С.Н.Семанов
«ТИХИЙ ДОН»-
литература
и история

8Р2
езо
Семанов С, Н.
СЗО «Тихий Дон» — литература и история. М.,
«Современник», 1977.
245 с.
Во всех сферах искусства, особенно в последнее время, широко
используются историко-документальные материалы. Кандидат
исторических наук Сергей Николаевич Семанов рассказывает в своей книге
о событиях, которые послужили исторической основой для создания
бессмертной шолоховской эпопеи.
^70202—130
С 106(03)^77 245~77 8Р2
@ ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК» 1977 г.
2

Моему от$у$]
Николаю Афанасьевичу Семанову,
участнику гражданской войны,
посвящаю

ВСТУПЛЕНИЕ
Великая социалистическая революция открыла новую эру в
истории человечества — эта мысль всем нам хорошо знакома. Но
уместно подчеркнуть, что после Октября впервые за всю историю возникло
общество, не знающее разделения на богатых и бедных, знатных и
незнатных, не знающее сословных, кастовых и национальных
перегородок. Свергнута власть золотого тельца — этого тысячелетнего
идола тех, кто стремился возвыситься над миром, чтобы пасти
народы жезлом железным. Вместо двух антагонистических культур
создается единая общенародная культура.
Создать картину великой революции, всколыхнувшей Россию в
борьбе за новое общество, — вот задача, которую взял на себя
Михаил Шолохов. Взял — и разрешил. Он показал, как точно
выразился П. Палиевский, ту «ищущую единства правду», которая в итоге
суровой и кровопролитной борьбы объединила народ после векового
раскола на враждебные классы.
Трагический путь Григория Мелехова и есть поиск этой правды.
Он не находит ее — что ж, революция не признает обязательного
«счастливого конца».
Правду революции искал вместе со своими героями сам Михаил
Шолохов. И он нашел ее — ив искусстве, и в жизни. Можно без
малейшего преувеличения утверждать, что если бы от литературы
нашей эпохи сохранился один лишь «Тихий Дон», то его одного было
бы вполне довольно, чтобы в веках осталась полная и глубокая
правда о времени Октября.
«Тихий Дон» есть «Илиада» нашего века. О классических
строках поэмы Гомера сказано, что отсюда и муж, и юноша, и старец
возьмут столько, сколько могут унести. И верно: гомеровские
гекзаметры рассказали о своей эпохе и людях, живших в ту пору, так, как
не смогли это сделать все другие дошедшие до нас памятники того
времени. Вот почему сегодня изучают текст Гомера не только
филологи и лингвисты, но и философы, экономисты, историки.
Человечество и сегодня, и вчера, и вот'уже почти тридцать веков
представляло древних греков прежде всего в образах Гомера. Этими
образами, а не археологическими описями, вдохновлялись
позднейшие великие художники, создавая на холсте или в мраморе
героев давнего-давнего прошлого. То же скажут и наши потомки о
шолоховском романе применительно к русской революционной
эпохе.
5

Картина, нарисованная Шолоховым, необозримо широка, как и
сама жизнь. Как и ориентиры, как вехи, по которым определяют
направление пути, появляются в романе реально-исторические
события. Они помогают нам яснее представить себе масштаб событий и
место героев в общем движении истории.
Разумеется, и это надо подчеркнуть, что «Тихий Дон» есть
прежде всего художественное произведение, классический образец
классической литературы. Вся историческая конкретность, обильно
привлеченная автором, служит главной задаче — созданию
художественного образа. Однако выявить историческую реальность романа
значило бы и лучше понять «Тихий Дон» именно как великое
художественное произведение. С какой стороны ни направить пытливый
взгляд в сторону этой книги, в ответ, как отражение грани чистого
алмаза, блеснет озаряющая идея, откроется необозримая глубина.
Автору настоящей работы приходилось довольно много
заниматься изучением истории революции и гражданской войны в России.
И каждый раз, перечитывая «Тихий Дон», приходилось отмечать
необычайную историческую точность описаний — ив крупном и в
деталях.
• Специальное исследование текста «Тихого Дона» подтвердило
и расширило представление о необычайном историзме романа, —
необычайном даже для классической мировой литературы. Скажем
коротко: роман Михаила Шолохова станет навечно необходимым и
ценнейшим источником для всех грядущих историков нашей Великой
революции.
Мы подошли к этапу, когда шолоховедение переходит на новую
ступень познания. Сделано немало, но предстоит еще большее.
Первой приметой того, что углубленный этап изучения величайшего
романа века уже наступил, является известная работа П. Палиев-
ского «Мировое значение М. Шолохова». За ней последуют другие, и
многообразное величие эпоса революционной эпохи раскроется
перед нами еще более полно.
Каждое поколение по-новому прочитывает «Войну и мир».
Каждое поколение толкует роман по-своему, развивая и обогащая все
умное и серьезное, что было сказано ранее.
Так будет, так уже происходит с романом Михаила Шолохова
«Тихий Дон». Чем более мы будем постигать бесконечно глубокий
смысл его, тем глубже мы поймем судьбу .русского народа «в его
минуты роковые».

Часть I
Историческая основа
романа «Тихий Дон»

Действие романа «Тихий Дон» имеет точную
временную протяженность: с мая 1912 года по март 1922-го. Это
десятилетие русской истории наполнено событиями
исключительного значения: подъем рабочего движения в
1912— 1914 годах, отмеченный грандиозными стачками,
провозвестниками будущей революции; первая мировая
война, до основания потрясшая весь старый мир, а
царскую Россию — в особенности; свержение самодержавия
в марте 1917 года; борьба партии большевиков за
массы; Великий Октябрь; беспримерная в истории
гражданская война, полыхавшая на всем пространстве огромной
страны от Риги до Камчатки; иностранная интервенция,
попытки расчленить Советскую Россию, позорный крах
интервентов; победа государства Советов и начало
строительства новой жизни; деятельность В. И. Ленина во
главе Советской державы.
По насыщенности и драматизму событий второго
такого десятилетия еще не было в течение всех минувших
эпох истории человечества.
Все эти безмерные по сложности явления получили в
романе М. Шолохова не только высокохудожественное,
но и исторически точное отражение. Порой эта полнота
жизненной реальности достигается удивительно скупыми
средствами, предельным лаконизмом текста. Вот, к
примеру, свержение Николая II — в,.четвертой части есть
лишь краткая сцена в Могилеве, данная через восприятие
Листницкого: здесь не только точное описание внешних
примет (крытый автомобиль, министр двора В. Б.
Фредерике, конвойная казачья сотня и т. д.), но и
выразительный портрет самого царя — человека вялого, затор-
9

моженного, обреченного судьбой. Конечно, эта сцена —
лишь изображение «верхушечной»,, так сказать, части
исторического процесса. Гораздо более важно, что в
«Тихом Доне» широко и полно показано отношение
различных классов и социальных слоев России к событиям
Февраля: на фронте и в глухом хуторе, в помещичьей
усадьбе и в тыловой воинской части. Все это написано крайне
лаконично, разбросано по разным главам романа, но
если собрать все отрывки вместе — получится
превосходная литературная хрестоматия по истории Февральской
революции в России.
Гигантские социальные катаклизмы, изображенные в
романе, даются, как правило, отраженными через глухой
хутор Татарский, лежащий в степи на Верхнем Дону,
вдали от городов, промышленных центров и
железнодорожных путей. Именно здесь происходят главные
события в судьбе героев «Тихого Дона», большинство их здесь
родилось и здесь закончило свой жизненный путь,
описанный М. Шолоховым. Хутор Татарский, как точно
сказано в «Тихом Доне», находится на правом (южном)
берегу реки, напротив станицы Вешенской,— по
современному территориальному делению Советского Союза это
самый северный район Ростовской области, на границе
с Воронежской и Волгоградской областями. Этот хутор —
центральная территориальная точка романа и вместе с
тем единственный, так сказать, «вымышленный»
географический пункт; подчеркнем, что все без исключения
города, станицы, реки и другие собственные наименования
местности, упомянутые в тексте «Тихого Дона»,—
подлинные, в точном соответствии с реальной топонимикой
и топографией.
Действие романа в основном происходит в хуторе
Татарском или в соседних районах Верхнего Дона и —
далее — по всему пределу тогдашней области Войска
Донского (по современному территориальному делению —
вся Ростовская область и восточные районы
Волгоградской). Однако нередко судьба заносит героев романа
далеко от его географического эпицентра. В 1914 году в
фокусе повествования находится Галиция (ныне в
основном Львовская область), есть сцены и в Москве.
В 1915—1916 годах отдельные эпизоды
разворачиваются в Восточной Пруссии, в Белоруссии, в
приграничных районах с Румынией. 1917 год дает наиболее широ-
10

кую пространственную картину: действие ^происходит в
Нарве, Могилеве {местонахождение* Ставки),. Москве,
Быхове (место заключения участников корниловского
заговора), несколько раз показан революционный
Петроград.
Описание событий 1918 и 1919 годов занимает
наибольшую часть текста «Тихого Дона» — действие
происходит здесь целиком на территории Донской области;
есть в виде исключения два эпизода с Листницким, во
время сражений корниловцев на Кубани, однако следует
тут подчеркнуть, что соседняя Кубань имела в
социально-бытовом образе жизни, да и в природных чертах очень
много общего с Донской областью. В 1920 году в романе
есть несколько беглых сцен — на той же Кубани
(связанных с судьбой Григория Мелехова и его товарищей) и
развернутый эпизод в Новороссийске: показана
эвакуация деникиноких войск. Последующие события с весны
1920 по весну 1922 года, описанные в романе, происходят
исключительно в Верхне-Донском краю (служба
Григория Мелехова в составе Первой Конной армии известна
только по рассказам других героев да с кратких слов его
самого).
«Тихий Дон» начинается и кончается в хуторе
Татарском. Первая фраза романа: «Мелеховский двор — на
самом краю хутора». Последняя сцена: Григорий стоит
«у ворот родного дома», держит на руках сына. Здесь, в
отчем доме, в семье, среди близких, на родной земле, на
родине все начала и все концы жизни. Земля эта для
большинства героев романа — Верхне-Донской край
тогдашней казачьей Донщины.
Слово «казак» (козак) возникло в России еще в
XIV веке, в узком смысле оно означало свободного
наемного работника, а в более широком — вольного,
независимого человека вообще, порвавшего со своей средой.
С конца XV века слово «казак» приобрело уже
привычный для современного языка смысл: так стали называть
вольных людей, селившихся на окраинах тогдашнего
Русского государства.
Необходимость постоянно обороняться от нападений
кочевников способствовала объединению казаков в
общины, имевшие выборного руководителя (атамана) и
полувоенную организацию быта. Во второй половине
XV столетия подобные 'казачьи общины возникли по бё*
И

регам Нижнего и Среднего Дона. Так появились предки
донских казаков — старейшего и самого знаменитого
казачьего войска. Здесь не место излагать историю
донского казачества— она насчитывает пять веков, полна
драматических событий, славных и трагических, и получила
яркое отражение в народном фольклоре, описана в
художественной литературе, исследована в научных трудах1.
Следует лишь отметить некоторые исторически
сложившиеся социально-психологические черты казачества —
это важно для углубленного понимания характеров
героев «Тихого Дона».
Казачество конца XV — начала XVII века,
поселившееся на берегах Нижнего Днепра, Дона и Волги, было
независимо от центральной государственной власти
России и от соседних феодальных государств и княжеств.
Формировалось казачье население преимущественно из
беглых крестьян и вообще податных людей, искавших на
окраинах вольной жизни, спасавшихся от барских тягот
и повинностей. Вольнолюбивый дух, неприязнь ко
всякому принуждению породили своеобразное устройство
казачьих станиц: выборность гражданских и военных
руководителей, отсутствие строгой централизации и
государственности. Однако социальное неравенство очень
быстро развилось среди казачьего населения. Возникли
богатые, «домовитые» казаки, постепенно прибравшие к
рукам власть над массой бедных, «голутвенных» своих
собратьев. Это первоначально не мешало казачеству
становиться участником, а иногда и застрельщиком
массовых народных восстаний против феодального угнетения.
Донские казаки сыграли выдающуюся роль в
грандиозных крестьянских войнах XVII века, связанных с
именами Ивана Болотникова и Степана Разина, а также
казачье-крестьянским восстанием под предводительством
Кондратия Булавина в начале XVIII века; отметим, что
Разин и Булавин были к тому же потомственными
донскими казаками2. Лихая удаль казацких восстаний
навсегда осталась в памяти донцов, запечатлевшись в
песнях и преданиях, передававшихся от поколения к
поколению и дошедших до XX века.
Уже в XVII веке казачество постепенно делалось
социальным сословием — служилым земледельческим
населением, обязанным нести регулярную воинскую службу,
получая взамен определенное жалованье, снабжение
12

продовольствием и вооружением и т. д. Постепенно
казачья сословная обособленность возрастала,
закрепляясь различными законодательными актами. Во всех
войнах, которые вела Россия с середины XVII века, и вплоть
до первой мировой войны, казачьи части
(преимущественно конные) принимали непременное участие. Особо
заметную роль казаки сыграли в Семилетней войне
(1756—1763), Отечественной войне 1812 года,
Крымской (1853— 1856) и русско-турецкой (1877— 1878)
войнах3. Как правило, казаки образовывали легкую (по
терминологии XVIII — XIX веков — «иррегулярную»)
кавалерию, которая вела разведку, выдвигала передовые
посты, несла охранную и конвойную службу, партизанскую
и контрпартизанскую войну. Казаки отличались, как
правило, весьма высокой личной воинской подготовкой
(умелое владение оружием, джигитовка и т. п.), но хуже
действовали массами в сомкнутом строю; вследствие этого
в крупных сражениях казачьи части применялись
обыкновенно для обхода, охвата или преследования
противника.
Ходом истории казачество превратилось из
вольнолюбивой, несколько анархической массы в
привилегированную военную касту. Звание казака и все вытекающие
отсюда права в старейшем донском воинстве переходили
по наследству, посредством брака — иные случаи были
сравнительно редки. Казаки никогда не знали
крепостного права, как никогда не испытывали и того
классового гнета, который выпал на долю их собратьев —
крестьян и работных людей. Воинская доблесть казаков,
снискавшая им славу и уважение по всей России, да и не
только в России, психологически укрепляла и
сплачивала их в чувстве сословного превосходства4.
С конца XIX века — ив особенности с начала XX —
казачество получило еще одну социальную функцию —
полицейскую. Подъем революционного движения
сопровождался массовыми стачками, демонстрациями, а потом
и вооруженными выступлениями пролетариата и
крестьянства. Для подавления этих движений царизм должен
был использовать уже крупные воинские
подразделения — полиция с ними справиться, естественно, не могла.
Армейские части оказались недостаточно надежными для
подобных целей — их рядовой состав состоял, как
известно, из крестьян, одетых в солдатские шинели, им, следо-
13

сат^льно, близки были (в той: или иней степени) чувств
и чаяния трудящихся, масс, поднимавшихся на борьоу.
Иное дело — казаки. Их. проще было.направить против
революционного народа, спекулируя- на- их сословных
предрассудках и социальной, обособленности.
Консервативному дворянству в какой-то мере удалось
обмануть и повести за собой казачество^ направив его
на подавление народного революционного движения. Это
особенно проявилось в период первой русской революции
1905— 1907 годов. Разумеется, и казачество было не
однородно, известно, что во многих казачьих частях также
шло брожение и даже происходили отдельные
революционные вспышки5; однако классовая борьба среди
казачьего населения развивалась относительно слабо, и оно
в целом, по определению В. И. Ленина, и после 1905 года
осталось «...таким- же. монархическим, как и прежде...»6.
При анализе «Тихого Дона» важно, иметь в виду, что для
трудящихся России начала XX. века слово «казак»
приобрело уже значение не только лихого и храброго воина,
но и свирепого усмирителя с нагайкой или шашкой.
Так эксплуататорские классы в своекорыстных
интересах противопоставили казаков-хлеборобов всей
остальной трудящейся России, посеяли среди них семена
взаимной неприязни и вражды. Было очевидно, что в случае
обострения политической обстановки в России эти
противоречия между казачьим и неказачьим населением
могли принять весьма серьезный характер. Об этом
предупреждал В. И. Ленин еще задолго до начала гражданской
войны: население казачьих областей, писал он в
июне 1917 года, сохранило «особенно много средневековых
черт жизни, хозяйства, быта. Здесь можно усмотреть
социально-экономическую основу для русской Вандеи»7.
Столицей Области Войска Донского до 1805 года был
Черкасск — одна из старейших казачьих станиц на
Нижнем Дону (ныне — сравнительно небольшой поселок,
известный своими историческими
достопримечательностями). С 1805 и вплоть до 1920 года казачьей столицей
донцов стал город Новочеркасск, расположенный в
степи на берегу реки Аксай в 20 километрах от Дона.
Во главе административной власти стоял наказной
атаман (то есть назначенный, в отличие от станичных,
которые избирались), он объединял в одном лице функции
военного и гражданского начальника края. Территория
14

области делилась на четыре военных округа, во главе с
окружным атаманом (тоже назначаемым). Одним из
таких округов был Верхне-Донской — основное место
действия романа.
Округа делились на станицы, их было по нескольку
десятков в каждом. Станица — это не только крупное
село, но и административный участок, нечто вроде
волости в неказачьих районах России. В станице
находилась резиденция атамана и станичного правления, здесь
было низшее военное и гражданское подразделение
области. В систему станичного правления входили
многочисленные хутора, то есть казачьи села, объединенные
вокруг своего административного центра. (Совсем иное
понятие вкладывалось в слово «хутор» в коренных
районах России: односемейная усадьба, отделенная от
деревенской общины социально и территориально.) К
примеру, станица Вешенская — один из центров
Верхне-Донского округа, а изображенный М. Шолоховым хутор
Татарский — один из хуторов этой станицы. В хуторе тоже
избирался атаман, а все важнейшие местные дела
обсуждались (нередко формально) на хуторском сходе —
общем собрании взрослых мужчин. Хутор большой —
осенью 1912 года в нем около трехсот дворов (об этом
говорит Федот Бодовсков приехавшему Штокману), по
общероссийским понятиям это крупное село, здесь
церковь, магазин, мельница, школа8.
В начальный период действия романа казачье
население Донской области насчитывало около полутора!
миллионов человек. Речь идет именно о казаках в
точном сословном смысле,— все население края
достигало около пяти миллионов: сюда входили так
называемые иногородние, то есть неказачье население станиц
(ремесленники, наемные рабочие и т. д.), а также
жители городов, в том числе такого крупного индустриального
центра, как Ростов (население перед революцией —
около двухсот тысяч). На 1 января 1912 года в Донском
казачьем войске числилось 161 348 человек рядовых, унтер-
офицеров и офицеров9. Год спустя в число их вошел и
главный герой «Тихого Дона», рядовой казак станицы
Вешенской Григорий Мелехов.
К началу первой мировой войны в России
насчитывалось одиннадцать казачьих войск (фа«кт этот был
довольно популярен, герои «Тихого Дона» нередко вспоминакуг
15

об этом, как о хорошо им известном обстоятельстве).
Старейшим и самым многочисленным считалось Донское,
оно вело свою официальную историю с 1570 года10.
Следующими по численности и значению были: Кубанское,
Оренбургское, Забайкальское, Терское, Сибирское,
Уральское, Амурское, Семиреченское, Астраханское и
Уссурийское. Кроме того, имелись еще относительно
малочисленные енисейские казаки и Якутский казачий полк
(они не образовывали войскового подразделения).
Так как действие романа довольно часто переносится
на Кубань, то следует несколько слов сказать о
кубанских казаках. Они делились на так называемых «лиией-
цев» — потомков донских казаков, переселенных в
1777—1781 годах на оборонительную «линию» по реке
Кубань (отсюда и наименование их), и «черноморцев» —
это потомки запорожцев, переведенных сюда в самом
конце XVIII века, после ликвидации Запорожского
казачьего войска; последние вплоть до революции сохранили
некоторые украинские обычаи и бытовой уклад11. На
Кубани социальные противоречия между казаками и
иногородними достигали большей остроты, чем на Дону,
население там отличалось также и большей национальной
пестротой. Столицей Кубанского казачьего войска был
Екатеринодар (ныне Краснодар), основанный в 1794
году черноморцами.
Права и обязанности казачьего сословия на
протяжении веков четко регламентировались правительством.
Естественно, что эта регламентация менялась с течением
времени и с изменениями социально-классовой природы
Российского государства. Принципиально неизменным
оставалось одно: каждый казак обязан был исполнять
воинскую службу в армии, причем амуниция и
снаряжение (включая строевого коня) приобретались им за свой
счет; взамен казачество получало полное освобождение
от налогов и право на земельный надел. По положению,
которое существовало с 1869 года и не менялось вплоть
до Октябрьской революции, этот надел («пай», как
говорили в казачьих областях) определялся в 30 десятин.
На практике величина надела в немалой степени
колебалась в зависимости от многих исторических и местных
условий, в основном в пределах от 10 до 50 десятин.
Обеспечение землей у казачества в среднем было значительно
выше, чем у крестьянства по России в целом; более того:
16

земли Донской, Кубанской, Терской, Семиреченской, да
и всех иных областей отличались большим плодородием
и вообще хорошими природными условиями для
земледельческого хозяйства.
Воинская служба казаков (в новое время)
регламентировалась следующим образом. В 1875 году был
составлен устав для Донского войска, распространенный
позже на все другие войска. Все мужское казачье население,
достигшее восемнадцатилетнего возраста, должно было
нести военную службу в течение двадцати лет, из них
четыре— на срочной службе. В 1909 году этот срок был
сокращен на два года, распределяясь следующим
образом: один год в так называемом «приготовительном
разряде», то есть в учебных командах, затем — по
достижении двадцати одного года — казак поступал на
действительную службу, которая длилась в течение четырех лет,
затем проводил восемь лет «на льготе», то есть с
регулярным вызовом на лагерные сборы; «льгота» делилась
на первую и вторую очередь, по четыре года в каждой;
наконец, еще пять лет казак числился в запасе и лишь
потом, в возрасте, следовательно, около сорока лет,
окончательно освобождался от службы.
Таков — в самом сжатом изложении —
географический и социальный фон, на котором разворачивается
действие романа «Тихий Дон».
Теперь следует рассмотреть хронологическое
построение романа. В тексте изрядное количество всякого рода
датировок — как в отношении реальных, так и
вымышленных событий и персонажей. Судьба всех героев
«Тихого Дона» необычайно точно определена во
времени.
Внимание к внутренней хронологии вообще есть
непременное свойство высокохудожественной литературы.
Вспомним знаменитое пушкинское примечание к
«Евгению Онегину»: «Смеем уверить, что в нашем романе
время расчислено по календарю». Сходство с «Тихим
Доном» тут очевидное. Следовало бы, однако, указать
попутно лишь на одно обстоятельство: роману в стихах
Пушкина посвящено множество скрупулезных
исследований текстологического и фактологического характера,
а о шолоховской исторической эпопее этого сказать, к
сожалению, нельзя. Тем более необходимо выяснить
здесь некоторые общие принципы.
17

Подобно всем классическим литературным
произведениям, в «Тихом Доне» имеется очень четкий
хронологический «календарь». Все движение событий, а также
развитие судеб героев — главных и в равной степени
второстепенных— подчинено общему распорядку времени.
Однако этот внутренний «календарь», как правило, скрыт
в ткани самого произведения, обыкновенно его можно
обнаружить лишь по отдельным «выходам на
поверхность», как определяют географы конфигурацию
подводных горных хребтов по островным цепочкам.
Возьмем для начала, как выражаются архивисты,
«крайние даты» романа: май 1912-го — март 1922-го.
«Тихий Дон» начинается с родовой истории мелехов-
ской семьи, это «как бы краткая историческая экспозиция
к действию, занимающая всего три книжных страницы.
Само действие начинается в хуторе Татарском в 1912
году. В романе никаких прямых указаний на эту дату нет;
первое обстоятельство действия, которое может быть
соотнесено с реальными событиями, а поэтому точно
датировано— начало первой мировой войны (Германия
объявила России войну 19 июля— 1 августа нового стиля —
1914 года). Сравнительно нетрудно по обратному ходу
фабулы романа установить, что с начала действия
прошло около двух лет. Однако — и это очень характерно
для шолоховского отражения хронологии — прямые
наименования годовых дат даются редко; первый раз
полная датировка появляется лишь на трехсотой странице
романа (18 сентября 1914 года) —это письмо о мнимой
гибели Григория Мелехова, которое получает его отец
Пантелей Прокофьевич.
С первых же страниц «Тихого Дона» и до последних
в тексте разбросаны хронологические приметы — как
прямые, так и косвенные. Уже в самом начале романа
появляется первая такая примета, довольно
неопределенная: на пятнадцатой странице книжного текста
мимоходом сказано, что «из хутора в майские лагеря
уходило человек тридцать казаков» (речь идет здесь о
лагерных сборах военнообязанных первой и второй очереди
«льготы»). А первый эпизод фабулы романа происходит
за сутки на рассвете: Пантелей Прокофьевич будит
Григория для утренней рыбалки. Это совсем еще не
означает, что действие романа началось в мае — выражение
«майские лагеря» может быть условным, а кроме того,
18

казаки могут отправиться ,в# лагеря раньше илц позднее
календарного мая. Далее,, однако, в тексте имеется
бесспорное хронологическое, уточнение. Проходит несколько
дней (по фабуле, ясно, что никак не более
недели),.приближается сенокос: «За два. дня до. троицы хуторские
делили луп». По православному календарю за 1912 год
праздник святой троицы приходился на 13 мая;
следовательно, луг делили 11-го, а действие романа, началось
приблизительно 5 мая.
Последнее событие реально-исторического характера,
упоминаемое.в заключительных главах «Тихого Дона»,—
это антисоветский кронштадтский мятеж, вспыхнувший
в начале марта 1921 года (о нем говорил Фомин, склоняя
Григория вступить в его банду). Далее вплоть до
финальной сцены романа нет уже прямого наименования
текущего года, не поминаются и какие бы то ни было
реальные обстоятельства. Далее в тексте романа есть лишь
хронологические уточнения такого рода: «к первым
числам апреля», «в конце апреля», «в середине мая»,
«весною, когда разливается Дон», «на провесне» и т. п.
Однако не сложно, проследить и здесь временную
протяженность повествования — финал его приходится на коней
марта 1922 года.
Таковы, как говорилось, «крайние даты» романа: они
лишены буквалистской протокольности, хотя абсолютно
точны исторически и полностью соответствуют движению
времени в романе.
Отчетливо бросается в глаза, что в «Тихом Доне»
сосуществуют как бы два хронологических отсчета, условно
их можно было бы назвать хронологией «внешней» и
«внутренней». Первая свойственна событиям,
происходящим, как правило, за пределами хутора Татарского, в
большом мире, потрясенном войнами и революциями.
Например (речь идет о 1914 годе): «11-я кавалерийская
дивизия после занятия Лешнева с боем прошла через
Станиславчик, Радзивиллов и Броды и 15 августа
развернулась у Каменка-Струмилово». Или: «Атака должна
была произойти 28 августа, но по случаю дождя ее
отложили на 29-е».
«Внешняя» хронология постоянно присутствует при
описании реальных исторических событий революции или
гражданской войны, в особенности тогда, когда на
авансцену романа выходят не рядовые представители народа,
19

а руководители, вожаки. Вот типичные примеры
(1917 год): «19 июля всех поразило правительственное
сообщение о назначении генерала Корнилова верховным
главнокомандующим». Далее этот сюжет
прослеживается в романе с той же скрупулезной точностью: «6 августа
начальник штаба верховного главнокомандующего
генерал Лукомский...» Потом: «9 августа Корнилов, под
охраной эскадрона текинцев, специальным поездом выехал в
Петроград. На другой день в Ставке...» и т. д. С той же
буквалистской точностью описываются «верхушечные»
события гражданской войны на Дону. 1918 год: «В
Новочеркасск 26 декабря прибыла союзническая миссия:
командующий британской военной миссией генерал
Пул...» 1919 год: «К вечеру 6 января (под Чиром уже за-
весом нависли сумерки) Краснов, в сопровождении
офицеров английской королевской службы...» Или: «Общий
переход в наступление намечался между 1 и 10 августа.
Удар 8-й и 9-й^ армий, по плану главного красного
командования...» и т. д.
Точную дату имеют почти все приводимые в тексте
романа подлинные исторические документы (их немало,
особенно в четвертой и пятой частях): письма Корнилова
•к Духонину от 29 августа и Каледину от 1 ноября 1917
года, постановление белоказачьего суда от 28 апреля
(10 мая) 1918 года и др. Иногда дата содержится в
тексте цитируемого отрывка — таков, например,
ультиматум Военно-революционного комитета атаману
Каледину, где есть фраза: «Члены Войскового круга
объявляются неправомочными с 15 сего января». Иногда
датировка документа подсказывается прямым авторским
изложением: «10 июля в Новочеркасск прибыли майоры
германской армии... В тот же день они были приняты во
дворце атаманом Красновым... а на другой день Краснов
написал следующее письмо германскому императору...»
Очередное послание это, следовательно, отправлено
11 июля 1918 года (текст его полностью воспроизведен
в романе).
Характерна точная наблюдательность М. Шолохова,
когда он приводит документы штаба вешенских
повстанцев (весна 1919 года). Их несколько, но все они не имеют
никакой датировки — прямой или косвенной. Меж тем на
соседних же страницах романа, где идет речь о частях
Красной Армии, приводятся точные хронологические
20

приметы: «12 апреля 1-й Московский полк был жестоко
потрепан...»; «27-го, уже в сумерки, на квартиру пришли
двое сердобцев второй роты» и т. д. Разумеется, это не
случайно. Анархизм, слабая дисциплина повстанцев
отражаются, помимо прочего, в такой, казалось бы,
мелочи, как то, что глава восставших Кудинов не датирует
даже такие приказы, которые помечает: «В. Срочно.
Совершенно секретно» (письмо Богатыреву в конце
апреля 1919 года в связи с восстанием в Сердобском полку).
Точную датировку имеют почти все документы,
составленные самим автором. Таково письмо командира
сотни о мнимой смерти Григория Мелехова (об этом уже
говорилось), донесение Листницкого в штаб дивизии о
революционных речах Бунчука (20 октября 1916 года),
исполнительный лист о взыскании с Пантелея Прокофье-
вича 100 рублей долга в пользу купца Мохова (27
октября 1916 года) и т. д. Исключением служит, например,
выписка из приказа о награждении Григория
Георгиевским крестом, но в тексте приведена именно выписка, то
есть часть обширного документа; к тому же из
содержания романа ранее точно известно, когда именно
Григорий совершил свой подвиг (15 сентября 1914 года).
Как известно, ныне действующий григорианский
календарь был введен в СССР Декретом Совнаркома от
26 января 1918 года: следующий после 31 января день
считался 14 февраля. Так возник «новый стиль». Всякий
раз, приводя в романе конкретные даты, М. Шолохов
очень внимательно следил за этими календарными
разночтениями. Так, все, что связано с описаниями семьи
Мелеховых, дано по старому стилю вплоть до конца
1919 года, то есть до окончательного утверждения новой
власти на Верхнем Дону. Однако при описании действий
Красной Армии всегда дается новый стиль. За редкими
исключениями, в тексте романа не указано, какой
именно календарь имеется в виду, однако автор всегда
помнил об этом и называл дату в соответствии с
историческими обстоятельствами. Каких-либо ошибок в
разграничении стилей не обнаружено.
«Внутренняя» хронология романа «Тихий Дон»
сложнее, она не столь очевидна и определенна, как «внешняя»,
календарная, но столь же точна. «Внутренняя»
хронология— это народное представление о времени, которое не
оперирует отвлеченными категориями (век, квартал, де-
21

када, эпоха, период ит; п.), а вполне конкретными,
ясными понятиями: зима, позапрошлая осень, понедельник;
рождество, сенокос, жатва, до войны — после войны и ир:.
Эта хронология, естественно, не ведала писаного
календаря со строгим чередованием месяцев, кварталов и
полугодий, как не делился и день на часы и минуты, столь
привычные для современного человека.
Последовательность событий строго хранилась в памяти, но лишь в
отношении одного с другим.
В русской классической литературе народная
«некалендарная» хронология используется еще в «Капитанской
дочке», когда старый Гринев спрашивает у жены:
«Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?» — «Да вот
пошел семнадцатый годок,— отвечала матушка.— Пет-
руша родился в тот самый год, когда окривела тетушка
Настасья Герасимовна, и когда еще...» Здесь пример
именно народной хронологии, хотя он исходит из уст
мелкопоместной провинциалки: она хорошо знает,
сколько лет ребенку, и помнит, какие события происходили
при его рождении, но не спешит вспомнить, в какой год
какого века это произошло,— да ей в практической
жизни и не нужны эти календарные справки.
Существенной частью неписаной народной хронологии
был церковный календарь. Крупнейшие православные
праздники — как общие, так и местные, «престольные»,—
непременно отмечались в русских селах. Отсюда иной
ряд бытовых хронологических примет: перед рождеством,
на Николу-зимнего, в троицын день, на масленицу, на
второй день пасхи и т. д. В течение долгих веков
церковный календарь приспосабливался народными массами,
подавляющая часть которых составляла, естественно,
крестьянство, к годичному циклу земледельческих работ.
Приметы православного календаря со временем
утратили свое церковное происхождение, сделавшись частью
неписаного народного календаря.
Именно такое времяисчисление пронизывает весь
текст романа. Примеры бесчисленны: «в -декабрьское
воскресенье» принимает присягу Григорий, «в начале
осени» родила детей Наталья, «около рождества
предложил Штокман почитать», «сводить жениха с невестой
порешили на первый спас», или совсем уж лаконично:
«косить выехали в пятницу». Для народного восприятия
времени (той эпохи!) здесь не требовалось никаких пояс-
22-'

нений; ив самом деле, донской крестьянин отлично знал,
когда начинается косьба, уточнения насчет «пятница»
вполне тут довольно. В необходимых случаях сообщают-?
ся дополнительные подробности, но опять-таки не в
рационально-календарном смысле: «В конце августа
Митька Коршунов случайно встретился возле Дона с дочерью
Сергея Платоновича Елизаветой». Тут все имеет
значение: и что возле реки (предстоит рыбалка!), и что
случайно, ибо в дом Мохова Митьке путь заказан, и
наконец — дата: жаркое лето и темные уже ночи.
Не следует думать, что народная хронология подобно-?
го рода (то есть «внутренняя» хронология «Тихого Дот
на») приблизительна и неопределенна. Вовсе нет. В
необходимых случаях приметы времени даются с абсолютной
точностью, если «перевести» их на привычный нам
календарь. Например: «Подходила весна... В страстной
четверг перед вечером собрались в мастерской» (у Штокмат
на). Из текста явствует, что речь идет о весне 1913 года;
легко установить, что в тот год пасха приходилась на
14 апреля, следовательно, страстной четверг был тремя
днями раньше. Или: «В конце октября, в воскресенье,
приехал Федот Бодовсков в станицу». Здесь речь идет
о 1912 годе, по тогдашнему календарю последнее
воскресенье октября приходилось на 28-е число.
Количество подобных примеров можно увеличить
многократно, но важно подчеркнуть другое: датировки
очень точны. Но это точность народного восприятия
времени, а не абстрактная календарная хроника. Для
верующего человека (а на селе даже не очень верующие все же
соблюдали православные обряды) страстная неделя
была приметным, запоминающимся событием — но большое
ли значение имело то, на какой именно календарный срок
она приходилась? То же и с датой приезда крестьянина
в станицу: для него важно, что октябрь, то есть полевые
работы закончены полностью, что воскресенье —
нерабочий и базарный день. Всякая иная хронология не имела
никакого значения для казака, приехавшего продать на
базаре уток да купить жене ситцу...
Возраст героев «Тихого Дона» также по большей час-
ти определяется по этому же «внутреннему» календарю.
Сравнительно редко прямо говорится о возрасте того или
иного персонажа. Обычно это дети, подростки или
юноши, когда каждый год имеет гораздо большее значение,
23

чем тот же срок в жизни взрослого человека. Так, о
Дуняшке как-то сказано, что ей «пятнадцатая весна
минула», о Наталье во время сватовства то же: «осьмнадца-
тая весна тольки перешла», говорит ее мать. Часто
сообщается возраст детей, даже у второстепенных героев:
например, у Фомина сын — «четырнадцатилетний
подросток» и т. д.
О взрослых героях таких уточнений, как правило, не
бывает. Исключения удалось обнаружить лишь два:
Бунчук и дед Гришака, о каждом из них в тексте имеется
единожды прямое указание возраста (соответственно
двадцать девять и шестьдесят девять лет).
Пренебрежение к анкетному определению возраста закономерно с
точки зрения крестьянского восприятия времени.
Возрастные различия отличались по таким лишь крупным
меркам: парень—'девушка (до замужества), молодой
казак — молодая баба, казак — баба (средний возраст),
старик — старуха. Внутри этой возрастной группы
уточнение до нескольких лет не имело никакого значения в
обыденной жизни той среды. Зато важен был срок
призыва на действительную службу — основной момент в
жизни каждого казака и его семьи. Дед Гришака,
типичнейший казак, спрашивает о возрасте другого старика в
характерной форме: « — Какого года присяги?» Время
присяги, то есть поступления на службу, важнее, нежели
год рождения,— последнее, впрочем, также
устанавливается ответом. Относительный возраст отмечается
обычно лишь в самой общей форме: младший и старший брат,
младшая или старшая сноха и т. п. Уточнения бывают
здесь тоже редко, важнейшее из них: Петр Мелехов на
шесть лет старше своего брата Григория.
Итак, «внутренняя» хронология — важнейшая в
романе, ибо она наиболее точно соответствует условиям
народной жизни эпохи, изображаемой М. Шолоховым.
Однако «внутренняя» хронология нередко смыкается с
«внешней» — это как бы соотношение частного и общего
течения времени. Соотношение это происходит не только
посредством участия героев в реальных исторических сот
бытиях. Сравнительно нередки случаи такого рода
хронологических уточнений: Пантелей Прокофьевич
встречает раненого сына — «он выехал из дому по телеграмме
Григория, к вечеру 28 января приехал в Миллерово».
Или: «Шестнадцатого января Бунчук и Анна приехали
24

в Воронеж». (В обоих случаях действие происходит в
1918 году.) Таким образом, оба хронологических
отсчета— народный и календарный — тесно переплетаются
между собой.
Хронологическая достоверность и строгая
соразмерность течения времени в «Тихом Доне» столь же точны,
сколь и незаметны, совсем не бросаются в глаза. Вот
характерный пример, тем более показательный, что речь
тут идет в равной степени и о главных героях, и о самих
что ни есть второстепенных.
Сотник Евгений Листницкий знакомится с офицерами
полка, куда он только что прибыл из гвардии,— идет
август 1914 года. Его сослуживцы: подъесаул Калмыков,
хорунжий Чубов, вольноопределяющийся Бунчук.
Обратим здесь внимание на перечень воинских званий: сотник,
подъесаул, хорунжий, вольноопределяющийся.
...Проходит более двух лет войны. В октябре 1916
года в землянке на позициях в Белоруссии происходит
резкое столкновение на политической почве между есаулом
Листницким и хорунжим Бунчуком. При этом
присутствуют офицеры: есаул Калмыков и сотник Чубов. Итак,
те же персонажи, но звания их иные: два есаула, сотник,
хорунжий. Следовательно, за прошедшее время все
офицеры получили повышение в чине — это зафиксировано
вроде бы мимоходом, автор никоим образом не старается
подчеркнуть это, но бытовая закономерность отмечена
очень четко. И еще: все стали лишь на один чин выше,
а Листницкий — на два: из сотника он превратился в
есаула (то есть по-современному: из старших
лейтенантов в майоры). Так незаметно дается дополнительный
штрих к характеристике очень важного в романе героя.
Или вот еще пример такого же рода. 2 сентября
1914 года один из второстепенных героев пометил в
записной книжке: «Далеко пойдет сотник Чернецов.
Способный!» Проходит более трех лет, Чернецов не
упоминается более ни разу. Затем при описании событий в
Донбассе в декабре 1917 года говорится: «В Макеевском
районе подвизался есаул Чернецов...» Итак, сотник за три
года стал есаулом. В марте 1918 года на совещании
белогвардейцев в станице Ольгинокой упомянут полковник
Сидорин, а в июне 1919-го в Вешенской описывается
генерал Сидорин — это одно и то же реальное лицо. И так
далее.
25

-.'. В огромном (более* восьмидесяти авторских листов)'
тексте романа, при сложной композиции с обилием
персонажей, включая реально существовавших деятелей,
нашлось лишь две хронологических сбивки. Братья
Мелеховы подрались со Степаном Астаховым, вступившись
за избиваемую им Аксинью — это случилось в разгар
лета 1912 года, очевидно, в середине июля (до сватовства
за Наталью Коршунову, а сватовство произошло за
месяц до свадьбы, свадьба же 26 августа). После сцены
драки есть авторская ремарка: «Суждено было
Григорию Мелехову развязать этот узелок два года спустя в
Восточной Пруссии»... Здесь описка. Во-первых,
Григорий встретился со Степаном в бою в Восточной Пруссии,
как прямо сказано в тексте романа, в мае 1915 года, то
есть почти через три года,-во-вторых, «узелок» между
ними развязан не был («А за Аксинью не могу простить»,—
говорит Степан, расставаясь). Очевидно, эта часть текста
была- написана, когда фабула романа еще не сложилась,
а при последующей авторской редакции не исправлена.
Второй случай. После смерти жены Григорий
страдает: «он любил Наталью и свыкся с ней за шесть лет,
прожитых вместе». Но поженились они в августе 1912-го, а
умерла Наталья в июле 1919-го, следовательно, состояли
они в браке (в этом смысле и употреблено слово
«прожили») не шесть, а семь лет. Здесь скорее всего
обыкновенная описка.
Как показал анализ текста, хронология событий в
романе М. Шолохова необычайно стройна,— необычайно
даже для классических произведений мировой
литературы. Специальное исследование позволило установить
некую общую временную сетку, которая покрывает всю
ткань романа. По этим временным осям можно точно
определить такие сюжетные детали, как год рождения
Аксиньи, время призыва Григория на военную службу,
дату смерти Пантелея Прокофьевича и т. д. и т. д. Обо
всех главных героях можно написать безукоризненную
по полноте «биографию». И понятно: «Тихий Дон»
необычайно насыщен тем, что литературоведы называют
«конкретным материалом».
«Тихому Дону» посвящена огромная литература.
Сложилась уже целая литературоведческая отрасль, ибо
первые монографии о творчестве М. Шолохова появились
еще до Отечественной войны, а критические статьи —
26

с конца двадцатых^ годов12. Здесь: мы не будем давать
оценку тех, или _иных толкований знаменитого романа —т
эта интересная тема требует особого, притом
чрезвычайно кропотливого изучения. Но для нашей работы важно
подчеркнуть, что. исследователи сосредоточивали свое
внимание более всего на чисто литературоведческих
проблемах. В результате оказалось, что за четыре без
малого десятилетия со дня завершения шолоховской эпот
пей специальных, то есть прикладных, справочных,
текстологических и фактологических разработок «Тихого
Дона» оказалось очень немного. Скажем, до сих пор не
проведено текстологами изучения переделок романа13.
Не изучалась и история критических толкований
«Тихого Дона».
В нашем литературоведении есть ряд исследований,
посвященных фактологической основе «Тихого Дона».
Безусловный интерес представляет работа К. И. Пахомо-
вой об использовании в эпопее М. Шолохова казачьих
народных песен. Ряд полезных сведений и наблюдений
фактологического и текстологического характера
содержится в статье В. А. Апухтиной, посвященной истории
создания «Тихого Дона»14, а также в некоторых иных
работах. Однако в целом ряде капитальных
исследований заметна очевидная недооценка важности изучения
исторической реальности шолоховского романа. В
монографии В. В. Гура и Ф. А. Абрамова15 этот вопрос даже
не ставится. Более того: названная малоизученная
проблема не значится даже в. перечне, «основных задач
изучения жизни и творчества М. Шолохова», а также среди
рекомендуемых авторами тем спецсеминаров — там
предлагаются работы о языке и пейзаже, о коммунистах
и лагере контрреволюции и т. п., но нет
предложений о разработке исторической подосновы «Тихого
Дона».
Самой обстоятельной и серьезной работой в.
интересующем нас аспекте является большая статья В. Г.
Васильева «Историческая правда в «Тихом Доне»16*
впоследствии вошедшая в книгу (1963 г.). Эта работа и сего-,
дня представляет собой наиболее основательное
исследование о фактографии шолоховской эпопеи. Автор
правильно определил целый ряд источников, откуда
романист черпал фактический материал при изложении
многих конкретных исторических,событий.
27

Путем текстологического анализа установлено, что
при описании боев в декабре 1917 года под Ростовом
(в них принимают участие Бунчук и Анна Погудко)
М. Шолохов пользовался фактическими данными из
брошюры Г. Захарьяниа17 и корреспонденцией ростовской
газеты «Наше знамя»18. Экспедиция Подтелкова на
Верхний Дон описана по публицистическим работам
Д. Деллерта и А. Френкеля19. События корниловского
мятежа изложены с привлечением данных, сообщаемых
в эмигрантских мемуарах генерала Лукомского.
Описание «избрания» донского атамана генерала Краснова в
мае 1918 года сделано с использованием позднейших
красновских же мемуаров20. Наконец, правильно
установлено, что сцены белогвардейского «ледяного похода»
(так в белой литературе принято было называть
действия Добровольческой армии под командованием
генерала Корнилова при оставлении Ростова и движении на
Кубань в январе — феврале 1918 года), написаны с
использованием фактического материала из воспоминаний
генерала А. Деникина.
Все эти фактологические наблюдения В. Г.
Васильева убедительны и точны. Исследователь правильно
подчеркивает, что в «Тихом Доне» автор использовал лишь
некоторую более или менее достоверную фактическую
канву названных публицистов и мемуаристов,
художественно обобщая и типизируя этот материал. Ничего
общего с прямым цитированием или даже изложением тут
нет. Добавим, что все названные выше публикации
появились до написания соответствующих глав «Тихого
Дона», немаловажно и то, что белогвардейские
материалы были опубликованы (частью в отрывках) в
советской печати 20-х годов21. В. Г. Васильев делает
правильный и обоснованный вывод о широком привлечении
М. Шолоховым печатных исторических материалов.
«Тихий Дон» не перегружен цитированием
документальных источников, но они есть, причем именно в тех
главах, когда речь идет об исторических событиях
крупного масштаба. Характерен способ цитации документов
у М. Шолохова: он приводит их не в отрывках или в
извлечениях, а полностью, даже с делопроизводственными
пометками.
Подобный способ цитирования дает читателю
возможность самому ощутить стилистику, терминологию, язык
28

и прочие специфические особенности документа, причем
на относительно большой площади документального
текста,— напротив, приведение отрывков или извлечений из
подлинника так или иначе является авторской
обработкой, то есть своеобразной подсказкой читателю.
Почти все документы, приведенные в «Тихом Доне»,
были опубликованы до написания соответствующих
частей романа. Например, шолоховский Бунчук цитирует
статью В. И. Ленина «Положение и задачи
социалистического интернационала» — эта статья была
опубликована в первом издании ленинских Сочинений в 1924
году22. Так называемое «обращение» генерала Корнилова
от 25 августа (7 сентября) 1917 года публиковалось в
советской литературе неоднократно еще в первое
десятилетие Советской власти, как и другие документы корни-
ловского мятежа. В пятой части романа,
опубликованной в журнале «Октябрь» во второй половине 1928 года,
приводится полный текст приговора белоказачьего суда
Федору Подтелкову и его товарищам; текст приговора
был опубликован еще летом 1918 года в белогвардейских
газетах, а позже воспроизведен в том же году в
советской брошюре, изданной в Царицыне23. В 1924 году
опубликована статья Троцкого «Восстание в тылу» (она
полностью воспроизведена в шестой части романа без
указания авторства, но с наименованием источника и т. д.)
Некоторые документы М. Шолохов, видимо, брал
непосредственно из прессы, в частности белогвардейской.
Таково, например, письмо генерала Краснова
Вильгельму II от И июня 1918 года. Оно было секретным—и
понятно почему: заискивание Краснова перед оккупантами
было слишком явным и унизительным. Однако секрет
удержался недолго. Летом 1918 года на Кубани уже
окрепла белогвардейская Добровольческая армия
(командующим ее вместо убитого Корнилова стал с
апреля 1918 года генерал Деникин). «Добровольцы»,
в противоположность красновскому «Донскому
правительству», ориентировались на Антанту, а главное —
хотели подчинить себе белоказачье войско. Письмо
Краснова стало известно в Екатеринодарё («столица» деникин-
цев) и со злорадством опубликовано в тамошней
белогвардейской печати. В советское время этот
выразительный документ также был опубликован, но позже, нежели
вышли в свет соответствующие главы третьей книги «Ти-
29

хого Дона»24. Среди всех документов, :приведеннй!Хг-й
романе, есть только один, печатное издание которого ио*-
ка не удалось разыскать, это «Приказ по Экспедицион>
ным войскам» от 25 мая 1919 года, воспроизведенный
полностью также в шестой части. По некоторым
атрибуциям опубликованного документа можно безусловно
установить, что он скопирован непосредственно с
подлинника.
М. Шолохов очень редко и скупо рассказывает о
работе над собственными произведениями. Однако в
процессе публикации «Тихого Дона» он сделал одно
существенно важное для нашей темы заявление: «Работа по
сбору материала для «Тихого Дона» шла по двум
линиям: во-первых, собирание воспоминаний, рассказов,
фактов, деталей от живых участников империалистической
и гражданской войн, беседы, расспросы, проверки своих
замыслов и представлений; во-вторых, кропотливое
изучение специально военной литературы, разборки военных
операций, многочисленных мемуаров, ознакомление с
зарубежными, даже белогвардейскими источниками»25.
Анализ содержания романа показывает, что М. Шолохов
хорошо изучил специальную литературу, имевшуюся ко
времени написания тех или иных разделов. Особенно это
заметно на примере двух очень приметных событий
эпохи «Тихого Дона»: описание хода Галицийской битвы на
русско-австрийском фронте (август — сентябрь 1914
года) и корниловского мятежа (август — сентябрь 1917
года).
Относительно обоих этих исторических сюжетов уже
ко второй половине 20-х годов появилась обширная и
разнообразная литература — как советская, так и
зарубежная (и не только эмигрантская). Можно утверждать,
что общая канва событий, линия поведения главнейших
действующих лиц, основные документы (обращения,
воззвания, директивы и т. д.) были в определенной степени
уже описаны и опубликованы, хотя, разумеется, без
должной еще глубины и степени подробности,-^ для
подобной академической разработки требуется более
тщательное изучение исторических источников. Например, о
ходе корниловской авантюры М. Шолохов мог найти
обильный фактический материал^ не только в названных
выше мемуарах генералов Деникина и Лукомского; но и
в целом ряде добротных, советских, исследований и публи-
30

наций55, а также во множестве газетных и журнальных
материалов..самого .различного характера..Так что
безупречная историческая точность в изображении М.
Шолоховым корниловского мятежа в общем-то легко
объяснима: автору было на что опереться в смысле достоверного
фактического материала.
Нельзя не отметить еще одного обстоятельства: во
всех сценах корниловского мятежа сравнительно много
места отведено «верхушечной», так сказать, истории.
Главные герои «Тихого Дона» не сталкиваются впрямую
с известными реальными лицами. Например, не
сообщается номер казачьего полка, куда прибыл Бунчук для
агитационной работы, не указан и номер полка, где
служил Котляров (и увел свою сотню с марша на
Петроград), почти нет фактографических деталей о
заговорщической деятельности Листницкого и т. д. В эпизодах,
где действуют Бунчук, Котляров, Калмыков и Листниц-
кий, не появляются конкретные исторические персонажи.
Еще более подробно развернута М. Шолоховым
картина знаменитой Галицийской битвы. Это было одно из
крупнейших стратегического характера сражений в
кампании 1914 года, исход ее во многом повлиял на исход
мировой войны в целом. Операция развернулась на
фронте протяженностью свыше четырехсот километров, в ней
участвовало около двух миллионов бойцов русской и
австро-венгерской армий. В «Тихом Доне» дано
детальное описание стратегической канвы Галицийской битвы:
номера и наименования армий, корпусов, дивизий, даже
некоторых частей и подразделений называются в тексте
романа часто, как и имена реальных командиров, и
военачальников.
Блестящая победа русского оружия в Галиции в
самом начале войны — сто тысяч австрийских солдат было
пленено, заняты обширные районы Австро-Венгрии,
надолго утратила боеспособность ее армия,— эта победа
вызвала пристальное внимание во всем мире и сразу же
породила обширную литературу — научную,
публицистическую и мемуарную. Уже ко второй половине 20-х годов
в молодой советской историографии появился ряд
превосходных исследований на эту тему (не потерявших,
заметим, своего значения и по сию пору)27. Писатель
тщательно изучил эту обширную специальную литературу и
позже имел все основания сказать с несколько наивной
31

гордостью: «Хотя я и не был на войне, ни один военный
специалист не нашел у меня каких-либо ошибок или
неточностей»28.
Вообще можно заметить, что в литературе —
ограничимся здесь литературой батальной — сравнительно
проще описывать события, так сказать, стратегического
порядка. Это понятно: чем выше уровень, тем заметнее
действующие лица и сами действия. Куда труднее
воспроизвести, так сказать, «микромир» реальности. Чем более
глубоким, более скрупулезным делается исследование
(или изображение), тем оно сложнее для всякого автора.
Здесь нужны очень конкретные, очень специфические
познания. Они достигаются кропотливыми
исследованиями самого разнообразного свойства: работой с архивны-
мыми документами, мемуарами и прочими письменными
источниками или сбором рассказов очевидцев и
участников, а лучше всего — соединением того и другого.
М. Шолохов, повторяем, довольно подробно
описывает общую стратегическую канву Галицийской битвы в
масштабе преимущественно фронтовом или армейском.
Не вдаваясь в детали, скажем, что все приведенные в
романе факты, которые удалось проверить, вполне точны.
Это в общем-то не так уж удивительно, учитывая
сказанное выше.
Однако в описании мировой и гражданской войн
герои «Тихого Дона» действуют, как правило, в
«микромире» действительности. И тут-то открывается самое
интересное в изображении М. Шолоховым реальной
исторической действительности.
...Григорий Мелехов после призыва на
действительную службу был зачислен в 12-й Донской казачий полк.
Произошло это, как можно судить по обстоятельствам
действия, в январе 1914 года. Сотенным командиром
Григория назван в романе подъесаул Полковников. Он
же подписал письмо Пантелею Прокофьевичу о мнимой
смерти Григория (на самом деле того лишь ранило).
Персонаж в «Тихом Доне» сугубо эпизодический,
Полковников, как выяснилось, вполне реальная историческая
личность, причем по-своему известная. В
Военно-историческом архиве сохранился послужной список Полковни-
кова Георгия Петровича, из коего явствует, что с начала
1914 года он в чине есаула служил сотенным командиром
в 12-м Донском полку, а с июля того же года — в штабе
32

11-й кавалерийской дивизии29. (Любопытна его
дальнейшая судьба: в 1917 году уже в чине полковника он
был. назначен Временным правительством
Главнокомандующим Петроградским военным округом — он
оказался последним ставленником старого режима на этом
посту, чем и «прославился», в марте 1918 года был
расстрелян на Дону по приговору ревтрибунала.)30
.В начале первой мировой войны полк Григория,
говорится в романе при описании боевых действий, входил
в 11-ю кавалерийскую дивизию. Здесь все точно: по
материалам того же архива удалось установить, что в
1914 году в состав 11-й кавдивизии входил 12-й Донской
полк (наряду с другими частями, в том числе известным
в нашей военной истории 11-м гусарским Изюмским
полком)31. Названная дивизия входила в состав русской
3-й армии (командующий генерал Рузский), которая в
ходе Галицийской битвы заняла Львов.
В тех же главах в описании боев под Бродами
упомянута — как часто у М. Шолохова вроде бы вскользь,
мимоходом, как нечто малозначащее, соседняя дивизия,—
это, как сказано, «12-я кавалерийская дивизия под
командой генерала Каледина». Здесь опять-таки все
точно, ибо названная дивизия наступала тогда (то есть в
августе 1914 года) в составе 8-й армии знаменитого
генерала А. А. Брусилова. 8-я и 3-я русские армии наступали
в ту пору рядом32. Мелкие операции начала войны, о
которых идет речь в романе, в известных источниках не
описаны, однако действия обеих названных дивизий в
соседстве были вполне вероятны.
. Попутно отметим, что командиром упомянутой
дивизии действительно был генерал Каледин — один из
заметных действующих лиц второй книги романа, донской
атаман и глава казачьей контрреволюции на Дону в
1917 году. Каледин застрелился 29 января (11
февраля) 1918 года в Новочеркасске (сцена его самоубийства
дана в пятой части романа). Генерал Каледин один раз
упомянут и в описаниях Галицийской битвы, причем
именно в качестве командира 11-й кавдивизии. В тех же
главах романа упомянут и полковник Каледин —
командир 12-го Донского полка. По архивным данным, этим
полком в 1914 году действительно командовал полковник
Каледин33. В диалоге, услышанном Григорием
Мелеховым, полковника называют Василием Максимовичем
2 Заказ 79
33

(генерала звали Алексеем Максимовичем). Однако пока
не удалось установить, находился ли полковник в
родственных отношениях с будущим донским атаманом,
неизвестна и его дальнейшая судьба.
Григорий Мелехов получил свое первое ранение, как
точно сказано в тексте романа, 15 сентября 1914 года в
бою под городом Каменка-Струмилово (по нынешнему
наименованию — Каменка-Бугская, в тридцати двух
километрах северо-восточнее Львова). Эти временные и
географические подробности выясняются позже, из
письма есаула Полковникова Пантелею Прокофьевичу. В
самом же описании боя никаких подробностей такого рода
не дано: «Операция по захвату города началась рано
утром», и только, да позже прибавлено, что в наступлении,
наряду с другими частями, участвовала 11-я
кавалерийская дивизия. Однако привлечение специальной военно-
исторической литературы не только подтверждает сам
факт этого сражения, но и ставит его в общую цепь
событий Галицийской битвы. Именно с 13 по 21 сентября
части 3-й и 8-й русских армий вели успешное наступление
в направлении крепости Перемышль. В этой операции
11-я кавдивизия действовала до 18 сентября севернее
Львова, выдвигаясь в сторону Равы-Русской34. То есть
именно в то время и в тех местах, где был ранен главный
герой «Тихого Дона».
Начало первой мировой войны, в более узком
смысле— Галицийская битва есть первое событие в романе,
когда главные герои его выходят в «большой мир»,
делаются участниками заметных исторических событий,
сталкиваются с реально существовавшими историческими
деятелями своей эпохи. И фактическая достоверность
описаний, как видим, исключительно точна — ив общем
масштабе, и в частностях.
Сразу следует обратить внимание на безупречную
точность в «Тихом Доне» этих вот очень мелких
исторических деталей. Вообще говоря, в русской классической
литературе глубокий историзм и реалистическая
достоверность изображения эпохи являются непременными
свойствами. Но все же надо признать, что нигде,
пожалуй, нет такого количества «необязательных» вроде бы
реалий, как у М. Шолохова. Ну в самом деле, какая
разница, подумаешь, что за фамилия у сотенного командира
Григория в 1914. году, или зачем сообщать подлинный
34

номер той или иной дивизии? Что это, щегольство
знаниями? Вряд ли. Нельзя назвать щегольством то, что не
выставляется напоказ. Глубочайшая достоверность
изображения настолько органично вписывается в фабулу
романа, так не бросается в глаза, что долгое время
исследователи, толкуя общие мировоззренческие и
литературные проблемы «Тихого Дона», как-то мало уделяли
внимания этой стороне дела.
Фактическая точность исторических описаний отнюдь
не является в шолоховской эпопее самоцелью. Она
служит лишь средством для создания художественного
обобщенного образа революционной эпохи. Картины
народной жизни, изображенные в романе, приобретают,
благодаря этому, необычайно убедительную достоверность.
Так создается образец высшего реалистического
мастерства, свойственный лишь классическим вершинам
мировой литературы.
М. Шолохов тщательно следит за географическими и
даже топографическими приметами места действия.
Они точны, как и фактография, хотя эта точность столь
же не бросается в глаза.
...В декабре 1913 года (дата здесь установлена нами
по обстоятельствам действия) Григория Мелехова
вызвали в станицу Вешенскую и вручили извещение:
явиться на второй день рождества (то есть 26 декабря старого
стиля) на сборный пункт в слободе Мальково; предстоит
призыв в армию. Указанная слобода находится близ
оживленной железной дороги Воронеж — Ростов, дорога
эта существовала уже в описанное время; естественно,
что сбор призывников был назначен в том пункте. По
степным дорогам расстояние от Вешенской до Малькова
около 120 километров.
В романе таких топографических подробностей,
разумеется, нет. Но обстоятельства места и времени с
обычной для М. Шолохова внутренней логикой встроены в
ткань повествования. И вот Пантелей Прокофьевич с
Григорием выезжают: «За день сделали верст семьдесят.
На другие сутки (в домах уже зажигали огни) приехали
в слободу Мальково». Итак, за полный день пути —
70 верст, за второй — не полный, ибо приехали под вечер,
в домах еще «зажигали» свет, значит, темнота не
наступила, а речь идет о начале января,— следовательно,
за второй неполный сделали только около 50 верст.
2*
35

Много географических примет в описании событий
мировой и гражданской войн. То, что удалось сопоставить
с тогдашними картами, абсолютно правильно. М.
Шолохов словно писал, держа перед собой в воображении
подробную географическую карту России, карту, которая
становится порой уже топографическим планом:
вспомним приметы Новочеркасска или Ростова, Петрограда
или Новороссийска. А в описании Верхне-Донского края,
основного места действия романа, любая названная
географическая примета, будь то небольшой хутор или
проселочная дорога,— все находится в соответствии с
тогдашней реальностью.
Для понимания особенностей шолоховского
реализма следует разобрать случаи изображения подлинной
исторической действительности в последовательном
движении сюжета «Тихого Дона».
...Вот Григорий Мелехов уже на исходе 1916 года
вспоминает боевые эпизоды своей воинской биографии.
Среди прочего — такой: «В мае полк, вместе с
остальными частями брусиловской армии, прорвал у Луцка
фронт» — и т. д. Год не назван, но хорошо известно, что
наступление русского Юго-Западного фронта
(знаменитый «Брусиловский прорыв») длилось с 22 мая по 13
августа (старого стиля) 1916 года. Весьма примечательно
тут уточнение в тексте романа — «в мае»; по данным
Военно-исторического архива, 12-й Донской казачий
полк сражался в составе Юго-Западного фронта
именно с 25 мая по 12 июня35; точно обозначено и место
действия— Луцк был взят русскими войсками 25 мая.
Есаул Листницкий перед Февральской революцией
бежал из полка, опасаясь мести казаков. Позже его
направили в 14-й Донской казачий полк, куда он прибыл, как
можно установить по тексту, приблизительно в начале
мая 1917 года (полк отбыл из Двинска третьего июля, а
до этого Листницкий провел там «около двух месяцев»).
В романе вскользь назван командир полка — полковник
Быкодаров, он упоминается один-единственный раз, но
это реальное историческое лицо. В списках штаб- и обер-
офицеров полка, от 25 июня 1916 года значится его
командир полковник Иван Федорович Быкодаров36. Он
находился на этой должности и в момент появления Листниц-
кого — сохранился приказ командира 14-го полка
полковника Быкодарова от 30 апреля 1917 года37.
36

В начале июля 1917 года в Петрограде разразился
острый политический кризис. Третьего числа в
Выборгском районе начались стихийные демонстрации рабочих
против Временного правительства, вскоре к ним
присоединились рабочие других районов и некоторые части
столичного гарнизона. На следующий день мирная
демонстрация рабочих, и солдат была разогнана силой
оружия, пролилась кровь. После июльских событий реакция
перешла в наступление. Одним из проявлений этого был
вызов в столицу «надежных» частей, преимущественно
казачих,— так оказался там 14-й Донской полк. В
«Тихом Доне» читаем: «Третьего — приказ: «Не медля ни
минуты — выступать. Эшелоны полка потянулись в
Петроград. Седьмого июля копыта казачьих коней уже
цокали по одетым в торцовую чешую улицам столицы».
В новейшем исследовании установлено, что 14-й полк
прибыл в Петроград 6 июля38, личный состав должен
был разгрузиться и разместиться в казармах,—
естественно, что патрульная служба началась только на
следующий день. Верна, кстати, и деталь насчет «торцовой
чешуи» — центральные улицы и площади тогдашней
столицы мостились толстыми деревянными шашками,
торцами (остатки их сохранились кое-где в Ленинграде
вплоть до Отечественной войны).
Караулы полка, »как и описано в романе,
патрулировали петроградские улицы. Среди других казачьих
частей, дислоцированных во второй половине 1917 года в
столице, называются в «Тихом Доне» 1-й и 4-й полки —
это также вполне достоверно. Далее в романе
рассказывается, как «в последних числах октября» сотня Лист-
ницкого охраняла Зимний дворец — здесь имеется в
виду события 25 октября 1917 года. Новейшими
исследованиями точно установлено, что в тот памятный день в
Зимнем действительно до 10 часов вечера находилось около
300 казаков, которые затем добровольно покинули
дворец39. В «Тихом Доне» отмечено, что всего казаков
было три сотни, пришли они в пешем строю, без коней, и
покинули Зимний поздно вечером.
Среди второстепенных персонажей «Тихого Дона»
довольно приметной фигурой является сотник Изварин.
В переломное время конца 1917 — начала 1918 года он
оказывается в одном полку с Григорием Мелеховым
(во 2-м запасном). Молодой, энергичный, интеллигент-
37

ный, умеющий темпераментно убеждать и спорить, он
принадлежал к числу яростных донских автономистов.
На какое-то короткое время он даже оказал сильное
воздействие на Григория, расписывая перед ним
маниловские картинки будущей жизни «вольной Донской
республики», которая-де станет великой державой,
«независимой от Москвы» и т. п. Этот интеллигентский бред не
мог, впрочем, оказать сколько-нибудь стойкого влияния
на Григория, недолгая их дружба развалилась. Здесь,
однако, важно другое: честолюбивый краснобай Изва-
рин, мечтавший, как бы стать деятелем «областного
масштаба» хоть и ценой развала России,— это,
оказывается, вполне реальное историческое лицо.
В романе Изварин представлен с немалыми
биографическими подробностями: «Ефим Изварин был сыном
зажиточного казака Гундоровской станицы...»
(Характерная примета социального происхождения идеолога
автономии; к тому же он из «низовских», то есть
наиболее консервативных и сословно замкнутых слоев
донского казачества). Затем: «образование получил в
Новочеркасском юнкерском училище, по окончании его
отправился на фронт в 10-й Донской казачий полк» и т. д.
Действительно, в сохранившихся документах указанного
полка он упомянут в приказах с 23 января по 9 июня
(старого стиля) 1917 года40. Григорий же встретился с
Извариным в запасном полку в конце 1917 года.
Рядовые казаки-крестьяне, естественно, не
поддержали интеллигентских мечтаний донских автономистов, за
ними могли пойти только имущие классы, ища спасения
от Советов хотя бы за зыбкой ширмой «автономии». Как
сказано в романе, из полка, охваченного большевистским
влиянием, Изварин бежал «перед съездом фронтового
казачества в Каменской». Съезд этот открылся, как
известно, 10 января,— значит, неудачливый автономист оставил
полк накануне.
Далее Изварин мелькает в романе только
один-единственный раз, но в довольно примечательном случае.
В пятой части описывается совещание в станице Ольгин-
ской (на Кубани) между руководством Добровольческой
армии (генералы Корнилов, Алексеев, Деникин) и
командиром белоказачьего отряда донцов генералом Поповым,
которое состоялось 13 марта. Выбитые из Ростова и
Новочеркасска, белые генералы колебались — где искать
38.

базы для дальнейших действий? Корнилов решил идти на
Екатеринодар. Попов объявил о намерении остаться в
степных районах Нижнего придонья. Так донские
сепаратисты откололись от основного ядра белогвардейщины,
В заключительной сцене один из сопровождавших
Попова офицеров бросает реплику: « — Сейчас выезжаем. Вы
готовы, Изварин?» А далее следует авторская ремарка:
«Изварин, бывший сослуживец Григория Мелехова,
вскочил на своего... коня...»
Итак, мимоходом вроде бы, но очень точно указано
направление пути Изварина: из таких, как он,
формировались первые отряды врагов народной власти, а
кулацкая закваска «домовитого казачества» толкала его к
сепаратизму.
Реальный Изварин действовал именно так. На
белогвардейском Дону он, как можно судить по отрывочным
сведениям, сделал успешную карьеру. Он стал членом
красновского «Войскового круга» в 1918 году от
Черкасского округа41 (характерно: округ «низовской»). Он
получил чин подъесаула (то есть капитана), пописывал в
белогвардейских газетах, его имя упоминается в
мемуарной литературе42.
В романе обстоятельно изложена политическая
обстановка на Дону зимой — весной 1918 года. Среди
действующих лиц — атаман Каледин, генералы Корнилов,
Алексеев, Деникин, Краснов, вожаки революционного
казачества Подтелков и Кривошлыков; множество других
реальных исторических персонажей. Фактический
материал здесь основателен и добротен, в основном он
почерпнут из обстоятельных сочинений, которые появились
уже ко времени завершения пятой части романа43.
Впрочем, в сценах, где изображаются политические и военные
руководители враждующих лагерей, главные герои
романа не участвуют, эти герои появляются и действуют среди
народных масс, в гуще, в первооснове событий.
Так, в «Тихом Доне» довольно подробно описан съезд
казаков-фронтовиков в станице Каменской (ныне город
Каменск-Шахтинский Ростовской, области). Это было
очень важное политическое событие в жизни края:
большевистская партия, рабочий класс повели за собой
основную массу трудового казачества Дона. Не случайно
был созван съезд именно фронтовиков, то есть
участников войны: они являлись не только наиболее политически
39

опытными в своей среде людьми, но и социально
наиболее активными. Именно на них опиралась партия среди
казачьего населения (в романе есть краткая и точная
ремарка по поводу политического настроения в
станицах после Октября: «старики не ладили с
фронтовиками»).
Съезд был созван 10(23) января 1918 года по
инициативе большевистского Военно-революционного комитета,
находившегося тогда еще в Воронеже, ибо на Дону в то
время еще держался атаман Каледин и заправляло
контрреволюционное офицерство. Съезд принял большег
вистские резолюции и послал делегатов на III
Всероссийский съезд Советов, а на другой день в Каменской
состоялся грандиозный митинг, где собралось тысяч
пятьдесят, резолюция митинга целиком одобряла политическую
линию закончившегося съезда44. Партия придавала
огромное значение революционной работе среди казаков:
делегация донцов, по прибытии в Петроград на III
Всероссийский съезд Советов, была принята В. И. Лениным
16(29 января) 1918 года45.
М. Шолохов приводит на съезд в Каменской Григория
Мелехова, Котлярова и Хрисанфа Токина (Христоню).
Через эпизоды с их участием в романе представлен
обильный фактический материал исторического
характера.
«— Кто это? — вытягивая граблястую руку,
допытывался у Григория Христоня.
— Щаденко. Командир у большевиков.
— А это?
— Мандельштам.
— Откель?
— С Москвы.
— А эти кто такие? — указывал Христоня на группу
делегатов». И т. д.
Действительно, на съезде активно действовал
большевик Е. А. Щаденко, будущий герой Первой Конной
армии. Член РКП (б) врач А.В.Мандельштам возглавлял
делегацию из Петрограда от имени Совнаркома; он был
заметной фигурой на съезде. Позднейший мемуарист
рассказывает, как Мандельштам «стал говорить о мерах
правительства по освобождению казаков от известной
служебной кабалы, о снаряжении казаков, проходящих
военное обучение, за счет государства...»46.
40

Или вот еще один эпизод романа: вечером после
закрытия съезда Христоня «с казаками направился камен-
ские власти арестовывать» (имеются в виду сторонники
атамана Каледина), вернулся на квартиру ночью,
получив «огнестрельную царапину выше лба», пояснил:
«Это меня, стал быть, воинский начальник скобельнул из
нагана. Пришли к нему, как гости, с парадного, а он
зачал обороняться. Ишо одного казака ранил». Так и было.
По свидетельству того же мемуариста, вечером 10 января
в Каменской было арестовано двести пятьдесят
офицеров, «начадьник местной воинской команды войсковой
старшина Астахов» выстрелил через дверь из револьвера
и ранил казака-атаманца47. Напомним, что Христоня —
бывший атаманец, то есть солдат лейб-гвардии
Атаманского полка.
Ожесточенные бои в западной части Донской области
в январе 1918 года также очень детально описаны в
романе (в них принимает участие Григорий Мелехов):
наступление белогвардейского отряда есаула Чернецова,
взятие им станицы Каменской, мобилизация красных
казаков, контрнаступление их, бой под станицей Глубокая
(теперь гор. Глубокий на железной дороге Ростов —
Воронеж). Все это довольно подробно освещалось в
местной периодической печати того времени48; весьма
вероятно, что М. Шолохов использовал фактические сведения
прессы. Необычайно сильно написанная сцена расправы
с пленными чернецовцами также имеет под собой точную
историческую подоснову.
Командиром красных казаков под Глубокой был
войсковой старшина (то есть подполковник) Голубов —
типичный авантюрист и демагог, каких немало стремилось
примазаться к революционному делу — ненадолго,
впрочем. Командир он был лихой, а своими демагогическими
речами о «проклятом прошлом» приобрел некоторую
популярность среди казаков. Голубов, как свидетельствует
очевидец, действительно обещал сохранить жизнь
пленному Чернецову — тот был тоже популярен на Дону,
поэтому честолюбивый авантюрист,, очевидно, строил
какие-то планы на его счет. Подтелков убил Чернецова, и
тогда Голубов вырвал наган, но тут же забился в
нервном припадке49 (у М. Шолохова на Подтелкова
бросается с наганом Григорий Мелехов — эпизод приобретает
совсем иной, более глубокий нравственный смысл).
41

Детально описана в «Тихом Доне» и трагическая
экспедиция Федора Подтелкова. Уже говорилось, что
основным источником тут для автора явилась брошюра
А, А. Френкеля. Не вдаваясь в известные уже
подробности, заметим лишь, что сам Френкель был участником
экспедиции, но ему удалось спастись от гибели.
«В марте Бунчук был послан на работу в
Революционный трибунал при Донском ревкоме»,— говорится в
романе, здесь имеется в виду март 1918 года.
Фактическая основа тут достоверна, ибо новые народные суды и
ревтрибуналы для борьбы с контрреволюцией стали
создаваться органами Советской власти на Дону именно с
начала марта 1918 года (старого стиля)50.
Развал, внутреннее разложение белоказачьей армии
атамана Краснова в конце 1918 года описывается в
«Тихом Доне» довольно подробно. Общий процесс этот,
вызванный острейшими социальными противоречиями,
раздиравшими всегда массовые белогвардейские армии,
показан на примере 28-го полка (в нем служил сотенным
командиром хорунжий Петр Мелехов). Действительно,
названный полк один из первых в красновской армии
восстал против контрреволюционного офицерства и в
полном составе оставил фронт, об этом много писала
советская печать в январе 1918 года. «Правда»: «28-й полк
восстал, его поддержали 32-й и 34-й ; 2-й полк ушел в тыл.
Создаются ревкомы в казачьих частях».
«Известия ВЦИК»: «По сообщению делегата от казаков,
перешедшего к красным, 28-й полк бросил позиции и
возвратился в Вешенскую... Делегаты 28-го полка пошли в
другие полки, в результате 32-й, 33-й и Машковский полки
ушли с занимаемой ими позиции»51. Эпизод, как казаки
28-го полка, бросившие фронт, собрались в Вешенской
на революционный митинг, показан через восприятие
Петра Мелехова. Случилось это в середине января
1919 года (по новому стилю).
Через несколько дней части Красной Армии занимают
весь Верхне-Дон:.:эй край: 8 февраля 1919 года газета
«Правда» сообщала о занятии всего верхнего течения
даже до станицы Усть-Медведицкая52. Григорий и Петр
Мелеховы, бросив разбитую и распавшуюся красновскую
армию, остались дома в хуторе Татарском. Напряженно
ожидают прихода красных. И вот читаем: «В полдень
через хутор спешным маршем прошел 6-й Мценский Крас-
42

нознаменный полк...» Из документов Центрального
архива Советской Армии явствует, что как раз в январе
1919 года 6-й советский Мценский стрелковый полк
участвовал в боях против белоказаков на Верхнем Дону,
причем именно в районе станицы Вешенской. Названный
полк входил в состав 1-й бригады 15-й Инзенской
стрелковой дивизии53.
Вскоре в Татарском были арестованы Мирон
Коршунов и еще несколько зажиточных казаков, их отправили
в Вешенскую, где, как сказано в романе, располагался
тогда ревтрибунал 15-й Инзенской дивизии. Событие это
произошло, как удалось установить путем
текстологического анализа, в феврале 1919 года. Из материалов того
же архива явствует, что 15-я Инзенская дивизия в
январе— феврале 1919 года вела стремительное наступление
со стороны Воронежской губернии на юг между реками
Битюгом и Хопром и, перейдя Дон, пошла далее в
южном направлении к Северскому Донцу. Удалось точно
установить, что штаб дивизии с 9 по 16 февраля 1919
года располагался в станице Вешенская. Следовательно,
дивизионный трибунал, как подразделение штаба, также
располагался там же54.
Небезынтересно отметить, что Инзенская дивизия
была известным и заслуженным соединением Красной
Армии той поры. В многотомной «Истории гражданской
войны», изданной четыре десятилетия спустя после
описываемых событий,"говорится, что именно Инзенская
дивизия в январе 1919 года наносила главный удар по
красновскому фронту: «Выбор на эту дивизию пал не
случайно. Сформированная главным образом из
добровольцев, пополненная в период мобилизации
крестьянской беднотой, дивизия представляла собой одно из
лучших соединений армии»55. Комиссаром ее был
Г. П. Звейнек — старый член партии, сын латышского
батрака.
В событийной линии романа «Тихий Дон» особо
важное место занимает история так называемого вешенского
белоказачьего восстания. Оно длилось с начала марта
по начало июня 1919 года — срок не так уж
значительный для эпопеи, обнимающий десять лет
невероятно насыщенной драматизмом эпохи. Однако описание
43

событий, так или иначе связанных с ходом и течением
восстания, занимает в композиции романа очень
существенное место: большая половина шестой части и ровно
половина седьмой; в совокупности это составляет, как
мы подсчитали, почти четверть всего текста романа.
Это не удивительно. Обстоятельства вешенского
восстания сыграли огромную роль в судьбе всех без
исключения главных героев «Тихого Дона». Трагический
поворот совершился в жизни Григория Мелехова — он порвал
с Советской властью, пролил кровь трудового народа
России, гражданский, политический путь его сбился; то
же и в семье: жена мучительно и страшно умерла, дети
осиротели... Гибнут в беспощадной гражданской войне
Петр Мелехов, Иван Алексеевич Котляров, Штокман,—
гибнут не в бою, а от мстительной пули противника.
Сложили свои головы многие друзья Григория, его земляки-
хуторяне. В ходе трагической эпопеи вешенского
восстания напрочь расходятся судьбы двух друзей, двух
будущих родственников — Михаила Кошевого и Григория
Мелехова; конфликт между ними в существенной
степени определит в дальнейшем участь главного героя
«Тихого Дона».
Итак, восстание казаков на Верхнем Дону, в районе
станицы Вешенской и соседних станиц, показано
наиболее широко и полно среди всех других реальных
исторических событий, описанных в романе. И здесь следует
без всякого преувеличения сказать, что историческая
достоверность этих глав, фактографическая подоснова
описанных событий, эпизодов и отдельных сцен является
уникальной. Уникальной даже для такого
поразительного в этом смысле произведения, как «Тихий Дон».
, В ходе гражданской войны мелкобуржуазная
контрреволюция неоднократно поднимала восстания против
Советского государства. Социальной базой этих
движений являлись зажиточные слои крестьянства,
а.идеологами — эсеры, анархисты и им подобные. В тех случаях,
когда кулачеству удавалось на какое-то время увлечь
за собой более или менее значительную часть среднего
крестьянства, такого рода мятежи приобретали широкий
размах и требовали больших усилий для борьбы с ними,
представляя, таким образом, немалую опасность для
молодого Советского государства. Крупнейшими среди
названных явлений считаются махновщина и григорьев-
44

щина на Украине, антонрвщи^а в Центральной России,
западносибирский и крондштадтский мятежи 1921 года.
Для подавления их Красной Армии приходилось вести
борьбу в масштабе армейских операций, с привлечением
резервов Главного Командования или даже фронтовых
частей; порой эта борьба длилась очень долго, по году
и более (например, махновщина и антоновщина).
Все названные выше крупнейшие мелкобуржуазные
мятежи получили освещение в советской научной
литературе, хотя и далеко не полное56. Однако вешенское
восстание, описанное в «Тихом Доне», по сию пору не имеет
ни одного сколько-нибудь подробного специального
исторического исследования57. Еще в период работы над
соответствующими главами романа М. Шолохов
вынужден был даже посетовать в печати на слабую изученность
описываемых им событий: «Трудность еще в том, что
в третьей книге я даю показ вешенского восстания, еще
не освещенного в литературе»58.
Действительно, к 1930 году имелись лишь две
опубликованные работы, где содержались краткие описания
тех событий. Прежде всего, следует назвать двухтомное
обобщающее исследование, советского военного историка
Н. Е. Какурина «Как сражалась революция», изданное
в 1925 году. То была первая работа по истории боевых
действий на фронтах гражданской войны в молодой со*
ветской историографии. Следует отдать должное автору
(бывшему генштабисту старой армий), который создал
интересный и оригинальный труд, не потерявший своего
значения и поныне. Однако первая обобщающая работа
на столь обширную тему не могла не содержать
пробелов и упущений. В частности, при кратком освещении
борьбы с вешенским мятежом, в работе Н. Е. Какурина
были допущены фактические неточности, в итоге
получилось некоторое преуменьшение грозных и опасных
последствий этого мятежа для положения на всем Южном
фронте Красной Армии.
При публикации третьей книги «Тихого Дона»,
точнее, глав, посвященных описанию вешенского восстания,
сам М. Шолохов сделал примечание, оспорив точность
какуринских данных относительно численности
повстанцев, их вооружения и самого хода подавления мятежа59.
Ниже фактическая сторона событий будет описана
детально, но попутно следует отметить, что автор «Тихого
45

Дона» дает гораздо более достоверные данные, нежели
историк, который при кратком изложении событий
казачьего мятежа ограничился, видимо, отрывочными и
случайными материалами. Еще более скупые сведения
содержались в известной в свое время
публицистической книге Д. Кина о деникинщине, изданной в 1927
году60. Правда, численность повстанцев здесь была
определена точнее, чем у Н. Е. Какурина, и содержались
некоторые любопытные подробности, но даже обе работы
в целом не давали сколько-нибудь полной картины
восстания.
В 20-х и отчасти в 30-х годах за рубежом,
преимущественно в странах Западной Европы, появилось
большое число белоэмигрантских сочинений на темы
гражданской войны. В основном это были мемуары или
очерковые зарисовки. Пронизанные, как правило,
невероятной ненавистью ко всему советскому, дышащие страстной
классовой злобой к государству трудящихся, эти
произведения также представляют собой своеобразный
исторический источник. В частности, написали обширные
сочинения известнейшие «вожди» южно-русской
контрреволюции генералы Деникин, Краснов, Лукомский,—
все они, кстати, являются действующими лицами
«Тихого Дона», выступающими под собственными именами.
Однако в генеральских публикациях не нашлось
места для сколько-нибудь подробного описания хода вешен-
ского восстания.
Оно и понятно: документов малограмотные казаки-
повстанцы не оставили, а высокопоставленные
мемуаристы слишком мало интересовались делами «низших
чинов».
Например, в наиболее детальном из подобного рода
сочинений — в мемуарных очерках Деникина (пять
томов!) среди подробнейших описаний разного рода
действий и операций «классической», так сказать, белогвар-
дейщины, верхне-донскому антисоветскому восстанию
уделяется лишь несколько разрозненных абзацев.
Причины мятежа Деникин истолковывает в примитивно
белогвардейском смысле: казаки, дескать, «одумались»,
потому и поднялись против Советской власти, горя
желанием насадить в России военную диктатуру и возвратить
на прежние места банкиров и акцизных... Правда,
располагая, очевидно, данными белой разведки, Деникин до-
46

вольно точно определяет повстанчрские вооруженные
силы: тридцать тысяч бойцов и шесть орудий. Ясно, что
белых генералов такое сложное в социальном смысле
явление, как колебания среднего крестьянства в период
апогея гражданской войны, интересовало лишь в одном
уаком смысле: постольку поскольку оно в той или иной
мере способствовало делу реставрации старого строя в
России.
Характерно и другое. Не только генералы, но и
рядовые, так оказать, белогвардейцы, то есть низшее
офицерство, тоже понаписали о себе немало, они были люди
зачастую довольно образованные. Среди вешенских же
повстанцев — как точно изображено у М. Шолохова —
офицеров оказалось буквально несколько, да и те были,
что называется, «черная кость». (Повстанческий
командир бригады хорунжий Богатырев, родом простой казак,
разговаривает с «настоящими» офицерами в таких вот
выражениях: «—Я, конечно, воспитаннее не получал
особых таких, в юнкерских школах не проходил наук и,
может, не так объяснялся, ну, да ить не всякое лыко
должно быть в строку».)
Ясно, что повстанческие командиры вроде Григория
Богатырева (это реальный участник событий) не очень-
то были горазды к мемуарному сочинительству. Тем
более — рядовые казаки, оказавшиеся волею судеб в
эмиграции. Только номинальный глава вешенских
мятежников хорунжий Павел Кудинов оставил воспоминания.
Они представляют определенный интерес, однако это
лежит за пределами нашей темы, ибо они вышли в свет в
Париже во второй половине 1931 и в начале 1932 года,
когда главы «Тихого Дона», посвященные описанию ве-
шенского восстания, были уже закончены и переданы для
издания61.
Таким образом, при написании одного из главнейших
разделов «Тихого Дона» автор его мог опереться лишь
на 'крайне малое количество опубликованных
материалов, к тому же и не бесспорно достоверных. Практически
ему пришлось самому воссоздать историю народной
трагедии, захватившей сотни тысяч людей, провокационно
вовлеченных в кровопролитную войну. Как же М.
Шолохов достиг этого? В одной из недавних бесед с
журналистами он сам с необычайной точностью и безыскус-
ностью дал исчерпывающий ответ:
47

«Надо иметь в виду, что формировался я и отроческие
годы мои прошли в разгар гражданской войны. Тема
была на глазах, тема для рассказов, очерков. Трагедийная
эпоха была. Требовалось писать, больно много было
интересного, что властно требовало отражения. Так
создавались «Донские рассказы». Что касается «Тихого Дона»,
то это иное дело. Можно сказать, он вырос из «Донских
рассказов».
Отроческий взгляд — самый пытливый взгляд у
человека. Все видит, все приметит, узнает, везде побывает.
Мне легко было, когда касалось фактического
материала. Трудности пришли потом, когда надо было писать и
знать историю гражданской войны. Тут уже
потребовалось сидение в архивах, изучение мемуарной литературы.
Причем не только нашей, но и эмигрантской, в частности
очерков «Русской смуты»62 Деникина. Затем
знакомство с казаками, участвовавшими в этой войне. Сама
профессия моя: до писателя — учитель, статистик,
продовольственный работник — знакомила меня с огромным
количеством людей...
Разговоры, воспоминания участников — так слагался
костяк. А бытовая сторона, она ведь тоже наблюдалась,
потому что жил я в разных хуторах. Мне даже ничего
не стоило, скажем, второстепенных героев назвать
своими именами»63.
В кратком и удивительно объективном этом рассказе
исчерпывающе выражены методы работы М. Шолохова
над материалом романа. Да, изучение мемуаров, этого
необычайно важного источника для всякого романиста.
Они, как правило, широко известны и сравнительно
доступны. Да, изучение архивных документов. Сейчас нет
возможности провести детальный анализ методики
источниковедческой работы М. Шолохова, исследование этого
процесса — дело будущего.
Бесспорно, что историческая достоверность
фактографии романа объясняется отчасти именно кропотливой
работой с архивными материалами. Но именно отчасти,
ибо здесь следует с особым значением подчеркнуть нечто
другое: в романе содержатся сведения, которые вообще
вряд ли могли быть почерпнуты из какого-либо
письменного источника. Приказы и донесения повстанческих час-
48

тей в разный период борьбы, имена и звания их
командиров, даты и подробности боев и многое-многое другое
вряд ли могло быть отражено в каких-либо документах:
повстанцы, в подавляющем большинстве малограмотные
крестьяне, не очень-то горазды были писать диспозиции
(это, кстати, хорошо показано у М. Шолохова на
примере переписки между Григорием Мелеховым и Кудино-
вым,— в любой регулярной армии подобное
пренебрежение к приказной форме просто немыслимо себе
представить!).
Сам М. Шолохов вынужден был дать пояснения к
этой части романа (при первой его публикации), говоря
о скудности и неточности имеющихся письменных
материалов64. Писатель в свое время опросил многих
свидетелей и участников гражданской войны на Дону, это
известно. Среди этих свидетелей могли быть и видные
заправилы мятежа. И. Лежнев сообщил (очевидно, со слов
самого М. Шолохова), что в Вешенский район в 1923
году по амнистии вернулось из эмиграции свыше трех
тысяч бывших белогвардейцев, в том числе и
офицеров65.
Кропотливая работа автора «Тихого Дона» над
сбором исторического материала безусловна и очевидна,
однако объяснение беспримерного по глубине историзма
шолоховской эпопеи следует искать в биографии
писателя. М. Шолохов сам был не только очевидцем
описываемых событий (подобно Льву Толстому в
«Хаджи-Мурате»), но был также — и это следует подчеркнуть особо —
земляком своих героев, он жил их жизнью, он был плоть
от их плоти и кость от их кости. Тысячеустая молва
разворошенного революцией мира доносила до него такие
«факты» и такие «сведения», с коими не могли
соперничать архивы и библиотеки целого света.
Уместно повторить здесь слова создателя «Тихого
Дона», когда он во всеоружии огромного писательского и
жизненного опыта с подкупающей простотой сказал, что
ему «легко было, когда касалось фактического
материала». Да, так. Все и вся вокруг него, на его родине в
20-х годах только и жили воспоминаниями и неостывши-
ми еще переживаниями грозных лет гражданской войны.
Любой взрослый человек знал и помнил о событиях и
героях той неповторимой, ни с чем не сравнимой эпохи.
И все это переживалось, пересказывалось и обсуждалось
49

не раз и не два. И молодому, пытливому юноше, которого
родная природа наделила острым взглядом, и
всепроникающим пониманием, с избытком было предоставлено тех
рассеянных повсюду свидетельств памяти народной,
которые есть неписаная история времени,— та история,
которую только потом, уже как бы со стороны, будут по
кусочкам воссоздавать специалисты самых разных
областей.
Так зафиксировал М. Шолохов в своем романе
народный эпос нашей великой революции. И нигде, быть
может, в «Тихом Доне» не бросается так в глаза
своеобычный талант писателя-летописца, как в главах,
посвященных трагическим событиям вешенского мятежа.
Уже говорилось, что восстание казаков Верхнего
Дона против Советской власти весной 1919 года приняло
большой размах и вызвало ожесточенные и
кровопролитные сражения. Какие же причины породили это
трагическое событие? М. Шолохов ответил на этот вопрос в
художественной форме, он дал глубочайшую картину
классовой борьбы в огромном районе крестьянской
России. Однако ему пришлось и прямо высказываться по
этому поводу.
Весной 1931 года рапповские деятели задержали
публикацию шестой части «Тихого Дона», обвиняя автора в
«кулацком уклоне» и т. п. Тогда М. Шолохов обратился
за помощью к М. Горькому и 6 июня 1931 года писал ему:
«...6-я часть почти целиком посвящена восстанию на
Верхнем Дону в 1919 году. ...Теперь несколько замечаний
о восстании.
1. Возникло оно в результате перегибов по
отношению к казаку-середняку.
2. Этим обстоятельством воспользовались эмиссары
Деникина, работавшие в Верхне-Донском округе и
превратившие разновременные повстанческие вспышки в
поголовное организованное выступление. Причем
характерно то, что иногородние, бывшие до этого по сути
опорой Совет, власти на Дону, в преобладающем
большинстве дрались на стороне повстанцев, создав свои т. н.
«иногородние дружины», и дрались ожесточенней, а
следовательно, и лучше казаков-повстанцев.
В книге Л. С. Дегтярева «Политработа в Красной
Армии в военное время», в главе «Политработа среди
населения прифронтовой полосы» автор пишет: «В граждан-
50

скон войне, в практической политработе мы часто
грешили против этих положений, ведя борьбу со средним
крестьянством. Примером яркой ошибки может служить
политика «раскачивания» донского казачества весной
1919 г., которая привела к поголовному восстанию
многих станиц Донской области в тылу Красной Армии,
приведшему к поражению Южфронтаи к началу
длительного наступления Деникина»...66
Но некоторые «ортодоксальные» «вожди» РАППа,
читавшие 6-ю часть, обвиняли меня в том, что я будто бы
оправдываю восстание, приводя факты ущемления
казаков Верхнего Дона. Так ли это? Не сгущая красок, я
нарисовал суровую действительность, предшествующую
восстанию...
Наиболее мощная экономически верхушка станицы и
хутора — купцы, попы, мельники — отделывались
денежной контрибуцией, а под пулю шли казаки, зачастую из
низов социальной прослойки. И естественно, что такая
политика, проводимая некоторыми представителями Сов.
власти, иногда даже заведомыми врагами, была
истолкована как желание уничтожить не классы, а
казачество»67.
В этом письме М. Шолохов выступает как историк,
ибо в романе все названные им политические и
социальные обстоятельства выражены в художественно образной
форме. В том же письме он говорит о выведенных в
романе «щелкоперах от Советской власти» и называет их:
«парень из округа, приехавший забирать
конфискованную одежду» (напомним: он пытался взять в Татарском
одежду, отобранную у богатых и предназначенную для
распределения среди бедняков), «отчасти обиженный
белыми луганец» (это Александр, озлобленный, нервный
красноармеец, задирающий Григория Мелехова),
«комиссар 9-й армии Малкин — подлинно существовавший
и продолжавший то, о чем я рассказал устами
подводчика-старовера» (комиссар Букановской станицы, ни за что
ни про что расстреливавший стариков казаков). Однако
Шолохов-историк по точности социального анализа не
уступает Шолохову-романисту. Без малого через
тридцать лет, когда были открыты и изучены многие
документы, в коллективном труде советских военных
историков причины мятежа были определены принципиально
так же, как и в шолоховском письме:
51

«Вешенский мятеж был проявлением колебаний,
переживаемых в тот период трудовым казачеством.
Причиной мятежа были также и серьезные ошибки,
допущенные местными органами Советской власти зимой 1918 —
1919 года. При восстановлении Советской власти после
освобождения северных округов Донской области были
проведены мероприятия, имевшие целью ликвидировать
вражескую агентуру. Но не все они проводились
правильно. Зачастую под удар попадала не только казацкая
верхушка, но и трудовое казачество. Нередко
проводилось выселение из хуторов и станиц помимо
контрреволюционной части казачества также и трудовых казаков.
Производились многочисленные аресты, само слово
«казак» изгонялось из обихода. В некоторых местах
вводилось новое административное деление — вместо округов
и станиц создавались уезды и' волости, как в
Центральной России. Эти искривления политики партии и
Советской власти, проводившиеся под лозунгом
«расказачивания», имели самые отрицательные последствия. Они дали
возможность белогвардейской агентуре использовать
недовольство казаков в своих целях. Ярким примером
этого явился вешенский мятеж, который помешал разгрому
белогвардейцев в Донбассе. Мятеж привел к тому, что
Южный фронт не только не смог послать подкреплений
на главный в то время Восточный фронт, но, напротив,
сам нуждался в помощи»68.
Специалисты-историки, как видим, дали вердикт,
полностью схожий с шолоховскими выводами. Следует
также отметить, что высказанный в письме М. Шолохова
вывод о том, что мятеж привел «к поражению Южфрон-
та и к началу длительного наступления Деникина» не
вполне точен и страдает некоторым преувеличением, в
этом смысле заключение позднейших историков более
правильно. Однако подчеркнем: приведенные в письме
слова принадлежат не М. Шолохову, это цитата из
книги Л. С. Дегтярева. В равной степени и в оценке
современной советской историографии, и в письме самого
М. Шолохова говорится о пресловутой политике
«расказачивания», которая сыграла прямо-таки
провокационную роль в обострении гражданской войны на юге
России. Ответственность за эти действия целиком падает на
Троцкого и троцкистов, которые ставили знак равенства
между кулаком и крестьянином-тружеником и настаива-
52

ли на проведении самых суровых карательных мер,
отнюдь не вызывавшихся политической или военной
необходимостью.
В «Тихом Доне» ни прямо, ни косвенно не приводится
дата начала вешенского мятежа, но по роду
обстоятельств можно установить, что действие происходит до
начала марта. Здесь М. Шолохов пользуется старым
стилем, и применяет его намеренно: население Верхнего
Дона слишком короткий период жило при Советской власти
и не могло привыкнуть к новому календарю (во всех
областях под белогвардейским управлением сохранялся
или восстанавливался старый стиль); так как действие
третьей книги романа происходит исключительно в
пределах Верхне-Донского округа, то для героев характерен
именно такой календарь.
Документы штаба Южного фронта называют 10— И
марта 1919 года, причем центром мятежа указывается
станица Еланская69. У М. Шолохова эта последняя
подробность нашла отражение; старик казак, прискакавший
на хутор Рыбный, где прячется Григорий Мелехов,
кричит: «— Весь Еланский юрт поднялся с малу до велика.
В Вешенской выгнали красных...» Последовательность
перечисления не случайна: сперва восстали еланцы, а
потом уже вешенцы (мятеж получил название по имени
последней станицы потому, что именно там разместился
штаб повстанцев).
К тому времени наступление Красной Армии
остановилось на рубеже Северского Донца в районе
Каменская — Белая Калитва70. По прямой это составляет
всего около 180 километров до Вешенской, то есть мятеж
произошел в ближайшем тылу красного фронта.
Чрезвычайно опасные последствия этого обстоятельства
очевидны. Силы повстанцев были немалые по масштабам
гражданской войны. По агентурным данным, полученным
штабом 8-й советской армии, численность вооруженных
сил повстанцев определялась на начало апреля в
30 000 человек, преимущественно кавалерии, а также
6 орудий и 27 пулеметов71. В «Тихом Доне»
приводятся на этот счет сходные сведения: 25 тысяч конных и
10 тысяч пеших бойцов, 6 артиллерийских батарей и
около 150 пулеметов. Разность в исчислении воинской
техники не должна настораживать: дело в том, что
повстанцы имели крайне ограниченное количество боеприпасов,
53

поэтому большинство их орудий и пулеметов по этой,
причине бездействовали (о чем не раз говорят герои
«Тихого Дона»); советская же разведка засекала,
естественно, прежде всего действующую военную технику.
В романе приведена подробная дислокация
повстанческих войск в апреле 1919 года, то есть в период их
наибольших территориальных успехов, перед
решительным наступлением Красной Армии. Как видно,
повстанцы занимали территорию от верхнего течения Чира, до
низовьев Медведицы, на севере — по линии станиц Сле-
щевская — Шумилинская, на западе — по линии
Казанская — Машковская. М. Шолохов пишет, что линия
фронта повстанцев имела 400 верст в окружности. В советских
архивах сколько-нибудь подробных данных о
дислокации повстанцев пока обнаружить не удалось, однако в
книге Д. Кина говорится, что мятеж охватил площадь в
10 тысяч квадратных километров и простирался от
станицы Усть-Медведицкая (теперь город Серафимович) до
Богучара72 (эти данные затем были повторены в
«Истории гражданской войны»). В целом сведения советского
публициста вполне совпадают с теми, что приводятся в
романе, хотя в последнем случае они гораздо подробнее
и точнее: очевидно, М. Шолохов опирался на какие-то
лишь ему известные источники.
Советское командование сразу же приняло меры к
подавлению опасного мятежа, но дело это оказалось
далеко не простым. Прежде всего, основную массу
повстанцев составляли опытные в военном деле казаки; обладая
навыками профессиональных солдат, они быстро
организовались в подобие сотен, полков и даже дивизий, хотя
организация их была, разумеется, зыбкой и
неустойчивой. Командирами этих формирований стали младшие
офицеры и опытные унтер-офицеры старой армии.
Командовали повстанческими дивизиями, например, хорунжие
Кудинов и Богатырев, подхорунжий Медведев, вахмистр
Меркулов (все они — действующие лица «Тихого
Дона»). Кроме того, казачье население было традиционно
обеспечено оружием. Часть его органы Советской власти
сумели реквизировать, но большое число его оказалось
припрятанным (так, в романе прячут оружие, включая
пулемет, отец и братья Мелеховы).
В момент мятежа его участникам удалось также
захватить немало красноармейских складов. В телеграмме
54

командующего Южным фронтом В. М. Гиттиса от
15 марта сообщалось по этому поводу следующее:
«Помимо спрятанного вооружения, в крупных и заведомо
контрреволюционных станицах оказались склады
винтовок, патронов, даже пулеметов в виде готовых арсеналов
для восставших казаков, огромные транспорты с тыла с
боевыми припасами направлялись к фронту через
контрреволюционные станицы без надлежащего прикрытия в
районе этих станиц, масса пленных казаков по опросу их
в штадивах распускалась по домам в свои станицы, где
они в любой момент могли опять сорганизоваться в свои
сотни, как готовые бойцы, имея под рукой оружие»73.
В другом документе штаба Южфронта за то же число
сообщается, что в Вешенской казачьи повстанцы
захватили 1500 винтовок и 3 орудия без замков74. То же
наблюдалось по всей территории мятежа. Таким образом,
у повстанцев оказалось довольно стрелкового орудия и
на первое время — боеприпасов к нему.
Части Красной Армии в ту пору вели тяжелые бои с
белоказаками и Добровольческой армией у Северского
Донца, однако на подавление вешенского мятежа сразу
же были направлены части из резерва; так, в половине
марта 8-я армия направила в район восстания два полка
слабого состава, батарею и кавдивизион, а также
несколько маршевых рот, а 9-я армия 5-й Заамурский полк
в полном составе75. Позднее в район мятежа
подтягивались новые и новые красноармейские части и
подразделения. Они были объединены в особые Экспедиционные
войска под командованием известного военачальника
гражданской войны Т. С. Хвесина. В общей сложности
они состояли из двух сводных дивизий трехбригадного
состава76, подчиненных непосредственно командованию
Южного фронта. Численность их в разгар боев достигала
по данным, приведенным в «Тихом Доне», около
двадцати тысяч штыков, а «История гражданской войны»
называет цифру в четырнадцать тысяч бойцов77. Долгое
время борьба против мятежников не приносила
ощутимых успехов. Причины этого штаб Южфронта в
телеграмме от 30 апреля 1919 года определял так:
«Вследствие разрозненных действий наших экспчастей
ликвидация восстания затянулась, а район восстания
даже несколько расширился на юго- и
северо-запад»78.
55

Из этого добровольного заточения его вызволило
неожиданно вспыхнувшее восстание казаков.
Григорий прискакал в Татарский, когда там уже
были сформированы конная и пешая сотни, командовал
ими Петр Мелехов. Григорий делается начальником
полусотни (то есть двух взводов), он все время впереди, в
авангарде, в передовых заставах. 6 марта Петр был взят
в плен красными и застрелен Михаилом Кошевым. Уже
на следующий день Григорий назначается командиром
Вешенского полка и ведет свои сотни против красных.
Взятых в первом же бою в плен двадцать семь
красноармейцев он приказывает порубить. Он ослеплен
ненавистью, взвинчивает ее в себе, отмахиваясь от сомнений,
которые шевелятся на дне его помутненного сознания,
хотя и мелькает у него мысль, «богатые с бедными, а
не казаки с Русью...». Гибель брата на какое-то время
еще более озлобила его.
Вскоре по всему Верхнему Дону начались
ожесточенные сражения. Вешенский полк быстро развертывается в
1-ю повстанческую дивизию — Григорий ею командует.
Очень скоро пелена ненависти, которая застила его
сознание в первые дни мятежа, спадает. С еще большей, чем
ранее, силой его гложут сомнения. «А главное — против
кого веду? Против народа... Кто же прав?» — думает
Григорий, «скрипя зубами». Уже 18 марта он открыто
высказывает свои сомнения на совещании повстанческого
руководства: «— А мне думается, что заблудились мы,
когда на восстание пошли...»
Рядовые казаки знают об этих его настроениях. Один
из повстанческих командиров предлагает устроить в
Вешках переворот: «— Давай биться и с красными и с
кадетами». Григорий возражает, замаскировавшись для
вида кривой усмешкой: «— Давай Советской власти в ноги
поклонимся: виноватые мы...» Он пресекает расправы с
пленными. Он самочинно, отворяет тюрьму в Вешках,
выпускает арестованных на волю. Руководитель восстания
Кудинов не очень доверяет Григорию — на важные
совещания его обходят приглашением.
Дальше — больше. Григорий уже уверен, что пошли
казаки «не туда», что надо бы помириться с красными
и вместе воевать против «кадетов» (белогвардейцев).
Не видя впереди никакого выхода, он действует
механически, по инерции. Он пьет и впадает в разгул, чего с ним
108

никогда не случалось. Им движет только одно: сп'асти
семью, близких да казаков, за жизнь которых он
отвечает как командир.
Поведение Григория Мелехова в высшей степени
характерно в социальном смысле, к нему следует
присмотреться. Идет апрель 1919 года, разгар боев с Красной
Армией; он — командир дивизии, то есть очень крупного
для тех масштабов соединения (всего у верхнедонских
повстанцев только шесть дивизий). И вот Григорий,
прихватив с собой нескольких командиров (точнее — это они
его уговорили), пьянствует в прифронтовом хуторе
целый день, бросив войска. Утром опохмелился,
«переложил», то есть принял более, чем следует, и снова гуляли
два дня. А бои меж тем велись на участке его дивизии,
военное положение на фронте оставалось крайне
напряженным.
Позднее, когда красные войска перешли в
решительное наступление на повстанцев, потеснили их и тем
грозило полное поражение, Григорий опять оставил свою
потрепанную дивизию. Двое суток, не выходя из дому и не
отзываясь на призывы повстанческого командования,
посылавшего к нему ординарцев, он проводит с Аксиньей.
С командованием мятежников он, как командир
соединения, не считается вовсе. Еще в начальный период
мятежа (видимо, во второй половине марта) он получил
приказ выступать в направлении хутора Крутенький (для
соединения с «кадетами», то есть белогвардейцами).
Собственноручный ответ Григория командиру
повстанцев Кудинову характерен необычайно: «Наступаю на Бо-
ковскую, преследую бегущего противника. А на
Крутенький не пойду, приказ твой считаю глупым... Там, окромя
ветра и хохлов, никого нет». Прав или не прав был
Григорий в тактическом смысле, в данном случае не имеет
никакого значения,— важно, как пренебрежительно
относится он к приказам своего начальства.
Так же происходило и в дальнейшем ходе восстания.
Вот Кудинов передает ему приказ повстанческого штаба
возглавить опасную вылазку через Дон против красных.
Григорий соглашается, но только потому, что лично
польщен — его посылают во главе операции как «дюже
боевитого» командира. Но стоило Кудинову заикнуться
потом о предстоящем повышении Григория в чинах, как
тот вспылил и наотрез отказался от участия в атаке:
109

Опасный размах верхнедонского казачьего мятежа
вызвал серьезную тревогу Советского правительства.
Затянувшиеся операции по подавлению восстания вызвали
пристальное внимание В. И. Ленина. О том, сколь
важное значение придавал Ленин этим событиям, говорит
следующий факт: удалось установить (возможно, не
полностью) четырнадцать ленинских телеграмм, записок
и распоряжений, посвященных непосредственно боевым
действиям на Верхнем Дону, причем все они появились
за сравнительно короткий срок — с 20 апреля по
6 июня 1919 года, то есть всего за полтора месяца, и это
в кульминационный период гражданской войны!
20 апреля, когда стало ясно, что операции против ве-
шенского мятежа терпят неудачу, В. И. Ленин
телеграфировал в адрес РВС Южного фронта: «Я крайне
обеспокоен замедлением операций против Донецкого
бассейна и Ростова... Верх безобразия, что подавление
восстания казаков затянулось. Отвечайте подробнее»79. Далее
Ленин уже не выпускает из поля зрения ход военных
действий на Верхнем Дону. 24 апреля следует его новая
телеграмма Южфронту: «Во что бы то ни стало надо
быстро ликвидировать, и до конца, восстание»80.
Положение не улучшается, и тогда в мае поступает его новое
распоряжение в тот же адрес: «Промедление с
подавлением восстания прямо-таки возмутительно. Сегодня
видел известие, что подавление не продвигается.
Необходимо принять самые энергичные меры и вырвать с
корнем медлительность»81.
В. И. Ленин не только требовательно торопит
командиров Южного фронта, понимая огромную опасность
казачьего мятежа, но и прилагает все меры, чтобы оказать
Экспедиционным войскам необходимую помощь и
поддержку, используя все скудные ресурсы измученной
войной Республики. 22 мая: «...сверх присланной вчера
тысячи курсантов дадим туда еще тысячу курсантов»82.
24 мая Ленин шлет телеграмму в Тамбов с требованием
увеличить мобилизацию коммунистов на Южный фронт83.
В тот же день аналогичная телеграмма направляется в
Воронеж84. Понимая, что одних военных мер
недостаточно, Ленин еще 24 апреля запрашивает члена РВС
Южфронта Г. Я. Сокольникова, имея в виду рядовых
казаков-повстанцев: «Нельзя ли обещать амнистию и
этой ценой разоружить полностью? Отвечайте тотчас»85.
56

Неизвестно, что ответил Сокольников на эту ленинскую
телеграмму, однако нет никаких сведений, что
предполагаемая амнистия, которая могла бы отколоть рядовых
казаков от заправил мятежа, была объявлена или даже
подготовлялась.
Меж тем вопрос, поставленный Лениным, имел в тех
конкретных условиях огромное политическое значение.
В «Тихом Доне» отчетливо показано, что многие из
казаков-повстанцев чувствуют пагубную ложность
избранного ими пути противоборства Советской власти.
Постоянно думает об этом Григорий Мелехов и неоднократно
формулирует свои мысли на этот счет вслух: «Зараз бы
с красными надо замиристь и — на кадетов. А как? Кто
же сведет с Советской властью? Как нашим обчим
обидам счет произвесть?» Ясно, что в условиях серьезных
политических колебаний массы казаков-середняков
объявление амнистии при разоружении и добровольной сдаче
могло бы иметь самые серьезные последствия в ходе
борьбы с мятежом.
Однако этого не случилось... Сражения на Верхнем
Дону достигли своего апогея.
Эти сражения описаны в «Тихом Доне» с
необычайной подробностью, причем «крупный масштаб» войны
постоянно перемежается здесь с «мелким». Автор то
рассматривает борьбу против повстанцев в целом, как бы с
птичьего полета, то, напротив, детализирует
изображение до операции полка, а то и сотни. Батальные
описания тут в высшей степени характерны для особенностей
историзма М. Шолохова.
...Мятеж уже в разгаре, мятежники наступают, идет,
как можно полагать, конец марта — начало апреля
1919 года (по новому стилю). Дивизия Григория
Мелехова продвигается на юг в сторону фронта. То было
основное стратегическое направление для обеих сторон, ибо
повстанцы могут уцелеть только в соединении с
белогвардейцами — это ни для кого не является секретом.
Навстречу мелеховской дивизии двигались с юга, от
Северского Донца, части Красной Армии. Вот
Григорий допрашивает пленного красноармейца, это был
казак с Верхнего Дона, хоперец. Григорий
спрашивает:
«— Какие полки были в бою вчера?
— Наш Третий имени Стеньки Разина. В нем почти
67

все с Хоперского округа -казаки. Пятый Заамурский,
Двенадцатый кавалерийский и Шестой Мценский.
— Под чьей общей командой? Говорят, Киквидзе вел?
— Нет, товарищ Демнич сводным отрядом
командовал».
Краткий и вроде бы малозначительный этот отрывок
замечателен по своей исторической достоверности. По
данным архива Советской Армии, 3-й Донской казачий
полк (так он официально назывался, а «имени Стеньки
Разина» — это, очевидно, бытовое наименование) входил
в марте—мае 1919 года в состав 16-й стрелковой
дивизии86. В указанный период дивизия вела бои в районе
станции Глубокая, то есть в сотне верст от района
мятежа87. Возможно, один из полков дивизии (или
подразделение его) был направлен с фронта на подавление.
5-й Заамурский кавалерийский полк (официальное
наименование) входил в состав 36-й стрелковой дивизии и
в полном составе был направлен на ликвидации мятежа
и вошел, в состав Экспвойск (по данным на 9 мая)88.
О 6-м Мценском полку уже говорилось.
Далее отметим характерную деталь: среди частей
Экспедиционных войск не было 12-го кавалерийского
полка. Был 13-й кавполк, действовавший против
повстанцев89. Им-то и командовал упоминаемый пленным
красноармейцем И. Н. Домнич90. Очевидно, пленный спутал
или намеренно исказил факты,— вспомним, что он не
проявляет никакой охоты перейти к повстанцам, как
предложил ему* Григорий, хотя знает конечно, какая
участь его может ждать. Но спутал или исказил
намеренно номер полка именно пленный хоперец, а не автор.
Ибо несколько страниц спустя в авторском изложении
событий прямо говорится про 13-й кавалерийский полк,
бойцы которого теснили мелеховских повстанцев.
Не случаен и вопрос Григория про Киквидзе. 3-й
полк входил в 16-ю дивизию, которой командовал
знаменитый герой гражданской войны Василий Киквидзе.
Григорий не мог о нем не слышать, так как эта дивизия
покрыла себя славой под Царицыном в боях с белоказачьей
Донской армией (в войсках которой довелось тогда же
служить и герою «Тихого Дона»). Киквидзе был убит в
бою 12 января 1919 года. Григорий, естественно, мог и
не знать о гибели начдива; характерно также, что
пленный хоперец не спешит ему об этом сообщить.
58

С началом вешенского восстания Штокману, Котля-
рову и Кошевому удалось бежать из хутора Татарского
и соединиться со своими. В Усть-Хоперской они влились
в 1-й Московский полк. Далее подробно рассказывается,
что полк состоял почти целиком из рабочих, сам полит-
ком — с завода Михельсона; появляется безымянный
молодой москвич, коммунист, токарь по металлу — образ
необычайно выразительный, классический большевик
эпохи гражданской войны. Имен здесь не названо, но
реальная подоснова, как всегда, точна. По архивным
данным, 1-я Московская рабочая дивизия (официальное
наименование) в указанное время сражалась на рубеже
Северского Донца в соседстве с уже упоминавшейся
15-й Инзенской дивизией91. Есть точные данные, что
1-й Московский губернский полк (официальное
наименование), по данным на 9 мая 1919 года, входил в состав
Экспвойск92.
Среди красноармейских частей, брошенных в апреле
против повстанцев, М. Шолохов назвал Рязанские и
Тамбовские курсы, которые, как сказано, «дрались с
беззаветным мужеством». Об этом в романе есть лишь
упоминание, и только. Архивные материалы подтверждают: в
середине апреля 1919 года на пополнение
Экспедиционных войск прибыли 1-е Тамбовские пехотные курсы и
30-е Рязанские пехотные курсы93. Эти вот самые
героические «красные курсанты», которые тогда только
начинали свой путь на полях гражданской войны.
Использование будущих «командиров в качестве рядовых бойцов
было чрезвычайной мерой. В. И. Ленин понимал это и с
тревогой писал в записке от 28 мая: «Нам приходится
прибегать к героическим мерам вплоть до посылки на
юг массами командных курсов, что в ближайшее время
может лишить Красную Армию красных командиров...»94
Участие курсантских подразделений в борьбе с вешен-
скими мятежниками убедительно показывает, сколь
серьезную опасность усматривало Советское руководство в
восстании на Верхнем Дону.
В описаниях вешенского восстания необычайно
велика, так сказать, «концентрация» фактического
материала. Например: Мишка Кошевой отправляется «со
спешным пакетом», названа — что редко у М. Шолохова —
точная дата: «девятнадцатого мая». Далее: «Хутор был
забит многочисленными подводами обоза второго разря-
59

да 23-й дивизии. Они шли с Донца под прикрытием двух
рот пехоты, направляясь на Усть-Медведицу». По
архивным данным, части указанной дивизии в мае — июне
1919 года действовали против повстанцев именно в
районе станицы Усть-Медведицкая, а ранее находились на
рубеже Северского Донца95. Дата «девятнадцатого мая»
может быть приведена как по новому, так и по старому
стилю — в обоих случаях временное и географическое
соответствие фактам сохраняется.
Хорошо известна сцена боя, когда Григорий Мелехов
в сумасшедшей атаке зарубил четырех матросов. Тут
также есть реальная подоснова. В перечне частей Эксп-
войск значатся 1-й, 2-й и 3-й батальоны 3-го Кронштад-
ского полка, а также отдельно действовавший Морской
батальон пехоты96. Примечательно, что в другом месте
романа М. Шолохов рассказывает, как «казаками был
почти целиком истреблен только недавно прибывший
Кронштадтский полк» (идет май месяц). Чуть позже
описывается эпизод героической гибели окруженных на
берегу Дона красноармейцев, эпизод завершается
авторской ремаркой: «Сто шестнадцать павших последними
возле Дона были все коммунисты Интернациональной
роты». А среди частей Экспвойск в документах
перечислен 2-й Интернациональный батальон97.
В сюжете романа заметное место занимает описание
антисоветского мятежа в Сердобском полку. В ходе этих
событий гибнет Штокман, зверски расправляются с Кот-
ляровым, заметный след остается в сознании Григория
Мелехова и особенно Михаила Кошевого. В разгар
гражданской войны мятежи в отдельных, нестойких частях
Красной Армии происходили на различных фронтах, но
причины были, как правило, одинаковыми: нарушение
классового принципа в формировании личного состава,
слабость политической работы и враждебная
настроенность, а то и прямой заговор комсостава из бывших
офицеров. У М. Шолохова все эти факторы показаны не
только в .образной форме, но и прямым авторским словом:
«Сердобский полк наспех формировался в городе Сер-
добске. Среди красноармейцев — сплошь саратовских
крестьян поздних возрастов — явно намечались
настроения, ничуть не способствовавшие поднятию боевого духа.
В роте98 было удручающе много неграмотных и
выходцев из зажиточно-кулацкой части деревни. Комсостав
60

полка наполовину состоял из бывших офицеров;
комиссар — слабохарактерный и безвольный человек — не
пользовался среди красноармейцев авторитетом; а
изменники—командир полка, начальник штаба и двое
ротных командиров,— задумав сдать полк, на глазах
ничего не видевшей ячейки вели преступную работу по
деморализации красноармейской массы...»
Социальный анализ тут безупречен — названы все
важнейшие факторы возможного мятежа. Но интереснее,
пожалуй, то, что конкретная история мелкого того
эпизода гражданской войны отражена в романе в полном
соответствии с реальными событиями.
В «Истории гражданской войны» при изложении
хода боев в январе 1919 года во время победного
наступления советских войск на красновскую белоказачью армию
отмечен, как особо отличившийся, 4-й Сердобский полк
Уральской дивизии, а далее сказано, что тогда же
«большая часть полка погибла в боях», в особенности было
«убито много коммунистов-красноармейцев»99.
Действительно, по архивным данным, в декабре 1918 года 4-й
Сердобский полк прибыл на Южный фронт в составе
3-й Уральской дивизии; затем, в феврале 1919 года
(очевидно, вследствие больших потерь), этот полк вместе с
другими частями (скорее всего — остатками их) был
влит в состав 23-й стрелковой дивизии и стал
официально называться 204-й Сердобский стрелковый полк100.
Таким образом, новая часть состояла из остатков
некогда боеспособных подразделений, пополненная
новобранцами из глухой крестьянской Пензенской губернии (на
юге которой стоит городок Сердобск).
Вот эта-то часть и подняла мятеж, столь подробно
описанный в «Тихом Доне», в тексте приведена его
точная дата (28 апреля), рассказано о предательстве
командира полка бывшего штабс-капитана
(по-современному— капитана) Вороновского и его помощника,
бывшего поручика (старшего лейтенанта) Волкова, про
убийство комиссара полка и т. д. В телеграмме Командюжа
B. М. Гиттиса от 15 апреля сообщалось: «Последние
события на повстанческом фронте чрезвычайно
характерны: 204-й Сердобский полк обезоружил 2-й
заградительный отряд и, убив своего комполка (то есть комиссара.—
C. С), перешел на сторону повстанцев-казаков..»101
Дата в телеграмме приведена, естественно, по новому сти-
61

лю, а само событие произошло, следовательно,
несколькими днями ранее (при тогдашних средствах связи, да
еще в глухих степных районах, где не было телеграфа,
сведения с периферии фронта поступали с большим
запозданием). Итак, мятеж случился около 10 апреля по
новому стилю, то есть в самом конце марта по
старому. Таким образом, М. Шолохов датирует событие с
ошибкой ровно на' месяц — перед нами очевидная
описка.
В другой, позднейшей, телеграмме командования
советской 9-й армии сообщаются подробности измены
полка: с его переходом на сторону противника силы их
усилены на 380 штыков, 2 орудия и 10 пулеметов102. Очень
близкие к этому данные приведены в «Тихом Доне»
( письме Кудинова — Григорию Мелехову): «Сдали
нам четыре орудия (но замки проклятые коммунисты-
батарейцы успели посиять); более 200 снарядов и 9
пулеметов». Что же касается численности сдавшихся, то в
тексте романа есть прямое указание: Вороновский
определяет его состав примерно в «тысячу двести штыков»,
далее он говорит, что «боевое ядро» полка, то есть
активно антисоветская часть, исчисляется всего в двести
бойцов: значит, лишь небольшое меньшинство сердобцев
было готово к предательству; из данных советского
командования о числе сдавшихся явствует, что большинство
личного состава полка во время контрреволюционного
выступления заговорщиков уклонилось от сдачи, а часть
была перебита казаками.
Наконец, последнее: в документальных материалах
23-й стрелковой дивизии за март—апрель 1919 года со
хранились сведения о том, что комадиром 204-го Сер-
добского полка был Виталий Врановский, бывший штабс-
капитан, и помкомполка — Виктор Волков, бывший
поручик; немаловажно, что оба они, судя по домашним
адресам, родом из города Сердобска103, следовательно,
могли быть хорошо знакомы друг с другом и могли знать
многих однополчан — факт, облегчавший им
заговорщическую работу. У М. Шолохова оба бывшие офицера
названы с точными биографическими приметами, только
Врановский стал в романе Вороновским; автор либо
намеренно изменил тут фамилию, либо, что вероятнее, она
попала на страницы романа из устного предания;
естественно, что в этом случае польская фамилия Врановский
62

русифицировалась. В заключение добавим, что о мелком
событии, каким являлся мятеж Сердобского полка,
никакого упоминания в научной литературе не
имеется.
К середине апреля (нового стиля) советские войска
начали решительное наступление на повстанцев в
направлении с юга на север, к правому берегу Дона. В
романе подробно описано это отступление мятежников под
ударами красных, в том числе дивизии Григория
Мелехова. Однако казачьи отряды оказывали очень сильное
сопротивление. В телеграмме Гиттиса от 24 апреля
говорится: «Приказ командарма — 9 от 13 апреля о переходе
всеми войсками в решительное наступление пока не дал
быстрых ощутимых результатов... особенно на северном
участке района восстания, где действуют части,
направленные с тыла, из запасных батальонов, так главным
образом вследствие , решительного сопротивления
повстанцев, мобилизующих все силы...» Далее говорится о
тяжелых последствиях заговора в Сердобском полку, что
«осложнило положение и затормозило операцию» в
районе станицы Усть-Медведицкая. Тем не менее
Экспедиционные войска достигли немалых успехов: «Во всяком
случае на юго-западе и юге район восстания все более
суживается и наши войска уже подошли к /станицам/
Казанская-Минулинская, то есть главным очагам
восстания»104.
Разумеется, белогвардейское командование
попыталось воспользоваться в своих целях антисоветским
мятежом на Дону. К тому времени на политической
авансцене южнорусской контрреволюции произошли заметные
перемены. Осенью 1918 года австро-германский блок
потерпел поражение в мировой войне, победителями
оказались страны Антанты, «союзники», как выражались
тогда в русской печати. Германские войска оставили
Украину. В Одессе, в Крыму и Новороссийке
высадились английские, французские, греческие войска уже в
конце ноября 1918 года. В этой ситуации германофил и
автономист генерал Краснов должен был уйти в поста
главы «Донского правительства»: 14 февраля в
Новочеркасске на заседании «большого войскового круга» его
сменил генерал Богаевский,— личность бесцветная и
слабая, он никакой самостоятельной роли не играл.
Фактическим диктатором белогвардейщины в Южной России
63

стал давний корниловский сподвижник генерал Деникин,
он и его окружение твердо стояли за «единую и
неделимую Россию», боролись против всякого сепаратизма и
автономизма и ориентировались на Антанту.
Командующим Донской армией стал молодой генерал Сидорйн —
тоже персонаж «Тихого Дона».
К марту 1919 года южнорусская контрреволюция
готовилась к решительному наступлению. К тому времени
белые овладели всем Северным Кавказом, удерживали
Донецкий бассейн, получали через черноморские порты
оружие и снаряжение со складов Антанты. Именно в
момент равновесия сил и ожесточенной борьбы
противоборствующих сторон на рубеже Северского Донца
вспыхнул верхнедонской мятеж, Белогвардейское
командование быстро установило связь с повстанцами. В «Тихом
Доне» рассказывается об этом довольно подробно. Так
и было: воздушная связь осуществлялась довольно
регулярно между Новочеркасском и Вешенской, вожакам
повстанцев привозились с нарочными директивы,
денежные средства, некоторые особо дефицитные виды
боеприпасов105.
Для мятежного командования принятие помощи от
белогвардейцев, фактическое подчинение им было делом
довольно щекотливым. Казаки-повстанцы в большинстве
оставались решительными противниками возвращения
старого строя. В «Тихом Доне» тонко показано, как не
хотят верхнедонские казаки вновь надевать на себя
генеральский хомут. Среди повстанцев осталось советское
обращение «товарищ», они отменили погоны, пытались
даже сохранить какую-то внешнюю форму Советов.
Неустойчивая, промежуточная сущность мелкобуржуазной
середняцкой массы проявилась здесь отчетливо. «Опять
нами золотопогонники владеют! Забрали власть к
рукам! — кричит Ермаков, один из командиров мелехов-
ской дивизии.— Хватит им нас мордовать! Давай биться
и с красными и с кадетами! Вот чего хочу!» Того же
хотели и многие иные повстанцы, однако неумолимая
логика классовой борьбы ставит перед ними, как и перед всем
средним крестьянством, жесткий выбор: или — или; идти
с пролетариатом н его партией — или оставаться в одном
лагере с контрреволюционным офицерством,
возвратиться под власть международного капитала.
Анализируя природу антисоветских выступлений мел-
64

кой буржуазии в ходе гражданской войны, В. И. Ленин
ясно указывал, в каком именно политическом
направлении скатываются их участники: «...казалось бы,
передвижка небольшая, как будто бы и лозунги те же самые:
«Советская власть», с небольшим изменением, или
только исправленная,— а на самом деле беспартийные
элементы служили здесь только подножкой, ступенькой,
мостиком, по которому явились белогвардейцы. Это
неизбежно политически»106. Недолгая история вешенского
мятежа служит яркой иллюстрацией к этому ленинскому
выводу.
24 мая белогвардейцы с помощью военной флотилии
форсировали реку Донец107. Фронт 9-й советской армии
был прорван, на северо-восток, в направлении Вешен-
ской двинулась конная группа генерала Секретова.
К исходу 25 мая В. М. Гиттис телеграфировал
командующему Экспедиционными войсками Т. И. Хвесину:
«Действия противника, прорвавшего фронт 9 армии общим
направлении Морозовской... указывают в связи с
другими данными об упорно преследуемой противником
задаче соединиться с повстанческим фронтом»108. Вечером
26 мая в штабе Южфронта было известно, что
белогвардейцы заняли станцию Глубокая (24 километра к северу
от Донца) и продвигаются далее в направлении
узлового пункта дорог Миллерово109.
Обострение военной обстановки на юге вновь
вызвало беспокойство В. И. Ленина. 30 мая он телеграфировал
Троцкому: «Крайне поражен Вашим молчанием в такой
момент, когда, по сведениям, хотя и не совсем
проверенным, прорыв на миллеровском направлении разросся и
приобрел размеры почти совершенно непоправимой
катастрофы»110. Действительно, фронт на Северском
Донце рухнул, положение Экспвойск стало критическим: с
тыла к ним приближалась сильная конная группа
противника. 30 мая Гиттис приказал Хвесину снять все, что
можно, с других участков фронта против повстанцев и
попытаться организовать сопротивление
наступающим111. Но перелома советским войскам добиться не
удалось.
Уже 8 июня стало известно, что прорвавшиеся
белогвардейцы получили «возможность связываться с
восставшими и поддерживать их»112.
На этом "ri заканчивается история верхнедонского ка-
8 Заказ 79
65

аацкого мятежа. Самодеятельные полки и дивизии
повстанцев были расформированы и влиты в регулярные
белогвардейские части. На казацких гимнастерках опять
появились ненавистные погоны, те же генералы вновь
повели их «на Москву». Неизбежное случилось. Еще в
самом начале мятежа руководитель его Кудинов
предсказывал (без большого, впрочем, сожаления): «с
повинной головой придем к Краснову»...
Так и произошло, хоть «виниться» пришлось не
перед Красновым, а совсем перед другими генералами.
И это тем более подчеркивает слабость, ограниченность,
нежизнеспособность мелкокрестьянской
антигосударственной анархии.
Объективно вешенские мятежники лишь помогли бе-
логвардейщине затянуть исторически обреченную войну
против нового народного строя. Гражданская война в
России продолжалась с прежним ожесточением.
В седьмой части «Тихого Дона» описываются
сражения на юге России во второй половине 1919 года и в
начале 20-го. Здесь идет речь (порой довольно подробно)
о стратегических планах сторон, о ходе крупных
операций фронтового масштаба и т. п. М. Шолохову
сравнительно нетрудно было воспроизвести реальную картину
тех событий, так как к середине 30-х годов, когда
писались и редактировались эти главы, в советской
историографии появился обширный ряд добротнейших
исследований и публикаций по истории гражданской войны, и в
частности — борьбы с деникинщиной.
Правда, в седьмой части почти нет детальной
батальной истории, подробностей, столь характерных для
изображения в романе боев в Галиции или во время вешен-
ского восстания. И понятно: все главные герои за этот
период времени не показаны в боевых операциях: ни
Григорий Мелехов, ни Михаил Кошевой, ни другие.
Например, Григорий Мелехов вступил в марте 1920 года в
легендарную Первую Конную армию. Он провел всю
камланию на фронте с белополяками, а потом сражался в
Северной Таврии против врангелевцев. Однако Григорий
не показан в этих эпизодах совсем. Сам М. Шолохов
однажды счел нужным сделать к этому обстоятельству
пояснение: «Для того, чтобы показать должным образом
66

Первую Конную, надо было бы написать еще книгу. Это
нарушило бы архитектонику романа»113.
В заключительной, восьмой, части «Тихого Дона»
автор вновь обращается к самой что ни есть
«мелкомасштабной» истории и вновь блестяще дает пример
изображения исторической реальности. Речь идет о мятеже
караульного эскадрона под командой Фомина в
станице Вешенской весной 1921 года, а потом действия фо-
миновской банды на Верхнем Дону. По зловещему
капризу судьбы, участником этой банды стал Григорий
Мелехов.
Яков Ефимович Фомин — вполне реальное
историческое лицо. Первый раз он появляется в романе перед
самым Февралем 1917 года: на узловой станции Петр
Мелехов встречает его, арестованного за дезертирство, он
урядник, на погоне цифра «52» — из'52-го полка, значит.
Действительно, в архивных материалах названной части
в приказе от 31 мая 1916 года значится старший урядник
Яков Фомин114. В приказе по тому же полку от 27
августа 1917 года урядник Яков Фомин назван членом
полкового дисциплинарного суда115. Значит, он
пользовался определенной популярностью среди казаков, раз
его избрали на столь заметную по тем временам
должность.
Далее в романе паказано, как осенью 1918 года
Фомин возглавил переход 28-го полка красновской армии
на сторону Советов, при этом есть характерная
авторская ремарка: «но, по сути, только вывеска была фоми-
новская, а за спиной Фомина правила делами и
руководила Фоминым группа большевистски настроенных
казаков». Он показан М. Шолоховым недалеким и спесивым
демагогом, который мог приобрести случайный вес
только в неустойчивое время и в социально зыбкой
среде.
С началом вешенского восстания Фомин ускользнул
из охваченной мятежом станицы. Потом, как сказано
мельком в романе, служил в корпусе красных казаков
под начальством Ф. К. Миронова и, наконец, зимой
1920/21 года командовал в Вешенской караульным
эскадроном.
Фоминовский эскадрон состоял из местных казаков,
восстание их в начале 1921 года объяснялось общими
причинами социального порядка: среднее крестьянство'
3*
67

было недовольно продразверсткой, кулачество
подбивало его на открытые выступления против Советов, кое-где
это и произошло — иногда в больших масштабах, как,
например, антоновщина в Тамбовской губернии, порой
в мелких и даже микроскопических, как случилось в
станице Вешенской. Но природа явления была одна, и она
прямо и точно показана в «Тихом Доне» (назовем хотя
бы выразительную сцену, когда Фомин — сам из
зажиточных казаков — узнает, что продотрядники забрали из
дома десять чувалов (мешков) зерна, бледнеет и
говорит: «— Я сочтусь с ними!»).
В опубликованной научной литературе по истории
гражданской войны нет никаких упоминаний о банде
Фомина,— в общем, неудивительно, ибо это был заурядный
случай политического бандитизма, какие в ту пору
происходили по всей территории Советского государства116.
Однако сохранились документы, которые дают
возможность сделать некоторые фактологические сопоставления
с фабулой романа. Численность банды, как и рассказано
в «Тихом Доне», сильно колебалась, но никогда не была
большой. Так, по оперативной сводке штаба округа за
12 июля, число фоминовцев определено в 17 человек117.
По тем же данным, за 19 сентября — 80 сабель при трех
тачанках118. За 21 сентября есть более подробное
донесение: 100 сабель, 200 лошадей, 4 подводы119.
Разумеется, это приблизительные данные, но точных не имелось и
у самого Фомина,— столь текучим и случайным было его
деклассированное «воинство».
Состав войск Северо-Кавказского округа был в ту
пору очень сильным, в него входила, например, знаменитая
6-я Чонгарская кавдивизия, отличившаяся в боях под
Перекопом; здесь действовала и Отдельная бригада
Первой Конной армии120. Командование округом тоже
оказалось опытным и авторитетным: во главе его был
К. Е. Ворошилов, членами РВС — С. М. Буденный и
А. С. Бубнов121. Положение в огромном округе в
1921 году было напряженным: очень распространен был
политический бандитизм. Так, в «Тихом Доне»
говорится, что Капарин предлагал Григорию Мелехову
соединиться с крупной бандой Маслака, которая, мол, «бродит
где-то на юге области». Действительно, банда Маслака
(Маслакова — бывшего ранее одним из командиров
Первой Конной армии, который поднял мятеж против Совет-
68

ской власти в начале 1921 года) действовала, как видно
по донесениям штаба округа, весной— летом в южных
пределах Донской области122. Позже герои романа
говорят о Махно, появившемся со своим отрядом
неподалеку. Махновцы, терпя поражения, забрели во второй
половине июля в западную часть Донской области и
скрывались там до 8 августа 1921 года123. Силы некогда
грозного «батьки» были уже ничтожны; по данным
советской разведки, на 25 июля у него числилось всего
«150 сабель при пулеметах»124.
Проведение новой экономической политики лишило
кулацкий бандитизм какой-либо массовой социальной
опоры. В «Тихом Доне» показано, как к Фомину
стекается всякий уголовный сброд, а рядовые казаки-крестьяне
тайно бегут из банды и отправляются в Вешенскую
сдаваться... Ликвидации бандитизма способствовала
амнистия, объявленная приказом Ворошилова от 26 июля
1921 года и широко опубликованная по всей территории
Дона и Северного Кавказа:
«...Для скорейшей ликвидации бандитизма и с целью
дать возможность всем раскаявшимся из бело-зеленых
отрядов получить прощение и вернуться к мирному
труду, Красное военное совещание постановило:
1. Сего числа объявить амнистию всем трудовым
казакам и крестьянам, обманом, по своей темноте и
несознательности вовлеченным в бандитские отряды,
которые в настоящее время искренне раскаиваются в
своих поступках, пожелают вернуться к мирному труду и
на деле докажут свою преданность власти рабочих и
крестьян.
2. Амнистия также распространяется и на тех
главарей отрядов, которые сдадутся и приведут с собой весь
свой отряд, со всем оружием и имуществом. Такие
главари будут взяты на особый учет, и если в течение
известного срока своим поведением докажут искреннее
раскаяние в своих преступлениях, они получат полное
прощение и будут восстановлены в правах
гражданства.
3. Последним днем добровольной явки считать 1
сентября, с/г. После, указанного срока никакой пощады
оставшимся, в бело-зеленых отрядах не будет»125.
.Окончательно разгромлена фоминовская банда, а гд}а-
69.,

варь ее убит в марте 1922 года (об этом рассказывает
Григорию Мелехову Чумаков).
Действительно, 10 февраля в Ростове состоялось
совещание по борьбе с бандитизмом и было признано
«необходимым, чтобы Фомин был ликвидирован в
самом непродолжительном времени и во всяком случае
до наступления весеннего периода»126. Вскоре так оно
и произошло: 15 марта фоминовцев разгромили, а
главарь пал в бою127.
Уже говорилось, что для М. Шолохова важнейшим
источником являлось народное предание, устный, нигде
не зафиксированный рассказ очевидцев и свидетелей.
Обстоятельное и достоверное повествование о действиях
мелкой банды в течение почти целого года — одно из
самых красноречивых тому подтверждений, ибо документы
о действиях фоминовцев очень скупы, общи, и весьма
трудно обнаружить их в сложном разнообразии
архивных дел, к тому же плохо оформленных, выцветших,
написанных кое-как на скверной бумаге, подчас едва
читаемых.
Привлечение М. Шолоховым народного предания
находит своеобразное подтверждение в тех фактических
сбивках, которые есть в романе (их несколько). Казак
Чубатый рассказывает (идет осень 1914 года), что за
захват австрийской батареи их благодарил сам
начальник 11-й кавалерийской дивизии фон Дивид. В
действительности же названной дивизией командовал в ту пору
генерал-лейтенант Де-Витт128. Естественно, что в устах
не шибко грамотного рубаки сложная фамилия
«Де-Витт» упростилась в «Дивид». Отсюда, то есть
из народного предания, эта фамилия и попала в
роман.
Или вот еще. Григорий Мелехов как-то вспоминает,
как осенью 1915 года он воевал в Восточной Пруссии:
«под городом Столыпином полк шел в наступление».
Города с таким русским названием в Восточной Пруссии,
разумеется, не существовало, но был город Сталупенен.
Однако для простого казака трудно воспроизвести столь
необычное звукосочетание, вот почему оно превратилось
в нечто более естественное и очень знакомое (убитый
в 1911 году П. А. Столыпин оставил о себе своеобраз-
70

ную память в разговорной лексике: «столыпинский- в^
гон», «столыпинский галстук», «столыпинская реформ^
и т. п. — понятия эти, кстати, надолго остались в
языке).
В «Тихом Доне» удалось обнаружить несколько опц,
сок и фактических неточностей. О некоторых уже говору
лось, можно прибавить еще несколько. Сергей Платон^,
вич Мохов держит деньги в Волго-Камском банке — пр^_
вильное название тут Волжско-Камский. Среди приблц.
женных Корнилова упомянут Зазойко — на самом де^е
фамилия этого темного авантюриста была Завойко. Бу|{_
чук читал офицерам статью В. И. Ленина, напечатанную
в газете, Листницкий подсмотрел название: «Комму.
нист», а в действительности цитируемая статья была н^„
печатана в газете «Социал-демократ»129. В 1916 го,Цу
полк Григория Мелехова, говорится в романе, вместе с
остальными частями брусиловской армии прорвал у Луц_
ка фронт; А. А. Брусилов с марта 1916 года командов^л
Юго-Западным фронтом (до этого — 8-й армией того >це
фронта).
В начале войны Григорий Мелехов выносит с по^я
боя раненого командира 9-го драгунского полка полко^.
ника Густава Грозберга, однако по архивным данным эа
1914—1915 годы 9-м драгунским Казанским полко^
командовал полковник Кузьмин-Короваев130. Очевидн^
в романе действует персонаж вымышленный. П. Палией
ский предполагает, что здесь нарочито выведен немец
на русской службе, который, увидев Григория, радостц0
восклицает: «—Русский? Бог мой!.. Иди!» — трогател^.
ное смешение русской и немецкой фразеологии («Бог
мой» — это калька с немецкого «Mein Gott»). В борьбе
с вешенским мятежом участвовал не 4-й, как сказано ^
соответствующей главе романа, а 5-й Заамурский пол^
Там же говорится про 13-й кавалерийский полк, но с т§1
ким номером в этом районе в ту пору сражался стрелку,
вый полк.
Эти описки (быть может, перечень их не полон) Нц
в коей мере не могут умалить грандиозного историзмй
романа «Тихий Дон». Их, этих описок, напротив, н^
удивление мало в столь протяженном и насыщенно^
художественном произведении. Некоторые из них o6v
яснимы недостаточно тщательной работой редактсх.
ров.
71

Роман М. Шолохова «Тихий Дон» — уникальное
произведение. И вне всякого сомнения, оно является ценным
историческим источником для изучения гражданской
войны в России.
И не только правомерным, но и — добавим от себя —
наилучшим: наиболее глубоким, наиболее полным.

Часть II
Григорий Мелехов
и его окружение

ГРИГОРИЙ МЕЛЕХОВ
Главный герой «Тихого Дона» Григорий Пантелеевич
Мелехов родился в 1892 году в хуторе Татарском Вешен-
ской станицы Области Войска Донского. Родители
Григория: отставной урядник лейб-гвардии Атаманского
полка Пантелей Прокофьевич и его жена Василиса
Ильинична.
Разумеется, никаких подобного рода анкетных
сведений в романе нет. Более того, о возрасте Григория, равно
как и его родителей, брата Петра, Аксиньи и почти всех
других центральных персонажей никаких прямых
указаний в тексте не имеется. Дата рождения Григория
устанавливается следующим образом. Как известно, в
России начала XX века на действительную службу в мирное
время призывались в порядке воинской повинности
мужчины, достигшие полных двадцати одного года от роду.
Григорий призван на службу, как можно точно
определить по обстоятельствам действия, в начале января
1914 года, ему, следовательно, в минувшем году
исполнился положенный для призыва возраст. Итак, родился
он в 1892 году, не раньше и не позже.
В романе неоднократно подчеркивается, что Григорий
разительно похож на отца, а Петр — и лицом и
характером на мать. Это не только черты внешнего облика, это
образ: согласно распространенной народной примете,
ребенок будет счастлив в жизни, если сын похож на мать,
а дочь на отца. Открытый, прямой и резкий нрав
Григория сулит ему нелегкую, суровую судьбу, и это
изначально отмечено в его родовой характеристике. Напротив,
брат Петр — антипод Григория во всем: он покладист,
жизнелюбив, весел, уступчив, не шибко умен, да хитер,
он легкий в жизни человек.
75

В облике Григория, как и его отца, заметны
восточные черты, недаром уличное прозвище Мелеховых —
«турки». Прокофий, отец Пантелея, по окончании
«предпоследней турецкой войны» (имеется в виду война с
Турцией и ее союзниками в 1853— 1856 годах) привез
жену, которую хуторяне называли «турчанкой». Скорее
всего, речь должна идти не о турецкой женщине в точном
этническом смысле слова. Во время упомянутой войны
боевые действия русских войск на территории Турецкой
империи велись на Балканах (на территории
современной Румынии) да в глухих, малолюдных местностях
Закавказья, населенных в ту пору преимущественно
армянами и курдами. В те же годы шла ожесточенная война
на Северном Кавказе против государства Шамиля,
выступавшего в союзе с Турцией. Казаки и солдаты
нередко в те времена женились на женщинах из числа
северокавказских народностей, этот факт подробно описан
в мемуарной литературе. Следовательно, бабка
Григория, скорее всего, оттуда.
Косвенное подтверждение тому есть в романе. После
ссоры с братом Петр в сердцах кричит Григорию: «Весь
в батину породу выродился, истованный черкесюка!»
Вполне вероятно, что бабка Петра и Григория именно
черкешенка, красота и стройность которых издавна
славились на Кавказе и в России. Прокофий мог и даже
должен был рассказать своему единственному сыну Пан-
телею, кто и откуда была его трагически погибшая мать,
семейное предание не могло не быть известно внукам;
вот,почему Петр говорит не о турецкой, а именно о черт
кесской породе в своем младшем брате.
Более того. Старый генерал Листницкий тоже в весь-:
ма примечательном смысле запомнил Пантелея Про-;
кофьевича по службе в Атаманском полку. Он
вспоминает: «— Хромой такой, из. черкесов?» Образованный,
многоопытный офицер, хорошо знавший казачество, вы-}
разил здесь точный этнический признак. /,
Григорий родился казаком, в ту пору это являлось
прежде всего социальным признаком, то есть
принадлежностью к особому казачьему сословию — несколькр
более привилегированному по отношению к преобладают
щей массе трудового населения (в сословных понятиях
этой эпохи -г- мещанству и крестьянству). Но.
принадлежность к казачеству была не только социальной при-;
76

вилегией (зачастую ничтожной, а то и вовсе эфемерной),
но и предметом особой сословной гордости — казак
исконно храбрый воин, опора отечества, отборный солдат
государя... Передававшиеся из поколения в поколение и
тщательно оберегаемые традиции такого рода не могли
не сказаться на формировании характера каждого
конкретного казака и даже шире: на
социально-психологическом облике всего казачества.
Казаки, а в особенности донцы, как старейшее и
наиболее популярное казачье войско, оставаясь в массе
своей простыми хлеборобами, отличались все же чувством
определенного превосходства над другими категориями
крестьян и рабочих.
В этих же традициях сословной обособленности и
сословной исключительности воспитывали и Григория.
Когда он получил свою первую боевую награду,
растроганный отец рассказал: «— Год от рождения тебе сравнялся,
и по давнишнему казачьему обычаю вынес я тебя на
баз — помнишь, старуха? — и посадил верхом на коня.
А ты, сукин сын, цап его за гриву ручонками!.. Тогда ишо
смекнул я, что должон из тебя толк выйтить. И вышел».
Как видно, воспитание казацкого «толка» ' начиналось
сызмальства. Понятно и объяснимо в этой связи, что
Пантелей Мелехов, его сын Петр, все Коршуновы, многие
другие казаки, даже женщины-казачки заражены
сословной спесью и заносчивостью.
Но не таков Григорий. С его уст не срывается ни
одного уничижительного слова в адрес «мужиков» или
«хохлов». Он никогда и ни перед кем не пыжится своим
казачьим званием, даже став кавалером многих наград,
дослужившись до офицерского чина. Ему ненавистны
распространенные случаи грабежа и мародерства —
«обычаи», тоже своеобразно почитаемые в его среде
(вот как, к примеру, комментируют однополчане
Григория действие одного явного и дерзкого грабителя: «Наш
брат жив не будет, чтобы не слямзить.— К казаку всякая
вещь прилипает.— Пущай плохо не кладет.— А ловкач
энтот...»). Скромный и очень деликатный по натуре,
Григорий органически не приемлет никакого высокомерия;
будь то «свое», казачье, или офицерско-барское, как не
приемлет и «традиции» военного разбоя.
Однако свою боевую казачью репутацию он оберегает
весьма ревниво. Слово «казак» применительно к самому
77'

себе воспринимается им как выражение воинской
доблести, лихости и солдатского (потом — командирского)
умения. «Крепко берег Григорий казачью честь, ловил
случай выказать беззаветную храбрость, рисковал,
сумасбродничал...» — сказано в романе о боевых его делах
в мировой войне. Быть казаком — значит являть образец
смелости и боевитости, вот как разумел он свою
принадлежность к казачьему сословию. Как-то, уже в 1919 году,
Григорий на вечернике сцепился с несправедливо
обидевшим его красноармейцем. Ловко свалив противника
и умело укрывшись от преследователей, он так про себя
оценил происшествие: «...Казака хотел голыми руками
взять!» Опять тут «казак» употреблен в значении
смелого и лихого мужчины-солдата.
Итак, Григорий Мелехов, коренной донской казак, а
позднее —казачий офицер, начисто лишен социальной
заносчивости и высокомерия, что в большей или меньшей
степени было свойственно многим его хуторянам и
однополчанам.
...Действие «Тихого Дона» начинается в мае 1912
года: казаки второй очереди призыва (в частности, Петр
Мелехов и Степан Астахов) уходят в лагеря на летние
военные сборы. Григорию в ту пору около двадцати лет.
. Он давно уже ухаживает за Аксиньей, женой соседа
Мелеховых Степана Астахова. Ухаживает настойчиво и
смело, хотя Степан крут, лют и силен, он известный в
хуторе драчун и забияка,— Григорий не может не знать
этих свойств своего соседа, но и не думает отступать. Он
с юности лих, отчаян, он прямодушен, его поступки
импульсивны, они целиком от чувства, он не думает о
последствиях; не делает рациональных расчетов.
Аксинья — ровесница Григория, ей тоже двадцать лет или
чуть больше. Она замужем за Степаном, с семнадцати
лет, недавно потеряла ребенка, она одинока, несчастна
в браке, сердце ее изболелось от одиночества, скрытой
тоски. Роман их развивается бурно, почти прилюдно.
Аксинья, подобно своему любовнику, безоглядно
решительна, ей также чужд какой бы то ни было расчет. Она
отдается Григорию со всей страстью, понимая ужасные
последстия, которые ждут ее. Аксинья думает об это этом
(«—Убьет меня Степан...— не то спрашивает, не то
утвердительно говорит она»,— обращаясь к Григорию),
и понятно, она не может о том не думать. Но возлюблен-
78

ный ее еще легкомыслен, ибо молод (не годами даже,
а душевным опытом). Он оставляет Аксинью, когда
возвращается Степан. Оставляет не из трусости — она
чужда Григорию,— а по положенному в тех житейских
ситуациях обычаю: жена есть жена...
Григорий благороден, обостренное чувство чести
присуще его нравственной природе. Когда он увидел, что
Степан избивает Аксинью, он, не думая ни о чем, ни о
своей репутации, ни о возможном исходе стычки со
здоровенным, матерым Степаном, прыгает через соседский
плетень и вступает в отчаянную драку. Их разнимают,
драка прекращается, жгучая обида и ненависть
остаются и копятся в душе.
Вскоре после драки младшего сына с соседом
Пантелей Прокофьевич спешит со сватовством. В
невесты выбрал он Наталью Коршунову. Сватовство
оказалось успешным, молодых сговорили. По тогдашнему
крестьянскому (и казацкому — тем более) обычаю
согласие самих жениха и невесты спрашивалось не очень,
хотя, разумеется, учитывалось, но лишь в общем ряду
среди прочих нравственных, деловых и иных свойств
каждого.
Григорий не выбирал себе невесты, он покорился
выбору отца. Однако, и это важно подчеркнуть, ему
понравилась Наталья, ее «смелые серые глаза», ее
очевидная девичья чистота и прелесть. Симпатия у них
получилась взаимная: «—Люб мне Гришка, а больше ни за
кого не пойду!» — твердо сказала Наталья матери. Мирон
Григорьевич, из всех своих четверых детей более всего
любивший Наталью, тоже готов был уступить дочери,
тем более что жених нравился ему, коренному казаку,
своей казацкой лихостью (тот только что взял на
станичных состязаниях первый приз за джигитовку), а как
кряжистому хозяину — «за любовь к хозяйству и к работе».
Итак, дело сладилось. В романе есть точная
хронологическая примета: «сводить жениха с невестой порешили
на первый спас», то есть по православному календарю
1 августа1. «Свадьбу назначили на первый мясоед»,
говорится далее. «Первый мясоед» длился с 15 августа по
14 ноября, но в романе есть уточнение. На успенье, то
есть 15 августа, Григорий приехал проведать невесту,
Наталья про себя подсчитывает: «Одиннадцать ден
осталось». Итак, свадьба их состоялась 26 августа 1912 года.
79

Наталье в ту пору было восемнадцать лет (мать ее
говорит Мелеховым в день сватовства: «осьмнадцатая весна
только перешла»), она, значит, 1894 года рождения.
. Видимо, Григорий не понимал тогда еще глубины
своей привязанности к Аксинье. Она настойчиво и жалко
говорила ему о преданности и любви — он слушал
вполуха, не воспринимая и не чувствуя ее слов. Петр,
практичный и житейски сметливый человек, тоже намекал ему
(осторожно, зная бешеную вспыльчивость брата):
«— Гриша, а как же с Аксюткой?» Тот легкомысленно
отмахивался: «—Я кину, кто-нибудь подымет». Скорее
всего, он и сам стыдился своего слишком уж
скандального, угарного романа. Юноша, воспитанный в строгой
семье, с младенчества впитавший в себя традиционные
представления о семейных добродетелях, он
воспринимал поначалу свою связь с Аксиньей просто-напросто как
молодецкую интрижку, ни к чему не обязывающую.
И вот Григорий сделался женатым человеком.
Недавнее легкомысленное, эгоистическое отношение его к
другим людям, нетребовательность к себе, своим поступкам
и решениям — все это скоро и жестоко сказалось в его
же семейной судьбе. Жизнь Григория с Натальей плохо
сложилась сразу же. Они поехали пахать вместе «за три
дня до покрова», то есть 28 сентября (праздник покрова
богородицы—1 октября). Тогда же, ночью, произошло
их первое тягостное объяснение: «— Не люблю тебя,
Наталья, ты не гневайся. Не хотел гутарить про это, да нет,
видимо, так не прожить...»
Григорий и Аксинья тянутся друг к другу, молча
страдают от невозможности соединиться. Но вскоре случай
сводит их наедине. После снегопада, когда установился
санный путь, хуторяне выезжают в лес на порубку
хвороста. Они встретились на пустынной дороге: «— Ну,
Гриша, как хочешь, жить без тебя моченьки нету...— Он
воровски повел низко опущенными зрачками опьяневших
глаз и рывком притянул к себе Аксинью». Это случилось
через некоторое время после покрова, видимо, не позже
середины октября.
Семейная жизнь Григория разваливается совсем,
Наталья мучается, плачет, все домочадцы ей сочувствуют.
И вскоре в доме Мелеховых происходит бурная сцена
между Григорием и отцом,— Пантелей Прокофьевич
прогоняет его из дома. Событие это следует на другой день
80

после того, как «в декабрьское воскресенье» Григорий
принимал в Вешенской присягу. Переночевав у Мишки
Кошевого, он приходит в Ягодное, имение генерала Лист-
ницкого, что в. 12 верстах от Татарского. Через несколько
дней к нему бежит из дома Аксинья. Итак, в самом
конце 1912 года Григорий и Аксинья начинают работать в
Ягодном: он — помощником конюха, она — стряпкой.
Летом Григорий должен был идти на летние военные
сборы (перед призывом на службу), но Листницкий-
младший поговорил с атаманом и добился для него
освобождения. Все лето Григорий работал в поле. Аксинья
пришла в Ягодное беременной, но скрыла это от него, ибо
не анала, «от кого из двух зачала», от Степана или
Григория. Открылась она лишь на шестом месяце, когда
скрывать беременность было уже нельзя. Она уверяет
Григория, что ребенок его: «— Подсчитай сам... С
порубки это..,»
Аксинья родила во время жатвы ячменя, значит, в
июле (ребенок, следовательно, был зачат в октябре
предыдущего года — как раз в это время Григорий встретил
Аксинью по дороге в лес). Девочку назвали Таней.
Григорий очень привязался к ней, полюбил ее. Часто и
нежно ласкал, но всегда украдкой, оставшись один, как бы
стесняясь Аксиньи, ибо так и не был уверен, что
ребенок -г- его. Но нравственные обязанности по отношению
к дочери были для несо неколебимы. На ядовитый вопрос
отца: «Не чужого ли вскармливаешь?» — Григорий
твердо ответил: «— Чей бы ни был, а дйте не брошу».
Год спустя девочка стала очень походить на него
характерными мелеховскими чертами лица, что признал
даже строптивый Пантелей Прокофьевич. Но Григорию
не довелось того увидеть: он уже служил в армии, потом
началась война... А Танечка вдруг умерла, это
произошло в сентябре 1914 года (дата устанавливается в связи
с письмом о ранении Листницкого), ей исполнилось чуть
больше годика, болела она, как можно предположить,
тяжелой формой скарлатины.
Год, прожитый Григорием в Ягодном
(хронологически это время точно соответствует календарному 1913
году), оказался безрадостным и тусклым. Он не улыбается,
не шутит, замкнут со всеми, даже с Аксиньей. Его тяготит
должность прислужника, жизнь по чужим углам,
неопределенность и двусмысленность своего семейного состоя-
81

ния. Перспектив для себя он не видит никаких, но и
отступать не может, понимая ответственность перед
Аксиньей и дочерью. На душе у него мрачно и безысходно.
Вот Григорий вместе с генералом Листницким
участвуют в охоте на волка с борзыми. Лихая забава,
доступная лишь богатейшим барам. Удаль бешеной скачки,
азарт яростной травли не могут не захватить пылкую
душу Григория. Но вот... вот ему пришлось проскакать
мимо Татарского, по своей же пашне, еще не засеянной
по ранней весне. И пока он за считанные минуты пересек
делянку, которую еще осенью вспахал с Натальей, «в
сердце Григория остывал охвативший его охотничий
пыл». Равнодушно участвует он далее в самой
кульминации охоты — поимке и убийстве волка. Ему,
потомственному хлеборобу, не нужны барские забавы, сколь бы
интересны ни были они, ему не нужны чужие края и
чужие дома, он может быть счастлив только здесь, на
родине, у знакомой делянки.
Время призыва Григория в армию приведено в
романе точно: второй день рождества, то есть 26 декабря
1913 года (по старому стилю). На осмотре в
медицинской комиссии замеряют вес Григория 82,6
килограмма (пять пудов, шесть с половиной фунтов), мощное его
сложение приводит бывалых офицеров в изумление:
«— Что за черт, не особенно высокий». Хуторские товарит
щи, зная силу и ловкость Григория, ожидали, что его
возьмут в гвардию (когда он выходит с комиссии, его тут
же спрашивают: «—В атаманский небось?»). Однако
Григория не берут в гвардию. Тут же за столом комиссии
происходит такой вот унижающий его человеческое
достоинство разговор:
«— В гвардию?..
— Рожа бандитская... Очень дик...
— Нель-зя-а-а. Вообразите, увидит государь такую
рожу, что тогда? У него одни глаза...
— Переродок! С Востока, наверное.
— Потом тело нечисто, чирьи...»
С первых же шагов солдатской жизни Григорию
постоянно дают понять его «низкую» социальную природу.
Вот военный пристав на досмотре казацкого снаряжения
считает ухнали (гвозди для подков) и одного
недосчитывает: «Григорий суетливо отогнул заломившийся угол,
прикрывавший двадцать четвертый ухналь, пальцы его,
82

шероховатые и черные, слегка прикоснулись к белым
'сахарным пальцам пристава. Тот дернул руку, словно
накололся, потер ее о боковину серой шинели; брезгливо
морщась, надел перчатку».
Итак, благодаря «бандитской роже» Григория не
берут в гвардию. Скупо и как бы мимоходом в романе
отмечено, какое сильное впечатление производит на него
это вот уничижительное барство так называемых
«образованных людей». Это первое столкновение Григория с
чуждым народу русским барством,— и не как частного
лица (что было, скажем, в имении Листницких), а как
военнослужащего, как солдата, давшего присягу. С тех
пор, подкрепляясь новыми впечатлениями, чувство
враждебности к ним, «образованным» барам, крепнет и
обостряется. Уже на последних страницах романа Григорий
пеняет разложенному духовно
неврастенику-интеллигенту Капарину: «От вас, ученых людей, всего ждать
можно».
«Ученые люди» в лексиконе Григория — это и есть
баре, чужеродное для народа сословие. «Спутали нас
ученые люди... Господа спутали!» — в ярости думает
Григорий пять лет спустя, во время гражданской войны,
смутно чувствуя ложность своего пути среди белогвар-
дейщины. В этих его словах прямо отождествляются
господа, баре, с «учеными людьми». Со своей точки
зрения Григорий прав, ибо в старой России образование
было, к сожалению, привилегией господствующих
классов.
Их книжная «ученость» мертва для него, и он прав
в своем чувстве, ибо природной мудростью улавливает
в ней словесную игру, терминологическую схоластику,
самоупоенное пустозвонство. В этом смысле характерен
диалог Григория с офицером из бывших учителей Копы-
ловым (в 1919 году во время вешенского восстания).
Григорий раздражен появлением на донской земле
англичан, он видит в этом — и справедливо —
иностранное вторжение. Копылов возражает, ссылаясь на
китайцев, которые, мол, тоже служат в Красной Армии.
Григорий не находит, что ответить, хотя чувствует
неправоту своего оппонента: «— Вот вы, ученые люди, всегда
так... Скидок наделаете, как зайцы на снегу! Я, брат,
чую, что ты тут неправильно гутаришь, а вот припереть
тебя не умею...»
83

Но Григорий лучше «ученого» Копылова понимает
суть вещей: китайские рабочие шли в Красную Армию
из чувства интернационального долга, с верой в высшую
справедливость русской революции и ее
освободительного значения для всего мира, а английские офицеры —
равнодушные наемники, пытающиеся поработить чужой
народ. Это Григорий позже и формулирует про себя:
«Китайцы идут к красным с голыми руками, поступают
к ним за одно хреновое солдатское жалованье, каждый
день рискуют жизнью. Да и при чем тут жалованье?
Какого черта на него можно купить? Разве что в карты
проиграть... Стало быть, тут корысти нету, а что-то другое...»
Народное чувство правды и справедливости, столь
свойственное Григорию, делает его куда умнее и
проницательнее иных «ученых людей».
Уже много спустя после своего призыва в армию,
имея за плечами опыт войны и великой революции,
Григорий вполне сознательно понимает пропасть между
собой, сыном казака-крестьянина, и ими, «учеными
людьми» из бар: «— Я вот имею офицерский чин с
германской войны. Кровью его заслужил! А как попаду в
офицерское общество — так вроде как из хаты на мороз
выйду в одних подштанниках. Таким от них холодом на меня
попрет, что аж всей спиной его чую!.. Да потому, что я
для них белая ворона... Я им чужой с головы до пяток.
Вот все это почему!»
Оппонент в споре с Григорием (тот же Копылов)
возражает ему не без резонов: «—Ты не знаешь приличных
манер, неправильно и грубо выражаешься, лишен всех
тех необходимых качеств, которые присущи
воспитанному человеку. Например: вместо того чтобы пользоваться
носовым платком, как это делают все культурные люди,
ты сморкаешься при помощи двух пальцев» — и т. д. Да,
Григорий куда уж как не изящен в манерах и
выражениях, это так. Но ведь и некоторые «культурные люди»,
что пользуются носовыми платками, не сумеют, как
Григорий, пахать и косить, подковать коня, смастерить
детям затейливые игрушки, более того — они сплошь и
рядом неустойчивы в жизни, неумелы, непрактичны, слабы
физически и духовно. Так что взаимные претензии тут
могут предъявлять обе стороны.
Принципиально другое: Григория презирают за не1
умение пользоваться платком, ни в грош не ставя его
84

мужество и отвагу, верность долгу и чести, нравственную
стойкость и чистоту, бескорыстие. Это-то вот чванливое
барское презрение, когда в Григории не видят человека
за отсутствием носового платка, более всего возмущает
и бесит его. Вот почему он выразительно отвечает Копы-
лову, назвавшего его «пробкой»: «—Это я у вас —
пробка,^ вот погоди, дай срок, перейду к красным, так у них
я буду тяжелей свинца. Уж тогда не попадайтесь мне
приличные и образованные дармоеды!»
Высшая социальная справедливость государства
Советов не может не привлекать Григория; оба раза, когда
он служил в Красной Армии, путь его оказывался
нелегок—на что есть причины в каждом случае,— но там
он — «свой», ибо армия была народная и народными
были ее командиры. А на царской службе, как и у белых,
Григорий не мог никогда стать «своим» среди офицеров,
да и не желал этого. Они чужие ему, с ними он не хочет
иметь дела, а всякий раз, когда судьба толкает его в их
сторону, он чувствует ложность, фальшь своей роли.
...Вот почему общение Григория с «образованным
сословием» в лице медицинской комиссии еще в 1914 году
столь существенно важно для развития образа: пропасть,
отделявшая трудовой народ от барской или барствующей
интеллигенции, была непроходимой. Только Великая
народная революция могла уничтожить этот раскол.
12-й Донской казачий полк, куда зачислили Григория,
уже с весны 1914 года дислоцировался близ
русско-австрийской границы, судя по некоторым приметам — на
Волыни. Григорий замкнут, одинок среди своих
товарищей! Он дисциплинирован, аккуратен в службе, но
неистово ненавидит всякое покушение на свое человеческое
достоинство. Унтер-офицеры, да и офицеры старой армии
даже в ту пору частенько употребляли зубобой. Как-то
вахмистр, то есть старший унтер-офицер сотни, где
служил Григорий, замахнулся на него. Он, ощерясь
посеревшим лицом, выпалил: «—...Ежели ты вдаришь меня —
все одно убью!» Свирепый вахмистр отступил', не посмел,
ударить, хотя долго потом мучил Григория всякими
придирками,
Также, не может .выносить Григорий и
надругательства над достоинством других людей. Он едва стерцел,
когда тот же. вахмистр в кровь избил его товарища
Прохода Зыкова. Услыхар, 4TQ в.крнющне казаки1 цасидарт
85

горничную Франю, он безоглядно кидается ей на помощь,
его схватили, связали, потом грозились убить. Но Франю
отпустили...
Григорию совершенно чужда бессмысленная,
садистская жестокость. Он вспыльчив до ярости только в
минуты помутнения сознания. Так, в самом начале мировой
войны сослуживец Мелехова казак Урюпин («Чубатый»)
хладнокровно зарубил пленного мадьярского гусара,—
Григорий, как всегда решительно и без колебаний,
кинулся на виновника зверства с ружьем, только случайно
пуля миновала Чубатого.
...Настроение Григория в течение всего
четырнадцатого года сумеречное, его гложет злая тоска. В глубине
души он не удовлетворен жизнью с Аксиньей, его тянет
домой. Раздвоенность, зыбкость такого существования
противоречат его цельной, глубко положительной
натуре. Он очень тоскует о дочери, даже во сне она ему
снится, но Аксинье пишет редко, «письма дышали холодком,
будто писал он их по приказу».
Еще весной 1914 года («перед пасхой», как сказано в
романе), Пантелей Прокофьевич в письме прямо спросил
Григория, будет ли он «по возвращении со службы жить
с женой или по-прежнему с Аксиньей». В романе есть
примечательная подробность: «Григорий ответ
задержал». А потом написал, что, мол, «отрезанную краюху
не прилепишь», и дальше, уходя от решительного ответа,
ссылался на ожидаемую войну: «может, я живой не буду,
загодя нечего решать». Неуверенность ответа тут
очевидна. Ведь год назад, в Ягодном, получив от Натальи
записку с вопросом, как ей жить дальше, коротко и резко
ответил: «Живи одна».
После начала войны, в августе, Григорий встретился
с братом. Петр многозначительно сообщает: «—А
Наталья все ждет тебя. Она думку держит, что ты к ней
возвратишься». Григорий отвечает очень сдержанно:
«— Что ж она... разорванное хочет связать?» Как видно,
он говорит скорее в вопросительной форме, нежели в
утвердительной. Потом спрашивает об Аксинье. Ответ
Петра недружелюбен: «— Она гладкая из себя, веселая.
Видать, легко живется на панских харчах». Григорий и
тут промолчал, не вспылил, не оборвал Петра, что в ином
случае было бы естественно для его неистового
характера. Позже, уже в октябре, в одном из редких своих пи-
86

сем домой он послал «нижайший поклон Наталье
Мироновне». Очевидно, в душе Григория уже созревает
решение вернуться в семью, он не может жить неприкаянной,
неустроенной жизнью, его тяготит двусмысленность
положения. Смерть дочери, а потом открывшаяся измена
Аксиньи подталкивают его на решительный шаг, на разрыв
с ней, но внутренне он был готов к этому уже давно.
С началом мировой войны 12-й полк, где служил
Григорий, в составе 11-й кавалерийской дивизии принял
участие в Галицийской битве. В романе подробно и
точно указаны тут приметы места и времени. В одной из
стычек с венгерскими гусарами Григорий получил удар
палашом в голову, упал с коня, потерял сознание. Это
случилось, как можно установить из текста, 15 сентября
1914 года под городом Каменка-Струмилово, когда шло
стратегическое наступление русских на Львов
(подчеркнем: исторические источники точно свидетельствуют об
участии 11-й кавдивизии в этих боях). Ослабевший,
страдая от раны, Григорий, однако, шесть верст нес на себе
раненого офицера. За этот подвиг он получил свою
первую награду: солдатский Георгиевский крест (орден имел
четыре степени; в русской армии строго соблюдалась
последовательность награждения от низшей степени к
высшей; следовательно, Григорий был награжден
серебряным Георгием 4-й степени). О подвиге Григория, как
сказано, писали в газетах.
Недолго пробыл он в тылу. На другой день, то есть
16 сентября, он попал на перевязочный пункт, а еще
через день, 18-го, «тайком ушел с перевязочного пункта».
Сколько-то времени искал свою часть, вернулся не позже
20-го, ибо в тот день Петр написал письмо домой, что с
Григорием все благополучно. Однако несчастье уже
стерегло Григория снова: в тот же день он получает второе,
гораздо более серьезное ранение — контузию, отчего
частично теряет зрение.
Григорий лечился в Москве, в глазной лечебнице
доктора Снегирева (по данным сборника «Вся Москва» за
1914 год, больница доктора К. В. Снегирева была на
Колпачной, дом 1). Там произошло его знакомство с
большевиком Гаранжей. Влияние этого* рабочего-революциог
нера на Григория оказалось сильным (что подробно
рассмотрено авторами исследований о «Тихом Доне»). Га-
ранжа более не появляется в романе, но это отнюдь не
87

проходной персонаж, напротив, его сильно написанный
характер позволяет лучше понять фигуру центрального
героя романа.
Григорий впервые услышал от Гаранжи слова о
социальной несправедливости, уловил его непреклонную
веру, что такой порядок не вечен и есть путь к иной,
правильно устроенной жизни. Гаранжа говорит — и что
важно подчеркнуть — как «свой», а не как чуждые
Григорию «ученые люди». И он легко и охотно воспринимает
поучающие слова солдата из рабочих, хотя не потерпел
какой бы то ни было дидактики со стороны тех самых
«ученых людей»
В этой связи полна глубокого смысла сцена в
госпитале, когда Григорий грубо дерзит кому-то из членов
императорской фамилии; чувствуя фальшь и унизительную
барскую снисходительность происходящего, он
протестует, не желая скрыть свой протест и не умея сделать его
осмысленным. И это не проявление анархизма или
хулиганства — Григорий, напротив, дисциплинирован ц
социально устойчив,— это природная неприязнь его к
антинародному барству, почитающему труженика за
«быдло», рабочий скот. Самолюбивый и вспыльчивый,
Григорий органически не может выносить подобного
отношения, он всегда обостренно реагирует на всякую попытку
унизить его человеческое достоинство.
В госпитале он провел весь октябрь 1914 года. Он
вылечился, и успешно: зрение его не пострадало, крепкое
здоровье не ослабело. Из Москвы, получив отпуск после
ранения, Григорий едет в Ягодное. Он появляется там,
как точно сказано в тексте, в ночь на 5 ноября. Измена
Аксиньи открывается ему сразу же. Григорий подавлен
случившимся, сначала он странно сдержан и только нат
утро следует яростная вспышка; он избивает молодого
Листницкого, оскорбляет Аксинью. Не колеблясь, словно
в душе его давно созрело такое решение, он пошел в
Татарский, к семье. Здесь он прожил положенные емудве
недели отпуска.
Весь 1915 и почти весь 1916 годы Григорий н^прерывт
но на фронте. Тогдашняя его военная судьба очерчена в
романе очень скупо, описано лишь несколько боевых эпит
зодйв, да рассказывается, как вспоминает об этом сам
герой.
В мае 1915 года в контратаке против 13-го германско-
88

го Железного полка Григорий взял в плен трех.солдат,
Затем 12-й полк, где он продолжает служить, совместно
с 28-м, где служит Степан Астахов, участвует в боях в.
Восточной Пруссии. Здесь и происходит известная сцена
между Григорием и Степаном, их разговор об Аксинье,
после того как Степан «до трех раз» неудачно стрелял
в Григория, а Григорий вынес его, раненного и
оставшегося без коня, с поля боя. Обстановка была предельно
острая; полки отступали, а немцы, как хорошо знали и
Григорий и Степан, в ту пору казаков живыми в плен не
брали, приканчивали на месте. Степану грозила
неминуемая смерть — в таких обстоятельствах поступок Григо-.
рия выглядит особенно выразительно.
Жестокая, несправедливая и бессмысленная война
дурно действует на души ее участников. Например, свояк
Григория Митька Коршунов не раз уличен был в
грабеже и изнасиловании — командование прощает ему
(«казацкая лихость»!..). Да и брат Петр тоже весьма не прочь
поживиться на войне. Подобное мародерство и мораль-,
ное разложение поощряется свыше: Григорий слышит
сам призыв командира казачьей бригады: «—
Возьмете — на два часа город в вашем распоряжении». И
казаки грабят чужие, а потом и свои края, набивают
«трофеями» торока... Григорию все это глубоко чуждо, он ни-г.
когда не брал чужого, даже брошенного, с омерзением
относился к грабежам. Взять корм коню — вот
единственное, что он позволял себе» и то в исключительных
обстоятельствах. Война ожесточила его, но нисколько не.
затемнила нравственной чистоты души.
В мае 1916 года Григорий участвует в. знаменитом,
Брусиловском прорыве (по имени известного генерала.
А. А. Брусилова, командовавшего Юго-Западным
фронтом). Григорий переплыл Буг и захватил «языка». Тогда
же самочинно поднял всю сотню в атаку и отбил
«австрийскую гаубичную батарею вместе с прислугой». Кратко
описанный эпизод этот многозначителен. Во-первых, Григ
горий только унтер-офицер, следовательно, он .должен.,
пользоваться у казаков необычайным авторитетом,,
чтобы по его слову они поднялись в бой.без.приказа свыше.
Во-вторых, гаубичная батарея той поры .состояла из ору-г
дий большого калибра, то была так. называемая «тяже-.,
лая артиллерия»,— с учетом этого, успех Григория
выглядит еще эффектнее. ..
89

Здесь же уместно сказать и о фактической основе
названного эпизода. Брусиловское наступление 1916 года
длилось долго, без малого три месяца, с 22 мая по 13
августа. В тексте, однако, точно указано время, когда
действует Григорий,— май. И не случайно: по данным
Военно-исторического архива 12-й Донской полк участвовал
в этих боях сравнительно короткое время, с 25 мая по
12 июня. Как видно, хронологическая примета здесь
исключительно точна.
«В первых числах ноября», говорится в романе, полк
Григория переброшен на Румынский фронт. 7 ноября —
эта дата прямо названа в тексте — казаки в пешем строю
пошли в атаку на высоту, и Григорий был ранен в руку.
После лечения получил отпуск, приехал домой (об этом
рассказывает Аксинье кучер Емельян). Так закончился
1916 год в жизни Григория. К тому времени уже «четыре
Георгиевских креста и четыре медали выслужил», он
один из уважаемых ветеранов полка, в дни
торжественных церемоний стоит у полкового знамени.
Краткое и единственное упоминание в романе о
наградах Григория многозначительно. В старой русской армии
боевые награды четко делились на две категории — для
офицеров и для солдат (также и унтер-офицеров). Для
последних обычной наградой (кроме специально
учреждавшихся медалей за отдельные кампании или
сражения) были так называемые «знаки отличия ордена
Святого Георгия», в просторечии называвшиеся
Георгиевские кресты и Георгиевские медали, которые, в свою
очередь, делились на четыре степени. Высшим
солдатским достижением был так называемый «полный бант» —
наличие у кавалера крестов и медалей всех степеней.
Таких всегда насчитывалось сравнительно немного,
доставалось подобное отличие только особо уж
замечательным и удачливым храбрецам, имена их делались очень
популярными в армии. Григорий, следовательно, в
числе таких вот выдающихся солдатских героев.
Здесь уместно привести примеры из реальной
действительности: бывшие унтер-офицеры старой армии,
заслужившие ряд георгиевских наград, отличались особым
авторитетом в солдатской массе. Не случайно многие из
них стали впоследствии выдающимися военачальниками
Советской Армии; например, были награждены: С. М.
Буденный — четырьмя Георгиевскими крестами и четырьмя
90

медалями, В. И. Чапаев — четырьмя крестами; К. К.
Рокоссовский— двумя крестами и двумя медалями,
Г. А. Жуков — двумя крестами и т. д.
С Аксиньей Григорий по-прежнему в разрыве,
кажется, он вспоминает о ней, и вспоминает с чувством острой
тоски, но подавляет в себе это чувство. В его семье
появились дети: Наталья родила двойняшек — Полюшку и
Мишу. Дата их рождения устанавливается довольно точно:
«в начале осени», то есть в сентябре 1915 года. И еще:
«Наталья кормила детей до года. В сентябре отняла
их...»
1917 год в жизни Григория почти не описан. В разных
местах есть лишь несколько скупых фраз почти
информационного характера. Так, в январе (очевидно, по
возвращении в строй после ранения) он «был произведен за
боевые отличия в хорунжий» (хорунжий — казачий
офицерский чин, соответствующий современному
лейтенанту). Тогда же Григорий покидает 12-й полк и
назначается во 2-й запасной полк «взводным офицером» (то есть
командиром взвода, в сотне их четыре). Видимо,
Григорий больше не попадает на фронт: запасные полки
занимались подготовкой новобранцев для пополнения
действующей армии. Далее известно, что он перенес
воспаление легких, очевидно в тяжелой форме, так как в
сентябре получил отпуск на полтора месяца (очень длительный
срок в условиях войны) и уехал домой. По возвращении
врачебная комиссия вновь признала Григория годным к
строевой службе, и он вернулся в тот же 2-й полк.
«После Октябрьского переворота получил назначение на
должность командира сотни»,— это случилось,
следовательно, в начале ноября по старому стилю или в
середине ноября — по новому.
Скупость в описании жизни Григория в бурном
1917 году, надо полагать, не случайна. По-видимому,
вплоть до конца года Григорий оставался в стороне от
политической борьбы, захлестнувшей страну. И это
понятно. В нем сильны были сословные казачьи чувства и
представления, даже предрассудки своей среды. Высшее
достоинство казака, согласно этой морали, есть
храбрость и отвага, честная воинская служба, а все прочее —
не наше казацкое дело, наше дело — владеть шашкой да
пахать тучную донскую землю. Награды, повышения в
званиях, почтительное уважение односельчан и товари-
91

щей — весь этот, как замечательно сказано у М.
Шолохова, «тонкий яд лести» постепенно стушевал в
сознании Григория ту горькую социальную правду, о
которой говорил ему еще осенью 1914 года большевик Га-
ранжа.
С другой стороны, Григорий органически не приемлет
буржуазно-дворянскую контрреволюцию, ибо она
справедливо связана в его сознании с тем высокомерным
барством, которое ему так ненавистно. Не случайно лагерь
этот тесно связан для него с Листницким — с тем, у
кого Григорий побывал в конюхах, чье холодное
пренебрежение хорошо чувствовал, кто соблазнил его
возлюбленную. Вот почему закономерно, что казачий
офицер Григорий Мелехов не принимал никакого участия в
контрреволюционных действиях тогдашнего донского
атамана Каледина и его окружения, хотя, надо полагать,
в них были замешаны некоторые из его сослуживцев и
земляков. Итак, зыбкое политическое сознание и
ограниченность социального опыта в значительной мере
предопределили гражданскую пассивность Григория в
1917 году.
Но была к тому и другая причина — уже чисто
психологическая. Григорий по природе своей необычайно
скромен, чужд стремлению выдвинуться, командовать, его
честолюбие проявляется только в оберегании своей
репутации удалого казака и храброго солдата. Характерно,
что, став во время вешенского восстания 1919 года
командиром дивизии, то есть достигнув вроде бы
головокружительных высот для простого казака, он тяготится
этим своим званием, он мечтает лишь об одном —
отбросить постылое оружие, вернуться в родной курень и
пахать землю. Он жаждет трудиться и воспитывать детей,
его не соблазняют чины, почести, честолюбивая суетня,
слава.
Трудно, просто невозможно представить себе
Григория в роли митингового оратора или активного члена
какого-либо политического комитета. Такие, как он,
люди не любят вылезать на авансцену, хотя, как доказал
сам. Григорий, сильный характер делает их, при
необходимости, крепкими вожаками. Ясно, что в митинговый и
мятежный 1917 год Григорий должен был оставаться, р
сторрне; от политической стремнины. К тому же судьба
забросила его в провинциальный запасной полк, ему ад
92:

удалось стать свидетелем крупнейших событий
революционного времени. Не случайно, что изображение
подобных событий дано через восприятие Бунчука или Лист-
ницкого — людей вполне определившихся и политически
активных,— или в прямом авторском изображении
конкретных исторических персонажей.
Однако с самого конца 1917 года Григорий вновь
входит в фокус повествования. Оно понятно: логика
революционного развития вовлекала в борьбу все более
широкие массы, а личная судьба поставила Григория в один
из эпицентров этой борьбы на Дону, в край «русской
Вандеи», где более трех лет не утихала жестокая и
кровопролитная гражданская война.
Итак, конец 1917 года застает - Григория сотенным
командиром в запасном полку, полк располагался в
большой станице Каменской, что на западе Донской области,
близ рабочего Донбасса. Политическая жизнь кипела
ключом. На некоторое время Григорий оказался под
влиянием своего сослуживца сотника Изварина.
Энергичный и образованный, он на какое-то время склонил
Григория на сторону так называемой «казачьей
автономии».
Слов нет, для сегодняшнего читателя подобные «идеи»
кажутся смехотворными, но в описываемое время
разного рода эфемерных, однодневных «республик» возникало
множество, а прожектов их — и того больше. То было
следствием политической неопытности широких
народных масс бывшей Российской империи, впервые
приступивших к широкой гражданской деятельности; поветрие
это длилось, естественно, очень недолго. Неудивительно,
что политически наивный Григорий, будучи к тому же
патриотом своего края и стопроцентным казаком, на
какое-то время увлекся разглагольствованиями Изварина.
Но с донскими автономистами он шел очень недолго.
Уже в ноябре Григорий познакомился с выдающимся
казаком-революционером Федором Подтелковым.
Сильный и властный, непреклонно уверенный в правоте
большевистского дела, он легко опрокинул зыбкие изварин-
ские построения в душе Григория. К тому же,
подчеркнем; в социальном смысле простой казак Подтелков
неизмеримо ближе Григорию, нежели интеллигент Изварин.
Дело тут, разумеется, не только в личном
впечатлении: Григорий уже тогда, в ноябре 1917-го, после Ок-
93

тябрьского переворота, не мог не видеть собиравшиеся
на Дону силы старого мира, не мог не догадываться, не
почувствовать хотя бы, что за прекраснодушными изва-
риными стоят все те же генералы и офицеры, не любимые
им баре, помещики листницкие и прочие. (Кстати, так
оно и случилось исторически: автономист и
интеллигентский краснобай генерал Краснов со своей «Донской
республикой» вскоре стал откровенным орудием буржуазно-
помещичьей реставрации.)
Изварин первым почувствовал изменение настроения
своего полчанина: «—Боюсь, что встретимся мы,
Григорий, врагами.— На бранном поле друзей не угадывают,
Ефим Иваныч,— улыбнулся Григорий».
10 января 1918 года в станице Каменской открылся
съезд фронтового казачества. Это было исключительным
событием в истории края той поры: большевистская
партия собирала под свои знамена трудовой народ Дона,
стремясь вырвать его из-под влияния генералов и
реакционного офицерства; одновременно те образовали в
Новочеркасске «правительство» с генералом Калединым во
главе. На Дону уже полыхала гражданская война. Уже
шли уличные бои в Ростове. Уже в шахтерском
Донбассе происходили жестокие схватки между Красной
гвардией и белогвардейскими добровольцами есаула Черне-
цова. А с севера, от Харькова, наступали, приближаясь
к Ростову, части молодой Красной Армии.
Непримиримая классовая война началась, отныне ей предстояло
разгораться все сильнее и шире...
В романе нет точных данных, являлся ли Григорий
участником съезда фронтовиков в Каменской, но он
присутствовал на заседании и встретился там с Иваном
Алексеевичем и Христоней — они были делегатами от
хутора Татарского. Настроен Григорий был просоветски.
Из его разговоров с Христоней видно, что он хорошо знал
руководителей красного казачества — Кривошлыкова,
Щаденко и других. И понятно — Григорий один из
командиров в формирующемся красногвардейском
казачьем отряде.
К Каменской тем временем двигался с юга отряд Чер-
нецова, одного из первых «героев» белой гвардии.
Красное казачество поспешно мобилизует свои еще плохо
организованные вооруженные силы для отпора. 21 января
происходит решительный бой; красными казаками руко-
94

водит бывший войсковой старшина (по-современному —
подполковник) Голубов. Григорий в его отряде
командует дивизионом из трех сотен, он совершает обходный
маневр, который в конечном счете и привел к гибели черне-
цовского отряда. В самом разгаре боя, «в третьем часу
пополудни», Григорий получил пулевое ранение в ногу.
В тот же день к вечеру на станции Глубокая Григорий
становится свидетелем того, как пленного Чернецова
зарубил Подтелков, а потом по его приказу были перебиты
другие взятые в плен офицеры. Жестокая эта сцена
производит сильнейшее впечатление на Григория, в гневе он
даже пытается броситься на Подтелкова с наганом, но
его удерживают.
Эпизод этот исключительно важен в дальнейшей
политической судьбе Григория. Он не может и не хочет
принять суровой неизбежности гражданской войны, когда
противники непримиримы и победа одного означает
гибель другого. По природе своей Григорий великодушен
и добр, ему претят жестокие законы войны. Здесь
уместно вспомнить, как в первые военные дни 1914 года он
едва не застрелил своего однополчанина, казака Чубатого,
когда тот зарубил пленного австрийского гусара.
Человек иного социального склада, Иван Алексеевич Котля-
ров, и тот не сразу примет суровую неизбежность
неумолимой классовой схватки, но для него, пролетария,
воспитанника коммуниста Штокмана, имеется ясный
политический идеал и ясная цель. Этого всего нет у
Григория, вот почему его реакция на события в Глубокой столь
остра.
Здесь необходимо также подчеркнуть, что отдельные
эксцессы гражданской войны вовсе не вызывались
социальной необходимостью и были следствием
накопившегося в массах острого недовольства к старому миру и его
защитникам. Сам Федор Подтелков — типичный пример
такого рода импульсивного, подверженного эмоциям
народного революционера, который не имел, да и не мог
иметь необходимой политической осмотрительности и
государственного кругозора.
Как бы то ни было, но Григорий потрясен. К тому же
судьба отрывает его от красноармейской среды — он
ранен, его увозят лечиться в глухой хутор Татарский,
далеко от шумной Каменской, запруженной красными
казаками... Через неделю за ним в Миллерово приезжает
95

Пантелей Прокофьевич, и «наутро», то есть 29 января
Григория повезли на санях домой. Путь был
неблизкий — сто сорок верст. Настроение Григория в дороге
смутно: «...не мог ни простить, ни забыть Григорий
гибель Чернецова и безрассудный расстрел пленных
офицеров»; «Приеду домой, поотдохну трошки, залечу ранку,
а там...— думал он и мысленно махал рукой,— там видно
будет. Само дело покажет...» Одного он жаждет всей
душой — мирного труда, покоя. С такими мыслями приехал
Григорий в Татарский 31 января 1918 года.
Он пятый год на солдатской службе, он безмерно
устал душой; изнурен физически. Петр, оглядывая
похудевшего брата, улыбнулся: «—Шея-то потоньшела у
тебя, как у быка после пахоты», на что тот невесело шутит
в ответ: «— Небось на казенных харчах не разглажеешь».
В Миллерове Григорию вырезали пулю из ноги, он
хромает, ходит с костылем. Настроение его пасмурно, но
следует подчеркнуть, несмотря на потрясшую его сцену
в Глубокой, он по-прежнему стоит за Советы, о чем
прямо говорит родным. Более того, он считает, что казакам
следует поделиться землей с иногородними, «какие в
Донской области живут издавна», то есть
придерживается советской ориентации в важнейшем для крестьянина
вопросе — земельном. Как известно, именно конфликт
между казаками-землевладельцами и безземельными
иногородними был центральной социальной проблемой
всех казачьих областей.
Однако определяющим душевным импульсом для
Григория той поры является прежде всего желание
остаться дома, отдаться любимому деревенскому труду,
привычному, с детства родному жизненному укладу.
Выйдя утром на баз, он «внимательно и обрадованно»
смотрит вокруг. Все тут мило его сердцу, он подмечает
любые изменения, как замечают новые черты в любимом
лице: «Некоторые перемены на базу бросались в глаза:
дверь амбара была выкрашена взамен слинявшей краски
желтой глиной, сарай заново покрыт еще не побуревшей
желтой соломой; костер поднятых дыбом слег казался
меньше,— должно быть, израсходовали часть на
поправку городьбы».
Конец зимы и начало весны Григорий провел в
родном хуторе. На Верхнем Дону :В ту пору гражданская
война еще не началась. Зыбкий тот мир обрисован в ро-
96

мане так: «Вернувшиеся с фронта казаки отдыхали возле
жен, отъедались, не чуяли, что у порогов куреней
караулят их горшие беды, чем те, которые приходилось
переносить на пережитой войне».
Верно: то было затишье перед бурей. К весне 1918
года Советская власть в основном победила по всей России.
Свергнутые классы сопротивлялись, лилась кровь, но
схватки эти были еще небольшого размаха, шли в
основном вокруг городов, на дорогах и узловых станциях.
Фронтов и массовых армий еще не существовало. Была
выбита из Ростова малочисленная Добровольческая
армия генерала Корнилова и блуждала, окруженная, по
Кубани. Глава донской контрреволюции генерал
Каледин застрелился в Новочеркасске, после чего наиболее
активные враги Советской власти ушли с Дона в глухие
Сальские степи. Над Ростовом и Новочеркасском —
красные знамена.
Тем временем началась иностранная интервенция.
18 февраля (нового стиля) перешли в наступление
кайзеровские и австро-венгерские войска. 8 мая они подошли
к Ростову и взяли его. В марте — апреле на северных и
восточных берегах Советской России высаживаются
армии стран Антанты: японцы., американцы, англичане,
французы. Оживилась повсюду внутренняя
контрреволюция, она укреплялась организационно и материально.
...В апреле 1918 года гражданская война впервые
ворвалась в хутор Татарский. 17 апреля под хутором Сет-
раковом, что юго-западнее Вешенской, казаки
уничтожили Тираспольский-отряд 2-й социалистической армии;
эта часть, потерявшая дисциплину и управление,
отступала под ударами интервентов с Украины. Случаи
произвола со стороны разложившихся красноармейцев дали
контрреволюционным подстрекателям удачный повод
для выступления. По всему Верхнему Дону свергались
органы Советской власти, на их место избирали
атаманов, формировали вооруженные отряды.
18 апреля состоялся казачий круг в Татарском.
Накануне этого, утром, ожидая неизбежной мобилизации,
Христоня, Кошевой, Григорий и Валет собрались в доме
Ивана Алексеевича и решали, что делать: пробиваться
ли к красным или оставаться и выжидать события? Валет
и Кошевой уверенно предлагают бежать, и немедля.
Остальные колеблются. В душе Григория происходит мучи-
4 Заказ 79
97

тельная борьба, он не знает, на что решиться. Свое
раздражение он срывает на Валете, оскорбляя его. Тот
уходит, за ним Кошевой. Григорий и другие принимают
половинчатое решение — выжидать.
А на площади уже созывают сход: объявлена
мобилизация. Создают хуторскую сотню. Григория выдвигают
было командиром, но некоторые наиболее
консервативные старики возражают, ссылаясь на его службу у
красных; командиром избирают вместо него брата Петра.
Григорий нервничает, демонстративно покидает круг.
...28 апреля татарская сотня, среди прочих казачьих
отрядов соседних хуторов и станиц, прибыла к хутору
Пономареву, где окружили экспедицию Подтелкова.
Сотню татарцев ведет Петр Мелехов; Григорий, видимо,
среди рядовых. Они опоздали: красных казаков пленили
накануне, вечером состоялся скорый «суд», наутро — казнь.
Развернутая сцена казни подтелковцев — одна из
самых запоминающихся в романе. С необычайной
глубиной здесь выражено многое. Осатанелое зверство
старого мира, готового на все ради своего спасения, даже на
истребление собственного народа. Мужество и
непреклонная вера в грядущее Подтелкова, Бунчука и многих
их товарищей, что производит сильное впечатление даже
на заматерелых врагов новой России.
На казнь собралась большая толпа казачек и казаков,
они настроены враждебно к казнимым, ведь им
объяснили, что те враги, пришедшие грабить и насиловать. И что
же? Отвратительная картина избиения — и кого?! своих
же, простых казаков! — быстро разгоняет толпу; люди
бегут, стыдясь своей — пусть даже невольной —
причастности к злодейству. «Остались лишь фронтовики, вдоволь
видевшие смерть, да старики из наиболее остервенелых»,
говорится в романе, то есть лютое зрелище могли
выдержать только души зачерствелые или воспаленные злобой.
Характерная деталь: офицеры, которые вешают
Подтелкова и Кривошлыкова, в масках. Даже они,
сознательные, видимо, враги Советов, стыдятся своей роли и
прибегают к интеллигентско-декадентскому маскараду.
На Григория эта сцена должна была произвести не
меньшее впечатление, чем расправа с пленными черне-
цовцами за три месяца до этого. С поразительной
психологической точностью М. Шолохов показывает, как в
первые минуты неожиданной встречи с Подтелковым Григо-
98

рий испытывает даже нечто похожее на злорадство. Он
нервно бросает в лицо обреченному Подтелкову жестокие
слова: «—Под Глубокой бой помнишь? Помнишь, как
офицеров стреляли... По твоему приказу стреляли! А?
Теперича тебе отрыгивается! Ну, не тужи! Не одному тебе
чужие шкуры дубить! Отходился ты, председатель
Донского Совнаркома! Ты, поганка, казаков жидам продал!
Понятно? Ишо сказать?»
Но потом... Он тоже в упор видел жуткое избиение
безоружных. Своих же — казаков, простых хлеборобов,
фронтовиков, однополчан, своих! Там, в Глубокой,
Подтелков велел рубить тоже безоружных и смерть их тоже
ужасна, но они... чужие, они из тех, кто веками презирал
и унижал таких, как он, Григорий. Как и тех, что стоят
сейчас у края страшной ямы в. ожидании залпа...
Григорий нравственно надломлен. Автор «Тихого
Дона» с редким художественным тактом нигде не говорит
об этом в лоб, прямой оценкой. Но жизнь героя романа
в течение всего 1918 года словно проходит под
впечатлением душевной травмы, полученной, в день избиения под-
телковцев. Судьба Григория в эту пору описывается
каким-то прерывистым неясным пунктиром. И здесь
глубоко и точно выражена смутность и гнетущая
раздвоенность его душевного состояния.
Белоказачья армия германского приспешника
генерала Краснова с лета 1918 года начала активные военные
действия против Советского государства. Григорий
мобилизован на фронт. В качестве командира сотни в 26-м
Вешенском полку он находится в красновской армии на
ее так называемом Северном фронте, в направлении
Воронежа. То был тогда периферийный участок для белых,
основные бои между ними и Красной Армией
развернулись летом и осенью в районе Царицына.
Война, в которой довелось участвовать Григорию,
справедливо названа в романе «игрушечной»: бои шли
местного значения, вялые, с малыми потерями. Однако
бесперспективность этой войны раздражала казаков,
порождала усталость и недовольство. Народным
практическим чутьем понимали донцы и то, что выступили они
как местные сепаратисты против всей России, бросили
вызов всему великому государству,— такое положение
пугало их, страшило очевидной невозможностью военной
победы. В романе есть примечательная реплика одного
4*
99

из эпизодических персонажей (речь шла о ходе так
называемого мятежа чехословацкого корпуса в Поволжье и
на Урале): «—Вот придавят чеха, а потом как шмякнут
на нас всю армию, какая под ним была,— и потекет из
нас мокрая жижа... Одно слово — Расея! — И грозно
закончил: — Шутишь, что ля?» Григорий, услыхав, про
себя решил: «Верно!», причем решил «с тихим
злорадством» — он и сам ощущает нелепость красновской
авантюры, перспектива идти «освобождать» Москву от
большевиков ему глубоко чужда. Как и подавляющее
большинство родовых казаков, он не желает выходить за
пределы Донской области.
Однако Григорий не переходит и к красным. А такая
возможность не исключалась среди тех, кто знал его.
Даже брат Петр в доверительном разговоре говорит ему:
«— Боюсь, переметнешься ты к красным...» Петр, да и
все другие хуторные знают, конечно, как товарищ
Григория Михаил Кошевой уже пытался перейти на сторону
Советов. Примечательно, что ответ Григория неуверен,
почти неопределенен: «— Навряд... Не знаю». Как видно,
такую перспективу он обдумывал, что-то мучительно
решал наедине с собой. И — не решился. Он накрепко
привязан к своему дому, хутору, краю, рвать эту связь для
него мучительно. К тому же он остался один, рядом нет
ни Подтелкова, ни красных казаков, его товарищей по
съезду в Каменской, ни Кошевого, ни Ивана
Алексеевича, никто не может повлиять на его колебания,
подтолкнуть его решимость. А Григорий не находит в себе
убежденности в необходимости такого перехода, колеблется,
а потом... Потом неправая война сделалась не то чтобы
признанной им, но как бы привычной, и, как всегда в
минуту слабости, он махнул рукой на все окружающее
и замкнулся в себе.
Григорий воюет вяло, равнодушно и нехотя.
Характерно, что в описании сравнительно долгой той войны в
романе не приведено никаких подробностей о его боевых
делах, о проявлении храбрости или командирской
смекалки. А ведь он все время на фронте, он не укрывается
в тылу. Вот сжатый, словно суммарный итог его
жизненной судьбы в ту пору: «Три коня были убиты под
Григорием за осень, в пяти местах продырявлена шинель...
Однажды пуля насквозь пробила медную головку
шашки, темляк упал к ногам коня, будто перекушенный.
100

— Кто-то крепко за тебя богу молится, Григорий,—
сказал ему Митька Коршунов и удивился невеселой
Григорьевой улыбке».
Да, Григорий воюет «невесело». Цель войны — как
трещала о том глуповатая красновская пропаганда,
«защита Донской республики от большевиков»,— ему
глубоко чужда. Он видит мародерство, разложение, усталое
равнодушие казаков, очевидную безнадежность знамени,
под которое он призван волею обстоятельств. Он
борется с грабежами среди казаков своей сотни, пресекает
расправы с пленными — то есть поступает обратно тому,
что поощряло красновское командование. Характерна в
этой связи резкая, даже дерзкая для послушного сына,
каким всегда был Григорий, его брань в адрес отца,
когда тот, поддавшись общему настроению, беззастенчиво
грабит семью, хозяин которой ушел с красными. Кстати,
это первый раз, когда он так сурово осуждает отца.
Ясно, что служебная карьера Григория идет в крас-
новской армии из рук вон худо. Его вызывают в штаб
дивизии. Какое-то не названное в романе начальство
начинает распекать его: «—Ты что мне, хорунжий, сотню
портишь? Ты что либеральничаешь?» Видимо, Григорий
что-то надерзил, ибо распекающий продолжает: «— Как
это на тебя не кричать?..» И как итог: «— Приказываю
сегодня же сдать сотню».
Григорий понижен в должности, становится
командиром взвода. Даты в тексте нет, но ее можно восстановить,
и это важно. Далее в романе следует хронологическая
примета: «в конце месяца полк... занял хутор Гремячий
Лог». Какого месяца, не сказано, но описывается разгар
уборки, жара, в пейзаже нет примет наступающей осени.
Наконец, Григорий накануне узнает от отца, что
вернулся из германского плена Степан Астахов, а в
соответствующем месте романа точно сказано, что тот пришел
«в первых числах августа». Итак, Григорий понижен
примерно в середине августа 1918 года.
Здесь же отмечен такой важный для судьбы героя
факт: он узнает, что Аксинья вернулась к Степану. Ни в
авторской речи, ни в описании чувств и мыслей Григория
никакого отношения его к этому событию не выражено.
Так, но безусловно, что угнетенное состояние его должно
было усугубиться: щемящая память об Аксинье никогда
не оставляла его сердце.
101

...В конце 1918 года красновское воинство
разлагается окончательно, белоказачий фронт трещит по всем
швам. Окрепшая, набравшая сил и опыта Красная Армия
переходит в победное наступление. 16 декабря (по
старому стилю) 26-й полк, где продолжал тянуть службу
Григорий, был сбит с позиций отрядом красных матросов.
Началось безостановочное отступление, длившееся еще
один день. А затем, ночью, Григорий самовольно
оставляет полк и бежит из красновской армии, направляясь
прямо к дому: «...На другой день к вечеру он уже вводил
на отцовский баз сделавшего двухсотверстный пробег,
шатавшегося от усталости коня». Это произошло, стало
быть, 19 декабря 1918 года.
В романе отмечено, что Григорий совершает побег с
«радостной решимостью». Слово «радость» тут
характерно: то единственная положительная эмоция, которую
испытал Григорий за восемь долгих месяцев службы
в красновской армии. Испытал, когда покинул ее
ряды.
Верхнедонское казачество дружно бросило краснов-
скую армию. Помимо общих очевидных причин —
усталость от войны, тоска по давно оставленному дому и
т. п. — тут в основе лежали и более глубокие социальные
обстоятельства. На Верхнем Дону среди казачества
преобладало середняцкое население — в противовес «низов-
ским» районам области, где тон задавали кулаки и где
острее проявлялось классовое расслоение в станицах.
Как и в других районах России, среднее крестьянство не
поддерживало в своей массе реставраторские идеи бело-
гвардейщины,— напротив, оно после колебаний все более
и более приходило к признанию справедливости и
правды Советской власти. Вот почему так неохотно воевали
верхнедонцы в армии генерала Краснова, вот почему при
первом же ослаблении военной машины белогвардейцев
они массами покидают фронт и расходятся по домам —
воевать против Советов они не хотят.
Татарцы, бросившие фронт, остались дома. Ушел с
отступающими частями только Митька Коршунов — у
него не было никаких колебаний относительно новой
власти, он люто ненавидел ее. Григорий остался, хоть и не
без внутренней борьбы принял такое решение: ведь он
офицер, и пусть ненавидит он свое офицерство, но знает,
сколь подозрительны (и справедливо) красные к бывшим
102

офицерам, да еще казачьим. Но белогвардейщину он Ле
приемлет, для него она олицетворение прежнего барства,
столь ему знакомого и столь ненавистного. И еще: он
тревожится за судьбу семьи, не может оставить ее в
неизвестности. Уговоры некоторых белогвардейски
настроенных казаков и колебания брата Петра не влияют на его
решение: он остается дома.
...Красные пришли в Татарский 8 января 1919 года.
Григорий, подобно многим другим, ждет их с
напряженной тревогой: как-то поведут себя недавние враги в
казачьих станицах? Не будут ли мстить, творить насилие?..
Нет, ничего подобного не происходит. Красная Армия
дисциплинированна и строга. Никаких грабежей и
утеснений. Отношения между красноармейцами и казачьим
населением самые что ни есть дружеские. Они даже
собираются вместе, поют, пляшут, гуляют — ни дать ни
взять две соседних деревни, недавно враждовавших,
помирились и вот празднуют примирение.
Но... Григорию судьба готовит иное. Большинство
казаков-хуторян — «свои» для пришедших
красноармейцев, ведь и те в большинстве своем недавние хлеборобы,
с похожим бытом и мировоззрением. Вроде бы Григорий
тоже «свой». Но он офицер, а это слово в ту пору
считалось антонимом слову «Совет». И какой офицер —
казачий, белоказачий! Порода, которая уже достаточно
проявила себя в кровопролитиях гражданской войны. Ясно,
что одно это должно вызывать у красноармейцев
повышенную нервную реакцию в отношении Григория. Так и
происходит, и сразу же.
На постой к Мелеховым в первый же день прихода
красных попадает группа красноармейцев, в числе их
Александр, родом из Луганска, у которого белые
офицеры расстреляли семью,— человек он, естественно,
озлобленный, даже неврастеничный. Он сразу же начинает
задирать Григория, в его словах, жестах, взгляде жгучая,
неистовая ненависть — ведь именно подобные казачьи
офицеры замучили его семью, залили кровью рабочий
Донбасс. Александра сдерживает только суровая
дисциплина Красной Армии. Вмешательство комиссара
устраняет надвигающееся столкновение между ним и
Григорием. Возбужденного красноармейца уводят из мелехов-
ского дома, комиссар сулит ему товарищеский суд,
извиняется перед хозяевами.
юз

Что может бывший белоказачий офицер Григорий
Мелехов объяснить Александру и множеству таких, как
он? Что он попал в красновскую армию поневоле? Что он
«либеральничал», как обвинили его в штабе дивизии?
Что он самовольно бросил фронт и никогда более не
хочет брать в руки постылое оружие? Так и пытается
Григорий рассказать Александру: «—Мы ить сами фронт
бросили, пустили вас, а ты как в завоеванную страну
пришел...», на что получает неумолимый ответ: «—Ты
мне не указывай! Знаем мы вас! «Фронт бросили»!
Если б не набили вам, так и не бросили бы. И
разговаривать я с тобой могу по-всякому». В словах Александра —
своя правда; да, верхнедонские казаки массами
побежали домой только после военного удара, да, они
мародерствовали, расстреливали пленных. Григорий командовал
ими, а как командовал, Александр не знает.
Объяснения с Александром доставляют Григорию
глубочайшие нравственные муки. Он страдает от
несправедливых обвинений, от невозможности резко ответить
на них, и где — в собственном доме. Но он сдерживает,
подавляет свое самолюбие, вспыльчивость и обидчивость,
подавляет во имя семьи, близких, родных, ради их мира
и покоя. Отчаянный, лихой человек, привыкший
рисковать головой, он знает, что ради них, близких, готов
пойти на любое унижение. Вот, пожалуй, высшее проявление
самоотверженной смелости, какое только может быть.
Но вскоре начинается новый акт драмы в судьбе
Григория. Через два дня друзья затащили его на вечеринку
к Аникушке. Солдаты и хуторяне гуляют, выпивают. Все
искренне веселятся, только Григорий сидит трезвый,
настороженный, словно ожидая чего-то худого. И какая-то
«молоденькая бабенка» (имя ее не названо) шепчет ему
вдруг во время танца: «—Тебя убить сговариваются...
Кто-то доказал, что ты офицер... Беги...» Григорий
выходит на улицу, его уже караулят. Он вырывается, убегает
в ночной мрак, как преступник.
Много лет ходил Григорий под пулями, ускользал из-
под удара шашки, смотрел смерти в лицо, и не раз ему
еще предстоит такое в будущем. Но из всех смертельных
опасностей более всего запоминает он именно эту, ибо
напали на него — он убежден — без вины. Позже, много
пережив, испытав боль новых ран и утрат, Григорий в
своем роковом разговоре с Михаилом Кошевым вспомнит
104

именно этот вот эпизод на вечеринке, вспомнит в скупых,
по своему обыкновению, словах, и станет ясно, сколь
тяжело подействовало на него нелепое то событие:
«— ...Ежели б тогда на гулянке меня не собирались
убить красноармейцы, я бы, может, и не участвовал в
восстании.
— Не был бы ты офицером, никто б тебя не трогал.
— Ежели б меня не брали на службу, не был бы я
офицером... Ну, это длинная песня!»
Следует подчеркнуть, что красноармейцы,
угрожавшие Григорию, никак не являлись выразителями
советской государственности,— напротив, то была
анархическая попытка самосуда, вызванная чьим-то накопившимся
раздражением (как в эпизоде с Александром), какими-то
случайными обстоятельствами, сдержанностью Григория
например, которую кто-то мог истолковать как
офицерскую заносчивость (весельчаку Петру, тоже офицеру,
все дружно симпатизируют). Таким образом, все
происшествие — трагическое недоразумение, и только, но...
идет война, гражданская война, а Григорий Мелехов,
бывший белый офицер, покалечил в драке
красноармейца. Ясно, что его пытаются найти, в доме делают
обыск, ищут оружие и т. п.
Однако политических последствий этот случайный
эпизод не получил, полк уходит, никаких претензий от
новой власти к Григорию не предъявлено. Так, но
Григорий может этого не осознавать, он. потрясен
случившимся. Ночью, прячась в копне, он вдруг подумал: а что,
если наутро «махнуть через фронт к своим»? Важная
психологическая деталь: не любимые им белогвардейцы
называются «своими» — это от смятения чувств, от
потрясения души, от случайной несправедливости.
Этот личный момент надо учитывать для понимания
дальнейшей судьбы Григория. Он напряжен, постоянно
ждет удара, он не может воспринимать создающуюся
новую власть объективно, слишком уж зыбким кажется ему
его положение. Нельзя забывать — Григорий вспыльчив,
горяч, импульсивен, всякое решение он немедленно и
круто осуществляет в действии, пассивное ожидание
всегда тяготит и раздражает его. С замечательной
психологической тонкостью в романе отмечено, что, узнав на
вечеринке о грозящей ему расправе, Григорий
«повеселел»,— да, повеселел, ибо напряженное ожидание чего-то
105

недоброго и неопределенного вдруг прояснилось. Он не
боится опасности, он смелый человек и закаленный
солдат,— напротив, когда можно решительным действием
преодолеть опасность (вместо томительного ее
ожидания), он рад, он «веселеет», то есть избавляется от
рефлекторной, раздражительной тоски.
Известно, что раздражительность — враг
объективности. Это очевидно сказалось на том, как воспринимал
Григорий новую власть. Сугубо личный и очень горький
опыт первых дней в существенной степени заслонил в его
сознании глубинную правду великой народной
революции. Раздражение, необъективность Григория отчетливо
проявляются в ночном разговоре с Иваном
Алексеевичем в ревкоме в последних числах января 1919 года.
Иван Алексеевич только что вернулся в хутор от
председателя окружного ревкома, он радостно возбужден,
рассказывает, как уважительно и просто разговаривали с
ним: «—А раньше-то как было? Генерал-майор! Перед
ним как стоять надо было? Вот она, наша Советская
власть-любушка! Все ровные!» Григорий отпускает по
этому поводу скептическую реплику. «— Человека во мне
увидели, как же мне не радоваться?» — недоумевает
Иван Алексеевич. «— Генералы тоже в рубахах из
мешков стали последнее время ходить»,— продолжает
брюзжать Григорий. «— Генералы от нужды, а эти от натуры.
Разница?» — темпераментно возражает Иван
Алексеевич. «— Нету разницы!» — рубит словами Григорий.
Разговор сбивается на перебранку, заканчивается холодно,
со скрытыми угрозами.
Ясно, что Григорий не прав тут. Ему ли, столь остро
переживавшему унизительность своего социального
положения в старой России,— ему ли не понять
простодушной радости Ивана Алексеевича? И не хуже своего
оппонента понимает он, что генералы опрощались «от
нужды», до времени. Аргументы Григория против новой
власти, приводимые им в споре, просто несерьезны: мол,
красноармеец в обмотках, взводный в хромовых сапогах,
а комиссар «весь в кожу залез». Григорию ли,
профессиональному военному, не знать, что в армии нет и не
может быть уравниловки, что разная ответственность
порождает и разное положение; он сам же будет потом
распекать своего ординарца и друга Прохора Зыкова за
фамильярность. В словах Григория слишком явно звучит
106

раздражение, невысказанная тревога за собственную
судьбу, которой, по его мнению, угрожает
незаслуженная опасность.
Но ни Иван Алексеевич, ни Мишка Кошевой в
горячке закипающей борьбы не могут уже увидеть в словах
Григория лишь нервозность несправедливо обиженного
человека. Весь этот нервный ночной разговор может их
убедить лишь в одном: офицерам доверять нельзя, даже
бывшим друзьям...
Еще более отчужденным от новой власти выходит из
ревкома Григорий. Он уже не пойдет вновь поговорить
с прежними товарищами, он копит в себе раздражение
и тревогу.
Зима шла к концу («с ветвей срывались капли»),
когда Григория посылают отвезти снаряды в Боковскую,
Это было в феврале, но до приезда Штокмана в
Татарский, следовательно, около середины февраля. Григорий
загодя предупреждает домашних: «Только в хутор я не
приеду. Перегожу время на Сингином, у тетки». (Тут
безусловно имеется в виду тетка по матери, так как Пан-
телей Прокофьевич не имел ни братьев, ни сестер.)
Путь ему выдался неблизкий, после Боковской
пришлось ехать на Чернышевскую (станция на железной
дороге Донбасс — Царицын), всего от Вешенской это
составит более ста семидесяти пяти километров. У тетки
Григорий почему-то не остался, вернулся домой вечером
через полторы недели. Здесь он узнал об аресте отца и
о том, что его самого ищут. Уже 19 февраля приехавший
Штокман объявил на сходе список арестованных казаков
(их, как выяснилось, расстреляли к тому времени в
Вешках), среди них значился и Григорий Мелехов. В графе
«За что арестован» говорилось: «Подъесаул,
настроенный против. Опасный». (Кстати, Григорий был
хорунжий, то есть лейтенант, а подъесаул — капитан.) Далее
уточнялось, что он будет арестован «с приездом».
Отдохнув полчаса, Григорий ускакал на коне к
дальнему родственнику на хутор Рыбный, Петр же обещал
сказать, что брат поехал к тетке на Сингин. На другой
день Штокман и Кошевой с четырьмя конными поехали
туда за Григорием, обыскали дом, но не нашли
его...
Двое суток пролежал Григорий в сарае, укрывшись
за кизяками и выползая из укрытия только по ночам.
107

«...плюю я на твои чины... Плюю!.. Ищи другого, я не
поведу казаков за Дон!»
Примечательно и то, что Григорий не скрывает своего
воинского анархизма — ни от рядовых, подчиненных ему
казаков, ни от повстанческого командования,— такое его
поведение отнюдь не секрет, прямодушный во всем, он
живет и действует открыто. И при всем этом Григорий
остается популярнейшим повстанческим командиром.
Подобное невероятное для любой регулярной армии
обстоятельство объясняется социально-психологическим
обликом казацкой массы, из которой происходил сам
Григорий и которая выдвинула его в командиры.
Анархизм, сепаратизм, отсутствие общей дисциплины есть
характернейшая черта мелкобуржуазного крестьянства.
Широкое понимание общественных, тем более —
государственных задач чуждо этому социальному слою. Ве-
шенские повстанцы не имели никаких целей, кроме
узко крестьянских, сословных: отстоять свои хутора,
свои хозяйства от всякого воздействия извне. Мир,
вселенная ограничивались для них только горизонтом
собственной станицы, своей области, наконец. На совещании
командиров мелеховской дивизии раздаются дружные
голоса, наиболее четко выраженные в реплике одного из
них: «— От своих плетней не пойдем! Я первый уведу
свою сотню на хутор! Биться, так возле куреней, а не
чужую жизнь спасать!»
Точно таков же и Григорий. Кратко и по обыкновению
решительно он подводит итог: «— Фронт будем держать
тут! Идтить некуда. Совет кончился. По сотням!»
Григорий по мировоззрению точно таков же, как и
подчиненные ему казаки-повстанцы. Он может несколько
дней пьянствовать, бросив командование,— что ж, и его
сотенные и рядовые пьют и порой уходят из боевых
порядков. Он запирается с любовницей — пусть, ведь и в
окопах с казаками порой живут жены (и не жены),
пришедшие из ближайших хуторов. Он уезжает в период
относительного затишья вспахать свой надел, когда
приспела пора, и другие — старшие и младшие в его
дивизии — делают то же самое. Григорий точно такой же, как
они, его поведение естественно и закономерно в их
глазах, а авторитет его как военачальника держится
исключительно на личной храбрости, бескорыстии и воинском
таланте. Но если бы Григорий вздумал повести поветан-
110

ческие сотни куда-нибудь против их желания — никакой
его авторитет — ни личный, ни как командира крупного
соединения — не помог бы ему, его просто-напросто
оставили бы в одиночестве. Так же стреножены и
повстанческие штабные в Вешках (лишенные к тому же личного
обаяния Григория Мелехова): все их командиры точно
таким же образом привязаны к своим хуторам, точно так
же лишены широких целей и общей дисциплины.
Важно подчеркнуть при этом, что «узкую», так
сказать, дисциплину — в пределах сотни, станицы,
области — казаки соблюдают довольно ревниво, наказывают
ослушных (выразительна в этом смысле сцена, когда
Григорий ударами нагайки поворачивает бегущую сотню
своих земляков-татарцев, причем чуть-чуть не хватил по
спине собственного отца). Но принципиально разное
дело — дисциплина относительно небольшого коллектива,
местной, локальной группы, и,.с другой стороны,
дисциплина общественная, классовая, государственная. Именно
к последнему казацко-крестьянская масса наименее
предрасположена.
Для понимания большого авторитета Григория среди
рядовых казаков немаловажно еще одно его личное
свойство — полное отсутствие честолюбия и высокомерия.
Командуя людьми, даже массами людей, он ничуть не
ставит себя выше других, он глубоко равнодушен к
формальным чинам и вытекающим из этого знакам
внешнего почтения. Его брат Петр, став сотенным командиром,
«аж поалел от гордости», хмелеет от призрачного
величия Фомин,— а они ведь тоже все по происхождению из
рядовых казаков-хлеборобов. Не то Григорий. В этом
смысле его реплика «плюю я на чины» субъективно
абсолютно искренна. Престиж Григория держится только
лишь на его личном нравственном авторитете. Именно
такой предводитель и мог стать вожаком
малосознательной, плохо спаянной и слабо дисциплинированной, хотя и
боевитой казацко-крестьянской массы, где очень
настороженно, враждебно относились ко всем «чужим». В этом
смысле роман «Тихий Дон» исторически бесспорно
достоверен.
...В середине апреля Григорий приезжает домой на
пахоту. Там он встречается с Аксиньей, и — неожиданно
для обоих — опять между ними возобновляются
отношения, прерванные пять с половиной лет назад. Что будет
ш

с ними дальше, чем все кончится, он не загадывает, не
думает даже. Он смертельно устал, измучен душой, он
отдается чувству, не размышляя, как и в юности, о
последствиях.
28 апреля, вернувшись в дивизию, он получает от Ку-
динова письмо, что в плен к повстанцам попали
коммунисты с Татарского: Котляров и Кошевой (тут ошибка,
Кошевой плена избежал). Как всегда в напряженные
мгновения, решение Григория моментально и четко: он
временно оставляет за себя заместителя, а сам
стремительно скачет к месту пленения хуторских большевиков,
хочет спасти их от неминуемой смерти: «Кровь легла
между нами, но ить не чужие ж мы?!» — думал он на ска*
ку. Именно спасти, «выручить», как дважды повторяет
он про себя. Чувства его сложны, ибо в сознании тут же
встает образ застреленного брата, застреленного только
месяц с лишним назад, душевная рана еще свежа. Но
поразителен ход мысли о брате: «Дознаться, кто Петра
убил... и выручить Ивана, Мишку от смерти!»
Дознаться — и выручить... Тут акцент явно следует делать на
последнем. Чего уж дознаваться-то? Все хуторяне знают,
•кто убил Петра Мелехова, казнь эта свершалась
открыто. Безусловно, что, повторяя про себя это «дознаться»,
Григорий как бы облегчает себе неколебимое решение
спасти близких друзей. (Позднее Григорий расскажет об
этом Михаилу, тот не поверит, но ошибется в своем
недоверии.)
Григорий опоздал. Пленных перебили, а Котлярова
застрелила его невестка Дарья. В приступе бешенства
Мелехов чуть не зарубил ее.
Красная Армия в середине мая 1919 года (дата здесь,
естественно, по старому стилю) начала решительные
действия против верхнедонских повстанцев: началось
наступление деникинских войск в Донбассе, поэтому
опаснейший враждебный очаг в тылу советского Южного
фронта следовало как можно скорее уничтожить.
Главный удар наносился с юга. Повстанцы не выдержали и
отступили на левый берег Дона. Дивизия Григория
прикрывала отступление, сам он переправился с
арьергардом. Хутор Татарский заняли красные.
В Вешках, под обстрелом красных батарей, в
ожидании возможной гибели всего восстания, Григория не
оставляет то же мертвенное равнодушие. «Он не болел ду-
112

шой за исход восстания»,— говорится в романе. Он
старательно гнал от себя мысли о будущем: «Черт с ним!
Как кончится, так и ладно будет!»
И вот здесь, находясь в безысходном состоянии души
и разума, Григорий вызывает из Татарского Аксинью.
Перед самым началом общего отступления, то есть около
20 мая, он посылает за ней Прохора Зыкова. Григорий
уже знает, что родной хутор будет занят красными, и
велит Прохору предупредить родных, чтобы отогнали
скотину и прочее, но... и только. Наталью он не просит
приехать, он даже не знает, что она тяжело заболела в те
дни.
И вот Аксинья в Вешках. Бросив дивизию, Григорий
двое суток проводит с нею. «Единственное, что осталось
ему в жизни (так, по крайней мере, ему казалось) — это
с новой и неуемной силой вспыхнувшая страсть к
Аксинье»,— сказано в романе. Примечательно здесь это
слово «страсть»: именно не любовь, а страсть. Еще более
глубокий смысл имеет замечание в скобках: «ему
казалось»... Нервная, ущербная страсть его есть нечто вроде
бегства от потрясенного мира, в котором Григорий не
находит себе места и дела, а занимается делом — чужим...
Летом 1919 года южнорусская контрреволюция
начала широкое наступление с решительной целью:
разгромить Красную Армию, взять Москву и ликвидировать
Советскую власть. Бело.е командование крайне
нуждалось в пополнении своей не слишком многочисленной
армии, вот почему оно ставило важной для себя целью
овладение всей территорией Донской области, чтобы
использовать население казачьих станиц в качестве своего
людского резерва. 10 июня конная группа генерала Се-
кретова осуществила прорыв и через три дня достигла
рубежей повстанцев. Отныне все они в порядке военного
приказа вливались в белогвардейскую Донскую армию
генерала Сидорина.
Григорий ничего хорошего не ожидал от встречи с
«кадетами» — ни для себя, ни для земляков. Так оно и
получилось. На Дон вернулся чуть подновленный старый
порядок, те же знакомые баре в погонах, с
презрительными взглядами. Григорий, как повстанческий командир,
приглашен на банкет, устроенный в честь Секретова в
Вешенской; с отвращением слушал он пьяную
генеральскую болтовню, оскорбительную для присутствующих
113

казаков. Уловив пьяное бормотание заносчивого
белогвардейца, что они, дескать, доверяют повстанцам лишь
«постольку-поскольку», Григорий яростно шепчет про
себя: «— Ну и мы вам послужим постольку-поскольку!»
В эти же дни в Вешках появляется Степан Астахов,
Аксинья остается с ним. Последняя соломинка, за
которую цеплялся Григорий в неустроенной своей жизни,
казалось, исчезла.
Он получает короткий отпуск, приезжает домой. Вся
семья в сборе, все уцелели. Григорий ласкает детей,
сдержанно приветлив с Натальей, почтителен ,с
родителями. Но опять пришла пора уходить ему на войну.
Времена изменились, снова ждут Григория генералы, и вот
Наталья достает из сундука припрятанные офицерские
погоны. Оглядев мужа, она с женским простодушием
одобрила: «— Тебе с ними лучше!» — на что Григорий
горько заметил: «— Век бы их не видать». Эти
офицерские регалии чужды ему, как и все, что связано с тем
миром.
Тяжело прощался Григорий с домом на этот раз.
Убиваются плачем детишки, исступленно шепчет слова
молитвы мать, подурневшая от болезни Наталья покрыла
голову черным, словно в трауре, платком. Прощаясь с
родными, Григорий плачет — плачущим видим мы его в
первый раз. Никогда еще он «не покидал родного хутора
с таким тяжелым сердцем», отмечено в романе. Смутно
он чувствует приближающиеся великие испытания. И они
действительно ждут его.
В горячке непрерывных боев с Красной Армией
белогвардейское командование не сразу смогло
расформировать полупартизанские, нестройно организованные части
повстанцев. Григорий еще некоторое время продолжает
командовать своей дивизией. Но он уже не
самостоятелен, те же генералы вновь стоят над ним. Его вызывает
к себе генерал Фицхелауров, командир регулярной, так
сказать, дивизии белой армии — тот самый Фицхелауров,
который был на высших командных постах еще в 1918
году в красновской армии, бесславно наступавшей на
Царицын. И вот снова Григорий видит то же барство,
слышит те же грубые, пренебрежительные слова, какие —
только по иному, куда менее важному случаю — довелось
ему услышать много лет назад при призыве в царскую
армию. Григорий взрывается, грозит престарелому генера-
114

лу шашкой. Эта дерзость более чем опасна, Фицхелауров
имеет много оснований пригрозить ему напоследок
военно-полевым судом. Но под суд его отдать, видимо, не
решились, никаких последствий для него этот скандал не
имел — малозаметная вроде бы, но крайне
выразительная характеристика слабой дисциплины и распущенности
в белогвардейской армии.
Григорию все безразлично. Он жаждет одного — уйти
от войны, от необходимости принимать решения, от
политической борьбы, в которой никак не может найти
прочную основу и цель. Белое командование
расформировывает повстанческие части, в том числе и дивизию
Григория. Бывших повстанцев, которым не очень-то
доверяют, растасовывают по разным подразделениям де-
никинской армии. Григорий не верит в «белую идею»,
хотя кругом шумит пьяный праздник,— еще бы — победа!..
Объявив казакам о расформировании дивизии,
Григорий, не скрывая своего настроения, открыто
говорит им:
«— Не поминайте лихом, станишники! Послужили
вместе, неволя заставила, а с нынешнего дня будем
трепать кручину поврозь. Самое главное— головы берегите,
чтобы красные вам их не продырявили. У вас они,
головы, хотя и дурные, но зря их подставлять под пули не
надо. Ишо прийдется думать, крепко думать, как дальше
быть...»
Деникинский «поход на Москву» — это, по убеждению
Григория, «их», барское дело, а не его, не рядовых
казаков. В штабе Секретова он просится перевести его в
тыловые части («я за две войны четырнадцать раз ранен
и контужен»,— говорит он), нет, его оставляют в
действующей армии и переводят командиром сотни в 19-й
полк, предоставив никчемное ему «поощрение» — он
повышается в чине, сделавшись сотником (старшим
лейтенантом).
И вот его поджидает новый страшный удар. Наталья
узнала, что Григорий вновь встречается с Аксиньей.
Потрясенная, она решается на аборт, какая-то темная
бабка делает ей «операцию». На другой день в полдень она
умирает. Смерть Натальи, Как можно установить по
тексту, случилась около 10 июля 1919 года. Ей было тогда
двадцать пять лет, а детям не минуло еще и
четырех...
115

Григорий получил телеграмму о смерти жены с
опозданием. Его в тот же день отпустили домой, он
торопился так, что чуть не загнал коня, но прискакал, когда
Наталью уже схоронили. Он приехал на третий день после
ее похорон, а так как по русскому обычаю покойных
принято хоронить на третий день, следовательно, Григорий
вернулся около 16 июля. Сразу по приезде он даже не
нашел в себе сил пойти на могилу жены. «— Мертвые не
обижаются...» — сказал он матери.
Григорий ввиду кончины жены получил из полка
отпуск на месяц. Пантелей Прокофьевич с мудрой
простотой посоветовал: «— Пойдем-ка на поля. В работе оно
тебе легче будет». Григорий охотно соглашается. Он
убирал созревший уже хлеб, трудился по хозяйству,
нянчился с детишками. Особенно привязался он к сыну Мишат-
ке. Мальчик оказался, немного повзрослев, чисто «меле-
ховской» породы — и внешне и нравом похожий на отца
и деда. Как и большинство молодых мужчин (не
забудем— Григорий стал отцом в двадцать три года), он
оставался поначалу довольно равнодушен к своим
маленьким детям. И только теперь он начал испытывать
душевную потребность в них, стал скучать в их
отсутствие, с радостью играть с ними. Рукодельный, ловкий
работник, он умело мастерил детям игрушки, забавлял их,
чем доставлял им — осиротевшим, по-своему тяжело
переживавшим горе — восторженную радость.
Но даже любовь к детям не может утишить гнетущую
тоску Григория. Он решает уехать в полк раньше
времени — там, в огне войны, сама жестокая судьба даст ему
забвение от тяжкой безысходности. Всего прожил он
дома около двух недель, значит, вновь уезжает на фронт
примерно 30 — 31 августа.
Вскоре по дороге у Григория происходит
неожиданная встреча, полная глубокого смысла, поистине
символическая. Где-то в прифронтовой станице он случайно
оказывается вместе с лейтенантом английской армии
Кэмпбеллом. Тот служит у белогвардейцев инструктором
по танкам (в ту пору весь экипаж танка состоял, как
правило, из офицеров), даже сам участвовал в боях с
красными. Это абсолютно точно исторически: именно
английские технические специалисты (летчики, танкисты
и пр.) летом 1919 года в немалом числе оказались при
деникинской армии; кстати, некоторые даже попали в
116

плен к красным. Кэмпбелла сопровождает русский
офицер-переводчик, ярый белогвардеец явно барского
происхождения и воспитания. Все трое пьют, пьют
безрадостно,— несмотря на внешние успехи, обреченность бе-
логвардейщины очевидна.
Кэмпбелл уверен в поражении белых, восторгается
красными: «Он видел, как они в пешем строю, обутые в
лапти, шли на танки», народ, полагает он, нельзя
победить силой. Сам же переводчик в типично
белогвардейской фразеологии злобствует: «Часть можно уничтожить,
остальных привести в исполнение...» Пьяный офицер
оговорился в последнем слове и поправляется: «не в
исполнение, а в повиновение», но оговорка характерна.
Озлобленные до белого каленья защитники старого мира
готовы были вернуть старое любой ценой: истребив
половину своего народа, отдав его под власть иностранных
наемников, на любое, на что угодно готовы они решиться!
И решались. Реальные, а не литературные белогвардейцы
подписывали с международными банкирами кабальные
договоры, обещая «полцарства», пол-России после
«победы»...
Григорий не спорит, он истомлен душой, его гложет
тоскливая безысходность, hq слушает заинтересованно.
Озверелый барин в золотых погонах ему глубоко чужд,
неприятен. Нет, с этим он случайный попутчик, о чем
Григорий почти открыто намекает: «До конца у меня
капиталу на билет не хватит...» А англичанину, который
понравился ему грубоватой прямотой и промасленными
руками механика, он искренне советует убраться отсюда.
Тут уместно вспомнить, как Григорий с месяц назад
уже оскорбил 'на дороге другого случайно встреченного
английского офицера. Оскорбил без всякого повода, в
раздражении, не по разуму, а по чувству. А народное
чувство у Григория абсолютно верное, справедливое, и
он сумел точно выразить его своему оппоненту Копыло-
ву: нечего им делать на нашей земле...
В двух этих, проходных вроде бы, сценах романа
выражен глубочайший внутренний раскол белогвардейщи-
ны, когда народ призывался к борьбе против народа, за
чуждые ему интересы, когда баре и офицеры готовы
были этот же народ, Григория и ему подобных, ненавидя,
отдать кому угодно и за что угодно. Ясно, что такая
армия победить не могла, даже с иноземными машинами.
117

А далее над судьбой Григория Мелехова словно
опускается занавес. О том, где он воевал во второй половине
1919 года, что с ним происходило, в романе не говорится
ровным счетом ничего, домой он не писал, и «только в
конце октября Пантелей Прокофьевич узнал, что
Григорий пребывает в полном здравии и вместе со своим
полком находится где-то в Воронежской губернии». Можно
на основании этих более чем кратких сведений
установить лишь немногие, но зато чрезвычайно важные
подробности.
Во-первых, Григорий не мог участвовать в известном
рейде белоказачьей конницы под командованием
генерала Мамонтова по тылам советских войск (Тамбов —
Козлов— Елец—Воронеж), ибо рейд этот начался 10
августа по новому стилю, следовательно — 28 июля по
старому, то есть в то самое время, когда Григорий
находился еще в отпуску. Это означает, что Григорий не
принимал участия в одной из самых «знаменитых»
белогвардейских авантюр, запомнившейся прежде всего
невероятными грабежами, насилиями и мародерством. Позднее
о том с несколько запоздалым гневом писали сами
бывшие белогвардейцы.
Во-вторых, до Татарского в октябре дошли слухи, что
Григорий находится на фронте под Воронежем; тоже
существенная деталь: именно здесь после тяжелых, боев
остановилась, обескровленная и деморализованная,
белогвардейская Донская армия.
В это время Григорий заболел сыпным тифом,
страшная эпидемия которого в течение всей осени и зимы
1919 года косила ряды обеих воюющих армий. Его
привозят домой. Было это в конце октября, ибо далее в
романе имеется точная хронологическая пометка: «Через
месяц Григорий выздоровел. Впервые поднялся он с
постели в двадцатых числах ноября...»
К тому времени белогвардейские армии уже
потерпели сокрушительное поражение. В грандиозном
кавалерийском сражении 19 — 24 октября 1919 года под
Воронежем и Касторной были разгромлены белоказачьи
корпуса Мамонтова и Шкуро. Деникинцы еще
попытались удержаться на рубеже Орел — Елец, но с 9 ноября
(здесь и выше даты по новому календарю) началось
безостановочное отступление белых армий. Вскоре оно уже
стало не отступлением, а бегством.
118

В этих решающих боях Григорий уже не участвовал,
так как его больного увезли на подводе, и дома он
оказался в самом начале ноября по новому стилю, однако
такой переезд по раскисшим осенним путям должен был
занять не менее десяти дней (по дорогам от Воронежа до
Вешенской более 300 километров), кроме того, Григорий
мог какое-то время пролежать в прифронтовом
госпитале — по крайней мере для установления диагноза.
В декабре 1919 года Красная Армия победно
вступила на территорию Донской области, казачьи полки и
дивизии отступали почти без сопротивления, разваливаясь
и распадаясь все более. Неповиновение и дезертирство
приняло массовый характер. «Правительством» Дона
был отдан приказ о сплошной эвакуации на юг всего
мужского населения, уклонявшихся ловили и
наказывали карательные отряды.
12 декабря (старого стиля), как точно указано в
романе, отправился «в отступ» вместе с хуторскими Пан-
телей Прокофьевич. Григорий тем временем поехал в Ве-
шенскую, чтобы узнать, где находится его отступающая
часть, но ничего не узнал, кроме одного: красные
приближаются к Дону. Он вернулся в хутор вскоре после
отъезда отца. На другой день вместе с Аксиньей и Прохором
Зыковым по санной дороге выехали они на юг, держа
путь на Миллерово (там, как сказали Григорию, могла
пройти его часть). Случилось это около 15 декабря.
Никаких планов у Григория не было; что делать, как
поступать дальше, он не думал и думать не хотел. Его энергию
поддерживала только забота о любимой женщине.
Ехали медленно, по забитой беженцами и в
беспорядке отступавшими казаками дороге. Аксинья заболела
сыпным тифом, как можно установить по тексту, на
третий день пути. Она потеряла сознание. С трудом ее
удалось устроить на попечение у случайного человека в
поселке Ново-Михайловском. «Оставив Аксинью, Григорий
сразу утратил интерес к окружающему»,— говорится
далее в романе. Итак, они расстались около 20 декабря.
Теперь Григорию было уже решительно безразлично все
окружающее. Он словно погрузился в какую-то дремоту.
Белая армия разваливалась. Григорий пассивно
отступал вместе с массой себе подобных, не делая ни
малейшей попытки хоть как-то активно вмешаться в
события, избегая влиться в какую-либо часть и оставаясь в
119

положении беженца. В январе он уже не верит ни в
какую возможность сопротивления, ибо узнает об
оставлении белогвардейцами Ростова (он был взят Красной
Армией 9 января 1920 года по новому стилю). Вместе с
верным Прохором они подаются на Кубань, Григорий
принимает обычное свое решение в минуты душевного
упадка: «...там видно будет».
Отступление, бесцельное и пассивное, продолжалось.
«В конце января», как уточнено в романе, Григорий и
Прохор приехали в Белую Глинку — станица на
Северной Кубани на железной дороге Царицын — Екатерино-
дар. Прохор было неуверенно предложил примкнуть к
«зеленым» — так назывались партизаны на Кубани,
руководимые в какой-то мере эсерами; они ставили перед
собой утопическую и политически нелепую цель бороться
«с красными и с белыми», состояли преимущественно из
дезертиров и деклассированного сброда. Григорий
решительно отказался. И здесь, в Белой Глинке, он
совершенно случайно узнает о смерти отца. Пантелей Прокофье-
вич скончался от тифа в чужой хате, одинокий,
бездомный, измученный тяжелой болезнью. Григорий увидел
уже остывший труп его, изъеденный вшами...
На другой день после похорон отца Григорий
выезжает в Новопокровскую, затем оказывается в Коренов-
ской — это большие кубанские станицы по дороге на
Екатеринодар. Тут Григорий заболел. С трудом
отысканный полупьяный врач определил: возвратный тиф, ехать
нельзя — смерть. Тем не менее Григорий и Прохор
выезжают. Медленно тянется пароконная повозка, Григорий
неподвижно лежит, закутанный в тулуп, часто теряет
сознание. Кругом «торопливая южная весна» —
очевидно, идет вторая половина февраля или начало марта.
Как раз в это время происходило последнее крупное
сражение с деникинцами, так называемая Егорлыкская
операция, в ходе которой потерпели поражение последние
боеспособные их части. Уже 22 февраля (нового стиля)
Красная Армия вошла в Белую Глинку. Белогвардейские
войска на юге России теперь были разбиты
окончательно, они сдавались или бежали к морю.
Повозка с больным Григорием медленно тянулась на
юг. Однажды Прохор предложил ему остаться в станице,
но услышал в ответ сказанное из последних сил: «Вези...
пока помру...» Прохор кормил его «с рук», вливал на-
120

сильно в рот молоко, однажды Григорий чуть не
захлебнулся. В Екатеринодаре его случайно отыскали казаки-
однополчане, помогли, поселили у знакомого врача. За
неделю Григорий поправился, а у Абинской — станица
в 84-х километрах за Екатеринодаром — смог уже сесть
на коня.
В Новороссийске Григорий с товарищами оказался
25 марта: примечательно, что дата приведена тут по
новому стилю. Подчеркнем: далее в романе отсчет времени
и даты даются уже по новому календарю. И понятно —
Григорий и другие герои «Тихого Дона» с начала 1920
года живут уже в условиях Советского государства.
Итак, Красная Армия в двух шагах от города, в
порту идет беспорядочная эвакуация, царит неразбериха и
паника. Генерал Деникин пытался вывезти свои
разбитые войска в Крым, но эвакуация была организована
плохо, множество солдат и белых офицеров не смогло
уехать. Григорий и несколько его друзей пытаются
попасть на пароход, но тщетно. Бегущим в смертельной
панике барам нет дела до них, рядовых казаков. В ярости
Григорий бросает полковнику, руководившему
погрузкой: «Теперь мы вам не нужны стали! а раньше были
нужны?» Да, они теперь никому не нужны. Впрочем,
Григорий не очень настойчив. Среди его товарищей
возникают нелепые, отчаянные планы дальнейшего бегства,—
например, отступать походным порядком в Тифлис. Но он
вдруг решительно объявляет им всем, что останется и
попросится служить у красных. Он никого не
уговаривает, но авторитет Григория велик, все его друзья,
поколебавшись, следуют его примеру. До прихода красных
невесело пили.
Утром 27 марта в Новороссийск вошли части 8-й и
9-й советских армий. В городе было пленено двадцать
две тысячи бывших солдат и офицеров деникинской
армии. Никаких «массовых расстрелов», как пророчила
белогвардейская пропаганда, не производилось.
Напротив, многие пленные, в том числе и офицеры, не
запятнавшие себя участием в репрессиях, принимались в части
Красной Армии.
Много спустя из рассказа Прохора Зыкова становится
известно, что там же, в Новороссийске, Григорий вступил
в Первую Конную армию и сразу получил назначение
командиром эскадрона в 14-й кавалерийской дивизии.
121

Предварительно он прошел через специальную комиссию,
которая решала вопрос о зачислении в Красную Армию
бывших военнослужащих из числа разного рода
белогвардейских формирований,— очевидно, комиссия не
усмотрела каких-либо отягчающих обстоятельств в
прошлом Григория Мелехова.
Возможно (и даже вероятно), что Григорий, как и
многие другие офицеры и солдаты бывших белых армий,
дал благоприятную для себя версию собственной
биографии (скажем, о своей роли в вешенском восстании,
где он ни много ни мало командовал дивизией). Сам
М. Шолохов позже так комментировал этот эпизод
романа2:
«После разгрома Деникина в Новороссийске
находилось от 80 до 100 тысяч белых войск3. Вся эта масса, за
исключением уехавших в эмиграцию, влилась в Первую
Конную армию. Здесь проходили фильтрационную
комиссию. При поверхностном расследовании, в спешке,
спрашивали: откуда родом? Вешенец — значит
повстанец. При этом многие спрашиваемые скрыли свое
офицерское звание, роль, которую играли в восстании.
Большое количество людей с нехорошим прошлым служили
в Красной Армии верой и правдой. Крестьянин-казак,
человек практического склада ума, убедился в провале
белых, старался замолить свои грехи. И подвиги
совершал, кровушки не жалел — ни своей, ни чужой. Это
соображение — в основном».
«Пошли походным порядком под Киев»,— продолжал
свой рассказ Прохор. Это, как всегда в «Тихом Доне»,
исторически точно. Действительно, 14-я кавдивизия была
в составе Конармии сформирована лишь в апреле
1920 года, и в значительной степени из числа казаков,
перешедших, подобно герою «Тихого Дона», на советскую
сторону. Небезынтересно ответить, что командиром
дивизии был знаменитый А. Пархоменко. В апреле Первая
Конная начала перебрасываться на Украину в связи с
начавшейся на западе интервенцией панской Польши.
Из-за расстройства железнодорожного транспорта
пришлось совершить тысячеверстный марш на конях. К
началу июня армия сосредоточилась для наступления
южнее Киева, который тогда был еще занят белополяками.
Даже простоватый Прохор и тот заметил разительное
изменение настроения Григория в ту пору: «Переменился
122

он, как в Красную Армию заступил, веселый стал из'
себя, гладкий, как мерин». И еще: «Говорит, буду служить
до тех пор, пока прошлые грехи не замолю». Служба у
Григория началась хорошо. По словам того же Прохора,
его благодарил за отвагу в бою сам прославленный
командарм Буденный. При встрече Григорий расскажет
Прохору, что он стал позже помощником командира
полка. Он провел в действующей армии всю кампанию
против белополяков. Любопытно, что ему пришлось воевать
в тех же местах, что и в 1914 году во время Галицийской
битвы и в 1916 году во время Брусиловского прорыва —
на Западной Украине, на территории нынешних
Львовской и Волынской областей.
Однако в судьбе Григория и сейчас, в лучшую вроде
бы для него пору, по-прежнему не все безоблачно. Иначе
и быть не могло в изломанной судьбе его, он сам
понимает это: «Я ить не слепой, увидал, как на меня комиссар
и коммунисты в эскадроне поглядывали...» Слов нет,
эскадронные коммунисты не только имели моральное
право — они обязаны были пристально наблюдать за
Мелеховым: шла тяжелая война, а случаи перебежек бывших
офицеров происходили не редко. Сам же Григорий
говорил Михаилу Кошевому, что у них целая часть перешла
к полякам... Коммунисты правы, в душу человека не
заглянешь, а биография Григория не могла не возбуждать
подозрений политического характера. Однако для него,
перешедшего на сторону Советов с чистыми помыслами,
это не могло не вызвать чувства горечи и обиды, к тому
же надо помнить о его впечатлительной натуре и пылком
прямодушном характере, его недипломатичности,
наконец.
Григорий совсем не показан на службе в Красной
Армии, хотя она продолжалась немало— с апреля по
октябрь 1920 года включительно. Об этом времени мы
узнаем только по косвенным сведениям, да и то их в
романе немного. «Осенью» Дуняшка получила от Григория
письмо, где говорилось, что он «был ранен на врангелев-
ском фронте и что после выздоровления будет, по всей
вероятности, демобилизован». Позднее он расскажет, как
ему приходилось участвовать в боях, «когда подступили
к Крыму». Известно, что Первая Конная начала боевые
действия против Врангеля 28 октября с Каховского
плацдарма. Следовательно, Григорий мог быть ранен только
123

позже. Рана, очевидно, оказалась не тяжелой, ибо он
быстро поправился и на его здоровье это никак не
отразилось. Потом его, как он и предвидел,
демобилизовали. Можно предположить, что подозрения в отношении
лиц, подобных Григорию, усилились с переходом на вран-
гелевский фронт: в Крыму засело за Перекопом много
белоказаков-донцов, с ними сражалась Первая
Конная — это могло повлиять на решение командования
демобилизовать бывшего казачьего офицера Мелехова.
Григорий приехал в Миллерово, как сказано,
«поздней осенью» (речь идет о 1920 годе). Одна лишь мысль
владеет им безраздельно: «Григорий мечтал о том, как
снимет дома шинель и сапоги, обуется в просторные
чирики... и, накинув на теплую куртку домотканый зипун,
поедет в поле». Еще несколько дней добирался он до
Татарского на подводах и пешком, а когда ночью подходил
к дому, начал падать снег. На другой день земля уже
была покрыта «первым голубым снежком». Очевидно,
только дома он узнал о смерти матери — не дождавшись его,
Василиса Ильинична скончалась в августе... Незадолго
перед этим сестра Дуня вышла замуж за Михаила
Кошевого.
В первый же день по приезде, к ночи, у Григория
произошел тяжелый разговор с бывшим другом и
однополчанином Кошевым, ставшим председателем
хуторского ревкома. Теперь они сделались близкими
родственниками — Михаил стал ему зятем. Григорий говорил, что
хочет только трудиться по хозяйству и воспитывать
детей, что он смертельно устал и не хочет ничего, кроме
покоя. Михаил не верит ему, он знает, что в округе
неспокойно, что казаки обижаются на тяготы продразверстки,
Григорий же — популярный и влиятельный в этой среде
человек. «Случись какая-нибудь заварушка — и ты
переметнешься на другую сторону»,— говорит ему Михаил,
и он, как представитель Советской власти, имеет полное
право на такие опасения.
Григорий устало пытается убедить его, что он
жаждет только одного — вернуться к крестьянскому труду:
«Все мне надоело, и революция, и контрреволюция...
Хочу пожить возле своих детишек, заняться хозяйством, вот
и все». Но Кошевой даже не слушает: «Много ты наших
загубил, через это и не могу легко на тебя глядеть...»
Разговор кончается резко: Михаил приказывает ему
124

завтра же с утра идти в Вешенскую, зарегистрироваться
в ЧК как бывшему офицеру.
Об этой знаменитой сцене «Тихого Дона» написано
много, есть немало разных толкований. Не вдаваясь в
них, скажем, что трагедия состоит в том, что прав
каждый, но прав по-своему, а разделенные неостывшей
враждой, понять они друг друга не могут. Михаил
вспоминает Кирюшку Громова, дезертира, известного
грабителя и мародера, а потом и Митьку Коршунова и ставит
их в один ряд с Григорием. Тот возмущен, но Михаил
уточняет: ты хуже, опаснее... Возмущение Григория
понятно: никогда не мародерствовал он, не казнил
пленных, а уж про избиение душ невинных, чем занимался
Митька, тут нечего и говорить.
Григорий прав, оскорбляясь на слова Михаила, ибо
с нравственной точки зрения никак нельзя поставить его
в ряд с громовыми и Коршуновыми. Но прав и Михаил,
что Григорий их «опаснее», он прав политически:
Кирюшка умеет только мародерствовать, Митька —
разжиревший палач, оба они не имеют ни силы, ни авторитета, их
не уважают, за ними не пойдут. А ведь Григорий когда-то
водил целую дивизию... Ясно, что в случае «заварушки»,
которой не без оснований опасается Михаил, бывший
повстанческий командир и в самом деле «опаснее»
Кирюшки Громова...
Понять друг друга бывшие друзья уже не могут, а
раскаленное время не дает им возможности спокойно
обдумать поступки каждого. Трагедия неизбежна, и она
происходит.
На другой день после приезда домой Григорий уже в
Вешках, он говорит с уполномоченными Политбюро Дон-
чека. Ему предложили заполнить анкету, подробно
расспросили об участии в восстании 1919 года, в заключение
велели явиться для отметки через неделю. Обстановка в
округе осложнялась к тому времени тем, что на северной
его границе, в Воронежской губернии поднялся
антисоветский мятеж. Он узнает от бывшего сослуживца, а
теперь командира эскадрона в Вешенской Фомина, что на
Верхнем Дону идут аресты бывших- офицеров. Григорий
понимает — его может ожидать та же участь, это
тревожит его необычайно. Привыкший рисковать жизнью в
открытом бою, не боящийся боли и смерти, он отчаянно
страшится неволи. «Сроду не сидел и боюсь тюрьмы
125

хуже смерти»,— говорит он и при этом ничуть не
рисуется и не шутит. Для него, вольнолюбивого, с обостренным
чувством собственного достоинства человека,
привыкшего самому решать свою судьбу,— для него тюрьма
действительно должна казаться страшнее смерти.
Дату вызова Григория в Дончека можно установить
довольно точно. Это случилось в субботу (ибо ему
следовало вновь явиться через неделю, а в романе сказано:
«в Вешенскую нужно было идти в субботу»). По
советскому календарю 1920 года, первая суббота декабря
приходилась на четвертое число. Скорее всего, именно об
этой субботе должна идти речь, так как Григорий вряд
ли успел бы прийти в Татарский на неделю раньше и
сомнительно, чтобы он добирался до дому от Миллерова
(где он застал «позднюю осень») чуть ли не до середины
декабря. Итак, Григорий возвратился в родной хутор
3 декабря, а первый раз был в Дончека на следующий
день.
Он поселился у Аксиньи вместе с детьми.
Примечательно, однако, что на вопрос сестры,- собирается ли он
на ней жениться, «— С этим успеется,— неопределенно
ответил Григорий». На душе у него тяжело, жизнь свою
он планировать не может и не хочет.
«Несколько дней он провел в угнетающем безделье,—
говорится далее.— Попробовал было кое-что смастерить
в Аксиньином хозяйстве и тотчас почувствовал, что
ничего не может делать». Неопределенность положения
гнетет его, пугает возможность ареста. Но в душе он уже
принял решение: в Вешенскую больше не пойдет,
скроется, хотя сам еще не знает куда.
Обстоятельства ускорили предполагаемый ход
событий. «В четверг ночью» (то есть в ночь на 10 декабря)
Григорию сказала прибежавшая к нему бледная
Дуняшка, что Михаил Кошевой и четверо конных из станицы
собираются арестовать его. Григорий собрался
мгновенно, «он действовал, как в бою,— поспешно, но уверенно»,
поцеловал сестру, спящих детей, плачущую Аксинью и
шагнул за порог в холодную темень.
Три недели он прятался у знакомого однополчанина
в хуторе Верхне-Кривском, потом тайно перебрался на
хутор Горбатовский к дальнему родственнику Аксиньи,
у которого прожил еще «месяц с лишним». Никаких
планов на будущее у него нет, целыми днями валялся он в
126

горнице. Иногда его охватывало страстное желание
вернуться к детям, к Аксинье, но он подавлял его. Наконец
хозяин прямо сказал, что держать его больше у себя не
может, посоветовал идти в хутор Ягодный, чтобы
спрятаться у его свата. «Поздней ночью» Григорий выходит
из хутора — и тут же его ловит на дороге конный
патруль. Первый раз за долгую свою военную жизнь
Григорий оказывается в качестве пленного — его под конвоем
гонят по ночной дороге. Кто, куда — он не знает;
усталый, ослабевший от голода, он даже не пытается ни
сопротивляться, ни бежать. Неожиданно выяснилось, что
он попал в банду своего знакомца Фомина, недавно
восставшего против Советской власти.
Здесь необходимо уточнить хронологию. Итак,
Григорий ушел из дома Аксиньи в ночь на 10 декабря и
потом около двух месяцев провел, скрываясь.
Следовательно, встреча с фоминовцами должна произойти около
10 февраля. Но здесь во «внутренней хронологии»
романа явная описка. Именно описка, а не ошибка. Ибо
Григорий попадает к Фомину около 10 марта, то есть
М.Шолохов просто-напросто «упустил» один месяц.
Восстание эскадрона под командованием Фомина
началось в станице Вешенской в первых числах марта
1921 года. Потерпев неудачу в попытке захватить Вешен-
скую, Фомин и его банда стали колесить по окрестным
станицам, тщетно подбивая казаков на восстание. К
моменту встречи с Григорием они скитались уже несколько
дней. Отметим и то, что Фомин упоминает об известном
кронштадтском мятеже, причем говорит об успехах
мятежников: значит, разговор происходит до 20 марта, ибо
уже в ночь на 18 марта мятеж был подавлен.
Так Григорий оказывается у Фомина. Им движет
лишь элементарное чувство самосохранения: скитаться
по хуторам он более не может — негде, да и опасно, идти
с повинной в Вешенскую боится, он грустно шутит о
своем положении: «—У меня выбор, как в сказке про
богатырей... Три дороги, и ни одной путевой...» Разумеется,
крикливой и просто глупой демагогии Фомина про
«освобождение казаков от ига комиссаров» он не верит, даже
не принимает в расчет. Он так и говорит: «— Вступаю в
твою банду»,— чем ужасно обижает мелочного и
самодовольного Фомина. План у Григория простой: как-то
перебиться до лета, а потом, раздобыв коней и докумен-
127

ты, уехать с Аксиньей куда-либо подалее и как-то
изменить постылую свою жизнь.
Вместе с фоминовцами Григорий скитается по
станицам Верхне-Донского округа. Никакого «восстания»,
понятно, не происходит. Напротив, рядовые бандиты
тайком дезертируют и сдаются — благо ВЦИК объявил
амнистию тем участникам банд, которые добровольно
сдадутся властям, им даже сохраняли земельный надел.
В разношерстном фоминовском отряде процветает
пьянство и мародерство. Григорий решительно требует у
Фомина прекратить обижать население, на какое-то
время его послушались, но асоциальная природа банды от
этого, естественно, не меняется.
Как опытный военный, Григорий прекрасно понимал,
что при столкновении с регулярной кавалерийской частью
Красной Армии банду разобьют наголову. Так и
произошло. 18 апреля (эта дата приведена в романе) у хутора
Ожогина перепившиеся бандиты неожиданно были
атакованы красноармейским отрядом. Почти все фоминов-
цы погибли, только Григорию, самому Фомину да еще
троим удалось ускакать. Укрылись они на острове,
отгороженном широким весенним разливом Дона, дней
десять жили, затаясь, как звери, не разжигая костров.
Здесь происходит примечательный разговор Григория
с офицером из интеллигентов Капариным; бывший
штабс-капитан старой армии, бывший советский
командир, он оказался в итоге своих метаний «начальником
штаба» фоминовской банды. Этот бывший «социалист»
стал мистиком и... монархистом. Григорий говорит:
«С пятнадцатого года как нагляделся на войну, так и
надумал, что бога нету. Никакого! Ежели бы был — не
имел бы права допущать людей до такого беспорядка.
Мы, фронтовики, отменили бога, оставили его одним
старикам да бабам. Пущай они потешаются. И перста
никакого нет, и монархии быть не может. Народ ее кончил
раз навсегда».
Это самая длинная и, кажется, единственная даже
речь Григория на мировоззренческие темы. Как обычно,
он выражается кратко и решительно. Декадентские игры
мистика Капарина глубоко чужды здоровой народной
природе Григория. Как и миллионы других трудовых
людей России, он отлично понимает, чувствует, что
возврата к старому нет, что народ будет строить новую жизнь,
128

хотя какую именно — он не знает и никак не может для
себя определить. Примечательно для характеристики
Григория и то, что он отвергает льстивые заигрывания
Капарина, ищущего союзника (точнее для той
ситуации— сообщника): вы интеллигент... офицер... Григорий
ядовито парирует, что само слово «интеллигент» он с
трудом выговаривает, а офицером стал «по нечаянности».
В этом их размежевании есть и глубокий социальный
смысл: Григорий и такие, как он, не приемлют барского
образа жизни в любой форме, никакие посулы и
льстивые обещания тут не помогут. Спор Григория с Капари-
ным, последующая гибель Капарина есть как бы
завершение конфликта Григория Мелехова с «учеными
людьми».
...Тяготы жизни, помимо прочего, еще и физически
измучили Григория. У него начинается (как можно
определить по описанным в романе симптомам) невроз
сердца. Кстати, впервые острый сердечный приступ он
испытал еще летом 1919 года, когда узнал о гибели Натальи.
Даже его богатырское здоровье не выдерживает тягот и
переживаний, что выпали на его долю.
«В конце апреля», как сказано в тексте, Фомин,
Григорий и другие переправились через Дон. Опять начались
бесцельные скитания по станицам, бегство от советских
частей, ожидание неминуемой гибели.
Три дня они колесили по правобережью, пытаясь
найти банду Маслака, чтобы соединиться с. ним, но тщетно.
Постепенно Фомин снова оброс людьми. К нему стекался
теперь всякого рода деклассированный сброд, кому уже
нечего было терять и все равно кому служить.
Наконец благоприятный момент подошел, и однажды
ночью Григорий отстает от банды и с двумя хорошими
конями спешит к родному хутору. Произошло это в
самом конце мая — начале июня 1921 года. (Ранее в
тексте упоминалось о тяжелом бое, который банда вела «в
середине мая», затем: «за две недели Фомин сделал
обширный круг по всем станицам Верхнего Дона».)
Григорий имел документы, взятые у убитого милиционера, он
намеревался уехать с Аксиньей на-Кубань, оставив до
поры до времени детей у сестры.
В ту же ночь он в родном хуторе. Аксинья быстро
собралась в дорогу, сбегала за Дуняшкой. Оставшись на
минуту один, «он поспешно подошел к кровати и долго
5 Заказ 79
129

целовал детей, а потом вспомнил Наталью и еще много
вспомнил из своей нелегкой жизни и заплакал». Дети так
и не проснулись и не увидели отца. А Григорий смотрел
на дочь Полюшку в последний раз... Аксинья снова
уходит с любимым, как и раньше — в неизвестное, с узелком
в руках.
К утру они были в восьми верстах от хутора,
затаились в лесу. Григорий, измученный бесконечными
переходами, уснул, Аксинья, счастливая и полная надежд,
нарвала цветов и, «вспомнив молодость», сплела
красивый венок и положила его у изголовья Григория.
«Найдем и мы свою долю!» — думала она в это утро.
Аксинья всмотрелась в лицо спящего Григория и
«заметила, как изменился он за эти несколько месяцев
разлуки. Что-то суровое, почти жестокое было в глубоких
поперечных морщинах между бровями ее возлюбленного,
в складках рта, в резко очерченных скулах... И она
впервые подумала, как, должно быть, страшен он бывает в
бою, на лошади, с обнаженной шашкой. Опустив глаза,
она мельком взглянула на его большие узловатые руки
и почему-то вздохнула».
Понятно почему. Семь полных лет, с недолгими
перерывами, провел Григорий на войне, в самом пекле ее, на
передовой, в кровавых непрестанных сражениях. Без
счета ходил он в атаку и уходил от ударов противника.
И много довелось пролить ему людской крови. В «Тихом
Доне» показано (почти всегда — очень подробно), как
убивал Григорий тех, с кем довелось ему сразиться в
бою: в июле 1914 года в первой своей атаке он заколол
пикой австрийского солдата, а чуть позже шашкой
зарубил другого; позднее, в сентябре, он после отчаянной
схватки сразил венгерского офицера-гусара (тот был,
как отмечено, «искусный фехтовальщик»); в апреле
1919 года, в начале вешенского восстания, Григорий во
встречной атаке зарубил Петра Семиглазова, красного
бойца из иногородних Каргинской станицы (тот был
ветеран войны, опытный солдат), против него применил
Григорий «ему лишь свойственный маневр», перебросив
шашку из правой руки в левую; в том же месяце в
отчаянной схватке он одного за другим зарубил четырех
матросов; в Первой Конной во время советско-польской
войны, то есть летом 1920 года, в одном из боев срубил
Григорий четырех улан (об этом рассказал Аксинье Про-
130

хор Зыков), затем во время сражений с.врангелевской
армией в Северной Таврии он шашкой сразил «корнилов-
ского полковника», то есть офицера отборного
белогвардейского корниловского полка (об этом позже
рассказывает он сам); наконец, уже в фоминовской банде,
прорываясь из окружения сквозь цель красной кавалерии,
ударом шашки в голову сразил он на скаку красноармейца.
«Синодик» Григория Мелехова, помянутый в романе,
насчитывает четырнадцать душ, он, этот синодик,
конечно, неполон, ибо никто никогда не сможет точно
учесть кровь, проливаемую на войне. Так, при описании
фехтовального его приема (внезапный переброс шашки
в левую руку) говорится, что уже не раз Григорий
использовал этот прием, -когда почему-то «хотел сразить
наверняка, насмерть, сразить одним ударом, во что бы
то ни стало». Неоднократно рассказывается в романе,
ка*к он ведет огонь из стрелкового оружия. Так, однажды
во время мировой войны он зашел в тыл к австрийцам,
открыл стрельбу из ручного пулемета и обратил их в
бегство. А стрелком Григорий 'был очень хорошим, в романе
это показано лишь раз, но необычайно ярко (сцена,
когда он из боевой винтовки убивает дикого гуся).
Характерно, что все описанные (или названные) смертные
поединки Григория выигрываются им холодным оружием,
то есть в непосредственной схватке с противником. И он
видит, ощущает всем существом страшный, кровавый
исход каждой этой схватки.
Вот почему столь суровое, «почти жестокое» было
выражение на лице спящего Григория Мелехова на исходе
седьмого года военной его жизни. Вот почему вздохнула
русская сердечная женщина, глянув на «большие
узловатые руки» своего возлюбленного...
Григорий намеревался двинуться к Морозовской
(большая станица на железной дороге Донбасс —
Царицын). Ночью выехали. Сразу же наткнулись на патруль.
Ружейная пуля попала Аксинье в левую лопатку и
пробила грудь. Она не издала ни стона, ни слова и перед
рассветом умерла на руках у обезумевшего от горя
Григория. Он не услышал от нее, потерявшей сознание,
последнего слова, не мог увидеть в ночной темноте оврага
ее последнего взгляда... Он схоронил ее тут же в овраге,
вырыв могилу шашкой. Тогда-то и увидал он над собой
черное небо и черное солнце... Аксинье было около
Б*
131

двадцати девяти лет. Она погибла в самом начале
июня 1921 года.
Потеряв свою Аксинью, Григорий был уверен, «что
расстаются они ненадолго». Силы и воля оставили его,
он живет как бы в полусне. Три дня он бесцельно
скитался по степи. Затем переллыл Дон и пошел в Слащевскую
Дубраву, где, он знал, «оседло» жили дезертиры,
укрывшиеся там еще со времени мобилизации осенью 1920
года. Несколько дней бродил по огромному лесу, пока
нашел их. Следовательно, с середины июня поселился у
них. Всю вторую половину года и начало следующего
Григорий прожил в лесу, днем вырезал из дерева ложки
и игрушки, ночами тосковал и плакал.
«На провесне», как сказано в романе, то есть в начале
весны, в лесу появился один из фоминовцев, Чумаков, от
него Григорий узнает, что банда разгромлена, а атаман
ее убит. После этого Григорий прожил в лесу «еще с
неделю», затем вдруг неожиданно для всех собрался и
пошел домой. Ему советуют подождать до 1 мая, до
ожидаемой амнистии, но он даже не слышит. У него одна
лишь мысль, одна цель: «Походить бы ишо раз по
родным местам, покрасоваться на детишек, тогда можно бы
и помирать».
Здесь следует сделать последнее хронологическое
уточнение в судьбе Григория. Чумаков встретился с ним
неделю спустя после того, как разбили банду Фомина, а
произошло это, как известно, 15 марта 1922 года,—
следовательно, встреча их была 22-го. Затем он оставался
в дубраве «с неделю» и «утром на следующий день»
вышел к родному хутору. Случилось это, -как можно
установить, около 30 марта.
И вот он перешел Дон «по синему, изъеденному
ростепелью мартовскому льду» и двинулся к дому. Он
встречает сына, который, узнав его, опускает глаза. Он
слышит еще одно горестное известие: дочь Полюшка умерла
от скарлатины осенью прошлого года (девочке едва
минуло шесть лет). Это седьмая смерть близких, что
довелось пережить Григорию: дочь Таня, брат Петр, жена,
отец, мать, Аксинья, дочь Поля...
Так, в мартовское утро 1922 года заканчивается
жизнеописание Григория Пантелеевича Мелехова, казака
станицы Вешенской, тридцати лет от роду, русского, по
социальному положению — среднего крестьянина.
132

СЕМЬЯ МЕЛЕХОВЫХ
Глава семейства Мелеховых — Пантелей
Прокофьева принадлежал к коренному казачьему роду. Отец
Пантелея Прокофьевича — Прокофий Пантелеевич
воевал, как сказано в самом начале романа, «в
предпоследнюю турецкую кампанию». Здесь типичный пример
народной хронологии: «последняя» война с Турцией
(применительно 1912 году — времени, когда начинается
действие «Тихого Дона») велась Россией в 1877—1878
годах. Значит, герои романа — а авторская речь идет здесь
как бы «от имени» героев — имеют в виду так
называемую Крымскую или Восточную войну, которую Россия
вела сначала против Турции, а затем и против ее
союзников: Англии, Франции и Сардинского королевства.
Не случайно в казачьей памяти эта война осталась
как очередная «турецкая кампания». Под
Севастополем — в главной точке войны, прославившей мужество
русской армии,— велось долгое позиционное сражение,
кавалерийские части играли тут второстепенную,
маловажную роль. Сравнительно менее известными остались
крупные военные действия в Закавказье против
регулярных турецких войск, а также на Северном Кавказе
против отрядов союзника султанской Турции имама
Шамиля, получавшего помощь через Черное море от
противников России. Война в этих районах была очень
ожесточенной и кровопролитной, но шла с успехом для русской
армии. Здесь военные действия носили преимущественно
маневренный характер, кавалерия играла существенную
роль, а основу этой кавалерии составляли как раз
казачьи части. Ясно, что ветераны войны принесли домой
рассказы именно о сражениях с турецкими войсками и
их союзниками, отсюда в народной памяти Крымская
война превратилась в одну из «турецких кампаний».
Прокофий Пантелеевич привез с собой молодую
женщину — очевидно, черкешенку. По-видимому, между
ними была сильная и романтическая любовь; родители
плохо встретили невестку,-но Прокофий был тверд, он
оставил родительский дом и поселился на окраине
хутора. Жил он очень замкнуто, его жена чувствовала себя,
видимо, одиноко вдали от родины, а он трогательно
заботился о ней и нежно любил ее. Был он крепок, широк,
украшен белесым чубом. Дед Гришака, человек строгий
133

в оценках и ревнивый к казачьей чести, позже вспоминал
о нем: «Покойный Прокофий молодецкий казачок был».
Она, напротив, миниатюрная, стройная; «в стану
перервать можно, как оса»,— оценивали ее хуторские бабы.
Вскоре произошла трагедия: в крае началась
эпидемия, суеверная толпа решила, что жена Прокофия —
«ведьма», пытались учинить самосуд. Защищаясь,
Прокофий убил человека и позже был осужден на каторгу,
а потрясенная женщина умерла, родив недоношенного
сына.
Исходя из косвенных данных, можно примерно
установить дату рождения Пантелея Прокофьевича. Отец его
вернулся домой не ранее 1857 года (в 1856-м
закончилась Крымская война). Некоторое время он оставался с
родителями, затем строился, затем сколько-то прожил
с женой в новом доме; в момент гибели она была на
сносях. Итак, в Татарском они прожили до рождения сына
не менее года, но вряд ли много более, так как в
описании действия не чувствуется временной протяженности.
Итак, Пантелей Прокофьевич родился не ранее 1859
года. Есть и другие косвенные подтверждения его возраста:
он служил в лейб-гвардии Атаманском полку, но не
участвовал в русско-турецкой войне 1877—1878 годов —
между тем полк этот отличился в сражениях на
Балканском полуострове4. Значит, Пантелей Мелехов был
слишком молод, чтобы стать участником этой войны. Из
бесконечных рассказов его односума (то есть
сослуживца) Синилина («Бреха») явствует, что служили они при
императоре Александре III, то есть не ранее 1881 года.
Наконец, последнее: в 1919 году весной мятежные казаки
объявляют мобилизацию всех мужчин до шестидесяти
лет, идет в армию и Пантелей Прокофьевич,—
следовательно, он должен быть не ранее 1859 года
рождения.
К началу действия романа ему немного за пятьдесят,
но он на первых же страницах назван «стариком». Это
неудивительно для того времени, когда слово «старик»
означало (в особенности в казачьем населении) не
только возрастное, но и социальное понятие — старший в
семье, глава семьи. (На сходах обычное обращение
было «господа старики», то есть домохозяева.) Например,
отец Аксиньи прямо так и назван: «пятидесятилетний
старик».
134

Детство Пантелей провел в семье деда (отец отбыл
на каторге двенадцать лет), только потом зажил с отцом,
который так и остался вдовым,— видимо, очень сильно
любил свою трагически погибшую жену. Был Прокофий
суров и крут. Пантелей Прокофьевич вспоминал как-то,
что в детстве его сурово пороли, а однажды отец даже
угостил его оглоблей. Впрочем, подобная строгость
воспитания характерна для того времени в русских
крестьянских семьях вообще, а в казачьих — особенно.
Пантелей всю жизнь отличался необузданной вспыльчивостью,
неистовым темпераментом, был лихой наездник, но, во
время действительной службы, упав на скачках на
императорском смотру, охромел. В молодости грешил
женолюбием, потом остепенился, был рачительным хозяином,
заботливым семьянином, хотя крут нравом и легок на
кулачную расправу. Но был отходчив, быстро остывал во
гневе и после неправого наказания сам с некоторым
смущением мирился с обиженным. Он редко пил, не курил,
отличался истовой религиозностью, строго соблюдал
православные обычаи и обряды. Священник хуторской
церкви почитал его «примерным прихожанином».
Жена Пантелея Мелехова — Василиса Ильинична
Ожогина. В тексте романа она постоянно называется
«Ильиничной» — по старинной традиции русского
трудового люда пожилую женщину обычно звали по отчеству,
опуская имя. Собственное имя Ильиничны упоминается
в «Тихом Доне» лишь один-единственный раз — в
письме Пантелея Прокофьевича сыну Григорию перед
началом мировой войны; он, будучи малограмотным,
продиктовал его дочери Дуне: среди принятых по крестьянскому
обычаю поклонов от родни упомянуто и «родительское
благословение от матери Василисы Ильиничны». Девичья
фамилия ее устанавливается следующим образом: на
свадьбе Григория упомянут (единственный раз в
романе) некто «Илья Ожогин, дядя жениха по материнской
линии». Стало быть, родовая фамилия матери
Григория — Ожогина. Добавим, что в «Тихом Доне»
поминается хутор Ожогин, а также неоднократно и различные
родственники Ильиничны — она, следовательно,
коренная казачка Верхне-Донского края.
К началу действия романа ей около сорока шести лет
(приблизительный возраст ее устанавливается так:
старший сын Петр родился в 1886 году, в ту пору девушки
135

выходили замуж редко позже восемнадцати лет,
следовательно, первенец вряд ли появился позже ее
двадцатилетнего возраста). Жизнь с мужем была для нее
несладкой, порой, вспылив, он тяжело избивал ее, она рано
постарела, растолстела, страдала болезнями, однако до
последнего дня оставалась заботливой, энергичной и
рукодельной хозяйкой.
О старшем сыне Петре в романе сказано, что он на
шесть лет старше Григория. Тот, как установлено,
родился в 1892 году, а Петр, следовательно, в 1886-м. Жена
Петра — Дарья Матвеевна (отчество ее тоже
единственный раз названо в тексте романа в уже упомянутом
письме Пантелея). Дарья — стройная и миловидная, но
легкомысленная женщина, беспечная и леноватая. Она
легко и бездумно пролетела по жизни, как перекати-поле.
Характерно, и эту тонкость романа надо отметить, что
никакого «укоренения» в собственную судьбу у Дарьи
нет: не известны ее девичья фамилия, происхождение,
родина, не упоминается никто из родственников.
Накануне своего трагического конца ока говорит Наталье, как
бы давая итоговую самооценку: «У меня — ни сзади, ни
спереди никого нет». Ребенок ее единственный умер во
младенчестве, причем в романе не упомянуто ни имя, ни
даже пол его: говорится просто: «дитя»; а затем: «дитя
у Дарьи померло». Это глубокая и точная
художественная деталь: Дарья никогда не вспоминала о рано
умершем ребенке,— очевидно, она пережила это так же легко,
как и впоследствии смерть мужа. К началу действия
романа Дарье приблизительно двадцать один — двадцать
два года (в 1919 году во время ссоры с Пантелеем Про-
кофьевичем она кричит ему: «— Я на вашу семью десять
лет работала...»; значит, вышла замуж за Петра в
1909 году, а тогда ей было, как можно предположить,
лет восемнадцать).
Наконец, младшая дочь Дуня; она пошла породой
в отца: темноволосая, порывистая, эмоциональная. Ее
возраст известен точно: «Пятнадцатая весна
минула»,— говорится о ней в романе применительно к
весне 1914 года.
В августе 1912 года у Мелеховых появился новый
член семьи — Наталья, жена Григория. Она была
старшей и любимейшей дочерью в большом семействе
Мирона Коршунова, богатейшего казака в хуторе. Они жили
136

в огромном курене, покрытом железом, вели большое
хозяйство, постоянно держали работников (это было
редкостью в тех краях, где, как и на всем Верхнем Дону,
преобладало середняцкое население). Известно из
реплик различных героев романа, что у Коршуновых
имелось четырнадцать пар быков-и восемьдесят шесть
лошадей — это большое и дорогостоящее стадо, особенно если
учесть, что среди лошадей было немало породистых, на
которых, как говорили, «хучь калмыка догоняй»
(природные степняки калмыки славились издавна резвыми
конями).
Дед Натальи — в романе известно только его
стариковское прозвище дед Гришака — был одним из самых
уважаемых в хуторе людей: как герой войны и
георгиевский кавалер, и как справедливый и умный человек. К
началу действия «Тихого Дона» ему шестьдесят девять лет.
Дед Гришака —колоритнейшая фигура, он классический
«домовитый (то есть зажиточный) казак», сочетает в
себе лихость и размах, напоминая иных героев пьес
Островского (сын вспоминает диалог: «Батя, конь убился подо
мной! За зайцем гнал».— «А догнал?» — «Нет».—
«Седлай Вороного, догони, сукин сын!»), и сословную
заскорузлую спесь (он говорит о богатейшем купце Мохове,
на дочери которого хочет жениться Митька: «Он за честь
должен принять, что за его дочерью сын казака
сватается»). Наталья — любимейшая из всех его внучат.
Пантелей Прокофьевич выбрал невесту для Григория
сам, его согласия не спрашивая. Это было слишком уж
сурово даже для патриархальной крестьянской семьи
начала века, тем более в отношении сына, а не дочери
(сыновья по законам того времени были более
самостоятельны, так как и в казачьих станицах, и в деревенской
общине все взрослые мужчины имели право на
собственный земельный надел или пай; дочери в этом смысле
сильнее зависели от родителей, тем более что именно
родителями определялся размер дочериного приданого).
Однако суровость Пантелея Прокофьевича носила
несколько нарочитый характер: Григорий бросил тень
на честь семьи своим дерзновенно .явным романом с
замужней женщиной, причем не просто со своей же
хуторской женщиной, а соседкой; надо заметить, что
Астаховы — давние соседи Мелеховых, еще Прокофий Панте-
леевич возвел свой курень рядом с ними, а одна из жен-
137

щин этой семьи упомянута в связи с бабскими
разговорами вокруг его жены-черкешенки. Итак, между соседями
существовали более чем полувековые и, можно
предполагать, добрые отношения — тем горше грех Григория
в глазах отца.
• Вот почему решение женить непутевого, по мнению
Пантелея Прокофьевича, младшего сына есть в
известном смысле мера воспитательная (в припадке гнева он
кричит: «—Женить сукиного сына!.. Женю!.. Завтра же
поеду сватать! Дожил, что сыном в глаза смеются!»)*
И невесту нарочно выбрал — как бы в противовес
«распутной» Аксинье — девушку скромную и «слухменную»
(то есть послушную), из строгой и домовитой семьи.
Характерно, что Григорий (человек тоже своенравный и
самолюбивый, он не раз потом докажет это) в данном
случае совершенно безропотно подчиняется решению и
выбору отца; и понятно: он в душе сам, очевидно,
понимает, что скандальным своим романом с Аксиньей в
какой-то мере виноват перед семьей.
Бракосочетание устраивалось сватами (то есть Пан-
телеем Прокофьевичем и Мироном Григорьевичем) по
стародавнему казачьему обычаю: за невестой шло
приданое, а родители жениха должны дарить новой родне
подарки (так называемая «кладка»). За Натальей шло,
видимо, богатое приданое, упоминается о сундуках с
нарядами, но по-кулацки жадноватый Коршунов
потребовал и богатой кладки; из разговоров сватов она известна
подробно: гетры с галошами, шуба донская (то есть
меховая, отделанная бархатом), два шерстяных платья и
шелковый платок. Это немало, и прижимистый не менее
Коршунова Пантелей Прокофьевич начал торговаться,
жаловался, что придется «скотиняку с базу согнать и
продать», но суровый сват был неумолим,— на том и
поладили.
Григорий с Натальей жили внешне мирно, но только
внешне, он тяготился нелюбимой женой, она чувствовала
это, молча страдала. Трудолюбивая и ласковая, она очень
полюбилась в семье Мелеховых. Близкие, разумеется, не
могли не замечать холодности их отношений и, зная
глубинную причину их. неладов — привязанность Григория к
Аксинье,— сочувствовали Наталье. Но видимое
спокойствие в жизни молодых супругов длилось недолго. Уже в
декабре 1912 года произошла драма: отчаявшись, На-
138

талья, видимо, пожаловалась родителям на Григория,
Прокофий Пантелеевич, не заметив в нем раскаяния,
неистово вспылил и выгнал сына из дома. Григорий с
Аксиньей бежали в Ягодное.
Наталья вернулась в дом Коршуновых, после ее
старший брат Дмитрий (Митька, как его называли все
окружающие и как он постоянно называется в авторской
речи) приехал к Мелеховым и забрал Натальино приданое.
Это был неслыханный скандал, породивший на хуторе
массу сплетен. Переживали все: и Коршуновы, и
Мелеховы, особенно терзалась опозоренная Наталья. Перед
пасхой (апрель 1913 года) она послала Григорию
записку, где с кротостью и достоинством просила его
помириться. Ответ Григория был сух и категоричен: «Живи
одна».
Потрясенная Наталья не выдержала. После
пасхального богослужения, подслушав в церкви грязные
разговоры на свой счет, она попыталась покончить с собой: в
сарае вонзила себе косу в горло... Она осталась жить, но
ранение было чудовищным: семь месяцев пролежала она
в постели, ей было так плохо, что священник соборовал
ее, как умирающую. Но здоровый молодой организм
победил, к концу года она поправилась, только на шее
остался глубокий некрасивый шрам да голову она стала
держать чуть-чуть набок. Вся семья Мелеховых очень
переживала за нее, ее по-прежнему любили. У родных
жилось ей невесело. К тому же грубый и грязный брат ее
Митька стал приставать к ней с самыми гнусными
желаниями. В марте 1914 года (именно эта дата указана в
романе) Наталья пришла к Мелеховым и попросилась
жить у них. Ее приняли с радостью.
Этот поступок Натальи говорит об исключительной
самоотверженности и внутренней силе ее натуры.
Брошенная жена, оскорбленная женщина, она твердо
остается верной своему супругу, одному и на всю жизнь
любимому человеку. Своим возвращением в семью
покинувшего ее Григория 'она решительно преодолевает
собственное уязвленное самолюбие и пересуды окружающих,
преодолевает во имя высших нравственных ценностей,
столь сильно присущих ее душевной природе.
И к Наталье пришло ее счастье. В ноябре 1914 года
раненый Григорий, узнав об измене Аксиньи,
возвращается домой. Семья их восстановлена, подвижничеством
139

Натальи в ней воцарилось согласие и любовь. В начале
сентября следующего года Наталья родила двойню: сына
и дочь. Она оказалась столь же любящей, преданной и
заботливой матерью, какой была и женой...
С началом мировой войны мелеховский курень
опустел, на фронт ушел Петр, продолжал служить в армии
Григорий. Петра мобилизовали в начальные дни войны,
он состоял в запасе первой очереди. Служил в 27-м
Донском полку (вместе со Степаном Астаховым и другими
сверстниками-хуторянами). Служил исправно.
Честолюбивый, он очень желал продвинуться в чинах.
Обходительный и хитрый, он умел ладить и с начальством, и с
казаками. Уже к осени 1916 года сделался вахмистром
(высший унтер-офицерский чин, что-то вроде нынешнего
старшины). Мечтал об офицерском училище, но стал
офицером и без него: в 1917 Петра Мелехова произвели
в хорунжий. Был он от этого безмерно горд и счастлив.
Тем временем в Татарском семья Мелеховых жила
обычными мирскими заботами и трудами. С уходом двух
молодых мужчин хозяйство стало вести труднее.
Пришлось даже Пантелею Прокофьевичу залезать в долги: в
июле 1915 года он должен был занять у купца Мохова
сто рублей под вексель. В срок оплатить не смог,
поэтому в октябре 1916 года (обе даты точно приведены в
тексте романа) ему поступил исполнительный лист от
мирового судьи на уплату долга. Пантелей Прокофьевич
опять денег не имел и обратился за помощью к свату
Коршунову. После соединения Натальи и Григория и
рождения внуков обе семьи примирились, прижимистый
Мирон Григорьевич без слов дал ему требуемые деньги,
а на благодарные излияния свата коротко отрубил:
«— Свои люди — сочтемся!»
Семья жила в мучительной тревоге за Петра и
Григория. Меж тем служба шла у обоих хорошо, к концу
войны оба были увешаны наградами и сделались
офицерами. Реагировали они на это по-разному: Петр был
счастлив от такого удачливого поворота судьбы, а
Григорий лишь терпел и, исполняя казачий воинский долг,
только о том и мечтал, чтобы вернуться к мирному
земледельческому труду. Ровно текла и их семейная жизнь:
Наталья являла собой образец супружеской
преданности, а Дарья открыто погуливала. Она сошлась и с
вернувшимся в отпуск Степаном Астаховым. Петр узнал об
140

этом, решил было ее примерно наказать по возвращении,
но хитрая Дарья сбила его намерения: она сама
приехала к нему — и растроганный муж все ей простил и все
забыл.
Наступил 1917 год. В семье Мелеховых ничего не
изменилось, сыновья по-прежнему служили в армии,
старики со снохами и дочерью работали, внуки росли
здоровыми, никаких существенных перемен не произошло
пока и в окружавшей их жизни. Не говорится, как
встретил Пантелей Прокофьевич известие о свержении царя.
Но безусловно, что и к нему, человеку консервативной
закваски, можно отнести обобщающую оценку, данную
в романе о хуторе Татарском: «Казаки отнеслись к
известию о перевороте со сдержанной тревогой и
выжиданием». Все ждали прекращения постылой войны, но она
продолжалась.
Весть об Октябрьском вооруженном восстании дошла
до хутора не скоро и не ясно. В казачьем населении
начался—еще не так остро пока — раскол между теми,
кто принимал новую власть, и теми, кто отвергал ее,
Пантелей Прокофьевич был решительно на стороне
последних. Так же был настроен и Петр, вернувшийся из
армии вместе с другими казаками в самом конце года.
Григорий задержался, стало известно, что он «подался
на сторону большевиков». У отца и старшего брата
известие об этом вызвало неудовольствие и некоторую
растерянность. Полностью, с лютым ожесточением, не
приняли новую власть Коршуновы: и дед, и отец, и сын.
Григорий оказался единственным из хуторян, который
в начале 1918 года принял участие в боях на стороне
красных казаков с белогвардейцами (правда, за красных
сражался и рабочий с мельницы Валет, но он не
хуторской, а «пришлый»). Григорий получил ранение в этих
боях, в самом конце января. Пантелей Прокофьевич
привозит его домой. Возвращение сына в родной дом было
трогательно радостным, как и всегда бывает радостью в
семье возвращение с войны солдата, что пришел с-
незапятнанной честью.
Мужчины успели перемолвиться о политике. Оба
старших Мелехова осуждают Григория, который говорит,
что он «за Советскую власть», но спорят мирно.
Во-первых, гражданская война в тех глухих местах
только-только начиналась и далеко еще было до того ожесточения,
141

какое возникло тут в ее кульминационный период. А во-
вторых, отец и брат не верят, что Григорий может не быть
с ними, они, возможно, ощущают его неуверенность в
выборе решения и смятенность чувств.
На другой день, в воскресенье, вся семья впервые
после долгой разлуки собирается вместе за столом. «Ели,
как и всегда по праздникам, сытно и много. Щи с
бараниной сменила лапша, потом — вареная баранина,
курятина, холодец из бараньих ножек, жареная картошка,
пшенная с коровьим маслом каша, кулага, блинцы с
каймаком, соленый арбуз». Семья жила хлебосольно, в
достатке, дом был, что называется, полная чаша. Достойно
внимания и то, что за семейным столом нет. водки. Все
взрослые мужчины в семье выпивали, отец и старший
сын даже любили иногда это дело, перебирали порой, но
водка здесь не была предметом обиходным, ее подавали
не без повода, в примечательных случаях. Григорий пил
мало и неохотно, а женщины, кроме Дарьи, не пили
вообще.
Это — последний описанный в романе мирный обед
Мелеховых, когда за обильным столом шутят и
обсуждают общие дела, когда в сборе вся большая семья, девять
человек: родители, двое сыновей с женами, младшая
дочь, двое внуков. Собирались так 1 февраля 1918 года,
в воскресенье (дата точно устанавливается по тексту в
связи с приездом Григория).
Сев в Татарском прошел деловито и спокойно, как
будто ничего в мире и не изменилось. Но гражданская
война уже стояла у порога хуторских куреней: в апреле
основная часть казачьего населения Верхнего Дона была
вовлечена под белогвардейские знамена, повсюду
началась мобилизация, создавались воинские части под
командованием офицеров. И снова оба брата Мелеховы
пошли на войну — на этот раз гражданскую, офицерами,
пошли сражаться, не понимая, что творят, против
народной власти, против рабочего государства Советов.
Жизнь Мелеховых потускнела с отъездом молодых
мужчин, но война уже стала привычной. К тому же —
и это немаловажно — война велась где-то «там»; вокруг
Татарского, на всем Верхнем Дону вот уже два столетия
не слышали грохота орудий, сроду не видали в станицах
вооруженного противника. Война никогда не накрывала
благодатные те края своим черным крылом. А далекая,
142

в чужом поле ведущаяся война тут сделалась вроде бы
привычной, с ней не примирялись, конечно, нет,
приходили похоронные и рыдали вдовы, скудели куреня, но
жизнь в основе своей существенно не менялась,
оставалась традиционно-устойчивой, сытой и спокойной.
Совершенно оправданно художественно, что М. Шолохов этог
рериод времени и не описывает подробно, ничего нового
по сравнению с уже известным в семье Мелеховых не
происходит.
Людей, не опаленных непосредственно дыханием
войны, происходящие за пределами их мира события тоже
изменяли мало, они оставались при прежних жизненных
представлениях, при прежнем бытовом укладе. Из всех
членов семьи Мелеховых, оставшихся в течение
восемнадцатого года в Татарском, показан только Пантелей
Прокофьевич — и то лишь потому, что выламывается за
рам'ки хуторного бытия: он отвозил по гужевой повиннб-
сти снаряды на фронт, проходивший тогда . (август
1918-го) по северной границе Донской области. По-
крестьянски жадный, радивый хозяин, он прибирает для
дома все, что имеет или может иметь хоть какую-то
практическую ценность (как-то в армейском обозе он украл
совершенно ему ненужный пулемет, а потом
простодушно объяснял свой поступок: «Штука ценная, из
железа ..»). Естественно, что, оказавшись в прифронтовой
полосе, среди белоказачьей армии, где шел повальный и
разнузданный грабеж, не сдерживаемый никакой
воинской дисциплиной, Пантелей Прокофьевич не мог не
разжиться для своего хозяйства. Спокойно и деловито он
обирает казачью семью, кто-то из которой ушел с
красными, увозит с собой инвентарь, одежду, даже банный
котел. Он равнодушен к слезам хозяйки, деловит и
смекалист в выборе ценных вещей. Кулацкая сторона его
натуры проявляется тут с наибольшей силой, со всеми
отвратительными чертами этой социальной породы.
В самом конце 1918 года, когда белоказачья армия
окончательно развалилась, оба брата Мелеховы
оставили свои части и по очереди возвратились в отцовский
курень. К происходящему братья относились по-разному.
Григорий с великой охотой сбросил с себя бремя
постылой, чужой ему войны. Иное дело — Петр. Он люто
ненавидел красных, весь уклад новой жизни, «в душе его
припадочно колотилась ненависть и руки корежила судорога
143

от зудящего желания ударить, убить...». Но, осторожный
и хитрый, он скрывал свои настроения, ибо хорошо
видел, что среди рядовых казаков непопулярна война с
Советской властью, что фронт вот-вот развалится — и тогда
судьба офицеров-держиморд будет куда как нелегка. Он
заискивал перед казаками и даже снискал у них
популярность своим попустительством (он был командиром
сотни). Вместе с полком бросил позиции и ушел в тыл,
но в душе яростно проклинал нестойких, по его мнению,
казаков: «— Босотва! Мужики проклятые! Выродки!»
В канун нового 1919 года вновь собралась вся семья
Мелеховых. Тревожно и неуютно было вокруг. Всех
мучил вопрос: отступать на юг, вместе с остатками армии,
или оставаться. Григорий был вял и равнодушен, Петр
настаивал на отступлении. И тут женщины
категорически отказались оставаться одни. Нетвердого Петра
уговорили, Пантелей Прокофьевич распряг уже снаряженные
в дальнюю дорогу сани.
И вот красные войска в хуторе. Вопреки слухам,
бойцы Красной Армии дисциплинированны, никого не
обижают, не грабят. Однако в семье Мелеховых
напряженно: ведь оба брата — офицеры... Потрясен происходящим
Пантелей Прокофьевич: привыкший к общему
подчинению, он вдруг оказывается в своем же доме вроде бы уже
и не хозяином: чужие ему люди — красноармейцы —
распоряжаются при нем, ведут себя вопреки обычаям: не
молятся перед едой, например, что повергает старика в
неприятное изумление. Однако все обошлось мирно и
даже благодушно: уходя, один из красноармейцев, рослый,
добродушный и рыжебровый,— типичный северянин, дал
ребятишкам по куску редкостного в ту пору сахара. Дед
растроган: «— Мы его, сахар-то, года полтора не видим...
Спаси Христос, товарищ!..» Наталья за порогом нагнала
красноармейца и, «краснея от смущения, сунула пышку
ему в глубокий, как степной колодец, карман
шинели».
Так сравнительно мирно пришла война в хутор
Татарский. Но то была война гражданская, и неумолимые
законы классовой борьбы очень скоро внесли острый
раскол в единый досель, на поверхностный взгляд,
хуторской уклад. Казакам приказано сдать оружие. Это
закономерная и совершенно оправданная
государственная мера Советской власти — фронт неподалеку, а боль-
144

шинство здешних мужчин лишь недавно служили в белой
армии,— однако это вызывает у многих сильное
раздражение: ведь оружие-то, в особенности холодное,
является давней принадлежностью казачьего быта. Братья
Мелеховы оружие сдают, но «излишки» его, в том числе и
украденный отцом пулемет, прячут; зловещая
предусмотрительность...
Вскоре на богатые куреня накладывается контрибу-
дия. Коршунов категорически и демонстративно
отказался платить. В эти напряженные дни сваты
встретились. Мирон Григорьевич прямо говорит о необходимости
восстать, свергнуть Советскую власть. Пантелей Про-
кофьевич настроен совсем иначе: он не хочет обострения,
не хочет новой вспышки войны, пусть уж все будет, как
оно есть... Затем пошли аресты активных
антисоветчиков — кулаков, офицеров и других. Это уже затрагивает
семью Мелеховых непосредственно.
Татарский ревком решает арестовать Пантелея Про-
кофьевича. Повод к тому чисто формальный: в апреле
1918 года тот был избран членом так называемого
войскового круга — опереточного «парламента»
белогвардейского Дона, которому предназначено было «избрать»
войсковым атаманом генерала Краснова. Пантелей Про-
кофьевич никогда не отличался общественной
активностью, целиком был устремлен на дела собственного
хозяйства, так что декоративное его представительство
было вызвано, надо полагать, хорошей боевой
репутацией сыновей. От ареста его спасла тяжкая хворь: он
лежал в тифозном беспамятстве. Но свата Коршунова
арестовали и вместе с шестью другими хуторными в тог
же день к вечеру расстреляли в Вешенской. Та же участь
ожидала и Григория, но он был послан с фронтовым
обозом.
Намеревались в ревкоме арестовать и Петра, но
хитрый Петр загодя позаботился о себе: съездил к
полчанину Фомину, выскочке и авантюристу, который в то
переходное время всплыл на поверхность, улестил его, и
Фомин, важничая, что он такой влиятельный и его просят,
оберег от ареста своего «друга».
Тревожное время переживало семейство Мелеховых.
Григорий скрывался, над Пантелеем Прокофьевичем
висела опасность ареста, непрочно было под капризным
покровительством Фомина положение Петра. И тут
145

вспыхнуло антисоветское вешенское восстание. Жизнь
сделалась еще более напряженной и страшной.
Гражданская война в тех местах достигала своего
кульминационного пункта, ожесточение классовой борьбы
накалилось до предела. В ряды повстанцев сразу же стали
оба брата Мелеховы. Петр командовал, конной сотней
мятежных татарцев. Командовал неудачно. В первом же
бою с красными частями он плохо выбрал позицию,
отряд его был разбит, его взяли в плен. Михаил Кошевой
застрелил его. Случилось это, как можно установить по
тексту, 6 марта 1919 года (старого стиля) в восьми
верстах от хутора Татарского. Тело Петра к вечеру
привезли в отцовский курень — то была первая смерть в семье
Мелеховых. Схоронили Петра на хуторском погосте.
Вскоре покинул родной дом и Пантелей Прокофье-
вич: повстанческое командование мобилизовало в
строевые части всех мужчин в возрасте от 16 до 60 лет.
Потащился в пешей сотне и он. Воевал не слишком браво.
Как-то сбили их сотню красные, побежали татарцы без
оглядки. Прискакал Григорий с ординарцами, они
начали задерживать бегущих. Тогда-то сын едва не рубанул
отца плетью... Несмотря на трагизм ситуации, Пантелей
Прокофьевич возмущен именно подобным нарушением
семейной иерархии: «— Это родной отец-то — сукин сын?
Это отца грозишь срубить? — срывающимся фальцетом
закричал он».
Разворошенная гражданской войной жизнь погреб-
л*а многие прежние представления. Вот отец и сын
пашут, сын посмел как-то даже повысить голос на
отца за неловкое его движение; Пантелей Прокофьевич
хотел было, как раньше, как принято исстари, хватить
дерзкого Григория куда придется, но... не решился.
Как-никак сын его был командир повстанческой дивизии,
«генерал», хоть и без погон,— эта неожиданно
вошедшая в семейный быт разность в положении смущала и
тяготила старика.
В конце мая восставшие отступили, хутор Татарский
заняли красноармейцы. В доме осталась Ильинична с
детьми да Наталья, тяжело, до беспамятства, болевшая
тифом. Дуняшка переехала за Дон («Девичье дело,
знаешь?»—объяснял Пантелей Прокофьевич сыну).
Характерно, что о судьбе Дарьи в эти тревожные дни в
романе не говорится ничего: легкомысленная и дерзкая,
146

она как бы начинает отпадать от семьи. Итак, первый
раз мелеховский курень оказался во власти чужих
людей. Но вновь, даже в пылу подавления мятежа,
дисциплина в Красной Армии на должной высоте. Никого не
обидели, ничего не разорили. Ничтожность потерь в
сравнении с возможными бедствиями признает даже
скупой Пантелей Прокофьевич: «Телушку-летошницу,
правда, зарезали, а так — ничего. Поимели милость и не
трогают... Зерна взяли мер сорок. Ну, да ить на войне не без
урону!»
Разница в поведении двух враждебных, классово
противоположных армий не может не бросаться в глаза
всем. И понятно, части красноармейцев скреплены
железной пролетарской дисциплиной, за этим стоит
дальновидная организующая сила партии, растущая мощь
Советского государства. Анархизм и своеволие не могут
тут иметь места, так же как противны духу новой армии
грабежи и стяжательство. Кулацко-крестьянская армия
повстанцев, напротив, лишь в виде редкого исключения
может отказаться от стяжательства. Это объясняется не
личными качествами повстанческих бойцов, а всей их
социальной природой, суть которой коротко выражена в
классовой формуле: мелкая буржуазия.
В июне под ударом прорвавшейся деникинской
конницы Красная Армия оставила район Вешенской. В
хуторе Татарском, оказавшемся далеко от фронта, начала
налаживаться мирная жизнь. Но мир этот был в высшей
степени относительным и зыбким. Семье Мелеховых
пришлось испытать это в полной мере.
Когда затихли бои, все вновь собрались в родном
доме: Пантелей Прокофьевич был отпущен со службы,
Григорий приехал на побывку, Наталья выздоровела.
Прибрали курень, восстановили плетень, подправили гумно...
Но работали не с тем тщанием и старанием, как
раньше,— слишком уж неуверенной, скользкой стала жизнь
в Татарском. Даже отец, всегда столь ревнивый и
старательный в работе, в сердцах бросил сыну, когда тот стал
особо тщательно возиться с новыми воротами: «—Делай
абы как. Чего ты стараешься? Не век же им стоять!»
Подобные слова немыслимо было бы услышать от Панте-
лея Прокофьевнча еще полгода назад.
Григория опять отправили на фронт. И хоть фронт
этот был далеко, несчастья одно за другим обрушивались
147

на хутор. Вернулся на побывку Митька Коршунов. От
природы жестокий, люто ненавидевший все советское, он
закономерно оказался в карательном отряде, стал
профессиональным палачом. С двумя сослуживцами
остановился у свата. Пообедав, они вышли и вырезали семью
Михаила Кошевого: мать с детьми. Весть об этом мигом
распространилась по хутору. Наталья рыдала, стыдясь
преступления брата. Пантелей Прокофьевич не
колебался: встретив у ворот возвращавшегося Митьку, не пустил
его во двор. Тот повернулся с проклятьями и угрозами."
Наталья уже раньше потеряла отца, родительский дом
ее сгорел, теперь она порвала с родным братом...
Случилось это примерно в начале июля 1919 года.
Конфликт Мелеховых с Митькой Коршуновым — это
немаловажное семейное дело (помимо, разумеется,
гражданской и нравственной оценки его злодеяния). Ведь
Коршуновы после брака Григория с Натальей стали
довольно близкими родственниками Мелеховых, а
родственные связи такого рода весьма почитались в
крестьянских семьях — а в казачьих тем более, тут еще общее
дополнялось сословными обычаями. Так как в центре
романа стоит Григорий, то «отсчет» родственных связей
следует делать, видимо, от него. Мирон Григорьевич ему
тесть, Лукинична (мать Натальи) — теща, а Митька —
шурин,— это очень близкое родство. Неудивительно, что
между Мелеховыми и Коршуновыми существовала
родственная взаимопомощь. Именно Петра Мелехова
Лукинична просила привезти тело мужа из Вешенской
(Григория дома не было, потому-то она и обратилась к его
брату). Потом, весной того же 1919 года, Григорий по
просьбе той же Лукиничны вспахал ей часть надела, а
Пантелей Прокофьевич для сватьи «воз хлеба, не мерям-
ши, насыпал и отвез».
Таким образом, злодейство Митьки вызвало у всех
Мелеховых (и Натальи тоже) решение — не пускать на
порог не только гостя, но и отринуть от себя близкого
родственника, что по понятиям их среды было очень
серьезным шагом.
Немаловажно и другое (на это обстоятельство,
кажется, до сих пор не обращали внимания). Для Григория
(тут его опять следует поставить в семейный центр) и
Митька Коршунов — близкий родственник, и — в скором
будущем — Михаил Кошевой (тот придется ему зятем).
148

Митька и Михаил, находясь на политических полюсах
враждующих сторон, являются — через Григория — тоже
родственниками, хотя и второго колена (и с этим
родством, впрочем, в старом крестьянстве весьма считались).
Таким образом, неистовый, непримиримый и кровавый
конфликт Митьки и Михаила есть — в опосредованном
виде — также и семейная драма, разрыв крепких когда-
то семейных связей в силовом поле гигантского
социального напряжения. Примечательно и то, что личная
вражда между Митькой и Михаилом не получает разрешения
на страницах романа, она уходит как бы за его пределы.
Через неделю после того, как с мелеховского двора
прогнали Митьку, новое несчастье обрушилось на
семью — умерла Наталья. При внешней скромности и
даже застенчивости, она отличалась характером
самостоятельным, сильным и довольно скрытным. Только в самом
начале нелегкой супружеской жизни выносила она свои
потаенные обиды на семейный совет. Потом все решала
сама: и возвращение в семью Мелеховых, и объяснения
с Аксиньей, и другое. Так и теперь, испытывая
ненависть и отвращение к Григорию за обман и измену, она
не хочет носить зачатого от него ребенка. Ильиничне она
объясняет: «— Буду я с Григорием жить или нет, пока
неизвестно, но родить от него больше не хочу. Ишо с
этими не видно куда прийдется деваться...» Старуха,
любя и жалея Наталью, всячески утешает и отговаривает
ее, приводя убедительные, по ее мнению, аргументы:
«—Отца нету, курень сожгли, мать сама под чужим
плетнем Христа ради будет жить, и ты туда воткнешься
и внуков" моих за собой потянешь?»
Однако решение Натальи непреклонно, и после
разговора со свекровью она незаметно исчезла из дома и в
тот же день к вечеру явилась ослабевшая, в крови.
К утру скончалась, благословив детей и передав
последнее прости Григорию... Так в семье Мелеховых оказалось
двое сирот.
Наталья умерла, как можно догадаться по
обстоятельствам действия, около 10 июля. А ровно через
месяц (как сказано — через полторы недели после отъезда
Григория из отпуска, а он уехал в самом конце августа)
утопилась в Дону Дарья Мелехова. Месяца за полтора-
два до этого она ездила по каким-то делам; как всегда,
завела проходной роман с «офицериком», который, по
149

меткому Дарьиному выражению, оказался «червивый» —
заразил ее сифилисом. Самоубийство она совершила
обдуманно, говорила об этом еще Наталье. Похоронили ее,
по обычаю, рядом с мужем. Третий раз за год пришлось
Пантелею Прокофьевичу мастерить гроб.
Тоскливой стала жизнь в опустевшем доме
Мелеховых. И тут новая семейная неприятность: Михаил
Кошевой передал Ильиничне, что будет свататься за
Дуняшку, та любит его; однако отец и Григорий
строго-настрого запрещают ей даже думать об этом. Дуня глубоко
обижена, замыкается в себе.
А фронт вновь приблизился к Татарскому. Снова
семья пускается в привычное уже бегство, снова, когда
фронт отошел, возвращается в разоренный войной дом.
Опять где-то достают стекло, моют, чистят, белят, кое-
как убирают урожай... Все живут как-то временно,
неустроенно, не зная, что будет завтра. Пантелея Прокофье-
вича опять призывают в армию, он, не колеблясь,
дезертирует,— он чувствует, что все кругом рушится, думает
только о доме, о близких.
Белогвардейский фронт развалился окончательно,
кругом началось повальное бегство. Пантелей Прокофье-
вич, ослабевший от последних тягот и переживаний, все
же собирается «в отступ»: он боится остаться, как
бывший член Войскового круга и участник вешенского
мятежа. Готовился он к отъезду тщательно, демонстрируя
хозяйственную мудрость и сметку: «Топор, ручная пила,
долото, сапожный инструмент, нитки, запасные подметки,
гвозди, молоток, связка ремней, бечева, кусок смолы —
все это, вплоть до подков и ухналей, было завернуто в
брезент и в одну минуту могло быть уложено в сани».
В этом, казалось бы, простом перечислении обиходных
предметов вылеплен выразительный образ хозяина —
хозяина, собирающегося в дальний путь. Как оказалось —
в последний.
12 декабря (эта дата названа в романе) вместе с
несколькими другими хуторными двинулся «в отступ».
В опустевшем доме осталась только Ильинична,
Дуняшка да внучата.
Долго отступал Пантелей Прокофьевич на юг вместе
с массой таких же растерянных беженцев, как.и он. О чем
думал, что пережил в это время — в романе не сказано.
В конце концов захворал типичной болезнью
неустроенно

ного времени — тифом. Хворал, как позже рассказали,
две недели и умер. Случилось это, как можно
приблизительно установить, в конце января 1920 года. В станице
Белая Глинка, в Ставрополье, в чужом доме, в холодной,
нетопленной комнате случайно нашел Григорий непри-
бранный труп своего отца. Лицо его, к ужасу сына,
показалось странно живым: это густой пеленой ползали по
нему тифозные вши...
В суматохе паники и общего смятения схоронили
Пантелея Прокофьевича в чужой, далекой от дома
стороне, где отродясь он не бывал. Полгода назад, хороня
сноху Дарью, старик сам облюбовал себе место на
дедовском хуторском кладбище. Но лечь ему туда не
довелось. Прохор Зыков кое-как смастерил плохонький гроб
из обрезков досок. Григорий с двумя казаками
выдолбили пешнями мерзлую землю и схоронили его. Ни отпевая,
ни поминок не совершили. Через час после похорон
Григорий должен был бежать дальше, неведомо куда,
неведомо зачем.
Пантелею Прокофьевичу Мелехову в момент кончины
было около шестидесяти лет.
...С весны 1920 года в Татарском постепенно начала
налаживаться мирная жизнь. Фронты отошли
далеко-далеко в сторону, возвратились домой кое-кто из беженцев.
По-прежнему сиротливо было в мелеховском курене.
Григорий служил в Красной Армии, Ильинична тяжело
хворала, у нее началась какая-то сердечная болезнь.
Известие о смерти мужа она приняла спокойно, сказала
только: «—Царство ему небесное, отмучился милый
мой...» Но судьба сына изводила ее страшной тревогой.
Она маялась, выходила по ночам на дорогу в тщетной
надежде вдруг увидеть его.
Дуня вышла замуж за Михаила Кошевого (примерно
в июле 1920 года). Мать противилась ее браку, но перед
решимостью дочери уступила — благословила дочь той
же иконой, которой когда-то благословляла перед
свадьбой ее собственная родительница. Дуня вышла замуж в
дзадцать один год, довольно поздно по тому времени,
тем более что еще в пятнадцать лет про нее было
сказано: «рано вызрела, как яблоко-скороспелка». Долгая
война и тут вмешалась в естественное течение событий.
Женой она оказалась заботливой и умной, переживала
искреннее счастье,— это еще более делало одинокой
151

страдающую мать. В последние дни своей жизни
старуха сблизилась с Аксиньей. Вдвоем они ждали Григория.
Ильинична не дождалась его. В августе 1920 года она
скончалась. Смерти она ждала, деловито подготовилась
к ней, сама выбрала себе смертное одеяние: черную
юбку, рубаху и матерчатые чирики. Последние ее помыслы
и мечты были о Григории. Прожила она вряд ли более
пятидесяти пяти лет.
К началу зимы возвратился домой Григорий, но
вскоре пришлось ему бежать. Детей его приняла Аксинья.
В старом мелеховском курене осталась жить только
Дуня с мужем. В июне 1921 года Григорий увез с собой
Аксинью, детей забрала к себе сестра.
...Долго еще пропадал, скитаясь по свету, Григорий,
пока наконец не появился на пороге опустевшего
дедовского хутора в марте 1922 года.
К тому времени из семьи Мелеховых остались только
сестра, сын да он. Дуне было двадцать три года, а Ми-
шатке — шесть с половиной.
АКСИНЬЯ
Она — один из главных персонажей «Тихого Дона»;
за исключением Григория Мелехова, ей отведено
наибольшее место в тексте повествования, она появляется
буквально на первых же страницах романа, а гибель ее
описана за несколько страниц до финала: От начала и
до конца сюжета она проходит рядом с главным героем
М. Шолохова.
Аксинья — ровесница Григория или чуть старше его,
она, следовательно, не позднее 1892 года рождения.
Предположительная эта дата устанавливается
следующим образом. За Степана Андреевича Астахова ее
выдали замуж в семнадцать лет, свадьба происходила
поздней осенью (в осенний мясоед). Через полтора года,
сказано в романе, у нее родился ребенок. «Не дожив до
года», ребенок умер — еще до начала действия романа.
Затем проходит еще какое-то время, о чем сказано
предельно лаконично: «Старая развернулась жизнь» (между
супругами). Сколько длилась эта жизнь, до появления
на пути Аксиньи Григория, определить точно
невозможно, но безусловно, что не очень долго. Итак, семнадцать
152

лет (время замужества), плюс полтора года, плюс год
да плюс еще некоторое время,— следовательно, к началу
действия романа Аксинье двадцать лет.
Выросла она в хуторе Дубровки, что на левом берегу
Дона, в казачьей семье. В шестнадцать лет ее
изнасиловал в поле пьяный отец — «пятидесятилетний старик»,
в ту же ночь она, рыдая, прибежала домой и все
рассказала матери и старшему брату (он только что вернулся с
действительной службы в гвардейском Атаманском
полку). Брат с матерью люто избили отца, к вечеру он
умер.
Страшное происшествие это, рассказанное М.
Шолоховым предельно сжато, как бы даже мимоходом, словно
бы остается забытым в дальнейшем течении романа,
однако оно неизбежно кладет первый трагический отсвет
на судьбу героини. Год спустя за Аксинью приехал
свататься Степан Астахов. Он был высок, статен и красив,
с курчавым русым чубом. Он уже отслужил
действительную, как можно предположить — по годам он ровесник
Петра Мелехова (они одновременно уходят на лагерные
сборы, а с началом войны вместе призываются в армию),
стало быть, Степан лет на шесть старше своей невесты.
Он ей понравился, сыграли свадьбу. На другой же день
«Степан обдуманно и страшно избил молодую жену» —
жестокий и мстительный по натуре, он мучил ее за то,
что она досталась ему не невинной. Мстил тайно,
опасаясь людской молвы и огласки: «бил в живот, в груди,
в спину; бил с таким расчетом, чтобы не было видно
людям».
Семейная жизнь их, естественно, сразу же пошла
скверно. Степан пренебрегал женой, почти открыто
погуливал с другими женщинами, пил. А тут еще мать
Степана — пожилая, больная женщина — передала в руки
Аксиньи все хозяйство, а Степан был леноват, почти не
помогал ей. Заваленная работой, одинокая, лишенная
ласки, вдали от родных и близких, она молча несла свою
безрадостную долю. Мужа она не любила: «не было у
нее к нему чувства, была горькая бабья жалость да
привычка». Свекровь же умерла в день,, когда Аксинья
рожала ребенка. Видимо, отцовство и смерть матери
повлияли на черствую душу Степана, вроде бы они с
Аксиньей стали жить получше, хотя душевной близости
между ними не было никогда. Но ребенок умер, не до-
153

стигнув годовалого возраста. Все пошло по-старому:
холодность и грубость его, тяжелое одиночество ее.
Аксинья красива, даже «вызывающе красива» —
именно так не раз говорится в романе; и в молодости, и
став чуть постарше, она вызывала всеобщее восхищение
и, как всякая женщина, знала об этом. Но именно ей
судьба уготовила пренебрежение, одиночество, тоску.
Ясно, что на нее это все должно было действовать еще
более угнетающе, чем на иных других женщин.
Юношеская любовь Григория, его угловатая, но
пылкая нежность не могли не тронуть сердце Аксиньи.
Просыпалась она с мыслью: «Нынче что-то есть радостно.
Что же? Григорий... Гриша...» Это зарождающееся
чувство пугало ее, она старалась подавить его в себе. И вот
Степан уходит в мае 1912 года на летние лагерные сборы.
Григорий делается все настойчивее в своих ухаживаниях.
Аксинья долго отвергает его домогательства, ее прямой
эмоциональной натуре глубоко чужда перспектива
мимолетной тайной связи, беглого плотского романа. Она
крепко держится за принятые в ее среде моральные и
семейные нормы, после отъезда Степана она решает
вообще не видеться с Григорием Но... с каждым днем и
часом она против своей воли все более и более влюбляется
в него всем своим истосковавшимся сердцем. И она
отдается ему, отдается страстно и безраздельно. Случилось
это на луговом покосе, через день после троицы, то есть
14 мая5.
Страсть их была пылкой и бурной, но не одинаковой
для обоих. Ровесники годами, они оставались далеко не
равными по жизненному опыту и глубине душевных
переживаний. Григорий той поры — еще юноша, веселый,
своенравный парень — «взгальный», говорят о нем
соседи. Для него любовь к Аксинье есть прежде всего
чувственное влечение к красивой и страстной женщине. Он не
озабочен будущим, для него немалую роль тут играет
специфическая и не очень симпатичная юношеская
«романтика»: риск соблазнить жену сурового Степана,
настоять на своем перед строгим отцом, который сразу же
заметил его ухаживания за замужней соседкой и грозно
предупредил его. •
Совсем иное дело — Аксинья. «Не лазоревым алым
цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном цветет поздняя
бабья любовь», сказано в романе. «Поздняя бабья лю-
154

бовь»— у двадцатилетней женщины? Да, так. Ибо за
плечами Аксиньи уже страшная драма изнасилования,
три года невыразимо тяжкого супружества, рождение и
смерть ребенка. Она отдалась Григорию прежде всего
потому, что впервые встретила в нем любовь и нежность,
пусть даже не очень глубокую. В высшей степени
характерны ее слова, которые она в исступлении бросает Пан-
телею Прокофьёвичу, ставшему упрекать ее за измену
мужу: «— За всю жизнь за горькую отлюблю!.. А там
#учь убейте! Мой Гришка! Мой!» Нервная эта фраза
полна глубокого смысла: позади все безотрадно и горько,
впереди никаких надежд на светлое и радостное, жизнь
и в самом деле вроде бы окончилась, не начавшись, и
вот — любовь; для сильной и цельной натуры Аксиньи
тут нет колебаний, она не хитрит, не высчитывает
вариантов: «хоть убейте»...
Разумеется, в хуторе узнали об их романе, да они и
не таились: «Так необычна и явна была сумасшедшая их
связь, так исступленно горели они одним бесстыдным
полымем, людей не совестясь и не таясь, худея и чернея в
лицах на глазах у соседей, что теперь на них при
встречах почему-то стыдились люди смотреть». Здесь очень
характерно, что не они, любовники, стыдились людей, а
люди стыдились на них смотреть. Далее Шолохов точно
подмечает обыденное отношение окружающих к
необычной той ситуации: «Если бы Григорий ходил к жалмерке
Аксинье, делая вид, что скрывается от людей, если б жал-
мерка Аксинья жила с Григорием, блюдя это в
относительной тайне, и в то же время не чуралась бы других,
то в этом не было бы ничего необычного, хлещущего по
глазам. Хутор поговорил бы и перестал. Но они жили,
почти не таясь, вязало их что-то большее, не похожее на
короткую связь, и поэтому в хуторе решили, что это
преступно, безнравственно, и хутор прижух в поганень-
ком выжиданьице: придет Степан — узелок развяжет».
Описанная ситуация вот уже сорок лет вызывает
оживленный комментарий критиков. В 30-е годы, когда
некоторыми еще не забылись коллонтаевские идеи о
«свободной любви» как идеале для женщины, роман Аксиньи
с Григорием (в печальной своей стадии) толковался
сугубо одобрительно и безоговорочно, как протест против
старого мира... Об этом не следовало бы здесь упоминать,
но совсем недавно, в дни шолоховского юбилея, опять
155

был явлен подобный же упрощенный социологизм. В. Гу-
ра, приведя известную цитату о «жалмерке Аксинье»,
комментирует: «Истинно человеческое протестует против
всего косного, Григорий и Аксинья первыми бросают
вызов всему хутору, его нравам и обычаям, борясь за свое
право на любовь, в которой как раз и видится настоящая
жизнь... Так великое, истинно человеческое...
противопоставляется звериному, подлинно нравственное —
безнравственному»6.
Следовало бы, конечно, осторожнее толковать
супружескую измену Аксиньи и сожительство Григория с
замужней женщиной как нечто «подлинно нравственное».
Тем более стоит задуматься, а почему — «протест», а
кому — «вызов»? Ведь факт же, что, так сказать, «протест»
против грубости и жестокости Степана Астахова
осуществляется любовниками в его же доме, который он
оставил не по своей воле, ради службы в армии. И при чем
тут «вызов» по отношению к хуторянам, которые, кстати
сказать, ничего худого не сделали (и не сделают!) ни
Аксинье, ни Григорию? Да, влюбленные не прячут своих
тайных отношений, но это говорит лишь о силе и
смелости их характеров; но также и об их эгоизме, ибо
каждый приносит беду и горе другим: Аксинья — мужу,
Григорий — родным.
Текст «Тихого Дона» не дает никаких оснований для
умиления по поводу поступков и мыслей героев. Вот
примечательный диалог: «— Придет муж — небось бросишь
меня? Побоишься? — Мне что его бояться, ты — жена,
ты и боись». Равнодушие и черствая беспечность
Григория очевидны. Или вот Аксинья ожидает в разговоре с
любовником, что он скажет сейчас: «...прикончим
Степана» и, «раздувая ноздри», ждет этой фразы, а «огонь
страха и нетерпения жадно лизал ей лицо, сушил во
рту слюну». Можно ли представить подобные чувства у
Натальи или у Ильиничны — женщин, чья судьба
сложилась тоже куда как нелегко? Во вспыхнувшей так ярко
любви Аксиньи и Григория господствовало чувственное
начало, лишь потом отношения их становятся иными.
Но то — потом.
Завязка отношений их лишена сколько-нибудь сильно
выраженного социального смысла, это любовная драма,
и только. Лишь с большой натугой можно толковать их
роман как «протест» (хотя бы и бессознательный) против
156

общепринятых в окружающей среде обычаев и устоеЬ-
Темпераментные и страстные по натуре, они не могут
сдержать своих чувств, этим и обращают на себя
повышенное внимание, в чем, может быть, и есть «вызов», но
вызов весьма специфический: народная трудовая мораль
всегда предосудительно трактовала такого рода
житейские ситуации.
Судьба Аксиньи после возвращения Степана и
разрыва с Григорием становится поистине страшной. Степан
садистски мучает ее, возлюбленный отступился с
очевидным безразличием, к тому же его женят на молодой,
красивой и — как кажется — счастливой девушке. Аксинья
вдобавок к своим непомерным страданиям испытывает
еще и муки ревности.
Поздней осенью Григорий и Аксинья вновь
встретились. Со дня их вынужденного разрыва прошло всего
несколько месяцев, но как переменились оба! Григорий
несчастлив с женой, его влечет к прежней возлюбленной,
но то уже не легкомысленная юношеская страсть, а нечто
гораздо большее — он ощущает неполноту жизни без
Аксиньи. Правда, и здесь еще господствует как бы
чувственное начало («была Наталья до мужниных утех
неохоча», почему и вспоминал он «исступленную в любви
Аксинью»), однако Григорий холоден к Наталье, потому
что не любит ее, а она чувствует эту холодность и к тому
же догадывается о его привязанности к Аксинье (она
«перехватывала каждый невольный взгляд мужа своим
тоскующим, ревнивым взглядом» — муж исподволь
смотрел в сторону соседки, своей бывшей возлюбленной).
Разве может тут вырасти радостная любовь с нежностью
и обоюдной лаской? Отсутствие любви и душевной
близости — вот первооснова «ледянистости» Натальи. И
позже, когда Григорий и Наталья душевно примирились, их
интимная жизнь сделалась совершенно счастливой.
Тем более Аксинья: Степан, много, видимо, пережив,
«примирился с женой», стал меньше пить и даже
проявлять к ней знаки внимания. Однако уже ничто не может
заменить для нее острого чувства любви к Григорию.
Оба они были людьми сильными.# решительными, и
неизбежное случилось. В самом конце декабря каждый
оставляет свою семью, и с малым узелком в руках
пытаются они найти зыбкое счастье, нанявшись прислугой к
соседу-помещику. В именин Листницких Аксинья служи-
157

ла стряпкой, ко готовила не для барского стола, а на
дворовых и сезонных рабочих.
Аксинья пришла в Ягодное беременной. Она боится,
что возлюбленный бросит ее, и скрывает беременность,
пока она не стала заметной. Родила она в июле 1913
года. Здоровая женщина, она смогла разрешиться от
бремени в тяжелейших условиях: без чьей-либо помощи, на
днище непокрытой повозки, во время бешенной езды по
тряской дороге. Дочь родилась крепкой, Аксинья легко
оправилась от родов.
Ее жизнь с Григорием протекала внешне вполне
благополучно, но невесело и даже безрадостно. Не говоря
вслух, оба тяготились неловкостью и двусмысленностью
своего положения, отсутствием дома, неопределенностью
будущего. Жили сегодняшним днем, не думая о
предстоящем. Получали они восемь рублей в месяц, живя на
хозяйских харчах; по тем временам то была мизерная
сумма, не могло быть и речи о сколько-нибудь серьезных
накоплениях, чтобы смочь самим стать на ноги. За год
работы им удалось накопить лишь сорок рублей (они
пошли на покупку строевого коня Григорию, он стоил сто
сорок рублей). После рождения девочки Аксинья
пополнела и «обрела новую, уверенно-счастливую осанку». Она
всем была бы довольна, но обстоятельства часто и
больно указывают на неопределенность ее положения.
Вот перед рождеством приехал навестить Григория
Пантелей Прокофьевич, он даже не взглянул на
Аксинью, не поздоровался с ней, не подошел к колыбели,
где лежала девочка. После его ухода Аксинья долго
молчала, «бледная от пережитого унижения», а Григорий
также молча ходил из угла в угол по тесной их
комнатенке, «норовя наступить на одну скрипучую половицу».
Скрип этот еще более подчеркивал тяжелую тишину.
Говорить было не о чем, обидная неловкость происшедшего
ясна обоим и без слов.
Яркая, вызывающая красота Аксиньи, как и всегда,
обращала внимание мужчин. Известно, что житейская
доля такой женщины порой нелегка, понятно почему
(«не родись красивой, а родись счастливой»).
Двусмысленность ее положения мужней жены, живущей с чужим
мужем, усугубляет очевидное это обстоятельство. Как бы
замкнуто и уединенно ни жили Аксинья и Григорий, но и
здесь, в затерянном степном поместье, ее подстерегает
158

испытание. Еще зимой сотник Евгений Листницкий
начал оказывать явные знаки внимания красивой кухарке,
так что все, в том числе и Григорий, обратили на это
внимание.
...На второй день рождества 1913 года, то есть 26
декабря, Аксинья осталась одна: Григорий был призван на
службу. Расстались они, переживая по-разному: он
холодно, с раздражением думая о своем неустроенном
будущем, она — в исступленных рыданиях, словно
предвидя грядущие горести. Так оно и случилось...
Письма от Григория приходили редко, и были они
краткие и холодные. Одиночество Аксиньи оказалось
полным: ни родных, ни близких, в чужом доме
прислугой. Осенью 1914 года к ней в Ягодное вдруг пришла
Наталья. Пришла в тяжелой тоске, после попытки
самоубийства. Мольба ее понятна и жалка: «— Отдай мне
Григория!.. Ты... мне жизнь сломила...» Аксинья жестоко
отталкивает ее: «— Ты знала, что он жил со мной, зачем
замуж шла? Я вернула свое, он мой. У меня дите от него,
а ты...» Аксинья яростно, не жалея несчастную
соперницу, отстаивает свою судьбу. Наталья, страдая молча,
уходит. Но встреча эта в душе Аксиньи не могла не
родить тяжелых мыслей о зыбкости ее жизни с Григорием.
(Сцена эта как бы зеркально повторяет случайную
встречу на весенней пашне Григория со Степаном, когда
последний сказал: «— Сманил чужую жену и...
пользуешься?»— на что тот в конце напряженного их разговора
жестко бросает: «— Сытый голодного не разумеет».)
Теперь рядом с Аксиньей оставалась только дочь
Танечка, которую она любила страстно. И вот дочка
заболела тяжелой формой скарлатины и в муках умерла на
руках обезумевшей от горя матери. Случилось это в
сентябре. Григорий в то время был уже ранен, лечился в
Москве; ей, видимо, не писал в ту пору совсем (она
ничего не знала о его фронтовой судьбе).
Тогда-то и появился в Ягодном молодой Листницкий,
долечиваясь после ранения (он был ранен почти
одновременно с Григорием и в тех же боях). Эгоистичный и
себялюбивый, он цепко и умело начал ухаживать за
Аксиньей, растерянной и ослабевшей от горя и одиночества.
И вот однажды, потерявшая голову от его фальшиво
нежных слов, отвыкшая от ласки и внимания, она как бы
в беспамятстве отдается ему; «падко бабье сердце на жа-
159

лость и ласку» — с народным лаконизмом отмечено
9 романе. Чуть позже, как бы очнувшись от
наваждения, Аксинья проклинает своего соблазнителя: «— Не
подходи, проклятый!..»—бросает она ему в лицо
«яростным шепотом». Но потом, «через три дня ночью», снова
отдается ему.
Опять-таки внешняя канва сюжета дает якобы
возможность для фрейдистских истолкований. Видимо,
специалисты по этой теме найдут в своем багаже немало
красноречивых аргументов. Автор же «Тихого Дона»
объясняет все в одной лишь фразе, полной глубочайшего
смысла, перекрывающей все хитросплетения разного
рода ученых и псевдоученых «измов»: «Свои неписаные
законы диктует людям жизнь». Оставшаяся одной, во всем
мире, сходя с ума от тоски, Аксинья находилась на
грани самоубийства или помешательства. Фальшивая,
прикрывающая грубую похоть ласка, лживое сочувствие,
опьянив на миг, заставило ее, как в бреду, в потере воли
и сознания, поступить вопреки натуре, отдаться чужому
человеку.
Судить тут трудно, хотя встать в судейскую позу
очень легко.
В начале ноября возвращается Григорий, приезжает
внезапно, не предупредив Аксинью. О ее измене он
узнает от панского конюха деда Сашки еще до встречи с ней.
Аксинья неловко растерянна. Когда-то она сказала
мужу, вернувшемуся при начале ее романа с Григорием:
«— Не таюсь,— грех на мне. Бей, Степан». Так и теперь
она не в силах «таиться», все очевидно в ее неловкой
встрече возлюбленного. Григорий бьет ее кнутом по
лицу. Он не мучает ее, как делал то жестокий Степан, он
уходит с оскорбительными словами на устах, незадолго
перед тем избив ее соблазнителя.
Степан с первых дней войны оказался на фронте, а
затем (как можно установить — осенью 1916 года),
попал в плен к немцам. Аксинья остается в Ягодном —
куда деваться ей, одинокой и покинутой? Ее, как
любовницу молодого барина, «повышают» в прислужническом
чине: из черных кухарок она становится горничной. От
непривычно легкой жизни она округлилась и похорошела,
но душа ее пуста, она неимоверно одинока, но устало
цепляется за Ягодное, как свое единственное пристанище
в этом мире.
160

Так, не управляя собой, а отдаваясь на волю
обстоятельств, она прожила почти полных четыре года.
Евгений Листницкий приезжал в отпуск в конце
зимы 1917 года, она покорно жила с ним. В Татарском за
все это время не была ни разу, как-то спросила у
заезжего хуторянина: «— Небось курень наш уж
развалился?» — но спросила с очевидным равнодушием, лишь как
повод, чтобы узнать хоть что-нибудь о Григории. О нем
она говорит, «давясь сухой спазмой», хоть сдерживает
себя, да и беседует с человеком совсем посторонним.
Интересуется: «— Постарел аль нет?» — и, получив
убийственный для себя ответ: «Жена двойню родила,— значит,
не дюже постарел»,— поспешно уходит, «подрожав
плечами».
Она любит Григория той же сильной и страстной
любовью. Позже она с полной искренностью скажет, что он
один у нее на свете, первый и последний... После смерти
Танечки детей у нее не было. Степану она скажет потом
с вызывающей откровенностью: «— И детей родить
разучилась. В любовницах нахожусь, а любовницам их не
полагается...»
Жизнь Аксиньи круто переменилась в августе 1918
года. В Ягодное вернулся молодой Листницкий — безрукий
инвалид, он женился, привез жену с собой.. Он боялся
встречи с Аксиньей в своем новом положении, но она
приняла все это с полным равнодушием. Как видно, связь
с Евгением только плотская связь, возникшая случайно и
случайно затянувшаяся. Через несколько дней
Листницкий вызвал ее в сад, она «обрадованно и покорно
согласилась», думая, что это возобновление их романа.
Но нет — он просит ее взять расчет и покинуть Ягодное.
Итак — «обрадованно согласилась»... Так безысходна,
так тягостна жизнь этой молодой еще (ей двадцать шесть
лет), красивой и сильной женщины, так изболелась ее
душа от одиночества, что она радуется даже вот этому
самому что ни на есть последнему суррогату любви.
Тогда же возвратился из германского плена Степан,
приехал в Татарский. Долго ходил по своей заброшенной
усадьбе «и что-то невнятно, как косноязычный,
бормотал». Вернулся он другим человеком — в нем нет и тени
прежней заносчивости, злобного ожесточения, бешеной
вспыльчивости: «видно было, что круто, до корня
погнула его жизнь, изменила и переделала». Уже вскоре по
6 Заказ 79
161

приезде он помирился с Пантелеем Прокофьевичем
(Григорий был на фронте), зашел — впервые за шесть лет —
в мелеховский курень. Позже, когда убили Петра
Мелехова, он без шапки пришел проститься с ним, а ведь
когда-то люто враждовали и Степан имел короткий роман
с Дарьей.
Степан вернулся из Германии сытый и холеный, с
деньгами даже («жил там со вдовой немкой... богато
жил» — просто объяснил он), но более всего хочется ему
осесть дома, на родине, жить тихо и покойно («а я вот на
хозяйство хочу стать»,— говорит он, что тоже нечто
новое для этого леноватого и легкомысленного в прошлом
мужчины).
Узнав, что Григорий порвал с Аксиньей, Степан
твердо решает вновь соединиться с ней. Он слышал, конечно,
что она была любовницей молодого помещика, но это
словно бы и не интересует его. Он идет в Ягодное и
просит Аксинью вернуться. Она, вспомнив муки и унижения,
что претерпела от мужа, бросает ему: «— Нет, не пойду.
Нет». Но это «нет» звучит нетвердо, хоть и повторено два
раза. В душе они оба, видимо, понимали, что сойдутся.
. Невероятно истомленные жизнью, много
перетерпевшие и перестрадавшие, пытаются они возродить старое
пепелище. Но время оказалось для тихой жизни, о
которой оба они мечтали, куда как неподходящее: на Дону
громыхала гражданская война. И скоро, очень скоро
опалила она своим огнем хутор Татарский...
Аксинья, как и подавляющее большинство женщин ее
круга, совершенно не понимала смысла происходящих
вокруг нее политических бурь. Для нее война — в
данном случае война гражданская — это несчастье,
стихийное бедствие, как наводнение, засуха или пожар. На всем
протяжении романа «Тихий Дон» с ее уст не срывается
ни одного слова, где так или иначе оцениваются или
анализируются перипетии гигантского революционного
катаклизма. То же относится к Наталье, Ильиничне, Дарье,
женам Аникушки или Коршунова — словом, ко всем
казачкам, крестьянкам, изображенным М. Шолоховым.
Типична в этом смысле реплика безымянной эпизодической
героини, двоюродной тетки"Аксиньи (время действия —
май 1919 года): «— Ох, господи Исусе! Страсть-то какая!
И чего они воюют? И чего они взъелись один на одного?»
Для Аксиньи, как и для других казачек, долгая эта война
162

входит в сознание через близких, которых она так или
иначе затрагивает, наконец, когда они сами — обычно
против своей воли — оказываются втянутыми в
водоворот грозных событий.
Степан тоже политически абсолютно индифферентен.
Он хочет только укрыться от бури, что шумит за стенами
его куреня. На какое-то время ему удалось избегнуть
военных действий в составе красновской армии и
устроиться на тихое тыловое местечко вдали от фронта (видно,
помогли привезенные из Германии деньги). Жили они с
Аксиньей тихо, незаметно, никаких подробностей о том в
романе нет. Но вот началось вешенское восстание. И тут
после четырех с половиной лет разрыва Аксинья впервые
встретилась с Григорием.
Все мужчины в Татарском мобилизуются, но Степан
категорически не хочет воевать. Григорий врывается к
нему в дом с казаками, требует вступить в сотню,
угрожая расстрелом на месте, Аксинья наблюдает эту сцену,
испуганно прижавшись к печке, а Григорий старается на
нее не смотреть. Степан подчинился и пошел в ряды
повстанческой армии.
В середине апреля Аксинья случайно встречает
Григория на берегу Дона — он приехал домой на пахоту.
Встретились они на том же месте, где когда-то, как
напомнила она, «наша любовь вот тут, возле этой пристани
и зачиналась». Всего несколько коротких, несвязных
фраз было ими сказано, но словно прорвалось наружу то,
что долгие годы копилось где-то в тайниках души.
Глубокое, сильное чувство связало их, это понимают оба без
слов. Это чувство людей зрелых, умудренных горьким —
слишком горьким порой — опытом, людей, знающих
цену всему подлинному и первородному. Круто обошлась
с ними судьба: на красивом лице Аксиньи морщинки,
Григорий наполовину седой, а им только по двадцать
семь лет.
Вспыхнувшую с новой силой страсть они не могут
унять и не хотят. Да рядом — совсем рядом! — гремит
жестокая, беспощадная война, и неизвестно, что станет
завтра. В ту же ночь оба тайком уходят в степь,
«манившую безмолвием, темнотой, пьяным запахом молодой
травы». Наутро Григорий уехал на фронт...
Во второй половине мая повстанцы оставляют хутор
Татарский. Тогда-то Аксинья получает записку от Гри-
6*
163

гория, которую тайно передал ей Прохор
Зыков.
Записку она получила, как можно точно установить
по тексту, 21 мая. Она тотчас же бросилась в Вешенскую
на поиски Григория, взяв с собой лишь небольшой узелок
да теплую кофту.
Она поселилась у своей дальней родственницы,
искала Григория дня два, но в огромной станице,
переполненной войсками и беженцами, отыскать его ей не
удавалось.
Ее нашел Прохор Зыков, и она с тем же легким
узелком побежала в дом, где жил тогда Григорий: «Для нее
теперь, как некогда, давным-давно, как в первые дни их
связи, уже ничего не существовало, кроме Григория».
Счастье их зыбко, надрывно. Аксинья повторяет,
неотступно глядя на своего возлюбленного: «— Убьют тебя,
сердце мое вещует». Но Григорий не может больше
оставаться с ней, к нему приходят один за другим посланцы
от штаба повстанческих войск, он и сам тревожится за
судьбу вверенных ему казаков. Наконец, и это для
Аксиньи горше всего, он беспокоится о семье, судьба
которой ему все еще неизвестна. И вот он собрался и со
свойственной ему прямотой сказал: «—Хочу пробечь до
Татарского, поглядеть, как наши хутор обороняют, да
кстати разузнать, где семья». Напряженные нервы Аксиньи
не выдерживают, она взрывается истерикой: «— Значит,
тебе семья дороже меня? Дороже?» — и не помня себя
кричит ему вдогонку: «— Ну, ступай! Езжай! Но ко мне
больше не являйся! Не приму. Не хочу я так!.. Не хочу!»
«Так» Аксинья не хочет. Но ничего другого меж ними
невозможно. Григорий уезжает на позиции.
И опять об их сумасшедшем романе узнали все
хуторные; должно быть, разболтал о том слабохарактерный
Прохор Зыков. Узнал (или догадался) и Степан Астахов.
Сдержанно переживал, находясь на передовой, наконец
попросил полчанина, поехавшего в Вешенскую, позвать
к нему Аксинью. Та по-прежнему жила у тетки, сразу же
собралась и пошла. Встретились они спокойно, но
сдержанно, немного даже натянуто, когда-то буйный и злой
Степан теперь стал осторожен в словах и бережлив,
великодушно (именно это слово употреблено в тексте
романа) не спрашивал ничего. Жалея его, измученного
окопного солдата, Аксинья привезла ему пирогов, обстирала,
164

осталась с ним, как жена. На душе ее смутно и тревожно,
все мысли о Григории («Может, он зараз ищет меня?»).
Холодновато простившись, они расстались на другой
день.
Вскоре канонада над Вешенской умолкла: белая
кавалерия прорвалась к повстанцам, красноармейские
части отошли на север. На короткое время казаки
разошлись из частей кто куда, вернулся и Степан в дом Ак-
синьиной тетки. В тот же вечер Григорий, сильно
охмелевший после победного банкета, не предупреждая,
пришел к Аксинье и неожиданно застал Степана.
Очевидное обнажилось въявь. Но ни битья посуды, ни
драки, ни выстрелов, чего так боялась тетка, не
произошло. Все было ясно, но смертельная усталость и тоска
сковали всех. Кстати появился Прохор: Григория
вызывали к начальству.
...Вскоре татарцы, бежавшие из хутора, возвратились
домой. Вместе с другими пришла и Аксинья, Степан
остался в части. Она жила, видимо, как все односельчане,
о чем в романе сказано кратко: «Хутор по-прежнему жил
в работе и слухах о фронте». Как-то Степан прислал ей
поклон, о Григории ничего не было известно. Так прошло
около месяца.
И вот однажды в июльский поздний вечер в одинокий
дом Аксиньи вошла вдруг Наталья. Вошла, чтобы, как
и пять лет назад, спросить о главном в жизни обеих —
о Григории. От Дарьи она узнала о возобновлении их
прежней связи. На этот раз женщины говорят почти
спокойно — обе стали старше и мудрее. Аксинья ничего не
скрывает: «— Все это верно, брешут не зря. Завладела
я Григорием опять и уж зараз постараюсь не выпускать
его из рук». Откровенность Аксиньи жестока и
вызывающе обидна. Когда Наталья говорит о своих детях, та
холодно парирует: «— У тебя хоть дети есть, а он у меня —
один на всем белом свете!» Расстались почти мирно,
потрясенные и придавленные мрачной неясностью будуще*
го, всей неустроенностью их жизни.
Но Наталья не дождалась возвращения мужа...
Григорий приехал на побывку. Чутьем любящей
женщины понимая его душевное состояние, Аксинья не
искала с ним встреч — любая настойчивость с ее стороны
была бы бестактна. Не могла она не догадаться, что
Григорий над свежей могилой жены не может не испыты-
165

вать к ней раздражения и даже неприязни. Так и было:
он почувствовал «к Аксинье какую-то отчужденность,
потом глухую.злобу за то, что она выдала их отношения
и — тем самым — толкнула Наталью на смерть».
За день до отъезда они встретились на дороге,—
Григорий ехал с сыном. Перебросились несколькими ничего
не значащими фразами, за которыми скрывалось
громадное душевное волнение обоих, горькая тоска и
невысказанная любовь.
Долгие месяцы не было от Григория никаких вестей.
Аксинья тревожилась и тосковала по нему страшно.
К Степану, к его судьбе она оставалась равнодушна
совершенно, даже не смогла — или не захотела — скрыть
того в последнем разговоре с Натальей. Всю
переполнявшую ее любовь и жалость к Григорию она перенесла на
его детей, особенно на Мишатку, который был так похож
на отца. Украдкой, понимая, что старики встретят ее
враждебно, она ласкала, целовала его, угощала
редкостным в ту пору сахаром, рассказывала хорошие сказки.
Ильинична, разумеется, скоро узнала о том, что внук
ходит к соседке, а узнав, вознегодовала, заподозрив
корыстное: «В снохи при живом муже метит»,— имея в
виду Степана, думала она, ревнуя к трагической памяти
Натальи.
Ильинична попыталась помешать близости внука с
Аксиньей. Встретившись, она бросила ей в лицо
жестокие слова: «—Да ты имеешь право касаться Натальино-
го дитя, ежели ты ее самою свела в могилу?»
Несправедливость оскорбления потрясла Аксинью, с тех пор она
не здоровалась ни с кем из взрослых Мелеховых, «с
сатанинской гордостью, раздувая ноздри, проходила мимо».
Но сдержать любовную нежность к Мишатке не могла.
Украдкой, таясь, иногда подбегала к нему, целовала
лобик, глаза, так похожие на отцовские. Ильинична
пристрастна была в своем гневе, кстати — что важно — Ми-
шатка ходил к соседке и при жизни матери. Любовь
Аксиньи к детям Григория глубоко искренняя и такая же
страстная, как к нему самому. Вблизи нее только они и
остались единственными существами, к кому она
чувствовала глубокую нежность и жалость.
...К декабрю белоказачья армия покатилась на юг под
ударами красных. На Дону царили разброд и паника.
Никаких планов у Аксиньи не было, она сидела дома,
166

понемногу хозяйствовала, все предоставив судьбе.
Григорий тем временем оправился от тифа, чуть окреп и как-
то вечером зашел к ней. Торопясь, сказал, что он уедет,
попросил ее поехать вместе.* Ответ был такой, в котором
он, видимо, и не сомневался: «— Помнишь, я тебе давно
говорила, что поеду с тобой хучь на край света. Я и зараз
такая».
На другой день выехали. Аксинья бросила все, взяла
с собой только самое необходимое. Отступление по
холодным декабрьским дорогам было страшное. Все
заполнено беженцами и деморализованными солдатами, на
ночлег ложились вповалку в переполненных домах,
свирепствовал тиф. Но посреди горя и страданий одна,
должно быть, Аксинья улыбалась, была счастлива и
спокойна: «Она улыбалась тому, что так неожиданно и
странно сбылась давно пленившая ее мечта — уехать с
Григорием куда-нибудь подальше от Татарского, от
родной и проклятой стороны, где так много она
перестрадала, где полжизни промучилась с нелюбимым мужем, где
все для нее было исполнено неумолчных и тягостных
воспоминаний. Она улыбалась, ощущая всем телом
присутствие Григория, и уже не думала ни о том, какой ценой
досталось ей это счастье, ни о будущем, которое было
задернуто такой же темной мглой, как и эти степные,
манящие вдаль, горизонты».
В этом сплетении чувств — вся Аксинья, весь ее
характер, «начала и концы ее жизненной судьбы.
Неверное счастье и длилось, конечно, недолго. На
четвертый день она захворала, начался страшный жар,
головокружение. Вши, облепившие всю ее одежду,
подсказывали суровый диагноз — сыпной тиф. В ознобе
тифозного жара она едет дальше еще один день. Начался бред.
В минуты «просветления она просит: «— Не бросай меня,
Гришенька!» И снова: «— Не бросай меня на чужой сто-
рЬне... Помру я тут».
Но везти ее дальше нельзя. В конце декабря, в глухом
поселке Ново-Михайловском, у незнакомого и жадного
хозяина, отдав ему все деньги, Григорий оставил
находящуюся без сознания Аксинью.
Болела она долго, смогла стать на ноги, как явствует
из текста, только в начале весны 1920 года. Несколько
дней она прожила в призрачной надежде, что вот-вот
приедет Григорий и заберет ее. Потом, чуть окрепнув,
167

подалась домой. Добиралась долго, более двух недель.
Пришла в Татарский, видимо, к исходу марта.
Курен^ее сохранился в целости. Степан, как она
узнала позже, отступил вместе с белой армией до самого
Новороссийска, а оттуда — рассказал очевидец —
погрузился на пароход, ушедший в Крым с остатками деникинских
войск. Более о нем не было никаких вестей.
...В первый же вечер по возвращении к Аксинье
пришла Ильинична, постаревшая, надломленная смертью
мужа и страшной тревогой о сыне. Былая вражда их
исчезла разом, обоих женщин объединяло общее страда^
ние — судьба Григория и общие заботы — его дети.
Вместе Аксинья с Дуняшкой кое-как залатали инвентарь,
кое-что засеяли. Жизнь продолжалась, требовала
забот.
Аксинья как-то сразу сроднилась с Мелеховыми. Все
старые обиды были забыты и прощены. Однажды
вечером Аксинья «нагребла в платок очищенной пшеницы и
отнесла на кладбище, посыпала могилы Петра, Натальи
и Дарьи, чтобы поутру слетелись на родные могилки
птицы. В детской простоте своей она верила, что веселое
птичье щебетание будет услышано мертвыми и обрадует
их...» Так примирилась в душе Аксинья со своей былой
соперницей.
В начале июня возвратился изувеченный Прохор.
Аксинья узнала: Григорий жив. А в разгар лета Ильиничне
пришло письмо и от самого Григория, как обычно
краткое: мол, жив-здоров. Привета Аксинье он не передал: не
знал, где она, не знал и жива ли... А она существовала
только ожиданием его.
В ноябре приходит новое письмо от Григория: он
демобилизован, возвращается. Но радость Аксиньи тут же
с тревогой утишает Дуняшка: со слов мужа она
сообщает, что Григория на родине мирной жизни не видеть —
он бывший офицер и повстанец. Аксинья плохо понимает
это, но надеется: «—Лишь бы пришел: заберем детей и
скроемся куда-нибудь».
...И вот они встретились. Аксинья счастлива безмерно,
но счастье это отравлено тревожной атмосферой вокруг,
беспокойством за судьбу любимого. Радость ее не
безмятежна. Как-то сложится теперь ее жизнь? Что ждет ее
в будущем? И не слишком ли поздно улыбается ей
горькое бабье счастье? — невесело думает она.
168

Григорий перешел к ней жить, забрал с собой детей.
Казалось, вот все, о чем она мечтала. Но прожили они
меньше недели. Григорию грозит арест, он бежит.
Аксинья остается с детьми, заменив им мать. Вскоре к ней
пришли с обыском — искали оружие, его не было;
больше ее никто не тревожил и не трогал. Михаил изредка
приносил детям гостинцев, но с ней не разговаривал.
О том, что Григорий пристал к банде, скоро узнали в
хуторе. Мальчишки дразнили маленького Мишатку, он
прибегал к Аксинье в слезах. Сдерживая свои слезы, она
утешала его: «— Никакой он не бандит, твой отец. Он
так... несчастный человек». Дети стали называть ее
«мамой».
Полгода скитался где-то Григорий. И вот однажды
в короткую июльскую ночь кто-то тихо постучался в окно
Аксиньи: это был он.
В ту же ночь они бежали, оставив спящих детей на
попечение Дуняшки.
Ушли незаметно. В ночь на следующий день насмерть
сразила Аксинью шальная пуля.
Она погибла примерно двадцати девяти лет от роду.
Григорий схоронил ее в неизвестном овраге, не
поставив на могиле ни креста, ни камня.
ЛИСТНИЦКИЙ
Евгений Николаевич Листницкий родился в 1886
году в Варшаве в семье казачьего генерала. (Он пишет
отцу в августе 1914 года: «мне перевалило за 28».)
Листницкий происходил из старого дворянского рода, предки
по мужской линии традиционно служили в армии.
Прадед отличился в Отечественную войну 1812 года и
получил в наследство четыре тысячи десятин земли в
Саратовской губернии. Дед тоже служил, за какую-то
резкость при дворе попал в опалу и доживал остаток жизни
в родовом имении Ягодное, что недалеко от станицы Ве-
шенской. Отец — Николай Алексеевич — казачий
генерал, он упомянут в романе как «герой русско-турецкой
войны» (имеется в виду война 1877— 1878 годов).
К моменту начала действия он в отставке, назван
стариком, ему должно быть не менее шестидесяти лет,—
чтобы сыграть сколько-нибудь заметную роль в упомянутой
169

войне, он мог участвовать в ней уже не в юном
возрасте. Старый генерал очень высок, широкоплеч и
худощав, говорит густым басом. Он вспыльчив, капризен, по-
своему добр, по-барски крут и своенравен, он чем-то
даже обаятелен — в нем сохранилось нечто *из того
лучшего, что когда-то имелось у дворянского военного
сословия. Старик Листницкий вдов, у него единственный сын
Евгений; жена погибла трагически: в Варшаве на
казачьего генерала было совершено покушение, коляску
изрешетили пулями, сам он уцелел, но в жену и кучера
попали... Сыну было тогда два года (событие произошло,
следовательно, в 1888 году). Старый Листницкий
нелюдимо жил в Ягодном, в хозяйство вникал основательно,
разводил племенной скот и занимался обычными
барскими развлечениями — охотой и борзыми да в одиночку
пил. В романе эго с лаконичной выразительностью
оценено: «зажил чернотелой, суровой жизнью».
Между отцом и единственным сыном существовала
взаимная привязанность и близость, сын был внимателен
и почтителен, называл отца «на вы». Листницкий-млад-
ший продолжил родовую традицию, учился в кадетском
корпусе, стал кадровым военным. Родовитое дворянское
происхождение и связи отца позволили ему попасть в
привилегированный лейб-гвардии Атаманский полк.
К 1912 году Евгений служит там в чине сотника. Он
страстный наездник, средства отца позволяют ему иметь
отменных лошадей. Кстати, он и появляется на первых
страницах романа, соревнуясь с Митькой Коршуновым
в скачке. Перед войной, участвуя в Петербурге в
офицерских скачках, он сильно разбился и даже получил
полуторамесячный отпуск. Листницкий близорук, носит
модное по тем временам пенсне, несколько склонен к
полноте.
Сразу же после начала мировой войны («в первых
числах августа», как уточнено в романе) Евгений
Листницкий подал рапорт о переводе его из гвардии в какой-
либо армейский казачий полк в действующей армии.
В письме к отцу он подробно мотивирует это свое
решение. Прежде всего, оно продиктовано честолюбивыми
устремлениями: «хочется живого дела и... если хотите —
подвига». Но не только. Листницкий-младшйй монархист
и дворянский аристократ до мозга костей. Он пишет о
Николае II: «Я обожествляю этого человека». И потом
170

снова о том же, чуть кокетничая интеллигентской
иронией: «Я обожаю его, как институтка». Далее он с
яростным возмущением пишет о своих
сослуживцах-гвардейцах, что среди них «нет того подлинного патриотизма,
странно сказать — нет даже любви к династии. Это не
дворянство, а сброд». Одного из сослуживцев он чуть не
пристрелил за то, что тот «непочтительно отозвался о ее
императорском величестве», но его успели обезоружить
свидетели сцены.
Все это чрезвычайно важно для понимания
характера Листницкого и еще более — для определения его
социального типа. Известно, что последний российский
император был во всех отношениях слаб: и в личном плане,
и тем более как государственный деятель. В этом смысле
он был необычайно характерен как символ
выродившегося, склеротического правящего класса старой России,
обреченного историей. Николай II был сущим бедствием
для русских монархистов — этот факт столь широко и
разнообразно запечатлен в бесчисленных мемуарах и
свидетельствах, столь бесспорен, что не требует
приведения здесь каких-либо специальных подтверждений.
И тем не менее — «обожаю его, как институтка»...
И это говорит взрослый, разумный и образованный, с
крепким характером человек. Он отмахивается от того,
что не может не видеть, находясь вблизи: «Меня глубоко
волнуют те дворцовые сплетни, которые паутиной
путают светлое имя монарха. Я не верю им и не могу верить».
В последних словах — главное: «не могу верить»...
То есть не хочу; чур меня, всего этого нет и быть не
может, нет, нет!
Листницкий имеет за спиной, по крайней мере, вторую
сотню лет дворянской «родословной. Все преимущества
своего сословия, благосостояние, почет и социальный
престиж — все это приобретено, сохранено и умножено
при монархии и от монархии. Она рухнет — под ее
обломками погибнет весь вековой уклад той жизни, вне
которой Листницкий и ему подобные просто не могут
существовать. Возможно, он рационально не понимает
этого (во всяком случае — нигде не формулирует, даже про
себя), но чувствует очень остро. И как человек по-своему
цельный и действенный, наделенный способностью к
личному самопожертвованию, он готов отстаивать
монархию — как принцип единственно возможного для него
171

бытия — до конца. И он будет отстаивать, с оружием в
руках, добровольно идя на жертвы и лишения.
Ничто не способно разубедить или повлиять на него
в этой его главной сути — ни речи, ни книги, ни даже
жестокий жизненный опыт. Он пережил февраль 1917-го.
В Могилеве, где находилась Ставка, он видел отъезд
бывшего уже императора, ставшего арестантом. При виде
этой сцены Листницкий, закаленный боевой офицер,
«упал на снег и рыдал, как мальчишка»... Что ж, это
могло стать эмоциональным взрывом, переходом к чему-то
иному, поиском его. Но нет. Проходит полгода —
огромный по часам революции отрезок времени! — и снова,
снова у Листницкого при воспоминании о крушении
монарха «кровянисто слезились припухшие заплаканные
глаза».
Слепо следуя принципам монархизма, отгоняя от
себя даже мысль о сомнении, Листницкий при этом вполне
трезво глядит на тех, кто идет с ним по дороге. Вот он
в Петрограде летом 1917 года, на улицах он видит
множество мужчин его возраста, его социального положения,
которые совсем не хотят проливать кровь, идти на
жертвы, как он, Листницкий. «Вот это молодой, упитанный,—
думал он, встречаясь глазами с полным, краснощеким и
безусым мужчиной,— почему он не на фронте? Наверно,
сын заводчика или какого-нибудь торгового зубра,
уклонился, подлец, от службы,— начхать ему на Родину...»
Да, так, но на поставленный вслед за тем самому себе
вопрос, с кем же он,— Листницкий, улыбаясь чужой
слабости, безоговорочно подтверждает: «Ну конечно же, вот
с этими!» Что бы там ни было — «с этими».
И тут не теория, не благие пожелания,— нет,
Листницкий деятелен, убеждения не расходятся у него с
поступками. Тогда же, летом 1917-го в Петрограде, когда
он в очередной раз взвешивал свое решение в
закипающей гражданской войне, он не ведает сомнений: «Жизнь
положу за старое, отдам ее, не колеблясь, без позы,
просто, по-солдатски». При этом он понимает, что среди его
единомышленников не много найдется таких же, что
готовы, как он, пойти до конца. Но он пойдет. И пошел,
когда настал час.
Путь Листницкого прям, но это прямота
ограниченности, обнаженная жестокость высохшего древесного
ствола. Как-то уже на исходе гражданской войны смертельно
172

усталый Григорий Мелехов невесело признался, что
«такому, как молодой Листницкий или как Кошевой, я
всегда завидовал... Им с самого начала все было ясное, а мне
и до се все неясное». Насчет Кошевого Григорий,
пожалуй, не прав тут: тому совсем не «с самого начала» стала
ясна его правда,— он шел к ней и ощупью, и чужой
подсказкой, а вот насчет «ясности» целей Листницкого —
прав безусловно. Эта «ясность», то есть неподвижная
определенность, суть выражение мертвой окостенелости
жизни, в чем есть уже отрицание самой жизни,—
частицей этой окостенелой субстанции предстает в романе
Евгений Листницкий.
...Через три недели после подачи рапорта (то есть в
конце августа 1914 года) Листницкий выехал из
Петрограда на фронт варшавским поездом. Он прибыл в полк,
только что вышедший из боев и снова готовящийся на
фронт. Характерно, что номер полка в тексте не указан,
хотя обо всех остальных сколько-нибудь важных героях
романа такое указание непременно есть. Вскоре
Листницкий уже участвует в боях на реке Стырь — начиналась
знаменитая Галицийская битва. Бои тяжелые, полк несет
потери. Листницкий не уклоняется от опасности, ходит в
разведку. 29 августа, участвуя в кавалерийской атаке,
он получает две раны, коня под ним убило; вахмистр
сотни вывез его при отступлении с поля боя. Излечившись
в варшавском госпитале, Листницкий получил отпуск и
поехал к отцу в Ягодное.
Туда он добрался через три недели после того, как
Аксинья, служившая в имении в кухарках, схоронила
дочь, то есть приблизительно в середине октября. Отец
встречает его с великой радостью — в имении хлопоты,
«словно перед большим съездом гостей». Евгений еще не
вполне оправился от ран, он прихрамывает. Вырвавшись
живым из страшной бойни, он переполнен эгоистической
радостью жизни — в самом плотском, обыденном смысле.
И раньше, еще в минувшем году, он пытался ухаживать
за Аксиньей, вызывая подозрительную ревность
Григория. Теперь того нет, он где-то там, в пекле войны, а
Аксинья — тут, рядом. Она смятена несчастьем, одинока,
кажется ему естественной и вожделенной добычей.
Нравственные сомнения он легко отбрасывает. «Могло же так
случиться, что пуля взяла бы правее и продырявила мне
голову? Теперь я истлевал бы, моим телом нажирались
173

бы черви... Надо с жадностью жить каждый миг»,—
облегчая свою совесть, думает он. И соблазняет Аксинью,
бесцеремонно воспользовавшись ее тоской и
одиночеством.
Неожиданная и непредвиденная расплата наступает
скоро. В ночь на 5 ноября возвратился вдруг Григорий —
тоже после ранения, полученного, кстати, в тех же боях,
где довелось быть раненным и Листницкому. Евгений
несколько смущен, но не слишком. Ведь Григорий в его
понятии— это «хам», примитивное существо, моральные
критерии здесь должны бы в расчет не приниматься. «Не
догадывается бедняк»,—подумал Листницкий, увидев
притворно заискивающие глаза Григория, и
«удовлетворенно улыбнулся». Но в тот же день «хам» жестоко мстит
барину, избив его до полусмерти.
Где провел Листницкий последующие два года — в
романе не говорится. Очевидно, был он на фронте,
получил за это время два повышения в чине — стал есаулом.
20 октября 1916 года в офицерской землянке он стал
свидетелем большевистских выступлений своего
полчанина хорунжего Бунчука. В тот же вечер Листницкий
пишет рапорт командиру дивизии об услышанном, более
того, сообщает подробности, которые сделали бы честь
опытному шпику: название нелегальной газеты, которую
читал Бунчук (тот ее не называл, следовательно,
Листницкий подсмотрел и запомнил), доносит о свертке
бумаг «запретного характера». Из рапорта явствует, что он
уже и ранее сообщал о деятельности Бунчука среди
пулеметчиков в особый отдел штаба дивизии. Не
довольствуясь этим, Листницкий тут же предлагает от себя
необходимые меры: Бунчука арестовать и предать военно-
полевому суду, а также «перетрясти пулеметную
команду». В заключение он добавляет, что копию своего
письма он направляет в штаб корпуса.
Случай не ординарный. Среди русского офицерства
было общепринятым крайне пренебрежительное
отношение ко всякого рода доносительству, слежке и т. д.
Разумеется, Листницкий не может не знать об этом, но
пренебрегает правилами дворянско-офицерской условности,
хотя в иных случаях готов этим правилам следовать
неукоснительно. Он видит, он понимает напряженность
положения в стране и на фронте. В памяти его глубоко
запала страшная сцена, участником которой довелось ему
174

стать в .1915 году: остатки пехотной роты, понеся
огромные потери в нескольких атаках, самовольно бросили
позиции и подались в тыл; сотня Листницкого пыталась
задержать солдат, но те «никли под сабельными
ударами, умирали, а лезли напролом, на гибель, уничтожение,
решив, что все равно, где принимать смерть». Ощущая
грозную тревогу, он смотрел на казаков и думал:
«Неужели и эти когда-нибудь вот так же повернут и пойдут,
и ничто, кроме смерти, не в силах будет их удержать?»
И, сталкиваясь с усталыми, озлобленными взглядами,
честно решал: «Пойдут!»
Вот почему так исступленно злобен на исходе 1916
года бывший лейб-гвардеец, родовитый дворянин Листниц-
кий. В день бегства Бунчука он не гнушается самому
обыскивать казаков. Видя нарастающее недовольство
тяготами бессмысленной войны, он ничего не может
противопоставить этому кроме насилия. Между ним и
рядовыми казаками стена, которую он не может, да и не хочет
перейти. Полна символического смысла краткая сцена,
когда в залитом жидкой грязью окопе Листницкий
носком барского сапога выбивает хворост из-под котелка —
огонь разожгли на пулеметном щитке, что не положено
по уставу. Не зная и не желая знать душу своих бойцов,
воздействуя на них только страхом наказания,
Листницкий и ему подобные лишь ускоряют неизбежное.
И неизбежное произошло: в феврале 1917-го
монархия пала. На фронте измученные и озлобленные солдаты
уже в первые дни после Февральской революции
расправились с наиболее жестокими в обращении с ними
офицерами. Листницкий избежал этой участи случайно: он
вызвал к себе такую ненависть казаков, что ему до
февральского переворота пришлось бежать из полка,
опасаясь самосуда. В самые дни революции он был в
Петрограде, бессильно наблюдая крушение монархии. Потом
оказался в Ставке в Могилеве, где стал свидетелем
ареста царя. В марте он вновь в Ягодном, в отпуске.
События ничему его не научили, он по-прежнему
озлобленно прямолинеен, как шпицрутен. Народные
массы, идущие за большевиками, он характеризует с той же
заскорузлой сословной близорукостью (в этом смысле
его золотое пенсне поистине символичо): «Они хотят
прежде всего захватить власть в свои руки, на любых
условиях кончить, как они выражаются, «империалисти-
175

ческую войну», хотя бы путем сепаратного мира,— земли
передать крестьянам, фабрики — рабочим. Разумеется,
это столь же утопично, сколь и глупо, но подобным
примитивом достигается расположение солдат».
Некоторое время он прожил в Ягодном. Аксинья —
пополневшая и похорошевшая от легкого житья — его
покорная любовница. Листницкий испытывает к ней
только самые обыденные плотские чувства, ничего
похожего на душевную близость между ними нет. Красивая
женщина, ни на что не претендующая и ничего не
требующая,— она для него лишь утеха в минуты отдыха,
никакими моральными обязательствами перед ней он не
отягощен, да и понятно: они чужие, разные, у них нет
ничего общего, глубоко различны их строй мыслей,
нормы поведения, самый язык, на котором они говорят.
Характерно: как-то в Петрограде, разволновавшись
политическим спором, Листницкий не может уснуть ночью;
и вот, чтобы успокоиться, он стал вспоминать Аксинью,
«дни отпуска, до краев заполненные ею». А потом
спокойно «уснул, примиренный думами и случайными,
отрывочными воспоминаниями о женщинах, чьи пути
скрещивались когда-то с его путями». Все просто: Аксинья —
предмет утоления страсти, успокоения, периферия души;
она — «одна из», хотя, быть может, и самая лучшая для
него.
В апреле 1917 года Евгений Листницкий
возвращается на службу. Командир дивизии, знавший и уважавший
его отца, пошел ему навстречу, направив его в другой
полк (14-й Донской). Оказывается, его известные
монархические убеждения вызывают кое у кого одобрение.
Начальник штаба дивизии сказал ему: «— Со своей
стороны могу заверить, что мы ценим таких офицеров, как вы».
И многозначительно добавил, имея в виду его новое
назначение: «Там вам легче будет». И точно, прибыв в
город Двинск (ныне Даугавпилс), Листницкий обнаружил,
что офицеры его нового полка — сплошь монархисты,
ненавидевшие Временное правительство, а казаки («на
треть разбавленные старообрядцами») настроены отнюдь
не революционно. Полк входил в состав Северного
фронта, наиболее близко расположенного к столице страны и
центру революции — Петрограду. Высшее военное
руководство в своих видах берегло полк, он не участвовал в
боях, отдыхая и переформировываясь во фронтовом тылу.
176

Третьего июля 1917 года этот весьма «надежный» с
точки зрения командования полк получил приказ: «не
медля ни минуты», отправиться в Петроград. В этот день
в революционной столице начались стихийные
демонстрации рабочих и солдат под лозунгом «Вся власть
Советам!». Перепуганное Временное правительство, не имея
никакой опоры ни в массах трудящихся, ни в частях
гарнизона, срочно отдало приказ о переводе «надежных»
частей в Петроград для «наведения порядка». В числе
таких частей оказался и 14-й Донской казачий полк.
7 июля сотня есаула Листницкого уже располагалась во
дворе дома на Невском проспекте. К этому времени
правительству уже удалось овладеть положением, на
партию большевиков обрушились репрессии, Ленин
вынужден был скрываться от ареста, рабочие организации
подверглись разгрому. Казакам прибывшего полка
вменялось в обязанность патрулирование по улицам города
(в особенности — в заводских районах) и охрана
правительственных учреждений.
После разгрома июльских демонстраций
контрреволюция повсюду переходила в наступление. Почти
открыто реакционное офицерство готовило переворот:
свержение Временного правительства и установление военной
диктатуры. На пост «диктатора» прочили
главнокомандующего генерала Корнилова. Листницкий — активный
сторонник «жестоких» мер. Он убеждает офицеров полка,
что казаков, подверженных революционному влиянию,
«в будущем придется вешать через одного, а то и просто
свалить всех...». Характерно, что этот зверский проект
он излагает в мирный еще период революции, задолго
до обострения гражданской войны. Еще более
характерно, что монархист Листницкий оказывается активнейшим
сторонником Корнилова, хотя тот всячески
открещивался от монархии на словах. На собрании офицеров
Листницкий откровенно призывает их: «Пусть Корнилов
будет диктатором,— для казачьих войск это спасение. При
нем мы, может быть, будем даже лучше жить, чем при
царе».
События революционного времени, потрясшие до
основания старую Россию, толкают Листницкого на
поступки, немыслимые для него ранее. Он пытается хоть как-то
начать говорить с казаками, пытаясь повлиять и на них
тоже, отвлечь от большевистского влиянии, которое, есте-
177

ственно, усилилось в Петрограде. Но говорить с народом
Листницкий не умеет, даже притворяясь, он может
только командовать и наказывать. Однажды он решил
«прощупать» настроение одного из проболыпевистски
настроенных казаков, Лагутина. Листницкий пугал его, что
большевики, мол, отберут казачью землю и т. д. Лагутин
спокойно и логично ответил, что его единственный пай
не отберут, и добавил: «— А вот, к примеру,— вы не
обижайтесь только! — у вашего батюшки...» Листницкий уже
едва сдерживается, но пытается спорить: «— Если у тебя
две рубахи, а у меня ни одной — что же, по-твоему, я
должен отбирать у тебя?» — на что слышит убийственное:
«— Я сам отдам лишнюю рубаху». Разговор со стороны
Листницкого заканчивается криком и угрозами. Позже
он сам над собой иронизирует: «Что называется,
сроднился с казаком...» Он понимает, никакого «родства»
нету, только силой и кровью можно удержать старое.
Человек действия, Листницкий, разумеется, не
ограничивается разговорами. Он встречается случайно со
своим бывшим однополчанином есаулом Калмыковым. Тот
ярый корниловец, энергичный участник генеральского
заговора. Они оказываются единомышленниками. И вот
уже 13 августа («за день до приезда Корнилова в
Москву», уточнено в романе, а приехал он туда, как
известно, 14 августа) Листницкий находится в старой русской
столице «с поручением особой важности от Совета союза
казачьих войск». Какое поручение — в романе не
сказано ни слова, да это и не важно: опереточная генеральская
авантюра была несерьезна от начала до конца, несмотря
на очень серьезные выражения всех действующих лиц.
Зато в романе написана необычайно живая (и абсолютно
достоверная исторически!) сцена встречи Корнилова в
Москве на Александровском (ныне Белорусском)
вокзале. Листницкий — среди восторженной толпы
встречающих. Толпа весьма респектабельна — много офицеров и
солидных господ, нарядные дамы осыпают Корнилова
цветами. У выхода генерала подхватили на руки.
Листницкий, оттолкнув плечом «какого-то сановитого
господина», ухватил генеральский сапог и, «задыхаясь от
волнения», пошел вместе с другими; он в полном,
самозабвенном восторге: «моргая увлажненными глазами,
он пытался, но не мог унять неудержимую дрожь
губ».
178

Листницкий искренен в своем восторге. Он также был
искренен, когда чуть не застрелил офицера-гвардейца за
непочтительный отзыв о «ее императорском величестве».
Теперь он, родовитый дворянин и монархист, несет на
руках куда как не родовитого сына малочиновного
казачьего офицера и матери-бурятки, генерала, который
после Февраля, как начальник Петроградского военного
округа, арестовал в Царском Селе то самое «ее
императорское величество». Листницкий не мог всего этого не
знать (о Корнилове в ту пору шумела вся пресса), но он
искренне не замечает в себе этой странной вроде бы
перемены симпатий. Не подсказывает тут ничего читателю
и автор, он лишь выразительно и с характерным для него
художественным лаконизмом изображает это.
Искренность чувств Листницкого на вокзальной площади
необычайно психологически обоснованна: он будет биться за
старый мир до конца, он пойдет с кем угодно и под
каким угодно знаменем или лозунгом. Так и поступали в
реальной исторической действительности
многочисленные его собратья по классу, пока наконец, весной 1921
года, в Кронштадте бывшие офицеры не возглавили мятеж
против Советского государства под «советскими»
лозунгами.
После провала корниловского заговора судьба
Листницкого ничуть не изменилась: арестованы были только
несколько десятков генералов и старших офицеров, да и
то из числа самых уж откровенных. Листницкий
оставался в Петрограде вплоть до Октябрьского переворота.
Утром 25 октября его сотня в пешем строю была
направлена в Зимний дворец. Накануне штурма, вечером,
рядовые казаки покинули обреченное Временное
правительство (это абсолютно точно исторически: три сотни 14-го
Донского полка ушли из дворца с оружием в руках).
О Листницком не сказано ничего. Вряд ли он мог
оказаться в числе защитников Зимнего: как и все
корниловцы, он ненавидит Керенского и Временное правительство,
об этом он открыто говорил еще летом; более того, после
ареста Корнилова и его приближенных реакционное
офицерство злорадствовало над трудностями «временных»
министров, они даже ждали их падения, полагая, что это
облегчит приход к власти военной диктатуры. Уйти из
дворца с казаками Листницкий не мог, а защищать
Временное правительство не желал.
179

Ясно, что победившая в России Советская власть
должна была вызвать еще большую ярость у Листницко-
го. И эту свою концентрированную злобу он спешит
обратить в действие. Из Петрограда он бежит на Дон, где
генералы Корнилов и Каледин уже с начала зимы начали
формировать первые контрреволюционные отряды,
открыто выступившие против новой власти. В начале
января 1918 года Листницкого видели на станции Камен-
кая — он пробирался на юг, к Новочеркасску.
Путешествие такого рода было для него в ту пору небезопасным:
революционные солдаты и красногвардейцы ловили
офицеров, спешивших к Корнилову, и подчас сурово
расправлялись с ними (сам Корнилов, кстати, сумел добраться
туда же только переодевшись в одежду рядового
солдата).
...Вечером 22 февраля 1918 года малочисленная
Добровольческая армия, состоявшая почти сплошь из
офицеров, под давлением красных оставила Ростов и начала
движение на юг. В одной из рот рядовым бойцом шагал
по мокрому снегу есаул Листницкий. С обычной для
М. Шолохова художественной тонкостью показана суть
этой небывалой еще армии; в одной шеренге с Листниц-
ким идут: штабс-капитан, поручик одного из
знаменитейших в старой армии гренадерских полков и
подполковник — все в качестве рядовых небывалых еще
«офицерских рот». Вот она, классовая гвардия старого
мира! Его, как и других, поддерживает — вопреки
всему— исступленная вера в победу: «Посмотрим!..
Корнилов выведет нас к Москве!» Исторически очень точно
отмечена здесь эта вот белогвардейская вера в своего
кумира— Лавра Корнилова, он был этаким талисманом
«белой идеи», ее признанным вождем при жизни, ее
знаменем — после гибели.
Так Евгений Листницкий стал участником так
называемого «ледяного похода» — предводительствуемого
Корниловым марша Добровольческой армии от Ростова
к Екатеринодару. В разгар его сам Корнилов погиб, но
белые публицисты тогда же превратили этот поход в
романтическую легенду. Участники его, оставшиеся в
живых, получили почетное поименование «первопоходцев»
и особые ордена, они стали элитой русской белогвардей-
щины. Листницкий — из их числа.
Противовесом ему и всем, ему подобным, был тот
180

распространенный тип бывшего российского офицера, что
получил емкую характеристику под пером М. Шолохова:
они «спекулировали, служили в бесчисленных тыловых
учреждениях, ютились у родных и знакомых, с
поддельными документами о ранениях лежали в лазаретах...
В большинстве своем они являли собой самую пакостную
разновидность так называемой «мыслящей
интеллигенции», облаченной в военный мундир: от большевиков
бежали, к белым не пристали, понемножку жили, спорили
о судьбах России, зарабатывали детишкам на
молочишко и страстно желали конца войны». Белоэмигрантская
публицистика оставила много описаний подобного
типажа, описаний хлестких и самокритичных, порой
талантливых. Но наилучшая характеристика — та, что
приведена из романа. Листницкий потому и занимает
авторское внимание, что он на голову выше подобной
человеческой и гражданской мрази. «Мыслящая
интеллигенция» старой России окончательно опозорила себя в
образе офицера-расстриги. Психологическое
преимущество листницких и Калмыковых уже в том по крайней мере,
что они к этому типу не принадлежали. Плоть от плоти
старого мира, они нашли в себе силы уйти из жизни
вместе с ним.
Во время «ледяного похода» Листницкий все время
в боях, после двух ранений он остается в строю. Он
участвовал в неудачном для белых штурме Екатеринодара
в конце марта 1918 года (по старому стилю), когда
погиб первый «вождь» добровольцев Корнилов. И вот в
мае — новое, третье подряд ранение, и он получает
короткий отпуск. Он проводит его в Новочеркасске в доме
однополчанина Горчакова — тоже белогвардейского
«первопоходца», тоже раненного. Горчакова встречает
влюбленная в него жена — «в ладной фигуре ее и в лице
была та гаснущая, ущербная красота, которой неярко
светится женщина, прожившая тридцатую осень».
Тяжелая, нервная привязанность к ней поразила
душу Листницкого. Русской классической литературе
известно бессчетное число тончайших описаний любовных
чувств. Но среди этих классических образцов
изображенные в «Тихом Доне» переживания Листницкого — в
числе самых глубоких по своей психологической тонкости
и достоверности. Тут все: жгучее ожидание любви
одинокого и уже немолодого человека (Листницкому мину-
181

ло тридцать два года), и плотское чувство усталого
фронтовика, и декадентский романтизм. Он уже не
может управлять собой, не в силах противиться
головокружительному влечению. Ольга Горчакова — женщина
умная и уверенная — останавливает его пылкие
вожделения. Тот внешне смиряется, но внутреннее пламя еще
более жжет его. Пересохшая душа Листницкого загорается
от случайной искры,— то, что искра случайна, понимают
они оба.
В июне Горчаков и Листницкий снова сражаются в
рядах Добровольческой армии. В первом же бою
Горчаков получает смертельную рану в живот. Умирая, он
говорит Листницкому: «— Евгений, не оставь Лелю... Ни у
меня, ни у нее родных нет. Ты — честный и славный.
Женись на ней». Три дня спустя в бою под станицей Коре-
новской на Кубани, (сражение длилось в течение
нескольких дней с середины июня 1918 года), Листницкий был
тяжело ранен, в тыловом госпитале ему ампутировали
левую руку. Две недели пролежал он в Тихорецкой,
затем его перевезли в госпиталь в Новочеркасск, где он
провел еще «тридцать томительных суток». Ольга
навещает его, ее гложет тоска, она подурнела: «щеки ее
отсвечивали зеленоватой желтизной», у нее «выцветшие
глаза». Отношения их вежливо-внимательные, не более,
никакой душевной близости нет.
И вот Листницкий оправился. Подтянутый и
элегантный, хоть и без руки, он приходит к ней в дом. Он говорит
ей о посмертном желании Горчакова,— оказывается, она
знает об этом сама, из последнего мужниного письма.
Листницкий, волнуясь, говорит: «— Прошу вас верить...
речи о чувствах прозвучали бы сейчас... Но я искренне
хочу вашего благополучия». Она ответила просто: «— Я
думала об этом... Я согласна».
Так образовался их союз — без любви, без
внутренней взаимной привязанности, рожденный лишь плотским
желанием его и холодным одиночеством ее. Листницкий
«наедине с собой рассуждал, как герой классического
романа, терпеливо искал в себе какие-то возвышенные
чувства, которых никогда и ни к кому не питал,— быть
может, желая прикрыть и скрасить ими наготу простого
человеческого влечения». Круто вздыбившаяся жизнь
надломила их обоих. В этом мертвом обоюдном тупике
есть глубочайший социальный смысл, он адресован в
182

романе, естественно, прежде всего к Листницкому:
«Люди, нюхавшие запах пороха, ослепленные и оглушенные
происходившим, жили стремительно и жадно, одним
нынешним днем. И не потому ли Евгений Николаевич
торопился связать узлом свою и Ольгину жизнь, быть может
смутно сознавая неизбежную гибель дела, за которое
ходил на смерть». Старый мир гибнет, ничто уже не
может его спасти: ни личное мужество одиноких его
защитников, ни эфемерное, искусственно раскрашенное под
любовь чувство.
Символично: Листницкий уходит из действия романа
в момент начавшихся успехов белогвардейской
Добровольческой армии. С лета 1918 года по осень 1919-го эта
отборная гвардия старого мира одерживала успех за
успехом. Из крошечного отряда, затерянного в степях
Северной Кубани, она вырастает в многотысячную
армию — хорошо организованную и оснащенную.
Наследники Корнилова довели свои дивизии до Орла, они уже
ожидали падения Москвы... И все это рухнуло,
завершившись бесславным бегством из Новороссийска и Одессы
на чужеземных кораблях. Народ России отвернулся от
корниловцев. Уход с авансцены Листницкого накануне
эффектных, но скоротечных успехов белогвардейщины
есть тонкое художественное выражение обреченности тех
сил, которые его породили и которые он пытался
защищать.
Роман Листницкого и Ольги нерадостен с самого
начала. Он торопит интимную близость с ней, она уступает,
но чувствует себя оскорбленной этой его торопливостью.
Они уезжают в Ягодное к стареющему отцу, в имение,
которое доживает последние дни посреди революционной
бури. По-видимому, в глухом околотке Верхне-Донского
края хозяева этого имения уцелели вместе со всем своим
благополучием, ибо Советская власть здесь в 1918 году
основательно не успела еще укрепиться.
Евгений, внутренне не веря в прочность отношений с
Ольгой, краем сознания думает*об Аксинье, он даже
хочет сохранить и с ней прежние отношения. «Но чувство
порядочности осилило»,— говорится "в романе; приехав,
он расстается с ней, она покидает Ягодное. С августа
1918 года Евгений Листницкий более не появляется
среди действующих лиц романа...
Однако о нем вспоминают и рассказывают другие,
183

поэтому дальнейшая судьба его прослеживается ясно.
В июне 1919 года Григорий Мелехов завернул в Ягодное
и увидел в бывшем генеральском имении полное
запустение и разруху: «Угол дома с восточной стороны и
крыльцо были разрушены снарядом трехдюймовки. В разбитое
венецианское стекло коридора просунулась верхушка
поваленного снарядом клена. Он так и остался лежать,
уткнувшись комлем в вывалившуюся из фундамента
груду кирпичей».
«Постаревшая», как сказано, барская повариха
Лукерья рассказала, что перед приходом красных зимой
1919 года Листницкие «отступили поспешно. Один
капитал взяли, а имущество почти все на меня оставили».
В имении остался и преданный старому пану конюх дед
Сашка, который и погиб, пытаясь сберечь лошадей
барского завода...
Вернулись Листницкие в свое разоренное гнездо,
когда в июне 1919 года белогвардейцы снова заняли
Верхний Дон, где были, что делали — неизвестно...
Позже Прохор Зыков сообщил Григорию, что о
судьбе Листницких ему рассказал «кум Захар», бывший у
Евгения денщиком: осенью 1919 года, когда покатилась
к Новороссийску разбитая белая армия и
сопровождавшие ее беженцы из «бывших», хозяева Ягодного
отступали с ними тоже.
Старый генерал умер от тифа в Морозовской
(железнодорожная станция на дороге Донбасс — Царицын), а
Евгений вместе с Ольгой «дотянул до Екатеринодара».
Здесь завершилась его жизнь. Ольга «связалась с
генералом Покровским», а он, узнав об этом, застрелился.
Любовник Ольги в высшей степени характерен: В. Л.
Покровский был типичным авантюристом гражданской
войны; начав службу еще в старой армии авиатором, лихой
вояка, он сделал головокружительную карьеру в белой
армии, превратившись из капитана в
генерал-лейтенанта; «деятельность» его отмечена была свирепыми
расправами и кутежами. Именно этот классический «герой» бе-
логвардейщиньг стал счастливым соперником Евгения
Листницкого.
Как можно предположить, закончил свои дни Лист-
ницкий в начале 1920 года, ему было около тридцати
четырех лет. Он остался бездетен, старый дворянский род
его угас.
184

Часть III
Революционеры
в «Тихом Доне»

Образы коммунистов в «Тихом Доне» имеют
чрезвычайно важное значение в идейно-художественном строе
романа. Естественно, что разными исследователями
написано на эту тему немало. Существует точка зрения,
будто образы большевиков недостаточно удались М.
Шолохову, что по своей художественной выразительности
они уступают многим иным героям романа. Наиболее,
быть может, определенно подобное суждение высказал
И. Лежнев: «Надо прямо сказать: наши люди в «Тихом
Доне» изображены не всегда достаточно полнокровно и
ярко... Художественная слабость, неполноценность этих
образов, бесспорно, один из самых существенных
недостатков романа»1.
Возражая против подобных истолкований, П. Пали-
евский справедливо писал: «С революционерами вопрос
был особо важен. Долгое время считалось, что у
Шолохова они получились бледными, не удались. Теперь это
представление, конечно, отступает: это Бунчук слаб? Или
Штокман, его смерть среди взбунтовавшегося полка?..
Отступают и замечания, что в общем плане романа
место революционеров невелико, так как со временем
оказалось: соберите отдельные главы по лицам — Бунчук,
Штокман, Валет — будут повести, и еще какие»2.
Это, безусловно, так. Более того, и не только
замечательные «повести» о революционерах можно составить
из шолоховского текста: в романе об этих героях столь
обширный фактический материал (хотя порой как бы
скрытый в фабуле повествования), что о них
представляется возможным написать своего рода литературные
«биографии». Для нашей темы особо важно подчеркнуть,
187

что историческая масштабность, данная изображенным
в романе большевикам, оказалась при конкретном
анализе необычайно полной и глубокой. В самых
незначительных, казалось бы, обстоятельствах действия
открываются удивительные по глубине исторические
'обобщения.
Нами составлены своеобразные «биографии»
важнейших шолоховских революционеров. Обнаружилось, что
художественный и исторически конкретный материал
здесь огромен, весьма разнообразен и авторски
тщательно отобран. Не может быть и речи о «недостаточно
полнокровном» изображении, как иными писалось...
Среди большевиков «Тихого Дона» мы не
рассматриваем Подтелкова, Кривошлыкова, Щаденко и некоторых
иных, ибо они появляются в романе лишь на
относительно коротком пространстве. Правда, все они — реально
существовавшие деятели, их жизненный путь хорошо
известен. Но у М. Шолохова подробностей такого рода
здесь нет, следовательно, нет и материала для
сопоставлений с реальностью.
БУНЧУК
Бунчук в тексте романа всегда именуется только по
фамилии. По имени его называют лишь два человека:
мать («Илюша», «Илюшенька») и Анна Погудко
(«Илья»). Отчество его названо в «Тихом Доне» лишь
один раз, причем в довольно примечательных
обстоятельствах: просоветски настроенный казак Дугин,
ставший свидетелем того, как Бунчук убивает корниловского
офицера Калмыкова, кричит в страшном душевном
потрясении: «—Митрич... Чего же ты, Митрич?.. За что ты
его?» Итак, отчество Бунчука — Дмитриевич.
Илья Дмитриевич Бунчук вырос в столице Области
Войска Донского Новочеркасске, по сословному
положению — казак. Он невысокого роста, крепок и коренаст,
неприметен с виду и молчалив, но у него «твердо
загнутые челюсти да глаза, ломающие встречный взгляд».
В Новочеркасске он учился в ремесленном училище, был
«разбойным учеником», что соответствует его резкому,
прямому характеру в зрелом возрасте. Об отце его
ничего не сказано, мать живет одна, он у нее — единственный
188

ребенок. Жили бедно — домик их на самой окраине
Новочеркасска, маленький, старенький, со скудной
обстановкой.
Возраст Бунчука указан М. Шолоховым совершенно
точно — одно из немногих исключений в «Тихом Доне».
В момент гибели (то есть в мае 1918 года) Бунчук,
сказано в романе, последний раз смотрел «на грустную
землю, по которой он мыкался двадцать девять лет». Он,
следовательно, 1889 года рождения.
На исходе 1917 года, возвратившись на день домой,
он вспоминает, что не был тут восемь лет, значит — с
1909 года. Логично предположить, что он покинул
Новочеркасск не сразу по окончании училища, а позже,—
значит, какое-то время еще провел в родном городе. Потом
он работал на заводах в Петербурге, в Ростове-на-Дону,
в Туле на оружейном, жил в Москве. Он кадровый
пролетарий, член большевистской партии с 1913 года (об этом
он говорит Анне Погудко). Видимо, выполняя партийное
поручение, Бунчук вступает в действующую армию,
чтобы вести революционную работу среди солдат. А кроме
того — «Меня интересует военное искусство. Хочу
постигнуть»,— говорит он Листницкому при знакомстве, и
говорит чистую правду: он, как и все ленинцы, понимает,
что большевики должны знать военное дело.
Бунчук поступает в казачий полк (номер его не
отмечен) в качестве вольноопределяющегося — в старой
русской армии так именовались лица, имеющие среднее
гражданское образование и добровольно пошедшие на
воинскую службу: они занимали промежуточное
положение между солдатами и офицерами. Работа на
оружейном заводе позволила ему хорошо освоить военную
технику, он знает устройство едва ли не всех систем
пулеметов той поры, однажды перечисляет подряд десять
наименований их. Бунчук оказывается в одном полку с Лист-
ницким, тот помогает ему стать начальником пулеметной
команды. Офицер Калмыков тогда же говорит, что
Бунчук — «превосходный пулеметчик».
Несколько позже (когда — в романе не отмечено)
Бунчук получает чин хорунжего. Характерно, что в
офицерской среде он отнюдь не оказывается инородным
телом (как, скажем, Григорий Мелехов). Тот же Калмыков
уже после первого знакомства с ним аттестовал его так:
«Простой рабочий, но натаскан по этим разным вопро-
189

сам» (речь шла о проблемах военного искусства).
Бунчук говорит интеллигентным языком, свободно ведет
разные споры, держится с достоинством, с ним считаются
офицеры, хоть он для них «черная кость». (Кстати, позже
Анна Иогудко, узнав, что он рабочий, заметила: «— Я
потому спрашиваю, что разговор изобличает ваше
нерабочее происхождение», на что тот лаконично объясняет:
«— Я много читал».)
В октябре 1916 года, в затишье между боями, когда
офицеры коротали долгие осенние вечера в землянках,
Бунчук неожиданно и открыто вызвал своих
сослуживцев на политический разговор. Он только что вернулся
из отпуска, который провел в Петрограде. Он хорошо
знает положение дел в столице. «— Не хватает хлеба.
В рабочих районах голод, недовольство, глухой
протест»,— говорит он. Очевидно, связавшись во время
отпуска с партийным центром, Бунчук получает новое
поручение. Он должен тайно покинуть часть, перейти на
нелегальное положение. И вот: «— Я перед уходом
высказал офицерикам свои взгляды... Знаешь, смешно так
вышло...» — рассказывает позже Бунчук одному из
товарищей по партии, и в этих словах чувствуется некоторое
смущение: поступок и в самом деле излишний,
неосторожный для профессионального революционера, но он
темпераментен по натуре, и это прорывается у него
сквозь привычку к сдержанности (вспомним: «разбойный
ученик» в юности).
Как бы то ни было, но Бунчук излагает своим
сослуживцам без обиняКов: «Русско-японская война породила
революцию тысяча девятьсот пятого года, эта война
завершится новой революцией. И не только революцией, но
и гражданской войной». Часть офицеров смущена или
эпатирована его суждениями, Листницкий же
враждебно-настороженно любопытен. Но Бунчук не
останавливается, напротив, с его уст срываются такие
революционные лозунги как «царизм будет уничтожен», «должна
быть диктатура пролетариата» и т. д. Затем он читает
офицерам.газетную статью В. И. Ленина о превращении
империалистической войны в гражданскую. Когда
офицеры разошлись, Листницкий пишет донос на Бунчука
командиру дивизии. В ту же ночь Бунчук бежал из части.
Его политическая работа среди казаков не пропала
даром. В следующую ночь кто-то разбросал по окопам
190

антивоенные листовки, отпечатанные на машинке. У
казаков устроили повальный обыск, а после полк перевели
в тыл. Пулеметную команду Бунчука сильно потрясли:
двоих арестовали и предали военно-полевому суду,
остальных растасовали по другим полкам. (Оказывается,
Бунчук предвидел такое. «Я надеюсь, что их рассеют по
разным частям, а это нам на руку: пусть оплодотворяют
почву»,— рассказывает он, еще не зная о событиях после
своего бегства из полка.)
«Через три дня, после того как бежал с фронта,
вечером Бунчук вошел в большое торговое местечко,
лежавшее в прифронтовой полосе». Здесь он явился на
конспиративную квартиру, хозяин ее.передал Бунчуку новое
задание: нужен человек, знающий военное дело,—
«инструктировать ребят». Через день, с подложными
документами, «переодетый и подкрашенный до
неузнаваемости», он выехал из местечка.
...Спустя ровно четыре месяца предсказание Бунчука
сбылось: царизм пал, свершилась Февральская
революция, из сопротивления свергнутых классов постепенно
разгорается гражданская война. Одним из первых ее
проявлений стал мятеж, поднятый тогдашним
главнокомандующим Корниловым с целью установления
военной диктатуры. Основным орудием этого генеральского
заговора против революции должны были стать казачьи
части. В конце августа 1917 года конный корпус генерала
Крымова начал движение на Петроград. Войска
мятежных генералов шли в эшелонах по железной дороге. Шли
медленно, ибо рабочие-железнодорожники саботировали
или бастовали, портили пути. К казакам, обманом
двинутым против народа, большевистская партия
послала лучших, опытнейших агитаторов.
Вечером 28 августа на станции Нарва Бунчук отыскал
свой прежний полк. Накануне, в Петроградском
комитете партии, он «предложил себя в качестве агитатора для
работы среди подходивших к Петрограду частей 1-й
Донской дивизии». Его хорошо помнили и встретили
дружелюбно. Казаки плохо понимают происходящее, они
смущены и растеряны. Один из них, выражая общее
настроение, говорит: «...Тут к нам подбиваются разные
агитаторы, отговаривают — мол, не ходите на Петроград, мол,
воевать нам промеж себя не из чего, и разное подобное
гутарют. Мы слухать — слухаем, а веры им дюже не да-
191

ем. Чужой народ». А Бунчук — свой, его знают, ему
доверяют.
Он говорил долго. Он объяснял сущность
генеральской авантюры, рассказывал и про Керенского, и про
Временное правительство, и про сплетни о «германских
шпионах», и о Ленине. К концу он «уже твердо знал, что
во что бы то ни стало задержит эшелон в Нарве».
Прилег он поздно, спал беспокойно. В возбужденном
мозгу носились ужасные видения бессмысленной войны.
Утром созывается казачий митинг. Калмыков
зачитывает обращение Корнилова и в заключение приказывает
выгружаться и идти на Петроград походным порядком.
Тут начинает речь Бунчук. Митинг дружно решает не
слушаться контрреволюционных приказов. Калмыков с
несколькими офицерами начал тогда выгружать из
вагонов пулеметы. Бунчук с группой казаков действует
решительно: офицеров разоружают, пулеметы грузят
обратно, а Калмыкова он повел в ревком Нарвского
гарнизона. По дороге тот вдруг приходит в неистовую,
истерическую ярость: «Хамы! Хамы!.. Я бы всех вас на одной
перекладине... О-о-о! Время придет!..» Бунчук, тоже
разъяренный, толкает Калмыкова к стене водокачки.
Следуют револьверные выстрелы...
Растерянному, потрясенному казаку Дугину,
свидетелю этой сцены, Бунчук сказал странно спокойным
потухшим голосом: «—Они нас или мы их!.. Середки нету.
На кровь — кровью. Кто кого... Понял?» Это первая
смерть в закипающей гражданской войне, изображенная
в «Тихом Доне».
Примечательно: именно 29 августа, в день
столкновения Бунчука с Калмыковым, «из телеграмм, получаемых
от Крымова, Корнилову стало ясно, что дело
вооруженного переворота погибло»,— говорится в романе. И это
совершенно точно исторически. Таким образом,
столкновение Бунчука с Калмыковым, гибель Калмыкова есть
художественно обобщенное выражение краха всего того
антинародного дела, которое отстаивали многочисленные
тогда Калмыковы.
Отметим попутно, что в образе Калмыкова с
необычайно исторической достоверностью и типизацией
запечатлен характер офицера-белогвардейца, причем именно
начального, раннего периода недолгой истории этого
социального типа. Он не признает разные там хитрости и
192

сложности, его мечта — «в честном бою врубиться в про
тивника и шашкой разделить человека надвое». Он
говорит это сам с веселой лихостью, и говорит искренне, его
юношеская отвага не вызывает сомнений. Но тут же —
необычайная узость взглядов, сословная замкнутость,
полная негибкость и ограниченность понимания, а
главное — глубочайшее презрение к народу, как к «черной
кости», «быдлу»; классически белогвардейское — «Хамы!
Хамы!..» — вырывается у него столь же искренне, как и
слова о желании «врубиться в противника»...
Сама жизнь, сама история того социального слоя, к
которому принадлежал Калмыков, давно уже развела
его с народом, и у него, как и у множества ему подобных,
не хватило ни зоркости, ни душевных сил, чтобы увидеть
эту пропасть и переступить ее. Неистовая злоба еще
более ослепляла их. Калмыковы были обречены судьбой.
Наиболее цельные и стойкие из них, как он сам, только
и могли, что умирать с бесцельным, декоративным
героизмом. «— Стреляй, сукин сын! Стреляй! Смотри, как
умеют умирать русские офицеры...» — кричит он в свой
последний миг. Но кого же он оскорбляет? Кого унижает
он? Бунчука, тоже ведь «русского офицера», тоже куда
как хорошо умеющего воевать и принимать смерть с
достоинством закаленного солдата. Невелика же
нравственная цена этому предсмертному калмыковскому
проклятию...
Театрально эффектная гибель — вот единственное, на
что был способен Калмыков, тот, кто был много лучше
своих поздних наследников, ибо шел в огонь, не
лицемерил, не мародерствовал. Этот необычайно глубокий и
выразительный образ М. Шолохов слепил буквально из
нескольких фраз — всего Калмыкову в романе
посвящено едва ли больше двух страниц. Однако образ
Калмыкова интересен не только сам по себе — он необычайно
ярко оттеняет монолитную фигуру большевика Ильи
Бунчука. Не случайно, видимо, и это: Калмыков появляется
в романе в четырех сценах, причем три раза именно
рядом и в столкновении с ним.
...После Октября Бунчук приезжает на Дон. Можно
предположить, что отправился он туда по прямому
заданию большевистской партии: прибыв в Ростов, он
предъявляет в комитете партии «письмо от одного из
ответственнейших петроградских товарищей». Бунчук сам казак
1Д7 Заказ 79
193

ло происхождению и опытный военный, его место здесь.
Гражданская война на юге России уже полыхает вовсю,
льется кровь Именно здесь уже формируются
белоказаки и Добровольческая армия — в будущем основные
кадры русской контрреволюции.
Как следует предполагать, Бунчук приезжает в
ноябре 1917 года (по старому стилю). По дороге, сойдя с
московского поезда в Новочеркасске, он приходит в
родной дом. Мать сгорбилась, выглядит старухой... Радость
встречи доставляет безмерное счастье обоим. Бунчук на
миг словно забывает о тяготах и опасностях,
предстоящих ему. А утром он торопливо собрался, успокаивая
мать ненадежным обещанием быть через месяц... Мать
его глубоко религиозна (комната в «тяжелом заставе
икон»), она крестит его на прощанье и, сняв с себя, наде
вает ему на шею крестик...
В Ростовском комитете партии Бунчука встретил Аб
рамсон — «невысокий, носатый, жуково-черный человек»,
с «синими кольцами бороды», один из руководителей
комитета. Это персонаж вымышленный, о чем уже писалось
в литературе о «Тихом Доне». В его-то распоряжение и
поступает Бунчук. Обстановка в городе накаленная, об
этом свидетельствует первая же фраза Абрамсона:
«Сейчас же отстраните от работы Митченко! Мы не можем
безучастно смотреть на происходящее у вас. Верхоцкий
будет отвечать перед революционным судом! Он
арестован? Да?.. Я буду настаивать, чтобы его расстреляли!»
Бунчуку поручают как можно скорее организовать и
обучить пулеметную команду из рабочих — на Ростов
наступают белогвардейцы, а части гарнизона слабы и не
вполне устойчивы. Абрамсон отмечает, что пулеметный
отряд по состаову — интернационален,— это хорошо:
будет боеспособней».
Действительно, среди пулеметчиков Бунчука
армянин, грек, немец, украинцы, русские. Через несколько
дней Абрамсон прислал к нему молодую девушку — она
«немного сутула и, пожалуй, даже некрасива, если б не
большие глаза, диковинно красившие всю ее». Это Анна
Погудко, родом из Ростова, еврейка по национальности,
она добровольно изъявила желание стать пулеметчицей,
Абрамсон знает ее и называет ценным работником.
Анна говорит про себя, что «окончила в прошлом году
гимназию», ей, следовательно, восемнадцать или девятна-
194

дцать лет. По окончании гимназии она работала на та-
бачной фабрике Асмолова.
25 ноября под Ростовом начались бои с офицерскими
отрядами, они продолжались шесть дней с огромным
ожесточением с обеих сторон. Бунчук постоянно в самом
пекле боя. Он спокоен, собран, умело руководит
бойцами. Рядом с ним все время Анна. Нестройно
организованные красногвардейские части не смогли отстоять
город, 2 декабря они покинули его. Бунчук заболевает
тифом, с трудом бредет за повозкой. Вскоре он уже не
может идти, теряет сознание, бредит, его насильно
укладывают и везут.
Бунчук очнулся через три недели в Царицыне. Здесь
Анна — Абрамсон и другие товарищи поручили ей
ухаживать за ним. «Болезнь Бунчука странно сроднила
их»,— сказано в романе. Между ними возникает
глубокое, сильное и целомудренное чувство. Однако долг
революции вновь призывает их на борьбу. 16 января 1918
года (дата прямо дана в тексте) они приехали в Воронеж, а
через два дня — в Миллерово, ибо там находился
Донской ревком и верные ему советские части. Готовилось
наступление на калединцев. На следующий день, то есть
20 января, на станции Глубокая Бунчук оказался в
отряде Голубова и принял путеметную команду, с ним и
Анна. Здесь произошла его единственная встреча с
Григорием Мелеховым, ибо именно тому были приданы три
бунчуковских пулемета.
Опытнейший военный, Григорий с одного взгляда
оценил умелые действия Бунчука в бою: «небольшой
красногвардеец, с сумрачным лицом и густоволосыми
широкими руками, искусно вел стрельбу, парализуя
наступательные действия противника», и находился он
непосредственно в цепях атакующих, двигаясь вместе с ними.
На миг Григорий встретился взглядом с Анной, ее
черные, «горевшие под пуховым платком» глаза напомнили
ему Аксинью, вызвав острое душевное волнение.
После разгрома отряда Чернецова Бунчук остается
без Анны; появился Абрамсон, он командирует ее в
Луганск, на агитационную работу. Она взволнована
предстоящей разлукой; скрывая ее, шутит: «— Агитация,
пожалуй, больше в моей специальности, чем пулеметное
дело...» Бунчук и Анна — революционеры, их мораль
целенаправленна и строга. Все — во имя революции, лич-
'/«7*
195

ное должно быть подчинено ей, мешающее — отодвинуто
в сторону. Прощаясь, Анна говорит, явно подавляя себя:
«— Вот видишь, мне очень больно уходить от тебя.
Вначале, когда Абрамсон предложил уехать в Луганск, я
оживилась, а сейчас чувствую, что без тебя там будет
пустынно. Лишнее доказательство, что чувство сейчас
излишне — оно вяжет... Ну, как бы то ни было, прощай!..»
Бунчук мучается, он «со страшной силой
почувствовал одиночество», он «испытывал небывалое
беспокойство и такое ощущение, словно отрезали у него что-то...»
Кругом весело шумят его товарищи, красногвардейцы и
матросы,— Бунчук не может преодолеть своей суровой
замкнутости. «Выручило его то, что через час пришлось
идти в наступление»,— тонко отмечено в романе,—
только в боях с врагами находит он удовлетворение, лишь на
линии огня покидает его сдавленная напряженность
души.
Красные казаки в конце января 1918 года
стремительно подходят к центру калединской
контрреволюции — Новочеркасску. Бунчук со своими пулеметами в
авангарде, он среди первых врывается в здание
войскового Круга, где засели незадачливые политиканы
«донской автономии». Молча и деловито он устанавливает
ручной пулемет в дверях, под его прицелом
арестовываются и разгоняются белоказачьи вожаки.
Ночует Бунчук у матери, об этом упомянуто вскользь,
в одной фразе, где говорится еще о многих других
серьезных делах. Как всегда у Шолохова, это вряд ли
случайно: вся жизнь, вся душа Бунчука отданы делу борьбы с
врагами революции. Вряд ли скромная, старомодная,
религиозная старушка, его мать, может понять его, и он
спешит туда, где исполняется суровый долг его. В
родном доме, ему довелось побывать в последний раз...
Тем временем И февраля красными взят Ростов, и
Бунчук, с разрешения начальника отряда Голубова,
направляется туда. «Два дня работал в штабе Сиверса,
который знал его, еще будучи редактором «Окопной
правды»,— как бы мимоходом сообщается в романе, но это
краткое уточнение полно важного исторического смысла,
его следует развернуть. Один из первых «красных
генералов» Рудольф Фердинандович Сивере (его отец был
выходцем из Баварии) имел военную судьбу, во многом
похожую на ту, что и у шолоховского Бунчука. Вольно-
196

определяющийся, затем с 1915 года прапорщик, он
принял деятельное участие в революции, стал большевиком,
при 19-й армии создал газету «Окопная правда»,
ставшую среди русских солдат в 1917 году популярнейшим
органом большевистской партии3. Наконец, реальный
Р. Ф. Сивере и шолоховский Бунчук были смелыми,
опытными командирами и суровыми, непреклонными
бойцами за новый мир. В штабе Сиверса Бунчук служил
при революционном трибунале, «творившем крутой суд
и расправу над захваченными белогвардейцами». Даже
ночевал он в штабном помещении.
Через несколько дней Бунчук встречает в Ростовском
ревкоме Анну. Оба они рады встрече необычайно, хоть и
очень сдержанны внешне. Анна шутит в духе времени:
«— В сущности, кто мы с тобой? Идиллические «жених и
невеста»! Знаешь, в Луганске у меня как-то Абрамсон
спрашивает: «Ты живешь с Бунчуком?» Я опровергла...
но по глазам я видела — не верит». Анна приглашает
его переехать к ней, она живет с матерью и младшей
сестрой, живут небогато: мать шьет, сама Анна после
окончания гимназии должна была работать на
фабрике.
Абрамсон при встрече с Бунчуком сразу же сказал:
«— У меня к тебе, товарищ Бунчук, есть дало. Мы
думаем использовать тебя на одной работе». Позже, уже в
марте, его назначили комендантом в ревтрибунал при
Донском ревкоме, его дело.— руководить исполнением
приговоров. Председатель ревкома (имя его в романе не
названо) сказал ему, что его предшественник
(«форменный садист») был расстрелян за взятку, и добавил:
«— Мы по необходимости физически уничтожаем
контрреволюционеров, но делать из этого цирк нельзя. Ты
понимаешь меня?» В ту же ночь команда красногвардейцев
под начальством Бунчука расстреляла за городом
пятерых осужденных.
То же продолжалось в последующие дни. Страшное
нервное напряжение за неделю изнурило его до предела,
«он высох и почернел». Он не находит покоя даже с
Анной, «и с ней он не может сдержать накопившееся
раздражение, он беспричинно кричит на нее, его речь
отрывиста, нервна. Анна просит его «уйти оттуда»,
предупреждает: «— Сгибнешь ты на этой работе». Бунчук и сам
понимает, что душевные и физические силы его на исхо-
727 Заказ 79
197

де, но он яростно сопротивляется собственной слабости,
он человек долга, он не может отступать, он не станет
выбирать себе занятие по вкусу, он должен быть там, где
нужен. В нервном своем монологе перед Анной он кричит
ей: «— Я не уйду с этой работы! Тут я вижу, ощутимо
чувствую, что приношу пользу! Сгребаю нечисть!
Удобряю землю, чтоб тучней была! Плодовитей! Когда-нибудь
по ней будут ходит счастливые люди... Может быть, мой
сын будет ходить, какого нет...— Он засмеялся скрипуче
и невесело». Он понимает, что нет таких, кто, убивая
людей, «не был нравственно исцарапанным», любых людей,
даже «тех, с погониками», но особенно потрясает его
сознание то, что ему приходится убивать
казаков-тружеников, рука у которых, как он ощупал, развязывая после
расстрела, «как подошва... черствая...».
Силы Бунчука слабеют, и началось это истощение Л
в последние дни, хоть и достигло тогда кульминации. Он
внешне необычайно сдержан, скуп в словах и движениях,
но это чисто внешне. И он идет на это самоограничение
сознательно, ибо целиком посвящает себя революции.
Подавляя себя, он внутренне невероятно перенапряжен,
ибо не может, не имеет права расплескать свое
раздражение по случайному поводу, как многие другие, а
природная замкнутость и суровость лишают его
возможности успокоиться шуткой, забавой, разговором по душам,
еще чем-нибудь земным, житейским.
Так, он уверенно овладел настроением казаков в дни
корниловского мятежа в Нарве, он с виду даже
благодушен и весел, но ночью, оставшись один, не может уснуть,
его сердце готово разорваться от сдерживаемой ярости
к старому миру угнетения. Эта ярость прорывается у
него в минуту расстрела Калмыкова. Во время боев за
Ростов в декабре Бунчук подтянуто спокоен в бою; как-то
здесь же они с Анной стали свидетелями, как «двое
красногвардейцев пристреливают офицера, взятого в
плен», Анна отворачивается от вида жестокой сцены,
Бунчук же говорит ей «чуть вызывающе»: «— Вот это
мудро! Убивать их надо, истреблять без пощады»,—
и т. д. Это клокотание души опять прорвалось наружу,
как извержение вулкана. Он и воюет «с сумеречным
лицом», как заметил Григорий Мелехов, он и с матерью
прощается «хмуро»... Ясно, что такая перенапряженная
жизнь не может не сжигать его изнутри.
198

И все же он ушел из трибунала в формирующуюся
Красную Армию. Сообщал об этом Анне «с дрожащей
радостной улыбкой», видно, немалых сил душевных стоил
ему и этот поступок... Силы его иссякли. В ту же ночь
Анна приходит к нему, и он, здоровый морально и
физически мужчина, оказывается бессильным... Женской
мудростью Анна поняла его состояние: «обняла его и
спокойно, как мать, поцеловала в лоб».
...Совместная жизнь их была очень недолгой. Под
Ростовом начались в очередной раз ожесточенные бои.
Бунчук вновь на передовой, за пулеметом, с ним Анна.
В одной из первых же стычек с белоказаками она
получила смертельную рану. После короткой агонии умерла
у него на руках. Случилось это, как можно установить,
25 апреля 1918 года (по новому стилю).
Последующие четыре дня «он жил, как в тифозном
бреду». Все чувства и желания в нем «временно
атрофировались», он механически ел и спал, когда его
уговаривали товарищи.
Тем временем военное положение на юге Советской
России катастрофически ухудшилось: к Ростову
подходили немцы и белогвардейцы. Экспедиция Подтелкова
отправилась на север Донской области 1 мая. В числе
бойцов — Бунчук; ему предложил уходить вместе Кри-
вошлыков, а он ответил лишь коротким «да».
Очень скоро экспедиция попала в опасное
положение — силы ее были невелики, всего около сотни бойцов,
а кругом враждебно настроенные казаки, помощи ждать
неоткуда. Все встревожены, советуются, куда идти
дальше. Подтелков спрашивает мнение Бунчука. «Тот
равнодушно пожал плечами. Ему было решительно все
равно — вперед идти или назад, лишь бы двигаться, лишь
бы уходить от следовавшей за ним по пятам тоски».
10 мая отряд был окружен белоказаками.
Большинство бойцов надеются мирно поладить с ними, Подтелков
склоняется к их мнению и решает сдать оружие. И в этот
момент Бунчук словно очнулся от сна. Он пытается
воздействовать на Подтелкова, уговорить казаков
сражаться — поздно, его не слушают... Он решил было бежать в
одиночку, но «ему претили уход тайком, дезертирство»,
он не может покинуть своих и остается с ними до конца,
хотя вероятный конец ему очевиден. Вскоре его силком
обезоруживают и вместе с другими подтелковцамй под
№
199.

конвоем гонят в хутор Пономарев, избивая нагайками.
Взятых обманом в плен переписывают для имитации
«правосудия». Когда спросили фамилию у Бунчука, он
собирался плюнуть в лицо допрашиваемому, но его
толкнули в дверь сарая, того сарая, где ему с товарищами
предстояло провести последнюю ночь перед казнью.
В списке приговоренных к расстрелу Бунчук прошел
безымянным.
Настала последняя ночь его жизни. В сарае,
переполненном взволнованными, истомленными напряженным
ожиданием людьми, он был сдержанно спокоен, он
столько пережил, он так устал душой, что чувства его как-то
умиротворенно притупились: «Он готовился к смерти,
как к невеселому отдыху после горького и страдного
пути, когда усталость так велика, так ноет тело, что
волновать уже ничто не в состоянии».
...И вот его подвели к свежеотрытой яме —
расстреливать. Он спокойно стал у края своей будущей могилы.
«Подняв глаза, увидел в пятнадцати шагах сомкнутый
строй казаков: один, большой, с прищуренными
зелеными глазами, с челкой, упавшей из-под козырька на узкий
лоб, клонясь вперед, плотно сжимая губы, целил ему —
Бунчуку — прямо в грудь». Стрелял в него Митька
Коршунов...
После залпа Бунчук упал в яму. Увидев, что он еще
жив и в смертельной боли грызет зубами плечо, Митька
выстрелил снова. После второго выстрела он с
удивлением опытного в таких делах человека шепнул соседу:
«— Глянь на этого черта — плечо себе до крови надкусил
и помер, как волчуга, молчком».
М. Шолохов, по-видимому, не случайно так часто
сталкивал Бунчука с Калмыковым, как два полюса, два
противоположных заряда. Смерть их полярна, как
противоположны были социальные их типажи. Калмыков
умирает декоративно, застегнув шинель, распрямив
плечи, с тяжелым проклятием на устах. Бунчук погиб
безымянно, не издав ни звука в последний миг. В гибели
Калмыкова — пышная и ущербная декоративность
переспелого дворянского сословия. Дело, за которое он умирает,
обречено, оно не дает продолжения, оно отойдет
навсегда. Бунчук умирает без всякой позы, как умирал
казнимый Степан Разин, как умер бы взятый в плен и
приговоренный врагом к расстрелу толстовский капитан Тушин,
200

Его дело будет продолжено, этому делу еще предстоит
расти и плодоносить.
Илья Бунчук был убит 11 мая 1918 года в возрасте
двадцати девяти лет.
ВАЛЕТ
Это, пожалуй, персонаж «Тихого Дона», наименее
«укорененный» в романе. Весьма важный и уж во всяком
случае отнюдь не эпизодический, он почти не имеет
«биографии», столь присущей всем шолоховским героям. У
него нет даже имени и фамилии, только кличка Валет4.
В 1912 году весной он работает в хуторе Татарском
весовщиком на мельнице у Мохова. Где он родился, кто
родители, что делал ранее — неизвестно, он молод, но
возраст его даже приблизительно нельзя установить.
Когда Валет появился в Татарском — неизвестно.
У него нет дельной профессии (для того чтобы
взвешивать муку, мастерства потребно немного), у него нет ни
дома, ни близких (в романе лишь раз помянуто, что
однажды он жил, точнее — ночевал, «в саманной завозчиц-
кой», то есть в летнем складе при мельнице). О
родителях он вспомнил раз, но в чувствах весьма характерных:
«Отец-то мне дешево стоил...» Как-то в разговоре
(в 1916 году) пояснил:
«Ни угла, ни семьи не было». И не завелось до самой
его смерти ни того, ни другого. Позже, весной 1918 года,
Григорий Мелехов крикнет ему в раздражении: «— Как
ты был Валет, так и остался им! У тебя, кроме пинжака,
ничего нету...»
Верно, у него только «замасленный пиджак», но
Валет и не печется о корысти, он и после войны вернулся
в Татарский, имея лишь не по росту большую шинель да
фуражку с «висячими полями», хотя в переходное время
конца 1917 — начала 1918 года на юге России
деклассированные элементы всякого рода изрядно предавались
грабежам и мародерству,— бедного весовщика это, как
видно, нимало не привлекало, он ищет не корысти, а
справедливости.
Валет не только беден и неудачлив, но и нескладен.
Он мелкого роста, жидковат в кости, вынослив, но
физически слабоват (как-то молодая казачка шутливо кричит
201

Михаилу Кошевому: «— Ты б нам хуч Валета ссудобил.
Все бы помог курень прибирать!», то есть пригоден
только на женскую работу). У него «ежиная мордочка», на
голове — «ежистая, вздыбленная щетина», но от всего
его облика веет решительностью и злобой. Сцепившись
с Григорием, который вдвое выше и вчетверо сильнее его,
Валет не трусит, а позже скажет с раздражительным
сожалением: «—Винтореза при мне не было — убил бы...»
То есть револьвера не оказалось в момент ссоры. И
хорошо его знающий Кошевой не сомневается в решимости
своего товарища: «А ить убил бы, хорек!» Валет —
классический тип обездоленного пролетария, порожденного
бесчеловечным миром капиталистического угнетения. Он
задавлен тяжелой работой, социально унижен и
бесправен, кулак Мохов платит ему (и его товарищам) скупо —
ведь рабочих мест мало, а ищущих, работу — предоволь-
но. Яростная классовая ненависть копится в нем,
сжигает его. Валет уже при первом своем появлении в романе
наделен ярко выраженным пролетарским чутьем, своему
несправедливо уволенному товарищу он говорит с верой
и угрозой: «—Не-е-т, ша-ли-ишь! Им скоро жилы
перережут! На них одной революции мало. Будет им
девятьсот пятый год, тогда поквитаемся! По-кви-та-ем-ся!»
«Они» — это, конечно, хозяева; все, все на свете.
Произносится это, как можно установить по тексту, в сентябре
1912 года. Итак, рабочий с захолустной мельницы
сознательно жаждет революции новой, более решительной, чем
в пятом году.
Валет исправно ходил в кружок к
коммунисту-подпольщику Штокману. Как видим, сперва он больше
молчал, а потом оживился и сделался одним из самых
ревностных штокмановских учеников. В суждениях своих он
также решителен и зол. Заходит ли разговор о
баптистах — «Каждый дурак по-своему с ума сходит»,—
оценивает он, о дочери Мохова Елизавете — «Там уже коршу-
новский потомок топтался», язвит он, намекая на
изнасилование Елизаветы Митькой, о Григории, что работал
тогда кучером у Листницких — «С панского стола
объедки схватывает» и т. п. Недаром кто-то из товарищей
бросает ему реплику: «— Ты, Валет, как цепной кобель,
любого обрешешь». Авторские ремарки к этим и иным
репликам тоже характерны: «злословил Валет», сделал
«язвительную мину», «съехидничал напоследок Валет»
202

и т. д. Несправедливая, неустроенная жизнь озлобила,
задергала его, но он ищет выхода не для себя лично, он
ненавидит весь этот плохо устроенный мир, жаждет
разрушить его, переделать.
Во время мировой войны Валет — окопный солдат,
служит он, как уточнено в романе, в 318-м Черноярском
пехотном полку. 3 октября 1916 года на фронте он
неожиданно встречается с Котляровым. Валет сообщает:
«С четырнадцатого не вылазию из окопов». Видно, что
круто приходилось ему, но он не хнычет, не жалуется,
все так же душевно тверд и суров. О Штокмане он
вспоминает, «в восторге... потрясая кулачком и морща в
улыбке крохотную ежиную мордочку». Это, кажется,
единственный раз, когда Валет судит людей по-доброму
и по-доброму улыбается. Штокман, его наставления о
классовой борьбе и единстве всех пролетариев мира,
глубоко запали в душу изломанного жизнью Валета.
Вскоре, в ночной сумятице боя, Валет неожиданно
сталкивается с немецким солдатом. Первая реакция его
естественна: «— Руки! Руки подними! Сдавайся». Немец
испуганно исполняет команду. В полумраке Валет сумел
увидеть, что поднятые его руки — большие,
натруженные руки рабочего человека. Решение Валета мгновенно,
и это решение смелого человека и сознательного
пролетария. «— Беги! — сказал он пустым ломким голосом.—
Беги, немец! У меня к тебе злобы нету. Стрелять не
буду». Маленький, он, встав на цыпочки, опускает
поднятую руку немца, поясняет: «— Я — рабочий... За что я
тебя буду убивать? Беги!» Не зная русского, тот
понимает все: «— Ты меня отпускаешь? О, теперь я понял! Ты —
русский рабочий? Социал-демократ, как и я? Да? О! О!
Это — как во сне...» И малограмотный весовщик с
хутора Татарского тоже понял незнакомый ему язык
немецкого рабочего: «— Ну да, я — социал-демократ. А ты
беги... Прощай, браток. Лапу-то дай!» Торопливо
прощаясь, немец успевает шепнуть: «— В будущих
классовых битвах мы будем в одних окопах. Не правда ли,
товарищ?»
Можно с уверенностью предположить, что вряд ли
кто из других воспитанников Штокмана тогда, в 1916-м,
до революции, способен был бы на столь ясное
понимание пролетарского интернационализма и тем более смог
бы сделать что-либо подобное в опаснейшей обстановке
203

фронта. Нет сомнений, что пролетарий Валет по своему
социально-психологическому облику более других своих
сотоварищей приспособлен к пониманию идей,
внушаемых подпольщиком Штокманом.
Вновь появляется Валет в романе лишь весной
1918 года, точнее — 23 апреля. Среди хуторских он
скрывает свое прошлое, но Кошевому признается, «что
четыре месяца отмахал в красногвардейском отряде на
Украине, побывал в плену у гайдамаков (то есть у
украинских националистов, будущих петлюровцев), бежал,
попал к Сиверсу, погулял с ним вокруг Ростова и сам
себе написал отпуск на поправку и ремонт».
Многозначительное сообщение. Итак, Валет с первых же дней
прочно пристал к Советам, причем не как сочувствующий, а
в качестве активного бойца. Он непреклонен в выборе
пути (бежал из плена), но он еще и не сознательный,
дисциплинированный боец, анархичен («сам себе
выписал отпуск»). Ясно, что ему еще предстоит сделаться
сознательным борцом за новую Россию.
В ожидании неизбежной вспышки гражданской
войны на Верхнем Дону Валет непреклонно решителен:
надо бежать к красным. Он увлекает с собой Кошевого,
яростно ссорится с Григорием Мелеховым. Во время этой
ссоры он бесстрашно сказал ему: «—Жандармерия!..
Таких мы на распыл пущали!» Видно, пришлось Валету
уже побывать во всяких переделках, и не раз уже врагов
он «пущал на распыл», расстреливал.
Валет с Кошевым бегут. «На вторую ночь», то есть
25 апреля, белоказачий патруль задержал их. Только сто
саженей прошел под конвоем Валет. Выстрел в спину,
и он, «путая ногами, пошел боком, боком, как лошадь,
испугавшаяся своей тени». Его убили наповал, он умер,
не издав ни звука.
Двое суток лежал он на обочине. Потом два
посланных атаманом соседней станицы казака схоронили его
прямо у дороги. Могилу вырыли кое-как, один пошутил:
«— Затрубят ангелы на Страшный суд — все он
проворней на ноги встанет...»
А еще позже какой-то неведомый старик-странник
поставил на могилке Валета часовню: «Под треугольным
навесом ее в темноте теплился скорбный лик божьей
матери, а внизу на карнизе навеса мохнатилась черная
вязь славянского письма:
204

В годину смуты и разврата
Не осудите, братья, брата».
Так в разгар весны мятежного 1918 года закончил
свою жизнь рабочий-весовщик по прозвищу Валет —
неизвестного рода, неведомого возраста. Изломанная
жизнь его и нелепая смерть, казалось бы, должны дать
мрачный отсвет на весь этот сюжет «Тихого Дона». Но
нет. М. Шолохов венчает несчастную судьбу Валета
блистательной картиной вечной природы:
«И еще — в мае бились возле часовни стрепета,
выбили в голубом полынке точок, примяли возле зеленый
разлив зреющего пырея: бились за самку, за право на
жизнь, на любовь, на размножение. А спустя немного тут
же возле часовни, под кочкой, под лохматым покровом
старюхи-полыни, положила самка стрепета девять
дымчато-синих крапленых яиц и села на них, грея их
теплом своего тела, защищая глянцево оперенным
крылом».
ШТОКМАН
Осип Давыдович Штокман — одна из ключевых
фигур «Тихого Дона». Однако запоминающийся образ этот
написан чрезвычайно лаконично: эпизодов и сцен, где
он действует,- не так уж много и они не слишком
продолжительны, всего не более пятидесяти книжных страниц,
то есть около трех печатных листов текста. Такому
второстепенному персонажу, как, скажем, Прохор Зыков,
уделено гораздо более места, а Аникушка и Христоня
встречаются куда чаще.
Штокман появляется в начале второй части романа,
в четвертой он не показан, о нем только вспоминают,
в пятой его имени не упомянуто совсем, а в середине
шестой части он погибает.
Однако воздействие Штокмана на героев романа
исключительно велико — в существенной степени
жизненный путь Михаила Кошевого, Ивана Алексеевича Котля-
рова, Валета, отчасти — Христони определились под его
влиянием. Важно отметить, что Кошевой и Христоня —
ближайшие товарищи Григория, следовательно, и сам
главный герой косвенно находится в зоне силового поля,
излучаемого Штокманом. Но не только косвенно: в куль-
205

минационный момент гражданской войны в России
судьбы Григория и Штокмана круто пересекутся, и тогда
Штокман назовет Григория врагом.
Не случайно, видимо, биография Штокмана
представлена в. «Тихом Доне» куда более подробно, чем
многих иных героев романа. Повторяем: это не может быть
случайным, ибо роль Штокмана исключительно велика в
общем движении романа.
Примечательно, что Штокман оказывает воздействие
на персонажей «Тихого Дона» не только в
непосредственном общении, но и, так сказать, на расстоянии, его
слова и мысли крепко западают в сознание окружающих,
его помнят, мысленно советуются с ним и пр. В разгар
мировой войны о нем вспоминает Валет, а Котляров
даже осведомлен, что происходит со Штокманом и где он;
как можно предположить, Котляров смог даже
установить какие-то контакты со ссыльным революционером
(прямая переписка между ними вряд ли возможна).
Воспоминания Валета о Штокмане возвышенны,
уважительны: «Я об нем более отца понимаю». Как видно, уж очень
сильно запал Штокман в душу этого сурового, колючего
человека. Той же душевной теплотой с внутренней
привязанностью звучит реплика Ивана Алексеевича:
«Ягодка — наш Осип Давыдович! Он бы теперь нам все
разложил». То есть объяснил, растолковал положение дел,
чего сам Иван Алексеевич сделать самостоятельно не
решается.
И еще: в драматический момент революции в июле
1917 года, во время корниловского мятежа, Иван
Алексеевич вспомнил наставления Штокмана: «Казачество
консервативно по своему существу. Когда ты будешь
убеждать казака в правоте большевистских идей,— не
забывай этого обстоятельства, действуй осторожно,
вдумчиво, умей приспособляться к обстановке. Вначале к тебе
будут относиться с таким же предубеждением, с каким
ты и Мишка Кошевой относились вначале ко мне, но
пусть это тебя не смущает. Долби упорно,— конечный
успех за нами». В высшей степени примечательно — и
более для характеристики Штокмана, нежели его
ученика,— что малограмотный Иван Алексеевич крепко
запомнил сложиую эту диалектику и следует ей в
напряженной, ежеминутно меняющейся обстановке
революционного времени.
206

Хронология появления Штокмана в романе дана с
необычайной точностью: в хутор Татарский он приехал
«в конце октября, в воскресенье». Нетрудно установить
по календарю за 1912 год, что последнее воскресенье
октября приходилось на двадцать седьмое число. Штокман
ехал в Верхне-Донской край с вполне определенной
целью — вести революционно-пропагандистскую
работу среди казаков. Такова была его общая задача, а
конкретное выполнение ее он решал непосредственно на
месте. В станице Вешенской, одном из административных
центров Верхне-Донского округа, он случайно
встретился с приехавшим туда по делам из Татарского Федотом
Бодовсковым. Выяснив, что хутор большой, в нем есть
кузница и паровая мельница (а значит — и некоторое
количество рабочих), Штокман решается ехать в Татарский
и осесть там.
Возраст Штокмана не представляется возможным
определить более или менее точно — в отличие от всех
существенных персонажей «Тихого Дона». Ни прямых,
ни косвенных данных на этот счет в тексте не имеется.
Во всяком случае, в момент появления среди
действующих лиц (октябрь 1912 года) он уже не молод — по
понятиям того времени: ему не менее тридцати лет, ибо он
явно ровесник или даже старше самых пожилых своих
воспитанников, а Котлярову или Христоне в ту пору уже
под тридцать.
Портрет Штокмана дан в романе весьма подробно:
«среднего роста, худощав, близко поставленные к
мясистой переносице глаза светлели хитрецой.
Разговаривая, он часто улыбался». Он близорук, часто щурится.
В другом месте говорится, что глаза у него «узко
сведенные», они сравниваются с «лезвиями», которые способны
«строгать толпу». По-видимому, Штокман ярко
выраженный брюнет, один из казаков как-то спросил его:
«...а ты не из цыганев?» Неоднократно подчеркивается
умение Штокмана развлечь своим острословием людей.
Особенно выразителен в этом смысле эпизод, когда
(зимой 1919 года) он вместе с Михаилом Кошевым и
другими скачет на соседний хутор разыскивать Григория
Мелехова, которого решил арестовать: «Штокман с
невозмутимым видом рассказывал какую-то смешную
историю, а Мишка, припадая к луке, смеялся детским,
заливчатым смехом, захлебываясь и икая, и все норовя загля-
207

нуть под башлык Штокмана, в его суровые стерегущие
глаза» (вот опять: «суровые глаза»).
О прошлом Штокмана (до его появления среди
действующих лиц романа) тоже сообщено немало
подробностей. Все это известно только из его собственных слов,
хотя говорит он очень скупо, лишь отвечая на вопросы —
казаков или полицейских следователей. Среди
действующих лиц нет ни одного, с кем бы он по-дружески
близок,— Кошевой, Иван Алексеевич его преданно любят и
пользуются его симпатией, но это, понятно, отношения
учителя и учеников.
Штокман, и это важно подчеркнуть, имел весьма
конкретный исторический прототип. Сам М. Шолохов
рассказывал одному из своих исследователей (рассказ этот
велся, как можно представить, в первые послевоенные
годы): «В одном из хуторов был в ту пору примерно
такой же, как Штокман, подпольщик слесарь, еврей по
происхождению»5.
Его «биографическая» канва рисуется следующим
образом. Он ростовчанин, слесарь, может и столярничать,
работал на заводе «Аксай» (Ростов-на-Дону), на других
предприятиях, в Юго-восточных железнодорожных
мастерских. Он, следовательно, кадровый пролетарий —
металлист. Ростов в ту пору давно уже стал одним из
крупнейших центров революционного движения на юге
России, большевистское влияние там всегда было
значительным. Штокман вступил в РСДРП в 1907 году, в том
же году был арестован «за беспорядки», сидел в тюрьме,
отбыл ссылку. Разумеется, на допросе у следователя он
отрицает какую бы то ни было связь с партийной
организацией во время проживания в Татарском, но связь эта,
видимо, все же сохранялась: Штокман вел переписку со
своими товарищами. То, что следствие ничего не
извлекло для себя нужного из перехваченного письма,
говорит только об одном: переписку вели опытные
конспираторы.
В качестве легального прикрытия Штокман
представлялся (и, видимо, имел соответствующие документы) как
торговый агент фирмы «Зингер». Нельзя не признать,
что «прикрытие» было выбрано как нельзя удачнее:
фирма производила швейные машинки и имела
разветвленную сеть торговых агентов по всей России; владельцы ее
были богатые капиталисты, выходцы из Германии, они
208

имели многочисленных «друзей» в правящих кругах
тогдашней России,— вот почему удостоверение упомянутой
фирмы давало революционеру Штокману вполне
респектабельную репутацию.
В Татарский Штокман приезжает с женой, она
«худенькая белобрысая женщина», скромная,
молчаливая.
Детей у них нет. Имущество маленькой семьи
крайне скудное: всего и багажа-то набралось «два сундука
пудов на восемь» — как видно, сундуки небогатые, чуть
больше ста килограммов весом, а там лежат еще
слесарный и столярный инструмент,— ведь Штокман должен
открыть в хуторе мастерскую.
В Татарском, где совсем нет пришлых и чужих, где
население необычайно однородно в культурном и
этническом отношениях, приезд Штокмана привлек
повышенное внимание. О нем долго судачат хуторские
кумушки, а мальчишки «дни напролет неотступно
торчали под плетнями, с беззастенчивым любопытством
разглядывая чужого человека». Он относится к этому со
сдержанным спокойствием, как к естественному и
понятному явлению.
Пропагандистскую работу в Татарском Штокман
начал с понятной осторожностью, не сразу, но крайне
целенаправленно. Начал он со стихов Некрасова и
Никитина (видимо, социального содержания), а уже в
середине зимы перешли к чтению вслух «Краткой истории
донского казачества» — анонимного сочинения
революционного содержания, где речь шла о делах Разина, Булавина
и Пугачева, бранилось самодержавие и казачья
полицейская служба недавних лет.
Так, собираясь в скучные зимние вечера, вокруг
Штокмана постепенно «после долгого отсева и отбора
образовалось ядро человек в десять казаков». Отбор был
•им сделан строго классовый: рабочие с мельницы Котля-
ров, Давыдка, Валет, батрак Михаил Кошевой,
ремесленник Филька-чеботарь, небогатый казак Христоня.
Пропагандистская деятельность Штокмана описана в романе
с необычайной образностью: «Точил, как червь
древесину, нехитрые понятия и навыки, внушал к
существующему строю отвращение и ненависть. Вначале натыкался
на холодную сталь недоверия, но не отходил, а
прогрызал...»
209

Штокман целеустремлен и осторожен, но в острых
обстоятельствах действует решительно и смело. Он
оказывается очевидцем бессмысленной драки на мельнице
между казаками-хуторянами и так называемыми «таври-
чанами», то есть крестьянами-украинцами, с которыми
у казаков бытовала давняя вражда. Своим неожиданным
вмешательством Штокман останавливает разгорающееся
побоище, хотя рискует: разгоряченные дракой казаки
встречают чужака не очень-то любезно («— Иди-ка ты,
милый человек, своим путем,— сжимая запухшие
пальцы в кулак, сдержанно-злобно посоветовал Алексей-
безрукий и заморгал чаще»,— тот самый отчаянный,
жестокий Алексей Шамиль, который позже «из трех
шестерых сделал»).
Осторожность в действиях Штокмана в ту пору
абсолютно обоснованна: он очень заметен в однородной
казачьей среде, за ним пристально наблюдают. После
драки на мельнице его «вызвали на допрсэс первого».
Следователь не мог, естественно, предъявить ему никаких
обвинений, но тем не менее «посоветовал» уехать из
казачьего края. Штокман не уехал. Он продолжал свою
терпеливую, настойчивую деятельность. Встречи в его
мастерской продолжались. Приближалась мировая
война, слухи о том дошли и до глухого хутора Татарского,
волновали казаков. Штокман и тут дал четкие
ориентиры своим воспитанникам: «с присущей ему яркостью,
сжато, в твердых фразах обрисовал борьбу
капиталистических государств за рынки и колонии». Так, начав со
стихов Некрасова, опытный партийный пропагандист в
итоге стал знакомить своих учеников со сложными
основами марксистской теории.
Так Штокман прожил в хуторе Татарском весь
1913 год и половину следующего. Развязка произошла
перед луговым покосом, то есть, видимо, в мае —
июне 1914 года. Полицейский пристав со следователем
нагрянули в Татарский и арестовали Штокмана. В доме,
где он квартировал, был учинен тщательный обыск.
Нашли «запрещенную» литературу, в частности какую-
то книгу Плеханова. Были задержаны и допрошены
Иван Алексеевич, Валет, бывший рабочий у купца Мохо-
ва Давыдка и Михаил Кошевой. «Штокмана
допрашивали последним». Он все отрицал, не дал никаких
показаний, но у следователя уже собран был о нем достаточный
210

материал, известно стало и о принадлежности его к
РСДРП. На другой день Штокмана под конвоем увезли
куда-то. Он был спокоен и даже «подремывал» в
почтовом тарантасе, где его сопровождали казаки,
вооруженные шашками. Жена пыталась броситься к нему, но им
не дали проститься.
...Вновь появляется Штокман в Татарском без малого
через пять лет. Дата его приезда опять отмечена в
романе: февраль 1919 года. Из текста можно уточнить, что
речь идет о середине февраля: он приезжает именно в тот
день, когда были арестованы и отправлены в Вешенскую
семеро хуторских казаков.
Из рассказов Штокмана явствует, что после ареста
он был судим и отправлен в ссылку (в разговоре с
Валетом Иван Алексеевич сделал уточнение — в Сибирь).
Там встретил революцию, организовал отряд Красной
гвардии, сражался с Дутовым и Колчаком. Последняя
подробность особенно важна для восстановления
хронологической цепи событий: значит, на Восточном фронте
Штокман пробыл до самого конца 1918 года, ибо
адмирал Колчак появился на политической авансцене
довольно поздно, уже в разгар гражданской войны, в ноябре
1918 года, когда белогвардейское офицерство
провозгласило его «верховным правителем», до этого он был за
пределами России. Штокман мог сказать, что «дрался с
Колчаком» лишь в том случае, если ему довелось
участвовать в боях на Урале зимой 1918/19 года, когда
тамошние белогвардейцы и стали именоваться
«колчаковцами».
Да и путь с Урала на Дон при тогдашнем расстройстве
железных дорог был долог даже для воинских эшелонов,
измерялся неделями. Штокман поступил в распоряжение
политотдела 8-й армии Южного фронта.
Политотдел направил его в Верхне-Донской округ, как хорошо
знавшего местные условия.
Штокман постарел, виски и борода с проседью, он в
кавалерийской шинели, казачьем малахае, с маузером.
Котляров и Кошевой встречают его с восторгом. Иван
Алексеевич даже заплакал, чем изумил
присутствовавшего милиционера, а Мишка, как ребенок, «хватался за
рукав штокманской шинели, будто опасаясь, что вот
211

оторвется Штокман и скроется из глаз или растает
призраком».
В тот же день к полночи Котляров узнает, что
арестованных казаков после краткого допроса в Вешенской
расстреляли. «Не попадая ногами в валенки, Иван
Алексеевич оделся, побежал к Штокману... Он ждал, что
Штокман будет так же, как и он, возмущен
случившимся, напуган последствиями...» Но тот спокойно
«оделся, закурил, попросил еще раз рассказать причины,
вызвавшие арест семи, потом холодновато
заговорил...».
Он преподал Ивану Алексеевичу суровый урок
понимания закономерностей классовой борьбы. Он не
избегал жестких слов: «Размагнитился! Душок у тебя... Я за
тебя возьмусь! Этакая дубина! Рабочий парень, а слюни
интеллигентские...» Он решителен в выводах,
целеустремленно горяч: «Уличен в действиях против нас? Готово!
Разговор короткий,— к стенке! И тут нечего
слюнявиться жалостью: хороший, мол, человек был». Он указывает
Ивану Алексеевичу на Григория Мелехова: «Именно его
надо было взять в дело! Он опаснее остальных, вместе
взятых». И как итог: «Вообще же переживать тут нечего.
На фронтах гибнут лучшие сыны рабочего класса.
Гибнут тысячами! О них — наша печаль, а не о тех, кто
убивает их или ждет случая, чтобы ударить в спину. Или они
нас, или мы их! Третьего не дано. Так-то, свет
Алексеевич!»
Штокман немедленно и очень энергично начинает
помогать хуторскому ревкому вести дела. 4 марта (старого
стиля) он выступает на казачьем сходе, проводит
конфискацию верхней одежды для нужд армии, следит за
отправкой конфискованного у казаков оружия, сам едет
в соседний хутор, пытаясь найти скрывшегося
Григория Мелехова. Он видит, что брожение среди казаков
усиливается, требует решительных мер,
осуществляет их.
Штокман целиком отдается делу новой власти, он
живет только борьбой за нее, отдает ей все силы, все
помыслы.
В фокусе авторского внимания он оказывается
хронологически в течение двух с половиной месяцев —
с середины февраля по конец апреля, его жизнь и
действия описаны М. Шолоховым весьма подробно. Все слова
212

ii дела Штокмана посвящены только революции, ничто
другое, кажется! не имеет для него значения, ни разу не
помянуто про его близких, не говорится о его каких-либо
помыслах или занятиях чисто, так сказать, «личного»
свойства. И не случайно: для него не существует «личной
жизни» вне революционного дела.
Видимо, начавшееся восстание не застало Штокмана
врасплох. Он, как и Иван Алексеевич, покинул
Татарский, ушел из района, охваченного мятежом, и
пробился к своим — к 5-му Заамурскому полку Красной Армии.
15 марта (эта дата точно названа в романе) Штокман
с товарищами перебрался в станицу Усть-Хоперскую,
где, они знали, собралось большое число коммунистов
и советских работников, бежавших из восставших
станиц.
Штокман вместе со своими товарищами влился в
состав 1-го Московского полка. Полк участвует в боях с
повстанцами; где в это время непосредственно
находился Штокман, в романе не уточнено, но он весь апрель и
март находится в боевых частях действующей Красной
Армии в положении рядового бойца. Разумеется, его
партийный опыт и революционный стаж создают ему
немалый авторитет среди красноармейцев и политработников.
Он и не может не быть активно действующим — все, что
касается революции, кровно заботит его.
Около середины апреля 1919 года в Усть-Хоперскую
прибыл Сердобский полк, сформированный из
саратовских крестьян; личный состав его в сильнейшей степени
был подвержен мелкобуржуазным, кулацким влияниям,
командование состояло из скрытых белогвардейцев,
готовивших измену, комиссар оказался слаб. Штокман
видел грозящую опасность мятежа, пытался повлиять на
нерешительного комиссара, но тщетно. 27 апреля
Штокман открыто выступил против антисоветски настроенных
сердобцев, произошло острее столкновение, едва не
кончившееся перестрелкой. В тот же вечер он посылает
Кошевого в политотдел 14-й советской дивизии с
донесением о тревожном положении в Сердобском полку.
С рассветом 27 апреля начался открытый мятеж,
предатели-командиры накануне успели договориться с
казаками-повстанцами. Полк собрался на митинг, в самом
начале его комиссар, не успев сказать двух слов, был
растерзай разъяренной толпой мятежных красноармей-
213

цев. Штокман понимал отчаянность положения. Он не
колебался ни секунды. С криком — «Слово! Слово
рядовому бойцу!» — прорвался к столу, служившему
трибуной. Он попытался переломить настроение мятежного
полка страстным призывом сохранить верность
революции. «Вас предали казачьим генералам ваши
изменники-командиры! Они — бывшие офицеры — обманули
доверие Советской власти...» Опытнейший политик,
Штокман пытается расколоть непрочное единство, мятежной
толпы, отделить рядовых от сознательных противников,
выиграть время.
Но уже поздно. В него целятся из винтовки, он видит
это, но не отступает: «— Не смей! Убить всегда успеешь!
Слово — бойцу-коммунисту!»
Следует выстрел: «Штокман, лапая руками грудь,
упал на колени, поник обнаженной седоватой головой...
И тотчас же, нагнувшись, снова вскочил на ноги».
Опять гул толпы покрыл его голос: «Но коммунизм
будет жить!.. Товарищи!.. Опомнитесь!..»
Это были его последние слова. Второй выстрел
оборвал жизнь коммуниста Штокмана, он упал под ноги
сгрудившихся вокруг него мятежников и не поднялся.
КОТЛЯРОВ
Иван Алексеевич Котляров родился не позднее
1885 года. Это устанавливается по единственной
хронологической реалии, которая имеется о нем в романе.
Осенью 1916 года находящийся в армии Котляров назван
«третьеочередником», это означает, что он уже отбыл
четыре года действительной службы и четыре года запаса
первой очереди, после чего перешел в запас третьей
очереди; так как службу начинали тогда с двадцати одного
года, а служит он уже около десяти лет, ему,
следовательно, не менее тридцати лет от роду. Кстати говоря, он
ровесник Петра Мелехова, которому доводится, кроме
того, кумом: крестил у него ребенка.
Котляров по сословному положению казак, но он
беден, прокормиться обработкой надела не может,
становится машинистом на мельнице. Как-то он пожаловался:
«...и обносились, и муки нету»,— хотя жалобы
такого рода крайне редки среди казаков — героев «Тихого
214

Дона» (до разрухи гражданской войны, разумеется)'.
Семья у Котлярова маленькая — жена да сын (по
крайней мере, только о них он вспоминает перед
смертью).
Котляров высокого роста, «мослаковатый», с
тяжелыми, натруженными руками, которые постоянно измазаны
машинным маслом. Степенный, рассудительный, добрый,
глубоко положительный человек, он пользуется немалым
авторитетом среди хуторян. Все зовут его по имени и
отчеству, хоть он совсем не старый и даже не пожилой
казак — в ту пору и в той социальной среде, где он жил,
подобное обращение яснее многого другого
свидетельствовало о всеобщем уважении. Во внешне неприметном,
скромном, начисто лишенном краснобайства и позерства
Котлярове скрыта большая внутренняя сила и
прочность; для таких людей характерна покладистость и
даже уступчивость в мелочах, в повседневном бытовом
обиходе, но в минуту обострения жизни, в особенности
когда они облечены общественной ответственностью,
сама жизнь выталкивает их на авансцену. Хорошо
разбирающийся в людях Штокман верно предвосхитил: «—
Если, думаю, жив остался, он будет в Татарском
председателем!»— говорит он, вернувшись в хутор после
революции.
Люди типа Котлярова созревают медленно.
Привлеченный перед войной в кружок Штокмана, он вроде бы
медленнее, чем иной, проникается духом бунтарства и
отрицания. Он яростно отстаивает казачью сословность,
бранит «мужиков»; Христоне, который спорит с ним, он
презрительно бросает: «— Ты обмужичился, Христан, не
спорь, что там...» Характерно, что опытный Штокман не
обращает никакого внимания на сословную заносчивость
Котлярова, не отталкивает его, он прекрасно понимает,
сколь ценен тот для дела революции. И действительно,
у скромного машиниста с хуторской мельницы четко
выраженное пролетарское классовое сознание. Вот
Штокман спрашивает его, как настроение рабочих на заводе
в Миллерове. Тот характеризует кратко: «навоз», а
затем обстоятельно поясняет: «— А потому, что все они
зажиточные. Каждый имеет свой домик, свою бабу со
всяким удовольствием. А тут к тому ишо половина из них
баптисты. Сам хозяин — проповедник у них, ну и рука
руку моет, а на обеих грязи котыгой не соскребешь».
Ill

И вот потом, четыре года спустя, хлебнув лиха на войне,
Котляров при встрече с Валетом вспоминает о Штокма-
не с уважительной признательностью.
На войне Котляров показан всего в одном эпизоде,
но видно, что довелось ему испить многое: страшный, вес
уничтожающий огонь, газовые атаки, на.его глазах
косило людей тысячами, его товарищи сходили с ума, не
выдерживая всего этого. Он выдержал. Не ожесточился, не
помрачился умом, не потерял человечности. И многое
узнал, многое углубленно понял. Неудивительно, что
после февраля, когда во всех частях и соединениях
появились выборные органы, Котляров — «бессменный
председатель сотенного комитета».
Его полк в августе 1917-го в период корниловской
авантюры тоже бросают на Петроград. В полку по этому
поводу брожение. «— Казаки волнуются, господин
есаул»,— докладывает он командиру сотни. Офицеры и тем
более высшее командование, оторванное от народа,
не могут толком объяснить казакам и солдатам, для
чего посылают их против революционной столицы, их
словам про «германских шпионов», их замшелой
фразеологии про «верность присяге» и прочее не
верят.
Лучше и яснее других понимает все это Котляров.
Кстати, не только понимает, но кое в чем и осведомлен:
незадолго до корниловщины ему довелось побывать в
Петрограде, был он и в Совете, и уже тогда понял —
сперва для себя,— что Советская власть — власть
народная. «Умри, Иван, а держись за нее, держись, как ди-
те за материнскую сиську!» — твердо решает он. Сотне
зачитывают воззвание генерала Корнилова — образец
пустой и выспренней демагогии, сердца казаков
остаются равнодушными, практичным народным умом они
чувствуют здесь обман, барское предприятие,
чуждое им.
Конфликт между офицерством и рядовыми казаками
неизбежен, и Котляров сознательно становится во главе
своих сослуживцев: «Еще до воззвания Корнилова он
ясно сознавал, что казакам с Корниловым не одну
стежку топать, чутье, подсказывало, что и Керенского
защищать не с руки; поворочал мозгами, решил: не допустить
сотню до Петрограда, а если и придется с кем цокнуться,
так с Корниловым, но не за Керенского, не за его власть,
216

а за ту, которая станет после него. Что после Керенского
будет желанная, подлинно своя власть,— в этом он был
больше чем уверен». Так Иван Алексеевич Котляров в
критическую минуту русской революции ясно и четко
понимает и формулирует про себя народную точку
зрения на происходящие события, сложность которых
запутывала в ту пору множество куда как более грамотных и
образованных людей.
Он принимает решение: «— На первой же станции
сгружаться». Казаки дружно следуют за ним. Без
офицеров, но организованно, они двинулись обратно на
позиции. Их догоняют трое офицеров, пытаются уговорить.
Один из них, «краснобай», смутил сотню своей
беззастенчивой демагогией и ложью. На казаков не может не
произвести впечатление, будто есть телеграмма, что
Петроград уже взят корниловцами. В напряженной той
обстановке Котляров находит точный и убедительный
полемический ход — он требует показать им подлинник
телеграммы. Офицеры, естественно, не могут этого сделать,
обман их становится очевидным. В настроении
казаков происходит окончательный перелом, сотня,
предводительствуемая Котляровым, покидает генеральское
предприятие. Офицеры остаются одни на пустой
дороге.
...«Глубокой осенью 1917 года», сказано в романе,
начали возвращаться с фронта казаки в хутор Татарский.
Возвращались по-разному: в одиночку, бросив часть, и
группами однополчан. Котляров вернулся с несколькими
сослуживцами. Факт немаловажный: он, следовательно,
не покинул товарищей, пока все они не разошлись:
самодеятельный анархизм не в его натуре, он действует, «как
все», что называется, «миром», хотя осознает
происходящее лучше многих, он коллективист, не отрывается от
того, что в ту пору называлось «массой».
Котляров не стремится в герои. Вернувшись, он снова
работает на мельнице, не шумит на митингах. Татарские
фронтовики — а они почти все сочувствуют революции —
устраивают собрание для посылки делегатов на
областной съезд «казаков-фронтовиков». По старой традиции,
делегатов избирают жребием, Котляров в их числе. Он
не вылезает вперед, но твердо стоит за новую власть.
Узнав, что один из выбранных по жребию, Митька
Коршунов, ехать отказывается, он недвусмысленно характе-
8 Заказ 79
217

ризует его: «Гад!» Как видно, Котляров ясно чувствует
в этом молчаливом, сдержанном кулацком сынке явного
и непримиримого врага новой власти.
На съезде в Каменской (январь 1918 года) держался
Котляров также, надо полагать, сдержанно, во всяком
случае в описаниях деятельности съезда, довольно
подробных в романе, он в тени, среди массы. Но настроение
его там, как видно из его разговоров с Христоней и
Григорием Мелеховым, твердо просоветское.
В начале весны политическая жизнь в Татарском
словно замирает: во-первых, глухой хутор лежит в
стороне от перекрестков социальной борьбы, волны революции
еще не докатываются до него извне, во-вторых — идет
сев, казаки круглые сутки в поле. Время это описано в
«Тихом Доне» пунктирно, но, легко можно
предположить, Котляров ведет себя «как все». Но вот положение
внезапно и резко обострилось: казачья контрреволюция
переходит в наступление и стремится увлечь за со.бой
рядовых казаков. Уже в марте вокруг Ростова и
Новочеркасска начали действовать вновь сформированные бело-
казачьи отряды. В апреле вспышка донской
контрреволюции доходит и до Татарского.
В доме Котлярова собрались Григорий, Кошевой,
Христоня и Валет, нужно срочно решать: бежать к
красным или оставаться. Первое решение очень серьезно: это
значит резко порвать с хутором, с привычным и таким
родным жизненным укладом, уйти из дома от семьи в
опасное неизвестное. Валет и Кошевой настаивают:
бежать. Григорий против. Решимость того также влияет на
Котлярова, он сомневается: «—Григорий — он отчасти
прав: как это сняться, да и лететь? У нас — семьи...»
Кошевой и Валет уходят, остальные, поколебавшись,
остаются.
Эпизод этот необычайно характерен для
психологической характеристики тугодума Котлярова. Да, он за
Советскую власть, он не жалеет старого, но он сильно
укоренен в привычную жизнь, решения созревают в нем
медленно. Резко и круто повернуть на сторону красных
в апреле 1918 года он не решился. Да и реставрация
старого мира не кажется ему вероятной. Сам он был,
впрочем, несколько смущен собственной нерешительностью,
поэтому на суровый намек Михаила Кошевого, будто
дороги их расходятся, «улыбнулся извиняюще», однако
218

.с обычной для себя верой в жизненную справедливость
ответил ему: «— Молодой ты, Мишатка, горячий...
Думаешь, не сойдутся! Сой-дут-ся! Будь в
надежде!..»
Как можно судить из самых кратких реплик
Кошевого, Котляров тоже был призван в красновскую армию,
но где он воевал, где носила его судьба — об этом не
известно ничего. Он остался в хуторе перед приходом
красных вместе с большинством казаков. Жизнь, как видно,
многому научила Котлярова. «— Ушли бы мы в красные
тогда, перед Подтелковым... Теперь не пришлось бы
глазами моргать»,— говорит он товарищам-хуторянам, и
ясно, что он не раз об этом думал и сожаление его
глубоко и серьезно. Теперь уже не колеблясь принимает он
новую власть. И не только принимает, но и сразу же
начинает деятельно работать на нее. На первом же сходе
хуторяне избирают его единогласно председателем
Совета.
Время было крутое. Фронт стал недалеко, у Северско-
го Донца. Органами Советской власти проводилась
конфискация оружия у казаков, зажиточные облагались
денежными налогами, многие привлекались к
обслуживанию нужд фронта: подвозка боеприпасов и т. д.
Естественно, что эти меры вызывали недовольство
определенной части населения, по хуторам и станицам шло глухое
брожение. Троцкистская политика «расказачивания»
необычайно вредила и без того сложному делу
устройства новой жизни на Дону. Множились преувеличенные
слухи об арестах, расстрелах...
В этой обстановке малоопытный еще Котляров
показывает недюжинные организаторские способности. Он
спокойно деловит, рассудителен, беззаветно предан
Советской власти и до конца тверд в защите ее. В
разговоре с Григорием Мелеховым, который пришел ему
жаловаться на новые порядки, он, не сумев переубедить
старого товарища, сурово предупреждает: «— Ты такие думки
при себе держи. А то хоть и знакомец ты мне и Петро
ваш кумом доводится, а найду я против тебя средства!
Казаков нечего шатать, они и так шатаются. И ты
поперек дороги нам не становись. Стопчеим!.. Прощай!»
Открытая прямота и решительность этих слов убедительно
говорят, как стремительно вырос и окреп духовно
скромный рабочий с мельницы Иван Алексеевич Котляров, как
8*
219

быстро приобрел он недостававший ему ранее
социальный кругозор.
Приезд в Татарский Штокмана обрадовал Котлярова
необычайно. Он долго без умолку рассказывал ему о
местных делах и проблемах, пока усталый приезжий не
задремал. Обострение классовой борьбы, проявившееся
в расстреле нескольких казаков, вызвало сильное
душевное смущение Котлярова. Штокман твердо наставляет
его: идет непримиримая война, врагов надо истреблять
без сожаления. Он разумом понимает это, но понимает,
скрепя сердце.
В дни начала вешенского восстания Котляров каким-
то образом избежал расправы и присоединился вместе
с другими местными коммунистами к действующим
частям Красной Армии. В середине апреля 1919 года
Котляров с товарищами оказывается в Сердобском полку. Он
все время в боях. 12 апреля в неудачном для красных
бою в районе станицы Еланской его ранили в ногу. Рана
оказалась тяжелой: самодельная повстанческая пуля
делалась из свинца, лишенного никеля, в полете
плавилась, поэтому раны, наносимые такой пулей, были, как
сказано в романе, «ужасны». Однако Котляров не ушел
в тыл, остался с товарищами в расположении части и
медленно поправлялся.
28 апреля Сердобский полк оказался втянутым
белогвардейскими заговорщиками в антисоветский мятеж.
Котляров не помышляет о том, чтобы скрыться, вместе
со Штокманом он спешит на митинг. Здесь на его глазах
комиссар полка и Штокман были убиты, Котлярова и
коммунистов Еланской станицы обезоружили,
арестовали, а потом выдали казакам-повстанцам.
...По ярко освещенной горячим весенним солнцем
дороге двадцать пять пленных коммунистов бредут в
окружении озлобленных стариков-конвоиров. Судьба ясна:
«—Молитвы читайте, анчихристовы слуги! На смерть
идете, нечего грешить в остатние часы!» — зловеще
говорит им начальник конвоя перед выходом в страшные
их последний путь.
Агитаторы повстанческого штаба взвинтили
настроение среди и без того возбужденных войной жителей
окрестных хуторов и станиц. Пленных избивают,
оскорбляют, мучают... Для Котлярова и прочих все это
было «как в тягчайшем сне». Они выдержали неописуе-
220

мое: «Тридцать верст шли по сплошным хуторам,
встречаемые в каждом хуторе толпами
истязателей»;
Котляров переносит эти муки с мужественной
сдержанностью. Он не плачет, ни о чем не сожалеет, он
боится только одного — как бы расправу с ним не увидали
жена и сын, он боится за них. Он находит в себе силы
ободрить товарищей: «— Что же, братцы, умели мы
воевать, надо суметь и помереть с гордостью... Об одном мы
должны помнить до последнего выдоха. Одна нам
остается мысленная утеха, что хотя нас и уколотят, но ить
Советскую власть колом не убьешь! Коммунисты!
Братцы! Помрите твердо, чтобы враги над нами не надсмеха-
лися!»
Достойные слова эти он произносит «вполголоса», без
жестов, без аффектации. Что ж, хорошо жил, надо и
помереть хорошо, а общее дело, за которое сообща
боролись,— оно будет жить, и сознание того утишает муки
Ивана Алексеевича Котлярова. В последние часы жизни,
в ожидании неминуемой и жестокой расправы, он
думает: «Воевал с ними и их же жалел сердцем... Не жалеть
надо было, а бить и вырубать все до корня!»
Но Котляров по природе мягок и добр. Он,
закаленный солдат, повидавший многое, едва сдерживает слезы,
когда Кошевой убивает захваченного в плен Петра
Мелехова, хотя знает, что тот непримиримый враг
Советской власти. Этот душевный иммунитет Котлярова
к жестокости посреди неизбежно жестокой обстановки
есть выражение глубочайшей природной доброты,
свойственной русскому народному характеру, того
нравственного здоровья, которое единственно дает
гарантию в преодолении любых испытаний, даже самых
суровых.
Его жизнь закончилась в родном хуторе. Истерически
взвинченная Дарья Мелехова стреляет в него в упор из
кавалерийского карабина. Затем сын расстрелянного Ан-
типа Бреха всадил ему в грудь японский ножевой штык.
Но он еще дышал, и лишь потом пристрелили его из
нагана: «с неохотой покидала жизнь его здоровое, мослако-
ватое тело»...
В этой непостижимой, немыслимой живучести Ивана
Алексеевича Котлярова образно выражена крепость того
дела, за которое он отдал жизнь, выносливость и стой-
221

кость народа, сыном которого он был, в борьбе за правое
дело.
Котляров погиб 29 апреля (старого стиля) 1919 года,
ему было не более тридцати пяти лет.
КОШЕВОЙ
Михаил Акимович Кошевой родился, как можно
предположить, около 1893 года: он призывается на службу по
крайней мере на год позже Григория Мелехова. В
первую половину 1914 года он еще в Татарском. Значит, он
по меньшей мере на год его моложе, но вряд ли более,
ибо в юности между друзьями не может быть
существенной разницы в возрасте. Михаил крепок, весел, со
светлым вьющимся чубом. Он из бедной семьи. Отец его, как
вспоминает дед Гришака, служил у Коршуновых в
работниках. Умер, видимо, рано, так как Михаил —
старший в семье, а у него несколько малолетних братьев и
сестер. Семья осталась многочисленная, кормильца не
было, и заботливый, с большим чувством ответственности
Михаил с молодых лет должен был подрабатывать, тоже
батрачил у Коршуновых.-Позже он скажет деду Гришаке:
«... мой папаша у вас до самой смерти работал, и я перед
войной вашу пшеницу молотил, молодой живот свой
надрывал вашими чувалами с зерном»...
Мирон Коршунов был хозяин строгий и прижимистый,
Михаилу, надо полагать, несладок был заработанный
кусок хлеба. Не случайно он, совсем еще молодой парень,
лет двадцати, обратил на себя внимание подпольщика
Штокмана, вошел в его кружок, хотя все прочие там
куда старше его. На беседах у Штокмана Михаил, видимо,
больше молчит, но слушает внимательно и запоминает
крепко. Ему несколько легче усваивать штокмановское
учение, он пограмотнее других — окончил
церковноприходскую школу, свободно читает. В остальном
Михаил, однако, по-прежнему остается еще незрелым
молодым человеком, погуливает с «жалмерками», ходит со
своим другом Григорием Мелеховым на игрища,
церемонно-трогательно ухаживает за его сестрой Дуня-
шей.
Это легкомыслие проходит у него не сразу, слишком
велик в нем запас молодого веселья, здоровой жизнера-
222

-достности, даже суровые тяготы жизни и утраты войны
не могут убить в нем вот этого природного, народного
миролюбия. Уже в разгар мировой войны, наглядевшись
на кровь и смерть, много испытав, он с полушутливой
горячностью говорит приятелю: «Я, парень, жадный до
жизни стал — как вспомню, сколько на свете красивых
баб, аж сердце защемит! Вздумаю, что мне их всех сроду
не придется облюбить,— и кричать хочу с тоски!.. А то
тоже с большого ума приладили жизню: всучут одну
тебе до смерти — и мусоль ее... нешто не надоисть?»
Кстати: пошловатые эти, истинно «казарменные» слова ни в
коей мере не бросают тень на душу Михаила Кошевого —
она чиста и нежна, широко и доверчиво открыта дружбе
и любви.
Кошевой воевал в 12-м Донском казачьем полку,
вместе с Григорием Мелеховым. Об этом его
периоде жизни рассказано в романе очень скупо. Как будто
он не получил ни чинов, ни наград, но солдат был смелый
и умелый: однажды его, засланного с товарищем в
передовой дозор, берут в плен, оглушив прикладом, немцы;
когда его волокли, он очнулся и убежал, сумев
увернуться от выстрелов.
Наставления революционера Штокмана постепенно
становятся ему все ближе и понятнее, жестокость
бессмысленной бойни тому способствует. Михаил хорошо
запомнил слова своего воспитателя об империализме и
переделе мира, о власти богатых, он разносит эти идеи
казакам. Однажды Григорий изложил полчанину
Чубатому кое-что из того, что услыхал в госпитале от
большевика Гаранжи. Чубатый отнесся враждебно, сказал:
«— Об этом Мишка Кошевой, как кочет с плетня, трубит.
Толку-то нету от этих революций, баловство одно».
Примечательная реплика: значит, Михаил открыто
пропагандировал среди казаков революцию, хотя, надо полагать,
в самой упрощенной форме. Он стал инициатором
«ареста» щей, сваренных из гнилого мяса, понес котелок, где
плавали черви, командиру дотни в сопровождении
негодующих казаков. Он первый предложил уряднику
отпустить задержанных казачьим дозором дезертиров —
усталых, измученных солдат-пехотинцев, которые бегут с
фронта.
Михаил возвратился в родной хутор не ранее
середины декабря 1917 года вместе с большой группой сослу-
223

живцев по 12-му полку. Первые месяцы бурного 1918
года он проводит дома. Он не воевал в отряде Подтелкова,
как Григорий, не сражался в красногвардейских частях
в Донбассе, как Валет. Вместе со всеми он, видимо,
участвовал в собрании хуторских фронтовиков, по жребию
там избирали делегатов на съезд казаков-фронтовиков
области.
...Вновь Михаил Кошевой оказывается в фокусе
повествования 23 апреля 1918 года (дата в романе
приведена по православному календарю: «на шестой неделе
поста, в среду», а пасха в тот год приходилась на
27 апреля). После утренней рыбалки Михаила встречает
на берегу Валет, сообщает: вот-вот начнется
мобилизация в белоказачью армию, надо бежать к красным.
Решение Кошевой принимает быстро, он тут же
возвращается назад, снимает рыболовные снасти («не пропадать
же им»,— рассудительно объясняет он). Колебания
Григория, Христони и Котлярова не влияют на его
решимость. При расставании он проницательно заметил:
«Прощевайте... Расходются, видно, наши тропки!»
Сильной и твердой натуре Кошевого чужды сомнения и
колебания, он более никогда не свернет с избранного пути,
хотя не раз вынужден будет силою обстоятельств
отступать или таиться.
Забрав харчей из дому, Михаил вместе с Валетом
пешком двинулись на поиски красных. Где находились
те, им было неизвестно,-шли наугад. «На вторую ночь»
вышли к Каргинской, а перед рассветом поймал их на
степной дороге казачий патруль. Вдвоем их гнали
недолго: выстрелом в спину Валет был убит наповал. Михаилу
повезло, один из конвоиров, оказавшийся сослуживцем
по 12-му полку, опознал его, пожалел.
«Через три дня», как сказано в романе, то есть 28
апреля, военно-полевой суд в станице Каргинской
приговорил его к публичной порке: «двадцать горячих». Его
мучил стыд («вся станица — и стар и млад — смотрела»),
но держался он крепко. Один из поровших его казаков
позже сказал с шутливым уважением: «—А крепок ты,
паренек: раза два рубанул я тебя неплохо, хотелось,
чтобы крикнул ты... гляжу: нет, не добьешься от него крику.
Надысь одного секли — обмарался, голубок. Значит,
кишка у него тонка». Да, у Михаила «кишка» куда как
не тонка, он крепок духовно и телесно, суровый жар
224

гражданской войны закаляет его еще более, с каждым
днем, с каждым часом.
На другой день после экзекуции Кошевого
отправляют на фронт против красных. Однако с полдороги его по
распоряжению вешенского атамана вернули домой.
Оказалось, что мать его, «ползая на коленях на хуторском
сборе, упросила стариков», и те подали прошение
освободить его от службы, как единственного кормильца в
семье; хлопотать за него ездил в Вешенскую сам Мирон
Григорьевич Коршунов (он был тогда избран атаманом
в Татарском) и добился-таки освобождения Михаила от
воинской повинности. Его определили атарщиком
(конюхом) в станичный конный завод.
От пережитых потрясений «неделю отдыхал Мишка,
целые дни проводя в седле». Но потрясения ничуть не
сломили, не согнули его, он знает свою цель и ждет
своего часа. Его напарник, прикинувшись
сочувствующим, стал расспрашивать Михаила о его отношении к
Советам. Неопытный еще в таких делах Кошевой
откровенничает: «— Не должно быть ни панов, ни хлопов.
Понятно? Этому делу решку поведут». Напарник приходит
в ярость: «—Ты, сукин сын, казачество жидам в кабалу
хотел отдать? — крикнул он пронзительно и зло».
Началась драка, Михаил едва оторвал от себя противника.
Тот угрожает доносом. Подавив в себе остро
вспыхнувшее желание убить, Михаил начинает упрашивать его не
поднимать шума, упрашивает долго и терпеливо, не
жалея уничижительных выражений. Наконец тот,
отбрасывая протя-нутую Мишкину руку, сказал: «Крутишь
хвостом, как гад! Ну да уж ладно, не скажу. Дурость твою
жалею... А ты мне на глаза больше не попадайся, зрить
тебя больше не могу. Сволочь ты! Жидам ты
продался, а я не жалею таких людей, какие за деньги
продаются».
Эпизод этот важный, на нем следует остановиться.
Как всегда, М. Шолохов не знает никакого снисхождения
к своим героям (у Михаила все время объяснения с
напарником «дрожала челюсть, растерянно бегали глаза»).
Присмотримся, однако. Ясно, что Кошевой испуган
возможными последствиями доноса, еще бы, совсем недавно
на его глазах уводили в Каргинской на расстрел людей,
заподозренных в большевизме, это же понимает и его
противник. («Как Подтелкова, тебя надо! На сук!» —
225

кричит он, стервенея.) Но страх ли за собственную
жизнь, и только, движет Михаилом? «Донесет...
набрешет... Посадят в тюрьму... На фронт не пошлют —
значит, к своим не перебегу. Пропал!» — молнией
проносится у него в мозгу в кульминационный момент
ссоры.
Как видно, Михаила заботит тут, оказывается, не
столько собственная шкура, как ни дорога она для
любого смертного, дело тут в ином: его не так уж тревожит
личная безопасность («на фронт не пошлют», сожалеет
он), главное — возникает новое, и очень серьезное
препятствие на пути присоединения его к общему делу,
которое он избрал себе на всю жизнь («к своим не
перебегу»). Вот главное, вот как надо понимать трагический
вывод: «Пропал!» — он, Кошевой, может пропасть для
общего дела, для революции, для новой России, где не
будет «ни панов, ни хлопов», вот суть!
И еще: Михаил в этой сцене уже не чубатый юноша,
сожалеющий, что ему всех баб «не придется облюбить»,
он зрелый человек, у него есть большая, бескорыстная
цель, он знает, зачем и для чего существует на свете.
Поэтому он сдерживает в себе желание немедленно
расправиться с оскорбителем, терпеливо сносит крест
уничижения — все мелко личное готов отдать он ради общего
дела — своего и своих товарищей. Он сдерживается, хотя
оскорбления тяжелы и абсолютно несправедливы:
никому и никогда не станет Кошевой «продаваться», нет
таких денег, за которые его можно было бы купить, или
товара, коим соблазнить. И таковым он останется
навсегда, как и многие-многие его товарищи-соратники,
прямо и до конца приставшие к делу построения новой
России.
Эпизод на конном заводе следует считать ключевым
в развитии характера Михаила Кошевого. Простоватый,
чуть легкомысленный юноша-казак исчезает, теперь
вместо него вырастает суровый, непоколебимый боец
революции.
Выдержка не оставила его и впоследствии. «Служил
Кошевой исправно»,— говорится в романе далее,
поэтому «в первых числах августа» 1918 года его отозвали с
конного завода. Он «собрался в два счета», собрался
охотно, ведь он мог попасть на фронт, а там и —
«к своим»...
226

О дальнейших приключениях своих на белоказачьем
фронте он позже рассказал Григорию Мелехову так:
«— И в штрафной сотне на Калачевском фронте был.
Где только не был! Насилу домой прибился. Хотел к
красным на фронте перебечь, но за мной глядели дюжей,
чем мать за непробованной девкой глядит». Кошевой
говорит скупо, и более ничего об этом отрезке его жизни
в романе не собирается. Однако ясно, что хлебнул он на
фронте достаточно, ведь ему довелось побывать под
Царицыном («на Калачевском фронте», как он
выражается), где как раз с октября по начало января 1919 года
(по новому стилю) шли ожесточенные бои с красными
частями,— здесь-то и понесла основные потери белока-
зачья армия генерала Краснова.
Михаил вернулся в Татарский вместе с другими
казаками после развала красновского фронта,— как
можно предположить, в начале 1919 года. В хуторе
восстанавливается Советская власть. На сходе
Михаила выбирают заместителем председателя Совета.
Случилось это в середине января (через несколько дней
после столкновения Григория Мелехова с «кучерявым»
красноармейцем).
Классовая борьба в хуторе очень скоро обострилась,
и обострилась небывало, вот-вот должна была пролиться
первая кровь между своими же, хуторными. Михаил
отчетливо сознает приближение этой кровавой. схватки и
со спокойной твердостью готовится к ней. Молча
выслушивает он злой спор между Котляровым и Григорием
Мелеховым, а некоторое время спустя решительно
предлагает: «— Я так думаю, надо нам кое-кого... Григория
Мелехова надо взять, старика Болдырева, Матвея Кошу-
лина, Мирона Коршунова. Нашептывают они, гады,
казакам. Своих из-за Донца ждут». (Михаил тут имеет в
виду фронт, проходивший в конце зимы по рубежу Се-
верского Донца, в двухстах километрах от Вешенской.)
Характерно, что Кошевой приходит к такому суровому
решению вполне самостоятельно. Штокман еще не
приехал, а Котляров колеблется. И еще: Григорий
Мелехов не только старый друг Михаила, но и человек,
ранее имевший на него большое влияние, да и сестра
Григория — невеста Михаила. Как видно,
преданность Кошевого делу новой России тверда и
беспредельна.
227

Новая встреча со Штокманом, наставления
профессионального революционера еще более укрепляют
решимость Кошевого. Он обожает своего учителя, но безо
всякого подобострастия, как старшего и более опытного
товарища, а не как высшее, богоизбранное существо.
Когда Штокман несправедливо, по мнению Михаила,
упрекает его, он «взбесился и заорал: — А ты глазами
не играй!..» Михаил Кошевой — плоть от плоти своего
народа, поднятый Великой революцией с самых низов
его. Он еще наберется политического кругозора, к нему
придет государственный опыт, тогда он без
подсказки сможет понять многое, чего еще не понимает сейчас.
Порукой тому — крепкая, самобытная натура
Кошевого, его решимость до конца служить новой России,
невзирая ни на какие прошлые пристрастия и старые
связи.
В дни начала верхнедонского мятежа, то есть в
первых числах марта 1919 года, Михаил с кучером Емелья-
ном поехал в Вешенскую, чтобы узнать, когда будет там
собрание комячейки: они вместе с Котляровым, Емелья-
ном, вальцовщиком Давыдкой и чеботарем Филькой
«решили оформить свою партийную принадлежность».
Сделать этого он не успел, станицу охватил мятеж. Им
удалось ускользнуть оттуда невредимыми, но уже при
въезде в Татарский их встретили вооруженные казаки:
они тоже подняли восстание. Емельяна тут же убили, а
Михаила, раненного и потерявшего сознание, бросили у
плетня.
Вечером он очнулся и нашел в себе силы
подняться — рана, к счастью, оказалась легкой: острие вил,
пробив дубленый полушубок, скользнуло вдоль ребер.
Михаил спрятался в сарае у Степана Астахова: тот
разрешил ему переночевать, не выдал его. На другую ночь он
уходит и тайком пробирается к матери, узнает, что его
искали, что Фильку и Тимофея убили, а Штокман и Кот-
ляров бежали куда-то. Он остался один во враждебном
хуторе, где его все знали, а «где были свои — Мишка не
представлял. На миг им овладела слабость, он заплакал,
по-ребячьи всхлипывая, пуская ртом пузыри»6. Но
собрался, не мешкая, и по ночной дороге поскакал в сторону
станицы Усть-Медведицкой.
Он угадал правильное направление и соединился со
Штокманом, Котляровым и другими, благополучно
228

скрывшимися от мятежников, в 4-м Заамурском полку.
Вместе с ними Кошевой принял участие в первом бою
против татаровских повстанцев. Петр Мелехов с
несколькими другими казаками-хуторянами были пленены в
исходе неудачного для повстанцев столкновения. Кошевой
хладнокровно застрелил Петра из нагана... Случилось
это, как установлено путем текстологического анализа,
6 марта 1919 года.
В последующие дни он вместе со Штокманом и
другими сражался против повстанцев в различных
подразделениях Красной Армии, пока они не оказываются в
Сердобском полку. Очевидно, Михаил вступил в партию;
об этом прямо не говорится ничего, но Иван
Алексеевич— уже коммунист, а они ранее собирались
подавать заявления о приеме вместе; видимо, так и
произошло.
Михаил всей душой предан делу, за которое
добровольно вышел сражаться, беспредельно предан своим
товарищам-соратникам. Как-то в атаке ранили Ивана
Алексеевича; Михаил, рискуя погибнуть, «на руках
вынес» его с поля боя, и не только вынес, но и положил на
двуколку, «за малым не заколов красноармейца», в
панике скакавшего в тыл. Неудивительно, что из всех
бойцов полка именно Михаила Кошевого выбирает Шток-
ман для опаснейшего и ответственного поручения. В
полку зреет белогвардейский мятеж, вот-вот он должен
вспыхнуть, и тогда в ночь на 28 апреля Штокман решает
срочно послать известие в штаб дивизии. Михаил без
колебаний берет пакет и скачет в ночную темень, хотя
прекрасно понимает, что ждет его, если караулы
заговорщиков поймают его с таким донесением. Он всерьез
обещает Штокману в случае малейшей опасности
«заглотнуть» пакет.
Добрался Михаил благополучно, а наутро в полку
начался мятеж, все его товарищи погибли, он один уцелел
из коммунистов хутора Татарского.
Кошевой далее оказался при штабе бригады
Экспедиционных войск — вероятно, в качестве посыльного, ибо
в тексте романа есть краткое упоминание, что он
развозит по частям штабные документы.'19 мая (дата в тексте
романа названа точно) он направляется «со спешным
пакетом» в штаб одной из частей. Происходит разгар
наступления Красной Армии на повстанцев, войсковые
229

лорядки запутаны, и Михаил в конце концов остается в
294-м Таганрогском полку при конной разведке.
Кровавые перипетии гражданской войны ожесточили
его. «После убийства Штокмана, после того, как до
Мишки дошел слух о гибели Ивана Алексеевича и еланских
коммунистов, жгучей ненавистью к казакам оделось
Мишкино сердце. Он уже не раздумывал, не
прислушивался к невнятному голосу жалости, когда в руки ему
попадался пленный казак-повстанец. Ни к одному из них
он не относился со снисхождением. Голубыми и
холодными как лед глазами смотрел на станичника, спрашивал:
«Поборолся с Советской властью?» — и, не дожидаясь
ответа, не глядя на хмертвеющее лицо пленного, рубил.
Рубил безжалостно! И не только рубил, но и «красного
кочета» пускал под крыши куреней в брошенных
повстанцами хуторах».
Вскоре (как можно установить — в начале июня)
Михаил оказывается в родном хуторе, только что отбитом
у мятежников. В доме Коршуновых он убивает старого,
больного, уже тронутого умом деда Гришаку. Сцена
этого убийства необычайно тяжела. Михаил совершает это,
кстати говоря, выпив полбутылки самогону —
незаметная вроде бы, но существенная здесь деталь. Затем он
поджег богатый коршуновский курень, сарай и амбар.
Деловито и хладнокровно проделав все это, он потом
спокойно «спал в соседней леваде, под тенью оплетенных
диким хмелем Терновых кустов».
Здесь требуются пояснения. Очевидная жестокость
Кошевого как-то обходится доброжелательными
толкователями или — напротив — злорадно педалируется при
враждебном отрицании Октября, как, скажем, у
некоторых белоэмигрантских публицистов. В последнем случае
дело не сложное, идеологическая основа тут ясна.
Другое совсем — стыдливая «защита» Кошевого
посредством умолчания7. По этому поводу исключительно точно
заметил П. Палиевский, что споры о Кошевом «ведутся
иногда так, как будто он отвечает за всю Советскую
власть», меж тем как он «ведь на самом деле первый,
пробный и неизбежно для этого времени случайный ее
исполнитель — далеко не всегда выразитель — и тем
более не истолкователь»8.
И верно, Кошевой не может отвечать за всю
Советскую власть, поэтому «недостатки» его (равно как и «по-
230

ложительные стороны») никак не должны быть жестко
сопряжены с социальными признаками новой России. Да,
он жесток на войне, расправляется с безоружными
пленными, сжигает дома,— да, это так, но при всем том надо
помнить, что Ленин и ленинская партия всегда
противились подобному свирепому самоуправству и боролись
с ним на всех этапах революции и гражданской
войны,— боролись порой сурово, как того и требовали
обстоятельства. Вспомним, как круто расправилось
Советское государство с участниками так называемых «пьяных
погромов» в Петрограде в конце 1917 года или с
полууголовными шайками анархистов весной 1918-го в Москве,
и многое другое в том же роде9,— а ведь участники этих
провокационных действ заявляли себя революционерами
(да еще какими!) и вопили о ненависти к «старому
строю». Наша партия и государство всегда боролись
против самоуправства и самосуда, внедряли строгую
дисциплину в рядах своих бойцов и строителей.
Разумеется, Кошевой ни в коей мере не анархист, он
дисциплинировав и с юности приучен к воинскому
послушанию. Природа временно вспыхнувшей в нем
жестокости иная. Во-первых, сторона дела объективная: жестока
была сама гражданская война. И нечего тут
жеманничать — иной она и быть не могла, да и не бывала в
истории. Ленин в подобных случаях прямо говорил с
ответственностью государственного вождя: «Нет,
революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться
от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи
гражданской войны, в которой не было бы
расстрелов»10.
Конечно, Кошевой — это вымышленный персонаж,
литературный герой. Но в этой связи уместно напомнить,
что фурмановский Клычков, признанный образец
стойкого, выдержанного политработника, революционной эпохи,
тоже рассказывает о расстрелах пленных офицеров, и
рассказывает об этом без всяких вздохов и извинений.
Законы гражданской войны суровы для всех ее
сознательных участников,— это безусловно. Михаил —
рядовой боец революционной армии, ему приходится
исполнять порой самую «черновую работу»,— что ж, кто-то
должен это делать...
Однако за Мишкиной жестокостью стоит иная темная
сила, название которой — троцкизм. Именно Троцкий п<
231

его единомышленники, презиравшие русский народ и
другие народы России, сознательно вызывали
провокационными своими действиями ненужное, нецелесообразное и
вредное для дела Октября кровопролитие, сеяли в
народной массе взаимное озлобление и ненависть. Имя
Троцкого в тексте даже не упомянуто, но поразительный
историзм романа в том, в частности, что все сколько-нибудь
значительные явления эпохи получили свое точное и
глубокое отражение.
В том числе и зловредное влияние троцкизма.
В романе полностью приводится статья из некоей
газеты «В пути» (ее дает прочесть глава вешенских
повстанцев Кудинов Григорию Мелехову — у убитого
комиссара «нашли в планшетке»). В той статье
пространной и цветастой риторикой говорится, что «мятеж в тылу
у воина — то же самое, что нарыв на плече у работника»
и т. п., а в заключение следует энергичный призыв:
«Нужно покончить с мятежом. Нужно вскрыть нарыв на плече
и прижечь его каленым железом». Эпизод со странной
газетой происходит, как можно установить, в 20-х
числах мая 1919 года.
В тексте романа не сказано (а комментаторами
«Тихого Дона» не разъяснено), что газета «В пути» являлась
бюллетенем походного штаба Троцкого, издававшимся
во время его поездок в специальном поезде по стране.
(Поездки проходили в основательном отдалении от
линии боев... В частности, в данном случае Троцкий
проехался не далее Богучара, то есть в полусотне верст от
боев с повстанцами.) Названная статья под
наименованием «Восстание в тылу» принадлежит перу самого
Троцкого и была опубликована в его «органе» 17 мая
1919 года, а потом воспроизведена в собрании его
«сочинений» в начале 20-х годов.
«Прижечь каленым железом» — это типичная
троцкистская лексика, но не только лексика: за подобными
словесами следовали порой свирепые приказы и указания
прямо-таки провокационного характера, вызывавшие
ничем не оправданную суровость действий. Видимо,
названная руководящая статья и послужила основой для
приказа по Экспедиционным войскам от 25 мая 1919 года.
Авторы приказа подражали не только стилистике, но и
самому духу Троцкого. (Напомним, что членом
Реввоенсовета 8-й Красной армии, из частей которой в значн-
232

тельной мере формировались войска экспедиционного
корпуса, был бывший левый эсер, недавний член РКП
Колегаев — деятель явно троцкистской ориентации.)
В «Тихом Доне» приказ этот также приведен полностью.
В заключительной его части говорилось: «Гнезда
бесчестных изменников и предателей должны быть
разорены. Каины должны быть истреблены. Никакой пощады к
станицам, которые будут оказывать сопротивление»,—
и т. п. Кошевой слушает этот приказ перед строем. Когда
М. Шолохов придавал значение тому или иному факту
фабулы романа, всегда приводятся точнейшие
исторические реалии. Так и тут: приказ был оглашен 27 мая
утром. А далее следует в высшей степени
примечательная авторская ремарка: «И Мишке Кошевому крепко
запомнились слова: «...Гнезда бесчестных изменников
должны быть разорены. Каины должны быть
истреблены...»
Напомним: большинство повстанцев —
крестьяне-середняки, в восстание они втянулись случайно или
обманом, очень многие из них, как Григорий Мелехов,
чувствовали, что пошли по ложному пути, искали примирения
с Советской властью, сознавали, что она — власть
народная. Нетрудно предположить, что недвусмысленное
упоминание Троцким «каленого железа» могло только
сплотить колеблющихся повстанцев, сыграть на руку
главарям мятежа. В «Тихом Доне» это выражено как бы
мимоходом, но очень точно. Руководитель вешенских
повстанцев Кудинов так комментирует прочитанную статью:
«— Ну как, здорово! Каленым железом собираются
прижечь. Ну, да мы еще поглядим, кто кому
приварит. Верно, Мелехов?» Разговор дальнейшего
продолжения не получает, но и в немногих сказанных словах
выражено довольно, чтобы понять: трескучие угрозы
Троцкого только распаляли ожесточение классовой
борьбы.
Вот откуда наползает на сознание рядового,
неискушенного политически красного бойца тень исступленной,
бессмысленной жестокости. В этом — проявление
великого исторического реализма романа «Тихий Дон».
И словно для того, чтобы художественно более ярко
оттенить, что жестокость Кошевого есть нечто наносное,
привнесенное, далее в романе следует замечательное
описание его сватовства. Он волнуется перед предстоя-
233

щим свиданием с Дуняшей Мелеховой, принаряжается,
ищет (хотя и не находит) гостинец, а ведь он не
романтический юноша, куда там, он немолод уже по тем
временам, ему около двадцати шести лет, он закаленный
солдат, пятый год не слезающий с боевого коня! Чувства и
помыслы Михаила чисты и благородны, хотя
неописуемые трагедии, что довелось ему пережить, зачерствпли
его простое сердце...
В мелеховском курене он застал только Ильиничну,
вся семья за Доном, в «отступе». Он посватался, а потом
с присущей ему грубоватой прямотой добавил: «...
Евдокию дуриком ни за кого не отдавайте, а то вам плохо
будет. Уж ежли из моей части прийдет письмо, что я
убитый,— тогда посватайте, а зараз нельзя, потому что
промеж нас с ней — любовь». В этой реплике — весь
Кошевой той поры: душевная чистота, максимализм, суровое
прямодушие.
...Михаил появляется вновь на страницах «Тихого
Дона» очень не скоро, лишь в начале последней восьмой
части. Композиционное решение тут очень точно:
характер героя сложился, жизненный путь бесповоротно
определен, ясно, как будет он вести себя в обстоятельствах
гражданской войны. О его возвращении сказано
лаконично: «Перед луговым покосом в хутор приехал с
фронта Мишка Кошевой». Идет, стало быть, июнь 1920 года
(он сам говорит Ильиничне при встрече: «Не видались-то
год с лишним»). С какого фронта вернулся Михаил, где
побывал, что пережил за этот год, не известно ровным
счетом ничего. Он изможден, устал, его треплет
болезнь — ясно, что в теплых местах ему отсиживаться
за это время не пришлось.
Дом Кошевого заколочен. Митька Коршунов «с
калмыками» повесили мать, прирезали младших братьев и
сестер — случилось это после отступления красных из
Донской области, как можно установить по косвенным
данным (в связи с приездом Григория) — около 20 июня
1919 года. В дом свой Михаил не вошел, приютился у
родственников. Он приходит в курень Мелеховых, где
остались лишь Ильинична с внуками да Дуняшка. Ради
иее-то Михаил и пришел, Ильинична встречает его с
раздраженной яростью, припоминает ему убийство Петра,
деда Гришаки. Михаил спокоен, даже благодушен, он
резонно возражает: «— А если б Петро меня поймал, что
234

бы он сделал? Думаешь, в маковку поцеловал бы? Он бы
меня тоже убил. Не для того мы на энтих буграх
сходились, чтобы нянькаться один с другим! На то она и
война».
Ильинична, конечно, не может принять этих
рассуждений — она мать, потерявшая сына. «Душегуб!» —
бросает она Михаилу. Тот опять спокоен, поминает ее
любимого Григория («а уж он-то душегуб настоящий») и
вновь дает точный и серьезный ответ на ее жестокие м
пристрастные слова: «Коли такое прозвище ты, тетушка,
даешь всем, кто на войне был, тогда все мы душегубы.
Все дело в том, за что души губить и какие...»
Примечательное суждение! Кошевой много пережил
и перечувствовал, в нем уже нет незрелой, ограниченной
прямолинейности, он стал сдержаннее, мудрее. Куда как
глубока в суровой трезвости мысль: дело в том, какие
души губить... Вот оно — народное выражение идеи о
справедливых и несправедливых войнах!
Но цельность натуры и настойчивая воля у Михаила
все те же. Он непоколебим в своем чувстве к Дуне,
настойчиво и достойно он преодолевает яростное
сопротивление матери своей невесты, пока она наконец не скажет
внуку Мишатке: «—Возьми, чадунюшка, одеялу и
отнеси ему, анчихристу, нехай накроется. Это лихоманка его
бьет, болезнь такая».
Отношение Михаила с его маленьким «тезкой», сыном
Григория, в высшей степени характерны для понимания
глубинной сущности этого жесткого, «квадратного» с
виду человека. Он нежен к мальчику, он трогательно
заботлив к нему, остро переживая чужое сиротство. В этой
заботе, в нежной жалости большого и сильного к
маленькому и слабому нет ни тени позы или расчета. Кошевой
и тут целен и искренен в чувствах. Беспощадно
приговорив в своем сознании Григория, он готов заменить
детям отца, и позднее он сделает это естественно и
легко.
Женился Михаил на Дуне в середине лета,—
очевидно, в июле 1920 года. Он резко отталкивается от старых
казачьих традиций, они неприятны ему. Венчаться в
церкви он согласился только по категорическому
настоянию невесты. Свадьба, вопреки обычаю, была без
выпивки, без песен. Женившись, Михаил оказался
«ретивым хозяином»: изголодавшись по работе, он быстро на-
235

вел порядок в запущенном уже мелеховском доме.
Но спокойно хозяйничать пришлось ему очень
недолго...
Летом 1920 года на юге России происходит еще одно,
последнее обострение гражданской войны. Основные
силы Красной Армии были заняты на Западном фронте,
сражались с белополяками. Пользуясь этим,
белогвардейская армия генерала Врангеля, укрывшаяся за
крымскими перешейками, в июле вышла в Нижнее
Приднепровье и нацелилась на Донбасс. В то же время в тыл
советских войск были засланы врангелевские десанты,
чтобы попытаться поднять мятежи в казачьих областях
Дона и Кубани. В частности, в районе Таганрога
высадился отряд полковника Назарова в 1000 бойцов с целью
прорваться в центральные районы Донской области.
Десант был рассеян, и все его участники, кроме командира,
назад не вернулись, но положение на Дону оставалось
напряженным. Оно усугублялось трудностями взимания
продразверстки.
Обо всем этом Кошевой хорошо знал, ибо читал
окружную газету и слушал рассказы
демобилизованных казаков-красноармейцев. Видел он и подспудное
брожение вокруг. В хутор к тому времени вернулось
немало казаков, ранее, после разгрома деникинцев,
отпущенных после короткого задержания,— они проявляли
повышенный интерес к положению на врангелевском
фронте. В ближайшей округе, да и в самом хуторе
Татарском появились и дезертиры, бежавшие из Красной
Армии.
Кошевой >не стал пассивно ожидать событий, для него
Советская власть — свое, кровью завоеванное дело. Он
просится добровольцем в Красную Армию, но врачи
бракуют: «Очень вас малярия истрепала»,— говорят ему.
Однако в Вешенской окружные власти назначают его
председателем хуторского ревкома. Он не может
сдержать радости от назначения, оттого немного важничает,
выглядит порой напыщенно. Но за дело принимается
сразу же, решительно и круто. В первый же день он
пытается задержать дезертира, хуторского казака, ему сразу
же приходится применять оружие. Политическая
обстановка в округе накаляется, в окрестных лесах
скрываются дезертиры, невдалеке появились отряды
махновцев. В конце лета начинается сбор продовольственной
236

разверстки. Казаки, ранее не знавшие налогов,
раздражены, некоторые открыто выражают недовольство
Советской властью. Положение усугубляется хозяйственной
разрухой, нет даже соли.
В такой обстановке появляется в конце ноября
Григорий Мелехов. Кошевой непреклонен в решении его
судьбы, на это не могут повлиять ни заверения самого
Григория, ни слезы жены. «Ненадежный ты человек»,—
прямо говорит он Григорию. Того обижает, что Михаил
ставит его на одну доску с Митькой Коршуновым и ему
подобными, но в ответ слышит ледяное: «— Они рядовые,
а ты закручивал всем восстанием». Кошевой беспощаден
к вернувшемуся Григорию. Сперва он требует от него,
усталого, только что оправившегося после ранения,
немедленно идти на регистрацию, потом будет настаивать
на его аресте. В этой настойчивости есть для Кошевого
еще одно обстоятельство, хоть он не говорит и, может
быть, даже не думает о том. Полтора года назад,
накануне вешенского восстания, он, Кошевой, не успел и не
сумел арестовать Григория, а тот потом «закручивал
восстанием». Михаил не может допустить, чтобы нечто
подобное повторилось.
И тогда происходит закономерное: не дожидаясь
неизбежного ареста, Григорий бежит и оказывается в
банде Фомина. Получается, что опасения Кошевого
подтвердились...
После бегства Григория, а потом и Аксиньи, дети его
остаются в семье Кошевых. Михаил продолжает служить
на советской работе. Он единственный из главных героев
«Тихого Дона», который к заключительным страницам
романа остается в живых с четко определенным
жизненным путем, с ясной программой действий и уверенностью
в избранном им будущем.
* * *
Изучение исторической подосновы «Тихого Дона» еще
только начинается — это надо подчеркнуть. Автор
настоящей книги вполне понимает незавершенность своего
труда. В известной мере здесь дан не итог, а этап работы,
ее направленность, метод и цель. Однако представлялось
полезным поделиться с читателями и специалистами уже
накопленным и систематизированным материалом, что-
237

бы затем далее идти всем вместе в направлении все
более углубленного познания шолоховской эпопеи.
Автор будет благодарен всем за подсказку, замечания
и уточнения. Осмысление и изучение «Тихого Дона», этой
«Илиады» нашего столетия,— дело поистине
общенародное. Нет сомнений, что не только наши современники, но
и потомки будут продолжать его, бесконечно
совершенствуя результаты кропотливых исследований и
размышлений.
И если автору книги удастся побудить кого-то
следовать в этом направлении, значит, его скромная задача
будет выполнена.

Примечания и сноски
ЧАСТЬ I. ИСТОРИЧЕСКАЯ ОСНОВА РОМАНА «ТИХИЙ ДОН»
1 На эту тему подробнее см.: Хороший М. Казачьи войска,
СПб, 1881; Столетие военного министерства, т. II, ч. 1—4, СПб,
1902—1911; Корчин М. И. Донское казачество (из прошлого),
Ростов-на-Дону, 1949; Лукин Б. В. Очерки истории Подонья —
Приазовья. Кн. 1—2, Ростов-на-Дону, 1949—1931; П р о н-
штейн А. П. Земля Донская в XVIII веке, Ростов-на-Дону,
1961; и др.
2 См. об этом: Смирнов И. И. Восстание Болотникова. 1606—
1607. М., 1951; Сахаров А. Н. Степан Разин (Хроника XVII
века). М., 1973; Лебедев В, П. Булавинское восстание.
М.—Л., 1934.
3 Подробнее см.: Коробков Н. М. Семилетняя война. М.,
1940; Бескровный Л. Г. Отечественная война 1812 года. М.,
1962; Горев Л. Война 1855—1856 годов и оборона Севастополя.
М., 1955; Беляев Н. И. Русско-турецкая война 1877—1878 гг.
М., 1956.
4 Интересный материал на эту тему содержится в старой работе
К. Абаза. «Казаки. Донцы, уральцы, кубанцы, терцы. Очерки из
истории стародавнего казачьего быта». СПб, 1891.
5 См. об этом: Семерин П. В. 1905 год на Дону. Ростовское
книжное издательство, 1945; Петров В. А. Очерки по истории
революционного движения в русской армии в 1905 г. М.— Л., 1964.
6 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 28, с. 257.
7 Т а м же, т. 29, с. 257.
8 И. Лежнев сообщает, что хутор Татарский — это реально
существовавший на Верхнем Дону хутор Калиновский, где М.
Шолохов жил в период работы над начальными главами романа; И.
Лежнев добавляет: «Это подтвердил мне автор» (Путь Шолохова.
Творческая биография. М., 1958, с. 94).
9 Советская историческая энциклопедия, т. 5, стб. 306.
10 См. Савельев А. Трехсотлетие Войска Донского. 1570—
1870. СПб, 1870.
11 Щербина Р. А. История Кубанского казачьего войска,
т. 1—2. Екатеринодар, 1910—1913.
239

12 Наиболее обстоятельные исследования «Тихого Дона»: ЛеЖ'
нев И. Путь Шолохова. Творческая биография. М., 1958;
Абрамов Ф., Гура В. М. А. Шолохов. Семинарий. Л., 1958 (второе
издание—1962); Петелин В. Гуманизм Шолохова. М., 1965;
Хватов А. Реализм М. Шолохова. М., 1969; Якименко Л.
Творчество М. А. Шолохова, изд. 2-е. М., 1970; П р и й м а К. «Тихий
Дон» сражается, изд. 2-е. М., 1975; и др.
13 В настоящей работе текст романа изучается по изданию: М и-
хаил Шолохов. Тихий Дон. Б-ка Всемирной литературы. М.,
«Худ. лит-ра», 1968.
14 П а х о м о в а К. И. Народная песня о романе М. Шолохова
«Тихий Дон».— Ученые записки Горьковского университета,, вып. 49,
1958; Апухтина В. А. Из творческой истории романа М.
Шолохова «Тихий Дон».—Вестник МГУ. Серия общественных наук.
1954, № 1.
15 Гура В. А., Абрамов Ф. А. М. Шолохов. Семинарий. Л.,
1962, изд. 2-е.
16 В а с и л ь е в В. Г. Историческая правда в «Тихом Доне»
М. Шолохова.— Ученые записки Магнитогорского государственного
педагогического института, вып. IV, Магнитогорск, 1957.
173ахарьянц Г. Организация Красной гвардии в Ростове.—
В сб.: Пролетарская революция на Дону, сб. II, Ростов-на-Дону, 1922.
18 «Наше знамя», 29 декабря 1917 г. (у автора ошибочно
указано — 29 сентября).
19 См. Делерт Дан. Дон в огне. Ростов-на-Дону, 1927;
Френкель А. А. Орлы революции. Русская Вандея. Ростов-на-Дону, 1920.
20 Краснов П. Н. На внутреннем фронте. Л., 1927.
21 См. публикацию документов и материалов: Деникин. Юденич.
Врангель. Мемуары. М.—Л., 1927.
22 Ленин В. И. Собр. соч., изд. 1-е, т. XIII, М., 1924, с, 12—17.
23 См. Френкель А. А. Орлы революции. Царицын, 1918;
в 1920 г. эта брошюра была переиздана в Ростове-на-Дону.
24 «Красный архив», 1934, т. 67.
25 «Комсомольская правда», 17 августа 1934 г.
26 См. Владимирова В. Контрреволюция в 1917 г. М., 1924;
Мартынов Е. И. Корнилов. Л., 1927; и др.
27 Стратегический очерк войны 1914—1918 гг., т. 1. М., 1923;
Зайончковский А. М. Мировая война 1914—1918 гг. Общий
стратегический очерк, т. 1. М., 1925; Луцкий прорыв. Труды и
материалы к операциям Юго-Западного фронта в мае — июне 1916 года.
М., 1924; и др.
28 «Комсомольская правда», 17 августа 1934 г.
29 ЦГВИА СССР (в дальнейшем ЦГВИА), по учетно-справочным
материалам.
30 Советская историческая энциклопедия, т. 11, стб. 279.
31 ЦГВИА, ф. 3521, оп. 1, дд. 50, 166; ф. 3563, оп. 1, дд. 7, 9, 14.
32 См. схемы боевых действий в кн. А. А. Брусилова «Мои восг
поминания». М., 1963, с. 87, 91, 93.
33 ЦГВИА, ф. 5066, оп. 1, д. 2, лл. 10—12
34Белой А. Гаяицийская битва. Военная академия РККА
им. М. В. Фрунзе. М.—Л., 1929, с. 329, 336—337.—Следует обра.-
тить здесь внимание, что названное обстоятельнейшее исследование,
где ход операции рассматривается очень детально, вышло в свет уже.
240

после опубликования соответствующих глав «Тихого Дона», причем
главы эти в последующих изданиях фактографической правке не
подвергались.
35 ЦГВИА, ф. 5066, оп. 1, д. 44, л. 1 —об., 17.
36 Та м же, ф. 5068, оп. 1, д. 89, л. 1.
37 Там же, д. 77, л. 139.
38 Знаменский О. Н. Июльский кризис. 1917 г. М.—Л.,
1964, с. 117.
39 Минц И. И. История Великого Октября, т. II, с. 1029, 1085.
40 ЦГВИА, ф. 5064, оп. 1, д. 39, л. 21; д. 38, л. 29 об.
41 По учетным данным справочного отдела ЦГАОР СССР.
42 К а л и н и н И. Русская Вандея. М.— Л., 1926, с. 180.
43 Пролетарская революция на Дону. М.— Л., 1924;
Погребной С. Луганский пролетариат в борьбе за Октябрь. Артемовск,
1924; Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской
войне, т. I. М., 1924; Янчевский Н. Л. Гражданская борьба на
Северном Кавказе, тт. I—И, Ростов-на-Дону, 1927; Очерки по
истории Луганской парторганизации. Облистпарт, Луганск, 1927, и др.
44 К о р ч и н М. И. Донское казачество (из прошлого). Ростов-
на-Дону. 1949, с. 100.
45 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 33, с. 573.
46 Кудинов С. И. Этого не забудешь. Воспоминания. Ростов-
на-Дону, 1957, с. 59.
47 Т а м же, с. 63. См. также Кириенко Ю. К. Крах кале-
динщины. М., 1976, с. 177, 179.
48 Хроника исторических событий на Дону, Кубани и в Черно-
морье. Вып. 1. Март 1917 —март 1918. Ростов-на-Дону, 1939, с. 127
и далее.
49 Кудинов С. И. Указ. соч.,.с. 95.
50 Хроника исторических событий на Дону, Кубани и в Черно-
морье. Вып. 2. Март 1918 —апр. 1920, Ростов-на-Дону, 1941, с. 17.
51 См. «Правда», 3 февраля 1919 г., «Известия ЦИК», 26 января
1919 г.
52 «Правда», 8 февраля 1919 г.
53 ЦГАСА, ф. 100, оп. 2, д. 246; ф. 191, оп. 3, дд. 70, 122, 123.
54 ЦГАСА, ф. 1250, оп. 1, дд 669, 674.
55 История гражданской войны в СССР, т. 3, М., 1957, с. 341.
56 Наиболее подробную библиографию по данному вопросу см.
в кн.: Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в
СССР (1917—1925 гг.), М., 1975.
57 Об этом нам уже приходилось писать в научной печати (см.
«Вопросы истории», 1976, № 2, с. 161).
58 «На подъеме», 1930, № 6, с. 172.
59 «Октябрь», 1932, № 7, с. 11.
60 Кин Д. Деникинщина. Л., 1927, с. 43.
61 Первый отрывок из шестой части «Тихого Дона» был
опубликован еще 28 декабря 1928 г. в ростовской газете «Молот», а
начальные главы новой части немного позже в журнале «Октябрь» (1929,
№ 1—3). Целиком рукопись была представлена в тот же журнал
веской 1931 г., однако рапповские деятели затормозили публикацию.
6-июня 1931 г. М. Шолохов сообщил об этом М. Горькому, а тот
обратился за содействием к А. Фадееву. Текст шестой части был
опубликован в журнале «Октябрь» в 1932 г.* (№ 1—8, 10)»
241

62 Здесь у репортеров ошибка: надо «Очерки русской смуты».
63 Интервью С. Балатьева и Э. Эстрина см. «Литературная
Россия», 23 мая 1975.
64 См. «Октябрь», 1932, № 7, с. 11.
65 Л е ж н е в И. Указ. соч., с. 256.
66 М. Шолохов цитирует 2-е издание названной книги, М.—Л.,
1926.
67 См. Лежнев И. Указ. соч., с. 228.
68 История гражданской войны в СССР, т. 4. М., 1959, с. 71—72.
69 ЦГАСА, ф. 100, оп. 3, д. 100, л. 16. Современные историки
подтверждают ту же дату: «в ночь на 11 марта» (см. Берз Л.,
Хмеле в с к и й К. Героический побег. Ростов-на-Дону, 1964, с. 123).
70 История гражданской войны в СССР, т. 3, с. 344.
71 ЦГАСА, ф. 192, оп. 3, д. 162.
72 Кин Д. Деникинщина. Л., 1927, с. 43.
73 ЦГАСА, ф. 100, оп. 3, д. 100, л. 16.
74 Т а м же, д. 99, л. 25.
75 Т а м же, л. 16 об.
76 Та м же, ф. 100; оп. 3, д. 125, л. 85; ф. 910, оп. 1, д. 2, л. 23.
77 История гражданской войны в СССР, т. 4, с. 174.
78 ЦГАСА, ф. 100, оп. 3, д. 100, л. 31.
79 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 50, с. 283.
80 Т а м же, с. 289.
81 Там же, с. 306.
82 Там же, с. 321.
83 Т а м же, с. 322.
84 Т а м же, с. 323.
85 Т а м же, с. 290.
86 ЦГАСА, ф. 1255, оп. 2, дд. II, 263, 269.
87 Т а м же, ф. 100, оп. 23, д. 264.
88 Т а м же, оп. 3, д. 478, л. 62.
89 Т а м же, д. 56, оп. 2, д. 246.
90 Об Иване Нестеровиче Домниче лишь недавно были
опубликованы биографические сведения. Солдат-кавалерист, потом унтер-
офицер, участник мировой войны, активный борец за новую Россию,
делегат III съезда Советов, потом комбриг Красной Армии; погиб на
фронте в 1920 г. (См. «Литературная Россия», 31 января 1975 г.).
91 ЦГАСА, ф. 191, оп. 5, д. 65.
92 Т а м же, ф. 100, оп. 3, д. 478, л. 62.
93 Т а м же, д. 125, л. 85.
94 Ленинский сборник. Т. XXXIV, 1942, с. 153.
95 ЦГАСА, ф. 6, оп. 4, д. 56; ф. 100, оп. 2, д. 246; ф. 108, оп. 1,
д. 100.
96 Т а м же, ф. 100, оп. 3, дд. 125, 478.
97 Т а м же.
98 Неясное выражение, явная и неисправленная описка; видимо,
нужно: «в ротах».
99 История гражданской войны в СССР, т. 3, с. 342.
100 ЦГАСА, ф. 6, оп. 4, д. 56; ф. 100, оп. 2, д. 246; ф. 108, оп. 1,
д. 100.
101 Там же, ф. 191, оп. 3, д. 215, л. 2.
102 Т а м ж е, ф. 192, оп. 3, д. 162, л. 22 об.
»03 Т а м ж е, ф. 1304, оп. 1, д. 112, л. 81.
242

104 Там же, ф. 192, оп. 3, д. ПО, л. 12;
105 К и н Д., Указ. соч., т. 43.
106 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 43, с. 24.
107 ЦГАСА, ф. 100, оп. 3, д. 100, л. 168.
108 Там же, л. 180.
109 Там же, л. 189.
110 Ленин В. И. Поли. собр. соч., г. 50, с. 329.
111 ЦГАСА, ф. 100, оп. 3, д. 100, л. 281.
112 Там же, л. 277.
113 Лежнев И. Указ. соч., с. 333.
114 ЦГВИА, ф. 5106, оп. 1, д. 98, л. 75.
115 Там же, д. 111, л. 114.
116 Лишь в мемуарах С. М. Буденного есть краткие упоминания
о борьбе с бандой Фомина (Пройденный путь, «Дон», 1970, № 9).
117 ЦГАСА, ф. 25896, оп. 3, д. 133, л. 8.
118 Т а м же, л. 143.
119 Та м же, л. 149.
120 Т а м же, оп. 1, с. 2.
121 Там же, оп. 1, с. 8.
122 Там же, оп. 3, д. 133, лл. 75, 76.
123 Э с б а х Э. Последние дни махновщины на Украине. «Война
и революция», 1926, № 12, с. 47.
124 ЦГАСА, ф. 25896, оп. 3, д. 133, л. 37.
125 Газета «Советский юг», 29 июля 1921 г.
126 ЦГАСА, ф. 25896, оп. 3, д. 69, л. 26.
127 «Дон», 1970, № 9, с. 145.
128 ЦГВИА, ф. 3521, оп. 1, д. 50, л. 10.
129 См. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 410.
130 ЦГВИА, ф. 3561, оп. 1, д. 2, лл, 4, 116.
ЧАСТЬ II. ГРИГОРИЙ МЕЛЕХОВ И ЕГО ОКРУЖЕНИЕ
1 Даты здесь приводятся, естественно, по старому стилю.
2 Л е ж н е в И. Указ. соч., с. 334.
3 Здесь И. Лежнев, пересказывая по памяти слова М. Шолохова,
допустил неточность: в Новороссийске частями Красной Армии было
пленено 22 тысячи белогвардейских солдат и офицеров (см. История
гражданской войны в СССР, т. 4, М., 1959, с. 299).
4 См. «Военная энциклопедия», т. 3, СПб, 1911, с. 230.
5 В 1912 г. праздник святой троицы по православному
календарю был 13 мая.
6 Г у р а В. Мир Шолохова и современный мир.— «Вопросы
литературы», 1975, № 4, с. 76.
ЧАСТЬ III. РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ В «ТИХОМ ДОНЕ»
1 Лежнев И. Указ. соч., с. 222.
2 П а л и е в с к и й П. Пути реализма. М., 1974, с. 208.
3 См. Памятник борцам пролетарской революции, погибшим в
1917—1921 гг. М.—Л., 1925.
4 Кличка носила несколько пренебрежительный характер, по-
французски valet — слуга, отсюда название младшей фигуры в иг-
243

ральных картах; В. Даль в своем словаре дает также иное
толкование: «холоп, хлап, холуй, хам» (т. 1, М., 1955, с. 161).
5 Л е ж н е в И. Указ. соч., с. 94,
6 Критик И. Лежнев сделал за эти «всхлипывания» строгое
внушение Кошевому (да и автору), ход рассуждений таков: «Кошевой,
конечно, «простодушен и неразвит» и «таких людей немало на свете»,
«но (!) из представителей Советской власти он единственный, кого
читатель видит в критическую минуту, когда вспыхивает восстание.
А это обязывает». Какой характерный пример ограниченно
нормативной критики: человека ранили, он один, его за каждым углом
может ждать мучительная смерть, а ему запрещается даже при
торопливом прощании с матерью уронить слезу; это, видимо, от его
«неразвитости»...» (См. Лежнев И. Указ. соч., с. 226.)
7 Расправы Кошевого с пленными не рассматриваются,
например, в известных монографиях В. Гура, В. Гоффеншефера, И.
Лежнева, Ю. Лукина, В. Петелина, А. Хватова, Л. Якименко.
8 Палиевский П. Указ. соч., с. 208.
9 См. подробнее: К а н е в С. Н. Октябрьская революция и крах
анархизма. М., 1974.
10 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 503.

СОДЕРЖАНИЕ
Часть I. Историческая основа романа «Тихий Дон» ... 7
Часть II. Григорий Мелехов и его окружение 73
Часть III. Революционеры в «Тихом Доне» 185

Сергей Николаевич
Семанов
«ТИХИЙ ДОН» —ЛИТЕРАТУРА И ИСТОРИЯ
Редактор Л. Асанов
Художник Д. Мухин
Художественный редактор О. Червецова
Технические редакторы
Л. Киселева, Е. Румянцева
Корректоры
М. Доценко, М. Стрига, Л. Антонова

Кодированный оригинал-макет издания подготовлен на электронном печатно-
кодирующем и корректирующем устройстве «Тула-V». Сдано в набор
28/11-1977 г. Подписано к печати 22/VI-1977 г. А06719. Формат изд. 84Х108!/з2.
Бумага тип. № 1. Печ. л. 7,75. Усл. печ. л. 13,02. Уч.-изд. л. 13,12. Тираж
50 00Э экз. Заказ № 79. Цена 85 коп.
Издательство «Современник»
Государственного комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли и Союза писателей РСФСР
121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4
Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета
Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли, г. Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!
Просим Вас отзывы о книге,
ее содержании,
художественном оформлении
и полиграфическом исполнении
направлять по адресу:
121351. Москва, Г-351, Ярцевская, 4
Издательство «Современник»