до новой
ЗЙРИ.
2021.
БИБЛИОТЕКА АВАНГАРДА
XLII
Salamandra P.V.V.
Ольга Петровская
Владимир Силлов
до новой
ЗАРИ
Стихи, статьи, воспоминания,
документы
Salamandra P.V.V.
Петровская О. Г., Силлов В. А.
До новой зари: Стихи, статьи, воспоминания, документы. Сост., подг. тек-
стов, биогр. очерк и коммент. С. Шаргородского. —Б. м.: Salamandra P.V.V.,
2021. —З90 с., илл. —(Библиотека авангарда. Вып. XLII).
В 1930 г., по свидетельству Л. Брик, следователь ОГПУ застрелил в своем кабинете
28-летнего поэта, критика, литературоведа Владимира Силлова.
В настоящей книге впервые собрано литературное наследие В. Силлова (1901-1930)
и его жены, поэтессы, переводчицы и мемуаристки О. Петровской (1902-1988) —замет-
ных участников футуристического движения Дальнего Востока, чей позднейший москов-
ский круг общения включал Б. Пастернака, В. Маяковского, С. Эйзенштейна, Н. Асева, С.
Третьякова, В. Шкловского и многих других. Приведены стихотворения О. Петровской
и В. Силлова из редчайших изданий Дальнего Востока и Китая, избранные статьи В. Сил-
лова из журналов «Восток», «Юнь», «ЛЕФ» и «Новый ЛЕФ», корпус мемуаров и неко-
торые поздние стихотворения О. Петровской, письма Д. Бурлюка, Б. Пастернака и лите-
ратуроведа Н. Степанова к В. Силлову и О. Петровской, биографические материалы и пр.
Значительная часть вошедших в книгу текстов и материалов публикуется или републи-
куется впервые.
© L. Cherneiko, authors’ estate, 2021
© S. Shargorodsky, состав, подг. текста, биогр. очерк, коммент., 2021
© I. Belobrovtseva, статья, 2021
© Salamandra P.V.V., оформление, 2021

ВЛАДИМИР
СИЛЛОВ

Стихотворения из журналов
«ТВОРЧЕСТВО», «ВОСТОК» и «ЮНЬ»
(1920—1921)
ДО НОВОЙ ЗАРИ
Дни
По жуткой нехоженой лестнице
Зашагают быстрей.
Деревья скоро разлистятся,
Но станет ясней,
Веснам,
Обглоданным поэтами,
Пришел конец.
И солнцу с черными отметами
Конец —венец.
И мы солнце и весны
Потащим на рынок.
Потащим чрез гвалты и давку
И бросим за тусклый полтинник
К антиквару в лавку.
В душах оплеванных,
Наглых и сильных,
Есть алтари.
И на них мы затеплим лампады к вечерне
До новой зари.
9
II *l и □ H° Владивостока 50 коп. зол.
i	Ц 0 П а В др. городах 70 коп, зол
«Восток**
-
 ►
Журнал литературы и искусств. |
| № 1.
I	•	• . , !
Содержанте.
। От редакши.
? Стихи - С. Третьяков, А. Нес-
i иьлов, В. Силлов, Бе-
Й та и лр.
Лунный сврп-Рзбинхдранат Тагор.
•: Факт-разск. А. Несвьлова,
I Туман с моря-разск. Б. Б-ча.
•S
I	ВЛАДИВОСТОК
Январь 1921 г.
Гиногра<Нл <ЭХ»> Кигапекая Т, В.ылП»лгтг»к
Письмо, которое я не отправил
разск. Бета,
I Протягиваний руку К-де Польнер.:^
| 1000 ieH-разск. А. Н-эс.
f Ньжноблуд1е-ст. В. Силлова.
I Статьи, библюграФ|я, смьево. |
| Шроника искусства.
ГДЕ НИКОГО НЕ ЛЮБЯТ
т. м.
I
Серпы ресниц —
Святая свита Ваших глаз.
Змеиной поступью зарниц —
Лес ниц.
II
Каким комком мне сплющить сердце?
И как унять хруст сна?
Ведь все равно Вам не поверится,
Вам любящей —
Музыку, мои поцелуи и Христа.
12 декабря 1920.
11
Литературно-художественный ежемесячник
ВЛАДИВОСТОК.
Тмпо-литограф1я 1осмф Кзроть.
Н. Н. АСЕЕВУ
У нежности выросли крылья,
Клюв и когти орла.
Ушедшего от де-Лиля
Расстреливала молва.
Взорвавшемуся чуду —
Заката хрусталь и рубин.
Заката поля —покаты
В устьях морозных седин.
Но нет седины той слаще,
Чем гривы морских волов.
У сердца заиненных в чаще
Шапки колоколов.
А если небесное сеево
Взбугрится лик душ озаря
Я знаю: там в замке Асеева
Колокола звенят.
13
Из мчащих галопом минут
Оставлю я три себе,
Я знаю: скоро придут
Созвездья других легенд.
Никто не вспомнит о бывших,
Никто не посмеет сказать:
«Я выпил вчера полный ковш их,
Кого мне любить опять?»
Придет и закрутит день наш
В спирали любовных лучей,
Чье сердце на колья наденешь
И мозг окровавишь чей?
Эй! Рвите же, рвите струны
Созвездий чужих легенд
И смело покров чугунный
На сердце оденем себе.
14
Стихотворения из сборника
«ЗРАЧКИ ВЕСЕН»
(Фудзядзян, 1921)

Мир, на обрюзгшем затылке которого
В складках гнездится гнев веков,
Разинул глаз застывшее олово
И темные жерла зрачков.
Темнеет кровью пастбищ зелень,
И город в закатном потопе ал.
В гримасах дыма кегли Кельна —
Ядра жрут за кварталом квартал.
Земля, как еж, угрозно ощерилась,
Иглы-штыки.
И только в щелях злобно ежился
Уют квартир.
А когда надо всем обрушился
Топот бесчисленных ног, —
Над мировою ратушею
Вспухшею тушею
Нового знамени взвился клок.
Революции льются волны;
Кто берега сбережет от них?
Кто в граниты оденет весны,
Солнца завесив желтеющий лик.
1920
17
Город разлегся, как усталое стадо,
Высверлив в небе туннели труб.
Улицы вровень —линейки тетрадок
С светящими цифрами у сомкнутых губ.
Улицы вровень, а сердце зигзагом
Бьется, читая распухшие книги.
Щеки омыты соленою влагой;
Слезы —тяжелые гири-вериги.
Сердце колышется в стены домов
Над каменным, бронзовым, —розовым облаком.
Нужны ли дюжины темных томов,
Когда месяц скорежил оглоблю в ком.
Можно ль по четкам уродов-букв
Душу перекрашивать из цвета в цвет,
Когда у поэта роды звуков
Кровавят простыни лет.
Изо дня в день
В наше оконце
Вывеска солнца
Ярче, сильней.
На тонких спичках хрупких рей
Порву листки календарей?
Мы нарумянили щеки городу,
Облив тротуары кровью.
И, стиснув дыханье голоду,
Сменили подвалы на кровли.
1920
18
Давиду Давидовичу Бурлюку
СИМВОЛ ВЕРЫ ВЛАДИМИРА СИЛЛОВА
С костями жру жизнь и мясом,
Но никогда не трогаю падали.
Ору глоткой разодранной я сам
От ора звезды попадали.
Обрывки душ спиралью спряг —
Человечьих сил милльон в кладовую.
Вы слышите громовый кряк —
Это я, лилипут, великана целую.
Лет промельком зимним лёт
Над гирляндой сменивших голов
Солнце спираль разовьет.
Гнезда орлов
Под норами ящериц.
Близорукий щурится
Понять не может:
Светлый пес мир гложет.
Кобылицы в колесницы.
Лижет радость нас —не снится
Выцвела старинная печаль —
Это на небе корежится спираль.
II
А по ситцу солнце лезло все выше,
Розовая роскрась расплескалась над крышей,
И лежит запыленный в архиве вечности
Вчерашний день прочтенный, как беспечный стих.
19
БЕЗ ХРИСТА!
Ударю мгновением в бубны времени,
На электрическом поднятый стремени.
А потом: заберусь, вон туда, на крышу;
А может быть, и еще выше.
1919
20
Трубим в золотые горны
Радость земляных высот.
Сбегаем с высоких гор мы.
И каждый сердце несет.
В шершавых, но цепких лапах
Держу и грею зарю.
Глотаю зоревый запах
И в розовом море горю.
Сквозь зной восходов и песен
Разодранной глоткой ору,
Запах жасмина —пресен,
Запах навоза —крут.
1920
21
Сергею Михайловичу Третьякову
ВЗРЫВ И ВЗЛЕТ
Ветер улицы вылизал дочиста,
Сухой пылью глаза занес.
Земля от бремени жаждет пророчиться —
Тяжек, тяжек новый Христос.
Горечь последняя таяла.
Стаяла...
И стало:
Ушам раскрыленным
Мелодий мало.
И в душах взмыленных
Безрадость —в алость.
Где-то с полей —треск барабанов,
Топот баранов.
Дождь кровяной, лей!
В полях —глухое молчанье,
На проспектах —зловеще мычанье,
Рядами серыми, покорными
Идут
Дорог не знают непроторенных.
И ничего не ждут.
В их мглу зловещую,
В их стройность бледную
Я брошу ядра слов.
Слов разрушающих,
Испепеляющих,
Слов претворяющих
Новь из оков.
Пауза...
Дзинь-бо-ом.
Революция.
Революция
Распивочно и на вынос,
22
Мы на вас ветром.
А, вы нас?
На небе темь
Кичливых на земь.
Жизнь в осколки,
Струны звонки.
Я на бегу смотрю, стерегу:
Шаг. Еще.
Верста. И десять.
Радость нельзя ни измерить, ни взвесить.
Сколько чудес.
Выросли крылья,
Звоном по крыше
Взмах —и выше!
В синьке небес
Исчез.
А внизу стотысячный рот
На плахе ахал.
Большеголовый урод
Бесслезно плакал.
1920
23
Такую вам музыку мира грянем,
Что вызведит сразу зрачки на лоб.
Н. Асеев.
Каждодневья сияль одиночит.
Скукобудни в клочки изорву —
А пред веем зареющей ночи
Мировые аккорды во рву.
Охрусталь глухоту барабанов,
Оненужь мелкосчастия дрожь,
И над студнем твоих же туманов
Яркосолнц заколосится рожь.
1920
24
АРСЕНИЮ НЕСМЕЛОВу
Вы хитростью таланта не закрыли.
Арсеналы масок —вон!
Играющий стихом, не вы ли
Себе воздвигли хамельонный трон?
И, сжав зрачки, внимаете насмешно
Гримасам радости раскрытых ртов.
И термин вылущив удой неспешной
(Ведь все равно придет улов.)
Вы шарите по душам человечьим
(К чему мечтать о яростных погонях?
Другим теням к челу не лечь им.)
Вы —черт в офицерских погонах.
1920
25
СМЕХУ ОЛЬГИ ВИКТОРОВНЫ гомолицкой
I
Смеха горошинки
В клекоте города
Ухом взъерошенным
Жадно ловлю.
Раннею весенью
С гор вода
Льется; зов ее звонок и лют.
II
Сотни закатов откатят,
И звучно-встречных staccato
На сердце навьюченном
Узлом завяжу я жизни тесьмы.
В радость мою предпоследнюю
Тогда рассмеетесь и вы.
192о
26
op. 3.
Вот так, до безумия просто,
Тело взяла цвести.
Может быть, дотяну до ста,
Может быть, завтра шепну: прости.
Но сегодня, над паутиною улиц,
Над огородом капустных голов —
В себе, как в шумящем улье,
Вынесу «Я», сердце вздернув в галоп.
Током томимые мечутся трамваи...
А в улье сильнее звон чей?
У меня на губах десятки маев,
Один другого звончей.
У меня, уязвленного ментора,
О прежней боли тоска.
И снова буду по улицам лентам
Себя таскать и таскать.
1921
27
op. 5.
И опять лучами глаз ТВОИХ вырвана тьма моей ночи,
И губы ТВОИ идут по лицу шагом упругим и сочным.
Руки раскинь!
ТЫ лучше так; точно грешница кем-то распятая.
Из дерева жизни не вытащу клин
Стихов, но с тебя начну счет ночей моих радостных.
Четвертая... Пятая...
На почки любви моей веток
Нити нежности кинь.
Занавес век закрой. ТЫ лучше так
Руки раскинь!
1921
28
op. 7.
I
Глаза —оазис с пальмами ресниц
Мое лицо, как камень брошенный, круги зрачков волнует.
Лепечет ветер с губ, —усни,
И гонит память прочь волну лет.
А ветер смеется и плачет над миром.
Я буду Русланом, захочешь —Ратмиром.
И в пенье весны и в снега октября
Я вызвоню сердцем одну лишь ТЕБЯ.
II
Сегодня мне солнце послало подарок;
На сводах сияющих облачных арок.
Где вьется многих тысяч воль гам —
Светлейшее имя начертано —Ольга.
Стихотворения из сборника
«КАМЕНЫ»
(Чита, 1922)
„А'^/лн вам, девяти кахенам/..“
СБОРНИК
Историко-литературного
Кружка при Государст-
венно» Институте На-
родного Образования d
г. Чите.
рессмии)’ сепе<гр 1922
ПАСЬЯНСЫ СЛОВ
Чтоб петь, чтоб пить в зрачках —аллеях.
Чтоб знать, что ты любить могла,
Мне только губы олелеять
В озерах глаз
Глубоких, чтоб таяла льдина
От солнца, от жара пылающих щек;
Скорее, острее и шире гляди на
Звуков игру и счет.
Гляди: звенит отточенных
Строк стружек стройный ряд.
Твои глаза уполномочены
В веках звенеть, как мне звенят.
Где —ль и г —могли не лгать
Страна чудес, наверное;
О, сумасшедшая игра —
Вернее многих вер она!
Где —о и а —чудес оазис,
Как пыль от ветра нас несло.
Но, как пески раскосой Азии,
Рассыпались пасьянсы слов.
32
КОГДА ТЫ УЕХАЛА
Сердце тревогу плещет
К вечера вечному вече,
Ветер, мой ветер вещий,
Взвесь на весах этот вечер.
Ветер —он вьет волненье,
Он —и не знает, когда
В сердце, плюющем кровью,
Выгнется радости радуга.
Раскаленный мороз изорвал,
Изничтожил. И глыбою виснет.
Мне ль забыть изо рва
Отошедших дней твой взгляд,
Звенящий, как выстрел. —
Марево мороза мри!
Стая стылых стонов стай!
Скоро буду помнить только крик
Свой
В ветра вой.
Стихами ночь и тоска рассеяны,
Как ветром сухой песок,
На облачных, выпуклых грудях
Солнца горящий сосок.
СТАТЬИ
И
РЕЦЕНЗИИ
ПОЭЗИЯ Д. БУРДЮКА
И —как в гибель дредноута
от душащих спазм
бросаются в разинутый люк —
сквозь свой,
до крика разодранный глаз,
лез, обезумев, Бурлюк.
Вл. Маяковский.
Самое трагическое и самое грандиозное в процессе развития человече-
ства —смена одного поколения другим. Приходят новые со смехом к тому,
из чего они вышли, разрушают храмы (иногда —хлевы) отцов и говорят и
творят свои всегда «безумные» слова. Еще Жуковский писал:
Сыны другого поколенья —
Мы в новом —прошлогодний снег.
Живых нам чужды заблужденья,
А нашим в них —сочувствий нет.
Наш мир —им храм опустошенный,
Им баснословье наша быль,
И то, что пепел нам священный —
Для них одна немая пыль.
Каждое отживающее поколение может повторить эти слова о своих пре-
емниках, а поколение нашего вчерашнего дня —в особенности потому, что
расстояние между Чацкими и Базаровыми микроскопично по сравнению с
гигантским прыжком «сегодняшнего дня кривогубого Заратустры».
Мир сегодня —это образ не колосса, а «человека просто» с вызвез-
дившимися зрачками, с перекошенным бледным лицом, с сжатыми до из-
неможения губами, из которых вот-вот раздастся какой-то еще доселе не-
бывалый крик, от которого можно будет или умереть, или почувствовать
за спиной крылья. Может быть, сейчас в России —действенной лаборато-
рии мира —имеющие уши уже слышат этот крик; и ближайших предвест-
ников его мы будем искать в русском искусстве, которое сейчас уже не
только русское, а мировое — оно квинтэссенция эмоциональности сегод-
няшнего человека.
35
Будущий историк искусства, рассматривая галерею гигантов нового ми-
рового откровения в России, без сомнения, остановится на Бурлюке, под-
готовившем почву искусства. Бурлюк <...> художник; Бурлюк —поэт и Бур-
люк —человек —вот три, требующие особого внимания к каждой в отдель-
ности и в целом дающие громадную фигуру «русского Заратустры» (слова
Вяч. Иванова). Наша задача самая скромная из трех —рассмотрение поэ-
зии Бурлюка.
Время выступления Бурлюка в поэзии можно охарактеризовать как раз-
рушение привычных эстетических вкусов общества. В то время, когда в стро-
ках Блока:
Юность моя, как осенняя ночь,
Бледным лучом упадала на плиты,
Гасла, плелась и шарахалась прочь,
словечко «шарахалась» шокировало окаменелые вкусы присяжных кри-
тиков своей прозаичностью, как во времена Пушкина
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник
в это время сплошной «пощечиной общественному вкусу» могли звучать
такие строки:
Русь —один сплошной клоповник,
Видишь —вшей ползет обоз.
Носит золото сановник,
Мужичок, что весь промозг.
Всюду липкою тряпицей
У грудного заткнут рот.
Есть —вопи десятирицей
Тошноты моря и рвот.
Русь —грязевое болото.
Тянет пьяный, грязный смрад.
Слабы вывесть нечистоты
Поселенье, пристань, град.
36
И все с удовольствием щекочущие себе нервы пикантным натурализ-
мом печальных российских Мопассанов и Золя —Арцыбашева и Куприна,
указывая на это стихотворение, громили «грязный реализм» нового искус-
ства потому —что этот реализм не щекотал их, а бил по лицу; и, конечно,
никто не мог заметить прекрасных, бодрых строк, оканчивающих стихотво-
рение:
Разве в этом русский быт?
Поскорее правим тризну
Празднествам параш, корыт.
Моем мощной, бодрой шваброй
Милой родины удел
Всех, кто духом юно-храбрым
Торопясь, не оскудел.
Всех возмущала неэстетичность не принятых в гостиной поэзии выра-
жений, как будто для поэта есть «приличные» и «неприличные» слова; и
не в сто восемьдесят ли раз неприличнее для поэта приличные слова и фра-
зы буржуазного лексикона?
Не в задачи и возможности поэта входит изобретение или уничтожение
тем: темы даются жизнью, но совершенно иной подход к старой теме —вот
одна из задач поэта нового времени.
Небо —труп, не больше,
Звезды —черви, пьяные туманом.
(Бурлюк в 1914 г.).
Здесь нарушение всех «раз навсегда принятых» представлений о вещах.
Чуковский, цитируя это стихотворение, спрашивает: «Что делал бы Фет без
звезд?» Небо —предмет векового поклонения и религиозного, и эстетиче-
ского, а для поэта оно лишь символ бездейственности; природа уже не имеет
для поэта XX века того значения, которое она имела для предыдущих. Ее
место занял город — колоссальный конденсатор человеческой энергии; то-
лько город намекает поэту о великом будущем человечества. Города растут
за счет полей и деревень и уже яснее вырисовывается лик того времени,
когда, по слову Хлебникова, поверхность земного шара будет бесконечными
рядами улиц.
И как старые поэты одухотворяли природу, так современник одухотво-
ряет машину, атрибут-символ современности, через осознание которой поэт
подходит к грядущему:
37
Пароход
Над кружевами юных вод
Краснеешь твердыми боками,
Пронзаешь исступленно свод
И веешь флаг под небесами.
А уходя, роняешь стон;
Неужто ранен ты разлукой?
Ты —подыматель стольких тонн,
Рожденный точною наукой.
Долой все музейное, кладбищенское, изжитое! Пусть будет хороша толь-
ко современность, беременная событиями, идеями и людьми.
Мне нравится беременный мужчина,
Лишь он хорош пред памятником Пушкина.
Рассматривая поэтические течения и отдельных поэтов, имевших влия-
ние на поэзию Д. Бурлюка, прежде всего мы должны отметить влияние
французских символистов. Восприняв и очень индивидуально преломив
элементы французского символизма в целом, Бурлюк иногда в частностях
явно подчиняется этому влиянию. Так, например, Бурлюк часто оканчи-
вает свои сонеты рядом существительных —обычная манера Т. Готье.
Брегокеан красы подушек
Простерт влекуще властный пляж
Браслет, шелков, камней, игрушек,
Насилий, войн, обманов, краж.
Или:	Крикоссоре обострили крик, Где сошлись толковать меж собой Взгляд, предатель, кинжал и топор.
Также:
Где зимний ветер поит их грогом
Гаер, танцовщик, лиходей.
38
Бурлюк не вполне оставил импрессионистические приемы в своей поэ-
зии:
Стальные, грозные чудовища
Оранжевый подъемлют крик.
Эти привнесенные со стороны черты, непретворенные поэтом, ослаб-
ляют самостоятельность поэзии Б.<урлюка>.
Из сделанных Бурлюком нововведений в стихе следует отметить: во-пер-
вых, компакт-слова, т. е. словосоединение, которое одновременно с Бурлю-
ком стал употреблять И. Северянин; вместо того, чтобы сказать: «ресторан
с зеркалами, залитый электрическим светом» — электрозеркалоресторан;
вместо «фарфоровые бока» —фарфорбока; иногда построение в порядке
сравнения —вместо «улыбки как жабы» —улыбкожабы и т.д.
Большой заслугой Бурлюка является выбрасывание из стиха ненужных
частиц, имеющее целью динамичность речи. Но этот прием Бурлюка мож-
но признать удавшимся только теоретически, потому что предлог, выбра-
сываемый механическим путем, все равно остается у нас на языке, и когда
мы читаем:
Каждый молод, молод, молод
Животе чертовский голод,
мы невольно говорим не «животе», а «в животе».
Но Маяковский уже развил эту теоретическую посылку, тем самым до-
казав ее правильность; он не только выбрасывает предлог, но и изменяет
саму конструкцию обычного обстоятельственного слова или предложения;
так, наир., вместо «сидела на галерке» —сидела галеркою, вместо: «во вре-
мя гибели дредноута» —и как в гибель дредноута и т. д.
Вообще филологические задачи, намеченные Бурлюком, но не выявлен-
ные им самим, впоследствии бесспорно послужат исходной точкой в откры-
тии новых земель поэзии.
Бурлюк предлагает писать стихи, исключая некоторые звуки, напр.: без
«а»:
Кони топотом
торопливо
шепотом игриво
под ивами
несут.
Таким образом, стихотворение рассматривается, как ряд комбинаций в
39
Зб цветов, где исключение одного или нескольких элементов должно
производить определенное впечатление; конечно, этот прием рассчитан на
человека, обладающего бесконечно более тонкой восприимчивостью, чем
современный, но если, по Маринетти, человек будущего будет различать
до 40.000 шумов, то...
Приведенный выше пример является, конечно, чисто лабораторным опы-
том, могущим служить указанием для будущего поэта.
У грота плещется Нерея;
О твой туманный взлет, Аскольд!
Мы покидаем, не жалея —
Придется ли тебя узреть?
Земными смертными очами
Поверх зыбей зеленых сеть,
На страже срывными скалами
Туманясь, пеня и пьяня,
Но очерк милого Аскольда
Несем в морскую свежесть дня
С Россией нас соединяет
Последний взмах ее герольда
Последний дым ее огня.
Это стихотворение —написанное Д.<авидом> Д.<авидовичем> на пути
в Японию, —является характерным для его последних стихов, где утончен-
ность фр.<анцузских> символистов переплетается с неуклюжестью.
ПРОРОК-МЕТАФИЗИК
В школе символистов, явившейся завершительницей пушкинского перио-
да русской литературы, особенно ярким выразителем психики и идеологии
русской современной интеллигенции можно назвать поэта, романиста, кри-
тика, публициста и философа Д. С. Мережковского.
Мережковский является удивительно одиноким среди своих современ-
ников. Для старшего поколения его взгляды были слишком ярки, ориги-
нальны и новы; для младшего слишком суровы и серьезны. Потому-то та-
ким узко-семейным является кружок его истинных почитателей и цените-
лей. У Мережковского много поклонников, поражающихся его эрудицией,
умом и талантом, но нет совершенно учеников и последователей. Слиш-
ком уж холоден и спокоен Мережковский даже в своем святая святых —в
своих религиозных вопросах и чаяниях.
Раньше среди писателей интеллигенции были пророки, сгоравшие на ко-
страх своих убеждений: Достоевский, Писарев, Чернышевский, Добролю-
бов, Толстой —все они мучились и страдали так, что страданиями и муче-
ниями своими зажигали других. Мережковский же пророчествует на осно-
вании закона диалектического развития.
«Ежели религиозное созерцание плоти у Л. Толстого —тезис, религиоз-
ное созерцание духа у Достоевского —антитезис русской культуры, то не
следует ли заключить, по закону диалектического развития, о неизбежно-
сти и русского синтеза, который по своему значению будет всемирным...»
— «Не следует ли заключить...» —в этой предательской фразе весь Мереж-
ковский. И отсюда — его рассуждения, доходящие иногда до пафоса про-
рочества, о пришествии «Грядущего Хама», о его поражении Христом, о
кончине мира, о слиянии духа христианского с телом эллинским. Понятно,
что за этими математическими откровениями пророка-метафизика и диа-
лектика не пошел никто, потому что за ними нет главного — бушующего,
сжигающего, величаво-косноязычного (обязательно косноязычного — вспом-
ните наиболее вдохновенные места в творчестве Достоевского и Маяков-
ского) духа пророческого.
А какими далекими, чуждыми и ненужными кажутся нам все эти отвле-
ченности по сравнению с ритмами и рифами быстротекущей современно-
сти, несмотря на то, что нас отделяют от них какие-нибудь 15-20 лет!
Странная связь между религиозностью (даже самой либеральной, не цер-
ковной и не догматической) и реакционностью в Мережковском выражена
особенно сильно. «Грядущий Хам» —вот bien mot Мережковского; Гряду-
щим Хамом называет он Антихриста, т. е. все то, что идет на смену ему и
41
его поколению. И в этом озлобленном походе против новаторов во всех об-
ластях общественной жизни и мысли Мережковский является уже не выра-
зителем духа интеллигенции, а апологетом умирающих идей.
Мережковский чрезвычайно глубоко сознавал нервность XX века и, как
только мог, клеймил Грядущее, выступая ли в роли религиозно-философ-
ского защитника самодержавия или в роли гонителя нового искусства.
Читая романы Мережковского (особенно его Трилогию), испытываешь
иногда чувство недоумения перед длинными рядами страниц с описанием
мельчайших деталей хором Петра Великого, дворцов Папы и Цезаря Борд-
жиа, описанием мельчайших подробностей одежды Юлиана-Отступника,
перед целыми страницами цитат из дневника Леонардо да Винчи и других
источников. Поражаешься эрудиции автора и талантливости композиции
повести, но и невольно спрашиваешь себя —где же здесь творческий гений
Мережковского? Талантливый собиратель-археолог и философ-метафизик
перед нами налицо, но поэта нет.
Мережковский —большой педант. Ему нравится описание кабинета Ев-
гения у Пушкина, где «гребенки, пилочки стальные и щетки тридцати ро-
дов и для ногтей и для зубов», нравится обстоятельность и точность описа-
ния. И сам он доводит эту обстоятельность до величайших пределов, выри-
совывая детали с подробностями, заслоняющими орнамент в целом.
Плещет небо, догорая,
Как волшебная земля,
Как потерянного рая,
Недоступные поля.
Рай для Мережковского потерян, —рай его отцов, рай Достоевского и
Толстого, —потому что там была вера, а здесь разум и эрудиция. Неоткры-
тые еще страны будущего были недоступны для Мережковского, ибо там чув-
ствовал он присутствие Грядущего Хама, первый же шаг которого знамено-
вал собою гибель для Мережковских.
НЕЖНОБЛУДИЕ
(Сергей Алымов, «Киоск нежности». Стихи. 1920. Харбин. Изд. «Окно»).
Эротика, как освобождение плоти от уз Разума, в поэзии является той
скользкой формой неуловимого духа, к которой тщетно старался подойти
целый ряд современных поэтов. Может быть, неудачностъ подхода объяс-
няется потерей у современного человека представления о плотской любви,
как о радостно-безгрешном чувстве, того понимания гармонии Плоти и Ду-
ха, которым насыщены произведения древних, напр., величайшая эроти-
ческая поэма «Песня Песней» Соломона. Человечество, пройдя через куль-
туру католицизма и готической бесплотности, совершенно потеряло пони-
мание любви, свойственное хотя бы древним грекам, для которых любовь
во всех ее проявлениях была наиболее добродетельным и наиболее достой-
ным уважения чувством.
Наша эпоха улицы и движения, наши дни, проходящие под знаком об-
щественности, естественно стерли с первого плана человеческой души келей-
ность чувства любви.
Как хорошо средь деловой недели
Уйти душой в любовный лабиринт.
(А. Ярославский).
И любовная встреча в грохоте города порождает одну из десятка каж-
додневных эмоций современного человека.
Отсюда падение с пьедестала старого памятника —женской олуненной
головки и нежно-благородного рыцаря —Его.
Из двух гармоний эллинского мироощущения: Материи и Духа, мате-
рия в наше время вырастает за счет Духа. И опять два разветления: одно —
угрюмо-величественный подход к женщине:
Мария!
Поэт сонеты поет Тиане,
Ая —
Весь из мяса
Человек весь
Тело твое просто прошу,
Как просят христиане
43
«Хлеб наш насущный,
Даждь нам днесь».
Другое —блудливо-похотное пенье сонетов, старческая юбочность и об-
рядность эротики.
Психология эротики Алымова является подтверждением возможности
последнего ощущения любви.
Рассматривать поэзию Алымова, как некую самостоятельную культуру
—не приходится.
Вся она —ряд различных наслоений, иногда совершенно не претворен-
ных поэтом.
Католицизм любви Алымова не является его собственностью; весь он по-
рожден из известного стихотворения В. Брюсова «В Дамаск».
Губы мои приближаются
К твоим губам.
Таинство вновь совершается
И мир, как храм.
Мы, как священнослужители
Творим обряд.
Строго в великой обители
Слова звучат.
Ангелы ниц преклоненные
Поют тропарь
Звезды —лампады зажженные
Твой лик —алтарь.
Так же писал М. Кузмин:
Кто устам любимым причащается
Со прошлым, со всем роднится.
Сравните у Алымова:
Подвески в ваших ушах напоминают лампады
Вечно горящие над иконой лица.
Ваша юбка на бедрах (?) —покров упавший на чашу
С причастием мук.
И еще мне нравится маленькая туфля ваша
44
И длинный как траурная свеча каблук.
Ваше тело —Евангелие, положенное на аналой
Аналой ваших ног.
Пальцы —четки, у кокоток —«тихие звоны упавших вериг» и т. д.
Интересно опять сопоставление новой эротики с древней: мы видим,
что здесь все сравнения построены на предметах религиозного культа, там
наоборот —тело возлюбленной сопоставляется с самыми обычными пред-
метами: груди —гроздья винограда или «эмалированные щиты с концами,
окрашенными кровью серны», ноги —слоновые клыки, живот —чаша, зубы
—стадо овец и т. п.
Объясняется это, по нашему мнению, опять-таки безгрешностью той люб-
ви, не нуждающейся в искусственных возвеличиваниях.
Приведенные же выше современные поэты чувствуют необходимость
формального освящения своей страсти, позабывая, что никакая условная
святость не может быть живой в искусстве; и не единственное ли чистили-
ще всей пошлости жизни —чистое устремление Творящего Духа.
❖ ❖ ❖
Кубок неба пуст... пуст...
Простудились паровозы...
Сколько грусти.
Забыты даже эстетные позы.
(стр. 21)
Но в том-то и дело, что «эстетные позы» (заметьте, не «эстетические», а
именно «эстетные» —замечательно тонко подмечено) не забываются Алы-
мовым почти никогда! Откуда она, эта конфетная вульгарная поза провин-
циального денди? Откуда это наигранное грассирование и эстетство? Да ко-
нечно, от него — великолепного, несравненного Игоря — Северянина. Но
тут кроется большое недоразумение. Северянин, большой индивидуальный
поэт, как известно, не создал школы. Во всяком случае, из всех группиро-
вавшихся около него в Петербурге, из всех старательно подражающих ему
в провинции, мы не знаем ни одного большого поэта. Не знаменательно
ли это? Мы объясняем это тем, что Северянин настолько индивидуален и
настолько тонка та нить, по которой балансирует он, нить —граница меж-
ду истинной поэзией и проституцией, «шансонеткой от поэзии», что уло-
вить ее подражающим —невозможно.
45
И в самом деле —когда И. Северянин пишет:
В будуаре тоскующей нарумяненной Нелли,
Где под пудрой молитвенник, а на ней —Поль де Кок...
в этих, казалось бы, парфюмерных, будуарно-кушетных строках истин-
но любящие поэзию могут скорее услыхать запах сирени —любимого цветка
Северянина — чем тот пошлый запах дешевых духов, который подносят
поклонники-поэты Северянина. Сам Северянин дает нам ключ к понима-
нию его поэзии.
Тебя все смущает,
Но кто же он? Кто он?
Нахал, сумасшедший, больной,
Новатор в глазах современников, клоун,
В глазах же потомков —святой.
Я разве не мог бы писать примитивно
Без новых метафор и слов,
Я так и пишу иногда, но наивно
Порой от запетых стихов.
И дальше:
...что я не новатор
Что я только лирик
Дитя с мелодичной душой.
А все подражатели алымовского типа, не понимая этой замаскирован-
ности своего maitre’a, не понимая, что Северянин нарочито вульгарен, при-
нимают его маскарад за истинное выявление его души.
Я купил себе черемуху у китайца, на панели
Ты букетик положила на такой же белый стол
Мы в кафе провинциальном за пирожными сидели,
Мимо ярко продельфинил с офицерами авто.
(стр. 79)
И тянется длинная, безвкусная многострочь, из которой еле-еле выудишь
три-четыре живых строчки, не говоря уже о том, что это сильное подража-
ние (ритмически) северянинскому:
46
Это было на концерте в медицинском институте,
Вы сидели в вестибюле за продажею афиш,
Я подъехал в ландолетге...
Окруженный вереницей восторгающих девиц.
И как-то неожиданно ярко промелькнет свое, сильное и хорошее:
Небо было измято, как кровать после оргий,
Облака, излохматясь, разорвались нелепо.
(стр. 77)
Больно, что поэт, написавший «Каменнодушим» (стр. 116) не имеет до-
статочного вкуса и чутья, чтобы бросить свой надоевший заигранный мо-
тив —эротики. Вот стихотворение, по нашему мнению, указывающее и на
несомненную талантливость Алымова и на возможность иного устремле-
ния его дарования:
Жалеете Реймский собор.
Скорбите о порче Лувена.
А то не страшит, что живые собой
Платили за мертвые стены?!
Живые нужны, соборы построим
И новые книги дадим.
И будут соборы прекраснее Трои
А книги свежее воды...
Вам жаль своих пыльных, как вы, пинакотек?!
Бездушная жалость рабов!
Живой. Это больше больших библиотек!
Живой... это выше, чем Реймский собор!
Прекрасные сильные живые строки.
А поглядите, какая образность, какое любовное вглядывание, истинно
нежное, может быть у Алымова:
И когда она к земле летела,
Зачерпнувши небо головой, —
В лифт очей ее вскочить успела
Вся лазурь со всею синевой
И потом, прижав лицом песчинки
И раскрасив кровью голыши, —
47
Чуть дышала... и ее ботинки
Вздрагивали точно камыши.
(стр. 47)
Остается еще отметить два сильных стихотворения (53 и 54 стр.), пос-
вящение поэтам С. Третьякову и Н. Асееву; в особенности хорошо послед-
нее, замечательно тонко и верно передающее лик и душу поэзии Асеева.
Эти несколько страниц из всей книги дают надежду, что Алымов отдаст
взятое напрокат платье своей теперешней поэзии и выявит свое дарование
в самостоятельных формах, тем более, что у Алымова есть большие техни-
ческие данные. Итак, будем надеяться, что Алымов в следующей своей книге
скажет во весь несомненно имеющийся у него голос.
Декабрь 1920 г.
РЕВОЛЮЦИЯ ДУХА
(Ницше и Маяковский)
«Какие наглецы», скажут некоторые,
«Они святые» —возразят другие.
В. Хлебников.
Все творчество Ницше есть предчувствие и пророчество о наступлении
новой эры в жизни человечества; об окончании и начале тех эпох, которые
меряются тысячелетиями. Ницше бросил свои предсказания с закрытыми
глазами, не ощущая еще явно революции духа, долженствующей произой-
ти на переломе. Как бы в подтверждение Ницше, в России раздалось гро-
мовое напоминание о великом перерождении человечества. Этим напоми-
нанием явилось творчество гениального поэта Маяковского.
Ницше указал человечеству громадные пути, ожидающие его, но сам он
не вступил на эти пути, потому что Ницше не был деятелем; он, глубоко
моральный немецкий буржуа, проповедовал аморальность.
Маяковский —исполнение проповеди Ницше; он разрушает нравствен-
ность не проповедью, а самим собой, потому что он сам:
Площадной сутенер,
и карточный шулер.
Ницше говорил о «часе великого презрения», когда отвратительными
покажутся нам наше счастье, разум и добродетель и в особенности добро-
детель, потому что она еще «никого не довела до неистовства». Маяков-
ский и есть этот «час великого презрения»; с негодованием отбрасывает он
от себя бутафорию старого мира: честность, христианское мироощущение,
бога, нежность...
Первым чувством освобожденного человека является сознание своей не-
обычайной ценности. Очеловечивание мира, —назвали бы мы это чувство.
Ницше утверждает, что величайшая ценность — оценка человека самим со-
бой; Маяковский, разрушив психологию человека старого мира, бывшего
только «средней формой» между растением и привидением, кричит о но-
вом, у которого каждое движение «огромное необъяснимое чудо». Маяков-
ский берет обыденное, каждодневно-привычное, и волшебным движением
49
«изумительного комка» —сердца, претворяет обыденность в чудо, в праздник
живого человека, у которого каждая клетка кричит и поет о своем существо-
вании. И чем же еще быть человеку, как не сплошной песнью и натянутой
струной, когда солнце светит только для него, когда в день его рождения (а
не божьего) должна загореться звезда нового Вифлеема.
Когда Заратустра пошел проповедовать о сверхчеловеке, он встретил в
саду пустынника, который «смехом, пением, плачем и ворчанием» славил
бога. Заратустра сказал: «Этот святой старец еще ничего не слыхал в своем
лесу о том, что боги умерли».
Боги умерли...
Это формула, значок, но не активное выступление против вечного про-
тивника —человека. Вера в бога основана на чувстве и только ударом по
чувству же можно ее уничтожить.
Маяковский делает страшный, по своей наивности и бессознательной
подлости удара, подход к религии: он никогда не говорит, что «боги умер-
ли»; наоборот, он оживляет бога, реализирует его до полного телесного во-
площения:
И Бог заплачет над моей книжкой —
Не стихи, а судороги, слипшиеся комом
И побежит по небу с нею под мышкой
И задыхаясь, будет читать своим знакомым.
или:
Думает Бог, —
Погоди, Владимир!
Вся сила Маяковского в его поединке с Богом заключается в том, что он
стоит с Богом «бок о бок», равный с равным.
Вылезу грязный от ночевок в канавах
Стану бок о бок
И скажу ему на ухо:
«Послушайте, господин Бог,
Как вам не скучно
В облачный кисель
Ежедневно обмакивать раздобревшие глаза
Давайте, знаете,
Устроим карусель
На дереве изучения добра и зла.
Вездесущий, Ты будешь в каждом шкапу
50
И вина такие расставим по столу
Что захотелось пройтись ки-ка-пу
Хмурому Петру Апостолу,
А в рае опять поселим Евочек
Прикажи
Сегодня ночью же
Со всех бульваров красивейших девочек
Я натащу тебе.
Хочешь?
Не хочешь?
Мотаешь головой кудлатой?
Супишь седую бровь
Ты думаешь этот,
За тобою крылатый
Знает, что такое любовь?
Я думал Ты всесильный Божище
А Ты недоучка крохотный божок
Видишь я нагибаюсь
из-за голенища
достаю сапожный ножик.
Крылатые прохвосты
жмитесь в раю
Ерошьте волосы в испуганной тряске
Я тебя пропахшего ладаном, раскрою
Отсюда до Аляски
Пустите, меня не остановите
Вру я, вправе ли
Но я не могу быть спокойней...
Это —изумительный по своей тонкой, иронической кощунственности и
смелой страстности монолог «Тринадцатого Апостола», встретившегося на
пути к очеловечиванию мира с рухлядью, супящей седую бровь. Вот они
столкнулись: Бог —ветхий, пропахший ладаном, из глаз которого смотрят
тысячелетия, и человек, неожиданно ставший Гулливером в своей родной
стране. Для мещанина страшен даже не исход этого поединка, а сама воз-
можность стояния «бок о бок». Маяковский не убивает Бога, а очеловечи-
вает его, плевками своими заставляет думать о мести.
«Погоди, Владимир».
Это эллинское понимание божества, обладающего человеческими недо-
статками, способного бороться с человеком, дает Маяковскому возмож-
51
ность выступить против Бога, против него как существующего, обвинить его
в бессилии.
Всемогущий, ты выдумал пару рук
Сделал, что у каждого голова,
Так отчего ж ты не мог
Что было без мук целовать, целовать.
Но пусть даже Бог велик и могуч, что от этого людям.
В «Мистерии-буфф» рабочий говорит:
У Бога есть яблоки, апельсины, вишни
Может весны стлать семь раз на дню
А к нам только задом оборачивается Всевышний
Теперь Христом залавливает в западню.
И бессилие и отчужденность Бога от людей порождает утверждение:
Орите в ружья, в пушки басите
Мы сами себе Христос и Спаситель,
Мы сами Христос,
Мы сами Спаситель.
Не нужно пророков
Мы все Назареи
Хватайтесь за мачты
Скользите на реи...
(Мистерия- буфф).
Этот путь разрушения психологии старого мира и намечивание новой,
—пройден Маяковским в первой части своей вполне.
Маяковский это второй, и может быть, самый сильный после Ницше
удар по идолам старого мира. Маяковский антитезис всех наших устоев и
поэтому он завершитель нашей психологии, завершитель, стоящий на гра-
ни двух эпох. А дальше в каких-то еще неопределенных красках рисуется
человек новых эпох, предтечей которого, может быть, является великий
поэт и истый будетлянин Велимир Хлебников.
ИЗ ЧИТИНСКОЙ ХРОНИКИ
Митинг искусства
Первоначально художник В. Н. Пальмов сделал интересное сообщение
о своей живописи, а потом противники нового искусства гг. <В. Н.> Безме-
нов (художник, ученик Маковского) и Добромыслов, говоря о том, что они
не понимают картин Пальмова, обобщили свои восприятия и высказали со-
бражение, что новое искусство (футуристов) мало кто понимает и уж, ко-
нечно, его не понимают народоармейцы и рабочие.
В дальнейшем, с горячей и убедительной речью выступил поэт Н. Н. Асе-
ев. Так как, —по его словам, —основное свойство каждого искусства есть
воля к творчеству, т. е. стремление к преодолению материи ради органи-
зации формы, то эта организация форм и определяет миросозерцание их
творца. Человек, делающий из материи, из сырья предмет, из количества
качество, невольно сближается с этой материей и весь остальной мир видит в
формах близкого ему материала. В результате — художники, работающие
над таким материалом, как краска, или поэты, работающие над словесным
материалом, из поколения в поколение видят мир по-новому, и нет ничего
удивительного в том, что их первоначально не удается понять широким мас-
сам. Ведь и принципы советовластия были поняты не сразу.
Это —во-первых, а во-вторых —старорежимщики искусства обычно
просто злоупотребляют в своих спорах с новаторами «доводом от непонят-
ности», так как никто никогда среди масс не делал ни необходимых анкет,
ни опросов, и все эти заявления в большинстве случаев не опираются на
соответствующие мандаты.
Необходима агитация, необходима пропаганда нового искусства, — и
его отлично поймут и рабочие, и народоармейцы, которые в своей массе сей-
час еще только приобщаются искусству. Недалек тот момент, когда они по-
чувствуют, что новое искусство возникло и существует в той же социальной
температуре, в какой родилась и революция. (Аплодисм.)
После Асеева выступил еще ряд защитников старого искусства, кото-
рым горячую отповедь дал коммунист С. Кузнецов.
53
Второй митинг искусства. Памяти Александра Блока
Несмотря на ненастную, почти бурную погоду, — зал Учредительного
собрания, как и на прошлом митинге, —переполнен. Кроме обычной мас-
сы посетителей митингов «Творчества», обращают на себя внимание крес-
тьяне, приехавшие в Читу на съезд колхозов: бородатые, серьезные, вдум-
чивые. Можно смело сказать, что идея организации широкодоступных ми-
тингов искусства, проводимая в жизнь на наших глазах группой «Творче-
ство», имеет под собой благодарную почву.
Всеобщее внимание привлекают к себе два нестерпимо ярких плаката ху-
дожника Пальмова на темы «Двенадцати» Блока, но в более революцион-
ном преломлении, чем у поэта.
Председательствует Н. Ф. Насимович-Чужак.
Доклад о «Месте Блока в русской поэзии» делает Н. Н. Асеев.
Мы считали бы неуместным, — говорит Н. Асеев, — начать свое обра-
щение к вам с общих мест выражения соболезнования и печали по поводу
смерти Блока. Мы пришли не выкапывать Блока из могилы, а вырвать зна-
мя из его затрепетавших рук и взять от Блока то, что в нем живо и будет
жить, —и тем заполнить образовавшуюся пустоту в войске песен.
Для того, чтобы познакомить с тем, что представляет из себя Блок в дан-
ный момент, вот для этой массы, мы хотели бы дать Блока в его, начинен-
ной песенным порохом, поэзии, —пробирающегося сквозь чащу своего по-
коления к иным, будущим берегам.
Ранний Блок хотел представить жизнь в виде прекрасной незнакомки,
окутанной мистической дымкой, он рвался всем своим молодым сердцем
оправдать жизнь, рассечь ее мечом личностного опыта, —и он сразу же бо-
льно ушибся. Он понял, что курение жизни фимиама немыслимо без обла-
дания ею, и вот он пытается построить новое личностное миросозерцание,
которое неизбежно должно было столкнуться с миросозерцанием нового
идущего класса. В результате — горькие жалобы и наличие в этом миросо-
зерцании двух правд: одной, стремящейся принять жизнь и спаять ее в не-
что гармоничное и целое, и другой, подметившей миазмы и язвы ее. Отсю-
да — смешное положение, которое Блок очень остро почувствовал, и нас-
мешки самого поэта над собственным «соглашательством».
Особенно катастрофическим, разбившим его миросозерцание в куски,
оказался для Блока 1905 год, когда поэту оставалось или окончательно отой-
ти от жизни или порвать со своими друзьями-символистами. И хотя Блок
не сделал выпада против этой группы, но он сумел все же сделать выпад
против того класса, который эту группу породил. Позыв к революции у
Блока, правда, был непродолжителен и не дал осязательных результатов,
54
но возврата к прошлому уже не было.
Во время мировой бойни Блок сжал свои губы настолько плотно, что по-
чти ничего не писал, и — один из немногих поэтов! — не был захвачен
волной шовинизма. В 1918 г. появились его «12» и «Скифы», но и здесь все
свелось к некоему светлому безбурному «ангельскому» концу, в виде шагаю-
щего бутафорского Христа.
Говоря о месте Блока в русской поэзии, Асеев считает, что Блок по весу
и по колориту своей поэзии больше всего схож с <В. А.> Жуковским, тоже
в свое время сумевшим спеть свою Светлану так же неожиданно легко, как
и Блок свою Прекрасную Даму. С Лермонтовым же Блока роднит огромная
сила ненависти и струя пессимизма.
Влияние Блока, в смысле обучения последующих поколений мастерст-
ву стиха, огромно: никто не миновал его влияния.
После доклада Асеева начались выступления поэтов: В. Силлова, О. Пет-
ровской, П. Незнамова, Н. Н. Асеева, иллюстрировавших зачитанный док-
лад стихами, и С. М. Третьякова, с редким мастерством прочитавшего поэ-
му Блока «Двенадцать».
После перерыва С. М. Третьяков, делая вступление к предсмертной статье
Блока «Кризис гуманизма», говорит, что Блок был честен всю свою жизнь
и не боялся ставить даже тех вопросов, которые грозили разрушить все его
мировоззрение. Правда, Блок не сумел в «12-ти» оправдать революции, как
она есть, а привнес в это оправдание картинного Христа, но это вытекало из
всех тех традиций и навыков, от которых целиком поэт не сумел освобо-
диться.
Далее зачитывается статья Блока о «Кризисе гуманизма» и начинается
диспут.
Тов. Гущин, считая, что революция смела Блока и что Блок ей ничего
не дал, находит чествование его здесь лишним.
Тов. Файбушевич1 не считает такой довод сильным. Говоря о кризисе гу-
манизма, припоминает, что современное поколение выдвинуло в противо-
вес гуманистам тезис: сначала свобода всех, а потом свобода каждого. <...>
После заключительных речей докладчиков, уже при гаснущем электри-
честве, оригинальный диспут закрывается. 1
1 Д. Файбушевич — секретарь городской организации РКСМ {Прим, публикатора).
55
Театр и революция
<Р. С.> Барбетти (режиссер), хороня старый театр, находит, что новых
форм в театре еще не найдено, а идут лишь поиски. Театр должен быть ге-
роическим, возбуждающим к борьбе и поднимающим над будничной жизнью.
Добромыслов (кооператор) и <Г. К.> Невский (режиссер), являясь зака-
менелыми сторонниками старого театра, говорят о «театре-кафедре», кля-
нутся «бессмертными» именами Грибоедова и Гоголя и, под одобрение своих
сторонников, с трибуны недоумевают над неуместными новшествами.
Под протесты, крики и возгласы с мест проходит речь т. Шатова (мин-
тран), причем уже одно упоминание о «закулисной» жизни актеров и за-
продаже ими себя капиталистическим предпринимателям вызывает про-
тест среди части собрания. Но, несмотря на крики и возгласы, т. Шатов энер-
гично продолжает свою речь и доказывает, что современный театр есть
продукт капиталист <ического> общества и, как таковой, безнадежно бо-
лен и не нужен.
Александринский (режиссер), указав, что своя «закулисная» жизнь есть
везде, делает экскурсию в область истории театра и, в общем, приходит к
выводу: каково общество, таков и театр. Появится новый быт, появится но-
вая литература, появится и новый театр.
Гущин (народарм<еец>) под дамские иронические возгласы, внешне не-
уклюже и грубо, идя вслепую за своим революционным пафосом, приходит к
верному выводу, что старый театр не нужен, а надо на сцену перетащить
жизнь во всей ее громаде. <...>
После выступления Файбушевича, Гляттера (актер) и Кузнецова, док-
ладчик С. М. Третьяков в заключительном слове находит, что здесь сегод-
ня происходил суд над театром, не суд над актером, а суд над жизнью, по-
родившей этот театр.
Одни из оппонентов выдвигали положение, что новый театр будет то-
гда, когда будут новые формы жизни, и говорили о театре, как таковом, за-
бывая, что эти самые новые формы и люди не делаются сами собой, а появ-
ляются в процессе вот этой нашей работы, этого будирования, этих толч-
ков.
Близко к этому мнению стоит мнение, не желающее расстаться с актер-
ской кастовостью и посылающее актера в народ в качестве спеца-учителя.
Третью группу возмущает наше задевание «великих имен» и «великих
истин». Но все великие люди и истины —относительны и являются для сле-
дующих поколений лишь материалом для новой стройки. Позиция этих ох-
ранителей по отношению к новаторам резко-озлобленная. <...>
Четвертые думают, что новый театр придет с новым бытом, забывая, что
56
революция выпирает из быта и есть —отрицание быта.
Главный же грех старого театра —в разрыве двух сторон основного теа-
трального действенного инстинкта — именно созерцательной и действен-
ной. К восстановлению единства этого инстинкта и должна быть направле-
на работа революционного театра, которому не страшны никакие опыты и
усилия.
Митинг закончился ровно в 12 часов.
57
Четвертый митинг искусства. Вечер творчества
Вл. Маяковского
<...> Вечер-митинг, посвященный творчеству Маяковского, длится поч-
ти пять часов, и, несмотря на это, только редкие единицы уходят с вечера,
не дождавшись его конца. В самом зале Учредительного собрания, —пере-
полненном выше всякой меры, переполненном до отказа, —ни одного сво-
бодного места, ни одного не заполненного сплошной глыбой слушателей
прохода; еще ни на одном митинге не было такого большого количества
народа. <...>
Горячие споры и большие страсти, проступающие на вечере, как пар над
кипящим котлом <...>. Этот образ кипящего котла и есть образ той самой
разбуженной от спячки, часто враждебной и озлобленной против группы
«Творчества», но ожившей и пришедшей в движение аудитории, которая
заполняет еженедельно вечера этой резко-активной группы.
Председательствует Н. Ф. Насимович-Чужак.
После зачтения посвящений Маяковскому (поэты Асеев и Незнамов),
от группы «Творчество» делает доклад на тему «Творчество Маяковского»
С. М. Третьяков.
Несколькими энергичными и короткими мазками — прекрасными об-
разцами ораторского искусства — С. М. Третьяков набрасывает отчетливо-
яркую характеристику-плакат личности самого Маяковского и переходит
после этого к основным моментам творчества великого русского поэта. Их
три —этих основных момента.
Во-первых, героический пафос невероятного напряжения, которым Мая-
ковский обладал в превосходной степени и о котором К. Чуковский, желая
его преуменьшить и окарикатурить, говорил как о «городской истерике»,
несмотря на то, что поэт никогда не срывал на этой «истерике» своего го-
лоса и бросал свои слова и образы с изумительной силой.
Во-вторых, наличие в творчестве Маяковского некоего сплошного ми-
тинга и разговора со всем человечеством, окрашенного глубочайшей и злей-
шей сатирой и позволяющего утверждать, что сатирика сильнее, чем Мая-
ковский, мы еще не имеем, ибо его сатира протекает параллельно с его ос-
новным пафосом —героическим.
В-третьих, огромный запас нежности в этом живом ходячем скандале.
И вот, несмотря на наличие боевого трибунного построения своего талан-
та, был момент в творчестве Маяковского, — момент предвоенной обста-
новки, — когда его сарказму пришлось падать на какой-то людской кисель
и пропадать почти даром. Это был порыв в никуда, не на что было опереть-
58
ся. Но в это время хлынули раскаты войны, разбудили всех, и страшно бу-
дированный Маяковский написал своего изумительного «13-го апостола».
Война, сменившая в России положение кисельного застоя и пыльной серо-
сти, дала его творчеству ряд новых толчков, и Маяковский, в свою очередь,
так бесстрашно подошел к ней, что грянувшая за войной революция гря-
нула в унисон с поэзией Маяковского.
Революция, развиваясь и углубляясь настолько, что пешками оказались
в ней демократические геройчики, поставила перед Маяковским единствен-
ного героя, на которого можно было положиться, —народ, класс, коллек-
тив. Этот коллектив, стихийно конструируясь в жизни, создается из людей
сильных, четких, порой жестоких, но прямолинейных, из людей, контуры
которых задолго до их появления намечал Маяковский в своих стихах. Уют
и привычный быт опрокинуты в творчестве этого поэта, и человек у него
выходит на голое место и своим неустанным строительством еще должен
доказать свое право на действенное бытие. Этими своими огромными тре-
бованиями к новому человеку поэзия Маяковского глубоко созвучна жизни.
Далее следует коротенький доклад «О Маяковском и быте», который
делает В. А. Силлов, рядом цитат доказывающий, что Маяковский выпи-
рает из быта и ломает его окаменевшие формы. Затем в аудиторию летят
пылающие строки самого Маяковского: это В. Н. Пальмов, П. В. Незнамов,
О. Г. Петровская и Н. Н. Асеев читают его стихи, причем последний зачи-
тывает целиком поэму «13-й апостол».
После перерыва Н. Н. Асеев делает доклад о языке Маяковского «Заго-
ворившие камни», доказывая, что, подобно языку народа в его гуще, нес-
хожему с нашим вялым и книжным интеллигентским языком, язык Мая-
ковского тоже коробил и коробит разжиженный слух интеллигента и «взры-
вает» педантичное мещанство. Тем более, что Маяковский в этой области
шел не по пути эволюции (записывание по крупинке новых словечек), а по
пути внутреннего угадывания русла народной речи.
Далее докладчик, рядом кропотливых и чисто филологических раско-
пок, обнаруживает удивительные богатства языка Маяковского и этим за-
канчивает свой доклад.
Трибуну один за другим занимают В. А. Силлов и С. М. Третьяков, зачи-
читывающие стихи Маяковского, относящиеся преимущественно ко второ-
му периоду его творчества.
Затем группа «Творчество» удачно разрешает первую попытку много-
голосой декламации отрывков из «Мистерии-Буфф», оставляющей боль-
шое впечатление, и после этого начинает кипятком кипеть страстный и бу-
дирующий самое ленивое сознание диспут.
Высокий эмоциональный тон митинга насыщает все выступления ора-
торов — как противников, так и сторонников нового искусства — большой
страстностью, которая электрическим током пробегает по массам слушате-
59
лей, и, в результате, почти ни одна речь не проходит без возгласов с мест,
протестов, поощрений и аплодисментов.
Первый из ораторов Аршон (завед. агит.-проп. отд. Губкома РКП) заяв-
ляет себя противником всякого искусства. По его мнению, искусство не имеет
никакого будущего, ибо пролетариату, когда он встанет на ноги, понадо-
бится не искусство, а наука. Искусство это только щекотка, и очень жаль,
что даже пролетарии до сих пор не привыкли работать без этой щекотки,
сплошь и рядом сопровождая свою работу пением «Интернационала», му-
зыкой, плакатами и проч. Но пролетариат, в конце концов, станет на ноги
и тогда ему не понадобится такой щекотки.
Для посрамления Маяковского, поэзии которого оратор, заметно, не знает,
Аршон рисует несколько образов революции, по его, Аршона, мнению, бо-
лее сильных, чем образы Маяковского (один из этих образов как две капли
воды похож, между прочим, на образ голодного из стихотворения того же
Маяковского «Два не совсем обычных случая»), и, заканчивая свою речь пош-
ловатым, далеким от принципиальности ударом в сторону устроителей ве-
чера, —победоносно направляется из зала в фойе.
Председатель Н. Чужак: Ко мне поступила следующая записка из пуб-
лики: «Напомните Аршону, что каждый имеет право быть глупым, но не
следует этим правом злоупотреблять». (Общий смех.) Считаю долгом разъяс-
нить автору этой записки, что у нас —свободный митинг, и выступать имеют
право не одни только умные люди. (Аплодисм.)
Файбушевич (коммунист) остроумно разоблачает Аршона. У меня —го-
ворит оратор — есть друг, революционный работник 18 года, который напи-
сал следующие стихи. (Далее оратор зачитывает плохонькие стихи.) Этот
работник —мой друг... Аршон (общее движение, аплодисменты и смех).
Пролетариату эти стихи, по Аршону, не нужны, и т. Аршон предпочитает
читать их своим домашним.
Гущин (народоарм.) находит, что без искусства пролетариату не обой-
тись, и, с оговорками, принимает творчество Маяковского, одновременно
ставя крест над старым искусством.
Другой народоармеец, Энгельгард, все относящееся у Маяковского к
описанию революции считает хорошим.
Далее пытается говорить художник Левин, но после высказанной им
фразы «не секрет, что завоевания революции идут на убыль» —он, под
протесты и возгласы «Долой», «Вы скорей голову потеряете, чем пролета-
риат свои завоевания», —покидает трибуну.
Быков (коммунист, начал <ьник> госполитохр<аны>) бездоказательно
и бестолково, под одобрение группы «дантистов» (не от слова ли «Дант»?),
заявляет, что футуристы далеки от реальной жизни, а методы их творче-
ства — глубоко буржуазны. Настоящая реальная борьба не может быть ис-
черпана истерическими возгласами футуристов и истинное пролетарское
60
искусство вовсе не такое, как футуризм. Новые слова Маяковского вовсе не
пролетарские; вот «чертова мать» —пролетарское слово.
Бобров в меткой и диалектически-острой речи, как всегда, прежде всего
призывает всех к высокой принципиальности выступлений и, ставя перед
собой проблему будущего искусства, говорит.
Бобров. Что такое пролетариат? Что такое рабочий класс? Во всяком слу-
чае, такого пролетариата, который рисуется Аршону и Быкову, нет, как нет,
вообще, никакого класса в качестве некой раз навсегда данной категории.
(Прерванный шутовским выкриком дантиста <Я.> Гуральского с места —
продолжает.) Никто не сможет сказать, будет ли, например, пролетариат
на 5 % умнее Гуральского, или же на целых 50% (общий смех и аплодисмен-
ты). Значит, и о пролетарском искусстве никто не может говорить так ка-
тегорически, как говорил об этом т. Быков. Ибо вдруг да в него войдет что-
нибудь и от футуризма. <...>
<Е.> Титов (иркутский поэт), не имея ничего против поэзии собственно
Маяковского, говорит: «А вот есть еще и другой хороший поэт Мандель-
штам; есть Ахматова, есть Кузмин» —и продолжает в этом роде бескостно
и неопределенно, пока, не надоев аудитории, не снимается председателем.
За поздним вечером следующие ораторы получают только по 2 минуты.
Корницкий (коммунист) говорит, что «футуризмом» является все новое
во всех областях культуры и социального строительства. Напрасно футури-
сты относят новое искусство к особой категории новаторства. Футуристы са-
монадеянны —думают, что смогут перевернуть мир, а между тем футуризм
многое взял у Верхарна и Уитмена и дал не так уж много нового.
Вторично выступает Аршон, заявляя, что писание стихов не мешает ему
отрицать всякое искусство. Заканчивая свое выступление рядом демагоги-
ческих выкриков по поводу футуризма и группы «Творчество», оратор схо-
дит с трибуны под свистки и хохот одной части аудитории и аплодисменты
другой.
Шатов (по требованию аудитории получает 5 минут) говорит, что он вос-
питан на старой поэзии, и Надсон для него ближе и понятнее, чем Маяков-
ский, но, являясь сторонником всякого бунта, приветствует футуризм и Мая-
ковского как бунтаря против заплесневелых форм старого искусства.
Заключительное слово предоставляется С.М. Третьякову, который кон-
статирует, что все выступавшие из аудитории почти ничего не говорили о
Маяковском, или переходили на общие расплывчатые рассуждения об ис-
кусстве вообще, или делали выпады против группы «Творчество». <...> Тов.
Гущин говорил, что он бился над стихотворением Третьякова «Ковбой» и
ничего не понял в нем, взирая как баран на новые ворота. Я не знаю, что
нужнее, чтобы ворота были старые, или же перестать быть бараном? (Об-
61
щий смех.) Трудность подхода для воспринимающего не имеет прямой при-
чинной связи с ценностью данного произведения.
В заключение С. М. Третьяков отмечает непонятную озлобленность выс-
тупавших оппонентов, их раздробленность и несогласованность. Некото-
рые из выступавших говорили с апломбом от имени одного и того же про-
летариата, но совершенно расходились в оценке футуризма. К сожалению,
здесь не было сильной, хоть сколько-нибудь культурной оппозиции, с на-
личием определенной платформы по вопросам искусства. Озлобление же
—не аргумент.
В первом часу ночи председатель объявил митинг закрытым.
62
Пятый митинг искусства. О футуризме
Первый доклад —о «футуризме как тенденции» —делает С. М. Третья-
ков. Футуризм, — говорит С. М. Третьяков, — выдвинувший в искусстве про-
блему изучения формы и ее пропорций, во главу угла поставивший дина-
мику, движение и текучесть форм, —не поддается ни одному из существую-
щих определений. Даже предположение, что он есть школа, догмат в искус-
стве, —очень узко. Кубо-футуристов, возникших в Москве и в свое время
забросавших приехавшего Маринетти тухлыми яйцами, нельзя объединить
школой: никаких писаных правил в футуризме нет. Для футуризма того пе-
риода не столько характерен момент куда идти, сколько момент от чего
идти, от чего отталкиваться. Футуристы были объединены не столько прави-
лами школы, сколько некоторым общим утверждением, что с автоматич-
ностью, привычностью и уютом нашей сонной психики надо покончить.
Следовательно, футуризм был тенденцией, общим устремлением, но и
ему грозила опасность выродиться в школу, если бы не революция, открыв-
шая футуризму, как тенденции, новые пути.
Революция, заново конструирующая жизнь и наполняющая ее творчес-
ким шумом мировой мастерской, ставит перед футуризмом задачу: пере-
нести с самоценного искусства на всю человеческую психику требование
овладеть всеми формами искусства путем общего трудового процесса пре-
одоления аморфной материи и шагать, не останавливаясь, не создавая фе-
тишей. Достиг —и шагай дальше. И, покончив с «эстетическим переры-
вом», перейти к постоянному текучему, перманентному исканию во всех об-
ластях жизни, перенося борьбу с искусства на весь быт, где не должно ос-
таваться ни одной аморфной формы. К этой борьбе и зовутся все люди.
Второй докладчик —Н. Н. Асеев говорит о «Лозунгах футуризма». Пер-
вичными лозунгами —по его мнению —были: 1) определение материала
искусства (в поэзии слово, в живописи краски, фактура, линия, в музыке
шумы), 2) отделение интересов творчества от интересов рынка и 3) утвер-
ждение глыбы слова «мы» в противовес песчинкам всевозможных «я».
Уже в 14 году эти лозунги пожали богатейшую почву среди молодежи, по-
ка, наконец, не прозвучали слова Маяковского «Долой ваш быт! Долой ва-
шу любовь! Долой вашу религию! Долой ваш строй!» («13 апостол») и не по-
явилось воззвание Хлебникова «Правительство Земного Шара».
В наши дни футуризмом заявлена необходимость конструктивного прие-
ма для искусства. Этим самым объявляется равенство между искусством и
трудом, и оно низводится со своего каменного пьедестала и вводится в лабо-
раторию, в быт, в жизнь.
63
После перерыва начались прения, в которых приняли участие преиму-
щественно враги футуризма, «в разноголосице» которых —как это и пред-
видел в своем докладе Н. Н. Асеев —«заключалась их слабость»: в разно-
голосице, а главное —добавим мы —в беспринципности выступлений.
64
Футуризм и пролетарское искусство
(Лекция—митинг группы «Творчество»)
Первым докладчиком выступил С. М. Третьяков.
На вопрос, — говорит докладчик, — как смеет футуризм называться
пролетарским искусством? — наш ответ таков. Мы себя не называем про-
летарским искусством, по крайней мере, группа «Творчество», но —буду-
чи активными в области искусства, создавая новые формы искусства и ра-
ботая над нахождением идеологической связи жизни и нового искусства,
мы можем стать тогда пролетарским, когда наши подходы и методы при-
мет пролетарская психика. Несколько обособленно держится в этом отноше-
нии наш сочлен т. Чужак, который думает, что это условие уже налицо.
Что сейчас принято называть пролетарским искусством? Каково оно?
Какое требование к нему предъявляется? И при ближайшем рассмотрении
узнаем, что ему ставится условие удобопонятности. Но разве так уже обще-
доступен хотя бы «Капитал»? Разве самое требование к искусству, чтоб оно
было легко усвояемым и было основано не на творческом преодолении, а
на подражании и воспроизведении, не есть нечто, обслуживающее бур-
жуазно-мещанский уют? Искусство, дескать, сон, отдых, нечто удовлетво-
ряющее наши привычные стимулы, а не претворяющее в конструктивные
формы.
Во-вторых, самый вопрос о роли искусства в жизни ставился до сих пор
несерьезно, ему отводилась, в лучшем случае, педагогическая задача, за-
дача «облагораживания», задача иллюстрации. Это неумение очистить ис-
кусство от чуждых ему элементов науки и др. — особенно характерно для
пролеткультовских руководителей.
И, в-третьих, —как быть с принятием в целом культурного наследства?
Для большинства идеологов пролет, культуры в этом отношении характе-
рен момент благоговения перед этим наследством. Мы же говорим, что про-
летариат, взяв буржуазное наследство, должен подойти ко всем его ценно-
стям критически, перетряхнуть их. Ни Рафаэля, ни Данте, ни Толстого он
не должен принимать на веру; все это должно представлять для него лишь
комплекс сырого материала, место в жизни которого должно быть еще ус-
тановлено заново, из новых подходов. Ведь, не забудьте, и самое осознание
пролетариат получал чужими руками (гражданские поэты, кающиеся разно-
чинцы, сострадающие писатели и проч.) и поэтому, волей-неволей, вынес
на своей психике ряд наслоений типично-буржуазных, —и, в результате,
когда настал момент дать всем идеологическим ценностям новое место на
земле, его психика оказалась в плену привычности, быта. Характерно в этом
65
отношении стремление пролет, опекунов вымарывать у пролет, поэтов все
оригинальное. Ибо, как можно пролетарию трудиться разгадать конструк-
цию и магию слова, —ведь это поставит его в необходимость что-то делать,
что-то преодолевать!
И вот тут возникает вопрос —можем ли мы оставаться на точке зрения,
что все само собой изменится, и все в один прекрасный момент станут но-
сителями новой культуры. Конечно — нет. И не есть ли сама пролетарская
психика —нечто, что еще нужно создавать в порядке определенных психи-
ческих нажимов, новых энергетических ключей? И, конечно, такой психике
должна быть чужда теория об искусстве —отдыхе от труда, искусстве-сне.
Футуристы, возникшие вполне закономерно, как всплеск подземных гу-
лов, впервые заявили: бойтесь привычного! Надо создавать ту гибкую поро-
ду людей с живым интересом к жизни, которая бы непрерывно ощущала в
себе желание преодолевать сырой материал и жертвовать привычными фор-
мами ради новых. При таких условиях у нас были бы не таланты-одиноч-
ки, а певучее, рисующее, лицедействующее человечество. Искусство есть де-
лание вещей, но для этого нужен заново психически-оборудованный чело-
век.
Итак, коротко, футуризм выдвигает три задачи: 1) работа над создани-
ем конструктивного инстинкта, 2) перенос искусства из рамок эстетическо-
го восприятия в жизненный процесс и 3) борьба за уничтожение потяготы
на быт, на покой, на повторность, на сон. Революция удержится только то-
гда, когда будет предпринята работа о переводе психики в противобытное
состояние. Это залог постоянной свежести сил революции.
Вторым докладчиком выступает Н. Н. Асеев, который зачитывает ряд
извлечений из статей пролетпоэтов и, комментируя их, доказывает, что
теоретические построения наиболее передовой группы этих поэтов близки
к футуризму. Далее докладчик зачитывает ряд стихотворений пролетпоэ-
тов, но, назойливо прерываемый одним из хулиганов (г. Гуральский), обыч-
но выдвигаемым оппозицией, как лидер —возмущенно прерывает свой док-
лад.
На поставленный президиумом вопрос о праве удалить с митинга ху-
лигана при его дальнейшей обструкции аудитория большинством голосов
дает соответствующий мандат.
В прениях принимают участие тт. Лухманов, Файбушевич, Бобров, Ков-
ригин, Фельдман, Шатов и др.
В конце, по настоянию части аудитории, выступает Н. Ф. Насимович-Чу-
жак. Речь эта носит характер содоклада и возбуждает большое внимание.
В вопросе о взаимоотношениях футуризма и пролетарского искусства,
— говорит Н. Ф. Чужак, —надо о многом договориться и надо научиться
66
отличать субъективные вкусы отдельных пролетариев от объективных ин-
тересов рабочего класса. Пролетарское искусство с неба не свалится. Пле-
ханов когда-то говорил: «Если буржуазия выдвинется на вершок, надо ее
вытянуть на аршин». С этой меркой приходится подходить и к искусству,
пока своего искусства пролетариат не создал. Нельзя к прошлому относить-
ся огульно: общественно-прогрессивное в этом прошлом всегда приходи-
лось с 1 вершка вытягивать на целый аршин.
Всякое истинное искусство было глубоко-классовым, но оно же и про-
рывало пленку классового — к общечеловеческому, и потому можно гово-
рить лишь о соответствии того или иного литературного течения тому или
иному классу. С этой точки зрения реализм, —искусство, чуждое рабочему
и не им рожденное, —к моменту, когда уже наметилось т. наз. рабочее со-
словие, питавшееся субъективно еще «Милордом английским», —реализм
объективно соответствовал и возникающим интересам нового, четвертого со-
словия. Даже момент социального жаления в реализме был объективно
нужен, он приковывал внимание к нуждам рабочего.
То же и с импрессионизмом —этой литературной тревогой. Он был со-
зданием города и воплотил общую тревогу, охватывавшую всю Русь в то вре-
мя. И опять-таки, объективно —течение это, порожденное городом, не толь-
ко не расходилось с жизнеощущением рабочего, но и сам рабочий его своей
«частушкой» дополнял. То же и с недоразвившимся русским символизмом
как искусством строения нового, воображаемого быта. Рабочий класс, уже
возникший к этому времени, был кровно заинтересован в отображении своих
далеких перспектив в искусстве, но еще слабый социально, он был бесси-
лен заразить своими устремлениями своего художника.
Что касается футуризма, возникшего также, конечно, в рамках буржуаз-
ного осознания искусства, то в нем необходимо различать три главных эта-
па: лабораторный (прощупывание завтрашних путей), на котором он не за-
каменел, а совпавши —во втором своем этапе —с моментом объективного
прощупывания пролетариатом новых дорог, —пошел дальше. Для этого мо-
мента особенно характерен Маяковский, «выжегший души, где нежность
растили», в 1914 г. уже предсказавший революцию и выковавший в своем
творчестве некий прообраз нового человека, который выявился в жизни в
Октябре.
Теперь футуризм переживает третий этап. Этот этап «производственно-
го искусства» —может быть уже не футуризм, но важно то, что именно фу-
туризм до этого этапа искусство довел. Вот почему футуризм необходимо
не травить, а поддержать. Задача коммунистов культивировать это течение
и к этому первому камню положить еще ряд камней, дабы из них выросла
башня нового искусства.
После заключительных речей тт. Асеева и Третьякова, митинг закры-
вается.

РАСЕЯ ИЛИ Р.С.Ф.С.Р
(Заметка о пролетарской поэзии)
Самый термин «пролетарская поэзия» выражает не столько сущность
данного поэтического явления, сколько заключающуюся в нем тенденцию
к переплавке пролетарского классового сознания в пролетарское классовое
чувство и к выражению этого чувства. В осуществлении такой тенденции и
лежит ближайшая и основная задача пролетарской поэзии.
Наивно было бы предполагать, что все идеологические и формальные
элементы современной пролетарской поэзии могут быть действительно вы-
работаны в процессе осознания пролетариатом себя, как класса, несущего
новую культуру. Современный пролетариат, находящийся в буржуазном ка-
питалистическом окружении, воспитанный на господствующей (т. е. опять-
таки на буржуазной, идеалистической) культуре, не может не находиться
под влиянием хотя бы элементов старой культуры.
Все дело только в том, чтобы резко учитывать эти моменты проникно-
вения старого в пролетарскую психику и помнить, что это старое нужно не
культивировать, а, преодолев, выкорчевывать из нашего сознания и обихода.
Тема настоящей заметки —антипролетарские тенденции в построе-
нии образа у пролетпоэтов. Этим я, ни в какой мере, не имею в виду
исчерпать вопрос о влиянии традиции буржуазной поэзии на современных
пролетпоэтов; здесь даны лишь материалы по построению образа, наиболее
резко бросающиеся в глаза даже при беглом осмотре стихов пролетпоэтов
(главным образом, последних изданий «Кузницы»),
Старая теория Потебни дала довольно четкое понимание элементарно-
го построения образа, как средства приблизить описываемое к пониманию
воспринимающего путем ассоциативной параллели, в которой один ряд
понятий (объясняющий) должен быть ближе, «понятнее», чем другой (объяс-
няемый).
Поясним эту теорию примером:
Звенят и брызгают лучами
В окно воркующие дни,
А в мастерской журчат ручьями,
Перекликаются ремни.
Обрадович.
69
В последних двух строках заключен примитивно построенный образ, в
котором вращение ремня (объясняемое) определяется другим, более близ-
ким для автора —журчанием ручья.
Потебня пишет: «Так как цель образности и есть приближение образа к
нашему пониманию... то образ должен быть нам более известен, чем объяс-
няемое им».
Исходя из этой теории, можно заключить, что в данном примере для
Обрадовича журчание ручья ближе, известнее, чем вращение ремня.
При анализе и построении поэтических образов, теория Потебни дает
возможность установить для каждого поэта целые категории явлений ему
близких, знакомых, понятных, и категории явлений незнакомых, чуждых
психике поэта; отсюда —один шаг к установлению социальной категории,
к которой принадлежит сам поэт или на которую он работает.
Пролетариат неразрывно связан с крупными индустриальными центра-
ми, большими городами; от отупляющего влияния деревни к городу —вот
путь пролетариата. И современный городской пролетарский поэт, говоря о
«природе», о деревне, будет объяснять их городскими образами и сравне-
ниями. У человека же деревни восприятие городской жизни неизбежно бу-
дет ассоциироваться с образами и сравнениями деревенскими.
Как пример городской поэзии, возьмем поэзию Гастева:
...Мы растем из железа...
...Новая весть достоверная, как железо...
...Бодрая, как звуки мотора...
...Одно мое железное я прокричу...
Эпитеты Гастева:
Кровь —железная
Плечи —железные
Грохот— чугунный
Простор — кованый.
Лексика Гастева:
Станки, молоты, игрек-лучи, вагранок, горн, механизм, балки, уголь-
ники, стропила, геометрия и т. д.
Весь этот материал взят всего из двух старых стихотворений Гастева:
«Мы растем из железа» и «Оратору», но и его достаточно, чтобы убедиться
в том, что Гастев поэт индустрии, поэт города, завода, фабрики, а не ручей-
ков и лужаек.
70
Возьмем простейшее построение образа у Маяковского (в 1914 г.):
Вдруг —
И тучи
И облачное прочее
Подняло на небе невероятную качку
Как будто бы расходятся белые рабочие
Небу объявив озлобленную стачку...
В небе, красный как марсельеза,
Вздрагивая, околевал закат.
И у Асеева:
Стальной соловей...
Грузчик, поднявший смерти куль
Взбежал по неба дрожащему трапу.
Небо, облака, —понятия, относительно чуждые психике горожанина, —
определяются более близкими и знакомыми: рабочими, стачкой, марселье-
зой, трапом.
Пролетпоэты строят свои образы в обратном порядке, определяя город-
ское, индустриальное деревенским; при рассмотрении построения образов
пролетпоэтов я нашел три основных категории:
А. Определение неизвестного через ассоциации церковно-бытового, мис-
тического характера.
В. Определение города и индустрии через деревенские образы и срав-
нения.
С. Определение неизвестного путем сказочных и мифологических сравне-
ний.
А.
...И пар, как ангел белопенный,
Взлетел блистающей струей.
(Герасимов, «Железное цветение», стр. 20).
71
И дым, как ангел тиховейный,
Клубил по изголовьям в синий бор.
(Там же, стр. 117).
Листы стальные, как иконы,
Сияют в золотых огнях.
(Там же, стр. 67).
Согбенный каждый был, кургузый
В заводском склепе погребен,
Сорвал вдруг саван синей блузы
Воскрес, и к солнцу устремлен.
(Там же).
Крещен в купели чугуна
(Там же, стр. 76).
У горнов огненная пена,
Болванок красные гроба.
(Там же, стр. 14).
И день кровавого восстания
Грозу великих мятежей,
Как деву в брачном одеянии,
Мы ждали в сумерки ночей.
(Кириллов, «Отплытие», стр. 25).
Эта жизнь будет храмом для нас;
Труд —веселым и солнечным богом.
(Александровский, «Звон солнца», стр. 117).
Как погребальные над черным гробом свечи
Над городом огни заводских труб;
Горели жертвенники —доменные печи...
(Обрадович, «Взмах», стр. 15).
72
И не в тебе ль рожден с великой крестной ношей
Рабочий исполком.
(Там же, стр. 25).
Освобожденный и великий
Я вижу пролетарский лик.
(Герасимов, «Ж. ц.», стр 9)
Моя душа —ночная искра, —
Из дыма отлетев на миг,
Кружит, кружит меж звезд и быстро
Угасший опускает лик.
(Там же, стр. 13).
Люблю во тьме ловить мерцанье —
Лик осиянный маяка.
(Там же, стр. 28).
В небе солнечном высоком
Домны озаренный лик.
(Там же, стр. 65).
России осиянный лик.
(Там же, стр. 123).
Знай, переменчив лик судьбы...
(Кириллов, «Отпл.», стр. 32).
Тянется к тучам горящий костер,
Словно архангел с блистающим ликом.
(Герасимов, «Ж. ц.», стр. 44).
73
Лишь скованный на длинном троне,
Кровавый ангел рвался в даль.
(Там же, стр. 14).
В алом дыме ангел белый,
Предо мною словно сон.
На него смотрю я смело,
Слышу крыльев нежный звон.
Ангел нежный тихо скажет...
(Там же, стр. 90).
Моя душа стремилась долго
К скрижалям пламенных свобод.
(Там же, стр. 9).
...Один распятый
Лежал на золотом листе,
Змеиным пламенем объятый,
Горел на огненном кресте.
(Там же, стр. 14).
Блистают жнивья словно ризы,
На них кресты тугих снопов.
(Там же, стр. 36).
Ветряк вдали, пастырь вечный
С благословляющим крестом.
(Там же, стр. 36).
Я вижу пламенные ризы,
В них дымный город облачен.
(Там же, стр. 39).
74
Вздрогнув весь от сладкой боли,
...Молитву странную шепча,
Когда погаснет в дальнем поле
Зари венчальная свеча.
(Там же, стр. 51).
Орган таинственно и чутко
Под своды вздохи посылал,
И было непонятно жутко,
Как будто сам господь вздыхал.
(Там же, стр. 56).
Тает мозг, сгорает сила,
Как воск затепленных свечей.
(Там же, стр. 21).
Помолодели рясы пиний
Над мрамором могильных плит.
(Там же, стр. 93).
Цветами розоватый клевер
Иконы окропил полей.
(Там же, стр. 93).
И я склоняюсь на колени
У плащаницы черных роз.
(Там же).
Вдали завода, за стенами,
Свершала таинства весна.
(Там же, стр. 16).
Из огневой купели
Выйдем цветущим маем...
(Кириллов, «Отплытие», стр. 21).
75
...Грузомотор,
Вдавив в булыжник лапы-шины
Тревожно пробасит в упор
И окадит толпу бензином.
(Там же).
Но если день не настанет судный
День отмщенья, свершенья, наград
(Там же, стр. 47).
Дальний гром, пространств литургии,
Голубых созвездий созвон
(Там же, стр. 55).
Струились звуки звездного хорала
(Там же, стр. 60).
Когда небо беззвездное мнится навеки
Мы придавлены черной могильной плитой
(Там же, стр. 66).
Словно в склепе звездами повеял
(Там же, стр. 67).
Тобою мы распяты, город
На солнечно-знойном кресте.
(Александровский, «Звон солнца», стр. 19).
Причастием крови черной
В душе вы вздыбили мрак.
(Там же, стр. ю).
76
Зазвенел псалом колокольный.
(Там же, стр. 41).
Глаза любимой пылают жаждой
Распятья на стальном кресте.
(Там же, стр. 49).
Мы пришли по векам отслужить
Своей кровью горячей обедни.
(Там же, стр. 51).
...что в огне бессмертие найдено
Бесконечней бессмертья Христа.
(Там же, стр. 68)
Наша жизнь начиналась полночью
Под бледным лунным саваном.
(Стр. 201).
Любимая... На всех дорогах я
Был расточителен как бог,
Но все ж у жертвенника нового.
(Стр. юб).
Пришла с величавым поклоном
Ночь —дароносица.
(Там же, стр. 117).
Ты спасла свое счастье пожаром
Русь — паломница с фонарем...
(Там же, стр. 163).
77
Свершилось.. Трубами фабричными распята,
Склонилась над окраиной заря,
Когда октябрьскою страницей двадцать пятой
Открылась книга бытия.
(Там же, стр. 25).
Расчленим некоторые из этих образов на два условных ряда знакомых
и незнакомых понятий:
Незнакомые:	Знакомые:
пар	ангел
дым	ангел
стальные листы	иконы
завод	склеп
синяя блуза	саван
чугун	купель
болванки	гроба
революция	дева в брачных одеяниях
жизнь	храм
В категории незнакомых явлений —понятия городские и индустриаль-
ные, которые определяются предметами и понятиями религиозного культа.
В.
Труба с корою сажи черной...
(Герасимов «Ж. ц.», стр. 67).
Где угля каменные горны
Цветком кровавым расцвели.
(Там же, стр. 68).
Ковал стальные лепестки,
Трубу завода —черной розой
Метнул на лунные виски.
(Там же, стр. 71).
78
Мой горн горячими губами
Поцеловал твои уста,
Осыпал звездными цветами
От искрометного куста.
(Там же, стр. 71).
Люблю куски стальных болванок
Меж пальцев, превращенных в змей.
(Там же, стр. 73).
Как домны золотой ручей.
(Там же, стр. 73).
Но трубный дым змеею черной
Прощально отклубил над ней.
(Там же).
Никогда не забудут потомки
Бурный Смольный с жужжаньем улья.
(Кириллов, «Отплытие», стр. 9).
Они звучат, как крепнущий прибой,
Тяжелые рабочие шаги.
(Там же, стр. 11).
Как вымыслы причудливых поверий,
Цветенье электрических огней.
(Кириллов, «Отпл»).
Июльский вечер —злой пастух
Сюда согнал людское стадо.
(Там же, стр. 35).
И на углу грузомотор,
79
Вдавив в булыжник лапы-шины...
(Там же).
Долго голосом волчьим
Сонные выли гудки.
(Александровский, «Зв. солнца», стр. 93).
Над горном —зарево зари.
Меха кузнечные —гроза.
(Обрадович, «Взмах», стр. 5).
И мнится мне в машинном звоне
И в снежном шелесте ремней
Все те же кованые кони,
Все тот же звон осенних дней.
(Там же, стр. 46).
А в мастерской журчат ручьями
Перекликаются ремни
Мотор динамо —пнем горбатым...
Как крылья разноцветные
Веселых мотыльков,
Колышатся несметные
Знамена батраков.
(Крайский, «Улыбки солнца», стр. 7).
В сады железа и гранита
В аллеи каменных домов.
(Герасимов, «Ж. ц.», стр. 10).
Пели люди и летели
Как ты, весенняя гроза.
(Там же, стр. 15).
А сотни труб, как бор сосновый,
80
Стоят без веток и без хвой.
(Там же, стр. 15).
Дым от трубы застыл над нами,
Как чернобурая сосна.
(Там же, стр. 16).
Здесь золото банкиров
Звенело, как прибой.
(Там же, стр. 18).
Над ними аэро кругами
Зареют словно ястреба.
(Там же, стр. 43).
Ржание медное яростных пушек;
Пушки как кони встают на дыбы.
(Там же, стр. 44).
Горн, как стог горящий сена.
(Там же, стр. 65)
Веет от горна вервеной;
Белый пламень —спелый лен.
Знакомые:
ручьи
журчание ручья
пень горбатый
крылья мотыльков
бор сосновый
стога сена
ит.д.
Незнакомые:
домны
вращение ремня
мотор динамо
революционные знамена
заводские трубы
горны
81
с.
Зовет рабочие лачуги,
Зовет сердца в степную ширь;
Туда, где в огневой кольчуге
Шагал по взгорьям богатырь.
(Герасимов, «Ж. ц.», стр. 8).
Море —голубая царевна —
Нервно дышит у руля.
(Герасимов, «Ж. ц.», стр. 11).
Весенний день, какой чудесный
На землю витязь —снизошел.
(Там же, стр. 67).
Где опечаленной царевной
Душа томилась в терему...
(Там же).
На бранном поле алый витязь
Из пепла к жизни воскрешен.
(Там же, стр. 117).
И к соснам —витязем у взгорий
Девичий примагничен взор.
(Там же, стр. 217).
Звенели ели, как кольчуга
Встревоженных богатырей.
(Там же, стр. 118).
Он видит в зареве кольчуги
82
Как встарь, богатыри встают.
(Там же, стр. 119).
Рассыпается смех дождем серебра,
Закружилась русалкой озерной.
(Александровский, «3. с.»).
Леший, веселый насмешник,
Закружил, заводил до усталости.
(Александровский, «Зв. солн.», стр. 118).
О, Русь крестьянская, как в сказке древней
Не ты ль царевной плененной спишь.
(Обрадович, «Сдвиг», стр. 3).
Сияли юноши, как боги
И девы, краше Афродит.
(Кириллов, «Отпл.»).
О, заиграй жемчужной наготой,
Откинув прочь стыдливые запястья,
Как Афродита, пеной золотой.
(Там же).
Но родину мою, как тело Прометея,
Враги и хищники на части злобно рвут...
(Крайский, «Улыбки солнца»).
Оказывается, что поэты с гордым эпитетом «пролетарские» не так дале-
ки от ложно-классицизма. А мы думали, что безвозвратно минуло время,
когда не просто писали стихи, а «приносили жертву Аполлону» и не про-
сто напивались пьяным, но «отдавались под покровительство Бахуса».
Отношение к слову, как к священному фетишу, имеющему за «грубой обо-
лочкой» «вечную, непреходящую сущность», издавна обязывало поэтов пи-
сать слова с больших букв; ассортимент таких слов у пролетпоэтов весьма
83
обширен: Я, Легионный, Первый, Грядущее, Труд, Крести. Ноша, Книга Бы-
тия, Начало, Дороги, Зло, Тьма, Мироздание, Мир, Рок, Властелин, — все
это пишется с большой буквы для большего эффекта и раскрытия «сокро-
венного» смысла слов.
А наряду со всеми приведенными явлениями пролетпоэты дружно уве-
ряют, что они — городские люди, индустриалисты, ушедшие от деревни и
кустарничества:
Позабыли мы запахи трав и весенних цветов,
Полюбили мы силу паров и мощь динамита...
Но это только романтические клятвы в редкие минуты влюбленна, клят-
вы, которым не верят самые наивные девушки; после них у Обрадовича мо-
торы в городе «грубо рассеивают мираж» его любовной лирики.
Показательны и эпитеты, прилагаемые к городу и к деревне:
города —душные и тесные,
города —неволя,
электрические огни —холодные,
камни города —серые и сумрачные,
луга и поля —вольное раздолье.
На все стихи, из которых взяты приведенные примеры, я нашел всего
два городских рабочих образа; один —у Герасимова («Ж. ц.», стр. 7):
Блуждали тучи, как минеры,
По шахтам грифельных высот.
и второй —у Александровского («Зв. солн.», стр. 50):
Нас, дерзких, как пламя Октября
Упорных, как взмахи паровоза...
Упомянем еще о Казине, у которого «майские лужи» определяются
«обрезками голубого цинка». Но эти примеры единичны, и в общей мас-
се обратных построений они нехарактерны и не показательны для образов
пролетпоэтов.
Несомненно, что весь этот идеалистический налет классово чужд про-
летпоэтам, и объясняется он, в первую очередь, тем, что пролетпоэты охот-
но пользуются штампами своих буржуазных учителей.
Увлечение литературными традициями завлекло пролетпоэтов в лагерь,
враждебный классу, к которому они принадлежат. Пролетпоэты воспри-
84
няли все элементы буржуазной романтики последнего времени (идеализм,
мистику, романтическое отношение к «крестьянской Руси»), и объясняется
это явление не только буржуазным окружением, но и тем активным вни-
манием, которое уделили пролетпоэты в начале своей работы творчеству
символистов Брюсова, Блока и Белого, стихи которых были так же чужды
пролетарскому сознанию, как гекзаметры Одиссеи маршам революции.
Идеалистический уклон, мистическое восприятие революции и труда ни
в какой мере не способствует организации воли пролетариата; и влечение
к деревенской «мужицкой» Руси, Расее, Расеюшке, столь характерное для
поэтических группировок в политике, ориентирующихся на партию эс-эров
(вспомним орган ЦК левых эс-эров, журнал «Наш путь», выходивший в
1917-18 годах в Петербурге с участием Иванова-Разумника, Блока, Белого,
Есенина, Клюева и др.), ничего не говорит сознанию современного город-
ского пролетария, строящего не лапотную Расею, а железную РСФСР.
«ВОПРОСЫ ТЕОРИИ и ПСИХОЛОГИИ ТВОРЧЕСТВА»
Т. VIII
(ред. Б. Л. Лезина, изд. „Научная мысль", Харьков 1923 г.
стр. IV + 282, тираж 4000 экз.).
За семь лет, прошедших со времени выхода т. VII «В. Т. и П. Т.», новые
тенденции в методе изучения литературы оформились и доказали свое пра-
во на научное существование. Именно укрепление так называемого формаль-
ного метода разрушило относительную цельность методологической пози-
ции органа потебннанцев.
Редакция «В. Т. и П. Т.» осторожно «приветствует» интерес к вопросам
формы («..А. А. Потебня неоднократно указывал на влияние формы на со-
держание...», стр. III), с оговоркой в сторону формы, «органически, нераз-
дельно слитой с содержанием».
Один из участников настоящего тома «Вопросов» —М. Гершензон —
более десяти лет тому назад писал, неплохо писал: «...история литературы
еще не выделилась у нас в особенную отрасль знания, не завела своего хо-
зяйства...» (М. Гершензон, «Видение поэта», стр. 22). Образцом такой бесхо-
зяйственности и является новый том «Вопросов», не объединенный общим
отношением к фактам искусства и не имеющий единого метода.
«Формально-стилистический анализ» представлен работой А. И. Белец-
кого «В мастерской художника слова», занимающей две трети сборника
(стр. 87-277).
Тема первой главы работы Белецкого —творческий процесс в поэзии.
Автор, как большинство теоретиков, исследователей и просто читателей, раз-
личает в художественном произведении две стороны: формальную и вне-
формальную —содержание (стр. 106). Кажется, с легкой руки Тургенева,
вопросы «формы» и «содержания» получили условное обозначение «как»
и «что». Белецкий пользуется этими общеупотребительными формулами,
но употребляет их в совсем ином смысле. Под «что» Белецкий понимает
«не идею, не содержание, ...а сюжет, тему, мотив» (стр. 107). Эти элементы
автор считает первичными. Вторичными же элементами, более широкими
по охвату являются —расположение материала, план произведения и словес-
ное выражение. Отметим еще, что сюжет автор понимает, как комплекс дей-
ствий.
Прежде всего, мы полагаем, что пора бы изгнать из нашей термино-
логии обывательское словечко «содержание», заменив его более точным и
86
научным —«материал». Таким образом, и «идею», и тему, и мотив, и звук
— мы отнесем к элементам материала, которые мы также считаем первич-
ными (навряд ли это «первенство» имеет какое-нибудь практическое зна-
чение в методе исследования). Следующий момент композиционного оформ-
ления материала —сюжет (как развитие действия, а не совокупность дей-
ствий), ритм, звучание, синтаксис.
У Белецкого же получается большая неясность: на стр. 107 он противо-
поставляет сюжет — «содержанию», на стр. 128 —заявляет: понятие сюже-
та целиком входит в понятие «содержания». Это неверно, так как сюжет —
развитие действия —не дан объективно даже в том случае, если это «бродя-
чий» или «заимствованный» сюжет, а дана тема, которую нужно сюжетно
скомпоновать, а момент компоновки, композиции и есть момент формы, а
не материала.
Чрезвычайно интересна и актуальна тема второй главы (самой ценной,
по нашему мнению) работы Белецкого —«Выбор сюжета». То, что Белец-
кий называет сюжетом, мы назвали бы темой или мотивом («простейшая
повествовательная единица», по определению А. Н. Веселовского; прото-
плазма сюжета, нечто среднее между темой и сюжетом в понимании Белец-
кого, —причем заметим, что Белецкий нигде не определяет, что такое те-
ма в отличие от сюжета или мотива).
Белецкий классифицирует «сюжеты» на такие группы:
1)	автобиографические («Детство, отрочество и юность»),
2)	«сюжеты», взятые вне личной жизни —из газеты, судебного процес-
са, исторические, легендарные, бытового анекдота («Бесы»),
3)	литературные.
(Автор приводит пример рассказа Арцыбашева, якобы имеющего сход-
ство с одним из рассказов Вилье де Л иль-Адана).
Последняя группа имеет, по нашему мнению, совершенно особый инте-
рес, как частность весьма важного и мало разработанного вопроса о лите-
ратурной традиции.
Когда писатель берет уже использованный в литературе сюжет или да-
же тему, он, по меткому выражению Каролины Павловой, похож на шах-
матиста в начале игры, знающего, на каком ходу он объявит мат. Конечно,
здесь дело не в «плагиате», а в сознательной переработке материала (си-
льно «взятый» сюжет отчасти можно считать материалом). Тему о Дон Жуа-
не разрабатывали Байрон, Мольер, Пушкин и, пародийно, Гумилев; Лоба-
нов писал «Бориса Годунова» почти параллельно с Пушкиным; эпизоды,
введенные в «Декамероне», взяты Боккаччо из «Золотого осла» Апулея. Та-
ких примеров множество и к ним, конечно, нельзя относиться как к «пла-
гиатам» или, в лучшем случае, «совпадениям».
К ряду терминологических недоразумений относится упоминаемая Бе-
лецким работа французского писателя G. Polti, вышедшая в 1894 г. в Пари-
87
же под названием «Les 36 situations dramatiques», где публикуется 36 дра-
матических положений, проверенных на 1200 пьесах мирового репертуара.
О том, что «сюжеты» —постоянны, писали ак. А. Н. Веселовский, Брандес,
Гоцци и Шиллер.
Приведем несколько этих положений: просьба, спасение, месть за пре-
ступление, кровная месть, добыча, прелюбодейственное убийство, често-
любие, борьба с богом, раскаяние и т. д. и т. д.
Нетрудно заметить, что приведенные G. Polti «положения» ни в коем слу-
чае нельзя назвать сюжетами, они слишком общие для сюжетов. Несом-
ненно, что иногда мы имеем дело с темами, иногда с мотивами (борьба с
богом, прелюбодейственное убийство), но нигде нет «развернутого сюже-
та» . А между тем, и Белецкий и проф. В. Н. Перетц приводят эти примеры,
называют их сюжетами; Перетц, между прочим, даже не определяет поня-
тие сюжета.
Мы коснулись двух наиболее интересных по темам глав работы Белец-
кого. Остальные —«создание лиц», «описание внешности лиц» (глава, на-
писанная М. О. Табелем и проредактированная Белецким), «речь действую-
щих лиц», «изображение живой и мертвой природы» —не имеют в настоя-
щее время такого интереса, да кроме того, мы не имеем возможности ос-
танавливаться на них, не выходя из размеров журнальной рецензии.
Вся работа Белецкого сделана по типу большинства академических ра-
бот по литературоведению: описание фактов, классификация их и... отсут-
ствие всяких выводов, что делает работу неактуальной.
Но статья Белецкого содержит ряд любопытных наблюдений, интерес-
ных историко-литературных замечаний и является серьезной, лучшей в сбор-
нике научной работой.
Этого нельзя сказать про остальной материал.
По совершенно непонятным причинам помещена в сборнике церковно-
благочестивая статья Аполлинария Васнецова, написанная в 1915 г., «Про-
исхождение красоты» (стр. 1-63).
Давным-давно далеко не революционно настроенные ученые пришли к
заключению, что все так называемые психические процессы суть процессы
физические, что в природе нет духа и материи, а есть только одно начало —
материя (применительно к искусству см. книгу Гирна «Происхождение ис-
кусства», Харьков, 1923 г.), а «В. Т. и П. Т.» все же находят не только воз-
можным, но, по-видимому, и целесообразным печатать заявления вроде
следующего: удовольствие и наслаждение «сродни ощущениям физиоло-
гического свойства, грубым и далеким от эстетики. Прекрасные же яв-
ления более улавливаются внутренним чувством глубокого удовлетворе-
ния» (стр. 2).
Васнецов предлагает градации степеней чувства прекрасного: безраз-
личный, красивый, изящный, прекрасный, восхитительный, дивный, бо-
88
жественный.
Почему «красивый» хуже «изящного», а «восхитительный» выше «пре-
красного»? Что, наконец, означают эти слова? Каков их объективный смысл?
Про то знает редакция «Вопросов»!
А вот приложение «степеней» на практике:
«Сказать, что вид прекрасен —мало (про Юнгфрау), дивный —тоже
не вполне определит характер настроения, и только слово “божествен-
ный” дает представление о чем- то из ряда вон выходящем» (стр. 3).
«Прелестная и яркая раскраска», «роскошное оперение», «великолеп-
ные раковины» и т. д.
И это дряхлое пустословие доморощенной метафизики пытается раз-
решить проблемы «происхождения красоты», «теории формы» (стр. 5) и т. д.
Не много сообщают и «Два очерка о Пушкине» М. Гершензона (стр. 65-
76).
Сделаем краткий конспект сентенций Гершензона:
1.	Всякую содержательную книгу надо читать медленно,
2.	Особенно медленно надо читать книги поэтов,
3.	Всего медленнее надо читать Пушкина,
4.	Строки Пушкина —самое содержательное из всего написанного по-
русски.
Нетрудно вставить посылку, пропущенную в этом силлогизме:
Так ли писал Гершензон десять лет тому назад в послесловии к статье
Лансона «Метод в истории литературы».
Гершензон негодует на быстроту современного «велосипедного» чтения
по 30-40 стр. в час и предлагает «читать пешком».
Вот результаты прогулок самого Гершензона по Пушкину:
«Или из красот другого порядка —разве не жаль иной стилисти-
ческой тонкости, бесследно тонущей в невнимании читателя». Вторая
сторона стихотворения “Поэт”начинается так:
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется...
«Едва ли и один из тысячи читавших “Поэта”», —пишет Гершензон,
—«понял, что значит эти два стиха». Читатель заинтригован и смущен:
«А ну как, в самом деле, сто раз слышал, читал и учил эти строки и не по-
нял, что они значат». Гершензон «открывает» нам их смысл: оказывается,
«божественный глагол» —это есть зов Аполлона и эти строки —продол-
жение начала стихотворения:
Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон...
89
Жаль, что Гершензон не приводит примера, как понимают эти строки
« велосипедисты».
Подобными «открытиями» наполнены десять страниц маститого пуш-
киниста.
Также не представляет научного интереса статья Горнфельда «Д. Н. Ов-
сянико-Куликовский и современная литературная критика» (стр. 77-86),
лишенная всякого критического отношения к работам Овсянико-Куликов-
ского.
На последних четырех страницах помещены некомментированные от-
рывки из дневника Короленко.
ПРОФЕССОРСКАЯ ХАЛТУРА
(Литературные манифесты. I. Россия. От символизма до
«Октября». Изд. «Новая Москва». Составили Н. Л. Бродский
и Н. П. Сидоров. Тираж 3000 экз. Стр. 303. Цена 2 р. 30 к.
1924 г.)
Имя составителя книги —проф. Н. Л. Бродского, —казалось, должно бы
гарантировать серьезный, если не научный, подход к собранию манифес-
тов и деклараций различных литературных школ и групп, выступивших за
минувшие двадцать пять лет.
Цель сборника — материал «для студий, кружков, стремящихся офор-
мить свое литературное мировоззрение» —заслуживает всяческого уваже-
ния, как пионерская попытка дать первую главу по истории новейшей рус-
ской литературы, могущую быть использованной в плане учебном и куль-
турно-просветительном на рабфаках, в вузах и рабклубах.
Несмотря на все эти данные, сборник представляет собою бессистемные
перепечатки из различных изданий, к собранию и расположению которых
составитель не приложил никаких критериев. Механическая выборка ма-
териалов и расположение их в хронологическом порядке — вот в чем вы-
разилась «работа» составителей.
В сборник вошли манифесты и декларативные статьи и стихи следую-
щих «школ»:
Символизм, акмеизм, футуризм (эго, кубо и леф); имажинизм, экспрес-
сионизм (Ии. Соколов); биокосмизм, люминизм (?); ничевоки, форм-ли-
бризм (?); классицизм (точнее т. и. «нео-классицизм»: А. Эфрос и пр.); Се-
рапионовы братья, эмоционализм (?); фуизм (!); конструктивизм (Чиче-
рин, Чичагова и пр.) и пролетпоэзия («Кузница», «Октябрь» и «Литера-
турный фронт»).
Всему этому винегрету предшествуют (на торжество «научному» объек-
тивизму, по-видимому) две статьи: В. Соловьева «Общий смысл искусства»
и Г. В. Плеханова «Экономика и искусство» (идеалистический и марксист-
ский подход к искусству).
В предисловии «от составителей» —юмористическая благодарность Е.
Ф. Никитиной и В. Львову-Рогачевскому, «передавшим в наш сборник ру-
кописный манифест люминистов».
Рискуя быть обвиненными в невежестве, мы должны сознаться, что впер-
вые услышали о существовании этой «школы» и «знаменосцев люминиз-
91
ма» поэтов Кисина, Майзельса, Рещикова, Мачтета и Кутушевой.
Если бы мы гнались за профессорской благодарностью, мы могли бы уд-
воить, учетверить, удесятерить эту книгу, передав составителям кипы дек-
лараций и манифестов, авторы которых не нашли для себя типографий, ог-
раничившись чтением своих произведений родным, знакомым и Львову-
Рогачевскому.
В какой мере декларации люминизма, форм-либризма, биокосмизма,
эмоционализма, фуизма и других семейных объединений характерны для
тенденций современной литературы?
Неужели проф. Бродский серьезно думает, что эти декларации могут
пригодиться для студий и кружков, могут помочь «оформлению литера-
турного мировоззрения», а не вконец запутать его?
Совершенно непригодной в учебном плане делает книгу отсутствие вся-
ких хотя бы самых элементарных примечаний и критических коммента-
риев. Снесите эту книгу в литкружок любого рабклуба, рабфака, вуза —там
не сумеют даже приступиться к ней, а не то что использовать ее. Статьи Вл.
Соловьева и Плеханова не спасут положения; мы считаем вредным, совер-
шенно недопустимым с точки зрения полит-просветительной работы пус-
кать в кружки указанных типов метафизические статьи Вл. Соловьева, Брю-
сова и Вяч. Иванова без соответствующих разъяснений о их философии и
эстетически- реакционной сущности.
Можно было бы привести много примеров изумительной неряшливо-
сти составителей. Так, например, в отделе футуризма из 70 страниц более
половины занимает Северянин и его эго-футуризм, а заумь, кубо-футуризм
и Леф умещаются на 30 стр., включая сюда и стихотворные «приказы» Мая-
ковского.
То, что парфюмерно-кондитерский «эгизм» Северянина умер еще до ре-
волюции, а группа кубо-футуристов, переформировавшихся в Леф, и в на-
стоящее время является наиболее активной и наиболее вызывающей инте-
рес в передовых кругах коммунистического молодняка — это обстоятель-
ство нимало не учитывается маститыми составителями.
Обилие программных стихов Белого, Брюсова, Северянина и ни одного
стихотворения Безыменского в отделе пролетпоэзии!..
Так под маркой псевдо-беспристрастности и псевдо-научности халтурят
профессора, выпуская книги под своим именем, не проделав никакой рабо-
ты над собранным материалом.
ГЕОРГИИ УСТИНОВ. Литература наших дней. Изд. «Девятое
Января». М., 1923 г., стр. 101, тир. 3000 экз.
ГЕОРГИИ ГОРБАЧЕВ. Очерки современной литературы. ГИЗ,
Ленинград, 1924 г., стр. 101, тир. 3000 экз.
Книжка Устинова похожа на книжку Когана («Литература этих лет») не
только по названию. Устинов, так же как Коган, пытается говорить обо
всем: о политике, общественности, литературе и даже о 50.000 р., получен-
ных Горьким в 1917 году на издание «Новой жизни», но результаты полу-
чаются довольно жалкие — не только разрешения литературных вопросов
— а просто четкой постановки их не делает автор на 100 страницах своих
разговоров с читателем. Для чего-то в 1923 году вытаскиваются на «обсуж-
дение» давным-давно решенные даже в школах 2-й ступени «проблемы» о
классовом или бесклассовом, аполитичном искусстве для искусства, искус-
стве с целевой установкой и бесцельной; с важностью, достойной больших
дел, цитируются строки Плеханова о том, что «вообще говоря, форма тес-
но связана с содержанием» (43 стр.).
Малограмотные мнения Арцыбашева (кому они интересны сейчас) о
соотношении искусства и социально политических движений опровергают-
ся «истинами» вроде «литература зеркало жизни» (стр. 7).
Легкость мыслей Устинова поразительна. От него мы узнаем такие,
напр., ценные сведения по истории футуризма: «Он (Маяковский) —начал
с того, что одел желтую кофту, чтобы отличить себя от прочих». «Затем
он выступал публично, читал свои стихи» (стр. 42).
И заключение: «Маяковский не поэт. Это один из публики, горячий и
впечатлительный человек...»
Всего три строчки, а как много сказано — и творческий процесс объяс-
нен (сперва надел желтую кофту, затем стал читать стихи) и этикетка соот-
ветствующая для Маяковского найдена —не поэт, из публики...
А через три страницы —«Маяковский —прекрасный, вдохновенный тво-
рец» .
Не поздоровится от этаких похвал.
Так же точно и кратко расшифровывается теоретическая позиция Бри-
ка.
Оказывается, что «Брик —сторонник не революции» (в искусстве? —В.
С.), не диктатуры (вкуса), а отображения. Узнал это Устинов из следующей
цитаты из Лефа: « Поэт — мастер слова, речетворец, обслуживающий свой
класс, свою социальную группу. О чем писать, подсказывает ему потреби-
тель». Где же здесь отображение? Легкомысленно пишет Г. Устинов.
93
Перейдем к более серьезной книге Горбачева.
Новый молодой читатель нуждается в систематизированном изложе-
нии истории развития современной литературы. Эту задачу, по-видимому,
поставил себе Горбачев. Материал для своей работы Горбачев взял обшир-
ный. В кратком введении он дает обширный обзор русской литературы от
40-х годов до возникновения футуризма. Обзор современной литературы в
семи главах: «Пережившие себя» (символисты), «Сменовеховщина в худо-
жественной литературе» (Эренбург, А. Толстой), «Рожденные в грозе и бу-
ре» (Аросев, Буданцев, Либединский, Тарасов-Родионов, Сейфуллина, Ли-
дин и др.). Отдельные главы посвящены Пильняку, Тихонову и Маяковско-
му.
Горбачев пользуется формально-социологическим методом, но домини-
рует у него социологический подход. Объясняется это малой разработан-
ностью в современной критике формальной стороны сегодняшней литера-
туры. А проделать в популярной, небольшой по размеру работе самостоя-
тельный анализ современной литературы, при обширности материала, взя-
того Горбачевым, было бы крайне затруднительно. Этим же объясняется и
некоторая методологическая вульгарность, допущенная Горбачевым в его
работе; так, напр. вульгарным, конечно, является причисление Гоголя к
школе «реалистов» 40-х годов (стр. 4). Или замечание о том, что «о форме
тихоновской поэзии много не скажешь» (стр. 89).
До статьи Эйхенбаума о Некрасове, казалось бы, что можно было ска-
зать о «форме» Некрасова? Горбачев умеет найти и определить социаль-
ную категорию потребителей всякого литературного товара, социальные груп-
пы, выдвинувшие писателя или литературную школу. Вообще социально-
организующей роли литературы Горбачев отводит в своих очерках первое
место.
Внимательно и серьезно написана большая глава о Маяковском, являю-
щаяся, вернее сказать, очерком эволюции русского футуризма.
Значение книги Горбачева, повторим, именно в том, что она представ-
ляется первым опытом популярной систематизации сведений о совре-
менной литературе.
Б. ЭЙХЕНБАУМ
Сквозь литературу. Сборник статей. Л., 1924 г., тир.
2000 экз., стр. 233.
Каждая из книг Эйхенбаума, появившихся за последние годы, была зна-
чительным явлением в разработке вопросов поэтики и методологии («Ме-
лодика стиха» 1922 г., «Анна Ахматова» 1923 г.) или в историко-литера-
турном отношении («Молодой Толстой» 1922 г.). Каждая из упомянутых
работ являлась некоторым «открытием» и «новаторством» в методах и трак-
товке темы.
В «предисловии» к сборнику «Сквозь литературу» автор пишет: «Самая
ранняя из входящих в этот сборник статей —“Державин” —написана в 1916
году; самая последняя —“Некрасов” —в 1922 г. Эти шесть лет ощущаются
как длинный, хотя и быстро (невероятно быстро) пройденный путь».
За эти шесть лет Эйхенбаум эволюционировал от эстетики гносеологи-
ческой к морфологической, от методов анализа философского —к формаль-
ному.
Именно эволюционировал, а не просто «менял» методы, потому что в
первой статье о Державине мы встречаем внимательное отношение к мето-
дологии и к проблемам научного изучения искусства; кроме того, наряду с
подходом философским, в первых статьях Эйхенбаума есть большое, хотя
и не глубокое, внимание к материалу и к композиции, обусловленное им-
манентным подходом к произведению искусства, который Эйхенбаум выд-
вигал в 1916 г. в противовес подходу генетическому и публицистическому.
Впоследствии интерес к форме стал решающим принципом в исследова-
ниях Эйхенбаума и научной группы (Опояз), к которой он принадлежал. И
на формально-генетическом подходе была основана самая интересная в сбор-
нике статья, именно статья о Некрасове (напечатанная в журнале «Нача-
ла»), по-новому определившая место Некрасова в смене поэтических стилей
60-х и 70-х годов.
Статьи о Карамзине, о письмах Тютчева, о Льве Толстом, —являются фи-
лософскими не только по методу, но и по теме (в особенности две первых
статьи), —не вызывающими в настоящее время прямого интереса.
Более современны местами статьи 1919 г. «О трагедии и трагическом» и
большая статья-исследование 1917 г. «О трагедии Шиллера в свете его тео-
рии трагического».
В целом —основной интерес сборника не только в самих статьях, частью
широко известных читающей публике, частью устаревших к настоящему
95
времени —сколько в органической эволюции методов и принципов изуче-
ния литературы у одного из виднейших современных научных исследова-
телей, эволюции, так ярко выраженной в этой книге. Путь Эйхенбаума —
путь не индивидуальный —он характерен для движения всей науки о ли-
тературе за последнее десятилетие.
И. Н. КУБИКОВ. — Рабочий класс в русской литературе. Изд.
Основа, стр. 198. Тираж 5.000 экз. Иваново-Вознесенск,
1924 г.
Художественная литература является очень плохим, ненадежным мате-
риалом для историка. Как бы ни были «реалистичны» иногда литератур-
ные тенденции авторов, попытка дать более или менее точный, исчерпы-
вающий материал о своей эпохе всегда кончается неудачей. И, конечно,
для историка 6о-х годов полицейские протоколы, газеты, судебные отче-
ты, нечаевский процесс и т. п. данные имеют несравненно большую цен-
ность, чем тенденциозный агитроман Достоевского «Бесы».
Казалось бы, правильность этого положения не должна подвергаться со-
мнению. Многочисленными фактами проф. Евлахов (Опыт философии рус-
ской литературы) и ак. Перетц (Методология) доказали, как неправдопо-
добны в отношении бытовом, этнографическом «Записки охотника», «Мер-
твые души», многие трагедии Шекспира, но —увы! —историко-литера-
турные традиции «прошлых поколений кошмаром тяготеют над умами жи-
вых», и ныне мы можем встретить иногда довольно объемистый труд, вос-
производящий эпоху по источникам художественной литературы. Книга
Кубикова являет собой работу такого типа, характерную прежде всего пол-
ным отсутствием самых элементарных методологических предпосылок и це-
левой установки. Стряпается такая работа очень просто: по соответствую-
щим страницам «Русской истории» Покровского и «Русской фабрики» Ту-
ган-Барановского сверяется литературный материал Тургенева, Гончаро-
ва, Григоровича и др., затем пересказывается своими словами все имею-
щее отношение к развитию и положению рабочего класса из произведений
этих авторов; все это прослаивается цитатами из Покровского и Туган-Ба-
рановского, и готово —мы имеем новую бесполезную книжку!
Автор время от времени сам делает замечания, заставляющие его, ка-
залось бы, понять непродуктивность и нецелесообразность его подхода, вро-
де «Русская литература сороковых годов, являя собой торжество реалисти-
ческого направления в искусстве, далеко не отразила всех сложных процес-
сов, которые тогда происходили в жизни». И дальше: «История труда при-
водит нам ряд интересных документов, рисующих быт и страдания, как по-
сессионных, так и рабочих вотчинных фабрик, но в русской литературе спе-
циально отражения быта крепостных рабочих не дано».
То есть —другими словами, подтверждение того, с чего начата эта рецен-
зия: документы, специальное исследование по данному вопросу дают не-
сравненно больше, чем самое талантливое и мастерское произведение тра-
диционного искусства, посвященное тому же вопросу.
97
Применительно к сороковым годам в литературе, уместна и нужна бы-
ла бы такая, например, постановка вопроса: как дворянская либеральная
литература освещала и трактовала рабочее движение? При внимательной
разработке этой темы, мы получили бы любопытный и весьма ценный ма-
териал о зарождении, развитии классовых противоречий в литературе.
В позднейший период появились романы: «Отцы и дети» Тургенева и
«Что делать» Чернышевского, —оба затрагивают одно и то же движение, так
наз. «нигилистов». И —оба трактуют его диаметрально противоположно.
Объясняется это, конечно, различными классовыми симпатиями и тен-
денциями авторов. Но ни один из этих романов не дает правдоподобных
типов и характеристики того периода.
То же самое констатирует автор и в современной литературе: «Несмот-
ря на наличие литературно-пролетарских объединений, рабочий быт остал-
ся художественно не отображенным. Для своего ознакомления с этим бы-
том, историку, помимо различных статистических материалов, придется
обратиться к рабочим мемуарам, если таковые появятся, а также и рабо-
чим корреспондентам».
Да, конечно, рабочие корреспонденции и статистические материалы
точнее фиксируют быт, чем лучшие стихи Безыменского и Казина, чем про-
за Тарасова-Родионова, Либединского и даже Ляшко.
Со всем этим как будто соглашается Кубиков, а вместе с тем... на двух-
стах страницах стремится воссоздать рабочий быт по литературным материа-
лам!
Большая работа с ничтожными результатами.
ШАПОЧНЫЙ РАЗБОР ЛЕСОВ
Литературная судьба Хлебникова не менее легендарна и фантастична,
чем его человеческая биография.
Он пришел в литературу уже сложившимся поэтом — пришел как де-
канонизатор и разрушитель.
Встреченный обывательским благожелательством Чуковского и руганью
и плечепожиманием критики и литературной науки, он быстро понял зна-
чение слова —«мы».
«Стоять на глыбе слова “мы” среди моря свиста и негодования».
(Бурлюк, Крученых, Маяковский, Хлебников —«Грамоты и декларации
русских футуристов», 1914.)
Неумолимые в своей загорелой жестокости,
Встав на глыбу захватного права,
Подымая прапор времени,
Мы обжигатели сырых глин человечества.
(Правительство земного шара. 1917.)
Первыми литературными выступлениями он органически связал себя с
историей русского футуризма.
Хлебников, Гуро, Д. Бурлюк, Маяковский, В. Каменский, Крученых —
неразрывная цепь имен старшего поколения футуристов.
Воинствующий новатор, непримиримейший среди непримиримых, не же-
лая того, он заставлял признавать себя людей, для которых вся его работа
была объективно сплошным оскорблением, опротестовыванием привычных
вкусовых ощущений и догматов.
Он шел по зеленой улице литературной критики, завоевывая призна-
ния.
Характерно, что большинству признаний сопутствовало разъяснение,
что данные строки Хлебникова, данная вещь или сам Хлебников в целом
отношения к футуризму не имеют.
Изолированный от футуризма, Хлебников был приемлем для литератур-
ных мещан всех рангов.
Так было до революции, когда Хлебников во многом определял собою
футуризм.
99
Октябрь деформировал футуризм, выведя его прежде всего за рамки то-
лько литературного течения и за пределы искусства вообще. Обобщенные
гуманитарные построения футуризма сменились четкой социально-©кон-
кретизированной целеустремленностью (комфуты, «Искусство коммуны»,
дальневосточное «Творчество», Маф, Леф).
Оставаясь «одним из наших (Асеева, Бурлюка, Крученых, Каменского,
Пастернака, Маяковского. —В. С.) поэтических учителей и великолепней-
шим и чистейшим рыцарем в нашей поэтической борьбе» (В. Маяковский,
«Велимир Хлебников», «Красная новь», 1922 г., IV), Хлебников абстракт-
ностью своего творчества не мог характеризовать собою развивающийся фу-
туризм.
С другой стороны, годы гражданской войны, вызвавшие самомобили-
зацию левой литературы на агитплакатную работу, не способствовали воз-
можностям собрания и печатания произведений Хлебникова, хотя и за эти
годы вещи Хлебникова были помещены более чем в пятидесяти повре-
менных изданиях и более чем в десяти отдельных книгах (см. В. Силлов,
«Библиография Велимира Хлебникова 1908-1925», Москва 1926.) Немалая
доля этих изданий осуществлена по инициативе, при посредстве и участии
его подлинных друзей и единомышленников футуристов.
Конечно, все эти моменты способствовали усилению активности людей,
стремящихся во что бы то ни стало отделить Хлебникова от футуризма. Об-
ремененные в большей мере кликушеским энтузиазмом, чем элементар-
ной литературной грамотностью, выступили пропагандисты Хлебникова и
защитники его наследства.
...Не стая воронов слеталась...
Результаты не замедлили сказаться. Появились воспоминания и харак-
теристики, обладавшие всеми возможностями надолго скомпрометировать
Хлебникова.
«Как Сакия-Муни, отказавшись от земных почестей для достижения ду-
ха —шел он по земле».
«Если бы он был королем... он мог бы... сняв с себя драгоценную коро-
ну, надеть ее на голову ребенка».
«Он мог бросить свою королевскую мантию жнущей рожь красавице и
навсегда пройти мимо».
«Его судьей была красота».
(Воспоминания Веры Хлебниковой.)
Это провинциальное дамское рукоделие, мусолящее имя Хлебникова,
100
приняло на свою канву ряд клеветнических намеков по адресу Бурлюка,
Крученых, Маяковского, намеков, выходящих за пределы литературных спо-
ров, но в литературной своей части отмежевывающих Хлебникова от футу-
ризма.
Наконец, в брошюре нэпманских недорослей «Собачий ящик» было опу-
бликовано письмо Митурича к Маяковскому. В нем Маяковский обвинял-
ся в присвоении рукописей Хлебникова или в передаче их Роману Якоб-
сону, «который, —пишет Митурич, следуя стилистике гимназических рома-
нов, —сбежал с ними в Прагу».
Насколько существенно это обвинение, показывает небольшая справка
о судьбе рукописей, перечисленных в письме Маяковскому. Рукописи бы-
ли переданы Романом Якобсоном в Московский Лингвистический кружок,
где они хранились в несгораемом шкафу до 1924 г. В 1924 году они были пе-
реданы Г. О. Винокуру и мне.
О каких рукописях говорит Митурич?
1.	«Ряд стихотворений и две поэмы к наступлению войны». Одна поэма
«К наступлению войны», надо думать, «Война в мышеловке», была под-
готовлена мною к печати и опубликована с моим предисловием в пятом вы-
пуске серии брошюр «Неизданный Хлебников». Рукопись хранится у меня.
Другая поэма о войне, возможно, «Война —смерть», была напечатана в
Союзе молодежи еще в 1913 году. Что же касается «ряда стихотворений»,
то несколько стихотворений были переданы мною А. Крученых и напеча-
таны в той же серии и в «Новом Лефе». Неразобранные стихи и рукописи
Хлебникова хранятся у меня. Недавно с ними ознакомился по приезде в Мо-
скву ленинградский редактор Хлебникова, Н. Л. Степанов.
2.	«Памятник Пушкина» —неизвестная мне вещь.
3.	Повесть «Есир» подготовлена к печати Г. О. Винокуром и напечатана
в 1924 году в «Русском современнике». Рукопись хранится у Г. О. Виноку-
ра.
4.	«Семь крылатых» —отрывки рукописи у меня.
5.	«Тринадцать в воздухе» —то же.
6.	«Распятие» —кажется, так называется одно из многих стихотворений,
рукопись которого находится у меня.
7.	«Ладомир» —четырежды отпечатанная поэма (литографированное
издание в Харькове в 1920 году, в 1923 году во втором номере Лефа, в 1928
году в четвертом выпуске неизданного Хлебникова и наконец в I томе соб-
рания произведений).
8.	«Разин» —напечатана в I томе по рукописи, находящейся в распоря-
жении Ю. Тынянова и Н. Степанова.
9.	«Царапина по небу» —та же судьба, что и «Распятия».
10.	«Перун и Изанаги» —неполная рукопись хранится у меня.
11.	«Каменная баба» —то же.
101
ВЕЛЕМИР ХЛЕБНИКОВ
НАСТОЯЩЕЕ
ПОЭМА
А Л Ь В Э К
стихи
СИЛЛОВ
БИБЛИОГРАФИЯ
Москва
192 6
12.	Статьи по филологии —у Г. О. Винокура.
Вот и весь реестр Митурича. Беспочвенность его обвинений очевидна
так же, как очевидно ставшее уже традицией намерение этим письмом вы-
рвать Хлебникова из контекста футуризма.
В вышедшем на днях первом томе собрания (« Собрание произведений
Велемира Хлебникова» под общей редакцией Ю. Тынянова и Н. Степанова,
том первый. Поэмы. Редакция текста Н. Степанова. Издательство писате-
лей в Ленинграде. 325 страниц. Цена 3 р. 15 коп. Перепл. 45 коп. Тираж 2
500 экземпляров. Ленинград, 1928) Н. Степанов в статье «Творчество Веле-
мира Хлебникова» говорит: «Хлебников до сих пор был заслонен лесами
футуризма» (34). Разборкой лесов футуризма вокруг Хлебникова заняты
оба редактора на протяжении 5 печатных листов редакционных статей.
Занятие не новое, как мы знаем из краткого обзора отношений к Хлебни-
кову, но отличающееся от прежних попыток большими иллюзиями науко-
подобности. По существу, все леса уже должны быть разобраны, и Тыня-
нов-Степанов пришли, можно сказать, к шапочному разбору этих самых ле-
сов. Но академии не свойственно торопиться. Неважно, чья была завязка,
—важно по возможности полнее и научнее канонизировать Хлебникова, изо-
лировать его от футуризма и Лефа, а между прочим, заодно и от литера-
турного времени и литературной среды.
Н. Л. Степанов при всей внешней убедительности своих построений на
протяжении двух страниц тщетно примеривает Хлебникова то к символиз-
му—
«По своему пониманию “дела поэта” Хлебников был несомненно бли-
зок поэтам эпохи символизма и в этом отношении далек от многих теоре-
тических принципов футуризма» (39),
то к футуризму —
«Хлебникова объединяла с футуристами общность в отношении к искус-
ству как к словесному мастерству, “ремеслу”» (40).
Казалось бы, что «понимание дела поэта» и «отношение к искусству» —
понятия близкие, но в первом случае Хлебников оказывается символис-
том, во втором футуристом. Отношение к искусству как к мастерству в про-
тивовес религиозно-философскому «теургическому» пониманию значения
и роли поэта у символистов страхует Хлебникова от насильственных при-
числений к символистическому лику.
Поэтические эпохи и школы не имеют водораздела: здесь кончаются
рубежи символизма, здесь начинается футуристическая территория. Бесплод-
ное в методологическом отношении занятие: отыскивать у поэта черты чуж-
дой ему в основном соседней поэтической тенденции.
Эти черты могут существовать, но не они существенны.
Вопросы литературных взаимовлияний и зависимостей мало разрабо-
таны; тем осторожнее стоит относиться к ним.
103
Первая книжка Пастернака «Близнец в тучах» носит на себе следы не
полностью преодоленных влияний символизма. Последние стихи Брюсова
окрашены лексикой и синтаксическим строем Пастернака. Можно ли на ос-
новании этого говорить о символизме Пастернака и футуризме Брюсова?
Андрей Шемшурин мог («Футуризм в стихах Брюсова», М. 1913). Но ведь
и книга его осталась на полке литературных курьезов.
Нужно говорить о специфике литературных фактов, а не о контрастирую-
щих им деталях.
«Футуризм и Хлебников —понятия, не покрывающие друг друга» (36), —
пишет Н. Л. Степанов.
Получается несерьезный разговор.
Пусть Николай Леонидович укажет, когда направление или школа и пи-
сатель «покрывали друг друга».
Ю. Тынянов в начале своей статьи достаточно убедительно говорит об
условности школ и направлений. К этому надо прибавить значение такти-
ческих моментов, формирующих литературное направление, расшифровку
самого понятия «литературной школы» спецификой, которой мы никогда
не считали сумму литературных приемов.
И наконец, совершенно неубедительно заявление Степанова: шумиха и
внешний эффект слома, произведенного футуристами в 1909-1913 годах, са-
мая обстановка литературного скандала отпугнули читателя от Хлебнико-
ва, исказили его поэтический облик в призме раннего футуризма (стр. 34).
Расценивать период становления футуризма как шумиху и внешний эф-
фект могут Полонский и Олыпевец, но не историк литературы.
Полемическая тенденция, которой проникнуты обе статьи редакторов
(и в особенности статья Н. Л. Степанова), снижает значение первой боль-
шой работы по объединению произведений Хлебникова.
Значение выпуска этого тома заключается в том, что впервые печатает-
ся Хлебников не в сырых и разрозненных заготовках, а в виде цельных, за-
конченных вещей.
Правильно отмечает Н. Л. Степанов:
«...Рукописи свидетельствуют о тщательной и неоднократной шлифовке
Хлебниковым своих произведений, а отнюдь не о безразличном или не-
брежном к ним отношении» (35).
У меня имеется написанный Хлебниковым план подбора к изданию его
стихотворений, где очень тщательно размечены все страницы, выборки из
напечатанных уже вещей (листок частично приведен в VI выпуске «Неиз-
данного Хлебникова»).
Версии об исключительной фрагментарности творчества Хлебникова, о
небрежном отношении Хлебникова к своим работам опровергаются мате-
риалом тома.
104
Редакторы собрания поступили вполне правильно, издав в первую оче-
редь именно законченные крупные вещи.
Первый том содержит 21 поэму. Из них впервые печатаются 9: «Цар-
ская невеста» (1907-1908 г.), «Поэт» (1919 г.), «Три сестры» (1920 г.), «Лес-
ная тоска» (1920 г.), «Разин» (1920 г.), «Труба Гулльмуллы» (1921 г.), «Ноч-
ной обыск» (1921 г.), «Переворот во Владивостоке» (1921 г.), «Синие оковы»
(1922 г.).
В примечаниях ошибочно указывается, что « Ночь перед Советами» пе-
чатается впервые. Большая часть поэмы помещена в журнале «Новая де-
ревня» № 15-I6 за 1925 г.
Шестнадцать поэм печатаются по рукописям, что придает точный харак-
тер всему изданию.
«Уструг Разина», «Ладомир» и «Ночь перед Советами» значительно ис-
правлены и дополнены по рукописям. «Мария Вечора», «Шаман и Вене-
ра», «Гибель Атлантиды» и «Хаджи Тархан» проверены по рукописям.
И только пять поэм («Журавль», «Ии Э», «Вилла и леший», «Сельская
дружба» и «Ночь в окопе») печатаются без рукописи, по ранее напечатан-
ному тексту.
Издание, помимо статей Ю. Тынянова и Н. Степанова, снабжено крат-
кой, но обстоятельной биографической сводкой и примечаниями.
Укажем замеченные при первоначальном просмотре издания неточно-
сти.
В 1918 -19 гг. Хлебников живет не в Харькове и Ростове, как сообщают
«Биографические сведения», а в Красной Поляне, иногда наезжая из Харь-
кова.
Художница Мария Михайловна Синякова во Владивостоке не была, по-
этому поэма «Синие оковы» и «Переворот во Владивостоке» не могли быть
написаны на основании ее рассказов. О Владивостоке Хлебникову могли
рассказывать Н. Асеев с женой Оксаной Синяковой (Асеев был во Владиво-
стоке не в 1921 г., а в 1918-1919-1920 гг. В начале 1921 г. Асеев и О. Синякова
уехали из Владивостока).
Первый том включает далеко не все известные поэмы Хлебникова. За-
метно отсутствие таких вещей, как «Война в мышеловке», «Война —смерть»,
«Правительство земного шара», и «Змеи поезда», «Внучка Малаши».
Конечно, первый том не мог претендовать на полность собрания даже
поэм, как справедливо отмечает предисловие. Издание не загружено излиш-
ними комментариями, обычными спутниками «академического» издания.
Для настоящего времени такая точность в издании Хлебникова была бы
излишней. Но воспроизведение текста везде сделано возможно более точ-
ное.
Вызвавшее у Н. Л. Степанова сомнение в разделении строк в поэме
«Вила и леший» (воспроизведенной по ранее напечатанному тексту в сб.
105
«РЯВ») по проверке с авторской черновой рукописи, отрывки которой имеют-
ся у меня, оказалось вполне правильным.
Приведу ненапечатанные отрывки и вариации поэмы по рукописи:
«Лежит, как сноп травы, простерт —
Мертвец так падает на землю.
Его могучее заплечье,
Его роскошная брада
Все указует: человечья
Природа спящему чужда.
Усы пучком сухой травы
Закрыли клюв кривей совы.
На теле морщинок резьба:
То жизни с временем борьба.
Он телом стар, но духом пылок,
И сед и желт
Его затылок.
Давно, давно ли стал он стар?
Какая скорбь, каков удар.
Лег посох возле его ног.
Она дика; кругом плющи...
Кругом теснилась мелюзга,
Блестя мерцанием двух крыл.
А ветер вечером закрыл
Долину, зори и луга.
Сверчки свистели и трещали
И прелесть жизни обещали.
Куда ушел, в его конец
Бросала дева-сорванец
Хвою, зеленой липы ветки,
Сердито горькие заметки,
Немного желчные надсмешки,
Сухие листья, сыроежки,
Бело-малиновые крышки
Семьи изящной мухомора,
Клок меха белого зайчишки
106
Летят как способ разговора.
До прочь сорванных шляпенок
Семейства нежного опенки.
А с ними вместе сосен шишки,
Залоги верные победы,
Глухонемой разгар беседы
О неуважении к летам.
Она за ним шла по пятам.
Неутомима, как Суворов,
Горя огнем воздушных взоров.
Его настойчиво преследуя,
Землей и ветками беседуя».
Эти отрывки значительно отличаются от напечатанного в сборнике «РЯВ»,
но построение строк совершенно соответствует редакции Н. Степанова.
Так же были размещены строки в отрывках поэмы, напечатанных в
сборнике «Мирсконца» (1912 г.) и во 2-м издании сборника «Старинная лю-
бовь» .
Датировать ее правильнее 1912, а не 1913 годом.
Таковы итоги первоначального просмотра первого тома «Собрания».
Полемическая заостренность редакционной подачи материала помимо
воли редакции вызовет споры и обсуждение роли поэтической работы Хлеб-
никова в общем контексте истории футуризма.
В конце своей статьи Ю. Тынянов пишет:
«Ни в какие школы, ни в какие течения не нужно зачислять этого че-
ловека. Поэзия его так же неповторима, как поэзия любого поэта».
Это верно. Но история посмертной канонизации поэта, насильственное
отмежевывание его от эпохи, литературной среды —эта история тради-
ционна.
Только раньше это не называлось «разборкой лесов».
ОЛЬГА
ПЕТРОВСКАЯ

КРЫЛЬЯ ВЗМАХНУВШИЕ
(Харбин, 1920)

листы
ОСЕННИЕ.
Красные... желтые... блеклые...
Падают листья осенние.
Где ты, мечта моя светлая,
Греза и сказка весенняя?..
С легкостью резвой волны
Мягко ко мне прибегала,
И лепестками царевны-весны
Шутя ты меня осыпала...
Нет уже больше весны.
Где вы, мечты мои светлые?..
Осень томительно-блеклая
Веет печальные сны...
113
Отчего в моем саду так грустно и печально?
Отчего не хочется мне громких песен петь?
И в груди мечты тревожные и дальние
Отчего не могут дать ответ?..
Пронеслась весна, как радость многоцветная
На кустах следы осенние легли
Мои думы тайные, заветные
Далеко ушли...
Вспоминаются тревоги, мысли гордые,
Все, чему не сбыться суждено...
Так зачем же мысль моя упорная
Все твердит о солнце? Где оно?!..
114
Холодно. Смутно сквозь стену доносятся
Вздохи и радости жизни...
В сердце забытая сказочка просится.
Грустно, забавно... капризно...
115
МЯТЕЖ СЕРДЦА.
И так темно, темно... И хочется молиться
Чему-то светлому. Не Богу, нет...
А может быть и Богу, только не Тому,
Которому народ идет молиться по церквам
Смиренно возглашая: «нас помилуй!»
И ладан жгут; Которому, колена преклонив,
Гнусливо тянет дьяк слова заученной молитвы.
Темно и пасмурно... И хочется забыться.
И сердце на проклятые вопросы ждет ответ.
И мысль тревожная уходит в темноту.
О, мой Господь!.. Не верю тем жрецам,
Которые Великие слова Учителя забыли!
...И почему-то вспомнился мотив,
Что провожает павших в битве...
Свой Бог есть у меня. Он и Любовь и Сила,
Он Истина, и —Гений, Красота.
Его ношу я в сердце, с Ним мне легче жить.
Не надо мне парчовых риз и песен клирных,
Ни тонких восковых свечей,
Зачем тот храм, где много так огней,
Зеленых, красных, синих?
Свой храм есть у меня, его мне не забыть.
И в нем моя Любовь, и в нем моя Мечта.
—Где же тот Господь, Которого забыли?!
117
Оттого, что мысли в черное одеты,
Оттого, что в мраке я не вижу света,
Оттого мне больно, что не жду просвета.
Что нигде не слышу нужного ответа.
118
Скажите мне,
Разве под солнечным золотом
Море не смеет смеяться лучу?
Скажите мне,
Разве вам, хмурым от холода,
Можно запеть о том, что я хочу?
Знаете ль вы,
Что от радости сказочной
Может неслышно душа хохотать?
Ждете ли вы
От весны многокрасочной
Светлых улыбок, что может нам дать?
Знаю я,
Скажете: глупости, глупости
Бредни души сумасшедшей.
Полно вам,
С вашей размеренной мудростью
Идей далеко отошедших,
Вам не понять
Моей глупенькой глупости,
Ни голубеньких сказочек вешних.
Слушайте,
Бросьте чехлы свои пыльные,
Душу свою обнажите,
И скорей,
Красоте многоцветной и сильной
Глубже в глаза загляните.
119
Сердце —сломанная арфа,
Мысль летящая стрела,
Больно, больно вдаль ушла.
Там, вдали, мои печали,
Песни, сказки засверкали,
Как в тумане, как в дыму.
Сильно сердце застучало,
Странно струны зазвучали
На душе в ответ ему.
Пусть теперь завянут розы.
Жизни будничной угрозы
Не смутят моей мечты.
Ты, крылатая, как птица,
Горделива, как орлица,
Улети от злых людей.
Не поймут тебя, осудят,
Жизни цвет во зле погубят.
Улети от них скорей!
120
Вчера во сне
Пришла Мечта.
Сказала мне:
«Иди туда,
Где жизнь, сверкая,
К себе зовет,
Где ты, сплетая
Цветов венок,
Узнаешь яркий
Мир Красоты,
Жизнь звуков новых
В златом аккорде
Постигнешь ты».
...И струны тихо
Чуть-чуть звенели,
А в сердце грезы
Надежды пели...
Душа о жизни
Молить устала.
А звуки тихо
Во тьме дрожали...
121
Вы зовете меня, голубые и ясные дали?
—Я мечтаю о вас.
Подождите: не будет тоскливой печали
На душе, как сейчас...
И тогда, когда солнце в веселья безгранном
Будет в море глядеть;
Когда сердце мое не захочет туманам
О тоске грустно петь;
Когда греза моя, чудной сказкой играя,
Будет ласковым цветом цвести,
И утихнет глубокая, тяжкая скорбь мировая,
А брат брату промолвит: Прости!..
—О, тогда я приду, мои милые, нежные дали,
Я ведь путь свой нашла!
Я хочу, чтобы звонкие песни восторгом сверкали
И весна вновь пришла.
122
Мне верить хочется в святую радость жизни,
Не видеть в мире сумрачного зла,
Не тосковать о раненой отчизне,
Чтоб жизнь была, как солнышко светла.
Мне хочется, чтобы из тьмы и мрака
Маяк воздвигнули сердца людей,
И лучезарен был бы он как, правда,
И светел, как мечта, и полон был огней.
Мне хочется, чтобы душа моя, как птица,
Лететь могла к Любви и Красоте,
Чтоб песнь моя могла свободно литься,
Чтоб не погибла я в духовной нищете.
Пусть тяжело нам жить во мраке,
Ведь не погибнут бодрость и любовь.
Пусть слепота пройдет, —и брат узнает брата,
И Правда ярко засияет вновь!
123
ЛИРИЧЕСКОЕ
ANDANTE.
Давно, когда-то, неслышно, нежно
вошел ты в душу.
И смелым взором, до дна всю душу
измерив, скрылся.
Давно то было, когда не помню, —
не сон ли светлый?..
Пусть сон обманный, но в жизни
снова тебя я встречу.
Тебя ищу я, тебя не зная, неровно
сердце стучит тревогу.
Скажи хоть слово, и песней звонкой
тебе отвечу.
Мой смелый, сильный, тебя с тоскою
ждать буду долго.
Но ясной грезы обман неясный я
не нарушу.
Твой образ яркий в дали туманной
с мечтою сжился.
Зачем же в жизни тебя не вижу,
мой чуткий светлый?
125
Песни страдальные, звуки рыдальные...
Кто-то стучится в калиточку сердца.
Кто там? Скажите, не греза ли дальняя,
Та, у которой глаза грустно-взглядные,
Та, что не любит созвучья нарядные,
В песнях которой не слышится скерцо?..
Речь шаловливая, нежно-шутливая...
Кто там? Откройте: здесь счастье лучистое
Весело шлет свои песни игривые,
Без перепевов неясно-мучительных;
Нет в нем обманов мечты упоительной,
—Только восторги радости чистой.
Кому же открою? Зачем так торопятся
В сердце больное, изменчиво-странное?
Мысль моя легкая к счастью уносится,
Спрятав в груди напев темнозвучный.
«Ах, все не то!..» стучит сердце измученно.
Суждено ему ждать —не дождать долгожданное!
126
Далеко от меня,
Где плескалась волна,
Там, где камни над морем повисли
Зажигалась звезда
И звала нас туда,
Где светился маяк яркой жизни.
А теперь вдалеке,
Улыбнувшись зиме,
И нахлынувшим мыслям из сказки,
Захотелось туда,
Где волна в плену льда
Ждет меня и весеннюю ласку.
127
Поэма из снега...
Искристое счастье пушистых ветвей.
Снежинки смеются и тают бесследно
В пляске своей.
Душа твоя та же,
Все та же поэма;
В ней царство из снега и льда,
Но ты ведь король над душою, что под снегом
Велишь, —и от снега не будет следа!..
128
Мне было тяжело тогда...
Ты помнишь вечер тот, недавний?
Скажи мне: да.
В борьбе неравной
Терзали душу гнев и грусть, —
С тобой была она.
И стало вдруг тоскливо и тревожно,
—Вскричала гордость в сердце: пусть!
Ведь это ложно!
129
У меня в груди колоколенка.
В ней трезвон стоит на весенний лад.
Затрезвонили в ней дни радости,
Золотые дни весны солнечной.
В дни тяжелые в колоколенке
Было сумрачно, темно, холодно,
И гудел в набат большой колокол
Тот ли колокол, тоска лютая...
А теперь весна, радость яркая
Принесла с собой песни вольные;
И поют, звенят колокольчики,
И поют, звенят, заливаются
Про боярышню, красну девицу,
Хохотунью весну беззаботную!
130
Я помню вечера зимой, они шутливы были;
Мы спорили всегда; друг с другом согласиться не могли,
Вы говорили о Рембрандте, Ницше, о Верлэне,
А в сердце было так, как будто кто-то хорошо играл Шопэна
И грезы ласково цвели.
Те вечера зимой вы не забыли?
Опять весной средь улицы шумливой
Мы встретились, как старые друзья.
И снова шуточка, давно забытая, проснулась...
Вы помните, тогда, как ярко солнце улыбнулось,
Лучом по лицам, чуть скользя?..
Так было голубой весной, среди толпы многоречивой.
Ну, а потом, вагон умчал меня от вас.
Мелькали в памяти минувшие картины,
И речи долгие о Революции, искусствах, Красоте,
И свет далеких звезд, сиявших в высоте...
Под стук колес, следя бегущим взором по равнине,
Я снова вспомнила, шутя о вас.
131
Вперед гляжу я,
Слагая песню
Про сон чудесный
Мечтой живу я.
Мы в море света,
Раскрыты окна,
Кругом полотна,
Ты у мольберта.
И запах краски...
Этюдов ворох,
Глаз серых ласка
В мгновенных взорах.
Смеется солнце
Нам с неба счастья,
Хочу украсть я
Восторги солнца.
Твой взор смеется,
А в сердце тучи...
Зачем так бьется
Мечту измучив?..
А вдруг ненастье,
Темно и сыро...
Умолкнет лира,
Тогда нет счастья?
Ах, мысли мчатся
Вперед и выше!
Хочу смеяться
Тому, что слышу.
132
Хочется знойному солнцу смеяться
Радостно льющему свет сквозь листву
В свете купаться, к лучам приласкаться
Громко воскликнуть в восторге: «Живу!»
133
Море шепчет и качается
Волны шелком шелестят,
К волнам звезды наклоняются,
Углубив во мглу свой взгляд.
Ты сказал мне слово радости, —
В сердце звездочка зажглась.
Что мне делать с словом радости
Что поет в груди сейчас?...
Хочешь, брошу в море темное
Песню вольную свою,
Слово гордостью зажженное
Одному тебе спою?..
Хочешь, мысль вольнолюбивая
К тебе с ветром полетит?..
Хочешь, буду грустно-милые,
Тихи речи говорить?..
В море звездочки качаются,
Волн чуть слышен плеск в тиши,
Слово радости ласкается...
Что мне делать с ним? Скажи!
134
Я опять слушать хочу
Неожиданные аккорды твоей вдумчивой речи,
Как диссонансы у Скрябина, певучие и мучительные...
Я думаю, время не будет упорно-медлительным
И сделает короткой серую ленту ожидания нашей встречи.
А пока я молчу...
135
Где ты теперь, моя радость безгранная?..
Буду шептать тебе речи желанные,
В темные очи глядеть неустанно,
Будет любовь моя мукой нежданной,
Яркой, прекрасной, хотя бы и странной.
136
Как странно. Вы —и вдруг апаш!
Мечта из голубой вдруг стала красной.
Мне эта шутка нравится, и образ ваш
Эстетный, вдумчивый, по временам безгласный,
Одел костюм небрежного гамэна.
По временам вы кажетесь мне Дорианом
С утонченным изяществом души,
То как сюжет из глупого романа
Покажетесь смешным, и шорохи тиши
Вдруг принимают колорит нелепо-грубой шутки.
Вы будете молчать упорно?
Что ж, от меня вы тоже не услышите ни звука.
А сколько мы могли б сказать
красивых слов, веселых, вздорных
И ласковых, и сильных —все друг другу!
Вы помните, когда вы были снежным королем,
Смеялись в воздухе пушистые снежинки?
Иль это все лучистым сном
Летят в мозгу моем картинки
Изломанной, растроенной мечты?
И вы —как все, и все —как вы,
И образ ваш —мои эскизы?..
Зачем же сказку о любви
Поют души моей капризы,
Различные даря вам имена?..
ДА А
Стихотворения из сборника
«ЗРАЧКИ ВЕСЕН»
(Фудзядзян, 1921)
Не влезть тревоге в зрачки те,
Где Завтра лелеют ресницы.
Чтоб можно всем: прочтите
Сиянный шаг на страницах.
Любовь —краюха насущного хлеба.
Не нам кровавый меч нести.
Ах выхватить счастье где бы...
Оставить радость вечности.
Нежными первыми скрипками
Войдем в бунт оркестра мира.
Смычки юнейших улыбок
—В борьбе наших песен рапиры.
И скоро, скоро скажут:
Немыслимых слов апостолы
Угнали косматого сна жуть.
Любить легко и просто их.
1921
139
Нас не обманет молодость,
Верным рукам молот даст.
Верю в Ясное: в «нас» —
В моторы сердец и в тысячи глаз.
В пыль вчерашние будни!
Долго ли крикнуть людям:
«Эй, в поле знойного лета
Праздник трудов поэтов».
Стихов урожайные колосы
В снопы свяжет свежесть голоса.
Насущного хлеба радость
Новых жнецов заря даст.
1921
140
У жизни новой большеглазой
Улыбкой утренней лицо умыто.
Нам новый, к солнцу путь указан,
Я знаю, скоро будем мы там.
В людских милльонах только горсть нас.
Мы плавим сердце в кузнице;
Так молодости гордость
Освобождает узников.
Явь бунта Юни лучше снов их,
Заласканных веков когтями
Я знаю Новых, я вижу Новь их.
Руками вожжи мира тянут.
А небо вызвездим стихами,
Рассыпем смех огнями точек,
Чтоб голосами рассекали
Застывший камень черной ночи.
1921.
141
Синее небо весною, синий огромный трамвайный билет,
Падает в мутные лужицы.
Радости вижу ясную невидаль.
Прыгнуть высоко! В синего неба даль!
А сердце большое важно шагает по улице
В смешных осторожных калошах.
«Глупые», фыркает рядом идущая лошадь.
Сбросить несносные! С солнцем в пятнашки!
Зимней печали снега пусть тают.
Душа от крика давно пустая...
Неизвестности дней листки сложены в яркий конверт.
Вышью по синего неба канве
Молодость —вензель наш.
1921
142
ОКСАНЕ СИНЯКОВОЙ
Гляжу
На жгут,
Свитый в винт
Умелый
Волос- колосьев
Спелых.
Зимою чужой и недолгой
У талых льдин Китая
Вы показали мне поля ржаного забытое душное пламя.
В сердце колючие льдинки тают.
Слышу скользящие шелесты ветра, в день шалостный; шепотной гаммой,
Змеиной толпой золотою плывут, изгибаясь, к эмалевым синим глазам.
Эмаль бирюзовая,
Недвижных застывших озер, —
Кошки Сиамской молчащие взоры,
Тянут, зовут. Иду на недвижные зовы я.
1921
143
Разве можно сказать словами,
Простыми, как день вчерашний,
Про наши прогулки с вами,
Звоном воскресным окрашенные?
Вагон отползал от вокзала,
Цеплялись взоры за лица,
Тихо себе сказала:
« Новое опять приснится».
Я не вернусь в этот город.
Со мною теперь не вы близко...
В сине-зеленое море
Из глаз тоски не выплескать.
Две полоски железной воли
На новый путь зовут меня.
Колокола не скажут о боли:
У светлой Любви Заутреня...
1921
144
Сердце истомленного в монастыре послушника
Книга запыленная с застежками темными.
Он молится в церкви с золотыми верхушками,
Слышу колокольни зовы звонные.
А я, язычница —грешница светлая,
Прихожу на звоны колокола медного,
Бережно молитвы святые в себе тая,
Вхожу в алтарь, храня обет его.
1921
145
Секунды последнего часа считаю размеренно.
Грусть заверну в морскую сине-зеленую скатерть.
Для поисков жемчуга радости смелых искателей
Глаз моих маяки зажгутся с далекого берега.
В безразличной дали горизонта
Сердце схватили руки тоскливых минут...
Бывает, что снится сон так,
А явь нельзя обмануть.
1921
Стихотворения из сборника
«ЛИСТОВКА ПОЭТОВ»
(Чита, 1922)
ЛИСТОВКА
Издание Историко-лите-
ратурного Кружка при
Государственном Инсти-
туте Народного Образо-
вания в г. Чите.
1922 г.'
Типография Военпура.
Ч и т а.
В пальцах, как с крылышек моли,
Пыль истертой обиды.
В клавишах ребер, как лишний бемоль,
Сердце фальшивит.
—Разве дорог не видно и нет,
Чтоб выскочить веснам в упор?!
Если эта весна вон там в окне,
И пар с земли —тропарь
Любви —в облаках ждет пропеллер.
Жужжит стрекоза. Скорей, пока не пропали
Все наши апрели, пока не пропели
Последних трелей глаза.
Отсюда, где хворью недужною борозды душ порастут,
Скорей же отсюда, где все, как в клетку
Английский скучный костюм.
—Разве не знаешь, что будет лето,
А летом душа не боится простуд.
149
По краю, по краю без страха выкраивая,
Как только лунатик по крыше свой шаг,
Над килем обрыва, бугры взрывая,
Колеса лесами сквозь чащу спешат.
Сколько стеклянных осколков на скалах
Рассыпано в спектрах и вкраплено в кварц, —
Близко скользила, близко искала. —
Дрожа пробежали версты коварств.
Разлит ушат
Ветра в ушах.
Темень во ржи
Заворожить.
Во всю борозду
Ветер раздуть.
Ночи красу
Бросить в росу.
Раздернуть оборки улыбки
На красной нитке губ,
Раздеть лицо донага, —
—Ты можешь, ты можешь меня догнать!
Не знаю, опечалюсь ли,
Иль просто промолчу,
Перчатка туч печатает
На черепе лачуг,
И резче чертит трещины
По насыпи внизу.
Летящим легким кречетом,
Шипя змеей, ползут.
В косматой гриве дыма
Усмешен криво тын.
Сердито быстрый выстрел
Разбрызгал гейзер искр.
Не стану уговаривать,
Что мили верст милей,
150
Чем как у млина воровать
Малину губ. Залей
Всю ночь свинцом и дай замлеть
Клейменной ленью звезд земле.
151
КОГДА ЗИМА СТОЯЛА
Горло распахнуто хохотом,
Рукоплеща перелеском,
В синей пахоте бухты
Солнце хмельно куролесит.
И щебет щебня
Щемит подошвы,
Легки, как щепки,
—Шаги на площадь,
Где в лужах лучше
Любых зеркал
Жар солнца вылужен
И синь резка.
А голос треплется
—Флаг на ветру.
...А губы —крик лица —
Другими вытру.
152
ИДУ В ОБИРАЛОВКУ
Запутались, виснут пряди дождя.
В сетке дождя Кусково.
Нависшие тучи столпились, дрожа,
—Вот-вот упадут. Но не скован
Мой шаг рассужденьем грозу переждать, —
Под вспышками молний не боязно:
По шпалам, по насыпи легче бежать
Коль скоро пыхтение поезда.
Высокая женщина в желтом дыму
Решительно к рельсам подходит.
Зачем она здесь, на путях —не пойму...
В такую грозу, в непогоду...
Дождь, словно занавес, мраком навис,
Вот встала она на колени.
—Опомнись! Скорее остановись!
Спасите! Ведь это —Каренина!
Анна, не надо. Не поздно еще, —
Любовь твоя горем оправдана.
И грех твой —не грех; и счет ведь не в счет,
—Тебе понапрасну предъявленный.
Был красный мешочек в руке у нее...
Мелькнули вагонные тени.
Платформа пуста. И нет никого.
В дожде растворилось видение.
153

из поздних
СТИХОТВОРЕНИЙ
ГОЛОСУ НАДЕЖДЫ АНДРЕЕВНЫ ОБУХОВОЙ
Беря начало в вышине,
с небесных круч, невесть откуда,
поток рулад слетел извне
горячим соловьиным чудом.
Лесными тайнами полна
и папоротниковым цветом, —
та песнь была напоена
дыханьем трав и лунным светом.
Она лилась, она лилась
рекою без конца, без края...
Какая у певицы власть!
Какая сила колдовская!
Она чарует и зовет,
Уводит в плен, заводит в чашу, —
и, кажется, нет счастья слаще,
когда волшебница поет...
И, обессилев, онемев,
устало опускает руки.
И памяти дарит напев
печали, страсти и разлуки.
5.1.61
156
ГОРБУН
Терпением большим отмечен
Его неприхотливый быт.
Он от рожденья искалечен
непримиримостью судьбы.
Облезлый, рыжий
Квазимодо, —
Уродливый, он этим горд,
он словно крик последней моды
отменно носит жирный горб.
На иронической губе
Презрения улыбка стынет.
Он победил сцепленье бед
из жажды,
зноя
и пустыни.
И, если боль в коленях
вдруг, —он их не склонит
и ничуть,
не соблазнится сладкой ленью,
—он не играет игр
вничью.
Когда ж людской обиды руки
сомкнутся в жесткое кольцо, —
плевок зловонной тайной муки
швырнет
обидчику в лицо
и повернется телом жилистым...
И я за то тебя люблю,
что ты,
блаженный,
ты, страшилище,
так много знаешь, —
157
ты,
верблюд.
И у людей бывает то же,
такое, на твое похожее...
158
моим друзьям
Дни убывают
кровью из раны.
Силы уходят
как влага в песок.
Но роща шумящих воспоминаний
свежим дыханьем
нежит висок.
Девочка юная
робкой походкой
шла по траве,
улыбалась весне.
Мнилось о счастье:
не будет коротким, —
звонким и сильным
как песня во сне.
К мальчику-мужу прильнувши плечиком,
ждала от мира
«чудес до небес».
И шли чудеса чередой быстротечной.
А счастье?
—Для нас не оставило мест.
Отгрохотали войны и громы.
Смертных обвалов не перечесть.
Стою
у развалин отчего дома.
Со мною
одно одиночество есть.
Скажете:
вот твое бренное счастье, —
холод,
усталость,
жизни тщета!
—Нет,
возражу я,
159
а друга участье, —
разве счастью
оно не чета?
Разве одна я в изменчивом мире?
Двери держу я не на замке.
Дышится глубже,
мыслится шире,
коль человек постучится ко мне.
Часто
у сверстников дела по горло,
и непогода,
и клонит ко сну...
Но мой календарный листок не оборван,
день не окончен,
я старших зову.
Слышу
на лестнице говор знакомый,
смех,
каламбуры,
изящность манер, —
Пушкин,
Байрон,
Чехов,
Бетховен,
Скрябин с Чайковским
заходят ко мне.
И ожил весь дом!
И раздвинулись стены!
В созвучьях сияет обитель моя.
С детства любимые
добрые гении
радуют вечер моего бытия.
Сын дорогой мой,
друг неизменный,
радость, дыханье,
160
восторг мой
и боль.
—Нет расстоянья! Только терпенье.
И ожиданье
встречи с тобой.
161
СТИХИ ИЗ ЦИКЛА «ЧЕХОВ»
КРЫМСКИЙ ПЛЕННИК
«Море чудесное, синее и нежное,
как волосы невинной девушки.
На берегу его можно жить 1000
лет и не соскучиться».
А. Чехов.
(Из письма к И. Л. Леонтьеву-
Щеглову. 16 июля 1888 г.
Феодосия).
Обрыв был крут и каменист,
внизу обглоданный волною.
А зной звенел, он был неистов
над ревом табунов прибоя.
Глядя на их поспешный бег
и белопенных грив сверканье,
стоял у моря человек
босой на обомшелом камне.
Глаза, наполнясь синевой,
смеялись солнечному свету.
В слепящих радугах прибой,
дымясь, летел навстречу ветру.
Прикосновенья волн как шелк,
нежней волос невинной девы.
Как нестерпимо хорошо
большое море в пене белой!
Эх, жить, да жить бы здесь сто лет,
и никогда не заскучал бы.
Да плыть, качаясь на весле, —
не знал бы ни тоски, ни жалобы.
162
Высокий лоб таил восторг
невысказанных впечатлений.
Как в этот день сиял простор!
Пленен был морем «Крымский пленник».
Но юга щедрые дары
С годами стали тяжкой гирей.
И кипарисный мягкий Крым
Назвал он «теплою Сибирью»...
Феодосия, Суворинские камни.
Лето 1963 год.
163
КУДРИНО
Посвящается основателям Дома-Музея
А. П.Чехова и всем друзьям «Милой Чехии».
1.
Снежный вальс
Кудрино, Кудрино
снегом напудрено.
Хрупкие веточки —
хрусткие пальчики
четкой решеткой
пересекаются,
тушью узора
перекликаются
с белым сугробом,
с черной оградой,
с тоненьким деревцем
у палисада.
Снегом загружены
крыши и лесенки.
Вьюжится, кружится
зимняя песенка.
Тополь притопал
в войлочных валенках.
Стежки- дорожки
ватой завалены.
Туже всё туже
холод и стужа.
Кружится вьюжное
снежное кружево.
Колки иголки —
ломкие льдинки.
164
Елки примолкли
в шапках надвинутых.
2.
Новогодняя ночь
Вдоль по Садовой
тройки летят.
В дуге коренного
колокольцы звенят.
Шалые кони,
копыт серебро.
Пеший сторонится,
торопится народ.
На углу Садовой
саней длинный ряд.
В «доме-комоде»
все окна горят.
В дальнем окошке
кто там стоит?
Вот-вот немножко, —
заговорит...
До чего ж знакомо
это лицо!
Хозяин дома
идет на крыльцо.
Ах, было всё было...
Снега и буран.
И зиму любил он
писать как роман.
165
Дом как сегодня
открыт был всегда
в канун новогодний
навстречу гостям.
Простых и великих,
юнцов и мужей,
людей знаменитых,
и всяких людей
влекло почему-то
к дому сему,
к теплу и к уюту
—в эту семью.
Радушьем известен
в Кудрине дом, —
для каждого место
за общим столом.
На лестнице ветхой
сумбур и галдеж, —
всю ночь до рассвета
кипит молодежь.
А в верхней гостиной
все люстры —пожар!
У Лики Мизиновой
губы дрожат...
Лебедь- Царевна
—сама Красота!
В ней дружба и ревность
срослись неспроста.
Летит по паркету
мазурка и вальс.
Боль музыки эхом
отозвалась:
чтобы так, беспричинно,
разминулись пути?
166
Равнодушной и чинной
маскируясь, уйти?
Есть печальное слово
«навсегда, навсегда»...
Ах, неужто готова
отойти навсегда!..
Разрыдаться нельзя ей
От мысли такой.
Пусть не знает хозяин.
Улыбайся и пой.
А за окнами вьюга
всё метет и метет,
нескончаемым кругом
свой ведет хоровод.
Маски, ряженых шутки
И загадок игра.
В новогодние сутки
ералаш до утра!
А внизу в кабинете,
вдалеке от гостей,
под шумок на рассвете
созидается «Степь».
<3.>
Теперь
Здесь все осталось, как тогда.
Здесь все полно былых традиций.
167
Заботами друзей хранится
дом этот долгие года.
Все, что любил и чем дышал
писатель в праздники и в будни,
к чему рвалась его душа, —
здесь всё: и жизнь, и труд, и люди.
В веселый или в грустный час
придете к этому порогу,
он сам радушно встретит вас
смешливый, ласковый и строгий.
168
ЧЕХОВ С НАМИ
<Фрагмент>
« Если я умру, то все же буду
участвовать в жизни».
А. Чехов
Сюда в немецкий пансион
Он ехал не по доброй воле.
Он знал, что безнадежно болен,
Что к жизни не вернется он.
Совсем недавно так хотел
Врачом в Маньчжурию уехать,
Но на войне болезнь помеха, —
На фронт он так и не успел.
С Москвой простился он с тех пор,
Как был направлен в Баденвейлер,
Где воздух словно легкий веер
В долину льет прохладу с гор.
И домики чужие в ряд,
Как нарисованные в детстве,
Стоят так близко по соседству,
И ничего не говорят.
Прошли томительные дни, —
Четыре скорбные недели.
Они как птицы пролетели,
Едва крылами осенив.
И вот осталось только ждать.
Дом, как больничная палата.
И эта узкая кровать —
Страданья вечный соглядатай!..
И он пришел, последний день.
С утра принес тревогу ветер.
169
Казалось черным всё на свете.
На солнце наползала тень.
На страже тополь, как монах,
Стоял в ночи, кошмар зловещий...
У всех тоска, тоска одна, —
В смятенье сад, и дом, и вещи.
На землю падал небосвод.
На клумбах розы задыхались.
А он шутил, глаза смеялись.
Но... понял он: пришел черед.
И вдруг он загрустил, зачах,
И попросил скорей врача.
«Ich sterbe», —произнес он резко.
Врач приказал подать вина.
Жена поникла у окна,
Лишь колыхалась занавеска.
Его скульптурная рука
Бокал шампанского держала.
А сердце точно, точно знало:
Уходит жизнь наверняка.
Осыпался вишневый сад.
Забиты окна старой дачи.
Чуть слышно где-то скрипки плачут,
И чайки на море кричат...
(Ах, эти руки, как фарфор.
В тончайших пальцах признак смерти,
Кто видел их, тому, поверьте,
Не позабыть из разговор.
Красноречива их мольба,
В тех нервных, трепетных движеньях
О жизни слабое моленье
И безнадежная борьба.)
170
Он улыбнулся и сказал:
«Шампанского не пил давно я».
И лаской чеховской простою
Светились умные глаза.
Он выпил весь бокал до дна
И тихо лег; как спать, бывало...
Тревога ночи прибывала,
И нарастала тишина.
Всё охватила тишина...
И бабочка в окно влетела,
Как будто бы проститься с телом
Хотела в этот час она.
Металась, билась по углам,
Как будто бы искала что-то,
Как будто бы своей заботой
Она вернуть его могла.
171
ИЗ ТЕТРАДИ
«А ПОТОМ СТАЛО ТИХО...»
«Всех бед войны не перечесть
наедине перед рассветом...»
Прославлен тот, кто свой покой
обрел на скорбном поле боя.
Но тот, кто, возвратясь домой,
получит почести героя, —
счастлив, что голова свежа,
что мысль все еще крылата,
и тяжких ран своих не жаль,
коль будущим страна богата.
Пройдет кипучая волна,
народ вернется к мирным пашням,
но страшная для всех война
не обернется сном вчерашним,
и ненависти мрачный след
в истории навеки ляжет...
Об испытаньях этих лет
мой внук взволнованно расскажет.
172
ПРИЗНАНИЕ
Как горек тот цветок, взращенный нами.
Он тем милее, что его сорвать нельзя.
В нем тайное трепещет страсти пламя.
И нежности на лепестке дрожит слеза.
Он зноем опален. Овеян морем.
Вдали от любопытных взоров он возник.
На ложе из камней у косогора
содружествует с ним играющий родник.
Он не знаком гербариям и книгам.
И разумом его никак не разгадать.
Какое имя носит радость мига,
что сердце сердцу, истомившись, может дать?
Но мы с тобой познали это слово.
С горящих губ оно слететь готово.
❖ ❖ ❖
Ты думал, легко отказаться
от рук твоих, милых губ?
Ты думал, чужой казаться
легко? Что я все смогу?
И без усилий воли
я выброшу за окно
признанья твои,
—без боли?
И письма, и страсть, —заодно?
Узнай же:
так не бывает.
У женщины
гордость —щит!
173
И если в ней роковая
осенняя песнь звучит,
и песня та лебединая, —
ответ на моленья твои, —
ты слышишь?
Она—единая,
последняя
—о любви.
ПЕРЕВОДЫ
Гилберт Кит Честертон
ПЕСНЬ ПОРАЖЕНИЯ
Ломается фронт, и оружия нет,
Поле осталось у лордов с лакеями;
Я грудью вдыхаю гром и рассвет,
И все в моем сердце опять молодеет.
«Довольно» —сказали вожди, но я думал иное;
«Мир» —возгласили пророки, но миру не быть;
Пока нет свободы —не будет покоя,
И войны —все хуже, коль их не изжить.
Но старые реют знамена, и старые бьют барабаны,
Как было тогда, на заре моих лет;
Я нашел свое сердце на поле брани,
Я нашел свою юность в войне без побед.
Мы с миром боролись за дело свободы,
Наша радость не только в победе.
Познавая друг друга на поприще трудном
Состязались мы долгие годы.
И я грежу о днях, когда труд был случаен,
И в карман попадало не много монет,
Когда были мы злы, и бедны, и отчаянны,
И горды, свое имя узнав из газет.
И они побеждали, а мы распылялись,
Когда Дьявола псы устремились на золото,
У народа безвинного мир отнимали,
Когда все во мне было так молодо.
Когда темные люди лапы свои
Наложили на жезл Британии,
Когда, стиснув свой меч, африканской земли
Погибала республика ранняя.
Ибо лордам таких ни купить, ни продать,
Непокойно им, если идет все на лад,
Их речей не забыть, их нельзя заглушить.
Повстречались тогда наши души и ад.
И по-старому все; тарахтенье пустое,
На саженных страницах Ничтожества лик;
176
И торгаш, что, в негодованье святое
Обрядясь, искажает ярости крик.
Вера бедных робка, и смутна, и неясна,
И продажна богатого гордая честь.
И маршалов Англии избранники властные,
Из «Дейли Мейл» рекламы двуногая весть.
Скряга тот, кто не смеет давать, кто пресыщен;
Но кто слаб и не смел ошибаться —силен.
И тогда, как Столица Труда стала нищей,
Я в седле своем песни бренчу перезвон.
Мы боролись за дело всемирной свободы,
Наша радость не только в победе,
И, как брата знал Каин, неразгаданных тайн
Нет: для них и для нас —для народа.
177
Джон Дэвидсон
ИГРАЙ, ФЛЕЙТИСТ
Померкшие топки стынут в цехах,
Наковальни усталые спят.
Вниз по дороге на всех парах
Топочет чумазый отряд.
Флейтист, играй! Труби шабаш!
Хоть мы измаялись с утра,
Труби веселый отдых наш,
Мы спляшем еще раз!
Смирно станки стоят в узде.
Колесам вертеться нет мочи.
Коклюшки и шпульки притихли везде.
Кончился день рабочий.
Флейтист, играй! Да веселей!
На отдых дай сигнал!
Пляшите, девушки, живей,
Хоть всяк из нас устал!
Дым, духоту, копоть и грязь
Наш праздник порой освежает, —
Даже теченья и тучи не раз,
И ветры —в пути отдыхают.
Играй, флейтист! Зови покой
И пой луны сиянье!
И солнца пламень золотой
Расплавь в своих звучаньях!
Пусть мы унижены всех сильней, —
Ликует восторг полнокровный
Девушек, юношей, жен и мужей,
Отцов, матерей и любовников!
Тише теперь! Нежней и чудесней,
Мягче играй, флейтист!
Пой про любовь прекрасную песню
Так хорошо, чтоб до слез!
Безвестны, как звезды сонмища млечного,
Развернуты в небе над миром,
178
Мы —силой огромны и бесконечны, —
Вселенной винты и шарниры!
Ночи и дни! Дни и ночи
Песнь раздается у нас!
Радость и труд! Знает рабочий
Жизни великий приказ!
Померкшие топки стынут в цехах.
Наковальни усталые спят.
Вниз по дороге на всех парах
Топочет веселый отряд.
Флейтист, труби, да поживей, —
Усталость будет шуткой!
На отдых наш веселье лей
В свободную минутку!
179
Мэтью Арнольд
покинутый МЕРМАН
Милые дети, давайте уйдем,
Вернемся вниз, в глубину.
Уж братья с залива зовут меня в дом;
Уж ветер крепчает и гонит волну;
Соленым теченьем уносит ко дну;
Вот кони седые встают на дыбы,
Топочут и рвутся и ржут из воды.
Милые дети, давайте уйдем
Этим, этим путем.
Уходя, еще раз ее позовите,
Еще раз пошлите привет.
Криком знакомым ей память верните:
«Маргарет! Маргарет!»
Мил и дорог голос детей
(Позовите еще раз) ушам матерей.
Голос детей неистов и звонок:
Она придет, если плачет ребенок.
Позовите и уходите потом
Этим, этим путем.
«Мама, остаться нельзя нам, мы ждем.
Лошади бьются, терпенья в них нет,
Маргарет! Маргарет!»
Уйдемте отсюда, милые дети,
Звать ее больше не надо.
Лишь взглянем на берег, где город, где ветер,
Где серая церковь в ограде.
Хотя б вы стонали день напролет,
Больше она не придет.
О дети мои, вчера ли то было,
Сладостный звон проплывал над заливом,
Мы в наших пещерах его уловили,
Серебряный звон над волной говорливой,
То колокол пел над прибоем бурливым.
В песчаных пещерах, глубоких и свежих,
Все ветры затихли; и, вспыхнув, чуть брезжит
180
Мерцающий свет и тонет в тени,
И травы колеблет теченье струи.
Там илистых пастбищ огромны просторы,
Там бродят по дну обитатели моря,
Там в кольца тугие свиваются змеи
И, радуясь влаге, панцири греют,
Там большие киты плывут,
Глаз не смыкая, плывут... И плывут
Вокруг света, не зная причала.
Та музыка, как и когда зазвучала?
Вчера ли было тому начало?
(Еще позовите.) Вчера ли то было,
Что детям своим она изменила?
В морской глубине стоял трон золотой,
Где мы сидели единой семьей.
И гребнем по светлым кудрям проводя,
Лелеяла мать меньшое дитя.
Как вдруг услыхала звон отдаленный
И взор подняла на зеленые волны,
Вздохнула и прошептала печально:
«Мне нужно на берег к своим торопиться,
В серую церковь, чтоб с ними молиться,
Сегодня все празднуют вечер пасхальный.
А я с тобой гублю свою душу!»
«Любимая! выйди сегодня на сушу,
Молитву скажи, как требует вера, —
И снова вернись к нашим добрым пещерам».
Она улыбалась и вышла с прибоем.
О дети, вчера ли случилось такое?
О дети, мы долго одни оставались?
Младшие плакали, волны вздымались.
«Молитва длинна в человеческом мире, —
Сказал я. —Идем!» —и нас вынесло море.
Мы берегом шли, песчаной равниной,
Меж белых домов, цветущей долиной,
Улицей узкой, дорогой мощеной,
К серенькой церкви на холм отдаленный.
Шепот молящихся там услыхали,
Ему на холодном ветру мы внимали,
Взошли на могилы, дождями изрытые,
Прильнули к оконцам храма закрытого.
Сидела она у колонны высокой.
181
«Любимая! Тише! Мы так одиноки!
Ты видишь, мы здесь, о Маргарет,
Волнуется море, покоя нам нет».
Но она на меня не оглянулась,
В молитвенник молча она уткнулась.
Возглашает священник, и заперта дверь.
Дети, пойдемте, ни звука теперь.
Прочь уходите, ни звука теперь.
Вниз, вниз, вниз,
Вниз, в глубину морскую...
В городе шумном у прялки она
Песню поет и ликует.
Вот ее песня: «О счастье! О слава!
Улице шумной и детской забаве,
Святому добру и колоколам,
Благословенным солнца лучам,
Служителю храма и прялке моей
Пою я о счастье людей!»
Восторгом великим напоена,
Жизнь восхваляя, поет она.
Но вдруг затихло ее колесо,
И выпал из рук суетливый челнок.
И пристальный взгляд упал на песок
И дальше скользнул над морем,
И тяжек был вздох и глубок,
И были в нем скорбь и горе.
И туманит печаль глаза,
И большая упала слеза.
И снова нет ей отрады,
И грудь надрывается стоном протяжным:
О блеске волос малютки-наяды,
О глазах холодных и влажных.
Ступайте, ступайте, дети!
Ступайте отсюда прочь!
Злее, холодный ветер,
Огни зажигает ночь.
Ветер ворвется в двери;
Очнется она от снов,
Услышит рычание бури
В грохоте грозных валов.
Увидим и мы над собою
182
Ревущий водоворот,
Жемчужные мостовые
И янтарный свод.
И песню споем: «Приходила
Смертная к нам,
Но она изменила
Навсегда морским королям».
А в полночь, когда над заливом
Чуть слышно скользит ветерок,
И падает в тихие воды
Серебряный лунный поток,
И воздух струей ароматной
Плывет от прибрежных ракит,
И тень грядой непонятной
От скал на песке лежит, —
Тогда мы неслышной гурьбою
На белую отмель спешим.
И плещется море в покое,
И берег сверкает в тиши.
И смотрим, взобравшись на дюны,
На город, на церковь, на все
Заснувшее в мире подлунном
И с песней уходим на дно.
«Тоскует здесь верный любовник —
По жестокой подруге своей,
Покинувшей вероломно
Одиноких морских королей».
ВОСПОМИНАНИЯ
УТРО
Публикация и предисл. И. 3. Белобровцевой
За давностью лет не помню, кто познакомил меня с Ольгой Георгиев-
ной Петровской, —это было полвека тому назад. Тогда возникли в моей
жизни эти замечательные люди: Ольга Викторовна Третьякова, Елена Вла-
димировна Семенова, Виктор Дмитриевич Дувакин... Думаю, наше знаком-
ство с Ольгой Георгиевной состоялось благодаря кому-то из них троих. Я
училась в Тартуском университете, кафедра русской литературы которого,
возглавляемая Юрием Михайловичем Лотманом, уже была известна и бы-
стро эту известность наращивала. Студентов там рано приучали к тому, что
в их учебе нет ничего важнее занятий наукой — курсовых, дипломных, кан-
дидатских работ. Преподаватели не просто руководили работами —нас по-
сылали в солидные «научные командировки» по линии СНО, Студенчес-
кого научного общества. Так, благодаря известности Ю. М. Лотмана и Зары
Григорьевны Минц, его жены и моей научной руководительницы, я полу-
чила возможность обсудить тему своей курсовой работы (2-го курса) «Про-
блема смерти и личного бессмертия в поэзии Владимира Маяковского» с
людьми, хорошо его знавшими, работавшими с ним и писавшими о нем.
Они стали моими друзьями, нет, гораздо больше, чем друзьями, — фа-
ктически они меня воспитали. Одним из таких воспитателей была и Ольга
Георгиевна Петровская, возникшая в моей жизни чуть позже остальных —
в 1966 году. Время отнеслось к ней благосклонно: она была красивая, стат-
ная, высокая (во всяком случае, так помнится), с богатым обертонами голо-
сом. Как и многие ее ровесники, по которым прокатилось колесо советской
истории и которые получили наконец право голоса, она много делала для
сохранения памяти о тех, кто не дожил и высказаться не мог. И — писала
воспоминания.
В год нашего знакомства в IX томе университетской серии «Трудов по
русской и славянской филологии» были опубликованы воспоминания Е.В.
Семеновой «ВХУТЕМАС, ЛЕФ, Маяковский». Вступительную статью к пуб-
ликации написала 3. Г. Минц, предложившая мне составить к воспомина-
ниям комментарии. Это была моя первая научная публикация, которой по-
радовались все мои московские друзья. Посоветовавшись с 3. Г. Минц, я
предложила выступить в этом же издании с воспоминаниями и Ольге Геор-
гиевне, и она подхватила эту мысль. Роли публикаторов предполагались
все те же: моя научная руководительница пишет вступительную статью, а я
—комментарии. С этого момента началась наша активная переписка.
185
С публикацией на сей раз все пошло иначе, и, как обычно бывает, у не-
удачи было сразу несколько причин: сначала опаздывала с присылкой вос-
поминаний Ольга Георгиевна, шутливо каясь в письме, что «вообще запаз-
дывает с выполнением обещаний. Уж такое свойство!». Потом возникла не-
обходимость купюр, необходимость, которую одинаково ощущали и автор,
и будущий публикатор. Исправленная рукопись прождала своей очереди два
года, и Ольга Георгиевна согласилась на предложение киевского журнала
«Радуга», который справился с публикацией очень быстро, но сделал, по
мнению О. Г., слишком много сокращений. К тому же она постоянно допол-
няла воспоминания все новыми главами, новыми лицами и планировала
разделить их «по справедливости» между Тарту и неожиданно возникшим
Иркутском.
На этом этапе я «сошла с дистанции» —родилась дочь, нужно было ра-
ботать над диссертацией, осенью 1974 года меня заставили уйти с работы в
Таллинском пединституте за «хранение и распространение антисоветской
литературы»... Зара Григорьевна поручила составление комментариев двум
студенткам, они навестили Ольгу Георгиевну, понравились ей своей серьез-
ностью, сообщили, что комментарии будут их курсовой работой. При этом
они работают по старому тексту, а О. Г. обещает новый текст, с дополне-
ниями. Это затягивается на годы —в 1978 «девочки», как называет их О. Г.,
пишут ей, что Зара Григорьевна хочет делать публикацию по «старому» ва-
рианту (это и понятно —ввиду уже сложившегося комментария), но О. Г.
настаивает на дополнениях.
Публикация так и не получилась, а первоначальный текст воспоминаний
обнаружил годы спустя в архиве Ю. М. Лотмана и 3. Г. Минц и атрибутиро-
вал Габриэль Гаврилович Суперфин. Атрибуция потребовалась, потому что
недоставало первой страницы с именем автора и названием текста, а также
еще двух.
Как бы мы ни относились к расхожей цитате из булгаковского «закат-
ного» романа «Рукописи не горят», на этот раз ее правота несомненна. Вот
они, воспоминания Ольги Георгиевны Петровской, в том первоначальном
облике, в каком они должны были появиться в тартуских «Ученых запис-
ках» .
И. Белобровцева
<«Все это было, было, было...» Как жаль, что я ничего не записывала!..
Силой памяти, страстностью мысли я вижу это, бывшее, ушедшее, повторяю
его в себе опять и снова, и вспоминаю все!..
Здравствуй, юность! Беспокойная и ясная, мятущаяся и горячая! Юность,
повторенная памятью чувств и сознания, юность, переживаемая вновь! Спа-
сибо тебе, что я не забыла тебя. И всех тех, прекраснейших и умнейших>,
скромных и гордых, талантливых и добрых, — всех людей, так или иначе
прошедших через мою жизнь. Всех помню и хочу рассказать о них другим.
Попробую.
Чита — столица. Дальневосточная группа «Творчество». Асеев.
Друзья и соратники. Историко-литературный кружок. Газеты.
«НЕСПОКОЙНЫЙ ГОРОД»
Осыпаны снегами,
окутаны ночами,
встречались мы с врагами
грозящими очами.
Н. Асеев
Чита. 1921-22 годы. В тот переломный период, когда в стране проис-
ходили великие перемены, Чита стала живым культурным центром Даль-
него Востока. Двадцатые годы —время осмысления новых идей, время ре-
волюционного подъема и перестройки основ культуры и искусства. Об этом
времени, носящем название «читинского периода», и времени после него
я должна рассказать.
Чита. Старый сибирский «неспокойный» город. В прошлом —с декаб-
ристами, с Чернышевским, с Бабушкиным. В 1920-22 г. Чита —тревожно
бьющееся сердце Сибири, всего Дальнего Востока. Чита —столица ново-
рожденной Дальневосточной Республики. ДВР называли эту республику-
буфер, созданную по идее и указанию В. И. Ленина. От седого Байкала до
берегов Тихого океана простиралась эта земля, взрастившая немало хоро-
ших людей.
Время было трудное. Рядом буйствовали банды Семенова и Унгерна. Мо-
лодая республика была настороже. Знаменитые Волочаевские дни вошли в
историю, но в особенности они памятны тем, кто находился в Чите в ту вью-
жную зиму, полную сложных задач и светлых свершений.
187
В труднейших условиях, ведомая Василием Константиновичем Блюхе-
ром, в феврале 22-го года Народно-Революционная Армия пошла в боль-
шой поход против белогвардейцев. Через глубокие снега, в пургу, в буран,
под ураганным огнем противника шли в атаку наши бойцы и командиры.
Три дня и три ночи дрались они за Волочаевку, пункт огромной стратеги-
ческой важности. Ценой больших потерь НРА отогнала белогвардейцев и
взяла Волочаевку. Вся Сибирь переживала Волочаевские дни. Всех читин-
цев в те дни не покидали мысли о подвиге волочаевцев. В газете появились
и мои стихи:
«Взорвано будто будильником, резче сирен, утра зорче, —изморозь зорь
простудила ли сердце? Могло ли короче вдребезги крик испульсировать? —
Остановись на стремени! —Тёмен туман сыростью слёз в боях расстрелянных...
Путь в желобах жил. Будни разбить боем. Сколько их там лежит, скованных
льдом героев! Мальчики, дети, старшие, братцы, отцы родимые... Шли за
победой страшною, смертным огнем палимые. Всех имена не знаем мы; где
там —не досчитаешься... Вечная слава знамени доблестных волочаевцев!..»
ТОВАРИЩИ, ДРУЗЬЯ, ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ
Нас ветер бил с Амура и с Амгуни,
Трубил нам лось, и волк нам выл вослед.
Н.Заболоцкий
В Читу съехались талантливые люди. Писатели, поэты, политработни-
ки, врачи, рабочие, военные и ученые, —в содружестве с коренными чи-
тинцами стремились дать городу все, что знали; все, что умели.
Летом 1921 г. в Читу приехал Николай Асеев. Он привез изданную во
Владивостоке «Бомбу» — книгу стихов, вполне оправдывавшую свое назва-
ние. Она была как молния. Она была как взрыв. Она была неожиданна. Мно-
гие, истосковавшиеся по хорошим стихам, с радостью приняли ее. Некото-
рые —с любопытством. А кое-кто с недоверием.
Асеев, всегда чуть-чуть взволнованный, лирический поэт, работает в чи-
тинских газетах, быстро отзываясь на политические события острым, звон-
ким фельетоном. В то же время он замещает начальника Дальневосточ-
ного Телеграфного Агентства (ДАЛЬТА). Начальником ДАЛЬТА был тов.
Колко.
Вслед за Асеевым в Читу приехал Сергей Третьяков — высокий, худоща-
вый, весьма иронический, даже насмешливый, с пытливым пристроенным
188
глазом (другой глаз не видит с детства). Третьяков всегда сосредоточен на
каких-то трудных умозаключениях. В то время он был поглощен вопроса-
ми искусствостроения и культуры. Летом 1921 года ему был предложен пост
товарища министра просвещения, который он занимал до конца декабря
того же года. В январе 1922 г. Третьяков ушел из Минпроса и был назначен
заведующим ДальЦентропечатью. В ведение Третьякова входила работа клу-
бов, народных домов, госбиблиотек, архива, Книжной палаты, —дела, отно-
сящиеся к внешкольному сектору. Подотдел искусства должен был способ-
ствовать организации на Дальнем Востоке новых культурно-эстетических
объединений. Тогда-то и назрела мысль о создании мастерских искусство-
строения, в задачу которых должно было войти объединение всех активных
в области искусства элементов.
Редактор газеты, старый коммунист Николай Федорович Чужак (Наси-
мович) предложил Асееву и Третьякову организовать литературную груп-
пу. Ее назвали по имени журнала «Творчество», органа ДальБюро РКП, ре-
дактируемого Чужаком во Владивостоке в 1919-2 0 гг. Многие товарищи, во-
шедшие в группу «Творчество», печатались и работали в этом журнале.
Кроме Чужака, Асеева, Третьякова, в группу «Творчество» вошли худож-
ники Пальмов и Аветов и сотрудники газет —поэты: Незнамов, Петровская
и Силлов.
Все члены группы делали доклады о Пушкине и Блоке, о Хлебникове и
Маяковском, о Тютчеве и Пастернаке, о многих писателях — прежних и
новых. Читали лекции, устраивали диспуты об искусстве, о политике, о куль-
туре, о быте, обо всем, что волновало умы. Во всех случаях группа «Твор-
чество» пропагандировала вопросы культуры и искусства в полном соответст-
вии с директивами партии, стараясь рассказать рабочим, крестьянам, бой-
цам, служащим и учащимся (всем, кто приходил на доклады группы) об от-
ветственности художника, об участит его в общепролетарском деле.
К сведению молодых литераторов и некоторых других: большую ошиб-
ку делают те, кто думает, что группа «Творчество» была просто футуристи-
ческой группой. Это неверно. По незнанию своему они заблуждаются. Это-
му свидетели вороха газет и журналов, которые издавались тогда на Даль-
нем Востоке.
Теперь эти журналы и газеты хранятся в архивах Иркутска, Читы, Том-
ска и Владивостока. Литераторы и аспиранты, исследующие литературу 20-х
годов, едут в Сибирь за материалами для своих диссертаций и книг и там, в
архивах, находят уйму нужных подробностей о деятельности группы «Твор-
чество» !.
1 Л. А. Азьмуко (Иркутск), И. 3. Газер (Тарту), Д. А. Рачков (Южносахалинск), Л. Н. Та-
ганов (Иваново), А. М. Крюкова (Москва), М. М. Крюкова (Свердловск) и др. (Здесь и да-
лее подстраничные прим. авт.).
189
Сентябрь окружил город розовым багульником. На всем яркое, совсем
южное солнце. В воздухе запах пыли и хвои. Повсюду рыжие сосны и тем-
но-зеленые кедры. Мы уже привыкли к ним, к тому, что они живут прямо
на улицах, немощеных и пыльных.
На главной улице по булыжной мостовой проносится громыхающе тран-
спорт: грузовики, телеги. Ни трамвая, ни автобуса. Осень. Город оживляет-
ся. Здесь и там замелькали буденовки, кепки, фуражки, алые косынки. Мно-
го молодых лиц. Начала свою работу и группа «Творчество».
В сентябре 1921 года на очередном митинге искусства была принята, а
затем опубликована декларация инициативной группы «Творчество» (Н.
Асеев, В. Пальмов, С. Третьяков, Н. Насимович-Чужак) по организации Мас-
терских Искусствостроения. В этой декларации говорилось:
«Общий революционный сдвиг современья диктует расширение и нап-
ряжение деятельности широких масс в области искусства... Художествен-
ный процесс должен стать всеобщим, активность работников искусств дол-
жна рассматриваться в творческой восприимчивости массы... Довольно хи-
лому мещанству провинциального искусства плестись в хвосте столичных
лабораторий!.. ДВР и Чита, в частности, в культурном отношении, переста-
вая быть глухими задворками России, приобретают самостоятельное зна-
чение...» Заканчивалась декларация словами:
«Постоянная эстетическая трибуна, ежедневное творческое взаимосопри-
косновение, изучение и выявление творческих приемов и конструкций, вне-
дрение в массы и впитывание в себя активных элементов — вот содержа-
ние основных задач, намечаемых созданием мастерских».
Все члены группы «Творчество» работали в учреждениях. Некоторые из
них, работая, учились в вузе. Все писали статьи, стихи, лозунги, фельето-
ны, агитпамфлеты и рецензии.
Творчество, учение, или ежедневная будничная работа —что было для
нас основным, самым важным делом, —затрудняюсь сказать. Все было не-
обходимо и очень нужно.
СОПУТНИКИ
Снег... Снег... Снег... Студеная, ледяная сибирская зима. Высокие иззяб-
шие сосны беспорядочными толпами разбрелись по улицам. Не во всех до-
мах топятся печи. Не всегда люди имеют горячую пищу. Работают много.
190
Отдыхают мало. Но люди хотят учиться. Нужно учиться.
И вот появляется «Государственный Институт Народного Образования
в г. Чита» —высшее учебное заведение со всеми правами и преимущества-
ми настоящего вуза. Профессура с достойными именами: Марк Константи-
нович Азадовский — литературовед, фольклорист, этнограф, ученик Шах-
матова и Венгерова, вводил нас, студентов, в тайны методологии и литера-
туроведения. Профессор Маслов читал лекции по экономическим дисцип-
линам. В. А. Малаховский преподавал языкознание, П. П. Дрягин —поэ-
тику, Куклярский —философию и т. д.
В январе 1920 года при Институте был организован Историко-литера-
турный Кружок, объединивший 8 о членов Кружка: студентов, профессоров,
журналистов и художников города.
В августе 1922 г. появился сборник Кружка «Камены» в 115 стр., в серой
обложке из простой оберточной бумаги, отпечатанной в типографии Воен-
ПУРа. В сборнике рядом с трудами профессоров и студентов —работы чле-
нов группы «Творчество», с которой у Кружка была тесная связь.
М. К. Азадовский
Литкружком руководил Марк Константинович Азадовский. Его «Лен-
ские причитания», опубликованные в 1922 г. в Чите, вошли в фонд истории
русской литературы. В первом томе «Литературной энциклопедии» (М.,
1962) говорится, что этот труд обогатил науку новыми материалами и на-
блюдениями. Тогда же в Чите вышли: «Эпическая традиция в Сибири», «Па-
мяти Венгерова» и др. статьи.
Здесь я должна сказать несколько слов о своем учителе, тем более, что
профессор Азадовский имел прямое отношение и к группе «Творчество» и
ко всем литераторам в Чите.
Работая в Институте Народного Образования, проф. Азадовский создал
группы исследователей и инструкторов при ДальОно и Краевом музее, где
вел беседы о значении памятников устного творчества, практически руко-
водил отысканием и изучением фольклорных материалов Восточной Сиби-
ри. О результатах этих работ упоминалось на 1 Вост. Сиб. Краеведческом
съезде.
Незабываемо впечатление от блестящей вступительной лекции профес-
сора Азадовского в курс «Введения в методологию», собравшей осенью
1921 г. в большом актовом зале читинского ИНО всех студентов всех фа-
культетов Института! Как сейчас слышу чуть глуховатый голос с едва за-
метным придыханием, уже тогда выдававшим начинавшуюся сердечную бо-
лезнь... В полной тишине слушали студенты великолепное и четкое изло-
191
жение мысли оратора, научно обоснованное и эмоционально убеждающее.
А потом устроили лектору овации.
Как строг и внимателен к ученикам был этот умный и благородный че-
ловек! Ощущение, что учитель и наставник всегда с нами, не только нап-
равляло наши занятия в Институте, на семинарах, в библиотеке, но и согре-
вало нас в нашей молодой личной жизни. Как радовался Марк Константи-
нович нашим рабочим находкам! Зато на зачетах и экзаменах он был очень
требователен, порой безжалостен.
В 1924 г., работая Б Иркутске, он опубликовал книжку «Беседы собира-
теля» с посвящением: «Моим ученикам —студентам б. Института Народ-
ного Образования в Чите 1921-1923 гг.». А когда жизнь разбросала всех по
разным городам, профессор Азадовский не переставал интересоваться нами,
охотно поддерживая переписку и встречи.
Много лет спустя, в 1937 году, живя в Ленинграде, я была счастлива при-
нять эго предложение поработать у него в Фольклорной секции пушкинско-
го Дома. Мне досталось переводить марийские и удмуртские песни и редак-
тировать их сказки. Очень интересная, скрупулезная и увлекательная ра-
бота. Надо было прослушать песню, записанную на валик, а потом с нотным
листом у рояля делать русский текст соответственно эвфонии, мелодии и
ритму.
Мы часто видались с Марком Константиновичем. Он был бесконечно
добр и участлив. У меня была тогда тяжелая пора жизни. Как ценны были
его неожиданные телефонные звонки и напоминания о встречах, его глу-
бокое внимание и забота. Перед этим я делала переводы для «Антологии
английской поэзии». Марк Константинович очень интересовался этой кни-
гой.
Профессор литературы М. К. Азадовский обладал огромной суммой зна-
ний. Был он в постоянном движении и вне литературы. Он очень любил
живопись. Давно, еще в 1916 г., была опубликована его монография о Федо-
тове —«Дневник художника». Он интересовался музыкой, театром, дружил с
Собиновым и, наконец, увлекался киноискусством.
Лето. Ленинград. Мы сидим среди книг в огромной комнате на улице
Герцена. За окнами июньское зеленоватое небо. Марк Константинович уго-
щает меня какими-то вкусностями. Подшучивая над собой, рассказывает о
новом увлечении —кино и киноактерами, поверяет мне разные юмористи-
ческие и лирические случаи, происходившие с ним, как он выражается, «по
причине малограмотности» в этом искусстве.
—Марк Константинович, а вы как будто бы стесняетесь?
—Ну вот, вы еще подумаете, что я утратил всякую серьезность?
— Но я ведь все равно знаю, что вы не только не серьезный, а просто-
напросто легкомысленный человек. Вот вам!..
Ах нет, он был очень серьезным. И вовсе не легкомысленный, а жизне-
192
радостный, увлекающийся и очень живой.
Совсем другим, сумрачным и сосредоточенным, помню его в санатории
под Ленинградом в 1935 году зимой в заснеженном саду, увлеченно рас-
сказывающим о своей новой работе. Работы были всегда «новые и очень
нужные», без них он обходиться никак не мог.
А вот и последняя встреча в Ленинграде, уже на Плехановской. В перед-
ней меня встречают книги. Полки. Ряды книг. Их стало еще больше. Они
повсюду. Во всех комнатах.
Вот и Марк Константинович. Совсем не тот, что прежде. Ужасно огор-
чаюсь: учитель мой — поникший и усталый. Недоволен собой, здоровьем.
Но, как всегда, внимателен, расспрашивает обо всем, о себе говорит неохот-
но и вяло. По моей просьбе рассказывает, как чествовали его в день юби-
лея. Развеселился, смеется: «А друзья ковер подарили, хороший». И опять
жалуется на сердце... В комнату вбегает прелестный мальчик. Марк Конс-
тантинович представляет его: «Мой сын —Котик». Шутим, играем с маль-
чиком. Но как горько видеть плохое самочувствие Марка Константинови-
ча... Узнав, что жена его Лидия Владимировна внезапно заболела, лежит с
температурой, собираюсь уходить.
Марк Константинович огорчен, но я прощаюсь и убегаю, пообещав еще
прийти.
Но на другой день меня вызвали в Москву. А потом пошли длительные
экпедиции с мужем на юг. Там меня и застало тяжелое известие, что Мар-
ка Константиновича уже нет...
Временами я беру с полки его труды, дорогие его подарки, надписан-
ные легким изящным почерком, читаю и перечитываю его письма, возвра-
щающие меня к светлому времени нашей дружбы, и тогда приходит огром-
ная неутихающая печаль о рано ушедшем из жизни прекрасном человеке,
ценнейшем литературоведе, добром друге.
Н. Н. Асеев
Асеев, всеми корнями своего творчества сросшийся с фольклором, не
мог оставаться равнодушным к возникновению Историко-Литературного
Кружка, руководимого фольклористом Азадовским. Поэт и ученый познако-
мились, заинтересовались друг другом, стали вместе работать.
Асеев запросто, по-домашнему приходил в Институт. Иногда ему хоте-
лось послушать лекции, а то и заглянуть на семинар. Гостя всегда охотно
принимали.
Часто между прочим, а иногда и всерьез Асеев делился с нами своими
мыслями и даже вдохновением. Он говорил о назначении поэта, о задачах
193
поэзии, о словотворчестве.
Говоря об образе, он сформулировал определение его так: «Образ есть
развитие имени в представлении». Тогда же, в 1922 г. поэт говорил о мета-
форичности слов, т. е. приблизительно о том, что сейчас так убедительно,
лаконично и ясно показывает умный, интересный переводчик и очень зна-
чительный поэт нашего времени —Арсений Тарковский.
В ту зиму и в ИНО и на Кружке было много докладов о современных
поэтах, о сибирских поэтах, о классиках, о форме и содержании и т.д.
На вечере памяти Александра Блока с докладами проф. Азадовского и
В. А. Малаховского члены группы «Творчество» читали избранные произве-
дения Блока.
В Кружке делались сообщения о новых литературных сборниках. Обсуж-
далась и « Бомба» Асеева.
Слово
Часто в «нерабочей обстановке» Асеев рассказывал нам сказки о Бове-
Королевиче, о невесте Дружевне, о Кощее, о Бабе-яге. Иногда певал он пе-
сни и частушки, скандировал заклинания.
Как-то я вспомнила работу Александра Блока «Поэзия заговоров и зак-
линаний». Там есть отрывок «Для отгонения русалок» с такими словами:
Ау, ау, шихарда кавда!
Шивда, вноза, митта, миногам,
Каланди, инди, якуташма биташ,
Окутоми ми нуффан, зидима...
Николаю Николаевичу наше исполнение этих строк не понравилось. Он
взялся показать, как надо произносить заклинания. «Гипнотически» глядя
на нас, в каком-то особенном синкопическом ритме он то напевал, то нашеп-
тывал эти загадочные лесные слова, —и был он тогда кудесником, и был он
знахарем, и магом, и чародеем был он тогда, и Паном, и заклинателем...
Артистом Асеев был вне всякого сомнения!!
«Бей, дзвоне, бей,
хмару разбей!»
Как все это перекликается с песнями русалок Хлебникова из его «Но-
чи в Галиции».
Асеев рассказывал нам о Хлебникове. Читал «Ладомира», «Смехачей»,
194
«Вилу и лешего» и многие другие вещи. Асеев первый показал нам глуби-
ну поэтической мысли Хлебникова. Всю прелесть таланта Хлебникова ра-
зъяснял нам Николай Николаевич Асеев тогда в Чите в ту студеную зиму,
и все мы, восхищенные и покоренные Хлебниковым, повторяли на ходу:
«Свобода приходит нагая, бросая на сердце цветы, и мы с нею в ногу шагая,
беседуем с небом на ты».
Или:
«Это шествуют Творяне, заменивши Д на Т, Ладомира соборяне с Тру-
домиром на шесте».
Верил Асеев в силу русского слова. И русскую сказку, и русскую песню
народную любил он.
Звучит озорной звонкий голос Асеева. Нам, почти еще детям, расска-
зывает он про «Алатырь —белый горючий чудотворный камень, светлый,
синий, серебряный, что светится в стране вечного лета... Лежит он на море-
Океане, на острове-Буяне...»
В то время Асеев очень увлекался «Словом о полку Игореве».
Неудачный поход Новгород-Северского князя Игоря на половцев, под-
робно описанный в летописях, привлекал Асеева красотами языка и худо-
жественными описаниями природы. Целыми кусками читал он нам «Сло-
во» , блестящим своим исполнением стараясь подчеркнуть особенно силь-
ные места в этом замечательном памятнике XII века. Асеев очень ценил
высокую поэтичность «Слова о полку Игореве», обращал наше внимание
на живость языка, оригинальность его, народность.
Мне всегда казалось, что Николай Николаевич был пленен особенно
выражением патриотизма автора «Слова», писавшего картины природы
мрачной кистью —в соответствии с неудачами этого похода. Он изумлялся
и языком и ритмом произведения:
«Тогда въступи Игорь князь въ злать стременъ и поеха по чистому полю.
Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь, стонущи ему грозою, птичь убу-
ди... Крычать телегы полунощи, —рци: лебеди роспущени!.. Игорь къ До-
ну вой ведетъ... Уже бо беды его пасет птиць подобию влъци грозу въсро-
жать по яругам; орли клектомъ на кости звери зовуть... Лисицы брещуть на
чрьленыя щиты. О, Руская земле, уже за шеломянемъ еси!»1
Еще тогда Асеев говорил о ритме, о «дыхании» автора, заставляющего
управлять ритмом и размером поэтической строки. Понятие вдохновение
он соединял с понятием дыхание, так как, по мнению Асеева, глубокое ды-
хание бывает у человека взволнованного, насыщенного сильными пережива-
ниями. Асеев думал, что такое толкование вдохновения идет от глубокой
старины. А теперь посмотрим, остался ли верен писатель к концу жизни своим
утверждениям того далекого времени. Прямой ответ на этот вопрос мы на-
1 «Слово о Полку Игореве», изд. «Сов. писатель», М., 1945, стр. 56, 58.
195
ходим в его книге «Зачем и кому нужна поэзия». В разделе «Наша профес-
сия» он говорит:
«У кого мы учились? У кого учился, в частности, я?
Прежде всего у пословиц и поговорок, присловий и присказок, что бы-
туют в речи народной. Потом у книг, подобных “Мысли и языку” Потебни
— великой книге о языке и его устройстве. Затем у летописей и старорус-
ских сказаний, у “Жития” протопопа Аввакума. Еще у “Слова 0 Полку Иго-
реве”, прельщающего своей силой речевого размаха. И все это перечислен-
ное, но не исчерпанное в дневниковой записи помогало любить слово. А
Кирша Данилов с его удивительными уроками языка, показом силы и не-
обычности воздействия слова!»1
...«“Слово о Полку Игореве” —живой образец вдохновенной речи пев-
ца»1 2.
Пораженный открытиями Пушкина в искусстве стихотворства, Асеев го-
ворит: «Высота вдохновения, оказывается, неотделима от живой речи наро-
да, всегда объединяющего дыхание с мелодикой, смысл со звучанием, чув-
ство с мыслью и никогда не отделяющего одно от другого. Вопрос только в
том, в какой мере, в каком соотношении стоят эти составляющие обаяние
живой речи компоненты»3.
И как хорошо, естественно и логично была целым сорокалетием подго-
товлена почва для дружбы Н. Н. Асеева с великолепным славистом нашего
времени академиком Д. С. Лихачевым! Они познакомились в 1961 году, по-
нравились друг другу. Живя в разных городах, они не могли часто видеться.
Но остались письма их, прекрасные документы, говорящие о мудрости и
оригинальности взаимопонимания этих интереснейших людей нашего века.
В недалеком будущем появится публикация переписки Н. Н. Асеева и
Д. С. Лихачева, начавшейся в 1961 году, когда Асеев послал Лихачеву свою
книгу «Зачем и кому нужна поэзия».
Сейчас я позволю себе привести два письма из этой переписки.
Дмитрий Сергеевич Лихачев —Николаю Николаевичу Асееву
(из Ленинграда в Москву)
Дорогой Николай Николаевич!
С увлечением читаю Вашу книгу. Она не только интересна по мыслям,
но и блестяще написана.
1 Н. Асеев, Собр. соч. в 5 томах, «Худ. лит.», М., 1964, т. 5, стр. 390.
2 Там же, стр. 403.
3 Там же, стр. 463.
196
О стихе Киевской Руси —о проверке его на дыхание, на «возглашение»
— Вы совершенно правы. Я это заметил на «Слове о п. Игореве». Оно рас-
считано на произнесение вслух, а не на чтение. Но элементы устной речи
слышны и во всякой иной прозе Киевской Руси. Особенно слышен этот уст-
ный элемент в богослужебных текстах. От этого тексты эти и приближают-
ся к стихам. Правда, Вы ошибаетесь резко в одном: за редким исключением,
молитвы не сочинялись на Руси (мне известны только два случая —у Ила-
риона1 и у Владимира Мономаха1 2), а пришли к нам из Болгарии.
Послал Вам свою книжку «Человек в литературе древней Руси». Пожа-
луйста, полистайте ее.
С искренним уважением к Вам
Д. Лихачев.
Вашим упоминанием на стр. 24 горжусь.
15.7.61.
Николай Николаевич Асеев —Дмитрию Сергеевичу Лихачеву
(Из Москвы в Ленинград)
19 октября 1961.
Дорогой Дмитрий Сергеевич!
Доканчиваю вчерашнее письмо, крайне разбросанное и поспешное, так
как хотелось сразу по прочтении Вашей книги ответить. Дописываю неко-
торые, пожалуй что, непонятные замечания. Во-первых, о Маяковском и
«Слове». Когда я читал вступление к поэме «Человек» —я сразу же почувст-
вовал родственность этого начала какому-то большому эпическому, что ли,
произведению, которое должно начинаться именно так торжественно-возгла-
сно. «Священнослужителя мира, отпустителя всех грехов —солнца ладонь на
голове моей. Благочестивейшей из монашествующих —ночи облачение на
плечах моих...» И тут же мне пришло на память вступление к «Слову о полку
Игореве». «Не лепо ли ны бяше братие начати старыми словесы трудные
повести о полку Игореве, Игоря Святославича...» Да, конечно же, это воз-
глашение, обращение к слушателям, к слуху, а не к глазам читателя, и в том и
в другом случае. Но, кроме того, сходство обращений заключалось в их вы-
1 Иларион — митрополит, рус. церк. писатель XI в.
2 Владимир Мономах — великий князь киевский, крупный госуд. деятель, выдающийся
писатель XII в.
197
зывающей полемичности. Там против способов Бояна художественно расте-
каться белкой по древу, т. е. не сосредоточиться на одном повествователь-
ном эпизоде. Здесь же полемичность отрывка уже в самом его противопо-
ставлении обычным способам лирико-эпического повествования. Это литур-
гичание в светском словесном искусстве —уже само по себе полемично, бро-
шено как вызов прежним обычным способам лирико-эпических произведе-
ний. Но вот то, что я хотел добавить; не знаю только, поясняет ли доста-
точно это мою мысль о перекличке в веках двух поэтов.
Еще надо сказать насчет Пушкинского отрывка. «Зачем... ветр; зачем орел,
зачем Дездемона?» А для того, чтобы окончательно подтвердить этими при-
мерами то, что «ни ветру, ни орлу, ни сердцу девы —нет закона». Таков
поэт. Конечно, здесь речь ни о каком ином законе, кроме того, который при-
кладывают к так называемому ритму стиха, и который есть на самом деле
дыхание стиха, не поддающееся ни учету, ни измерению, если это живое
дыхание, а не наигранное. Понятно ли Вам, дорогой Дмитрий Сергеевич,
то, что я пытался здесь сказать? Живое дыхание, живое движение мысли и
чувства, не подвластно никакому закону ни размера, ни ритма. И во всяком
случае они не зависят от воли даже автора, который каждый раз сам, на-
верное, удивлен, как это у него получилось.
Ответьте мне, прошу Вас.
Ник. Асеев.
Вернемся к давнему. К Асееву прежнему. Двадцатых годов.
Рождались стихи, пелись песни, выходившие из светлой лаборатории
Асеева. Никто тогда не знал, что впереди будут и «Синие гусары», и «Чер-
ный принц», и «Семен Проскаков», и «Русская сказка», и «Лирическое от-
ступление», и «Маяковский начинается», и многое, многое другое.
И в 1921-1922 гг. Асеев крепко и много думал о долге поэта отзываться
на современность глубиной содержания творимых вещей. Он берет револю-
ционную тему в ежедневном фельетоне, он оттачивает форму его. Он гово-
рит о необходимости знать историю своей страны, не только предчувство-
вать ее будущее, но и вглядываться назад вглубь веков. Не пренебрегать ис-
торической темой. Увязывать ее с поиском тем и сюжетов в современно-
сти. Обо всем этом говорил Асеев тогда нам. Эти задачи ставил он и перед
самим собой. И он разрешил их, эти задачи, всем своим творчеством. На
глазах современников оно росло и крепло. Эволюция асеевского стиха, его
тематики, всей его поэзии быстра, широка и непреклонна подобно течению
большой роки.
Как прозорлив, как дальновиден был Луначарский еще в 1922 году, вско-
ре после опубликования асеевского сборника «Стальной соловей», оценив
Асеева как крупнейшего поэта нашего времени:
198
«...бог с ними, с соловьями, поговорим лучше о поэтах и прежде о са-
мом, по моему мнению, крупном, которого мы сейчас в России имеем, о
Вас. Вас еще не ожелезили, так сказать, и в вас бьется настоящее сердце»1.
Пресса
Но нашей строкой
до последнего вздоха
была неспокойна
живая эпоха.
Н. Асеев.
Пришла пора рассказать о людях, с которыми Асеев был связан не только
ежедневной работой, но и всеми помыслами, планами жизни и творчества,
встречами в редакции и дома во время досуга,
В то время в Чите издавались две газеты: правительственная — «Даль-
невосточный телеграф» и «Дальневосточный путь» —орган Дальневосточ-
ного Бюро ЦК РКП. Всей газетной работой руководил Николай Федорович
Чужак (Насимович), член партии с 1904 года, член Центральной Комиссии
РКП, —беззаветно преданный партии человек.
Н. Ф. Чужак
Чужака упрекали в недопонимании вопросов искусства, в консерватив-
ности. Называли его даже тяжелодумом. Остроты и гибкости ему, может
быть, и недоставало. Он хотел согласовать все новое в искусстве с партий-
ной этикой и на этой почве думал создать новую эстетику, социологию ис-
кусства.
Удача не всегда сопутствовала ему. Не всегда четко выражал он свои
взгляды на искусство, временами колебался в своих формулировках — и
этого ему не прощали его оппоненты. Таким образом, у него впоследствии,
уже в Москве, возникли разногласия с товарищами по печати.
Но справедливость требует сказать, что работать у него в газете было ин-
тересно. К нам, тогда еще неоперившимся, начинающим журналистам он
был чуток и требователен. Его работоспособность была огромна. Было впе-
чатление, что он жил в редакции. Никто не знал, когда Чужак спал. Если
случалось поздно вечером или ночью проходить мимо дома, где помеща-
1 Из письма Луначарского к Асееву. ЦГАЛИ, фонд 28, опись № 1, ед. хр. 24.
199
лась редакция, освещенное окно кабинета Чужака говорило, что редактор
не спит.
Впервые в жизни именно от него я услышала о том, что литература дол-
жна быть партийной. Это почти совпадало с тем, что мне с детства прихо-
дилось слышать от моего отца, революционера, учителя, внушавшего своим
ученикам мысль о воспитательно-революционной роли литературы, как бы
высоко художественна она ни была.
Выдавая уезжавшим сотрудникам удостоверения о работе, Чужак, как
правило, указывал отношение сотрудника к партии, даже если тот и был бес-
партийным.
М. К. Азадовский, критикуя библиографический указатель «Художест-
венная литература в русской марксистской критике», составленный Е. С.
Мандельштамом, Саратов, 1921 г., справедливо говорил: «...Совершенно от-
сутствуют в ‘Указателе” имена Е. Маевского, Полонского, Н. Валентинова и
Н. Чужака. Об отсутствии последнего особенно приходится пожалеть. Сре-
ди марксистских литераторов он занимает особую позицию и его протесты
против упрощенных методов некоторых представителей марксистской кри-
тики заслуживают большого внимания. Статьи Чужака разбросаны по раз-
ным периодическим изданиям Сибири. В 1921 году он объединил их в кни-
гу “К диалектике искусства” (Чита, 1921)» к
Несмотря на все уважение к Чужаку, Азадовский беспристрастно и жест-
ко критикует статьи Чужака в другой рецензии « Из литературы об област-
ном искусстве», разбирая книгу «Сибирский мотив в поэзии»1 2.
«Искусстварь»
У группы «Творчество» был свой клуб. Две комнаты, аскетически об-
ставленные: столы, стулья да рояль. На стенах плакаты, картины. Неболь-
шие подмостки. Здесь происходили диспуты и доклады с чтением стихов.
Долго мы не могли придумать имя нашему детищу. Наконец, назвали
его «Искусстварь», соединив два слова: «искусство» и «творить». Завели
бланки с заковыристой виньеткой работы Пальмова. На штампе —пышная
надпись: «Дальневосточные Мастерские Искусствостроения. Совет Мастерских».
Был уже НЭП, объявленный X съездом Партии. «Искусстварь» наряду с
духовной пищей «выдавал» бутерброды и горячий чай с сахаром. В клубе
было тепло и светло. Он был открыт для всех.
1 Известия ИНО, стр. 302, Чита, 1923.
2 Известия ИНО, стр. 311-319, Чита, 1922.
200
Группа «Творчество» дружила с музыкальным училищем, гордо пере-
именованным тогда в «Консерваторию». Держала связь с театром. Два оази-
са было в Чите: группа «Творчество» с клубом, с газетами и ИНО с Лит-
кружком.
ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЕ
Мастерские Искустбостроекия
Совет Мастерских.
192 г.
№
г. Чита.
Бланк клуба «Искусстварь» с виньеткой В. Палъмова
(архив Л. О. Чернейко)
Споры. Стычки. Словесные баталии. Они рождались тут же, у кафедры
докладчиков, иногда затягиваясь до поздней ночи. У нас была светлая за-
дача —показать людям Маяковского. Бывало, что при одном только упоми-
нании имени этого (малоизвестного тогда) поэта, невежды и зубоскалы
ожесточались, бранили и Маяковского и всех нас. Что оставалось делать?
Терпеть и бороться. Бывало и так, что потом наши враги смирялись и ста-
новились почитателями «гонимого» поэта.
Асеев был в переписке с Маяковским. Послал ему фото нашей группы.
И вот однажды пришел ответ от Маяковского о его желании приехать в Чи-
ту. Все мы забушевали от радости, от ожидания встречи. Но он не приехал,
и мы еще горячее стали рваться в Москву.
201
Участники группы «Творчество» (Чита, 1922). Сидят, слева направо:
Н. Н. Асеев, С. М. Третъяков, В. А. Силлов, О. Г. Петровская. Во втором
ряду: В. Н. Палъмов, Н. Ф. Чужак, М. Н. Аветов, П. В. Незнамов.
Теперь, когда Маяковский известен всему миру, когда его стихи пере-
ведены на языки всех народов, может показаться странным, что в то время
в сибирской глуши мало кто знал о его существовании.
Но это было так.
Когда предполагались очень людные сборища, наши выступления пере-
носились в здание Народного собрания, — и огромный зал всегда был пе-
реполнен. Кто-то придумал, кроме афиш, извещать о наших вечерах по-
добно тому, как это делают карначи в Узбекистане: зазывая на театральное
представление, они трубят в длинные трубы. Не помню точно, перед каким
выступлением группы «Творчество» на перекрестках главной улицы в Чите
красноармейцы тоже трубили в горны, извещая о предстоящем диспуте, уст-
раиваемом в Народном Собрании. Это было интересно своей новизной, и
люди охотно шли к нам.
202
Выступления бывали и железнодорожных мастерских. В сорокаградус-
ный мороз ехали мы туда на грузовых машинах. Приехав — с трудом про-
бирались по железнодорожным путям и, наконец, совсем замерзшие —ле-
дяные сосульки —достигали цели. В теплом помещении нас ожидали ра-
бочие-железнодорожники. Были они очень гостеприимны. Но не обходилось
и без жарких споров. Уж очень хотелось им дойти до самой сути, до пра-
вильного понимания Маяковского. Спрашивали: что он за человек? Да как
принял революцию? Как относится к рабочему классу? После всех объясне-
ний и споров, после блестящего исполнения Асеевым и Третьяковым стихов
Маяковского рабочие почти всегда принимали стихи поэта.
Мы читали и «Облако», и «Человека», и «Флейту-позвоночник», и кус-
ки из «150 миллионов», и мелкие произведения, —да почти все, К тому
времени написанное им.
Асеев читал особенно: закинув голову, он словно всматривался во что-
то, находившееся е вышине, —он весь летел вверх, читая стихи. Глаза его
светлые становились еще светлее, и сам он казался невесомым, весь раство-
ряясь в стихах, словно был он слит воедино с ними и не мог от них отор-
ваться. И передавал слушателям это очарование всем существом своим, осо-
бенно, по-асеевски, залетая вверх, выделяя сильные места...
Третьяков выходил на эстраду уверенным широким шагом и, почти без
паузы, сразу и резко бросал в зал громовое слово Маяковского. Чтение Тре-
тьякова было блестящим и отточенным, подобно сверкающей рапире в ру-
ках опытного фехтовальщика, слово становилось оружием, поражая и по-
беждая слушателей. Третьяков мастерски владел четкой чеканкой стиха.
Я проваливаюсь и выдерживаю искус
Все члены нашей группы должны были выступать наравне с «мэтрами»,
и на мою долю досталось прочитать стихотворение Маяковского «Послу-
шайте, ведь, если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?» Асеев с
Третьяковым почему-то решили, что лиризм этого стихотворения мне со-
ответствует, и включили его в программу вечера в моем исполнении.
Незадолго до этого Асеев подарил мне свою «Бомбу» с надписью: «Неж-
нейшему голосу Оли Петровской, подобно падающей весенней капели, и
всей ей —весенней свежести, и всей ее весне». После такого подарка мне
уж очень захотелось прочесть заданные стихи, не уронив звания члена груп-
пы, —что называется, «оправдать доверие»! Боже мой! Знала ли я, что ме-
ня ожидало...
Выучив стихотворение, я пришла на репетицию. Надо сказать, что я с
детства не выговаривала букву «л», и за всю мою недолгую жизнь никто в
203
семье, в школе не обратил внимание на этот недостаток. Но на репетиции
в тот злосчастный день стоило мне только открыть рот и произнести пер-
вое слово — «Послушайте...», как оба поэта с ужасом воззрились на меня и
закидали упреками, —какое «немыслимое» произношение! Никуда не го-
дится! Безобразие! Николай Николаевич категорически заявил, что ни под
каким видом не разрешит мне выступать на вечере, а Сергей Михайлович
все же смилостивился и захотел меня «подучить». Долго бился он со мной
— безрезультатно! —«л» не выговаривалась... Тогда мой ментор рассер-
дился и сказал, что дает мне два дня «на выучку», а там —«как тебе угод-
но, —можешь срывать программу вечера и свое выступление, и вообще —
всё!»
В полном отчаянии, разочаровавшись в жизни, выбежала я из клуба, гло-
тая слезы, безнадежно скандируя: «“С лодки скользнуло весло, ласково млеет
прохлада, милый, мой милый, светло, сладко от беглого взгляда”... Бала-
лайка... Лошадь... Лампа... “Сквозь волнистые туманы пробирается луна...”
Послушайте, послушайте...» и всё-всё, что приходило в голову с буквой
«л»... До поздней ночи блуждала я по улицам, бормоча стихи и не стихи.
А через несколько дней, вконец измучившись своим стыдом, все-таки
выступала на вечере Маяковского (с вполне отчетливым «л»). Третьяков ап-
лодировал мне, победоносно поблескивая стеклами очков, а всегда поры-
вистый и легкий Асеев в перерыве торжествующе сказал мне: «Ишь, чер-
товка, выучилась все-таки!»
Да, дорогой Николай Николаевич, выучилась тогда, и на всю жизнь.
«Поэт не может быть косноязычным», сказали вы мне на той памятной ре-
петиции, и сколько раз потом вспоминались мне эти слова!..
Наши книги
При группе «Творчество» организовалось небольшое издательство с за-
бавным названием «ПТАЧ». Может быть, это уменьшительное от слова
«птица»? Нет, гораздо проще: были взяты первые буквы фамилий Паль-
мова, Третьякова, Асеева и Чужака.
«ПТАЧ» издал: сборник стихов Третьякова «Ясныш», сборник статей по
литературе и искусству: «Сибирский мотив в поэзии» (в него, кроме четы-
рех статей Чужака, вошла статья Асеева «Сибирская бась» —о поэме Тре-
тьякова «Путевка», затем эта «Путевка» и стихотворение Д. Бурлюка «Си-
бирь»), Еще были изданы сборники статей Чужака: «К диалектике искус-
ства», «На больные темы» (заметки о быте, о культуре, о мещанстве).
Но разве можно было обойтись без сатирического журнала? Стали из-
давать «Дуболом» с иллюстрациями Пальмова и Аветова. Вышло, кажется,
204
шесть или семь номеров этого журнала. Честно сказать, журнал был не из
блестящих: ведь прирожденных сатириков и юмористов среди нас не было!
Припоминается оттуда довольно едкий «Сон Малышева» —про попов, кото-
рых товарищ министра просвещения Малышев просто не терпел. Хотя ан-
тирелигиозное тесто в этом фельетоне было слишком густо замешано и на
весьма острых дрожжах, но практическая польза от него была, —надо учесть,
в какой глуши это происходило... И каковы были наши задачи1.
Всплывают строки из какого-то фельетона Третьякова про Читу: «Чи —
та, чи не та, чи любит, чи не любит. Ой, не хочет Чита в политические
глуби!» (Из фельетона о закоснелости).
И еще:
« На читинских улицах не видать асфальта, но зато Чита читает теле-
граммы ДАЛЬТА».
Фельетоны шли под псевдонимами: Асеев («Буль-Буль»), иногда этот
псевдоним объединял работу с Третьяковым, у которого, кроме того, был и
свой псевдоним «Жень-Шень». Часто Третьяков объединялся и с Незнамо-
вым. Тогда они подписывались «Древообд ел очник». Но бывало и так, что
фельетоны писались коллективно, всей группой. Нам было все равно, чьей
выдумки там было больше и как следует фельетон подписывать. Важно бы-
ло, чтобы он появился —в газете или журнале, чтобы столкнуть обывателя
с «точки замерзания».
Дома
Досуг проводили большей частью все вместе. Наш «салон» находился у
Пальмова, жившего в двух комнатах при школе, где он директорствовал и
преподавал рисование. Третью комнату этой же квартиры занимали Третья-
ковы.
Между шуткой и каламбуром разрабатывались теоретические положе-
ния о новом искусстве. Читали и штудировали «ОПОЯЗ»овцев. Каждая но-
вая книжка Виктора Шкловского, Осипа Брика, Юрия Тынянова, Бориса
Эйхенбаума и других проглатывалась с жадностью, давая новый заряд на
нескончаемые разговоры и споры о теории поэтического языка.
Что нас роднило с «ОПОЯЗом»? Объяснение этому можно найти у пре-
красного мастера слова Виктора Борисовича Шкловского в его чудесной кни-
1 «Стихотворные фельетоны и агитки поэтов “Творчества” были своего рода уроками
политграмоты для масс. Они разъясняли рабочим, крестьянам, солдатам политику боль-
шевистской партии, агитировали за неё на выборах в Народное собрание в ДВР» (Чужак).
205
ге «Жили-были», стр. ио:
«В Опоязе соединялись люди, связанные с поэзией Маяковского и Хлеб-
никова, скажем прямо — футуристы, и молодые филологи, хорошо знаю-
щие тогдашнюю поэзию...»
Мы тоже были крепко связаны с поэзией Маяковского и Хлебникова, мы
были пропагандистами их поэзии. И естественно, что ОПОЯЗ нас привле-
кал, он был близок нам «анализом слова и нетрадиционностыо мышле-
ния» (выражение Б.Б. Шкловского —на той же стр. по).
Впоследствии некоторые члены группы «Творчество» и товарищи из
ОПОЯЗа объединились в «Лефе».
Всегда помню чуткое любопытство В. Б. Шкловского к молодым начи-
нающим литераторам и литературоведам. Дом его всегда был открыт для
них. Виктор Борисович зорко следил за их первыми шагами на пути в ли-
тературу, настраивал на научную работу.
Особенно запомнилось мне, как создавалась книга «Словесность и ком-
мерция» (о книжной лавке Смирдина) Т. Грица, В. Тренина и М. Никитина
под редакцией В. Б. Шкловского и Б. Эйхенбаума.
Много рассказывали мне о редких душевных качествах В. Б. Шкловского
и Гриц, и другие близкие мне литературоведы. Да и я хорошо помню, как
Виктор Борисович направлял мою руку в работе над прозой.
Весной 1930 года надо было срочно написать брошюру в два с полови-
ной листа для «Молодой гвардии». Довольно скучный, серый материал по
сбору утильсырья надо было сделать доступным для чтения. Я растерялась,
не знала, с чего и как начать.
—А вы начните с андерсеновской сказки о воротничке. Да-да, о ворот-
ничке, превратившемся «в тот самый лист бумаги, на котором напечатана
его история»—посоветовал Виктор Борисович.
Я послушалась. Так и сделала. Дальше все обошлось.
Удивительный человек. И теперешние молодые исследователи, побывав-
шие у Шкловского, так же как и мы когда-то, уносят светлые впечатления
О нем, о его человечнейшем уме и доброй оригинальности.
Петербургской белой ночью, бродя с Виктором Борисовичем из улицы
в улицу, поэт Блок спросил:
—Почему вы все понимаете?
Видно, Блок мало знал Шкловского. Иначе бы он этот вопрос не задал.
Потому что мудрое и доброе сердце способно понять многое.
Когда читаешь «Жили-были», щемит в груди, как от прекрасной и пе-
чальной музыки. Мастер, написавший книгу, владеет секретом неиссякае-
мого вдохновения.
1 Г. X. Андерсен. Сказки и истории. М., 1956, стр. 301.
206
«И сплошной поток шопеновских этюдов»
(Б. Пастернак)
Асеев всюду появлялся с Ксенией Михайловной, Оксаной, Оксаночкой
—женой его, золотоволосой музыкантшей, любительницей шахматной иг-
ры.
Я сразу влюбилась в эти эмалевые синие глаза, в маленькую фигурку и
высокие каблуки. Оксана заметила это, стала меня «опекать» —учила вы-
шивать шелком и варить суп на примусе с бесшумной горелкой —здесь же
в номере гостиницы «Централь» —общежитии Мининдела, где мы жили.
Нас объединяла любовь к музыке. Я в то время, наряду с работой в га-
зете и занятиями в ИНО, училась в «консерватории», штудировала
вас и что-нибудь для вас сделать». Тут же, погибая от смущения, напраши-
вался «сбегать в аптеку».
К Маяковскому он относился как к божеству, всегда умудряясь отыскать
где-то новые или старые издания стихов любимого поэта. Преданность к
Маяковскому Незнамов сохранил в течение всей своей жизни. В Москве он
буквально не отходил от Маяковского, пользуясь любым случаем помочь
поэту и в работе и в быту. Маяковский был очень добр к Незнамову и вся-
чески старался находить для него работу, пристраивал в редакции Петины
стихи и фельетоны. В Москве Незнамов работал в «Круге», в «Лефе», в «Ки-
ногазете» .
Над Незнамовым частенько подтрунивали, говоря, что он — сибирский
Отелло —где-то прячет даму своего сердца. Петруша терялся, не зная, что
ответить на такую нескромность. Пленительно смущался, доставляя всем ог-
ромное удовольствие, —ведь мы прекрасно знали, что Петя вел аскетиче-
ский образ жизни.
Собираясь вместе, мы часто играли в шарады, беря за основу строчки
поэтов. Отгадывающий уходил из комнаты, а остальные добросовестно «иг-
рали», стараясь картинно «изобразить» содержание строфы. Но так как вско-
ре угадывать стало слишком легко, мы изощрялись в откапывании поэтов,
почти неизвестных или давно забытых.
Забавно было наблюдать состязания в «буриме» Асеева и Третьякова,
входивших в шумный азарт при удаче и впадавших в унылое отчаяние при
поражении. Иногда их приходилось разнимать...
Всех нас объединяла общая агитационная, некоторых —исследователь-
ская работа, а также стремление уехать в Москву.
Одними из первых по приглашению Луначарского 23 января 1922 года
в Москву уехали Асеевы в большом служебном вагоне вместе с сотрудника-
ми Мининдела и Дальбюро —всего шесть человек.
Письма Асеева из Москвы были светлыми, зовущими. В мае Николай
Николаевич прислал мне своего «Стального соловья» и поэму Маяковско-
го «Люблю». Примерно в то же время был опубликован в з-ем номере
«Красной нови» «IV Интернационал» Маяковского. Асеев писал о том, что
образовалась «Московская (в будущем Международная) Ассоциация футу-
ристов» или «МАФ» сокращенно; о том, что «имаги», т. е. имажинисты, за-
глохли; что Ленин отозвался о Маяковском, как о крупнейшем поэте; о том,
что в Москве работать сейчас легко и интересно; что он, Асеев, работает в
Главполитпросвете и Реввоенсовете, и что всем нам будет обеспечена со-
ответствующая работа; писал он и о вторниках у Бриков, и о том, что при
поддержке Луначарского за группой «Творчество» будет послан еще вагон.
Нас это окрылило. Москва звала.
В ночь на 12 мая 1922 года в 33 километрах от Читы на Витимском тра-
кте произошло страшное событие: были зверски убиты два члена Даль-
Бюро ЦК РКП —Анохин и Крылов. У Анохина было семь огнестрельных ран.
14 мая их хоронили. К зданию ДальБюро собралось более 10 тысяч че-
ловек. Гробы выносили В. К. Блюхер1, Я. Д. Янсон1 2 Н. Ф. Чужак3, и др.
Процессия шла от Губкома ДальБюро, затем по Софийской улице до пло-
щади Свободы, по Александровской —до Народного собрания, по Иркут-
ской —до Дома Правительства —через весь город в море пыли —на клад-
бище. Там выступали 15 ораторов. Красные знамена с черными лентами. Пу-
шечные и ружейные салюты. Хорошие речи Блюхера, Петрова4 и других.
Похороны продолжались с 9 И часов утра, до 3 часов дня. Потом пошел
дождь. Но люди долго не расходились.
Не был ли этот Анохин тем самым комиссаром Анохиным, с которым у
молодого писателя К. Г. Паустовского произошла встреча в теплушке на
Риго-Орловской ж.д. в 1918 году?5
1 В. К. Блюхер — главнокомандующий Нар. Рев. Армией.
2 Я. Д. Янсон — министр иностр, дел.
3 Н. Ф. Чужак — редактор газет.
4 Ф. Н. Петров — заместитель премьер-министра.
5 Сочинения К. Г. Паустовского, т. 3, «Повесть о жизни», стр. 661-664.
208
Комиссар пожалел молодого человека, попавшего в затруднительное по-
ложение в пути. Он помог начинающему писателю уйти от опасных сосе-
дей, выдав ему разрешение на выезд к родным.
Портрет комиссара, написанный талантливой рукой Константина Геор-
гиевича Паустовского в очень теплых и светлых тонах, сразу привлек мое
внимание, заставил призадуматься. Ведь и об Анохине, трагически погиб-
шем под Читой, тоже все хорошо отзывались. И по времени получается...
За 4 года комиссар мог вырасти в крупного политического работника. Ко-
миссар Анохин Павел Захарович и Анохин, член ДальБюро ЦК РКП, может
быть, один и тот же человек. Как знать?
Захотелось мне написать об это Константину Георгиевичу. Письмо бы-
ло написано. Но потом я подумала, что не стоит тревожить любимого писа-
теля печальными сообщениями, побоялась омрачить его, вызвать грустные
воспоминания. Письмо так и осталось неотправленным.
«В МОСКВУ, В МОСКВУ!»
Наш отъезд состоялся лишь в конце августа того же года. Погрузились в
поезд вместе с Незнамовым, с Пальмовыми, с Третьяковым и его женой
Ольгой Викторовной, неутомимым помощником и всегдашним личным се-
кретарем Сергея Михайловича, очень милой женщиной, трудолюбивой, как
пчелка. Она и сейчас продолжает свою работу; старательно собирает труды
Третьякова, встречается с писателями, поддерживает переписку с многими
нашими и зарубежными издательствами, знавшими Третьякова.
Ехать в одном вагоне с Третьяковым было очень интересно: он много
знал всего и обо всем, стремился узнавать новое —ежечасно, ежеминутно.
Он был полон самых невероятных проектов, фантазий, мечтаний.
Увлекаясь вопросами искусства и эстетики, Третьяков тогда выдвигал
такое положение: в будущем искусство как специфически автономная об-
ласть перестанет существовать ввиду отсутствия монизма производствен-
ных отношений и искусства. Оно будет лишь окраской производственных
процессов и их продуктов. Искусство перестанет быть «десертом», оно сде-
лается необходимостью.
Иллюстрирую его мысль примером: современный город богат шумами,
красками. Но эти элементы искусства в нем не организованы эстетически.
Шум машин, гудок завода —все это должно быть сконструировано эстети-
чески, приемлемо, слито.
Над этой проблемой, вернее, над ее обоснованием Третьяков собирался
работать. У нас разгорелся большой спор. Мы приводили ряд соображений
о нецелесообразности такой затраты энергии в то время с его стороны.
209
В самом деле: для создания такого «эстетического и производственного
города» нужны люди, организованные психологически для творческого, эс-
тетического восприятия; кроме того, нужно, чтобы большинство обладало
этой психологической организацией, а это будет только тогда, когда жела-
ния индивидуумов будут тождественны интересам коллектива, то есть ког-
да будет существовать человеческое общество, имеющее настоящую диалек-
тическую эстетику (а не «Диалектику искусства» Чужака).
Можно ли было тогда, в 1922 году, говорить о практической приложи-
мости искусства?
Спорили, спорили, так ни до чего и не доспорились. Словесных драк было
много. Но потом Сергей Михайлович отказался от этой посылки.
Итак, сбылось. Поезд летел на запад. Огибал прозрачный Байкал. Он раз-
резал высоченные скалы, вырывался в кромешную тьму чадных туннелей
и, грохоча железом мостов над многоводными сибирскими реками, словно
радуясь разлуки с ними, звонко раздаривал прощальные гудки ущельям
на память... Хороший, милый сибирский поезд —«читинский скорый» —
он увозил нас в страну обетованную —в Москву —далекую, неизвестно, что
сулящую нам Москву. Мне нравилось, лежа на верхней полке, глядеть в ок-
но на зеленые массы лесов, на зубчатые отвесы скал и бормотать:
« По краю, по краю, без страха выкраивая, как только лунатик по крыше
свой шаг. Над килем обрыва, бугры взрывая, колеса лесами сквозь чану спе-
шат...
Сколько стеклянных осколков на скалах рассыпано в спектрах и вкрап-
лено в кварц! Близко скользила, близко искала, —дрожа пробежали версты
коварств».
А внизу Третьяков выводил нарочито густым басом:
Славное море, священный Байкал,
Славный корабль —омулевая бочка...
«Ну, конечно, —думаю я, —сейчас заставит всех петь хором».
Не успеваю додумать, как на уровне моей подушки появляется голова
Третьякова: «Опять стихи строчишь? Петь надо! А ну-ка, подхватывай!» Чув-
ство коллективизма у него всегда во всем.
Поем целым купе, вместе с напросившимися в гости соседями, справа и
слева, с проводником, с пассажирами из коридора, поем, поем до устали
все каторжные и сибирские песни, в строгом соответствии с минуемыми ме-
стами и широтами.
Когда надоедало петь, спорили об искусстве, о свежей газетной статье —
о чем попало. Когда уставали от споров —пели. Надоедало петь —читали
210
стихи и рассказывали страшные, только страшные, самые страшные сказ-
ки!
В дороге кто-то принес известие о смерти Хлебникова. Переживали как
общее семейное горе.
Так мы перекочевали из Сибири в Европейскую Россию.
ВОТ ОНА—БЕЛОКАМЕННАЯ
На Ярославском вокзале нас встречали Асеевы и Осип Максимович
Брик. День был (конечно!) необыкновенный! Один из тех перламутровых
дней, когда лето уже на исходе, но прощаться не хочет, поневоле уступает
неизбежно приближающейся осени.
В Москву я приехала впервые. Жить было негде. Асеевы предложили
мне с мужем остановиться у них.
Все приехавшие отправились с вещами на извозчиках по домам, а мне
захотелось пройтись пешком по московским улицам с Оксаной и Бриком,
тем более, как выяснилось, идти было —недалеко. Асеевы жили на Мясниц-
кой улице (теперь ул. Кирова), напротив Почтамта. Место это с тех пор и
посейчас для меня какое-то очень свое, «домашнее» и даже уютное.
Помню темноватый двор Вхутемаса и железную винтовую бесконечную
лестницу, по которой мы долго поднимались к Асеевым, на 9-й этаж.
«Ты зашел за вешний подоконник
На моем девятом этаже...» —
здесь писал он потом Гастеву.
Асеевы жили в колоссальной комнате вместе с Верочкой, одной из се-
стер Синяковых, впоследствии ставшей женой писателя Гехта. Все называ-
ли ее «Гоген» за лицо, очень похожее на лица таитянок с полотен гениаль-
ного француза. Это подобие бросалось в глаза. Еще не зная о ее прозвище,
я как-то спросила:
— За прелесть бронзовых колен и непосредственность наитий, ведь это
вас писал Гоген в лесах на острове Таити?
Верочка весело рассмеялась и сказала мне, что мнения друзей и знако-
мых в этом не расходятся.
В комнате Асеевых, огромной, почти пустой, будто два производствен-
ных станка в мастерской, стояли рояль и письменный стол, заваленный
бумагами и книгами. Стол этот, косо поставленный, отгораживал угол ком-
наты. Это место было предложено мне с мужем, где мы и прожили неза-
бываемые три недели. У Асеевых бывало много писателей, художников,
211
музыкантов. С некоторыми из них я потом была связана многолетней друж-
бой .
Светло вспоминаются встречи с Марией Михайловной Синяковой, ху-
дожницей, сестрой жены Асеева, всем своим существом преданной живо-
писи. Весь день, не вставая, могла она просидеть у мольберта, забывая об
отдыхе, о еде, обо всем, кроме того, что она писала. От усталости она блед-
нела, откидывала свою красивую голову, отяжеленную узлом медных волос,
и прикрывала глаза дрожащими веками. Через несколько минут неспокой-
ного отдыха она, словно боясь, что не успеет сделать задуманное, набрасы-
валась на работу.
До сегодняшнего дня сохранилась у меня нежная благодарность к Ма-
рии Михайловне за то, что она «затаскивала» меня то к Щукину, то на Вол-
хонку или на какой-нибудь вернисаж, чтобы показать мне Ван-Гога, Матис-
са, Пикассо, стариков-итальянцев, голландцев, наших русских мастеров, а
то и просто пойти полюбоваться фарфором. Свое мнение Мария Михай-
ловна на навязывала. Просто подводила к картине и говорила: «Смотри»,
а потом интересовалась впечатлением, осторожно поправляя, если я дела-
ла ошибки.
Неужели это он?!
В день нашего приезда е Москву Асеев пригласил всех приехавших в ки-
но, сказав, что нас там ожидает сюрприз. Мы из вежливости согласились,
хотя идти в кино никому не хотелось. Не помню, какой шел фильм; нас это
мало интересовало, но каково было наше удивление и радость, когда у вхо-
да в кино мы увидели Маяковского! Это был он —живой, настоящий! Та-
кой большой и широкий, такой ласковый, совсем простой. Он был как-то
особенно нежно-сниходителен ко мне и моему мужу, самым молодым из
нашей группы. Глаза его согревали и успокаивали, словно говорили: «Не
надо меня бояться, я добрый».
Все было неправдоподобно. Не верилось, что мечта сбылась, что он здесь,
не —не приснившийся, —с нами.
Перед началом сеанса, когда погасили свет, Маяковский и Асеев, сидев-
шие поодаль друг от друга, из озорства стали громко перебрасываться шут-
ливыми репликами и остротами. И никто из публики не пытался их оста-
новить, не сердился, не шикал, — вероятно, и тем, чужим людям было ин-
тересно послушать веселящихся поэтов. Картина была плохая, мы ее не до-
мотрели, и по приглашению Маяковского отправились на Водопьяный, в
квартиру Бриков, где потом бывали ежевечерне.
О вечерах на Водопьяном писалось и рассказывалось очень много, по-
212
этому не буду повторяться.
Неустройство
Живя у Аеевых, мы стали искать квартиру. Но снять комнату в Москве в
то время было просто невозможно. Недели на з мы переехали в Кусково,
на дачу к знакомым, оставившим ее нам до истечения срока найма.
Мне нравилось осеннее Кусково, все в опавших желтых листьях.
Мы поселились у старой женщины с очень длинным носом на темном
лице, с абсолютно беззубым ртом. Понять, что она говорила, было невозмож-
но; мы объяснялись жестами. Старуха была страшна. Сначала я ее боялась.
Она предостерегала меня от ворон, якобы утаскивавших пищу с веранды...
Потом я поняла, что старушка голодала. Мне стало жаль ее. Мы подружи-
лись.
Она показала мне дорогу к дворцу и парку, восхитившим меня зерка-
лами пруда и дворцовых стен. В свободное от поисков комнаты время я то
бродила по парку, то искала место на железнодорожных путях около Оби-
раловки, где Анна Каренина бросилась под поезд.
Тоскливы были гудки проходящих поездов. Я верила, что все было так,
как описал Толстой, да и сейчас я не могу отделаться от мысли, что Анна —
лицо не вымышленное. Настроение было мрачное.
Владимир Владимирович Маяковский был удивительно отзывчив. Уз-
нав о нашей неустроенности, о бедственной неразрешимости квартирного
вопроса, он предложил нам поселиться в Водопьяном «до приезда Лилии
Юрьевны», в то время находившейся в Берлине. Предложение было заманчи-
вое. Разве можно было не принять его?! Шла зима. Ноябрь. Деваться было
некуда. Переехали в Водопьяный, в квартиру Бриков.
Вскоре за границу уехал Осип Максимович, а недели через две и Мая-
ковский. Прощаясь, он сказал, что о приезде Лилии Юрьевны будет извест-
но за несколько дней, и тогда нужно будет комнату освободить.
Недели через две после этого пришел Лев Александрович Гринкруг1, ска-
зал о скором приезде Лилии Юрьевны. Мне не терпелось поскорее увидеть
эту женщину. Какая она? Наверное, необыкновенная, не похожая на других,
— ведь она —вдохновительница поэта! Но... оставаться было нельзя. И уе-
хать было некуда.
1 Друг Бриков.
213
И вдруг! На другой же день пошло как в сказке, с фантастической быст-
ротой. Буквально с неба свалилась и работа, и комната на Арбате, хотя и без
отопления, совсем пустая, окна забиты фанерой, но зато, о радость! Посре-
дине комнаты стоял прекраснейший рояль, и его, оказывается, можно ос-
тавить у себя «для личного пользования».
В эту комнату потом запросто приходили и Маяковский, и Асеев, и Па-
стернак, и Эйзенштейн, и многие другие замечательные люди.
ПЕТРОЛЬ
В ноябре Асеев предложил мне собрать стихи для издания сборника в
издательстве, где он тогда работал. Я собрала стихи, дав сборнику имя «Пет-
роль» (Петр<овская> Оль<га>). Вообще-то слово Петроль попахивало керо-
сином. Но, очевидно, молодости многое позволено, меня это ничуть не сму-
щало. Названия я не изменила. Книжицу показали Луначарскому. У меня
сохранилась рукопись сборника с обложкой, на которой Луначарский на-
писал приятный мне отзыв. Здесь же и Асеев отозвался добрыми словами.
Я была на десятом небе от удивления и радости. Асеев сказал, что книжку
скоро сдадут в набор.
А через несколько дней Асеев, очень стесняясь, смущенно сказал мне,
что у Пети Незнамова очень плохи материальные дела, что ему надо по-
мочь; вот и у него книга стихов на очереди, а два сборника поэтов группы
«Творчество» одновременно издать трудно; что мою книжку придется от-
ложить, тем более что я в это время уже имела постоянную работу, а Петя
бедствовал.
Конечно, я была рада хотя бы косвенно помочь Пете, и согласилась по-
дождать. А потом пошли дела неотложные: поступление в Брюсовский ин-
ститут, тяжелая болезнь, появление ребенка, и многое, многое другое, ког-
да бывает не до себя, не до печатанья стихов.
АСЕЕВ —БАРАТЫНСКИЙ
Интересно, как понимал Асеев свое место и его назначение в истории
литературы. Совершенно случайно он высказался об этом, сидя у меня за ча-
шкой чая. Было это вскоре после опубликования Маяковским «Юбилейно-
го» —в 1924 году.
В этом стихотворении, как известно, автор дружески и запросто беседует с
Пушкиным. Необычное, яркое произведение Маяковского было горячо при-
214
пято всеми и возбуждало массу споров. Сразу полюбив его, мы уже не мог-
ли обходиться без того, чтобы не ввернуть «к случаю» цитаты из «Юби-
лейного».
«В небе вон луна такая молодая, что ее без спутника и выпускать рис-
кованно» .
«Вот когда и горевать не в состоянии — это, Александр Сергеич, много
тяжелей».
«Но поэзия —пресволочнейшая штуковина: существует —и ни в зуб но-
гой» .
Иногда целыми кусками или отдельными строфами все мы в быту, на
ходу, на работе цитировали «Юбилейное». Но вот обращение Маяковского
к Пушкину: «После смерти нам стоять почти что рядом: вы на Пе, а я на
эМ» —дразнило своей смелостью. Некоторые называли его дерзостью, и
многие не хотели принять эту строку.
В тот вечер, когда Асеев зашел ко мне, у нас завязался разговор и об этом.
Николай Николаевич сказал, что по прямой ассоциации, если уж идти по
пути сравнений и определений места поэта в истории, то лично он, Асеев,
был бы вполне счастлив, если бы его роль в литературе определилась по ка-
честву, по значению и по занимаемому месту — наравне с поэзией Бара-
тынского, и если б это в действительности так и оказалось, то он был бы
очень рад. «Мне большего и не надо», —с улыбкой добавил Николай Ни-
колаевич, смущенно потирая руки. Очень запомнился он мне тогда —взвол-
нованный и светлый, стыдящийся своей откровенности.
В самом деле, что покажет история, —будут ли его слова пророчески-
ми? Во всяком случае, Асеева эта мысль, по-видимому, очень занимала. Она
не покидала его и потом. А через много, много лет после нашего разговора
это высказывание Асеева появилось уже оформленным его стихами в сбор-
нике «Лад»1 в стихотворении «Посещение»:
Талантливые, добрые ребята
пришли ко мне по дружеским делам;
три —не родных, но задушевных брата,
деливших хлеб и радость пополам.
Обручены единою судьбою,
они считали общим свой успех,
но каждый быть хотел самим собою,
чтоб заслужить призвание для всех!
1 «Лад», М., 1961, стр. 46, стихотвор. «Посещение».
215
Они расселись в креслах, словно дети,
игравшие во взрослую игру:
им было самым важным —стать на свете
собратьями великих по перу.
Дыханье, дух, душа —одно ли это?
И что же их роднит в конце концов?
Передо мной сидели три поэта,
желающих продолжить путь отцов.
Вот —Грибоедов, Тютчев, вот —Державин.
А мне? Нельзя ли Баратынским стать?..
Был этот час торжественен и славен,
оправленный в достоинство и стать...
И я, традиций убежденный неслух,
поверил, что от этих —будет толк.
Три ангела в моих сидели креслах,
Оставивши в прихожей крыльев шелк1.
И потом он вспоминает о Баратынском. В статье «Опыт и вдохновение»
он говорят:
«Но ведь вдохновение не доказуемо! оно может быть приписано и глуп-
цу. Баратынский об этом замечательно сказал, что разница в его весеннем
благотворенье та, что глупца “капустою раздует, а лавром он не расцве-
тет”»1 2.
Мы поселились в общежитии Пролеткульта, в одном коридоре с Третья-
ковыми.
Сергей Михайлович удивительно умел собрать вокруг себя молодежь. В
общежитии жили актеры, режиссеры, музыканты, работавшие в Пролет-
культе, также и актеры других театров. Среди них были: Ханов, Пырьев,
Александров, Крицберг, Жаров, Кравчуновский, Иванова и др.
Третьяков хотел, чтобы молодежь все время была в движении: твори-
ла, мыслила, училась. И, хочешь — не хочешь, приходилось слушаться, ино-
гда вопреки своему желанию. При встречах у Сергея Михайловича всегда
был неизменный вопрос: «Что написала? А ну-ка прочти». Но так как виде-
лись мы каждый день, и без ежедневных новинок удивить его было нечем,
1 Это сообщение было сделано мной на вечере «Николай Николаевич Асеев», состояв-
шемся в библиотеке-музее В. В. Маяковского 29 октября 1964 года.
2 Николай Асеев, Собр. соч., Проза, т. 5, стр. 404.
216
то самолюбие частенько страдало от его придирок и насмешек. Да простят
мне литераторы откровенное признание, но я называла Сережу «шило в бок»,
и выражение это, не очень элегантно звучащее, Третьякову нравилось.
Он был неутомим в изобретении педагогических и организационных
приемов. В этом проявлялся его талант; привлечь молодежь, организовать
ее и заставить работать —было его ежедневной задачей.
Будучи студенткой Брюсовского института (ВЛХИ) и литработником Про-
леткульта, под нажимом Третьякова мне приходилось писать стихотворные
лозунги, пьесы и обозрения для рабочих клубов параллельно с основной
работой.
Пробегая по коридору, Третьяков заглядывал по делу или «просто так»,
а иногда присаживался к роялю, сочинял политические частушки и тут же
блестяще исполнял их под свой аккомпанемент. На его голос приходили со-
седи, присоединялись к импровизированному концерту, нередко затягиваю-
щемуся допоздна.
С. М. ЭЙЗЕНШТЕЙН
В тот год мне довелось познакомиться с Сергеем Михайловичем Эйзен-
штейном, режиссером Рабочего театра Пролеткульта, ставившим тогда «На
всякого мудреца довольно простоты» Островского, в переделке текста Тре-
тьяковым.
Огромным наслаждением было ходить на ежедневные репетиции, а по-
том — на спектакли работы двух Сергеев Михайловичей и всего коллекти-
ва. Эта цирковая эксцентриада, «монтаж аттракционов» (по выражению
Эйзенштейна), всколыхнула всю театральную Москву. Не было дня, чтобы
в этой работе не появилось что-нибудь новое, и, право же, трудно сказать,
что было интереснее —постепенное ли созидание спектакля или спектакль в
окончательном виде.
Сергей Михайлович Эйзенштейн —весь в непрерывном поиске, в горе-
нии. Вдохновенный и стремительный, в движении «на носках», какой-то
неистощимый каскад выдумки, блеска таланта, сверкания интеллекта.
Вспоминаются его реплики, объяснения актерам, например, разница меж-
ду позой (расположением тела в гармоническом сочетании, приятном для
созерцания без утилитарной цели) и ракурсом (расположением тела для мак-
симальной выразительности, обостренной механически необходимости дви-
жения), об актерской возбудимости, о наборе наблюдений актера, о мизан-
сцене, о пантомиме, о вызывании у зрителя эмоции, равнозначащей эмо-
ции актера, —бесконечно он обогащал своих учеников. Знал он невероятно
много. Казалось, не могло быть вопроса, который Эйзенштейн оставил бы
217
без ответа.
В то время он был очень предан Мейерхольду, и преданность эту он со-
хранил до последних своих дней.
Увлекательно было видеть в действии талантливую молодежь, собран-
ную Эйзенштейном в Рабочем театре, когда у них все еще только начина-
лось. Штраух, Глизер, Янукова, Александров, Пырьев, Антонов, Кравчунов-
ский, Шаруев, Левшин и многие другие, почти все потом ставшие извест-
ными миру актерами и режиссерами, —как они был хороши тогда, непос-
редственны! Причем каждый вносил в спектакль что-то свое, яркое, само-
бытное.
Неудивительно, что мы, живя рядом с театром и работая в «Пролёте»,
посещали все представления «Мудреца», и когда выяснилось, что мы при-
шли на пятидесятый спектакль подряд, весь коллектим отметил это шумно
и весело, а Эйзенштейн в антракте объявил присутствовавшим в зале о на-
шем постоянстве.
Все мы, литработники, актеры и прочие работники Пролеткульта под
эгидой двух Сергеев Михайловичей очень сдружились, сработались. Вместе
бегали в манеж на Гранатный заниматься верховой ездой, также и в танц-
класс длинноногого Матсона — «Ямти-Дьямти», как мы его прозвали за то,
что он так приговаривал в ритм фокстрота. Среди обучавшихся нередко
можно было видеть и «самого» Эйзенштейна, старательно выделывавшего
нужные па.
Вскоре он стал нашим частым гостем. Стучась в дверь, на вопрос «кто
там» он обычно отвечал: «Our mutual friend»просовывая в дверь свою ми-
лую лохматую голову.
Я очень удивилась, когда Эйзенштейн предложил мне сняться в эпизо-
де для «Стачки».
—Но ведь я —не актриса, не сумею.
—А уметь ничего и не надо. Хорошо, что не актриса. Скажем, что нуж-
но будет делать. Соглашайтесь.
Скрепя сердце, я согласилась.
Пришел день съемки. Кинофабрика тогда помещалась в Замоскворечье,
на Житной улице. Приехала. Там меня переодели. Вечерний туалет, черные
перчатки выше локтя, шляпа со страусовыми перьями. Усадили в блестя-
щий автомобиль вместе с очень толстым человеком, изображавшим фабри-
канта. Я была его «дамой».
По сценарию эпизод должен был происходить во время грозы. Автомо-
биль идет по улице. Его останавливают рабочие, предъявляя резкие требо-
вания фабриканту. Я изображаю испуг и его развитие в движении. (В но-
1 Наш общий друг {англ.).
218

гах у меня стоит мощный осветитель, незримый для остальных. По случаю
грозы на нас льют потоки воды из трех брандспойтов. Страусовые перья
виснут. В съемке пауза. Снимаю перчатки и перья. Съемка продолжается.)
Между фабрикантом и рабочими разгорается ссора. Вот и весь эпизод.
Отвезли меня домой, несмотря на жаркий июльский вечер, в меховой
шубе, продрогшую, иззябшую. В течение трех дней я пролежала в темной
комнате с примочками из чая на обожженных глазах, а потом месяц ходи-
ла в глазную лечебницу: в то время в кино еще не очень были распростра-
нены защитные средства для глаз. В общем, потом все обошлось благопо-
лучно. Сергей Михайлович трогательно навещал меня, шутил, поддразни-
вал, называя меня то «королевой экрана», то «стар», то «кинозвездой». Но
я не обижалась. Ведь, снявшись в кино, я вовсе не собиралась изменить ли-
тературе.
Эйзенштейн всегда держался очень просто и изящно. Никогда не пока-
зывал своего превосходства. А сколько интереснейших наблюдений, сколь-
ко знаний вмещалось за высоким куполом его чистого лба! Все, кому при-
ходилось встречаться с Сергеем Михайловичем, поражались остроте его мы-
сли. Какая изощренная изобретательность была у этого блестящего, вернее
сказать, гениального человека. И при всем этом —изысканная сдержан-
ность и скромность.
Если Сергею Михайловичу надо было написать статью о кино или ска-
зать о кино как о важнейшем из искусств, он подходил к этому фунда-
ментально, издалека. Он привлекал высказывания философов, ученых, что-
бы в конце концов сказать: «...На долю нового кино, единственно способ-
ного включать диалектический конфликт в становлении понятия, выпа-
дает задача нерушимого внедрения коммунистической идеологии в миллио-
ны»1.
Говоря об образе, о форме и содержании, он старательно ищет под-
тверждения своих выводов в самых разнообразных словарях — иностран-
ных и русских,—доходя даже до «Этимологического словаря русского язы-
ка» А. Преображенского, «Толкового словаря» Даля и др., изучает фило-
софов, лингвистов, классиков литературы, искусствоведов, — если надо, то
и в подлинниках на многих европейских языках, которые он знал в совер-
шенстве. Он говорит: «Сталкиваясь с определением какого-либо понятия,
мы напрасно пренебрегаем методом чисто лингвистического анализа самого
обозначения »1 2.
1 Журнал «Ис5кусство» под ред. Луначарского, ст. «Перспективы» С. М. Эйзенштейна,
№ 1-2, стр. 122.
2 Там же, стр. 117.
220
В. Я. БРЮСОВ
Перед отъездом из Читы в Москву мы получили удостоверения о том,
что направляемся в Московский университет. Однако, так как мы опозда-
ли к началу учебного года, нам пришлось думать о поступлении в другой
вуз. Стали совещаться со старшими — с Асеевым, Третьяковым, написали
Азадовскому. Марк Константинович усиленно звал нас в Ленинградский
университет; Асеев советовал в Брюсовский институт. Переезд в Ленин-
град осложнялся отсутствием квартиры, — в Москве же была теплая ком-
ната, работа, друзья. Решили поступать в Высший Лит.-худ. институт, воз-
главляемый Валерием Яковлевичем Брюсовым.
В Брюсовским институте было два отделения: творческое и исследова-
тельское. Я хотела поступить на первое. При переводе из одного института
в другой в то время сдавать экзамены не требовалось. Но нужно было прой-
ти собеседование с самим Брюсовым, которого студенты очень боялись, счи-
тая его чрезмерно требовательным, сугубо академичным и вообще сухим
человеком.
Я, как и все, трепеща, отправилась на это испытание. К моему удивле-
нию, Валерий Яковлевич стал задавать совсем не трудные вопросы по ис-
тории литературы, попросил указать и прочесть отрывки из любимых клас-
сиков, коснулся вопроса методологии. Со всем этим я справилась. Вдруг он
спросил:
—А из современных поэтов кого вы знаете?
Я прочла «Кумач» Асеева, «Левый марш» Маяковского. Валерий Яков-
левич удовлетворенно кивал, слушал, не перебивая.
—А о Пастернаке слышали?
— Да, немного. (Я в то время уже была знакома с Борисом Леонидови-
чем, знала много его стихов.)
— Можете прочесть что-нибудь? —с оттенком недоверия спросил Брю-
сов.
Я начала читать:
Сестра моя жизнь и сегодня в разливе
Расшиблась весенним дождем обо всех...
Валерий Яковлевич движением руки останавливает меня и подхваты-
вает:
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
И вежливо жалят, как змеи в овсе...
221
Затем, не поставив точки, делает паузу, давая мне возможность продол-
жать. Я послушно читаю:
У старших на это свои есть резоны,
Бесспорно, бесспорно смешон твой резон...
Валерий Яковлевич в унисон:
Что в грозы лиловы глаза и газоны
И пахнет сырой резедой горизонт.
И выжидательно смотрит, чтобы я продолжала.
Таким образом, поочередно мы с Валерием Яковлевичем читаем все сти-
хотворение до конца. По его глазам и по всему его виду ясно было, что про-
цесс такого совместного чтения ему понравился. Так я убедилась, что миф о
его недоступности, сухости и черствости был совершенно необоснован.
Особенно меня обрадовало внимание Брюсова к современным поэтам, в то
время далеко не всеми признанным; его прекрасная память и любовь к
поэтам лучшим —старым и новым.
Очень довольная своим открытием, я решила, что экзамен на этом за-
канчивается, и ждала визы на выход из кабинета. Но Валерий Яковлевич
думал иначе. Он стал интересоваться моими знаниями истории и попро-
сил охарактеризовать Великое переселение народов, указать время, причи-
ны и прочее. Решив, что вопрос каверзный, —ведь всем известно, что ряд
передвижений варварских племен занимал большой период и рассказы-
вать об этом надо много и долго, —я вдруг все начисто забыла, в голове все
перемешалось, и я брякнула: «Оно продолжалось долго и растянулось на
несколько столетий...» И надолго замолчала.
Тогда Валерий Яковлевич с укоризной, очень терпеливо стал интересно
и подробно объяснять мне всю специфику эпохи. Затем отпустил меня, по-
жав руку, со словами: «Надо, надо подчитать историю. Поэт все должен
знать подробно. А за чтение стихов —большое спасибо».
Потом, при встречах с Брюсовым, мне все казалось, что он припоми-
нает мою неудачу с «Великим переселением народов». Но по его доброй
усмешке я понимала, что он простил мне ее.
Москва. Январь. 1968.
ДОБРЫЙ ДРУГ
...Заснеженный город. Высокие иззябшие сосны беспорядочными тол-
пами разбрелись по улицам. Не во всех домах топятся печи. Не всегда лю-
ди имеют горячую пишу. Работают много. Отдыхают мало. Но люди хотят
учиться. И вот появляется Институт народного образования в Чите —выс-
шее учебное заведение со всеми правами и преимуществами настоящих ву-
зов. Профессура с большими именами: профессор Марк Константинович
Азадовский —известный фольклорист, библиофил и литературовед, ученик
Шахматова и Венгерова, — вводил нас, студентов, в тайны методологии и
литературоведения; профессор Маслов читал нам лекции по экономиче-
ский дисциплинам; В. А. Малаховский преподавал языкознание; П. П. Дря-
гин —поэтику и т. д.
В январе 1922 года при институте был организован историко-литера-
турный кружок, объединивший 8о человек: профессоров, студентов, поэтов,
журналистов и художников города. Целью кружка было изучение истори-
ко-литературных вопросов, разработка методов исследования искусства, со-
бирание материалов о творчестве деятелей местного края.
Товарищ министра просвещения М. П. Малышев поддержал мысль о
создании кружка и об издании сборника кружка. В августе 1922 года по ини-
циативе М. К. Азадовского появилась книжка в 115 страниц под названием
«Камены» в серой обложке из простой оберточной бумаги. В сборник во-
шли работы профессоров, студентов и членов группы «Творчество», с кото-
рой у кружка была тесная связь.
Работой кружка руководил профессор Азадовский. Его «Ленские причи-
тания», изданные в 1922 году в Чите, опубликованные в «Каменах», вошли
в фонд истории русской литературы. В первом томе «Литературной энци-
клопедии» говорится, что этот труд М. К. Азадовского обогатил науку но-
выми материалами и наблюдениями.
М. К. Азадовский прививал студентам не только любовь к родному язы-
ку и литературе, но и к фольклору, к фольклористике как науке.
Обладатель превосходной библиотеки, он и нас заражал страстью к со-
бирательству книг, развивая и утончая наш несовершенный вкус. Благода-
ря ему многие из нас тоже становились собирателями книг и составителя-
ми своих библиотек.
(А в 1935 году в трудную для меня минуту Марк Константинович с бо-
льшой грустью помог мне расстаться с частью моей библиотеки: тщатель-
но собранные книги по символизму, футуризму и по творчеству Пушкина
перешли в библиотеку Дома литераторов им. Маяковского в Ленинграде.)
223
Незабываемо впечатление от блестящей вступительной лекции М. К.
Азадовского в курс «Введение в методологию», собравшей в большом ак-
товом зале студентов всех факультетов института. Как сейчас помню его чуть
глуховатый голос с едва заметным придыханием, уже тогда выдававшем
его начинавшуюся серьезную болезнь... В полной тишине слушали студен-
ты великолепное и точное изложение мысли оратора, обоснованное и убеж-
дающее. Лектор он был прекрасный. Увлекающийся и увлекающий.
Внимательный, подчас до суровости строгий и требовательный педагог,
умный и благородный человек, Марк Константинович не оставлял заботой
своих учеников. Среди них он отыскивал талантливых и работоспособных,
самолюбивых и трудолюбивых, неутомимо следя за их ростом. В то же вре-
мя не забывал и о средних и слабых студентах, направляя их и всячески по-
могая им. И даже потом, когда жизнь разбросала всех нас по разным горо-
дам, Марк Константинович интересовался нашей работой и нашей жизнью.
В 1924 году, работая в Иркутске, Азадовский опубликовал книжку «Беседы
собирателя» с таким посвящением: «Моим ученикам —студентам б. Ин-
ститута Народного Образования в Чите 1921-23 гг.».
Много лет спустя, живя в Ленинграде в 1937-1938 годах, я была счаст-
лива поработать под руководством Марка Константиновича в фольклор-
ной секции Пушкинского дома. Мне было предложено редактирование и
перевод марийских и удмуртских сказок и песен.
Временами я беру с полки труды Марка Константиновича Азадовского,
надписанные его легким изящным почерком, читаю и перечитываю его пи-
сьма, великолепные его подарки, возвращающие меня к светлому времени
нашей дружбы, и тогда приходит огромная, неутихающая печаль о так ра-
но ушедшем из жизни человечнейшем человеке, серьезнейшем литерату-
роведе, добром друге...
НИКОЛАЙ АСЕЕВ
Не верю ни тленью, ни старости,
ни воплю, ни стону, ни плену:
вон —ветер запутался в парусе,
вон —волны закутались в пену.
Н. Асеев
Николаю Николаевичу Асееву никогда не угрожала старость. Он всегда
был молод. Он хотел быть молодым всю жизнь, и ему это удавалось. Даже
в семьдесят три года, когда одолевала тяжкая болезнь, когда уходили по-
следние силы, Николай Николаевич не утратил молодости душевной.
Стихи не покидали его даже ночью. Уже в конце жизни часто он, полу-
сонный, просил жену: «Оксана, дай бумагу и карандаш. Во сне сложились
стихи. Скорее, а то я к утру забуду», —ну какая же это старость! Творить во
сне, в болезни! Нет, это не только талант, но и вечная молодость, неисся-
каемая.
Впервые я увидела и услышала Николая Асеева во Владивостоке ран-
ней весной 1921 года в клубе Литературно-художественного общества Даль-
него Востока. Клуб этот помещался на Светланской улице1 в подвале под
театром «Золотой рог»; назывался клуб «Балаганчик». Там, на желтом по-
ле ситцевых стен весело цвели огромные маки. И горели лампы даже днем.
Асеев —отец и создатель клуба. Это он хлопотал, трудился, добивался
помещения, привлекал людей. Общими силами организовали «Лит.-худ.
о-во Дальнего Востока» и при нем клуб. В «Балаганчике» выявлялись та-
ланты и утверждалось новое искусство, в ногу идущее с пролетариатом.
В тот, навсегда запомнившийся мне вечер Асеев пообещал посетителям
«Балаганчика» прочитать поэму Маяковского «Человек».
И вот Асеев на эстраде. Явно взволнован, приподнят. Глаза устремлены
вверх. Может быть, мыслями он с далеким другом, с Маяковским, недавно
приславшим свою книгу? Асеев задумчиво потирает руки. (Впоследствии я
заметила, что в минуты радостных переживаний или глубоких раздумий
ладони его всегда смыкались в легком поглаживании.)
Вот стоит он, худой и бледный, в сером костюме. Сосредоточен. Углуб-
лен в себя. Асеев читает великолепно!
1 Теперь — Ленинская улица.
225
Потрясенная услышанным, сдерживаю волнение. Восхищение поэмой,
печаль перед величием трагедии человеческого сердца слились в чувство
боли, радости, большого изумления и сострадания.
В тот вечер Асеев привел меня к Маяковскому. Я благодарна за это.
Вскоре познакомили меня с Асеевым, его женой Оксаной. А потом мы
решили вместе ехать в Москву.
Но сделать это было не легко. Между нами и Москвой встали трудности
переезда через Сибирь, где оставались еще белогвардейцы. Нам пришлось
задержаться в Чите. Там и началась по существу общая работа с Асеевым,
жизнь бок о бок с ним, с товарищами по литературной группе «Творчест-
во».
Мы жили и работали в Чите, словно переходили большой мост — нап-
ряженно, терпеливо, сосредоточенно,—мост, соединяющий нас с Москвой.
Так продолжалось год.
Если мир еще нами не занят
(нас судьба не случайно свела),
ведь у самых сердец партизанят
наши песни и наши дела.
Н. Асеев
Чита. Старый сибирский «неспокойный» город. В прошлом —с декабриста-
ми, с Чернышевским, с Бабушкиным. В 1921-1922 годах Чита —тревожно
бьющееся сердце Сибири, всего Дальнего Востока. Чита — столица ново-
рожденной Дальневосточной республики, —ДВР называли эту республику-
буфер, созданную по идее и указанию В. И. Ленина.
Время было трудное. Рядом буйствовали банды Семенова и Унгерна. Мо-
лодая республика была настороже.
Летом 1921 года в Читу приехал Николай Асеев. Он привез изданную во
Владивостоке «Бомбу» —книгу стихов, вполне оправдывавшую свое наз-
вание. Она была неожиданна, как молния, как взрыв.
Маяковский, получив от Асеева «Бомбу», прислал в ответ свою книгу с
дарственной надписью: «Бомбой взорван с удовольствием. Жму руку —за!»
Многие истосковавшиеся по хорошим стихам с радостью приняли асеев-
скую «Бомбу». Некоторые с любопытством. А кое-кто и с недоверием.
Асеев подарил мне «Бомбу» с такой надписью: «Нежнейшему голосу Оли
Петровской, подобному падающей весенней капели, и всей ей, весенней
свежести, и всей ее весне». Эти слова ценю и помню, как завет старшего то-
варища. Книгу я сберегла, как драгоценность.
226
Асеев, всегда чуть-чуть взволнованный, работает в читинских газетах,
быстро отзываясь на политические события острыми фельетонами. В то
же время он замещает начальника Дальневосточного телеграфного агент-
ства (ДАЛЬТА). Начальником ДАЛЬТА в то время был тов. Колко.
Вслед за Асеевым в Читу приехал Сергей Третьяков — высокий, худо-
щавый, весьма иронический, даже насмешливый, —очень острый человек,
сосредоточенный на своих трудных умозаключениях. В то время Третьяков
был поглощен вопросами искусствостроения и культуры. Летом 1921 года
ему был предложен пост товарища министра просвещения, который он
занимал до конца декабря того же года. В январе 1922 года Третьяков ушел
из Минпроса и был назначен заведующим Дальцентропечатью: тогда-то и
созрела мысль о создании «Мастерских искусствостроения».
Редактор газеты «Дальневосточный путь» (орган Дальневосточного Бю-
ро ЦК РКП(б)), старый член РКП, коммунист с 1904 года, Н. Ф. Чужак пред-
ложил Асееву и Третьякову организовать литературную группу. Ее назвали
по имени журнала «Творчество» (орган Дальбюро ЦК РКП(б)), редакти-
руемого Чужаком во Владивостоке в 1919-1920 годах. Некоторые товари-
щи, вошедшие в группу «Творчество», до создания ее печатались и работа-
ли в журнале «Творчество». Но образование литературной группы «Творче-
ство» произошло не во Владивостоке в 1920 году, а в Чите в январе 1922
года. Вот это различие между журналом «Творчество» и группой «Творчест-
во» некоторые современные литераторы не замечают, и эта ошибка проник-
ла в ряд изданий и публикаций. Так, некоторые утверждают, что Д. Бур-
люк, С. Алымов были членами нашей группы. Это неверно: членами груп-
пы они не состояли, но до создания литературной группы «Творчество»
они печатались в журнале «Творчество», выходившем во Владивостоке.
Пишу об этом для того, чтобы разъяснить недоразумение.
Наша группа состояла из восьми человек —литераторов, художников и
поэтов. В состав группы вошла и я. Всех нас объединяла общность лите-
ратурных вкусов и большая работа по пропаганде творчества Маяковского,
Блока, Пушкина, Хлебникова, Пастернака и других поэтов — прежних и
новых. Устраивались диспуты об искусстве, о политике, о культуре —обо
всем, что волновало умы. Группа «Творчество» старалась рассказать рабо-
чим, служащим и бойцам, учащимся (всем, кто приходил на доклады груп-
пы) об ответственности художника, об участии его в общепролетарском
деле. Поэтому неверно думать, что группа «Творчество» была просто фу-
туристической группой. Тому свидетели вороха газет и журналов, которые
издавались тогда на Дальнем Востоке.
Сентябрь окружил город розовым багульником. На всем яркое, совсем
южное солнце. В воздухе запах пыли и хвои. Повсюду рыжие сосны и тем-
227
но-зеленые кедры. Мы уже привыкли к тому, что они живут прямо на ули-
цах, немощеных и пыльных.
На главной улице по булыжной мостовой проносится громыхающий
транспорт: грузовики, телеги. Ни трамвая, ни автобуса.
Осень. Город оживляется. Здесь и там замелькали буденовки, кепки, фу-
ражки, алые косынки. Много молодых лиц. Начала свою работу и группа
«Творчество».
В сентябре 1921 года на очередном митинге искусства была принята, а
затем опубликована декларация инициативной группы по организации Ма-
стерских искусствостроения. В этой декларации говорилось:
«...Общий революционный сдвиг современья диктует расширение и нап-
ряжение деятельности широких масс в области искусства... Художествен-
ный процесс должен стать всеобщим, активность работников искусства дол-
жна рассматриваться в творческой восприимчивости массы... Довольно хи-
лому мещанству провинциального искусства плестись в хвосте столичных
лабораторий!.. ДВР и Чита, в частности, в культурном отношении, переста-
вая быть глухими задворками России, приобретают самостоятельное значение...»
Заканчивалась декларация словами:
«Постоянная эстетическая трибуна, ежедневное творческое взаимосо-
прикосновение, изучение и выявление творческих приемов и конструкций,
внедрение в массы и впитывание в себя активных элементов —вот содер-
жание основных задач, намечаемых к созданию мастерских»1.
Все члены группы «Творчество» работали в учреждениях. Некоторые
из нас, работая, учились в вузе.
Подошла зима. Студеная, ледяная сибирская зима. Не во всех домах то-
пятся печи. Не всегда люди имеют горячую пищу. Работают много. Отды-
хают мало. Но люди хотят учиться. Нужно учиться.
И вот появляется Государственный институт народного образования в
г. Чите —высшее учебное заведение со всеми правами и преимуществами на-
стоящего вуза.
Всегда буду помнить дорогого учителя, профессора Марка Констан-
тиновича Азадовского —литературоведа, фольклориста, этнографа, вво-
дившего нас, студентов, в тайны методологии литературоведения. Профес-
сор Азадовский обладал огромной суммой знаний. Этот благороднейший
человек весь принадлежал науке, любя искусство, книги и людей.
В январе 1922 года при институте по инициативе Марка Константино-
вича Азадовского был организован Историко-литературный кружок, объе-
динивший 8о членов кружка: студентов, профессоров, журналистов и ху-
1 Выдержки из декларации печатаются с большими сокращениями.
228
дожников города. В августе того же года появился сборник кружка «Каме-
ны» в 115 страниц, в серой обложке из оберточной бумаги, отпечатанный в
типографии ВоенПУРа. В сборнике рядом с трудами профессоров и студен-
тов — работы членов группы «Творчество», с которой у кружка была тес-
ная связь.
Асеев, всеми корнями своего творчества сросшийся с фольклором, не мог
оставаться равнодушным к возникновению в Чите Историко-литературно-
го кружка, руководимого фольклористом Азадовским. Поэт и ученый поз-
накомились, заинтересовались друг другом, стали вместе работать.
Асеев запросто, по-домашнему приходил в институт. Иногда ему хоте-
лось послушать лекции, а то и заглянуть на семинар. Гостя всегда охотно
принимали.
Асеев часто говорил с нами о назначении поэта, о задачах поэзии, о сло-
вотворчестве.
Говоря об образе, он сформулировал определение его так: «Образ есть
развитие имени в представлении». Тогда же, в 1922 году, он говорил о ме-
тафоричности слов.
В ту зиму и в ИНО и на кружке было много докладов о современных поэ-
тах, о сибирских поэтах, о классиках, о форме и содержании и т. д.
На вечере памяти Александра Блока с докладами профессора Азадов-
ского и В. А. Малаховского члены группы «Творчество» читали Блока.
В кружке делались сообщения о новых литературных сборниках. На од-
ном из заседаний кружка разбиралась и «Бомба» Асеева.
❖ ❖ ❖
Часто в нерабочей обстановке Асеев рассказывал нам сказки о Бове-
королевиче, о невесте Дружевне, о Кощее, о Бабе-яге. Иногда певал он и
частушки, скандировал заклинания.
Как раз в то время я штудировала работу Александра Блока «Поэзия за-
говоров и заклинаний». В ней Блок, углубляясь в историю языка старины
народной, изучив массу работ наших крупнейших ученых, исследует язык
сказок и легенд, поверий и заклинаний. Он много говорит о ритме, о поэ-
тической форме текстов народного творчества.
Я показала Асееву эту статью. Асеев очень любил Блока1, очень заинте-
ресовался этой статьей и отрывком о заклинаниях «для отогнания русалок»,
где есть заповедные непонятные слова:
1 О Блоке Асеевым написаны две статьи: «Несгораемый костер» — в 1221 году и «Па-
мяти Блока» — в 1946 году.
229
Ay, ay, шихарда кавда!
Шивда, вноза, митта, миногам,
Каланди, инди, якутама биташ,
Окутоми ми нуффан, зидима...
Николаю Николаевичу наше исполнение этих строк не понравилось. Он
взялся показать, как надо произносить заклинание. Гипнотически глядя на
нас, в каком-то особенном синкопическом ритме он то напевал, то нашеп-
тывал эти загадочные лесные слова, — и был он тогда кудесником, и зна-
харем, и Паном, и заклинателем... Артистом Асеев был вне всякого сомне-
ния.
Бей, дзвоне, бей,
хмару разбей!
Как все это перекликается с песнями русалок Хлебникова из его «Ночи
в Галиции»:
«Русалки (держат в руке учебник Сахарова и поют по нему):
Между вишен и черешен
Наш мелькает образ грешен,
Иногда глаза проколет
Нам рыбачья острога,
А ручей несет и холит
И несет сквозь берега.
Ио, иа, цолк,
Ио, иа, цолк,
Пиц, пац, пацу,
Ио иа цолк, ио иа цолк,
Копоцамо, миногамо пинцо, пинцо, пинцо!».
Асеев рассказывал нам о Хлебникове. Читал «Ладомира», «Смехачей»,
«Вилу и лешего» и многие другие вещи. Асеев первый показал нам глуби-
ну поэтической мысли Хлебникова. И все мы повторяли на ходу:
«Свобода приходит нагая, бросая на сердце цветы, и мы, с нею в ногу
шагая, беседуем с небом на ты».
И впоследствии Асеев долго и горячо увлекался Хлебниковым. И остал-
ся предан ему на всю жизнь. Но все-таки, несмотря на пристрастие к Хлеб-
никову и к Маяковскому, Асеев больше всех поэтов любил Пушкина и Бло-
ка, — это стало совершенно ясно. Из русских прозаиков дороже всех для
него были Достоевский и Гоголь.
230
Верил Асеев в силу русского слова. Очень любил он русскую сказку. И
русскую песню. И пословицы русские.
Звучит озорной, звонкий голос Асеева. Нам, почти еще детям, расска-
зывает он про «Алатырь — белый горючий чудотворный камень, светлый,
синий, серебряный, что светится в стране вечного лета... Лежит он на море-
Окияне, на острове Буяне...»
В то время Асеев очень увлекался «Словом о полку Игореве». Неудач-
ный поход Новгород-Северского князя Игоря на половцев, подробно опи-
санный в летописях, привлекал Асеева красотами языка и художествен-
ными описаниями природы. Целыми кусками читал он нам «Слово», вы-
деляя особенно сильные места. Асеев очень ценил высокую поэтичность
«Слова о полку Игореве», обращая наше внимание на живость языка, ори-
гинальность его, народность.
Мне всегда казалось, что Николай Николаевич особенно пленен был
выражением патриотизма автора «Слова», писавшего картины природы
мрачной кистью —в соответствии с неудачами этого похода.
Еще тогда Асеев говорил о ритме, о «дыхании» автора, заставляющего
управлять ритмом и размером поэтической строки. Понятие вдохновение
он соединял с понятием дыхание, так как, по его мнению, глубокое дыха-
ние бывает у человека взволнованного, охваченного сильным пережива-
нием. Конечно, он имел в виду поэтическое вдохновение.
Через много лет, в конце жизни, в книге «Зачем и кому нужна поэзия?»
Асеев напишет:
«У кого мы учились? У кого учился, в частности, я?
Прежде всего у пословиц и поговорок, у присловий и присказок, что бы-
туют в речи народной. Потом у книг, подобных “Мысли и языку” Потебни
— великой книге о языке и его устройстве. Затем у летописей и старорус-
ских сказаний, у “Жития” протопопа Аввакума. Еще у “Слова о полку Иго-
реве”, прельщающего своей силой речевого размаха. И все это перечислен-
ное, но не исчерпанное в дневниковой записи, помогало любить слово. А
Кирша Данилов с его удивительными уроками языка, показом силы и не-
обычности воздействия слова!»1 «...’’Слово о полку Игореве” —живой об-
разец вдохновенной речи певца. Да и не один он встречается в старинных
изборниках и повестях. Об этом прекрасно написано в книге Д. Лихачева
“Русские летописи”»1 2.
Пораженный открытиями Пушкина в искусстве стихотворства, Асеев го-
ворит:
1 Н. Асеев. Собрание сочинений в пяти томах, т. 5. М., «Художественная литерату-
ра», 1964, стр. 390.
2 Там же, стр. 403.
231
«Высота вдохновения, оказывается, неотделима от живой речи народа,
всегда объединяющего дыхание с мелодикой, смысл со звучанием, чувство
с мыслью и никогда не отделяющего одно от другого. Вопрос только в том,
в какой мере, в каком соотношении стоят эти составляющие обаяние жи-
вой речи компоненты»1
Как прозорлив, как дальновиден был А. В. Луначарский; еще в 1923
году, вскоре после опубликования асеевского сборника «Совет ветров», оце-
нив Асеева как крупнейшего поэта нашего времени, он пишет ему письмо:
Тов. Асееву.
Дорогой товарищ.
Я с величайшим восхищением прочел Ваш сборник «Совет ветров». Пусть
сердятся на меня «маяковцы» и Маяковский, а, если угодно, то и другие
поэты, которых я сейчас хочу принести Вам в жертву, но я определенно
заявляю: за последние пять лет я ни одного подобного сборника не читал.
Я был счастлив, когда мне удавалось в каком-нибудь сборнике выискать
для себя двадцать процентов приемлемых или хороших стихов. У Вас же
во всем сборнике есть только три стихотворения, которые мне не нравятся,
из них два просто кажутся мне неудачными, это «Стачка» и вторая часть
стихотворения «Война», где особенно не нравится мне последнее четверо-
стишие. Третье же стихотворение «Стальной соловей» написано прекрас-
но, но на меня производит тягостное впечатление. В нем, правда, по суще-
ству говоря, Вы на чуткое ухо признаетесь в этой тягости. Вам кажется, что
кто-то действительно велел Вам воспевать «махинище», что Вам захоте-
лось надеть на себя «ярмо», что у Вас как-то и внутренне и внешне уж та-
кая доля —стать стальным соловьем. Мидас все превращал в золото и от это-
го умер с голоду, а нынешний капитал, именно капитал, а не человечество,
все превращает в сталь, и, в сущности говоря, ярко рассказав о том, как Вас
распилили пополам, вонзили в Вас лом и привели к (Брикам и т. п.), потом
стараетесь, ...и начинаете, так сказать, ругать нас, бедных, которые все-та-
ки считают ветку поэтичнее проволоки, заявляете, что Вы нас оглушите Ва-
шей трелью, которая (никак не могу отказаться от этой мысли) все время
представляется мне аналогичной полицейскому свистку, впрочем, вдохно-
венно описанному Пастернаком в известном Вам стихотворении.
Я все же по-андерсеновски думаю, что соловей лучше.
Но бог с ними, с соловьями, поговорим лучше о поэтах и прежде всего о
самом, по моему мнению, крупном, которого мы сейчас в России имеем, о
Вас. Вас еще не ожелезили, так сказать, и в Вас бьется настоящее сердце.
Но ради всего святого, не давайте себя втянуть ни в какую гастевщину, ни в
1 Там же, стр. 463.
232
какую бриковщину, ни даже в маяковщину. Если у Вас есть стихотворения,
несколько похожие, например, хотя бы стихотворение, посвященное радио,
то это же как раз то, где указывается влияние Маяковского. Лучше же все-
го Вы там, где Вы в целом и до конца Асеев, например, в «Тайге» —стихо-
творение, которое я считаю образцовым, действительно потрясающим.
Между прочим, я, кажется, говорил Вам, что мне очень понравились не-
которые стихи Третьякова. Сейчас, например, мне кажется, хотя, подумав-
ши, может быть и изменю свое мнение, что можно отметить только два сти-
хотворения, которые я прочел за все последнее время, это Ваша «Тайга» и
«Матерный рыд» Третьякова. Только разница между новым Вашим сбор-
ником и Третьякова заключается в том, что у него все-таки огромное боль-
шинство стихотворений заштукатурено, так что выбрать пришлось из все-
го сборника опять-таки процентов двадцать, а у Вас в новом сборнике в ог-
ромном большинстве преобладание абсолютно удовлетворявших меня, ино-
гда восхищающих, а иногда, в одном или двух случаях, потрясших стихо-
творений.
Этого я не могу сказать про Ваш сборник «Стальной соловей». Я нашел
там много великолепных строчек и строф, но ни одного стихотворения, ко-
торое удовлетворило бы меня целиком. Так что, как видите, я тоже стою на
той же точке зрения, что «Совет ветров» Ваш первый настоящий сборник,
и от всей души желаю, чтоб за ним последовал и другой, если можно, еще
искреннее, живее, еще современнее и вместе с тем поэтичнее, без всякой
боязни поэтичности и дальше от всякой механизации, как бы ни распева-
ли о ней и как бы ни приглашали к ней люди, которые, сами того не подоз-
ревая, ведут гнуснейшую пропаганду капиталистической мертвечины про-
тив мира, который хочет воскреснуть и стать не рабом машины.
Крепко жму Вашу руку1.
Верь! Поэтово слово не сгинет.
Он с тобой —тот же загнанный зверь.
Той же служит единой богине
бесконечных побед и потерь!
Работая в ДАЛЬТА, Асеев был тесно связан с газетами. Их было две:
правительственная — «Дальневосточный телеграф» и «Дальневосточный
путь» —орган Дальбюро ЦК РКП(б). Асеев часто публиковал в них свои фе-
1 Письмо без даты. ЦГАЛИ, фонд № 28, опись № 1, ед. хр. № 24. Печатается с небольши-
ми сокращениями.
233
льетоны и стихи; реже —прозу, статьи. Все «Творчество» тоже было при-
частно к работе в газетах. Наши встречи в редакции были всегда очень ожив-
ленными, светлыми, дружескими.
Очень примечателен небольшой сборник статей «Неравнодушные строч-
ки», где собранные Чужаком статьи, стихи и заметки, его и других товари-
щей, гневно рассказывают о страшных злодеяниях, происшедших во вре-
мя вступления японских интервентов 4-5 апреля 1920 года в Приморье. Сбор-
ник издавался дважды: в 1921 году в Чите и 1931 году в Москве. В нем рас-
сказывается о гибели героев-мучеников: о Лазо, о Сибирцеве, Луцком, Цейт-
лине, Уткине, Гражданском, Когоде.
Работать у Чужака в газете было интересно. К нам, тогда еще неоперив-
шимся, начинающим журналистам, он был чуток и требователен. Его трудо-
способность была огромна. Было впечатление, что он жил в редакции. Ес-
ли случалось поздно вечером или ночью проходить мимо дома, где поме-
щалась редакция, освещенное окно кабинета Чужака говорило, что редак-
тор не спит.
Впервые в жизни именно от него я услышала о том, что литература
должна быть партийной. Это почти совпадало с тем, что мне с детства при-
ходилось слышать от моего отца, революционера, учителя, внушавшего
своим ученикам мысль о воспитательно-революционной роли литературы.
Выдавая уезжавшим сотрудникам удостоверение о работе, Чужак, как
правило, указывал отношение сотрудника к партии, даже если тот и был
беспартийный. Такое удостоверение сохранилось и у меня.
У группы «Творчество» был свой клуб. Две комнаты, аскетически об-
ставленные: столы, стулья да рояль. На стенах плакаты, картины. Неболь-
шие подмостки.
Долго мы не могли придумать имя нашему детищу. Наконец назвали
его «Искусстварь», соединив в одно два слова: «искусство» и «творить».
Завели бланки с виньеткой работы художника Пальмова. На штампе —
пышная надпись: «Дальневосточные Мастерские Искусствостроения. Совет
Мастерских».
Был уже нэп, объявленный X съездом партии. «Искусстварь» наряду с
духовной пищей «выдавал» бутерброды и горячий чай с сахаром. В клубе
было тепло и светло. Он был открыт для всех. Здесь происходили диспуты
и доклады, чтение стихов.
Группа «Творчество» дружила с Государственным институтом народ-
ного образования. Добрососедствовала с музыкальным училищем, переи-
менованным тогда в консерваторию. Держала связь с театром. Два оазиса
было в Чите: группа «Творчество» с клубом, с газетами, в которых рабо-
тали все члены группы, и Институт народного образования с литкружком,
234
возглавляемым профессором М. К. Азадовским.
Асеев был в переписке с Маяковским. Послал ему фотографию нашей
группы. И вот однажды пришел ответ от Маяковского о его желании при-
ехать в Читу. Все мы забушевали от радости, от ожидания встречи. Но он
не приехал. И мы еще горячее стали рваться в Москву.
Когда предполагались большие сборища, наши выступления перено-
сились в здание Народного собрания, и огромный зал всегда был перепол-
нен.
По просьбе рабочих выезжали мы и в железнодорожные мастерские. В
сорокаградусный мороз ехали туда на грузовых машинах. В теплом поме-
щении нас ожидали рабочие-железнодорожники. Были они очень госте-
приимны. Но не обходилось и без жарких споров. Уж очень хотелось им
дойти до самой сути, до правильного понимания Маяковского: что он за че-
ловек? Да как принял революцию? Как относится к рабочему классу? Пос-
ле всех объяснений и споров, после исполнения нами стихов Маяковского
рабочие почти всегда принимали и понимали стихи поэта.
Мы читали и «Облако», и «Человека», и «Флейту-позвоночник», и кус-
ки из «150 миллионов», и мелкие произведения —да почти все, к тому вре-
мени написанное им.
Асеев читал особенно: закинув голову, он словно всматривался в выши-
ну, — он весь летел вверх, читая стихи. Глаза его светлые становились еще
светлее, и сам он казался невесомым, весь растворяясь в стихах, словно был
он слит воедино с ними и не мог от них оторваться. И передавал слушате-
лям это очарование, всем существом своим, всем своим голосом, залетая
вверх, выделяя сильные места...
❖ ❖ ❖
При группе «Творчество» организовалось небольшое издательство с за-
бавным названием «Птач». Может быть, это уменьшительное от слова
«птица»? Нет, гораздо проще: были взяты первые буквы фамилий Паль-
мова, Третьякова, Асеева и Чужака.
«Птач» издал: сборник стихов Третьякова «Ясныш», сборники статей
по литературе и искусству: «Сибирский мотив в поэзии» (в него кроме
четырех статей Чужака вошла статья Асеева «Сибирская бась» —о поэме
Третьякова «Путевка». Затем эта «Путевка» и стихотворение Д. Бурлюка
«Сибирь»), Еще были изданы сборники статей Чужака: «К диалектике ис-
кусства», «На больные темы» (заметки о быте, о культуре, о мещанстве).
Но разве можно было обойтись без сатирического журнала? Стали из-
давать «Дуболом» с иллюстрациями Пальмова и Аветова. Вышло, кажется,
235
шесть или семь номеров этого журнала. Честно сказать, журнал был не из
блестящих: ведь прирожденных сатириков и юмористов у нас не было.
Журнальчик был слабоват, но польза от него все же была, — надо учесть
всю обстановку и время нашей работы, а главное, каковы были наши за-
дачи. «Стихотворные фельетоны и агитки поэтов “Творчества” были своего
рода уроками политграмоты для масс. Они разъясняли рабочим, крестья-
нам, солдатам политику большевистской партии, агитировали за нее на вы-
борах в народное собрание в ДВР» (Чужак).
Фельетоны Асеева шли под псевдонимом «Бюль-Бюль»; иногда этот
псевдоним объединял работу с С. Третьяковым, у которого был и свой псев-
доним «Жень-шень». Был еще и псевдоним «Древообделочник», —под этим
псевдонимом писали коллективно Асеев, Незнамов и Третьяков.
Досуг проводили большей частью все вместе —единой семьей. Когда не
было выступлений, все отправлялись «на природу», в бор, где под сенью
высоченных рыжих сосен и темно-зеленых кедров умолкали все наши ли-
тературные споры, прекращались всякие остроты и подшучивания.
И вот здесь-то очень интересно было видеть, как Асеев, услыхав щебет
какой-нибудь птахи, настораживался, прислушивался, глаза его теплели, и
весь он озарялся счастливой, застенчивой улыбкой. Нельзя сказать, что
Асеев стыдился своего нежного отношения к лесным певцам, нет, но, как
это бывает у людей, охваченных сокровенным чувством, Николай Николае-
вич при этом уходил в себя, отключался, стараясь сдерживать свой вос-
торг, ни с кем его не разделяя.
Тогда, в Чите, мне стало понятно, почему Асеев избрал себе псевдони-
мы «Малка-иволга» и «Бюль-Бюль», —очень он любил птиц! На страни-
цах всех его книг пернатые его друзья —чайки, скворцы, синицы, дрозды,
лебеди, соловьи, сойки, коноплянки, щеглы, снегири, ласточки — поют на
все голоса. Очевидно, эти щебечущие пушистые комочки были необходи-
мы поэту — как одухотворенные существа, как собратья, как участники его
раздумий. Недаром он призывал птиц в минуты вдохновенных порывов, ко-
гда слагались стихи. И птицы охотно залетали в строчки его стихов, чувст-
вуя себя там вполне на месте... И оставались там навсегда.
Через много лет мне захотелось проверить свои наблюдения точнее. С
карандашом в руке я прошлась по всем томам Асеева. Там я нашла уйму
примеров, подтверждающих вышесказанное. Даже в «Ладе», в последней
книге поэта, со страницы на страницу перепархивают птицы. «И Россия с
Москвы начиналась, как клекот лебяжий —с птенца». И «Вот опять соло-
вей со своей стародавнею песнею... инвалид... песне тысяча лет, но нова:
будто только что полночью сложена; от нее и луна, и трава, и деревья стоят
завороженно... Вот каков этот старый певец, заклинающий звездною клят-
вою...» Ах, как сочувствует ему поэт! Да ведь оба они —одной породы: пев-
ческой!
236
У кого не дрогнуло сердце при виде снегирей с Подкрапивенской ули-
цы, «на головках бобровые шапочки»... Не мог Асеев без птиц! И «птичий
флот», и «летучие стаи», и «содружество ласточек» были ему необходимы.
В Чите мы собирались у Виктора Никандровича Пальмова — худож-
ника группы «Творчество». Он жил при школе, где директорствовал, пре-
подавая рисование и живопись. В этой же квартире жили и Третьяковы.
Между шуткой и каламбуром разрабатывались теоретические положе-
ния о новом искусстве. Читались и штудировались книги «опоязовцев». Каж-
дая работа Виктора Шкловского, Юрия Тынянова, Бориса Эйхенбаума и
других проглатывалась с жадностью, давая новый заряд на нескончаемые
разговоры и споры о теории поэтического языка.
Впоследствии некоторые члены группы «Творчество» и товарищи из
«Опояза» объединились в «ЛЕФе», журнале, редактируемом Маяковским.
В. Б. Шкловский высоко ценил поэтический дар Н. Н. Асеева, всегда и
везде отмечая это.
Вдохновительница поэта, друг всей жизни — Ксения Михайловна Асее-
ва (Синякова), та, которая «всему была заказчица, что в душе отозвалось»,
тогда была юная золотоволосая музыкантша, любительница стихов, и всю-
ду появлялась с Николаем Николаевичем Асеевым.
Мне сразу понравились ее эмалевые глаза, тоненькая фигурка, высокие
каблуки. Ксения Михайловна заметила это, стала меня «опекать»: учила
вышивать шелком, варить суп на бесшумном примусе здесь же, в гостини-
це «Централь», общежитии Мининдела, где мы жили. Нас очень сблизила
любовь к музыке. Я в то время, попутно с литературной работой и заня-
тиями в институте, много времени отдавала бетховенским сонатам. Оксана
часто приходила ко мне, играла на рояле, взятом напрокат. Играли мы с ней
и в четыре руки.
Новый, 1922 год встречали у Пальмова. Играли в шарады, в буриме. По-
том, взявшись за руки, плясали вокруг елки и пели: «Соловей, соловей,
пташечка, канареечка жалобно поет». Веселились «до упаду», пока Асеев
не разбил любимый стакан Третьякова —подарок подруги детства Беллы
Зорич (впоследствии сценаристки кино). Третьяков помрачнел и ушел к
себе, плотно прикрыв дверь. Все затихли и присмирели. А Танюша Третья-
кова внушительно сказала:
У Сережи Третьякова
очень нервы нездоровы.
237
Всех нас объединяла общая агитационная, а некоторых — исследова-
тельская работа.
Одним из первых по приглашению Луначарского 28 января 1922 года
уехал Асеев с женой в большом служебном вагоне, вместе с сотрудниками
Мининдела и Дальбюро —всего шесть человек.
Письма Асеева из Москвы были светлыми, зовущими. Николай Нико-
лаевич прислал мне своего «Стального соловья» и поэму Маяковского
«Люблю».
Одно из писем Н. Асеева группе «Творчество» в некоторых выдержках
было напечатано в «Дальневосточном телеграфе» (№ 237) 25 мая 1922 го-
да.
«Все, начиная от внешнего вида Москвы до внешнего вида Брюсова,
отмечено бешеным бегом времени. И приучить мысль и глаз к этому сдви-
гу все равно, что переболеть тифом. И правда, температура у меня все вре-
мя повышенная. А главное, то видимое общее доброжелательство, которое
встретил здесь вместо ожидаемого холодка и “занятого места”.
Все газеты и журналы открыты, везде есть друзья —ив “Известиях”, и в
“Печати и Революции”, и в “Красной Нови”. Литовский, Полонский, Во-
ронений и немало других видных деятелей московской прессы самым ра-
душным образом встречают каждую, весьма несовершенную и наспех сде-
ланную строку. Мы работаем с Маяковским и в Главполитпросвете и в Рев-
военсовете совместно.
Единственно живым литературным местом является все же наше место.
Среди нэпа, который, кстати сказать, начали уже немножко выдавливать,
среди литературного мусора, засорившего Москву, — футуристы выдержи-
вают еще одно испытание — всеобщего признания и полной возможности
работать. И работают много.
Пастернак выпускает “Сестру мою жизнь”, 2-е издание “Близнеца в
тучах” и “Поверх барьеров”. Хлебников написал уйму нового. Маяковский
кроме “Люблю” — “IV Интернационал” и много мелких, но острых вещей
сатирического характера.
Из литературных событий сенсационна “Исповедь Ставрогина” Достоев-
ского (найденная в архиве Д.); интересны книги о Блоке.
Но все эти литсобытия покрывает, конечно, похвала Ленина Маяков-
скому (Ленин на съезде металлистов иллюстрировал свои положения ци-
татой из Маяковского, высоко оценив ее политике-агитационное достоин-
ство), напечатанная и вам уже наверное известная...
Ну, вот вам казовые стороны нашего бытия. А сероватые —это то, что
надежды мои на пролетпоэтов лопнули целиком: они подпали под влия-
ние Белого и занимаются... антропософией, даже до жалости. Не дошли бы
так до протеста против изъятия ценностей, чего доброго! Из них талантли-
вейший — Казин, бывает у меня, но ни до чего мы не договариваемся, толь-
238
ко жалобно смотрим друг на друга...
Я выпустил сборник “Стальной соловей” в издании МАФ — Москов-
ской ассоциации футуристов. Осмотревшись, выпускаю книжку — соеди-
нив “Бомбу” и “Стального соловья”. Кроме того, имею предложение А. В.
Луначарского выпустить книгу: думаю слить в один том все, начиная с “Ок-
саны”. Печатаю в “Известиях” дальневосточные очерки. Проза здесь очень
нужна и ее требуют нарасхват. МАФ действительно может разрастись в бо-
льшое дело.
Бываем мы почти ежедневно у Бриков. Там сходится много народу, по
вторникам работает ИНХУК (Институт художественной культуры). Еще хо-
рошее место в Москве — “Дом Печати”. Там работает театральная мастер-
ская Форрегера — самый младший и самый живой театральный вундер-
кинд Москвы. Послезавтра идем по приглашению в Театр Актера — Мейер-
хольда.
Имажинисты в загоне. Их не слышно и не видно: очевидно, сильны бы-
ли только подтравливанием футуризма...
Москва ничуть не изменилась —те же магазины, те же ряды, те же теат-
ры, что и при моем отъезде. Даже досадно. Но психологически —конечно,
встряска чувствуется, даже в самом захудалом спекулянте.
Привет Чужаку. Видел и разгадал по схожеству в Госиздате его брата.
Он заведует детской литературой. По-моему, приехав, он бы здесь занял
очень и очень весомое место в печати. Его здесь ценят и побаиваются.
Еще что? Не пишу для читинских газет ничего, потому что едва хватает
времени для московских.
Участвую в “Известиях”, “Рабочем”, “Гудке”, “Политработнике”, “Красно-
армейце” — это кроме журналов. Читал доклад в “Доме Печати”, в “Союзе
Поэтов”, выступал в “Цекиспросе”, “Кузнице” и невесть какое число раз.
“Майская песня” Асеева и “Майский Гимн” Третьякова напечатаны в
“Красноармейце” в первом номере.
Вчера... был «торжественный» прием Наркома. Были: Рощин, Хлебни-
ков, Пастернак, Крученых, Каменский, Рита Райт, Кушнер и весь Комфут. На-
падали на Луначарского все; он только откусывался. Спор шел в плоскости
теперешней работы футуристов: современное, дескать, в них забивает “веч-
ное”. Этим “вечным” заторкали Анатолия Васильевича все. В конце спора
Луначарский признал, что в “этой комнате сейчас собрано все наиболее яр-
кое и певучее нашего поколения”».
❖ ❖ ❖
Наш отъезд состоялся лишь в августе того же года. Погрузились в вагон
вместе с Незнамовым, Пальмовыми и Третьяковыми.
239
Итак, сбылось. Поезд мчался на запад. Огибал прозрачный Байкал. Он
разрезал высоченные скалы, врывался в кромешную тьму чадных тунне-
лей и, грохоча железом мостов над многоводными сибирскими реками,
словно радуясь разлуке с ними, звонко раздаривал прощальные гудки уще-
льям на память. Хороший, милый сибирский поезд —«читинский скорый»
— он увозил нас в страну обетованную — в Москву, далекую, неизвестно
что сулящую нам Москву.
Так вот она —Белокаменная! Жить было негде. Асеевы предложили мне с
мужем остановиться у них.
Все приехавшие отправились с вещами на извозчиках по домам, а мне
захотелось пройтись пешком по московским улицам с Оксаной и Бриком,
тем более, как выяснилось, идти было недалеко. Асеевы жили на Мяс-
ницкой улице (теперь ул. Кирова), напротив Почтамта. Место это с тех пор
и посейчас для меня какое-то очень свое, «домашнее» и даже уютное.
Помню темноватый двор Вхутемаса и железную винтовую бесконечную
лестницу, по которой мы долго поднимались к Асеевым на девятый этаж.
Ты б зашел за вешний подоконник
на моем девятом этаже... —
здесь писал поэт Гастеву.
Асеевы жили в колоссальной комнате вместе с Верочкой, одной из се-
стер Синяковых, впоследствии ставшей женой писателя Гехта. Все называ-
ли ее «Гоген» —за лицо, очень похожее на лица таитянок с полотен худож-
ника.
В комнате Асеевых, огромной, почти пустой, будто два производст-
венных станка в мастерской, стояли рояль и письменный стол, заваленный
бумагами и книгами. Стол, косо поставленный, отгораживал угол комна-
ты, где мы и прожили незабываемые три недели. У Асеевых бывало много
писателей, художников, музыкантов. С некоторыми из них я потом была
связана многолетней дружбой.
В день нашего приезда в Москву Асеев пригласил всех приехавших в
кино, сказав, что нас там ожидает сюрприз. Мы согласились, хотя после дол-
гого путешествия все устали и идти в кино никому не хотелось. Не помню,
какой шел фильм; нас это мало интересовало, но каково было наше удив-
ление и радость, когда у входа в кино мы увидели Маяковского! Это был он
— живой, настоящий! Такой большой и широкий, такой ласковый, совсем
простой. Он был как-то особенно нежно-снисходителен, остроумен, знако-
мясь с нами. Глаза его согревали, словно говорили: «Не надо меня бояться,
я добрый».
240
Все было неправдоподобно. Не верилось, что мечта сбылась, что он здесь,
неприснившийся —с нами.
Перед началом сеанса, когда погасили свет, Маяковский и Асеев, сидев-
шие поодаль друг от друга, из озорства стали громко перебрасываться реп-
ликами и остротами. И никто из публики не пытался их остановить, не сер-
дился, не шикал, —вероятно, и тем чужим людям было интересно послу-
шать веселящихся поэтов. Картина была плохая, мы ее не досмотрели и по
приглашению Маяковского отправились на Водопьяный, в квартиру Бри-
ков, где потом бывали почти ежевечерне...
Живя у Асеевых, мы стали искать квартиру. Но снять комнату в Москве
в то время было просто невозможно. Недели на три мы переехали в Куско-
во, на дачу к знакомым, оставившим ее нам до истечения срока найма.
А потом на помощь пришел Владимир Владимирович Маяковский. Он
был удивительно отзывчив. Узнав о нашей неустроенности, он очень де-
ликатно, запросто предложил нам поселиться в комнате на Водопьяном «до
приезда Лили Юрьевны», в то время находившейся в Берлине. Предложе-
ние было заманчивое. Разве можно не принять его! Шла зима. Ноябрь. Де-
ваться было некуда. Переехали в Водопьяный.
Вскоре Маяковский уехал за границу. Прощаясь, он сказал, что о приез-
де Лили Юрьевны будет известно за несколько дней, и тогда нужно будет
комнату освободить.
Недели через две после этого пришел Лев Александрович Гринкруг1, ска-
зал о скором приезде Лили Юрьевны.
И вдруг! На другой же день пошло как в сказке, с фантастической быст-
ротой. Буквально с неба свалилась и работа, и комната на Арбате, хотя и
без отопления, совсем пустая, окна забиты фанерой, но зато —о радость! —
посредине комнаты стоял прекраснейший рояль, и его, оказывается, мож-
но оставить у себя «для личного пользования».
В эту комнату потом запросто приходили и Маяковский, и Асеев, и Пас-
тернак, и Эйзенштейн, и многие другие прекрасные, талантливые люди.
В ноябре Асеев предложил мне собрать стихи для издания сборника в
издательстве, где он тогда работал. Я собрала стихи, дав сборнику имя «Пет-
роль» —Петр (овская) Оль(га). Вообще-то слово Петроль попахивало бензи-
ном... Но, очевидно, молодости многое позволено, меня это ничуть не сму-
щало. Название я не изменила. Книжицу показали Луначарскому. У меня
сохранилась рукопись сборника с обложкой, на которой Луначарский напи-
сал приятный мне отзыв. Здесь же и Асеев отозвался добрыми словами.
Асеев сказал, что скоро книжку сдадут в набор.
А через несколько дней Асеев, очень стесняясь, смущенно сказал мне,
что у Петра Незнамова очень плохи материальные дела, что ему надо по-
1 Друг Бриков.
241
мочь: вот и у него книга стихов на очереди, а два сборника поэтов группы
«Творчество» одновременно издать трудно; что мою книжку придется от-
ложить, тем более что я в то время уже имела постоянную работу, а Петя
Незнамов бедствовал.
Конечно, я была рада хотя бы косвенно помочь Пете и согласилась по-
дождать. А потом пошли дела неотложные: поступление в Брюсовский ин-
ститут, тяжелая болезнь, появление ребенка и многое, многое другое, ког-
да бывает не до себя, не до печатания стихов.
Интересно, как понимал Асеев свое место и назначение в истории лите-
ратуры.
В 1924 году Маяковский опубликовал свое «Юбилейное». В этом стихо-
творении, как известно, автор дружески беседует с Пушкиным. Необычай-
ное, яркое произведение Маяковского было горячо принято всеми и воз-
буждало массу споров. Сразу полюбив его, мы уже не могли обходится без
того, чтобы не ввернуть «к случаю» цитаты из «Юбилейного»:
«В небе вон луна такая молодая, что ее без спутника и выпускать рис-
кованно».
Вот
когда
и горевать не в состоянии —
это,
Александр Сергеевич,
много тяжелей...
Но поэзия —
пресволочнейшая штуковина:
существует —
и ни в зуб ногой.
Иногда целыми кусками или отдельными строфами все мы в быту, на
ходу, на работе цитировали «Юбилейное». Но вот обращение Маяковского
к Пушкину: «После смерти нам стоять почти что рядом: вы на Пе, а я на
эМ» —дразнило своей смелостью. Некоторые называли это дерзостью, и
многие не хотели принять эту строку.
Однажды вечером, когда Асеев зашел к нам, завязался разговор и об
этом. Николай Николаевич сказал, что по прямой ассоциации, если уж ид-
ти по пути сравнений и определений места поэта в истории, то лично он,
Асеев, был бы вполне счастлив, если бы его роль в литературе определи-
лась по качеству, по значению и по занимаемому месту — наравне с поэ-
зией Баратынского. И если б это в действительности так и оказалось, то он
242
был бы очень рад. «Мне большего и не надо»,— с улыбкой добавил Ни-
колай Николаевич, смущенно потирая руки. Очень запомнился он мне то-
гда —взволнованный и светлый, стыдящийся своей откровенности.
Во всяком случае, Асеева эта мысль, по-видимому, очень занимала. Она
не покидала его и потом. А через много, много лет после нашего разговора
это высказывание Асеева появилось уже оформленным его стихами в сбор-
нике «Лад», в стихотворении «Посещение»:
Талантливые, добрые ребята
пришли ко мне по дружеским делам;
три —не родных, но задушевных брата,
деливших хлеб и радость пополам.
Обручены единою судьбою,
они считали общим свой успех,
но каждый быть хотел самим собою,
чтоб заслужить признание для всех!
Они расселись в креслах, словно дети,
игравшие во взрослую игру:
им было самым важным —стать на свете
собратьями великих по перу.
Дыханье, дух, душа —одно ли это?
И что же их роднит в конце концов?
Передо мной сидели три поэта,
желающих продолжить путь отцов.
Вот —Грибоедов, Тютчев, вот —Державин.
А мне? Нельзя ли Баратынским стать?
Был этот час торжественен и славен,
оправленный в достоинство и стать...
И я, традиций убежденный неслух,
поверил, что от этих будет толк.
Три ангела в моих сидели креслах,
оставивши в прихожей крыльев шелк.
Кто же эти три ангела? Ответ на этот вопрос дает Лев Озеров. Он вспо-
минает в письме ко мне:
«...К Вашей главке ‘Асеев —Баратынский” у меня есть добавление-разъяс-
нение.
243
После того как Николаю Николаевичу исполнилось 70, из Союза писа-
телей все время звонили —просили взять адрес-приветствие, потом сами
вызвались привезти его. Но Николай Николаевич, иронически относив-
шийся к юбилейным адресам, отказывался от гостей и от самой процедуры
вручения.
Наконец был найден выход: Л. Мартынов, Б. Слуцкий и Л. Озеров, взяв
в СП адрес, собрались у Телеграфа и, позвонив Н. Н., получили его раз-
решение явиться немедленно. Вот мы трое и явились. Сперва говорили о
том о сем. Притихший Мартынов с адресом в руках вышел на середину бо-
льшой комнаты (той, где рояль). Он что-то произнес, а Н. Н. очень громко
и обрадованно сказал:
— Ну вот, Оксана, теперь у нас будет удобная папка для того, чтобы
хранить в ней жировки и счета.
Слуцкий прочитал несколько фраз приветствия.
Потом вышел я и понял, что дальше произносить речи смешно.
Болящий дух врачует песнопенье...
Эту строку из Баратынского кто-то из нас вспомнил и спросил:
— Так кто кого врачует?
— Дух —песнопенье, песнопенье —дух?.. Это и хорошо, что неясно, кто
кого врачует,—отвечал другой.
Мы долго в этот вечер беседовали — поочередно во всех трех комнатах
квартиры. Николай Николаевич был необычайно воодушевлен и обрадо-
ван. Конечно же —разговором, стихами, дружелюбием. Было прочитано все-
ми много стихов.
Через день-два Н. Н. позвонил мне и просил приехать. Я приехал и ус-
лышал стихотворение “Посещение”.
‘Три ангела”, сидевшие в асеевских креслах, как это ни странно и смеш-
но, это вышеназванные пииты».
У Николая Асеева, человека смелого, азартного, порой колючего, ирони-
ческого, было очень много детского. Он, как ребенок, мог весело радовать-
ся неожиданному «подарку» или хорошей шутке. Любил «розыгрыши», но
мягкие, добродушные, без издевательства.
Когда Асеевы построили дачу на Николиной горе (и название-то под-
ходящее — к имени!), Николай Николаевич очень повеселел, стал лучше
выглядеть, бодрился, благодарил Оксану,— ведь это она приложила массу
трудов к постройке дачи; она вела все разговоры с рабочими, не ленилась
ездить по всяким адресам строительных контор, стараясь избавить «Коляд-
ку» от разных утомительных хлопот. И болезнь тогда отступила; поэтому
244
стало легче. И какие веселые домашние куплеты сочинил Николай Нико-
лаевич:
Вот домик мы построили
превыше всех палат.
Парадное —нарядное —
а окна —прямо в сад!
И там гуляет Кутечка1
как лиска меж елей,
бесценная малюточка
всех бабочек милей.
Куда она ни глянет,
там море красоты;
куда она ни ступит,
там вырастут цветы!
Вот она какая!!..
И все это написано шутя, и все это любя, с не сходящей с лица улыбкой.
Живым, подвижным, неугомонным и веселым бунтарем, а подчас и острым
задирой запомнился мне Николай Николаевич. Часто бывая дома у Асее-
вых, я нередко присутствовала как бы в «творческой мастерской поэта»,
слышала, как Николай Николаевич, не замечая нас с Оксаной (усиленно и
нарочно занявшихся чтением или шитьем), произносил какие-то слова, ка-
кие-то стихи, еще не сложившиеся, еще не улегшиеся в строку. Иногда
Николай Николаевич ходил при этом из комнаты в комнату; голосом то
тихо, то громко «мял» слова; и слова эти вскоре послушно принимали жи-
вую, указанную им, осязаемую форму, тут же, на ходу, отвергаемую самим
поэтом или же принимаемую. «Принятые» стихи Асеев несколько раз по-
вторял и пел, словно боясь забыть их. Вдруг замечал наше присутствие, под-
ходил, громко произносил новорожденные стихи, а потом:
—Ну как?
Очень радовался, если хвалили; смеялся, внутренне согреваясь. Настаи-
вал на уточнении, какие места лучше, какие хуже.
В редких случаях неудач тускнел, бросал безразлично:
—Будем пить чай. Оксаночка, что у нас вкусного к чаю?
Школа Асеева прекрасна! Она незабываема.
1 Детское прозвище Ксении Михайловны с момента рождения.
245
Моя дружба с Асеевым, возникшая в 1921 году, протянулась на долгие
годы. А когда не стало Николая Николаевича, она призвала Ксению Ми-
хайловну и меня к общей работе над архивом поэта.
Асеев разбрасывал свои заметки повсюду, в самых неожиданных мес-
тах. Кое-что из этих записей Ксении Михайловне удавалось еще при жиз-
ни мужа прятать в заветный чемодан, откуда потом мы с ней извлекали эти
записи для расшифровки асеевского почерка, с виду ясного и понятного,
но порой очень неразборчивого. Интересно было сидеть над асеевскими сти-
хотворными ребусами, страдая и мучаясь, разгадывая слова.
Мы, как рабочие в шахте, пробивали толщу архива. Пласт за пластом «от-
бивали породу», находили новые стихи, наброски, неразрешенные поэтиче-
ские задачи —и вдруг! —видим законченную стройную поэму, никому ни-
где целиком не читанную, никем никогда не слышанную!..
Случайности бывали разные. Так мы собрали для Госиздата дополни-
тельный шестой том к пятитомнику произведений писателя.
Асеев еще полностью не изучен, несмотря на то, что изучается везде.
Придут новые силы, будут анализировать творчество большого русского пи-
сателя —поэта, прозаика, критика —Николая Асеева.
О МАЯКОВСКОМ
(Восполминания)
Я всю свою звонкую силу поэта
Тебе отдаю, атакующий класс!
В. Маяковский
Жизнь подарила мне встречу с Владимиром Владимировичем Маяков-
ским. Считаю, что каждый, знавший его, должен рассказать о нем людям.
Расскажу и я. Не стану анализировать произведения поэта. Я расскажу о че-
ловеке, о старшем товарище, тепло и добросердечно относившемся к нам,
— начинающим литераторам, самым молодым членам дальневосточной груп-
пы «Творчество».
Маяковский был человек исключительно редкой индивидуальности, оза-
ренной огромным талантом, человек большой душевной красоты, умный,
добросердечный, обаятельный.
1905 год. На фоне напряженной революционной борьбы растет новый
человек — Владимир Маяковский, будущий поэт — глашатай Революции.
В юношеские годы, став пропагандистом, он, преследуемый царскими «блю-
стителями порядка», в течение 3-х лет с небольшими перерывами — был за-
точаем в тюремные казематы. Там он встречался с революционерами, очень
много читал корифеев русской и мировой литературы, — так он развивал-
ся, так складывался его характер, его миросозерцание.
В дальнейшем он всю свою жизнь, свой могучий талант отдаст Родине,
стране, победившее угнетение и насилие. Свое творчество Маяковский по-
святит современникам и потомкам.
Был Маяковский чист и благороден в своей собственной сути. Порывист
и горяч был этот, человечнейший, «не для денег родившийся»1 человек.
1 Не для денег родившийся — название кино-романа Владимира Маяковского, снявшегося
в этом фильме в роли Ивана Нова в 1918 году.
247
Пламенем неугасимым горела в нем вера в грядущее коммунистическое
Завтра, — она вела его по жизни; смысл своего существования он видел в
служении этой идее, отдавая ей многообразное свое творчество.
Маяковский-поэт обладал и талантом художника.
С 1919 по 192З г. он много сил отдавал писанию живописных плакатов с
соответствующими стихотворными надписями на злобу дня политического
агитационного содержания. Плакаты выставлялись в витринах РОСТА1 на
Тверской улице1 2, имели большой успех. Люди любили звонкий юмор поэта-
художника.
Отношение к событиям личной жизни, чувства к любимой женлине, к
родной семье, вообще к людям у Маяковского были неразрывно связаны с
отношением к событиям, происходившим в родной стране и во всем мире.
Все это сливалось в одно единое целое, которое и было его дыханием, со-
держанием и смыслом жизни и творчества. Его лирика была напоена пате-
тикой эпической: личное и общественное в его творчестве, как и в его жиз-
ни, имело одни и те же корни.
Таков он был; не мог и не хотел быть другим.
Учась в средней школе, я ничего не знала о Маяковском: на уроках ли-
тературы у нас его «не проходили». О футуризме у меня было слабое по-
нятие. Росла я, если можно так выразиться, в семье «учительской» — и мать,
и отец были учителями. Отец смолоду, еще студентом, стал революционе-
ром, подпольщиком, был активен, считался «политически неблагонадеж-
ным». В 1905 году был снижен в должности и послан в захолустье. В конце
концов, гонимый и преследуемый царскими чиновниками, в 1909 году он
очутился на Дальнем Востоке.
Высокообразованный человек, он очень любил художественную литера-
туру, в особенности произведения Пушкина, Льва Толстого, Салтыкова-Щед-
рина, Чехова. Читал их вечерами нам, детям, снабжая отличными коммен-
тариями.
Он и сам писал стихи и рассказы. Два его рассказа получили одобрение
В. Г. Короленко. Но писателем отец не стал, — был слишком перегружен
педагогической работой и политической деятельностью. От родителей о
Маяковском я никогда не слыхала.
Мое первое знакомство с его творчеством состоялось весной 1921 года
во Владивостоке в клубе Литературно-художественного общества. Клуб этот
был в подвальном помещении под театром «Золотой Рог». Назывался клуб
«Балаганчик». Он был очень любим, охотно посещаем: все передовое, новое,
талантливое, интересное по всем видам искусства, было сосредоточено в
«Балаганчике», — сюда стремились все.
1 Российское Телеграфное агентство.
2 Ныне ул. Горького.
248
Поэт Николай Асеев, давший идею создания «Балаганчика», всегда при-
сутствовал на вечерах и собраниях клуба.
В тот, навсегда запомнившиеся мне вечер, Асеев пообещал присутство-
вавшим прочитать произведения своего друга и товарища по перу — поэму
Маяковского «Человек».
При первых же строках поэмы, величавых и торжественных, как много-
голосный хорал, — затрепетало мое сердце...
Священнослужителя мира,
Отпустителя всех грехов, солнца ладонь
На голове моей.
Благочестивейшей из монашествующих —
Ночи облачение на плечах моих.
Дней любви моей тысячелетнее
Евангелие целую.
Поэма огромная, многочаствая. 242 страницы поэмы Асеев прочитал в
два приема с небольшим перерывом. Читал он великолепно!
Поэма ошеломила меня. На фоне ее общего трагедийного плана юмор
чередовался с патетикой, волнуя и веселя слушателя неожиданными пере-
ходами настроения автора.
Все было для меня ново, необыкновенно и ярко. С жадным вниманием
юности слушала я эту интереснейшую ведь дотоле неизвестного мне поэта.
Вскоре меня познакомили с Асеевым и с его женой Оксаной. Знаком-
ство перешло в дружбу. Мы решили вместе ехать в Москву. Но наше горя-
чее желание оказалось неосуществимым: в Сибири оставались еще банды
белогвардейцев. Пришлось на год задержаться в Чите, которая в то время
была столицей новорожденной Дальневосточной Республики.
После Владивостока, прекрасного города, стоящего у океана, города, о
котором известный норвежский исследователь Фритьоф Нансен в своей кни-
ге «Через Сибирь (В стране будущего)» выражал свое восхищение, сравни-
вая Владивосток по красоте его с Неаполем; после такого города — благо-
устроенного, с трамваем, с великолепными зданиями, — Чита на первый
взгляд показалась нам непривлекательной с ее приземистыми домами, не-
мощеными улицами, с громыхающими телегами и грузовиками.
Но первые впечатления были обманчивы. При ближайшем ознакомле-
нии с городом оказалось, что его люди и их дела смелы, ярки, наполнены
глубоким революционным содержанием. Жизнь здесь восхищала больши-
ми делами. Чита стала живым, культурным центром Дальнего Востока. В
столице ДВР — в Чите сосредоточились большие силы науки, искусства,
политики — сильные, смелые, дерзающие люди отдавали все свои силы на
дело строительства новой жизни. Но рядом было неспокойно, в Сибири еще
249
не были окончательно побеждены враги Революции.
Редактор читинской газеты «Дальневосточный путь» (орган Дальневос-
точного Бюро ЦК РКП /б/), коммунист с 1904 года Николай Федорович Чу-
жак предложил приехавшим в Читу поэтам Николаю Асееву и Сергею Тре-
тьякову организовать литературную группу.
Асеев, в то время уже известный поэт, привез в Читу опубликованную
во Владивостоке книгу стихов «Бомба», вполне соответствующую своему на-
званию революционностью формы и содержания великолепных стихов.
Маяковский, получив в подарок от Асеева эту книгу, не замедлил при-
слать в ответ свою — с надписью: «Бомбой взорван с удовольствием. Жму
руку — за!»
Асеев в Чите работал в Дальневосточном Телеграфном Агентстве (ДАЛЬ-
ТА) заместителем начальника; кроме того, был заведующим литературным
отделом газеты «Дальневосточный телеграф».
Сергей Третьяков — отличный организатор — глубоко был озабочен раз-
работкой вопросов культуры и искусства. Он занимал пост заместителя ми-
нистра просвещения. В то же время много писал фельетонов и памфлетов
для газет и журналов. Он всегда был в поиске, его мысль всегда была в дви-
жении.
Предложение Чужака было быстро подхвачено, — группа была сфор-
мирована. Кроме Чужака, Асеева, Третьякова в нее вошли художники Вик-
тор Пальмов и Михаил Аветов и работники газеты, поэты: Петр Незнамов,
Ольга Петровская и Владимир Силлов.
Группу назвали (по имени журнала «Творчество», редактируемого Чужа-
ком во Владивостоке с 1919 по 1921 гг.).
Чужак высоко оценивал и даже полюбил стихи Маяковского. Заслуга Чу-
жака была в том, что он задался целью обогатить население Читы произ-
ведениями поэта.
В лице группы «Творчество» он нашел горячего союзника: все члены
группы, движимые теми же настроениями, охотно шли навстречу жела-
ниям Чужака, тем более что по счастливой случайности в группе оказался
Николай Асеев, друг Маяковского, а все остальные товарищи в группе, зная
стихи Маяковского, были его приверженцами, горели желанием нести в мас-
сы голос поэта соответственно с основной задачей группы — ознакомить
население Читы с крупнейшими русскими писателями — прежними и но-
выми.
В сентябре 1921 года на очередном митинге искусства была принята, а за-
тем и опубликована в газете декларация инициативной группы по органи-
зации Мастерских Искусствостроения «Творчества» с указанием полного лич-
ного состава группы.
Вскоре у нас появился свой клуб. Две комнаты, скромно обставленные,
с небольшими подмостками и роялем. Была небольшая библиотека, шах-
250
маты и даже буфет с чаем и бутербродами.
Кроме докладов на литературные темы, здесь читались лекции, устраи-
вались диспуты обо всем, что интересовало и волновало людей.
Во всех случаях группа «Творчество» вела свою работу в полном соответ-
ствии с директивами партии, стараясь раскрывать перед аудиторией смысл
работы писателя, художника, лектора, политработника, говоря о его участии
в жизни нашей страны.
Наш клуб назывался «Искусстварь». Он стал популярен. В него шли охот-
но. Здесь можно было видеть не только людей искусства, но и военных, ра-
бочих, профессоров, врачей и учащихся. Всех принимали радушно.
Много вечеров, посвященных Маяковскому, происходили не только в
нашем клубе; нас просили выступать и в городских рабочих клубах, и в теа-
тре, и в железнодорожных мастерских.
В декабре 1921 года в клубе была представлена трагедия Маяковского
«Владимир Маяковский». Постановщик — Асеев; декорации Пальмова;
роль Маяковского исполнял Третьяков.
Радостно было сознавать, что наши вечера и сообщения оказывали же-
лаемое действие на читинцев: стихи Маяковского стали доходить до них; по-
этово слово уже начинало нравиться. Люди интересовались и биографией
Маяковского, и его отношением ко всему окружающему, к событиям в стра-
не, к его литературной судьбе. На все эти вопросы надо было отвечать не
только словами, но и делом.
Теперь, когда Маяковский известен всему миру, когда его произведе-
ния переведены на языки народов многих стран, может показаться стран-
ным, что тогда в Сибири, в сравнительно большом городе, мало кто знал о
его существовании. Но это было так.
И задача группы расширялась, она выходила за пределы Читы, — нам
приходилось делать выезды в пригороды, в рабочие поселки, в железнодо-
рожные мастерские.
В нашем клубе — «Искусстваре» — две комнаты уже не вмещали всех
посетителей, приходилось переносить наши вечера в огромный зал Народ-
ного Собрания.
Кто-то придумал, кроме афиш, извещать о наших вечерах подобно тому,
как это делают в Узбекистане карначи: они на улице, у входа в театр, зазы-
вая на представление, трубят в длинные трубы — карнак. Однажды перед
большим вечером нашей группы, посвященным Владимиру Маяковскому,
на перекрестках главной улицы Читы красноармейцы тоже трубили в гор-
ны, извещая о предстоящем вечере «Творчества». Это было необычно, ин-
тересно, имело свое действие, — народ охотно шел к нам.
Все без исключения члены нашей группы должны были на этом вечере
выступать с чтением стихов Маяковского после вступительного доклада Чу-
жака о значении поэта в отечественной литературе.
251
Мне досталось прочитать стихотворение Маяковского «Послушайте, ведь,
если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно».
Выучив стихотворение, я пошла на репетицию. Надо сказать, что я с
детства не выговаривала букву «л», и раньше никто в семье, в школе на этот
недостаток внимания не обращал.
Но на репетиции в тот злосчастный день, стоило мне только открыть рот и
произнести первое слово «Послушайте...», как Асеев и Третьяков с ужасом
воззрились на меня и закидали упреками: «Какое немыслимое произно-
шение», «Никуда не годится!».
Асеев категорически заявил, что ни под каким видом не разрешит мне
выступать на вечере, а Третьяков все же смилостивился и захотел меня «по-
дучить». Но как он ни старался, — безрезультатно: буква «л» не выгова-
ривалась... Тогда мой ментор отчаялся и сказал, что дает мне два дня «на
выучку», а там — «как тебе будет угодно — можешь срывать программу ве-
чера, и свое выступление, и вообще всё!»
В полном отчаяния, разочаровавшись в жизни, убежала я с репетиции,
глотая слезы, безнадежно скандируя: «“С лодки скользнуло весло, ласково
млеет прохлада, милый мой, милый, светло, сладко от беглого взгляда”...
Балалайка... Лошадь... Лампа... Луна... “Послушайте”..» и все — все слова,
приходившие в голову с буквой «л»...
До поздней ночи блуждала я по улицам, бормоча стихи и не стихи.
А через несколько дней, вконец измучившись своим стыдом, я все-та-
ки выступала на вечере Маяковского (с вполне отчетливым «л»). Третья-
ков аплодировал мне, поблескивая стеклами очков, а всегда порывистый и
легкий Асеев в перерыве торжествующе шепнул мне: «Ишь, чертовка, вы-
училась все-таки!»
Да, выучилась и на всю жизнь. С помощью стихотворения Маяковского.
Время шло. Зимой 1922 года Асеев послал Маяковскому фотографию на-
шей группы. Скоро пришел ответ с сообщением Владимира Владимирови-
ча о его желании приехать в Читу. Мы с нетерпением стали ждать. Но по-
том оказалось, что многочисленные поездки Маяковского по стране слишком
его перегрузили, — приехать он так и не смог.
Луначарский и Маяковский звали группу «Творчество» в полном сос-
таве переехать в Москву; это предложение подкреплялось обещанием дать
всем нам интересную постоянную работу, о чем мы, конечно, мечтали.
И вот мечта сбылась. Вся группа «Творчество» (за исключением Чужа-
252
ка, задерживавшегося в Чите еще на некоторое время по неотложным де-
лам, и Асеева, уехавшего в марте), — выехала в Москву в начале октября
1922 года.
На Ярославском вокзале нас ждали Асеевы и Брик1, все приехавшие
отправились по домам к родным или к знакомым, а мы с мужем в Москву
приехали впервые, — жить было негде. Асеевы предложили нам остано-
виться у них. Предложение было с радостью принято, и мы отправились на
Мясницкую улицу в дом ВХУТЕМАС’а, на квартиру Асеевых, где и про-
жили незабываемые три недели.
У Асеевых бывало много писателей, художников, музыкантов. С некото-
рыми из них мы потом были связаны многолетней дружбой.
В день нашего приезда в Москву Асеев пригласил всех приехавших в
кино, сказав, что нас там ожидает сюрприз. Мы согласились, хотя после уто-
мительной дороги никому идти в кино не хотелось.
Но каково же было наше удивление, когда у входа в кино мы увидели...
Маяковского! Живого, не приснившегося! Он стоял, опершись локтем на ог-
раждение витрины, отрешенный от толпы, весь окутанный какой-то ду-
мой.... Увидел приближающихся Асеевых: лицо озарилось улыбкой, глаза
весело засияли.
Состоялось знакомство Маяковского с группой. Третьяков и Пальмов ра-
ньше были знакомы с Маяковским. Взглянув на меня и на Силлова, Влади-
мир Владимирович добродушно сострил, сказав что-то о нашей «совершен-
но немыслимой, неповторимой юности».
Прозвучал звонок, зовущий в кино. Когда погасили свет перед началом
сеанса, Асеев и Маяковский, сидевшие поодаль друг от друга, стали громко
перебрасываться шутливыми остротами и репликами, — и никто не оста-
новил расшалившихся поэтов; очевидно, публике нравилось это дополни-
тельное развлечение.
Фильм был плохой; мы ушли, не досмотрев его.
Вечером мы были по приглашению Маяковского в квартире у Брика, где
ежедневно собиралась литературная Москва: художники, режиссеры, акте-
ры. Лиля Юрьевна1 2 была в отъезде, но вечера встреч продолжались. И мас-
титые, и молодые, люди с большими именами и с малыми были приняты
запросто в этом гостеприимном доме.
1 О. М. Брик — литературовед, член группы «ОПОЯЗ».
2 Лиля Юрьевна — жена Брика.
253
Живя у Асеевых, мы все время искали себе комнату: целыми днями блу-
ждали по Москве и по Подмосковью, но поиски были бесплодны. Недели
на две мы переехали в Кусково на дачу к знакомым, оставившим ее нам до
истечения срока найма.
Мне нравилось Кусково, все засыпанное разноцветными опавшими лис-
тьями. Дорога к парку и дворцу восхищала меня зеркалами прудов и двор-
цовых стен. В свободное от поисков квартиры время я то бродила по парку,
то шла к Обираловке, искала на железнодорожных путях место, где Анна
Каренина бросилась под поезд.
Тоскливы были гудки проходивших поездов. Мне казалось, что все бы-
ло так, как описал Толстой, да и сейчас я не могу отделаться от мысли, что
Анна — лицо невымышленное. Настроение было мрачное, — породившее
стихи:
Иду в Обираловку
Запутались, виснут пряди дождя.
В сетке дождя Кусково.
Нависшие тучи столпились, дрожа,
— Вот-вот упадут. Но не скован
Мой шаг рассужденьем грозу переждать, —
Под вспышками молний не боязно:
По шпалам, по насыпи легче бежать,
Коль скоро пыхтение поезда.
Высокая женщина в желтом дыму
Решительно к рельсам подходит.
Зачем она здесь, на путях, — не пойму...
В такую грозу, в непогоду...
Дождь, словно занавес, мраком навис,
Вот встала она на колени.
— Опомнись! Скорее остановись!
Спасите! Ведь это — Каренина!
Анна, не надо. Не поздно еще, —
Любовь твоя горем оправдана.
И грех твой — не грех; и счет ведь не в счет,
— Тебе понапрасну предъявленный.
Был красный мешочек в руке у нее...
254
Мелькнули вагонные тени.
Платформа пуста. И нет никого.
В дожде растворилось видение.
Я показала стихи Маяковскому. Он прочитал их. Похвалил. И вдруг по-
грустнел. Походил по комнате, молча. Остановился и, широко улыбнув-
шись, сказал: «Ну вот что, Оля. Через два дня я уезжаю за границу, а затем
уедет и Брик. А вы с Володей переезжайте-ка в Водопьяный и живите до
приезда Лили Юрьевны. Дня за три до этого вы будете предупреждены. Со-
глашайтесь!»
Отзывчивость и щедрая доброта Владимира Владимировича ошеломи-
ли меня. Так неожиданно и просто он нашел выход из нашей неустроен-
ности. На мои слова благодарности он сказал: «А как же иначе, — ведь квар-
тира будет пуста. Все очень просто!..»
Приближалось ненастье. Зима. Мы переехали в квартиру Ериков. Вслед
за Маяковским вскоре уехал и Брик, — мы остались с домработницей Ан-
нушкой, пожилой, доброй женщиной.
Немного времени прошло, как с неба посыпались «дары волхвов». Ин-
тересная работа в Пролеткульте нам обоим; рядом в общежитии хорошая
комната, с великолепным «приложением» — роялем! Для личного нашего
пользования. Чудеса!
Вскоре мы оба поступили в Высший Литературно-художественный инсти-
тут, — детище, любовно выпестованное Валерием Яковлевичем Брюсовым.
Известные ученые, литературоведы были привлечены им к работе в инсти-
туте.
Студенты слушали лекции таких литературоведов, как П. И. Сакулин,
Л. П. Гроссман, В. И. Фриче, М. А. Цявловский, А. М. Пешковский, и других
опытных педагогов.
Валерий Яковлевич Брюсов был не только вдохновенным учредителем
и организатором института. Руководя всей научной работой, он и сам чи-
тал курсы русской и античной литературы и энциклопедию стиха. В то же
время он составлял учебные пособия для высших учебных заведений по
изучению стихосложения, — такие книги, как «Наука о стихе», «Основы сти-
ховедения», «Опыты» (изд. 1919-1924 гг.).
В Институте было два отделения: исследовательское, на которое посту-
пил Владимир Силлов, и творческое, — избранное мною.
...Эта тема придет,
вовек не износится,
только скажет:
—Отныне гляди на меня!
—И глядишь на нее,
и идешь знаменосцем,
красношелкий огонь над землей знаменя.
...Эта тема день истемнила в темень
колотись —велела —строчками лбов.
Имя
этой
теме:
....!
В. Маяковский
По возвращении из заграничной поездки (Берлин, Париж) Маяковский
в конце декабря 1922 г. приступил к работе над поэмой « Про это», причем
для написания поэмы назначил себе строгий срок — два месяца. И, чтобы
полностью сосредоточиться на обработке темы, обрек себя на полное оди-
ночество в Лубянском проезде, запретив себе всякие личные встречи, вплоть
до появления на ежевечерних собраниях в Водопьяном. Эти условия им
твердо соблюдались, хотя некоторые друзья и видели Маяковского, порой
стоящим на другой стороне Водопьяного переулка, напротив квартиры со
спущенными зелеными занавесями на окнах...
О работе над поэмой Маяковский в последней редакции автобиографии
«Я сам» (1928 года) сказал: «Написал “Про это” по личным мотивам об об-
щем быте»
Поэма была закончена 11 февраля 1928 года. И в ближайший день Мая-
ковский читал ее в тесном кругу друзей и близких знакомых в Водопьяном
у Бриков.
Это была (как говорилось в то время о первых пробных чтениях вещей,
только что написанных авторами) «операция на собаках», — имелись в ви-
ду родственники, друзья.
«Собаки» были в восторге. Принимали поэму с бурной радостью и одоб-
рением.
«Хирург» улыбался. Операция безусловно удалась.
Недели через три, в марте, состоялось повторное открытое чтение поэ-
мы для гостей, редко бывавших на вечерах в Водопьяном, пришедших по
особому приглашению Маяковского. Было очень многолюдно. Две комна-
1	В. Маяковский. Полное собрание сочинений. ГИЗ, 1955. Т. I. «Я сам», стр. 26.
256
ты с трудом вмещали всех горящих нетерпением услышать новую вещь Мая-
ковского. На фоне общего говорливого оживления очень интересен был
элегантный Анатолий Васильевич Луначарский, приветливо отзывавший-
ся на обращения к нему, — он всегда охотно поддерживал разговор.
Маяковский был в каком-то сверхприподнятом настроении. Читал поэ-
му великолепно: и не по-чтецки, и не артистично, а как-то особенно, — по-
маяковски прекрасно! Голосом он творил чудо: слушавшие его восприни-
мали все выделяемые автором места в поэме так, как ему подсказывало
вдохновение, когда он в течение двух месяцев писал поэму, не разлучаясь с
нею...
В тот вечер обсуждения не было. Впечатление осталось огромное. Все
были взволнованы. А Луначарский горячо благодарил Маяковского за уда-
чу, за очень своевременно подаренную, нужную людям вещь.
Летом 1924 года мы бывали у Маяковского в Пушкино, где в дачных ус-
ловиях продолжались встречи друзей, посещавших его и зимой, но допол-
нительно к всегдашним беседам и спорам на обычные темы о литературе,
— об искусстве — мужчины с азартом, рьяно играли в городки, иногда
отрывались от игры, сопровождали женщин на прогулки в лес и на речку.
Маяковский был очень гостеприимен, балагурил, шутил пленительно и остро.
Иногда Владимир Владимирович навещал нас дома в общежитии Пролет-
культа. Однажды, зайдя к нам, он увидел Володю Силлова, работающего за
письменным столом. Поинтересовавшись, какая это была работа, и, узнав,
что Силлов делает библиографию произведений Хлебникова и, увидев на
столе письма Н. Степанова1 —
Письмо Н. Л. Степанова к В. А. Силлову
2	.Х 28	Копия
Уважаемый Владимир Александрович! Я чрезвычайно благодарен Вам
за присылку рукописей и за письмо. Надеюсь, Вы извините мою настойчи-
вость, т. к. подготавливая 2-й том, я вынужден был напомнить Вам о ру-
кописях.
1 Н. Степанов, составитель собрания сочинений Велемира Хлебникова. Привожу одно из
его писем к Силлову. О. П.
257
Ваши указания не только очень ценны для меня лично, но и крайне
важны для дела издания, поэтому надеюсь, что Вы не откажете в них и
впредь. (Вполне понятно, что я всюду в таких случаях помещу ссылки на
Вас). Сообщенные вами неточности меня крайне огорчают, тем более, что
их вероятно значительно больше. В особенности досадны опечатки (на стр.
9 не Маяковский — а Маяовский, на стр. 89 «Дева женная» — надо «Дева
нежная» или стр. 264 «крига темнеет» <,> а надо «Книга темнеет» <),> при-
чем частично вина лежит на типографии, т. к. в последней корректуре в
большинстве случаев было верно. Во 2-м томе я оговорю все опечатки и
фонетические неточности.
Присланные Вами варианты « Вилы и лешего» мне пока представляют-
ся лишь 6 а — реальным, хотя 6 в возможно, что под опытной рукой та-
лантливого Крученых она развернулась сокращенно.
Очень меня интересует текст «Игры в аду» и «Дети Выдры». Буду весь-
ма благодарен, если что-нибудь о них Вы узнаете. (Крученых-то знает, но
скажет ли?)
Не знаете ли, как «идет» Хлебников в Москве? (важно для дальнейшего
плана издания). Как Вы относитесь к самому плану — четырехтомного со-
брания Хлебникова — 2-й том «критические произведения», «Война в мы-
шеловке», «Настоящее», «Царапина по небу» и т. д., и «Зангези» и «Дети
Выдры» и «Пьесы» («Чортик», «Аспарук», «Девий бог» и остальное). 3-й
том — Лирика и 4-й Проза и Статьи?
Получили письмо от Р. Якобсона, где он пишет, что «Каменная баба» и
«Перун» были якобы в его материалах? (Может быть речь идет об отрыв-
ках?)
С нетерпением жду Вашей статьи в «Лефе» (хотя вообще сей журнал
уважаю не очень). Конечно позиции у нас с Вами непримиримы, но я ду-
маю, что «исторически» правильно и важно «выключить» Хлебникова из
футуризма, что же касается «традиций», так футуризм здесь совсем уж ни
при чем. Что Хлебников и футуризм различные силы, я глубоко убежден
(как Пушкин и романтизм). Но связь же, влияние и общность позиций и
работы у футуристов и Хлебникова, конечно, были — но все это гораздо
сложнее и дифференцированнее, чем принято считать. И по размеру и по
«направлению» статьи я об этом писать не мог и не хотел. Возможно, что я
даже умышленно перегибаю палку, но делал это для полемического заост-
рения и «перевертывания» Хлебникова на другой бок. В статье о футуриз-
ме, которая у меня написана наполовину, я говорю обо всем этом подроб-
но. Надеюсь, что она явится ответом на Вашу (хотя не знаю, когда мне удаст-
ся кончить ее — очень занят).
Еще раз благодарю Вас и надеюсь увидаться с Вами в Ленинграде, по-
говорить и поблагодарить Вас лично.
258
Крепко жму Вашу руку.
Н. Степанов
Если Вам нужны какие либо справки в Ленинграде — всегда рад быть
Вашим корреспондентом.
НСтеп
Лнгр. 22. пр. К.Либкнехта, д. № 77. к. 2.
тел. 573-62.
— Маяковский заинтересовался еще больше, разговор разгорелся, продол-
жался, и в конце концов Владимир Владимирович попросил Силлова за-
няться и его, Маяковского, библиографией. С этого дня у них началась боль-
шая, серьезная работа.
Владимир Владимирович стал чаще бывать у нас. Не всегда его посеще-
ния носили строго рабочий характер; не всегда велись профессиональные
разговоры, а порой даже и споры на интересующие собеседников темы.
Иногда Маяковский, вернувшись из какой-нибудь поездки по Союзу, расска-
зывал нам о своих докладах, о реакции аудитории, — эти подробности пе-
редавались им в такой яркой форме, так образно, что рассказы эти надолго
оставляли незабываемое впечатление.
У Владимира Владимировича «на всякий случай» в кармане всегда бы-
ла колода карт, — он был страстный игрок — и всегда был готов «сра-
зиться» с любым партнером. Но до чего же был Маяковский весел и при-
влекателен во время игры! Все его шутки, реплики были необычайно ост-
роумны, всегда кстати.
Иногда, очень добродушно, шутя, он давал прозвища присутствующим,
но прозвища эти были так метки и ничуть не обидны, — вызывали все-
общее веселье.
Игра в карты доставляла ему большое удовольствие. А смотреть на иг-
рающего поэта было прямо-таки радостно.
И, глядя на него, трудно было поверить, что это великий поэт-творец
огромных полотен глубокого революционного содержания — поэт, собирав-
ший в переполненном зале Политехнического музея огромную аудиторию
людей, горевших нетерпением услышать его вдохновенные, громовые сти-
хи, которые он щедро бросал им своим неповторимым голосом. Это он на
бурных словесных ристалищах силой своего остроумия и неиссякаемой на-
ходчивости отражал удары завистников и злопыхателей, радуя этим нахо-
дящихся в зале студентов, рабочих, военных и всех людей, радостно при-
нимавших творчество Маяковского.
Однажды поздним зимним вечером (гостившая у нас моя сестра Вера
Георгиевна уже собиралась стелить постель ко сну), как вдруг за дверью раз-
259
дался голос Маяковского: «Можно к вам?» Все очень обрадовались, — он
вошел такой большой, весь в снегу, разрумянившийся от мороза, и объя-
вил: «Бросайте все! У входа в лом всех нас ждут сани, — едем кататься. Снегу
навалило — уйма!»
Действительно, у входа стояли сани. Москва потонула в сугробах снега:
он шел весь день, не переставая.
Резвые лошади помчали нас вдоль улицы быстро-быстро. Чудесно!.. И
вдруг... Сани перевернулись... Мы кувырком вылетели из саней — все не-
вредимы, даже без ушибов! Хохот! Шутки. Восклицания!.. Обрадованный
кучер, довольный благополучным исходом «происшествия», с прибаутка-
ми наладил упряжки, тронул лошадей: «Эх, вы, — залетные!» И мы снова
помчались дальше по заснеженным улицам. Это было великолепно! До сих
пор помню до мелочей весь этот вечер.
В. А. Силлов составил библиографию произведений Маяковского, начи-
ная с первого появления в печати в 1913 году книги «Я»,стихи (литографи-
рованное издание Т. Кузьмина и С. Долинского). Библиография, состав-
ленная В. А. Силловым, имела три раздела: I — книги В. Маяковского, II —
произведения В. Маяковского, помещенные в сборниках и журналах, III —
О Маяковском — книги, статьи, рецензии. Все это — по 1925 год включи-
тельно1.
Поэт П. В. Незнамов тоже захотел принять участие в составлении биб-
лиографии произведений В. Маяковского. Он и продолжил ее с 1926 года и
далее в окончательном тексте1 2.
Здесь уместно упомянуть об одном факте, характеризующем взаимоот-
ношения поэта Владимира Маяковского и В. А. Силлова.
Обратимся к монографии В. Перцова «Маяковский в последние годы
(Жизнь и творчество)»3, где известнейший исследователь работ Маяковско-
го В. О. Перцов на страницах 166-167 рассказывает о любви Маяковского к
русскому языку и ко всему русскому <и> упоминает о заметке Маяковского
в « Новом Лефе», № 2, за 1927 год по поводу спора Маяковского с Совкино
относительно его сценария, — Маяковский писал: «Сценарий “Как пожи-
1 Владимир Маяковский. Полное собрание сочинений, т. 13, стр. 328. Библиография пол-
ного собрания сочинений.
2 Владимир Маяковский. Полное собрание сочинений, т. 13, стр. 328. Библиография пол-
ного собрания сочинений.
3 В. Перцов. «Маяковский. Жизнь и творчество в последние годы (1925-1930)». Акаде-
мия Наук СССР. Изд. «Наука», 1965, стр. 167- 168.
260
ваете?” должен был быть напечатан... языком кино. Я хочу, чтобы этот
сценарий ставило Совкино, ставила Москва («национальная гордость вели-
короссов»)».
Далее цитирую В. Перцова (стр. 167-168): «Маяковский заключает пос-
ледние слова в кавычки. Это цитата из знаменитой статьи Ленина “О на-
циональной гордости великороссов”. Один из молодых литературоведов,
В. А. Силлов, показал Маяковскому как раз в начале 1927 года том сочи-
нений Ленина с этой статьей1. В. А. Силлов, помогавший поэту в составле-
нии библиографии его произведений, рассказывал мне, как был Маяков-
ский обрадован, познакомившись с этой ленинской статьей.
Ленин писал: “Интерес (не по-холопски понятой) национальной гордо-
сти великороссов совпадает с социалистическим интересом великорусских
(и всех иных) пролетариев”.
В стихотворении “Нашему юношеству” трактовка советской националь-
ной гордости и роли русского языка поэтически выражает мысль Ленина.
Перед нами тот случай, когда писатель воспринимает идею вождя для само-
стоятельного художественного исследования и осмысления явлений жизни,
как озарение собственного жизненного опыта. «Я в Ленине мира веру слав-
лю и веру мою». Поэтические образы Маяковского отливаются в точные афо-
ризмы, в которых политическая формула оживает до непосредственной ося-
заемости.
Стихотворение строится как обобщение фактов, наблюдений над жиз-
нью — в этом основа убежденности поэта.
Великодержавный шовинизм ненавистен Маяковскому, он склоняет голо-
ву перед общими жертвами советских народов, объединившихся вокруг рус-
ского народа в борьбе за победу Октября:
Победу
своими телами кормя,
на пушки пушки разинув,
бок о бок дрались
дружины армян,
украинцев,
русских,
грузинов.
(Новый Леф, 1927, № 2)
...А сегодня не только не померкли, но все глубже и ярче раскрываются
в своем общечеловеческом значении, в своей живой действительной силе
1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 21, стр. 84.
261
художественные формулы поэта о русском языке, ставшем мировым язы-
ком, языком мира и дружбы народов благодаря Октябрьской революции:
Товарищи юноши,
взгляд — на Москву,
на русский вострите уши!
Да будь я
и негром преклонных годов,
И то,
без унынья и лени,
я русский бы выучил,
только за то,
что им
разговаривал Ленин.
Это самый сильный довод, а неожиданное юмористическое признание
насчет «негра преклонных годов» делает его лирически неотразимым. Уче-
ние Ленина, дело Ленина — высшее достижение русской культуры, имею-
щее всемирно-историческое значение» к
Убедительно яркий резонанс вышеприведенных страниц привлек меня
своей неопровержимой правдой и силой любви Маяковского к Ленину.
Я люблю зверье.
Увидишь собачонку —
тут у булочной одна —
сплошная плешь, —
из себя
и то готов достать печенку.
Мне не жалко, дорогая,
ешь!
В. Маяковский («Просто»)
И в «Хорошем отношении к лошадям», и во многих других стихах у Мая-
ковского прорывается теплое, даже нежное, чувство к животным.
1 В. Перцов. Маяковский в последние годы (1925-1930). Жизнь и творчество. Академия
Наук СССР, изд. «Наука», 1965, стр. 167-168.
262
Все помнят очень светлый портрет Маяковского, на котором он, ласково
улыбаясь, поглаживает доверчиво прильнувшую к его плечу черненькую
собачку. Портрет удивительно красноречив.
Однажды Владимиру Владимировичу захотелось сделать «живой пода-
рок» Лиле Юрьевне. Присмотрел он где-то небольшого кудластого, с виду
очень некрасивого щенка, чем-то привлекшего Владимира Владимирови-
ча. Но Лиле Юрьевне песик не понравился, — она его сразу же отвергла. А
у Маяковского на Лубянском проезде не было подходящих условий держать
собаку у себя дома. И слишком частые поездки по Союзу не позволяли ему
организовать хорошую жизнь собаке. Все друзья призадумались, желая по-
мочь. Танюша — дочь Третьяковых — стала просить родителей взять со-
баку. Взяли. Но опять же ненадолго. В общежитии Пролеткульта, где жили
Третьяковы, собачка стала носиться по длинному коридору, забегая во все
комнаты жильцов, — хорошо, что все они были молоды, добры и весело при-
нимали четвероногого гостя, к тому времени уже имевшего свое имя. Тре-
тьяков за явную некрасивость назвал его «Керзон» (т. е. именем недобро-
желателя), а песик-то ведь был очень добрый, ласковый — он очень быст-
ро превратился в «Кёрзика", в «Кёрею», в «Корзошу», утратив первоначаль-
ный смысл неприятного имени.
Вскоре Третьякову подоспела командировка за границу на год со всей
семьей. Тогда обратились к нам, зная, что мои родители жили с моей се-
строй и ее мужем в отдельной з-х комнатной квартире. При доме неболь-
шой сад и дворик, где для собаки было полное раздолье.
В третий раз передаренная собака была принята нашей семьей. Все по-
любили веселенького и умного щенка, очень забавлявшего всех, приходив-
ших к нам. Он очень быстро научился прыгать через обруч или подставлен-
ную ногу, кувыркаться на ковре — по сигналу, которого он всегда терпели-
во ждал.
Маяковского он узнавал издали по голосу и радостно бежал к нему на-
встречу. Владимир Владимирович одобрял веселый нрав Керзошки, был
доволен, что песик живет хорошо, ласкал его.
Говоря о Маяковском, следует уделить внимание поэту Петру Василье-
вичу Незнамову, преданнейшему из людей, окружавших Владимира Вла-
димировича.
Живя в далекой Чите, работая в местной газете и войдя в группу «Твор-
чество» , Незнамов очень любил выступать на вечерах, посвященных твор-
честву Маяковского, с чтением стихов и в диспутах.
В жизни Незнамов был удивительно приятен какой-то особенной маль-
263
чишеской скромностью, хотя возраст его был уже довольно солидный, бы-
ло ему тридцать три года. Невысокого роста, незаметной внешности — Не-
знамов очень не любил, когда в разговоре с ним его величали по имени-
отчеству, — мы так и обращались к нему: Петя, Петруша, Незнамчик, —
это его согревало и веселило. Был он одинок, но мы мягко подтрунивали
над ним, говоря, что Петруша — сибирский Отелло, — старательно прячет
от мужского глаза даму своего сердца.
Был он незаурядный поэт. Стихи его были бодры, свежи, интересны вну-
тренним юморком, ненавязчивым и метким.
Приехав с группой «Творчество» в Москву в 1922 году и познакомив-
шись с Маяковским, Незнамов горячо полюбил Владимира Владимирови-
ча и остался его верным оруженосцем навсегда. Выполнить любое жела-
ние, любое поручение Маяковского было частью его жизни и радовало его
чрезвычайно. Незнамов был исполнителен и точен безукоризненно.
Маяковский по-хорошему оценил качества Незнамова, старался найти
для него подходящую работу, пристраивал в редакциях его стихи и фелье-
тоны. В Москве вышли 2 книги стихов П. Незнамова: «Пять столетий» в
1923 году и «Хорошо на улице» — в 1929.
Работал Незнамов в «Лефе», в «Новом Лефе», в «Рефе». Печатал статьи и
в других журналах.
14 апреля 193 о года. День без солнца. Тусклое небо. Болею. В феврале
умер мой муж. Работаю над брошюрой для изд-ва «Молодая гвардия» по
поручению Виктора Борисовича Шкловского. Силой воли заставляю себя
не отвлекаться от работы. Догадываюсь, что умный, добрый Виктор Бори-
сович дал мне ее из самых благих побуждений, — сказал, что задание нуж-
но выполнить срочно; и срок дал небольшой, чтобы кроме работы ни о чем
другом не думала.
Упорно занимаюсь брошюрой. Телефонный звонок. Как некстати!.. Бе-
ру трубку. Слышу прерывистый голос Пастернака: «Оля, сегодня утром за-
стрелился Маяковский. Я жду вас у ворот дома в Лубянском проезде. Приез-
жайте!»
Срываюсь с места. Ничего не помню. Только слова: «Сегодня утром за-
стрелился Маяковский». Сознание путается. В голове только эти, все сжигаю-
щие слова: «Сегодня утром... сегодня застрелился...» Бросаю все. Лечу туда.
У ворот дома неузнаваемый Пастернак. Темный... весь в слезах. Бежим ту-
да. Нас не пускают. Борис оставляет меня: «Ждите меня на лестнице. Я пой-
ду наверх, узнаю, где он будет».
Стою на лестнице. Жду- Все голоса смолкли. Слышу, сверху идут... Ми-
264
мо меня проносят носилки, наглухо чем-то закрытые... Не вымолвить, ни
думать!.. Ведь это — несут ЕГО, ВОЛОДЮ МАЯКОВСКОГО! Не упала. Не
свалилась. Еле дышу. За носилками идет Пастернак: «Его повезли в Генд-
риков», — бросает мне на ходу, — и мы выбегаем из дома. На извозчике по-
неслись в Гендриков переулок. Всю дорогу молчим. Только несколько слов
сказал Пастернак: «Мы успеем. Но он уже там. Повезли на машине...»
Да, Маяковский был уже там. Он лежал в своем кабинете, будто спал...
...Спал и, оттрепетав, был тих, —
Красивый, двадцатидвухлетний,
Как предсказал твой тетраптих.
Ты спал, прижав к подушке щеку,
Спал — со всех ног, со всех лодыг
Врезаясь вновь и вновь с наскоку —
В разряд преданий молодых1.
Очень много людей. Друзей, знакомых и незнакомых, чужих, и еще ка-
ких-то... Все они, скорбящие об ушедшем поэте, объединены одной мыслью:
— зачем? .. Почему?.. Горе общее — сближает и роднит. Но ответа не дает.
Квартира уже не вмещает всех. Люди стараются говорить тихо, но стоит ка-
кой-то придушенный гул.
Из передней доносится рыдание — голос Ольги Владимировны Маяков-
ской: «Скажите сестрам Люде и Оле —ему уже некуда деться»1 2. Падая, под-
держиваемая чьими-то руками, она, шатаясь, входит... Непереносимо боль-
но!..
Кто-то рядом произнес шепотом: «Сейчас приедет скульптор снимать мас-
ку с лица умершего. Надо спешить, чтобы черты лица не изменились...»
Сил нет дальше выдергать. Боюсь, закричу... Прошу Бориса Леонидовича
увезти меня.
Но великие творцы не умирают. Они бессмертны. Возрождаясь в своих
творениях, они дают радость и трепет познавания жизни людям настоящего
и будущего — на века, навсегда.
Маяковский остался жить вечно.
1984
1 «Смерть поэта», Борис Пастернак. Стихотворения в одном томе. Изд-во писателей в Ле-
нинграде. (1933, стр. 394).
2 Цитата из поэмы Маяковского «Облако в штанах».
ВОСПОМИНАНИЯ О БОРИСЕ ЛЕОНИДОВИЧЕ
ПАСТЕРНАКЕ
Осень. Год 1922-й. Комната Асеевых —на 9-м этаже дома ВХУТЕМАСа
на Мясницкой улице, напротив Почтамта.
За тусклым серым окном мокрые крыши Москвы. Упрямый, бесконеч-
ный, несмолкаемый шум дождя. Клочья разорванных туч угрюмо проплы-
вают на уровне глаз. Очень сердитое небо.
Но в комнате шумно, непринужденно, весело. Звенят молодые голоса.
Совсем недавно по вызову Анатолия Васильевича Луначарского в Мос-
кву из Читы приехала дальневосточная литературная группа «Творчество».
За неимением постоянных квартир члены группы разбрелись по Москве —
кто куда: к знакомым, к родственникам. Мы с мужем (тоже члены группы
«Творчество») приняли предложение Асеевых, приехавших из Читы несколь-
кими месяцами раньше, пожить у них. Живем уже неделю.
День склоняется к вечеру. Асеев «в ударе». Весел. Остроумен. Подви-
жен. Хохочет, всех вовлекая в круг шуток, рассказывает уморительные не-
былицы. Оксана щебечет в унисон мужу.
В дверь постучали. Входят двое — он и она, молодые, улыбаются хозяе-
вам, кинувшимся гостям навстречу.
Как только пришедший произнес несколько слов, я тотчас узнала его,
хотя никогда раньше не видела и даже фото его мне не попадались. По тем-
ному блеску глаз, по стремительным движениям, по всему облику его, а в
особенности по его голосу, так любовно и артистично изображаемому Асее-
вым прошлой зимой там —в далекой сибирской глухомани, —сразу вспом-
нились и зазвучали в голове те стихи, Асеевым читанные:
Приходил по ночам
В синеве ледника от Тамары,
Парой крыл намечал,
Где гудеть, где кончаться кошмару.
Не рыдал, не сплетал
Оголенных, исхлестанных, в шрамах.
Уцелела плита
За оградой грузинского храма...
Да, да... это они, те самые стихи из «Памяти Демона»... И вот пришел сам
поэт. Он так и назвал себя, знакомясь, просто: Пастернак. Он здесь.
Как непохожи были эти два человека. Два поэта. Светлый, звонкий, не-
266
поседливый Асеев и Пастернак, словно яркий пришелец с каких-то неведо-
мых южных гор, —говорящий на каком-то своем особом наречии, сначала
как будто и трудном, не вполне понятном, но в какое-то неуловимое мгно-
вение его речь вдруг становится дивно и легко разрешимой, захватывающе
интересной, наполненной ясным и глубоким смыслом.
Два поэта говорили о простом — не просто. О деловом — увлекательно
ясно и образно. То смеясь, то серьезно, то шутя. Дело шло о создании но-
вого издательства; вдохновителем его был Маяковский, во что бы то ни ста-
ло хотевший публиковать все новое, молодое, талантливое.
Асеев и Пастернак были вовлечены в это начинание. Идея занимала их,
нравилась им, говорили о ней горячо, с азартом; обращались и к нам, ста-
раясь заинтересовать, втянуть в беседу, сделать разговор общим.
Вместе с женой, Евгенией Владимировной, Пастернак, зайдя к Асеевым,
куда-то торопился. Оправдывая свою поспешность неотложными делами,
гости были недолго и ушли, оставив впечатление сверкающей необычай-
ности.
В то время имя поэта Бориса Пастернака было на устах у всех людей,
близких к литературе, — молодых и немолодых, новаторов и привержен-
цев классики. Естественно, что новое знакомство очень взбудоражило нас,
подарив радостное удивление, граничившее с восхищением, —уж очень не-
ожиданна была эта встреча.
Поэт ушел, а в ушах долго еще звучал его голос, схожий с густым, ме-
лодичным гудением органа. Вспоминалось чередование высказанных им
серьезных мыслей с неожиданной шуткой, нередко оборачивавшейся калам-
буром, а то и парадоксом. Борис Леонидович в беседе был внимателен, са-
мокритичен и смешлив. Временами задумчив, уходил в себя.
Потом, когда встречи участились, впечатление первоначального удив-
ления сгладилось, уступив место большому расположению. Отношения ста-
ли взаимно доброжелательными.
Живя у Асеевых, мы усиленно занялись подыскиванием квартиры. Но в
то время снять комнату в Москве было просто невозможно. Недели на три
мы переехали в Кусково, на дачу к знакомым, оставившим ее нам до истече-
ния срока найма.
А потом на помощь пришел Владимир Владимирович Маяковский. Он
был удивительно отзывчив и добр. Узнав о нашей неустроенности, он очень
деликатно, запросто предложил нам поселиться временно в квартире Бри-
ков на Водопьяном «до приезда Лили Юрьевны», находившейся в то время
в Берлине.
Предложение было с радостью принято. Переехали в Водопьяный, где в
то время ежевечерне собиралось много интереснейших людей. Брик и Мая-
ковский в роли хозяев были очень гостеприимны.
Маяковский, обаятельный, остроумный, был исключительно внимате-
267
лен, для каждого находя шутку, доброе приветствие, азартно «резался» в
карты с Асеевым или Крученых, одновременно поддерживал оживление в
разговоре с находящимися поблизости. Он был неистощим в остротах, добро-
душных, незлых.
Вся группа «Творчество» была под опекой Маяковского и, конечно, ста-
ралась быть с ним, не пропуская ни одного вечера. Иногда бывали здесь:
Луначарский, Эйзенштейн, художники Штеренберг, Родченко, совсем моло-
дой Юткевич, Асеевы, Пастернак, Каменский и много, много других, уже
зрелых, а также и только начинающих поэтов и писателей.
Вскоре Брики, а затем и Маяковский уехали за границу. Некоторое вре-
мя мы оставались в квартире одни с домработницей Аннушкой. Комната в
Москве для нас упорно не находилась... Как вдруг почти накануне возвра-
щения Бриков и Маяковского как с неба свалилась и работа, и комната на
Арбате —пустая, без отопления, с окнами, забитыми фанерой, но... посре-
дине ее стоял чудесный рояль, который можно было оставить для «лично-
го пользования на неопределенное время». В эту комнату потом часто при-
ходили к нам люди, бывавшие на Водопьяном. Некоторые из них впослед-
ствии стали нашими друзьями.
Переехав на Арбатскую площадь, мы оказались почти соседями с Пас-
тернаками, жившими на Волхонке. Часто встречались. Однажды Евгения
Владимировна призналась мне, что Борис Леонидович сказал ей так: «Знаешь,
Женя, мне хочется дружить с этими молодоженами. Мне нравится их юное
непредвзятое любопытство к жизни, к людям, к искусству —ко всему». Вско-
ре мы подружились семьями, наши встречи участились. Мы навещали друг
друга, вместе ходили в театр, в кино, в консерваторию на концерты.
Вскоре у Пастернаков родился сын Женечка. Когда Пастернаки перее-
хали на дачу, мы часто приезжали к ним в Барвиху. Навстречу нам вместе
с родителями выбегал милый рыженький мальчик в белой панамке, до-
верчиво лепеча что-то на своем детском языке, интонацией и нежным гуде-
нием поразительно напоминая голос своего отца, Бориса Леонидовича.
Летом 1925 года Пастернак начал писать поэму «Девятьсот пятый год».
В то время он вырвался из крута личных тем, легко и охотно занявшись раз-
работкой социального сюжета, увлекшего его. Борис Леонидович углубил-
ся в разыскивание исторических материалов, необходимых для работы, очень
радовался, если ему удавалось найти нужные сведения в старых журналах,
в книгах, в документах. Долгими днями засиживался он в библиотеках,
роясь в груде источников, забывая о времени, об усталости, обо всем.
Он надолго был озарен таким желанным для него вдохновением, отда-
вался ему самозабвенно. Ему нравилось все, составлявшее канву для рабо-
ты: эпоха, время, социальные истоки событий, послужившие стимулом для
268
создания этого произведения.
Иногда в процессе работы Борис Леонидович зачитывал нам куски поэ-
мы, казавшиеся ему удачными, или же другие, по его мнению недостаточ-
но выразившие его замысел, —спорные, не вполне его удовлетворявшие.
Он настаивал на откровенных высказываниях, просил отмечать все останав-
ливающее внимание; в особенности он хотел и ждал подробных разгово-
ров о том, что могло бы не понравиться, вызвать осуждение у читателей.
Особенно радушно Борис Леонидович привечал моего мужа Владими-
ра Александровича Силлова, литературоведа, преподавателя литературы,
поэта.
Борису Леонидовичу нравился Володя своим энтузиазмом, остротой ума,
светлой жизнерадостностью. Привлекательны были в совсем еще молодом
человеке огромная осведомленность в области литературы, блестящая па-
мять, способность глубоко анализировать литературное произведение.
Разговоры их при встречах были нескончаемы.
К тому времени у нас уже составилась довольно большая библиотека, и
Борис Леонидович нередко заходил к нам за журналами «Былое» и за дру-
гими книгами, где он находил нужные ему исторические сведения для гото-
вящейся поэмы.
В Евпатории я была недолго. Недели через три возвратилась домой в
Москву, где встречи с Пастернаками продолжались. Если мы с Володей еха-
ли к ним на дачу, то заранее было известно, что почти весь день будет про-
веден «в соснах».
Лес был рядом. Борис Леонидович выбирал подходящее место и предла-
гал расположиться на траве. Сколько стихов было читано тогда —и пастер-
наковских, и разных других! Стихи чередовались с шутками, с «розыгрыша-
ми», с остротами. Б. Л. очень нравилось «угощать» красивыми местами,
щедро разбросанными природой в окрестностях. Стоит ли говорить о том, что
все мы были неутомимы в прогулках! Б. Л. не терпелось поделиться с гос-
тями красотами окружающих мест. Найдя хорошее, он радовался, как ребе-
нок конфете, торжествующе поглядывая на «горожан», как бы говоря: «А ну-
ка, попробуйте сказать, что место плохое!»
На опушке леса была его любимая поляна, цветущая, душистая. Б. Л.
нравилось лежать на ней, запрокинув руки за голову, и глядеть в высокую
синь. Точь-в-точь как через много лет потом он сказал в стихотворении
«Сосны»:
В траве меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав.
269
Перед отъездом из Читы в Москву мы с мужем получили удостовере-
ния о том, что направляемся в Московский университет. Но мы опоздали к
началу учебного года, пришлось думать о поступлении в другой вуз. Посо-
вещались с друзьями, написали дорогому учителю, профессору Марку Кон-
стантиновичу Азадовскому, — он усиленно рекомендовал избрать Ленин-
градский университет. Асеев советовал поступать в Брюсовский институт.
Переезд в Ленинград осложнялся отсутствием квартиры —в Москве же
была теплая комната, работа. Решили поступать в Высший литературно-ху-
дожественный институт, возглавляемый Валерием Яковлевичем Брюсо-
вым.
При переводе из одного института в другой в то время сдавать экза-
мены не требовалось. Но нужно было пройти собеседование с «самим Брю-
совым», которого все очень боялись, считая его чрезмерно требовательным,
сугубо академичным и вообще сухим человеком.
Я, как и все, трепеща, отправилась на это испытание. К моему удивле-
нию, Валерий Яковлевич стал задавать совсем нетрудные вопросы по ис-
тории литературы, попросил указать и прочесть отрывки из любимых клас-
сиков, коснулся вопроса методологии. Со всем этим я справилась. Вдруг он
спросил:
—А из современных поэтов кого вы знаете?
Я прочла «Кумач» Асеева, «Левый марш» Маяковского. Валерий Яков-
левич, удовлетворенно кивая, слушал не перебивая.
—А о Пастернаке слышали?
— Да, немного. (Я в то время уже была знакома с Борисом Леонидови-
чем, знала много его стихов.)
— Можете прочесть что-нибудь? —с оттенком недоверия спросил Брю-
сов.
Я стала читать:
Сестра моя —жизнь и сегодня в разливе
Расшиблась весенним дождем обо всех...
Валерий Яковлевич движением руки останавливает меня и подхваты-
вает:
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
И вежливо жалят, как змеи в овсе.
Затем, не поставив точки, делает паузу, давая мне возможность продол-
жать.
Я послушно читаю:
270
У старших на это свои есть резоны.
Бесспорно, бесспорно смешон твой резон...
Валерий Яковлевич в унисон:
Что в грозу лиловы глаза и газоны
И пахнет сырой резедой горизонт...
И выжидательно смотрит, чтобы я продолжала. Таким образом, пооче-
редно мы с Валерием Яковлевичем дочитали все стихотворение до конца.
По его глазам и по всему его виду ясно было, что процесс такого совме-
стного чтения ему понравился. Так я убедилась, что миф о недоступности,
сухости и черствости был совершенно необоснован.
Особенно меня обрадовало внимание Брюсова к современным поэтам,
в то время далеко не всеми признанным; его прекрасная память и любовь
к лучшим поэтам —старым и новым.
Очень довольная своим открытием, я решила, что экзамен на этом за-
канчивается, и ждала визы на выход из кабинета. Но Валерий Яковлевич
думал иначе. Он стал интересоваться моими знаниями истории и попро-
сил охарактеризовать великое переселение народов, указать время, причи-
ны и прочее. Решив, что вопрос каверзный, я вдруг все начисто забыла, в
голове все перемешалось, и я брякнула: «Оно продолжалось долго и растя-
нулось на несколько столетий...» И замолчала.
Тогда Валерий Яковлевич с укоризной, очень терпеливо стал интересно
и подробно объяснять мне всю специфику эпохи. Затем отпустил меня, по-
жав руку, со словами: «Надо, надо подчитать историю. Поэт все должен
знать и помнить подробно. А за чтение стихов —большое спасибо».
Потом при встречах с Брюсовым мне все казалось, что он припоминает
мою неудачу с «великим переселением народов». Но по его доброй усмеш-
ке я понимала, что он простил мне ее.
Из вышеупомянутого случая следует вывод: Брюсов знал и любил сти-
хи Пастернака — иначе зачем он так подробно останавливался на них и,
бурно восхищаясь ими, читал эти стихи вместе с поступавшей в институт
незнакомой студенткой?
Я рассказала Борису Леонидовичу о своем экзамене у Брюсова. Ну и хо-
хотал же он тогда! Я даже пыталась обидеться. Не удалось. Борис Леони-
дович явно был доволен поведением Валерия Яковлевича и стал расска-
зывать о Брюсове —большом поэте, ученом, переводчике почти всех кори-
феев иностранной поэзии, создателе литературно-художественного институ-
та в Москве. С огромным уважением Борис Леонидович оценивал работы
271
Брюсова, восхвалял эрудицию Брюсова, его богатейшую память, влюблен-
ность в поэзию, колоссальную работоспособность, неис-сякаемую энергию.
Борису Леонидовичу нравилось знакомить литературную молодежь с
неизвестными для нее поэтами. Так он открыл для меня Райнера Мария
Рильке.
Пастернак в то время увлекался поэзией Рильке, много переводил его
для русского читателя. Когда Борис Леонидович узнал, что я незнакома с
творчеством этого поэта, что никогда не слышала его стихов, Борис Леони-
дович так изумился, даже обрадовался — стал целыми охапками забрасы-
вать меня стихами Рильке, изумительно его читая, разъясняя и показывая
лучшие стороны его творчества.
Я навсегда осталась благодарна Пастернаку за то, что он подарил мне
прекрасного нового поэта.
Когда я узнала от Бориса Леонидовича о его «музыкальной трагедии»,
мой профессиональный интерес к поэту стал перерастать в живое любопыт-
ство к нему как к человеку. Я с детства много занималась музыкой, в ран-
ней юности двоилась между музыкой и поэзией, и психологически это про-
будило у меня большой интерес к Борису Леонидовичу. Я рассказала ему о
неприятном случае при выступлении на концерте, когда меня подвела му-
зыкальная память, и о том, что окончательно отказалась от профессии му-
зыканта, целиком отдавшись литературе.
Борис Леонидович задумался. Потом сказал:
—Все это так. Но как же вы обойдетесь без музыки?
—Я буду не без музыки, а без профессии музыканта, —ответила я.
После этого Пастернак стал рассказывать о дружбе его семьи со Скря-
биным, о своем поклонении творцу «Поэмы экстаза». Я очень любила про-
изведения Скрябина, поэтому живой рассказ Бориса Леонидовича о компо-
зиторе захватил меня чрезвычайно.
Бывая у нас, Борис Леонидович иногда садился за рояль и... начина-
лись его изумительные импровизации. Светлыми они не были; чаще это
было трагическое, темпераментное размышление. Небольшие арабески, экс-
промты лились почти беспрерывно —трудно было отличить конец одной
вещи от начала последующей.
Порой светлая напевная мелодия, неожиданно влившаяся в тревожное
повествование, успокаивала боль предыдущих фраз. Мелодия эта держит-
ся недолго, она ускользает неожиданно, как и пришла. И опять тревога во-
прошающая, настойчивая, сильная... Все это —как самоутверждение, как
миросозерцание.
Невольно вспоминались стихи:
Я клавишей стаю кормил с руки
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.
272
Я вытянул руки, я встал на носки,
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.
И было темно. И это был пруд
И волны. —И птиц из породы люблю вас,
Казалось, скорей умертвят, чем умрут
Крикливые, черные, крепкие клювы.
Да, да, вот они, те самые стихи, читанные нам Асеевым еще в Чите! Вот
они, глубокими корнями проросшие в памяти! Они опять зазвучали, слив-
шись с образом автора стихов —поэта, музыканта. Это сопоставление, при-
шедшее ко мне во время его игры, поразило меня своей необычной образ-
ностью и правдой.
Я никогда не просила Бориса Леонидовича играть —дожидалась, пока
он сам сядет за рояль. И если это случалось, искренне радовалась такому
прекрасному подарку, тем более что это быва-ло довольно редко.
Музыка сдружила нас еще и потому, что любимые композиторы были у
нас —общие.
Следует рассказать об особой черте характера Бориса Леонидовича, имен-
но о его исключительно внимательном отношении к ежедневной работе
молодых начинающих писателей. Но чтобы глубже охарактеризовать это,
придется сделать небольшое отступление, в некотором роде — предпосыл-
ку.
Учась в Литературно-художественном институте, я работала в Пролеткуль-
те литинструктором (вела занятия по литературе в рабочих клубах) и, кро-
ме того, переводила и рецензировала английские пьесы и скетчи для теат-
ра, писала по заказу Третьякова и Плетнева пьески для клубной сцены. И
рифмованные лозунги к революционным праздникам.
Борис Леонидович отрицательно относился к моей работе в Пролеткуль-
те, считая, что она, отнимая много времени и творческой энергии, мешает
моим занятиям в ЛХИ — заставляет дробиться и распыляться, вместо того
чтобы целиком отдаться науке. Скепсис Пастернака меня огорчал, даже сер-
дил. Увлекаясь работой в литкружке клуба, я рассказывала своим слуша-
телям о великой ценности важнейших произведений наших классиков.
Я продолжала свою работу в Пролеткульте, но, отнесясь серьезно к доб-
рым советам Бориса Леонидовича, с которыми совпадало и мнение моего
мужа Владимира Александровича, я оставила себе лишь только переводы с
английского и занятия с рабочими в литкружке и... согласилась принять
предложение Сергея Михайловича Эйзенштейна — снялась в его первом
фильме «Стачка», против чего оба моих спорщика добродушно не возра-
273
жали, хотя и предостерегали против возможности «пойти в актрисы». А я
и не собиралась! И никогда не думала изменять лите-ратуре.
В ноябре 1925 года у нас родился сын. Мы никак не могли выбрать ему
имя. Евгения Владимировна Пастернак посоветовала: «Оля, пусть в его
имени будут имена матери и отца —Олег Владимирович. Мы с Борей так
поступили, назвав нашего мальчика моим именем, — получилось Евгений
Борисович». Нам с мужем эта идея понравилась, и мы назвали сына Оле-
гом.
Вскоре я сильно заболела крупозным воспалением легких. Лежала 7 не-
дель. Когда мне стало несколько лучше, Борис Леонидович с Евгенией Вла-
димировной навестили меня, еще накрепко лежавшую в постели. Привез-
ли огромную благоухающую корзину цветов. Уже был конец февраля. Цве-
ты были сказочно красивы на фоне окна, за которым было ярко-синее не-
бо и Спасская башня Кремля. Аромат цветов вливался в грудь, создавая ра-
достное волнение.
Я возвращалась к жизни, к людям. Борис Леонидович много шутил,
смеялся. Своими веселыми остротами, видимо, хотел поднять настроение
больной.
На другой день Пастернаки прислали для нашего Олежека коляску, из
которой их Женечка уже вырос. Потом по указанию врачей поправляться
нужно было ехать в Сестрорецк —к соснам, к морю, куда мы с родителями
поехали на все лето.
14 апреля 1930 года. Тусклый, серый день. Лежу, недомогаю. Безраз-
личная ко всему. Отсутствие желания жить, работать. Дышать. Двигаться.
Видеть людей.
В феврале умер мой муж. Живу не дома, у родителей на Спасской ули-
це. День без солнца. Серое окно. Телефонный звонок. (Сейчас скажу, что бо-
лит голова и разговаривать не могу.) Протягиваю руку к трубке. Узнаю го-
лос Бориса Пастернака. Задыхаясь, он бросает в трубку: «Оля, сегодня ут-
ром застрелился Маяковский. Я жду вас у ворот дома в Лубянском проезде.
Приезжайте!»
Я срываюсь с места. Обо всем забываю, кроме этого ужаса. Мчусь туда,
где случилось непоправимое. Не помню, как добралась до указанного мес-
та. Пастернак у ворот. Бледный. Ссутулившийся. Лицо в слезах; сказал:
«Ждите меня на лестнице. Я пойду наверх, узнаю, где он будет».
Я стояла на лестнице, вдавившись спиной в стену, когда мимо меня про-
несли носилки, наглухо закрытые каким-то одеялом. Господи! Ведь это про-
несли то, что еще сегодня утром было Володей Маяковским!.. Вслед за но-
силками шел понурый Пастернак. Подхватил меня, и мы выбежали из дома.
На извозчике понеслись в Гендриков переулок, куда, по словам Бориса,
274
увезли тело.
Всю дорогу мы молчали. Только несколько слов сказал Пастернак: «Мы
успеем. Но он уже там. Повезли на машине...»
Да, Маяковский был уже там. Он лежал в своем кабинете, будто спал...
...Спал и, оттрепетав, был тих, —
Красивый, двадцатидвухлетний,
Как предсказал твой тетраптих.
Ты спал, прижав к подушке щеку,
Спал, —со всех ног, со всех лодыг
Врезаясь вновь и вновь с наскоку
В разряд преданий молодых.
В квартире какие-то люди. Знакомые и незнакомые. Многих я здесь ра-
ньше не видела. Ломая руки, входит... кажется, Уткин. На окне в столовой
сидит Катанян и безостановочно говорит, говорит, говорит. Из передней
доносился голос Ольги Маяковской. На рыдании она кричит: «Скажите
сестрам Люде и Оле, —ему уже некуда деться». Падая, удерживаемая чьи-
ми-то руками, она, шатаясь, входит...
Кто-то рядом произнес шепотом: «Сейчас приедет скульптор снимать мас-
ку с лица умершего. Надо спешить, чтобы черты его не изменились...»
Я не выдерживаю... Боюсь самой себя —вдруг закричу. Прошу Борю увез-
ти меня.
Не забыть, не забыть никогда этот ужас. Он и теперь иногда снится мне
тяжелыми бредовыми ночами...
Борис Леонидович Пастернак был добр. Но как непохожа была его доб-
рота на доброту людей, открыто и широко дарящих другим блага своей ду-
ши! Пастернак был застенчив; он старался скрыть свои добрые порывы, он
боялся их выражения, затушевывая их, пряча их от постороннего глаза. Но
его поступки, порой неожиданные, внезапные, говорили сами за себя.
Борис Леонидович, по натуре своей гордый, но скромный, пускался на
всякие выдумки, чтобы скрыть свою доброту. Помню, в 40-х годах, узнав о
материальных затруднениях Ахматовой, он регулярно стал посылать ей де-
ньги, но не от своего имени —он уговорил одного человека делать эти пере-
воды якобы от себя.
Не мог Борис Леонидович безучастно пройти мимо страдающего чело-
века, будь это мужчина, женщина или ребенок. Он старался найти спосо-
бы незаметно облегчить чужое горе, помочь в беде, отвлечь от тяжелых пе-
реживаний и, сам нередко разделяя их, словно брал человека за руку и уво-
дил его в другой мир —света, тишины и спокойствия.
275
В один из майских дней 1930 года Борис Леонидович предложил мне
пойти послушать Шопена в исполнении Генриха Густавовича Нейгауза, да-
вавшего концерт в консерватории.
В то время я еще никуда не выходила. Скованная горем и недомога-
нием, чуждалась людей, общества, а музыки просто боялась. В тот день си-
дела над работой, порученной мне Виктором Борисовичем Шкловским: на-
до было написать брошюру для издательства «Молодая гвардия». Время
по договору близилось к концу, и я углубилась в работу. А тут!.. Идти в кон-
серваторию... слушать музыку там, где не так давно было столько радости,
счастья... Нет! Это невозможно.
Я наотрез отказалась.
Но Борис Леонидович настаивал, говоря:
— Оля, вы не правы. Идемте. Музыка —лучший сосед всяким пережи-
ваниям. Не надо бояться музыки. Она вам поможет.
И стал убеждать меня в правоте своих настояний. Сопротивляться стало
трудно. Я согласилась. Как осторожно внимателен был Борис Леонидович
в проявлении своего участия! Он в тот день как бы вовсе не замечал меня,
целиком предоставив музыке. В антракте он ушел к Нейгаузу, оставив меня
в зале, за что я была ему очень благодарна.
Как ненавязчиво было его внимание! Он умел хорошо молчать, когда
человеческому голосу звучать не следовало. Умные глаза и весь его облик
были красноречивее всяких слов.
Вскоре я покинула Москву. Мы с родителями и четырехлетним сыном
переехали в Ленинград.
Борис Леонидович дал мне письма к ленинградским писателям. В то вре-
мя в Ленинграде жил и работал профессор Марк Константинович Азадов-
ский —мой дорогой учитель еще по читинскому институту. Узнав о моем
приезде, он предложил мне очень интересную работу в фольклорной сек-
ции Пушкинского Дома по переводу марийских и удмуртских песен и ска-
зок.
Встречи с Пастернаком стали очень редкими. Мы обменивались пись-
мами.
ДОКУМЕНТЫ
И
МАТЕРИАЛЫ
ОПРОСНЫЙ лист
1.	Фамилия, имя, отчество:
Силлов Владимир Александрович
2.	Пол:
Мужеский
3.	Год рождения:
1901
4.	Национальности:
русский
5.	Какой раз подаете заявление в ВУЗ :
второй (первый раз в Гос. Инет. Нар. Образ, в Чите)
6.	Семейное положение:
женат
7.	Профессия и специальность:
газетная и журнальная работа, совработа, культработа
8.	В каком производственном учреждении работали, в качестве кого, где,
сколько лет, месяцев:
а)	до войны: учился в Петроградской 7-ой гимназии
б)	во время войны: то-же
в)	в период П-Х1Q17 г.: то-же
г) после окт, револ.
1 год в Министерстве Иностранных Дел ДВР в Чите и Владивостоке в каче-
стве Секретаря Управляющего Делами
1 год в газете «Дальневосточный Путь» орган ДальБюро ЦК РКП в качестве
278
постоянного сотрудника в Чите
за то же время в газете «Дальнее. Телеграф» (орган правительства ДВР) в
Чите
и в Дальневосточном Телеграфном Аген<т>стве «Дальта» в качестве репор-
тера в Чите
1 год. в наст, время Заместителем представителя Госиздата Даль. Востока в
Москве
одновременно: в Госуд. Издательстве в качестве Заведующего распростране-
нием изданий «Леф»
в Моспролеткульте литинструктором
9.	Социальное положение родителей:
отчим зубной врач
10.	Где работали и работают родители:
Отчим с 1914 г. по 1919 г. работал на Петроградск. Балтийском Судострои-
тельном заводе; теперь в г. Осташкове Тверск. губ. на железной дороге
11.	В каком профсоюзе состоите членом и с какого времени:
С января 1923 г. Рабпрос, раньше с 1920 г. в союзе совработников
12.	В каком профсоюзе состоят родители:
медикосантруд
13.	Отношение к воинской повинности:
на учете в 8 отд. Милиции
14.	Участие в гражд. войне:
не участвовал
15.	Общественный стаж:
см. 8 пункт
16.	Образование:
Среднее (кончил гимназию) год был в ВУЗе
279
17-	Постоянное местожительство:
Москва
18.	Откуда прибыл:
из Читы
19.	Кем делегирован:
подаю лично заявление
20.	Освобожден ли от работ в производстве:
? (не понимаю вопроса)
21.	В каких партиях состояли:
не состоял
22.	Партийность:
не партийный
23.	Матер, средства родителей:
Трудзаработок
24.	На какие средства живете и сколько получаете:
На трудовой заработок. Получаю 50 тыс.<?> рубл.
25.	Адрес:
Москва. Воздвиженка, Калашный пер. 1, кв. 26-27 Общежитие Пролет-
культа ком. 9.
В.Силлов
Сведения, данные тов. Силловым в настоящем опросном листе заверяю
Управдел Моск. Пр-та (подпись) (печать: «Московский пролеткульт»)
280

АНКЕТА ДЛЯ СТУДЕНТОВ, ПОДВЕРГАЮЩИХСЯ
ПРОВЕРКЕ
1.	Фамилия, имя, отчество
Силлов Владимир Александрович
2.	Пол
Муж.
3.	Год рождения
1901
4.	Национальность
Русский
5.	Семейное положение:
а)	холост, женат
б)	количество членов семьи, находящихся на Вашем иждивении
нет
6.	Основная Ваша профессия и специальность
Пока работаю в трех областях: книжное дело (зх/2 года), культработа (2 г.),
журналистика и газетная работа (зх/2 года).
а) в каких учреждениях, заведениях, предприятиях работали Вы по этой
специальности
Книжное дело. 1) Государ. Издательство Дальвоста, впоследств. Акц. О-во
«Книжное Дело».
2)	Госиздат РСФСР.
Культработа. 1) Моспролеткульт 2) Раб.фак им. Покровского з) Раб.
282
	Клуб им. Каляева (железнодорожный, Курской ж.д.) 4) Общеобраз. Курсы им. V-ой годовщины Октяб. Ре- волюц. 5) Центральный Клуб Печатников «Красный пролетарий» 6) Клуб «Красный Луч» (МОГЭС) 7) Ре- жиссерские мастерские 1-го Рабочего театра 8) 1-ый Рабочий театр 9) В.Л.Х.И. и т. д.
Журнальная работа	1) газ. «Дальневосточное обозрение» (Владивосток) 2) жури. «Творчество» (Владив.<осток> орган Приморского губкома РКП и ДальБюро ЦК РКП) 3) Дальневосточный телеграф (Чита орган правит. ДВР) 4) «Дальневосточный путь» (Чита, орган Даль- Бюро ЦК РКП 5) газ. «Трибуна» (Харбин, орган Со- вета Профсоюзов 6) Леф 7) Горн 8) Рабочий клуб 9) Зрелища и т.д.
7) В каком профсоюзе состоите Вы членом
Рабпрос
а)	с какого времени
с 1921 г. (сперва в союзе совработников)
б)	№ членской книжки
49670
8	) Укажите, чем Вы занимались, в качестве кого, где и сколько времени
а)	до войны 1914 г.
б)	в период февраль-октябрь 1917 г.
Учился в средней школе —в Ленинграде
в)	после Октябрьской революции
с 1917-18 г.г.
Учился в средней школе —в Екатеринбурге. Был выбран от учащихся в Пе-
дагогический Совет и в Комиссию по перевыберу педагогов при ОНО
283
с 1918-19 г. г.
Оканчивал среднюю школу во Владивостоке и давал частные уроки
с 1919-20 г.г.
Окончил среднюю школу и давал частные уроки
с 1920-21 г.
Сотрудничал в газете «Дальн.<невосточное> обозрение» и в др. газ. и жур.,
состоял тов. председателя Д.-В. Лит. Худ. О-ва, был командирован Особо-
уполномоченным Наркоминдела РСФСР в Читу
с 1921-22 г.
В Харбине (2 мес.) сотрудничал в проф.<союзной> газ. «Вперед» <.> В Чи-
те служил в Минист. Иностр. Дел ДВР на должности Секретаря Админ. Отд. и
Секретаря Управл. Делами. Сотрудничал в газ. «Д. В. Путь», «Д. В. Телег-
раф». Служил в Д. В. Телегр. Агенс<т>ве (Дальта), состоял секретарем Д.-В.
Мастерских Искусствостроения
с 1922-23 гг.
В Москве —служил в Моск. Предст.<авительстве> Госиздата Дал. Востока
на должности Замест. представителя (1У2 г.), в Торговом Секторе Госиздата
по журналу «Леф» (распространение журнала), сотрудничал в журнале
«Зрелища», работал в Мос. Пролеткульте и в Клубе им. Каляева, поступил
в В.Л.Х.И. Выступал докладчиком на Мос. Губерн. Культконференции
1923-24 г-г-
Читал лекции в рабклубах и на рабфаках (см. § 6), продолжал службу, указан-
ную выше. Сотрудничал в ж-лах «Леф», «Горн», <нрзб>
I924 г.
Избран Членом Ред. Коллегии ж-ла «Рабочий Клуб»и ассистентом по клас-
су клубной работы в В.Л.Х.И., руководил литкружком в клубе «Красный
Луч» (МОГЭС)
9	и ю) социальное положение родителей
284
Отец —инженер (умер), отчим —зубной врач; до октября 1917 г. служил на
Балтийском Судостроительном и Механическом Заводе в Ленинграде, с ок-
тября 1917 г. по 1922 г. занимался частной практикой, с 1922 г. служит на
Октябрьской (Ленинской) ж.д. сперва в г. Осташкове, затем в Твери. Мать
занимается и занималась домашним хозяйством —не служит
н) Состояли ли Ваши родители членами какого либо профсоюза, да, нет
а)	какого именно
Медикосантруд
б)	с какого времени
с 1922 г.
12.	Участвовали ли Вы в гражданской войне 1917-1920 г.г. да, нет
13)	Ваше образование
среднее
а) какое учебное заведение окончили Вы и когда
Владив. гимназию в 1920 г. (свидетельство выдано в 1921 г. —задержано за
неуплату денег за ученье)
14)	Ваше постоянное местожительство
Москва
15)	Каким учреждением, организацией, командированы в ВУЗ
Принят на основании личного заявления и заявления Пролеткульта
16)	Находитесь ли Вы на работе в производстве или учреждении каком-ни-
будь; сколько часов отнимает работа в день
Зимою работал от ю до 16 ч. в сутки (Госиздат Д.В., лекции, журн. работа),
с мая работаю 6-8 часов в сутки в виду перерыва занятий в рабклубах на
летнее время.
285
1?) В каких полит, партиях состояли
Ни в каких
18)	Партийность в наст, время
Беспартийный
19)	Укажите материальные средства родителей
Исключительно заработок по службе 40-50 руб. в месяц
20)	На какие средства живете
На личный заработок
а) если получаете содержание по службе, укажите размер его
Зимой —250-300 р.
в наст, время юо р.
21)	Какого года поступления в данный ВУЗ
1923
22)	Какого курса
1-го
23)	Занимались ли Вы в другом ВУЗ’е, в каком
В Госуд. Институте Народного Образования в Чите
24)	На какой курс был переведен в данный ВУЗ из другого
На 2-ой не был принят в виду несоответст<вия> имеющихся зачетов с тре-
буемыми
25)	Какие предметы Вам зачли
Пока не зачтено ничего т.к. из сданных мною предметов (по методологии
и истории <нрзб>) ни один не входит в программу 1-го курса.
286
26)	Какие зачеты сданы Вами в данном ВУЗ’е
Минимум приготовлен к сдаче в ближайшую экзаменационную сессию
27)	Какие практические работы и упражнения Вами выполнены без сда-
чи по ним теоретических зачетов
На первом курсе семинарии и классы не существуют кроме сем. по нар.<од-
ной> словесности. Вел работу на 2-ом курсе по классу клубной работы в ка-
честве ассистента профессора
28)	Были ли обстоятельства, мешавшие Вам заниматься и какие
Были: 1) Чрезмерная нагрузка на службе и по культработе
2)	Отсутствие отдельной комнаты (в небольшой комнате живем
втроем<)>
29)	Соответствует ли факультет, на котором Вы находитесь, Вашему
желанию
Да
30)	Дополнительные сведения
В. Силлов
201 мая 1924 г.
1 Не совсем разборчиво, возможно, 26.
[АВТОБИОГРАФИЯ]
В. А. СИЛЛОВ
Родился 10-го ноября ст. ст. 1901 г. в Петербурге (отец —гражданский
инженер). В 1912 г. поступил в Петербургскую 7-ую гимназию. В 1917 г. по
желанию родителей переведен во Владивостокскую восьмиклассную гимна-
зию, которую окончил в 1920 г.
Во Владивостоке (1918-21 г.) занимался журналистикой; печатался (по
вопросам литературы и искусства) в газетах: «Дальневосточное обозрение»
и «Дальневосточная трибуна», в журнале «Творчество» (орган Приморско-
го губкома РКП /б/), редактировал два литературно-художественные жур-
нала: «Восток» и «Юнь» (орган Литературно-художественного О-ва Дальн.
Востока), состоял Зам. председ. Литерат.-художес. О-ва.
Служил в должности секретаря в Управлении Особоуполномоченного
Наркомин дел а РСФСР на Дальвостоке.
При эвакуации Владивостока, за неделю до занятия города белыми, вые-
хал в Читу в распоряжение Мин. Иностр. Дел ДВР.
В Чите (1921-1922) был студентом словесного отделения гуманитарного
факультета Государственного Института Народи. Образования.
Служил в Минист. Иностр. Дел ДВР в должности секретаря Управляю-
щего Делами и секретаря Административного Отдела, затем в Дальневос-
точном Телеграфном Агентстве «Дальта» в должности репортера и впослед-
ствии редактора.
Сотрудничал в журнале «Творчество» (орган Дальбюро ЦК РКП /б/), в
качестве постоянного сотрудника работал в газетах «Дальневосточный теле-
граф» (орган Правительства ДВР) и «Дальневосточный путь» (орган Даль-
бюро ЦК РКП /б/).
В 1922 году командирован Гос. Институтом Народного Образования в
Московский университет в виду отсутствия при Институте кафедры по за-
падно-европейским литературам (предмет, по которому намерен был тогда
специализироваться).
В Москве (1922-29) служил в Моск, представительстве Д.В. Акц. О-ва
«Книжное дело» в качестве агента по книжным закупкам и заместителем
представителя (24-25 г.) <,> в Центр. Комитете Пролеткульта литинструк-
тором, членом Редколлегии и ответ, секретарем журнала «Рабочий клуб»
(1922-28 г.), в Моск. Государственной Консерватории —зам. Декана Обще-
ственно-Научного Отдела (1924-1929) <,> в профсоюзной Комиссии ОГПУ
288
— в качестве руководителя кружков —литературного, стенгазетного и др.
(1924-26), на фабрике «Совкино» в должности консультанта Художествен-
ного Отдела, Завед. Художественным Отделом, консультанта Производст-
венного Отдела (с 1927 г.). Был преподавателем по вопросам литературы,
искусства, культуры:
1)	на Рабфаке им. Покровского при 1-ом МГУ
2)	на общеобразовательных курсах им. 5-ой год. Октябрьской революции
при Курской ж.д.
3)	в режиссерских мастерских Московского Пролеткульта.
4)	в Рабочем Театре Московск. Пролеткульта.
5)	в Рабочем клубе им. Каляева.
6)	в Центральном клубе печатников.
7)	в Клубе печатников « Красный пролетарий».
8)	в рабочем клубе МОГЭС «Красный луг».
9/ на курсах КО текстильщиков по переподготовке клубработников.
10) в Московской Государственной Консерватории:
а/ история русской литературы XIX в.
б) —"—современной русской литературы
в) введение в социологию искусства.
В 1923 г. был делегирован Пролеткультом в качестве докладчика по во-
просу о методике преподавания литературы на губернскую культконферен-
цию, созванную МГСПС.
В 1925 г. утвержден Гос. Ученым Советом доцентом социологии искусств и
истории литературы.
В 1925 году был приглашен рецензентом всесоюзного конкурса в Комис-
сию ЦИК СССР по проведению двадцатилетия революции 1905 г.
В 1929 г. по поручению АРРК’а, МОДПИК’а и ДрамСоюза был доклад-
чиком на Всероссийском Сценарном совещании. В I928/9 г. был избран
председателем Сценарной секции АРРК’а.
Печатался в журналах: «Горн», «Рабочий клуб», «Журналист», «Леф»,
«Новый Леф», «Зрелища» и др.
Участвовал статьями в ряде сборников: «Искусство в рабочем клубе»,
«Рабкоровское движение», «Новые кадры рабочих»и т.д.
С 1921 года состоял членом след, профсоюзов: совторгслужащих (1921-
1923), рабпрос (23-26), рабочих полиграфического производства (26-28) и
рабис (с 28 года.)
(Силлов.)
21 ноября 1929 г.
СПРАВКА
Я встретился с Силловым Владимиром Александровичем в 1919-20 г. во
Владивостоке, где я редактировал тогда нашу партийную газету «Красное
Знамя» и журнал «Творчество». Силлов был близок к «Творчеству».
В 1920-21 г. я редактировал в Чите наш краевой партийный орган
«Дальневосточный Путь». Силлов, приехавший в числе многих тт. в Читу,
принимал близкое участие в этой газете, выполняя в ней ответственные
литер, поручения.
За все это время я знаю т. Силлова, как человека с определенно совет-
ской ориентацией —(а ведь, те годы на Д. Востоке были очень политиче-
ски-смутные), готового работать по директивам одной, мыслимой в налич-
ной полит, обстановке, коммунистической партии.
В Москве я знаю Силлова, как прекрасного редактора журнала «Рабо-
чий Клуб», не допустившего ни одной политической ошибки. Знаю, как
четкого преподавателя М.Г.У. И слышал о нем, как о хорошем культ-работ-
нике при ОГПУ.
Силлов —хороший советский общественник. Силлов —отчетливый, по-
чти до педантизма, выполнитель партийных директив. Но —у Силлова есть
большой недостаток: он —умный человек и, кроме того, работник большой
художественной квалификации. Не этим ли он проштрафился перед своими
кино- конкуррентами?
Член ВКП (б) с 1904 года, п. б. 0079781
Ник. Федор. ЧУЖАК,
политредактор Главлита.
Москва
Чистые Пруды
д. Наркомпроса
Главлит.
6/ХП-29 г.
М. печати
Месткома Наркомпроса.
Подпись и стаж члена ВКП (б) Ячейки
Наркомпроса т. ЧУЖАК удостоверяю.
Секретарь Ячейки —Подпись.
290
с п Р A J К А,-
вотретилс»’ с	1/ом Ллохоиндоо1.чам в 1919 -
О г. во зла-гивостоке, г^с я редактировал тогда папу партийную
газету " Красиво '•намя" и 'хурЛл " Творчество". Силлов был бли-
аок к " Творчеству.”
з I9J0-JJJ г. я редактировал в Чите ива краевой партийны; о?-
ГОП "'ВЛЫГСВОСТОЧНЫЙ	СК^ОВ, ПрИОГОВ-ИЙ в 'чизлг многих
т.т. в Читу, прннимэл близкое участие в этой газете, вьполняя
в ней ответотвенкмо литер, поручения.
7а асо это врвдо я знаю т. Силльвв, кек человека с опрсодсц
но оовотско ориентацией - /в <дь, то годы на ". Зоотоке была
очень политичесгл-смутные/, готового работать по директивам еди-
ной, мыслимой в наличной полит, обстановке, коммунмстическо?.
пзркии.
В хоокве я знаю Смллова, мок прекрасного редакторе журнале
- Рабочий Клуб», нс допустивиего ни одной политической оиибки.
хороиси хульт—работнике при СП?'.
Силлов - хороиий советски" обществен их. Силлов - отчетливы.',
почти до педантизме, выполнитесь пертмйнвх директив. Но - у Сил-
лова ость больной недостаток: он - умный медово: и, кроме тго,
роботпи:; болызоЛ хую .остьенлоЛ кволи.ииацим. Не этим л он
простроился перед своими г’ино-конкуррситами'г
a
Член .0/6/ с 1904 гога, п.б. С0797Ы
Москве.
Чистые Пру ’Ы
Неркомпрооа.
Гдеалит.
л.Псчгти Местк оме
Нерхомпроса*
6/>Jl-.2C г.
Itait. С-едор. ЧУ. АК,
политропехтор Глеадита.
Подпись и стах члена зКП/tf/ ^чейка Нар-
xoi-npooe т. ЧГ АК удостоверяю.
Согрсторь 'чейга - Подпись.
Копия верив:
В ХУДОТДЕЛ совкино
Меня давно привлекает сложное и трудное задание — написать сцена-
рий для противо-антисемитской фильмы.
Задание до сего времени не выполненное советской кинематографией,
несмотря на его политическую актуальность для сегодняшнего дня.
Делавшиеся в этом направлении попытки («Еврейское счастье», «Его
превосходительство», «Каин и Артем» и др.) были явно неудачны; они ис-
кали разрешения по весьма примитивной и ошибочной по замыслу линии
— стремления вызвать «симпатию» к еврейству путем «положительного»
показа внешней национальной специфики еврейского быта. Эта тенден-
ция легко превращала на практике эти фильмы в орудие антисемитизма
для зрителя даже нейтрального, не говоря уже о зрителе, хотя бы в легкой
степени зараженном антисемитизмом.
Так-же неверно было-бы строить противо-антисемитскую фильму на со-
временном материале, антисемитизм в советских условиях явление крайне
дифференцированное (см. статью Ларина в «Революции и культуре»: «Ин-
теллигентский и буржуазный антисемитизм в СССР») и в этом смысле пред-
ставляет собою почти непреодолимые для кино-показа трудности.
Я предполагаю строить сценарий на материале знаменитого киевского
процесса 13-го года, так называемого «Дела Бейлиса».
Этот материал дает возможность организовать сценарий на крепкой, за-
нимательной фабуле, ненавязчиво, незаметно для зрителя раскрывающей
основную идею вещи, вскрывающей социальную сущность антисемитизма
и его политическую функцию для царского правительства и русского дворян-
ства и буржуазии.
Я хочу вскрыть изнанку иллюзорной кустодиевской «Руси» и, самое глав-
ное, показать, где корни современного антисемитизма.
Я убежден, что эта фильма, по своему значению, будет глубоко совре-
менной и ни в какой мере не «исторической».
Считаю преждевременным сейчас делать какие-либо фабульные намет-
ки, хотя ряд предположений по этому поводу у меня имеется.
Фабульная структура сценария должна явиться в результате вниматель-
ного изучения материалов, процессов и всей общественной обстановки то-
го времени.
Для меня лично работа по этой вещи будет значительно облегчена знаком-
ством с людьми, принимавшими участие в процессе в качестве защитни-
ков и организаторов петербургского Комитета «Отпор кровавому навету»,
располагающими чрезвычайно ценными, неизвестными в печати подроб-
292
ностями по ряду вопросов, связанных с процессом.
Я намерен в ближайшее время начать работу над указанным материа-
лом, связавшись с одной из кино-организаций.
Первоначально обращаюсь в «Совкино» и прошу дать мне ответ о прием-
лемости этого предложения.
В ПРАВЛЕНИЕ «ДОМА ПЕЧАТИ»
В конце октября в Доме печати состоялся диспут по докладу тов. Киршо-
на «о кино-общественности».
Я выступал в прениях с критикой работы ОД СК и АРРК’а.
Мое выступление было осуждено Правлением АРРК’а, как клеветниче-
ское, при чем мне было поставлено в вину, что я выступал с критикой АРРК’а
в аудитории Дома печати, которую ответ, секретарь АРРК’а тов. Юков и
член Правления т. Киршон квалифицировали, как аудиторию «несоветс-
кую», «частично несоветскую» и т. д.
На заседании Правления АРРК’а и на двух собраниях действительных
членов АРРК’а продолжались те-же нападки на Дом печати; действ, член
АРРК’а тов. Паушкин характеризовал Дом печати, как организацию «асоци-
альную» и «антисоциальную» (имеется стенограмма).
Я в течение 7 лет почти непрерывно состою членом Дома Печати, в на-
стоящее время являюсь членом Бюро кино-секции Дома печати и, естест-
венно, что я считал себя обязанным выступить с протестом против такого
необоснованного опорочивания организации, объединяющей советских жур-
налистов.
Мой протест не был никем поддержан, несмотря на то, что на этих со-
браниях присутствовали: председатель Бюро кино-секции Дома печати тов.
Вакс, члены Бюро —т.т. Бассалыго, Милькин, Разумный, Геймен и Турин,
которые своим молчанием как бы подтвердили данную характеристику До-
ма Печати.
Наряду с этим тов. Вакс официально заявил, что он будет в Доме печати
ставить вопрос о выводе меня из Бюро Кино-секции.
Создается нелепое положение: если члены Бюро Кино-секции Дома пе-
чати и члены АРРК’а считают Дом печати несоветской организацией, непо-
нятно как они расценивают свое пребывание в этой организации, чем ру-
ководствуются, идя в Дом печати с докладами и т. д.
Прошу Правление расследовать этот инцидент и вынести свое решение,
так как при создавшемся положении, я считаю, что Бюро Кино-секции не
может продолжать свою работу.
(Силлов.)
21 ноября 1929 г.
В КРАСНОПРЕСНЕНСКУЮ РАЙОННУЮ
КОНТРОЛЬНУЮ КОМИССИЮ ВКП (б)
28-го октября с. г. я подал в МКК заявление об ошибках, допущенных
руководством АРРК’а при перевыборах Правления.
В начале декабря я был вызван в МКК для дачи более детальных объяс-
нений и там узнал, что заявление будет переслано в Краснопресненскую
Районную Контрольную комиссию.
В связи с переговорами с МКК, прошу присоединить к моему заявлению
следующие дополнения:
В связи с пятилетним планом развития кино-промышленности перед ки-
но-общественными организациями возник ряд серьезных и труднейших
задач, для выполнения которых требуется прежде всего большая четкость по-
литической линии.
Вместо того в работе одной из основных кино-организаций Ассоциации
Работников Революционной Кинематографии последнее время наблюдается
ряд нездоровых тенденций, являющихся следствием ошибочного руковод-
ства.
Ассоциация Работников Революционной Кинематографии должна быть
объединением передовых кинематографистов, борющихся за кинематогра-
фию, как орудие коммунистической пропаганды, объединением органиче-
ски связанным с партийными, профсоюзными, советскими и общественны-
ми организациями.
На деле же Ассоциация постепенно превращается в обывательский ки-
но-клуб, в узко-деловую организацию кинематографической интеллигенции.
В силу своей изолированности от общественности, АРРК стал ареной все-
возможного политиканства, карьеризма, склочничества для более «актив-
ных» и местом развлечения для основной массы членов АРРК’а, главным
образом, актеров, часть которых политически и общественно мало-квали-
фицирована и не имеет, в силу этого, принципиального отношения к рабо-
те своей организации.
За последний год в АРРК’е не было ни одного серьезного доклада хотя
бы об основах марксистского искусствоведения, не было связи ни с ком. Ака-
демией, ни с Ранионом.
В этом отношении АРРК изолирован не только от общественных орга-
низаций, но и от марксистской научной мысли, которой в кинематографе
меньше, чем в любой, соседней с ней <sic> области искусства.
Тем более оставалось места для теоретической отсебятины, эклектики и
демагогического беспринципного политиканства, прикрытого, конечно, ре-
295
волюционной фразеологией.
Такая «линия» работы нашла себе выражение в грубейших организацион-
ных ошибках, подрывающих авторитет партийного руководства кино-обще-
ственности.
Об одной из них —перевыборах я уже писал.
Другой пример: на собрании, посвященном вопросу о моем исключении
из АРРК’а, тов. Киршон, видя, что большинство присутствовавших и выс-
тупавших настроено против АРРК’овского руководства и обвиняет его в за-
жиме самокритики, решился защитить свои слабые позиции партийным
авторитетом, заявив, что если будут голосовать за меня, все коммунисты уй-
дут из АРРК’а.
Конечно, никаких оснований для такого заявления Киршон не имел.
В результате часть терроризированного собрания разошлась перед са-
мым голосованием, оставшиеся пытались протестовать против явного нару-
шения устава организации, но после нового окрика т. Киршона большинст-
во покорно голосовало за предложение Правления.
Судя по кулуарным высказываниям после собрания, такой метод «рабо-
ты с беспартийными» только дискредитировал авторитет партийного руко-
водства в кино-общественности.
У АРРК’а в прошлом имеется ряд заслуг перед советской кинематогра-
фией (участие в подготовке общественного мнения к партсовещанию по
вопросам кино, проведение всероссийского сценарного совещания и др.),
имеется и в настоящее время здоровое ядро работников.
Несомненно, что внимание Партии смогло бы оздоровить нужную для
развития советской кинематографии организацию, выправив ее ошибки и
обеспечить ей авторитетное подлинно-коммунистическсе руководство.
(Силлов.)
9 декабря 1929 г.
Житная, 29.
Ф-ка «Совкино».
В ГЛАВИСКУССТВО
15-го ноября с. г. я подал в Главискусство заявление, излагающее мои
расхождения с деятельностью сегодняшнего АРРК’а.
В ответ на это аррковское руководство закончило «дело» обо мне, добив-
шись моего исключения из АРРК’а и дискредитировав меня не только как
кино-работника, но и как советского общественника.
Приемы, при помощи которых я был исключен из АРРК’а, настолько яв-
но противоречат самым элементарным основам советской общественно-
сти, что я прошу ГЛАВИСКУССТВО рассмотреть это дело, безусловно имею-
щее принципиальное значение.
Видя, что больше половины выступающих и явное большинство присут-
ствующих не разделяют позиций Правления и не признают справедливо-
сти обвинений, выдвинутых против меня, аррковское руководство в лице т.
Киршона в последний перед голосованием момент, прибегло к методу за-
пугивания аудитории: Киршон заявил, что если в результате голосования
я останусь в АРРК’е, то все коммунисты организованно уйдут из АРРК’а (в
стенограмме сказано «...фракция должна будет заявить, что она целиком
уходит из организации.»)
Никаких оснований, прав и полномочий сделать это заявление, как я уз-
нал впоследствии от членов фракции, т. Киршон не имел — это была его
собственная инициатива.
Понятно, что собрание было терроризировано таким способом «убежде-
ние», хотя для многих было ясно, что подобное использование партийного
авторитета ведет только к его дискредитации.
На собрании присутствовало 70 действительных членов АРРК. Из них
12 человек демонстративно ушли перед голосованием (среди них несколь-
ко членов партии, не имевших возможности голосовать против постанов-
лений фракции и не желавших принимать участие в этом «шемякино<м>
суде» и «художественном деле Бейлиса» —как они характеризовали это
дело)... Из оставшихся 58 —воздержалось б человек, 6 голосовало против
исключения и 46 за исключение.
Некоторые т.т. пытались указать Президиуму, что § 14 устава предус-
матривает исключение только по постановлению 2/3 действительных чле-
нов АРРК’а <(> по спискам к дню собрания в АРРК’е насчитывалось более
200 действительных членов) и таким образом все это голосование не может
быть действительно по формальным основаниям.
На это Киршон вместо разъяснения заявил, что «если кто-либо предпо-
лагает, что ему удастся сорвать результаты голосования, тот жестоко оши-
297
бается».
На этом унтер-офицерском окрике и закрылось позорное, по мнению
многих авторитетных т.т., собрание.
Самое возмутительное, что вся эта демагогия проводилась под прикры-
тием партийного авторитета и революционной фразы, пустой и реакцион-
ной по существу.
Естественно, что отдельные люди и в общественности и на производст-
ве недовольные мною по личным мотивам, воспользовались сложившими-
ся обстоятельствами и создали вокруг меня атмосферу нескрываемой трав-
ли и демагогии.
Я со школьной скамьи работаю в советской художественной культуре и
считаю, что имею право просить Главискусство рассмотреть все это дело.
Возможно, что для того нужно будет выявить полнее мое общественно-
политическое лицо.
Для этой цели прилагаю:
1)	краткое жизнеописание
2)	справка т. Чужака.
Более подробные и документальные сведения могут быть представлены
мною по первому требованию Главискусства.
Материалы, непосредственно отражающие обстоятельство моего исклю-
чения из АРРК’а (стенограммы, протоколы и проч.), находятся в секрета-
риате АРРК’а.
(Силлов.)
17 декабря 1929 г.
Никитский бул., 6, КВ.21
тел. 3-75-51.
ДИРЕКТОРУ МОСКОВСКОЙ ФАБРИКИ «СОВКИНО».
ЗАВЕДУЮЩЕМУ П.Т.О.
Прошу в недельный срок освободить меня от выполняемой мною на
фабрике работы.
Основанием для этой просьбы послужили следующие обстоятельства:
1.	За последнее время я чувствую себя на фабрике в атмосфере травли.
Никаких определенных обвинений мне не предъявляется. Административ-
ное руководство фабрикой этой травле ничего не противопоставляет.
В такой обстановке —личных склок, молчаливого недоверия и недобро-
желательства —я работать не могу.
2.	Недельный срок я ставлю потому, что сейчас мне предоставляется воз-
можность получить интересующую меня работу в Агитпропе Трактороцент-
ра.
(Силлов.)
20 декабря 1929 г.
299


Протокол допроса.
Дня,
я
|-ЛтДсла ОГЛУ ............. >	Z
ВЬШ граждан,ша (ну)
(фамилия, ими, отчество)
и на первоначально предложенные вопросы он (а)
f показал (а)
1. Фамилия
‘ 2. Имя, отчество

3.	Возраст (год рождения)
4.	Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или
^подданство)
К	.... ................................
5.	Местожительство (постоянное и последнее)
} 7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род
занятий до революции и последнее время).



8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого
цственников).
и его
...w—.и	..



ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА
|аседания Коллегии ОГЛУ (судебное) от “ февраля 19 и0

СЛУШАЛИ:
ПОСТАНОВИЛ И:
г.
, |17. тело L
ЖИЛО ЗА Владимира .
Ланча по 58/10 и 58,
Шел о пассы; в поп .постам
F врез. ЦИК СССР от Г
? 95212 по обв.гр! ^СИЛЛОВА Владимира Александ
"л Александре-вича - Р А U С х Р 2 Л Я I
/6 CT.yli, лело сдать в архив.
.ПЛГФЯН*	•
9/6-27 г.
Секретарь Коллегии' О Г ПУ
Д/ сврг.ля 94
' - -
2, ГОЛ
ул. АмЧТ, £
СПРАВКА
ю по обвинению СИЛЛОВА Владимира Александровича,
1901 года рождения я ресмотрено военным трибуналом
Московского военного округа 5 августа 1988 года.
Постановление Кол егии ОГПУ от 13 февраля 1930 года
в отношении СИДЛОВА В.Л..обвиненного по ст. ст.58-6,
58-10 УК РСФСР и расстрелянного,отменено и дало о нем
за отсутствием состава преступления прекращено.
СИЛЛОВ Владимир Александрович реабилитирован посмертно.
ПРИЛОЖЕНИЯ
ПИСЬМА Д. Д. БУРДЮКА КВ. А. СИЛЛОВУ
1
Дорогой Володя!
Пароход приходит к нам раз в месяц, а до сих пор нет от вас письмеца; меж-
ду тем мы ведь очень интересуемся вами и вашей жизнью; так же мы ниче-
го не знаем о России так как и газеты на европейских языках не доходят
сюда, а по японски научиться читать и писать нет никакой возможности,
разговаривать о простейших предметах мы научились. Фиалла живет с на-
ми; жизнь наша течет вполне по деревенски; я пишу много красками а так
же ежедневно работаю и пером; я всегда жалею, что это путешествие не
удалось сделать с вами; здесь много интересной самобытности, нам не при-
вычной и в людях и природе; растительность ни одной веткой не напоми-
нает наших лесов; склоны гор усеяны веерами пальм и остатками древних
стволов краснаго и чернаго дерев, обожженных молнией; правда японцы
быстро культивируют эти во времена Кука самобытный дикия места, но и
теперь угрюмость и дикость океана лиловыя и пурпурные обрывы скал, по-
росшие папоротниками несколько саженей высоты и пальмами «Таконо-
ки» листья которых могут легко отрезать пальцы. Жить здесь возможно
компанией, как живу я, а то можно очень заскучать слово одиночество здесь
было бы слабо выражающим ту степень заброшенности и отрезанности от
мира, которую можно пережить здесь. Как ваши успехи в литературе; имее-
те ли какия нибудь вести из России литературнаго характера.
Привет вам от всех наших.
Давид
Бурлюк
19 фев. 1921 г.
Ога-со-вара ост. «Чичиджима»
деревня «Огура»
306

2
[На бланке открытого письма]
Уже месяц на Ога-са-вара с Фиалой написали около 90 кар.<тин> и этю-
дов. Я послал статьи в Д.<альне> В.<осточное> О.<обозрение> и Гол.<ос>
Род.<ины>. Наведите справки об их судьбе. Напишите подробно о себе по
адресу Уокогама до востребования, что пишите, где предполагаете прово-
дить лето, уезжаете ли из Владивостока и когда. Сообщите так же ваш вер-
ный адрес.
ДБурлюк
С искренним дружеским чувством
ff. Л. СТЕПАНОВ. ПИСЬМА КВ. А. СИЛЛОВУ
И О. Г. ПЕТРОВСКОЙ
1.
2.Х 28
Уважаемый Владимир Александрович! Я чрезвычайно благодарен Вам
за присылку рукописей и за письмо. Надеюсь, Вы извините мою настойчи-
вость, т. к. подготавливая 2-й том, я вынужден был напомнить Вам о руко-
писях.
Ваши указания не только очень ценны для меня лично, но и крайне
важны для дела издания, поэтому надеюсь, что Вы не откажете в них и
впредь. (Вполне понятно, что я всюду в таких случаях помещу ссылки на
Вас). Сообщенные вами неточности меня крайне огорчают, тем более, что
их вероятно значительно больше. В особенности досадны опечатки (на стр.
9 не Маяковский — а Маяовский, на стр. 89 «Дева женная» — надо «Дева
нежная» или стр. 264 «крига темнеет» <,> а надо «Книга темнеет» <,> при-
чем частично вина лежит на типографии, т. к. в последней корректуре в
большинстве случаев было верно. Во 2-м томе я оговорю все опечатки и
фонетические неточности.
Присланные Вами варианты « Вилы и лешего» мне пока представляют-
ся лишь 6 а — реальным, хотя 6 в возможно, что под опытной рукой та-
лантливого Крученых она развернулась сокращенно.
Очень меня интересует текст «Игры в аду» и «Дети Выдры». Буду весь-
ма благодарен, если что-нибудь о них Вы узнаете. (Крученых-то знает, но
скажет ли?)
Не знаете ли, как «идет» Хлебников в Москве? (важно для дальнейшего
плана издания). Как Вы относитесь к самому плану — четырехтомного со-
брания Хлебникова — 2-й том «критические произведения», «Война в мы-
шеловке», «Настоящее», «Царапина по небу» и т.д., и «Зангези» и «Дети
Выдры» и «Пьесы» («Чортик», «Аспарук», «Девий бог» и остальное). 3-й
том — Лирика и 4-й Проза и Статьи?
Получили письмо от Р. Якобсона, где он пишет, что «Каменная баба» и
«Перун» были якобы в его материалах? (Может быть речь идет об отрыв-
ках?)
С нетерпением жду Вашей статьи в «Лефе» (хотя вообще сей журнал
уважаю не очень). Конечно позиции у нас с Вами непримиримы, но я ду-
309
маю, что «исторически» правильно и важно «выключить» Хлебникова из
футуризма, что же касается «традиций», так футуризм здесь совсем уж ни
при чем. Что Хлебников и футуризм различные силы, я глубоко убежден
(как Пушкин и романтизм). Но связь же, влияние и общность позиций и
работы у футуристов и Хлебникова, конечно, были — но все это гораздо
сложнее и дифференцированнее, чем принято считать. И по размеру и по
«направлению» статьи я об этом писать не мог и не хотел. Возможно, что я
даже умышленно перегибаю палку, но делал это для полемического заост-
рения и «перевертывания» Хлебникова на другой бок. В статье о футуриз-
ме, которая у меня написана наполовину, я говорю обо всем этом подроб-
но. Надеюсь, что она явится ответом на Вашу (хотя не знаю, когда мне удаст-
ся кончить ее — очень занят).
Еще раз благодарю Вас и надеюсь увидаться с Вами в Ленинграде, по-
говорить и поблагодарить Вас лично.
Крепко жму Вашу руку.
Н. Степанов
Если Вам нужны какие либо справки в Ленинграде — всегда рад быть
Вашим корреспондентом.
НСтеп
Лигр. 22. пр. К.Либкнехта, д. № 77. к. 2.
тел. 573-62.
2.
21/III 30.
Уважаемая О. Г. Силлова!
С искренним и глубоким горем решаюсь писать Вам, получив столь нео-
жиданное и тяжелое для меня письмо.
Мне очень трудно писать, еще труднее и больнее оправдываться. Поте-
ря Владимира Александровича такое огромное несчастье, что рядом с
этим всё конечно будет слишком ничтожным и жалким. Несмотря на это
решаюсь указать Вам, что Вы в своих обвинениях ко мне очень неспра-
310
ведливы. Знакомство (и следовательно помощь указаниями и материала-
ми) мое с Владимиром Александровичем относится к времени после вы-
хода 1-го тома (о чем свидетельствуют его письма ко мне). Указания сде-
ланные по поводу 1-го тома были им сначала написаны в письме от 28 го-
да, а затем напечатаны им в «Новом Лефе» № 11.
Материалы и указания переданные мне лично и пересланные в пись-
мах все относятся к еще неопубликованному 3-му тому, за исключением
рукописи «Война в мышеловке», опубликованной первоначально самим
Владимиром Александровичем в «Неизданном Хлебникове» вып. V и по-
сле уже переданной мне.
В виду того что переданные мне материалы (отрывки из поэмы «Сест-
ры молнии» —з страницы и 1 страница из «Каменной бабы») включены
были мною в давно подготовленный з-й том, то мне казалось естествен-
ным отнести выражение благодарности Владимиру Александровичу за ма-
териалы и связанные с ними указания к этому тому. К несчастью обстоя-
тельства сложились так, что мне не придется удовлетворить Владимира
Александровича лично, по-видимому к моему крайнему прискорбию, оби-
девшегося на меня. Возможно еще, что во 2-й том (это только сейчас мне
пришедшее в голову предположение) попали и некоторые материалы Вла-
димира Александровича из выпусков «Неизданного Хлебникова» Круче-
ных, но об этом я не мог знать и не знаю, поскольку Крученых нигде не
указывал источники печатаемых им материалов? Перепечатывая уже опу-
бликованные, напечатанные вещи (как это было и с «Войной в мышелов-
ке) я нигде не ссылался вообще ни на кого (поскольку материал был уже
напечатан), ни по чему тому как по самому принципу, общему всем изда-
ниям. Может быть только в этом и была моя вина. Напечатать же неиз-
данный материал предоставленный мне Владимиром Александровичем
(или кем либо другим) или его указания, не выразив ему благодарности я
не мог и не делал этого. Отнеся же благодарность и указания на з-й том
включающий переданный мне Владимиром Александровичем неопубли-
кованный материал, что мне казалось наиболее естественным и целесооб-
разным, я никак не думал «замалчивать» или хоть сколько нибудь обижать
Владимира Александровича. Очень жалею что мое поведение (кажущееся
мне вполне естественным), так неверно истолковано. Меньше всего здесь
было «небрежности» и уж во всяком случае не было «недержания слова».
Все это меня чрезвычайно расстраивает и удивляет. Может быть посколь-
ку все же мое поведение было Владимиром Александровичем так воспри-
нято и истолковано, какая то доля вины и есть —искренно тогда в ней каюсь
и готов это печатно засвидетельствовать (хотя повторяю ни неизданного
материала, ни личных указаний Влад.<имира> Алекс.<андровича> я не
публиковал).
311
Понимая Ваше настроение и глубоко ему сочувствуя, я все же осмели-
ваюсь оправдываться перед Вами и памятью Владимира Александровича,
будучи чрезвычайно подавлен Вашими упреками и очень болезненно их
воспринимая (т. к. мне они кажутся несправедливыми). Если же Вы счи-
таете меня в чем либо конкретном виновным, то пожалуйста укажите, м. б.
я что либо упустил из виду.
Все это мелочи перед Вашим несчастьем, о которых мне совестно пи-
сать. Но мне очень больно что я невольно огорчил Владимира Александ-
ровича и это уже непоправимо. К Владимиру Александровичу я всегда от-
носился с самым искренним уважением и благодарностью. В настоящее
время считаю конечно своим долгом не только заявить печатно об оказан-
ной мне материалами и указаниями (к ним относящимися) помощи, но и
о том большом значении Владимира Александровича в Хлебниковедении
и в собирании его наследия, о его большой работе в этой области, которой
обязаны ему современники. Если Вам желательно текст такого сообщения
в том виде в каком оно будет напечатано в з-м томе, до напечатания при-
шлю Вам, на ваше одобрение.
Если же несмотря на Ваше предубеждение и столь неподходящее вре-
мя для моих просьб, Вы готовы помочь мне, то я буду Вам крайне призна-
телен. Еще и еще раз подчеркиваю —что дело издания Хлебникова не мое
личное дело и никаким самолюбием я здесь не тешусь. (Еще менее делаю
это из коммерческих соображений; авторские —правда очень небольшие
—получают родственники Хлебникова).
Весь материал (как рукописный, так и печатный или <нрзб>) который
Вы смогли бы мне и Юр.<ию> Ник.<олаевичу> Тынянову (редакции) пре-
доставить, конечно будет возвращен полностью в указанный Вами срок
(точно так же как и перепечатка и пересылка его будет мною оплачена не-
медленно). На предоставленный материал в случае надобности сразу же
вышлю расписку.
Ввиду того что з-й том мною уже подготовлен к печати и задерживает-
ся только из-за отсутствия некоторых материалов (в частности я как раз
все время хотел написать Влад.<имиру> Алекс.<андровичу>, то было бы
лучше всего если бы Вы смогли переслать заказным пакетом с обозначе-
нием «рукописи» (это совершенно безопасно) —те рукописи Хлебникова,
копии с них и вырезки или экземпляры редких журналов или копий с
них, помещенных там стихов Хлебникова. (В частности у Влад.<имира>
Алекс.<андровича> был печатный листок с отрывком из поэмы «Марина
Мнишек».)
Если бы можно было рассчитывать на рукописи (даже и напечатанных
вещей) это было бы очень важно. Редкие газеты журналы и сборники это
Тифлисские, Бакинские и Персидские и «Пути творчества» № 5-6, издан
Харьков и «Сборник нового искусства» издан.<ный> в 1920 г. в Харькове,
312
остальное у меня есть.
Еще раз простите меня и поверьте в мою глубокую скорбь по поводу
всего случившегося и не думайте, что мои извинения <?> или это письмо
были когда либо результатом криводушия и неискренности.
Ув.<ажающий> В.<ас> Н. Степанов
Б. Л. ПАСТЕРНАК. ИЗ ПЕРЕПИСКИ
1.
В. А. СИЛЛОВУ
Июнь 1925, Александровское
Дорогой Володя!
Отчего Вы не приехали в последнее воскресенье? Чуковскому о Вере или
нигилистах написал. Я был в городе на прошлой неделе, но всего только
один день и никого из знакомых не видал. Так как я в город ездил со все
уменьшающимся успехом, то меня туда не толкают и пневматические зако-
ны часто устанавливающейся у нас пустоты. Если Вы нас не забыли, то на
этот раз приедете. Если приедете, то у меня к Вам просьба. Зайдите, если не
трудно Вам, к соседям на нашу квартиру (со двора кв. № 9) за почтой и ве-
стями. Кроме того, если это Вас не обременит, привезите 1-й и 3-й №№ «Бы-
лого» (у меня Ваш 2-й). Простите за навязчивость. А что с Синяковыми и Уре-
чиными? Живы ли и здоровы они? Обещали быть в истекшее воскресенье
и надули. Если они не знают, как мы им бываем рады, то каков вообще, в
таком случае их образовательный ценз?
До скорого свиданья. Ваш Б. Пастернак
2.
В. А. СИЛЛОВУ
4.1.29
Милый Володя!
У Вашего телефона таинственное техническое устройство. Не зная его,
я безуспешно в течение полутора недель был соединяем с Вашим номером
— сперва по поводу Вашего обещания прийти к нам с Олегом, а в послед-
ние дни и по делу, с личною просьбой к Вам.
314
Мне кажется, пора и надо постараться поставить Мариечку (М. Гонту-
Петровскую) на ноги. Я хотел просить Вас об участии и поддержке. Если сце-
нарий, который она Вам предложит (я его не знаю), не подойдет, найдите
способ, если это возможно, одним этим сужденьем не ограничиться, и занять
ее чем-нибудь другим. Ей необходимо подыскать заработок. Я ее знаю, и,
взвесив одинаково трезво, как сильные, так и слабые ее стороны, знаю, —
что она привлеченья к делу и к заработку заслуживает без всякого спору.
Из кажущихся ее недостатков нет ни одного, которого бы не сгладила регу-
лярная платная работа, та ежедневная школа, которая, в конце концов фор-
мирует всех, и Вам и мне дала и продолжает давать последнюю шлифовку.
И, по совести, в ее примере, в смысле прав и способностей, не вижу суще-
ственных отличий. Если я с такой настойчивостью и с готовым, на случай
неудачи, недоумением в душе, не вступался за нее раньше (не перед Вами
лично), то лишь оттого, что подготовительным курсом этой школы считаю
некоторый срок неизбежного бедованья. Я считаю, что она его прошла. На-
мытарилась она, и всяких столкновений, не только с трудностями жизни,
но и с глупостью и бездарным бессердечием натерпелась с блестящим и во-
пиющим избытком.
Теперь, Володя, Вы разведете руками и спросите меня, зачем с этой про-
сьбой, и как раз в момент ее переломной настоятельности я навалился на Вас?
Я говорил с Витей, из его слов понял, что возможность ее осуществленья не
исключена объективно, и что эта помощь может прийти от Вас. Трудно ска-
зать, как Вы меня обрадуете и обяжете.
Мы не видались целую вечность, и я не знаю даже, в Москве ли Оля? Вес-
ной, в самую неделю моего отъезда, было у нас условлено, что я позвоню
ей, —помню даже день, —это была пятница, точно был назначен и час, —
точность была вызвана тем, что она жила на даче и редко бывала в Москве.
В назначенный час я позвонил ей, но никого в квартире не было. Я вино-
ват перед ней тем, что потом не повторял звонка. Это вынужденное дисци-
плинарное свинство лежало тогда на мне и на всем моем поведеньи. Я дол-
жен был выехать и откладывал отъезд со дня на день. Перед отъездом надо
было сдать книгу в Гиз, и меня задерживала ее спешная, до подлости спеш-
ная переделка. Боюсь, она обиделась на меня. Такое заключенье вывел я из
Ваших, может быть случайных, может быть даже и пригрезившихся мне,
умолчаний. Если она тут, и это может дойти до нее, сердечный, — как он
только и может быть от меня Оле, —привет ей.
Ваш Боря
3.
Н. К. ЧУКОВСКОМУ
17.III.30
А потом, с почти месячным запозданьем, по причинам моего обихода, ко-
торого я и теперь не изменю, я узнал о расстреле В. Силова, о расправе, пе-
ред которой бледнеет и меркнет все, бывшее доселе. Это случилось не ря-
дом, а в моей собственной жизни. С действием этого событья я не расстанусь
никогда. Из лефовских людей в их современном облике это был единст-
венный честный, живой, укоряюще-благородный пример той нравствен-
ной новизны, за которой я никогда не гнался, по ее полной недостижи-
мости и чуждости моему складу, но воплощению которой (безуспешному и
лишь словесному) весь леф служил ценой попрания где совести, где —дара.
Был только один человек, на мгновенья придававший вероятность невоз-
можному и принудительному мифу, и это был В. С<иллов>. Скажу точнее:
в Москве я знал одно лишь место, посещение которого заставляло меня сом-
неваться в правоте моих представлений. Это была комната Силовых в про-
леткультовском общежитьи на Воздвиженке. Я не видел его больше года:
отход мой от этой среды был так велик, что я утерял из виду даже и его.
Здесь я прерываю рассказ о нем, потому, что сказанного достаточно. Ес-
ли же запрещено и это, т. е. если по утрате близких людей мы обязаны
притворяться, будто они живы, и не можем вспомнить их и сказать, что их
нет: если мое письмо может навлечь на Вас неприятности, —умоляю Вас,
не щадите меня и отсылайте ко мне, как виновнику. Это же будет причи-
ной моей полной подписи (обыкновенно я подписываюсь неразборчиво или
одними инициалами).
Л. О. ПАСТЕРНАКУ
26.III.30
Вот тебе пример того, как я живу. Знал я одного человека, с женой и ре-
бенком, прекрасного, образованного, способного, в высшей степени и в луч-
316
шем смысле слова передового. Возрастом он был мальчик против меня, мы
часто с ними встречались в периоде между 24-м и 26-м годами, а по роду своей
деятельности (он был лектором по истории и теории литературы в пролет-
культе и в нескольких рабочих клубах), главное же, по чистоте своих убеж-
дений и по своим нравственным качествам он был, пожалуй, единствен-
ным, при моих обширных знакомствах, кто воплощал для меня живой укор в
том, что я не как он —не марксист и т. д. и т. д. В последнее время я мало с
кем встречаюсь. Недавно я случайно, и с месячным запозданьем узнал о том,
что он погиб от той же болезни, что и первый муж покойной Лизы. После
всего изложенного ты поймешь, как ужасен этот случай.
Ему было 28 лет. Говорят, он вел дневник, и дневник не обывателя, а
приверженца революции, и слишком много думал, что и ведет иногда к ме-
нингиту в этой форме. Когда, узнав все это, я пошел к его жене, с которой
был одно время в большой дружбе, у ней уже зарубцевалась шрамом через
всю руку ее первая попытка выброситься из комнаты на улицу (ее удержа-
ли, она только успела разбить стекло и сильно себя поранила).
5.
О. Г. ПЕТРОВСКОЙ
22.11.35
Оля, дорогая, какая Вы умница, что догадались написать мне! Горячо
благодарю Вас. Я сразу Вас увидел и Ваши большие глаза, точно вчера мы
расстались. И услышал Ваш голос, —при сходстве с Володей, Олег навер-
ное как Вы говорит, это уже и тогда было.
И хотя в немногих, ничем не неожиданных словах, —как напомнили Вы
мне Володю, как разительно перенесли в дни, не отделимые от его присут-
ствия! Рискуя вызвать у Вас слезы моими случайными, необъективными
словами, не могу сдержаться. Последние дни, когда я получил Ваше пи-
сьмо, и вот Вам отвечаю, — совершенно для меня Володины, вероятно, я в
такое время всего чаще встречал его. Это время впервые замечаемой город-
ской весны, когда дня прибавляется настолько, что это вдруг обнаружи-
ваешь, и с зимней отвычки начинает поражать пустое светлое небо после
обеда, когда столько месяцев подряд зажигали лампы. Весь день не закры-
ваешь форточки, сошедший снег не заглушает шума, ощущенье такое, буд-
то с домов сняли крыши, и их место на всех углах заняло целодневное за-
мешкавшееся небо. На таких улицах вдоль черных бульваров естественно
бывало встретить Володю, под тележно-трамвайный грохот, оставлявший
317
от его разговора лишь легкий облик совершенной чистоты, передававшей-
ся глазами, улыбкой и всею фигурой.
Я ничего не сказал, Олечка, я только хотел сказать, что это — Володина
погода. Не хорошо гоняться в письмах за ощущеньями большой драгоцен-
ности и последней неуловимости. Вместе с такими попытками в них вры-
вается что-то от литературы и притом дурной. А литература в письмах не
удается. Тут и приходится вычеркивать. Письма надо писать в градусах сред-
ней умеренности. Я не раз еще это правило нарушу.
Доказательства явились раньше, чем я думал. Смотрите, чего не нама-
рал я, пустившись было описывать «свою жизнь». Так когда-то писали, бы-
вало, знакомые барышни.
Самым для меня существенным за время, что мы с Вами не видались, бы-
ло мое знакомство, а теперь и дружба моя с двумя замечательными грузин-
скими поэтами, Тицианом Табидзе и Паоло Яшвили. Я их очень люблю. Хо-
тя я с ними много чего прожил, но мне от их приезда к приезду все больше
кажется, что они кусок какого-то моего совместного с ними будущего, пока
нам неизвестного, что, несмотря на тесноту и нынешней нашей связи, су-
щество ее впереди.
Мне надо было бы еще прожить лет 8-9, до Женичкина совершенноле-
тья: Вот отчего, хотя и робко и поплевывая, чтобы не сглазить, я пробую
заглядывать вперед.
Мне хочется написать роман, настоящий, с сюжетом, и чтобы это было
в наши дни. Я его начал и, Олечка, как трудно писать хорошо и просто! Не
поймите так, будто б я думал, что это у меня когда-нибудь выйдет! О нет.
Но и забота о содержательности утомляет до полоумья.
Сколько всего кругом и позади, как все перемешалось. Я пишу Вам и дол-
жен напоминать себе, что между нами ничего не было, потому что време-
нами ловлю себя на том, что пишу Вам, как писал бы с того света Жене, Зине
или еще кому-нибудь и себе самому там, позади, в жизни. О, ведь в этом-
то и дело, Оля, не в женском, не в романическом (где его границы?), а в том,
что каждый из нас был по-своему всеми остальными, что всё прожито все-
ми вместе, каждым зараз. Когда, как кажется, я напоминаю К. Н. Бугаевой
Андрея Белого, дело не в ней и в нем и не во мне, —это частность. А в том,
что это с нами со всеми, что такова огромная односемейная жизнь чело-
вечества, что я всегда это знал и для того жил. И Вы правы насчет Олега. То
же и в маленьком Жене. Растет замечательный друг мне, если я успею, если
доживу.
Способны ли Вы это понять без мистики, со страстью факта, скажем про-
сто: живо, по-советски? Потому что на этом я хочу построить свою совет-
скую современную вещь. Всю на фабуле, без философии.
Я остался таким же, как был. Весь я как есть в утвержденьях предыду-
щей страницы. Только это —я, и жаль, что этого нельзя вписать в паспорт,
318
вместо возраста, еврея и прочего —вещей фантастических спорных, горько-
непонятных.
Я ни капельки не изменился, но положенье мое, морально, перемени-
лось к худшему. Где-то до съезда или на съезде была попытка, взамен того
точного, чем я был и остался, сделать из меня фигуру, арифметически ог-
раниченную в ее выдуманной и бездарной громадности, километрической
и пудовой. Уже и тогда я попал в положенье нестерпимо для меня ложное.
Оно стало теперь еще глупее. Кандидатура проваливается: фигура не соби-
рается, не хочет и не может быть фигурой. Скоро все обернется к лучшему.
Меня со скандалом разоблачат и проработают. Я опять вернусь к равенству
с собою, в свою геометрическую реальность. Только бы дожить до Жениной
зрелости, дописать бы только вещь.
Целую Вас и Олега. Спасибо, что написали. Будете в Москве, обязатель-
но заходите. И хорошо бы застали Табидзе и Яшвили. Я Вас с ними позна-
комлю.
С Женей большой говорили о Вас накануне полученья Вашего письма.
Я у ней часто бываю. Вот ее адрес: Тверской бульвар, д. 25, кв. 7.
Мандельштамам кланяйтесь. Они замечательные люди. Он —художник
несоизмеримо больший, чем я. Но, как и Хлебников, того недостижимо от-
влеченного совершенства, к которому я никогда не стремился. Я никогда не
был ребенком, —и в детстве, кажется мне. А они... Впрочем вероятно я не-
справедлив.
Черкните мне, Оля. Ваш Б. П.
0. Г. ПЕТРОВСКАЯ. ПИСЬМА К
И. 3. БЕЛОБРОВЦЕВОЙ (ГАЗЕР)
1.
1.XII.66
Милая Ира!
Простите, что с таким запозданием выполняю свое обещание. Но, по-
верьте, что этому было слишком много причин.
Большое удовольствие доставила мне Ваша работа. Ее вполне можно на-
звать не курсовой, а кандидатской, — настолько добросовестно, полно, ин-
тересно и глубоко проанализировано Вами творчество Третьякова.
В работе я заметила кое-какие ошибки. Скажу о них несколько слов:
на стр. 17
С. Алымов никогда не был членом группы «Творчество».
Организатором группы был Н. Ф. Чужак (Насимович), кот. еще до Чи-
ты, во Владивостоке, редактировал журнал «Творчество». Отсюда и назва-
ние группы, организовавшейся в Чите зимой 1921 г. (т. к. многие члены
группы до этого печатались в журнале, носившем то же имя). С. Алымов
печатался в этом журнале; иногда под псевдонимом «Кузьма Жах». В Чите
в зиму 21-22 гг. Алымов не был.
Я осмелилась на полях сделать пометки карандашом (легко стереть ре-
зинкой и внести поправки в текст).
Вместо «С. Алымов» надо написать «М. Аветов», —он был членом груп-
пы «Т-<ворчест>во». Это художник.
стр. 17, примечание зб.
Цитата Чужака взята из другого источника, а не из «Сибирского моти-
ва в поэзии», где он не говорит о работе группы «Творчество».
В «Сиб<ирском> мот<иве> в поэзии» собраны следующие статьи Чу-
жака:
1)	Сибирский мотив у Федорова-Омулевского. Иркутск. 1913.
2)	Под небом якутского края. Иркутск. 1914.
3)	Сибирские мотивы и областничество. Ирк. 1915.
4)	От Бальдауфа до наших дней. Вл<а>д<и>в<о>ст<о>к. 1915
320
Указанную Вами цитату надо искать в другой статье, а в какой, я не пом-
ню.
В этот же сборник вошли:
«Сибирь», стихотв. Д. Бурлюка
«Сибирская бась» Н. Асеева (о «Путевке» С. Третьякова)
«Путевка» С. Третьякова. (Стихи).
Отсюда —
стр. 64, № 27.
«Путевка» не является сборником стихов Третьякова. Она вошла в сбор-
ник «Сиб. мотив в поэзии» —состоит из io-ти отдельных стихотворений:
1) ДВР, 2) Байкал, з) Тоннели, 4) Ангара, 5) Енисей, 6) Тобол, 7) Урал,
8) Вятка, 9) Сибгород, ю) (Без названия).
Буду рада, если эти указания окажутся для Вас полезными.
С сердечным приветом
О. Петровская
2.
26.XII.66
Милая, дорогая Ирина!
К новому году шлю пожелания здоровья и счастья Вам и всем, кого Вы
любите.
Оба Ваши стихотворения мне очень понравились. Интеллектуальная поэ-
зия мне по душе, хотя и эмоциональное бездумье иногда бывает пленитель-
ным.
В этих же (Ваших) стихах прежде всего ценна мысль о «неповторимос-
ти». Она —своя. И форма выражения —соответствующая: гордая, ясная,
увлекающая.
Поддаваясь обаянию второго стихотворения я всё же вспомнила Тютче-
ва, очень дорогого мне учителя. Может быть, Вы еще слишком молоды
(летами, летами!.. Поэтическое прозрение Ваше —вполне зрелое.) и поэ-
тому, из-за юности своей, Вы меня, м. быть, не вполне поймете. Я хочу ска-
зать, что Тютчев умен и изыскан. Это есть и у Вас. Упаси бог, это —не заим-
ствование. Спасибо, Ирочка, за доверие, за подарок. Я рада ему.
321
Относительно Вашей работы, «объема, разбора и пр.» бояться Вам не-
чего. То, что Вы сказали о Третьякове, еще не сказал никто, —так полно и
объемно! Вы, если можно так выразиться, суммировали всё его творчество,
а от этого он очень выиграл. Этот синтез и для него, и для Вас удачен.
Теперь о том что «кто-то что-то обещал» и не даёт...
Скажу Вам, что кто-то, к сожалению, вообще, запаздывает с выполне-
нием обещаний. Уж такое свойство... Но выполняет обязательно!
Дело в том, что надо торопить книгу воспоминаний об Асееве. Многие
писатели уже дали материал. А «кто-то» болел (хотя и является составите-
лем сборника, но свой материал задерживает...). В воспоминаниях об Асее-
ве есть места, где А-<сее>в и Т<ретьяко>в идут вместе, но потом будет и от-
дельный кусок о Т-<ретьяко>ве. Вот нужно сделать для Вас и Ольги Викто-
ровны какую-то композицию. Рвать не хочется. Как-то нужно все эти кир-
пичи разобрать и потом построить по-другому. Я обязательно вышлю Вам,
когда справлюсь с работой.
А пока посылаю свои стихи.
Сердечный привет.
Ольга Георгиевна.
27/XII
Р. S.
Не допущена ли ошибка при печатании газеты? В строках «но я ищу дру-
гих начал —своих, неповторимых.»
Может быть, было:
«но я ищу начал других,
—своих, неповторимых.»
(я имею в виду рифму «руки —других»)
Стихи придется послать на днях, т. к. их надо перепечатать, а письмецо
задерживать из-за этого не хочется.
О.
3.
19.11.67
Дорогая Ирочка!
Каждое письмо Ваше — радость для меня. Но, получив сегодняшнее
(на конверте почтовый штемпель от 16.11. Вы же не датируете), я огорчилась.
Вы пишете: «Ваших стихов и воспоминаний не устаю ждать». Значит, Вы
не получили моего письма со стихами? Между тем, получив от Вас письмо
с газетой и Вашим милым фото, я в предыдущем письме послала Вам свои
впечатления от Ваших стихов и тоже стихи.
Письмо мое было послано к новому году 26.XIL, 66. Таким образом, то,
что пишу сейчас, является третьим письмом к Вам.
Возможно, что Вы не затребовали, и то письмо пролежало на почте оп-
ределенный срок и попросту было уничтожено. Пожалуйста, не дожидаясь
нашей встречи в марте, напишите мне, получили ли Вы то письмо (от 26/XII)
со стихами или без них, —мне оч.<ень> хотелось бы это знать.
Интересует меня своей необычайностью работа «Ломоносов и Маяков-
ский». Во влиянии того и другого на свои эпохи, конечно, есть сходство, хо-
тя многообразие Ломоносова и Маяковского объективно различны. Но, ко-
нечно, Вы, работающая над этой темой, и, обогатившись знанием материа-
ла, сможете сказать нам, менее сведущим, то ценное, чего мы знать и не мо-
жем.
Надолго ли приедете в марте? Буду рада видеть Вас, если найдется вре-
мя посетить меня. Я все еще недомогаю.
О пребывании Вашем в М-ве знала от О. В.
Будьте здоровы, благополучны и веселы. Нежный привет.
О< .> Петровская.
4.
9.VI.67
Дорогая Ирочка!
Нехорошо получилось: вот и я грешу против своих правил, не сразу от-
вечаю Вам. Теперь приходится извиняться. Поговорим обо всем.
323
Прежде всего поздравляю Вас с успехом на конференции. Это прекрас-
но. Я уверена, что и с «Леф»ом Вы справитесь. Должны. Кроме того, на-
деюсь, что необходимые консультации Вы получите у Виктора Осиповича
и др. если я окажусь среди «и др.», то постараюсь быть полезной, если смо-
гу.
Очень рада, что курсовая получила хорошую оценку, —помните, я вы-
сказывала свое мнение. Вот и совпало с общим. А Вы всё сомневаетесь в се-
бе!.. Ирочка, Вы попросту устали. Конец года, —вот откуда такое смятение.
Еще чуть-чуть подтянитесь! Вот столечко! Всё обойдется. Очень верю в
Вас.
Сейчас сессия. Надеюсь, что в день экзамена Вы не занимаетесь? Идите
за город гуляйте, отдыхайте, флиртуйте, но во-время ложитесь спать. Разу-
меется, всё это Вы и сами знаете прекрасно. Я просто напоминаю.
Я по-прежнему прихварываю. Плохо и мало работаю. Маюсь то с недо-
моганиями, то с печалями —большими и малыми. Недавно, 30-го мая не
стало большой нашей приятельницы, с которой знакомство продолжалось
40 лет. От меня 3 дня скрывали, подготавливали постепенно...
Относительно моих воспоминаний: я была бы очень рада увидеть их опу-
бликованными вашим У-<ниверсите>том, кот. пользуется моей симпатией
и уважением. Но Вас ведь интересует, вероятно, главным образом «Леф» и
Третьяков? У меня же воспоминания и о других людях, с кем встречалась
или дружила. Напр., проф. М. К. Азадовский, Асеев, Третьяков, Эйзенштейн,
Чужак, Маяковский, Незнамов, Брюсов, Пастернак, Л. Рейснер, Вс. Вишнев-
ский.
В Москве будем издавать книгу воспоминаний об Асееве. Значит, его
нужно как-то выделить. Или Вам его тоже дать? Остальное отложить на не-
определенное время. Поэтому я с удовольствием приняла бы Ваше предло-
жение печататься в Тарту. Напишите, действительно ли это может быть
осуществлено? И, если да, то к какому сроку нужно представить рукопись?
Слышала от Ольги Викторовны, что Вы в июле хотите быть в Москве. Так
ли это? Напишите.
Плачу долги, посылаю стихи. Хотя знаю, что сейчас Вам не до стихов,
не до писем. Не помню, какие я тогда обещала Вам, старые или новые? По-
сылаю разные.
Обнимаю Вас. Желаю больших удач.
Ваша
Ольга Георгиевна.
Ирочка! Письмо задержалось. Простите. Завтра (17-го июня) отошлем.
324
5.
6.IX.67
Дорогая Ирочка,
задержала ответ, не знала, где Вы, ждала начала учебного года и Ваше-
го приезда в Тарту. Благодарю за статью. Вы —добрый гений Сергея Тре-
тьякова, шлифуете его со всех сторон и показываете миру с самых выгод-
ных. Вы —просто клад. Думаю, что Ольга Викторовна очень благодарна Вам,
понимая огромную цену Вашего труда, —дорожит Вашим талантом.
Теперь ответы к Вашей «канве»* <.>
1)	. Первое заседание «Историко-литер. Кружка при ГосИНО в Чите» со-
стоялось в воскресенье 29-го января 1922 года (а не 22-го янв., —в «Каме-
нах» опечатка). Председательствовал М. К. Азадовский, секретарствовал Вл.
Силлов. Был заслушан доклад «Поэт-мыслитель» (Ф. И. Тютчев) В. А. Ма-
лаховского —преподавателя языка и литературы, также и введения в язы-
коведение. Оппоненты: иркутский поэт Титов, Азадовский, Силлов.
Сергей Мих. с докладами в Кружке не выступал. Иногда захаживал на
заседания К-<руж>ка, участвовал в прениях. На вечере памяти Блока Тре-
тьяков читал «Двенадцать».
2)	. Переезд из Читы в Москву группы «Творчество» (за исключением
Асеева, уехавшего 26-го января 1922 года) состоялся в начале сентября 1922
года. Ехали что-то около недели. Чужак приехал в Москву несколько поз-
же, в конце октября 1922 г.
3)	. С. М. Третьяков, приехав в Читу в 1921 году летом, приступил к обя-
занностям товарища министра (т. е. замминистра) просвещения. В конце
декабря 1921 года он ушел из МинПроса. Пост товарища министра просвещ.
занял М. П. Малышев, а С. М. Третьяков был назначен в январе 1922 года
зав. ДальЦентроПечатью.
По приезде в М-ву Тр-<етьяко>в работает в ГосКниге, в «Пролеткульте»,
в «ГосКино», в «Кино-Газете», в «Лефе» и в др. местах (точно не могу ска-
зать, в каких еще), даты установить трудно.
В июле 1923 г. вместе с Асеевыми, со мной Третьяковы отдыхали в Ев-
патории. Тем же летом отец С. М., прелестный, добрый и милый человек,
Михаил Константинович Третьяков, работал библиотекарем в санатории
«Гелиос» в Евпатории.
Зиму 1924-25 г. С. М. преподает русскую литературу в Пекинском Уни-
Все последующие сведения из моего архива. О. П.
325
верситете.
По возвращении в М-ву продолжает работать в театре, в кино, в литера-
туре (с Мейерхольдом, с Эйзенштейном, с режиссерами Грузии) и т. д. и
т. и. —о чем Вам безусловно известно.
В 1925 г. летом едет с экспедицией Госкино по маршруту: Ленинград —
Одесса —Урал. (До Урала, кажется, не доехали, работали в Одессе). Возвра-
тился в Москву 12 сентября.
20 июня 1929 г. Т-<ретьяко>ва посетил Пискатор, который выразил же-
лание поставить у себя в Берлине «Хочу ребенка».
Ирочка, если эти данные окажутся Вам нужны, буду очень рада быть
Вам полезной.
О «Воспоминаниях» (моих). Смогу прислать к концу сентября. Вера
Георгиевна обещала мне их перепечатать. Но она находится в Доме Отды-
ха, вернется числа 12-го. Я кое-что добавляю; кое-что выбрасываю. Вооб-
ще, конечно, мне хотелось бы, чтобы мои «Восп-<оминани>я» попали в
ноябрьский № (ведь почти всё о 20-х годах).
Есть еще у меня кое-что не из читанного Вам. М. быть, потом дадим с
ремаркой «продолжение следует»? Как Вы думаете? Но об этом разговор
пойдет потом.
Спасибо за добрые пожелания Людочке. Но, к сожалению, она не про-
шла по конкурсу, —не хватило единицы... Теперь у нас есть одно компро-
миссное решение, результат кот. выяснится на днях.
Крепко целую Вас. Жду письма и Ваших новых стихов. Всего доброго!
0< .> Петровская.
Р. S. А письма все-таки надо датировать!
6.
28.IX.67
Дорогая Ирочка!
Хотелось отослать письмо раньше, но не получилось: ждала, чтобы Ве-
326
ра Георгиевна перепечатала рукопись, но она задержалась в Доме Отдыха,
— отсюда и остальные задержки. Кроме того, чувствую себя неважно, опять
нервничаю, да и вообще, я с приближением холодов, смены погоды, давле-
ния и пр. сворачиваюсь, как тот кленовый лист, подгоняемый ветром, не-
сущийся, неизвестно куда... Так было и смолоду, и всю жизнь, а сейчас —и
того хуже. Осенняя слякоть не способствует ни хорошему настроению, ни
творчеству.
Стихи Ваши, дорогая Ирочка, мне принесли большую радость. Мне очень
нравится следить за ходом Вашей мысли, образующей красивый и слож-
ный узор, мне очень понятный и близкий. Как-нибудь при свидании пого-
ворим о них подробнее, о других их качествах, чисто литературных.
А пока спешу ответить на Ваши вопросы.
1)	С. М. учил выговаривать «л» в связи с моим выступлением на вечере,
посвящ. Маяковскому, когда все члены группы должны были участвовать
в чтении стихов Вл. Вл. Даже Пальмов читал: «Наш бог —бег...»
2)	Что Серг. Мих. читал там — не помню, но читал безусловно. Может
быть, вспомню.
3)	Все №№ «Творчества» были сданы мною в библиотеку Дома литера-
тора им. Маяковского в Ленинграде, куда при помощи М. К. Азадовского я
продала очень большую часть своей библиотеки (весь футуризм, символизм
и Пушкиниану) в 1935 году, в трудную для меня полосу жизни. Там все эти
книги находятся и по сию пору. Так сказал мне Урбан.
4)	Газет и журналов времен «читинского периода» нет, но есть кое-что
из архива. Думаю, что это есть и у Вас (декларация «Творчества», статьи
Асеева о Третьякове и еще кое-какие мелочи). Есть 2 владивостокских жур-
нала «Юнь» и «Восток» —1921 года.
5)	Кое-что имеется в архивах Читы и Влад<и>в<о>ст<о>ка. На днях
у меня был Д. А. Рачков, канд. наук из Южносахалинска, занимающийся
Асеевым. Он показывал мне статьи, кот. у меня нет и кот. обещал мне дать.
Он оч.<ень> много «копнул» там.
6)	На заседаниях ЛитКружка С. М. бывал не так часто, всех чисел не пом-
ню, своих докладов там не читал, иногда участвовал в дебатах. Асеев бывал
там чаще. На обсуждении «Бомбы» Т-<ретьяко>в был 5 февр. 22 г. На док-
ладе об имажинизме были все, в том числе и С. М. 5 марта 22 г. на докладе
«Поэзия Маяковского», 19 марта «Форма и содерж. в лит-ре», 23 апреля на
вечере поэтов (студентов и преподават. ИНО). 30 апреля «Поэзия Б. Пас-
т-<ерна>ка» —на этих вечерах бывали все члены группы, как правило, а
на вечере памяти Блока С. М. читал «Двенадцать». Эти сведения имеются в
«Каменах», —посмотрите на 114 стр. в конце книги.
7)	В экспедиции Госкино находились все работники группы Эйзенштей-
на. С ними и ездил С. М. Оттуда он вернулся 12/IX, 25 года.
9)	<sic> С. М. встречался (кроме указанных Вами немцев-антифашис-
327
тов) еще с Пискатором, о кот. я посылаю Вам для ознакомления выдержки
из статей, помещенных в журнале Искусство за 1929 год (редактиров. Луна-
чарским). Пискатор был в гостях у С. М. 21.VI. 29 года; тогда же обсуждал-
ся вопрос о постановке в Берлине у Пискатора пьесы С. М. «Хочу ребенка».
Кажется, она так и не пошла, —не знаю. Может быть, О. В. что-нибудь пом-
нит об этом еще, хотя вряд ли.
Вот и все, что могу сказать по Вашим пунктам.
Ирочка, в этом же журнале (они двойные) № 3-4 «Искусства» за 29 г. я
наткнулась на статью Пикеля —разбор пьесы Булгакова «Бег»: 1) Содер-
жание пьесы, 2) Характеристики действ, лиц и 3) Анализ пьесы —возмож-
но, что это для Вас представляет интерес. Посмотрите в библиотеке.
Теперь о моих делах. Через 3 дня я отсылаю Вам свои воспоминания и
фото, кот. Вы захотели тогда взять. Возможно, что нужно будет дать фото в
сборник, как это теперь водится, —дайте туда и его. Посылаю и пересним-
ки другие, — авось, пригодятся. Т. к. воспоминания целиком о 20-х годах,
думаю, что дело с опубликованием не задержится. Сейчас о том времени
много говорится в печати.
Ирочка, мне было очень приятно прочесть в 9-й книжке «Вопросов ли-
тературы» о Вас, о Вашем выступлении на научной студенческой конферен-
ции. Статья «Хорошая традиция», стр. 243. Продолжайте в том же духе!
Не знаю, что получится с вопросом о моем лечении. Сын очень этим
озабочен. Возможно, что я уеду недели на 3. Вам напишу, как все сложит-
ся.
Как будто обо всем написала — о делах. А вот о том, что Вы — мой ми-
лый дорогой друг и что я всегда рада Вас видеть —Вы должны знать сами...
Целую.
Ольга Георгиевна
Р. S. На это письмо пока мне в Москву не отвечайте. Я сообщу свой ад-
рес по прибытии на место отдыха и лечения.
7.
29.XI.67
Дорогая Ирочка!
С большой задержкой отвечаю Вам. Поверьте, что этому было очень мно-
го уважительных причин, —надеюсь, что Вы поймете и извините меня.
328
Студенческий сборник получила, радовалась тому, что статья Ваша поя-
вилась, что она хорошая, а еще и тому, что Вы написали мне такой милый
автограф. Спасибо.
Теперь относительно воспоминаний. Я и сама хочу сделать в них кое-
какие сокращения. Перед отъездом в Крым я поспешила отослать Вам ру-
копись, не дав ей «вылежаться», а приехала —нашла места, подлежащие
изъятию. Жаль, что Вы не написали мне, какие купюры хочет сделать Зара
Григорьевна. А мне это надо бы знать! Возможно наши мнения и совпадут.
Думаю послать Вам другой экземпляр (как только сделаю свои сокраще-
ния), а Вы, Ирочка, пожалуйста, ответьте мне, не дожидаясь получения
второго экземпляра рукописи, прошу Вас. Заголовок хочу дать такой:
«Полдень»
(воспоминания)
А относительно предложения по поводу писем и автографов Б. Л. — в
принципе я не возражаю. Но это надо подготовить, кое-что вспомнить, об-
работать, дать форму. Значит, пойдет несколько позже.
Как идут Ваши занятия в школе и в ун-те? Когда Вы думаете быть в Мос-
кве? И будете ли? Уже хочется услышать Ваш голос. Вы хорошо все расска-
зываете. А что с Булгаковым?
Крепко целую.
Привет Заре Григорьевне.
Ваша
Ольга Георгиевна
8.
24.XIL67
Дорогая Ирочка!
Очень обрадовалась Вашему письму. Вы здоровы. Все хорошо. Не надо
волноваться, что Булгаков у Вас еще не «проявился». Вот приедете в Моск-
ву, зайдете в ХудТеатр, —там будет и фиксаж Ваш, будет и вираж!
Я уверена, что художественники с удовольствием дадут многое, нужное
Вам, когда узнают, зачем Вы к ним пришли. Посмотрим «Бег». Он идет.
Никогда не видела Лотмана, но он мне так понравился с его заданием
студентам —о «Вне»! Жаль, не знаю фильма, но после рецензии В. Орлова
329
в «Литературке» (20/XII) мне совсем не захотелось его смотреть. Уж лучше
чтение отрывков в исполнении Бабочкина.
О себе скажу, что я вымарываю свои воспоминания. Уже выбросила Хлеб-
никова и мои стихи Х-<лебников>у; Анне Карениной; сократила поездку;
кое-что из Чужака и посматриваю, что бы еще выбросить. Ах, сколько бол-
товни! На днях вышлю рукопись в новом виде. Еще внесу кое-какие по-
правки. Есть грубая ошибка машинистки: написано «Леонида Борисовича»
— надо «Бориса Леонидовича» (с. 49). И еще: «Лев Михайловича», надо:
«Лев Александровича» (стр. 41).
Ирочка, Вы спрашиваете, почему «Полдень». Олег, когда был здесь, за-
дал мне этот же вопрос. Я объяснила, что, вероятно, п.<отому> что это —
полдень моей жизни. Он возразил: если по возрасту, вернее сказать «Утро».
А Людочка просит: Оля, назови, пожалуйста, «На рассвете». Вот и посуди-
те сами. Может быть, девочка и права. Ведь там, кроме моей юности, вре-
мя совпало с рассветом нашей литературы. Во всяком случае, мне хочется,
чтобы название было. Оно должно как-то настраивать.
Ира, когда Вы были в М-ве, говорили, что Вам хотелось бы писать ком-
ментарий, —как будет с этим? Или без оного? Отдаюсь в руки очарователь-
нейшей Зары Григорьевны, опытнейшего хирурга, но, умоляю, дайте знать,
что и как она будет резать.
Письма Асеева и Лихачева, очевидно, выйдут отдельно, переписка до-
вольно обширна.
Сейчас идет подготовка к открытию мемориальной доски Асеева. Боль-
шой барельеф, почти до колен. 25-го открываем. Мне пришлось разослать
(и приготовить, конечно) уйму приглашений. Перцов будет держать речь.
Хоть бы морозы поугомонились, вот уже который день в М-ве —250. Обе-
щают потепление. Хоть бы скорее!
Приезжайте, Ирочка, я по Вас соскучилась.
Как прошла практика в школе?
Целую.
Ольга Георгиевна.
9.
22.1.68
Дорогая Ирочка, на днях у меня была Ольга Владимировна, сказала, что
Вы уже списались с Еленой Владимировной, будете жить у нее, —я очень
330
рада, значит, скоро увидимся.
Письмо, в кот. Вы сообщаете мне о своем приезде в М-ву в феврале, я
получила. Хотя Вы его и начали с обращения к Ольге Викторовне, но я по-
няла, что письмо ко мне (по содержанию, по всему). А вот еще один при-
мер рассеянности, теперь уже моей:
10-го января я отправила Вам исправленную рукопись. Отправила ее за-
казным пакетом «с уведомлением о вручении». Через неск. дней уведом-
ление пришло, но без Вашей подписи, подтверждающей получение и даже
без штампа почтамта г. Тарту. Рассмотрев это уведомление, я увидела, что
адрес написан так: «ЭССР, г. Тарту, до востребования Ирине Захаровне Та-
зер», т. е без указания «главный почтамт». Это я впопыхах, т. к. мое п/о
закрывалось на обед, не написала слова главный почтамт.
В п/о, куда я пошла справиться о том, получили ли Вы пакет, мне ска-
зали, что, по всей вероятности, да. Теперь буду ждать от Вас подтвержде-
ния.
Вышла книга Асеева («Большая библиотека») с предисловием Урбана,
он же и составитель. Очень хорошая книга. В М-ве был Орлов, очень рас-
хваливал ее. А теперь Урбан прислал ее Асеевой; вчера она была у меня; на-
слаждались изданием. Очень хороший комментарий. Человек, мало знако-
мый с поэтом, взяв эту книгу, получит полное представление об Асееве, о
его творчестве.
Целую Вас, милая девочка. Будьте благополучны.
Ольга Георгиевна.
10.
12.III.68
Дорогая Ирочка!
Ваши добрые слова, расцветшие на открытке, прибыли в Сокольники бла-
гополучно —свежими и ароматными, прямо в мои руки. И вот я глажу их,
смотрю на них, и в них Ваши милые глаза. Как жаль, что Вы не здесь, дорогая
девочка! О многом поговорили бы: о милых пустяках и о серьезном.
Мое ребро перестало меня терзать. Я стала понемногу работать. Опять
взялась за асеевский том, ведь надо же продать его в Госиздат, наконец! За-
нимаюсь со своими учениками английским, они ленятся, приходится застав-
лять. Стала видеться с людьми, «выезжать в свет».
331
P. S. Ирочка, в этом письме посылаю Вам свое фото из «Стачки» для
главы об Эйзенштейне в моих воспоминаниях. Если, конечно, найдут нуж-
ным поместить.
Нашли чудесную статью Третьякова об Асееве. Вышлю в следующем
письме.
11.
25.VI.68
«Была ты всех ярче, верней и прелестней
Не кляни же меня, не кляни!»
Конечно же, Ирочка, дорогая моя, я помню о Вас все время уже по од-
ному тому, что очень сильно желаю Вам счастья. И еще раз счастья! Во всём.
Но вот завтра у Вас защита. Я не сомневаюсь, что все пройдет отлично,
но всё же, хочу, чтобы Вы знали, что в этот день я буду с Вами — на одной
волне, но не как всегда, а особенно!
Дорогая девочка, Вам предстоят большие перемены, пусть они будут за-
логом светлого будущего.
Приехать не смогу, самочувствие не соответствует. Очень благодарна за
приглашение. Когда-нибудь приеду. А пока целую Вас очень нежно, желаю
исполнения всех желаний.
Света и добра —Вам, всем Вашим родным и близким, всему дому Ваше-
му!
О <.>Петровская
Р. S. Напишите, не изменилась ли дата свадьбы. Я пришлю телеграмму.
Надеюсь в Таллин? На какую фамилию?
12.
19.11.70
Москва
Дорогая Ирочка!
Отвечаю с большим запозданием, попала в поток гриппа, очень изнури-
тельный к тому же.
Давно нужно было ответить Вам на милое письмо, но, поверьте, не мог-
ла; болела трудно.
Откровенно говоря, Вы меня озадачили. Я ведь думала, что Вы и Зара
Григорьевна оставили мысль о моих воспоминаниях. Поэтому, когда журна-
листы из Киева захотели напечатать, я не стала возражать. «Утро» появи-
лось в 1-й книжке «Радуги» за 1970-й год, но, бог мой, с какими купюрами!
Даже мои сноски и примечания не уцелели!
Интереснее всего, что одновременно с Вашим письмом иркутяне стали
просить о том же, хотят печатать у себя. Полагаю, что в обработке молодого
талантливого литературоведа (известной нам с Вами Ирины Г.) материал
много выиграл бы. К тому же с фотографиями.
А что, —может, отдать им Азадовского и Сибирь, а Вам добавить Лари-
су Рейснер, Маяковского, Третьякова, Шкловского и др.
A propos, в декабре снимали нас (Асееву, Третьякову и меня) в телеви-
зионном фильме о группе «Творчество», —он будет готов в мае.
Кощунственные слова о том, чтобы я Вас «не разлюбляла», Вы употре-
били, видимо, в момент большого упадка... Ах, ах, —ну разве это возмож-
но?! Нет, дорогая, уж если я впустила Вас в свое сердце, то придется Вам
пребывать в нем и впредь.
Я всё помню, желаю Вам счастья и больших удач —во всём. Целую Вас.
Привет Заре Григорьевне.
Ваша Ольга Петровская.
Бандероль с журналом вышлю на днях.
13.
Апрель 1973.
Москва.
Дорогая Ирочка! Получила Ваше милое-милое, очень доброе и умное
письмо. Спасибо за ласку. Уговаривать меня не надо. Я очень хотела бы сде-
дать всё, о чем Вы пишете. Давно хочу и кое-что сделала. Но... Опять на ме-
ня повалились «шишки». Пишу Вам из гипсового плена. 14 февраля упала,
очень ушибла колено. Сначала не обращалась к врачу, думала, что «так за-
живет», но потом пришлось пойти к хирургу. Рентген показал разрыв ко-
ленных связок, —всю ногу заковали в гипс. Если Вы вспомните, что у меня
перед этим были нелады с сердцем и тяжелая гриппозная зима, то предста-
вите себе, во что я превратилась... Сейчас получаю ежедневные порции УВЧ.
Поездки очень затруднительны, разбивают весь день, а потом я уже выдох-
лась. з недели у меня жила двоюродная сестра. Сейчас со мной сын —при-
ехал на неделю в командировку, недавно вышел из госпиталя.
28-го у меня встреча с хирургом. Ах, как хочется освободиться от гипса!
Как хорошо, что Вы не видите меня в действии, —зрелище не из приятных.
Ирочка, поверьте, что я очень хотела бы выполнить свои обещания. Но
вот, какая я на сегодняшний день!..
Целую Вас. Пусть в доме Вашем всегда обитают радость и счастье. Хоро-
шей весны Вам! Еще больших, еще лучших успехов желаю Вам. Ваша Ольга
Георгиевна.
Еще раз спасибо за чудесное письмо!
14.
17.11.74
Москва
Милая, милая, моя чудесная Ирочка!
Была я в отъезде. Получила Ваше дорогое письмо в большим опозданием,
—вот пишу сейчас (а Вы недоумеваете, почему такая задержка). Очень про-
шу, не судите строго.
Бесконечно рада, что Вы узнали силу материнского чувства, узнали, в
чем его смысл, и радость, и трепет, и боль!
Счастья, большого счастья моей маленькой тезке! Как здоровье крошки
334
и мамы? Хватает ли молока? Как справляетесь с трудностями? Вероятно, со-
гласно древним жизненным устоям, на помощь пришла вся семья, все на
ногах, всё в движении. Конечно, ради маленького человечка всё в доме пе-
ревернулось, —и время, и вещи, и чувства. Не пугайтесь, что стало трудно.
Всё обойдется.
Прошу передать мои поздравления Оленькиному папе (к сожалению, не
знаю, как его имя, отчество). Ему тоже ведь достается. Приветствую всех в
вашей семье.
Ах, Ира, Ира! Вы верны себе: еле успела выдержать свой самый главный
экзамен в жизни, как уже одолевают мысли о диссертации, о воспоминаниях
и еще о чем-нибудь (безусловном и обязательном!) Вы —самый настоящий
прирожденный литературовед, —вот оно что!
Не так давно Ваше имя промелькнуло в «ЛГ» (не помню названия ста-
тьи). Разговор шел о Булгакове. Было перечисление исследователей, зани-
мающихся его творчеством. И это наполнило мое сердце гордостью за Вас.
19.11.74.
О себе сказать нечего. Девочки из Тарту были у меня в декабре. Провели
вместе весь день. Они очень интересовались всем, что могло бы послужить
материалом для комментариев. Кое-что я им дала, кое-что показала (они
все старались записать), кое о чем рассказала и еще пообещала дослать, от-
ветить на несколько оставленных ими вопросов. Они хотели быть у меня по-
сле сессии по дороге домой или на обратном пути, но, кроме милого позд-
равления с новым годом, от них ничего не было. Вообще они произвели хо-
рошее впечатление, видна заинтересованность в работе. Я просила их ска-
зать Заре Григорьевне, что та рукопись, что у нее, нуждается в исправлении.
У меня есть добавления к прежнему (напр. в главке об Эйзенштейне кусок о
Глизер со стихами, ей же посвященными, добавки об Азадовском. Многое
надо исключить, вовсе подправить). Разумеется, мне совершенно необходи-
мо дать рукопись в окончательном ее (т. е. моем варианте), а потом видеть
ее после редакторской правки.
Теперь, Ирочка, о том, что готовить для Вас, как, в каком виде, что это бу-
дет, —наш с Вами нескончаемый разговор... Прямо не знаю, что делать!.. Как
быть? Нахожусь в большой нерешительности. Опять одолевают сомнения,
—своевременно ли? Или надо еще подождать? Говорят по-разному...
Как хотелось бы повидаться с Вами! Поговорить, обсудить, не на бумаге
и не только о делах, а сидя на испытанной «укушетке», —обо всём, обо всём!..
Звонили мне из Сибири, просят материал, но я ведь не изменница, —раз-
делю его по справедливости. Целую Вас.
Всегда Ваша О о Петровская
335
15.
1974
Дорогая Ирочка!
Поздравляю Вас с чудесными весенними праздниками Мира Справедли-
вости и всеобщей Любви.
Этот год —для Вас особенный! Хочу пожелать Вам больших радостей, а
Оленьке хорошего роста. Ведь она —уже сознательный человечек со всеми
своими ощущениями и мыслями. Ведь мы еще так мало знаем, как возни-
кают представления и умозаключения! Итак, да здравствует Оленькино дет-
ство; да здравствует ее рост!
У меня все по-прежнему, вернее, «по-старому»... Плохая вещь «старость».
Неожиданно обнаружилось начало катаракты. И начались ограничения...
Правда, говорят, что эта болезнь глаз развивается довольно медленно, но всё
же было не так уж приятно узнать о ней.
Т. к. я по натуре не пессимистка, люблю жизнь, —стараюсь не унывать и
образа жизни не меняю: читаю и пишу. Без этого не могу никак. Со своими
девочками (из Тарту) связь держу. Недавно отослала им ответы на их вопро-
сы (довольно объемные), а через несколько дней пошлю и свои дальнейшие
дополнения. Для своей курсовой девочки пишут комментарий к моей преж-
ней рукописи (с дополнениями), а для печати я пришлю уже новый вариант
« Воспоминаний ».
Очень хотелось бы видеть Вас, мой милый молодой друг! Когда Вы буде-
те в Москве? <.. >
Пишите, Ирочка, о себе, обо всем. Целую Вас. Привет Вашим близким.
Ваша Ольга Георгиевна.
16.
20.VIL75
Москва
Дорогая Ирочка,
мои чувства к Вам неизменны. Как Вы могли подумать иначе? Разумеет-
336
ся, рада буду, очень рада видеть Вас. Я никуда не уеду в августе; по крайней
мере сейчас ничего не намечается.
Напишите заранее, когда надумаете приехать (вдруг не ю-го, а в другие
числа), чтобы я могла ждать Вашего звонка. А то сейчас квартира часто бы-
вает пуста и телефонный звонок, возможно, бывает без ответа. Я могу ока-
заться не дома, —сын живет под Москвой. Там телефона нет; кроме того, он
скоро получит новую квартиру.
Чудесное лето проходит мимо меня. Работаю над своей писаниной урыв-
ками, —сама удивляюсь, как еще нахожу время.
Встречи с Вами жду. Крепко целую Вас, Оленьку. Всем родичам —мои при-
веты.
Жду Вашего письма.
Ваша
Ольга Георгиевна.
17.
26.1.79.
Дорогая Ирочка, сколько радости доставила мне Ваша новогодняя откры-
точка! Радости —в первую очередь за Вас, за то что вот (хвалю Вас за это)
появился Димочка, хорошо, что Вы в Таллине — ведь полагается еще, кажет-
ся, месяцев 5-6 Вам не работать, не так ли?
Вторая радость —моя: Вы меня не забыли, всё еще храните воспомина-
ния. Тепло мне стало от этого. Мы, хотя и редко виделись, но в мыслях об-
раз Ваш посещает меня довольно часто.
Я старею. Глаза меня огорчают. Всем они нужны —и мухе, и рыбе, и че-
ловеку —а литератору особенно, сами знаете. Левый глаз меня подводит, а
правый —мой работник и друг, пока держусь на нём.
Сейчас форсируется наш сборник восп-<оминани>й об Асееве. Добави-
лись новые материалы. И я присоединяю кое-что дополнительное к преж-
нему.
Кроме того Госуд. изд-во предложило Комиссии сделать заявку на 8-том-
ное собр. сочинений Асеева. Ведь в этом году писателю было бы 90 лет. Заяв-
ку мы подписали. Она принята, пошла в дело.
337
В прошлом году мои девочки написали мне о желании 3. Г. печатать мои
воспоминания в имеющемся у неё варианте., но т. к. прошло много времени,
я работу дополнила новыми именами (как мы предполагали); я написала
3. Г. письмо, сообщила обо всём этом, приложив в подарок ей, знаменитому
блоковеду, 2 своих стихотворения, посвященных Блоку.
К сожалению я до сих пор не знаю дошло ли до нее то (заказное) письмо,
т. к. ответа на него я не получила; много раз справлялась на почте; адрес
свой оставила 3. Г. «до востребования», п.<отому> что приходилось дома бы-
вать мало, уезжала временами к сыну в Подмосковье.
Теперь не знаю, как мне быть с новой рукописью? Посылать ее 3. Г. в
Тарту или нет? Может быть, Вы встречаетесь? Спросите, пожалуйста, что 3. Г.
об этом думает? Очень прошу Вас, напишите мне.
Будьте здоровы, благополучны.
Целую Вас. Привет и лучшие пожелания всем чадам и домочадцам.
Ваша
Ольга Георгиевна
ВЛАДИМИР СИЛЛОВ И ОЛЬГА ПЕТРОВСКАЯ
Краткий биографический очерк
Поэт, критик, литературовед Владимир Александрович Силлов, согласно
автобиографии и семейным воспоминаниям, родился 10 ноября 1901 г. в Пе-
тербурге в семье гражданского инженера из латышей1, женатого на В. А. Ди-
ковой1 2. После смерти отца в жизни мальчика появился отчим —дантист,
работавший при Балтийском судостроительном заводе, а с 1917 г. занимав-
шийся частной практикой.
1 Возможно, фамилия была русифицирована и это — живший на 4-й линии Васильев-
ского острова Александр Гансович/Антонович Сило, чье имя встречается в справочни-
ках Весь Петербург за 1907-1910 гг.; в одном случае он означен как служащий на желез-
ной дороге. Седьмая гимназия, где учился Силлов, находилась не так далеко, на углу Боль-
шого проспекта и 12-й линии.
2 В протоколе допроса от 10 янв. 1930 г. указана как «Вера Андреевна Дикова, 47 лет»,
служащая, проживающая в Ленинграде (ЦА ФСБ. Дело Р-33570. Копия в архиве Л. О Чер-
нейко).
339
В 1912 г. Силлов поступил в 7-ю гимназию; в 1917 г. «по желанию родите-
лей»3 (видимо, желавших уберечь юношу от революционных потрясений)
был отправлен во Владивосток, куда приехал через Екатеринбург. В 1920 г.
закончил гимназию во Владивостоке, пробавлялся репетиторством и быст-
ро примкнул к набиравшему силу авангардному движению Приморья.
Как поэт (стихи он начал писать еще на гимназической скамье) Сил-
лов тяготел к футуризму. Кумирами его, как и многих других футуристов
Дальнего Востока, стали В. Маяковский и В. Хлебников; в его стихах мож-
но различить и отголоски Н. Асеева, Д. Бурлюка и С. Третьякова. Бурлюк
сулил Силлову большое будущее: «В нем наметился серьезный поэт, кото-
рый, подобно Бенедикту Лившицу, сумеет в дальнейшем нашу русскую тем-
пераментность влить в дисциплины Запада»4.
В 1920 г. Силлов принимал активное участие в деятельности владивос-
токского Литературно-художественного общества, выступал с чтением фу-
туристических стихов, 1 октября 1920 г. был избран членом президиума
ЛХО, позднее занимал пост товарища председателя. Вошел в студию поэ-
тов при ЛХО. Публиковался в журнале «Творчество» (статья о Д. Мереж-
ковском «Пророк-метафизик»), газете «Дальневосточное обозрение» (замет-
ки о вечерах ЛХО, статья «Поэзия Д. Бурлюка»), Секретарствовал не то в
представительстве министерства иностранных дел ДВР5, не то в «управле-
нии особоуполномоченного Наркомин дел а РСФСР»6. Часто выступал с док-
ладами на вечерах студенческого литературно-художественного кружка: 26 де-
кабря 1920 г. (о «Мистерии-буфф» Маяковского), и января 1921 на «Вечере
Маяковского», 19 января 1921 г. (доклад о поэзии В. Каменского на посвя-
щенном ему вечере)7.
Но главным событием в жизни молодого поэта стало в это время знаком-
ство с О. Петровской.
Поэтесса, переводчица и мемуаристка Ольга Георгиевна Петровская ро-
дилась 23 июля 1902 г. в семье смотрителя и преподавателя харбинских
коммерческих училищ КВЖД Г. И. Петровского. Ее дед, Иван Петровский,
поляк благородных кровей и участник восстания 1863-64 гг., был сослан
в область Войска Донского, где получил статус хлебопашца и женился на
местной уроженке Евдокии. В семье Г. И. Петровского, кроме Ольги, была
3 Автобиография 1929 г. (архив Л. О Чернейко), с.288 наст. изд.
4 Бурлюк Д. Литература и художество в Сибири и на Дальнем Востоке (1919-22 г.): (За-
метки и характеристики очевидца) // Новая русская книга. 1922. № 2. С. 47.
5 Опросный лист ВЛХИ. РГАЛИ. Ф. 596. On. 1. Ед. хр. 677 (с. 278 наст. изд.).
6 Автобиография 1929 г. Архив Л. О. Чернейко (с. 288 наст. изд.). Возможно, имеется в ви-
ду В. Д. Виленский-Сибиряков (1888-1942).
7 Крусанов А. В. Русский авангард 1907-1932: Исторический обзор. Т. 2. Кн. 2: Футуристи-
ческая революция 1917-1921. М., 2003. С. 433.
340
дочь Вера8 и сын Николай, ставший белогвардейским офицером. Училась О.
Петровская в Харбине.
Эти сведения были сообщены нам внучкой Петровской Л. О Чернейко,
ныне профессором МГУ. Сама Петровская — испытывавшая, по свидетель-
ству Чернейко и других близко знавших ее людей, неизбывный и гнетущий
страх перед советской государственной машиной — скрывала или иска-
кажала некоторые детали своей биографии. К числу запретных или край-
не неохотно обсуждавшихся даже в семейном кругу тем относились жизнь
в Харбине, судьба Н. Г. Петровского и гибель В. Силлова9.
В детстве и юности О. Петровская серьезно занималась музыкой и го-
товилась к карьере пианистки; одновременно писала стихи. В выборе между
музыкой и литературой победила последняя. В 1920 г. Петровская напеча-
тала в Харбине книжечку во многом наивных стихов Крылья взмахнувшие —
редчайшее издание, отсутствующее в крупнейших российских библиотеках.
В январе-феврале 1921 г. Силлов один за другим издал во Владивостоке
литературные журналы Восток и Юнъ, содержавшие стихи, прозу, статьи,
рецензии и художественную хронику. Выбор авторов свидетельствовал об
известном плюрализме —здесь были представлены и футуристы Владиво-
стока и Европейской России, и близкие к футуристам поэты, и модернисты,
к примеру режиссер и прозаик К. де Польнер и недооцененный прозаик и
поэт Б. Бета (Буткевич)10 11, и местные литераторы «вне направлений». По-
мимо стихов в обоих журналах, Силлов поместил в Востоке статью «Нежно-
блудие» (о С. Алымове и его сборнике стихотворений 1920 г. Киоск нежно-
сти), в Юни —статью «Революция духа: (Ницше и Маяковский)».
В начале мая 1921 г. Петровская и Силлов, не дожидаясь назревавшего
белогвардейского переворота (26 мая 1921 г.), выехали в Харбин, куда нап-
равился и Н. Асеев.
Пребывание в Харбине было недолгим. Силлов публиковался в газетах
Трибуна и Вперед11 и совместно с Петровской выпустил сборник Зрачки
весен —еще одно издание, ставшее общепризнанной библиографической ред-
костью. Напечатанные в сборнике стихи Петровской резко отличались от
прежних поэтических экзерсисов: под влиянием мужа юная поэтесса всецело
перешла на футуристические рельсы.
8 Старшая сестра О. Петровской В. Г. Вильмонт, по фамилии первого мужа, сына франц,
дипломата (сведения Л. О. Чернейко). Во втором браке была замужем за И. А. Платоно-
вым, жила в Москве и Ленинграде. Скончалась в Москве в 1975 г.
9 Петровская долгие годы говорила внучке, что ее первый муж «умер»; этот же эвфемизм
она использовала в завершенных незадолго до смерти воспоминаниях о В. Маяковском и
Б. Пастернаке (см. с. 264,274 наст. изд.).
10 Двухтомное собрание сочинений Б. Беты было выпущено изд. Salamandra P.V.V. в 2018 г.
и вышло вторым существенно дополненным изданием в 2020 г.
11 Анкета студента ВЛХИ. РГАЛИ. Ф. 596. On. 1. Ед. хр. 677 (с. 283-284 наст. изд.).
341
В августе Петровская и Силлов были уже в Чите, куда постепенно съе-
хались дальневосточные футуристы, создав группу «Творчество» — «одно из
наиболее значительных явлений в литературно-художественной жизни ДВР»12.
Силлов и Петровская поступили в открывшийся осенью Государствен-
ный Институт народного образования, деятельно участвовали в мероприя-
тиях «Творчества» —чтениях, вечерах, организации Дальневосточных ма-
стерских искусствоведения («Искусстварь»), секретарем которых стал Сил-
лов.
Работа и литературная деятельность отвлекали Силлова от учебы, и на
второй курс он не перешел ввиду «несоответст<вия> имеющихся зачетов с
требуемыми»13. Прослужив некоторое время на секретарской должности в ми-
нистерстве иностранных дел ДВР, он стал репортером Дальневосточного
телеграфного агентства (Дальта), сотрудничал в газетах Дальневосточный
путь и Дальневосточный телеграф. В Дальневосточном телеграфе он
под псевдонимом «Мим» публиковал, в частности, подробные отчеты о раз-
личных литературных вечерах, составившие ценную хронику выступлений чи-
тинских футуристов.
В ноябре-декабре 1921 г. Петровская и Силлов участвовали в работе ли-
тературного отдела Кружка друзей музея и любителей естествознания, где
организовывали диспуты, доклады и чтения стихов. 4 декабря 1921 г. Сил-
лову была присуждена первая премия на конкурсе стихов «Икусстваря»14.
С января 1922 г. чета поэтов принимает участие в работе Историко-ли-
тературного кружка при ИНО, в котором Силлов также занимал пост секре-
таря. 5 марта Силлов выступил в кружке с докладом «Поэзия Маяковско-
го»15. 23 апреля Петровская и Силлов выступили в кружке на вечере поэтов,
14 мая Силлов читал стихи Блока на посвященном поэту вечере; он также
сделал в кружке сообщение о поэтическом сборнике М. Кузмина Нездеш-
ние вечера16. Стихи Петровской и Силлова были напечатаны в изданных
под эгидой кружка коллективных сборниках Камены и Листовка поэтов
(оба —1922).
Еще в конце января 1922 г. в Москву из Читы уехал Н. Асеев. В нача-
ле сентября за ним последовали остававшиеся в Чите участники группы
«Творчество» (кроме Н. Чужака, приехавшего несколько позднее).
Первые месяцы московской жизни (поиски квартиры, пребывание у Асее-
вых, на даче знакомых и в пустующей квартире Бриков на Водопьяном,
12 Кру санов А. В. Там же, с. 443. Группа была названа по заглавию владивостокского жур-
нала, продолжавшего выходить в Чите.
13 Анкета студента ВЛХИ. РГАЛИ. Ф. 596. On. 1. Ед. хр. 677 (с. 286 наст. изд.).
14 Крусанов А. В. Там же, с. 463.
15 Камены: Сборник Историко-литературного Кружка при Государственном Институте На-
родного Образования в г. Чите. I. Чита, весенний семестр 1922 года. С. 114.
16 Там же, с. 114-115.
342
появившаяся работа по линии Пролеткульта и комната в пролеткультов-
ском общежитии в Калашном переулке) подробно описаны в воспоминаниях
Петровской.
Осенью Петровская подготовила к изданию поэтический сборник Пет-
ролъ; о рукописи положительно отозвался нарком просвещения А. Луначар-
ский17. Однако Н. Асеев, сперва предложивший публикацию сборника в
Госиздате, вскоре пошел на попятный, заговорив о необходимости издать
вместо этого книгу «нуждающегося» Незнамова18. Что же касается Сил-
лова, то он после переезда в Москву, видимо, полностью отошел от поэти-
ческой деятельности; во всяком случае, какие-либо написанные в Москве
стихотворения до нас не дошли.
В автобиографических материалах Силлова перечислены разнообраз-
ные должности и места работы в 1920-е гг. Он представлял в Москве даль-
невосточный Госиздат и в московском Госиздате —ЛЕФ, был инструк-
тором Пролеткульта, ответственным секретарем журнала Рабочий путь,
вел занятия в дюжине кружков (в том числе в режиссерских мастерских и
Рабочем театре Пролеткульта, клубе печатников и рабочем клубе МОГЭС,
литературном и стенгазетном кружках ОГПУ и т. д.), читал лекции по рус-
ской литературе и социологии искусства в Московской консерватории, печа-
тал статьи и рецензии в журналах ЛЕФ, Новый ЛЕФ, Горн, Рабочий клуб, Зре-
лища и др., а также пролеткультовских сборниках.
Петровская также работала «в Пролеткульте литинструктором (вела
занятия по литературе в рабочих клубах) и, кроме того, переводила и ре-
цензировала английские пьесы и скетчи для театра, писала <...> пьески для
клубной сцены. И рифмованные лозунги к революционным праздникам»19.
Круг общения Силлова и Петровской составляли ЛЕФовцы (в ЛЕФ вли-
лись почти все бывшие участники «Творчества»), знакомые по пролеткуль-
товской работе, пестрая толпа обитателей общежития Пролеткульта — акте-
ры, режиссеры, литераторы, музыканты. Часто захаживал С. Эйзенштейн —
О. Петровская даже снялась в эпизодической роли в его фильме Стачка
(1925). Другом дома стал Б. Пастернак, не только восхищавшийся цельно-
стью и душевной чистотой Силлова, но и, очевидно, переживавший роман-
тическую увлеченность красавицей Петровской20.
17 «Стихи интересные. Их стоит напечатать». Отзыв цитирует друг Петровской, поэт Л.
Вышеславский, во вводной заметке к публикации стихов Петровской в киевском журнале
«Радуга» (Петровская О. Из тетради «А потом стало тихо...» // Радуга. 1972. № 2, фев-
раль). См. с. 366-367 наст. изд.
18 Подробнее см. комментарий к воспоминаниям Петровской на с. 372 наст. изд. Местона-
хождение рукописи, остававшейся у Петровской, не установлено.
19 Петровская О. Воспоминания о Борисе Леонидовиче Пастернаке. С. 273 настоящего
изд.
20 В начале 1930-х гг., в период разрыва Пастернака с его первой женой Е. В. Лурье-Па-
343
Вполне естественно, что многочисленные занятия никак не способст-
вовали усидчивой учебе в Высшем Литературно-художественном институте;
вдобавок, в ноябре 1925 г. у Петровской и Силлова родился сын Олег. В ито-
ге супруги были отчислены из ВЛХИ.
В 1926 г. Силлов опубликовал первую библиографию В. Хлебникова21. В
последующие годы он работал с рукописями Хлебникова, публикуя тексты
в выпусках Неизданного Хлебникова, печатавшихся А. Крученых, консуль-
тировал редактора первого собрания произведений Хлебникова Н. Степа-
нова и составил библиографию В. Маяковского, доведя ее до 1925 г.
С 1927 г. Силлов работает на фабрике «Совкино» как консультант и заве-
дующий художественным отделом, позднее консультант производственно-
го отдела; в 1928 г. был избран председателем сценарной секции Ассоциа-
ции работников революционной кинематографии (АРРК)22.
К осени 1929 г. у Силлова разгорелся конфликт с руководством АРРК, в
особенности с одиозным драматургом, ярым РАППовцем и напостовцем В.
Киршоном, близким к главе РАПП Л. Авербаху и зятю последнего, факти-
ческому руководителю ОГПУ и будущему наркому внутренних дел Г. Яго-
де. Под нажимом Киршона Силлов был исключен из АРРК23.
В декабре, протестуя против незаконных действий Киршона, Силлов
подал жалобы в контрольную комиссию партии и Главискусство24, а 20 де-
кабря 1929 г. составил отчаянное заявление об увольнении с фабрики «Сов-
кино»; «За последнее время я чувствую себя на фабрике в атмосфере трав-
ли <...> Недельный срок я ставлю потому, что сейчас мне предоставляется
возможность получить интересующую меня работу в Агитпропе Тракторо-
центра»25.
Не исключено, что именно конфликт с близким к Г. Ягоде Киршоном,
наряду с троцкистскими связями, послужил одной из причин ареста и гибе-
ли В. Силлова.
Ордер на арест и обыск за № 2074 был подписан лично Г. Ягодой 8 ян-
варя 1930 г. В тот же день Силлов был арестован; при обыске была конфи-
стернак, в Москве распространились слухи о том, что Пастернак разошелся с женой ради
Петровской, о чем последняя рассказывала не без некоторой гордости (сообщено Л. О. Чер-
нейко).
21 Велемир Хлебников. «Настоящее»: Поэма. Альвэк: Стихи. Силлов: Библиография. М., 1926.
С. 29-38.
22 Автобиография 1929 г. Архив Л. О Чернейко (с. 289 наст. изд.).
23 См. документы на с. 290-299 наст. изд.
24 Происходящее Силлов описывал как «художественное дело Бейлиса»; показательно,
что именно в это время у него сложился замысел фильма о деле Бейлиса (см. с. 292-293
наст. изд.).
25 Архив Л. О. Чернейко (с. 299 наст. изд.).
344
скована «различная переписка и портфель»26, 10 января Силлов был доп-
рошен следователем А. Ф. Рутковским, начальником 8-го отделения Секрет-
ного отдела ОГПУ. Возглавлявшееся Рутковским отделение занимало осо-
бое положение в Секретном отделе и занималось делами оппозиционеров в
контакте с Центральной контрольной комиссией партии, получая от нее ре-
комендации и указания27. Непосредственным начальником Рутковского был
Я. Агранов (1893-1938), в то время глава СО ОГПУ.
По делу № 95212 (нынешний архивный номер Р-33570) проходили пять
человек: Силлов, машинистка М. Шпиндлер, кинорежиссер Н. Айзикович,
состоявший на учете ОГПУ бывший чекист А. Иосилевич —хорошо извест-
ный следствию как троцкист, уже отбывавший ссылку —и его жена Н. Де-
либаш28.
На следствии Силлов не отрицал симпатий к левой оппозиции и связей
с Иосилевичем, троцкистом М. Блюменфельдом (1903-1937) и расстрелян-
ным з января по обвинению в террористической деятельности чекистом Б.
Рабиновичем (1904-1930, реабилитирован 1992), признавал также факт зна-
комства и «разговоров об искусстве» с К. Радеком и И. Смилгой.
27 января следователь Рутковский признал Силлова виновным в «контр-
революционной деятельности, получении строго секретных сведений, состав-
ляющих государственную тайну и передачу этих сведений руководителям
враждебной Совласти троцкистской организации»29 и привлек его к делу в
качестве обвиняемого.
Вероятно, Рутковского крайне раздражало упорство обвиняемых: Сил-
лов настаивал, что оказывал оппозиции «техническое» и «незначительное»
содействие, Иосилевич и вовсе утверждал, что вел легальную «фракционную»
деятельность.
26 Протокол обыска. ЦА ФСБ. Дело Р-33570. Копия в архиве Л. О Чернейко.
27 Хаустов В. Н. Секретный и Секретно-политический отделы ОГПУ-НВД СССР и ин-
теллигенция // Культура и власть в СССР. 1920-1950-е годы: Материалы IX международной
научной конференции. Санкт-Петербург, 24-26 октября 2016 г. М., 2017. С. 604.
28 Силлов познакомился с Иосилевичем через Н. Делибаш, с кот. вместе работал в клубе
ОГПУ. А С. Иосилевич (1899-1937) был арестован в декабре 1927 г. по обвинению в кле-
вете на органы ОГПУ и приговорен в январе 1928 г. к 3-летней ссылке в Сибирь; был до-
срочно освобожден в августе 1929 г. По делу № 95212 отбывал заключение в Ветлаге, в
1936 г. был арестован в лагере и в мае 1937 г. расстрелян. Реабилитирован по всем делам в
1988 г. Н. 3. Делибаш (1903-1936) отбывала по делу 1930 г. высылку в Сибири, была ос-
вобождена в сентябре 1932 г., позднее работала вольнонаемной в лагере, где находился муж.
В 1936 г. была арестована и приговорена к 10 годам заключения; срок отбывала в Соловец-
кой тюрьме. В 1937 г. была приговорена к ВМН и расстреляна. Реабилитирована в 1988-
1989 гг.
29 Постановление об избрании меры пресечения (27.1.1930). ЦА ФСБ. Дело Р-33570. Ко-
пия в архиве Л. О Чернейко.
345
Сколотить из группы обвиняемых по делу № 95212 грозную шпионско-
террористическую ячейку никак не удавалось. Это явствует и из приговоров.
М. Шпиндлер, механически перепечатывавшая какие-то бумаги, была ос-
вобождена, Н. Айзикович (предоставлявший Силлову ключ от своей комна-
ты) —выслан на три года в Среднюю Азию, Н. Делибаш —выслана на тот
же срок в Сибирь. Иосилевич, единственный среди обвиняемых серьезный
и действенный оппозиционер, был сгоряча приговорен к ВМН, однако позд-
нее приговор был заменен ю годами заключения.
На фоне этих приговоров ярким диссонансом выступала расправа с Сил-
ловым, чья совершенно маргинальная роль в оппозиционной деятельности
видна невооруженным глазом. Согласно официальным документам, 13 фев-
раля 1930 г. он был приговорен Коллегией ОГПУ к расстрелу по статьям 58-
10 и 58-6 и расстрелян 16 февраля. Учитывая меры в отношении других об-
виняемых, речь идет, безусловно, о несоразмерно жестоком наказании.
Эта странность может быть объяснена лишь свидетельством более чем
осведомленной Л. Брик —как известно, близкой знакомой начальника СО
ОГПУ Я. Агранова, частого посетителя «салона» Бриков. Как сообщила Брик
О. Петровской, расстрельный приговор появился в деле задним числом —
Силлов был застрелен следователем на допросе.
Много лет спустя О. Петровская наконец рассказала внучке о гибели му-
жа: «Это был даже не расстрел, а просто выстрел в упор, без суда и следст-
вия, в кабинете следователя (эти сведения бабушка получила от Лили Брик),
оформленный как расстрел»30.
Известие о смерти Силлова сравнительно быстро достигло зарубежных
троцкистов; не зная подробностей, они принялись строить различные вер-
сии31. В сущности, то были первые и сравнительно невинные конспирологи-
ческие построения, связанные с гибелью В. Силлова. Число их, к сожалению,
30 Л. О. Чернейко: Семья, наука, университет. Ч. 1 // Филфак МГУ в лицах, https://vk.com/
@philface-chemeikol; Чернейко Л. О. История отношений Владимира Силлова и Бориса Пас-
тернака: Из воспоминаний и архивов семьи Силловых. Выступление в Доме-музее Б. Л. Па-
стернака 1 марта 2015 г. (видеозапись см. https://www.youttibe.com/watch?v=yqeuklkmci8).
С большой степенью вероятности, следователем этим был А. Ф. Рутковский (1894-1943),
который и вел дело № 95212. На протяжении своей карьеры Рутковский возглавлял ряд
отделений Секретного отдела ВЧК-ГПУ-ОГПУ, в 1935 г. получил звание старшего майора гос-
безопасности. В 1937 г. был арестован и по прекращении дела освобожден с увольнением
из ОГПУ. В 1939 г. был вновь арестован ив 1941 г. приговорен к ВМН; после изменения при-
говора на 10 лет лишения свободы умер в лагере. В 1956 г. был реабилитирован, семье была
назначена персональная пенсия (ГАРФ. Ф. 10249. Оп. 4. Д. 6049).
31 <Б. п.>. Расстрелы оппозиционеров // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев).
(Париж). 1930. № 10, апрель; <Б. п.> Письма из СССР // там же; Секретариат [Троцкий
Л.]. Необходимое предупреждение // International Bulletin. 1931. № 2. March 1st; Serge V.
Russia Twenty Years After. New Jersey, 1996. C. 97-98 (первое изд. 1937) и т. д.
346
в последние годы только множится. Силлова выставляют то ловким связным
зловещего «троцкистского центра», то законспирированным протеже таинст-
венных и высокопоставленных партийно-чекистских кураторов, то соучастни-
ком в дерзкой попытке переправить за границу досье агента царской ох-
ранки Иосифа Джугашвили, то разменной пешкой в интриге Я. Агранова,
имевшей целью запугивание В. Маяковского —поистине, как писал по дру-
гому поводу В. Ходасевич, «бурный поток хитроумнейших, но совершенно
фантастических натяжек и произвольных умозаключений, стремительно уно-
сивших исследователя в черный омут нелепицы»32.
Впрочем, общий контекст волны антитроцкистских репрессий, как и в це-
лом ужесточения политической и культурной атмосферы в период «вели-
кого перелома», в данном случае неоспорим. Соратники Силлова действи-
тельно казались запуганными, и только Б. Пастернак —к тому времени дав-
но отошедший от лефовско-рефовских кругов —позволил себе излить свою
скорбь в письмах.
Б. Янгфельдт, чье описание гибели Силлова содержит ряд ошибок, спра-
ведливо заостряет внимание на этом красноречивом молчании: «Молчание,
окружавшее эту смерть, свидетельствует об атмосфере страха, которая начала
распространяться в советском обществе уже тогда, зимой 1930 года, за шесть
лет до большого террора, унесшего жизни миллионов безвинных людей и в
их числе сотен писателей»33.
После гибели мужа О. Петровская пыталась выброситься из окна34, скры-
валась от мира в доме родителей (перебравшихся в Москву, видимо, в 1920-х
гг.). Получив известие о самоубийстве В. Маяковского, Б. Пастернак решил
прибегнуть к «шоковой терапии» и вызвал ее по телефону в Лубянский проезд:
«Узнав о несчастьи, я вызвал на место происшествия Ольгу Силлову. Что-то
подсказало мне, что это потрясенье даст выход ее собственному горю»35.
Не позднее 1935 г. Петровская, видимо, осознала, что оставаться в Мос-
кве опасно, и переселилась с родителями в Ленинград36. В том же году,
32 Ходасевич В. Курьезы психоанализа // Возрождение (Париж). 1938. № 4140, 15 июля.
33 Янгфельдт Б. Ставка — жизнь: Владимир Маяковский и его круг. М., 2009. С. 535-537.
34 Пастернак Б. Письмо к Л. О. Пастернаку от 26 марта 1930 (с. 317 наст. изд.).
35 Пастернак Б. Охранная грамота // Полное собрание сочинений с приложениями: В один-
надцати томах. Т. III: Проза. М., 2004. С. 234).
36 В воспоминаниях Петровской о Б. Пастернаке переезд, судя по возрасту сына, дати-
рован 1930 г. (с. 276 наст, изд.), однако точность этого указания сомнительна. Так, ре-
комендательные записки Пастернака с просьбами к ленинградским литераторам помочь
Петровской в получении переводов датированы октябрем 1935 г.: «Она поселяется в
Ленинграде и заслуживает всемерного вниманья и поддержки» (см. с. 375 наст, изд., курсив
наш); в мемуарах и письмах Петровская упоминает о продаже в 1935 г. («в трудную для
меня полосу жизни») значительной части своей библиотеки в ленинградский Дом литера-
тора им. Маяковского, в чем ей помог М. Азадовский.
347
по сведениям Л. О. Чернейко, Петровская побывала в Воронеже, где
встре-чалась со ссыльными О. Э. и Н. Я. Мандельштамами и записала
несколь-ко стихотворений Мандельштама37.
В 1937 г- давешний наставник Петровской М. Азадовский устроил ее на
работу в Фольклорную секцию Пушкинского Дома38: «Мне досталось перево-
дить марийские и удмуртские песни и редактировать их сказки. Очень инте-
ресная, скрупулезная и увлекательная работа. Надо было прослушать пес-
ню, записанную на валик, а потом с нотным листом у рояля делать русский
текст соответственно эвфонии, мелодии и ритму». Некоторые ее переводы
с английского были напечатаны в знаменитой Антологии новой англий-
ской поэзии (1937).
Во второй половине 1930-х гг. О. Петровская познакомилась с инжене-
ром, изобретателем и военным конструктором Г. Я. Диллоном (1908?-1958);
до заключения официального они шесть лет прожили в гражданском браке.
В конце января 1942 г. Диллон и Петровская с сыном были эвакуированы
из осажденного Ленинграда; во время блокады погибли родители Петров-
ской.
Г. Диллон занимался в НИИ-1 Минавиапрома разработкой торпед, в
1946 г. с группой сотрудников был переведен в НИИ-2 Минавиапрома, где
возглавил работы по созданию реактивной авиационной торпеды (РАТ-
52). Когда конструктор тяжело заболел туберкулезом, Петровская полностью
посвятила себя заботам о муже и впоследствии гордилась тем, что смогла «про-
длить его жизнь».
После смерти Диллона в 1958 г. О. Петровская преподавала английский
язык, с 1960-х гг. консультировала литературоведов, интересовавшихся даль-
невосточным футуризмом и ЛЕФовцами, начала писать воспоминания, час-
тично опубликованные в 1970-1993 гг. Близко дружила с Т. Тышлер, пер-
вой женой художника А. Тышлера, библиографом и поэтессой Л. Радке-
вич, киевским поэтом и литературоведом Л. Вышеславским, К. Асеевой, со-
вместно с которой разбирала архив Н. Асеева и подготовила сборник воспо-
минаний о поэте (1980). Скончалась в Москве в 1988 г. В год ее смерти В.
Силлов был реабилитирован.
С.Ш.
37 По нашему мнению, поездка могла быть связана с выбором будущего места житель-
ства: в письме Пастернака к Петровской от 22 февр. 1935 г. с упоминанием Мандельштамов
(«Мандельштамам кланяйтесь») еще ничего не говорится о возможном переезде в Ленин-
град, а рекомендательные записки Пастернака, как мы уже упоминали, датированы ок-
тябрем.
38 С. 192, 224 наст. изд.
Вместо эпилога
А. ВОЛЛИС
МОЯ РОДОСЛОВНАЯ
МОЯ РОДОСЛОВНАЯ
Моему деду
Силлову Владимиру Александровичу
Судьбе я доверяю даже больше,
чем лыжам горным,
отвесным спускам.
Она меня ведёт от самой Польши —
иду покорно
дорогой узкой.
Мой прадед, справедливостью влекомый,
своей отчизне
хотел свободы.
И изгнан был из собственного дома,
привычной жизни —
в огне нет брода.
Из шляхты он попал в среду крестьянства
на русском юге
в степях у Дона.
Его спасало веры постоянство,
что и при плуге
судьба законна.
Глубоко корни разветвились в поле —
смирился пахарь,
да только с виду.
Не может гордый дух гореть в неволе.
Неволя —плаха.
Но не обиду
таил в своей душе мой гордый предок.
Носил котомку
и верил свято —
свободы идеал не будет предан:
его потомки
придут когда-то.
350
Прошли года. И я из тех потомков,
его породы.
Но где бунтарство?
Пуста душа моя, как та котомка.
Хочу свободы,
а всё —мытарство.
Скрестились два пути —поляка, балта
во мне случайно.
Роптать негоже.
Следы тиранства в перспективе гвалта —
арест вначале,
расстрел чуть позже.
Его я страхом беспредельным бита —
не вижу цели,
бреду кромешно.
Вокруг себя не собираю свиты.
Фальшиво спели —
прошу, конечно.
Он не прошёл свой путь (судьба такая)
даже и трети —
Лубянка смыла.
Не прихоти своей я потакала
и факты эти
все изучила,
когда январским вечером однажды
мне Дело дали.
Трудно поверить?
Лубянку посетить тогда мог каждый.
Тома читали,
просили ксерить.
Я тем январским вечером унылым,
в той круговерти
списала номер.
Их пятеро по делу проходило.
Своею смертью
никто не помер.
351
Для четверых из них по десять вышло,
без писем редких —
считай, что вышка.
А к деду моему —закон, что дышло:
судья из метких.
Момент как вспышка.
И дед мой, русский балт, вошёл в «расстрельный»
одним из первых —
февраль, тридцатый.
Как говорят, был человек он цельный.
Из слабонервных?
Нет. Виноватый
лишь в том, что мыслил сам и жил в свободе,
не как велели, —
но в этом вызов
машине, что печётся о народе
и «ставит к цели»
всех, кто не «вызрел»...
Гортань сводило спазмами и гулко
в висках стучало.
Уже темнело.
Народ в метро валил из переулков.
Пришёл начальник —
сдала я Дело.
Совпали странным образом две даты,
два хронотопа —
январь, Лубянка.
Две единицы рядом, как солдаты.
Их слышит топот
судьба- беглянка.
Нас разделяло шесть десятилетий:
он —на допросе,
мне —дрожь по телу,
Как будто я в том самом лихолетье,
задав вопросы,
прошла по делу.
352
Как будто не ему, а мне пришили
статью и номер.
И фото в Дело.
И выстрелом в упор —меня прошили,
и мозг мой обмер.
Внутри горело.
Но нет единства действий в этом акте.
Вдруг напрягаюсь
и вижу день я:
шестнадцать и февраль. На этом факте
я спотыкаюсь —
мой день рожденья!
Его конец —день моего начала.
Круг не замкнулся,
в нём есть движенье.
Трагедия его во мне молчала.
Тот промахнулся.
Я —продолженье.
КОММЕНТАРИИ
В настоящей книге впервые собрано литературное наследие поэта, критика, ли-
тературоведа В. А. Силлова (1901-1930) и его жены, поэтессы, переводчицы и ме-
муаристки О. Г. Петровской (1902-1988). Значительная часть вошедших в собра-
ние текстов и материалов публикуется или републикуется впервые.
Все тексты публикуются по первоизданиям в новой орфографии. В стихотворе-
ниях сохранена авторская пунктуация. Безоговорочно исправлены явные опечатки.
В комментариях, за редкими исключениями, дополнительно не раскрывались
указанные авторами источники цитат либо происхождение цитат хрестоматийно
известных. Как правило, не приводятся биографические детали относительно обще-
известных или бегло упомянутых имен литературоведов и деятелей искусств.
Составитель приносит глубочайшую благодарность Л. О. Чернейко (Москва), внуч-
ке В. Силлова и О. Петровской, предоставившей для издания материалы из семей-
ного архива. Несмотря на занятость в качестве профессора кафедры русского
языка филологического факультета МГУ, Л. О. Чернейко с неизменным друже-
ским вниманием сопровождала все этапы работы над книгой и терпеливо отвеча-
ла на вопросы, касающиеся истории ее семьи. Профессор-эмеритус и старший
научный сотрудник Таллиннского университета И. 3. Белобровцева любезно пре-
доставила для издания мемуарный текст и письма О. Г. Петровской. Состави-
тель и издательство также искренне благодарят сотрудников Исследовательского
центра Восточной Европы при Бременском университете и А. А. Степанова (Воро-
неж) за помощь в работе.
С.Ш.
В. СИЛЛОВ
Стихотворения из журналов «Творчество», «Восток» и «Юнь»
До новой зари
Творчество: Журнал культуры, искусства и социального строительства (Вла-
дивосток). 192O. № 1, июнь.
В сб. В. Силлова и О. Петровской Зрачки весен (Фудзядзян, 1921) был напе-
чатан сокращенный вариант стих., датированный 1919 г.:
354
Мы звезды и весны
Потащим на рынок,
Потащим сквозь гвалты и давку
И бросим за тусклый полтинник
К антиквару в лавку.
В душах оплеванных,
Наглых и сильных
Есть алтари.
И на них затеплим лампады к вечерне
До новой зари.
Где никого не любят
Восток: Журнал литературы и искусств (Владивосток). 1921. № 1 [единствен-
ный] , январь.
Н. Н. Асееву
Юнь: Литературно-художественный ежемесячник (Владивосток). 1921. № 1
[единственный], февраль. Позднее в сб. Зрачки весен с небольшими различия-
ми в пунктуации, разбивкой на четырехстишия и датировкой «1920».
...де-Лиля —В примечаниях к антологии Поэзия русского футуризма (СПб.,
1999, Б-ка поэта) С. Р. Красицкий высказывает предположение, что речь идет о
фр. поэте, военном инженере и переводчике К. Ж. Руже де Лиле (1760-1836), авторе
слов и музыки «Марсельезы» (изначально «Боевая песня Рейнской армии»). Но бо-
лее вероятной нам кажется кандидатура знаменитого фр. поэта-парнасца Ш. М.
Р. Леконта де Лиля (1818-1894), на что указывал еще Р. Тименчик (Тименчик Р.
К истории культа Гумилева. 1 // Тыняновский сборник. Вып. 13: XII-XIII-XIV Ты-
няновские чтения. Исследования. Материалы. М., 2009. С. 298). Как считает ис-
следователь, здесь «имя поэта-парнасца выступает как метонимия Гумилева».
Взорвавшемуся чуду... —вероятный намек на готовившийся в то время к печа-
ти сб. Н. Асеева Бомба (Владивосток, 1921). Ср. ниже в воспоминаниях О. Петровс-
кой об этой кн.: «Она была как молния. Она была как взрыв» (с. 188 наст. изд.).
«Из мчащих галопом минут...»
Юнь (Владивосток). 1921. № 1, февраль. Позднее в сб. Зрачки весен с разно-
чтением в ст. 2: «Оставлю немного себе» и датировкой «1920».
355
Стихотворения из сборника «Зрачки весен»
Из подборки исключены стих., опубликованные ранее в журн. Восток и Юнъ.
Совместный сборник В. Силлова и О. Петровской Зрачки весен вышел с не-
обычным обозначением места издания: Фудзядзян (Фудзядзянь) —китайская часть
Харбина. Возможно, авторы, для кот. пребывание в Харбине в 1921 г. было лишь ос-
тановкой на пути в Читу, пытались тем самым дистанцироваться от харбинской вет-
ви эмиграции. Сб. также отличался попыткой «китайско-японского» оформления;
но, вопреки ожиданиям, других следов китайских влияний в нем не обнаружи-
вается.
Символ веры Владимира Силлова
Адресат посвящения, «отец русского футуризма» Д. Д. Бурлюк (1882-1967) жил
во Владивостоке в 1919-1920 гг. В журн. Юнъ Силлов опубликовал стих. Бурлюка «У
грота плещется Нерея...», рассказ «В степи», иллюстр. автором сказку «Как мужичок
зверей обул и грамоте обучил» и два стишка сына Д. Бурлюка Никиты. После
отъезда Бурлюка в Японию В. Силлов напечатал в газ. Дальневосточное обозре-
ние статью «Поэзия Давида Бурлюка» (см. ниже). В свою очередь, Д. Бурлюк пи-
сал: «К “Когорте” футуристов примыкал поэт Владимир Силлов. Как очень мно-
гие, он воспитался на Маяковском —тот же энергический стих, то же мужествен-
ное сердце; молодость Силлова —залог его развития. В нем наметился серьезный
поэт, который, подобно Бенедикту Лившицу, сумеет в дальнейшем нашу русскую
темпераментность влить в дисциплины Запада» (Бурлюк Д. Литература и художе-
ство в Сибири и на Дальнем Востоке (1919-22 г.): (Заметки и характеристики оче-
видца) // Новая русская книга. 1922. № 2. С. 47). Письма Бурлюка к Силлову см.
в приложениях. В данном стих, явственно прочитываются отсылки к Бурлюку («С
костями жру жизнь И МЯСОМ» И Т.Д.).
Взрыв и взлет
Рукопись см.: РГАЛИ. Ф. 2886. Оп. 1. Ед. хр. 13. Адресат посвящения С. М. Тре-
тьяков (1892-1937) —видный поэт-футурист, писатель, драматург и сценарист, один
из лидеров ЛЕФа, друг В. Силлова и О. Петровской и их соратник по группе «Твор-
чество». Был арестован и расстрелян в 1937 г. Ему посвящены многие страницы вос-
поминаний О. Петровской.
Слов претворяющих/ Новь из оков. /Пауза... —Намек на первый поэтический
сб. Третьякова Железная пауза (Владивосток, 1919).
356
Каждодневья сияль одиночит...
Такую вам музыку мира грянем... —несколько искаж. цит. из стих. Н. Асеева
«Тост будущему».
Арсению Несмелову
А. А. Несмелое (Митропольский, 1889-1945) —поэт, прозаик, журналист, уча-
стник Первой Мировой и Гражданской войн. В 1920-24 гг. жил во Владивостоке, бе-
жал, нелегально перейдя китайскую границу. В эмиграции ведущий поэт «русского
Китая». Позднее запятнал свое имя, примкнув к фашиствующим кругам эмигра-
ции, во время Второй Мировой войны сотрудничал как пропагандист с японски-
ми властями. В 1945 г. был арестован и вывезен в СССР, умер в пересыльной тю-
рьме. В период пребывания во Владивостоке А. Несмелов был хорошо знаком с фу-
туристами, в журн. В. Силлова Восток и Юнъ публиковал стихи и прозу.
Смеху Ольги Викторовны Гомолицкой
О. В. Гомолицкая (в замуж. Третьякова, 1895-1973) —жена и литературная со-
ратница С. М. Третьякова (см. выше), лит. секретарь журн. Новый ЛЕФ. После рас-
стрела мужа в 1937 г. была арестована, в 1938 г. приговорена к 5 годам ИТЛ; в 1951 г.
была вновь арестована по обвинению в шпионаже, сослана на пожизненное посе-
ление в Казахстан. После освобождения в 1954 г. жила в Москве, добилась реаби-
литации Третьякова (1956), собирала и популяризировала его лит. наследие.
Ор. 7
Я буду Русланом, захочешь —Ратмиром —отсылка к «Руслану и Людмиле»
А. С. Пушкина; Ратмир —хазарский хан, соперник богатыря Руслана.
Светлейшее имя начертано —Ольга —Обращено к жене автора О. Г. Петров-
ской.
Стихотворения из сборника «Камены»
Печ. по: Камены: Сборник Историко-литературного Кружка при Государствен-
ном Институте Народного Образования в г. Чите. I [единственный]. Чита, весенний
357
семестр 1922 года.
Также в сб.: Листовка поэтов. Чита: Изд. Историко-литературного Кружка при
Государственном Институте Народного Образования в г. Чите [тип. Военпура], 1922.
Пасьянсы слов
Где —ль и г —могли не лгать... Где —о и а —чудес оазис —Анаграмма имени
О. Петровской (Ольга).
Статьи и рецензии
Орфография и пунктуация материалов данного раздела приближены к совре-
менным нормам.
Поэзия Д. Бурлюка
Дальневосточное обозрение. 1920, октябрь.
См. также коммент, на с. 356 и письма Д. Бурлюка к В. Силлову в приложениях.
И — как в гибель дредноута... —Эпиграф взят из поэмы В. В. Маяковского Об-
лако в штанах (19 М-1915, первое полное изд. 1918).
Еще Жуковский писал... Сыны другого поколенья... —Ошибка автора: приве-
денная (с искажениями) цит. взята из стих. П. А. Вяземского (1792-1878) «Смерть
жатву жизни косит, косит...» (1840).
...кривогубого Заратустры —так в тексте, вместо «крикогубого» (из Облака
в штанах В. Маяковского). Любопытно, что та же «версия» встречается в одной
из статей Н. Ф. Чужака-Насимовича.
Бурлюк <...> художник—повреждение в доступном нам экз. издания.
Юность моя, как осенняя ночь... —искаж. (в ориг. —«печальная ночь») цит.
из стих. А. А. Блока «Перстень-Страданье» (1905).
Русь —один сплошной клоповник... —Далее с рядом искаж. цитируется стих.
Д. Бурлюка «Призыв» [1918].
358
Небо —труп, не больше... —С некоторыми искаж. цитируется стих Д. Бурлю-
ка «Мертвое небо» из коллективного сб. Дохлая луна (1913).
Над кружевами юных вод... —Впервые без загл. в сб. футуристов Молоко ко-
былиц (1914 [1913]).
Мне нравится беременный мужчина... —из стих. Д. Бурлюка «Плодонося-
щие» [1915], в оригинале —«у памятника Пушкина».
Брегокеан красы подушек... —Далее с рядом искаж. цитируются стих. Д. Бур-
люка «Античная драма», «Редюит срамников» из цикла «Катафалкотанц» (1915),
«Ор. № 32. Стальные, грузные чудовища...» (1908).
Каждый молод, молод, молод... —Цитируется «и. А. Р. Ор. 75» —вольный пер.
стих. Ж. А. Рембо из сб. Дохлая луна (1913). Вопреки утверждению автора, в дан-
ном случае предлог у Бурлюка не опущен.
Кони топотом... —цит. (с некоторыми искаж.). «Без А» из означенного вы-
ше сб. Дохлая луна.
У грота плещется Нерея... на пути в Японию —Стих, было напечатано в
журн. В. Силлова Юнь (1921). В сб. Бурлюка Уг века (1932) опубликовано под загл.
«Остров Аскольд» с правками, пропущенной в публ. журн. Юнь первой строкой
«Живет таясь на скалах кобольд» и датой «30.IX.1920 г. Чикузен-Мару». Аскольд —
остров в Японском море в 50 км к юго-востоку от Владивостока; «Чикузен-Мару»
—японский военный корабль, на кот. Бурлюк 29 сент. 1920 г. отплыл из Влади-
востока в Японию.
Пророк-метафизик
Творчество (Владивосток). 1920. № 5, октябрь.
Ежели религиозное созерцание плоти... —несколько искаж. цит. из сочине-
ния Д. С. Мережковского (1865-1941) Л. Толстой и Достоевский (первая публ.
1900-1902).
«Грядущего Хама»... —отсылка к одноименной статье Мережковского (1905,
кн. изд. 1906).
...bien mot —здесь: удачное, острое словцо (.фрд; чаще bon mot.
Блещет небо, догорая... —из стих. Д. Мережковского «Ноябрь» (1894). В ис-
ходной публ. ряд явных опечаток: «Плещет небо, дорогая...»
359
Нежноблудие
Восток (Владивосток). 1921. № 1, январь.
С. Я. Алымов (1892-1948) —поэт, переводчик, журналист. В 1911 г. за участие в
революционной деятельности был сослан в Сибирь; бежал из ссылки за границу,
жил в Японии, Австралии и Китае, перепробовал множество профессий. В нач.
1920-х гг. активный участник литературной жизни Владивостока и Харбина, чрез-
вычайно популярный поэт, находившийся под заметным влиянием эгофутуризма
северянинского толка, основатель лит. изданий и харбинских кабаре. В 1926 г. вер-
нулся в СССР. В 1930 г. был приговорен к ю годам ИТЛ. За заслуги в деле пере-
воспитания заключенных был досрочно освобожден. Впоследствии —известный
советский поэт-песенник, участник Второй Мировой войны.
А. Ярославский —А. Б. Ярославский (1896-1930) —поэт, писатель-фантаст,
один из основоположников биокосмизма. Во время Гражданской войны примы-
кал к анархистам. В 1920-х гг. много скитался с женой по городам СССР, выступал
с антирелигиозными лекциями. В 1926 г. побывал за границей, в своих берлинских
выступлениях критиковал политику советских властей. В 1928 г. был арестован,
приговорен к 5 годам заключения. Срок отбывал на Соловках, где был расстре-
лян за попытку побега. Источник приведенной цит. не установлен —вероятно, она
взята из первой кн. Ярославского Плевок в бесконечность (Владивосток, 1917).
Мария! Поэт сонеты... —цит. из Облака в штанах В. Маяковского.
...Брюсова «В Дамаск» —цит. приведена с искаж., в ориг. «Таинства снова свер-
шаются», «И ночь—алтарь».
Кто устам любимым причащается... —искаж. цит. из стих. М. Кузмина «Ах,
уста, целованные столькими...» (1906).
В будуаре тоскующей нарумяненной Нелли... —цит. из стих. И. Северянина
«Нелли» (1911).
Тебя все смущает... —далее с незначит. искаж. цитируется стих. Северянина
«Корректное письмо» (1912) из сб. Victoria regia (1915).
Революция духа
Юнь (Владивосток). 1921. № 1, февраль.
И Бог заплачет над моей книжкой... —искаж. цит. из стих. В. Маяковского
«А все-таки» (1914).
360
Вылезу грязный от ночевок в канавах —Далее приведен ряд искаж. цит. из
Облака в штанах В. Маяковского.
Из читинской хроники
В данном подразделе представлены извлечения из статей, публиковавшихся
В. Силловым в газ. Дальневосточный телеграф (Чита) под псевд. «Мим»; вме-
сте они составляют своеобразную хронику выступлений группы «Творчество» в
Чите. Все материалы публикуются по: Крусанов А. В. Русский авангард 1907-1932:
Исторический обзор. Т. 2. Кн. 2: Футуристическая революция 1917-1921. М.: Новое
литературное обозрение, 2003.
Митинг искусства // Дальневосточный телеграф. 1921. № 43. 23 сент.
Второй митинг искусства. Памяти Александра Блока // Дальневосточный те-
леграф. 1921. № 51. 4 окт.
Театр и революция // Дальневосточный телеграф. 1921. № 6о. 14 окт.
Четвертый митинг искусства. Вечер творчества Вл. Маяковского // Дальне-
восточный телеграф. 1921. № 64.19 окт.; № 65. 20 окт.; № 66. 21 окт.
Пятый митинг искусства. О футуризме // Дальневосточный телеграф. 1921. №
76. 2 нояб.
Футуризм и пролетарское искусство: (Лекция-митинг группы «Творчество») //
Дальневосточный телеграф. 1921. № 94. 24 нояб.; № 95. 25 нояб. (здесь под
загл. «Футуризм и пролетарское искусство: (Митинг в “Искусстваре”)».
Расея или Р.С.Ф.С.Р.
ЛЕФ: Журнал Левого фронта искусств. 1923. № 2, апрель-май.
Звенят и брызгают лучами... —цит. из стих. С. А. Обрадовича (1892-1956)
«Токарь» (1921).
Вопросы теории и психологии творчества
ЛЕФ. 1923. № 4, август-декабрь.
361
Профессорская халтура
ЛЕФ. 1924. № 1 (5).
[Рецензии на книги Г. Устинова, Г. Горбачева и Б. Эйхенбаума]
ЛЕФ. 1924. № 2 (6).
И. Н. Кубиков. Рабочий класс в русской литературе [рецензия]
Альманах Пролеткульта. М.: Всероссийский Пролеткульт, 1925.
...«Русской фабрики» Туган-Барановского —Имеется в виду кн. М. И. Туган-
Барановского (1865-1919) Русская фабрика в прошлом и настоящем: Истори-
ко-экономическое исследование. Т. I: Историческое развитие русской фабри-
ки в XIX веке. СПб., 1900.
...«прошлых поколений кошмаром тяготеют над умами живых» —цит. из
работы К. Маркса Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта (1852).
Шапочный разбор лесов
Новый ЛЕФ. 1928. № 11.
Как Сакия-Муни... красота —Цит. воспоминания сестры В. Хлебникова,
художницы и жены П. В. Митурича (см. ниже) В. В. Хлебниковой (1891-1941),
опубликованные в составе посмертного сб. Хлебникова Стихи (М., 1923).
В брошюре нэпманских недорослей «Собачий ящик» было опубликовано пи-
сьмо Митурича к Маяковскому —Речь идет об «Открытом письме Маяковско-
му» художника, изобретателя, теоретика искусства и душеприказчика В. Хлеб-
никова П. В. Митурича (1887-1956), напечатанном в листовке Поругание мощей
искусства; эта листовка была приложена ко 2-му изд. сборника ничевоков Со-
бачий ящик (кн. вышла в последние месяцы 1922 или самом начале 1923 г.). Фа-
ксимильное воспроизведение см. в подготовленном нами изд. Ничевоки и окрест-
ности: Собрание текстов и материалов. Т. I. Salamandra P.V.V., 2021. С. 94-95;
обстоятельства появления данного письма и реакция на него в стане соратников
Маяковского освещены в нашей статье в т. IVуказанного изд., с. 139-143, 171-5.
362
Причины, побудившие Силлова вспомнить об этой давней истории и уделить
ей столько места в статье, достаточно очевидны. В 1927 г. вышла скандальная
брошюра бывшего соученика В. Силлова и О. Петровской по ВЛХИ, поэта Альвэка
(И. С. Израилевича, 1895-1943?) Нахлебники Хлебникова: Маяковский. Асеев,
где содержались резкие нападки на соратников Силлова и было перепечатано пи-
сьмо П. Митурича; после выхода кн. Альвэк выступал со своими обвинениями
на литературных вечерах В. Маяковского1. Уместно напомнить, что В. Силлов имел
неосторожность опубликовать составленную им библиографию Хлебникова в издан-
ной В. В. Хлебниковой книжке ВелемирХлебников. «Настоящее»: Поэма. Альвэк:
Стихи. Силлов: Библиография (М., 1926), которая также открывалась инвекти-
вой Альвэка по адресу хлебниковских «нахлебников». Таким образом, выход перво-
го тома Собрания произведений Хлебникова послужил для Силлова удобным пред-
логом и он смог отмежеваться в статье и от В. В. Хлебниковой и П. Митурича, и
от не названного по имени Альвэка.
...Степанов —Н. Л. Степанов (1902-1972), литературовед, сотрудник ИМЛИ, в
1947-1957 гг. профессор МГПИ. Редактор пятитомного Собрания произведений
(1928-1933) и др. изданий В. Хлебникова, автор посмертно изданной моногра-
фии Велимир Хлебников: Жизнь и творчество (М., 1975). Его письма к В. Силлову
и О. Петровской см. в приложениях.
Мария Михайловна Синякова... Оксаной Синяковой —М. М. Синякова-Уре-
чина (1890-1984) —художница, книжный график, одна из знаменитых и вошедших
в историю литературы сестер Синяковых. Ее сестра Оксана —К. М. Асеева (1892-
1985), с 1916 г. жена Н. Асеева; последние 17 лет жизни прожила в гражданском бра-
ке с художником А. Т. Зверевым (1931-1986).
О. ПЕТРОВСКАЯ
Крылья взмахнувшие
Петровская О. Крылья взмахнувшие. Харбин: Кн-во «Русское дело», 1920.
Приводим неподписанную рец. на кн., опубликованную в первом и единст-
венном номере журн. Восток (Владивосток, январь 1921). Текст этот, без сомнения,
был написан или по крайней мере инспирирован В. Силловым:
«Листы осени», «Мятеж сердца», «Лирическое andante», — вот названия
циклов небольшой, изящно изданной книжки стихов молодой поэтессы. Неж-
ная, глубоко-искренняя лирика — фундамент поэзии Петровской. Напрасно
1 См. дополненное переиздание кн.: Б. м.., Salamandra P.V.V., 2020.
363
стали бы мы искать отображения быстротекущей современности в наивных
строчках ее поэзии. Вся она — любовное вглядывание в себя; это не глубокий
анализ декадента, а простая, подкупающая своей искренностью, передача на-
строений. А если и доходят звуки и крики улицы в душу поэтессы, то настолько
переломленные хрусталями стен своего замка (может быть, хрусталями своих же
собственных глаз), что первоисточник эмоций остается где-то в стороне, неот-
меченный и незамеченный. Искренность, конечно, не самодовлеющая ценность
в искусстве, ибо художественность всегда остается на первом плане, но у Пет-
ровской есть шансы оставить дилетантизм:
Море шепчет и качается,
Волны шелком шелестят,
К волнам звезды наклоняются,
Углубив во мглу свой взгляд.
(стр. 32).
Автору следовало бы обратить больше внимания на основные элементы
поэзии: образность, разработку звучаний стиха и ритмичность. Потому что без
такой работы над своим дарованием, которое у Петровской несомненно имеет-
ся, ее стихи останутся, хотя и милым, и лирическим, но все же дилетантст-
вом. Особых влияний и подражаний в книге не заметно, так же как и большой
оригинальности. Следует отметить только подражание «Борису Годунову»
Пушкина (в стихах на странице 9).
Крылья взмахнувшие... пожалуй, не взмахнувшие, а только собирающиеся
взмахнуться <sic>.
Стихотворения из сборника «Зрачки весен»
Оксане Синяковой
Об Оксане Синяковой (К. М. Асеевой) см. выше, а также в воспоминаниях О.
Петровской «Николай Асеев».
Стихотворения из сборника «Листовка поэтов»
Печ. по: Листовка поэтов. Чита: Изд. Историко-литературного Кружка при Госу-
364
дарственном Институте Народного Образования в г. Чите, [тип. Военпура], 1922.
То же в сб.: Камены: Сборник Историко-литературного Кружка при Государст-
венном Институте Народного Образования в г. Чите. I [единственный]. Чита, весен-
ний семестр 1922 года.
Когда зима стояла
Впервые в газ. Дальневосточный телеграф. Публ. по: Туманное зеркало вре-
мени: Футуристы на Дальнем Востоке. Хабаровск, 2002.
Иду в Обираловку
Стих, приведено в мемуарном тексте «О Маяковском: (Воспоминания)» (ар-
хив Л. О. Чернейко). Обираловка (с 1939 г- Железнодорожная) —станция в г.
Балашихе Московской обл., где согласно роману Л. Толстого бросилась под поезд
Анна Каренина.
Из поздних стихотворений
Голосу Надежды Андреевны Обуховой
Архив Л. О. Чернейко. Авторская машинопись с рукописным инскриптом, ад-
ресованным внучке: «Дорогой моей Людочке от автора. 22/VI-62 г. Москва. Оль-
га Петровская (Силлова)». То же под загл. «Певице» в составе авторской машино-
писной книжки Три стихотворения (FSO 01-145 Belobrovceva. Архив Исследова-
тельского центра Восточной Европы при Бременском университете).
О. Петровская была хорошо знакома с оперной певицей Н. А. Обуховой (1886-
1961) и оставила воспоминания о ней (архив Л. О. Чернейко). Ее письма к Обухо-
вой хранятся в ГЦТМ.
Горбун
Авторская машинописная книжка Три стихотворения с дарственной надпи-
сью 1967 г., адресованной И. 3. Белобровцевой (FSO 01-145 Belobrovceva. Архив Ис-
следовательского центра Восточной Европы при Бременском университете).
365
Моим друзьям
Авторская машинописная книжка Три стихотворения с дарственной надпи-
сью 1967 г., адресованной И. 3. Белобровцевой (FSO 01-145 Belobrovceva. Архив Ис-
следовательского центра Восточной Европы при Бременском университете).
Стихи из цикла «Чехов»
Авторская машинописная книжка, подаренная И. 3. Белобровцевой (FSO 01-145
Belobrovceva. Архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бремен-
ском университете). Стих. «Чехов с нами» —авторская машинопись с инскриптом
«Дорогой моей девочке Людочке Силловой от автора. Ольга Петровская (Силлова).
Москва, 1/VII, 62 г.» и пометкой «Третий вариант» (архив Л. О. Чернейко). Нами
не приводится вторая часть стих., явно «агитационная» и написанная с оглядкой
на возможную публ.
Если я умру... —Несколько искаж. реплика Тузенбаха из пьесы А. И. Чехова
Три сестры (1900, первая публ. 1901), в ориг.: «Так, мне кажется, если я и умру, то
все же буду участвовать в жизни так или иначе».
«Ich sterbe» —«Я умираю» (нем.). Предсмертные слова Чехова.
Из тетради «А потом стало тихо...»
Радуга: Ежемесячный литературно-художественный и общественно-политиче-
ский журнал (Киев). 1972. № 2, февраль.
Публикации предпослано следующее предисловие за подписью Л. Вышеслав-
ского:
В одном из предыдущих номеров «Радуги» были опубликованы воспоминания
Ольги Георгиевны Петровской, относящиеся к интереснейшему периоду развития
советской поэзии. Она начинала свой творческий путь на Дальнем Востоке вместе с
Николаем Асеевым. Потом работала в Москве рядом с Маяковским, Брюсовым, Пас-
тернаком. На рукописи ее первой книги А. В. Луначарский написал: «Стихи инте-
ресные. Их стоит напечатать».
Стихи, которые мы теперь предлагаем читателю, написаны в разное время, но их
объединяет одно мироощущение и одна, присущая только Ольге Петровской, поэ-
тическая манера.
366
Переводы
Все переводы публ. по: Антология новой английской поэзии. Л., 1937.
М. Арнольд. Покинутый Мерман
Мерман —от англ, merman, тритон, водяной.
Воспоминания
Утро
Авторская машинопись. Лотмановский архив Таллиннского университета.
Утрачены листы №№ 1, 27-28. Мемуар озаглавлен нами «Утро» по сильно сок-
ращенной публ.: Радуга (Киев). 1970. № 1, январь. По этой же публ. частично вос-
становлена первая лакуна. Унифицировано написание заглавий отд. главок.
Не опубликованные в полном объеме воспоминания 1968 г. впоследствии ши-
роко использовались О. Петровской при написании др. мемуарных текстов.
Осыпаны снегами... —цит. из стих. Н. Асеева «Первомайский гимн» (1920).
...с Бабушкиным —И. В. Бабушкин (1873-1906) —революционер-большевик, в
1905 г. член Читинского комитета РСДРП, один из руководителей вооруженного
восстания в городе и организаторов самопровозглашенной «Читинской республи-
ки». Расстрелян в 1906 г.
Нас ветер бил с Амура и с Амгуни... —Эпиграф взят из стих. Н. Заболоцкого
«Творцы дорог» (1946-1947).
...Чужак —Н. Ф. Чужак (наст. фам. Насимович, 1876-1937), партийный деятель,
лит. критик, журналист, публицист, мемуарист. Редактор ряда периодических изд.
Дальнего Востока и Сибири, автор кн. К диалектике искусства (1921), Сибирский
мотив в поэзии (1922), Фетишизм культуры (1925) и др. После переезда в Моск-
ву входил в ЛЕФ (в частности, редактировал известный сб. Литература фак-
та, 1929), был ред. изданий Всеросс. об-ва быв. политкаторжан. С 1931 г. жил в Ле-
нинграде.
367
«Творчество»... в 1919-1920 г. —Ошибка автора: первый номер журн. Творче-
ство вышел в июне 1920 г.
Палъмов и Аветов... Незнамов —В. Н. Палъмов (1888-1929) —художник-аван-
гардист. Учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Во время
Гражданской войны вместе с Д. Бурлюком перебрался из Самары на Дальний Вос-
ток и совершил поездку в Японию (1920-1921). В Чите около года руководил Худо-
жественно-промышленной школой (1921-1922). После переезда в Москву примы-
кал к ЛЕФу. С 1925 г. в Киеве, преподавал в Киевском Художественном Институте,
был одним из создателей Украинского союза художников. Умер в результате неу-
дачной операции. М. Н. Аветов (1895-1972) учился в школе Общества поощрения
художеств и Академии художеств. На Дальний Восток попал из Туркестана. В 1920-
ЗО-х гг. преподавал в Коммунистическом университете трудящихся Востока в Мос-
кве, входил в ряд худож. объединений («Бытие», ОМХ, МОСХ). В поздних работах
перешел на соцреалистические рельсы. П. В. Незнамов (наст, фамилия Лежан-
кин, 1889-1941) —поэт-футурист, лит. критик. Активный участник ЛЕФа и журн.
ЛЕФ и Новый ЛЕФ, автор поэтич. сборников Пять столетий (1923), Хорошо на
улице (1929). Совместно с В. Силловым составил библиографию В. Маяковского.
Участвовал в Первой и Второй мировой войнах, погиб на фронте.
...была принята, а затем опубликована декларация —Декларация инициа-
тивной группы по организации Дальневосточных Мастерских Искусствостроения
— «Искусстварь» // Дальневосточный телеграф (Чита). 1921. № 45,25 сент.1
...Государственный Институт Народного Образования в г. Чита —первое
высшее учебное заведение в Забайкалье. Открылся 9 октября 1921 г. В нач. 1921/22
учебного года число профессоров, постоянных и временных преподавателей дос-
тигало 21, студентов и вольнослушателей —1226, но за год упало до 521. В сентябре
1923 г. институт был переведен во Владивосток.
..Азадовский... Маслов... Малаховский... Дрягин... Куклярский —М. К. Азадов-
ский (1888-1954) —виднейший фольклорист, библиограф, литературовед, этно-
граф, автор ок. 350 печатных работ. Преподавал в Томске, Чите, Иркутске, Ленин-
граде. Сыграл немалую роль в судьбе О. Петровской, о чем см. ниже в мемуарах.
П. П. Маслов (1867-1946) —экономист, автор трудов по аграрному вопросу, нар.
хозяйству, академик АН СССР (1929). В. А. Малаховский (1890-1966) —языковед,
диалектолог, засл, деятель науки РСФСР (1961). С 1930 г. руководитель кафедры
русского яз. Самарского (Куйбышевского) пед. ин-та. И. П. Дрягин (1890-1922) —
поэт, газетный работник, печатался в читинских альманахах и сб. Ф. Ф. Кукляр-
ский (1888-1923) —философ, публицист, литератор. В 1910-х гг. сотрудник и ре-
дактор ряда петербургских журн. Автор кн. Философия индивидуализма (1910),
Осужденный мир: (Философия человеческой природы) (1912) и др.
1 Здесь и далее использованы материалы кн. А. В. Крусанова Русский авангард 1907-1932: Исто-
рический обзор. Т. 2. Кн. 2: Футуристическая революция 1917-1921 (М., 2003), а также электронной БД
Энциклопедия Забайкалья.
368
...работы членов группы «Творчество» —В сб. Комены были опубликованы
стихи П. Незнамова, О. Петровской и В. Силлова и статья С. Третьякова «Молит-
венные песни русских духоборов на Гавайских островах».
...«Ленские причитания» —Азадовский М. Ленские причитания. Чита, 1922.
...«Эпическая традиция в Сибири» —Азадовский М. Эпическая традиция в Си-
бири. Чита, 1921.
...«Памяти Венгерова» —Азадовский М. Памяти С. А. Венгерова: (Венгеров-
библиограф). Чита, 1922.
...на 1 Вост. Сиб. Краеведческом съезде — 1-й Восточно-Сибирский краеведче-
ский съезд фольклористов и этнографов проходил в Иркутске 11-18 янв. 1925 г.
...«Беседы собирателя» —имеется в виду кн. М. Азадовского Беседы собирате-
ля: О собирании и записывании памятников устного творчества применитель-
но к Сибири, вышедшая двумя изд. в Иркутске в 1924 и 1925 г.
...«Дневник художника» —Азадовский М. Дневник художника: Неизвестный
альбом Федотова. Пг., 1916.
....«Мой сын —Котик» —будущий литературовед, германист, русист К. М. Аза-
довский (р. 1941).
...длительные экспедиции с мужем на юг —речь идет о втором муже О. Пет-
ровской, инженере-конструкторе, разработчике авиационных торпед Г. Я. Дилло-
не (19O 8 ? — 1958). Испытательная база торпед находилась в Феодосии.
На вечере памяти Александра Блока —Вечер состоялся 21 мая 1922 г.
«Поэзия заговоров и заклинаний» —статья А. А. Блока; впервые в т. 1 («Народ-
ная словесность») Истории русской литературы под ред Е. Аничкова и Д. Овся-
нико-Куликовского (1908).
Бей, дзвоне, бей!... —цитируемый в работе Блока заговор против грозы.
...песнями русалок Хлебникова из его «Ночи в Галиции» —В поэме В. Хлеб-
никова «Ночь в Галиции» (первая публ. 1914) цитируются «песни ведьм» и «чаро-
дейная песнь русалок» из кн. И. П. Сахарова Сказания русского народа (1848-1849).
...«Смехачей» —т. е. стих. В. Хлебникова «Заклятие смехом» («О, рассмейтесь,
смехачи!»), впервые опубл, в 1910 г.
Свобода приходит нагая... —цит. из стих. В. Хлебникова «Свобода приходит
нагая...», впервые опубл, в 1917 г.; включалось автором также в «сверхпоэму» «Вой-
369
на в мышеловке».
Это шествуют Творяне... —цит. из поэмы В. Хлебникова «Ладомир» (1920).
В недалеком будущем появится публикация переписки Н. Н. Асеева иД. С. Ли-
хачева... — Переписка филолога, культуролога, историка лит-ры, искусствоведа
акад. Д. С. Лихачева (1906-1999) и Н. Асеева опубликована в составленной О. Пет-
ровской и К. Асеевой кн. Воспоминания о Николае Асееве (М., 1980, с. 240-302) в
составе воспоминаний Д. Лихачева. См. также изд.: Николай Асеев: Родословная
поэзии: Статьи. Воспоминания. Письма (М., 1990, с. 454-491).
Но нашей строкой... —цитируется стих. Н. Асеева «Дыханье эпохи» (1928).
...все-таки выступала на вечере Маяковского —вероятно, имеется в виду пос-
вященный поэзии В. Маяковского вечер-митинг группы «Творчество» 16 окт. 1921 г.
«ПТАЧ» издал: сборник стихов Третьякова «Ясныш», сборник статей по ли-
тературе и искусству: «Сибирский мотив в поэзии»... сборники статей Чу-
жака: «К диалектике искусства»... —В числе книг изд-ва также брошюра С. Тре-
тьякова и Н. Асеева Художник Виктор Палъмов (Чита, 1922). Кн. Сибирский мо-
тив в поэзии и К диалектике искусства не были выпущены под маркой «Птач».
Стали издавать «Дуболом» с иллюстрациями Палъмова и Аветова. Вышло,
кажется, шесть или семь номеров этого журнала —Журн. Дуболом с подзаг.
«Журнал кривой улыбки и дьявольского хохота» выходил с декабря 1921 по март
1922 г.; всего вышло 8 номеров. Ср. в воспоминаниях С. Третьякова: «Журнал этот
стряпали Пальмов, Асеев и я. / Пред его выпуском мы расклеили оповестительные
ленты, с надписью на русском “Дуболом” и английском “Doobolome”. Какой-то пе-
реусердствовавший умник всполошил читинские власти, что “Дуболом” есть не что
иное, как зашифрованная фраза —“Дуй большевиков! Остался месяц!” / Этот эпи-
зод был немедленно изложен в передовице первого номера “Дуболома”» (Третья-
ков С. Штык строк // Новый ЛЕФ. 1927. № 8-9, с. 66).
...«Жили-были» — Шкловский В. Жили-были: Воспоминания. Мемуарные за-
писи. Повести о времени: с конца XIX века по 1964 г. М., 1966.
«Словесность и коммерция» —Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и
коммерция: (Книжная лавка А. Смирдина). Под ред. В. Б. Шкловского и Б. М. Эй-
хенбаума. М., 1929.
Гриц —Т. С. Гриц (1905-1959) —литературовед, детский писатель, переводчик,
автор статей о В. Хлебникове, В. Маяковском и др. Участник Второй мировой войны.
...«Стального соловья» —речь идет об изданном под эгидой МАФ поэтическом
сб. Н. Асеева Стальной соловей (М.: изд. Вхутемас, 1922).
370
И сплошной поток шопеновских этюдов —цит. из стих. Б. Пастернака «Круп-
ный разговор. Еще не запирали...» (1918), вошедшего в цикл «Сон в летнюю ночь».
Комиссар Анохин Павел Захарович и Анохин, член ДалъБюро ЦК РКП, может
быть, один и тот же человек —Едва ли: убитый под Читой ответственный секре-
тарь Дальбюро Павел Федорович Анохин (1891-1922) в 1918 г. был председателем ис-
полкома Олонецкого губернского совета, подвизался в Олонецкой губернии и не
являлся «рабочим с Обуховского завода, петроградским», как комиссар у К. Паустов-
ского.
...лишь в конце августа —Здесь и ниже в воспоминаниях об Асееве (с. 239) яв-
ная ошибка: остававшиеся в Чите члены группы «Творчество» (кроме Н. Чужака)
выехали в Москву между 6 и 9 сентября 1922 г.; в письме к И. Белобровцевой (Та-
зер) указано правильно: «в начале сентября» (с. 325).
По краю, по краю... —О. Петровская цитирует собственное стих., опубликован-
ное в 1922 г. в читинских коллективных сб. Камены и Листовка поэтов (см. выше).
Верочкой, одной из сестер Синяковых, впоследствии ставшей женой писате-
ля Гехта —В. М. Синякова (1896-1973) в 1910-х - первой пол. 1920-х гг. была же-
ной поэта-авангардиста, переводчика Г. Н. Петникова (1894-1971); ею увлекались
В. Хлебников, Д. Бурлюк и В. Маяковский. С сер. 1930-х гг. жена писателя, поэта и
журналиста С. Г. Гехта (1903-1963).
Ты зашел за вешний подоконник... —искаж. цит. (в оригинале «Ты застиг бы
вешний подоконник / (Это на девятом этаже)») из стих. Н. Асеева «Гастев» (1922).
А. А. Гастев (1882-1939) —поэт, прославившийся кн. Поэзия рабочего удара (1918),
писатель, теоретик научной организации труда, руководитель Центрального инсти-
тута труда. Репрессирован, расстрелян.
...Гринкруг —Л. А. Гринкруг (1889-1987) —выходец из банкирской семьи,
деятель кинематографа, финансист, в 1919-1925 гг. финансовый директор РОСТА.
После романа с Л. Ю. Брик остался близким другом семьи Брик и В. Маяковского.
У меня сохранилась рукопись сборника с обложкой... —Местонахождение этой
рукописи не установлено.
А через несколько дней Асеев... Петя бедствовал —Видимо, Асеев лукавил, бу-
дучи невысокого мнения о стихах Петровской. Сохранился (в изложении) его гос-
издатовский отзыв на ее сборник: «Стихи написаны всецело под влиянием Бориса
Пастернака. Автор неопытный. Если издавать, то ограниченным тиражом. Впро-
чем, имеющееся уже на книге заключение товарища А. В. Луначарского отводит опа-
сение в непопулярности этого издания в более обширном масштабе» (ГАРФ. Ф. 395.
Оп. 9. Д. 41. Л. 21).
...в стихотворении «Посещение» —подробней см. ниже в воспоминаниях о Н.
371
Асееве.
...«На всякого мудреца довольно простоты» Островского, в переделке текста
Третьяковым —Премьера спектакля «Мудрец» состоялась 8 мая 1923 г. в Первом
рабочем театре Пролеткульта.
...«Стачки» —«Стачка» («История стачки») —первый полнометражный фильм
С. М. Эйзенштейна (1898-1948); премьера состоялась 28 апр. 1925 г. Далее О. Пет-
ровская довольно точно излагает соответствующий эпизод фильма, однако опус-
кает момент, когда подруга банкира, высовываясь из окна автомобиля, призывает
к расправе над рабочими.
...Сестра моя жизнь и сегодня в разливе... — цитируется стих. Б. Пастернака
«Сестра моя —жизнь...» (1917).
Добрый друг
Публикуется по: Воспоминания о М. К. Азадовском. Сост., предисл., прим. И. 3.
Ярневского. Иркутск: Изд-во Иркутского ун-та, 1996.
...«Ленские причитания», изданные в 1922 году в Чите, опубликованные в «Ка-
менах» —«Ленские причитания» М. Азадовского вышли отдельной кн. и в состав
сб. Комены не входили.
Николай Асеев
Публикуется по: Воспоминания о Николае Асееве. Сост. К. М. Асеева, О. Петров-
ская. М.: Советский писатель, 1980.
Не верю ни тленью, ни старости... —цитируется второе стих. Н. Асеева из цик-
ла «Заржавленная лира» (192O).
...«Балаганчик» —О клубе см. воспоминания Асеева «Октябрь на Дальнем»
(Новый ЛЕФ. 1927. № 8-9, с. 43-44).
Если мир еще нами не занят... —цит. стих. Н. Асеева «Если мир еще нами не
занят...» из цикла Н. Асеева «Стихи сегодняшнего дня» (1921).
«Совет ветров»... письмо —Совет ветров —поэтический сб. Н. Асеева (М.,
1923). В воспоминаниях «Утро» О. Петровская ошибочно связывала письмо Луна-
чарского с появлением сб. Асеева Стальной соловей (1922).
372
...«Матерныйрыд» Третьякова —Точнее, «Рыд матерный», поэма С. Третья-
кова (1919-1921).
Верь! Поэтово слово не сгинет... —цит. указанное выше стих. «Если мир еще
нами не занят...»
Мне стало понятно, почему Асеев избрал себе псевдонимы «Малка-иволга»
и «Бюлъ-Бюлъ», —очень он любил птиц —Бюльбюль —короткопалый дрозд; од-
новременно на фарси и арабск. «бюльбюль» —певчая птица, соловей.
...Беллы Зорич —Белла Зорич (И. Б. Зорич, 1891-1959) —драматург, сценарист-
ка.
...Танюша Третьякова —Т. С. Гомолицкая-Третьякова (1913-1999), дочь О. В.
Гомолицкой, приемная дочь С. М. Третьякова. Автор воспоминаний о Третьякове и
составительница сб. его документальной прозы Страна-перекресток (М., 1991).
...Литовский, Полонский, Воронский —О. С. Литовский (Каган, 1892-1971), В.
П. Полонский (Гусин, 1886-1932), А. К. Воронский (1884-1937, расстрелян) —вид-
ные литературные деятели и критики эпохи.
...сенсационна «Исповедь Ставрогина» Достоевского — имеется в виду глава
«У Тихона», исключенная из прижизненных изд. романа Ф. М. Достоевского Бесы.
...Козин — В. В. Казин (1898-1981) — поэт, входил в число основателей группы
«Кузница»; в свое время считался одним из лучших пролетарских поэтов.
...начиная с «Оксаны» —Оксана —поэтич. сб. Н. Асеева (1916).
...и болезнь тогда отступила —Н. Асеев много лет страдал туберкулезом, умер
от легочного кровотечения.
...дополнительный шестой том к пятитомнику произведений писателя —
Пятитомное собрание сочинений Н. Асеева вышло в свет в 1963-1964 гг.; дополни-
тельный том не выходил.
О Маяковском (Воспоминания)
Авторская машинопись (архив Л. О. Чернейко).
Я всю свою звонкую силу поэта... —цит. из поэмы В. Маяковского «Владимир
Ильич Ленин» (1924).
Священнослужителя мира... тысячелетнее / Евангелие —в ориг. тексте поэ-
373
мы «тысячелистое».
Через Сибирь (В стране будущего) —Точное загл. русского пер. кн. норвежско-
го полярного исследователя, ученого и гуманиста Ф. Нансена (1861-1930) —В стра-
ну будущего: Великий Северный путь из Европы в Сибирь через Карское море (Пг.,
1915).
«Маяковский в последние годы (Жизнь и творчество)» — В воспоминаниях
даны различные варианты загл. монографии В. Перцова, правильное —Маяков-
ский: Жизнь и творчество в последние годы: 1925-1930.
В феврале умер мой муж —Этим эвфемизмом здесь, как и в «Воспомина-
ниях о Борисе Леонидовиче Пастернаке» (см. ниже) зашифровано убийство В.
Силлова в застенках ОГПУ.
Слышу прерывистый голос Пастернака: «Оля, сегодня утром застрелился Мая-
ковский— См. в Охранной грамоте Б. Пастернака (1929-1931): «Узнав о несча-
стьи, я вызвал на место происшествия Ольгу Силлову. Что-то подсказало мне,
что это потрясенье даст выход ее собственному горю» (Пастернак Б. Полное соб-
рание сочинений с приложениями: В одиннадцати томах. Т. III: Проза. М., 2004.
С. 234). В подцензурных публ. 1931 г- вместо полного имени —инициалы О. С.
...Спал и, оттрепетав, был тих — цит. из стих. Б. Пастернака «Смерть поэ-
та» (1930).
Воспоминания о Борисе Леонидовиче Пастернаке
Публ. по: Пастернак Б. Полное собрание сочинений с приложениями: В один-
надцати томах. Т. XI: Борис Пастернак в воспоминаниях современников. М.: Сло-
bo/SIovo, 2005.
Осень. Год 1922-ой —видимо, аберрация памяти автора, т. к. в указанное время
Б. Пастернак с женой находился в Германии.
...Евгенией Владимировной —Е. В. Пастернак (девичья фам. Лурье, 1898-1965)
—художница, первая жена Б. Пастернака (1922-1931).
...сын Женечка —Е. Б. Пастернак (1923-2012), будущий военный инженер, ли-
тературовед, историк литературы, автор многочисленных работ об отце, редактор
ряда собраний сочинений и др. публикаций, связанных с Б. Пастернаком.
Я клавишей стаю кормил с руки... —цит. из стих. Б. Пастернака «Импровиза-
ция» (1915).
374
...у нас родился сын... —О. В. Силлов (1925-1990) —выпускник ленинградской
Военно-политической академии. Был политработником в разных местах СССР (Елец,
Самарканд, Мары), лектором о-ва «Знание».
...Уткин... Катанян —И. П. Уткин (1903-1944) —поэт, журналист, участник
Гражданской и Второй Мировой войн, погиб в авиакатастрофе; В. А. Катанян (1902-
1980) —литературовед, писатель, биограф В. Маяковского, с 1937 г- и до конца жиз-
ни Л. Ю. Брик ее гражданский и позднее официальный муж.
...Нейгауза —Г. Г. Нейгауз (1888-1964) — пианист, преподаватель, народный
артист РСФСР (1956); дружил семьями с Б. Пастернаком. После болезненного раз-
вода его жена 3. Н. Нейгауз (в девичестве Еремеева, 1897-1966) в 1932 г. стала второй
женой Пастернака.
Борис Леонидович дал мне письма к ленинградским писателям — Сохранилась
«рекомендация в Государственное издательство Художественной литературы», ад-
ресованная литературоведу и переводчику Д. И. Выгодскому (1893-1943): «Милый
Выгодский. Подыщите, пожалуйста, Ольге Георгиевне Петровской, превосходно
знающей английский язык и в совершенстве владеющей искусством художествен-
ного перевода, подходящую работу. Она поселяется в Ленинграде и заслуживает
всемерного вниманья и поддержки. Дружески жму руку. Ваш Б. Пастернак 29. X.
35. Москва». Пастернак также надписал экз. отдельного изд. переведенной им поэ-
мы В. Пшавелы «Змееед» (1934): «Дорогой товарищ, дайте Ольге Георгиевне Пет-
ровской, доброй моей знакомой, превосходному знатоку английского языка и пре-
красной переводчице на литературнейший русский, которым она владеет мастер-
ски, подходящую работу и оставьте эту рекомендацию у себя в знак благодарно-
сти за исполненную просьбу. Опечатки исправлены наспех и, наверное, не все, но
их нет в “Грузинских лириках”, куда Змееед входит отдельной частью. Дайте Пет-
ровской Чосера или Маколея или что-нибудь другое капитальное. 29. X. 35. Б. Пас-
тернак» (цит. по: Пастернак Б. Полное собрание сочинений с приложениями: В
одиннадцати томах. Т. IX: Письма 1935-1953. М., 2005. С. 15-16).
ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ
Опросный лист ВЛХИ
РГАЛИ. Ф. 596. Оп. 1. Ед. хр. 677. В составе личного дела студента ВЛХИ.
Анкета для студентов, подвергающихся проверке
РГАЛИ. Ф. 596. Оп. 1. Ед. хр. 677. В составе личного дела студента ВЛХИ.
375
[Автобиография]
Авторская машинопись. Архив Л. О. Чернейко.
Очевидно, автобиография, как и следующая далее «Справка» Н. Ф. Чужака, бы-
ла приложена к заявлению в Главискусство от 17 декабря 1929 г. (см. ниже).
...в рабочем клубе МОГЭС «Красный луг» —так в тексте, в анкете 1924 г. «Крас-
ный луч».
...в Московской Государственной Консерватории — Совместно с проф. М. В.
Ивановым-Борецким В. Силлов также организовал при музыкальном отделении
Научно-композиторского факультета МГК «Семинарий по методологии искусство-
ведения и критики» (<Б. п.>. Московская Государственная Консерватория: Семина-
рий по методологии искусствоведения и критики // Музыкальное образование. 1926.
№ 5-6).
Справка Н. Ф. Чужака
Машинописная копия. Архив Л. О. Чернейко.
В Худотдел Совкино
Авторская машинопись. Архив Л. О. Чернейко. Без даты, не ранее 1929- Исправ-
лены явные опечатки и некоторые особенности пунктуации.
...«Еврейское счастье», «Его превосходительство», «Каин и Артем» — «Еврей-
ское счастье» (1925) —фильм А. Грановского по мотивам рассказов Шолом-Алейхе-
ма, собравший созвездие талантов (в гл. роли С. Михоэлс, титры И. Бабеля, худож-
ник Н. Альтман, оператор Э. Тиссэ). «Его превосходительство» —фильм Г. Рошаля
(1927), основанный на реальной истории сапожника-еврея, покушавшегося на жизнь
виленского генерал-губернатора. «Каин и Артем» —фильм П. Петрова-Бытова (1929)
по мотивам одноименного рассказа М. Горького.
...статью Ларина в «Революции и культуре»: «Интеллигентский и буржуаз-
ный антисемитизм в СССР» — Статья была опубликована в № 18 журн. Революция
и культура (1928) и сб. Против антисемитизма (1930). Ю. Ларин (наст, имя М. А.
Лурье, 1882-1932) —деятель революц. движения, экономист, публицист, один из ор-
ганизаторов кампании против антисемитизма в СССР в 1920-х гг., первый предсе-
датель ОЗЕТа.
376
В правление Дома печати
Авторская машинопись. Архив Л. О. Чернейко.
...тов. Киршона —В. М. Киршон (1902-1938) —драматург, публицист, сценарист,
критик, активный деятель РАППа, приближенный к ген. секретарю организации Л.
Авербаху (1903-1937) и фактическому главе ОГПУ, позднее наркому внутренних дел
Г. Ягоде (1891-1938). Один из наиболее одиозных советских лит. функционеров, от-
личавшийся травлей идеологических оппонентов. Арестован в 1937, в тюрьме ис-
пользовался как «наседка» в камере Ягоды. Расстрелян в 1938 г.
В Краснопресненскую районную контрольную
комиссию ВКП (б)
Авторская машинопись. Архив Л. О. Чернейко.
В Главискусство
Авторская машинопись. Архив Л. О. Чернейко.
...«художественном деле Бейлиса» —ср. с приведенной выше заявкой в Худот-
дел Совкино.
Директору Московской фабрики «Совкино»
Авторская машинопись. Архив Л. О. Чернейко.
ПРИЛОЖЕНИЯ
Письма Д. Д. Бурлюка к В. А. Силлову
РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 370. Пунктуация и орфография автора.
...Фиалла живет с нами —ниже правильно: Фиала. Вацлав Фиала (1896-1980)
— видный чешский художник, график, иллюстратор, писатель. Уроженец Праги. С
детства жил с родителями и учился в России. Познакомился с Д. Бурлюком во Вла-
377
дивостоке, жил в его семье и вместе с Бурлюком и его родными путешествовал по
Японии. В 1921 г. обвенчался в Токио с сестрой Д. Бурлюка Марианной, с кот. про-
жил всю жизнь; в 1922 г. через Владивосток возвратился в Прагу.
...пальмами «Таконоки» —японский вид пандана (пандануса).
..Д.<алъне> В.<осточное> О.<обозрение> иГол.<ос> Род.<ины> —газеты, вы-
ходившие во Владивостоке.
Н. Л. Степанов. Письма к В. А. Силлову и О. А. Петровской
Из сохранившихся писем литературоведа Н. Л. Степанову к В. Силлову и О.
Петровской в наше изд. вошли два наиболее значимых (остальные в основном пред-
ставляют собой открытки с обсуждением технических вопросов издания произ-
ведений В. Хлебникова). Первое из них было включено О. Петровской в сос-ав опу-
бликованных выше воспоминаний о В. Маяковском, второе дано по архиву Л. О.
Чернейко (орфография и пунктуация автора).
Как можно видеть, главным предметом расхождений Н. Степанова и В. Силлова
была попытка Степанова провести водораздел между Хлебниковым и футуризмом, о
чем Силлов писал в статье «Шапочный разбор лесов» (см. выше). К таким же по-
пыткам «исключить» Хлебникова из футуризма Силлов относил нападки П. Митури-
ча, ничевоков и Альвэка на В. Маяковского и его соратников.
Письмом О. Петровской к Н. Степанову мы не располагаем, однако причина оби-
ды ее и к тому времени уже покойного В. Силлова на литературоведа достаточно по-
нятна из контекста. Очевидно, извинения и разъяснения Степанова были приняты,
т. к. в следующем письме к О. Петровской (дата нрзб.) он писал: «Я искренне рад,
что Вы поверили искренности моего письма и изменили Ваше отрицательное ко мне
отношение», а в открытом письме от 6 апреля 1930 г. благодарил Петровскую за при-
шедшие накануне рукописи, из которых особо выделил «Распятие» (заметив, правда,
что «едва ли его можно будет напечатать»)1.
В т. III Собрания произведений В. Хлебникова (Л., 1931) В. Силлов был кратко
упомянут в числе лиц, помогавших редакции «предоставлением рукописных мате-
риалов или указаниями» (с. 372).
Б. Л. Пастернак. Из переписки
Все материалы публ. по: Пастернак Б. Полное собрание сочинений с приложе-
ниями: В одиннадцати томах. М., 2003-2005. Тт. VII-IX. Нами использованы некото-
рые сведения из примечаний к данному изд.
1 См. Хлебников В. Собрание сочинений. Том пятый: Стихотворения в прозе. Рассказы, повести,
очерки. Сверхповести 1904-1922. М., 2004. С. 370-375 и прим.
378
«Силловский сюжет» в биографии, переписке и творчестве Б. Пастернака при-
влекал исследователей еще с 1975 г., т. е. начиная с доклада, а затем и статьи М. Оку-
тюрье (Aucouturier М. Об одном ключе к «Охранной грамоте» // Boris Pasternak. 1890-
1960: Colloque de Cerisy-la-Salle (11-14 septembre 1975). Paris, 1979. C. 336-348). К тол-
кованию M. Окутюрье присоединились Е. Б. Пастернак, Л. Флейшман (Флейшман Л.
Борис Пастернак в двадцатые годы. Munchen, [I981]. С. 256-258) и К. Поливанов (По-
ливанов К. В дополнение к «ключам» «Охранной грамоты» // Авангард и остальное:
Сб. статей к 75-летию Александра Ефимовича Парниса. М., 2013. С. 456-459). Если вос-
пользоваться формулировками Поливанова, интерпретация эта сводится к тому, что
«“Охранная грамота” в части, посвященной смерти Маяковского, становится и заши-
фрованным некрологом Силлова» (там же, с. 457); «венецианские главки, трактуя от-
ношения государства и художника, фактически метят по адресу советской эпохи <...>
Судьба расстрелянного в 1930 г. лефовца Владимира Силлова вписана и в венециан-
ские главки 2-й части и в главки, посвященные гибели Маяковского» (Поливанов К.
События «последних дней императорской власти» в текстах Пастернака // From Me-
dieval Russian Culture to Modernism: Studies in Honor of Ronald Vroon. Frankfurt am
Main etc.: Peter Lang, 2012. C. 315).
1
Письмо датировано по воспоминаниям О. Петровской.
Чуковскому о Вере и нигилистах написал —Пастернак обратился к К. И. Чуков-
скому с просьбой найти издателя пьесы О. Уайльда «Вера или Нигилисты», над
переводом которой работала О. Петровская.
...привезите 1-й и з-й №№ «Былого» (у меня Ваш 2-й) — Ср. в воспоминаниях
Петровской: «Борис Леонидович нередко заходил к нам за журналами “Былое” и
за другими книгами, где он находил нужные ему исторические сведения для гото-
вящейся поэмы <“Девятьсот пятый год”>» (с. 269 наст. изд.).
Что с Синяковыми и Уречиными? — Имеется в виду М. М. Синякова-Уречина
(см. выше) и ее муж, художникА. М. Уречин (1898-1942).
2
...с Олегом —сыном адресата и О. Петровской (см. выше).
...Мариечку (М. Гонту-Петровскую) —М. П. Гонта (1904-1955) —жена поэта,
прозаика, мемуариста Д. В. Петровского (1892-1955).
Я говорил с Витей... — Возможно, речь идет о литераторе, критике В. В. Голь-
цеве (1901-1955).
...Оля —т. е. О. Петровская.
379
3.
...я узнал о расстреле В. Силова —В тестах исследователей и биографов не-
редко, со ссылкой на воспоминания Э. Герштейн, утверждается, что Пастернак
узнал о гибели В. Силлова от С. И. Кирсанова на премьере «Бани» В. Маяков-
ского, состоявшейся в Театре им Мейерхольда 16 марта 1930 г. Однако у Герш-
тейн (с ошибкой в дате) говорится, что Кирсанов лишь подтвердил печальное из-
вестие, кот. Пастернак услышал от другого лица: «В день премьеры “Бани” Мая-
ковского, то есть в 1929 году, он впервые услышал о расстреле старого знакомо-
го, кажется, бывшего эсера. У подъезда Театра Мейерхольда встретил Кирсанова,
спросил его: ‘Ты знал, что NN расстрелян?” — “Давно-о-о...” — протянул тот, как
будто речь шла о женитьбе или получении квартиры» (Герштейн Э. О Пастернаке
и об Ахматовой // Пастернак Б. Полное собрание сочинений... Т. XI: Борис Пас-
тернак в воспоминаниях современников. М., 2005. С. 385).
4.
...погиб от той же болезни, что и первый муж покойной Лизы —Л. Я. Гозиа-
сон, первый муж скончавшейся в 1925 г. племянницы Л. О. Пастернака Е. Л. Го-
зиасон (Якобсон), был расстрелян в 1918 г.
5.
...это правило нарушу —Далее густо зачеркнуто ю строк.
...до Женичкина совершеннолетья —имеется в виду Е. Б. Пастернак, старший
сын Б. Пастернака (см. выше).
..Жене, Зине —Соответственно, первая жена Б. Пастернака Е. В. Лурье- Пастер-
нак и его вторая жена 3. Н. Еремеева, в замуж. Нейгауз (см. выше).
К. Н. Бугаевой —К. Н. Бугаева (урожд. Васильева, 1886-1970) —вторая жена А.
Белого, антропософка, мемуаристка.
Мандельштамам кланяйтесь — Речь идет о планировавшейся О. Петровской
поездке в Воронеж, где находились в ссылке О. Э. и Н. Я. Мандельштам. По сведе-
ниям Л. О Чернейко, во время поездки Петровская встречалась с ними и записала
ряд стихотворений Мандельштама.
О. Г. Петровская. Письма к И. 3. Белобровцевой (Газер)
FSO OI-145 Belobrovceva. Архив Исследовательского центра Восточной Европы
при Бременском университете). В комментариях использованы сведения, получен-
380
ные от И. 3. Белобровцевой. Нами исключены некоторые фрагменты писем, имею-
щие сугубо личный характер.
1.
...Ваша работа —Курсовая работа И. 3. Газер «С. М. Третьяков (1892-1939)».
Точная дата смерти С. Третьякова не была в то время известна и неверная дата была
дана по справке, выданной О.В. Третьяковой при реабилитации.
...«Сибирского мотива в поэзии» —Книга была издана в Чите в 1922 г.
2.
...печатании газеты — Обсуждаемые стихи И. Газер были напечатаны в уни-
верситетской газ. Tartu Riiklik Ulikool, где имелась страница на русском языке.
3.
....«Ломоносов и Маяковский» —Тема «Архаисты и новаторы. Ломоносов и Мая-
ковский» была предложена студентам Ю. М. Лотманом (1922-1993) для семинар-
ских занятий.
4.
...успехом на конференции —Тезисы доклада И. 3. Газер «Рукописное наследие
С. М. Третьякова» см. в сб: Материалы XXII научной студенческой конферен-
ции. Тарту, 1967. С. 92-94.
...Виктора Осиповича —имеется в виду литературовед, литературный критик
В. О. Перцов (1898-1980).
...Ольги Викторовны —т. е. О. В. Третьяковой (см. выше).
5.
Благодарю за статью—речь идет об упомянутом выше сб. 1967 г.
...иркутский поэт Титов —Е. И. Титов (1896-1938) —поэт, писатель, этнограф,
исследователь языка и фольклора тунгусов. Входил в иркутское лит. объединение
«Барка поэтов». Сотрудник газ. Тихоокеанская звезда, ред. журн. На рубеже. В 1937 г.
был арестован и в 1938 г. расстрелян. Оставил обширное лит. наследие.
...Пискатор... «Хочу ребенка» —Э. Пискатор (1893-1966) —выдающийся немец-
кий театральный режиссер-коммунист, сценический новватор, отстаивавший идеи
«политического» («эпического») театра. В 1931-1936 гг. жил в СССР, позднее во Фран-
381
ции и с 1939 г- в США. В 1951 г. вернулся в Европу, жил в Зап. Германии. «Хочу ре-
бенка» —запрещенная к постановке пьеса С. Третьякова (1926-1927).
...Вера Георгиевна —сестра О. Петровской (см. прим, на с. 341 наст. изд.).
..Людочке... компромиссное решение —имеется в виду внучка О. Петровской Л. О.
Чернейко. Подробнее о ее поступлении в МГУ см.: Л. О. Чернейко: Семья, наука, уни-
верситет. Ч. 1 // Филфак МГУ в лицах, https://vk.com/@philface-cherneikol.
6.
...С. М. учил меня выговаривать «л» —Этот эпизод с участием С. М. Третьякова
описан в мемуарах О. Петровской (см. выше).
...Урбан —литературовед, литературный критикА. А. Урбан (1933-1989).
...в экспедиции Госкино — имеются в виду съемки фильма С. Эйзенштейна Бро-
неносец Потемкин (1925). С. Третьяков принимал участие в написании сценария и
титров.
...статью Пикеля —разбор пьесы Булгакова «Бег» —Р. М. Пикель (1896-1936)
—советский государственный и культурный деятель, лит. и театральный критик, тра-
вивший М. Булгакова. Обвиняемый на Первом московском процессе (1936), рас-
стрелян. Подразумевается его статья: Новая пьеса Булгакова «Бег» // Искусство. 1929.
№ 3-4. С. 66-75.
7.
...студенческий сборник... статья Ваша — речь идет о статье: Сравнительная
характеристика очерков В. Маяковского «Мое открытие Америки» и поэтическо-
го цикла «Стихи о загранице» // Русская филология. II: Сборник научных студен-
ческих работ. Тарту, 1967. С. 141-169.
...Зара Григорьевна —3. Г. Минц (1927-1990) —литературовед, блоковед, про-
фессор Тартуского ун-та. С 1951 г. жена Ю. М. Лотмана.
8.
..Лотмана... о «Вие» — Очевидно, задание было как-то связано с только что
вышедшим на экраны кинофильмом К. Ершова и Г. Кропачева Вий (1967) и замыс-
лом статьи Лотмана «Проблема художественного пространства в прозе Гоголя»
(1968).
...Бабочкина —Б. А. Бабочкин (1904-1975) —актер, режиссер театра и кино, пе-
дагог. Народный артист РСФСР (1963)- Прославился в роли Чапаева в одноименном
фильме бр. Васильевых (1934).
382
..АннеКарениной —см. с. 153, 254 наст. изд.
...Олег —сын О. Петровской и В. Силлова (см. с. 375).
Письма Асеева и Лихачева —см. коммент, на с. 370.
...мемориальной доски Асеева — Барельеф раб. скульптора Г. Г. Сорокина был
установлен в 1967 г. на доме, где жил и работал Н. Асеев в 1931-1963 гг. (Камергер-
ский пер., 2).
9.
...Еленой Владимировной —имеется в виду художница-конструктивистка, архи-
тектор, дизайнер, оформитель Е. В. Семенова (1898-1986).
Вышла книга Асеева... —т. е. кн.: Асеев Н. Стихотворения и поэмы. Вступ. ста-
тья и сост. А. Урбана. Подг. текста и прим. А. Урбана и Р. Вальбе. Л., 1967 (Б-ка поэ-
та).
...Орлов —В. Н. Орлов (Шапиро, 1908-1985) —литературовед, редактор, автор
многочисл. исследований и статей в периодике. В 1956-1970 гг. был главным редак-
тором кн. серии «Библиотека поэта».
10.
Нашли чудесную статью Третьякова об Асееве — Видимо, имеется в виду
статья С. Третьякова «Стальной соловей» (1922).
11.
«Была ты всех ярче...» —цит. из стих. А. Блока «Была ты всех ярче, верней и
прелестней...» (1914).
14.
...Глизер —Ю. С. Глизер (1904-1968), актриса театра и кино, знакомая О. Пет-
ровской с 1920-х гг.
17.
...форсируется наш сборник восп-<оминани>й об Асееве... 8-томное собр. со-
чинений — Кн. Воспоминания о Николае Асееве вышла в изд. «Советский писа-
тель» в 1980 г. Замысел 8-томного собрания сочинений остался неосуществлен-
ным.
383
Вместо эпилога. А. Воллис. Моя родословная
Воллис А. Созерцание: Сборник стихов. М.: Гнозис, 2018.
А. Воллис («Силлова» в обратном прочтении) —литературный псевд. Л. О. Чер-
нейко, опубликовавшей под этим псевд. сб. стихов Исцеление строкой (2014) и
Созерцание (2018), а также ряд подборок стих, в альманахах и периодике.
Пояснения к иллюстрациям
С. 7. В. Силлов. Архив Л. О. Чернейко.
С. 10. Обложка журнала Восток (Владивосток, 1921).
С. 12. Обложка журнала Юнъ (Владивосток, 1921).
С. 16. Обложка сборника Зрачки весен (Фудзядзян, 1921).
С. 31. Обложка сборника Комены (Чита, 1922).
С. 68. В. Силлов. Фот. М. Наппельбаума (1927). Архив Л. О. Чернейко.
С. 102. Обложка сборника Велемир Хлебников. «Настоящее»: Поэма. Алъвэк:
Стихи. Силлов: Библиография (М., 1926).
С. 109. О. Петровская (1923). Архив Л. О. Чернейко.
С. ill. Обложка книги О. Петровской Крылья взмахнувшие (Харбин, 1920).
С. 148. Обложка сборника Листовка поэтов (Чита, 1922).
С. 154. О. Петровская (1931). Фотография из кн. Н. Громовой Узел: Поэты. Друж-
бы. Разрывы. Из литературного быта конца 20-х-ЗО х годов (М., 2016).
С. 219. О. Петровская в фильме С. Эйзенштейна Стачка (1925).
С. 281. Заявление В. Силлова в приемную комиссию ВЛХИ. РГАЛИ. Ф. 596. Оп.
1. Ед. хр. 677.
С. 291. Справка И. Ф. Чужака (1929). Копия из архива Л. О. Чернейко.
С. 300. Ордер на обыск и арест В. Силлова за подписью Г. Ягоды. ЦА ФСБ. Дело
Р-33570. Копия из архива Л. О. Чернейко.
С. 301. В. Силлов. Фотография из дела № 95212. ЦА ФСБ. Дело Р-33570. Копия
из архива Л. О. Чернейко.
С. 302. Протокол допроса. ЦА ФСБ. Дело Р-33570. Копия из архива Л. О. Чер-
нейко.
С. 303. Выписка из протокола. ЦА ФСБ. Дело Р-33570. Копия из архива Л. О.
Чернейко.
С. 304. Справка о реабилитации В. Силлова. Архив Л. О. Чернейко.
С. 307. Страница из письма Д. Бурлюка к В. Силлову от 19 фев. 1921 г. РГАЛИ.
Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 370.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ВЛАДИМИР СИЛЛОВ
Стихотворения из жури. «Творчество», «Восток», «Юнь» (1920-1921)	8
Стихотворения из сб. «Зрачки весен» (1921)	15
Стихотворения из сб. «Камены» (1922)	30
Статьи и рецензии
Поэзия Д. Бурлюка	35
Пророк-метафизик	41
Нежноблудие	43
Революция духа (Ницше и Маяковский)	49
Из читинской хроники	53
Расея или Р.С.Ф.С.Р. (Заметка о пролетарской поэзии)	69
«Вопросы теории и психологии творчества»	86
Профессорская халтура	91
[О книгах Г. Устинова и Г. Горбачева]	93
Б. Эйхенбаум. Сквозь литературу	95
И. И. Кубиков. Рабочий класс в русской литературе	97
Шапочный разбор лесов	99
ОЛЬГА ПЕТРОВСКАЯ
Крылья взмахнувшие (1920)	ПО
Стихотворения из сб. «Листовка поэтов» (1922)	147
387
Когда зима стояла	152
Иду в Обираловку	153
Из поздних стихотворений	155
Переводы	175
Воспоминания
Утро	185
Добрый друг	223
Николай Асеев	225
О Маяковском (Воспоминания)	247
Воспоминания о Борисе Леонидовиче Пастернаке	266
ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ
Опросный лист	278
Анкета для студентов	282
Автобиография	288
Н. Ф. Чужак. Справка	290
В Худ отд ел Совкино	292
В правление «Дома печати»	294
В Краснопресненскую районную контрольную комиссию ВКП (б)	295
В Главискусство	297
Директору московской фабрики «Совкино»	299
ПРИЛОЖЕНИЯ
Письма Д. Д. Бурлюка в В. А. Силлову	306
Н. Л. Степанов. Письма к В. А. Силлову и О. Г. Петровской
309
Б. Л. Пастернак. Из переписки	314
О. Г. Петровская. Письма к И. 3. Белобровцевой (Газер)	320
В. Силлов и О. Петровская. Краткий биографический очерк	339
Вместо эпилога. А. Воллис. Моя родословная	349
Комментарии	354
Настоящая публикация преследует исключительно культурно-образовательные
цели и не предназначена для какого-либо коммерческого воспроизведения и
распространения, извлечения прибыли и т. п.