Разговор со временем. Статьи - Интервью - Пародии - Мильштейн И.И.

Автор: Мильштейн И.И.

Теги: статьи биографии воспоминания журналистика интервью

ISBN: 978-1-326-78523-9

Год: 2025

Похожие

Орсон Уэллс. Статьи. Свидетельства. Интервью

Юрий Витальевич Мамлеев. Статьи и интервью. М

Филология как нравственность. Статьи, интервью, заметки

Публицистика. Том 3. Статьи, письма, интервью, предисловия

Текст

РАЗГОВОР СО ВРЕМЕНЕМ
Илья Мильштейн

Илья
Мильштейн

Разговор со временем

Статьи
Интервью
Пародии

ИЛЬЯ МИЛЬШТЕЙН

РАЗГОВОР СО ВРЕМЕНЕМ
СТАТЬИ

— ИНТЕРВЬЮ — ПАРОДИИ

ImWerdenVerlag
München
2025

Составитель
Галина Велданова
Послесловие
Виктора Шендеровича

В сборник журналиста И. И. Мильштейна (1960—2021) вошли
избранные работы, наиболее полно отразившие круг его профессиональных интересов: история правозащитного движения в СССР,
обозрение и анализ политических событий, интервью с писателями
и общественными деятелями, пародийные тексты.

Нам время подарило пустые обещанья.
От них у нас, Агнешка, кружится голова.
Б. Окуджава

От составителя
Для небольшого сборника предстояло выбрать всего несколько статей из тысяч – «часть речи». Конечно, личных пристрастий
не избежать, но я старалась, чтобы разные интонации, разные
жанры нашли на ковчеге свой уголок. Жаль, что стихи ни он, ни
я не записывали. Они были очень личные, не для публикации, а
о наследии и увековечивании памяти мы как-то не задумывались.
Радуюсь, что читатель сможет заглянуть в мир Ильи, побыть
в его поле. Проследовать за кардиограммой его настроений, вместе с ним пережить некоторые события нашего времени. Илье
посчастливилось участвовать в перестроечном «Огоньке». На
его глазах начали сбываться самые смелые мечты кумиров, на
чьих идеях, книгах и песнях он рос. То, что этот невероятный
подъем не привел к чаемым изменениям, воспринималось им
потом и как личная трагедия тоже.
Предваряет сборник строчка из песни Окуджавы «Прощание
с Польшей». Негромкий теплый голос Булата звучал в нашем
доме почти не стихая – Илья как будто сверялся с ним как с камертоном.
С огромной благодарностью к издателям, А. Никитину-Перенскому и В. Шубину, без которых эта книга не могла бы появиться на свет.
Галина Велданова
4

___________________________________

ВЫЙТИ НА ПЛОЩАДЬ

Дитя ХХ съезда
Голос Истории звучит глуховато, неторопливо, печально, чуть
комично. «Сталин груб был и невнимателен был, значить... Он
такой сухой даже, если не грубый, так сухой, корявый человек».
Отставной советский вождь Никита Хрущев диктует свои воспоминания. Перед ним громадный радиотелекомбайн со встроенным магнитофоном, подарок героя Советского Союза Насера.
Позади – власть над шестой частью планеты, позор изгнания.
Перед глазами – товарищ Сталин, которого он сам выгнал из
мавзолея. Бывший первый секретарь ЦК КПСС тайком от бывших товарищей подводит итоги прожитой жизни.
ИЗ ГРЯЗИ В КНЯЗИ

Это была удивительная жизнь.
Рабочий паренек из села Калиновка Курской губернии, он с
12 лет вкалывал на заводах и шахтах Донбасса, о чем с удовольствием вспоминал потом на самых разнообразных трибунах. В
самом деле, биография Никиты Сергеевича полностью соответствовала коммунистическим мифам. На второй год революции
он уже состоял в партии большевиков. Воевал с белогвардейцами. Устанавливал советскую власть на Украине. Прошел все
Новое время. 2006. № 8. С. 14–17.
7

ступени партийной карьеры, получив одновременно какое-никакое образование в столичной Промакадемии. После сталинских
чисток занимал место расстрелянных и запытанных: во главе
партруководства Москвы, Украины, на постах кандидата, а с
1939 года – члена политбюро ЦК ВКП(б). Воевал, как и все
наши партайгеноссен, осуществляя общее руководство над генералами, дослужился к концу войны до генерал-лейтенанта... После победы вернулся сперва на Украину, затем снова в Москву.
Как и все сталинское руководство, он запятнал себя участием
в чудовищных преступлениях режима. Как почти все они, был
живым воплощением ленинской мечты о кухарке, способной
управлять государством. Или, говоря языком дореволюционной
эпохи, семимильными шагами двигался из грязи в князи. Малограмотный, с дикими, даже какими-то первобытными представлениями о культуре, истории, политике, окончательно замусоренными партийной пропагандой, Хрущев был классическим
сталинистом. Маленький, темпераментный, агрессивный, быстро лысеющий, с визгливым голосом и путаной речью, он казался чуть ли не самым образцовым из того «сброда тонкошеих
вождей», которых Мандельштам рифмовал с «полулюдьми».
Глядя на Горбачева в конце 80-х минувшего столетия, мы поражались: откуда он там взялся, в той системе, безукоризненно
заточенной на отрицательный отбор? Однако безальтернативный
наш Горби рос и мужал в годы хрущевской оттепели, когда обществу дозволено было задуматься о себе, своем прошлом и будущем. Никита Сергеевич воспитывался в атмосфере совершенно иной. В эпоху «Краткого курса», тотальной лжи, тотального страха, тотального произвола, тотального безмыслия. Вот
откуда он взялся через три года после смерти Сталина, отчего
именно он стал символом и проводником тогдашней перестрой-

ки, что за сила, схватив за шиворот, повлекла его к правде и свободе – вопрос посерьезней.
Теперь, оглядываясь назад, в немыслимые тамерлановские
дали, можно, конечно, выстраивать разнообразные политологические схемы. Доводилось читать о том, будто Хрущев пришел к
власти, выполняя некий общественный заказ. Мол, социум устал
от репрессий, и Никита Сергеевич угадал запросы гуманизирующегося на глазах населения. Однако надо же представлять себе
то общество: смертельно запуганное, выкошенное террором и
войной, очень бедное, сплошь пронизанное сексотами, оно едва
ли было способно внятно проартикулировать вольнолюбивые
свои мечты. Разве что робко намекнуть на возможность «оттепели», как Эренбург, или вместе с Померанцевым задуматься «об
искренности в литературе». За это их били – и Эренбурга, и Померанцева.
Ближе к истине другая версия. От сталинского террора устала
власть, пресловутое ближайшее окружение Сталина, которое он
после XIX съезда намеревался основательно зачистить, что послужило, если верить легенде, главной причиной его скоропостижной смерти. За схожие мысли удостоился пули в тюремном
подвале и тов. Берия. Плодотворная идея, владевшая группой
наследников сталинской империи, сводилась к тому, чтобы спокойно жить и править страной «в пределах ленинских норм», не
опасаясь того, что завтра тебя выведут на открытый процесс или
тихо удавят в застенке. Постсталинское руководство мечтало о
том, чтобы, по словам историка М. Геллера, «остановить террор
на пороге ЦК».
Как можно предполагать, в этом все они были едины – от Кагановича до Хрущева. Загадка лишь в том, отчего их коллективный выбор пал в конце концов на Никиту Сергеевича? Он казался самым безобидным и слабым из них, как впоследствии Бреж9

нев после завершения антихрущевского дворцового переворота?
Или, наоборот, был самым решительным, сыграв ключевую роль
при аресте Берии? Так или иначе, Хрущев пришел поначалу вовсе не для того, чтобы в массовом порядке выпускать политзеков
из лагерей или печатать Солженицына. Он пришел для того, чтобы слегка, значить, подремонтировав социализьм, устремиться
дальше в светлое будущее.
Чудо случилось потом.
Начав разгребать сталинские завалы, понемногу сперва освобождая политических узников и других безвинных, вообще разбираясь с драгоценным наследием лучшего друга детей, Хрущев
как-то поневоле увлекся процессом десталинизации. Одновременно нахлынули воспоминания: как сам он десятилетиями ходил по острию ножа и, сатанея от обиды и ужаса, отплясывал гопака на сталинской даче. Легко представить, как на его месте,
усевшись на кремлевский трон, поступили бы Берия или Молотов. Палачи по природе, они едва ли испытали бы сильные чувства, узнав о масштабах сталинских злодеяний, да и чего не знал
про эти масштабы тот же Лаврентий Павлович?..
Никита Хрущев обнаружил в себе иную человеческую природу. Среди этого сброда он оказался чужаком. Среди каменнозадых он был самым живым и способным к проявлению старорежимных чувств: сочувствию к чужой боли, потрясению от содеянного, раскаянию. Его внезапное «перерождение» было замечательной иллюстрацией к тому известному тезису, что покуда человек жив – он не безнадежен.
Освобождая страну, он медленно освобождался сам и, полагаю, чувствовал, какой это кайф – быть освободителем.
Впрочем, все это было непросто: побег из лагеря требовал и
мужества, и лукавства. Чрезвычайно кипучий по натуре, Никита
Сергеевич проявил замечательные организаторские черты, спло10

тив вокруг себя группу молодых единомышленников среди секретарей обкомов, поддержавших его накануне ХХ съезда. Талантливый аппаратчик, свою контртеррористическую операцию
он вместе с Анастасом Микояном провел по всем правилам хитроумного партийного искусства. Выстоял в дискуссии со сталинистами, которые пытались отговорить его и пугали непредсказуемыми последствиями для партии и страны. Кинул им кость,
согласившись почти не касаться данной темы в открытом Отчетном докладе. Зато 25 февраля 1956 года, выступив со своим секретным докладом на закрытом съезде партии, сказал вдвое
больше того, что ему написали Суслов с Поспеловым. А затем
сделал все возможное, чтобы с этим текстом ознакомились и не
допущенные в Кремль соотечественники, а также иностранцы,
включая западных читателей.
Секретный доклад потряс кремлевский зал, страну и мир.
«ОКАЗАЛСЯ НАШ ОТЕЦ...»

Очевидцы рассказывали про обмороки, куда падали отдельные нестойкие представители братских компартий. О криках и
стонах, сотрясавших помещение. О стопудовом молчании, воцарявшемся в иные минуты.
О реакции общества написаны тысячи страниц мемуаров: это
был шок, который разные люди переживали по-разному. Чувство
благодарности, страх, вертухайский гнев – все перемешалось тогда в нашем доме, в той России, которая, по словам Ахматовой,
разделилась надвое: та, что сидела, взглянула в глаза той, что сажала. Другой поэт и драматург, Александр Галич втиснул эпоху
в рамки политинформации, случившейся в местах не столь отдаленных:
Кум докушал огурец
И закончил с мукою:
11

«Оказался наш Отец
Не Отцом, а сукою»

Безусловно, общее впечатление на советских граждан усиливал и тот факт, что доклад был закрытым. Чувство приобщения к
тайне и к правде испытывали все – и те, кого запирали в парткоме для одинокого прочтения текста, и труженики отдельных
предприятий, которым партия доверяла коллективное прослушивание полукрамольного доклада. Задолго до Солженицына ЦК
КПСС и ее первый секретарь явочным порядком учредили Самиздат – причем до боли родной, партийный. Одновременно внедряемый в массы и секретный настолько, что его легальная публикация в СССР запоздала на 30 с лишним лет.
Секретность таила в себе глубочайший смысл: так проявлялась эпоха и личность первого секретаря. Человек заполошный,
по сути не злой и очень бестолковый, он вряд ли до конца понимал, что совершил, но громадность совершенного ощущал кожей. Последний романтик социализма, Хрущев наверняка догадывался о том, какой удар нанес по единственно верному учению. Хотя с догматической точки зрения ничего страшного
вроде не произошло: вот и советники натаскали цитат из Маркса
про «культ личности», вот и Ленин в своем завещании очень к
месту сообщил про нетактичность и неколлегиальность, значить, товарища Сталина. Но это все была идеология, дохлая священная мантра, которую живой человек Никита избывал в себе
самым волюнтаристским образом. На встречах с интеллигенцией или в узком кругу он начинал во здравие, клеймя антисоветчиков и «пидарасов», но его очень скоро заносило в сторону,
и тут притихшая аудитория слушала такие рассказы про сталинские времена, что перехватывало горло.
Два Хрущевых жили и правили в стране. Один читал страшный доклад про страшные времена, другой его засекречивал.
12

Один восхищался Солженицыным, другой травил Пастернака.
Один освобождал страну, другой давил танками Будапешт и
строил берлинскую Стену. Один сокращал армию и завороженными очами глядел на Америку в двухнедельной поездке, другой все стремился «сунуть американцам ежа в штаны» и так преуспел в этом на Кубе, что едва не спровоцировал Третью, заключительную мировую войну. Один скучным голосом отбарабанивал сказки про вклад товарища Сталина в дело марксизмаленинизма, другой рассказывал быль про упыря и садиста, уничтожавшего свой народ. Какая уж там нетактичность...
Двойственность эпохи и ее лидера породила самое удивительное, яркое, обаятельное поколение советских людей в минувшем веке. Тех, кого вскоре назовут «детьми ХХ съезда» и
«шестидесятниками». Они станут первым свободным поколением в несвободной стране. Из этой среды выйдут замечательные
поэты и художники, первые диссиденты, последние романтики
империи... Их сломают, загонят в эмиграцию, внутреннюю и
внешнюю, купят, выбросят из жизни, доведут до самоубийства,
оценят посмертно. В сущности, многие из них разделят судьбу
своего «отца» – Никиты Хрущева. Они переживут свое время.
Доживших до горбачевской перестройки будет сживать со света
самая отпетая сволочь из моего поколения – так называемых семидесятников...
Двойственность «детей ХХ съезда» выразится многообразно.
Бешеное желание славы, соединенное со страстью к официальному признанию, загубит талант Евгения Евтушенко. Всенародное признание, ограниченное красными флажками официальных
запретов, загонит в раннюю смерть Владимира Высоцкого. Абсолютная безнадежность жизни в «совке» вытолкнет в Америку
Иосифа Бродского. Явление и уход Хрущева, дарование свобод и
откат от них в застойную эпоху станут трагедией для целой гене13

рации шестидесятников. Когда им перекроют воздух, это в
самом деле будет очень больно: наглотавшись озона, вдыхать
парашные испарения зрелого социализма.
Тогда в моду войдут цитаты из тыняновского «Вазир-Мухтара» – про тяжелую смерть поколения декабристов, людей «с
прыгающей походкой». Про «лица удивительной немоты», заполнившие вдруг столичные улицы. И о том, «как страшна была
жизнь превращаемых, жизнь тех из двадцатых годов, у которых
перемещалась кровь!»
Что оставалось делать людям, которым сказали полуправду, и
тут же ее запретили, а самым вольнолюбивым и упрямым заткнули рот? Оставалась ирония, сдобренная бессильной ненавистью. Кукиш в кармане. Уход в отгороженную от государства десятью барьерами частную жизнь. Эзопов язык. Песни Окуджавы
про «римскую империю времени упадка» и «черного кота». Романы Трифонова с недомолвками, которые умный читатель разгадывал на лету. Театр на Таганке, клявшийся именем Ленина,
дабы как-нибудь все же намекнуть на то, что Сталин был
плохой.
Ленин был последней ставкой Хрущева в борьбе со сталинизмом. Его якобы человечность в противовес «грубости» Джугашвили. Его якобы простота и доступность в качестве посмертного укора «небожителю» Сталину. Его мягкость, картавость,
забота о товарищах, НЭП, завещание, ранний уход, а то бы все
кончилось хорошо... Развенчивая рябого пахана, Никита Сергеевич не мог и не хотел отказываться от самой идеи. Задолго до
Горбачева он начал безуспешно строить социализм с человеческим лицом и вместе со своим политбюро пугался и впадал в бешенство, когда общество, потрясенное секретным докладом, задавало простые вопросы: если при нашем строе оказалось воз-

можным то, что случилось при Сталине, то чего стоил весь этот
строй?
Никита Сергеевич был не готов отвечать на такие вопросы.
Человек по имени Хрущев, менявшийся вместе со страной, понимал, что вопросы эти справедливы. Партийный вождь по
имени Хрущев сознавал, что вопросы эти гибельны для государства, которое он выстраивал вместе со Сталиным.
Отсюда, из ранних шестидесятых тянулся мостик к циничным брежневским временам. Тогда, еще при Никите, закладывалось это двоемыслие: все всё знают, но официально клянутся в
верности партии и вождям. Оттуда, из хрущевских лет, тянется
ложь и к нашей нынешней эпохе. При всей ее неповторимости –
тот же исторический откат от дарованной свободы к зажиму и
дистиллированному вранью. Быть может, главная беда в том, что
перестроечные вольности, как и хрущевские, были именно дарованы властью, а не завоеваны в борьбе с ней. Бог дал – бог и
взял.
«МНЕ ЛЮДИ ПОДАДУТ...»

Если в человеческой Истории есть какой-нибудь смысл, то
это – движение народов к свободе. От позорного рабства к бесчеловечному феодализму, от феодализма к беззастенчивому
ограблению трудящихся, от первобытно-общинного коммунизма
или фашизма – к демократии. История движется зигзагами, то
срываясь в пропасть несвободы, то выкарабкиваясь из бездны.
Схожими путями, усугубленными постоянным невезением, движется и российская история.
На Западе повороты к свободе называют прогрессом. У нас –
чудом. В американской и европейской традиции ценность политического или религиозного лидера принято измерять на старых

либеральных весах. В нашей традиции, сталкиваясь с политиком-реформатором, принято чесать репу и недоуменно вопрошать: да откуда он взялся? Подразумевая, что здесь, у нас
взяться ему было неоткуда. Когда из семьи Романовых являлся
Александр II, из тесных рядов большевиков сталинской гвардии
– Хрущев, а из маразматического брежневского политбюро –
Горби, то удивлению не было предела.
Никита Сергеевич был, пожалуй, самым талантливым из всех
реформаторов, живших и правивших в России. Ибо талант его
был нутряной, от души и сердца, а яростная тяга к свободе противоречила опыту всей прожитой жизни. Подобно Горбачеву, он
испытывал подлинное счастье, освобождая и реформируя страны. Подобно Горбачеву, он метался, впадал в отчаяние и растерянность, не зная, что дальше делать. Но путь, пройденный
страной вместе с ним, от сталинизма к оттепели, был громадным, рекордным, немыслимым. Таких расстояний ни до него, ни
после не преодолевал никто из российских перестройщиков.
Позже, на пенсии он поймет почти все и почти до конца. Прочитает «Доктора Живаго», искренне пожалев, что так жестоко
обошелся с автором. В принципе пересмотрит свое отношение к
интеллигенции. Окончательно утвердится в мысли, что грубиян
Иосиф Виссарионович был по сути фашистом... Холодно и
жестко оценит деятельность бездарных бывших соратников, которые еще при его жизни успеют довести страну до ручки. Но
он не пожалеет о том, что в октябре 1964-го безропотно ушел в
отставку, а не бросился, скажем, на Украину поднимать верные
войска и бомбить кремлевские дачи с засевшими там трясущимися заговорщиками. Мирную смену власти он справедливо поставит себе в заслугу: при Сталине о таком никто бы и помыслить не смел. И все-таки, как позже Ельцин, он будет мучиться,
обреченно наблюдая за тем, как медленно, но неуклонно уничто16

жаются его политические завоевания. И столь же мучительна
будет ломка безвластием: привыкший повелевать, он в первые
месяцы после ухода испытает почти невыносимые терзания одиночества и унижения. На фотографиях последних опальных лет,
закутанный в безразмерное пальто, он будет выглядеть насмерть
обиженным ребенком. Какой там отец поколения – бедное обманутое дитя ХХ съезда.
Утешением здесь послужит лишь ясное осознание своей великой исторической роли. Когда его начнут тягать в ЦК,
заставляя отказаться от работы над мемуарами, он бросит в лицо
всесильному тогда, а ныне намертво забытому первому заму
Брежнева Кириленко: «Вы можете отобрать у меня все – пенсию, дачу, квартиру... Ничего, я себе пропитание найду. Пойду
слесарить, я еще помню, как это делается. А нет, так с котомкой
пойду по людям. Мне люди подадут. А вам никто и крошки не
даст. С голоду подохнете».
И он доведет до конца главное дело своей жизни, если не считать десталинизации СССР, которое довести до конца он так и
не сумел, да и не мог: запишет на пленку свои воспоминания.
Надиктует их, сидя в одиночестве или вместе с сыном Сергеем
Никитичем перед магнитофоном. «Сталин груб был и невнимателен был, значить...», – скажет он. И разные другие слова. Голос Истории звучит глуховато, неторопливо, печально, чуть комично.

Иноверцы
Диссидент – иностранное слово. В переводе с латыни означает «несогласный, противоречащий». В прошлом веке В. И. Даль
толковал его так: «иноверец или раскольник, вообще не
принимающий господствующего где исповедания». Погруженный в российскую стихию, создатель Толкового словаря мельком вспомнил, вероятно, об Аввакуме, но едва ли – о Новикове,
Радищеве, Чаадаеве, декабристах. Диссидентами было принято
называть бунтарей внутри Церкви. Но и в этом качестве слово
тогда не прижилось: хватало русских синонимов.
Напротив, традиция вольномыслия или «иномыслия», глубоко укорененная в человеческой природе, не чужда российской
истории.
В XX веке традиция была прервана.
Государство, появившееся на территории бывшей Российской
империи после октябрьского переворота, решило проблему инакомыслия средствами решительными и простыми: расстрелами,
пытками, голодом, лагерями. «Враги народа» на громких политических процессах 30-х годов клялись в верности партии и ее
вождю. Поэт, погибший в те годы, точно определил расстояние,
на котором глохла свободная мысль: десять шагов.
Огонек. 1993. № 19–20. С. 19.
18

После смерти вождя это расстояние стало постепенно увеличиваться.
Человеком, который громко, хотя и не совсем внятно, произнес первую диссидентскую речь, был новый руководитель партии и государства Н. С. Хрущев. Как известно, это произошло в
1956 году на XX съезде КПСС. Первыми жертвами «оттепели»
стали марксисты-раскольники, поверившие начальственным речам. В 1957 году был разгромлен социалистический кружок
Льва Краснопевцева. В 1964 году арестован организатор «Союза
борьбы за возрождение ленинизма» генерал Петр Григоренко. А
вскоре снят и Хрущев. В конечном счете за то, что слишком буквально воспринял собственные выступления.
Слово «диссиденты» ввели в оборот иностранные корреспонденты, аккредитованные в Москве. Случилось это уже в брежневскую эпоху.
Диссидентов было мало.
Точнее говоря, их было мало в том значении слова, которое
стало теперь общепринятым. Диссидентами мы называем людей, открыто выступавших против беззаконий и произвола, чинимых властями, либо участвовавших в подпольной борьбе с
режимом. Таких и впрямь было немного. Однако если следовать
буквальному смыслу слова, изложенному в современных словарях, то количество этих людей значительно возрастает. В самом
деле, число «несогласных» и даже «противоречащих» глупостям, нелепостям, безумствам, какие творились в СССР в 60–80е годы, бесконечно велико. Нельзя сказать, чтобы свои протесты
никто, кроме диссидентов, вслух не высказывал. У себя на кухнях диссидентами были почти все. Рабочие крыли начальство.
Начальство сетовало на «бардак». Интеллигенция страдала от
несвободы. Мода на антисоветские анекдоты состязалась с

модой на самиздат, тамиздат, магнитиздат. Словом, на расстоянии в десять шагов «наши речи» были хорошо слышны.
Диссиденты преодолели это расстояние, расширив его до размеров страны и мира. Шагнули из кухни, на площадь.
Основа диссидентства – культура. Стремление к знанию как
таковому: историческому, философскому, политическому, литературному. Так, в конце 50-х выяснилось, что история литературы – книга с выдранными страницами. Эти страницы лучшие.
Самиздат начинался со стихов и прозы «серебряного века», 20-х
годов. Потребность читать, обмениваться мнениями, отличающимися от официоза, соединялась в обществе со стремлением к
творчеству, свободному от цензурного гнета. Интересы современной литературы и читателей совпадали, но входили в резкое
противоречие с интересами властей. Внутри страны преодолеть
это оказалось невозможным.
Творческая свобода начиналась за границами «большой
зоны».
Борис Пастернак опубликовал в Италии свой роман «Доктор
Живаго». Логично, что власти приравняли это к «побегу из
зоны». Подобный же поступок, совершенный Синявским и Даниэлем, привел к их аресту, протестам – как и в связи с «делом
Бродского» – и к новым репрессиям в связи с этими протестами.
Протестовали только интеллигенты.
Так начиналось правозащитное движение.
Чуть в стороне от него, хотя иногда совсем рядом, существовали группы «националистов» – людей, боровшихся за права
своих народов. Появлялись первые церковные диссиденты.
Несколько позже были попытки создать в стране независимые
профсоюзы и рабочее движение.
Диссидентов сажали, ссылали, заключали в психушки по политическим статьям, которые официально считались уголовны20

ми, однако настоящих политиков среди репрессированных практически не было. К политике они, как правило, и не стремились.
Диссиденты не стремились захватить власть в стране. Действовали только ненасильственными методами. Подписывая заявления протеста, сообщали свой домашний адрес и телефон.
Самым открытым течением в диссидентстве было правозащитное движение. Оттого, быть может, оно было самым наивным и самым нравственным среди всех течений. Самым трагическим и безнадежным. Правозащитники апеллировали ко Всеобщей декларации прав человека, международным правовым актам и соглашениям, подписанным советскими руководителями,
конституции СССР...
Создавали Хельсинкские группы, Комитет и Инициативную
группу по защите прав человека, публиковали «Хронику текущих событий», списки политзаключенных, «Вести из СССР».
Все это было неведомо и непонятно большинству населения.
«Националы» порой находили горячую поддержку или сочувствие в среде своего народа. Опального священника любила и
пыталась защищать паства.
Диссидентам-правозащитникам противостояла власть и не
сочувствовал народ.
Правозащитники не были активными борцами за национальное или религиозное возрождение. Их богом был Закон. Они
призывали власть соблюдать собственную Конституцию. Некоторые из них, особенно в первые годы диссидентства, полагали
даже, что таким образом действуют в интересах правящей партии, помогают социализму обнаружить свое затерянное человеческое лицо.
Между тем партия не шла на диалог, карала с каждым годом
все строже и строже. Сегодня, пожалуй, можно признать, что
власть по-своему была права. Годы «перестройки» убедительно
21

доказали, что СССР – КПСС была неподвижной монолитной системой, которая могла существовать в атмосфере кровавого террора или маразма, но моментально рушилась при малейшей попытке что-либо в ней изменить. Не догадывавшийся об этом последний «диссидент» Горбачев, едва заявив (даже еще не приступив к действиям) о необходимости демократизации и гласности, обрек партию и империю на развал и гибель.
Хроника диссидентства в СССР – хроника бесконечных поражений, приближавших победу. Победу, в которую почти никто
из интеллигентов не верил. Это тайна, которую еще предстоит
разгадать. Гибли в лагерях и на воле, кончали с собой, умирали
молодыми, сходили с ума в спецпсихтюрьмах – и при этом не верили, что способны что-нибудь всерьез изменить. Просто жили
по совести, и все. Да и в самом деле, «горстка безоружных
людей перед лицом мощного государства, располагающего
самой чудовищной в мире машиной подавления» (В. Буковский), – на какую победу им было рассчитывать?
Быть может, разгадка таится в природе самой власти, даже такой непрошибаемой, как партийно-советская. Тоталитарная
власть может пренебречь мнением собственного народа (хотя
это нежелательно), наплевать на то, как выглядит в глазах
остального мира (хотя это нежелательно вдвойне), но самой себе
желает нравиться. В зеркале диссидентства советская власть
представала жестокой, трусливой и бездарной не только в нравственном, но и в политическом отношении. Опальные экономисты (да и легальные, в закрытых докладах) предрекали ей
скорый крах.
Горбачев затеял перестройку не потому, что пожалел ссыльного Сахарова, хотя, возможно, втайне и сочувствовал ему. Это
Брежневу или Черненко было все равно, какой страной управлять. Самолюбивый Горбачев был моложе, ему хотелось стоять
22

во главе великой державы и прослыть в веках великим реформатором, как некогда Хрущеву – великим освободителем народов.
Сахаровская теория конвергенции, системного сближения капитализма с социализмом показалась новому вождю годной к осторожному употреблению... Дальнейшее известно.
Опыт диссидентства в СССР – опыт свободного существования человека в несвободной стране. Это трагический и обнадеживающий опыт. В наши дни он перенесен на все население
бывшей советской империи. Количество свободы в распавшейся
стране соответствует количеству страданий, испытываемых
людьми. Опыт диссидентства обнадеживает: самые безнадежные времена отступят в тень, а свобода пребудет, надо лишь
запастись мужеством, терпением и верой. Впрочем, можно и не
верить в торжество демократии. Прогрессу все равно, верите вы
в него или нет.

Выйти на площадь
Трагические события августа 1968 года прервали процесс демократических преобразований не только в Чехословакии. В
равной мере пострадали народы тех стран, чьи войска были посланы в Прагу. Гусеницы танков проехались по ним самим. Так
лишний раз подтвердилась старая истина: не может быть свободен народ, угнетающий другие народы. Жестокий удар был нанесен и самой идее социалистического содружества наций, посеяв в «в братской семье единой» семена раздора, недоверия,
вражды. Недавно в Москве было принято заявление правительств пяти стран, осудивших свои совместные действия. Справедливость восторжествовала. И сегодня событие, о котором мы
хотим рассказать, может показаться незначительным. Но это не
так, потому что всегда велика цена поступка, нравственного выбора, который человек совершает наедине с собой. Да они, к
счастью, и не были одиноки – те, кто решился тогда выйти на
площадь. За ними стояли тысячи других, согласных с ними, но –
молчавших. И десятки тех, кто не молчал, и среди них – академик Андрей Дмитриевич Сахаров, математик Александр Есенин-Вольпин, поэт Евгений Евтушенко, открыто протестовав-

Огонек. 1990. № 1. С. 26–29. Премия журнала.
24

шие против вмешательства во внутренние дела суверенного государства.
В ночь с 20 на 21 августа 1968 года войска пяти стран Варшавского Договора – СССР, НРБ, ВНР, ГДР и ПНР – перешли чехословацкую границу.
Из Заявления ТАСС («Правда». 21 августа 1968 года): «ТАСС
уполномочен заявить, что партийные и государственные деятели
Чехословацкой Социалистической Республики обратились к Советскому Союзу и другим союзным государствам с просьбой об
оказании братскому чехословацкому народу неотложной помощи, включая помощь вооруженными силами. Это обращение вызвано угрозой, которая возникла существующему в Чехословакии социалистическому строю... со стороны контрреволюционных сил...
Советские воинские подразделения вместе с воинскими
подразделениями... союзных стран... будут незамедлительно выведены из ЧССР, как только создавшаяся угроза завоеваниям социализма в Чехословакии, угроза безопасности стран социалистического содружества будет устранена и законные власти сочтут, что в дальнейшем пребывании там этих воинских подразделений нет необходимости...
Братские страны твердо и решительно противопоставляют
любой угрозе извне свою нерушимую солидарность. Никому и
никогда не будет позволено вырвать ни одного звена из содружества социалистических государств».
В те годы народ у нас был благонамеренный, не то что теперь. На заводах и фабриках, в колхозах и конторах по всей
стране состоялись митинги, были приняты резолюции.
Стараниями умелых организаторов митингов и бойких газетчиков мир узнал мнение советского народа о событиях в Чехословакии.
25

Существовало и другое мнение.
Прежде всего его придерживались многие чехи и словаки,
включая тогдашнее руководство страны. Иной оказалась и позиция некоторых компартий. О «капиталистах» нечего и говорить.
Иную точку зрения открыто высказала и горстка наших граждан. Причем некоторые из них протестовали против ввода
войск еще до того, как он совершился.
Утром 29 июля 1968 года арестовали Анатолия Марченко. За
«нарушение паспортного режима». Нелепость обвинения –
тридцатилетнего грузчика задержали в Москве, где он не был
прописан, однако работал – объяснять не приходилось. В недавнем прошлом политзаключенный, автор получившей широкое
хождение в самиздате книги «Мои показания», Марченко незадолго до ареста опустил в почтовый ящик «Открытое письмо чехословацким газетам», в котором писал:
«Я внимательно (насколько это возможно в нашей стране)
слежу за событиями в Чехословакии и не могу спокойно и равнодушно относиться к той реакции, которую вызывают эти события в нашей печати. На протяжении полугода... газеты стремятся дезинформировать общественное мнение нашей страны и
в то же время дезинформировать мировое общественное мнение
об отношении нашего народа к этим событиям. Позицию партийного руководства газеты представляют как позицию всего населения – даже единодушную. Стоило только Брежневу навесить
на современное развитие Чехословакии ярлыки "происки империализма", "угроза социализму", "наступление антисоциалистических элементов" и т. п. – и тут же вся пресса, все резолюции
дружным хором подхватили эти же выражения, хотя наш народ
сегодня, как и полгода назад, ничего по существу не знает о настоящем положении дел в Чехословакии».

С осени 1967-го лишь малый круг интеллигенции, как губка,
впитывал все сведения, поступавшие из Праги. События, происходившие в этой стране, вызывали горячее сочувствие, внушали
надежду и тревогу. Еще продавались в киосках «Союзпечати»
пражские газеты: их молниеносно раскупали, быстро переводили и шумно обсуждали. Ясно было одно: правительство Дубчека
решилось на дерзкий эксперимент – действуя в рамках социалистической системы, оно почти упразднило цензуру, на деле, а не
на словах предоставило своим гражданам свободу высказывать
и отстаивать убеждения.
А на московских кухнях кипели споры. К весне 1968-го,
когда разногласия между «братскими компартиями» стали очевидны, ощущение тревоги сменилось предчувствием беды, и все
дискуссии свелись к одному простому вопросу: «Задавят или не
задавят?» Одни (их было большинство) полагали, что вооруженное вторжение невозможно, приводя достаточно веские доводы.
Если танки войдут в Прагу, говорили они, то будет дискредитировано мировое коммунистическое движение, от нас отшатнутся
даже друзья, чего не могут не понимать наши руководители...
Так что ситуация будет урегулирована мирным путем, более
того, пример Чехословакии чему-нибудь и нас научит! Другие
были не столь категоричны, они предполагали худшее, хотя и не
теряли надежд на благоразумие Советского правительства. Третьи (их было немного) считали, что вторжение почти неминуемо, и всеми силами стремились если не предотвратить, то хотя
бы отдалить трагедию.
Из самиздатской «Хроники текущих событий» (выпуск
третий, 1968 год): «29 июля в посольство Чехословакии
было передано письмо пяти советских коммунистов с одобрением нового курса КПЧ и осуждением советского дав-

ления на ЧССР. Письмо подписали П. Григоренко, А. Костерин, В. Павлинчук, С. Писарев и И. Яхимович».
Еще у многих на памяти были венгерские события 1956 года.
Советские интеллигенты, убежденные в том, что чехи разделят
судьбу венгров, оказались в мучительнейшем положении людей,
которые знают о готовящемся преступлении, ничем не могут помочь жертве, но и молчать тоже не могут. Обязаны предупредить, хоть это и бесполезно...
Суд над А. Марченко был назначен на 21 августа.
Обычно приговор по столь ничтожному делу, как нарушение
паспортных правил, оглашается быстро и сводится к штрафу, а
тут заседание продлилось до позднего вечера, и судья был строг,
и приговор не мягок: год лагерей. И все уже понимали, что на
свободу Марченко выйдет нескоро, что в лагере добавят... Расчет
властей был прост: припугнуть, предупредить «диссидентов»
(чужой народ в грош не ставим, с вами тем более не будем чикаться), принудить к молчанию. Крови не алкали – жаждали послушания. Но просчитались.
А на короткой волне уже звучал исполненный боли и отчаяния женский голос с чуть заметным чешским акцентом: «Русские братья, уходите, мы вас не звали!..» Еще – звучал.
Из «Хроники текущих событий» (выпуск четвертый, 1968
год): «В ночь с 21 на 22 августа... 20-летний ленинградец
Богуславский написал на трех клодтовских конях: "Вон
Брежнева из Чехословакии". Тут же, на Аничковом мосту,
он бы арестован и через две недели осужден по ст. 70 на
пять лет строгого режима. Верховный суд РСФСР...
переквалифицировал его действия на ст. 190 1 и соответственно изменил меру наказания: 3 года общего режима
(максимум по данной статье).

Эстонский студент, написавший в Тарту на стене кинотеатра в ночь с 21 на 22 августа: "Чехи, мы – ваши братья", при задержании был зверски избит: у него отбиты
почки, и он до сих пор находится в больнице».
23 августа 1968 года Москва встречала Людвика Свободу. «В
тот день я шла по Ленинскому проспекту, – рассказывает Лариса
Богораз. – Транспорт не ходил. Стояли толпы людей, согнанных,
как водится, из разных учреждений встречать дорогого гостя,
скучали, жевали пирожки, обмахивались чехословацкими флажками. Гостя долго, очень долго не было. Я успела пройти весь
проспект, повернуть к "Ударнику"... Наконец появились машины. Везли Свободу. Он ехал стоя в открытой машине, слепо
смотрел перед собой. Лицо его было безжизненной, трагической
маской. Рядом с ним, добро улыбаясь, стояли Брежнев с Подгорным, а стоявший сзади Косыгин был, как всегда, мрачен. Машина шла медленно. Люди на тротуаре замахали флажками, закричали, заприветствовали. Свобода глядел вперед, не поворачивая
головы ни вправо, ни влево. Видеть это было страшно и невыносимо, словно посреди карнавала шла по улицам похоронная процессия. Мне захотелось выкрикнуть что-то наперекор этой равнодушно-веселой толпе, ведь произошла жуткая трагедия, наши
танки вошли в Прагу, и все мы, и я в том числе, в этом виновны... Я сдержалась».
«Утром 25 августа, – вспоминает Юлий Ким, – ко мне пришел Вадик Делоне. Все уже было решено, отговаривать поздно,
но Вадик мог и не знать... Знал. Он коротко спросил: "Идут или
не идут?" Соврать я не мог и все же вяло напомнил Вадиму, что
на нем висит еще прежний условный срок. Он в корне пресек
эти поползновения, протянул руку и сказал, картавя на все буквы, в силу своего французского происхождения: "Пгощай, стагиг, через тги года встгетимся". Меня потрясла будничность это29

го – нет, не предсказания, не пророчества, не предвидения – достоверного распределения своей жизни... "Все, я пошел в лагерь,
старик", – так это прозвучало. Так и исполнилось».
Два года спустя во Франкфурте-на-Майне выйдет книга Натальи Горбаневской «Полдень», где будут собраны документы,
рассказы друзей, свидетельства очевидцев, чудом добытая стенограмма суда... Часть этих материалов использована в статье.
Наталья Горбаневская:
«Флажок я сделала еще 21 августа: когда мы ходили гулять, я
прицепляла его к коляске, когда были дома, вывешивала в окне.
Плакаты я делала рано утром 25-го: писала, зашивала по краям,
надевала на палки. Один из них был написан по-чешски: "Ať žije
svobodné a nezávislé Čescoslovensko!", то есть "Да здравствует
свободная и независимая Чехословакия!" На втором был мой
любимый призыв: "За вашу и нашу свободу"...
Я подошла к Лобному месту со стороны ГУМа, с площади
подошли Павел, Лариса, еще несколько человек. Начали бить
часы. Не на первом и не на роковом последнем, а на каком-то
случайном из двенадцати ударов, а может быть, и между ударами, демонстрация началась. В несколько секунд были развернуты все четыре плаката (я вынула свои и отдала ребятам, а сама
взяла флажок), и совсем в одно и то же мгновение мы сели на
тротуар».
Это такая традиция российская – идти на площадь. В счастливые годовщины, в праздники на площадях собираются ликующие толпы. В дни испытаний и бед сюда шли тоже – свергать царей, но шли уже по-другому, стиснув зубы или выкликая проклятия. Красная площадь немало их повидала, бушевавших под
кремлевскими стенами. Те, кто пришел сюда 25 августа 1968
года, сразу направились к Лобному месту, потому что никого
свергать не намеревались, а только «за правду порадеть и крест
30

принять опальный». Ведь случилась беда, и они явились, чтобы
рассказать об этом. Молча, сидя лицом к Историческому музею,
с развернутыми плакатами и маленьким флажком чужой страны.
Константин Бабицкий, лингвист, и Лариса Богораз, филолог.
Владимир Дремлюга, рабочий, и Вадим Делоне, поэт. Павел
Литвинов, физик, и Наталья Горбаневская, поэт. Татьяна Баева,
студентка, и Виктор Файнберг, искусствовед.
Что видит и слышит человек, сидящий средь бела дня у Лобного места на Красной площади? Он видит ноги гуляющих,
вдруг обступившие его со всех сторон, слышит недоуменные голоса. Это длится недолго. Дальше все происходит еще быстрее.
Расталкивая кучку любопытных, на демонстрантов разом набрасываются какие-то одинаковые люди, вырывают из рук и рвут
плакаты, пытаются отнять флажок. «Вы хотите отнять у меня чехословацкий государственный флаг?» – спрашивает Горбаневская. Рука разжимается, но тут же на помощь ей приходит другая, и флажок гибнет. Толпа увеличивается. Слышны возгласы:
«Это что, чехи?», а им в ответ: «Бей антисоветчиков!», матершина. Начинается избиение. Какая-то женщина бьет Литвинова тяжелой сумкой по голове. Сидящего трудно ударить рукой, ногой
– легче. Лариса Богораз вдруг чувствует, что у нее на спине
намокла блузка – это выбили зубы сидящему сзади Виктору
Файнбергу, и кровь идет у того изо рта. Таня Баева, присев на
корточки, вытирает ему платком лицо. Избивают Делоне. Толпа
стоит смотрит; демонстранты молча сносят побои, слышны
лишь крики избивающих, их сопение, треск рвущейся материи.
Начинают подъезжать машины. В них, выворачивая руки и
продолжая наносить удары, вталкивают участников демонстрации. За юную Татьяну Баеву вступается совершенно незнакомый
ей юноша из толпы (М. Леман), его тоже втаскивают в машину,
потом разберутся, отпустят.
31

В 50-м отделении милиции, располагавшемся тогда на Пушкинской улице и известном в народе, как «полтинник», встретились вновь. Чувство, переполнявшее их, называлось счастьем.
Все-таки посмели, сбросили с плеч эту окаянную ношу,
в ы ш л и н а п л о щ а д ь. Пусть знают чехи, что мы им всетаки братья... Пусть знают люди... Пусть знает мир... дело сделано. А теперь будь что будет.
9 октября 1968 года, крохотный, битком набитый зал Пролетарского райсуда, где рассматривается Мосгорсудом «уголовное
дело по факту учинения групповых действий на Красной площади, грубо нарушивших общественный порядок». Судят Ларису
Богораз, 39 лет, Вадима Делоне, 21 года, Павла Литвинова, 28
лет, Константина Бабицкого, 39 лет, Владимира Дремлюгу, 28
лет. Позади полтора месяца, обыски, допросы, тюрьма. Обвинительное заключение подписано старшим следователем прокуратуры г. Москвы советником юстиции Л. Акимовой. Что касается
В. Файнберга, то он находится на стационарной судебно-психиатрической экспертизе, его дело выделено в отдельное производство – человека с четырьмя выбитыми передними зубами сочли, вероятно, нежелательным персонажем на данном процессе.
Н. Горбаневская признана невменяемой и отдана пока под опеку
матери. Т. Баеву к суду не привлекли – конечно, ей не поверили,
когда она, посоветовавшись с Л. Богораз, заявила следователю,
что на площади оказалась случайно, – но и упорствовать не стали, решив, по-видимому, что чем меньше будет «отщепенцев»,
тем лучше (а еще лучше их бы вообще не было). Ее только выгнали из института.
Председательствует судья В. Г. Лубенцова (подсудимые ее
скоро нарекли «Лубянцевой»), ей помогают народные заседатели
П. И. Попов и И. Я. Булгаков. Государственное обвинение поддерживает прокурор В. Е. Дрель.
32

Наша Конституция в те годы, несомненно, являлась самой демократической в мире, поскольку не была рассчитана на применение. Так что судить обвиняемых за сам факт участия в демонстрации было неприлично – как бы противоречило Конституции. Судили по уголовным статьям 190 1 и 190 3.
Судья зачитывает обвинительное заключение. Все демонстранты обвиняются в том, что вступили «в преступный сговор... заранее изготовив плакаты с текстами, содержащими заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй», а именно: «Руки прочь от ЧССР»...
«Долой оккупантов», «Свободу Дубчеку», пришли на Красную
площадь, где и нарушили «общественный порядок и нормальную работу транспорта»: развернули «вышеуказанные плакаты»,
выкрикивали «лозунги аналогичного с плакатами содержания,
чем вызвали возмущение собравшихся вокруг граждан...»
А в переулке перед зданием суда развернулось иное действо,
чем-то неуловимо схожее с основным сюжетом. Уже наученные
опытом предыдущих процессов, власти знали, что у входа с утра
до вечера будут дежурить друзья и родственники подсудимых.
Решено было дать «идейный отпор». Тщательно проинструктированные, явились комсомольцы-оперотрядчики. Они разъясняли случайным прохожим, кого и за что судят сегодня. К ним
присоединился люд постарше, компенсировавший некоторую
свою необразованность предельной искренностью и категоричностью суждений. Эти жаждали общения с П. Григоренко,
И. Габаем, П. Якиром... Впрочем, дискуссия носила несколько
односторонний характер. Довольно скоро в адрес «диссидентов»
послышались выкрики вроде: «Молодец, Гитлер, передавил вас,
гадов, – жалко, что не всех», или «Эх, мне бы сейчас автомат в
руки!..» Кто-то очень умело продумал этот спектакль в тиши кабинета, вызвал актеров, раздал роли, да сам и суфлировал...
33

Но вернемся в зал суда. Тут самое время сказать об адвокатах. Немногие в те годы соглашались защищать людей, обвиняемых по 70-й либо 190-й статьям. Во-первых, ничего, кроме неприятностей, эти процессы адвокатам не сулили; во-вторых,
исход дела всегда был предрешен.
...Откуда ж берется охота,
Азарт, неподдельная страсть
Машинам доказывать что-то,
Властям корректировать власть?..

– вопрошал Юлий Ким в давнем своем (1968 год!) «Юридическом вальсе». В самом деле, откуда?..
«На этот вопрос, – пишет Софья Калистратова (Московские
новости. № 32. 1989), – пожалуй, точнее всего ответил в своем
последнем слове на процессе известный правозащитник Илья
Габай. Он сказал: "Я видел такие нарушения прав человека,
умолчание о которых мне представлялось равноценным соучастию". Я к тому же считала, что необходимо использовать судебную трибуну, чтобы донести до людей правду, чтобы открыто и
во весь голос сказать свободное слово».
«Наверное, разные адвокаты должны были по-разному ответить на этот вопрос, – продолжает Дина Каминская в своей
книге "Записки адвоката", изданной в США, – Для некоторых
главной движущей силой было стремление разоблачить, сделать
наглядным для всех тот трагический фарс, каким являлись все
политические процессы. Но для меня разоблачение было
следствием работы, результатом той тщательности, с которой
готовилась к каждому делу, но не ее причиной».
В зал один за другим входят люди, на чьих показаниях так хорошо и убедительно держится обвинение. Но странно сегодня
звучат их речи и неправдоподобны ответы на вопросы адвокатов
и подсудимых. Скажем, свидетель Стребков. 25 августа он нес
34

службу на патрульной машине у Красной площади. Внезапно
получил приказ подъехать к Лобному месту. Подъехал. Видит,
двое граждан ведут под руки третьего, сажают в машину и велят
Стребкову доставить его в милицию. «Эту команду мне дали
неизвестные граждане», – вдруг говорит он. «И вы исполнили
команду каких-то граждан?» – спрашивает С. Калистратова.
Свидетель растерян, он отвечает: «Да». «Если завтра к вам
подойдут двое, ведущие третьего, – оживляется подсудимый Бабицкий, – и прикажут отвезти его, вы исполните их приказание?» Судья снимает вопрос.
Готовясь к суду, адвокаты обратили внимание на нескольких
свидетелей, обозначенных в деле как «сотрудники воинской части», причем оставалось лишь гадать, какую форму они носят,
находясь на службе. И вот один из них, Долгов, отвечает на вопросы суда. Скоро выясняется, что никого из своих сослуживцев
он не знает, разве что «видел где на партконференции».
Но вызывается свидетель Иванов, «сотрудник» той же
воинской части, и сообщает совершенно противоположное: с
Долговым они знакомы. И что же, начинается перекрестный допрос? Нет, суд более не возвращается к этой теме. Зато показания свидетелей, весьма невыгодные для обвиняемых, остаются
одной из главных улик следствия.
«В советском суде тот факт, что свидетель является сотрудником КГБ или милиции, никак не обесценивает значимость его
показаний, – замечает Д. Каминская в "Записках адвоката". –
Приговоры по множеству уголовных дел основываются целиком
или в основном на показаниях оперативных работников милиции и уголовного розыска.
Что мешало свидетелям просто сказать суду:
– Да, мы сотрудники КГБ. В нашу обязанность входило наблюдение за порядком на Красной площади. Мы считали, что
35

сидячая демонстрация нарушает порядок, и задержали демонстрантов».
Допрос свидетелей продолжается. Еще один из них, Давидович, чье место работы суд так и не установил, на предварительном заседании заявлял, что оказался на площади случайно, вышел из ГУМа. «Но ГУМ в воскресенье закрыт», – замечает подсудимый Литвинов. «Это не имеет значения», – раздраженно отвечает свидетель. Суд удовлетворен этим ответом и внимательно
выслушивает показания Давидовича, весьма путаные и противоречивые, чтобы не сказать лживые.
Начинаются судебные прения. Из речи прокурора суд узнает,
что «нет надобности доказывать... плакаты носили явно клеветнический характер». Это первое доказательство вины. Есть и
второе: «Наша печать разъяснила всем гражданам прогрессивный характер действий Советского правительства, и не понимать это невозможно». Все, вина доказана. Остается, впрочем,
еще мелочь: конституционное право граждан на демонстрацию.
Тут совсем просто. «Да, действительно, – заявляет Дрель, –
статья (Конституции. – И. М.) предусматривает свободу демонстраций. Но то, что совершили подсудимые, отнюдь не может называться демонстрацией. Под демонстрацией мы имеем в
виду организованные действия. Подсудимые демагогически ссылались на одну ее часть, забывая о второй части Конституции,
которая называет демонстрацией организованное шествие в интересах трудящихся и в целях укрепления социалистического
строя. Что касается сборища 25 августа, то его нельзя отнести к
демонстрации ни по существу своему, ни по содержанию».
Тем не менее долгая речь прокурора слушается с напряженным вниманием. Устами его говорит Государство: тот приговор,
который он сейчас предложит, суд скорее всего и вынесет. Прокурор выносит приговор...
36

Теперь очередь адвокатов. Каждый из них абсолютно уверен
в невиновности своих подзащитных: если у кого-то еще оставались какие-то сомнения, то на суде они развеялись. Ясно и то,
что никакой надежды на оправдательный приговор после речи
прокурора уже не остается. Разве что надежда на чудо.
Дина Каминская, адвокат Павла Литвинова. Опытнейший защитник, она вряд ли надеется на чудо: предыдущие политические процессы, в которых принимала участие, не сделали ее оптимистом. Остается лишь честно и безукоризненно исполнить
свой долг. «Закон карает, – объясняет она суду, – ...з а
систематическое распространение в устной
ф о р м е з а в е д о м о л о ж н ы х и з м ы ш л е н и й. Ни в тексте обвинительного заключения, ни в речи прокурора такого обвинения в адрес подсудимых не было.
Статья 190 1 предусматривает также ответственность з а
и з г о т о в л е н и е к л е в е т н и ч е с к и х п р о и з в е д ен и й. Защита считает, что поднятый Литвиновым лозунг не является произведением, что в деле нет никаких доказательств
того, что этот лозунг был изготовлен именно Литвиновым и что
текст этого лозунга не носит клеветнического характера...
Не так давно в кинотеатре "Россия" демонстрировался фильм
"За вашу и нашу свободу". Название этого фильма точно соответствует лозунгу, поднятому Литвиновым на Красной площади.
Никто не считает название этого фильма клеветническим. Значит, не смысл этого лозунга, а подразумеваемый подтекст... признается сейчас неправильным и преступным...»
Не нужно, думаю, объяснять, какого мужества требовало
само решение, выступив в защиту диссидента, потребовать его
оправдания.
Девять лет спустя Д. Каминская будет исключена из коллегии
адвокатов, у нее дома устроено несколько обысков, за нею уста37

новят слежку, под угрозой ареста окажется муж – и их обоих
буквально вытолкают в эмиграцию.
Выступает Софья Калистратова, защитник Вадима Делоне. У
нее огромный опыт адвокатской деятельности, в том числе и
участие в политических процессах. Ее подзащитный – молодой
поэт, у которого за плечами условный срок, несколько месяцев
пребывания в следственном изоляторе КГБ за участие в правозащитной демонстрации на Пушкинской площади.
С. Калистратова подробно рассказывает о судьбе молодого
человека, еще не нашедшего места в жизни, зато уже испытавшего и тягость заключения, и наветы прессы. «Я имею право
утверждать, что наш закон не знает уголовной ответственности
ни за убеждения, ни за мысли, ни за идеи, а устанавливает уголовную ответственность только за действия, содержащие конкретные признаки того или иного уголовного преступления. Вот
позиция защиты, которая дает мне право утверждать, что умысла порочить советский государственный строй у Делоне не
было, что он в своих действиях руководствовался совсем другими мотивами. Если эти мотивы, это своеобразие мнений и убеждений прокурор охарактеризовал как политическую незрелость
и неустойчивость, то за политическую незрелость и неустойчивость нет уголовной ответственности».
В 1978 году С. Калистратова уйдет из адвокатуры; за участие
в правозащитной деятельности переживет пять обысков. Семь
лет над нею будет висеть уголовное «дело», прекращено оно
будет лишь в 1988-м... за год до смерти.
За оправдание своих подзащитных выступают и адвокаты
Владимира Дремлюги и Константина Бабицкого – Н. Монахов и
Ю. Поздеев.
Лариса Богораз, отказавшись на время суда от услуг адвоката,
защищает себя сама. Она пытается объяснить, что заставило ее
38

выйти на площадь, но эти объяснения никак не могут устроить
судью и прокурора. Речь Л. Богораз неоднократно прерывается
требованиями «не пропагандировать свои взгляды», «не излагать
свои убеждения». Подсудимая объясняет суду, что убеждения ее,
как и любого нормального человека, гораздо шире того, о чем
она вынуждена говорить. «Для себя я не прошу ни о чем, –
произносит она в конце. – Прошу обратить внимание суда на вопрос о мере наказания для Делоне». И вновь судья ее обрывает:
«У каждого подсудимого есть свой адвокат, говорите о себе».
О себе Л. Богораз скажет в последнем слове, в последний
день судебного заседания.
«Я люблю жизнь и ценю свободу, и я понимала, что рискую
своей свободой и не хотела бы ее потерять.
Я не считаю себя общественным деятелем. Общественная
жизнь для меня далеко не самая важная и интересная сторона
жизни. Тем более политическая жизнь. Чтобы решиться на демонстрацию, мне пришлось преодолеть свою инертность, свою
неприязнь к публичности...
Я оказалась перед выбором: протестовать или промолчать.
Для меня промолчать – значило присоединиться к одобрению
действий, которых я не одобряю. Промолчать – значило для
меня солгать. Я не считаю свой образ действий единственно
правильным, но для меня это было единственно возможным решением.
...Именно митинги, радио, сообщения в прессе о всеобщей
поддержке побудили меня сказать: я против, я не согласна...»
Последнее слово предоставляется Павлу Литвинову.
«...Для меня не было вопроса, выйти или не выйти. Как советский гражданин я считал, что должен выразить свое несогласие с грубейшей ошибкой нашего правительства, которая взвол-

новала и возмутила меня, – с нарушением норм международного
права и суверенитета другой страны.
...Прокурор называет наши действия сборищем, мы называем
их мирной демонстрацией. Прокурор с одобрением, чуть ли не с
нежностью говорит о действиях людей, которые задерживали
нас, оскорбляли и избивали. Прокурор спокойно говорит о том,
что если бы нас не задержали, нас могли бы растерзать. А ведь
он юрист! Это-то и страшно».
Последнее слово Вадима Делоне.
«Я понимал, что мое положение особое. И что обвинение,
безусловно, воспользуется этим, если против меня будет возбуждено дело. В отличие от других подсудимых я знал, что такое
тюрьма... Однако я все-таки вышел на демонстрацию... Это
лишь доказывает, что я действовал с глубокой убежденностью в
своей правоте... Я понимал, что за пять минут свободы на Красной площади могу расплатиться годами лишения свободы».
Суд удаляется на совещание.
Сегодня, когда вынесены все приговоры, и время, о котором
идет речь, названо «застойным», нетрудно припомнить день и
час, обозначившие неуклонное сползание страны в трясину беззаконного лицемерия, лжи. Ночь с 20 на 21 августа. С этой поры
начинаются равномерное и жестокое удушение культуры, идеологические погромы, экономический развал. Обиженные ХХ
съездом неосталинисты восприняли «чешские события» как сигнал к действию, и пошли по нашим городам и весям проработки,
исключения, аресты, ссылки, высылки... Конечно, все это происходило и раньше, но такой размах и силу в новейшей истории
приобрело лишь с августа 1968 года.
«ИМЕНЕМ РОССИЙСКОЙ СОВЕТСКОЙ ФЕДЕРАТИВНОЙ
СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКИ...» Суд выносит при-

говор, который вполне совпадает с требованием прокурора. Чудес не бывает и отныне не будет.
«Суд приговорил Дремлюгу В. А. к трем годам, Делоне
В. Н. – двум годам и десяти месяцам лишения свободы;
Литвинова П. М. – к пяти годам, Богораз Л. И. – к четырем
годам и Бабицкого К. И. – к трем годам ссылки.
Подсудимые получили свое. Получили по заслугам. Находившиеся в зале представители общественности Москвы с одобрением встретили приговор суда. Пусть наказание... послужит серьезным уроком для тех, кто, может быть, еще думает, что нарушение общественного порядка может сходить с рук. Не
выйдет!» (П. Смирнов. «Вечерняя Москва». 12 октября 1968
года).
Приговор был странен: статья, по которой судили демонстрантов, не предусматривала ссылки.
Верховный суд РСФСР подтвердил все вынесенные приговоры.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Виктору Файнбергу, а впоследствии и Наталье Горбаневской
другие суды «назначили» принудительное психиатрическое лечение – приговор, едва ли не более жестокий, чем лагерь. Освободившись, оба в разное время покинули страну, ныне живут во
Франции. Вадим Делоне, отбыв срок, вышел на свободу, но тут
арестовали его жену, Ирину Белогородскую. Платой за ее свободу была совместная эмиграция. Он умер в Париже 35 лет от
роду. Владимир Дремлюга получил в лагере второй срок, освободился, уехал в США. В США живет и Павел Литвинов. Лариса Богораз и Константин Бабицкий проживают в Москве.

Пора ставить точку. Впрочем, у читателя может возникнуть
вопрос: а почему все-таки они вышли на площадь? Неужели
ради «пяти минут свободы», за которые потом якобы не жаль
заплатить годами ссылки, заключения, изгнания, исковерканной
жизнью, наконец? Согласимся, это не всем понятно. Да ведь и
страшно, наверное, было. «Я боялась, – признается Лариса Богораз, – и за себя, и, более всего, за близких, но иначе не могла».
Демонстрация на Красной площади была актом отчаяния. Отчаяния такой глубины и силы, что оно перевесило, превозмогло
страх перед оскорблениями, побоями, тюрьмой. Они были и
остались очень разными людьми, но в те августовские дни одно
и то же чувство объединило их. Они вышли на площадь не потому, что рассчитывали что-либо изменить, а именно потому, что
никакой надежды на это уже не было.
«Не ругайте нас, как все нас сейчас ругают. Каждый из нас
сам по себе так решил, потому что невозможно стало жить и дышать». Эти слова Л. Богораз написала 25 августа 1968 года. «И
не пишите о нас, как о героях, мы были обычными людьми», –
добавляет она 21 год спустя. Но это не мешает мне восхищаться
их жертвенностью, мужеством, благородством.

Человек имеет право
10 декабря 1948 года Генеральная Ассамблея ООН утвердила
и провозгласила Всеобщую декларацию прав человека. Декларация призывала все народы и страны защищать честь и достоинство отдельной личности, соблюдать п р а в а ч е л о в е к а. Ибо
личность выше государства, выше политики, выше мертвой
догмы. «Каждый человек имеет право» – эта фраза звучит рефреном почти в каждой статье Декларации. 10 декабря 1968 года
исполнялось 20 лет со дня принятия Декларации. Этот год ООН
торжественно провозгласила Годом прав человека. Одним из самых непримиримых борцов за права человека был Советский
Союз. Борьба протекала трудно, поскольку велась за пределами
страны. Гарантией соблюдения прав человека внутри страны
считался текст Конституции СССР. Напротив, текст Декларации
у нас известен был мало: чтение и распространение его не
поощрялось.
Хроника (гр. chronikos – относящийся ко времени) – запись
исторических событий в хронологической последовательности,
летопись, один из основных видов средневековых исторических
сочинений…
(Словарь)
Огонек. 1990. № 28. С. 20–23. Премия журнала.
43

30 апреля 1968 года в Москве вышел первый номер самиздатовского бюллетеня «Хроника текущих событий». Отпечатанный на машинке бюллетень содержал информацию о политических процессах в Москве и Ленинграде; о протестах в связи с
преследованиями; о преследованиях в связи с протестами – одним словом, знакомил читателей с достижениями советских властей в области прав человека.
О себе «Хроника» сообщала скупо: «год издания первый».
Тут у пытливого читателя возникало правильное предположение, что издание рассчитано надолго. Был и эпиграф – статья 19
Всеобщей декларации прав человека: «Каждый человек имеет
право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это
право включает свободу беспрепятственно придерживаться
своих убеждений и свободу искать, получать и распространять
информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ». Стиль изложения – сухой, безоценочный,
жесткий – свидетельствовал о строго информационном характере машинописного бюллетеня.
Искушенному читателю-«шестидесятнику» жанр был уже
знаком.
Оттепель давно кончилась. Набирала силу кампания проработок, развернувшаяся не столько в прессе, сколько «на местах».
Упорствующих травили на собраниях, выгоняли со службы, исключали из партии. Увеличивалось число осужденных по политическим статьям. Письма в их защиту еще собирали немало
подписей, однако едва ли кто из подписантов уже надеялся когонибудь спасти... «Пишите нам, пишите, а мы прочтем, прочтем»,
– пел от лица «родного ЦК» Юлий Ким, за маской веселого
циника скрывая общее настроение безнадеги. Дискуссии
постепенно перемещались из аудиторий на кухни городских
квартир. Спорили больше между собой. Диссидентство станови44

лось способом жизни для тех немногих, кто иначе жить не мог и
не хотел.
Резкое поправение режима не явилось для них неожиданностью. Опыт разгрома был уже накоплен в предшествующие
годы, как и умение извлечь из поражения победу. Нехитрое это
умение заключалось в том, чтобы со всеми подробностями запечатлеть картину разгрома. Люди записывали, что и как случалось с ними, с их друзьями и единомышленниками. Слово в
слово.
Бродят между ражими Добрынями
Тунеядцы – Несторы и Пимены

– пел Александр Галич... В самиздате наравне с Булгаковым,
Оруэллом и Шаламовым ходили записи суда над Бродским и собрания в московской школе, где изгонялась за вольномыслие
учительница В. Герлин, «Белая книга» А. Гинзбурга и многое
другое.
Сила этих документов заключалась в их абсолютной, протокольной беспристрастности, превращавшей серьезное мероприятие в сеанс юридического и нравственного стриптиза.
(Нечто подобное мы увидели и в стенограммах недавних пленумов СП РСФСР – традиция не прерывается.) Увлекательное
было чтение. Причем юридическая безграмотность судей, прокуроров или проработчиков была важнее их нравственной
ущербности. Дело ведь не в том, что плохие судили хороших...
Нарушался закон. Попиралась Конституция. Самиздатовские
хроники описывали эти события со всей наглядностью и убедительностью. Так возникало п р а в о з а щ и т н о е движение –
пожалуй, самое важное и морально обоснованное из всех течений диссидентства.

«Соблюдайте свои законы!» – этот призыв, явно или между
строк, содержался впоследствии чуть ли не в каждом плакате,
развернутом на площади, или письме, с которым интеллигенция
обращалась к власти. Ответом были репрессии. Общая беда
сплачивала. В 1969 году была создана Инициативная группа защиты прав человека в СССР, позднее – Комитет прав человека,
комитеты защиты верующих, хельсинские группы... Многие члены этих организаций участвовали в изготовлении или распространении «Хроники текущих событий», все – упоминались в
ней.
Академик А. Д. Сахаров называл «Хронику» самым большим
достижением правозащитников.
В цивилизованных странах летопись дней пишут газетчики.
Это не доблесть, это работа, за нее платят деньги. В наших условиях цель сделать «текущие события» достоянием гласности
могла показаться невыполнимой. Какими путями горстка людей,
постоянно находящихся под угрозой ареста, намеревалась добывать правдивую информацию в огромной закрытой стране, где
засекречены целые заводы и города, где нет статистики, где глушат передачи иностранных радиостанций, где народу не положено знать даже количество своих генералов, не то что осужденных по политическим статьям?..
Обращаясь к читателю на исходе 1968 года, «Хроника» (№ 5)
предупреждала, что
ни в какой степени не является нелегальным изданием, но
условия ее работы стеснены своеобразными понятиями о
легальности и свободе информации, выработавшимися за
долгие годы в некоторых советских органах... тем не менее
каждый, кто заинтересован в том, чтобы советская
общественность была информирована о происходящих в
46

стране событиях, легко может передать известную ему информацию в распоряжение «Хроники». Расскажите ее
тому, у кого вы взяли «Хронику», а он расскажет тому, у
кого он взял... Только не пытайтесь единолично пройти
всю цепочку, чтобы вас не приняли за стукача.
Впрочем, мало кто из гостей, приходивших в славную на всю
Москву квартиру историка Петра Якира, не знал, что второй
ящик его письменного стола предназначен для «Хроники».
Оттуда листочки изымались и передавались в надежные руки.
Конспирацию, особенно на первых порах, соблюдали не
слишком. Опыт выковывался годами под методичным наблюдением сотрудников КГБ, часто не утруждавших себя соблюдением профессиональных приличий и следивших за подопечными в
открытую. В той странной, противоречивой жизни, которую
вели правозащитники, не принято было скрывать ни убеждений
своих, ни мыслей. Это называлось – я в о ч н ы м п у т е м
у т в е р д и т ь с в о е п р а в о. А с другой стороны, когда касалось дела, приходилось иногда не доверять ни телефону, ни
почте, ни близким, ни друзьям. Внешне жизнь оставалась прежней: работа, дом, семья, хлопоты. Но рядом была и другая
жизнь, где от вовремя спрятанной за подкладку шубы крамольной рукописи или удачно выбранного места встречи с иностранным корреспондентом зависели судьбы десятков людей.
ХРОНИКА «ХРОНИКИ»

Закономерно: едва появившись на свет, «Хроника» стала летописью и своей судьбы. Поэт, переводчик, организатор и первый редактор «Хроники» Наталья Горбаневская была арестована
24 декабря 1969 года. В числе прочих обвинений ей предъявили
сбор информации о политзаключенных Владимирской тюрьмы,
напечатанной в том же 11-м выпуске «Хроники», что и сообще47

ние об аресте поэта. Суд, проходивший в отсутствие обвиняемой, признал ее душевнобольной и назначил принудительное лечение. Эмигрировала во Францию в 1976 году.
После ее ареста редактором стал филолог Анатолий Якобсон.
В 1973 году ему тоже пришлось эмигрировать. Пять лет спустя в
состоянии тяжелой депрессии покончил с собой.
Вместе с А. Якобсоном и после него «Хронику» редактировали педагоги Галина и Илья Габай, литературовед Габриэль
Суперфин, поэт Юлий Ким... Следует сразу отметить: «Хроника» была плодом коллективного творчества, так что деление на
редакторов и участников чаще всего условно.
Сбор информации был трудным делом. Не придешь ведь в
обком или на Лубянку, не предъявишь удостоверение: я, мол, из
«Хроники», хотелось бы узнать подробности некоторых событий. Сообщения шли по цепочке, от одного к другому, как в детской игре... Круг корреспондентов увеличивался, все шире охватывая территорию Союза. Появились «узкие специалисты» – по
самиздату (обзор делали и профессиональные литераторы), по
национальным движениям, по разделу «Вести из лагерей»...
Сообщения из лагерей «Хроника» печатала начиная с первого
своего выпуска. Над папиросными клочочками этими, свернутыми в трубку или квадратик, исписанными мельчайшим почерком, чудом переданными на волю, часами сидели с лупой,
расшифровывая каждую полустертую букву. Привозили их и
родственники со свиданий, и освободившиеся зеки. Привозили,
рискуя никогда больше не получить свидания, схлопотать новый
срок. Стремление оповестить о беззакониях пересиливало страх.
Так «Хроника» узнала о процессах прошлых лет, сообщив «более 500 фамилий осужденных по политическим статьям до
1968 г. И примерно о 50 помещенных в психбольницы до этого

времени». (Л. Алексеева. «История инакомыслия в СССР».
Бензон. 1984).
Из мест заключения пошел поток сообщений в «большую
зону». Из СССР – на Запад. С Запада, по «голосам» и в тамиздате, – обратно в СССР. Мир узнавал об условиях труда и быта в
лагерях и тюрьмах, о нормах питания в них, о забастовках и голодовках протеста, о повадках администрации – все с именами,
датами, сроками, должностями. На языке следователей, прокуроров и судей (щедро упоминаемых в летописи) это называлось
«клеветой на советскую действительность». Особенно их бесило, что «враги» узнавали про нашу жизнь – с общественным
мнением Запада приходилось считаться.
Одним фактом своего существования «Хроника» объединяла
людей самых разных положений, убеждений и верований. На
последних страницах в указателе имен встречались академик и
рабочий, старый большевик и православный священник, монархист и еврей-отказник. Всех уравнивал приговор: лагерь, тюрьма, ссылка, психушка...
«Хроника» была летописью, но в самой сухости и беспристрастии ее заключалась живая боль и пристрастье. Нельзя вытащить из лагеря, но можно спасти от забвения – сегодня, сейчас, в эту минуту и – в будущем.
...врублю глушилок разнобой,
расслышу срок – и имя

– о способе «обратной связи» московский поэт Ю. Карабчиевский рассказывает и лаконично, и точно. Человек, заключенный
в тюрьму, имеет право надеяться, что он не оставлен, что о нем
помнят. Автор самиздатского сочинения имеет право надеяться,
что его рукопись не канет в Лету. Священник, лишенный прихода за вольномыслие, имеет право надеяться, что общественность

знает о его участи. Участник национального движения имеет
право надеяться, что судьба его народа небезразлична другим!
Человека, о котором заговорил вдруг весь мир, труднее убить.
Тысяча невидимых нитей связывает его с людьми, помогая выжить в самых бесчеловечных условиях. «Даже в худшем случае
мне не угрожает забвение, – писал родителям в 1974 году из
пермского лагеря врач Семен Глузман (письмо шло на волю, минуя лагерную цензуру). – Благодаря моим товарищам, знакомым
и незнакомым, благодаря "Хронике текущих событий"». Одна
юная свидетельница, почти девочка, так ответила на вопрос
суда: «"Хроника текущих событий" существует для того, чтобы
людям стала известна правда о закрытых процессах...» (Архив
Хроники. № 1. 1975).
Ради этого, собрав материалы для очередного выпуска, и сходилось в московской квартире несколько человек. Случалось работать за плотно занавешенными окнами, с отключенным телефоном, дни и ночи подряд, без сна и прогулок, как в карцере, –
соседям полагалось думать, что квартира пустует. Сообщения –
«сырье» – переписывали набело, превращая в «полуфабрикат»,
который затем подвергался жесткой редактуре, отсеивавшей все,
что представлялось сомнительным либо недостоверным. «Товар» передавался машинистке.
Первые, тонкие номера «Хроники», выходившие аккуратно
раз в два месяца, печатались иногда «шикарно» – в полтора интервала, на хорошей бумаге. Когда «Хроника» стала выходить
реже, резко увеличился ее объем. «Эрика» брала не четыре, как в
песне Галича, а все пятнадцать копий – сплошняком, без интервалов, на папиросной бумаге...
Две закладки по 15 копий – тираж. 30 экземпляров. На всю
страну. «Этого достаточно».

...На Западе писали, что, по подсчетам специалистов, «Хронику» выпускает научно-исследовательский институт.
ХРОНИКА «ХРОНИКИ»

В начале 70-х по Москве ходили упорные слухи о закрытом
Пленуме ЦК, где будто бы разгорелся спор о том, что делать с
диссидентами, и в частности с «Хроникой». Передавали, что выступил Ю. Андропов и сказал так: «"Хронику" можно уничтожить одним ударом, для чего потребуются массовые аресты (и
он назвал цифру). Но стоит ли игра свеч? Разразится скандал,
который скажется на репутации государства и серьезно повредит
нам в международных контактах...» И будто бы кто-то резко возразил ему с места: мол, лучше один большой скандал и – кончить, чем эти нескончаемые скандальчики!
В середине января 1972 года по Москве, Ленинграду и другим городам прокатилась волна обысков по неизвестному ранее
«делу № 24». Целенаправленно искали (и находили) экземпляры
крамольной летописи. В Вильнюсе арестовали и бросили в психушку историка Вацлава Севрука. В Москве арестовали астронома Кронида Любарского.
В последующие полтора месяца на допросы в КГБ были
вызваны все (кроме ЯКИРА), у кого производился обыск, и
их родственники и знакомые. Из допросов стало ясно, что
следствие в основном интересует вопрос об изготовлении
и распространении «Хроники текущих событий».
(Хроника. № 24. 1972)

Весной прошла новая серия обысков.
В конце июня арестовали Петра Якира, в сентябре – другого
известного диссидента, экономиста Виктора Красина.

Вот беда: и не хочу писать об этом, и обойти нельзя. Помню,
в детстве смотрел по телевизору пресс-конференцию, где твердо
каялись заклятые «враги народа» – Якир и Красин. И сомневался
с пионерской проницательностью: искренне ли они жалеют о содеянном или только из страха? Позже выяснилось: каялись, потому что боялись. Во время следствия прозвучала угроза судить
з а и з м е н у Р о д и н е – по расстрельной 64-й статье. Опыт
борьбы с демократическим движением в новейших условиях
привел КГБ к мысли, что недостаточно и порой глупо только сажать инакомыслящих, попутно создавая им ореол мучеников.
Проще и эффективнее – скомпрометировать: подмоченные репутации – опозоренные идеи. Тогда и на Западе поутихнут крики, и
своя интеллигенция призадумается. Расчет почти оправдался:
правозащитное движение пережило глубокий кризис, а имена
«раскаявшихся» долгие годы звучали упреком диссидентству.
Сегодня скажем о т р а г и ч е с к о й судьбе Виктора Красина и
Петра Якира, узников сталинских лагерей, для которых сама
мысль о новом длительном заключении или камере смертников
оказалась невыносимой. По-настоящему ведь виновен не тот,
кто сломлен, а тот, кто ломал.
...В сентябре арестован математик Юрий Шиханович. В октябре – суд в Ногинске над К. Любарским. 5 лет лагерей. 4 ноября
Ирина Якир получила свидание с отцом в кабинете Лефортовской тюрьмы.
Читатель, вы не устали еще от слов «политзаключенный»,
«арест», «лагерь», «психушка», от обилия различных имен и
схожих судеб? Что делать, какое время, такой и словарь. Трудно
читать, а надо. В оценке вчерашнего дня, несмотря на все разоблачения прессы, пока пребываем в благостном полусознании.
Иногда даже ностальгически вспоминаем о том, что и сахару
52

было погуще, и люди сердечнее, и народы сливались в любви
братской, и женщин на площадях не убивали, ну разве что
хулиганы пошаливали да поэты уезжали за рубеж, так ведь на то
они и поэты, беспокойный народ...
Когда сегодня в сотый раз повторяют сказку о том, что «партия начала перестройку и доведет ее до конца, невзирая на трудности, которые невозможно было предвидеть», то не хочется
даже возражать, скучно. Хочется лишь спросить: а чего, собственно, вы н е о ж и д а л и? Три десятилетия опальные экономисты, публицисты, политологи, та же «Хроника» предупреждали вас о социальных и национальных взрывах, которые сотрясают ныне страну, – не верилось или времени не было почитать? Хорошо, а референты тогда на что с их закрытыми сводками?
Поговорим о дружбе народов.
В середине мая в ряде мест Узбекистана происходили
массовые национальные волнения в форме стихийных собраний и митингов… Волнения приняли такую острую
форму, что в Ташкент были стянуты войска. В Ташкенте и
других городах было задержано около 150 человек,
большинство было отпущено, человек 30 получили по 15
суток за «мелкое хулиганство»...
В Узбекистане происходят также волнения среди многочисленного таджикского населения. В Бухаре, где живет
очень много таджиков, во вновь выдаваемых паспортах таджикам в графе «национальность» стали писать «узбек».
Принцип «разделяй и властвуй» не сработал, и гнев таджикского населения обрушился не на узбеков, а на инициаторов нововведения... Месть за оскорбленное национальное чувство выразилась в страшной форме: произошли... убийства. Волнения продолжаются.

Нет, это не из нынешних газет. Эти печальные события случились в «спокойном» 1969 году («Хроника». № 8). Листая страницы летописи, нетрудно убедиться, что практически все межнациональные узлы завязывались не сегодня. Тот же Карабах. Или
движение турок-месхетинцев. Или немцев Поволжья. Прибалты
н и к о г д а не забывали о пакте Молотова – Риббентропа, стремясь в условиях оккупации сберечь генофонд нации и сохранить
своеобразие национальных культур. Пассивное сопротивление
сменялось акциями религиозного, гражданского, национального
протеста. На стенах домов по ночам появлялись сакраментальные надписи. Происходили стихийные митинги и демонстрации.
Существовала подпольная пресса. С 1972 года выходила «Хроника Литовской католической церкви», материалы которой
обозревались московской «Хроникой». Все то же, что и везде:
гонения за веру, аресты, суды, приговоры. И даже самосожжение
каунасского школьника Ромаса Каланты. И таинственные убийства священников. И страх. И ненависть к ни в чем не повинным
русским – на улицах, в магазинах, в кафе...
Торжество национальной политики.
Особенно мощным в те годы было движение крымских татар
за возвращение в Крым, на родину предков, откуда их депортировали в 1944-м. Письма протеста в ЦК собирали десятки тысяч
подписей. Примечательно, что к движению присоединялись и
люди других национальностей – писатель А. Е. Костерин, опальный генерал П. Г. Григоренко, школьный учитель Илья Габай...
И жестоко расплачивались за это.
Вот – наугад – эпизод этой долгой и до сих пор не оконченной борьбы маленького народа за справедливость. В Москве.
6 июня 1969 г. ... состоялась демонстрация крымских татар
на площади Маяковского... Участвовало 5 человек: ЗАМПИРА АСАНОВА, ЭНВЕР АМЕТОВ, РЕШАТ ДЖЕМИ54

ЛЕВ, АЙДЕР ЗЕЙТУЛАЕВ, ИБРАИМ ХОЛОПОВ. В
12 час. 15 мин. около памятника Маяковскому они развернули свои лозунги: «Да здравствует ленинская национальная политика», «Коммунисты, верните Крым крымским
татарам», «Прекратить гонения на крымских татар», «Свободу генералу Григоренко». На последнем плакате была
фотография П. Г. Григоренко.
Вокруг демонстрантов собралась большая толпа, человек
300, окружившая их кольцом, но не решавшаяся подойти
совсем близко. Толпа молчала, было два выкрика: «Не
надо было продавать Россию!» Демонстрантам никто не
предлагал разойтись. Постовые милиционеры ушли со
своих постов и, посоветовавшись, пробрались в толпу, из
толпы выбрали человек 10 по каким-то известным им признакам. И уже эти люди пробились через толпу к демонстрантам и, изображая народный гнев, хватали их...
Они весьма профессионально заламывали демонстрантам
руки, а две женщины из их числа били демонстрантов
зонтиками. Демонстранты не сопротивлялись. РЕШАТ и
АЙДЕР кричали: «Да здравствует свобода!» «Ишь ты, –
сказал милиционер, – свободы тебе захотелось». Вместе с
демонстрантами была задержана стоявшая около них
ИРИНА ЯКИР.
...В настоящее время дальнейшим репрессиям подвергается РЕШАТ ДЖЕМИЛЕВ.
(Хроника. № 8)

Существовало и русское национальное движение. Некоторое
время в Москве выходил самиздатский журнал «Вече», материалы которого аннотировались в «Хронике». Первый редактор
«Вече» Владимир Осипов в дальнейшем был арестован и заключен в лагерь.
Никакого отношения к русской идее не имели новоявленные
теоретики национал-социализма. «Хроника» (№ 7) рассказала о
55

так называемой группе Фетисова, писавшего об «исторической
необходимости» тоталитарных режимов Гитлера и Сталина,
ставших надежным оплотом в борьбе с «еврейским хаосом».
Сам Фетисов в 1968 году вышел из партии, протестуя против
проведенной в 1956 году десталинизации... Абсолютная нетерпимость властей к любому инакомыслию выразилась в том, что
Фетисов и три его сподвижника были арестованы, признаны невменяемыми и заключены в спецпсихбольницы. Самиздат пополнился статьей «Своя своих не познаша», где с издевательским недоумением сообщалось о судьбе группы Фетисова.
Этот документ дважды порочен, – отмечала «Хроника»,
пренебрегая своим обычным правилом воздерживаться от
оценок. – Во-первых, вместо серьезной критики автор
ограничивается насмешками над «очевидной глупостью
фетисовских идей»... «Хроника» считает, что столь радикальная антидемократическая программа заслуживает
столь же радикальной, но абсолютно серьезной научной
критики... Во-вторых, можно считать этичной полемику с
людьми, находящимися в заключении, вернее, с их идеями, которые продолжают распространяться и воздействовать. Но выражать удовлетворение по поводу того, что
власти отправили твоего идейного противника в «желтый
дом», – безнравственно. Это значит уподобиться тому же
Фетисову, который считал, что Синявского и Даниэля следовало бы расстрелять. Автор документа «Своя своих не
познаша» не назвал себя, анонимность же приводит к
тому, что документ выглядит выражением точки зрения каких-то кругов демократической интеллигенции, каковым
он, надо надеяться, не является.
Радуюсь за нынешних последователей Фетисова: они разгуливают на свободе и чувствуют себя весьма вольготно. Пусть
хотя бы не забывают, кто вступался за их п р а в а.

ХРОНИКА «ХРОНИКИ»

Петр Якир сообщил дочери, что начал давать показания. Следователи у б е д и л и его в том, что своей деятельностью он наносил вред государству. Еще: «Хроника» тенденциозна, часто
искажает факты, надо прекращать ее выпуск. Вообще мы
проиграли, и никому больше не нужны наши глупые жертвы.
Надо помочь следствию, они обещали, что никого тогда не тронут. Напротив, каждый следующий выпуск «Хроники» будет
увеличивать ему и Красину срок заключения. В разговор жестко
вмешался один из следователей: за каждый новый выпуск будем
теперь сажать. И после паузы произнес странную фразу: брать
будем не обязательно тех, кто непосредственно связан с «Хроникой». Свидание окончилось.
Вышел очередной, 27-й номер «Хроники». Почти сразу экземпляр ее, изъятый на обыске, попал в руки КГБ. 3 января 1973
года в Москве была арестована Ирина Белогородская.
По словам ее мужа Вадима ДЕЛОНЕ, следователь
ЖУЧКОВ, ведущий дело БЕЛОГОРОДСКОЙ, заявил, что
ее арест связан с выходом 27-го выпуска «Хроники текущих событий», хотя следствию известно, что она не принимала участия в этом выпуске.
(Хроника. № 29. 1973)

КГБ держал слово.
Создалась нетривиальная нравственная ситуация. Люди, собираясь вместе, пишут летопись. Они сознательно подвергают
себя опасности, поскольку совесть не позволяет им молчать.
Они рискуют собой. Но вдруг выясняется, что это не так, в их
руках чужие жизни, чужие судьбы. Они решают за других – дру-

зей, знакомых, незнакомых, по тем или иным причинам не
участвующих в создании «Хроники». Они «сажают» друзей.
Полтора года «Хроника» не выходила. Тщательно собирался
и редактировался материал, были подготовлены три номера, но
ни один из них не шел ни в самиздат, ни на Запад.
Однако массовые допросы по «делу № 24» продолжались. Не
убывало и других текущих событий. «Хроника» умерла, но
«дело» ее живет» – ходила такая шутка. В декабре 1972-го – суд
на Петром Старчиком. Психушка. В июле 1973 года арестован
Г. Суперфин. В августе процесс Якира и Красина, подробно – в
отличие от многих других – освещенный в советской прессе.
Мягкие, после кассации, приговоры. 20 октября покончил с собой, выбросившись из окна, Илья Габай. В ноябре суд на
Ю. Шихановичем. Психушка.
В 1973 году Советский Союз ратифицировал международные
пакты по правам человека.
«Хроника» не была политическим изданием. Скорее независимым общественным институтом, более всего занятым проблемой прав человека в СССР, причем решение этой проблемы не
сотрясало основ существовавшего строя, но опиралось на его законы и подписанные международные соглашения. Ни одного
призыва к свержению власти, террору или иным антиконституционным деяниям «Хроника» не содержала. Публикуя адреса
политзаключенных или членов их семей, редакция никому не
навязывала своего мнения, хотя и предполагала, что кого-то побудит к немедленному действию – скажем, к денежной помощи
или к посылке теплых вещей... Однако за каждым сохранялась
свобода выбора.
Другая особенность «Хроники» заключалась в самом ее жанре. Летописец, обращаясь к современникам, не забывает и о по58

томках. Цель: предостеречь от повторения старых ошибок. В
наши дни, когда прошлое как бы ушло, а будущее не наступило,
некоторые материалы самиздатской летописи приобретают уникальную, отнюдь не историческую ценность.
Раскрываю «Огонек» (№ 10. 1990), знакомлюсь с материалами Комиссии Съезда народных депутатов по расследованию событий в Тбилиси. Интервьюируется заместитель министра обороны генерал К. А. Кочетов.
« – Когда вы узнали о применении газов?
Кочетов. О применении газов я в о о б щ е н е п о д о з р е в а л. В п л а н е э т о н е п р е д у с м а т р и в а л о с ь
(выделено мной. – И. М.). Этот вопрос не поднимался. А узнали,
наверное, на третий день. И опять узнали не от органов, которые
применяли, а узнали от общественности через бюро ЦК».
От общественности мы знали и так. Обратимся к документу.
«Для отдельных батальонов МВД существует инструкция по
разгону демонстраций. В разгоне участвует взвод: 3 отделения
по 10 человек и бронетранспортер. Инструкция предусматривает
три способа действий:
– 2 гранатомета, гранаты с депрессирующим газом (код «Черемуха»), у офицеров пистолеты заряжены ампулами с таким же
газом...»
Прервемся. Нет, это не из материалов Комиссии, созданной в
1989 году. Это из «Хроники текущих событий» (№ 10) и датируется 1969 (!) годом. Прочитаем уж до конца, поскольку инструкция не очень устарела (разве что «усовершенствована», например, за счет саперных лопаток, численности войск и т. п.).
«...Движение двумя колоннами, впереди два офицера, за ними
бронетранспортер, затем две колонны солдат, в каждой по
гранатомету, колонны расходятся, рассекая толпу;

– разгон с помощью гидромониторов, машина с гидромониторами подобна употребляемой для тушения нефтяных пожаров,
струи воды рассеивают толпу, рассекают шеренги;
– стрелковый огонь, при этом запрещена стрельба по детям,
женщинам и умалишенным. Ведутся дежурства спец. машин,
следящих за порядком такого рода, т. е. недопущением массовых
шествий и иного рода демонстраций».
Выходит, в Тбилиси действовали почти по инструкции, но
способ действий скрыли от начальства? Как-то не верится.
Вообще многие страницы «Хроники» заинтригованный
современностью читатель прочтет с неподдельным интересом и
большой пользой для себя.
Что, к примеру, сейчас можно добавить к надоевшим спорам
о Сталине? А такой штрих. В Ленинграде.
Осужден инженер ЕЖОВ, 41 год. Он пытался срезать
бритвой портрет Сталина со стенда близ Публичной библиотеки на Невском проспекте. Его доставили в милицию,
избили, сломали два ребра.
Дело (ст. 206-2) слушалось в народном суде Куйбышевского района. Свой поступок ЕЖОВ объяснил тем, что
обожая Сталина, он не мог достать его портрет иначе как
вышеописанным способом. Приговор суда – 1,5 года исправительно-трудовых работ (по месту службы) с выплатой государству 10 процентов ежемесячной зарплаты...»
(№ 14. 1970)

Как и в «деле Фетисова», «Хроника», не разделяя взглядов и
действий осужденного, сочувствует ему, ибо человек пострадал
от насилия.
А вот картинка с выборов. В Ужгороде.

В конце 1970 г. во время выборов в Верховный Совет были
распространены отпечатанные на ротапринте листовки на
украинском языке, призывающие голосовать не за официального кандидата – 1-го секретаря обкома ИЛЬНИЦКОГО, а за писателя ИВАНА ЧЕНДЕЯ (тогдашний председатель Закарпатского отделения СП УССР, автор исторических произведений, подвергавшихся нападкам в украинской прессе). В связи с этим, как сообщают источники,
арестовано 6 человек. Следствие установило, что листовки
печатались на ротапринте, находящемся в здании Народной Рады (помещение, где расположены высшие областные инстанции). Процесс прошел зимой этого года
(№ 18. 1971)

Какая современная история, не правда ли? Сегодня, конечно,
неугодных кандидатов отстраняют от выборов немного более
тонкими методами, однако тоже довольно успешно.
«Клеветой на советскую действительность» была сама эта
действительность – с ее выбором без выбора, обязанностями без
права и наказаниями без преступлений.
ХРОНИКА «ХРОНИКИ»

7 мая 1974 года в Москве лингвист Татьяна Ходорович, математик Татьяна Великанова и биолог Сергей Ковалев провели
пресс-конференцию, на которой сообщили, что отныне берут на
себя ответственность за распространение «Хроники текущих событий». Три новых выпуска «Хроники» были переданы иностранным корреспондентам.
В № 28 содержалось короткое обращение к читателю, объяснявшее и вынужденный перерыв, и причины, побудившие «Хронику» возобновить свою деятельность.

Природа нравственной ситуации, в которой оказались
люди, поставленные перед тяжелой необходимостью принимать решения не только за себя, не нуждается в пояснениях. Но и дальнейшее молчание означало бы поддержку
– пусть косвенную и пассивную – «тактики заложников»,
несовместимой с правом, моралью и достоинством
человека. Поэтому «Хроника» возобновляет публикацию
материалов, стремясь сохранить направление и стиль
прежних выпусков.
С 1974 года «Хроника» стала выходить в Нью-Йорке. Среди
организаторов издания были недавние эмигранты физики Валерий Чалидзе и Павел Литвинов.
23 декабря в столице прошло семь обысков, в том числе и на
квартире С. Ковалева, редактора «Хроники». Через несколько
дней он был арестован.
10 декабря 1975 года в Осло академику А. Д. Сахарову должна была вручаться Нобелевская премия мира. В этот день лауреат находился в Вильнюсе, где стоял у закрытых дверей суда
над С. Ковалевым, тщетно – вместе с горсткой других правозащитников – пытаясь проникнуть в зал. Приговор: 7 лет лагерей и
3 года ссылки... В 1990 году Сергей Ковалев избран народным
депутатом РСФСР.
1 ноября 1979 года арестована Т. Великанова, в течение многих лет организатор, а затем редактор «Хроники». Приговор: 4
года лагерей и 5 лет ссылки.
29 апреля 1980 года арестован математик Александр Лавут.
Отсидев 3 года в лагере, в день освобождения он был арестован
вновь и приговорен к 5 годам ссылки.
20 февраля 1981 года обыск у филолога Леонида Вуля. Изъят
подготовленный к выпуску 59-й номер «Хроники».
Последним, в ноябре 1983 года, был арестован Ю. Шиханович. На этот раз психиатрическая экспертиза института имени
62

Сербского, поставив тот же диагноз, что и 11 лет назад, признала его вменяемым. Суд проходил в Москве в сентябре 1984
года. Рукопись последнего, 64-го выпуска в КГБ не попала,
поэтому на суде использовалась запись передачи радио «Свобода», выполненная средствами радиоперехвата... Приговор: 5 лет
лагерей и 5 лет ссылки.
«Хроника» просуществовала пятнадцать лет. Если учесть
условия и специфику ее работы, срок немалый. Среди участников издания упомяну еще Павла Литвинова, машинисток Веру
Лашкову и Надежду Емелькину, архивиста Ирину Якир, математика Юрия Гастева, историка Людмилу Алексееву, физика Наталью Кравченко, экономиста Геннадия Лубяницкого, программистов Александра Даниэля и Марка Гельштейна, математика Бориса Смушкевича, биофизика Андрея Цатуряна, поэта-переводчика Георгия Ефремова. Прошу прощения у тех, кого назвать не
смог. Их сотни. Надеюсь, еще назовем всех.
ЧЕЛОВЕК ИМЕЕТ ПРАВО

Вероятно, когда-нибудь на одной из московских площадей
поставят памятник пишущей машинке. Выполненная в камне,
она будет возвышаться с заложенными страницами и листами
копировки, а постамент образуют толстые и тонкие рукописи,
бережно переплетенные кирпичики книг в мягких и твердых обложках... Таким я вижу памятник прошедшей эпохе.
Человек имеет право знать, что происходит в его стране. Право на информацию утверждается свободным выбором личности.
Человека, обладающего точной и правдивой информацией, можно запугать, сломать, принудить к молчанию, но ведь и молчащие размышляют, сопоставляя факты... Ведут дневники. Пишут

хроники. Читают крамольные сочинения. Слушают «глушилок
разнобой». Это неистребимо.
У Евгения Шварца в «Драконе» упоминается лежащая в
огромной пещере Книга человеческих страданий и жалоб. Никто
не прикасается к ней, но страница за страницей каждый день покрываются письменами. «А заглянувший в эту книгу однажды
не успокоится вовеки», ведь он узнает «все преступления преступников, все несчастья страдающих напрасно...»
«Хроника текущих событий» до сих пор не издана в нашей
стране.

Помиловка
Февраль 1986 года.
Корреспонденты «Юманите» Р. Леруа, Ж. Стрейф и Ж. Фор
берут историческое интервью у Михаила Горбачева.
Французы настойчивы и любопытны.
Будущий президент великодушен и терпелив.
«ВОПРОС: Говорят о преследованиях... о политических заключенных... Упоминают также отдельные фамилии, например,
Сахарова. Что вы скажете по этому поводу?
ОТВЕТ: ...Теперь насчет политзаключенных. У нас их нет.
Как нет и преследования граждан за их убеждения. За убеждения у нас не судят.
Но всякое государство должно защищать себя от тех, кто покушается на него, призывает к его подрыву, кто, наконец, шпионит в пользу иностранных разведок. Эти действия по нашим законам квалифицируются как государственные преступления...
О Сахарове... Как известно, с его стороны были допущены
противоправные действия. Об этом не раз сообщалось в печати.
В отношении него были приняты меры в соответствии с нашим
законодательством...

Огонек. 1991. № 12. С. 14–17.
65

Сахаров живет в Горьком в нормальных условиях, ведет научную работу, остается действительным членом Академии наук
СССР. Состояние его здоровья, насколько мне известно, нормальное...
Свобода слова, свобода критики у нас весьма широка».
Горбачев сообщил также и число осужденных «не за убеждения». Их оказалось «немногим более 200 человек».
Интервью широко обсуждалось как внутри страны, так и за
ее пределами. Слова Горбачева, как ни странно, внушали надежды. Надежды были смутными и относились не к словам даже,
а к тону беседы и к темам, затронутым в ней. Сенсацией было
уже то, что советский лидер согласился говорить о «политических заключенных» в СССР. О том, что их нет, нашему читателю
полагалось знать и раньше, а тут вдруг обнаружилось крамольное словосочетание на страницах советской прессы (перепечатавшей текст интервью), да еще в интервью генсека! Изумлял и
тон разговора об академике Сахарове: без истерики, без идеологической матерщины. В сообщении об условиях жизни, работе,
о здоровье будущего народного депутата чудилась даже некая забота.
Запад присматривался, не торопясь с выводами.
Не спешили с оценками и политзеки – в пермских, мордовских лагерях, в Чистопольской, Лефортовской тюрьмах, на
уголовных зонах (куда тоже случалось попадать «инакомыслящим»), в спецпсихбольницах, ссылках. Администрация в местах
заключения, напротив, засуетилась. Мысль Горбачева об отсутствии политзаключенных была воспринята буквально: раз нет,
значит, не должно быть! Значит, еще крепче, круче прессовать
тех, кто продолжает именовать себя именно так. Существуют десятки способов такой прессовки. Можно, например, заставить
людей строем ходить на обеды, в санчасть или баню. Можно
66

придираться к каждой мелочи: улыбке, жесту, слову, взгляду;
огрызнешься – в ШИЗО, карцер, ПКТ. За «неряшливость» (не застегнута пуговица на бушлате, например) – лишить переписки с
семьей, свидания, посылки, права покупать крохи продуктов в
лагерном ларьке.
В Мюнхене известный правозащитник Кронид Любарский,
издатель хроники «Вести из СССР», отмечал ухудшение
условий жизни узников политических зон. В его Списке политзаключенных было 745 человек, что явно не совпадало с официальными советскими подсчетами.
Без суда и следствия сосланный в Горький, А. Д. Сахаров с
интересом читал о том, что «в отношении него... приняты меры
в соответствии с нашим законодательством». Выдержавший,
ради спасения жены, несколько голодовок и пыток искусственным кормлением, он как никто мог оценить трогательную заботу
государства о своем здоровье.
В июле 1986 года в 36-й зоне пермского лагеря погиб Михаил
Фурасов, немолодой, тихий человек с Украины. Ходили слухи,
что сидит он «за Брежнева» – за сбор неизвестных материалов к
биографии вождя. Сам Фурасов от разговоров на эту тему уходил. В лагере он заболел почками, жестоко страдал, не получая
никакого лечения. Вместе со всеми выходил на работу. Создавалось впечатление, что Фурасов заранее обречен, и местное начальство послушно исполняет смертный приговор, который не
посмел вынести суд.
Смерть Фурасова потрясла зеков. После того как писателей
Бориса Черных и Льва Тимофеева бросили в карцер, зона «сорвалась». Была объявлена забастовка. Начальство заволновалось. Бунтовщиков по одному вызывали в штаб: то пугали, угрожая новым сроком, то обнадеживали, обещая разобраться, расследовать.
67

Вызвали для «беседы» и московского инженера Алексея
Смирнова, сидевшего по 70-й за участие в самиздатской «Хронике». Ничего нового он не услышал. «У вас второе свидание за
пять лет, – сказали ему, – и вы его упускаете». Он неожиданно
согласился выйти на работу. А во время свидания сумел передать сообщение о том, что творится на зоне. Перечислил погибших за последнее время, написал об отчаянии, охватившем
людей.
В октябре «за систематические нарушения» Смирнова внезапно перевели в Чистопольскую тюрьму. Это могло означать
лишь одно: записка дошла, в том числе и до Запада. Вычислить
«информатора» было несложно: в течение нескольких месяцев
свидание на 36-й имел только Смирнов.
В числе других политзеков в Чистопольской тюрьме находился и рабочий Анатолий Марченко. С 4 августа 1986 года он
объявил бессрочную голодовку, требуя освобождения всех узников совести.
Тема политических преследований (как и проблема эмиграции) в СССР была в ту пору одной из основных в трудном диалоге с Западом. Тревога мировой общественности по поводу
«грубых нарушений прав человека» вызывала гнев у наших пропагандистов, объявлявших «грубым вмешательством во внутренние дела» любую попытку вступиться за осужденных. Они,
как и эмигранты, были для советских властей весьма ходовым
товаром на рынке политических спекуляций. Известного «диссидента» или «отказника» случалось выгодно обменять на провалившегося шпиона; разрешение на выезд очередной группе «репатриантов» связать с экономическими уступками Запада.
В 1986 году цели советской «большой политики» как бы
переменились. Однако широко декларируемая концепция «ново-

го мышления» и «приоритета общечеловеческих ценностей» нуждалась в подтверждении реальными делами.
9 октября 1986 года перед рейкьявикской встречей Рейгана и
Горбачева «помилована» поэтесса Ирина Ратушинская.
30 октября после переговоров между Горбачевым и Миттераном по ходатайству французской стороны освобожден ленинградский педагог и коллекционер Георгий Михайлов.
9 декабря 1986 года в Чистопольской тюрьме скончался Анатолий Марченко.
Поздним вечером 19 декабря в горьковскую квартиру ссыльных Андрея Сахарова и Елены Боннэр явились монтеры и сотрудники КГБ. Монтеры поставили телефон. Чекист, прощаясь,
предупредил: завтра ждите звонка. Звонок раздался в три часа
дня. Это звонил Генеральный секретарь ЦК.
СВИДЕТЕЛИ

АНДРЕЙ САХАРОВ: Я не помню точных слов Горбачева...
«Вы получите возможность вернуться в Москву... Принято
также решение относительно Елены Боннэр». Я – резко: «Это
моя жена!» Эта моя реплика была эмоциональной реакцией не
столько на неправильное произношение фамилии Боннэр (с ударением на последнем слоге), а главным образом на почувствованный мной оттенок предвзятого отношения к моей жене...
Горбачев: «Вы сможете вместе вернуться в Москву... Возвращайтесь к патриотическим делам!» Я сказал: «Я благодарен вам! Но
несколько дней назад в тюрьме убит мой друг Марченко. Он был
первым в списке в письме, которое я вам послал. Это было
письмо с просьбой об освобождении узников совести – людей,
репрессированных за убеждения». Горбачев: «Да, я получил
ваше письмо в начале года. Многих мы освободили, положение

других облегчено. Но там очень разные люди». Я: «Все осужденные по этим статьям осуждены незаконно, несправедливо,
они должны быть освобождены!» Горбачев: «Я не могу с вами
согласиться». Я: «Я умоляю вас еще раз вернуться к рассмотрению вопроса об освобождении людей, осужденных за убеждения. Это – осуществление справедливости. Это – необычайно
важно для всей нашей страны, для международного доверия к
ней, для мира, для вас, для успеха всех ваших начинаний».
Горбачев сказал что-то неопределенное... (Из книги А. Сахарова
«Горький, Москва, далее везде». Нью-Йорк. 1990)
Через несколько дней А. Д. Сахаров и Е. Г. Боннэр вернулись
в Москву.
Началась перестройка.
В Москве спор между Сахаровым и Горбачевым, а шире –
между интеллигенцией и властью – продолжился. Власть декларировала «демократизацию во всех сферах жизни», понемногу
раздвигая рамки дозволенных свобод. Интеллигенция говорила
о всеобщем покаянии (одним из первых эту мысль высказал
Тенгиз Абуладзе в своем известном фильме), что означало признание вины, не поровну разделенной между народом и властью,
пересмотр мертвеющих догм, тщательный и пристрастный анализ прошлого и настоящего.
Интеллигенция настаивала, с каждым днем все смелее и
громче. Запад ставил условия. Власть колебалась и медленно
шла на уступки. Горбачев стремился постепенно «перестроить»
страну, отчасти представляя, какие силы противостоят его реформам. Прагматик, он исходил из особенностей конкретной ситуации, стараясь извлечь из нее максимум личной политической
пользы, но не переходя роковую грань. Понимая необходимость
освобождения советских политзеков, он не мог не отдавать себе
отчета и в том, каким сокрушительным ударом для многих явит70

ся это малоприметное вроде бы событие. Двести или тысяча человек в многомиллионной стране – горстка, ее вряд ли и различишь в огромном потоке судеб. Но дело-то в том, что за
горсткою этой стояли тысячи тысяч – власть; сотрудники КГБ,
жизнь свою посвятившие беззаветному служению этой власти;
прокуроры, требовавшие вынесения беззаконных приговоров;
судьи, послушно выполнявшие то, что велит прокурор; лагерные
начальнички, со сладострастием гноившие политзеков; журналисты, клеймившие «диссидентов» в своих поразительно гнусных статьях; «простые» сограждане, с доверчивым гневом внимавшие изолгавшимся на корню журналистам... С ними со
всеми что было делать – ведавшими и не ведавшими, что творят? Лучше уж по-тихому, без имен, тем более что большинство
«творцов застоя» на прежних своих карательных должностях.
Чтобы и палачи и жертвы были «довольны». Карателям – спасибо за точное и неукоснительное исполнение «долга». А жертвы
пусть радуются, что вернулись живыми. «Время было такое».
Больше не повторится никогда. Возвращайтесь к патриотическим делам.
СВИДЕТЕЛИ

ЛИДИЯ ЛАСМАНЕ-ДОРОНИНА (ст. 70; 5 лет лагеря + 5 лет
ссылки, Мордовский лагерь): Удивительно было наше освобождение – по одним и тем же законам судили и освобождали.
(«Родник». № 10. 1989).
Решено было так. Большинство политзаключенных подлежит
освобождению, однако они должны сами об этом попросить.
Идеальный вариант: человек полностью признает свою вину,
раскаивается в совершенном и обещает больше так не делать.
Здесь двойная победа – и волки сыты, и Запад утрется: те, о ком

«враги» хлопотали, сами признают себя преступниками. Возможный вариант: зек обещает соблюдать законы (чем как бы
признает, что ранее их преступал) и просит отпустить его на
волю. Допустимый вариант: ни в чем он не кается, ни о каких законах речи не ведет, однако просит, чтобы его освободили. Предельно допустимый вариант: ни о чем никого не просит, пишет,
что не нарушал закон, однако пишет же хоть что-нибудь!
Возможны варианты.
СВИДЕТЕЛИ

ЮРИЙ ШИХАНОВИЧ (ст. 70; 5 + 5, Пермский лагерь, 37-я
зона): 26 января 87-го года пришли, сказали: собирайтесь. Вещи
не разрешили взять. Повели на вахту. Потом привезли на железнодорожную станцию. Велели содрать нашивки. Ну, содрали
мы. Конвоиров было двое, в том числе опер из 35-й зоны.
Настоящего конвоя не было.
Представьте: обыкновенный вокзал, а на вокзале обыкновенный поезд «Соликамск – Москва». Ведут нас троих к обыкновенным вагонам. Мы глаза таращим. Заводят в купе. Садится с
нами опер. В соседнем купе еще двое едут. Мы думаем, что нас
в Москву везут. В пути в шахматы стали играть. А опер, естественно, молчит и не раскалывается.
В Перми высадили в обычный «воронок», привезли в изолятор, поселили в камеру. Стало привычнее. На другой день начали по одному дергать в кабинет. Меня первого. В кабинете – помощник прокурора. Перед ним все дело, листает. «Вас решили
освободить. Нам нужна бумажка, что вы просите...» Спрашиваю: «Если решено, то зачем писать?» Он: «Да это формальность. Напишите, что не будете больше заниматься деятельно-

стью, вредной для государства». Хорошо, написал. Отвели
обратно в камеру.
ЛЕВ ТИМОФЕЕВ (ст. 70; 6 + 5, Пермский лагерь, 36-я зона):
В середине января в зону приехал прокурор. Он начал с того,
что, дескать, времена изменились, и недели через две я выйду на
свободу. «Но я прошу вас, – сказал он, – написать заявление, в
любой форме, что вы не представляете опасности для государства, обещаете вести себя прилично».
Думаю, что у многих здесь произошла некоторая торговля. Я
написал: «Прошу освободить меня от назначенного мне срока
заключения. Не имею намерения наносить ущерб Советскому
государству, как, впрочем, не имел такого намерения никогда
прежде». Люди, к компромиссу не склонные, не написали вообще ничего. Когда меня посадили – с меня же просьбы об этом не
брали, так что ж я теперь должен о чем-то просить?
Прошло две недели. Ничего не менялось. Кажется, 5 февраля
подошел ко мне надзиратель, сказал: «Тимофеев, с вещами!» Собираю вещи. Заводят в домишко к карцеру, устраивают крепкий
шмон. У меня отобрали все письма. Потом вернули – одному из
немногих. А почти у всех уничтожили. Обшмонали, завели в камеру. Ждем. Вывели за пределы зоны, охрану сняли. В конторе
дали справку об освобождении...
АЛЕКСЕЙ СМИРНОВ (ст. 70; 6 + 4, Чистопольская тюрьма):
Всякий зек волнуется, когда ему говорят: «С вещами!» Даже
перевод в другую камеру – шок. Три дня в себя приходишь.
Спрашиваю: «Мне плотно собираться?» Велят забирать всё. В
бокс – вниз. Слышу – кто-то из ребят здесь: Ривкин, Сендеров...
«Куда?» Говорят, на п р о м ы в к у, то бишь в Москву, в Лефортово, а там – долгие разговоры, чуть ли не поездки домой. Быва73

ло и такое – сажают в машину, везут: «Вон, видите, дом ваш,
жена, дети за шторкой, подпишите бумажку и – свободны!»
В Лефортове я оказался уже во второй раз, был спокоен, только что по плечу не похлопывал надзирателя. Пришел работник
прокуратуры, молодой парень. То же, как и всем: «Обстановка
изменилась, вы можете выйти на волю, но для этого надо коечто подписать». Я – ни в какую. Дали свидание. Заплаканные
мать и жена убеждали меня, чтобы не лез на рожон, говорили,
что зеки уже выходят. Месяц-полтора «считал варианты». Навещали меня прокуроры, причем с каждым визитом их чины увеличивались, пока не пришел кто-то из Прокуратуры СССР. Я
даже получил телеграмму от ребят: «Найди достойные и разумные слова». В конце концов я такие слова нашел: «Прошу освободить меня из-под стражи. Обязуюсь соблюдать Конституцию
СССР».
Здесь – весы, они долго качались перед моими глазами.
Я ходил по камере и взвешивал, взвешивал... Считаю, что та
цена, которую заплатила бы моя семья, если бы я ничего не написал и поехал бы назад в зону, была чрезмерной. Не знаю, прав
ли я... Некоторые не написали ничего и отправились в лагерь. Не
написал ничего Миша Кукобака. Отец Альфонсас Сваринскас
вернулся в лагерь – он пастырь, для него компромисс был невозможен. Они были за нас огорчены. А я поступил как многие.
Коллективный разум пришел к этому.
ТАТЬЯНА ВЕЛИКАНОВА (ст. 70; 4 + 5, ссылка, Казахстан):
В январе-феврале 87-го года дважды вызывал областной прокурор. Хотел, чтобы я написала просьбу об освобождении. «Пишите, – говорит, – что убеждений своих не изменили, советских законов не нарушали и впредь не намерены». Огорчила его:
«Знаете, мне что-то ничего писать не хочется». Уговаривал дол74

го. Был очень вежлив. «Ну, что ж, – молвил наконец, – будем
оформлять акт об отказе от помилования». Расстались. И я продолжала отбывать ссылку. Точно так же поступила и Елена Санникова, и некоторые другие. Указ о помиловке, о которой я не
просила, вышел 1 декабря 1987 года. В Москву вернулась в
июне 1988-го, за пять месяцев до окончания срока.
В Словаре Владимира Даля нет слова «помиловка». В прошлом веке п о м и л о в а т ь имело высокий религиозный
смысл и означало «простить, отдать вину его, не карать; оказать
милосердие, пожалеть, внять раскаянью». Пренебрежительный,
даже презрительный оттенок этому понятию в нашей стране
привил XX век с его концлагерями, беззаконными приговорами,
тотальным подавлением прав личности и естественным внедрением блатной лексики в повседневную жизнь. Не помилование –
по-ми-лов-ка. Помиловка – это сделка, заключенная между палачом и жертвой, причем обеим сторонам заранее ясно, что ни о
каком искреннем признании вины, как и об искреннем прощении, речи быть не может.
Нас отпустили на поруки
На день, на час, на пять минут
– формула, найденная Галичем для целого поколения, точна и в

отношении узников политических зон. Но не универсальна.
Система, отправляющая преступника в уголовный лагерь,
озабочена проблемой его перевоспитания лишь на словах. Хочет
этого администрация или не хочет, но сколь часто раз преступивший закон выходит из зоны закоренелым преступником.
Иное дело – советский политзаключенный. С ним «возятся» и
пока он на воле – следят, фотографируют, подслушивают, вербуют стукачей по его душу, вызывают для профилактических бесед, уговаривают уехать... Он ведь опасен не мирным гражда-

нам, а власти, оттого и внимание ему особое, и гриф в «деле»,
когда до дела доходит, соответствующий: «особо опасный преступник».
Собственно говоря, шанс «на спасение» у политзаключенного
эпохи зрелого социализма был всегда. Просьбу о помиловке
ждали от Синявского и Даниэля, Солженицына и Сахарова, Буковского и Горбаневской. Властям плевать было, что на самом
деле думают кающиеся «отщепенцы» Красин, Якир, ПетровАгатов, Звиад Гамсахурдия... Важно, что принародно каялись, в
чистых костюмчиках, с виноватым взором. Власть, помешанная
на пропаганде, расценивала подобные выступления как важные
политические победы, вроде одоления коммунистом Карповым
«диссидента» Корчного... Мощное полицейское государство нуждалось, как ни странно, в ежедневном подтверждении правоты
своей идеологии и политики. Речь вчерашнего «врага», повествующего о своих «заблуждениях» и «ошибках», услаждала душу
любого чиновника – от конвойного до члена ЦК.
Для таких побед все средства хороши были. В ход шли и посулы, и угрозы. Ломать человека у нас давно научились. Мечта
всякого насильника – чтобы устами жертв было признано его
право на насилие – на втором году перестройки довольно успешно воплощалась в жизнь.
Зеки возвращались домой.
СВИДЕТЕЛИ

ЮРИЙ ШИХАНОВИЧ: 4 февраля приходит дежурный офицер и говорит: «Принят указ о том, что вы освобождены от отбывания наказания». Слова «помилование» они избегали, поскольку оно считается позорным среди диссидентов. Утром 5-го
вручили справку об освобождении. Велели переодеться.

Переоделись: скинули старую лагерную одежду, надели лагерную новую. Привезли на вокзал, вышли мы. Гляжу на часы,
спрашиваю: «Гражданин майор, здесь время по каким часам –
пермским, московским?» Он поправляет: «Товарищ майор, отвыкать надо!» В телогрейках вошли в вагон, расселись. Было нас
семь человек: первая группа... Пошли в вагон-ресторан. Вернулись, познакомились с пассажирами, с проводницей. Она потом
призналась, что ей велели за нами следить.
6 февраля прибыли в Москву. Казанский вокзал, Комсомольская площадь. Глаз наметан, сразу увидели гебешные рожи, невдалеке. Идем в метро. Я купил себе единый. Спускаемся по эскалатору, и я вижу, как нас обгоняет по соседнему эскалатору
сержант милиции. Преградил дорогу: «Ваши документы!» Показываем наши справки об освобождении. Отпустил.
Сперва отправился в институт, где жена работала. Позвонил
снизу: «Аля, это я». Она говорит: «Подожди, дай я сяду». Пришла в себя, спустилась вниз... и вот так мы встретились. Значит,
я с ней поздоровался, поговорили немножко, и домой поехал.
Позвонил в дверь. Дочь открыла.
ЛЕВ ТИМОФЕЕВ: Приехал в Москву 7 февраля. Дома ждали, только не знали – когда. Жену администрация, конечно, не
предупредила. Был день рождения моего лагерного товарища
Леши Смирнова (он еще находился в Лефортове), жена пошла к
его родным. Ей туда позвонили, сказали, что я вернулся... Словом, мы встретились.
АЛЕКСЕЙ СМИРНОВ: 16 марта вечером передо мной раскрыли дверь Лефортова. Помню, очень боялся сделать первый
шаг. На мне была роба, сапоги, за плечом рюкзак. Бирку, правда,
снял. «Ну, иди», – сказали мне в спину. Я заколебался. «Да куда
77

идти? Я ваш район не знаю...» Говорят: «Там трамвай, спросишь». У меня было 10 рублей. Подошел к ларьку «Мороженое»
и минут пятнадцать провел около, потрясенный его изобилием.
Купил жвачку. Сел в трамвай. Одну плитку сунул в рот, остальное заначил сыну. Позвонил с дороги домой: еду. Пришел, и все
удивлялись – на пять лет раньше...
...В сентябре 1989 года была воссоздана Московская Хельсинкская группа – правозащитная организация, разгромленная
осенью 1982 года. Ее сопредседателями стали Лариса Богораз и
Лев Тимофеев.
В июне 1990 года в Москве, затем в Копенгагене прошло Собрание международной Хельсинкской федерации за права человека. Два московских дня целиком были посвящены положению
в Советском Союзе.
Выступавшие были единодушны в одном: к сожалению, тема
политических репрессий в стране не исчерпана. В соответствующем Списке около 200 имен. Среди них – «жертвы застоя», осужденные на длительные сроки по 64-й статье. А. Д. Сахаров
предъявлял эти списки Горбачеву. Так был освобожден Леонид
Лубман, по сфабрикованному Ленинградским УКГБ делу отсидевший в Пермском лагере без малого 13 лет. Называлось имя и
другого ленинградца – Михаила Казачкова, ныне также «помилованного» (за двадцать дней до конца 15-летнего срока). Упоминались еще Богдан Климчак, Александр Голдович, Олег Михайлов, Валерий Янин, Валерий Смирнов, Владимир Новиков и
другие...
Впрочем, старых зеков в Списке сегодня совсем немного.
«Новых» больше. Среди них и участники национальных движений, и мнимые «уголовники», чьи дела сфабрикованы в отместку за критические высказывания, и «отказники» от армии
78

(по религиозным или иным мотивам), и те, кого неправомерно
содержат в психушках. Конечно, нет твердой уверенности в том,
что все, кто назван в Списке, заведомо ни в чем не виновны или
психически здоровы. Но общество вправе настаивать на том,
чтобы сомнительные дела были пересмотрены.
Общество вправе настаивать и на пересмотре прежних дел.
Не только ленинских и сталинских времен. Поближе.
...Когда после 1953 года из лагерей, тюрем и ссылок потянулись на волю тысячи политических арестантов, Анна Ахматова
заметила, что теперь две России взглянут в лицо друг другу: та,
что сажала, и та, что отбывала срок.
Поэтически безукоризненное пророчество сбылось лишь отчасти.
Существовала «третья» Россия (понятно, не об одной лишь
России речь) – не сажавшая и не сидевшая, истерзанная, замороченная, запуганная и не виновная ни в чем. Не было в стране ни
одного дня, когда бы в тюрьмах, лагерях, ссылках, психушках ее
не томились безвинные. Не было передышки у предсказанных
двух Россий, чтобы вот так спокойно разглядывать друг друга в
упор, каясь и прощая. В благословенные хрущевские времена
навстречу широкому потоку освобожденных змеился тонкий ручеек новых узников. Карали за веру, за создание нелегального
марксистского кружка, за нелегальный переход границы («измена родине»), за «национализм», за статьи, за листовки, за контакт с иностранцами, за критику Хрущева и даже Сталина (было
и такое). В последующие годы поток увеличился. Не иссякает до
сего дня.
Все эти люди, погибшие и живые, уехавшие и оставшиеся,
помилованные и заключенные, должны быть реабилитированы.
Доброе имя их должно быть восстановлено. Каждому из них
(или их вдовам, детям, родным) должны быть от имени государ79

ства принесены извинения и выплачена денежная компенсация –
за все муки, что им пришлось претерпеть.
Гонители их должны быть подвергнуты нравственному осуждению.
Следует как можно скорее устранить зловещую двусмысленность положения тех, кто подвергся репрессиям за мысли, убеждения и поступки, очевидная правота и законность которых доказана временем. Ведь до сих пор подавляющее большинство
этих людей считаются преступниками, помилованными гуманной властью за «отказ от противоправной деятельности», тогда
как на самом деле «наше освобождение есть факт торжества...
тех самых идей, за которые люди сознательно шли в тюрьмы и
лагеря» (Лев Тимофеев).
Следует устранить ложь.
Главная ложь заключается в том, что «эти меры (читай: заключение инакомыслящих в тюрьмы, лагеря, ссылки, спецпсихбольницы. – И. М.) осуществлялись по противоправным действиям конкретных лиц на основании существовавших тогда
законов. Эти законы были приняты высшими органами государственной власти и действовали в русле политической обстановки того периода». Так полагают в Центре общественных связей
КГБ СССР («Аргументы и факты». 1990. № 24). Так сказать,
официальная линия. А лжива она потому, что и по тогдашним,
«действовавшим в русле» законам практически все дела были
сфабрикованы.
Медленно, со скрипом, но меняется что-то и в КГБ. Почти незаметной прошла сенсационная публикация в «Известиях» (22
октября 1990 г.) о пресс-конференции в МИД СССР, где председатель КГБ В. Крючков «рассказал о ходе работы по реабилитации граждан, осужденных в 60-е и 70-е годы по статьям 70-й и
190-й... Всего их насчитывается 7250 человек. Как считает пред80

седатель КГБ, после внимательного изучения каждого дела с
большинства из осужденных судимость должна быть снята».
Славно. И пусть ни слова не сказано об осужденных в 80-е
годы (не было?), и речи не ведется об извинениях и компенсациях, и не дошла еще очередь ни до расстрельной 64-й статьи (а
«измену родине» трактовали весьма широко), ни до узников
спецпсихбольниц, ни до тех, кто садился по сфабрикованным
обвинениям по уголовным статьям, все же понадеемся и
порадуемся. Порадуемся хотя бы за тех 7000 бывших политзеков, кому светит реабилитация, восстановление в правах. Не
сразу, естественно, но после «внимательного изучения». Конечно, важно не ошибиться...
Для чего я пишу об этом? – спросит читатель. Или нет
проблем поважнее? Не логичнее ли сегодня думать о всеобщем
спасении нашем, чем о судьбе тех немногих, чья правота очевидна без всяких статей, чьи добрые имена и дела принадлежат истории, а печальная ныне участь – плата за грядущую, а то и прижизненную славу?
Все так и не так.
В их судьбах мне видится отражение наших печальных судеб,
судеб наших детей.
Мы ведь тоже всего лишь п о м и л о в а н ы своим государством, и все те свободы, что свалились два-три года назад на
наши головы, не подкреплены никакими гарантиями, неустойчивы и слабы. Перестройка – милость, как бы дарованная властью
в ответ на долгие призывы «пересмотреть жизнь». Власть дала –
власть и возьмет. Но чтобы этого не случилось, чтобы зажили
мы наконец бесстрашно, вольно и весело, нужны иные слова и
дела. Нас надо р е а б и л и т и р о в а т ь – всех без исключения.
Даже извиниться перед нами надо – за бесцельно и преступно

отнятый век. За чудовищное растление народов, населяющих великую державу, оглупленных, обобранных и обманутых.
Это будет и первый шаг к реабилитации самой власти, какой
бы она ни была сейчас и ни станет завтра.
Требовать реабилитации всех неправедно осужденных –
нравственный долг общества, если оно еще не утратило чувства
самосохранения.
В Литве оправданы все бывшие политзаключенные. В других
республиках этот процесс идет медленнее, труднее.
30 октября 1990 года Верховный Совет России рассмотрел законопроект своего Комитета по правам человека «О реабилитации жертв политических репрессий». И отправил на доработку.
Верховный Совет СССР вопрос о реабилитации политзаключенных рассматривать пока не намерен.
И Президент молчит.

Камень установлен
Проделав долгий путь из Соловецкого монастыря в Москву,
он заложен в центре города на бывшей Лубянской площади. К
нему возложены цветы. Отслужена панихида по убиенным. Отныне соловецкий валун будет лежать здесь и многотонным взором своим устремляться в окна Большого дома.
Он мал в сравнении с громадой нависшего над ним гранитного здания.
Им будет о чем шептаться в советской ночи, этим старым
камням. И не одни лишь исторические сюжеты станут они
рассказывать друг другу.
Тот, что из Соловков, еженощно будет напоминать о миллионах, погибших давно. Камень Лубянки ответит, что погибли они
не напрасно, поскольку многие реабилитированы, смерть их отменена после смерти. Но едва зайдет речь о тысячах «диссидентов», репрессированных в недавние годы, – умолкнет московский гранит. Потому что почти все эти люди лишь помилованы, то есть унижены еще сильнее, чем в те дни, когда им выносились беззаконные приговоры. Доброе имя их все еще под
угрозой.
Да и камень этот, первый памятник узникам ГУЛАГа, разве
«законно» лежит он на площади Первочекиста? В газетах пишут,
что «акцию» осуществил «Мемориал» – всесоюзное общество
памяти жертв репрессий. Нет такого общества! Во всяком слуОгонек. 1990. № 46. С. 28.
83

чае, нигде не зарегистрировано оно, и крыши над головой нет у
мемориальцев. И все их заявления, и просьбы, и напоминания о
себе – под лежачим камнем.

___________________________________

И КОНЧЕНЫ ВСЕ СПОРЫ

Владимир Буковский:
«Команда подбиралась для погрома»
Владимир Буковский впервые вернулся в Москву в апреле
1991-го. Пробыл здесь несколько дней. Провозгласил неизбежность военно-партийного переворота, призвал соотечественников к всеобщей стачке, обругал Горбачева, напугал нас и уехал.
Категоричность тона, резкость и даже грубость иных высказываний бывшего политзека вызывали протест. Буковского слегка покритиковали в либеральной печати, обвинили в безответственности и забыли легко.
Страна готовилась к Союзному договору. Буковский в Кембридже готовился к военному перевороту в СССР. Связался с
Польшей, где во времена чрезвычайного положения весьма эффективно действовала подпольная фабрика радиопередатчиков
для радио «Солидарность». Некоторое их количество, по просьбе Владимира, было передано в Советский Союз. Установили
аварийную связь между Варшавой и городами СССР. Была также издана брошюра, где простым русским языком излагались непростые способы размножения листовок методом шелкографии.
19 августа Владимир Буковский позвонил в Варшаву. Радиосвязь работала. Однако варшавские передатчики не понадобились. В дни путча он следил за событиями по английскому телеОгонек. 1991. № 39. С. 28–29.
87

видению и каждые два часа соединялся с российским «Белым
домом» по обычному международному телефону. «А вот идут
танки, – сообщала ему знакомая. – А вот нам объявили, что готовится к штурму спецназ КГБ...» На третий день стало ясно, что
путч проваливается. Трагедия обернулась фарсом.
Через несколько дней Владимир Буковский приехал в
Москву. Мы встретились в гостинице «Россия». Собеседник восхищался видом на Кремль из окна. Деятельность КПСС была
приостановлена. Светило солнце.
– Вы и теперь уверены, что в апреле нужно было бастовать?
– Да. Я ошибся в другом. Думал, что военное положение введут зимой, и это сделает Горбачев. А зимой бастовать тяжело.
Промышленность останавливается... нет тепла, нет света. У всех
семьи, дети. Каждый начинает спасать сам себя. Плохая психологическая атмосфера для общих действий. Известно из истории: зима – для правительства, весна – для народа.
– Известно из истории: вчера бывает рано, завтра – поздно... Если бы акции гражданского неповиновения начались в апреле, власть во главе с Президентом могла бы объявить военное
положение з а к о н н ы м путем. Верховный Совет страны охотно принял бы эту меру.
– Горбачев тогда еще не мог решиться... Он был не готов.
– Когда случился переворот, москвичи окружили танки и
успешно убеждали солдат не подчиняться приказам Язова. «У
вас есть Верховный Главнокомандующий, – кричали люди, – его
незаконно арестовали!» Плакаты типа «Свободу Горбачеву»
производили сильное впечатление. У Сопротивления была мощная правовая основа.

– Я уверен в том, что армия в любом случае не стала бы воевать с народом. Ни по приказу Горбачева, ни по приказу ГКЧП.
Армия разложена уже давно. Это известно даже по чешским событиям 1968 года. Тогда весь первый эшелон, занявший Чехословакию, был сменен брежневским командованием в течение
двух-трех дней. Солдаты были полностью деморализованы. Ктото покончил с собой, другие бежали, чехи их прятали по подвалам и чердакам. У нас в лагере сидел такой парнишка – эстонец
Вальдман. Он в Праге отказался стрелять, пытался прятаться...
был пойман и получил срок.
Нынче, конечно, еще дальше дело зашло. Все-таки 5–6 лет
относительной свободы печати. Ребята в танках успели кое-что
почитать, тот же «Огонек» ваш с «клеветой на армию»... Да и
сами не слепые. Как разваливалась система у всех на глазах –
они видели. Для меня загадка, отчего элитарные войска КГБ
отказались стрелять. Вот это странно. «Белый дом» они бы взяли. Ведь дуроломная машина. Если бы она начала крутиться, то
все бы переломала на своем пути. Мне рассказывали, что в
«Альфе» назревал взрыв против начальства после событий в
Литве, где они хорошо поработали... Не знаю... не могу до конца
поверить этим рассказам. Эту загадку еще долго нам разгадывать.
– Вместе с другими загадками, которые загадала власть в
дни переворота. Какие-то странные заговорщики...
– Странные. Таких в истории еще не было. Путч весь мир
смотрел по телевидению, которое работало как часы. Мы видели
танки в Москве. Пресс-конференцию «заговорщиков». Две кошмарные ночи у «Белого дома». И – всё! Когда Янаев с товарищами так бездарно разыграли дебют... проморгали первые сутки,
которые в любом перевороте решающие... я понял, что это ненадолго. Когда они в черных лимузинах поспешили во Внуково
89

мимо танковой колонны (телевидение нам и это показало), я понял, что это не заговор. Более того, эти люди не считают себя заговорщиками. Они убеждены, что действуют на основании законов по распоряжению своего начальства.
– Какое уж начальство у вице-президента страны, трех
министров…
– Михаил Сергеевич. Вот они к нему и поспешили. Эти люди
по типу не заговорщики. Они исполнители. Тупые. Создалась
нестандартная ситуация, надо импровизировать – они растерялись. Бросились к хозяину: «Что делать дальше?» А тот их арестовал... Получилось в точности, как у Высоцкого: «Мы не сделали скандала – нам вождя недоставало». Понимаете, не бывает
заговора без главы. Среди них вождя не было, по определению.
А вот если мы Горбачева девятым или десятым прибавим к ним,
тогда понятно. Он – может. Тактик высокого класса. Ученик Ленина.
– Точка зрения довольно распространенная. В этом месте
еще добавляют, что при любом исходе путча Горбачев оставался в выигрыше. При победе Янаев приглашает своего выздоровевшего «друга» снова возглавить страну. В случае провала
Горбачев якобы мученик и герой... У меня другое мнение. Путч
был для Президента катастрофой, личной и политической...
Если бы они победили, то вскоре мы бы, вероятно, читали в газетах некролог Михаилу Сергеевичу. Вы сами об этом говорили в
апреле: «В стране, где к власти, пусть ненадолго, придут военные, ему нет места». Переворот не состоялся – Президент вынужден играть жалкую и унизительную роль спасенного. Спаситель и герой – храбрый рыцарь Ельцин.
– Ельцин меня восхищает. Он использовал свой шанс до конца, жестко и профессионально. Я от него не ожидал. Он выжал
из ситуации все, что было возможно. Произвел системную сме90

ну: заменил всю прежнюю мафию своими людьми. Сделал это
быстро и эффективно.
– Горбачев желал лишь одного: подписания Союзного договора. Только в этом случае он оставался главой с у щ е с т в у ющ е г о государства. Заговорщики опередили его на один день.
Говорят, при встрече он назвал их «мудаками». Было за что…
– Я не утверждаю, что он был с о з н а т е л ь н ы м организатором переворота. Хотя могло быть и это. Вся его политика
строилась на внешнем займе; коренных реформ проводить не
желал. За шесть лет выцедил из Запада 45 миллиардов. А в Лондоне ему сказали: хватит, будем помогать советами... Угроза
переворота в стране, образ этих страшных «russian conservatives» на сей раз не подействовали. Тупик. Выход из тупика –
«ночь длинных ножей». Двойная выгода: Горбачев доказывает
западным политикам, как те были не правы, не давая кредитов, а
заодно избавляется от своей команды. Команда подбиралась для
погрома. На погром он не решился. Значит, надо их же руками
совершить путч, а потом их убрать.
– А зачем? После заключения Союзного договора власть и
так сосредоточивалась в руках Президента и лидеров республик.
– Союзный договор трещал по швам. Ельцин «попался» в
Ново-Огарево. Горбачев его переиграл. По-моему, в последние
два месяца ельцинская команда только то и делала, что изобретала, как бы не подписать этот договор. Да и республики уже пошли вкривь и вкось. Украина откладывала подписание. Горбачев
даже вынужден был график составить, кто первым договор подпишет, кто вторым, кто третьим... Что за Союз такой? Теперь,
после переворота, договор становится как бы ценностью, поскольку реакционеры против него восстали!
– Вы говорили, что не настаиваете на этой версии.
91

– Возможен и другой сценарий, в котором Горбачев является
н е в о л ь н ы м организатором путча. Понимаете, он уже столько раз твердил о необходимости чрезвычайных мер и столько раз
не решался к ним прибегнуть, что довел своих министров до
нервного истощения. Они, наконец, не выдержали: да ладно...
мы его сейчас подержим в Крыму, введем военное положение...
для его же блага. Он ведь знает, что это н а д о. Этим можно объяснить их совершенно необъяснимое поведение на пресс-конференции, где они твердили как заведенные: да он болен, да он
приедет. Ну, какой заговорщик так делает?! Они просто были
уверены, что потом его у г о в о р я т. Итак, или он сам все просчитал, или невольно ввел их во блуд. И то, и другое в его характере. Все эти заговоры хитрые – это же его п о ч е р к! Вот такую
придумать штуку (показывает руками, какую), просто невероятно хитрую... а потом все лопается. «Too clever for the own
good», – как говорят англичане. Слишком хитро для собственного блага.
– Ну, не знаю... Вы обвиняете его в нерешительности. По
мне, склонность человека к колебаниям и сомнениям – весьма
привлекательная черта, свойство интеллигента. Скажите, вы,
бывший политзаключенный, не испытываете к нему ни малейшей благодарности за...
– Ни малейшей. Я невзлюбил его сразу, едва он пришел к власти. Увидел его по телевидению... и понял про Горбачева гораздо
больше, чем тогда можно было понять. Это полуинтуитивная
наша привычка лагерная – уметь оценить человека быстро, в
течение нескольких секунд. На зоне от этого умения иногда зависит твоя жизнь. Да и на воле тоже. Ну, скажите, за что мне
благодарить его? За гласность? Так мы шли в лагеря четверть
века назад за эту гласность... чтобы теперь благодарить? Конечно, я субъективен, но... я ему не верю. И не поверю никогда.
92

– Вопрос к правозащитнику Буковскому: будете ли вы защищать членов бывшей КПСС от возможных преследований?
– Может, и придется. Пока я не вижу, от кого их надо спасать.
Все происходит на редкость мирно, цивилизованно. Народ добродушен. Никто их не трогает. Ну, сняли памятники ночью, немножко поплясали вокруг них... ничего страшного. Народный
театр такой, на площади. Не было ни мстительности, ни ненависти.
– Мстят побежденные. Мы победили.
– До победы еще далеко. Хотя главное за три дня революции
уже произошло – люди, наконец, объединились, вступили в
открытую борьбу с режимом, одержали победу и почувствовали
себя свободными. Кончилась эта проклятая «перестройка».
Ушла эта проклятая атмосфера тройных компромиссов, и очень
непрофессиональные игры в политику сменились нормальными,
нравственными отношениями между людьми. Общество зауважало себя – признак выздоровления от тяжкой болезни холопства. Пусть это было картинно и недолго, но баррикады и кровь,
да простят меня матери погибших, были той ценой, которую
следовало заплатить за свободу. Мой приятель встретил ночью у
«Белого дома» беременную женщину. «Ты что здесь делаешь?! –
закричал он. – Иди домой...» Она тихо ответила: «Знаешь, если
э т и победят, то моему ребенку жить не надо».
– Вообще удивительная была революция: палатки, гитары,
бэтээры... Такой слет КСП с танками и стрельбой.
– Замечательно, что ваше поколение участвовало в этих событиях. В апреле я был поражен и раздосадован равнодушием российской молодежи к политике. Студенческого движения почти
никакого не было. Оно слегка оживилось лишь после угрозы
Язова призвать студентов в армию. Воевали с властью, как и
прежде, одни старики «шестидесятники». Только сегодня, когда
93

молодежь вступила в борьбу и узнала вкус победы, можно
говорить о возрождении страны.
– Опыт революций показывает, что после победы в столицах новая власть быстро завоевывает провинцию.
– Россия велика. Провинция еще дремлет. В Москве и Питере
коммунисты уже не поднимутся. А вот где-нибудь на Дону или
на Кубани... какой-нибудь атаман Краснов или Белов вполне может появиться. Еще возможна Вандея на Руси. Не забывайте и о
национальных проблемах. Дай Бог России кончить с Союзом,
что уменьшит вероятность кровавых стычек.
– Демократы начинают делить власть между собой; эти
стычки тоже опасны...
– Как ни странно, чем сильнее напряженность в стране, тем
слабее тенденции к расколу. Для того чтобы возникла демократическая оппозиция Ельцину, должна наступить спокойная
жизнь в спокойной стране. Объективно у «радикалов» нет ни лидеров, ни структур, способных противостоять команде Ельцина.
– А конфликт республик с Россией? Как вы оцениваете недавние территориальные притязания России к республикам, покидающим Союз?
– Это серьезная тактическая ошибка Ельцина, которую необходимо быстро исправить. По-моему, следствие политической
незрелости и сильного утомления после путча. Проблема границ
– одна из немногих, о которых вообще надо надолго забыть.
Пусть этим занимается какой-нибудь межреспубликанский
орган... в следующем столетии. Раньше не нужно.
– Существует мнение, что «вопрос о границах» – вынужденная уступка Ельцина в игре с центром: вы закрываете КПСС,
мы помогаем удержать Союз от раскола.
– Нет. Ельцин с Горбачевым играть не будет. Он совершенно
другой человек. Заметьте, мы с вами просчитали два варианта
94

заговора, постоянно имея в виду, насколько каждый из них выгоден Горбачеву. Выиграл в итоге Ельцин. Нам ни разу не пришло
в голову включить его в схему заговора. Потому что он – н е
з а г о в о р щ и к по натуре. Такие люди прут на танки, могут наломать дров... но тайной дипломатией заниматься не станут.
– Как и прежде, политические победы у нас сопровождаются экономическим развалом. Дурная закономерность: чем
свободнее жизнь, тем она беднее.
– Боюсь, что Россию зимой ждет вариант Панамы – страны
без собственной валюты, где выживают лишь те, у кого есть доллары. Это может привести к немедленному взрыву и хаосу. Поскольку комплекс раба как бы преодолен... вперед, ребята! Нужно проводить реформы. Причем обвально. К декабрю надо попытаться конвертировать рубль, для чего необходима стремительная приватизация земли, жилья, торговли. Приватизацию
жилищного фонда можно провести в течение недели. Просто
через жэки прислать каждому ответственному съемщику квитанцию: квартира ваша. Хочешь пропей, хочешь продай.
– А будет иначе: начнут метры считать, у кого больше, у
кого меньше.
– Вот этого не надо. Был знаменитый принцип латинского
права: «Uti роsidatis». «Поскольку вы владеете». Допустим, кончилась война, жестокая, кровопролитная. Можно заключать мир
– на разных условиях. Можно оспаривать территории, приближать и удалять войска... но это приведет к новой войне. Лучше
остановитесь там, где вы стоите. С этого сегодня надо начать.
Поскольку у Украины такие границы, пусть такие и остаются.
Поскольку вы живете в однокомнатной квартире, так она ваша.
И не зарьтесь на соседскую, пятикомнатную. Сосед ее продаст.
Туда въедет ва-сточный чэловек с чемоданом денег. И павэсит

ковры. Не завидуйте. Перераспределение уже идет полным
ходом, без всяких законов или в обход существующих.
– «Пока у вас нет мужества, колбасы не будет», – так вы
говорили в апреле. Мужество мы проявили. Колбасы по-прежнему нет...
– Логически одно из другого не следует. Я говорил, что если
не будете драться с режимом, то и надеяться не на что. Теперь
появился шанс. Структура старой власти смертельно ранена,
надломлена, но не убита. От вас зависит, в какой стране вы завтра будете жить.
– Последний вопрос: как вам живется в Москве?
– Очень сложно. Все в расстройстве чувств. Никого нигде не
поймаешь. Ни с кем ни о чем договориться нельзя. Москва есть
центр мировой энтропии. Я всерьез считаю, что у меня в Англии
не ходят поезда, потому что в Москве происходят такие энтропические вихри.
Каждый Чичиков свои мертвые души скупает. Я приехал,
чтобы уговорить нынешнее начальство создать международную
комиссию по рассмотрению архивов КГБ и ЦК КПСС. Я чувствую, что если этого не сделать сейчас, то начнется страшный
бардак. Начнут исчезать узлы с документами. По стране и миру
пойдет вакханалия шантажа, самоубийств и покушений. Внешняя разведка КГБ – это же страшная вещь: тут и международный
терроризм, и наркомафия, и подставные фирмы, и система дезинформации. Славный подарок человечеству, правда? Так пусть
архивами занимаются историки с незапятнанной репутацией, и
никто кроме. Предупредить о чудовищной угрозе расползания
этих архивов – мой долг старого диссидента.
9 сентября Центральное телевидение показало репортаж о
встрече председателя КГБ Вадима Бакатина с Владимиром Бу96

ковским. Оба заметно нервничали. Взаимная доброжелательность была искренней, как и взаимная настороженность. Оба
явно нравились друг другу, два российских мужика с мальчишескими лицами «шестидесятников», низкими голосами с хрипотцой, упрямым взглядом. Им было бы о чем поговорить без телекамер. А так – пытка. В официальной беседе они были главой
КГБ и старым лагерником, более никем. «Вы затронули интересную тему», – говорил Бакатин. «Мне понравилось, как вы сказали», – откликался Буковский.
Заговорили об архивах внешней разведки советских спецслужб. Тон беседы резко изменился, стал спокойным и деловым.
Буковский «докладывал». Бакатин внимательно слушал. Казалось, о некоторых делах своего нового ведомства он узнавал
впервые. Нет, он не выглядел дилетантом. Просто мне на минуту
почудилось, будто Владимир Буковский сидит в его кресле...
«Ну, что ж, Вадим Викторович, – молвил гость, – хочу пожелать вам успеха, посочувствовать и пожать руку...»
Стоп-кадр запечатлел твердое рукопожатие. Начались новые
времена.

Восемь лет спустя
Мы славно погуляли на похоронах империи. А наутро пришло ворье.
Восемь лет назад на улицы Москвы выползли танки. Восемь
лет назад человек, похожий на русского президента, взобрался
на танк и произнес речь громовую. Восемь лет назад при
большом стечении публики и фотокорреспондентов российская
демократия одержала разгромную победу над силами зла.
Вглядываясь нынче в поблекшие лица победителей, испытываешь некоторую оторопь мыслей и чувств. Ельцин, Коржаков,
Руцкой, Хасбулатов, Полторанин, Грачев... Цвет нации. Отцы
русской демократии. Усади нынче напротив Крючкова с Янаевым и загадай загадку несведущему: кто хороший, а кто путчист? Вряд ли догадается, так и уйдет, махнув рукой... Интересно, что думали мы тогда о себе и о них, выстраиваясь в живые
цепочки? Какой представлялась нам, безоружным очкарикам,
эта новая российская власть? О чем размышляло начальство,
озирая с брони солидарную толпу очарованных странников?
Никому ничего уже и не вспомнить, кроме пустяков.

Новое время. 1999. № 34. С. 11.
98

История – дама без сантиментов. Про общественные настроения 90-х годов, глупые надежды и тоскливые разочарования она
упоминает в сноске, вскользь, мелким шрифтом, без лупы не
разберешь. Ей подавай общий смысл, всемирно-историческое
значение минувших событий. Общий смысл ясен и прост: развал
империи, последние конвульсии обреченных реакционеров, смена строя. Нюансы – это для современников, как и дружеское пожелание «чтоб тебе жить в историческую эпоху!» Нюансы, детали, настроение – это наш бесконечный текущий день. Это интересно только нам.
Давай про нюансы.
Ты где провел, товарищ, ночь с 20 на 21 августа 1991 года?
Ты провел ее на баррикадах, ты штурма ждал вместе со мной...
И вот мучает нас проблема самооценки: мы что, были полными
идиотами, или же есть что-то важнее, чем равнодушный исторический процесс? Чистота помыслов, например. Мы стояли глубокой ночью на улице Чайковского возле американского посольства, когда все уже фактически кончилось, тех троих уже убили,
и победа была за ближайшим поворотом, как вдруг из-за поворота, со стороны Садового, выползли бэтээры, и мы с криками
кинулись им навстречу, встали в цепочку, но чудища надвигались, и мы одновременно разжали руки, собираясь бежать, но не
успели, потому что бронированные эти склепы вдруг развернулись и отправились обратно в ночь... Вот я и спрашиваю, что мы
там делали, дорогой? Самоутверждались, да? Впервые в жизни
чувствовали себя людьми? Я чувствую, что мы были правы
тогда. Но я не могу теперь этого доказать.
Общеизвестно, в августе 91-го случилась простая вещь: обреченный на поражение путч с последующим перераспределением
власти. Приватизация старых кабинетов и должностей. Праздник новой партхозноменклатуры. Дележка пирога людьми вто99

рого ряда, раньше главного начальства почуявших, чем обернется для них и для страны вековая тоска русского человека по свободной прессе и рыночной экономике... Это было повальное явление. В братских республиках передел власти и собственности
шел под лозунгами «незалежности» и «свободы» от имперской
Москвы. В столице империи люди второго ряда перли танком,
кусаясь и дергаясь, подгребая под себя то, что останется от
страны после того, как многие ее провинции обретут «свободу».
Они победили. Мы им аплодировали, задирая головы, громко разинув рты.
Безусловно, это был закономерный исторический процесс. И
ничуть не удивляет, что власть на местах и в Кремле с легкостью
брала эта шобла: секретари обкомов, великовозрастные комсомольцы, подполковники КГБ, труженики агитпропа, молодые
60-летние генералы, рвущиеся в маршалы... Беда государства заключалась не в том, что в высокие кабинеты не пришли люди из
интеллигентской тусовки. И слава богу... Печаль была в том, что
новая наша власть, по собственным понятиям, была бедна, затерта в прежние годы, спешила, никого близко не подпуская, наверстать упущенное. И не подпустила. И наверстала.
Воровство в особо крупных размерах началось сразу после
Августа. Оно было следствием нашей победы. Мы повязаны с
ним, и нынче становится все ясней: молодежь с гитарами у Белого дома собиралась для того, чтобы коммунистов сменило
ворье. Обижаться не на кого, и, по справедливости говоря, кто ж
еще должен был прийти им на смену? Нам, что-ли, надо было
занимать кабинеты, звонить по вертушкам, отмывать деньги, отстреливать конкурентов, контролировать нефть? Нам это надо
было? Наше дело, товарищ, – бузить на площадях и надеяться,
что танки уйдут. И голосовать, проникновенно опуская в урну
бюллетени с заковыристыми названиями и именами. Ты голосо100

вал сердцем, дорогой? Я тоже. Скоро опять придется. Да-да-нетда, товарищ.
Мы проиграли, что говорить. Но это ничего. Они тоже не выиграли.
Насытившись до рвоты, захворав от излишеств, юная наша
демократическая власть как-то скоропостижно одряхлела.
Дряхлость от излишеств запечатлена на ее большом, с оловянными глазами, лице. Она ходит нетвердой походкой, много пьет,
часто лечится. Она не похожа на себя, стоявшую бесстрашно на
танке, она даже не помнит о том, страдая тяжелыми провалами
памяти и слабоумием в острой форме. Она, понимаешь, озабочена проблемой преемника. За нею, сплачиваясь в колонны, марширует новая когорта людей второго ряда: все те же генералы,
крепкие хозяйственники и подполковники КГБ. Один из них
объявлен кронпринцем, другие пока не объявлены. Они оптимистично смотрят вдаль и готовятся к честным выборам. У нее
есть танки, и это позволяет ей думать о честных выборах без
крика и отчаянной тоски. Нам тоже печалиться не о чем, товарищ. Исторический прогресс – штука неотвратимая. Мы тоже
оптимисты. «Все у нас получится» – как сказала одна массажистка человеку, похожему на генпрокурора РФ. Девушка говорила правду.
...Дядя преклонных лет, отвечая на вопрос корреспондента
русской службы Би-би-си, заметил, что тогда, в августе 91-го, не
знал, за кого быть. Теперь знает: за ГКЧП. Дядя не прав. Ему
тоже невдомек, что истории безразлично, за кого бы он пошел,
дядя. В истории все расписано. Советской империи был отпущен краткий срок, и в августе время кончилось. Мы хорошо погуляли на ее похоронах. А наутро наступила другая эпоха, дурная эпоха кромешной коррупции, обнищания, бандитизма. Жут-

101

кие наутро начинались времена, безнадежные, безденежные,
хуже некуда, короче говоря.
Хуже было только ГКЧП. Но мы его победили вместе с Ельциным, Коржаковым и Хасбулатовым – нашими славными демократическими вождями. Восемь лет назад, примерно в эти дни.

102

В октябре мы сбежали с урока
Ровно сто лет назад это выглядело как фарс. На II съезде маргинальной РСДРП слово взял тов. Плеханов и заговорил о грядущих судьбах революции. В частности, о том, как диктатура пролетариата будет уживаться с парламентской демократией. Наш
авторитетнейший марксист решил проблему просто. «Успех революции – высший закон», – заявил Георгий Валентинович. Так
что если в порыве революционного энтузиазма народ выберет
«очень хороший парламент», то новая пролетарская власть
должна его поддержать. А ежели народ ошибется? Ну тогда
«нам нужно было бы стараться разогнать его (парламент) не через два года, а если можно, то через две недели».
Натурально, случился скандал. Кто аплодировал, кто шикал.
Один из делегатов на месте разъяснил свой выбор: «Если такие
речи вызывают рукоплескания, я обязан шикать!» Должно быть,
в этот момент социал-демократы окончательно и раскололись на
большевиков и меньшевиков... Чуть позже в сборнике «Вехи»
известный правовед Богдан Кистяковский приведет речь Плеханова как пример «полного непонимания значения юридической
правды» и с горечью отметит, что «провозглашенная в этой речи

Новое время. 2003. № 39. С. 18–20.
103

идея господства силы и захватной власти вместо господства
принципов права прямо чудовищна».
Это был уже тогда старый спор: о цели и средствах. И о том,
чем оборачивается «идея захватной власти», примененная для
пользы дела и торжества революции. Во имя свободы, родины и
народного счастья. Ждать его практического разрешения оставалось недолго.
СМЕШНОЙ РУЦКОЙ И УПРЯМЫЙ ХАСБУЛАТОВ

Десять лет назад схоластический спор между марксистом и
правоведом вновь обрел плоть и кровь полноценной трагедии.
История, начавшаяся в виде полемического фарса, опять кончилась пальбой в центре большого столичного города. В конце ХХ
века – уже и с применением танков. Цели остались прежними:
живые люди и торжество революции, на сей раз Августовской. И
сто, и десять лет спустя очевидцам остается лишь озираться назад, вздрагивая, и сокрушенно вздыхать: да что ж так не везет
бедной России?
Тогда, в октябре 1993 года, все казалось закономерным и
практически неизбежным. Парламентская оппозиция президенту
во главе с Хасбулатовым явно провоцировала общественный
раскол и гражданскую смуту. Вице-президент Руцкой, надрываясь, громко на всю страну ругался со своим патроном. За спинами народных избранников маячили мрачноватые тени анпиловцев и баркашовцев. В мае 93-го они уже выползали на свет с
кличем «На штурм Кремля!», а в октябре просто заполонили город. Попытки договориться с оппозицией, натолкнувшись на
клиническое упрямство профессора Хасбулатова и клиническую
глупость летчика Руцкого, потерпели крах.

104

Ползучий переворот, как тогда принято было называть дискуссию о власти, настолько отравлял общественную жизнь, что
либералы сами призывали Ельцина к действиям решительным и
крутым. Президент колебался; известный жест Хасбулатова,
объяснявший причины ельцинской нерешительности, заметно
ускорил развитие событий. Борис Николаевич, вознегодовав,
подписал известный указ № 1 400. Две недели спустя (в полном
соответствии с заветами Плеханова) парламент разогнали. Таким представлялся сюжет в те дни, и демократы, собравшиеся
по призыву Гайдара на площади у Моссовета, приветствовали
танковую стрельбу по Белому дому. Октябрьские броневики в
прямом эфире CNN символизировали победу, как и знаменитый
крик Руцкого, первый телефонный «слив» федерального значения, облетевший страну: «Валера, ты ж верующий, ёптыть, сделай что-нибудь!» Проигравшие выглядели смешно, и оттого победа казалась особенно полной.
Однако скоро стало совсем не до смеха. Собственно, чувство
смущения в наших неокрепших либеральных душах поселилось
уже тогда, в октябре, вместе с комендантским часом, диким
произволом милиции и той пророческой фразой, которую произнес безымянный омоновец, обращаясь к избитым журналистам:
«П...ц вашей демократии». К слову, обилие крылатых матерных
фраз при воспоминании о тех исторических днях – черта весьма
характерная. Без мата 1993 год вспоминать трудно.
Потом пришло время задавать вопросы. И не только теоретического свойства – скажем, о законности ельцинского указа, – но
и весьма практические, связанные с морально-политической
оценкой октябрьских событий. Кто стрелял первым возле
«Останкино»? Куда подевались баркашовцы, которые незадолго
до штурма сомкнутыми колоннами маршировали перед «Белым
домом», олицетворяя собой жуткую «коричневую угрозу» нашей
105

юной демократии? Кто убил бойца «Альфы»? Вскоре, когда
следствие по делу об октябрьской трагедии придет к таким результатам, что его придется сворачивать, мы то ли не получим
ответов, то ли узнавать их не захотим. А еще позже, когда у Баркашова обнаружится связь со Службой охраны президента и в
«Альфе» вслух заговорят о том, что убийство их бойца было
провокацией Кремля, местью спецназу за нерешительность, тогда октябрьский путч предстанет событием совсем уж таинственным и пребудет таким до сих пор. При этом проигравшие останутся в нашей зрительской памяти дураками и мерзавцами, однако с победившей родной властью возникнут такие
проблемы, что придется махнуть рукой и постараться про все забыть. Но тут вмешается политика, и забыть нам ничего не
удастся.
ПАРАД СПАСИТЕЛЕЙ

«Береги честь смолоду» – это про нас. Дело в том, что политический ликбез в стране, едва вставшей на ноги после беспробудного тоталитарного сна, предполагал весьма длительный и
безукоризненно строгий процесс неуклонного воспитания в духе
либеральном. Шаг в сторону приравнивался к побегу.
В октябре мы сбежали с урока.
Смутные догадки возникли еще в первые дни после разгрома
путчистов. И речь шла не только о том, что победа многим из
нас не понравилась, так что интеллигенция сильно раскололась
и несколько лет кряду потом выясняла между собой отношения
в выражениях сильных, вплоть до рукоприкладства. Однако
даже те, кто безоговорочно поддерживал Ельцина, понимали,
что нельзя безнаказанно палить по парламенту, каким одарил
нас русский бог, лучше бы не стрелять, вот ведь какая штука... И

106

еще запомнилась чья-то верная мысль, высказанная гораздо позже, что те самые танки, которые разгромили армию профессора
Хасбулатова, год спустя докатились до Чечни. Эти события оказались таинственно связанными: блицкриг в центре столицы и
неутихающая война в далеких горах. Да и чему ж удивляться:
если можно, как в свечку, палить в своих народных избранников,
то уж в чужой народ – сам Аллах велел. Кстати, и античеченские
расистские речи, направленные пока лишь против упертого спикера, впервые в новые времена прозвучали именно в 1993 году.
Впрочем, до декабря еще можно было праздновать победу.
Радоваться, что обошлось, и сражать несогласных бронебойным
вопросом: а что, товарищ, надо было лечь под Хасбулатова? С
тем же ленинским прищуром нас потом будут спрашивать после
«Норд-Оста»: так вы, господа, за то, чтобы Россия выполнила
все условия Бараева? Словно терроризм в России начался на
Дубровке, а конфликт исполнительной власти с законодательной
– в сентябре 1993-го. Словно события развивались с фатальной
обреченностью, и ничего изменить заранее, тем более призадуматься о последствиях никто не мог. Словно Ельцин с Руцким и
Хасбулатовым враждовали с колыбели, а не олицетворяли российскую свободу два года назад.
В декабре наступило похмелье. Страна с неслыханной бодростью пошла на выборы и с большим чувством проголосовала за
Жириновского. «Россия, ты одурела», – запальчиво высказался
той зимой один заслуженный демократ и оказался бы прав, если
бы процесс одурения не стартовал гораздо раньше. Теперь легко
догадаться, что это была вполне закономерная реакция той немалой части населения, у которой (заодно с Вольфычем) пальба по
парламенту пробудила веселенькие погромные инстинкты, а
своего вождя она нашла сразу. Но самое печальное заключалось
не в законодательной активности граждан, выбравших себе ли107

берал-демократа новейшей ориентации. Самое печальное заключалось в том, что это было только начало.
С октября 1993 года мы наблюдаем стремительное возвышение президентского охранника Коржакова, проявившего в те дни
безбрежную преданность своему шефу. Превращение улыбчивого десантника Грачева в генерала армии и лучшего полководца
всех времен и народов. Именно с той поры, а вовсе не с 1999
года, спецслужбы и армия сплоченными рядами пошли во
власть, оттесняя либералов перестроечного призыва.
Танковая гарь и вонь в стране не выветрилась с тех дней; в
России поменялся воздух. Коржаков с Грачевым «спасли» Ельцина, Путин – Собчака, и вдруг выяснилось, что без своих спасителей гаранты нашей демократии уже чувствуют себя неуютно. Перегруппировка элит, ставка на силу, мягкий сперва зажим,
ослабление и самодискредитация демократических партий, их
скатывание к пятипроцентному барьеру – все это началось тогда
как реакция на торжество «захватной власти», презрение к праву. Быть может, это была месть Истории, которая любит терпеливых и награждает лишь тех, кто способен веками окучивать
свой демократический газон... У нас по нему, подравнивая, проехались танком.
С той поры стала заметно меняться столичная власть. Любимый наивными демократами человек в кепке, бесстрашно смеявшийся в глаза красно-коричневому съезду («Не вы меня выбирали – не вам меня и сменять!»), раньше многих понял, чего от
него теперь ждут избиратели. Режим полицейщины, облавы на
брюнетов, антиконституционные таинства московской регистрации – все, что годами хранил в своей партийно-хозяйственной
душе этот товарищ, обрело смысл и значение в новой, послеоктябрьской стране. Он ведь тоже был одним из спасителей
Ельцина и очень скоро потребовал у Кремля своей доли государ108

ственного отката. Режим Лужкова в столице, его конфликты в
президентами и робкие еще мечты сменить кепку на шапку Мономаха – все зародилось тогда и очень надолго.
С той осени ведем отсчет и таинственным метаморфозам Бориса Ельцина. Немолодой, но бодрый, склонный к запоям, но
пока еще вменяемый человек стал быстро превращаться в
перманентно пьющего, болеющего, дирижирующего старика, за
которого временами бывало невыносимо стыдно. И помимо
воли приходилось сравнивать знаменитый августовский путч со
свежим, октябрьским, и сравнение было не в пользу демократической российской власти. Труженики ГКЧП в Белый дом не палили, танки с улиц увели и парламентскую оппозицию в Лефортово не заключали. Конечно, сравнение хромало, эпохи сильно
отличались друг от друга, но вспоминать и сравнивать их все же
было неприятно. Получалось, что Язов человечнее Ельцина, не
говоря уж о Грачева и Коржакове. Похоже, эпоха беспробудной
работы с документами началась прямо 4 октября, и легко догадаться о причинах. Судя по мемуарам, Бориса Николаевича мучила совесть.
Пройдет еще немало времени, покуда наш гарант, плача в
кадре крупными слезами, досрочно уйдет в отставку, прихлопнув нас напоследок новогодним подарком из пыльного мешка.
Что ж, крот Истории роет незаметно, но неуклонно. Для той
страны, какая стала складываться после 1993 года и более-менее
сложилась через шесть лет, спаситель из ФСБ был подарком заслуженным и почти неизбежным. Парад спасителей подошел к
концу.
ТОРЖЕСТВО «ЗАХВАТНОЙ ВЛАСТИ»

Десять лет спустя это уже древняя история. Как и август
1991-го. Главные герои тех дней навсегда ушли с политической

109

сцены. Все живы, кроме тех, кто погиб. Дозволенные траурные
мероприятия, которые 3–4 октября в Москве аккуратно проводят
какие-то активисты никому не ведомого московского горкома
КПРФ, анпиловской «Трудовой Москвы» и других подобных организаций, большая страна почти не замечает. И причина тут не
в черствости или беспамятности народной. И даже не в том, что
слезы по погибшим проливают у нас наследники людоедов, а в
том, что те выстрелы и те видеокадры вытеснены из памяти другими, более свежими сюжетами. Две чеченские бойни, гибель
домов в Москве, Буйнакске, Волгодонске, трагедия на столичной
Дубровке, подрыв моздокского военного госпиталя, заказные политические убийства, многообещающие теракты в далекой Америке... Что говорить, многое россияне повидали за десять лет.
Видеоряд весьма яркий и запоминающийся. Однако именно последствия Октября до сих пор кажутся непреодолимыми.
Десять лет назад обстоятельства сложились так, что всенародно избранный российский президент был вынужден отдать
приказ стрелять из танков по российскому парламенту, где находились другие народные избранники – депутаты. Армия и спецназ, поколебавшись, выбрали сторону президента. Третий путь,
бескровный, был неведом обеим воюющим сторонам. Тем самым лишний раз нашел подтверждение общеизвестный факт,
что жизнь человеческая в России ничего не стоит, потому что
мертв Закон. Думская амнистия «путчистам», томившимся в тюряге в ожидании суда, явилась яркой иллюстрацией к этой
тусклой мысли. Выяснилось, что их можно было обстреливать
из танков и даже убивать, но не за что судить. Война кончилась.
Закон ожил, и в Уголовном кодексе для Руцкого, Хасбулатова,
Макашова, Баркашова не нашлось подходящей статьи. Ее и не
было, если бы пришлось судить их одних. Без Коржакова, Ельцина, Грачева.
110

Воспитание в демократическом классе проводилось всего два
года – с Августа по Октябрь. Потом был экзамен, и страна на
нем провалилась. И вот что много лет спустя оказалось понастоящему важно, хотя догадаться следовало бы уже тогда, осенью 1993-го. Речь пошла об «уроках Октября», о воспитательном значении тех событий. О недальней перспективе и исторических последствиях танковой пальбы в центре столицы. Эти
уроки, эти перспективы и эти последствия вышли очень скверными. И дело тут было не только в Чечне и уж тем более не в
Коржакове, чья историческая роль, как и следовало ожидать,
оказалась вполне ничтожной. Все вышло гораздо серьезнее.
Повторюсь: стране, едва научившейся по складам читать букварь демократии, было на пальцах доказано, что всякие там
западные изыски с разделением властей, строжайшим соблюдением процедуры и толкотней у четвертого микрофона – пустая
блажь и напрасные мечты. Что истину знают танки. Что парламент – это такое забавное скопление людей, которое иногда ради
пользы дела нужно разгонять из тяжелых орудий. Что всегда
проще «замочить», чем договориться. Что итоги всенародных
выборов иногда можно подкорректировать при помощи кумулятивных снарядов и автоматной стрельбы, а попорченный из
танков, почерневший от гари Белый дом легко потом отбелить,
пригласив турецких строителей и выплатив им средства из кармана налогоплательщика, который сам виноват, если пустил в
парламент таких скверных избранников. Что власть российская
безнадежна, и, какой политический строй себе ни собирает из
подручных материалов, в итоге вечно получается танк или автомат. Что других способов политического поведения, кроме
большевистских, власть не ведает и вряд ли скоро узнает. Что ей
все неймется разгонять учредительное собрание.

111

В этой воплощенной на площади Свободы идее «захватной
власти» исторический смысл и значение многих событий российской, отчасти и мировой истории ХХ века. Большевистский
разгон большевистского парламента – так, пожалуй, точнее
всего можно было бы сформулировать суть происшедшего десять лет назад. И, ничуть не желая представить Россию в роли
свежеиспеченного учителя цивилизации, стоит отметить, что к
тем же методам в конце прошлого и начале нового тысячелетий
стали прибегать и страны развитые, счастливые, богатые. Войны
в Югославии и в Ираке – это ведь тоже наш Октябрь, только в
мировом масштабе. Другие цели и задачи, но тот же нетерпеливый порыв обуздать зло, преступая Закон, с явными, сиюминутными признаками торжества добра и «захватной силы». Победоносная пальба с воздуха и танковая стрельба, которая всюду кончается одинаково – гибелью мирных граждан и смещением негодяев, ими управляющих. С последствиями, быть может, не столь
печальными для победителей, как у нас, однако весьма непредсказуемыми. И несомненной платой по историческим счетам,
размер которой пока не установлен.
...А Плеханову не повезло: он дожил до завершения дискуссии. Вернувшись в Россию после Февраля, старик воочию наблюдал разгон Учредительного собрания, октябрьский переворот и революционную шпану, явившуюся к нему в дом учинять
обыск. Вскоре он умер – в плохом настроении, убежденный в
том, что революция опошлена, и вслух жалея о том, что Ленин
не арестован. Хотя большевики, громя «учредиловку», действовали в полном соответствии с плехановскими тезисами. Полагая
успех революции высшим законом бытия.

112

Они сгорели
В это почти невозможно поверить, но он не попросил прощения у жертв бесланской трагедии. Ни у живых, ни у мертвых. Я
перечитываю текст его обращения, прокручиваю видеопленку –
нет слов.
Я вглядываюсь вновь и вновь в этого человека – глаза недобрые, голос невесел, лоб нахмурен, но сказать ему опять нечего.
Как после московских взрывов, после «Курска», после НордОста». Впрочем, после блестящего штурма на Дубровке он печалился, что спасли не всех. Однако позже выяснилась цена этого
покаяния – когда он сказал, что заложники погибли не от газа. А
если не от газа, то ведь никто и не погиб, и оплакивать некого.
У него другой словарь, другой язык. Другой менталитет, если
говорить великим и могучим языком Гиммлера и Эйхмана. Другая душа, если это слово применительно к нему имеет хоть какой-то смысл. Скорее он похож на существо с другой планеты,
где в жилах двуногих говорящих акул течет холодная упорная
кровь. Это мыслящее существо, как про его тезку когда-то говорилось: «мыслящая гильотина». Он вглядывается в трагедию, от
которой у теплокровных холодеет кровь, и размышляет вслух об
Грани.ру. 06.09.2004.
URL: https://graniru.org/Events/Terror/m.76351.html
113

увиденном. Мысли у него, при виде сотен убитых человеческих
детей, такие.
Мы живем в условиях, сложившихся после распада огромного, великого государства. Но, несмотря на все трудности, нам
удалось сохранить ядро этого гиганта – Советского Союза. И мы
назвали новую страну Российской Федерацией. В общем, нужно
признать то, что мы не проявили понимания сложности и опасности процессов, происходящих в нашей собственной стране и в
мире в целом. В этих условиях мы просто не можем, не должны
жить так же беспечно как раньше. Мы обязаны создать гораздо
более эффективную систему безопасности, потребовать от наших правоохранительных органов действий, которые были бы
адекватны уровню и размаху появившихся новых угроз. Первое.
Второе. Третье. Особо отмечу: все эти меры будут проводиться в
полном соответствии с Конституцией страны. Только так – мы
победим врага!
Я не кощунствую. Я цитирую. Речь президента на следующий день после бесланного штурма. Слово в слово. Даже на детском кладбище – о великой стране, об адекватности органов, о
ядре гиганта.
Я не знаю ответа на главный вопрос: был ли штурм вынужденной мерой, спровоцированной бандитами-отморозками,
или все шло по плану. То, что я знаю об этом человеке, склоняет
к мысли о спланированном штурме. После «Норд-Оста», да еще
в кавказской республике, он не мог позволить себе акцию прямого действия. Но и соглашаться на переговоры, лукавить, имитировать вывод войск из Чечни тоже ведь не мог. Он не мог демонстрировать ни силы, ни слабости. Оставался лишь третий
путь: штурм вследствие трагической случайности и удручающей
нервозности шахидов – это похоже на правду. Это пиар в стиле

114

нынешней власти. Это версия не из последних. Весьма убедительная, когда имеешь дело с ним – человеком с другой планеты.
Тут как со взорванными домами: тронешь ниточку, скажешь
«Рязань» – и сюжет выстраивается сам собой, во всем своем гексогеновом безумии. Отравленная Политковская, арестованный
Бабицкий, вообще кроме Аушева, спасшего 26 человек, никто из
тех, кто мог реально вытаскивать детей из бесланского ада, к
переговорам не допущен. Не говоря уж о Масхадове. Почти три
дня разговоров про «невнятные требования» террористов, тогда
как с первой минуты они понятны всем – те же, что и в Буденновске, и в «Норд-Осте». Требования невыполнимые, но называть их невнятными можно лишь в том случае, если готовишь
штурм.
И эта речь, эти мертвые слова – про войну, про Советский,
будь он проклят, Союз, про территориальную целостность. Это
жалкое камлание перед лицом национальной трагедии, безутешного, вечного горя несчастных матерей и отцов – и его личного
всероссийского позора. За пять лет, что он правит нами, тяжелая
ситуация с Чечней стала абсолютно безнадежной. Холоднокровный породил отморозков. На смену Ичкерии – государству-неудачнику с размытым центром власти – явился монстр с тысячью
головами, за которыми не уследить никаким спецслужбам, и это
нам на десятилетия, если не на века. Полный провал его дуболомной стратегии – и ни слова покаяния, ни капли сомнения в
правоте своей дуболомности, ни хоть робкого вопроса в глазах:
да что же я натворил?
Она утонула. Они заболели. Они сгорели.
У него уже нет имени – я и не называю. Осталась только безграничная власть и непрошибаемая уверенность, и с каждым
днем эта уверенность крепнет, и всякая новая оптовая смерть
115

убеждает его в безальтернативности избранного пути. А иначе,
говорит он, «мы погрузим миллионы людей в нескончаемую
череду кровавых конфликтов». Это я опять цитирую, слово в
слово.

116

Грабли мастера боятся
Умение наступать на грабли именно в том месте, чтобы деревяшка долбанула точно в лоб – уникальная способность наших
политиков и политтехнологов. Я даже не знаю, как им это удается. Ясно одно: такое достигается только путем неустанных, изнурительных тренировок.
Когда-то, в прошлом тысячелетии, но уже при Ельцине мы
начали снова воевать в Чечне. Грабли пришли в движение и молотили Россию несколько лет подряд. Телекартинка прямо источала боль: от кадров со сгоревшими танкистами до Буденновска
и Кизляра. Громовой окрик генерала Лебедя остановил бойню –
но лишь для того, чтобы наследник Ельцина невдолге ее восстановил с теми же катастрофическими последствиями для России,
не говоря уж о Чечне. Это был эксперимент с граблями в чистых
полевых условиях – и он удался. Но эксперимент был простеньким, поскольку траекторию падения граблей легко было просчитать, основываясь на прежнем опыте.
Вот случай потяжелее.
Абхазия, 2004 год. Маленький гордый народ, влюбленный в
нашу Родину самой искренней и глубокой любовью – от полнейшей геополитической безысходности. Справа Грузия, с которой
Новое время. 2005. № 1–2. С. 15.
117

воевали и не дай Бог снова война, а слева мы – единственные заступники всех отколовшихся, непризнанных и самопровозглашенных. Как добиться того, чтобы грабли ударили Россию и
здесь, где никогда не били, а только любили? Интересная задача,
согласитесь. Что ж, для истинных мастеров никаких преград не
бывает.
Сперва выборы, на которых, честно-то говоря, все равно, кто
победит. Что Багапш, что Хаджимба – оба изнывают от своего
сепаратизма, оба нас хотят, оба желают вступить в состав России. Разницу между ними можно разглядеть лишь в лубянский
микроскоп с тысячекратным увеличением: Хаджимба – бывший
чекист, тогда как Багапш скорее комсомолец. Но мы, в соответствии со своей кадровой политикой, выбираем чекиста, и тогда
высаживаются в Сухуми разнообразные российские десанты во
главе с Жириновским и прочей звездобратией; призывают голосовать за Хаджимбу; сеют смуту и унижают гордых из последних сил абхазов. И большинству несчастных избирателей не
остается ничего другого, как выбрать себе Багапша, который все
равно поедет в Москву испрашивать соизволения на коронацию
и вернется в тоске.
А как закрепить победу, то есть прикрепить стукающую деревяшку ко лбу и так ходить, всем показывать? Ну, для этого имеется губернатор Ткачев, наш главный спец по разжиганию межнациональной дружбы – что с армянами, что с турками, что с
украинцами, а если надо, то и с абхазами. Он угрожает Сухуми
экономической блокадой, если там все же смирятся с Багапшем.
Потом границу и впрямь закрывают, российские граждане абхазской национальности рыдают прямо в гостелекамеры, прощаясь
со своими сгнившими мандаринами, а Багапш при скоплении
тех же камер целуется с Хаджимбой.

118

Надо было видеть этот поцелуй, чтобы вполне оценить последний кремлевский сценарий для Абхазии: комсомолец с чекистом идут на выборы в паре, Багапш в качестве кандидата в президенты, а Хаджимба при нем будет работать Руцким... Это
многообещающий сценарий, если вспомнить новейшую историю России. Это высший пилотаж в работе с граблями:
оскорбить всех – и Багапша, и Хаджимбу, и их избирателей, которых принято называть народом. Остается лишь подвести черту
на какой-нибудь большой пресс-конференции, что президент
Путин и делает с плохо скрываемым торжеством. «Чего добились наши посредники между различными сторонами внутреннего конфликта? – говорит он грузинской журналистке. – Там
добились только того, что предотвратили возможный вооруженный конфликт, добились того, что они объединили свои усилия».
То есть чуть не довели волеизъявление до войны, а потом ее
«предотвратили», посеяв в абхазских сердцах семена недоумения и смертельной обиды.
Наконец, задача повышенной сложности: разругаться с историческими братьями-украинцами, да так, чтобы миллионы граждан исполнились ненависти к Кремлю на много лет вперед.
Ситуация отчасти схожая с абхазской: и Янукович, и Ющенко
просто обречены дружить с нами, как и выстраивать добрососедские, прагматичные отношения с Западом. А надо, чтобы
большую часть незалежного населения трясло при упоминании
Москвы.
Для решения данной проблемы, безусловно, необходимы выдающиеся наши политтехнологи Марков с Павловским, но это
лишь на первом этапе, для пробуждения еще подспудного и неглубокого чувства национального презрения и злобы. Для закрепления первичных ощущений обязательно нужен в Киеве с
пастырским визитом президент Путин, который выступит на
119

трех гостелеканалах, пообещает двойное гражданство и отмену
регистрации. Но и этого мало: он должен приехать еще раз в
Крым, затем поздравить Януковича с «убедительной победой»,
отозвать поздравление и поздравить снова. Оставалось лишь,
как в том анекдоте, пожелать здоровья Арафату... Ну, а чтобы
грабли трясли нашу дипломатию как на электрическом стуле,
под занавес потребен Лужков, срывающий кепку и аплодисменты в Северодонецке, и те же коверные, что и в начале – Павловский с Марковым. Первый обзовет Ющенко по НТВ «фашизоидом», а второй, собравшись у Познера, расскажет миру и
Украине про «американо-польский заговор» против Европы с
ляхом Бжезинским во главе.
В Абхазии наши политтехнологи во главе с президентом неплохо поработали на Саакашвили. А на Украине вообще покорили такие политтехнологические вершины, каких наши люди
еще не брали нигде и никогда. Впервые со времен застоя удалось
сплотить против себя и Америку, и Европу, а украинцев вообще
впервые за всю историю сильно подтолкнуть к вступлению в
НАТО, а также в Евросоюз. По примеру прибалтов, уже вступивших туда исключительно потому, что на свете есть такая
страна – наша Родина. И такие политики, как Путин с его командой.
Я восхищаюсь этими людьми и завидую этим людям, потому
что сам так не умею, да и никто не умеет. Такая точность. Такое
упорство. Такое мастерство. Такой, не побоюсь этого слова, патриотизм на лицах, особенно в тот момент, когда грабли охаживают лобешник. А знаете, почему они не боятся сотрясения
мозгов? Вот-вот, я тоже знаю.

120

Время использованных гордонов
Слово «продажность» в отношении советской творческой интеллигенции, модное в диссидентских кругах в эпоху застоя,
представляется не совсем точным. Каких еще благ мог желать
прославленный композитор Ш., подписывая жалкое письмо против Сахарова и Солженицына? Великий музыкант просто избывал свой вечный, пожизненный страх, еще из тех времен, когда
усатый пахан топтался на его нотах, обнаруживая в них сумбур.
А в сталинские годы отказ от подписи в подобных случаях приравнивался к самоубийству. Даже муки совести (у кого совесть
еще оставалась) человек претерпевал в одиночку. Физик Штрум
у Гроссмана казнил себя за то, что «он, человек, бросил камень в
жалких, окровавленных, упавших в бессилии людей». Свои терзания он скрывал от самых близких.
Подлость диктовалась страхом и позднее, во времена вполне
вегетарианские, при Хрущеве и Леониде Ильиче. Страх оказаться вне стаи, рвущей ослабевшего собрата, заставлял литераторов С. и Ш., отдыхавших в исторические дни у моря, бежать
на почту и слать телеграмму с проклятиями Пастернаку. Расчетливый страх внушал знаменитому поэту Е. необходимость бегать по Москве и уверять каждого встречного, что писатель ВойГрани.ру. 28.06.2005. URL: https://graniru.org/Society/m.91398.html
121

нович, утверждавший, будто его отравили чекисты в гостинице
«Метрополь», сошел с ума. Страх принуждал писателей, художников, мастеров балета и резьбы по одному щелчку начальственного пальца спешить на погром как на службу. Они не продавались. Они были уже давно проданы.
В отличие от других своих собратьев, у которых времена оттепели пробудили общественную активность. Подписывая антисталинские письма, петиции в защиту Синявского и Даниэля,
Бродского, Солженицына, защищая права других, менее известных граждан, эти люди вспоминали о правозащитных традициях
русской интеллигенции и всерьез рисковали. Их исключали из
творческих союзов, подвергали обструкции, выталкивали в изгнание. Иных сажали, избивали на улицах, даже убивали. Акции
протеста требовали от человека личного мужества.
Эпоха дозволенных свобод одарила нас знанием, в котором
много печали. Архивы раскрыты, стенограммы напечатаны,
имена подписантов, стукачей, литературных погромщиков широко известны – топором не вырубишь. Одновременно резко понизился статус мастеров культуры. Вопрос «с кем они» в принципе никого не волнует. Они наконец могут принадлежать самим себе. Писать, ваять, петь, танцевать, бить чечетку. Другое
дело – политики. Тут нравы гораздо суровей, поскольку речь
идет о реальной борьбе за власть. Взрослые многоопытные мужчины, годные к многоразовому использованию, продаются вместе с теннисными ракетками, галстуками, пиджаками, убеждениями, оптом и в розницу, на вес. Шаг влево, шаг вправо –
только по приказу из администрации Кремля. Тут не забалуешь.
А творческая интеллигенция может позволить себе многое.
Те же письма протеста – против чеченской войны, против сталинского гимна, против судебных расправ. Никто не покарает,
но никто и не заметит. Поэтому все чаще, в силу полнейшей бес122

полезности, мастера культуры никаких писем не пишут и не
подписывают. Как и весь остальной народ, они заняты делом –
тяжелой борьбой за выживание в бедной и невезучей стране. Их
не за что хвалить, но не в чем и обвинять. Такая эпоха: молчи
или кричи – результат один и тот же.
Тем любопытней этот феномен новейшего времени – появление подписантов, как бы замороженных лет 30 назад и отмороженных в последние годы... Они снова пишут власти письма
любви. Они опять поддерживают нерушимый блок. Как прежде,
призывают сажать посаженных и добивать недобитых. Накануне
первых выборов Путина питерская профессура возбудилась против телеканала НТВ и передачи «Куклы». После того, как гарант
велел подготовить к употреблению сталинский гимн с новыми
виршами Михалкова, мастера культуры написали о том, как им
нравятся эти слова и эта музыка. Приговор по делу Ходорковского и Лебедева понудил целый ряд творческих интеллигентов и
спортсменов вступиться за суд, прокуратуру и Закон – это слово
они написали с большой буквы.
Пионерами тут стали шоумен Гордон и писатель Липскеров.
Вслед за ними взошла буйная поросль борцов с неуплатой налогов – от Буйнова до Розенбаума, от Гречко до Родниной, от Говорухина до Юдашкина. Все они подписали текст, суть которого –
одобрение карательного приговора и призыв к гражданам уважить решение суда.
Письма эти поразительны. Поразительны в том смысле, что
ничего подобного многострадальная история русской образованщины не знала. Несчастные интеллигенты сталинской эпохи кидали камни в «жалких, окровавленных, упавших в бессилии людей», чтобы самим не упасть, захлебнувшись кровью. Мастера
культуры брежневских времен холуйствовали, избывая прежние
страхи и боясь участи изгнанных из союза писателей и союза
123

ССР. Красавице Волочковой с красавцем Юдашкиным, если бы
они своими певучими голосами послали куда подальше организаторов письма, не угрожало вообще ничего. Сказать, что все эти
люди известны нам как принципиальные и многолетние борцы с
теневыми доходами, мы никак не можем – при всей нашей
любви к балету и модному белью оригинальной расцветки. При
всем уважении к коммунистическим убеждениям режиссера Говорухина мы не можем обвинить его в том, что он разбирается в
юриспруденции. И то же самое можем сказать обо всех этих мастерах культуры, которые почему-то обвинили противников
Кремля и добровольных защитников Ходорковского в том, что
они «даже не являются профессиональными юристами».
Вот главная загадка: зачем? Зачем они замарались? Зачем все
эти артисты-космонавты подписали письмо, в котором холуйство по отношению к власти и ее силовым органам не оправдывается ничем – ни страхами, ни точными знаниями по существу
дела? Их купили? Да ведь в основном всё люди не бедные. У
них такие личные убеждения? Но для того чтобы в чем-то убедиться, надо владеть информацией. А время наше таково, что
для человека, желающего разобраться в тонкостях отечественного правосудия, хватает объективной и подробной фактуры по
поводу данного процесса. Есть Интернет, есть малотиражные,
но доступные газеты и журналы. Кроме того, среди тех, кто
сегодня протестует против лагерного срока для «олигархов», немало людей, побывавших в зале суда; среди тех, кто радуется
приговору – ни одного.
А дело, видимо, в том, что вертикальная наша эпоха порождает особый вид деятелей культуры – безмозглых, бессовестных и
готовых подписывать кремлевские цидульки просто так, от полноты жизни. По той простой причине, что им нравится нынешняя власть и нравится собственная вовлеченность в управление
124

Родиной. Страх если и наличествует, то загнан глубоко в подсознание и связан не с репрессиями, а с опасениями лишиться какой-нибудь личной кормушки. Кажется, они немного видят себя
политиками – в том смысле, что участвуют в работе государственной машины.
На наших глазах происходит рождение какой-то новой надстройки – деятелей культуры для многоразового использования.
Наступает время использованных гордонов – использованных
просто так, на всякий случай, ни для чего. Ибо толку от этих писем, когда дело Ходорковского-Лебедева дойдет до Страсбурга,
все равно не будет никакого. Только позор для самих деятелей и
для страны, где мастера культуры работают на подхвате у карательных органов. Не умевших даже промолчать, когда никто не
требовал от них ни гражданского мужества, ни личного бесстрашия, да никто и не ждал, что они подадут голос.

125

Толковый саловарь
Все-таки удивительный это народ – политики. Применительно хотя бы к языку, на котором они изъясняются с нами. Не
говоря о культуре в целом. Если ограничиться только пространством нерушимого Союза и постсоветских республик и
только новейшей историей, воплощенной в речах вождей и претендентов на власть, то картина складывается весьма печальная.
Это очень горестная тема: вожди, литература, язык, здравый
смысл и власть.
Михаил Сергеевич под страхом отставки не мог выговорить
слово «Азербайджан». Туркменистаном правил самолюбивый
душевнобольной, заставлявший всю страну разучивать строки
собственноручно изготовленной поэмы «Рухнама». На своей неповторимой «трасянке» президент Лукашенко обещал «перетрахивать» кадры и утверждал, что стихи прозаика Василя Быкова
разучивал еще в школе. Президент с университетским дипломом, Владимир Путин обогатил наш политический словарь пацанской лексикой. И, как нормальный пацан, не въезжал, чего
это Чацкий ведет себя как ботаник.

Грани.ру. 02.02.2010.
URL: https://graniru.org/Politics/World/Europe/Ukraine/m.174212.html
126

Однако даже на их фоне кандидат в президенты Украины
«проффэсор» Янукович выделяется своим душераздирающим
даром речи и литературными открытиями высочайшего пошиба.
Это ведь он воспел поэтессу Анну Ахметову, перепутав ее с
главным спонсором «Партии регионов». Он, словно рассказывая
классический советский анекдот, назвал Бабеля Бебелем. Он
несколько дней назад запальчиво славил великого украинского
поэта Антона Павловича Чехова. Того самого юбиляра, что ошибочно утверждал, будто никогда не писал ни стихов, ни доносов.
А вчера, выступая во Львове, Янукович поставил личный рекорд
для закрытых помещений. «Здесь собрались лучшие геноциды
страны», – сообщил он, обращаясь к местным избирателям. И
когда близкие к инфаркту помощники рискнули поправить патрона – мол, не геноциды, а генофонд – кандидат в президенты
не растерялся. «Да, и генофонд тоже», – веско добавил он.
Ну да, чтоб уж два раза не вставать. Публика, говорят, расхохоталась. Янукович, говорят, улыбнулся в ответ светлой младенческой улыбкой. В ближайшее воскресенье этот бутуз может
стать президентом Украины.
Только прошу понять меня правильно. Автор этих строк
далек от снобизма и вовсе не считает, что политик должен быть
образцом интеллигентности – как наш, к примеру, Дмитрий
Анатольевич Медведев, который еще в юности прочел всего
Чехова, включая письма. Более того: опыт показывает, что излишняя интеллигентность политику вредит. Даже на посту президента он может затеряться в кремлевской толпе, за спинами
национального лидера и его подельников.
Но я все же выступил бы за то, чтобы политик в лучшую сторону отличался от гопника из подворотни. За то, чтобы он видел
разницу между Бабелем и Бебелем, Гоголем и Гегелем, кобелем
и сучкой. За соразмерность невежества.
127

Он не обязан читать книги. Тем более писать – пример покойного Ниязова все еще перед глазами. Но он не должен быть совсем уж темным, как Янукович. Все-таки, согласитесь, поэт
Чехов и гордые своим геноцидом львовяне – это перебор.
Конечно, немалой части избирателей литература применительно к политике до фонаря – ей что Ахметкина, что Чеховенко. Один мой знакомый, алкаш-электрик Витя допился до
того, что неправильно выговаривал фамилию Высоцкого. Он его
называл – Высотченко. В это невозможно поверить, но я своими
ушами слышал. Однако Витя не баллотировался в президенты,
он просто пил и вел жизнь персонажа из песен великого барда,
чье имя произносил с ошибками.
Иное дело – Янукович. Этот крепкий хозяйственник, согласно опросам, близок к победе во втором туре и чем реже раскрывает рот – тем уверенней движется. Однако совсем молчать
он не может, и тут перед украинским избирателем, пусть таким
же корявым, как его избранник, встает нешуточный вопрос. А
стоит ли, даже изнывая от ненависти к «оранжевым», выбирать
себе «Витю»? Так ли уж обязательно, если называть вещи своими именами, голосовать за национальный позор?
Вообще в политическом деятеле не все должно быть прекрасно. Как живем – так и выбираем. Но ведь и лишнего наговаривать на себя не нужно, и делать вид, что туповатый браток с
двумя погашенными судимостями – это выбор великой страны,
тоже нехорошо. С другой стороны, сколько ж ошибок должны
были совершить «оранжевые», чтобы указанный Янукович оказался в шаге от победы... Но это уже совсем другой разговор, не
имеющий ни малейшего отношения к литературе и языку.

128

Ястреб мира
Легитимность, прозрачность, подконтрольность, да еще
такие, каких свет не видывал ни на каких выборах, – это, знаете,
не пустые слова. Это слова удивительной силы. И человек, поразивший Россию и мир зрелищем столь невероятных чудес, имеет
право поделиться с людьми своими представлениями о чем
угодно.
Например, о сирийском конфликте. Допустим, с американцами. Так что можно лишь позавидовать издателям The New
York Times, получившим возможность опубликовать статью российского президента Владимира Путина.
Текст, подписанный главой российского государства, не обманывает ожидания читателей.
Буквально каждая строка будит мысль. Так, углубляясь в прошлое, автор припоминает, что мы с Америкой «были... союзниками, вместе разгромили нацизм во Второй мировой войне», и
этот несомненный исторический факт сразу внушает надежду
применительно к нынешней политической повестке дня. В
самом деле, стоит России и США объединиться, пусть даже на
словах, при голосовании в Совбезе, как любой диктатор будет
Грани.ру. 13.09.2013.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.218924.html
129

повержен или хотя бы начнет себя более или менее прилично
вести. И можно лишь посожалеть о том, что в отношении современных фюреров, от Ким Чен Ына до Асада, россияне с американцами никак не могут договориться. Странно даже, что не
могут.
Или вот еще одна важная историческая параллель, обнаруженная колумнистом. «Никто не хочет, – замечает президент
РФ, – чтобы ООН повторила судьбу Лиги Наций, которая развалилась из-за отсутствия реальных рычагов воздействия на
международную ситуацию». Как это верно! Особенно если
вспомнить, что Россия (под названием СССР) и западные демократии в те годы находились в состоянии конфронтации, а
Москву в итоге даже исключили из этой никчемной Лиги Наций,
едва советский вождь решил прирезать себе немножко Финляндии. Много лет спустя Саддама за вторжение в Кувейт гнали до
самого Багдада, а тогда вот не было «реальных рычагов воздействия», такая беда.
Зато сегодня возникает другая закавыка: слишком их много,
этих рычагов, о чем с присущей ему прямотой пишет Владимир
Владимирович. Ибо главная сирийская проблема, по его мнению, заключается в том, что «внутренняя конфронтация, которую с самого начала подогревали поставки оружия извне оппозиционерам, вылилась в один из кровопролитнейших конфликтов
в мире». В самом деле, пока отца и сына Асадов до зубов вооружала Москва, эта семья легко справлялась с оппозиционерами.
И если так продолжалось бы по сей день, то Асад-младший одной левой, как его папаша, раздавил бы восставших, не
считаясь, как говорится, с жертвами. Если надо, то и газом бы их
потравил безнаказанно. А теперь, значит, приходится оглядываться на Америку, откладывая на неопределенный срок победоносное завершение контртеррористической операции.
130

Кстати, что касается зарина, то и здесь автор The New York
Times находит убедительные слова, а также свидетельства. «Никто не ставит под сомнение факт использования в Сирии химических отравляющих веществ, – соглашается Путин. – Однако
есть все основания полагать, что это сделала не сирийская армия, а силы оппозиции». Все основания, понимаете? У американцев, англичан, французов, немцев имеются данные разведки и
свидетельские показания, а в России их опровергают, используя
аргумент сокрушительной силы: «все основания». Согласитесь,
с этим доводом не очень поспоришь.
Отдельного цитирования достоин последний абзац статьи, в
котором автор, поднимаясь на недосягаемую нравственную высоту, пикирует оттуда на читателей и их президента подобно
ястребу. Обама сказал что-то об исключительности своей страны, то есть о мере ответственности американцев за все, что
происходит в мире, – и тут уж Владимир Владимирович, творец
истинной легитимности, прозрачности и подконтрольности, среагировал моментально. Не упустил своего шанса.
Вызвав нерадивого ученика к доске, он сделал ему внушение
перед всем классом и прочитал строгую мораль в присутствии
директора школы. «Есть государства большие и малые, богатые и бедные, – звенел в наступившей тишине голос колумниста, – с давними демократическими традициями и которые
только ищут свой путь к демократии. И они проводят, конечно,
разную политику. Мы разные, но когда мы просим Господа
благословить нас, мы не должны забывать, что Бог создал нас
равными».
И если, читая эти раскаленные строки, Обама, а с ним и все
подписчики газеты не покраснели, то я уж не знаю, чем их можно пронять. Тогда, выходит, напрасно старались путинские спич-

131

райтеры и переводчики. Зря надрывались, взывая к совести оппонента. Втуне метали бисер. Типа вотще.
Судя по первой реакции, так оно, к сожалению, и есть. Пресссекретарь Обамы Джей Карни заговорил о том, что, мол, именно
Путин блокировал в СБ все резолюции, посвященные Сирии,
что способствовало разрастанию бойни. Говард Дин, бывший
кандидат в президенты от демократов, ничего не разглядел в
словах Путина кроме «пропаганды». А сенатора Роберта Менендеса и вовсе «тошнит» от статьи. Столь парадоксальную реакцию сенатора на миротворческое сочинение нашего гаранта
трудно объяснить. Разве что ему чеченская война вспомнилась, а
также грузинская, в которой тоже как-то обошлись без санкции
Лиги Наций, ну так это ж когда было. С тех пор Владимир Владимирович сильно переменился, увлекшись рыбалкой, историей
ООН и небывало честными, легитимными, прозрачными выборами. И подконтрольными еще, да.
Вчера истинные патриоты и пацифисты из Всероссийского
фонда образования даже выдвинули его кандидатом на Нобелевскую премию. И хотя прием заявок на этот год уже завершен,
ничто не помешает наградить Владимира Владимировича через
годик. Шутка ли, такие выборы в России провел, призвал другого нобелевского лауреата к миру и пристыдил его как безбожника. Собственно, текст лекции, в которой что ни строка, то
чудо, уже практически готов. Осталось лишь организовать вручение.

132

Райский садизм
Собственно, пора бы уж и не удивляться. Это ж Чаплин, известный предводитель талибанского воинства, почему-то с хоругвями и крестами. Православные дружины, общероссийский
женский дресс-код, «Лолиту» запретить, сетевых хомячков – в
окопы, под пули, и кто живым вернется, того человеком наречем... Это наш невеликий инквизитор, и горе тому проповеднику
добра, любви, милосердия, который станет обсуждать с ним
основы христианства. Христа не пощадит.
Да, но все-таки протоиерей. Председатель отдела Московского патриархата по взаимоотношениям церкви и общества. Посредник, можно сказать, между храмом и социумом. Официальное лицо.
И вот лицо разговаривает. «Человек, совершивший преступление, должен понимать, что лишение свободы не сопровождается курортными условиями... Да, система исполнения наказаний нуждается в большем контроле и в очеловечивании... Но она
неизбежно связана с физическими неудобствами... Более того,
когда Бог человека наказывает, он оказывается в очень незавидном положении, теряя здоровье, а иногда и жизнь. А Господь
Грани.ру. 25.09.2013.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.219347.html
133

иногда наказывает целые народы, что мы знаем из Писания и
Предания Церкви».
Такова реакция о. Всеволода Чаплина на письмо Надежды Толоконниковой из мордовской ИК-14. И он, конечно же, не
единственный наш соотечественник, который на полях этого
письма оставил свои злорадные комментарии. Но если православная общественность в лице легендарного Кирилла Фролова,
активиста Босых из зондеркоманды Рогозина или писателя-почвенника Крупина склоняется к тому, что политзечку «пасут международные организации», то протоиерей берет октавой выше.
Он фактически оправдывает тюремные пытки, о которых пишет Надежда. Он их даже обосновывает. Получается, за спинами начальника колонии, конвоиров и вертухаев стоит сам
господь. Наказывающий целые народы, как подсказывает нам
начитанный о. Всеволод, вот и до девочек из Pussy Riot очередь
дошла.
Более всего поражает в этих словах даже не изуверство. Поражает острота ненависти, с которой Чаплин высказывается на
заданную тему. Люди мучают людей, батюшке никого не жалко,
он даже считает, что по сути правильно мучают, – это еще можно было бы понять. Садистов на свете немало. Но вот садизм с
привлечением высших сил – это уже за гранью человеческого
понимания. Впрочем, потому и за гранью, что изнемогающий от
злобы о. Всеволод рассказывает нам о том, как устроен мир. Никто не знает, а он знает, добыв эту эксклюзивную информацию
из писаний и преданий, которые лично осмыслил и успешно
применил к делу Pussy Riot.
Правда, спустившись с небес на землю, обнаруживаешь, что
демоническим пророчествам и откровениям о. Всеволода грош
цена. Ибо диктуются они, помимо искушающей злобы, еще и де134

шевым политиканством. Надежда Толоконникова хорошо пишет,
и ее репортаж из ада – это не только крик отчаянья, но и
хлесткая пощечина государству, которое с момента ареста феминисток пребывает в состоянии перманентного позора. Верный
страж режима, протоиерей вступается за свою власть.
Это у них такое разделение труда. Следователи шьют дело.
Прокуроры требуют наказания. Адвокаты потерпевших сообщают о невыносимых страданиях тех, кто наблюдал пляску в
храме и разучился считать мелочь. Судья лепит приговор. Путин, ухмыляясь, говорит про двушечку. А Чаплин, подытоживая
сшитое и слепленное, апеллирует к высшей инстанции и прямо
оттуда транслирует подтверждение вердикта. Духовно скрепляя
арест, приговор, зону, пытки, а если понадобится, то и смерть.
Все это, конечно, мощнейшая атеистическая пропаганда –
куда там газете «Безбожник», агитпропу ЦК или чекистам. Если
приближенный к патриарху священник может безнаказанно,
именем господа оправдывать, а то и прославлять ГУЛАГ, то в
кого прикажете верить? Однако именно в такие минуты понимаешь, будь ты хоть агностиком, хоть даже атеистом, что беснования Чаплина и вера – это все-таки разные вещи. Верить трудно,
но надеяться еще можно.
Господь дал заповеди и ушел, а люди вольны, с оглядкой на
заповеди, жить как пожелают. Ходить в церковь и не ходить в
церковь. Любить ближнего или убивать ближнего, в том числе и
целые народы. Раздавать имущество или грабить. Говорить
правду или лицемерить. И каждому воздастся по делам его, и
тому, кто призывает Бога в союзники, когда люди мучают людей,
воздастся вдвойне. В плясках на солее больше веры, чем в их
фарисейских речах и садистских комментах.

135

Прозрение к опасности
В самом деле, как же так вышло?
Еще вчера, представьте себе, он был человеком пусть не
слишком расположенным к либеральным ценностям, но в любом
случае осмотрительным, осторожным – и в этом смысле адекватным. Да что вчера, он и сегодня не может не понимать последствий ввода войск, уж это он понимает куда лучше любого
из пишущих и читающих сейчас о войне. Пишущие и читающие,
отложите мышку, закройте книжку, честно ответьте: разве это не
так? И как же он мог: такой осмотрительный, осторожный, адекватный, все понимающий? Как он мог на это пойти? Друзья
дорогие, господа и товарищи, братья и сестры, это же не Саакашвили – известный авантюрист, но Путин!..Что с ним-то случилось?
Текст Григория Ревзина, посвященный личности нашего гаранта, замечателен по целому ряду причин. Во-первых, написан
хорошо, что характерно для данного автора. Во-вторых, касается
чрезвычайно важного вопроса. В-третьих, вот эта молящая интонация, она ведь до самого митрального клапана пронзает чита-

Грани.ру. 04.03.2014.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.226107.html
136

тельское сердце. Господибожетымой, да объясните же хоть ктонибудь – зачем он полез в Крым, наш адекватный?
«Прыжок в идеал» – это по-своему идеальный текст, в котором кратко, буквально на двух с половиной машинописных страницах, описывается все происходящее. Правда, не с Путиным, а
в сознании умного и разумного российского либерала, который
вот уже полтора десятилетия в надежде славы и добра живет с
Владимиром Владимировичем, терпит, смиряется, ищет и находит ростки хорошего, разочаровывается, надеется – и вдруг...
Нет, не прозревает, тут уместны скорее иные слова, хотя и в рифму, типа удивляется. Он поражен и пытается постичь: зачем Путин совершает сегодня этот самоубийственный прыжок?
Какое-то объяснение все же у автора находится, довольно
сложное. Вроде того, что года два назад, не раньше, президент
решил: вот эти – образованные горожане, креативный класс,
называйте как хотите – не моя Россия, моя – «Уралвагонзавод». И тут, как назло, украинцы Януковича скинули, и Путину с
его производящим танки заводом ничего другого не оставалось
кроме объявления войны всему миру. Он делал вид, что он как
Сталин, он говорил, что будет мочить, – теперь пришлось делать по-настоящему. Бедняга.
Лет пятнадцать назад в беседах о Путине молящая интонация
появлялась совсем у других людей. У разной демшизы, вроде автора этих строк. Когда после взрывов в Москве и в особенности
после рязанской истории приходилось дискутировать с весьма
демократично настроенными людьми, практически единомышленниками, о природе еще не окрепшего путинского режима.
После ареста и «обмена» Андрея Бабицкого. Во время второй
чеченской войны, о самой войне. После разгрома НТВ. После
Дубровки и Беслана. После ареста Ходорковского.

137

Это были очень грустные диалоги с очень приятными и милыми соотечественниками, умными и разумными, либеральными и правозащитными. Интеллигентно вздыхая и переглядываясь между собой, собеседники рекомендовали не впадать в
конспирологическую ересь. Убеждали в том, что лично Владимир Владимирович спас жизнь Бабицкому, который, между нами
говоря, работал против России. Очень внятно, с юридическим
металлом в голосе, указывали на то, что долги нужно платить, а
Гусинский крайне неприятный человек. Скорбя о погибших
детях и взрослых, они склонялись все же к мысли, что террористы понимают только язык силы. Называли Ходорковского «акулой» и высказывались в том смысле, что с олигархическим капитализмом надо кончать и потом только начинать строить настоящую демократию.
И такие, как я, удивлялись и все силились понять, что происходит с приятелями. Вообще роль мальчика из андерсеновской
сказки про новое платье короля – тяжелая, доложу я вам, порой
невыносимая роль. Особенно в зрелом возрасте.
Сейчас они все, как легко догадаться, ужасно огорчены –
перед лицом Третьей, заключительной мировой войны людям
вообще свойственно огорчаться. Печально же думать о том, что
на месте веселенькой нашей планеты образуется яма непоправимого диаметра и жизнь начнется с нуля, с большого взрыва, без
нас, которые не очень любили Путина, это правда, но всегда хвалили его за адекватность. То есть скорее всего никакой войны не
случится, но все-таки больно так разочаровываться в человеке.
Считали его жестоким, холодным, недобрым, но вменяемым, а
он, наплевав на все наши расчеты, пошел безумной войной на
братьев и загнал Россию в тотальное одиночество. О чем думать
совершенно невыносимо, как и о курсе рубля.
Еще печальней другое.
138

Даже сейчас, во дни прозрений и тягостных раздумий о судьбах Родины, самые умные, разумные и вписанные, как говорится, в журналистскую элиту коллеги все еще задают себе
разные проклятые вопросы, не в силах дать простой, безыскусный ответ. Бог с ней, с правотой пятнадцатилетней выдержки,
люблю проигрывать споры, но неужели и сейчас кому-нибудь
еще непонятно, что Путин не меняется? Что это не ряд волшебных изменений последних лет, а врожденный характер? Что он
всегда был таким? Отмороженным, безжалостным, неадекватным, бесконечно лживым. Или это такой страшный ответ, что с
ним не могут смириться отдельные добрые, настроенные на все
хорошее либеральные сердца?
Да ничего страшного. Ну, не повезло с правителем – а когда,
если по совести, везло, за исключением считанных исторических мгновений. Однако коллега, опубликовавший замечательную колонку на замечательном сайте, безутешен – и все силится
понять, что происходит с Путиным и почему он так изменился.
Опять эта проклятая неизвестность, да.

139

Профанам о сакральном
Собственно, а что вы хотели услышать?
А, догадываюсь. Вы захотели узнать об истинных причинах
глобального политического кризиса, в который погружена Россия. Вы испытываете сильную тревогу, читая ежедневные сводки с украинских фронтов, и вы надеялись выяснить, когда кончится война. Вас волнуют внутриполитические проблемы, связанные с ликвидацией институтов гражданского общества, и вы
рассчитывали получить исчерпывающий ответ на этот вопрос. И
еще магазинные ценники вызывают у вас отрицательные чувства, причем с каждым днем эти чувства все отрицательнее.
Рубль дешевеет, а цены растут – вот почему так? И отдельно про
больницы: что, многие из них правда закроют? А зачем?
Вот это все очень вас интересовало. И вы не обидитесь, если
вам скажут, что вы далекий от политики, наивный и прекраснодушный человек. Лох, говоря по-русски. Вы вообще не обидчивый и очень добрый. Просто вы в недоумении, хотя внимательно
прослушали выступление президента, а потом еще эту довольно
долгую речь прочли. И вы кротко внимаете насмешкам безжалостных циников и безнадежных пессимистов, но все-таки наГрани.ру. 05.12.2014.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.235662.html
140

стаиваете на своем. Вам хочется узнать, почему Путин говорил
долго, но не сказал ни о чем.
Ну, попробую удовлетворить ваше любопытство.
Видите ли, если бы Владимир Владимирович пожелал содержательно ответить на все вопросы, накопившиеся у вас, а также
миллионов других граждан России и прочего человечества, то
сказать он мог бы примерно следующее. Записывайте. Диктую.
Глобальный политический кризис, мог бы сказать Путин, это
моя вина. Это я, глубоко убежденный в том, что никакой Украины не существует, был смертельно оскорблен еще в 2004 году,
когда соседи не выбрали Януковича. И тогда уже пригрозил, что
никогда не прощу им унижения. А когда они скинули этого легитимнейшего из президентов, то я почувствовал себя прямо оплеванным и отобрал у них Крым, чтобы сделать им больно. Посредством референдума, да, которого не признал практически
никто, что повлекло за собой первые антироссийские санкции.
Потом я еще спровоцировал гражданскую войну в Донбассе –
тоже от чистого ожесточенного сердца, а не от большого ума.
Тогда и санкции ужесточились, что привело не только к обвалу
рубля, явившемуся, говорят, отчасти следствием всех этих конфликтов, но и к холодной войне с Западом. Пока еще холодной,
но я упорно работаю над тем, чтобы она перешла в горячую
фазу. А какое, сами посудите, может быть гражданское общество
в стране, со всех сторон обложенной санкциями и врагами? Скажите еще спасибо, что вас тут не сажают за невосторженное выражение лица и ношение очков с сильными диоптриями. Ну и
про больницы. Зачем мне вас лечить, россияне, если завтра война или как минимум экономическая катастрофа? Для чего вам
жить и мучиться?
Короче, я устал, я ухожу. Потому что все-таки патриот и люблю Родину, а загнал вас черт знает куда. Я довел Россию до со141

стояния тотального одиночества в цивилизованном мире и лишь
теперь понял, как ее спасти. А спасти ее можно только после моего ухода – тогда, может, с моим наследником иностранцы захотят разговаривать и договариваться. Вы же видели, как они шарахались от меня в Брисбене. Спасибо за внимание. Про наследника сообщу отдельно – кому там беречь Россию. Или не сообщу, сами выбирайте. Это не слезы, это ветер.
Спрашивается, мог ли Владимир Владимирович выступить с
таким посланием? Сами догадываетесь, что не мог. При всей
своей наивности – понимаете.
Поэтому он сказал то, что сказал. В качестве первоочередной
экономической меры объявил войну спекулянтам. Всяким там,
знаете, мешочникам, валютчикам и тем, кто из-под полы продает
в комиссионках подержанные японские магнитофоны, американские сигареты и финские колготки. Еще в очередной раз решил закошмарить Запад войной: мы, сказал, в состоянии отразить любую агрессию, причем на всякую хитрую резьбу у нас
имеется болт, то есть «возможности и воля применить для обеспечения обороноспособности страны нестандартные решения».
Хотя что ж в них нестандартного, между нами говоря, чтобы никого насмерть не пугать...
Ну и аргументировал как умел свои грядущие оборонные
акции.
Объяснил на доступном историческом примере, чем хорош
аншлюс и почему Севастополь, по слову поэта, останется русским. В Крыму, сообщил Путин, «живут наши люди... именно
здесь находится духовный исток формирования многоликой, но
монолитной русской нации и централизованного Российского
государства... В древнем Херсонесе, или, как называли его русские летописцы, Корсуни, принял крещение князь Владимир, а
затем и крестил всю Русь». И это, добавил, «дает нам все осно142

вания сказать, что для России Крым, древняя Корсунь, Херсонес, Севастополь имеют огромное цивилизационное и сакральное значение. Так же, как Храмовая гора в Иерусалиме для тех,
кто исповедует ислам или иудаизм. Именно так мы и будем к
этому относиться отныне и навсегда».
Ну вот, а вы спрашиваете. Да-да, именно за эту Корсунь в широком смысле, за духовность, многоликость и монолитность
столько русской крови и пролито в уходящем году и, боюсь, еще
прольется. Вообще когда государь, оснащенный ядерными ракетами, заговаривает о сакральном и восходит на Храмовую гору,
то дискуссии прекращаются сразу, и надо еще судьбу благодарить, что он не вспомнил пока про Киев, мать городов русских.
Тоже ведь на свой лад Корсунь, да еще такая большая и в геополитическом плане ужасно лакомая.
А ему, романтику, вторит прагматик-банкир, который, раздухарясь за границей, направляет американцам свое эксклюзивное
послание. Отключите Россию от системы SWIFT – будет война,
неистовствует банкир, и «американскому послу следует покинуть Москву в тот же день». Это послание для совсем уж тупых,
кому вдруг показалось, что государь погрузился в историю и не
сечет современных реалий. Если мы пойдем на Киев, а вы нам
отрубите SWIFT, то пеняйте на себя – такая теперь у нас внешняя политика в диалоге с американским правительством. Вот об
этом обо всем Путин и поведал вам, дорогой соотечественник, а
вам показалось, что основных проблем он не затронул. Затронул, ох как затронул, и не в последний раз.
Еще вопросы?

143

Идейка с наклейкой
Сказано – сделано: с 1 февраля водка подешевела. Кажется,
впервые со времен достославных, андроповских. Так чиновники
из Росалкогольрегулирования откликнулись на призыв президента бороться с пьянством «здравыми способами и средствами».
Это – мудрое государственное решение.
Ведь почему, если прямо взглянуть в глаза страшной правде,
распался Советский Союз? Предательская перестройка была
только одной из причин неизбежного скорого развала великой
державы. Другой, куда более важной причиной крупнейшей геополитической катастрофы стала антиалкогольная кампания. То
есть народу рассказали все как есть о прошлом и настоящем нерушимого Союза и одновременно резко ограничили в потреблении обезболивающей жидкости. Даже заклеймили позором тех,
кто пьет. И хотя люди, спасая страну, все как один встали тогда в
километровые очереди за анестезирующим, лекарство доставалось далеко не каждому и не каждый день.
В итоге советский человек, беспросветный труженик и неисправимый мечтатель, остался один на один с так называемой
реальностью и, рассмотрев ее подробно, от всей души проклял.
Грани.ру. 02.02.2015.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.237423.html
144

Долгожданное возвращение к истокам, возрождение империи, борющейся за мир со всем миром, немыслимо без подешевевшей водяры, ибо перво-наперво надо откорректировать так
называемую реальность. Трезвый или хоть не совсем пьяный
гражданин склонен критически взирать на жизнь и задавать
лишние вопросы. Поднявшийся из канавы, он может заинтересоваться ценами на еду. Довольно крепко вставший на ноги, способен невосторженно отнестись к экономической политике государства и даже обнаружить изъяны в области медицины и образования. Окончательно же протрезвев, он может дойти до
того, что категорически откажется отдавать жизнь за царя, генерального секретаря или там президента. И даже если ему твердо
сказать, что без Путина нет России, он чего доброго усомнится.
Мы ведь помним, как бывало в прежние времена. Сперва все
эти робкие вопросы насчет экономики и зачем нам дорога, если
она не ведет к храму. Чуть позже самые протрезвевшие задумались про однопартийную систему – дескать, нужна ли она? А
кончилось тем, что многотысячные толпы, заполнив столичную
площадь, победили робких, дрожащих с перепою путчистов с их
танками. После чего вскоре сам собой распустился Союз.
Теперь, как можно предположить, ничего подобного не случится.
Ну да, отдельные недобитые трезвенники и в меру пьющая
интеллигенция сегодня выражают несогласие и недовольство.
Задают разные вопросы: про Крым, про Донбасс, про санкции и
скудеющую казну, заодно и про казнокрадов. Но их немного, вопрошающих и трезвомыслящих, и еще вчера, когда минимальная
розничная цена составляла 220 рублей за бутылку, они пребывали в жалком меньшинстве. Теперь же, когда по манию гаранта
емкость подешевела до 185, что твоя андроповка (Юрий Владимирович тоже был мудрым национальным лидером), за Россию
145

можно не беспокоиться. Геополитическая ее судьба, равно и катастрофа, ни малейших тревог не вызывают.
Война? Да ради бога. Изоляция? Ну и пошли все прочь. Санкции? Не смешите мои «Искандеры». Цены на нефть? цены магазинные? цена рубля к доллару? Если стоимость ее, родимой будет снижаться синхронно с общим подорожанием жизни, то с
пьяных глаз эта жизнь наполнится такой духовностью, какой не
было и при царе. Важно только, чтобы Владимир Владимирович
вовремя реагировал на внешние российские раздражители и не
позволял народу трезво взглянуть на так называемую реальность. Это было бы неправильно с политической точки зрения,
да и слишком жестоко.
Водка и телевизор – что еще надо человеку, чтобы достойно
встретить завтрашний день?
Известно, что под их благотворным и, главное, постоянным
воздействием случаются удивительные чудеса. Чужая земля обращается в свою, сакральную и предками заповеданную, и это
еще при старых ценах. Оккупационная война превращается в
освободительную. Любой убийца, злодей, садист, дегенерат
предстает героем и доблестным воином. Наоборот, всякий несогласный оказывается врагом, которого по пьяни и поколотить не
грех, а то и убить. И чужой окружающий мир, отраженный в налитых кровью глазах, является во всей своей мерзости запустения, так что если шарахнуть по нему ядерной ракетой, то и не
жалко. Чужой и мерзкий, он получит то, что заслужил. Поддатый человек доверчив к тем, кто его поит и с ним вместе пьет, и
непримирим к инакомыслящим, санитарам и прочим врагам.
Водка подешевела со вчерашнего дня, и это безусловно хорошая новость, но есть и другая новость, вызывающая подспудное
раздражение. Вот про президента, который снизил цену на поллитру, известно, что он почти не употребляет. А почему? Не лю146

бит или не хочет? А может, не уважает? Это непонятно, поскольку в опьяневшей стране спиваться должны все, до самого
последнего гражданина, и речь тут, ясное дело, не только о водке, но о чувстве соборного всеобщего единения. Мысль о том,
что кто-то не пьет, а только подливает, чтобы раздеть и ограбить
– это тяжкая, почти невыносимая мысль, особенно с похмелья,
когда душа тоскует, зябнет и скукоживается от стыда. Это мысль
отчаянная, и чтобы ее прогнать, надо выпить.

147

Последний адрес
«Граждане! 30 мая сего года скончался великий русский поэт
Борис Пастернак. Похороны 2 июня в Переделкино, в 2 часа
дня...» – такое объявление, написанное от руки, возникло тогда
же возле дачной билетной кассы Киевского вокзала. Его сорвали. Оно самозародилось снова. Его снова сорвали. Оно возникло
опять.
Все уже было, и все неповторимо, и невозможно сравнивать,
хоть они и тезки: крамольный поэт и оппозиционный политик.
Просто сюжет повторяется, один и тот же российский сюжет, в
котором перемешаны жизнь, смерть, политика, боль, отчаянье,
протест, память, человек, народ, власть.
Государство мыслит простыми категориями: кого, где и как
убить или зашельмовать до смерти. А там хоть трава не расти.
Государство продумывает общую схему. Изобразить в газетах
всенародный гнев. Проломить в подъезде голову переводчикуотщепенцу, чтобы весь писательский кооператив трясся от страха. Отравить депутата-журналиста или чекиста-перебежчика.
Застрелить журналистку или там лидера несогласных, чтобы после успешно имитировать изумление: да как вы могли подумать,
Грани.ру. 30.03.2015.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.239654.html
148

да это ж нам невыгодно! Значит, враги так подгадали, чтобы
убивать наших оппонентов в день рождения президента или под
стенами Кремля.
Ибо начальство – это всегда реальные пацаны, которые живут
в бесконечном настоящем, решая свои однообразные сиюминутные задачи. И таких слов, как боль, отчаяние, протест, память, в
их словаре нет. Поэтому моральные последствия совсем не просчитываются, и когда около билетной кассы самозарождается
рукотворный крохотный мемориал, бумажный листочек, в котором «литературному сорняку» внезапно присваивается звание
великого поэта, то начальство бушует и недоумевает. Начальство
не сразу понимает, как ему теперь реагировать.
Так возникают проблемы разных степеней сложности. Выясняется, что листочек можно сорвать, причем раз десять, затем
пройдут похороны и сюжет вроде завершится сам собой. В бесконечном настоящем нет же никакой истории и потомков, которые проклянут свору проработчиков и убийц. Навластвовались
всласть, пожрали, поубивали, поорали – и ушли, а после них
хоть потоп, и улиц, названных в честь убитых и замученных,
они уже не увидят, и Немцова моста тоже, и ладно.
Однако с этим Борисом Немцовым вышло как-то совсем уж
неожиданно. Застрелили, выразили соболезнования, указали на
низкий рейтинг, посетовали, что честный был, но заблуждался,
даже киллеров каких-то нашли. Вообще время для убийства
удачно подгадали, но вот место... Прямо напротив кремлевских
стен, и в эту режимную зону люди несут свечи и цветы, портреты и плакаты, а на следующий день выходят на демонстрацию, и снова несут цветы, и проходит неделя и месяц, и свечи
горят вечным огнем, и складывается впечатление, что так будет
всегда.
Спрашивается – что делать начальству?
149

Можно, разумеется, прислать подонков из тех, знаете, что косят под неравнодушных граждан и кидаются какашками, и они с
удовольствием осквернят мемориал. Можно также заняться
благоустройством города на месте убийства, и мрачные коммунальные «мужчины в черном» под покровом ночи проведут санитарную спецоперацию. Но вот беда: ночь кончается, и туда,
где орудовали энтузиасты либо трудились подневольные работяги, снова приходят люди и несут свечи, цветы, портреты и плакаты. И все это оборачивается таким позором, что начальству
приходится оправдываться и даже выступать с опровержениями.
Так что уже и не поймешь, кому в Москве подчиняются сотрудники ГБУ «Гормост» и нет ли у них каких-нибудь личных претензий к убитому. Может, они тоже, вслед за Кадыровым и
Дадаевым, возмущены выступлениями Бориса Немцова в защиту «Шарли Эбдо», как знать.
О том, что будет дальше, догадаться легко. Опять явятся фанаты Путина, а им на смену придут люди и положат цветы. И
снова будет ночь, и коммунальщики наведут порядок в центре
столицы, а им на смену придут люди и зажгут свечи. Потом начальство выставит на Большом Москворецком пост, чтобы неповадно было людям помнить Немцова, и на месте гибели оппозиционера возникнет почетный караул, как у мавзолея. Но люди
все равно будут приходить, нарушая общественный порядок, и
тогда на мост пригонят спецназовцев, и они там будут жить,
сменяясь раз в 12 часов или как там по уставу. И люди положат
цветы, свечи, портреты и плакаты где-нибудь рядом, и тут начальство перегородит весь мост, а после оцепит Красную площадь и ближайшие улицы. Так что рано или поздно в районе
Кремля перекроют движение и начнут винтить пешеходов, и мемориал переедет на Тверскую, оттуда на Болотную, после в Марьино. А Немцов мост заполнят войска, но от этого ничего не из150

менится. В том числе и название, которое отныне на долгие годы
будет связано с именем убитого, пока не обретет это название
официально.
Все будет, и именами Галины Старовойтовой, Анны Политковской, Сергея Юшенкова, Юрия Щекочихина, Натальи Эстемировой еще назовут площади и улицы в Москве, Петербурге,
Грозном и других городах. Да, нескоро, и спустя некоторое
время после того как окончательно снесут с площадей памятники Ленину, а также Путину, и переименуют все улицы, и впишут в учебники печальные главы, посвященные жертвам и палачам, отважным борцам и убийцам. И потомки все-таки сравнят
их, крамольных поэтов и несогласных политиков, – в рамках одного безутешного сюжета с одним бесконечно повторяющимся
финалом. С благодарностью поминая и тех, кто не боялся оплакивать убитых. «Мы были музыкой во льду» – это ведь и про
них тоже. Про нас.

151

Какую ось развалили!
Что говорить, измельчали людишки и даже целые народы. А
кто виноват? Кто, кто... Известно кто... И нечего тут голову ломать...
Взять, например, японцев. ...Где сейчас хваленый самурайский дух?.. Америка выпотрошила из японцев всю силу их характера, национальную гордость, если хотите. Или Германию
взять. ...Немецкий национальный характер США словно выпотрошили, словно выпустили из немцев энергию и, если угодно,
германскую пассионарность. Понятно, что в прошлом она принимала и, мягко говоря, гротескные формы, но ведь и немецкий
романтизм никто не отменял, немецкую философию, музыку,
литературу, архитектуру, предприимчивость, фантазию, чувство собственного достоинства.
Это, конечно, Дмитрий Киселев, последняя его воскресная
проповедь, в которой вроде бы нет ничего нового. Извечная тоска российского пропагандиста по многополярному миру, в котором все с нами дружат, проявляя таким образом и самурайский
дух, и романтизм, и пассионарность. Слегка смущает слушателя,
конечно, вот эта непреодолимая страсть шоумена к потрошиГрани.ру. 19.10.2015.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.245126.html
152

тельству – и японцы у него какие-то освежеванные, и германцы,
но это спишем на авторский стиль и садомазохистские изыски.
Ну и заметная ностальгия по тем временам, когда эта самая
пассионарность принимала, мягко говоря, гротескные формы,
как выражается телеведущий, однако и это не должно удивлять.
Тут в яркой форме проявляются особенности авторского мышления. Германия 30-х годов прошлого века вызывает у Киселева
такую, знаете, добродушную усмешку, что вполне соответствует
его политическим взглядам. Фюрер был смешным, карикатурным злодеем в сравнении с настоящими извергами. И хотя они,
изверги, были нашими союзниками в войне с немецким фашизмом и японским милитаризмом, но подлинными врагами были,
есть и будут только американцы. Это сейчас окончательно выяснилось.
Оттого и вопросы, которыми он терзает телезрительские
сердца, столь безысходны. Сохранила ли Япония способность
отстаивать свои национальные интересы? Например, построить совместно с Россией от Сахалина вдоль островов подземный газопровод? А ведь он откровенно необходим. Американцы против – нет газопровода. То есть можно, наверное, попытаться успокоить ведущего, указав ему на то, что газопровода не
будет, пока не решится проблема Курильских островов, но зачем? Человек вместе со своими слушателями достиг просветления, указывая на несправедливость мира, которым правят американцы, и не надо им всем мешать. Пусть упиваются гармонией.
Собственно, это уже давний тренд, заданный еще в мюнхенской речи президента Путина: во всем винить заокеанских
хозяев, как бы искренне сочувствуя европейцам и разным прочим японцам, которые корячатся у них под пятой. Иногда речи в
защиту обездоленных принимают мечтательные формы, как у
спикера Нарышкина. Тот, помнится, призывал европейцев ис153

ключить Америку из НАТО, взыскуя стабильности. Спикер мечтал, а шоумен разит.
Где, говорит, самураи, харакири и прочие камикадзе, куда подевались? Почему Гитлера нет... то есть Гете, Бетховена и Гельдерлина? Чего они сачкуют, уклоняясь от факельных шествий?
Нам типа внятно все – и острый галльский смысл, и сумрачный
германский гений, с каждого еще спросим: зачем, сука, лег под
американцев? Но скифские эти, глубоко продуманные и выстраданные вопросы повисают в воздухе, и Киселев безутешен. Американские войска в Японии, как и в Германии, – это фактически
оккупационные войска, оставшиеся там после Второй мировой
войны. Кого они там, добавим от себя, защищают? Стоял бы там
Шойгу с ракетами, была бы хоть какая-то ясность: спасаем Японию и Германию от угрозы американского вторжения. Понятная
хоть была бы оккупация. Не поспоришь.
Звучит в жалобах Киселева и дребезжащий личный мотив.
Он ведь включен в санкционный список ЕС и, как стало
известно месяца полтора назад, намерен судиться с Европой, отстаивая свою журналистскую честь и желая получить визу. Что
сообщает его обличительным речам дополнительный драматизм.
В самом деле, как низко надо было пасть тем же немцам, чтобы
позабыть свои традиции, отказаться и от крови, и от почвы, и от
романтизма особого рода – и в визе Киселеву тоже отказать.
Правда, в определенной логике им все-таки не откажешь, германцам. Тут или дружить с Америкой – или впускать к себе
самого гротескного нашего телеобозревателя. Посовещавшись,
они выбрали Америку.
Наконец, звучит в его речах и мотив литературный, причем
неожиданно и ужасно трогательно звучит. Худосочный и нудный
мотив: «Где ты, Русь?! Куда все подевалось?! Где частушки,
рушники, кокошники?! Где хлебосольство, удаль и размах?! Где
154

самовары, иконы, подвижники, юродивые?! Где стерлядь, карпы, мед, зернистая икра?! Где обыкновенные лошади, черт побери?! Где целомудренная стыдливость чувств?!..» Голову ломают: «Где ты, Русь?! Куда девалась?! Кто тебя обезобразил?!» Кто, кто... Известно кто... И нечего тут голову ломать...
Довлатов имел в виду советскую власть, пародируя писателей-деревенщиков. Киселев клеймит американцев, невольно
представая объектом пародии. Он мечется по студии, эдакий немецко-японский почвенник, но с музыкой, литературой и прочими традициями за границей полный порядок, устои не поколеблены, и советского типа агитпроп там вызывает в основном
лишь тяжелое недоумение. Впрочем, на зарубежного зрителя все
это и не рассчитано, зато российский от всей души посочувствует иностранцам и по достоинству оценит старания Киселева.
Собственно, только он и оценит. Это еще называется всемирной отзывчивостью, и надо быть совершенно бесчувственным,
равнодушным человеком, чтобы хоть раз в неделю, включив
телевизор, не вспомнить о немцах и японцах и не разрыдаться,
горюя об их злосчастной судьбе.

155

Контора пишет историю
В начале был Феликс и его чекисты, которые успешно пресекали подрывную деятельность иностранных спецслужб, террористических, бандитских и белоэмигрантских организаций. Потому отрекаться от Дзержинского и открещиваться от слова «чекист» – это все равно что предавать забвению поколения наших
предшественников. После воевали с Троцким, который мечтал
свергнуть, а то и, вообразите себе, убить Сталина. Так что имелась объективная сторона в значительной части уголовных дел, в
том числе легших в основу известных открытых процессов. Однако при Ежове была и ежовщина, от которой ужасно страдали
бескорыстные идейные энкавэдэшники. Но потом пришел Берия
и, знаете, восстановил законность в центре и на местах. Что же
касается народа в целом, то давно уже рассекречена справка
МВД СССР о количестве осужденных в 1921–1953 гг. за
контрреволюционные и иные особо опасные государственные
преступления, в том числе за бандитизм и военный шпионаж:
четыре с гаком миллиона осужденных, и далеко не все расстреляны. Другим цифрам не верьте.

Грани.ру. 21.12.2017.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.266485.html
156

Ясно, как делаются такие интервью. Близится юбилей, и референты директора ФСБ готовят ему развернутый текст для публикации в официозе. Потом оттуда, из главной газеты, является
на Лубянку главред и фотографируется с директором, затем в редакции к ответам присобачивают правильные вопросы – и вот
вам пожалуйста, беседа опубликована, читайте и цитируйте на
здоровье.
Ясно также, почему к столетию ВЧК-НКВД-МГБ-КГБ-ФСБ
печатается именно такой текст. Не без остроумия пародирующий
«оттепельные» разоблачения сталинских преступлений, только
вместо убиенных большевиков ленинской гвардии (за исключением, конечно же, Троцкого с Бухариным и других, которых и
при Хрущеве не реабилитировали) прославляются гвардейцы
Дзержинского, Берии, Андропова, Путина. Во-первых, юбилей,
и когда еще Бортникову воспевать свою контору, как не в эти
дни. Во-вторых, когда еще брать реванш и сводить счеты, как не
сегодня. Все-таки чекисты сильно натерпелись при позднем
Горбачеве и раннем Ельцине, о чем шеф ФСБ вспоминает с
содроганием. В-третьих, полезно и даже необходимо отпраздновать победу, лишний раз обозначая курс.
Это курс на преемственность героических традиций, но в совершенно новых условиях, о которых тот же Берия мог только
мечтать, причем недолго. До сих пор, то есть до 2000 года, сотрудники российской охранки были обслугой в том государстве,
которым правили цари, вожди мирового пролетариата или президенты. Все они, люди с песьими головами и метлами, выполняли волю божьего помазанника, генерального секретаря либо
законно избранного гаранта, собственного лица не имели и
иметь не могли. В большую политику государевых слуг не пускали никогда – ни при Иване Грозном, ни при коммунистах.
Краткий взлет Берии увенчался пулей в тюремном подвале. Ан157

дропов пришел в органы из партаппарата. А 18 без малого лет
назад они захватили власть, утвердились во власти и служат России по заветам Феликса Эдмундовича, Лаврентия Павловича,
Юрия Владимировича – под руководством Владимира Владимировича.
Это раздолье для историка, а также для психолога: изучать их
типы и нравы, людей со специфическими навыками и представлениями о жизни. Как они управляют мировыми процессами и
внутренней политикой, экономикой в целом и нефтяными корпорациями в частности. Какое кино заказывают для себя и для подконтрольного населения. Какие интервью дают. Какую историю
пишут, борясь со вражескими фальсификациями, цепляя
крючьями и вытаскивая на свет божий ту версию минувшего, которая их возвеличивает. Данную версию будут когда-нибудь с
огромным интересом изучать потомки, но это трагедия для
современников. Жить в мире, от которого они отхватили седьмую часть с ядерными ракетами и рулят этой частью, прибирая
к рукам все, что плохо лежит по соседству или в дальних краях.
Выслушивать их.
История ВЧК от Бортникова – это подробный отчет о массовых убийствах, преступлениях без срока давности, о которых он
рассказывает с тем простодушным бесстыдством, с каким
потомственный палач во времена палаческие повествовал бы о
деяниях деда и прадеда. С гордостью, хотя и некоторой запальчивостью, поскольку еще вчера катов принято было осуждать, да
и раньше их недолюбливали. Но все же, если говорить по совести и с учетом государственных нужд, то массовые убийства –
это, согласитесь, такие пустяки, что их легко оправдать на любом отрезке времени.
Хоть при Ленине, когда садисты в кожанках разгулялись по
России. Хоть при Сталине, когда террор напитался духом и бук158

вой Уголовного кодекса, обрел черты солидной бюрократической процедуры, обогатился сознанием экономической целесообразности и раскинулся Архипелагом по всей советской империи. Хоть после Сталина, когда отпала нужда расстреливать граждан сотнями тысяч и высылать на смерть целые народы, смешные вообще настали времена. Хоть сегодня, после того как, в
полном соответствии с чекистским мировоззрением, разругались и с Европой, и с Америкой и вот встречаем столетний юбилей. Оглядываемся назад вместе с шефом ФСБ и дико радуемся:
какой путь пройден, а?
Но все же в начале был Феликс, и он карал как в воду глядел:
шпионов, террористов, бандитов и кого-то еще. Ничего не изменилось с тех пор и ничего не изменится, покуда вслед за памятником железному первочекисту не отправятся на свалку истории
его наследники и потомки сынков с автоматами и обращенных в
лагерную пыль не осознают наконец, кто на самом деле был и
остается врагом народа. В ближайшие шесть лет, если предыдущих восемнадцати не хватило, на него и на них можно будет наглядеться вдоволь – так, чтобы никогда не забыть. Не исключено, что в том и заключается тайный смысл грядущих президентских выборов и поразительного интервью, которое самозародилось в недрах ФСБ для дальнейшей публикации в «Российской
газете».

159

Остров чудовищ
Павла I они тоже убили. И Распутина не пощадили, изверги.
Вообще неисчислимы злодеяния, совершенные подданными
британской короны, и в списке, обнародованном вчера Марией
Захаровой, упомянуты далеко не все. Однако нас, конечно, более
всего впечатляют преступления против российской власти,
включая убийство императора и любимого колдуна императрицы. Это душегубства без срока давности, и как же хорошо,
что официальный представитель МИД РФ не позволяет нам о
них забыть.
Плохо другое.
Беда в том, что ужасная традиция не прерывается, о чем со
всей прямотой и убедительностью свидетельствует и Захарова, и
другие наши официальные представители. Генпрокурор Чайка
знает, что британский агент Березовский заказал убийство британского агента Литвиненко и сам впоследствии погиб от рук
британских агентов. Постпред Небензя неопровержимо доказывает, что английские химики в Солсбери, желая навредить России, впрыснули яда в кровь находящейся в искусственной коме
Юлии Скрипаль. И та же Захарова, водя пальцем по карте, обнаруживает в сирийской Думе дымовые шашки мэйд ин, понимаГрани.ру. 20.04.2018
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.269271.html
160

ете ли, в том же Солсбери. Круг замыкается, и это значит, что
покушениям на Россию, задуманным и осуществленным англичанами, нет и не будет конца.
И тут закрадываются мысли совсем уж печальные. Если они,
спецслужбы британской империи, так всесильны, то что им
стоит сегодня повторить прежние убийственные спецоперации.
Например, отыскать и уничтожить, руками придворной знати
при помощи яда и огнестрельного оружия, главного российского
колдуна, приближенного к трону. Осталось лишь понять, кто это
будет, – чародеев там в избытке. Зато относительно царя ни малейших сомнений не возникает. И мы даже догадываемся, заранее содрогаясь, кого могут использовать враги для этого черного
дела. Известно же, причем из разных источников, удачно дополняющих друг друга, что товарища Сталина убил разоблаченный
вскоре английский шпион Берия. Странно, кстати, что Мария Захарова про него не вспомнила. Картинка получилась бы окончательно завершенной.
Ну вот, а что Россия может противопоставить этим исторически предельно достоверным и неизбежным в будущем заговорам, проискам и козням? Да ничего. Так и видим, прозревая
неотвратимый завтрашний день, как грядущая наша дипломатка
будет, не сдерживая слез, повествовать о табакерке и яде, и грядущий генпрокурор станет оплакивать российских граждан,
убиенных Лондоном в Лондоне, и грядущий Небензя, рыдая, пугать слушателей рассказами о впрыснутой отраве. Ибо англичане неисправимы, и хотя все это выяснилось буквально на днях,
легче от того не становится.
Слегка обнадеживает разве что вот какое обстоятельство.
Все-таки убивают наших царей, распутиных и более или менее
простых граждан англичане далеко не каждый день. Можно привести солидный список российских императоров, генеральных
161

секретарей, президентов и их фаворитов, которые тихо отошли в
мир иной, как бы не замеченные британской разведкой. Я уж не
говорю о сотнях миллионов безвестных российских, советских и
опять российских людей, о которых на берегах Темзы даже не
вспомнили, пока они жили, и кровавая длань МИ-6 не простиралась над ними. В это трудно сразу поверить, читая нынешние
новостные сводки, но ведь тоже несомненный факт. Немало россиян, среди них и бывавшие в Великобритании высшие чиновники, олигархи, шпионы, маги и простолюдины, умерли своей
смертью. Вероятно, никто из них в свое время не прогневал Англию, вот и уцелели.
В связи с чем возникает разумная, хотя и капитулянтская
мысль. Если уж королева с ее джеймсбондами столь могущественна и беспощадна, то почему бы, от греха, не подчиниться
ей. Этой жуткой англичанке, которая нас очень не любит, но все
же не каждый год занята истреблением Павла I, Распутина, Сталина и других россиян, рангом пониже. По крайней мере никаких иных мыслей в голову не приходит, когда с утра до ночи слушаешь Захарову, Чайку, Небензю и прочих, им подобных, в
Кремле, в МИДе, в Генпрокуратуре, в Охотном Ряду.
Они пугают, и нам страшно – за себя, за шпионов, за миллиардеров, за колдунов и за царя. А как беду отвести? Поцеловать
ручку злодею, иначе никак.
Правда, есть среди россиян граждане, которые считают своих
официальных представителей полоумными злобными клоунами,
которым нельзя верить. Они, дескать, занимаются дешевым политиканством в заданных начальством рамках, оттого и несут
дикую пургу насчет англичанки, преследуя цели чисто утилитарные. С Лондоном отношения сейчас скверные, вот британцам
и припоминают все бывшее и небывшее, а когда Россия, наскучив своим одиночеством, выйдет к миру из осажденной крепо162

сти, то и ахинею про Распутина забудет, и Путина проклянет. Но
их мало, этих граждан, ничтожно мало, потому их мнением следует пренебречь. И слепо верить всему, о чем нас извещают
официальные представители.
Верить, бояться и просить эту всесокрушающую Великобританию смилостивиться над нами, маленькими и несчастными.
Не убивать нас больше и не травить ядами. И ежели со всего
размаху бухнуться лбом и повиниться перед королевой, то старушка небось смягчится своим каменным сердцем и больше не
будет нас мучить. А не то пропадем, о чем Захарова с Чайкой и
Небензей извещают нас неустанно и довольно долго еще будут
извещать.

163

Реваншист
Транзит власти – дело рискованное. Легко ошибиться даже
человеку многоопытному, который в недавнем прошлом возглавлял могущественнейшую спецслужбу, теперь стал генсеком,
тяжко болеет, переживает за страну и подыскивает преемника.
Свой невеселый взор Юрий Андропов останавливает на Михаиле Горбачёве, человеке молодом, здоровом, волевом и верном, и
тот, переждав Константина Черненко, усаживается на коммунистический трон. Усаживается с тем, чтобы спасти обветшавшую
советскую империю, перестроив ее экономику в соответствии с
таинственными законами рынка. Однако именно при Горбачёве
развалится великая держава, но ушедший вождь, к счастью для
себя, никогда не узнает, какая судьба постигла его избранника и
нерушимый Союз.
Транзит власти – дело опасное. Легко ошибиться даже человеку весьма искушенному, прошедшему огонь и воду номенклатурной селекции: свердловский обком, столичный горком, позор
отставки и чудо политического воскрешения. Борис Ельцин,
первый президент свободной России, долго будет подбирать
себе наследника, пока не решит, что скромняга-подполковник из
Радио Свобода. 09.08.2019.
URL: https://www.svoboda.org/a/30097751.html
164

андроповского ведомства – это то, что нужно. Это не должно
смущать, что он из КГБ, правда же? Ибо страну снова пора спасать, после всех гражданских войн и дефолтов, а в особенности
надо защищать демократические завоевания, для чего необходим человек молодой, здоровый, волевой и верный. Таков, заключит хворающий гарант, Владимир Путин, объявляя имя очередного премьера и называя его преемником. «Я в нём уверен», – скажет Ельцин.
Двадцать лет назад. 9 августа 1999 года.
Потом Ельцин пожалеет о содеянном, поскольку именно при
нём, при Путине, с демократическими завоеваниями будет покончено, а режим, установившийся в России, соединит в себе
несоединимые вроде черты загнивающей романовской империи,
бодрого немецкого рейха и стабильного маразма эпохи зрелого
социализма. После своей скоропостижной отставки Борис Николаевич проживет в этой меняющейся на глазах стране долгих
семь лет, медленно прозревая и постигая, кого он выбрал. Изредка будет высказываться, осторожно полемизируя с подполковником – насчёт возвращения сталинского гимна, насчет ареста Михаила Ходорковского, насчет отмены губернаторских выборов
после Беслана. Но в общем предпочтёт отмалчиваться, боясь за
семью и опасаясь прослушек.
Два этих сюжета, внезапно закольцевавшихся, описывать
можно по-разному. Аполитично размышляя о личных драмах
стареющих вождей, не сумевших разобраться в людях, которым
завещали страну. Применительно к цикличности российской истории, в рамках которой кого там ни выбирай, а в положенный
им срок придут и оттепель, и заморозки. Рассуждая о везении и
непрухе как составных частях отечественного исторического
процесса. Ибо пришествие Горбачёва в безнадежные застойные

165

времена было явлением несомненно чудесным, равно и явление
Путина строго рациональным образом сложно объяснить.
А еще в этих сюжетах чудится интрига, связанная с поражением и реваншем советских спецслужб. «Мы не знаем страны, в
которой живём», – молвил как-то Андропов, и это было правдой.
Они не знали страны, которую Юрий Владимирович стремился
спасти, громя диссидентов и отлавливая зазевавшихся нарушителей трудовой дисциплины в скверах и в банях, оттого и прохлопали Советский Союз. Собственно, и Михаил Сергеевич,
следуя андроповским заветам, начинал с того, что пытался укрепить дисциплину в центре и на местах, и только потом, когда
осознал, до чего гражданам осточертело коммунистическое
враньё, увлекся процессом их освобождения.
В отличие от него Владимир Владимирович страну, в которой
был назначен преемником первого лица, знал. Сверху донизу,
поскольку воспитывался в ленинградских дворах, а службу в демократических колоннах проходил под руководством знаменитого градоначальника, приняв посильное участие в разграблении
родного Петербурга, который как раз при Путине стал бандитским. А ещё он обладал навыками, полученными от рождения и
отшлифованными в разведшколе: умением воздействовать на
людей, входить в доверие, привлекать сердца. Иначе говоря, вербовать. Конечно, не обязательно быть чекистом или артистом,
чтобы уметь грамотно вживаться в разные роли. Однако, судя по
некоторым свидетельствам, даром перевоплощения и способностью казаться единомышленником любому сиюминутному собеседнику подполковник владеет в совершенстве.
Потому едва ли следует слишком уж азартно обвинять ельцинскую «семью», то есть Таню-Валю и Волошина с примкнувшим к ним Березовским, в том, что именно они изобрели нового
президента. Путина подвели к Ельцину, это правда, но подводи166

ли к нему и других, а успеха добился он, Владимир Владимирович. Он нашел самые правильные слова и выбрал самую точную
манеру поведения в той ситуации, в которой оказался первый
президент России. Когда слабело здоровье, поджимали сроки,
страшило будущее, а внушенная россиянам тоска по сильной
руке была в стране уже почти всеобщей, объединявшей гаранта
с последним бомжом.
Реванш советских спецслужб выразился в том, что Путин,
прикинувшись демократом и подлинным, понимаешь, продолжателем реформаторского курса, повел страну по пути
успешного построения полицейского государства. Избывая, как
представлялось ему и тысячам отставных и кадровых гэбэшников, величайшую геополитическую катастрофу ХХ века – мирный роспуск коммунистической империи. Хорошо чувствуя
страну, он с первых дней, ещё на посту премьера, сделает месть
за прошлые поражения своим основным занятием, и уже совсем
скоро чеченцы начнут расплачиваться за победу в первой войне,
а когда наследник станет президентом, он сведет счеты со всеми,
кто «ураганил» при Ельцине.
То есть, в переводе с путинского на русский, выстраивал свободную Россию на обломках рухнувшего совка. Он отомстит и
за перестройку, и за «лихие девяностые», и за Андропова,
восстановив на Лубянке памятную доску в честь покойного
шефа КГБ.
Транзит власти – дело обнадеживающее.
Андропов ошибся, Ельцин ошибся – отчего не предположить,
что и дедушка Путин, когда придёт время и ему подыскивать
преемника, допустит промах? Подобно невезучему генсеку, он
остановит свой недоверчивый взор на каком-нибудь своём ретивом охраннике, молодом, здоровом, волевом и верном. Решив,

167

что этот уж наверняка поведет путинскую Россию по проторенному Михал Иванычем пути.
А тот возьмет и свернет в противоположную сторону. Ибо так
жить нельзя, догадается избранник, как некогда догадались все
мы, включая Михаила Сергеевича. И если Владимиру Владимировичу повезет, то он не доживет до того дня, когда Россия
станет свободной. А если не повезет, то не повезет, о чём уже
сегодня невозможно думать без содрогания.

168

И кончены все споры
Голосование в стране, где честных выборов и прочих электоральных мероприятий нет и быть не может, – это всегда испытание для оппозиционно настроенных граждан. Уважение к процедуре диктует необходимость ни в коем разе ее не бойкотировать.
Чрезмерно острое нежелание чувствовать себя дураком, втянутым в нелепую игру, предписывает иной стиль электорального
поведения. Никуда не ходить, ни за кого не голосовать. При наличии общественного темперамента вступать в яростные прения
с теми, кто уговаривает народ прийти к урнам. Отсюда все эти
наши диспуты, возникающие всякий раз, как на горизонте замаячит что-нибудь предвыборное. Демократически настроенные
граждане годами изводили себя в непримиримых спорах, вырабатывая эффективную методику игры с шулерами либо отказываясь признавать ее эффективность.
Тепeрь эти содержательные дискуссии утратят принципиальный характер. Хотя бы на время. Время, оставшееся до 25-го,
что ли, июня, когда начнется плебисцит, посвященный обнулению президентских сроков Владимира Путина. Вообще-то назначенный на 1 июля.
Грани.ру. 06.06.2020.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.279189.html
169

Дело в том, что это событие обещает стать уникальным за
всю историю проведения подобного рода мероприятий. И не
надо нам тут подбрасывать про Северную Корею или выборы
тов. Сталина депутатом городского Совета Костромы в феврале
1953 года. Во всех подобных случаях можно говорить об укоренившейся традиции и о привычных уже обстоятельствах, сопутствующих избранию на безальтернативной основе лучших людей страны. В сравнении с той фантастической реальностью, которую власть ныне каждодневно создает, агитируя за «поправки» или комментируя подготовку к голосованию, любой анекдот
про брежневскую Конституцию покажется пресноватым. Что называется, кто Путина обнулял, тот в цирке не смеется.
Ошеломителен весь сюжет – от начала и до конца, который
уже близок.
С самой что ни на есть преамбулы к Основному закону, которую мы читали вместе с легкоатлеткой Исинбаевой, в ходе работы над его улучшением открывшей для себя увлекательнейшую
книжку – Конституцию. Незабываема та минута, когда на
трибуну нижней палаты парламента вышла первая в мире женщина-космонавт и предложила, в рамках тотального обновления
всей нашей жизни, обновить и Владимира Владимировича.
Неизгладим из сердец наших тот миг, когда в Думу срочно
явился гарант и, в честь дня рождения Терешковой, с ее предложением согласился. Но только при условии, ежели и зорькинский суд, который принято именовать Конституционным,
даст добро. И как этот суд, прилюдно подтираясь невзрачной
брошюрой из личной библиотеки Исинбаевой, вскоре опубликовал документ, суть которого сводилась к тому, что Путину можно все. И как любимый, но скромный вождь, перед зорькинским
судом склонивший голову, все-таки настоял на том, чтобы продление президентских сроков одобрил и народ. Вступавший уже в
170

эпоху глобального карантина, из-за которого руководству невдолге пришлось переносить и голосование, и даже парад Победы – но о том тогда еще никто не ведал.
К слову, исключительность происходящего более всего проявляется именно в этом – никто и никогда до сей поры не участвовал в плебисците во время чумы. А россияне поучаствуют.
Никто и никогда еще не использовал пандемию коронавируса
для того, чтобы фактически отстранить независимых наблюдателей от участия в «референдуме», – а Кремль использует. Никто и никогда не узаконивал прямую уголовщину, дозволяя гражданам голосовать абсолютно бесконтрольно и без предъявления паспорта, а ЦИК узаконил. Никто и никогда не сгонял население к урнам и не призывал их проголосовать как надо, чтобы
не помереть всей страной. Никто и никогда, вдохновенно трудясь в начальственных кабинетах над методичками, не додумывался до того, что триумф верховного правителя следует воспринимать как «праздник победы над эпидемией». Не обращая внимания на тех, кто там еще заболел и погиб.
И этот сногсшибательный праздник обессмысливает любимые наши разборки насчет того, твари мы равнодушные или
право имеем проголосовать за и против. То есть вялые дискуссии ведутся, куда ж без них, но, похоже, и самым лютым спорщикам сегодня понятно, что ситуация к диспутам не располагает. На фоне эпидемии в особенности. Перед обществом
стоят совершенно другие задачи.
Громко протестовать против узурпации власти вот этим Путиным, от которого уже не тошнит, а рвет. Вести хронику текущих событий, фиксируя в подробностях небывалый коронавирусный государственный переворот. Терпеливо выслушивать
безумные речи руководящих товарищей, которыми они сопровождают свои безумные дела. Без устали комментировать и разъяс171

нять стране и миру, что у нас творится и до чего мы уже дошли.
А дискутировать, по совести говоря, ну совершенно не о чем, и
это, пожалуй, единственная хорошая новость в потоке бесконечно скверных инфекционных новостей. Утомительные, разъединяющие оппозицию препирательства обнуляются вместе с Путиным, так что одной проблемой в нашей жизни становится меньше. За что стоило бы ему сказать спасибо, но мы, люди неблагодарные, промолчим.

172

Независимость
День России – самый громкий по названию, но и самый загадочный среди российских праздников. Далеко не все граждане в
курсе того, как правильно его именовать. Далеко не все знают,
откуда он взялся. Далеко не все из тех россиян, которые могут
безошибочно ответить на заданные вопросы, одобряют случившееся 12 июня 1990 года. Когда первый съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете этой многострадальной союзной республики, грядущей свободной России. С чего, собственно, и началось юридическое
оформление «крупнейшей геополитической катастрофы ХХ
века», как президент Владимир Путин охарактеризовал впоследствии мирный развал нерушимого Союза.
Иными словами, праздник этот по сути своей парадоксален.
С одной стороны, посткоммунистическая ностальгия объединяет столь разных людей, как президент Владимир Владимирович и какой-нибудь безвестный Иван Иванович, в течение десятилетий голосующий за КПРФ, правопреемника сгинувшей
КПСС. Фантомная боль может преследовать и верных сторонников нынешнего режима со всеми его аншлюсами, основанными
Радио Свобода. 12.06.2020.
URL: https://www.svoboda.org/a/nezavisimostj-iljya-miljshteynsposlednim-tekstom-dlya-svobody/31483318.html
173

на собирании земель советских, и непримиримых его противников, для которых идеальным вождем является товарищ Сталин,
известный собиратель земель имперских, гроза олигархов, почетный краснознамённый православный святой. Травму переживают многие, и престарелый чекист Николай Патрушев, до сих
пор громящий госдеповских половцев с печенегами, практически неотличим от моложавого «белогвардейца» Игоря Гиркина,
которому не дали добить украинских фашистов в их киевском
логове.
С другой стороны, если говорить о бенефициарах 12 июня и о
тех, кто сегодня чувствует себя проигравшими, то картина складывается прямо противоположная. Конкретный Путин и собирательный Патрушев, постсоветские империалисты и реваншисты,
сталинисты и монархисты – все они несомненные победители
по итогам долгих внутриполитических разборок, более или
менее завершившихся летом 1999 года. Совсем уж очевидные
теперь, через 30 лет после принятия Декларации, эти итоги сводятся к тому, что мы празднуем очень странный праздник. Учрежденный реформаторами и триумфаторами перестроечных и
постперестроечных лет, которые проиграли свою прекрасную
Россию будущего. Мы празднуем очередную годовщину государственного суверенитета Российской Федерации под руководством тех, кто промотал великий могучий Советский Союз,
но потом взял реванш за это катастрофическое поражение.
Отсюда и путаница.
Ибо реваншисты живут и властвуют в чужой для них, если
разобраться, стране, но всерьёз против этого возражать не могут
и не хотят. Они вынуждены отмечать День России, поскольку
преемственность государственных праздников является основой
их легитимности и ненавистный Борис Ельцин, как ни крути, и
позавчера, и ныне, и присно, и во веки веков остается историче174

ским предшественником Путина. Кроме того, у чекистского сословия, пришедшего на смену ельцинским управленцам, едва ли
когда-нибудь изгладится из памяти, как славно они погуляли на
похоронах СССР и после, заседая в банках и нефтяных компаниях, приделывая ноги всяким редкоземельным металлам и постепенно прибирая к рукам целую страну. Как скоро поквитались с теми, кто их победил и унизил.
Что же касается уцелевших строителей демократической России и представителей племени младого, несогласного, то всётаки нельзя сказать, что у них все в прошлом. Или будущее до
того беспросветно, что только и остается оплакивать украденную свободу. Как коммунисты с чекистами тосковали и томятся
по «совку». Вообще гражданам либеральных убеждений есть
что оплакивать, но впадать в отчаянье, как бы сказать, рановато.
Во-первых, одно из главных завоеваний начала 90-х годов –
освобождение России от коммунистических оков, солидарно со
всеми остальными «республиками», которые входили в состав
СССР, и европейскими государствами, загнанными в Варшавский договор, – никакой Путин перечеркнуть не может. А может
только посильно гадить соседям, учиняя локальные войны и
вербальные ссоры. То есть последовательно разрушая связи с
разными народами, братскими и небратскими. Во-вторых и вглавных, 20 (и сколько там еще придется) лет, прожитых с подполковником КГБ, по человеческим тюремным меркам срок, конечно, серьезный, но по историческим – ничтожный. Срок обнуляемый, в том хорошем смысле, в каком обнулилось и сгинуло
однажды то, что казалось вечным, – брежневский зрелый социализм.
Эпоха зрелого и отчасти уже перезрелого путинизма тоже
движется к концу. Эпоха кончится, а праздник сохранится, и
если Родине суждено быть свободной, то станет он одним из са175

мых замечательных в новом календаре. Весьма загадочный
ныне, День России со временем утратит эти таинственные черты. Все заметно упростится, и ответ на вопрос, какое торжество
отмечаем 12 июня, не вызовет затруднений. Вот мы взбунтовались и освободились, а вместе с нами и благодаря нам обрели
свободу миллионы и миллионы людей, и это было немыслимым
чудом после десятилетий неволи и принуждения к совместному
житью в огромном, но почему-то тесном бараке.
Ну а «геополитическую катастрофу» (едва ли, впрочем, крупнейшую за годы существования России), приключившуюся с
нами при Путине, тоже не будем забывать. Во всей ее цветущей
сложности, повенчавшей опричнину с интернетом, унылую имперскую ностальгию с веселым вольномыслием и коммунистический гимн с антитоталитарным светлым праздником. До которого мы ещё дорастем, осознав наконец, сколько лет потрачено
во вред себе и своей стране, однажды обретшей и вновь потерявшей свободу.

176

___________________________________

Музыка во льду

Калужский инцидент
История, о которой пойдет речь, случилась почти тридцать
лет назад в Калуге. Происшедшее было связано не столько с
местными особенностями, сколько с теми изменениями, которые
обозначились в жизни всего общества. Началась эпоха ХХ съезда. Новая действительность ожидала новой литературы. Многие
руководители, борясь на словах с ретроградами, на деле обнаруживали крайнюю непоследовательность в области культуры и
склонность прислушиваться к мнению тех, кто по привычке продолжал всюду искать и находить заговоры. Разгром «Литературной Москвы», травля Дудинцева, постыдное «дело Пастернака»
– все это происходило тогда.
Страх скрывался за маской презрения и гнева. «Сейчас в литературе толчется кучка неких что-то пишущих пижонов, – заявлял в 1961 году на страницах газеты "Литература и жизнь" Всеволод Кочетов. – Пишут они о том, что у них произошло в
постели ночью... о том, что увидели они из окна троллейбуса на
московских тротуарах, о том, как пушист снег на Никитском
бульваре, – чирикают, выходят со своим чириканьем на подмостки "творческих вечеров", аплодисменты девиц со средним
образованием принимают как знаки всенародного признания, и,
Огонек. 1989. № 14. С. 22–25.
179

упоенные дешевым успехом, все дальше отстраняются от большой народной жизни».
Тем не менее литературная жизнь развивалась. Здоровые
силы общества, пробужденного от тоталитарного гипноза, готовили демократические преобразования, порой находя поддержку
у здравомыслящей части партийного аппарата.
Страсти, кипевшие в столицах, выплескивались на периферию. Провинция, как и во все времена, жила надеждами, спорами, слухами, столичными новостями. И было чувство, переполнявшее многих: вот-вот начнется... Что – начнется? А жизнь.
Предполагалось, что начнется она где-нибудь там, в Москве... но
было еще и стремление, которое выглядело очень дерзким, но
уже не казалось бессмысленным: начать самим. Во всяком
случае, не расстреляют, не загонят в лагерь, не посадят в тюрьму. Иные времена.
1 октября 1959 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР издали постановление «О литературно-художественных альманахах», призывавшее «принять меры по улучшению выпуска
художественной литературы местными издательствами». В конце того же года в Калужское книжное издательство пришел
новый главный редактор. Его здесь знали, он был местным автором. Экономист по образованию, Роман Левита выпустил две
брошюры, готовил книгу. В издательство его, по терминологии
тех лет, «бросили на укрепление». Укреплять следовало прежде
всего экономическую базу: слабо оснащенное, повязанное по рукам и ногам разными планами и инструкциями, издательство задыхалось под бременем расходов, связанных с выходом малопопулярной сельскохозяйственной, политической да и художественной литературы. Литературный отдел – его возглавлял
поэт Николай Панченко – печатал произведения местных авторов, что ни писателям славы, ни читателям радости, ни изда180

тельству денег не приносило. Это угнетало и редактора, и нового главного редактора, и директора А. Ф. Сладкова. Недавнее постановление ЦК оказалось как нельзя кстати. Издательство
решило его выполнить...
В небольшом кабинете, который на пару занимали Левита и
Панченко, довольно скоро родилась идея. Она была проста, и
ничего оригинального в ней вроде бы не содержалось. Идея такая: издать альманах. Она была неоригинальной хотя бы потому,
что альманах в Калуге уже издавался. В нем участвовали опятьтаки местные авторы, иногда удавалось привлечь и кого-нибудь
из маститых, но это – как исключение, после долгих уговоров,
напоминаний, встреч... Новизна заключалась в другом.
Экономист Левита и поэт Панченко задумали сделать свое
бедное издательство богатым. Экономист обладал хорошим литературным вкусом, а поэт – экономической хваткой. Решено
было, что районный альманах должны прежде всего составлять
произведения, отмеченные печатью таланта. Их авторами могут
быть как современные прозаики и поэты, так и писатели прошлого. Попутно выяснилось, что талант – критерий абсолютный, а паспортными данными писателя можно пренебречь. Неважно, где он жил или живет – в Москве, Ленинграде, Тарусе,
Елабуге... Если хоть раз прикоснулся к калужской земле, значит
– калужанин. Конечно, не в экономике тут было дело. Просто
очень хотелось издать хороший литературный сборник. В этом и
заключалась крамола.
История калужского альманаха, случившаяся во времена оттепели, – классический пример риска, дерзкой авантюры, без которой немыслим литературный процесс.
Конечно, издательству повезло. Повезло, что в Тарусе жил
К. Г. Паустовский. Без его помощи, участия и защиты альманах
бы не вышел. Имя Паустовского было хорошим прикрытием, и
181

это подсказало название сборника – «Тарусские страницы». К
слову сказать, Таруса многие годы служила прибежищем для
людей с неблагополучной биографией. Здесь жили и А. Цветаева, и А. Эфрон, и Н. Мандельштам, и писатель Б. Балтер, и поэт
Н. Заболоцкий. Отбыв срок в лагере, в Тарусе поселился поэт и
художник Арк. Штейнберг. Сюда приезжали молодые поэты, художники. Провинциальный городок сохранял свои культурные
традиции, заложенные в начале века. Паустовский, который еще
недавно вел семинар в Литературном институте, знал молодых
писателей и был рад возможности пригласить их в Тарусу – в
«свой» альманах.
Паустовский предложил и составителя сборника – кинодраматурга, критика Н. Д. Оттена, в то время постоянно жившего в
Тарусе. Выбор был правильный: Оттен сразу же загорелся этой
идеей и активно включился в создание альманаха.
«"Тарусским страницам" этот человек был необходим, –
вспоминает поэт Владимир Корнилов, – знаете, как бывают
необходимы дрожжи в тесте. Он любил писателей, любил литературу и любил игру. Часто бедствовал, но вечно кому-то помогал, кого-то куда-то устраивал, горячился по пустякам, сражался за справедливость – без этого жить не мог! Он был благородным человеком, порою храбрым, способным на поступок. В
49-м угодил в космополиты, ждал ареста... Жизнь его била до
самого конца, но сломать не могла. Он старался не для денег –
для игры!.. И часто проигрывал. Вряд ли он был удачлив, но
благодаря его отзывчивости, стараниям, напору ко многим его
друзьям пришли удачи. Такие люди, как Оттен, нужны, их не
хватает сейчас».
В редакционную коллегию альманаха, кроме Оттена, вошли
В. Кобликов, Н. Панченко, К. Паустовскй и А. Штейнберг. Деятельную помощь оказывала Е. Голышева, жена Н. Оттена. Дело
182

пошло быстро: все понимали, что надо спешить. В Калугу и Тарусу, где находился «штаб альманаха», стали приезжать будущие
авторы. Кого-то приглашали, кто-то приезжал сам. Предварительных списков не было, все решалось на месте. Спорили с авторами, спорили между собой, ругались, мирились – кипела
жизнь. Все понимали, что происходит нечто необычайное, небывалое до сих пор. Хлынул поток рукописей. С ходу не отвергалось ничего. Предъявлялись, впрочем, два жестких требования.
Во-первых, произведения должны были обладать несомненными
литературными достоинствами, поэтому даже для написания
необходимых сборнику «очерков наших дней» приглашались
профессионалы, и среди них К. Паустовский, Ф. Вигдорова,
Н. Мандельштам (она печаталась под псевдонимом Н. Яковлева). Во-вторых, на страницы альманаха попадало только то, что
печаталось в п е р в ы е.
Публиковались неизвестные стихи Марины Цветаевой и Николая Заболоцкого, воспоминания о В. Э. Мейерхольде, неизвестная ранняя повесть Юрия Крымова, «Новые материалы о
творчестве В. Э. Борисова-Мусатова». Пробивались к читателю
молодые и не очень молодые писатели, не имевшие возможности напечатать самое важное для них в других издательствах или
хранившие до поры свои рукописи в столах. Пришел с новым
рассказом «благополучный» Юрий Трифонов, К. Паустовский
опубликовал главы из книги «Золотая роза». Что же касается
многих других, то «Тарусские страницы» фактически открывали
читателям таких поэтов, как Наум Коржавин, Владимир Корнилов, Борис Слуцкий, Николай Панченко, Давид Самойлов; таких
прозаиков, как Юрий Казаков, Булат Окуджава, Владимир Максимов, Борис Балтер... Некоторые из них печатались и ранее, но
только на страницах альманаха смогли заявить о себе во весь голос. Так, Б. Слуцкий, по всеобщему признанию, опубликовал в
183

сборнике лучший свой прижизненный цикл стихотворений. Помню, с какой жадностью мои сверстники (родившиеся примерно
в один год с альманахом), читали в конце 70-х «Тарусские страницы», с грустной дотошностью отмечая в чем-то схожие судьбы его участников: эти умерли, эти далече, один здесь, исключен
из Союза, другой печатается, но его старую повесть не переиздают, попала в «черный список»... И десять, и двадцать лет
спустя «Тарусские страницы» поражали пестротой и богатством
содержания, разнообразием имен и однообразием судеб, но
более всего тем, что отличает настоящую литературу от ее
многочисленных эрзацев – соединением смелости и таланта.
Однако я сильно забежал вперед. Между тем сборник еще не
вышел, а над ним уже начали сгущаться провинциальные тучи.
Некоторые калужские писатели, обиженные тем, что их не пригласили участвовать в альманахе, зачастили в обком. Их принимал заведующий отделом пропаганды П. П. Ананьев, который с
первых же дней стал принципиальным противником «Тарусских
страниц», хотя и в глаза не видел ни одного из готовившихся к
печати произведений. Он несколько раз вызывал главного редактора и предлагал обсудить альманах на собрании «местной писательской общественности». Левита понимал, чем может закончиться такое собрание, и был тверд: у сборника есть редколлегия, приглашайте ее... Редколлегия резко возражала, а Паустовский был не той фигурой, чтобы Ананьев мог ему
приказывать. К тому же за альманах был секретарь обкома по
идеологии А. К. Сургаков, и ему поначалу удавалось охладить
идеологический пыл своего подчиненного. Так, выигрывая один
за другим бои местного значения, «Тарусские страницы» неуклонно продвигались вперед. Вскоре сборник был подготовлен и
запущен в типографию. С верстки – таков порядок – он поступил в цензуру.
184

«Разрешал» альманах начальник Обллита Г. И. Овчинников.
«Он был такой – демократ и, в сущности, порядочный человек, – рассказывает Н. Панченко, но тут вдруг в последний момент испугался и отказался ставить подпись. Мы задумались:
что ему противопоставить? И поняли, что нашей логики и убеждения будет недостаточно. Мы не знаем слов, которые надо
произносить в подобных случаях. Поняв это, стали уговаривать
Сладкова, который в таких делах был более опытен, пойти и поговорить с цензором. Директор согласился и как-то удивительно
легко все уладил. Он, как мы узнали потом, сказал Овчинникову
такие слова: "Геннадий, ты не даешь „литˮ как цензор? В таком
случае покажи мне инструкцию и параграф". Тот отвечал, что
возражает как коммунист. "Так вот, как цензор ставь подпись и
печать, а как коммунист пиши письмо в обком!" Он вздохнул и
подписал, надел свои черные нарукавники и сел писать письмо в
обком. Кажется, так и не написал... После, когда начался разгром, он пострадал одним из первых: уже пожилого человека,
его сразу отправили на пенсию. Мне его больше всех жалко!»
«А пока Овчинников колебался, – продолжает рассказ Р. Левита, – мы не спали ночей, бегали в типографию, всячески улещивали наборщиков и бешено качали тираж. Поскольку ситуация стала очень тревожной и у нас были все основания считать,
что издание в любой момент может быть приостановлено, приняли такое решение: в спешном порядке отпечатать тысячу экземпляров. А уж потом спокойно допечатывать остальной
тираж.
Болело все издательство! Корректоры сидели днями и ночами, вычитывая сборник. Кажется, первый раз в жизни они
выпускали что-то настоящее. Окончив свой труд, оставили на
столе записку: "Последний лист считан, уходим домой. 6.30

185

утра". Итак, быстро отпечатали тысячу, затем еще 30 тысяч –
вышел первый завод. Больше, к сожалению, не успели».
«Тарусские страницы» ныне библиографическая редкость.
Первая тысяча, отпечатанная на белой лощеной бумаге, – раритет. Заглянем в выходные данные: тираж 75 тысяч. И не поверим
цифре. На самом деле – 31 тысяча. Более ни одного экземпляра
не вышло. Что же произошло?
Видимо, кому-то из начальства пришла охота раскрыть альманах и углубиться в чтение. Углубившись в чтение, начальство
ужаснулось. Чему ужаснулось? С точки зрения современного
читателя, ужасаться было решительно нечему. Ни политики, ни
литературных полемик – проза, стихи, воспоминания, множество иллюстраций и репродукций. Разве что Фрида Вигдорова,
процитировав уже известную читателю кочетовскую тираду о
«литературных пижонах», мягко указала ему на то, что «если литератор не видит, как пушист снег на Никитском бульваре, то какой же он литератор?» Едва ли это можно было расценить как
посягательства на основы.
Булат Окуджава вспоминает, что один литературный критик –
«отвратительный тип», – увидев сборник, радостно кричал, что
разгромную статью на него можно писать не читая: по одному
подбору имен. Известно также, что часть тиража продавалась в
фойе ХХII съезда, состоявшегося в октябре 1961 года. Тут простор нашему воображению: можно поразмышлять, кто из покупателей был способен повлиять на дальнейшее развитие событий. Многие могли повлиять – на съезде присутствовало немало
литературных и иных «генералов». Но нет фактов, и догадки
строить не на чем. Одна из них, правда, была столь упорной, что
дожила до наших дней. Согласно этой версии, все, что случилось потом, было направлено лично против К. Г. Паустовского,

186

чья безукоризненная репутация и независимый характер сильно
кого-то раздражали.
Однако обратимся к фактам. В конце ноября 1961 года
Н. Д. Оттен пишет своему знакомому: «Огорчаюсь по поводу
молчания прессы о "Тарусских страницах". Прошел месяц с тех
пор, как сборник вышел, а у нас о нем ни слова, кроме упоминания в "Неделе". А ведь это, ей-богу, книга, а не еж! Ее можно
взять в руки и о ней не опасно говорить. Пусть в ней есть чтолибо спорное, но ведь это честная попытка писателей сделать
книгу на той периферии, с которой они тесно связаны! Неужели
групповщина так заела людей, что они не желают замечать ничего, что ни к каким группам не принадлежит?!»
Оттен испытывал беспокойство, ибо по своему опыту хорошо
знал, что стоит за таким молчанием прессы. Ждать пришлось
недолго. В субботу, 23 декабря 1961 года, в калужской газете
«Знамя» появилась статья, подписанная заведующим кафедрой
литературы местного пединститута Н. Кучеровским и доцентом
этой же кафедры Н. Карповым. Само название статьи уже не
оставляло никаких надежд: «Во имя чего и для кого?»
Для тех, кто инспирировал эту статью, ответ на сей вопрос
звучал весьма неприятно. Альманах пользовался читательским
спросом: калужский облторг получил на него огромное количество заказов, значительно превышавшее объявленный тираж.
Нечего и говорить, что издательский план был перевыполнен и
теперь его можно было перевыполнять достаточно долго: допечатывать тираж, а в перспективе – издавать новый сборник...
Тридцать лет спустя статью Кучеровского и Карпова трудно
читать, тем более цитировать. Мешает известное чувство брезгливости, к которому примешивается растерянность и досада:
зачем же так писать о литературном сборнике, с ходу приклеивая политические ярлыки, с ходу предъявляя политические об187

винения, какие свойственны скорее жанру доноса, а не критической статье.
Однако почитаем.
Выясним, что «идейно-художественные» и «идейно-эстетические» ошибки составителей сборника заключаются прежде всего
в публикации стихов Марины Цветаевой (попутно отмечу, что в
«Тарусских страницах» была опубликована и проза поэта –
впервые в СССР). «Призывая понять и полюбить стихи этой
поэтессы, – негодуют авторы статьи, – Всеволод Иванов пишет
(на страницах альманаха. – И. М.): "Любовь объясняет все, так
же как и прощает многое, если не все". Эта позиция всепрощения и эстетской любви выражена в стремлении обойти противоречия в деятельности Мейерхольда...»
Что ни в коем случае нельзя прощать Марине Цветаевой, видно из следующего абзаца. Оказывается, «отрывок из поэмы
"Лестница", написанный в стиле футуристической зауми, полон
смятенных чувств, растерянности перед жизнью, страха перед
"робкой мебелью" нищеты, окружившей поэтессу.
Эту позицию мятущихся, недосказанных мыслей понять до
конца трудно, а полюбить нельзя...»
Зато других поэтов, опубликованных в сборнике, понять оказалось просто. Так, например, в повести в стихах В. Корнилова
«Шофер», «по существу, дискредитируется моральный облик
покорителей целины, чьи горячие сердца и золотые руки дали
родной стране миллиарды пудов хлеба». Это почему дискредитируются? Потому что живут они в поэме бедно, неопрятно, в
грязных целинных бараках, пьют («вся повесть как бы пропитана густым запахом спиртного!»), да и любовь у них не любовь,
а «моральная беспринципность... отношений». «Всякое бывает в
жизни, – веско замечают авторы, – есть в ней теневые стороны.
Но литература социалистического реализма, обличая недо188

статки, призвана утверждать... моральный кодекс строителя коммунизма, веру в высокое достоинство человека. Нам не нужны
"идеальные" герои, ходячие добродетели. Пусть писатель покажет сложность и противоречивость человеческой жизни, но помнит при этом, во имя каких положительных идеалов он это
делает».
Что касается стихотворений Б. Слуцкого, А. Штейнберга,
Н. Панченко, Н. Коржавина, то им – всем скопом – «недостает
чувства времени». К тому же нередко они «лишены глубины
идейного содержания...». Еще хуже обстоят дела с Е. Винокуровым. Его поэзия «страдает отсутствием ясной, определенной
мысли и натуралистичностью описаний». Он «с пафосом» описывает работу полотера, но пафос этот «ложный». А стихотворение «Та женщина костлявая была» «может лишь оскорбить достоинство человека преклонного возраста».
Наконец, «нельзя умолчать и об опубликовании стихотворения Н. Заболоцкого "Бегство в Египет"», в основу которого лег
евангельский сюжет. Каков бы ни был реально-бытовой план и
«психологический подтекст» стихотворения «Бегство в Египет»,
ему не место в сборнике «Тарусские страницы». Не место, и все.
Это о поэзии. Много места уделено и прозе. Так, повесть
В. Максимова «Мы обживаем землю» – «клевета на жизнь советских людей». Примерно то же самое говорится о рассказах
Ю. Казакова. «Авторская позиция сказывается в... навязывании
читателю ложных представлений о безрадостности жизни современной деревни, об извечности уродливых страстей и стремлений людей». Следующая фраза должна быть признана классической: «Спекулируя на фактической возможности существования
подобных Каманину типов (рассказ "В город". – И. М.), Ю. Казаков придает образу масштабность, значение жизненной нормы». То есть существование «подобных» неприятных «типов»
189

вроде бы «фактически возможно», однако изображать их нельзя.
А ежели автор, насмотревшись на них в жизни, все же изображает таких героев, то исключительно «спекулируя на фактической возможности существования». Вот так.
Много обвинений в «натурализме» и даже в порнографии:
«разного рода эротически грязные истории происходят почти со
всеми персонажами эпических произведений сборника». Читатель, не знакомый с произведениями сборника (в Калуге его вообще запретили продавать), подумал, наверное, бог знает что,
хотя на самом деле «персонажи» обнимались, целовались и мучились от измен. «Не случайно, – догадывались авторы, – ...в
сборнике берется под обстрел статья В. Кочетова... в которой он
выступил против ...кучки литературных "пижонов", подделывающихся под чуждые нам вкусы».
В конце статьи досталось и Паустовскому, который «слишком
рано и не слишком скромно объявляет... Тарусу литературным и
художественным центром Подмосковья. Не следует желаемое
выдавать за действительное!»
Вывод звучал приговором: «Забвение принципов партийности в литературе, безыдейность, эстетски-объективистский
взгляд на жизнь, натуралистическое копирование отрицательных
явлений действительности могут заслужить лишь справедливое
осуждение со стороны нашей общественности».
События развивались стремительно. 9 января 1962 года в
«Литературной газете» появилась статья Е. Осетрова «Поэзия и
проза "Тарусских страниц"». Статья вышла противоречивая. Автор многого не договаривал, однако для посвященных по мере
чтения все становилось на свои места.
Главная цель критика заключалась в том, чтобы опровергнуть
статью калужских «литературоведов», ни словом о ней не упоминая. А ежели опровергнуть не удастся, то хотя бы дать им по190

нять, в каком тоне следует писать о литературе. В создавшейся
ситуации это казалось единственным шансом хоть как-то защитить сборник и требовало от редколлегии даже некоторого мужества. Такими были в те годы условия игры. «Литературная
газета» попыталась сформировать у общесоюзного читателя в
общем доброжелательное отношение к «Тарусским страницам»
(ну, вышел сборник и вышел, ничего страшного), не опускаясь,
однако, до перебранки с областной газетой – как бы не тот уровень. Цель была благородная, но способ ее достижения оказался
не совсем удачным.
Обругав Окуджаву, автор, сам того, может быть, не желая, добавил к списку «уличенных» Кучеровским и Карповым писателей еще одно имя. Ю. Казакова критик назвал «блестящим
имитатором» Чехова и Бунина, и, естественно, задался вопросом: «Является ли подлинным искусством самая тонкая, самая
умелая имитация?» Ответ получился отрицательный.
Сегодня, когда писатель занял подобающее ему высокое
место в истории русской литературы, а три рассказа, напечатанных в альманахе, признаны классическими, можно пожалеть об
ошибке критика, не забывая при этом, что именно Е. Осетров
одним из первых назвал Юрия Казакова «превосходным стилистом, владеющим искусством плавной, исполненной внутреннего благородства фразы».
Что до поэзии, то она в целом «не приобщила нас к злобе дня,
не запечатлела современности». После калужских обвинений в
клевете на советский народ и политической неблагонадежности
это прозвучало почти как вызов...
Последние два абзаца статьи были, по-видимому, обращены
не к читателю, а прямо наверх – к литературному и прочему начальству. «Итак, какой же вывод мы сделаем о "Тарусских страницах"? – спрашивал Е. Осетров. – Однажды Константин Пау191

стовский назвал Тарусу нашим отечественным Барбизоном. Это
сравнение, на наш взгляд, имеет чисто внешний характер. Известно, что окрестности Фонтенбло были для французских художников не просто приютом спокойствия, отдыха и вдохновения. Барбизонская школа стремилась к правдивости и безыскусственности в противовес господствовавшему тогда во Франции
официальному академическому искусству. У барбизонцев была
своя эстетическая программа.
У авторов "Тарусских страниц", конечно же, нет никакой отличной от всей нашей литературы своей "тарусской" эстетики.
Но живой думает о живом, и слабость современной тематики
стала главным недостатком этой во многом привлекательной и
умной книги».
Таким образом, «Тарусские страницы» признавались фактом
с о в е т с к о й литературы, авторы альманаха – с о в е т с к и м и
писателями, у которых нет и не может быть никаких разногласий с искусством соцреализма. Тех, кто всюду искал заговоры,
следовало успокоить. Здесь вам не окрестности Фонтенбло, убеждал критик, не какой-нибудь Барбизон, здесь, братцы, Таруса...
Но ком уже катился с горы.
В тот день, когда в «Литератуной газете» была опубликована
статья Е. Осетрова, на калужском бюро обкома состоялось обсуждение работы издательства по выпуску сельскохозяйственной
литературы. Докладывал главный редактор. Некоторые восприняли это всерьез и начали обсуждать достоинства сельскохозяйственной литературы. Они были не в курсе дела. А. А. Кандренков, недавно назначенный первый секретарь обкома, оборвал
прения и спросил, обращаясь к Левите: «Что вы нам можете сказать по поводу статьи в газете "Знамя"?»
Важная деталь: в том же номере газеты, на той же странице,
где была напечатана статья Кучеровского и Карпова, помещалась
192

весьма доброжелательная рецензия на книгу Р. Левиты. Намек
главному редактору был прозрачен: лично против вас мы ничего
не имеем, признайте свои ошибки и ступайте работать дальше...
Крови никто не жаждал – не те времена. Предстояло сделать
выбор.
Левита был краток: со статьей, уничтожающей сборник и
объявляющей его идейно порочным, он категорически не согласен. Гораздо ближе к истине статья, опубликованная только что в
«Литературной газете», корректно отмечающая и положительные, и отрицательные стороны альманаха.
«Что тут началось! – вспоминает А. Левита. – Во время "обсуждения" я пытался вести запись. Вот они, эти листочки, чудом
сохранившиеся с тех пор. Берегу их как реликвию...
Выступает редактор местного "Знамени" А. П. Бекасов: "Издательство проявило полную беспринципность!.. пошлятина!..
стихи Винокурова про полотера – а п о л о г и я рабского труда!..
молодежь у нас растет вкривь и вкось, а вы ей в этом отношении
помогаете!.. грубейшие идейные ошибки, тенденциозность от
начала до конца!.. это не просто плохой сборник, это сборник
вредный".
Слово берет Ананьев: "Вы, Левита, пренебрегли теми рекомендациями на расширение авторского актива, которые вам дал
обком!.. Вы наплевали на общественные начала, на местных авторов!.. политическая незрелость!.. п р е к л о н е н и е перед авторами!.. скатились с правильных партийных позиций!.."
Еще один выступавший, уже не помню кто: "Ю. Казаков – совершенно безыдейный... очень талантлив? тем опаснее... он
капает в душу советской молодежи – яд!.. Паустовский – идейный путаник!" и т. д.
Черту подвел Кандренков. "Вы говорите, что не согласны с
мнением нашей газеты, однако „Знамяˮ – это партийный орган, а
193

„Литературная газетаˮ – б е с п а р т и й н ы й! Вы не имеете
права соглашаться с беспартийным органом, если партийный
дал другую оценку!"
В итоге всем по выговору, а нашему защитнику Сургакову
поставить на вид. И приостановить дальнейшее печатание!»
Прошло некоторое время, и на страницах «Литературы и жизни» появилась «пародия» некоего Теодора Орисио, обращенная
к творчеству Ю. Казакова. Издеваясь на Е. Осетровым, сравнившим писателя с Буниным и Чеховым, сатирик не стеснял себя ни
в чем и явно преуспел в жанре пасквиля.
Заканчивалась «пародия» так: «За окном заосеняло, запаустовело. Бунин и Чехов перевернулись в своих гробах».
Заметим, что между двумя столичными газетами в те годы
шла упорная, хотя и достаточно скрытая борьба. Стоило «Литературной газете» чуть высунуть голову (опубликовать, скажем,
«Бабий яр» Евгения Евтушенко), как «Литература и жизнь»
скоро и грубо ее осаживала, являя хороший пример средства быстрого реагирования (как сказали бы мы сегодня). Судьба «Тарусских страниц» была лишь эпизодом в этой жестокой борьбе,
впрочем, достаточно ярким и поучительным. Поучительным
хотя бы потому, что л е в а я «Литературная газета» потерпела
бесславное поражение.
«Литература и жизнь» не ограничилась одним ударом. Через
несколько дней на страницах газеты появилась редакционная
статья, в которой одобрительный пересказ публикации в «Знамени» сопровождался собственным уничижительным разбором
калужского альманаха. Кое в чем, по мнению московской газеты,
провинциальные коллеги-проработчики хватили через край, а
кое-что не заметили. «Стоит сожалеть, что рецензенты, обратив
внимание на прозаические произведения, посвященные современности, прошли мимо одной из самых явных неудач сборни194

ка – повести Б. Окуджавы "Будь здоров, школяр". Между тем эта
повесть... достаточно хорошо характеризует идейно-эстетические принципы литератора. Повесть невероятно мелка, в ней нет
и намека на смысл и идеи справедливой войны. Герой повествования вовсю обнажает потребительскую свою сущность, упражняется в эгоцентризме на самом низшем уровне».
Заклеймив «Школяра», «Литература и жизнь» занялась непосредственно Е. Осетровым, чей робкий замысел представить
альманах безобидной, даже как бы старомодной книгой был ею
немедленно разгадан и осужден.
Редакция «Литературы и жизни», наторевшая в политических
играх еще в 40–50-е годы, объясняла читателям, зачем понадобилось критику указывать на «познавательность» книги и сожалеть, что «современная тема не заняла» в ней «подобающего места». Как бы не так! Книга современная, в этом и вред ее, как бы
ни стремился Е. Осетров увести разговор к некоторым малозначительным частностям. «Но о том ли написана его рецензия? И
во имя чего она написана?..»
Тем временем в Калуге состоялось бюро обкома, куда в спешном порядке были доставлены директор издательства и заболевший Левита. Оно оказалось коротким. Был оглашен приказ: во
изменение предыдущего решения главного редактора с работы
снять. Товарищу Сладкову заменить выговор на строгий выговор. Других мнений нет? Все свободны.
«Кажется, в феврале 1962 года, – рассказывает Н. Панченко, –
уже уволившись из издательства, я бегал по Москве с письмом,
которое мы сочинили с Оттеном. Мы объясняли цели сборника,
возражали против калужской статьи, против общего решения.
Письмо подписали в основном авторы "Тарусских страниц", в
том числе, конечно, и Паустовский. Мы понимали, что ни директора, ни главного редактора, ни Сургакова уже не спасти, и цель
195

наша была проще – защитить авторов. Письмо возымело действие – нас вызвали в ЦК. Помню, вел заседание А. В. Романов.
Перед ним на столе лежал альманах. Он раскрыл его и начал листать, приговаривая: "Это нам нра-авится... с этим мы согласны... против этого не возражаем... непло-охо... это тоже хорошо... и это..." Романов сказал, что у него нет претензий к авторам. Тем не менее издательство следует примерно наказать. По
его сведениям, издательство израсходовало бумагу и деньги,
предназначавшиеся для других целей.
"Это не так", – сказал я и объяснил, что мы израсходовали
средства, предназначавшиеся для выпуска областного альманаха
– очень непопулярного и нерентабельного, а так же для "коммерческого" издания сочинений Марка Твена, на что имелось соответствующее разрешение Госкомиздата. "Ну тогда нас неправильно информировали", – развел руками Романов. Встреча закончилась».
Вскоре состоялось бюро ЦК по РСФСР, посвященное «Тарусским страницам», которое вел тот же Романов. Как вспоминал
потом Сладков, оно длилось около десяти минут. Были повторены прежние обвинения в идейной ущербности и оглашен окончательный приговор: принять к сведению решение Калужского
обкома о снятии главного редактора; Сургакову объявить выговор; с н я т ь д и р е к т о р а!
Затем Калужское издательство постиг еще один, последний
удар. Оно утратило самостоятельность и стало филиалом Приокского книжного издательства с центром в Туле. Это решение как
бы соответствовало постановлению ЦК КПСС от 22 июня 1960
года «О неправильной практике организации новых издательств», направленному против создания новых нерентабельных издательств и призывающему к укрупнению нерентабельных старых. Читатель знает, что после «Тарусских страниц» Ка196

лужское издательство уж никак нельзя было назвать нерентабельным... Разбогатев, оно претерпело примерное наказание,
дабы другим неповадно было!
Несколько лет спустя альманах был переведен на английский
язык и в сокращенном виде издан за океаном. А. А. Ахматова
привезла его из Лондона в подарок Владимиру Корнилову. У нас
о сборнике многие годы писать было не принято – как-то не разрешалось. Так закончилась история «Тарусских страниц».
Теперь, почти тридцать лет спустя, многое видится яснее и
проще. Парадоксально, но следует признать, что в споре двух
столичных газет права оказалась «Литература и жизнь», а либеральная «Литературная газета» ошибалась. Все-таки альманах
имел четкую эстетическую позицию, которая, несомненно, была
противопоставлена «господствовавшему тогда... официальному
академическому искусству», насквозь лживому и бездарному, –
совсем как в окрестностях Фонтенбло!
Одна из отличительных черт нашего времени – жестокие литературные споры. Конца им не видно. Исход непредсказуем.
Так было не всегда. Бывало иначе. Дуэль завершалась быстро:
противники сражались не на равных. Одни размахивали тонкой
рапирой, другие – дубиной. Одни были мишенью, другие –
стрелками. У одних было слово, у других власть.
«Калужский инцидент» – один из первых в новейшей истории нашей литературы. Один из многих. «Инциденты» случались разные. «Тихие», как арест рукописи В. Гроссмана или
медленное выталкивание за границу честных писателей. «Громкие», как суды над И. Бродским, над А. Синявским и Ю. Даниэлем. Скандальные, как высылка Александра Солженицына или
разгром альманаха «Метрополь». Результат был один.
Прежде чем заглядывать в будущее, обернемся еще раз назад.
Увлеченно следя за нынешними бурными полемиками или гнев197

но отворачиваясь от них, не будем забывать, к а к а я из сторон
раньше праздновала победу, какими средствами ее достигала и
чем увенчались праздничные торжества.

198

Он всегда брал тоном выше
Поэт Евгений Рейн был другом поэта Иосифа Бродского.
Бродский называл его своим учителем. Посвящал ему стихи – «с
любовью». Благодарно цитировал в прозе. Ностальгически упоминал в интервью...
Массовый зритель встретился с ними на телеэкране:
Бродский и Рейн бродили по Венеции. Вспоминали Питер. Читали стихи. Спорили о Баратынском. «Прогулки с Бродским» казались бесконечными.
С Евгением Борисовичем Рейном мы увиделись незадолго до
его отъезда в Нью-Йорк. Он собирался к Бродскому. Исполнялось сорок дней со дня смерти поэта. Эта печальная дата определила отчасти исторический характер беседы.
– ...Бродский умер во сне?
– Нет, эта версия оказалась неточной. Накануне, вечером 27
января, Иосиф и Мария принимали гостей. Около полуночи гости ушли. Он поднялся на третий этаж в свой кабинет, совершенно изолированный от квартиры... Ему стало плохо. Он бросился назад. И, видимо, смерть наступила очень быстро или

Общая газета. 21–27 марта 1996 г.
199

мгновенно. Утром Мария поднялась в кабинет. Он лежал у дверей... Вот такие подробности.
– Давайте вернемся к самому началу. Вы познакомились с
Иосифом Александровичем...
– ...в конце сентября 59-го. У меня был приятель, Ефим Славинский, который сейчас работает на Би-би-си в Лондоне. Он
снимал в Питере квартиру. Там собирались молодые поэты:
происходило то, что теперь называется словом «тусовка». Он
меня пригласил – я приехал. Ко мне подошел старинный знакомый, по имени Леонид Ентин, ныне живущий в Париже.
– Как славно разъехалась ваша тусовка...
– Славно... Я был уже довольно известным человеком, хотя
мои стихи почти не публиковались. Но в андерграунде, как и
позже, были свои величины. Если выражаться хвастливо, то я
даже считался мэтром. Так вот, ко мне подошел этот Ентин и говорит: «Тут находится один парень, который жутко нас замучил
своими стихами. Стихи очень нелепые. Ты должен поговорить с
ним и убедить, чтобы он прекратил эти безнадежные занятия...»
Он подвел ко мне юношу, очень скромно одетого: в каком-то пиджачке и, кажется, бумажных брюках.
– И он сразу вам начал читать свои «нелепые» стихи?
– Нет, мы даже толком не поговорили. В комнате стоял дикий
гам, какие-то девицы, выпивка... Так стихи не слушают. Я его
пригласил к себе домой. А жил я тогда на Галерной улице – это
знаменитая старинная улица в Петербурге, возле Сенатской площади. На другой день он ко мне пришел. Читал свои стихи. И я
понял, что Ентин не прав совершенно. Что Иосиф человек, безусловно, одаренный...
– Словом, вы сразу его приняли и оценили?
– Не совсем. Мне показалось, что он занимается не тем. Он
тогда склонялся к такому модному всесветному модернизму. И я
200

сказал Иосифу что-то вроде того, что поэзия есть детище языка
и ориентироваться на чужие формы рискованно.
– Он с вами не спорил?
– Он держался очень нервно! Нервность шла от застенчивости. Он еще был тогда ярко выраженный рыжий. Краснел таким
свекольным цветом. Имел странную привычку с большой силой
хлопать себя ладонью по лбу. Сам себя перебивал...
– Какое чувство более всего переполняло в юности: желание
напечататься, пробиться... или просто проживалась жизнь, и
тем вы были счастливы?
– Нет, мы не так уж жаждали публикаций. Вот именно: проживание жизни. Мы были такими неосознанными экзистенциалистами, само существование было важнее всего. В общем, мы
понимали, что такое советская поэзия, и не очень туда ломились.
Иосиф, кстати, сразу почувствовал, что для советской литературы он – человек потерянный. Вообще, очень был чувствителен к
тому, что можно условно назвать «судьбой». К фатализму, к
предназначению. Он очень рано понял, что ему предстоит особый путь. И потому ему не следует идти ни на какие компромиссы. Он и не шел.
– А разве Бродскому хоть раз предлагали тогда издать
книгу?
– Один раз. Когда Иосиф вернулся из ссылки, он уже был настолько известной фигурой, что надо было как-то его легализовать. И ленинградское отделение «Советского писателя» предложило ему составить книгу. Он вообще редко очень составлял
свои книги сам. Я ему помог. Даже придумал название, которое
нравилось Бродскому, – «Зимняя почта». Издательство прочитало рукопись и – отвергло. Мол, пусть Бродский представит все
свои стихи, а уж редактора отберут. Иосиф согласился. Издательство книгу составило. Но когда Бродский ее увидел, он
201

ужаснулся. Это был сплошной третий сорт, какие-то кусочки,
обломки... Но взамен издательство предлагало немедленно договор, какие-то деньги. Друзья советовали ему деньги взять. А там
видно будет. Но он, подумав, отказался: «Это нелепость». Он
уже прожил какую-то часть своей судьбы, был в ссылке, его
стихи широко известны. К тому времени в США вышел его первый сборник – «Стихи и поэмы». И выпускать книгу такого куцего вида и невысокого качества он не желал – считал это предательством по отношению к читателю. В общем, ничего с книгой
не получилось...
– Вам случалось с ним ссориться?
– Случалось! Впрочем, настоящая ссора была только однажды. Зато она закончилась даже неким подобием драки. Это
было в году 67-м. В Ленинград приехала одна шведская славистка. Она писала учебник по советской литературе. Была при
этом миловидна и молода. Считалось, что в нашей компании советскую литературу лучше всех знаю я. Мы пошли в гости к
Найману. Славистка принесла из «Березки» редкостные по тем
временам напитки – виски, джин. Мы выпили все... И я приступил к лекции. Однако Бродскому моя лекция почему-то не понравилась. У него к тому времени сформировалась концепция,
которая как бы вообще отрицала советскую литературу. Да и советскую жизнь... Когда я говорил даже о таких людях, как
Бабель, Платонов, Булгаков, он им давал крайне нелестные характеристики. Может быть, немного ревновал меня к этой даме.
Я, допустим, рассказывал о Платонове, а Бродский фыркал:
«Тоже мне, красный Лев Толстой!..» Потом схватил со стены
рапиру и стал проделывать какие-то эскапады, как бы фехтовать
с воображаемым противником. Я не выдержал: «Бога ради, прекрати, мне это мешает!» Он продолжил дуэль. Тогда я вспылил,
схватил эту самую рапиру и стал у него вырывать. Кончилось
202

мелкой потасовкой. Иосиф надел пальто и ушел, хлопнув дверью... Позже выяснилось, что эта дама – необыкновенная
поклонница Тынянова. А у меня имелось два экземпляра «Смерти Вазир-Мухтара». Дом мой был в пяти минутах ходьбы от
дома Наймана. Я ее пригласил к себе. Мы совершенно невинно
провели время: выпили по чашке чая, я ей подарил книжку, и
часа в 2 ночи она ушла. А еще через час вдруг раздается звонок
телефонный: звонит Бродский. Может быть, он думал, что она у
меня осталась... И вот, представьте себе, в полчетвертого ночи
мы встретились на улице и пошли ко мне. И помирились.
– Он был влюбчив?
– Да, очень. Он сильно увлекался дамами. Вспыхивал. Хотя в
любви был очень преданный человек. Он любил Марину Басманову долгие годы, посвятил ей огромное количество стихотворений. Цикл «Песни счастливой зимы» целиком посвящен Марине, это о зиме 63-го, которую они вместе прожили в Комарово.
Ее уход, по-моему, почти всю жизнь был для него мучительной,
незаживающей раной... Она ушла от него к поэту Дмитрию Бобышеву.
– Эта давняя история до сих пор окружена ореолом романтических слухов и базарных сплетен. Вы полагаете, столь деликатную тему можно обсуждать публично?
– К сожалению, на эту тему стал уже вполне публично высказываться сам Бобышев. В интервью «Комсомольской правде»,
например. Причем излагает эту историю, на мой взгляд, совершенно фальшивым и лживым образом. Он уверяет, что Марина
не считала себя связанной с Иосифом... Да ведь не в Марине
дело! И не в том даже, что в глазах всего Ленинграда она была
спутницей Бродского, его женой (хоть они и не были, по-советски говоря, записаны). Самое главное вот что: Бобышев «уводил» Марину, когда Бродский был арестован и сослан! То есть,
203

по мнению большого круга людей и по моему мнению, вел себя
дурно и неблагородно.
– Выбрал не лучшее время для ухаживаний?
– Да-да. Роман Бобышева с Мариной начался месяца за полтора до суда, но потом она приезжала в ссылку к Иосифу, родила
ему сына... Ее родители, известные художники, выступали против этого брака. А Марина была очень связана со своими родителями. Вернулась к Бобышеву. Потом и эта связь раскололась,
они расстались...
– По-моему, Евгений Борисович, в таких делах бессмысленно
искать правых и виноватых...
– Да я и не ищу. Тем более не виню ни в чем Марину. Но
тогда уж и Бобышеву не надо ни о чем вспоминать... и оправдываться...
– Среди друзей принято «исповедоваться» в любовных делах.
Бродский делился, советовался с вами?
– Да, были разговоры. Иосиф всеми силами пытался вернуть
Марину. Это была очень по тем временам громкая история в Ленинграде. В ней участвовало множество людей, даже Ахматова...
– На стороне Бродского?
– Ну, у нее за плечами был огромный опыт романов, трагедий, измен, всякого рода событий 10-х годов – всего того, что
описано, скажем, в «Поэме без героя». В общем, она понимала,
что это, может быть, самая важная часть жизни...
– Не помните, как происходила первая встреча Бродского с
Ахматовой?
– Это было 7 августа 1961 года: пока мы ехали в электричке,
репродукторы радостно трубили о запуске в космос Германа Титова... Я был хорошо знаком с Анной Андреевной. Договорился
о встрече. Она тогда жила в Комарово, на бедной совписовской
даче, которую называла «Будкой». Мы с Бродским туда прие204

хали, но у нее сидели какие-то иностранцы, и она попросила нас
часа полтора погулять. Мы пошли на Щучье озеро, купались,
Иосиф прихватил фотоаппарат – он же был профессиональный
фотограф, сын фотографа и сам прекрасно снимал... Потом вернулись в «Будку». Иосиф читал стихи. Была долгая беседа. Уехали мы какой-то поздней электричкой.
– О чем разговор шел?
– Говорили о «герметических» стихах. Про Кузмина. О «Поэме без героя». Помню, что больше говорил я. Иосиф позже написал о том, что он тогда был не очень подготовлен к этой встрече.
Ну, а потом, поселившись в Комарово, стал видеться с ней постоянно. Просто помогал: надо было что-то купить в магазине
или отправить почту. Ахматова любила хорошую классическую
музыку. Иосиф доставал пластинки – он сам обожал Пёрселла,
Генделя, Баха, Гайдна, Моцарта. А потом произошла эта история
с судом над Бродским, в которой Ахматова принимала очень
действенное участие. Это она подключила к «делу» Чуковского,
Твардовского, Шостаковича, Маршака, Фриду Вигдорову.
– Перед судом вы с ним общались?
– Да.
– Ему страшно было или... он понимал, что ему делают
«биографию»?
– Думаю, что понимал. «Биографию» ему клепал некий Лернер – человек, который был мне очень хорошо знаком. Я учился
в Технологическом институте, где он работал освобожденным
секретарем профкома. Имел стойкую репутацию стукача. А я
был старостой литературного кружка. Мы делали стенгазету, которая называлась «Культура». Это была типичная оттепельная
газета, довольно невинная, где писали об импрессионистах, Хемингуэе, театре Акимова, о реабилитированных писателях... Но
уже надвигались другие события. Произошел Будапештский мя205

теж, Хрущев перепугался и стал давать полный откат назад. Лернер унюхал тенденцию и спровоцировал страшный разгром этой
«Культуры».
– Я слышал, этот Лернер Яков Михайлович был личностью
весьма незаурядной. Сексот, уголовник, организатор политических расправ – тоже ведь биография...
– Да, он был негодяй совершенно фантастический. Я думаю,
даже безумный был человек; позже выяснились какие-то невероятные вещи. Он себя наградил всеми орденами Советского
Союза, подделывал орденские книжки, на даче своей держал целый арсенал, в том числе тяжелого стрелкового оружия, пулемет
у него имелся...
– Под прикрытием ГБ он чувствовал полную безнаказанность?
– Да, хотя даже они его дважды не уберегли. Я присутствовал
в 72-м году на суде над Лернером; он получил срок за какие-то
миллионные аферы...
– «Бродский в Мичигане, Лернер в Магадане!»...
– Да, это сочинил Герасимов у меня на глазах. Надо отдать
должное Якову Михалычу: он был предприимчив не только в воровстве. В начале 60-х стали появляться народные дружины. И
Лернеру пришло в голову использовать эти дружины (они боролись с пьянством-хулиганством) в идеологии. Он предложил
Толстикову, ленинградскому секретарю, создать в Ленинграде
дружины для борьбы с диссидентами. Секретарь колебался. Сказал, что если выйдет толково, то он потом свяжется с Хрущевым
и сделает эту идеологическую дружину общесоюзным явлением. А пока нужен прецедент в Ленинграде.
Лернер начал искать жертву. И вышел на Бродского, который
был с его точки зрения идеальной фигурой. Нигде не работает.
Пишет какие-то загадочные стихи, которые легко истолковать
206

как антисоветские. Имеет полускандальную славу. Общается с
иностранцами. Ну, все понятно, да? И Лернер утвердил в качестве первой жертвы Бродского.
– А вы узнали об «охоте на Бродского» чуть ли не от Лернера?
– Они охотились на него очень простодушно. Приходили к
Иосифу, вынюхивали... Напечатали в «Вечернем Ленинграде»
фельетон о Бродском – «Окололитературный трутень». Дело
явно шло к аресту. И в узком кругу, с родителями Иосифа было
решено, что ему надо уехать в Москву. В Москве, вместе с Ахматовой и Ардовым, мы «постановили», что надежнее всего его
спрятать в психушке. Но в «Кащенко» он немножко перепугался.
Говорил мне, что кругом одни сумасшедшие и он действительно
сойдет с ума. С большим трудом его из этой больницы вызволили. Он жил в Москве и в Переделкино на каких-то дачах. Наступил 1964 год. Он пришел ко мне и заявил, что должен вернуться в Ленинград. Мне это казалось безумием: его наверняка
арестуют. Он был тверд. До него стали доходить слухи насчет
Марины и Бобышева. Иосиф уехал. В середине января и я вернулся в Питер. Помню, мы собрались на какую-то вечеринку,
куда пригласили и Бродского, к семи часам. Он не пришел. Оказалось, что на улице его арестовали...
– И вы с ним встретились уже в зале суда?
– Да. Я сидел в третьем или четвертом ряду. Мы, конечно,
друг друга видели, но подойти не разрешалось. Зал вмещал около ста человек, из них штук 70 были всякие переодетые стукачи,
народная дружина и человек 30 каким-то образом просочившихся друзей.
– Иосиф Александрович выглядел испуганным, растерянным?..

207

– Нет! Он держался очень хорошо. Крепко. Несколько раз гениально парировал судье...
– Что вы испытывали: отчаяние, бессилие, боль?
– Да, боль и бессилие. Ему дали 5 лет, и совершенно неясно
было, чем это обернется. Насколько будет жестока эта ссылка.
Она оказалась мягче, чем мы ожидали. Если бы его судили позже, то могли бы закатать в лагерь, и все кончилось бы гораздо
хуже.
– Бродский был хорошим другом?
– Я думаю, да. Я думаю, что наши близкие и теплые отношения начались года, может быть, с 61-го – когда у меня появилась
отдельная комнатушка на Рубинштейна. Это было довольно
близко от Иосифа. Несколько минут ходьбы. Он меня «перевозил». У меня не было денег нанять грузчиков, и мы вдвоем перевезли мое незамысловатое имущество... Книги, в основном.
Вообще, Иосиф был действенным другом. Мог подарить любимую книгу, не задумываясь. Он мог тебе сопутствовать в какихто драматических обстоятельствах... Словом, это была не только
комнатная дружба, когда люди пьют кофе и вино, ухаживают за
девушками, читают стихи...
– По моим воспоминаниям, году к 76-му ваша дружба приобрела черты мифа. Я еще не знал ваших стихов, но очень уважал
за то, что вы лучший друг и учитель Бродского... Вы как-то
осознавали этот литературно-политический миф?
– Помню, я приехал в Вильнюс, поселился в отеле «Неринга», спустился в ресторан поужинать. За столиком сидел какой-то человек, я ему представился. И он, что называется, меня
узнал: «Вы тот самый Евгений Рейн, которому посвящен "Рождественский романс"?..» И это был не единственный случай.
Многие люди знали меня только как адресата этих стихов...

208

– Это было для вас немного обидным – быть всего лишь
«тем самым Рейном»?
– Нет. Иосифа знала практически вся читающая Самиздат
страна. Моя судьба была в этом смысле скромнее. Я это принимал как данность.
– Я «застал» уже западного Бродского – человека почти демонстративно одинокого. Даже в интервью видно, как в случае
чего он закрывается и посылает собеседника подальше... в юности он был другим?
– Да, он был очень доверительный. Что все-таки с годами
прошло. Когда мы встретились в Нью-Йорке, он выглядел довольно одиноким, не думаю, что одиночество его слишком тяготило. Но это еще связано было с его положением. Наверху мало
места, как говорят англичане...
– Путь вверх для Бродского резко ускорился после эмиграции... Вы были среди тех, кто уговаривал его уехать или убеждал остаться?
– Конечно. В 1972 году он уже был абсолютно зрелым человеком и сам принимал решения...
– В советах не нуждался?
– Да. С другой стороны, решение было принято за него и без
него. Странным образом тут опять переплелись наши судьбы. О
том, что Бродскому придется уехать, я узнал раньше него...
– Разве так бывает?
– Ну, мы жили в стране чудес. А чудо случилось такое. Из путешествия по Америке вернулся Евтушенко. На таможне заглянули в его чемоданы, обнаружили в них большое количество
крамольных книг... Но он был настолько всесильный человек,
что вышел на Антропова и вернул себе все эти книги. Антропов
с ним долго беседовал и обсуждал разные темы. В том числе го-

209

ворили и о Бродском. И Женя передал мне слова Антропова:
судьба Бродского решена, его отсюда вышлют...
– Евгений Борисович, а почему вы Андропова Антроповым
называете?
– А черт его знает.
– Довлатов, вспоминая юного Бродского, уверял, что тот
отрицал не только советскую власть, но и существующую реальность. Считал, например, что Дзержинский – жив... На вас
эта сугубая аполитичность тоже распространялась?
– Вы правы. Да, это распространялось почти на весь наш ленинградский круг! Ну, для чего мне запоминать эту фамилию?..
В общем, в конце апреля 72-го я поехал в Ленинград и сообщил
Иосифу о том, что сказал этот... Андропов. А 10 мая Бродского
вызвали в ГБ. Чекисты заявили, что больше не намерены мириться с тем образом жизни, который он ведет: публикуется на
Западе, встречается с иностранцами, болтает что хочет... Они
предложили ему обычную в те годы альтернативу: билет на
Запад или вагон на Север. Или он уедет, или его посадят.
– И он стал дожидаться израильского вызова...
– Да что вы! Иосиф только успел спросить: «Куда же я
поеду?», а гэбэшник уже выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда чистый бланк израильского вызова и начал его заполнять... Бродскому велено было уехать до конца мая. И он появился в Москве. Почти ежедневно бывал у меня дома. Ходил по
инстанциям. Добивался разрешения лететь прямым рейсом
Москва – Лондон. Он не хотел лететь в Вену с еврейскими эмигрантами...
– Почему?
– В этом тоже сказывался его характер. Он не любил смешивать разные компании. И сам никогда не хотел ни с кем смешиваться. Но эти хлопоты оказались напрасными.
210

– В те годы отъезды были сродни похоронам; вы были уверены, что больше никогда не увидитесь?
– Абсолютно.
– Он не предлагал вам ехать вместе или вслед за ним?
– Он говорил мягче. Считал, что мне надо подумать о своей
судьбе. Но судьба у меня вырисовывалась другая. Новая семья,
ребенок... А самое главное: я все-таки рассчитывал публиковаться здесь.
– Вы его провожали?
– Нет. Мы простились в Москве. Если не ошибаюсь, 30 мая.
– Он пришел к вам в гости?
– Да, мы выпили, потом он зашел в ОВИР, освободился... А
там рядом, на Маросейке, была очень хорошая шашлычная; он
обожал шашлычные. Дорогие рестораны он полюбил позднее...
Мы пообедали, он сел в такси и отбыл. Вот на этой самой Маросейке я его видел до эмиграции в последний раз.
– Чего было больше, когда вы расставались: горечи или радости, что ваш друг вырвался из этой тюрьмы?
– Мне было горько. Я терял близкого человека и... важнейшего спутника в литературной жизни. Да и его горечь я чувствовал: он оставлял навсегда друзей, родителей, Ленинград...
– Вы были знакомы с его родителями?
– Я с ними даже дружил. И очень любил их. Они были замечательные люди – Александр Иванович и Мария Моисеевна.
Иосиф хотел, чтобы родители уехали вслед за ним. Мать и была
готова. А отец не хотел уезжать. Он был сыном кантониста, боевым офицером... С сыном они больше не встретились никогда.
– Иногда разрешались гостевые поездки...
– Мария Моисеевна многократно пыталась повидать Иосифа.
Но ей жестоко отказывали. Хотя она представляла медицинские
справки о том, что у него инфаркт... это было году в 80-м. Приез211

жала ко мне в Москву, мы писали какие-то письма, обращались
к разным влиятельным лицам, но этот проклятый ОВИР был
неумолим совершенно. Вначале умерла мать. Александр Иванович пережил ее года на два. И я поехал его хоронить из Москвы
в Ленинград. Даже какую-то речь сказал на кладбище... Боже ты
мой, как же оно называлось?.. Потом звонил Иосифу, выражал
соболезнование. Он очень любил отца. Не помню, что он мне
тогда сказал... я был в полном отупении, несколько ночей не
спал, держался на алкоголе... Бродский пытался вылететь на похороны. Обратился в советское посольство. Ему не дали визы.
Без объяснения причин.
– Общение ваше с ним до так называемой перестройки заключалось, вероятно, в звонках и письмах. Было чувство, что
расстояние убивает дружбу?
– Ну, конечно... Мы оказались как бы по разные стороны
Луны.
– Вы снова встретились с Бродским...
– ...через шестнадцать лет. В 1988 году я прилетел в НьюЙорк. Это он организовал.
– Легко, с полуслова возобновили общение или поначалу было
чувство какой-то неловкости, какого-то смущения?
– Я прилетел в аэропорт Кеннеди. Помню, что довольно
долго стоял, регистрировал паспорт. Потом с чемоданом вышел
в этот предбанник, где ожидают... И вижу, что меня никто не
встречает. Я знал адрес Бродского, но это была вторая моя
поездка на Запад. Я до этого ездил в Венгрию... Позвонить по
телефону, взять такси – все это было мне незнакомо. И вдруг
слышу голос: «Женька, куда ты смотришь?» Я пошарил глазами
и вижу: стоит Бродский. Но я его не узнал. Он очень постарел.
Из-за своих сердечных дел выглядел старше своего возраста. И
вообще за эти годы я просто он него отвык.
212

Он меня встречал вместе с нашей старинной приятельницей,
такой замечательной дамой по имени Ася Пекуровская. Сели мы
втроем в «мерседес» Бродского и поехали. Дорога из Кеннеди в
Гринич-Виллидж довольно долгая. Мы трепались, курили, спидометр отсчитывал мили... И у меня возникло чувство, что мы
несемся назад, в наше прошлое. Словно кинолента прокручивается вспять. Я вглядывался в Иосифа, привыкал к его новой
внешности, время обрушивалось пластами, возвращалась
юность... Он превращался в того Бродского, с которым мы дружили в Питере и прощались на Маросейке. Его шуточки, голос,
манеры остались неизменными. И, подъезжая к его дому на
Мортон-стрит, мы окончательно узнали друг друга.
– Вы сказали: он выглядел старше своих лет. При том, что
все эти годы жил в нормальном обществе, слава его увеличивалась, достаток тоже... Чем все-таки объяснить его раннюю
смерть?
– Судьбой... И больным сердцем, с которым он обращался самым беспощадным образом. Ему нельзя было курить. Курил он
невероятно много. Обожал грузино-русскую кухню: сациви,
пельмени, холодец, жирный борщ... Любил эту невероятно
острую китайскую кухню. Иногда совершал вещи просто самоубийственные. Например, когда я к нему приехал, он боролся с
полнотой. Утром выпивал, я думаю, литр крепчайшего кофе и не
ел уже до вечера. Что абсолютно не годится. Мария пыталась
как-то нормализовать его жизнь, но, видимо, было уже поздно.
– Он был счастлив в браке?
– По-моему, да. Иосиф их очень любил – и жену, и дочку. Говорил мне с нежностью, что у него на руках две девочки... прекрасные и беззащитные. Хотя... метафизически он не был создан
для счастья. Увидеть его в состоянии телячьего восторга было
совершенно невозможно. Качествами такими не обладал. Чув213

ство расслабленности и счастья, когда человек «доволен сам собой, своим обедом и женой», – ему было незнакомо.
– Тема смерти, близкой смерти в его разговорах присутствовала?
– Нет. Не часто.
– Или, может, в юношеских беседах она чаще встречалась,
как это иногда бывает?
– Ну, в юности мы все с легкостью говорим о смерти. А в наших разговорах последних лет это было... некое табу. Потому
что смерть рядом с ним стояла. Он перенес две очень сложные
сердечные операции. Было два инфаркта и, кажется, один микроинфаркт. Уже года с 93-го намечалась третья операция,
причем самая серьезная. Чуть ли не пересадка сердца. В общем,
углубляться в эту тему не хотелось. Ему не хотелось. Да и кто
будет особенно обсуждать тему не метафизической, а клинической смерти.
– Ну, по стихам судя...
– Да, по стихам судя, он все время об этом думал. Я читал его
последние стихи... Там почти в каждой строфе он говорит о
смерти. Эта мысль его постоянно преследовала.
– Известно, что он не собирался сюда приезжать. Что ему
мешало больше всего: пошлость всех этих возвращений, да?
– Мы много с ним обсуждали эту тему. Какой-то барьер ему
мешал... Он излагал мне разные версии того, почему сюда не
едет. Как-то придумал такую фразу, за которую очень держался:
можно вернуться на место преступления, но нельзя возвращаться на место любви. Мне казалось, что это только фраза. Помоему, важнее было другое. В начале перестройки сюда бросились все эмигранты...
– Повторилась история с отъездом? Не хотел возвращаться
в толпе, как не желал в толпе уезжать?
214

– Да. Он не хотел быть одним из. Он всерьез, например, обдумывал одну очень странную идею и был близок к ее осуществлению. Приехать в Хельсинки, оттуда без виз ходит паром в
Петербург. Туристский. Вот приехать, побродить двое суток инкогнито по городу – и смотаться. То он один собирался это проделать, то в паре с Барышниковым.
– И остановиться не в гостинице, чтобы Собчак не налетел,
а у посвященного в тайну приятеля?..
– Да. Или бродить всю белую ночь напролет... С одной стороны, он боялся помпезности и пошлости такого визита. Толпы
каких-то корреспондентов, вечеров, ответов на вопросы... С другой стороны, возможно, здесь был какой-то более глубокий подтекст. Уже родных не было – ни отца, ни матери. Второстепенные родственники тоже умерли: тетка, дядька... Ближайшие
друзья, с которыми он сохранил отношения, приезжали, виделись с ним за границей. Сын приезжал к нему в Штаты...
И все же, я думаю, если бы Иосиф был жив... он бы сюда
приехал.
– Нелепый вопрос: почему Бродский состоялся как один из
величайших русских поэтов ХХ века?
– Могу вспомнить одну его любимую фразу. Он говорил, что
в любой ситуации надо взять тоном выше! Это, кстати, одна из
его главных идей. Она заключается в том, что если у тебя что-то
не получается, то не надо отступать ни в коем случае. А надо...
ту же цель взять крупнее, больше! Стрелять с перелетом! Тогда
цель будет поражена.
– Скажите, Евгений Борисович... а когда вы поняли, что ваш
приятель, с которым вместе выпивали, ухаживали за женщинами, перетаскивали мебель... «нормальный великий поэт»?
– Довольно рано. Окончательно – когда мы вместе с Найманом в мае 65-го навещали Иосифа в ссылке. Ему тогда исполни215

лось 25 лет. Свой день рождения он встречал в КПЗ, куда его посадили за какое-то нарушение режима... Я ждал его в избе, читал
новые стихи Бродского, написанные за год. Размышлял об уровне его дарования, о его месте в литературе, о масштабе его личности и творчества... Я счастлив, что уже тогда понял... величие
Бродского.
– Вы ему сказали об этом?
– Да. Когда он вернулся из карцера.

216

О любви и смерти
Соблазнительная задача: сделать интервью с поэтом в жанре
лирического стихотворения. И ни слова о политике. И ни слова
об экономике. И ни слова проповеди – только исповедь. И ни
слова о народе – только о человеке.
Жанр диктует темы. Их немного в лирической поэзии. Собственно, две. О чем бы ни писал такой поэт, в какие бы рассуждения ни пускался, он всегда размышляет о любви и смерти.
Применительно к собственной жизни и только к ней. Страсть и
боль, их таинственные переплетения и разрывы – вечный повод
для стихов. Жанр подсказывает и собеседника. Вообще их мало
в современной литературе – тех, кто сохраняет приверженность
лирической традиции, с кем хочется на эти темы поговорить.
Таков Булат Окуджава. Поэт, который признался однажды:
«Две вечных дороги – любовь и разлука – проходят сквозь сердце мое». Ему скоро семьдесят лет. Живет в Переделкино. Пишет
стихи и автобиографический роман. Рассказывает о своей душе
и о прожитой жизни. В этих рассказах совершенно искренен. Но
есть предел, дальше которого он не пустит ни читателя, ни собеседника. Как, впрочем, и любой нормальный человек. Замкнется, ответит односложно, даст понять, что пора переходить к
Огонек. 1994. № 2–3. С. 14–16.
217

следующему вопросу. Тут не скрытность, а естественное желание оградить свою личную жизнь от излишне любопытствующего взора. Между прочим, это говорит об Окуджаве ничуть не
меньше, чем самая безоглядная откровенность.
У него в доме тепло, покойно, уютно. За окном – литфондовские пейзажи, заштрихованные мелко идущим снегом. За заборчиком – дорога. Покидая дом и ступая по ней, думаешь, что
она бесконечна. Но до станции недалеко.
– Булат Шалвович, как вы себя чувствуете?
– Ничего так.
– Мы встречаемся не в первый раз, и я заметил, что вы, в
отличие от большинства своих сверстников, никогда не жалуетесь на здоровье. Эта тема вообще отсутствует в ваших разговорах.
– Не жалуюсь... Наверное, потому, что я всегда поступаю вопреки толпе. Это у меня с детства. Я не бегу туда, куда все бегут.
И опаздываю, может быть, и жалею об этом, но ничего с собой
поделать не могу. Все жалуются на свое здоровье, а мне не хочется жаловаться. Хотя не могу сказать, что я очень хорошо себя
чувствую. Но кому дело до моих болячек?..
– А вы поддерживаете беседу, когда ваш сверстник начинает рассказывать про «болячки»?
– Ну, поддерживаю до поры до времени. Потом я пытаюсь его
как-то утихомирить.
– Вы равнодушны к своему здоровью?
– Нет, конечно. Чем старее становлюсь, тем серьезней об
этом думаю. И стараюсь, по мере сил, как-то подольше протянуть... Но я фаталист. Живу по формуле Лопе де Вега: «Пусть
все течет само собой, а там посмотрим, что случится».
– Целиком полагаясь на судьбу?

218

– Судьбу, как и историю, изменить невозможно. Ну, можно
чуть-чуть выправить… Координаты изменить нельзя.
– Что такое возраст?
– Черт его знает... Ну, память ухудшается, фантазия слабей...
все удручает.
– Строчка из ваших недавних стихов: «Мне все известно. Я
устал все знать...» Напрашивается вопрос: а что вам известно,
и неужели – все?
– Нет, конечно. Я многого не узнал. Но у меня очень богатый
негативный жизненный опыт. Я устал от сокрушения иллюзий –
личных и общественных. Устал ходить под бременем утрат. Мне
это надоело – вот о чем стихи.
– Сколько вам лет на фотографии, которая висит передо
мной?
– Двенадцать.
– Вы чувствуете, что совершенно отличаетесь от этого
мальчика с арбатского двора?
– Да-а, я совсем другой. Я был очень тщеславен в детстве. Теперь у меня и капли тщеславия нету. В зрелом возрасте я уже не
был тщеславен, но был честолюбив, и это хорошо – стремление
б ы т ь. Но сейчас у меня и честолюбие как-то стало угасать.
Может быть, это объясняется тем, что я свершил предназначенное. Я еще напишу какое-то количество стихов. Какие-то рассказы. Допишу роман. Но главное я сделал уже! Поэтому мне не хочется суетиться.
– А что в вас с детства осталось неизменным?
– Трудно себя анализировать... Я думаю, что искренность.
Мне кажется, что я всегда был натуральным человеком. За что
часто и получал по шее.

219

– Количество прожитых лет часто связывают с количеством приобретенной мудрости. Это не так: бывают умные
дети и глупые старики. Что же такое мудрость?
– Приближение к истине. Хотя к истине приблизиться невозможно. Слиться с нею невозможно. Я писал об этом в одном
стихотворении: в тот миг, когда мы, кажется, ее познаем, «Некто
нас берет под локоть и уводит в небеса». И все равно мы стремимся приблизиться к ней, и это замечательно. То же самое и со
мной: приобретаю опыт, начинаю узнавать какие-то основы бытия... Но это невозможно передать словами.
– С возрастом у вас не появляется чувство превосходства
при общении с молодыми людьми?
– Нет. Но я ощущаю разницу в опыте. Я понимаю, что некоторые вещи невозможно объяснить. Понимание приходит с годами. Ну и не надо объяснять... Вообще я не люблю спорить. Ведь
с умным спорить незачем, потому что он сам сомневается в
своей правоте, а с глупым без толку... А есть темы, которых лучше не касаться. Зачем спорить о Боге, например?
– Вы как-то говорили, что не верите в Бога, поскольку получили атеистическое воспитание. Но известно немало случаев,
когда люди в зрелом или даже преклонном возрасте начинали
глубоко верить.
– Я таких людей встречал. Но их очень мало. Вообще хорошего много не бывает. В нынешней «вере», по-моему, больше
показного, чем подлинного. У большинства сильнейшее желание
поверить, примкнуть, спастись, но это не вера. И это видно
очень.
– Фальшь?
– Фальшь. Недавно я вращался в одном обществе, где тон задавали православные... очень милые люди. Весьма начитанные в
своей области. С точки зрения религии, они судили обо всем. И
220

говорили только о своей вере! Может быть, вопреки собственному желанию, они постоянно подчеркивали свое превосходство
над окружающими. В их устах «я верующий» звучало как «я –
прекрасный человек». Мне это казалось скучным и ненатуральным.
– Но, знаете, по канонам многих религий верующий человек
должен быть «пропагандистом» своей веры. Привлекать сердца к истине, да?
– Я не знаю, насколько это хорошо. Если бы я был верующим, то стремился бы к другому. Вера – это глубоко личное
дело. Об этом не кричат. Этим живут. Будь я верующим, я бы
стремился к тому, чтобы мой личный опыт и мой личный пример облагораживали людей. Я бы не призывал к соблюдению заповедей, я бы их просто соблюдал.
– Вы соблюдали заповеди?
– Я грешил, как и большинство. Ну, был на войне. Стрелял,
куда все стреляли. По приказу. Но это не важно, что по приказу.
Важно, что стрелял. Может быть, и убил кого-нибудь.
– «Не укради...»
– Есть поступки в моей жизни, о которых я и теперь, спустя
много лет, вспоминаю краснея. Вот, например... Это было в Тбилиси, сразу после войны. Я ушел из дома... и меня приютил мой
товарищ по институту. Он был из провинции, снимал комнатку,
и мы жили вдвоем. Весело жили... и голодно. (Пауза.) Однажды
он уехал к своим родственникам. Оставшись один, я залез к
нему в чемодан и вытащил оттуда отрез. Понес его на рынок и
продал. И быстро истратил эти деньги.
– Это произошло из-за голода?
– Из-за голода и из-за подлости моей в основном. Приятель
вернулся, обнаружил пропажу... Я ему ничего не сказал. Он мне
тоже. Вскоре мы расстались. Встречаться стали пореже. Потом я
221

и вовсе потерял его. Теперь даже имени не помню. А что украл –
помню до сих пор.
– Может быть, вернувшись с войны, вы считали, что
фронтовику все позволено?
– Не знаю... Я не помню, чем оправдывал себя.
– Такие воспоминания сейчас отравляют вам жизнь?
– Мучают... но и помогают. Помогают не обольщаться на свой
счет.
– Вы помните свою первую любовь?
– Я как-то выступал перед студентами, и они мне задали тот
же самый вопрос. Надеялись, наверное, услышать про «клубничку». А я вспомнил себя десятилетнего. И девочку Лёлю, в которую был влюблен. Мы учились в одном классе. Никогда между собой не разговаривали – ни в классе, ни на переменах. Но в
школе часто гасло электричество. И в эти минуты я бросался к
ней. Мы сидели, прижавшись плечами друг к другу. Вот и весь
роман.
– Выходит, и она вас любила?
– Она прижималась ко мне плечом. А потом я из этой школы
ушел, и мы больше никогда не виделись. Но я Лёлю не забыл. И
рассказал про нее, отвечая на вопрос о первой любви. Студенты
были очень довольны. Концерт мой записывался на радио. И
спустя некоторое время запись пошла в эфир. В один прекрасный день я получил письмо от Лёли… Оказывается, и она меня
не забыла. Но стеснялась напомнить о себе. И вдруг, представьте, слышит по радио мой голос, и свое имя, и узнает о том,
что я ее помню всю жизнь...
– Вы ей ответили на письмо?
– Конечно! Она напомнила мне еще об одном обстоятельстве,
о котором я забыл. Оказывается, уезжая, я написал ей прощальное письмо. И вложил в конверт свою фотографию. Но письмо
222

попало в руки ее родителям. Они его прочитали, подчеркнули
красным карандашом все мои грамматические ошибки и вернули ей. Оскорбленная, Лёля выбросила это письмо. А фотографию оставила. Она сохранилась. Лёля прислала мне теперь копию, вот... (снимает со стены фотографию в стеклянной рамке).
– Вы часто влюблялись?
– Я был мальчик довольно влюбчивый. Но не гуляка. Не сексуально озабоченный, нет. Я влюблялся честно и искренне. Но
потом у меня это проходило, и я влюблялся в другую.
– В одном из рассказов, написанных от первого лица, ваш герой вспоминает свою первую женщину, даму легкого поведения
с арбатского двора. Она приглашала своих сверстников на чердак и там давала всем по очереди...
– Да, так оно все и было. Рассказ абсолютно автобиографический! Девушку звали Нина. Очень хорошая, искренняя, славная
девочка. Ее убили, к сожалению. После войны. Ну, она к тому
времени уже совершенно опустилась. Пила, дружила с ворами...
– На войну вас, как многих ваших сверстников, провожала
невеста?
– Нет, «уж, извините, королевой не успел обзавестись»...
(Смеется.) Но на фронте я вспомнил одну свою знакомую. Я был
влюблен в нее задолго до войны. Познакомились мы случайно.
Вместе ходили на каток. У нее был телефон, я иногда ей звонил.
Она надо мной посмеивалась, но терпела. А я понять не мог...
говорил какие-то жалкие слова, пока не выскакивал из комнаты
мой сосед по коммунальной квартире и не начинал орать: «Перестань унижаться!» И я перестал унижаться. И тогда она стала
мне звонить...
– Как ее звали?
– Катя. На фронте я вспомнил ее и полюбил снова. Причем с
такой окопной страстью, что папиросой выжег на руке ее ини223

циал (обнажив до локтя левую руку, демонстрирует белый шрам
на коже – в форме буквы «К»). Кончилась война. Я вернулся в
Москву и вдруг почувствовал, что просто обязан ее увидеть.
Доехал до ее дома. Вошел во дворик. Там увидел какую-то толстую непричесанную бабу. Баба развешивала белье. Рядом вертелся ребенок. «Катя?» – спросил я. «Да», – она обернулась. «А
я Булат...» Она долго вглядывалась в меня, припоминая. Вроде
вспомнила. Я был ей безразличен. Она мне тоже. Я ушел и понял, что в любви никогда нельзя возвращаться к былому. Это
был урок на всю жизнь.
– Разве? Не все же так меняются.
– Это верно. Но в прежнем качестве я больше никогда ни к
кому не возвращался.
– А вам часто приходилось испытывать унижения в любви?
– Бывало.
– Вы справлялись с собой или время лечило раны?
– Ну, пытался себя сдерживать. Потому что унижение – это
отвратительно. Не всегда удавалось. Случалось, что любовь
была сильней, и я ничего не мог с собой поделать. Но время, конечно, делало свое дело. К счастью.
– Столкновения с соперниками у вас бывали?
– Нет. Я о них обычно узнавал с опозданием. Изредка сталкивался. Самое неприятное было, когда мой соперник выглядел
значительнее меня.
– Вы имеете в виду, что плечи у него были пошире?
– Нет. Ну, он был лучше меня! Приятнее. Симпатичнее. Достойнее. Я это мог понять. И оценить.
– А вам приходилось унижать женщину?
– (Пауза.) Трудно сказать. Во всяком случае, умышленно я
никогда не унижал. Если я был любим, но не мог ответить на

224

чувство, то старался раствориться, исчезнуть. Все-таки в любви
я чаще бывал не «палачом», а «жертвой».
– У вас есть очень грустная и одновременно жестокая
песня. Обращенная к женщине любившей, но не любимой. «Ты в
чем виновата...»
– Я не люблю эти стихи.
– Почему?
– Я написал их сгоряча... и очень несправедливо было то, что
я написал. Я обидел замечательную женщину, которая меня любила. Совершил дурной поступок. А самое подлое, что я начал
эту песню исполнять в том кругу, в котором мы оба вращались.
И то, что она «любимой слыла, да ненужной была», стало достоянием нашего круга. Я тут же пожалел об этом, но было
поздно. Песня «пошла по рукам»... Я ее больше не исполнял никогда. Для меня этих стихов не существует.
– А вас предавали?
– Женщины? (Пауза.) Не знаю... Ну, вот она мне говорит:
«Извини, пожалуйста, я люблю другого». А вчера говорила, что
любит меня. В чем тут ее винить? Это стихия.
– Вы полагаете, что в любви виноватых не бывает?
– Конечно... я думаю... не знаю.
– Это сильнее человека?
– Если это сильнее человека, если это не каприз, а природа,
то нужно ли говорить о вине?
– А вы всегда умели отличить временное безумие от подлинной страсти?
– Не всегда, не всегда... К сожалению.
– Что для вас важнее – внешность женщины или душевная
близость?
– Да, конечно, родство душ. Внешность – это для первого
взгляда.
225

– Но ведь иногда бывает, что и не оторвешь его.
– Ну, бывает, что и не отведешь. Но если ты умный человек и
опытный... этого хватает ненадолго.
– Булат Шалвович, вам «повезло в любви»?
– Мне повезло. Я живу со своею женой больше тридцати лет.
Мы с ней совершенно разные люди. И по темпераменту, и по
вере. Я атеист, она глубоко верующий человек. Масса несовпадений. Но есть в нас что-то такое, что соединяет, делает очень
близкими, нужными друг другу. Я не могу этого объяснить...
Иногда мне хочется скрыться от всех, в том числе и от Оли, я
уезжаю... но проходит неделя, и я вдруг испытываю такое чувство одиночества и тоски по ней... И я возвращаюсь, и понимаю
прекрасно, что ближе человека у меня нет.
– Как вы познакомились?
– Ну, случайно совсем. В 1962 году. Она жила у своего дяди,
академика. Меня пригласили в тот дом, с песнями, я уже был
немного известен. Оля эти песни слышала. Мы познакомились.
Она мне очень понравилась. Быстро начался роман... Через полгода мы поженились.
– Интеллектуально вы вполне соответствуете друг другу?
– Я думаю, что интеллектуально она выше меня. Даже не умнее, а (пауза.) талантливее. Оля вообще человек талантливый.
Когда-то писала замечательные стихи, но как я ни уговаривал ее
напечататься – ни за что не хотела!
– Разумеется, она любит вашу поэзию?
– Да... но у нее и очень много претензий ко мне. Она вообще
суровый судья. Мы часто спорим.
– Бывает так, что вы показываете ей новые стихи...
– Я всегда все новое ей читаю.
– ...и Ольга Владимировна говорит вам: «А мне это не нравится!»
226

– Она говорит: «Мне это очень не нравится! Ты это сделал
ниже своих возможностей!» Тон непререкаемый... (Смеется.) Ну,
я не соглашаюсь. Она иногда предлагает какие-то варианты.
Предлагает заменить строку или слово. Случается, я вдруг понимаю, что она права, что я поторопился... А иногда упрямо стою
на своем. Время постепенно все ставит на свои места.
– А за эти 30 лет ваши отношения пробовались «на
разрыв»?
– Ну, бывали сложные ситуации в нашей жизни. (Пауза.) Да,
бывали. Но, к счастью, потом все утрясалось.
– Вы допускаете, что могли бы еще влюбиться?
– Сегодня? Не-ет. (Смеется.)
– В ваших стихах все острее и пронзительнее звучит тема
прощания. Все чаще возникает образ огня, сжигающего
жизнь...
– Этот огонь – из фронтовых лет.
– На войне вы впервые соприкоснулись со смертью?
– Ну, если не считать смерти дедушки, еще до войны. Но он
умер в Тбилиси, а я жил в Москве. Я его очень любил. Меня
особенно не посвящали в подробности, просто я увидел слезы
на лицах женщин... Нет, до войны, конечно, я всерьез о смерти
не задумывался.
– Такой детский вопрос: на войне страшно?
– Только первые два-три дня. Потом приходят отупение и
усталость. И жуткий голод. Люди не о гибели размышляют, а
мечтают о том, чтобы отоспаться и поесть. В госпитале... Вот и я
на третий день уже устал, обалдел, на все плевать. Помню, жуткая стрельба идет по нашей позиции. Все залезли в окопчики, а я
стою. Слышу, снизу кто-то кричит: «Ложись... твою мать, залезай сюда!!!» Оборачиваюсь – мне кричат, оказывается. Делать

227

нечего, лезу в окоп. Нет-нет, я не был самым храбрым. Просто
осточертело все.
– А в мирные годы бывали случаи, когда вы заглядывали в
лицо смерти?
– Один раз только. В конце 1977-го. Я попал в автомобильную катастрофу на Окружной дороге. Сбоку ударили. Машина в
гармошку. Сознания я не потерял, но был в шоке. И весь в этих...
в гематомах... ушибах, знаете, внутренних... Ничего не соображал. Помню только, что полчаса ползал по асфальту, какие-то
бумажки свои подбирал. А было уже темно, поздно. Зима, мороз
градусов двадцать пять. Я ползаю почему-то... Подъехала милиция. Выяснила, что я не виноват. Меня подняли, усадили за руль.
И тут оказалось, что моя машина по-прежнему на ходу. И я
медленно поехал на своем кривом «жигуленке» с вылетевшими
стеклами. Добрался до дому. Поставил машину. Поднялся домой. Никого дома не было. Сел... Тут вернулись мои. А я уже не
могу встать со стула... Долго потом отлеживался.
– Булат Шалвович... случалось ли вам задумываться о самоубийстве?
– Да... но как-то теоретически. Не всерьез. Это бывало, когда
я внезапно узнавал о подобном случае. И примеривал к себе:
мол, а я смог бы? А какой способ избрать? Но бывало и так, что
сам попадал в какие-то жуткие ситуации. И отчего-то являлась
мысль, что другой человек на моем месте давно бы уж застрелился... Но я не способен на это.
– Как вы считаете, самоубийство – это грех или личное дело
человека?
– Никакой не грех. Это или слабость, или крайность обстоятельств. И я никогда не соглашусь с тем, что самоубийц нельзя
хоронить на кладбище. Это совершенно безжалостно и дико.

228

– Тема несовместимости человека с жизнью – одна из главных в вашем романе «Свидание с Бонапартом». Там разные причины: и гибель «в обнимку с врагом», и одиночество, и тюрьма,
и несчастная любовь. Какая из них представляется вам самой
серьезной?
– Применительно к себе? (Пауза.) Старческое недомогание.
Потеря тех качеств, которые мне раньше очень содействовали в
жизни. Нет, я не боюсь. Но я начинаю иногда думать: а стоит ли?
А если усугубятся мои слабости... как я смогу существовать? Я
не хочу ни для кого быть обузой. И считаю, что это нормальные
мысли нормального человека.
– А когда страх смерти сильнее: в юности, на войне или
теперь?
– (Пауза.) Теперь.
– Я не ожидал такого ответа. Разве в юности умирать не
больнее?
– Да, но теперь больше оснований... Вот-вот она, уже близко,
можно ее разглядеть. Но ужаснее всего, конечно, вольтеровское:
«Умирать не страшно, страшно не жить». В юности этого ощущения не было совершенно. Тем более на фронте. Там иное отношение к смерти. Она проще и нагляднее.
– Да ведь вся ваша повесть «Будь здоров, школяр» о том, как
мальчику-солдату умирать не хочется!
– Не хочется, да, конечно. Но имейте в виду, что я писал
«Школяра» через пятнадцать лет после войны. Это была чисто
пацифистская повесть, за что меня тогда и били. Понимаете, я
чуть-чуть экзальтировал это отчаяние и этот страх... В жизни все
было грубей и естественней.
– А чего больше сегодня в ваших размышлениях о смерти –
печали, отчаяния, смирения?

229

– (Пауза.) Беспомощности и бессилия. Ничего от меня не
зависит. Близких мне жаль больше, чем себя.
– Вы действительно считаете себя атеистом?
– Да. В этом моя вера. Я совершенно точно знаю, что там
ничего нет. И по легкомыслию своему грузинскому вообще не
хочу заглядывать в завтрашний день и на эту тему задумываться.
«Пусть все течет само собой...»
– А вы хотите быть верующим?
– Может быть... (Пауза.) Но мне этого не дано. Я закоснел в
своем неверии. И не хочу лицемерить.
– Как вы чувствуете себя?
– Прекрасно.

230

Нас ждет огонь смертельный
Булату Окуджаве 80 лет
День Победы – 9 мая. День рождения Булата Окуджавы – также 9 мая. Для многих людей моего поколения «поздних шестидесятников» эти даты неразрывны.
Причину объяснить нетрудно. Дело не только в том, что поэтфронтовик написал немало пронзительных военных стихов и песен. Речь, скорее, о том, кем был Окуджава для нас. Теперь, по
прошествии лет, ответ можно сформулировать просто: Богом.
Ироничным, сердечным, невеселым Богом для атеистов, взыскующих вечности. С привкусом запретного плода, как всё в той
стране, где религия, вечность и даже тихие песенки под гитару
вызывали у власти подозрение и карались по-разному: замалчиванием, цензурой, высылкой из страны. Как ни банально звучит,
этот волшебный голос под шестиструнный аккомпанемент рифмовался со свободой, которой молились поколения интеллигентов в несвободной стране.
У него было удивительное лицо: по-детски доверчивые глаза
и презрительные, насмешливые губы. В глазах отражался поэт,
каким он был задуман – чистым, возвышенным и романтичным.
Над жесткими складками у рта потрудились люди и годы. Так
Еврейская газета. Май 2004 г.
231

соединились в его стихах и мелодиях неповторимые интонации
голоса и те несоединимые черты: беспечность и страдание,
наивность и тоска, беззащитность и мудрость.
Эпоха перестройки и прочих великих потрясений совпала со
старостью Окуджавы. Старикам положено впадать в детство. С
Окуджавой случилось нечто иное – он перестал ощущать себя
ребенком. Взрослый мир навалился на него предощущением
беды. Почти все последние стихи поэта катастрофичны.
Трагическая нота едва ли объяснялась только возрастом и
ощущением близкой смерти. Разочарование было крупнее, горше. С новыми временами вернулись давние, еще из оттепельных
лет, надежды очеловечить власть, и эти детские надежды рушились долго, мучительно, и окончательно рухнули в декабре 94-го
с началом первой чеченской войны. Он ощущал ее как национальный позор России. Участник самой справедливой из войн,
он яснее многих чувствовал кромешную несправедливость этой
бойни. До путинской эпохи и всеобщего нашего контртеррористического безумия Окуджава, к счастью, не дожил.
Взрыв скорби по Окуджаве утих, как это всегда бывает в
подобных случаях. Но жизнь без него оказалась тяжелей, чем
это представлялось в те июньские прощальные дни. Романтические мечты поэта очеловечить власть были, наверное, несбыточными. Но он умел как никто добиваться большего – очеловечивать, пусть на миг, хоть в те минуты, пока звучит песенка, всю
нашу жизнь. Само присутствие Окуджавы в городе, в стране, на
планете чуточку облагораживало действительность. Ненамного,
на миллиграмм. Однако хватало.
Сегодня ему 80. Его нет на свете. И эту потерю, это зияние
ощущаешь как сиротство. Ибо с уходом Окуджавы в России началась настоящая, взрослая жизнь. Без бумажных солдатиков,
милосердных сестер и зеленоглазого Бога. Без жалости и без по232

щады. Но всякий раз 9 мая, в день рождения Булата Окуджавы
благодаришь судьбу, что он жил на свете. Двойной праздник.

233

Одиннадцатый этаж Юрия Левитанского
Юрию Левитанскому 73 года.
Сознавать это довольно странно.
По личным моим ощущениям, творческий «возраст» поэта
мало зависит от количества прожитых лет и не всегда меняется с
годами. Бродский стар и в ранних своих стихах. Евтушенко непростительно молод и в поздних... Лирический герой Юрия Левитанского – зрелый, взрослый, но не старый человек. Ему равно чужды юное легкомыслие и старческий эгоизм.
Это человек ироничный, замкнутый, одинокий. С чувством
собственного достоинства и чрезвычайно ясными представлениями о себе и своем месте в мире. Что вовсе не спасает его от
обид, страхов, невзгод, унижений... Сегодня, как и положено
поэту, Юрий Давыдович живет на отшибе. В буквальном смысле
– в скромной двухкомнатной квартирке на окраине Москвы. Молодую жену поэта зовут Ира, она филолог. От прежней семьи у
Левитанского остались три дочери. От прежней жизни – память
об ушедших друзьях, поэтах фронтового поколения. От прежних
стихов – редеющий круг читателей.

Огонек. 1995. № 23. С. 54–57.
234

– Что происходит на свете, Юрий Давыдович? «Просто
зима», как вы когда-то писали?
– Пожалуй.
– Нет желания переписать стихи? Может, зима у нас бесконечна... в жизни, в общественных настроениях.
– Видите ли, едва ли есть смысл пересматривать старые
стихи. К тому же еще совсем недавно за строчку «будет апрель»
меня называли чуть ли не пророком. Как же... апрельский пленум предугадал! (Смеется.) А я ничего не предугадывал. У меня
были действительно точные сведения о том, что после зимы наступает весна. О чем я и написал.
– Так стихи были о погоде?
– Поэтическое слово многозначно. В этом заключается одно
из самых важных для меня и ценных свойств поэзии. Вы решили, что я имел в виду общественный климат... вы тоже по-своему
правы. Кстати, в политическом климате нашем я также не усматриваю никаких отклонений от нормы.
– Разве? Война в Чечне – это нормально?
– Война в Чечне – это национальный позор. Однако я говорю
совсем о другом. Знаете, меня удивляют и раздражают люди, которые твердят сегодня о своем разочаровании в Ельцине, в демократии, в России...
– Вы ни в чем не разочарованы?
– Нет. Известно ведь, что в своем развитии мы отстали от
европейской цивилизации. Когда я размышлял об этом, то представлял себе огромную лестницу и ступени, по которым карабкается все сущее на этом свете. Кто-то уже взобрался очень высоко, есть народы, которые сейчас с трудом преодолевают первые ступени этой лестницы. Иные меняются местами по мере
движения истории. Но движется все!
– А куда путь ведет?
235

– Не знаю.
– Может, в бездну?
– Я в это не верю. Вообще разговоры о конце света – это игры
сытых людей. Я знаю одно: время моей жизни на часах истории
даже микросекундой изменить нельзя. Но людям свойственно
желание измерить исторический процесс мерками своих коротеньких жизней. Отсюда все наши надежды и разочарования. Зацикленность на каких-то политических фигурах, которых через
двадцать лет никто помнить не будет. Активный поиск ответа на
бессмысленные вопросы: что делать и кто виноват?
– Должен сознаться, что тоже занят этими поисками.
– По-моему, напрасно. Потому что никто не виноват и ничего
делать не надо. Ибо у каждого своя правда, а всерьез изменить
мы все равно ничего не можем. История движется сама по себе и
ни о чем нас не спрашивает. Люди могут лишь чуть ускорить
или замедлить этот процесс. То есть не могут ни хрена! Вы спрашиваете, изменится ли к лучшему российская жизнь? Я в этом
не сомневаюсь, поскольку движение это неостановимо.
– Юрий Давыдович, я вам завидую. С таким оптимизмом
глядеть в будущее может только очень счастливый человек.
Особенно в России...
– Зря завидуете. Я так же, как и вы, мучительно переживаю
все наши мерзости и неустройства. Мне, как и любому нормальному человеку, собственная короткая жизнь дороже судеб цивилизации. Меня не меньше разочарованного в Ельцине демократа
тревожит наш завтрашний день. Я даже предполагаю, что в ближайшем будущем нам придется пройти через очень серьезные
испытания.
– И при этом считаете, что ничего делать не надо?
– А что вы будете делать, если народ завтра проголосует за
Жириновского? Что можно изменить в обществе, если оно про236

питано ложью, пьянством, юродством? Я не верю, что народ
наш так генетически задуман на веки вечные. Помните, Тютчев
писал: такая огромная страна, а народ – младенец. Нужно очень
много времени, чтобы младенец вырос и повзрослел...
– Пушкин писал, что правительство у нас – единственный
европеец. Это он Николая I имел в виду... Вы тоже полагаете,
что власть наша лучше и просвещеннее народа?
– Нет, по меркам XIX века нашу власть оценивать уже, помоему, нельзя. Правда, в правительстве Гайдара были светлые
личности, но теперь... власть не лучше и не хуже народа. Ельцин
такой, потому что такие мы. Будем мы другие – будет у нас другая власть.
– Значит, потомки доживут до лучших дней, а мы должны
готовиться к худшему? Ладно, что же из этого следует?
– Следует жить, как я написал когда-то. Ничего другого не
остается.
– Как вам живется сейчас, Юрий Давыдович?
– Тяжело, как и всем. Пишется очень мало и трудно. Впрочем, я мог бы, наверное, сочинять в день по нескольку вполне
приличных стихотворений, но мне этого мало, меня это давно
уже не устраивает. Вопрос вопросов: можешь ли ты прибавить
что-то принципиально новое к тому, что уже сказано? Так что я
сегодня в большей мере читатель, чем писатель.
– Вам часто звонят по телефону – друзья, коллеги, почитатели?
– Да что вы... Когда-то в молодости я написал грустные
стихи: «Остаются напоследок три-четыре телефона, три-четыре
телефона, куда можно позвонить». Я был наивен и не понимал,
что три-четыре телефона – это огромное богатство! А теперь...
ну есть пара приятелей, с которыми мы иногда перезваниваемся.
По правде говоря, мне почти не с кем разговаривать сегодня. Ну
237

не с кем! Сижу тут один, в своем кабинетике, как будто я вообще
один на свете остался.
– Мне другие ваши стихи вспоминаются, о том, как сужается круг друзей...
– Если круг сохраняется, то с возрастом он становится прочнее. Тем больнее терять друзей. В последние годы просто какойто обвал потерь! Уходят самые близкие люди, с которыми дружил еще с довоенных лет... С Давидом Самойловым, например,
ближе него у меня вообще никого не было и не будет. Мы понимали друг друга с полуслова, порой даже не с полуслова, а... с
чего-то гораздо меньшего, чем половина слова! Он был близок
мне и по типу характера, и по отношению к жизни и к стихам...
Знаете, мне очень его не хватает.
– Что такое старость: круг потерь? ожидание смерти? обретение мудрости?
– Да всего понемножку. Но прежде всего, наверное, некие новые ощущения. Я ведь впервые живу на свете и впервые переживаю свой преклонный возраст. Как бы мне это вам объяснить?
Не будучи по натуре человеком самоуверенным, я вдруг стал замечать, что мне открылось нечто, недоступное, допустим, вам.
Это не значит, что вы глупее меня. Просто вы моложе. Проще
всего так изобразить: я живу в этой квартирке на одиннадцатом
этаже, а вы пока где-нибудь на пятом. Я достиг своей высоты, а
вы пока еще нет... Тут край Москвы, край моей жизни, тут рукой
подать до космоса, а вам еще карабкаться до моих высот, и будь
вы хоть ста пядей во лбу, вам не увидеть того, что вижу я.
– Что же вы видите?
– Да ничего я не вижу! (Смеется.) Просто с большими основаниями могу судить о жизни, о времени и о себе, о поступках
своих и чужих.
– Это утешает?
238

– Да нет, смешно кичиться возрастом. Напротив, я без конца
повторяю любимейшие строки Ходасевича: «Неужели вон тот –
это я? Разве мама любила такого, желто-серого, полуседого и
всезнающего, как змея?» Раньше я понимал их умозрительно, а
теперь, когда на собственной шкуре убедился в том, как безжалостно жизнь расправляется с человеком, отнимая у него силы,
здоровье, друзей... и почти ничего не давая взамен, кроме сомнительного чувства превосходства...
Впрочем, поэту есть чем утешиться. Если вы обратили внимание, лучшее в русской поэзии последней трети XX века создано старыми людьми. Я говорю о старой Ахматовой, старом Пастернаке, старом Мартынове, старом Твардовском.
– Наверное, это связано с тем, что в XIX веке человеческая
жизнь была короче?
– Безусловно. Вот этим я и утешаюсь, глядя, как Ходасевич, в
зеркало.
– Вы говорили, что стихи пишутся все мучительнее и труднее...
– Все-таки иногда пишутся. Если я успею собрать их в книгу,
то, может быть, назову ее «Последний возраст». Страшновато
звучит, не накликать бы, что бывает... Но речь не о том. Речь об
эволюции личности, эволюции поэта – до смерти, до черты, до
последнего возраста.
– Вам сейчас интересно жить?
– Ну как сказать... Многое мне не интересно. Многого я не
понимаю или не принимаю. Но ведь не жить еще неинтереснее.
Знаете, оптимизм (а я считаю себя оптимистом) – свойство зрелого возраста. В детстве я очень боялся смерти, и это отравляло
мне жизнь. Сейчас я тоже много размышляю о смерти... но это
не мешает мне жить... не очень мешает.

239

– Есть точка зрения, что эпоха вялотекущих реформ в России безжалостна к пожилым людям. Вы это ощущаете на
себе?
– Ну еще бы! Я получаю скромную ветеранскую пенсию и
немного подрабатываю в Литинституте. Книжек моих не издают,
переводами уже ничего не заработаешь. Я почти нищий, как и
большинство сограждан. Вот, кстати, иллюстрация к нашему
разговору о разных ступенях цивилизованности. Согласно моей
схеме, немцы на этой лестнице стоят неизмеримо выше нас. Они
доказали это и на войне, и после. Вам странно, наверное, слышать такие слова из уст фронтовика-ветерана?
– Странно, Юрий Давыдович.
– За четыре года они вымотали нас, как могли. Да и в итоге,
как кто-то недавно очень точно сказал, не столько Сталин войну
выиграл, сколько Гитлер ее проиграл. И победили-то мы, как известно, закидав врага миллионами наших трупов, тоннами мяса
человеческого… Но я не о том. Вы знаете, что в Германии участники войны, как и мы, получают пенсию. Вот представьте себе
какого-нибудь старого немца, который воевал против меня в небольшом чине – ефрейтора там или фельдфебеля. По какой-то
случайности я его не убил. И он меня не убил тоже. Я пришел с
войны победителем. Он пришел побежденным. Прошло полвека.
Знаете, какую я получаю пенсию? Долларов примерно 40, как
принято нынче для удобства считать. А он сколько получает?
Тысячу долларов. Я уж не говорю о жилищных условиях, о бесплатной медицине, о дешевой жратве!.. Вот и объясните мне, отчего победители ходят нищие и убогие со своими орденскими
планками, а побежденные, розовые упитанные старички, путешествуют по всему свету и живут в свое удовольствие?!
– Что же у них, таких цивилизованных и упитанных, «случился» Гитлер?
240

– Я думаю, это было стечение обстоятельств. Да, кстати, немцы сравнительно быстро и покончили с наследием тех лет.
– Вам не хочется отсюда уехать? Некоторые поэты вашего
поколения давно уж на Западе – пишут стихи, преподают.
– Знаете, если бы я решился, то уехал бы в Германию. Кстати,
мне там тоже пенсия полагается. Но не только поэтому. Непонятным образом именно туда манит.
– Это связано с войной?
– Не знаю. Даже себе не могу объяснить.
– Вы бывали там?
– Три раза. Гостил в Берлине, в Гамбурге. Ну и в войну, когда
нас везли домой, через Германию я проезжал. В эшелоне.
– Так вы уедете к немцам?
– Никуда я не уеду. Да и поздно уже. Много чего в жизни я
прозевал и не успел... Теперь глупо суетиться. Дописать бы то,
что в столе лежит. Все остальное не имеет большого значения.
– А кто читать будет, если книги не издаются?
– А... будут читать.

241

Последний довод поэта
Юрий Левитанский погиб на войне.
Для русского поэта такая смерть привычна. Многие сверстники Левитанского были убиты на войне. Умерли от ран после. Все
они – «навеки девятнадцатилетние» и чудом уцелевшие – составили фронтовое поколение нашей литературы. Для которого
смерть была памятным знаком личной судьбы.
Гуманизм фронтовиков оплачен кровью. Пацифизм – общий
итог размышлений о родине и о войне. Ненависть к торжествующему насилию, тревога за будущее России – эти чувства отравили последние дни поэта. Человек далекий от политики, он воспринимал чеченскую бойню как личную трагедию и национальный позор. Обласканный госпремией, на церемонии награждения обратился к Ельцину с требованием прекратить бессмысленные убийства. И в свой последний день, выступая в мэрии, говорил о погибших в Чечне детях. Внезапный сердечный приступ и
почти мгновенная смерть явились последним доводом в безнадежном споре поэта с властью.
Высокая мера достоинства и таланта определяла жизнь и стихи поэта. Только он, чуждый всяческой суете и спеси, мог так
просто сказать о своей войне: «Ну что с того, что я там был?» Ну
Огонек. 1996. № 6. С. 11.
242

что с того, что он был ранен на той войне и погиб на этой? Он
выполнял долг. Перед своим поколением. Перед своей родиной.
Перед русской поэзией, в которой имя Юрия Левитанского будет
памятно, покуда жив русский язык.

243

Время, в котором он стоял
В России, как все знают, надо жить долго. Для чего? Для того,
чтобы дожить до перемен, до оттепели, до демократии и гласности, до посмертных и даже прижизненных реабилитаций. А если
речь идет о русском писателе, то он должен жить долго для того,
чтобы увидеть опубликованными все свои книги. Удавалось это,
говоря о двух минувших веках, немногим.
Замечательный русский прозаик Фазиль Искандер прожил 87
лет, и у него все сбылось.
Среди тех, кто состоял в СП, публиковался в СССР и не хотел
уезжать, он был одним из самых любимых писателей. Имею в
виду, конечно, заслуженную читательскую любовь. Так называемую репутацию, которая у него была безупречной. Впрочем, начальство тоже ценило Искандера, на свой лад, и когда в американском «Ардисе» вышла полная версия «Сандро из Чегема»,
автор отделался сравнительно мелкими неприятностями. При
том что «Пиры Валтасара» и некоторые другие главы этого
абхазско-советского эпоса никак не могли быть дозволены в эпоху зрелого социализма. Вспомним еще и про «Кроликов и удавов», тоже опубликованных в «Ардисе» и тоже немыслимых в
доперестроечной советской печати.
Однако началась перестройка, и Госпремия, полученная
Искандером именно за «Сандро», ясно свидетельствовала о том,
Грани.ру. 01.08.2016.
URL: https://graniru.org/opinion/milshtein/m.253479.html
244

что страна меняется необратимо. Такие тогда были критерии, в
конце 80-х. Когда качество свободы измерялось количеством
снятых запретов и публикацией книг, за хранение и распространение которых еще вчера карали.
Искандер был среди победителей, и по праву. Потому что в
прозе своей соединил лучшие черты классической русской литературы и маленького народа, живущего на краю империи. Потому что столкнул их, высекая искры: безумие советских будней
и здравомыслие чегемских крестьян. Потому что был писателем
космической силы, космической мысли и космического обаяния.
Потому что создал свой неповторимый мир, свою бесконечную
вселенную, свою маленькую планету, и обживал ее, щедро делясь впечатлениями. Потому что был рассказчиком от бога, и повествование свое вел на чистейшем русском языке, облагороженном легким кавказским акцентом. Потому что обладал чувством
юмора невероятной силы и глубины. Потому что в России надо
жить долго, и он следовал этому завету, и дожил.
А потом, в зените своей славы, в новые времена, о которых
так мечтал, в нулевые годы вдруг обнаружил, что добавить к
сказанному почти нечего. Изредка еще Фазиль Абдулович сочинял стихи и афоризмы, но жизнь за окнами вызывала тоску и отвращение, усугублялась старая болезнь, и давний его приятель
писал мне два года назад: «Фазиль очень плохо себя чувствует,
почти не говорит, сидит в кресле целыми днями».
Это был печальный сюжет. Писатель необыкновенной теплоты и света, никогда не сочинявший на злобу дня, отображавший
эпохи применительно к вечности, он, должно быть, почувствовал, что пережил своих героев. Дядя Сандро бессмертен, сколько
раз он сам об этом говорил, когда размышлял о широте человеческой натуры, совмещающей в себе ум, веселье, хитрость и пошлость под одной отдельно взятой папахой. Однако и про Сандро давно уже ничего не было слышно, он не подавал голоса и
вместе с ним онемел автор.
Вероятно, героя убили эндурцы или кто там во время этой
бесконечной войны на территориях бывшего совка, которую Фа-

245

зиль Искандер, болея за своих абхазцев и сострадая всем ее
жертвам, воспринимал как уничтожение собственного мира.
Давным-давно, в рассказе «Битва при Кодоре, или деревянный
броневик имени Ной Жордания» он уже оплакал этот мир с его
гражданской войной и нелепыми, смешными, трагическими героями. Но то была история, а теперь прошлое вернулось, гораздо лучше, до зубов вооруженное и жестокое до беспредела.
В самом деле, о чем писать, бродя по руинам?
Ну да, в России надо жить долго, но вот вопрос: зачем? Чтобы понять однажды, как бы подводя итог долгому сидению в
кресле: «Все починяют телевизоры, но никто не починяет головы, поврежденные телевизором». Или, погружаясь во мрак отчаянья, заметить: «Коммунисты, овладев Россией, все время обрушивали все традиционные формы жизни. Даже уходя с исторической сцены, они и свободу ухитрились обрушить на наши
головы». Или оттуда, из-под завалов, из тьмы кромешной проговорить: «То, что над недостатками страны еще хочется смеяться,
означает наличие надежды на ее выздоровление. Если над страной уже не хочется смеяться, значит, что это погибшая страна.
Над погибшими не смеются». И тут, быть может, разгадка его
молчания. Абхазец по происхождению и великий русский писатель, он похоронил оба своих отечества, а если нет родины и нет
надежды, то не о чем и говорить.
Тем не менее в России надо жить долго, и великое наше счастье заключается в том, что писатель Фазиль Искандер так долго
был с нами и так много успел сделать. Я не собираю автографы,
но «Сандро из Чегема» с дарственной надписью автора, сделанной в сентябре 1991 года, из самых дорогих, читаемых и
почитаемых книг в моем доме. Жизнь коротка, сколько ни проживешь, но есть чувство, преодолевающее смерть и смягчающее
боль утраты, – это благодарность. Думаю, миллионы людей во
всем мире сегодня испытывают это чувство, раскрывая книги
Искандера.
А кто еще не читал – тем позавидуем. «Дядя Сандро прожил
почти восемьдесят, так что даже по абхазским понятиям его сме-

246

ло можно назвать старым человеком»... да, он все-таки жив, бодрый старик, нигде ведь у автора не сказано, что герой умер. Герои великих книг в России живут вечно.

247

Владимир Войнович: «Чонкин бессмертен»
Знаменитый писатель завершил свой не менее знаменитый
роман «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Трилогия выходит в московском издательстве «Эксмо».
Публикация приурочена к юбилею Владимира Войновича: 26
сентября ему исполняется 75 лет.
– Сколько лет сочинялся «Чонкин»?
– Смешно сказать, но почти пятьдесят.
– Между второй и третьей книгой у вас получился огромный
перерыв. Что мешало?
– Обстоятельства в лице советской власти. Первая часть первой книги еще в 1969 году попала на Запад и была там напечатана в журнале «Грани» без моего ведома. Можно даже сказать,
по моей беспечности, потому что я дал ей свободно гулять по
самиздату. После этого меня подвергли такому давлению и преследованию, что писать «Чонкина» стало просто невозможно...
Веселое было время. То подсовывают отравленные сигареты, то
отключают телефон, то грозят убийством, то подвергают нападению якобы хулиганов, то простреливают (не прокалывают, а
именно простреливают!) шины на «Жигулях», то моим родителям сообщают, что меня нет в живых... Может быть, в таком положении кто-то может писать эпически и спокойно, я не смог. В
The New Times. 2007. № 33. С. 54–55.
248

конце концов вторую книгу все-таки удалось закончить, но она
сильно отличалась от первой. Она более нервная и злая. Потом
много раз пытался вернуться к неоконченному замыслу, но не
получалось.
– Понимаю, что прозу глупо пересказывать, но все-таки:
что происходит с Чонкиным в последней книге? В конце второй
он блуждает по российским лесам…
– Ну если совсем коротко, то Чонкин выбирается из этих лесов и уходит в партизаны, потом даже попадает в свою часть, а
затем оказывается «перемещенным лицом»... Нет, он не попадает в плен, просто его велят доставить в Москву, а летчик, который должен был это сделать, перелетает в американскую зону.
Это уже происходит в 1945 году, и Чонкин помимо своей воли
становится «ди-пи». Почти ничего залихватского с ним не
происходит, течет себе жизнь, случаются разные комические
происшествия. Присутствуют и некоторые элементы детектива.
А в конце концов он попадает в Америку, где и начинается его
новая биография. Попав в Америку и став фермером, он, к
своему удивлению, оказывается в самых естественных для него
крестьянских условиях. Америка ему очень подходит.
– А в конце он умирает…
– Нет, что вы. Чонкин бессмертен.
– Если я скажу такую высокопарную фразу, что Чонкин для
вас – символ России, вы с этим согласитесь?
– Для меня эта фраза действительно звучит несколько высокопарно. Конечно, Чонкин – народный герой, но Россия слишком большая страна, чтобы о ней можно было судить по одному
персонажу. В нашей литературе много персонажей, олицетворяющих Россию, – это и князь Волконский, и Наташа Ростова, и
Собакевич, и Смердяков, и Теркин.

249

– Вы сейчас живете на отшибе и почти не участвуете в так
называемой общественной жизни. Надоело участвовать?
– Ну да... Мне надоело заниматься тем, к чему у меня душа
не очень лежит. А на политическое будущее России я смотрю с
осторожным пессимизмом. Я не верю никаким политическим
силам. Даже думаю, что вне зависимости от имени нового президента ничего существенно в России не изменится. Я не верю
ни в возможность фашистского переворота, ни в то, что либералы перехватят власть. Как всегда, Россией будут править чиновничьи массы.
– С возрастом приходит равнодушие?
– С возрастом я стал больше думать о себе и о том, как эта
жизнь соотносится с моей. У меня есть дело, которое я считаю
важным. Я его делаю честно. А лезть опять на рожон и ставить
себя в такие условия, при которых я не смогу спокойно заниматься своим делом, я больше не хочу. Конечно, будь я в душе
политиком, сегодня обязательно ввязался бы в какую-нибудь
борьбу. Но я не политик. Не в похвалу себе даже могу сказать,
что я слишком бесхитростен для этих дел. Но все же достаточно
трезв, чтобы понимать: любая власть в сегодняшней России и
даже завтрашней вряд ли покажется мне своей.
– Она чужда или враждебна?
– Нет, всего лишь чужда. С прежней властью я бы ее не равнял. Все-таки я могу спокойно сидеть и писать, не боясь ни
обыска, ни ареста. Могу уехать за границу и вернуться. И хотя
безобразий и мерзостей в нынешней России хватает, все-таки
это уже не Советский Союз. Наконец, я думаю, что на старости
лет заслужил право сосредоточиться на своем деле.
– А я слышал, что вас на телевидении занесли в черный
список.

250

– Я не хотел бы углубляться в эту тему, но в целом все обстоит не так уж драматично. Ну да, мне говорили, что начальство на одном телеканале запретило приглашать меня в студию,
но потом передумало, и я там выступил. Недавно был снят сериал по «Чонкину», и есть надежда, что он будет показан. Хотя
и сейчас есть люди, желающие «Чонкина» – и не только его –
запретить.
– А другие события нашей и заграничной жизни не пробуждают в вас прежние воспоминания? К примеру, отравление
несчастного Литвиненко так похоже на знаменитую историю
с вашим отравлением в гостинице «Метрополь».
– Конечно, едва я услышал про это дело, как вспомнил про
себя. И не только про себя. Известны истории, связанные со
странными ожогами, которые получили в свое время Александр
Солженицын, Жорж Нива и еще некоторые неугодные советской
власти люди. Ядами советская разведка и при Сталине, и после
Сталина убивала или пыталась убить своих перебежчиков и других врагов. В 1992 году, в эпоху разгула свободы, некоторые
кагэбэшники сильно разговорились и не только назвали мне
имена моих отравителей (Пас Прокофьевич Смолин и Геннадий
Иванович Зарев), но и адрес спецлаборатории на какой-то из Мещанских улиц, где изготовлялись яды для таких врагов, как я.
– Луговой похож на тех чекистов, с которыми вы встречались в «Метрополе»*?
– Совсем не похож. Он очень нервный и кажется пешкой, которой всегда можно пожертвовать, а те были самодовольны и
уверены в собственной безнаказанности.
*

Покушение на Владимира Войновича было совершено сотрудниками
КГБ в московской гостинице «Метрополь» в 1975 году. Рассказу об
этом событии и расследованию данного преступления посвящена его
книга «Дело № 34840».
251

– Вообще странное дело. Раньше не было проблемы выбора.
На вопрос «с кем ты?» можно было ответить без труда: с демократами против коммунистов. А сегодня за кого быть?
– Когда-то люди говорили, что на войне было просто. В годы
диссидентского движения тоже. Кто против советской власти,
тот и свой. А сейчас мир совершенно перестал быть чернобелым, и мне лично вообще непонятно, за кого быть или против
кого.
– В недобитых либеральных кругах принято, оценивая эпоху,
ограничиваться двумя словами: «Мы проиграли». Вы согласны с
такой оценкой?
– Не вполне. Нынешний режим трудно назвать демократическим, но все-таки он пока гораздо либеральнее тоталитарного
советского. Если бы это было не так, для этого интервью ни в
одном отечественном издании места бы не нашлось. А после
публикации его за границей мне бы грозило исключение из
Союза писателей, запрет на все публикации, отключение телефона и в качестве мягкой меры высылка за границу. Так что
борьба свободомыслящих людей к полной победе не привела, но
оказалась и не совсем проигранной. Что касается меня лично, то
я свою игру выиграл. Я жил честно, от сопротивления злу не
уклонился, остался самим собой и «Чонкина» дописал.

252

Одна тень Ивана Денисовича
Писатель Владимир Войнович нарисовал портрет
писателя Александра Солженицына и дал последнее
интервью на эту тему нашему обозревателю Илье
Мильштейну.
Книга Владимира Войновича «Портрет на фоне мифа» уже
вызвала немалый интерес среди читающей публики и заметный
скандал в литературных кругах. Прозвучали сочувственные отклики и гневные восклицания. Так, редактор известной столичной газеты горько посетовал на то, что автор «Чонкина» «крушит авторитеты» и, того гляди, сам окажется под обломками разрушенного памятника...
Войнович написал новую книгу о Сим Симыче Карнавалове.
Точнее, первую – об Александре Исаевиче Солженицыне, в которой личные чувства в отношении нобелевского лауреата выражены прямо, в лоб и без особых стилистических изысков, связанных с прежней работой над образом главного героя романа
«Москва 2042».
Но это не совсем книга о Солженицыне. Скорее, о сотворении и низвержении кумира. На ее обложке Георгий Победоносец
поражает копьем кого-то невидимого, но не нобелевского лауреНовое время. 2002. № 32. С. 26–30.
253

ата, чья фотография помещена здесь же, однако находится вне
траектории удара. Как объясняет автор, он целил не в Александра Исаевича, а стремился поразить само явление кумиротворчества, исторически свойственное публике российской.
Это такой жанр, редкий в литературе, – выдавливание раба по
капле. Оглядываясь назад, Войнович не щадит и себя: «Портрет»
в смысле эмоциональном словно камень, летящий с горы. Восхищение героем сменяется первыми сомнениями в его непогрешимости, за удивлением следует насмешка, издевка, презрение,
гнев... И скука при чтении новых опусов Солженицына, его публицистических выступлений. Но от скуки книги не пишутся. Тут
– загадка, и разрешить ее может лишь сам автор.
– А правда, как это объяснить, Владимир Николаевич: Солженицын вам скучен, а вы про него без малого двести страниц
написали?
– Тут противоречия нет. Каким бы Солженицын ни был, скучным или нескучным, хорошим или плохим, он был когда-то
огромным событием в жизни страны, и мира, и в моей собственной жизни. Тогда, кстати, он не был скучным. А я написал книгу,
которая в значительной степени носит мемуарный характер. И
это не единственная моя книга воспоминаний: я пишу о Викторе
Некрасове, о Твардовском и о разных других людях. Если бы
Александр Исаевич был мне не скучен, а интересен, я бы тоже о
нем написал. Кроме того, я о нем написал потому, что он действительно стал фигурой мифической, ему приписываются мифические заслуги и мифические способности. А помимо этих
побудительных мотивов был еще один, тоже очень важный.
Дело в том, что когда я опубликовал свою «Москву 2042», которая была, в сущности, добродушной, хотя местами и едкой пародией на Солженицына, среди части читателей поднялся такой

254

визг и вой, как будто я его вообще убил! При том, что я писал не
только о нем, но в его фигуре увидел некие типические черты
наших исторических деятелей вроде протопопа Аввакума, Бакунина, Чернышевского, Ленина... Узнав те же черты в современнике, я и сочинил свой роман. А все эти дикие крики в его защиту окончательно убедили меня в том, что я прав.
– Вы ему отомстили за эти «дикие крики» его сторонников?
– Вы не первый, кто задает мне такой вопрос. Солженицынто не сомневается в том, что я ему мщу, в своих воспоминаниях
он так и пишет про то, как читал мою пародию. Но это неправда.
Просто я чувствовал, что мой давний спор с оппонентами по поводу «Москвы 2042» остался незавершенным. Например, меня
обвиняли в том, что я оклеветал Александра Исаевича. А я не
понимал и не понимаю, как можно в пародии оклеветать. Пародия тем и отличается от реалистического описания предмета,
что допускает намеренные искажения и преувеличения. Пародируемому образу автор имеет право укоротить нос, удлинить бороду, вынуть глаз и пришить третье ухо. У пародии может быть
только два недостатка: когда она не похожа на пародируемый
объект и не смешна. Но тогда она никого не тронет, тогда читатель посмеется не над ней, а над автором. Мои противники не
смеялись надо мной (я им не дал повода), но очень сердились.
Утверждали, что я назвал своего героя Карнаваловым, а не Солженицыным, боясь якобы попасть под суд за клевету. Вот это все
вкупе с задачей чисто мемуарного свойства и подвигло меня написать о том, каким я вижу самого Солженицына.
– У вас еще тогда, в эмиграции, возник замысел «Портрета»?
– Трудно сказать. Думать об этой книге я, наверное, начал
еще тогда, но вплотную сел писать около года назад.

255

– Есть точка зрения, что слава Александра Исаевича прошла, да и вообще влияние писателей на умы уже не столь велико, как было раньше. У вас нет опасения, что книжка ваша припоздала и споры эти уже не всем понятны?
– Нет, она не припоздала, потому что я рассказываю о своем
времени. Может, оно и устарело, и прошло, но оно было. Если
бы люди не описывали того, что прошло, не было бы науки истории. Набоков писал в «Даре» о Чернышевском. Кому тогда и
тем более теперь интересен Чернышевский? Но его суждения о
Чернышевском почему-то интересны нам и сегодня.
– Вы отказываете Александру Исаевичу в самом главном подвиге: в том, что он в одиночку противостоял целому государству. Из вашей книги можно понять, что он расчетливо использовал мировое общественное мнение. Однако, в Лефортове он
был один, и если бы власти решились загнать его в лагерь, то
никто бы не спас. Академика Сахарова тоже защищал весь
мир, но ведь не помогло.
– Солженицын сидел в Лефортове с сокамерником, так что
уже не один (смеется).
– С наседкой.
– Да вроде нет, судя по воспоминаниям Александра Исаевича.
Но вообще утверждение, что он в одиночку противостоял и победил, – это и есть самое главное, лежащее в основе мифа, преувеличение. А как же диссидентское движение? А тот же Сахаров? Тоже в одиночку? А Буковский, Орлов, Ковалев, Григоренко, Марченко, Амальрик (сколько еще фамилий назвать?) –
они что, в составе каких-нибудь дивизий боролись? Или они не в
счет? И тысячи менее известных людей, которые прошли через
брежневско-андроповские психушки, лагеря и тюрьмы. Солженицын и Сахаров боролись меньше других в одиночку, потому
что к ним как ни к кому было приковано внимание всего мира, и
256

советские власти с этим не могли не считаться. Поэтому Андрея
Дмитриевича все-таки сослали, а посадить не решились. Солженицын, когда его арестовали, был уже лауреатом Нобелевской
премии, и он знал, что в эти часы воют все западные радиостанции, что советским перебьют стекла в посольствах, а послов закидают тухлыми яйцами. За ним была огромная сила, и он, конечно, это осознавал. Когда же он был никому не известен, то
вел себя покладистее, и это я говорю не в осуждение.
– Так вы отказываете ему в личном мужестве?
– Нет, я не отказываю. Но людей, которые вообще ничего не
боятся, на свете не бывает. Да я и не вижу ничего дурного в том,
что Александр Исаевич просчитывал последствия своих поступков. Когда мне что-то угрожало в Москве, я ведь тоже знал, что и
у меня есть защита, пусть намного меньше, чем у него, но где-то
на Западе люди тоже помнят, что есть такой Бобчинский, и чтонибудь скажут, если меня посадят. И это меня очень поддерживало. Не зря ведь говорят, что на миру и смерть красна. А вот
когда меня, безвестного студента пединститута, потащили на допрос в КГБ, я очень испугался. Было страшно, что я никогда оттуда не выйду и никто не узнает, где могилка моя. Тогда было
куда страшней, чем в последующие годы, когда опасность оказаться за решеткой или даже погибнуть была куда реальней.
– Вы боретесь с мифом о Солженицыне. Но разве всегда сотворение мифа – зло? Скажем, миф о Хрущеве-освободителе
(что было в немалой степени и правдой) был политически, да и
нравственно, просто полезен и российскому обществу, и самому
Никите.
– Да он и был освободителем, где же тут миф? Но в обществе
преобладало трезвое к нему отношение – один Хрущев реабилитировал и вызволял людей из лагерей, другой обещал показать
кому-то кузькину мать и стучал ботинком по трибуне ООН или
257

кулаком грозил интеллигенции. К нему и относились по-разному
– как к освободителю, самодуру, невежде. Легендарной личностью вроде Солженицына он не стал. К тому же многие знали,
что он и сам поучаствовал при Сталине в кровавых делах, сам
был палачом.
– Словом, миф – это всегда плохо?
– Почему же? Есть безвредные мифы. Например, о Наполеоне, он теперь из исторической фигуры превратился в сказочную и ассоциируется не столько с войной, сколько с тортом и коньяком. А про живущих лучше мифы не сотворять.
– А несостоявшийся, увы, миф о Горбачеве? Сегодня многие
из тех, кто чуть не матом крыл Михаила Сергеевича за медлительность и лукавство, понемногу начинают понимать его метания, если не признавать его правоту. Может, если б помедленней шли мы к сияющим высотам демократии, не было бы
ни октября 1993-го, ни двух чеченских войн. Но миф о Горбачеве
был разрушен, а с ним и государство. СССР не жалко, жалко
нас самих...
– Ну, миф о Горбачеве жив и поныне, только не у нас, а в Германии. Зайдите там в любую пивнушку, вам только хорошее скажут о нем. В отличие от Ельцина и от Путина. Тут важно другое:
насколько миф совпадает с реальной личностью. Вы, по-моему,
переоцениваете бывшие возможности Михаила Сергеевича: как
бы люди в него не верили, спасти обанкротившееся государство
от потрясений не смог бы никто.
– Но вера в Горбачева хотя бы поначалу помогла ему начать
реформы внутри страны. А миф о Горбачеве на Западе был полезен в том смысле, что атмосфера в мире резко изменилась к
лучшему по сравнению с прежней эпохой.
– Атмосфера изменилась благодаря не мифу, а реальности.
Горбачев сделал много шагов по изменению облика СССР преж258

де, чем ему стали сколько-нибудь верить. Тогда же стало
возникать мифическое представление, что он тоже в одиночку
переворачивает страну. Люди очень редко понимают, что живут
в истории. Что перемены в России были неизбежны и
произошли бы с Горбачевым или без него. В личную заслугу
Горбачеву и Ельцину я бы поставил то, что в процессе перемен
им удалось удержать Россию от гражданской войны. Впрочем,
миф приписывал Горбачеву и достоинства, которыми он не
обладал. Как-то в Вашингтоне, в Кеннановском институте, я
присутствовал случайно при разговоре крупных американских
советологов. Делом их жизни был Советский Союз. И вот
слышу, как один из них говорит другому: «Ну наконец-то в
Кремле появился человек, который говорит на хорошем русском
языке!» Я остановился. «Это вы о ком, извините?» – «О Горбачеве».
– Советологи плохо понимали по-русски?
– Отчего же? Они язык знали достаточно. Но это был миф в
действии, когда человек говорит приятное, кажется, что он говорит правильно. К сожалению, это было не так. Я жил не в России и поэтому первый раз услышал Горбачева, когда он выступал на пресс-конференции после встречи с Рейганом в Женеве.
Отвечая на какой-то вопрос, он сказал: «Это ложит хорошее начало...» Я подумал, что он оговорился, хотя интеллигентный человек слово «ложит» даже случайно не скажет. А он, будто
услышал мои сомнения, продолжил речь. «Повторяю, – говорит,
– это ложит хорошее начало...»
– Вернемся к книге. Там есть эпизод, когда уже в эмиграции
вы очень сурово реагируете на непрошеный совет Солженицына
не судиться с одним русскоязычным издательством, которое
вас печатало, а деньги платить стеснялось. Читателя снедает

259

любопытство: что вы все-таки ответили Александру Исаевичу? Дословно.
– Оставим это любопытство неудовлетворенным. Напишите,
что я не выдал страшной тайны. Но возмущен я был тогда до
предела. Дело заключалось не только в совете, а в крайне грубой
форме, в которой он был изложен. Это было что-то вроде
окрика, переданного мне через одного из солженицынских подпевал.
– Можно ли считать тот день днем рождения романа
«Москва 2042»? Ведь в той краткой полемике участвовали сразу три прототипа книги – вы, Солженицын и ваш общий знакомец.
– Нет, нельзя. Тем более, что прототипы условны.
– Или тот день стал последней каплей, переполнившей чашу
творческого терпения?
– Вообще, нет. Мелкая склока не может быть поводом для
большого романа. Я роман этот задумал еще до эмиграции. И
роман этот все-таки не о Солженицыне, а о том, какой могла бы
стать Россия, если бы не свернула с пути, по которому она тогда,
в середине 1980-х еще шла. Поэтому давайте все-таки говорить
о романе отдельно. А Солженицын сам по себе представлял собой большое искушение для пародиста.
– Например?
– Например, такая мелочь. После высылки Солженицына
меня затащил к нему домой Виктор Некрасов. Жена Александра
Исаевича собирала чемоданы, в это время позвонил Солженицын, Некрасов поговорил с ним и передал трубку мне. Я понял
по его замешательству, что тот не очень-то хочет со мной говорить. Я взял телефон и произнес глупую фразу: «Александр
Исаевич, ну как вы там?», потому что вообще не знал, о чем его

260

спрашивать. А он в ответ: «Володя, мое сердце с вами, мое сердце в России!» мне это показалось напыщенным и фальшивым.
– Разве в подобной ситуации пафос непозволителен?
– Ну да, но это же была лишь одна небольшая деталь, один
мазок кисти в пародийный портрет. В первый раз Солженицын
меня удивил, когда дошел слух, что Ахматова ему сказала: вас
ждет такая слава, которую будет очень трудно перенести, а он
ответил: я перенес и не такое. Тогда еще, относясь к Солженицыну с большим пиететом, я подумал, что это не очень умное
высказывание: испытание славой гораздо коварнее испытания
лагерем, в лагере сидели миллионы, а слава обрушивается на
единицы и у некоторых вызывает головокружение. Несколько
неудачных высказываний могут разрушить представление о мудрости высказывающегося. Помню, на Западе кто-то предположил, что Солженицын в депрессии. Он сильно рассердился и
возразил, что у человека, пережившего лагеря, депрессии быть
не может. Я тогда подумал: что за чушь? Я столько людей встречал, переживших лагеря, а испытания свободой не выдержавших...
– Беседа наша будет неполной, если я не спрошу вас: а вы никогда не завидовали Солженицыну? Его Нобелевской премии,
литературной славе, славе мирской?
– На такие вопросы отвечать мало толку. Вы можете себе
представить, что я признаюсь: да, мол, завидую? Поэтому давайте оставим ваш вопрос без ответа и положимся на доброжелательного ко мне читателя, которого сама книга да и моя биография убедят, что моим пером движут не низкие побуждения, а
что-то серьезное.
– А по части денег вы Соженицыну не завидуете?
– По части денег? (Смеется.) Американский журнал «Форбс»
регулярно составляет большие списки людей, которые намного
261

богаче Солженицына и которым тоже можно завидовать. Но я же
про них не пишу.
– Очень важное место в вашей книге занимает переписка с
Л. К. Чуковской и ее дочерью Еленой. Вы пишете о том, что
эти дорогие вам люди тоже захворали «болезнью кумиротворчества», и потому образ Сим Симыча восприняли с гневом и
обидой. Но у меня при чтении этой переписки возникло иное
чувство. Для Лидии Корнеевны жизнью и судьбой была русская
литература, и любовь к Солженицыну стала лишь частным
проявлением этой бескорыстной любви. Она оскорбилась не
столько за Александра Исаевича, сколько за литературу.
– Нет, она оскорбилась именно за Солженицына, хотя отношение к нему с годами у нее, как мне кажется, менялось, усложнялось. Вообще, она была человеком очень честным, но прямолинейным. Где-то в дневниках у Корнея Чуковского есть такая
запись. Одна их знакомая робко сказала, что ей не понравился
какой-то рассказ Солженицына, на что Лидия Корнеевна резко
заметила: «Так о великих писателях не говорят!», и та ушла в
слезах. Это было именно мифическое восприятие личности Солженицына. О любом писателе, сколь бы он не был велик, можно
сказать, что какая-то его вещь не нравится. А о Солженицыне
нельзя. Ну и другие преувеличения. Чуковская, например, считала, что он ввел в литературу новый язык, что он – великий реформатор и после него нельзя писать тем языком, каким писали.
Одно время я тоже так думал.
– Сегодня вы так не считаете?
– Я считаю, что он не оказал на язык вообще никакого влияния! У него совсем не оказалось последователей. Стилистика,
интонация, синтаксис – никто это не «подобрал», никому не захотелось подражать, восхитившись. Вот после Пушкина действительно стали писать иначе, после Толстого. Была масса под262

ражателей у Зощенко, Платонова, Булгакова. А кто подражает
Солженицыну?
– Зато влияние Александра Исаевича на общество было
огромным.
– А это несомненно. Он и останется в истории человеком, который оказал на ее ход заметное влияние. Но мы-то с вами говорим о литературе.
– Знаете, поведение литератора в те годы было частью его
писательского образа. Я вот думаю, что, если бы Пастернак
после получения Нобелевской премии вел себя так, как Солженицын, его славное имя стало бы просто легендарным. А если бы
Александр Исаевич после получения «нобелевки» проявил малодушие, то мы бы с вами сегодня и не говорили о нем.
– Во первых, все равно бы говорили. Во-вторых, вы только
подтверждаете мою мысль, что репутация Солженицына – не
только литературная, но и в значительной мере общественная.
Кроме того, мужество бывает разным и по-разному проявляется
в разные времена. Александр Исаевич долгие годы вел скрытный, подпольный образ жизни, и это было тоже мужество и немалое. Писать годами без уверенности в том, что написанное тобой когда-нибудь будет напечатано, – на это способен далеко не
каждый.
– Пастернака вынудили отказаться от премии. Василия
Гроссмана, как он сам говорил, «задушили в подворотне», Солженицын не дал себя задушить.
– Многое зависит от характера человека. Пастернак вел себя
не столько мужественно, сколько беспечно (а, впрочем, беспечность тоже может быть формой мужества): он свой роман давал
читать всем желающим. А Гроссман был человек очень мужественный и принципиальный, готовый отказаться от публикации
большого произведения, если редактор требовал выкинуть ка263

кую-нибудь «мелочь», которая автору не казалась мелочью. Но у
него не было такого атакующего характера, как у Солженицына,
он не нападал, а оборонялся молча и гордо, это тоже достойно
уважения.
– Когда у Гроссмана кагэбэшники изъяли при обыске роман,
он ходил к Суслову, просил роман вернуть. Александр Исаевич в
подобных случаях бил в колокола так, что слышал весь мир.
– В колокола он стал бить, когда был уже защищен мировой
славой. А раньше вел себя довольно благоразумно и даже просил совета у дорогого Никиты Сергеевича, ставить ему в театре
пьесу про лагерь или не ставить. Но дело еще в том, что менялись времена и люди учились друг у друга противостоять власти. Гроссман, Пастернак, Ахматова, Зощенко жили в одну
эпоху, а Солженицын в другую. К моменту его появления некоторые люди (прежде других Евтушенко, а потом некоторые диссиденты) уже поняли, что публичный скандал может быть не
только опасностью, но и защитой. Понял это и Солженицын. Конечно, он рисковал и очень сильно. И даже готов был погибнуть.
Но он уже понимал (и правильно!), что даже гибель его будет
победой. А такое сознание, конечно, человека поддерживает.
– На самом деле и чужой опыт не всегда помогал: карали
ведь и тех, кого не знал никто, и тех, кто был известен.
– А некоторые люди переоценивали свою известность или
пугливость советской власти. Я знал одного диссидента, который считал, что достаточно известен на Западе, поэтому его не
тронут, а его тронули, посадили и даже убили, и никто не помог.
Но все-таки известность была для любого человека защитой. Я
знаю это даже по себе. Моя известность была в тысячу раз меньше солженицынской. Но и она, какая была, меня защищала.
Кстати, именно на примере Солженицына я понял, что когда
власти предпринимают против тебя какие-то угрожающие дей264

ствия, надо не молчать, а, наоборот, кричать как можно громче.
Что я иногда и делал в пределах своих возможностей.
– И все же Солженицын стал единственным писателем, которому советская власть проиграла по всем статьям, так что
в конце концов должна была расщедриться на спецрейс и спецконвой. И, может, в борьбе с ядерной державой только такой
человек и мог победить – деспотичный, лукавый, мужественный и абсолютно убежденный в собственной непогрешимости?
– Ну если говорить не только о писателях, то и Сахаров победил, хотя не был ни деспотичным, ни самовлюбленным, причем
цену себе он тоже знал. Да и не только он. Кстати сказать, Солженицын прилетел на Запад регулярным рейсом «Аэрофлота»,
но со специальным сопровождением. Так же, как он, прямо из
тюрьмы были доставлены на Запад только что умерший Александр Гинзбург, Юрий Орлов, Эдуард Кузнецов, Георгий Винс и
еще несколько человек. А вот спецрейса удостоился, если не
ошибаюсь, только Владимир Буковский. Еще раз хочу сказать:
Александр Исаевич воевал не в одиночку, он чувствовал поддержку со стороны многих людей и даже глав правительств. За
него вступались и некоторые писатели, и я в их числе.
– А хорошо или плохо, по-вашему, что Солженицын победил?
– Конечно, хорошо. Я вообще хотел бы подчеркнуть, что стараюсь относиться к нему со всей объективностью и не питаю к
нему никакой ненависти, в чем меня иногда упрекают. А за
многое по-прежнему уважаю. Но не могу согласиться с тем, чтобы во имя прошлых заслуг молчать о тех его последующих поступках и заявлениях, которые вызывают у меня полное неприятие, насмешку или возмущение. Меня еще обвиняют в том, что
я не соблюдаю некую иерархию: мол, кто он и кто ты... А я искренне не понимаю, о какой иерархии идет речь.

265

– Если писателей Солженицына и Войновича рассчитать на
первый-второй, то кто будет первым?
– Когда-то я был бы очень смущен подобным вопросом, настолько ответ был не в мою пользу. А теперь не знаю. Но, вообще, я бы предпочел образу солдатской шеренги образ поля,
где растут разные овощи и один не заменяет другого. Мы разные
писатели – по способу восприятия мира, по способу изображения. Ничего странного, что кому-то ближе он, кому-то я, кому-то
мы оба нравимся, а кому-то никто из нас.
– Вы его еще называете самозванцем. Это не полемический
перехлест?
– Самозванец – это человек, который приписывает себе чужие качества. Или не возражает, когда молва ему приписывает
подвиги, которых он не совершал. Сахарова называли на Западе
отцом водородной бомбы, а академик Александров возразил, что
это не так, что на самом-то деле над бомбой работал большой
коллектив ученых, и Андрей Дмитриевич охотно и спокойно с
этим согласился. А Солженицын с тем же спокойствием и с той
же охотой соглашается, когда его сравнивают, например, с Толстым и утверждают, что он единственный в одиночку сражался с
супердержавой и победил. Почему бы ему самому не сказать,
что это преувеличение?
– Как отнеслись российские издатели к вашей книге?
– Книжные издатели нормально отнеслись. Но два журнала,
«Знамя» и «Вестник Европы», сильно смущаясь, отказали в публикации. В «Знамени», как мне рассказывали, кипели сильные
страсти, одна сотрудница даже пообещала, что уволится, если
мой «Портрет» будет напечатан. И все это лишнее доказательство тому, что книгу писать стоило, что миф еще жив.
– А вы на скандал рассчитывали?

266

– Честное слово, нет. Я не ожидал, что книга о Солженицыне
еще способна вызвать такие пылкие чувства. Я допускал, как вы
заметили в начале нашей беседы, что тема устарела и книга будет интересна немногим. Но я ошибся. Пресса отозвалась повсякому, но очень дружно. Вообще, литературный успех – штука
часто непредсказуемая. Мой недавний роман «Монументальная
пропаганда» для меня был событием гораздо более важным, чем
эта книжка, но он такого внимания не привлек. А вот мой вариант гимна России, который я написал, конечно, в шутку, вызвал целую бурю.
– На Западе «Портрет» будут печатать или там эта тема,
этот герой и этот миф уже неактуальны?
– Я думаю, что напечатают. Интерес тоже сохраняется, да. В
газетах уже есть отклики; В Италии, в британских «Обсервер» и
«Гардиан» появились сообщения, а в белградской «НИН» (это
типа «Огонька») уже напечатаны отрывки из книги. Хотя и тут
без мифов не обошлось: в той же «Гардиан» читателю сообщили, что вышла книжка о «литературном гиганте» Солженицыне.
– По правде говоря, культ личности в литературе не представляется мне особо опасным явлением. А вот в политике это
всегда тревожит. Кстати, уже не за горами очередные президентские выборы, скоро начнут по новой раскручивать Путина.
Вы пойдете за него голосовать?
– Я, за него не голосовал в прошлый раз, я тогда вообще ни за
кого не голосовал. И если ему не будет реальной альтернативы,
то опять не пойду. Я бы не пошел и за Иисуса Христа голосовать, если бы у меня не было выбора. А я подозреваю, что так и
случится: похоже, что сейчас Жириновского готовят на роль
псевдоальтернативы Путину. Вместо Зюганова. То он купается
минут пять в новостной программе НТВ, то в шахматы играет,
во все ток-шоу его суют без разбору... А вот если кто-нибудь бу267

дет всерьез конкурировать с президентом, то я пойду и, может
быть, даже проголосую за Путина.
– А если Немцов будет баллотироваться?
– Тогда я бы проголосовал за Немцова, хотя не уверен, что он
окажется лучше Путина.
– Война в Чечне не заставит вас в любом случае не голосовать за нынешнего президента?
– У меня к этой войне нет определенного отношения. Я просто многого теперь не понимаю. Я был резким противником первой бойни, но потом, когда чеченцы победили и обрели если не
свободу, то совершенно особый статус, там стали происходить
совершенно чудовищные вещи. Похищения людей, которые имели место и раньше, после войны стали носить какой-то массовый характер. Отрезание пальцев, ушей, голов. Публичные
казни. Знаете, такое государство не имеет права на существование. Вообще. И не потому, что Путину захотелось воевать и избираться, а потому что такие действия чеченских властей запрещены Всеобщей декларацией прав человека. Шариатские суды –
это не внутреннее дело Ичкерии. Отрезать головы – тем более. Я
не знаю, как закончить эту войну, и очень сочувствую ее жертвам, но как бы я сегодня поступил на месте Путина – не знаю.
– Вы с президентом, кажется, знакомы? Он вручал вам Госпремию.
– Смешно говорить, что я с ним знаком. Мое общение с ним
ограничилось тем, что мы пожали друг другу руки, я спросил
его, можно ли мне сказать несколько слов, он ответил: «Пожалуйста». Да вообще... какие у меня могут быть с ним отношения? Честно сказать, я не ожидал, что меня наградят, потому что
я все-таки написал пародию на гимн и настаивал на принятии
именно моего варианта. Сергей Юшенков подал мой текст в
Думу в качестве официального, мы певцов пригласили, они спе268

ли, песню записали на компакт-диск... а кроме того, я высмеивал
много раз и публично атмосферу холуйства вокруг Путина, так
что вряд ли отношусь к числу близких ему людей. Но премию
давал не совсем он, а общественный комитет, Путин, правда, мог
список уточнить и меня вычеркнуть, но делать этого не стал, что
тоже его характеризует.
– А у вас не было ощущения, что вы знакомитесь со своим
персонажем Лешкой Букашевым из той же «Москвы» – генералом КГБ, свободно изъясняющимся по-немецки, к тому же героем Бурят-Монгольской войны и Августовской революции.
– Ну как же не было. Только на днях я получил очередное
письмо от очередного читателя, который в очередной раз поразился, что мой роман был опубликовал аж в 1986 году.
– Есть точка зрения, Владимир Николаевич, что вам не
стоило брать эту премию из рук нынешней власти.
– Я так не думаю. Я не совершил ни одно поступка, который
помог бы мне получить эту премию, и не воздержался ни от одного из таких действий, которые могли бы этому помешать. Я
никак к премии не подлаживался, никаких взглядов своих не менял, и если государство дошло до того, что дает премию мне,
значит, оно изменилось, и это хорошо. Я в Кремле сказал, что
благодарен всем, кто способствовал или недостаточно противился моему появлению в этом зале. Добавил, что меня много
раз наказывали за то, что я видел жизнь не такой, какой она
должна была быть согласно последним предначертаниям высших инстанций. И в заключение пообещал и дальше изображать
и высмеивать едко и беспощадно недостатки общества и человеческие пороки, среди которых выделил жестокость, равнодушие,
ложь, ханжество, лицемерие, казнокрадство и лизоблюдство. И
сейчас думаю, что поступил правильно.

269

– Как вы знаете, в России сейчас налажен массовый выпуск
портретов, бюстиков, ковриков, пасхальных яиц с изображением Путина. Поэты из глубинки посвящают ему свои вирши и потом судятся с журналистами, заподозрившими их в холуйстве... Культом личности не пахнет?
– Еще как пахнет! Люди падки на лесть, я это даже по себе
замечаю, а если ты президент, и тебе льстят прямо с утра, то человек поневоле к этому привыкает и начинает думать, что, может быть, он и правда такой прекрасный во всех отношениях.
Справится ли Путин с соблазном отличать речи льстецов от истины, не знаю. Недавно в ответ на вопрос какой-то журналистки
он повторил, что ему раздувание его культа не нравится. Правда,
он мог бы выразиться на этот счет более резко.
– Мог бы приказать не угодничать, и все бы осмелели?
– Ну в свободной стране приказать холуям, может, и нельзя
(смеется), тут область тонкая. И тоже никто не поверит, что это
не лицемерие. Мы знаем, что, когда была напечатана книжка про
детские годы Сталина, лучший друг детей высказался против.
Эсеры думают, сказал он, что историю делают герои, а мы,
большевики, знаем, что историю делает народ. Эта книжка льет
воду на мельницу эсеров, поэтому я советую ее сжечь. И книжки
не стало. А Путин, как я замечаю, с такой мягкой улыбкой принимает лесть в глаза... Ему как-то один генерал сказал, что он
наш Владимир Красное Солнышко, и он зарделся. Женщины
льстят ему напропалую. Одна наша знакомая, актриса, человек
очень хороший и вполне демократических убеждений, увидев
впервые Путина, так радовалась, словно встретила мужчину на
необитаемом острове после долгого их отсутствия. Конечно,
женскому сердцу не прикажешь... но культ личности создается.
– «Идущие вместе» еще темпераментнее женщин.

270

– Да, просто гитлерюгенд какой-то. Кстати, вот их точно можно было бы разогнать, да это и несложно. У них же есть какие-то
спонсоры?
– Говорят, администрация президента.
– Значит, того администратора надо выгнать, который это поощряет. Путин правильно сказал, что президент наряду с флагом, гербом и чем-то еще принадлежит к символам государства.
А раз так, то он может ввести путинолюбие в какие-то законные
рамки и не везде вешать его портреты. Знаете этот исторический
анекдот? Какой-то пьяный бузил в кабаке под портретом Николая I, а когда его пристыдили, крикнул: «Ср... я хотел на вашего
императора!» Его приговорили к наказанию шпицрутенами,
фактически к смерти. Доложили царю. Тот его простил и наложил резолюцию: «Передайте этому дураку, что я тоже ср… на
него хотел, но моих портретов по кабакам чтоб больше не вешали!»
– Вы заметили, как Ельцин помолодел после отставки?
– Да. И не только Борис Николаевич, но и Михаил Сергеевич.
Когда он уходил, он выглядел старше, чем сейчас. И я заметил
еще, как Путин постарел за эти три года. Так что шапка Мономаха и вправду тяжела, но все равно многим хочется ее поносить.
– А что за персонаж, по-вашему мнению, наш второй президент?
– Как вам сказать... Он человек все-таки незаурядный. Цепкого ума. Очень обучаемый. Но, по-моему, его прошлое видно по
многим его повадкам. У Путина такой аналитический ум разведчика. Он находится в разведке в своей стране. И, значит, доносит
сам себе о тех слабостях, которые в России заметил (смеется).
– Похоже на то, что Путин довольно обидчив и злопамятен.

271

– Если судить по себе, то я давал ему повод для обид, а он не
обиделся и даже премию вручил. Я думаю, что он обидчив и
злопамятен с теми людьми, которые ему мешали в прошлом или
опасны сейчас. Но главная черта в нем, по-моему, осмотрительность. Так... кругами ходит, смотрит. Похож на опытного охотника.
– Вопрос к футурологу Войновичу. Что в энциклопедиях лет
через сто напишут про Солженицына и Путина?
– Солженицын Ал. Ис. Русский писатель. Годы жизни. Лауреат Нобелевской премии по литературе. Список главных произведений, в оценке которых будущий историк обратит внимание
читателей на разоблачительность и борьбу с коммунизмом. Был
арестован, выслан, вернулся в Россию. Мне кажется, статейка о
нем будет небольшой. Что касается Путина В. В., то про него,
безусловно, напишут, что это был второй президент страны. А
дальше... если он уйдет в срок и уйдет честно, то о нем будут
сказаны положительные слова. А если останется подольше, то
напишут, что наше общество успешно преодолевает последствия
культа его личности.
– Все-таки согласитесь, Владимир Николаевич: культ Солженицына лучше, чем культ Путина или любого другого вождя.
– Да, конечно! Хотя бы потому, что под культ писателя уголовный кодекс не переделывают. В книге своей, хочу еще раз
сказать, я разоблачаю не столько Солженицына, сколько культовое сознание общества. Себя разоблачаю, свои иллюзии! Одна
дама, желая меня уязвить, недавно написала, что я нарисовал
собственный портрет. Она права. Точнее, я написал три портрета: собственный, Солженицына и нашего общества. В заключение я вам хочу сказать, что это мое последнее интервью на данную тему.

272

Мессия, которого мы потеряли
Сбылась мечта Солженицына: его советы востребованы властью.
Александру Исаевичу скоро 85. Возраст патриарха. Время
подведения поздних итогов, уже почти с надмирной высоты.
Итоги эти противоречивы.
С одной стороны, Нобелевская премия, всемирная слава,
благополучная с виду старость в подмосковной усадьбе в
Троице-Лыково. С другой стороны, закат той самой славы, что
светила в сто тысяч солнц четверть века назад, проблемы с репутацией, болезни. Весной Солженицыну, всю жизнь не любившему врачей, пришлось лечь на длительное обследование в ЦКБ –
высокое давление, защемление позвоночного нерва. Осенью
пришлось отбиваться от старых обвинений в стукачестве в лагерные годы. При всей деликатности данной темы следует признать, что своим обидчикам юбиляр врезал от души, прямо-таки
с юношеским задором и яростью старого зека. В общем, имя его
на слуху. А самое главное: сегодня он может чувствовать себя
победителем, поскольку новая Россия двинулась по начертанному им пути.
Новое время. 2003. № 50. С. 32–35.
273

КАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ

Судьба писателя давно уже принадлежит к разряду мифов и
легенд, сотворенных при его активном участии. Имею в виду
книгу «Бодался теленок с дубом» и позднейшие мемуары, посвященные жизни в эмиграции – «Угодило зернышко промеж двух
жерновов». Это поразительные сочинения; мало кто в мировой
литературе до такой степени был с читателем откровенен и так
саморазоблачался, даже не догадываясь о том. Впрочем, и без
этих книг жизнь Солженицына достойна самого пристального
интереса. Хватает биографии.
Родившийся в Кисловодске в разгар гражданской войны, он с
ранних лет обнаруживает тягу к литературе и истории, прежде
всего к Первой мировой бойне и февралю-октябрю 1917-го.
Фантастическая деталь: глыба книг, которая к концу ХХ века
станет «Красным колесом», задумана в юности – разумеется, с
иным названием и другой идеологией. Однако замысел воплощен. Вавилонская башня построена и царапает небо.
Оглядываясь назад, вчуже жалеешь сгинувшую советскую
власть: какую невосполнимую утрату понес социалистический
реализм! Мальчик, воспитанный в советской школе и в советских вузах (физмат Ростовского университета, ИФЛИ), был верным коммунистом-ленинцем. При этом обладал свирепой работоспособностью, редкостным талантом, честолюбием, скрытностью, волей. С такими чертами он мог стать и великим физиком,
и командармом, и генералом НКВД, и партийным вождем. Но
более всего юношу тянуло к литературе, и это помогло избежать
иных, гибельных соблазнов. Вспоминая прошлое, писатель
весьма строго судит себя и не скрывает: всяко могла сложиться
судьба.

274

Потом был фронт. Боевой путь от Орла до Восточной Пруссии, звание капитана, выход из окружения, ордена. Арест за
вольномыслие в подцензурных письмах, где красный офицер
бесстрашно крыл пролетарскую литературу и Верховного Главнокомандующего. Восемь лет заключения и вечная ссылка:
строительные работы в Москве, «шарашка» в подмосковном
Марфине, Особлаг в Казахстане. Рак, еще в лагере, и чудесное
избавление от болезни. Годы учительства в Кок-Тереке. Освобождение. Реабилитация.
Все это общеизвестно, но оттого не менее впечатляет. В особенности рассказы его о том, как сочинял в лагере стихи и прозу,
и заучивал их тысячами строк, не смея доверить бумаге, и как
потом в ссылке прятал их и перепрятывал, и сжигал, и снова писал, заучивал, сжигал, прятал. Как тосковал по женщине и не
мог ни с кем сойтись, боясь, что комсомолка выдаст его «органам». Как пережил предательство жены и снова вернулся к ней,
выйдя на волю, чтобы годы спустя ее бросить и пережить наяву
послелагерные кошмары: бывшая жена, мстя за измену, долго
потом исповедовалась в КГБ...
В его судьбе и характере соединилось природное и обретенное в хождениях по мукам: литературный талант переплавился в
сюжеты будущих книг, а душа обросла колючей проволокой.
Ифлийский мальчик стал зеком: хитрым, осторожным, неулыбчивым, безжалостным. Зек оказался писателем: памятливым, никому никогда ничего не простившим и с ясным ощущением великого предназначения – выкрикнуть правду о миллионах погибших в ленинско-сталинских лагерях. Вызвездить этой власти
в лоб все ее преступления. Выразить себя не только в литературе, но и в истории. Годы одиноких, напряженных, невеселых
размышлений о судьбах России уже тогда, в годы 50-е выстрои-

275

лись у него в строгую концепцию прошлого и чаемого будущего
страны. Он уже тогда догадался, отчего все беды.
Он знал, как обустроить Россию.
Советской власти крупно не повезло с Солженицыным. Только такой и мог, то из окопа, то поднимаясь в полный рост,
драться с ней голыми руками. Уходить в подполье, прятаться в
«укрывищах» и вдруг являться на свет и бить наотмашь в морду
– открытыми письмами, короткими прицельными заявлениями
для печати, но более всего – книгами, которые тяжелыми бомбами взрывались на Западе и в Самиздате. Бывший артиллерийский офицер Солженицын хорошо разбирался в этом деле.
ОТ РАССВЕТА ДО ЗАКАТА

Читателям трех поколений ничего объяснять не надо, а правнукам не втолкуешь – кем был в годы 60-80-е прошлого века
для нас автор «Архипелага». Каким потрясением для общества
была его первая публикация – «Один день Ивана Денисовича» в
ноябрьской книжке знаменитого журнала. Как жадно ловила
каждое его слово советская читающая публика. Какую унылую
оторопь, а потом и ненависть вызывало его имя у партийного начальства и у гэбэшников. Какие вихри враждебные кружились
над ним.
Для тех немногих, кто всю правду о «совке» знал и прежде,
его проза и публицистика стали путеводными звездами в мрачноватом мире постсталинского СССР. А для большинства его
книги и мужество в отстаивании своих убеждений, как и опыт
довольно-таки одинокого противостояния власти, служили весьма впечатляющим воспитательным примером. И тут, конечно,
важнее всего была мощь литературного дарования Солженицына.

276

В его прозе тех лет сплелись традиции русского критического
реализма, оригинальный слог, смесь советского новояза с Далем
и лагерной феней, и – что воздействовало на умы сильнее всего
– талант пропагандиста. Или контрпропагандиста, если угодно.
Ибо Александр Исаевич был советским человеком до мозга костей и бил «большевицкую власть» из ее чрева и ее же оружием – догмой. Вывернутым наизнанку мифом о гуманизме
единственно верного учения, из которого сыпались, как мертвецы из брюха людоеда, сожранные поколения советских людей.
Он разговаривал с эпохой, начальством и гражданами на их
языке. Разрушительный заряд всех его написанных в России
книг был огромен. Ошалевшие вожди всерьез не могли с ним
спорить, и не только в силу врожденного косноязычия. Ответов
не было вообще, покуда Александр Исаевич громогласно, на
весь мир рассказывал советскому народу о советской власти –
про ГУЛАГ и миллионы превращенных в лагерную пыль, про
ссылку народов, про Лубянку и Кремль, про идеологических
вертухаев хрущевского и брежневского призыва. С ним невозможно было вести успешную полемику, как ни напрягались «самые поворотливые из трупоедов» писательского союза, бывшая
жена и дрессированные журналюги, кормившиеся из лубянского
корыта. Его можно было только убить. Или выслать.
Солженицыну повезло и тут: дряхлеющие громыки из политбюро ЦК не решились ни посадить его, ни расстрелять, ни
устроить автомобильную катастрофу. Лишение гражданства и
изгнание из страны стало самым победоносным моментом его
биографии. Ядерная держава проиграла ему по всем статьям, даровав писателю уже абсолютную творческую и личную свободу.
Может, в тот февральский давний день 1974 года советская
власть и кончилась, поагонизировав еще зачем-то семнадцать сумрачных лет. Жалеть, безусловно, не о чем.
277

Жаль однако, что в тот день кончился и Солженицын.
САМООГРАНИЧЕНИЕ ДАРА

Собственно говоря, с Александром Исаевичем в эмиграции (а
если быть точным, то за несколько лет до нее) не случилось ничего такого, чего бы не знала многострадальная история русской
литературы. Русскому гению тесно в отведенном ему безбрежном небе великой славы. Ему надоедает грешная человеческая
плоть – хочется поработать богом. Быть нравственным учителем
современников не посредством художественных текстов, а впрямую, разъясняя непутевым гражданам, как следует жить, молиться, вести себя с ближними, чего кушать и куда вообще Россия должна идти. Он начинает «пасти народы», по меткому
определению Анны Ахматовой.
Гоголь затевает трагикомическую переписку с друзьями и морит себя голодом. Лев Толстой создает новую религию, сильно
опрощается, ругает Шекспира и пишет жалкие сказки для неведомых детей. Достоевский ведет свой «Дневник писателя» –
грустную исповедь больного сердца, истерзанного антисемитскими видениями и политическими миражами.
Солженицын был тоже обречен пойти по этому пути: узреть
истину и начать выдавать ее большими порциями городу и миру.
И дело тут не только в характере и разнообразных чудесах личной и творческой биографии, заставивших его поверить в собственную исключительность. Дело в том, что определенная
часть советского, да и западного общества сама увидела в нем
пророка. От него ждали уже не книг, но Слова, не заявлений для
печати, но божественного откровения, не творчества, но чудотворства.

278

Загнанный, затаенный зек, подпольный человек, он мечтал об
этом полжизни. В лагере, в ссылке, в редакции знаменитого журнала, в краткий миг знакомства с дорогим Никитой Сергеичем в
номенклатурном коридоре, даже в лефортовской камере перед
высылкой, где он тщетно и всерьез ожидал почтительную делегацию вождей из политбюро. А ему было что сказать раскрывшим рот соотечественникам и глупым иностранцам. Волею
судеб он стал последним (на сегодняшний день) Великим Писателем Земли Русской и отыграл эту трагикомическую роль по
всем правилам искусства. До конца. Ни единой долькой не отступив от гибельного замысла.
Речь, как всегда, шла о правильном устройстве бытия на
Земле.
Жить не по лжи. Советской власти, ударившись оземь, обратиться во власть теократическую, а советскому народу стройными толпами отправиться в церковь, где узреть Бога. Западу
добровольно самоограничиться, отказавшись от бесовских
соблазнов отвязанного рыночного общества и бездуховной свободы в пользу той же теократии. Истина одна, оттого нет людей
вредоноснее, чем плюралисты. Ибо «убежденность человека,
что он нашел правоту, – нормальное человеческое состояние...
Сознание, что жизнью своей служишь воле Бога, – здоровое сознание всякого человека, понимающего Бога простым, отнюдь
не гордостным сердцем». Так писал Солженицын, обращаясь к
народам и правительствам через головы «дерьмократов», и только очень наивный читатель мог предположить, что смиренный
прозаик отнюдь не гордостным сердцем признает свою правоту
– одной из многих. То есть согласен с плюралистами.
«Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву
какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве...
Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоко279

лебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее... своих нравственных приговоров и верований». А это, конечно, Достоевский, тягостный полусонный бред
его подпольного героя, отбывающего каторжный срок за убийство старухи-процентщицы и ее кроткой сестры. Та самая душевная болезнь «бессмертной правоты», которой страдали многие русские гении, не избегнул и Федор Михайлович, и в тяжкой
форме хворает до сих пор Александр Исаевич. Болезнь фанатиков, вне зависимости от литературного дарования или политических убеждений. Недаром же про «Ленина в Цюрихе», самый
антибольшевистский роман Солженицына, один из его давних
знакомцев изумленно выдохнул: автопортрет!..
Но это полбеды, чьи портреты малюет взыскательный художник. Беда, когда картина не получается. С середины 70-х годов
мы наблюдаем печальный и почти неуклонный процесс превращения замечательного писателя в скучного, неуемного и неумного проповедника. Для Солженицына начинается время глухого
вермонтского затворничества, одиноких творческих бдений в
чужой стране, которая ему абсолютно чужда и даже противна.
Как нынче Березовский в Лондоне, он со страстным вниманием
следит за событиями, происходящими дома, все хуже разбираясь
в них. Он много пишет, еще больше, чем в советские суетные
времена. Работает по 18 часов в сутки, широкими мазками рисует свое «Красное колесо», напряженно связывая узлы... Он
очень спешит. Он сочиняет скучные, тяжелые, неподъемные исторические книги, в которых верный его читатель с недоумением пытается узнать прежнего Солженицына, пробиваясь
сквозь мертвый вычурный выдуманный словарь, и – едва узнает.
Наступает пора самоограничения дара. После «Августа Четырнадцатого» в прозе – чуть не сплошь «пустая порода», как выразился один из его бывших почитателей.
280

Иное дело – публицистика. В хлестких и яростных статьях он
по-прежнему интересен, поскольку там, где уже не хватает дара,
берет злостью и страстью. Но как же поменялись темы и персонажи его полемических произведений! Вместо писательского
съезда и советских вождей это теперь Андрей Синявский и прочие плюралисты-правозащитники, которые Александру Исаевичу отвратнее чекистских следователей. Он спешит отмежеваться от «Демдвижа» (Демократического движения в СССР) и,
как позже с грустью отметит в своих воспоминаниях, начинает
терять самых близких друзей. Из тех, кто, рискуя свободой, если
не жизнью, выводил его за руку из подполья к славе, перепечатывал и хранил романы, повести, «крохотки», «ГУЛАГ». Зато
сближается с теми – в эмиграции, а затем и в метрополии, кого в
жизни прежней должен был бояться и презирать. Типа Сергея
Залыгина, благополучнейшего советского вельможи, подписанта
гнусных антисолженицынских писем, в годы перестроечные –
редактора «Нового мира» и новообращенного пропагандиста
«Красного колеса». Но Александру Исаевичу это уже было неважно: кто прошлое помянет, тот против нас...
Головокружение от успехов у людей происходит по-разному,
принимая самые причудливые формы. Но это всегда измена
себе, своему предназначению, своему дару, который до конца не
угадан. Солженицын был рожден писателем, причем «малых» и
«средних» форм; даже «ГУЛАГ» – это не циклопический роман
об истории лагерей, а сборник блистательных рассказов о человеческих судьбах в тисках душедробительной машины уничтожения. Какими бы ни были выстраданные убеждения писателя,
ему дано было высказать их в строго отмеренной художественной форме, без притязаний на глобальные исторические обобщения и окончательный приговор. Оттого в лучших своих произведениях Солженицын – подлинный гуманист, пишущий в замеча281

тельных традициях русской классической прозы. Оттого в худших своих книгах он – почти бесталанный обскурант, забывший
в себе и художника, и Бога. Лишенный вкуса в наказание за измену родной словесности.
ВВП В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ

Его возвращение на родину в маленковском френче под стрекот телекамер Би-Би-Си выглядело как злая автопародия. Его
речи с телеэкрана были пусты и скоро приелись. Его новейшая
публицистика била наотмашь, и все – мимо. Его литературные
портреты (Гроссман, Давид Самойлов) написаны слогом неряшливым, беглым, злым и лишь для одной цели – поквитаться с
мертвыми, которые уже не могут ответить. Его нашумевший
двухтомник «Двести лет вместе» – такая глупая, прости Господи, книга (хорошие евреи за Россию, плохие – против, а между
ними суетящийся автор с призывами всем покаяться и раздающий полезным евреям пряники за добрые слова о русских, а
вредным пинки за русофобию), что неловко и обсуждать. И
только проза, «малая форма», вдруг вспыхивает еще иногда
огоньками прежнего таланта («Абрикосовое варенье»).
Сегодня он живет на отшибе, мало интересный соотечественникам, которые за минувшие годы повидали уже столько гениев
и пророков, что больше пока не нужно. Иногда, заскучав или
возмутившись, он все же создает «информационные поводы», и
тогда граждане вновь говорят о нем. Когда Александр Исаевич,
вспомнив о своей миссии писателя-гуманиста, вдруг возвышает
голос в защиту смертной казни... Или вот, как теперь, метелит
журналиста Дейча и прочих клеветников, посягнувших на его
доброе имя. Однако жизнь сбылась, и он редко отвлекается на
детали.

282

Сбылось самое главное: его советы востребованы властью.
Есть основания полагать, что жизнь в России, начиная с 1999
года, развивается в немалой степени по солженицынскому
сценарию. Его идеи положены в основу нынешней российской
внутренней политики. А в Кремле сидит достойный его ученик,
хотя встречаются они нечасто; официально – лишь один раз.
...Трехлетней давности спецсъемка запечатлела писателя и
вождя, шествующих по коридору троице-лыковской усадьбы нобелевского лауреата. Заглянула камера и в кабинет Александра
Исаевича. Там, на фоне богатой библиотеки, эти двое сидели за
столом и бодро общались. Путин внимал Солженицыну.
Сюжет имел продолжение. В десятиминутном интервью, показанном тогда на госканале РТР, писатель выступил с содержательными воспоминаниями об исторической встрече. Он выглядел человеком счастливым. Ему очень понравился Владимир
Владимирович. Чуть сбивчиво и весьма эмоционально он отметил почти полное совпадение личных посильных соображений и
позиций государственных, изложенных Путиным. В одном хозяин и гость не сошлись: зачистку Совета Федерации Солженицын счел слишком мягкой. По его мнению, сенаторов нечего избирать, их должен назначать президент. «Ну, не все сразу», –
должно быть, откликнулся Путин...
Автор «Ленина в Цюрихе» особо выделил у российского президента его «живой ум».
Отчего эти двое оказались так близки друг другу – догадаться
легко. Путин с первого дня, едва был объявлен наследником,
имел достаточно твердую программу: «подморозить» Россию,
назвав это установлением порядка. Переделить собственность и
укрепить личную власть, опираясь на силовые структуры. Придавить прессу. Бывшего зека такой сценарий давно уже не смущал. Ибо мировоззрение писателя с тех пор, как он внятно о нем
283

заявил, не изменилось. Суть его – мягкий авторитаризм без коммунистов, основанный на идее национальной. Отсюда глубокая
личная ненависть к космополитам-реформаторам гайдаровской
эпохи, о чем Солженицын написал уже немало яростных строк.
Следовательно: отмена итогов «грабительской прихватизации».
А еще неплохо бы пересмотреть границы с Украиной и Казахстаном. Легко догадаться, что в битве Путина с олигархами или
вот с «хохлами на Тузле» – все симпатии писателя на стороне
полковника КГБ. Сама по себе свобода слова, равно и профессиональная журналистика, зачищенная ныне почти до полного
блеска, давно не являются для него определяющей ценностью,
тем более для Путина. Жизнь юбиляра прошла очередной круг, в
круге первом закольцевавшись с ранними его романтическими
идеями, где ленинизм счастливо соединялся с патриотизмом. На
выходе его ждал ВВП.
Кого Александр Исаевич разглядел в нем?
Перечитывая «Русский вопрос...», обнаруживаем характеристику идеального, по Солженицыну, государственного деятеля,
нового Столыпина, столь необходимого России. Того, «кто б одновременно был: мудр, мужественен и бескорыстен». Вслушиваясь в похвалы, которые писатель нескупо раздавал президенту,
узнаем про путинское «радение на пользу Отечества», а также
про тот самый «живой ум», эвфемизм мудрости кремлевской... В
солженицынских же текстах находим и «волю», о которой (с
прибавкой «политическая», у писателя все больше о «человеческой») без устали говорит наследник, разъясняя свое видение
общероссийских перспектив и необходимых для пользы дела решительных мер. Стремление «мочить в сортире», стилистически
отличаясь от высказываний нобелевского лауреата, по сути им
соответствует: войну в Чечне писатель поддерживает, чеченцев
осуждает, вычеркнув из памяти все, что написал о них в «Архи284

пелаге». Путин действительно лишь повторяет Солженицына на
своем, доступном ему языке. Они – естественные союзники.
Речь не только об идеологии.
Чекист в Кремле нуждается в нравственной поддержке человека, которого в иные годы мог бы сопровождать в ФРГ в составе спецконвоя. Бывший диссидент радеет об осуществлении
своего «единственно верного» футурологического проекта.
Большое видится на расстоянии: с высоты своей славы, возраста, опыта, патриотического отчаяния Солженицын разглядел
в невысоком президенте все то, чего сперва не разглядели «образованцы». А дальнейшие события лишь подтвердили его не
гордостную правоту. Авторитаризм (правда, уже не мягкий) налицо. Православие крепчает, обретая статус государственной религии. Ползучий пересмотр итогов приватизации, чему дело Ходорковского – яркий до рези в глазах пример, сомнений не вызывает. Новейшая история России, с тех пор как в Кремле воцарился Путин, развивается по Солженицыну, и писателя вовсе не пугает, что во главе страны встал КГБ. Его патриотизм выше таких
мелочей.
В чем Александр Исаевич безусловно прав: стремление к
свободе вечно оборачивалось в России «торжеством порнографии», и на смену Февралю всегда приходил Октябрь. Однако же
и путь государственно-патриотический вел в тот же тупик, где
на каждого сознательного гражданина хватало колючей проволоки, дешевой колбасы и цензуры. У художника, к счастью, иногда оставался выбор, возможность неучастия в делах государственных, подальше от кремлей и царей. Но у Солженицына
слишком велик общественный темперамент. Слишком выстрадана уверенность в собственной правоте. Слишком сильна фантомная боль, в которой причудливым образом соединились нена-

285

висть к тоталитаризму и надежда на полицейский режим, который спасет Россию.
«Волкодав прав, людоед нет», – в годы прежние эта нравственная максима означала для него совсем иное. Давить следовало погромную власть, которая начиналась в Кремле и на Лубянке. Сегодня, по Солженицыну, прав Путин. А в роли людоедов выступают его политические враги. На них идет охота, на
серых хищников, матерых и щенков. Про них Александр Исаевич выражается порой и покруче наследника, вслух размышляя
о «ликующих, хохочущих нуворишах и ворах, биржевых дельцах, затасканных журналистах...» Мочить их, что еще с ними делать? Не жалко. Но почему-то жаль Солженицына.
Если не дай Бог что, новый «ГУЛАГ» напишет уже не он. И
дело тут не в возрасте. Просто не напишет, и все.

286

«Мы живем на разных планетах»
Борис Хазанов – писатель загадочный.
Загадочна его авторская судьба. Один из лучших современных прозаиков, широкой публике он известен мало. Притом, что
биография (а это до недавнего времени ценилось превыше текстов) у него самая образцовая. Срок и лагерь в сталинские годы.
Публикации в Сам- и Тамиздате в годы 70–80-е. Арест и исчезновение в гэбэшных архивах романа «Антивремя», следствием
чего стал настоящий писательский подвиг: Борис Хазанов сел
тогда за письменный стол и написал книгу снова – от первой до
последней строки. Наконец, с 1982 года он живет в эмиграции, в
Мюнхене, что также до недавних пор благоприятствовало славе.
А вот – малоизвестен. До такой степени, что главный редактор одного глянцевого журнала, сгинувшего еще до дефолта,
хлопал, помнится, пушистыми ресницами и все допытывался у
подчиненных: а что, Геннадий Хазанов (артист эстрады) теперь
прозу начал писать?..
Борис Хазанов – это псевдоним. Зовут моего собеседника
Геннадий Файбусович. Ему 71 год. Он тонкий, ироничный, пожилой, насмешливый, очень несуетливый человек. Он из тех,
MiR. Medien in Russisch. 2000. № 1. С. 37–40; Борис Хазанов и мы.
Мюнхен. 2021. С. 54–68.
287

кто сам выбирает себе читателя, отсекая лишних и ненужных.
Предмет его писательских размышлений – душа человека, память, любовь, смерть. Последний роман Б. Хазанова «Далекое
зрелище лесов», опубликованный недавно в «Знамени», пользуется прочным, негромким успехом.
В его мюнхенской квартире на первом этаже тихо, уютно,
легко. Сидим на кухне, по московскому обычаю. Хозяин пьет
вино каплями, как лекарство, но гостя потчует от души. Разговор
идет о вещах серьезных, спорных, безысходных. С каждым часом сердечность общения увеличивается.
– Складывается впечатление, что вы здесь, в Мюнхене,
дома.
– Пожалуй. Видите ли, есть одно важное обстоятельство, которое способствует созданию нового дома. Я говорю о бездомности. В России жилось не слишком уютно, но все же минимум
необходимых условий для жизни у меня был: квартира, книги. Я
лишился всего. По крайней мере могу сказать, что здесь чувствую себя лучше, чем в Москве, куда приезжаю изредка. Да мне
там и жить негде. В буквальном смысле слова.
– А если бы осталась квартира?
– Сейчас мне, конечно, политические репрессии в Москве не
грозят. Хотя должен вам сказать: если бы у меня в кармане не лежал немецкий Personalausweis, я бы туда не сунулся.
– Почему?
– Возможно, это предрассудок, суеверие, остатки неизжитого
прошлого. Но я знаю, что в архивах госбезопасности хранится
на меня досье. Да и вообще, если бы я не был иностранным гражданином, то любой столичный милиционер мог бы сделать со
мной все, что ему заблагорассудится. Конечно, тот факт, что я
могу свободно, хоть и с некоторыми неприятностями, получить

288

визу в российском консульстве, съездить в Москву и вернуться,
– сам по себе говорит о колоссальных переменах, происшедших
в России. И все же...
– Раньше принято было спрашивать эмигрантов: не
жалеете ли, что покинули Родину? Сейчас, наверное, уместнее
другой вопрос: не радуетесь ли, что довелось уехать?
– Все это, знаете, уже ушло в прошлое. Я ни минуты, никогда
не жалел о том, что пришлось эмигрировать. Хотя в своей семье
был последним, кто принял это решение. Жена настаивала на
отъезде, а я страшился... Но уехал, жалея лишь о друзьях и о
книгах, которые пришлось оставить. Тем более, что советские
чиновники в те годы гадили напоследок с такой яростью, что тоска по родине умирала еще до отъезда.
– Вы в Москве себя чувствуете иностранцем?
– Нет, конечно, ведь я говорю по-русски и нахожусь в городе,
который знаю с детства. Но я чувствую себя гостем, чужим человеком. Я отвык от московского образа жизни. У меня появилось множество стереотипов, принадлежащих жизни западного
человека. Поэтому я не всегда могу найти общий язык даже с
близкими людьми. Вернее, пока речь идет о прошлом, – тут все
хорошо. Но едва мы заговариваем о событиях или обстоятельствах последнего времени, то выясняется, что мы живем... на
разных планетах.
– Вы спорите, ссоритесь со своими старыми друзьями?
– Не-ет. Все наши встречи очень сердечны, словно вчера
расстались. Но дело в том, что расстояние, расщелина, между
Россией и Западной Европой по-прежнему столь велики, что это
не может не сказываться. Я приезжаю в страну, которая в течение многих десятилетий была закрытой, – и не только снаружи,
но и изнутри, в душах. Не так-то просто преодолеть эту отторгнутость.
289

– Вдруг становится не о чем говорить?
– И так тоже бывает. Ваш собеседник думает: «Ну, о чем с
ним беседовать? Он долго тут не был, не пережил, не испытал...» А человеку, приехавшему из-за кордона, кажется, что старые друзья закоснели в старых представлениях, что он очутился
в какой-то огромной провинции, отставшей от остального мира.
И оба мы правы и не правы. Коллизия тут, скорее, психологическая... Вот потому я и чувствую себя гостем. А чем гость отличается от хозяина? Он посидит и уйдет, правда? (Смеется.)
– С другой стороны, Германия – одна из немногих западных
стран, куда еще пускают на постоянное жительство нашего
человека. Сюда приезжают немцы, евреи. С новыми эмигрантами вы часто сталкиваетесь?
– Нечасто. Я вообще веду довольно замкнутый образ жизни,
и так было всегда. Кроме того, я не уверен, что мое общество
могло бы быть для них интересным. Но иногда ко мне обращаются за советами. Я стараюсь помочь.
– Что вы советуете?
– Нельзя научить человека жить в чужой стране. Как нельзя
передать писательский опыт... Ну, я советую не замыкаться в
собственной эмигрантской скорлупе. Сводить знакомство с немцами, изучать язык. Несчастье всех эмигрантов, особенно русских, всех наших четырех «волн» состоит именно в том, что мы
замыкаемся в себе, инкапсулируемся. Иногда это делается сознательно, из патриотических или иных идейных соображений. А
чаще происходит по естественным причинам: люди тянутся друг
к другу, заграничный мир им кажется чужим... Для детей такой
проблемы не существует.
– Насколько я знаю, вам было проще: вы знали немецкий
язык.

290

– Да, но я тоже российский человек, никогда в жизни до эмиграции не бывавший за границей. Долго привыкал...
– К чему привыкнуть труднее всего?
– Законом эмиграции является социальное понижение. С
этим почти всегда тяжело мириться. Музиль очень точно сказал:
представьте себе буйвола, у которого остались только шишки от
рогов, или человека, который носит шляпу и рассказывает всем,
что когда-то носил корону. А ему никто не верит!
– Вас никогда не мучил такой вопрос: немцы осуществляли
геноцид еврейского народа, и вот я, бывший советский еврей,
русский писатель, эмигрировал именно в Германию, да еще не
куда-нибудь, а в Мюнхен, откуда вся эта зараза и пошла?
– Видите ли, какая вещь... Я в России очень интересовался
историей национал-социализма. Мне довольно рано, еще когда я
был подростком, бросилось в глаза поразительное сходство между сталинским режимом и гитлеровским. Но если в России интерес к собственному отвратительному прошлому у людей както угас, то здесь дня не проходит, чтобы телевидение, радио, газеты не напоминали вам об этом. Выходят книги, устраиваются
выставки...
– Я знаю. Но речь не о Германии...
– Да-да, вы задали мне личный вопрос. Так вот, особых психологических неудобств я здесь не испытываю. По разным причинам. Это связано и с моим воспитанием: я вырос с немецкой
поэзией, музыкой, философией... Представьте себе, после войны
все книжные магазины Москвы были набиты награбленной
«трофейной» литературой; это были лучшие классические издания. Я их покупал, очень задешево. И для меня понятия «немец»
и «нацист» были весьма дифференцированы. Кроме того, эти
двенадцать гитлеровских лет – лишь крошечный отрезок в
огромной истории Германии. Ну и, наконец, все худшее, что
291

только можно сказать о Гитлере и фашизме, я услышал здесь, на
этой земле. Понимаете, сменилось два поколения, Германия
превратилась в самую мощную европейскую демократию, широко раскрывшую двери для беженцев, для преследуемых со всего
мира. И я благодарен этой стране за то, что она дала мне приют.
– Случалось, что знакомые немцы, узнав, что вы еврей, начинали относиться к вам с особенной, виноватой чуткостью?
– Бывало. Но чаще помогали просто так, по неведомым мне
причинам. Учтите также, что Германия – это государство традиционной, старой, цветущей бюрократии, то и дело вас просят заполнить какую-нибудь анкету. Так вот, ни в одном из многочисленных документов, какие мне приходилось заполнять, не было
вопроса о моей национальности. Да и никого из чиновников никогда это не интересовало и не заинтересует. Хотя бы потому,
что такой графы нет!
– Вы однажды написали, что «изгнание – это судьба». По
контексту судя, можно понять, что вам на роду написано было
стать изгнанником. В самом деле?
– Я бы не возражал против такой интерпретации. Вообще говоря, каждому еврею на роду написано быть скитальцем, а если
не ему, то его предкам или потомкам. Я, кстати, предполагаю,
что мои предки жили когда-то в Германии, да и ваши, Илья, если
судить по фамилии... Но есть и другое обстоятельство. Как-то
так получилось, что я был не очень-то своим в своей стране. И я
это хорошо чувствовал. Не только потому, что родился евреем,
но и в силу моих интересов, убеждений, привычек. Лет с 14 я
проникся отвращением к советскому режиму, а в юности, как известно, очень трудно скрывать свои чувства... Презрение касалось не только вождей и государственного строя, но и, например, всей советской литературы, которую я вообще не читал. Такой человек, как я, должен был уехать.
292

– Что такое «судьба», Геннадий Моисеевич?
– Судьба? Это, видите ли, такое понятие, которое напоминает
эффект разглядывания звезды на ночном небе. Когда вы смотрите в упор на звезду, – она исчезает. Когда же вы слегка отводите
в сторону взгляд, – она появляется на периферии зрения. Когда
вы пытаетесь вплотную подойти к разгадке судьбы, то выясняется, что это слово ничего не означает. Но стоит вам перестать
думать о значении этого понятия, как его смысл восстанавливается. Это одно из тех слов, которые невозможно и не нужно
уточнять. (Смеется.)
– Судя по вашему последнему роману, понятие «Россия» схоже с понятием «судьба». Ваш герой, разглядывающий страну с
близкого расстояния, обнаруживает, что это какой-то морок,
наваждение, тяжкий сон... Вы и сами так думаете?
– Было бы абсурдно утверждать, что России нет, ведь ее легко
найти на карте. Не может же быть, чтобы географические карты
лгали! Нет, речь идет о художественном образе, который следует
принимать с определенными оговорками. Мой герой оказывается в заброшенной деревне, которая существует как бы вне времени. За рекой живут мнимые помещики, по дорогам бродят, побираясь на выпивку, русские святые Борис и Глеб, в избу, где он
живет, ломятся какие-то чекисты... То ли все эти люди заняты
таинственной игрой, то ли они беглецы от жизни, как и мой герой, сбежавший от собственной жены; он писатель, мечтающий
об уединении, но и сбежав, ничего путного написать не может...
Впрочем, происходящее можно воспринимать и буквально.
Жизнь всех персонажей как-то не задалась, как не задалась и
российская судьба... Можно и так.
– Сейчас в России модно тосковать по брежневским «обморочным» временам, что легко понять: нынешняя жизнь слиш-

293

ком богата событиями. Вы уехали как раз в ту эпоху, и ту эпоху
унесли с собой. Не скучаете по ней?
– Вот уж нет. Мне понятны чувства людей, живущих сейчас в
России, но тосковать по этому гнусному времени – абсурд... или
тяжкая болезнь памяти. Все нынешние беды оттуда, за них расплачивается страна, общество, народ. Это возмездие.
– Возмездие?
– Возмездие отличается от кары тем, что кара настигает негодяев, между тем как историческое возмездие обрушивается на
всех – виновных и невиновных. Вот несчастное население и расплачивается за все десятилетия советского режима, в том числе
за тот последний его период, когда коммунизм разлагался на глазах и рушилась экономика. Ведь страна погибла... нет, не страна,
Россия вообще не может погибнуть... государственный строй парадоксальным образом развалился не под ударом внешнего
врага, а сам по себе. Его экономика достигла столь высокой степени абсурда, что трудно было понять, на чем она вообще держится. И преступность, и коррупция, и невменяемость политиков – это же все наследие тех лет!
– Есть точка зрения, что брежневский строй был органичен
для России, как соответствовала ей эпоха какого-нибудь сонного Алексея Михайловича или последние годы царствования Николая I. Морок накладывался на морок, и тихо было в стране... Конечно, старички из политбюро приворовывали (но не в тех, помоему, размерах, в каких ворует сегодня средний чиновник),
страна понемногу катилась в пропасть, однако ресурсов хватало, и весь этот застой мог тянуться еще долго, как бесконечен
всякий бред.
– Назвать «органичной» брежневскую эпоху можно только в
том смысле, что она не возникла из воздуха, а была продолжением сталинской, хрущевской...
294

– ...николаевской, павловской, рюриковской...
– Не будем впадать в крайности. Самодержавный строй, при
всей его неприглядности, строился на иных началах, нежели
коммунистический. Это была другая экономическая система.
Мы склонны игнорировать экономическую составляющую...
быть может, потому, что нам с детства надоел Карл Маркс. А
между тем не зря, по-моему, говорят, что ХХ век был веком политики, а ХХI станет веком экономики. Вот с экономикой этим
людям, которых вы так ласково называете «старичками из политбюро», сильно не повезло. Между прочим, вы всерьез считаете, что застой мог тянуться бесконечно долго?
– Если не ошибаюсь, князь Петр Вяземский сказал эту замечательную фразу: в России самодержавие означает, что все
само собой держится, потому что если бы управлялось людьми,
то давно бы развалилось. Что мы и наблюдаем.
– Да вспомните, что творилось в государстве, когда к власти
пришел Горбачев! Вождям надо было хоть как-то кормить свой
народ, приходилось ввозить продовольствие, а платить за него
было нечем, не было валюты. Советский Союз к тому времени
набрал огромные долги, которые были столь велики, что не
выплачены до сих пор. Добавьте сюда непомерные расходы на
фантастическую по своим размерам и дороговизне армию, на
чудовищно разбухшую бюрократию, на целые этажи паразитических организаций, начиная с той же партии, – все эти расходы
были настолько чудовищны, что падающее производство не могло за ними угнаться. СССР мало-помалу превращался в сырьевую страну, а нефть дешевела, уголь дешевел... Десятки миллионов людей, занятых на производстве в государственных учреждениях, в научных институтах, не умели и не желали работать,
да и времени не было, – они стояли в очередях за колбасой... Вся
экономика была полупарализована. Но лозунгом минувших лет
295

были не реформы, а кем-то из холуев сказанная фраза: «Не
будем огорчать нашего дорогого Леонида Ильича!»
– Вот я и говорю: доброе, хорошее было время. Неогорчительное.
– Понимаете, эти рассуждения об «органичности» беззакония
и безделья совершенно неконструктивны. С ними нечего делать.
Если я правильно понял ваши предположения, брежневщина вырастает из некой древней, непоколебимой традиции. Ну, если это
такая страна, которая от века сидит по уши в дерьме, и никто ее
оттуда не может вытащить, тогда, конечно... Но тогда совсем
труба.
– Странный такой парадокс. В имперской России писатель –
это фигура значимая, вне зависимости от того, сидит ли он
дома за письменным столом или в пермском лагере. Едва страна
превращается в политического аутсайдера, как становится
призраком и современная русская литература. Отчего так?
– Высокий престиж советского писателя – это не тот престиж, которому можно позавидовать.
– Я имею в виду не только официальных писателей. А престиж Солженицына – где он теперь?
– Да, конечно. В условиях, когда информация является таким
же дефицитным товаром, как краковская колбаса, и распределяется только среди привилегированных, – в этих условиях поставщик информации становится важной фигурой. Ведь неподцензурную литературу, о которой вы сейчас говорите, ценили и
любили главным образом за то, что она была источником запрещенных знаний. Эстетические вопросы, самые важные в искусстве, в подобных случаях отходят на задний план.
– Разве? А вам не кажется, что писатели в те годы писали
лучше?

296

– Не кажется. Хотя бы потому, что многие тогдашние книги (я
говорю о вещах весьма талантливых и популярных) стали сейчас нечитабельными. Я не хочу преуменьшать значение диссидентской литературы и уж тем более Солженицына 60–70-х
годов, да и вообще меня коробит, когда в «шестидесятников»
швыряют комья грязи, – но надо признать очевидное: это была
литература ангажированная, политизированная, часто слишком
идеологизированная... В условиях открытого общества такая литература выглядит устарелой.
– Вы не согласны с тем, что сейчас качество русской литературы понизилось?
– Об этом нам трудно судить... и, пожалуй, я с этим не согласен. Я не думаю, что современная литература находится в глубоком упадке. Появилось много новых имен. Немало талантливых
писателей. Не могу сказать, что все они мне близки, – я принадлежу к другому поколению и работаю в иной манере, но это литература. Более того, читая нынешние журналы, я склонен даже
утверждать, что словесность российская процветает! В отличие,
может быть, от литературной критики, которая действительно в
полной ж...
– Как бы там ни было, интерес к России на Западе вновь усилился. Ельцин с Примаковым – во всех сводках немецких новостей. Югославская война, плавно перетекающая в Третью мировую, – сюжет, интригующий публику... Вы следите за этими
событиями?
– Конечно. Но должен вас предупредить, что я дилетант в политике. Что касается России, то интерес к ней на моих глазах
менялся много раз. И всегда это был интерес политический. Интерес к русской мысли на Западе вообще отсутствует; считается,
что ее не существует. А есть великое классическое наследие,
маркированное пятью-шестью именами, тем дело и ограничи297

вается... Политический же интерес связан прежде всего с тем,
что Россия – это огромная ядерная страна, находящаяся прямо
под боком.
– Недавнее, приписываемое Ельцину заявление о перенацеливании ракет на страны НАТО произвело здесь впечатление?
– Это заявление не вызвало большого страха. Во-первых, оно
не было принято всерьез. Во-вторых, советские инстанции его
быстро дезавуировали...
– Российские инстанции...
– Да-да, русские, простите. (Смеется.) Больше того, нынешнее направление западноевропейской дипломатии связано с попытками включить Россию в поиски решения югославского кризиса. То и дело политики говорят об этом. Да и вообще немцы
привыкли расшаркиваться перед Россией.
– Но, в общем, ситуация опасная, все больше напоминающая
крутой боевик. Добрый, хороший западный человек, вооруженный бомбами и ракетами, терроризирует разных недобрых, нехороших людей, нарушающих права человека...
– За вашими фразами нет реального содержания событий.
Дело обстоит, по-моему, гораздо сложнее. Конечно, никто не может радоваться войне. Но что же было делать? Милошевич изгонял целый народ, сотни тысяч людей лишались своих домов,
имущества, теряли близких, были обречены на голодную
смерть... А если ничего не делать, то возникали новые страшные
опасности: вовлечение в войну Македонии, за Македонией могла потянуться Греция – старый враг Македонии, за Грецией Турция – старый враг Греции, и пошло-поехало... Нельзя было равнодушно смотреть на это.
– Разве гуманитарная катастрофа не усилилась после начала бомбардировок?

298

– Кто вам сказал, что усилилась? Она продолжается, к несчастью. Расчет, вероятно, строился на том, что боеспособность
сербской армии чрезвычайно снизится, экономика будет разрушена, и война закончится – капитуляцией либо свержением Милошевича.
– Вовлечения России в эту войну вы не боитесь?
– Если верить здешним комментаторам, то такой опасности
нет. Конечно, все сразу вспоминают, что на Балканах началась
Первая мировая война, то да се... но, с другой стороны, можно
вспомнить, что в Боснии путем применения кулака, главным образом американского, удалось худо-бедно восстановить мир и
спокойствие. Есть и другие соображения, которые в России почти не принимаются во внимание: огромные массы беженцев
скоро растекутся по всей Европе, и это означает для Запада новые колоссальные траты. По-моему, от подобных забот у западных политиков куда больше голова болит, чем от того, куда там
Ельцин свои ракеты перенацеливает. Надо сделать все, чтобы
косовары смогли вернуться в свои дома...
– А я думаю, что большинство из них и не вернется. Кто же
в здравом уме захочет возвращаться на пепелища? Замысел Милошевича удался.
– Ну, почему же? Жители Хорватии, Боснии и Герцеговины в
значительной мере вернулись. Косовские албанцы тоже деревенские жители, у которых на родине остались дома...
– Сожжены дома.
– Ну, придется Западу раскошелиться, помочь, заняться
строительством.
– Представьте, Геннадий Моисеевич, что вам, году эдак в
91-м, предложили бы вернуться в Москву, дали бы квартиру, пообещали никогда больше не вламываться в нее с обыском...

299

– Никакого сравнения. Я был политическим эмигрантом, получившим убежище в Германии. А здесь речь идет по большей
части о крестьянах, изгнанных не за свои убеждения, а в результате этнических чисток, привязанных к своей земле... Видите ли, мы не знаем, не можем решать за них, где им жить. Да,
кто-нибудь из них наверняка захочет переехать сюда, в Западную
Европу. Ну, дай им Бог.
– А если все же и здесь громыхнет?
– Я не вижу реальных оснований для Третьей мировой войны. Локальные войны – другое дело. Но все идет к тому, что будут созданы мобильные военно-полицейские силы, задачей которых будет ликвидация этих локальных конфликтов. Причем действовать они будут довольно жестко, не слишком разбираясь –
кто прав, кто виноват, не считаясь с национальными амбициями,
не прислушиваясь к воплям о вмешательстве во внутренние
дела... а просто будут заняты энергичным тушением междоусобных пожаров. Надо ли этому радоваться – другой вопрос.
– Словом, будущее столетие станет веком локальных войн и
«мирового жандарма» в лице НАТО?
– А что дурного в слове «жандарм»? Задача жандармерии –
наводить порядок.
– Все равно, по-моему, будет плохо. Хуже было бы только в
том случае, если бы в «холодной войне» победил Советский
Союз.
– Вот именно. Важно, кто примеряет на себя жандармский
мундир. И не дай Бог, если мировую власть обретет тоталитарное государство.
– А жандармские функции разве не развращают любого
жандарма?
– Развращают. Как всякая власть. Вы, конечно, знаете это изречение: всякая власть развращает, абсолютная власть развра300

щает абсолютно. Но у НАТО, к счастью, нет абсолютной власти.
А вот с угрозой мировой войны и самоистребления человечества
эта организация, я думаю, справится. Так мне кажется, хоть я и
не оптимист.
– Размышляя об участи писателя-эмигранта, вы написали
однажды: «Что такое отечество? Место, где ты не будешь
похоронен». Это хорошо, плохо или просто сухая констатация
факта?
– Вы цитируете мою статью, опубликованную в «Литературной газете» около полугода назад и сильно искалеченную в редакции при сокращении. А то, о чем вы говорите... в этой фразе
моей есть опасность некой мрачной красивости. Но я не гнался
за красотами, а, по-моему, сказал правду. Безоценочно.
– Говоря об отечестве, вы имели в виду Россию?
– Моим отечеством остается Россия. В буквальном смысле –
это земля, где умерли и похоронены мои родители.
– Что такое старость, Геннадий Моисеевич? Это мудрость, беспомощность, одиночество, подлинная зрелость?
– Все вместе. Знаете ли, старость – это освобождение от многих иллюзий. Это ощущение банальности и скуки многих вещей, которые еще увлекают более молодых людей. Это постоянное чувство близкой смерти, с которым в конце концов человек
свыкается. Ну и, наконец, это тяжелый груз неиспользованных
возможностей и неисчерпанных желаний. Так, по крайней мере,
мне кажется...
– Многие говорят, что Европа стара и скучна, рвутся отсюда в Америку. Встретить старость в Германии – это ваш осознанный выбор?
– Безусловно. С огромным трудом, но я построил здесь свою
жизнь. Да и что, собственно, вы имеете в виду: старость или
смерть? Я желаю их встретить там, где мой дом. А мой дом там,
301

где моя жена, – вот в этой квартирке, в Мюнхене. Я человек
домашний.
– Что такое ностальгия?
– Это чувство известно мне из книг, а больше понаслышке.
Хотя знаю, что это... тяжелая мука, казнь, настигающая многих.
Быть может, мне потому оно незнакомо, что я прожил в России
страшную жизнь, хотя бы поэтому...
– Есть такая Россия, куда вам хотелось бы вернуться?
– Мне бы хотелось знаете куда вернуться? В Грецию V века
до нашей эры, в эпоху Перикла.
– Почему?
– Видите ли, в Афинах того времени было десять тысяч свободных граждан. И эти люди – единственное в своем роде историческое чудо! – создали европейскую культуру. Великую литературу, великий театр, великую философию. Это поразительно, что такой маленький народец так много сделал. Ничего
подобного прежде не было и никогда больше не повторялось.
– А чем бы вы там занимались?
– Литературой. Романов тогда не существовало... ну, значит,
писал бы стихи или трагедии. Или слушал бы кого-нибудь из великих философов, а потом оставил бы воспоминания, подобно
Ксенофонту, написавшему о Сократе. Быть может, я ходил бы в
«Академию» Платона; это, правда, уже не V век, но очень близко. А знаете, между прочим, почему я туда не поеду?
– Проблема с билетами?
– Проблема с билетами.

302

Литературные посиделки
В развитии русской прозы – качественный скачок. Литературный процесс пошел под руку с уголовным. Дела писателя-террориста Эдуарда Лимонова и писателя-порнографиста Владимира Сорокина – в центре внимания прессы, политиков и простой
читательской публики. В роли пристрастных критиков – следственные органы ФСБ и столичной прокуратуры.
Сюжет привлекает разнообразием.
ЛЕД И ПЛАМЯ

Процесс Лимонова развивается в популярном ныне в России
жанре гэбэшного боевика. Главный герой арестован сотрудниками тайной полиции. Если верить обвинительному заключению, он покушался на захват власти, изменение строя, совершал
«приготовление к терроризму» и вообще скупал калаши. Как
можно понять, доблестные чекисты предотвратили государственный переворот, не меньше. Прозаик уже больше года просидел в Лефортове. Власть собирается приговаривать его чуть не
к 20 годам лагерей. Суд, начавшийся в саратовской глуши, перенесен на сентябрь.
Новое время. 2002. № 29. С. 4–5.
303

Дело Сорокина, уступая лимоновскому по части детективной,
превосходит массовостью, накалом публичных страстей и эффектностью телевизионной картинки. «Это не детектив, не детекти-ив», – справедливо указывала милиционеру пожилая
участница акции возле Большого театра, яростно разрывая на
куски книжку «Голубое сало». Скопление пионерок и пенсионерок, идущих вместе уничтожать литературу не полюбившегося автора, вообще произвело на страну и мир неизгладимое
впечатление. Такое личное отношение к культуре возможно
только у нас. Ну, разве еще в Германии, но очень давно. В прошлом тысячелетии.
Писательские судьбы Лимонова и Сорокина и манера письма
различны, оттого судить их собираются по совершенно разным
статьям. В отличие от героического национал-большевика
Эдички Вениаминовича, автор «Льда» – человек холодноватый,
замкнутый, пишущий умышленную прозу в стиле зрелого соцреализма. Доведя действие до образцовой кочетово-панферовской развязки, автор начинает проделывать с персонажами
всякие штуки, как бы взятые напрокат из западных триллеров с
печальным концом. Герои обращаются в монстров и, горячась,
поедают друг друга и собственные экскременты, вступают в новаторские половые отношения и вообще занимаются таким непотребством, какое только у Сорокина и встретишь. Отдельные
отрывки из его произведений знающий грамоте лидер «Идущих
вместе» Якеменко показал детям и бабулькам, а потом предъявил столичной прокуратуре, которая, начитавшись, завела дело
по «порнографической» 242-й статье.

304

БОМОНД ПРОТИВ КРЕМЛЯ И НАЦБОЛОВ

Различна и общественная реакция на эти дела. За Лимонова
чистосердечно вступаются, в основном, маргиналы. Те самые
нацболы, что размахивали запальчивыми плакатами в Ростове,
защищая полковника Буданова, теперь переезжают в Саратов.
Среди защитников прозаика – видный дальневосточный диссидент Черепков и удивительный писатель Проханов. В кругах же
творческой интеллигенции, за редким исключением, имя и дело
Лимонова вызывают противоречивые чувства. С одной стороны,
чекисты взяли писателя и мучают в тюрьме. С другой стороны,
взгляды, исповедуемые узником, до такой степени близки Лубянке и чужды творческой интеллигенции, что прямо руки опускаются ставить подпись в его защиту. Оттого в этих кругах
преобладает чувство смущения и досады, а порой и злорадство.
Что не красит творческую интеллигенцию.
Имя и дело Сорокина в тех же кругах вызывает совсем иные,
хотя тоже непростые чувства. У необыкновенного автора «Очереди» несомненный коммерческий успех, особенно на Западе,
чего современные братья-писатели своему коллеге не прощают и
не простят никогда. Поэтому чаще всего встречается такое мнение: постмодернист Сорокин – ловкий и откровенный делец,
бесконечно эксплуатирующий свои нехитрые творческие приемы, но «Идущие вместе» с их кипучим вождем стократ хуже, и
защитить собрата – дело принципа. За Сорокина вступаются
коллеги из ПЕН-центра, журналисты из самых продвинутых
изданий и даже руководитель правительственной пресс-службы
г-н Волин, ранее не замеченный в правозащитных наклонностях.
Что свидетельствует о некоторой напряженности в отношениях
между Белым домом и Кремлем, ибо пресловутый Якеменко –

305

бывший труженик кремлевский администрации, откомандированный в народ лично г-ном Сурковым. Волин, который обозвал
«Идущих вместе» вандалами, явно высказал мнение самых продвинутых членов правительства, подуставших от творческого
идиотизма отдельных кремлевских коллег. Но это уже сюжет
иной, другая проза.
НАШ МАЛЕНЬКИЙ ГУЛАГ

Единственное, что роднит Лимонова с Сорокиным, так это
таинственная связь литературы с жизнью. То, что принято называть расплатой за божественный дар воображения, который порой оборачивается для автора возмездием за бессчастные судьбы
героев. Или за тот образ, который бард примеривал в жизни,
стремясь поразить простодушную публику.
В этом смысле дело Эдуарда Лимонова представляется самым образцовым. Диковатый национал-большевистский хэппенинг, который устроил себе немолодой Эдичка после возвращения на Родину, кончился совершенно неожиданным образом:
фарс обернулся бедой, судьба показала зубы. Словно в пошловатом нравоучительном романе, она заставила героя расплатиться
по всем счетам и за карнавальный базар ответить по полной программе. Что вы там скандировали: Сталин-Берия-ГУЛАГ? Получите отдельно взятый гулаг с отдельно взятой лефортовской камерой и отдельно взятым настоящим судом по отдельно взятым
многочисленным и очень серьезным статьям. У нас, говорите,
была великая эпоха? Получите отдельно взятую великую эпоху –
только для вас, штучный экземпляр, без права передачи. Все живут скучно, а вам, в награду за труды – большой советский
праздник. Сыграйте нам троцкистско-зиновьевскую банду поджигателей и убийц. Музыка ФСБ, слова народные.

306

Нечто подобное, но на свой постмодернистский лад приключилось и с Сорокиным. Талантливейший пародист мертвого стиля соцреализма, он словно оживил духов, заигравшись в слова.
И они набросились на него, логично сочетая советскую стилистику с элементами нацистской. Прокуроры соревнуются в невежестве с «Идущими вместе» – и книжка издана уже несколько
лет назад, и экспертиза незаконна, и автор неподсуден, поскольку не занимался распространением своей рукописи, и издательство ни при чем, ибо речь идет все же о литературе. В конце концов порнография – это нечто, провоцирующее непристойность, а
чтение Сорокина может пожизненно отбить охоту к любовным
играм... Но если рассматривать прокуроров и «Идущих вместе»
как персонажей сорокинской прозы, то удивляться нечему:
монстры ведут себя достоверно, в полном соответствии с заявленным сюжетом. Унитаз на Театральной площади, скопище веселящихся духов вокруг и треск разрываемых книжек, румяный
комсомольский вождь, раздающий интервью и строчащий донос
прокурорам – все это так по-нашему, по-сорокински, что руки
чешутся дописать главу. Но автор это сделает лучше – профессионал. Сожрут Якеменко его же детишки с бабульками или он
сам их всех сожрет, или чего похуже случится – догадок строить
не будем. Самое страшное в книжке еще впереди.
А что касается текущих процессов, то прогноз их очевиден и
столь же различен, как и писательские судьбы Сорокина и Лимонова. Автор «Голубого сала» едва ли станет фигурантом суда –
юридические основания для этого просто смехотворны. Участь
Эдуарда Вениаминовича представляется куда более драматичной. Он слишком навредил себе своими подростковыми глупостями и пакостями, слишком заигрался, слишком увлекся, глядясь в зеркало, в котором отразился бородатый старик с конвоирами за спиной. По-человечески его бы теперь надо выпустить.
307

Но суды у нас редко выносят человеческие приговоры. Страшней судов у нас только изящная словесность. И это слабо обнадеживает.

308

___________________________________

двести лет как жизни нет

Ликвидация безграмотности
Журналистика – довольно точная наука. Вырваться за привычные рамки репортажа, рецензии, комментария, расследования нелегко. Да и нужно ли? Литературщина в моей профессии
– это, как правило, отсутствие вкуса. Прозаические экзерсисы
затемняют мысль. Однако порой устаешь от шаблонов.
Вдруг эти рамки становятся тесны. То ли событие случилось
такого рода, что обычные клише не годятся. То ли отношение к
случившемуся заставляет обращаться к иным средствам общения с читателем.
Тогда на помощь приходит литература. Точнее, жанр литературной пародии, в котором кромешный абсурд, с которым
чаще всего имеет дело человек, пишущий о политике, отражается ярче и полней.
Размышляя о вещах страшных, типа ксенофобии или особенностей национальной борьбы с террором, устаешь от своих и
чужих обличений. Высмеивая, освобождаешься от боли. И мир
предстает не таким безнадежным, как на самом деле.
***

Зарубежные записки. 2007. № 10. С. 188–198.
311

Июль 2001 года. Россия и мир читают второй том капитального труда Александра Солженицына «Двести лет вместе», посвященного двум векам совместного проживания в
стране русских и евреев. Одновременно Александр Исаевич возвышает свой голос в защиту смертной казни.
ДВЕСТИ ЛЕТ КАК ЖИЗНИ НЕТ

Обоестороннее исследование русско-еврейских связей
Евреев мы всё бесперечь ругаем, а взглянуть бы по-доброму,
без косноглазия и залыганья: так ли уж зловиновны иудеи российские в раскалённых красноязыких пожарах наших? Во всех
ли бедах и горестных недомоганиях земель славянских змеится
подлая тень мохнатохвостых раппопортов и циперовичей?
Всегда ли в истории Российской гнездились лишь крючкотворные грязные лапы троцко-большевицких пригнётчиков?
Взглянем по-доброму.
Не всё и у нас ладно с разнонравными пришельцами из песков сыпучих израильских. Рассмотрим хоть объёмно и равновесно историю погромов на нехристей чужестранных, распространившихся по-тараканьи по сочным чернозёмам Русской земли. Если не переклонно, но обоесторонне осветить нам этот
калёный клин, то увидим: случались и такие, пусть мелкие, но
досадительные происшествия. Метнём великодушно взор со
стороны богопротивной: хорошо ли им жилось при погромах?
Да не очень. Иным и не жилось даже вовсе.
А – и нам не жилось. Прочтём непомешливо полицейские рапорты тех безвозвратных лет: в них – Историей подтверждённая
безукоризненная точность и отчётливая беспримесная правда.
Вникнем: «евреи г. Макашовска... в последнее время стали вести
себя прихотливо и гордо: плевали на Городовых, сталкивали
офицерских Жён в Лужу, срывали погоны с Генералов-от-кава312

лерии и рисовали шестиконечную звезду на Церквах Православных и Синагогах Жидовских, всячески подчёркивая своё превосходство над мещанами Макашовского уезда». В другом таком же
источнике находим, что «иудеи г. Молдаванка с крайним непотребством вели себя при Погроме, выплёскивая на мещан, вооружённых лишь Крестами и дрекольем, бутылки с серной Кислотой и крысиным Ядом». Не погрешим против истины, если
ещё и добавим: аптеками в те годы традиционно владели евреи...
Вот и срединная линия, на которой утвердимся прочно и незлобно: и мы, и они повинны двести лет вместе. На возврате дыхания и сознания покаемся отдышливо: и они, сатанинские дети,
и мы с дрекольем запальчивы были. И – доброты не в избытке у
нас, если по совести, обоесторонне и без захоронок. С них-то, с
нехристей, что взять, а мы вот ошиблись маленько.
Но – малой мерой покаемся, не зачёрпывая через край. Ибо
невподым им каяться вместе с нами: с их-то стороны одна лишь
русофобия да «вековая испорченность русского народа». Покуда
бессчётливо самоограничиваемся мы, они уж наготове со своими беззастенчивыми списками и перечнями. Если б одни погромы... Тут и потасканная процентная норма, и злопамятные выселения, и напористая черта оседлости, и облыжный наш антисемитизм.
Да в чём же? Возьмём хоть университеты русские, куда так
стремились еврейчата (если б в армию так шли!). А спросить народ, так ведь и справедливо было: оградить коренное население
от неравноправия, чтобы навязливые дети выкрестов не заполонили высшие учебные заведения, вытеснив оттуда незатейливых
крестьянских и купеческих детей. Если по-доброму, по-христиански подойти, так ведь сами понимать должны были и догадливо сидеть в местечках, не мечтая завистливо о науках бесплодных и не высовываясь носато. Или вот выселения: да,
313

погнали пейсатых из Ялты в 1893, да разве (если по-доброму) не
было нужды гнать? А царский дворец в Ливадии, по соображениям госбезопасности, разве не следовало освободить от угрозы
иудейско-террористических покушений? Или не бродил поблизости с бомбой Шнеерсон? И скажем по-доброму (из последних
сил): а – что ж не жилось-то евреям в черте оседлости, куда добронравно определил их Царь, что всё в университеты да в
Крым, да в революцию лезли, из нищеты и тьмы вековой?.. За
что ж они нас так не любили?
Но – вырвались к образованию, в Крым, в столичные города.
И куда ж подались скопом, до последнего иудёныша? В бомбисты, в адвокаты да в журналисты, научились манипулировать
общественным мнением, захватили не только аптеки, но и – газеты. Теперь, когда все топоры своего дорубились, когда всё посеянное взошло – видно нам, к чему невозбранно, при мягкости
полицейской, призывали те адвокаты картавые, змеющиеся журналисты и аптекари с бомбами.
И так – до сегодня.
Теперь, когда докатились мы до Безбожной Демократии, кто
громче всех славил и славит чёрные дела её? Кто, потакая бесстыдно ваучерам и скорохватам, расчубайсил скоморошливо и
Чёрное море даже, растоптал границы, вывез немеряные капиталы? Кто истаскал язык наш, засоряя его бесщадно пустыми
иноязыкими словесами: «рейтинг», «пудинг», «греф», «маркетинг», «лизинг», «патриотизм»?.. А мы – и слова в ответ не
скажи доброго, прямо ложись в гроб и помирай без покаяния.
Худо вам жилось с нами? Да что-то много мягкой мебели с вашей стороны перетаскано, сервизов чайных, столового серебра,
долларов в исподвольных коробках из-под множительных
устройств, а у нас – всё степь да степь, да ржавым прерывистым

314

звоном, как всегда, бьёт подъём – молотком об рельс у штабного
барака.
Но – добрые будем, без переклона.
Вот спросим себя плюралистично: надо расстреливать чернявых, с бородами, безногих шнырей с адскими взрывными машинами? Мы их гуманистично, в ГУЛАГ на вечное поселение, они
же смеются прямо в лицо, а – помазать лоб зелёнкой по-доброму – сразу притихнут и явки с гексогеном укажут все. Это не
по теме, но вот по теме: много друзей у меня было иудейского
племени, с кем и сидел, а на воле – разошлись, антисемитом и
изувером меня нарекли: так что ж, терпеть или уничтожать посмертно? Им-то злопечально, что не разглядели во мне раньше
того, кем я был, а и – протёрли бы очки прежде. Взглянем обоесторонне их глазом чёрным. Покуда бегал слабый теленок по дубовой роще, сострадали мне, а как вырос да разнёс весь лес к
матери, выжег напалмом – не посочувствовали доброте. Как и
многим другим писателям, вставшим во весь рост запальчиво
против разворота рек, перестройки, демократии, прихватизации,
засорения телеэкрана голой, неодухотворённой плотью; плеваться стали против тех писателей, да – против ветра. Или вот
текст, нередко публикуемый на заборах наших: «Бей жидов, спасай Россию!» – досадителен он для иудеев или не досадителен?
А – вглядимся по-доброму. Что ж дурного в том, чтобы Россию
спасти?
Двести лет совместной нашей истории – время итоги подвести и выводы делать. Безбоязненно правду сказать, в лоб, но подоброму, понимая и свою раскалённую святую злобу, но и противную сторону, со всей её подлостью и слепотой. Простить поБожьи, но и чтоб мало не показалось. Найти у них, змеиных выкидышей, ростки хорошего и выволочь на свет, да за грудки, да
мордой в снег, да вподдых ногами: будешь с нами, как мы с то315

бой, по-доброму? И – простить, худого слова не сказав, только к
стенке поставить и чтоб стоял, отвернувшись, ещё двести лет и
носа не показывал.
Не в силе Бог, а в стиле.
***
Февраль 2002 года. На зимней Олимпиаде в американском
Лейк-Плэсиде «засуживают» российских спортсменов. Взрыв
негодования и патриотической активности в Москве и других
городах. Ненависть к Америке и американцам зашкаливает все
мыслимые пределы. В кругах, близких к кремлевским, обеспокоены ростом ксенофобии в стране. Звучат призывы к терпимости.
ДЕМОКРАТИЯ!..

Широкомасштабные ядерные удары возмездия, нанесенные
российской армией по Североамериканскому континенту после
завершения полуфинальных олимпийских хоккейных матчей,
вызвали в нашем обществе противоречивую реакцию. С одной
стороны, социологи отмечают резко возросший рейтинг президента и увеличение доверия электората к Вооруженным силам
РФ. «Служить в армии снова становится престижно», – эта
точка зрения разделяется большинством экспертов и представляется несомненной. Любовь к Родине, чувство патриотизма,
уверенность в завтрашнем дне, поддержка реформаторского курса правительства, активное желание платить налоги – положительный ответ по всем этим позициям дали не только пожилые
люди с низким уровнем дохода и образования, но и молодые граждане России – студенты, специалисты-выпускники вузов, предприниматели. Практически во всех возрастных и социальных

316

группах наблюдается повышенный интерес к зимним видам
спорта.
С другой стороны, столь важные для построения гражданского общества вопросы как проблема смертной казни, свобода слова, религиозная терпимость, общественный контроль за деятельностью спецслужб пока еще не встретили понимания у большинства россиян. Несмотря на то, что достижение этих целей
поставил перед гражданами сам президент в начале своего обращения к гражданам сразу после нанесения ядерных ударов
возмездия, большинство наших соотечественников не сочло решение этих задач жизненно важными для себя. Напротив, вчерашний расстрел иностранных членов Международного олимпийского комитета вызвал, согласно докладам с мест полномочных представителей президента, почти единодушные одобрительные отклики россиян. В многочисленных речах, прозвучавших сегодня во время митинга на Поклонной горе, где открыт
сбор пожертвований на памятник Якобы Поскользнувшемуся
Антону Сихарулидзе, звучали даже огорчившие Патриарха призывы расстрелять также и членов российского ОКР, мужскую
лыжную сборную нашей страны и фигуриста Авербуха. Наблюдатели отмечают, что к этим запальчивым призывам присоединились и некоторые выступившие там представители столичной
власти, губернаторы, члены Совета Федерации, депутаты Государственной Думы и военнослужащие. Отрадно, что должный
отпор этим горе-патриотам дали принявшие участие в митинге
лидеры «Единства» и Союза правых сил, которых чуть не убили.
Что говорить, построение гражданского общества, основанного на принципах либерализма и уважения к правам личности,
идет далеко не так гладко, как всем нам хотелось бы. Это особенно тревожит в нынешней ситуации, когда перед нашей экономикой в связи с резким укреплением курса рубля по отношению
317

к исчезнувшей условной единице открылись поистине грандиозные перспективы. Объявленная вчера президентом цена
российской нефти Urals (с доставкой в порты Средиземноморья)
в размере $1 млрд. за баррель не должна никого обманывать. После окончательного завершения спецоперации «Пьер де Кубертэн» и зачистки североамериканского континента нам все
еще грозит опасность остаться сырьевым придатком условного
Запада, если мы не сумеем, воспользовавшись благоприятной
экономической конъюнктурой, совершить мощный рывок в сторону рынка. А это невозможно без построения подлинно демократического государства, в котором диктатура закона и прав человека должны стать неотъемлемой частью политической
культуры элит и простых граждан. О чем недвусмысленно
сказал президент в конце своего обращения к россиянам по поводу нанесения ядерных ударов возмездия по североамериканскому континенту, целуя знамя.
И последнее. Как только что сообщил наш корреспондент, на
состоявшемся сегодня в Старых Атагах заседании Совета безопасности ООН две из трех шайб, забитых американцами в ворота хоккейной сборной России, не засчитаны. Допинг-контроль
наконец-то выявил то, что было очевидно миллионам российских телезрителей: они ударились в штангу. Не засчитаны также
шесть из семи шайб, забитых канадцами голкиперу белорусской
команды. Дискуссия о седьмой шайбе проходит буквально в эти
минуты. После короткой рекламной паузы мы сообщим вам результат этого матча. Оставайтесь с нами!
***
23 марта 2004 года. Президент Путин беседует по телефону с эмиром Катара шейхом Хамадом бен Халифой Аль Тани.

318

Если верить кремлевской пресс-службе, речь идет о «дальнейшем развитии российско-катарских отношений», а также «о
ситуации на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива».
Между тем у президента с эмиром имеются проблемы посерьезней, чем Персидский залив. В катарской тюрьме ждут приговора суда российские чекисты, взорвавшие в Дохе, столице
Катара, экс-президента Чечни Зелимхана Яндарбиева. В тюрьме российской томятся белорусско-катарские граждане, взятые в заложники после ареста россиян. Все попытки разрешить конфликт на уровне дипломатическом пока провалились.
Жутковатые угрозы министра обороны РФ «всеми средствами» содействовать освобождению сотрудников ФСБ катарский эмир оставил без внимания.
Личный звонок Путина шейху – последняя попытка не доводить дело до суда. Сегодня мы уже знаем, что россияне были
приговорены к пожизненному заключению, а затем выданы
Кремлю. Но тогда, весной 2004-го, можно было лишь гадать о
подробностях беседы президента с эмиром.
ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК В КАТАР

Путин. Здравствуйте, господин эмир. Звоню вам, как и договорились наши помощники.
Эмир. Зейнаб, поди погуляй. И не забудь покормить павлинов.
Путин. Очень взрывоопасная ситуация создалась на Ближнем
Востоке. Вы слышали, наверное, что в Палестине погиб шейх
Ахмед Ясин. Прямо в своем автомобиле.
Эмир. Что, бомбу подложили?
Путин. Нет. Удар был нанесен с вертолета ракетой с лазерным наведением. Вы знаете, что мы последовательно боремся
против терроризма. Мы не ведем переговоров с террористами,
319

мы их уничтожаем, где бы они не находились. Мочим, как вы,
наверное, слышали. Но, как мне стало известно, арабский мир
встревожен, и вот я хотел бы с вами обсудить создавшуюся
ситуацию. В отличие от других террористов, покойный шейх
был все-таки инвалид. Жил у себя на родине, а не искал убежища в третьих странах, как некоторые негодяи. Вы со мной
согласны?
Эмир. Евреи просто звери.
Путин. Это сложный вопрос. Я только говорю, что террористы бывают разные. Иных и не жалко, а вот честных, хороших
ребят, которые с ними борются, рискуя жизнью, я бы оправдал.
Эмир. Вы про евреев?
Путин. Нет, я про ситуацию в Персидском заливе. Мы осуждаем американское вторжение в Ирак. Буш там еще замучается
пыль глотать по подвалам, отыскивая партизан. Я слышал, американцы помогли вам в расследовании убийства этого... чеченца,
как же его фамилия?.. Да, Яндарбиев. Это был очень подлый и
опасный враг российского и катарского народов.
Эмир (помолчав). Хочу поздравить вас, господин Путин, с
убедительной победой на выборах. Уверен, что ваше избрание
станет залогом дальнейшего поступательного развития катарскороссийских отношений.
Путин. Вот об этом я как раз хотел с вами поговорить. Мы
очень дорожим российско-катарскими отношениями. Это один
из приоритетов нашей внешней политики. Так же считает и российский министр обороны. Поэтому хочу задать вам чисто дружеский вопрос: не требуется ли вам помощь от России? Не
нужно ли денег для... к примеру, модернизации катарской экономики, на пенсионную реформу или реструктуризацию жилищно-коммунального хозяйства? Мы могли бы обсудить данный вопрос на взаимовыгодной основе.
320

Эмир. Да у меня этих денег как нефти.
Путин. А просто так, в подарок? Нефтяные вышки нуждаются в постоянной модернизации.
Эмир. Вышки?
Путин. Вышки. Кстати, это слово в русском языке имеет два
значения. Второе и самое главное – смертная казнь. У нас в России смертная казнь отменена.
Эмир. Да что вы? А как же тогда с террористами боретесь?
Путин. Я уже вам говорил: мы их уничтожаем. Где бы они ни
находились: в горах, в ущельях или даже на ровной местности.
Вот он едет по ровной местности на своем джипе...
Эмир. Да, я знаю. А у нас смертная казнь есть.
Путин (помолчав). И все же мне кажется, что у нас с вами довольно близкие взгляды и на ситуацию в Персидском заливе, и
по поводу событий на Ближнем Востоке. Близость наших взглядов сыграет очень важную роль в дальнейшем развитии российско-катарских отношений.
Эмир. Я подумаю.
Путин. Мы вам поможем, и вы нам поможете, а в ответ на
вашу помощь мы охотно поможем вам.
Эмир. Я подумаю.
Путин. Спортсменов ваших освободим. Хорошие ребята, настоящие борцы. Мне докладывали, что очень тоскуют по дому.
И по белорусскому дому, и по катарскому. Могут помереть с
тоски.
Эмир. Я подумаю.
Путин. Министр обороны тут подсказывает мне, что у нас
побольше ракет, чем у израильтян. Имеются также ядерные ракеты. Мы всегда готовы помочь своим друзьям, но беспощадны
к врагам, в особенности – к пособникам мирового терроризма.
Эмир. Вы хотите мне продать ядерное оружие?
321

Путин. Я хочу вам помочь в борьбе с мировым терроризмом.
Эмир. Я подумаю.
Путин. Вы хорошо меня поняли? Тогда Auf Wiedersehen.
Эмир. Зарема, ты что так рано? Найди Зейнаб, спроси, она
покормила павлинов? Господин Путин? Good-bye, я подумаю.
***
Июнь 2006 года. Автор гуляет по российским интернетфорумам, читает отклики на свои и чужие статьи, постепенно проникаясь мыслями и чувствами сограждан. Когда эти
мысли и чувства доходят уже до горла, автор испытывает
приступ вдохновения.
ЛИКВИДАЦИЯ БЕЗГРАМОТНОСТИ

Сетевые дискуссии нулевых годов
Группа политически активных русскоязычных граждан, разбросанных по миру. Они сидят перед компьютерами и, бурно
жестикулируя, обсуждают неизвестную статью.
– комментарий удален.
– Аффтар жжот! Еще давай!
– Жид поганый. Дочитать до конца не мог – такое говно.
– Непонятно, о чем автор пишет.
– Тебе, мудаку, все непонятно.
– Телеграфный столб тебе в рот, шпион пиндосский!
– Простите, не совсем понял Вашу мысль.
– Распроитать твою мать, сучара позорная, парчивилка, гондон штопаный, продырявленный, снова штопаный, заграничный!
– А можно еще раз и по буквам?

322

– комментарий удален.
– ...блять!
– комментарий удален.
– Статья в целом понравилась, жаль только, что автор недооценивает Моральных Аспектов Исторического Развития Нашей
Цивилизации. Загляните на сайт www.istina.ua-ua, и вы сразу
многое поймете. Вам откроется Истина о Настоящей Жизни
Сословия Нравственных Людей.
– Заколебал свой рекламой, уйди отсюда, кащенко, дай людям
поговорить!
– Не уйду. Узнайте, люди, Истину о Настоящей Жизни Сословия Нравственных Людей. www.istina.ua-ua.
– комментарий удален.
– Аффтар молодец!
– Тварь продажная. Сколько баксов у березы огреб?
– Он гребет у Ходора.
– У Невзлина сосет.
– Ты на Лубянке больше отсасываешь.
– Поцелуйся со своей Лерой, какашка либерастическая!
– Поцелуйся с Геббельсом, фашистская гнида.
– Автор, за что вы не любите Путина?
– Он любит Путина.
– Он не любит Путина.
– Плевать ему на Путина.
– А мне на тебя плевать, урод вонючий.
– Ты как сюда пролез, уебок смешной?
– Ты, козел, кровью дристать за такие слова будешь!!!
– Пашел нах, мандавошка смешная, едва видимая.
– Завтра!!! Завтра, козла кусок, возле аптеки на 6-й Строительной в 23.00!!! Я тебя зубами рвать буду!!!
– комментарий удален.
323

– Завтра!!!
– комментарий удален.
– Сегодня!!!
– Удивительное хамство и полнейшее бескультурие царит на
этом сайте. Модератор, куда же Вы смотрите?
– В рот тебя с твоим модератором!!!
– Автор, за что вы не любите русских?
– Он любит русских.
– Он ненавидит все русское.
– Зато любит русских.
– Это не русские.
– Я – русский.
– И ты не русский.
– Я – РРРУССКИЙ! СЛАВА РОССИИ!!!
– Тогда я не русский.
– Где вы, русские?
– комментарий удален.
– комментарий удален.
– комментарий удален.
– комментарий удален.
Группа политически активных русскоязычных граждан сгущается в толпу. Случайный прохожий, идущий мимо: «Мужики,
о чем базар?»
– С луны свалился, пидор? Не знаешь: автор статью написал?
Мы обсуждаем.
– А-а.
– Х.. на.
– Извините. Так я пошел?
– Стой, гад. Ты чего про статью думаешь?
324

– Я не читал, мужики. Ребята, вы чего... пустите! Мужики,
мне домой надо!
– Пока своего мнения не выскажешь – тут стоять будешь.
Стой, высказывай.
– Не хочу.
– Хочешь.
– Пустите...
– И –ыыыхх!!!
– А-а!..
– Дай-ка я ногой его!
– А-а!..
– И –ыыыхх!!!
– Неграмотный, блять!
– Ненавижу неграмотных! Как увижу – убиваю на месте.
Ликвидирую безграмотность, нах.
– Пятого уж замочили за этот месяц.
– А хули он статей не читает? Это неуважение к автору и к
читающей России.
– Теперь уж и не прочтет.
– Ну чо, по домам, что ли?
– До завтра, господа, до завтра. Есть сведения, автор ночью
напишет новую статью. Перекличка с утра.
Расходятся. Слышны удаляющиеся по планете голоса группы
политически активных русскоязычных граждан: «Дерьмо текст»,
«Читал – плевался», «Не, ништяк статья-то...», «Да, блин, от
души нахерачил», «Молодец этот, как его... аффтар», «Только
русских не любит», «... и чего не любит?»
Железный занавес
***

325

19 августа 2006 года. Путинская Россия отмечает 15-летие
Августовской революции. Среди ее главных телегероев – бывшие
путчисты. Складывается впечатление, что они победили.
АНТИАВГУСТ

Танки генерала Лебедя не без труда, но довольно быстро вытеснили с площади у Белого дома толпу хулиганов, наркоманов
и алкоголиков. Прицельные залпы, автоматный огонь на поражение, аккуратная зачистка территории, ночная вахта поливальных
машин, смывших кровь с мостовой, несколько сотен арестов
наутро – и в столице нашей Родины снова стало тихо, как и повсюду в стране. Слухи о десятках тысяч погибших были опровергнуты в газетах: 15 убитых, около 40 раненых – вот и все так
называемые людские потери. Напротив, похороны четырех бойцов «Альфы», погибших в бою с охраной Ельцина, вылились в
государственное траурное мероприятие. Посмертно бойцам
было присвоено звание героев Советского Союза. О судьбе Ельцина и его окружения диктор ТВ сообщил коротко и сухо: предатели понесли заслуженное наказание.
Слухи о болезни М. С. Горбачева, к сожалению, подтвердились: он скоропостижно скончался 23 августа, успев однако, согласно официальному заявлению пресс-службы ГКЧП, от всей
души поддержать действия новой власти, направленные на
сохранение СССР и защиту наших коммунистических идеалов
от происков врагов и их пособников. Над гробом друга и соратника один из новых руководителей государства Анатолий Лукьянов произнес прочувствованную, яркую речь. Перестройка продолжается, заявил он, по плану, начертанному незабвенным Михаилом Сергеевичем, но с некоторыми уточнениями.
Месяц подряд западные спецслужбы и советологи скрупулезно анализировали новый словарь перестройки под руководством
326

ГКЧП. «Прозрачность», «вертикаль власти», «суверенная демократия» – все это были необычные, свежие слова, заставлявшие
специалистов мучительно размышлять об особом пути России и
загадочной русской душе. Потуги горе-мыслителей были бесплодными, а факт оставался фактом: многонациональный советский народ поддержал ГКЧП. С этим приходилось мириться.
Поэтому западные лидеры, выразив лицемерную озабоченность событиями в СССР, вскоре возобновили контакты с новыми советскими лидерами. Проблема заключалась лишь в том,
кого из них приглашать в Вашингтон и Лондон. Исполняющий
обязанности президента Геннадий Янаев быстро куда-то пропал:
в народе говорили, что спился, причем в одной компании с отставленным премьер-министром Валентином Павловым. Через
полгода исчез из Кремля и Анатолий Лукьянов – самый демократичный, по мнению экспертов, советский руководитель. В
очередях сплетничали, что он удавился на осине: сплетников отлавливали и жестоко карали. В итоге коллективное руководство
возглавил Владимир Крючков, назначенный президентом СССР
на закрытом съезде Верховного Совета СССР. Тихий человек в
очках, встретившись в Белом доме с президентом Бушем, сообщил ему, что Советский Союз останется предсказуемой, стабильной страной, в которой ядерные ракеты находятся под его
неусыпным личным контролем. «А большего от вас и не требуется», – ответил американский президент, отводя взор, и крепко
пожал ему руку.
ГКЧП победил. Народ ему аплодировал. Все кончилось хорошо, и только одно было плохо: этот самый аплодирующий народ
надо было ежедневно кормить. Но как-то не получалось. Полки
магазинов, боровшихся за звание продовольственных, опустели
еще при Горбачеве и наполняться категорически не желали. Реформы, о которых визгливо кричали в августе предатели Роди327

ны, были явной изменой выстраданному страной коммунистическому курсу, а кредитов на Западе больше не давали вообще. Попытка в очередной раз обменять еврейскую эмиграцию на зерно,
к несчастью, провалилась. Зерно стоило очень дорого, а евреи в
газетах и по телевизору упорно рассказывали о том, как счастливы они жить в СССР и с каким бесконечным презрением относятся к горстке отщепенцев, желающих удрать из страны через
закрытые границы.
Еще хуже было другое. Победив в Ираке, Запад больше ни с
кем не желал воевать. В итоге цены на нефть упали до совсем
уж катастрофических отметок. Америка сосредоточивалась, у
нее не было в мире врагов, кроме СССР и ее руководства.
Подлая политика двойных стандартов сводилась к тому, что на
словах западные руководители признавали Советский Союз, а на
деле ничем не желали помочь ни ГКЧП, ни лично товарищу
Крючкову. Ну и в так называемой «свободной прессе» продолжали муссироваться клеветнические слухи о массовых убийствах в августе, о таинственном уходе любимого Горби, о жестокой цензуре в СССР и непрестанных якобы гонениях на инакомыслящих. Антисоветские радиостанции беспрепятственно доносили это вранье до слушателей: денег на глушилки тоже уже
не было.
Любимая наша страна развалилась ровно через год – в августе 1992 года. Началось с голодных бунтов в средней полосе
России, которые с каждым месяцем все труднее было усмирять,
чуть позже заполыхали Кавказ и Средняя Азия, за ними поднялась Украина, почему-то одновременно с Прибалтикой. Голодающая армия все чаще отказывалась применять оружие против
своего народа, а тут подоспела и годовщина августа. Этим
воспользовались черные от голода полковники КГБ, учинившие
заговор против жирующей на последние деньги законной вла328

сти. Президент Крючков в женском платье улетел в Китайскую
Народную Республику. В толпе хулиганов, наркоманов и алкоголиков, собравшихся у Белого дома, эта новость была встречена с
возмутительным, глумливым ликованием.
Первый звонок новый руководитель сделал из Кремля в Вашингтон. «Меня зовут Владимир Владимирович, – сказал он
сразу по-русски и по-немецки, поскольку английским еще не
владел. – Мы тут решили отменить цензуру, распустить СССР и
отпустить евреев. Денег дадите?» – «А ядерные ракеты под
контролем?» – спросил собеседник в Белом доме. – «Под моим
неусыпным личным контролем», – ответил собеседник в Москве. Помолчали. «Дам», – выговорил наконец через переводчика
президент США, твердо решив уволить директора ЦРУ и пошерстить его сотрудников: опять, дармоеды, проспали переворот в России. Хотя... Какая все-таки таинственная, непредсказуемая страна и как тянется к свободе!
***
Сентябрь-октябрь 2006 года. В Грузии по обвинению в шпионаже арестованы, вскоре освобождены и высланы российские
военнослужащие. В ответ – транспортная блокада Грузии, высылка грузинских граждан из России, массовая антигрузинская
истерия в стране. Выступая на совете безопасности РФ, президент Путин говорит о признаках правопреемства правительства Саакашвили по отношению к политике «Лаврентия Павловича Берии как внутри страны, так и на международной арене». Обращаясь к своим силовикам, он добавляет: «Эти люди
думают, что, находясь под крышей своих иностранных спонсоров, они могут чувствовать себя комфортно и в безопасности.
Так ли это на самом деле?»

329

ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ ПУСТЫНИ

Саакашвили – преемник Берии. Конспирология в аду
Черное солнце, заходящее в аду в точном соответствии с
кремлевскими земными часами, постепенно пропадало за горизонтом. Стало посветлее, хотя источник света был, как всегда,
непонятен. Старик с тигриными глазами, щелкнув пультом, выключил телевизор и тяжелым взглядом уставился на соседа по
вечности – старика в нелепом пенсне. Тот понурил голову и глубоко вздохнул. Старик с тигриными глазами молчал, все так же
неподвижно глядя на собеседника.
– Ай, попалась птичка, стой, не уйдешь из сети, – нарушил
наконец молчание старик с тигриными глазами, и старик в
пенсне почувствовал, что у него задрожали пальцы.
Они уже пообвыклись в этом регионе ада, где грешников, повинных в преступлениях против человечества, поджаривали на
медленном огне. Господь милосердный даровал им уже более
полувека, лишь понемногу, да и то не каждый день, увеличивая
температуру пустынной земли, на которой они сидели, приговоренные к посмертному заключению. По ночам прохладный ветерок все еще заставлял их ежиться и припадать к заскорузлой
почве в поисках тепла. Старик в пенсне пал на землю, тряся
дряблыми жирными щеками.
– Газету завтра принесут, – неторопливо продолжал старик с
тигриными глазами, – но я и так запомнил, в общих чертах. Он
сказал, что ты проводил политику как внутри страны, так и на
международной арене. А этот чудесный грузин, пилять, как его...
Саакашвили – твой правопреемник.
– Он сказал про признаки правопреемства, – уточнил старик в
пенсне еле слышным голосом.

330

– Признаки, – согласился старик с тигриными глазами и
вдруг заорал, – я тебе эти признаки из жопы вырву, на горло намотаю и жрать заставлю! Он в Кремле сидит! Он на архивах
сидит! Он зря говорить не будет! Признавайся, пилять, когда и
как ты проводил политику как внутри страны, так и на международной арене...
– После твоей смерти, Иосиф, – пробормотал старик в
пенсне, – да и то недолго. Сам знаешь, дорогой.
– После того как ты отравил меня, Лаврентий, и оставил умирать в говне и ссаках, – сказал Сталин и желтыми своими глазами вцепился в Берию. – Но он имел в виду другое. Он на архивах сидит. Он знает.
– Он ни хера не знает, – с дрожью в голосе возразил Берия. –
Он тебя Тамерланом называл. Он Молотова с Риббентропом путает. Он пиво пил, когда историю проходили, сам признавался.
Не верь ему, Иосиф.
Сталин разжег трубку. Помолчали. Черное солнце совсем закатилось за горизонт, и белый таинственный свет воссиял над
медленно подогреваемой пустыней.
– Я проводил политику, – молвил старик с тигриными глазами, – как внутри страны, – он приподнял трубку и подержал ее в
воздухе, усугубляя паузу, – так и на международной арене. Я решал, когда назначать Ежова и когда расстреливать Ежова. Когда
начинать «разберивание» и когда кончать «разберивание». Когда
дружить с Гитлером и когда дружить с Черчиллем. Когда критиковать Троцкого и когда бить его ледорубом по голове. Когда награждать тебя титулом маршала и когда расстреливать тебя, баран вонючий. Только я не успел. Ты опередил меня, британский
шпион. Но товарищи за меня отомстили! Советские генералы
пристрелили тебя как бешеного пса!

331

Берия вдруг усмехнулся, сверкнув пенсне. Он прямо и просто
взглянул на Сталина, садясь на корточки и подпирая подбородок
жирными пальцами. Старик с тигриными глазами раскрыл от
гнева рот и с ненавистью заглянул ему прямо в душу. Лаврентий
Павлович Берия взора не отвел.
– Я тоже не буду ждать завтрашней газеты, – проговорил он
торжественно. – Я тоже запомнил, что он сказал, обращаясь к
своим холуям. Враги думают, сказал он, что, находясь под крышей иностранных спонсоров, они могут чувствовать себя комфортно и в безопасности. Ты понял, что он имел в виду, Иосиф?
– Не думай, что твой Путын умней меня, – раздраженно откликнулся Сталин. –Хадарковского полтора года сажал. Биризовского, Гусынского достать не может. На третий срок идти не
хочет. Жыдов американских боится!
Старик в пенсне хлопнул в ладоши. Он внезапно вскочил с
земли и снизу вверх поглядел на вождя. Он взмахнул в воздухе
жирными пальцами.
– Кто не слеп, тот видит! – воскликнул Берия. – Когда мой
Путын говорил про иностранных спонсоров, он имел в виду англичан и американцев. Он намекал на Саакашвили, который берет подачки у своих заграничных хозяев. Он имел в виду, что
твоего Саакашвили рано или поздно застрелит в тюремном подвале русский генерал. Как меня, – добавил он и передернулся.
– Саакашвили – это Берия сегодня? – уточнил Сталин, раздвинув усы в тихой улыбке.
– Ты понял! – радостно закричал старик в пенсне. – Он ведь
еще спросил, глядя на холуев, мол, так ли на самом деле, что его
враги могут чувствовать себя комфортно и в безопасности? Он
орел, мой Путын! Высоко сидит, далеко глядит. Но все равно, –
сбавил тон человек в пенсне, – с тобой, конечно, никакого срав-

332

нения. Ты у нас всегда проводил политику как внутри страны,
так и на международной арене. Ты, а не я.
Старик с тигриным взглядом долго молчал, посасывая трубку
и глядя себе под ноги.
– Ладно,– сказал он наконец, – может, ты и прав. Но почему
он тогда меня не назвал по имени? Почему тебя назвал? Разве
меня тоже не разоблачили?
– А потому что тебя до сих любят его холуи, а меня не любят.
При жизни не любили и после смерти не любят. Если бы он назвал тебя, то народ решил бы, что он по земле ползает перед
этим Саакашвили. Как я перед тобой.
Старик с тигриным взглядом медленно поднялся и подошел к
старику в пенсне. Он сунул погасшую трубку в карман кителя и
похлопал по плечу старого товарища.
– Молодец, Лаврентий, – произнес он тихо и задушевно. –
Опять выкрутился. Но скажи, зачем ты отравил меня той весной?
– Заколебал, генацвале, – окончательно развеселился человек
в пенсне. – Столько лет прошло, все помнишь ерунду какую-то...
Лучше включи телевизор. Поглядим, как дальше дела пойдут. Я
за Путына болеть буду, а ты за кого?
Черное солнце медленно поднималось на восходе. Исчезал
таинственный свет. Наступало утро по кремлевским земным часам. Пустыня погружалась во мрак. Принесли свежую газету.
Господь милосердный, спустившись в райский подвал и перекрестившись, медленно повернул адский кран и прибавил тепла
еще на полградуса.

333

Виктор Шендерович
Илья Мильштейн был нашим современником и хроникером
нескольких времен, в которых мы жили – внимательным и печальным.
Печаль его текстов, в полном соответствии с библейской
формулой, происходила, кажется, от «умноженного знания».
Он не боялся этого знания. Не ленился разбираться в истории
вопроса, дорожил точностью факта, умел связывать явления.
Взлёт его популярности пришелся на весёлые перестроечные и
ранние девяностые – и в эти бойкие времена публицистика Ильи
всегда оставалась внимательным разбором и честным размышлением, особенно заметным на фоне новых норм профессии
(современник легко вспомнит несколько звучных имен из журналистики тех лет, когда в наш профессиональный сленг вошли
глаголы «мочить» и «заказать»).
Мильштейну, со всей очевидностью, нельзя было никого «заказать» (и даже интересно, пробовал ли кто-нибудь из хозяев
СМИ подступиться к Илье с этим). Он был человеком твердых
либеральных убеждений, но главное – честным человеком.
Честным, но не скучным. В этой книге собраны тексты
разных лет, дающие представление не только о Мильштейнехроникёре, историке, интервьюере, но и о нем как о замечательном стилисте и новеллисте. Признаюсь: пародию на солжени335

цынские «Двести лет вместе», проскочив вступление, я некоторое время читал как подлинный текст Александра Исаевича,
пока не заподозрил, что это чересчур густо даже для него. Мильштейн блестяще переиродил ирода...
Литературные достоинства новеллы «Чёрное солнце пустыни» – разговор в аду Сталина и Берии – очевидно перевешивают
информационный повод, по которому она была написана... Илье
было тесно в рамках журналистики, литература манила его – и
очень жаль, что эта страница его судьбы так и не была написана
по настоящему.
Он рано уехал в эмиграцию – и перемена оптики, естественно, не могла не сказаться на текстах. Теперь знаю по себе: взгляд
на родину общим планом, при вынужденном отсутствии крупного, кладёт ясный отпечаток на написанное.
Но печальный и жёсткий взгляд Мильштейна на Россию, в
этой новой оптике, слава богу, не выродился в надменность «нового европейца». Ум и вкус удержали Илью Мильштейна от
этого соблазна. Он был и остался прежде всего русским интеллигентом.
Эта книга – память о честно прожитой жизни.

336

Оглавление
От составителя

ВЫЙТИ НА ПЛОЩАДЬ
Дитя ХХ съезда
Иноверцы
Выйти на площадь
Человек имеет право
Помиловка
Камень установлен

7
18
24
43
65
83

И КОНЧЕНЫ ВСЕ СПОРЫ
Буковский: Команда подбиралась для погрома
Восемь лет спустя
В октябре мы сбежали с урока
Они сгорели
Грабли мастера боятся
Время использованных гордонов
Толковый саловарь
Ястреб мира
Райский садизм
Прозрение к опасности
Профанам о сакральном
Идейка с наклейкой
Последний адрес
Какую ось развалили!
337

87
98
103
113
117
121
126
129
133
136
140
144
148
152

Контора пишет историю
Остров чудовищ
Реваншист
И кончены все споры
Независимость

156
160
164
169
173

Музыка во льду
Калужский инцидент
Он всегда брал тоном выше
О любви и смерти
«Нас ждет огонь смертельный»
Одиннадцатый этаж Юрия Левитанского
Последний довод поэта
Время, в котором он стоял
Владимир Войнович: «Чонкин бессмертен»
Одна тень Ивана Денисовича
Мессия, которого мы потеряли
«Мы живем на разных планетах»
Литературные посиделки

179
199
217
231
234
242
244
248
253
273
287
303

Двести лет как жизни нет
Ликвидация безграмотности

311

Виктор Шендерович. Послесловие

335

ImWerden.de
электронная библиотека
Андрея Никитина-Перенского
тысячи книг и периодических изданий
в открытом доступе

Родился в Москве. Окончил факультет журналистики МГУ. Работал в журналах «Шахматы
в СССР», «Огонек», «Новое время».
Выступал с политическими комментариями
во многих российских и зарубежных печатных
изданиях, на «Радио Свобода» и «Deutsche
Welle», на сайтах «Грани.ру», «Сноб.ру».
С 1997 года жил в Мюнхене.

Он обладал феерическим чувством юмора. И чувством фразы. Писал
медленно. В одну строку вгонял смысл, изящество, предложение словно
сверкало и подставляло бока глазу – читайте, получайте удовольствие.
Конечно, в современной журналистике, в социальных сетях ему делать было
нечего.
Андрей Колесников
Уникальный, удивительный автор. Прежде всего – да, прирожденный
интеллигент, это отмечают многие, кто его знал, таких людей в сегодняшнем
мире днем с огнем не сыщешь. Уходящая натура. Даже разговаривая с кемнибудь, он говорил медленно, с запинкой, словно подыскивая по авторской
привычке точные слова, чтобы ненароком не обидеть собеседника.
И абсолютная честность в том, что он писал, – впрочем, в этом тоже
заключается, может быть, основное качество интеллигента – быть честным.
Вадим Зайдман
Перед уходом сказал мне: «О чем, Майя, писать, когда дышать невозможно».
Практически процитировал самого себя, свою статью об Искандере:
«прошлое вернулось, гораздо лучше, до зубов вооруженное и жестокое до
беспредела». Поэтому – «о чем писать, бродя по руинам».
Майя Беленькая
imwerden.de