крикну, он из меня дух вышибет,— велел мне сидеть смирно и с места не двигаться. Вот я и сидел там, боялся выйти. — Ну,— говорит мальчишка,— тебе больше нечего боять¬ ся, раз его поймали. Он убежал откуда-то издалека, с Юга. — Это хорошо, что его сцапали. — Еще бы не хорошо! За него ведь полагается двести дол¬ ларов награды. Все равно что на дороге найти. — Ну да, я бы тоже мог получить награду, если бы был постарше: ведь я первый его увидел. А кто же его поймал? — Один старик, приезжий; только он продал свою долю за сорок долларов, потому что ему надо уезжать вверх по реке, а ждать он не может. Подумать только! Нет, я бы подождал — пускай бы и семь лет пришлось ждать. — И я тоже, обязательно,— говорю я.—А может, его доля больше и не стоит, раз он продал так дешево? Может, дело-то не совсем чистое? 378
— Ну, как же не чистое — чище не бывает. Я сам видел объявление. Там про него все написано, точка в точку сходит¬ ся — лучше всякого портрета, а бежал он из-под Нового Орле¬ ана, с плантации. Нет, уж тут комар носу не подточит, все правильно... Слушай, а ты мне не одолжишь табачку пожевать? Табаку у меня не было, и он пошел дальше. Я вернулся на плот, сел в шалаш и стал думать. Но так ничего и не придумал. Думал до тех пор, пока всю голову не разломило, и все-таки не нашел никакого способа избавиться от беды. Сколько мы плы¬ ли по реке, сколько делали для этих мошенников, и все зря! Так все и пропало задаром, из-за того что у них хватило духу устроить Джиму такую подлость: опять продать его в рабство на всю жизнь за какие-то паршивые сорок долларов, да еще чужим людям! Я даже подумал, что для Джима было бы в тысячу раз луч¬ ше оставаться рабом у себя на родине, где у него есть семья, если уж ему на роду написано быть рабом. Уж не написать ли мне письмо Тому Сойеру? Пускай он скажет мисс Уотсон, где находится Джим. Но скоро я эту мысль оставил, и вот почему: а вдруг она рассердится и не простит ему такую неблагодар¬ ность и подлость, что он взял да и убежал от нее, и опять продаст его? А если и не продаст, все равно добра не жди: все будут презирать такого неблагодарного негра,—это уж так по¬ лагается,— и обязательно дадут Джиму почувствовать, какой он подлец и негодяй. А мое-то положение! Всем будет известно, что Гек Финн помог негру освободиться; и если я только увижу кого-нибудь из нашего города, то, верно, со стыда готов буду сапоги ему лизать. Это уж всегда так бывает: сделает человек подлость, а отвечать за нее не хочет,— думает: пока этого ни¬ кто не знает, так и стыдиться нечего. Вот и со мной так вышло. Чем больше я думал, тем сильней меня грызла совесть, я чув¬ ствовал себя прямо-таки дрянью, последним негодяем и подле¬ цом,. И наконец меня осенило: ведь это, думаю, явное дело — рука провидения для того и закатила мне такую оплеуху, что¬ бы я понял, что на небесах следят за моим поведением; и там уже известно, что я украл негра у бедной старушки, которая ничего плохого мне не сделала. Вот мне и показали, что есть такое всевидящее око, оно не потерпит нечестивого поведения, а мигом положит ему конец. И как только я это понял, ноги у меня подкосились от страха. Ну, я все-таки постарался найти себе какое-нибудь оправдание; думаю: ничему хорошему меня не учили, значит, я уж не так виноват; но что-то твердило мне: «На то есть воскресная школа, почему же ты в нее не ходил? 379
Там бы тебя научили, что если кто поможет негру, то за это будет веки вечные гореть в аду». Меня просто в дрожь бросило. И я уже совсем было решил: давай попробую помолюсь, чтобы мне сделаться не таким, как сейчас, а хорошим мальчиком, исправиться. И стал на колени. Только молитва не шла у меня с языка. Да и как же иначе? Нечего было и стараться скрыть это от бога. И от себя самого тоже. Я-то знал, почему у меня язык не поворачивается мо¬ литься. Потому что я кривил душой, не по-честному поступал — вот почему. Притворялся, будто хочу исправиться, а в самом главном грехе не покаялся. Вслух говорил, будто я хочу посту¬ пить как надо, по совести, будто хочу пойти и написать хозяй¬ ке этого негра, где он находится, а в глубине души знал, что все вру, и бог это тоже знает. Нельзя врать, когда молишься,— это я понял. Тут я совсем запутался, хуже некуда, и не знал, что мне делать. Наконец придумал одну штуку; говорю себе: «Пойду напишу это самое письмо, а после того посмотрю, смогу ли я молиться». И удивительное дело: в ту же минуту на душе у меня сделалось легко, легче перышка, и все как-то сразу ста¬ ло ясно. Я взял бумагу, карандаш и написал: «Мисс Уотсон, ваш беглый негр Джим находится здесь, в двух милях от Пайксвилла, у мистера Фелпса; он отдаст Джи¬ ма, если вы пришлете награду. Гек Финн». Мне стало так хорошо, и я почувствовал, что первый раз в жизни очистился от греха и что теперь смогу молиться. Но я все-таки подождал с молитвой, а сначала отложил письмо и долго сидел и думал: вот, думаю, как это хорошо, что так слу¬ чилось, а то ведь я чуть-чуть не погубил свою душу и не от¬ правился в ад. Потом стал думать дальше. Стал вспоминать про наше путешествие по реке и все время так и видел перед собой Джима, как живого: то днем, то ночью, то при луне, то в грозу, как мы с ним плывем на плоту, и разговариваем, и поем, и смеемся. Но только я почему-то не мог припомнить ни¬ чего такого, чтобы настроиться против Джима, а как раз наобо¬ рот. То вижу, он стоит вместо меня на вахте, после того как отстоял свою, и не будит меня, чтобы я выспался; то вижу, как он радуется, когда я вернулся на плот во время тумана или ко¬ гда я опять повстречался с ним на болоте, там, где была кров¬ ная вражда; и как он всегда называл меня «голубчиком» и 380
«сынком», и баловал меня, и делал для меня все что мог, и ка¬ кой он всегда был добрый; а под конец мне вспомнилось, как я спасал его — рассказывал всем, что у нас на плоту оспа, и как он был за это мне благодарен и говорил, что лучше меня у него нет друга на свете и что теперь я один у него остался друг. И тут я нечаянно оглянулся и увидел свое письмо. Оно лежало совсем близко. Я взял его и подержал в руке. Меня даже в дрожь бросило, потому что тут надо было раз навсегда решиться, выбрать что-нибудь одно,— это я понимал. Я поду¬ мал с минутку, даже как будто дышать перестал, и говорю себе: «Ну что ж делать, придется гореть в аду».— Взял и разорвал письмо. Страшно было об этом думать, страшно было говорить та¬ кие слова, но я их все-таки сказал. А уж что сказано, то сказа¬ но — больше я и не думал о том, чтобы мне исправиться. Прос¬ то выкинул все это дело из головы; так и сказал себе, что буду опять грешить по-старому,— все равно, такая уж моя судьба, раз меня ничему хорошему не учили. И для начала не пожа¬ лею трудов — опять выкраду Джима из рабства; а если приду¬ маю еще что-нибудь хуже этого, то и хуже сделаю; раз мне все равно пропадать, то пускай уж недаром. Тогда я стал думать, как взяться за это дело, и перебрал в уме много всяких способов; и наконец остановился на одном, самом подходящем. Я хорошенько заметил положение одного лесистого острова, немного ниже по реке, и, как только совсем стемнело, вывел плот из тайника, переправился к острову и спрятал его там, а сам лег спать. Я проспал всю ночь, поднялся еще до рассвета, позавтракал и надел все новое, купленное в магазине, а остальную одежу и еще кое-какие вещи связал в узелок, сел в челнок и переправился на берег. Я причалил по¬ ниже того места, где, по-моему, была плантация Фелпса, спря¬ тал узелок в лесу, налил в челнок воды, набросал в него кам¬ ней и затопил на четверть мили ниже лесопилки, стоявшей над маленькой речкой,— чтобы мне легко было найти челнок, когда он опять понадобится. После этого я выбрался на дорогу и, проходя мимо лесо¬ пилки, увидел на ней вывеску: «Лесопилка Фелпса», а когда подошел к усадьбе — она была на двести или триста шагов по¬ дальше,— то, сколько ни глядел, все-таки никого не увидел, хотя был уже белый день. Но я не собирался пока ни с кем разговаривать — мне надо было только посмотреть, где у них что находится. По моему плану, мне надо было прийти туда из городка, а не с реки. Так что я только поглядел и двинулся 381
дальше, прямо в город. И что ж вы думаете? Первый человек на которого я там наткнулся, был герцог. Он наклеивал афи¬ шу: «Королевский Жираф», только три представления,— все как в прошлый раз. Ну и нахальство же было у этих жуликов! Я наткнулся на него неожиданно и не успел увильнуть. Он как будто удивился и говорит: — Эге! Откуда это ты? — Потом как будто даже обрадо¬ вался и спрашивает: — А плот где? Хорошо ли ты его спря¬ тал? — Вот и я вас то же самое хотел спросить, ваша светлость. Тут он что-то перестал радоваться и говорит: — Это с какой же стати ты меня вздумал спрашивать? — Ну,— говорю,— когда я вчера увидал короля в этой рас¬ пивочной, то подумал: не скоро мы его затащим обратно на илот, когда-то он еще протрезвится; вот я и пошел шататься по городу — надо же было куда-нибудь девать время! А тут один человек пообещал мне десять центов за то, чтобы я помог ему переправиться на лодке за реку и привезти оттуда барана; вот я и пошел с ним; а когда мы стали тащить барана в лодку, этот человек дал мне держать веревку, а сам стал подталки¬ вать его сзади; но только баран оказался мне не по силам: он у меня вырвался и удрал, а мы побежали за ним. Собаки мы с собой не взяли, вот и пришлось гоняться за бараном по бере¬ гу, пока он не выбился из сил. Мы гонялись за ним до темно¬ ты, потом перевезли его в город, а после того я пошел к плоту. Прихожу — а плота нету. «Ну,—говорю себе,—должно быть, у них вышла какая-нибудь неприятность и они удрали и негра моего с собой увезли! А этот негр у меня один-единственный, а я на чужой стороне, и никакого имущества у меня больше нет, и заработать на хлеб я тоже не могу». Сел и заплакал. А но¬ чевал я в лесу. Но куда же все-таки девался плот? И Джим где? Бедный Джим! — Я почем знаю... то есть насчет плота. Этот старый ду¬ рак тут кое-что продал и получил сорок долларов, а когда мы отыскали его в распивочной, у него уже повытянули все день¬ ги, кроме тех, что он истратил на выпивку. А когда я поздно ночью приволок его домой и плота на месте не оказалось, мы с ним так и подумали: «Этот чертенок, должно быть, украл наш плот и бросил нас, уплыл вниз по реке». — Как же это я бросил бы своего негра? Ведь он у меня один-единственный, одна моя собственность. — Мы про это совсем забыли. Привыкли думать, что это наш негр, вот в чем дело... ну да, считали его своим; да и то 382
сказать: мало, что ли, мы с ним возились? А когда мы увидели, что плот пропал и у нас ничего больше нет, мы решили: не по¬ пробовать ли еще разок «Жирафа»? Ничего другого не остается. Вот я и стараюсь, с самого утра во рту маковой росинки не было. Где у тебя эти десять центов? Давай их сюда! Денег у меня было порядочно, так что я дал ему десять центов, только попросил истратить их на еду и мне тоже дать немножко, потому что я со вчерашнего дня ничего не ел. На это герцог ни слова не ответил, а потом повернулся ко мне и го¬ ворит: — Как, по-твоему, негр на нас не донесет? А то мы с него всю шкуру спустим! — Как же он может донести? Ведь он убежал! — Да нет! Этот старый болван его продал и со мной даже не поделился, так деньги зря и пропали. — Продал? — говорю я и начинаю плакать.— Как же так... ведь это мой негр, и деньги тоже мои... Где он? Отдайте моего негра! — Негра тебе никто не отдаст, и дело с концом, так что перестань хныкать. Послушай-ка, ты уж не думаешь ли до¬ нести на нас? Ей-богу, я тебе ни на грош не верю. Смотри, по¬ пробуй только! Он замолчал, а у самого глаза злые, никогда я таких не видел. Хныкать я не перестал, а сам говорю: — Ни на кого я доносить не собираюсь, да и некогда мне этим заниматься: мне надо идти искать своего негра. Видно было, что ему это очень не понравилось: стоит, за¬ думался, и афиши трепыхаются у него в руке; потом наморщил лоб и говорит: — Вот что я тебе скажу. Нам надо здесь пробыть три дня. Если ты обещаешь сам молчать и негру не позволишь на нас донести, я тебе научу, где его искать. Я пообещал, а он говорит: — У одного фермера, а зовут его Сайлас Фе...—и вдруг замолчал. Понимаете, он сначала хотел сказать правду, а когда за¬ молчал и стал соображать да думать, то и передумал. Наверно, так оно и было. Мне он все-таки не верил, вот ему и хотелось убрать меня отсюда на целых три дня, чтобы я им не мешал. Помолчал немножко и говорит: — Человека, который его купил, зовут Абрам Фостер, Аб¬ рам Дж. Фостер, а живет он по дороге в Лафайет — это будет миль сорок в сторону. 383
— Хорошо,—говорю,—в три дня я туда дойду. Сегодня же днем и отправлюсь. — Нет, не днем, а ступай сейчас же, да не теряй времени и не болтай зря по дороге! Держи язык за зубами и шагай по¬ быстрей, тогда тебе от нас никаких неприятностей не будет, понял? Вот этого приказа я и добивался, только это мне и нужно было. Мне надо было развязать себе руки, чтобы приняться за дело. — Ну, так ступай,— сказал он,— и можешь говорить мис¬ теру Фостеру все что тебе вздумается. Может, он тебе и пове¬ рит, что Джим твой негр,— бывают такие идиоты, что не тре¬ буют документов; по крайней мере, я слыхал, что здесь, на Юге, такие бывают. А как станешь рассказывать про фальшивое объявление и про награду, ты ему объясни, для чего это пона¬ добилось,— может, он тебе поверит. Теперь проваливай и гово¬ ри ему что хочешь, да по дороге, смотри, держи язык за зуба¬ ми, пока до места не доберешься! Я и пошел, направляясь от реки в сторону, и ни разу не оглянулся; я и так чувствовал, что он за мной следит. Все рав¬ но я знал, что ему это скоро надоест. Я прошел по этому на¬ правлению целую милю, ни разу не останавливаясь; потом сде¬ лал круг по лесу и вернулся к усадьбе Фелпса. Я решил при¬ ступить к делу сразу, без всякой канители, потому что надо было, чтобы Джим не проговорился, пока эти молодцы не убе¬ рутся подальше. А то еще наживешь хлопот с этой братией. Я на них нагляделся досыта и больше не желал иметь с ними никакого дела. ГЛАВА XXXII Когда я добрался до усадьбы, кругом было тихо, как в во¬ скресенье, жарко и солнечно; все ушли работать в поле; а в воздухе стояло едва слышное гуденье жуков и мух, от которого делается до того тоскливо, будто все кругом повымерло; да если еще повеет ветерок и зашелестит листвой, то и вовсе душа уходит в пятки: так и кажется, будто это шепчутся привидения, души тех, которые давным-давно померли, и всегда чудится, будто это они про тебя говорят. И вообще от этого всегда хочет¬ ся самому помереть, думаешь: хоть бы все поскорей кончилось! Хлопковая плантация Фелпса была из тех маленьких, за¬ худалых плантаций, которые все на одно лицо. Двор акра в два, огороженный жердями; а для того чтобы перелезать через 384
«Приключения Гекльберри Финна».
забор и чтоб женщинам было легче садиться на лошадь, к нему подставлены лесенкой обрубки бревен, точно бочонки разной высоты; кое-где во дворе растет тощая травка, но больше голых и вытоптанных плешин, похожих на старую шляпу с вытертым ворсом; для белых большой дом на две половины, из отесанных бревен, щели замазаны глиной или известкой, а сверху побе¬ лены,— только видно, что очень давно; кухня из неотесанных бревен соединена с домом длинным и широким навесом; по¬ зади кухни — бревенчатая коптильня; по другую сторону коп¬ тильни вытянулись в ряд три низенькие негритянские хижины; одна маленькая хибарка стоит особняком по одну сторону дво¬ ра, у самого забора, а по другую сторону — разные службы; ря¬ дом с хибаркой куча золы и большой котел для варки мыла; возле кухонной двери скамейка с ведром воды и тыквенной фля¬ гой; тут же рядом спит на солнышке собака; дальше — еще со¬ баки; в углу двора три тенистых дерева; кусты смородины и крыжовника у забора; за забором огород и арбузная бахча; а дальше плантации хлопка, а за плантациями — лес. Я обошел кругом и перелез по обрубкам во двор с другой стороны, возле кучи золы. Пройдя несколько шагов, я услышал жалобное гуденье прялки, оно то делалось громче, то совсем замирало; и тут мне уж без всяких шуток захотелось умереть, потому что это самый тоскливый звук, какой только есть на свете. Я пошел прямо так, наугад, не стал ничего придумывать, а положился на бога — авось с его помощью скажу что-нибудь, когда понадобится; я сколько раз замечал, что бог мне всегда .помогал сказать то, что надо, если я ему сам не мешал. Только я дошел до середины двора, вижу — сначала одна собака встает мне навстречу, потом другая, а я, конечно, оста¬ новился и гляжу на них, не трогаюсь с места. Ну и подняли же они лай! Не прошло и четверти минуты, как я сделался чем-то вро¬ де ступицы в колесе, если можно так выразиться, а собаки окружили меня, как спицы, штук пятнадцать сошлось вокруг меня тесным кольцом, вытянув морды, а там и другие подбе¬ жали; гляжу — перескакивают через забор, выбегают из-за уг¬ лов с лаем и воем, лезут отовсюду. Из кухни выскочила негритянка со скалкой в руке и за¬ кричала: «Пошел прочь, Тигр, пошла, Мушка! Убирайтесь, сэр!»—и стукнула скалкой сначала одну, потом другую; обе собаки с визгом убежали, за ними разбрелись и остальные; а через секунду половина собак опять тут как тут — собрались 13 Марк Твен 385
вокруг меня, повиливают хвостами и заигрывают со мной. Со¬ бака никогда зла не помнит и не обижается. А за негритянкой выскочили трое негритят — девочка и два мальчика — в одних холщовых рубашонках; они цеплялись за материнскую юбку и застенчиво косились на меня из-за ее спины, как это обыкновенно водится у ребят. А из большого дома, смотрю, бежит белая женщина, лет сорока пяти или пя¬ тидесяти, с непокрытой головой и с веретеном в руках; за ней выбежали ее белые детишки, а вели они себя точь-в-точь, как негритята. Она вся просияла от радости и говорит: — Так это ты наконец! Неужели приехал? Не успел я и подумать, как у меня вылетело: — Да, мэм. Она схватила меня за плечи, обняла крепко-крепко, а по¬ том взяла за обе руки и давай пожимать, а у самой покатились слезы — так и текут по щекам; она все не выпускает меня, по¬ жимает мне руки, а сама все твердит: — А ты, оказывается, вовсе не так похож на мать, как я думала... Да что это я, господи! Не все ли равно! До чего же я рада тебя видеть! Ну прямо, кажется, так бы и съела... Дети, ведь это ваш двоюродный брат Том! Пойдите поздоровайтесь с ним. Но дети опустили голову, засунули палец в рот и спрята¬ лись у нее за спиной. А она неслась дальше: — Лиза, не копайся, подавай ему горячий завтрак!.. А то, может, ты позавтракал на пароходе? Я сказал, что позавтракал. Тогда она побежала в дом, таща меня за руку, и детишки побежали туда же следом за нами. В доме она усадила меня на стул с продавленным сиденьем, а сама уселась передо мной на низенькую скамеечку, взяла меня за обе руки и говорит: — Ну вот, теперь я могу хорошенько на тебя наглядеться! Господи ты мой боже, сколько лет я об этом мечтала, и вот наконец ты здесь! Мы тебя уже два дня ждем, даже больше... Отчего ты так опоздал? Пароход сел на мель, что ли? — Да, мэм, он... — Не говори «да, мэм», зови меня тетя Салли... Где же это он сел на мель? Я не знал, что отвечать: ведь неизвестно было, откуда дол¬ жен идти пароход — сверху или снизу. Но я всегда больше ру¬ ководствуюсь чутьем; а тут чутье подсказало мне, что пароход должен идти снизу — от Орлеана. Хотя мне это не очень помог¬ ло: я ведь не знал, как там, в низовьях, называются мели. Вижу, 386
надо изобрести новую мель или позабыть, как называлась та, на которую мы сели, или... Вдруг меня осенило, и я выпалил: — Это не из-за мели, там мы совсем ненадолго задержа¬ лись. У нас взорвалась головка цилиндра. — Господи помилуй! Кто-нибудь пострадал? — Нет, мэм. Убило негра. — Ну, это вам повезло; а то бывает, что и ранит кого-ни¬ будь. В позапрошлом году, на рождество, твой дядя Сайлас ехал из Нового Орлеана на «Лалли Рук», а пароход-то был старый, головка цилиндра взорвалась, и человека изуродовало. Кажет¬ ся, он потом умер. Баптист один. Твой дядя Сайлас знал одну семью в Батон-Руж, так они знакомы с родными этого старика. Да, теперь припоминаю: он действительно умер. Началась ган¬ грена, и ногу отняли. Только это не помогло. Да, верно, это была гангрена — она самая. Он весь посинел и умер — в надежде на воскресение и жизнь будущего века. Говорят, на него смотреть было страшно... А твой дядя каждый день ездил в город встре¬ чать тебя. И сегодня опять поехал, еще и часу не прошло; с ми¬ нуты на минуту должен вернуться. Ты бы должен был встре¬ тить его по дороге... Нет, не встретил? Такой пожилой, с... — Нет, я никого не видал, тетя Салли. Пароход пришел рано, как раз на рассвете; я и оставил вещи на пристани, а сам пошел поглядеть город и дальше немножко прогулялся, чтобы убить время и прийти к вам не очень рано, так что я не по до¬ роге шел. — А кому же ты сдал вещи? — Никому. — Что ты, деточка, ведь их украдут! — Нет, я их хорошо спрятал, оттуда не украдут,— гово¬ рю я. — Как же это ты позавтракал так рано на пароходе? Дело тонкое, как бы, думаю, тут не влопаться, а сам го¬ ворю: — Капитан увидел меня на палубе и сказал, что мне надо поесть, до того как я сойду на берег; повел меня в салон и усадил за свой стол — ешь не хочу. Мне стало до того не по себе, что я даже слушать ее не мог как следует. Я все время держал в уме ребятишек: думаю, как бы это отвести их в сторонку и выведать половчей, кто же я такой. Но не было никакой возможности: миссис Фелпс все тараторила без умолку. Вдруг у меня даже мурашки по спине забегали, потому что она сказала: 13* 387
— Но что же это я все болтаю, а ты мне еще ни словечка не сказал про сестру и про всех остальных. Теперь я помолчу, а ты рассказывай. Расскажи про них про всех, как они пожи¬ вают, что поделывают и что велели мне передать, ну и вообще все, что только припомнишь. Ну, вижу, попался я — да еще как попался-то! До сих пор бог как-то помогал мне, это верно, зато теперь я прочно уселся на мель. Вижу — и пробовать нечего вывернуться, прямо хоть выходи из игры. Думаю: пожалуй, тут опять придется риск¬ нуть — выложить всю правду. Я было раскрыл рот, но она вдруг схватила меня, пихнула за спинку кровати и говорит: — Вот он едет! Нагни голову пониже, вот так — теперь хорошо. Сиди и не пикни, что ты тут. Я над ним подшучу... Дети, и вы тоже молчите. Вижу, попал я в переплет. Но беспокоиться все равно не стоило: делать было нечего, только сидеть смирно да дожидать¬ ся, пока гром грянет. Я только мельком увидел старика, когда он вошел в ком¬ нату, а потом из-за кровати его стало не видно. Миссис Фелпс бросилась к нему и спрашивает: — Приехал он? — Нет,— отвечает муж. — Гос-споди помилуй! —говорит она.— Что же такое мог¬ ло с ним случиться? — Не могу себе представить,— говорит старик.— По прав¬ де сказать, я и сам очень беспокоюсь. — Ты беспокоишься! — говорит она.— А я так просто с ума схожу! Он, должно быть, приехал, а ты его прозевал по дороге. Так оно и есть, я уж это предчувствую. — Да что ты, Салли, я не мог его прозевать, сама знаешь. — О боже, боже, что теперь сестра скажет! Он, наверно, приехал! А ты его, наверно, прозевал. Он... — Не расстраивай меня, я и так уже расстроен. Не знаю, что и думать. Просто голова пошла кругом, признаться откро¬ венно. Даже перепугался. И надеяться нечего, что он приехал, потому что прозевать его я никак не мог. Салли, это ужасно, просто ужасно: что-нибудь, наверно, случилось с пароходом! — Ой, Сайлас! Взгляни-ка туда, на дорогу: кажется, кто-то едет? Он бросился к окну, а миссис Фелпс только того и нужно было. Она живо нагнулась к спинке кровати, подтолкнула меня, и я вылез; когда старик отвернулся от окна, она уже успела выпрямиться и стояла, вся сияя и улыбаясь, очень довольная; 388
а я смирно стоял рядом с ней, весь в поту. Старик воззрился па меня и говорит: — Это кто же такой? — А по-твоему, кто это? — Понятия не имею. Кто это? — Том Сойер — вот кто! Ей-богу, я чуть не провалился сквозь землю! Но особенно разбираться было некогда; старик схватил меня за руки и да¬ вай пожимать, а его жена в это время так и прыгает вокруг нас, и плачет, я смеется; потом оба они засыпали меня вопро¬ сами про Сида, и про Мэри, и вообще про всех родных. И хоть они очень радовались, но все-таки по сравнению с моей радостью это были сущие пустяки; я точно заново родил¬ ся — до того был рад узнать, кто я такой. Они ко мне целых два часа приставали, я весь язык себе отболтал, рассказывая, так что он едва ворочался; и рассказал я им про свою семью — то есть про семью Сойеров — столько, что хватило бы и на це¬ лый десяток таких семей. А еще я объяснил им, как это вышло, что у нас взорвался цилиндр в устье Уайт-Ривер, и как мы три дня его чинили. Все это сошло гладко и подействовало отлично, потому что они в этом деле не особенно разбирались и поняли только одно: что на починку ушло три дня. Если б я сказал, что взорвалась головка болта, то и это сошло бы. Теперь я чувствовал себя довольно прилично, с одной сто¬ роны, зато с другой — довольно неважно. Быть Томом Сойе¬ ром оказалось легко и приятно, и так оно и шло легко и прият¬ но, покуда я не заслышал пыхтенье парохода, который шел с верховьев реки. Тут я и подумал: а вдруг Том Сойер едет на этом самом пароходе? А вдруг он сейчас войдет в комнату, да и назовет меня по имени, прежде чем я успею ему подмигнуть? Этого я допустить никак не мог, это вовсе не годилось. Надо, думаю, выйти на дорогу и подстеречь его. Вот я им и ска¬ зал, что хочу съездить в город за своими вещами. Старик тоже собрался было со мной, но я сказал, что мне не хотелось бы его беспокоить, а лошадью я сумею править и сам. ГЛАВА XXXIII И я отправился в город на тележке; а как проехал полови¬ ну дороги, вижу — навстречу мне кто-то едет; гляжу — так и есть, Том Сойер! Я, конечно, остановился и подождал, пока он подъедет поближе. Говорю: «Стой!» Тележка остановилась, а 380
Том рот разинул, а закрыть не может; потом глотнул раза два- три, будто в горле у него пересохло, и говорит: — Я тебе ничего плохого не делал. Сам знаешь. Так для чего же ты явился с того света? Чего тебе от меня надо? Я говорю: — Я не с того света, я и не помирал вовсе. Он услышал мой голос и немножко пришел в себя, но все- таки еще не совсем успокоился и говорит: — Ты меня не тронь, ведь я же тебя не трогал. А ты прав¬ да не с того света, честное индейское? — Честное индейское,— говорю,— нет. — Ну что ж... я, конечно... если так, то и говорить нечего. Только я все-таки ничего тут не понимаю, ровно ничего! Как же так, да разве тебя не убили? — Никто и не думал убивать, я сам все это устроил. Поди сюда, потрогай меня, коли не веришь. Он потрогал меня и успокоился и до того был рад меня видеть, что от радости не знал, что и делать. Ему тут же захо¬ телось узнать про все, с начала до конца, потому что это было настоящее приключение, да еще загадочное; вот это и задело его за живое. Но я сказал, что пока нам не до этого, велел его кучеру подождать немного; мы в моей тележке отъехали по¬ дальше, и я рассказал Тому, в какую попал историю, и спросил, как он думает: что нам теперь делать? Он сказал, чтоб я оста¬ вил его на минутку в покое, не приставал бы к нему. Думал он, думал, а потом вдруг и говорит: — Так, все в порядке, теперь придумал. Возьми мой сун¬ дук к себе в тележку и скажи, что это твой; поворачивай об¬ ратно да тащись помедленнее, чтобы не попасть домой раньше, чем полагается; а я поверну в город и опять проделаю всю до¬ рогу сначала, чтобы приехать через полчасика после тебя; а ты, смотри, сперва не показывай виду, будто ты меня знаешь. Я говорю: — Ладно, только погоди минутку. Есть еще одно дело, и этого никто, кроме меня, не знает: я тут хочу выкрасть одного негра из рабства, а зовут его Джим — это Джим старой мисс Уотсон. Том говорит: — Как, да ведь Джим... Тут он замолчал и призадумался. Я ему говорю: — Знаю, что ты хочешь сказать. Ты скажешь, что это ни¬ зость, прямо-таки подлость. Ну так что ж, я подлец, я его и украду, а ты помалкивай, не выдавай меня. Согласен, что ли? 390
Глаза у Тома загорелись, и он сказал: — Я сам помогу тебе его украсть! Ну, меня так и подкосило на месте! Такую поразительную штуку я в первый раз в жизни слышал; и должен вам сказать: Том Сойер много потерял в моих глазах — я его стал меньше уважать после этого. Только мне все-таки не верилось: Том Сойер — и вдруг крадет негров! — Будет врать-то,— говорю,— шутишь ты, что ли? — И не думаю шутить. — Ну ладно,— говорю,— шутишь или нет, а если услы¬ шишь какой-нибудь разговор про беглого негра, так, смотри, помни, что ты про него знать не знаешь, и я тоже про него знать не знаю. Потом мы взяли сундук, перетащили его ко мне на тележку, и Том поехал в одну сторону, а я в другую. Только, разумеется, я совсем позабыл, что надо плестись шагом,— и от радости и от всяких мыслей,— и вернулся домой уж очень скоро для такого длительного пути. Старик вышел на крыльцо и сказал: — Ну, это удивительно! Кто бы мог подумать, что моя ко¬ была на это способна! Надо было бы заметить время. И не вспо¬ тела ни на волос — ну ни капельки! Удивительно! Да теперь я ее и за сто долларов не отдам, честное слово, а ведь хотел продать за пятнадцать — думал, она дороже не стоит. Больше он ничего не сказал. Самой невинной души был старичок и такой добрый, добрей не бывает. Оно и не удивитель¬ но: ведь он был не просто фермер, а еще и проповедник; у него была маленькая бревенчатая церковь на задворках план¬ тации (он ее выстроил на свой счет), и церковь и школа вместе, а проповедовал он даром, ничего за это не брал; да сказать по правде — и не за что было. На Юге много таких фермеров- проповедников, и все они проповедуют даром. Через полчаса, или около того, подкатывает к забору Том в тележке; тетя Салли увидела его из окна, потому что забор был всего шагах в пятидесяти, и говорит: — Смотрите, еще кто-то приехал! Кто бы это мог быть? По-моему, чужой кто-то... Джимми (это одному из ребятишек), сбегай скажи Лизе, чтобы поставила еще одну тарелку на стол. Все сломя голову бросились к дверям: и то сказать — ведь не каждый год приезжает кто-нибудь чужой, а если уж он при¬ едет, так переполоху наделает больше, чем желтая лихорадка. Том по обрубкам перебрался через забор и пошел к дому; те¬ лежка покатила по дороге обратно в город, а мы все столпи¬ лись в дверях. Том был в новом костюме, слушатели оказались 391
налицо — больше ему ничего не требовалось, для него это было лучше всяких пряников. В таких случаях он любил задавать фасон —на это он был мастер. Не таковский был мальчик, что¬ бы топтаться посреди двора, как овца,— нет, он шел вперед важно и спокойно, как баран. Подойдя к нам, он приподнял шляпу, церемонно и не торопясь, будто это крышка от ко¬ робки с бабочками и он боится, как бы они не разлетелись, и сказал: — Мистер Арчибальд Никольс, если не ошибаюсь? — Нет, мой мальчик,—отвечает ему старик,—к сожале¬ нию, возница обманул вас: до усадьбы Никольса еще мили три. Входите же, входите! Том обернулся, поглядел через плечо и говорит: — Слишком поздно; его уже не видать. — Да, он уже уехал, сын мой, а вы входите и пообе¬ дайте с нами; потом мы запряжем лошадь и отвезем вас к Никольсам. — Мне совестно так затруднять вас, как же это можно! Я пойду пешком, для меня три мили ничего не значат. — Да мы-то вам не позволим,— какое же это будет юж¬ ное гостеприимство! Входите, и все тут. — Да, пожалуйста,— говорит тетя Салли,— для нас в этом нет никакого затруднения, ровно никакого! Оставайтесь' непре¬ менно. Дорога дальняя, и пыль такая — нет, пешком мы вас не пустим! А кроме того, я уже велела поставить еще тарелку на стол, как только увидела, что вы едете; вы уж нас не огорчайте. Входите же и будьте как дома. Том поблагодарил их в самых изящных выражениях, на¬ конец дал себя уговорить и вошел; уже войдя в дом, он сказал, что он приезжий из Хиксвилла, штат Огайо, а зовут его Уиль¬ ям Томсон,— и он еще раз поклонился. Он все болтал да болтал, что только в голову взбредет: и про Хикс вилл, и про всех его жителей; а я уже начинал не¬ много беспокоиться; думаю: каким же образом все это поможет мне выйти из положения? И вдруг, не переставая разгова¬ ривать, он привстал да как поцелует тетю Салли прямо в губы! А потом опять уселся на свое место и разговаривает по-прежнему; она вскочила с кресла, вытерла губы рукой и говорит: — Ах ты дерзкий щенок! Он как будто обиделся и говорит: — Вы меня удивляете, сударыня! — Я его удивляю, скажите пожалуйста! Да за кого вы 392
меня принимаете? Вот возьму сейчас да и... Нет, с чего это вам вздумалось меня целовать? Он будто бы оробел и говорит: — Ни с чего, так просто. Я не хотел вас обидеть. Я... я ду¬ мал — может, вам это понравится. — Нет, это прямо идиот какой-то! — Она схватила вере¬ тено, и похоже было, что не удержится и вот-вот стукнет Тома по голове.— С чего же вы вообразили, что мне это по¬ нравится? — И сам не знаю. Мне... мне говорили, что вам понравится. — Ах, вам говорили! А если кто и говорил, так, значит, та¬ кой же полоумный. Я ничего подобного в жизни не слыхивала! Кто же это сказал? — Да все. Все они так и говорили. Тетя Салли едва-едва сдерживалась: глаза у нее так и сверкали, и пальцы шевелились: того и гляди вцепится в Тома. — Кто это «все»? Живей говори, как их зовут, а не то од¬ ним идиотом меньше будет! Он вскочил, такой с виду расстроенный, мнет в руках шля¬ пу и говорит: — Простите, я этого не ожидал... Мне так и говорили... Все говорили... Сказали: поцелуй ее, она будет очень рада. Все так и говорили, ну все решительно! Простите, я больше не буду... честное слово, не буду! — Ах, вы больше не будете, вот как? А то, может, попро¬ буете? — Сударыня, даю вам честное слово: никогда больше вас целовать не буду, пока сами не попросите. — Пока сама не попрошу! Нет, я никогда ничего по¬ добного не слыхала! Да хоть бы вы до мафусаиловых лет дожили, не бывать этому никогда, очень нужны мне такие олухи! — Знаете,— говорит Том,— это меня очень удивляет. Ни¬ чего не понимаю. Мне говорили, что вам это понравится, да я и сам так думал. Но...—Тут он замолчал и обвел всех взглядом, словно надеясь встретить в ком-нибудь дружеское сочувствие, остановился на старике и спрашивает: — Ведь вы, сэр, тоже ду¬ мали, что она меня с радостью поцелует? — Да нет, почему же... нет, я этого не думал. Том опять так же поискал глазами, нашел меня и говорит: — Том, а ты разве не думал, что тетя Салли обнимет меня и скажет: «Сид Сойер...» 393
— Боже мой! — Она не дала Тому договорить и бросилась к нему: — Бессовестный ты щенок, ну можно ли так морочить голову!..— И хотела уже обнять его, но он отстранил ее и го¬ ворит: — Нет, нет, сначала попросите меня. Она не стала терять времени и тут же попросила; обняла его и целовала, целовала без конца, а потом подтолкнула к дяде, и он принял в свои объятия то, что осталось. А после того как они сделали маленькую передышку, тетя Салли ска¬ зала: — Ах ты господи, вот уж действительно сюрприз! Мы тебя совсем не ждали. Ждали одного Тома. Сестра даже и не писала мне, что кто-нибудь еще приедет. — Это потому, что никто из нас и не собирался ехать, кроме Тома,— сказал он,— только я попросил хорошенько, и в самую последнюю минуту она и меня тоже пустила; а мы с То¬ мом, когда ехали на пароходе, подумали, что вот будет сюр¬ приз, если он приедет сюда первый, а я отстану немножко и приеду немного погодя — прикинусь, будто я чужой. Но это мы зря затеяли, тетя Салли! Чужих здесь плохо принимают, тетя Салли. — Да, Сид,— таких озорников! Надо бы надавать тебе по щекам; даже и не припомню, чтобы я когда-нибудь так серди¬ лась. Ну да все равно, что бы вы ни выделывали, я согласна терпеть всякие ваши фокусы, лишь бы вы были тут. Подумай¬ те, разыграли целое представление! Сказать по правде, я прямо остолбенела, когда ты меня чмокнул. Мы обедали на широком помосте между кухней и домом; того, что стояло на столе, хватило бы на целый десяток семей, и все подавалось горячее, не то что какое-нибудь там жесткое вчерашнее мясо, которое всю ночь пролежало в сыром погребе, а наутро отдает мертвечиной и есть его впору разве какому- нибудь старому людоеду. Дядя Сайлас довольно долго читал над всей этой едой мо¬ литву, да она того и стоила, но аппетита он ни у кого не отбил; а это бывает, когда очень канителятся, я сколько раз видел. После обеда было много всяких разговоров, и нам с Томом приходилось все время быть настороже, и все без толку, потому что ни про какого беглого негра они ни разу не упомянули, а мы боялись даже и намекнуть. Но вечером, за ужином, один из малышей спросил: — Папа, можно мне пойти с Томом и с Сидом на пред¬ ставление? 394
— Нет,— говорит старик,— я думаю, никакого представле¬ ния не будет; да и все равно — вам туда нельзя. Этот беглый негр рассказал нам с Бэртоном, что представление просто воз¬ мутительное, и Бэртон хотел предупредить всех; теперь этих наглых проходимцев, должно быть, уже выгнали из города. Так вот оно как! Но я все-таки не виноват. Мы с Томом должны были спать в одной комнате и на одной кровати; с до¬ роги мы устали и потому, пожелав всем спокойной ночи, ушли спать сейчас же после ужина; а там вылезли в окно, спусти¬ лись по громоотводу и побежали в город. Мне не верилось, что¬ бы кто-нибудь предупредил короля с герцогом; и если я опоз¬ даю и не успею намекнуть им, что готовится, так они, наверно, попадут впросак. По дороге Том рассказал мне, как все думали, что я убит, и как мой родитель опять пропал и до сих пор не вернулся, и какой поднялся переполох, когда Джим сбежал; а я рассказал Тому про наших жуликов, и про «Жирафа», и про наше путе¬ шествие на плоту, сколько успел; а когда мы вошли в город и дошли до середины,— а было не рано, уже около половины де¬ вятого,— глядим, навстречу валит толпа с факелами, все бес¬ нуются, вопят и орут, колотят в сковородки и дудят в рожки; мы отскочили в сторону, чтобы пропустить их; смотрю, они тащат короля с герцогом верхом на шесте,— то есть это только я узнал короля с герцогом, хотя они были все в смоле и в перьях и даже на людей не похожи, просто два этаких громадных комка. Мне неприятно было на это глядеть и даже стало жалко несча¬ стных жуликов; я подумал: никогда больше их злом поминать не буду. Прямо смотреть страшно было. Люди бывают очень жестоки друг к другу. Видим, мы опоздали — ничем уже помочь нельзя. Стали расспрашивать кое-кого из отставших, и они нам рассказали, что все в городе пошли на представление, будто знать ничего не знают, и сидели помалкивали, пока бедняга король не начал прыгать по сцене; тут кто-то подал знак, публика повскакала с мест и схватила их. Мы поплелись домой, и на душе у меня было вовсе не так легко, как раньше; напротив, я очень присмирел, как будто был виноват в чем-то, хотя ничего плохого не сделал. Но это всегда так бывает: не важно, виноват ты или нет — совесть с этим не считается и все равно тебя донимает. Будь у меня со¬ бака, такая назойливая, как совесть, я бы ее отравил. Места она занимает больше, чем все прочие внутренности, а толку от нее никакого. И Том Сойер то же говорит. 395
ГЛАВА XXXIV Мы перестали разговаривать и принялись думать. Вдруг Том и говорит: — Слушай, Гек, какие же мы дураки, что не догадались раньше! Ведь я знаю, где Джим сидит. — Да что ты? Где? — В том самом сарайчике, рядом с кучей золы. Сообрази сам. Когда мы обедали, ты разве не видел, как один негр по¬ нес туда миски с едой? — Видел. — А ты как думал, для кого это? — Для собаки. — И я тоже так думал. А это вовсе не для собаки. — Почему? — Потому что там был арбуз. — Верно, был, я заметил. Как же это я не сообразил, что собаки арбуза не едят? Это уж совсем никуда не годится! Вот как бывает: и глядишь, да ничего не видишь. — Так вот: негр отпер висячий замок, когда вошел туда, и опять его запер, когда вышел. А когда мы вставали из-за стола, он принес дяде ключ — тот самый ключ, наверно. Ар¬ буз — это, значит, человек; ключ — значит, кто-то там заперт; а вряд ли двое сидят под замком на такой маленькой планта¬ ции, где народ такой добрый и хороший. Это Джим и сидит. Ладно, я очень рад, что мы до этого сами додумались, как пола¬ гается сыщикам; за всякий другой способ я гроша ломаного не дам. Теперь ты пошевели мозгами, придумай план, как вы¬ красть Джима, и я тоже придумаю свой план, а там мы выбе¬ рем, который больше понравится. Ну и голова была у Тома Сойера, хоть бы и взрослому! По мне, лучше иметь такую голову, чем быть герцогом, или капи¬ таном парохода, или клоуном в цирке, или уж не знаю кем. Я придумал кой-что так только, ради очистки совести: я на¬ перед знал, кто придумает настоящий план. Немного погодя Том сказал: — Готово у тебя? — Да,— говорю. — Ну ладно, выкладывай. — Вот какой мой план,— говорю.— Джим там сидит или кто другой — узнать нетрудно. А завтра ночью мы достанем мой челнок и переправим плот с острова. А там, в первую же темную ночь, вытащим ключ у старика из кармана, когда он 39G
ляжет спать, и уплывем вниз по реке вместе с Джимом; днем будем прятаться, а ночью — плыть, как мы с Джимом раньше делали. Годится такой план? — Годится ли? Почему ж не годится, очень даже годится! Но только уж очень просто, ничего в нем особенного нет. Что это за план, если с ним никакой возни не требуется? Грудной младенец — и тот справится. Не будет ни шума, ни разговоров, все равно что после кражи на мыловаренном заводе. Я с ним не спорил, потому что ничего другого и не ждал, зато наперед знал, что к своему плану он так придираться не станет. И верно, не стал. Он рассказал мне, в чем состоит его план, и я сразу понял, что он раз в пятнадцать лучше моего: Джима- то мы все равно освободим, зато шику будет куда больше, да еще, может, нас и пристрелят, по его-то плану. Мне очень по¬ нравилось. «Давай, говорю, так и будем действовать». Какой у него был план, сейчас говорить не стоит: я наперед знал, что будут еще всякие перемены. Я знал, что Том еще двадцать раз будет менять его и так и этак, когда приступим к делу, и встав¬ лять при каждом удобном случае всякие новые штуки. Так оно и вышло. Одно было верно — Том Сойер не шутя взялся за дело и со¬ бирается освобождать негра из рабства. Вот этого я никак не мог понять. Как же так? Мальчик из хорошей семьи, воспитан¬ ный, как будто дорожит своей репутацией, и родные у него тоже вряд ли захотят срамиться; малый с головой, не тупица; учился все-таки, не безграмотный какой-нибудь, и добрый, не назло же он это делает,— и вот нате-ка — забыл и про гордость и про са¬ молюбие, лезет в это дело, унижается, срамит и себя и родных на всю Америку! Никак я этого не мог взять в толк. Просто стыдно. И я знал, что надо взять да и сказать все ему напрямик, а то какой же я ему друг! Пускай сейчас же все это бросит, пока еще не поздно. Я так и хотел ему сказать, начал было, а он оборвал меня и говорит: — Ты что же — думаешь, я не знаю, чего хочу? Когда это со мной бывало? — Никогда. — Разве я не говорил, что помогу тебе украсть этого негра? — Говорил. — Ну и ладно. Больше и он ничего не говорил, и я ничего не говорил. Да и смысла никакого не было разговаривать: уж если он что ре¬ шил, так поставит на своем. Я только не мог понять, какая ему 397
охота соваться в это дело, но не стал с ним спорить, даже и не поминал про это больше. Сам лезет на рожон, так что ж я тут могу поделать! Когда мы вернулись, во всем доме было темно и тихо, и мы прошли в конец двора — обследовать хибарку рядом с кучей золы. Мы обошли весь двор кругом, чтобы посмотреть, как бу¬ дут вести себя собаки. Они нас узнали и лаяли не больше, чем обыкновенно лают деревенские собаки, заслышав ночью прохо¬ жего. Добравшись до хибарки, мы осмотрели ее спереди и с бо¬ ков — и с того боку, которого я еще не видел, на северной сто¬ роне, нашли квадратное окошечко, довольно высоко от земли, забитое одной крепкой доской. Я сказал: — Вот и хорошо! Дыра довольно большая, Джим в нее пролезет, надо только оторвать доску. Том говорит: — Ну, это так же просто, как дважды два четыре, и так же легко, как не учить уроков. По-моему, мы могли бы приду¬ мать способ хоть немножко посложней, Гек Финн. — Ну ладно,— говорю.— А если выпилить кусок стены, как я сделал в тот раз, когда меня убили? — Это еще на что-нибудь похоже,— говорит он,— это и таинственно, и возни много, и вообще хорошо, только все-таки можно придумать еще что-нибудь, чтобы подольше повозиться. Спешить нам некуда, так давай еще посмотрим. Между сарайчиком и забором, с задней стороны, стояла пристройка, в вышину доходившая до крыши и сбитая из досок, Она была такой же длины, как и сарайчик, только уже — ши¬ риной футов в шесть. Дверь была с южной стороны и заперта на висячий замок. Том пошел к котлу для варки мыла, поискал там и принес железную штуку, которой поднимают крышку котла; он взял ее и выломал один пробой у двери. Цепь упала, мы отворили дверь, вошли, зажгли спичку и видим, что это только пристройка к сарайчику, а сообщения между ними нет; и пола в сарае тоже нет, и вообще ничего в нем нет, кроме ржа¬ вых, никому не нужных мотыг и лопат да сломанного плуга. Спичка погасла, и мы ушли, воткнув пробой на старое место, и с виду дверь была опять как следует заперта. Том обрадовался и говорит: — Ну, теперь все хорошо! Мы для него устроим подкоп. Это у нас займет целую неделю. После этого мы вернулись домой; я вошел в дом с черного хода — они там дверей не запирали, надо было только потянуть 398
за кожаный ремешок; но для Тома Сойера это было неподходя¬ ще: таинственности мало, ему непременно надо было влезать по громоотводу. Раза три он долезал до половины и каждый раз срывался и напоследок чуть не разбил себе голову. Он уж думал, что придется это дело бросить, а потом отдохнул, решил попробо¬ вать еще раз наудачу — и все-таки влез. Утром мы поднялись чуть свет и пошли к негритянским хижинам, чтобы приучить к себе собак и познакомиться побли¬ же с тем негром, который кормил Джима,— если это действи¬ тельно Джиму носили еду. Негры как раз позавтракали и соби¬ рались в поле, а Джимов негр накладывал в миску хлеба, мяса и всякой еды, и в то время, как остальные уходили, из большого дома ему прислали ключ. У этого негра было добродушное, глуповатое лицо, а воло¬ сы он перевязывал нитками в пучки, для того чтобы отвадить ведьм. Он рассказывал, что ведьмы ужасно донимают его по но¬ чам; ему мерещатся всякие чудеса, слышатся всякие слова и звуки, и никогда в жизни с ним еще не бывало, чтобы надолго привязалась такая нечисть. Он разговорился про свои несчастья и до того увлекся, что совсем позабыл про дело. Том и спрашивает: — А ты кому несешь еду? Собак кормить собираешься? Негр заулыбался, так что улыбка расплылась у него по все¬ му лицу, вроде как бывает, когда запустишь кирпичом в лужу, и говорит: — Да, мистер Сид, собаку. И занятная же собачка! Не хотите ли поглядеть? — Хочу. Я толкнул Тома и шепчу ему: — Что ж ты, так и пойдешь к нему днем? Ведь по плану не полагается. — Тогда не полагалось, а теперь полагается. Мы пошли — провалиться бы ему! — только мне это очень не понравилось. Входим туда и почти что ничего не видим — такая темнота; зато Джим и вправду там сидел; он-то нас раз¬ глядел и обрадовался: — Да ведь это Гек! Господи помилуй, никак и мистер Том здесь? Я наперед знал, что так будет, только этого и ждал. Как теперь быть, я понятия не имел, а если б и знал, так ничего не мог бы поделать, потому что этот самый негр вмешался тут и говорит: 399
— Боже ты мой, да никак он вас знает? Теперь мы пригляделись и всё хорошо видели. Том посмот¬ рел на негра пристально и как будто с удивлением и спраши¬ вает: — Кто нас знает? — Да вот этот самый беглый негр. — Не думаю, чтобы знал; а с чего это тебе пришло в го¬ лову? — С чего пришло? Да ведь он сию минуту крикнул, что он вас знает. Том говорит, как будто с недоумением: — Ну, это что-то очень странно... Кто кричал? Когда кричал? Что же он кричал? — Потом повертывается ко мне и преспокойно спрашивает: — Ты слыхал что-нибудь? Разумеется, на это можно было ответить только одно, и я сказал: — Нет, я ничего ровно не слыхал, никто ничего не говорил. Тогда Том обращается к Джиму, глядит на него так, будто первый раз в жизни его видит, и спрашивает: — Ты что-нибудь говорил? — Нет, сэр,— отвечает Джим,— я ничего не говорил, сэр. — Ни единого слова? — Нет, сэр, ни слова не говорил. — А ты нас раньше видел? — Нет, сэр, сколько припомню, не видал. Том повертывается к негру,— а тот даже оторопел и глаза вытаращил,— и говорит строгим голосом: — Что это с тобой творится такое? С чего тебе вздумалось, будто он кричал? — Ох, сэр, это всё проклятые ведьмы, мне хоть помереть в ту же пору! Это всё они, сэр, они меня в гроб уложат, всегда напугают до смерти! Не говорите про это никому, сэр, а то ста¬ рый мистер Сайлас будет ругаться; он говорит, что никаких ведьм нету. Жалко, ей-богу, что его тут не было,— любопытно, что бы он сейчас сказал! Небось на этот раз не отвертелся бы! Да что уж, вот так и всегда бывает: кто повадился пить, тому не протрезвиться; сами ничего не увидят и толком разобрать не могут, а ты увидишь да скажешь им, так они еще и не верят. Том дал ему десять центов и пообещал, что мы никому не скажем; велел ему купить еще ниток, чтобы перевязывать себе волосы, а потом поглядел на Джима и говорит: — Интересно, повесит дядя Сайлас этого негра или нет? 400
Если бы я поймал такого неблагодарного негра, который посмел убежать, так уж я бы его не отпустил, я бы его повесил! А пока негр подходил к двери, разглядывал монету и про¬ бовал на зуб, не фальшивая ли, Том шепнул Джиму: — И виду не подавай, что ты нас знаешь. А если ночью услышишь, что копают, так это мы с Геком: мы хотим тебя освободить. Джим только-только успел схватить нас за руки и пожать их, а тут и негр вернулся. Мы сказали, что и еще придем, если он нас возьмет с собой; а негр сказал: отчего же не взять, осо¬ бенно в темные вечера,— ведьмы больше в темноте к нему при¬ вязываются, так это даже и лучше, чтобы побольше было на¬ роду. ГЛАВА XXXV До завтрака оставалось, должно быть, не меньше часа, и мы пошли в лес. Том сказал, что копать надо при свете, а от фо¬ наря свет уж очень яркий, как бы с ним не попасться; лучше набрать побольше гнилушек, которые светятся, положить их где-нибудь в темном месте, они и будут светиться понемножку. Мы притащили целую охапку сухих гнилушек, спрятали в бурьяне, а сами сели отдохнуть. Том недовольно проворчал: — А ей-богу, все это до того легко и просто, что даже про¬ тивно делается! Потому и трудно придумать какой-нибудь план поинтересней. Даже сторожа нет, некого поить дурманом,— а ведь сторож обязательно должен быть! Даже собаки нет, что¬ бы дать ей сонного зелья. Цепь у Джима длиной в десять футов, только на одной ноге, и надета на ножку кровати; всего и дела, что приподнять эту ножку да снять цепь. А дядя Сайлас вся¬ кому верит: отдал ключ какому-то безмозглому негру, и никто за этим негром не следит. Джим и раньше мог бы вылезти в окош¬ ко, только с десятифутовой цепью далеко не уйдешь. Просто досадно, Гек, ведь глупее ничего быть не может! Самому прихо¬ дится выдумывать всякие трудности. Что ж, ничего не поде¬ лаешь! Придется как-нибудь изворачиваться с тем, что есть под руками. Во всяком случае, один плюс тут есть: для нас больше чести выручать его из разных затруднений и опасностей, когда никто этих опасностей для нас не приготовил и мы сами долж¬ ны все придумывать из головы, хоть это вовсе не наша обязан¬ ность. Взять хотя бы фонарь. Если говорить прямо, приходится делать вид, будто с фонарем опасно. Да тут хоть целую процес¬ сию с факелами устраивай, никто и не почешется, я думаю. 401
Кстати, вот что мне пришло в голову: первым долгом надо разыскать что-нибудь такое, из чего можно сделать пилу. — А для чего нам пила? — Как, для чего нам пила? Ведь нужно же отпилить нож¬ ку кровати, чтобы снять с нее цепь! — Да ведь ты сам сказал, что цепь и так снимается, надо только приподнять ножку. — Вот это на тебя похоже, Гек Финн! Непременно выбе¬ решь самый что ни на есть детский способ. Что же ты, неужели и книг никаких не читал? Ни о бароне Трэнке, ни о Казанове, ни о Бенвенуто Челлини? А Генрих Наваррский? Да мало ли еще знаменитостей! Где ж это слыхано, чтобы заключенных освобождали таким простецким способом? Нет, все авторитеты говорят в один голос, что надо ножку перепилить надвое и так оставить, а опилки проглотить, чтоб никто не заметил, а ножку замазать грязью и салом, чтобы даже самый зоркий тюремщик не мог разглядеть, где пилили, и думал, что ножка совсем целая. Потом, в ту ночь, когда ты совсем приготовишься к побегу, пнешь ее ногой — она и отлетит; снимешь цепь — вот и все. Больше и делать почти нечего: закинешь веревочную лестницу на зубчатую стену, соскользнешь в ров, сломаешь себе ногу, потому что лестница коротка — целых девятнадцати футов не хватает,— а там уж тебя ждут лошади, и верные слуги хватают тебя, кладут поперек седла и везут в твой родной Лангедок, или в Наварру, или еще куда-нибудь. Вот это я понимаю, Гек! Хо¬ рошо, если б около этой хибарки был ров! Если будет время, так в ночь побега мы его выкопаем. Я говорю: — А на что нам ров, когда мы Джима выкрадем через подкоп? А он даже и не слушает. Забыл и про меня, и про все на свете, схватился рукой за подбородок и думает; потом вздохнул, покачал головой, опять вздохнул и говорит: — Нет, это ни к чему, никакой надобности нет. — Это ты про что? — спрашиваю. — Да отпиливать Джиму ногу. — Господи помилуй! — говорю.—Ну конечно, какая же в этом надобность? А для чего все-таки тебе вздумалось отпили¬ вать ему ногу? — Многие авторитеты так делали. Они не могли снять цепь — отрубали себе руку и тогда бежали. А ногу было бы еще лучше. Но придется обойтись без этого. Особой необходимости у нас нет, а кроме того, Джим — негр, и не поймет, для чего это 402
нужно; ему ведь не растолкуешь, что в Европе так принято... Нет, придется это бросить! Ну а веревочную лестницу — это можно: мы разорвем свои простыни и в два счета сделаем Джи¬ му веревочную лестницу. А переслать ее можно будет в пиро¬ ге,— уж это всегда так делают. И похуже бывают пироги, да приходится есть. — Что ты это плетешь, Том Сойер? — говорю я.— Не нуж¬ но Джиму никаких веревочных лестниц. — Нет, нужно. Ты лучше скажи, что сам плетешь неиз¬ вестно что, и ведь ничего в этом деле не смыслишь! Веревочная лестница ему нужна, у всех она бывает. — А что он с ней будет делать? — Что делать будет? Спрячет ее в тюфяк — не сумеет, что ли? Все так делают, значит, и ему надо. Гек, ты, кажется, ни¬ чего не хочешь делать по правилам — каждый раз что-нибудь новенькое да придумаешь. Если даже эта лестница ему не при¬ годится, ведь она же останется у него в тюфяке после побега? Ведь это улика? Ты думаешь, улики не понадобятся? Еще как! А ты хочешь, чтобы совсем улик не осталось? Вот это было бы хорошенькое дельце, нечего сказать! Я такого никогда в жизни не слыхал. — Ну,— говорю,— если уж так полагается по правилам, чтоб у него была лестница,— ладно, пускай будет, я вовсе не хочу идти против правил. Одно только, Том Сойер: если мы по¬ рвем простыни, чтобы сделать Джиму лестницу, у нас будут неприятности с тетей Салли, это уж как пить дать. А я так ду¬ маю: лестница из ореховой коры ничего не стоит, добро на нее изводить не нужно, а в пирог ее можно запечь не хуже, чем тряпичную, и в тюфяк спрятать тоже. А Джим не очень в этих делах разбирается, ему все равно, какую ни... — Ну и чушь ты несешь, Гек Финн! Если б я не смыслил ничего, так помалкивал бы! Где это слыхано, чтобы государ¬ ственный преступник бежал по лестнице из ореховой коры? Да это курам на смех! — Ну ладно, Том, делай как знаешь; только все-таки, если хочешь послушать моего совета, лучше позаимствовать просты¬ ню с веревки. Он сказал, что это можно. Тут у него явилась еще одна мысль, и он сказал: — Позаимствуй кстати и рубашку. — А для чего нам рубашка, Том? — Для Джима — вести дневник. — Какой еще дневник? Джим и писать-то не умеет! 403
— Ну, положим, что не умеет, но ведь он сможет ставить какие-нибудь значки, если мы сделаем ему перо из оловянной ложки или из старого обруча с бочки? — Да что ты, Том! Можно выдернуть перо у гуся — и луч¬ ше и гораздо скорей. — У узников гуси по камере не бегают, чтобы можно было перья дергать, эх ты, голова! Они всегда делают перья из чего- нибудь самого твердого и неподходящего, вроде обломка медного подсвечника, да и мало ли что подвернется под руку! И на это у них уходит много времени — недели, а то и месяцы, потому что перо они оттачивают об стенку. Гусиным пером они и пи¬ сать ни за что не станут, хоть бы оно и оказалось под рукой. Это не принято. — Ну ладно, а из чего же мы ему сделаем чернила? — Многие делают из ржавчины со слезами; только это кто попроще и женщины, а знаменитости пишут своей кровью. И Джим тоже может; а когда ему понадобится известить весь мир, что он заключен, послать самое простое таинственное сооб¬ щение, так он может нацарапать его вилкой на жестяной та¬ релке и выбросить в окно. Железная Маска всегда так делал, и это тоже очень хороший способ. — У Джима нет жестяных тарелок. Его кормят из миски. — Это ничего, мы ему достанем. — Все равно никто не разберет. — Это вовсе не важно, Гек Финн. Его дело — написать и выбросить тарелку за окно. А читать ее тебе незачем. Все равно половину разобрать нельзя, что они там пишут на тарелках или еще на чем. — Тогда какой же смысл тарелки портить? — Вот еще! Ведь это же не его тарелки! — Все равно, чьи-нибудь, ведь верно? — Ну так что ж? Узнику-то какое дело, чьи они... Он не договорил — мы услышали рожок, который звал к завтраку, и пошли домой. За это утро мне удалось позаимствовать с веревки простыню и белую рубашку; я разыскал еще старый мешок и положил их туда, а потом мы взяли гнилушки и тоже туда сунули. Я на¬ зываю это «заимствовать», потому что мой родитель всегда так говорил, но Том сказал, что это не заем, а кража. Он сказал, что мы помогаем узнику, а ему все равно, как добыть вещь, лишь бы добыть, и никто его за это не осудит. Вовсе не преступление, если узник украдет вещь, которая нужна ему для побега, это его право; и для узника мы имеем полное право красть в этом 404
доме все, что нам только понадобится для его освобождения из тюрьма. Он сказал, что если бы мы были не узники, тогда, ко¬ нечно, другое дело, и разве только уж самый последний него¬ дяй, дрянь какая-нибудь станет красть, если не сидит в тюрьме. Так что мы решили красть все, что только под руку подвер¬ нется. А как-то на днях, уже после этого, он завел целый разго¬ вор из-за пустяков — из-за того, что я стащил арбуз с огорода у негров и съел его. Он меня заставил пойти и отдать неграм десять центов, не объясняя за что. Сказал, что красть можно только то, что понадобится. «Что же, говорю, значит, арбуз мне понадобился». А он говорит, что арбуз мне понадобился вовсе не для того, чтобы бежать из тюрьмы,— вот в чем разница. Го¬ ворит: «Вот если бы ты спрятал в нем нож для передачи Джиму, чтобы он мог убить тюремщика, тогда другое дело — все было бы в порядке». Ну, я не стал с ним спорить, хотя не вижу, ка¬ кой мне интерес стараться для узника, если надо сидеть да раз¬ думывать над всякими тонкостями каждый раз, как подвернет¬ ся случай стянуть арбуз. Так вот, я уже говорил, что в это утро мы подождали, пока все разойдутся по своим делам и во дворе никого не будет вид¬ но, и только после этого Том отнес мешок в пристройку, а я стоял во дворе — сторожил. Он скоро вышел оттуда, и мы с ним пошли и сели на бревна — поговорить. Он сказал: — Теперь все готово, кроме инструмента; ну а это легко достать. — Кроме инструмента? — Ну да. — Это для чего же инструмент? — Как для чего? Чтобы копать. Ведь не зубами же мы землю выгрызать будем? — А эти старые мотыги и лопаты, что в пристройке, не го¬ дятся разве? — спрашиваю. Он оборачивается ко мне, глядит с таким сожалением, что просто плакать хочется, и говорит: — Гек Фини, где это ты слышал, чтоб у узников были мо¬ тыги и лопаты и всякие новейшие приспособления, для того чтобы вести подкоп? Я тебя спрашиваю, если ты хоть что-нибудь соображаешь: как же он прославится? Уж тогда чего проще — дать ему ключ, и дело с концом. Мотыги, лопаты! Еще чего! Да их и королям не дают. — Ну ладно,— говорю,— если нам мотыги и лопаты не под¬ ходят, тогда что же нам нужно? — Ножи, как у мясников.
— Это чтобы вести подкоп под хибарку? — Ну да! — Да ну тебя, Том Сойер, это просто глупо. — Все равно, глупо или неглупо, а так полагается — самый правильный способ. И никакого другого способа нет; сколько я ни читал в книжках про это, мне не приходилось слышать, что¬ бы делали по-другому. Всегда копают ножом, да не землю, за¬ меть себе,— всегда у них там твердая скала. И сколько времени на это уходит, неделя за неделей... а они всё копают, копают! Да вот, например, один узник в замке д’Иф, в Марсельской гавани, рылся-рылся и вышел на волю таким способом. И как ты думаешь, сколько времени он копал? — Я почем знаю! — Нет, ты отгадай! — Ну, не знаю. Месяца полтора? — Тридцать семь лет! И вышел из-под земли в Китае. Вот как бывает! Жалко, что у нас тут тюрьма стоит не на скале! — У Джима в Китае никого и знакомых нет. — А при чем тут знакомые? У того узника тоже не было знакомых. Всегда ты собьешься с толку. Держался бы ближе к делу! — Ну ладно, мне все равно, где бы он ни вылез, лишь бы выйти на волю; и Джиму тоже, я думаю, все равно. Только вот что: не такой Джим молодой, чтобы его ножом откапывать. Он помрет до тех пор. — Нет, не помрет. Неужели ты думаешь, что нам понадо¬ бится тридцать семь лет? Ведь копать-то мы будем мягкую землю! — А сколько понадобится, Том? — Ну, нам ведь нельзя копать столько, сколько полагается, а то как бы дяде Сайласу не написали оттуда, из-под Нового Орлеана. Как бы он не узнал, что Джим вовсе не оттуда. Тогда он тоже что-нибудь напишет — может, объявление про Джима, я почем знаю... Значит, мы не можем рисковать — возиться с подкопом столько, сколько полагается. По правилам надо бы, я думаю, копать два года; но нам этого никак нельзя. Неизвестно, что дальше будет, а потому я советую сделать так: копать по- настоящему, как можно скорей, а потом взять да и вообразить, будто мы копали тридцать семь лет. Тогда можно будет в два счета его выкрасть и увезти, как только поднимется тревога. Да, я думаю, что это будет самое лучшее. — Ну, тут еще есть какой-то смысл,— говорю.— Вообра¬ зить нам ничего не стоит, и хлопот с этим никаких; если надо, 400
так я могу вообразить, что мы полтораста лет копали. Это мне нетрудно, стоит только привыкнуть. Так я сейчас сбегаю доста¬ ну где-нибудь два ножа. — Доставай три,— говорит он,— из одного мы сделаем пилу. — Том, если такое предложение не против правил и не против религии,— говорю я,— так вон там, под навесом позади коптильни, есть ржавая пила. Он посмотрел на меня вроде как бы с досадой и с огорче¬ нием и сказал: — Тебя ничему путному не научишь, Гек, нечего и ста¬ раться! Беги доставай ножи — три штуки! И я побежал. ГЛАВА XXXVI В ту ночь, как только все уснули, мы спустилась во двор по громоотводу, затворились в сарайчике, высыпали на пол кучу гнилушек и принялись за работу. Мы расчистили себе ме¬ сто, футов в пять или шесть, вдоль нижнего бревна. Том сказал, что это будет как раз за кроватью Джима, под нее мы и подве¬ дем подкоп, а когда кончим работу, никто даже и не узнает, что там есть дыра, потому, что одеяло у Джима висит чуть не до самой земли, и только если его приподнимешь и заглянешь под кровать, тогда будет видно. Мы копали и копали ножами чуть не до полуночи, устали, как собаки, и руки себе натерли до вол¬ дырей, а толку было мало. Наконец я говорю: — Знаешь, Том Сойер, это не на тридцать семь лет работа, а, пожалуй, и на все тридцать восемь. Он ничего не ответил, только вздохнул, а после того скоро бросил копать. Вижу, задумался и думал довольно долго; потом говорит: — Не стоит и стараться, Гек: ничего не выйдет. Если бы мы были узники, ну тогда еще так, потому что времени у них сколько угодно, торопиться некуда; да и копать пришлось бы пять минут в день, пока сменяют часовых, так что и волдырей на руках не было бы; вот мы и копали бы себе год за годом, и все было бы правильно — так, как полагается. А теперь нам дурака валять некогда, надо поскорей, времени липшего у нас нет. Если мы еще одну ночь так прокопаем, придется на неделю бросать работу, пока волдыри не пройдут,— раньше, пожалуй, мы и ножа в руки взять не сможем. — Так что же нам делать, Том? 407
— Я тебе скажу что. Может, это и неправильно, и нехо¬ рошо, и против нравственности, и нас за это осудят, если узнают, но только другого способа все равно нет: будем копать мотыгами, а вообразим, будто это ножи. — Вот это дело! — говорю.— Ну, Том Сойер, голова у тебя и раньше здорово работала, а теперь еще того лучше. Мотыги — это вещь, а что нехорошо и против нравственности, так мне на это ровным счетом наплевать. Когда мне вздумается украсть негра, или арбуз, или учебник из воскресной школы, я разби¬ раться не стану, как там по правилам полагается делать, лишь бы было сделано. Что мне нужно — так это негр, или арбуз, или учебник; если мотыгой ловчее, так я мотыгой и откопаю этого негра, или там арбуз, или учебник; а твои авторитеты пускай думают что хотят, я за них и дохлой крысы не дам. — Ну что ж,— говорит,— в таком деле можно и вообразить что-нибудь, и мотыгу пустить в ход; а если бы не это, я и сам был бы против, не позволил бы себе нарушать правила: что по¬ лагается, то полагается, а что нет — то нет; и если кто знает, как надо, тому нельзя действовать без разбору, как попало. Это тебе можно откапывать Джима мотыгой, просто так, ничего не воображая, потому что ты ровно ничего не смыслишь; а мне нельзя, потому что я знаю, как полагается. Дай сюда нож! У него был ножик, но я все-таки подал ему свой. Он швырнул его на землю и говорит: — Дай сюда нож! Я сначала не знал, что делать, потом сообразил. Порылся в куче старья, разыскал кирку и подаю ему, а он схватил и давай копать и ни слова мне не говорит. Он и всегда был такой привередник. Все у него по пра¬ вилам. Я взял тогда лопату, и мы с ним давай орудовать то киркой, то лопатой, так что только комья летели. Копали мы, должно быть, полчаса — больше не могли, очень устали, и то получилась порядочная дыра. Я поднялся к себе наверх, по¬ дошел к окну и вижу: Том старается вовсю — хочет влезть по громоотводу, только ничего у него не получается с волдырями на руках. В конце концов он сказал: — Ничего не выходит, никак не могу влезть. Как по-тво¬ ему, что мне делать? Может, придумаешь что-нибудь? — Да,— говорю, —только это, пожалуй, против правил. Ступай по лестнице, а вообрази, будто это громоотвод. Так он и сделал. На другой день Том стащил в большом доме оловянную ложку и медный подсвечник, чтобы наделать Джиму перьев, 408
и еще шесть сальных свечей; а я все слонялся вокруг негри¬ тянских хижин, поджидая удобного случая, и стащил три же¬ стяные тарелки. Том сказал, что этого мало, а я ответил, что все равно никто этих тарелок не увидит, потому что, когда Джим выбросит их в окно, они упадут в бурьян около собачь¬ ей конуры, мы их тогда подберем,— и пускай он опять на них пишет. Том успокоился и сказал: — Теперь надо подумать, как переправить вещи Джиму. — Протащим их в дыру,— говорю,— когда кончим ко¬ пать. Он только посмотрел на меня с презрением и выразился в таком роде, что будто бы отродясь не слыхал про такое идиотство, а потом опять стал думать. И в конце концов ска¬ зал, что наметил два-три способа, только останавливаться на каком-нибудь из них пока нет надобности. Сказал, что сначала надо поговорить с Джимом. В этот вечер мы спустились по громоотводу в начале одиннадцатого, захватили с собой одну свечку, постояли под окошком у Джима и услышали, что он храпит; тогда мы бро¬ сили свечку в окно, но он не проснулся. Мы начали копать киркой и лопатой, и часа через два с половиной вся работа была кончена. Мы влезли под кровать к Джиму, а там и в хибарку, пошарили ощупью, нашли свечку, зажгли ее и сна¬ чала постояли около Джима, поглядели, какой он,— оказалось, что крепкий и здоровый с виду,— а потом стали будить его потихоньку. Он так нам обрадовался, что чуть не заплакал, называл нас «голубчиками» и всякими ласковыми именами, потом захотел, чтобы мы сейчас же принесли откуда-нибудь зубило, сняли цепь у него с ноги и убежали бы вместе с ним, не теряя ни минуты. Но Том доказал ему, что это будет не по правилам, сел к нему на кровать и рассказал, какие у нас планы и как мы все это переменим в один миг, если подни¬ мется тревога; и что бояться ему нечего — мы его освободим обязательно. Тогда Джим согласился и сказал: пускай все так и бу¬ дет. И мы еще долго с ним сидели; сначала толковали про старые времена, а после Том стал его про все расспрашивать, и когда узнал, что дядя Сайлас приходит чуть не каждый день и молится вместе с ним, а тетя Салли забегает узнать, хо¬ рошо ли ему тут и сыт ли он,— добрей и быть нельзя! — то сказал: — Ну, теперь я знаю, как это устроить. Мы тебе кое-что будем посылать с ними. 409
Я ему говорю: — Вот это ты напрасно, про такое идиотство я отроду не слыхал! Но он даже не обратил внимания на мои слова и продол¬ жал рассказывать дальше. Он и всегда был такой, если что задумает. Он сказал Джиму, что мы доставим ему пирог с лестницей и другие крупные вещи через Ната — того негра, который носит ему еду, а ему надо только глядеть в оба, ни¬ чему не удивляться и только стараться, чтобы Нат не видел, как он их достает. А вещи помельче мы будем класть дяде в карманы, и Джиму надо только будет их оттуда незаметно вытащить; будем также привязывать к тесемкам теткиного фартука или класть ей в карман, когда подвернется случай. Сказал ему также, какие это будут вещи и для чего они. А еще Том научил его, как вести дневник на рубашке, и всему, чему следует. Все ему рассказал. Джим никак не мог понять, зачем все это надо, но решил, что нам лучше знать, раз мы белые; в общем, он остался доволен и сказал, что так все и сделает, как Том велел. У Джима было много табаку и трубок из маисовых почат¬ ков, так что мы очень неплохо провели время; потом вылезли, обратно в дыру и пошли спать, только руки у нас были все ободранные. Том очень радовался, говорил, что еще никогда у него не было такой веселой игры и такой богатой пищи для ума; и если бы только он узнал, как это сделать, он бы всю жизнь в нее играл, а потом завещал бы нашим детям освобо¬ дить Джима, потому что Джим, конечно, со временем привык¬ нет и ему все больше и больше будет здесь нравиться, Он сказал, что это дело можно растянуть лет на восемьдесят и. поставить рекорд. И тогда все, кто в нем участвовал, просла¬ вятся, и мы тоже прославимся. Утром мы пошли к поленнице и изрубили подсвечник то¬ пором на мелкие части, и Том положил их вместе с ложкой к себе в карман. Потом мы пошли к негритянским хижинам, и, пока я разговорами отводил негру глаза, Том засунул кусок подсвечника в маисовую лепешку, которая лежала в миске для Джима, а после того мы проводили Ната к Джиму, что¬ бы посмотреть, что получится. И получилось замечательно: Джим откусил кусок лепешки и чуть не обломал все зубы — лучше и быть не могло. Том Сойер сам так сказал. Джим и виду не подал, сказал, что это, должно быть, камешек или еще что-нибудь попалось в хлебе — это бывает, знаете ли,— только после этого он никогда ничего не кусал так прямо, 410
а сначала всегда возьмет и потыкает вилкой местах в трех- четырех. И вот стоим мы в темноте, как вдруг из-под Джимовой кровати выскакивают две собаки, а там еще и еще, пока не набралось штук одиннадцать, так что прямо-таки негде было повернуться. Ей-богу, мы забыли запереть дверь в пристройке! А негр Нат как заорет: «Ведьмы!» — повалился на пол среди собак и стонет, точно помирать собрался. Том распахнул дверь настежь и выкинул на двор кусок мяса из Джимовой миски; собаки бросились за мясом, а Том в одну секунду выбежал, тут же вернулся и захлопнул дверь,— и я понял, что дверь в сарайчик он тоже успел прикрыть,— а потом стал обрабаты¬ вать негра — все уговаривал его, утешал и расспрашивал, уж не померещилось ли ему что-нибудь. Негр встал, поморгал гла¬ зами и говорит: — Мистер Сид, вы небось скажете, что я дурак; только помереть мне на этом самом месте, если я своими глазами не видел целый мильон собак, или чертей, или я уж не знаю кого! Ей-богу, видел! Мистер Сид, я их чувствовал,—да, сэр! — они по мне ходили, по всему телу. Ну, попадись только мне в руки какая-нибудь ведьма, пускай хоть бы один-единственный разок,—уж я бы ей показал! А лучше оставили бы они меня в покое, больше я ничего не прошу. Том сказал: — Ладно, я тебе скажу, что я думаю. Почему они сюда прибегают всякий раз, когда этот беглый негр завтракает? По¬ тому что есть хотят — вот почему. Ты им испеки заколдован¬ ный пирог — вот что тебе надо сделать. — Господи, мистер Сид, да как же я испеку такой пирог? Я и не знаю, как его печь. Даже и не слыхивал отродясь про такие пироги. — Ну что ж, тогда придется мне самому печь. — Неужто испечете, голубчик? Испеките, да я вам за это что угодно — в ножки поклонюсь, вот как! — Ладно уж, испеку, раз это для тебя: ты ведь к нам хо¬ рошо относился, беглого негра нам показал. Только уж, смотри, будь поосторожней. Когда мы придем, ты повернись к нам спи¬ ной, и боже тебя упаси глядеть, что мы будем класть в миску! И когда Джим будет вынимать пирог, тоже не гляди — мало ли что может случиться, я почем знаю! А главное, не трогай ни¬ чего заколдованного. — Не трогать? Да господь с вами, мистер Сид! Я и паль¬ цем ни до чего не дотронусь, хоть озолоти меня! 411
ГЛАВА XXXVII Это дело мы уладили; потом пошли на задний двор, к му¬ сорной куче, где валялись старые сапоги, тряпки, битые бутыл¬ ки, дырявые кастрюльки и прочий хлам, покопались в нем и разыскали старый жестяной таз, заткнули получше дырки, чтобы испечь в нем пирог, спустились в погреб и насыпали пол¬ ный таз муки, а оттуда пошли завтракать. По дороге нам по¬ палось два обойных гвоздя, и Том сказал, что они пригодятся узнику — выцарапать ими па стене темницы свое имя и свои злоключения; один гвоздь мы положили в карман фартука тети Салли, который висел на стуле, а другой заткнули за ленту на шляпе дяди Сайласа, что лежала на конторке: от детей мы слы¬ шали, что папа с мамой собираются сегодня утром пойти к бег¬ лому негру. Потом мы сели за стол, и Том опустил оловянную ложку в дядин карман. Только тети Салли еще не было — при¬ шлось ее дожидаться. А когда она сошла к завтраку, то была вся красная и сердитая и едва дождалась молитвы; одной рукой она разливала кофе, а другой все время стукала наперстком по голове того из ребят, который подвертывался под руку, а по¬ том и говорит: — Я искала-искала, весь дом перевернула и просто ума не приложу, куда могла деваться твоя другая рубашка! Сердце у меня упало и запуталось в кишках, и кусок маи¬ совой лепешки стал поперек горла; я закашлялся, кусок у меня выскочил, полетел через стол и угодил в глаз одному из ребятишек, так что он завертелся, как червяк на крючке, и заорал во все горло; а Том даже весь посинел от страха. И с четверть минуты или около того наше положение было неза¬ видное, и я бы свою долю продал за полцеиы, если бы нашелся покупатель. Но после этого мы скоро успокоились — это только от неожиданности нас как будто вышибло из колен. Дядя Сай¬ лас сказал: — Удивительное дело, я и сам ничего не понимаю. От¬ лично помню, что я ее снял, потому что... — Потому что на тебе кадета одна рубашка, а не две. Тебя послушай только! Вот я так действительно знаю, что ты ее снял, лучше тебя знаю, потому что вчера она сушилась на веревке — я своими глазами ее видела. А теперь рубашка про¬ пала, вот тебе и все! Будешь теперь носить красную фланеле¬ вую фуфайку, пока я не выберу время сшить тебе новую. За два года это уж третью рубашку тебе приходится шить. Горят они на тебе, что ли? Просто не понимаю, что ты с ними де¬ 412
лаешь, только и знай — шей тебе рубашки! В твои годы пора бы научиться беречь вещи! — Знаю, Салли, я уж стараюсь беречь, как только мож¬ но. Но тут не я один виноват — ты же знаешь, что я их только и вижу, пока они на мне, а ведь не мог же я сам с себя по¬ терять рубашку! — Ну, это уж не твоя вина, Сайлас: было бы можно, так ты бы ее потерял, я думаю. Ведь не только эта рубашка про¬ пала. И ложка тоже пропала, да и это еще не все. Было десять ложек, а теперь стало всего девять. Ну, рубашку, я думаю, теленок сжевал, но ложку-то он не мог проглотить, это уж верно. — А еще что пропало, Салли? — Полдюжины свечей пропало — вот что пропало! Может, крысы их съели? Я думаю, что это они; удивительно, как они весь дом еще не изгрызли! Ты все собираешься заделать дыры и никак не можешь собраться; будь они похитрей, так спали бы у тебя на голове, а ты бы ничего не почуял. Но ведь не крысы же стащили ложку, уж это-то я знаю! — Ну, Салли, виноват, сознаюсь,— это моя оплошность. Завтра же обязательно заделаю все дыры! — Куда так спешить, и в будущем году еще успеется. Матильда Энджелина Араминта Фелпс! Трах! — наперсток стукнул, и девочка вытащила руку из сахарницы и смирно уселась на месте. Вдруг прибегает негри¬ тянка и говорит: — Миссис Салли, у нас простыня пропала! — Простыня пропала! Ах ты господи! — Я сегодня же заткну все дыры,— говорит дядя Сайлас, а сам, видно, расстроился. — Замолчи ты, пожалуйста! Крысы, что ли, стянули про¬ стыню! Как же это она пропала, Лиза? — Ей-богу, не знаю, миссис Салли. Вчера висела на ве¬ ревке, а теперь пропала: нет ее там. — Ну, должно быть, светопреставление начинается. Ни¬ чего подобного не видывала, сколько живу на свете! Рубашка, простыня, ложка и полдюжины свечей... — Миссис,— вбегает молодая мулатка,— медный подсвеч¬ ник куда-то девался! — Убирайся вон отсюда, дрянь этакая! А то как запущу в тебя кофейником!.. Тетя Салли просто вся кипела. Вижу — надо удирать при первой возможности; улизну, думаю, потихоньку и буду си¬ 413
деть в лесу, пока гроза не пройдет. А тетя Салли развоева¬ лась, просто удержу нет, зато все остальные притихли и при¬ смирели; и вдруг дядя Сайлас выуживает из кармана эту самую ложку, и вид у него довольно глупый. Тетя Салли всплеснула руками и замолчала, разинув рот,— а мне захоте¬ лось убраться куда-нибудь подальше,— но ненадолго, потому что она сейчас же сказала: — Ну, так я и думала! Значит, она все время была у тебя в кармане; надо полагать, и все остальное тоже там. Как она туда попала? — Право, не знаю, Салли,— говорит дядя, вроде как бы оправдываясь,— а не то я бы тебе сказал. Перед завтраком я сидел и читал «Деяния апостолов», главу семнадцатую, и, должно быть, нечаянно положил в карман ложку вместо Еван¬ гелия... наверно, так, потому что Евангелия у меня в кармане нет. Сейчас пойду посмотрю: если Евангелие там лежит, зна¬ чит я положил его не в карман, а на стол и взял ложку, а после того... — Ради бога, замолчи! Дайте мне покой! Убирайтесь от¬ сюда все, все до единого, и не подходите ко мне, пока я не успокоюсь! Я бы ее услышал, даже если бы она шептала про себя, а не кричала так, и встал бы и послушался, даже если бы лежал мертвый. Когда мы проходили через гостиную, старик взял свою шляпу, и гвоздь упал на пол; тогда он просто по¬ добрал его, положил на каминную полку и вышел — и даже ничего не сказал. Том все это видел, вспомнил про ложку и сказал: — Нет, с ним никаких вещей посылать нельзя, он нена¬ дежен.— Потом прибавил: — А все-таки он нам здорово помог с этой ложкой, сам того не зная, и мы ему тоже поможем — и опять-таки он знать не будет: давай заткнем эти крысиные норы! Внизу, в погребе, оказалась пропасть крысиных нор, и мы возились целый час, зато уж все заделали как следует, прочно и аккуратно. Потом слышим на лестнице шаги — мы скорей потушили свечку и спрятались; смотрим — идет наш старик со свечкой в одной руке и с целой охапкой всякой вся¬ чины в другой, и такой рассеянный — тычется, как во сне. Сначала сунулся к одной норе, потом к другой — все по оче¬ реди обошел. Потом задумался и стоял, должно быть, минут пять, обирая сало со свечки; потом повернулся и побрел к лестнице, еле-еле, будто сонный, а сам говорит: «Хоть убей, 414
не помню, когда я это сделал! Вот надо было бы сказать ей, что зря она из-за крыс меня ругала. Ну да уж ладно, пускай! Все равно никакого толку не выйдет»,— и стал подниматься по лестнице, а сам бормочет что-то. А за ним и мы ушли. Очень хороший был старик! Он и сейчас такой! Том очень беспокоился, как же нам быть с ложкой; ска¬ зал, что без ложки нам никак нельзя, и стал думать. Сообра¬ зил все как следует, а потом сказал мне, что делать. Вот мы всё и вертелись около корзинки с ложками, пока не увидели, что тетя Салли идет; тогда Том стал пересчитывать ложки и класть их рядом с корзинкой; я спрятал одну в рукав, а Том и говорит: — Знаете, тетя Салли, а все-таки ложек только девять. Она говорит: — Ступай играть и не приставай ко мне! Мне лучше знать, я сама их считала. — Я тоже два раза пересчитал, тетя, и все-таки полу¬ чается девять. Она, видно, из себя выходит, но, конечно, стала считать, да и всякий на ее месте стал бы. — Бог знает, что такое! И правда, всего девять! — гово¬ рит она.— А, да пропади они совсем, придется считать еще раз! Я подсунул ей ту ложку, что была у меня в рукаве, она пересчитала и говорит: — Вот еще напасть — опять их десять! А сама и сердится, и не знает, что делать. А Том говорит: — Нет, тетя, не может быть, чтобы было десять. — Что ж ты, болван, не видел, как я считала? — Видел, да только... — Ну ладно, я еще раз сочту. Я опять стянул одну, и опять получилось девять, как и в тот раз. Ну, она прямо рвала и метала, даже вся дрожит — до того взбеленилась. А сама все считает и считает и уж до того запуталась, что корзину стала считать вместе с ложками, и оттого три раза у нее получилось правильно, а другие три раза — неправильно. Тут она как схватит корзинку и шварк ее в угол — кошку чуть не убила; потом велела нам убираться и не мешать ей, а если мы до обеда еще раз попадемся ей на глаза, она нас выдерет. Мы взяли эту лишнюю ложку да и су¬ нули ей в карман, пока она нас отчитывала, и Джим получил ложку вместе с гвоздем, все как следует, еще до обеда. Мы остались очень довольны, и Том сказал, что для такого дела стоило потрудиться, потому что ей теперь этих ложек ни за 415
что не сосчитать, хоть убей,— все будет сбиваться; и правиль¬ но сочтет, да себе не поверит; а еще денька три посчитает у нее и совсем голова кругом пойдет, тогда она бросит считать эти ложки да еще пристукнет на месте всякого, кто только попросит их сосчитать. Вечером мы опять повесили ту простыню на веревку и украли другую, у тети Салли из шкафа, и два дня подряд только тем и занимались: то повесим, то опять стащим, пока она не сбилась со счета и не сказала, что ей наплевать, сколь¬ ко у нее простынь,— не губить же из-за них свою душу! Счи¬ тать она больше ни за что на свете не станет, лучше умрет. Так что насчет рубашки, простыни, ложки и свечей нам нечего было беспокоиться — обошлось: тут и теленок помог, и крысы, и путаница в счете; ну а с подсвечником тоже как- нибудь дело обойдется, это не важно. Зато с пирогом была возня: мы с ним просто замучились. Мы его месили в лесу и пекли там же; в конце концов все сделали, и довольно прилично, но не в один день; мы извели три полных таза муки, пока его состряпали, обожгли себе все руки, и глаза разъело дымом; нам, понимаете ли, нужна была одна только корка, а она никак не держалась, все провалива¬ лась. Но в конце концов мы все-таки придумали, как надо сделать: положить в пирог лестницу да так и запечь вместе. Вот на другую ночь мы уселись вместе с Джимом, порвали всю простыню на узенькие полоски и свили их вместе, и еще до рассвета получилась у нас замечательная веревка, хоть че¬ ловека на ней вешай. Мы вообразили, будто делали ее девять месяцев. А перед обедом мы отнесли ее в лес, но только в пирог она не влезла. Если б понадобилось, этой веревки хватило бы на сорок пирогов, раз мы ее сделали из целой простыни; оста¬ лось бы и на суп, и на колбасы, и на что угодно. Целый обед можно было приготовить. Но нам это было ни к чему. Нам было нужно ровно столько, сколько могло влезть в пирог, а остальное мы выбросили. В умывальном тазу мы никаких пи¬ рогов не пекли — боялись, что замазка отвалится; зато у дяди Сайласа оказалась замечательная медная грелка с длинной де¬ ревянной ручкой, он ею очень дорожил, потому что какой-то там благородный предок привез ее из Англии вместе с Виль¬ гельмом Завоевателем па «Мейфлауэре» или еще на каком-то из первых кораблей и спрятал на чердаке вместе со всяким старьем и другими ценными вещами; и не то чтобы они до¬ рого стоили — они вовсе ничего не стоили, а просто были ему 410
«Приключения Гекльберри Финна».
дороги как память; так вот мы ее стащили потихоньку и от¬ несли в лес; но только сначала пироги в пей тоже не удава¬ лись — мы не умели их печь, а зато в последний раз здорово получилось. Мы взяли грелку, обмазали ее внутри тестом, по¬ ставили на уголья, запихали туда веревку, опять обмазали сверху тестом, накрыли крышкой и засыпали горячими уголь¬ ями, а сами стояли шагах в пяти и держали ее за длинную ручку, так что было и не жарко и удобно, и через четверть часа испекся пирог, да такой, что одно загляденье. Только тому, кто стал бы есть этот пирог, надо было бы сначала за¬ пасти пачек сто зубочисток, да и живот бы у него заболел от этой веревочной лестницы — небось скрючило бы в три поги¬ бели! Не скоро запросил бы еды, я-то уж знаю! Нат не стал смотреть, как мы клали заколдованный пирог Джиму в миску, а в самый низ, под провизию, мы сунули три жестяные тарелки, и Джим все это получил в полном порядке; а как только остался один, разломал пирог и спрятал веревоч¬ ную лестницу к себе в тюфяк, а потом нацарапал какие-то каракули на тарелке и выбросил ее в окно. ГЛАВА XXXVIII Делать эти самые перья было сущее мученье, да и пилу тоже; а Джим боялся, что всего трудней будет с надписью, с той самой, которую узник должен выцарапывать на стене. И все-таки надо было,— Том сказал, что без этого нельзя; не было еще ни одного случая, чтобы государственный преступ¬ ник не оставил на стене надписи и своего герба. — Возьми хоть леди Джейн Грэй,— сказал он,— или Гил¬ форда Дадли, или хоть старика Нортумберленда! А что же делать, Гек, если возни с этим много? Как же иначе быть? Ведь без этого не обойдешься! Все равно Джиму придется делать и надпись и герб. Все делают. Джим говорит: — Что вы, мистер Том! У меня никакого герба нету, ниче¬ го у меня нет, кроме вот этой старой рубахи, а на ней мне надо вести дневник, сами знаете. — Ты ничего не понимаешь, Джим; герб — это совсем Другое. — А все-таки,— говорю я,— Джим верно сказал, что герба У него нету, потому что откуда же у него герб? 14 Марк Твен 417
— Мне это тоже известно,— говорит Том,— только герб у пего непременно будет, еще до побега,— если бежать, так уж бежать по всем правилам, честь по чести. И пока мы с Джимом точили перья на кирпиче — Джим медное, а я из оловянной ложки,— Том придумывал ему герб. Наконец он сказал, что ему вспомнилось очень много хороших гербов, так что он даже не знает, который взять; а впрочем, есть один подходящий, на нем он и остановится. — На рыцарском щите у нас будет золотой пояс; внизу справа — косой червленый крест и повязка, и на нем лежащая собака — это значит опасность, а под лапой у нее цепь, укра¬ шенная зубцами,— это рабство; зеленый шеврон с зарубками в верхней части, три вогнутые линии в лазурном поле, а в сере¬ дине щита — герб и кругом зазубрины; сверху — беглый негр, чернью, с узелком через плечо, на черной полосе с левой сторо¬ ны, а внизу две червленые подставки поддерживают щит — это мы с тобой; девиз: «Maggiore fretta, minore atto». Это я из книжки взял — значит: «Тише едешь — дальше будешь». — Здорово! — говорю.— А все остальное-то что значит? — Нам с этим возиться некогда,— говорит Том,— нам надо кончать поскорее, да и удирать отсюда. — Ну хоть что-нибудь скажи! Что значит «повязка»? — Повязка — это... в общем, незачем тебе знать, что это такое. Я ему покажу, как это делается, когда надо будет. — Как тебе не стыдно,— говорю,— мог бы все-таки ска¬ зать человеку! А что такое «черная полоса с левой стороны»? — Я почем знаю! Только Джиму без нее никак нельзя. У всех вельмож она есть. Вот он и всегда так. Если не захочет почему-нибудь объяс¬ нять, так ни за что не станет. Хоть неделю к нему приставай, все равно толку не будет. Уладив дело с гербом, он принялся за остальную работу — стал придумывать надпись пожалобнее; сказал, что Джиму без нее никак нельзя, у всех она бывает. Он придумал много раз¬ ных надписей, написал на бумажке и прочел нам все по порядку: «1. Здесь разорвалось сердце узника. 2. Здесь бедный пленник, покинутый всем светом и друзья¬ ми, влачил свое печальное существование. 3. Здесь разбилось одинокое сердце и усталый дух отошел на покой после тридцати семи лет одиночного заключения. 4. Здесь, без семьи и друзей, после тридцати семи лет 418
горестного заточения погиб благородный незнакомец, побочный сын Людовика Четырнадцатого». Голос Тома дрожал, когда он читал нам эти надписи, он чуть не плакал. После этого он никак не мог решить, которую надпись выбрать для Джима,— уж очень все они были хороши; и в конце концов решил, чтобы Джим выцарапал на стенке все эти надписи. Джим сказал, что тогда ему целый год придется возиться — выцарапывать столько всякой чепухи гвоздем на бревне, да он еще и буквы-то писать не умеет; но Том ответил, что он сам ему наметит буквы начерно, и тогда ему ничего не надо будет делать — только обвести их, и все. Потом он помол¬ чал немного и сказал: — Нет, как подумаешь, все-таки бревна не годятся: в тюрьмах не бывает бревенчатых стен. Нам надо выдалбливать надпись на камне. Ну что ж, достанем камень. Джим сказал, что камень будет еще хуже бревна и уйдет такая пропасть времени, пока все это выдолбишь, что этак он и не освободится никогда. Том сказал, что я ему буду помогать, и подошел посмотреть, как у нас подвигается дело с перьями. Ужасно скучная и противная была работа, такая с ней возня! И руки у меня никак не заживали после волдырей, и дело у нас что-то плохо двигалось, так что Том сказал: — Я знаю, как это уладить. Нам все равно нужен камень для герба и для скорбных надписей, вот мы и убьем двух зай¬ цев одним камнем. У лесопилки валяется здоровый жернов, мы его стащим, выдолбим на нем все, что надо, а заодно будем оттачивать на нем перья и пилу тоже. Мысль была неплохая, да и жернов тоже был ничего себе, и мы решили, что как-нибудь справимся. Еще не было полуно¬ чи, и мы отправились на лесопилку, а Джима усадили работать. Мы стащили этот жернов и покатили его домой; ну и работа же с ним была — просто адская! Как мы ни старались, а он все валился набок, и нас чуть-чуть не придавило. Том сказал, что кого-нибудь одного непременно придавит жерновом, пока мы его докатим до дому. Доволокли мы его до полдороги и сами окончательно выдохлись — обливаемся потом. Видим, что ниче¬ го у нас не выходит, взяли да и пошли за Джимом. Он припод¬ нял свою кровать, снял с ножки цепь, обмотал ее вокруг шеи, потом мы пролезли в подкоп и дальше в пристройку, а там мы с Джимом навалились на жернов и покатили его, как перышко, а Том распоряжался. Распоряжаться-то он был мастер, куда до него всем другим мальчишкам! Да он и вообще знал, как что делается. 14* 419
Дыру мы прокопали большую, но все-таки жернов в нее не пролезал; Джим тогда взял мотыгу и в два счета ее расширил. Том нацарапал на жернове гвоздем эти самые надписи и заса¬ дил Джима за работу — с гвоздем вместо зубила и с железным болтом вместо молотка, а нашли мы его среди хлама в при¬ стройке — и велел ему долбить жернов, пока свеча не догорит, а после этого ложиться спать, только сперва велел ему cпpятaть жернов под матрац и спать на нем. Потом мы ему помогли надеть цепь обратно на ножку кровати и сами тоже решили от¬ правиться ко сну. Вдруг Том что-то вспомнил и говорит: — Джим, а пауки здесь у тебя есть? — Нет, сэр! Слава богу, нет, мистер Том. — Ну ладно, мы тебе достанем. — Да господь с вами, на что они мне? Я их боюсь до смерти. Уж, по мне, лучше гремучие змеи. Том задумался на минутку, а потом и говорит: — Хорошая мысль! И, кажется, так и раньше делали. Ну, само собой, делали. Да, просто замечательная мысль! А где ты ее будешь держать? — Кого это, мистер Том? — Да гремучую змею. — Господи ты мой боже, мистер Том! Да если сюда запол¬ зет гремучая змея, я убегу или прошибу головой эту самую стенку! — Да что ты, Джим, ты к ней привыкнешь, а там и боять¬ ся перестанешь. Ты ее приручи. — «Приручи»! — Ну да, что ж тут трудного? Всякое животное любит, чтобы его приласкали, и даже не подумает кусать человека, который с ним ласково обращается. Во всех книжках про это говорится. Ты попробуй только, больше я тебя ни о чем не про¬ шу,— попробуй дня два или три. Ты ее можешь так приручить, что она тебя скоро полюбит, будет спать с тобой и ни на мину¬ ту с тобой не расстанется; будет обертываться вокруг твоей шеи и засовывать голову тебе в рот. — Ой, не говорите, мистер Том, ради бога! Слышать не могу! Это она мне в рот голову засунет? Подумаешь, одолжи¬ ла! Очень нужно! Нет, ей долго ждать придется, чтобы я ее попросил. Да и спать с ней я тоже не желаю. — Джим, не дури! Узнику полагается иметь ручных жи¬ вотных, а если гремучей змеи ни у кого еще не было, тем боль¬ ше тебе чести, что ты первый ее приручишь,— лучше и не при¬ думаешь способа прославиться. 420
— Кет, мистер Том, не хочу я такой славы. Укусит меня змея в подбородок, на что тогда и слава! Нет, сэр, ничего этого я не желаю. — Да ну тебя, неужели хоть попробовать не можешь? Ты только попробуй, а не выйдет, возьмешь и бросишь. — А пока я буду пробовать, змея меня укусит, тогда уж поздно будет. Мистер Том, я на все согласен; если надо, что хотите сделаю; но только если вы с Геком притащите гремучую змею, чтобы я ее приручал, я отсюда убегу, верно вам говорю! — Ну ладно, пускай, раз ты такой упрямый. Мы тебе достанем ужей, а ты навяжи им пуговиц на хвосты, будто бы это гремучки,— сойдет и так, я думаю. — Ну, это еще туда-сюда, мистер Том, хотя, сказать вам по правде, не больно-то они мне нужны. Вот уж не думал, что такое это хлопотливое дело — быть узником! — А как же, и всегда так бывает, если все делается по правилам. Крысы тут у тебя есть? — Нет, сэр, ни одной не видал. — Ну, мы тебе раздобудем крыс. — Зачем, мистер Том? Мне крыс не надо! Хуже крыс ничего на свете нет: никакого от них покою, так и бегают по всему телу и за ноги кусают, когда спать хочется, и мало ли еще что! Нет, сэр, уж лучше напустите мне ужей, коли нельзя без этого, а крыс мне никаких не надо — на что они мне, ну их совсем! — Нет, Джим, без крыс тебе нельзя, у всех они бывают. И, пожалуйста, не упирайся. Узнику без крыс никак невоз¬ можно, даже и примеров таких нет. Они их воспитывают, при¬ ручают, учат разным фокусам, и крысы к ним привыкают, лезут, как мухи. А тебе надо бы их приманивать музыкой. Ты умеешь играть на чем-нибудь? — У меня ничего такого нет, разве вот гребенка с бумаж¬ кой да еще губная гармошка; им, я думаю, неинтересно будет слушать. — Отчего же неинтересно! Им все равно, на чем ни игра¬ ют, была бы только музыка. Для крыс сойдет и губная гармош¬ ка. Все животные любят музыку, а в тюрьме так просто жить без нее не могут. Особенно если что-нибудь грустное; а на губной гармошке только такое и получается. Им это всегда бывает любопытно: они высовываются посмотреть, что такое с тобой делается... Ну, теперь у тебя все в порядке, очень хорошо все устроилось. По вечерам, перед сном, ты сиди на кровати и играй, и по утрам тоже. Играй «Навек расстались мы» — это 421
крысам скорей всего должно понравиться. Поиграешь минуты две — сам увидишь, как все крысы, змеи, пауки и другие твари соскучатся и вылезут. Так и начнут по тебе лазить все вместе, кувыркаться... Вот увидишь — им сделается очень весело! — Да, им-то еще бы не весело, мистер Том, а вот каково мне будет? Не вижу я в этом ничего хорошего. Ну, если надо, что ж, ничего не поделаешь. Уж буду крыс забавлять, только бы нам с вами не поссориться. Том постоял еще, подумал, не забыл ли он чего-нибудь, а потом и говорит: — Да, еще одно чуть не забыл. Можешь ты здесь выра¬ стить цветок, как по-твоему? — Не знаю, может, я и вырастил бы, мистер Том, но толь¬ ко уж очень темно тут, да и цветок мне ни к чему — хлопот с ним не оберешься. — Нет, ты все-таки попробуй. Другие узники выращивали. — Какой-нибудь репей, этакий длинный, вроде розги, по¬ жалуй, вырастет, мистер Том, только стоит ли с ним возиться, радость невелика. — Ты про это не думай. Мы тебе достанем совсем малень¬ кий, ты его посади вон в том углу и выращивай. Да зови его не репей, а «пиччола», — так полагается, если он растет в тюрь¬ ме. А поливать будешь своими слезами. — Да у меня из колодца много воды, мистер Том. — Вода из колодца тебе ни к чему, тебе надо поливать цветок своими слезами. Уж это всегда так делается. — Мистер Том, вот увидите, у меня от воды он так будет расти хорошо — другому и со слезами за мной не угнаться! — Не в том дело. Обязательно надо поливать слезами. — Он у меня завянет, мистер Том, ей-богу завянет: ведь я и не плачу почти что никогда. Даже Том не знал, что на это сказать. Он все-таки подумал и ответил, что придется Джиму как-нибудь постараться — лу¬ ком, что ли, потереть глаза. Он пообещал, что утром потихоньку сбегает к негритянским хижинам и бросит луковицу ему в ко¬ фейник. Джим на это сказал, что уж лучше он себе табаку в кофей насыплет, и вообще очень ворчал, ко всему придирался и ничего не желал делать: ни возиться с репейником, ни играть для крыс на гармошке, ни заманивать и приручать змей, пау¬ ков и прочих тварей; это кроме всякой другой работы: изготов¬ ления перьев, надписей, дневников и всего остального. Он гово- 1 Пиччола — стебелек, цветочек (итал.). 422
рил, что быть узником — каторжная работа, хуже всего, что ему до сих пор приходилось делать, да еще и отвечать за все надо. Том даже рассердился на него в конце концов и сказал, что такой замечательной возможности прославиться еще ни у одного узника никогда не было, а он ничего этого не ценит, все только пропадает даром — не в коня корм. Тут Джим раскаял¬ ся, сказал, что он больше никогда спорить не будет, и после этого мы с Томом ушли спать. ГЛАВА XXXIX Утром мы сходили в город и купили проволочную крысо¬ ловку, принесли ее домой, откупорили самую большую крыси¬ ную нору, и через какой-нибудь час у нас набралось штук пят¬ надцать крыс, да еще каких — самых здоровенных! Мы взяли и поставили крысоловку в надежное место, под кровать к тете Салли. Но покамест мы ходили за пауками, маленький Томас Франклин Бенджамен Джефферсон Александер Фелпс нашел ее там и открыл дверцу — посмотреть, вылезут ли крысы; и они, конечно, вылезли; а тут вошла тетя Салли, и когда мы верну¬ лись, она стояла на кровати и визжала во весь голос, а крысы старались, как могли, чтобы ей не было скучно. Она схватила ореховый прут и отстегала нас обоих так, что пыль летела, а потом мы часа два ловили еще пятнадцать штук — провалиться бы этому мальчишке, везде лезет! — да и крысы-то попались так себе, неважные, потому что самые что ни на есть отборные были в первом улове. Я отродясь не видел таких здоровенных крыс, какие нам попались в первый раз. Мы наловили самых отборных пауков, лягушек, жуков, гусениц и прочей живности; хотели было захватить с собой осиное гнездо, а потом раздумали: осы были в гнезде. Мы не сразу бросили это дело, а сидели, дожидались, сколько могли вытерпеть: думали, может, мы их выживем, а вышло так, что они нас выжили. Мы раздобыли нашатыря, натерли им укусы, и почти что все прошло, только садиться мы все-таки не могли. Потом мы пошли за змеями и наловили десятка два ужей и медяниц, посадили их в мешок и положили в нашей комнате, а к тому времени пора было ужинать; да, мы и поработали в тот день как следует, на совесть, а уж проголодались — и не гово¬ рите! А когда мы вернулись, ни одной змеи в мешке не было: мы его, должно быть, плохо завязали, и они ухитрились как-то вылезти и все уползли. Только это было не важно, потому что 423
все они остались тут, в комнатах,— и мы так и думали, что опять их переловим. Но еще долго после этого змей в доме было сколько угодно! То и дело они валились с потолка или еще откуда-нибудь и обыкновенно норовили попасть к тебе в тарелку или за шиворот, и всегда не вовремя. Они были такие красивые, полосатые и ничего плохого не делали, но тетя Сал¬ ли в этом не разбиралась: она терпеть не могла змей, какой бы ни было породы, и совсем не могла к ним привыкнуть, сколько мы ее ни приучали. Каждый раз, как змея на нее сваливалась, тетя Салли бросала работу, чем бы ни была занята, и убегала вон из комнаты. Я такой женщины еще не видывал. А вопила она так, что в Иерихоне слышно было. Никак нельзя было ее заставить дотронуться до змеи даже щипцами. А если она на¬ ходила змею у себя в постели, то выскакивала оттуда и подни¬ мала такой крик, будто в доме пожар. Она так растревожила старика, что он сказал, лучше бы господь бог совсем никаких змей не создавал. Ни одной змеи уже не оставалось в доме, и после того прошла целая неделя, а тетя Салли все никак не могла успокоиться. Какое там! Сидит, бывало, задумавшись о чем-нибудь, и только дотронешься перышком ей до шеи, она так и вскочит. Глядеть смешно! Том сказал, что все женщины такие. Он сказал, что так уж они устроены, а почему — кто их знает. Нас стегали прутом каждый раз, как тете Салли попада¬ лась на глаза какая-нибудь из наших змей, и она грозилась, что еще и не так нас отстегает, если мы опять напустим змей полон дом. Я на нее не обижался, потому что стегала она не больно; обидно только было возиться — опять их ловить. Но мы все- таки наловили и змей и всякой прочей живности,— и то-то веселье начиналось у Джима в хибарке, когда он, бывало, за¬ играет, а они все так и полезут к нему! Джим не любил пауков, и пауки тоже его недолюбливали, так что ему приходилось от них солоно. И он говорил, что ему даже спать негде из-за всех этих крыс и змей, да еще и жернов тут же в кровати; а если бы даже и было место, все равно не уснешь — такое тут тво¬ рится; и все время так, потому что все эти твари спят по очере¬ ди: когда змеи спят, тогда крысы на палубе; а крысы уснут, так змеи на вахте; и вечно они у него под боком, мешают лечь как следует, а другие скачут по нему, как в цирке; а если он встанет поискать себе другого места, так пауки за него прини¬ маются. Он сказал, что если когда-нибудь выйдет на свободу, так ни за что больше не сядет в тюрьму, даже за большое жалованье. 424
Так вот, недели через три все у нас отлично наладилось и шло как но маслу. Рубашку мы давно ему доставили, тоже в пироге; и каждый раз, как Джима кусала крыса, он вставал и писал строчку-другую в дневнике, пока чернила еще свежие; перья тоже были готовы, надписи и все прочее было высечено на жернове; ножку кровати мы распилили надвое, а опилки съели, и от этого животы у нас разболелись до невозможности. Так и думали, что помрем, однако не померли. Ничего хуже этих опилок я еще не пробовал, и Том то же говорит. Я уже сказал, что вся работа у нас была в конце концов сделана, но только мы совсем замучились, особенно Джим. Дядя Сайлас писал раза два на плантацию под Новый Орлеан, чтобы они приехали и забрали своего беглого негра, но ответа не получил, потому что такой плантации вовсе не было; тогда он решил дать объявление про Джима в газетах, в Новом Орлеане и в Сент-Луисе; а когда он помянул про Сент-Луис, у меня даже мурашки забегали по спине; вижу—время терять нечего. Том сказал, что теперь пора писать анонимные письма. — А это что такое? — спрашиваю. — Это предостережение людям, если им что-нибудь гро¬ зит. Иногда делают так, иногда по-другому. В общем, всегда кто-нибудь следит за преступником и дает знать коменданту крепости. Когда Людовик Шестнадцатый собирался дать тягу из Тюильри, одна служанка его выследила. Очень хороший способ, ну и анонимные письма тоже ничего. Мы будем дейст¬ вовать и так и этак. А то еще бывает — мать узника меняется с ним одеждой: она остается, а он бежит в ее платье. И так тоже можно. — Послушай-ка, Том, зачем это нам предупреждать их? Пускай сами догадываются, это уж их дело. — Да, я знаю, только надеяться на них нельзя. С самого начала так пошло — все нам самим приходилось делать. Они такие доверчивые и недогадливые, ровно ничего не замечают. Если мы их не предупредим, нам никто и мешать не станет, и после всех наших трудов и хлопот этот побег пройдет без суч¬ ка, без задоринки, и ничего у нас не получится, ничего не бу¬ дет интересного. — Вот это мне как раз подошло бы, Том, это мне нравится. — Да ну тебя! — говорит, а сам надулся. Тогда я сказал: — Ну ладно, я жаловаться не собираюсь. Что тебе подхо¬ дит, то и мне подойдет. А как же нам быть со служанкой? 425
— Ты и будешь служанка. Прокрадешься среди ночи и стянешь платье у этой мулатки. — Что ты, Том! Да ведь утром переполох поднимется, у нее, наверно, только одно это платье и есть. — Я знаю; но тебе оно всего на четверть часа и по¬ надобится, чтобы отнести анонимное письмо и подсунуть его под дверь. — Ну ладно, я отнесу; только не все ли равно — я бы и в своей одежде отнес. — Да ведь ты тогда не будешь похож на служанку, верно? — Ну и не буду, да ведь никто меня все равно не увидит. — Это к делу не относится. Нам надо только выполнить свой долг, а увидит кто или не увидит, об этом беспокоиться нечего. Что у тебя, совсем никаких принципов нет? — Ну ладно, я ничего не говорю: пускай я буду служан¬ ка. А кто у нас Джимова мать? — Я буду его мать. Стащу платье у тети Салли. — Ну что ж, только тебе придется остаться в сарайчике, когда мы с Джимом убежим. — Еще чего! Я набью платье Джима соломой и уложу на кровати, будто бы это его переодетая мать; а Джим наденет платье с меня, и мы все вместе «проследуем в изгнание». Когда бежит какой-нибудь узник из благородных, то говорится, что он «проследовал в изгнание». Всегда так говорится, когда, например, король убежит. И королевский сын то же самое,— все равно законный сын или противозаконный, это значения не имеет. Том написал анонимное письмо, а я в ту же ночь стянул у мулатки платье, переоделся в него и подсунул письмо под па¬ радную дверь; все сделал, как Том велел. Письмо было такое: «Берегитесь. Вам грозит беда. Будьте настороже. Неизвестный друг». На следующую ночь мы налепили на парадную дверь кар¬ тинку, которую Том нарисовал кровью: череп и две скрещенные кости; а на другую ночь еще одну — с гробом — на кухонную дверь. Я еще не видывал, чтобы люди так пугались. Все наши до того перепугались, будто их на каждом шагу и за дверями и под кроватями стерегли привидения и носились в воздухе. Если кто-нибудь хлопал дверью, тетя Салли вздрагивала и охала; если падала какая-нибудь вещь, она тоже вздрагивала 426
и охала; если, бывало, дотронешься до нее как-нибудь незамет¬ но, она тоже охает; куда бы она ни обертывалась лицом, ей все казалось, что кто-нибудь стоит сзади, и она то и дело оглядыва¬ лась и охала; и не успеет, бывало, повернуться на три четверти, как опять оглядывается и охает; она боялась и в постель ло¬ житься, и сидеть ей тоже было страшно. Так что письмо подей¬ ствовало как нельзя лучше,— это Том сказал; он сказал, что лучше даже и быть не может. Из этого видно, говорит, что мы поступали правильно. А теперь, говорит, пора нанести главный удар! И на дру¬ гое же утро, едва начало светать, мы написали еще письмо, только не знали, как с ним быть, потому что за ужином наши говорили, что поставят у обеих дверей по негру на всю ночь. Том спустился по громоотводу на разведку; увидел, что негр на черном ходу спит, засунул письмо ему за шиворот и вернулся. В письме говорилось: «Не выдавайте меня, я ваш друг. Целая шайка самых от¬ чаянных злодеев с индейской территории собирается нынче ночью украсть вашего беглого негра; они вас пугают, чтобы вы сидели дома и не мешали им. Я тоже из шайки, только я уверо¬ вал в бога и хочу бросить разбой и стать честным человеком — вот почему я вам выдаю их адский замысел. Они подкрадутся с севера, вдоль забора, ровно в полночь; у них есть поддельный ключ от того сарая, где сидит беглый негр. Если им будет гро¬ зить опасность, я должен протрубить в рожок, но вместо этого я буду блеять овцой, когда они заберутся в сарай, а трубить не стану. Пока они будут снимать с него цепи, вы подкрадитесь и заприте их всех на замок, тогда вы их можете преспокойно убить. Делайте так, как я вам говорю, и больше ничего, а не то они что-нибудь заподозрят и поднимут целый тарарам. Ни¬ какой награды я не желаю, с меня довольно и того, что я по¬ ступил по-честному. Неизвестный друг». ГЛАВА XL После завтрака мы, в самом отличном настроении, взяли мой челнок и поехали за реку ловить рыбу и обед с собой за¬ хватили; очень хорошо провели время, осмотрели плот, нашли, что он в полном порядке, и домой вернулись поздно, к самому ужину; смотрим — все ходят такие перепуганные, встревожен¬ ные, что совсем ничего не соображают; нам велели, как только 427
мы поужинаем, в ту же минуту идти спать, а почему — не сказали, и про новое письмо — ни слова; да мы и не нуждались, потому что и так все знали не хуже ихнего; а как только мы поднялись на лестницу и тетя Салли повернулась к нам спиной, мы сейчас же юркнули в погреб, к шкафу, нагрузились про¬ визией на целый обед, перенесли все это к себе в комнату и легли, а около половины двенадцатого опять встали; Том надел платье, которое стащил у тети Салли, и хотел было нести про¬ визию, но вдруг говорит: — А где же масло? — Я положил кусок на маисовую лепешку,— говорю. — Значит, там и оставил — масла здесь нет. — Можем обойтись и без масла,— говорю. — А с маслом еще лучше,— говорит Том.— Ступай-ка ты в погреб да принеси его. А потом спустись по громоотводу и приходи скорей. Я набью соломой Джимово платье — будто это его переодетая мать,— а как только ты вернешься, я проблею овцой, и мы убежим все вместе. И он ушел, а я спустился в погреб. Кусок масла примерно с большой кулак лежал там, где я его оставил; я захватил его вместе с лепешкой, задул свечу и стал осторожно подниматься по лестнице. Благополучно добрался доверху, гляжу — идет тетя Салли со свечкой в руке; я скорей сунул масло в шляпу, а шляпу нахлобучил на голову; тут она меня увидала и спра¬ шивает: — Ты был в погребе? — Да, тетя. — Что ты там делал? — Ничего. — Как ничего? — Да так, ничего. — Что это тебе вздумалось таскаться туда по ночам? — Не знаю, тетя. — Не знаешь? Ты мне так не отвечай, Том, мне нужно знать, что ты там делал! — Ничего я там не делал, тетя Салли, вот ей-богу, ничего не делал! Ну, думаю, теперь она меня отпустит; да в обыкновенное время и отпустила бы, только уж очень много у нас в доме творилось странного, так что она стала бояться всего мало- мальски подозрительного, даже пустяков, и потому очень реши¬ тельно сказала: — Ступай сию минуту в гостиную и сиди там, пока я не 428
приду. Ты что-то, кажется, суешь нос куда не следует! Смотри, я тебя выведу на чистую воду, не беспокойся! Она ушла, а я отворил дверь в гостиную и вошел. Ой, а там полно народу! Пятнадцать фермеров — и все до одного с ружьями. Мне даже нехорошо сделалось; я плюхнулся на стул и сижу. Они тоже расселись по всей комнате; кое-кто разговари¬ вал потихоньку, и все сидели как на иголках, всем было не по себе, хотя они старались этого не показывать; только я-то ви¬ дел, потому что они то снимут шляпы, то наденут, то почешут в затылке, и пересаживаются все время с места на место, и перебирают пуговицы... Мне тоже было не по себе, только шля¬ пу я все-таки не снял. Мне захотелось, чтобы тетя Салли поскорей пришла и раз¬ делалась со мной — отколотила бы меня, что ли, если ей взду¬ мается,— и тогда я побегу к Тому и скажу ему, что мы пере¬ старались: такое осиное гнездо растревожили, что мое почте¬ ние! И дурака валять больше нечего, надо поживей удирать вместе с Джимом, пока эти молодчики до нас не добрались. Наконец тетя пришла и давай меня расспрашивать; только я ни на один вопрос не мог ответить как следует, совсем ничего не соображал, потому что фермеры ужасно волновались: одни хотели сейчас же идти на бандитов, говорили, что до полуночи осталось всего несколько минут, а другие уговаривали подо¬ ждать, пока бандит не заблеет овцой; да еще тут тетя Салли пристала со своими расспросами, а я весь дрожу и едва стою -на ногах от страха; а в комнате делалось все жарче и жарче, и масло у меня под шляпой начало таять и потекло но шее и по вискам; и когда один фермер сказал, что «надо сейчас же идти в хибарку, засесть там и сцапать их, как только они явятся»,— я чуть не свалился; а тут масло потекло у меня по лбу. Тетя Салли как увидала, побелела вся, точно простыня, и говорит: — Господи помилуй! Что такое с ребенком! Наверно, вос¬ паление мозгов, вон они уже и текут из него! Все подошли поглядеть, а она сорвала с меня шляпу, а масло и вывалилось вместе с хлебом; тут она схватила меня, обняла и говорит: — Ну и напугал же ты меня! Еще слава богу, что не хуже, я и этому рада; последнее время нам что-то не везет — того и жди, что опять беда случится. А я как увидела у тебя эту штуку, ну, думаю, не жилец он у нас: оно по цвету точь-в-точь такое, как должны быть мозги, если... Ах ты господи, ну что же ты мне не сказал, зачем ты ходил в погреб, я бы и не беспо¬ 429
коилась! А теперь ступай спать, и чтобы я тебя до утра не видела! Я в одну секунду взлетел наверх, в другую — спустился по громоотводу и, спотыкаясь в темноте, помчался к сарайчику. Я даже говорить не мог — до того разволновался, но все-таки одним духом выпалил Тому, что надо убираться поживей, ни минуты терять нельзя — в доме полно людей и все с ружьями! Глаза у него так и засверкали, и он сказал: — Да что ты! Быть не может! Вот это здорово! Ну, Гек, если бы пришлось опять начинать все сначала, я бы человек двести собрал, не меньше. Эх, если бы можно было отложить немножко! — Скорей,— говорю,—скорей! Где Джим? — Да вот же он, рядом; протяни руку — и дотронешься до него. Он уже переодет, и все готово. Теперь давайте выберемся отсюда и заблеем. Но тут мы услышали топот — фермеры подошли к двери, потом начали громыхать замком, а один и сказал: — Я же вам говорил, что рано выходить; их еще нет — сами видите, дверь на замке. Вот что: я запру вас тут, а вы си¬ дите в темноте, подстерегите их и перестреляйте всех, когда явятся; а остальные пускай тут будут: рассыпьтесь кругом и слушайте, не идут ли они. Несколько человек вошли в хибарку, но только в темноте они нас не увидели и чуть не наступили на нас, когда мы по¬ лезли под кровать. Мы благополучно вылезли в подкоп, быстро, но без шума: Джим первый, за ним я, а Том за мной — это он так распорядился. Теперь мы были в пристройке и слышали, как они топают во дворе, совсем рядом. Мы тихонько подкра¬ лись к двери, но Том остановил нас и стал глядеть в щелку, только ничего не мог разобрать — очень было темно; Том ска¬ зал шепотом, что будет прислушиваться, и как только шаги затихнут, он нас толкнет локтем: тогда пускай Джим выбирает¬ ся первым, а он выйдет последним. Он приложил ухо к щели и стал слушать — слушал, слушал, а кругом все время шаги, но в конце концов он нас толкнул, мы выскочили из сарая, нагну¬ лись пониже и, затаив дыхание, совсем бесшумно стали красть¬ ся к забору, один за другим, вереницей, как индейцы; добрались до забора благополучно, и мы с Джимом перелезли, а Том заце¬ пился штаниной за щепку в верхней перекладине и слышит — подходят; он рванулся — щепка отломилась и затрещала, и, ко¬ гда Том спрыгнул и побежал за нами, кто-то крикнул: — Кто там? Отвечай, а то стрелять буду! 430
Но мы ничего не ответили, а припустились бегом и давай улепетывать вовсю. Они бросились за нами; потох — трах! трах! трах! — и пули просвистели у нас над головой. Слы¬ шим — кричат: — Вот они! К реке побежали! За ними, ребята, спустите собак! Слышим — гонятся за нами вовсю. Нам-то слышно было, потому что все они в сапогах и орут, а мы были босиком и не орали. Мы побежали к лесопилке, а как только они стали на¬ гонять, мы свернули в кусты и пропустили их мимо себя, а по¬ том опять побежали за ними. Сначала всех собак заперли, чтобы они не спугнули бандитов, а теперь кто-то их выпустил; слышим — они тоже бегут за нами, а лают так, будто их целый миллион. Только собаки-то были свои; мы остановились, подо¬ ждали их, а когда они увидали, что это мы и ничего тут инте¬ ресного для них нет, они повиляли хвостами и побежали даль¬ ше, туда, где были шум и топот; а мы опять пустились за ними следом, да так и бежали почти до самой лесопилки, а там свер¬ нули и пробрались через кусты к тому месту, где был привязан мой челнок, прыгнули в него и давай изо всех сил грести к середине реки, только старались не шуметь. Потом мы повер¬ нули не спеша к тому островку, где был спрятан мой плот; и долго еще слышно было, как собаки лают друг на друга и ме¬ чутся взад и вперед по берегу; но как только мы отплыли по¬ дальше, шум сделался тише, а там и совсем замер. А когда мы влезли на плот, я сказал: — Ну, Джим, теперь ты опять свободный человек и боль¬ ше уж никогда рабом не будешь! — Да еще как хорошо все вышло-то, Гек! И придумано было хорошо, а сделано еще того лучше, никому другому не придумать, чтобы так было хорошо и так заковыристо! Мы все радовались не знаю как, а больше всех радовался Том Сойер, потому что у него в ноге засела пуля. Когда мы с Джимом про это услышали, то сразу перестали веселиться. Тому было очень больно, и кровь сильно текла; мы уложили его в шалаше, разорвали рубашку герцога и хотели перевязать ему ногу, но он сказал: — Дайте-ка сюда тряпки, это я и сам сумею. Не задержи¬ вайтесь, дурака валять некогда! Раз побег удался великолепно, то отвязывайте плот и беритесь за весла! Ребята, мы устроили побег замечательно, просто шикарно. Хотелось бы мне, чтобы Людовик Шестнадцатый попал нам в руки, тогда в его биогра¬ фии не было бы написано: «Потомок Людовика Святого отправ¬ 431
ляется на небеса!» Нет, cэp, мы бы его переправили через границу, вот что мы сделали бы, да еще как ловко! Беритесь за весла, беритесь за весла! Но мы с Джимом посоветовались и стали думать. Подумали ли с минуту, а потом я сказал: — Говори ты, Джим. Он сказал: — Ну вот, по-моему, выходит так. Если б это был мистер Том и мы его освободили, а кого-нибудь из нас подстрелили, разве он сказал бы: «Валяйте спасайте меня, плюньте на всяких там докторов для раненого!» — разве это похоже на мистера Тома? Разве он так скажет? Да никогда в жизни! Ну, а Джим разве скажет так? Нет, сэр, я и с места не двинусь, пока доктора тут не будет, хоть сорок лет просижу! Я всегда знал, что душа у него хорошая, и так и ждал, что он это самое скажет; теперь все было в порядке, и я объявил Тому, что иду за доктором. Он поднял из-за этого страшный шум, а мы с Джимом стояли на своем и никак не уступали. Он хотел было сам ползти, отвязывать плот, да мы его не пу¬ стили. Тогда он начал ругаться с нами, только это нисколько не помогло. А когда он увидел, что я отвязываю челнок, то сказал: — Ну ладно, уж если тебе так хочется ехать, я тебе ска¬ жу, что надо делать, когда придешь в город. Запри дверь, свяжи доктора по рукам и по ногам, надень ему на глаза повязку, и пусть поклянется молчать как могила, а потом сунь ему в руку кошелек, полный золота, и веди его не прямо, а в темноте, по задворкам; привези его сюда в челноке — опять-таки не прямо, а путайся подольше среди островков; да не забудь обыскать его и отбери мелок, а отдашь после, когда переправишь обрат¬ но в город, а то он наставит мелом крестов, чтобы можно было найти наш плот. Всегда так делается. Я сказал, что все исполню, как он велит, и уехал в челно¬ ке, а Джиму велел спрятаться в лесу, как только увидит докто¬ ра, и сидеть до тех пор, пока доктор не уедет. ГЛАВА XLI Доктор, когда я его разбудил, оказался старичком, таким приятным и добрым с виду. Я рассказал ему, что мы с братом вчера охотились на Испанском острове, нашли там плот и оста¬ лись на нем ночевать, а около полуночи брат, должно быть, 432
толкнул во сне ружье, оно выстрелило, и нуля попала ему в ногу; так вот мы просим доктора поехать туда и перевязать рану, только ничего никому не говорить, потому что мы хотим вернуться домой нынче вечером, а наши родные еще ничего не знают. — А кто ваши родные? — спрашивает он. — Фелпсы, они живут за городом. — Ах, вот как! — говорит он; потом помолчал немного и спрашивает: — Так как же это, вы говорите, его ранило? — Ему что-то приснилось,— говорю,— и ружье выстре¬ лило. — Странный сон,— говорит доктор. Он зажег фонарь, собрал, что нужно, в сумку, и мы отпра¬ вились. Только когда доктор увидел мой челнок, он ему не понравился: для одного, говорит, еще туда-сюда, а двоих не выдержит. Я ему говорю: — Да вы не бойтесь, сэр, он нас и троих отлично вы¬ держал. — Как это — троих? — Так: меня и Сида, а еще... а еще ружья, вот я что хотел сказать. — Ах, так,— говорит он. Он все-таки поставил ногу на борт, попробовал челнок, а потом покачал головой и сказал, что постарается найти что-ни¬ будь поосновательнее. Только все другие лодки были на цепи и на замке, и он взял мой челнок, а мне велел подождать, пока он не вернется, или поискать другую лодку, а то, если я хочу, пойти домой и подготовить родных к такому сюрпризу. Я ска¬ зал, что нет, не хочу, потом объяснил ему, как найти плот, и он уехал. И тут мне пришла в голову одна мысль. А что, думаю, может ли он вылечить Тома так сразу — как говорится, не успеет овца хвостом махнуть? Вдруг ему на это понадобится дня три- четыре? Как мне тогда быть? Сидеть тут, дожидаться, пока он всем разболтает? Нет, сэр! Я знаю, что сделаю. Подожду его, а если он вернется и скажет, что ему еще раз нужно туда съездить, я тоже с ним отправлюсь — все равно, хотя бы вплавь, а там мы его возьмем, да и свяжем, оставим на плоту и поплывем по реке; а когда Тому он будет больше не нужен, дадим ему, сколько это стоит, или все, что у нас есть, и высадим на берег. Я забрался на бревна — хотел выспаться; а когда проснул¬ ся, солнце стояло высоко у меня над головой. Я вскочил и ско- 433
рей к доктору, но у него дома мне сказали, что он уехал к больному еще ночью и до сих пор не возвращался. Ну, думаю, значит, дела Тома плохи, надо поскорей переправляться на ост¬ ров. Иду от доктора — и только повернул за угол, чуть-чуть не угодил головой в живот дяде Сайласу! — Том, это ты? Где же ты был все время, негодный маль¬ чишка? — говорит он. — Нигде я не был,— говорю,— просто мы ловили беглого негра вместе с Сидом. — А куда же вы все-таки пропали? — говорит он.— Твоя тетка очень беспокоилась. — Зря она беспокоилась,—говорю,—ничего с нами не случилось. Мы побежали за людьми и за собаками, только они нас обогнали, и мы их потеряли из виду, а потом нам пока¬ залось, будто они уже за рекой; мы взяли челнок и перепра¬ вились на ту сторону, но только никого там не нашли и по¬ ехали против течения; сначала все держались около берега, а потом устали и захотели спать; тогда мы привязали челнок и легли и только час назад проснулись и переправились сюда. Сид пошел на почту — узнать, нет ли чего нового, а я вот только разыщу чего-нибудь нам поесть, и потом мы вернемся домой. Мы вместе с дядей Сайласом зашли на почту «за Сидом», но, как я и полагал, его там не оказалось; старик получил ка¬ кое-то письмо; потом мы подождали еще немножко, но Сид так и не пришел; тогда старик сказал: «Поедем-ка домой, Сид вернется пешком или на лодке, когда ему надоест шататься, а мы поедем на лошади!» Мне он так и не позволил остаться и подождать Сида: говорит, это ни к чему, надо скорей домой, пускай тетя Салли увидит, что с нами ничего не случилось. Когда мы вернулись домой, тетя Салли до того обрадова¬ лась мне — и смеялась, и плакала, и обнимала меня, и даже принималась колотить, только совсем не больно; обещала м Сиду тоже задать, когда он вернется. А в доме было полным-полно гостей: все фермеры с женами у нас обедали, и такой трескотни я еще никогда не слыхал. Хуже всех была старуха Гочкис, язык у нее молол без умолку. — Ну,— говорит,— сестра Фелпс, видела я этот сарай и думаю, что ваш негр полоумный. Говорю сестре Демрел: «А что я говорила, сестра Демрел? Ведь он полоумный,— так и сказала, этими самыми словами: вы все меня слыхали,— он полоумный, говорю, по всему видать. Взять хоть этот самый 434
жернов,— и не говорите мне лучше! Чтобы человек в здравом уме да стал царапать всякую чушь на жернове? С чего бы это?— говорю. Здесь такой-то разорвал свое сердце, а здесь такой-то утомлялся тридцать семь лет и прочее, побочный сын какого-то Людовика... забыла, как его фамилия... ну просто чушь! Со¬ всем рехнулся, говорю. Так с самого начала и сказала, и потом говорила, и сейчас говорю, и всегда буду говорить: этот негр совсем полоумный, чистый Навуходоносор», говорю... — А лестница-то из тряпок, сестра Гочкис! — перебила старуха Демрел.— Ну для чего она ему понадобилась, скажите на милость? — Вот это самое я и говорила сию минуту сестре Оттер¬ бек, она вам может подтвердить. «А веревочная-то лестница?» — говорит. А я говорю: «Вот именно, на что она ему?» — говорю. А сестра Оттербек и говорит... — А как же все-таки этот жернов туда попал? И кто про¬ копал эту самую дыру? И кто... — Вот это самое я и говорю, брат Пенрод! Я только что сказала... передайте-ка мне блюдце с патокой... только что я сказала сестре Данлеп, вот только сию минуту! «Как же это они ухитрились втащить туда жернов?»—говорю. «И ведь без всякой помощи, заметьте, никто не помогал! Вот именно!..» — «Да что вы, говорю, как можно, чтобы без помощи, говорю, кто- нибудь да помогал, говорю, да еще и не один помогал, гово¬ рю; этому негру человек двадцать помогали, говорю; доведись до меня, я бы всех негров тут перепорола, до единого, а уж разузнала бы, кто это сделал, говорю: да мало того...» — Вы говорите — человек двадцать! Да тут и сорок не управились бы. Вы только посмотрите: и пилы понаделаны из ножей, и всякая штука, а ведь сколько со всем этим возни! Ведь такой пилой ножку у кровати отпилить и то десятерым надо целую неделю возиться. А негра-то на кровати видели? Из соломы сделан. А видели вы... — И не говорите, брат Хайтауэр! Я вот только что ска¬ зала это самое брату Фелпсу. Он говорит: «Ну, что вы думае¬ те, сестра Гочкис?» — «Насчет чего это?» — говорю. «Насчет этой самой ножки: как это так ее перепилили?» — говорит. «Что думаю? Не сама же она отвалилась, говорю, кто-нибудь ее да отпилил, говорю. Вот мое мнение, а там думайте что хотите, говорю, а только мое мнение вот такое, а если кто думает по- другому, и пускай его думает, говорю, вот и все». Говорю се¬ стре Данлеп: «Вот как, говорю...» 433
— Да этих самых негров тут, должно быть, полон дом собрался, и не меньше месяца им надо было по ночам рабо¬ тать, чтобы со всем этим управиться, сестра Фелпс. Взять хоть эту рубашку — вся сплошь покрыта тайными африканскими письменами, и все до последнего значка написано кровью! Должно быть, целая шайка тут орудовала, да еще сколько вре¬ мени! Я бы двух долларов не пожалел, чтобы мне все это разо¬ брали и прочли; а тех негров, которые писали, я бы отстегал как следует... — Вы говорите — ему помогали, брат Марплз? Еще бы ему не помогали! Пожили бы у нас в доме это время, сами уви¬ дели бы. А сколько всего они у нас потаскали,— ну все тащи¬ ли, что только под руку подвернется! И ведь заметьте себе — мы сторожили все время. Эту самую рубашку стянули прямо с веревки! А ту простыню, из которой у них сделана веревочная лестница, они уж я и не помню сколько раз таскали! А муку, а свечи, а подсвечники, а ложки, а старую сковородку — где же мне теперь все упомнить? А мое новое ситцевое платье! И ведь мы с Сайласом и Том с Сидом день и ночь за ними сле¬ дили, я вам уже говорила, да так ничего и не выследили. И вдруг в самую последнюю минуту — нате вам! — проскользнули у нас под носом и провели нас, да и не нас одних, а еще и целую шайку бандитов с индейской территории, и преспокойно удрали с этим самым негром,— а ведь за ними по пятам гнались шестнадцать человек и двадцать две собаки! Разве черти какие-нибудь могли бы так ловко управиться, да и то едва ли. По-моему, это и были черти; ведь вы знаете наших собак — очень хорошие собаки, лучше ни у кого нет,— так они даже и на след напасть не могли ни единого раза! Вот и объясните мне кто-нибудь, в чем тут дело, если можете! — Да, это, знаете ли... — Боже ты мой, вот уж никогда... — Помилуй господи, не хотел бы я быть... — Домашние воры, а еще и... — Я бы в таком доме побоялась жить, упаси меня боже! — Побоялись бы жить! Я и сама боялась — и спать ло¬ житься и вставать боялась, не смела ни сесть, ни лечь, сестра Риджуэй! Как они только не украли... можете себе предста¬ вить, как меня трясло от страха вчера, когда стало подходить к полуночи! Вот вам бог свидетель, я уже начала бояться, как бы они детей не украли! Вот до чего дошла, последний рассу¬ док потеряла! Сейчас, днем, все это кажется довольно глупо, а тогда думаю: как это мои бедные Том с Сидом спят там на¬ 436
верху одни в комнате? И, господь свидетель, до того растрево¬ жилась, что потихоньку пробралась наверх и заперла их на ключ! Взяла да и заперла. И всякий бы на моем месте запер. Потому что, вы знаете, когда вот так боишься — чем дальше, тем хуже, час от часу становится не легче, в голове все путает¬ ся,— вот и делаешь бог знает какие глупости! Думаешь: а если бы я была мальчиком да оставалась бы там одна в комнате, а дверь не заперта... Она замолчала и как будто задумалась, а потом медленно повернулась в мою сторону и взглянула на меня — ну, тут я встал и вышел прогуляться. Говорю себе: «Я, пожалуй, лучше сумею объяснить, почему сегодня утром нас не оказалось в ком¬ нате, если отойду в сторонку и подумаю, как тут быть». Так я и сделал. Но далеко уйти я не посмел, а то, думаю, еще по¬ шлет кого-нибудь за мной. Потом, попозже, когда гости разо¬ шлись, я к ней пришел и говорю, что нас с Сидом разбудили стрельба и шум; нам захотелось поглядеть, что делается, а дверь была заперта, вот мы и спустились по громоотводу, оба ушиблись немножко и больше никогда этого делать не будем. Ну а дальше я ей рассказал все то, что рассказывал дяде Сай¬ ласу; а она сказала, что прощает нас, да, может, особенно и прощать нечего — другого от мальчишек ждать не приходится, все они озорники порядочные, сколько ей известно; и раз ничего плохого из этого не вышло, то надо не беспокоиться и не сердиться на то, что было и прошло, а благодарить бога за то, что мы живы и здоровы и никуда не пропали. Она поцеловала меня, погладила по голове, а потом задумалась и стала какая-то скучная — и вдруг как вздрогнет, будто испу¬ галась: — Господи помилуй, ночь на дворе, а Сида все еще нету! Куда он мог пропасть? Вижу, случай подходящий, я вскочил и говорю: — Я сбегаю в город, разыщу его. — Нет уж, пожалуйста,— говорит.— Оставайся, где ты есть. Довольно и того, что один пропал. Если он к ужину не вернется, поедет твой дядя. Ну, к ужину он, конечно, не вернулся, и дядя уехал в го¬ род сейчас же после ужина. Часам к десяти дядя вернулся, немножко встревожен¬ ный — он даже и следов Тома не отыскал. Тетя Салли — та очень встревожилась, а дядя сказал, что пока еще рано горе¬ вать: «Мальчишки — они и есть мальчишки; вот увидишь, и этот утром явится живой и здоровый». Пришлось ей на этом 437
успокоиться. Но она сказала, что не будет ложиться, подождет его все-таки и свечу гасить не будет, чтобы ему было видно. А потом, когда я лег в постель, она тоже пошла со мной и захватила свою свечку, укрыла меня и ухаживала за мной, как родная мать; мне даже совестно стало, я и в глаза ей смотреть не мог; а она села ко мне на кровать и долго со мной разгова¬ ривала: все твердила, какой хороший мальчик наш Сид, и ни¬ как не могла про него наговориться и то и дело спрашивала меня, как я думаю: не заблудился ли он, не ранен ли, а может, утонул, может быть, лежит в эту самую минуту где-нибудь раненый или убитый, а она даже не знает, где он... И тут у нее слезы закапали, а я ей все повторяю, что ничего с Сидом не слу¬ чилось и к утру он, наверно, вернется домой; а она меня то погладит по руке, а то поцелует, велит повторить это еще раз и еще, потому что ей от этого легче, уж очень она беспокоится. А когда она уходила, то посмотрела мне в глаза так пристально, ласково и говорит: — Дверь я не стану запирать, Том. Конечно, есть и окно и громоотвод, только ты ведь послушаешься — не уйдешь? Ради меня! Уж как мне хотелось удрать, посмотреть, что делается с Томом, я так и собирался сделать, но после этого я не мог уйти, даже за полцарства. Тетя Салли все не шла у меня из головы, и Том тоже, так что я спал очень плохо. Два раза я спускался ночью по громо¬ отводу, обходил дом кругом и видел, что она все сидит у окна, смотрит на дорогу и плачет, а возле нее свечка; мне очень хо¬ телось что-нибудь для нее сделать, только ничего нельзя было; дай, думаю, хоть поклянусь, что никогда больше не буду ее огорчать. А в третий раз я проснулся уже на рассвете, спу¬ стился вниз; гляжу — а тетя Салли все сидит там, и свечка у нее догорает, а она уронила свою седую голову на руку — и спит. ГЛАВА XLII Перед завтраком старик опять ездил в город, но так и не разыскал Тома; и оба они сидели за столом задумавшись и молчали, вид у них был грустный, они ничего не ели, и кофе остывал у них в чашках. И вдруг старик говорит: — Отдал я тебе письмо или нет? — Какое письмо? — Да то, что я получил вчера на почте? 438
— Нет, ты мне никакого письма не давал. — Забыл, должно быть. И начал рыться в карманах, потом вспомнил, куда он его положил, пошел и принес — и отдал ей. А она и говорит: — Да ведь это из Сент-Питерсберга от сестры! Я решил, что мне будет полезно опять прогуляться, но не мог двинуться с места. И вдруг... не успела она распечатать письмо, как бросила его и выбежала вон из комнаты — что-то увидела. И я тоже увидел: Тома Сойера на носилках, и ста¬ ричка доктора, и Джима все в том же ситцевом платье, со связанными за спиной руками, и еще много народу. Я скорей засунул письмо под первую вещь, какая попалась на глаза, и тоже побежал. Тетя Салли бросилась к Тому, заплакала и говорит: — Он умер, умер, я знаю, что умер! А Том повернул немножко голову и что-то бормочет: сразу видать — не в своем уме; а она всплеснула руками и говорит: — Он жив, слава богу! Пока довольно и этого. Поцеловала его на ходу и побежала в дом — готовить ему постель, на каждом шагу раздавая всякие приказания и нег¬ рам, и всем другим, да так быстро, что едва язык успевал поворачиваться. Я пошел за толпой — поглядеть, что будут делать с Джи¬ мом, а старичок доктор и дядя Сайлас пошли за Томом в ком¬ наты. Все эти фермеры ужасно обозлились, а некоторые даже хотели повесить Джима, в пример всем здешним неграм, что¬ бы им было неповадно бегать, как Джим убежал, устраивать такой переполох и день и ночь держать в страхе целую семью. А другие говорили: не надо его вешать, совсем это ни к чему — негр не наш, того и гляди, явится его хозяин и заставит, по¬ жалуй, за него заплатить. Это немножко охладило остальных: ведь как раз тем людям, которым больше всех хочется пове¬ сить негра, если он попался, обыкновенно меньше всех хочет¬ ся платить, когда потеха кончится. Они долго ругали Джима и раза два-три угостили его хо¬ рошей затрещиной, а Джим все молчал и даже виду не подал, что он меня знает; а они отвели его в тот же сарай, переодели в старую одежду и опять приковали на цепь, только уже не к кровати, а к кольцу, которое ввинтили в нижнее бревно в сте¬ не, а по рукам тоже сковали, и на обе ноги тоже надели цепи, и велели посадить его на хлеб и на воду, пока не приедет его хозяин, а если не приедет, то до тех пор, пока его не продадут 439
с аукциона, и завалили землей наш подкоп, и велели двум фермерам с ружьями стеречь сарай по ночам, а днем привязы¬ вать около двери бульдога; потом, когда они уже покончили со всеми делами, стали ругать Джима просто так, от нечего делать; а тут подошел старичок доктор, послушал и говорит: — Не обращайтесь с ним строже, чем следует, потому что он неплохой негр. Когда я приехал туда, где лежал этот маль¬ чик, я не мог вынуть пулю без посторонней помощи, а оста¬ вить его и поехать за кем-нибудь тоже было нельзя — он чувст¬ вовал себя очень плохо; и ему становилось все хуже и хуже, а потом он стал бредить и не подпускал меня к себе, грозил, что убьет меня, если я поставлю мелом крест на плоту,— словом, нес всякий вздор, а я ничего не мог с ним поделать; тут я ска¬ зал, что без чьей-нибудь помощи мне не обойтись; и в ту же минуту откуда-то вылезает этот самый негр, говорит, что он мне поможет,— и сделал все, что надо, очень ловко. Я, конечно, так и подумал, что это беглый негр и есть, а ведь мне при¬ шлось там пробыть весь тот день до конца и всю ночь. Вот положение, скажу я вам! У меня в городе осталось два паци¬ ента с простудой и, конечно, надо бы их навестить, но я не отважился: а вдруг, думаю, этот негр убежит, тогда меня все за это осудят; а на реке ни одной лодки не видно, и позвать некого. Так и пришлось торчать на острове до сегодняшнего утра; и я никогда не видел, чтобы негр так хорошо ухаживал за больными; а ведь он рисковал из-за этого свободой, да и устал очень тоже,— я по всему видел, что за последнее время ему пришлось делать много тяжелой работы. Мне это очень в нем понравилось. Я вам скажу, джентльмены: за такого негра не жалко заплатить и тысячу долларов и обращаться с ним надо ласково. У меня под руками было все, что нужно, и мальчику там было не хуже, чем дома; может, даже лучше, потому что там было тихо. Но мне-то пришлось из-за них просидеть там до рассвета — ведь оба они были у меня на руках; потом, смотрю, едут какие-то в лодке, и, на их счастье, негр в это время крепко уснул, сидя на тюфяке, и голову опустил на ко¬ лени; я им тихонько сделал знак, они подкрались к нему, схва¬ тили и связали, прежде чем он успел сообразить, в чем дело. А мальчик тоже спал, хотя очень беспокойно; тогда мы обвя¬ зали весла тряпками, прицепили плот к челноку и потихоньку двинулись к городу, а негр не сопротивлялся и даже слова не сказал; он с самого начала вел себя тихо. Он неплохой негр, джентльмены. Кто-то заметил: 440
— Да, надо сказать, ничего плохого я тут не вижу, доктор. Тогда и другие тоже смягчились, а я был очень благода¬ рен доктору за то, что он оказал Джиму такую услугу; я очень обрадовался, что и доктор о нем думает по-моему; я, как только с Джимом познакомился, сразу увидел, что сердце у него доб¬ рое и что человек он хороший. Все согласились, что он вел себя очень хорошо и заслужил, чтобы на это обратили внима¬ ние и чем-нибудь вознаградили. И все до одного тут же обеща¬ ли — видно, что от души,— не ругать его больше. Потом они вышли из сарайчика и заперли его на замок. Я думал, они скажут, что надо бы снять с него хоть одну цепь, потому что эти цепи были уж очень тяжелые, или что надо бы ему давать не один хлеб и воду, а еще мясо и овощи, но никому это и в голову не пришло, а я решил, что мне лучше в это дело не соваться, а рассказать тете Салли то, что говорил доктор, как только я миную пороги и мели, то есть объясню ей, почему я забыл сказать, что Сид был ранен, когда мы с ним в челноке гнались за беглым негром. Времени у меня было еще много. Тетя Салли день и ночь не выходила из комнаты больного, а когда я видел дядю Сай¬ ласа, я всякий раз удирал от него. На другое утро я услышал, что Тому гораздо лучше и что тетя Салли пошла прилечь. Я проскользнул к больному в ком¬ нату,— думаю: если он не спит, нам с ним вместе надо бы придумать, как соврать половчее, чтобы сошло для родных. Но он спал, и спал очень спокойно, и лицо у него было бледное, а не такое огненное, как когда его принесли. Я сел и стал дожи¬ даться, пока он проснется. Через каких-нибудь полчаса в ком¬ нату неслышно входит тетя Салли, и я опять попался! Она сде¬ лала знак, чтобы я сидел тихо, села рядом со мной и начала шепотом говорить, что все мы теперь должны радоваться, пото¬ му что симптомы у него первый сорт, и он давно уже спит вот так, и все становится спокойнее и здоровей с виду, и десять шансов против одного за то, что он проснется в своем уме. Мы сидели и стерегли его, и скоро он пошевелился, от¬ крыл глаза, как обыкновенно, поглядел и говорит: — Э, да ведь я дома! Как же это так? А плот где? — Плот в порядке,— говорю я. — А Джим? — Тоже,— говорю я, но не так уж твердо. Он ничего не заметил и говорит: — Отлично! Великолепно! Теперь все кончилось, и боять¬ ся нам нечего! Ты сказал тете? 441
Я хотел ответить «да», а тут она сама говорит: — Про что это, Сид? — Да про то, как мы все это устроили. — Что «все»? — Да все; ведь только одно и было: как мы с Томом осво¬ бодили беглого негра. — Боже милостивый! Освободили бег... О чем это ты, ми¬ лый? Господи, опять он заговаривается! — Нет, не заговариваюсь, я знаю, о чем говорю. Мы его освободили, мы с Томом. Решили так сделать и сделали. Да еще как превосходно! Он пустился рассказывать, а она его не останавливала, все сидела и слушала и глядела на него круглыми глазами, и я уж видел, что мне в это дело соваться нечего. — Ну как же, тетя, чего нам это стоило! Работали целы¬ ми неделями, час за часом, каждую ночь, пока вы все спали. Нам пришлось красть и свечи, и простыню, и рубашку, и ваше платье, и ложки, и жестяные тарелки, и ножи, и сковородку, и жернов, и муку — да всего и не перечесть! Вы себе предста¬ вить не можете, чего нам стоило сделать пилу, и перья, и надпи¬ си, и все остальное, и как это было весело! А потом надо было еще рисовать гроб и кости, писать анонимные письма от раз¬ бойников, вылезать и влезать по громоотводу, вести подкоп, де¬ лать веревочную лестницу и запекать ее в пироге, пересылать в вашем кармане ложки для работы... — Господи помилуй! — ...напускать в сарайчик змей, крыс, пауков, чтобы Джим не скучал один; а потом вы так долго продержали Тома с мас¬ лом в шляпе, что едва все дело нам не испортили: мы не успели уйти, и фермеры нас застали еще в сарайчике; мы скорее вы¬ лезли и побежали, а они нас услышали и пустились в погоню; тут меня и подстрелили, а потом мы свернули с дороги, дали им пробежать мимо себя; а когда вы спустили собак, то им бежать за нами было неинтересно, они бросились туда, где шум, а мы сели в челнок и благополучно переправились на плот, и Джим теперь свободный человек, и мы все это сами сделали — вот здо¬ рово, тетечка! — Ну, я ничего подобного не слыхала, сколько ни живу на свете! Так это вы, озорники этакие, столько наделали нам хлопот, что у всех голова пошла кругом, и напугали всех чуть не до смерти?! Хочется мне взять сейчас да и выколотить из вас всю дурь, вот сию минуту! Подумать только, а я-то не сплю, сижу ночь за ночью, как... Ну, негодник этакий, вот только вы- 442
I здоровеешь, я уж за тебя примусь, повыбью из вас обоих вся¬ кую чертовщину! Но Том весь сиял от гордости и никак не мог удержать¬ ся — все болтал и болтал, а она то и дело перебивала его и все время сердилась и выходила из себя, и оба они вместе орали, как кошки на крыше; а потом она и говорит: — Ну, хорошо, можешь радоваться, сколько тебе угодно, по смотри, если ты еще раз сунешься не в свое дело... — В какое дело? — говорит Том, а сам больше не улыбает¬ ся: видно, что удивился. — Как — в какое? Да с этим беглым негром, конечно. А ты что думал? Том посмотрел на меня очень сурово и говорит: — Том, ведь ты мне только что сказал, что Джим в без¬ опасности. Разве он не убежал? — Кто? — говорит тетя Салли.— Беглый негр? Никуда он не убежал. Его опять поймали, живого и невредимого, и он опять сидит в сарае и будет сидеть на хлебе и на воде и в це¬ пях; а если хозяин за ним не явится, то его продадут. Том сразу сел на кровать — глаза у него загорелись, а нозд¬ ри задвигались, как жабры,— и кричит: — Они не имеют никакого права запирать его! Беги! Не теряй ни минуты! Выпустите его, он вовсе не раб, а такой же свободный, как и все люди на земле! — Что этот ребенок выдумывает! — Ничего я не выдумываю, тут каждое слово правда, тетя Салли! А если никто не пойдет, я сам туда пойду! Я всю жизнь Джима знаю, и Том его знает тоже. Старая мисс Уотсон умерла два месяца назад. Ей стало стыдно, что она хотела продать Джима в низовья реки, она это сама говорила; вот она и осво¬ бодила Джима в своем завещании. — Так для чего же тебе понадобилось его освобождать, если он уже свободный? — Вот это вопрос,— это как раз похоже на женщин! А как же приключения-то? Да я бы и в крови по колено не побоялся... Ой, господи, тетя Полли! И провалиться мне на этом месте, если она не стояла тут, в дверях, довольная и кроткая, как ангел. Тетя Салли бросилась к ней, заплакала и принялась ее об¬ нимать, да так, что чуть не оторвала ей голову; а я сразу по¬ нял, что самое подходящее для меня место — под кроватью; по¬ хоже было, что над нами собирается гроза. Я выглянул, смот¬ рю — тетя Полли высвободилась и стоит, смотрит на Тома 443
поверх очков — да так, будто с землей сровнять его хочет. А по¬ том и говорит: — Да, Том, лучше отвернись в сторонку. Я бы на твоем месте тоже отвернулась. — Боже ты мой! — говорит тетя Салли.—Неужели он так изменился? Ведь это же не Том, это Сид! Он... он... да где же Том? Он только что был тут, сию минуту. — Ты хочешь сказать, где Гек Финн,— вот что ты хочешь сказать! Я столько лет растила этого озорника Тома, мне ли его не узнать! Вот было бы хорошо! Гек Финн, вылезай из-под кро¬ вати сию минуту! Я и вылез, только совсем оробел. Тетя Салли до того растерялась, что уж дальше некуда; разве вот один только дядя Сайлас растерялся еще больше, ко¬ гда приехал из города и все это ему рассказали. Он сделался, можно сказать, вроде пьяного и весь остальной день ничего не соображал и такую сказал проповедь в тот день, что даже пер¬ вый мудрец на свете и тот ничего в ней не разобрал бы, так что после этого все к нему стали относиться с почтением. А тетя Полли рассказала им, кто я такой и откуда взялся, и мне при¬ шлось говорить, что я не знал, как выйти из положения, когда миссис Фелпс приняла меня за Тома Сойера... (Тут она пере¬ била меня и говорит: «Нет, ты зови меня по-старому: тетя Сал¬ ли, я теперь к этому привыкла и менять не к чему!») Когда тетя Салли приняла меня за Тома Сойера, и мне пришлось это терпеть, другого выхода не было, а я знал, что Том не обидит¬ ся — напротив, будет рад, потому что получается таинственно, у него из этого выйдет целое приключение, и он будет доволен. Так оно и оказалось. Он выдал себя за Сида и устроил так, что для меня все сошло гладко. А тетя Полли сказала, что Том говорил правду: старая мисс Уотсон действительно освободила Джима по завещанию; значит, верно — Том Сойер столько хлопотал и возился для того, чтобы освободить свободного негра! А я-то никак не мог понять, вплоть до этой самой минуты и до этого разговора, как это он при таком воспитании и вдруг помогает мне освободить негра! Тетя Полли говорила, что как только тетя Салли написала ей, что Том с Сидом доехали благополучно, она подумала: «Ну, так и есть! Надо было этого ожидать, раз я отпустила его од¬ ного и присмотреть за ним некому». — Вот теперь и тащись такую даль сама, на пароходе, за тысячу сто миль, узнавай, что там еще этот дрянной мальчиш¬ 444
ка натворил на этот раз,— ведь от тебя я никакого ответа до¬ биться не могла. — Да ведь и я от тебя никаких писем не получала! — го¬ ворит тетя Салли. — Быть не может! Я тебе два раза писала, спрашивала, почему ты пишешь, что Сид здесь,— что это значит? — Ну, а я ни одного письма не получала. Тетя Полли не спеша поворачивается и строго говорит: — Том? — Ну что? — отвечает он, надувшись. Не «что», озорник ты этакий, а подавай сюда письма! — Какие письма? — Такие, те самые! Ну, вижу, придется за тебя взяться... — Они в сундучке. И никто их не трогал, так и лежат с тех пор, как я их получил на почте. Я так и знал, что они наде¬ лают беды; думал, вам все равно спешить некуда... — Выдрать бы тебя как следует! А ведь я еще одно пись¬ мо написала, что выезжаю; он, должно быть, и это письмо... — Нет, оно только вчера пришло; я его еще не читала, но оно цело, лежит у меня. Я хотел поспорить на два доллара, что не лежит, а потом подумал, что, может, лучше не спорить. И так ничего и не сказал. ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ В первый же раз, как я застал Тома одного, я спросил его, для чего он затеял всю эту историю с побегом, что он намерен был делать, если бы побег ему удался и он ухитрился бы осво¬ бодить негра, который был давным-давно свободен. А Том на это сказал, что если бы нам удалось благополучно увезти Джи¬ ма, то мы проехались бы вниз по реке на плоту до самого устья — приключений ради,—он с самого начала так задумал, а после того Том сказал бы Джиму, что он свободен, и мы по¬ везли бы его домой на пароходе, заплатили бы ему за трату вре¬ мени, послали бы вперед письмо, чтобы все негры собрались его встречать, и в город бы его проводили с факелами и с музыкой, и после этого он стал бы героем, и мы тоже. А по-моему, и без этого все кончилось неплохо. Мы в одну минуту освободили Джима от цепей, а когда тетя Салли с дядей Сайласом и тетя Полли узнали, как хорошо он помогал доктору ухаживать за Томом, они стали с ним ужас¬ но носиться: устроили его как можно лучше, есть ему давали 445
все, что он захочет, старались, чтобы он не скучал и ровно ни¬ чего не делал. Мы позвали Джима в комнату больного для серьезного разговора; и Том подарил ему сорок долларов за то что он был узником и все терпел и так хорошо себя вел; а Джим обрадовался и не мог больше молчать: — Ну вот, Гек, что я тебе говорил? Что я тебе говорил на Джексоновом острове? Говорил, что грудь у меня волосатая и к чему такая примета; а еще говорил, что я уже был один раз богатый и опять разбогатею; вот оно и вышло по-моему! Ну вот! И не говори лучше в другой раз — примета, она и есть при¬ мета, попомни мое слово! А я все равно знал, что опять разбо¬ гатею, это уж как пить дать! А после этого Том опять принялся за свое и пошел и по¬ шел: давайте, говорит, как-нибудь ночью убежим все втроем, перерядимся и отправимся на поиски приключений к индей¬ цам, на индейскую территорию, недельки на две, на три; а я ему говорю, ладно, это дело подходящее, только денег у меня нет на индейский костюм, а из дому вряд ли я получу, потому что отец, должно быть, уже вернулся, забрал все мои деньги у судьи Тэтчера и пропил их. — Нет, не пропил,—говорит Том,— они все целы, шесть тысяч, и даже больше; а твой отец так и не возвращался с тех пор. Во всяком случае, когда я уезжал, его еще не было. А Джим и говорит, да так торжественно: — Он больше никогда не вернется, Гек! Я говорю: — Почему не вернется, Джим? — Почему бы там ни было, не все ли равно, Гек, а только он больше не вернется. Но я к нему пристал, и в конце концов он признался: — Помнишь тот дом, что плыл вниз по реке? Там еще ле¬ жал человек, прикрытый одеялом, а я открыл и посмотрел, а тебя не пустил к нему? Ну вот, свои деньги ты получишь, когда понадобится, потому что это и был твой отец... Том давно поправился и носит свою пулю на цепочке вме¬ сто брелока и то и дело лезет поглядеть, который час; а больше писать не о чем, и я этому очень рад, потому что если бы я раньше знал, какая это канитель — писать книжку, то нипочем бы не взялся, и больше уж я писать никогда ничего не буду. Я, должно быть, удеру на индейскую территорию раньше Тома с Джимом, потому что тетя Салли собирается меня усыновить и воспитывать, а мне этого не стерпеть. Я уж пробовал. Конец. С совершенным почтением Гек Финн.
РАССКАЗЫ
ЗНАМЕНИТАЯ СКАЧУЩАЯ ЛЯГУШКА ИЗ КАЛАВЕРАСА По просьбе одного приятеля, который прислал мне письмо из восточных штатов, я навестил добродушного старого болтуна Саймона Уилера, как меня просили, навел справки о приятеле моего приятеля Леонидасе У. Смайли и о результатах сообщаю ниже. Я питаю смутное подозрение, что никакого Леонидаса У. Смайли вообще не существовало, что это миф, что мой приятель никогда не был знаком с таким лицом и рассчитывал на то, что, когда я начну расспрашивать о нем старика Уилера, он вспо¬ мнит своего богомерзкого Джима Смайли, пустится о нем расска¬ зывать и надоест мне до полусмерти скучнейшими воспомина¬ ниями, столь же длинными, сколь утомительными и никому не нужными. Если такова была его цель, она увенчалась успехом. Я застал Саймона Уилера дремлющим у печки в полураз¬ валившемся кабачке захудалого рудничного поселка Ангел и имел случай заметить, что он толст и лыс и что его безмятеж¬ ная физиономия выражает подкупающее благодушие и просто¬ ту. Он проснулся и поздоровался со мной. Я сказал ему, что один из моих друзей поручил мне справиться о любимом това¬ рище его детства, Леонидасе У. Смайли, его преподобии Лео¬ нидасе У. Смайли, молодом проповеднике слова божия, кото¬ рый, по слухам, жил одно время в Калаверасе, в поселке Ангел. Я прибавил, что буду весьма обязан мистеру Уилеру, если он сможет мне что-нибудь сообщить о его преподобии Леонидасе У. Смайли. Саймон Уилер загнал меня в угол, загородил стулом, усел¬ ся на него и. пошел рассказывать скучнейшую историю, кото¬ рая следует ниже. Он ни разу не улыбнулся, ни разу не нахму- 15 Марк Твен 449
рился, ни разу не переменил того мягко журчащего тона, на ко¬ торый настроился с самой первой фразы, ни разу не проявил ни малейшего волнения; весь его бесконечный рассказ был про¬ никнут поразительной серьезностью и искренностью, и это ясно показало мне, что он не видит в этой истории ничего смешного или забавного, относится к ней вовсе не шутя и считает своих героев ловкачами самого высокого полета. Я предоставил ему рассказывать по-своему и ни разу его не прервал. — Его преподобие Леонидас У... гм... его преподобие... Ле... Да, был тут у нас один, по имени Джим Смайли, зимой сорок девятого года, а может быть, и весной пятидесятого, что-то не припомню как следует, хотя вот почему я думаю, что это было зимой или весной,— помнится, большой желоб был еще не до¬ строен, когда Смайли появился в нашем поселке; во всяком случае, чудак он был порядочный: вечно держал пари по по¬ воду всего, что ни попадется на глаза, лишь бы нашелся охотник поспорить с ним, а если не находился, он сам держал против. На что угодно, лишь бы кто согласился держать пари, а за ним дело не станет; все что угодно, лишь бы держать пари, он на все согласен. И ему везло, необыкновенно везло, он все¬ гда выигрывал. Он-то был всегда наготове и поджидал только удобного случая; о чем бы ни зашла речь, Смайли уж тут как тут и предлагает держать пари и за и против, как вам угодно. Идут конские скачки — он в конце концов либо загребет хоро¬ шие денежки, либо проиграется в пух и прах; собаки дерутся — он держит пари; кошки дерутся — он держит пари; петухи де¬ рутся — он держит пари; да чего там, сядут две птицы на за¬ бор — он и тут держит пари: которая улетит раньше; идет ли молитвенное собрание — он опять тут как тут и держит за па¬ стора Уокера, он его считал лучшим проповедником в наших местах,— и, надо сказать, не зря; к тому же и человек этот па¬ стор был хороший. Да чего там, стоит ему увидеть, что жук ползет куда-нибудь,— он сейчас же держит пари: скоро ли этот жук доползет до места, куда бы ни полз; и если вы примете пари, он за этим жуком пойдет хоть в Мексику, а уж непре¬ менно дознается, куда он полз и сколько времени пробыл в до¬ роге. Тут много найдется ребят, которые знали этого Смайли и могут о нем порассказать. Ему было все нипочем, он готов был держать пари на что угодно — такой отчаянный. У пастора Уокера как-то заболела жена, долго лежала больная, и уж по всему было видно, что ей не выжить; и вот как-то утром входит пастор, Смайли — сейчас же к нему и спрашивает, как ее здо¬ ровье; тот говорит, что ей значительно лучше, благодарение 450
господу за его бесконечное милосердие,— дело идет на лад, с помощью божией она еще поправится; а Смайли как брякнет, не подумавши: «Ну, а я ставлю два с половиной против одного, что помрет». У этого самого Смайли была кобыла. Наши ребята звали ее «Тише едешь — дальше будешь»,—разумеется, в шутку, на самом деле она вовсе была не так плоха и частенько брала Джиму призы, хоть и не из самых резвых была лошадка и веч¬ но болела то астмой, то чахоткой, то собачьей чумой, то еще чем-нибудь. Дадут ей, бывало, двести — триста шагов форы, а потом обгоняют, но к самому концу скачек она, бывало, до того разойдется, что удержу нет, и брыкается, и становится на дыбы, и бьет копытами, и закидывает ноги и кверху, и направо, и на¬ лево, и такую, бывало, поднимет пыль и такой шум — и каш¬ ляет, и чихает, и фыркает,— зато всегда ухитрится прийти к столбу на голову вперед, хоть меряй, хоть не меряй. А еще был у него щенок бульдог, самый обыкновенный с виду, посмотреть на него — гроша ломаного не стоит, только на то и годен, чтобы шляться да вынюхивать, где что плохо ле¬ жит. А как только поставят деньги на кон — откуда что возь¬ мется, совсем не тот пес: нижняя челюсть выпятится, как па¬ роходная корма, зубы оскалятся и заблестят, как огонь в топке. И пусть другая собака его задирает, треплет, кусает сколько ей угодно, пусть швыряет на землю, Эндрю Джексон — так звали щенка,— Эндрю Джексон и ухом не поведет, да еще де¬ лает вид, будто он доволен и ничего другого не желал, а тем временем противная сторона удваивает да удваивает ставки, пока все не поставят деньги на кон; тут он сразу вцепится дру¬ гой собаке в заднюю ногу да так и замрет — не грызет, пони¬ маете ли, а только вцепится и повиснет, и будет висеть хоть целый год, пока не одолеет. Смайли всегда ставил на него и выигрывал, пока не нарвался на собаку, у которой не было зад¬ них ног, потому что их отпилило круглой пилой. Дело зашло довольно далеко, и деньги уже поставили на кон, и Эндрю Джексон уже собрался вцепиться в свое любимое место, как вдруг видит, что его надули и что другая собака, так сказать, натянула ему нос; он сначала как будто удивился, а потом со¬ всем приуныл и даже не пытался одолеть ту собаку, так что трепка ему досталась изрядная. Он взглянул разок на Смайли, как будто говоря, что сердце его разбито и Джим тут сам ви¬ новат — зачем подсунул ему такую собаку, у которой задних ног нет, даже вцепиться не во что, а в драке он только на это и рассчитывал; потом отошел, хромая, в сторонку, лег на зем¬ 15* 451
лю и помер. Хороший был щенок, этот Эндрю Джексон, и со¬ ставил бы себе имя, останься он жив, талантливый был пес, на¬ стоящей закваски. Я-то это знаю, вот только ему случая не было показать себя, а не всякий поймет, что без таланта ни один пес не смог бы так драться в таких трудных обстоятель¬ ствах. Мне всегда обидно делается, как только вспомню эту его последнюю драку и чем она кончилась. Так вот, у этого самого Смайли бывали и терьеры-крысо¬ ловы, и петухи, и коты, и всякие другие твари, видимо-невиди¬ мо,— на что бы вы ни вздумали держать пари, он все это мог вам предоставить. Как-то раз поймал он лягушку, принес домой и объявил, что собирается ее воспитывать; и ровно три месяца ничего дру¬ гого не делал, как только сидел у себя на заднем дворе и учил лягушку прыгать. И что бы вы думали — ведь выучил. Даст ей, бывало, легонького щелчка сзади, и глядишь — лягушка пере¬ вертывается в воздухе, как оладья на сковородке; перекувырк¬ нется разик, а то и два, если возьмет хороший разгон, и как ни в чем не бывало станет на все четыре лапы, не хуже кошки. И так он ее здорово выучил ловить мух — да еще постоянно заставлял упражняться,— что ей это ровно ничего не стоило: как увидит муху, так и словит. Смайли говаривал, что лягушкам только образования не хватает, а так они на все способны; и я этому верю. Бывало,—я это своими глазами видел,—посадит Дэниеля Уэбстера — лягушку так звали, Дэниель Уэбстер,—на пол, вот на этом самом месте, и крикнет: «Муха, Дэниель, му¬ ха!» — и не успеешь моргнуть глазом, как она подскочит и слиз¬ нет муху со стойки, а потом опять плюхнется на пол, словно комок грязи, и сидит себе как ни в чем не бывало, почесывает голову задней лапкой, будто ничего особенного не сделала и вся¬ кая лягушка это может. А уж какая была умница и скромница при всех своих способностях, другой такой лягушки на свете не сыскать. А когда, бывало, дойдет до прыжков в длину по ровному месту, ни одно животное ее породы не могло с ней сравняться. По прыжкам в длину она была, что называется, чемпион, и когда доходило до прыжков, Смайли, бывало, ставил на нее все свои деньги до последнего цента. Смайли страх как гордился своей лягушкой,— и был прав, потому что люди, ко¬ торые много ездили и везде побывали, в один голос говорили, что другой такой лягушки на свете не видано. Смайли посадил эту лягушку в клетку и, бывало, носил ее в город, чтобы держать на нее пари. И вот встречает его с этой 452
клеткой один приезжий, новичок в нашем поселке, и спраши¬ вает: — Что это такое может быть у вас в клетке? А Смайли отвечает этак равнодушно: — Может быть, и попугай, может быть, и канарейка, толь¬ ко это не попугай и не канарейка, а всего-навсего лягушка. Незнакомец взял у него клетку, поглядел, повертел и так и этак и говорит: — Гм, что верно, то верно. А на что она годится? — Ну, по-моему, для одного дела она очень даже годит¬ ся,—говорит Смайли спокойно и благодушно,—она может обскакать любую лягушку в Калаверасе. Незнакомец опять взял клетку, долго-долго ее разгляды¬ вал, потом отдал Смайли и говорит довольно развязно: — Ну,— говорит,— ничего в этой лягушке нет особенного, не вижу, чем она лучше всякой другой. — Может, вы и не видите,— говорит Смайли.— Может, вы знаете толк в лягушках, а может, и не знаете; может, вы на¬ стоящий лягушатник, а может, просто любитель, как говорит¬ ся. Но у меня-то, во всяком случае, есть свое мнение, и я ставлю сорок долларов, что она может обскакать любую ля¬ гушку в Калаверасе. Незнакомец призадумался на минутку, а потом вздохнул и говорит этак печально: — Что ж, я здесь человек новый, и своей лягушки у меня нет, а будь у меня лягушка, я бы с вами держал пари. Тут Смайли и говорит: — Это ничего не значит, ровно ничего, если вы подержи¬ те мою клетку, я сию минуту сбегаю, достану вам лягушку. И вот незнакомец взял клетку, приложил свои сорок дол¬ ларов к деньгам Джима и уселся дожидаться. Долго он сидел и думал, потом взял лягушку, раскрыл ей рот и закатил ей туда хорошую порцию перепелиной дроби чайной ложечкой, набил ее до самого горла и посадил на зем¬ лю. А Смайли побежал на болото, долго там барахтался по уши в грязи, наконец поймал лягушку, принес ее, отдал не¬ знакомцу и говорит: — Теперь, если вам угодно, поставьте ее рядом с Дэние¬ лем, чтобы передние лапки у них приходились вровень, а я скомандую.— И скомандовал: — Раз, два, три — пошел! Тут они подтолкнули своих лягушек сзади, новая про¬ ворно запрыгала, а Дэниель дернулся, приподнял плечи, вот так — на манер француза, а толку никакого, с места не может 453
сдвинуться, прирос к земле, словно каменный, ни туда ни сюда, сидит, как на якоре. Смайли порядком удивился, да и расстроился тоже, а в чем дело — ему, разумеется, невдо¬ мек. Незнакомец взял деньги и пошел себе, а выходя из дверей, показал большим пальцем через плечо на Дэниеля — вот так — и говорит довольно нагло: — А все-таки,— говорит,— не вижу я, чем эта лягушка лучше всякой другой, ничего в ней нет особенного. Смайли долго стоял, почесывая в затылке и глядя вниз на Дэниеля, а потом наконец и говорит: — Удивляюсь, какого дьявола эта лягушка отстала, не случилось ли с ней чего-нибудь — что-то уж очень ее раздуло, на мой взгляд.— Он ухватил Дэниеля за загривок, приподнял и говорит: — Залягай меня кошка, если она весит меньше пяти фунтов,—перевернул лягушку кверху дном, и посыпалась из нее дробь — целая пригоршня дроби. Тут он догадался, в чем дело, и света не взвидел,— пустился было догонять незнаком¬ ца, а того уж и след простыл. И... Тут Саймон Уилер услышал, что его зовут со двора, и встал посмотреть, кому он понадобился. Уходя, он обернулся ко мне и сказал: — Посидите тут пока, отдохните, я только на минуточку. Но я, с вашего позволения, решил, что из дальнейшей истории предприимчивого бродяги Джима Смайли едва ли узнаю что-нибудь о его преподобии Леонидасе У. Смайли, и потому не стал дожидаться. В дверях я столкнулся с разговорчивым Уилером, и он, ухватив меня за пуговицу, завел было опять: — Так вот, у этого самого Смайли была рыжая корова, и у этой самой коровы не было хвоста, а так, обрубок вроде банана, и... Однако, не имея ни времени, ни охоты выслушивать исто¬ рию злополучной коровы, я откланялся и ушел. РАССКАЗ О ДУРНОМ МАЛЬЧИКЕ Жил на свете дурной мальчик, которого звали Джим. За¬ метьте, что в книжках для воскресных школ дурных мальчи¬ ков почти всегда зовут Джеймс. Но, как это ни странно, маль¬ чика, о котором я хочу рассказать, звали Джим. 454
Не было у него больной матери, умирающей от чахотки, благочестивой матери, которая рада бы успокоиться в могиле, если бы не ее горячая любовь к сыну и боязнь, что, когда она умрет и оставит его одного на земле, люди будут к нему хо¬ лодны и жестоки. Большинство дурных мальчиков в книжках для воскресных школ зовутся Джеймсами, и у них есть боль¬ ные матери, которые учат их молиться перед сном, убаюки¬ вают нежной и грустной песенкой, потом целуют их и плачут, стоя на коленях у их изголовья. А с этим парнем все обстояло иначе. И звали его Джим, и у матери его не было никакой болезни — ни чахотки, ни чего-либо в таком роде. Напротив, она была женщина крепкая, дородная; притом и благочестием она не отличалась и ничуть не тревожилась за Джима. Она говорила, что, если бы он свернул себе шею, потеря была бы невелика. На сон грядущий Джим получал от нее всегда шлеп¬ ки. Прежде чем отойти от его кровати, мать награждала его не поцелуем, а хорошим тумаком. Раз этот скверный мальчишка стащил ключ от кладовой и, забравшись туда, наелся варенья, а чтобы мать не заметила недостачи, долил банку дегтем. И после этого его не охватил ужас и никакой внутренний голос не шептал ему: «Разве можно не слушаться родителей? Ведь это грех! Куда попадет дурной мальчик, который слопал варенье у своей доброй ма¬ тери?» И Джим не упал на колени, и не дал обет исправиться, и не пошел затем к матери, полный радости, с легким сердцем, чтобы покаяться ей во всем и попросить прощения, после чего она благословила бы его со слезами благодарности и гордости. Нет! Так бывает в книжках со всеми дурными мальчиками, а с Джимом почему-то все было иначе. Варенье он съел и на своем нечестивом, грубом языке объявил, что это «жратва первый сорт». Потом он добавил в банку дегтю и, хохоча, ска¬ зал, что это «очень здорово» и что «старуха взбесится и взво¬ ет», когда обнаружит это. Когда же все открылось и Джим упорно и начисто отрицал свою вину, мать больно высекла его,— и плакать пришлось ему, а не ей. Да, удивительно странный мальчик был этот Джим: с ним все происходило не так, как с дурными мальчиками Джейм¬ сами в книжках. Однажды он залез на яблоню фермера Экорна, чтобы на¬ воровать яблок. И сук не подломился, Джим не упал, не сло¬ мал себе руку, его не искусала большая собака фермера, и он потом не лежал больной много дней, не раскаялся и не испра¬ 455
вился. Ничего подобного! Он нарвал яблок сколько хотел и благополучно слез с дерева. А для собаки он заранее припас камень и хватил ее этим камнем по голове, когда она кину¬ лась на него. Необыкновенная история! Никогда так не бывает в нравоучительных книжках с красивыми корешками и с кар¬ тинками, на которых изображены мужчины во фраках, котел¬ ках и коротких панталонах, женщины в платьях с талией под мышками и без кринолинов. Нет, ни в одной книжке для вос¬ кресных школ таких историй не найдешь. Раз Джим украл у учителя в школе перочинный ножик, а потом, боясь, что это откроется и его высекут, сунул ножик в шапку Джорджа Уилсона, сына бедной вдовы, хорошего мальчика, самого примерного мальчика во всей деревне, кото¬ рый всегда слушался матери, никогда не лгал, учился охотно и до страсти любил ходить в воскресную школу. Когда ножик выпал из шапки и бедняга Джордж опустил голову и покрас¬ нел, как виноватый, а глубоко огорченный учитель обвинил в краже его и уже взмахнул розгой, собираясь опустить ее на его дрожащие плечи,— не появился внезапно среди них седо¬ власый, совершенно неправдоподобный судья и не сказал, став в позу: — Не трогайте этого благородного мальчика! Вот стоит тре¬ пещущий от страха преступник! Я проходил мимо вашей шко¬ лы во время перемены и, никем не замеченный, видел, как была совершена кража! Нет, ничего этого не было, и Джима не выпороли, и поч¬ тенный судья не прочел наставления проливающим слезы школьникам, не взял Джорджа за руку и не сказал, что такой мальчик заслуживает награды и поэтому он предлагает ему жить у него, подметать канцелярию, топить печи, быть на по¬ бегушках, колоть дрова, изучать право и помогать его жене в домашней работе, а все остальное время он сможет играть и будет получать сорок центов в месяц и благоденствовать. Нет, так бывает в книгах, а с Джимом было совсем иначе. Никакой старый хрыч судья не вмешался и не испортил все дело, и пай-мальчик Джордж получил трепку, а Джим радо¬ вался, потому что он, надо вам сказать, ненавидел примерных мальчиков. Он всегда твердил, что «терпеть не может слюн¬ тяев». Так грубо выражался этот скверный, распущенный мальчишка! Но самое необычайное в истории Джима это то, что он в воскресенье поехал кататься на лодке — и не утонул! А в дру¬ 450
гой раз он в воскресенье удил рыбу, но, хотя и был застигнут грозой, молния не поразила его! Да просмотрите вы хоть все книги для воскресных школ от первой до последней страницы, ройтесь в них хоть до будущего рождества — не найдете ни одного такого случая! Никогда! Вы узнаете из них, что все дурные мальчики, которые катаются в воскресенье на лодке, непременно тонут, и всех тех, кто удит рыбу в воскресенье, неизбежно застигает гроза и убивает молния. Лодки с дурными детьми всегда опрокидываются по воскресеньям, и, если дурные дети в воскресенье отправляются на рыбную ловлю, обяза¬ тельно налетает гроза. Каким образом Джим уцелел, для меня остается тайной. Джим этот был словно заговоренный,— только так и мож¬ но объяснить то, что ему все сходило с рук. Он даже угостил слона в зоологическом саду куском прессованного жеватель¬ ного табака — и слон не оторвал ему голову хоботом! Он полез в буфет за мятной настойкой — и не выпил по ошибке азотной кислоты! Стащив у отца ружье, он в праздник пошел охотиться — и не отстрелил себе три или четыре пальца! Однажды, разозлившись, он ударил свою маленькую сест¬ ренку кулаком в висок, и — можете себе представить! — де¬ вочка не чахла после этого, не умерла в тяжких страданиях, с кроткими словами прощения на устах, удвоив этим муки его разбитого сердца. Нет, она бодро перенесла удар и осталась целехонька. В конце концов Джим убежал из дому и нанялся матро¬ сом на корабль. Если верить книжкам, он должен был бы вернуться печальный, одинокий и узнать, что его близкие спят на тихом погосте, что увитый виноградом домик, где прошло его детство, давно развалился и сгнил. А Джим вер¬ нулся пьяный как стелька и сразу угодил в полицейский участок. Так он вырос, этот Джим, женился, имел кучу детей и однажды ночью размозжил им всем головы топором. Всякими плутнями и мошенничествами он нажил состояние, и теперь он — самый гнусный и отъявленный негодяй в своей деревне — пользуется всеобщим уважением и стал одним из законодате¬ лей штата. Как видите, этому грешнику Джиму, которому бабушка ворожит, везло в жизни так, как никогда не везет ни одному дурному Джеймсу в книжках для воскресных школ. 457
ЖУРНАЛИСТИКА В ТЕННЕССИ Редактор мемфисской «Лавины» деликатно намекнул корреспонден¬ ту, который посмел назвать его ра¬ дикалом: «Выводя первое слово, ста¬ вя запятую и закругляя период, он уже отлично знал, что стряпает фразу, насквозь пропитанную под¬ лостью п пахнущую ложью». «Биржа» Доктор сказал мне, что южный климат благотворно по¬ действует на мое здоровье, поэтому я поехал в Теннесси и по¬ ступил помощником редактора в газету «Утренняя Заря и Боевой Клич округа Джонсон». Когда я пришел в редакцию, ответственный редактор сидел, раскачиваясь на трехногом стуле и задрав ноги на сосновый стол. В комнате стоял еще один сосновый стол и еще один колченогий стул, заваленные ворохами газет, бумаг и рукописей. Имелся, кроме того, дере¬ вянный ящик с песком, усеянный сигарными и папиросными окурками, и чугунная печка с дверцей, едва державшейся на одной верхней петле. Редактор был одет в длиннополый сюр¬ тук черного сукна и белые полотняные штаны. Сапоги на нем были модные, начищенные до блеска. Он носил манишку, большой перстень с печаткой, высокий старомодный воротни¬ чок и клетчатый шелковый шейный платок с концами навы¬ пуск. Его костюм относился приблизительно к 1848 году. Он курил сигару и в поисках нужного слова часто запускал руку в волосы, так что порядком взлохматил свою шевелюру. Он грозно хмурился, и я решил, что он, должно быть, стряпает особенно забористую передовицу. Он велел мне взять обмен¬ ные экземпляры газет, просмотреть их и, выбрав оттуда все достойное внимания, написать обзор «Дух теннессийской пе¬ чати». Вот что получилось у меня: ДУХ ТЕННЕССИЙСКОЙ ПЕЧАТИ Редакцию «Еженедельного Землетрясения», по-видимому, ввели в заблуждение относительно Баллигэкской железнодо¬ рожной компании. Компания отнюдь не ставит себе целью обойти Баззардвилл стороной. Наоборот, она считает его одним из самых важных пунктов на линии и, следовательно, не на- 458
мерена оставлять этот город в стороне. Мы не сомневаемся, что джентльмены из «Землетрясения» охотно исправят свою ошибку. Джон У. Блоссом, эсквайр, талантливый редактор хиггин¬ свиллской газеты «Гром и Молния, или Боевой Клич Свободы» прибыл вчера в наш город. Он остановился у Ван-Бюрена. Мы имели случай заметить, что наш коллега из «Ут¬ реннего Воя» ошибся, предполагая, что Ван-Вертер не был избран, но он, без сомнения, обнаружит свой промах гораздо раньше, чем наше напоминание попадет ему на глаза. Вероятно, его ввели в заблуждение неполные отчеты о вы¬ борах. Мы с удовольствием отмечаем, что город Блезерсвилл, по- видимому, намерен заключить контракт с джентльменами из Нью-Йорка и вымостить почти непроходимые улицы своего города. «Ежедневное Ура» весьма энергично поддерживает это начинание и, по-видимому, верит, что оно увенчается успехом. Я передал мою рукопись редактору для одобрения, пере¬ делки или уничтожения. Он взглянул на нее и нахмурился. Бегло просмотрев ее, он стал мрачен, как туча. Нетрудно было заметить, что здесь что-то неладно. Он вскочил с места и сказал: — Гром и молния! Неужели вы думаете, что я так раз¬ говариваю с этими скотами? Неужели вы думаете, что моих подписчиков не стошнит от такой размазни? Дайте мне перо! Я еще не видывал, чтобы перо с такой яростью царапало и рвало бумагу и чтобы оно так безжалостно бороздило чу¬ жие глаголы и прилагательные. Он не добрался еще и до се¬ редины рукописи, как кто-то выстрелил в него через откры¬ тое окно и слегка испортил фасон моего уха. — Ага,— сказал он,— это мерзавец Смит из «Морального Вулкана», я его ждал вчера. И, выхватив из-за пояса револьвер флотского образца, он выстрелил. Смит упал, сраженный пулей в бедро. Это по¬ мешало ему прицелиться как следует. Стреляя во второй раз, он искалечил постороннего. Посторонним был я. Впрочем, он отстрелил мне всего только один палец. Затем главный редактор опять принялся править и вы¬ черкивать. Не успел он с этим покончить, как в трубу сва¬ лилась ручная граната и печку разнесло вдребезги. Однако больших убытков от этого не произошло, если не считать, что шальным осколком мне вышибло два зуба. 459
— А печка-то совсем развалилась,— сказал главный ре¬ дактор. Я сказал, что, кажется, да. — Ну, не важно. На что она в такую жару? Я знаю, кто это сделал. Он от меня не уйдет. Послушайте, вот как надо писать такие вещи. Я взял рукопись. Она была до того исполосована вы¬ черкиваниями и помарками, что родная мать ее не узнала бы. Вот что получилось у него: ДУХ ТЕННЕССИЙСКОЙ ПЕЧАТИ Закоренелые лгуны из «Еженедельного Землетрясения», по-видимому, опять стараются втереть очки нашему рыцарски-благородному народу, распуская подлую и грубую ложь относительно величайшего предприятия девятнадцатого века — Баллигэкской железной дороги. Мысль, будто бы Баззардвилл хотят обойти стороной, зародилась в их собственных заплес¬ невелых мозгах, вернее — в той каше, которая заменяет им мозг. Пусть лучше возьмут свои слова обратно и подавятся ими, если хотят спасти свою подлую шкуру от плетки, кото¬ рую вполне заслужили. Этот осел Блоссом из хиггинсвиллской газеты «Гром и Молния, или Боевой Клич Свободы» опять появился здесь и околачивается в нахлебниках у Ван-Бюрена. Мы имели случай заметить, что безмозглый проходимец из «Утреннего Воя», по своей неудержимой склонности к вранью, сбрехнул, будто бы Ван-Вертер не прошел на выбо¬ рах. Высокая миссия журналиста заключается в том, чтобы сеять правду, искоренять заблуждения, воспитывать, очищать и повышать тон общественной морали и нравов, стараться, чтобы люди становились более кроткими, более добродетель¬ ными, более милосердными, чтобы они становились во всех отношениях лучше, добродетельнее и счастливее; а этот гнус¬ ный негодяй компрометирует свое высокое звание тем, что сеет повсюду ложь, клевету, непристойную брань и всяче¬ скую пошлость. Блезерсвиллцам понадобилась вдруг мостовая — им куда нужнее тюрьма и приют для убогих. Кому нужна мостовая в ничтожном городишке, состоящем из двух баров, одной кузницы и этого горчичника вместо газеты, «Ежедневного Ура»? Эта ползучая гадина Бакнер, который редактирует 400
«Ура», блеет о мостовой со своим обычным идиотизмом, а воображает, будто говорит дело. — Вот как надо писать: с перцем и без лишних слов! А от таких слюнявых статеек, как ваша, всякого тоска возьмет. Тут в окно с грохотом влетел кирпич, посыпались оскол¬ ки, и меня порядком хватило по спине. Я посторонился; я на¬ чинал чувствовать, что я здесь лишний. Редактор сказал: — Это, должно быть, полковник. Я его уже третий день жду. Сию минуту он и сам явится. Он не ошибся. Минутой позже в дверях появился пол¬ ковник с револьвером армейского образца в руке. Он сказал: — Сэр, я, кажется, имею честь говорить с презренным трусом, который редактирует эту дрянную газетку? — Вот именно. Садитесь, пожалуйста. Осторожнее, у этого стула не хватает ножки. Кажется, я имею честь говорить с подлым лжецом, полковником Блезерскайтом Текумсе? — Совершенно верно, сэр. Я пришел свести с вами не¬ большой счетец. Если вы свободны, мы сейчас же и начнем. — Мне бы нужно кончить статью «О поощрении мораль¬ ного и интеллектуального прогресса в Америке», но это не к спеху. Начинайте! Оба пистолета грянули одновременно. Редактор потерял клок волос, а пуля полковника засела в мясистой части моего бедра. Полковнику оцарапало левое плечо. Они опять выстре¬ лили. На этот раз ни тот, ни другой из противников не по¬ страдал, а на мою долю кое-что досталось — пуля в плечо. При третьем выстреле оба джентльмена были легко ранены, а мне раздробило запястье. Тут я сказал, что, пожалуй, пойду про¬ гуляюсь, так как это их личное дело и я считаю неделикат¬ ным в него вмешиваться. Однако оба джентльмена убеди¬ тельно просили меня остаться и уверяли, что я нисколько им не мешаю. Потом, перезаряжая пистолеты, они поговорили о выбо¬ рах и о видах на урожай, а я начал было перевязывать свои раны. Но они, не долго мешкая, опять открыли оживленную перестрелку, и ни один выстрел не пропал даром. Пять из шести достались на мою долю. Шестой смертельно ранил пол¬ ковника, который не без юмора заметил, что теперь он дол¬ жен проститься с нами, так как у него есть дело в городе. Спросив адрес гробовщика, он ушел. 461
Редактор обернулся ко мне и сказал: — Я жду гостей к обеду, и мне нужно приготовиться. Сделайте одолжение, прочтите корректуру и примите посе¬ тителей. Я немножко поморщился, услышав о приеме посетите¬ лей, но не нашелся что ответить,— я был совершенно оглушен перестрелкой и никак не мог прийти в себя. Он продолжал: — Джонс будет здесь в три — отстегайте его плетью, Гиллспай, вероятно, зайдет раньше — вышвырните его из окна, Фергюссон заглянет к четырем — застрелите его. На сегодня это, кажется, все. Если выберется свободное время, напишите о полиции статейку позабористее — всыпьте главному инспек¬ тору, пускай почешется. Плетки лежат под столом, оружие в ящике, пули и порох вон там в углу, бинты и корпия в верх¬ них ящиках шкафа. Если с вами что-нибудь случится, зайдите к Ланцету — это хирург, он живет этажом ниже. Мы печатаем его объявления бесплатно. Он ушел. Я содрогнулся. После этого прошло всего каких- нибудь три часа, но мне пришлось столько пережить, что вся¬ кое спокойствие, всякая веселость оставили меня навсегда. Гиллспай зашел и выбросил меня из окна. Джонс тоже явился без опоздания, и только я было приготовился отстегать его, как он перехватил у меня плетку. В схватке с незнакомцем, который не значился в расписании, я потерял свой скальп. Другой незнакомец, по фамилии Томпсон, оставил от меня одно воспоминание. Наконец, загнанный в угол и осажденный разъяренной толпой редакторов, политиканов, жучков и голо¬ ворезов, которые орали, бранились и размахивали оружием над моей головой так, что воздух искрился и мерцал от сверкаю¬ щей стали, я уже готовился расстаться со своим местом в ре¬ дакции, как явился мой шеф, окруженный толпой восторжен¬ ных поклонников и друзей. Началась такая свалка и резня, каких не в состоянии описать человеческое перо, хотя бы оно было и стальное. Люди стреляли, кололи, рубили, взрывали, выбрасывали друг друга из окна. Пронесся буйный вихрь ко¬ щунственной брани, блеснули беспорядочные вспышки воин¬ ственного танца — и все кончилось. Через пять минут насту¬ пила тишина, и мы остались вдвоем с истекающим кровью ре¬ дактором, обозревая поле битвы, усеянное кровавыми остан¬ ками. Он сказал: — Когда вы немножко привыкнете, вам здесь понравится. 462
Я сказал: — Я должен буду перед вами извиниться; может быть, через некоторое время я и научился бы писать так, как вам нравится; я уверен, что при некоторой практике я привык бы к газетному языку. Но, говоря по чистой совести, такая энер¬ гичная манера выражаться имеет свои неудобства — человеку постоянно мешают работать. Вы это и сами понимаете. Энер¬ гический стиль, несомненно, имеет целью возвысить душу чи¬ тателя, но я не люблю обращать на себя внимание, а здесь это неизбежно. Я не могу писать спокойно, когда меня то и дело прерывают, как это было сегодня. Мне очень нравится эта должность, не нравится только одно — оставаться одному и принимать посетителей. Эти впечатления для меня новы, со¬ гласен, и даже увлекательны в некотором роде, но они имеют несколько односторонний характер. Джентльмен стреляет через окно в вас, а попадает в меня; бомбу бросают в трубу ради того, чтобы доставить удовольствие вам, а печной дверцей вы¬ шибает зубы мне; ваш приятель заходит для того, чтобы обме¬ няться комплиментами с вами, а портит кожу мне, так изре¬ шетив ее пулями, что теперь ни один принцип журналистики в ней не удержится; вы уходите обедать, а Джонс является ко мне с плеткой, Гиллспай выбрасывает меня из окна, Томп¬ сон раздевает меня догола, совершенно посторонний человек с бесцеремонностью старого знакомого сдирает с меня скальп, а через какие-нибудь пять минут проходимцы со всей округи являются сюда в военной раскраске и загоняют мне душу в пятки своими томагавками. Верьте слову, я никогда в жизни не проводил время так оживленно, как сегодня. Вы мне очень нравитесь, мне нравится ваша спокойная, невозмутимая ма¬ нера объясняться с посетителями, но я, видите ли, к этому не привык. Южане слишком экспансивны, слишком щедро расто¬ чают гостеприимство посторонним людям. Те страницы, кото¬ рые я написал сегодня и которые вы оживили рукой мастера, влив в мои холодные фразы пылкий дух теннессийской печати, разбудят еще одно осиное гнездо. Вся эта свора редакторов явится сюда,— они явятся голодные и захотят кем-нибудь по¬ завтракать. Я должен с вами проститься. Я уклоняюсь от че¬ сти присутствовать на этом пиршестве. Я приехал на Юг для поправки здоровья и уеду за тем же, ни минуту не задержи¬ ваясь. Журналистика в Теннесси слишком живое дело — оно не по мне. Мы расстались, выразив друг другу взаимные сожаления, и я тут же перебрался в больницу. 463
КАК Я РЕДАКТИРОВАЛ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННУЮ ГАЗЕТУ Не без опасения взялся временно редактировать сельско¬ хозяйственную газету. Совершенно так же, как простой смерт¬ ный, не моряк, взялся бы командовать кораблем. Но я был в стесненных обстоятельствах, и жалованье мне очень пригоди¬ лось бы. Редактор уезжал в отпуск, я согласился на предло¬ женные им условия и занял его место. Чувство, что я опять работаю, доставляло мне такое на¬ слаждение, что я всю неделю трудился не покладая рук. Мы сдали номер в печать, и я едва мог дождаться следующего дня — так мне не терпелось узнать, какое впечатление произ¬ ведут мои труды на читателя. Когда я уходил из редакции под вечер, мальчишки и взрослые, стоявшие у крыльца, рас¬ сыпались кто куда, уступая мне дорогу, и я услышал, как один из них сказал: «Это он!» Вполне естественно, я был польщен. Наутро, идя в редакцию, я увидел у крыльца такую же кучку зрителей, а кроме того, люди парами и поодиночке стояли на мостовой и на противоположном тротуаре и с любопытством глядели на меня. Толпа отхлынула назад и расступилась пе¬ редо мной, а один из зрителей сказал довольно громко: «Смот¬ рите, какие у него глаза!» Я сделал вид, что не замечаю все¬ общего внимания, но втайне был польщен и даже решил напи¬ сать об этом своей тетушке. Я поднялся на невысокое крыльцо и, подходя к двери, услышал веселые голоса и раскаты хохота. Отворив дверь, я мельком увидел двух молодых людей, судя по одежде — фер¬ меров, которые при моем появлении побледнели и разинули рты. Оба они с грохотом выскочили в окно, разбив стекла. Меня это удивило. Приблизительно через полчаса вошел какой-то почтенный старец с длинной развевающейся бородой и благообразным, но довольно суровым лицом. Я пригласил его садиться. По-види¬ мойу, он был чем-то расстроен. Сняв шляпу и поставив ее на пол, он извлёк из кармана красный шелковый платок и по¬ следний номер нашей газеты. Он разложил газету на коленях и, протирая очки плат¬ ком, спросил: — Это вы и есть новый редактор? Я сказал, что да. — Вы когда-нибудь редактировали сельскохозяйственную газету? 4С4
— Нет,— сказал я,— это мой первый опыт. — Я так и думал. А сельским хозяйством вы когда-ни¬ будь занимались? — Н-нет, сколько помню, не занимался. — Я это почему-то предчувствовал,— сказал почтенный старец, надевая очки и довольно строго взглядывая на меня поверх очков. Он сложил газету поудобнее.— Я желал бы про¬ читать вам строки, которые внушили мне такое предчувствие. Вот эту самую передовицу. Послушайте и скажите, вы ли это написали? «Брюкву не следует рвать руками, от этого она портится. Лучше послать мальчика, чтобы он залез на дерево и осторожно потряс его». Ну-с, что вы об этом думаете? Ведь это вы написали, насколь¬ ко мне известно? — Что думаю? Я думаю, что это неплохо. Думаю, это не лишено смысла. Нет никакого сомнения, что в одном только нашем округе целые миллионы бушелей брюквы пропадают из-за того, что ее рвут недозрелой, а если бы послали маль¬ чика потрясти дерево... — Потрясите вашу бабушку! Брюква не растет на де¬ реве! — Ах, вот как, не растет? Ну а кто же говорил, что рас¬ тет? Это надо понимать в переносном смысле, исключительно в переносном. Всякий, кто хоть сколько-нибудь смыслит в деле, поймет, что я хотел сказать «потрясти куст». Тут почтенный старец вскочил с места, разорвал газету на мелкие клочки, растоптал ногами, разбил палкой несколько предметов, крикнул, что я смыслю в сельском хозяйстве не больше коровы, и выбежал из редакции, сильно хлопнув дверью. Вообще он вел себя так, что мне показалось, будто он чем-то недоволен. Но, не зная, в чем дело, я, разумеется, не мог ему помочь. Вскоре после этого в редакцию ворвался длинный, похо¬ жий на мертвеца субъект с жидкими космами волос, висящи¬ ми до плеч, с недельной щетиной на всех холмах и долинах его физиономии, и замер на пороге, приложив палец к губам. На¬ клонившись всем телом вперед, он словно прислушивался к чему-то. Не слышно было ни звука. Но он все-таки прислуши¬ вался. Ни звука. Тогда он повернул ключ в замочной сква¬ жине, осторожно ступая, на цыпочках подошел ко мне, оста¬ новился несколько поодаль и долго с живейшим интересом 465
всматривался мне в лицо, потом извлек из кармана сложен¬ ный вчетверо номер моей газеты и сказал: — Вот, вы это написали. Прочтите мне вслух, скорее! Облегчите мои страдания. Я изнемогаю. Я прочел нижеследующие строки, и, по мере того как сло¬ ва срывались с моих губ, страдальцу становилось все легче. Я видел, как скорбные морщины на его лице постепенно раз¬ глаживались, тревожное выражение исчезало, и наконец его черты озарились миром и спокойствием, как озаряется крот¬ ким сиянием луны унылый пейзаж. «Гуано — ценная птица, но ее разведение требует больших хлопот. Ее следует ввозить не раньше июня и не позже сентября. Зимой ее нужно держать в тепле, чтобы она могла высиживать птенцов». «По-видимому, в этом году следует ожидать позднего урожая зер¬ новых. Поэтому фермерам лучше приступить к высаживанию кукуруз¬ ных початков и посеву гречневых блинов в июле, а не в августе». «О тыкве. Эта ягода является любимым лакомством жителей Но¬ вой Англии; они предпочитают ее крыжовнику для начинки пирогов и используют вместо малины для откорма скота, так как она более пи¬ тательна, не уступая в то же время малине по вкусу. Тыква — един¬ ственная съедобная разновидность семейства апельсиновых, произра¬ стающая на севере, если не считать гороха и двух-трех сортов дыни. Од¬ нако обычай сажать тыкву перед домом в качестве декоративного расте¬ ния выходит из моды, так как теперь всеми признано, что она дает мало тени». «В настоящее время, когда близится жаркая пора и гусаки начинают метать икру...» Взволнованный слушатель подскочил ко мне, пожал мне руку и сказал: — Будет, будет, этого довольно. Теперь я знаю, что я в своем уме: вы прочли так же, как прочел и я сам, слово в слово. А сегодня утром, сударь, впервые увидев вашу газету, я сказал себе: «Я никогда не верил этому прежде, хотя друзья и не выпускали меня из-под надзора, но теперь знаю: я не в своем уме». После этого я испустил дикий вопль, так что слышно было за две мили, и побежал убить кого-нибудь: все равно, раз я сумасшедший, до этого дошло бы рано или поздно, так уж лучше не откладывать. Я перечел один абзац из ва¬ шей статьи, чтобы убедиться наверняка, что я не в своем уме, потом поджег свой дом и убежал. По дороге я изувечил не¬ скольких человек, а одного загнал на дерево, чтоб он был под 466
рукой, когда понадобится. Но, проходя мимо вашей редакции, я решил все-таки зайти и проверить себя еще раз; теперь я проверил, и это просто счастье для того бедняги, который си¬ дит на дереве. Я бы его непременно убил, возвращаясь домой. Прощайте, сударь, всего хорошего, вы сняли тяжкое бремя с моей души. Если мой рассудок выдержал ваши сельскохо¬ зяйственные статьи, то ему уже ничто повредить не может. Прощайте, всего наилучшего. Меня несколько встревожили увечья и поджоги, которыми развлекался этот тип, тем более что я чувствовал себя до из¬ вестной степени причастным к делу. Но я недолго об этом раз¬ думывал — в комнату вошел редактор! (Я подумал про себя: «Вот если б ты уехал в Египет, как я тебе советовал, у меня еще была бы возможность показать, на что я способен. Но ты не пожелал и вернулся. Ничего другого от тебя я и не ожи¬ дал».) Вид у редактора был грустный, унылый и расстроенный. Он долго обозревал разгром, произведенный старым скан¬ далистом и молодыми фермерами, потом сказал: — Печально, очень печально. Разбиты бутылка с клеем, шесть оконных стекол, плевательница и два подсвечника. Но это еще не самое худшее. Погибла репутация газеты, и боюсь, что навсегда. Правда, на нашу газету никогда еще не было такого спроса, она никогда не расходилась в таком количестве экземпляров и никогда не пользовалась таким успехом, но кому же охота прослыть свихнувшимся и наживаться на соб¬ ственном слабоумии? Друг мой, даю вам слово честного чело¬ века, что улица полна народа, люди сидят даже на заборах, дожидаясь случая хотя бы одним глазком взглянуть на вас; а все потому, что считают вас сумасшедшим. И они имеют на это право — после того как прочитали ваши статьи. Эти статьи — позор для журналистики. И с чего вам взбрело в го¬ лову, будто вы можете редактировать сельскохозяйственную газету? Вы, как видно, не знаете даже азбуки сельского хо¬ зяйства. Вы не отличаете бороны от борозды; коровы у вас теряют оперение; вы рекомендуете приручать хорьков, так как эти животные отличаются веселым нравом и превосходно ловят крыс! Вы пишете, что устрицы ведут себя спокойно, пока играет музыка. Но это замечание излишне, совершенно из¬ лишне. Устрицы всегда спокойны. Их ничто не может вывести из равновесия. Устрицы ровно ничего не смыслят в музыке. О, гром и молния! Если бы вы поставили целью всей вашей жизни совершенствоваться в невежестве, вы бы не могли от- 467
личиться больше, чем сегодня. Я никогда ничего подобного не видывал. Одно ваше сообщение, что конский каштан быстро завоевывает рынок как предмет сбыта, способно навеки погу¬ бить газету. Я требую, чтобы вы немедленно ушли из редак¬ ции. Мне больше не нужен отпуск — я все равно ни под каким видом не мог бы им пользоваться, пока вы сидите на моем месте. Я все время дрожал бы от страха при мысли о том, что именно вы посоветуете читателю в следующем номере газеты. У меня темнеет в глазах, как только вспомню, что вы писали об устричных садках под заголовком «Декоративное садовод¬ ство». Я требую, чтобы вы ушли немедленно! Мой отпуск кон¬ чен. Почему вы не сказали мне сразу, что ровно ничего не смыслите в сельском хозяйстве? — Почему не сказал вам, гороховый стручок, капустная кочерыжка, тыквин сын? Первый раз слышу такую глупость. Вот что я вам скажу: я четырнадцать лет работаю редактором и первый раз слышу, что человек должен что-то знать для того, чтобы редактировать газету. Брюква вы этакая! Кто пи¬ шет театральные рецензии в захудалых газетках? Бывшие са¬ пожники и недоучившиеся аптекари, которые смыслят в актер¬ ской игре ровно столько же, сколько я в сельском хозяйстве. Кто пишет отзывы о книгах? Люди, которые сами не написали ни одной книги. Кто стряпает тяжеловесные передовицы по финансовым вопросам? Люди, у которых никогда не было гро¬ ша в кармане. Кто пишет о битвах с индейцами? Господа, не способные отличить вигвам от вампума, которым никогда в жизни не приходилось бежать опрометью, спасаясь от томагав¬ ка, или выдергивать стрелы из своих родичей, чтобы развести на привале костер. Кто пишет проникновенные воззвания на¬ счет трезвости и громче всех вопит о вреде пьянства? Люди, которые протрезвятся только в гробу. Кто редактирует сельско¬ хозяйственную газету? Разве такие корнеплоды, как вы? Нет, чаще всего неудачники, которым не повезло по части поэзии, бульварных романов в желтых обложках, сенсационных мело¬ драм, хроники и которые остановились на сельском хозяйстве, усмотрев в нем временное пристанище на пути к дому призре¬ ния. Вы мне что-то толкуете о газетном деле? Мне оно извест¬ но от Альфы до Омахи, и я вам говорю, что чем меньше че¬ ловек знает, тем больше он шумит и тем больше получает жа¬ лованья. Видит бог, будь я круглым невеждой и наглецом, а не скромным образованным человеком, я бы завоевал себе из¬ вестность в этом холодном, бесчувственном мире. Я ухожу, сэр. Вы так со мной обращаетесь, что я даже рад уйти. Но я вы¬
полнил свой долг. Насколько мог, я исполнял все, что полага¬ лось по нашему договору. Я сказал, что сделаю вашу газету интересной для всех слоев общества,— и сделал. Я сказал, что увеличу тираж до двадцати тысяч экземпляров,— и увеличил бы, будь в моем распоряжении еще две недели. И я дал бы вам самый избранный круг читателей, какой возможен для сельскохозяйственной газеты,— ни одного фермера, ни одного человека, который мог бы отличить дынный куст от персико¬ вой лозы даже ради спасения собственной жизни. Вы теряете от нашего разрыва, а не я. Прощайте, арбузное дерево! И я ушел. КАК МЕНЯ ВЫБИРАЛИ В ГУБЕРНАТОРЫ Несколько месяцев назад меня как независимого выдвину¬ ли кандидатом на должность губернатора великого штата Нью- Йорк. Две основные партии выставили кандидатуры мистера Джона Т. Смита и мистера Блэнка Дж. Блэнка, однако я со¬ знавал, что у меня есть важное преимущество пред этими гос¬ подами, а именно: незапятнанная репутация. Стоило только просмотреть газеты, чтобы убедиться, что если они и были ко¬ гда-либо порядочными людьми, то эти времена давно миновали. Было совершенно очевидно, что за последние годы они погряз¬ ли во всевозможных пороках. Я упивался своим превосходством над ними и в глубине души ликовал, но некая мысль, как мут¬ ная струйка, омрачала безмятежную гладь моего счастья: ведь мое имя будет сейчас у всех на устах вместе с именами этих прохвостов! Это стало беспокоить меня все больше и больше. В конце концов я решил посоветоваться со своей бабушкой. Старушка ответила быстро и решительно. Письмо ее гласило: «За всю свою жизнь ты не совершил ни одного бесчестного по¬ ступка. Ни одного! Между тем взгляни только в газеты, и ты поймешь, что за люди мистер Смит и мистер Бланк. Суди сам, можешь ли ты уни¬ зиться настолько, чтобы вступить с ними в политическую борьбу?» Именно это и не давало мне покоя! Всю ночь я ни на ми¬ нуту не сомкнул глаз. В конце концов я решил, что отступать уже поздно. Я взял на себя определенные обязательства и дол¬ жен бороться до конца. За завтраком, небрежно просматривая газеты, я наткнулся на следующую заметку и, сказать по прав¬ де, был совершенно ошеломлен: 469
«Лжесвидетельство. Быть может, теперь, выступая перед народом в качестве кандидата в губернаторы, мистер Марк Твен соиз¬ волит разъяснить, при каких обстоятельствах он был уличен в нару¬ шении присяги тридцатью четырьмя свидетелями в городе Вакаваке (Кохинхина) в 1863 году? Лжесвидетельство было совершено с намере¬ нием оттягать у бедной вдовы-туземки и ее беззащитных детей жалкий клочок земли с несколькими банановыми деревцами — единственное, что спасало их от голода и нищеты. В своих же интересах, а также в интересах избирателей, которые будут, как надеется мистер Твен, голо¬ совать за него, он обязан разъяснить эту историю. Решится ли он?» У меня просто глаза на лоб полезли от изумления. Какая грубая, бессовестная клевета! Я никогда не бывал в Кохинхине! Я не имею понятия о Вакаваке! Я не мог бы отличить банано¬ вого дерева от кенгуру! Я просто не знал, что делать. Я был взбешен, но совершенно беспомощен. Прошел целый день, а я так ничего и не предпринял. На следующее утро в той же газете появились такие строки: «Знаменательно! Следует отметить, что мистер Марк Твен хранит многозначительное молчание по поводу своего лжесвидетельства в Кохинхине!» (В дальнейшем, в течение всей избирательной кампании эта газета называла меня не иначе, как «Гнусный Клятвопре¬ ступник Твен».) Затем в другой газете появилась такая заметка: «Ж е л а т е л ь н о узнать, не соблаговолит ли новый кандидат в губернаторы разъяснить тем из своих сограждан, которые отважива¬ ются голосовать за него, одно любопытное обстоятельство: правда ли, что у его товарищей по бараку в Монтане то и дело пропадали разные мелкие вещи, которые неизменно обнаруживались либо в карманах ми¬ стера Твена, либо в его «чемодане» (старой газете, в которую он заво¬ рачивал свои пожитки). Правда ли, что товарищи вынуждены были на¬ конец, для собственной же пользы мистера Твена, сделать ему друже¬ ское внушение, вымазать дегтем, вывалять в перьях и пронести по улицам верхом на шесте, а затем посоветовать поскорей очистить зани¬ маемое им в лагере помещение и навсегда забыть туда дорогу? Что ответит на это мистер Марк Твен?» Можно ли было выдумать что-либо гнуснее! Ведь я никог¬ да в жизни не бывал в Монтане! 470
(С тех пор эта газета называла меня «Твен, Монтанский Вор».) Теперь я стал развертывать утреннюю газету с боязливой осторожностью,— так, наверное, приподнимает одеяло человек, подозревающий, что где-то в постели притаилась гремучая змея. Однажды мне бросилось в глаза следующее: «Клеветник уличен! Майкл О’Фланаган — эсквайр из Файв- Пойнтса, мистер Снаб Рафферти и мистер Кэтти Маллиган с Уотер-стрит под присягой дали показания, свидетельствующие, что наглое утвержде¬ ние мистера Твена, будто покойный дед нашего достойного кандидата мистера Блэнка был повешен за грабеж на большой дороге, является подлой и нелепой, ни на чем не основанной клеветой. Каждому поря¬ дочному человеку станет грустно на душе при виде того, как ради до¬ стижения политических успехов некоторые люди пускаются на любые гнусные уловки, оскверняют гробницы и чернят честные имена усоп¬ ших. При мысли о том горе, которое эта мерзкая ложь причинила ни в чем не повинным родным и друзьям покойного, мы почти готовы по¬ советовать оскорбленной и разгневанной публике тотчас же учинить грозную расправу над клеветником. Впрочем, нет! Пусть терзается угрызениями совести! (Хотя, если наши сограждане, ослепленные яро¬ стью, в пылу гнева нанесут ему телесные увечья, совершенно очевид¬ но, что никакие присяжные не решатся их обвинить и никакой суд не решится присудить к наказанию участников этого дела.)» Ловкая заключительная фраза, видимо, произвела на пуб¬ лику должное впечатление: той же ночью мне пришлось по¬ спешно вскочить с постели и убежать из дому черным ходом, а «оскорбленная и разгневанная публика» ворвалась через па¬ радную дверь и в порыве справедливого негодования стала бить у меня окна и ломать мебель, а кстати захватила с собой кое-что из моих вещей. И все же я могу поклясться всеми свя¬ тыми, что никогда не клеветал на дедушку мистера Блэнка. Мало того — я не подозревал о его существовании и никогда не слыхал его имени. (Замечу мимоходом, что вышеупомянутая газета с тех пор стала именовать меня «Твеном, Осквернителем Гробниц».) Вскоре мое внимание привлекла следующая статья: «Достойный кандидат! Мистер Марк Твен, собиравшийся вчера вечером произнести громовую речь на митинге независимых, не явился туда вовремя. В телеграмме, полученной от врача мистера Твена, говорилось, что его сшиб мчавшийся во весь опор экипаж, что у него в двух местах сломана нога, что он испытывает жесточайшие муки, и 471
тому подобный вздор. Независимые изо всех сил старались принять на веру эту жалкую оговорку и делали вид, будто не знают истинной при¬ чины отсутствия отъявленного негодяя, которого они избрали своим кан¬ дидатом. Но вчера же вечером некий мертвецки пьяный субъект на чет¬ вереньках вполз в гостиницу, где проживает мистер Марк Твен. Пусть теперь независимые попробуют доказать, что эта нализавшаяся скотина не была Марком Твеном. Попался наконец-то! Увертки не помогут! Весь народ громогласно вопрошает: «Кто был этот человек?» Я не верил своим глазам. Не может быть, чтобы мое имя было связано с таким чудовищным подозрением! Уже целых три года я не брал в рот ни пива, ни вина и вообще никаких спиртных напитков. (Очевидно, время брало свое, и я стал закаляться, потому что без особого огорчения прочел в следующем номере этой газеты свое новое прозвище: «Твен, Белая Горячка», хотя знал, что это прозвище останется за мной до конца избирательной кампании.) К этому времени на мое имя стало поступать множество анонимных писем. Обычно они бывали такого содержания: «Что скажете насчет убогой старушки, какая к вам стучалась за подаянием, а вы ее ногой пнули? Пол Прай». Или: «Некоторые ваши темные делишки известны пока что одному мне. Придется вам раскошелиться на несколько долларов, иначе газеты узнают кое-что о вас от вашего покорного слуги. Хэнди Энди». Остальные письма были в том же духе. Я мог бы привести их здесь, но думаю, что читателю довольно и этих. Вскоре главная газета республиканской партии «уличила» меня в подкупе избирателей, а центральный орган демократов «вывел меня на чистую воду» за преступное вымогательство денег. (Таким образом, я получил еще два прозвища: «Твен, Гряз¬ ный Плут» и «Твен, Подлый Шантажист»). Между тем все газеты со страшными воплями стали тре¬ бовать «ответа» на предъявленные мне обвинения, а руково¬ дители моей партии заявили, что дальнейшее молчание погу¬ бит мою политическую карьеру. И словно для того, чтобы до¬ казать это и подстегнуть меня, на следующее утро в одной из газет появилась такая статья: 472
«Полюбуйтесь-ка на этого субъекта! Кандидат неза¬ висимых продолжает упорно отмалчиваться. Конечно, он не смеет и пикнуть. Предъявленные ему обвинения оказались вполне достоверными, что еще больше подтверждается его красноречивым молчанием. Отныне он заклеймен на всю жизнь! Поглядите на своего кандидата, незави¬ симые! На этого Гнусного Клятвопреступника, на Монтанского Вора, на Осквернителя Гробниц! Посмотрите на вашу воплощенную Белую Го¬ рячку, на вашего Грязного Плута и Подлого Шантажиста! Вглядитесь в него, осмотрите со всех сторон и скажите, решитесь ли вы отдать ваши честные голоса этому негодяю, который тяжкими своими преступ¬ лениями заслужил столько отвратительных кличек и не смеет даже раскрыть рот, чтобы опровергнуть хоть одну из них». Дальше уклоняться было уже, видимо, нельзя, и, чувствуя себя глубоко униженным, я засел за «ответ» на весь этот ворох незаслуженных грязных поклепов. Но мне так и не удалось за¬ кончить мою работу, так как на следующее утро в одной из га¬ зет появилась новая ужасная и злобная клевета: меня обвиняли в том, что я поджег сумасшедший дом со всеми его обитателя¬ ми, потому что он портил вид из моих окон. Тут меня охватил ужас. Затем последовало сообщение о том, что я отравил своего дядю с целью завладеть его имуществом. Газета настойчиво требовала вскрытия трупа. Я боялся, что вот-вот сойду с ума. Но этого мало: меня обвинили в том, что, будучи попечителем приюта для подкидышей, я пристроил по протекции своих вы¬ живших из ума беззубых родственников на должность разже¬ вывателей пищи для питомцев. У меня голова пошла кругом. Наконец бесстыдная травля, которой подвергли меня враждеб¬ ные партии, достигла наивысшей точки: по чьему-то наущению во время предвыборного собрания девять малышей всех цветов кожи и в самых разнообразных лохмотьях вскарабкались на трибуну и, цепляясь за мои ноги, стали кричать: «Папа!» Я не выдержал. Я спустил флаг и сдался. Баллотироваться на должность губернатора штата Нью-Йорк оказалось мне не по силам. Я написал, что снимаю свою кандидатуру, и в поры¬ ве ожесточения подписался: «С совершенным почтением ваш, когда-то честный человек, а ныне: Гнусный Клятвопреступник, Монтанский Вор, Оскверни¬ тель Гробниц, Белая Горячка, Грязный Плут и Подлый Шан¬ тажист Марк Твен». 473
ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ, ЗАПИСАННАЯ СЛОВО В СЛОВО, КАК Я ЕЕ СЛЫШАЛ Был летний вечер. Сумерки. Мы сидели на веранде дома, стоявшего на вершине холма, а тетка Рэчел почтительно при¬ села пониже, на ступеньках, как подобает служанке, да при¬ том еще цветной. Она была высокого роста и крепкого сложе¬ ния; и хотя ей перевалило уже за шестьдесят, глаза ее еще не померкли и силы ей не изменили. Нрав у нее был веселый и добродушный, и смеяться ей было так же легко, как птице петь. Теперь она, как обычно по вечерам, оказалась под огнем — ины¬ ми словами, под градом наших шуток, что доставляло ей ог¬ ромное удовольствие. Она покатывалась со смеху, закрывала лицо руками и тряслась и задыхалась в припадке веселья. В одну из таких минут я посмотрел на нее и сказал: — Тетка Рэчел, как это ты ухитрилась прожить на свете шестьдесят лет и ни разу не испытать горя? Она замерла. Наступила тишина. Потом она повернула го¬ лову и, глядя на меня через плечо, сказала без тени улыбки: — Мисту Клеменс, вы не шутите? Я удивился и тоже перестал смеяться. Я сказал: — Ну да, я думал... я полагал... что у тебя никогда не бы¬ вало горя. Я ни разу не слышал, чтобы ты вздыхала. Твои гла¬ за всегда смеются. Она повернулась ко мне, полная волнения: — Знала ли я горе? Мисту Клеменс, я вам расскажу, а вы судите сами. Я родилась среди рабов; я знаю, что такое рабст¬ во, потому что сама была рабыней. Ну вот, мой старик — муж мой — любил меня и был ласков со мной, точь-в-точь как вы ласковы с вашей женой. И были у нас дети — семеро деток,— и мы любили их, точь-в-точь как вы любите ваших деток. Они были черные, но бог не может сделать детей такими черными, чтобы мать не любила их и согласилась расстаться с ними,— нет, ни за что, даже за все богатства мира. Ну вот, я росла в Виргинии, а моя мать росла в Мэрилен¬ де; и как же она гордилась тем, что родилась в таком аристо¬ кратическом месте! Было у ней одно любимое присловье. Вы¬ прямится, бывало, подбоченится и скажет: «Что я, в хлеву ро¬ дилась, чтоб всякая дрянь надо мной смеялась? Я из тех цып¬ лят, что от Старой Синей Наседки,— вот кто я такая!» Это они себя так величают — те, которые родились в Мэриленде,— и гор¬ дятся этим. Да, это было ее любимое присловье. Я никогда его не забуду, потому что она часто повторяла его и сказала в тот 474
день, когда мой Генри ободрал руку и чуть не проломил себе голову, а негры не поспешили помочь ему. Да еще сказали ей что-то поперек. А она подбоченилась и говорит: «Слушайте, не¬ гры, разве я в хлеву родилась, чтоб всякая дрянь надо мной из¬ девалась? Я из тех цыплят, что от Старой Синей Наседки,— вот кто я такая!» — и унесла ребенка на кухню и сама сделала пе¬ ревязку. Я тоже повторяю это присловье, когда сержусь. Ну вот, как-то раз говорит моя старая мисси: я, мол, разо¬ рилась и продаю всех своих негров. Как услыхала я, что она повезет всех нас в Ричмонд на аукцион, я,— господи боже ты мой! — я сразу поняла, чем это пахнет. Одушевляясь рассказом, тетка Рэчел поднималась все выше и теперь стояла перед нами во весь рост — черный силуэт на звездном небе. — Нас заковали в цепи и поставили на высокий помост — вот как эта веранда,— двадцать футов высотой; и народ тол¬ пился кругом. Много народу толпилось. Они подходили к нам, и осматривали нас, и щупали нам руки, и заставляли нас вста¬ вать и ходить, и говорили: «Этот слишком старый», или: «Этот слабоват», или: «Этому грош цена». И продали моего старика и увели его, а потом стали продавать моих детей и уводить их, а я давай плакать; а мужчина и говорит мне: «Замолчишь ты, проклятая плакса?!» —и ткнул мне в зубы кулаком. А когда увели всех, кроме маленького Генри, я схватила его, прижала к груди и говорю: «Вы, говорю, не уведете его, я, говорю, убью всякого, кто притронется к нему». Но Генри прижался ко мне и шепчет: «Я убегу и буду работать — и выкуплю тебя на волю». О, милый мой мальчик, он всегда был такой добрый! Но они увели его... они увели его, эти люди; а я билась, и рвала на них одежду, и колотила их своими цепями; и они меня колотили, но я уже и не чувствовала побоев. Да, так и увели моего старика и всех моих деток — всех семерых,— и шестерых я с тех пор уже не видала больше; и исполнилось этому двадцать два года на пасху. Тот человек, ко¬ торый купил меня, был из Ньюберна и увез меня туда. Ну вот, время шло да шло, и началась война. Мой хозяин был полков¬ ник Южной армии, а я у него в доме была кухаркой. Когда войска северян взяли город, южане убежали и оставили меня с другими неграми в огромном доме совсем одних. Заняли его северные офицеры и спрашивают меня — согласна ли я для них стряпать. «Господь с вами, говорю, а для чего же я здесь?» 475
Они были не какие-нибудь — важные были офицеры! Л уж как гоняли своих солдат! Генерал велел мне распоряжаться на кухне и сказал: «Если кто вздумает к вам приставать, го¬ ните его без разговоров; не бойтесь, говорит, вы теперь среди друзей». Ну вот я и думаю: если, думаю, моему Генри удалось бе¬ жать, так, наверно, он ушел на Север. И вот как-то раз, когда собрались офицеры, вошла я к ним в гостиную, и вежливо при¬ села, и рассказала им о моем Генри, а они слушали меня все равно как белую. Я и говорю: «А пришла я вот зачем: если он убежал на Север, откуда вы пришли, то, может, вам случилось встретить его, и вы скажете мне, где он теперь и как его найти. Он был очень маленький, у него шрам на левой руке и на лбу». Лица у них стали грустные, а генерал говорит мне: «Давно ли вы с ним расстались?» А я говорю: «Тринадцать лет». Тогда ге¬ нерал говорит: «Значит, он теперь уже не ребенок, он взрослый человек». А мне это и в голову не приходило раньше. Для меня-то он все был маленький мальчуган; я и не думала, что он вырос и стал большой. Но тут я все поняла. Ни один из этих господ не встречался с ним, и они ничего не могли мне сказать о нем. Но все это время мой Генри был в бегах, на Севере, и сделался ци¬ рюльником и зарабатывал деньги, только я ничего этого не зна¬ ла. А когда пришла война, он и говорит: «Полно мне, говорит, цирюльничать, попробую отыскать мою старуху мать, если она еще жива». Продал он свою цирюльню, нанялся в услужение к полковнику и пошел на войну; всюду побывал — все искал свою старуху мать, нанимался то к одному офицеру, то к другому: весь Юг, мол, обойду. А я-то ничего не знала. Да и как мне было знать? Ну вот, как-то вечером у нас был большой солдатский бал; солдаты в Ньюберне всегда задавали балы, и сколько раз устра¬ ивали их в моей кухне,— просторная была кухня. Мне это, по¬ нимаете, не очень-то нравилось: я служила у офицеров, и мне было досадно, что простые солдаты выплясывают у меня на кух¬ не. Ну да я с ними не церемонилась, и если, бывало, рассердят меня, живо выпроваживала вон из кухни. Как-то вечером, было это в пятницу, явился целый взвод солдат черного полка, карауливших дом,— в доме-то был глав¬ ный штаб, понимаете? — и тут-то у меня желчь расходилась! Страсть! Такое зло разобрало! Чувствую, так меня и подмывает, так и подмывает — и только и жду, чтоб они меня раззадорили 476
чем-нибудь. А они-то танцуют, они-то выплясывают! Просто дым коромыслом! А меня так и подмывает, так и подмывает! Немного погодя приходит нарядный молодой негр с какой-то желтой барышней и давай вертеться, вертеться — голова кру¬ жится, глядя на них; поравнялись они со мной и давай пере¬ ступать с ноги на ногу, и покачиваться, и подсмеиваться над моим красным тюрбаном. Я на них и окрысилась: «Пошли прочь, говорю, шваль!» И вдруг у молодого человека лицо ра¬ зом изменилось, но только на секунду, а потом он опять начал подсмеиваться, как раньше. Тут вошли несколько негров, кото¬ рые играли музыку в том же полку и всегда важничали. А в ту ночь уж и вовсе разважничались. Я на них цыкнула. Они за¬ смеялись, это меня раззадорило; другие тоже стали хохотать,— и я взбеленилась! Глаза мои так и загорелись! Я выпрями¬ лась — вот этак, чуть не до потолка,— подбоченилась, да и го¬ ворю: «Вот что, говорю, негры, разве я в хлеву родилась, чтобы всякая дрянь надо мной издевалась? Я из тех цыплят, что от Старой Синей Наседки,—вот кто я такая!» И вижу, молодой человек уставился на меня, а потом на потолок — будто забыл что-то и не может вспомнить. Я, значит, наступаю на негров — вот так, как генерал какой; а они пятятся передо мной — и в дверь. И слышу я, молодой человек говорит, уходя, другому негру: «Джим, говорит, сходи-ка ты к капитану и скажи, что я буду в восемь часов утра; у меня, говорит, есть кой-что на уме, и я не буду спать эту ночь. Ты уходи к себе, говорит, и не бес¬ покойся обо мне». А был час ночи. В семь я уже вставала и готовила офицерам завтрак. Я нагнулась над печкой — вот так, пускай ваша нога будет печка,— отворила ее, толкнула дверцу — вот как сей¬ час толкаю вашу ногу, и только было достала противень с го¬ рячими булочками и подняла его, глядь — какое-то черное лицо просунулось из-под моей руки и заглядывает мне в глаза — вот как теперь на вас гляжу; и тут я остановилась да так и замер¬ ла, гляжу, и гляжу, и гляжу, а противень начал дрожать,— и вдруг... я узнала! Противень полетел на пол, схватила я его ле¬ вую руку и завернула рукав — вот как вам заворачиваю,— а потом откинула назад его волосы — вот так, и говорю: «Если ты не мой Генри, откуда же у тебя этот шрам на руке и этот рубец на лбу? Благодарение господу богу на небесах, я нашла моего ребенка!» О нет, мисту Клеменс, я не испытала в жизни горя. Но и радости тоже. 477
МАК-ВИЛЬЯМСЫ И КРУП (Рассказано автору мистером Мак-Вильямсом, симпатичным джентль¬ меном из Нью-Йорка, с которым автор случайно познакомился в дороге) — Ну-с, так вот, чтобы вернуться к нашему разговору...— я отклонился в сторону, рассказывая вам, как в нашем городе свирепствовала эта ужасная и неизлечимая болезнь круп и как все матери сходили с ума от страха,—я как-то обратил внима¬ ние миссис Мак-Вильямс на маленькую Пенелопу и сказал: — Милочка, на твоем месте я бы не позволил ребенку же¬ вать сосновую щепку. — Милый, ведь это же не вредно,— возразила она, в тоже время собираясь отнять у ребенка щепку, так как женщины не могут оставить без возражения даже самое разумное замечание; я хочу сказать: замужние женщины. Я ответил: — Душа моя, всем известно, что сосна является наименее питательным из всех сортов дерева, какие может жевать ре¬ бенок. Рука моей жены, уже протянутая к щепке, остановилась на полдороге и опять легла на колени. Миссис Мак-Вильямс сдержалась (это было заметно) и сказала: — Милый, ты же сам знаешь, отлично знаешь: все доктора, как один, говорят, что сосновая смола очень полезна при почках и слабом позвоночнике. — Ах, тогда я просто не понял, в чем дело. Я не знал, что у девочки почки не в порядке и слабый позвоночник и что наш домашний врач посоветовал... — А кто сказал, что у девочки не в порядке почки и поз¬ воночник? — Дорогая, ты сама мне подала эту мысль. — Ничего подобного! Никогда я этой мысли не подавала! — Ну что ты, милая! И двух минут не прошло, как ты сказала... — Ничего я не говорила! Да все равно, если даже и ска¬ зала! Девочке нисколько не повредит, если она будет жевать со¬ сновую щепку, ты это отлично знаешь. И она будет жевать сколько захочет. Да, будет! — Ни слова больше, дорогая. Ты меня убедила, и я сегод¬ ня же поеду и закажу два-три воза самых лучших сосновых дров. Чтобы мой ребенок в чем-нибудь нуждался, когда я... 478
— Ах, ступай, ради бога, в свою контору и оставь меня в покое. Тебе просто слова нельзя сказать, как ты уже подхва¬ тил и пошел, и пошел, и в конце концов сам не знаешь, о чем споришь и что говоришь. — Очень хорошо, пусть будет по-твоему. Но я не вижу логики в твоем последнем замечании, оно... Я не успел еще договорить, как миссис Мак-Вильямс де¬ монстративно поднялась с места и вышла, уводя с собою ре¬ бенка. Когда я вернулся домой к обеду, она встретила меня бе¬ лая как полотно. — Мортимер, еще один случай! Заболел Джорджи Гордон. — Круп? — Круп! — Есть еще надежда на спасение? — Никакой надежды. О, что теперь с нами будет! Скоро нянька привела нашу Пенелопу попрощаться на ночь и, как всегда, прочитать молитву, стоя на коленях рядом с матерью. Не дочитав и до половины, девочка вдруг слегка закашля¬ лась. Моя жена вздрогнула, словно пораженная насмерть. Но тут же оправилась и проявила ту кипучую энергию, какую обыч¬ но внушает неминуемая опасность. Она велела перенести кроватку ребенка из детской в нашу спальню и сама пошла проверить, как выполняют ее приказа¬ ние. Меня она, конечно, тоже взяла с собой. Все было устроено в два счета. Для няньки поставили раскладную кровать в туа¬ летной. Но тут миссис Мак-Вильямс сказала, что теперь мы бу¬ дем слишком далеко от второго ребенка: а вдруг и у него по¬ явятся ночью симптомы? И она опять вся побелела, бедняжка. Тогда мы водворили кроватку и няньку обратно в детскую, а для себя поставили кровать в соседней комнате. Однако миссис Мак-Вильямс довольно скоро высказала но¬ вое предположение: а что, если малютка заразится от Пенело¬ пы? Эта мысль опять повергла в отчаяние ее материнское серд¬ це, и хотя мы все вместе старались вынести кроватку из дет¬ ской как можно скорее, ей казалось, что мы копаемся, несмот¬ ря на то, что она сама помогала нам и второпях чуть не поло¬ мала кроватку. Мы перебрались вниз, но там решительно некуда было де¬ вать няньку, между тем миссис Мак-Вильямс сказала, что ее опыт для нас просто неоценим. Поэтому мы опять вернулись со всеми пожитками в нашу собственную спальню, чувствуя вели¬ кую радость, как птицы, после бури вернувшиеся в свое гнездо. 479
Миссис Мак-Вильямс побежала в детскую — посмотреть, что там делается. Через минуту она вернулась, гонимая новы¬ ми страхами. Она сказала: — Отчего это малыш так крепко спит? Я ответил: — Что ты, милочка, оН всегда спит как каменный. — Знаю. Я знаю. Но сейчас он спит как-то особенно. Он отчего-то дышит так... так ровно... Это ужасно! — Но, дорогая, он всегда дышит ровно. — Да, я знаю, но сейчас мне что-то страшно. Его няня слишком молода и неопытна. Пусть с ней останется Мария, что¬ бы быть под рукой на всякий случай. — Мысль хорошая, но кто же будет помогать тебе? — Мне поможешь ты. А впрочем, я никому не позволю помогать мне в такое время, я все сделаю сама. Я сказал, что с моей стороны было бы низостью лечь в пос¬ тель и спать, когда она, не смыкая глаз, будет всю ночь напролет ухаживать за нашей больной бедняжкой. Но она уговорила меня лечь. Старуха Мария ушла на свое прежнее место, в детскую. Пенелопа во сне кашлянула два раза. — О боже мой, почему не идет доктор! Мортимер, в ком¬ нате слишком жарко. Выключи отопление, скорее! Я выключил отопление и посмотрел на градусник, удивля¬ ясь про себя: неужели двадцать градусов слишком жарко для больного ребенка? Из города вернулся кучер и сообщил, что наш доктор бо¬ лен и не встает с постели. Миссис Мак-Вильямс взглянула на меня безжизненными глазами и сказала безжизненным голосом: — Это рука провидения. Так суждено. Он до сих пор ни¬ когда не болел. Никогда. Мы жили не так, как надо, Мортимер. Я тебе это не раз говорила. Теперь ты сам видишь, вот резуль¬ таты. Наша девочка не поправится. Хорошо, если ты сможешь простить себе; я же себе никогда не прощу. Я сказал, не намереваясь ее обидеть, но, быть может, не совсем осторожно выбирая слова, что не вижу, чем же мы пло¬ хо жили. — Мортимер! Ты и на малютку хочешь навлечь кару бо¬ жию! И тут она начала плакать, но потом воскликнула: — Но ведь доктор должен был прислать лекарства! Я сказал: — Ну да, вот они. Я только ждал, когда ты мне позволишь сказать хоть слово. 480
— Хорошо, подай их мне! Неужели ты не понимаешь, что сейчас дорога каждая секунда? Впрочем, какой смысл посылать лекарства, ведь он же знает, что болезнь неизлечима! Я сказал, что, пока ребенок жив, есть еще надежда. — Надежда! Мортимер, ты говоришь, а сам ничего не смыслишь, хуже новорожденного младенца. Если бы ты... Боже мой, в рецепте сказано — давать по чайной ложечке через час! Через час — как будто у нас целый год впереди для того, чтобы спасти ребенка! Мортимер, скорее, пожалуйста! Дай нашей уми¬ рающей бедняжке столовую ложку лекарства, ради бога скорее. — Что ты, дорогая, от столовой ложки ей может... — Не своди меня с ума... Ну, ну, ну, мое сокровище, моя деточка, лекарство гадкое, горькое, но от него Нелли поправит¬ ся... поправится мамина деточка, сокровище, будет совсем здо¬ ровенькая... Вот, вот так, положи головку маме на грудь и усни, и скоро, скоро... Боже мой, я чувствую, она не доживет до утра! Мортимер, если давать столовую ложку каждые полчаса, тогда... Ей нужно давать белладонну, я знаю, что нужно, и аконит тоже. Достань и то и другое, Мортимер. Нет уж, позволь мне делать по-своему. Ты ничего в этом не понимаешь. Мы легли, поставив кроватку как можно ближе к изголовью жены. Вся эта суматоха утомила меня, и минуты через две я уже спал как убитый. Меня разбудила миссис Мак-Вильямс: — Милый, отопление включено? — Нет. — Я так и думала. Пожалуйста, включи поскорее. В ком¬ нате страшно холодно. Я повернул кран и опять уснул. Она опять разбудила меня. — Милый, не передвинешь ли ты кроватку поближе к себе? Так будет ближе к отоплению. Я передвинул кроватку, но задел при этом за ковер и раз¬ будил девочку. Пока моя жена утешала страдалицу, я опять уснул. Однако через некоторое время сквозь пелену сна до меня дошли следующие слова: — Мортимер, хорошо бы гусиного сала... Не можешь ли ты позвонить? Еще не проснувшись как следует, я вылез из кровати, на¬ ступил по дороге на кошку, которая ответила громким воплем и получила бы за это пинок, если бы он не достался стулу. — Мортимер, зачем ты зажигаешь газ? Ведь ты опять раз¬ будишь ребенка! 16 Марк Твен 481
— Я хочу посмотреть, сильно ли я ушибся. — Кстати уж посмотри, цел ли стул... По-моему, сломался. Несчастная кошка, а вдруг ты ее... — Что «вдруг я ее...»? Не говори ты мне про эту кошку. Если бы Мария осталась тут помогать тебе, все было бы в по¬ рядке. Кстати, это скорей ее обязанность, чем моя. — Мортимер, как ты можешь так говорить? Ты не хочешь сделать для меня пустяка в такое ужасное время, когда наш ребенок... — Ну, ну, будет, я сделаю все, что нужно. Но я никого не могу дозваться. Все спят! Где у нас гусиное сало? — На камине в детской. Пойди туда и спроси у Марии. Я сходил за гусиным салом и опять лег. Меня опять по¬ звали: — Мортимер, мне очень неприятно беспокоить тебя, но в комнате так холодно, что я просто боюсь натирать ребенка са¬ лом. Не затопишь ли ты камин? Там все готово, только подне¬ сти спичку. Я вылез из постели, затопил камин и уселся перед ним в полном унынии. — Не сиди так, Мортимер, ты простудишься насмерть, ло¬ жись в постель. Я хотел было лечь, но тут она сказала: — Погоди минутку. Сначала дай ребенку еще лекарства. Я дал. От лекарства девочка разгулялась, и жена, восполь¬ зовавшись этим, раздела ее и натерла с ног до головы гусиным салом. Я опять уснул, но мне пришлось встать еще раз. — Мортимер, в комнате сквозняк. Очень сильный сквоз¬ няк. При этой болезни нет ничего опаснее сквозняка. Пожалуй¬ ста, придвинь кроватку к камину. Я придвинул, опять задел за коврик и швырнул его в огонь. Миссис Мак-Вильямс вскочила с кровати, спасла коврик от ги¬ бели, и мы с ней обменялись несколькими замечаниями. Я опять уснул ненадолго, потом встал, по ее просьбе, и приготовил при¬ парку из льняного семени. Мы положили ее ребенку на грудь и стали ждать, чтобы она оказала целительное действие. Дрова в камине не могут гореть вечно. Каждые двадцать минут мне приходилось вставать, поправлять огонь в камине и подкладывать дров, и это дало миссис Мак-Вильямс возмож¬ ность сократить перерыв между приемами лекарства на десять минут, что ей доставило большое облегчение. Между делом я ме¬ нял льняные припарки, а на свободные места клал горчичники и разные другие снадобья вроде шпанских мушек. К утру 482
вышли все дрова, и жена послала меня в подвал за новой порцией. Я сказал: — Дорогая моя, это нелегкое дело, а девочке, должно быть, и без того тепло, она накрыта двумя одеялами. Может быть, луч¬ ше положить сверху еще один слой припарок? Она не дала мне договорить. Некоторое время я таскал сни¬ зу дрова, потом лег и захрапел, как только может храпеть чело¬ век, измаявшись душой и телом. Уже рассвело, как вдруг я по¬ чувствовал, что меня кто-то схватил за плечо; это привело меня в сознание. Жена смотрела на меня остановившимся взглядом, тяжело дыша. Когда к ней вернулся дар речи, она сказала: — Все кончено, Мортимер! Все кончено! Ребенок вспотел! Что теперь делать? — Боже мой, как ты меня испугала! Я не знаю, что теперь делать. Может, раздеть ее и вынести на сквозняк?.. — Ты идиот! Нельзя терять ни минуты! Поезжай немедлен¬ но к доктору. Поезжай сам. Скажи ему, что он должен при¬ ехать живой или мертвый. Я вытащил несчастного больного из кровати и привез его к нам. Он посмотрел девочку и сказал, что она не умирает. Я несказанно обрадовался, но жена приняла это как личное оскорбление. Потом он сказал, что кашель у ребенка вызван каким-то незначительным посторонним раздражением. Я думал, что после этого жена укажет ему на дверь. Доктор сказал, что сейчас заставит девочку кашлянуть посильнее и удалит причи¬ ну раздражения. Он дал ей чего-то, она закатилась кашлем и наконец выплюнула маленькую щепочку. — Никакого крупа у ребенка нет,— сказал он.— Девочка жевала сосновую щепку или что-то в этом роде, и заноза попа¬ ла ей в горло. Это ничего, не вредно. — Да,— сказал я,— конечно не вредно, я этому вполне верю. Сосновая смола, содержащаяся в щепке, очень полезна при некоторых детских болезнях. Моя жена может вам это под¬ твердить. Но она ничего не сказала. Она презрительно отвернулась и вышла из комнаты,— и это единственный эпизод в нашей жиз¬ ни, о котором мы никогда не говорим. С тех пор дни наши те¬ кут мирно и невозмутимо. (Таким испытаниям, как мистер Мак-Вильямс, подверга¬ лись лишь очень немногие женатые люди. И потому автор по¬ лагает, что новизна предмета представит некоторый интерес для читателя.) 16* 483
РАССКАЗ КОММИВОЯЖЕРА Бедный незнакомец с печальным взором! В его жалкой фи¬ гуре, усталых глазах, в хороню сшитом, но изношенном костю¬ ме было нечто, едва не задевшее последнюю струну сострада¬ ния, все еще одиноко трепетавшую в моем опустошенном серд¬ це; но тут я заметил у него под мышкой портфель и сказал себе: «Осторожней, небеса вновь предают раба своего в руки комми¬ вояжера». Однако эти люди всегда сумеют пробудить в тебе любопыт¬ ство. И не успел я опомниться, как он уже рассказывал мне свою историю, а я сочувственно его слушал, развесив уши. Вот что он мне рассказал. — Родители мои скончались, увы, когда я был еще невин¬ ным младенцем. Дядюшка Итуриэль сжалился надо мной, взял меня к себе и вырастил, как родного сына. Он был моим един¬ ственным родственником, зато это был добрый, богатый и щед¬ рый человек. Рос я у него в достатке и ни в чем не знал отказа. Когда пришло время, окончил я свое образование и отпра¬ вился путешествовать по белу свету, взяв с собой двух слуг — лакея и камердинера. Четыре долгих года порхал я на легких крылах в прекрасных кущах садов далеких заморских стран, если позволено мне будет так выразиться, ибо я всегда был скло¬ нен к языку поэзии, но я верю, что вы меня поймете, так как вижу по глазам вашим, что и вы наделены от природы сим божественным даром. В тех дальних странствиях с восторгом впитывал я пищу, бесценную для души, для ума и сердца. Од¬ нако более иного приглянулся мне, от природы наделенному утонченным вкусом, обычай людей богатых собирать коллекции дорогих и изысканных диковинок, изящных objets de vertu, и в недобрый час решился я склонить дядюшку моего Итуриэля к этому преувлекательному занятию. Я написал ему, что один коллекционер собрал множество раковин; другой — изрядное число пенковых трубок; третий — достойнейшую и прекраснейшую коллекцию неразборчивых автографов; у кого-то есть бесценное собрание старинного фар¬ фора; у кого-то еще — восхитительная коллекция почтовых ма¬ рок и так далее. Письма мои не замедлили принести плоды: дядюшка начал подумывать, что бы такое собирать ему. Вы, должно быть, знаете, с какой быстротой захватывают человека подобные увлечения. Дядюшка мой вскоре оказался одержим 1 Драгоценностей (лат.). 484
этой пагубной страстью, хоть я в ту пору о том и не подозре¬ вал. Он стал охладевать к своей торговле свининой и вскоре совсем забросил ее, отдавая весь свой досуг неистовой погоне за диковинками. Денег у него куры не клевали, и он ничуть не скупился. Сперва он увлекся коровьими колокольчиками. Он собрал коллекцию, заполнившую пять больших зал, где были представлены все когда-либо существовавшие колокольчики — всех видов, форм и размеров — за исключением одного: этот один, единственный в своем роде, принадлежал другому коллек¬ ционеру. Дядюшка предлагал за этот колокольчик неслыхан¬ ные деньги, но владелец не согласился его продать. Вы, навер¬ ное, догадываетесь, чем все это кончилось. Для истинного кол¬ лекционера неполная коллекция не стоит и ломаного гроша. Любвеобильное сердце его разбито, он распродает свои опосты¬ левшие сокровища и ищет для себя области еще не изведанной. Так получилось и с дядюшкой Итуриэлем. Теперь он за¬ нялся обломками кирпичей. Собрал огромную и необычайно интересную коллекцию,— но здесь его вновь постигла та же неудача; любвеобильное сердце его вновь разбилось, и он продал сокровище души своей удалившемуся от дел пивовару — вла¬ дельцу недостающего обломка. После этого он принялся было за кремневые топоры и другие орудия первобытного человека, но вскоре обнаружил, что фабрика, на которой они изготовляют¬ ся, продает их также и другим коллекционерам. Занялся он па¬ мятниками письменности ацтеков и чучелами китов, сколько труда и денег потратил — и опять неудача. Когда его коллекция совсем было уже достигла совершенства, из Гренландии при¬ было новое чучело кита, а из Кундураиго (Центральная Аме¬ рика) — еще одна надпись на языке ацтеков,— и все собранное им прежде померкло перед ними. Дядюшка отправился в погоню за этими жемчужинами. Ему посчастливилось купить кита, но надпись ускользнула из его рук к другому коллекционеру. Вы, должно быть, и сами знаете: настоящий Кундуранго — неоцени¬ мое сокровище, и всякий коллекционер, раз завладев им, скорее расстанется с собственной семьей, чем с такой драгоценностью. И дядюшка вновь распродал свою коллекцию и с болью смотрел, как навеки уплывает от него все счастье его жизни; и за одну ночь его черные, как вороново крыло, волосы побелили, как снег. Теперь дядюшка призадумался. Он знал, что нового разо¬ чарования ему не пережить. И решил он собирать такие дико¬ винки, каких не собирает ни один человек на свете. Поразмыс¬ лил как следует и решился еще раз попытать счастья. На сей раз он стал коллекционировать эхо. 485
— Что?! — переспросил я. — Эхо, государь мой. Первым его приобретением было четырехкратное эхо в Джорджии; затем он купил шестикратное в Мэриленде, а вслед за этим тринадцатикратное в Мэне; в Кан¬ засе он раздобыл девятикратное, а в Теннесси — двенадцати¬ кратное, да и по дешевке вдобавок,— эхо, видите ли, было не совсем в порядке, так как часть скалы, отражавшей звук, обва¬ лилась. Дядюшка надеялся за несколько тысяч долларов почи¬ нить эхо и, увеличив высоту скалы при помощи каменной клад¬ ки, утроить его повторительную мощность. Но архитектор, кото¬ рый взялся за это дело, никогда раньше не строил эха и в кон¬ це концов только совсем его испортил. Пока он его не трогал, эхо огрызалось, как теща, а теперь оно годилось разве только для приюта глухонемых. Ну-с, потом дядюшка задешево купил целую кучу мелких двукратных эхо, разбросанных по различ¬ ным штатам и территориям; он приобрел их оптом, со скидкой в двадцать процентов. Затем он купил в Орегоне не эхо, а на¬ стоящую митральезу, и отдал за нее, скажу я вам, целое состоя¬ ние. Возможно, вам приходилось слышать, сударь, что в тор¬ говле эхом цены нарастают, как шкала каратов в торговле брильянтами, и даже терминология та же самая. За эхо в один карат вы приплачиваете всего лишь десять долларов к стоимо¬ сти земли, где оно обитает; за двукратное, или двухкаратное, эхо вы приплачиваете уже тридцать долларов; за пятикаратное — девятьсот пятьдесят долларов, а за эхо в десять каратов — три¬ надцать тысяч долларов. Орегонское эхо, которое дядюшка на¬ звал Великим эхом Питта, являло собой сокровище в двадцать два карата и стоило ему двести шестнадцать тысяч долларов. Землю отдали в придачу, даром, поскольку она находилась в че¬ тырехстах милях от ближайшего жилья. А я тем временем жил безмятежной и бездумной жизнью. Прелестная единственная дочь английского графа согласилась стать моей женой и любила меня безумно. В присутствии этого обожаемого существа я плавал в волнах блаженства. Ее семья благосклонно смотрела на меня, ибо всем было известно, что я единственный наследник своего дядюшки, а у него пять миллио¬ нов долларов. Никто из нас, однако, и не подозревал, что страсть дядюшки к коллекционированию давно перешла все границы обычной светской забавы. Над моей беспечной головой сгустились тучи. Тут объяви¬ лось новое несравненное эхо, ныне известное всему миру под названием Великий Кохинур, или Гора Откликов. Это был брильянт в шестьдесят пять каратов. В тихий безветренный
день на одно-единственное слово эхо отвечало целых пятнадцать минут. Но представьте себе, это было еще не все: в игру всту¬ пил еще один коллекционер. И оба они наперегонки бросились в погоню за этим непревзойденным сокровищем. Владение со¬ стояло из двух небольших холмов, разделенных болотистой низиной, и находилось оно где-то на окраине штата Нью-Йорк. Оба коллекционера примчались туда одновременно, и ни один понятия не имел о другом. Эхо принадлежало не одному вла¬ дельцу: некто Уильямсон Боливар Джарвис был хозяином восточного холма, а некто Харбинсон Дж. Блезо владел запад¬ ным холмом; границей их владений служила низина между хол¬ мами. И вот, пока дядюшка Итуриэль покупал холм Джарвиса за три миллиона двести восемьдесят пять тысяч долларов, вто¬ рой коллекционер купил холм Блезо за три с небольшим мил¬ лиона. Вы, наверное, уже догадались, что из этого вышло. Ведь лучшей в мире коллекции эхо суждено было навеки остаться неполной, раз в ней была лишь половинка того эха, которое по праву можно было назвать повелителем вселенной. Оба коллек¬ ционера остались недовольны такой половинчатой собствен¬ ностью, но ни один не пожелал продать свою долю другому. Много тут было споров, ссор, пререканий, жгучих обид и горь¬ ких слов. Наконец второй владелец с ехидством, на какое спо¬ собен по отношению к собрату только коллекционер, принялся разрушать свой холм. Понимаете, раз уж ему не удалось заполучить это эхо цели¬ ком, пусть тогда оно не достанется никому. Он снесет свой холм, и тогда эхо моего дядюшки навеки умолкнет. Дядюшка пытался было урезонить его, но он сказал: половина этого эха моя, я же¬ лаю ее уничтожить,—а уж о своей половине позаботьтесь сами. Ну-с, дядюшка добился против него решения суда. Тот об¬ жаловал и подал в более высокую инстанцию. Так оба они пода¬ вали все выше и выше, пока не дошли до Верховного суда Со¬ единенных Штатов. Там их спор вызвал немыслимую сумятицу. Двое судей полагали, что эхо — личное имущество, так как оно невидимо и неосязаемо, однако может быть куплено и продано, а значит, и подлежит обложению налогом; двое других утверж¬ дали, что эхо — недвижимое имущество, ибо оно неотделимо от земли и не может быть перенесено с места на место; осталь¬ ные судьи вообще не считали эхо имуществом. В конце концов было решено, что эхо — все-таки имуще¬ ство, что холм — имущество, что оба коллекционера — отдель¬ ные и самостоятельные владельцы каждый своего холма, но совладельцы эха; посему ответчик волен снести свой холм, по¬ 487
скольку он является единоличным владельцем этого холма, но обязан выдать возмещение в размере трех миллионов долларов за убытки, которые может понести мой дядюшка в своей поло¬ вине эха. Это решение также воспрещало дядюшке пользоваться для отражения его половины эха холмом второго коллекционера без его на то согласия. Дядюшка должен пользоваться только своим собственным холмом; если же его часть эха не будет при этом действовать, то это, конечно, очень прискорбно, но тут суд бессилен чем-либо помочь. Суд также запретил ответчику для отражения его половины эха пользоваться холмом моего дядюш¬ ки без его на то согласия. И опять вы, должно быть, уже дога¬ дались, чем все это кончилось. Ни тот, ни другой, разумеется, согласия не дал, и сему удивительнейшему, великолепнейше¬ му эху суждено было навеки умолкнуть. И с тех самых пор это выдающееся имущество заморожено и продать его невозможно. За неделю до моей свадьбы, когда я все еще плавал в вол¬ нах блаженства и со всех сторон съезжались знатные гости, чтобы почтить своим присутствием нашу свадьбу, пришло изве¬ стие о кончине моего дядюшки Итуриэля и копия его завеща¬ ния, по которому я оставался его единственным наследником. Увы, его больше нет, мой дорогой благодетель покинул меня! Мысль эта не дает мне покоя и сегодня, хотя с тех пор прошли уже долгие годы. Я протянул завещание графу; слезы засти¬ лали мне глаза, и я не мог читать. Граф пробежал глазами заве¬ щание и сурово сказал: — И это вы называете богатством, сэр? Да, возможно, в ва¬ шей чванной стране это так и называется. Вы, сэр, единствен¬ ный наследник огромной коллекции эха, если только можно на¬ звать коллекцией нечто разбросанное по самым отдаленным уголкам Американского континента. Но это еще не все, сэр: вы по уши в долгах; во всей коллекции нет ни единого эха, которое не было бы заложено. Я не жестокий человек, сэр, но я должен соблюдать интересы моей дочери. Если бы у вас было хоть одно эхо, которое вы по совести могли бы назвать своим, хоть одно эхо, свободное от обязательств, так что вы могли бы отправиться туда с моей дочерью и упорным, тяжким трудом взращивать и улучшать это эхо и тем добывать себе средства к существова¬ нию, я бы не сказал «нет». Но я не могу отдать свое дитя нищему. Отойди от него, дочь моя. Прощайте, сэр, забирайте свои зало¬ женные эхо и никогда больше не показывайтесь мне на глаза. Моя благородная Селестина, вся в слезах, нежно обняла меня и поклялась, что охотно — нет, с радостью станет моей женой, даже если у меня нет ни одного, самого крохотного эха. 488
Но этому не суждено было свершиться. Нас силой оторвали друг от друга; не прошло и года, как она зачахла и умерла, а я все влачу тяжкую жизнь, полную забот и лишений; печальный и одинокий, я ежедневно и ежечасно молю небо даровать мне освобождение, дабы соединиться с нею вновь в том сладостном мире, где больше не страшны жестокосердые и где находят мир и покой усталые. А теперь, сэр, если вы будете так любезны взглянуть на эти карты и планы, то я смогу продать вам эхо гораздо дешевле, чем любой из моих конкурентов. Вот это, например; тридцать лет тому назад оно стоило моему дядюшке десять долларов. И это одно из лучших в Техасе. Я могу вам уступить его за... — Разрешите прервать вас, друг мой,— сказал я,— мне сегодня просто нет покоя от коммивояжеров. Я уже купил: со¬ вершенно не нужную мне швейную машинку; купил карту, на которой все перепутано; часы — они и не думают ходить; поро¬ шок от моли,— но оказалось, что моль предпочитает его всем другим лакомствам; я накупил кучу всевозможных бесполезных новинок, и теперь с меня хватит. Я не возьму ни одного из ва¬ ших эхо, даже если вы отдадите мне его даром. Я бы все равно от него сразу же отделался. Всегда терпеть не мог людей, кото¬ рые пытались продать мне всякие эхо. Видите этот револьвер? Так вот, забирайте свою коллекцию и уходите подобру-поздо¬ рову. Постараемся обойтись без кровопролития. Но он лишь улыбнулся милой грустной улыбкой и вынул из портфеля еще несколько планов и схем. И разумеется, исход был таков, каким он всегда бывает в таких случаях,— ибо, раз открыв дверь коммивояжеру, вы уже совершили роковой шаг, и вам остается лишь покориться неизбежному. Прошел мучительнейший час, и мы наконец сговорились. Я купил два двукратных эха в хорошем состоянии, и он дал мне в придачу еще одно, которое, по его словам, невозможно было продать потому, что оно говорит только по-немецки. Он сказал: «Когда-то оно говорило на всех языках, но теперь у него повыпадали зубы и оно почему-то говорит только по-немецки». УКРОЩЕНИЕ ВЕЛОСИПЕДА I Подумав хорошенько, я решил, что справлюсь с этим делом. Тогда я пошел и купил бутыль свинцовой примочки и велоси¬ пед. Домой меня провожал инструктор, чтобы преподать мне 489
начальные сведения. Мы уединились на заднем дворе и приня¬ лись за дело. Велосипед у меня был не вполне взрослый, а так, жеребе¬ ночек — дюймов пятидесяти, с укороченными педалями и рез¬ вый, как полагается жеребенку. Инструктор кратко описал его достоинства, потом сел ему на спину, и проехался немножко, чтобы показать, как это просто делается. Он сказал, что труднее всего, пожалуй, выучиться соскакивать, так что это мы оставим напоследок. Однако он ошибся. К его изумлению и радости, обнаружилось, что ему нужно только посадить меня и отойти в сторонку, а соскочу я сам. Я соскочил с невиданной быстротой, несмотря на полное отсутствие опыта. Он стал с правой сторо¬ ны, подтолкнул машину — и вдруг все мы оказались на земле: внизу он, на нем я, а сверху машина. Осмотрели машину — она нисколько не пострадала. Это было невероятно. Однако инструктор уверил меня, что так оно и есть; и действительно, осмотр подтвердил его слова. Из этого я должен был, между прочим, понять, какой изумительной прочности вещь мне удалось приобрести. Мы приложили к си¬ някам свинцовую примочку и начали снова. Инструктор на этот раз стал с левой стороны, но и я свалился на левую, так что результат получился тот же самый. Машина осталась невредима. Мы еще раз примочили синя¬ ки и начали снова. На этот раз инструктор занял безопасную позицию сзади велосипеда, но, не знаю уж каким образом, я опять свалился прямо на него. Он не мог прийти в себя от восторга и сказал, что это пря¬ мо-таки сверхъестественно: на машине нет ни царапинки, она нигде даже не расшаталась. Примачивая ушибы, я сказал, что это поразительно, а он ответил, что когда я хорошенько разбе¬ русь в конструкции велосипеда, то пойму, что его может пока¬ лечить разве только динамит. Потом он, хромая, занял свое место, и мы начали снова. На этот раз инструктор стал впереди и велел подталкивать машину сзади. Мы тронулись с места зна¬ чительно быстрее, тут же наехали на кирпич, я перелетел через руль, свалился головой вниз, инструктору на спину, и увидел, что велосипед порхает в воздухе, застилая от меня солнце. Хо¬ рошо, что он упал на нас: это смягчило удар, и он остался цел. Через пять дней я встал, и меня повезли в больницу навес¬ тить инструктора; оказалось, что он уже поправляется. Не прошло и недели, как я был совсем здоров. Это оттого, что я всегда соблю¬ дал осторожность и соскакивал на что-нибудь мягкое. Некото¬ рые рекомендуют перину, а по-моему — инструктор удобнее. 490
Наконец инструктор выписался из больницы и привел с со¬ бой четырех помощников. Мысль была неплохая. Они вчетве¬ ром держали изящную машину, покуда я взбирался на седло, потом строились колонной и маршировали по обеим сторонам, а инструктор подталкивал меня сзади; в финале участвовала вся команда. Велосипед, что называется, писал восьмерки, и писал очень скверно. Для того чтобы усидеть на месте, от меня требовалось очень многое и всегда что-нибудь прямо-таки противное при¬ роде. Противное моей природе, но не законам природы. Иначе говоря, когда от меня что-либо требовалось, моя натура, при¬ вычки и воспитание заставляли меня поступать известным образом, а какой-нибудь незыблемый и неведомый мне закон природы требовал, оказывается, совершенно обратного. Тут я имел случай заметить, что мое тело всю жизнь воспитывалось неправильно. Оно погрязло в невежестве и не знало ничего, ровно ничего такого, что могло быть ему полезно. Например, если мне случалось падать направо, я, следуя вполне естествен¬ ному побуждению, круто заворачивал руль налево, нарушая закон природы. Закон требовал обратного: переднее колесо нужно поворачивать в ту сторону, куда падаешь. Когда тебе это говорят, поверить бывает трудно. И не только трудно — невоз¬ можно, настолько это противоречит всем твоим представлениям. А сделать еще труднее, даже если веришь, что это нужно. Не помогают ни вера, ни знание, ни самые убедительные дока¬ зательства; сначала просто невозможно заставить себя дейст¬ вовать по-новому. Тут на первый план выступает разум: он убеждает тело расстаться со старыми привычками и усвоить новые. С каждым днем ученик делает заметные шаги вперед. К концу каждого урока он чему-нибудь да выучивается и твердо знает, что выученное навсегда останется при нем. Это не то, что учиться немецкому языку: там тридцать лет бредешь ощупью и делаешь ошибки; наконец думаешь, что выучился,— так нет же, тебе подсовывают сослагательное наклонение — и начинай опять сначала. Нет, теперь я вижу, в чем беда с немецким язы¬ ком: в том, что с него нельзя свалиться и разбить себе нос. Это поневоле заставило бы приняться за дело вплотную. И все-таки, по-моему, единственный правильный и надежный путь на¬ учиться немецкому языку — изучать его по велосипедному спо¬ собу. Иначе говоря, взяться за одну какую-нибудь подлость и сидеть на ней до тех пор, пока не выучишь, а не переходить к следующей, бросив первую на полдороге. 491
Когда выучишься удерживать велосипед в равновесии, двигать его вперед и поворачивать в разные стороны, нужно переходить к следующей задаче — садиться на него. Делается это так: скачешь за велосипедом на правой ноге, держа левую на педали и ухватившись за руль обеими руками. Когда скоман¬ дуют, становишься левой ногой на педаль, а правая бесцельно и неопределенно повисает в воздухе; наваливаешься животом на седло и падаешь — может, направо, может, налево, но па¬ даешь непременно. Встаешь — и начинаешь то же самое сна¬ чала. И так несколько раз подряд. Через некоторое время выучиваешься сохранять равнове¬ сие, а также править машиной, не выдергивая руль с корнем. Итак, ведешь машину вперед, потом становишься на педаль, с некоторым усилием заносишь правую ногу через седло, потом садишься, стараешься не дышать,— вдруг сильный толчок вправо или влево, и опять летишь на землю. Однако на ушибы перестаешь обращать внимание, довольно скоро мало-помалу привыкаешь соскакивать на землю левой или правой ногой более или менее уверенно. Повторив то же самое еще шесть раз подряд и еще шесть раз свалившись, дохо¬ дишь до полного совершенства. На следующий раз уже можно попасть на седло довольно ловко и остаться на нем,— конечно, если не обращать внимания на то, что ноги болтаются в воз¬ духе, и на время оставить педали в покое: а если сразу хва¬ таться за педали, дело будет плохо. Довольно скоро выучи¬ ваешься ставить ноги на педали не сразу, а немного погодя, после того как научишься держаться на седле, не теряя равно¬ весия. Тогда можно считать, что ты вполне овладел искусством садиться на велосипед, и после небольшой практики это будет легко и просто, хотя зрителям на первое время лучше дер¬ жаться подальше, если ты против них ничего не имеешь. Теперь пора уже учиться соскакивать по собственному же¬ ланию; соскакивать против желания научаешься прежде всего. Очень легко в двух-трех словах рассказать, как это делается. Ничего особенного тут не требуется, и это, по-видимому, не¬ трудно; нужно опускать левую педаль до тех пор, пока нога не выпрямится совсем, повернуть колесо влево и соскочить, как соскакивают с лошади. Конечно, на словах это легче легкого, а на деле оказывается трудно. Не знаю, почему так выходит, знаю только, что трудно. Сколько ни старайся, слезаешь не так, как с лошади, а летишь кувырком, точно с крыши. И каждый раз над тобой смеются. 492
II В течение целой недели я обучался каждый день часа по полтора. После двенадцатичасового обучения курс науки был закончен, так сказать, начерно. Мне объявили, что теперь я могу кататься на собственном велосипеде без посторонней по¬ мощи. Такие быстрые успехи могут показаться невероятными. Чтобы обучиться верховой езде хотя бы начерно, нужно гораздо больше времени. Правда, я бы мог выучиться и один, без учителя, только это было бы рискованно: я от природы неуклюж. Самоучка редко знает что-нибудь как следует и обычно в десять раз мень¬ ше, чем узнал бы с учителем; кроме того, он любит хвастаться и вводить в соблазн других легкомысленных людей. Некоторые воображают, будто несчастные случаи в нашей жизни, так назы¬ ваемый «жизненный опыт», приносят нам какую-то пользу. Же¬ лал бы я знать, каким образом? Я никогда не видел, чтобы такие случаи повторялись дважды. Они всегда подстерегают нас там, где не ждешь, и застают врасплох. Если личный опыт чего- нибудь стоит в воспитательном смысле, то уж, кажется, Мафу¬ саила не переплюнешь,— и все-таки, если бы старик ожил, так, наверное, первым делом ухватился бы за электрический провод, и его свернуло бы в три погибели. А ведь гораздо умнее и безо¬ паснее для него было бы сначала спросить кого-нибудь, можно ли хвататься за провод. Но ему это не подошло бы: он из тех самоучек, которые полагаются на опыт; он захотел бы прове¬ рить сам. И в назидание себе он узнал бы, что скрюченный в три погибели патриарх никогда не тронет электрический про¬ вод; кроме того, это было бы ему полезно и прекрасно завер¬ шило бы его воспитание — до тех пор, пока в один прекрасный день он не вздумал бы потрясти жестянку с динамитом, чтобы узнать, что в ней такое. Но мы отвлеклись в сторону. Во всяком случае, возьмите себе учителя — это сбережет массу времени и свинцовой при¬ мочки. Перед тем как окончательно распроститься со мной, мой инструктор осведомился, достаточно ли я силен физически, и я имел удовольствие сообщить ему, что вовсе не силен. Он ска¬ зал, что из-за этого недостатка мне первое время довольно трудно будет подниматься в гору на велосипеде, но что это скоро пройдет. Между его мускулатурой и моей разница была довольно заметная. Он хотел посмотреть, какие у меня мускулы. 493
Я ему показал свой бицепс — лучшее, что у меня имеется по этой части. Он чуть не расхохотался и сказал: — Бицепс у вас дряблый, мягкий, податливый и круглый, скользит из-под пальцев, в темноте его можно принять за устри¬ цу в мешке. Должно быть, лицо у меня вытянулось, потому что он при¬ бавил ободряюще: — Это не беда, огорчаться тут нечего; немного погодя вы не отличите ваш бицепс от окаменевшей почки. Только не бро¬ сайте практики, ездите каждый день, и все будет в порядке. После этого он со мной распростился, и я отправился один искать приключений. Собственно, искать их не приходится, это так только говорится,— они сами вас находят. Я выбрал безлюдный, по-воскресному тихий переулок ши¬ риной ярдов тридцать. Я видел, что тут, пожалуй, будет тес¬ новато, но подумал, что если смотреть в оба и использовать пространство наилучшим образом, то как-нибудь можно будет проехать. Конечно, садиться на велосипед в одиночестве оказалось не так-то легко: не хватало моральной поддержки, не хватало сочувственных замечаний инструктора: «Хорошо, вот теперь правильно. Валяйте смелей, вперед!» Впрочем, поддержка у меня все-таки нашлась. Это был мальчик, который сидел на за¬ боре и грыз большой кусок кленового сахару. Он живо интересовался мной и все время подавал мне со¬ веты. Когда я свалился в первый раз, он сказал, что на моем месте непременно подложил бы себе подушки впереди и сза¬ ди — вот что! Во второй раз он посоветовал мне поучиться сна¬ чала на трехколесном велосипеде. В третий раз он сказал, что мне, пожалуй, не усидеть и на подводе. В четвертый раз я кое- как удержался на седле и поехал по мостовой, неуклюже виляя, пошатываясь из стороны в сторону и занимая почти всю улицу. Глядя на мои неуверенные и медленные движения, мальчишка преисполнился презрения и завопил: — Батюшки! Вот так летит во весь опор! Потом он слез с забора и побрел по тротуару, не сводя с меня глаз и порой отпуская неодобрительные замечания. Скоро он соскочил с тротуара и пошел следом за мной. Мимо прохо¬ дила девочка, держа на голове стиральную доску; она засмея¬ лась и хотела что-то сказать, но мальчик заметил настави¬ тельно: — Оставь его в покое, он едет на похороны. Я с давних пор знаю эту улицу, и мне всегда казалось, что 494
она ровная, как скатерть: но, к удивлению моему, оказалось, что это неверно. Велосипед в руках новичка невероятно чув¬ ствителен: он показывает самые тонкие и незаметные измене¬ ния уровня, он отмечает подъем там, где неопытный глаз не заметил бы никакого подъема; он отмечает уклон везде, где стекает вода. Подъем был едва заметен, и я старался изо всех сил, пыхтел, обливался потом,— и все же, сколько я ни тру¬ дился, машина останавливалась чуть ли не каждую минуту. Тогда мальчишка кричал: — Так, так! Отдохни, торопиться некуда. Все равно без тебя похороны не начнутся. Камни ужасно мне мешали. Даже самые маленькие наго¬ няли на меня страх. Я наезжал на любой камень, как только делал попытку его объехать, а не объезжать его я не мог. Это вполне естественно. Во всех нас заложено нечто ослиное, неиз¬ вестно по какой причине. В конце концов я доехал до угла, и нужно было поворачи¬ вать обратно. Тут нет ничего приятного, когда приходится де¬ лать поворот в первый раз самому, да и шансов на успех почти никаких. Уверенность в своих силах быстро убывает, появ¬ ляются всякие страхи, каждый мускул каменеет от напряжения, и начинаешь осторожно описывать кривую. Но нервы шалят и полны электрических искр, и кривая живехонько превращается в дергающиеся зигзаги, опасные для жизни. Вдруг стальной конь закусывает удила и, взбесившись, лезет на тротуар, не¬ смотря на все мольбы седока и все его старания свернуть на мостовую. Сердце у тебя замирает, дыхание прерывается, ноги цепенеют, а велосипед все ближе и ближе к тротуару. Насту¬ пает решительный момент, последняя возможность спастись. Конечно, тут все инструкции разом вылетают из головы, и ты поворачиваешь колесо от тротуара, когда нужно повернуть к тротуару, и растягиваешься во весь рост на этом негостеприим¬ ном, закованном в гранит берегу. Такое уж мое счастье: все это я испытал на себе. Я вылез из-под неуязвимой машины и уселся на тротуар считать синяки. Потом я пустился в обратный путь. И вдруг я заметил воз с капустой, тащившийся мне навстречу. Если чего-нибудь не хватало, чтоб довести опасность до предела, так именно этого. Фермер с возом занимал середину улицы, и с каждой стороны воза оставалось каких-нибудь четырнадцать — пятнадцать яр¬ дов свободного места. Окликнуть его я не мог — начинающему нельзя кричать: как только он откроет рот, он погиб; все его внимание должно принадлежать велосипеду. Но в эту страш¬ 495
ную минуту мальчишка пришел ко мне на выручку, и на сей раз я был ему премного обязан. Он зорко следил за порывисты¬ ми и вдохновенными движениями моей машины и соответст¬ венно извещал фермера: — Налево! Сворачивай налево, а не то этот осел тебя пере¬ едет. Фермер начал сворачивать. — Нет, нет, направо! Стой! Не туда! Налево! Направо! Налево, право, лево, пра... Стой, где стоишь, не то тебе крышка! Тут я как раз заехал подветренной лошади в корму и сва¬ лился вместе с машиной. Я сказал: — Черт полосатый! Что ж ты, не видел, что ли, что я еду? — Видеть-то я видел, только почем же я знал, в какую сто¬ рону вы едете? Кто же это мог знать, скажите, пожалуйста? Сами-то вы разве знали, куда едете? Что же я мог поделать? Это было отчасти верно, и я великодушно с ним согласился. Я сказал, что, конечно, виноват не он один, но и я тоже. Через пять дней я так насобачился, что мальчишка не мог за мной угнаться. Ему пришлось опять залезать на забор и из¬ дали смотреть, как я падаю. В одном конце улицы было несколько невысоких каменных ступенек на расстоянии ярда одна от другой. Даже после того, как я научился прилично править, я так боялся этих ступенек, что всегда наезжал на них. От них я, пожалуй, пострадал боль¬ ше всего, если не говорить о собаках. Я слыхал, что даже перво¬ классному спортсмену не удастся переехать собаку: она всегда увернется с дороги. Пожалуй, это и верно; только мне кажется, он именно потому не может переехать собаку, что очень об этом старается. Я вовсе не старался переехать собаку. Однако все собаки, которые мне встречались, попадали под мой велосипед. Тут, конечно, разница немалая. Если ты стараешься переехать собаку, она сумеет увернуться, но если ты хочешь ее объехать, то она не сумеет верно рассчитать и отскочит не в ту сторону, в какую следует. Так всегда и случалось со мной. Я наезжал ка всех собак, которые приходили смотреть, как я катаюсь. Им нравилось на меня глядеть, потому что у нас по соседству редко случалось что-нибудь интересное для собак. Немало времени я потратил, учась объезжать собак стороной, однако выучился даже и этому. Теперь я еду, куда хочу, и как-нибудь поймаю этого маль¬ чишку и перееду его, если он не исправится. Купите себе велосипед. Не пожалеете, если останетесь живы. 496
ПОХИЩЕНИЕ БЕЛОГО СЛОНА1 I Следующую любопытную историю я услышал от одного случайного попутчика в поезде. Добродушная, кроткая физио¬ номия и вдумчивая простая речь этого джентльмена, которому было за семьдесят, налагали печать непререкаемой истины на каждое слово, исходившее из его уст. Вот что он рассказал мне: — Вам, наверное, известно, как почитают в Сиаме королев¬ ского белого слона. Вы знаете также, что владеть им может только король — это его священная собственность — и что в из¬ вестной степени белый слон стоит выше короля, ибо мало того что ему воздаются всяческие почести — пред ним благоговеют. Так вот, пять лет тому назад между Великобританией и Сиамом возникли недоразумения по поводу пограничной линии, и, как сразу же выяснилось, Сиам был неправ. Англия немедленно получила следуемое ей удовлетворение, и ее представитель в Сиаме заявил, что, будучи вполне доволен исходом переговоров, он рекомендует предать недавние события забвению. Сиамский король облегченно вздохнул и, отчасти в знак признательности, а отчасти, может быть, для того, чтобы в Англии не осталось и тени недовольства им, решил преподнести королеве подарок,— ведь на Востоке не знают более верного способа умилостивить врага. Подарку надлежало быть поистине царским. А какое подношение более всего могло соответствовать этому требова¬ нию, как не белый слон? Я занимал тогда видный пост на граж¬ данской службе в Индии и был сочтен наиболее достойным че¬ сти доставить этот дар ее величеству. Для меня самого и для моих слуг, для военной охраны и целого штата, приставленного к белому слону, снарядили корабль, и, прибыв в положенное вре¬ мя в Нью-Йоркскую гавань, я водворил своего подопечного вель¬ можу в прекрасное помещение в Джерси-Сити. Эта остановка была необходима, ибо, прежде чем пускаться в дальнейший путь, слона следовало подлечить. Первые две недели все шло прекрасно, а потом начались мои бедствия. Белого слона похитили! Глубокой ночью мне по¬ звонили по телефону и сообщили об этом страшном событии. 1 Не вошло в книгу «Пешком по Европе», так как возникло подо¬ зрение, что некоторые подробности в рассказе преувеличены, а другие не верны. Я не успел доказать необоснованность этих обвинений, и кни¬ гу сдали в печать. 497
Несколько минут я был вне себя от волнения и ужаса, я чув¬ ствовал полную свою беспомощность; потом немного успокоился и собрался с мыслями. Мне стало ясно, что надо предпринять, и каждый разумный человек сделал бы на моем месте то же самое. Несмотря на поздний час, я немедленно выехал в Нью- Йорк и, обратившись к первому попавшемуся полисмену, попро¬ сил его проводить меня в главное управление сыскной полиции. К счастью, я поспел туда вовремя: начальник полиции, знаме¬ нитый инспектор Блант, уже собирался уходить домой. Инспек¬ тор оказался человеком среднего роста и плотного сложения; когда ему случалось задумываться над чем-нибудь, он хмурил брови и глубокомысленно постукивал себя указательным паль¬ цем по лбу, и эта его привычка сразу же вселяла в вас уверен¬ ность, что вы имеете дело с незаурядной личностью. Только взглянув на него, я немедленно почувствовал к нему доверие и загорелся надеждой. Я изложил инспектору суть дела. Мои слова ни в коей мере не поколебали его железной выдержки — они произвели на него примерно такое же впечатление, как если бы я сообщил ему о пропаже собачки. Он знаком предло¬ жил мне сесть и сказал: — Разрешите минутку подумать. С этими словами инспектор сел за свой письменный стол и склонил голову на руки. В другом конце комнаты работали клерки; следующие шесть-семь минут я не слышал ничего, кро¬ ме скрипа их перьев. Инспектор сидел погруженный в глубокие думы. Наконец он поднял голову, и твердое, решительное вы¬ ражение его лица сразу же показало мне, что мозг этого чело¬ века поработал не зря и что план действий уже составлен. Он начал негромким, но внушительным голосом: — Да, это не совсем обычный случай. Надо действовать осмотрительно, надо быть уверенным в каждом своем шаге, прежде чем решаться на следующий. И тайна — глубочайшая, абсолютная тайна! Никому не рассказывайте о случившемся, даже репортерам. Предоставьте их мне. Они узнают только то, о чем я сочту нужным сообщить.— Он позвонил; появился мо¬ лодой человек.— Элрик, пусть репортеры подождут. (Молодой человек удалился.) А теперь приступим к делу, и приступим методически. В нашем ремесле все построено на точности и скрупулезности метода. Он взял перо и лист бумаги. — Ну-с, так. Имя слона? — Гассан-Бен-Али-Бен-Селим - Абдалла - Магомет - Моисей- Алхамалл-Джемсетджеджибой-Дулип, султан Эбу-Будпур. 498
— Прекрасно. Уменьшительное? — Джумбо. — Прекрасно. Место рождения? — Столица Сиама. — Родители живы? — Нет, умерли. — Другие отпрыски имеются? — Нет, он был единственным ребенком. — Прекрасно. По этим пунктам сведений достаточно. Те¬ перь будьте добры описать внешность слона, не оставляя без внимания ни одной подробности, даже самой незначительной,— то есть незначительной с вашей точки зрения. Для человека моей профессии незначительных подробностей не существует. Я исполнил просьбу инспектора; он записал все с моих слов. Когда я кончил, он сказал: — Теперь слушайте. Если тут допущена малейшая неточ¬ ность, поправьте меня.— И прочел следующее: — «Рост — де¬ вятнадцать футов; длина от темени до основания хвоста — два¬ дцать шесть футов; длина хобота — шестнадцать футов; длина хвоста — шесть футов; общая длина, включая хобот и хвост,— сорок восемь футов; длина клыков — девять с половиной футов; уши — в соответствии с общими размерами; отпечаток ноги похож на след от бочонка, если его поставить стоймя в снег; цвет слона — грязно-белый; в каждом ухе — дырка для укра¬ шений размером с блюдце; слон обладает привычкой поливать зрителей водой, а также колотить хоботом не только знакомых, но и незнакомых; слегка прихрамывает на правую заднюю ногу; с левой стороны под мышкой у него небольшой рубец — след зажившего нарыва; в момент похищения на спине у слона была башня с сидячими местами на пятнадцать персон и чепрак из золотой парчи величиной с ковер средних размеров». Никаких неточностей я не обнаружил. Инспектор позвонил, отдал это описание Элрику и сказал: — Немедленно напечатать в пятидесяти тысячах экземпля¬ рах и разослать во все имеющиеся в стране сыскные отделения и ссудные кассы. Элрик удалился. — Ну-с, так. Пока все идет прекрасно. Теперь мне нужен фотографический снимок вашей движимости. Я дал ему фотографию. Он посмотрел на нее критическим оком и сказал: — Если лучшей нет, сойдет и эта. Только тут он подогнул хобот и забрал его в рот. Очень жаль! Это рассчитано на то, 499
чтобы сбить с толку. Ведь вряд ли ваш слон всегда держит хо¬ бот в таком положении.— Он позвонил.— Элрик, размножить этот снимок в пятидесяти тысячах экземплярах и разослать завтра с утра вместе с описанием примет. Элрик удалился выполнять приказ. Инспектор сказал: — Теперь, как водится, надо назначить вознаграждение. Ну -с, назовите сумму. — А сколько вы посоветуете? — Я бы начал... ну, скажем, с двадцати пяти тысяч дол¬ ларов. Дело крайне трудное и запутанное. Воры найдут множе¬ ство способов скрыться и спрятать покражу. У них повсюду есть соучастники и подручные. — Боже милостивый! Так вы их знаете? Настороженное выражение лица этого человека, привык¬ шего таить свои мысли и чувства, ничего не сказало мне, равно как и его спокойный ответ: — Это не важно. Может быть, знаю, а может быть, и нет. Наши подозрения обычно строятся на данных о манере работы грабителя и о размерах его поживы. Можно твердо сказать, что на сей раз мы имеем дело не с карманником и вообще не с мел¬ ким воришкой. Тут орудовал не новичок. Поэтому, принимая во внимание все вышесказанное и учитывая предстоящие боль¬ шие разъезды и тщательность, с которой воры будут заметать свои следы, двадцати пяти тысяч, пожалуй, окажется маловато. Впрочем, думаю, что для начала хватит. Итак, мы решили начать с двадцати пяти тысяч. Потом этот человек, от внимания которого не ускользала ни одна ме¬ лочь, если она хоть в какой-то мере могла служить ключом к разгадке преступления, сказал: — История сыска знает немало таких случаев, когда пре¬ ступника изобличал его же собственный аппетит. Теперь рас¬ скажите мне, что ваш слон ест и в каком количестве. — Ну, если говорить о том, что он ест, так он ест реши¬ тельно все. Он способен сожрать человека, сожрать Библию. Одним словом, он ест все, начиная с человека и кончая Библией. — Хорошо, превосходно. Но это слишком общее указание. Мне нужны подробности — в нашем ремесле больше всего це¬ нятся подробности. Вы говорите, он любит человечину; так вот, сколько человек он может съесть за один присест или, если угодно, за один день? Я имею в виду — в свежем виде. — А ему все равно, в каком они будут виде — в свежем или несвежем. За один присест он может съесть пять человек среднего роста. 500
— Прекрасно! Пять человек — так и запишем, Какие на¬ циональности ему больше по вкусу? — Любые, он непривередливый. Предпочитает знакомых, но не брезгует и посторонними людьми. — Прекрасно! Теперь перейдем к Библиям. Сколько Биб¬ лий он может съесть за один присест? — Весь тираж целиком. — Это слишком неопределенно. Какое издание вы имеете в виду — обычное, in octavo, или иллюстрированное, для семей¬ ного чтения? — По-моему, он равнодушен к иллюстрациям, то есть ему все равно, что картинка, что текст. — Нет, вы меня не так поняли. Я интересуюсь размерами. Обычное издание, in octavo, весит около двух с половиной фун¬ тов, а большое, in quarto, с иллюстрациями — от десяти до две¬ надцати. Сколько Библий с иллюстрациями Доре он съедает за один присест? — Если б вы знали этого слона лично, вам бы не пришло в голову об этом спрашивать. Ему только дай — он все сожрет. — Тогда переведем на доллары и центы. Этот вопрос надо уточнить. Библия с иллюстрациями Доре в сафьяновом пере¬ плете и с серебряными наугольниками, стоит около ста дол¬ ларов. — Таких он съест тысяч на пятьдесят, то есть тираж в пятьсот экземпляров. — Ну вот, это уже более или менее определенно. Сейчас запишем. Прекрасно! Любит человечину и Библии. Так. Что он еще ест? Я должен знать все до последней мелочи. — Наевшись Библий, он перейдет к кирпичам; наевшись кирпичей, он перейдет к бутылкам; наевшись бутылок, перей¬ дет к тряпкам; наевшись тряпок, перейдет к кошкам; наевшись кошек, перейдет к устрицам; наевшись устриц, перейдет к вет¬ чине; наевшись ветчины, перейдет к сахару; наевшись сахару, перейдет к пирогам; наевшись пирогов, перейдет к картошке; наевшись картошки, перейдет к отрубям; наевшись отрубей, перейдет к сену; наевшись сена, перейдет к овсу; наевшись овса, перейдет к рису — рисом его выкармливали с детских лет. Точнее говоря, нет такой вещи в мире, которую он бы не отве¬ дал, за исключением сливочного масла,— по той причине, что его в Сиаме не производят. — Прекрасно. Общее количество потребляемого за один присест — приблизительно?.. — От двух с половиной центнеров до полутонны. 501
— А пьет он? — Любое жидкое тело: молоко, воду, виски, патоку, кастор¬ ку, скипидар, карболовую кислоту. Дальнейшее уточнение, по- моему, излишне. Можете внести в список любую жидкость, ка¬ кая вам придет в голову. Он пьет все, что подходит под это определение, кроме европейского кофе, которого в Сиаме нет. — Прекрасно! В количестве?.. — Пишите: от пяти до пятнадцати бочек — в зависимости от степени жажды. Что касается аппетита, то он неизменен. — Случай действительно не совсем обычный. Тем легче будет выследить вашего слона. Он позвонил. — Элрик, вызовите ко мне капитана Бэрнса. Вскоре появился Бэрнс. Инспектор Блант изложил ему дело во всех подробностях. Потом сказал голосом ясным и твердым, как и подобает чело¬ веку, который пришел к определенному решению и который привык распоряжаться: — Капитан Бэрнс, командируйте сыщиков Джонса, Дэви¬ са, Хэлси, Бэйтса и Хеккета на розыски слона. — Слушаю, сэр. — Командируйте сыщиков Мозеса, Дэкина, Мэрфи, Род¬ жерса, Таппера, Хиггинса и Бартоломью на розыски воров. — Слушаю, сэр. — В то помещение, откуда слон был похищен, поставьте сильную охрану из тридцати самых надежных агентов и выде¬ лите им на смену еще тридцать человек. Пусть несут караул день и ночь; без моего письменного разрешения никого туда не пускать, кроме репортеров. — Слушаю, сэр. — Вышлете сыщиков в штатском на все железнодорож¬ ные и речные вокзалы, паромы и шоссейные дороги, идущие от Джерси-Сити. Всех подозрительных лиц подвергать обыску. — Слушаю, сэр. — Раздайте сыщикам фотографии с подробным описанием слона и распорядитесь, чтобы они производили обыск в каждом поезде, на каждом пароме и на всех судах. — Слушаю, сэр. — Если слон будет обнаружен, пусть схватят его и дадут мне знать об этом телеграммой. — Слушаю, сэр. 502
— Если кто-нибудь из них обнаружит ключ к разгадке преступления — следы животного или что-нибудь в этом роде,— пусть известит меня немедленно. — Слушаю, сэр. — Распорядитесь, чтобы отряды полиции патрулировали все набережные. — Слушаю, сэр. — Разошлите сыщиков в штатском по всем железнодорож¬ ным линиям: к северу — до Канады, к западу — до Огайо, к югу — до Вашингтона. — Слушаю, сэр. — Посадите наших агентов во все телеграфные конторы, пусть перлюстрируют каждую телеграмму и требуют расшиф¬ ровки всех шифрованных депеш. — Слушаю, сэр. — Все эти мероприятия должны производиться в тайне; подчеркиваю: в строжайшей тайне. — Слушаю, сэр. — С рапортом являйтесь прямо ко мне в обычное время. — Слушаю, сэр. — Ступайте! — Слушаю, сэр. Он вышел. Минуту инспектор Блант задумчиво молчал, и огонь, горев¬ ший в его глазах, потускнел и погас. Потом он повернулся ко мне и сказал спокойным, ровным голосом: — Хвалиться я не люблю, это не в моих привычках, но слона мы найдем. Я горячо пожал ему руку и поблагодарил его, поблагодарил от всего сердца. Чем дальше, тем все больше и больше нравился мне этот человек и тем сильнее я дивился тайнам и чудесам его профессии. Расставшись с ним, я отправился к себе в гостиницу, и сердце у меня билось гораздо спокойнее, чем в те минуты, ко¬ гда я шел в сыскное отделение. II На следующее утро все газеты были полны подробнейших описаний моего дела. Не было недостатка и в некоторых допол¬ нительных материалах, а именно в изложении «версий» сыщи¬ ков, имярек, касательно того, при каких обстоятельствах про¬ изошла кража, кто были воры и куда они скрылись со своей 503
добычей. Таких версий насчитывалось одиннадцать, и они преду¬ сматривали все возможные варианты похищения, что свидетель¬ ствовало о выдающейся оригинальности мышления сыщиков. Среди всех этих версий нельзя было найти даже двух схожих между собой; их объединяла лишь одна любопытная деталь, от¬ носительно которой все одиннадцать сыщиков придерживались одного мнения: они утверждали, что хотя задняя стена сарая была проломлена, а единственная его дверь так и осталась на запоре, все же слона вывели из сарая не через пролом, а через какое-то другое (не обнаруженное) отверстие. Воры проломили стену для того, чтобы направить сыщиков по ложному следу. Мне и другим непосвященным эта мысль никогда не пришла бы в голову, но сыщики не дали провести себя. Таким образом, в единственном пункте, который, на мой взгляд, был ясен и прост, я больше всего отклонялся от истины. Авторы одиннадцати вер¬ сий называли предполагаемых воров, но среди названных имен не было и двух одинаковых; общее количество лиц, взятых на подозрение, равнялось тридцати семи. Газетные отчеты закан¬ чивались суждением, самым веским из всех предыдущих. Оно принадлежало старшему инспектору Бланту. Привожу вы¬ держку: «Старший инспектор знает, что главарями этой шайки были Молодчик Даффи и Рыжий Мак-Фадден. О готовящемся поку¬ шении ему стало известно за десять дней, и он начал слежку за этими двумя известными преступниками. К сожалению, в последующую ночь следы их были утеряны, и птичка, то есть слон, упорхнула. Даффи и Мак-Фадден славятся своей дерзостью. У инспек¬ тора есть все основания предполагать, что год назад именно они похитили в холодную зимнюю ночь печку из сыскного управ¬ ления, вследствие чего и сам инспектор, и все сыщики очути¬ лись к утру в приемном покое, кто с обмороженными руками, кто с обмороженными ногами, ушами, пальцами и тому по¬ добное». Прочтя первую половину сообщения инспектора Бланта, я еще сильнее, чем прежде, был поражен непостижимой мудро¬ стью этого загадочного человека. Он не только ясно читал в на¬ стоящем, но и проникал взглядом в будущее. Я немедленно от¬ правился к нему в кабинет и сказал, что, по-моему, следовало бы арестовать этих людей заранее, не дожидаясь, когда они при¬ чинят столько хлопот и убытков. Но ответ инспектора был на¬ столько прост, что я ничего не мог возразить ему: 504
— В наши обязанности не входит предупреждать преступ¬ ление, мы наказываем за содеянное. Ты сначала соверши, а то¬ гда мы тебя за руку схватим. Я высказал далее сожаление, что тайна, которой мы с са¬ мого же начала окружили свои действия, сведена на нет газе¬ тами: они предали гласности не только факты, но и все наши планы и намерения и даже назвали по именам всех заподозрен¬ ных лиц, которые теперь, без сомнения, примут меры, чтоб остаться неузнанными, или же постараются скрыться. — Пусть! Когда ударит час, моя рука, как рука самой судьбы, настигнет их, где бы они ни прятались. Скоро им при¬ дется убедиться в этом. Что касается газет, то мы должны под¬ держивать с ними связь. Известность, слава, постоянное упоми¬ нание наших имен в печати — хлеб насущный для нас, сыщи¬ ков. Мы должны давать прессе фактический материал, иначе подумают, что у нас его нет; мы должны публиковать свой вер¬ сии преступления, ибо на свете нет ничего более поразитель¬ ного, чем домыслы сыщика,— ничто другое не вызывает к нему такого интереса и уважения. Мы должны сообщать в прессу о своих планах, ибо газеты настаивают на этом, а отказать — значит, обидеть. Читающая публика должна знать, что мы дей¬ ствуем, иначе у нее создастся впечатление, что мы сидим сложа руки. Гораздо приятнее прочесть в газете: «Остроумная и не¬ ожиданная версия, выдвинутая инспектором Блантом, заклю¬ чается в следующем», чем давать повод для неприятных или, что еще хуже, саркастических замечаний по нашему адресу. — Ваши доводы вполне убедительны. Но, читая сегодняш¬ ние газеты, я заметил, что по одному, правда второстепенному, пункту вы отказались высказаться. — Да, мы всегда так делаем. Это производит хорошее впе¬ чатление. Кроме того, я еще не составил мнения по этому пункту. Я вручил инспектору солидную сумму денег на текущие расходы и стал ждать сообщений о розысках. По нашим расче¬ там, первые телеграммы должны были поступить с минуты на минуту. Чтобы не терять даром времени, я снова перечитал газеты, а также описание слона и на этот раз заметил, что воз¬ награждение в двадцать пять тысяч долларов предлагалось толь¬ ко сыщикам. Я сказал инспектору, что награду следовало бы предложить любому, кто найдет слона. Инспектор ответил: — Слона найдут сыщики, поэтому вознаграждение доста¬ нется тому, кому следует. Если же ваше животное обнаружат посторонние, значит, они подглядывали за нашими агентами и воспользовались имевшимися у них в руках путеводными ни¬ 505
тями и уликами, а это опять-таки дает право на получение де¬ нег только сыщикам. Система наград существует для поощре¬ ния наших работников, которые отдают делу сыска все свое вре¬ мя и все свои знания, а не для того, чтобы одарять не по тру¬ дам и не по заслугам случайных лиц. Его рассуждения показались мне довольно разумными. В эту минуту застучал телеграфный аппарат, стоявший в углу каби¬ нета, и мы прочли следующую телеграмму: «Флауэр-Стейшен, штат Нью-Йорк, 7 ч. 30 м. Напал на след. Обнаружил глубокие отпечатки ног на дво¬ ре фермы. Шел по ним две мили к востоку. Безрезультатно. Думаю, слон повернул к западу. Буду выслеживать его в этом направлении. Сыщик Дарли». — Дарли — один из наших лучших агентов,— сказал ин¬ спектор.— Подождите, скоро он опять даст о себе знать. Пришла телеграмма № 2: «Баркер, штат Нью-Джерси, 7 ч. 40 м. Только что прибыл. Ночью разграблен стеклянный завод, похищено восемьсот бутылок. Единственный большой водный резервуар находится в пяти милях от поселка. Направляюсь туда. Слону захочется пить. Бутылки были пустые. Сыщик Бейкер». — Многообещающее начало! — сказал инспектор.— Я же вам говорил, что аппетиты вашего слона дадут нам кое-какой материал в руки. Телеграмма № 3: Тэйлорвилл, Лонг-Айленд, 8 ч. 15 м. За ночь исчез стог сена. Возможно, съеден. Напал на след, действую. Сыщик Хабард». — Какой он прыткий, ваш слон!—сказал инспектор.— Я знал, что нам предстоит нелегкая работа, но мы его все-таки поймаем! 506
«Флауэр-Стейшен, штат Нью-Йорк, 9 ч. Прошел к западу три мили. Следы большие, глубокие, не¬ ровные по краям. Встретил фермера; утверждает, что это не слон. Говорит, что ямы остались с прошлой зимы, когда он вы¬ капывал в мерзлом грунте молодые деревца. Жду дальнейших распоряжений. Сыщик Дарли». — Ага! Соучастник грабителей! Становится жарко,— ска¬ зал инспектор. Он продиктовал следующую телеграмму на имя Дарли: «Арестуйте фермера, заставьте его выдать сообщников. Продолжайте идти по следам, если понадобится, до Тихого океана. Старший инспектор Блант». Следующая телеграмма: «Кони-Пойнт, штат Пенсильвания, 8 ч. 45 м. Ночью ограблена контора газового завода, похищены не¬ оплаченные счета за три месяца. Напал на след, иду дальше. Сыщик Мэрфи». — Силы небесные! — воскликнул инспектор.— Неужели он станет есть счета за газ? — Только по неосведомленности. Они совершенно непита¬ тельны. Вслед за этим пришла еще одна ошеломляющая теле¬ грамма: «Айронвилл, штат Нью-Йорк, 9 ч. 30 м. Только что прибыл. В поселке паника. В пять часов утра здесь появился слон. Одни утверждают, что он отправился даль¬ ше к востоку, другие — что к западу, третьи — к северу, чет¬ вертые — к югу. Установить точное направление не удалось, не было времени. Слон убил лошадь. Кусок лошади представлю в качестве вещественного доказательства. Животное убито при помощи хобота; судя по результатам, удар был нанесен слева направо. По положению трупа полагаю, что слон пошел даль¬ ше к северу, на Беркли, вдоль полотна железной дороги. У него четыре с половиной часа форы. Отправляюсь по следам не¬ медленно. Сыщик Хоуз». 507
Я радостно вскрикнул. Инспектор сидел невозмутимый, как идол. Ой спокойно дотронулся до звонка. — Элрик, вызовите капитана Бэрнса. Бэрнс явился. — Сколько у вас человек наготове? — Девяносто шесть, сэр. — Немедленно пошлите их к Айронвиллу. Пусть станут вдоль железнодорожной линии на Беркли. К северу от города. — Слушаю, сэр. — Внушите им, что их передвижение должно сохраняться в строжайшей тайне. Освободившихся от дежурств не отпускай¬ те, пусть ждут распоряжений. — Слушаю, сэр. — Можете идти. — Слушаю, сэр. Поступила еще одна телеграмма: «Сейдж-Корперс, штат Нью-Йорк, 10 ч. 30 м. Только что прибыл. Слон появился здесь в 8.15. Всем уда¬ лось покинуть город, кроме постового полисмена. Слон, по-види¬ мому, метил не в него, а в фонарный столб. Погибли оба. Кусок полисмена представлю в качестве вещественного доказатель¬ ства. Сыщик Стамм». — Итак, слон повернул в западном направлении,— сказал инспектор.— Но ускользнуть ему не удастся: мои агенты рас¬ ставлены в этом районе повсюду. Следующая телеграмма гласила: «Гловер, 11 ч. 15 м. Только что прибыл. Поселок обезлюдел. Остались одни боль¬ ные и старики. Слон появился здесь три четверти часа назад, как раз во время заседания Лиги противников трезвости. Про¬ сунул хобот в окно и залил помещение водой, набранной в ци¬ стерне. Некоторые наглотались — исход смертельный; есть уто¬ нувшие. Сыщики Кроз и О’Шонесси проследовали через поселок в южном направлении, почему и разминулись со слоном. Весь район на много миль в окружности повергнут в панику, люди покидают дома. Но слон настигает их всюду. Много убитых. Сыщик Брент». 508
Я готов был зарыдать, так меня расстроили эти бедствия. Но инспектор ограничился следующими словами: — Вот видите, мы его окружаем. Он это почувствовал и опять свернул на восток. Однако это грустное сообщение было не последним. Скоро телеграф принес следующую весть: «Хогенспорт, 12 ч. 19 м. Только что прибыл. Слон прошел здесь полчаса назад, сея повсеместно ужас и смятение. Свирепствовал на улицах; из двух попавшихся ему водопроводчиков один убит, другой спасся. Все¬ общее сожаление. Сыщик О'Флаэрти». — Его окружили со всех сторон,— сказал инспектор.— Те¬ перь ему ничто не поможет. Вслед за этим поступили телеграммы от сыщиков, которые, рассыпавшись по штатам Нью-Джерси и Пенсильвания, полные надежды и даже уверенности в успехе, рыскали по следам сло¬ на — то есть обследовали разрушенные сараи, фабрики и биб¬ лиотеки воскресных школ. Прочитав эти телеграммы, инспектор сказал: — Самое лучшее было бы снестись с ними и послать их дальше, но это невозможно. Сыщик заходит на телеграф только для того, чтобы отправить свое донесение, а потом его не до¬ ищешься. Мы прочли еще одну телеграмму: «Бриджпорт, штат Коннектикут, 12 ч. 15 м. Барнум предлагает 4000 долларов в год за право использо¬ вания слона в качестве подвижной рекламы до тех пор, пока он не будет изловлен сыщиками. Намерен оклеить его цирко¬ выми афишами. Просит ответить без промедления. Сыщик Богз». — Какая нелепость! — воскликнул я. — Вы совершенно правы,— сказал инспектор.— По-види¬ мому, этот мистер Барнум считает себя большим хитрецом, но он плохо знает меня. Зато я его хорошо знаю. И он продиктовал ответ на эту телеграмму: «Барнуму отказать. 7000 — или ничего. Старший инспектор Блант». 509
— Вот так. Ответа долго ждать не придется. Мистер Бар¬ нум сидит сейчас не у себя дома, а на телеграфе. Это его обыч¬ ная манера, когда предвидится какое-нибудь выгодное дельце. Ровно через три... «Согласен. П. Т. Барнум». Таким известием прервал нашу беседу телеграфный аппа¬ рат. Я только собирался высказать свое мнение по поводу этого странного эпизода, как следующая телеграмма направила мои мысли по совершенно новому и весьма грустному пути. «Боливия, штат Нью-Йорк? 12 ч. 50 м. Слон появился здесь с южной стороны в 11 ч. 50 м., после¬ довал к лесу, разогнав попавшуюся навстречу похоронную про¬ цессию и уменьшив количество провожавших на две персоны. Местные жители дали по нему несколько залпов из мелкокали¬ берной пушки и ударились в бегство. Сыщик Берк и нижеподпи¬ савшийся прибыли сюда с северной стороны с опозданием на де¬ сять минут и, приняв глубокие ямы в земле за отпечатки ног животного, потеряли много драгоценного времени. Однако нам удалось напасть на его следы, которые вели к лесу. Мы стали на четвереньки и, не отрывая глаз от земли, чтобы не потерять следа, добрались до кустов. Берк полз первым. К несчастью, животное остановилось в кустах на отдых, и Берк, поглощен¬ ный рассматриванием следов, ткнулся головой прямо в задние ноги слона, не подозревая, что тот находится так близко. Впро¬ чем, он сейчас же вскочил, ухватил животное за хвост и вос¬ кликнул ликующим голосом: «Вознаграждение за мн...» Но кон¬ чить ему не удалось, ибо слону было достаточно одного удара хоботом, чтобы отправить храбреца на тот свет. Я побежал на¬ зад, но слон повернулся и с невероятной быстротой погнал меня к опушке леса. Моя гибель была неизбежна, но, к счастью, на дороге опять появились остатки разогнанной похоронной про¬ цессии, которые и отвлекли его внимание. Только что узнал, что от покойника ничего не осталось. Потеря небольшая, ибо сейчас этого добра здесь более чем достаточно. Слон снова исчез. Сыщик Малруни». Некоторое время мы не получали никаких новых известий, если не считать донесений усердных и обстоятельных сыщиков, действовавших в Нью-Джерси, Пенсильвании, Делавэре и Вир¬ гинии и то и дело натыкавшихся на свежие и бесспорные сле¬ ды. А потом, в начале третьего часа, поступила следующая теле¬ грамма: 510
«Бакстер-Сентр, 2 ч. 15 м. Слон появился здесь, оклеенный цирковыми афишами, и, прорвавшись на молитвенное собрание, покалечил многих ве¬ рующих, готовившихся приобщиться благодати. Граждане за¬ гнали его в загон и выставили стражу. Приехав вскоре после этого, мы с сыщиком Брауном прошли за ограду и приступили к опознанию слона, пользуясь фотографическими снимками и описанием его примет. Все совпало в точности, если не считать рубца под мышкой, которого нам так и не удалось обнаружить. Сыщик Браун подлез под слона, желая проверить наличие руб¬ ца, и немедленно остался без головы — черепок вдребезги, моз¬ ги не обнаружены. Все бросились наутек, в том числе и слон, раздававший меткие удары направо и налево. Ему удалось скрыться, но кровь, льющаяся из ран, полученных им в резуль¬ тате попаданий пушечных ядер, указывает его путь. Обнаружим в ближайшее время. Он ушел к югу, продираясь сквозь густую лесную чащу. Сыщик Брант». Эта телеграмма была последней. А к ночи на землю спу¬ стился такой туман, что на расстоянии трех футов уже ничего нельзя было разглядеть. Туман продержался всю ночь. Движе¬ ние паромов и даже омнибусов было приостановлено. III На следующее утро газеты опять были полны версий раз¬ личных знатоков сыска. Уже известные нам трагические факты излагались со всеми подробностями, а кроме того, приводилось и много других сведений, полученных по телеграфу от специ¬ альных корреспондентов. Броские заголовки занимали примерно треть каждой колонки, и когда я читал их, у меня холодела кровь. Общий тон был таков: БЕЛЫЙ СЛОН НА СВОБОДЕ. ОН СОВЕРШАЕТ СВОЙ ГУБИТЕЛЬ¬ НЫЙ ПУТЬ. ПОСЕЛКИ ОБЕЗЛЮДЕЛИ, НАСЕЛЕНИЕ В УЖАСЕ ПО¬ КИДАЕТ ДОМА! ЛЕДЯНОЙ СТРАХ ПРЕДШЕСТВУЕТ ЕМУ! СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ ИДУТ ПО ЕГО СТОПАМ! СЫЩИКИ В АРЬЕРГАРДЕ. РАЗРУШЕННЫЕ ДОМА, РУИНЫ ФАБРИК, ЗАГУБЛЕННЫЙ УРО¬ ЖАЙ, РАЗОГНАННЫЕ ЛЮДСКИЕ ТОЛПЫ, НЕ ПОДДАЮЩИЕСЯ ОПИСАНИЮ КРОВАВЫЕ СЦЕНЫ! ЧТО ДУМАЮТ ТРИДЦАТЬ ЧЕ¬ ТЫРЕ ВИДНЕЙШИХ ДЕЯТЕЛЯ СЫСКА? ЧТО ДУМАЕТ СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР БЛАНТ? 511
— Вот видите! — торжествующе сказал инспектор Блант, изменяя своему обычному спокойствию.— Блестяще! Такой удачей не может похвалиться никакое другое агентство в мире. Слава о нас разойдется по всем уголкам земного шара, выдержит любое испытание временем, и мое имя пребудет в веках! Но я не мог радоваться вместе с ним. Мне казалось, что кровавые преступления слона ложатся на мою совесть, что он только слепое орудие во всех этих злодеяниях. А как вырос их список! В одном городке он «нарушил ход выборов и уложил на месте пятерых подставных избирателей». Вслед за этим «смерть настигла еще двух несчастных, по фамилии О’Данахыо и Мак-Фланниган, которые только накануне обрели пристанище в тихой гавани угнетенных всего мира и были повержены бес¬ пощадной дланью сиамского чудовища как раз в ту минуту, когда они, впервые воспользовавшись благородным правом аме¬ риканских граждан, подходили к избирательным урнам». В дру¬ гом месте «он встретил исступленного проповедника, готовив¬ шегося к своим очередным нападкам на танцы, театр и другие развлечения, которые можно хулить, не опасаясь пощечин с их стороны, и наступил на него». Еще где-то «он убил агента по распространению громоотводов». Таков был список его преступ¬ лений, который с каждым часом становился все более кровавым и разрывал мне сердце. Шестьдесят человек убитых, двести со¬ рок раненых! Все сообщения свидетельствовали о неутомимой энергии сыщиков и беззаветной преданности их своему делу, и все они заканчивались так: «Этого страшного зверя видели соб¬ ственными глазами триста тысяч граждан и четыре сыщика, из которых двое убиты». Я с ужасом ждал, не застучит ли снова телеграфный аппа¬ рат. И действительно, вскоре начали поступать новые сообще¬ ния, но я был приятно разочарован ими. Мало-помалу выясни¬ лось, что слон исчез бесследно. Воспользовавшись туманом, он, по-видимому, скрылся от преследования и нашел себе надежное пристанище. В телеграммах, поступавших из самых неожидан¬ ных и отдаленных пунктов, говорилось, что там-то и там-то, в таком-то часу видели сквозь густой туман огромную махину, и это, «вне всякого сомнения, был слон». Эта огромная, еле раз¬ личимая сквозь туман махина появлялась в Нью-Хейвене, в Нью-Джерси, в Пенсильвании, в штате Нью-Йорк и даже в са¬ мом Нью-Йорке, в Бруклине — и быстро исчезала, не оставляя после себя никаких следов. Сыщики, откомандированные во все концы страны, ежечасно присылали отчеты, и у каждого из 512
«Приключения Гекльберри Финна».
них имелась своя путеводная нить к разгадке преступления, и у каждого дело было на мази, и каждый был близок к поимке слона. Но этот день не принес ничего нового. Следующий тоже. Прошел и третий день. Газетные отчеты становились бледными. Сообщаемые ими факты ничего не давали, путеводные нити никуда не приво¬ дили, а очередные версии преступления уже были лишены тех элементов новизны, которые поражают, восхищают и ошелом¬ ляют читающую публику. По совету инспектора я увеличил обещанное вознагражде¬ ние вдвое. Прошло еще четыре томительных дня. И вдруг бедные само¬ отверженные сыщики получили тяжелый удар: редакторы газет отказались печатать их материалы и холодно заявили: «Дайте передохнуть». Через две недели после пропажи слона я, по совету инспек¬ тора, увеличил вознаграждение до семидесяти пяти тысяч дол¬ ларов. Это была очень большая сумма, но я предпочитал по¬ жертвовать всем своим состоянием, чем потерять доверие пра¬ вительства. Теперь, когда сыщики очутились в таком незавид¬ ном положении, газеты ополчились на них и принялись осыпать несчастных ядовитейшими насмешками. Это подхватили бродя¬ чие театрики, и актеры, одетые сыщиками, вытворяли бог знает что, носясь по сцене в поисках слона. На карикатурах сыщики обшаривали поля и леса, вооружившись подзорными трубами, а слон преспокойно воровал у них яблоки из карманов. А как из¬ девались карикатуристы над полицейским значком! Вам, веро¬ ятно, приходилось видеть этот значок, исполненный золотым тиснением на обложках детективных романов. На нем изобра¬ жен глаз, под которым стоит подпись: «Недремлющее око». Если сыщику случалось зайти в бар, то хозяин бара, якобы в виде милой шутки, задавал ему вопрос, в свое время ходкий среди завсегдатаев таких мест: «Что прикажете подать, чтобы око продрать?» Сыщикам буквально не давали прохода подобными насмешками. И только один человек продолжал хранить в такой обста¬ новке спокойствие, невозмутимость и выдержку: это был непо¬ колебимый инспектор Блант. Он ни перед кем не опускал глаз, его безмятежная уверенность в себе оставалась неизменной. Он повторял: — Пусть беснуются. Смеется тот, кто смеется последним! 17 Марк Твен 513
Мое восхищение этим человеком граничило с каким-то бла¬ гоговейным чувством. Я не отходил от него ни на шаг. Пребыва¬ ние в его кабинете стало угнетать меня и становилось тягост¬ нее день ото дня. Но я считал, что если он выносит все это, то мне тоже не следует сдаваться, во всяком случае до тех пор, пока не иссякнут силы. И я приходил туда ежедневно и был единственным посторонним человеком, которого хватало на та¬ кой подвиг. Все удивлялись мне, и я сам частенько подумывал, не удрать ли отсюда, но одного взгляда на это спокойное и, по- видимому, не омраченное тяжелой думой чело было достаточно, чтобы снова набраться стойкости. Однажды утром, недели через три после пропажи слона, когда я уже собирался сказать, что мне придется покинуть свой пост и удалиться восвояси, великий сыщик, словно прочитав мою мысль, предложил еще один блистательный, мастерский ход. В нем предусматривалось соглашение с преступниками. Изобретательность этого человека превзошла все, что я знал до сих пор, хотя мне и приходилось сталкиваться с самыми изощ¬ ренными умами нашего века. Инспектор заявил: чтобы достиг¬ нуть соглашения с преступниками, ста тысяч долларов будет вполне достаточно, и слон найдется. Я ответил, что попытаюсь наскрести эту сумму, но как быть с несчастными сыщиками, ко¬ торые трудились с такой беззаветной преданностью своему делу? Инспектор сказал: — В таких случаях они всегда получают половину. Мое единственное возражение было снято. Инспектор напи¬ сал две записки следующего содержания: «Сударыня! Ваш супруг сможет заработать солидную сумму денег (с полной гарантией, что закон не посягнет на его личность), если он согласится на немедленную встречу со мной. Старший инспектор Блант». Одна из этих записок была отправлена с доверенным ли¬ цом особе, которая считалась женой Молодчика Даффи. Дру¬ гая — особе, которая считалась женой Рыжего Мак-Фаддена. Через час пришли два весьма оскорбительных ответа: «Старый дурень! Молодчик Даффи два года как помер. Бриджет Магони». 514
«Старый тюфяк! Рыжего Мак-Фаддена давно вздернули, он уж полтора года как в раю. Это каждому ослу известно, только не сыщикам. Мэри О’Хулиген». — Я давно это подозревал,— сказал инспектор.— Вот вам еще одно доказательство безошибочности моего инстинкта. Если какой-нибудь из планов рушился, этот человек был го¬ тов немедленно заменить его другим. Он сейчас же составил объявление в утренние газеты, копия которого у меня сохра¬ нилась: «А — ксвбл. 242. Н. Тнд.— фз 328 вмлг. ОЗПО — ; 2 м! огв. Тс-с!» — Если вор жив и здоров,— пояснил мне инспектор,— он обязательно явится в условленное место встречи, где обычно заключаются все сделки между сыщиками и преступни¬ ками. Встреча должна состояться завтра, в двенадцать часов ночи. Никаких других дел больше не предвиделось, и я, не теряя времени, с чувством громадного облегчения покинул кабинет инспектора. Я пришел туда на следующий день в одиннадцать часов вечера, имея при себе сто тысяч долларов наличными. Они были немедленно вручены инспектору Бланту, который вскоре уда¬ лился, все с той же отвагой и уверенностью во взоре. Невыно¬ симо долгий час уже подходил к концу, когда я вдруг услышал желанные шаги и, задыхаясь, неверными шагами двинулся на¬ встречу инспектору. Каким торжеством сияли его прекрасные глаза! Он сказал: — Сделка состоялась! Завтра критиканы запоют другую пе¬ сенку! Следуйте за мной! Он взял зажженную свечу и спустился вниз, в огромное сводчатое подземелье, где обычно спали шестьдесят сыщиков, а сейчас человек двадцать коротали время, играя в карты. Я шел за ним по пятам. Инспектор быстро направился в дальний полу¬ темный конец подземелья; и как раз в ту минуту, когда я, за¬ дыхаясь от невыносимой вони, уже терял сознание, он спотк¬ нулся о какую-то необъятную тушу и повалился на пол со следующими словами: — Наша благородная профессия восстановила свою пору¬ ганную честь! Вот он, ваш слон! 17* 515
Меня внесли в кабинет инспектора Бланта на руках и при¬ вели в чувство карболовой кислотой. Явились сыщики в полном составе, и тут началось такое бурное ликование, равного кото¬ рому мне никогда не приходилось видеть. Вызвали репортеров, откупорили шампанское, стали провозглашать тосты, обмени¬ ваться рукопожатиями, поздравлениями. Героем дня, разумеет¬ ся, считался старший инспектор, и его счастье было так полно и так честно заслужено, что даже я радовался вместе со все¬ ми,— я, который стоял там как бездомный нищий и знал, что мой драгоценный подопечный мертв, что моя репутация загуб¬ лена, ибо я не сумел выполнить порученной мне высокой мис¬ сии. Не один красноречивый взор говорил о преклонении сыщи¬ ков перед своим шефом, не один голос шептал: «Посмотрите на него. Ведь это король сыска! Дайте ему путеводную нить, и от него ничто не скроется!» Распределение пятидесяти тысяч долларов прошло с боль¬ шим подъемом. Засовывая в карман свою долю, старший инспек¬ тор произнес коротенькую речь. Вот что он сказал: — Друзья мои, вы заслужили свою награду. Больше того — благодаря вам наша профессия покрыла себя неувядаемой славой. Как раз в эту минуту ему подали телеграмму, в которой было написано следующее: «Монро, штат Мичиган? 22 ч. Впервые за несколько недель попал на телеграф. Ехал по следам верхом тысячу миль сквозь густой лес. С каждым днем следы становятся все явственнее, глубже и свежее. Не беспо¬ койтесь, еще неделя, и слон будет найден. Это наверняка. Сыщик Дарли». Старший инспектор предложил крикнуть троекратное «гип- гип-ура» в честь Дарли, «одного из самых блестящих наших агентов», и затем приказал вызвать его телеграммой обратно для получения причитающейся ему доли. Так закончилась эта эпопея с похищением слона. На следующий день все газеты, за исключением одной, рассыпались в похвалах сыщикам. А тот презренный листок разразился сле¬ дующей тирадой: «Славны дела твои, о сыщик! Ты, правда, не всегда про¬ являешь достаточную расторопность при розыске таких мелочей, как затерявшийся слон, ты гоняешься за ним день-деньской, а ночью в течение трех недель спишь по соседству с его разла¬ 516
гающейся тушей, но в конце концов ты обнаружишь пропажу, если тот человек, который затащил слона в твой дом, приведет тебя туда и ткнет в него пальцем». Бедный Гассан был потерян для меня навеки. Ранения от пушечных ядер оказались смертельными. Он пробрался в мрач¬ ное подземелье под прикрытием тумана и там, окруженный вра¬ гами, подвергаясь постоянной опасности быть обнаруженным, угасал от голода и страданий и наконец нашел успокоение в смерти. Сделка с преступниками обошлась мне в сто тысяч долла¬ ров, расходы по розыскам — еще в сорок две тысячи. Я не осме¬ ливался просить у правительства какой-нибудь должности. Я стал банкротом, бездомным странником. Но мое преклонение перед этим человеком, перед величайшим сыщиком, которого когда-либо знал мир, не увядает до сего времени и пребудет во мне до конца дней моих. ПИСЬМО АНГЕЛА-ХРАНИТЕЛЯ Эндрю Лэнгдону, Управление ангела-храпителя углеторговцу. подотдел прошений, 20 января Буффало, штат Нью-Йорк Имею честь уведомить, что последний Ваш акт самопожерт¬ вования и благотворительности занесен на отдельную страницу книги, именуемой «Золотые деяния человеческие». Отличие это, если позволено будет заметить, не только весьма чрезвычайно, но почти не имеет равных себе. Что касается Ваших молитв за неделю, истекшую 19 января сего года, то сообщаю Вам следующее: 1. О похолодании с последующим повышением цен на ан¬ трацит на 15 центов за тонну.— Удовлетворено. 2. О росте безработицы, с последующим снижением зара¬ ботной платы на 10 процентов.— Удовлетворено. 3. О падении цен на мягкий уголь, которым торгуют кон¬ курирующие с Вами фирмы.— Удовлетворено. 4. О наказании человека (включая его семейных), открыв¬ шего в Рочестере розничную продажу угля.— Удовлетворить в следующих размерах: дифтерит — два случая (один со смерт¬ ным исходом), скарлатина — один случай (осложнение на уши, глухота, психическое расстройство). 517
Примечание. Этот человек является служащим Нью- Йоркской центральной железнодорожной компании; было бы правильнее молиться о наказании его нанимателей. 5. О том, чтобы черт побрал бесчисленных посетителей, на¬ доедающих Вам просьбами о предоставлении работы или какой- либо помощи.— Задержано для дальнейшего рассмотрения. Эта молитва противоречит другой от того же числа, о каковой будет сказано ниже. 6. О ниспослании насильственной смерти соседу, который швырнул кирпичом в Вашу любимую кошку, когда та вопила у него под окном.— Задержано для дальнейшего рассмотрения. Противоречит другой молитве от того же числа, о каковой будет сказано ниже. 7. «Пропади они пропадом, эти миссионеры!» — Задержано для дальнейшего рассмотрения, на том же основании, что пре¬ дыдущие. 8. О росте месячной прибыли, достигшей в декабре истек¬ шего года 22 230 долларов, до 45 тысяч долларов к январю это¬ го года и далее в той же пропорции, что, как Вы заявляете, «бу¬ дет пределом Ваших желаний».— Удовлетворено, с оговоркой касательно этого последнего заявления. 9. О циклоне, который бы снес все постройки и затопил бы шахты Северо-Пенсильванской угольной компании. Примечание. В нашем ассортименте циклонов временно нет, до наступления весны. Их можно легко заменить взрывом рудничного газа, о чем, если Вы согласитесь на эту замену, над¬ лежит вознести молитву. Эти девять Ваших молитв названы здесь как наиболее су¬ щественные. Остальные двести девяносто восемь молитв за не¬ делю, истекшую 19 января, касаются судеб отдельных лиц по разделу А и удовлетворены оптом, с тем лишь ограничением, что в трех случаях из тридцати двух, когда Вы требуете чьей-либо гибели, смерть заменена неизлечимым недугом. Перечисленным выше исчерпывается список Ваших молитв, относящихся согласно нашей классификации, к тайным моле¬ ниям сердца. По понятным причинам молитвы этого рода рас¬ сматриваются нами в первую очередь. Остальные Ваши молитвы за истекший период относятся к разряду гласных молений. В этот разряд входят молитвы, произносимые на молитвенных собраниях, в воскресной школе и дома — в семейном кругу. Мы определяем важность подобных молитв в зависимости от места, которое лицо, возносящее их, занимает в нашей таблице. По принятой нами классификации 518
мы делим христиан на две основные категории: 1) христиане по призванию; 2) христиане по названию. Обе категории под¬ разделяются далее по калибру, подклассу и виду. Окончатель¬ ная оценка выражена в каратах — от 1 до 1000. В балансовой ведомости за последний квартал 1847 года Ваши показатели таковы: Основная категория . Христианин по призванию. Размер 0,25 максимально возможной величины. Подкласс Человек духовный. Вид Избранные, серия А, раздел 16. Ценность . 322 карата. В балансовой ведомости за только что истекший квартал, то есть по прошествии сорока лет, Ваши показатели стали дру¬ гими: Основная категория Христианин по названию. Размер 0,06 максимально возможной величины. Подкласс Человек животный. Вид Избранные, серия Я, раздел 1547. Ценность 3 карата. Я позволю себе обратить Ваше внимание на то, что Вы деградировали по всем показателям. Перехожу к ответам на гласные Ваши моления. Попутно замечу, что, имея в виду поощрять христиан сходного с Вами калибра, мы обычно склонны идти навстречу даже таким их молениям, которые были бы нами, конечно, отвергнуты, вознеси их другой христианин, более крупного (нежели Ваш) калибра. Впрочем, другие христиане подобных молитв и не возносят. Итак, молитва о том, чтобы всевышний в своей беспредель¬ ной благости послал бы тепло бедному и нагому.— Отказано. Произнесена на молитвенном собрании. Находится в противо¬ речии с тайным молением сердца № 1. Согласно существующей практике нашего ведомства, тайным молениям сердца, возне¬ сенным христианами по названию, отдается всегда преимуще¬ ство перед гласными их молениями. Молитва о ниспослании обильной пищи и лучшей доли «изнуренному сыну труда, чьи неутомимые истощающие усилия обеспечивают удобства и радости жизни его более счастливым собратьям и потому обязывают нас всех неустанно и деятельно оберегать его от обид и несправедливостей со стороны алчного и скупого и дарить его благодарной любовью».— Отказано. Про- 519
изнесено на молитвенном собрании. Находится в противоречии с тайным молением сердца за № 2. Молитва «Да почиет благословение господне на всех, кто поступит вопреки интересам нашим и на семействах их тоже. Да будет сердце наше свидетелем, что процветание их вселяет в нас блаженство и радость».— Отказано. Произнесено на мо¬ литвенном собрании. Находится в противоречии с тайными мо¬ лениями сердца за №№ 3 и 4. Молитва «Не дай, о боже, погибнуть чужой душе по слову и делу нашему». Произнесено при совместной молитве в кругу семьи. Получено за пятнадцать минут до тайного моления серд¬ ца за № 5, с которым находится в тяжком противоречии.— Предлагаем Вам отказаться от одной из этих молитв или при¬ вести их к единству. Молитва «Помилуй, о господи, тех, кто обидел нас и при¬ чинил ущерб дому нашему». Произнесено при совместной мо¬ литве в кругу семьи. По-видимому, включает и человека, кото¬ рый швырнул кирпичом в Вашу кошку. Получено за несколько минут до тайного моления сердца за № 6.— Предлагается устра¬ нить противоречие. «Пусть труд миссионеров, благороднейший подвиг, выпадав¬ ший когда-либо смертным, процветает и ширится в тех краях, где живут язычники, души которых коснеют во тьме духовной». Молитва, вознесенная невпопад и без всякой надобности на за¬ седании Американского бюро миссионерских обществ. Получена почти на двенадцать часов ранее тайного моления сердца за № 7.— Наше управление не ведает миссионерами и не имеет никакого касательства к деятельности бюро. Мы готовы удовле¬ творить одну из Ваших молитв, но не можем удовлетворить сразу обе. Со своей стороны советуем снять ту, которую Вы воз¬ несли в Американском бюро миссионерских обществ. Вынужден, чуть не в двадцатый раз, строго предупредить Вас по поводу Вашего добавления при тайном молении сердца за № 8.— У всякой шутки должны быть границы. Из четырехсот шестидесяти четырех других пожеланий, со¬ держащихся в Ваших гласных молениях за неделю и выше не названных, удовлетворены только два: 1) «Чтоб тучи проливали дождик на землю»; 2) «Чтобы солнце светило по-прежнему». Оба пункта и так предусмотрены божественным промыслом, и Вы можете, если желаете, почерпнуть удовлетворение в том, что его не нарушили. Из четырехсот шестидесяти двух пожеланий, в которых мы Вам отказали, шестьдесят одно относится к про¬ изнесенным в воскресной школе. В связи с этим хочу Вам еще 520
раз напомнить, что молитвы в воскресной школе, исходящие от христиан по названию и близкого к Вам калибра,— у нас он обычно зовется «калибр Ванемейкера»,— мы оставляем втуне. Мы принимаем их просто оптом, по количеству слов в минуту. Чтобы выполнить норму, требуется произнести не менее трех тысяч слов за пятнадцать секунд. Четыре тысячи двести из возможных пяти тысяч — недурной результат для мастеров по молитвам в воскресной школе. Такой результат приравнивается к двум псалмам и букету от юных девиц в камере смертоубий¬ цы в день его казни. Остающиеся четыреста одно из Ваших молений рассматри¬ ваются нами просто как колебание воздуха. Из подобных моле¬ ний мы образуем встречные ветры, чтобы задерживать ход ко¬ раблей, отправленных нечестивцами. Однако даже для малой задержки этих молений надо так много, что ныне, как правило, мы их вообще не зачитываем. Я хотел бы добавить к этому официальному уведомлению несколько слов от себя лично. Когда люди Вашего типа совер¬ шают добрый поступок, мы здесь склонны ценить его в тысячу раз выше, чем если бы тот же поступок был совершен правед¬ ником; мы учитываем усилие. Репутация Ваша зиждется здесь на том, что способность к самопожертвованию у Вас развита намного сильнее, чем можно бы ожидать. Много лет назад, когда Ваше богатство не превышало еще 100 тысяч долларов и Вы послали два доллара бедной вдове, Вашей родственнице, обра¬ тившейся к Вам за помощью, многие здесь, в раю, очень сильно в том усумнились, другие же полагали, что ассигнации были фальшивыми. Когда эти подозрения отпали, общее мнение о Вас сильно повысилось. Годом-двумя позже, когда в ответ на новую просьбу о помощи Вы послали бедняжке четыре доллара, это сообщение уже никем не оспаривалось, и разговоры о Вашем добром поступке не смолкали многие дни. Прошло еще года два, вдова снова воззвала к Вам, сообщая о смерти младшего сына, и Вы отправили ей целых шесть долларов. Это способство¬ вало Вашей дальнейшей славе. Все здесь в раю окликали друг друга: «Ну как, вы слыхали, что сделал Эндрю?» В дальнейшем Ваши благие даяния были постоянной темой наших бесед, и благодарная память о Вас не остывала в сердцах. Райский сонм взирает на Вас по воскресным дням, когда Вы едете в церковь в своем новеньком экипаже, и когда Вы подносите руку к цер¬ ковной кружке, ликующий крик неизменно проносится по небе¬ сам, достигая даже отдаленных пламенеющих стен преисподней: «Еще пятицентовик от Эндрю!» 521
Но вот наступил апогей Вашей славы. Несколько дней на¬ зад вдова написала Вам, что ей предлагают место учительницы в отдаленной деревне, но у нее нет средств на дорогу. Чтобы доехать туда вместе двумя детьми, оставшимися в живых, ей нужно не меньше пятидесяти долларов. Вы подсчитали чистую прибыль от Ваших трех шахт за истекший месяц — 22 230 дол¬ ларов, прикинули, что за текущий месяц она еще возрастет до 45—50 тысяч долларов, взяли перо и чековую книжку и выпи¬ сали бедной вдове целых 15 долларов! О, щедрость! Да будет имя Ваше благословенно во веки ве¬ ков! Я не знаю в раю никого, кто, услышав об этом, не пролил бы слез умиления. Мы пожимали друг другу руки и лобызались, воспевая хвалу Вам, и, подобный раскату грома, послышался глас с сияющего престола, дабы даяние Ваше было поставлено выше всех доселе известных примеров самопожертвования и смертных и небожителей, и было занесено на отдельную стра¬ ницу названной книги, ибо Вам решиться на этот поступок было тяжелее и горше, чем десяти тысячам мучеников проститься навеки с жизнью и взойти на горящий костер. Все твердили одно: «Чего стоит готовность благородной души, десяти тысяч благороднейших душ отдать свою жизнь за другого — по сравне¬ нию с даром в пятнадцать долларов от самой гнусной и скаред¬ ной гадины, обременявшей когда-либо землю своим присут¬ ствием!» И как они были правы! Авраам, обливаясь слезами, приго¬ товился упокоить Вас в своем лоне и даже наклеил ярлык: «За¬ нято и оплачено». А Петр-ключарь, утирая слезу, сказал: «Пусть он только прибудет, мы устроим ему факельцуг!» И когда до¬ подлинно стало известно, что Вас ждут райские кущи, небывалое ликование воцарилось в раю. В аду — тоже. Ангел-хранитель. (Подпись.) (Печать) БАНКОВЫЙ БИЛЕТ В 1 000 000 ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ Когда мне было двадцать семь лет, я служил клерком в маклерской конторе в Сан-Франциско и прекрасно разбирался во всех тонкостях биржевых операций. Я был один на свете, мне не на что было рассчитывать, кроме своих способностей 522
и незапятнанной репутации, и это толкало меня на поиски сча¬ стья, а пока что я жил надеждами на будущее. По субботам, после обеда, я мог свободно располагать своим временем и обычно проводил его, катаясь на маленьком парус¬ нике по заливу. Однажды я заехал слишком далеко, и меня унесло в открытое море. С наступлением темноты, когда на¬ дежда на спасение была почти потеряна, меня подобрал малень¬ кий бриг, направлявшийся в Лондон. Путешествие было долгое и бурное, и меня заставили отрабатывать проезд в качестве про¬ стого матроса. Когда я сошел на берег в Лондоне, мой костюм был потерт и оборван, а в кармане оставался всего один доллар. Этих денег хватило, чтобы доставить мне пищу и кров на два¬ дцать четыре часа. Следующие двадцать четыре часа я обходил¬ ся без пищи и без крова. На другое утро, часов в десять, я слонялся по Портленд- плейс, оборванный и голодный, когда ребенок, которого тащила на буксире нянька, бросил в канаву большую сочную грушу, откусив от нее всего один раз. Я остановился, разумеется, и устремил голодные глаза на валявшееся в грязи сокровище. У меня набрался полон рот слюны, желудок терзали спазмы, все мое существо требовало груши. Но каждый раз, как я делал к ней движение, чей-нибудь глаз мимоходом замечал это, и я, разумеется, выпрямлялся, напускал на себя равнодушный вид, притворяясь, будто совсем не думаю о груше. Так повторялось несколько раз, и я все не мог достать эту грушу. Я дошел до такого отчаяния, что решил отбросить всякий стыд и схватить грушу, как вдруг у меня за спиной открылось окно и какой-то джентльмен, высунувшись оттуда, позвал: — Зайдите сюда, пожалуйста. Лакей в нарядной ливрее открыл мне дверь и проводил меня в великолепно убранную комнату, где сидели два пожилых джентльмена. Они отпустили слугу и попросили меня сесть. Хо¬ зяева только что позавтракали, и при виде остатков этого зав¬ трака я едва не лишился чувств, Мне до сумасшествия хоте¬ лось есть, но никто этого не предложил, волей-неволей при¬ шлось обойтись так. Надо вам сказать, что незадолго перед тем произошло не¬ что такое, о чем я в то время не знал и узнал лишь впоследст¬ вии. Дня два тому назад между двумя пожилыми братьями вы¬ шел спор, и в конце концов, чтобы разрешить его, они побились об заклад,— у англичан это обычный способ улаживать дело. Вы, должно быть, помните, что Английский банк выпустил однажды два билета по миллиону фунтов каждый, предназна¬ 523
чавшихся для какой-то особо важной сделки с иностранным го¬ сударством. Почему-то только один из них был использован и погашен, а другой все еще лежал в банковских сейфах. И вот братья, беседуя между собой, стали спорить о том, какова была бы судьба безукоризненно честного и неглупого иностранца, если б он очутился в Лондоне без друзей и без денег, имея толь¬ ко билет в миллион фунтов, и был бы не в состоянии объяснить, откуда у него этот билет. Брат А. говорил, что он умер бы го¬ лодной смертью, брат Б. говорил, что не умер бы. Брат А. го¬ ворил, что он не мог бы предъявить билет в банке или еще где- нибудь, потому что его тут же арестовали бы. Так они спорили до тех пор, пока брат Б. не выразил готовность держать пари на двадцать тысяч фунтов, что этот человек, во всяком случае, суме¬ ет прожить месяц с миллионным билетом и не попасть в тюрь¬ му. Брат А. принял пари. Брат Б. отправился в банк и купил этот билет. Истый англичанин, как видите: сказано — сделано. Потом он продиктовал письмо одному из своих клерков, кото¬ рый написал его красивым, круглым почерком, потом оба брата сели у окна и целый день высматривали нужного человека. Они видели много таких честных лиц, которые казались им недостаточно умными; много таких, которые были умны, но недостаточно честны; много таких, которые были и умны и честны, но обладатели их не казались достаточно бедными, а если и были достаточно бедны, то не походили на иностранцев. Каждому чего-нибудь да не хватало. Наконец появился я; они решили, что я подхожу во всех отношениях, был избран едино¬ гласно и теперь ждал, когда же мне скажут, для чего меня позвали. Они начали расспрашивать меня и скоро узнали всю мою историю. Наконец они сказали мне, что я вполне подхожу для их цели. Я ответил, что искренне рад, и спросил, какая же это цель. Тогда один из них протянул мне конверт и сказал, что объяснение находится внутри. Я хотел было распечатать конверт, но он остановил меня и сказал, чтобы я вернулся к себе, прочел письмо внимательно и поступил бы обдуманно и не торопясь. Я был удивлен и настаивал на том, чтобы братья объяснили мне, в чем дело, но они отказались. Я простился с ними, обиженный и оскорбленный тем, что мне приходится служить предметом явного издевательства; однако был вынуж¬ ден примириться с этим, так как мои обстоятельства не позво¬ ляли мне обижаться на богатых и сильных. Теперь я подобрал бы грушу и съел бы ее перед целым светом, но груша исчезла; значит, и тут я потерпел убыток, что отнюдь не смягчило моих чувств по отношению к двум пожи¬ 524
лым джентльменам. Как только их дом скрылся из виду, я рас¬ печатал. конверт и увидел, что в нем лежат деньги. Надо вам ска¬ зать, что я сразу переменил мнение об этих людях. Не теряя ни секунды, я сунул письмо и деньги в карман жилета и побежал в ближайший дешевый ресторан. Боже мой, как я ел! Наев¬ шись так, что уже не мог проглотить больше ни куска, я достал билет, развернул и, бросив на него беглый взгляд, чуть не упал в обморок. Пять миллионов долларов. Голова у меня закружилась. Прежде чем прийти в себя, я сидел, должно быть, не мень¬ ше минуты в остолбенении, уставясь на билет и моргая глазами. Первое, что я заметил, был хозяин. Он застыл на месте, не сво¬ дя глаз с билета. Он преклонялся перед ним душой и телом и, как видно, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Я мгновенно сообразил, как мне держаться, и сделал то единственно разум¬ ное, что можно было сделать. Протянув ему билет, я сказал небрежным тоном: — Разменяйте, пожалуйста. Тут он очнулся и, придя в нормальное состояние, рассы¬ пался в извинениях, что не может разменять этот билет, и ни за что не хотел до него дотронуться. Он глядел на него, не сводя глаз, и все не мог наглядеться досыта, но боялся притронуться к нему хотя бы пальцем, словно это был предмет настолько свя¬ щенный, что простому смертному не подобало брать его в руки. Я сказал: — Очень жаль, если это вас затрудняет, но я все-таки на¬ стаиваю на своем. Пожалуйста, разменяйте этот билет, у меня нет других денег. Но он ответил, что это не беда, он с удовольствием подо¬ ждет до другого раза с таким пустяковым счетом. Я сказал, что, может быть, очень не скоро буду поблизости от его ресторана, но он ответил, что это ничего не значит, он согласен подождать; мало того, я могу требовать у него в ресторане все, что мне угодно и когда мне угодно, и пускай счет растет, сколько мне будет угодно. Неужели же он побоится поверить в долг такому богачу, как я, только потому, что мне вздумалось в веселую минуту подшутить над публикой и нарядиться нищим. Тут во¬ шел другой посетитель, и хозяин подмигнул мне, чтобы я спря¬ тал эту диковину подальше, потом с поклонами довел меня до двери, и я отправился прямо к тому дому, где жили братья, что¬ бы исправить ошибку, пока полиция не начала меня разыски¬ вать. Я был очень взволнован, попросту сказать — перепугался порядком, хотя, разумеется, ни в чем не был виноват; однако я достаточно хорошо знал людей и понимал, что, дав бродяге 525
миллион фунтов вместо одного и обнаружив свою ошибку, они придут в неистовое бешенство и рассердятся на бродягу, вместо того чтобы сердиться на собственную рассеянность. Подойдя к дому, я несколько успокоился, так как все кругом было тихоу и почувствовал уверенность, что ошибка еще не обнаружена. Я позвонил. Появился тот же слуга. Я спросил, нельзя ли ви¬ деть джентльменов. — Они уехали. И это было сказано высокомерным, холодным тоном, свой¬ ственным лакейской породе. — Уехали? Куда уехали? — Путешествовать. — Но куда же все-таки? — На континент, я думаю. — На континент? — Да, сэр. — Но куда же, в каком направлении? — Не могу сказать, сэр. — Когда же они вернутся? — Они сказали, через месяц. — Через месяц! О, это ужасно! Скажите мне хоть прибли¬ зительно, куда им можно написать. Это в высшей степени важно! — К сожалению, не могу. Я не имею сведений, куда они уехали, сэр. — Тогда я должен видеть кого-нибудь из членов семьи. — Семья тоже в отъезде, уже несколько месяцев за гра¬ ницей — в Египте или в Индии. — Любезный, произошла невероятная ошибка, они вернут¬ ся еще до вечера. Вы скажите им, что я был здесь и что буду ходить, пока дело не уладится, так что им нечего опасаться. — Скажу, если они вернутся, но я их не жду. Они сказали, что вы явитесь через час и будете наводить справки, и просили передать вам, что все в порядке, они вернутся вовремя и будут ждать вас. Мне пришлось бросить расспросы и уйти. Какая загадочная история! Я просто сходил с ума. Они будут здесь «вовремя». Что это может значить? Ах, может быть, письмо объяснит что- нибудь! Я забыл про письмо. Я достал его и прочел. Вот что в нем было сказано: «Вы умный и честный человек, что видно по вашему лицу. Мы предполагаем, что вы бедны и недавно в Лондоне. К письму приложена некоторая сумма. Мы даем ее вам взаймы на три¬ дцать дней, без процентов. Явитесь в этот дом по истечении ме¬ 526
сяца. Я держал за вас пари. Если я выиграю, вы получите лю¬ бое место, какое имеется в моем распоряжении, то есть любую работу, с какой вы знакомы и какую сможете выполнять». Ни подписи, ни адреса, ни числа. Ну и попал же я в переплет! Вы теперь знаете, с чего все это началось, а я тогда не знал. Для меня это была глубокая, неразрешимая загадка. Я не имел ни малейшего представления о том, что все это значит, хотят ли мне добра или зла. Я пошел в парк и сел на скамейку — подумать и решить, что мне делать. Через час мои размышления вылились в такую форму: «Может быть, эти люди хотят мне добра; может быть, они хотят мне зла; нет возможности узнать — чего именно. Оставим это. Они задумали какую-то игру, или опыт, или план,— нет воз¬ можности определить, что именно. Оставим это. За меня дер¬ жат пари,— нет возможности решить, какое именно. Оставим это. Таким образом, неизвестные величины скинуты со счета, а все остальное вполне осязаемо, весомо и без труда может быть рассортировано и снабжено ярлыками. Если я попрошу Англий¬ ский банк положить этот билет на счет владельца, они это сде¬ лают, потому что владелец им известен, хотя я его не знаю; но они спросят, откуда у меня этот билет, и если я скажу правду, меня, разумеется, посадят в сумасшедший дом, а если я совру, то попаду на скамью подсудимых. То же выйдет, если я вздумаю разменять билет или занять под него денег. Волей-неволей при¬ дется влачить это тяжкое бремя до возвращения моих джентль¬ менов. Мне от этого билета так же мало пользы, как от горсти золы, и все-таки я должен о нем заботиться и беречь его, пи¬ таясь подаянием. Подарить его я никому не могу,— ни честный гражданин, ни разбойник ни за что его не возьмут, не захотят впутываться в это дело. Братья ничем не рискуют. Даже если я потеряю билет или сожгу его, они все-таки ничем не рискуют, потому что могут приостановить платежи, и банк им вернет эту сумму, а мне тем временем придется целый месяц жить без заработка и терпеть нужду ни за что ни про что, если только я не помогу выиграть пари, в чем бы оно ни заключалось, и не получу места, которое мне обещано. Я был бы не прочь,— у лю¬ дей этого рода бывают в распоряжении места, ради которых стоит постараться». Я много раздумывал о будущем месте. Мои надежды начали оживать. Без сомнения, жалованье будет большое. Через месяц я начну его получать, и тогда все будет в порядке. Очень скоро я уже чувствовал себя превосходно. В это время я опять бродил по улицам. При виде портновской мастерской мне ужасно захо¬ 527
телось сбросить мои лохмотья и снова одеться прилично. Мог я себе это позволить? Нет, у меня в кармане не было ничего, кро¬ ме миллиона фунтов. И я заставил себя пройти мимо. Но скоро меня потянуло назад. Искушение жестоко мучило меня. Стойко сопротивляясь ему, я, должно быть, раз шесть прошел взад и вперед мимо мастерской. Наконец я не выдержал и сдался. Я во¬ шел и спросил, нет ли у них случайного костюма, не взятого заказчиком. Мастер, с которым я заговорил, кивнул на другого и ничего не ответил мне. Я подошел к другому, тот кивнул на третьего, тоже без слов. Я подошел к третьему, и тот сказал: — Обождите, я с вами займусь. Я подождал, пока он кончит какое-то свое дело, и он повел меня в заднюю комнату, где перебрал целую кучу бракованных костюмов и выбрал для меня самый дрянной. Я надел его. Он мне не годился и имел невзрачный вид, зато он был новый, и мне очень не хотелось с ним расставаться, поэтому я не нашел в нем никаких недостатков и сказал довольно робко: — Может быть, вы сделаете мне одолжение и подождете уплаты несколько дней? У меня нет при себе мелких денег. Сообщив своему лицу самое саркастическое выражение, он сказал: — Ах, вот как? Ну, разумеется, я так и знал. У таких гос¬ под, как вы, водятся только крупные деньги! Я обиделся и сказал: — Друг мой, не следует судить о незнакомом человеке только по одежде. Я могу заплатить за этот костюм; я просто не хотел затруднять вас разменом крупной суммы. Он слегка изменил свое обращение со мной и сказал все- таки довольно дерзко: — Я ничего обидного не хотел сказать, но если уж дело дошло до упреков, то я мог бы сказать, что вы тоже напрасно думаете, будто мы не можем разменять любого билета, какой при вас имеется. Наоборот, мы можем. Я протянул ему билет и сказал: — Ах, очень хорошо; извините. Он взял его с улыбкой, с одной из тех широких улыбок, ко¬ торые расплываются во все лицо, образуя складочки, морщинки и завитушки, будто пруд, когда в него швыряешь кирпичом; но как только он бросил беглый взгляд на билет, эта улыбка за¬ стыла, пожелтела и стала похожа на те волнистые, червеобраз¬ ные потоки окаменевшей лавы, какие встречаются на склонах Везувия. Мне еще никогда не приходилось видеть такой при¬ мерзший на веки вечные улыбки. Мастер стоял с этой самой 528
улыбкой, держа билет в руках, но тут к нам протолкался хозяин мастерской посмотреть, что делается, и живо сказал: — Ну, что такое, что случилось, в чем дело? Я сказал: — Ничего не случилось, я дожидаюсь сдачи. — Ну-ну, дай ему сдачу, Тод, дай ему сдачу. Тод возразил: — Дай ему сдачу! Легко сказать, сэр, взгляните-ка сами на эту бумажку. Хозяин взглянул, тихо и выразительно свистнул, потом нырнул в кучу забракованных заказчиками костюмов и начал расшвыривать их направо и налево, в то же время приговари¬ вая взволнованно и словно про себя: — Подсовывать чудаку миллионеру такую мерзость! Тод дурак, он дураком и родился. Всегда перепутает. Этак он всех миллионеров отсюда распугает, где уж ему отличить миллионе¬ ра от бродяги, никогда он этому не выучится! Ага, вот оно, как раз то, что требуется. Будьте любезны, сэр, снимите всю эту дрянь и бросьте ее в огонь. Сделайте мне честь, сэр, примерьте вот эту рубашку и этот костюм,— вот именно, это как раз то, что нужно: просто, богато, скромно и благородно, как на герцоге; ведь это сделано на заказ для одного иностранного принца, сэр; вы, может быть, его знаете — его светлость господарь Галифак¬ са. Он вернул этот костюм и заказал нам траур, потому что ма¬ тушка у него собралась было умирать, а потом раздумала. Ну и что же из этого, не всегда бывает так, как нам... то есть так, как им... ну вот! Брюки хороши, сэр, сидят на Вас превосходно; Теперь жилет — опять-таки хорошо! Теперь сюртук... Боже мой! посмотрите сами! Весь костюм — совершенство! За всю мою практику не видывал ничего удачнее! Я выразил ему свое удовольствие. — Совершенно верно, сэр, совершенно верно! Должен вам сказать, для перемены и это годится. Но подождите, посмот¬ рите сначала, что мы можем сделать для вас по вашей мерке. Ну, Тод, бери книгу и карандаш, да поживее. Длина брюк — тридцать два...— и т. д. Не успел я вставить и слова, как он снял с меня мерку и уже заказывал фраки, визитки, рубашки и прочее в том же роде. Улучив минутку, я сказал: — Но, уважаемый, я не могу дать заказ на эти вещи, раз¬ ве только вы согласитесь ждать неопределенное время или раз¬ менять билет. 529
— Неопределенное время! Это слабо сказано, сэр, слабо сказано! Вечно — вот настоящее слово, сэр! Тод, поторопись там с этими вещами и отошли по адресу джентльмена, не за¬ держивая ни минуты. Пускай мелкие заказчики подождут. За¬ пиши адрес джентльмена. — Я переезжаю с квартиры. На днях я зайду к вам и ос¬ тавлю новый адрес. — Совершенно справедливо, сэр, совершенно справедли¬ во! Одну минуту — позвольте мне проводить вас, сэр. Вот сюда. Всего лучшего, сэр, всего лучшего! Теперь вы понимаете, что должно было случиться? Я самым естественным образом пришел к тому, что начал покупать разные вещи и просить сдачи. Через неделю я был великолепно одет, пользовался комфортом и даже роскошью и жил в дорогом особняке на Ганновер-сквер. Обедал я дома, а завтракал в том скромном ресторанчике Гарриса, где впервые поел на свой билет в миллион фунтов. Я создал Гаррису репу¬ тацию. Распространился слух, что заведению покровительст¬ вует чудак иностранец, который носит в жилетном кармане банковые билеты по миллиону фунтов. Этого было довольно. Из бедного, захудалого, перебивавшегося со дня на день ресторан¬ чика заведение Гарриса стало модным местом, и от посетите¬ лей не было отбоя. Гаррис чувствовал ко мне такую благодар¬ ность, что постоянно навязывал деньги взаймы и даже слы¬ шать не хотел об отказе; и вот у такого нищего, как я, всегда водились деньги, и жил я не хуже богатых и знатных. Я пред¬ чувствовал, что скорый крах неизбежен, но, попав в воду, надо плыть к берегу или тонуть. В этом был элемент неминуемой беды, придававший нечто серьезное, отрезвляющее и даже тра¬ гическое положению вещей, а иначе оно было бы чистой коме¬ дией. По ночам, в темноте, трагическое выступало на перед¬ ний план, предостерегало и грозило,— я стонал и метался, и сон бежал от моих глаз. Но в веселом свете дня трагический элемент тускнел и исчезал, а я не чувствовал под собой земли и был счастлив до головокружения; можно сказать, был пьян от счастья. И это естественно: я стал одной из достопримечательно¬ стей столицы мира, что вскружило мне голову,— и не то чтобы слегка, а порядком. Нельзя было взять в руки газету, все рав¬ но какую — английскую, шотландскую или ирландскую, без того чтобы не наткнуться на «Миллион в кармане»,— так меня прозвали. Сначала обо мне упоминалось в самом низу столбца светской хроники, потом я обогнал баронетов, потом лордов, 530
потом баронов и так далее и так далее, все повышаясь, по мере того как росла моя известность, пока наконец не достиг выс¬ шей точки и не занял места выше всех герцогов некоролевской крови и выше всех духовных особ, кроме архиепископа Кен¬ терберийского. Заметьте, это была еще не слава: пока что я до¬ бился только популярности. Затем грянул завершающий удар, так сказать, возводящий меня в рыцарское достоинство, он в одно мгновение ока превратил бренный мусор популярности в неувядаемое золото славы: в «Панче» поместили на меня кари¬ катуру! Да, теперь моя карьера была сделана, я нашел свое место. Надо мной еще можно было шутить, но почтительно, не грубо; разрешалось улыбаться, но не смеяться. Было для этого время, да прошло. «Панч» изобразил меня в лохмотьях, при¬ ценивающимся к лондонскому Тауэру. Можете себе предста¬ вить, как это подействовало на юнца, который до сих пор на¬ ходился в полной безвестности, а теперь не мог сказать слова, чтобы его не подхватили и не разнесли по всему городу; не мог сделать шага, чтобы не услышать замечания, переходяще¬ го из уст в уста: «Идет, идет! Вот он!»; не мог позавтракать без того, чтобы вокруг не собралась толпа зрителей; не мог появиться в театральной ложе, чтобы на него не направили разом тысячи биноклей. Я просто купался в лучах славы с утра до вечера,— вот как обстояло дело. Вы знаете, я даже сохранил мои старые лохмотья и время от времени показывался в них, ради удовольствия купить ка¬ кой-нибудь пустяк и быть обруганным, а потом убить ругателя наповал миллионным билетом. Но и это продолжалось недолго. Мои лохмотья стали настолько известны по карикатурам в га¬ зетах, что меня сразу узнавали, когда я появлялся в них, и целая толпа ходила за мной по пятам, и если я покушался что- нибудь купить, хозяин немедленно предлагал мне весь магазин в кредит, даже еще не видя билета. Приблизительно на десятый день своей славы я решил от¬ дать долг родине, сделав визит американскому посланнику. Он попенял мне за то, что я так долго медлил с визитом, и сказал, что простит меня только в том случае, если я соглашусь отобе¬ дать у него сегодня вечером, заняв свободное место одного из гостей, который заболел. Я согласился, и мы разговорились. Оказалось, что они с моим отцом были в детстве школьными товарищами позже учились вместе в Йельском университете и оставались близкими друзьями до самой смерти отца. Поэто¬ му он пригласил меня проводить у него в доме все свобод¬ 531
ное время, и, само собой разумеется, я с удовольствием согла¬ сился. Сказать по правде, я не только охотно согласился, но даже был рад. Когда произойдет крах, посланник, может быть, су¬ меет как-нибудь спасти меня от окончательной погибели; я не знал еще, каким образом, но, может быть, он сумеет найти вы¬ ход. Дело шло к концу, и я так и не отважился открыться ему, что не замедлил бы сделать в начале моей головокружитель¬ ной карьеры. Нет, я не мог осмелиться на это теперь, я слиш¬ ком далеко зашел, для того чтобы рисковать, разоблачая себя перед новым другом, хотя, в сущности, если разобраться, я за¬ шел не дальше, чем следовало. Видите ли, при всех моих зай¬ мах я старался держаться в пределах моих средств, то есть в пределах моего жалованья. Разумеется, я не мог знать, какое мне положат жалованье, но для моих расчетов у меня имелось достаточное основание: если я выиграю пари, я смогу выби¬ рать любое место, какое только имеется в распоряжении этого богатого джентльмена, если окажусь пригоден,— а я конечно окажусь пригоден, в этом я нисколько не сомневался. Что ка¬ сается пари, то о нем я не беспокоился, мне всегда везло. Я рас¬ считывал на жалованье от шестисот до тысячи в год: скажем, в первый год шестьсот — и так далее год за годом, пока я не дойду до высшей цифры, показав, на что способен. До сих пор я задолжал всего только мое жалованье за первый год. Все наперебой предлагали мне деньги взаймы, но я держался твер¬ до и почти всегда отказывался под тем или иным предлогом, так что мой долг состоял всего из трехсот фунтов, взятых взай¬ мы, и еще трехсот, которые пошли на мое содержание и покуп¬ ки. Я был уверен, что на жалованье за второй год я сумею прожить до конца месяца, если буду по-прежнему расчетлив и экономен, а в этом отношении я намерен был проявить твер¬ дость. Когда месяц кончится и мой хозяин вернется из путе¬ шествия, все уладится: я поделю жалованье за два года между своими кредиторами и сразу примусь за работу. Обед вышел прелестный, приглашенных было четырнад¬ цать человек: герцог и герцогиня Файф-о-Клок, их дочь — леди Анна Грация Элеонора Селеста де Буль-Терьер, граф и графиня Плум-Пудинг, виконт Ростбиф, лорд и леди Кольдкрем, нети¬ тулованные особы обоего пола, сам посланник с женой и доче¬ рью и гостившая у них англичанка — подруга дочери, девуш¬ ка лет двадцати двух, по имени Порция Лэнгем,— в которую я влюбился с первого взгляда, как и она в меня; я это и без оч¬ ков заметил. Был еще один гость — американец. Но я немнож¬ 532
ко забегаю вперед. Пока приглашенные сидели в гостиной, на¬ гуливая аппетит к обеду и холодно оглядывая опоздавших, слуга доложил: — Мистер Ллойд Гастингс. После обычного обмена приветствиями Гастингс завидел меня и сейчас же подошел, приветливо протягивая руку, но вдруг остановился, так и не пожав мне руки, и смущенно ска¬ зал: — Прошу извинения, сэр, я думал, что мы знакомы. — Ну конечно, знакомы, дружище. — Не может быть! Так это вы?.. — «Миллион в кармане»?! Да, это я. Не бойтесь называть меня этой кличкой, я к ней привык. — Ну-ну, вот это так сюрприз! Я видел раза два вашу фамилию в соединении с этим прозвищем, но мне и в голову не приходило, что вы и есть тот самый Генри Адамс. Ведь еще не прошло и полугода с тех пор, как вы были клерком на жа¬ лованье у Блэка Гопкинса во Фриско и просиживали целыми ночами, помогая мне проверять отчеты Гулда и Кэрри. И поду¬ мать только, что вы в Лондоне, архимиллионер и такая зна¬ менитость! Да это просто тысяча и одна ночь! Милый мой, я никак не могу взять этого в толк, просто не понимаю! Дайте мне опомниться, у меня голова кругом идет! — Суть в том, Ллойд, что я тоже ничего не понимаю. У меня тоже голова кругом идет. — Боже правый, это поразительно, это просто порази¬ тельно! Всего три месяца тому назад мы сидели вместе в ре¬ сторане «Рудокоп». — Нет, в «Вашем здоровье». — Правильно, в «Вашем здоровье»; пришли туда в два часа ночи, прокорпев шесть часов подряд над бумагами. И за кофе и котлетами я убеждал вас поехать со мной в Лондон, предлагая выхлопотать вам отпуск, оплатить все расходы и дать кое-что наличными, если мне удастся выгодно реализовать дело. А вы не хотели меня слушать, говорили, что ничего мне не удастся и что вы не можете рисковать службой, а потом, вернувшись домой, терять время на то, чтобы снова войти в курс. И все-таки вы здесь. Удивительно! Как это вышло, что вы приехали сюда, и с чего началась ваша сказочная карьера? — О, это вышло случайно. Долгая история, целый роман, можно сказать. Я вам все расскажу, только не теперь. — А когда же? — В конце этого месяца. 533
— Но это же целых две недели? Никакое человеческое любопытство столько не выдержит. Давайте через неделю. — Не могу. Со временем вы узнаете почему. Расскажите лучше, как идут ваши дела. Его оживление разом исчезло, и он сказал со вздохом: — Вы были сущим пророком, Генри, сущим пророком. Лучше бы я не приезжал. Не хочется об этом говорить. — Нет, вы должны сказать. Отсюда вы непременно по¬ едете ко мне и все мне расскажете. — Можно? Вы не шутите? — И слезы навернулись у него на глаза. — Да, я хочу знать все до последнего слова. — Я так вам благодарен! Снова обрести человеческое уча¬ стие, внимание к себе и своим делам, ласковый голос, добрый взгляд — после всего, что я пережил здесь! Господи! Да ради этого я готов на колени стать! Он крепко пожал мне руку, оживился и после этого вос¬ прянул духом и был готов приступить к обеду, который так и не состоялся. Да, случилась обычная вещь,— случилось то, что всегда случается при никуда не годных и раздражающих ан¬ глийских порядках: никак нельзя было установить, кто за кем идет по рангу, и потому обед не состоялся. Англичане всегда наедаются дома, перед тем как ехать на обед, потому что зна¬ ют, какому подвергаются риску; а нового человека никто не потрудится предупредить, и он преспокойно идет и попадает впросак. Разумеется, никто на этот раз не пострадал, все мы пообедали заранее, потому что новичков среди нас не было, кроме Гастингса, которого предупредил посланник и, пригла¬ шая на обед, сказал, что из уважения к английским обычаям обеда у него не готовили. Каждый взял под руку даму, и мы торжественно проследовали в столовую, потому что ритуал все- таки полагается выполнить, но тут-то и начались разногласия. Герцог Файф-о-Клок желал идти в первой паре и сидеть во главе стола, считая, что он по рангу старше посланника, кото¬ рый представляет только народ, а не коронованную особу. Я тоже выставил свою кандидатуру. В столбце светской хро¬ ники я стоял выше всех герцогов некоролевской крови,— так я и сказал и потребовал, чтобы меня посадили выше герцога. Мы никак не могли найти выхода, сколько ни бились; наконец герцог решил (и очень неосмотрительно) сыграть на своем про¬ исхождении и древности рода, а я сбросил Вильгельма Завоева¬ теля и козырнул Адамом, о.т которого происхожу по прямой линии, что явствует из моей фамилии; а он — по боковой, что 534
явствует из его фамилии, да и от норманнов он произошел со¬ всем недавно. Так что все мы торжественно проследовали об¬ ратно в гостиную и, как водится, закусили стоя; подается блю¬ до сардинок, клубника, все становятся в круг и едят. Здесь культ местничества не так обременителен; две особы высшего ранга бросают монету, и тот, кто выиграет, первым съедает клубнику, а тому, кто проиграет, достается монета. Потом вто¬ рая пара бросает монету, потом третья и так далее. После за¬ куски внесли столы, и все мы уселись играть в криббедж, по шести пенсов партия. Англичане никогда не играют ради раз¬ влечения. Если нельзя выиграть или проиграть — не важно, что именно,— они совсем не сядут за карты. Мы прекрасно провели время, особенно я и мисс Лэнгем. Я был так ею очарован, что то и дело сбивался со счета и непременно проигрывал бы каждую партию, если бы мисс Лэн¬ гем не вела себя совершенно так же, как и я: она была в таком же состоянии, поэтому ни один из нас не выходил из игры и нисколько не беспокоился об этом; мы знали только, что мы счастливы, и не хотели, чтобы нам кто-нибудь мешал. И я при¬ знался ей — да, признался! — сказал, что я ее люблю, а она — она покраснела до корней волос, но была этому рада, она сама так сказала. Я не помню другого такого вечера! Каждый раз, считая взятки, я писал ей что-нибудь; каждый раз, как она счи¬ тала взятки, она отвечала мне. Я не мог сказать: «Записываю две!», чтобы не прибавить: «Боже, как вы прелестны!» А она отвечала: «Пять и две — семь. Вы так думаете?»—и погляды¬ вала на меня из-под ресниц так мило и лукаво. О, это было вос¬ хитительно! Я был с ней совершенно откровенен и прям, сказав, что у меня нет ни цента, кроме билета в миллион фунтов, о котором она столько слышала, да и тот не мой, и это возбудило ее лю¬ бопытство, потом я понизил голос и рассказал ей всю историю с самого начала, и она чуть не умерла со смеха. Что, собст¬ венно, она нашла в этом смешного, я так и не мог понять, од¬ нако нашла же: каждые полминуты какая-нибудь новая под¬ робность вызывала у нее смех, и мне приходилось останавли¬ ваться минуты на полторы, чтобы дать ей прийти в себя. Она смеялась до потери сознания. Право, я никогда ничего подоб¬ ного не видывал. Я хочу сказать: не видывал, чтобы такой гру¬ стный рассказ, рассказ о злоключениях, заботах и тревогах произвел такого рода впечатление. И я полюбил ее еще больше за то, что она умела веселиться, когда ровно ничего веселого не было: мне очень скоро могла понадобиться именно такая 535
жена, знаете ли, это по всему было видно. Разумеется, я ска¬ зал ей, что нам придется подождать года два, пока я не начну получать жалованье, но она ничего не имела против, только просила меня быть как можно экономнее в расходах и не риско¬ вать нашим жалованьем за третий год. Потом она немного огорчилась и выразила сомнение, не ошибаемся ли мы,— мо¬ жет быть, в первый год мне не назначат такого большого жало¬ ванья? Это было благоразумно и пошатнуло мою прежнюю уве¬ ренность, зато навело меня на дельную мысль, и я откровенно высказал ее: — Милая Порция, не согласитесь ли вы пойти вместе со мной в тот день, когда я должен буду встретиться с этими джентльменами? Она слегка поморщилась, но сказала: — Д-да, если мое присутствие вам придаст бодрости. Но будет ли это удобно, как вы думаете? — Не знаю, право, будет ли это удобно,— боюсь, что нет,— но вы знаете, от этого так много зависит, что... — Ну, тогда я пойду во всяком случае — удобно это или неудобно,— сказала она в прекрасном порыве великодушия.— Мне так приятно думать, что я могу помочь вам! — Помочь, милая? Да ведь все зависит от вас. Вы такая красивая, такая прелестная, такая очаровательная, что, если вы пойдете со мной, я буду настаивать, чтобы нам дали самое большое жалованье, и непременно уломаю этих милых старич¬ ков, у них не хватит духу сопротивляться! Если бы вы видели, как прелестно она покраснела, как заблестели счастьем ее глаза! — Ах вы гадкий льстец! В том, что вы говорите, нет ни слова правды, но я все-таки пойду с вами. Может быть, после этого вы поймете, что не все смотрят вашими глазами. Рассеялись ли после этого мои сомнения? Вернулась ли уверенность в себе? Можете судить сами: мысленно я немед¬ ленно повысил себе жалованье до тысячи двухсот на первый год. Но ей я этого не сказал, а приберег в виде сюрприза. Всю дорогу домой я летел как на крыльях. Гастингс что-то говорил, но я не слышал ни слова. Когда мы с ним вошли в мой кабинет, он привел меня в чувство, горячо восхищаясь окружавшим меня комфортом и роскошью. — Позвольте мне постоять здесь немножко и наглядеться досыта. Боже мой! Да это дворец — настоящий дворец! Ведь тут есть все, чего только душа пожелает: и веселый огонь в камине, и ужин наготове. Генри, вот теперь я не только пони- 536
маю, что вы богаты, а я беден,— я всем своим телом, всем сво¬ им существом чувствую, что я беден, что я несчастен, уничтожен, разбит наголову, погиб безвозвратно! О, черт побери! От таких речей во мне ожили прежние страхи. Я сразу отрезвился и понял, что стою на вулкане и подо мной корка лавы толщиной не более полдюйма. Я не со¬ знавал, что сплю, то есть до поры до времени не позволял себе в этом сознаться, а теперь — о боже!.. По уши в долгу, без гро¬ ша в кармане, и милая девушка на руках,—от меня зависит сделать ее счастливой или несчастной,— а впереди ничего, кроме жалованья, которое, может быть,— и даже наверное,— навсегда останется мечтой! О, о, о! Я погиб без возврата, меня уже ничто не спасет! — Генри, самые ничтожные крохи вашего ежедневного дохода могли бы... — Ох, мой ежедневный доход! Вот вам стакан горячего грога, сядьте, выпейте и развеселитесь! За ваше здоровье! Ах нет, вы, может быть, хотите есть? Сядьте и... — Нет, какая там еда, мне не до того. Вот уже сколько дней я не могу есть. А пить с вами я готов, пока не свалюсь. — Вы готовы? Что ж, выпьем! А теперь, Ллойд, выклады¬ вайте вашу историю, пока я приготовлю еще по стаканчику. — Выкладывать? Как, еще раз? — Еще раз? Что вы хотите этим сказать? — Вы хотите слушать все сначала? — То есть как сначала? Это какая-то загадка. Подождите, не пейте больше этой дряни. Не надо. — Послушайте, Генри, вы меня пугаете. Разве я не рас¬ сказал вам всю историю по дороге сюда? — Вы? — Ну да, я. — Пусть меня повесят, если я слышал хоть слово. — Генри, это очень серьезно. Я за вас беспокоюсь. Что там такое вышло у посланника? Тут меня сразу осенило, и я сознался во всем, как подо¬ бает мужчине: — Я познакомился с самой прелестной девушкой в мире и покорил ее сердце! Он бросился ко мне, и мы долго-долго жали друг другу руки, до боли в пальцах, и он не осудил меня за то, что я не слышал ни слова из рассказа, которого хватило на целых три мили, пока мы не дошли до дома. Терпеливый и добрый ма¬ лый, он просто-напросто сел и рассказал мне все снова. Вкрат- 537
це его рассказ сводился к следующему: он приехал в Англию с коммерческим планом, который, по его мнению, сулил чуде¬ са; у него было полномочие продать рудники Гулда и Кэрри и оставить себе все, что удастся получить сверх миллиона дол¬ ларов. Он работал не покладая рук и, нажимая все кнопки, ис¬ пробовал все дозволенные законом средства, истратил почти все свои деньги и все-таки не мог заставить ни одного капита¬ листа хотя бы выслушать себя, а срок его полномочий истекал в конце месяца. Словом, он был разорен. И тут он вскочил и воскликнул: — Генри, вы можете меня спасти! Вы можете спасти ме¬ ня — вы, и только вы один в целом мире! Хотите вы это сде¬ лать? Сделаете вы это? — Скажите как. Говорите, мой милый. — Дайте мне миллион за эти рудники и купите для меня обратный билет! Ради бога, не отказывайте мне! Я терзался, не зная, что делать. Я уже готов был выпа¬ лить: «Ллойд, я сам нищий, без единого гроша в кармане, да еще кругом в долгу!» Но тут меня осенила гениальная мысль, я опомнился, стиснул зубы и стал холоден и рассудителен, как капиталист. Потом я сказал деловитым и сдержанным тоном: — Я спасу вас, Ллойд... — Тогда я уже спасен! Бог да благословит вас навеки! Если я когда-нибудь... — Дайте мне кончить, Ллойд. Я спасу вас, но не этим пу¬ тем: это было бы несправедливо по отношению к вам — вы столько работали, подвергались такому риску. Мне не нужны рудники. В таком коммерческом центре, как Лондон, можно и без этого пустить капитал в оборот, я так и делаю. Но вот что я вам предложу. Я, конечно, знаю этот рудник, знаю, что он стоит больших денег, и могу это клятвенно подтвердить всяко¬ му желающему. Не пройдет и двух недель, как вы продадите его за три миллиона наличными, пользуясь моим именем, и мы с вами поделимся поровну. Вы знаете, он чуть не разнес всю мебель в щепки, пустив¬ шись в пляс от неистовой радости, и переломал бы все в доме, если б я не дал ему подножку и не связал его. Он лежал безгранично счастливый и говорил: —- Вы разрешаете мне пользоваться вашим именем! Ва¬ шим именем — подумать только! Милый мой, да они налетят стаей, эти лондонские богачи, они передерутся из-за этих ак¬ ций! Теперь моя карьера обеспечена, обеспечена навсегда, и я не забуду вас до самой смерти. 538
Прошло двадцать четыре часа, и весь Лондон загудел, как улей! День за днем я только и делал, что сидел дома и говорил всем посетителям: — Да, я просил его ссылаться на меня. Я знаю его и знаю этот рудник. Репутация Гастингса вне всяких подозрений, а рудник стоит гораздо больше того, что он просит. Тем временем все вечера я проводил у посланника с Пор¬ цией. Я ни слова не сказал ей о руднике, я приберегал это как сюрприз. Мы не говорили ни о чем другом, кроме как о жало¬ ванье и о любви,—иногда о любви, иногда о жалованье, иногда о любви и о жалованье вместе. И боже мой! Какое участие при¬ нимали в наших делах жена и дочь посланника, на какие хит¬ рости они пускались, чтобы нам никто не мешал и чтобы по¬ сланник ничего не заподозрил,— с их стороны это было просто чудесно! К концу месяца у меня лежал миллион долларов в Лон¬ донском банке, да и Гастингс был обеспечен не хуже. Надев самый лучший костюм, я проехал мимо дома на Портленд- плейс и по внешнему виду сделал заключение, что птицы уже прилетели. Потом отправился к посланнику за моим сокрови¬ щем, и мы вместе поехали обратно, без умолку разговаривая о жалованье. Она так волновалась и тревожилась, что выглядела поразительно красивой. Я сказал: — Милая, вы сейчас так красивы, что было бы преступ¬ лением просить меньше трех тысяч в год. — Генри, Генри, вы нас обоих погубите! — Не бойтесь. Будьте только так же красивы, как теперь, и положитесь на меня. Все кончится хорошо. Вышло так, что мне же пришлось поддерживать в ней бодрость всю дорогу. Она спорила со мной и говорила: — Не забудьте, пожалуйста, что, если мы будем просить слишком много, нам, может быть, совсем ничего не дадут; и что тогда с нами будет, если мы останемся совсем без средств и без заработка? Нас впустил все тот же слуга; и оба они оказались тут как тут, наши пожилые джентльмены. Разумеется, они уди¬ вились, когда увидели, что со мной такое прелестное создание, но я сказал: — Ничего, господа, это моя будущая супруга и помощ¬ ница. И я представил их и назвал по имени. Это их не удивило, они понимали, что у меня хватит смекалки заглянуть в спра¬ вочник. Они усадили нас, были очень любезны со мной и, на¬ 539
сколько могли, старались, чтобы Порция перестала смущаться и чувствовала себя как дома. И тут я сказал: — Джентльмены, я готов дать вам отчет. — Мы рады будем вас выслушать,— сказал мой джентль¬ мен,— потому что теперь мы можем решить спор между бра¬ том Абелем и мной. Если вы выиграли для меня пари, вы по¬ лучите любую должность, какая есть в моем распоряжении. Билет в миллион фунтов с вами? — Вот он, сэр.— И я отдал ему билет. — Я выиграл! — воскликнул он и хлопнул Абеля по спи¬ не.— Ну, что ты теперь скажешь, брат? — Скажу, что он жив, а я проиграл двадцать тысяч фун¬ тов. Никогда бы этому не поверил. — Мой отчет еще не кончен,— сказал я,— и рассказывать придется долго. Разрешите мне навестить вас на днях и рас¬ сказать подробно всю историю этого месяца; ручаюсь, что ее стоит послушать. А пока взгляните вот на это. — Что такое! Счет в банке на двести тысяч фунтов! Не¬ ужели они ваши? — Мои. Я их заработал в тридцать дней, осмотрительно пользуясь небольшой ссудой, которую получил от вас. Я ни¬ чего не делал, только покупал разные пустяки и просил раз¬ менять билет. — Ну, это поразительно! Просто невероятно, мой милый! — Не беспокойтесь, у меня есть доказательства. Не при¬ нимайте моих слов на веру. Теперь пришел черед Порции удивляться. Широко рас¬ крыв глаза, она сказала: — Генри, это в самом деле ваши деньги? Значит, вы мне сказали неправду? — Да, милая, сказал. Но ведь вы меня простите, я знаю. Она капризно надула губки и сказала: — Не будьте так самоуверенны. Вам не следовало обма¬ нывать меня. — О, вы должны простить меня, дорогая, должны прими¬ риться: ведь это была шутка, вы же понимаете. Ну, а теперь нам пора. — Подождите, подождите! А как же вакансия? Ведь я хо¬ тел дать вам место, — сказал мой джентльмен. — Ну,— сказал я,— я вам как нельзя более благодарен, но мне, право, не нужно никакого места. — Но вы можете получить самое лучшее, какое имеется в моем распоряжении! 540
— Еще раз благодарю от всего сердца, но мне, пожалуй, даже и такого не нужно. — Генри, как вам не стыдно? Вы плохо благодарите этого доброго джентльмена. Можно, я поблагодарю за вас? — Ну конечно, милая, если вы можете сделать это лучше. Посмотрим, как у вас это получится. Она подошла к моему джентльмену, села к нему на коле¬ ни, обняла его и поцеловала прямо в губы. Оба пожилых джентльмена расхохотались во все горло, а я так и застыл на месте, просто окаменел, можно сказать. Порция сказала: — Папа, он говорит, что в твоем распоряжении нет тако¬ го места, какое он принял бы, и я обижена не меньше, чем... — Дорогая моя, неужели это ваш папа? — Да, это мой отчим, и самый милый, какой только мо¬ жет быть. Теперь вы понимаете, почему я так смеялась, когда вы мне рассказывали у посланника, каких хлопот и огорчений наделал вам план дяди Абеля и папы? Разумеется, тут уже я не стал молчать и высказался на¬ прямик, без всяких околичностей: — О, простите меня, дорогой сэр, я беру свои слова об¬ ратно. У вас имеется свободная вакансия, которую я хотел бы занять. — Какая же это? — Вакансия зятя. — Ну, ну, ну! Но, знаете ли, вы никогда еще не занимали этой должности и, конечно, не сможете представить рекомен¬ даций, которые удовлетворяли бы условиям нашего договора, а потому... — Испытайте меня, о, пожалуйста, прошу вас! Только ис¬ пытайте в течение каких-либо тридцати — сорока лет, и тогда... — Что же, хорошо, если так,— берите ее. Были ли мы оба счастливы? В самом полном словаре не найдется довольно слов, чтобы описать наше счастье. А когда через день-другой мои приключения с банковым билетом и сча¬ стливая развязка стали всеобщим достоянием, не говорил ли об этом весь Лондон и не смеялся ли? Да, еще бы. Папа моей Порции отвез счастливый билет обратно в Анг¬ лийский банк и разменял, потом банк погасил его и опять пре¬ поднес владельцу, а он подарил нам этот билет в день свадьбы, и с тех пор он висит в рамке на самом почетном месте в на¬ шем доме, за то что он дал мне мою Порцию. Если бы не он, я 541
не остался бы в Лондоне, не попал бы к посланнику и никогда бы с ней не встретился, и потому я всегда говорю: — Да, это билет в миллион фунтов, как видите. И за всю его жизнь на него была сделана одна покупка, зато такая, ко¬ торая стоит вдесятеро дороже этой суммы! ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СОВРАТИЛ ГЕДЛИБЕРГ I Это случилось много лет назад. Гедлиберг считался самым честным и самым безупречным городом во всей близлежащей округе. Он сохранял за собой беспорочное имя уже три поко¬ ления и гордился им как самым ценным своим достоянием. Гордость его была так велика и ему так хотелось продлить свою славу в веках, что он начал внушать понятия о честно¬ сти даже младенцам в колыбели и сделал эти понятия основой их воспитания и на дальнейшие годы. Мало того: с пути под¬ растающей молодежи были убраны все соблазны, чтоб чест¬ ность молодых людей могла окрепнуть, закалиться и войти в их плоть и кровь. Соседние города завидовали превосходству Гедлиберга и, притворствуя, издевались над ним и называли его гордость зазнайством. Но в то же время они не могли не согласиться, что Гедлиберг действительно неподкупен, а при¬ пертые к стенке, вынуждены были признать, что самый факт рождения в Гедлиберге служит лучшей рекомендацией всяко¬ му молодому человеку, покинувшему свою родину в поисках работы где-нибудь на чужбине. Но вот однажды Гедлибергу не посчастливилось: он оби¬ дел одного проезжего, возможно даже не подозревая об этом и, уж разумеется, не сожалея о содеянном, ибо Гедлиберг был сам себе голова и его мало тревожило, что о нем думают по¬ сторонние люди. Однако на сей раз следовало бы сделать ис¬ ключение, так как по натуре своей человек этот был зол и мстителен. Проведя весь следующий год в странствиях, он не забыл нанесенного ему оскорбления и каждую свободную ми¬ нуту думал о том, как бы отплатить своим обидчикам. Много планов рождалось у него в голове, и все они были неплохи. Не хватало им только одного — широты масштаба. Самый скромный из них мог бы сгубить не один десяток человек, но мститель старался придумать такой план, который охватил бы 542
весь Гедлиберг так, чтобы никто из жителей города не избежал общей участи. И вот, наконец, на ум ему пришла блестящая идея. Он ухватился за нее, загоревшись злобным торжеством, и мозг его сразу же заработал над выполнением некоего пла¬ на. «Да,— думал он,— вот так я и сделаю,— я совращу весь Гедлиберг!» Полгода спустя этот человек явился в Гедлиберг и часов в десять вечера подъехал в тележке к дому старого кассира, служившего в местном банке. Он вынул из тележки мешок, взвалил его на плечо и, пройдя через двор, постучался в дверь домика. Женский голос ответил ему: «Войдите!» Человек во¬ шел, опустил свой мешок возле железной печки в гостиной и учтиво обратился к пожилой женщине, читавшей у зажженной лампы газету «Миссионерский вестник»: — Пожалуйста, не вставайте, сударыня. Я не хочу вас беспокоить. Вот так... теперь он будет в полной сохранности, никто его здесь не заметит. Могу я побеседовать с вашим су¬ пругом, сударыня? — Нет, он уехал в Брикстон и, может быть, не вернется До утра. — Ну что ж, не беда. Я просто хочу оставить этот мешок на его попечение, сударыня, с тем чтобы он передал его закон¬ ному владельцу, когда тот отыщется. Я здесь чужой, ваш су¬ пруг меня не знает. Я приехал в Гедлиберг сегодня вечером исключительно для того, чтобы исполнить долг, который уже давно надо мной тяготеет. Теперь моя цель достигнута, и я уеду отсюда с чувством удовлетворения, отчасти даже гордо¬ сти, и вы меня больше никогда не увидите. К мешку прило¬ жено письмо, из которого вы все поймете. Доброй ночи, суда¬ рыня! Таинственный незнакомец испугал женщину, и она обра¬ довалась, когда он ушел. Но тут в ней проснулось любопыт¬ ство. Она поспешила к мешку и взяла письмо. Оно начиналось так: «Прошу отыскать законного владельца через газету или навести необходимые справки негласным путем. Оба способа годятся. В этом мешке лежат золотые монеты общим весом в сто шестьдесят фунтов четыре унции...» — Господи боже, а дверь-то не заперта! Миссис Ричардс, вся дрожа, кинулась к двери, заперла ее, спустила шторы на окнах и стала посреди комнаты, со страхом 5 43
и волнением думая, как уберечь и себя и деньги от опасности. Она прислушалась, не лезут ли грабители, потом, поддавшись пожиравшему ее любопытству, снова подошла к лампе и дочи¬ тала письмо до конца: «...Я иностранец, на днях возвращаюсь к себе на родину и останусь там навсегда. Мне хочется поблагодарить Америку за все, что она мне дала, пока я жил под защитой американского флага. А к одному из ее обитателей — гражданину города Гед¬ либерга — я чувствую особую признательность за то великое благодеяние, которое он оказал мне года два назад. Точнее — два великих благодеяния. Сейчас я все объясню. Я был игроком. Подчеркиваю — был игроком, проиграв¬ шимся в пух и прах. Я попал в ваш город ночью, голодный, с пустыми карманами, и попросил подаяния — в темноте: ни¬ щенствовать при свете мне было стыдно. Я не ошибся, обра¬ тившись к этому человеку. Он дал мне двадцать долларов — другими словами, он вернул мне жизнь. И не только жизнь, но и целое состояние. Ибо эти деньги принесли мне крупный выигрыш за игорным столом. А его слова, обращенные ко мне, я помню и по сию пору. Они победили меня и, победив, спасли остатки моей добродетели: с картами покончено. Я не имею ни малейшего понятия, кто был мой благодетель, но мне хочется разыскать его и передать ему эти деньги. Пусть он поступит с ними, как ему угодно: раздаст их, выбросит вон, оставит себе. Таким путем я хочу только выразить ему свою благодар¬ ность. Если б у меня была возможность задержаться здесь, я бы разыскал его сам, но он и так отыщется. Гедлиберг — чест¬ ный город, неподкупный город, и я знаю, что ему смело можно довериться. Личность нужного мне человека вы установите по тем словам, с которыми он обратился ко мне. Я убежден, что они сохранились у него в памяти. Мой план таков: если вы предпочтете навести справки ча¬ стным путем, воля ваша; сообщите тогда содержание этого письма, кому найдете нужным. Если избранный вами человек ответит: «Да, это был я, и я сказал то-то и то-то»,— проверьте его. Вскройте для этого мешок и выньте оттуда запечатанный конверт, в котором найдете записку со словами моего благоде¬ теля. Если эти слова совпадут с теми, которые вам сообщит ваш кандидат, без дальнейших расспросов отдайте ему деньги, так как он, конечно, и есть тот самый человек. Но если вы предпочтете предать дело гласности, тогда опубликуйте мое письмо в местной газете со следующими ука- 544
«Приключения Гекльберри Финна».
заниями: ровно через тридцать дней, считая с сегодняшнего дня (в пятницу), претендент должен явиться в городскую ма¬ гистратуру к восьми часам вечера и вручить запечатанный конверт с теми самыми словами его преподобию мистеру Берд¬ жесу (если он соблаговолит принять участие в этом деле). Пусть мистер Берджес тут же сломает печать на мешке, вскро¬ ет его и проверит правильность сообщенных слов. Если слова совпадут, передайте деньги вместе с моей искренней благодар¬ ностью опознанному таким образом человеку, который облаго¬ детельствовал меня». Миссис Ричардс опустилась на стул, трепеща от волнения, и погрузилась в глубокие думы: «Как это все необычайно! И ка¬ кое счастье привалило этому доброму человеку, который отпу¬ стил деньги свои по водам и через много-много дней опять нашел их! Если б это был мой муж... Ведь мы такие бедняки, такие бедняки, и оба старые!.. (Тяжкий вздох.) Нет, это не мой Эдвард, он не мог дать незнакомцу двадцать долларов. Ну что ж, приходится только пожалеть об этом! — И — вздрог¬ нув:— Но ведь это деньги игрока! Греховная мзда... мы не смогли бы принять их, не смогли бы прикоснуться к ним. Мне даже неприятно сидеть возле них, они оскверняют меня». Миссис Ричардс пересела подальше от мешка. «Скорей бы Эдвард приехал и отнес их в банк! Того и гляди, вломятся гра¬ бители. Мне страшно! Такие деньги, а я сижу здесь одна-оди¬ нешенька!» Мистер Ричардс вернулся в одиннадцать часов и, не слу¬ шая возгласов жены, обрадовавшейся его приезду, сразу же заговорил: — Я так устал, просто сил нет! Какое это несчастье — бедность! В мои годы так мыкаться! Гни спину, зарабатывай се4бе на хлеб, трудись на благо человеку, у которого денег куры не клюют. А он посиживает себе дома в мягких туфлях! — Мне за тебя так больно, Эдвард. Но успокойся — с го¬ лоду мы не умираем, наше честное имя при нас... — Да, Мэри, это самое главное. Не обращай внимания на мои слова. Минутная вспышка, и больше ничего. Поцелуй меня... Ну вот, все прошло, и я ни на что не жалуюсь. Что это у тебя? Какой-то мешок? И тут жена поведала ему великую тайну. На минуту ее слова ошеломили его; потом он сказал: — Мешок весит сто шестьдесят фунтов? Мэри! Значит, в нем со-рок ты-сяч долларов! Подумай только! Ведь это целое 18 Марк Твен 545
состояние. Да у нас в городе не наберется и десяти человек с такими деньгами! Дай мне письмо. Он быстро пробежал его. — Вот так история! О таких небылицах читаешь только в романах, в жизни они никогда не случаются.— Ричардс при¬ ободрился, даже повеселел. Он потрепал свою старушку жену по щеке и шутливо сказал: — Да мы с тобой богачи, Мэри, на¬ стоящие богачи! Что нам стоит припрятать эти деньги, а пись¬ мо сжечь? Если тот игрок вдруг явится с расспросами, мы сме¬ рим его ледяным взглядом и скажем: «Не понимаем, о чем вы говорите! Мы видим вас впервые и ни о каком мешке с золотом понятия не имеем». Представляешь себе, какой у него будет глупый вид, и... — Ты все шутишь, а деньги лежат здесь. Скоро ночь — для грабителей самое раздолье. — Ты права. Но как же нам быть? Наводить справки не¬ гласно? Нет, это убьет всякую романтику. Лучше через газету. Подумай только, какой поднимется шум! Наши соседи будут вне себя от зависти. Ведь им хороню известно, что ни один иностранец не доверил бы таких денег никакому другому горо¬ ду, кроме Гедлиберга. Как нам повезло! Побегу скорей в ре¬ дакцию, а то будет поздно. — Подожди... подожди, Эдвард! Не оставляй меня одну с этим мешком! Но его и след простыл. Впрочем, ненадолго. Чуть не у са¬ мого дома он встретил издателя газеты, сунул ему в руки пись¬ мо незнакомца и сказал: — Интересный материал, Кокс. Дайте в очередной номер. — Поздновато, мистер Ричардс; впрочем, попробую. Очутившись дома, Ричардс снова принялся обсуждать с женой эту увлекательную тайну. О том, чтобы лечь спать, не приходилось и думать. Прежде всего их интересовало следую¬ щее: кто же дал незнакомцу двадцать долларов? Ответить на этот вопрос оказалось нетрудно, и оба в один голос прогово¬ рили: — Баркли Гудсон. — Да,— сказал Ричардс,-- он мог так поступить, это на него похоже. Другого такого человека в городе теперь не най¬ дется. — Это все признают, Эдвард, все... хотя бы в глубине души. Вот уж полгода, как наш город снова стал самим со¬ бой — честным, ограниченным, фарисейски самодовольным и скаредным. 546
— Гудсон так и говорил о нем до самой своей смерти, и говорил во всеуслышание. — Да, и его ненавидели за это. — Ну еще бы! Но ведь он ни с кем не считался. Кого еще так ненавидели, как Гудсона? Разве только его преподобие ми¬ стера Берджеса! — Берджес ничего другого не заслужил. Кто теперь пой¬ дет к нему в церковь? Хоть и плох наш город, а Берджеса он раскусил. Эдвард! А правда, странно, что этот чужестранец до¬ веряет свои деньги Берджесу? — Да, странно... Впрочем... впрочем... — Ну вот, заладил — «впрочем, впрочем»! Ты сам дове¬ рился бы ему? — Как сказать, Мэри! Может быть, чужестранец знаком с ним ближе, чем мы? — От этого Берджес не станет лучше. Ричардс растерянно молчал. Жена смотрела на него в упор и ждала ответа. Наконец он заговорил, но так робко, как буд¬ то знал заранее, что ему не поверят: — Мэри, Берджес — неплохой человек. Миссис Ричардс явно не ожидала такого заявления. — Вздор! — воскликнула она. — Он неплохой человек. Я это знаю. Его невзлюбили за ту историю, которая получила такую огласку. — За ту историю! Как будто подобной истории недо¬ статочно! — Достаточно. Вполне достаточно. Только он тут ни при чем. — Что ты говоришь, Эдвард? Как это ни при чем, когда все знают, что Берджес виноват! — Мэри, даю тебе честное слово, он ни в чем не виноват. — Не верю и никогда не поверю. Откуда ты это взял? — Тогда выслушай мое покаяние. Мне стыдно, но ничего не поделаешь. О том, что Берджес не виновен, никто, кроме меня, не знает. Я мог бы спасти его, но... но... ты помнишь, ка¬ кое возмущение царило тогда в городе... и я... я не посмел этого сделать. Ведь на меня все ополчились бы. Я чувствовал себя подлецом, самым низким подлецом... и все-таки молчал. У меня просто не хватало мужества на такой поступок. Мэри нахмурилась и долго молчала. Потом заговорила, за¬ пинаясь на каждом слове: — Да, пожалуй, этого не следовало делать... Как-никак общественное мнение... приходится считаться...— Она ступила 18* 547
на опасный путь и вскоре окончательно увязла, но мало-помалу справилась и зашагала дальше. — Конечно, жалко, но... Нет, Эдвард, это нам не по силам... просто не по силам! Я бы не благословила тебя на такое безрассудство! — Сколько людей отвернулось бы от нас, Мэри! А кроме того... кроме того... — Меня сейчас тревожит только одно, Эдвард: что он о нас думает? — Берджес? Он даже не подозревает, что я мог спасти его. — Ох,— облегченно вздохнула жена.— Как я рада! Если Берджес ничего не подозревает, значит... Ну, слава богу! Те¬ перь понятно, почему он так предупредителен с нами, хотя мы его вовсе не поощряем. Меня уж сколько раз этим попрекали. Те же Уилсоны, Уилкоксы и Гаркнесы. Для них нет большего удовольствия, как сказать: «Ваш друг Берджес», а ведь они прекрасно знают, как мне это неприятно. И что он в нас нашел такого хорошего? Просто не понимаю. — Сейчас я тебе объясню. Выслушай еще одно покаяние. Когда все обнаружилось и Берджеса решили протащить через весь город на жерди, совесть меня так мучила, что я не выдер¬ жал, пошел к нему тайком и предупредил его. Он уехал из Гед¬ либерга и вернулся, когда страсти утихли. — Эдвард! Если б в городе узнали... — Молчи! Мне и сейчас страшно. Я пожалел об этом не¬ медленно и даже тебе ничего не сказал — из страха, что ты невольно выдашь меня. В ту ночь я не сомкнул глаз. Но про¬ шло несколько дней, никто меня ни в чем не заподозрил, и я перестал раскаиваться в своем поступке. И до сих пор не рас¬ каиваюсь, Мэри, ни капельки не раскаиваюсь. — Тогда и я тоже рада: ведь над ним хотели учинить такую жестокую расправу! Да, раскаиваться не в чем. Как- никак, а ты был обязан сделать это. Но, Эдвард, а вдруг когда- нибудь узнают? — Не узнают. — Почему? — Все думают, что это сделал Гудсон. — Да, верно! — Ведь он действительно ни с кем не считался. Старика Солсбери уговорили сходить к Гудсону и бросить ему в лицо это обвинение. Тот расхрабрился и пошел. Гудсон оглядел его с головы до пят, точно отыскивая на нем местечко погаже, и сказал: «Так вы, значит, от комиссии по расследованию?» Сол¬ 548
сбери отвечает, что примерно так оно и есть. «Гм! А что нм нужно — подробности или достаточно общего ответа?» — «Если подробности понадобятся, мистер Гудсон, я приду еще раз, а пока дайте общий ответ».— «Хорошо, тогда скажите им, пусть убираются к черту. Полагаю, что этот общий ответ их удовлет¬ ворит. А вам, Солсбери, советую: когда пойдете за подробно¬ стями, захватите с собой корзинку, а то в чем вы потащите домой свои останки?» — Как это похоже на Гудсона! Узнаю его в каждом сло¬ ве. У этого человека была только одна слабость: он думал, что лучшего советчика, чем он, во всем мире не найти. — Но такой ответ решил все и спас меня, Мэри. Рассле¬ дование прекратили. — Господи! Я в этом не сомневаюсь. И они снова с увлечением заговорили о таинственном зо¬ лотом мешке. Но вскоре в их беседу стали вкрадываться па¬ узы — глубокое раздумье мешало словам. Паузы учащались. И вот Ричардс окончательно замолчал. Он сидел, рассеянно глядя себе под ноги, потом мало-помалу начал нервно шеве¬ лить пальцами в такт своим беспокойным мыслям. Тем време¬ нем умолкла и его жена; все ее движения тоже свидетельст¬ вовали о снедавшей ее тревоге. Наконец Ричардс встал и бесцельно зашагал по комнате, ероша обеими руками волосы, словно лунатик, которому при¬ снился дурной сон. Но вот он, видимо, надумал что-то,— не говоря ни слова, надел шляпу и быстро вышел из дому. Его жена сидела нахмурившись, погруженная в глубокую задумчивость, и не замечала, что осталась одна. Время от вре¬ мени она начинала бормотать: — Не введи нас во ис... но мы такие бедняки, такие бед¬ няки! Не введи нас во... Ах! Кому это повредит? Ведь никто никогда не узнает... Не введи нас во... Голос ее затих. Потом она подняла глаза и проговорила не то испуганно, не то радостно: — Ушел! Но, может быть, уже поздно! Или время еще есть? — И старушка поднялась со стула, взволнованно сжимая и разжимая руки. Легкая дрожь пробежала по ее телу, в гор¬ ле пересохло, и она с трудом выговорила: — Да простит меня господь! Об этом и подумать страшно... Но, боже мой, как странно создан человек... как странно! Миссис Ричардс убавила огонь в лампе, крадучись подо¬ шла к мешку, опустилась рядом с ним на колени и ощупала ею ребристые бока, любовно проводя по ним ладонями. Алчный 549
огонек загорелся в старческих глазах несчастной женщины. Временами она совсем забывалась, а приходя в себя, бормотала: — Что же он не подождал... хоть несколько минут! И за¬ чем было так торопиться! Тем временам Кокс вернулся из редакции домой и расска¬ зал жене об этой странной истории. Оба принялись с жаром обсуждать ее и решили, что во всем городе только покойный Гудсон был способен подать страждущему незнакомцу такую щедрую милостыню, как двадцать долларов. Наступила пауза, муж и жена задумались и погрузились в молчание. А потом обоих охватило беспокойство. Наконец жена заговорила, слов¬ но сама с собой: — Никто не знает об этой тайне, кроме Ричардсов и нас... Никто. Муж вздрогнул, очнулся от своего раздумья и грустно по¬ смотрел на жену. Она побледнела. Он нерешительно поднялся с места, бросил украдкой взгляд на свою шляпу, потом посмот¬ рел на жену, словно безмолвно спрашивая ее о чем-то. Миссис Кокс судорожно глотнула, поднесла руку к горлу и вместо от¬ вета только кивнула мужу. Секунда — и она осталась одна и снова начала что-то тихо бормотать. А Ричардс и Кокс с разных концов города бежали по опу¬ стевшим улицам навстречу друг другу. Еле переводя дух, они столкнулись у лестницы, которая вела в редакцию, и, несмотря на темноту, прочли то, что было написано на лице у каждого из них. Кокс прошептал: — Кроме нас, никто об этом не знает? И в ответ тоже послышался шепот: — Никто. Даю вам слово, ни одна душа! — Если еще не поздно, то... Они бросились вверх по лестнице, но в эту минуту появил¬ ся мальчик-рассыльный, и Кокс окликнул его: — Это ты, Джонни? — Да, сэр. — Не отправляй утренней почты... и дневной тоже. Подо¬ жди, пока я не скажу. — Все уже отправлено, сэр. — Отправлено? Какое разочарование прозвучало в этом слове! — Да, сэр. С сегодняшнего числа поезда на Брикстон и даль¬ ше ходят по новому расписанию, сэр. Пришлось отправить газе¬ ты на двадцать минут раньше. Я еле успел, еще две минуты — и... Не дослушав его, Ричардс и Кокс повернулись и медленно 550
зашагали прочь. Минут десять они шли молча; потом Кокс раз¬ драженно заговорил: — Понять не могу, чего вы так поторопились? Ричардс ответил смиренным тоном: — Действительно зря, но знаете, мне как-то не пришло в голову... Зато в следующий раз... — Да ну вас! Такого «следующего раза» тысячу лет не дождешься! Друзья расстались, даже не попрощавшись, и с убитым видом побрели домой. Жены кинулись им навстречу с нетерпе¬ ливым: «Ну что?» —- прочли ответ у них в глазах и горестно опустили голову, не дожидаясь объяснений. В обоих домах загорелся спор, и довольно горячий; а это было нечто новое: и той и другой супружеской чете спорить приходилось и раньше, но не так горячо, не так ожесточенно. Сегодня доводы спорящих сторон слово в слово повторялись в обоих домах. Миссис Ричардс говорила: — Если б ты подождал хоть минутку, Эдвард! Подумал бы, что делаешь! Нет, надо было бежать в редакцию и трезво¬ нить об этом на весь мир! — В письме было сказано: «Разыскать через газету». — Ну и что же? А разве там не было сказано: «Если хо¬ тите, проделайте все это негласно». Вот тебе! Права я или нет? — Да... да, верно. Но когда я подумал, какой поднимется шум и какая это честь для Гедлиберга, что иностранец так ему доверился... — Ну конечно, конечно. А все-таки стоило бы тебе пораз¬ мыслить немножко, и ты бы сообразил, что того человека не найти: он лежит в могиле и никого после себя не оставил, ни родственника, ни свойственника. А если деньги достанутся тем, кто в них нуждается, и если другие при этом не пострадают... Она не выдержала и залилась слезами. Ричардс ломал себе голову, придумывая, как бы ее утешить, и наконец нашелся: — Подожди, Мэри! Может быть, все это к лучшему. Ко¬ нечно, к лучшему! Не забывай, что так было предопределено свыше... — «Предопределено свыше»! Когда человеку надо оправ¬ дать собственную глупость, он всегда ссылается на «предопре¬ деление». Но даже если так — ведь деньги попали к нам в дом, значит, это было тоже «предопределено», а ты пошел наперекор провидению! По какому праву? Эго грех, Эдвард, большой грех! Такая самонадеянность не к лицу скромному, богобояз¬ ненному... 551
— Да ты вспомни, Мэри, чему нас всех, уроженцев Гедли¬ берга, наставляли с детства! Если можешь совершить честный поступок, не раздумывай ни минуты. Ведь это стало нашей второй натурой! — Ах, знаю, знаю! Наставления, нескончаемые наставле¬ ния в честности! Нас охраняли от всяких соблазнов еще с ко¬ лыбели. Но такая честность искусственна, она неверна, как. вода, и не устоит перед соблазнами, в чем мы с тобой убеди¬ лись сегодня ночью. Видит бог, до сих пор у меня не было ни тени сомнения в своей окостеневшей и нерушимой честности. А сейчас... сейчас... сейчас, Эдвард, когда перед нами встало первое настоящее искушение, я... я убедилась, что честности нашего города — грош цена, так же как и моей честности... и твоей, Эдвард. Гедлиберг — мерзкий, черствый, скаредный го¬ род. Единственная его добродетель — это честность, которой он так прославился и которой так кичится. Да простит меня бог за такие слова, но наступит день, когда честность нашего горо¬ да не устоит перед каким-нибудь великим соблазном, и тогда слава его рассыплется, как карточный домик. Ну вот, я во всем призналась, и на сердце сразу стало легче. Я притворщи¬ ца, и всю жизнь была притворщицей, сама того не подозре¬ вая. И пусть меня не называют больше честной,— я этого не вынесу! — Да, Мэри, я... я тоже так считаю. Странно это... очень странно! Кто бы мог предположить... Наступило долгое молчание, оба глубоко задумались. На¬ конец жена подняла голову и сказала: — Я знаю, о чем ты думаешь, Эдвард. Застигнутый врасплох, Ричардс смутился. — Мне стыдно признаться, Мэри, но... — Не беда, Эдвард, я сама думаю о том же. — Надеюсь... Ну, говори. — Ты думал: как бы догадаться, что Гудсон сказал не¬ знакомцу! — Совершенно верно. Мне стыдно, Мэри, я чувствую себя преступником! А ты? — Нет, мне уж не до этого. Давай ляжем в гостиной. Надо караулить мешок. Утром, когда откроется банк, отнесем его и сдадим в кладовую... Боже мой, боже мой! Какую мы сде¬ лали ошибку! Когда постель в гостиной была постлана, Мэри снова за¬ говорила: 552
— «Сезам, откройся!..» Что же он мог сказать? Как бы угадать эти слова? Ну хорошо, надо ложиться. — И спать? — Нет, думать. — Хорошо, будем думать. К этому времени чета Коксов тоже успела и поссориться и помириться, и теперь они тоже ложились спать,— вернее, не спать, а думать, думать, думать, ворочаться с боку на бок и ло¬ мать себе голову, какие же слова сказал Гудсон тому бродяге — золотые слова, слова, оцененные теперь в сорок тысяч долларов чистоганом! Городская телеграфная контора работала в эту ночь позд¬ нее, чем обычно, и вот по какой причине: выпускающий газе¬ ты Кокса был одновременно и местным представителем Ассо¬ шиэйтед Пресс. Правильнее сказать, почетным представителем, ибо его корреспонденции, по тридцать слов каждая, печатались дай бог каких-нибудь четыре раза в год. Но теперь дело обстоя¬ ло по-иному. На его телеграмму, в которой сообщалось о том, что ему удалось узнать, последовал немедленный ответ: «Давайте полностью всеми подробностями тысяча двести слов». Грандиозно! Выпускающий сделал, как ему было приказа¬ но, и стал самым известным человеком в своем штате. На следующее утро, к завтраку, имя неподкупного Гедли¬ берга было на устах у всей Америки, от Монреаля до Мекси¬ канского залива, от ледников Аляски до апельсиновых рощ Флориды. Миллионы и миллионы людей судили и рядили о не¬ знакомце и о его золотом мешке; волновались, найдется ли тот человек; им уже не терпелось как можно скорее — немедлен¬ но! — узнать о дальнейших событиях. II На следующее утро Гедлиберг проснулся всемирно знаме¬ нитым, изумленным, счастливым... зазнавшимся. Зазнавшимся сверх всякой меры. Девятнадцать его именитейших граждан вкупе со своими супругами пожимали друг другу руки, сияли, улыбались, обменивались поздравлениями и говорили, что пос¬ ле такого события в языке появится новое слово: «Гедлиберг» — как синоним слова «неподкупный», и оно пребудет в словарях навеки. Граждане рангом ниже вкупе со своими супругами вели себя почти так же. Все кинулись в банк полюбоваться на мешок 553
с золотом, а к полудню из Брикстона и других соседних городов толпами повалили раздосадованные завистники. К вечеру же и на следующий день со всех концов страны стали прибывать ре¬ портеры, желавшие убедиться собственными глазами в суще¬ ствовании мешка, выведать его историю, описать все заново и сделать беглые зарисовки от руки: самого мешка, дома Ричард¬ сов, здания банка, пресвитерианской церкви, баптистской церк¬ ви, городской площади и зала магистратуры, где должны были состояться испытание и передача денег законному владельцу. Репортеры не поленились набросать и шаржированные портре¬ ты четы Ричардсов, банкира Пинкертона, Кокса, выпускающе¬ го, его преподобия мистера Берджеса, почтмейстера и даже Джека Хэлидея — добродушного бездельника и шалопая, про¬ мышлявшего рыбной ловлей и охотой, друга всех мальчишек и бездомных собак в городе. Противный .маленький Пинкертон с елейной улыбкой показывал мешок всем желающим и, радостно потирая свои пухлые ручки, разглагольствовал о добром, чест¬ ном имени Гедлнберга, и о том, как оправдалась его честность, и о том, что этот пример будет, несомненно, подхвачен всей Америкой и послужит новой вехой в деле нравственного воз¬ рождения страны... и так далее и тому подобное, К концу недели ликование несколько поулеглось. На сме¬ ну бурному опьянению гордостью и восторгом пришла трезвая, тихая, не требующая словоизлияний радость, вернее чувство глубокого удовлетворения. Лица всех граждан Гедлиберга сияли мирным, безмятежным счастьем. А потом наступала перемена — не сразу, а постепенно, на¬ столько постепенно, что на первых порах ее почти никто не за¬ метил, может быть, даже совсем никто не заметил, если не счи¬ тать Джека Хэлидея, который всегда все замечал и всегда над всем посмеивался, даже над самыми почтенными вещами. Он начал отпускать шутливые замечания насчет того, что у неко¬ торых людей вид стал далеко не такой счастливый, как день- два назад; потом заявил, что лица у них явно грустнеют; по¬ том — что вид у них становится попросту кислый. Наконец он заявил, что всеобщая задумчивость, рассеянность и дурное рас¬ положение духа достигли таких размеров, что ему теперь ниче¬ го не стоит выудить цент со дна кармана у самого жадного че¬ ловека в городе, не нарушив этим его глубокого раздумья. Примерно в то же время глава каждого из девятнадцати именитейших семейств, ложась спать, ронял — обычно со вздо¬ хом — следующие слова: — Что же все-таки Гудсон сказал? 554
А его супруга, вздрогнув, немедленно отвечала: — Перестань! Что за ужасные мысли лезут тебе в голову! Гони их прочь, ради создателя! Однако на следующую ночь мужья опять задавали тот же вопрос — и опять получали отповедь. Но уже не столь суровую. На третью ночь они в тоске, совершенно машинально, по¬ вторили то же самое. На сей раз — и следующей ночью — их супруги поежились, хотели что-то сказать... но так ничего и не сказали. А на пятую ночь они обрели дар слова и ответили с мукой в голосе: — О, если бы угадать! Шуточки Хэлидея с каждым днем становились все злее и обиднее. Он сновал повсюду, высмеивая Гедлиберг — всех его граждан скопом и каждого в отдельности. Но, кроме Хэлидея, в городе никто не смеялся; его смех звучал среди унылого без¬ молвия — в пустоте. Хотя бы тень улыбки мелькнула на чьем- нибудь лице! Хэлидей не расставался с сигарным ящиком на треноге и, разыгрывая из себя фотографа, останавливал всех проходящих, наводил на них свой аппарат и командовал: «Спо¬ койно! Сделайте приятное лицо!» Но даже такая остроумнейшая шутка не могла заставить эти мрачные физиономии смягчиться хотя бы в невольной улыбке. Третья неделя близилась к концу, до срока оставалась толь¬ ко одна неделя. Был субботний вечер; все отужинали. Вместо обычного для предпраздничных вечеров оживления, веселья, толкотни, хождения по лавкам, на улицах царили безлюдье и тишина. Ричардс сидел со своей женой в крохотной гостиной, оба унылые, задумчивые. Так проходили теперь все их вечера. Прежнее времяпрепровождение — чтение вслух, вязанье, мир¬ ная беседа, прием гостей, визиты к соседям — кануло в вечность давным-давно... две-три недели назад. Никто больше не разго¬ варивал в семейном кругу, никто не читал вслух, никто не хо¬ дил в гости — все в городе сидели по домам, вздыхали, мучи¬ тельно думали и хранили молчание. Все старались отгадать, что сказал Гудсон. Почтальон принес письмо. Ричардс без всякого интереса взглянул на почерк на конверте и почтовый штемпель — и то и другое незнакомое,— бросил письмо на стол и снова вернулся к своим мучительным и бесплодным домыслам: «А может быть, так, а может быть, эдак?», продолжая их с того места, на кото¬ ром остановился. Часа три спустя его жена устало поднялась с места и направилась в спальню, не пожелав мужу спокойной 555
ночи,— теперь это тоже было в порядке вещей. Бросив рассеян¬ ный взгляд на письмо, она распечатала его и пробежала мель¬ ком первые строки. Ричардс сидел в кресле, уткнув подбородок в колени. Вдруг сзади послышался глухой стук. Это упала его жена. Он кинулся к ней, но она крикнула: — Оставь меня! Читай письмо! Боже, какое счастье! Ричардс так и сделал. Он пожирал глазами страницы пись¬ ма, в голове у него мутилось. Письмо пришло из отдаленного штата, и в нем было сказано следующее: «Вы меня не знаете, но это не важно, мне нужно кое-что сообщить вам. Я только что вернулся домой из Мексики и ус¬ лышал о событии, случившемся в вашем городе. Вы, разумеет¬ ся, не знаете, кто сказал те слова, а я знаю, и, кроме меня, не знает никто. Сказал их Гудсон. Мы с ним познакомились много лет назад. В ту ночь я был проездом в вашем городе и остано¬ вился у него, дожидаясь ночного поезда. Мне пришлось услы¬ шать слова, с которыми он обратился к незнакомцу, остановив¬ шему нас на темной улице — это было в Гейл-Элли. По дороге домой и сидя у него в кабинете за сигарой, мы долго обсуждали эту встречу. В разговоре Гудсон упоминал о многих из ваших сограждан — большей частью в весьма нелестных выражениях. Но о двоих-троих он отозвался более или менее благожелатель¬ но, между прочим — и о вас. Подчеркиваю: «Более или менее благожелательно», не больше. Помню, как он сказал, что никто из граждан Гедлиберга не пользуется его расположением, ре¬ шительно никто; но будто бы вы — мне кажется, речь шла имен¬ но о вас, я почти уверен в этом,— вы оказали ему однажды очень большую услугу, возможно даже не сознавая всей ее цены. Гудсон добавил, что, будь у него большое состояние, он оставил бы вам наследство после своей смерти, а прочим граж¬ данам — проклятие, всем вместе и каждому в отдельности. Итак, если эта услуга исходила действительно от вас, значит, вы яв¬ ляетесь его законным наследником и имеете все основания претендовать на мешок с золотом. Полагаясь на вашу честь и совесть — добродетели, издавна присущие всем гражданам горо¬ да Гедлиберга, — я хочу сообщить вам эти слова, в полной уве¬ ренности, что если Гудсон имел в виду не вас, то вы разыще¬ те того человека и приложите все старания, чтобы вышеупомя¬ нутая услуга была оплачена покойным Гудсоном сполна. Вот эти слова: «Вы не такой плохой человек. Ступайте и попытай¬ тесь исправиться». Гоуард Л. Стивенсон». 556
— Деньги наши! Какая радость, какое счастье! Эдвард! Поцелуй меня, милый... мы давно забыли, что такое поцелуй, а как они нам необходимы... я про деньги, конечно... Теперь ты развяжешься с Пинкертоном и с его банком. Довольно! Кончи¬ лось твое рабство! Господи, у меня будто крылья выросли от радости! Какие счастливые минуты провели Ричардсы, сидя на ди¬ ванчике и осыпая друг друга ласками! Словно вернулись преж¬ ние дни — те дни, которые начались для них, когда они были женихом и невестой, и тянулись без перерыва до тех пор, пока незнакомец не принес к ним в дом эти страшные деньги. Про¬ шло полчаса, и жена сказала: — Ах, Эдвард! Какое счастье, что ты сослужил такую службу этому бедному Гудсону. Он мне никогда не нравился, а теперь я его просто полюбила. И как это хорошо и благородно с твоей стороны, что ты никому ничего не сказал, ни перед кем не хвастался.— Потом, с оттенком упрека в голосе: — Но мне-то, жене, можно было рассказать? — Да знаешь, Мэри... я... э-э... — Довольно тебе мекать и заикаться, Эдвард! Рассказы¬ вай, как это было. Я всегда любила своего муженька, а сейчас горжусь им. Все думают, что у нас в городе была только одна добрая и благородная душа, а теперь оказывается, что... Эд¬ вард, почему ты молчишь? — Я... э-э... я... Нет, Мэри, не могу! — Не можешь? Почему не можешь? — Видишь ли... он... он... взял с меня слово, что я буду молчать. Жена смерила его взглядом с головы до пят и, отчеканивая каждый слог, медленно проговорила: — Взял с те-бя сло-во? Эдвард, зачем ты мне это говоришь? — Мэри! Неужели ты думаешь, что я стану лгать! Минуту миссис Ричардс молчала, нахмурив брови, потом взяла его под руку и сказала: — Нет... нет. Мы и так зашли слишком далеко... храни нас бог от этого. Ты за всю свою жизнь не вымолвил ни одного лжи¬ вого слова. Но теперь... теперь, когда основы всех основ рушат¬ ся перед нами, мы... мы...— Она запнулась, но через минуту овладела собой и продолжала прерывающимся голосом: — Не введи нас во искушение!.. Ты дал слово, Эдвард. Хорошо! Не будем больше касаться этого. Ну вот, все прошло. Развеселись, сейчас не время хмуриться! 557
Эдварду было не так-то легко выполнить это приказание, ибо мысли его блуждали далеко: он старался припомнить, о ка¬ кой же услуге говорил Гудсон. Супружеская чета лежала без сна почти всю ночь: Мэри — счастливая, озабоченная, Эдвард — тоже озабоченный, но далеко не такой счастливый. Мэри мечтала, что сделает на эти деньги. Эдвард старался вспомнить услугу, оказанную Гудсону. Снача¬ ла его мучила совесть — ведь он солгал Мэри... если только это была ложь. После долгих размышлений он решил: ну, допустим, что ложь. Что тогда? Разве это так уж важно? Разве мы не лжем в поступках? А если так, зачем остерегаться лживых слов? Взять хотя бы Мэри! Чем она была занята, пока он, как чест¬ ный человек, бегал выполнять порученное ему дело? Горевала, что они не уничтожили письма и не завладели деньгами! Спра¬ шивается, неужели воровство лучше лжи? Вопрос о лжи отступил в тень. На душе стало спокойнее. На передний план выступило другое: оказал ли он Гудсону на самом деле какую-то услугу? Но вот свидетельство самого Гуд¬ сона, сообщенное в письме Стивенсона. Лучшего свидетельства и не требуется — факт можно считать установленным. Разуме¬ ется! Значит, с этим вопросом тоже покончено... Нет, не совсем. Он поморщился, вспомнив, что этот неведомый мистер Стивен¬ сон был не совсем уверен, оказал ли услугу человек по фамилии Ричардс или кто-то другой. Вдобавок — ах, господи! — он пола¬ гается на его порядочность! Ему, Ричардсу, предоставлено ре¬ шать самому, кто должен получить деньги. И мистер Стивенсон не сомневается, что если Гудсон говорил о ком-то другом, то он, Ричардс, со свойственной ему честностью займется поиска¬ ми истинного благодетеля. Чудовищно ставить человека в такое положение. Неужели Стивенсон не мог написать наверняка? За¬ чем ему понадобилось припутывать к делу свои домыслы? Последовали дальнейшие размышления. Почему Стивенсо¬ ну запала в память фамилия Ричардс, а не какая-нибудь дру¬ гая? Это как будто убедительный довод. Ну конечно, убедитель¬ ный! Чем дальше, тем довод становился все убедительнее и убедительнее и в конце концов превратился в прямое доказа¬ тельство. И тогда чутье подсказало Ричардсу, что, поскольку факт доказан, на этом надо остановиться. Теперь он более или менее успокоился, хотя одна малень¬ кая подробность все же не выходила у него из головы. Он ока¬ зал Гудсону услугу, это факт, но какую? Надо вспомнить — он не заснет, пока не вспомнит, а тогда можно будет окончательно успокоиться. И Ричардс продолжал ломать себе голову. Он при¬ 558
думал много всяких услуг той или иной степени вероятности. Но все они были ни то ни се — все казались слишком мелкими, ни одна не стоила тех денег, того богатства, которое Гудсон хо¬ тел завещать ему. Кроме того, он вообще не мог вспомнить, что¬ бы Гудсон пользовался когда-нибудь его услугами. Нет, в самом деле, чем можно услужить человеку, чтобы он вдруг проникся к тебе благодарностью? Спасти его душу? А ведь верно! Да, те¬ перь ему вспомнилось, что однажды он решил обратить Гудсона на путь истинный и трудился над этим... Ричардс хотел ска¬ зать — три месяца, но, по зрелом размышлении, три месяца усохли сначала до месяца, потом до недели, потом до одного дня, а под конец от них и вовсе ничего не осталось. Да, теперь он вспомнил с неприятной отчетливостью, как Гудсон послал его ко всем чертям и посоветовал не совать нос в чужие дела. Он, Гудсон, видите ли, не так уж стремился попасть в царствие не¬ бесное в компании со всеми прочими гражданами города Гед¬ либерга! Итак, это предположение не подтвердилось — Ричардсу не удалось спасти душу Гудсона. Он приуныл. Но через несколько минут его осенила еще одна мысль. Может быть, он спас состоя¬ ние Гудсона? Нет, вздор! У Гудсона и не было никакого состоя¬ ния. Спас ему жизнь? Вот оно! Ну разумеется! Как это ему раньше не пришло в голову! Уж теперь-то он на правильном пути. И воображение Ричардса заработало полным ходом. В течение двух мучительных часов он был занят тем, что спасал Гудсону жизнь. Он выручал его из трудных и порой даже опасных положений. И каждый раз все сходило гладко... до из¬ вестного предела. Стоило ему окончательно убедить себя, что это было на самом деле, как вдруг откуда ни возьмись выскакивала какая-нибудь досадная мелочь, которая рушила все. Скажем, спасение утопающего. Он бросился в воду и на глазах рукоплес¬ кавшей ему огромной толпы вытащил бесчувственного Гудсона на берег. Все шло прекрасно, но вот Ричардс стал припоминать это происшествие во всех подробностях, и на него хлынул це¬ лый рой совершенно убийственных противоречий: в городе зна¬ ли бы о таком событии, и Мэри знала бы, да и в его собственной памяти оно бы сияло, как маяк, а не таилось где-то на задвор¬ ках смутным намеком на какую-то незначительную услугу, ко¬ торую он оказал, может быть, «даже не сознавая всей ее цены». И тут Ричардс вспомнил кстати, что он не умеет плавать. Ага! Вот что упущено из виду с самого начала: это должна быть такая услуга, которую он оказал, «возможно даже не со¬ знавая всей ее цены». Ну что ж, это значительно облегчает де¬ 559
ло — теперь будет не так трудно копаться в памяти. И действи¬ тельно, через несколько минут он докопался. Много-много лет назад Гудсон хотел жениться на очень славной и хорошенькой де¬ вушке по имени Нэнси Хьюит, но в последнюю минуту брак по¬ чему-то расстроился; девушка умерла, а Гудсон так и остался хо¬ лостяком и с годами превратился в старого брюзгу и ненавист¬ ника всего рода человеческого. Вскоре после смерти девушки в городе установили совершенно точно — во всяком случае, так казалось горожанам,— что в жилах ее была примесь негритянской крови. Ричардс долго раздумывал над этим и наконец при¬ помнил все обстоятельства дела, очевидно ускользнувшие из его памяти за давностью лет. Ему стало казаться, что негритянскую примесь обнаружил именно он; что не кто другой, как он, и опо¬ вестил город о своем открытии и что Гудсону так и было сказа¬ но. Следовательно, он спас Гудсона от женитьбы на девушке с нечистой кровью, и это и есть та самая услуга, цены которой он не сознавал,— вернее, не сознавал, что это можно назвать услугой. Но Гудсон знал ей цену, знал, какая ему грозила опас¬ ность, и сошел в могилу, испытывая чувство признательности к своему спасителю и сожалея, что не может оставить ему наследство. Теперь все стало на свое место, и чем больше размышлял Ричардс, тем отчетливее и определеннее вырисовывалась перед ним эта давняя история. И наконец, когда он, успокоен¬ ный и счастливый, свернулся калачиком, собираясь уснуть, неудачное сватовство Гудсона предстало перед ним с такой ясно¬ стью, будто все это случилось только накануне. Ему даже при¬ помнилось, что Гудсон когда-то благодарил его за эту услугу. Тем временем Мэри успела потратить шесть тысяч долла¬ ров на постройку дома для себя и мужа и покупку новых домашних туфель в подарок пастору и мирно уснула. В тот же самый субботний вечер почтальон вручил по пись¬ му и другим именитым гражданам города Гедлиберга — всего таких писем было девятнадцать. Среди них не оказалось и двух схожих конвертов. Адреса тоже были написаны разными почер¬ ками. Что же касается содержания, то оно совпадало слово в слово, за исключением следующей детали: они были точной ко¬ пией письма, полученного Ричардсом, вплоть до почерка и под¬ писи «Стивенсон», но вместо фамилии Ричардс в каждом из них стояла фамилия одного из восемнадцати других адресатов. Всю ночь восемнадцать именитейших граждан города Гед¬ либерга делали то же, что делал их собрат Ричардс: напрягали все свои умственные способности, чтобы вспомнить, какую при¬ мечательную услугу оказали они, сами того не подозревая, Бар¬ 560
кли Гудсону. Работа эта была, признаться, не из легких, но тем не менее она принесла свои плоды. И пока они отгадывали эту загадку, что было весьма труд¬ но, их жены растрачивали деньги, что было совсем нетрудно. Из сорока тысяч, которые лежали в мешке, девятнадцать жен по¬ тратили за одну ночь в среднем до семи тысяч каждая, что со¬ ставляло в целом сто тридцать три тысячи долларов. Следующий день принес Джеку Хэлидею большую неожи¬ данность. Он заметил, что на физиономиях девятнадцати пер¬ вейших граждан Гедлиберга и их жен снова появилось выраже¬ ние мирного, безмятежного счастья. Хэлидей терялся в догадках и не мог изобрести ничего такого, что бы испортило или хоть сколько-нибудь нарушило это всеобщее блаженное состояние духа. Настал и его черед испытать немилость судьбы. Все его догадки оказывались при проверке несостоятельными. Повстре¬ чав миссис Уилкокс и увидев ее сияющую тихим восторгом фи¬ зиономию, Хэлидей сказал сам себе: «Не иначе как у них кош¬ ка окотилась»,— и пошел справиться у кухарки, так ли это. Нет, ничего подобного. Кухарка тоже заметила, что хозяйка чему-то радуется, но причины этой радости не знала. Когда Хэлидей прочел подобный же восторг на физиономии «квакера» Билсона (так его прозвали в городе), он решил, что кто-нибудь из сосе¬ дей Билсона сломал себе ногу, но произведенное расследование опровергло эту догадку. Сдержанный восторг на физиономии Грегори Ейтса мог означать лишь одно — кончину его тещи. Опять ошибка! А Пинкертон... Пинкертон, должно быть, неожи¬ данно для самого себя получил с кого-нибудь десять центов дол¬ гу... И так далее и тому подобное. В некоторых случаях догадки Хэлидея так и остались не более чем догадками, в других — ошибочность их была совершенно бесспорна. В конце концов Джек пришел к следующему выводу: «Как ни верти, а итог та¬ ков: девятнадцать гедлибергских семейств временно пересели¬ лись на седьмое небо. Объяснить это я никак не могу, знаю только одно — господь бог сегодня явно допустил какой-то не¬ досмотр в своем хозяйстве». Некий архитектор и строитель из соседнего штата рискнул открыть небольшую контору в этом захолустном городишке. Его вывеска висела уже целую неделю — и хоть бы один клиент! Ар¬ хитектор приуныл и уже начинал жалеть, что приехал сюда. И вдруг погода резко переменилась. Супруги двух именитых граж¬ дан Гедлиберга — сначала одна, потом другая — шепнули ему: — Зайдите к нам в следующий понедельник, но пока пусть это остается в тайне. Мы хотим строиться. 561
Архитектор получил одиннадцать приглашений за день. В тот же вечер он написал дочери, чтобы она порвала с жени¬ хом-студентом и присматривала себе более выгодную партию. Банкир Пинкертон и двое-трое самых состоятельных граж¬ дан подумывали о загородных виллах, но пока не торопились. Люди такого сорта обычно считают цыплят по осени. Уилсоны замыслили нечто грандиозное — костюмирован¬ ный бал. Не связывая себя обещаниями, они сообщали по секре¬ ту знакомым о своих планах и прибавляли: «Если бал состоит¬ ся, вы, конечно, получите приглашение». Знакомые дивились и говорили между собой: «Эта голь перекатная, Уилсоны, сошли с ума! Разве им по средствам задавать балы?» Некоторые жены из числа девятнадцати поделились с мужьями следующей мыслью: «Это даже к лучшему. Мы подождем, пока они прова¬ лятся со своим убогим балом, а потом такой закатим, что им тошно станет от зависти!» Дни бежали, а безумные траты за счет будущих благ все росли и росли, становились час от часу нелепее и безудержнее. Было ясно, что каждое из девятнадцати семейств ухитрится не только растранжирить сорок тысяч долларов до того, как они будут получены, но и влезть в долги. Некоторые безумцы не ограничивались одними планами на будущее, но и сорили день¬ гами в кредит. Они покупали землю, закладные, фермы, акции, нарядные туалеты, лошадей и много чего другого. Вносили зада¬ ток, а на остальную сумму выдавали векселя — с учетом в де¬ сять дней. Но вскоре наступило отрезвление, и Хэлидей заметил, что на многих лицах появилось выражение лихорадочной трево¬ ги. И он снова разводил руками и не знал, чем это объяснить. Котята у Уилкоксов не могли сдохнуть по той простой причи¬ не, что они еще не родились; никто не сломал себе ногу; убыли в тещах не наблюдается,— одним словом, ничего не произошло и тайна остается тайной. Недоумевать приходилось не только Хэлидею, но и препо¬ добному Берджесу. Последние дни за ним неотступно следили и всюду его подкарауливали. Если он оставался один, к нему тут же подходил кто-нибудь из девятнадцати, тайком совал в руку конверт, шептал: «Вскройте в магистратуре в пятницу вече¬ ром»,— и с виноватым видом исчезал. Берджес думал, что пре¬ тендентов на мешок окажется не больше одного — и то вряд ли, поскольку Гудсон умер. Но о таком количестве он даже не по¬ мышлял. Когда долгожданная пятница наступила, на руках у него было девятнадцать конвертов. 562
Ill Здание городской магистратуры никогда еще не блистало такой пышностью убранства. Эстрада в конце зала была краси¬ во задрапирована флагами, флаги свисали с хоров, флагами были украшены стены, флаги увивали колонны. И все это для того, чтобы поразить воображение приезжих, а их ожидалось очень много, и среди них должно было быть немало представи¬ телей прессы. В зале не осталось ни одного свободного места. Постоянных кресел было четыреста двенадцать, к ним пришлось добавить еще шестьдесят восемь приставных. На ступеньках эстрады тоже сидели люди. Наиболее почетным гостям отвели место на самой эстраде. А ниже, за составленными подковой столами, восседала целая армия специальных корреспондентов, прибывших со всех концов страны. Город никогда еще не видал на своих сборищах такой разнаряженной публики. Там и сям мелькали довольно дорогие туалеты, но на некоторых дамах они сидели, как на корове седло. Во всяком случае, таково было мне¬ ние гедлибержцев, хотя оно, вероятно, и страдало некоторой предвзятостью, ибо город знал, что эти дамы впервые в жизни облачились в такие роскошные платья. Золотой мешок был поставлен на маленький столик на краю эстрады — так, чтобы все могли его видеть. Большинство при¬ сутствующих разглядывало мешок, сгорая от зависти, пуская слюнки от зависти, расстраиваясь и тоскуя от зависти. Мень¬ шинство, состоявшее из девятнадцати супружеских пар, взира¬ ло на него нежно, по-хозяйски, а мужская половина этого мень¬ шинства повторяла про себя чувствительные благодарственные речи, которые им в самом непродолжительном времени пред¬ стояло произнести экспромтом в ответ на аплодисменты и по¬ здравления всего зала. Они то и дело вынимали из жилетного кармана бумажку и заглядывали в нее украдкой, чтобы осве¬ жить свой экспромт в памяти. Собравшиеся, как водится, переговаривались между со¬ бой — ведь без этого не обойдешься. Однако стоило только пре¬ подобному мистеру Берджесу подняться с места и положить руку на мешок, как в зале наступила полная тишина. Мистер Берджес ознакомил собрание с любопытной историей мешка, потом заговорил в весьма теплых тонах о той вполне заслужен¬ ной репутации, которую Гедлиберг давно снискал себе своей безукоризненной честностью и которой он вправе гордиться. 563
— Репутация эта,— продолжал мистер Берджес,— истин¬ ное сокровище, волею провидения неизмеримо возросшее в цене, ибо недавние события принесли широкую славу Гедлибергу, привлекли к нему взоры всей Америки и, будем надеяться, сде¬ лают имя его на вечные времена синонимом неподкупности. (Аплодисменты.) Кто же будет хранителем этого бесценного со ¬ кровища? Вся наша община? Нет! Ответственность должна быть личная, а не общая. Отныне каждый из вас будет оберегать наше сокровище и нести личную ответственность за его сохран¬ ность. Оправдаете ли вы,— пусть каждый говорит за себя,— это высокое доверие? (Бурное: «Оправдаем!») Тогда все в порядке.. Завещайте же этот долг вашим детям и детям детей ваших. Ныне чистота ваша безупречна,— позаботьтесь же, чтобы она осталась безупречной и впредь. Ныне нет среди вас человека, который, поддавшись злому наущению, протянул бы руку к чу ¬ жому грошу,— не лишайте же себя духовного благолепия. («Нет! Нет!») Здесь не место сравнивать наш город с другими городами, кои часто относятся к нам неприязненно. У них одни обычаи, у нас — другие. Так удовольствуемся же своей долей. (Аплодисменты.) Я кончаю. Вот здесь, под моей рукой, вы ви¬ дите красноречивое признание ваших заслуг. Оно исходит от чужестранца, и благодаря ему о наших заслугах услышит те¬ перь весь мир. Мы не знаем, кто он, но от нашего имени, друзья мои, я выражаю ему благодарность и прошу вас поддержать меня. Весь зал поднялся как один человек, и стены дрогнули от грома приветственных кликов. Потом все снова уселись по ме¬ стам, а мистер Берджес извлек из кармана сюртука конверт. Публика, затаив дыхание, следила за тем, как он вскрыл его и вынул оттуда листок бумаги. Медленно, выразительно Берджес прочел то, что там было написано, а зал, словно зачарованный, вслушивался в этот волшебный документ, каждое слово которо¬ го стоило слитка золота: — «Я сказал несчастному чужестранцу следующее: «Вы не такой уж плохой человек. Ступайте и постарайтесь исправить¬ ся».— И, прочитав это, Берджес продолжал: — Сейчас мы узна¬ ем, совпадает ли содержание оглашенной мною записки с той, которая хранится в мешке. А если это так,— в чем я не сомне¬ ваюсь,— то мешок с золотом перейдет в собственность нашего согражданина, который отныне будет являть собой в глазах всей нации символ добродетели, доставившей городу Гедлибергу все¬ народную славу... Мистер Билсон! 564
Публика уже приготовилась разразиться громом руко¬ плесканий, но вместо этого оцепенела, словно в параличе. Секунды две в зале стояла глубокая тишина, потом по рядам пробежал шепот. Уловить из него можно было примерно сле¬ дующее: — Билсон? Ну нет, это уж слишком! Двадцать долларов чу¬ жестранцу или кому бы то ни было — Билсон? Расскажите это вашей бабушке! Но тут у собрания вновь захватило дух от неожиданно¬ сти, ибо обнаружилось, что одновременно с дьяконом Билсо¬ ном, который стоял, смиренно склонив голову, в одном конце зала,— в другом, в точно такой же позе, поднялся стряпчий Уилсон. Минуту в зале царило недоуменное молчание. Озада¬ чены были все, а девятнадцать супружеских пар, кроме того, и негодовали. Билсон и Уилсон повернулись и оглядели друг друга с голо¬ вы до пят. Билсон спросил язвительным тоном: — Почему, собственно, поднялись вы, мистер Уилсон? — Потому что имею на это право. Может быть, вас не за¬ труднит объяснить, почему поднялись вы? — С величайшим удовольствием. Потому что это была моя записка. — Наглая ложь! Ее написал я! Тут уж оцепенел сам преподобный мистер Берджес. Он бес¬ смысленно переводил взгляд с одного на другого и, видимо, не знал, как поступить. Присутствующие совсем растерялись. И вдруг стряпчий Уилсон сказал: — Я прошу председателя огласить подпись, стоящую на этой записке. Председатель пришел в себя и прочел: — Джон Уортон Билсон. — Ну что?!—возопил Билсон.— Что вы теперь скажете? Как вы объясните мне и оскорбленному вами собранию это са¬ мозванство? — Объяснений не дождетесь, сэр! Я публично обвиняю вас в том, что вы ухитрились выкрасть мою записку у мистера Бер¬ джеса, сняли с нее копию и скрепили своей подписью. Иначе вам не удалось бы узнать эти слова. Кроме меня, их никто не знает — ни один человек! Положение становилось скандальным. Все заметили с при¬ скорбием, что стенографы строчат как одержимые. Слышались голоса: «К порядку! К порядку!» Берджес застучал молоточком по столу и сказал: 565
— Не будем забывать о благопристойности! Произошло яв¬ ное недоразумение, только и всего. Если мистер Уилсон давал мне письмо,— а теперь я вспоминаю, что это так и было,— зна¬ чит, оно у меня. Он вынул из кармана еще один конверт, распечатал его, пробежал записку и несколько минут молчал, не скрывая своего недоумения и беспокойства. Потом машинально развел руками, хотел что-то сказать и запнулся на полуслове. Послышались крики: — Прочтите вслух, вслух! Что там написано? И тогда Берджес начал, еле ворочая языком, словно во сне: — «Я сказал несчастному чужестранцу следующее: «Вы не такой плохой человек. (Все с изумлением уставились на Берд¬ жеса.) Ступайте и постарайтесь исправиться». (Шепот: «По¬ разительно! Что это значит?») Внизу подпись,— сказал предсе¬ датель,— «Терлоу Дж. Уилсон». — Вот видите! — крикнул Уилсон.— Теперь все ясно. Я так и знал, что моя записка была украдена! — Украдена? — возопил Билсон.—Я вам покажу, как меня... Председатель. Спокойствие, джентльмены, спокойст¬ вие! Сядьте оба, прошу вас! Они повиновались, негодующе тряся головой и ворча что-то себе под нос. Публика была ошарашена — вот странная история! Как же тут поступить? И вдруг с места поднялся Томсон. Томсон был шапочни¬ ком. Ему очень хотелось принадлежать к числу девятнадцати, но такая честь была слишком велика для владельца маленькой мастерской. Томсон сказал: — Господин председатель, разрешите мне обратиться к вам с вопросом: неужели оба джентльмена правы? Рассудите сами, сэр, могли ли они обратиться к чужестранцу с одними и теми же словами? На мой взгляд... Но его перебил поднявшийся с места скорняк. Скорняк был из недовольных. Он считал, что ему сам бог велел занять место среди девятнадцати, но те его никак не признавали. Поэтому он держался грубовато и в выражениях тоже не очень стеснялся. — Не в этом дело. Такая вещь может случиться раза два за сто лет, но что касается прочего, то позвольте не поверить. Чтобы кто-нибудь из них подал нищему двадцать долларов? (Жидкие аплодисменты.) Уилсон. Я подал! Билсон. Я подал! 566
И оба стали уличать друг друга в краже записки. Председатель. Тише. Садитесь, прошу вас. Обе запис¬ ки все время находились при мне. Чей-то голос. Отлично! Значит, больше и говорить не о чем! Скорняк. Господин председатель, по-моему, теперь все ясно: один из них забрался к другому под кровать, подслушал разговор между мужем и женой и выведал их тайну. Я бы не хотел быть слишком резким, но да будет мне позволено сказать, что они оба на это способны. (Председатель. Призываю вас к порядку!) Беру свое замечание обратно, сэр, но тогда да¬ вайте повернем дело так: если один из них подслушал, как дру¬ гой сообщил своей жене эти слова, то мы его тут же и уличим. Голос. Каким образом? Скорняк. Очень просто. Записки не совпадают слово в слово. Вы бы и сами это заметили, если б прочли их сразу одну за другой, а не отвлеклись ссорой. Голос. Укажите, в чем разница? Скорняк. В записке Билсона есть слово «уж», а в дру¬ гой — нет. Голоса. А ведь правильно. Скорняк. Следовательно, если председатель огласит за¬ писку, которая находится в мешке, мы узнаем, кто из этих двух мошенников... (Председатель. Призываю вас к порядку!)... кто из этих двух проходимцев (Председатель. Еще раз к порядку!)... кто из этих двух джентльменов (Смех, аплоди¬ сменты.)... заслужит звание первейшего бесчестного лжеца, взращенного нашим городом, который он опозорил и который теперь задаст ему перцу! (Бурные аплодисменты.) Г о л о с а. Вскройте мешок! Мистер Берджес сделал в мешке надрез, запустил туда руку и вынул конверт. В конверте были запечатаны два сложенных пополам листка. Он сказал: — Один с пометкой: «Не оглашать до тех пор, пока предсе¬ датель не ознакомится со всеми присланными на его имя сооб¬ щениями, если таковые окажутся». Другой озаглавлен: «Мате¬ риалы для проверки». Разрешите мне прочесть этот листок. В нем сказано следующее. «Я не требую, чтобы первая половина фразы, сказанной мне моим благодетелем, была приведена в точности, ибо в ней не за¬ ключалось ничего особенного и ее легко можно было забыть. Но последние слова настолько примечательны, что их трудно не запомнить. Если они будут переданы неправильно, значит, чело¬ 567
век, претендующий на получение наследства, лжец. Мой благо¬ детель предупредил меня, что он редко дает кому-либо советы, но уж если дает, так только первосортные. Потом он сказал сле¬ дующее — и эти слова никогда не изгладятся у меня из памяти: «Вы не такой плохой человек...» Полсотни голосов. Правильно! Деньги принадлежат Уилсону! Уилсон! Пусть произнесет речь! Все повскакали с мест и, столпившись вокруг Уилсона, жали ему руки и осыпали его горячими поздравлениями, а пред¬ седатель стучал молоточком по столу и громко взывал к со¬ бранию: — К порядку, джентльмены, к порядку! Сделайте милость, дайте мне дочитать! Когда тишина была восстановлена, он продолжал: — «Ступайте и постарайтесь исправиться, не то, попомните мое слово, наступит день, когда грехи сведут вас в могилу и вы попадете в ад или в Гедлиберг. Первое предпочтительнее». В зале воцарилось зловещее молчание. Лица граждан зату¬ манило облако гнева, но немного погодя облако это рассеялось и сквозь него стала пробиваться насмешливая ухмылка. Проби¬ валась она так настойчиво, что сдержать ее стоило мучительных усилий. Репортеры, граждане города Брикстона и другие гости наклоняли голову, закрывали лицо руками и, приличия ради, принимали героические меры, чтобы не рассмеяться. И тут, как нарочно, тишину нарушил громовый голос — голос Джека Хэлидея: — Вот это действительно первосортный совет! Теперь больше не было сил — расхохотались и свои и чу¬ жие. Мистер Берджес и тот утратил свою серьезность. Увидев это, собрание сочло себя окончательно освобожденным от необ¬ ходимости сдерживаться и охотно воспользовалось такой по¬ блажкой. Хохотали долго, хохотали со вкусом, хохотали от всей души. Потом хохот постепенно затих. Мистер Берджес возобно¬ вил свои попытки заговорить, публика успела кое-как вытереть глаза — и вдруг снова взрыв хохота, за ним еще, еще... Наконец Берджесу дали возможность обратиться к собранию со следую¬ щими серьезными словами: — Что толку обманывать себя — перед нами встал очень важный вопрос. Затронута честь нашего города, его славное имя находится под угрозой. Расхождение в одном слове, обнаружен¬ ное в записках, которые подали мистер Билсон и мистер Уил¬ сон, само по себе — вещь серьезная, поскольку оно говорит о том, что один из этих джентльменов совершил кражу... 568
Оба джентльмена сидели поникшие, увядшие, подавленные, но при последних словах Берджеса их словно пронизало элек¬ трическим током, и они вскочили с мест. — Садитесь! — строго сказал председатель; и оба покорно сели.— Как я уже говорил, перед нами встал очень серьезный вопрос, но до сих пор это касалось только одного из них. Одна¬ ко дело осложнилось, ибо теперь опасность угрожает чести их обоих. Может быть, мне следует пойти дальше и сказать: неот¬ вратимая опасность? Оба они опустили в своем ответе решаю¬ щие слова. Берджес умолк. Он выжидал, стараясь, чтобы это много¬ значительное молчание произвело должный эффект на публику. Потом заговорил снова: — Объяснить такое совпадение можно только одним спо¬ собом. Я спрашиваю обоих джентльменов, что это было: тай¬ ный сговор? Соглашение? По рядам пронесся тихий шепот; смысл его был таков: по¬ пались оба! Билсон, не привыкший выпутываться из таких критических положений, совсем скис. Но Уилсон недаром был стряпчим. Бледный, взволнованный, он с трудом поднялся на ноги и за¬ говорил: — Прошу собрание выслушать меня со всей возможной снисходительностью, поскольку мне предстоит крайне тягостное объяснение. С горечью скажу я то, что надо сказать, ибо это причинит непоправимый вред мистеру Билсону, которого до на¬ стоящей минуты я почитал и уважал, твердо веря, как и все вы, что ему не страшны никакие соблазны. Но ради спасения соб¬ ственной чести я вынужден говорить — говорить со всей откро¬ венностью. К стыду своему, должен признаться — и тут я осо¬ бенно рассчитываю на вашу снисходительность,— что я сказал проигравшемуся чужестранцу все те слова, которые приводятся в его письме, включая и хулительное замечание. (Волнение в зале.) Прочтя газетную публикацию, я вспомнил их и решил заявить свои притязания на мешок с золотом, так как по праву он принадлежит мне. Теперь прошу вас: обратите внимание на следующее обстоятельство и взвесьте его должным образом. Бла¬ годарность этого незнакомца была беспредельна. Он не находил слов для выражения ее и говорил, что если у него будет когда- нибудь возможность отплатить мне, то он отплатит тысячекрат¬ но. Теперь разрешите спросить вас: мог ли я ожидать, мог ли думать, мог ли представить себе хотя бы на минуту, что человек столь признательный отплатит своему благодетелю черной не¬ 569
благодарностью, приведя в письме и это совершенно излишнее замечание. Уготовить мне западню! Выставить меня подлецом, оклеветавшим свой родной город! И где? В зале наших собра¬ ний, перед лицом всех моих сограждан! Это было бы нелепо, ни с чем не сообразно! Я не сомневался, что он заставит меня по¬ вторить в виде испытания только первую половину фразы, пол¬ ную благожелательности к нему. Будучи на моем месте, вы рас¬ судили бы точно так же. Кто из вас мог бы ожидать такого ко¬ варного предательства со стороны человека, которого вы но только ничем не обидели, но даже облагодетельствовали? Вот почему я с полным доверием, ни минуты не сомневаясь, написал лишь начало фразы, закончив ее словами: «Ступайте и попы¬ тайтесь исправиться»,— и поставил внизу свою подпись. В ту минуту, когда я хотел вложить записку в конверт, меня вызвали из конторы. Записка осталась лежать на столе.— Он замолчал, медленно повернулся лицом к Билсону и после паузы заговорил снова: — Прошу вас отметить следующее обстоятельство: не¬ много погодя я вернулся и увидел мистера Билсона — он выхо¬ дил из моей конторы. (Волнение в зале.) Билсон вскочил с места и крикнул: — Это ложь! Это наглая ложь! Председатель. Садитесь, сэр! Слово имеет мистер Уилсон. Друзья усадили Билсона и привели его в чувство. Уилсон продолжал: — Таковы факты. Моя записка была переложена на дру¬ гое место. Я не придал этому никакого значения, полагая, что ее сдуло сквозняком. Мне и в голову не пришло заподозрить мистера Билсона в том, что он позволил себе прочесть чужое письмо. Я думал, что честный человек не способен на подобные поступки. Если мне будет позволено высказать свои соображе¬ ния по этому поводу, то, по-моему, теперь ясно, откуда взялось лишнее слово «уж»: мистера Билсона подвела память. Я един¬ ственный человек во всем мире, который может пройти эту про¬ верку, не прибегая ко лжи. Я кончил. Что другое может так одурманить мозги, перевернуть вверх, дном все ранее сложившиеся мнения и взбаламутить чувства публики, не привыкшей к уловкам и хитростям опытных крас¬ нобаев, как искусно построенная речь? Уилсон сел на место победителем. Его последние слова по¬ тонули в громе аплодисментов; друзья кинулись к нему со всех сторон с поздравлениями и рукопожатиями, а Билсону не дали 570
даже открыть рот. Председатель стучал молоточком по столу и взывал к публике: — Заседание продолжается, джентльмены, заседание про¬ должается! Когда наконец в зале стало более или менее тихо, шапоч¬ ник поднялся с места и сказал: — Чего же тут продолжать, сэр? Надо вручить деньги — и все. Голоса. Правильно! Правильно! Уилсон, выходите! Шапочник. Предлагаю прокричать троекратно «гип-гип ура» в честь мистера Уилсона — символ той добродетели, ко¬ торая... Ему не дали договорить. Под оглушительное «ура» и под отчаянный стук председательского молоточка несколько не пом¬ нящих себя от восторга граждан взгромоздили Уилсона на пле¬ чи к одному из его приятелей — человеку весьма рослому — и уже двинулись триумфальным шествием к эстраде, но тут пред¬ седателю удалось перекричать всех: — Тише! По местам! Вы забыли, что надо прочитать еще один документ! Когда тишина была восстановлена, Берджес взял со стула другое письмо, хотел было прочесть его, но раздумал и вместо этого сказал: — Я совсем забыл! Сначала надо огласить все врученные мне записки. Он вынул из кармана конверт, распечатал его, извлек отту¬ да записку и, пробежав ее мельком, сильно чему-то удивился. Потом долго держал листок в вытянутой руке, присматриваясь к нему и так и эдак... Человек двадцать — тридцать дружно крикнули: — Что там такое? Читайте вслух! Вслух! И Берджес прочел медленно, словно не веря своим гла¬ зам: — «Я сказал чужестранцу следующее... (Голоса. Это еще что?)... вы не такой плохой человек... (Голоса. Вот чертовщи¬ на!)... ступайте и постарайтесь исправиться. (Голоса. Ой! Не могу!) Подписано: «Банкир Пинкертон». Тут в зале поднялось нечто невообразимое. Столь буйное веселье могло бы довести человека рассудительного до слез. Те, кто считал, что их дело сторона, уже не смеялись, а рыдали. Репортеры, корчась от хохота, выводили такие каракули в сво¬ их записных книжках, каких не разобрал бы никто в мире. Спав¬ шая в углу зала собака проснулась и подняла с перепугу отча¬ 571
янный лай. Среди общего шума и гама слышались самые разно¬ образные выкрики: — Час от часу богатеем — два Символа неподкупности, не считая Билсона! — Три! «Квакера» туда тоже! Что нам прибедняться! — Правильно! Билсон избран! — А Уилсон-то, бедняга,— его обворовали сразу двое! Мощный голос. Тише! Председатель выудил еще что-то из кармана! Голоса. Ура! Что-нибудь новенькое? Вслух! Вслух! Председатель (читает). «Я сказал чужестранцу...» и так далее... «Вы не такой плохой человек. Ступайте...» и так далее. Подпись: «Грегори Ейтс». Ураган голосов. Четыре Символа! Ура Ейтсу! Выужи¬ вайте дальше! Собрание было вне себя от восторга и не желало упускать ни малейшей возможности повеселиться. Несколько супруже¬ ских пар из числа девятнадцати поднялись бледные, расстроен¬ ные и начали пробираться к проходу между рядами, но тут раз¬ далось десятка два голосов: — Двери! Двери на запор! Неподкупные и шагу отсюда не сделают! Все по местам! Приказание было исполнено. — Выуживайте из карманов все, что там есть! Вслух! Вслух! Председатель выудил еще одну записку, и уста его снова произнесли знакомые слова: — «Вы не такой плохой человек...» — Фамилию! Фамилию! Как фамилия? — Л. Инголдсби Сарджент. — Пятеро избранных! Символ на Символе! Дальше, дальше! — «Вы не такой плохой...» — Фамилию! Фамилию! — Николас Уитворт. — Дальше? Нам слушать не лень! Вот так Символический день! Кто-то подхватил две последние фразы (выпустив слова «вот так») и затянул их на мотив прелестной арии из оперет¬ ты «Микадо». Не бойтесь любви, волненья в крови... 572
Собрание стало с восторгом вторить солисту, и как раз во¬ время кто-то сочинил вторую строку: Но вот что запомнить изволь-ка... Все проревели ее зычными голосами. Тут же подоспела третья: Наш Гедлиберг свят с макушки до пят... Проревели и эту. И не успела замереть последняя нота, как Джек Хэлидей звучным, отчетливым голосом подсказал собра¬ нию заключительное: А грех в нем — лишь символ, и только! Эти слова пропели с особенным воодушевлением. Потом ли¬ кующее собрание с огромным подъемом исполнило все четверо¬ стишие два раза подряд и в заключение трижды три раза про¬ кричало «гип-гип ура» в честь «Неподкупного Гедлиберга» и всех тех, кто удостоился получить высокое звание «Символа его неподкупности». Потом граждане снова стали взывать к председателю: — Дальше! Дальше! Читайте дальше! Все прочтите, все, что у вас есть. — Правильно! Читайте! Мы стяжаем себе неувядаемую славу! Человек десять поднялись и заявили протест. Они говори¬ ли, что эта комедия — дело рук какого-то беспутного шутника, что это оскорбляет всю общину. Подписи, несомненно, под¬ деланы... — Сядьте! Сядьте! Хватит! Сами себя выдали! Ваши фами¬ лии тоже там окажутся! — Господин председатель, сколько у вас таких конвертов? Председатель занялся подсчетом. — Вместе с распечатанными — девятнадцать. Гром насмешливых рукоплесканий. — Может быть, в них во всех поведана одна и та же тай¬ на? Предлагаю огласить каждую подпись и, кроме того, зачи¬ тать первые пять слов. — Поддерживаю предложение. Предложение проголосовали и приняли единогласно. И то¬ гда бедняга Ричардс поднялся с места, а вместе с ним поднялась и его старушка жена. Она стояла опустив голову, чтобы никто не видел ее слез. Ричардс взял жену под руку и заговорил сры¬ вающимся голосом: 573
— Друзья мои, вы знаете нас обоих — и Мэри и меня... вся наша жизнь прошла у вас на глазах. И мне кажется, что мы пользовались вашей симпатией и уважением... Мистер Берджес прервал его: — Позвольте, мистер Ричардс. Это все верно, что вы гово¬ рите. Город знает вас обоих. Он расположен к вам, он вас ува¬ жает — больше того, он вас любит и чтит... Раздался голос Хэлидея: — Вот еще одна первосортная истина! Если собрание со¬ гласно с председателем, пусть оно подтвердит его слова. Встать! Теперь «гип-гип ура» хором! Все дружно встали и повернулись лицом к престарелой чете. В воздухе, словно снежные хлопья, замелькали носовые платки, грянули сердечные приветственные крики. — Я хотел сказать следующее: все мы знаем ваше доброе сердце, мистер Ричардс, но сейчас не время проявлять милосер¬ дие к провинившимся. (Крики: «Правильно! Правильно!») По вашему лицу видно, о чем вы собираетесь просить со свойст¬ венным вам великодушием, но я никому не позволю заступать¬ ся за этих людей... — Но я хотел... — Мистер Ричардс, сядьте, прошу вас. Нам еще предстоит просмотреть остальные записки — хотя бы из простого чувства справедливости по отношению к уже изобличенным людям. Как только с этим будет покончено, мы вас выслушаем — положи¬ тесь на мое слово. Голоса. Правильно! Председатель говорит дело. Сейчас нельзя прерывать! Дальше! Фамилии! Фамилии! Собрание так постановило! Старички нехотя опустились на свои места, и Ричардс про¬ шептал жене: — Теперь начнется мучительное ожидание. Когда все узнают, что мы хотели просить только за самих себя, это будет еще позорнее. Председатель начал оглашать следующие фамилии, и ве¬ селье в зале вспыхнуло с новой силой. — «Вы не такой плохой человек...» Подпись: «Роберт Дж. Титмарш». — «Вы не такой плохой человек...» Подпись: «Элифалет Уикс». — «Вы не такой плохой человек...» Подпись: «Оскар Б. Уайлдер». 574
И вдруг собрание осенила блестящая идея: освободить пред¬ седателя от необходимости читать первые пять слов. Председа¬ тель покорился — и нельзя сказать, чтобы неохотно. В дальней¬ шем он вынимал очередную записку из конверта и показывал ее собранию. И все дружным хором тянули нараспев первые пять слов (не смущаясь тем, что этот речитатив смахивал на один весьма известный церковный гимн): «Вы не та-ко-ой пло- хо-о-ой че-ло-ве-ек...» Потом председатель говорил: «Арчибальд Уилкокс». И так далее и так далее — одну фамилию за другой. Ликование публики возрастало с минуты на минуту. Все получали огромное удовольствие от этой процедуры, за исклю¬ чением несчастных девятнадцати. Время от времени, когда оглашалось какое-нибудь особенно блистательное имя, собрание заставляло председателя выждать, пока оно не пропоет всю сак¬ раментальную фразу от начала до конца, включая слова: «...и вы попадете в ад или в Гедлиберг. Первое предпочти-тель-не-е». В таких экстренных случаях пение заключалось громогласным, величавым и мучительно протяжным «ами-инь!». Непрочитанных записок оставалось все меньше и меньше. Несчастный Ричардс вел им счет, вздрагивая, если председатель произносил фамилию, похожую на его, и с волнением и страхом ожидая той унизительной минуты, когда ему придется встать вместе с Мэри и закончить свою защитительную речь следую¬ щими словами: «...До сих пор мы не делали ничего дурного и скромно шли своим скромным путем. Мы бедняки, и оба старые. Детей и род¬ ных у нас нет, помощи нам ждать не от кого. Соблазн был ве¬ лик, и мы не устояли перед ним. Поднявшись в первый раз, я хотел открыто во всем покаяться и просить, чтобы мое имя не произносили здесь при всех. Нам казалось, что мы не перенесем этого... Мне не дали договорить до конца. Что ж, это справедли¬ во, мы должны принять муку вместе со всеми остальными. Нам очень тяжело... До сих пор наше имя не могло осквернить чьи- либо уста. Сжальтесь над нами... ради нашего доброго прошлого. Все в ваших руках — будьте же милосердны и облегчите бремя нашего позора». Но в эту минуту Мэри, заметив отсутствующий взгляд мужа, легонько толкнула его локтем. Собрание тянуло нараспев: «Вы не та-ко-ой пло-хо-ой...» — и т. д. — Готовься,— шепнула она,— сейчас наша очередь! Восем¬ надцать он уже прочел. — Следующий! Следующий! — послышалось со всех сто¬ рон. 575
Берджес опустил руку в карман. Старики, дрожа, привста¬ ли с мест. Берджес пошарил в кармане и сказал: — Оказывается, я все прочел. У стариков ноги подкосились от изумления и радости. Мэри прошептала: — Слава богу, мы спасены! Он потерял наше письмо. Да мне теперь и сотни таких мешков не надо! Собрание грянуло свою пародию на арию из «Микадо», про¬ пело ее еще три раза подряд со все возрастающим воодушевле¬ нием и, дойдя в последний раз до заключительной строки: А грех в нем — лишь символ, и только,— поднялось с мест. Пение завершилось оглушительным «гип-гип ура» в честь «кристальной чистоты Гедлиберга и восемнадцати ее Символов, стяжавших себе бессмертие». Вслед за этим шорник мистер Уингэйт встал с места и пред¬ ложил прокричать «ура» в честь «самого порядочного человека в городе, единственного из его именитых граждан, который не польстился на эти деньги,— в честь Эдварда Ричардса». «Гип-гип ура» прокричали с трогательным единодушием. Потом кто-то предложил избрать Ричардса «Единственным Блю¬ стителем и Символом священной отныне гедлибергской тради¬ ции», чтобы он мог бесстрашно смотреть в глаза всему миру. Предложение даже не понадобилось ставить на голосование. И тут снова пропели четверостишие на мотив арии из «Мика¬ до», закончив его несколько по-иному: Один в нем есть символ — и только. Наступила тишина. Потом: Голоса. А кому же достанется мешок? Скорняк (весьма язвительно). Эго решить нетрудно. Деньги надо поделить поровну между восемнадцатью неподкуп¬ ными, каждый из которых дал страждущему незнакомцу два¬ дцать долларов да еще ценный совет в придачу. Чтобы пропу¬ стить мимо себя эту длинную процессию, незнакомцу понадо¬ билось по меньшей мере двадцать две минуты. Общая сумма взносов — триста шестьдесят долларов. Теперь они, конечно, хо¬ тят получить свои денежки обратно с начислением процентов. Итого сорок тысяч долларов. Множество голосов (издевательски). Правильно! По¬ делить! Сжальтесь над бедняками, не томите их! Председатель. Тише! Предлагаю вашему вниманию последний документ. Вот что в нем говорится: «Если претен¬ 576
дентов не окажется (собрание издало дружный стон), вскройте мешок и передайте деньги на хранение самым видным гражда¬ нам города Гедлиберга (крики: «Ого!»), с тем чтобы они упот¬ ребили их по своему усмотрению на поддержание благородной репутации вашей общины — репутации, которая зиждется на неподкупной честности («Ого!») и которой имена и деяния этих граждан придадут новый блеск». (Бурный взрыв насмешливых рукоплесканий.) Кажется, все. Нет, еще постскриптум: «Граж¬ дане Гедлиберга! Не пытайтесь отгадать заданную вам загадку — отгадать ее невозможно. (Сильное волнение.) Не было ни зло¬ счастного чужестранца, ни подаяния в двадцать долларов, ни напутственных слов. Все это выдумка. (Общий гул удивления и восторга.) Разрешите мне рассказать вам одну историю, это зай¬ мет не много времени. Однажды я был проездом в вашем горо¬ де, и мне нанесли там тяжкое, совершенно незаслуженное оскорбление. Другой на моем месте убил бы одного или двух из вас и на том успокоился. Но для меня такой мелкой мести было недостаточно, ибо мертвые не страдают. Кроме того, я не мог бы убить вас всех поголовно, да человека с моим характером это и не удовлетворило бы. Я хотел бы погубить каждого мужчину и каждую женщину в вашем городе, но так, чтобы погибли не тело их или имущество,— нет, я хотел поразить их тщеславие — са¬ мое уязвимое место всех глупых и слабых людей. Я изменил свою наружность, вернулся в ваш город и стал изучать его. Справиться с вами оказалось нетрудно. Вы издавна снискали себе великую славу своей честностью и, разумеется, чванились ею. Вы оберегали свое сокровище как зеницу ока. Но, увидев, как тщательно и как неукоснительно вы устраняете со своего пути и с пути ваших детей все соблазны, я понял, что мне надо сделать. Простофили! Нет ничего более неустойчивого, чем доб¬ родетель, не закаленная огнем. Я разработал план и составил список фамилий. План этот заключался в том, чтобы совратить неподкупный Гедлиберг с пути истинного, сделать лжецами и мошенниками, по крайней мере, полсотни беспорочных граж¬ дан, которые за всю свою предыдущую жизнь не сказали ни еди¬ ного лживого слова, не украли ни единого цента. Опасения вы¬ зывал во мне только Гудсон. Он родился и воспитывался не в Гедлиберге. Я боялся, что, прочтя мое письмо, вы скажете: «Гудсон — единственный среди нас, кто мог бы подать двадцать долларов этому несчастному горемыке»,— и не пойдете на мою приманку. Но господь прибрал Гудсона. И тогда я понял, что опасаться нечего, и расставил свою западню. Быть может, из тех, кто получит мое письмо с вымышленными напутственными 19 Марк Твен 577
словами, не все попадутся в эту западню, но большинство все же попадется, или я не раскусил Гедлиберга. (Голоса. «Так и есть! Попались все — все до единого!») Я уверен, что эти жал¬ кие люди не устоят перед соблазном и протянут руку к заведо¬ мо нечистым деньгам, добытым за игорным столом. Смею наде¬ яться, что мне удастся раз навсегда обуздать ваше тщеславие и осенить Гедлиберг новой славой — такой, которая удержится за ним на веки вечные и прогремит далеко за его пределами. Если я преуспею в этом, вскройте мешок и создайте комиссию по охране и пропаганде репутации города Гедлиберга». Ураган голосов. Вскройте мешок! Вскройте мешок! Все восемнадцать — на эстраду! Комиссия по пропаганде гед¬ либергской традиции! Неподкупные, вперед! Председатель рванул по надрезу, вынул из мешка пригорш¬ ню блестящих желтых монет, подкинул их на ладони, рассмот¬ рел повнимательнее... — Друзья, это просто позолоченные свинцовые бляхи! Эта новость была встречена взрывом буйного ликования. Когда шум немного утих, скорняк крикнул с места: — Председателем комиссии по охране гедлибергской тра¬ диции следует избрать мистера Уилсона. За ним право первен¬ ства. Пусть поднимается на эстраду и, заручившись доверием всей своей честной компании, получит деньги. Сотни голосов. Уилсон! Уилсон! Уилсон! Пусть произ¬ несет речь! Уилсон (голосом, дрожащим от ярости). Разрешите мне сказать, не стесняясь в выражениях: черт бы побрал эти деньги! Голос. А еще баптист! Г о л о с. Итого в остатке семнадцать Символов! Просим, джентльмены. Выходите вперед и принимайте деньги! (Полное безмолвие.) Шорник. Господин председатель! От нашей бывшей ари¬ стократии остался только один ничем себя не запятнавший че¬ ловек. Он нуждается в деньгах и вполне заслужил их. Я вношу предложение: поручить Джеку Хэлидею пустить с аукциона эти позолоченные двадцатидолларовые бляхи вместе с мешком, а выручку отдать тому, кого Гедлиберг глубоко уважает,— Эдвар¬ ду Ричардсу. Предложение было одобрено всеми, в том числе и собакой. Шорник открыл торг с одного доллара. Граждане города Брикс¬ тона вступили в отчаянную борьбу. Зал бурно приветствовал каждую надбавку, волнение росло с минуты на минуту. Участ¬ ники торга вошли в азарт, прибавляли все смелее и смелее. 578
Цена подскочила с одного доллара до пяти, потом до десяти, двадцати, пятидесяти, до ста, потом... В самом начале аукциона Ричардс в отчаянии шепнул жене: — Мэри! Как же нам быть? Это... это награда... этим хотят отметить нашу порядочность... Но... но как же нам быть? Может, мне нужно встать и... Что же делать? Мэри! Как ты... Голос Хэлидея. Пятнадцать долларов! Мешок с золо¬ том— пятнадцать долларов... Двадцать!.. Благодарю!.. Три¬ дцать!.. Еще раз благодарю! Тридцать, тридцать... Сорок?.. Я не ослышался? Правильно, сорок! Больше жизни, джентльмены! Пятьдесят! Щедрость — украшение города! Мешок с золотом — пятьдесят долларов! Пятьдесят... Семьдесят!.. Девяносто! Вели¬ колепно! Сто! Кто больше, кто больше? Сто двадцать... Сто два¬ дцать — раз. Сто двадцать — два. Сто сорок — раз... Двести. Бле¬ стяще! Двести. Я не ослышался? Благодарю! Двести пятьдесят долларов! — Новое искушение, Эдвард!.. Меня лихорадит... Беда только миновала... Мы получили такой урок, и вот... — Шестьсот! Благодарю! Шестьсот пятьдесят, шестьсот пятьде... Семьсот долларов! — И все-таки, Эдвард... ты только подумай... Никто даже не подозре... — Восемьсот долларов! Ура! Ну, а кто девятьсот? Мистер Парсонс, мне послышалось... Благодарю... Девятьсот! Вот этот почтенный мешок, набитый девственно чистым свинцом с позо¬ лотой, идет всего за девятьсот... Что? Тысяча? Мое вам нижай¬ шее! Сколько вы изволили сказать? Тысяча сто?.. Мешок! Са¬ мый знаменитый мешок во всех Соеди... — Эдвард! (С рыданием в голосе.) Мы с тобой такие бед¬ ные... Хорошо... поступай, как знаешь... как знаешь... Эдвард пал... то есть остался сидеть на месте, уже не внем¬ ля своей неспокойной, но побежденной обстоятельствами со¬ вести. Между тем за событиями этого вечера с явным интересом следил незнакомец, который сильно смахивал на сыщика-лю¬ бителя, переодетого этаким английским графом из романа. Он с довольным видом посматривал по сторонам и то и дело отпу¬ скал про себя замечания по поводу всего происходившего в зале. Его монолог звучал примерно так: — Никто из восемнадцати не принимает участия в торгах. Это не годится. Представление лишается драматического един¬ ства. Пусть сами купят мешок, который пытались украсть, пусть заплатят за него подороже — среди них есть богатые люди. 19* 579
И еще вот что: оказывается, не все граждане Гедлиберга скрое¬ ны на один лад. Человек, который заставил меня так просчи¬ таться, должен получить награду за чей-то счет. Этот бедняк Ричардс посрамил меня, не оправдал моих ожиданий. Он чест¬ ный старик. Не пойму, как это случилось, но факт остается фак¬ том. Он оказался искусным партнером, выигрыш за ним. Так пусть же сорвет куш побольше. Он подвел меня, но я на него не в обиде. Незнакомец продолжал внимательно следить за ходом аук¬ циона. После тысячи надбавки стали быстро понижаться. Он ждал, что будет дальше. Сначала вышел из строя один участник торга, за ним другой, третий... Тогда незнакомец сам надбавил цену. Когда надбавки упали до десяти долларов, он крикнул: «Пять!» Кто-то предложил еще три; незнакомец выждал мину¬ ту, надбавил сразу пятьдесят долларов, и мешок достался ему за тысячу двести восемьдесят два доллара. Взрыв восторга — мгновенная тишина, ибо незнакомец встал с места, поднял руку и заговорил: — Разрешите мне попросить вас об одном одолжении. Я торгую редкостями, и среди моей обширной клиентуры во всех странах мира есть люди, интересующиеся нумизматикой. Я мог бы выгодно продать этот мешок так, как он есть, но если вы примете мое предложение, мы с вами поднимем цену на эти свинцовые двадцатидолларовые бляхи до стоимости золотых мо¬ нет такого же достоинства, а может быть, и выше. Дайте мне только ваше согласие, и тогда часть моего барыша достанется мистеру Ричардсу, неуязвимой честности которого вы отдали сегодня должную дань. Его доля составит десять тысяч долла¬ ров, и я вручу ему деньги завтра. (Бурные аплодисменты всего зала.) При словах «неуязвимой честности» старики Ричардсы за¬ рделись; впрочем, это сошло за проявление скромности с их стороны и не повредило им. — Если мое предложение будет принято большинством го¬ лосов — не меньше двух третей, я сочту, что получил санкцию всего вашего города, а мне больше ничего и не нужно. Интерес к редкостям сильно повышается, когда на них есть какой-ни¬ будь девиз или эмблема, имеющая свою историю. И если вы по¬ зволите мне выбить на этих фальшивых монетах имена восем¬ надцати джентльменов, которые... Девять десятых собрания, включая и собаку, дружно под¬ нялись с мест, и предложение было принято под гром аплоди¬ сментов и оглушительный хохот. 580
Все сели, и тогда Символы (за исключением «доктора» Клея Гаркнеса) вскочили в разных концах зала, яростно проте¬ стуя против такого надругательства, угрожая... — Прошу не угрожать мне,— спокойно сказал незнако¬ мец.— Я знаю свои права, и криком меня не возьмешь. (Апло¬ дисменты.) Он опустился на место. Доктор Гаркнес решил воспользо¬ ваться представившимся ему случаем. Он считался одним из двух самых богатых людей в городе. Другим был Пинкертон. Гаркнес был владельцем золотых россыпей, иными словами — владельцем фабрики, выпускавшей ходкое патентованное лекар¬ ство. Гаркнес выставил свою кандидатуру в городское управле¬ ние от одной партии. Пинкертон — от другой. Борьба между ними велась не на жизнь, а на смерть и разгоралась с каждым днем. Оба любили деньги; оба недавно купили по большому участку земли — и неспроста! Предполагалась постройка новой железнодорожной линии, и каждый из них рассчитывал, став членом городской магистратуры, добиться прокладки ее в наи¬ более выгодном для него направлении. В таких случаях от одно¬ го голоса иной раз зависит многое. Ставка была крупная, но Гаркнес никогда не боялся рисковать. Незнакомец сидел рядом с ним, и пока остальные Символы увеселяли собрание своими протестами и мольбами, Гаркнес нагнулся к соседу и спросил его шепотом: — Сколько вы хотите за мешок? — Сорок тысяч долларов. — Даю двадцать. — Нет. — Двадцать пять. — Нет. — Ну а тридцать? — Моя цена — сорок тысяч долларов, и я не уступлю ни одного цента. — Хорошо, согласен. Я буду у вас в гостинице в десять ча¬ сов утра. Пусть это останется между нами. Поговорим с глазу на глаз. — Отлично. Вслед за тем незнакомец встал и обратился к собра¬ нию: — Время уже позднее. Высказывания этих джентльменов не лишены резона, не лишены интереса, не лишены блеска. Од¬ нако я попрошу разрешения покинуть зал. Благодарю вас за 581
ту любезность, которую вы мне оказали, исполнив мою прось¬ бу. Господин председатель, сохраните, пожалуйста, мешок до завтра, а вот эти три банковых билета по пятьсот долларов пе¬ редайте мистеру Ричардсу.— И он протянул председателю день¬ ги.— Я зайду за мешком в девять часов утра, а остальное, что причитается мистеру Ричардсу, принесу ему сам в одиннадцать часов. Доброй ночи! И незнакомец вышел из зала под крики «ура», пение купле¬ та на мотив арии из «Микадо», яростный собачий лай и торже¬ ственные раскаты гимна: «Вы не та-ко-ой пло-хо-ой че-ло-ве- ек — ами-инь!» IV Вернувшись домой, чета Ричардсов была вынуждена до глубокой ночи принимать поздравителей. Наконец стари¬ ков оставили в покое. Вид у них был грустный; они сидели, не говоря ни слова, и размышляли. Наконец Мэри сказала со вздохом: — Как ты думаешь, Эдвард, нам есть в чем упрекнуть себя... по-настоящему упрекнуть? — И ее блуждающий взор остановился на столе, где лежали три злополучных банковых билета, которые недавние посетители разглядывали и трогали с таким благоговением. Эдвард долго молчал, прежде чем ответить ей, потом вздох¬ нул и нерешительно начал: — А что мы могли поделать, Мэри? Это было предопределе¬ но свыше... как и все, что делается на свете. Мэри пристально посмотрела на него, но он отвел глаза в сторону. Помолчав, она сказала: — Раньше мне казалось, что принимать поздравления и выслушивать похвалы очень приятно. Но теперь... Эдвард! — Что? — Ты останешься в банке? — Н-нет! — Попросишь увольнения? — Завтра утром... напишу письмо с просьбой об отставке. — Да, так, пожалуй, будет лучше. Ричардс закрыл лицо ладонями и пробормотал: — Сколько чужих денег проходило через мои руки. И я ни¬ чего не боялся... А теперь... Мэри, я так устал, так устал! — Давай ляжем спать. 582
На следующий день в девять часов утра незнакомец явил¬ ся в здание магистратуры за мешком и увез его в гостиницу. В десять часов они с Гаркнесом беседовали наедине. Незнако¬ мец получил от Гаркнеса то, что потребовал: пять чеков «на предъявителя» в один из столичных банков — четыре по тыся¬ че пятьсот долларов и пятый на тридцать четыре тысячи долла¬ ров. Один из мелких чеков он положил в бумажник, а осталь¬ ные, на сумму тридцать восемь тысяч пятьсот долларов, запеча¬ тал в конверт вместе с запиской, которая была написана после ухода Гаркнеса. В одиннадцать часов он подошел к дому Ри¬ чардсов и постучал в дверь. Миссис Ричардс посмотрела в щел¬ ку между ставнями, вышла на крыльцо и взяла у него конверт. Незнакомец удалился, не сказав ей ни слова. Она вошла в гос¬ тиную вся красная, чуть пошатываясь, и с трудом проговорила: — Вчера мне показалось, будто я где-то видела этого чело¬ века, а теперь я его узнала. — Это тот самый, что принес мешок? — Я в этом почти уверена! — Значит, он и есть тот неведомый Стивенсон, который так провел всех именитых граждан нашего города. Если он при¬ нес нам чеки, а не деньги, это тоже подвох. А мы-то думали, что беда миновала! Я уж было успокоился, отошел за ночь, а теперь мне и смотреть тошно на этот конверт. Почему он такой легкий? Ведь, как-никак, восемь с половиной тысяч, даже если самыми крупными купюрами. — А если там чеки, что в этом плохого? — Чеки, подписанные Стивенсоном? Я готов взять эти во¬ семь с половиной тысяч наличными... По-видимому, это пред¬ определено свыше, Мэри... Но я никогда особым мужеством не отличался, и сейчас у меня просто не хватит духу предъявлять к оплате чеки, подписанные этим губительным именем. Тут яв¬ ная ловушка. Он хотел поймать меня с самого начала. Но мы каким-то чудом спаслись, а теперь ему пришла в голову новая хитрость. Если там чеки... — Эдвард, это ужасно! — И Мэри залилась слезами: в ру¬ ках у нее были чеки. — Брось их в огонь! Скорее! Не поддадимся соблазну! Он и из нас хочет сделать всеобщее посмешище! Он... дай мне, если не можешь сама! Ричардс выхватил у жены чеки и, всеми силами стараясь удержаться, чтобы не разжать руки, бросился к печке. Но он был человек, он был кассир... и он остановился на секунду по¬ смотреть подпись. И чуть не упал замертво. 583
— Мэри! Мне душно, помахай на меня чем-нибудь! Эти чеки — все равно что золото! — Эдвард, какое счастье! Но почему? — Они подписаны Гаркнесом. Новая загадка, Мэри! — Эдвард, неужели... — Посмотри! Нет, ты только посмотри! Тысяча пятьсот... тысяча пятьсот... тысяча пятьсот... тридцать четыре... тридцать восемь тысяч пятьсот! Мэри! Мешок не стоит и двенадцати дол¬ ларов... Что же... неужели Гаркнес заплатил за него по золото¬ му курсу? — И это все нам — вместо десяти тысяч? — Похоже, что нам. И все чеки написаны «на предъяви¬ теля». — А это хорошо, Эдвард? Для чего он так сделал? — Должно быть, намекает, что лучше получать по ним в другом городе. Может, Гаркнес не хочет, чтобы об этом знали? Смотри... письмо! Письмо было написано рукой Стивенсона, но без его подписи. Оно гласило: «Я ошибся в своих расчетах. Вашей честности не страшны никакие соблазны. Я был другого мнения о вас и оказался не¬ прав, в чем и приношу свои искренние извинения. Я вас глубо¬ ко уважаю, поверьте в мою искренность и на сей раз. Этот город недостоин лобызать край вашей одежды. Я побился об заклад с самим собою, уважаемый сэр, что в вашем фарисей¬ ском Гедлиберге можно совратить с пути истинного девятна¬ дцать человек,— и проиграл. Возьмите выигрыш, он ваш по праву». Ричардс испустил глубокий вздох и сказал: — Это письмо обжигает пальцы — оно словно огнем напи¬ сано. Мэри, мне опять стало не по себе! — Мне тоже. Ах, боже мой, если б... — Ты только подумай! Он верит в мою честность! — Перестань, Эдвард! Я больше не могу! — Если б эта высокая похвала досталась мне по заслу¬ гам,— а видит бог, Мэри, когда-то я думал, что этого заслужи¬ ваю,— я легко расстался бы с такими деньгами. А письмо со¬ хранил бы — оно дороже золота, дороже всех сокровищ. Но те¬ перь... Оно будет нам вечным укором, Мэри! Он бросил письмо в огонь. Пришел рассыльный с пакетом. Ричардс распечатал его. Письмо было от Берджеса. 584
«Вы спасли меня в трудную минуту. Я спас вас обоих вче¬ ра вечером. Для этого мне пришлось солгать, но я пошел на та¬ кую жертву охотно, по велению сердца, преисполненного бла¬ годарности. Я один во всем городе знаю, сколько в вас доброты и благородства. В глубине души вы, вероятно, не можете не пре¬ зирать меня — ведь вам известно, что вменяется мне в вину всей нашей общиной. Прошу вас, по крайней мере, об одном: верьте, что я не лишен чувства благодарности. Это облегчает мне мое бремя. Берджес». — Мы спасены еще раз! Но какой ценой! — Он бросил письмо в огонь.—Лучше, кажется, смерть!.. Умереть, уйти от всего этого... — Какие скорбные дни наступили для нас, Эдвард! Удары, наносимые великодушной рукой, так жестоки и так быстро сле¬ дуют один за другим... За три дня до выборов каждый из двух тысяч избирателей неожиданно оказался обладателем ценного сувенира — фальши¬ вой монеты из прославленного золотого мешка. На одной сторо¬ не этих монет было выбито: «Я сказал несчастному незнакомцу следующее...» А на другой: «Ступайте и постарайтесь испра¬ виться». (Подпись: «Пинкертон».) Таким образом, ведро с ополосками после знаменитой каверзной шутки было вылито на одну-единственную голо¬ ву, и результаты этого были поистине катастрофические. На сей раз всеобщим посмешищем стал один Пинкертон, и Гарк¬ нес проскочил в члены городского управления без всякого труда. За сутки, протекшие с тех пор, как Ричардсы получили чеки, их обескураженная совесть притихла. Старики примири¬ лись с содеянным грехом. Но им еще суждено было узнать, ка¬ кие ужасы таит в себе грех, который вот-вот должен стать до¬ стоянием гласности. Старики прослушали в церкви обычную утреннюю проповедь — давно известные слова о давно извест¬ ных вещах. Все это было слышано и переслышано тысячи раз и, потеряв всякую остроту, всякий смысл, нагоняло на них рань¬ ше сон. Но теперь иное дело: теперь каждое слово проповеди звучало как обвинение, и вся она была направлена против тех, кто таит от людей свои смертные грехи. Служба кончилась, они постарались поскорее отделаться от толпы поздравителей и поспешили домой, дрожа, как в ознобе, 585
от смутного, неопределенного предчувствия беды. И увидели на улице мистера Берджеса в ту минуту, когда тот заворачивал за угол. Берджес не ответил на их поклон! Он просто не заметил стариков, но они этого не знали. Чем объяснить такое поведе¬ ние? Боже! Да мало ли чем. Неужели Берджес проведал, что Ричардс мог обелить его в те давние времена, и теперь выжида¬ ет удобного случая, чтоб свести с ним счеты? Придя домой, они вообразили с отчаяния, будто служанка подслушивала из соседней комнаты, когда Ричардс признался жене, что Берджес ни в чем не виноват. Ричардс припомнил, будто из той комнаты доносился шорох платья. Через минуту он уже окончательно уверил себя в этом. Надо позвать Сарру под каким-нибудь предлогом и понаблюдать за ней: если она действительно донесла на них Берджесу, это сразу будет видно по ее лицу. Они задали девушке несколько вопросов — вопросов случай¬ ных, пустых, бесцельных,— и она сразу решила, что старики повредились в уме от неожиданно привалившего богатства. Их настороженные, подозрительные взгляды окончательно смутили ее. Она покраснела, встревожилась, и старики увидели в этом явное доказательство ее вины. Она шпионит за ними, она до¬ носчица! Оставшись снова наедине, они принялись связывать воеди¬ но факты, не имевшие между собой никакой связи, и пришли к ужасающим выводам. Дойдя до полного отчаяния, Ричардс вдруг ахнул, и жена спросила его: — Что ты? Что с тобой? — Письмо... письмо Берджеса. Он надо мной издевался, я только сейчас это понял! — И Ричардс процитировал: — «В глу¬ бине души вы, вероятно, не можете не презирать меня — ведь вам известно, что вменяется мне в вину...» Теперь все ясно! Боже правый! Он знает, что я знаю! Видишь, как хитро по¬ строена фраза? Это ловушка, и я попался в нее, как дурак! Мэри... — Какой ужас! Я знаю, что ты хочешь сказать... Берджес не вернул нам твое письмо! — Да, он решил придержать его, мне на погибель! Мэри, Берджес уже выдал нас кое-кому. Я это знаю... знаю наверняка. Помнишь, как на нас смотрели в церкви? Берджес не ответил на наш поклон... Это неспроста: он знает, что делает! Ночью вызвали доктора. Утром по городу разнеслась весть, что старики опасно больны. По словам доктора, их подкосили волнения последних дней, вызванные неожиданным счастьем, 580
а тут еще приходилось выслушивать поздравления, засиживать¬ ся по вечерам, поздно ложиться спать... Город искренне опечалился, ибо эта старая супружеская чета была теперь его единственной гордостью. Через два дня разнеслись еще худшие вести. Старики на¬ чали заговариваться и вели себя очень странно. По словам си¬ делок, Ричардс показывал им чеки. На восемь тысяч пятьсот? Нет, на огромную сумму — на тридцать восемь тысяч пятьсот долларов. Откуда ему привалило такое счастье? На следующий день сиделки сообщили еще более порази¬ тельные новости. Они боялись, что чеки затеряются, и решили их спрятать, но, пошарив у больного под подушкой, ничего не нашли — чеки исчезли бесследно. Больной сказал: — Не трогайте подушку. Что вам нужно? — Мы думали, чеки лучше спрятать... — Вы их больше не увидите,— я уничтожил их. Это дело сатаны. На них печать ада. Я знал, зачем их мне прислали: чтобы вовлечь меня в грех! И дальше он понес такое, что и понять было невозможно и вспомнить страшно, к тому же доктор велел им молчать об этом. Ричардс сказал правду — чеков больше никто не видел. Но одна из сиделок, вероятно, проговорилась во сне, ибо через три дня слова, сказанные Ричардсом в беспамятстве, ста¬ ли достоянием всего города. Бред его был действительно стра¬ нен. Выходило, что Ричардс тоже претендовал на мешок и что Берджес сначала утаил записку старика, а потом коварно вы¬ дал его. Берджесу так и сказали, но он всячески отрицал это и вдо¬ бавок осудил тех, кто придавал значение бреду больного, не¬ вменяемого старика. Все же в городе поняли, что тут что-то неладно, и разговоры об этом не прекращались. Дня через два пошли слухи, будто миссис Ричардс в бреду почти слово в слово повторяет речи мужа. Подозрения вспых¬ нули с новой силой, потом окончательно укрепились, и вера Гедлиберга в кристальную чистоту своего единственного непо¬ рочного именитого гражданина померкла и готова была вот-вот совсем угаснуть. Прошло еще шесть дней, и по городу разнеслась новая весть: старики умирают. В предсмертный час рассудок Ричард¬ са прояснился, и он послал за Берджесом. Берджес сказал: — Оставьте нас наедине. Он, вероятно, хочет поговорить со мной без свидетелей. 587
— Нет,— возразил Ричардс,— мне нужны свидетели. Пусть все слышат мою исповедь. Я хочу умереть как человек, а не как собака. Я считал себя честным, но моя честность была ис¬ кусственна, как и ваша. И, так же как и вы, я пал, не устояв перед соблазном. Я скрепил ложь своим именем, позарившись на злосчастный мешок. Мистер Берджес не забыл одной услу¬ ги, которую я ему оказал, и из чувства благодарности, которой я не заслуживаю, утаил мою записку и спас меня. Все вы по¬ мните, в чем его обвиняли много лет назад. Мои показания — и только мои — могли бы установить его невиновность, а я ока¬ зался трусом и не спас его от позора... — Нет, нет, мистер Ричардс. Вы... — Наша служанка выдала ему мою тайну... — Никто мне ничего не выдавал! — ...и тогда он поступил так, как поступил бы каждый на его месте: пожалел о своем добром поступке и разоблачил меня... воздал мне по заслугам... — Это неправда! Клянусь вам... — Прощаю ему от всего сердца!.. Горячие уверения Берджеса пропали даром,—умирающий не слышал их. Он отошел в вечность, не зная, что еще раз был несправедлив к бедняге Берджесу. Его старушка жена умерла в ту же ночь. Девятнадцатый — последний! — из непогрешимой плеяды пал жертвой окаянного золотого мешка. С города был сорван последний лоскут его былой славы. Он не выставлял напоказ своей скорби, но скорбь эта была глубока. В ответ на многочисленные ходатайства и петиции было решено переименовать Гедлиберг (как — не важно, я его не выдам), а также изъять одно слово из девиза, который уже много лет украшал его печать. Он снова стал честным городом, но держит ухо востро — теперь его так легко не проведешь!
ПУТЕШЕСТВИЕ КАПИТАНА СТОРМФИЛДА В РАЙ ОТ АВТОРА С капитаном Стормфилдом я был хорошо зна¬ ком. Я совершил на его корабле три длинных мор¬ ских перехода. Это был закаленный, видавший виды моряк, человек без школьного образования, с золо¬ тым сердцем, железной волей, незаурядным муже¬ ством, несокрушимыми убеждениями и взглядами и, судя по всему, безграничной уверенностью в себе. Прямой, откровенный, общительный, привязчивый, он был честен и прост, как собака. Это был очень ре¬ лигиозный человек — от природы и в силу материн¬ ского воспитания; и это был изощренный и удручаю¬ щий сквернослов в силу отцовского воспитания и требований профессии. Родился он на корабле своего отца1, всю жизнь провел в море, знал берега всех стран, но ни одной страны не знал дальше берега. Когда я впервые встретился с ним, ему было шесть¬ десят пять лет и в его черных волосах и бороде скво¬ зили седые нити; но годы еще не наложили своего отпечатка ни на тело, ни на твердый характер, и огонь, горевший в его глазах, был огнем молодости. Он был чарующе обходителен, когда ему угождали, в противном же случае с ним нелегко было иметь дело. Воображение у него было богатое, и, вероятно, это влияло на то, как он излагал факты; но если и так, сам он этого не сознавал. Он верил, что каждое его слово — правда. Когда он рассказывал мне про свои диковинные и жуткие приключения на Черто¬ вом Пути — обширном пространстве в южной части Тихого океана, где стрелка компаса отказывается вы¬ полнять свое дело, а только крутится и крутится как сумасшедшая,— я его пожалел и скрыл свои предпо¬ ложения, что все это ему приснилось, потому что понял: он-то говорит всерьез; но про себя я подумал, что это было видение или сон. В глубине души я 1 По другим сведениям, капитан родился в Коннектикуте, а в море ушел четырнадцати лет. 589
уверен, что его путешествие в Иной Мир тоже было сном, но я и тут смолчал, чтобы не обидеть его. Он был убежден, что в самом деле совершил это путе¬ шествие; я слушал его внимательно, с его разреше¬ ния записал стенографически события каждого дня, а потом привел свои записи в порядок. Я слегка под¬ правил его грамматику и кое-где смягчил слишком крепкие выражения; в остальном передаю его рас¬ сказ так, как слышал от него. МАРК ТВЕН ГЛАВА I Я умирал, это мне было понятно. Я ловил ртом воздух, по¬ том на долгое время затихал, а они стояли возле моей койки, молчаливые и неподвижные, дожидаясь моей кончины. Изредка они переговаривались между собой, но их слова звучали глуше и глуше, дальше и дальше. Впрочем, мне все было слышно. Старший помощник сказал: — Как начнется отлив, он испустит дух. — Откуда вы это узнаете? — спросил Чипс, судовой плот¬ ник.— Здесь, посреди океана, отлива не бывает. — Как это нет, бывает! Да все равно, так уж положено. Снова тишина — только плескали волны, скрипел корабль, раскачивались из стороны в сторону тусклые фонари, да то¬ ненько посвистывал в отдалении ветер. Потом я услышал отку¬ да-то голос: — Уже восемь склянок, сэр. — Так держать,— сказал помощник. — Есть, сэр. Еще чей-то голос: — Ветер свежеет, сэр, идет шторм. — Приготовиться,— скомандовал помощник.— Взять рифы на топселе и бом-брамселе! — Есть, сэр. Через некоторое время помощник спросил: — Ну, как он? — Отходит,— ответил доктор.— Пускай полежит еще ми¬ нут десять. — Все приготовили, Чипс? — Все, сэр, и парусину и ядро. Все готово. — А Библия, отпевание? 590
— Не задержим, сэр. Снова стало тихо, даже ветер свистел теперь еле-еле, буд¬ то во сне. Потом послышался голос доктора: — Как вы думаете, он знает, что его ждет? — Что попадет в ад? По-моему, да, знает. — Сомнений, значит, быть не может? — Это был голос Чип¬ са, и прозвучал он печально. — Какое еще сомнение? — сказал помощник.— Да, они сам на этот счет не сомневался, чего же вам еще? — Да,— согласился Чипс,— он всегда говорил, что там его, наверное, ждут. Долгая, томительная тишина. Потом голос доктора, глухой и далекий, словно со дна глубокого колодца: — Все. Отошел. Ровно в двенадцать часов четырнадцать минут. И сразу тьма. Непроглядная тьма! Я понял, что я умер. Я почувствовал, что куда-то нырнул, и догадался, что пти¬ цей взлетаю в воздух. На миг промелькнул подо мною океан и корабль, потом стало черно, ничего не видно, и я, разрезая со свистом воздух, понесся вверх. «Я весь тут,— мелькнуло у меня в мозгу,— платье на мне, все остальное тоже, вроде как ничего не забыл. Они похоронят в океане мое чучело, вместо меня. Я-то весь тут!» Вдруг я увидел какой-то свет и в следующее мгновение влетел в море слепящего огня, и меня понесло сквозь пламя. На моих часах было 12.22. Знаете, что это было? Солнце. Я так и догадался, а позже моя догадка подтвердилась. Я был там через восемь минут после того, как снялся с якоря. Это помогло мне определить скорость хода: сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду. Почти девяносто миллионов миль за восемь минут! Ну и возгор¬ дился же я — таких гордых призраков еще свет не видел. Я ра¬ довался, как ребенок, и жалел, что не с кем здесь устроить гонки. Не успел я это подумать, как солнце уже осталось далеко позади. Оно имеет меньше миллиона миль в диаметре, и я про¬ летел мимо него, не успев даже согреться. И снова попал в кромешную тьму. Да, во тьму, но сам-то я не был темным. Мое тело светилось мягким призрачным светом, и я подумал, что похож, вероятно, на светляка. Откуда исходит свет, я не мог понять, но время на часах было видно, а это самое главное. Вдруг я заметил неподалеку свет, похожий на мой. Я об¬ радовался, приложил руки трубкой ко рту и окликнул: 591
— Эй, на корабле! — Есть, привет вам, друг! — Откуда? — С Чатам-стрит. — Куда направляетесь? — А вы думаете, я знаю? — Небось туда же, куда и я. Имя? — Соломон Голдстийн. А ваше? — Капитан Эли Стормфилд, бывший житель Фэрхейвена и Фриско. Пристраивайтесь, дружище! Он принял мое приглашение. В компании сразу стало ве¬ селее. Я от природы общителен, терпеть не могу одиночества. Но мне с детства внушили предубеждение против евреев — знаете, как внушают всем христианам,— хотя души моей оно не затро¬ нуло, дальше головы не пошло. Но даже если бы и пошло, в тот момент оно бы исчезло,— до того я томился одиночеством и мечтал о каком-нибудь попутчике. Господи, когда летишь в... ну, словом, туда, куда я летел, спеси в тебе поубавляется и бы¬ ваешь рад любому, невзирая на качество. Мы помчались рядышком, беседуя, как старые знакомые, и это было очень приятно. Я решил, что сделаю доброе дело, если успокою Соломона и устраню все его сомнения. Когда в чем- нибудь не уверен, это всегда портит настроение, я по себе знаю. Итак, поразмыслив, я сказал ему, что, поскольку он летит со мной рядом, это доказывает, куда он летит. Вначале он был ужасно огорчен, но потом смирился, сказал, что так, пожалуй, даже лучше: ведь ангелы, конечно, не примут его в свою ком¬ панию, еще прогонят, если он попробует к ним втереться; так было в Нью-Йорке, а высшее общество, наверно, везде одина¬ ково. Он просил меня не покидать его, когда мы прибудем в порт назначения, ему нужна моя поддержка — ведь там у него не будет никого из своих. Бедняга так меня тронул, что я по¬ обещал остаться с ним на веки вечные. Потом мы долго молчали; я не тревожил его, чтобы дать ему привыкнуть к новой мысли. Ему это будет полезно. Время от времени я слышал его вздохи, а потом заметил, что он пла¬ чет. Тут, признаюсь, я рассердился на него и подумал: «Типич¬ ный еврей! Пообещал какой-нибудь деревенщине сшить пид¬ жак за четыре доллара, а теперь пожалел, мол, если бы вернул¬ ся, постарался бы всучить ему что-нибудь похуже качеством за пять. Бездушный народ, и никаких моральных принципов!» А он все плакал и всхлипывал, а я от этого еще пуще злился 592
на него и все меньше его жалел. Под конец я уже не сдержал¬ ся и сказал: — Ну хватит! Черт с ним, с пиджаком! Выбросьте это из головы! — Пиджа-ак? — Ну да. Уж горевали бы о чем-нибудь важном! — Кто вам сказал, что я горюю о пиджаке? — О чем же еще? — Ах, капитан, я схоронил свою маленькую дочку и те¬ перь никогда, никогда ее не увижу! Я не переживу этого горя! Ей-богу, он меня как ножом полоснул. Дай мне целую эс¬ кадру, я не соглашусь еще раз пережить такой стыд за свои гадкие мысли. И я в этом признался ему, покаялся перед ним и так себя ругал, так ругательски ругал, что даже его расстро¬ ил и уж перестал говорить — половины того, что хотел, не вы¬ сказал, А он принялся умолять меня, чтобы я не говорил про себя таких страшных вещей и не раздувал истории, ничего, мол, я ошибся, а ошибка не преступление! Правда, это было великодушно с его стороны? Что, нет? По-моему, да. Я считаю, что из него мог бы получиться отмен¬ ный христианин, и я ему прямо это сказал. И если бы было не поздно, я бы жизни не пожалел, чтобы убедить его креститься. Мы снова заговорили как друзья, и он уже больше не таил своей печали, а изливался мне открыто, а я слушал и слушал с открытой душой, пока она не переполнилась. Господи, какое это было горе! Он обожал свою дочку, лелеял, берег как зеницу ока. Ей было десять лет, она умерла шесть месяцев тому назад, и он был рад собственной смерти, так как надеялся на том све¬ те снова заключить ее в объятия и больше никогда с ней не рас¬ ставаться. И вот погибла его мечта. Он потерял свою дочку — навсегда. Теперь это слово приобрело новый смысл. Я был оше¬ ломлен, подавлен. Всю жизнь мы верим, надеемся, что встре¬ тимся снова со своими умершими близкими, ни на минуту в том не сомневаемся. И это дает нам силы жить. И вот рядом со мной отец, потерявший эту надежду. Как же я не подумал? Почему не промолчал? Он бы сам потом догадался! Слезы все еще струились по его щекам, из груди рвались стоны, губы вздрагивали, и он шептал: — Бедная крошка Минни, и я бедный, несчастный! А я повторял про себя его слова: «Бедная крошка Минни, и я бедный, несчастный!» Я этого не забыл, это застряло как заноза у меня в сердце. Не раз потом, вспоминая трагедию бедного еврея, я говорил 593
себе: «Эх, вот если бы я держал путь в рай, тогда я бы поме¬ нялся с ним местами, и он свиделся бы со своей дочкой, пусть меня бог накажет, если я вру!» Вот попадете сами в такое по¬ ложение, тогда поймете мое чувство! ГЛАВА II Мы болтали еще долго и, сильно уставшие, заснули часа в два ночи; спали крепким сном и проснулись, бодрые, освежив¬ шиеся, около полудня. Есть нам не хотелось, но покурил бы я с великим удовольствием, будь у меня табак и трубка. И вы¬ пить тоже не отказался бы. Необходимо было привести в порядок мысли. Проснувшись, мы сперва не могли сообразить, что с нами произошло, нам ка¬ залось, что мы все видели во сне. Да и потом не сразу избави¬ лись от ощущения, что это был сон. А когда все же избавились, то, вспомнив, куда летим, мы содрогнулись от ужаса. Потом ужас сменился изумлением. И радостью. Радостью — потому что мы еще не прибыли. Во мне шевельнулась надежда: авось не скоро долетим! — Сколько мы уже прошли, а, капитан Стормфилд? — Миллиард сто миллионов миль, а может, даже миллиард двести. — Ах, майн готт, какая быстрота! — Еще бы! Быстрее нас — только мысль. Даже курьерско¬ му поезду потребовалось бы дней двадцать пять, самое малое — двадцать четыре, чтобы объехать земной шар. А мы за одну секунду можем облететь его четыре раза. Эх, жаль, Соломон, что не с кем устроить нам гонки! Во второй половине дня мы заметили слабый свет с ост- норд-ост-тэн-оста примерно на два румба от ветра. Мы его окликнули, и он пристроился к нам. Это оказался покойник по фамилии Бейли, из Ошкоша, покинувший землю накануне в семь часов десять минут вечера. Малый не плохой, но, как вид¬ но, любитель погрустить и помечтать. По политическим убеж¬ дениям — республиканец, вбивший себе в голову, что никакая сила, кроме его партии, не способна спасти цивилизацию. Он был в меланхолическом настроении, но мы его расшевелили, втянули в беседу, и он, немножко повеселев, кое-что рассказал о себе. Между прочим, и то, что покончил жизнь самоубийст¬ вом. Мы это и раньше заподозрили — по дырке у него на лбу: свайкой так не проткнешь. 594
Потом он опять предался грусти и поведал нам причину. Он был щепетильно честен, а перед смертью сделал некий по¬ литический ход, и теперь все сомневался, было ли это вполне этично. У них в городке, где он жил, предстояли выборы на за¬ мещение какой-то должности в муниципалитете, и успех зави¬ сел от перевеса в один голос. А Бейли знал, что не сможет при¬ сутствовать на выборах, так как в это время будет уже здесь, где мы. И он подумал, что, если кто-нибудь из членов демокра¬ тической партии тоже устранится от выборов, тогда успех рес¬ публиканскому кандидату все равно обеспечен. И вот, уже ре¬ шившись на самоубийство, он отправился к одному своему дру¬ гу — демократу, человеку строжайших нравственных правил, и убедил его составить ему пару. Этим он спас республиканский список и лишь тогда застрелился. Но теперь его немножко тре¬ вожил этот поступок: он не был уверен, что, как пресвитериа¬ нин, поступил правильно. Соломон — тот сразу проникся к нему симпатией: по его мнению, выдумка Бейли была замечательной, и он, что назы¬ вается, ел его глазами, завидовал его уму и, ухмыляясь этакой хитрой, чисто еврейской ухмылкой, хлопал себя по ляжке и восклицал: — Ох, Бейли, ты меня прямо-таки подбиваешь креститься! А застрелился-то Бейли из-за одной девушки — Кандес Миллер. Он никак не мог добиться от нее ответа, любит ли она его, хотя казалось, что любит, и он питал надежду жениться на ней. Судьбу его решила записка, в которой Кандес призналась ему, что любит его как друга и хотела бы навсегда сохранить с ним добрые отношения, но сердце ее принадлежит другому. Рассказывая нам это, бедняга Бейли не выдержал и заплакал. И ведь вот как иногда бывает! Внезапно мы заметили по¬ зади голубоватый свет, мы его окликнули, и, когда он прибли¬ зился к нам, Бейли вскричал: — Господи, Том Уилсон! Вот так сюрприз! А ты каким образом очутился здесь, приятель? Уилсон так умоляюще поглядел на него, что у меня сердце защемило. Он сказал: — Не радуйся мне, Джордж. Я этого не стою! Я подлый негодяй, мне не место среди добрых людей. — Полно вздор молоть! С чего это ты так? — удивился Бейли. — Джордж, я поступил как предатель! Ты был мой самый лучший друг, мы с тобой дружили с детства, а я причинил тебе такое страшное зло! Но мне и в голову не приходило, что моя 595
дурацкая шутка может иметь такие роковые последствия! Это я написал тебе письмо, будто от ее имени. Она ведь любила тебя, Джордж! — Не может быть! — Да, любила! Она первая вбежала к тебе в дом, увидела тебя мертвого, в луже крови, и рядом — письмо, подписанное ее именем, и поняла все. Она упала на твое бездыханное тело, осыпала поцелуями твое лицо, глаза, клялась тебе в любви, ры¬ дала и сокрушалась. И выходит, что это я тебя убил, и я же разбил ее сердце. Я не мог этого пережить, и — как видишь — я здесь! Ну-ну, еще один самоубийца! Бейли понимал, что назад дороги нет. На него было жалко смотреть. Он сгоряча решил убить себя, поддавшись отчаянию и даже не проверив, правда ли, что письмо написала та девушка. Он все повторял, что не может простить себе такую поспешность, и почему он не подо¬ ждал, почему был глух к голосу разума, и все прикидывал, как ему следовало поступить, и как он поступил бы теперь, если бы можно было вернуться. Но что толку! Как ни жалко нам было его, мы знали, что возврата нет. Ужасная история! Люди думают, что смерть приносит покой. Ничего, умрут — тогда узнают! Соломон оттянул Бейли в сторонку, чтобы успокоить его. Это он правильно сделал: те, у кого свое горе, умеют утешить других. Примерно через неделю мы нагнали еще одного путешест¬ венника. На сей раз это оказался негр. Ему было лет тридцать восемь — сорок, почти половину своей жизни он провел в раб¬ стве. Звали его Сэм. Симпатичный малый, добродушный и жиз¬ нерадостный. Уже позднее я понял, что каждый вновь прибыв¬ ший сперва производит на остальных гнетущее впечатление: он только и думает, что о своих родных, о том, как они его опла¬ кивают, и ни о чем другом он не способен говорить, и требует от всех внимания и сочувствия, и со слезами рассказывает, что за славная, добрая у него жена или бедная старушка мать, се¬ стренка или братья, и, конечно, все это надо выслушивать с по¬ добающей кротостью, и настроение у всех портится на несколь¬ ко дней: каждый начинает вспоминать свое горе — свою семью и своих близких. Но самое тяжкое, когда новичок — молодой человек, у которого осталась на земле возлюбленная. Тут уж нет конца слезам, и сетованиям, и разговорам. И — в который раз — этот осточертевший вопрос: «Как вы думаете, она скоро откажется жить, скоро придет сюда?» Что можно ответить? 596
Только одно: «Будем надеяться». Но когда ты повторил это не¬ сколько тысяч раз, то уже терпение лопается и думаешь: лучше бы мне не умирать! А покойник — он что, он тот же человек и, естественно, приносит с собой свои привычки. Ведь вот, приез¬ жая в какой-нибудь город, в любой город на свете, слышим же мы вечно одни и те же вопросы: «Вы у нас впервые?», «Как вам здесь нравится?», «Когда вы приехали?», «Сколько намере¬ ны здесь пробыть?». Иной раз удираешь на следующий же день, лишь бы скрыться от этих вопросов. Но со скорбящими влюбленными мы придумали лучше: мы соединили их в одну группу, предо¬ ставив им утешать друг друга. Им это не повредило, напротив— даже понравилось: сочувствия и соболезнований хоть отбавляй, а больше им ничего и не нужно. У Сэма оказались в кармане трубка, табак и спички. Не могу передать, как я обрадовался. Но радость моя быстро по¬ меркла — спички не загорались. Бейли объяснил нам причину: мы летим в безвоздушном пространстве, а для огня необходим кислород. Все-таки я посоветовал Сэму не бросать курительные принадлежности — авось мы еще влетим в атмосферу какого- нибудь светила или планеты и, если позволят ее размеры, быть может, успеем прикурить и сделать одну-две затяжки. Но Бей¬ ли сказал, что это маловероятно. — Наши тела и одежда утратили свои земные свойства,— пояснил он,— иначе мы мигом сгорели бы, когда прорывались сквозь слои атмосферы, окружающей Землю. И табак тоже утратил свои земные свойства: он теперь несгораемый. Вот какая штука! Все же я предложил сохранить таба¬ чок — уж в аду-то он загорится! Когда негр услыхал, куда я лечу, он очень расстроился, не хотел верить и принялся спорить со мной и доказывать, что я ошибаюсь, но я нисколько не сомневался и сумел его убедить. Он жалел меня, как самый близкий друг, и все утешал, что, возможно, там не так уж жарко, как говорят, и успокаивал, что я привыкну, а привычка ведь все облегчает. Его добрые слова расположили меня к нему, а когда он предложил мне на память свой табак и трубку, я совсем растаял. Славный чело¬ век — ну как все негры. Чтобы у негра было злое сердце, этого я почти никогда не встречал. Мелькали недели; время от времени к нам присоединялись новые спутники, и к концу первого года нас уже было тридцать шесть человек. Мы были похожи на рой светляков — прелестное зрелище! Нас мог бы набраться целый полк, если бы все мы 597
летели вместе, но, к сожалению, не у всех была одинаковая скорость. Правда, эскадра обычно равняется по тихоходам, и я еще подтянул их немного, установив норму двести тысяч миль в секунду, но все же те, кто спешил поскорее встретиться с друзьями, умчались вперед, и мы не стали их удерживать. Лич¬ но я не торопился. Мои дела подождут! Позади остались чахо¬ точные и прочие больные — они ползли, как черепахи, и мы потеряли их из виду. Нахалов и скандалистов, которые подни¬ мают шум из-за всякой чепухи, я прогнал с дороги, отчитав как следует и предупредив, чтобы держались подальше. С нами оставался разный народ — и помоложе и постарше, в общем ни¬ чего, не плохие люди, хотя надо признать, что кое-кто из них не вполне соответствовал требованиям. ГЛАВА III Так вот, когда я пробыл покойником лет тридцать, меня начала разбирать тревога. Ведь все это время я несся в про¬ странстве вроде кометы. Я сказал «вроде»! Но поверьте, Пи¬ терс, я все кометы оставил позади! Правда, ни одна из них не следовала в точности по моему курсу — кометы движутся по вытянутому кругу, наподобие лассо; я же мчался в загробный мир прямо, как стрела; но изредка я замечал такую комету, ко¬ торая час-другой шла моим курсом, и тогда у нас затевались гонки. Только гонки эти бывали обычно односторонние: я про¬ носился мимо кометы, а она как будто стояла на месте. Обык¬ новенные кометы делают не более двухсот тысяч миль в мину¬ ту. Так что когда мне попадалась одна из них, ну, например, комета Энке или Галлея, я едва успевал крикнуть: «Здравст¬ вуй!» и «Прощай!» Разве же это гонки? Такую комету можно сравнить с товарным поездом, а меня — с телеграммой. Впро¬ чем, выбравшись за пределы нашей астрономической системы, я начал натыкаться и на кометы иного рода, в некоторой мере мне под стать. У нас таких нет и в помине. Однажды ночью я шел ровным ходом, под всеми парусами, попутным ветром, счи¬ тая, что делаю не менее миллиона миль в минуту, если не боль¬ ше, и вдруг заметил удивительно крупную комету на три рум¬ ба к носу от моего правого борта. По ее кормовым огням я определил ее направление — норд-ост-тэн-ост. Она летела так близко от моего курса, что я не мог упустить этот случай, и вот я отклонился на румб, закрепил штурвал и бросился догонять ее. Вы бы слышали, с каким свистом я разрезал пространство, 598
поглядели бы, какую я поднял электрическую бурю! Через пол¬ торы минуты я был весь охвачен электрическим сиянием, до того ярким, что на много миль вокруг сделалось светло, как днем. Издали комета светилась синеватым огоньком, точно по¬ тухающий факел, но чем ближе я подлетал, тем яснее было видно, какая она огромная. Я нагонял ее так быстро, что через сто пятьдесят миллионов миль уже попал в ее фосфоресцирую¬ щий кильватер и чуть не ослеп от страшного блеска. Ну, ду¬ маю, этак в нее и врезаться недолго, и, подавшись в сторону, стал набирать скорость. Мало-помалу я приблизился к ее хвосту. Знаете, что это напоминало? Точно комар приблизился к конти¬ ненту Америки! Я все не сбавлял ходу. Постепенно я прошел вдоль корпуса кометы более ста пятидесяти миллионов миль, но убедился по ее очертаниям, что не достиг даже талии. Эх, Пи¬ терс, разве на земле мы знаем толк в кометах?! Если хочешь увидеть комету, достойную внимания, надо выбраться за преде¬ лы нашей солнечной системы, туда, где они могут развернуться. Я, друг мой, повидал там такие экземпляры, которые не могли бы влезть даже в орбиту наших самых известных ко¬ мет — хвосты у них обязательно свисали бы наружу! Ну, я пронесся еще сто пятьдесят миллионов миль и на¬ конец поравнялся с плечом кометы, если позволительно так вы¬ разиться. Я был собою весьма доволен, право слово, пока вдруг не заметил, что к борту кометы подходит вахтенный офицер и наставляет подзорную трубу в мою сторону. И сразу же раз¬ дается его команда: — Эй, там, внизу! Наддать жару, наддать жару! Подбро¬ сить еще сто миллионов миллиардов тонн серы! — Есть, сэр! — Свисти вахту со штирборта! Всех наверх! — Есть, сэр! — Послать двести тысяч миллионов человек поднять бом- брамсели и трюмсели! — Есть, сэр! — Поднять лисели! Поднять все до последней тряпки! За¬ тянуть парусами от носа до кормы! — Есть, сэр! Я сразу понял, Питерс, что с таким соперником шутки пло¬ хи. Не прошло и десяти секунд, как комета превратилась в сплошную тучу огненно-красной парусины; она уходила в не¬ видимую высь, она точно раздулась и заполнила все простран¬ ство; серый дым валом повалил из топок — нельзя описать, что это было, а уж про запах и говорить нечего. И как понеслась 599
эта махина! И что за шум на ней поднялся! Свистали тысячи боцманских дудок, и команда, которой хватило бы, чтобы насе¬ лить сто тысяч таких миров, как наш, ругалась хором. Ничего похожего я в своей жизни не слыхал. С ревом и грохотом мы мчались рядом изо всех сил,— ведь в моей практике еще не бывало, чтобы какая-нибудь ко¬ мета обогнала меня, и я решил: хоть лопну, а добьюсь победы. Я знал, что заслужил определенную репутацию в мировом про¬ странстве, и не собирался ее терять. Я заметил, что обхожу ко¬ мету медленнее, чем вначале, но все же обхожу. На комете царило страшное волнение. Более ста миллиардов пассажиров высыпало на палубу, все они сгрудились у левого борта и стали держать пари, кто победит в наших гонках. Естественно, это вызвало крен кометы и уменьшило ее скорость. Ух, как рас¬ свирепел помощник капитана! Он бросился в толпу со своим рупором в руках и заорал: — Отойти от борта! От борта, вы!..1 Не то всем вам, идио¬ там, черепа раскрою! Ну, а я потихоньку обгонял и обгонял, пока не подпорхнул к самому носу этого огненного чудища. Теперь уже и капитана вытащили из постели, и он стоял на передней палубе, освещен¬ ный багровым заревом, рядом со своим помощником, без сюр¬ тука, в ночных туфлях, волосы торчат во все стороны, как во¬ ронье гнездо, подтяжки с одного боку свисают. Вид у него и у помощника был порядком расстроенный. Пролетая мимо них, я просто не в силах был удержаться, показал им нос и крикнул: — Счастливо оставаться! Прикажете передать привет ва¬ шим родственникам!.. Это была ошибка, Питерс! Я не раз потом пожалел о своих словах. Да, это была ошибка! Понимаете, капитан уже готов был сдаться, но такой насмешки он стерпеть не мог. Он повер¬ нулся к помощнику и спрашивает: — Хватит у нас серы на весь рейс? — Да, сэр. — Это точно? — Да, сэр. Хватит с избытком. — Сколько у нас тут груза для Сатаны? — Миллион восемьсот тысяч миллиардов казарков. — Прекрасно, тогда пусть его квартиранты померзнут до прибытия следующей кометы. Облегчить судно! Живо, живо, 1 Капитан Стормфилд не мог вспомнить это слово. По его мнению, оно было на каком-то иностранном языке. 600
ребята! Весь груз за борт! Питерс, посмотрите мне в глаза и не пугайтесь. На небесах я выяснил, что каждый казарк — это сто шестьдесят девять таких миров, как наш. Вот какой груз они вывалили за борт. При падении он смел начисто кучу звезд, точно это были свечки и их задули. Что касается гонок, то на этом все кончилось. Освободившись от балласта, комета пронес¬ лась мимо меня так, словно я стоял на якоре. С кормы капитан показал мне нос и прокричал: — Счастливо оставаться! Теперь, может быть, вы пожелае¬ те передать привет вашим близким в Вечных Тропиках? Потом он натянул на плечо болтавшийся конец подтяжек и пошел прочь, а через каких-нибудь три четверти часа комета уже опять лишь мелькала вдали слабым огоньком. Да, Питерс, я совершил ошибку — дернуло же меня такое сказать! Я, на¬ верно, никогда не перестану жалеть об этом. Я выиграл бы гон¬ ки у небесного нахала, если бы только придержал язык. Но я несколько отвлекся; возвращаюсь к своему рассказу. Теперь вы можете себе представить мою скорость. И вот после тридцати лет такого путешествия, повторяю, я забеспокоился. Не скажу, что я не получал удовольствия,— нет, я повидал мно¬ го нового, интересного; а все-таки одному как-то, понимаете, скучно. И хотелось уж где-нибудь ошвартоваться. Ведь не за¬ тем же я пустился в путь, чтобы вечно странствовать! Вначале я был даже рад, что дело затягивается,— я ведь полагал, что меня ждет довольно жаркое местечко, но в конце концов мне стало казаться, что лучше пойти ко всем... словом, куда угодно., чем томиться неизвестностью. И вот, как-то ночью... Там постоянно была ночь, разве что когда я летел мимо какой-нибудь звезды, которая ослепительно сияла на всю вселенную,— уж тут-то, конечно, бывало светло, но через минуту или две я поневоле оставлял ее позади и снова погружался во мрак на целую неделю. Звезды находятся вовсе не так близко друг от друга, как нам это кажется... О чем бишь я?.. Ах да... Лечу я однажды ночью и вдруг вижу впереди на горизонте длиннейшую цепь мигающих огней. Чем ближе, тем они разрастались больше и вскоре стали похожи на гигантские печи. — Прибыл наконец, ей-богу! — говорю я себе. — И, как сле¬ довало ожидать, отнюдь не в рай! И лишился чувств. Не знаю, сколько времени длился мой обморок,—наверно, долго, потому что, когда я очнулся, тьма 601
рассеялась, светило солнышко и воздух был теплый и аромат¬ ный до невозможности. А местность передо мной расстилалась прямо-таки удивительной красоты. То, что я принял за печи, оказалось воротами из сверкающих драгоценных камней высо¬ той во много миль; они были вделаны в стену из чистого золо¬ та, которой не было ни конца ни края, ни в правую, ни в левую сторону. К одним из ворот я и понесся как угорелый. Тут толь¬ ко я заметил, что в небе черно от миллионов людей, стремив¬ шихся туда же. С каким гулом они мчались по воздуху! И вся небесная твердь кишела людьми, точно муравьями; я думаю, их там было несколько миллиардов. Я опустился, и толпа повлекла меня к воротам. Когда по¬ дошла моя очередь, главный клерк обратился ко мне весьма деловым тоном: — Ну, быстро! Вы откуда? — Из Сан-Франциско. — Сан-Фран...? Как, как? — Сан-Франциско. Он с недоуменным видом почесал в затылке, потом го¬ ворит: — Это что, планета? Надо же такое придумать, Питерс, ей-богу! — Планета? — говорю я.— Нет, это город. Более того, это величайший, прекраснейший... — Хватит! — прерывает он.— Здесь не место для разгово¬ ров. Городами мы не занимаемся. Откуда вы вообще? — Ах, прошу прощения,— говорю я.— Запишите: из Ка¬ лифорнии. Опять я, Питерс, поставил этого клерка в тупик. На его лице мелькнуло удивление, а потом он резко, с раздражением сказал: — Я таких планет не знаю. Это что, созвездие? — О господи! — говорю я.— Какое же это созвездие? Это штат! — Штатами мы не занимаемся. Скажете ли вы наконец, откуда вы вообще, вообще, в целом? Все еще не понимаете? — Ага, теперь сообразил, чего вы хотите. Я из Америки, из Соединенных Штатов Америки. Верьте не верьте, но и это не помогло. Разрази меня гром, если я вру! Его физиономия ни капельки не изменилась, все равно как мишень после стрелковых соревнований милиции. Он повернулся к своему помощнику и спрашивает: — Америка? Это где? Это что такое? 002
И тот ему поспешно отвечает: — Такого светила нет. — Светила? — говорю я.— Да о чем вы, молодой человек, толкуете? Америка не светило. Это страна, это континент. Ее открыл Колумб. О нем-то вы слышали, надо полагать? Аме¬ рика, сэр, Америка... — Молчать! — прикрикнул главный.— Последний раз спрашиваю: откуда вы прибыли? — Право, не знаю, как еще вам объяснить,— говорю я.— Остается свалить все в одну кучу и сказать, что я из мира. — Ага,— обрадовался он,— вот это ближе к делу. Из ка¬ кого же именно мира? Вот теперь, Питерс, уже не я его, а он меня поставил в тупик. Я смотрю на него, разинув рот. И он смотрит на меня, хмурится; потом как вспылит: — Ну, из какого? А я говорю: — Как из какого? Из того, единственного, разумеется. — Единственного?! Да их миллиарды!.. Следующий! Это означало, что мне нужно посторониться. Я так и сде¬ лал, и какой-то голубой человек с семью головами и одной но¬ гой прыгнул на мое место. А я пошел прогуляться. И только тогда я сообразил, что все мириады существ, толпящихся у во¬ рот, имеют точно такой же вид, как тот голубой человек. Я при¬ нялся искать в толпе какое-нибудь знакомое лицо, но ни единого знакомого не нашлось. Я обмозговал свое положение и в кон¬ це концов бочком пролез обратно, как говорится, тише воды, ниже травы, — Ну? — спрашивает меня главный клерк. — Видите ли, сэр,— говорю я довольно робко,— я никак не соображу, из какого именно я мира. Может быть, вы сами догадаетесь, если я скажу, что это тот мир, который был спасен Христом. При этом имени он почтительно наклонил голову и кротко сказал: — Миров, которые спас Христос, столько же, сколько во¬ рот на небесах,— счесть их никому не под силу. В какой астро¬ номической системе находится ваш мир? Это, пожалуй, нам поможет. — В той, где Солнце, Луна и Марс...—Он только отрица¬ тельно мотал головой: никогда, мол, не слыхал таких назва¬ ний.— ...и Нептун, и Уран, и Юпитер... — Стойте! Минуточку! Юпитер... Юпитер... Кажется, у 603
нас был оттуда человек, лет восемьсот — девятьсот тому назад; но люди из той системы очень редко проходят через наши во¬ рота. Вдруг он впился в меня глазами так, что я подумал: «Вот сейчас пробуравит насквозь», а затем спрашивает, отчеканивая каждое слово: — Вы явились сюда прямым путем из вашей системы? — Да,— ответил я, но все же малость покраснел. Он очень строго посмотрел на меня. — Неправда, и здесь не место лгать. Вы отклонились от курса. Как это произошло? Я опять покраснел и говорю: — Извините, беру свои слова назад и каюсь. Один раз я вздумал потягаться с кометой, но совсем, совсем чуть-чуть... — Так, так,— говорит он далеко не сладким голосом. — И отклонился-то я всего на один румб,— продолжаю я рассказывать,— и вернулся на свой курс в ту же минуту, как окончились гонки. — Не важно, именно это отклонение и послужило всему причиной. Оно и привело вас к воротам за миллиарды миль от тех, через которые вам надлежало пройти. Если бы вы попали в свои ворота, там про ваш мир все было бы известно и не произо¬ шло бы никакой проволочки. Но мы постараемся вас обслужить. Он повернулся к помощнику и спрашивает: — В какой системе Юпитер? — Не помню, сэр,— отвечает тот,— но, кажется, где-то, в каком-то пустынном уголке вселенной имеется такая планета, входящая в одну из малых новых систем. Сейчас посмотрю. У них там висела карта величиной со штат Род-Айленд, он подкатил к ней воздушный шар и полетел вверх. Скоро он скрылся из виду, а через некоторое время вернулся вниз, заку¬ сил на скорую руку и снова улетел. Короче говоря, он это по¬ вторял два дня, после чего спустился к нам и сказал, что как будто нашел на карте нужную солнечную систему, впрочем, не ручается — возможно, это след от мухи. Взяв микроскоп, он опять поднялся вверх. Опасения его, к счастью, не оправдались: он действительно разыскал солнечную систему. Он заставил меня описать подробно нашу планету и указать ее расстояние от Солнца, а потом говорит своему начальнику: — Теперь я знаю, сэр, о какой планете этот человек тол¬ кует. Она имеется на карте и называется Бородавка. «Не поздоровилось бы тебе,— подумал я,— если бы ты явился на эту планету и назвал ее Бородавкой!» 604
Ну, тут они меня впустили и сказали, что отныне и наве¬ ки я могу считать себя спасенным и не буду больше знать ни¬ каких тревог. Потом они отвернулись от меня и погрузились в свою ра¬ боту, дескать, со мной все покончено и мое дело в порядке. Меня это удивило, но я не осмелился заговорить первым и напомнить о себе. Просто, понимаете, я не мог это сделать: люди заняты по горло, а тут еще заставлять их со мной возить¬ ся! Два раза я решал махнуть на все рукой и уйти, но, подумав, как нелепо буду выглядеть в своем обмундировании среди про¬ щенных душ, я пятился назад, на старое место. Разные слу¬ жащие начали поглядывать на меня, удивляясь, почему я не ухожу. Дольше терпеть это было невозможно. И вот я наконец расхрабрился и сделал знак рукой главному клерку. Он говорит: — Как, вы еще здесь? Чего вам не хватает? Я приложил ладони трубкой к его уху и зашептал, чтобы никто не слышал: — Простите, пожалуйста, не сердитесь, что я словно вме¬ шиваюсь в ваши дела, но не забыли ли вы чего-то? Он помолчал с минуту и говорит: — Забыл? Нет, по-моему, ничего. — А вы подумайте,— говорю я. Он подумал. — Нет, кажется, ничего. А в чем дело? — Посмотрите на меня,— говорю я,— хорошенько посмот¬ рите! Он посмотрел и спрашивает: — Ну, что? — Как что? И вы ничего не замечаете? Если бы я в таком виде появился среди избранных, разве я не обратил бы на себя всеобщее внимание? Разве не показался бы каким-то чудаком? — Я, право, не понимаю, в чем дело,—говорит он.— Чего вам еще надо? — Как чего? У меня, мой друг, нет ни арфы, ни венца, ни нимба, ни псалтыря, ни пальмовой ветви — словом, ни одного из тех предметов, которые необходимы здесь каждому. Знаете, Питерс, как он растерялся? Вы такой растерянной физиономии сроду не видывали. После некоторого молчания он говорит: — Да вы, оказывается, диковинный субъект, с какой сто¬ роны ни взять. Первый раз в жизни слышу о таких вещах! Я глядел на него, не веря своим ушам. — Простите,— говорю,— не в обиду вам будь сказано, но С05
как человек, видимо проживший в царствии небесном весьма солидный срок, вы здорово плохо знаете его обычаи. — Его обычаи! —говорит он.—Любезный друг, небеса ве¬ лики. В больших империях встречается множество различных обычаев. И в мелких тоже, как вы, несомненно, убедились на карликовом примере Бородавки. Неужели вы воображаете, что я в состоянии изучить все обычаи бесчисленных царствий не¬ бесных? У меня при одной этой мысли голова кругом идет! Я знаком с обычаями тех мест, где живут народы, которым пред¬ стоит пройти через мои ворота, и, поверьте, с меня хватит, если я сумел уместить в своей голове то, что день и ночь штудирую вот уже тридцать семь миллионов лет. Но воображать, что мож¬ но изучить обычаи всего бескрайнего небесного пространства,— нет, это надо быть просто сумасшедшим! Я готов поверить, что странное одеяние, о котором вы толкуете, считается модным в той части рая, где вам полагается пребывать, но в наших мес¬ тах его отсутствие никого не удивит. «Ну, раз так, то уж ладно!» — подумал я, попрощался с ним и зашагал прочь. Целый день я шел по огромной канце¬ лярии, надеясь, что вот-вот дойду до конца ее и попаду в рай, но я ошибался: это помещение было построено по небесным масштабам — естественно, оно не могло быть маленьким. Под конец я так устал, что не в силах был двигаться дальше; тогда я присел отдохнуть и начал останавливать каких-то нелепого вида прохожих, пытаясь что-нибудь у них узнать; но ничего не узнал, потому что они не понимали моего языка, а я не пони¬ мал ихнего. Я почувствовал нестерпимое одиночество. Такая меня проняла грусть, такая тоска по дому, что я сто раз пожа¬ лел, зачем я умер. Ну и, конечно, повернул назад. Назавтра, около полудня, я добрался до места, откуда пустился в путь, подошел к регистратуре и говорю главному клерку: — Теперь я начинаю понимать: чтобы быть счастливым, надо жить в своем собственном раю! — Совершенно верно,—говорит он.— Неужели вы думали, что один и тот же рай может удовлетворить всех людей без различия? — Признаться, да; но теперь я вижу, что это было глупо. Как мне пройти, чтобы попасть в свой район? Он подозвал помощника, который давеча изучал карту, и тот указал мне направление. Я поблагодарил его и шагнул было прочь, но он остановил меня: — Подождите минутку; это за много миллионов миль от¬ 006
сюда. Выйдите наружу и станьте вон на тот красный ковер; закройте глаза, задержите дыхание и пожелайте очутиться там. — Премного благодарен,— сказал я.— Что ж вы не мет¬ нули меня туда сразу, как только я прибыл? — У нас здесь и так забот хватает; ваше дело было поду¬ мать и попросить об этом. Прощайте. Мы, вероятно, не увидим вас в нашем краю тысячу веков или около того. — В таком случае оревуар,— сказал я. Я вскочил на ковер, задержал дыхание, зажмурил глаза и пожелал очутиться в регистратуре моего района. В следующее мгновение я услышал знакомый голос, выкрикнувший деловито: — Арфу и псалтырь, пару крыльев и нимб тринадцатый номер для капитана Эли Стормфилда из Сан-Франциско! Вы¬ пишите ему пропуск, и пусть войдет. Я открыл глаза. Верно, угадал: это был один индеец пле¬ мени пай-ют, которого я знал в округе Туларе, очень славный парень. Я вспомнил, что присутствовал на его похоронах; це¬ ремония состояла в том, что покойника сожгли, а другие индей¬ цы натирали себе лица его пеплом и выли, как дикие кошки. Он ужасно обрадовался, увидев меня, и, можете не сомневаться, я тоже рад был встретить его и почувствовать, что наконец-то попал в настоящий рай. Насколько хватал глаз, всюду сновали и суетились целые полчища клерков, обряжая тысячи янки, мексиканцев, англи¬ чан, арабов и множество разного другого люда. Когда мне дали мое снаряжение, я надел нимб на голову, взглянул на себя в зеркало и чуть не прыгнул до потолка от счастья. — Вот это уже похоже на дело,— сказал я.— Теперь все у меня как надо! Покажите, где облако! Через пятнадцать минут я уже был за милю от этого мес¬ та, на пути к гряде облаков; со мной шла толпа, наверно, в миллион человек. Многие мои спутники пытались лететь, но некоторые упали и расшиблись. Полет вообще ни у кого не по¬ лучался, поэтому мы решили идти пешком, пока не научимся пользоваться крыльями. Навстречу нам густо шел народ. У одних в руках были арфы и ничего больше; у других — псалтыри и ничего больше; у третьих — вообще ничего; и вид у них был какой-то жалкий и несчастный. У одного парня остался только нимб, который он нес в руке; вдруг он протягивает его мне и говорит: — Подержите, пожалуйста, минутку.— И исчезает в толпе. Я пошел дальше. Какая-то женщина попросила меня по¬ держать ее пальмовую ветвь и тоже скрылась. Потом незнако¬ 607
мая девушка дала мне подержать свою арфу — и, черт возьми, этой тоже не стало; и так далее в том же духе. Скоро я был нагружен как верблюд. Тут подходит ко мне улыбающийся старый джентльмен и просит подержать его вещи. Я вытер пот с лица и говорю довольно язвительно: — Покорно прошу меня извинить, почтеннейший, но я не вешалка! Дальше мне стали попадаться на дороге целые кучи этого добра. Я незаметно избавился и от своей лишней ноши. Я по¬ смотрел по сторонам, и, знаете, все эти тысячные толпы, кото¬ рые шли вместе со мной, оказались навьюченными, как я был раньше. Встречные, понимаете, обращались к ним с просьбой подержать их вещи — одну минутку. Мои спутники тоже по¬ бросали все это на дорогу, и мы пошли дальше. Когда я взгромоздился на облако вместе с миллионом дру¬ гих людей, я почувствовал себя наверху блаженства и сказал: — Ну, значит, обещали не зря. Я уж было начал сомне¬ ваться, но теперь мне совершенно ясно, что я в раю! Я помахал на счастье пальмовой веткой, потом натянул струны арфы и присоединился к оркестру. Питерс, вы не мо¬ жете себе представить, какой мы подняли шум! Звучало это здорово, даже мороз по коже подирал, но из-за того, что одно¬ временно играли слишком много разных мотивов, нарушалась общая гармония; вдобавок там собрались многочисленные ин¬ дейские племена, их воинственный клич лишал музыку всякой прелести. Через некоторое время я перестал играть, решив сде¬ лать передышку. Рядом со мной сидел какой-то старичок, до¬ вольно симпатичный; я заметил, что он не принимает участия в общем концерте, и стал уговаривать его играть, но он объяс¬ нил мне, что по природе застенчив и не решается начать перед такой большой аудиторией. Слово за слово, старичок при¬ знался мне, что он почему-то никогда особенно не любил му¬ зыку. По правде сказать, у меня самого появилось такое же чув¬ ство, но я ничего не сказал. Мы просидели с ним довольно дол¬ го в полном бездействии, но в таком месте никто не обратил на это внимания. Прошло шестнадцать или семнадцать часов; за это время я и играл, и пел немножко (но все один и тот же мотив, так как других не знал), а потом отложил в сторону арфу и начал обмахиваться пальмовой веткой. И оба мы со ста¬ ричком часто-часто завздыхали. Наконец он спрашивает: — Вы разве не знаете какого-нибудь еще мотива, кроме этого, который тренькаете целый день? — Ни одного,— отвечаю я. 608
— А вы не могли бы что-нибудь выучить? — Никоим образом,— говорю я.— Я уже пробовал, да ни¬ чего не получилось. — Слишком долго придется повторять одно и то же. Ведь вы знаете, впереди — вечность! — Не сыпьте соли мне на раны,— говорю я,—у меня и так настроение испортилось. Мы долго молчали, потом он спрашивает: — Вы рады, что попали сюда? — Дедушка,— говорю я,—буду с вами откровенен. Это не совсем похоже на то представление о блаженстве, которое создалось у меня, когда я ходил в церковь. — Что, если нам смыться отсюда? — предложил он.— Пол¬ дня отработали — и хватит! Я говорю: — С удовольствием. Еще никогда в жизни мне так не хо¬ телось смениться с вахты, как сейчас. Ну, мы и пошли. К нашей гряде облаков двигались миллио¬ ны счастливых людей, распевая осанну, в то время как миллио¬ ны других покидали облако, и вид у них был, уверяю вас, до¬ вольно кислый. Мы взяли курс на новичков, и скоро я попро¬ сил кого-то из них подержать мои вещи — одну минутку — и опять стал свободным человеком и почувствовал себя счастли¬ вым до неприличия. Тут как раз я наткнулся на старого Сэма Бартлета, который давно умер, и мы с ним остановились побе¬ седовать. Я спросил его: — Скажи, пожалуйста, так это вечно и будет? Неужели не предвидится никакого разнообразия? На это он мне ответил: — Сейчас я тебе все быстро объясню. Люди принимают буквально и образный язык Библии, и все ее аллегории,— по¬ этому, являясь сюда, они первым делом требуют себе арфу, нимб и прочее. Если они просят по-хорошему и если их прось¬ бы безобидны и выполнимы, то они не встречают отказа. Им без единого слова выдают все обмундирование. Они сойдутся, попоют, поиграют один денек, а потом ты их в хоре больше не увидишь. Они сами приходят к выводу, что это вовсе не рай¬ ская жизнь, во всяком случае, не такая, какую нормальный человек может вытерпеть хотя бы неделю, сохранив рассудок. Наша облачная гряда расположена так, что к старожилам шум отсюда не доносится; значит, никому не мешает, что новичков пускают лезть на облако, где они, кстати сказать, сразу же и вылечиваются. 20 Марк Твен 609
Заметь себе следующее,— продолжал он,— рай исполнен блаженства и красоты, но жизнь здесь кипит, как нигде. Че¬ рез день после прибытия у нас никто уже не бездельничает. Петь псалмы и махать пальмовыми ветками целую вечность — очень милое занятие, как его расписывают с церковной кафед¬ ры, но на самом деле более глупого способа тратить драгоцен¬ ное время не придумаешь. Этак легко было бы превратить не¬ бесных жителей в сборище чирикающих невежд. В церкви го¬ ворят о вечном покое как о чем-то утешительном. Но попробуй испытать этот вечный покой на себе, и сразу почувствуешь, как мучительно будет тянуться время. Поверь, Стормфилд, такой человек, как ты, всю жизнь проведший в непрестанной деятель¬ ности, за полгода сошел бы с ума, попав на небо, где совершен¬ но нечего делать. Нет, рай не место для отдыха; на этот счет можешь не сомневаться! Я ему говорю: — Сэм, услышь я это раньше, я бы огорчился, а теперь я рад. Я рад, что попал сюда. А он спрашивает: — Капитан, ты небось изрядно устал? Я говорю: — Мало сказать, устал, Сэм! Устал как собака! — Еще бы! Понятно! Ты заслужил крепкий сон,— и сон тебе будет отпущен. Ты заработал хороший аппетит,— и бу¬ дешь обедать с наслаждением. Здесь, как и на земле, наслаж¬ дение надо заслужить честным трудом. Нельзя сперва наслаж¬ даться, а зарабатывать право на это после. Но в раю есть одно отличие: ты сам можешь выбрать себе род занятий; и если будешь работать на совесть, то все силы небесные по¬ могут тебе добиться успеха. Человеку с душой поэта, который в земной жизни был сапожником, не придется здесь тачать сапоги. — Вот это справедливо и разумно,— сказал я.— Много ра¬ боты, но лишь такой, какая тебе по душе; и никаких больше мук, никаких страданий... — Нет, погоди, тут тоже много мук, но они не смертель¬ ны. Тут тоже много страданий, но они не вечны. Пойми, сча¬ стье не существует само по себе, оно лишь рождается как противоположность чему-то неприятному. Вот и все. Нет ни¬ чего такого, что само по себе являлось бы счастьем,— счастьем оно покажется лишь по контрасту с другим. Как только воз¬ никает привычка и притупляется сила контраста — тут и сча¬ стью конец, и человеку уже нужно что-то новое. Ну, а на 610
небе много мук и страданий — следовательно, много и конт¬ растов; стало быть, возможности счастья безграничны. Я говорю: — Сэм, первый раз слышу про такой сверхразумный рай, но он так же мало похож на представление о рае, которое мне внушали с детских лет, как живая принцесса — на свое воско¬ вое изображение. Первые месяцы я провел, болтаясь по царствию небесному, заводя друзей и осматривая окрестности, и наконец поселился в довольно подходящем уголке, чтоб отдохнуть, перед тем как взяться за какое-нибудь дело. Но и там я продолжал заводить знакомства и собирать информацию. Я подолгу беседовал со старым лысым ангелом, которого звали Сэнди Мак-Уильямс. Он был родом откуда-то из Нью-Джерси. Мы проводили вме¬ сте много времени. В теплый денек, после обеда, ляжем, бы¬ вало, на пригорке под тенью скалы,— курим трубки и разго¬ вариваем про всякое. Однажды я спросил его: — Сэнди, сколько тебе лет? — Семьдесят два. — Так я и думал. Сколько же ты лет в раю? — На рождество будет двадцать семь. — А сколько тебе было, когда ты вознесся? — То есть как? Семьдесят два, конечно. — Ты шутишь? — Почему шучу? — Потому что, если тогда тебе было семьдесят два, то, значит, теперь тебе девяносто девять. — Ничего подобного! Я остался в том же возрасте, в ка¬ ком сюда явился. — Вот как! — говорю я.— Кстати, чтоб не забыть, у меня есть к тебе вопрос. Внизу, на земле, я всегда полагал, что в раю мы все будем молодыми, подвижными, веселыми. — Что ж, если тебе этого хочется, можешь стать моло¬ дым. Нужно только пожелать. — Почему же у тебя не было такого желания? — Было. У всех бывает. Ты тоже, надо полагать, когда- нибудь попробуешь; но только тебе это скоро надоест. — Почему? — Сейчас я тебе объясню. Вот ты всегда был моряком; а каким-нибудь другим делом ты пробовал заниматься? — Да. Одно время я держал бакалейную лавку на при¬ исках; но это было не по мне, слишком скучно — ни волне¬ 20* 611
ния, ни штормов — словом, никакой жизни. Мне казалось, что я наполовину живой, а наполовину мертвый. А я хотел быть или совсем живым, или совсем уж мертвым. Я быстро изба¬ вился от лавки и опять ушел в море. — То-то и оно. Лавочникам такая жизнь нравится, а тебе она не пришлась по вкусу. Оттого, что ты к ней не привык. Ну, а я не привык быть молодым, и мне молодость была ни к чему. Я превратился в крепкого кудрявого красавца, а крылья — крылья у меня стали как у мотылька! Я ходил с пар¬ нями на пикники, на танцы, вечеринки, пробовал ухаживать за девушками и болтать с ними разный вздор; но все это было напрасно — я чувствовал себя не в своей тарелке, скажу боль¬ ше — мне это просто осточертело. Чего мне хотелось, так это рано ложиться и рано вставать, и иметь какое-нибудь занятие, и чтобы после работы можно было спокойно сидеть, курить и думать, а не колобродить с оравой пустоголовых мальчишек и девчонок. Ты себе не представляешь, до чего я исстрадался, пока был молодым. — Сколько времени ты был молодым? — Всего две недели. Этого мне хватило с избытком. Ох, каким одиноким я себя чувствовал! Понимаешь, после того как я семьдесят два года копил опыт и знания, самые серьез¬ ные вопросы, занимавшие этих юнцов, казались мне простыми, как азбука. А слушать их споры — право, это было бы смешно, если б не было так печально! Я до того соскучился по при¬ вычному солидному поведению и трезвым речам, что начал примазываться к старикам, но они меня не принимали в свою компанию. По-ихнему, я был никчемный молокосос и выскочка. Двух недель с меня вполне хватило. Я с превеликой радостью вновь облысел и стал курить трубку и дремать, как бывало, под тенью дерева или утеса. — Позволь,— перебил я,— ты хочешь сказать, что тебе будет вечно семьдесят два года? — Не знаю, и меня это не интересует. Но в одном я уве¬ рен: двадцатипятилетним я уж ни за что не сделаюсь. У меня теперь знаний куда больше, чем двадцать семь лет тому на¬ зад, и узнавать новое доставляет мне радость, однако же я как будто не старею. То есть я не старею телом, а ум мой становится старше, делается более крепким, зрелым и служит мне лучше, чем прежде. Я спросил: — Если человек приходит сюда девяностолетним, неужели он не переводит стрелку назад? 612
— Как же, обязательно. Сначала он ставит стрелку на четырнадцать лет. Походит немножко в таком виде, почувству¬ ет себя дурак дураком и переведет на двадцать,— но и это не лучше; он пробует тридцать, пятьдесят, восемьдесят, наконец девяносто — и убеждается, что лучше и удобнее всего ему в том возрасте, к которому он наиболее привык. Правда, если разум его начал сдавать, когда ему на земле перевалило за восемьдесят, то он останавливается на этой цифре. Каждый выбирает тот возраст, в котором ум его был всего острее, по¬ тому что именно тогда ему было приятнее всего жить и вкусы и привычки его стали устойчивыми. — Ну, а если человеку двадцать пять лет, он остает¬ ся навсегда в этом возрасте, не меняясь даже по внешнему виду? — Если он глупец, то да. Но если он умен, предприимчив и трудолюбив, то приобретенные им знания и опыт меняют его привычки, мысли и вкусы, и его уже тянет в общество людей постарше возрастом; тогда он дает своему телу постареть на столько лет, сколько надо, чтобы чувствовать себя на месте в новой среде. Так он все время совершенствуется и соответствен¬ но меняет свой облик, и в конце концов внешне он будет морщинистый и лысый, а внутренне — проницательный и мудрый. — А как же новорожденные? — И они так же. Скажи, не идиотские ли представления были у нас на земле касательно всего этого! Мы говорили, что на небе будем вечно юными. Мы не говорили, сколько нам будет лет, над этим мы, пожалуй, не задумывались, во всяком случае, не у всех были одинаковые мысли. Когда мне было семь лет, я, наверное, думал, что на небе всем будет двена¬ дцать; когда мне исполнилось двенадцать, я, наверное, думал, что на небе всем людям восемнадцать или двадцать; в сорок я повернул назад: помню, я тогда надеялся, что в раю всем будет лет по тридцать. Ни взрослый, ни ребенок никогда не считают свой собственный возраст самым лучшим — каждому хочется быть или на несколько лет старше, или на несколько лет моложе, и каждый уверяет, что в этом полюбившемся ему возрасте пребывают все райские жители. Притом каждый хо¬ чет, чтобы люди в раю всегда оставались в таком возрасте, не двигаясь с места, да еще получали от этого удовольствие! Ты только представь себе — застыть на месте в раю! Вообрази, какой это был бы рай, если бы его населяли одни семилетние щенки, которые только бы и делали, что катали обручи и игра¬ 613
ли в камешки! Или неуклюжие, робкие, сентиментальные не¬ доделки девятнадцати лет! Или же только тридцатилетние — здоровые, честолюбивые люди, но прикованные, как несчастные рабы на галерах, к этому возрасту со всеми его недостатками! Подумай, каким унылым и однообразным было бы общество, состоящее из людей одних лет, с одинаковой наружностью, одинаковыми привычками, вкусами, чувствами! Подумай, на¬ сколько лучше такого рая оказалась бы земля с ее пестрой смесью типов, лиц и возрастов, с живительной борьбой бесчис¬ ленных интересов, не без приятности сталкивающихся в таком разнообразном обществе! — Слушай, Сэнди,— говорю я,— ты понимаешь, что де¬ лаешь? — А что я, по-твоему, делаю? — С одной стороны, описываешь рай как весьма приятное местечко, но с другой стороны, оказываешь ему плохую услугу. — Это почему? — А вот почему. Возьми для примера молодую мать, ко¬ торая потеряла ребенка, и... — Ш-ш-ш! — Сэнди поднял палец.— Гляди! К нам приближалась женщина. Она была средних лет, седая. Шла она медленным шагом, понурив голову и вяло, безжизненно свесив крылья; у нее был очень утомленный вид, и она, бедняжка, плакала. Она прошла вся в слезах и не за¬ метила нас. И тогда Сэнди заговорил тихо, ласково, с жало¬ стью в голосе: — Она ищет своего ребенка! Нет, похоже, что она уже нашла его. Господи, до чего она изменилась! Но я сразу узнал ее, хоть и не видел двадцать семь лет. Тогда она была моло¬ дой матерью, лет двадцати двух, а может, двадцати четы¬ рех, милая, цветущая, красивая — роза, да и только! И всем сердцем, всей душой она была привязана к своему ребенку, к маленькой двухлетней дочке. Но дочка умерла, и мать поме¬ шалась от горя, буквально помешалась! Единственной утехой для нее была мысль, что она встретится со своим ребенком в загробном мире, «чтобы никогда уже не разлучаться». Эти слова — «чтобы никогда уже не разлучаться» — она твердила непрестанно, и от них ей становилось легко на сердце; да, да, она просто веселела. Когда я умирал, двадцать семь лет тому назад, она просила меня первым делом найти ее девочку и передать, что она надеется скоро прийти к ней, скоро, очень скоро! — Какая грустная история, Сэнди! 614
Некоторое время Сэнди сидел молча, уставившись в зем¬ лю, и думал; потом произнес этак скорбно: — И вот она наконец прибыла! — Ну и что? Рассказывай дальше. — Стормфилд, возможно, она не нашла своей дочери, но мне лично кажется, что нашла. Да, скорее всего. Я видел та¬ кие случаи и раньше. Понимаешь, в ее памяти сохранилась пухленькая крошка, которую она когда-то баюкала. Но здесь ее дочь не захотела оставаться крошкой, она пожелала выра¬ сти; и желание ее исполнилось. За двадцать семь лет, что прошли с тех пор, она изучила самые серьезные науки, какие только существуют, и теперь все учится и учится и узнает все больше и больше. Ей ничто не дорого, кроме науки. Ей бы только заниматься науками да обсуждать грандиозные пробле¬ мы с такими же людьми, как она сама. — Ну и что? — Как что? Разве ты не понимаешь, Стормфилд? Ее мать знает толк в клюкве, умеет разводить и собирать эти ягоды, варить варенье и продавать его, а больше — ни черта. Теперь она не пара своей дочке, как не пара черепаха райской птице. Бедная мать: она мечтала возиться с малюткой! Мне кажется, что ее постигло разочарование. — Так что же будет, Сэнди, так они и останутся навеки несчастными в раю? — Нет, они сблизятся, понемногу приспособятся друг к другу. Но только не за год и не за два, а постепенно, через много лет. ГЛАВА IV Мне пришлось немало помучиться со своими крыльями. На другой день после того, как я подпевал в хоре, я дважды пытался летать, но без успеха. Поднявшись первый раз, я про¬ летел тридцать ярдов и сшиб какого-то ирландца, да, по правде говоря, и сам свалился. Потом я столкнулся в воздухе с епис¬ копом и, конечно, сбил его тоже. Мы обругали друг друга, но мне было весьма не по себе, что я боднул такого важного ста¬ рика на глазах у миллиона незнакомых людей, которые, глядя на нас, едва удерживались от смеха. Я понял, что еще не научился править, и потому не знаю, куда меня отнесет во время полета. Остаток дня я ходил пеш¬ ком, опустив крылья. На следующее утро я чуть свет отпра¬ вился в одно укромное место — поупражняться. Я вскарабкался 615
на довольно высокий утес, успешно поднялся в воздух и ри¬ нулся вниз, ориентируясь на кустик, за триста ярдов или чуть подальше. Но я не сумел рассчитать силу ветра, который дул приблизительно под углом два румба к моему курсу. Я видел, что значительно отклоняюсь от своего ориентира, и стал тише работать правым крылом, а больше жать на левое. Но это не помогло, я почувствовал, что мне грозит опасность опрокинуть¬ ся, так что пришлось сбавить ходу в обоих крыльях и опустить¬ ся. Я залез обратно на утес и еще раз попытал счастья, наметив место на два или на три румба правее куста, и даже рассчи¬ тал дрейф, чтобы лететь более правильно к точке. В общем, у меня это получилось, но только летел я очень медленно. Мне стало ясно, что при встречном ветре крылья плохая подмога. Значит, если я захочу слетать в гости к кому-нибудь, кто живет далеко от моего дома, то придется, может, несколько суток ждать, чтобы ветер переменился, кроме того, я понял, что в шторм вообще нельзя пользоваться крыльями. А если пустить¬ ся по ветру, истреплешь их сразу — ведь их не уменьшишь,— брать рифы на них, например, невозможно, значит, остается только одно: убирать их — то есть складывать по бокам, и все. Ну, конечно, при таком положении в воздухе не удержишься. Наилучший выход — убегать по ветру; но это здорово тяжело. А начнешь мудрить — наверняка пойдешь ко дну! Недельки через две — помню, дело было во вторник — я послал старому Сэнди Мак-Уильямсу записку с приглашением прийти ко мне на следующий день вкусить манны и куропаток. Едва войдя, он хитро подмигнул и спрашивает: — Ну, капитан, куда ты девал свои крылья? Я сразу уловил насмешку в его словах, но не подал виду и только ответил: — Отдал в стирку. — Да, да, в эту пору они по большей части в стирке,— ото¬ звался он суховатым тоном,— уж это я заметил. Новоиспечен¬ ные ангелы — страсть какие чистюли. Когда ты думаешь полу¬ чить их обратно? — Послезавтра. Он подмигнул мне и улыбнулся. А я говорю: — Сэнди, давай начистоту. Выкладывай. Какие могут быть тайны от друзей! Я обратил внимание, что ни ты, ни многие другие не носят крыльев. Я вел себя как идиот, да? — Пожалуй. Но это ничего. Вначале мы все такие. Это вполне естественно. Понимаешь, на земле мы склонны делать самые нелепые выводы о жизни в раю. На картинках мы всегда 616
видели ангелов с крыльями, и это совершенно правильно; но когда мы делали вывод, что ангелы пользуются крыльями для передвижения, тут мы здорово ошибались. Крылья — это толь¬ ко парадная форма. Находясь, так сказать, при исполнении служебных обязанностей, ангелы обязательно носят крылья; ты никогда не увидишь, чтобы ангел отправился без крыльев по какому-нибудь поручению, как никогда не увидишь, чтобы офицер председательствовал на военно-полевом суде в домаш¬ нем костюме, или полисмен стоял на посту без мундира, или почтальон доставлял письма без фуражки и казенной куртки. Но летать на крыльях — нет! Они надеваются только для виду. Старые, опытные ангелы поступают так же, как кадровые офи¬ церы: носят штатское, когда они не на службе. Что же касает¬ ся новых ангелов, то те, словно добровольцы в милиции, не расстаются с формой, вечно перепархивают с места на место, всюду лезут со своими крыльями, сшибают пешеходов, витают то здесь, то там, воображая, что все любуются ими и что они самые главные персоны в раю. И когда один из таких типов проплывает в воздухе, приподняв одно крыло и опустив другое, то ясно можно прочесть на его лице: «Вот бы сейчас увидела меня Мэри Энн из Арканзаса. Небось пожалела бы, что дала мне отставку!» Нет, крылья — это только для показу, исключи¬ тельно для показу, и больше ни для чего. — Ты, пожалуй, прав, Сэнди,— сказал я. — Зачем далеко ходить, погляди на себя,— продолжал Сэнди.— Ты не создан для крыльев, да и остальные люди тоже. Помнишь, какую уйму лет ты потратил на то, чтобы добраться сюда? А ведь ты мчался быстрее пушечного ядра! Теперь пред¬ ставь, что это расстояние тебе пришлось бы проделать на крыль¬ ях. Знаешь, что было бы? Вечность прошла бы, а ты бы все летел! А ведь миллионам ангелов приходится ежедневно посе¬ щать землю, чтобы являться в видениях умирающим детям и добрым людям,— сам знаешь, им так положено по штату. Разу¬ меется, они являются с крыльями,— ведь они выполняют офи¬ циальную миссию,— да иначе умирающие и не признали бы в них ангелов. Но неужели ты мог поверить, что на этих крыльях ангелы летают? Нет. И вполне понятно почему: крыльев не хватило бы и на половину пути, они истрепались бы до по¬ следнего перышка, и остались бы одни остовы,— как рамки для змея, пока их не оклеили бумагой. На небе расстояния еще в миллиарды раз больше; ангелам приходится по целым дням мо¬ таться в разные концы. Разве они управились бы на крыльях? Нет, конечно. Крылья у них для фасона, а расстояния они 617
преодолевают вмиг — стоит им только пожелать. Ковер-самолет, о котором мы читали в сказках «Тысячи и одной ночи»,— впол¬ не разумное изобретение; но басни, будто ангелы способны по¬ крыть невероятные расстояния при помощи своих неуклюжих крыльев,— сущая чепуха! — Наши молодые ангелы обоего пола,— продолжал Сэн¬ ди,— все время носят крылья — ярко-красные, синие, зеленые, золотые, всякие там разноцветные, радужные и даже полосатые с разводами, но никто их не осуждает: это подходит к их возра¬ сту. Крылья очень красивая вещь, и они к лицу молодым. Это самая прелестная часть их костюма; нимб, по сравнению с крыльями, ничего не стоит. — Ну ладно,— признался я,— я засунул свои крылья в шкаф и не выну их оттуда, пока на улице не будет грязь по колено. — Или торжественный прием. — Это еще что такое? — Такое, что ты можешь увидеть, если пожелаешь, сего¬ дня же вечером. Прием устраивается в честь одного кабатчика из Джерси-Сити. — Да что ты, расскажи! - Этот кабатчик был обращен на молитвенном собрании Муди и Сэнки в Нью-Йорке. Когда он возвращался к себе в Нью-Джерси, паром, на котором он ехал, столкнулся с каким-то судном, и кабатчик утонул. Этот кабатчик из породы тех, кто думает, что в раю все с ума сходят от счастья, когда подобный закоренелый грешник спасет свою душу. Он полагает, что все небожители выбегут ему навстречу с пением осанны и что в этот день в небесных сферах только и разговору будет что о нем. Он воображает, что его появление произведет здесь та¬ кой фурор, какого не запомнят старожилы. Я всегда замечал эту странность у мертвых кабатчиков: они не только ожидают, что все поголовно выйдут их встречать, но еще и уверены, что их встретят факельным шествием. — Стало быть, кабатчика постигнет разочарование? — Нет, ни в коем случае. Здесь не дозволено никого разо¬ чаровывать. Все, чего новичок желает,— разумеется, если это выполнимое и не кощунственное желание,— будет ему предо¬ ставлено. Всегда найдется несколько миллионов или миллиар¬ дов юнцов, для которых нет лучшего развлечения, чем упраж¬ нять свои глотки, толпиться на улицах с зажженными факелами и валять дурака в связи с прибытием какого-нибудь кабатчи¬ ка. Кабатчик в восторге, молодежь веселится вовсю,— никому 618
это не во вред, и денег не надо тратить, а зато укрепляется добрая слава рая, как места, где всех вновь прибывших ждет счастье и довольство. — Очень хорошо. Я обязательно приду посмотреть на при¬ бытие кабатчика. — Имей в виду, что согласно правилам этикета надо быть в полной форме, с крыльями и всем прочим. — С чем именно? — С нимбом, с арфой, пальмовой ветвью и так далее. — Да-а? Наверно, это очень нехорошо с моей стороны, но, признаюсь, я бросил их в тот день, когда участвовал в хоре. У меня абсолютно ничего нет, кроме этой хламиды и крыльев. — Успокойся. Твои вещи подобрали и спрятали для тебя. Посылай за ними. — Я пошлю, Сэнди. Но что это ты сейчас сказал про ка¬ кие-то кощунственные желания, которым не суждено испол¬ ниться? — О, таких желаний, которые не исполняются, очень мно¬ го. Например, в Бруклине живет один священник, некий Тол¬ медж,— вот его ждет изрядное разочарование. Он любит гово¬ рить в своих проповедях, что по прибытии в рай сразу же побежит обнять и облобызать Авраама, Исаака и Иакова и по¬ плакать над ними. Миллионы земных жителей уповают на то же самое. Каждый божий день сюда прибывает не менее шестиде¬ сяти тысяч человек, желающих первым делом помчаться к Аврааму, Исааку и Иакову, чтобы прижать их к груди и по¬ плакать над ними. Но ты согласись, что шестьдесят тысяч че¬ ловек в день — обременительная порция для таких стариков. Если бы они вздумали согласиться на это, то ничего иного не делали бы из года в год, как только давали себя тискать и обливать слезами по тридцать два часа в сутки. Они бы вконец измотались и все время были бы мокрые, как водяные крысы. Разве для них это был бы рай? Из такого рая побежишь без оглядки, это всякому ясно! Авраам, Исаак и Иаков — добрые, вежливые старые евреи, но целоваться с сентиментальными проповедниками из Бруклина им так же мало приятно, как было бы тебе. Помяни мое слово, нежности мистера Толмеджа будут отклонены с благодарностью. Привилегии избранных имеют границы даже на небесах. Если бы Адам выходил к каждому новоприбывшему, который хочет поглазеть на него и выклянчить автограф, то ему только этим и пришлось бы за¬ ниматься и ни для каких других дел не хватило бы времени. Толмедж заявляет, что он намерен почтить визитом не только 019
Авраама, Исаака и Иакова, но и Адама тоже. Придется ему от¬ казаться от этой затеи. — И ты думаешь, Толмедж в самом деле вознесется сюда? — Обязательно. Но пусть тебя это не пугает, он будет во¬ диться со своими — их тут много. В этом-то и заключается главная прелесть рая: сюда попадают люди всякого сорта,— здесь священники не командуют. Каждый находит себе компа¬ нию по вкусу, а до других ему дела нет, как и им до него. Уж если господь бог создал рай, так он устроил все как сле¬ дует, на широкую ногу. Сэнди послал к себе домой за вещами, я тоже послал за своими, и около девяти часов вечера мы начали одеваться. Сэн¬ ди говорит: — Сторми, тебе предстоит интереснейший вечер. По всей вероятности, будут какие-нибудь патриархи. — Неужели? — Да, скорей всего. Конечно, они держатся как аристо¬ краты, перед простым народом почти не показываются. На¬ сколько я понимаю, они выходят встречать только тех грешни¬ ков, которые спасли душу в последнюю минуту. Они бы и тут не выходили, но земная традиция требует большой церемонии по такому поводу. — Неужели, Сэнди, все до одного выходят? — Кто? Все патриархи? Что ты, нет; самое большее — два или три. Тебе придется прождать пятьдесят тысяч лет, а может быть, и больше, чтобы хоть одним глазком глянуть на всех пат¬ риархов и пророков. За то время, что я здесь, Иов показался один раз, и один раз Хам вместе с Иеремией. Но самое заме¬ чательное событие за все мое пребывание тут произошло в прошлом году: был устроен прием в честь англичанина Чарльза Писа, того самого, которого прозвали баннеркросским убийцей. На трибуне стояли тогда четыре патриарха и два пророка,— ничего подобного не видели в раю со дня вознесения капитана Кидда; даже Авель и тот пришел — впервые за тысячу двести лет. Пустили слух, что собирается быть и Адам; на Авеля все¬ гда сбегаются колоссальные толпы, с Адамом в этом отноше¬ нии даже и ему не сравниться! Слух оказался ложным, но он облетел все небо; и такого, как тогда творилось, я, наверно, никогда больше не увижу. Прием устраивался, конечно, в анг¬ лийском округе, который отстоит за восемьсот одиннадцать миллионов миль от границ нашего Нью-Джерси. Я прилетел туда вместе с многими соседями, и нам представилось исклю¬ чительное зрелище. Из всех округов валом валили эскимосы, 620
татары, негры, китайцы,— словом, люди отовсюду. Такое сме¬ шение народов можно наблюдать лишь в Большом хоре в пер¬ вый день после прибытия, а больше никогда. Миллиардные толпы пели гимны и выкрикивали осанну, шум стоял невероят¬ ный; даже когда рты у всех были закрыты, в ушах звенело от одного хлопанья крыльев, потому что ангелов на небе было столько, что казалось, будто идет снег. Адам не пришел, но и без него было очень интересно; на главной трибуне восседали три архангела, тогда как в других случаях редко можно уви¬ деть даже одного. — Какие они из себя, эти архангелы, Сэнди? — Ну, какие? Лица сияют, одеты в блестящие мантии, чудесные радужные крылья за спиной, в руке у каждого меч; рост — восемнадцать футов, величавая осанка,— похожи на военных. — А нимбы у них есть? — Нет, во всяком случае, не ободком. Архангелы и патри¬ архи высшей категории носят кое-что получше. У них велико¬ лепный круглый сплошной нимб из чистого золота, посмот¬ ришь — просто глаза слепит. Ты, когда жил на земле, не раз видел на картинках патриарха с такой штуковиной, помнишь? Голова у него точно на медном блюде. Но это не дает правиль¬ ного представления,— то, что носят патриархи на самом деле, красивее и лучше блестит. — Сэнди, а ты разговаривал с этими архангелами и пат¬ риархами? — Кто, я? Что ты, что ты, Сторми! Я не достоин разгова¬ ривать с такими, как они. — А Толмедж достоин? — Конечно, нет. У тебя путаное представление о таких ве¬ щах; впрочем, оно свойственно всем земным жителям. На земле говорят, что есть царь небесный,— и это верно; но дальше опи¬ сывают небо так, будто оно представляет собой республику, где все равны и каждый вправе обнимать любого встречного и як¬ шаться с разной знатью, вплоть до самой высшей. Вот пута¬ ница! Вот чепуха! Разве может быть республика при царе? Разве может вообще быть республика, когда государством пра¬ вит самодержец, правит вечно, без парламента и без государ¬ ственного совета, которые имели бы право вмешиваться в его действия; когда ни за кого не голосуют и никого не избирают; когда никто не имеет голоса в управлении страной, никого не привлекают участвовать в государственных делах и никому это не разрешается?! Хороша республика, нечего сказать!.. 621
— Да, рай, пожалуй, не таков, каким я его себе представ¬ лял. Но все-таки я надеялся — похожу и хотя бы познакомлюсь с вельможами. Я не собирался есть с ними из одного котелка, а так — поздороваться за руку, провести в их компании часок- другой... — Мог бы любой простолюдин вести себя так в отношении российских министров? Зайти запросто, например, к князю Горчакову? — Думаю, что нет, Сэнди. — Ну, здесь та же Российская империя, даже построже. Здесь нет и намека на республику. Существует табель о ран¬ гах. Существуют вице-короли, князья, губернаторы, вице-губер¬ наторы, помощники вице-губернаторов и около ста разрядов дворянства, начиная от великих князей — архангелов, и дальше все ниже и ниже, до того слоя, где нет никаких титулов. Ты знаешь, что такое принц крови на земле? — Нет. — Так вот. Принц крови не принадлежит ни к царской фамилии, ни к обыкновенной аристократии — он стоит ниже первой, но выше второй. Примерно такое же положение зани¬ мают на небе патриархи и пророки. Здесь имеются такие важ¬ ные аристократы, что мы с тобой недостойны чистить им сан¬ далии, но и они недостойны чистить сандалии у патриархов и пророков. Это дает тебе некоторое представление об их ранге, так? Соображаешь теперь, какие они важные? Поглядел на одного из них — и будет о чем помнить и рассказывать тысячу лет. Представь себе, капитан, что Авраам переступил бы этот порог,— вокруг его следов сейчас же поставили бы ограду с навесом, и паломники стекались бы сюда со всех концов неба многие века, чтобы только посмотреть на это место. Авраам как раз один из тех, кого мистер Толмедж из Бруклина собирается по прибытии сюда лобызать и обливать слезами. Пусть запасет побольше слез, не то — пари держу — они у него высохнут, прежде чем он добьется встречи с Авраамом. — Сэнди,— говорю я,— а я ведь думал, что буду здесь на равной ноге со всеми, но уж лучше позабыть об этом. Да это и не играет особой роли, я и так чувствую себя вполне счастливым. — Да ты счастливее, капитан, чем был бы при иных об¬ стоятельствах! Эти патриархи и пророки на много веков пере¬ гнали тебя, они за две минуты разбираются в том, на что тебе нужен целый год. Пробовал ты когда-нибудь вести полезную и 622
приятную беседу с гробовщиком о ветрах, морских течениях и отклонении компаса? — Понимаю, что ты хочешь сказать, Сэнди: мне было бы неинтересно разговаривать с ним,— он полный профан в этих делах; и мы оба зачахли бы от скуки. — Вот именно. Патриархам было бы скучно слушать тебя, а понимать их речи ты еще не дорос. Очень скоро ты сказал бы: «До свидания, ваше преосвященство, я зайду к вам в дру¬ гой раз», но больше не зашел бы. Приглашал ты когда-нибудь к себе на обед в капитанскую каюту кухонного юнгу? — Опять-таки мне ясно, к чему ты клонишь, Сэнди. Я не привык к такой важной публике, как патриархи и пророки, и робел бы в их присутствии, не зная, что сказать, и был бы счастлив поскорее убраться восвояси. Скажи, Сэнди, а кто выше рангом: патриарх или пророк? — О, пророки поважнее патриархов! Самый молодой про¬ рок гораздо больше значит, чем самый древний патриарх! Так и знай — даже Адам должен шагать позади Шекспира. — Шекспир разве был пророк? — Конечно! И Гомер тоже, и множество других. Но Шекс¬ пир и остальные должны уступить дорогу Биллингсу, обыкно¬ венному портному из Теннесси, и афганскому коновалу Сакка. Иеремия, Биллингс и Будда шагают вместе, в одной шеренге, непосредственно за публикой с разных планет, которые не в нашей системе; за ними идут десятка два прибывших с Юпите¬ ра и из других миров; далее выступают Даниил, Сакка и Кон¬ фуций; за ними — народ из других астрономических систем; потом — Иезекииль, Магомет, Заратустра и один точильщик из Древнего Египта; дальше еще целая вереница разных людей; и только где-то в самом хвосте — Шекспир с Гомером и баш¬ мачник по фамилии Марэ из глухой французской деревушки. — Неужели Магомета и других язычников тоже пусти¬ ли сюда? — Да, каждый из них осуществил свою миссию и заслу¬ жил награды. Человек, который не получил награды на земле, может быть спокоен — он непременно получит ее здесь. — Но почему же так обидели Шекспира, заставили его шагать позади каких-то башмачников, коновалов и точильщи¬ ков, о которых никто и не слыхал? — А это и есть небесная справедливость: на земле их не оценили по достоинству, здесь же они занимают заслуженное место. Этот портной Биллингс из штата Теннесси писал такие стихи, какие Гомеру и Шекспиру даже не снились, но никто 623
не хотел их печатать и никто их не читал, кроме невежест¬ венных соседей, которые только смеялись над ними. Когда в деревне устраивались танцы или пьянка, бежали за Биллингсом, рядили его в корону из капустных листьев и в насмешку отве¬ шивали ему поклоны. Однажды вечером, когда он лежал боль¬ ной, обессилев от голода, его вытащили, нацепили на голову корону и понесли верхом на палке по деревне; за ним бежали все жители, колотя в жестяные тазы и горланя что было сил. В ту же ночь Биллингс умер. Он совершенно не рассчитывал попасть в рай и уж подавно не ожидал торжественной церемо¬ нии; наверно, он очень удивился, что ему устроили такой прием. — Ты был там, Сэнди? — Спаси бог, что ты! — Почему? Ты разве не знал, что готовится торжество? — Прекрасно знал. О Биллингсе в небесных сферах много толковали — и не один день, как об этом кабатчике, а целых двадцать лет до его кончины. — Какого же черта ты не пошел? — Вон как ты рассуждаешь! Чтобы такие, как я, попали па прием в честь пророка? Чтобы я, неотесанный чурбан, со¬ вался туда и подсоблял принимать такое высокое лицо, как Эдвард Биллингс?! Да меня засмеяли бы на миллиард миль в округе. Мне бы этого никогда не простили! — А кто же там был? — Те, кого нам с тобой вряд ли когда доведется увидеть, капитан. Ни один простой смертный не удостаивается счастья побывать на встрече пророка. Там собралась вея аристократия, все патриархи и пророки в полном составе, все архангелы, князья, губернаторы и вице-короли, а из мелкой сошки не было никого. Причем имей в виду, вся эта знать — князья и патри¬ архи — собралась не только из нашего мира, но из всех миров, которые сияют на нашем небосводе, и еще из миллиардов ми¬ ров, находящихся в бесчисленных других системах. Там были такие пророки и патриархи, которым наши в подметки не го¬ дятся по рангу, известности и так далее. Среди них были зна¬ менитости с Юпитера и с других планет, входящих в нашу систему, но самые главные — поэты Саа, Бо и Суф — прибыли с трех больших планет из трех различных, весьма отдаленных систем. Их имена прогремели во всех уголках и закоулках неба наравне с именами восьмидесяти высших архангелов, тогда как о Моисее, Адаме и остальной компании за пределами одного краешка неба, отведенного для нашего мира, никто не слыхал, разве что отдельные крупные ученые,— впрочем, они всегда 624
пишут имена наших пророков и патриархов неправильно, все путают, выдают деяния одного за деяния другого и почти все¬ гда относят их просто к нашей солнечной системе, не считая нужным входить в такие подробности, как указание, из какого именно мира они происходят. Это похоже на того ученого ин¬ дуса, который, желая похвастать своими познаниями, заявил, что Лонгфелло живет в Соединенных Штатах,— словно он жи¬ вет сразу во всех концах страны, а сами Соединенные Штаты занимают так мало места, что, куда ни швырни камень, обяза¬ тельно попадешь в Лонгфелло. Между нами говоря, меня все¬ гда злит, как эти пришельцы из миров-гигантов презрительно отзываются не только о нашем маленьком мире, но и обо всей нашей системе. Конечно, мы отдаем должное Юпитеру, потому что наш мир по сравнению с ним не больше картофелины; но ведь имеются в других системах миры, перед которыми сам Юпитер меньше, чем горчичное семечко! Взять хотя бы пла¬ нету Губра, которую не втиснешь в орбиту кометы Галлея, не разорвав заклепок. Туристы с Губры (я имею в виду туземцев, которые жили и умерли там) заглядывают сюда время от вре¬ мени и расспрашивают о нашем мире, но, когда узнают, что он так мал, что молния может обежать его за одну восьмую се¬ кунды, они хватаются за стенку, чтобы не упасть от хохота. Потом они вставляют в глаз стеклышко и принимаются раз¬ глядывать нас, словно мы какие-то диковинные жуки или козявки. Один из этих туристов задал мне вопрос: сколько вре¬ мени продолжается у нас день? Я ответил, что в среднем две¬ надцать часов. Тогда он спросил: «Неужели у вас считают, что стоит вставать с постели и умываться для такого короткого дня?» Эти люди с Губры всегда так — они не пропускают слу¬ чая похвастать, что их день — все равно что наши триста два¬ дцать два года. Этот нахальный юнец еще не достиг совершен¬ нолетия, ему было шесть или семь тысяч дней от роду,— то есть, по-нашему, около двух миллионов лет,— этакий задири¬ стый щенок в переходном возрасте, уже не ребенок, но еще не вполне мужчина. Будь это в любом другом месте, а не в раю, я сказал бы ему пару теплых слов. Ну, короче говоря, Бил¬ лингсу закатили такую великолепную встречу, какой не бывало много тысяч веков; и я думаю, это приведет к хорошим ре¬ зультатам. Имя Биллингса проникнет в самые далекие уголки, о нашей астрономической системе заговорят, а может, и о на¬ шем мире тоже, и мы поднимемся в глазах самых широких кругов небожителей. Ты только подумай: Шекспир шел пятясь перед этим портным из Теннесси и бросал ему под ноги цветы, 625
а Гомер прислуживал ему, стоя за его стулом во время бан¬ кета! Конечно, там это ни на кого не произвело особого впе¬ чатления — ведь важные иностранцы из других систем никогда не слышали ни о Шекспире, ни о Гомере; но если бы весть об этом могла дойти до нашей маленькой Земли, там бы это про¬ извело сенсацию! Эх, кабы несчастный спиритизм чего-нибудь стоил, тогда мы могли бы дать знать об этом случае на Землю, и в Теннесси, где жил Биллингс, поставили бы ему памятник, а его автограф ценился бы дороже автографа Сатаны. Ну вот, покутили на этой встрече здорово,— мне обо всем подробно рассказывал один захудалый дворянин из Хобокена, баронет, сэр Ричард Даффер. — Что ты говоришь, Сэнди, баронет из Хобокена? Как это может быть? — Очень просто. Дик Даффер держал колбасную и за всю жизнь не скопил ни цента, потому что все остатки мяса он потихоньку раздавал бедным. Не нищим бродягам, нет, а чест¬ ным, порядочным людям, оставшимся без работы, таким, кото¬ рые скорее умрут с голоду, чем попросят подаяния. Дик вы¬ сматривал детей и взрослых, у которых был голодный вид, тай¬ ком следовал за ними до дому, расспрашивал о них соседей, а после кормил их и подыскивал им работу. Но так как Дик никому ничего не давал на людях, за ним установилась репу¬ тация сквалыги; с ней он и умер, и все говорили: «Туда ему и дорога!» Зато не успел он явиться сюда, как ему пожаловали титул баронета, и первые слова, которые Дик, колбасник из Хобокена, услышал, ступив на райский берег, были: «Добро пожаловать, сэр Ричард Даффер!» Это его ужасно удивило: он был убежден, что ему предназначено на том свете другое мес¬ течко, с климатом пожарче здешнего. Внезапно вся местность вокруг задрожала от грома, паль¬ нуло разом тысяча сто одно орудие. Сэнди говорит: — Вот. Это в честь кабатчика. Я вскочил на ноги. — Пошли, Сэнди; еще прозеваем что-нибудь интересное! — Сиди спокойно,— говорит он,— это только телеграфи¬ руют о нем. — Как так? — Дали залп в знак того, что кабатчика увидели с сиг¬ нальной станции. Он миновал Сэнди-Хук. Сейчас ему навстре¬ чу вылетят разные комиссии, чтобы эскортировать его сюда. 626
Начнутся всякие церемонии и проволочки; до места еще не скоро доберутся. Он сейчас за несколько миллиардов миль отсюда. — С таким же успехом и я бы мог быть пройдохой-ка¬ батчиком,— сказал я, вспомнив свое невеселое прибытие на не¬ беса, где меня не встречали никакие комиссии. — В твоем голосе я слышу сожаление,— сказал Сэнди.— Пожалуй, это естественно. Но что было, то прошло; тебя при¬ вела сюда собственная дорога, и теперь уже ничего не ис¬ правишь. — Ладно, Сэнди, забудем, я ни о чем не жалею. Но, зна¬ чит, в раю тоже есть Сэнди-Хук, а? — У нас здесь все устроено, как на земле. Все штаты и территории Соединенных Штатов и все страны и остро¬ ва, крупные и мелкие, расположены на небе точно так же, как и на земном шаре, и имеют такую же форму; только здесь они в десятки миллиардов раз больше, чем внизу... Вто¬ рой залп! — А он что означает? — Это второй форт отвечает первому. Каждый из них дает залп из тысячи ста одного орудия. Так обычно салютуют пришельцам, спасшим свою душу в последнюю минуту, при¬ чем тысяча сто первое орудие — дополнительно для мужчины. Когда встречают женщину, мы узнаем это потому, что тысяча сто первое молчит. — Сэнди, каким образом мы различаем, что их тысяча сто одно, если они палят все разом? А ведь мы различаем это, безусловно различаем! — Наш ум здесь во многих смыслах развивается, и вот — наглядный пример этого. Числа, размеры и расстояния на не¬ бесах так велики, что мы научились воспринимать их чувства¬ ми. Старые приемы счета и измерения здесь не годятся,— с ними у нас получилась бы сплошная путаница и морока. Мы потолковали еще немножко на эту тему, а потом я сказал: — Сэнди, я заметил, что мне почти не встречались белые ангелы; на одного белого приходится чуть ли не сто миллио¬ нов краснокожих, которые даже не знают по-английски. Чем это объясняется? — Да, ты можешь наблюдать это в любом штате или но¬ вой территории американского округа рая. Мне как-то при¬ шлось лететь без перерыва целую неделю, я покрыл расстоя¬ ние в миллионы миль, повидал огромные скопища ангелов, но 627
не заметил среди них ни одного белого, не услышал ни едино¬ го понятного мне слова. Ведь на протяжении целого миллиарда лет или больше, до того, как в Америке появился белый чело¬ век, ее населяли индейцы, ацтеки и так далее. Первые триста лет после того, как Колумб открыл Америку, все ее белое на¬ селение, вместе взятое,—я считаю и британские колонии,— мо¬ жно было свободно разместить в одном лекционном зале. В на¬ чале нашего века белых в Америке было всего шесть-семь миллионов,— скажем, семь; в тысяча восемьсот двадцать пя¬ том году — двенадцать или четырнадцать миллионов; в тысяча восемьсот пятидесятом году — примерно двадцать три миллио¬ на, а в тысяча восемьсот семьдесят пятом — сорок миллионов. Смертность же у пас всегда составляла двадцать душ на тысячу в год. Значит, в первом году нашего века умерло сто сорок тысяч человек, в двадцать пятом — двести восемьдесят тысяч; в пятидесятом — полмиллиона и в семьдесят пятом — около миллиона. Я готов округлить цифры: допустим, что в Америке с самого начала до наших дней умерло пятьдесят, пусть шестьдесят, пусть даже сто миллионов белых: на не¬ сколько миллионов больше или меньше — роли не играет. Ну вот, теперь тебе ясно, что если такую горстку людей рассеять на сотнях миллиардов миль небесной американской террито¬ рии, то это будет все равно что рассыпать десятицентовый па¬ кетик гомеопатических пилюль по пустыне Сахаре и надеяться их потом собрать. С чего бы нам после этого занимать видное место в раю? Мы его и не занимаем. Таковы факты, и надо с ними мириться. Ученые с других планет и из других астро¬ номических систем, объезжая райские кущи, заглядывают и к нам; они здесь погостят немного, а потом возвращаются к себе домой и пишут книги о своем путешествии, и в этих книгах Америке уделено пять строк. Что же они о нас пишут? Что Америка — слабонаселенная дикая страна и в ней живут не¬ сколько сот тысяч миллиардов краснокожих ангелов, среди которых встречаются кое-где больные ангелы со странным цве¬ том лица. Понимаешь, эти ученые думают, что мы, белые, а также немногочисленные негры — это индейцы, побелевшие или почерневшие от страшной болезни вроде проказы, в наказа¬ ние — заметь себе — за какой-то чудовищный грех. Это, мой друг, довольно-таки горькая пилюля для всех нас, даже для самых скромных, не говоря уже о тех, которые ждут, что их встретят как богатых родственников и что вдобавок они смогут обнимать самого Авраама. Я не расспрашивал тебя о подроб¬ ностях, капитан, но думаю, мой опыт подсказывает мне пра¬ 628
вильно: тебе никто не кричал особенно громко «ура!», когда ты сюда прибыл? — Не стоит об этом вспоминать, Сэнди,— сказал я, крас¬ нея,— ни за какие деньги я не согласился бы, чтоб это видели мои домашние. Пожалуйста, Сэнди, переменим тему разговора. — Ладно. Ты как решил, поселиться в калифорнийском отделении рая? — Сам еще не знаю. Я не собирался останавливаться на чем-нибудь определенном до прибытия моей семьи. Мне хоте¬ лось не спеша осмотреться, а уж потом решить. Кроме того, у меня очень много знакомых покойников, и я думал разыскать их, чтобы посплетничать маленько о друзьях, о былом, о всякой всячине и узнать, как им покамест нравится здешняя жизнь. Впрочем, моя жена скорее всего захочет поселиться в кали¬ форнийском отделении: почти все ее усопшие родственники, наверно, там, а она любит быть среди своих. — Не допускай этого. Ты сам видишь, как плохо обстоит дело с белыми в отделении Нью-Джерси, а в калифорнийском в тысячу раз хуже. Там кишмя кишит злыми, тупоголовыми темнокожими ангелами, а до ближайшего белого соседа от тебя будет чего доброго миллион миль. Общества, вот чего особенно не хватает человеку в раю,— общества людей, таких, как он, с таким же цветом кожи, говорящих на том же языке. Одно время я чуть не поселился из-за этого в европейском секто¬ ре рая. — Почему же ты этого не сделал? — По разным причинам. Во-первых, там хоть и видишь много белых, но понять почти никого из них нельзя, так что по душевному разговору тоскуешь, все равно как и здесь. Мне приятно поглядеть на русского, на немца, итальянца, даже на француза, если посчастливится застать его, когда он не занят чем-нибудь нескромным, но одним глядением голод не уто¬ лишь, ведь главное-то желание — поговорить с кем-нибудь! — Но ведь есть Англия, Сэнди, английский округ? — Да, но там ненамного лучше, чем в нашей части небес¬ ных владений. Все идет хорошо, пока ты беседуешь с англича¬ нами, которые родились не более трех столетий тому назад, но стоит тебе встретиться с людьми, жившими до эпохи Ели¬ заветы, как английский язык становится туманным, и чем глуб¬ же в века, тем все туманнее. Я пробовал беседовать с неким Ленглендом и с человеком по имени Чосер — это два старин¬ ных поэта,— но толку не вышло! Я плохо понимал их, а они плохо понимали меня. Потом я получал от них письма, но на 629
таком ломаном английском языке, что разобрать ничего не мог. А люди, жившие в Англии до этих поэтов,— те совсем ино¬ странцы: кто говорит на датском, кто на немецком, кто на нор¬ мандско-французском языке, а кто на смеси всех трех; еще более древние жители Англии говорят по-латыни, по-древне¬ британски, по-ирландски и по-гэльски; а уж кто жил до них, так это чистейшие дикари, и у них такой варварский язык, что сам дьявол не поймет! Пока отыщешь там кого-нибудь, с кем можно поговорить, надо протискаться через несметные тол¬ пы, которые лопочут сплошную тарабарщину. Видишь ли, за миллиард лет в каждой стране сменилось столько разных на¬ родов и разных языков, что эта мешанина не могла не сказать¬ ся и в раю. — Сэнди, а много ты видел великих людей, про которых написано в истории? — О, сколько хочешь! Я видал и королей, и разных зна¬ менитостей. — А короли здесь ценятся так же высоко, как и на земле? — Нет. Никому не разрешается приносить сюда свои ти¬ тулы. Божественное право монарха — это выдумка, которую неплохо принимают на земле, но для неба она не годится. Ко¬ роли, как только попадают в эмпиреи, сразу же понижаются до общего уровня. Я был хорошо знаком с Карлом Вторым — он один из любимейших комиков в английском округе, всегда выступает с аншлагом. Есть, конечно, актеры и получше — люди, прожившие на земле в полной безвестности,— но Карл завоевывает себе имя, ему здесь пророчат большое будущее. Ричард Львиное Сердце работает на ринге и пользуется успе¬ хом у зрителей. Генрих Восьмой — трагик, и сцены, в которых он убивает людей, в высшей степени правдоподобны. Генрих Шестой торгует в киоске религиозной литературой. — А Наполеона ты когда-нибудь видел, Сэнди? — Видел частенько, иногда в корсиканском отделении, ино¬ гда во французском. Он, по привычке, ищет себе место позамет¬ нее и расхаживает, скрестив руки на груди; брови нахмурены, под мышкой подзорная труба, вид величественный, мрачный, необыкновенный — такой, какого требует его репутация. И надо сказать, он крайне недоволен, что здесь он, вопреки его ожида¬ ниям, не считается таким уж великим полководцем. — Вот как! Кого же считают выше? — Да очень многих людей, нам даже неизвестных, из по¬ роды башмачников, коновалов, точильщиков,— понимаешь, 630
простолюдинов бог весть откуда, которые за всю свою жизнь не держали в руках меча и не сделали ни одного выстрела, но в душе были полководцами, хотя не имели возможности это проявить. А здесь они по праву занимают свое место, и Це¬ зарь, Наполеон и Александр Македонский вынуждены отойти на задний план. Величайшим военным гением в нашем мире был каменщик из-под Бостона по имени Эбсэлом Джонс, умер¬ ший во время войны за независимость. Где бы он ни по¬ явился, моментально сбегаются толпы. Понимаешь, каждому известно, что, представься в свое время этому Джонсу подходя¬ щий случай, он продемонстрировал бы миру такие полковод¬ ческие таланты, что все бывшее до него показалось бы детской забавой, ученической работой. Но случая ему не представи¬ лось. Сколько раз он ни пытался записаться в армию рядо¬ вым, сержант-вербовщик не брал его — у Джонса не хватало больших пальцев на обеих руках и двух передних зубов. Од¬ нако, повторяю, теперь всем известно, чем он мог бы стать,— и вот, заслышав, что он куда-то направляется, народ толпой валит, чтобы хоть одним глазком на него взглянуть. Цезарь, Ганнибал, Александр и Наполеон — все служат под его нача¬ лом, и, кроме них, еще много прославленных полководцев; но народ не обращает на эту публику никакого внимания, когда видит Джонса. Бум! Еще один залп. Значит, кабатчик уже ми¬ новал карантин. Мы с Сэнди надели на себя полное облачение, затем про¬ изнесли желание — и через секунду очутились на том месте, где должен был состояться прием. Стоя на берегу воздушного океана, мы вглядывались в туманную даль, но ничего не мог¬ ли разглядеть. Поблизости от нас находилась главная трибу¬ на — ряды едва различимых во тьме тронов поднимались к са¬ мому зениту. В обе стороны от нее бесконечным амфитеатром расходились места для публики. На трибунах было тихо и пу¬ сто, никакого веселья, скорее они выглядели мрачно — как те¬ атральный зал, когда газовые рожки еще не горят и зрители не начали собираться. Сэнди мне говорит: — Сядем здесь и подождем. Скоро вон с той стороны по¬ кажется голова процессии. Я говорю: — Тоскливо здесь что-то, Сэнди; видимо, произошла какая- то задержка. Одни мы с тобой пришли, а больше нет никого,— не очень-то пышная встреча для кабатчика. 631
— Не волнуйся, все в порядке. Будет еще один залп, то¬ гда увидишь. Через некоторое время мы заметили далеко на горизонте пятно света. — Это голова факельного шествия,— сказал Сэнди. Пятно разрасталось, светлело, становилось более ярким, скоро оно стало похоже на фонарь паровоза. Разгораясь ярче и ярче, оно в конце концов уподобилось солнцу, встающему над морем,— длинные красные лучи прорезали небо. — Смотри все время на главную трибуну и на места для публики и жди последнего залпа,— сказал мне Сэнди. И тут, точно миллион громовых ударов, слившихся в один, раздалось бум-бум-бум — с такой силой, что задрожали небеса. Вслед за тем внезапная вспышка ослепила нас, и в то же мгно¬ вение миллионы мест заполнились людьми — насколько хватал глаз, все было набито битком. Яркий свет заливал эту велико¬ лепную картину. У меня просто дух захватило. — Вот как у нас это делается,— сказал Сэнди.— Время зря не тратим, но и никто не является после поднятия зана¬ веса. Пожелать — это куда быстрее, чем передвигаться иными способами. Четверть секунды тому назад эти люди были за миллионы миль отсюда. Когда они услышали последний сигнал, они просто пожелали сюда явиться, и вот они уже здесь. Грандиозный хор запел: Мечтаем голос твой услышать, Тебя лицом к лицу узреть. Музыка была возвышенная, но в хор затесались неумелые певцы и испортили все, точь-в-точь как бывает в церкви на земле. Появилась голова триумфальной процессии, и это было изумительно красиво. Нога в ногу шли плотными рядами ан¬ гелы, по пятьсот тысяч в шеренге, все пели и несли факелы, и от оглушительного хлопанья их крыльев даже голова забо¬ лела. Колонна растянулась на громадное расстояние, хвост ее терялся сверкающей змейкой далеко в небе, заканчиваясь едва различимым завитком. Шли все новые и новые ангелы, и толь¬ ко спустя много времени показался сам кабатчик. Все зрители, как один, поднялись со своих мест, и громовое «ура!» потряс¬ ло небо. Кабатчик улыбался во весь рот, нимб его был лихо заломлен набекрень,— такого самодовольного святого я еще ни¬ 632
когда не видал. Когда он начал подниматься по ступеням глав¬ ной трибуны, хор грянул: Из края в край несутся клики, Все ждут услышать голос твой. На почетном месте — широкой огороженной площадке в центре главной трибуны — установлены были рядом четыре роскошных шатра, окруженных блистательной почетной стра¬ жей. Все это время шатры были наглухо закрыты. Но вот ка¬ батчик вскарабкался наверх и, кланяясь во все стороны и рас¬ точая улыбки, добрался наконец до площадки, и тут все ша¬ тры сразу распахнулись, и мы увидели четыре величественных золотых трона, усыпанных драгоценными каменьями; на двух средних восседало по седобородому старцу, а на двух край¬ них — статные красавцы исполины, с нимбами в виде блюд и в прекрасной броне. Все, кто там был, миллионы людей, пали на колени, со счастливым видом уставились на троны и начали радостно перешептываться: — Два архангела! Чудесно! А кто же эти другие? Архангелы отвесили кабатчику короткий сухой поклон на военный манер; старцы тоже встали, и один из них произнес: — Моисей и Исав приветствуют тебя! И тут же вся четверка исчезла и троны опустели. Кабатчик, видимо, слегка огорчился: он, наверно, рассчи¬ тывал обняться с этими старцами; но толпа — такая гордая и счастливая, какой вы сроду не видели,— ликовала, потому что удалось узреть Моисея и Исава. Все только и говорили кру¬ гом: «Вы их видели?» — «Я-то да! Исав сидел ко мне в про¬ филь, но Моисея я видел прямо, анфас, вот так, как вас вижу!» Процессия подхватила кабатчика и увлекла его дальше, а толпа начала покидать трибуны и расходиться. Когда мы шли домой, Сэнди сказал, что встреча прошла прекрасно, и кабат¬ чик имеет право вечно ею гордиться. И еще Сэнди сказал, что нам тоже повезло: можно посещать разные приемы сорок ты¬ сяч лет и не увидеть двух таких высокопоставленных лиц, как Моисей и Исав. Позднее мы узнали, что чуть было не узрели еще и третьего патриарха, а также настоящего пророка, но в последнюю минуту те отклонили приглашение с благодарно¬ стью. Сэнди сказал, что там, где стояли Моисей и Исав, будет воздвигнут памятник с указанием даты и обстоятельств их по¬ явления, а также с описанием всей церемонии. И в течение тысячелетий это место будут посещать туристы, глазеть на па¬ мятник, взбираться на него и царапать на нем свои имена.
ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ ГЛАВА I Шла зима 1590 года. Австрия была оторвана от всего мира и погружена в сон. В Австрии царило средневековье,— каза¬ лось, ему не будет конца. Иные даже считали, пренебрегая сче¬ том текущего времени, что, если судить по состоянию умст¬ венной и религиозной жизни в нашей стране, она еще не вы¬ шла из Века Веры. Это говорилось в похвалу, не в укор, так всеми и принималось и даже служило предметом тщеславия. Я отлично помню эти слова, хоть и был маленьким, и помню, что они доставляли мне удовольствие. Да, Австрия была оторвана от всего мира и погружена в сон, а наша деревня спала крепче всех, потому что была в самом центре Австрии. Она мирно почивала в глубоком оди¬ ночестве, среди холмов и лесов. Вести из окружающего мира не достигали ее, не смущали ее грез, и она была счастлива. Прямо перед деревней протекала река, медлительные воды ко¬ торой были украшены отраженными в ней облаками и тенями барж, груженных камнем. За деревней лесистые кручи вели к подножью высокого утеса. С утеса, хмурясь, глядел огромный замок, стены и башня которого были увиты диким виногра¬ дом. За рекой, милях в пяти левее деревни, тянулись густо поросшие лесом холмы, рассеченные извилистыми лощинами, куда не заглядывал луч солнца. Справа, где утес поднимался высоко над рекой, между ним и холмами, о которых я веду речь, лежала обширная равнина, усеянная крестьянскими до¬ миками, прячущимися в тени раскидистых деревьев и фрукто¬ вых садов. 634
Весь этот край на многие мили кругом искони принадле¬ жал владетельному князю. Княжеская челядь поддерживала в замке образцовый порядок, однако ни князь, ни его семей¬ ство не приезжали к нам чаще, чем раз в пять лет. Когда они приезжали, казалось, что прибыл сам господь бог в блеске сво¬ ей славы. Когда же они покидали нас, воцарялась тишина, подобная глубокому сну после разгульного празднества. Для нас, мальчишек, наш Эзельдорф был раем. Ученьем нас не обременяли. Нас учили прежде всего быть добрыми хри¬ стианами, почитать деву Марию, церковь и святых мучеников. Это — главное. Знать остальное считалось необязательным и даже не очень желательным. Наука совсем ни к чему простым людям: она порождает в них недовольство своей судьбой; судь¬ ба же их уготована господом богом, а бог не любит того, кто ропщет. У нас в деревне было два священника. Первый, отец Адольф, был ревностным и усердным священнослужителем, и все уважали его. Возможно, встречаются священники и получше, чем наш отец Адольф, но в общине не помнили ни одного, кто внушал бы своим прихожанам такое почтение и страх. Дело было в том, что он не боялся дьявола. Я не знаю другого христиани¬ на, о котором я мог бы это сказать с такой твердой уверенно¬ стью. По этой причине все боялись отца Адольфа. Каждый из нас понимал, что простой смертный не решится себя вести так отважно и самоуверенно. Никто не похвалит дьявола, все осуж¬ дают его, но делают это без дерзости, с долей почтения. Что ж до отца Адольфа, то он честил дьявола всеми словами, какие попадались ему на язык, так что невольного слушателя охваты¬ вал трепет. Бывало, он отзывался о дьяволе насмешливо и с презрением, и тогда люди крестились и поспешали прочь, боясь, как бы с ними не приключилось чего худого. Если уж все говорить, отец Адольф не раз встречался с дьяволом лично и вступал с ним в поединок. Отец Адольф сам об этом рассказывал, не делал из этого тайны. И он говорил правду: по крайней мере, одно из его столкновений с дьяво¬ лом подтверждалось вещественным доказательством. В пылу разгоревшейся ссоры он бесстрашно швырнул однажды в про¬ тивника бутылкой, и в том самом месте, где она разбилась, на стене его кабинета осталось багряное пятно. Другой наш священник был отец Питер, и мы все очень любили и жалели его. Про отца Питера шел слух, будто он кому-то сказал, что бог добр и милостив и когда-нибудь сжа¬ 635
лится над своими детьми. Подобные речи, конечно, ужасны, но ведь не было твердого доказательства, что он такое сказал. Да и непохоже это было на отца Питера, такого доброго, крот¬ кого и нелживого человека. Правда, никто и не утверждал, что он сказал это с кафедры прихожанам; тогда каждый из них слышал бы эти, слова и мог бы их засвидетельствовать. Гово¬ рили, будто преступная мысль была высказана им в частной беседе, но подобное обвинение легко возвести ведь на каждого. У отца Питера был враг, сильный враг. Это был астролог, который жил в старой, полуразрушенной башне, стоявшей на самом краю нашей равнины, и по ночам наблюдал звезды. Все знали, что он умел предрекать войну и голод, хоть это и было нетрудное дело, потому что война где-нибудь шла всегда, а голод был тоже нередким гостем. Но он умел, кроме того, сверяясь со своей толстой книгой, прочитать судьбу человека по звездам и разыскать покражу,— и все в деревне, кроме отца Питера, боялись его, Даже отец Адольф, не боявшийся дьяво¬ ла, с приличным случаю уважением приветствовал астролога, когда тот проходил через деревню в длинной мантии, расши¬ той звездами, в высоком остроконечном колпаке, с толстой книгой под мышкой и с посохом, в котором, как всем нам было известно, таилась волшебная сила. Говорили, что сам епископ прислушивается к словам астролога. Хотя астролог изучал звезды и занимался по ним предсказаниями, он также любил показать свою приверженность к церкви, и это, конеч¬ но, льстило епископу. Что до отца Питера, то он не искал расположения астро¬ лога. Отец Питер заявлял во всеуслышание, что астролог — шарлатан и обманщик, что астролог не только не владеет чу¬ додейственными познаниями, но, напротив, невежественнее многих других; и он нажил себе врага, который стал искать его гибели. Мы все были уверены, что слух об ужасных сло¬ вах отца Питера шел, конечно, от астролога и что он же донес епископу. Отец Питер будто бы это сказал своей племяннице Маргет. Тщетно Маргет отрицала обвинение и умоляла еписко¬ па верить ей и не навлекать на ее старого дядю нужду и бес¬ честие. Епископ не пожелал ее слушать. Поскольку же против отца Питера было только одно показание, епископ не стал от¬ лучать его вовсе от церкви, но лишил на неопределенный срок сана. Вот уже два года отец Питер не выполняет церковных обязанностей, и его прихожане все перешли к отцу Адольфу. Нелегко дались эти годы старику священнику и Маргет. Раньше все их любили и искали их общества, но с немилостью 636
епископа все тотчас же переменилось. Иные из прежних дру¬ зей совсем перестали видеться с ними, другие были холодны и неразговорчивы. Когда случилось несчастье, Маргет как раз исполнилось восемнадцать лет. Это была прелестная девушка и умница, какой не отыщешь во всей деревне. Она обучала игре на арфе, и заработанных денег хватало ей на платья и личные расходы. Но теперь ученицы одна за другой ушли от нее; когда в деревне устраивались вечеринки и танцы, ей за¬ бывали передать приглашение; молодые люди перестали ходить в их дом — все, кроме Вильгельма Мейдлинга, а его визиты не имели большого значения. Опозоренные и всеми покинутые, священник и его племянница загрустили, упали духом — солн¬ це больше не светило к ним в окна. А жить становилось труд¬ нее. Одежда поизносилась, каждое утро надо было думать, на что купить хлеб. И вот наступил решительный день: Соломон Айзекс, который ссужал им деньги под залог их дома, известил отца Питера, что завтра утром тот должен либо вернуть ему долг, либо уходить прочь из дому. ГЛАВА II Мы трое всегда были вместе, чуть ли не с колыбели. Мы сразу полюбили друг друга, наша дружба крепла год от году. Николаус Бауман был сыном главного судьи. Отец Сеппи Воль¬ мейера был владельцем большого трактира под вывеской «Зо¬ лотой олень»; сад при трактире со старыми раскидистыми деревьями спускался к самому берегу реки, а там была при¬ стань с прогулочными лодками. Я, третий, Теодор Фишер, был сыном церковного органиста, который также дирижировал де¬ ревенским оркестром, обучал игре на скрипке, сочинял музы¬ ку, служил сборщиком податей, выполнял обязанности при¬ четника,— словом, был деятельным членом общины и пользо¬ вался всеобщим уважением. Окрестные холмы и леса были знакомы нам не хуже, чем живущим в них птицам. Каждый свободный час мы проводили в лесу или же купались, удили рыбу, бегали по льду замерз¬ шей реки или катались на санках по склону холма. В княжеском парке редко кому разрешалось гулять, но мы проникали туда потому, что мы были в дружбе со старей¬ шим из замковых слуг, Феликсом Брандтом, и часто вечерком мы отправлялись к нему в гости, чтобы послушать его рас¬ сказы о старых временах и необычайных происшествиях, 637
выкурить трубку — он научил нас курить — и выпить чашечку кофе. Феликс Брандт много воевал и был при осаде Вены. Ко¬ гда турок разбили и погнали прочь, среди захваченных трофеев оказались мешки с кофе, и пленные турки объяснили ему, на что годятся эти кофейные зерна, и научили изготовлять из них приятный напиток. С тех пор Брандт всегда варил кофе, пил его сам и удивлял им людей несведущих. Если погода была ненастная, старик оставлял нас у себя на ночлег. Под раскаты грома и сверкание молний он вел свой рассказ о при¬ видениях и всяческих ужасах, о битвах, убийствах и жесто¬ ких ранениях, а в его маленьком домике было так тепло и уютно. Брандт черпал свои рассказы главным образом из собст¬ венного опыта. Он повстречал на своем веку немало привиде¬ ний, ведьм и волшебников, а однажды, заблудившись в горах в страшную бурю, наблюдал в самую полночь при вспышке молний, как Дикий Охотник, яростно трубя в рог, промчался по небу, а за ним по разорванным тучам неслась его призрач¬ ная свора. Приходилось ему видеть и инкуба, и вампира, кото¬ рый сосет кровь у спящих, тихо обвевая их крылами, чтобы они не пробудились от рокового забвения. Старик учил нас, что не надо пугаться ничего сверхъесте¬ ственного. Призраки, говорил он, не причиняют вреда и бро¬ дят просто потому, что они одиноки, несчастны и ищут со¬ чувствия и утешения. Постепенно и мы освоились с этой мыслью и даже спускались вместе с ним по ночам в подзе¬ мелье замка, посещаемое привидениями. Призрак появился только один раз, прошел мимо нас еле видимый, бесшумно про¬ несся по воздуху и исчез. Мы даже при этом не дрогнули,— так воспитал нас старик Брандт. Он рассказывал после, что этот призрак иногда приходит к нему по ночам, будит его ото сна, прикасаясь к лицу липкой холодной рулой, но не причи¬ няет ему никакого вреда,— просто ищет сочувствия. Самое же удивительное, что Брандт видел ангелов, настоящих ангелов с неба, и беседовал с ними. Они были без крыльев, одеты в обычное платье, выглядели в точности как обыкновенные люди и так же ходили и разговаривали. Никто бы вообще не принял их за ангелов, если бы они не творили чудес, которых простой смертный, конечно, творить не может, и не исчезали вдруг неведомо куда, пока вы с ними беседовали, что тоже пре¬ вышает силы смертного человека. Ангелы не были унылыми или сумрачными, подобно призракам,— напротив, были веселы¬ ми и жизнерадостными. 038
Однажды майским утром, после затянувшихся допоздна рассказов старого Брандта, мы поднялись с постели, сытно позавтракали вместе с ним, а потом, перейдя мост влево от замка, забрались на поросшую лесом вершину холма, наше из¬ любленное местечко. Там мы растянулись в тени на траве, намереваясь отдохнуть, покурить и еще раз обсудить диковин¬ ные рассказы старика, произведшие на нас сильное впечатле¬ ние. Но мы не могли раскурить трубку, потому что по забыв¬ чивости не захватили с собой кремня и огнива. Немного погодя из леса показался юноша, он подошел к нам, сел рядом и заговорил с нами дружеским тоном. Мы не отвечали,—чужие люди заходили к нам редко, и мы их по¬ баивались. Пришелец был хорош собой и нарядно одет, во всем новом. Лицо его внушало доверие, голос был приятен. Он держался непринужденно, с удивительной простотой и изяще¬ ством и был совсем непохож на застенчивых и неуклюжих молодых людей из нашей деревни. Нам хотелось завязать с ним знакомство, но мы не знали, с чего начать. Я вспомнил о трубке и подумал, что было бы славно дать покурить не¬ знакомцу. Но тут же я вспомнил, что у нас нет огня, и мне стало обидно, что план мой нельзя выполнить. А он бросил на меня оживленный довольный взгляд и сказал: — Нет огня? Это — пустое. Сейчас я добуду. Я был так удивлен, что не мог ничего ответить: ведь я ни слова не произнес вслух. Он взял трубку и подул на нее. Табак затлелся, и голубой дымок спиралью поднялся кверху. Мы вскочили с места и пустились бежать: ведь то, что произо¬ шло, было сверхъестественно. Мы отбежали недалеко, и он убедительным тоном стал просить нас вернуться, дал честное слово, что не причинит нам никакого вреда, сказал, что ему хочется подружиться с нами и побыть в нашем обществе. Мы застыли на месте. Мы были вне себя от удивления и любопыт¬ ства. Нам хотелось вернуться, но мы не решались. Он продол¬ жал уговаривать нас, как и раньше, спокойно и рассудительно. Когда мы увидели, что наша трубка цела и ничего дурного не приключилось, мы успокоились, а потом, когда любопытство возобладало над страхом, двинулись осторожно назад, шаг за шагом, готовые в любую минуту вновь искать спасения в бегстве. Он старался рассеять нашу тревогу и делал это умело. Ко¬ гда с вами говорят так просто, так вдумчиво и ласково, опасе¬ ния и робость уходят сами собой. Мы снова прониклись дове¬ рием к нему, завязалась беседа, и мы были счастливы, что на¬ шли подобного друга. Когда стеснение наше совсем прошло, 639
мы спросили, где он научился своему поразительному искус¬ ству, и он сказал, что нигде не учился, что от рождения на¬ делен этой силой, да и другими способностями. — А что ты еще умеешь? — Да многое, всего не перечислишь. — Ты покажешь нам? Пожалуйста, покажи! — закричали мы дружно. — А вы не убежите? — Нет, честное слово, нет! Пожалуйста, покажи. Ну, по¬ кажи! — С удовольствием, но смотрите — не забудьте своего слова. Мы подтвердили, что не забудем, и он подошел к луже, набрал воды в чашку, которую сделал из листика, подул на нее и, перевернув чашку вверх дном, вытряхнул из нее за¬ стывший кусок льда. Мы глядели, изумленные и очарованные, нам уже Не было страшно, мы были очень довольны и попро¬ сили его показать нам еще что-нибудь. Он согласился, сказал, что угостит нас сейчас фруктами и чтобы мы назвали все, что хотим, не смущаясь тем, настала пора для этих фруктов или же нет. Мы закричали хором: — Апельсин! — Яблоко! — Виноград! — Ищите в карманах,— сказал он; и правда, каждый на¬ шел в кармане то, чего пожелал. Фрукты были самого лучше¬ го качества; мы съели их, и нам захотелось еще, но мы не ре¬ шились сказать это вслух. — Поищите в карманах,— снова сказал он,— и все, чего вы ни пожелаете, все там будет. Не нужно просить. Пока вы со мной, ваше дело только желать. Так все и было. Никогда еще с нами не случалось ничего столь удивительного и заманчивого. Хлеб, пирожки, конфеты, орехи — чего ни пожелай, все у тебя в кармане. Сам он не ел ничего, а только беседовал с нами и развлекал нас новыми чудесами. Он слепил из глины маленькую игрушечную белоч¬ ку, и она взбежала по дереву и, усевшись на суку, стала цо¬ кать по-беличьи. Тогда он слепил собаку величиной чуть по¬ больше мыши, и та загнала белку на самый верх дерева и ста¬ ла бегать вокруг с громким лаем, как самая заправская собака. Потом погнала белку дальше в лес и побежала вслед, пока обе не скрылись в чаще. Он слепил из глины птиц, пустил их на волю, и, улетая, птицы запели. 640
«Человек, который совратил Гедлиберг».
Набравшись наконец храбрости, я спросил его, кто он такой. — Ангел,— спокойно ответил он, выпуская еще одну пти¬ цу, хлопнул в ладоши, и птица опять улетела. Благоговейный ужас охватил нас при этих словах; мы сно¬ ва были в смятении. Но он сказал, чтобы мы не тревожились: ангелов бояться не надо,— и подтвердил, что питает к нам са¬ мые добрые чувства. Он продолжал беседовать с нами все так же естественно и непринужденно, а сам мастерил в это время фигурки мужчин и женщин с палец величиной. Кукольный на¬ родец тут же принялся за работу. Они расчистили и выровня¬ ли клочок земли на поляне в два-три квадратных ярда и ста¬ ли возводить славный маленький замок. Женщины замешива¬ ли известковый раствор и носили его по строительным лесам в ведрах, держа их на голове, как это делают работницы у нас в деревне, а мужчины возводили высокие стены. Не меньше пятисот этих куколок сновали взад и вперед, трудились что было сил, отирали пот со лба, словно настоящие люди. Это было так притягательно — глядеть, как пятьсот крошечных че¬ ловечков строят замок, камень за камнем, башню за башней, как здание растет и обретает архитектурные формы. Страх наш снова прошел, и мы от души наслаждались. Мы спросили его, можно ли и нам смастерить что-нибудь, он сказал: «Разумеет¬ ся»,— и велел Сеппи слепить несколько пушек для замковых стен, Николаусу — нескольких алебардщиков в шлемах и ла¬ тах, а мне — кавалеристов верхом на конях. Отдавая свои при¬ казы, он назвал нас по имени, но при том не сказал, откуда он знает, как нас зовут. Тогда Сеппи спросил, как зовут его, и он спокойно ответил: — Сатана. Подставив щепку, он поймал на нее маленькую женщину которая свалилась с лесов, и, поставив ее на место, сказал: — Экая дурочка, ступает назад и не глядит, что у нее за спиной. Имя, которое он произнес, нас поразило; пушки, алебард¬ щики, лошади повыпадали у нас из рук и рассыпались на куски. Сатана засмеялся и спросил, что случилось. Я сказал: — Ничего не случилось, но это странное имя для ангела. Он спросил, почему я так думаю. — Как почему? Ты ведь знаешь?.. Это — его имя. — Что же туг такого? Он мой родной дядя. Он произнес это очень спокойным тоном, но у нас захватило 21 Марк Твен 641
дух и сердце заколотилось в груди. Словно не замечая нашего волнения, он поднял алебардщика и другие игрушки, починил их и вернул нам назад со словами: — Неужели вы не знаете? Ведь он тоже был раньше ан¬ гелом. — Правда! — сказал Сеппи.— Я не подумал об этом. — До падения ему было чуждо всякое зло. — Да,— сказал Николаус,— он был безгрешным. — Мы из знатного рода,— сказала Сатана,— благороднее семейства не отыскать. Он единственный, кто согрешил. Трудно сейчас передать, как все это было для нас инте¬ ресно. Когда вы сталкиваетесь с чем-либо столь необычайным, захватывающим, изумительным, некий трепет и вместе с тем ликование охватывает вас с головы и до пят. Вами владеет мысль: неужели вы живы и все это видите в самом деле? Вы не в силах оторвать изумленного взгляда, губы у вас сохнут, дыхание прерывается, но вы не променяете это свое ощущение ни на что другое на свете. Мне очень хотелось спросить его кое о чем, вопрос был уже на кончике языка и удержаться мне было трудно, но я боялся, что покажусь ему слишком дерзким. Сатана отложил в сторону почти законченную фигур¬ ку быка, улыбнулся, глядя на меня, и сказал: — Не вижу в том ничего особенно дерзкого, а если бы и увидел, то простил бы тебя. Ты хочешь знать, встречался ли я с ним? Миллионы раз. В младенчестве — мне не исполни¬ лось тогда и тысячи лет — я был одним из двух маленьких ангелов нашего рода и нашей крови (кажется, так у вас при¬ нято выражаться), которых он особенно отличал. И так про¬ должалось все восемь тысяч лет (по вашему счету времени), вплоть до его падения. — Восемь тысяч лет? — Да. Он повернулся теперь к Сеппи и продолжал свою речь, как бы в ответ на вопрос, который был на уме у Сеппи. — Это верно, я выгляжу юношей. Так оно и должно быть. Наше время протяженнее вашего, и нужно немало лет, чтобы ангел стал взрослым. Мне захотелось задать ему новый вопрос, и он повернул¬ ся ко мне и сказал: — Если считать по-вашему, мне шестнадцать тысяч лет. Потом он посмотрел на Николауса и сказал: — Нет. Его падение не затронуло ни меня, ни остальных членов нашего рода. Только он, в честь кого я был назван, вку- 642
сил от запретного плода и соблазнил им мужчину и женщину. Мы же, другие, греха не ведаем и согрешить не способны. Мы беспорочны и какими останемся навсегда. Мы... Двое крохотных рабочих повздорили. Еле слышными, как писк комара, голосками они бранились и сыпали бранью. За¬ мелькали кулаки, полилась кровь, и вот они оба сцепились не на жизнь, а на смерть. Сатана протянул руку, сжал обоих двумя пальцами, раздавил, отбросил их в сторону, отер с паль¬ цев кровь носовым платком и продолжал свою речь: — Мы не творим зла и чужды всему злому, потому что не ведаем зла. Слова Сатаны удивительным образом расходились с его поступком, но мы в тот момент не заметили этого обстоятель¬ ства, настолько нас поразило и огорчило бессмысленное убий¬ ство, которое он совершил. Это было самое доподлинное убий¬ ство, и оно не имело ни объяснения, ни оправдания,— ведь маленькие человечки не сделали ему ничего дурного. Нам было очень горько, мы полюбили его, он казался нам таким благородным, таким прекрасным и милосердным. У нас не было сомнения, что он действительно ангел. И вот он совер¬ шил эту жестокость и упал в наших глазах, а мы так горди¬ лись им. Между тем он продолжал беседовать с нами, словно ниче¬ го не случилось, рассказывал о своих странствиях, о том, что он наблюдал в огромных мирах нашей солнечной системы и других таких же систем, разбросанных в необъятных простран¬ ствах вселенной, о жизни населяющих их бессмертных су¬ ществ, и рассказы его увлекали, захватывали, завораживали нас, уводя от разыгравшейся перед нами печальной сцены. Между тем две крохотные женщины разыскали искалеченные тела своих убитых мужей и стали оплакивать их, причитая и вскрикивая. Рядом — коленопреклоненный — стоял священник, скрестив руки на груди и читая молитву. Сотни соболезную¬ щих друзей толпились вокруг, со слезами на глазах, сняв шап¬ ки и склонив обнаженные головы. Сначала Сатана не обра¬ щал на все это никакого внимания, но потом его стал раздра¬ жать жужжащий звук молитв и рыданий. Он протянул руку, поднял тяжелую доску, служившую нам сиденьем на качелях, бросил ее на землю в том месте, где столпились маленькие люди, и раздавил их, как мух. Сделав это, он продолжал свой рассказ. Ангел, убивающий священника! Ангел, который не ведает, что есть зло, и хладнокровно уничтожает сотни беззащитных, 21* 643
жалких людей, не сделавших ему ничего дурного! Мы едва не лишились чувств, когда увидели это страшное дело. Ведь ни один из этих несчастных, кроме священника, не был подготов¬ лен к кончине; никто из них не был ни разу у мессы и даже не видел ни разу церкви. И мы трое были тому свидетелями, убийство произошло на наших глазах! Долг наш — сообщить о том, что мы видели, и дать делу законный ход. Но он по-прежнему вел свой рассказ, и роковая музыка его голоса вновь зачаровала нас. Забыв обо всем, мы внимали его речам, и были снова исполнены любви к нему, и были сно¬ ва его рабами, и он снова мог делать с нами все, что захочет. Мы были вне себя оттого, что мы вместе с ним, что мы созер¬ цаем небесную красоту его глаз, и от малейшего прикоснове¬ ния его руки счастье и блаженство разливалось по нашим жилам. ГЛАВА III Незнакомец побывал всюду и видел все, он все узнал и ничего не забыл. То, что другому давалось годами учения, он постигал мгновенно; трудностей для него просто не было. А ко¬ гда он рассказывал, картины оживали перед глазами. Он при¬ сутствовал при сотворении мира; он видел, как бог создал пер¬ вого человека; он видел, как Самсон потряс колонны храма и обрушил его на землю; он видел смерть Цезаря; он расска¬ зывал о жизни на небесах; он видел, как грешники терпят муки в раскаленных пучинах ада. Все это вставало перед вами, словно вы сами при том присутствовали и глядели собственны¬ ми глазами, и вас невольно охватывал трепет. Он же, как вид¬ но, только лишь забавлялся. Видение ада — толпы детей, жен¬ щин, девушек, юношей, взрослых мужчин, стонущих в муках, моля о пощаде,— кто в силах взирать на это без слез? Он же оставался невозмутимым, словно глядел на игрушечных мы¬ шей, горящих в бенгальском огне. Всякий раз, как он заговаривал о жизни людей на земле и об их поступках, даже самых великих и удивительных, мы испытывали словно неловкость, потому что по всему его тону было заметно, что он считает все, что касается рода людского, не заслуживающим никакого внимания. Можно было поду¬ мать, что речь идет просто о мухах. Один раз он сказал, что, хотя люди тупые, пошлые, невежественные, самонадеянные, больные, хилые и вообще ничтожные, убогие и никому не нуж¬ ные существа, он все же испытывает к ним некоторый инте¬ 644
рес. Он говорил без гнева, как о чем-то само собой разумею¬ щемся, как если бы речь шла о навозе, о кирпичах, о чем-то неодушевленном и совсем несущественном. Видно было, что он не хотел нас обидеть, но все же мысленно я укорил его в недостаточной деликатности. — Деликатность! — сказал он.— Я говорю вам правду, а правда всегда деликатна. То, что вы называете деликатно¬ стью,— вздор. А вот и наш замок готов. Ну как он вам нра¬ вится? Как мог он нам не понравиться! Глядеть на него было одно удовольствие. Он был так красив, так изящен и так уди¬ вительно продуман во всех деталях, вплоть до флажков, разве¬ вающихся на башнях. Сатана сказал, что теперь надо устано¬ вить пушки у всех бойниц, расставить алебардщиков и постро¬ ить конницу. Наши солдатики и лошадки никуда не годились: мы были еще неискусны в лепке и не сумели слепить их как следует. Сатана признался, что хуже он не встречал. Когда он оживил их прикосновением пальца, на них невозможно было без смеха смотреть. Ноги у солдат оказались разной длины, они шатались, валились, как пьяные, и наконец растянулись ничком, не в силах подняться. Мы засмеялись, но это было горькое зрелище. Мы зарядили пушки землей, чтобы салюто¬ вать, но пушки тоже были негодными и взорвались при вы¬ стреле, и часть канониров была убита, а часть покалечена. Са¬ тана сказал, что, если мы пожелаем, он устроит сейчас бурю и землетрясение, но тогда нам лучше отойти в сторону, чтобы не пострадать. Мы хотели забрать с собой и маленьких чело¬ вечков, но он возразил, что этого делать не следует; они нико¬ му не нужны, а если понадобятся, мы слепим других. Маленькая грозовая туча спустилась над замком, блеснула крохотная молния, грянул гром, задрожала земля, пронзитель¬ но засвистел ветер, зашумела буря, полил дождь, и малень¬ кий народец бросился искать убежища в замке. Туча станови¬ лась все чернее и чернее и почти уже скрыла от нас замок. Молнии, сверкая одна за другой, ударили в кровлю замка, и он запылал. Свирепые, красные языки пламени пробились сквозь темную тучу, и народ с воплями побежал прочь из зам¬ ка. Но Сатана движением руки загнал их обратно, не обращая внимания на наши просьбы, мольбы и слезы. И вот, покрывая вой ветра и раскаты грома, раздался взрыв, взлетел на воздух пороховой погреб, земля расселась, пропасть поглотила разва¬ лины замка и сомкнулась вновь, похоронив все эти невин¬ ные жизни. Из пятисот маленьких человечков не осталось ни 645
одного. Мы были потрясены до глубины души и не могли удер¬ жаться от слез. — Не плачьте,— сказал Сатана,— они никому не нужны. — Но они попадут теперь в ад! — Ну и что же? Мы слепим других. Растрогать его было нельзя. Как видно, он вовсе не знал, что такое жалость, и не мог нам сочувствовать. Он был отлично настроен и так весел, как будто устроил свадьбу, а не побоище. Ему хотелось, чтобы и у нас было такое же настроение, и с по¬ мощью своих чар он преуспел и в этом. И это не стоило ему большого труда, он делал с нами все, что хотел. Прошло пять минут, и мы плясали на этой могиле, а он наигрывал нам на странной певучей свирели, которую достал из кармана. Это была мелодия, какой мы никогда не слыхали,— такая музыка бывает только на небесах; оттуда, с небес, он и принес ее нам.; Наслаждение сводило нас с ума, мы не в силах были оторвать от него глаз и тянулись к нему всем сердцем, и наши немые взгляды были исполнены обожания. Эту пляску он тоже принес нам из горних сфер, и мы вкушали райское блаженство. Потом он сказал, что ему пора уходить: у него важное дело. Для нас было невыносимо расстаться с ним, и мы, обняв его, стали просить, чтобы он остался. Наша просьба, как видно, обрадовала его; он согласился побыть с нами еще и предложил посидеть всем вместе и побеседовать. Он сказал, что, хотя Са¬ тана его настоящее имя, ему не хотелось бы, чтобы оно стало известно всем; при посторонних мы должны называть его Филипп Траум. Это простое имя, оно не вызовет ни у кого удив¬ ления. Имя было слишком будничным и ничтожным для такого создания, как он. Но раз он так захотел, мы не стали ему воз¬ ражать. Его решение было для нас законом. Мы досыта нагля¬ делись чудес в этот день, и я подумал, как славно будет расска¬ зать обо всем виденном дома. Он приметил мою мысль и сказал: — Нет, об этом будем знать только мы четверо. Впрочем, если тебе не терпится рассказать, попытайся. А я позабочусь, чтобы язык твой не выдал тайны. Досадно, но что ж тут поделаешь! Мы только вздохнули разок-другой про себя и продолжали беседу. Сатана по-преж¬ нему отвечал нам на мысли, не дожидаясь вопросов, и мне каза¬ лось, что это самое поразительное из всего, что он делает. Он прервал тут мои размышления и сказал: — Тебя это удивляет, на самом же деле ничего удивитель¬ ного здесь нет. Я не ограничен в своих возможностях, подобно 646
вам. Я не подвластен условиям человеческого существования. Мне внятны слабости человека потому, что я изучил их, но сам я от них свободен. Вы ощущаете мою плоть, касаясь меня, но она призрачна, как призрачно и мое платье. Я — дух. А вот к нам идет отец Питер. Мы оглянулись. Никого не было. — Он приближается. Скоро придет. — Ты знаком с отцом Питером, Сатана? — Нет. — Пожалуйста, поговори с ним, когда он придет. Он ум¬ ный и образованный человек, не то что мы трое. Ему будет приятно с тобой побеседовать. Пожалуйста! — В другой раз. Мне пора уходить. А вот и он, теперь вы все видите. Сидите спокойно — ни слова. Мы оглянулись, отец Питер шел к нам из каштановой рощи. Мы сидели втроем на траве, а Сатана напротив нас на тропинке. Отец Питер шел медленным шагом, понурив голову. Не дойдя до нас нескольких ярдов, он остановился, словно на¬ мереваясь заговорить с нами, снял шляпу, вынул фуляровый платок из кармана и стал вытирать лоб. Постояв так, он тихо сказал, как бы обращаясь к себе: — Не знаю, что меня сюда привело. Всего минуту тому назад я сидел у себя дома. А теперь мне вдруг кажется, будто я проспал целый час и пришел сюда во сне, не замечая дороги. Так тревожно на душе эти дни. Я словно сам не свой. Он двинулся дальше, продолжая что-то шептать, и прошел сквозь Сатану, как через пустое место. Мы просто остолбенели. Хотелось крикнуть, как это бывает, когда случается что-то со¬ всем неожиданное, но крик непонятным образом замер у нас в горле, и мы сидели безгласные, тяжело переводя дыхание. Как только отец Питер скрылся в лесу, Сатана сказал: — Ну что, убедились вы теперь, что я дух? Да, так оно, наверно, и есть...— сказал Николаус.— Но мы ведь не духи. Понятно, что он не увидел тебя, но как это он не увидел и нас? Он глядел нам прямо в лицо и словно не за¬ мечал. — Да, я сделал вас тоже невидимыми. С трудом верилось, что это не сон, что мы участники всех этих поразительных необычайных событий. А он сидел рядом с самым непринужденным видом, такой естественный, простой, обаятельный, и вел с нами беседу. Трудно передать словами владевшие нами чувства. Это был, наверно, восторг, а восторг не укладывается в слова. Восторг — как музыка. Попробуйте 647
передать другому свои впечатления от музыки так, чтобы он ими проникся. Сатана снова стал вспоминать давние времена, и они вставали перед нами словно живые. Он видел многое, очень многое. Мы глядели втроем на него и пытались представить себе, каково быть таким, как он, и нести на себе этот груз вос¬ поминаний. Человеческое существование казалось теперь нам уныло-будничным, а сам человек — однодневкой, вся жизнь ко¬ торой укладывается в один-единственный день, быстротекущий и жалкий. Сатана не старался щадить наше уязвленное самолю¬ бие. Он говорил о людях все тем же бесстрастным тоном, как говорят о кирпичах или навозной куче; было видно, что люди не интересуют его нисколько, ни с положительной, ни с отрица¬ тельной стороны. Он не хотел нас обидеть, был, вероятно, да¬ лек от этого. Когда вы говорите: кирпич плох, вы не задумывае¬ тесь о том, оскорблен ли кирпич вашим суждением. Чувствует ли кирпич? Вам не приходилось думать об этом? Раз, когда он швырял величайших монархов, завоевателей, поэтов, пророков, мошенников и пиратов — всех в одну груду, как швыряют кирпич, я не выдержал посрамления человече¬ ства и спросил, почему, собственно, ему кажется, что так велика разница между ним и людьми. Он был сперва озадачен, он не сразу сумел понять, как мог я задать такой странный вопрос. Потом он сказал: — Какая разница между мной и человеком? Какая раз¬ ница между смертностью и бессмертием, между пролетающим облаком и вечно живущим духом? Он поднял травяную тлю и посадил ее на кусок коры. — Какая разница между этим созданием и Юлием Цезарем? Я сказал: — Нельзя сравнивать то, что несравнимо ни по масштабу, ни по своей природе. — Ты сам ответил на свой вопрос,— сказал он.— Сейчас я все поясню. Человек создан из грязи, я видел, как он был со¬ здан. Я не создан из грязи. Человек — это собрание болезней, вместилище нечистот. Он рожден сегодня, чтобы исчезнуть завтра. Он начинает свое существование как грязь и кончает как вонь. Я же принадлежу к аристократии Вечных существ. Кроме того, человек наделен Нравственным чувством! Ты пони¬ маешь, что это значит? Он наделен Нравственным чувством! Довольно этого одного, чтобы оценить разницу между мною и им. Он замолчал, как бы исчерпав тему. Я был огорчен. Хотя в то время я имел очень смутное представление о том, что такое 648
Нравственное чувство, я тем не менее знал, что, имея его, сле¬ дует этим гордиться, и меня задела ирония Сатаны. Так, долж¬ но быть, огорчается вырядившаяся молодая франтиха, когда слышит, как люди смеются над ее любимым нарядом, а она-то считала, что все от него без ума! Наступило молчание, мне было грустно. Помолчав, Сатана заговорил о другом, и скоро его жи¬ вая, остроумная, брызжущая весельем беседа вновь захватила меня. Он нарисовал несколько уморительно смешных сцен. Он рассказал, как Самсон привязал горящие факелы к хвостам ди¬ ких лисиц и пустил их на поля филистимлян, как Самсон сидел на плетне, хлопал себя по ляжкам и хохотал до слез, а под ко¬ нец свалился от смеха на землю. Вспоминая это, Сатана сам рассмеялся, а следом за ним и мы трое дружно принялись хо¬ хотать. Немного погодя он сказал: — Теперь мне пора уходить, у меня неотложное дело. — Не уходи! — закричали мы хором.— Ты уйдешь и не вернешься назад. — Я вернусь, я даю вам слово. — Когда? Сегодня же вечером? Скажи — когда? — Скоро. Я вас не обманываю. — Мы любим тебя. — И я вас люблю. И на прощание покажу вам забавную штуку. Обычно, уходя, я просто исчезаю из глаз. А сейчас я неспешно растаю в воздухе, и вы это увидите. Он поднялся на ноги и тотчас стал быстро меняться у нас на глазах. Его тело словно таяло, пока он не сделался вовсе прозрачным, как мыльный пузырь, сохраняя при этом свой прежний облик и очертания. Сквозь него были видны теперь окружающие кусты, и весь он переливался и сверкал радужным блеском и отражал на своей поверхности тот рисунок наподобие оконного переплета, который мы наблюдаем на поверхности мыльного пузыря. Вам, наверно, не раз приходилось видеть, как пузырь катится по полу и, прежде чем лопнуть, легко подска¬ кивает кверху раз или два. С ним было то же. Он подскочил, коснулся травы, покатился, взлетел кверху, коснулся травы еще раз, еще, потом лопнул — пуфф! — и ничего не осталось. Это было красивое, удивительное зрелище. Мы молчали и продолжали, как прежде, сидеть, щурясь, раздумывая и мечтая. Потом Сеппи встал и сказал нам с печальным вздохом: — Наверно, ничего этого не было. И Николаус вздохнул и сказал что-то в том же роде. Мне было грустно, та же мысль беспокоила и меня. Тут 649
мы увидели отца Питера, который возвращался назад по тропинке. Он шел согнувшись и что-то искал в траве. Поравняв¬ шись с нами, он поднял голову, увидел нас и спросил: — Вы давно здесь, мальчики? — Недавно, отец Питер. — Значит, вы шли за мной и, быть может, поможете мне. Вы шли тропинкой? — Да, отец Питер. — Вот и отлично. Я тоже шел этой тропинкой. Я потерял кошелек. Почти что пустой, да не в этом дело: в нем все, что у меня есть. Вы не видели кошелька? — Нет, отец Питер, но мы вам поможем искать его. — Об этом я и хотел вас просить. Да вот он лежит! В самом деле! Кошелек лежал на том самом месте, где стоял Сатана, когда начал таять у нас на глазах,— если, конеч¬ но, все это не было сном. Отец Питер поднял кошелек, и на лице его выразилось недоумение. — Кошелек-то мой,— сказал он,— а содержимое — нет. Мой кошелек был тощий, а этот — полный. Мой кошелек был легкий, а этот — тяжелый. Отец Питер открыл кошелек и показал его нам: он был туго набит золотыми монетами. Мы смотрели во все глаза, по¬ тому что никогда не видели столько денег сразу. Мы раскрыли рты, чтобы сказать: это дело рук Сатаны,— но ничего не ска¬ зали. Так вот оно что! Когда Сатана не хотел, мы просто не могли вымолвить ни единого слова. Он нас предупреждал. — Мальчики, это ваших рук дело? Мы засмеялись, и отец Питер тоже, поняв всю нелепость того, что сказал. — Здесь был кто-нибудь? Мы снова раскрыли рты, чтобы ответить, но ничего не ска¬ зали. Сказать, что никого не было, мы не могли, это было бы ложью, а другого ответа не находилось. Мне вдруг пришла на ум верная мысль, и я сказал: — Здесь не было ни единого человека. — Да, это так,— подтвердили мои товарищи, стоявшие оба разинув рты. — Вовсе не так,— возразил отец Питер и строго на нас по¬ смотрел.— Правда, здесь было пусто, когда я проходил, но это еще ничего не значит. С тех пор кто-то здесь побывал. Человек этот мог, конечно, вас обогнать, и я вовсе не утверждаю, что вы его видели. Но то, что здесь кто-то прошел,— несомненно. Дайте мне честное слово, что вы никого не видели. 650
— Ни единого человека. — Ну хорошо, я вам верю. Он присел и стал считать деньги. Мы опустились рядом с ним на колени и принялись раскладывать золотые монетки на маленькие равные кучки. — Тысяча сто дукатов с лишним! — сказал отец Питер.— О боже, если бы мне эти деньги! Я так нуждаюсь! Губы его задрожали, голос пресекся. — Сэр, это ваши деньги,— закричали мы хором.— До по¬ следнего геллера. — Увы, здесь моих только четыре дуката. А остальное... Бедный старик принялся размышлять, поглаживая монеты в руках, и вскоре забылся в думах. Он сидел на корточках, с непокрытой седой головой, на него было больно глядеть. — Нет! — сказал он, как бы очнувшись.— Деньги чужие, и я не могу ими пользоваться. Быть может, это ловушка. Ка¬ кой-нибудь враг... Николаус сказал: — Отец Питер, если не считать астролога, у вас и у Мар¬ гет не найдется врага во всей нашей деревне. А если бы и на¬ шелся такой, неужели он бы пожертвовал тысячу сто дукатов только лишь для того, чтобы сыграть с вами злую шутку? По¬ думайте-ка об этом! Отец Питер не мог не признать, что Николаус привел здра¬ вый довод, и немножко приободрился. — Даже если ты прав, деньги-то все равно не мои. Он сказал это слабым голосом, словно был бы доволен, если бы мы привели ему какое-нибудь возражение. — Они ваши, отец Питер, все мы свидетели. Правда, ре¬ бята? — Конечно, все мы свидетели! Так мы и скажем. — Благослови вас господь, мальчики, вы почти меня убе¬ дили. Сотня дукатов спасла бы меня. Дом мой заложен, и если к завтраму мы не уплатим долга, нам негде будет приклонить голову. Но у меня всего четыре дуката... — Деньги ваши до последней монеты. Возьмите их, отец Питер. Мы поручимся, что деньги ваши. Не так ли, Сеппи? И ты, Теодор? Мы поддержали Николауса, и он набил ветхий кошель зо¬ лотыми монетами и вручил его старику. Отец Питер сказал, что он возьмет себе двести дукатов — его дом стоит того, и послу¬ жит надежным залогом,— а остальное отдаст под проценты, 651
пока не разыщется настоящий владелец. Нас же он позже попросит подписать свидетельство в том, как деньги нашлись, чтобы никто не подумал, что он спасся от своей неминучей беды бесчестным путем. ГЛАВА IV В деревне было немало шума, когда на другое утро отец Питер уплатил свой долг Соломону Айзексу золотыми монета¬ ми, а остаток денег поместил у него под проценты. Наблюда¬ лись также другие приятные перемены: многие из деревенских жителей посетили отца Питера, чтобы поздравить его, некото¬ рые из его бывших друзей вновь обрели с ним дружбу, а в до¬ вершение всего Маргет получила приглашение на танцы. Отец Питер не делал тайны из своей находки. Он расска¬ зывал все подробно, каким путем получил свои деньги, и добав¬ лял, что не знает, как объяснить случившееся: разве только это рука провидения. Были слушатели, которые покачивали головами, а потом толковали между собой, что это больше походит на фокусы Са¬ таны (нельзя не признать, что эти темные люди проявили на этот раз изрядную проницательность). Были еще и такие, что старались всякими хитроумными способами выведать у нас у троих «настоящую правду». Они говорили, что ищут ее не из каких-нибудь тайных видов, а просто так, интереса ради, и кля¬ лись молчать. Они даже сулили заплатить нам за нашу тайну; и если бы мы сумели придумать какую-нибудь небылицу, то, пожалуй, и согласились бы, но ничего почему-то не шло в го¬ лову, и мы не без тайной досады должны были отказаться от соблазнительной сделки. Эту тайну мы держали при себе без особых мук, но другая тайна, великая и ослепительная, жгла нас словно огнем. Она так и просилась наружу. Нам ужасно хотелось ее разгласить и поразить всех своим рассказом. Но мы вынуждены были хра¬ нить свою тайну, а вернее, она сама хранила себя, как пред¬ сказал Сатана. Каждое утро мы уходили и уединялись в лесу, чтобы по¬ толковать о Сатане. По правде сказать, ничто нас больше не занимало, и ни о ком больше мы не желали думать. День и ночь мы высматривали его, ждали, придет ли он, и нетерпение наше все возрастало. Прежние друзья утратили для нас интерес, мы не могли больше участвовать в их играх и в их забавах. По срав¬ нению с Сатаной они были такие скучные. Какими пресными 652
и унылыми казались нам их речи, их интересы рядом с его рас¬ сказами о древних временах и отдаленных созвездиях, с его чу¬ десами, с его таинственными исчезновениями! В тот день, когда отец Питер нашел эти деньги, нас сильно заботила одна тайная мысль, и мы то и дело под разными пред¬ логами наведывались к священнику, чтобы проверить, как там дела. Мы боялись, что золотые монеты вдруг обратятся в прах, как это обычно бывает с деньгами, полученными волшбой. Но ничего худого не приключилось. Пришел вечер — все было в порядке, и мы успокоились. Это было настоящее золото. У нас был еще один важный вопрос к отцу Питеру, и на второй вечер мы трое пошли к нему, предварительно бросив жребий, кто будет держать речь, потому что этот вопрос нас сильно смущал. Напустив на себя равнодушный вид, но не по¬ боров все же внутреннего смущения, я спросил: — Что такое Нравственное чувство, сэр? Он удивленно взглянул на меня поверх своих больших очков. — Это то, что позволяет нам отличать добро от зла. Ответ отца Питера не устранил наших недоумений. Я был озадачен и отчасти разочарован. Он ждал, что скажу я еще, и я, не зная, как быть, спросил: — А к чему оно нам, сэр? — К чему оно нам? Боже милостивый! Нравственное чув¬ ство, дружок, это то, что возвышает нас над бессловесными тва¬ рями и дает нам надежду на будущее спасение. Я не знал, что еще сказать, и мы попрощались и вышли из дома священника со странным чувством, словно мы ели, на¬ елись досыта, но не утолили голода. Мои друзья хотели, чтобы я разъяснил им слова отца Питера, но я почувствовал вдруг утомление и ничего не сумел им сказать. Когда мы проходили через гостиную, то увидели, что Мар¬ гет играет на клавикордах со своей ученицей Мари Люгер, и это значило, что к Маргет вернутся и все остальные ученики. Маргет вскочила и со слезами принялась благодарить нас за то, что мы спасли от беды ее и ее дядю, а мы ей сказали, что мы тут совсем ни при чем. Это был уже третий раз, что она нас бла¬ годарила. Уж такая была она девушка: если кто-нибудь сделает для нее хоть какую-нибудь безделицу, она будет век благодарна. Мы не мешали ей выражать свои чувства. В саду мы встретили Вильгельма Мейдлинга. Близился вечер, и он пришел пригла¬ сить Маргет прогуляться с ним у реки, когда она кончит урок. Мейдлинг был молодой адвокат, он пользовался популярностью 653
у нас в городке, дела его шли потихоньку, но все же успешно. Он и Маргет с детства любили друг друга, и Мейдлинг не поки¬ нул в беде священника, как это сделали все другие, а был в это время с ним. Маргет и отец Питер оценили верность молодого юриста. Он не обладал выдающимся дарованием, но был при¬ ветливым добрым малым, а это тоже немалый талант и по¬ могает всем в жизни. Вильгельм Мейдлинг спросил нас, ско¬ ро ли окончится у Маргет урок, и мы сказали, что он уже близок к концу. Может быть, это было так, а может быть, и не так. Мы знали, что он с нетерпением ждет окончания урока, и нам хотелось его порадовать. ГЛАВА V На четвертый день после всех этих событий астролог вы¬ шел из своей полуразрушенной башни и, направляясь в дерев¬ ню, как видно, узнал о случившемся. Он отозвал нас в сторону, и мы рассказали ему все, что было возможно,— так как ужасно боялись его. Он погрузился в раздумье и думал долго. Потом спросил: — Сколько денег было в кошельке? — Тысяча сто семь дукатов, сэр. Тогда он сказал, словно вслух размышляя: — Странная история... Оч-чень странная. Удивительное совпадение.— И стал нас снова расспрашивать и заставил еще раз все рассказать до конца. Потом он сказал: — Тысяча сто шесть дукатов. Немалые деньги. — Тысяча сто семь,— поправил его Сеппи. — Сто семь, говоришь? Дукатом больше, дукатом мень¬ ше — не имеет значения. Но сперва ты сказал — тысяча сто шесть. Мы знали, что он не прав, но опасались противоречить ему. Наконец Николаус сказал: — Если мы ошиблись, то извините нас, но там было ровно тысяча сто семь дукатов. — Пусть это тебя не тревожит, друг мой. Я только хотел отметить, что ты и твои друзья в этом путаетесь. Да и не удиви¬ тельно, прошло уже несколько дней, от вас нельзя теперь тре¬ бовать точности. Когда нет особых примет, чтобы твердо запом¬ нить счет, память часто нам изменяет. — Такие приметы были, сэр! — возразил ему быстро Сеппи. 654
— Какие же, сын мой? — спросил астролог безразличным тоном. — Мы считали монеты по очереди, и у всех получалось тысяча сто шесть дукатов, потому что одну монету я спрятал. А когда пришла моя очередь, я положил ее снова и сказал: «Вы ошиблись, здесь тысяча сто семь. Пересчитайте». Они по¬ считали еще раз и удивились. Тогда я сказал им, что спрятал монету. Астролог спросил у нас, как было дело, и мы подтвердили рассказ Сеппи. — Все ясно! — сказал астролог.— Эти деньги краденые, дети мои, и я знаю, кто вор. Он ушел, оставив нас в сильной тревоге. Что все это может значить? Через час все в деревне уже знали, что отец Питер арестован за кражу; он украл у астролога деньги. Деревня гудела, как улей. Одни говорили, что это, конечно, ошибка,— такой человек, как отец Питер, денег не украдет. Другие по¬ качивали головами — лишения и голод толкнут хоть кого на преступление. В одном, впрочем, все сходились: рассказ отца Питера о том, как ему достались дукаты, неправдоподобен — такого ведь не бывает. Астрологу, может, к лицу подобные приключения, но никак не отцу Питеру! Вспомнили и о нас. Мы засвидетельствовали находку священника; теперь все хо¬ тели знать, сколько он заплатил нам за это. Люди так прямо и говорили и только презрительно фыркали, когда мы просили их верить, что наше свидетельство ни в чем не отходит от истины. Родные сердились на нас пуще всех. Отцы говорили, что мы позорим семью, и велели нам тотчас отречься от лжи. Мы про¬ должали стоять на своем, и гнев их был беспределен. Матери горько рыдали, умоляли нас отдать отцу Питеру взятку, чисто¬ сердечно во всем признаться, вернуть себе честное имя, снять позор с семьи. Под конец нас так замучили эти попреки, что мы уже были готовы рассказать все, как было,— про встречу с Сатаной и дальнейшее; но слова не шли у нас с языка. Все это время мы ждали, что Сатана придет и поможет нам выпу¬ таться, но его не было. Прошло не больше часа после нашей беседы с астрологом, и отец Питер уже сидел за решеткой, а деньги были опечатаны и переданы властям. Деньги лежали все так же в мешке; Соло¬ мон Айзекс сказал, что, раз посчитав их, он к ним больше не прикасался. Он присягнул также, что это те самые деньги и что их ровно тысяча сто семь дукатов. Отец Питер потребовал, что¬ бы его судили духовным судом, но отец Адольф, наш второй 655
священник, заявил, что священнослужитель, отрешенный от должности, неподсуден такому суду. Епископ склонялся к та¬ кому же мнению, и это решило вопрос. Дело отца Питера под¬ лежало разбору в светском суде. Суд должен был собраться через короткое время. Вильгельм Мейдлинг хотел защищать отца Питера на суде и готов был, конечно, сделать все, что в человеческих силах, но нам он по секрету сказал, что доказа¬ тельства недостаточны, чтобы выиграть дело. Сила и предубеж¬ дение на стороне астролога. Новое счастье Маргет оказалось недолговечным. Никто из друзей не пришел, чтобы выразить ей сочувствие, да она и не ждала их. В анонимной записке ей спешно сообщили, что при¬ глашение на танцы отменено. Ученицы перестанут ходить к ней. На что она будет жить? На улицу, правда, ее не гнали,— закладная считалась оплаченной, хоть дукаты, миновав незадач¬ ливого Соломона Айзекса, перешли в руки властей. Старуха Урсула, которая в свое время нянчила Маргет и служила те¬ перь в доме у отца Питера кухаркой, горничной, экономкой и прачкой в одном лице, говорила, что господь не даст им погиб¬ нуть. Старуха так говорила потому, что была богобоязненной женщиной, но при том понимала, что господней помощи надо искать; сама она в руки не дастся. Мы решили было отправиться к Маргет и подтвердить ей, что мы, как и прежде, ее друзья, но родители запретили нам это, боясь оскорбить общину. Астролог бродил по деревне, восста¬ навливая всех против отца Питера и повторяя, что тот украл у него тысячу сто семь дукатов. Он говорил, что сразу понял, кто вор, когда услыхал, что отец Питер «нашел» ту самую сумму денег, которую он, астролог, утратил. На четвертый день после этих печальных событий к нам в дом постучалась старуха Урсула, спросила, нет ли чего пости¬ рать. Она умоляла мою мать никому не рассказывать, иначе Маргет узнает и запретит ей ходить на заработки. У них нечего есть, и Маргет совсем ослабела. Сама Урсула тоже была слаба, это было сразу заметно по ней. Когда ее позвали к столу, она набросилась на еду, как умирающий с голоду, но взять что- нибудь с собой отказалась; Маргет, сказала она, не примет ми¬ лостыни. Забрав белье, Урсула пошла к ручью постирать, но мы увидели через окно, что она с трудом держит в руках валек. Тогда мы позвали ее назад и предложили ей денег. Она сначала отнекивалась, боясь, как бы Маргет не догадалась, что деньги дареные, а потом все же взяла и решила сказать Маргет, что 656
нашла их, идя по дороге. Чтобы при том не солгать и не погу¬ бить свою душу, она попросила меня уронить на дороге монету где-нибудь у нее на виду. Я так и сделал. Она словно вдруг заметила, подняла, удивленно и радостно вскрикнула и заша¬ гала дальше. Как и все в нашей деревне, Урсула лгала без за¬ зрения совести и не страшилась адского пламени, когда дело касалось обиходных, привычных вещей. История с монетой была необычной и потому внушала ей опасения. Попрактико¬ вавшись с неделю в подобной лжи, она попривыкла бы к ней и лгала бы уже с легкостью. Таковы и мы все. Меня не оставляла тревожная мысль: на что они будут жить дальше? Не может же Урсула находить каждый день по монете,— вторая такая находка и то будет выглядеть странной. Мне было стыдно, что я не бываю у Маргет, когда она так нуж¬ дается в дружеской помощи. Правда, вина не моя, а моих роди¬ телей; тут я не мог ничего поделать. Грустный, шагал я один по тропинке, как вдруг меня про¬ низало, как дрожь, бодрящее чувство свежести. Я возликовал — ощущение было уже мне знакомо — Сатана был где-то поблизо¬ сти. Через миг он шагал рядом со мной, и я рассказывал ему о несчастье, случившемся с Маргет и ее дядей, и о наших тревогах. Повернув за угол, мы увидели старую Урсулу; она си¬ дела под деревом. На коленях у нее приютился тощий бездом¬ ный котенок. Я спросил, откуда он взялся, и Урсула ответила, что он прибежал из леса и не отстает от нее ни на шаг. Коте¬ нок, как видно, остался без матери и без хозяев, и она хочет взять его. Сатана вмешался: — Я слышал, вы сильно нуждаетесь. К чему вам еще один рот в доме? Почему не отдать котенка кому-нибудь, кто побогаче? Урсула почувствовала себя задетой и возразила: — Уж не вы ли желаете его взять? Если судить по вашим манерам и платью, вы, наверное, из богачей. Презрительно фыркнув, она продолжала: — Отдать кому побогаче — недурная затея! Богатые люди думают лишь о себе, а бедняк посочувствует бедняку и помо¬ жет ему. Бедняк да господь бог. Господь бог поможет котенку. — Почему вы так думаете? Урсула сердито сверкнула глазами: — Я не думаю, я уверена,— сказала она.— Воробей упа¬ дет на землю только по воле господней. — Раз упадет, так не все ли равно, по воле или без воли господней. 657
Старуха Урсула раскрыла рот, но ничего не сказала; так ужаснули ее эти слова. Когда она обрела наконец дар речи, то закричала с гневом: — Пошел вон отсюда, щенок, пока тебя не погнали палкой. Я замер от страха. Я знал, что Сатана, со своими взглядами на человеческий род, может, не моргнув даже глазом, убить Урсулу и потом объяснить, что таких старух и без нее сколько угодно. Предупредить Урсулу я тоже не мог, слова не сходили у меня с языка. Ничего страшного, однако, не произошло. Са¬ тана остался спокойным — спокойным и безразличным. Я ду¬ маю, что Урсула не в силах была его оскорбить по той же при¬ чине, по какой навозный жук не в силах оскорбить короля. Прикрикнув на Сатану, старуха вскочила на ноги с живостью молодой девушки — уже много лет она не чувствовала себя та¬ кой сильной. Это было влияние Сатаны. Он вливал силу в сла¬ бого и бодрость в немощного. Действие этой силы почувствовал даже тощий котенок; он спрыгнул на землю и погнался за су¬ хим листком. Урсула была поражена. Позабыв про свой гнев, она глядела теперь на котенка и в удивлении покачивала го¬ ловой. — Что с ним случилось? — спросила она.— Он был ведь такой слабенький, еле ходил. — Мне кажется, что вам не приходилось иметь дела с кош¬ ками этой породы,— сказал Сатана. Урсула не собиралась любезничать с неизвестно откуда взявшимся дерзким насмешником. Она сердито поглядела на него и сказала: — Не знаю, откуда вы пожаловали сюда и зачем вы ко мне привязываетесь. Не беритесь судить, с чем я имела дело и с чем не имела. — Хорошо, а встречались ли вам котята, у которых со¬ сочки на языке глядят не назад, а вперед? — Нет, да и вам тоже! — А ну-ка, троньте язычок у котенка. Урсула стала очень проворной, но котенок был еще по¬ воротливее ее, так что она не сумела его поймать. Сатана сказал: — Позовите его по имени. Может быть, он тогда подойдет. Урсула стала кликать котенка то так, то эдак, но он не слу¬ шался. — А ну, позовите его: «Агнесса». Попробуйте. 658
Котенок откликнулся на имя «Агнесса» и подбежал к ста¬ рухе. Урсула потрогала ему язычок. — А верно,— сказала она.— Провалиться мне на этом ме¬ сте! Никогда не встречала таких кошек. Уж не ваша ли это кошка? — Нет. — А откуда вы знаете, как ее звать? — Всех кошек этой породы зовут Агнессами, на другое имя они просто не откликаются. На Урсулу это произвело впечатление. — Странное дело,— сказала она. Потом на ее лице мелькнула тревога; в ней проснулось суеверное чувство. Хоть и с видимой неохотой, она опустила котенка на землю и сказала: — Пожалуй, пусть лучше идет. Я не боюсь, разумеется... чего тут бояться... но священник нам говорил... и люди тоже рассказывали... приходилось не раз слышать... да и котеночек вроде окреп и сумеет теперь сам о себе позаботиться. Повздыхав, старуха пошла было прочь, потом тихо сказала: — Славный такой котеночек, и нам было бы веселее. А то дома так одиноко и грустно в эти тревожные дни... Мисс Мар¬ гет все время горюет, совсем в тень превратилась, а хозяин в тюрьме... — Жаль бросать такого котенка,— сказал Сатана. Урсула живо оборотилась, словно надеясь получить у него поддержку. — Почему вы так думаете? — спросила она грустно. — Кошки этой породы приносят удачу. — Правда? Приносят удачу? Откуда вы знаете? И как при¬ носят они удачу? — Не берусь сказать вам, как именно, но они приносят доход. Урсула была разочарована. — Доход? От кошки? Не верится! Да и не в нашей дерев¬ не! Здесь кошку не купят, задаром и то не возьмут. Урсула уже повернулась, чтобы идти домой. — Зачем же ее продавать? Оставьте себе. Кошек этой по¬ роды зовут Кошками, Приносящими Счастье. Владелец такой кошки каждое утро находит в кармане четыре серебряных зильбергроша. Я видел, как старуха вспыхнула от негодования. Это уж слишком: мальчишка над ней насмехается. Засунув руки в 659
карманы, она расправила плечи, чтобы по-свойски его отчитать. Сейчас она ему скажет! Урсула раскрыла рот и уже начала свою гневную речь, как вдруг замолчала. Досада в ее лице уступила место растерянности, удивлению, испугу. Медленно вытащив обе руки из карманов, она разжала свои кулаки и уставилась на ладони. На одной лежала монета, которую она утром получила от нас, на другой — четыре серебряных зиль¬ бергроша. Она продолжала глядеть на монеты, ожидая, что они, быть может, исчезнут. Но потом сказала с жаром: — Да, это правда! Правда! Мне теперь очень стыдно, и я прошу прощения у вас, о господин мой и благодетель! Подбежав к Сатане, она стала целовать ему руки, как это в обычае у нас в Австрии. В глубине души Урсула, может быть, и считала, что все, что случилось,— чистое колдовство и что кошка орудие дьявола, но это было, пожалуй, и к лучшему, потому что вселяло уверен¬ ность, что деньги будут поступать аккуратно и они с Маргет будут сыты и обеспечены. В той мере, в какой это касается денег, даже самые благочестивые из наших крестьян считают сделку с дьяволом более надежной, чем с ангелом. Урсула на¬ правилась быстро домой, держа Агнессу в руках, и я позавидо¬ вал кошечке, что она сейчас увидится с Маргет. Едва я успел это подумать, как мы были в доме священни¬ ка. Мы стояли в гостиной, и Маргет глядела на нас с удивлени¬ ем. Маргет была очень бледная, слабенькая, но я был уверен, что она почувствует себя лучше в присутствии Сатаны. Так и случилось. Я представил ей Сатану, как Филиппа Траума. Мы сели втроем, началась беседа. Никакой принужденности не чув¬ ствовалось. Мы, деревенские жители, люди простые, и если гость приходится нам по душе, мы привечаем его. Маргет сперва удивилась, почему же она не видела, как мы вошли. Траум ответил, что дверь была приоткрыта, мы вошли незаме¬ ченными и ждали, пока Маргет к нам обернется. Это была не¬ правда. Дверь была на замке, и мы с ним проникли каким-то иным путем, через крышу, сквозь стены, спустились ли по тру¬ бе, я уж не знаю. Впрочем, когда Сатана хотел в чем-нибудь убедить своих слушателей, это ему всегда удавалось. И сейчас Маргет вполне удовольствовалась его объяснением. Не говорю уж, что она была полностью поглощена им самим, не могла глаз от него отвести, такой был он красавец. Я был доволен и очень гордился им. Я надеялся, что Сатана покажет какие-ни¬ будь чудеса, но он, очевидно, намерен был в этот раз обойтись приятной беседой — и вдобавок еще враньем. Так, например, он 600
сказал, что он сирота. Это вызвало жалость у Маргет, и слезы сверкнули в ее глазах. Он сказал, что не знал никогда материн¬ ской ласки, что его мать умерла, когда он был еще маленьким. Отец же был слаб здоровьем и небогат,— во всяком случае, богатства его отца были не те, что ценятся в этом мире. Зато у него есть дядюшка в далеких тропических странах, делец, бо¬ гач и владелец доходнейшей монополии; на счет этого дяди он и живет. Упоминание о щедром дядюшке заставило Маргет вспомнить своего дядю, и в глазах у нее снова блеснули сле¬ зы. Она сказала, что было бы очень приятно, если бы его дядя и ее дядя когда-нибудь познакомились. У меня по спине пробе¬ жали мурашки. Филипп сказал, что такое знакомство вполне вероятно. Я снова вздрогнул. — Чего не бывает на свете,— промолвила Маргет.— Ваш дядюшка путешествует? — Да, постоянно. У него ведь дела по всему свету. Так шла беседа, и бедная Маргет позабыла на время все свои горести. Это был у нее, должно быть, первый приятный час за долгое время. Я видел, что Филипп ей очень понравил¬ ся; впрочем, это было легко заранее предсказать. Когда же он заявил, что готовится стать священником, то понравился ей еще больше. Затем он пообещал, что устроит ей пропуск в тюрьму, чтобы увидеться с отцом Питером,— тут она просто пришла в восторг. Он сказал, что подкупит стражу. Ее же дело, как только стемнеет, прямо идти в тюрьму и там без дальних затей предъявить записку, которую он ей даст,— при входе раз — и при выходе. Он начертил на листке какие-то странные письмена и вручил ей записку. Маргет радостно поблагодарила его и с нетерпением стала ждать сумерек. Надо сказать, что в эти древние жестокие времена узникам не позволяли видеться с близкими, и бывало, что они проводили долгие годы в темни¬ це, так и не увидев ни разу дружеского лица. Я решил, что письмена на бумаге — какое-то заклинание, что стражники пропустят Маргет, не понимая, что делают, и тут же забудут об этом. Так оно и случилось. Урсула просунула в дверь голову и сказала: — Ужин готов, барышня. Тут она заметила нас, испуганно поманила меня к себе, и, когда я к ней подошел, спросила, не рассказали ли мы Маргет про кошку. Когда я ответил, что нет, она осталась довольна и просила молчать и дальше, а то мисс Маргет подумает, что тут колдовство, пошлет за священником, тот освятит кошку — и доходам придет конец. Я сказал, что мы будем молчать, и она 661
успокоилась. Я начал прощаться с Маргет, но Сатана прервал меня и каким-то путем, не нарушив ни единого правила вежли¬ вости, устроил так, что и он и я остались поужинать. Маргет была смущена, она знала, что их ужином не накормишь и цып¬ ленка. Урсула услышала в кухне наш разговор и вошла в ком¬ нату очень рассерженная. Она не скрыла своего удивления, когда увидела, как весела Маргет и какой яркий румянец игра¬ ет у нее на щеках. Потом, обратившись к ней на своем родном богемском наречии, сказала (я выяснил это позднее): — Пусть уходят, мисс Маргет. Нам нечем их накормить. Маргет не успела еще ничего ей ответить, как Сатана вме¬ шался и заговорил с Урсулой на ее родном диалекте (чем удивил немало и ее и Маргет). Он спросил: —- Не с вами ли мы беседовали недавно тут на дороге? — Да, сударь. — Очень приятно. Я рад, что вы еще не забыли меня. Он подошел к ней и тихо шепнул: — Разве я не сказал вам, что это Кошка, Приносящая Счастье? Не тревожьтесь об ужине. Беспокойство Урсулы как рукой сняло, и в ее глазах блес¬ нули жадность и удовольствие. Как разумно она поступила, что взяла в дом эту кошку! Маргет не сразу освоилась с мыслью, что мы остаемся ужинать, а потом просто и безыскусственно, как было в ее обычае, сказала, что ужин скудный, но она будет рада, если мы разделим его с ней. Ужин был подан на кухне, Урсула прислуживала. На ско¬ вородке, аппетитно потрескивая, жарилась рыбка; для Маргет, видимо, подобная роскошь была неожиданностью. Урсула по¬ дала рыбку к столу, и Маргет, поделив ее на две порции — одну Сатане и другую мне,— уже начала объяснять, почему ей се¬ годня не хочется рыбы, но вдруг замолкла: на сковороде уже жарилась другая, цельная рыбка. Хоть Маргет и была удивле¬ на, но ничего не сказала. Должно быть, она решила ни о чем Урсулу не спрашивать, пока мы с Сатаной не уйдем. Неожи¬ данность следовала за неожиданностью: на столе появилось вино, потом блюдо с мясом, дичь, фрукты — угощения, каких давно уже не было в этом доме. Маргет ничего не говорила и даже перестала выражать удивление; в этом, конечно, сказыва¬ лось воздействие на нее Сатаны. Сатана, не умолкая, болтал, был весел и остроумен, и время шло незаметно. Он здорово врал, но трудно было его упрекать за это. В конце концов, он был ангел, а ангелы в подобных вопросах не разбираются. Они не отличают хорошего от дурного. Сатана сам мне так говорил. 662
Он решил зачем-то понравиться и Урсуле и стал в разговоре с Маргет ее расхваливать — будто бы потихоньку, но так, чтобы Урсула все слышала. Он сказал, что она красивая женщина и что он хотел бы познакомить с ней своего дядю. Не прошло и пяти минут, как Урсула уже интересничала и жеманилась, изображая из себя молодую девушку, и оглаживалась, как свих¬ нувшаяся старая курица. Вдобавок она делала вид, будто не слышит, что говорит Сатана. Мне было стыдно за Урсулу, ее поведение подтверждало слова Сатаны, что люди глупы и пош¬ лы. Сатана сказал, что его дядя часто должен устраивать боль¬ шие приемы. Умная женщина, которая заняла бы место хозяй¬ ки в доме, сумела бы сделать их, без сомнения, еще более привлекательными. — Ваш дядя, наверное, из знатного рода? — спросила Маргет. — Да,— отвечал Сатана равнодушно.— Некоторые даже, желая польстить ему, именуют его князем. Но он, что называ¬ ется, без предрассудков и оценивает людей не по званию, а по их личным качествам. Я сидел опустивши руку, и Агнесса, подойдя, лизнула ее язычком. Тайна обнаружилась. Я открыл рот, чтобы сказать: «Экие глупости! Самая обыкновенная кошка! Сосочки у нее на языке смотрят назад, не вперед». Но слова почему-то застряли у меня в глотке. Сатана засмеялся, и я понял, что должен об этом молчать. Когда стемнело, Маргет уложила в корзину фрукты, много всякой еды и питья и побежала в тюрьму, а мы с Сатаной не спеша направились к моему дому. Я подумал, что было бы интересно узнать, что происходит за тюремными стенами. Са¬ тана подслушал мою мысль, и в ту же минуту мы с ним были в тюрьме. Он сказал, что мы находимся в камере пыток. Я уви¬ дел дыбу и другие орудия пытки; дымящиеся факелы по стенам создавали зловещий сумрак. Кругом собрались палачи и еще какие-то люди. Они не обращали на нас никакого внимания,— это значило, что мы с Сатаной невидимы. На полу лежал молодой человек, связанный по рукам и ногам. Сатана сказал, что его подозревают в ереси и сейчас будут допрашивать. Палачи требовали, чтобы он признался в своей вине. Он отказывался, утверждая, что не виновен. Тогда они принялись загонять ему под ногти деревянные шпильки, и он стал громко кричать от боли. Сатана остался невозмутим, но я не вынес этого зрелища, и он вытащил меня наружу почти 603
без чувств. Свежий воздух помог мне прийти в себя, и мы направились к моему дому. Я сказал, что это ужасное зверство. — Нет, это чисто человеческая жестокость. Ты оскорб¬ ляешь своими словами зверей. Они этого не заслуживают. Он стал развивать эту тему: — Таковы все вы, люди. Лжете, претендуете на доброде¬ тели, которых у вас в помине нет, и не желаете признавать их за высшими животными, которые действительно их имеют. Зверь никогда не будет жестоким. Это прерогатива тех, кто наделен Нравственным чувством. Когда зверь причиняет кому- либо боль, он делает это без умысла, он не творит зла, зло для него попросту не существует. Он никогда не причинит никому боли, чтобы получить от того удовольствия; так поступает только один человек. Человек поступает так, вдохновленный все тем же ублюдочным Нравственным чувством. При помощи этого чувства он отличает хорошее от дурного, а затем решает, как ему поступить. Каков же его выбор? В девяти случаях из десяти он предпочитает поступить дурно. На свете нет места злу; и его не было бы совсем, если бы не вы с вашим Нравст¬ венным чувством. Беда в том, что человек нелогичен, он не по¬ нимает, что Нравственное чувство позорит его и низводит до уровня самого низшего из одушевленных существ. Ну как, прошла твоя дурнота? Сейчас я тебе еще кое-что покажу. ГЛАВА VI Миг — и мы очутились во Франции. Мы идем по огромной фабрике. Вокруг нас, в грязи и в духоте, окруженные облаком пыли, трудятся мужчины, женщины, дети. Они в лохмотьях, двигаются с трудом; они голодны и измучены; веки у них смы¬ каются на ходу. Сатана сказал: — Вот тебе Нравственное чувство на практике. Владель¬ цы этой фабрики богаты и богомольны. Но братьям своим и сестрам, работающим на них, они платят так мало, что те только что не мрут с голоду. Эти люди, дети и взрослые, тру¬ дятся по четырнадцати часов в день, зиму и лето, с шести утра да восьми вечера. От лачуг, в которых они ютятся, до фабрики добрых четыре мили, и они проходят эти четыре мили дважды в день, по лужам и грязи, в дождь и в снег, в гололедицу и метель,— год за годом, всю свою жизнь. Спят они четыре часа в сутки, живут в невообразимой грязи и вони, три семьи в од¬ ной конуре, и мрут от болезней, как мухи. Быть может, это 664
преступники? Нет, они неповинны ни в каком преступлении. За что же они так страшно наказаны? Ни за что, разве только за то, что по глупости своей родились людьми. Только что ты видел, как карают виновного; сейчас ты видишь, как карают невинных. Ну что, есть логика у людей? Лучше ли этим немы¬ тым праведникам, чем тому еретику? Я думаю, нет. Его стра¬ дания ничто по сравнению с их страданиями. Когда мы ушли из тюрьмы, палачи колесовали его и превратили в кровавое месиво. Сейчас он уже мертв и, значит, ускользнул от своих достойных собратьев. А эти рабы? Они уже умирают годы и годы, и некоторым из них не удается умереть еще долгое время. Нравственное чувство помогло владельцам этой фабрики разо¬ браться в вопросе, что есть добро и что — зло. Результаты ты видишь сам. И вы еще утверждаете, что вы обогнали собак! Не знаю, найдется ли кто на свете менее способный к логическому мышлению, чем ваша людская порода. Жалкая это порода! Он принялся всячески высмеивать человеческий род. Он иронизировал над тщеславной страстью людей к воинским по¬ двигам, хохотал над «бессмертными героями», «немеркнущей славой», «непобедимыми монархами», «голубой кровью», «исто¬ рическими достопамятностями», так насмехался, что мне нако¬ нец сделалось не по себе. Немножко поостыв, он сказал: — В конце концов, это не только смешно, но и грустно, если подумать, как коротка и эфемерна вся ваша жизнь и как нелепы ваши претензии. Окружавшие нас предметы и люди внезапно исчезли. Эта перемена была мне уже знакома. Мы шагали по нашей дерев¬ не, внизу у реки поблескивали огни «Золотого оленя». Из тьмы послышался ликующий крик: — Он здесь! Это был Сеппи Вольмайер. Сердце у него вдруг забилось быстро и радостно, и он понял, хоть и не мог еще ничего раз¬ глядеть в темноте, что Сатана где-то здесь поблизости. Он по¬ дошел к нам, и мы зашагали втроем. Сеппи был вне себя от восторга, словно любовник, нашедший потерянную возлюблен¬ ную. Сеппи был живой, смышленый мальчишка и, в отличие от Николауса и меня, выражал свои чувства открыто и бурно. Сейчас он был очень взволнован таинственным происшествием: бесследно исчез наш деревенский бродяга Ганс Опперт. Сеппи сказал, что народ любопытствует, куда же он мог подеваться? Он не сказал, что народ беспокоится. Народ любопытствовал, и не более того. Это было сказано очень точно. Ганса никто не видел уже два дня. 665
- С тех пор как он учинил эту зверскую штуку,— добавил Сепии. — Какую зверскую штуку? — спросил Сатана. — Видишь ли, он постоянно бьет своего пса. Это добрей¬ ший пес, его единственный друг. Он очень предан Гансу, любит его, да и вообще никому не делает зла. И вот третьего дня Ганс принялся вдруг дубасить его ни за что, просто так, ради потехи. Пес ластился к нему и скулил, и мы с Теодором пытались вступиться, но Ганс только бранился, а потом так ударил пса, что выбил ему глаз, а нам сказал: «Вот, получайте! Это за то, что мешаетесь не в свое дело!» И захохотал, подлый зверь. Голос Сеппи дрогнул от негодования и жалости. Я знал заранее, что скажет сейчас Сатана. — Опять эта путаница и вздор про зверей. Зверь никогда так не поступит. — Но ведь это бесчеловечно. — Нет, Сеппи, как раз человечно. Вполне человечно. Гру¬ стно слушать, когда ты порочишь высших животных и припи¬ сываешь им побуждения, которые им чужды и живут только в сердце у человека. Высшие животные не заражены Нравствен¬ ным чувством. Лучше следи за тем, что ты говоришь, Сеппи, выкинь из головы весь этот лживый вздор. Тон его был непривычно суровым, и я пожалел, что не успел рассказать Сеппи, что думает Сатана обо всех этих ве¬ щах. Я знал, как Сеппи сейчас расстроен. Он охотнее поссорил¬ ся бы со всеми своими родичами, чем с Сатаной. Мы оба молча¬ ли, чувствуя себя очень неловко, как вдруг появился пес Ганса Опперта. Бедняга бросился к Сатане, выбитый глаз висел у него на ниточке; он скулил и повизгивал. Сатана стал ему отве¬ чать, и мы поняли, что они беседуют по-собачьи. Мы сидели все на траве, луна светила сквозь облака, Сатана притянул голову пса к себе на колени и вложил глаз в глазницу, и пес успо¬ коился, завилял хвостом, лизнул Сатане руку и сказал, как он ему благодарен. Я уверен, что это было именно так, хотя и не понял слов. Они с Сатаной еще потолковали немного, и Сатана сказал: — Он говорит, что его хозяин был пьян. Это верно,— подтвердили мы оба. — Через час после того, как они ушли из деревни, его хозяин свалился с обрыва возле Клиф-Пасчюрс. — Клиф-Пасчюрс! Это в трех милях отсюда. — Он говорит, что уже несколько раз прибегал в деревню за помощью, но его не слушали, гнали прочь. 666
Мы вспомнили, что пес действительно прибегал, но мы не знали тогда, что ему нужно. — Он приходил за помощью для человека, который дурно с ним обращался, он ни о чем больше не мог думать, не просил даже пищи, хотя был очень голоден. Он провел обе ночи возле своего хозяина. Что скажешь теперь о людях? Кто поверит, что вечное блаженство уготовано им, а не этой собаке? Может ли человеческий род соперничать с этой собакой, с ее нравствен¬ ной силой, с добротой ее сердца? — Последние его слова были обращены к псу, который плясал на месте, веселый и счастли¬ вый, ожидая, как видно, приказа Сатаны, чтобы тут же его выполнить. — Соберите народ и идите все за собакой. Она покажет вам, где лежит эта падаль. Возьмите с собой священника, чтобы обеспечить ему блаженство: он при смерти. С этими словами, к нашему великому огорчению, Сатана исчез. Мы собрали людей, позвали отца Адольфа, но нашли Опперта уже при последнем издыхании. Все остались равнодуш¬ ны к его смерти, кроме собаки. Она жалобно скулила, облизы¬ вая лицо мертвеца, и была безутешна. Ганса Опперта похоро¬ нили без гроба на том самом месте, где он лежал,— он был нищим, у него не было ни единого друга, кроме этой собаки. Если бы мы пришли часом раньше, священник мог бы еще спасти несчастную душу и отправить ее в рай; теперь же она в аду и будет гореть в адском пламени. Обидно, что в этом мире, где многие не знают, куда девать свое время, для этого бедняка не нашлось одного часа, который решал, будет ли он блаженст¬ вовать или терпеть вечные муки. Меня ужаснуло, что час вре¬ мени значит так много в судьбе человека! Я решил, что теперь ни за что на свете не стану тратить времени зря. Сеппи совсем загрустил; он сказал, что гораздо лучше было бы стать собакой и не заботиться о спасении своей души. Мы забрали собаку Ганса домой и решили оставить ее у себя. На обратном пути Сеппи пришла в голову счастливая мысль, которая подбодрила нас и сильно утешила. Сеппи сказал, что раз пес простил свое¬ го хозяина, который причинил ему столько зла, быть может, бог зачтет это Гансу Опперту за отпущение грехов. Вся следующая неделя прошла очень уныло. Сатана не явился, ничего примечательного не происходило, навестить Маргет мы не решались, потому что ночи стояли лунные и кто- нибудь мог нас заметить. Но мы несколько раз встречали Урсу¬ лу, когда она прогуливалась с кошечкой у реки, и узнали, что все у Маргет благополучно. Урсула была в новом платье, лицо 607
ее светилось довольством. Четыре серебряных зильбергроша ак¬ куратно появлялись каждое утро, причем не было надобности тратить их на еду, вино и тому подобное. Все съестное кошка доставляла бесплатно. Теперь Маргет меньше страдала от заброшенности и оди¬ ночества; к тому же ее навещал Вильгельм Мейдлинг. Каждый вечер она проводила час или два в тюрьме со своим дядей и с помощью той же кошки значительно улучшила его тюремный паек. Она крепко запомнила Филиппа Траума, и ей хотелось, чтобы я привел его снова. Да и Урсула тоже частенько вспоми¬ нала о нем и расспрашивала о его дяде. Мы с трудом удержи¬ вались от смеха: я успел рассказать ребятам, какие небылицы плел ей тогда Сатана. Урсула же ничем не могла поживиться от нас: ведь мы ничего не могли рассказать ей о Сатане, даже если бы захотели. Из болтовни Урсулы мы выяснили, что теперь, когда в доме есть деньги, они с Маргет решили нанять слугу для чер¬ ной работы и для посылок. Урсула сообщила об этом, как о чем-то само собой разумеющемся, но видно было, что бедняжка почти вне себя от тщеславия и гордости. Мы позабавились, гля¬ дя, как старуха упивается своим новым величием, но когда узнали, кто их слуга, то почувствовали беспокойство. При всей нашей молодости и легкомыслии в некоторых жизненно-важных вопросах мы разбирались не хуже взрослых. Их выбор пал на парнишку по имени Готфрид Нарр, глуповатого и добродушно¬ го, о котором трудно было сказать что-нибудь дурное. Но семья Нарров находилась под подозрением, что было вполне естест¬ венно: всего полгода тому назад его бабку сожгли на костре за ведовство. А ведь известно, что, когда в семье заведется такая зараза, одним костром ее никогда не выжжешь. Маргет и Урсу¬ ла поступили очень неблагоразумно, что связались с Готфридом Нарром. Охота на ведьм в наших краях никогда еще не была такой яростной, как в последнее время. От одного упоминания о ведьмах нас охватывал леденящий душу страх. Да и как было тут не бояться — ведовство так распространилось в по¬ следнее время! В старину ведьмами бывали только старухи, а сейчас ловят ведьм какого угодно возраста, вплоть до восьми- и девятилетних девчонок. Ни за кого нельзя поручиться, каждый может вдруг оказаться слугой дьявола — мужчина, женщина, ребенок. В нашей деревне старались вывести ведовство с кор¬ нем, но чем больше мы жгли ведьм, тем больше их появлялось. Как-то в женской школе, в десяти милях от нас, учитель¬ ница увидела у одной девочки на спине красные, воспаленные 668
пятнышки. Она, конечно, струхнула: не дьяволова ли это отме¬ тина? Девочка впала в отчаяние и умоляла учительницу нико¬ му ничего не рассказывать; она уверяла, что это следы от бло¬ шиных укусов. Дело пошло своим ходом, школьниц подвергли осмотру, пятнышки оказались у всех пятидесяти девочек, но у одиннадцати из них пятнышек было особенно много. Назначи¬ ли тут же комиссию, которая и допросила одиннадцать школь¬ ниц; они ни в чем не желали сознаться и только кричали: «Мама!» Тогда их заперли поодиночке в темных камерах и посадили на десять дней и десять ночей на хлеб и воду. К кон¬ цу этого срока они перестали плакать, сидели исхудавшие, с блуждающим взглядом, не принимали совсем пищи и только что-то несвязно про себя бормотали. Потом одна призналась, что часто летала верхом на метле на шабаш в сумрачное ущелье в горах, пила там вино, неистовствовала, плясала там с ведьмами и даже с самим Нечистым и что все они вели себя там непотребно, кощунственно, поносили священников и про¬ клинали господа бога. Правда, девочка не смогла рассказать все это в достаточно связной форме и не сумела вспомнить подробности, но зато члены комиссии точно все знали, что ей следует помнить: у них был вопросник для изобличения ведьм, составленный еще лет двести тому назад. Они только спраши¬ вали: «А это ты делала?» И она отвечала: «Да!» — и глядела на них бессмысленно и уныло. Когда остальные десять девочек услышали, что их подруга созналась, они тоже решили сознать¬ ся и тоже ответили: «Да!» Тогда их всех вместе сожгли на костре. Это было, конечно, разумное, правильное решение. Все в деревне пошли смотреть, как их будут жечь. Я тоже пошел. Но когда я узнал одну из них, веселую красивую девочку, с которой мы часто вместе играли, когда я увидел ее прикован¬ ную к столбу и услышал рыдания ее матери, которая, обнимая дочь и осыпая ее поцелуями, беспрерывно кричала: «Господи, боже мой! Господи, боже!» —я не вынес этого ужаса и пошел прочь. Когда сожгли бабушку Готфрида Нарра, стоял сильный мороз. Ее обвинили в том, что она вылечивала людей от голов¬ ной боли, массируя им затылок и шею. Каждому было понятно, что она делала это с помощью дьявольских чар. Судьи хотели расследовать дело, но старуха сказала, что в этом нет никакой нужды, что она и так готова признать, что она ведьма. Тогда ее приговорили к сожжению на рыночной площади утром на следующий день. Первым на площадь утром пришел человек, 669
который должен был все приготовить для казни и разжечь ко¬ стер. Потом тюремщик привел старуху, оставил ее на площади и отправился за другой ведьмой. Родственники старухи не при¬ шли с ней проститься, народ был озлоблен и мог их обидеть или даже побить камнями. Я пришел на площадь и угостил старуху яблоком. Она сидела на корточках у костра и грелась; губы ее и сморщенные старческие руки посинели от холода. Рядом с нами стоял какой-то чужой человек,— это был путе¬ шественник, гостивший у нас проездом. Он ласково заговорил со старухой и, видя, что, кроме меня, никого кругом нет, выра¬ зил ей участие. Он спросил ее, подлинно ли она ведьма, и она ответила — нет. Удивленный и еще более опечаленный, он вос¬ кликнул: — Зачем же ты на себя наклепала? — Я бедная старуха,— сказала она,— и живу только тем, что заработаю. Что мне еще оставалось делать? Если я буду отрицать, что я ведьма, меня, может быть, и выпустят. Но что со мной станется? Всем известно, что меня судили за ведовство, и никто не захочет теперь у меня лечиться. Люди будут тра¬ вить меня собаками. Я погибну от голода. Пусть уж лучше меня сожгут,— по крайней мере, скорый конец. Спасибо вам обоим, вы были добры ко мне. Она пододвинулась ближе к костру и протянула руки, что¬ бы согреть их; снежные хлопья тихо и ласково опускались на ее седую голову, которая становилась все белее и белее. Собрались зрители, кто-то бросил в старуху яйцом. Оно попало ей в глаз, разбилось и потекло по щеке. Послышался смех. Я рассказал Сатане эту историю про бабушку Готфрида Нарра и про одиннадцать девочек, но мой рассказ его, как вид¬ но, не тронул. Таков род человеческий, сказал Сатана, и лучше совсем не касаться того, что творят люди. Он повторил также, что видел сам, как создан был человек, и что он был слеплен из грязи, а не из глины,— частью, во всяком случае. Я знал, какую часть он имеет в виду,— ту, что именуется Нравствен¬ ным чувством. Увидев, что я угадал его мысль, он засмеялся. Потом подозвал вола, пасшегося поблизости, ласково тронул его за холку и о чем-то с ним побеседовал. — Вот возьми хоть вола, он не станет терзать малых детей одиночеством, страхом и голодом, ввергать их в безумие, а по¬ том жечь на костре ни за что. Он не станет надрывать сердце бедной, ни в чем не повинной старухи и доводить ее до того, что она побоится жить среди себе же подобных. Он не станет изде¬ ваться над ней в ее смертный час. Вол не станет этого делать 670
потому, что он не заклеймен Нравственным чувством. Вол не знает зла и не творит зла; он подобен ангелам в небе. При всем своем обаянии Сатана был суров до жестокости, когда речь заходила о человеческом роде. Он презирал людей и не находил в их защиту ни единого слова. Как я уже раньше сказал, мы считали, что Урсула поступи¬ ла весьма опрометчиво, наняв мальчика из семьи Нарров. И мы были правы: люди вознегодовали, услышав об этом. Откуда взялись эти деньги на слугу, рассуждали они, когда старухе с девушкой самим не хватает на хлеб? Еще недавно Готфрида все сторонились, но теперь, чтобы удовлетворить свое любопытство, люди стали заговаривать с ним и искать его общества. Готфрид был очень доволен, по своей простоте он не видел ловушки и болтал, как сорока. — Откуда берутся деньги? — говорил он в ответ на вопро¬ сы.— Да у них полно денег! Я получаю два зильбергроша в неделю, не считая харчей. Едят все самое вкусное. У князя и то нет такого стола. В воскресенье утром астролог сообщил эту новость отцу Адольфу, когда тот шел домой от мессы. Священник был силь¬ но взволнован и сказал: — Этим необходимо заняться. Он решил, что здесь кроется колдовство, и велел своим при¬ хожанам снова втереться в доверие к Урсуле и Маргет и наблю¬ дать за ними. Сделать это нужно было с большой осторожно¬ стью, не вызывая ничьих подозрений. Сначала никто не хотел путаться в колдовские дела, но священник сказал, что все, кто войдет в этот дом, будут находиться под его личной защитой, а если они вдобавок прихватят с собой четки и малость святой воды, то с ними наверняка не случится худого. После таких обещаний появилось много охотников отправиться в гости к Маргет, а более завистливые и злые даже рвались туда, чтобы поскорее выполнить поручение священника. Бедняжка Маргет была вне себя от восторга, когда дере¬ венские жители снова начали с ней дружить. Она, простая душа, была очень довольна, что им с Урсулой теперь получше живется, и не видела повода это скрывать. Она радовалась каж¬ дому доброму слову вернувшихся к ней приятелей; ведь на свете нет ничего тяжелее, чем попасть в презрение к друзьям. Поскольку запрет был снят, мы тоже отправились к Мар¬ гет. Мы бывали теперь у нее ежедневно вместе со своими ро¬ 671
дителями и со всеми соседями. Кошечке пришлось туго. Она кормила теперь ораву гостей, причем угощала их самыми ред¬ кими блюдами и поила такими винами, о каких они даже не слыхивали, разве только от княжеских слуг. Сервировка стола была тоже изысканной. Иногда у Маргет бывали минуты сомнения, и она прини¬ малась расспрашивать Урсулу об источнике их благополучия. Урсула ссылалась на руку всевышнего и ни словом не упоми¬ нала о кошке. Маргет знала, конечно, что рука всевышнего не оскудеет, но продолжала тревожиться, хоть и сама боялась при¬ знаться себе в этом. Порой ей являлась в голову мысль о кол¬ довских чарах, но она отвергала ее: ведь благополучие ее и Урсулы началось еще до того, как они взяли на службу Гот¬ фрида Happa, а Урсула так благочестива и так ненавидит вся¬ кое ведовство. Постепенно Маргет уверилась, что дом их на¬ ходится под покровительством провидения. Кошечка же помал¬ кивала и с течением времени становилась все более искусной и опытной домоправительницей. В любом обществе, малом или большом, всегда найдется сколько-то добронамеренных по своей природе людей, которых не так-то просто подбить на дурной поступок; разве только если поставить всерьез под угрозу их собственное благополучие или сильно их запугать еще каким-нибудь способом. И у нас в Эзельдорфе были такие люди, и в обычное время они ока¬ зывали смягчающее влияние на нравы. Но сейчас время было суровое — шла охота на ведьм,— и во всей общине не осталось уже ни единого человека с искрой жалости и благородства в душе. То, что творилось в доме у Маргет, попахивало колдов¬ ством. Люди страшились, и страх помрачал им рассудок. Ко¬ нечно, встречались еще такие, что втайне жалели Маргет и Урсулу, впутавшихся в это страшное дело; но эти люди мол¬ чали, боясь пропасть ни за что ни про что. Так оно шло, и не было человека, который предупредил бы беспечную девушку и глупую старуху о нависшей над ними беде. Мы тоже не раз собирались, но нам не хватало храбрости. Что пользы себя обманывать? Мы были трусами и не могли решиться на доб¬ рый поступок, потому что он грозил нам опасностью. Призна¬ ваться друг другу в низости нам не хотелось, и мы поступали так, как поступают все при таких обстоятельствах,— не каса¬ лись больной темы совсем. Но я-то отлично знал, что Сеппи и Николаус не меньше моего чувствуют себя подлецами, когда сидят за столом у Маргет вместе с толпой соглядатаев, друже¬ ски с ней болтают, похваливают угощение, смотрят на ее счаст- 672
«Путешествие капитана Стормфилда в рай».
ливое личико и ни словом не намекнут, что она идет к гибели. А она-то так рада, так счастлива, так горда, что снова с друзья¬ ми. Между тем гости зыркали по сторонам и передавали каж¬ дое ее слово отцу Адольфу. Отец Адольф никак не мог взять в толк: что же такое происходит в доме у Маргет? Кто-то там занят волшбой, но кто же? Ни Маргет, ни Урсулу, ни Готфрида никто ни разу не видел за колдовскими занятиями, и тем не менее вина и изыс¬ канные лакомства не сходили со стола в этом доме, и каждого угощали всем, чего он только захочет. Что при помощи кол¬ довских чар можно добыть любое угощение — понятно, но это была, как видно, волшба совершенно особая, без заклинаний и без заговоров, без призраков, молний и землетрясений,— иными словами, нечто новое и неслыханное. О подобной волшбе в книгах ничего не найти. То, что создано чарами, имеет, как всем известно, лишь призрачное существование. Когда чары перестают действовать, золото превращается в прах, а пища распадается и исчезает. Здесь же все было иначе. Соглядатаи отца Адольфа доставляли ему образчики угощений из дома Маргет. Он творил над ними молитву, но без малейшего толку. Продукты оставались съедобными. Они теряли свежесть лишь по прошествии времени, нисколько не отличаясь в том от про¬ дуктов, приобретенных на рынке. Отец Адольф был озадачен и даже обескуражен. То, что ему удалось выяснить до сих пор, заставляло его втайне склоняться к мысли, что колдовства нет. Но полной ясности не было. Всегда ведь возможны новые, неведомые виды волшбы. Наконец он нашел способ проверить свои сомнения: если ему удастся твердо установить, что все эти яства, ко¬ торыми Маргет кормит своих гостей, не вносятся в дом извне, значит — в доме волшба. ГЛАВА VII Маргет решила устроить званый обед и позвала к себе сорок гостей. До торжественного дня оставалась неделя. Это был подходящий случай для отца Адольфа. Дом Маргет стоял на отшибе, и за ним легко было следить. Все семь дней дом находился под наблюдением. Было установлено, что Урсула и Готфрид выходили из дома и возвращались домой как обычно, но ни они и ни кто другой ничего в дом не вносили. Следова¬ тельно, никаких запасов для сорока гостей куплено не было. 22 Марк Твен 673
Если хозяева все же собираются их кормить, значит, они рас¬ считывают добыть свои яства, не выходя из дому. Правда, Мар¬ гет по вечерам уходила куда-то одна с корзинкой в руках. Но шпионы отца Адольфа все утверждали, что, когда она возвра¬ щалась, корзинка была пустой. Гости явились в полдень и заполонили весь дом. Пришел и отец Адольф. Вслед за ним пожаловал астролог, которого никто не приглашал. Ему уже донесли, что ни с парадного, ни с черного хода в дом Маргет не вносили никаких свертков. Войдя же, он убедился, что гости едят и пьют, и празднество идет полным ходом. Вдобавок, как он приметил, многие блюда, которыми кормили гостей, были так свежи, словно только что изготовлены. Свежи были и фрукты, не только местные, наши, но и те, что привозят из дальних стран. Сомнений больше не оставалось — тут колдовство! Правда, не было ни призраков, ни заклинаний, ни громовых ударов. Что ж, значит, здесь кол¬ довство особого рода, невиданное. Здесь действует колдовство небывалое, колдовство изумительной силы, и ему, астрологу, суждено раскрыть эту тайну. Весть о его подвиге пронесется по всему миру до самых дальних пределов и потрясет сердца, он будет известен каждому, имя его засияет в веках. Поду¬ мать только, как ему повезло! При одной мысли об этом у него голова шла кругом. Все расступились, чтобы дать дорогу астрологу. Маргет любезно пригласила его принять участие в пиршестве. Урсула велела Готфриду придвинуть отдельный столик, накрыла его для астролога и спросила, чего он желает отведать. — Угостите меня по вашему выбору,— сказал он. Двое слуг уставили стол яствами и подали две бутылки вина — одну красного и одну белого. Астролог, который, долж¬ но быть, даже не видывал никогда подобного угощения, напол¬ нил свой кубок красным вином, осушил его разом, налил дру¬ гой и с волчьим аппетитом принялся за еду. Я не думал, что придет Сатана,—мы не встречались уже неделю,— но вот он явился среди гостей. Я еще не успел уви¬ деть его, как почувствовал, что он здесь. Он извинился, что пришел неприглашенным, сказал, что заглянул просто так, на минутку. Маргет стала уговаривать его остаться, он поблагода¬ рил и остался. Она повела его к столу, представляя своим по¬ другам, Вильгельму Мейдлингу, некоторым из почетных гостей. Послышался шепот: — Это молодой незнакомец, о котором столько все говорят. — Его очень редко увидишь. Всегда в разъездах. 674
— Какой красавец! Как его звать? — Филипп Траум. — Подходящее имя! («Траум» по-немецки значит «мечта»). — А чем он занимается? — Говорят, готовится стать священником. — С такой внешностью он далеко пойдет; не удивлюсь, если увижу его кардиналом. — А откуда он? — Говорят, откуда-то из южных тропических стран, у него там богатый дядя. И далее в том же роде. Он всем сразу понравился, всем захотелось познакомиться и побеседовать с ним. И вдруг все с удивлением почувствова¬ ли, как легко им стало дышать, словно их овевал ветерок; но причину этого они не могли угадать. Ведь солнце палило все так же с раскаленного синего неба. Астролог осушил второй кубок и налил себе третий. Ставя бутылку на место, он случайно опрокинул ее. Вино потекло на скатерть. Он быстро поднял бутылку и стал разглядывать ее на свет, восклицая: «Какая жалость! Королевский напи¬ ток!» Тут лицо его вдруг засветилось торжеством, и он крикнул: — Принесите чашу! Живее! Ему принесли огромную чашу вместимостью в четыре квар¬ ты. Он поднял над ней свою двухпинтовую бутылку и стал лить в чашу вино. Алая жидкость, булькая и бурля, полилась в белую чашу, поднимаясь все выше и выше. Все глядели за¬ таив дыхание. Чаша наполнилась до краев. — Смотрите,— сказал астролог, поднимая бутылку с вином против света,— бутылка полна по-прежнему. В этот миг я поднял глаза на Сатану — он внезапно исчез. Отец Адольф поднялся с кресла, дрожа от волнения, осенил себя крестным знамением и что было голоса возопил: — Да будет проклят сей дом! Толпа гостей с плачем и воплями ринулась к двери. — Повелеваю хозяевам сего нечестивого обиталища... Осталось, увы, неизвестным, что хотел добавить отец Адольф: он сперва покраснел, потом побагровел от натуги, но не сумел вымолвить более ни слова. Тут я увидел, как Сата¬ на — или, точнее, его бесплотная тень — вошел в тело астро¬ лога, и астролог, подняв руку, крикнул (голос был бесспор¬ но его): — Погодите! Остановитесь! Все остановились. 22* 675
— Принесите воронку! Перепуганная, трепещущая Урсула принесла тотчас ворон¬ ку, и астролог поднял огромную чашу и стал лить вино обрат¬ но. Народ глядел в изумлении: все знали, что бутылка и так полна. Перелив содержимое чаши в бутылку, астролог вдруг ухмыльнулся с победным видом, а потом, хихикнув, сказал: — Это сущие пустяки для меня, мелкая дробь. Вы еще не знаете силы моего чародейства. С испуганным воплем: «Колдун!»—толпа ринулась вновь к двери, и вскоре в доме не осталось никого из гостей, кроме нас и Вильгельма Мейдлинга. Нам троим было ясно, что про¬ изошло, но мы ни с кем не могли поделиться. Молодец Сатана! Если бы он не вмешался, беды бы не миновать. Маргет сидела бледная, в слезах. Мейдлинг и Урсула слов¬ но лишились речи. Хуже всех себя чувствовал Готфрид Нарр, от страха он едва стоял на ногах. Он был из семьи колдунов, даже малейшее подозрение в волшбе было бы для него гибель¬ ным. В комнату вошла кошка Агнесса с невинным и благоче¬ стивейшим видом и подошла к старухе Урсуле, чтобы та ее при¬ ласкала. Урсула испуганно отстранилась, но постаралась сде¬ лать это без грубости; она понимала, что ссориться с этакой кошкой неблагоразумно. Мы же трое стали ласкать Агнессу. Раз Сатана ей покровительствовал, значит, это была славная кошечка,— в других рекомендациях мы не нуждались. Сатана любил все живые существа, лишенные Нравственного чувства. Выбравшись из дому, перепуганные гости продолжали свое паническое бегство по улице, а после рассеялись с такими от¬ чаянными воплями, стонами и рыданиями, что подняли на ноги всю деревню. Люди выскакивали из домов, чтобы узнать, что приключилось, и, в свою очередь, присоединялись к взволнован¬ ной, бурной толпе. Когда появился отец Адольф, толпа рассту¬ пилась, подобно водам Чермного моря, и дала ему путь. За от¬ цом Адольфом важно шагал астролог, беспрестанно бормотав¬ ший что-то свое под нос. Толпа сомкнулась за ним, заполняя проход, и каждый смотрел ему вслед недвижным взглядом, учащенно дыша и замирая от ужаса. Две или три женщины тут же лишились чувств. Когда он отдалился, люди поосмелели и последовали за ним на почтительном расстоянии, взволнованно споря о том, что же именно произошло на пиру. Установивши кое-какие факты, они пересказывали их каждый своим сосе¬ дям, внося посильные добавления и варианты. В результате чаша с вином превратилась в бочку, а бутылка, вместив эту бочку, так и осталась пустой. 676
Когда астролог вышел на площадь, он направился прямо к жонглеру, который, расхаживая по рынку в своем пестром костюме, играл тремя медными шарами, попеременно взлетав¬ шими ввысь. Астролог отобрал у жонглера шары и, обернув¬ шись к подошедшей толпе, сказал: — Этот жалкий фигляр не знает своего ремесла. Сейчас вы увидите, как работает мастер! Он подбросил один шар, другой, потом третий, и они за¬ кружились в воздухе, образовав изящно вытянутый кверху бле¬ стящий овал. Еще шар, еще и еще — никто не видел, откуда он брал их, еще, еще и еще — овал все выше и выше, движения рук все быстрее и быстрее, пальцев не различить, и вот в воз¬ духе кружится целая сотня шаров,— как утверждали те, кто их посчитал. Сверкающий овал поднялся кверху на двадцать футов, это было изумительное, редкое зрелище. Сложив на гру¬ ди руки, астролог велел шарам кружиться без его помощи — и они закружились сами. Потом он сказал: — Ну, теперь хватит. Овал рассыпался, медные шары упали на землю, покати¬ лись во все стороны. Люди отскакивали от них, боясь к ним притронуться. Астролог презрительно захохотал и стал поносить зрителей, называя их трусами и старыми бабами. Оглядевшись по сторонам, он увидел протянутый через площадь канат и сказал, что всегда жалел простофиль, которые тратят деньги на грубых клоунов, профанирующих высокое ис¬ кусство канатоходца. Сейчас он покажет им, что такое искус¬ ство. Одним прыжком астролог взлетел на канат и, прикрывши глаза ладонями, проскакал по нему на одной ноге до конца, а потом, вернувшись тем же путем, выполнил двадцать семь опас¬ нейших сальто-мортале, сперва вперед и потом назад. Толпа зашумела. Все знали, что астролог стар и нетверд на ногах, временами он даже прихрамывал. А сейчас это был ловкий, сильный старик, выполнявший свои кунштюки с чрез¬ вычайным проворством. Закончив спектакль, он ловко спрыг¬ нул на землю, зашагал прочь и вскоре, свернув за угол, вовсе исчез из виду. Тесно сгрудившись, бледные и безмолвные от волнения зрители перевели дух и воззрились один на другого, как бы спрашивая: «Да полно, было ли это? Ну а вы — вы это видели? Или мне снился сон?» Потом послышался сдержанный говор. По двое, по трое люди брели домой. Они перешептывались, хватали друг друга за локоть, жестикулировали,— словом, вели себя так, как бы¬ вает при важных, особенных обстоятельствах. 677
Мы тоже шли следом за своими отцами, прислушиваясь к их разговору. Когда они сели за стол у нас дома, мы пристрои¬ лись рядом. Отцы наши были в унынии и считали, что этот взрыв колдовства принесет несчастье деревне. Мой отец напо¬ мнил другим, что отец Адольф был поражен немотой в тот са¬ мый момент, когда попытался заклясть ведьм. — Ведь еще не было случая, чтобы они покусились на свя¬ щеннослужителя,—сказал он.— Я и сейчас не пойму, как они только осмелились. У него на груди висело распятье. Правиль¬ но я говорю? — Конечно!—подтвердили собеседники.— Мы видели соб¬ ственными глазами. — Плохо дело, друзья, очень плохо. Бог хранил нас все это время. Но сейчас он оставил нас. Слушатели задрожали как в лихорадке и повторили: — Бог оставил нас. Он нас оставил. — Увы, это так,—сказал отец Сеппи Вольмейера.— Нам суждено погибнуть. — Когда люди поймут, что спасения нет,— сказал судья, отец Николауса,— отчаяние отнимет у них веру и волю. Под¬ ходят страшные времена. Он глубоко вздохнул, а Вольмейер добавил уныло: — По стране побежит слух, что на нашу деревню пал гнев господень, и никто не приедет к нам больше. «Золотой олень» перестанет приносить мне доход. — Да, сосед,— сказал мой отец,— все мы потеряем доброе имя, а иные лишатся и денег. Но будет еще страшнее, если нас..» — Что такое? — Если нас это постигнет — тогда конец. — Что? Что? — Папское отлучение! Собеседники замерли, словно сраженные громом. Казалось, они лишатся чувств от отчаяния. Но страх перед грозным бед¬ ствием словно вернул им силы, и они стали раздумывать, как его избежать. У каждого был собственный план спасения, и так тянулось до самого вечера. Убедившись, что выхода нет, они расстались с тяжелым сердцем, обуреваемые грустным предчув¬ ствием. Пока гости прощались с моим отцом, я тихо выскользнул из дому и побежал к Маргет,— узнать, как там у них обстоят дела. Никто из прохожих на улице не ответил на мой поклон. В другое время я удивился бы, но не сейчас. Люди были так напуганы и расстроены, что их легко было счесть за помешан¬ 678
ных. Бледные, с осунувшимися лицами, бродили они по дерев¬ не, словно лунатики, широко раскрыв невидящие глаза, беззвучно шепча губами и судорожно сжимая и разжимая свои кулаки. В доме у Маргет царило отчаяние. Она и Вильгельм Мейд¬ линг сидели вдвоем в молчании, даже не взявшись за руки, как это было у них в обычае. Оба были мрачны, глаза у Маргет по¬ краснели от слез. Она сказала: — Я умоляла его покинуть нас и спасти свою жизнь. Я не хочу стать его убийцей. Наш дом проклят, и всем, кто живет в нем, угрожает костер. Но он не хочет уйти. Он говорит, что умрет вместе с нами. Вильгельм повторил, что никуда не уйдет. Раз Маргет гро¬ зит опасность, он будет здесь рядом с ней до конца. Маргет сно¬ ва залилась слезами. Это было грустное зрелище, и я пожалел, что не остался дома. Раздался стук, вошел Сатана, красивый и полный сил, весь искрящийся веселостью, как молодое вино, и сразу переменил у нас настроение. Он ни словом не упомянул ни о том, что произошло за обедом, ни о страхах, терзавших деревню, а стал оживленно болтать о разных безделицах. А по¬ том он перевел разговор на музыку. Это был ловкий ход, и Маргет, позабыв о всех горестях, тотчас оживилась и приняла участие в беседе. Ей еще не приходилось встречать никого, кто рассуждал бы о музыке с таким пониманием, и она была совер¬ шенно очарована собеседником. Маргет не умела скрывать свои чувства, личико ее просияло, и Вильгельм Мейдлинг почувство¬ вал себя немного задетым. Сатана стал говорить о поэзии, от¬ лично прочитал нам несколько стихотворений, и Маргет снова пришла в восторг. Мейдлинг опять почувствовал себя задетым. Маргет заметила перемену в его лице и упрекнула себя за лег¬ комыслие. Я заснул в этот вечер под славную музыку: капли дождя барабанили в ставни, вдалеке погромыхивал гром. Ночью при¬ шел Сатана, разбудил меня и сказал: — Вставай! Куда мы отправимся? — С тобой — куда хочешь! Меня ослепил солнечный свет. Сатана сказал: — Мы в Китае. Ничего подобного я не ждал и был счастлив и горд, что странствую в этих дальних краях. Так далеко никто из нашей деревни не заезжал, даже сам Бартель Шперлинг, который во¬ ображает себя величайшим из путешественников. Больше полу¬ часа мы парили над Небесной империей и осмотрели ее от края 679
до края. Это было удивительное зрелище, многое было прекрас¬ но, но многое ужасало. Я мог бы порассказать... впрочем, я сде¬ лаю это после и тогда объясню, почему Сатана выбрал Китай для нашего путешествия. Сейчас это мне помешает. Насытив¬ шись зрелищем, мы прервали полет. Мы сидели на вершине горы. Под нами расстилался огром¬ ный край. Горы, ущелья, долины, луга, реки нежились в сол¬ нечном сиянии; в отдалении синело море. Это был тихий, мир¬ ный пейзаж, радующий своей красотой и покоящий душу. На¬ сколько легче было бы жить в этом мире, если бы мы могли, по желанию, вдруг, перенестись в такое блаженное место. Пере¬ мена — она гонит прочь усталость тела и духа, словно переки¬ дываешь тяжесть забот с одного плеча на другое. Мне пришла в голову мысль потолковать по душам с Сата¬ ной, уговорить его стать лучше, добрее. Я напомнил ему о том, что он натворил, и просил его впредь не действовать столь опро¬ метчиво; не губить людей зря. Я не винил его, только просил, чтобы он перед тем, как решиться на что-нибудь, помедлил и чуть поразмыслил. Ведь если он будет действовать не столь легкомысленно, не наобум, будет меньше несчастий. Сатана ни¬ сколько не был задет моей прямотой, но видно было, что я уди¬ вил и рассмешил его. Он сказал: — Тебе кажется, что я действую наобум? Я никогда так не действую. Ты хочешь, чтобы я медлил и думал о том, к чему приведет мой поступок? Зачем? Я и так точно знаю, к чему он приведет. — Почему же ты так поступаешь? — Изволь, я отвечу тебе, а ты постарайся понять, если сумеешь... Ты и тебе подобные — неповторимые в своем роде создания. Каждый человек — это машина для страдания и для радостей. Два механизма соединены одной сложной системой и действуют на основе взаимной связи. Едва успеет первый ме¬ ханизм зарегистрировать радость, второй готовит вам боль, не¬ счастье. У большинства людей жизнь строится так, что горя и радостей приходится поровну. Там, где такого равновесия нет, преобладает несчастье. Счастье — никогда. Встречаются люди, устроенные так, что вся их жизнь подчинена механизму стра¬ даний. Такой человек от рождения и до самой смерти совсем не ведает счастья. Все служит для него источником боли, что он ни делает, приносит ему страдание. Ты, наверно, видел та¬ ких людей? Жизнь для них — гибельный дар. Порой за единст¬ венный час наслаждения человек платит годами страдания — так он устроен. Или ты не знаешь об этом? Нужны примеры? 680
Изволь, я тебе приведу. Что же до жителей вашей деревни, то они для меня попросту не существуют. Ты, наверно, это за¬ метил? Я не хотел быть с ним резким и ответил, что да, иногда мне так кажется. — Так вот, повторяю: они для меня не существуют. И это вполне естественно. Разница между нами слишком обширна. Начать с того, что они лишены разума. — Лишены разума? — Даже подобия разума. Когда-нибудь я познакомлю тебя с тем, что человек зовет своим разумом, разберу по частям этот хлам, и ты увидишь, насколько я прав. У меня нет с людьми ничего общего, ни малейшей точки соприкосновения. Пережи¬ вания людей пусты и ничтожны, таковы же и их претензии, их честолюбие. Вся их вздорная и нелепая жизнь — только вздох, смешок, пламя, гаснущее на ветру. Они вовсе лишены чувст¬ ва,— пресловутое Нравственное чувство не в счет. Сейчас я поясню тебе мою мысль на примере. Видишь красного паучка, он не крупнее булавочной головки. Как ты думаешь, может ли слон питать к нему интерес, беспокоиться, счастлив этот паук или нет, богат или беден, любит ли паука невеста, здорова ли его матушка, пользуется ли он должным успехом в обществе, справится ли он со своими врагами, поддержат ли его в не¬ счастье друзья, оправдаются ли его мечты о карьере, преуспеет ли он на политическом поприще, встретит ли он свой конец в лоне семьи или погибнет, презираемый всеми, в одиночестве, на чужбине? Слон никогда не сумеет проникнуться этими ин¬ тересами, они для него не существуют, он не властен сузить себя до их жалких размеров. Человек для меня то же, что этот красный паук для слона. Слон ничего не имеет против него, он с трудом его различает. Я ничего не имею против людей. Слон равнодушен к красному пауку. Я равнодушен к людям. Слон не возьмет на себя труда вредить пауку,— напротив, если при¬ метит его, то, может статься, в чем-нибудь и посодействует, ра¬ зумеется, попутно со своими делами и между прочим. Я не раз помогал людям и никогда не стремился вредить им. Слон живет сто лет, красный паучок — один день. Разница между ними в физической силе, в умственной одаренности и в благородстве чувств может быть выражена разве только в астрономическом приближении. Добавлю, что расстояние между мной и людьми в этом, как и в другом, неизмеримо шире, чем расстояние, от¬ деляющее слона от красного паучка. Разум человека топорен. Уныло, с натугой он сопоставляет элементарные факты, чтобы 681
сделать какой-то вывод — не станем уж говорить, каков этот вывод! Мой разум творит! Подумай, что это значит! Мой разум творит мгновенно, творит все, что ни пожелает, творит из ниче¬ го. Творит твердое тело, жидкость или же цвет — любое, что мне захочется, все, что я пожелаю — из пустоты, из того, что зовет¬ ся движением мысли. Человек находит шелковое волокно, изо¬ бретает машину, прядущую нить, задумывает рисунок, трудит¬ ся в течение многих недель, вышивая его шелковой нитью а ткани. Мне довольно представить себе это сразу, и вот гобелен предо мной, я сотворил его. Я вызываю мысленно к жизни поэму, музыкальное произ¬ ведение, партию в шахматы — все, что угодно,— вот я сотворил их! Мой разум — это разум бессмертного существа, для которо¬ го нет преград. Мой взор проникает всюду, я вижу во тьме, ска¬ ла для меня прозрачна. Мне не нужно перелистывать книгу, я постигаю заключенное в ней содержание одним только взгля¬ дом, сквозь переплет; через миллионы лет я все еще буду по¬ мнить ее наизусть и знать, что на какой странице написано. Я вижу, что думает человек, птица, рыба, букашка; в природе нет ничего скрытого от меня. Я проникаю в мысли ученого и схватываю все то, что он накопил за семьдесят лет. Он может забыть это, и он позабудет, но я буду помнить вечно. Сейчас я читаю твои мысли и вижу, что ты понял меня. Что же дальше? Допустим, в какой-то момент слону удалось разглядеть паучка, и он ему посочувствовал. Полюбить его слон не может: любить можно только тех, кто твоей же породы, равных. Любовь ангела возвышенна и божественна — человек не в силах даже отдаленно представить ее себе. Ангел может любить ангела. Человек, на которого падет любовь ангела, будет испепелен. Мы не питаем любви к людям, мы снисходительно равнодушны к ним, иной раз случается так, что они вызывают нашу симпатию. Ты мне нравишься, ты и твои друзья, мне нра¬ вится отец Питер. Ради вас я покровительствую жителям ва¬ шей деревни. Он заметил, что я принял его последние слова за насмеш¬ ку, и решил пояснить их. — Я приношу добро жителям вашей деревни, хотя с пер¬ вого взгляда может казаться, что я им врежу. Люди не разли¬ чают, что идет им на пользу и что — во вред. Они не разбирают¬ ся в этом потому, что не знают будущего. То, что я делаю для жителей вашей деревни, даст в свое время плоды; иные из этих плодов вы вкусите сами, иные предназначены для будущих по¬ колений. Никто никогда не узнает, что я изменил течение жиз¬ 682
ни этих людей, но это именно так. Есть игра, ты не раз играл в нее со своими друзьями. Вы ставите кирпичи близко один от другого. Вы толкаете первый кирпич, он падает, валит сосед¬ ний, тот сбивает еще один и так далее, и так далее, пока все кирпичи не лежат на земле. Такова и жизнь человеческая. В младенчестве человек толкает первый кирпич. Дальнейшее следует с железной неотвратимостью. Если бы ты читал буду¬ щее, как читаю его я, то увидел бы, как и я, все, что случится далее. Порядок человеческой жизни предопределяется первым толчком. Никаких неожиданностей в ней нет и не будет, пото¬ му что каждый новый толчок зависит от предыдущего. Тот, кому доступно подобное видение, прозревает весь ход челове¬ ческой жизни от колыбели до самой могилы. — Разве бог не управляет человеческой жизнью? — Нет, она предопределена обстоятельствами и средой. Первый поступок влечет за собой второй и так далее. Предста¬ вим себе на минуту, что из чьей-то жизни выпал один из та¬ ких неизбежных поступков, самый пустячный. Человек должен был в обусловленный день, в обусловленный час, в обусловлен¬ ную минуту и даже секунду,— может быть, речь идет о доле секунды,— пойти за водой к колодцу, но он не пошел. Тогда начиная с этой секунды его жизнь должна коренным образом перемениться. До самой его кончины она потечет теперь не но тому руслу, которое предречено его первым поступком, но по другому. Если бы он пошел тогда за водой, это, быть может, привело бы его к королевскому трону. Он не пошел — и вот его ждут бедствия и нищета. Возьмем для примера Колумба. Стоило, скажем, ему в детские годы утратить крохотное, нич¬ тожное звенышко в цепи своих поступков, начатых и обуслов¬ ленных первым его поступком, и вся его жизнь сложилась бы по-иному. Он стал бы священником в итальянской деревне, умер бы в неизвестности, и открытие Америки было бы тем от¬ срочено на сто или двести лет. Я знаю это наверное. Не сверши Колумб хоть единого из миллиарда положенных ему в его жиз¬ ни поступков, и судьба его переменилась бы. Я рассмотрел мил¬ лиард жизненных линий Колумба, и только в одной из них зна¬ чится открытие Америки. Люди не понимают, что любой их по¬ ступок, крупный или ничтожный, одинаково важен в их жизни. Словить муху, которую вам словить предназначено, не менее важно для вашей дальнейшей судьбы, чем, скажем... — Чем покорить царство? — Да, именно так. Конечно, практически человеку не да¬ но уйти от поступка, который ему предназначен; этого никогда 683
не бывает. Когда человеку кажется, будто он принимает реше¬ ние, как ему поступить, так ли, иначе, то колебания эти входят звеном в ту же цепь, и решение его обусловлено. Человек не может порвать свою цепь. Это исключено. Скажу тебе больше,— если он и задастся подобным намерением, то и оно будет звеном той же цепи; знай, что оно с неизбежностью зародилось у него в определенный момент, относящийся еще к его младенческим годам. Я был подавлен картиной, которую набросал передо мной Сатана. — Человек осужден на пожизненное заключение,— ска¬ зал я грустно,— и не может вырваться из тюрьмы. — Да, он не в силах уйти от первого же поступка, совер¬ шенного им в младенчестве. Но я властен освободить его.. Я поглядел на Сатану вопросительно. — Я уже изменил судьбу нескольких жителей вашей де¬ ревни. Я решил было поблагодарить Сатану, но потом подумал, что благодарить пока не за что, и промолчал. — Я хочу переменить еще несколько судеб. Ты знаешь маленькую Лизу Брандт? — Конечно, все ее знают. Моя. мама всегда говорит, что такой красивой и ласковой девочки еще не рождалось на свет. Она говорит, что Лиза, когда подрастет, станет гордостью на¬ шей деревни и все будут так же любить ее, как и сейчас. — Я изменю судьбу этой девочки. — Сделаешь Лизу еще счастливее? — Да. Я переменю также судьбу Николауса. Тут я обрадовался по-настоящему и сказал: — За него-то просить не надо. Для Николауса ты поста¬ раешься. — Разумеется. Фантазия у меня заработала, и я стал рисовать себе буду¬ щий путь Ника: вот он генерал и гофмейстер двора. Тут я за¬ метил, что Сатана молча ждет, когда я закончу свои мечтания, и мне стало неловко, что он прочитал мои наивные мысли. Я ждал насмешек, но он продолжал свою речь: — Нику суждено прожить шестьдесят два года. — Отлично! — сказал я. — Лизе — тридцать шесть. Но, как я уже сказал, я решил изменить линию их жизни. Через две минуты и пятнадцать се¬ кунд Николаус проснется и услышит, что дождь хлещет в окно. По прежнему плану жизни он должен был повернуться и снова 684
уснуть. Но я заставлю его встать и закрыть окно. Это пустяч¬ ное изменение переменит всю его жизнь. Он утром проснется двумя минутами позже, чем следовало, и ничто из того, что должно было с ним случиться, уже не произойдет. Сатана вынул часы, поглядел на них и сказал: — Николаус встал с постели и затворил окно. Прежний ход его жизни прервался, начался новый. Это не останется без важных последствий. Слова Сатаны звучали таинственно, по спине у меня побе¬ жали мурашки. — То, что случилось сейчас, переменит события, которым назначено было случиться через двенадцать дней. Николаусу было назначено спасти Лизу. Он прибежал бы к реке к четырем минутам одиннадцатого — секунда в секунду,— и тогда он легко бы вытащил девочку из воды, плыть ему было бы близко. Но те¬ перь он на несколько минут опоздает. Лизу унесет течением на глубокое место, и, несмотря на все усилия Николауса, оба они утонут. — Сатана, дорогой Сатана! — вскричал я, заливаясь слеза¬ ми.— Спаси их! Не надо этого! Я не перенесу смерти Ника. Он мой любимый товарищ, мой друг. Что станет с матерью Лизы? Прильнув к нему, я молил его, но Сатана остался спокой¬ ным. Он усадил меня на прежнее место и попросил выслушать его до конца. — Я нарушил ход жизни Николауса, и этим нарушил ход жизни Лизы. Если бы я не вмешался, Николаус спас бы ее, но захворал бы от купания в холодной воде. Простуда перешла бы в одну из тех страшных горячек, которым подвержен ваш род, и последствия были бы ужасны. Николаус лежал бы сорок шесть лет, не вставая с постели, без движения, без слуха, без речи, с одной лишь мечтой — умереть. Хочешь ты, чтобы я от¬ менил то, что свершилось? — Нет, нет, ни за что! Пожалей его! Пусть будет так, как ты сделал! — Ты прав. Лучше, чем я сейчас сделал, сделать нельзя. Я перебрал миллиард жизненных линий для Николауса, но все они были ужасны, полны несчастий и горя. Если бы я не вме¬ шался, он спас бы, конечно, Лизу, потратил бы на это не более шести минут и получил бы в награду за свой геройский посту¬ пок сорок шесть лет мук и страданий. Когда я тебе говорил, что поступок, который приносит час радости и довольства 685
собой, нередко вознаграждается годами страданий, я думал о Николаусе. Мысленно я задал вопрос, от каких же бед должна спасти Лизу столь ранняя смерть? Сатана тут же ответил: — Ей предстояло мучиться десять лет, медленно оправля¬ ясь от случайно полученного увечья. После чего ее ждали де¬ вятнадцать лет позорной, грязной преступной жизни и смерть от руки палача. Через двенадцать дней ее больше не будет. Ее мать отдала бы, я думаю, все на свете, чтобы спасти свою Лизу. Разве я не добрей ее матери? — О да! И добрей и мудрей. — Приближается суд над отцом Питером. Он будет оправ¬ дан. Суд получит твердые доказательства его невиновности. — Но каким же образом? Ты в этом уверен? — Я знаю наверняка. Его доброе имя будет опять восста¬ новлено, и остаток жизни он проживет счастливо. — Ты прав. Если его доброе имя будет опять восстановле¬ но, он будет, конечно, счастлив. — Он будет счастлив, но по другой причине. Как только суд вынесет ему оправдательный приговор, я переменю линию его жизни, и ради его же блага. Он никогда не узнает, что его доброе имя опять восстановлено. Я робко подумал, что хорошо бы поточнее узнать, что имен¬ но произойдет с отцом Питером, но Сатана не обратил на мои мысли никакого внимания. Потом я подумал об астрологе. Он- то куда же девался? — Я отправил его на Луну,— ответил Сатана, как-то стран¬ но посмеиваясь.— На неосвещенную сторону Луны. Он никак не может понять, куда он попал, и ему там не так уже весело, но я считаю, что лучшего места для наблюдения за звездами не найти. Скоро он мне понадобится. Тогда я доставлю его назад и еще раз в него воплощусь. У астролога впереди долгая жизнь, исполненная преступлений и мерзостей. Но я не питаю к нему зла и даже готов услужить ему. Пожалуй, я переменю линию его жизни, и его сожгут на костре. У Сатаны были самые странные представления о том, как оказать человеку услугу. Но он ведь был ангел, разве ангелу что-нибудь растолкуешь! Ангелы ничем не похожи на нас и ни во что нас не ставят. Мы кажемся им чудаками. И к чему Сатана закинул астролога в такую дальнюю даль? С тем же успехом он мог держать его под рукой где-нибудь тут, в Германии. 686
— В такую дальнюю даль? — спросил Сатана.— Для меня дали не существует, для меня все одинаково близко. Солнце от нас на расстоянии около ста миллионов миль, и свет, освещаю¬ щий землю, дошел к нам оттуда за восемь минут. Я же могу пройти этот путь, да и более длинный, за столь малую долю времени, что его не уследишь на часах. Мне довольно подумать, и мой полет совершен. Я протянул к нему руку. — Свет падает мне на ладонь, пусть он станет стаканом вина. Мое желание исполнилось. Я осушил стакан. — Разбей его,— приказал он. Я разбил стакан. — Ты видишь — он из стекла. Жители вашей деревни боя¬ лись дотронуться до медных шаров, думали, что они колдовские и исчезнут как дым. Какие же странные вы существа — род че¬ ловеческий. Впрочем, довольно об этом. Я тороплюсь. Давай-ка уложим тебя снова в постель. Я лежал у себя в постели. Сатана исчез. Потом я услышал голос, доносившийся откуда-то из тьмы, сквозь грохот дождя. — Можешь сказать это Сеппи, но никому больше. Он ответил на то, о чем я подумал. ГЛАВА VIII Я лежал без сна. Мысли мои были теперь не о том, что я побывал на краю света, в Китае, и вправе посмеиваться над Бартелем Шперлингом, который, один-единственный раз съез¬ див в Вену, возомнил себя путешественником и смотрел свысо¬ ка на всех остальных эзельдорфских мальчишек, не повидав¬ ших, подобно ему, широкого мира. В другое время подобная мысль, быть может, и лишила бы меня сна, но сейчас она меня нисколько не занимала. Я думал о Николаусе. Все мои помыс¬ лы были о нем. Я вспоминал, сколько беззаботных деньков про¬ вели мы с ним вместе, как мы играли и резвились в лесу, в по¬ лях, у реки в долгие летние дни, как бегали на коньках и ката¬ лись на санках зимой, убежав с уроков. И вот он должен про¬ ститься со своей молодой жизнью. Снова наступит лето, снова придет зима, мы, как и прежде, будем бродить по лесу, затевать игры, а Николауса больше не будет с нами, Николауса мы не увидим. Завтра я его встречу, он ничего не знает, он такой, как всегда, а мне уже тяжко будет слышать, как он смеется, гля¬ 687
деть, как он веселится, дурачится, потому что он для меня уже мертвец в саване, с восковыми пальцами и остекленевшим взо¬ ром. Пройдет день, он по-прежнему ни о чем не будет подозре¬ вать, потом другой день и третий, эта ничтожная горстка дней тает и тает, а страшный конец неуклонно близится, словно по¬ ступь судьбы. И никто не будет об этом знать — только Сеппи да я. Двенадцать дней, только двенадцать дней! Подумать — и то страшно. Я заметил, что даже мысленно называю ег не так, как обычно — Ник или Ники, а уважительно — Николаус, как принято называть умерших. Одну за другой я вспомнил все ссо¬ ры, какие были у нас с ним за долгие годы дружбы, и убедился, что почти что всегда я был неправ; я обижал его. Было горько думать об этом, и сердце мое терзалось раскаянием, как бывает, когда вспоминаешь, что был нехорош с человеком, которого уже нет, и уже нельзя никакими силами хоть на минуту вернуть его к жизни и, встав на колени, взмолиться: «Сжалься, прости меня!» Однажды — мы были тогда девятилетними мальчуганами — торговец фруктами послал Николауса по какому-то делу почти что за две мили от нашей деревни и дал ему в награду большое вкусное яблоко. Я встретил Ника, когда он шел домой с этим яблоком, сам не свой от изумления и радости. Я попросил у него яблоко будто бы так, поглядеть, и он, не подозревая ковар¬ ства, отдал мне его. Я побежал, обгрызая яблоко на ходу, а Ни¬ колаус за мной, умоляя: «Отдай же, отдай!» Когда он догнал меня, я сунул ему огрызок и стал смеяться над ним. Он отвер¬ нулся и пробормотал сквозь слезы, что хотел отнести яблоко младшей сестренке. Я понял, что поступил очень дурно: сест¬ ренка его выздоравливала после долгой болезни, и ему, конеч¬ но, хотелось сделать ей приятный сюрприз и насладиться ее ра¬ достью. Но я стыдился признать, что поступил дурно, и, вместо того чтобы попросить прощения у Николауса, я сказал ему что- то обидное, грубое, хотел показать свое молодечество. Николаус ничего не ответил, но, когда он повернул к дому, я увидел по выражению его лица, как мучительно он страдает. Много раз по ночам вставало передо мной это страдальческое лицо, и я испытывал стыд и раскаяние. Постепенно воспоминание слабе¬ ло, потом исчезло совсем, но сейчас оно снова владело мной и терзало меня. Другой раз, это было уже в школе и нам было по одинна¬ дцати лет, я опрокинул чернильницу и залил четыре тетради. Мне грозила порка. Но я ловко свалил все на Николауса, и су¬ ровое наказание досталось ему. 688
И, наконец, совсем недавно, в прошлом году, я обманул его, когда мы менялись крючками для удочки. Я всучил ему круп¬ ный крючок с надломом, а взял три поменьше, маленьких, со¬ всем еще новых. Крючок у него сломался в первый же раз, как он вытащил рыбу, но он не подозревал, что я обманул его, и, когда я хотел со стыда вернуть ему один из его крючков, он не захотел его брать и сказал: — Мена есть мена. Кто же тут виноват, если крючок сло¬ мался? Да, сои не шел. Воспоминание об этих трех мелких подло¬ стях не покидало меня, и думать о них было много больнее, чем обычно, когда речь идет о живых людях. Николаус был еще жив, но для меня он был мертвым. Ветер стонал в деревянных став¬ нях, дождь барабанил в стекла. Утром я нашел Сеппи и рассказал ему обо всем. Мы стояли на берегу реки. Сеппи сильно переменился в лице, губы его дрогнули, но он ничего не сказал; мои слова словно оглушили его. Так он стоял и молчал, потом слезы брызнули у него из глаз, и он отвернулся. Я взял его крепко под руку, и мы пошли вместе, думая об одном и том же, не говоря ни слова. Пройдя мост, мы спустились в долину, потом поднялись на лесистый холм, и только там обрели дар речи. Мы говорили о Николаусе и вспоминали всю нашу дружбу. Сеппи не переставая твердил, словно говоря сам с собой: — Двенадцать дней! Меньше двенадцати дней! Мы решили, что все оставшееся время будем проводить с Николаусом. Мы должны насладиться его дружбой, каждый час был на счету. Но сейчас у нас не хватало духу пойти к нему. Нам было жутко, ведь это — почти все равно, что увидеть мерт¬ вого. Сказать это вслух мы не решались, но думали именно так. Поэтому мы оба вздрогнули, когда за поворотом дороги столкну¬ лись лицом к лицу с Николаусом. Он весело крикнул: — Ну-ну! Что это у вас такие кислые лица? Уж не по¬ встречали ли вы привидение? Мы не могли вымолвить ни слова в ответ, но, к счастью, этого и не требовалось. Николаус был готов говорить за троих. Он только что виделся с Сатаной и все еще ликовал после бесе¬ ды с ним. Сатана рассказал ему о нашем полете в Китай. Нико¬ лаус попросил взять и его в какое-нибудь путешествие, и Сатана обещал ему, сказал, что возьмет его в далекое путешествие, увле¬ кательное и прекрасное. Николаус просил его, чтобы он и нас двоих взял, но Сатана сказал, что сейчас невозможно; а придет наше время, отправимся и мы путешествовать. Сатана обещал 689
прийти за ним точно тринадцатого числа, и Николаус с нетерпе¬ нием считал оставшиеся часы. Тринадцатое было то самое ро¬ ковое число, и мы тоже считали оставшиеся часы. Мы проша¬ гали в тот день втроем не одну милю, выбирая излюбленные тропинки, знакомые нам еще с детства, и все время напоминая друг другу то один, то другой интересный случай из нашей дружбы. Веселился, впрочем, один Николаус; мы с Сеппи ни на минуту не могли позабыть мучившую нас страшную тайну. Мы старались обходиться с нашим другом как можно внимательнее и бережнее, старались показать ему, как мы любим его, и ему это было очень приятно. Мы все время старались оказать ему какую-нибудь услугу, хоть маленькое одолжение, и это тоже его радовало. Я отдал ему семь рыболовных крючков, все мое достояние, и уговорил его принять их в подарок, а Сеппи пода¬ рил ему новенький перочинный нож и желто-красный волчок. (Сеппи признался мне после, что недавно надул Николауса при обмене и теперь хотел чем-нибудь искупить вину, хоть Николаус и не помнил зла.) Сейчас он наслаждался нашим вниманием и был счастлив, что у него такие друзья. Его нежность к нам и его благодарность заставляли страдать нас, мы чувствовали себя недостойными его дружбы. Расставаясь с нами, Николаус сиял от восторга и говорил, что еще никогда в жизни не был так счастлив. По дороге домой Сеппи сказал мне: — Мы всегда любили Николауса, но разве мы дорожили им так, как сейчас, когда теряем его? На другой и на третий день мы старались проводить все свободное время с Николаусом. Чтобы побольше побыть вместе, мы трое всеми правдами и неправдами увиливали от наших до¬ машних обязанностей. Наши родители бранили нас и грозились, что нас накажут. Просыпаясь каждое утро, мы с Сеппи дрожали от ужаса и твердили: «Осталось всего десять дней. Всего девять дней. Восемь дней. Семь». Дни бежали один за другим, а Никола¬ ус был беспечен и весел и не мог понять, почему мы грустим. Он пускался на всевозможные выдумки, чтобы развлечь нас, но большого успеха он не имел. Наша веселость была принуж¬ денной, наш смех замирал, словно что-то глушило его изнутри, и переходил в печальные вздохи. Тогда он стал расспрашивать нас, почему мы грустны, говорил, что хотел бы помочь нам или хотя бы облегчить наше горе своим участием, и нам приходилось лгать, чтобы успокоить его. А больше всего нас ужасало, когда Николаус назначал что- нибудь вперед, часто преступая в своих планах роковое трина¬ 690
дцатое число. Всякий раз при этом мы внутренне содрогались. Он не терял надежды развлечь нас и вывести из уныния, и на¬ конец, когда ему оставалось жить только три дня, он сказал нам смеясь, что придумал отличную штуку. На четырнадцатое он назначает пикник и танцы для девочек и мальчишек всей нашей деревни на том самом месте в лесу, где мы повстречали в первый раз Сатану. Мы слушали нашего друга в отчаянии. Ведь четырнадцатого его должны хоронить! Сказать, что мы не согласны, было нельзя. Он, конечно, захочет узнать, почему мы не согласны, а мы ничего не сумеем ответить. Он попросил нас помочь ему известить всех гостей, и мы согласились — разве можно отказать в чем-нибудь умирающему товарищу! Но это было ужасно, ведь мы приглашали гостей на его похороны! Какими страшными были эти одиннадцать дней! Но сейчас, когда меня отделяет от них целая жизнь, я вспоминаю то время с благодарностью и умилением. Ведь это были дни близости с ушедшим от нас другом, и с той поры я уже никогда не знал дружбы, которая была бы такой тесной и нежной. Мы считали каждый час и минуту ускользующего от нас времени и цепля¬ лись за них с той страстью отчаяния, какую испытывает ску¬ пец, когда разбойники расхищают дукат за дукатом его богат¬ ство, а он не в силах им помешать. В последний вечер мы задержались дольше обыкновенного. Вина была наша, мы медлили расстаться с Николаусом, и когда наконец простились с ним у дверей его дома, час был уже позд¬ ний. Мы помешкали чуть у двери, когда он ушел, и услышали то, чего опасались. Отец Николауса, уже не раз грозивший ему наказанием, жестоко побил его, и мы услышали, как Николаус заплакал. Мы пошли домой с печалью в душе, сокрушаясь, что это случилось по нашей вине. Мы жалели не только Николауса, жалели и его отца. Мы думали: «Если бы он знал... если бы он только знал...» Утром Николаус не пришел на наше обычное место, и мы поспешили к нему, чтобы узнать почему. Его мать сказала: — Отец потерял терпение, говорит, что хватит с него. Когда Ники ни кликнешь, его нет дома, а потом выясняется, что он где-то гуляет с вами вместе. Вчера вечером отец отлупил его. Я жалею Ники и много раз спасала его от порки, но на этот раз промолчала, потому что сама на него тоже сердилась. — Ах, если бы вы заступились за Ники! — сказал я дро¬ жащим голосом.— Может быть, это послужило бы вам уте¬ шением. 691
Мать Николауса гладила белье утюгом и стояла спиной к нам. Тотчас она обернулась с удивленным и обеспокоенным видом: — Что это ты говоришь? Я был застигнут врасплох. Она продолжала глядеть на меня в упор, а я все не знал, как объяснить ей мои слова. Мне на выручку пришел находчивый Сеппи: — Конечно, вам будет приятно вспомнить об этом. Вч оа как раз Николаус рассказывал нам, как вы всегда за него засту¬ паетесь,— вот мы и позадержались. Он говорил, что отцу нико¬ гда не удастся его отлупить, пока вы стоите рядом. Он так инте¬ ресно об этом рассказывал, а мы с таким вниманием слушали, что совсем позабыли про поздний час. — Значит, он вам об этом рассказывал, правда? — спросила она, вытирая глаза уголком фартука. — Спросите хоть Теодора, он вам подтвердит. — Мой Ники хороший, добрый мальчик,— сказала она.— Ах, зачем я дала отцу высечь его. Никогда не позволю больше. Подумать только, я-то сержусь и браню его, а он весь вечер расхваливает меня перед своими друзьями. Боже мой, если бы знать все заранее! Тогда мы не ошибались бы так, а то бродим впотьмах и спотыкаемся, словно скоты неразумные. Теперь я уже никогда не смогу вспоминать этот вечер без сер¬ дечной боли. Она была точно такая же, как и все остальные. В эти не¬ счастные дни, казалось, никто не мог рта раскрыть, чтобы не выпалить что-нибудь, от чего нас охватывал трепет. Да они все «бродили впотьмах» и не понимали к тому же, какие грустные истины они изрекали. Сеппи спросил, нельзя ли Николаусу пойти погулять с нами. — К сожалению, нет,— отвечала она.— Отец велел подер¬ жать его взаперти, чтобы он сильнее почувствовал, что наказан. Мы переглянулись. Это был шанс на спасение. Если Нико¬ лауса не выпустят из дому, он не утонет. Для верности Сеппи спросил: — Он просидит взаперти только утро, сударыня, или весь день до вечера? — Весь день... По правде сказать, обидно, погода такая хорошая. И ему непривычно сидеть взаперти. Но он там гото¬ вится к пикнику, и это его развлечет. Надеюсь, что он не очень будет скучать. 692
Что-то в ее лице придало Сеппи храбрости, и он спросил, нельзя ли нам подняться наверх к Николаусу и составить ему компанию. — Вот и молодцы! — сказала она сердечно.— Вы настоя¬ щие друзья, если готовы отказаться ради него от веселой про¬ гулки. Хоть иной раз я вас и браню, мальчики, но сердце у вас доброе. Возьмите по пирожку, а этот отдайте Ники, скажите: мама послала. Первое, что бросилось нам в глаза, когда мы вошли в ком¬ нату Николауса, были стенные часы. Они показывали без чет¬ верти десять. Возможно ли, что ему оставалось так мало жить? Сердце у меня сжалось. Николаус подпрыгнул от радости и кинулся обнимать нас. Он не скучал, готовился к пикнику и был отлично настроен. — Садитесь,— сказал он,— я вам кое-что покажу. Я сма¬ стерил змея, вы просто ахнете. Он сушится у мамы на кухне. Сейчас притащу. На столе у него были расставлены всякие заманчивые ве¬ щички. Это были призы, которые Николаус приготовил для пик¬ ника. На покупку их он потратил все, что сберег в копилке. Уходя, он сказал: — Вот, полюбуйтесь, а я схожу вниз. Хочу попросить маму прогладить змея, чтобы он поскорее высох. Он выскочил и, насвистывая, побежал вниз по лестнице. Мы не стали любоваться призами. Нас ничто не занимало сейчас, кроме стрелок на циферблате. Молча мы вслушивались в ход настенных часов, и каждый раз, как минутная стрелка пе¬ редвигалась на деление вперед, мы согласно кивали: миновала еще минута в состязании жизни со смертью. Глубоко вздохнув, Сеппи сказал: — До десяти — две минуты. Через семь минут, Теодор, смерть останется позади. Он будет спасен. Он... — Тсс! Я как на иголках. Гляди и молчи. Прошло пять минут. Мы задыхались от волнения и страха. Еще три минуты. На лестнице послышались чьи-то шаги. — Он спасен! Мы вскочили и ринулись к двери. Вошла мать Николауса со змеем в руках. — Вот это так змей! — сказала она.— А сколько он потру¬ дился над ним! Начал еще на рассвете, а кончил перед вашим приходом. Она прислонила змея к стене и чуточку отступила, чтобы лучше его рассмотреть. 693
— Ники сам его расписал, и я бы сказала — на славу. Цер¬ ковь, правда, не очень похожа, но взгляните на мост, каждый скажет, что это наш мост. Он велел принести змея сюда. Боже мой, семь минут одиннадцатого, а я-то здесь с вами! — Где он? — Сейчас вернется. Выбежал на минутку. — Выбежал на минутку?! — Да. К нам зашла мать маленькой Лизы и говорит, что ее дочурка куда-то пропала и она сильно волнуется. Я и говорю Николаусу: «Хоть отец и запретил тебе выходить из дому, сбе¬ гай поищи Лизу...» Да что это с вами, почему вы такие блед¬ ные? Вы оба больны, наверно. Сядьте, я сейчас принесу вам лекарство. Это от пирожков. Тесто было тяжеловато, но я ду¬ мала, что... Она исчезла, не кончив фразы, а мы ринулись оба к окну, которое выходило на реку. На дальнем конце моста стояла тол¬ па, народ сбегался со всех сторон. — Все кончено! Бедный наш Николаус! Ах, зачем она вы¬ пустила его из дому! — Уйдем,— сказал Сеппи, подавляя рыдания.— Скорее уй¬ дем, я не в силах видеть ее. Сейчас она все узнает. Но уйти нам не удалось. Когда мы сбегали с лестницы, мать Николауса встретила нас с пузырьком в руках и заставила сесть и принять лекарство. Потом захотела проверить, помогли ли нам ее капли. Убедившись, что с нами все то же, она запре¬ тила нам уходить, а сама все бранила себя, что угостила нас пи¬ рожками. Наконец настал миг, которого мы страшились. За дверью послышался шум и топот, и люди с обнаженными головами тор¬ жественно внесли в дом и положили на кровать два бесчувствен¬ ных тела. — О господи! — вскричала несчастная мать. Упав на ко¬ лени, она обняла своего мертвого сына и стала осыпать его по¬ целуями.— Это я... Я виновата во всем, я погубила его! Если бы я не сняла запрет и не выпустила его, с ним бы этого не случи¬ лось. Я наказана по заслугам, я жестоко поступила вчера, когда он просил меня, свою мать, за него заступиться. Она рыдала и причитала, и все женщины тоже рыдали, жа¬ лея ее и старались ее утешить, но она не слушала утешений и только твердила, что никогда не простит себе этого, что, если бы Николаус остался дома, он был бы жив и здоров, что она погу¬ била его. Все это показывает, как неразумны люди, когда упрекают 694
себя за что-либо, что они совершили. Сатана нам сказал, что в жизни каждого человека не случается ничего, что не было бы обусловлено самым первым его поступком; и что человек не в силах нарушить предусмотренный ход своей жизни или повли¬ ять на него. Но вот раздался пронзительный вопль. Неистово расталки¬ вая толпу, в дом вбежала фрау Брандт, простоволосая, полу¬ одетая и, бросившись к своей мертвой дочери, стала осыпать ее ласками и поцелуями, стеная и бормоча несвязные речи. Исто¬ щив свое отчаяние до конца, она поднялась; на ее залитом сле¬ зами лице вспыхнуло ожесточенное и гневное выражение. Гро¬ зя небу сжатыми кулаками, она сказала: — Скоро две недели, как меня мучают сны и предчувствия. Я знала, ты хочешь отнять у меня самое дорогое. Ночи и дни, дни и ночи я пресмыкалась перед тобой, молила тебя пожалеть невинное дитятко. И вот твой ответ на мои мольбы! Она ведь не знала, что девочка спасена, она не знала об этом. Фрау Брандт осушила глаза, отерла слезы с лица и стояла как вкопанная, продолжая ласкать щечки и локоны девочки и не сводя с нее взора. Потом сказала все так же горестно: — В его жестоком сердце нет сострадания. С сегодняшнего дня я не молюсь больше богу. Она взяла на руки свою мертвую девочку и пошла прочь. Толпа шарахнулась в стороны, чтобы пропустить ее. Все были напуганы тем, что она сказала. Бедная женщина! Сатана прав, мы не знаем, где счастье и где несчастье, и не умеем отличать одно от другого. Не раз с той поры мне приходилось слышать, как люди молили бога сохранить жизнь умирающему. Я не делаю этого никогда. Утопленников отпевали на другой день в нашей маленькой церкви. На панихиду собралась вся деревня, в том числе и те, кто был приглашен на пикник. Пришел и Сатана, и это было вполне естественно: ведь если бы не он, не было бы и панихиды. Николаус умер без покаяния, и пришлось объявить сбор пожерт¬ вований на заупокойные службы, чтобы выручить его из чисти¬ лища. Удалось собрать лишь две трети потребных денег, и ро¬ дители Николауса уже решили обратиться к ростовщику, когда подошел Сатана и внес последнюю треть. Он по секрету сказал нам, что никакого чистилища не существует и что он дает эти деньги лишь для того, чтобы родители Николауса и их друзья не горевали и не расстраивались. Мы восхитились его поступком, но он возразил нам, что деньги ничто для него. 695
На кладбище плотник, которому фрау Брандт уже год была должна пятьдесят зильбергрошей, отобрал у нее гроб с мертвой дочерью вместо залога. Фрау Брандт не платила долга потому, что ей нечем было платить и сейчас у нее тоже не было денег. Плотник унес гроб домой и четверо суток держал у себя в по¬ гребе. Мать сидела все это время у порога его дома и просила пожалеть ее. Наконец он зарыл гроб без церковных обрядов на скотном дворе у своего брата. Лизина мать почти помешалась от стыда и от горя. Она забросила дом и хозяйство и бродила по городу, проклиная плотника и кощунственно понося законы им¬ перии и святой церкви. На нее было жалко смотреть. Сеппи просил Сатану, чтобы он вмешался, но Сатана возразил, что плотник и все прочие — люди и поступают в точности так, как подобает этому классу животных. Если бы так поступа¬ ла лошадь, он непременно вмешался бы. В случае, если какая- нибудь лошадь позволит себе подобный людской поступок, он просит тотчас сообщить ему, чтобы он мог вмешаться. Это, ко¬ нечно, было насмешкой с его стороны. Где же отыщешь такую лошадь? Через несколько дней мы почувствовали, что не можем больше терпеть отчаяния фрау Брандт, и решили просить Са¬ тану, чтобы он рассмотрел другие линии ее жизни и выбрал ка¬ кую-нибудь менее жестокую. Он сказал, что самая продолжи¬ тельная линия ее жизни тянется еще сорок два года, а самая короткая — около тридцати лет, но что обе они полны горя, страданий, болезней и нищеты. Единственно, что он еще может сделать, это задержать ход ее жизни на три минуты и переме¬ нить тем ее направление. Если мы согласимся, то он готов. Ре¬ шать надо немедленно. Нас с Сеппи раздирали сомнения и нере¬ шительность. Мы не успели еще расспросить Сатану о подроб¬ ностях, как он сказал, что больше нельзя ждать, да или нет,— и мы крикнули: — Да! — Все! — сказал он.— Она должна была сейчас повернуть за угол. Я задержал ее. Это переменит ее жизненный путь. — Что же с ней теперь станется? — То, что должно с ней статься, уже происходит. Вот она встретила ткача Фишера и повздорила с ним. Теперь тот обо¬ злился и задумал ей отомстить (он не решился бы, если бы не эта последняя ссора). Фишер ведь был при том, когда фрау Брандт произнесла свои кощунственные слова над телом умер¬ шей дочери. — Что же он теперь сделает? 696
— Он уже сделал. Донес на нее. Через три дня ее сожгут на костре. Мы оледенели от ужаса. Язык не повиновался нам. Мы на¬ влекли на фрау Брандт эту страшную кару, вмешавшись в ее жизнь! Сатана прочел наши мысли и сказал: — Вы рассуждаете, как свойственно людям,— иными сло¬ вами, бессмысленно. Я осчастливил эту бедную женщину. Ей все равно суждено было быть в раю. Теперь срок ее блаженства в раю увеличится и на столько же лет сократятся ее страдания в этой земной жизни. Недавно мы с Сеппи решили никогда не просить Сатану помогать нашим друзьям: ведь он полагает, что оказывает че¬ ловеку услугу, убивая его! Но сейчас, прослушав его разъяс¬ нение, мы стали думать иначе. И даже были довольны своим поступком, гордились им. Немного погодя я вспомнил о Фишере и робко спросил Са¬ тану: — А как будет с Фишером? То, что он сделал, тоже изме¬ нит линию его жизни? — Конечно, коренным образом. Если бы он не встретился с фрау Брандт, так умер бы очень скоро, тридцати четырех лет от роду. А теперь проживет девяносто лет, будет богат и во¬ обще, по вашим понятиям, счастлив. Мы снова обрадовались, мы возгордились, что осчастливили Фишера и ожидали, что Сатана тоже будет доволен. Однако он оставался холоден. Мы с беспокойством ждали, что он нам ска¬ жет, но он молчал. Тогда, снедаемые тревогой, мы спросили его, нет ли какой-нибудь тени в счастливой судьбе Фишера. Сатана задумался, потом ответил: — Видите ли, это сложный вопрос. Если бы все осталось по-старому, Фишер попал бы в рай. Мы с Сеппи остолбенели. — А сейчас? — Не будьте в таком отчаянии. Ведь вы не хотели ему зла. Пусть это утешит вас. — Боже мой! Как это может утешить нас? Ты должен был предупредить нас заранее. Наши слова не оказали на Сатану ни малейшего действия. Он не способен был почувствовать боль или страдание, не мог даже толком понять, что это такое. Он рисовал их себе отвле¬ ченно, рассудком. А так не годится. Пока не хлебнешь горя сам, ты будешь всегда судить о чужом горе приблизительно и невер¬ но. Напрасно мы старались ему разъяснить, как ужасно то, что 697
случилось, и как дурно мы поступили, причинив Фишеру это зло. Он отвечал, что не видит особенной разницы, попадет Фи¬ шер в рай или в ад, что в раю по нем плакать не будут, там та¬ ких Фишеров сколько угодно. Мы старались втолковать Сатане, что он не должен брать на себя решение подобных вопросов, что Фишер сам вправе судить, что для него лучше и что хуже. Но наши уговоры пропали впустую. Сатана отвечал, что не ста¬ нет заботиться о всех Фишерах в мире... В эту минуту на другом конце улицы показался Фишер. Я едва устоял на ногах, только представив, какая его ждет судь¬ ба по нашей вине. А Фишер и думать не думал, что с ним при¬ ключилось худое. Он шагал энергичным упругим шагом, как видно, очень довольный, что ему удалось погубить фрау Брандт, и с нетерпением поглядывая через плечо. Наконец он увидел то, чего ждал. Стражники вели фрау Брандт, закованную в кан¬ далы. За ней бежала толпа зевак, которые оскорбляли ее и кри¬ чали: «Богохульница! Еретичка!» Некоторые подбегали побли¬ же, чтобы ударить ее, и стража, которая должна была охранять заключенную, делала вид, будто не замечает. — Прогони их! Скорей прогони! — закричали мы Сатане, позабыв в эту минуту, что любое его вмешательство меняет судьбу людей. Он чуточку дунул, и все они вдруг зашатались, заспотыкались, размахивая руками и словно хватаясь за воздух. А потом побежали в разные стороны, крича от ужасной боли. Дунув, Сатана сокрушил каждому из них по ребру. Мы спроси¬ ли его, не переменил ли он тем линию их жизни. — Конечно. Одни из них проживут теперь больше, другие меньше. Некоторые выгадают от перемены, но большинство прогадает. Мы не решились спросить, не ждет ли кого-либо из них судьба Фишера. Лучше было не спрашивать. Ни я, ни Сеппи не сомневались, что Сатана хочет помочь нам, но нас все силь¬ нее стали смущать его приговоры. До того мы хотели просить его познакомиться с нашей линией жизни и посмотреть, нельзя ли ее улучшить. Теперь мы отказались от этой мысли совсем и решили не говорить с ним на подобные темы. День или два в деревне только и было толков, что об аресте фрау Брандт и о таинственной каре, постигшей ее мучителей. Зал суда ломился от публики. Исход дела был предрешен, по¬ тому что фрау Брандт повторила на суде все свои богохульные речи и отказалась взять их назад. Когда ей стали грозить смерт¬ ной казнью, она сказала, что охотно умрет и предпочитает иметь дело с настоящими дьяволами в аду, чем с их жалкими подра¬ 698
жателями в нашей деревне. Ее обвинили в том, что она сокру¬ шила ребра своим преследователям при помощи чар, и спросили, откуда знакома она с колдовством. Она отвечала с презрением: — Неужели вы думаете, святоши, что были бы живы, если бы я обладала хоть какой-нибудь колдовской силой? Я убила бы вас на месте. Выносите свой приговор и оставьте меня в по¬ кое. Вы мне отвратительны. Суд вынес обвинительный приговор. Фрау Брандт отлучили от церкви, лишили блаженства и обрекли на адские муки. По¬ том на нее надели балахон из грубой холстины, передали свет¬ ским властям, и под мерный звон колокола повели на рыночную площадь. Мы видели, как ее приковали к столбу, и как первый, неколеблемый ветром сизый дымок поднялся над ее головой. Гневное выражение на ее лице сменилось ласковым и умиротво¬ ренным, она оглядела собравшуюся толпу и негромко сказала: — Когда-то давно-давно мы с вами были невинными крош¬ ками и играли все вместе. Во имя этих светлых воспоминаний я прощаю вас. Мы ушли с площади, чтобы не видеть, как сожгут фрау Брандт, но слышали ее крики, хоть и заткнули уши. Но вот крики стихли,— значит, она в раю, пусть отлученная. Мы были рады, что она умерла, и не жалели, что были причиной этого. Прошло несколько дней, и Сатана появился снова. Мы все¬ гда ждали его с нетерпением, с ним жизнь была веселее. Он подошел к нам в лесу, на месте нашей первой встречи. Жадные до развлечений, как все мальчишки, мы попросили его что-ни¬ будь нам показать. — Что ж! — сказал он.— Я покажу вам историю людского рода — то, что вы называете ростом цивилизации. Хотите? Мы ответили, что хотим. Мгновенным движением мысли он превратил окружающий лес в Эдем. Авель приносил жертву у алтаря. Появился Каин с дубиной в руках. Он прошел совсем рядом, но, как видно, нас не заметил и непременно наступил бы мне на ногу, если бы я ее вовремя не отдернул. Он стал что-то говорить брату на не¬ понятном нам языке. Тон его становился все более дерзким и угрожающим. Зная, что сейчас будет, мы отвернулись, но услышали тяжкий удар, потом стоны и крики. Наступило мол¬ чание. Когда мы снова взглянули в ту сторону, умирающий Авель лежал в луже крови, а Каин стоял над ним, мстительный и нераскаянный. Видение исчезло, и длинной чередой потянулись неведо¬ мые нам войны, убийства и казни. Затем наступил потоп. Ков¬ 699
чег носился по бурным волнам. На горизонте, сквозь дождь и туман виднелись высокие горы. Сатана сказал: — Цивилизация началась с неудачи. Сейчас будет новый зачин. Сцена переменилась. Мы увидели Ноя, упившегося вином. Потом Сатана показал нам Содом и Гоморру. Историю с Лотом он назвал «попыткой отыскать во всем свете хотя бы двух или трех приличных людей». Потом мы увидели Лота и его дочерей в пещере. Дальше последовали войны древних иудеев. Они убивали побежденных и истребляли их скот. В живых оставляли только молодых девушек, которые становились военной добычей. Мы увидели, как Иаиль проскользнула в шатер и вбила колышек прямо в висок спящему гостю. Это было совсем рядом; кровь, брызнувшая из раны, потекла красной струйкой у наших ног, и мы могли бы, если бы захотели, коснуться ее пальцем. Перед нами прошли войны египтян, греков и римлян, вся земля залита кровью. Римляне коварно обошли карфагенян; мы увидели ужасающее избиение этих отважных людей. Цезарь вторгся в Британию. «Варвары, жившие там, не причинили ему никакого вреда, но он хотел захватить их землю и цивилизовать их вдов и сирот»,— пояснил Сатана. Появилось христианство. Действие перенеслось в Европу. Мы увидели, как на протяжении столетий христианство и циви¬ лизация шла нога в ногу, «оставляя на своем пути голод, опу¬ стошение, смерть и прочие атрибуты прогресса», как сказал Сатана. Войны, войны и снова войны, по всей Европе и во всем мире. По словам Сатаны, эти войны велись во имя династиче¬ ских интересов, иногда же — чтобы подавить народ, который был слабее других. «Ни разу,— добавил он,— завоеватель не на¬ чал войну с благородной целью. Таких войн в истории человече¬ ства не встречается». — Ну вот,— заключил Сатана,— мы с вами обозрели про¬ гресс человеческого рода — до наших дней. Кто скажет, что он недостоин всяческого удивления? Сейчас мы заглянем в бу¬ дущее. Он показал нам сражения, в которых применялись еще бо¬ лее грозные орудия войны и которые были еще ужаснее по чис¬ лу погубленных жизней. — Вы можете убедиться,— сказал он,— что человеческий род не отстает в развитии. Каин прикончил брата дубиной. Древние иудеи убивали мечами и дротиками. Греки и римляне 700
ввели латы, создали воинский строй и полководческое искус¬ ство. Христиане изобрели порох и огнестрельное оружие. Че¬ рез два-три столетия они неизмеримо усовершенствуют свои орудия убийства, и весь мир должен будет признать, что без христианской цивилизации война осталась бы детской игрой. Тут Сатана залился бесчувственным смехом и принялся издеваться над человеческим родом, хоть и отлично знал, как задевают нас эти слова. Никто, кроме ангела, так не поступит. Страдания для ангелов ничто, они о них только слыхали. И я и Сеппи не раз уже пробовали с осторожностью, в де¬ ликатной форме объяснить Сатане, насколько неправилен его взгляд на человечество. Он обычно отмалчивался, и мы считали его молчание согласием. Так что эта речь Сатаны была для нас сильным ударом. Наши уговоры, видимо, не произвели на него сколько-нибудь заметного впечатления. Мы были разочарованы и огорчены, подобно миссионерам, проповеди которых остались втуне. Впрочем, мы не обнаруживали перед ним своих чувств, понимая, что момент для этого неподходящий. Сатана продолжал смеяться своим бесчувственным смехом, пока не устал. Потом он сказал: — Разве это не крупный успех? За последние пять или шесть тысяч лет родились, расцвели и получили признание не менее, чем пять или шесть цивилизаций. Они отцвели, сошли со сцены, исчезли, но ни одна так и не сумела найти достойный своего величия, простой и толковый способ убивать человека. Кто посмеет обвинить их, что они мало старались? Убийство было любимейшим делом людей с самой их колыбели, но я по¬ лагаю, одна лишь христианская цивилизация добилась сколько- нибудь стоящих результатов. Пройдет два-три столетия, и никто уже не сможет оспорить, что христиане — убийцы самой выс¬ шей квалификации, и тогда все язычники пойдут на поклон к христианам,— пойдут не за верой, конечно, а за оружием. Турок и китаец купят у них оружие, чтобы было чем убивать миссио¬ неров и новообращенных христиан. Тут Сатана снова открыл свой театр, и перед нами прошли народы множества стран, гигантская процессия, растянувшаяся на два или три столетия истории, бесчисленные толпы людей, сцепившихся в яростной схватке, тонущих в океанах крови, за¬ дыхающихся в черной мгле, которую озаряли лишь сверкающие знамена и багровые вспышки орудийного огня. Гром пушек и предсмертные вопли сраженных бойцов не затихали ни на минуту. — К чему все это? — спросил Сатана со зловещим хохо¬ 701
том.— Решительно ни к чему. Каждый раз человечество возвра¬ щается к той же исходной точке. Уже целый миллион лет вы уныло размножаетесь и столь же уныло истребляете один дру¬ гого. К чему? Ни один мудрец не ответит на мой вопрос. Кто извлекает для себя пользу из всего этого? Только лишь горстка знати и ничтожных самозванных монархов, которые пренебре¬ гают вами и сочтут себя оскверненными, если вы прикоснетесь к ним, и захлопнут дверь у вас перед носом, если вы постучи¬ тесь к ним. На них вы трудитесь, как рабы, за них вы сражае¬ тесь и умираете (и гордитесь этим к тому же вместо того, чтобы почитать себя опозоренными). Само наличие этих людей — удар по вашему достоинству, хотя вы и страшитесь это признать. Они не более чем попрошайки, которых вы из милости кор¬ мите, но эти попрошайки взирают на вас, как филантропы на жалких нищих. Такой филантроп обращается с вами, как гос¬ подин со своим рабом, и слышит в ответ речь раба, обращенную к господину. Вы не устаете кланяться им, хотя в глубине ду¬ ши — если у вас еще сохранилась душа — презираете себя за это. Первый человек был уже лицемером и трусом и передал свое лицемерие и трусость потомству. Вот дрожжи, на которых поднялась ваша цивилизация. Так выпьем же, чтобы она про¬ цветала и впредь! Выпьем, чтобы она не угасла. Выпьем, чтобы... Тут он заметил, как глубоко мы обижены, на полуслове оборвал свою речь, перестал так жестоко смеяться и, сразу пе¬ ременившись, сказал: — Нет, давайте выпьем за здоровье друг друга и забудем про цивилизацию. Вино, которое пролилось нам в бокалы,— земное вино, я предназначил его для того, прежнего тоста. А сей¬ час бросьте эти бокалы. Новый тост мы отметим вином, которо¬ го свет не видывал. Мы повиновались и протянули к нему руки. Новое вино было разлито в кубки необычайной красоты и изящества, кото¬ рые были сделаны из какого-то неведомого нам материала. Куб¬ ки эти менялись у нас на глазах так, что казались живыми. Они сверкали, искрились, переливались всеми цветами радуги, ни на минуту не застывали в недвижности. Разноцветные волны сшибались в них, идя одна на другую, и разлетались брызгами разных оттенков. Больше всего они доходили на опалы в мор¬ ском прибое, пронизывающие своим огнем набегающий вал. Вино было вне каких-либо доступных для нас сравнений. Выпив его, мы ощутили странное околдовывающее чувство, словно вкусили с ним райский восторг. Глаза у Сеппи наполнились слезами, и он вымолвил благоговейно: 702
— Когда-нибудь и мы будем там, и тогда... Мы оба украдкой глянули на Сатану. Должно быть, Сеппи ожидал, что он скажет: «Да, придет такой час, и вы тоже там будете»,— но Сатана словно о чем-то задумался и не сказал ничего. Я внутренне содрогнулся, я знал, что Сатана слышал слова Сеппи,— ничто сказанное или хотя бы помысленное не преходило мимо него. Бедный Сеппи смешался и не закончил начатой фразы. Кубки взлетели вверх, устремились в небо, слов¬ но три лучистых сияния, и враз пропали. Почему они не оста¬ лись у нас в руках? Это было дурным предзнаменованием и навевало грустные мысли. Увижу ли я снова свой кубок? Уви¬ дит ли Сеппи свой? ГЛАВА IX Власть Сатаны над временем и пространством поражала нас. Они для него попросту не существовали. Он называл их человеческим изобретением, говорил, что люди их выдумали. Мы не раз отправлялись с ним в самые отдаленные уголки зем¬ ного шара и проводили там недели и даже месяцы, но, возвра¬ тившись домой, замечали, что прошла всего ничтожная доля се¬ кунды. Это легко было установить по часам. Комиссия по охоте за ведьмами, не решаясь поднять дело против астролога или же Маргет, посылала на костер одних только бедняков, и жители нашей деревни роптали. Наступил день, когда они потеряли терпение и решили сами поискать ведьм. Их выбор пал на женщину хорошего происхождения, о которой было известно, что она излечивала людей колдовским способом. Ее пациенты, вместо того чтобы глотать слабительное и пускать себе кровь у цирюльника, мылись горячей водой и укрепляли свои силы питательной пищей. Женщина бежала стремглав по деревенской улице, пресле¬ дуемая разъяренной толпой. Она пыталась укрыться сперва в одном доме, потом в другом, но хозяева предусмотрительно за¬ перли двери. Ее гоняли по деревне около получаса, мы тоже бежали с толпой, чтобы посмотреть, чем это кончится. Наконец она ослабела и повалилась на землю, ее схватили, подтащили к ближнему дереву, привязали к суку веревку и надели ей пет¬ лю на шею. Женщина рыдала и молила пощады у своих мучи¬ телей. Ее юная дочь стояла возле нее, заливаясь слезами, но боялась вымолвить даже слово в защиту матери. Они повесили эту женщину, и я бросил в нее камнем, хотя в глубине души и жалел ее. Все бросали в нее камнями, и каж¬ 703
дый следил за соседом. Если бы я не поступил, как другие, кто- нибудь на меня непременно донес бы. Стоявший рядом со мной Сатана громко захохотал. Все, кто был рядом, обернулись удивленно и негодующе. Неподходящее время он выбрал для смеха. Его вольнодумство, язвительные шутки, неземные мелодии, которым он нас учил, уже вызывали не раз подозрения, и многие были настроены против него, хотя пока что молчали. Ражий детина, деревенский кузнец, сочтя момент подходящим, зычно, чтобы все услыхали, спросил: — Чего ты смеешься? А ну, отвечай! И еще доложи на¬ роду, почему ты не бросил в нее камнем? — А ты уверен, что я не бросил в нее камнем? — Конечно, Не пробуй вывернуться. Я за тобой следил. — Я тоже! Я тоже следил,— присоединились два голоса. — Три свидетеля,— сказал Сатана.— Кузнец Мюллер, ткач Пфейфер и подручный мясника Клейн. Все трое отъявленные лжецы. Может быть, еще есть свидетели? — Это не важно, есть или нет. И какого ты мнения о нас, тоже не важно. Важно, что три свидетеля налицо. Докажи, что ты бросил в нее камень, или тебе будет плохо. — Да! Да!— закричала толпа и сгрудилась вокруг спо¬ рящих. — А сначала дай ответ на первый вопрос,— закричал куз¬ нец. Окрыленный поддержкой толпы, он почувствовал себя мо¬ лодцом.— Говори, над чем ты смеялся? Сатана с учтивой улыбкой ответил: — Мне показалось смешным, что трое трусов бросают кам¬ нями в мертвую женщину, когда сами одной ногой уже ступили в могилу. Суеверная толпа ахнула и подалась назад. Кузнец, пытаясь храбриться, сказал: — Вздор! Ты не можешь этого знать. — Я знаю наверняка. Я предсказываю людям судьбу, это мое ремесло. Когда вы трое и кое-кто из других подняли руки, чтобы бросить в женщину камнем, я прочитал вашу судьбу по линиям на ладони. Один умрет ровно через неделю. Другой сегодня к вечеру. А третьему осталось жить всего пять минут — вот вам башенные часы. Слова Сатаны произвели глубокое впечатление. Все, как один, подняли побледневшие лица к часам. Мясник и ткач сразу обмякли, словно пораженные тяжким недугом, но кузнец взял себя в руки и сказал угрожающе: 704
— Сейчас мы проверим одно из твоих трех предсказаний. Если оно окажется ложным, ты не проживешь и минуты, голуб¬ чик ты мой. Это я тебе говорю. Все молчали и следили в торжественной тишине за движе¬ нием стрелки на башне. Когда на часах прошло четыре с поло¬ виной минуты, кузнец вдруг охнул, схватился за сердце и с криком: "Пустите! Дышать нечем!» — стал валиться ничком. Окружающие отступили назад, никто не помог ему, и он рух¬ нул мертвым на землю. Люди уставились на кузнеца, потом на Сатану, потом друг на друга. Губы у них шевелились, но никто не мог промолвить ни слова. Тогда Сатана сказал: — Три человека уже заявили, что я не бросал в женщину камнем. Может быть, найдутся еще свидетели? Я обожду. Эти слова вызвали панику. Сатане никто не ответил, но многие в злобе принялись попрекать друг друга. — Это ты сказал, что он не бросил в женщину камнем! — Лжешь, я заставлю тебя признать, что ты лжешь,— раз¬ давалось в ответ. Толпа заревела, началась всеобщая свалка, каждый тузил соседа, а посреди висел труп повешенной ими женщины, равно¬ душный теперь ко всему на свете. Она покончила с этим миром, ее страдания были уже позади. Мы с Сатаной пошли прочь. Мне было не по себе, и меня мучила мысль, что хотя он и говорил, будто смеется над ними, но на самом деле смеялся он надо мной. Снова захохотав, он сказал: — Ты прав, я смеялся над тобой, Теодор. Из страха, что на тебя донесут, ты бросил в женщину камнем, когда вся душа твоя была против. Но я смеялся над ними тоже. — Почему? — Потому что они испытывали то же, что ты. — Как же так? — Если хочешь знать, из шестидесяти восьми человек, ко¬ торые там стояли, шестидесяти двум так же не хотелось бро¬ сать в эту женщину камнем, как и тебе. — Неужели? — Будь уверен, что это так! Я хорошо изучил людей. Они — овечьей породы. Они всегда готовы уступить меньшин¬ ству. Лишь в самых редких, в редчайших случаях большинству удается изъявить свою волю. Обычно же большинство приносит в жертву и чувства свои и убеждения, чтобы угодить горлоде¬ рам. Иногда горлодеры правы, иногда нет, для толпы это не имеет большого значения,— она подчиняется и в том и в другом 23 Марк Твен 705
случае. Люди — дикие или цивилизованные, все равно — добры по своей натуре и не хотят причинять боль другим, но в присут¬ ствии агрессивного и безжалостного меньшинства они не смеют в этом признаться. Призадумайся на минуту. Добрый в душе человек шпионит за другим человеком, таким же, как он, чтобы толкнуть его на поступок, который обоим гадок. Мне достоверно известно, что девяносто девять из каждых ста человек были решительно против убийства ведьм, когда много лет назад кучка святош затеяла это безумие. Я утверждаю, что и сейчас, после того как суеверия вбивались столетиями людям в голову, не бо¬ лее чем один человек из двадцати в них действительно верит. И тем не менее каждый кричит о злокозненных ведьмах и каж¬ дый требует, чтобы их убивали. Но однажды поднимется горстка людей, которая сумеет перекричать остальных, может быть, это будет даже один человек, храбрец со здоровой глоткой и твер¬ дой решимостью,— и не пройдет недели, как овцы все повернут за ним и вековой охоте на ведьм наступит конец. Монархии, аристократические правления и религии основы¬ вают свою власть на этом коренном недостатке людей. Суть его в том, что человек не верит другим людям, но, трепеща за свое благоденствие и свою жизнь, делает все, чтобы подладиться к ним. Монархии, аристократические правления и религии будут и впредь процветать, а вы будете под ярмом, оскорбленные и униженные, потому что вы рабы меньшинства и хотите оставать¬ ся рабами. Не было и не будет такой страны, где большинство было бы действительно предано монарху, вельможе или священ¬ нику! Меня возмутило, что Сатана сравнивает человеческий род с овцами, и я прямо сказал об этом. — И тем не менее это так, ягненочек мой,— возразил Са¬ тана.— Погляди, как людей заставляют идти на войну, и ты убе¬ дишься, что они истинные бараны. — Но почему же? — Еще не было случая, чтобы тот, кто начинает войну, дей¬ ствовал справедливо и честно. Вот я гляжу на миллион лет вперед и вижу только пять или шесть исключений из этого правила. Обычно же дело происходит вот так. Горстка крикунов хочет войны. Церковь для видимости пока еще возражает, воровато оглядываясь по сторонам. Народ, неповоротливая, туго думающая громадина, протрет заспанные глаза и спросит недоуменно: «К чему мне эта война?» — а по¬ том скажет, от души негодуя: «Не нужно этой несправедливой 706
и бесчестной войны». Горстка крикунов удвоит свои усилия. Несколько приличных людей станут с трибуны и с печатных страниц приводить доводы против войны. Сначала их будут слушать, им будут рукоплескать. Но это продлится недолго. Противники перекричат их, они потеряют свою популярность, ряды их приверженцев поредеют. Затем мы увидим прелюбопыт¬ ное зрелище: ораторы под градом камней сбегают с трибуны, озверелые орды людей (которые втайне по-прежнему против войны, но уже никому не посмеют в этом признаться) удушают свободу слова. И вот вся страна вместе с церковью издает бое¬ вой клич, кричит что есть духу до хрипоты и линчует честных людей, поднимающих голос протеста. Вот уже стихли и их го¬ лоса. Теперь государственные мужи измышляют фальшивые доводы и возлагают ответственность на страну, на которую сами напали. И каждый, ликуя в душе, что ему дают снова шанс почувствовать себя порядочным человеком, прилежно твердит эти доводы и спешит заткнуть уши, услышав хоть единое слово критики. Мало-помалу он сумеет увериться, что его страна ве¬ дет справедливый и честный бой, и, надув таким образом самого же себя, вознесет благодарственную молитву всевышнему и обре¬ тет наконец душевный покой. ГЛАВА X Дни шли за днями. Сатана не являлся. Без него жизнь текла уныло. Астролог, вернувшийся недавно из своего путе¬ шествия на Луну, разгуливал по деревне, пренебрегая обще¬ ственным мнением. Время от времени какой-нибудь ненавист¬ ник волшбы, надежно укрывшись, запускал в него камнем. Маргет переживала благодатную перемену под влиянием двух обстоятельств. Во-первых, Сатана, который был к ней вполне равнодушен, после двух-трех визитов перестал бывать у них в доме. Это задело ее гордость, и она решила забыть его. Во-вто¬ рых, после того как Урсула сообщила ей несколько раз, что Вильгельм Мейдлинг стал вести беспутную жизнь, Маргет по¬ няла, что повинна в этом сама, что он ревнует ее к Сатане, и по¬ чувствовала раскаяние. То и другое пошло Маргет на пользу: интерес ее к Сатане ослабел, а интерес к Вильгельму Мейдлин¬ гу столь же неуклонно усиливался. Если бы Вильгельму удалось взять себя в руки и добиться вновь уважения в нашей деревне, это привело бы к решительному перелому в его отношениях с Маргет. 23* 707
Вскоре такой случай представился. Маргет послала за Мейдлингом и просила его принять на себя защиту ее дяди в предстоящем судебном процессе. Вильгельм был чрезвычайно горд полученным поручением, бросил пить и усердно принялся готовить защиту. По правде говоря, усердие заменяло ему уве¬ ренность, потому что шансов на выигрыш дела почти не было. Вильгельм часто вызывал меня и Сеппи к себе в контору и тща¬ тельно обсуждал с нами наше свидетельство, стараясь разыскать в груде словесной мякины полновесные зерна истины. Ах, куда же пропал Сатана? Я не переставал думать о нем ни на минуту. Он нашел бы способ, как выиграть дело. Раз он предсказал, что дело будет выиграно, значит, ему известно и как это сделать. Но дни шли за днями, а Сатаны не было. Я, ко¬ нечно, не сомневался, что дело будет в конце концов выиграно и что отец Питер счастливо проживет остаток своей жизни. Раз Сатана обещал, это исполнится. Но на душе у меня было бы много спокойнее, если бы он явился и точно сказал, что всем нам нужно делать. Если отцу Питеру действительно суждена счаст¬ ливая жизнь, то ждать было больше нельзя. Со всех сторон гово¬ рили, что тюрьма и позор совсем извели старика, и если это про¬ должится, он быстро умрет с горя. Наконец настал день суда. Народ стекался со всех сто¬ рон. К нам съехались люди из отдаленных мест, чтобы послу¬ шать, как будут судить отца Питера. В зале собрались все, кро¬ ме него. Он был слишком слаб, чтобы присутствовать на суде. Маргет пришла, она была молодцом и старалась поддерживать в себе надежду и бодрость. Деньги тоже присутствовали. Они лежали высыпанные из мешка на столе, и те, кому разрешалось по должности, глазели на них и любовно перебирали монеты руками. На свидетельской скамье появился астролог. Для этого слу¬ чая он надел свою мантию и лучшую шляпу. Вопрос. Вы утверждаете, что деньги ваши? Ответ. Да. Вопрос. Как они вам достались? Ответ. Я нашел кошелек с деньгами на дороге, возвра¬ щаясь из путешествия. Вопрос. Когда это было? Ответ. Два с лишним года тому назад. Вопрос. Как вы поступили с находкой? Ответ.выше и ниже Я взял деньги с собой и спрятал их в тайнике, в обсерватории, рассчитывая, что в дальнейшем найдется вла¬ делец. 708
Вопрос. Что вы сделали, чтобы отыскать владельца? Ответ. В продолжении нескольких месяцев я производил розыски, но без успеха. Вопрос. Что вы тогда предприняли? Ответ. Я решил, что дальше искать бесполезно, и думал пожертвовать эти деньги на новый приют для подкидышей при здешнем женском монастыре. Я вынул кошель из тайника и начал считать деньги, чтобы проверить, в целости ли они. В эту минуту... Вопрос. Почему вы запнулись? Дальше. Ответ. Мне тяжело вспоминать об этом. Когда я закончил подсчет и стал укладывать деньги обратно, то заметил, что у меня за плечами стоит отец Питер. Кто-то в зале пробормотал: «Слушайте, слушайте!» Но в от¬ вет послышалось: «Да это же лгун!» Вопрос. Вы были встревожены? Ответ. Нет, в ту минуту не был. Отец Питер и ранее за¬ хаживал, чтобы попросить помощи. Он нуждался в то время. Маргет вспыхнула, услышав эту бесстыдную ложь, будто ее дядя ходил просить милостыни, да еще у того, кого он не раз обличал в шарлатанстве. Она хотела что-то сказать, но сдержа¬ лась вовремя и промолчала. Вопрос. Что было дальше? Ответ. Поразмыслив, я все же раздумал отдавать эти деньги на приют для подкидышей и решил, что буду искать вла¬ дельца еще в течение года. Узнав о находке отца Питера, я за него порадовался, и только. Не возникло у меня никаких подо¬ зрений и через два-три дня, когда мои деньги исчезли. Но потом обнаружились три весьма подозрительных совпадения, связав¬ ших мою пропажу с находкой отца Питера. Вопрос. Какие же совпадения? Ответ. Отец Питер нашел свои деньги на тропинке, я — на дороге. Отец Питер нашел золотые дукаты. Я — тоже. Отец Питер нашел тысячу сто семь дукатов, в точности ту же сум¬ му и я. На этом астролог закончил свои показания. Было видно, что они произвели на судей сильное действие. Задав несколько вопросов астрологу, Вильгельм Мейдлинг вызвал меня и Сеппи и попросил рассказать суду, как было дело. Публика в зале стала посмеиваться, и мы оробели. Нам и без того было не по себе — мы-то видели, что Вильгельм чув¬ ствует себя неуверенно. Он старался как мог, бедняга, но обстоя¬ тельства складывались против него. Даже при самом добром 709
желании публика в зале суда никак не могла стать на его сто¬ рону. Допустим, рассказ астролога, учитывая его всем известную лживость, не вселил в судей и публику полной веры, но ведь и рассказ отца Питера тоже мог показаться чистейшей сказкой! Мы совсем приуныли. Когда же защитник астролога заявил, что не станет нас вовсе допрашивать, что наши показания и так непрочны и было бы невеликодушным предъявлять к ним из¬ лишние требования, все в зале заулыбались, и нам с Сеппи стало окончательно не по себе. После этого заявления он вы¬ ступил с краткой язвительной речью, высмеял наш рассказ, на¬ звал его детской выдумкой, нелепой и вздорной с первого и до последнего слова, и под конец так рассмешил публику, что все хохотали до колик. Бедная Маргет не в силах была больше храб¬ риться и залилась слезами. Мне было жаль ее от души. Но вот я поднял голову и почувствовал, как в меня вли¬ вается бодрость. Рядом с Вильгельмом стоял Сатана! Контраст был разительный. Вильгельм — с понуренной головой, в отчая¬ нии. Сатана — уверенный, полный энергии. Мы с Сеппи воспря¬ нули духом. Сейчас он выступит с речью и убедит суд и публи¬ ку, что черное — это белое, а белое — черное,— словом, сделает, что пожелает. Мы обернулись в зал поглядеть, какое он произ¬ вел на всех впечатление, ведь Сатана был очень красив, красив ослепительно. Но никто, казалось, его не заметил. Мы поняли, что он явился невидимым. Защитник астролога как раз кончал свою речь. Когда он произнес последнюю фразу, Сатана стал воплощаться в Виль¬ гельма. Он растворился в нем и исчез. Вильгельма трудно было узнать — в его глазах засветилась неукротимая энергия Сатаны. Защитник закончил речь на патетической ноте. Торжествен¬ но указуя на деньги, он заявил: — Страсть к золоту лежит в основе всякого зла. Вот оно перед нами, древнейшее из соблазнителей. Оно блещет позор¬ ным румянцем, чванится новой победой — бесчестием священно¬ служителя и двух его юных сообщников. Если бы деньги имели дар речи, то, наверно, сказали бы нам, что из всех одержанных ими побед еще не было ни одной, столь прискорбной и ужасаю¬ щей для человечества. Он сел на место. Вильгельм поднялся и спросил: — Из показаний истца я заключаю, что он нашел деньги два с лишним года тому назад. Правильно ли я понял ваши слова, сударь? Если нет, поправьте меня. 710
Астролог сказал, что его слова поняты правильно. — Деньги оставались во владении истца вплоть до указан¬ ного им дня, то есть до последнего дня истекшего года. Если я неправильно понял, сударь, поправьте меня. Астролог кивком подтвердил слова Мейдлинга. Тогда Виль¬ гельм повернулся к председателю суда и спросил: — Если я представлю суду доказательства, что лежащие здесь ден ги не те, о которых сообщил истец,— согласится ли суд, что истец не имеет на них никакого права? — Разумеется. Но вы нарушаете нормальный ход разбира¬ тельства. Если вы располагали свидетельством подобного рода, вы обязаны были известить своевременно суд, в установленном законном порядке вызвать свидетеля и... Председатель суда прервал свою речь и стал совещаться с другими судьями. Защитник астролога, живо вскочив с места, заявил протест против вызова новых свидетелей, когда слуша¬ ние дела уже подходит к концу. Судьи признали его протест обоснованным и вынесли соответствующее решение. — Я не прошу о вызове новых свидетелей,— возразил Вильгельм.— Мой свидетель уже принимал участие в судебном следствии. Я имею в виду золотые монеты. — Золотые монеты? Какое свидетельство могут дать золотые монеты? — Они могут сказать, что они вовсе не те монеты, которые находились во владении астролога, они могут сказать, что в декабре прошлого года они еще не появились на свет. Не за¬ будьте, что на них обозначен год выпуска. Более верное доказательство трудно было придумать. Пуб¬ лика заволновалась. Судья и защитник астролога брали монеты одну за другой и потом опускали на место с криками изумления. Все восхваляли Вильгельма за то, что ему пришла в голову та¬ кая блестящая мысль. Наконец судья призвал всех к порядку и объявил: — Все монеты, за вычетом четырех, отчеканены в этом году. Суд выражает сочувствие обвиняемому. Суд глубоко сожалеет, что обвиняемый, будучи совершенно невинным, в силу несчаст¬ ного стечения обстоятельств был заключен в темницу, опозорен и предан суду. Таким образом выяснилось, что деньги все же имеют дар речи, хотя защитник астролога и выразил в этом сомнение. Суд удалился, и почти все, кто был в зале суда, направились к Мар¬ гет, чтобы поздравить ее и крепко пожать ей руку, а затем и к Вильгельму, чтобы пожать ему тоже руку и выразить восхище¬ 711
ние его достойной удивления находчивостью. Сатана в это вре¬ мя уже выступил из Вильгельма и стоял теперь рядом с ним, с интересом поглядывая на происходящее. Люди шли сквозь него то туда, то сюда, не чувствуя, что он здесь. Вильгельм не мог объяснить, почему он заявил о монетах только в самом кон¬ це. По его словам, эта мысль пришла ему в голову вдруг, по наитию, а высказал он ее не колеблясь, так как был почему-то уверен, что это именно так. Это было сказано честно, иного и нельзя было ждать от Вильгельма. Другой на его месте заявил бы, конечно, что придумал все это заранее и приберег к концу для эффекта. Сейчас Вильгельм уже малость поблек, и в глазах у него уже не было блеска, какой им придавало присутствие Сатаны. Впрочем, они на минуту зажглись, когда Маргет подошла к нему, расхвалила, осыпала благодарностями, нисколько не ду¬ мая скрыть, как она гордится его успехом. Астролог удалился, изнемогая от злобы и всех и вся проклиная, а Соломон Айзекс ссыпал деньги в мешок и унес с собой. Никто не собирался боль¬ ше оспаривать их у отца Питера. Сатана исчез. Я подумал, что он перенесся в тюрьму, чтобы сообщить о случившемся узнику, и оказался прав. Радостные и счастливые, мы следом за Маргет со всех ног побежали в тюрьму. Позже выяснилось, что, представ перед несчастным узни¬ ком, Сатана вскричал: — Суд окончен! Вот приговор! Тебя заклеймили как вора! От потрясения старик лишился рассудка. Десять минут спу¬ стя, когда мы вошли к нему, он важно разгуливал взад и вперед по камере и отдавал приказания тюремщикам и надзирателям, именуя одного камергером, другого князем таким-то, третьего фельдмаршалом, четвертого адмиралом флота и так далее и тому подобное, и ликовал, как дитя. Он вообразил себя императором. Маргет бросилась к нему на шею и зарыдала. Все мы были потрясены. Отец Питер узнал свою Маргет, но не мог понять, почему она плачет. Он потрепал ее по плечу и сказал: — Не надо, дорогая. Здесь посторонние люди, и наслед¬ нице престола нельзя так себя вести. Скажи, чем ты встрево¬ жена, и я сделаю все, что захочешь. Власть моя беспредельна. Оглянувшись, он увидел старуху Урсулу, утиравшую фар¬ туком слезы, и с удивлением спросил ее: — Ну, а с вами что приключилось? Урсула в слезах объяснила, что горюет из-за того, что с хозяином случилось «такое». 712
Он задумался, потом пробормотал, словно обращаясь к себе: — Странная особа эта вдовствующая герцогиня. В сущно¬ сти добрая женщина, но постоянно ноет и даже не может толком сказать, что с ней стряслось, а все потому, что не в курсе со¬ бытий. Взгляд его упал на Вильгельма. — Князь Индийский,— сказал он,— я склонен думать, что вы повинны в слезах наследницы. Я утешу ее, не стану более вас разлучать. Пусть царствует вместе с вами. Свою империю я тоже предаю вам. Ну как, моя дорогая, разумно я поступил? Теперь ты улыбнешься, не так ли? Он приласкал Маргет, расцеловал ее, а потом, очень доволь¬ ный собой и нами, решил осчастливить всех разом и стал разда¬ вать царства. Не осталось ни одного, кто не получил бы в дар хоть какое-нибудь княжество. Когда его наконец уговорили по¬ кинуть тюрьму, он направился домой, сохраняя величественную осанку. Народ, стоявший на улице, понял, что старика радуют почести, и стал кланяться ему до земли и кричать «ура», а он улыбался, милостиво наклонял голову и время от времени, про¬ стирая к ним руки, говорил: — Благословляю вас, мои подданные. Ничего более грустного мне не приходилось видеть. А Мар¬ гет и Урсула всю дорогу не переставая рыдали. По пути домой я встретил Сатану и упрекнул его, что он так жестоко меня обманул. Он ничуть не смутился и ответил мне спокойно и просто; — Ты заблуждаешься. Я тебя не обманывал. Я сказал, что отец Питер будет счастлив до конца своих дней. Разве я не вы¬ полнил обещания? Он воображает себя императором и будет гордиться и наслаждаться этим до самой смерти. Он единствен¬ ный счастливый по-настоящему человек во всей вашей империи. — Но какой путь ты избрал для этого, Сатана! Разве нель¬ зя было оставить ему рассудок? Рассердить Сатану было трудно, но мне это удалось. — Какой ты болван! — сказал он.— Неужели ты так и не понял, что, только лишившись рассудка, человек может быть счастлив? Пока разум не покинет его, он видит жизнь такой, как она есть, и понимает, насколько она ужасна. Только сума¬ сшедшие счастливы, да и то не все. Счастлив тот, кто вообразит себя королем или богом, остальные несчастны по-прежнему, все равно как если бы они оставались в здравом уме. Впрочем, ни об одном из вас нельзя твердо сказать, что он в здравом уме, и я пользуюсь этим выражением условно. Я отобрал у этого 713
человека ту мишуру, которую вы зовете рассудком, я заменил дрянную жестянку разума беспримесным серебром безумия, а ты меня попрекаешь! Я сказал, что сделаю его счастливым до конца его дней, и я выполнил свое обещание. Я обеспечил ему счастье единственно верным путем, доступным для человека, а ты недоволен! Он разочарованно вздохнул и сказал: — Вижу, что угодить человеческому роду нелегкое дело. Вот так всегда с Сатаной! Он считал, что единственное одолжение, которое можно оказать человеку, это либо убить его, либо свести с ума. Я извинился, как мог, но остался тогда при своем мнении. Я считал, что он слабо разбирается в наших делах. Сатана не раз говорил мне, что жизнь человечества — по¬ стоянный, беспрерывный самообман. От колыбели и вплоть до могилы люди внушают себе фальшивые представления, прини¬ мают их за действительность и строят из них иллюзорный мир. Из дюжины добродетелей, которыми люди чванятся, хорошо, если они владеют одной; медь стараются выдать за золото. Как- то раз, когда разговор шел на эту тему, он заговорил о юморе. Тут я решил, что не уступлю ему, и сказал, что люди, конечно, сильны чувством юмора. — Узнаю все ту же повадку,— сказал он.— Претендуете на то, чего нет, и норовите выдать унцию медных опилок за тонну золотого песка. Какой-то ублюдочный юмор у вас, конеч¬ но, имеется. Комическая сторона низкопробного и тривиального большинству из вас доступна, не спорю. Я имею в виду тысячу грубых несоответствий, абсурдных, гротескных, из тех, что рож¬ дают животный смех. Но по тупости вы не можете распознать комической стороны тысяч и тысяч смешнейших вещей на свете. Наступит ли день, когда род человеческий поймет наконец, на¬ сколько они смешны, захохочет над ними и разрушит их смехом? Ибо при всей своей нищете люди владеют одним бесспорно мо¬ гучим оружием. Это — смех. Сила, доводы, деньги, упорство, мольбы — все это может оказаться небесполезным в борьбе с управляющей вами гигантской ложью. На протяжении столетий вам, быть может, удастся чуть-чуть расшатать, чуть-чуть осла¬ бить ее. Но подорвать ее до самых корней, разнести ее в прах вы сможете только при помощи смеха. Перед смехом ничто не устоит. Вы постоянно стремитесь бороться то тем, то другим ору¬ жием. Так почему же вам всем не прибегнуть к этому? Зачем 714.
вы даете ему ржаветь? Способны ли вы применить это оружие по-настоящему — не порознь, поодиночке, а сразу, все вместе? Нет, у вас не хватит на это ни отваги, ни здравого смысла. Как-то странствуя с Сатаной, мы забрели в маленький го¬ родок в Индии и остановились посмотреть на фокусника-факи¬ ра, дававшего представление перед толпой индусов. Он показы¬ вал чудеса, но я знал, что Сатане ничего не стоит затмить его. Я попросил Сатану показать свои таланты, он согласился, и в ту же минуту стал индусом в тюрбане и с повязкой на бедрах. С обычной своей предусмотрительностью он внушил мне на время знание индийского языка. Фокусник достал откуда-то семечко, посадил его в цветоч¬ ный горшок и прикрыл тряпицей. Прошла минута, и тряпица стала вздыматься. Через десять минут она поднялась на фут. Фокусник сбросил тряпицу — под ней было деревцо с листьями и со зрелыми ягодами. Мы отведали ягод, они были хороши. Но Сатана сказал: — К чему ты прикрываешь семечко тряпкой? Разве нельзя вырастить дерево на свету? — Нет,— ответил фокусник,— это невозможно. — Недалеко же ты ушел в своем мастерстве. Я покажу тебе, как это делается. Он взял у фокусника плодовую косточку и спросил: — Какое дерево ты хочешь, чтобы я вырастил? — Из вишневой косточки можно вырастить только вишню. — Вздор! Это — для начинающих. Хочешь, я выращу из вишневой косточки апельсиновое дерево? — Попробуй! — сказал фокусник и засмеялся. — И оно будет родить не только одни апельсины, но и дру¬ гие фрукты. — Если будет на то воля богов. Все засмеялись. Сатана засыпал косточку горстью земли и приказал ей: — Расти! Крошечный стебелек мигом пробился вверх, поднялся выше, еще выше. Он рос так быстро, что через пять минут стал боль¬ шим деревом, осенившим нас своей кроной. В толпе пронесся ропот восторга. Когда зрители подняли вверх головы, им пред¬ ставилось необычайное, чарующее зрелище. Ветви дерева были усыпаны разноцветными плодами всех видов — апельсинами, виноградом, бананами, персиками, вишнями, абрикосами. При¬ 715
несли корзины и начали сбор плодов. Люди толпились вокруг Сатаны, целовали ему руки и называли царем всех фокусников. Весть быстро распространилась по городу, сбежался народ, что¬ бы взглянуть на чудо; многие пришли с корзинами. Дерево не оскудевало. На месте сорванных плодов тут же вырастали дру¬ гие. Десятки и сотни корзин были уже полны доверху, но плоды все не убывали. Вдруг появился иностранец в белом полотня¬ ном костюме и в пробковом шлеме. Он крикнул сердито: — Убирайтесь прочь отсюда! Собаки! Дерево выросло на моей земле и принадлежит мне. Индусы поставили корзины на землю и стали почтительно кланяться. Сатана тоже почтительно поклонился, приложив руку ко лбу, как все, и сказал: — Я очень прошу вас, сударь, позвольте этим людям со¬ бирать плоды еще час, только один час. Потом налагайте запрет. Вам останется столько фруктов, что вся страна не сумеет съесть их за целый год. Эти слова рассердили иностранца, и он закричал: — Кто ты такой, бродяга, чтобы указывать, что мне делать и чего не делать? Не ведая, какую судьбу он себе готовит, иностранец уда¬ рил Сатану тростью, а потом еще пнул ногой. Фрукты на де¬ реве стали гнить, листья засохли и опали. Иностранец уста¬ вился на голые сучья с недовольным видом. Сатана сказал: — Теперь ухаживайте усердно за этим деревом, ибо его жизнь и ваша связаны воедино. Дерево не будет больше давать плодов, но если вы будете усердно ходить за ним, оно проживет еще долго. Поливайте его каждый час, от заката солнца и до рассвета. Делайте это собственными руками. Нанимать кого-ни¬ будь для этой цели нельзя. Поливать в дневное время тоже нельзя. Если вы не польете его хоть раз, оно засохнет и вы умрете с ним вместе. Не пытайтесь скрыться на родину — вы не доберетесь туда живым. Не отлучайтесь из дому в поздний час ни в гости, ни по делам. Помните, что ваша жизнь под угро¬ зой. Не сдавайте внаймы эту землю и не продавайте ее — опас¬ ность слишком близка. Иностранец был самолюбив и не стал молить о пощаде, но по его глазам я понял, насколько он близок к этому. Он стоял, вперив в Сатану недвижный взгляд, но тут мы оба исчезли и перенеслись на Цейлон. Мне стало жаль этого человека. Почему Сатана не посту¬ пил как обычно: не убил его, не лишил разума? Это было бы милосерднее. 716
Сатана прочел мою мысль и сказал: — Я не сделал этого потому, что жалею его жену, которая ничем передо мной не виновата. Она должна скоро приехать к нему с их родины, из Португалии. Сейчас она здорова, но ско¬ ро должна умереть. Она стосковалась по мужу и едет сюда, что¬ бы уговорить его вернуться на родину. Она умрет здесь и не узнает, что он не может покинуть эти места. — Он не расскажет ей? — Нет. Он не доверит никому своей тайны, побоится, что тот, кто узнает ее, проболтается, и тайна станет известной ту¬ земным слугам кого-нибудь из других португальцев. — А индусы, они поняли, что ты ему сказал? — Нет, но он будет бояться, что кто-нибудь понял. Страх этот будет терзать его. Он всегда поступал с ними жестоко, и теперь ему будут сниться страшные сны, будто они подрубают его дерево. Это отравит ему дневные часы. О его ночных часах я уже позаботился. Я был несколько огорчен, что Сатана почерпает столь злоб¬ ное удовольствие в своей мести этому иностранцу. — А он поверил тому, что ты ему сказал, Сатана? — Ему хотелось бы усомниться, но наше исчезновение за¬ ставит его поверить. Дерево, выросшее на пустом месте,— как же тут не поверить? Нелепое, фантастическое разнообразие пло¬ дов, внезапно засохшие листья — все это тоже толкает к вере. Но поверит он или нет, одно несомненно — он будет поливать это дерево. Впрочем, еще не спустится эта ночь, которая пере¬ вернет всю его прежнюю жизнь, и он предпримет последнюю попытку спастись, весьма характерную. — Какую же? — Он призовет священника, чтобы тот изгнал из дерева нечистого духа. Все вы, люди, изрядные комики, хоть и не ви¬ дите этого. — А священника он посвятит в свою тайну? — Нет. Он скажет, что фокусник из Бомбея вырастил это дерево, а он хочет изгнать из дерева беса, чтобы оно снова цвело и приносило плоды. Молитва священника не поможет, и тогда португалец совсем падет духом и наполнит водой свою лейку. — Пожалуй, священник сожжет дерево. Он не даст ему больше расти. — В Европе он так бы и сделал, и сжег бы вдобавок и пор¬ тугальца. Но в Индии живет просвещенный народ, здесь этого не допустят. Португалец прогонит священника и примется по¬ ливать свое дерево. 717
Я задумался, потом сказал: — Сатана, ты обрек этого человека на тяжкую жизнь. — Да, праздником ее не назовешь. Мы перелетали с места на место, путешествуя по всему свету, как нам случалось уже не раз, и Сатана указывал мне на разные происшествия, большей частью свидетельствовавшие о слабостях и о пошлости людского рода. Он поступал так не из каких-либо низких намерений, вовсе нет, просто для развлече¬ ния, а попутно он наблюдал. Так развлекается натуралист, раз¬ глядывая большой муравейник. ГЛАВА XI Сатана посещал нас весь год, но потом стал являться реже и, наконец, на долгое время вовсе исчез. Когда его не было, я испытывал одиночество и мне становилось грустно. Я понимал, что он постепенно утрачивает интерес к нашему крохотному мирку и может в любую минуту забыть о нем совершенно. Ко¬ гда он наконец появился, я был вне себя от радости, но радость была недолгой. Сатана сказал, что пришел проститься со мной, прибыл в последний раз. У него есть дела, которые призывают его в другие концы вселенной, и он пробудет там столько вре¬ мени, что я не сумею дождаться его возвращения. — Значит, ты больше совсем не вернешься? — Да,— сказал он,— мы с тобой подружились. Я был рад нашей дружбе. Наверно, и ты тоже. Сейчас мы расстанемся навсегда и больше не увидим друг друга. — Не увидимся в этой жизни, но ведь будет иная жизнь. Разве мы не увидимся в той, иной, жизни? Спокойно, негромким голосом он дал этот странный ответ: — Иной жизни не существует. Легчайшее дуновение его мысли проникло в меня, а с ним вместе неясное и пока еще смутное, но несущее с собой покой и надежду предчувствие, что слова Сатаны — правда, что они не могут не быть правдой. — Неужели тебе никогда не случалось думать об этом, Теодор? — Нет. Мне не хватало смелости. Это действительно правда? — Это правда. Благодарность стеснила мне грудь, но, прежде чем я успел ее выразить, вновь родилось сомнение: 718
— Да, но... мы сами видели эту иную жизнь... мы видели ее наяву... значит... — Это было видение. Не больше. Я дрожал всем телом, великая надежда охватила меня. — Видение? Одно лишь видение? — Сама жизнь — только видение, только сон. Его слова пронзили меня, словно удар ножа. Боже мой! Тысячу раз эта мысль посещала меня. — Нет ничего. Все — только сон. Бог, человек, вселенная, солнце, россыпи звезд — все это сон, только сон. Их нет. Нет ничего, кроме пустоты и тебя. — И меня? — Но ты — это тоже не ты. Нет тела твоего, нет крови тво¬ ей, нет костей твоих — есть только мысль. И меня тоже нет. Я всего только сон. Я рожден твоей мыслью. Стоит тебе понять это до конца и изгнать меня из твоих видений, и я растворюсь в пустоте, из которой ты вызвал меня... Вот я уже гибну, кон¬ чаюсь, я ухожу прочь. Сейчас ты останешься один навсегда в необъятном пространстве и будешь бродить по его бескрайним пустыням без товарища, без друга, потому что ты только мысль, единственная на свете; и никому не дано ни изгнать эту оди¬ нокую мысль, ни истребить ее. А я лишь покорный слуга твой, я дал тебе силу познать себя, дал обрести свободу. Пусть тебе снятся теперь иные, лучшие сны. Странно! Как странно, что ты не понял этого уже давным- давно, сто лет назад, тысячи лет назад, не понимал все время, что существуешь один-единственный в вечности. Как странно, что ты не понял, что ваша вселенная, жизнь вашей вселенной — только сон, видение, выдумка. Странно, ибо вселенная ваша так нелепа и так чудовищна, как может быть нелеп и чудовищен только лишь сон. Бог, который властен творить добрых детей или злых, но творит только злых; бог, который мог бы с легко¬ стью сделать свои творения счастливыми, но предпочитает их делать несчастными; бог, который велит им цепляться за горь¬ кую жизнь, но скаредно отмеряет каждый ее миг; бог, который дарит своим ангелам вечное блаженство задаром, но остальных своих чад заставляет мучиться, заставляет добиваться блажен¬ ства в тяжких мучениях; бог, который своих ангелов освободил от страданий, а других своих чад наделил неисцелимым недугом, язвами духа и тела! Бог, проповедующий справедливость, и придумавший адские муки, призывающий любить ближнего, как самого себя, и прощать врагам семижды семь раз, и при¬ думавший адские муки! Бог, который предписывает нравствен- 719
ную жизнь, но притом сам безнравствен; осуждает преступни¬ ка, будучи сам преступником; бог, который создал человека, не спросись у него, но взвалил всю ответственность на его хруп¬ кие плечи, вместо того чтобы принять на свои; и в заключение всего с подлинно божественной тупостью заставляет раба сво¬ его, замученного и поруганного раба на себя молиться... Теперь ты видишь, что такое возможно только во сне. Те¬ перь тебе ясно, что это всего лишь нелепость, порождение не¬ зрелой и вздорной фантазии, неспособной даже осознать свою вздорность; что это только сон, который тебе приснился, и не может быть ничем иным, кроме сна. Как ты не видел этого раньше? Все, что я тебе говорю — это правда! Нет бога, нет вселен¬ ной, нет жизни, нет человечества, нет рая, нет ада. Все это только сон, замысловатый дурацкий сон. Нет ничего, кроме тебя. А ты только мысль, блуждающая мысль, бесцельная мысль, бездомная мысль, потерявшаяся в вечном пространстве. Он исчез и оставил меня в смятении, потому что я знал, знал наверное: все, что он мне сказал, было правдой.
ПРИМЕЧАНИЯ
.
Почти с самого начала своего творческого пути Марк Твен стал од¬ ним из самых популярных, наиболее читаемых американских писателей. Тиражи некоторых его книг еще в прошлом веке достигли огромных, рекордных цифр. На рубеже столетий начали выходить в свет многотом¬ ные собрания романов, повестей и рассказов знаменитого юмориста и сатирика. И все же значительная часть произведений Твена при его жизни так и не побывала в руках наборщиков. Этот классик американской литературы оставил тысячи, а может быть, и десятки тысяч страниц неизданных рукописей. На протяжении многих лет после смерти пи¬ сателя появлялись в печати его творения, которые раньше были вовсе не знакомы читателям. И сегодня определенная часть литературного на¬ следия Твена еще не опубликована, находится под замком. Иные его произведения до сих пор известны нам лишь в извлечениях. Не собрана и существенная часть журнальных и газетных публикаций писателя. Прижизненные собрания сочинений Марка Твена состояли из два¬ дцати пяти томов не очень большого объема. Даже самое обширное из всех когда-либо опубликованных в США собраний его сочинений не пре¬ вышало тридцати семи книг такого же формата. Между тем есть основания думать, что сколько-нибудь полная пуб¬ ликация всего написанного Марком Твеном потребовала бы шестьдесят — семьдесят томов. Среди произведений Марка Твена, которые были впервые напеча¬ таны лишь после его смерти, можно назвать, например, повесть «Таин¬ ственный незнакомец», рассказ «Письмо ангела-хранителя», антиимпе¬ риалистические памфлеты «Дервиш и дерзкий незнакомец» и «Военная молитва», многие блестящие сатирические портреты американских мил¬ лионеров и политиканов. Замечательная речь Твена «Рыцари труда» — новая династия», созданная в начале 1886 года, увидела свет в США в 723
одном малоизвестном журнале лишь в 1957 году. В начале 60-х годов были впервые напечатаны «Письма с земли». Разумеется, в пределах одной-единственной книги нелегко дать представление об обширном творчестве американского юмориста и сати¬ рика. Составителям пришлось отказаться от напечатания большинства крупных произведений Твена, в том числе и таких, которые отличаются выдающейся идейно-художественной ценностью (назовем хотя бы «Прин¬ ца и нищего» или «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура»). Сюда вошли лишь две сравнительно большие книги писателя: «Приклю¬ чения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна». Эти шедевры американской литературы принадлежат, как известно, к весьма неболь¬ шому кругу произведений мировой словесности, которые входят в жизнь людей, когда они еще совсем молоды, и остаются там навечно. Книга о Томе Сойере многократно публиковалась на русском языке (впервые в 1877 г.). То же можно сказать и о «Приключениях Гекль¬ берри Финна» (первая публикация в 1885 г.). Повесть о Томе и роман о Геке, а также другие произведения Твена, вошедшие в данный том, позволяют в известной степени судить о вершинах его творчества, а заодно воссоздают картину изменений, которые претерпело дарование писателя, а также его мировосприятие на протяжении долгих лет жизни. Нельзя не ощутить, в частности, сколь многообразен был диапазон форм, в которые отливались юмор и сатира Твена на тех или иных этапах его творческого пути. М. Мендельсон ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТОМА СОЙЕРА Стр. 39. ...как с горы Синай, она и возвестила суровую главу за¬ кона Моисеева.— Синай — горный массив у Суэцкого залива; с вершины Синая, согласно библейскому сказанию, древнееврейский пророк Моисей провозгласил евреям новый закон — десять заповедей, якобы получен¬ ных им от самого бога. Стр. 42. Доре Гюстав (1833—1883) — французский художник-иллю¬ стратор. Большую известность приобрели иллюстрации Доре к класси¬ ческим памятникам мировой литературы: к «Гаргантюа и Пантагрюэлю» Ф. Рабле, к «Божественной Комедии» Данте, «Дон Кихоту» М. Серван¬ теса, к Библии, «Потерянному раю» Дж. Мильтона и другим. Стр. 47. Первых двух апостолов звали...— Давид и Голиаф! — Соглас¬ но библейскому сказанию, Давид был пастух, убивший силача фили¬ стимлянина Голиафа. Первыми апостолами Евангелие называет Петра и Андрея. 724
Стр. 129. «О, дайте мне свободу!» — слова из речи американского политического деятеля эпохи войны за независимость Патрика Генри (1736—1799). «На пылающей палубе мальчик стоял» — первая строка стихо¬ творения «Касабьянка» английской поэтессы Фелиции Хименс (1793— 1835). «Ассирияне шли» — первая строка стихотворения Байрона «Пора¬ жение Сеннахерца» из «Еврейских мелодий» (перевод А. К. Толстого). Стр. 131. ...молния гневно сверкала... как бы пренебрегая тем, что знаменитый Франклин укротил ее свирепость! — Выдающийся амери¬ канский ученый, писатель, политический деятель и дипломат Бенджа¬ мин Франклин (1706—1790) был создателем громоотвода. Стр. 132. Дэниель Уэбстер (1782—1852) — государственный и поли¬ тический деятель США, известный оратор. Стр. 133. Четвертое июля — праздник в Соединенных Штатах Аме¬ рики: годовщина Декларации независимости (1776). Стр. 143. Вроде этого старого горбуна Ричарда.— Здесь имеется в виду английский король Ричард III (1452—1485). Стр. 152. Сахем — Так некоторые индейские племена Северной Аме¬ рики называли своих главных вождей. Стр. 192. ...с хваленой правдой Георга Вашингтона насчет топори¬ ка...— Имеется в виду хрестоматийный рассказ о детстве Георга Вашинг¬ тона, первого президента США. Мальчик отличался необыкновенной правдивостью; когда отец подарил ему топорик, он подрубил вишневое дерево, но тут же признался в этом отцу, хотя был уверен, что его ждет строгое наказание. Н. Б у д а в е й ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГЕКЛЬБЕРРИ ФИННА Стр. 202. ...про Моисея в тростниках...— Согласно библейской ле¬ генде, мать пророка Моисея положила своего младенца в просмоленную корзину и спрятала в тростниках на берегу Нила, потому что фараон приказал уничтожить всех новорожденных мужского пола в еврейском племени. Дочь фараона нашла Моисея и воспитала его. Стр. 222. Ни дать ни взять Адам — сплошная глина.— Согласно Биб¬ лии, бог создал первого человека из глины (древнееврейское слово «адама» значит земля, «адам»—человек). Стр. 236. Аболиционист — борец за отмену рабства негров. ...продать меня в Орлеан...— Имеется в виду американский город Новый Орлеан (штат Луизиана), в устье реки Миссисипи; в первой 725
половине XIX века — крупный порт рабовладельческого Юга, один из центров вывоза хлопка и в особенности торговли рабами. Стр. 239. Валаамов осел — Намек на библейский сюжет о валаамо¬ вой ослице: бессловесная тварь вдруг заговорила человеческим голосом, чтобы удержать своего хозяина, волхва Валаама, от нечестивого по¬ ступка. Стр. 261. Битенг — двойная металлическая или деревянная тумба на баке судна, на которую крепят якорную цепь или буксирный трос. Стр. 267. Каир—город в США (штат Иллинойс), на реке Мис¬ сисипи. Стр. 284. «Путь паломника» — религиозно-моралистическое произве¬ дение английского писателя Джона Бэньяна (1628—1688), в котором путь героя к нравственному совершенству изображен в виде аллего¬ рического путешествия. «Речи» Генри Клея.— Американский политический деятель Генри Клей (1777—1852) славился как оратор. В 1857 году были изданы его «Речи и статьи». Стр. 288. Майский шест — разукрашенный лентами и цветами шест, вокруг которого, по древней традиции, в Англии устраивались народные гуляния. Стр. 304. ...без вести пропавшего дофина Людовика Семнадцатого...— Сын казненного во время французской буржуазной революции (1793) короля Людовика XVI, наследный принц Шарль (Людовик XVII; 1785— 1795) не царствовал; он был арестован якобинцами и умер от болезни в тюрьме. После реставрации Бурбонов (1815) были предприняты бес¬ плодные попытки разыскать его труп в общей могиле, где он был похо¬ ронен. Отсюда легенда о «без вести пропавшем дофине» и появление самозванцев. Стр. 308. Гаррик Младший.— Дэвид Гаррик (1717—1779)—выдаю¬ щийся английский актер, один из основоположников реализма в европей¬ ском театре. Играл в тридцати пяти пьесах Шекспира. Стр. 314. Капет — официальное имя французского короля Людо¬ вика XVI после его низложения, во время революции; как и прочим дворянам, ему было предложено отказаться от титулов и называться по фамилии. Стр. 315. Быть или не быть? Вот в чем загвоздка! — Искаженный стих из «Гамлета». Далее следует бессмысленный набор стихов, взятых из различных произведений Шекспира. Стр. 316. Эдмунд Кин Старший.— Эдмунд Кин (1787—1833) — вели¬ чайший английский актер романтической школы, создавший свои луч¬ шие роли в трагедиях Шекспира. Стр. 329. ...тех, про кого я читал в истории.— Гек путает истори¬ ческие факты: американская война за независимость началась при анг¬ 726
лийском короле Георге III; последний король Англии, носивший имя Генрих, правил в XVI веке; герцог Веллингтон — реакционный полити¬ ческий деятель и полководец, сражавшийся при Ватерлоо против Напо¬ леона (1815), никакого отношения к королю Генриху иметь не мог; в бочке с вином (мальвазией) был утоплен в 1478 году брат английского короля Эдуарда IV, герцог Кларенс; по преданию, обвиненный в заго¬ воре против короля, он сам выбрал себе такую казнь. Стр. 344. Вильгельм Четвертый.— Король Вильгельм IV умер в 1837 году. Стр. 393. Да хоть бы вы до мафусаиловых лет дожили...— По Биб¬ лии, Мафусаил — долговечнейший из людей — прожил девятьсот шесть¬ десят девять лет. Стр. 402. Ни о бароне Трэнке, ни о Казанове, ни о Бенвенуто Чел¬ лини? — Барон Трэнк Фредерик (1726—1794) — немецкий авантюрист; пережил множество приключений, несколько раз подвергался аресту и совершал дерзкие побеги, описанные в его «Автобиографии». Казанова Джованни Джакомо (1725—1798) — итальянский авантюрист, автор «Ме¬ муаров». В «Истории моего побега» рассказал о своем столкновении с инквизицией и побеге из венецианской тюрьмы. Бенвенуто Челлини (1500—1571) — крупнейший флорентийский скульптор и золотых дел мастер эпохи Возрождения; прожил жизнь, полную приключений, обви¬ нялся в убийстве и отравлении, несколько лет был монахом. Автор увле¬ кательных «Мемуаров». Стр. 406. Замок д'Иф.— Замок-крепость д’Иф был выстроен в начале XVI века французским королем Франциском I на островке в Средизем¬ ном море, в трех километрах от порта Марсель. Вплоть до конца XVIII века служил тюрьмой, где томились десятилетиями государствен¬ ные преступники. Стр. 416. Вильгельм Завоеватель — норманнский герцог, который в 1066 году высадился на остров Британию и завоевал его; к колониза¬ ции Америки он, естественно, никакого отношения не имел. «Мейфлауэр» (Майский цветок) — судно, которое в 1620 году при¬ везло к берегам Америки сто поселенцев, основавших первую колонию «Новая Англия». Стр. 417. Возьми хоть леди Джейн Грэй... или Гилфорда Дадли, или хоть старика Нортумберленда! — Леди Джейн Грэй (1537—1554) — родст¬ венница английского короля Эдуарда VI; в результате происков герцога Нортумберленда была в 1553 году (после смерти короля) возведена на престол. Сестра короля Мария Тюдор собрала войско, разбила Нортум¬ берленда и, захватив власть, казнила его. Юная Джейн Грэй отреклась от престола и вскоре была обезглавлена в Тауэре, так же как ее муж лорд Гилфорд Дадли. 727
Стр. 435. ...этот негр совсем полоумный, чистый Навуходоносор...— Навуходоносор — упоминаемый в Библии вавилонский царь, который раз¬ рушил «град божий» Иерусалим вместе с находившимся там храмом; поэтому его имя вызывало наивный ужас и отвращение у верующих. С. Р. Брахман РАССКАЗЫ Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса (The Celebrated Jumping Frog of Calaveras County). Впервые опубликован 18 ноября 1865 года в «New York Satur¬ day Press» под названием «Джим Смайли и его прыгающая ля¬ гушка». Стр. 451. Джексон Эндрю (1767—1845) — седьмой президент США (1829—1837), служил при жизни мишенью многих политических кари¬ катур. Рассказ о дурном мальчике (The Story of the Bad Little Boy), 1865. Журналистика в Теннесси (Journalism in Tennessee), 1869. Как я редактировал сельскохозяйственную га¬ зету (How I Edited an Agricultural Paper), 1870. Стр. 468. Вампум — ожерелья, пояса и различные украшения из ра¬ ковин и бус у индейцев. ...от Альфы до Омахи.— Пародируется выражение от «альфы до омеги». Альфа и Омаха — города в США. Как меня выбирали в губернаторы (Running for Governor), 1870. Стр. 471. Файв-Пойнтс — нью-йоркские трущобы. Стр. 472. Пол Прай — герой одноименной комедии английского дра¬ матурга Джона Пуля (1786—1872), любитель вмешиваться в чужие дела. Правдивая история, записанная слово в слово, как я ее слышал (A True Story Repeated Word for Word As I Heard It), 1874. Мак-Вильямсы и круп (The Experience of the McWilli¬ amses with the Membranous Croup), 1875. Рассказ коммивояжера (The Canvasser’s Tale), 1876. Стр. 485. Ацтеки — один из крупнейших индийских народов Мекси¬ ки. У ацтеков имелось иероглифическое письмо, высокое искусство. Испанское завоевание в XVI веке оборвало дальнейшее самостоятельное развитие культуры этого народа. Укрощение велосипеда (Taming the Bicycle).— Рассказ написан в начале 80-х годов. Впервые опубликован в 1917 году. 728
Похищение белого слона (The Stolen White Elephant), 1882. Письмо а н г e л a - x p а н и т е л я (Letter from the Recording Angel).— Рассказ написан в 1887 году. Впервые опубликован в фев¬ рале 1946 года в журнале «Харперс мэгезин». Перевод сделан по книге М. Twain «Report from Paradise», N. Y. 1952. Стр. 517. Лэнгдон Эндрю — американский углеторговец, родствен¬ ник жены Твена. Стр. 520. Американское бюро.— Имеется в виду Бюро христианских заграничных миссий, основанное в 1810 году в целях развития миссио¬ нерской деятельности. Стр. 521. Ванемейкер Джон (1838—1922) — американский капита¬ лист, известный своим религиозным ханжеством. Банковый билет в 1 000 000 фунтов стерлингов (The L 1000 000 Bank-Note), 1893. Стр. 531. Йельский университет — одно из старейших высших учеб¬ ных заведений США; основан в 1701 году в городе Нью-Хейвен (штат Коннектикут). Стр. 533. Фриско — город Сан-Франциско. Стр. 535. Криббедж — популярная в Англии игра в карты. А. Н иколюкин Человек, который совратил Гедлиберг (The Man that Corrupted Hadleyburg), 1899. Стр. 545. ...отпустил деньги свои по водам...— Намек на библейское изречение: «Отпускай хлеб свой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его». Путешествие капитана Стормфилда в рай (Ca¬ ptain Stormfield’s Visit to Heaven), 1907—1952. Главы третья и четвертая этой повести, под заглавием «Отрывок из путешествия капитана Стормфилда в рай», были напечатаны в жур¬ нале «Харперс мэгезин» в декабре 1907 и январе 1908 года. В 1909 году вышли отдельной книжкой, а затем вошли в собрания сочинений Твена. Главы первая и вторая вместе с авторским предисловием впервые опуб¬ ликованы в США в издательстве «Харпер» в 1952 году и снабжены статьей Диксона Уэктера, хранителя литературного наследия Твена до 1950 года. Как указывает Диксон Уэктер, первые две главы и дальнейшие ра¬ нее печатавшиеся главы легко воспринимаются как единое целое. Не¬ соответствия между ними незначительны. Так, в конце главы второй Стормфилд летит (как он думает) в ад в обществе еще нескольких душ, а в начале главы третьей он несется в пространстве один. 729
Найдена в бумагах Твена и страница, объясняющая неоднократное обращение «Питерс» в третьей главе. Это — одно из предполагавшихся заглавий: «Путешествия капитана Эли Стормфилда, небесного моряка. Записаны с его слов преподобным Джорджем Г. Питерсом из Мэри¬ свилла, штат Калифорния», Над «Стормфилдом» Твен работал с перерывами с конца 1860-х го¬ дов, но решился опубликовать его, и то не полностью, только за три года до смерти. Прототипом для Стормфилда послужил капитан Эдгар Уэйкмен, ста¬ рый моряк, с которым Твен познакомился в 1866 году, а затем снова встретился спустя два года и от которого услышал рассказ о том, как ему довелось побывать в раю. Под разными именами Уэйкмен фигури¬ рует в нескольких произведениях Твена. Так, в книге «Налегке» это Нэд Блейкли из девятой главы второй части. Стр. 602. Милиция — ополчение в США. В мирное время — граж¬ дане, призываемые только для коротких военных сборов. Стр. 618. Муди и Сэнки — модные в конце XIX века американские проповедники-евангелисты. Стр. 619. Толмедж Томас Девитт (1832—1902) —священник главной пресвитерианской церкви в Бруклине (Нью-Йорк), на которого Твен еще в 1870 году обрушился с яростными насмешками в печати за его слова, что «запах рабочего человека оскорбителен для ноздрей более утонченных членов его паствы». Стр. 620. Капитан Кидд — Уильям Кидд (1650 (?) —1701), извест¬ ный пират. Стр. 623 и дальше.—Наряду с историческими фигурами полковод¬ цев (Наполеон, Александр), писателей и поэтов (Гомер, Лонгфелло, Чосер, Ленгленд) Твен вводит в свой рассказ вымышленных героев. Стр. 626. ...баронет из Хобокена? Как это может быть? — Хобо¬ кен — город в штате Нью-Джерси. Никаких титулов в США, как извест¬ но, нет. Сэнди-Хук — мыс к югу от Нью-Йорка. М. Ф. Л о р и е Таинственный незнакомец. Повесть Твена «Таинственный незнакомец» была посмертно опубликована в 1916 году секретарем и первым хранителем литературного наследия Твена — Альбертом Бигло Пейном. Творческая история этой повести довольно сложна. Первые записи Твена, связанные с «Таинственным незнакомцем», относятся к осени 1898 года. Далее, продумывая и расширяя план пове¬ сти, Твен стал придавать своему замыслу чрезвычайный, совершенно особый характер; он считал, что именно в этой книге сумеет до конца
высказаться по ряду волновавших его социальных и морально-философ¬ ских вопросов. В мае 1899 года Твен писал своему другу, американ¬ скому писателю У. Д. Гоуэллсу, что, разделавшись с материальными трудностями, намерен прекратить литературную работу для заработка и будет писать книгу, о которой давно мечтает, «книгу, в которой я ничем не буду себя ограничивать, не буду бояться, что задену чувства других, или считаться с их предрассудками... книгу, в которой выскажу все, что думаю, все, что на сердце, начистоту, без оглядки...». В том же письме Твен рассказывает, что уже дважды начинал работу над пове¬ стью — и оба раза оказывался на неверном пути, но теперь, как он пола¬ гает, нашел, что искал, и надеется, что успешно закончит книгу. Через восемь лет, в автобиографической записи от 30 августа 1906 года, Твен отмечает, что повесть написана только «более чем наполовину». Твен до¬ бавляет: «Я много бы отдал, чтобы довести ее до конца. Сознание, что это невыполнимо, причиняет мне сильную боль». Пейн не комментировал публикуемый текст повести, и он был при¬ нят как канонический. Однако, Бернард Де Вото, сменивший Пейна в 30-х годах в качестве хранителя твеновского рукописного фонда, обнаружил в бумагах пи¬ сателя три варианта «Таинственного незнакомца» — в разных стадиях незавершенности. В одном из них Сатана появляется в США, в Ганнибале, родном городе Твена, и рядом с ним выведены Том Сойер и Гек Финн. В двух других, значительно более продвинутых, Твен переносит действие в Эзельдорф, в средневековую Австрию. Автобиографические мотивы, связанные с Ганнибалом и детством Твена, а равно и харак¬ терные черты социального быта США присутствуют здесь в подразу¬ меваемом, как бы замаскированном виде. Из двух «эзельдорфских» рукописей Пейн выбрал для публикации более раннюю. Чтобы ее завершить, он добавил фрагмент из второй, более поздней (ныне одиннадцатую, последнюю, главу повести). Он так¬ же произвел ряд купюр и других изменений, не оговорив их и не при¬ ложив вариантов. В своей оценке публикации Пейна американские текстологи-твено¬ веды расходятся. Де Вото безоговорочно принимает редакцию Пейна, в частности, полагает, что Пейну удалось отыскать истинную, отвечаю¬ щую замыслу Твена развязку повести. Другие это мнение оспаривают и критикуют Пейна за редакционные вольности. При всем том несомненно, что публикация Пейна вобрала в себя почти все наиболее ценное из рукописного материала и сыграла крупную роль в изучении мировоззрения и творчества позднего Твена. 731
Место действия повести — глухая средневековая австрийская де¬ ревушка. Таинственный герой повести, который называет себя Сатаной и обладает чудесной сверхъестественной силой, вмешивается в жизнь обитателей Эзельдорфа (Ослиной деревни), погрязших в корыстных интересах, убогих верованиях, нелепых, унижающих их предрассудках. С тремя мальчиками-подростками, с которыми он подружился. Сатана ведет беседы о несправедливом социальном устройстве общества, о ре¬ лигии, о природе и характере человека и критикует людей за жестокость друг к другу и за трусливое пресмыкательство перед богатством и дес¬ потизмом. В «Таинственном незнакомце» наиболее полно выражены горь¬ кие настроения Твена в последний период его жизни и творчества. Од¬ нако было бы неправильно видеть в повести лишь «пессимистический манифест», как это делают некоторые буржуазные литературоведы. Жи¬ вая, ищущая мысль Твена далеко не всегда совпадает с безрадостными и фаталистическими выводами таинственного героя повести, а порою вступает с ними в явный конфликт. В частности, надо отметить в этой связи то, что Твен пишет в десятой главе о грозной и очищающей силе смеха в борьбе с предрассудками, затуманивающими сознание людей. Важно отметить и то, что, невзирая на аллегоричность повести, отдаляющую писателя от конкретного изображения действитель¬ ности, и на то, что действие повести отнесено в далекое прошлое, к XVI столетию, в «Таинственном незнакомце» в той или другой форме затронуты все основные социально-политические проблемы, волновавшие Твена в последние годы жизни. В шестой главе повести говорится об эксплуатации рабочего класса; в девятой — Твен разоблачает захватни¬ ческие войны; в десятой — показан белый колонизатор в Индии. По всей повести проходят как лейтмотивы резкий антирелигиозный и антикле¬ рикальный протест, ненависть к угнетателям и эксплуататорам, жажда социальной справедливости. Стр. 638. ...был при осаде Вены.— Речь идет об осаде Вены тур¬ ками под командованием Сулеймана V в 1529 году. Инкуб — по средневековым поверьям злой дух в обличье мужчины, который стремится вступить в любовные отношения с женщиной. Стр. 644. ...он видел, как Самсон потряс колонны храма и обрушил его на землю...— По библейской легенде, взятый в плен и ослепленный филистимлянами Самсон вернул свою силу и обрушил на себя и врагов кровлю храма. ...видел смерть Цезаря.— Гай Юлий Цезарь был убит республикан¬ цами под предводительством Брута в 44 году до н. э. Стр. 649. ...рассказал, как Самсон привязал горящие факелы к хво¬ стам лисиц и пустил их на поля филистимлян...— Еще один эпизод из цикла библейских легенд о борьбе Самсона с филистимлянами. 732
Стр. 676. ...толпа расступилась, подобно водам Чермного моря...— Согласно библейской легенде, когда войска фараона преследовали иуде¬ ев, ушедших из Египта, Чермное море расступилось, чтобы беглецы мог¬ ли пройти посуху, а потом, сомкнувшись, погубило армию фараона. Стр. 678. Папское отлучение (или интердикт)—наказание религи¬ озной общины или даже целой страны в церковном католическом праве; интердикт предусматривает запрещение церковной службы и другие репрессии, наводящие страх на верующих. Стр. 699. Авель приносил жертву у алтаря. Появился Каин с дуби¬ ной в руках.— Сатана показывает мальчикам ряд легенд из Библии, начиная с убийства Авеля Каином. Они наблюдают опустошивший землю всемирный потоп, от которого спасся в ковчеге только набожный Ной, ставший родоначальником нового поколения людей. Далее упоми¬ наются следующие эпизоды из Библии: позорное опьянение старого Ноя; гибель погрязших в пороке городов (Содом и Гоморра), от кото¬ рого спасен был праведник Лот с семьей; прелюбодеяние пьяного Лота со своими дочерьми. Стр. 700. ...Иаиль проскользнула в шатер и вбила колышек прямо в висок спящему гостю.— Речь идет об описанном в Библии убийстве ханаанского военачальника Сисары, потерпевшего поражение в войне с иудеями. Римляне коварно обошли карфагенян; мы увидели ужасающее избиение этих отважных людей.— После третьей Пунической войны (149—146 годы до н. э.) Рим жестоко расправился с ослабевшим Кар¬ фагеном. Цезарь вторгся в Британию.— В 55—54 годах до н. э. кельтская Британия была завоевана римскими легионами. Настоящий перевод «Таинственного незнакомца» сделан по амери¬ канскому изданию «Харпер энд брозерс», 1922 год. А. Старцев
СОДЕРЖАНИЕ М. Мендельсон. Марк Твен — юморист и сатирик Приключения Тома Сойера. Перевод Н. Дарузес Приключения Гекльберри Финна. Перевод Н. Дарузес РАССКАЗЫ Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса. Пере¬ вод Н. Дарузес Рассказ о дурном мальчике. Перевод М. Абкиной Журналистика в Теннесси. Перевод Н. Дарузес Как я редактировал сельскохозяйственную газету. Пе¬ ревод П. Дарузес Как меня выбирали в губернаторы. Перевод Н. Треневой Правдивая история, записанная слово в слово, как я ее слышал. Перевод П. Чуковского Мак-Вильямсы и круп. Перевод Н. Дарузес Рассказ коммивояжера. Перевод Э. Кабалевской Укрощение велосипеда. Перевод Н. Дарузес Похищение белого слона. Перевод П. Волжиной Письмо ангела-хранителя. Перевод А. Старцева 734
Банковый билет в 1000 000 фунтов стерлингов. Пере¬ вод Н. Дарузес Человек, который совратил Гедлпберг. Перевод Н. Вол¬ жиной Путешествие капитана Стормфилда в рай. Перевод В. Лимановской Таинственный незнакомец. Перевод А. Старцева Примечания М. Мендельсона, Н. Будавейг С. Р. Брахман, А. Николюкина, М. Ф. Лорие, А. Старцева