/
Текст
! /г
*
************** *
1812 ГОДЪ
Очерки изъ исторіи
русскаго патріотизма
♦
*
*
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
♦
*
♦
С.-Петербургъ
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе*
Забалканскій проспектъ, соб. д. № 75
*
*
*
*
*
*
************* * * * ***********
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе1*.
С.-Петербургъ, Забалканскій просп.» собств. домъ № 75.
„Всемірная Библіотека".
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
и иностранныхъ писателей.
---------
Собраніе сочиненій і і. » ;
А. В. Амфитеатрова.
Съ портретомъ автора.
Въ 25 томахъ. Цѣна каждаго тома т р. 50 к.,
въ излцн. коленк. переплетѣ 2 р.
Содержаніе.
и.
ш.
іт.
„ VI.
„ VIII.
IX.
Княжна: Ч. I. Чортушка на Упжѣ.
Ч. 1. Изъ терема на волю.
Жаръ-цвѣтъ. Ч. I. Киммерійскія
болѣзнь. Ч. 2. Древо жизни.
Отравленная совѣсть. Въ стра-
нѣ любви.
Бабы и дамы: Домашнія новости.
Разрывъ. Ребенокъ. Побѣгъ Лизы
Басовой. Фармазоны. Меблированная
Карменъ. Острожная сказка. К сна
Окрутова. Нелля Раннцсва. Семейство
Чевчи. Въ омутѣ. Мамка. Кельнерша.
Питерскія коитрабапдистки. Курортный
мужъ. Па зарѣ. Почта. Двѣнадцатое
января.
Звѣрь изъ бездны, т. I. Династія при
смерти.
Звѣрь изъ бездны, т. I . Золотое пяти-
лѣтіе.
Звѣрь изъ бездны, т. II. Цезарь-
артпеть.
Звѣрь изъ бездны, т. IV. Погасшія ”
легенды (печатается). ”
Дождя отшумѣвшаго капли: п
Нефтяныя неожиданности. Баку подъ
водою. Юные. Владыки будущаго. Въ
дни войны. Честь и месть. Судъ и
жизнь. Друзья. Желѣзнодорожный ’
разбой. Аркадійское пожарище. Изъ ”
зачеркнутыхъ страницъ. Сѣрая жизнь.
Миѳы жизни: Герныя письма „
Ііт.лія. Русь. Украина. „
Т. XI—ХІЬ Восьмидесятники: Ч. I. Ра рушен-
ныя воли. Ч. I. Крахъ жизни.
п XIII. Марья Лусьева. о борьбѣ съ про-
ституціей. Птички пѣвчія. Катенька.
Илъ старыхъ пѣлъ.
„ XIV. Славные мертвецы: Герщиъ,
Бакунинъ, Михайловскій, Чеховъ, Чу-
провъ и др.
„ XV. Мутные дни: Ч. 1. Великій анек-
дотъ. Большовы и Подхалюзнны. На-
рочная жизнь. Веревка повѣшеннаго.
Между гробомъ и колыбелью. О рус-
скихъ Государственныхъ Думахъ. „Все
равно44. Сергѣй Андреевичъ Муромцевъ.
Ѳ. Н. II лева ко. Гадина. „Конь блѣд-
ный44. „Морская болѣзнь44. Отвѣтъ
читательницѣ. Ч. 1. Письмо о поль-
скомъ вопросѣ. Ч. 3. Новый народъ
и его пѣвцы: Андрей Бѣлый. Ро-
діоновщина. Новая сила. Ч. 4. В. Г.
Короленко.
XVI. Двѣнадцатый годъ.
XVII. Дакать стараго вѣка.
ХѴІП.ч/Дьявоэт-
XIX. Княгиня Пастя. Донъ Жуанъ въ
Неаполѣ. Два чаеа въ благородномъ
собраніи или о чемъ скрипѣла дверь.
Эпидемія. Андреа дель-Сарто.
XX. Померкнувшія дали.
XXI. Ск опспныя ивы.
XXII. Записная книжка литератора.
XXIII. Русскія б или.
XXIV. Улыбки юности.
XXV. Дрогнувшая ночь.
Каталогъ изданія Т-ва „Просвѣщеніе" высылается по требованію безплатно.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова,
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Русскіе писатели:
Аксаковъ, С. Т., подъ редакціей А. Г. Горнфельда;
Андреевъ, Л. Н., со вступительной статьей проф. И. А. Рейснера;
Лн—скій, С. А., подь наблюденіемъ автора;
Амфитеатровъ, А. В., подъ наблюденіемъ автора;
Айзманъ, Д. Я., подъ наблюденіемъ автора;
Гоголь, Н. В., подъ редакціей В. В. Ааллаша;
Добролюбовъ, Н. А., подъ редакціей В. II. Кранихфельда;
Достоевскій, Ѳ. М., съ многочисл. приложеніями;
ЗлатовратскІЙ, Н. И., подъ наблюденіемъ автора;
Кольцовъ, А. В., подъ редакціей Арс. Ив. Введенскаго;
Крыловъ, И. А., подъ редакціей В. В. Каллаша;
Лазаревскій, Б. А., подъ наблюденіемъ автора;
Левитовъ, А. И., со вступ. статьей А. А. Измайлова;
Лермонтовъ, М. Ю., подъ ред. Арс. Ин. Введенскаго;
Максимовъ, С. В., со вступ. статьей П. В. Быкова;
Мачтеть, Г. А., подъ редакціей Д. II. Сильчевскаго;
Муйжель, В. В., подъ наблюденіемъ автора;
Невѣжинь, П. М., подъ наблюденіемъ автора;
Никитинъ, И. С., подъ ред. А. Г. Фомина, со вступительной статьей
Ю. И. АйхенвалвОа;
Немировичъ-Данченко, Вас. И., подъ наблюденіемъ автора;
Олигерь, Н. Ф., подъ наблюденіемъ автора;
Осиповичъ, Н. М., подъ наблюденіемъ автора;
Островскій, А. Н., подъ ред. М. И. Писарева;
Помяловскій, Н. Г., съ біограф. очеркомъ Н. А. Благовпщенскаго;
Потѣхинъ, А. А., подъ наблюденіемъ автора;
Пушкинъ, А. С., подъ редакціей П. О. Морозова и В. В. Каллаша,
Соловьевъ, Н. Я., съ портретомъ автора; .
Танъ, В. Г., йодъ наблюденіемъ автора;
Толстой, Л. Н., подъ редакціей А. ЛІ. Хирьякова;
Шапиръ, Ольга, подъ наблюденіемъ автора.
\ .
----офо------
С.-Петербургъ.
Типо-литографія Акціон. О-ва .Самообразованіе",
ЗабалканскіЛ просп., д. № 75.
Собраніе сочиненій
А. В. АМФИТЕАТРОВА.
Томъ шестнадцатый.
1812 ГОДЪ.
Очерни изъ исторіи русскаго патріотизма.
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество .Просвѣщеніе-,
Забалканскій просп., соб. д. № 75.
Бумага безъ примѣси древесной массы.
Оглавленіе
Стр
I. Наполеонъ — Пугачевъ.......................... 1
II. Левъ Толстой и Александрово воинство .... 86
III. Офицерство .... ...................137
IV. Рыцари 1812 года.............. .... 220
V. Послѣ войны (Андрей Болконскій и Сергѣй
Волконскій).....................................281
А. В. Амфитеатровъ XVI.
Очерки изъ исторіи русскаго
патріотизма.
(1812 годъ.)
А. В. Амфитеатровъ. XVI.
1
I.
Наполеонъ — Пугачевъ.
Знамениты солдатскія слова о войнѣ 1812 года:
— Ну, слава Богу, вся Россія вьпоходъ пошла.
И дѣйствительно, Отечественная война, въ своемъ
послѣ-московскомъ періодѣ, стала походомъ „всей
РоссіиВсенародный патріотическій подъемъ друж-
нымъ возстаніемъ спасъ русское государство отъ
гибели, отъ политическаго порабощенія. Но — чѣмъ же
отблагодарило своихъ спасителей государство? Что
эти спасители для себя-то спасли? Рѣшительно ни-
какихъ правь и выгодъ. Все сбылось совершенно,
по манифесту, составленному Шишковымъ: „По про-
шествіи надобности, т. е. по изгнаніи непріятеля изъ
земли нашей, всякъ возвратится, съ честью и славою,
въ первобытное свое состояніе — къ прежнимъ обя-
занностямъ". Мужикъ повоевалъ, удивилъ своею
доблестью всю Европу, отвоевалъ и теперь возвра-
щался въ ту же помѣщичью крѣпость, что тяготѣла
надъ нимъ до войны. Вышло, что, спасая Россію
и Европу отъ завоевателей-галловъ, онъ для себя
самого спасъ только ненавистное крѣпостное право,
что подвигами своими онъ только закабалилъ себя
еще на пятьдесятъ лѣтъ впередъ.
1*
4
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Чувство громадной неловкости, глубокаго гра-
жданскаго стыда за этотъ обманный результатъ, въ
которомъ государство заставило побѣдителя-раба за-
воевать себѣ лишь обновленіе обветшавшихъ цѣпей
и укрѣпленіе въ нихъ расшатавшихся заклепокъ,
испортило годы побѣдныхъ восхищеній и ликованій
многимъ образованнымъ и яснымъ умамъ, не умѣв-
шимъ заглушить въ себѣ голоса совѣсти. Во главѣ
ихъ надо поставить самого императора Александра
Павловича. Этотъ государь, несомнѣнно весьма по-
пулярный въ народѣ, какъ бодрящее обѣщаніе, на-
дежда и ожиданіе продолженія къ „дней Александро-
выхъ прекраснаго началу", не только не утратилъ
своей народности въ несчастный періодъ Наполео-
нова нашествія, но едва ли не пріумножилъ ее. Его
жалѣли, а въ русскомъ чувствѣ жалѣть — значить
любить. И государь зналъ, что его любятъ. Въ раз-
гаръ самыхъ большихъ опасностей и тревогъ для
отечества и династіи Александръ открыто является
какъ другъ-царь къ другу-народу (напомню хотя бы
знаменитыя московскія сцены въ Слободскомъ дворцѣ
и въ Кремлѣ, такъ ярко изображенныя Л. Н. Тол-
стымъ) \ и всегда онъ привѣтствованъ искренними
восторгами, которые императоръ имѣлъ полное нрав-
ственное право и основаніе принимать какъ ободря-
ющій дружный вотумъ общественнаго довѣрія. Ка-
залось бы, что послѣ побѣды надъ Наполеономъ,
столь удивительной неожиданной, воистину роковой,
стихійной побѣды, Александръ I долженъ былъ, съ осо-
беннымъ удовольствіемъ, встрѣчаться лицомъ къ лицу
1 Впрочемъ, извѣстный князь П. А. Вяземскій, очевидецъ тѣхъ
дней, при выходѣ въ свѣтъ „Войны и мира*, отрицалъ реальность нѣ-
которыхъ изъ этихь сценъ: бросанія бисквитовъ и т. п. Дл. А.іідб.
Наполеонъ — Пугачевъ.
5
съ своимъ народомъ, котораго довѣріе онъ такъ
блистательно, едва ли не сверхъ ожиданій, оправдалъ.
„Не вся ль Европа тугъ была? А чья звѣзда ее
вела!" Сверхъ того, побѣды надъ Наполеономъ,
какъ хорошо извѣстно, утѣшили Александра не только
въ государственномъ, царскомъ самолюбіи, но и въ
личномъ, человѣческомъ. Онъ видѣлъ въ нихъ ре-
абилитацію своихъ умственныхъ способностей и та-
лантовъ, репутація которыхъ въ Европѣ стояла не
высоко. „Согласись, что’до сихъ поръ Европа счи-
тала меня дурачкомъ!" самодовольно сказалъ онъ
одному изъ ближайшихъ генераловъ своихъ предъ
вступленіемъ въ Парижъ. Словомъ, почвъ для по-
казного самодовольства, для того, чтобы выдвинуть
впередъ свою личность, какъ любимца массъ, было
сколько угодно.
Между тѣмъ замѣчается нѣчто совершенно обратное.
Начиная съ 1813 года Александръ I удивляетъ дворъ и
патріотовъ, проявляя рѣшительное отвращеніе къ пу-
бличнымъ оваціямъ, и начинаетъ уклоняться отъ не-
посредственныхъ встрѣчъ съ народными массами,
точно должникъ — отъ кредитора, которому онъ
не въ состояніи заплатить, и это тѣмъ совѣстнѣе,
что кредиторъ добръ и великодушенъ, и не напо-
минаетъ должнику объ его обязательствѣ. Молодой,
еще либеральный (Аракчеевъ только что надвигался)
государь чувствовалъ, что Отечественная война,
начавшись въ Смоленскѣ, разыгравшись послѣ Москвы,
кончилась въ Березинѣ. Дальше опять пошла война
политическаго расчета, война оскорбленнаго предъ
лицомъ всего міра и желающаго всемірно же и кра-
сиво отомстить монарха-самодержца, война моло-
дой династіи, нуждающейся завоевать гегемонію
въ Европѣ, война заинтересованнаго двора и
6
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
высшаго сословія. Какъ только грозный призракъ
Наполеона разсѣялся въ литовскихъ туманахъ, такъ
и изъ-подъ собственныхъ ногъ Александра уплылъ
тотъ великій оплотъ всесословнаго единенія, ко-
торое называется отечествомъ. Рѣшителемъ рус-
скихъ судебъ опять встала передъ нимъ часть
вмѣсто цѣлаго: и рабское, и повелѣвающее, „го-
сподствующее сословіе", — дворянство. Въ иску-
пленіе за новую европейскую войну, которую Але-
ксандръ повелъ, какъ дѣло личнаго самолюбія и во-
преки народному инстинкту, громко высказавшемуся
устами полумертваго Кутузова, дворянство наложило
на волю государя тяжелую руку своихъ интересовъ
и заставило его, хотя и льстя и славословя, дѣлать
внутри страны исключительно только то, чего оно,
дворянство, желало и что почитало себѣ выгоднымъ.
Глубоко выразительны сцены душевной борьбы съ
самимъ собою, которую пережилъ Александръ I подъ
нажимомъ дворянской крѣпостнической воли, подпи-
сывая манифестъ объ окончаніи войны.
„При написаніи сего манифеста, — говоритъ
А. С. Шишковъ въ своихъ запискахъ, — неодно-
кратно читалъ я оный государю, и всегда въ при-
сутствіи графа Аракчеева, чего при прежнихъ чте-
ніяхъ написанныхъ мною бумагъ никогда не бывало.
При первомъ чтеніи государь съ нѣкоторою суро-
востью спросилъ у меня: для чего дворянство
я поставилъ выше воинства? (ибо такъ сперва
у меня было). Я отвѣчалъ, что дворянство есть
первое государственное сословіе, снабжаю-
щее войско изъ среды себя полководцами, военачаль-
никами, ратниками, и словомъ всѣми потребными
силами; а потому, яко цѣлое, долженствуетъ преиму-
ществовать передъ частью самого себя. — „Вотъ, —
Наполеонъ — Пугачевъ.
7
сказалъ мнѣ съ насмѣшкой государь, — стану я равнять
такого-то съ такимъ-тоIй (онъ назвалъ здѣсь два
лица по именамъ). На это отвѣчалъ я: — Государь!
сравненіе двухъ частныхъ лицъ не даетъ справедли-
ваго заключенія о двухъ сословіяхъ, происходящихъ
одно отъ другого". — Я хотѣлъ продолжать еще
далѣе мои доводы, но государь, не слушая меня,
повелительнымъ голосомъ приказалъ мнѣ статью о
воинствѣ поставить выше статьи о дворянствѣ, и я,
въ первый разъ увидя его гнѣвнаго, при-
нужденъ былъ замолчать.
„На другой день, переписавъ бумагу, принесъ я
къ нему оную для подписанія. Прочиталъ еще разъ.
Онъ взялъ перо; но вдругъ остановился, оттолкнулъ
отъ себя бумагу и сказалъ: „Я не могу подпи-
сать того, что противно моей совѣсти, и
съ чѣмъ я нимадо н е с о г л а с е н ъ". Я съ уди-
вленіемъ взглянулъ на него и, увидя, что онъ отъ
досады весь покраснѣлъ, сказалъ ему съ твердостью: —
„Государь! вы нигдѣ при чтеніяхъ моихъ не изво-
лили сдѣлать замѣчанія вашего, и потому я не знаю,
какое мѣсто или слово мое противно мнѣнію и волѣ
вашего величества". Онъ указалъ мнѣ на
статью о помѣщикахъ и крестьянахъ, гдѣ
о существовавшей между ними связи
сказано: „на обоюдной пользѣ основан-
ная". Выраженіе сіе находилъ онъ съ мнѣніемъ
своимъ несогласнымъ и несправедливымъ. Я хотѣлъ
объяснить ему, что всякая связь между людьми, изъ
которыхъ одни повелѣваютъ, а другіе повинуются,
на семъ токмо основаніи нравственна и благотворна;
что самая вѣра и законъ предписываютъ сіе правило,
и что помѣщики, не соблюдающіе онаго, лишаются
власти управлять своими подчиненными; но онъ не
8
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
допустилъ меня ни до какихъ объясненій, вы ч ер-
нилъ одно только сіе выраженіе, оставя
все прочее, тожъ самое подтверждающее,
и отдалъ мнѣ назадъ бумагу для переписанія".
Конечно, эта маленькая вспышка огорченной со-
вѣсти тѣмъ и ограничилась. Александръ I вычерк-
нулъ фразу, которая слишкомъ насмѣшливо ставила
точку на і, но самое і оставилъ неприкосновеннымъ.
Шишковъ и, въ лицѣ его, дворянство ушли изъ
дворца въ немилости, но побѣдителями, унося, въ видѣ
трофея, манифестъ ярко - крѣпостнической окраски,
„то жъ самое подтверждающій", въ которомъ госу
дарство, щедро разсыпая высшимъ сословіямъ и
войскамъ милости и льготы, отвязывалось отъ своихъ
нравственныхъ обязательствъ предъ податными мас-
сами, — буквально, какъ отъ нищихъ, стучащихъ
подъ оконцемъ, — словами: Богъ съ вами!..
„Почтенное мѣщанство и крестьяне, которые тру-
долюбіемъ своимъ извлекаютъ изъ земли первона-
чально для всѣхъ пищу, изъ среды коихъ исходитъ
воинъ на защиту отечества, и которые въ самое
грозное время самолютѣйшей войны показали духъ
православія, вѣрности и мужества, едва ли когда
имѣвшей примѣръ въ бытописаніяхъ... да получатъ
мзду свою отъ Бога". Впрочемъ, императоръ обѣ-
щалъ въ теченіе 1814 года, а можетъ быть и нѣ-
сколькихъ лѣтъ, не производить рекрутскаго набора.
Еще бы! Страна была доведена до такого истощенія,
что объявить новый наборъ для правительства значило
собственными устами пригласить народъ къ бунту.
„Между тѣмъ, мы предполагаемъ и ожидаемъ не-
сомнѣнно, что они въ наставшее послѣ жестокой
брани мирное и спокойное время, пребывая вѣрны
долгу и званію своему, умножатъ прилежаніе
Наполеонъ - - Пугачевъ.
9
свое къ сельскимъ трудамъ и ремесленнымъ промыс-
ламъ и тѣмъ исправятъ нанесенныя непріятелемъ
разоренія. Господи! молю Тя, да сбудутся съ ними
словеса пророка твоего Давида: „Бразды твоя да
у поятся, а жита Твоя умножатся; поля Твоя испол-
нятся тука, овцы будутъ многоплодны и волове Твои
толсти; удолія умножатъ пшеницу, пустыни возве-
селятся и холмы радостью препояшутся. Тако да
взыщетъ ихъ милость Твоя*.
„Со стороны же человѣческаго попеченіяи пра-
вительство обѣщало позаботиться о казенныхъ кре-
стьянахъ, а относительно помѣщичьихъ императоръ
Александръ выражалъ увѣренность, что забота его
объ ихъ благосостояніи предупредится попеченіемъ о
нихъ господъ ихъ. „Существующая издавна между
ними х, русскимъ нравамъ и добродѣтелямъ свой-
ственная связь, прежде и нынѣ многими опытами
взаимнаго ихъ другъ другу усердія и общей
къ отечеству любви ознаменованная, не оставляетъ
въ насъ нималаго сомнѣнія, что съ одной стороны
помѣщики отеческою о нихъ, яко о чадахъ своихъ,
заботою, а съ другой — они, яко усердные домо-
чадцы, исполненіемъ сыновнихъ обязанностей и долга
приведутъ себя въ счастливое состояніе, въ какомъ
процвѣтаютъ добронравныя и благополучныя се-
мейства*.
Чудовищность такого противоестественнаго ре-
зультата, такой неслыханной сословной неблагодар-
ности, выступала впередъ тѣмъ ярче и рельефнѣе,
что ей предшествовала полоса почти паническаго
страха передъ тѣми самыми темными массами, кото-
1 Вотъ здѣсь и помѣщена была Шишковымъ фраза: „на обоюд-
ной пользѣ основанная*", съ которою не согласился императоръ Але-
ксандръ.
10
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
рымъ теперь предлагалось искать своей награды у Бога
и пророка Давида, „исправляя нанесенныя непріяте-
лемъ разоренія", а гражданскія права свои осно-
вать на „взаимномъ другъ другу усердіи"... крѣ-
постныхъ съ крѣпостниками, рабовъ съ рабовладѣль-
цами! Военная драма 1812 года настолько ярка и
эффектна, что ея внѣшняя исторія всегда заслоняла
и до сжСь поръ заслоняетъ картину внутренняго со-
стоянія того театра, на которомъ она разыгралась,
то есть крѣпостной Россіи, мужицкой Россіи. Отъ
этого справедливаго упрека не избавлена даже ге-
ніальная эпопея Л. Н. Толстого, и довольно надмен-
ный, но не весьма правдивый отвѣтъ, которымъ онъ
отразилъ это обвиненіе въ „Послѣсловіи" къ „Войнѣ
и миру", весьма слабъ и не убѣдителенъ1. Отсут-
ствіе крестьянства на сценѣ „Войны и мира, какъ
1 Вотъ эта любопытная часть .Послѣсловія**:
„Характеръ времени, какъ мнѣ выражали нѣкоторые читатели при
появленіи въ печати первой части, недостаточно опредѣленъ въ мо-
емъ сочиненіи. На этотъ упрекъ я имѣю возразить слѣдующее. Я
знаю, въ чемъ состоитъ тотъ характеръ времени, котораго не находятъ
въ моемь романѣ,—это ужасы крѣпостного права, замуровываніе женъ
нъ стѣны, сѣченіе взрослыхъ сыновей, Салтычиха и т. п.; и этотъ
характеръ того времени, который живетъ въ нашемъ представленіи, я
не считаю вѣрнымъ и не желалъ выразить. Изучая письма, дневники,
преданія, я не находилъ всѣхъ ужасовъ этого буйства въ большей
степени, чѣмъ нахожу ихъ теперь или когда-либо. Въ тѣ времена
также любили, завидовали, искали истины, добродѣтели, увлекались
страстями; та же была сложная, умственно-нравственная жизнь, даже
иногда болѣе утонченная, чѣмъ теперь въ высшемъ сословіи. Ежели
въ понятіи нашемъ составилось мнѣніе о характерѣ своевольства и
грубой силы того времени, то только оттого, что въ преданіяхъ, за-
пискахъ, повѣстяхъ и романахъ до насъ наиболѣе доходили выступаю-
щіе случаи насилія и буйства. Заключать о томъ, что преобладающій
характеръ того времени было буйство, такъ же несправедливо, какъ
несправедливо заключилъ бы человѣкъ, изъ-за горы видящій однѣ
макушки деревъ, что въ мѣстности этой ничего нѣтъ, кромѣ деревьевъ.
Есть характеръ того времени (какъ и характеръ каждой эпохи), выте-
кающій изъ большей отчужденности высшаго круга отъ другихъ со-
словій, изъ царствовавшей философіи, изъ особенностей воспитанія,
изъ привычки употреблять французскій языкъ и т. п. И этогъ харак-
теръ я старался, сколько умѣлъ, выразить**.
Наполеонъ — Пугачевъ.
11
основной силы государства, появленіе его не иначе
какъ въ эпизодическихъ анекдотахъ, нужныхъ по
ходу интриги романа, является одною изъ немногихъ
слабыхъ сторонъ „Войны и мира", но зато и —
слабостью органическою. Такою глубокою слабостью,
что въ результатѣ ея 1812 годъ остался въ ге-
ніальной картинѣ Толстого все-таки недописаннымъ,
а самая картина поэтому — способною старѣть и, по
мѣрѣ хода всеоткрывающаго времени, блѣднѣть изъ
чуть не абсолютныхъ внушеній художественной ин-
туиціи въ условность, иногда уже расшатанную или
даже отжившую. Отъ такого историческаго ослаб-
ленія не ушли даже наиболѣе яркіе общественные
эпизоды романа, въ родѣ потрясающихъ страницъ объ
убійствѣ Верещагина. Эта знаменитая сцена — одна
изъ самыхъ высокихъ нотъ во всемъ изобразитель-
номъ творчествѣ Л. Н. Толстого. Какъ она глу-
боко взята, какъ потрясающе дѣйствуетъ она на умъ
и чувства, достаточнымъ показателемъ можетъ слу-
жить впечатлѣніе столь серьезнаго и разсудочнаго
человѣка, какъ Н. К. Михайловскій: въ своей зна-
менитой статьѣ „Герои и толпа" онъ пользуется
толстовскою сценою какъ основнымъ, законополож-
нымъ человѣческимъ документомъ. И, однако, кто
читалъ записки Рунича или Каролины Павловой, уже
не будетъ захваченъ страницами Толстого съ тою
силою, какъ побѣждаютъ онѣ читателя не преду-
прежденнаго. Почему? Отнюдь не потому, чтобы
деревянная изобразительность Рунича или жеманная —
Павловой могла равняться съ толстовскою, не говоря
уже о томъ, чтобы ее превзойти. А просто потому,
что Руничъ и Павлова обнажили въ грязной исторіи
убійства Верещагина фактическую подкладку такой
чудовищной низости, такой мелочной подлости Ростоп-
12
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
чина, какихъ Толстой, окончившій романъ свой за
15 лѣтъ до публикаціи названныхъ записокъ, за
Ростопчинымъ, все-таки, не предполагалъ, не рѣшился
предположить. Такимъ образомъ, Ростопчинъ, кото-
рый сорокъ лѣтъ тому назадъ казался намъ худо-
жественно совершенно исчерпаннымъ, теперь тре-
буетъ новаго добавочнаго изображенія, ибо изъ-за
толстовскаго его портрета выглядываютъ черты фо-
тографіи Рунича, и страшная дѣйствительность рѣзко
и требовательно принижаетъ смягченное литературное
творчество. Когда Толстой писалъ „Войну и миръ",
знаніе 1812 года, сжатое цензурными условіями
и трафаретомъ офиціальной исторіи, было очень
слабо вообще, а въ широкой публикѣ совершенно
ничтожно, анекдотично и, въ огромномъ большин-
ствѣ легендъ своихъ, фантастично и пустопорожне:
что-то въ родѣ той „Исторіи о генералахъ**, которую
Чичиковъ заставилъ сочинять Тентетникова. Одна
изъ главнѣйшихъ заслугъ „Войны и мира" въ томъ
и состоитъ, что вольный и глубокій геній Толстого
опрокинулъ всѣ шаблоны, стеръ всѣ трафареты,
смылъ наслоенія Михайловскаго-Данилевскаго и дру-
гихъ офиціальныхъ „баснописцевъ" 1, произвелъ
переоцѣнку огромному числу авторитетныхъ цѣнно-
стей Александрова вѣка и, сквозь анекдоты и ле-
генды, разсмотрѣлъ простыя движущія силы герои-
ческой эпохи, о которыхъ до Толстого мало кто
помышлялъ, почти никто не говорилъ, и дикимъ,
непристойнымъ, не-патріотическимъ, запретнымъ по-
читалось помышлять и говорить о нихъ. Только
Толстой снялъ съ Отечественной войны густую обо-
1 Такъ на похоронахъ И. А. Крылова обозвалъ Михайловскаго-
Данилевскаго Кукольникъ. (Другіе приписываютъ эту остроту кн.
А. С. Меньшикову.) •
Наполеонъ — Пугачевъ.
13
ломку анекдота какъ хвастливо-патріотическаго, такъ
и — обратно — отрицательно-„либеральнаго", прини-
жающаго. Только благодаря Л. Н. Толстому, исторія
1812 года перестала быть исторіей о генералахъ, и
Отечественная война осмыслила свое названіе, такъ
какъ, изъ-за Александра и Наполеона, изъ-за фор-
мулярныхъ списковъ Барклая, Кутузова, Багратіона,
Мюрата, Даву, впервые выглянули загадочныя громады
народовъ, чыо слѣпую волю таинственно осуществляли
и Александръ и Наполеонъ, и всѣ славные люди
блестящихъ формулярныхъ списковъ. Но Л. Н. Тол-
стой стоялъ только у начала пути. Съ тѣхъ поръ
русская мемуарная литература о 1812 годѣ, благо-
даря облегченной къ этому роду произведеній цен-
зурѣ, выросла неимовѣрно, томы ея надо считать
многими десятками. Читая „Войну и миръ" въ
1911 году, очень часто чувствуешь невольныя автор-
скія недоговоренности и явныя ошибки тамъ, гдѣ сей
часъ ихъ не то что всегда зоркій Толстой, но и никогда
не зоркій г. Мережковскій не могъ бы уже сдѣлать. Вы
то и дѣло спотыкаетесь о мѣста, гдѣ Толстой „не дога-
дался". Но, правду сказать, гораздо больше въ этомъ
изумительномъ эпосѣ такихъ мѣстъ, гдѣ Толстой уди-
вляетъ тѣмъ, что догадался — и какъ еще и вѣрно и
ясно, вопреки тому, что для догадки въ его распо-
ряженіи еще не было иного наводящаго матеріала,
кромѣ художественной интуиціи. Поистинѣ, пора-
зительно и количество и зрѣлище правильныхъ ре-
зультатовъ, которое извлекъ Толстой гадательнымъ,
чаще всего апріорнымъ орудіемъ этимъ изъ довольно
скудныхъ матеріаловъ своего времени. Одной уже
насквозь національной фигуры Кутузова, обращенной
Толстымъ въ типъ-символъ, достаточно, чтобы прекло-
ниться въ „Войнѣ и мирѣ" предъ психологическимъ
14
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма
проникновеніемъ, оправданнымъ до мельчайшихъ по-
дробностей всѣмъ, что затѣмъ полвѣка архивной
работы и мемуарнаго публикованія о Кутузовѣ от-
крыли. Такъ что запоздалое на полвѣка недоволь-
ство тѣмъ, что чего-нибудь нѣту, тонетъ въ изум-
леніи предъ тѣмъ, что есть; въ „Войнѣ и мирѣ",
конечно, не находишь много такого, что мы-то въ
1911 году знаемъ, а Толстой въ 1864—1869 не
зналъ, но гораздо больше находишь такого, чего не
ожидаешь, чего съ полнымъ правомъ у него могло бы
и не быть.
Но много — не все. И, какъ бы высоко ни ста-
вили мы „Войну и миръ", но было бы грубымъ
фанатическимъ преувеличеніемъ признать ее произ-
веденіемъ, исчерпывающимъ содержаніе 12-го года, от-
лившимъ эту эпоху въ форму художественной закон-
ченности, вобравшимъ въ себя весь національный и
человѣческій смыслъ своихъ событій, подобно тому,
какъ видимъ мы это въ циклѣ „Иліады" и „Одиссеи".
Напротивъ, я думаю, что эпоха 12-го года, широко
раздвинутая новѣйшимъ изученіемъ, можетъ быть об-
рабатываема новыми серьезными художниками слова
весьма и весьма иначе—такъ, чтобы договорить и
дорисовать многое, чего у Толстого нѣтъ, и что по-
добные опыты весьма полезны и желательны. Болѣе
того, я думаю, что художественный пересмотръ вопроса
о 1812 годѣ — насущная потребность новаго лите-
ратурнаго вѣка. Хорошо было бы, если бы нашелся
крупный творческій талантъ, способный не парали-
зоваться священнымъ ужасомъ предъ авторитетомъ
Льва Толстого. Пора снова разобрать темы великой
народной драмы на почвѣ новыхъ накопленныхъ
матеріаловъ и слишкомъ сорокалѣтнихъ историче-
скихъ ученыхъ трудовъ, двусторонне нароставшихъ
Наполеонъ — Пугачевъ.
15
какъ въ Россіи, такъ въ Европѣ, и съ новыхъ то-
чекъ зрѣнія, которыя въ эпопеѣ Толстого едва лишь
мерцали робкими звѣздочками, тогда лишь смутно
понятными и ему-то самому, теперь же обратились
въ широкораспространенныя, массовыя міровоз-
зрѣнія.
Помимо того надменнаго недовѣрія къ ужасамъ
крѣпостного права, которое вообще неоднократно
прорывалось у Толстого шестидесятыхъ годовъ и
такъ ярко подчеркнуто имъ въ „ Послѣсловіии къ
„Войнѣ и миру", Л. Н. Толстой, если бы даже и не
питалъ этого недовѣрія, опять таки не располагалъ
достаточнымъ количествомъ обработанныхъ мате-
ріаловъ по исторіи крестьянства, которыми богата
наша эпоха. Тогда все это былъ архивный мате-
ріалъ, требовавшій работы по первоисточникамъ, да
и къ тѣмъ-то доступы были условны и ограничены.
Такъ что, если бы даже Толстой отказался отъ сво-
его (тогдашняго) субъективно - снисходительнаго от-
ношенія къ крѣпостному праву, то врядъ ли онъ
могь бы изобразить его иначе какъ легендарно и
анекдотически. А такой манеры изображенія онъ
терпѣть не могъ и до извѣстной степени въ от-
вращеніи своемъ былъ правъ, ибо анекдотъ не
матеріалъ для обобщеній, которыхъ Толстой искалъ
въ каждомъ писаніи своемъ и безъ которыхъ не
видѣлъ цѣли въ литературѣ. Но, какъ бы то ни
было, взаимодѣйствіе всѣхъ этихъ причинъ —
и субъективной: тенденціи тогдашняго Толстого, —
и совершенно объективной: отсутствія матеріаловъ,
которые могли бы его отъ тенденціи этой отвлечь
(какъ и отвлекли впослѣдствіи), — сдѣлали то,
что „Война и миръ" почти совершенно замол-
чала одинъ изъ важнѣйшихъ факторовъ двѣнадцатаго
16
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
гола: крѣпостное право. Между тѣмъ въ великой
сумятицѣ и паникѣ тогдашняго общества факторъ
этотъ стоялъ едва ли не на первомъ планѣ. Ибо,
когда мы пристально вглядываемся въ тотъ непонят-
ный ужасъ, который внесло въ военно-дворянскую
Россію вторженіе Наполеоновой арміи, то историче-
скіе документы весьма скоро обнаруживаютъ намъ
въ ужасѣ этомъ, подъ элементомъ страховъ къ врагу
внѣшнему, элементъ страховъ къ врагу внутрен-
нему — едва ли не большій и не серьезнѣйшій пер-
ваго. Этимъ внутреннимъ врагомъ представлялась
въ глазахъ дворянства и тѣсно связанной съ нимъ
бюрократіи крѣпостная крестьянская масса. Думали
и ждали, что Наполеонъ, — впослѣдствіи уничтожен-
ный этими крѣпостными мужиками, — идетъ, чтобы
разбить ихъ цѣпи-крѣни и положить конецъ господ-
чинѣ.
Онъ, въ самомъ дѣлѣ, думалъ о подобной осво-
бодительной мѣрѣ — и до сихъ поръ не совсѣмъ
понятно, почему онъ отложилъ ее такъ далеко, что
уже не въ состояніи былъ къ ней прибѣгнуть. Же-
стокій и неблагодарный сынъ, но все же сынъ Вели-
кой Революціи, Наполеонъ, разнеся по всей Европѣ
свой кодексъ и права человѣка, являлся освободи-
тельнымъ орудіемъ, дробителемъ сословныхъ граней
даже тамъ, гдѣ онъ совсѣмъ того не желалъ: это
было его стихійное, машинальное дѣйствіе, един-
ственно сила котораго и выростила его всеевропей-
скую имперію; единственно сила котораго и выро-
стила его легенду, оказавшуюся достаточно могучею,
чтобы въ теченіе полустолѣтія выручать изъ бѣды
и поддерживать обманы и соблазны бонапартизма.
Два столь разные поэта, какъ Г. Гейне и нашъ
Пушкинъ, дословно сошлись въ этомъ пониманіи
Наполеонъ — Пугачевъ.
17
Наполеоновой легенды, въ исторической оцѣнкѣ
Наполеона-Освободителя:
Хвала! Онъ русскому народу
Великій жребій указалъ
И міру вѣчную свободу
Изъ мрака ссылки завѣщалъ.
Трудно сомнѣваться въ томъ, что стихійная маши
нальность эта оправдала бы себя и на русской
почвѣ, если бы весь налетъ, промахъ и крушеніе
Наполеоновскихъ полчищъ не совершились съ такою
головокружительною быстротою.
Нѣтъ такихъ крупныхъ и серьезныхъ историче-
скихъ дѣлъ, которыя совершенно лишены были бы
комическаго элемента.
Г-жа Оберъ-Шальме, — та самая, которую въ
„Войнѣ и мирѣ* М. Д. Ахросимова (Офросимова)
звала Оберъ-Шельмой, — владѣлица модной тогдаш-
ней гостиницы и богатаго магазина различныхъ
предметовъ роскоши, — хвасталась впослѣдствіи,
что это она отговорила Наполеона отъ намѣренія
освободить крѣпостныхъ крестьянъ.
„Императоръ сталъ разспрашивать ее о настро-
еніи умовъ въ Россіи, о способахъ управленія, кото-
рое онъ намѣревался устроить въ Москвѣ, выражая
желаніе, чтобы оно наиболѣе соотвѣтствовало нра
вамъ жителей. Между прочимъ онъ спросиль ее
„Что вы думаете о предположеніи освободить рус-
скихъ крѣпостныхъ людей?* — „Если ваше вели-
чество позволите мнѣ откровенно выразить мое мнѣ-
ніе въ отношеніи къ этому предмету, — отвѣчала
Оберъ-Шальме, то я смѣю замѣтить, что можетъ
быть одна треть изъ нихъ пойметъ это благодѣяніе,
двѣ другія не поймутъ даже, о чемъ имъ гово-
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 2
18
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма
рятъ". — „Но рѣчи и примѣръ первыхъ увлекутъ
за собою и остальныхъ", возразилъ Наполеонъ. „Ва-
ше величество можете ошибиться, — продолжала фран-
цуженка : — здѣсь не то, что въ полуденной Европѣ.
Русскій недовѣрчивъ, его трудно расшевелить. Дво-
ряне не замедлять воспользоваться минутою колеба-
нія, и эти новыя идеи будутъ представлены какъ
безбожныя и нечестивыя. Увлечь ими чрезвычайно
будетъ трудно, даже невозможно."
Выслушавъ такое разсужденіе, Наполеонъ поню-
халъ табаку, что служило признакомъ неудоволь-
ствія ; но, отпуская г-жу Оберъ, благосклонно обѣ-
щалъ ей свое покровительство.
Шевалье д’Изарнъ (Ойеѵаііег сГТзагпе), фран-
цузъ легитимистъ, которому суждено было пере-
жить въ Москвѣ нашествіе своихъ соотечественни-
ковъ, большой ненавистникъ Наполеона, подтвер-
ждаетъ легенду объ этой странной аудіенціи, приба-
вляя: „Не знаешь что подумать о великомъ человѣкѣ,
который спрашиваетъ и кого же, г-жу Оберъ Шаль-
ме, о предметахъ политики, администраціи и ищетъ
совѣта для своихъ дѣйствій у женщины! Не слѣ-
дуетъ думать, что она одна удостоилась такой ми-
лости: къ ниму также приводили множество невѣ-
жественныхъ глупцовъ, и онъ у нихъ искалъ истины.
Люди болѣе благоразумные избѣгали этого опаснаго
человѣка и сказывались больными". Издатель же за-
писокъ Шевалье д’Изарна защищаетъ и самую воз-
можность для Наполеона спросить совѣта у этой
госпожи: „Я могу утвердительно сказать, что г-жа
О*** слыла у всѣхъ соотечественниковъ и въ томъ
числѣ у Шевалье д’Изарна за женщину вполнѣ за-
служивающую уваженія и обладающую рѣдкой энер-
гіей. Несчастная заплатила ужасною цѣною за ро-
Наполеонъ — Пугачевъ.
19
новую честь поговорить съ современнымъ Чингисъ-
Ханомъ" *.
Весьма можетъ быть, что хвастовству г-жи Оберъ-
Шальме не больше цѣны, чѣмъ разсказамъ генерала
Иволгина въ „Идіотѣ* Достоевскаго о томъ, какъ
онъ былъ пажемъ у Наполеона. Но уже самый спо-
собъ хвастовства характеренъ. Не надо забывать,
что оно исходитъ изъ устъ женщины, которой ма-
газинъ служилъ своего рода клубомъ, сборнымъ мѣ-
стомъ для всего высшаго и богатаго московскаго об-
щества и, слѣдовательно, можетъ являться отголо-
скомъ его подслушанныхъ и навѣянныхъ взглядовъ
и мнѣній. Общество же это выдавало истинный
смыслъ страховъ своихъ, когда звало Наполеона . ..
Пугачевымъ!
„Я утѣшаюсь мыслью, что чрезъ нѣкоторое вре-
мя, когда меня уже не станетъ, солнце будетъ грѣть
и освѣщать поколѣніе, противу нынѣшняго счастли-
вѣйшее, которое не изъ собственнаго опыта, но толь-
ко по преданіямъ будетъ проклинать Наполеона-
Пугачева" („Русскій Арх." 1876, III, 132, И. М.
Муравьевъ-Апостолъ).
„Наполеонъ въ Италіи былъ бы начальникомъ
бандитовъ, въ Испаніи предводительствовалъ бы
бандолерами; сдѣлался бы въ Германіи разбой-
ничьимъ атаманомъ; въ Россіи — Пугачевымъ;
Гей немаломъ (?) въ Англіи: въ одной Франціи
онъ могъ царствовать и — царствуетъ" (тамъ же,
136).
Или — когда почитало опаснѣйшимъ изъ всѣхъ
распространяемыхъ слуховъ миѳъ, будто Наполеонъ —
сынъ Екатерины II и идетъ требовать половины цар-
1 Она погибла при отступленіи Наполеоновой арміи изъ Москвы
жертвою лишеній и холода.
2*
20
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ства, которое де, по завѣщанію матери, долженъ
былъ отдать ему императоръ Павелъ. Дворянство
чуяло въ этихъ вздорахъ знакомое, недавнее, серь-
езное пугало: тѣнь самозванства, сорокъ лѣтъ тому
назадъ потрясшаго имперію неразрывною съ нимъ
идеей — о мужицкомъ царѣ, одѣляющемъ землей
и волей.
Наполеонъ былъ знакомъ съ этими воплями рус-
ской дворянской противъ него ненависти и, по воз-
вращеніи въ Парижъ, 20 декабря 1812 года, въ
торжественной рѣчи, произнесенной предъ сенато-
рами, хвалился, что не воспользовался возможностью
произвести въ Россіи крѣпостную революцію.
„Ьа ^иегге дие ]'е зоиііепз сопіге Іа Киззіе езі
ипе ^иегге роіііідие. Ле Гаі іаіі запз апітозііё.
Л’еиззе ѵоніи Іиі ёраг&пег Іез шаих ди’еііе гнёте
з’езі Гаііз. Л’аигаіз ри аппег Іа ріиз ^гапсіе рагііе сіе
за рориіаііоп сопіге еііе-тёте, еп ргосіатапі Іа ІіЬегіё
дез езсіаѵез. ІЛп §гапс1 потЬге сіе ѵіііа^ез те Гопі
сіетапсіё; таіз Іогздие і’аі соппи І’аЬгиііззетепі сіе
ееііе сіаззе потЬгеизе сіи реиріе гиззе, ]*е те зиіз
геіизё а ееііе піезиге циі аигаіі ѵоиё А Іа тогі еі аих
ріиз іеггіЫез зирріісез Ьіеп сіе іатіііез. Моп агтёе
а еззиуё сіез регіез, таіз с’езі раг Іа гі^иеиг ргётаіигёе
сіе Іа заізоп еіси. Т. е. „Война, которую я веду съ
Россіей, есть война политическая. Я воевалъ безъ
злобы. Я желалъ избавить ее отъ золъ, которыя
она сама себѣ причинила. Я могъ бы вооружить
противъ нея наибольшую часть ея собственнаго на-
родонаселенія, провозгласивъ свободу рабовъ. Мно-
жество деревень просило меня объ этомъ; но когда
я узналъ, въ какой загрубѣлости пребываетъ этотъ
многочисленный классъ русскаго народа, я отказался
отъ этой мѣры, которою столь многія семейства
Наполеонъ — Пл'ГЛЧЕвъ.
21
обрекались на смерть и на самыя жестокія мученія.
Моя армія понесла потери, но это отъ преждевре-
менно наступившей суровой погоды “ („Русскій
Арх.“ 1876, 379).
Французскіе источники распространяются объ
этихъ намѣреніяхъ и возможностяхъ Наполеона очень
скупо и безъ всякой увѣренности. „ Несомнѣнно,
что было извѣстное соглашеніе между Наполеономъ
и французами, жившими въ Россіи. Главныя нити
этого соглашенія находились въ рукахъ французскаго
доктора Миливье (Міііѵіег)1 лѣтъ двадцать жившаго
въ Москвѣ и составившаго себѣ огромное состояніе.
Онъ ѣздилъ нѣсколько разъ изъ Россіи во Францію
и побуждалъ Наполеона, ложными разсужденіями,
предпринять походъ на Россію. Онъ сопровождалъ
Наполеона во все время кампаніи; онъ увѣрялъ, что
какъ только появятся подъ Москвою хотя бы
50.000 французскихъ войскъ, крестьяне возстанутъ
противъ своихъ господъ, и вся Россія будетъ поко-
рена “ (Записки графа Боволье, „Русская Стар.а 1893,
январь, 23). Повидимому, для участниковъ на-
шествія крѣпостное движеніе было козыремъ непо-
нятнымъ или казалось излишнимъ. Фактическое
освобожденіе отъ крѣпости совершилось уже самымъ
занятіемъ русской территоріи французскими войсками.
Акты французскаго управленія въ Смоленской губерніи
нигдѣ не выказываютъ какой-либо разницы въ отно-
шеніяхъ къ населенію свободному и крѣпостному.
Такъ что вопросъ, собственно говоря, уже разрѣ-
шался дѣломъ, и Наполеону оставалось только за-
крѣпить его торжественнымъ словомъ, котораго зна-
1 Метивье. Онъ упоминается въ „Войнѣ и мирѣ- какъ шпіонъ*
заподозрѣнный старымъ княземъ Н. А. Волконскимъ.
22
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизм
ченія Наполеонъ не дооцѣпиль, а русское дворян-
ство, наоборотъ, не только знало ему цѣну настоящую,
но, пожалуй, даже ее преувеличивало. Оно ждало
рокового момента со страхомъ людей, живущихъ на
вулканѣ и увѣренныхъ, что рано или поздно земля
должна развернуться подъ ихъ ногами. Трепетъ
русскаго дворянства и правительства предъ этою
угрозою, существо которой, повторяю, самъ Напо-
леонъ, повидимому, мало понималъ \ потому что
слишкомъ слабо и небрежно на ея струнѣ игралъ, —
ярко отражается въ писаніяхъ самаго суетливаго и
безтактнаго, но весьма смышленнаго и не обдѣлен-
наго чутьемъ народнымъ, политическаго дѣятеля
1812 года: графа Ѳ. В. Ростопчина. Его посланія
къ московскимъ жителямъ главнымъ образомъ на-
правлены къ цѣли „вооружить умы“ противъ Напо-
леона. Эта задача, довольно странная для такого
грознаго времени, которое должно было „вооружить
умы* уже само по себѣ, естественнымъ ходомъ со-
бытій, свидѣтельствуетъ, что патріотизмъ московскаго
населенія висѣлъ на ниточкѣ. Ростопчинскія афишки,
написанныя на языкѣ, который Л. Н. Толстой спра-
ведливо называлъ „ерническимъ*, и составленныя со
всѣмъ высокомѣріемъ народничающаго барина, увѣ-
реннаго, что онъ убѣждаетъ среду, не очень-то хит-
1 Почему онъ не могъ понять, или, даже понимая, не хотѣлъ
использовать эту угрозу, я изложу въ одномъ изъ дальнѣйшихъ
„Очерковъ" — „Рыцари 1812 года*. Здѣсь достаточно отмѣтить, что
Наполеонъ, уже не первый консулъ, но императоръ, не республи-
канецъ-революціонеръ, но, такъ сказать, военный антрепренеръ „либе-
ральнаго порядка" ьъ Европѣ, очутился, войдя въ Россію, передъ
дилеммою: освободить ему крестьянъ, что облегчило бы побѣду и
завоеваніе, или озлобить ихъ освобожденіемъ господствующій классъ,
что затруднило бы Наполеону и необходимый миръ, и дальнѣйшія
отношенія къ государству, которое завоевывать въ точномъ смыслѣ
этого слова, чтобы сдѣлать изъ него часть французской территоріи,
онъ, конечно, никогда не помышлялъ.
Наполеонъ — Пугачевъ.
23
рую и тонкую, полны удивительныхъ обмолвокъ и
оговорокъ въ сказанномъ отношеніи:
„Не бойтесь ничего, — наша туча, да мы ее
отдуемъ; все перемелется, мука будетъ, а береги-
тесь одного: пьяницъ да дураковъ; они распустятъ
уши, шатаются, да и другимъ въ уши врасплохъ
надуваютъ. Иной вздумаетъ, что Наполе-
онъ за добромъ идетъ; а его дѣло кожу
драть: обѣщаетъ все, а выйдетъ ничего. Солдатамъ
сулитъ фельдмаршальство, нищимъ золотыя горы,
народу свободу; а всѣхъ ловитъ за виски, да
и въ тиски, и пошлетъ на смерть: убьютъ либо
тамъ, либо тутъ. И для сего, я прошу, если
кто изъ нашихъ, или изъ чужихъ ста-
нетъ его выхвалять и сулить то и дру-
гое, то какой бы онъ ни былъ, за хохолъ
да и на съѣзжую: тотъ, кто возьметъ, тому
честь, слава и награда; а кого возьмутъ, съ тѣмъ я
раздѣлаюсь, хотя пяти пядей будь во лбу; мнѣ на
то и власть дана“ („Русскій Арх.“ 1875, II, 389).
Въ то время, какъ царь и армія воюютъ, въ
лицѣ Наполеона, съ врагомъ внѣшнимъ, Ростопчинъ
гораздо больше боялся его какъ врага внутренняго.
„Онъ питалъ, — говоригь одинъ изъ историковъ
1812 года, А. Н. Поновъ, — самое оскорбительное
для русскаго народа подозрѣніе, и потомъ былъ
увѣренъ, что его вліяніе и принятыя имъ мѣры
отклонили это зло“ Подозрѣніе, конечно, было
оскорбительно, а самонадѣянный Ростопчинъ бралъ
на себя слишкомъ много, выставляя себя спасителемъ
внутренняго мира Россіи, но — что почва для подо-
зрѣнія была, подтверждается тѣмъ обстоятельствомъ,
что на опасность народнаго движенія указываютъ,
съ другой стороны, представители самой ненавистной
24
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
и сомнительной для Ростопчина части общества:
масоны. Вотъ что писалъ отъ 19 сентября 1812 года
изъ Вологды извѣстному С. С. Ланскому еще болѣе
извѣстный Поздѣевъ:
„Одни дворяне и ихъ приказчики побуждаютъ
къ повиновенію государю, дабы подати, подводы и
прочіе налоги давать. А дворяне къ мужикамъ
остужены разсѣяніемъ слуховъ отъ временъ
Пугачева о вольности, и все это поддержива-
лось головами французскими и изъ русскихъ, а нынѣ
и паче французами, знающими, что оная связь со-
держала, укрѣпляла и распространяла Россію, а
именно связь государя съ дворянами, поддерживаю-
щими его власть надъ крестьянами, кои теперь
крайне отягощены наборомъ рекрутъ, милиціей и
такъ называемымъ ополченіемъ нынѣ, и особливо въ
Московской губерніи, которая теперь уже не наша.
И слышу, пишутъ изъ подмосковной дворовые, что
уже мужики выгнали дворовыхъ всѣхъ въ однѣхъ
рубашкахъ вонъ теперь; а нынЬ уже зима: куда
идти безъ хлѣба и одежи? Въ лѣса? замерзнуть и
погибнуть съ голоду ? Вотъ состояніе Россіи. А
сердце государства, Москва, взята, сожжена. Войска
мало, предводители пятятся назадъ; научились на
разводахъ только, а далѣе не смыслятъ; войска по-
теряли прежній духъ, а французы распростра-
няются всюду и проповѣдуютъ о вольности
крестьянъ, — то и ожидай всеобщаго (воз-
станія). При этакомъ частомъ и строгомъ рекрут-
ствѣ и наборахъ ожидай всеобщаго бунта противъ
государя и дворянъ и прикащиковъ, кои власть
государя подкрѣпляютъ* („Русскій Арх.* 1875, III, 13).
И еще:
„Гдѣ теперь безопасность?—писалъ Поздѣевъ къ
Наполеонъ — Пугачевъ.
25
гр. Разумовскому нѣсколько дней спустя, 21 сен-
тября, — потому что и м у ж и к и наши, по вкоре-
ненному Пугачевымъ и другими м о л о д ы м и
головами желанію, ожидаютъ какой-то
вольности, хотя и видятъ разореніе совершенное;
но очаровательное слово вольность кру-
житъ ихъ, ибо мало смыслящихъ; а прочее все
число, такъ какъ и во всѣхъ состояніяхъ, глупые и
невѣждыи (тамъ же).
Въ 1817 году тотъ же Поздѣевъ, перепуганный
слухами о волѣ, пишетъ рядъ писемъ къ друзьямъ
своимъ, доказывая, что раскрѣпощеніе крестьянъ на
Руси равносильно революціи и пугачевщинѣ. Въ
одномъ изъ нихъ есть такое воспоминаніе: „А расколь-
ники, тѣ дремать не станутъ. Хорошо, что при
входѣ Наполеона въ Москву голова безпоповщины,
Илья Алексѣевъ, уже умеръ. Я его зналъ; онъ бы
весьма захотѣлъ бы, да и далъ бы Наполеону совѣть,
чтобы раздробить Россію и сдѣлать его царемъ
какой-нибудь части. То, что не сдѣлалось при Пу-
гачевѣ, Боже сохрани, нынѣ станутъ дѣлаться этакія
варварства" („Русскій Арх." 1872, II, 1886).
О томъ, что такое настроеніе въ дворянствѣ
было господствующимъ, мы имѣемъ современныя
показанія и отъ иностранцевъ, — въ томъ числѣ,
напримѣръ, отъ нѣмца, чиновника русской службы,
великаго энтузіаста крѣпостного права и связанныхъ
съ нимъ „патріархальныхъ нравовъ":
„Русскіе помѣщики, имѣя подъ рукой гораздо
болѣе данныхъ о душевныхъ и умственныхъ каче-
ствахъ своего народа, рѣшительно не знали его. Они
готовились къ мятежу своихъ крестьянъ. Ослѣплен-
ные удачами Наполеона, пораженные выгодами, ко-
торыя представлялись народу, они ждали отъ него
26
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
слишкомъ мало, они слишкомъ мало ждали отъ своего
народа, не измѣривъ всей глубины его добродушіи.
Немногіе русскіе изъ высшихъ круговъ отдаютъ
справедливость русскому народу; ихъ обычное вос-
питаніе и та жизнь, которую они ведутъ, лишаютъ
ихъ возможности наблюдать его и судить о немъ.
Нынѣ они прежде всѣхъ другихъ укоряютъ себя въ
томъ, что не знали его, и съ чувствомъ пересказы-
ваютъ о прекрасныхъ чертахъ привязанности, про-
явленныхъ имъ* (Письмо Г. Ѳ. фонъ Фабера).
Весь смыслъ, вся психологія, вся политика Ростоп-
чина, какъ „лидера* дворянъ-крѣпостниковъ, соеди-
нились въ извѣстномъ письмѣ его къ имп. Александру
Павловичу, внушенномъ, какъ онъ пишетъ, „ревно-
стью къ славѣ отечества и къ сохраненію дво-
рянъ, коихъ, наконецъ, и вы сами, Государь, при-
знали справедливо единственною подпорою пре-
стола.
„Сіе знаменитое сословіе, одушевленное духомъ
Пожарскаго и Минина, жертвуетъ всѣмъ (!) отечеству
и гордится лишь титломъ россіянъ. Милиція учре-
дится въ срокъ; и сила ея поставитъ несомнѣнную
преграду врагу всемірному и конецъ желанію войти
въ хранимую Богомъ землю, кою сто лѣтъ нога
непріятеля попирать не дерзала.
„Н о все сіе, усердіе, мѣ р ы и вооруженіе,
доселѣ нигдѣ неизвѣстныя, обратятся въ
мгновеніе ока въ ничто, когда толкъ о
мнимой вольности подыметъ народъ на
пріобрѣтеніе оной, истребленіемъ дво-
рянства, что есть во всѣхъ бунтахъ и возмуще-
ніяхъ единая цѣль черни, къ чему она нынѣ еще
поспѣшнѣе устремится по примѣру Франціи и бывъ
къ сему уже пріуготовлена несчастнымъ просвѣще-
Наполеонъ — I іугачевъ.
27
ніемъ, коего неизбѣжныя слѣдствія есть гибель закона
и царей".
Весьма остроумно и справедливо примѣчаніе,
которое въ 1892 году сдѣлалъ къ письму этому
П. И. Бартеневъ, издатель „Русскаго Архива":
„Читатели, которымъ бываетъ противенъ графъ
Ростопчинъ подобнаго рода сужденіями, благоволятъ
вспомнить, что дѣтство его протекло подъ впеча-
тлѣніемъ пугачевщины (онъ родился въ 1766 году), а
такія впечатлѣнія остаются на всю жизнь. П. Б. “
Точно такимъ же свидѣтелемъ пугачевщины былъ
и масонъ Поздѣевъ (наставникъ Пьера Без-
ухова въ романѣ Л. Н. Толстого), крѣпостническіе
вопли котораго приведены мною выше. Этотъ муд-
рецъ тѣмъ болѣе боялся крестьянскаго движенія,
что испытывалъ таковое, въ Павлову эпоху, въ соб-
ственномъ вологодскомъ имѣніи.
Дѣло не въ томъ, конечно, противны или лю-
безны Ростопчинъ, Поздѣевъ и другіе такіе же по
добными разсужденіями, а въ томъ, что эти воспи-
танники пугачевщины не умѣли смотрѣть на рус-
ское дѣло иначе какъ сквозь ея стекло. Сколько
ни издавалъ Ростопчинъ изустно, письменно и пе-
чатно патріотическихъ криковъ, но, собственно го-
воря, войны Отечественной, войны за отечество, онъ
не понималъ и не было ея для него. Была война
сословная, за дворянство, и сводилась она, въ пред-
ставленіи Ростопчина, къ усиліямъ надуть просто-
народье и сохранить крѣпостными руками крѣпост-
ное право. Цѣль двойственная. Отсюда и то не-
лѣпо-двойственное поведеніе, превратившее личность
Ростопчина въ историческую загадку, вь которой
онъ, еще заживо, повидимому, самъ потерялся и
впослѣдствіи рѣшительно не могъ разобраться въ
28
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
себѣ: кто онъ—герой или только безтолково сует-
ливый и, въ ненужной суетѣ, много вольнаго и
невольнаго зла надѣлавшій преступникъ?... Двой-
ственность цѣли раздвоила и средства ея достиженія.
Ростопчинъ дѣйствовалъ въ вѣчномъ страхѣ тѣхъ
самыхъ силъ, которыя онъ вызывалъ, тѣхъ самыхъ
путей, по зыбкостямъ которыхъ вздумалъ онъ вести
Москву и воображалъ, будто ведетъ Россію.
До послѣдней минуты, покуда не пришлось уби-
раться изъ Москвы, подъ прямымъ движеніемъ на
нее французской арміи, Ростопчинъ боится не столько
Наполеона, сколько мятежа. Организуя ополченіе и
выкликая въ афишкахъ пошлости, что идти на
артиллерію Наполеона „хорошо съ топоромъ, не-
дурно съ рогатиной, а всего лучше вилы-тройчатки
онъ въ то же время явно трусилъ сколько-нибудь
вооруженнаго народа, потому что, при бунтѣ въ
старинномъ городѣ, съ его кривыми узкими переул-
ками и горками, дѣйствительно, даже и топоръ, и
рогатина, и вилы-тройчатки могли сыграть скверную
роль въ рукопашной съ слабыми полицейскими
силами. Такъ какъ перепуганный народъ настаивалъ
на вооруженіи, іо Ростопчинъ открылъ ему кремлев-
скій арсеналъ, складъ совершенно безполезнаго, уста-
рѣвшаго оружейнаго хлама, но и тутъ не сумѣлъ
скрыть своего недовѣрія къ толпѣ. Рухлядь эту онъ
позволилъ разбирать только послѣ торжественной и,
казалось бы, совершенно ненужной сцены молебна
на Сенатской площади, который онъ обратилъ во
что-то въ родѣ вторичной присяги на вѣрность и
которому придавалъ столько важности, что ради
него поднялъ даже изъ Троицкой лавры живыя мощи:
дряхлаго, еле движущагося отъ чрезвычайной ста-
рости, митрополита Платона.
Нлполюнъ — Пугачевъ.
29
„Пастырь умолялъ народъ не волноваться,
покориться волѣ Божіей, довѣриться
своимъ начальникамъ и обѣщалъ ему свои мо-
литвы. Митрополитъ плакалъ. Его почтенный видъ, его
слезы, его рѣчь, переданная устами другого, сильно
подѣйствовала на толпу. Рыданія послышались со всѣхъ
сторонъ. „Владыка желаетъ знать, — продолжалъ
дьяконъ, — на сколько онъ успѣлъ васъ убѣдить.
Пускай всѣ тѣ, которые обѣщаютъ повино-
ваться, становятся на колѣни". Всѣ стали на
колѣни. Старецъ осѣнилъ крестнымъ знаменемъ пре-
клоненныя передъ нимъ головы; а графъ Ростопчинъ
выступилъ впередъ и обратился въ свою очередь къ
народу. „Какъ скоро вы покоряетесь волѣ
императора и голосу почтеннаго святи-
теля, — сказалъ онъ, — я объявляю вамъ милость
государя. Въ доказательство того, что васъ
не дадутъ безоружными непріятелю, онъ вамъ позво-
ляетъ разбирать арсеналъ: защита будетъ въ вашихъ
рукахъ". Много благодарны, дай Богъ многія лѣта
царю",— загремѣло въ толпѣ. „Но вы обязаны при
разборѣ его,—продолжалъ графъ Ростопчинъ, соблю-
дать порядокъ, — входите въ Никольскія ворота и
выходите въ Троицкія; я прикажу сію минуту отпе-
реть арсеналъ"-
„Въ несчастьѣ мы болѣе нежели подозрительны, —
говоритъ С. И. Маевскій, игравшій крупную роль въ
штабѣ Кутузова, — тогда казалось, что Россія до
половины составлялась изъ наполеонистовъ". Не
вѣрили народу, не вѣрили войскамъ. „Въ одинъ
день, уже въ Турутинѣ, фельдъегерь привезъ намъ
около 6 большихъ тюковъ. Ихъ приняли и просто
положили на лавку. Смѣлый Скобелевъ беретъ
ножъ, разрываетъ пакъ и—къ ужасу—читаетъ вновь
30
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
присланную для арміи присягу. Слова, въ ней помѣ-
щенныя, столь были сильны, и поразительны, какія
можно читать въ однѣхъ только клятвахъ народа
еврейскаго. Скобелевъ успѣлъ сдѣлать ее гласною,
и когда она до половины была извѣстна арміи, тогда
только догадались прибрать ее, сохранить втайнѣ
и съ тѣмъ же фельдъегеремъ обратить назадъ" („Мой
вѣкъ или исторія Сергѣя Ивановича Маевскаго", „Рус-
ская Стар." 1873, августъ, 158). „Черезъ Москву,—
говоритъ тотъ же свидѣтель, — шли подъ конвоемъ
кавалеріи, которая, сгустивши цѣпь свою, сторожила
цѣлость нашихъ рядовъ и перваго вышедшаго изъ
нихъ должна была изрубить въ куски, несмотря на
чинъ и лицо,—такъ боялись слить родныхъ съ род-
ными!" (тамъ же, 143).
Эти договорныя сдѣлки недовѣрчивой власти съ
перепуганнымъ народомъ, въ виду наступавшаго
непріятеля, необычайно характерны. Опять таки при-
ходится спросить: вполнѣ ли безпричинна была
сангвиническая подозрительность Ростопчина? Хотя
онъ, по обыкновенію своему, пересолилъ въ эффектѣ,
но — нѣтъ. Въ запискахъ своихъ онъ разсказываетъ
о двухъ хулиганскихъ заговорахъ на грабежъ и смуту
взволнованной Москвы, которые удалось ему пога-
сить, и, такъ какъ наивныя мѣры, имъ принятыя,
были довольно жалки, то видно, что упоминаетъ онъ
о нихъ не для хвастовства своей распорядитель-
ностью, но — ради истины. Второй изъ заговоровъ
особенно любопытенъ.
„За три дня до вступленія непріятеля въ Москву,
мнѣ дали знать, что нѣкто Наумовъ, маленькій дво-
рянинъ, адвокатъ, пользовавшійся (и очень справед-
ливо) худою извѣстностью, подговаривалъ лакеевъ и
назначилъ имъ мѣста, гдѣ надо собраться, чтобы
Наполеонъ Пугачевъ.
31
пуститься на грабежъ, когда придетъ время. Онъ
набралъ и записалъ ихъ уже болѣе 600, когда я
узналъ объ этомъ умыслѣ. Между прочимъ меня
извѣстили, что онъ похваляется, что убьетъ меня
самого. Этогь господинъ не долюбливалъ меня,
потому что я не исполнилъ его желанія получить
мѣсто директора моей канцеляріи. Я приказали его
схватить; но онъ уже уѣхалъ, оставивъ меня въ
живыхъ, и со спискомъ въ рукахъ тѣхъ негодяевъ,
которые должны были, по его распоряженію, грабить
городъ" („Русскій Арх." 1875, ІИ, 183).
Кромѣ этого россійскаго Катилины, Ростопчинъ
выслалъ изъ Москвы сенатъ, часть котораго, предво-
димую „мартинистамии Лопухинымъ, Руничемъ и Ку-
тузовымъ (племянникомъ фельдмаршала), онъ открыто
обвинялъ въ планахъ передаться Наполеону.
„Ихъ намѣренія заключались въ томъ, чтобы,
оставаясь въ Москвѣ, играть роль при Наполеонѣ, ко-
торый бы и воспользовался ими. Къ несчастью, сенатъ,
который собственно не болѣе какъ высшійсудъ, по сво-
ей давности и по названію правительствующій,
пользуется значеніемъ въ народѣ, несмотря на то, что
его составъ, по причинѣ многочисленности и по вы-
бору лицъ, далеко не таковъ, какъ бывалъ прежде. Я
весьма заботился, чтобы ни одного сенатора не оста-
лось въ Москвѣ и чтобы тѣмъ лишить Наполеона
средства дѣйствовать на губерніи посредствомъ пред-
писаній или воззваній, выходящихъ изъ сената".
Еще раньше выслалъ онъ самовольно почтъ-
директора Ключарева. Мучилъ и безъ толку томилъ
въ тюрьмѣ купеческаго сына Верещагина, а потомъ
казнилъ его судомъ народнымъ, т. е. попросту
бросилъ черни на растерзаніе — при такихъ усло-
віяхъ, когорыя набросили черную тѣнь не только
32
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
на политическую справедливость Ростопчина, но и
на его просто человѣческую-то порядочность и чест-
ность. Л. Н. Толстой въ знаменитой сценѣ убійства
Верещагина слишкомъ мягокъ къ Ростопчину. Онъ
устранилъ изъ преступленія элементъ обдуманности,
предварительнаго намѣренія, въ чемъ, однако, кате-
горически обвиняетъ Ростопчина столь близкое къ
нему лицо, какъ тогдашній его адъютантъ Обрѣз-
ковъ, свидѣтель убійства. Каролина Павлова въ
запискахъ своихъ прямо говоритъ, что Верещагинъ
былъ брошенъ толпѣ за тѣмъ, чтобы она, терзая
этого несчастнаго, потеряла изъ виду самого главно-
командующаго, съ которымъ пришла объясниться —
и вела себя довольно круто. Въ запискахъ Рунича
смерть Верещагина изображена съ такою потрясающею
силою простоты, что предъ этимъ холоднымъ обви-
нительнымъ актомъ блѣднѣютъ даже толстовскія
страницы, такъ какъ Толстой или не зналъ о тѣсной
связи этого страшнаго дѣла съ высылкою Ключарева,
или не захотѣлъ повѣрить въ нее „изъ уваженія къ
человѣчествуа, потому что—повторяю—на подкладкѣ
показаній Рунича верещагинская исторія является
гнусностью, какихъ немного въ политической исторіи
Европы. Руничъ разсказываетъ:
„Я пріѣхалъ въ Москву 5 августа 1812 года.
Городъ былъ взволнованъ. Я вскорѣ узналъ, что
Ростопчинъ уже началъ кровавую трагедію, что онъ
задумалъ подкопаться подъ директора почты въ
Москвѣ, Ключарева, котораго онъ рѣшилъ погубить.
Живя со времени своей отставки въ Москвѣ, Рос-
топчинъ часто ѣздилъ въ Тверь1 и не скрывалъ
1 Т. е. къ сестрѣ императора Александра, вел. кн. Екатеринѣ Павлов-
нѣ, принцессѣ Ольденбургской. О роли ея и патріотической агитаціи
см. ниже.
Наполеонъ — Пугачевъ.
33
своего взгляда насчетъ настоящаго положенія дѣлъ.
Злой и язвительный, онъ постоянно направлялъ свои
насмѣшки на Наполеона, его маршаловъ и мини-
стровъ и на Сперанскаго. Узнавъ, что Ключа-
ревъ позволилъ себѣ высказывать о немъ нелестное
мнѣніе, онъ воспылалъ къ нему непримиримою
враждою вслѣдствіе уязвленнаго самолюбія и подо-
зрѣнія, что тайна его переписки была нарушена и
что его частыя поѣздки въ Тверь были истолкованы
Ключаревымъ въ своихъ письмахъ къ петербургскимъ
знакомымъ съ очень подозрительной точки зрѣнія Ч
Зная немилость, постигшую Сперанскаго, и то об-
стоятельство, что онъ не могъ покровительствовать
Ключареву, съ которымъ онъ былъ очень хорошъ,
Ростопчинъ, сдѣлавшись главнокомандующимъ Мо-
сквы, старался удалить почтъ-директора чрезъ по-
средство фельдмаршала Салтыкова, въ надеждѣ, что
послѣдній, желая посадить меня на мѣсто Ключа-
рева, поддержитъ его просьбу передъ государемъ.
Фельдмаршалъ говорилъ со мною объ этомъ, пока-
завъ предварительно письмо Ростопчина императору,
но Александръ зналъ Ключарева съ слишкомъ хоро-
шей стороны и отказалъ смѣнить его, говоря, что
„теперь не время дѣлать подобныя перемѣщенія*.
Стараясь навлечь подозрѣніе на Ключарева, Ростоп-
чинъ употребилъ для этого преданнаго ему человѣка
и личнаго врага Ключарева — Брокера, служившаго
прежде въ почтовомъ вѣдомствѣ и потомъ назначен-
наго московскимъ полицеймейстеромъ. Въ Москвѣ
былъ арестованъ молодой человѣкъ, купеческій сынъ,
по фамиліи Верещагинъ, обвиненный въ распростра-
1 Ниже мы увидимъ, что даже самъ Александръ I плохо вѣрилъ
въ почтовую тайну и особенно опасался ввѣрять почтѣ свои мнѣнія о
мартинистахъ.
А. В. Амфитеатровъ. XVI.
3
34
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
неніи переведенныхъ на русскій языкъ прокламацій
Наполеона, изданныхъ имъ при переправѣ черезъ
Нѣманъ; Верещагину велѣно было говорить, что
онъ получилъ ихъ отъ одного изъ сыновей
Ключарева въ номерѣ газеты, запрещенной цензу-
рой.
„Началось слѣдствіе, клонившееся къ тому, чтобы
обвинить Ключарева-отца. Верещагинъ былъ осу-
жденъ и посаженъ вь тюрьму.
„7 августа былъ схваченъ одинъ почтовый чи-
новникъ и препровожденъ въ Петербургъ по по-
дозрѣнію, что онъ распространяетъ посредствомъ
писемъ страхъ и безнадежность внутри Имперіи.
Это великое открытіе было сдѣлано также патріо-
томъ Брокеромъ. Въ дѣйствительности же онъ под-
купилъ одного бѣднаго служащаго и убѣдилъ его
украсть письмо вышеупомянутаго чиновника. Къ не-
счастью, онъ былъ плохой діалектикъ и еще болѣе
плохой литераторъ; въ его письмѣ была слѣдующая
ничего не значащая фраза: „Наполеонъ, можетъ быть,
погибъ, но не можетъ быть побѣжденъ'.
„Послѣ извѣстія о взятіи Смоленска Ростопчинъ
не могъ долѣе сдерживать своей злобы; онъ отпра-
вился 10 августа около полуночи въ почтамтъ,
арестовалъ директора и отправилъ его въ одинъ изъ
отдаленныхъ городовъ внутрь Имперіи (Воронежъ).
Директоръ былъ тайный совѣтникъ и имѣлъ Влади-
мира и Анну 1 ст. Не прошло и двухъ недѣль съ
тѣхъ поръ, какъ императоръ наотрѣзъ отказалъ уво-
лить его и во время посѣщенія Москвы оказывалъ ему
особое благоволеніе. Такова бываетъ въ смутное
время судьба самаго преданнаго слуги государя,
когда клевета поклялась погубить его.
„...Въ то время какъ я былъ занятъ пригото-
Наполеонъ — Пугачевъ.
35
вленіями къ отъѣзду, я узналъ объ убійствѣ несчаст-
наго молодого купца Верещагина.
„Вотъ убійство, которое невозможно объяснить,
не очерня памяти Ростопчина. Онъ выслалъ всѣхъ
арестантовъ изъ московскаго острога и помѣстилъ
ихъ въ мѣстахъ недоступныхъ непріятелю; почему
же онъ оставилъ въ Москвѣ одного Верещагина?
Онъ вѣдь хорошо зналъ, что эта несчастная жертва
была ни въ чемъ неповинна. Убивая В е р е та-
ги на, онъ погружалъ во мракъ неизвѣст-
ности все это дѣло и клеймилъ на-
всегда отца и сына Ключаревыхъ по до-
зрѣніе м ъ, которое оправдывало его по-
ступокъ. Онъ хотѣлъ только повредить Ключа-
реву и излить на него черную, несправедливую и
безчеловѣчную месть.
„Невинность Ключарева была доказана впослѣд-
ствіи, и Ростопчинъ, какъ я скажу далѣе, прибѣгъ
ко лжи, чтобы не подвергнуться отвѣтственности
передъ закономъ. Къ несчастью, когда не суще-
ствуетъ уликъ и нѣть аппеляціи, то всякое дѣло
бываетъ правымъ.
„Ростопчинъ приказалъ привести къ себѣ Вере-
щагина изъ острога наканунѣ сдачи Москвы. Въ
тотъ же день онъ издалъ бюллетень, въ которомъ
приглашалъ всѣхъ жителей Москвы, способныхъ но-
сить оружіе, явиться къ нему, чтобы отправиться
подь его начальствомъ на непріятельское войско и
рубить его. На разсвѣтѣ рѣшетка, отдѣлявшая об-
ширный дворъ его дома отъ улицы, ломилась подъ
натискомъ огромной толпы, состоявшей изъ низмен-
ныхъ, отчаянныхъ подонковъ столицы х. Ворота были
1 Въ „Воспоминаніяхъ В. И. Сафоновнча" сборише это приводится
въ связь съ пресловутымъ воздушнымъ шаромъ Леппиха:
3*
36
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
заперты. Ростопчинъ вышелъ на дворъ съ Вере-
щагинымъ, котораго вели два жандарма. Онъ обра-
тился къ толпѣ съ рѣчью и, указывая на Вереща-
гина, сказалъ: что „измѣнникъ своей родины, при-
готовившій путь врагамъ, достоинъ смерти!" и тот-
часъ приказалъ жандармамъ изрубить его саблями,
самъ нанесъ ему первый ударъ и велѣлъ бросить
тѣло умирающаго невиннаго страдальца черезъ рѣ-
шетку на улицу. Разгоряченная чернь набросилась
на него и волочила его по улицамъ.
„Народъ бросился въ кабаки, въ городѣ не было
болѣе ни стражи, ни полиціи. Ростопчинъ сѣлъ въ
ожидавшій его легкій экипажъ и отправился къ арміи,
только что выступившей изъ Москвы.
„Вотъ истинный разсказъ объ этомъ чудовищ-
номъ убійствѣ, совершенномъ за нѣсколько часовъ
до вступленія Наполеона въ древнюю столицу мо-
сковскихъ и всероссійскихъ царей" (Воспоминанія
Д. П. Рунича, „Русская Стар." 1884).
Надо помнить при этомъ, что разсказчикъ — въ
общемъ — далеко не принципіальный политическій
врагъ и хулитель Ростопчина. Напротивъ, Д. П.
Руничъ, съ масонскою брезгливостью относясь къ
низкимъ средствамъ, которыми орудовалъ Ростоп-
чинъ (Руничъ, впрочемъ, считаетъ его лишь безпре-
кословнымъ исполнителемъ воли и предначертаній
Александра I), прямо и открыто признаетъ, что въ
„Въ довершеніе всего этого хвастовства гр. Растопчинъ распу-
стилъ по городу слухъ, что на Поклонной горѣ будетъ устроенъ огром-
ный шаръ, начиненный порохомъ: этотъ шаръ долженъ былъ истре-
бить или, по крайней мѣрѣ, сильно разстроить французскую армію;
что подъ Москвою дано будетъ французамъ рѣшительное сраженіе и
въ случаѣ надобности употребятъ и самый народъ. Дѣйствительно
дѣлались какія-то приготовленія на Поклонной горѣ. Пародъ съ не-
терпѣніемъ ждалъ дѣйствія шара; говорили, что будетъ проба. Про-
ходили дни, и ничего не было. Толпа собралась около дома гр. Рос-
топчина и громко заявляла свои требованія видѣть обѣщанный шаръ**.
Наполеонъ — Пугачевъ.
37
концѣ концовъ заслуга Ростопчина предъ отече-
ствомъ, т. е. династіей и дворянствомъ, колоссальна.
«Ростопчинъ, дѣйствуя страхомъ, выгналъ изъ
Москвы дворянство, купцовъ и разночинцевъ для того,
чтобы они не поддавались соблазнамъ и вну-
шеніямъ Наполеоновой политики. Онъ разжегъ
народную ненависть тѣми ужасами, которые онъ при-
писывалъ иностранцамъ, которыхъ онъ въ то же
время осмѣивалъ; понявъ планъ Александра и харак-
теръ русскаго народа, онъ спасъ Россію отъ ига
Наполеона. Исторія осудитъ его, какъ человѣка,
за жестокости, какія онъ совершилъ, преступивъ
свои права, какъ главнокомандующій Москвою, но
она отдастъ ему должное и признаетъ его за глу-
бокаго политика и умнаго администратора, который
разставилъ сѣти одному изъ величайшихъ и могу-
щественныхъ геніевъ, когда-либо появлявшихся на
землѣ, и запуталъ его въ этихъ сѣтяхъ, изъ коихъ
онъ освободился только для того, чтобы окончить
дни свои въ заточеніи на дикой скалѣ острова
св. Елены, подъ ферулой англичанинаи. При томъ,—
въ то время какъ большинство другихъ мемуари-
стовъ сосредоточивало свои страхи исключительно
на народныхъ массахъ, — Руничъ, подобно Ростоп-
чину, распространялъ свои сомнѣнія на тогдашнихъ
западниковъ, европеизированную интеллигенцію.
«Тотъ, кто зналъ Москву въ эпоху нашествія
французовъ и кто хорошо знаетъ характеръ русскаго
народа, пойметъ, что Москва не могла быть отдана
такому завоевателю, какъ Наполеонъ, и такой арміи,
какъ французская, такимъ же точно путемъ, какъ
сдавались города у другихъ народовъ. Петръ I
хотѣлъ уничтожить національный характеръ Россіи
для того, чтобы поставить ее на одинъ уровень съ
38
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма
прочими государствами Европы. Россія Іоанна III
не могла пріобщиться къ цивилизаціи западныхъ
народовъ. Екатерина II завела планъ Петра I слиш-
комъ далеко. Въ ея время образованная часть дво-
рянства офранцузилась, къ великому неудовольствію
большинства націи. Наполеонъ, явясь въ Москву
побѣдителемъ, обладая силой, легко могь привлечь
на свою сторону московскую знать и сдѣлать изъ
нея своихъ агентовъ. Развѣ мы не видѣли примѣ-
ра, что Загряжскій, оставшись въ Москвѣ, сдѣлался
пособникомъ императора французовъ вмѣстѣ съ
другими русскими. Если бы мѣры, принятыя Ростоп-
чинымъ, не удалили всю московскую знать, то На-
полеонъ нашелъ бы, къ несчастью, немало Загряж-
скихъ среди русскихъ, воспитанныхъ французами и
преклонявшихся передъ всѣмъ французскимъ. Оча-
рованіе, пущенное въ ходъ Наполеономъ, погубило
бы Россію скорѣе, нежели какія бы то ни было
орудія. Москва, вѣчно недовольная Петербургомъ,
могла бы произвести самое пагубное впечатлѣніе на
страну, и политика Наполеона достигла бы. той цѣли,
которая становилась недоступной его оружію. Вотъ
почему надобно было заманить Наполеона вь Москву,
продержать его тамъ до зимы, выгнать изъ нея
всѣхъ поклонниковъ Парижа и его модъ, спалить
городъ и предоставить остальное двадцатиградусному
морозу и соображеніямъ Александра и Кутузоваи.
Къ сожалѣнію, потомству трудно согласиться съ
милостивымъ судомъ Рунича, да и современность
смотрѣла на дѣятельность Ростопчина скептически,
угадывая въ ней всѣ опасности полицейской прово-
каціи, которая всегда для того, чтобы губить демо-
кратію, осуждена прибѣгать къ демагогіи. Самъ же
Руничъ долженъ былъ оговориться:
Наполеонъ — Пугачевъ.
39
„Поведеніе Ростопчина въ тотъ короткій проме-
жутокъ времени, который протекъ съ его назначенія
главнокомандующимъ до сдачи Москвы, въ полномъ
смыслѣ слова непонятно. Нельзя объяснить мотивы,
побудившіе его совершать тѣ жестокости, которыя,
при всемъ ихъ произволѣ, говорили бы въ его поль-
зу, если бы онѣ могли отвратить по крайней мѣрѣ
хоть тѣнь опасности, угрожавшей Москвѣ, ибо
Москва, хотя и не составляла всей Имперіи, но безъ
сомнѣнія дѣйствовала своимъ примѣромъ на всю
страну-.
Другіе, не менѣе лойяльные и консервативные,
мемуаристы выражались еще рѣзче:
„Въ наше время принадлежитъ психіатріи, а не
исторіи судить такихъ безумцевъ.
„Лѣтъ черезъ десять послѣ 12-го года графъ
Ростопчинъ жилъ съ семьей въ Парижѣ. Близкіе
ему люди разсказывали мнѣ тамъ, что онъ мучился
угрызеніями совѣсти, что тѣнь Верещагина по ночамъ
являласьему въ сонныхъ видѣніяхъ- („Замѣтка о смерти
Верещагина- Д. Свербеева, „Русскій Арх.- 1870,522).
И, такъ какъ человѣкъ этотъ, повидимому, со-
вершенно лишенъ былъ чувства мѣры и политиче-
скаго такта, то, нервничая и суетясь въ сословномъ
перепугѣ, онъ кончилъ тѣмъ, что, перестаравшись,
сдѣлался подозрителенъ тому самому крѣпостному
дворянству, которое онъ спасалъ отъ мнимаго воз-
станія. Князь П. А. Вяземскій, очевидецъ его успо-
коительной дѣятельности (какъ участникъ Бородин-
ской битвы, онъ долженъ былъ видѣть опустѣвшую
Москву, пройдя сквозь нее при отступленіи), положилъ
о Ростопчинѣ судъ суровый и скептическій:
„А между тѣмъ, въ немъ самомъ, при данномъ
случаѣ, могъ бы народиться народный трибунъ. Въ
40
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
немъ были къ тому и свойства, и замашки. Его
влекло къ черни: онъ чуялъ, что могъ бы надъ
нею господствовать. Мысли вслухъ на Крас-
номъ крыльцѣ и такъ называемыя Московскія
афиши могутъ подтвердить подобное предположе-
ніе. Въ нихъ рѣчь обращается почти исключительно
къ народу, то есть къ той средѣ, которая у фран-
цузовъ называется рориіасе, а у насъ должна назы-
ваться чернь. Дѣйствіе этихъ афишекъ было раз-
лично оцѣняемо въ московскомъ обществѣ. Жу-
ковскому онѣ нравились; Карамзинъ читалъ ихъ съ
нѣкоторымъ смущеніемъ; хотя и якобинецъ по
приговору Ростопчина, я рѣшительно ихъ не одоб-
рилъ, и именно потому, что въ нихъ безсознательно
проскакивали выходки далеко не консервативныя.
Мнѣ тогда казалось, какъ и нынѣ кажется, что
правительственнымъ лицамъ, въ какихъ бы то обсто-
ятельствахъ ни было, не слѣдуетъ обращаться къ
толпѣ съ возбудительною рѣчью. Во-первыхъ толпа,
рѣдко принимаетъ и понимаетъ ихъ въ томъ зна-
ченіи и въ тѣхъ предѣлахъ, въ которыхъ онѣ ска-
заны; толпа всегда готова перейти за эти предѣлы.
Во-вторыхъ, это — подливать горячее масло на го-
рючія вещества, а въ такихъ веществахъ нигдѣ нѣтъ
недостатка. Разумѣется, въ этихъ афишахъ, или,
такъ сказать, приказахъ по Москвѣ, было много и
хорошаго и къ цѣли идущаго, то-есть къ сохра-
ненію спокойствія въ столицѣ; но бывали и обмолвки,
которыя могли прямо нарушить это спокойствіе. Въ
одной изъ афишъ сказано: „Хватайте въ виски и
въ тиски и приводите ко мнѣ, хоть будь кто семи
пядей во лбу; справлюсь съ нимъа. Эти семь
пядей во лбу никого иного означать не могутъ,
какъ дворянъ, людей высшаго разряда. Послѣ такой
Наполеонъ — Пугачевъ.
41
уличной расправы недалеко и до смертоубійства.
Многіе кровавые государственные перевороты про-
исходили изъ подобныхъ неожиданныхъ столкно-
веній. Москва отъ копеечной свѣчки сгорѣла, го-
воритъ народная поговорка. Русскій Богъ, позднѣе,
не спасъ ея отъ пожара; но, по крайней мѣрѣ, до
пожара спасъ онъ ее отъ междоусобицы и уличной
рѣзни* („Русскій Арх.* 1877, II, 72) Ч
Ростопчинскія неистовства болѣзненно волновали
окружающую московскаго главнокомандующаго среду
и, передаваясь въ нее нравственною заразою, разви-
вали въ обывателяхъ нервность, не поддающуюся
описанію. Лучшей характеристикою этого очага
моральной эпидеміи можетъ быть извѣстный эпизодъ
художника Тончи (автора знаменитаго портрета
Державина), итальянца, женатаго на русской княжнѣ
Гагариной. Этого впечатлительнаго человѣка, — къ
слову сказать, пользовавшагося въ обществѣ репу-
таціей мудреца и философа, имѣвшаго большую
силу въ масонскихъ кругахъ, — Ростопчинъ довелъ
своимъ обществомъ до остраго умопомѣшательства.
„Вотъ какъ самъ Тончи объясняетъ причину его
сумасшествія. Отославъ задолго, по совѣту графа
Ростопчина, жену свою, урожденную Гагарину въ
Рязань, онъ остался въ домѣ графа, который обѣ-
щалъ его, когда нужно будетъ, отправить къ ней.
Непріятель близко. Москва пустѣетъ. Тончи въ
страхѣ приходитъ къ графу напоминать его обѣ-
щаніе. Графу было не до Тончи, онъ отвѣчаетъ.
„Вы будете отправлены куда надо*, и при немъ
1 Впослѣдствіи, въ ретроградной своей старости, кн. П. А. Вя-
земскій измѣнилъ свой строгій судъ надъ Ростопчинымъ на милость
и въ статьѣ, полемической противъ „Войны и мира-, пытался если
не оправдать, то, по крайней мѣрѣ, подыскать извинене даже для
убійства Верещагина („Русскій Арх.- 1869, „Воспом. о 1812 годѣ-).
42
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
грозно приказываетъ своему правителю канцеляріи
г-ну Руничу взять его съ собою. Эта необыкно-
венная суровость поражаетъ итальянца, встревожен-
ное воображеніе представляетъ ему, что его хотятъ
отправить въ Сибирь, и когда Руничъ повезъ его
не по Рязанской дорогѣ, ужасъ ссылки довелъ его
до изступленія. Онъ бѣжалъ въ лѣсъ*.
„Вся канцелярія моя, —разсказывалъ кн.А. А. Ша-
ховскому, извѣстному драматургу и командиру Твер-
ского ополченія, самъ Ростопчинъ, — не зная, куда
онъ (Тончи) дѣвался, пустилась съ казаками и крестья-
нами отыскивать его по дорогѣ и лѣсу, начали аукать,
кричать, кликать. Онъ, слыша со всѣхъ сторонъ
свое имя, совершенно рехнулся и, уже отысканный
и приведенный въ домъ, отъ страха, чтобы его не
убили, самъ чуть не зарѣзался бритвою; къ счастью
успѣли ему помочь, успокоить, наконецъ, совсѣмъ
образумили и онъ, въ память своего спасенія и уцѣ-
лѣнія, обѣщался написать запрестольный образъ для
соборной Владимірской церкви* (Воспоминанія кн. А.
А. Шаховского, „Русская Стар.* 1889, октябрь, 59).
Руничъ, на попеченіе брата котораго Ростопчинъ
отдалъ несчастнаго Тончи, вноситъ въ эту тяжелую
исторію еще болѣе мрачныя подробности, исчезнув-
шія въ лживомъ и легкомъ тонѣ передачи ея самимъ
Ростопчинымъ. По Руничу, Тончи сошелъ съ ума
послѣ того, какъ былъ очевидцемъ убійства Вере-
щагина и, одичавъ отъ ужаса, при малѣйшей воз-
можности, бросился бѣжать отъ Ростопчина, куда
глаза глядятъ, какъ отъ свирѣпаго звѣря.
„Ростопчинъ поручилъ моему брату, бывшему
директоромъ его канцеляріи, отвезти Тончи во Вла
димиръ, куда братъ и отправлялся. Тончи, п о р а-
женный кровавымъ зрѣлищемъ, коего
Наполеонъ — Пугачевъ.
43
онъ былъ свидѣтель, окончательно по-
мѣшался; воспользовавшись минутой, когда его
оставили одного, вышелъ изъ кареты и ушелъ въ
лѣсъ, находившійся близъ села. Его тщетно искали
весь день, и мой братъ долженъ былъ продолжать
свой путь, приказавъ на почтовой станціи отправить
Тончи во Владимиръ, какъ только его найдутъ.
Лѣсные сторожа встрѣтили Тончи въ лѣсу, гдѣ онъ
бродилъ безъ цѣли; не зная по-русски, онъ не могъ
отвѣтить на ихъ вопросы, и его, какъ иностранца,
приняли за французскаго шпіона, скрутили веревками
и отвели въ полицейское управленіе, гдѣ его также
никто не могъ понять, а оттуда его отправили
вмѣстѣ съ прочими арестантами во Владимиръ; только
тамъ дѣло разъяснилось. Мой братъ поспѣшилъ, до
полученія дальнѣйшихъ приказаній, помѣстить его у
себя. Это новое приключеніе еще болѣе помутило
разсудокъ Тончи. Онъ вообразилъ, что Рос-
топчинъ держитъ его подъ надзоромъ,
чтобы сдѣлать его вторымъ Верещаги-
нымъ. Однажды, притворившись больнымъ, онъ
не всталъ съ постели и, доставъ бритву, хотѣлъ за-
рѣзаться. Къ счастью, онъ только перерѣзалъ себѣ
кровеносные сосуды, и его нашли плавающимъ въ
крови. Ему была тотчасъ подана помощь, и чрезъ
нѣсколько дней онъ совершенно поправился. На
вопросъ, предложенный ему моимъ братомъ, почему
онъ покушался на свою жизнь, Тончи отвѣчалъ,
что онъ хотѣлъ покончить съ собою, чтобы избѣ-
жать болѣе жестокой смерти. Этотъ отвѣтъ не
оставляетъ никакого сомнѣнія на счетъ
убійства Верещагина".
Какія полицейскія безобразія продѣлывалъ Рос-
топчинъ съ подозрительными иностранцами, было
44
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
бы долго разсказывать. Давно уже замѣчено, что
мѣры подозрительности графа Ростопчина достигали
совершенно обратной цѣли: не успокоивали его, но
разжигали, какъ злѣйшая провокація. Особенное не-
доумѣніе вызывали его подстрекающія выходки про-
тивъ мирныхъ иностранцевъ публичное наказаніе
розгами повара Турне, мнимо-добродушныя, въ дѣй-
ствительности же преехидно подмигивающія, при-
баутки въ афишахъ, фальшивыя чудеса, въ сочине-
ніи которыхъ онъ самъ потомъ съ цинизмомъ при-
знавался. Впрочемъ, они и придумывались этимъ
офранцуженнымъ бариномъ, вольтеріанцемъ въ глубинѣ
души, съ такою наивностью, что сразу выдавали
свою искусственность и сочиненность. Православный
народъ, къ которому Ростопчинъ обращалъ все это
баснословіе, могъ еще, пожалуй, не распознать, когда
главнокомандующій смѣшивалъ патріарха Гермогена
съ св. Германомъ, но житіе св. Сергія Радонежскаго
то онъ, конечно, зналъ получше Ростопчина и не
могъ повѣрить видѣнію, которое увѣряло, будто св.
Сергій лично сражался противъ татаръ на Кулико-
вомъ полѣ. Почти всѣ современные мемуаристы, не
исключая такого архи-патріота, какъ С. Н. Глинка,
свидѣтельствуютъ, что рѣшительно никакого возбу-
жденія противъ иностранцевъ въ Москвѣ не было.
„Я близокъ былъ къ народу; я жилъ съ наро-
домъ на улицахъ, на площадяхъ, на рынкахъ, вездѣ
въ Москвѣ и въ окрестностяхъ Москвы, и живымъ
Богомъ свидѣтельствую, что никакая неистовая не-
нависть не волновала сыновъ Россіи".
Барка съ 40 ссыльными французами, которую
Ростопчинъ нашелъ эффектнымъ отправить внизъ
по теченію Москвы-рѣки, проплыла до Нижняго Нов-
города самымъ мирнымъ образомъ (даже въ то время,
Наполеонъ — Пугачевъ.
45
какъ Москва была уже взята Наполеономъ) и един-
ственно въ Коломнѣ встрѣтили ее враждебно какіе-
то хулиганы, по всей вѣроятности провокаторы. Еще
показаніе — уже послѣ Бородина, наканунѣ взятія
Москвы:
„ Вторая половина августа была холодная и дож-
дливая; плѣнныхъ кормили только чернымъ хлѣбомъ
и водою, вслѣдствіе чего между ними свирѣпство-
валъ сильный кровавый поносъ, отъ котораго весьма
многіе умерли. Жители Москвы толпами выходили
навстрѣчу раненымъ, приносили имъ бѣлый хлѣбъ
и деньги, не дѣлая различія между русскими и плѣн-
ными " (Руничъ).
Но именно это-то спокойствіе, это-то глубокое
равнодушіе народа и смущало Ростопчина. „Русской
баринъ", какъ онъ называлъ себя, .опасался, что
находившійся въ крѣпостной зависимости народъ спо-
собенъ цѣною измѣны Отечеству принять освобо-
жденіе изъ рукъ его врага, и поэтому всѣми спо-
собами старался возстановить его противъ францу-
зовъ въ особенности".
Это воспитаніе народа на патріотическую нена-
висть не давалось Ростопчину долгое время, по-
куда къ ней не явились основательныя причины,
обусловленныя не подстрекательствомъ и .ерниче-
скими" увѣщаніями „русского барина", но мате-
ріальными лишеніями, покуда шкура не заговорила.
Отношеніе русскаго простонародья къ наступавшему
непріятелю холодный, не увлекающійся иллюзіями,
Руничъ характеризуетъ такъ:
.Низшій классъ въ Россіи всегда ненавидѣлъ ино-
странцевъ, вслѣдствіе различія въ религіи, нравахъ,
языкѣ и во взглядахъ.
.Нападеніе французовъ на собствен-
46
Очі-.РКИ ИЗЪ ИСТОРІИ РУССКАГО ПАТРІОТИЗМА.
ность жителей и эта исконная нена-
висть были единственными п р и ч и нами
всѣхъ звѣрскихъ поступковъ, коихъ
иностранцы были жертвою въ теченіе
во й н ы, внесенной Наполеономъ въ предѣлы Россіи.
Патріотизмъ былъ тутъ не при чемъ, и
Ростопчинъ, которому это было отлично извѣстно,
сумѣлъ только воспользоваться этой ненавистью.
Предавъ огню свой собственный домъ въ одномъ изъ
своихъ помѣстій, которое могло достаться въ руки
непріятеля, онъ сдѣлалъ въ маломъ размѣрѣ то, что
императоръ Александръ былъ вынужденъ сдѣлать въ
большихъ размѣрахъ, чтобы спасти свою честь,
свою корону и страну.
„Ненависть, которую русскіе проявили, совершая
разныя жестокости противъ иностранцевъ, пришед-
шихъ опустошать ихъ родную гемлю, доказываетъ,
что русскій человѣкъ защищалъ въ 1812
году не свои политическія права. Онъ
воевалъ для того, чтобы истребить хищныхъ звѣрей,
пришедшихъ пожрать его овецъ и куръ, опустошить
его поля и житницы*.
Тамъ, гдѣ не было явленій насилія и разоренія,
не было и ненависти — не только политической, но
и той традиціонной, которую все-таки допускаетъ
Руничъ, какъ условіе органическое.
„Одинъ сержангь, человѣкъ весьма порядочный,
сопровождалъ всегда моихъ слугъ съ нѣсколькими
вооруженными солдатами. Онъ не допускалъ ника-
кихъ злоупотребленій, и эта мѣра дала прекрасные
результаты. Однажды жители деревни, въ которую
мои люди часто являлись за покупками, вышли къ
нимъ навстрѣчу, неся двухъ куръ и яйца, и совѣ-
товали имъ не входить въ деревню, такъ какъ у
Наполеонъ Пугачевъ.
47
нихъ были казаки, что оказалось совершенно спра-
ведливо" (Дедемъ).
Огромное большинство русскихъ мемуаристовъ о
1812 годѣ свидѣтельствуетъ собственнымъ при-
мѣромъ, что, — не только на пути Великой арміи
къ Москвѣ, но даже послѣ того, какъ Москва была
занята непріятелемъ, — населеніе не было охвачено
политическою ненавистью до безразличія къ врагу,
кто бы то ни былъ, — до слѣпой вражды ко всѣмъ
и каждому, стоящему подъ наполеоновскими знаме-
нами. Почти всѣ безъ исключенія выгодно выдѣля-
ютъ французовъ и итальянцевъ (съ точки зрѣнія по-
литическаго патріотизма, казалось бы, наиболѣе ви-
новатыхъ въ нашествіи) отъ остальной массы „два-
надесяти языкъ", обрушивая свое негодованіе, глав-
нымъ образомъ, на безобразія баварцевъ и злобныя
выходки поляковъ. И такое фактическое раздѣленіе
непріятеля, сообразно практикѣ его поведенія, умѣли
дѣлать не только интеллигентные мемуаристы, какъ
графъ Перовскій (по запискамъ когораго написанъ
Л. Н. Толстымъ плѣнъ Пьера Безухова), князь Вол-
конскій, но и совершенно темные, въ родѣ Климыча въ
„Воспоминаніяхъ Ф. А. Гилярова" („Русскій Арх." 1904,
II, 359—364), Соймоновской крѣпостной („Русскій
Арх." 1871) и др.
„Вообрази: теперь открывается, что величайшія
неистовства совершены были въ Москвѣ нѣмцами и
поляками, а не французами. Такъ говорятъ оче-
видцы, бывшіе въ Москвѣ въ теченіе шести ужас-
ныхъ недѣль" (Письмо М. А. Волковой къ С. С.
Ланской).
„Французы настоящіе добрые, вѣдь у нихъ по
мундиру и по разговору узнаешь, рѣдко кого оби-
дятъ; за то ужъ эти новобранцы всякіе у нихъ,
48
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
да нѣмчура никуда не годились. И не нужно имъ,
да они грабятъ да крещенный народъ обижаютъ".
„ ... Я было испугалась, да тутъ оставалась ра-
ботница Настасья да еще кое-кто изъ дворовыхъ
людей. Настенька мнѣ сказала, что тутъ стоитъ самъ
начальникъ, полковникъ или генералъ что ли, и что
солдаты не смѣютъ никого обидѣть,
даже словомъ".
„ ... А какъ я послѣ узнала, вытаскали не фран-
цузы, а наши русскіе. Пока нашъ домъ не горѣлъ,
въ немъ стоялъ какой-то начальникъ; наши домаш-
ніе тамъ оставались и разсказывали, что съ фран-
цузами жить было очень хорошо; они жили тихо,
смирно, никого не обижали, только иногда пошлютъ
что-нибудь имъ принести, я и мальчики наши тоже
были у нихъ на посылкахъ. А коли добудутъ чего
много, сами подѣлятся и ребятишекъ чѣмъ-нибудь
приласкаютъ за то, что въ посылки ходятъ.
„У заставы караулъ, французы спрашиваютъ, куда
мы. Мы опять говоримъ: домой. Пропустили было
совсѣмъ, да солдатъ увидалъ у меня полхлѣба, не
то что бѣлый, а просто ржаной (они ржаному-то
рады были). Онъ у меня хлѣбъ отнимаетъ: я ему
показываю на Андрея и говорю, что это мальчику
на дорогу, и что мальчикъ мой. А онъ-то мнѣ:
„ты нѣтъ мадамъ, а мамзель". А я спорю: „ма-
дамъ и мальчикъ мой". Эти французы такіе добрые.
Самъ голоденъ, отломилъ себѣ только кусочекъ, а
хлѣбъ отдалъ Андрею" (разсказъ о двѣнадцатомъ годѣ
крѣпостной А. Н. Сомойнова, „Русскій^Арх." 1871).
Болѣе того. Великое множество свидѣтелей вы-
сказывается за то, что въ разореніи Москвы двана-
десять языковъ, а изъ числа ихъ, въ особенности,
французы были, такъ сказать, второпричинны: на пер-
Наполеонъ — Пугачевъ.
49
вомъ планѣ безобразничали погромные элементы оте-
чественнаго происхожденія, вызванные къ жизни де-
магогіей Ростопчина.
„Въ день входа непріятеля, — пишетъ Петръ
Лунинъ дѣйствительному камергеру Арбеневу отъ
18 сентября 1812 года, — главнокомандующимъ и
губернаторомъ распущены были и отворены остроги
находящимся въ оныхъ преступникамъ, кои, а не
французы [подчеркнуто], грабятъ и жгутъ наши до-
ма, что и по сіе время продолжается" („Русская Стар."
1873, декабрь, 992). Еще болѣе выразительно пись-
мо полковника Ѳедора Толя, бывшаго много лѣтъ
въ Москвѣ оберъ-полицеймейстеромъ: „Правда ска-
зать, что французы не столько насъ разграбили,
какъ наши русскіе, крестьяне подмосковные, пріѣхав-
ши въ Москву, господскіе люди и прочая сволочь,
всѣ въ цьянствѣ разграбили насъ — оставшихся дома
въ Москвѣ отъ пожара; въ деревняхъ, лежавшихъ
кругъ Москвѣ, дворы набиты разграбленными вещами
и мебельми" (тамъ же, 994).
„Цѣлыми обозами мужики пріѣзжали въ Москву
обирить то, чего не успѣли или не могли ограбить
непріятели: они увозили зеркала, люстры, картины,
книги, богатыя мебели, фортепьяны, словомъ, все та-
щили, что только попадалось имъ на глаза и въ руки,
и все почти дорогою везли расколотое, разбитое,
испорченное отъ неумѣнія сберегать. Отъ многихъ
мнѣ привелось слышать, что награбившіе, большею
частью, окончили жизнь свою въ нищетѣ и пьянствѣ"
(Воспоминанія И. М. Снѣгирева).
„Кто какъ ни выставляй патріотизмъ, но и Москва
въ 1812 году горѣла не мало отъ своихъ же зло-
умышленниковъ" („Очерки моей жизни' Г. Н. Але-
ксандрова, „Русскій Арх." 1904, декабрь).
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 4
50
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
„Горько было отъ непріятелей, но горше пришлось
терпѣть оставшимся въ городѣ (Смоленскѣ) жителямъ
отъ своихъ пріѣзжихъ соотечественниковъ" (Записки
Н. Н. Мурзакевича, „Русская Стар.“ 1887, I, 27).
И всѣ эти обывательскія признанія вѣнчаютъ, на-
писанныя съ досады, офиціальныя строки самого
Ростопчина:
„Московская губернія находится теперь въ са-
мовольномъ военномъ положеніи и жители оной такъ,
какъ и должностные чиновники, болѣе нежели на
59 верстъ въ окрестностяхъ Москвы, опасаясь быть
ограбленными отъ непріятеля, а болѣе того и
отъ своихъ, раненыхъ, больныхъ, и низ-
шихъ воинскихъ чиновъ — всюду шатаю-
щихся единственно для разоренія сооте-
чественниковъ, которые, оставивъ свои жилища,
разбѣжались въ неизвѣстныя мѣста" (Отношеніе
Ростопчина къ Кутузову огь 17 сентября 1812 года).
Это голоса господскіе, сверху. А вотъ голосъ
крѣпостной:
„Если бы свои не доказали, никогда бы фран-
цузы не догадались. Эки окаянные. Хватило у нихъ
духу барское добро французамъ даромъ отдать..*
Вытаскали бы, да сами бы взяли себѣ — а послѣ бы
на французовъ сказали, вотъ и концы въ воду...
А то сами руками отдали, и кому? точно на нихъ
креста не было — лучше бы своихъ угостили .. .
„Въ Москвѣ всего много, пойдете съ одной па-
лочкой, а принесете домой всякаго добра, лишь бы
силы хватило до двора дотащить. — „Ладно, гово-
рятъ мужички, собирайся, молодая..."
Г. Я. Козловскій (побочный сынъ кн. Волкон-
скаго), остававшійся въ занятой французами Москвѣ,
прямо свидѣтельствуетъ: „Въ это время можно было
Наполеонъ — Пугачевъ.
51
бояться русскихъ мужиковъ болѣе, нежели францу-
зовъ". „Сбродъ людей, раненые солдаты, колодники,
выпущенные изъ всѣхъ тюремъ, мастеровые и другіе
люди, оставшіеся въ Москвѣ, какъ искатели при-
ключеній, группами ходили по пустымъ улицамъ,
разбивали кабаки, штофныя лавки и все, что попало;
еще не было настоящаго непріятеля, а я уже видѣлъ
собственными глазами плоды безначалія и своеволь-
ства, предтечи будущихъ золъ". О всѣхъ францу-
захъ, съ которыми пришлось имѣть дѣло Козловскому,
онъ сохранилъ самыя лучшія воспоминанія, въ осо-
бенности о солдатахъ старой гвардіи: „Ни отъ
одного я и никто изъ нашихъ не слыхали обиднаго
слова". Тотъ же очевидецъ разсказываетъ случай,
весьма противоречащій легендамъ о насильственной
вербовкѣ русскихъ подданныхъ во французскую
службу, какъ извѣстно, увѣковѣченнымъ даже въ
эрмитажномъ мраморѣ (не помню: Пименова или
Логановскаго, — „Русскій Муцій Сцевола"). «При-
вожу на память себѣ великодушіе маршала Нея: онъ
стоялъ на Маросейкѣ, въ угловомъ домѣ къ Ильин-
скимъ воротамъ. Одинъ изъ нашихъ учениковъ
лѣтъ 16, но высокій ростомъ, вздумалъ служить во
французской службѣ, явился съ этимъ къ маршалу,
тотъ усмѣхнулся, и сказалъ: сколько ни лестно слы-
шать ему такое ревностное желаніе служить подъ
его начальствомъ, но видя, что это не что иное
какъ увлеченіе молодости, а между тѣмъ несчастье,
которое онъ навлечетъ на себя, вступя на службу
въ непріятельское войско и при томъ воображая го-
ресть его родныхъ, онъ не совѣтуетъ ему совершить
такую неосторожность и лучше дождаться терпѣливо,
чѣмъ все кончится, — и отказалъ". Къ чему фран-
цузы, дѣйствительно, усиленно убѣждали и уговари-
4*
52
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
вали русскихъ, въ интересахъ ихъ же самихъ, — это
организовывать муниципальныя самоуправленія, съ
цѣлью поддержанія порядка и обезпеченія продоволь-
ствія. Такъ было и въ Москвѣ и въ Смоленскѣ.
Муниципалитетъ, учрежденный въ Смоленскѣ, ввѣренъ
былъ, какъ „интенданту ", генералу Арману-Шарлю
Вильбланшу. Въ статьѣ „Смоленскъ подъ управле-
ніемъ французовъ 1812 г.“, составленной по докумен-
тамъ А. В. Безроднаго („Русская Стар.“ 1901, апрѣль),
видно, при всемъ патріотическомъ недоброжелатель-
ствѣ автора статьи къ вражескому муниципалитету
(Вильбланшу статья эта ставить въ упрекъ даже
гласность его распоряженій: зачѣмъ публиковалъ
ихъ, когда населеніе безграмотно?), что французы
руководились при организаціи этого учрежденія са-
мыми разумными и практическими намѣреніями. Если
послѣднія терпѣли крушенія, то „преимущественно —
вслѣдствіе отсутствія достаточнаго усердія со стороны
муниципалитета". Французская живость и энергія
натолкнулись на россійскую лѣнь, халатность и со-
вершенное непониманіе самой возможности граждан-
скаго самоуправленія. Вильбланшу приходилось дѣлать
русскимъ членамъ муниципалитета выговоры, какъ
дѣтямъ, по самымъ примитивнымъ обязанностямъ
службы, что имъ было, конечно, какъ съ гуся вода,
ибо отъ своего начальства они пріучены были и не
къ такимъ вѣжливостямъ. Изъ распоряженій Виль-
бланша замѣчательно слѣдующее, данное на имя по-
ручика Малецкаго, комиссара Тупицкаго района:
„Если встрѣтите со стороны крестьянъ непослушаніе,
то не наказывайте ихъ тѣлесно, а отсылайте
ихъ за карауломъ въ Смоленскъ ко мнѣ, и я велю на-
казать ихъ по всей строгости законовъ". Въ общемъ же,
ужасы французскаго вандализма во время Отечествен
Наполеонъ — Пугачевъ.
53
ной войны, столько много расписаннаго за сто лѣтъ
патріотически-дворянской исторіи, едва ли не выра-
зительнѣе всего характеризуются простодушными за-
ключительными строками въ искреннихъ, юношескихъ
воспоминаніяхъ того же Козловскаго: „Съ теплою вѣ-
рою и надеждою на святую Божью милость, я юный,
беззащитный, между труповъ и подъ развалинами
домовъ, сквозь огонь прошелъ невредимо — и даже
меня, беззащитнаго, никто ни словомъ,
ни дѣломъ не оскорбилъ" („Русская Стар.“
1890, январь, 114). Характерно то добродушіе
съ которымъ отзывается о французахъ большинство
женскихъ воспоминаній эпохи. Обвиненія „двана-
десяти языкъ" въ преступленіяхъ противъ женской
чести, неразлучныхъ съ каждымъ завоевательнымъ
движеніемъ, изрѣдка попадаются въ мемуарахъ и
перепискахъ, но почти исключительно такихъ фана-
тиковъ, какъ Ростопчинъ, Булгаковъ, и почти всегда
въ общихъ, неопредѣленныхъ словахъ, безъ кон-
кретныхъ указаній. „Насиловали на церковныхъ
престолахъ одиннадцатилѣтнихъ дѣвчонокъ..." Фактъ
былъ бы силенъ, если бы онъ сопровождался указа-
ніями мѣста, времени, обстоятельствъ. Но ничего
этого нѣтъ. Всѣ подобныя обвиненія провозглаша-
ются не иначе какъ голословно, а потому и про-
изводятъ впечатлѣніе скорѣе громкихъ агитаціонныхъ
фразъ, чѣмъ, живого негодованія по собственному
наблюденію.
Если съ такимъ добродушіемъ и разборчивостью
относились москвичи къ французамъ уже послѣ ужа-
совъ нашествія и подъ живыми его впечатлѣніями,
то вполнѣ понятно, почему такъ волновало Ростоп-
чина отсутствіе ксенофобіи въ ввѣренной ему сто-
лицѣ. Оно казалось ретивому главнокомандующему
54
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
свидѣтельствомъ полнаго политическаго равнодушія
къ результату войны, которая, какъ думалъ Ростоп-
чинъ, ставила дворянскую Россію на край крушенія
династическаго и сословнаго. Недавно опубликован-
ная вел. кн. Николаемъ Михайловичемъ переписка
имп. Александра I съ сестрою его, великою княгинею
Екатериною Павловною, обнаруживаетъ, что въ без-
покойствахъ своихъ Ростопчинъ былъ вѣрнымъ
эхомъ Ольденбургскаго двора и напитывался инструк-
ціей изъ Твери 1. И тамъ, и Ростопчину былъ ну-
женъ воинствующій патріотизмъ, а онъ спалъ. Нужно
было политическое озлобленіе противъ политическаго
непріятеля, а оно не возгоралось. Нужна была ксе-
нофобія, а часъ ея еще не пришелъ. Нужны были
погромы, а погрома не было. Приключись погромъ,
Ростопчинъ, вѣроятно, молодецки усмирилъ бы его,
но погромъ ему былъ нуженъ, и безъ погрома онъ
приходилъ въ отчаяніе, потому что боялся народа,
потому что не зналъ, кахую думу этотъ равнодуш-
ный народъ про себя думаетъ. Чтобы допытаться
этой думы, Ростопчинъ бросился въ провокацію, въ
заигрывающее потворство хулиганству и зашелъ въ
этомъ направленіи такъ далеко, что едва самъ не по-
гибъ оть вызванной имъ „ подо донной силы*, и спасся
только подлымъ предательствомъ, подсунувъ хули-
ганской расправѣ, какъ жертву, безвиннаго Вереща-
гина. Растерявшійся въ недовѣріи ко всѣмъ клас-
самъ общества, московскій главнокомандующій, въ
концѣ концовъ, вынужденъ былъ опереться на союзъ
съ внѣклассовою Москвою, какъ на единственно ему
оставшійся. Никому не вѣря и всѣхъ подозрѣвая,
онъ въ послѣдніе часы предъ гибелью Москвы ока-
1 См. выше показаніе о томъ Руннча.
Наполеонъ — Пугачевъ.
55
зывается главою самыхъ подозрительныхъ и наиме-
нѣе заслуживающихъ довѣрія подонковъ Ентрепрго-
ІеІагіаГа — и самъ открываетъ настежь двери предъ
анархіей. Вошедшіе въ Москву французы застали
въ ней отъ десяти до пятнадцати тысячъ мирныхъ
обывателей, терроризованныхъ бѣгствомъ начальства,
отступленіемъ войска и — разбойничьими шайками,
которыя Ростопчинъ покинулъ на память опустѣ-
лому городу, выпустивъ на волю колодниковъ изъ
тюремъ и даже... сумасшедшихъ изъ больницъ!
Трактиры, кабаки, питейныя продажи были разбиты,
съ разрѣшенія Ростопчина же, и городъ утонулъ
въ водкѣ. Было бы скучно и безполезно приводить
здѣсь безчисленные разсказы о пьяномъ безуміи,
царившемъ въ покинутой Москвѣ. А между тѣмъ
тамъ, гдѣ народъ не спаивали искусственными мѣ-
рами, онъ самъ въ 1812 году почти не пилъ. Откуп-
щики выли. Вотъ что было, напр., въ Пензенской
губерніи. „Питейные сборы пошли хуже и хуже,
такъ что по всѣмъ городамъ была значительная не-
допродажа вина и, слѣдовательно, мы не досчита-
лись большихъ суммъ, состоявшихъ къ исходу гола
въ сотняхъ тысячъ рублей. Николая Алексѣевича
(Бахметьева, откупщика) это крайне разстроивало,
и мы, сколько ни старались усугубить надзоръ нашъ
и дѣятельность, по все осталось тщетно.
„Извѣстно каждому, сохранившему объ этой
войнѣ воспоминанія, что тогда всѣ вообще чувство-
вали, какія дѣлали пожертвованія и какіе несли
убытки. Николай Алексѣевичъ положился во всемъ
на Бога (!), какъ истинный христіанинъ1 ; къ тому
же онъ имѣлъ и состояніе значительное.
1 Истинно христіанское упованіе, когда дѣло идетъ о томъ,
чтобы народъ больше пьянствовалъ!
56
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
„Съ истеченіемъ 1812 года убытокъ по отку-
памъ былъ чрезвычайный, такъ что его не могла
покрыть даже и прибыль 1811 года; слѣдовавшій
1813 годъ пошелъ еще хуже.
„Такъ какъ не отъ человѣческаго къ нимъ внима-
нія зависѣло улучшеніе, а огъ лучшихъ обстоятель-
ствъ, которыя были еще отдалены, потому что война
продолжалась, и значительныя повинности не дозво-
ляли и думать о возвышеніи расхода питей" (Запи-
ски Н. И. Мѣшкова, „Русскій Арх." 1905, VI, 225).
„И злая тварь мила предъ тварью злѣйшей".
Нѣтъ ничего мудренаго, что среди жителей, брошен-
ныхъ въ жертву разбойничьимъ инстинктамъ „голи
кабацкой", нашлись элементы, готовые симпатизиро-
вать даже непріятелю, покуда надѣялись, что онъ,
въ собственныхъ своихъ интересахъ, упорядочить
Москву. Мы видѣли, что о французахъ москвичи
сохранили лучшія воспоминанія, чѣмъ объ осталь-
ныхъ дванадесяти языкахъ, а о старой гвардіи луч-
шія, чѣмъ о прочихъ французахъ. Наполеонъ имѣлъ
возможность учредить муниципалитетъ изъ 53 чле-
новъ-москвичей русскаго и иностраннаго происхожде-
нія. Воспитательный домъ, подъ охраною Тутол-
мина, уцѣлѣлъ въ порядкѣ. Всѣ русскіе, обращав-
шіеся къ французскимъ властямъ за охранными гра-
мотами или живымъ карауломъ къ своимъ домамъ
и имуществу, получали немедленное удовлетвореніе-
Въ нѣкоторыхъ церквахъ, не лишенныхъ разбѣжав-
шагося духовенства, продолжались службы. Мона-
стырскіе отчеты по уходѣ французовъ изъ Москвы
полны проклятій и громкихъ словъ, но факты, вызы-
вающіе это краснорѣчіе, никогда не производять
впечатлѣнія исключительности. А иногда, при всемъ
желаніи расписать французовъ какъ можно хуже,
Наполеонъ — Пугачевъ.
57
монахи сознаются, что безъ ихъ охраны имъ было
бы худо отъ хулигановъ, и что настоящая-то бѣда
пришла послѣ французовъ — отъ казачья. А сколько
русскаго жульничества и мошенничества нашло безна-
казанность, по правилу о іогсе та]*еиге, въ отчетахъ
дворовыхь людей ихъ отсутствующимъ или возвра-
тившимся господамъ. Одинъ такой остроумецъ от-
считывается, напр., въ довольно крупной суммѣ тѣмъ,
будто онъ такъ испугался французовъ, что уронилъ
бумажки денежныя изъ рукъ, а вѣтеръ ихъ подхва-
тилъ и бросилъ въ Москву-рѣку, и въ ней онѣ по-
тонули. Словомъ, наряду съ ужасами взятаго съ
бою города, замѣчались и кое-какія данныя къ тому,
что городъ можетъ пережить свое временное несча-
стье въ относительномъ, — й Іа ^иегге сотте а Іа
^иегге, — порядкѣ.
Извѣстно крайне двусмысленное положеніе, ко-
торое заняли тогда московскіе старообрядцы, пре-
имущественно безпоповцы Преображенскаго клад-
бища.
„По слухамъ о приближеніи непріятелей, они
заблаговременно приняли свои мѣры, отправивъ всѣ
капиталы, драгоцѣнности и 250 женщинъ и дѣвокъ
подъ надзоромъ настоятелей и наставниковъ въ село
Ивановское Владимирской губерніи. Оставался по-
печитель Никифоровъ и нѣсколько другихъ мужчинъ
и дѣвокъ. Сохранилась преданіе, что въ первый
день вступленія французовъ они отправили отъ себя
депутатовъ въ Кремль съ подарками и напередъ
приготовленнымъ переводчикомъ, которому пору-
чалось объяснить, что они составляютъ общество
древни хъ христіанъ, угнетаемое правительствомъ,
но имѣющее по всей Россіи своихъ единовѣрцевъ,
къ числу которыхъ принадлежитъ почти весь рус-
58
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
скій народъ. Покоряясь Наполеону и признавая его
власть, они просили оградить ихъ монастырь отъ
грабежей и насилій. Есть также преданіе, что На-
полеонъ посѣтилъ Преображенское кладбище съ
Неаполитанскимъ королемъ и свитою, и старики,
подъ предводительствомъ ихъ попечителя Алексѣя
Никифорова, поднесли ему хлѣбъ-соль*.
Трудно сказать, — говоритъ А. Н. Поповъ, —
вполнѣ ли справедливо это преданіе или нѣть; но
во всякомъ случаѣ извѣстно то, что уже 2 сен-
тября Преображенское кладбище получило охранную
стражу и во все пребываніе французовъ въ Москвѣ
пользовалось спокойствіемъ и безопасностью. Но
старообрядцы сами себя обрекали на опасную дѣя-
тельность, похищая древнія иконы изъ московскихъ
храмовъ. Изъ Срѣтенскаго монастыря всѣ такія
иконы были выкрадены, и нѣкоторыя даже изъ
Успенскаго собора, какъ, напр., икона Іерусалимской
Божіей Матери. Претерпѣвая побои отъ непріятелей,
перетаскивая на себѣ возлагаемыя на нихъ тяжести,
они выкрадывали иконы изъ приходскихъ церквей,
пробирались даже въ опустѣлые дома частныхъ лицъ,
въ которыхъ находились древнія иконы. Иногда за
кусокъ хлѣба они покупали церковныя утвари у го-
лодавшихъ непріятелей. Извѣстія объ ихъ дѣйствіяхъ
доходили и до Владимира, гдѣ находился въ это
время графъ Ростопчинъ. А. Я. Булгаковъ, въ письмѣ
къ своей супругѣ, говоря о тѣхъ русскихъ, которые
рѣшились принять должности въ устроенномъ импе-
раторомъ Наполеономъ городскомъ управленіи и на-
зывая ихъ измѣнниками, прибавляетъ: „раскольники
играютъ во всемъ этомъ важную роль44. Выше мы
видѣли, какъ рѣшительно говоритъ то же самое ма-
сонъ Поздѣевъ, благословляя судьбу за то, что гла-
Наполеонъ — Пугачевъ.
9
варь безпоповщины умеръ раньше, чѣмъ Наполеонъ
вошелъ въ Москву.
Грабежъ и быстрый пожаръ оккупированной сто-
лицы внесли анархію во французскую армію и не-
сомнѣнно заставили растеряться Наполеона и гене-
ралитетъ его, утомленныхъ только что сломаннымъ
походомъ съ такими кровавыми вѣхами, какъ Смо
ленскъ и Бородино. Едва черезъ двѣ недѣли новые
хозяева Москвы спохватываются — водворять въ ней
порядокъ и вводить муниципалитетъ. Тутъ, конечно,
были пропущены всѣ сроки и возможности, чтобы
овладѣть народнымъ вниманіемъ и расположеніемъ.
Тѣмъ болѣе, что „дванадесять языкъ" успѣли люто
оскорбить религіозныя чувства русскихъ, а сожженіе
Москвы, кто бы въ немъ ни быль повиненъ, бро-
сило въ страну двѣсти тысячъ эмиссаровъ-агитато-
ровъ, проповѣдовавшихъ ненависть къ французамъ
уже не по-ростопчински, а живымъ воплемъ разо-
ренныхъ и обнищалыхъ людей, голосомъ обиженныхъ
шкурныхъ интересовъ. Но далеко не такъ обстояло
дѣло въ Смоленской губерніи, гдѣ французское
управленіе начало было пускать корни. Со слѣдами
его возвратившемуся правительству пришлось бо-
роться весьма серьезно, ибо на каждомъ шагу стал-
кивалось оно съ явленіемъ двоевластія, разрѣшавша
гося далеко не всегда въ русскую пользу. Знаме-
нитый въ лѣтописяхъ 1812 года „патріотическій
подвигъ дворянина Энгельгардта", разстрѣляннаго
французами будто бы за вѣрность русскому прави-
тельству, въ дѣйствительности разыгрался всецѣло
на почвѣ двойной игры съ двоевластіемъ:
„Отставной подполковникъ Павелъ Ивановичъ
Энгельгардтъ владѣлецъ сельца Дягилева, Духовщин-
скаго уѣзда. Онъ былъ арестованъ по обвиненію
60
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
въ избіеніи французскихъ солдатъ. Дѣло было такъ.
Крестьяне Энгельгардта, возбужденные слухами, рас-
пространявшимися агентами Наполеона о волѣ, отка-
зались работать на него, въ то время какъ всѣ со-
сѣдніе крестьяне оставались спокойными. Энгель-
гардтъ пригласилъ стоявшаго въ Порѣчскомъ уѣздѣ
казачьяго сотника сь его казаками — образумить
крестьянъ. Тѣ исполнили свое дѣло и удалились.
Тогда озлобленные крестьяне донесли смоленскому
губернатору, будто Энгельгардтъ заставляетъ ихъ
убивать французовъ. Доносъ не подтвердился, и
Энгельгардтъ былъ отпущенъ съ миромъ. Чтобы
отомстить клеветникамъ, онъ повторилъ надъ ними
экзекуцію при помощи тѣхъ же казаковъ. На этотъ
разъ крестьяне придумали болѣе вѣрное средство
избавиться отъ своего помѣщика. Они убили и за-
копали въ его саду двухъ мародеровъ, а затѣмъ
снова донесли въ Смоленскъ на своего помѣщика.
Найденные трупы послужили главною уликою про-
тивъ Энгельгардта; онъ былъ взятъ подъ стражу и
посаженъ въ Спасскую церковь. Здѣсь просидѣлъ
онъ около двухъ недѣль. Наполеонъ на донесеніе
о его дѣлѣ наложилъ краткую резолюцію „разстрѣ-
лять !“ (Н. Н. Мурзакевичъ).
Арманъ Шарль Вильбланшъ, интендантъ Смолен-
ской губерніи, выпустилъ въ народное обращеніе
манифестъ такого содержанія:
„Смоленскіе обыватели! Французское войско и
гражданское правленіе употребляютъ всѣ способы,
дабы предоставить вамъ спокойствіе, защиту и по-
кровительство. Приходите и пріѣзжайте въ г. Смо-
ленскъ, гдѣ открывается новое присутствіе, подъ
названіемъ „муниципалитетъ", т. е. градской прави-
тельственный совѣть. Здѣсь будутъ разбираться вся-
Наполеонъ — Пугачевъ.
61
кія дѣла, съ участіемъ васъ, русскихъ гражданъ.
Около дорогъ, по которымъ проходятъ войска, одни
поля и сѣнокосы разорены, но другіе остались въ
цѣлости; между тѣмъ, владѣльцы ихъ скрылись и
французское правленіе не знаетъ, какъ съ этими
землями быть. Поэтому, господа помѣщики и прочіе
землевладѣльцы, явитесь и имѣйте довѣріе къ на-
шему правленію. Вы будете спокойны, въ чемъ
увѣритъ васъ французскій императоръ и возстано-
витъ прежній порядокъ. Вы, крестьяне, снятый нынѣ
съ полей озимый хлѣбъ и прочіе сельскіе продукты
за оставленіемъ себѣ на обсѣмененіе и продоволь-
ствіе, привозите ихъ, какъ и прежде, для продажи
въ г. Смоленскъ, гдѣ въ теченіе короткаго времени,
вслѣдствіе множества французскаго народа, получите
весьма изрядныя выгоды и скоро забудете прошед-
шую потерю. Если же вы желаете какой-либо за-
щиты, то объявите объ этомъ, и васъ императоръ
французскій приметъ подъ свое покровительство.
Крестьяне, будьте спокойны, занимайтесь безъ вся-
каго страха вашими работами, французскія войска
вамъ уже не будутъ больше мѣшать; они уже уда-
ляются отсюда ... Что же касается войскъ, которыя
имѣютъ намѣреніе проходить здѣсь въ будущемъ
времени, то имъ даны строжайшія предписанія, чтобы
вамъ обидъ и притѣсненій никакихъ не учиняли.
Французское правительство ожидаетъ отъ васъ при-
воза въ городъ попрежнему хлѣба и прочихъ жи-
зненныхъ продуктовъ, за которые вы будете получать
выгодную плату и большія деньги отъ самого фран-
цузскаго императора; онъ въ настоящее время пребы-
ваетъ въ ожиданіи отъ васъ повиновенія и покорности."
Съ вліяніемъ этого манифеста губернатору Коло-
гривову пришлось потомъ вести настоящую войну.
62
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
„Сначала Л. С. принялся за истребленіе француз-
скаго воззванія, ходившаго по рукамъ смоленскаго
населенія. По уѣздамъ разъѣзжали чиновники, пере-
хватывали воззванія и внушали читателямъ ихъ, что
хотя французы и обѣщаютъ не стѣснять торговлю
на городскихъ рынкахъ, но на самомъ дѣлѣ возы съ
хлѣбомъ забираютъ себѣ въ провіантъ безденежно,
протестующихъ же таскаютъ, бьютъ и всячески
мучаютъ.
„Кологривовъ доносилъ, что въ Волоколамскомъ
уѣздѣ, оставшемся безъ начальственнаго надзора,
нѣкоторыхъ помѣщиковъ и экономическіе крестьяне
Никольской волости, обольщенные вредными внуше-
ніями непріятеля, вышли изъ повиновенія своимъ
помѣщикамъ, приказчикамъ и старостамъ; при чемъ
въ имѣніяхъ господъ учинили грабежъ: хлѣбъ раста-
щили, рогатый скотъ и лошадей убили; изъ погре-
бовъ одного имѣнія вина и библіотеку отдали свя-
щеннику, который, не удовольствуясь награбленнымъ
имуществомъ, свелъ съ господскаго двора даже по-
слѣднюю лошап.ч. Бунтуя, крестьяне говорили, что
отнынѣ они принадлежатъ французамъ, поэтому и
повиноваться будутъ имъ, а не русскимъ властямъ.
Чтобы прекратить бунтъ, онъ, Кологривовъ, обратился
за военною силою къ Винценгероде, стоявшему съ
полками по трактамъ близъ Волоколамскаго уѣзда,
который и прислалъ два полка.
„Помѣщикъ Дорогобужскаго уѣзда Лыкошинъ
спасался съ дворовыми въ Бѣльскомъ уѣздѣ и тутъ
вдругъ получаетъ свѣдѣніе, что крестьяне его вотчины
взбунтовались и не признаютъ русскихъ властей.
Лыкошинъ съ дворовыми и знакомымъ дворяниномъ
Бердяевымъ отправились усмирять крестьянъ, но они
какъ львы бросились на пришедшихъ, господъ
Наполеонъ — Пугачевъ.
63
умертвили, а дворовыхъ избили. Избитые пришли
въ Бѣлый и разсказали о дорогобужскомъ проис-
шествіи. Дибичъ узналъ объ этомъ и послалъ туда
для спокойствія команду, которая вернулась и при-
вела виновныхъ. Полковникъ своимъ судомъ раздѣ-
лался съ бунтовщиками: двоихъ разстрѣлялъ, а осталь-
ныхъ наказалъ кнутомъ" (А. Слезскинскій, „Смо-
ленскіе партизаны въ 1812 г.").
„Бывъ въ уѣздѣ, Баранцевъ (организаторъ
мѣстнаго партизанства) наткнулся на пропагандистовъ
оть „смоленскаго правительства", которые успѣли
оказать вредное вліяніе на населеніе. Иныя деревни
перестали повиноваться русскимъ властямъ и говорили
о подданствѣ французскому императору. Предво-
дитель привелъ въ повиновеніе заблудшихъ и глав-
ныхъ изъ нихъ наказалъ строго. Что же касается
самихъ пропагандистовъ, то Баранцевъ писалъ Дени-
сову съ мѣста, что они „преданы землѣ".
„Въ Дорогобужѣ Денисовъ не нашелъ ни одного
человѣка, могуі: лго заняться вербовкой партизанокъ.
Совѣтникъ выписалъ Баранцева и послалъ его для
организаціи.
„— Напрасно потрудился,—говорилъ, возвратясь,
Баранцевъ. — Въ селеніяхъ — ни души; былъ въ
поляхъ, лѣсахъ, уговаривалъ крестьянъ — не идутъ.
Надо бы показать имъ хотя маленькую частицу
воинской команды.
„ — Это зачѣмъ же ?
„— Крестьяне говорятъ, что ни одного русскаго
солдата не видали, и боятся. Команда дастъ имъ
смѣлость, и они навѣрное возьмутся за оружіе.
„— Откуда мы возьмемъ команду? Инвалидные
солдаты разбѣжались, начальникъ ихъ тоже удралъ,
да, кромѣ насъ, кажется, никого и въ городѣ нѣтъ.
64
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
в— Иначе, я думаю, невозможно.
„— Вы говорите,— „невозможно*. Какъ же уѣздъ
останется безъ охраны, что скажетъ губернаторъ?
„— Вѣрю, положеніе щекотливое. Помогите;
съѣздите еще разъ, постарайтесь какъ-нибудь если
не уговорить, такъ слегка принудить крестьянъ.
„Баранцевъ снова отправился по селеніямъ, но
вскорѣ вернулся съ худшими вѣстями.
„— Какое тамъ партизанство, самимъ бы благо-
получно унести ноги, — вбѣжавъ, говорилъ встрево-
женный предводитель*.
Доклады Кологривова о крестьянскомъ движеніи
въ смоленскихъ предѣлахъ уклончивы и двусмысленны.
Въ такомъ, напримѣръ, родѣ:
„Не смѣю я положить,—писалъ Кологривовъ,—
чтобы жители Сѣвера могли поколебаться въ твер-
домъ упованіи на ихъ благоденство, и не надѣюсь,
чтобы повиновеніе ихъ было бы добровольно; но
люди разоренные, лишенные средствъ къ защитѣ
ихъ и промышленности, безъ начальства, чего не
могуть сдѣлать по своему простодушію? Они слѣпо
вѣрятъ ласкательству злодѣя*.
Изъ донесеній мы узнаемъ о „селеніяхъ, гдѣ
обольщенные непріятелемъ крестьяне возмечтали, что
они будто бы принадлежать могутъ французамъ
навсегда*. И, очевидно, настроеніе такихъ селеній
было далеко не мирное. Для укрощенія ихъ употре-
блялись военныя и партизанскія команды, но послѣднія
не всегда торжествовали. Послѣ одной партизанской
экзекуціи, „бѣлорусскіе крестьяне, узнавъ объ этомъ
и опасаясь, чтобы Баранцевъ съ тою же цѣлью не
предпринялъ поѣздку въ ихъ уѣзды, ополчились на
границахъ въ числѣ болѣе 300 человѣкъ. Баранцевъ
старался не показываться имъ на глаза изъ боязни,
Наполеонъ — Пугачевъ.
65
чтобы „не послѣдовало смертоубійства" („Русскій
Арх.“ 1901, статья Слезскинскаго).
Да и вообще Кологривовъ рекомендуетъ дѣй-
ствовать при возвращеніи отпавшихъ селеній въ
лоно исконной власти съ величайшею осторожностью
и даже обезоруженіе крестьянъ производить на
началахъ выкупа.
„Оружіе, оказавшееся у крестьянъ, найденное или
отнятое у непріятеля, чиновники отбираютъ и при
томъ объявляютъ владѣльцамъ его, что они получатъ
за него изъ казны деньги, если же оное отбито при
сшибкахъ съ непріятелемъ, то сверхъ сего и особое
вознаі ражденіе, о которомъ мѣстное начальство обя-
зано ходатайствовать непремѣнно. При семъ случаѣ
(говорилось въ наставленіи) лучше соблюсти ласку,
нежели принужденіе".
Пресловутый подвигъ всенароднаго ополченія
такъ же окисленъ былъ въ правительственныхъ гла-
захъ. И тамъ „пахло Пугачевымъ", потому что весьма
многія ополченія поняли вооруженіе свое, какъ путь,
открываемый правительствомъ крестьянству къ завое-
ванію свободы, и требовали ея.
„Въ 1812 году крестьяне сильно волновались, ожи-
дая освобожденія за ихъ борьбу съ непріятелемъ и за
всѣ перенесенныя лишенія; въ концѣ этого года
произошелъ даже бунтъ ополченія въ Пензенской гу-
берніи: ратники хотѣли, истребивъ офицеровъ дво-
рянъ, отправиться цѣлымъ ополченіемъ къ дѣйствую-
щей арміи, явиться прямо на поле сраженія, напасть
на непріятеля и разбить его, а потомъ принести го-
сударю повинную и, въ награду за службу, выпросить
себѣ вѣчную свободу отъ помѣщиковъ" (В. И. Се-
мевскій, „Крестьянскій вопросъ въ XVIII и первой по-
ловинѣ XIX вѣка", „Русская Стар." 1888, май, 316).
А. В. Амфитеатровъ XVI. 5
66
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Это былъ не единственный случай бунта въ ополче-
ніяхъ. „Въ 1812 году А. Е. Ситниковъ кончилъ курсъ
въ гимназіи и поступилъ юнкеромъ въ саратовское
конное ополченіе. Во время его караула при знаме-
нахъ сбунтовалась одна изъ дружинъ саратовскаго
ополченія. 17-лѣтній Ситниковъ не выдалъ, по тре-
бованію бунтовщиковъ, знаменъ, заперъ двери дома
и караулу отдалъ приказаніе стрѣлять въ бунтовщи-
ковъ, которые рѣшатся выламывать двери. Угроза
подѣйствовала, бунтовщики отошли и вскорѣ были
усмирены; но отважность молодого юнкера награждена
была чиномъ корнета" (М. Н. Кирѣева, „Русская
Стар." 1890, іюль, 49).
„Около того же времени въ губерніи случились
и другія непріятности, которыя не могли не имѣть
на откупа большаго или меньшаго вліянія. Въ городѣ
Инсарѣ былъ пожаръ, городъ почти весь выгорѣлъ,
при чемъ сгорѣли питейная контора и питейные
дома съ питьями и имуществомъ. Въ томъ же городѣ
былъ бунтъ отъ стоявшаго въ немъ ополченія; почти
въ то же время подобный бунтъ произошелъ и въ
городѣ Саранскѣ, что убытки увеличило. Въ Пензѣ
опасались того же. Стало быть, было не до питья;
при томъ были приняты мѣры для ограниченія
попоекъ; но здѣсь до того не дошли: вскорѣ
пришли полки для предупрежденія бунта" (Записки
Н. И. Мѣшкова, „Русскій Арх." 1905, VI, 226).
Пребываніе дванадесяти языкъ въ Москвѣ и от-
ступленіе ихъ ослабленнаго и жадно фуражирующаго
полчища по мѣстностямъ, въ которыхъ ихъ наступле-
ніе разорило и озлобило жителей, разбудило наконецъ
тотъ „патріотизмъ", котораго такъ пылко добивался
Ростопчинъ. Но теперь онъ былъ уже не слѣпъ и
очень хорошо зидѣлъ то же, что, какъ мы читали,
Наполеонъ — Пугачевъ.
67
утверждаетъ Рунйчъ: что начинающееся народное дви-
женіе — результатъ не политическаго проникновенія,
а шкурнаго, экономическаго гнѣва, подогрѣваемаго
религіознымъ возбужденіемъ. Оскверненіе церквей
иноземцами сыграло тутъ очень важную роль. Тѣмъ
не менѣе, письма Ростопчина къ Александру I полны
пессимизма, и пріятно-патріотическія сообщенія раз
сыпаны въ нихъ лишь въ видѣ ободряющихъ анек-
дотовъ, основной же тонъ ихъ очень мраченъ. Про-
буждающееся партизанство, новая надежда отечества,
оказывается палкою о двухъ концахъ. Вопросъ для
крестьянства, по Ростопчину, не въ томъ сейчасъ,
кто лучше — французъ или русскій, а — кто его
не будетъ грабить. Кто сейчасъ водворитъ поря-
докъ, за тѣмъ и пойдетъ народъ.
„Надо опасаться двухъ слуховъ, распространен-
ныхъ въ войскахъ. Одинъ, что Кутузовъ, оставляя
Москву непріятелю, исполнялъ только ваши пове-
лѣнія; другой, что вы съ намѣреніемъ попускаете
Бонапарта проникать въ ваши владѣнія, чтобы про-
возгласить въ нихъ свободу отъ вашего имени. Ге-
нералы ожесточены, офицеры громко говорятъ, что
стыдно носить мундиръ, солдаты не составляютъ
болѣе армію, но шайку разбойниковъ и грабятъ въ
виду своихъ начальниковъ. Въ это самое время
въ 50 верстахъ отсюда страна разорена совер-
шенно и гвардія одинаково дѣйствуетъ съ другими.
Разстрѣливать невозможно, потому что нельзя пре-
давать смерти по нѣсколько тысячъ въ день* (Письмо
графа Ростопчина къ императору Александру отъ
8 сентября 1812 года). „Вчера даже въ имѣніи Ма-
монова, недалеко отсюда, явились мародеры; ихъ вы-
гнали, а двое крестьянъ проповѣдывали бунтъ, го*
воря, что они теперь принадлежатъ не графу Мамо-
5*
68
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
нову, не вамъ, потому что Бонапартъ въ Москвѣ, и
слѣдовательно, онъ государь.
„Духъ народа продолжаетъ быть очень хорошъ;
мои здѣшніе крестьяне переловили и привели сюда
до 50 мародеровъ, а перебили еще болѣе. Небо-
гатый купецъ, котораго непріятели хотѣли употре-
бить какъ шпіона и оставили въ залогъ его жену
и дѣтей въ Москвѣ, самъ явился въ нашу главную
квартиру, разсказалъ все, что зналъ, и отдалъ деньги,
которые дали ему французы, обѣщавъ еще 1000 зо-
лотыхъ дукатовъ, если онъ хорошо исполнитъ ихъ
порученіе. Двое изъ ополченцевъ, взятые въ плѣнъ
французами и черезъ три дня отпущенные на сво-
боду, также явились къ своему генералу и отдали
по 50 рублей, которые получены ими отъ францу-
зовъ. Но съ другой стороны, я опасаюсь,
чтобы эти добрые люди не пришли въ от-
чаяніе отъ разбойничества нашихъ войскъ,
которыя грабятъ все и употребляютъ вся-
кіе для того способы, Мнѣ уже донесли,
что жители двухъ деревень, занятыхъ
французами, возвратились въ свои дома.
Злоупотребленія, допускаемыя въ нашихъ войскахъ,
доходятъ до такой степени, что здѣшній священникъ
не хотѣлъ служить обѣдню 15 числа, потому что
два дня тому назадъ, въ то время, когда онъ отпра-
влялъ богослуженіе, до 20 солдатъ явились грабить
церковь Если дойдетъ до того, а я этого
ожидаю, что наши крестьяне начнутъ драться
съ солдатами, то надо будетъ ожидать воз-
мущенія, которое неминуемо распространится по
сосѣднимъ губерніямъ, гдѣ раненые, бѣглые и вновь
образуемые полки непремѣнно примутъ участіе.
„Я весьма опасаюсь, что медленность въ военныхъ
Наполеонъ — Пугачевъ.
69
дѣйствіяхъ и преступное равнодушіе князя Кутузова
къ тому, что можетъ послѣдовать, дастъ возможность
Наполеону остаться въ Москвѣ и размѣстить свои
войска въ ея окрестностяхъ, которыя, конечно, пе-
рейдутъ въ его распоряженіе, если мы все будемъ
отступать. Тогда онъ попробуетъ возмутить народъ,
пораженный оставленіемъ Москвы, которую онъ счи-
талъ недоступною. Онъ не можетъ очнуться огъ
изумленія, какъ можно было оставить непріятелю
столицу безъ сопротивленія большими силами. Если,
по несчастью вашему, жестокому врагу удастся по-
колебать вѣрность вашихъ подданныхъ, вы увидите,
государь, что мартинисты тогда обнаружатъ свои за-
мыслы, которые послужатъ хорошимъ пособіемъ къ
осуществленію замысловъ Бонапарта, и если у насъ
недостанетъ рѣшимости, то русскій престолъ будетъ
отнятъ у васъ и вашего рода. Награждайте и на-
казывайте: тѣ, которые вамъ преданы, не имѣютъ
нужды въ платѣ за службу, но другіе должны бо-
яться розги, а виновные — эшафота.
-* „Жители, сначала испуганные приближеніемъ не-
пріятеля, покинули свои жилища, но видя, что и
свои ихъ грабятъ и обольщаютъ коварными внуше-
ніями ратниковъ, которыхъ большая часть уже воз-
вратилась въ свои дома, они послѣдовали ихъ при-
мѣру и говорятъ, что они свободны, а
другіе даже, что они уже подданные На-
полеона. Сегодня утромъ въ одну изъ моихъ
деревень собралось до 50 ратниковъ, и застрѣлили
офицера.
„Одинъ егерскій офицеръ, дезертировавшій еще
до Можайска, собралъ ратниковъ и мародеровъ, и
съ своею дружиною, состоявшею отъ 60 до 70 че-
ловѣкъ, проникъ до Касимова, разграбляя всѣ де-
70
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ревни. 1 енералъ Левицкій, который съ своимъ отря-
домъ находился невдалекѣ, послалъ туда двухъ офи-
церовъ съ командою въ 70 человѣкъ. Офицеръ-
дезертиръ, Томченко, вступилъ съ ними въ бой и,
потерявъ 13 человѣкъ, съ остальными былъ взятъ.
Въ Калужской губерніи шайка мародеровъ, францу-
зовъ, русскихъ и крестьянъ 1 ограбили двѣ деревни
и убили помѣщиковъ. Кавелинъ донесъ объ этомъ
князю Кутузову, но два дня прошло безъ отвѣта,
и князь выслалъ отъ себя Фукса, говоря, что хочетъ
спать".
Итакъ, покуда патріотическое напряженіе госу-
дарства сводилось лишь въ тому, что господствую-
щее въ немъ сословіе, дворянство, въ лицѣ своего
трибуна Ростопчина, тряслось въ смертномъ перепугѣ,
обвиняя въ измѣнѣ или отсутствіи патріотизма рѣши-
тельно всю остальную Россію, начиная съ Барклая
де Толли и Кутузова и кончая ратниками ополченія
и — даже! — „христолюбивою бородатою ратью",
донскими казаками!
„Мнѣ хотѣлосъ узнать образъ мыслей Платова;
я стоялъ рядомъ съ нимъ, а какъ онъ тщеславенъ,
болтунъ и немного пьянюга, — то я убѣдился, что
это человѣкъ опасный, и не слѣдуетъ раздражать
его при настоящихъ обстоятельствахъ. По злобѣ
Кутузовъ его преслѣдуетъ, а у него бродятъ дур-
ные замыслы въ головѣ; говоритъ о томъ, что хо-
тѣлъ Наполеонъ предложить ему и казакамъ, что
если для русскихъ дѣло кончится плохо, то онъ
знаетъ что дѣлать, что казаки пойдутъ за нимъ, и
тому подобноех (Письмо гр. Ростопчина къ Але-
ксандру отъ 21 сентября).
1 Значитъ, вмѣстѣ работали!
Наполеонъ — Пугачевъ. 71
Доносъ на Платова, конечно, порожденъ болѣз-
ненною подозрительностью Ростопчина, великаго ма-
стера дѣлать слона изъ мухи, вполнѣ способнаго
обратить обмолвку едва грамотнаго пьяницы въ за-
говоръ мятежа и государственной измѣны. Но и
и тутъ оправдывается пословица, что дыма безъ
огня не бываетъ, — и во французскихъ источни-
кахъ встрѣчаемъ мы о казакахъ такія показанія:
„Была сдѣлана попытка войти въ сношенія съ
казаками. Отвѣтъ получился неопредѣленный
уклончивый, даже отрицательный. Казаки дали по-
нять, что они не видѣли никакой выгоды уйти изъ-
подъ русскаго владычества, чтобы подпасть подъ
власть Наполеона, отъ котораго они могли ожидать
не столько свободы, сколько деспотизма.
„Наполеону приписывали намѣреніе вызвать воз-
станіе народа противъ дворянства и даже говорили,
будто онъ принялъ къ этому мѣры. Но подобный образъ
дѣйствій шелъ слишкомъ вразрѣзъ съ его личными
интересами и съ его деспотической системой правле-
нія, чтобы можно было этому повѣритьи (Изъ запи-
сокъ барона Дедема, „Русская Стар.“ 1900, іюль, 126).
„Тогда корсиканская тактика принялась за сред-
ства болѣе серьезныя; начали старательно разыски-
вать всевозможныя свѣдѣнія о Пугачевскомъ бунтѣ;
особенно желали добыть одно изъ его послѣднихъ
воззваній, гдѣ разсчитывали найти указанія о той
фамиліи или фамиліяхъ, которыя бы можно было
возвести на престолъ. Въ этихъ розыскахъ обра-
щались за совѣтомъ къ кому попало; обращались
даже къ одному эмигранту, котораго подъ разными
предлогами вызывали къ одной знатной особѣ; онъ
съ перваго слова прямо объявилъ себя эмигрантомъ. —
„Этимъ не хвастаются и не обвиняютъ себя“, отвѣ-
72
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
чали ему. Когда ему сказали, въ чемъ дѣло, эми-
грантъ, какъ и всѣ другіе, отвѣчалъ, что ничего не
знаетъ о воззваніяхъ, про которыя ему говорили.
Увидавъ, что этимъ не возьмешь, ученіе Пугачева
бросили и тотчасъ же схватились за великія начала
санкюлотизма. Татарамъ было предложено идти въ
Казань призывать своихъ соотечественниковъ къ
независимости, обѣщая имъ, что, какъ только они
поднимутся, ихъ тотчасъ поддержатъ. Но и здѣсь
промахнулись" („Русскій Арх." 1869, 1429—1430).
Итакъ, не вѣрили:
Народу.
Арміи.
Казакамъ.
Генераламъ.
Интеллигенціи.
Духовенству, которое въ Могилевской епархіи
измѣнило съ епископомъ Варлаамомъ во главѣ, а въ
Смоленскѣ, хотя не измѣнило, но, будучи брошено
въ полуразрушенномъ городѣ, должно было жить
въ ладу съ непріятелемъ, за что потомъ взыскано
было съ злополучныхъ поповъ этихъ хуже, чѣмъ за
всякую измѣну.
„Потребованъ къ синодалу по доносу николаев-
скаго протопопа Алексѣя Васильева, разсказалъ от-
кровенно все, со мною случившееся.
„— Зачѣмъ встрѣчалъ Наполеона?
„Отвѣчалъ:
„— Чтобы спасти храмы Божіи: первосвященникъ
іудейскій Іоддай встрѣчалъ язычника Александра
Македонскаго, а папа Левъ Святый — Аттилу у
вратъ Рима, угрожавшаго граду разореніемъ.
„Ревнителя не по разуму начальство предало уго-
ловному суду" (Мурзакевичъ).
Наполеонъ — Пугачевъ.
73
Кому же вѣрили? Трудно найти какой-либо твер-
дый пунктъ въ этой сумятицѣ, потому что — вотъ —
поднимаясь выше и выше, мы видимъ изъ опублико-
ванной вел. кн. Николаемъ Михайловичемъ переписки
Александра I, что великая княгиня Екатерина Павловна,
вдохновительница ростопчиніады, говоритъ съ нимъ
языкомъ прокурора, громящаго подсудимаго: „Бога
ради не вздумайте принять командованіе арміей, ибо
нуженъ немедленно человѣкъ, къ которому войско
чувствовало бы довѣріе, вы же не можете внушить
его“ („Русская Стар.и 1911, январь, 135).
А лишенный сестрою довѣрія императоръ, въ
отвѣть, вѣжливо даетъ ей понять, что только вѣр-
ность дружбѣ сохраняетъ его, въ свою очередь, до-
вѣріе къ ней, прочность котораго въ эти смутные дни
также подвергалась испытанію:
„Весной, передъ моимъ отъѣздомъ въ Вильно, я
узналъ изъ надежнаго источника, что всѣ усилія тай-
ныхъ агентовъ Наполеона предполагалось направить
на то, чтобы дискредитировать насколько возможно
правительство и противопоставить его народу: для
этого было рѣшено, если я буду находиться при
арміи, приписать мнѣ всѣ неудачи, какія могли бы
произойти, и изобразить меня въ такомъ духѣ, какъ
будто я пожертвовалъ безопасностью Имперіи ради
своего личнаго честолюбія, помѣшавъ генераламъ,
болѣе опытнымъ, нежели я, одержать побѣду надъ
непріятелемъ; съ другой стороны, если бы меня не
было въ арміи, было рѣшено приписать это недостатку
мужества съ моей стороны. Но это не все; судя
по тѣмъ же свѣдѣніямъ, адскій планъ клонился даже
къ тому, чтобы поселить раздоръ въ нашей семьѣ.
„Вы будете, вѣроятно, удивлены, если я скажу
вамъ, что дней за 8 или за 10 до моего отъѣзда,
74
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
меня предупредили, что эти происки должны были
начаться съ васъ, что было рѣшено сдѣлать все
возможное, чтобы изобразить меня въ вашихъ гла-
захъ въ самомъ невыгодномъ свѣтѣ. Такъ какъ,
зная ваше расположеніе ко мнѣ, я всегда былъ съ
вами вполнѣ откровененъ и чистосердеченъ, то это
меня ничуть не встревожило, и очень мало объ
этомъ безпокоился. Хотѣли повліять и на меня,
возбудивъ во мнѣ тревогу на вашъ счетъ, но очень
скоро убѣдились, что это будетъ напрасная трата
времени. Для осуществленія этихъ адскихъ козней
разсчитывали на то, что лица, вовсе не причастныя
къ нимъ, будучи напуганы слухами, которые такъ
или иначе дошли бы до ихъ свѣдѣнія, невольно
сами того не замѣчая, изъ одного усердія стали бы
повторять эти слухи, пущенные первоначально аген-
тами Наполеона, которые дошли бы такимъ образомъ,
въ концѣ концовъ, до насъ, въ то время, какъ истин-
ные виновники происковъ остались бы неизвѣстными.
Всѣ эти козни предполагалось пустить въ ходъ
главнымъ образомъ въ то время, когда одна изъ
столицъ очутилась бы въ рукахъ непріятеляи.
Оба корреспондента совершенно не увѣрены не
только въ окружающей ихъ средѣ, но даже въ
тайнѣ своей переписки; въ письмѣ отъ 18 де-
кабря 1811 года Александръ Павловичъ предостере-
гаетъ сестру: „Бога ради, не пишите никогда по
почтѣ ни о чемъ важномъ, въ особенности — ни
слова о мартинистахъ. Зато въ письмахъ, посылае-
мыхъ съ фельдъегерями, пишите съ полной откровен-
ностью. Я буду держаться того же правила" („Русская
Стар." 1911, апрѣль, 73). Но и эта предосторож-
ность плохо помогла, такъ какъ было лицо, по-
читавшее себя властнымъ надъ всѣми тайнами брата
Наполеонъ — Пугачевъ.
75
и сестры: вдовствующая императрица Марія Ѳеодо-
ровна.
„Вамъ извѣстно любопытство матушки,—пишетъ
Екатерина Павловна;—я получила Ваше письмо у нея
въ комнатѣ. Она дала мнѣ прочесть свое письмо, и
мнѣ пришлось сдѣлать то же; она уважаетъ только
тайну переписки Георга (пр. Ольденбургскаго), его
писемъ она не рѣшается просить у меня; этого нельзя
сказать о Вашихъ письмахъ, которыя, какъ мнѣ за-
явлено, всегда желаютъ видѣть*.
,Я такъ и зналъ,—отвѣчаетъ Александръ I,—что
захотятъ сунуть носъ въ мои письма; поэтому я еще
до полученія Вашего письма приказалъ моему лакею
передавать Вамъ мои письма, когда Вы будете однѣ*.
„Будьте осторожны, когда вы будете писать
мнѣ, — пишетъ великая княгиня изъ Царскаго Села
8 января 1813 году,—ибо хотятъ взаимности, мнѣ же
показываютъ всѣ Ваши письма. Какъ отвратительно
обманывать! “
А обѣ императрицы — и вдовствующая, и Ели-
завета Алексѣевна—съ своей стороны, не довѣряли
великой княгинѣ:
„Едва оправившись отъ родовъ,— пишетъ импе-
ратрица Елизавета Алексѣевна, — она не давала импе-
ратору покоя, просьбами послать ея мужа въ армію.
Такъ какъ въ арміи не было въ то время ни Импе-
ратора, ни Великаго Князя Константина, то един-
ственной ея цѣлью могло быть имѣть тамъ агента,
который доводилъ бы до ея свѣдѣнія все происхо-
дящее. Она пріѣхала въ Петербургъ, чтобы интри-
говать у Императора. При ея безпокойномъ
Честолюбіи у нея недостаетъ хитрости;
въ этомъ случаѣ ея планы бросились въ глаза даже
ея матери, которая сказала однажды:
76
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
„Въ ея власти самыя великолѣпныя губерніи
Россіи, а она все недовольна. Я не знаю, чего хо-
четъ Като?*
Этого никто не зналъ, и, быть можетъ, сама вели-
кая княгиня не знала. Но сплетни и слухи ползли и,
когда прошла молва о предстоящемъ будто бы
отреченіи Александра Павловича отъ престола, обще-
ственное мнѣніе приписывало Екатеринѣ Павловнѣ
въ интригѣ этой роль главной пружины. По лов-
кому, но совсѣмъ не двусмысленному сомнѣнію
рецензента „Русскаго Архива*, переписка Екатерины
Павловны въ 1812 году съ генераломъ Багратіо-
номъ— „не была ли похожа на сношенія въ 1757 г.
великой княгини Екатерины Алексѣевны съ фельд-
маршаломъ Апраксинымъ?*
Въ такомъ совершенномъ — сверху до низу —
хаосѣ недовѣрія и взаимнаго неуваженія, Ростоп-
чинъ—съ его твердымъ сословнымъ фанатизмомъ —
драгоцѣнный барометръ и показатель. Если онъ
оказался не на мѣстѣ какъ администраторъ, зато—
какъ органъ своего сословія — онъ и говорилъ, и
дѣйствовалъ вполнѣ послѣдовательно и былъ вѣр-
нымъ голосомъ разнообразныхъ страховъ, жившихъ
въ умахъ большинства. Въ „Воспоминаніяхъ А. Г.
Хомутовой* сохранился любопытнѣйшій разсказъ
о томъ, какъ 11 іюля 1812 года московское дво-
рянство ждало пріѣзда императора Александра Павло-
вича.
„Вечеромъ весь городъ собрался въ Кремлѣ.
Толпились на площади и душили другь друга на
лѣстницѣ. Болѣе свободно было намъ въ малой
галлереѣ и въ сосѣднихъ съ нею залахъ, открытыхъ
по распоряженію П. С. Валуева. Съ притворною
вѣжливостью, гнусливымъ голосомъ онъ старался
Наполеонъ — Пугачевъ.
77
разсѣять мою тревогу; между тѣмъ Демидовъ, кото-
раго пробиралъ ознобъ, усиливалъ ее своимъ мрач-
нымъ видомъ. Обрѣзковъ, прозванный Иваномъ Бы-
стрымъ, бѣгалъ въ своемъ бѣломъ мундирѣ, объявляя
направо и налѣво: „Французы въ Оршѣ". Та-
рара 1 — одинъ изъ тѣхъ людей, какихъ уже нѣтъ
въ нынѣшнее время — Тарара, этотъ длинный, сухо-
щавый мастеръ на пустыя дѣла, расточалъ свои
вздоры во всѣхъ углахъ. Между тѣмъ приближа-
лась ночь. Государя все не было. Стали трево-
житься, громкій разговоръ превратился въ шопотъ,
шопотъ — въ молчаніе. Едва слышнымъ голосомъ
стали говорить: „Государь погибъ!" Въ толпѣ про-
бѣжалъ трепетъ, — всему готовы были вѣрить или
всего бояться. На Спасской башнѣ пробило десять
часовъ: народъ на площади заволновался. Демидовъ
притронулся къ моему локтю похолодѣлою рукою и
сказалъ: „Бунтъ!". Тарара, прерванный на какой-то
шуткѣ, тоже пробормоталъ: „Бунтъ!". И это слово,
переходя изъ устъ въ уста, слилось въ глухой гулъ.
Онъ затихъ только предъ прекрасною, покойною
фигурою Обрѣзкова, который, сидя у окна, смотрѣлъ
на освѣщенныя луною толпы волновавшагося народа.
Вскорѣ стала извѣстна причина этого волненія:
прибылъ курьеръ отъ Государя съ извѣстіемъ, что
самъ онъ пріѣдетъ лишь завтра" („Русскій Арх."
1891, III, 315).
Достаточно было маленькой задержки, простой
дорожной случайности, чтобы дворянскіе слухи пред-
положили крайнее несчастье, а сердца затряслись пе-
редъ бунтомъ. Не надо забывать, что и въ числѣ і
і Князь Трубецкой, прозванный такъ потому, что „тарара" было
его любимою поговоркою (Сочиненія князя П. А. Вяземскаго, т. VIII,
стр. 488).
78 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
французовъ, жившихъ тогда въ Россіи, имѣлось
достаточно ретроградовъ — роялистовъ и католи-
ковъ, — какъ графъ де-Мэстръ, апологетъ іезуитовъ,
пугавшій общество, что „самая грозная революція
предстояла Россіи, по мнѣнію ея иностраннаго на-
ставника, отъ освобожденія крестьянъ, лишь только бы
появился какой-нибудь Пугачевъ изъ универ-
ситета" Г-жа Оберъ Шальме, торговка Кузнец-
каго моста, эхо дворянской Москвы, какъ мы слы-
шали, внушала Наполеону то же самое.
Въ концѣ концовъ, послѣ долгаго колебанія вѣ-
совъ общественнаго мнѣнія, руководимаго дворян-
скими интересами, Ростопчинъ, нѣкоторое время
самъ настолько сконфуженный своими патріотическими
дѣяніями, что возымѣлъ потребность оправдаться
предъ Европою въ московскомъ пожарѣ (его пресло-
вутая брошюра „Ьа ѵегііё зиг Гіпсепдіе сіе Мозсои"—
безтолковая ложь тщеславнаго и недальновиднаго по-
лутатарина, полуфранцуза, ошибочно разсчитанная на
долгое молчаніе русской гласности), восторжествовалъ
въ тяжбѣ своей съ исторіей и остался въ ней героемъ, —
если не русскимъ, то, по крайней мѣрѣ, сословнымъ.
Мы видѣли : среди дворянства, даже люди, какъ Руничъ,
ясно и трезво видѣ,вшіе дѣйствительность, воздавали
ему, хотя съ оговорками, хвалу, какъ спасителю
дворянской Россіи.
Точно такою же сочувственною помѣткою атте-
стовалъ его серьезный и умный Мертваго:
„Видѣлъ я въ Москвѣ сильное волненіе. Народъ,
обороняться готовящійся, съ дерзостью ропталъ на
дворянъ, Москву оставляющихъ. Графъ Ростопчинъ,
какъ человѣкъ умный, поступалъ весьма искусно.
Онъ, разными выдумками угождая народу, приспо-
сабливалъ его ко враждѣ противу непріятеля. По-
Наполеонъ — Пугачевъ.
79
смѣиваясь надъ трусостью дворянъ, содѣйствовалъ
нхъ удаленію" (Записки Д. В. Мертваго, „Русскій
Арх." 1867, 316).
„Я не сержусь на Ростопчина, хотя знаю, что
многіе имъ недовольны. По-моему Россія должна
быть благодарна ему. Мы лишились мебели, вещей,
зато сохранили нѣкотораго рода внутреннее спо-
койствіе. Ты не знаешь, что было въ Москвѣ съ
конца іюля. Лишь человѣкъ надобный Растопчину
могъ разумно управлять умами, находившимися въ
броженіи, и тѣмъ предупредить вредные и непопра-
вимые поступки. Москва дѣйствовала на всю страну,
и будь увѣрена, что при малѣйшемъ безпорядкѣ
между жителями ея все бы всполошилось. Намъ
всѣмъ извѣстно, съ какими вѣроломными намѣреніями
явился Наполеонъ. Надо было ихъ уничтожить, воз-
становить умы противъ негодяя и тѣмъ охранить
чернь, которая вездѣ легкомысленна.
„Между тѣмъ онъ зналъ то, чего вы не вѣдали,
а именно, что крестьяне во всей Московской губер-
ніи, удивленные и испуганные множествомъ людей
всѣхъ сословій, бѣгущихъ изъ Москвы, говорили
дерзости проѣзжающимъ и могли бы зайти далѣе,
если бы за ними не было бдительнаго присмотра.
Ты знаешь, что я никогда не была ослѣплена Ростоп-
чинымъ, потому не можешь упрекать меня въ лице-
пріятіи. Но, увѣряю тебя, что я чувствую къ нему
величайшую благодарность и вижу Божіе милосердіе
въ томъ, что во главѣ Москвы въ тяжелыя минуты
находился Ростопчинъ" (Письмо отъ М. А. Волко-
вой къ В. И. Ланской).
Пугачевъ изъ университета, предсказанный де-
Местромъ, не пришелъ. Наполеонъ Пугачевымъ быть
не захотѣлъ или не сумѣлъ, — вѣрнѣе, что не за-
80
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
хотѣлъ. Но была контръ-пугачевщина, былъ контръ-
Пугачевъ. Взглядъ на истребленіе Наполеоновыхъ
войскъ, оставившихъ Москву, какъ на усмиреніе
новой пугачевщины, торжествовалъ въ тылу русской
арміи, проповѣдуемый и приводимый въ дѣйствіе
все тѣмъ же Ростопчинымъ. Когда Кутузовъ, весьма
скромнымъ отношеніемъ, напомнилъ московскому глав-
нокомандующему, что на освобожденной отъ фран-
цузовъ территоріи возможно и слѣдовало бы воз-
становить гражданское управленіе, Ростопчинъ отвѣ-
чалъ дерзостями Ч Онъ былъ занятъ дѣлами важ-
нѣе: скакалъ съ Булгаковымъ по уѣзднымъ горо-
дамъ, истребляя, подобно ревностному инквизитору,
дѣйствительную или мнимую крамолу.
Изъ г. Богородска А. Я. Булгаковъ пишетъ женѣ
отъ 23 октября 1812 года, что онъ съ Ростопчи-
нымъ разыскиваютъ „тѣхъ, которые помогали фран-
цузамъ или служили имъ проводниками. До сихъ
поръ намъ удалось арестовать только двухъ подъ-
ячихъ, которыхъ графъ тотчасъ отдалъ въ солдаты.
Дорого бы мы дали, чтобы имѣть въ рукахъ Горен-
скаго медика гр. Разумовскаго: онъ провелъ сюда
французовъ* („Русскій Арх.* 1866, 718).
Его же письмо къ той же, отъ 20 октября:
„Тотчасъ по пріѣздѣ въ Москву насъ займутъ три
вещи: 1) освященіе церквей, 2) устройство почтъ и
3) возстановленіе изданія „Московскихъ Вѣдомостей*,
ибо въ городѣ еще есть негодяи, которые распу-
скаютъ слухъ, что французы въ 10 верстахъ и
скоро возвратятся. По приказанію Государя, всѣ
тѣ, которые были на службѣ у французовъ, поса-
жены въ кибитки и уже отправлены въ Петербургъ*.
См. выше его отношеніе отъ 17 сентября 1812 года.
Наполеонъ — Пугачевъ. 81
Непріятеля гнали, и онъ погибалъ самымъ жал-
кимъ образомъ отъ холода, голода и партизанской
войны, но страхи, имъ нагнанные, еще были живы
и пугали, какъ привидѣнія вчерашняго дня:
.Ивашкинъ (оберъ-полицеймейстеръ) спитъ болѣе чѣмъ
когда-либо; жду съ нетерпѣніемъ пріѣзда Волкова (одинъ
изъ московскихъ полицеймейстеровъ). Вчера входитъ
Ивашкинъ съ разстроеннымъ лицомъ: — Что такое? —
.Французы идутъ въ Москву4*. Кто вамъ это сказалъ? —
.Человѣкъ одинъ проскакалъ въ телѣгѣ и говорилъ это во
все горло4*. Вѣроятно какой-нибудь пьяница, а ему даже
въ голову не пришло его тотчасъ остановить. Онъ вѣритъ
всѣмъ подобнымъ вздорамъ, тогда какъ вездѣ разъѣзжаютъ
казацкіе патрули" (А. Я. Булгаковъ).
Страхи эти держались очень долго. Городъ, въ
которомъ Чичикова приняли за Наполеона, бѣжав-
шаго съ острова св. Елены, не выдуманъ Гоголемъ.
Послѣ Отечественной войны, разсказываетъ кн. Вязем-
скій, проѣзжій на почтовой станціи замѣчаетъ пор-
третъ Наполеона и спрашиваетъ смотрителя:
— Зачѣмъ ты держишь на стѣнѣ этого негодяя?
— А затѣмъ, — отвѣчаетъ смотритель, — чтобы,
въ случаѣ, если онъ явится на станцію подъ лож-
нымъ именемъ и спроситъ лошадей по чужой подо-
рожной, задержать его по силѣ примѣтъ...
Но, вотъ, циклонъ народовъ минулъ. Березина
перейдена. Великая армія уничтожена. Союзники
прошли Европу побѣднымъ маршемъ. Парижъ взятъ.
Наполеонъ на островѣ Эльбѣ. Побѣдоносныя рус-
скія войска возвратились на родину. Крестьянское
ополченіе разошлось по роднымъ избамъ — ожидать,
какъ рекомендовалъ имъ манифестъ, „мзды отъ
Бога", по слову пророка Давида, „пребывая вѣрными
долгу и званію своему". Нельзя сказать, чтобы
„край родной долготерпѣнья", на этотъ разъ, равно-
А. В. Амфитеатровъ. XVI.
6
82
ОЧЕГКИ ИЗЪ ИСТОРІИ РУССКАГО ПАТРІОТИЗМА.
душно принялъ обманъ, которымъ вознаградило его
государство, вопреки, какъ мы видѣли въ началѣ
этого очерка, даже волѣ государя—волѣ, обезволенной
и обезсиленной настояніями высшаго сословія. Опол-
ченіе разнесло по Россіи сѣмена глубокаго и спра-
ведливаго народнаго недовольства.
Крестьянскіе бунты были особенно часты послѣ Оте-
чественной войны.
Еще война за предѣлами Имперіи была въ полномъ
разгарѣ, когда возвращавшіеся ратники были водворены въ
мѣстахъ прежняго ихь жительства и разнесли ропотъ въ
народѣ.
— Мы проливали кровь, — говорили они, — а насъ
опять заставляютъ поткть на барщинѣ. Мы избавили ро-
дину отъ тирана, а насъ вновь тиранятъ господа.
Съ самаго начала своего царствованія стремился
Александръ I обратить крестьянство въ новое со-
стояніе и не успѣлъ въ томъ нимало, — къ счастью,
по мнѣнію В. И. Семевскаго и многихъ другихъ,
такъ какъ мечты его о раскрѣпощеніи крестьянъ не
шли дальше освобожденія личнаго, безъ земли.
Оставляя безъ обсужденія вопросъ объ этомъ счастьѣ
или несчастьѣ, нельзя не замѣтить одного результата.
Отчаявшись, что переломъ Отечественной войны при-
ведетъ ихъ въ новое свободное состояніе, крестьяне на-
чинаютъ сами создавать таковое, жертвуя землею за сво-
боду личности,— нарождается бѣглая, бродячая Русь.
Вскорѣ послѣ войны было замѣчено, что огромное
число крестьянъ бѣжало отъ своихъ помѣщиковъ и бро-
дило по всей Россіи. Нуждаясь въ пропитаніи, они заня-
лись грабежомъ и разбоями. Партіи разбойниковъ появи-
лись въ губерніяхъ: Симбирской, Гродненской, Чернигов-
ской, Новгородской, Тамбовской, Нижегородской, Астра-
ханской и другихъ. Бродяжничество, увеличивавшееся съ
года на годъ, дошло до того, что всѣ мѣста, куда, по за-
Наполеонъ — Пугачевъ.
83
кону, бродяги посылались для исправленія, были настолько
переполнены ими, что начальство, какъ военное, такъ и
гражданское, отказывалось принимать ихъ. Вслѣдствіе это-
го былъ образованъ особый комитетъ для изысканія спосо-
бовъ къ удобнѣйшему размѣщенію бродягъ, и сдѣланы
распоряженія объ учрежденіи въ губерніяхъ помѣщеній
для нихъ и преступниковъ, сдѣлавшихся неспособными къ
работѣ. Въ маѣ (4-го) 1820 года было издано особое по-
ложеніе о бродягахъ. Они выработали для себя особый
терминъ — не помнящихъ родства, т. е. прикидывались
полоумными и на допросахъ показывали, что не помнятъ,
кто ихъ родные и изъ какой они деревни. Дѣлалось это
для того, чтобы ихъ не возвращали обратно къ помѣщику.
Оставшіеся на мѣстахъ жительства крестьяне, притѣсняемые
помѣщиками, волновались, бунтовали и нерѣдко убивали
своего владѣльца Бунты крестьянъ происходили во все
время царствованія императора Александра и по всему про-
странству Имперіи.
И страхъ этихъ бунтовъ, трепетъ нечистой сослов-
ной совѣсти предъ призраками, облекавшимися въ
дворянской памяти въ союзное единство „ пугачев-
щины былъ едва ли не единственною ихъ убѣди-
тельною силою, которою образованное меньшинство
усомнившихся рабовладѣльцевъ добивалось отъ боль-
шинства рабовладѣльцевъ непоколебимыхъ хоть ка-
кихъ-нибудь шаговъ въ сторону прогресса обществен-
ности и гуманности.
— Это общество настоящихъ консерваторовъ, —
объясняетъ либеральный Пьеръ, будущій декабристъ,
одичалому помѣщику Николаю Ростову, — общество
джентльменовъ въ полномъ значеніи этого слова. Мы
только ддя того, чтобы Пугачевъ не пришелъ зарѣ-
зать моихъ и твоихъ дѣтей.
Но воскресшему военно государству-побѣдителю
были уже не страшны эти трепетанія безоружной
рабской массы. Призракъ „пугачевщины извнѣ" раз-
6*
84
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
сѣялся такъ же, какъ за сорокъ лѣтъ передъ тѣмъ
растаяла „пугачевщина внутри", и спасенное госу-
дарство, забывъ о вчерашнемъ днѣ, оказалось без-
сильно и безвольно сдѣлать въ благодарность своему
крестьянину то, что сулилъ ему „антихристъ", „врагъ
рода человѣческаго", мужицкою силою раздавленный,
врагъ. Напротивъ: мы знаемъ, что — въ отпоръ
новымъ аболиціонистскимъ вѣяніямъ — крѣпостное
право даже какъ бы ожесточилось и огрубѣло въ это
время. Двадцатые годы минувшаго столѣтія полны
ужасами помѣщичьяго произвола. Л. Н. Толстой, по
капризному предубѣжденію, высказанному имъ въ
„Послѣсловіи", притворился, будто ничего не знаетъ
объ этомъ. Если бы не мимо скользящая, умышленно
блѣдная и оставленная въ тѣни, фигура помѣщика
Плагина, съ которымъ Ростовы были въ ссорѣ и
процессѣ, то, напримѣръ, европеецъ, вздумавшій зна-
комиться съ Россіей начала XIX вѣка по „Войнѣ и
миру", даже и заподозрить бы не могъ бытія въ
ней лютыхъ помѣщиковъ — какъ разъ въ ту эпоху,
когда они были особенно люты. Да и объ Илагинѣ-
то сообщается лишь мепькомъ, что, по слухамъ, онъ
былъ буенъ и своеволенъ, но при знакомствѣ съ
Ростовыми оказался учтивымъ и представительнымъ
бариномъ. Такъ вуалировано Толстымъ время Из-
майловыхъ и имъ подобныхъ. Въ Грузинѣ Настасья
Минкина, любовница всевластнаго Аракчеева, неистов-
ствовала не менѣе пресловутой екатерининской Сал-
тычихи. И разница во времени была не въ пользу
новаго, хотя Толстой и скользнулъ по памяти этой
вѣдьмы, въ „Послѣсловіи" своемъ, лишь однимъ пре-
зрительнымъ словомъ, будто коснулся ненужной полу-
сказки. Екатерина упрятала Салтычиху въ тюремный
затворъ, а внукъ ея, когда вѣдьму Минкину зарѣзали
Наполеонъ — Пугачевъ.
85
дворовые люди, писалъ Аракчееву сантиментальныя
письма о великой его потерѣ и допустилъ розыскъ
самой возмутительной свирѣпости. Всѣ эти роковыя
непослѣдовательности и нелестные контрасты не могли
не удручать лучшихъ умовъ русскаго общества, не
могли не отталкивать ихъ отъ правительства, уда-
рившагося къ тому же въ крайнюю реакцію, не бу-
дить протеста — сперва идейнаго, потомъ дѣйствіемъ.
Безспорно, многихъ, въ особенности офицеровъ, въ
родѣ хотя бы Сергѣя Волконскаго, должна была же-
стоко угнетать мысль о незаслуженной исторической
несправедливости, которой жертвою, на глазахъ ихъ
вновь сдѣлалась темная, народная масса.
Ибо — завоевавъ Европѣ національное освобо-
жденіе, династіи — прочность престола, дворянству —
освѣженное крѣпостное право и тѣсный союзъ съ
правительственною бюрократіей, въ которомъ 70.000
дворянъ обратились въ 70.000 полицеймейстеровъ
(позднѣйшее выраженіе Николая I), — для себя самой
эта темная масса извлекла изъ напряженій и мукъ
Отечественной войны только одну новость:
— Свободу чрезъ забвеніе рода и племени,
чрезъ отреченіе отъ отца съ матерью. Свободу
изъ хозяйнаго крестьянина-земледѣльца превращаться
въ бѣглаго бродягу, не помнящаго родства.
и.
Левъ Толстой и Александрово воинство.
Въ предшествующемъ очеркѣ я имѣлъ случай
отмѣтить то странное равнодушіе, съ которымъ
Л. Н. Толстой въ геніальной эпопеѣ „Войны и ми-
ра и прошелъ мимо столь рѣшительнаго фактора
эпохи, какъ крѣпостное положеніе помѣщичьихъ
крестьянъ. Замѣчаніе это приходится расширить и
на второй демократическій элементъ массы, жизнь
которой является огромнымъ содержаніемъ рома-
на, — на солдатъ. Конечно солдатъ Александрова
вѣка представленъ въ „Войнѣ и мирѣ* и чаще, и
шире, чѣмъ крестьянинъ: безъ этого не могла бы
и осуществиться первая половина заглавія — „Вой-
на*. Но нельзя не сознаться опять-таки въ томъ,
что Толстой умышленно закрылъ глаза на бытовую
сторону тогдашней солдатчины, замолчалъ ея тем-
нѣйшія и грознѣйшія части и такимъ образомъ
весьма мало стеръ съ русской военной исто-
ріи 1805—1815 годовъ тѣ патріотическія румяна,
которыми было до него усердно раскрашиваемо ли-
цо ея офиціальными историками. Какъ примѣръ
подобныхъ умолчаній, въ которыхъ отчасти могутъ
быть виноваты цензурныя соображенія шестидеся-
тыхъ годовъ, но еще болѣе — настроенія тогда са-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
87
мого Л. Н. Толстого, можно и характернѣе всего
будетъ указать на почти совершенное отсутствіе въ
арміяхъ „Войны и мира" тѣлесныхъ наказаній. Ед-
ва ли не единственнымъ мѣстомъ романа, гдѣ это
чудовищное зло выступаетъ на первый планъ хоть
краешкомъ своимъ, является нижеслѣдующій эпизодъ,
относящійся къ 1805 году, передъ Шенграбенскимъ
сраженіемъ:
Проѣхавъ егерскій полкъ, въ рядахъ кіевскихъ гре-
надеръ, молодцеватыхъ людей, занятыхъ тѣми же мирными
дѣлами, князь Андрей недалеко отъ высокаго, отличавша-
гося отъ другихъ, балагана полкового командира наѣхалъ
на фронтъ взвода гренадеръ, передъ которыми лежалъ
обнаженный человѣкъ. Двое солдатъ держали его, а двое
взмахивали гибкіе прутья и мѣрно ударяли по обнаженной
спинѣ. Наказываемый неестественно кричалъ. Толстый
майоръ ходилъ передъ фронтомъ и, не переставая и не
обращая вниманія на крикъ, говорилъ:
— Солдату позорно красть, солдатъ долженъ быть че-
стенъ, благороденъ и храбръ; а коли у своего брата укралъ,
такъ въ немъ чести нѣтъ: это мерзавецъ. Еще, еще!
И все слышались гибкіе удары и отчаянный, но при-
творный крикъ.
— Еще, еще, — приговаривалъ майоръ.
Молодой офицеръ, съ выраженіемъ недоумѣнія и стра-
данія въ лицѣ, отошелъ отъ наказываемаго, оглядываясь
вопросительно на проѣзжавшагося адъютанта.
Какъ читатель видитъ, картина эта, хотя и про-
тивная по содержанію, отнюдь не разсчитана авто-
ромъ на то, чтобы вызвать ужасъ и рѣшительное
отвращеніе. Будущій авторъ „Послѣ бала*, въ ко-
торомъ потрясающая сцена „зеленой улицы* — рѣ-
шающій судьбу героя психологическій моментъ,
Толстой „Войны и мира* еще удовольствовался воз-
бужденіемъ въ читателѣ лишь внѣшней брезгли-
вости. Солдата наказываютъ нехорошимъ средствомъ,
88
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
но не съ бухты-барахты, а за нехорошее же дѣло,
за воровство у товарища. Наказываютъ не мучи-
тельно, потому что крикъ солдата подъ розгами —
„неестественный", „отчаянный, но притворный"...
Словомъ, въ концѣ концовъ, несмотря на непри-
глядность эпизода, онъ, скользнувъ весьма быстрою
и поверхностною тѣнью, не оставляетъ ни долгаго
впечатлѣнія, ни прочнаго возмущенія въ душѣ чи-
тателя, зачарованнаго общимъ веселымъ фономъ
военной панорамы 1805 года.
Я позволяю себѣ употребить здѣсь эпитетъ „ве-
селый" не видѣ личнаго осужденія, но заимствую
его у самого Л. Н. Толстого, который, въ этой ча-
сти романа подчеркивалъ военную „веселость" съ
особенною тщательностью и очевидною преднамѣ-
ренностью. „Рота шла весело", „офицеры радост-
но окружали Несвицкаго", „красивый звукъ оди-
нокаго выстрѣла и блескъ яркаго солнца слились
въ одно бодрое и веселое впечатлѣніе".
На Энскомъ мосту:
— Много ли васъ еще тамъ?
— Меліонъ безъ одного! — подмигивая, говорилъ близко
проходившій въ прорванной шинели веселый солдатъ и
скрывался.
За этимъ шли веселые и, видимо, выпившіе солдаты.
— Какъ онъ его, милый человѣкъ, колыхнетъ прикла-
домъ-то въ самые зубы, — радостно говорилъ одинъ сол-
датъ въ высоко подоткнутой шинели, широко размахивая
рукой.
— То-то оно, сладкая ветчина-то, — отвѣчалъ другой
съ хохотомъ.
— Какъ оно пролетитъ мимо меня, дяденька, ядро-то, —
говорилъ, едва удерживаясь отъ смѣха, съ огром-
нымъ ртомъ молодой солдатъ, — я такъ и обмеръ.
— Пѣхота, не пыли! — шутилъ гусаръ.
— То-то бы тебя, Зикинъ, на коня посадить, ловокъ
бы ты былъ, — шутилъ ефрейторъ.
Левъ Толстой и Александрово воинство.
89
При Шенграбенѣ:
... Разсыпанные по всему пространству солдаты тащили
дрова и хворостъ и строили балаганчики, весело смѣясь и
переговариваясь.
... Солдаты съ набожными лицами подносили ко рту ма-
нерки, опрокидывали ихъ и, полоща ротъ и утираясь ру-
кавами шинелей, съ повеселѣвшими лицами отходили
отъ фельдфебеля.
... — Го, го, го! ха, ха, ха! Уухъ! Ухъ! —раздался между
солдатами грохотъ такого здороваго и веселаго хохота,
невольно черезъ цѣпь сообщавшагося и французамъ, что
послѣ этого нужно было, казалось, разрядить ружья, взо-
рвать заряды и разойтись поскорѣе по домамъ.
... «Началось! Вотъ оно! Страшно и весело!"—гово-
рило лицо каждаго солдата и офицера.
... — Чья рота?
— Капитана Тушина, ваше превосходительство, — вы-
тягиваясь закричалъ веселымъ голосомъ рыжій, съ по-
крытымъ веснушками лицомъ, фейерверкеръ.
Солдаты и офицеры весело привѣтствовали его (Багра-
тіона) и становились оживленнѣе въ его присутствіи.
Съ лѣваго фланга шелъ ближе всѣхъ къ Багратіону
ротный командиръ, круглолицый, статный мужчина съ глу-
пымъ, счастливымъ выраженіемъ лица.
„Ура-а-а!" — протяжнымъ крикомъ разнеслось по на-
шей линіи и, обгоняя князя Багратіона и другъ друга, не-
стройною, но веселою и оживленною толпой побѣжали
наши подъ гору за разстроенными французами.
Въ продолженіе часа изъ сорока человѣкъ прислуги
выбыли семнадцать, но артиллеристы все такъ же были
веселы и оживленны.
И такъ далѣе.
Л. Н. Толстой зналъ войну не по книгамъ и
воображенію. Онъ былъ самъ военный человѣкъ,
пережилъ страшные севастопольскіе дни, и не толь-
ко русская, но міровая литература справедливо чис-
литъ его на одномъ изъ почтеннѣйшихъ мѣстъ среди
разоблачителей „возвышающаго обмана1* войны, сре-
90
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма
ди тѣхъ, кто снялъ съ этой грозной красавицы,
столь прославленной предыдущими вѣками, ея ле-
гендарную фату и обнаружилъ подъ нею безглазый
черепъ и острые зубы свирѣпой вѣдьмы, людоѣдки
Ламіи. Не намъ спорить съ Л. Н. Толстымъ, вели-
кимъ реалистомъ-наблюдателемъ, о возможности „ве-
селаго а, „ счастливаго*, „ радостнаго “, „ хохочущагои
фона, положеннаго имъ въ основу военныхъ картинъ
1805 года. Онъ это дѣло глубоко зналъ и пони-
малъ, и, конечно, не позволилъ бы себѣ написать
неправды. Если Левъ Толстой, старый Левъ Тол-
стой, написалъ эти сцены такъ, а не иначе, то мы
имѣемъ почти всѣ шансы за то, что они происхо-
дили именно такъ, а не иначе. Не съ цѣлью какого
бы то ни было возраженія и несогласія я и привелъ
здѣсь эти выписки. Моя цѣль была только пока-
зать — до какой степени въ „Войнѣ и мирѣ* го-
сподствуетъ намѣреніе автора-натуралиста использовать
солдата исключительно какъ массовый матеріалъ
боевыхъ сценъ; до какой степени театръ войны, на
которомъ проводитъ Толстой вооруженный народъ,
заслонилъ роковою своею механикою отъ глазъ пи-
сателя закулисное переодѣваніе мужика въ солдата
и подготовку его, какъ статиста, къ тѣмъ воинствен-
нымъ пьесамъ, въ которыхъ онъ долженъ былъ
участвовать и участвовалъ, какъ неизмѣнно изобра-
жалъ Л. Н. Толстой, „весело*.
Выростала эта солдатская веселость, казалось
бы, на почвѣ болѣе, чѣмъ неблагопріятной для ве-
селья.
Жизнь русскаго солдата именно въ эту, гатчин-
скими традиціями выработанную, военную эпоху
слагалась страшно. „Обхожденіе съ нижними чина-
ми ротныхъ командировъ, офицеровъ, даже фельдфе-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
91
белей и унтеръ-офицеровъ, было не только чрезмѣр-
но строгое, но безразсудно жестокое. Нельзя те-
перь себѣ представить тѣхъ истязаній, коимъ за ма-
ловажныя вины, а иногда и безвинно, подвергался
тогда солдатъ отъ своихъ начальниковъ Жутко
читать въ запискахъ декабриста, кн. С. Г. Волкон-
скаго, что солдаты на войнѣ, — при томъ, несчастной
войнѣ, въ которой неудачи, бездарный генералитетъ,
а главное недоброжелательство и двойная игра союз-
никовъ-австрійцевъ довели русскую армію до край-
нихъ бѣдствій и почти поголовнаго обращенія въ
гигантскую шайку голодныхъ и холодныхъ мароде-
ровъ — солдаты даже на такой войнѣ чувствова-
ли себя лучше, чѣмъ въ мирѣ, и фронтовая служба
въ Петербургѣ казалась имъ ужаснѣе всякаго сраже-
нія. Послѣ Тильзита кавалергардамъ предстояло до
русской границы четыре перехода. „ Будущность
тяжкой казарменной петербургской жизни, пред-
стоящія опять тяжкія фронтовыя занятія, манежная
ѣзда, ученье такъ подѣйствовали на нашихъ солдатъ,
что въ этомъ отборномъ войскѣ родилось отчаяніе,
и на первомъ ночлегѣ оказались дезертиры. Для
охраненія отъ этого на второмъ переходѣ бивуакъ
былъ окруженъ ночною цѣпью, но и съ оной оказа-
лись побѣги, и въ четыре перехода исчислено по-
бѣговъ около ста человѣкъ". Когда же полкъ вошелъ
въ Петербургъ и вступилъ въ свои казармы, то въ
первую ночь вступленія одинъ кавалергардъ изъ ниж-
нихъ чиновъ повѣсился — „вѣроятно, изъ отчаянія
отъ мысли о предстоящей ему каторжной жизни".
Это далеко не единоличное показаніе для Але-
ксандровой эпохи. Вотъ — въ подкрѣпленіе гене-
ральскому свидѣтельству сверху, солдатское — снизу,
отъ 1814—1820 годовъ:
92
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Мы прибыли въ Стрѣльну 12 октября 1814 года.
Я стоялъ на квартирѣ у чухонца и долженъ былъ весь ве-
ликій постъ ѣсть „дубину майду", по-русски кислое мо-
локо, разведенное водою, и рѣдко, что было лучшаго. Три
года мы кипѣли, какъ въ аду, если не хуже: безъ палокъ
на ученье, ни въ манежъ не выходили и не выѣзжали.
Года два было свободнѣе и то потому только, что много
было слѣдствій о побѣгахъ солдатъ. У насъ, напримѣръ,
убѣгало человѣкъ по тридцати за одну ночь; по этому
можно судить, каково было начальство (Воспоминанія Ив.
Меньшого, „Русская Стар." 1874, май, 56).
Въ 1815 году гуманный и доброжелательный
графъ М. С. Воронцовъ, объявивъ по своей 12-й ди-
визіи правила къ умѣренію тѣлесныхъ наказаній,
требуетъ, чтобы, въ случаяхъ, когда наказаніе неиз-
бѣжно: „Имѣть за непремѣнное правило, какъ въ
ротахъ по мѣрѣ изъясненной выше власти ротныхъ
командировъ, такъ и при штабѣ полковомъ, когда
наказаніе опредѣлено, никогда онаго не отклады-
вать, но тотчасъ исполнять; потому что отъ
вреднаго обычая у нѣкоторыхъ офицеровъ гро-
зить будущимъ наказаніемъ нерѣдко бываютъ по-
бѣги, а иногда (страшно сказать) самоубійства (11).
Язва побѣговъ была настолько широка и глубока,
что даже офиціальные исторіографы, вродѣ Михай-
ловскаго-Данилевскаго, котораго Меньшиковъ или
Кукольникъ прозвали впослѣдствіи „баснописцемъ*,—
и тѣ не рѣшались ее скрывать. Послѣ сраженія при
Бауценѣ, для прекращенія побѣговъ, объявлено было
огъ имени императора прусскимъ мѣстнымъ началь-
ствамъ, что за каждаго пойманнаго бѣглеца будетъ
выдаваемо имъ по червонцу* („Русская Стар.* 1891,
ноябрь, 510).
„До чего было тяжело время перваго десятилѣтія въ
жизни „Павловскаго гренадерскаго полка", всего лучше
Левъ Толстой и Александрово воинство.
93
видно изъ мѣсячныхъ рапортовъ хотя бы за 1801, 1802 и
1803 года. Въ этихъ документахъ историкъ сохранилъ
намъ весьма краснорѣчивыя данныя. Больныхъ при полку
оказывается въ эти годы: 669, 940, 366; Павловцевъ боль-
ныхъ въ госпиталѣ: 1.538, 1.401, 571. Ужасны цифры уми-
равшихъ солдатъ въ тѣ годы: 85, 56, 57. Не менѣе ха-
рактеричны цифры бѣглыхъ изъ полка: въ 1801 г. —9, въ
1802—15, въ 1803—10. И это тогда, когда наказанія за
побѣгъ сопровождались невѣроятною жестокостью, а между
тѣмъ, на 100 съ небольшимъ солдатъ строевыхъ въ ротѣ
приходился одинъ бѣглецъ ежегодно. Эти цифры лучше
всякаго разсказа свидѣтельствуютъ, какъ тяжелы были
условія, среди которыхъ проходилъ службу Павловецъ въ
началѣ XIX вѣка, въ Петербургѣ, обитая въ нынѣшнихъ
Петровскихъ казармахъ на Петербургской Сторонѣ, и при
томъ въ самое либеральное время царствованія Александра 1“
(„Л.-Гв. Павловскій полкъ**, „Русская Стар.*1 1890, май, 484).
„Дѣдушка* — декабристъ — написанный Некра-
совымъ едва ли не съ С. Г. Волконскаго — съ
ужасомъ говорилъ маленькому впечатлительному
„Сашѣ*:
Душу вколачивать въ пятки
Правиломъ было тогда.
Какъ ни трудись, недостатки
Сыщетъ начальникъ всегда:
„Есть въ маршировкѣ старанье,
Стойка исправна совсѣмъ,
Только замѣтно дыханье*...
Слышишь ли?., дышутъ зачѣмъ 1
А недоволенъ парадомъ, —
Ругань польется рѣкой,
Зубы посыплются градомъ,
Поретъ, гоняетъ сквозь строй,
Съ пѣною у рта обрыщетъ
Весь перепуганный полкъ,
Жерівъ покрупнѣе пріищетъ
Остервенившійся волкъ...
Это обобщеніе поэта. Но вотъ то же самое въ
спокойной прозѣ современника, — и не какого-ни-
94
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
будь „либерала" и „фармазона", но Г. И. Филип-
сона, николаевскаго служаки, впослѣдствіи виднаго
кавказскаго генерала, а въ шестидесятыхъ годахъ по-
печителя с.-петербургскаго учебнаго округа. Въ
1823 году онъ вступилъ юнкеромъ въ Олонецкій
пѣхотный полкъ и — вотъ какъ вспоминалъ онъ,
пятьдесятъ лѣтъ спустя, участь солдатъ, которой
смолоду былъ свидѣтелемъ.
Весной, со вступленіемъ на тѣсныя квартиры, начина-
лась усиленная учебная дѣятельность. Въ войскахъ фрон-
товое обученіе солдатъ не было доведено до такихъ тон-
костей, какъ это было въ царствованіе Николая Павло-
вича, когда какой-то забавникъ справедливо назвалъ оди-
ночное ученіе фронтологіей. Дѣйствительно, это сдѣлалось
наукой, съ своими аксіомами, своими личными взглядами,
возбуждавшими жаркіе споры, съ своей терминологіей, не-
понятной профанамъ, и съ своими фанатиками искренними
и притворными. Въ царствованіе Александра I одиночное
ученіе въ войскахъ было на второмъ планѣ. Умѣнье ма-
неврировать было неудовлетворительно, главнымъ дѣломъ
считался церемоніальный маршъ. На смотрахъ всю на-
дежду возлагали на него и на общее усердіе. Я говорю,
конечно, объ арміи; вѣроятно, это было иначе въ гвардіи
и совсѣмъ иначе въ саперныхъ войскахъ, которыя были
подъ начальствомъ генералъ-инспектора (вел. кн. Николая
Павловича), тогда мало думавшаго о престолѣ.
Но эта, казалось, немуіреная наука дорого досталась
бѣднымъ солдатамъ. Съ началомъ ученья началось немило-
сердное дранье и зубодробленіе за малѣйшее движеніе, ко-
торое признавалось ошибочнымъ. Драли розгами, шомпо-
лами и тесаками. Были начальники, которые особенно сла-
вились тѣмъ, что въ ихъ частяхъ съ каждаго ученія по
нѣскольку человѣкъ уносили на плащахъ. Сто розокъ или
палокъ было легкимъ наказаніемъ: давали по тысячѣ и
полторы тысячи ударовъ. Все это происходило предъ фрон-
томъ по одному слову начальника, часто произнесенному
въ запальчивости. Случалось, что на ученьѣ вмѣстѣ съ
частью войскъ привозился возъ палокъ; унтеръ-офицеры
имѣли всегда палки въ стволѣ ружья и сзади подъ фал-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
95
лами мундира. Драли и колотили по зубамъ солдатъ всѣ,
начиная съ ефрейтора; въ саперныхъ баталіонахъ
были люди, получавшіе зуботычины изъ рукъ,
впослѣдствіи державшихъ скипетръ.
При опредѣленіи мѣры наказанія начальникъ ничѣмъ
не былъ стѣсненъ. Казалось бы, этотъ произволъ могъ
сдѣлать наказаніе менѣе жестокимъ; но нужно вспомнить
общую дикость нравовъ и жестокость этого времени, на-
слѣдство предшествовавшихъ вѣковъ. И вотъ Петровъ или
Ивановъ начинаетъ прогулку по зеленой улицѣ (техни-
ческій терминъ) между двумя рядами солдатъ. У каждаго
лоза аршина полтора длины и въ мизинецъ толщины. Ка-
ждый, при проходѣ несчастнаго, ударяетъ его по голой
спинѣ. Пройдя весь строй, возвращается назадъ; лѣкарь
щупаетъ пульсъ и рѣшаетъ, можно ли продолжать наказа-
ніе. Если нельзя, Петрова или Иванова отправляютъ въ
лазаретъ, лѣчатъ и снова выводятъ, чтобы „доходить по-
ложенное число разовъ*. Кто повѣритъ, что были выдер-
жавшіе 12 тысячъ лозановъ? Кто повѣритъ, что хлестаніе
этой безобразной массы чернаго окровавленнаго мяса, во-
зимаго на телѣжкѣ, продолжалось даже и въ то время-
когда Петровъ или Ивановъ стоялъ уже предъ престоломъ
Милосерднаго Судьи?
Многія изъ этихъ страшныхъ сценъ я видѣлъ своими
глазами во времена моего юношества и первой молодости,
гдѣ, подъ старость, обыкновенно ищутъ свѣтлыхъ воспо,
минаній... Исторія смягчитъ судъ объ этомъ варварскомъ,
кровожадномъ времени; но человѣчество благословитъ того,
кто избавилъ Россію отъ этихъ кровавыхъ зрѣлищъ, по-
нявъ, что тѣлесныя истязанія унижаютъ преступника, уни-
жаютъ солдатъ, которые являются палачами своего собрата
и, наконецъ, унижаютъ правительство, которое не пони-
маетъ военной дисциплины, не основанной на драньѣ и
зубодробленіи.
Этой чудовищной картины достаточно, чтобы
понять, почему люди, не боявшіеся штыковъ Напо-
леона, не бѣгавшіе отъ турецкихъ ятагановъ, теряли
головы отъ перспективы смотровъ „остервенивши-
мися волками", бѣжали отъ начальства, куда глаза
96
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
глядятъ, рискуя „зеленою улицею", вѣшались въ
петлѣ, уродовали себя...
Пальцы рубятъ, зубы рвутъ —
Въ службу царскую нейдутъ.
Не надо думать, чтобы дрались и мучили, оскор-
бляли и уничтожали солдатъ только изверги и бур-
боны. Эти безобразія зависѣли еще больше, чѣмъ
отъ вспыльчивости и злости, отъ, такъ сказать,
„міровоззрѣнія".
Кн. С. Г. Волконскій, въ эпоху французскаго
похода, разсказываетъ, что однажды начальникъ
его, генералъ Винценгероде, въ горячности, по
ошибкѣ, далъ пощечину офицеру, принявъ его за
рядового. Кн. С. Г. Волконскій рисуетъ Винценге-
роде очень свѣтлымъ, мягкимъ и гуманнымъ человѣ-
комъ, — въ своемъ родѣ, бѣлымъ голубемъ въ стаѣ
черныхъ вороновъ тогдашняго русскаго генералитета.
Однако, даже этотъ исключительно-порядочный ге-
нералъ находилъ возможнымъ оправдываться, что
треснулъ офицера по зубамъ, принявъ его за рядо-
вого : бить по зубамъ солдата даже для столь поря-
дочнаго и симпатичнаго человѣка, при томъ ино-
странца по рожденію и воспитанію, кажется дѣломъ
самымъ обыкновеннымъ, извинительнымъ. Русскій
адъютантъ — Волконскій — оказался въ данной
исторіи много выше душою своего нѣмца-генерала.
Когда Винценгероде извинился: „Да, вѣдь, я ду-
малъ — это простой рядовой", Волконскій воз-
разилъ ему: — „Да и въ такомъ случаѣ было бы
ваше дѣйствіе предосудительно". Прекрасныя слова
1814 г., увы, къ сожалѣнію, еще не всѣми офице-
рами усвоенныя даже и къ XX вѣку.
Въ извѣстной книгѣ В. И. Семевскаго „Полити-
Левъ Толстой и Александрово воинство. 97
ческія и общественныя идеи декабристовъи (Спб.
1909, стр. 110—178) читатель можетъ найти обшир-
ный подборъ фактовъ этого рода, равно какъ и
библіографію къ нимъ. Хорошо извѣстно, что срокъ
и жестокость солдатской службы явились однимъ изъ
самыхъ вліятельныхъ отрицательныхъ факторовъ,
вызвавшихъ то офицерское броженіе, которымъ
полны были послѣдніе годы царствованія Алексан-
дра I и рѣшительнымъ фокусомъ котораго явилась
освободительная попытка 14 декабря 1825 года.
Если не первымъ вообще, то первымъ серьез-
нымъ и получившимъ широкую европейскую огласку
военнымъ бунтомъ въ царствованіе Александра 1
было знаменитое возмущеніе въ Семеновскомъ полку
(1820). Я не буду здѣсь пересказывать эту хорошо
освѣщенную исторію, — недавно, впрочемъ, освѣ-
щенную, такъ какъ еще въ 1871 году „Русская
Старина", печатая документы о семеновскомъ бунтѣ,
должна была опускать сужденія авторовъ о дисци-
плинѣ, объ отношеніи власти къ войску и т. п.
Я ограничусь тѣмъ, что приведу нѣкоторые при-
мѣры тому, что солдаты Семеновскаго полка вытер-
пѣли прежде, чѣмъ рѣшились выйти изъ повиновенія.
„— Ну, на что похоже солдату Шварцу дать Се-
меновскій полкъ?" — кричитъ въ концѣ „Войны и
мира", ставшій на старости лѣтъ фрондеромъ, ге-
нералъ Василій Федоровичъ Денисовъ — „Васька
Денисовъ", портретно списанный Л. Н. Толстымъ съ
знаменитаго партизана Д. В. Давыдова.
Дѣйствительно, было ни на что не похоже, такъ
какъ мартирологъ Семеновскаго полка подъ командою
Шварца почти невѣроятенъ. Шварцъ началъ съ того,
что совершенно разорилъ своихъ солдатъ, а затѣмъ
принялся ихъ увѣчить.
А. В. Амфитеатровъ. XVI.
7
98
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Ученья предъ прежнимъ утроены были, не соображаясь
даже съ силою людей, и множество больныхъ было слѣд-
ствіемъ сего перваго распоряженія; но полкъ, видимо, на-
чалъ маршировать лучше, и Шварца хвалили старшіе, из-
виняли младшіе! Онъ пересталъ пускать солдатъ на работу,
говоря, что они, выправленные на ученьи, поработавъ, те-
ряютъ солдатскую стойку. Онъ не боялся причину сію го-
ворить громко. Ее приняли какъ утонченіе военнаго искус-
ства; однакожъ доходы солдата уменьшались, а расходы
ежедневно прибавлялись, потому что чистоплотный полков-
никъ требовалъ необыкновенной чистоты и опрятности, и
въ два мѣсяца 1-я рота употребила свои артельныя деньги,
на говядину опредѣленныя, на щетки и мѣлъ. Изнуреніе
и бѣдность произвели всеобщее неудовольствіе, только
страхъ заграждалъ уста. Шварцъ, неистощимый въ при-
тѣсненіяхъ, кажется, взялся быть мѣриломъ терпѣнія рус-
скаго солдата. Онъ приказалъ, чтобъ всякій день роты по
очереди присылали къ нему по 10 дежурныхъ, что было
названо десятками. Ихъ училъ онъ для развлеченья
отъ дневныхъ трудовъ въ залѣ, и они были мучениками
его бѣшенаго сумасбродства. Ихъ раздѣвали до-нага, за-
ставляли неподвижно стоять по цѣлымъ часамъ, ноги свя-
зывали въ лубки, кололи ножами и вилками, рвали усы,
плевали въ гляза, — однимъ словомъ, дѣлали все то, что
выдумывалъ полковникъ, который въ это время лежалъ
навзничь на полу и стучалъ ногами и руками въ землю, и
презрѣніе съ ненавистью дѣлили чувства побѣдителей
Кульма и Бородина!* („Русская Стар.* 1871, ноябрь, 534, Воз-
мущ. стараго Л.-Гв. Сем. полка: сообщ. А. Н. Афаиасьева).
Отношеніе верховнаго вождя русской арміи, имп.
Александра Павловича, къ тѣлеснымъ наказаніямъ
извѣстный военный историкъ, кн. Н. С. Голицынъ,
характеризуетъ такими словами:
Благодушный Александръ Павловичъ, смягчивъ многое
изъ суровой карательной системы огца своего, къ немалому
удивленію, не уничтожилъ тѣлесныхъ наказаній, но боль-
шею частью сохранилъ, въ томъ числѣ и прогнаніе сквозь
строй въ войскѣ. А во второй половинѣ своего царствова-
нія, ставъ подозрительнымъ, недовѣрчивымъ, постоянно тре-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
99
вожимый мыслью о революціи въ Европѣ и Россіи, при
всемъ своемъ благодушіи, сталъ слѣпымъ и глухимъ къ
жестокимъ тѣлеснымъ карамъ въ Россіи, какъ въ народѣ,
такъ и въ войскѣ, лишь для Польши и Финляндіи дѣлая
исключенія („Тѣлесныя наказанія въ Россіи и ихъ отмѣна*,
„Русская Стар.*, 1890, апрѣль, 76).
Однако, въ началѣ своего царствованія Александръ I
пробуетъ, хотя и очень вяло, бороться съ жестоко-
стью командировъ къ нижнимъ чинамъ. 12 іюля
1804 года онъ обращаетъ къ генералъ-лейтенанту
Боуру, инспектору брестской и украинской инспекціи
по кавалеріи, именную инструкцію такого содер-
жанія:
Доходитъ до свѣдѣнія моего, что во многихъ пол-
кахъ при обученіи солдатъ и рекрутъ экзерциціи наказы-
ваютъ ихъ съ такою строгостью, какую употреблять должны
въ случаѣ важныхъ только преступленій. Метода сія, бывъ
столько же вредна для службы, сколь противна здравому
разсудку, введена, конечно, или отъ непонятія, въ чемъ
состоять должна воинская строгость, или же отъ природной
нѣкоторыхъ наклонности къ жестокостямъ. Первое непро-
стительно никакому офицеру, а послѣдняя, обнаруживая
дурныя свойства души, уничтожаетъ въ немъ самое до-
стоинство человѣка. Неоспоримо, что строгость въ войскѣ
отнюдь ослабляема быть не должна, и взысканіе за про-
ступки дѣлать надлежитъ неупустнтельно; но съ преступ-
леніями, подвергающими виновнаго строгому наказанію,
нельзя смѣшивать погрѣшностей, происходящихъ по не-
умышленности или отъ непривычки еще къ тому, о чемъ
погрѣшающій не имѣлъ прежде никакого понятія. Преступ-
ленія моральныя, какъ запрещаемыя всѣми законами: гра-
бежъ, воровство, обманъ и проч., такъ въ особенности не-
терпимыя въ службѣ воинской: неповиновеніе командиру,
оплошность, стоя на караулѣ, небреженіе ружья своего и
аммуниціи, отлучка безъ позволенія, трусость противъ не-
пріятеля и тому подобныя, требуютъ неотложнаго взыска-
нія, сужденія по воинскимъ артикуламъ и неизбѣжнаго
наказанія. Но ошибки въ ружейныхъ пріемахъ, въ марши-
рованіи, въ словахъ, когда рапортуетъ или является вѣсто-
7*
100
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
вымъ, особливо же въ новопринятомъ солдатѣ, требуютъ
больше неусыпности офицера и способности его къ науче-
нію, нежели строгости. Она въ семъ случаѣ не только не
вмѣстна, но вредна для службы и для самыхъ успѣховъ въ
доведеніи обучаемыхъ до надлежащаго познанія; ибо кромѣ
топ), что чрезъ частыя безразсудныя наказанія лишается
солдатъ здоровья и крѣпости, толи ко нужныхъ ему для по-
несенія трудовъ военныхъ; несогласно съ разумомъ, чтобы
онъ, выходя на ученье, имѣлъ въ намѣреніи своемъ оши-
баться съ умысла, напротивъ того, ежеминутное ожиданіе
палочныхъ ударовъ, а особливо въ человѣкѣ торопливомъ,
разстраиваетъ вниманіе его, и при всемъ напряженіи силъ
исполнить наилучшимъ образомъ командуемое, ошибается
онъ на всякомъ шагу и при всякомъ словѣ („Русская Стар.*
1872, сентябрь, 283).
Инструкцію свою императоръ рекомендовалъ со-
общить „господамъ шефамъ полковъ ввѣренныхъ
вамъ инспекцій, на тотъ конецъ, чтобы они не пред-
писаніями и не отдачею въ приказахъ, а внушеніями,
при случаяхъ приличныхъ, эскадроннымъ команди-
рамъ и собственнымъ своимъ надзоромъ старались
дать желаемое на сей предметъ вліяніе. Впрочемъ,
сіе мое повелѣніе сохранить имъ, какъ и вамъ, въ
одномъ только своемъ свѣдѣніии.
Только это послѣднее требованіе и выполнялось.
Рескриптъ былъ полученъ и сложенъ храниться „въ
одномъ только своемъ свѣдѣніи". Это былъ мертвый
рескриптъ, мертвыя слова. И мертвизну ихъ хорошо
понимали именно тѣ генералы и офицеры, которые
дѣлали наилучшія карьеры, были любимцами госу-
даря и, накопляя жестокій военный режимъ, слагали
ту злую силу, которая въ концѣ второго десятилѣтія
XIX вѣка возобладала въ Россіи подъ именемъ „арак-
чеевщины". Какой практическій смыслъ могли имѣть
сдержднно-порицательные уговоры, какъ могли они
обуздать безпардонную аракчеевщину, когда родо-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
101
начальникъ ея спокойно получалъ изъ того же вер-
ховнаго источника санкцію на подобныя, напримѣръ,
амнистіи:
Въ 1821 году Аракчеевъ выручилъ изъ большой
бѣды Павла Васильевича Ильина, командовавшаго тогда
7-ю гвардейскою ротою его императорскаго высочества.
Въ Гатчинѣ, во время похода изъ Петербурга въ Вильну,
рота эта взбунтовалась. Я не знаюпричины этого бунта; знаю
только, что при усмиреніи его Ильинъ засѣкъ розгами до
смерти фельдфебеля. Императоръ Александръ смотрѣлъ
о*:ень неблагосклонно на это дѣло, но Аракчеевъ сказалъ
государю: „Я нахожу, что Ильинъ не виноватъ: на его
мѣстѣ я поступилъ бы точно такимъ же образомъ*. Послѣ
этого Ильинъ долженъ былъ только выйти въ отставку.
(Воспоминанія арт. г.-м. М. Г. Сигунова, .Русская Стар.*
1870, 242).
Въ результатѣ подобныхъ потворствъ предста-
вители аракчеевщины не стѣснялись истязать сол-
датъ не только на ученіяхъ и смотрахъ, но даже
подъ непріятельскими ядрами.
Въ войнѣ 1813 года въ Германіи, въ славномъ для
насъ бою при Кульмѣ, командиромъ л.-гв. гренадерскаго
полка былъ ген. маіоръ Желтухинъ, очень храбрый, но и
очень злостный и жестокій. Ьъ бою, подъ непріятельскими
ядрами, онъ оборачивался спиною къ непріятелю, а лицомъ
къ полку, стоявшему на мѣстѣ, и солдатъ, кланявшихся
ядрамъ, вызывалъ изъ фронта и наказывалъ въ два шом-
пола — тогда деревянные, позже желѣзные — съ двухъ
сторонъ. Любопытная школа не кланяться ядрамъ! (Кн. Н.С.
Голицынъ, .Тѣлесныя наказанія въ Россіи и ихъ отмѣна*,
.Русская Стар.* 1890, апрѣль, 81).
Тотъ же военный историкъ сообщаетъ рядъ фак-
товъ, свидѣтельствующихъ, что привычка къ телѣс-
нымъ наказаніямъ до того огрубила и офицерство,
и нижнихъ чиновъ, что неистовства эти производи-
лись иногда любителями палочнаго спорта просто
102
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
шутки ради или въ видѣ успокоительнаго средства
послѣ какихъ-либо своихъ личныхъ эмоцій.
Въ одномъ пѣхотномъ полку гвардіи былъ баталіонный
командиръ, который на домашныхъ ученьяхъ, на полко-
вомъ дворѣ, бывало, по любви къ искусству, переберетъ
(или передеретъ) по нѣскольку солдатъ изъ каждой роты,
а кончивъ ученье и уже уходя въ казарму, оборотится и,
какъ будто вспомнивъ что-то, вызоветъ, какого-нибудь сол-
дата и, на прощанье, его также проберетъ.
Про другого баталіоннаго командира того же полка и
въ подобномъ же родѣ — одинъ офицеръ этого полка спро-
силъ ротнаго фельдфебеля, каковъ ихъ баталіонный коман-
диръ, и получилъ слѣдующій любопытный отвѣтъ: .Онъ,
ваше благородіе, человѣкъ добрый, только никакого чело-
вѣколюбія въ сердцѣ не содержитъ, никакихъ воскресно-
стей не даетъ и заставляетъ насъ всѣ свои огорченія пере-
носить!" — Превосходная характеристика, сдѣланная рус-
скимъ солдатомъ, и не одному этому командиру, но и мно-
гому, множеству ему подобныхъ въ минувшія времена.
Помимо звѣрствъ карательныхъ, люди погибали
отъ воспитательной фрунтовой системы, которая уже
сама по себѣ была истязаніемъ. Эпоха Александра I
оставила по себѣ мрачное наслѣдіе въ русской ар-
міи. Фрунтовой профессіонализмъ сопровождался и
профессіональными болѣзнями. Вотъ разсказъ извѣст-
наго доктора Европеуса о посѣщеніи Николаемъ I,
вскорѣ по восшествіи на престолъ, больницы въ
одномъ изъ военныхъ поселеній.
Подойдя къ кантонистамъ, онъ поздоровался и, уви-
дѣвъ на семи или восьми доскахъ надпись: Тип^из (члено-
составная грибовидная опухоль на ступнѣ), спросилъ: —
.Отчего это?“. Я имѣлъ смѣлость доложить Государю, что
отъ чрезмѣрнаго вытягиванія ноги при учебномъ шагѣ
образуется нерѣдко опухоль въ самомъ суставѣ ступни,
которая, при золотушномъ худосочіи кантонистовъ, рѣдко
совершенно излѣчивается. Государь взглянулъ на меня
какъ-то неблагосклонно и казался видимо недовольнымъ
Левъ Толстой и Александрово воинство.
103
моимъ отвѣтомъ и объясненіемъ, обратился къ кантонисту
и получилъ тотъ же отвѣтъ съ объясненіемъ, что при вы-
тягиваніи носка во время ученья у него что-то хрустнуло,
и нога болитъ. Государь отвернулся и, подозвавъ къ
себѣ генералъ-адъютанта, кажется графа Дибича, пока-
залъ больного и сказалъ:
— Вотъ, по увѣренію доктора, послѣдствія учебнаго
шага; но, слава Богу, что онъ у насъ выводится.
Не успѣлъ Государь отъѣхать, подошелъ ко мнѣ
Петръ Андреевичъ Клейнмихель и грозно сказалъ:
— Какое вамъ дѣло до учебнаго шага, и какъ вы
смѣли доложить Государю, что учебный шагъ причинилъ
опухоли ступни у многихъ кантонистовъ?
— Позвольте васъ спросить, ваше превосходительство,
какое я имѣлъ бы право утаить отъ Государя то, что могло
бы имѣть вредное вліяніе на здоровье солдатъ ?
— Я вамъ припомню этотъ учебный шагъ, господинъ Ев-
ропеусъ, — крикнулъ генералъ, садясь уже въ коляску, и
поспѣшилъ за государемъ въ графскій округъ (И. И. Евро-
пеусъ, «Учебный шагъ“, «Русская Стар.“ 1877, 378).
Одиночныя ученья зимою были еще сносны, но
съ наступленіемъ весны они производились съ 9 ч.
утра до 2 ч. пополудни, при чемъ за малѣйшую
ошибку съ солдатами обращались не только строго,
но и жестоко.
Ахъ, прекрасная весна,
Ты пріятна и красна,
Если вольнымъ кто родится.
А солдату ты, весна,
Очень, очень несносна!
Тутъ начнется въ ней ученье
И тиранство и мученье.
О, солдатская спина,
Ты къ несчастью рождена.
Лучше въ свѣтѣ не родиться,
Чѣмъ въ солдатахъ находиться,
Этой жизни хуже нѣтъ,
Изойди вѣсь бѣлый свѣтъ.
Въ караулъ пойдешь, такъ горе,
А съ караула, такъ и вдвое.
104
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Въ караулѣ намъ мученье,
А какъ смѣнишься, —- ученье.
Въ караулѣ жмутъ подтяжки,
На ученьи жди растяжки,
Стой прямѣе, не тянись,
За тычками не гонись,
Оплеухи и пинки
Принимай, какъ блинки.
(Н. Дубровинъ, „Русская жизнь въ началѣ XIX вѣка*,
рукописная поэма „Жизнь солдатская“.)
Въ 1810 году всѣ эти ужасы находятъ новое
признаніе въ циркулярѣ военнаго министра Барклая-
де-Толли, рекомендующемъ начальникамъ отдѣль-
ныхъ частей „предписать гг. дивизіоннымъ коман-
дирамъ обратить вниманіе на содержаніе солдатъ
По моему мнѣнію, нѣтъ другой причины къ умноже-
нію больныхъ и даже смертности, какъ неумѣренность въ
наказаніи, изнуренье въ ученьяхъ силъ человѣческихъ и
непопеченіе о сытной пищѣ. Вашему превосходительству
по опыту должно быть извѣстно закоренѣлое въ войскахъ
нашихъ обыкновеніе: всю науку, дисциплину и воинскій
порядокъ основывать на тѣлесномъ и жестокомъ наказа-
ніи; — были даже примѣры, что офицеры обращались съ
солдатами безчеловѣчно, не полагая въ нихъ ни чувствъ,
ни разсудка. Хотя съ давняго времени мало-по-малу тако-
вое звѣрское обхожденіе перемѣнилось, но и понынѣ еще
часто за малыя ошибки весьма строго наказываютъ, учатъ
весьма долго и даже по два раза въ день, что допустить
можно только въ наказаніе лѣнивыхъ и непонятныхъ; въ
пищу солдатамъ, кромѣ хлѣба, ничего не доставляютъ; а
на лицахъ ихъ не токмо не видно здоровья и живости, но
по цвѣту и худобѣ можно назвать цѣлыя роты или бата-
ліоны больными и страдающими*.
А между тѣмъ у этого голодающаго, забиваемаго
изо дня въ день кулакомъ и палкою, безгласнаго,
сѣраго стада людского приходилось учиться и храб-
рости, и самоотверженію, и безкорыстію. Почти
Левъ Толстой и Александрово воинство.
105
безъ исключенія факты, приводимые Волконскимъ
изъ быта солдатскаго, полны добраго, хорошаго
свѣта, — разсказчикъ умиленно и убѣжденно сви-
дѣтельствуетъ, что команда была безконечно лучше
своихъ тогдашнихъ командировъ. Послѣ Батинскаго
сраженія, гдѣ русскими взять былъ турецкій лагерь,—
„не помню, какого полка пѣхотнаго, рядовой за-
брался въ одну палатку (вѣроятно, гдѣ помѣщался
войсковой казначей) и сдѣлался хозяиномъ груды
мѣшковъ съ золотою и серебряною монетой. Вмѣсто
того, чтобъ воспользоваться одному этой несмѣтной
для него поживой, онъ вотъ какъ хозяйничалъ оною.
Онъ поднялъ полы палатки и призывалъ всѣхъ про-
ходящихъ въ разбродѣ по лагерю солдатъ и надѣ-
лялъ горстями монетъ каждаго, не помня о черномъ
днѣ, ожидающемъ русскаго солдата при отставкѣ,
когда часто онъ нуждается и въ насущномъ хлѣбѣ,—
и такъ щедро надѣлялъ каждаго, что проходившій
мимо него ротный командиръ остановилъ его расто-
чительность и едва спасъ въ пользу счастливца нѣ-
сколько мѣшковъ. Я сказалъ: въ пользу этого сол-
дата, но сохранена ли ему остальная его добыча —
за это не ручаюсь. Этому происшествію я самъ былъ
свидѣтельи. И это въ то время, какъ — присчетѣ
сданнаго турками оружія — даже генералы клянчили
у пріемщика, Волконскаго, дорогія сабли и тому
подобныя цѣнности.
Удивительно ли, что „имѣющіе душу" молодые
офицеры, свидѣтели такихъ дѣяній, проникались пре-
зрѣніемъ къ своему брату, эполетоносцу съ капраль-
скою душою, и выучивались цѣнить „святую сѣрую
скотинку", которая, подъ ихъ командою, покорно и
безсознательно рушила арміи, брала крѣпости и —
вскорѣ отразила дванадесять языкъ? Въ 1816 году
106
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
масоны явились выразителями этихъ новыхъ военно-
демократическихъ тяготѣній, давъ торжественный
обѣдъ гвардейскимъ фельдфебелямъ и унтеръ-офи-
церамъ, при чемъ эти люди изумили общество, ихъ
угощавшее, порядочностью своего поведенія, чув-
ствомъ собственнаго достоинства въ рѣчахъ и ма-
нерахъ.
Эту счастливую и, въ полномъ смыслѣ слова,
самородную эпоху военнаго возрожденія выразилъ
поэтъ Ѳ. Н. Глинка. По раскассированіи Семенов-
скаго полка Глинка далъ весьма лестную стихотвор-
ную характеристику общей дружной и цѣльной
массы его, въ которой офицерство и нижніе чины
сознательно пытались слиться въ то же тѣсное то-
варищество, что видѣли они недавно въ грозныхъ
Наполеоновыхъ арміяхъ, еще не совсѣмъ выродив-
шихся наслѣдницахъ республиканскаго энтузіазма,
преемницахъ благородной культуры и свободы духа
воиновъ и гражданъ революціи, побѣдоносность ко-
торой они слишкомъ хорошо испытали на собствен-
ныхъ съ нею встрѣчахъ. Въ это время рѣшительно
никто въ Россіи не думалъ, что Наполеонъ былъ
побѣжденъ силою русскаго оружія и талантами рус-
скихъ полководцевъ. Въ свое время я покажу, что
общество презирало ихъ всѣхъ безъ исключенія, —
даже общій любимецъ, народный генералъ Кутузовъ
оказался въ таковыхъ исключительно на правахъ
рака на безрыбьи. Стихійность побѣды, созданной
непонятною вѣку силою экономическихъ и соціаль-
ныхъ факторовъ, поставившихъ Францію въ первую
очередь европейскаго краха, и доконченной „генера-
ломъ Морозомъ", и мстительной яростью разорен-
ныхъ мужиковъ Московской и Смоленской губерній,
была настолько очевидна, что выразилась даже офи-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
107
ціальнымъ признаніемъ въ бронзѣ знаменитой медали:
„Не намъ, не намъ, а имени Твоему..." Вотъ какъ
1 линка рисуетъ нравы гвардіи послѣ Парижскаго похода.
Была прекрасная пора:
Россія въ лаврахъ, подъ вѣнками,
Неся съ побѣдными полками
Въ душѣ — покой, въ устахъ: .ураIе,
Пришла домой и отдохнула.
Минута чудная мелькнула
Тогда для города Петра.
Окончивъ полевыя драки,
Носили офицеры фраки,
И всякій былъ и бодръ и свѣжъ.
Пристрастье къ фор м ѣ ,п р и гас ал о,
О палкѣ и вѣстей не стало,
Дремалъ парадъ, пустѣлъ манежъ...
Зато солдатъ, опрятный, ловкій,
Всегда учтивъ и сановитъ,
Ужъ принялъ свѣтскія уловки
И нравовъ европейскихъ видъ...
Духъ уваженія къ солдату, на крыльяхъ запад-
наго вѣтра, пытается проникнуть въ нѣдра высшей
команды и на дѣлѣ осуществить тѣ человѣколюби-
выя, но оставшіяся мертвыми правила, которыми въ
1804 году Александръ I снабдилъ было, какъ мы
видѣли выше, генерала Боура, а потомъ, въ 1810 году
такъ же тщетно повторилъ ихъ. Барклай де-Толли.
Возвращаясь изъ Франціи, нѣкоторые начальники
частей не только открываютъ борьбу съ укоренив-
шимся звѣрствомъ гатчинскихъ традицій, но и пы-
таются ввести во ввѣренныхъ имъ войскахъ начала
закономѣрности, „обхожденіе, на благородствѣ и
амбиціи основаннаго", своего рода маленькія воен-
ныя конституціи, дарованныя самостоятельно властью
ѣого или иного либеральнаго генерала „до получе-
108
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
нія новыхъ на то постановленійи. Примѣромъ та-
кихъ частно-военныхъ конституцій можно взять „Нѣ-
которыя правила для обхожденія съ нижними чинами
въ 12-й пѣхотной девизіи*, изданныя въ Калишѣ,
въ 1815 году, ген.-лейт. гр. М. С. Воронцовымъ,
столь впослѣдствіи знаменитымъ и могущественнымъ
въ роли вице-короля южной Россіи и Кавказа. Глав-
ная задача этихъ правилъ — вывести изъ употреб-
ленія или, по крайней мѣрѣ, лишить произвола и
безотвѣтственности главную солдатскую бѣду — тѣ-
лѣсныя наказанія.
Прежде всего, Воронцовъ централизуетъ право
наказывать солдата.
Никакое лицо въ ротѣ кромѣ настоящаго ротнаго ко-
мандира не имѣетъ права наказывать нижнихъ чиновъ ни
однимъ ударомъ (1).
Прочіе въ ротѣ офицеры, фельдфебель и частные
унтеръ-офицеры, когда отдѣлены отъ ротнаго коман-
дира, могутъ сажать подъ караулъ тѣхъ, кои ока-
жутся въ чемъ виновными, и тотчасъ о томъ доно-
сить капитану.
Это нововведеніе было важно и дорого нижнимъ
чинамъ, такъ какъ вообще били ихъ походя не толь-
ко офицеры, кому не лѣнь, но и фельдфебеля, помимо
жестокой кулачной расправы, назначали солдатамъ,
которыми были недовольны, палки сотнями. Ротный
же командиръ, въ правилахъ Воронцова, властенъ:
жДля удержанія безпорядковъ, особливо на маршѣ въ
теперешнихъ походахъ черезъ чужія земли, по хладнокров-
номъ и безпристрастномъ разсмотрѣніи вины положить на-
казаніе и произвесть оное въ дѣйствіе, съ тѣмъ однако,
чтобы сіе наказаніе ни въ какомъ случаѣ не превышало
сорока ударовъ и только бы тогда опредѣлено, когда оно
неотмѣнно покажется нужно, за что капитанъ всегда въ
отвѣтственности находится. Вины же, дѣлающія такія нака-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
109
занія, суть: частое пьянство, потеря или порча аммуниціи,
ссора и нехорошее обхожденіе съ хозяевами на квартирахъ
и на первый случай неточное и нескорое исполненіе при-
казаній младшихъ офицеровъ или унт.-офицеровъ. Палки
свыше 100 ударовъ можетъ назначить только бригадный
командиръ, ни въ коемъ случаѣ свыше 1000, и въ присут-
ствіи лѣкаря (10).
Рецидивы, а также покража большая и малая, и
разбой не подлежатъ юрисдикціи ротнаго командира.
Такихъ преступниковъ онъ „при рапортѣ посылаетъ
подъ карауломъ съ доказательствами въ полкъ, гдѣ
немедленно наряжается слѣдствіе изъ трехъ офице-
ровъ", а наказаніе опредѣляетъ уже столь важная
особа, какъ полковой командиръ. Присутствіе стар-
шаго вездѣ и всегда слагаетъ власть младшихъ.
Поэтому — „гдѣ стоитъ полковой начальникъ,
то уже никто въ полку безъ него тѣхъ наказа-
ній опредѣлить не можетъ (4). Высочайшимъ ре-
скриптомъ на имя военнаго министра отъ 12 октября
1812 года гренадеры и стрѣлки были избавлены отъ
тѣлеснаго наказанія, но рескриптъ этотъ постигла
судьба всѣхъ подобныхъ распоряженій Александра I:
его приняли какъ красивое слово, не требующее
дѣла, и положили подъ сукно. Воронцовъ пытается
его воскресить.
Даже въ царствѣ палки, которая, казалось бы, всѣхъ
равняетъ униженіемъ и болью, были свои паріи, ко-
торымъ приходилось много хуже, чѣмъ остальнымъ.
Бить своего денщика не считали позорнымъ даже
тѣ офицеры, которые съ омерзѣніемъ отрекались отъ
фрунтовыхъ жестокостей и не соглашались „безче-
стить сгоряча свою воинственную руку презрѣнной
палкой палача" (Пушкинъ о М. Ф. Орловѣ).
О мордобитіи военной прислуги самые порядоч-
ные люди эпохи говорятъ съ такимъ хладнокровіемъ,
по
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
точно они кулакомъ по столу, а не по человѣче-
скому лицу стукнули. Такой умный и интересный
человѣкъ, какъ М. М. Муромцевъ, въ воспомина-
ніяхъ своихъ, со смѣхомъ разсказываетъ, что однажды
онъ избилъ своему денщику лицо настолько жесто-
ко, что — когда пострадавшаго спрашивали, откуда
у него такіе боевые знаки, — денщикъ отвѣчалъ:
— Былъ въ цѣпи, отъ французовъ пострадалъ,
ваше высокоблагородіе.
И это трагическое шутовство очень смѣшило
офицеровъ.
Какіе типы вырабатывались въ подобной школѣ,
хорошо являетъ въ „Войнѣ и мирѣ* денщикъ Лав-
рушка, „крѣпостной человѣкъ Денисова, усту-
пленный имъ Ростову", — значитъ, прошедшій свое
денщицкое воспитаніе у двухъ самыхъ симпатич-
ныхъ представителей армейскаго офицерства, какіе
только проходятъ въ военной галлереѣ Толстовской
эпопеи. Характеристика же его Толстымъ такова:
Лаврушка былъ одинъ изъ тѣхъ грубыхъ, наглыхъ
лакеевъ, видавшихъ всякіе виды, которые считаютъ дол-
гомъ все дѣлать съ подлостью и хитростью, которые готовы
служить всякую службу своему барину и которые хитро
угадываютъ барскія дурныя мысли, въ особенности тще-
славіе и мелочность.
Эти качества Лаврушки, о которыхъ Толстой го-
воритъ съ большимъ и, конечно, вполнѣ справед-
ливымъ омерзѣніемъ, помогаютъ въ „Войнѣ и мирѣ"
самому Лаврушкѣ одурачить Наполеона,— а Л. Н. Тол-
стому — написать презлую каррикатуру на Тьера и
лишній разъ поддержать этимъ придуманнымъ
(увы!) анекдотомъ свою теорію „фатализма въ
исторіи, неибѣжнаго для объясненій явленій, разум-
ность которыхъ мы не понимаемъ". Лаврушка —-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
111
типъ довольно мерзостный и отталкивающій, но—въ-
характеристикѣ его не слѣдуетъ забывать и слѣдую-
щихъ чертъ, отъ самого Лаврушки мало зависящихъ::
Лаврушка, напившійся наканунѣ пьянъ и оставившій
барина безъ обѣда, былъ высѣченъ наканунѣ и
отправленъ въ деревню за курами, гдѣ онъ увлекся маро-
дерствомъ и былъ взятъ въ плѣнъ французами.
Онъ очень хорошо зналъ, что это самъ Наполеонъ, и
присутствіе Наполеона не могло смутить его больше, чѣмъ
присутствіе Ростова или вахмистра съ розгами, потому
что не было ничего у него, чего бы не могъ лишить его ни
вахмистръ, ни Наполеонъ.
Лаврушка (понявъ, что это дѣлалось, чтобы озадачить
его, и что Наполеонъ думаетъ, что онъ испугается), чтобы
угодить новымъ господамъ, тотчасъ же притворился изу-
мленнымъ, ошеломленнымъ, выпучилъ глаза и сдѣлалъ
такое же лицо, которое ему привычно было,
когда его водили сѣчь.
Итакъ, даже Ростовы и Денисовы держали сво-
ихъ военныхъ слугъ на такомъ военномъ положе-
ніи, что наказанія за столь страшныя преступленія,
какъ оставить барина безъ обѣда, вырабатывали у
Лаврушекъ „лицо, которое ему привы чно было,
когда его водили сѣчь". Эта многократность здѣсь
чрезвычайно выразительна. Выразительно и то об-
стоятельство, что Л. Н. Толстой, въ 1869 году,
еще и самъ-то отмѣчаетъ унизительныя подробности
о человѣкѣ, низведенномъ на такое скотское поло-
женіе, что „не было ничего у него, чего бы не могъ
лишить его ни вахмистръ, ни Наполеонъ", съ пора-
зительною легкостью, даже юмористически. Когда мы
сравнимъ авторскій тонъ въ сценѣ Лаврушки съ
тономъ хотя бы однороднаго по сюжету траги-
ческаго стихотворенія Некрасова „Эй, Иванъ!" —
впечатлѣніе получается странное.... Тѣмъ болѣе,
что — одинъ изъ примѣровъ Лаврушки на воспитанія
112 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Толстой са.мъ же показалъ еще въ первой части
„Войны и мира". Поручикъ Телянинъ укралъ у
Денисова кошелекъ съ деньгами. Денисовъ и Ростовъ
ищутъ кошелекъ и не находятъ.
— И въ комнатѣ-то никого не было, окромя поручика
да васъ самихъ. Тутъ гдѣ-нибудь, — сказалъ Лаврушка.
— Ну, ты, чогтова кукла, повог ачивайся, ищи, —
вдругъ закричалъ Денисовъ, побагровѣвъ и съ угрожаю-
щимъ жестомъ бросаясь на лакея. — Чтобъ былъ кошелекъ,
а то запог'ю! Всѣхъ запог’ю!
Ростовъ, обходя взглядомъ Денисова, сталъ застеги-
вать куртку, подстегнулъ саблю и надѣлъ фуражку.
— Я тебѣ говог'ю, чтобъ былъ кошелекъ, — кричалъ
Денисовъ, тряся за плечи денщика и толкая его объ стѣну.
— Денисовъ, оставь его: я знаю, кто взялъ, — сказалъ
Ростовъ, подходя къ двери и не поднимая глазъ.
Денисовъ остановился, подумалъ и, видимо, понявъ то,
на что намекалъ Ростовъ, схватилъ его за руку.
— Вздог’ъ! — закричалъ онъ такъ, что жилы, какъ ве-
ревки, надулись у него на шеѣ и лбу. — Я тебѣ говог'ю,
ты съ ума сошелъ, я этого не позволю. Кошелекъ здѣсь.
Спущу шкуг’у съ этого мег’завца, и будетъ здѣсь.
— Я знаю, кто взялъ, — повторилъ Ростовъ дрожа-
щимъ голосомъ и пошелъ къ двери.
— А я тебѣ говог’ю, не смѣй этого дѣлать! — закри-
чалъ Денисовъ, бросаясь къ юнкеру, чтобъ удержать его.
Затѣмъ слѣдуетъ трогательная, волнующая, ма-
стерки написанная сцена, какъ Ростовъ обличаетъ
Телянина, какого нравственнаго потрясенія это ему
стоитъ, какія глубокія мученія онъ переживаетъ при
зрѣлищѣ столь низкаго паденія сословной чести.
Какъ чувствуетъ себя въ это время человѣкъ, кото-
раго ни за что, ни про что—^во имя этой самой
сословной чести—трясли за плечи, колотили объ
стѣну и ругали мерзавцемъ, обѣщая запороть, — этотъ
мотивъ Толстого шестидесятыхъ годовъ не затро-
нулъ.... „Платонъ Каратаевъ", очевидно, былъ еще
Левъ Толстой и Александрово воинство.
113
далеко впереди. Любопытна и еще одна подроб-
ность. Хорошій человѣкъ и бравый офицеръ, ко-
торый „не позволяетъ" подозрѣвать другого ви-
новнаго офицера въ кражѣ и предпочитаетъ, чѣмъ
допустить дознаніе объ этомъ подлецѣ, безвинно
„спустить шкуру" съ денщика, — вѣдь, этотъ
же офицеръ — не кто иной какъ „Васька Дени-
совъ", „милое дѣйствительное лицо тогдашняго об-
щества", какъ характеризуетъ его Л. Н. Толстой
въ „Послѣсловіи", портретъ Д. В. Давыдова. Того
самаго Д. В. Давыдова, который впослѣдствіи въ
„Современной пѣснѣ" подарилъ потомству стихи
противъ дворянской жестокости, обратившіейся въ
пословицу:
А глядишь, нашъ Мирабо
Стараго Гаврилу
За измятое жабо
Хлещетъ въ усъ да въ рыло...
Зная горькую долю денщика, беззащитнаго и
безправнаго въ распоряженіи офицера, которому онъ
служитъ, Воронцовъ извлекъ проступки денщиковъ
изъ юрисдикціи слишкомъ заинтересованной офицер-
ской среды и передалъ ихъ въ высшую инстанцію —
полковому командиру. „Денщики, какъ солдаты частной
службы, а не строевой, не могутъ быть тѣлесно нака-
заны ротнымъ командиромъ, а полковой командиръ
ограниченъ въ назначенія наказанія 50 ударами".
Запрещаетъ Воронцовъ битье пьяныхъ, битье на
ученьи. „Взять за святое и непремѣнное правило,
что на ученьи и за ученье никогда ни одного удара
дать не должно", — и, въ особенности, страшный
обычай пытки битьемъ:
Бывалъ въ нѣкоторыхъ полкахъ, особливо въ старину
гнусной и варварской обычай, котораго хотя надѣюсь, что
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 8
114
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
нѣть примѣровъ во ввѣренной мнѣ дивизіи, но на всякій
случай упомянуть про оной нужно: что въ случаяхъ сдѣ-
ланной вины и что неизвѣстно кѣмъ, нерѣдко палками до-
бивались узнать правду, отъ чего не только что невинный
могъ быть наказанъ, но еще для спасенія себя отъ мученія
могъ наложить на себя вину, въ коей не былъ причастенъ.
Столь мерзкой, подлой, и какъ божескимъ, такъ и человѣ-
ческимъ законамъ противной обычай есть не что иное, какъ
пытка, однимъ варварамъ приличная, и я увѣренъ, что гг.
полковые командиры всѣ мнѣ готовы отвѣчать, что тако-
вого примѣра у нихъ въ полкахъ никогда не будетъ. Вся-
кій же штабъ или оберъ-офицеръ, который бы въ таковомъ
поступкѣ оказался виновнымъ, непремѣнно бы отданъ былъ
подъ военный судъ.
Экзегезою изъ воронцовскихъ правилъ приво-
дишься къ убѣжденію, что палочные ужасы одина-
ково не миновали солдата какъ въ здоровьѣ, такъ и
въ болѣзни, потому что Воронцовъ вынужденъ на-
стаивать особымъ параграфомъ:
14. Въ полковыхъ и другихъ отъ девизій зависящихъ
лазаретахъ гг. лѣкари, смотрители и дежурные офицеры
отнюдь, чтобъ не могли ни въ какомъ случаѣ наказывать
больныхъ или надзирателей палками, а только арестомъ
или лишеніемъ порціи.
Рекомендуя полковымъ командирамъ замѣну тѣ-
лесныхъ наказаній нравственными, Воронцовъ тре-
буетъ отъ полковыхъ и баталіонныхъ командировъ
отчетливаго и аккуратнаго веденія солдатскихъ кон-
дуитовъ („штрафная книга или книга наказаній*).
Полкового командира „дѣло ужъ есть, чтобы точно
ни одного удара въ полку бы не было, которой бы
не былъ внесенъ въ сію книгу, за всякое утаеніе
или несправедливое показаніе строго взыскано бу-
детъ*. Особенное вниманіе Воронцовъ предписы-
ваетъ къ психологическому моменту, когда наказанію
Левъ Толстой и Александрово воинство.
115
на тѣлѣ долженъ подвернуться солдатъ, еще не
испытавшій этого позора.
Такъ какъ солдатъ, который никогда еще палками на-
казанъ не былъ, гораздо способнѣе къ чувствамъ амбиціи,
достойнымъ настоящаго воина и сына отечества, и скорѣе
можно ожидать отъ него хорошую службу и примѣръ дру-
гимъ: то должно съ такимъ поступать еще съ вящшею
разсмотрительностію и осторожностію, нежели какія въ про-
чемъ и во всѣхъ случаяхъ нужны; поелику наказаніе, уни-
жающее такового солдата, въ одну минуту истребляетъ всѣ
плоды, которые отъ хорошаго поведенія чрезъ долгое время
онъ себѣ доставилъ. Таковые солдаты исключаются изъ
числа тѣхъ, кои въ ротахъ наказаны быть могутъ, и нака-
заніе имъ опредѣлено быть должно только въ полку.
Чтобы оцѣнить громадное значеніе подобнаго за-
прета, достаточно вспомнить факты, что въ подгу-
лявшемъ офицерствѣ александровской эпохи бывали
не въ рѣдкость пьяные пари: выдержитъ или нѣтъ
такой-то вотъ солдатъ — за синенькую — пятьсотъ
палокъ? — „Какъ тебѣ не стыдно продавать свою
спину?"—замѣтилъ М. С. Щепкикъ жертвѣ подобнаго
ужаснаго пари. — «Эхъ, парнюга! Если не взять, то,
вѣдь, все равно — даромъ вздуютъ".
Требованія Воронцова рѣшительны. Офицерству,
согласному съ гуманными планами, онъ обѣщаетъ
„доставлять во всѣхъ возможныхъ случахъ выгоды
и награжденія". Они скоро сами увидятъ, „сколь съ
оными (правилами) сопряжена польза службы и ихъ
собственное удовольствіе".
Я увѣренъ, что всякій офицеръ, особливо послѣ тѣхъ
опытовъ, что мы всѣ имѣли, довольно видѣлъ, сколь пред-
почтительно должно стараться вести людей амбиціей, не-
жели безпрестанными наказаніями, и не захочетъ во зло
употреблять власть свою надъ людьми, которые, какъ за-
щитники Отечества, заслуживаютъ общее уваженіе, и что
всякой благородномыслящій офицеръ всегда захочетъ ско-
8*
116
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
рѣе быть отцомъ и другомъ своихъ подчиненныхъ, нежели
ихъ тираномъ, какъ то по несчастно и къ стыду нашему
часто бывало, и въ иныхъ полкахъ и теперь водится.
Съ этими же закоснѣлыми тиранами Воронцовъ
обѣщаетъ поступать круто:
Ежели кто изъ гг. офицеровъ при томъ исполненіи
останутся въ мысляхъ (по привычкѣ или по старымъ пред-
разсудкамъ), чго имъ такимъ образомъ за свои части отвѣ-
чать нельзя, то я прошу ихъ мнѣ оное объявить; я же,
освободивъ ихъ отъ той команды, по коей они боятся от-
вѣтственности, буду стараться, чтобы они выгодно и безъ
всякой для нихъ потери переведены были въ другую ди-
визію (18).
Записки декабристовъ свидѣтельствуютъ много-
численными примѣрами, что гуманные призывы мо-
лодого Александрова генералитета, Воронцова, Вол-
конскаго, Орлова, не оставались голосами, вопію-
щими въ пустынѣ, и молодое офицерство отвѣчало
имъ горячею готовностью. Я еще вернусь къ этому
подробнѣе въ очеркѣ, посвященномъ генералитету и
офицерству Отечественной войны. Отчасти фран
цузское вліяніе, отчасти самобытный славянскій де-
мократизмъ, пробужденный зрѣлищемъ великихъ
военныхъ подвиговъ, такъ просто совершенныхъ уди-
вительною массою „ меньшихъ братьевъ въ сѣрыхъ
шинеляхъ", до извѣстной степени сдѣлали свое умяг-
чающее, поравнительное дѣло.
Но молодому, галло-славянскому теченію съ за-
пада противопоставлялось иное теченіе, по наслѣд-
ству изъ Гатчины, усыновленное аракчеевскимъ селомъ
Грузинымъ. Эта фрунтовая дисциплинарная контръ-
революція росла и усиливалась по мѣрѣ того, какъ
распространялся воспѣтый Глинкою военный ли-
берализмъ, и сотни Скалозубовъ только и ждали
Левъ Толстой и Александрово воинство.
117
удобнаго момента, чтобы наброситься на гуманизмъ и
гуманистовъ со „словомъ и дѣломъ".
Почти вся масса начальствующихъ лицъ въ арміи на-
прягала всѣ усилія, чтобы доказать, что всѣми своими успѣ-
хами, самою своею непобѣдимостью русская армія обязана
лишь тѣлеснымъ наказаніямъ, злоупотребленіе которыми
превосходило всякое вѣроятіе. Солдаты того времени, вспо-
миная о своей службѣ и сравнивая ее съ настоящею, гово-
рили: „Служили мы тогда, когда изъ десятерыхъ девять
убивали, а десятаго на племя оставляли".
Такъ выдвигались и быстро повышались по службѣ
Шварцы съ братіей, приходившіе въ ужасъ отъ того, что
не могутъ отучить русскаго солдата отъ скверной привычки
дышать. И считались они примѣрными служаками, образ-
цовыми фронтовиками, не имѣя за собой кровожадной же-
стокости. Какъ графъ Воронцовъ былъ главою либераловъ,
такъ главою этихъ живодеровъ былъ слишкомъ извѣстный
грустной памяти генералъ Ротъ („Время и слодвижпики
имп. Александра I по бумагамъ С. И. Маевскаго", „Русская
Стар." 1882, авг., 195).
Мы видѣли мрачную картину Филипсона (1823),
а вотъ отзывъ отъ 1825 года, исходящій изъ рукъ
родственника русскаго императорскаго дома и лич-
наго друга великаго князя, черезъ нѣсколько дней
императора, Николая Павловича, — принца Евгенія
Виртембергскаго:
Благодаря чудовищному предразсудку обыкновенно
мирятся съ этими темными сторонами военнаго быта какъ
съ необходимымъ зломъ; но и въ большинствѣ высшія
власти почти во всѣхъ государствахъ стараются ослабить
это зло болѣе человѣколюбивымъ обращеніемъ; въ Россіи
же вся эта часть остается еще въ первоначальномъ, ужас-
номъ видѣ, и мѣры богопротивной жестокости лицемѣрно
оправдываются яко бы исполненіемъ долга и вѣрностью
насильственной присягѣ.
Ужасы военныхъ поселеній до такой степени
возмущали сердца, что въ „имѣющихъ душу" ни-
118
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
какой этикетъ не выдерживалъ, и, напр., прикоманди-
рованный къ принцу Евгенію Виртембергскому полков-
никъ Молоствовъ, послѣ того, какъ развернулъ предъ
нимъ картину аракчеевскихъ безобразій, — нисколь-
ко не убоялся заявить родственнику государя, что
„человѣколюбивому нѣкогда Александру нечего уди-
вляться, коль скоро подданные произносятъ его имя
съ наболѣвшею горечью*.
Когда читаешь и думаешь про жестокости и тя-
готы военной „дисциплины*, трудно человѣку на-
шаго поколѣнія не вспомнить гаршинскихъ „Во-
споминаній рядового Иванова* и въ нихъ сумрачную
фигуру капитана Венцеля, который своею свирѣ-
постью довелъ солдатъ до такихъ угрозъ:
— Кровопивецъ! — съ ненавистью въ голосѣ сказалъ
Житковъ. — А ты, баринъ, тоже! Чего лѣзть? Подъ раз-
стрѣлъ угодить хочешь? Погоди, найдутъ и на него
управу.
— Жаловаться пойдутъ? — спросилъ я, — кому?
— Нѣтъ, не жаловаться. Въ дѣйствіи тоже будемъ.
И онъ проворчалъ что-то почти про себя. Я боялся
понять его.
То, въ чемъ не хотѣлъ понять рядовой Ивановъ
рядового Житкова, и что, къ сожалѣнію и стыду
XX вѣка, весьма нерѣдко бывало военнымъ пре-
ступленіемъ даже въ послѣднюю нашу, Японскую
войну, смущало офицеровъ грозными призраками ви-
новатой совѣсти, ждущей отмщенія, и въ австрій-
скомъ походѣ, и даже въ Отечественной войнѣ.
Многіе изъ нихъ на поляхъ сраженія боялись сво-
ихъ солдатъ не менѣе непріятельскихъ, виновато
подозрѣвая, что въ суматохѣ боя солдаты распла-
тятся съ ними за жестокости фрунтовой службы, за
бѣды и лишенія походнаго времени.
Въ Бородинскомъ бою 26 августа Н. М. Распоповъ,
Левъ Толстой и Александрово воинство.
119
командуя ротою, испыталъ судьбу, отчасти схожую съ
гибелью толстовскаго князя Андрея, и былъ очень
удивленъ, когда люди его команды спасли его:
Когда начали свозить артиллерійскія орудія, солдаты
моего отдѣленія вспомнили обо мнѣ и на своихъ рукахъ
вынесли изъ среды окружавшихъ меня труповъ. Каково
было мнѣ видѣть въ числѣ моихъ попечителей двухъ фейер-
верковъ, Бѣлокопытова и Денисова, разжалованныхъ по
моему рапорту. Они могли оставить меня утопать въ
крови и предоставить неминуемой погибели отъ непріятель-
скаго штыка; я взглянулъ на нихъ глазами благодарности
и неизъяснимаго восторга, видя ихъ усердіе и привержен-
ность: русскій солдатъ не способенъ мстить за справедли-
вое наказаніе (Воспоминанія Н. М. Распопова, .Русскій
Архивъ*).
Въ гораздо большей мѣрѣ, чѣмъ зло тѣлесныхъ
наказаній и фронтоваго издѣвательства, отражены
Л. Н. Толстымъ тѣ безбожныя продовольственныя
злоупотребленія, которыми рѣшительно во всѣхъ
Александровыхъ походахъ армія доводилась до со-
стоянія голоднаго нищенства и мародерскаго раз-
бойничества. Ее „православное россійское воинство",
какъ, издѣваясь, именуетъ въ „Войнѣ и мирѣ"
армію Кутузова дипломатъ Билибинъ, го подало и
холодало одинаково какъ передъ Аустерлицемъ и
Фридландомъ, такъ и послѣ Бородина и Москвы,—
что въ пораженіяхъ, что въ побѣдахъ. Послѣ мни-
мой Пултуской побѣды Билибинъ, въ письмѣ къ
кн. Андрею Болконскому, характеризуетъ состояніе
арміи въ такомъ видѣ:
Въ эту самую минуту возникаетъ передъ нами третій
врагъ — православное, которое громкими возгласами
требуетъ хлѣба, говядины, сухарей, сѣна, овса, — и мало ли
чего еще. Магазины пусты, дороги непроходимы. Право-
славное начинаетъ грабить, и грабежъ доходитъ до такой
степени, о которой послѣдняя кампанія не могла вамъ дать
120
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ни малѣйшаго понятія. Половина полковъ образуетъ вольныя
команды, которыя обходятъ страну и все предаютъ мечу и
пламени. Жители разорены совершенно, больницы завалены
больными, и вездѣ голодъ. Два раза мародеры нападали
даже на главную квартиру, и главнокомандующій прину-
жденъ былъ взять батальонъ солдатъ, чтобы прогнать ихъ.
Въ одно изъ этихъ нападеній у меня унесли мой пустой
чемоданъ и халатъ. Государь хочетъ дать право всѣмъ
начальникамъ дивизіи разстрѣливать мародеровъ, но я очень
боюсь, чтобы это не заставило одну половину войска раз-
стрѣлять другую.
Послѣдняя фраза билибинскаго письма, какъ мы
видимъ, цѣликомъ заимствована Л. Н. Толстымъ изъ
письма Ростопчина къ Александру I, относящагося
къ 1812 году.
Чѣмъ создавались эти позорныя и плачевныя
явленія?
Декабристъ С. Г. Волконскій отвѣчаетъ:
. Безпорядокъ въ снабженіи войскъ всѣмъ нужнымъ
былъ слѣдствіемъ, къ стыду русской чести, всѣхъ тѣхъ
незаконныхъ денежныхъ оборотовъ, которые шефы пол-
ковъ имѣли съ провіантской и коммиссаріатской комиссіями.
Эти шефы по подрядной цѣнѣ брали отъ комиссій денеж-
ныя выдачи, клали оныя себѣ въ карманъ и снабжали вой-
ска насильственными способами отъ жителей. Послѣ зами-
ренія всѣ эти счеты поступили въ учрежденную въ Ме-
мелѣ комиссію, которая ничего не распутала; деньги, неза-
конно пріобрѣтенныя, остались въ карманахъ тѣхъ, кото
рые по сдѣлкѣ между собою выдавали и получали, а од-
нимъ только послѣдсгіемъ было, что провіантскіе и комис-
саріатскіе чиновники, носившіе до того общій армейскій
мундиръ, были лишены онаго и не считались болѣе по ран-
гамъ военнымъ, а распредѣлены были по классамъ граж-
данскимъ.
Въ войну 1805 года войска были доведены до
такого бѣдственнаго и голоднаго положенія, что
одинъ отрядъ отбивалъ у другого вооруженною
рукою продовольственные транспорты. Дѣло о „раз-
Левъ Толстой и Александрово воинство.
121
боѣ" Васьки Денисова, напавшаго съ голоднымъ
эскадрономъ своимъ на обозъ пѣхоты, и фигура
проходимца Телянпна, провіантмейстера изъ штрафо-
ванныхъ офицеровъ, оказываются, такимъ образомъ,
списаны Л. Н. Толстымъ прямо съ живой натуры.
Прошу васъ, Государь, внять нижеслѣдующему, — пи-
шетъ царю Ростопчинъ уже отъ 7 октября 1812 года, — про-
довольствіе арміи, съ Вязьмы, не стоило полушки, и у
васъ хотятъ похитить милліоны.
До невозможности воруютъ на гошпиталяхъ. Въ Каси-
мовѣ до сихъ поръ нѣть списковъ больныхь. Городничій
говоритъ, что ихъ меньше 6 тысячъ, а берутъ 10 тысячъ
пайковъ и т. д. У князя Кутузова готовятся контракты на
продовольствіе. Нѣкто Безакъ, извѣстный разбойникъ, по-
ѣхалъ къ князю, который допуститъ все расхитить.
С. П. Шиповъ описываетъ, въ какомъ видѣ при-
нялъ онъ въ 1817 году отъ полковника Жемчужни-
кова, „человѣка не безъ способностей, съ хорошимъ
свѣтскимъ образованіемъ, но весьма склоннаго къ
мотовству", Перновскій гренадерскій полкъ.
По вступленіи моемъ въ командованіе полкомъ, я уди-
вленъ былъ тою степенью разстройства, до коюрой дове-
денъ былъ онъ во всѣхъ отношеніяхъ. Невѣроятнымъ бы
теперь показалось, если бъ я представилъ описаніе его по-
ложенія въ послѣднее время командованія полкомъ Жем-
чужникова. Скажу только въ нѣсколькихъ словахъ, что нѣ-
которые рядовые средней шеренги выведены были на
смотръ Государю въ зимнее время въ бѣлыхъ порткахъ,
вмѣсто суконныхъ бѣлыхъ панталонъ, съ надѣтыми на
оныя старыми кожаными крагами, заимствованными изъ
другого полка. Старая выслужившая сроки амуниція кое-
какъ держалась на людяхъ въ средней шеренгѣ. Когда
полкъ, лѣтомъ 1817 года, былъ выведенъ въ лагери, еще
прежде отрѣшенія полковника Жемчужникова отъ коман-
дованія онымъ, солдатскія артельныя и отпущенныя на по-
купку нижнимъ чинамъ мясной порціи деньги, какъ и вся-
кія другія суммы, были истрачены; солдаты имѣли для
пищи только муку и крупу, изъ магазина отпускаемую.
122
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Меня многіе весьма основательные люди удостовѣряли, что
въ нѣкоторыхъ ротахъ не было иногда средствъ къ по-
купкѣ нижнимъ чинамъ для приварка соли; о говядинѣ
салѣ, капустѣ или овощахъ не было помину.
А между тѣмъ этотъ полкъ, помимо того, что
привилегированный, гренадерскій, находил.я еще на
особомъ замѣчаніи, какъ бы подъ надзоромъ, ибо
„зимою, въ началѣ 1817 года, полкъ внезапно по-
требованъ былъ изъ Луги въ С.-Петербургъ и явился
предъ Государемъ весьма слабый по строевому обу-
ченію и неисправный по всѣмъ отношеніямъ. Для
обученія сего полка онъ порученъ былъ извѣстному въ
то время строгому экзерцирмейстеру генералъ-маіору
Желтухину (см. выше), но хозяйской части полка никто
не касалсяи. Этотъ фронтовой геній, генералъ-маіоръ
Желтухинъ, оставилъ слѣдъ во множествѣ мемуаровъ
александровскаго времени, но гуманный Шиповъ .от-
зывается о его наукѣ очень презрительно. Желту-
хинъ взялся за дѣло „вовсе не такъ, какъ бы слѣдо-
вало. Онъ слылъ большимъ служакою и знатокомъ
фронтоваго дѣла, потому что был ь дерзокъ и грубъ
въ обращеніи съ офицерами и звѣрски жестокъ съ
нижними чинами. Не вникнувъ въ то, что солдаты
не были порядочно обучены по-одиночкѣ, онъ при-
водилъ ихъ за 10 и 12 верстъ, изъ Парголова и
другихъ окрестныхъ селеній въ Михайловскій экзер-
цисгаузъ на баталліонное ученіе и тѣмъ изнурялъ
людей, не принося никакой пользыи.
На почвѣ грабежа, оставлявшаго солдатъ безъ
корма и оружія, проиграна самая честь побѣды надъ
Наполеономъ военною силою, — пришлось уступить
ее, какъ кн. Вяземскій выразился, исключительно
„генералу Морозу", болѣе свирѣпому къ пришель-
цамъ, чѣмъ къ туземцамъ.
Левъ Толстой и Александрово воинство.
123
Вотъ голоса современниковъ:
Упомянувъ о книгѣ генерала Богдановича, не могу
не выразить скорбнаго чувства, какое возбудило во мнѣ
повѣствованіе о его кампаніи 1812 года, когда я видѣлъ,
что онъ не воздаетъ должной справедливости великимъ за-
слугамъ фельдмаршала Кутузова, между прочимъ обвиняя
его въ слабомъ преслѣдованіи Наполеона, бѣгущаго безъ
оглядки изъ Москвы. Авторъ утверждаетъ, что войско
снабжено было теплой одеждой; я же, служившій тогда въ
Семеновскомъ полку, могу засвидѣтельствовать, что в о
всей гвардіи не было ни одного полушубка,
тѣмъ менѣе, въ армейскихъ полкахъ, и что я,
какъ портупей-юнкеръ, наравнѣ со всѣми рядовыми, со-
вершилъ весь походъ въ одномъ мундирѣ и солдатской
шинели. Если бъ вздумали слѣдить по пятамъ Наполеона
форсированнымъ маршемъ, то не уцѣлѣла бы и четвертая
часть арміи (Письмо въ ред. М. Муравьева - Апостола,
.Русская Стар “ 1873, іюль, 105).
.Заставъ полкъ ограбленнымъ до гроша, я началъ
тѣмъ, что подарилъ солдатамъ изъ собственныхъ моихъ
денегъ 100 рублей и приступилъ къ преобразованію ихъ —
изъ нищихъ въ солдаты („Мой вѣкъ или ист. ген. Ма-
евскаго", „Русская Стар.“ 1873, сентябрь, 265).
Военныя сцены „Войны и мира" начинаются,
какъ извѣстно, кутузовскимъ смотромъ 11 октября
1805 года пѣхотнаго полка въ Браунау. Л. Н. Тол-
стой рисуетъ этотъ смотръ въ такомъ общемъ пред-
ставленіи :
Съ вечера, на послѣднемъ переходѣ, былъ полученъ
приказъ, что главнокомандующій будетъ смотрѣть полкъ на
походѣ. Хотя слова приказа и показались неясны полко-
вому командиру, и возникъ вопросъ, какъ разумѣть слова
приказа: въ походной формѣ или нѣтъ? — въ совѣтѣ ба-
тальонныхъ командировъ было рѣшено представить полкъ
въ парадной формѣ на томъ основаніи, что всегда лучше
перекланяться, чѣмъ не докланяться. И солдаты, послѣ
тридцативерстнаго перехода, не смыкали глазъ всю ночь:
чинились, чистились; адъютанты и ротные разсчитывали,
124 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
отчисляли; и къ утру полкъ, вмѣсто растянутой, безпоря-
дочной толпы, какою с нъ былъ наканунѣ на послѣднемъ
переходѣ, представлялъ стройную массу 2.000 людей, изъ
которыхъ каждый зналъ свое мѣсто, свое дѣло и изъ ко-
торыхъ на каждомъ каждая пуговка и ремешокъ были на
своемъ мѣстѣ и блестѣли чистотой. Не только наружное
было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандую-
щему заглянуть подъ мундиры, то на каждомъ онъ уви-
дѣлъ бы одинаково чистую рубаху и въ каждомъ ранцѣ
нашелъ бы узаконенное число вещей, «шильце и мыльце*,
какъ говорятъ солдаты. Было только одно обстоятельство,
насчетъ котораго никто не могъ быть спокоенъ. Это была
обувь. Больше чѣмъ у половины людей сапоги были раз-
биты. Но недостатокъ этотъ происходилъ не отъ вины
полкового командира, такъ какъ, несмотря на неоднократныя
требованія, ему не былъ отпущенъ товаръ отъ австрійскаго
вѣдомства, а полкъ прошелъ тысячу верстъ.
Опять таки и тутъ, какъ раньше въ вопросѣ о
тѣлесныхъ наказаніяхъ, оптимистическій взглядъ Тол-
стого выдвинулъ на первый планъ какое-то счастливое
исключеніе вмѣсто печальнаго общаго правила.
Смотръ, можетъ быть, и могъ быть удаченъ, но —
не такой экстренный, какъ описанный Толстымъ:
даже съ двумя переодѣваніями на случай двухъ раз-
ныхъ опросовъ — на мундирный для осмотра па-
раднаго, на шинельный для смотра походнаго. Де-
кабристъ С. Г. Волконскій оставилъ намъ болѣе
реальный рецептъ, какъ организовались подобные
смотры.
Знаменитый высочайшій смотръ русскихъ войскъ
подъ Парижемъ „сталъ въ копейку полковымъ
командирамъ, наверставшимъ впослѣдствіи этотъ рас-
ходъ обсчетомъ отчетности полковой, иногда съ
грѣхомъ и въ обиду нижнимъ чинамъ. Таковъ былъ
тогда быть русскаго солдата: снаружи казалось все
гладко, глянцевито, чисто, а копни внутрь, — все ше-
роховато, подмазано, а часто и гадко, безсовѣстливо“.
Левъ Толстой и Александрово воинство.
125
Полкъ, описанный Толстымъ, армейскій. Между
тѣмъ, въ походѣ 1805 года, къ которому онъ от-
носится, даже гвардія бѣдствовала мучительно.
Что выносили тогда герои-солдаты русскіе, сражаясь
за предѣлами отечества, за чуждые совершенно намъ ин-
тересы — просто выразить невозможно, и это тогда, когда
офицеры и солдаты цѣлыми мѣсяцами не получали жало-
ванья; заразительныя болѣзни опустошали ряды полка гораздо
болѣе, нежели непріятельскія ядра, — когда въ одномъ іюнѣ
мѣсяцѣ 1807 года мы видимъ больныхъ въ полку до 540
человѣкъ, а между тѣмъ, госпитали того времени, безъ
преувеличенія, по отзыву очевидцевъ, представляли „ужасы
человѣчества" („Л.-Гв. Павловскій полкъ", „Русская Стар."
1890, м., 486).
Извѣстно, что одинъ изъ русскихъ гусарскихъ
полковъ до сихъ поръ носить коричневые мундиры
въ память наскоро сшитыхъ для высочайшаго па-
рижскаго смотра изъ капуцинскихъ рясъ какого-то
ограбленнаго монастыря. Не надо думать, чтобы
примѣръ столь остроумной портняжной импровизаціи
былъ исключительнымъ. Оборванными нищими вошла
русская армія во Францію, оборванными нищими
она, — конечно, къ чести солдатъ, воздержавшихся
отъ грабежа, но отнюдь не къ чести ихъ началь-
ства, — и вышла обратно на родину.
Въ Брацлавѣ еще принялъ я нѣсколько русскихъ мун-
дировъ. Но они такъ были дурны, что я не рѣшился ихъ
и брать изъ комиссаріата. Къ счастью, комиссіонеръ меня
струсилъ и далъ сукно; но шить походомъ было невоз-
можно. На послѣдней дневкѣ я осмотрѣлъ полкъ и съ
ужасомъ увидѣлъ, что каждый мундиръ моего солдата былъ
сшитъ изъ 5—6 французскихъ. Это было разноцвѣтное
маскарадное платье. Я, какъ говорятъ, ухитрился: наку-
пилъ красокъ, набралъ котловъ и окунулъ ихъ въ черную
краску. Къ свѣту мы были уже во всемъ новомъ, при-
нимая тутъ буквально одну только краску; музыкантамъ
126
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
сшилъ я басоны изъ моихъ наволокъ и простынь. („Мой
вѣкъ или ист. ген. Маевскаго*, „Русская Стар.“ 1873, сен-
тябрь, 290).
Когда солдатъ болѣлъ или былъ раненъ, его по-
мѣщали, конечно, въ госпиталь. Толстой, всегда
чуткій къ болѣзни, голоду, вообще, физическому
страданію человѣка, не забылъ освѣтить картину
военнаго госпиталя Александровыхъ походовъ:
Въ госпиталяхъ умирали такъ вѣрно, что солдаты,
больные лихорадкой и опухолью, происходившими отъ
дурной пищи, предпочитали нести службу, черезъ силу
волоча ноги во фронтѣ, чѣмъ отправляться въ больницы.
Въ каменномъ домѣ, на дворѣ съ остатками разобран-
наго забора, выбитыми частью рамами и стеклами, помѣ-
щался госпиталь. Нѣсколько перевязанныхъ, блѣдныхъ и
опухшихъ солдатъ ходили и сидѣли на дворѣ на солнышкѣ.
Какъ только Ростовъ вошелъ въ дверь дома, его обхва-
тилъ запахъ гніющаго тѣла и больницы. На лѣстницѣ онъ
встрѣтилъ военнаго русскаго доктора съ сигарою во рту.
За докторомъ шелъ русскій фельдшеръ.
— Не могу же разорваться, — говорилъ докторъ; —
приходи вечеромъ къ Макару Алексѣевичу, я тамъ буду.
Фельдшеръ что-то еще спросилъ у него.
— Э! Дѣлай, какъ знаешь! Развѣ не все равно? —
Докторъ увидалъ подымающагося на лѣстницу Ростова. —
Вы зачѣмъ, ваше благородіе? — сказалъ докторъ. — Вы
зачѣмъ? Или пуля васъ не брала, такъ вы тифу набраться
хотите? Тутъ, батюшка, домъ прокаженныхъ.
— Отчего? — спросилъ Ростовъ.
— Тифъ, батюшка. Кто ни взойдетъ — смерть. Только
мы двое съ Макеевымъ (онъ указалъ на фельдшера) тутъ
треплемся. Тутъ ужъ нашего брата, докторовъ, человѣкъ
пять перемерло. Кто поступитъ новенькій, черезъ недѣльку
готовъ, — съ видимымъ удовольствіемъ сказалъ докторъ.
Потрясающій эпизодъ, когда Николай Ростовъ
находитъ въ больничной палатѣ трупъ солдата, ко-
торый „еще утромъ кончилсяи, а его не трудятся
убрать изъ среды живыхъ, — полагаю, у каждаго,
Левъ Толстой и Александрово воинство.
127
кто „Войну и миръ* читалъ, навсегда остался въ
памяти...
— Вѣдь тоже люди, а не собаки.. — „съ дро-
жаніемъ челюсти*, — говоритъ Ростову старый
солдатъ.
Увы! Они были хуже собакъ, потому что, когда
собака больна, врядъ ли у самаго злого человѣка
поднимется рука наказывать ее. А хорошимъ, гу-
маннымъ командирамъ, вродѣ М. С. Воронцова, —
мы видѣли, — приходилось отстаивать солдатъ своихъ
даже отъ того, чтобы, когда они лежатъ въ горячкѣ
или страдаютъ отъ полученныхъ ранъ, не истязали
ихъ побоями доктора и больничная прислуга. Что
касается грабежа по продовольствію больныхъ, оно
возмущало даже такихъ безжалостныхъ людей, какъ
Аракчеевъ.
Гр. Аракчеевъ, будучи военнымъ министромъ, не
всегда преслѣдовалъ виновныхъ въ лихоимствѣ, но
подвергалъ ихъ общественному суду, отдавая въ
приказѣ замѣченныя имъ злоупотребленія. Такъ, въ
1808 году, былъ отданъ слѣдующій приказъ:
Спб. военно-сухопутный госпиталь, вѣроятно, заботясь,
о довольствіи больныхъ солдатъ, употребилъ (съ 1-го сен-
тября по 1-е февраля) на ихъ содержаніе 10.451 р. 50 к.,
изъ коихъ на одно вино израсходовано было 4.041 р. 40 к.
а именно: на портвейнъ 2.184 р., мадеру 859 р. 95 к., ме-
докъ 320 р. и бурдовскую (?) воду 677 р. 50 к. („Русская
Стар.* 1890, декабрь, 712).
Л. Н. отмѣтилъ, что сознаніе естественной неиз-
бѣжности мародерства въ арміи, столь плохо обслу-
женной и столь разносторонне обкрадываемой, было
не чуждо высшимъ ея командамъ.
Одно распоряженіе, которое отъ себя въ этотъ докладъ
сдѣлалъ Кутузовъ, относилось до мародерства русскихъ
128
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
войскъ. Дежурный генералъ въ концѣ доклада предста-
вилъ свѣтлѣйшему къ подписи бумагу о взысканіи съ ар-
мейскихъ начальниковъ по прошенію помѣщика за ско-
шенный зеленый овесъ.
Кутузовъ зачмокалъ губами и закачалъ головой, вы-
слушавъ это дѣло.
— Въ печку. .. въ огонь. И разъ навсегда тебѣ го-
ворю, голубчикъ, — сказалъ онъ, — всѣ эти дѣла въ
огонь. Пускай косятъ хлѣбъ и жгутъ дрова на здоровье.
Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать
не могу. Безъ этого нельзя. Дрова рубятъ — щенки ле-
тятъ. — Онъ взглянулъ еще разъ на бумагу. — О, акку-
ратность нѣмецкая! — проговорилъ онъ, качая головой.
„Нѣмецкая аккуратность", собственно говоря,
здѣсь не при чемъ, -такъ какъ еще много ранѣе
однородное распоряженіе сдѣлалъ — и съ большою
рѣзкостью — Барклай-де-Толли, который былъ изъ
нѣмцевъ нѣмецъ.
Толстой, очевидно, не зналъ этого приказа, такъ
какъ допустилъ очень рѣзкую выходку противъ Бар-
клая-де-Толли именно по этому поводу, — въ бе-
сѣдѣ Пьера Безухова съ княземъ Андреемъ Болкон-
скимъ, наканунѣ Бородинскаго сраженія.
— Ну, а скажите, какое ваше мнѣніе насчетъ Барклая-
де-Толли? Въ Москвѣ Богъ знаетъ что говорили про него.
Какъ вы судите о немъ?
— Спроси вотъ у нихъ, — сказалъ князь Андрей, ука-
зывая на офицеровъ.
Пьеръ съ снисходительно-вопросительной улыбкой, съ
которой невольно всѣ обращались къ Тимохину, посмо-
трѣлъ на него.
— Свѣтъ увидали, ваше сіятельство, какъ свѣтлѣйшій
поступилъ, — робко и безпрестанно оглядываясь на своего
полкового командира, сказалъ Тимохинъ.
— Отчего же такъ? — спросилъ Пьеръ.
— Да вотъ хоть бы насчетъ дровъ или кормовъ, до-
ложу вамъ. Вѣдь мы съ Свенціань отступали, не смѣй
Левъ Толстой и Александрово воинство. 129
хворостины тронуть или сѣнца тамъ, или что. Вѣдь мы
уходимъ, ему достается, не такъ ли, ваше сіятельство? —
обратился онъ къ своему князю, — а ты не смѣй. Въ на-
шемъ полку подъ судъ двухъ офицеровъ отдали за
эгакія дѣла. Ну, какъ свѣтлѣйшій поступилъ, такъ насчетъ
этого просто стало. Свѣтъ увидали...
— Такъ отчего же онъ запрещалъ?
Тимохинъ сконфуженно оглядывался, не понимая, какъ
и что отвѣчать на такой вопросъ. Пьеръ съ тѣмъ же во-
просомъ обратился къ князю Андрею.
— А чтобы не разорять края, который мы оставляли
непріятелю, — злобно-насмѣшливо сказалъ князь Андрей.—
Это очень основательно: нельзя позволять грабить край и
пріучаться войскамъ къ мародерству.
Знаменита патетическая сцена „Войны и мира*,
когда Кутузовъ, въ патріотическомъ порывѣ, кла-
няется передъ княземъ Андреемъ Болконскимъ, что —
какъ заставилъ онъ турокъ есть конское мясо, такъ
и французы будутъ лошадей ѣсть. Это очень сильно
и грозно, но — въ самой этой турецкой кампаніи,
которою похвалился Кутузовъ, не одни турки выну-
ждены были перейти на конное продовольствіе, —
не лучше было и у побѣдителей.
Лагерь былъ недалеко отъ главной квартиры и по-
мѣщался весь въ землянкахъ. У офицеровъ онѣ были обвѣ-
шаны внутри, и вмѣсто печей топились собираемой солда-
дами въ поляхъ травой. Воловьи фуры привозили фуражъ,
и, придя въ лагерь съ половиною того что было нагружено,
съѣдались, а каруцы, или телѣги рубились на дрова. Го
лодъ войска дошелъ до того, что два эскадрона кавалеріи
были розданы въ роты, гдѣ изъ лошадей варили бульонъ.
(Воспоминанія М. М. Муромцева, „ Русскій Арх.“ 1890,
январь, 77).
Н. Н. Муравьевъ-Карсскій, на авторитетъ кото-
раго ссылается однажды въ своемъ послѣсловіи Л. Н.
Толстой, говорить, что Тарутинскій лагерь былъ хо-
рошо обслуженъ продовольствіемъ. „Розданы были
А. В. Амфитеатровъ. XVI.
9
130
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
людямъ полушубки, такъ что мы не опасались зим-
ней кампаніи. Конница наша была исправна*. Но
записки Н. Н. Муравьева-Карсскаго тѣмъ и харак-
терны, что его общія предпосылки рѣдко оправды-
ваются затѣмъ его же собственнымъ изложеніемъ.
Такъ и въ данномъ случаѣ. Всего нѣсколькими
страницами ниже разсказа о благоденствіи Тарутин-
скаго лагеря, тотъ же самый свидѣтель характери-
зуетъ зимнюю кампанію, которой „мы не опасались*,
въ такомъ видѣ:
Наши солдаты тоже много потерпѣли отъ холода. По-
теря наша замерзшими состояла, можетъ быть, болѣе чѣмъ
изъ 1.000 человѣкъ. Кромѣ того, люди у насъ отъ тру-
довъ сильно ослабѣвали. На переходахъ оставалось по
дорогѣ большое количество усталыхъ, изъ коихъ часть
впослѣдствіи присоединилась къ своимъ полкамъ, другая
же сворачивала въ сторону отъ дороги и бродила по се-
леніямъ. Помню, что подъ Радушкевичами весь Минскій
пѣхотный полкъ состоялъ только изъ 80 человѣкъ нижнихъ
чиновъ; въ иныхъ ротахъ другихъ полковъ было только
по 7, 8, и 10 рядовыхъ. Солдаты ходили въ лаптяхъ,
одѣвались въ сѣрые крестьянскіе кафтаны и въ чемъ по-
пало. И офицеры немногимъ лучше одѣвались; многіе хо-
дили въ нагольныхъ тулупахъ и отличались отъ рядовыхъ
только остатками нитяного шарфа, которымъ подпоясыва-
лись.
И Л. Н. Толстой принялъ къ свѣдѣнію эту фак-
тическую поправку, а не общую предпосылку.
Безсмысленно было, — говоритъ онъ, — желаніе взять
корпуса французовъ, когда свои войска растаяли наполо-
вину до Краснаго, а къ корпусамъ плѣнныхъ надо было
отдѣлять дивизіи конвоя, и когда свои солдаты не всегда
получали полный провіантъ, и з бранные уже плѣнные
мерзли съ голода.
Въ движеніе русской арміи отъ Тарутина до Краснаго
выбыло пятьдесятъ тысячъ больными и отсталыми, т. е.
Левъ Толстой и Александрово воинство.
131
число, равное населенію большого губернскаго города. По-
ловина людей выбыла изъ арміи безъ сраженій.
И объ томъ-то періодѣ кампаніи, когда войска безъ
сапогъ и шубъ, съ неполнымъ провіантомъ, безъ водки, по
мѣсяцамъ ночуютъ въ снѣгу и при 15 градусахъ мо-
роза; когда дня только 7 и 8 часовъ, а остальное ночь, во
время которой не можетъ быть вліянія дисциплины; когда
не такъ, какъ въ сраженіи, на нѣсколько часовъ только
люди вводятся въ область смерти, гдѣ уже нѣтъ дисци
плины, а когда люди по мѣсяцамъ живутъ, всякую минуту
борясь со смертью отъ голода и холода; когда въ мѣсяцъ
погибаетъ половина арміи, — объ этомъ-то періодѣ кам-
паніи намъ разсказываютъ историки, какъ Милорадовичъ
долженъ былъ сдѣлать фланговый маршъ туда-то, а Тор-
масовъ туда-то, и какъ Чичаговъ долженъ былъ передви-
нуться туда-то (передвинуться выше колѣнъ въ снѣгу), и
какъ тотъ опрокинулъ и отрѣзалъ, и т. д., и т. д.
Положеніе и бѣгущихъ и преслѣдующихъ было оди-
наково дурно... Самые жалостливые русскіе начальники и,
охотники до французовъ, французы въ русской службѣ не
могли ничего сдѣлать для плѣнныхъ. Французовъ губило
бѣдствіе, въ которомъ находилось русское войско. Нельзя
было отнять хлѣбъ и платье у голодныхъ, нужныхъ сол-
датъ, чтобы отдать не вреднымъ, не ненавидимымъ, не ви-
новатымъ, но просто ненужнымъ французамъ. Нѣкоторые
и дѣлали это; но это было только исключеніе.
Кутузовъ только пожималъ плечами, когда ему, одинъ
за другимъ, представляли проекты маневровъ съ тѣми дурно
обутыми, безъ полушубковъ, полуголодными солдатами, ко-
торые въ одинъ мѣсяцъ, безъ сраженія, растаяли до поло-
вины и съ которыми, при наилучшихъ условіяхъ продол-
жающагося бѣгства, надо было пройти до границы про-
странство больше того, которое было пройдено („Война
и миръ", т. IV, ч. 3)
Любопытно, что послѣ всѣхъ этихъ справедли-
выхъ наблюденій и заключеній Л. Н. Толстой, охва-
ченный предвзятой идеей фатализма войны, заста-
вившей его подчеркивать „ веселостьи солдатскихъ
настроеній для 1805 года, все-таки возвращается,
9*
132
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
какъ бы спохватившись, къ ней даже и среди ужасовъ
движенія, умертвившаго безъ сраженій изъ 99.000 че-
човѣкъ арміи Тарутинскаго лагеря болѣе половины.
Казалось бы, что въ тѣхъ, почти невообразимо тяже-
лыхъ условіяхъ сущестзованія, въ которыхъ находились въ
то время русскіе солдаты — безъ теплыхъ сапогъ, безъ
полушубковъ, безъ крыши надъ головой, въ снѣгу при
18° мороза, безъ полнаго даже количества провіанта, не
всегда поспѣвавшаго за арміей, — казалось, солдаты долж-
ны были бы представлять самое печальное и унылое зрѣлище.
Напротивъ, никогда, въ самыхъ лучшихъ матеріаль-
ныхъ условіяхъ, войско не представляло болѣе веселаго,
оживленнаго зрѣлища. Это происходило о.ъ того, что ка-
ждый день выбрасывалось изъ войска все то, что начинало
унывать или слабѣть. Все, что было физически и
нравственно слабаго, давно уже осталось назади:
оставался одинъ цвѣтъ войска — по силѣ духа и
тѣла.
Жестокій смыслъ послѣдней фразы настолько вы-
разителенъ и грозенъ, что подъ нею, какъ оправда-
тельною, могутъ подписаться рѣшительно всѣ „ ве-
ликіе убійцы" военной исторіи, начиная съ Ганни-
бала и Юлія Цезаря, продолжая Суворовымъ и На-
полеономъ, кончая „Суворову равнымъ" Скобеле-
вымъ. Болѣе того: эта теорія ободренія арміи чрезъ
вымираніе въ ней слабыхъ элементовъ, этотъ воен-
ный подборъ „цвѣта войска", съ растоптаніемъ от-
броса, какъ нельзя болѣе напоминаетъ пресловутую
фразу старинной анархіи о жертвѣ на благо человѣ-
чества „ста милліоновъ головъ". Достоевскій назвалъ
бы эту военную теорію армейскою „шигалевщиною"
(„Бѣсы") — и былъ бы совершенно правъ. Какъ
все это странно звучитъ въ устахъ Толстого, —
излишне комментировать. Внимательно читая „Войну
и миръ", начинаешь понимать, что — мѣстами —
романъ этотъ долженъ былъ настраивать Толстого
Левъ Толстой и Александрово воинство.
133
80-хъ и 90-хъ годовъ очень неласково къ себѣ са-
мому, и отреченіе его отъ своихъ художественныхъ
работъ до 1881 года было далеко не такъ капризно
и чудаковато, какъ до сихъ норъ хотятъ думать
многіе. Сквозь художественность письма своего.
Толстой, когда сломился въ немъ принципіальный
аристократизмъ его, и всталъ онъ на путь демокра-
тическихъ прозрѣній, не могъ не разглядѣть боль-
шихъ небрежностей и неправдъ противъ человѣка,
съ которымъ онъ не то что мирился, а просто не
считался въ художественномъ періодѣ своего твор-
чества, когда имъ еще такъ сильно владѣли аристо-
кратическіе пережитки и привычки и навязанная себѣ,
давящая фаталистическая предвзятость.
Въ подтвержденіе благодѣяній армейской шига-
левщпны, за приведенными выше разсужденіями у
Толстого слѣдуетъ извѣстная идиллическая сцена,
какъ „веселые" мушкатеры, у костра, спасаютъ плѣн-
ныхъ французовъ, капитана Рамбаля и его денщика
Мореля... Опять-таки, не отрицая возможности от-
дѣльныхъ случаевъ, нельзя не подивиться обобщи-
тельному стремленію Толстого, который прошелъ съ
умышленно закрытыми глазами мимо сценъ поваль-
наго озвѣрѣнія, низведшаго на степень послѣдняго
паденія и бѣжавшихъ босыми ногами, и преслѣдо-
вавшихъ въ сапогахъ безъ подметокъ. Озвѣрѣніе
это, съ лѣтописною яркостью, изображенное по свѣ-
жимъ впечатлѣніямъ, хотя бы тѣмъ же Н. Н. Му-
равьевымъ-Карсскимъ, извѣстнымъ Л. Н. Толстому,
дыбомъ волосы подымаетъ. Кровожадные націона-
листы приписываютъ его, съ одобреніемъ, патріоти-
ческому мстительному возбужденію побѣдителей. Въ
дѣйствительности, патріотизмъ этотъ слагался изъ
„холода, голода и прочихъ нуждъ солдатскихъ", о
134
Очерки изъ исэоріи русскаго патріотизма.
которыхъ твердитъ присяга, возведенныхъ въ ужа-
сающе требовательную степень труда, истощенія и
усталости. Я не могу сейчасъ подробно остано-
виться на этомъ предметѣ, такъ какъ отступленіе
Наполеона изъ Москвы надѣюсь прослѣдить въ осо-
бой, посвященной ему, статьѣ. Здѣсь же не могу
не повторить взгляда, высказаннаго въ предшествую-
щемъ моемъ очеркѣ: при всѣхъ своихъ геніальныхъ
чертахъ и крупныхъ историческихъ достоинствахъ,
эпопея „Войны и мира" далеко не исчерпываетъ
великой международной драмы 1812 года, полна
предпосылокъ и предвзятости, требующихъ новаго
художественнаго пересмотра этого великаго процесса.
Слова эти опять-таки могутъ показаться дерзновен-
ными. Но, собственно говоря, они не привычны
только въ поколѣніяхъ, которыя были современны
рожденію „Войны и мира® и широкой побѣды мо-
гучаго романа надъ русской публикою, — въ совре-
менникахъ же событій, которыя романъ изображаетъ,
дожившихъ до появленія „Войны и Мира", толстов-
скія военныя картины вызывали оппозицію и недо-
умѣніе уже сорокъ лѣтъ тому назадъ. Оставимъ въ
сторонѣ кн. П. А. Вяземскаго, отрицательныя ука-
занія котораго могутъ идти не въ счетъ, какъ тен-
денціозно-аристократическія, и, можетъ быть, про-
диктованныя реакціонною старостью этого алексан-
дровскаго либерала иногда въ ущербъ правдѣ. От-
несемся скептически къ воркотнѣ оскорбленныхъ въ
своемъ военномъ самолюбіи и патріотизмѣ ветера-
новъ въ родѣ А. С. Норова, Дивова и др. Но нельзя
не обратить вниманія хотя бы на слѣдующее пока-
заніе о сношеніяхъ Л. Н. Толстого съ декабристомъ
М. И. Муравьевымъ-Апостоломъ, портупей-юнкеромъ
1812 года.
Левъ Толстой и Александрово воинство.
135
Когда гр. Л. Н. Толстой собрался нѣсколько лѣтъ
тому назадъ писать романъ о декабристахъ — (намѣреніе
это было поюмъ, какъ извѣстно, имъ оставлено, и напи-
сано — или по крайней мѣрѣ напечатано, — только нѣ-
сколько первоначальныхъ очерковъ) — онъ приходилъ къ
Матвѣю Ивановичу, для того, чтобы распрашивать его,
брать у него записки его товарищей и т. д. И Матвѣй
Ивановичъ неоднократно тогда высказывалъ увѣренность,
что гр. Толстой не сможеіъ изобразить избранное имъ
время, избранныхъ имъ людей: „Для того, чтобы понять
наше время, понять наши стремленія, необходимо вникнуть
въ истинное положеніе тогдашней Россіи; чтобы предста-
вить въ истинномъ свѣтѣ общественное движеніе того
времени, нужно въ точности изобразить всѣ страшныя бѣд-
ствія, которыя тяготѣли тогда надъ русскимъ народомъ;
наше движеніе нельзя понять, нельзя объяснить внѣ связи
съ этими бѣдствіями, которыя его и вызвали; а изобразить
вполнѣ эти бѣдствія гр. Л. Н. Толстому будетъ нельзя, не
позволятъ, если бы онъ даже и захотѣлъ. Я ему го-
ворилъ это-. И Матвѣй Ивановичъ, повидимому, не раз-
считывалъ, чтобы знаменитый романтисіъ обратилъ доста-
точно вниманія на указываемую сторону дѣла, какъ онъ
обвинялъ автора «Войны и мира- и въ совершенномъ не-
пониманіи 1812 года, сильныя впечатлѣнія котораго были
такъ свѣжи для Матвѣя Ивановича до самого конца
(„М. М. Муравьевъ-Апостолъ- В. Е. Якушкнна, „Русская
Стар.* 1886, іюль, 157—158).
Слова о „совершенномъ непониманіи 1812 года*,
конечно, слишкомъ сильно сказаны. Но нѣтъ ника-
кого сомнѣнія, что историческій фатализмъ, которымъ
дышитъ „Война и миръ*, наложилъ на романъ печать
свою не къ выгодѣ его и, слишкомъ отвлеченно обоб-
щая философію дѣйствовавшихъ массъ, Л. Н. Толстой
умышленно мало сосчитался съ ихъ психологіей и
физіологіей. И это общее нежеланіе замѣчать факты,
идущіе вразрѣзъ съ его фаталистическою теоріей
стихійности народныхъ движеній, заставило его, въ
136 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
подробностяхъ, — частью невольно, частью же вполнѣ
сознательно, — ослабить двѣ главныя пружины то-
гдашняго, именно массоваго-то, дѣйствія: не далъ
Толстой въ „Войнѣ и мирѣ" александровскаго крѣ-
постного мужика — не даль и александровскаго му-
ченика-солдата.
III.
Офицерство.
То оптимистическое, благодушное міровоззрѣніе,
которое облекло великаго автора „Войны и мира"
въ розовые очки, скрасившія для него ужасы крѣ-
постного права и солдатскаго быта, не только не
покидаетъ Толстого, но даже какъ бы повышаетъ
свою примирительную энергію, какъ скоро бытопи
саніе поднимается въ кругъ офицерскій.
Не трудно замѣтить даже при самомъ поверхност-
номъ чтеніи „Войны и мира", что офицерство бо-
гатое и родовитое представлено въ „Войнѣ и мирѣ"
и численно, и качественно гораздо подробнѣе, чѣмъ
офицерство бѣдное и, такъ сказать, демократиче-
ское. Это, въ особенности, странно потому, что
въ „Севастопольскихъ разсказахъ", писанныхъ Л. Н*
Толстымъ съ натуры, какъ очевидцемъ, въ „Рубкѣ
лѣса" и т. гь раннихъ его произведеніяхъ, наобо-
ротъ, выступалъ на первый планъ почти всегда
именно офицеръ-демократъ изъ бѣдныхъ дворянъ.
Нельзя не видѣть въ этомъ результатовъ того ари-
стократическаго тяготѣнія, которое въ эпоху со-
зданія „Войны и мира" несомнѣнно владѣло Тол-
стымъ, сказываясь въ его творчествѣ то безпримѣс-
но положительными симпатіями (семьи князей Волкон-
138 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
скихъ, графовъ Ростовыхъ, старый графъ Безуховъ
и самъ Пьеръ Безуховъ); то, хотя и съ корректи-
вомъ отрицанія, но съ прозрачно сквозящимъ лю-
бованіемъ, „ все-такии породою (Билибинъ, Эленъ
Безухова, Дол оховъ); то, наконецъ, ужъ черезчуръ
рѣзкимъ отрицаніемъ, въ саркастическую злобу пе-
реходящимъ, которое встрѣчаешь почти съ недоумѣ-
ніемъ, какъ гнѣвъ изъ другого міровоззрѣнія, забы-
тый нынѣ, внутри-сословный гнѣвъ своего на недо-
стойныхъ своихъ, гнѣвъ аристократа Тацита на упа-
дочныхъ аристократовъ-клавдіанцевъ.
Толстовскій офицеръ Александровской эпохи, въ
общей массѣ, очень порядочный человѣкъ. Онъ мо-
жетъ быть грубоватымъ, одичалымъ, дурного тона,
„бурбономъ", но — всегда джентльменъ, рыцарь.
На всемъ 15-лѣтнемъ протяженіи эпопеи встрѣча-
ются всего лишь двѣ грязныя офицерскія фигуры.
Одна — гусарскій поручикъ Телянинъ, укравшій ко-
шелекъ у Васьки Денисова, и впослѣдствіи про-
віантмейстеръ, избитый тѣмъ же Ваською Денисо-
вымъ. Другая — безыменная:
Князь Андрей подъѣхалъ и уже обратился съ вопро-
сомъ къ солдату, когда его вниманіе обратили отчаянные
крики женщины, сидѣвшей въ кибиточкѣ. Офицеръ, за-
вѣдывавшій обозомъ, билъ солдата, сидѣвшаго кучеромъ
въ этой колясочкѣ, за то, что онъ хотѣлъ объѣхать дру-
гихъ, и плеть попадала по фартуку экипажа. Женщина
пронзительно кричала. Увидавъ князя Андрея, она высу-
нулась изъ-подъ фартука и, махая худыми руками, выско-
чившими изъ-подъ ковроваго платка, кричала:
— Адъютантъ! Господинъ адъютантъ... Ради Бога...
защитите... Чтб жъ это будетъ ?.. Я лѣкарская жена 7-го
Егерскаго... не пускаютъ; мы отстали, своихъ потеряли...
— Въ лепешку расшибу, заворачивай ! — кричалъ озло-
бленный офицеръ на солдата, — заворачивай назадъ со
шлюхой своей.
Офицерство.
139
— Господинъ адъютантъ, защитите. Что жъ это? —
кричала лѣкарша.
— Извольте пропустить эту повозку. Развѣ вы не ви-
дите, что это женщина ? — сказалъ князь Андрей, подъѣз-
жая къ офицеру.
Офицеръ взглянулъ на него и, не отвѣчая, поворо-
тился опять къ солдату: .Я те объѣду... Назадъ!..*
— Пропустите, я вамъ говорю, — опять повторилъ,
поджимая губы, князь Андрей.
— А ты кто такой? — вдругъ съ пьянымъ бѣшен-
ствомъ обратился къ нему офицеръ.—Ты кто такой? Ты
(онъ особенно упиралъ на ты) начальникъ, что ль ? Здѣсь
я начальникъ, а не ты. Ты, назадъ, — повторилъ онъ, —
въ лепешку расшибу.
Это выраженіе, видимо, понравилось офицеру.
— Важно отбрилъ адъютантика, — послышался голосъ
сзади.
Князь Андрей видѣлъ, что офицеръ находился въ томъ
пьяномъ припадкѣ безпричиннаго бѣшенства, въ которомъ
люди не помнятъ что говорятъ. Онъ видѣлъ, что его за-
ступничество за лѣкарскую жену въ кибиточкѣ исполнено
того, чего онъ боялся больше всего въ мірѣ, того, что на-
зывается гісіісиіе; но инстинктъ его говорилъ другое. Не
успѣлъ офицеръ договорить послѣднихъ словъ, какъ князь
Андрей съ изуродованнымъ отъ бѣшенства лицомъ подъ-
ѣхалъ къ нему и поднялъ нагайку.
— Из-воль-те про-пу-стить!
Офицеръ махнулъ рукой и торопливо отъѣхалъ
прочь.
За этими двумя исключеніями, прибавивъ къ
нимъ, пожалуй, еще двѣ-три карьерно-штаб-
ныя фигуры, типы толстовскаго офицерства але-
ксандровыхъ армій, отъ верхнихъ гвардейскихъ сло-
евъ, съ вершиною благородства въ лицѣ князя Ан-
дрея Болконскаго, до нижней глубокой армейщины,
въ родѣ Тушина, Тимохина, должно считать безуслов-
но положительными. Можно имъ не только симпа-
тизировать, не только ихъ уважать, — приходится
почти завидовать тому, какъ жили, при Аскольдѣ
140
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
наши дѣды и отцы, какой, сто лѣтъ тому назадъ,
былъ въ русскомъ обществѣ хорошій, свѣжій и мно-
гообѣщающій элементъ въ представительствѣ рус-
скаго офицерства, какъ послѣднее любило и бе-
регло своего солдата и, въ свою очередь, было имъ
отвѣтно любимо. Кн. Андрей, гр. Николай Ростовь,
кн. Несвицкій, Васька Денисовъ, командиръ Павло-
градскаго полка „Богданычъ*, командиръ пѣхотнаго
полка „Червонный король*, ротмистръ Кирстенъ,
Тушинъ, Тимохинъ, офицеры Шенграбена, офицеры
Аустерлица, офицеры Бородина — какой это у Тол-
стого сплошь благородный, красивый, сильный и
свѣжій матеріалъ. Такъ что, поставивъ его въ исто-
рическую перспективу, невольно удивляешься: ка-
кимъ образомъ такое огромное накопленіе положи-
тельныхъ силъ, безусловно подавляющее въ романѣ
процентъ соотвѣтствующихъ силъ отрицательныхъ,
прошло въ своей эпохѣ безъ особенно крупныхъ
общественныхъ результатовъ? Какимъ образомъ
всѣ эти прекрасные люди не могли помѣшать ни
аракчеевщинѣ въ собственной средѣ, ни — когда
кончили свои воинственныя обязанности и уходили
въ частную жизнь — одичанію общества подъ гне-
томъ реакціи, которой равной, по энергіи, цѣльно-
сти и послѣдовательности, въ русской исторіи еще
и не было? Какимъ образомъ такой блестящій ма-
теріалъ для выработки гражданъ засохъ, не родивши
гражданъ? Какимъ образомъ это умное, доброе,
поэтическое, разсуждающее и философствующее офи-
церство, едва выдѣливъ изъ себя крохотную кучку
революціонеровъ-аристократовъ, затѣмъ перероди-
лось въ грубую реакціонную военщину царствова-
нія Николая I ? На дѣйствительной службѣ — въ
жестокихъ „бурбоновъ*, палочниковъ, „отцовъ-ко-
Офицерство.
14 I
мандировъ", въ отставкѣ, — въ помѣщиковъ обострив-
шагося, а не облегчившагося ихъ вліяніемъ крѣ-
постного права, со всѣми его безобразіями и зло-
употребленіями, накопившими къ царствованію Але-
ксандра II знаменитый афоризмъ о необходимости
начать освобожденіе сверху, пока оно само не на-
чалось снизу?...
Первый и прямой отвѣтъ на это недоразумѣніе
приходится найти, опять таки, въ исключительномъ
оптимистическомъ пристрастіи Толстого къ преда-
ніямъ стараго дворянскаго быта, который онъ такъ
любилъ въ эту эпоху своего творчества. Онъ не
только закрылъ глаза на истинное положеніе и ха-
рактеръ Александрова офицерства, —онъ, силою вол-
шебной художественной лжи, заставилъ общество
перемѣнить то отрицательное типическое о немъ
представленіе, которое крѣпко вкоренилось благо-
даря литературѣ прадѣдовъ и дѣдовъ нашихъ. Тол-
стой побѣдилъ Грибоѣдова. Николай Ростовъ иску-
пилъ Скалозуба. Военное меньшинство — дробь съ
ничтожнымъ числителемъ и огромнымъ знаменате-
лемъ— стало въ „Войнѣ и мирѣ* общимъ правиломъ,
а остатокъ-гигантъ, съ числителемъ, едва уступаю-
щимъ знаменателю, Толстой обратилъ въ исключеніе.
Однажды я присутствовалъ на гипнотическомъ сеансѣ
О. Фельдмана, внушившаго своему паціенту, что въ
комнатѣ, гдѣ производился опытъ,—въ дѣйстви-
тельности биткомъ набитой публикою, — нѣтъ ни-
кого кромѣ него самого и еще двухъ лицъ. И за-
гипнотизированный ходилъ по залу, какъ по пустынѣ,
даже не недоумѣвая, когда сталкивался съ кѣмъ-либо
изъ запрещенныхъ ему и потому ставшихъ для него
невидимыми, людей; смотрѣлъ на нихъ, какъ на
пустое мѣсто, и видѣлъ только тѣхъ, кто остался
142 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
внѣ внушенія. Такое впечатлѣніе самовнушеннаго
невидѣнія оставляетъ въ человѣкѣ, изучающемъ
эпоху Александра I, и отношеніе Толстого къ офи-
церскимъ фигурамъ „Войны и мира*. Нѣтъ ника-
кого сомнѣнія, что индивидуально онѣ жизненны и
вѣрны, а живопись ихъ восхитительно сильна и ко-
лоритна. Но это ничуть не смягчаетъ рокового под-
мѣна большинства меньшинствомъ, а подмѣнъ этотъ
опять таки затуманиваетъ сцену, на которой онъ
происходитъ, и пестритъ эпоху пробѣлами столь
широкими, что пропадаетъ общая картина класса, и
вопреки даже основной тенденціи самого Л. Н. Тол-
стого — массовая дѣятельность жизни суживается къ
нѣсколькимъ индивидуальностямъ, сводится къ ма-
стерскимъ портретамъ случайно выхваченныхъ единицъ.
Обращаясь къ литературѣ мемуаровъ, мы нахо-
димъ въ отзывахъ современниковъ Александрово
офицерство совсѣмъ въ иномъ свѣтѣ, чѣмъ у Тол-
стого, — даже на аристократическихъ высотахъ бо-
гатой и родовой знати, въ кругу которой почти
исключительно проходитъ дѣйствіе „Войны и мира*.
Декабристъ кн. С. Г. Волконскій особенно суровъ
въ этомъ случаѣ.
Годы гвардейской распущенности въ послѣднее
время царствованія Екатерины и, затѣмъ, гатчинское
„капральство* Павла I внесли совершенную демора-
лизацію въ нравы военнаго сословія. Извѣстно мнѣніе
Ростопчина о гатчинцахъ: „Самый честный изъ нихъ
заслуживалъ быть колесованнымъ*. Смѣсь этой оприч-
нины съ оргіастами цѣлаго ряда женскихъ царство-
ваній водворила въ офицерствѣ русскомъ сумбуръ
невообразимый. Иллюстраціи офицерскаго разложенія
разсыпаны по запискамъ Волконскаго щедрою рукою.
Весьма часто мемуаристъ отказываетъ своимъ кол-
Офицерство.
143
легамъ по сословію даже въ самомъ примитивномъ
условіи порядочности: въ военной храбрости. Такъ,
во время несчастнаго фридландскаго сраженія, Вол-
конскій, посланный Беннигсеномъ вмѣстѣ съ англій-
скимъ генераломъ Гутченсономъ въ городъ Фрид-
ландъ на рекогносцировку, встрѣченъ былъ въ
ратушѣ „ зрѣлищемъ, весьма неожиданнымъ и стыд-
нымъ для русскаго имени, особенно въ виду ино-
странца: комната была наполнена двумя генералами
и многими штабъ- и оберъ-офицерами, неранеными,
отлучившимися отъ своихъ мѣстъ въ позиціи. Это
зрѣлище для меня было неожиданное; утаю я. имена
двухъ генераловъ, а прочіе тутъ находящіеся были
мнѣ неизвѣстньш лица; но мимоходомъ скажу, что
эти два генерала были изъ числа тѣхъ, что у насъ
называются „ скороспѣлками гатчинскаго павловскаго
времени и. „ Коренной и полкъ Волконскаго — кава-
лергардскій — славился составомъ корпуса офицеровъ,
но, „въ общемъ смыслѣ моральной жизни", авторъ
не рѣшается сказать объ укладѣ полковой жизни
ничего хорошаго. „Во всѣхъ моихъ товарищахъ, не
исключая и эскадронныхъ командировъ, было много
свѣтской щекотливости, что французы называютъ
роіпі сГЬоппеиг, но врядъ ли кто бы выдержалъ во
многомъ разборъ собственной своей совѣсти. Вовсе
не было ни въ комъ религіозности, скажу даже — во
многихъ безбожничество". Понятно, что, въ такихъ
моральныхъ условіяхъ, пресловутый роіпі сГИоппеиг
этотъ весьма недорого стоилъ, хотя за него и жер-
твовали иногда жизнью тѣ „люди чести", которыхъ
Шопенгауэръ совѣтуетъ подвергать, для исцѣленія
отъ этого недуга, публичному тѣлесному наказанію.
Истинную цѣну роіпі сГИоппеиг александровскаго гвар-
дейца превосходно обозначилъ Левъ Толстой въ
144
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
знаменитой сценѣ объясненія между Пьеромъ Без-
уховымъ и Анатоліемъ Курагинымъ изъ-за обманутой
Наташи Ростовой.
Войдя въ свой кабинетъ, Пьеръ затворилъ дверь и
обратился къ Анатолю, не глядя на него:
— Вы обѣщали графинѣ Ростовой жениться на ней и
хотѣли увезти ее?
— Мой милый, — отвѣчалъ Анатоль по-французски
(какъ и шелъ весь разговоръ), — я не считаю себя обя-
заннымъ отвѣчать на допросы, дѣлаемые въ такомъ тонѣ.
Лицо Пьера, и прежде блѣдное, исказилось бѣшен-
ствомъ. Онъ схватилъ своей большой рукой Анатоля за
воротникъ мундира и сталъ трясти изъ стороны въ сто-
рону до тѣхъ поръ, пока лицо Анатоля не приняло доста-
точное выраженіе испуга.
— Когда я говорю, что мнѣ надо говорить съ вами...—
повторилъ Пьеръ.
— Ну, что, это глупо. А? — сказалъ Анатоль, ощу-
пывая оторванную съ сукномъ пуговицу воротника.
— Вы негодяй и мерзавецъ, и не знаю, что меня воз-
держиваетъ отъ удовольствія размозжить вамъ голову вотъ
этимъ, — говорилъ Пьеръ, выражаясь такъ искусственно
потому, что онъ говорилъ по-французски.
Онъ взялъ въ руку тяжелое прессъ-папье и угрожающе
поднялъ и тотчасъ же торопливо положилъ его на мѣсто.
—. . . Обѣщать дѣвушкѣ жениться на ней... обмануть,
украсть... Какъ вы не понимаете, что это такъ подло, какъ
прибить старика или ребенка...
Пьеръ замолчалъ и взглянулъ на Анатоля уже не гнѣв-
нымъ, но вопросительнымъ взглядомъ.
— Этого я не знаю. А? — сказалъ Анатоль, ободряясь
по мѣрѣ того, какъ Пьеръ преодолѣвалъ свой гнѣвъ. —
Этого я не знаю и знать не хочу, — сказалъ онъ, глядя на
Пьера и съ легкимъ дрожаніемъ нижней челюсти, — но вы
сказали мнѣ такія слова: подло и тому подобное, которыя
я сотте ип Іютте (Гііоппеиг, никому не позволю.
Пьеръ съ удивленіемъ посмотрѣлъ на него, не въ си-
лахъ понять, чего ему было нужно.
— Хотя это и было съ глазу на глазъ — продолжалъ
Анатоль, — но я не могу...
Офицерство.
145
— Что жъ, вамъ нужно удовлетвореніе? —насмѣшливо
сказалъ Пьеръ.
— По крайней мѣрѣ, вы можете взять назадъ свои слова.
А? Ежели вы хотите, чтобъ я исполнилъ ваши желанія. А?
— Беру, беру назадъ, — проговорилъ Пьеръ, — и
прошу васъ извинить меня. — Пьеръ взглянулъ невольно
на оторванную пуговицу. — И денегъ, ежели вамъ нужно
на дорогу...
Анатоль улыбнулся. Это выраженіе робкой и подлой
улыбки, знакомой ему по женѣ, взорвало Пьера.
— О, подлая, безсердечная порода, — проговорилъ онъ
и вышелъ изъ комнаты.
На другой день Анатоль уѣхалъ въ Петербургъ.
„Шулерничать не было считаемо за порокъ, хотя
въ правилахъ чести были мы очень щекотливы*.
Эта странная гвардейская черта отмѣчена Толстымъ:
Долоховъ, дуэлистъ-бреттеръ, спокойно говоритъ,
что играть на счастье могутъ только дураки.
— Такъ ты не боишься со мной играть? — повторилъ
Долоховъ, и, какъ будто для того, чтобы разсказать веселую
исторію, онъ положилъ карты, опрокинулся на спинку
стула и медлительно съ улыбкой сталъ разсказывать.
— Да, господа, мнѣ говорили, что въ Москвѣ распу-
щенъ слухъ, будто я шулеръ, поэтому совѣтую вамъ быть
со мною осторожнѣе.
— Ну, мечи же! — сказалъ Ростовъ.
— Охъ, московскія тетушки! — сказалъ Долоховъ и съ
улыбкой взялся за карты.
И, проигравъ Долохову сорокъ три тысячи, Ни-
колай Ростовъ очень хорошо понимаетъ, что обыгранъ
навѣрняка, въ отмщеніе за любовь къ нему Сони и
за отвергнутое ею предложеніе Долохова...
„Еще другое странное было мнѣніе — это, что
любовникъ, пріобрѣтенный за деньги, за плату (агпапі
епігеіепи), не подлецъ*. Этого у Толстого нѣтъ, но
есть гвардеецъ (Борисъ Друбецкой), продающій себя
въ мужья богатой старой дѣвѣ Жюли Карагиной.
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 10
146
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
„Я всегда могу устроиться такъ, чтобы рѣдко видѣть
ее, — подумалъ Борисъ. — А дѣло начато и должно быть
сдѣлано". Онъ вспыхнулъ румянцемъ, поднялъ на нее
глаза и сказалъ ей:
— Вы знаете мои чувства въ вамъ.
Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сіяло
торжествомъ и самодовольствомъ; но она заставила Бориса
сказать ей все, что говорится въ такихъ случаяхъ, — ска-
зать, что онъ любитъ ее и никогда ни одну женщину не
любилъ болѣе ея. Она знала, что за пензенскія имѣнія и
нижегородскіе лѣса она могла требовать этого и получила
то, что требовала.
Невѣжество въ этомъ избранномъ офицерствѣ
царило глубокое: „книги не сходили съ полокъ*.
Хитрово, впослѣдствіи посланникъ при Тосканскомъ
дворѣ, зять Кутузова, былъ „что-то въ родѣ Донъ Джо-
вани*, при томъ весьма безсовѣстнаго, низменнаго
типа, способный оболгать женщину, лишь бы ее
компрометировать. Но „былъ образованъ и въ
своемъ родѣ литературенъ. Алексѣй Пушкинъ раз-
сказывалъ, что однажды, на военной сходкѣ, замѣ-
тилъ онъ книжку въ гусарской сумкѣ его: это были
элегіи Парни, только что изданныя въ Парижѣ.
Хитровъ бросился къ Пушкину и говоритъ ему:
„Ради Бога, молчи и не губи меня! Товарищи въ
полку любятъ меня потому, что считаютъ меня слу-
жакой и гулякой и чуть ли не безграмотнымъ.
Какъ скоро провѣдаютъ они, что занимаюсь чте-
ніемъ французскихъ книгъ, я человѣкъ пропащій, и
мнѣ въ полку житья не будетъ*.
Сумасшествіе поэта К. Н. Батюшкова имѣло при-
чиною, повидимому, венерическую болѣзнь, но раз-
витіе свое оно получило въ жуткой грубости воен-
ной службы. Впрочемъ, ему и въ дипломатахъ по-
везло не лучше.
Офицерство.
147
А. Е. Измайловъ писалъ къ И. И. Дмитріеву 6 апрѣля
1822 г. изъ Спб. въ Москву: .Недавно возвратился сюда
изъ чужихъ краевъ К. Н. Батюшковъ. Онъ, какъ гово-
рятъ, почти помѣшался и даже не узнаетъ коротко знако-
мыхъ. Это слѣдствіе полученныхъ имъ по послѣднему
мѣсту непріятностей отъ начальства. Его упрекали тѣмъ,
что онъ писалъ стихи, и потому считали неспособнымъ къ
дипломатической службѣ. Такъ по крайней мѣрѣ я слы-
шалъ. Къ несчастью есть вельможи, которые вмѣняютъ
въ величайшее преступленіе своимъ подчиненнымъ занятія
въ словесности, особенно въ поэзіи. Эго я знаю по соб-
ственному опыту".
Говорятъ, что „каковъ попъ, таковъ приходъ"
Государь Николай Павловичъ стѣснялся писать по
русски. По разсказу кн. Н. Н. Тенишева, онъ, бывъ
великимъ княземъ, составилъ какое-то руководство
для офицеровъ. Передавая его офицерамъ своего
полка, онъ сказалъ: „Не обращайте вниманія, господа,
на орѳографію: я долженъ сознаться, что на эту
часть при моемъ воспитаніи не обращалось долж-
наго вниманія.
Константинъ Павловичъ не любилъ, чтобы офицеры
занимались науками, тѣмъ болѣе политическими, и потому
литовскій полкъ былъ у него на дурномъ счету и за нимъ
шпіоничали болѣе нежели за польскими полками.
Извѣстенъ отзывъ корпуснаго командира Василь-
чикова, на запросъ П. М. Волконскаго, отчего среди
офицеровъ послѣ Отечественной войны стало разви-
ваться вольнодумство:
— Причину надо искать въ различіи времени; немно-
гіе изъ насъ читали тогда газеты, никто не говорилъ о по
литикѣ, служили утромъ и веселились вечеромъ.
И веселились яро.
Прежде нежели повести рѣчь о порядкахъ въ мор-
скомъ корпусѣ, припомнимъ, какъ жилось до 1826 года,
тѣмъ двумъ тысячамъ моряковъ, которые были обречены
жить въ Кронштадтѣ, не имѣя почти никакихъ занятій.
10*
148
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
При такомъ скопленіи горячихъ головъ, при распростра-
нившихся въ то время различныхъ сходкахъ, молодежь,
подстрекаемая питухами извѣстныхъ лѣтъ, задумала отъ
бездѣлья составить свое общество; наслушавшись объ аѳин-
скихъ вечерахъ, ни въ репбапі къ нимъ хотѣли создать
нѣчто подобное и, отыскавъ какого-то кабатчика Аѳоньку,
его именемъ окрестили свой кружокъ; цѣль этого общества
была обозначена такъ: осенью, въ ледоходъ, когда прекра-
щается сообщеніе съ Петербургомъ, выпить все вино вся-
кихъ наименованій въ Кронштадтѣ. Преданіе гласитъ, что
это было исполнено: девизомъ общества была пробка, но-
симая въ петлицѣ на Владимирской лентѣ; мнѣ сказывалъ
это одинъ изъ членовъ его, весьма почтенный офицеръ"
(.Морской шляхетный корпусъ", воспоминанія Л. А. За-
госкина, .Русская Стар.“ 1888, декабрь, 710).
„Журналъ біографическій моей жизни* — па-
мятныя отмѣтки русскаго офицера (одного изъ Эн-
гельгардтовъ) въ 1805—1807 гг. — состоитъ почти
что единственно изъ такихъ отмѣтокъ:
М. Либенау. Чудесная моя интрига съ сумасшедшею
отъ любви обладательницею баронессою фонъ Габр. которая
потребовала потомъ, чтобы я на ней женился.
М. Зулингенъ. Тамошнія ламы весьма благопріятны
къ нашимъ офицерамъ. Матильда дочь почтмейстера; за-
тѣянный нашего полка офицерами балъ, для котораго мы
не щадили ни денегъ, ни волокитства нашего.
М. Золтау, гдѣ я, увидя прекрасныхъ дочерей хозяина,
отъ радости напился пьянымъ съ ихъ родителемъ.
1806 г. На редутѣ въ Молодечнѣ шулерамъ проигры-
ваю большую часть моихъ денегъ
До города Минска за двѣ станціи за грубость бью
смотрителя и обнаженною саблею разгоняю почталіоновъ,
которые хотѣли меня связать.
Г. Нарва. Неспособность моя къ фронтовой парадной
службѣ во всемъ своемъ видѣ обнаруживается на бывшемъ
разводѣ въ семъ городѣ.
Вольмаръ. Собраніе по случаю прибытія нашего
полка въ сей городъ. Картежная игра удерживаетъ меня
Офицерство.
149
и моего сотоварища Св. болѣе двухъ дней до отбытія
полка.
Г. Рига, гдѣ занимался однѣми только картами сь
моими собратьями и, проигравшись, разсматривалъ сей лю-
бопытный купеческій городъ.
Неспособность моя къ парадной фронтовой службѣ
избавила меня отъ карауловъ, и я праздность мою прово-
дилъ не безъ занятія. Немаловажная картежная моя игра
съ подобными мнѣ товарищами служила пріятнѣйшимъ вре-
менемъ въ моихъ досугахъ.
У Толстого все это вульгарное армейское ухар-
ство не только смягчено, но даже пріобрѣло поэти-
ческій характеръ (эпизодъ докторши Марьи Генри-
ховны въ началѣ третьяго тома, волокитство Нико-
лая Ростова въ Воронежѣ). Отношеніе толстовскаго
офицера къ женщинѣ — всегда безукоризненно ры-
царское:
На одной изъ своихъ командировокъ Ростовъ нашелъ
въ заброшенной разоренной деревнѣ, куда онъ пріѣхалъ за
провіантомъ, семейство старика-поляка и его дочери, съ
груднымъ ребенкомъ. Они были раздѣты, голодны и не
могли уйти и не имѣли средствъ выѣхать. Ростовъ привезъ
ихъ въ свою стоянку, помѣстилъ въ своей квартирѣ и нѣ-
сколько недѣль, пока старикъ оправлялся, содержалъ ихъ.
Товарищъ Росюва, разговорившись о женщинахъ, сталъ
смѣяться Ростову, говоря, что онъ всѣхъ хитрѣе и что ему
бы не грѣхъ познакомить товарищей съ спасенной имъ
хорошенькой полькой. Ростовъ принялъ шутку за оскор-
бленіе и, вспыхнувъ, наговорилъ офицеру такихъ непріят-
ныхъ вещей, что Денисовъ съ трудомъ могъ удержать
обоихъ отъ дуэли. Когда офицеръ ушелъ и Денисовъ,
самъ не знавшій отношеній Ростова къ полькѣ, сталь
упрекать его за вспыльчивость, Ростовъ сказалъ ему:
— пакъ ты хочешь... Она мнѣ какъ сестра, и я не
могу тебѣ описать, какъ это обидно мнѣ было... потому
что... ну, оттого...
Денисовъ ударилъ его по плечу и быстро сталъ ходить
по комнатѣ, не глядя на Ростова, что онъ дѣлывалъ въ ми-
нуты душевнаго волненія.
1Е0 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
— Экая дурацкая ваша порода Ростовская, — прогово-
рилъ оыъ, и Ростовъ замѣтилъ слезы на глазахъ Дени-
сова.
Денисъ Давыдовъ, мнѣнія котораго по женскому
вопросу сводились къ краткому афоризму: „Вы на-
значены на племя, мы, мужчины, на убой*, повер-
нутъ Толстымъ, въ Васькѣ Денисовѣ, почти исклю-
чительно Шиллеровской стороною своей натуры.
Когда Ростовъ вернулся, на столѣ стояла бутылка съ
водкой и лежала колбаса. Денисовъ сидѣлъ передъ сто-
ломъ и трещалъ перомъ по бумагѣ. Онъ мрачно посмотрѣлъ
въ лицо Ростову.
— Ей пишу, — сказалъ онъ.
Онъ облокотился на столъ съ перомъ въ рукѣ и, оче-
видно обрадованный случаю быстрѣе сказать словомъ
все, что онъ хотѣлъ написать, высказалъ свое письмо Ро-
стову.
— Ты видишь ли, другъ, — сказалъ онъ. — Мы
спимъ, пока не любимъ. Мы дѣти праха... а полю-
билъ — и ты богъ, ты чистъ, какъ въ первый день созда-
нія...
И, затѣмъ, такъ и проходитъ онъ сквозь весь
романъ немножко комическимъ, но милымъ и слав-
нымъ „богомъ", трогательно, рыцарски влюбленнымъ
на всю жизнь въ Наташу Ростову. Это прелестный
образъ, но не историческій, умышленно располови-
ненный. Толстой въ „Войнѣ и мирѣ" распорядился
Денисовымъ немножко въ адвокатской манерѣ
Виктора Гюго: взялъ для Денисова всю скрытую
идеалистическую красоту душу Дениса Давыдова и
совершенно закрылъ глаза на циническаго пріятеля
Бурцова, еры, забіяки, на автора „Поэтической жен-
щины" и посвященія „С. А. К—ной":
Но я гусаръ... я бъ васъ любить не могъ,
Простите! для меня вы слишкомъ неземная.
Офицерство.
151
Суровѣе Толстой къ верхнимъ офицерскимъ сло-
ямъ, которыхъ представителями взяты, въ этомъ отно-
шеніи, Долоховъ и Анатолій Курагинъ. Но и тутъ
художественно-аристократическая натура Толстого не
удержалась отъ соблазна написать ихъ пьянство,
развратъ, шулерство и предательство такими бога-
тырскими удалыми чертами, что онѣ скорѣе вызы-
ваютъ въ читателѣ завистливое сочувствіе къ „ши-
рокимъ натурамъстоль заманчиво и эффектно со-
жигающимъ свою жизнь съ двухъ сторонъ, а потому
почитающимъ себя въ совершенномъ правѣ спалить
въ пожарѣ своемъ и чужую жизнь неповинную.
Какъ вѣдь ни поверни, а Курагинъ то остался обая-
теленъ весьма, и восклицаніе Пьера — „о, подлая и
безсердечная порода!" — которымъ Толстой уволь-
няетъ Анатоля въ безсрочный отпускъ изъ рома-
на, — дешевая раздѣлка со значеніемъ подобнаго
военнаго типа вообще, а въ тѣхъ 1800—1812 гг.
въ особенности.
Препровожденіе времени военной молодежи въ мир-
ное время, ухарство, пьянство, шалости самаго дерз-
каго и пошлаго свойства, описываемыя С. Г. Волкон-
скимъ, — опять-таки можно принять за новыя стра-
ницы изъ „Войны и мира": бурное буршество Вол-
конскаго и Лунина въ Петербургѣ, на Черной рѣчкѣ,
битье стеколъ въ домѣ французскаго посла Коленкура
ит. п. — все это сцены, достойныя оргій Долохова,
Анатоля Курагина и молодого Пьера Безухова.
Вотъ любопытная характеристика этой части воен-
наго быта, заключающая въ себѣ не только вырази-
тельный для эпохи эпизодъ, но и попытку изъяснить
генезисъ подобныхъ фактовъ.
Въ началѣ нынѣшняго столѣтія еще замѣтно было въ
обществѣ нашемъ, а особенно въ военной молодежи, нѣко-
152
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
торое разгульное удальство. Англичане говорятъ; время
деньги. Русскіе говорили жизнь копейка. И сгори ко-поли-
тическіе перевороты, перевороты довольно часто повторяв-
шіеся, оставили въ умахъ слѣды отваги и какого-то почти
своевольнаго казачества въ понятіяхъ и нравахъ. Разу-
мѣется, таково было не общее настроеніе; но привычки
произвола не повсюду и не охотно подчинялись условіямъ
и законамъ новаго порядка. Съ первыми годами царство-
ванія императора Александра I волненіе умовъ начало
улегаться. Небо очищалось и прояснялось, но сіарыя
дрожжи еще кое-гдѣ бродили. Политическихъ Орловыхъ
на сценѣ не было; но Орловское молодечество, хотя уже
отрекшееся отъ кулачныхъ боевъ, еще проглядывало въ
нравахъ и обычаяхъ. Проказы гвардейскихъ офицеровъ
въ Новой Деревнѣ и въ другихъ окрестностяхъ столицы
пугали дамъ, проѣзжавшихъ по этимъ мѣстностямъ. Много
забавныхъ, но немного скабрезныхъ случаевъ и встрѣчъ
бывало въ то время. Лучшіе по рожденію и по положенію
своему въ полку и въ обществѣ офицеры отличались по-
добными похожденіями. Время шло, молодость перебѣси-
лась, и многіе изъ этихъ шалуновъ сдѣлались не только
порядочными, но нѣкоторые и полезными людьми на по-
прищѣ гражданской и государственной дѣятельности. А
все-таки благочиніе цѣломудренной печати не позволяетъ и
по миновеніи многихъ десятилѣтнихъ давностей представить
читателю, а тѣмъ паче читательницѣ нѣкоторыя изъ этихъ
проказъ во всей ихъ естественной и буквальной наготѣ.
Выберемъ изъ этой эпохи другой примѣръ, болѣе удобный
для разсказа, но все же подкрѣпляющій вышеприведенныя
соображенія наши.
Въ 1808 или 1809 году часть блестящей московской
молодежи, сливки тогдашняго отборнаго общества, собра-
лась на обѣдъ пикникомъ въ Царицыно. Въ ожиданіи
обѣда гуляли по саду. Въ числѣ прочихъ былъ Новосиль-
цовъ (Сергѣй Сергѣевичъ). Онъ имѣлъ при себѣ ружье.
Пролетѣла птица. Новосильцовъ готовился выстрѣлить въ
нее. Князь Ѳедоръ Ѳедоровичъ Гагаринъ (оба были воен-
ные) остановилъ его и говоритъ ему: „Что за важность
стрѣлять въ птицу! Попробуй выстрѣлить въ человѣка!*4—
„Охотно, — отвѣчаетъ тоть, — хоть въ тебя". — „Изволь,
я готовъ. Стрѣляй! И Гагаринъ становится въ позицію.
Офицерство.
153
Новосильцовъ цѣлитъ; ружье осѣклось. Валуевъ, Александръ
Петровичъ, кидается, вырываетъ ружье изъ рукъ Новосиль-
цова, сірѣляетъ изъ ружья, и выстрѣлъ раздался. Можно
представить себѣ смущеніе и ужасъ зриіелей этой сцены.
Они думали сначала, что все это шутка и мало обращали
на нее вниманіе. Но есть еще продолженіе этой сцены.
Гагаринъ говоритъ Новосильцову: вТы въ меня цѣлилъ:
это хорошо. Но теперь будемъ цѣлитъ другъ въ друга :
увидимъ, кто въ кого попадетъ. Вызываю тебя на поеди-
нокъ*. Разумѣется Новосильцовъ не отнѣкивается. Но тутъ
пріятели вмѣшались въ наѣздничество двухъ отчаяиыхъ
сорванцовъ и насилу могли прекратить дѣло миролюбивымъ
образомъ. Сѣли за столъ, весело пообѣдали, и вся честная
компанія возвратилась въ городъ благополучно и въ пол-
номъ составѣ. Бойцы, готовившіеся совершить убійство
пругъ надъ другомъ, остались попрежнему добрыми това-
рищами, какъ будто ни въ чемъ не бывало. Разсказъ, при-
веденный нами, разумѣется, случай частный и отдѣльный,
но и въ немъ можно подмѣтить духъ и знаменіе вре-
мени (Кн. В. А. Вяземскій, „Изъ старой записной книжки).
Это — столичныя проказы „гвардейскихъ шалу-
новъ". Въ провинціи было не лучше:
Ордеръ господину генералъ-маіору Ахтырскаго гусар-
скаго полку шефу и кавалеру Борчугову, № 199. Житель-
ствующій въ городѣ Калугѣ, гвардіи прапорщикъ Петръ
Демидовъ, въ письмѣ ко мнѣ отъ 8-го сего мѣсяца, припи-
сываетъ оскорбительной для него поступокъ вашего прево-
сходительства, причинившій страхъ въ его домѣ, а двумъ
его дочерямъ и опасную болѣзнь, отъ испугу происшедшую,
когда ваше превосходительство 6-го числа нынѣшняго мѣ-
сяца, въ третьемъ часу ночи, обще съ господиномъ
гражданскимъ губернаторомъ и кавалеромъ Лопухинымъ,
со многими ввѣреннаго вамъ полку офицерами, пѣ-
сенниками и гусарами, всего болѣе ста человѣкъ, при-
шелъ къ окнамъ его дому, всѣ вдругъ съ барабаннымъ
боемъ, лошками и трещотками произвели необыкновенный
и нечаянной на то время шумъ, упоминая при томъ, что
таковыя ночныя гулянья, безпокоящія обывателей и прежде
сего нерѣдко чинились, и проситъ именно: по таковомъ
вашего превосходительства поступкѣ изслѣдовать и дерз .о-
154
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
венность сію удержать, а тѣмъ совершенно облагодѣтель-
ствовать не только его, но и всю тамошнюю обиженную
вами публику*. Я не упоминая нынѣ о всей публикѣ, въ
разсужденіи, что жалоба сія приносится однимъ, предпи-
сываю вамъ: во-первыхъ увеселеніями своими ни въ какое
время не причинять безпокойствія другимъ, воздерживая
отъ сего, по долгу вашему, всегда и подчиненныхъ вамъ,
за коихъ вы, какъ за себя, отвѣтствуете: а за симъ имѣете
мнѣ точное и обстоятельное, противу вышеписаннаго, при-
слать объясненіе (Гусарскія шалости, .Русская Стар." 1872,
апрѣль, 581).
И не одни праздные шалопаи, не только Анатоли
Курагины и Долоховы, Бурцовы, Шумскіе, — нѣтъ,
очень умные, настоящіе интеллигентные офицеры на-
долго увязали въ подобномъ времяпровожденіи. Во
главѣ ихъ — опять таки тотъ, кого Л. Н. Толстой
съ нѣжностью назвалъ „милою личностью" и отвелъ
ему, подъ именемъ Васьки Денисова, весьма значи-
тельное мѣсто въ своемъ романѣ: Денисъ Давыдовъ,
поэтъ, дарованіе котораго высоко цѣнилъ и впо-
слѣдствіи рекомендовалъ уважительною статьею самъ
В. Г. Бѣлинскій.
По собственнымъ его (Давыдова) словамъ: .Двадцати-
лѣтній гусарскій ротмистръ закрутилъ усы, покачнулъ ки-
веръ на ухо, затянулся и пустился плясать мазурку съ
польками*. Въ это время онъ написалъ между прочимъ
.Призывъ на пуншъ къ Бурцову", служившему вмѣстѣ
съ нимъ въ полку и умершему въ 1813 году. Стихотвореніе
это характеризуетъ гусарскій образъ жизни тогдашняго
времени и почти до конца 1840-хъ годовъ:
Бурцовъ, ера, забіяка,
Собутыльникъ дорогой!
Ради рома и арака,
Посѣти домишко мой! И т. д.
(Памяти Д. В. Давыдова, .Русская Стар." 1884, іюль, 142).
Болѣе того: когда насталъ переломъ, оплакан-
Офицерство.
155
ный Александромъ I и Васильчиковымъ, когда „книги
сошли съ полокъ" и офицеры стали читать газеты,
вникать въ политику, искать самообразованія, когда
оказалось возможнымъ, чтобы у насъ оказался гу-
сарскимъ офицеромъ тотъ, кто „въ Римѣ былъ бы
Брутъ, въ Аѳинахъ Периклесъ" \ протестъ противъ
этихъ новшествъ загудѣлъ не только изъ среды
военныхъ бюрократовъ, которымъ всегда и всюду —
чѣмъ глупѣе офицеръ, внѣ своей служебной меха-
ники, тѣмъ лучше, ибо тогда онъ способнѣе быть
иі сасіаѵег въ рукахъ высшей команды, — не только
изъ среды грубой аракчеевщины, дикарей Желтухи-
ныхъ и свирѣпыхъ нѣмцевъ Ротовъ. Нѣтъ, интелли-
гентное офицерство, перомъ того же Д. В. Давы-
дова, также пропѣло военщинѣ добраго стараго вре-
мени прежалобную отходную.
Дѣды, помню васъ и я,
Испивающихъ ковшами,
И сидящихъ вкругъ огня
Съ красно-сизыми носами!
Ни полслова ... Дымъ столбомъ ...
Ни полслова ... Всѣ мертвецки
Пьютъ и, преклонясь челомъ,
Засыпаютъ молодецки.
Горькій упрекъ, который обратилъ Давыдовъ къ
новому гусарскому поколѣнію, отказавшемуся отъ
столь производительной траты своей жизни, настолько
понравился обществу, что, подобно грибоѣдовскимъ
стихамъ, обратился въ пословицу:
Говорятъ: умнѣй они . . .
А что слышимъ отъ любова ?
1 П. Я. Чаадаевъ.
156
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
вЖомини да Жомини !...**
А объ водкѣ ни полслова ...
Замѣчательно, что это мертвое, повальное пьян-
ство процвѣтало и укрѣплялось при государѣ, пи-
тавшемъ органическое отвращеніе къ пьянству, —
нельзя было вѣрнѣе скомпрометировать человѣка въ
глазахъ Александра I, чѣмъ выставивъ его пьяницею
и развратникомъ. Этимъ средствомъ ловко пользо-
вался Ростопчинъ противъ своихъ враговъ въ выс-
шемъ генералитетѣ. Аракчеевъ тоже не пилъ и не
любилъ пьяныхъ. Въ Грузинѣ и вообще въ воен-
ныхъ поселеніяхъ жизнь шла трезвая:
Начальническій глазъ и ухо зорко и чутко слѣдили
не только за служебною, но и за частною жизнью офи-
цера: его дѣйствія и поступки, почти каждый шагъ его,
каждое лишнее слово были извѣстны начальству, которое
присматривалось и прислушивалось ко всему, что дѣлалось
и говорилость подчиненными. Поэтому, если и были у насъ
любители чарочки, то выпивали или втихомолку, плотно
притворивши двери своей квартиры, или же, какъ говори-
лось тогда, по-фельдфебельски, на сонъ грядущій...
(А. К. Гриббе).
Но, повидимому, отвращеніе это не распростра-
нялось дальше круговъ, съ которыми Александръ
Павловичъ могъ быть въ постоянномъ или случай-
номъ общеніи. Брезгуя пьяницею Платовымъ или
развратникомъ Кутузовымъ, онъ смотрѣлъ сквозь
пальцы, — хотя, конечно, наказывалъ отдѣльные
всплывавшіе предъ нимъ случаи, — на то, что спи-
вается и развращается вся масса офицерства. Это
было для него все-таки предпочтительнѣе, чѣмъ
если бы „книги сошли съ полокъСистема, какъ
впослѣдствіи стали выражаться, „ абрутированія “,
приниженія личности на физіологическій уровень,
излюбленная система абсолютизма въ распоряженіи
Офицерство.
157
низшими служебными силами, находила въ этой рас-
тратѣ силъ чортъ знаетъ на что превосходную
союзницу, — новый клапанъ для избытка горячей
крови и притупитель строптивой мысли и воли.
А слѣдовательно:
Будь, гусаръ, вѣкъ пьянъ и сытъ!
Понтируй, какъ понтируешь,
Фланкируй, какъ фланкируешь...
Это не только — профессіональное сгесіо, это —
въ своемъ родѣ — „резолюція", въ конечномъ ре-
зультатѣ которой даже патріотизмъ облекался въ
дикія, грубыя формы.
И то сказать, что и въ сраженьи
Разъ въ настоящемъ упоеньи
Онъ отличился, смѣло въ грязь
Съ коня калмыцкаго свалясь,
Какъ зюзя пьяный, и французамъ
Достался въ плѣнъ: драгой залогъ!
Новѣйшій Регулъ, чести богъ,
Готовый вновь предаться узамъ,
Чтобъ каждымъ утромъ у Вери
Въ долгъ осушать бутылки три.
Такими презрительными стихами раздѣлался Пуш-
кинъ съ этимъ пьянопатріотическимъ поколѣніемъ,
въ которомъ даже умнѣйшіе люди не умѣли выра-
зить чувствъ своихъ къ Россіи инымъ способомъ,
какъ лютымъ пьянствомъ то съ радости, то съ горя.
У Толстого это удивительно:
Офицеры, товарищи Ростова, какъ и большая часть
арміи, были недовольны миромъ, заключеннымъ послѣ
Фридланда. Говорили, что еще бы подержаться, Наполеонъ
бы пропалъ, что у него въ войскахъ ни сухарей, ни заря-
довъ уже не было. Николай молча ѣлъ и преимущественно
пилъ. Онъ выпилъ одинъ двѣ бутылки вина. Внутренняя
поднявшаяся въ немъ работа, не разрѣшаясь, все такъ же
158
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
томила его. Онъ боялся предаваться своимъ мыслямъ и
не могъ отстать отъ нихъ. Вдругъ на слова одного изъ
офицеровъ, что обидно смотрѣть на французовъ, Ростовъ
началъ кричать съ горячностью, ничѣмъ не оправданною и
потому очень удивившею офицеровъ:
— И какъ вы можете судить, что было бы лучше! —
закричалъ онъ, съ лицомъ, вдругъ налившимся кровью. —
Какъ вы можете судить о поступкахъ государя, какое мы
имѣемъ право разсуждать?! Мы не можемъ понять ни цѣли,
ни поступковъ государя.
— Да я ни слова не говорилъ о государѣ, —г оправды-
вался офицеръ, иначе какъ тѣмъ, что Ростовъ пьянъ, не
могшій объяснить себѣ его вспыльчивости.
Но Ростовъ не слушалъ.
— Мы не чиновники дипломатическіе, а мы солдаты,
и больше ничего, — продолжалъ онъ. — Умирать велятъ
намъ — такъ умирать; а коли наказываютъ, такъ, значитъ,
виноватъ; не намъ судить. Угодно государю императору
признать Бонапарте императоромъ и заключить съ нимъ
союзъ — значитъ, такъ надо. А то, коли бы мы стали
обо всемъ судить да разсуждать, такъ этакъ ничего святого
не останется. Этакъ мы скажемъ, что ни Бога нѣтъ, ни-
чего нѣтъ! — ударяя по столу, кричалъ Николай, весьма не
кстати по понятіямъ своихъ собесѣдниковъ, но весьма по-
слѣдовательно по ходу своихъ мыслей. — Наше дѣло испол-
нить свой долгъ, рубиться и не думать, вотъ и все, —
заключилъ онъ.
— И пить, — сказалъ одинъ изъ офицеровъ, не же-
лавшій ссориться.
— Да, и пить, — подхватилъ Николай. — Эй ты. Еще
бутылку! —крикнулъ онъ.
Блестящая характеристика Л. Н. Толстымъ уны-
лаго и сконфуженнаго настроенія русской арміи послѣ
Тильзитскаго мира представляетъ собою какъ будто
развитіе короткихъ строкъ о томъ же Волконскаго.
Офицерство именно заливало виномъ свое смущеніе и
досаду. И не брезговали такимъ препровожденіемъ вре-
мени даже столь избранныя натуры, какъ самъ Вол-
конскій. Чтобъ заглушить свое негодованіе на за-
Офицерство.
159
ключеніе унизительнаго мира, Волконскій и баронъ
Шпрингпортенъ, изъ свиты Беннигсена, „съ горя (по
русской привычкѣ), не имѣя другихъ питій, какъ водка,
выпили вдвоемъ три полуштофа гданской сладкой
водки, и такъ мы опьянѣли, что, плюя на бивуачный
огонь, удивлялись, что онъ отъ этого не гаснулъ*.
Лишь одну черту хвалитъ Волконскій въ своихъ
сослуживцахъ-сверстникахъ, забубенной кавалергард-
ской молодежи: общій порывъ въ ней — мстить
французамъ за поруганіе русской военной чести по-
раженіями при Аустерлицѣ и Фридландѣ. Въ Оте-
чественную войну патріотическій пламень офицерства,
естественно, разгорѣлся очень ярко.
Матвѣй Ивановичъ (Муравьевъ Апостолъ) разсказы-
валъ, что еще до торжественнаго заявленія Александра I
не класть оружія .доколѣ ни единаго непріятельскаго воина
не останется въ царствѣ", молодые гвардейскіе офицеры
уже дали себѣ такую же клятву: знаменитый рескриптъ
не внесъ ничего новаго въ господствующее одушевленіе,
онъ только царскимъ словомъ освятилъ общее настроеніе.
* *
*
Внѣ кутежныхъ безобразій кичились только „быть
фронтовиками*, хотя суворовскія и Наполеоновы
войны уже успѣли доказать полную практическую
иеприложимость фронтовой и вахтпарадной страды,
которую привилъ Россіи Павелъ и отъ которой изба-
вилъ ее только полвѣка спустя севастопольскій раз-
громъ и — черезъ пятнадцать лѣтъ еще — прямой
плодъ его: реформа всеобщей воинской повинности.
Опорные пункты и покровительство это торже-
ствующее фронтовое направленіе находило въ са-
момъ государѣ Александрѣ Павловичѣ, на пристра-
стіи котораго къ шагистикѣ англичане въ Парижѣ
провели даже весьма ловкую политическую игру
160
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
(Шильдеръ). Императоръ съ гордостью выражался
иногда: „Это по-нашему, по-гатчински*, и не могь
равнодушно видѣть свободнаго ружья солдатскаго:
такъ и тянуло его продѣлать всѣ должные пріемы
сообразно артикулу.
Мнѣ пришлось даже ѣздить на корабль, на которомъ,
во время морскихъ маневръ, подъ Кронштадтомъ, былъ
приготовленъ обѣдъ для императорской фамилій. Послѣ
этого обѣда государь съ великими князьями, взявъ сол-
датскія матросскія ружья, стали въ шеренгу, и государь
приказалъ поручику В. Ѳ. Адлербергу, адъютанту вел.
кн. Николая Павловича, прокомандовать всѣ ружейные прі-
емы. Государь дѣлалъ ихъ съ улыбкою, какъ бы шутя,
великіе князья серьезно и старательно.
Пристрастіе къ ружейнымъ пріемамъ, маршировкѣ,
параду, формѣ—словомъ, къ „фрунтологіи* у вел.
кн. Константина Павловича принимало форму почти
болѣзненную, производя впечатлѣніе большой стран-
ности на людей, впервые его знававшихъ. Такъ
изумилъ онъ представлявшагося ему Одинцова.
„Великій князь далъ мнѣ стоявшее тутъ солдатское
ружье и приказалъ дѣлать пріемы и маршировать. Эта
эксцентрическая выходка и тяжесть ружья, въ сравненіи
съ кадетскимъ, сначала изумила меня, однако, я успѣлъ
исполнить требуемое, къ удовольствію великаго князя*.
Неуваженіе или только критика его дѣятель-
ности на аренѣ показной вахтпарадной военщины
огорчали Константина Павловича жестоко. Войны
онъ не любилъ, но военщину обожалъ и, на почвѣ
этой влюбленности, злые насмѣшники, въ родѣ еіііапі
ІеггіЫе русскаго генералитета, знаменитаго Ермолова,
умѣли ранить его въ самое сердце.
Цесаревичъ показывалъ Ермолову свою польскую гвар-
дію. Вызвавъ изъ строя мо юдца-гренадера, онъ особенно
выхвалялъ ловкость, выправку людей и ихъ обмундировку.
Ермоловъ былъ отъ всего въ восхищеніи, а между тѣмъ
Офицерство.
161
обронилъ свой платокъ и попросилъ гренадера поднять его.
Бѣдный гвардеецъ, при тогдашней обтянутой формѣ, безъ
особыхъ усилій не могъ этого исполнить. Великій князь
нахмурился, но скрылъ свою досаду* (А. II. Ермоловъ,
Восп. М. Н. Похвиснева, «Русская Стар.“ 1872, ноябрь, 481).
Положеніе, что военная форма важнѣе войны,
было святымъ правиломъ Александра и его дома.
Великіе князья Николай и Михаилъ Павловичи встрѣ-
чаютъ Сергѣя Волконскаго, въѣзжающаго въ Петер-
бургъ курьеромъ съ театра турецкой войны, отъ
Каменскаго; встрѣча мимолетна, лошади несутся
стрѣлой, но „капральскій взглядъ" воспитанныхъ
Гатчиною князей успѣваетъ подмѣтить у курьера
недозволенные формою усы, и турецкій воинъ
встрѣченъ во дворцѣ весьма холодно, хотя привезъ
добрыя вѣсти. Въ предшествующей главѣ было по-
казано, въ какомъ бѣдственно оборванномъ видѣ
была русская армія, преслѣдовавшая Наполеона послѣ
Тарутина, и, вслѣдствіе плохой обмундировки, въ те-
ченіе мѣсяца потерявшая половину своего состава.
Даже и въ такихъ условіяхъ Александръ, по прибь-
тіи въ Вильну, не удержался, чтобы не высказать
неудовольствія на несоблюденіе офицерами формы.
Любопытнѣйшіе на этотъ счетъ разсказы сохра-
нила записная книжка героя Отечественной войны,
графа П. П. Сухтелена.
Г-нъ К., имѣя возможность сообщать великимъ князь-
ямъ Николаю и Михаилу о томъ, что дѣлается въ полкахъ,
куда они недавно назначены, вошелъ съ ними въ нѣкото-
раго рода сближенія и недавно былъ приглашенъ къ нимъ
на чай. Тутъ былъ еще молодой человѣкъ, учившійся вмѣ-
стѣ съ ними, въ настоящее время офицеръ Павловскаго
полка. К. увидѣлъ на столѣ новое сочиненіе Годта объ
Испаніи и сталъ его перелистывать; другіе говорили о во-
енной службѣ, т. е. объ ученіи солдатъ. Молодые люди ка-
тали пушку по комнатѣ и йогомъ вздумали представить че-
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 11
162
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
тырехсторонній батальонъ. Для этого нуженъ былъ чет-
вертый, и они позвали К. Тотъ началъ извиняться, говоря,
что не любитъ этихъ занятій и мало въ нихъ смыслитъ, и
сказалъ: „Неужели мало вамъ вахтпарада и ежедневныхъ
ученій?* — „Онъ либералъ, либералъ!—закричали они,—
онъ думаетъ, что это ни на что не нужно!" И вотъ они
съ ревностью миссіонеровъ принимаются обращать на путь
истинный человѣка, котораго они любятъ, способности ко-
тораго имъ дороги, но который никогда не постигнетъ ве-
ликаго капральскаго искусства, воспитывающаго героевъ!
Придворный „капральскій" тонъ дѣлалъ музыку
гвардіи и арміи, а какъ видимъ и увидимъ, самъ
былъ антипатиченъ и нехорошъ. Проявленіе офицер-
ской независимости — остатки „екатерининскаго
духа" — возбуждали въ государѣ гнѣвъ и нена-
висть, хотя бы выражались только въ пустыхъ и
безвредныхъ шалостяхъ. Волконскій съ товарищами
разгуливаетъ по дворцовой набережной, отпуская
остроты насчетъ карьеристовъ-низкопоклонниковъ,
забѣгающихъ — даже на прогулкѣ — впередъ, что-
бы разъ десять попасться на глаза и сдѣлать фронтъ
высшему начальству. Александръ Павловичъ дѣлаетъ
сцену командиру кавалергардовъ Депрерадовичу: „У
васъ не офицеры, а якобинцы". Старикъ едва удер-
жался на службѣ. Богатая родовая знать съ истори-
ческими фамиліями и своевольными традиціями XVIII
вѣка, когда она лейбкрмпанс.твовала и устраивала
„петербургскія дѣйства", становилась все болѣе и
болѣе неудобною для двора, прошедшаго чрезъ гат-
чинскую школу.
Съ точки зрѣнія династическаго самосохраненія,
эти страхи хотя и имѣли слишкомъ большіе глаза,
однако были небезосновательны. Гвардія помнила
свои преторіанскіе дни. Въ дни декабрьскаго между-
царствія принцъ Евгеній Виртембергскій однажды
Офицерство.
163
утромъ встрѣтилъ въ пріемной у государыни графа
Милорадовича.
Онъ шепнулъ мнѣ таинственно: .Боюсь за успѣхъ
дѣла, гвардія очень привержена къ Константину*.
— О какомъ успѣхѣ говорите вы ? — возразилъ я
удивленно. — Я ожидаю естественнаго перехода престоло-
наслѣдія къ великому князю Николаю, коль скоро Кон-
стантинъ будетъ настаивать на своемъ отреченіи. Гвардія
тутъ не при чемъ.
— Совершенно вѣрно, — отвѣчаль графъ, — ей бы
не слѣдовало тутъ вмѣшиваться, но она испоконъ вѣку
привыкла къ тому и сроднилась съ такими понятіями.
Эти достопримѣчательныя слова произнесъ самъ воен
ный губернаторъ Петербурга, а потому они имѣли особое
значеніе въ моихъ глазахъ.
Милорадовичъ былъ человѣкъ глупый и легко-
мысленный, но устами младенцевъ Богъ истину гла-
голетъ. И, быть можетъ, не столько замѣчательна
тутъ, въ устахъ военнаго губернатора, фраза насчетъ
„обычнаго права" гвардіи признавать государей,
сколько его — „боюсь за успѣхъ дѣла". Очевидно,
и самъ то наивный Милорадовичъ чувствовалъ себя
гвардейцемъ и преторіанцемъ до степени привычки, —
второй натуры, и вопросъ престолонаслѣдія для этого
стараго солдата, три дня спустя положившаго животъ
свой за Николая, былъ совсѣмъ не „естественнымъ
переходомъ", но весьма искусственною авантюрой,
„успѣхъ" которой зависитъ не оть правъ, но отъ
воли военнаго большинства.
Въ послѣдніе годы своего царствованія, разоча-
рованный во власти и недовольный собою, Але-
ксандръ I, съ громаднымъ преувеличеніемъ грусти и
страха, считалъ свое офицерство чуть не сплошь
революціоннымъ. Въ 1820 году Ермоловъ, вызван-
ный царемъ съ Кавказа для командованія* въ пред-
11*
164 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
полагавшемся походѣ въ Италію на возставшихъ
противъ австрійскаго императора неаполитанцевъ,
встрѣтилъ въ Москвѣ фонъ-Визина, извѣстнаго впо-
слѣдствіи декабриста.
— Поди сюда, величайшій карбонари! — воскликнулъ
онъ и прибавилъ: — Я ничего не хочу знать, что у васъ
дѣлается, но скажу тебѣ, что онъ васъ такъ боится, какъ
бы я желалъ, чтобы онъ меня боялся.
Перемѣну, происшедшую въ образѣ мыслей импе-
ратора Александра, кузенъ его, принцъ Евгеній Внр-
тембергскій, приписываетъ впечатлѣнію испанской
революціи, послѣ которой онъ пересталъ вѣрить
войскамъ и склонился къ „ принятымъ вслѣдствіе того
строгимъ взыскательнымъ мѣрамъ“. Въ одномъ вы-
разительномъ спорѣ по поводу военныхъ поселеній
принцъ, „конечно, не могъ защищать образъ дѣй-
ствія государя и происшедшую за послѣдніе годы
перемѣну въ его умонастроеніи. На мой взглядъ,
фанатики-мечтатели, воображавшіе дѣлать угодное
Спасителю пролитіемъ крови людей, которые разно
съ ними вѣровали въ Него, принадлежать къ тому же
разряду изверговъ, которые, изъ-за политическаго
разномыслія, казнили гильотиною своихъ собратій.
И тѣ, и другіе заслужили себѣ проклятіе потомства.
Но не свободны отъ упрека и люди, которые, будучи
одушевлены, въ сущности, благими побужденіями, не
устояли противъ соблазна безграничнаго произвола".
Однако, уже и тогда людямъ гатчинскихъ иде-
аловъ и аракчеевскаго духа — и, въ томъ числѣ, даже
самому Николаю — случалось нарываться на весьма
рѣзкія по этому поводу возраженія и, что любо-
пытно, со стороны не новаго, а стараго военнаго
поколѣнія, "школы девяностыхъ годовъ XVIII вѣка,
Офицерство.
165
въ родѣ весьма чтимаго въ императорской семьѣ
И. С. Муханова.
Когда государь Николай Павловичъ пріѣхалъ на ко-
ронацію, онъ говорилъ съ батюшкой о печальномъ проис-
шествіи 14 декабря и о томъ, какъ должно воспитывать
дѣтей въ такихъ правилахъ, чтобы не могло чего-либо по-
добнаго случиться. Батюшка говорилъ: .Позвольте замѣ-
тить вашему величеству, чю большая часть молодыхъ лю-
дей, замѣшанныхъ въ этой исторіи, ваши воспитанники, а
не наши" (Записки М. С. Мухановой).
Тому же С. И. Муханову пришлось однажды
дать рѣзкую отповѣдь великому князю Михаилу
Павловичу.
Когда Михаилъ Павловичъ пріѣзжалъ въ Москву пить
минеральныя воды, отецъ мой нарочно пріѣхалъ изъ де-
ревни, чтобы видѣться съ нимъ. Тронутый этимъ внима-
ніемъ, великій князь пригласилъ его къ себѣ обѣдать каж-
дый день и переводилъ ему самъ французскія газеты. То-
гда была Французская революція, и Карлъ X былъ изгнанъ
изъ Франціи. Въ разговорахъ великій князь спросилъ мо-
его отца, какого онъ мнѣнія объ этой революціи. Отецъ
мой отвѣчалъ, что находит ь совершенно законною, такъ какъ
Карлъ X нарушилъ всѣ постановленія конституціи, сохра-
нять которыя онъ быль обязанъ по данной имъ присягѣ;
если просюй преступникъ преслѣдуется закономъ, то что
можно сказать о царѣ-клятвопреступникѣ ? — .Такъ-то ты
разсуждаешь, — сказалъ великій князь. — Чего же послѣ
этого ожидать отъ молодыхъ?"
* *
*
Кавалергардскій полкъ, который для кн. С. Г.
Волконскаго былъ „кореннымъ* (см. выше), былъ
составленъ изъ сливокъ общества (Левенвольдъ,
Левашовъ, Уваровъ, Михайло и Григорій Орловы,
Билибинъ, Васильевъ), воспитаннаго французскими
аббатами и дворянами-эмигрантами. Неудивительно
поэтому, что держался въ немъ западный принципъ
роіпі сі’іюппеиг. Но въ другихъ частяхъ арміи по-
166
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
нятія о личной чести стояли, повидимому, не вы-
соко. Да и неоткуда было ему высоко вырасти.
Въ армейской пѣхотѣ большинство офицеровъ суще-
ствовало службою, т. е. тѣмъ, что отпускалось отъ казны:
жалованьемъ, квартирою и прислугою въ натурѣ. Соб-
ственныя средства были очень не у многихъ, да и то не-
большія; поэтому, волей неволей, приходилось держаться
службы, и держаться тѣмъ крѣпче, что по своему воспи-
танію, наше благородное военное сословіе вовсе не было
подготовлено къ какой-либо иной дѣятельности и не могло,
слѣдовательно, улучшить своего положенія переходомъ на
другой родъ службы. Начальство наше очень хорошо, ра-
зумѣется, понимало все это и потому въ обращеніи съ
подчиненными не слишкомъ-то стѣснялось. Аракчеевъ, на,
примѣръ, обращавшійся почти со всѣми одинаково грубо,
почти всьмъ говорилъ ты; эпитеты: „дуракъ*, „бслзанъ",
„оселъ" и т. п. такъ и сыпались, бывало, изъ сіятельныхъ
его устъ, когда онъ осматривалъ какой-нибудь полкъ или
команду. Всѣ наши поселяниые генералы, а также коман-
диры полковъ и баталіоновъ, слѣдуя примЬру своего глав-
наго начальника, были крайне грубы и держи, и въ отно-
шеніи къ младшимъ офицерамъ нерѣдко позволяли себѣ
такія неприличныя выраженія, что повторять ихъ не поз-
воляетъ одно ужъ чувство благопристойности („Гр. А. А.
Аракчеевъ-, воспоминанія полк. А. К. Гриббе, „Русская
Стар.“ 1875, январь, 92).
Уже на границѣ между военноучебнымъ заведе-
ніемъ либо юнкерствомъ и первымъ офицерскимъ
чиномъ юношество изъ небогатыхъ дворянъ встрѣ-
чалось сь неминуемымъ униженіемъ, которое А. Ѳ.
Писемскій такими словами передаетъ въ своей, имѣющей
значеніе подлиннаго историческаго документа, пьесѣ
„Ветеранъ и новобранецъ":
Макаръ Макаровичъ. Какъ произвели меня то-
гда въ эти прапоры, всѣ прочіе товарищи веселятся, а я и
чину не радъ, сижу да плачу.
Алексѣй Петровичъ (смѣясь). Ну да, да, пони-
маю; обмундироваться, значитъ, не на что, ха, ха, ха.
Офицерство.
167
Самъ братъ на этомъ конѣ ѣздилъ. Не богатѣе тебя слу-
жилъ: съ поручичьяго чина только говядину сталъ каждый
день ѣсть, а чаекъ пить съ капитановъ...
Выручали въ такихъ случаяхъ или ростовщики-
евреи, ютившіеся около полковъ, или, еще чаще,
полковые „отцы-командиры". Въ великодушіи по-
слѣднихъ, конечно, играли не малую роль вель-
можныя преданія и привычки большого барства:
полковой командиръ разсматривалъ полкъ, какъ
магнатъ — свое помѣстье, и въ офицерствѣ видѣлъ
какъ бы свою шляхту, которой онъ сословно обя-
занъ помогать и покровительствовать, „по-товари-
щески" — какъ опекунъ, равный ей въ шляхетствѣ
и лишь болѣе счастливый въ карьерѣ и фортунѣ.
Но въ экономическихъ благодѣяньяхъ одинъ психо-
логическій стимулъ великодушія мало вѣроятенъ и
не надеженъ. Онъ красиво освѣщалъ передній,
казовый планъ дѣла, — на заднемъ же, обыкновенно,
рисовался гораздо болѣе прозаическій расчетъ:
имѣть полковому командиру офицерство, связанное
круговою порукою его одолженій, всегда за себя, а
не противъ себя. Подобно тому, какъ магнатъ по-
кровительствомъ шляхтичу покупалъ для себя его
голосъ на сеймѣ, такъ полковой командиръ, креди-
томъ своему офицеру, бралъ послѣдняго подъ свою
руку и заставлялъ его закрывать глаза на свое пол-
ковое хозяйство, если еще не вовлекалъ въ соучастіе
по послѣднему. Поэтому бѣдный офицерь въ армей-
скомъ полку не только не тяготилъ полкового
командира, но былъ ему даже выгоденъ, какъ по-
стоянный должникъ, платежеспособность котораго
ему гарантирована казеннымъ жалованьемъ, а про-
центы на капиталъ хотя и не берутся, но щедро
наверстываются на невмѣшательствѣ временно-обя-
168
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
заннаго офицерства въ полковое хозяйство и на
слѣпомъ повиновеніи командиру не токмо за страхъ,
но и за, обезоруженную кредитными услугами, со-
вѣсть. Поэтому же полковые командиры враждебно
относились къ офицерамъ, которые, будучи въ нуждѣ,
предпочитали кредитоваться не у нихъ, но на сторонѣ.
Такую сцену рисуетъ въ своей пьесѣ „Ветеранъ и
новобранецъ4" А. Ѳ. Писемскій, точно воспроизводя
разсказъ изъ служебныхъ воспоминаній отца своего.
Только что прицѣпилъ я въ первый разъ эти эполет-
чики. „Къ командиру, говорятъ, пожалуйте". Являюсь
я. Какъ начинаетъ онъ меня, сударь, пудрить. «Такъ-то
говоритъ, господинъ прапорщикъ, вы, въ нашей нуждѣ,
хотите лучше одолжаться у жида, чѣмъ отнестись къ ва-
шему начальнику? Меня, кажется, сударь, говоритъ, ни-
кто изъ господъ офицеровъ еще такъ не понималъ. Стыд-
но, говоритъ, господинъ прапорщикъ, стыдно, стыдно,
стыдно!" да и затвердилъ, какъ сорока Якова, разъ сто
пристыдилъ. Офицеровъ, сударь, полна зала: стою я ни
живъ, пи мертвъ: легче бы мнѣ было три дня подъ ранцемъ
съ пескомъ выстоять, чѣмъ это его стыженіе; и кончилъ
онъ, сударь, тѣмъ, что подалъ мнѣ сто рублей. „Сейчасъ
же, говоритъ, расплатитесь съ жидомъ и впередъ меня,
сударь, не обижайте..."
Патріотическая пьеса, конечно, приписываетъ
этотъ образъ дѣйствій великодушію и благородству
полкового командира. Не отрицая этой возможности
во многихъ отдѣльныхъ случаяхъ, опять таки при-
ходится повторить, что общій-то обычай подобныхъ
принудительныхъ кредитовъ вытекалъ не изъ психо-
логическихъ, а изъ экономическихъ побужденій: изъ
боязни, что конкуренція сторонняго внѣшняго кре-
дита ослабитъ въ офицерѣ ту его зависимость, ко-
торую связалъ и закрѣпилъ внутренній полковой
кредитъ. На почвѣ этихъ отношеній выковалось
цѣлое обычное право, которое было паче писаннаго,
Офицерство.
169
съ престранною иногда этикою. Ниже мы увидимъ,
что въ круговой порукѣ командира и офицерства
представлялось „совершеннымъ благородствомъ души “
и истиннымъ „товариществомъ"...
Естественно, что нравы эти распространялись
сверху внизъ по командѣ офицеровъ, ставшихъ тако-
выми исключительно ради хлѣба насущнаго. Полко-
вой командиръ смотрѣлъ, какъ на свое хозяйство,
на полкъ: „у меня въ полку", батальонный — на
батальонъ, ротный — на роту. Съ полученія этой
скромной команды откр* хвались офицеру пути къ
матеріальному благополучію, и уже отъ него самого
зависѣло дальше, будетъ ли онъ настолько ловокъ
и благоразуменъ, чтобы сколотить копейку. Эту
благоразумную ловкость Л. Н. Толстой отмѣтилъ въ
комической фигурѣ Берга, изобразивъ его, съ ари-
стократическаго высока, довольно презрѣннымъ нѣм-
цемъ, который на обухѣ рожь молотитъ. Но моло-
тить рожь на обухѣ было участью не однихъ
презрѣнныхъ нѣмцевъ, а рѣшительно всякаго офи-
цера, за спиною котораго не стояли Отрадныя, Лы-
сыя Горы, Богучаровки и т. п. съ доходами отъ ты-
сячъ или, по крайней мѣрѣ, сотенъ душъ на крѣ-
постномъ трудѣ. Русскій офицеръ изъ бѣдныхъ
дворянъ въ Александрову эпоху — покуда онъ не
получилъ роты, — наемникъ въ буквальномъ смыслѣ
этого слова, а, какъ скоро получилъ роту, — ста-
новился маленькимъ воеводою на кормленіи. Иначе
было только въ аристократическихъ полкахъ съ бо-
гатымъ офицерствомъ, да у Аракчеева въ военныхъ
поселеніяхъ — по крайней мѣрѣ, номинально, по-
тому что Аракчеевъ системы кормленія не призна-
валъ и поползновенія къ ней каралъ судомъ и сол-
датчиною. Крали, конечно, и у него въ военныхъ
170
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
поселеніяхъ — и даже весьма нагло, но это такъ и
понималось, какъ кража, преступленіе, рискъ на за-
точеніе въ крѣпости, разжалованіе и пр. Въ дру-
гихъ частяхъ это были только безгрѣшные, естествен-
ные доходы, безъ которыхъ нельзя было бы служи-
вому офицеру и существовать. Несмотря на
каторжный трудъ, котораго требовалъ Аракчеевъ отъ
своихъ офицеровъ, служба при немъ оказывалась
небезвыгодною, даже при совершенно безкорыстномъ
къ ней отношеніи, потому что онъ, чрезъ развитіе
общежитія, умѣлъ до тіпішиш'а удешевить бытъ
офицерскій. Обѣдъ съ ужиномъ, экипажъ, прислуіа
и пользованіе библіотекою обходилось прапорщику
въ аракчеевскомъ гренадерскомъ полку — 55 р. ассиг-
націями въ треть, т. е. 13 р. 75 к. асспгнаціями=4 р.
сер. въ мѣсяцъ. Дешевизна удивительная даже и
для тогдашняго дешеваго времени.
Кромѣ перечисленныхъ выше удобствъ жизни, для
большаго обезпеченія матеріальнаго быта служащихъ въ
поселенныхъ войскахъ, въ нашемъ полку, а также и въ
другихъ полкахъ гренадерскаго, корпуса, — сбразованъ
былъ офицерскій вспомогательный капиталъ, изъ котораго
офицеры могли заимствовать деньги, на собственныя свои
нужды и на извѣстные сроки, за уменьшенные проценты.
Капиталъ этотъ составленъ былъ посредствомъ вычета по-
ловины получаемаго офицерами добавочнаго жалованья, ко-
торое офицерамъ поселенныхъ войскъ производилось въ
размѣрѣ полугодового оклада. Вычетъ этотъ продолжался
до цифры, составлявшей полный окладъ третного жало-
ванья, по чину каждаго (А. К. Грнббе, .Новгородское
военное поселеніе, .Русская Стар.“ 1885, 1, 140).
Перспективы столь соблазнительныхъ экономій
(самъ царь, посѣщая военныя поселенія, училъ офи-
церовъ „лишнюю копейку прибивать алтыннымъ
гвоздемъ") наполнили аракчеевскую команду совер-
шенно спеціальнымъ подборомъ офицеровъ.
Офицерство.
171
Въ полку сформированъ былъ почти новый составъ
офицеровъ, большинство которыхъ по своей крайней бѣд-
ности и совершенной неподготовкѣ къ иному роду службы,
поневолѣ принуждено было переносить какъ трудности
двойной службы, такъ и до невозможности грубое обраще-
ніе начальства* (тамъ же, 130).
Какъ былъ низокъ уровень нравственнаго развиіія
въ средѣ офицеровъ арміи, до перехода въ нее Муравье-
выхъ-Апостоловъ и другихъ .семеновцевъ", — служитъ
слѣдующій фактъ: нерѣдко случалось прежнимъ гвардей-
цамъ видѣть, какъ армейскій офицеръ приходилъ жало-
ваться къ полковому командиру, что „такой-то его пріятель
ударилъ его по лицу („С. Муравьевъ-Апостолъ*, М. Ба-
ласа, „Русская Стар.“ 1873, май, 666).
Въ Берлинѣ — начальникъ Волконскаго — гене-
ралъ Винценгероде, въ горячности, по ошибкѣ, при-
нявъ за рядового, далъ пощечину офицеру. Вол-
конскій, при отвратительномъ зрѣлищѣ этомъ, рас-
плакался навзрыдъ. Узнавъ о своей оплошности,
Винценгероде очень смутился и пожелалъ объясниться
съ оскорбленнымъ офицеромъ. Когда послѣдняго
привели, Винценгероде сказалъ ему: — „Я неумыш-
ленно передъ вами виноватъ; я принялъ васъ за
рядового, и поэтому мой неумышленный поступокъ
не могу другимъ поправить, какъ предложить дать
вамъ сатисфакцію поединкомъ, несмотря на наше
обоюдное званіе". Но офицеръ не понялъ благо-
роднаго поступка начальника и, къ стыду Волкон-
скаго, отвѣтилъ: „Генералъ, не этого я отъ васъ
прошу, но чтобы, при случаѣ, не забыли меня пред-
ставленіемъ". Тутъ уже Волконскому пришлось за
соотечественника сознаться, что „этотъ подлецъ" не
заслуживалъ его сочувствія.
Тимирязевъ въ своихъ запискахъ признается, что
цесаревичъ Константинъ Павловичъ билъ юнкеровъ—
дѣтища знатныхъ фамилій — изъ собственныхъ рукъ.
172
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Выходки Константина Павловича возмущали даже
дворцовую среду, хотя она только что прошла ужас-
ную, на буйное помѣшательство похожую, Павлову
школу. М. С. Муханова пишетъ въ „Запискахъ"
своихъ объ императрицѣ Маріи Ѳеодоровнѣ:
По восшествіи на престолъ Александра Павловича, въ
первые дни его царствованія, она старалась направить сво-
ихъ дѣтей и новаго императора по тому пути, который ка-
зался ей лучшимъ, т. е. человѣколюбивымъ. Это не труд-
но было сдѣлать съ Александромъ Павловичемъ, поюму
что онъ самъ носилъ въ душѣ своей любовь къ человѣ-
честву; но не то было съ Константиномъ Павловичемъ.
Однажды, въ самые первые дни новаго правленія, оіецъ
мой, пришедши, по обыкновенію, къ императрицѣ, нашелъ
ее въ сильномъ волненіи За стуломъ ея стоялъ государь,
а передъ нею Константинъ Павловичъ, на котораго она
гнѣвалась. Дѣло въ томъ, что онъ ударилъ дворянина
палкой на ученіи. Императрица стала жаловаться моему
отцу на своего сына, сказавъ: .Кажется ужъ довольно
учены? Теперь я требую, чтобы Константинъ училъ все-
гда свой полкъ въ присутствіи Сергѣя Ильича*1. Комиссія
очень непріятная, но государь показалъ знакомъ, чтобъ
отецъ мой не противился.
О томъ — какими понятіями о значеніи военной с іужбы
руководствовался онъ (Константинъ) около этой поры,
можно лучше всего заключить изъ собственноручныхъ его
замѣтокъ, найденныхъ въ бумагахъ Лагарпа, относящихся
къ 1794 году и напечатанныхъ въ .Сборникѣ Русскаго
Историческаго Общества**. Въ нихъ пятнадцатилѣтній .но-
ситель шлема** высказывалъ: .Офицеръ есть не что иное
какъ машина; все, что командиръ приказываетъ своему
подчиненному, должно быть исполнено, хотя бы это была
жестокость**. Въ силу этого правила несовершеннолѣтній
юноша вдавался въ самые крайніе выводы о необходимости
поддержанія дисциплины, давая просторъ, — въ своихъ
фантастическихъ замѣткахъ, самому неограниченному про-
изволу начальниковъ въ ихъ отношеніяхъ къ подчиненнымъ.
Гакъ, напримѣръ, Константинъ Павловичъ полагалъ, что
.фантазія начальника можегь сдѣлать подчиненнаго своимъ
Офицерство.
173
слугою, который и можетъ быть употребляемъ на все
(Е. П. Карновичъ, .Цесаревичъ Константинъ Павловичъ-,
.Русская Стар.“ 1877, іюль, 365).
Ученія, производимыя вел. кн. Константиномъ
Павловичемъ, были особенно мучительны, и части
войскъ, находившіяся подъ его командою, воистину
заслуживали себѣ вѣнецъ мученическій.
Врожденное великому князю нетерпѣніе и неудержимая
его вспыльчивость мѣшали, однако, ему сохранять то
хладнокровіе и спокойствіе, которыя такъ необходимы для
военныхъ инструкторовъ. При видѣ малѣйшей неисправ-
ности, нерѣдко ничтожнаго отступленія отъ порядка службы,
неправильнаго движенія колонны, роты или взвода, онъ
выходилъ изъ себя, и гнѣвъ его не зналъ тогда предѣловъ.
Выговоры и замѣчанія сыпались на тѣхъ, кого великій
князь считалъ виновными, но послѣдствія его раздраженія
отзывались обыкновенно и на тѣхъ, кто не былъ причиною
его гнѣва. Веригинъ, служившій въ Варшавѣ подъ началь-
ствомъ великаго князя, говоритъ въ своихъ .Запискахъ* —
между прочимъ, слѣдующее: .Если полковой командиръ
заслужилъ гнѣвъ своего царственнаго начальника, то при
первомъ ученіи весь полкъ терпѣлъ одинаково съ своимъ
полковымъ командиромъ: если ротный начальникъ вызы-
валъ въ немъ неудовольствіе, то вся рота никуда не го-
дилась; если прапорщикъ вдавался въ либерализмъ (?), то
великій князь взыскивалъ не только съ него, но и съ его
взвода. Цесаревичъ, — добавляетъ Веригинъ, любилъ
покорносіь безъ разсужденій*.
Такое обобщеніе вины и при томъ иногда только ка-
жущейся, а не дѣйствительной, обращало трудъ и службу
подъ начальствомъ Константина Павловича, личная требо-
вательность котораго превосходила очень часго не только
самыя строгія требованія военной службы, но иногда и
физическую возможность. Гнѣвныя вспышки Константина
Павловича поражали всіхь своею крайностью. Такъ,
однажды, когда онъ дѣлалъ смотръ воспитанникамъ военно-
учебныхъ заведеній, лошадь его чего-то испугалась и ки-
нулась въ сторону; великій князь выхватилъ палашъ, уда-
174
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
рилъ имъ пугливаго коня, вообще очень сердился, и, изра-
нивъ лошадь, слѣзъ съ нея...
Подобные неудержимые припадки гнѣва съ видоизмѣ-
ненными примѣненіями ихъ повторялись постоянно, и ве-
ликій князь былъ грозою ученій, смотровъ, разводовъ, ка-
рауловъ и парадовъ. Ѳаддей Булгаринъ, какъ видно изъ
напечатанныхъ Записокъ Н. И. Греча, описалъ въ слѣдую-
щихъ стихахъ положеніе стрѣльнинскихъ воиновъ:
Трепещетъ Стрѣльна вся, повсюду ужасъ,
страхъ.
Неужели землетрясенье?
Нѣтъ, нѣтъ! — Великій князь ведетъ насъ
на ученье...
(Е. П. Карновичъ, .Цесаревичъ Константинъ Павло-
вичъ, .Русская Стар.“ 1877, августъ, 549).
Повидимому, именно въ эту цѣль мѣтила горь-
кая историческая сатира некрасовскаго „Дѣдушки*:
Франтики! подлыя души!
Подъ карауломъ сгною!
Слушалъ имѣющій уши,
Думушку думалъ свою...
Брань пострашнѣй караула.
Пуль и картечи страшнѣй...
Кто же, въ комъ честь не уснула,
Кто примирился бы съ ней?
Исканіе „жертвъ покрупнѣе* хорошо характери-
зуется однимъ эпизодомъ изъ записокъ Н. В. Ве-
ригина (1796—1872) о службѣ его въ л.-гв. Ли-
товскомъ полку. Поиски поднимались даже до гене-
ралитета. Константинъ Павловичъ не взлюбилъ бри-
гаднаго генерала Веревкина.
Спустя мѣсяцъ послѣ ежедневнаго ученья Волынскаго
полка на Пескахъ, въ одинъ изъ разводовъ на Саксонскомъ
плацу, цесаревичъ пришелъ въ такой гнѣвъ отъ неудовле-
творительной выправки солдатъ, отъ ружейныхъ пріемовъ,
Офицерство.
175
маршировки и дурного командованія офицеровъ взводами,
что отдалъ приказаніе арестовать полкового командира и
всѣхъ ротныхъ командировъ. Когда баталіонъ отправился
послѣ ученья въ караулы, его высочество, принявъ кава-
лерійскихъ ординарцевъ, обратился къ генералу Веревкину
съ словами:
— Это, ваше превосходительство, Волынскій полкъ раз-
строился отъ вашего командованія.
— Я имѣю честь командовать еще другимъ полкомъ,
ваше императорское высочество, которымъ вы всегда до-
вольны, — отвѣчалъ Веревкинъ.
— Литовскій полкъ доведенъ до совершенства своимъ
полковымъ командиромъ и господами офицерами.
— Я одинаково командую какъ тѣмъ, такъ и другимъ
полкомъ, и для меня удивительно: одинъ безъ меня устроился,
а другой отъ меня разстроился.
— Что вы со мною разсуждаете, извольте идти подъ
арестъ.
Веревкинъ, услыхавъ это приказаніе, вышелъ отъ ряда
офицеровъ, передъ которыми стоялъ, остановился на пло-
щади передъ его высочествомъ и спросилъ:
— Мнѣ подъ арестъ, ваше высочество, мнѣ?
— Да, вамъ.
— Я пойду подъ арестъ, но прежде я все скажу. Я
служилъ вашей бабушкѣ, служилъ вашему батюшкѣ и служу
вашему брату, государю императору Александру Павло-
вичу, и все, что я выслужилъ...
Тутъ его высочество перебилъ Веревкина и сказалъ
ему :
— Что вы тутъ разсказываете о своихъ заслугахъ, из-
вольте идти подъ арестъ.
— Я пойду, но я все скажу: все, что на моей груди
(тутъ показалъ онъ рукою на звѣзды и кресты), выслужилъ
я, кромѣ вотъ этого Станислава, въ битвахъ, въ сраже-
ніяхъ, выслужилъ моею кровью, а не маршировкою (при
этихъ словахъ Веревкинъ вытянулъ свою ногу); ноги мои
изранены, я не могу ихъ вытягивать, какъ этого вы тре-
буете. Я бѣдный дворянинъ, у моего отца было только
15 душъ крестьянъ, но я русскій родовой дворянинъ, дослу-
жился, еще повторяю вашему высочеству, моею кровью до
генеральскаго чина и въ теченіе моей сорокалѣтней службы
176
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
въ офицерскомъ чинѣ не былъ арестованъ, теперь же вы
меня, шестядесятилѣтняго старика, въ генеральскомъ чинѣ,
арестуете, и этимъ, ваше высочество, скажу вамъ смѣло,
оскорбляете не только меня, но и всѣхъ въ моемъ лицѣ
офицеровъ ...
Великій князь, во все время рѣчи Веревкина, едва сдер-
живалъ свое нетерпѣніе и, наконецъ, снова сказаль ему:
— Перестаньте, извольте, я вамъ говорю, идти подъ
арестъ.
— Я пойлу, ваше высочество,—отвѣчалъ Веревкинъ; —
куда прикажете?
— Куда вамъ угодно.
— А вотъ сюда — подъ бѣлаго Орла, куда вы всѣхъ
сажаете, — и съ этими словами старикъ медленно по-
шелъ на гауптвахту Саксонской площади (.Русская Стар.*
1892, октябрь, 76, 77).
Кто примирился бы?
Л. Н Толстой далъ отвѣтъ на этотъ послѣдній
вопросъ удивительною фигурою офицера изъ рус-
скихъ нѣмцевъ, Альфонса Карловича Берга, — однимъ
изъ тѣхъ толстовскихъ шедевровъ, въ которыхъ
юмористическое изображеніе такъ ярко, что еще ли-
нія, и оно перейдетъ въ карикатуру. Но увѣрен-
ная и искусная рука великаго художника никогда не
ошибалась этою линіей. Карикатуръ въ альбомѣ
своемъ Л. Н. почти не оставилъ (болѣе того, Когда
онъ нарочно хотѣлъ ихъ дѣлать, онѣ ему не удава-
лись, оказывались грубы и неубѣдительны, — до-
статочно вспомнить хотя бы слабое „Воскрешеніе
ада"), но каждая шутка его карандаша застыла чьимъ-
либо фамильнымъ портретомъ, обобщающимъ, по-
добно полотнамъ Веласкеца, цѣлый типъ на протя-
женіи цѣлой эпохи. Таковъ Бергъ. Въ эпоху „Войны
и мира" время Берговъ еще не расцвѣло. Оно было
впереди. Когда изучаешь несчетныя записки нико-
лаевскихъ генераловъ, наполняющія пятьдесятъ лѣтъ
Офицерство.
177
„Русскаго Архива" и „Русской Старины", тѣнь тол-
стовскаго Берга почти неотступно стоитъ передъ
глазами, и такъ и хочется спросить ее:
— Ваше превосходительство, да неужели вы из-
волили скончаться не въ фельдмаршальскомъ чинѣ?
Въ „Войнѣ и мирѣ" Бергъ — еще лишь ку-
колка: бабочка будущаго военно-административнаго
величія только въ ней назрѣваетъ, — романъ по-
кидаетъ его въ 1812 году „уже полковникомъ съ
Владимиромъ и Анной на шеѣ", занимающимъ „по-
койное и пріятное мѣсто помощника начальника
штаба помощника перваго отдѣленія начальника
штаба второго корпуса".
Но, зато, какъ умѣлъ Толстой сгруппировать
всѣ генеральскія обѣщанія, которыя заключаются въ
этой самодовольной куколкѣ. Въ числѣ типическихъ
сценъ, сквозь которыя проводитъ Берга великій пи-
сатель, не забылъ онъ поставить этого лакея въ
военномъ мундирѣ и въ столкновеніе съ вел. кн. Кон-
стантиномъ Павловичемъ.
Бергъ съ наслажденіемъ разсказалъ, какъ великій князь
(Константинъ Павловичъ), очень разгнѣванный, подъѣхавъ
къ нему, закричалъ „арнауты“ (арнауты — была любимая
поговорка цесаревича, когда онъ былъ въ гнѣвѣ) и потре-
бовалъ ротнаго командира. Повѣрите ли, графъ, что я ни-
чего не испугался, потому что я зналъ, что я правъ. Я,
знаете, графъ, не хвалясь, могу сказать, что я приказы въ
полку наизусть знаю и уставъ тоже знаю, какъ Отче нашъ
на небесѣхъ. Поэтому, графъ, у меня по ротѣ упущеній
не бываетъ. Вотъ моя совѣсть и спокойна. Я явился
(Бергъ привсталъ и представилъ въ лицахъ, какъ онъ съ
рукой къ козырьку явился. Дѣйствительно, трудно было
изобразить въ лицѣ болѣе почтительности и самодовольства).
Ужъ онъ меня пушилъ, какъ это говорится, пушилъ, пу-
шилъ, пушилъ не на животъ, а на смерть, какъ говорится,
и арнауты, и черти, и въ Сибирь, — говорилъ Бергъ, про-
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 12
178
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ницательно улыбаясь. — Я знаю, что я правъ, и потому
молчу, не такъ ли, графъ? — Что, ты нѣмой, что ли? —
онъ закричалъ. — Я все молчу. Что же вы думаете, графъ?
На другой день и въ приказѣ не было: вотъ что значитъ
не потеряться.
Тѣ, кто не обладалъ смиренномудріемъ Берговъ,
выходили изъ подобныхъ столкновеній далеко не
такъ счастливо. На почвѣ грубаго обращенія вели-
кихъ князей и подражавшаго имъ генералитета съ
офицерами выходило множество зловѣщихъ исторій,
кончавшихся очень печально. Василій Сергѣевичъ
Норовъ служилъ въ лейбъ-егерскомъ полку и считался
служакою, страстно любившимъ военное дѣло. Одна-
жды великій князь Николай Павловичъ, командовав-
шій гвардейскимъ корпусомъ, при фронтѣ разругалъ
Норова и, топнувши ногою по землѣ, обрызгалъ его
грязью. Норовъ подалъ въ отставку, и то же сдѣ-
лали всѣ офицеры полка. Это было сочтено за
бунтъ. Норовъ и многіе офицеры были переведены
тѣми же чинами въ армейскіе полки. Норовъ вскорѣ
вышелъ въ отставку, поселился въ Москвѣ, сошелся
здѣсь съ декабристами и очутился въ ихъ числѣ.
Разумѣется, при вахтпарадномъ „капральскомъ" на-
правленіи, какое приняло русское военное дѣло,
сплошь пропитавшееся безпощадною аракчеевщиною,
спесивые Норовы и гуманные Волконскіе оказались
куда менѣе ко двору, чѣмъ Шварцы и Берги.
Еще злѣйшимъ факторомъ дикости и грубости
военныхъ нравовъ было военное министерство, упра-
вляемое ужъ воистину остервенившимся волкомъ въ
лицѣ графа А. А. Аракчеева. Непристойные нравы-
этого вѣдомства подъ гнетомъ аракчеевщины изобра-
жены Л. Н. Толстымъ довольно широко: пріемной
Аракчеева и встрѣчѣ съ нимъ князя Андрея Болкон-
Офицерство
179
скаго Л. Н. отдалъ цѣлую IV главу третьей части
второго тома „Войны и мира". Но въ короткомъ
эпизодическомъ очеркѣ Л. Н., конечно, не могъ на-
писать ужасной фигуры Аракчеева во всемъ ея безо-
бразіи, во всей глубинѣ разврата душевнаго, который
этотъ человѣкъ вносилъ въ армію. Аракчеевъ Л. Н-
Толстого неотесанъ, но сравнительно вѣжливъ. На то,
что эта ворчливая собака — бѣшеная и способна
страшно кусаться, намекаютъ въ „Войнѣ и мирѣ"
только эти строки:
Но какъ только растворялась дверь, на всѣхъ лицахъ
выражалось мгновенно только одно — страхъ. Князь Ан-
дрей попросилъ дежурнаго другой разъ доложить о себѣ
но на него посмотрѣли съ насмѣшкой и сказали, что его
чередъ придетъ въ свое время. Послѣ нѣсколькихъ лицъ,
введенныхъ и выведенныхъ адъютантомъ изъ кабинета ми-
нистра, въ страшную дверь былъ впущенъ офицеръ, пора-
зившій князя Андрея своимъ униженнымъ и испуганнымъ
видомъ. Аудіенція офицера продолжалась долго. Вдругъ
послышались изъ-за двери раскаты непріятнаго голоса,
и блѣдный офицеръ, съ трясущимися губами, вышелъ оттуда
и, схвативъ себя за голову, прошелъ черезъ пріемную.
Если бы начать иллюстрацію этой сравнительно
мягкой характеристики романиста мемуарными фак-
тами, ихъ пришлось бы выписать цѣлые томы. Огра-
ничусь нѣкоторыми, избѣгая слишкомъ ужъ попу-
лярныхъ. Вотъ — разсказъ государственнаго секре-
таря В. М. Марченки:
— Власть его была неимовѣрна: въ крѣпости сажалъ безъ
доклада государю. При мнЬ призванъ былъ егерскій шефъ,
помнится, полковникъ Жилка, и разруганъ за то, что при
полку нашелъ графъ Аракчеевъ множество чухонскихъ
подводъ. Объясненія Жилки, что полкъ его новый, что
онъ выступилъ съ двумя ротами изъ Сибири, формировалъ
его, не останавливаясь, на маршѣ до Нѣмана, а оттуда
12*
180
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
тотчасъ по прибытіи, обращенъ въ Финляндію, обоза же
не могъ онъ строить на походѣ, но заказалъ въ Москвѣ,
который, вѣроятно, и готовъ теперь, въ такое привели
изступленіе графа Аракчеева, что онъ, не помня себя, за-
кричалъ: „Ты еще разговорился: нѣтъ, братъ, не старая
пора; я царю сказалъ, что я за все отвѣчаю и чтобъ онъ
въ мелочи не мѣшался; да и покамѣстъ буду отвѣчать, не
одну шкуру съ васъ сдеру, ты сгніешь прежде у меня въ
крѣпости, чѣмъ царь узнаетъ*, — и съ симъ словомъ, обра-
тясь къ адъютанту, графу Апраксину, сказалъ: „Отведи
его въ крѣпость, а оттуда ступай въ Измайловскій полкъ,
возьми обозъ, и чтобъ полкъ проходилъ чрезъ городъ съ
своимъ обозомъ; а Измайловскій полкъ получитъ деньги на
счетъ этого командира татарской орды*. Все въ одну ночь
и исполнено („Русская СтарЛ 1896, мартъ, 490).
Аракчеевъ давалъ тонъ, по которому пѣли арак-
чеевцы. У нихъ не вывозило и точное знаніе устава,
которымъ такъ самодовольно хвалился Альфонсъ
Карловичъ Бергъ.
Въ томъ же 1822 году, на репетиціи царскаго смотра,
полковой командиръ, вызвавъ прапорщика Соллогуба на
середину полка, приказалъ ему учиться маршировать.
— Г. Полковникъ, — отвѣтилъ Соллогубъ, — въ уставѣ
сказано, что если полковой или баталіонный командиръ
найдетъ нужнымъ учить офицеровъ, то долженъ пригласить
ихъ на свою квартиру или въ другое приличное мѣсто, а
не дѣлать этого на плацу, передъ цѣлымъ полкомъ. По-
этому, г. полковникъ, я не могу исполнить вашего при-
казанія.
— Адъютантъ! — неистово возопилъ фонъ-Фрикенъ.—
Возьмите у него шпагу и отведите его на гауптвахту.
Юношу предали суду, по приговору котораго онъ былъ
разжалованъ въ рядовые въ одинъ изъ армейскихъ пол-
ковъ, и черезъ шесть лѣтъ, въ турецкую кампанію 1828 года,
былъ убить („Гр. А. А. Аракчеевъ*, воспоминанія полк.
А. К. Грнббе, „Русская Стар.- 1875, январь, 93).
Наказанія, которымъ подвергались офицеры за служеб
ные проступки, обыкновенно не только не соотвѣтствовали
значенію мелкихъ упущеній по службѣ, но и явно противо-
Офицерство.
181
рѣчили существовавшимъ въ то время правиламъ о дисци-
плинарныхъ взысканіяхъ. Нерѣдко, напримѣръ, офицеръ,
за какую-нибудь ошибку во фронтѣ, или за неисправность
во время дежурства по поселенной ротѣ или въ караулѣ,
арестовывался на недѣлю, а не то и на мѣсяцъ, на
хлѣбѣ и водѣ. Одного офицера гренадерскаго графа
Аракчеева полка, поручика Клейника, арестованнаго бата-
ліоннымъ командиромъ на гауптвахтѣ, командиръ полка,
полковникъ фонъ-Фрикенъ хотѣлъ было посадить въ аре-
стантскую комнату нижнихъ чиновъ, между которыми были
люди, судимые за убійство и содержащіеся въ оковахъ, и
если не сдѣлалъ этого, то единственно вслѣдствіе энерги-
ческаго сопротивленія Клейника исполнить незаконное при-
казаніе своего начальника.
Это возмутительное дѣло взорвало офицеровъ
и на инспекторскомъ смотру они заявили претензію.
Въ то же время, не надѣясь на результаты заявлен-
ной претензіи, они рѣшили жаловаться лично госу-
дарю на предстоящемъ высочайшемъ смотру. И жалко,
и смѣшно читать, до какой степени безправными
чувствовали себя эти люди. Предстоящую законную
жалобу имъ пришлось организовать, какъ настоящій
заговоръ, даже съ особою присягою.
Послѣ неоднократныхъ совѣщаній они положили сдѣ-
лать это такъ: когда государь, по окончаніи смотра, будетъ
объѣзжать войска и благодарить за службу, то всѣмъ офи-
церамъ, — конечно, участвовавшимъ только въ заговорѣ, —
встать на колѣни и, обратя этимъ на себя вниманіе госу-
даря, выразить свою претензію. Но такъ какъ заговорщики
не были вполнѣ увѣрены другъ въ другѣ и сомнѣвались,
что каждый изъ нихъ не спасуетъ въ рѣшительную минуту
и выполнитъ данное обѣщаніе, то и нашли необходимымъ
связать себя взаимною присягою. Съ этою цѣлью, по окон-
чаніи послѣдней репетиціи смотра, все общество собралось
въ квартирѣ капитана Матвѣева, куда пригласили и
младшаго полкового священника, отца Тимоѳея Камча-
това; но лишь только этотъ послѣдній успѣлъ надѣть
епитрахиль и провозгласить: „Мы, нижеподписавшіеся!..",
какъ вдругъ, о ужасъ! входить фонъ-Фрикенъ...
182 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
•— Что здѣсь за сборище? — крикнулъ онъ. — По-
чему ротные командиры пустили свои роты при однихъ
фельдфебеляхъ?
Само собою разумѣется, что появленіе фонъ-Фрикепа,
котораго офицеры называли „полковымъ воротилой**, а сол-
даты — „Ѳедоромъ Кулаковымъ**, произвело на заговор-
щиковъ то же дѣйствіе, какъ паденіе бомбы, и разстроило
всѣ ихъ предположенія.
Изъ всей собравшейся тутъ компаніи не потерялся,
кажется одинъ только поручикъ Евфимовъ, который вы-
шелъ впередъ и объяснилъ грозному полковнику, что они
собрались съ цѣлью отслужить общій молебенъ о благопо-
лучномъ окончаніи предстоявшаго высочайшаго смотра, для
сего и пригласили „батюшку**. Какъ ни казалось такое
объясненіе естественнымъ, но фонъ-Фрикенъ не обратилъ
на него никакого вниманія и разогналъ всѣхъ по своимъ
мѣстамъ. Первымъ поспѣшилъ отретироваться отецъ Ти-
моѳей.
Результаты какъ заявленной, такъ и предпола-
гавшейся претензіи были удивительные.
Выйдя изъ кабинета въ залу, гдѣ были собраны офи-
церы, Аракчеевъ, безъ всякаго привѣтствія и не отвѣтивъ
на ихъ поклонъ, обратился къ нимъ съ вопросомъ:
— Вы хотите жаловаться государю на меня?
Офицеры молчали... Не дождавшись отвѣта, графъ
повторилъ:
— Вы хотите жаловаться государю на своего полко-
вого командира, а это все равно, что на меня. Я же вамъ
скажу, что государь мой другъ, и жаловаться на меня
можно только одному Богу!.. Когда государь, — продол-
жалъ Аракчеевъ, — осмотритъ полкъ и уѣдетъ, тогда я
разберу ваше дѣло. Въ службѣ для меня всѣ равны: бу-
детъ виноватъ полковой командиръ — я ему не прощу; а
если вы окажетесь виноватыми, прошу не погнѣваться на
меня, передайте это вашимъ товарищамъ, — съ этими сло-
вами графъ отпустилъ озадаченныхъ офицеровъ.
Въ виду такого категорическаго обѣщанія Арак-
чеева разобрать претензію, офицеры, все еще на-
дѣявшіеся встрѣтить въ немъ если не защиту отъ
Офицерство.
183
произвола фонъ-Фрикена, то хотя справедливость,
рѣшили не приносить жалобу государю и ждать
чѣмъ разсудитъ ихъ дѣло шефъ полка.
Скоро Аракчеевъ, дѣйствительно, разсудилъ... Дня
черезъ четыре по окончаніи высочайшаго смотра и по
отъѣздѣ государя въ квартиру начальника штаба военныхъ
поселеній, генералъ маіора Клейнмихеля, потребованы были
штабсъ-капитанъ Ивановъ, поручики: Титковъ и Клейникъ,
подпоручикъ Евфимьевъ и прапорщикъ Галкинъ, всѣ, вѣ-
роятно, по назначенію фонъ-Фрикена. Къ тому же времени
туда былъ вызванъ маіоръ одного изъ егерскихъ резерв-
ныхъ баталіоновъ, квартировавшихъ въ полковомъ округѣ
для работъ, Брезгунъ. Съ почтовой станціи приведены
были четыре тройки, и поручикъ Клейникъ съ фельдъеге-
ремъ отправленъ въ Шлиссельбургскую крѣпость, а осталь-
ные четыре офицера, съ маіоромъ Брезгуномъ, въ баталіоны
Оренбургскаго отдѣльнаго корпуса, о переводѣ ихъ въ ко-
торые послѣдовалъ 27 іюля 1822 года высочайшій приказъ;
поручикъ же Клейникъ, высидѣвъ шесть мѣсяцевъ въ ка-
зематѣ Шлиссельбургской крѣпости, былъ отставленъ отъ
службы.
Судьба разжалованныхъ офицеровъ въ александ-
рово время была нерадостна. О ней никакъ нельзя
судить по разжалованному Долохову въ „Войнѣ и
мирѣ*4. Кто не помнитъ знаменитой сцены между
полковымъ командиромъ („червоннымъ королемъ*4)
и Долоховымъ, на кутузовскомъ смотру въ Браунау.
— Кааакъ стоишь? Гдѣ нога? Нога гдѣ? — закричалъ
полковой командиръ съ выраженіемъ страданія въ голосѣ,
еще человѣкъ за пять не доходя до Долохова, одѣтаго въ
синеватую шинель.
Долоховъ медленно выпрямилъ согнутую ногу и прямо,
своимъ свѣтлымъ и наглымъ взглядомъ, посмотрѣлъ въ
лицо генерала.
— Зачѣмъ синяя шинель? Долой... Фельдфебель! Пе-
реодѣть его... дря... —онъ не успѣлъ договорить.
184
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
— Генералъ, я обязанъ исполнять приказанія, но не
обязанъ переносить... — поспѣшно сказалъ Долоховъ.
— Во фронтѣ не разговаривать!.. Не разговаривать,
не разговаривать!..
— Не обязанъ перенос ть оскорбленія, — громко,
звучно договорилъ Долоховъ.
Глаза генерала и солдата встрѣтились. Генералъ замол-
чалъ, сердито оттягивая книзу тугой шарфъ.
— Извольте переодѣться, прошу васъ, — сказалъ онъ
отходя.
Здѣсь я опять-таки не въ состояніи отрицать,
что, можетъ быть, Толстому былъ извѣстенъ какой-
либо индивидуальный случай, оправдывающій его
картину, но беру на себя смѣлость утверждать, что
случай этотъ не имѣлъ въ себѣ ничего типиче-
скаго, — болѣе того: онъ настолько исключите-
ленъ, — особенно въ виду отягчающаго условія,
что столкновеніе происходитъ во фронту, — что
почти невѣроятенъ. Мемуары разжалованныхъ и ихъ
родныхъ сохранили намъ, къ сожалѣнію, совсѣмъ
иныя, гораздо болѣе трагическія, впечатлѣнія. Сва-
литься въ нижніе чины для офицера было совсѣмъ
не шуткою. Бѣлый ременный крестъ и ранецъ рав-
няли всѣхъ и доставались жутко даже Долоховымъ,
которымъ временная солдатская доля выпадала за
пьяныя шутки въ родѣ купанья въ Мойкѣ медвѣдя съ
привязаннымъ квартальнымъ на спинѣ, не говоря уже
о такихъ разжалованныхъ, по политическимъ причи-
намъ или дворцовой немилости, которые сдавались
въ ряды арміи съ намекомъ непосредственному на-
чальству, что недурно бы этихъ непріятныхъ го-
сподъ — по тогдашнему техническому выраженію —
„вывести въ расходъ*. Кому неизвѣстно, какъ
тяжко легло разжалованіе на жизнь декабристовъ,
какъ многимъ изъ нихъ солдатская шинель стала
саваномъ или открыла дорогу къ сумасшествію?
Офицерство.
185
Несчастная судьба Петра (Бестужева) бросила его въ
лапы одного изъ тѣхъ животныхъ, которыя носятъ названіе
„бурбоновъ11. — Держа его въ кавказскія жары въ полной
аммуниніи, подъ ружьемъ въ раненой рукѣ, онъ его въ
три мѣсяца доконалъ. Всѣ усилія братьевъ Александра и
Павла возвратить разсудокъ Петру — остались тщетны.
Наконецъ, его прислали къ матушкѣ въ деревню въ окон-
чательномъ сумасшествіи, которымъ онъ мучилъ и мать и
сестеръ цѣлыя семь лѣтъ. Болѣзнь доросла до ужасаю-
щихъ симптомовъ. Опасеніе за его, за собственную ихъ
жизнь, опасеніе сгорѣть въ пожарѣ дома, что повторялось
нѣсколько разъ, заставило мать обратиться съ просьбою къ
начальнику штаба жандармовъ Бенкендорфу, съ покорнѣй-
шею просьбою: помѣстить брата Петра въ заведеніе ума-
лишенныхъ герцога, бывшее на 11-й верстѣ отъ столицы
по петергофской дорогѣ. Но Бенкендорфъ рѣшилъ „въ
просьбѣ отказать, такъ Какъ это заведеніе очень близко отъ
столицы11. — Впослѣдствіи однако дано было позволеніе
матери помѣстить брата Петра въ это заведеніе. — Онъ
былъ тамъ помѣщенъ и черезъ три мѣсяца умеръ (Записки
М. А. Бестужева, „Русская СтарЛ 1870, 258).
Потрясающими фактами тиранства, жертвою ко-
тораго становились разжалованные, полны интересныя
воспоминанія объ аракчеевщинѣ полковника А. К.
Гриббе („Русская Стар.“ 1875 и 1885 гг.). Необычайно
талантливый самородокъ (выслужился изъ ямщиковъ),
но нечистый на руку, батальонный командиръ Грена-
дерскаго имени Аракчеева полка, маіоръ Ѳ. Е.
Ефимовъ, по претензіи одной изъ командуемыхъ имъ
ротъ, попалъ подъ слѣдствіе.
По окончаніи слѣдствія дѣло было представлено на
разсмотрѣніе графа Аракчеева, который не долго думая,
конфирмовалъ такъ: „По высочайшему повелѣнію имени
моего полка маіоръ Ефимовъ лишается чиновъ и орденовъ
и записывается въ рядовые въ тотъ же полкъ графа
Аракчеева*.
Когда дежурный по полку, капитанъ Дядинъ, прочелъ
Ефимову конфирмацію и приказалъ ему надѣть солдатскую
186 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
шинель, тотъ совершенно спокойно, съ полнѣйшимъ само-
обладаніемъ, снялъ съ себя свой сюртукъ съ эполетами и,
принимая поданную ему сѣрую шинель, сказалъ:
— Здравствуй, моя старая знакомая! Опять намъ при-
шлось свидѣться съ тобой!
Надѣвъ шинель, Ефимовъ громко провозгласилъ:
— Здравія желаю, ваше благородіе! Въ какую роту
прикажете явиться?
И принялся солдатствовать, точно отродясь не
носилъ эполетъ.
Безпощадно суровый прежде къ своимъ подчиненнымъ,
не знавшій, кажется, жалости при наказаніи провинившихся
подначальныхъ ему людей, Ѳедоръ Ефимовъ теперь,
словно, переродился, точно постигшее его несчастье при-
несло для него какое-то откровеніе свыше о необходимости
братской любви между людьми и милосердія къ нимъ...
Каждый изъ его новыхъ сотоварищей — солдатъ, въ слу-
чаѣ какой-либо невзгоды или затрудненія, обращался къ
нему, и онъ дѣйствительно помогалъ чѣмъ могъ—дѣломъ,
словомъ, совѣтомъ, участіемъ... Глядя на этого человѣка,
одиннадцать лѣть носившаго эполеты, пользовавшагося
особенною любовью Аракчеева, не слышавшаго въ немъ,
что называется, души; лично извѣстнаго государю, который
всегда благосклонно и привѣтливо относился къ этому
фавориту своего друга, видя, съ какою душевною твер-
достью и силою воли онъ несъ выпавшій на его долю тя-
желый крестъ, невольно удивлялся и жалѣлъ, что такая
замѣчательная душа была зашита въ такую грубую обо-
лочку ...
По всей вѣроятности, эта нравственная метамор-
фоза и добила окочательно Ефимова, сдѣлавъ его,
въ глазахъ безсердечной аракчеевщины, „опаснымъ
элементомъ14, „горючимъ матеріаломъ
Въ 1825 году 2-я гренадерская рота, которою коман-
довалъ когда-то Ефимовъ, при инспекторскомъ опросѣ пол-
ковымъ командиромъ, фонъ-Фрикеномъ, заявила какую-то
претензію и на самого полкового командира, при чемъ, въ
смѣлыхъ выраженіяхъ, настойчиво и рѣшительно требовала
для себя какихъ-то уступокъ и льготъ. Будучи заведены
Офицерство.
187
при опросѣ, направо и налѣво, въ кружокъ, люди сплоти-
лись очень тѣсно и слишкомъ близко подвинулись къ фонъ-
Фрпкену, который, опасаясь какого-либо насилія, бросился
въ толпу, пробился изъ круга, сѣлъ на дрожки и уѣхалъ.
Вслѣдъ ему раздалось нѣсколько голосовъ, по всей вѣроят-
ности, повторявшихъ заявленныя уже просьбы, но что, ко-
нечно, было противно установившемуся порядку службы и
правиламъ строгой воинской дисциплины.
Послѣдовала личная аракчеевскаа расправа, „о
подробностяхъ которой лучше умолчу: это былъ по-
истинѣ, Шемякинъ судъ, — били и виноватыхъ и
правыхъ, и послѣднимъ, какъ это подчасъ водится
и донынѣ, досталось, пожалуй, еще больше чѣмъ
первымъ".
Въ этотъ день я былъ въ караулѣ при полковомъ
штабѣ и принималъ подъ арестъ нѣсколько десятковъ посе-
лянъ-хозяевъ, въ томъ числѣ и фельдфебеля 2-й гренадер-
ской роты. Послѣ всѣхъ, за усиленнымъ конвоемъ, при
офицерѣ, привели Ѳедора Ефимова и унтеръ-офицера Алфи-
мова, съ приказаніемъ посадить ихъ въ темный казематъ,
подъ замокъ, что, конечно, и было тотчасъ исполнено мною
Спустя част по приводѣ этихъ двухъ арестантовъ, явился
и самъ Аракчеевъ, ведя на казнь главныхъ зачинщиковъ
„возмущенія". Караулъ вышелъ въ ружье, отдалъ честь,
съ пробитіемъ похода, Аракчеевъ подошелъ ко мнѣ и спро-
силъ:
— Гдѣ Ефимовъ?
— По приказанію вашего сіятельства посаженъ въ
темный каземать.
— Показать мнѣ его, — повелительно крикнулъ графъ.
Я распустилъ караулъ и повелъ Аракчеева наверхъ,
во второй этажъ, гдѣ быль заключенъ несчастный страда-
лецъ.
Ефимова вывели... Аракчеевъ злобно посмотрѣлъ на
него и скорѣе проскрипѣлъ, чѣмъ проговорилъ:
— Неблагодарный негодяй!.. Желѣза! — неистово за-
кричалъ онъ вслѣдъ затѣмъ...
Чего другого, а этого добра, также какъ палокъ и ро-
188 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
зогъ, на нашей гауптвахтѣ всегда было въ изобиліи: по-
этому кандалы сейчасъ же были принесены.
— Заковать наглухо! —крикнулъ графъ.
Кузнецъ былъ подъ рукой. Сняли съ несчастнаго Ефи-
мова краги, которыя тогда еще носили, и надѣли на него
«арестантскія шпорыАракчеевъ оставался до самаго кон-
ца этой операціи, точно наслаждаясь униженіемъ своего
бывшаго любимца, котораго онъ теперь ненавидѣлъ. Когда
прозвучалъ послѣдній ударъ кузнечнаго молота и все было
кончено, Аракчеевъ толкнулъ Ефимова въ шею. Тотъ, съ
непривычки къ оковамъ, едва было не упалъ отъ этого
подзатыльника и, обернувшись кь графу, громко прогово-
рилъ:
— Ваше сіятельство, видитъ Богъ, невинно страдаю!
— Поставь имъ ушатъ! дверь на замокъ, и чтобы всегда
была запечатана. По два фунта хлѣба и ведро воды! —
грозно крикнулъ Аракчеевъ, обратившись ко мнѣ.
Нечего и говорить, что приказаніе это свято испол-
нилось и переходило въ сдачу, при смѣнѣ караула.
Командира 2-й гренадерской роты, капитана Мильков-
скаго, перевели за эту исюрію въ сибирскіе гарнизоны;
фельдфебель той же роты разжалованъ былъ въ рядовые,
а черезъ мѣсяцъ послѣдовалъ приказъ и о томъ, что „ря-
довой, изъ дворянъ, Ѳедоръ Ефимовъ переводится въ ар-
мейскій полкъ*4, куда по снятіи съ него оковъ, онъ былъ
отправленъ по этапу.
За что пострадалъ несчастный Ѳедоръ Ефимовъ,
совершенно непричастный ко всему этому дѣлу,
одинъ Богъ знаетъ. Вѣроятно личность этого слу-
жаки, умнаго, смѣтливаго и при томъ коротко зна-
комаго со всѣми тонкостями ротнаго и полковаго
хозяйства былого времени, мозолила глаза начальству,
которое видѣло въ немъ лишняго и не совсѣмъ бе-
зопаснаго свидѣтеля своихъ продѣлокъ по экономи-
ческой части . .. Придраться къ Ефимову изъ-за ка-
кихъ-либо упущеній по службѣ — не могли: онъ
былъ всегда исправенъ и велъ себя безукоризненно;
оставалось одно — припутать его какъ-нибудь къ
Офицерство.
189
скандальной исторіи и такимъ образомъ избавиться
отъ него. Сочинили какія-то подстрекательства и
вредное вліяніе, оказываемое Ефимовымъ на солдатъ
той роты, которою онъ командовалъ прежде; но,
кажется, и не подумали о томъ, что, вслѣдствіе жа-
лобы именно этихъ-то людей, Ефимовъ и попалъ
изъ маіоровъ въ рядовые. Впрочемъ, несмотря на
всю пристрастность произведеннаго надъ Ефимо-
вымъ слѣдствія, виновность его въ дѣлѣ „возмуще-
нія" 2-й гренадерской роты не была доказана, и онъ
былъ удаленъ изъ полка, такъ называемымъ, адми-
нистративнымъ распоряженіемъ. Ни правильнаго
слѣдствія, ни праведнаго гласнаго суда въ то
время еще не было, и старая пословица: „У силь-
наго всегда безсильный виноватъ" ежедневно оправ-
дывалась на дѣлѣ.
Физически и нравственно могучая натура Ефимова
выдержала всѣ испытанія, онъ блистательльно отли-
чился въ персидскомъ походѣ 1827 года, былъ про-
изведенъ въ унтеръ-офицеры, получилъ изъ соб-
ственныхъ рукъ Паскевича Георгіевскій крестъ________
Но, очевидно, и тамъ, въ глазахъ начальства, раз-
жалованный майоръ продолжалъ считаться „опаснымъ
элементомъ", потому что послѣ войны его поспѣ-
шили уволить въ чистую, съ „награжденіемъ чина
14-го класса", чѣмъ Ефимовъ страшно обидѣлся.
„Я поѣхалъ въ Петербургъ, явился къ военному ми-
нистру и обратился къ нему съ просьбою о переименованіи
меня въ прапорщики, сказавъ, что отъ роду не бывалъ въ
14-мъ классѣ, какимъ-то регистраторомъ. Просьба моя
была уважена, и вотъ — теперь я, Божьею и царскою ми-
лостью, отставной прапорщикъ !а
При этихъ словахъ Ефимовъ горько усмѣхнулся.
Толстовскій Долоховъ едва попробовалъ разжа-
лованія — всего нѣсколько мѣсяцевъ („до перваго
190 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
дѣла — эполеты!"). Это опять лишь счастливый
случай, потому что, обыкновенно, александро-арак-
чеевскіе разжалованные тянули солдатскую лямку го-
дами. Ихъ не выручила изъ напрасной бѣды даже
перемѣна царствованія и опала Аракчеева. Такъ, пра-
порщикъ Соллогубъ (см. выше), разжалованный въ
1822 году за отказъ исполнить незаконное требо-
ваніе командира полка (пресловутаго фонъ-Фрикена),
пробылъ рядовымъ шесть лѣтъ и въ турецкую кам-
панію 1828 года рядовымъ же убила его непріятель-
ская пуля. Прапорщикъ Духонинъ пробылъ рядо-
вымъ девять лѣтъ, возвративъ себѣ чинъ только въ
польскую кампанію 1831 года. Ужасная вина этого
Духонина заключалась въ томъ, что, получивъ отъ
ротнаго командира безтолково и безграмотно напи-
санную бумагу, онъ, съ досады, обмолвился при
фельдфебелѣ словами: „Какой это дуракъ писалъ?"
Фельдфебель донесъ ротному, тотъ обидѣлся и до-
несъ полковому командиру, и вотъ — судъ, арак-
чеевская конфирмація, и человѣкъ на 9 лѣтъ сол-
датъ. Правда, вышеупомянутый майоръ Ефимовъ
солдатствовалъ только два года, такъ за то же — и
пришлось ему отличиться на первый-то чинъ: благо-
даря ему, была взяга какая-то персидская крѣпость.
Любопытно то обстоятельство, что рѣшительно
всѣ офицеры, дѣйствующіе въ романѣ Толстого,
сдѣлались таковыми безъ подготовки военно-учеб-
наго заведенія. Естественно поэтому, что ни на
одномъ изъ нихъ не видно и отпечатка этихъ „тру-
щобъ", какъ именовали впослѣдствіи корпуса свои
многіе ихъ именитые питомцы. Но естественно также,
что вмѣстѣ съ „трущобами" и питомцами трущобъ,
изъ „Войны и мира" опять выпала одна изъ инте-
реснѣйшихъ и типичнѣйшихъ главъ въ характери-
Офицерство.
191
стикѣ Александрова вѣка. Заурядную офицерскую
массу тогдашнюю не только трудно — почти невоз-
можно понять безъ принижающей человѣческое до-
стоинство школы, изъ которой она выходила.
Вотъ — порядки нѣсколькихъ военноучебныхъ
заведеній Александровой эпохи, какъ отразились они
въ мемуарахъ воспитанниковъ-современниковъ.
1. Дворянскій полкъ.
Въ 1813, 1814 и 1815 годахъ недоросли прибывали
большими партіями съ нѣсколькихъ губерній, преиму-
щественно Рязанской, Курской и Смоленской; въ числѣ
этихъ недорослей были перезрѣлыя, едва грамотныя, дѣти
мелкопомѣстныхъ дворянъ, не служащихъ, вошедшихъ въ
разрядъ однодворцевъ. Я засталъ такую тѣсноту помѣще-
нія въ Дворянскомъ полку, что на двухъ вмѣстѣ сдвину-
тыхъ кроватяхъ спали пять воспитанниковъ. Если кому,
бывало, придется встать ночью по надобности, то находилъ,
возвратясь назадъ, что спящіе товарищи заняли собою
оставленное мѣсто, и нѣтъ возможности разбудить ихъ,
чтобы заставить раздвинуться. Одно средство—лечь сверху,
на промежутокъ между двумя, и тяжестью тѣла мало-по-
малу выдавить свое прежнее мѣстечко на кровати. Пере-
воротиться на другой бокъ было дѣло несбыточное: на
какой бокъ легъ засыпая — съ того и встанешь проснув-
шись поутру. Полы въ комнатахъ не мылись, а вытира-
лись кирпичемъ и послѣ того высыпались пескомъ, что
лежало на обязанности воспитанниковъ, какъ равно чистить
себѣ платье, обувь, ружье и всю свою аммуницію. Чесотка,
цынга, зобъ, простуда — были господствующія болѣзни,
особливо послѣдняя, отъ которой много воспитанниковъ
Дворянскаго полка переселилось на Смоленское поле — мѣсто
погребенія той части Петербурга, гдѣ находился 2-й кадет-
скій корпусъ. Какъ было не простудиться даже неизнѣ-
женному, крѣпкаго тѣлосложенія, взрослому воспитаннику ?
Второй баталіонъ помѣщался въ деревянныхъ казармахъ,
нештукатуренныхъ, складенныхъ на мхѣ, рота — въ от-
дѣльной казармѣ; печи топились одинъ разъ въ сутки
192 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
даже въ самые жестокіе морозы, обыкновенно за часъ до
свѣта, отчего ночью было холоднѣе, нежели днемъ. Одѣяла
изъ солдатскаго шинельнаго сукна, — не на каждаго воспи-
танника, а одно на кровать, — не могли согрѣть ночью въ
холодныхъ казармахъ, при томъ экономно отапливаемыхъ.
Шинелей не было и не позволяли имѣть собственныхъ.
Отхожія мѣста устроены отдѣльно, въ которыя ходили
чрезъ открытый дворъ. Считаю излишнимъ объяснять въ
чемъ ходили въ отхожія мѣста ночью полусонные воспи-
танники, у которыхъ даже одѣяла были не на каждаго, —
и это въ Петербургѣ, гдѣ зимой бываетъ до тридцати гра-
дусовъ мороза! Обѣдали и ужинали въ общей залѣ съ
кадетами, въ которую нужно было пройти улицею болѣе
сга сажень, и, потомъ, холодными коридорами поротно,
строемъ, рота зА ротой. Какая бы ни была погода — дождь,
мятель, сильный морозъ, хочешь ли, не хочешь ѣсть — или
непремѣнно; а сядешь за столъ — зимою холодно, во вся-
кое время года голодно, крайне невкусно и нечисто изго-
товлено, особливо ужинъ. За то госпиталь Дворянскаго
полка былъ наполненъ больными воспитанниками до-нельзя,
Смоленское поле — умершими, а Маркевичъ за свое ко-
роткое управленіе скопилъ милліонъ рублей — благора-
зумною экономіей... (Е. И. Топчіевъ, .Дворянскій полкъ
въ царств. имп. Александра 1“, „Русская Стар.ж 1880,
августъ, 641).
Отъ тѣсноты помѣщенія и другихъ причинъ, въ 1815
году завелась чесотка у всѣхъ воспитанниковъ Дворянскаго
полка, въ большей или меньшей степени у одного противу
другого. Очистили особое помѣщеніе въ казармахъ, подъ
названіемъ карантина, куда помѣщали однихъ тѣхъ, у ко-
торыхъ чесотка распространилась по всему тѣлу, а у кого
она была только на однѣхъ кистяхъ рукъ, тѣ оставались
въ своихъ ротахъ и только ходили въ особый отдѣлъ ка-
рантина мыть руки въ щелокѣ и принимать внутрь сѣрный
порошокъ. У нѣкоторыхъ чесотка доходила даже до зло-
качественныхъ ранъ; такихъ отправляли въ госпиталь. За-
раза продолжалась до 1817 года
Ненависть къ этой омерзительной военной бурсѣ
доводила воспитанниковъ ея до актовъ истинно тра-
гическаго отчаянія — даже до самоубійствъ.
Офицерство.
19о
лучилось, что одинъ воспитанникъ, Мячиковъ, за-
стрѣлился съ отчаянія, что оставленъ отъ выпуску, по ма-
лому росту, и долженъ пробыти еще одинъ годъ, въ томъ
мѣстѣ, которое сдѣлалось ему уже невыносимымъ, — застрѣ-
лился изъ казеннаго ружья. Зарядъ попалъ въ кисть руки,
которую хотя и отрѣзали, но, упорствуя умереть, Мячи-
ковъ ночью сорвалъ перевязку и изошелъ кровью. Объ
этомъ происшествіи многіе воспитанники писали своимъ
роднымъ, а тѣ разнесли по своимъ сосѣдямъ, и такимъ обра-
зомъ узнала почти вся Россія.
2. Первый кадетскій корпусъ.
Одежда была слѣдующая: двубортный мундиръ съ зо-
лотымъ галуномъ по воротнику и на обшлагахъ, и сѣрые
брюки съ крагами. Эти солдатскія краги изъ толстой кожи
и дурно пригнанныя портили ноги кадетамъ; просидѣть въ
нихъ восемь часовъ въ классахъ была настоящая мука или
пытка потому, что ноги дѣлались отъ крагъ будто налитыя
свинцомъ.
Въ корпусѣ въ то время не было никакихъ гимнасти-
ческихъ упражненій, кадеты дѣлали весьма мало моціона,
и вслѣдствіе этого, несвойственнаго юношескимъ лѣтамъ,
костюма у многихъ кадетъ болѣли ноги и дѣлались кри-
выми. У насъ въ корпусѣ былъ тогда кадетъ Ни рхо-
хла нъ, привезенный изъ Греціи; у него болѣли ноги до
такой степени, что онъ едва передвигалъ ихъ; всходить
на лѣстницу и спускаться съ нея ему было чрезвычайно
трудно, потому что у него не сгибались ноги; ходьба его
изъ дортуара въ столовую, въ залу, или въ классы и
обратно продолжалась въ каждый конецъ едва ли не болѣе
какъ по десяти или пятнадцати минутъ, а потому
онъ всегда и всюду опаздывалъ. Зимой, во время боль-
шихъ морозовъ, изъ жалости къ нему, два сильныхъ каде-
та брали Кирхохлана подъ руки и, поднявъ на воздухъ,
несли его въ такомъ положеніи ускореннымъ шагомъ. Не-
смотря на такое болѣзненное положеніе ногъ у Кирхохлана,
онъ носилъ съ прочими кадетами солдатскія краги; нако-
нецъ корпусное начальство сжалилось надъ нимъ, и только
въ послѣднее время пребыванія его въ корпусѣ приказало
сшить ему сѣрые брюки — безъ крагъ; по вышеизложец-
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 13
194
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
нымъ обстоятельствамъ, родные Кирхохлана должны были
взять его изъ корпуса" (К. Зенденгорстъ, „Первый кадет-
скій корпусъ", „Русская Стар." 1879, февраль, 309).
Благодаря неудобству крагъ и секретнымъ порокамъ,
весьма распространеннымъ въ то время въ военно-учеб-
ныхъ заведеніяхъ, многіе кадеты дѣлались косолапыми, или
имѣли ноги колесомъ. Первые подвергались насмѣшкамъ,
но имѣть ноги колесомъ считалось своего рода шикомъ
(Посмертныя записки А. А. Одинцова, „Русская Стар." 1889,
октябрь, 301).
О тѣлесныхъ наказаніяхъ, совершенно сходныхъ съ
„солдатскими", я умолчу: всякій можетъ представить
себѣ это жестокое истязаніе. За важные проступки ви-
новные кадеты были заключаемы въ тюрьму, на недѣлю и
болѣе (мѣсто заключенія кадетъ, какъ я объяснялъ выше,
не называлось „карцеромъ"). По разсказамъ кадетъ,
находившихся въ заключеніи, эта тюрьма состояла изъ
небольшой отдѣльной комнаты, куда проникалъ слабый
свѣтъ чрезъ небольшое окошечко съ желѣзною рѣшеткой;
въ ней находилась кровать и столъ, прибитые къ полу,
кровать безъ соломенника, а вмѣсто подушки были приби-
ты доски въ наклонномъ положеніи; съ виновнаго снимали
мундиръ и надѣвали солдатскую шинель, и онъ находился
на пищѣ св. Антонія: на хлѣбѣ и водѣ. Когда оканчивался
срокъ заключенія, ротный командиръ приходилъ въ тюрьму
сопровождаемый четырьмя служителями съ пучками „ро-
зогъ", и заключенный подвергался жесгокому тѣлесному
наказанію, всегда тщательно скрываемому отъ кадетъ.
Русская пословица говоритъ: „съ одного вола двухъ
шкуръ не дерутъ!" —но корпусное начальство ея не при-
держивалось: за каждый сколько-нибудь важный просту-
покъ виновный кадетъ почти постоянно подвергался двумъ,
а иногда и тремъ наказаніямъ.
Кадеты, испытавшіе тѣлесное наказаніе, разсказывали,
будто бы розги „вымачивались въ водѣ", чтобы сдѣлать
наказаніе болѣе „чувствительнымъ". Если допустить спра-
ведливость такихъ разсказовъ, то по всей вѣроятности, это
дѣлалось безъ вѣдома ротныхъ командировъ, самими слу-
жителями, такъ какъ между ними были очень грубые и
жестокіе люди: исполняя обязанность „палачей" при экзе.
куціяхъ, они сѣкли кадетъ безъ всякой къ нимъ жалости-
Офицерство.
195
3. Морской корпусъ.
Вслѣдствіе безпрестанныхъ сѣченій въ корпусѣ обра-
зовались спартанскіе нравы, и розогъ уже не стыдились, а
гордились ими; кого чаще сѣкли за шалости и молодечество,
и кто подъ розгами не кричалъ, тотъ назывался молод-
цомъ, чугуномъ и старикомъ; это послѣднее назва-
ніе было особенно почетнымъ (Воспоминанія декабриста
А. П. Бѣляева, .Русская Стар.“ 1880, сентябрь, 29).
Въ Сухопутномъ шляхетномъ корпусѣ (первомъ
кадетскомъ) — „училище знатныхъ гражданъ", какъ
звала его Екатерина — съ 1801 по 1820 годы сви-
рѣпствовалъ „бѣлый медвѣдь", генералъ-майоръ Клин-
геръ, извѣстный поэтъ нѣмецкаго Зіиггп ипсі Пгап^-
регіосіе, другъ Гёте, но — по пристрастію къ тѣ-
леснымъ наказаніямъ — варваръ неслыханный.
Время Клингеровскаго управленія корпусомъ — пишетъ
одинъ изъ воспитанниковъ корпуса — можно безъ преуве-
личеній назвать временемъ террора. Обиліе и жестокость
введенныхъ имъ тѣлесныхъ наказаній въ настоящее время
могутъ показаться невѣроятными. Неразборчивость его и
немилосердіе выходили изъ всѣхъ границъ справедливости
и благоразумія: довольно сказать, что за самыя невинныя
дѣтскія шалости онъ опредѣлялъ отъ 30 до 50 ударовъ, но
при болѣе важныхъ число это утраивалось. Другихъ
наказаній, кромѣ розогъ, повидимому, онъ и не зналъ.
Утромъ почти ежедневно въ каждой рогѣ раздавались
вопли и крики дѣтей.
Мучилъ люто и — не устрашалъ, а только
ожесточалъ. Изъ страшной школы Клингера вышелъ
Рылѣевъ.
„Его сѣкли нещадно, — разсказываетъ Гречъ, — но
онъ старался выдержать характеръ, не произносилъ ни
малѣйшей жалобы, ни * малѣйшаго стона и, ставъ на
ноги, опять начиналъ грубить офицеру. Въ стоическомъ
перенесеніи разнообразныхъ наказаній онъ дошелъ до та-
кой степени, что охотно принималъ на себя даже вину дру-
гихъ и за нихъ ложился подъ розги Дѣлалъ ли онъ это
13*
196
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
по товариществу или изъ желанія показать себя, похва-
литься своимъ мужествомъ, своей выносливостью: во вся-
комъ случаѣ эти поступки высоко поставили его во
мнѣніи товарищей. Чуть не каждый кадетъ былъ ему чѣмъ-
нибудь обязанъ, и онъ, окруженный всеобщей любовью,
скоро сдѣлался „коноводомъ", „атаманомъ" кадетской семьи.
Первый зачинщикъ всякихъ шалостей и проказъ, онъ тѣмъ
охотнѣе становился во главѣ какого бы то ни было пред-
пріятія, чѣмъ опаснѣе оно было, чѣмъ большимъ считалось
удальствомъ и молодечествомъ.
4. Въ военно-сиротскомъ корпусѣ.
Ротные командиры Свѣчинъ и Эбергардъ „оба были
строги до чрезвычайности. Эбергардъ, чахоточный, сухд-
щавый и никогда не улыбался, сѣкъ кадетъ безъ пощады
и. кажется, самъ наслаждался до того, что многихъ полу-
мертвыми выносили въ лазеретъ, а г. Свѣчинъ не уступалъ
злостью и варварствомъ Эбергарду. Они изобрѣли, чтобы
и самыя розги были по формѣ, размачивались и парились
въ горячей водѣ. Сѣкли ими на скамейкахъ солдаты, и
нерѣдко давали до 700 розогъ и болѣе. Жестокость сихъ
варваровъ извѣстна была многимъ* (Воспоминанія Н. А.
Андреева).
Кадеты Андреевъ и Зѣничъ за то, что осмѣли-
лись безъ разрѣшенія посмотрѣть воскресный царскій
парадъ, были подвергнуты тѣлесному наказанію, подъ
присмотромъ одного изъ названныхъ палачей.
Куря сигарку, онъ мигнулъ намъ, и я первый пова-
лился на скамью. Не помню, что я чувствовалъ, пожаръ,
огонь, боль, но, къ счастью, оробѣвъ, я мало подавалъ
голосу; меня кончили и сняли. Но ужасъ былъ Зѣничу:
несчастный кричалъ во всю глотку, и его, какъ имѣющаго
хорошій голосъ, по словамъ капитана, сѣкли безъ пощады;
считавшіе, по обыкновенію, удары «прочіе кадеты сказали,
что мнѣ 80, а Зѣничу 533 удара были наградою за „любо-
пытство развода".
Довольно этихъ выписокъ, но ихъ можно про-
должать до безконечности. Мартирологъ алексан-
Офицерство.
197
дровскихъ военно - учебныхъ заведеній способенъ
наполнить цѣлые фоліанты. Можетъ быть, всѣ эти
„жестокіе нравы" и создавали ту товарищескую спло-
ченность, узко-корпоративную круговую поруку, ко-
торая была присуща и бурсѣ семинарской, какъ
описалъ ее Помяловскій, и каторгѣ Сахалинской,
какъ описалъ ее Дорошевичъ, но вырабатывала эта
школа, конечно, не „честь" — продуктъ человѣ-
ческой этики, а только „каторжную совѣсть" —
продуктъ обособленной группировки извѣстнаго ко-
личества людей, искусственно отдѣляемыхъ отъ
остального человѣчества для спеціальной дрессировки
на спеціальныя цѣли. Тамъ, гдѣ начальство разсчи-
тывало встрѣтиться не только съ „каторжною со-
вѣстью", но и съ чувствомъ чести, воспитаннымъ
самостоятельностью знатности и богатства, оно было
много осторожнѣе. Даже такіе звѣри, какъ Клин-
геръ, умѣли сдерживаться, когда дѣло шло не о не-
доросляхъ изъ бѣднаго, темнаго дворянства, а о
сыновьяхъ придворной военной и служилой знати.
Поэтому въ Пажескомъ корпусѣ —
Тѣлесное наказаніе составляло рѣдкое исключеніе. Во
все время пребыванія моего въ корпусѣ, мнѣ пришлось
только одинъ разъ присутствовать на такой экзекуціи, я
былъ уже камеръ-пажемъ. Въ рекреаціонную залу собра-
лись пажи къ разводу, куда (къ немалому удивленію всѣхъ)
явился и генералъ Клингеръ. Прочитали приказъ о на-
казаніи пажа Л* розгами. Сторожа привели его изъ кар-
цера, принесли розги и скамейку. Клингеръ все время
молчалъ, а когда Л* раздѣвали и клали на скамейку, —
вышелъ изъ залы. Тогда пажи бросились съ шумомъ на
сторожей и освободили Л*. Но Клингеръ былъ недалеко.
Онъ возвратился, схватилъ перваго попавшагося ему пажа,
втащилъ въ середину и, тряся его за воротникъ, закричалъ:
.Маіз заѵег ѵоиз ди’оп Ьгйіе роиг 8е1а“. Пажи отбѣжали
и построились по отдѣленіямъ; возстановилась тишина.
Л* положили на скамейку, началась экзекуція, и Клингеръ
198
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ушелъ, не промолвивъ болѣе ни одного слова. Къ чему
онъ относилъ свою угрозу, осталось неизвѣстно: къ воз-
станію ли пажей или къ винѣ Л*, а вина его. какъ гово-
рили, была та, что онъ, желая въ воскресенье выйти изъ
корпуса, самъ написалъ записку отъ имени родственника
къ которому отпускался (Воспоминанія камеръ-пажа, .Рус-
ская Стар.“ 1875, апрѣль, 780).
Любопытно сопоставить этотъ безнаказанный
бунтъ пажей съ вышеописанными спартанскими пра-
вами демократическихъ корпусовъ. Какъ изящно
воспитывались въ юношествѣ ихъ чувствительность
къ роіпіз сГЬоппеиг, можеть типически показать такая
сцена изъ жизни Морского корпуса:
Еще былъ такой случай: кадетъ К у з ь м и ш е в ъ, впо-
слѣдствіи контръ-адмиралъ и главный командиръ Архан-
гельскаго порта, въ чемъ-то провинился; свели виновнаго
въ дежурную, разложили на скамью; Метельскій, какъ
поэтъ своей родины, обращаясь къ барабанщику приказы-
ваетъ такъ:
— Авдѣй, пріогрѣй, а Кузьмишу по г...шу.
Я, будучи на главномъ дежурствѣ, разсмѣялся; почтен-
ный Метельскій, обращаясь ко мнѣ, сказалъ:
— Смотри, ты подъ крылышкомъ у князя, а то быть бы
тебѣ на скамьѣ.
Тотъ персоналъ офицерства, который миновалъ
военно-учебныя заведенія и начиналъ военную службу
въ строю съ нижнихъ чиновъ, — конечно, лишь въ
видѣ счастливыхъ исключеній, считалъ въ рядахъ
своихъ Николаевъ Ростовыхъ, съ прекраснымъ фран-
цузский ь языкомъ, съ десятитысячными присылами
изъ дома, сочиняющихъ стихи и музыку для роман-
совъ и т. д. Неудивительно, что юнкеръ Ростовъ,
въ которомъ играетъ богатая, сытая, образованная
молодость, вопитъ вмѣстѣ съ веселымъ нѣмцемъ-
фермеромъ: „Ез ІеЬе сііе ^ап2е \Ѵе1Н“ Печоринъ,
Офицерство.
199
богачъ и аристократъ, тоже вспоминаетъ юнкер-
ство, какъ самый веселый періодъ своей жизни.
Но вотъ — картины юнкерства, массового, какъ
сохранилось оно въ памяти тѣхъ, кто на самомъ себѣ
испыталъ этотъ веселый періодъ жизни въ Алексан-
дрову эпоху.
Г. И. Филипсомъ такъ характеризуетъ товарищей
своихъ, юнкеровъ Олонецкаго пѣхотнаго полка, въ
1823 году:
Кромѣ меня, юнкеровъ въ полку было 66. Между ними
были такіе, какъ братья Жулябины, однодворцы, вступив-
шіе въ службу, чтобы не потерять дворянскихъ правъ.
Старшій, мужикъ лѣтъ 30, привелъ двухъ братьевъ къ
полковому командиру въ лаптяхъ. Грамотѣ они знали
столько, чтобы выцарапать свое имя съ грѣхомъ пополамъ.
Но это были люди только простые и. вѣроятно, честные; а
между юнкерами были и такіе, которые были неравнодушны
къ двугривенному своего ближняго.
Совершенно ту же картину армейскаго юнкер-
ства записалъ со словъ отца своего А. Ѳ. Писемскій
(„Ветеранъ и новобранецъ"):
Привезъ меня, братецъ, въ поллЪ отпускной солдатикъ.
Парень я былъ лѣтъ пятнадцати, а рожей къ ставцу сѣсть
не умѣлъ; изь бѣдныхъ, вѣдь, какъ и ты же, дворянчи-
ковъ родомъ Нынѣшніе годы, вонъ, съ крестьянскихъ
мальчишекъ за выучку въ грамотѣ берутъ десять да двѣ-
надцать рублевъ, а за меня заплатили дьячку пять четве-
риковъ овсеца, подолбилъ я у него: ,Азъ, ангелъ, ангель-
скій, архангелъ, архангельскій, буки, Богъ, Божество, вѣди,
величество* — вотъ те и ученье все!.. Съ этимъ и на
службу поѣхалъ...
Привели меня, братецъ, этакимъ манеромъ къ этому
нашему шефу, изъ нѣмцевъ былъ, Ардаліонъ Карлычъ —
царство небесное. „Здорови ль ви, каспадинъ іварянинъ,
гитъ? Здѣсь, гитъ, арм.я дѣйствующая, надобно, чтобы
народъ былъ очень здоровый*. А я еще, братецъ, и отвѣ-
чать не умѣю какъ, да отпускной-то солдатъ, что привезъ
200 Очерки изь исторіи русскаго патріотизма.
меня, спасибо, выручилъ: „Здоровъ, гитъ, ваше высоко-
родіе: всю дорогу одинъ телѣгу смазывалъ и супонь на-
тягивалъ". — „А это карашо, гитъ: позвать, гитъ, ко мнѣ
унтеръ-офицера Соломенку*. Приходитъ, братецъ, ун геръ-
офицерина Соломенка, въ сажень ростомъ, рябой да чер-
ный, немного получше волка. „Воть тебѣ, гитъ, Соломен-
ка. на руку каспадинъ дворянинъ, держи его въ чистотѣ,
артикулу вышколи, грамотѣ пройдись, да и молитвы чтобы
зналъ*. Такъ меня, братецъ, и сдали; и вотъ по сей день
и блаженной памяти Ардаліонъ Карлычъ и Соломенка —
оба, братецъ, въ поминальникѣ у меня записаны: нельзя,—
на вѣкъ человѣкомъ сдѣлали.
Выше мы читали показаніе Тимирязева, что
вел. кн. Константинъ Павловичъ бивалъ юнкеровъ
изъ собственныхъ рукъ и сѣкалъ окончившихъ курсъ
кадетовъ, уже получившихъ производство въ офи-
церы и только не успѣвшихъ покинуть корпусъ.
Демократическое офицерство, начинавшее свою лямку
строевою службою, претерпѣвало огорченія до слезъ
отъ особъ куда меньшаго ранга, и далеко не всѣ,
подобно отцу Писемскаго, вспоминали добромъ, а не
лихомъ своихъ полковыхъ менторовъ — Ардальоновь
Карлычей и Соломенокъ.
• Я былъ зачисленъ подпрапорщикомъ въ 4-ю фузелер-
ную роту гренадерскаго графа Аракчеева полка и посту-
пилъ въ полное распоряженіе капральнаго унтеръ-офицера
Дмитрія Ефимовича Фролова, бывшаго первымъ моимъ
наставникомъ въ военной премудрости.
Фроловъ, переведенный въ 1807 году, въ числѣ
800 человѣкъ, изъ Архаровскаго полка въ Аракчеевскій,
представлялъ собою совершеннѣйшій типъ капрала стараго
времени Геркулесъ сложеніемъ, 12 вершковь роста, строй-
ный и красивый, онъ былъ страшный службистъ, строгій
къ самому себѣ и не дававшій пощады своимъ подчинен-
нымъ. Къ такому-то человѣку попалъ я въ опеку, и онъ,
своими безконечными дисциплинарными наставленіями, не-
рѣдко доводилъ меня до слезъ. Поставитъ, бывало, подъ
Офицерство.
201
ружье и начнетъ преподавать истины рекрутской школы о
томъ, какъ долженъ стоять солдатъ, пересыпая эти пунк-
тики и до сихъ поръ непонятными для меня фразами:
— Никакого художества въ васъ я не замѣчаю; но
только вы всѣми средсгвіями подавайтесь впередъ и отнюдь
на оныя не упирайтесь, да на лѣвый бокъ не наваливай-
тесь! Стыдно, стыдно плакать! Плачутъ однѣ бабы, а намъ,
молодцамъ-гренадерамъ, не приходится!- (.Гр. А. А. Арак-
чеевъ-, воспоминанія полк. А. К. Гриббе, .Русская Стар.-
1875, январь, 86, 87).
Давали ли всѣ эти истязанія, вся эта ломка че-
ловѣка, предпринимаемая во имя и во славу военной
дисциплины, результаты, приводившіе къ цѣли на-
столько близко, чтобы хоть сколько-нибудь оправды-
вать свои жестокія средства.
Современники отвѣчаютъ намъ на это отрица-
тельно.
Внѣшнее подобіе дисциплины напрягалось до
утомительныхъ преувеличеній. Истинной, внутрен-
ней, настоящей дисциплины, обусловленной созна-
ніемъ цѣльности всего военнаго организма страны,
не было.
Въ то время дисциплина въ арміи была крайне слаба,
или, лучше сказать, отсутствовала вовсе: буйство и непо-
виновеніе офицеровъ были таковыя, что часто служебныя
столкновенія начальника съ подчиненными кончались дуэлью.
Этогъ анахроническій видъ самосуда процвѣталъ такъ, что
числомъ дуэлей гордились, какъ боевыми отличіями. На-
противъ, нижніе чины находились въ полной крѣпостной
зависимости отъ своихъ начальниковъ, которые могли ихъ
истязать, грабить и морить голодомъ, сколько это имъ
вздумается. Строевое обученіе велось также отдѣльными
начальниками по личному усмотрѣнію и вкусу, потому что
общаго строеваго устава не было. Можно поэтому вообра-
зить, какъ разношерстна была армія и какъ громадна была
самостоятельность, или, лучше сказать, полный произволъ,
частныхъ начальниковъ.
Чтобы вѣрнѣе обрисовать, въ какомъ упадкѣ находи-
202
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
лась въ то время дисциплина въ войскахъ и странныя от-
ношенія подчиненныхъ къ начальникамъ, бывшихъ до воз-
вращенія войскъ изъ походовъ и послѣ оныхъ, во всѣхъ
полкахъ, разскажу, со словъ Матвѣя Ивановича Муравьева-
Апсстола, случай, бывшій въ Кавалергардскомъ полку въ
1811 году. Императрица Елисавета Алексѣевна имѣла
обыкновеніе гулят» въ Лѣтнемъ саду по утрамъ, и однажды
была испугана появившимся неожиданно въ саду смѣнен-
нымъ карауломъ Кавалергардовъ, возвращающихся въ свои
казармы; она сказала объ этомъ государю и онъ приказалъ
впредь карауламъ не проходить чрезъ Лѣтній садъ. Эска-
дронный командиръ, полковникъ Шеншинъ, пошелъ одна-
жды посмотрѣть, исполняется ли въ точности этотъ приказъ,
и, войдя въ садъ, увидѣлъ штабъ-ротмистра Авдулина, ве-
дущаго свой караулъ по одной изъ аллей. Онъ немедленно
напомнилъ ему приказъ, тотъ возразилъ, и слово за слово,
оба, одинъ другому, наговорили дерзостей. Они стрѣлялись,
и полковникъ Шеншинъ былъ убитъ. Несмоіря на это,
Авдулинь даже не быль судимъ и оставался вь полку,
какъ будто ничего не происходило („Ген. И. В. Васильчи-
ковъ", В. Д. Давыдова, „Русская Стар.“, 1873, іюнь, 7У4).
Левъ Толстой, съ обычной чуткостью къ нра-
вамъ дворянскаго сословія, уловилъ эти анти-дисци-
плинарныя буйства, заставивъ юнкера Ростова тре-
бовать удовлетворенія у полкового командира, что
ошеломило даже павлоградскихъ гусаровъ.
— Оьъ мнъ говоритъ, что я лгу... такъ пусть дастъ
мнѣ удовлетвореніе...
— Это все хорошо, никто не думаетъ, что вы трусь,
да не въ томъ дѣло. Спросите у Денисова, похоже это на
что-нибудь, чтобы юнкеръ требовалъ удовлетворенія у
полкового командира?
Денисовъ, закрутивъ усъ, съ мрачнымъ видомъ слушалъ
разговоръ, видимс, не желая вступиться въ него. На во-
просъ шіабъ-ротмистра онъ отрицательно покачалъ го-
ловой.
Дуэльныя разрѣшенія дисциплинарныхъ вопросовъ
восходили даже до высшихъ блюстителей воен-
ныхъ нравовъ, включая царствующій домъ.
Офицерство.
203
При вступленіи русскихъ в йскъ за границу Констан-
тинъ Павловичъ отдалъ по командуему имъ корпусу при-
казъ, чтобъ офицеры ни въ чемъ не отступали отъ уста-
новленной формы въ одеждѣ. На походѣ онъ увидѣлъ на
одномь кавалерійскомъ штабъ-офицерѣ, вмѣсто кивера,
шапку. Подскакавъ къ полковнику, онъ сорвалъ ее и на-
говорилъ ему рѣзкихъ словъ. Обиженный объявилъ, что
послѣ этого не можетъ оставаться на службѣ. Офицеры
признали поступокъ цесаревича оскорбительнымъ для всѣхъ
ихъ и подали въ отставку. На одной изъ дневокъ Кон-
стантинъ Павловичъ назначилъ смотръ, на которомъ объ-
явилъ, что просьбы офицеровъ объ отставкѣ удовлетворены
быіь не могутъ, но что онъ, вполнѣ сознавая себя вино-
ватымъ и удостовѣрясь, что полковникъ былъ въ шапкѣ по
уважительной причинѣ — головной боли, проситъ извине-
нія какъ у него, такь и у всѣхъ офицеровъ, а если кто и
этимъ недоволенъ, то дасть личное удовлетвореніе. Всѣ,
разумѣется, остались этимъ довольны, какъ вдругъ изъ
фронта выдѣлился одинь офицеръ, лѣтъ 19—20, и сказалъ:
„Ваше высочество изволили сейчасъ предложить личное
удовлетвореніе; позвольте же мнѣ воспользоваться такою
честью**. — „Ну, братъ, для этого ты еще слишкомъ мо-
лодъ!- — отвѣчалъ съ улыбкою цесаревичъ. Офицеръ
этотъ былъ Лунинъ, извѣстный впослѣдствіи декабристъ,
котораго цесаревичъ тщетно старался спасти отъ постигшаго
его наказанія за участіе въ заговорѣ (Е. П. Карповичъ,
„Цесаревичъ Константинъ Павловичъ*1, „Русская Стар.**,
сентябрь, 83).
Въ разногласіяхъ послѣ Пултуской битвы Букс-
гевденъ, въ виду непріятеля, вызвалъ на дуэль нена-
вистнаго ему Бенигсена.
Такимъ образомъ, мы видимъ, что дисциплины,
на которой строилось все военное зданіе гатчин-
скихъ традицій, не имѣли и не понимали именно тѣ,
кто ее вводилъ и на ней настаивалъ. Болѣе того:
можно считать за правило, что — чѣмъ выше былъ
военный чинъ, тѣмъ болѣе онъ расположенъ ду-
мать, что ему законъ не писанъ. Въ главѣ о ге-
204
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
нералитетѣ будетъ показано, какъ проигрывались не
только сраженья, но цѣлыя кампаніи, терялись ре-
зультаты сложныхъ движеній и трудныхъ похо-
довъ изъ-за ссоръ и мѣстничества командующихъ
частей. Извѣстно, что дисциплинарныя отношенія
висѣли на ниточкѣ и едва прилично соблюдались
даже между главнокомандующими.
— Одинъ разъ въ Гаврикахъ, — говорилъ Ермо-
ловъ, — я былъ въ такомь положеніи, что едва ли кто
другой находился въ подобномъ. Барклай сидѣлъ среди
двора одного дома на бревнахъ, приготовленныхъ среди
построекъ; Багратіонъ большими шагами расхаживалъ по
двору, и ругали, въ буквальномъ смыслѣ, одинь другого:
„Ты нѣмецъ! тебѣ все русское нипочемъ*, — говорилъ
князь.—„Ты дуракъ и самъ не знаешь, почему себя ты на-
зываешь кореннымъ русскимъ!* — возражалъ Барклай.
Оба они обвиняли одинъ другого въ томъ, что потеряли
изъ виду французовъ и что собранныя каждымъ изъ нихъ
свѣдѣнія, чрезъ своихъ лазутчиковъ, одни другимъ противо-
рѣчагь. Я же въ это время — добавилъ Ермоловъ — бу-
дучи начальникомъ штаба у Барклая, заботился только объ
одномъ, чтобы кто-нибудь не подслушалъ ихъ разговора,
и потому стоялъ у воротъ, отгоняя всѣхъ, кто близко под-
ходилъ, говоря, что „главнокомандующіе очень заняты и
совѣщаются между собой* (Записки И. С Жиркевича, „Рус-
ская Стар.*, 1874, августъ, 648).
Мало того: даже тотъ, кто болѣе всего быль
фанатикомъ военной дисциплины, кто болѣе всѣхъ
мучилъ ею военно-учебныя заведенія и войска, тотъ и
оказался въ Отечественную войну самымъ грубымъ
нарушителемъ возлюбленнаго своего принципа:
Здѣсь я самъ слышалъ, своими ушами, какъ ве-
ликій князь Константинъ Павловичъ, подъѣхавъ къ
нашей батареѣ, около которой столпилось много смолянъ,
утѣшалъ ихъ сими словами: „Что дѣлать, друзья! Мы не
виноваты. Не допустили насъ выручать васъ. Не русская
кровь течетъ въ томъ, кто нами командуетъ. А мы, и больно,
Офицерство.
205
но должны слушать его. У меня не менѣе вашего сердце
надрывается* (Записки И. С. Жиркевича, 1874, августъ, 651).
То-есть попросту — бунтовалъ народъ противъ
главнокомандующаго Барклая. Извѣстно, что по-
слѣднему пришлось удалить цесаревича изъ дѣй-
ствующей арміи.
Зыбкость внутренней дисциплины, непривычка къ
самоотчету въ сути службы, слабо развитое понятіе
о корпоративной и личной честности, подмѣненное
иногда (и то, какъ мы видѣли, въ избранныхъ сло-
яхъ офицерства) формальнымъ понятіемъ чести, роіпі
сГНіоппеиг, слагали офицерскую этику весьма сомни-
тельно. Мы видѣли въ главѣ объ „Александровомъ
воинствѣа, какъ солдатъ терпѣлъ голодъ и холодъ
отъ офицерскихъ злоупотребленій и просто кражъ.
Не нужно думать, чтобы проступки подобнаго рода
совершались только патентованными аферистами и
завзятыми жуликами въ мундирахъ. Напоминаю, что
полкъ разсматривался офицерствомъ какъ имущество,
данное ему для хозяйственной эксплоатаціи. Поэтому
самый фактъ эксплоатаціи, какъ таковой, не позо-
рилъ. Для того, чтобы онъ сталъ позорнымъ, нуж-
ны были не только злоупотребленія эксплоатаціей,
но злоупотребленія чудовищныя, варварскія. Внѣ та-
кихъ крайнихъ злоупотребленій, на солдатское про-
довольствіе, одежду, деньги даже весьма и весьма
порядочные люди въ офицерствѣ смотрѣли — если
не какъ на свое достояніе, то, во всякомъ случаѣ,
какъ на особаго рода вспомогательную сокровищ-
ницу, кредитную кассу, съ которою можно не цере-
мониться, — все вытерпитъ! Вотъ примѣръ, восхи-
тительный по простотѣ и наивности разсказа.
„Пробывши 3 или 4 мѣсяца адъютантомъ, я поѣхалъ
принимать разныя солдатскія наградныя деньги, — при-
206
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
пілось получить 600 и нѣсколько болѣе рублей. Въ тотъ
же день случилась вечеромъ у Салдина игра, и я рубль за
рублемъ спустилъ всѣ 600 р. и еще съ излишкомъ. Что
дѣлать?.. Явилси къ генералу, объявляю о проигрышѣ, а
па вопросъ: .кому?" не знаю отвѣта. Получаю угрозу:
„Арестъ и подъ судъ!" Отвѣчаю: „Не вѣрю, ибо знаю бла-
городство души генерала!" Наконецъ, получаю обѣщаніе
пособія и прощенія, если объявлю имя обыгравшаго меня,—
не поддаюсь и на это; наконецъ, разбранивъ меня за
упрямство, генералъ даетъ записку казначею выдать мнѣ
проигранную сумму въ счетъ жалованья. Благодарность
одна заставила меня тому, чему не вынудили угрозы; слезы
на глазахъ свидѣтельствовали мое чистое раскаяніе!.. Ге-
нералъ оцѣнилъ и отдалъ мнѣ всю справедливость за сіе.
Съ того времени одарилъ меня своимъ полнымъ располо-
женіемъ и даже дружбою". (Записки И. С. Жиркевича,
„Русская Стар.", 1874, февраль, 22).
Это разсказываетъ о себѣ совсѣмъ недурной и
неглупый человѣкъ, но въ полномъ смыслѣ слова
человѣкъ своего вѣка. Нравы среды и эпохи та-
ковы, что величіе подвига — не сознаться, кому
онъ проигралъ солдатскія деньги, совершенно засло-
няетъ и въ его собственныхъ глазахъ, и въ глазахъ
полкового командира наличный фактъ растраты
ввѣренныхъ суммъ. Что можетъ быть велико-
лѣпнѣе отвѣта Жиркевича на угрозу арестомъ и
судомъ:
— Не вѣрю, ибо знаю благородство души
генерала.
Мѣщански прозаическое потомство склонно ду-
мать, что благородство души генерала было бы лучше
доказано, если бы генералъ, вступившись за солдат-
скую казну, дѣйствительно, отдалъ растратчика подъ
судъ, чтобы другимъ не было повадно. Сто лѣтъ
назадъ благородство души заключалось въ томъ,
чтобы спасти офицера и дворянина отъ обвиненія,
хотя бы цѣною презрѣнія къ закону, праву и от-
Офицерство.
207
кровенно попранной чужой собственности. Во мнѣ-
ніи генерала офицеръ-растратчикъ оказывается не
преступникомъ, а молодцомъ, хорошимъ офицеромъ:
не выдалъ своего карточнаго партнера, а солдатская
быль офицеру-молодцу не въ укоръ... И именно
„съ того времени одарилъ генералъ Жиркевича сво-
имъ полнымъ расположеніемъ и даже дружбоюи.
Такъ что, вмѣсто ареста и суда, получилось даже
нѣчто въ родѣ какъ бы выслуги.
Психологія этой офицерской морали освѣщена
Львомъ Толстымъ (и, къ слову сказать, очень сочув-
ственно) въ извѣстномъ столкновеніи юнкера Ростова
съ командиромъ и офицеромъ Павлоградскаго
полка — послѣ того, какъ поручикъ Телянинъ
укралъ у Денисова кошелекъ.
— Да вы постойте, батюшка; вы послушайте меня, —
перебилъ штабъ-ротмистръ своимъ басистымъ голосомъ
спокойно разглаживая свои длинные усы. — Вы при дру-
гихъ офицерахъ говорите полковому командиру, что офи-
церъ укралъ...
— Богданычъ (Богданычемъ называли полкового ко-
мандира) васъ осадилъ.
— Не осадилъ, а сказалъ, что я неправду говорю.
— Ну да, и вы наговорили ему глупостей, и надо из-
виниться.
— Ни за что! — крикнулъ Ростовъ.
— Не думалъ я этого отъ васъ, — серьезно и строго
сказалъ штабъ-ротмистръ. — Вы не хотите извиниться, а вы,
батюшка, не только передъ нимъ, а передъ всѣмъ полкомъ,
передъ всѣми нами, вы кругомъ виноваты. А вотъ какъ:
кабы вы подумали да посовѣтовались, какъ обойтись съ
этимъ дѣломъ, а то вы прямо, да при офицерахъ, и бух-
нули. Что теперь дѣлать полковому командиру? Надо от-
дать подъ судъ офицера и замарать весь полкъ? Изъ-за
одного негодяя весь полкъ осрамить? Такъ, что ли, по-ва-
шему? А по-нашему не такъ. И Богданычъ молодецъ, онъ
вамъ сказалъ, что вы неправду говорите. Непріятно, да что
дѣлать, батюшка: сами наскочили. А теперь, какъ дѣло хо-
208
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
тятъ замять, такъ вы изъ-за фанаберіи какой-то не хотите
извиниться, а хотите все разсказать. Вамъ обидно, что вы
подежурите, да что вамъ извиниться передъ старымъ и чест-
нымъ офицеромъ! Какой бы тамъ ни былъ Богданычъ,
а все честный и храбрый старый полковникъ, такъ вамъ
обидно; а замарать полкъ вамъ ничего? — Голосъ штабъ-
ротмистра начиналъ дрожать. — Вы, батюшка, въ полку
безъ году недѣлю; нынче здѣсь, завтра перешли куда въ
адъютантики; вамъ плевать, что говорить будутъ: .Между
павлоградскими офицерами воры!- А намъ не все равно.
Такъ что ли, Денисовъ?
Все это, въ извѣстной условности, очень красиво,
чувствительно, почти трогательно. Но и тутъ при-
ходится замѣтить, что столь высоко держать знамя
полковой чести было привилегіей весьма немногихъ
аристократическихъ полковъ. Командиры, не допу-
скающіе подозрѣнія, чтобы среди офицеровъ его
полка были воры, водились, какъ свидѣтельствуетъ
А. К. фонъ-Гриббе, только въ гвардіи, да — „въ
полкахъ армейской кавалеріи отношенія начальству-
ющихъ лицъ къ подчиненнымъ офицерамъ были
также болѣе или менѣе приличны, да иначе, впро-
чемъ, и быть не могло, такъ какъ офицеры, слу-
жившіе въ гусарахъ, уланахъ и кирасирахъ, принад-
лежали, по большей части, къ средѣ состоятельныхъ,
а нерѣдко и очень богатыхъ помѣщиковъ, и если
шли на службу, то скорѣе изъ чести, какъ гово-
рили тогда, а никакъ ужъ не ради тѣхъ скудныхъ
средствъ, какія давала эта служба въ то время.и
Что же касается армейской пѣхоты, тамъ командиры
не только не были щекотливы въ подобныхъ случа-
яхъ, но бывало, что сами не церемонились объявлять
офицеровъ своихъ въ подозрѣніи по телянинскимъ
грѣхамъ.
Одинъ изъ хозяевъ-поселянъ заявилъ начальству, что
у него изъ дома похищены жемчужныя украшенія и дру-
Офицерство.
209
гія вещи изъ женскихъ нарядовъ, всего на сумму до
400 руб. ассигнаціями. По резолюціи графа Аракчеева на
дневномъ рапортѣ, представляемомъ о происшествіяхъ въ
полку, бывшій дежурнымъ по поселенной ротѣ, въ день
пропажи означенныхъ вещей, поручикъ Рейсихъ арестованъ
былъ на гаучтвахіѣ безсрочно, до тѣхъ поръ, пока не
будутъ отысканы пропавшія вещи; въ удовлетвореніе же
хозяина-поселяпина за похищенныя вещи, Аракчеевъ при-
казалъ взыскать стоимость ихъ, по объявленной хозяиномъ
цѣнѣ, съ нижнихъ чиновъ двухъ дѣйствующихъ ротъ,
квартировавшихъ въ той поселенной ротѣ, произведя этотъ
вычеіъ изъ жалованья каждаго изъ нижнихъ чиновъ этихъ
ротъ. Поручикъ Рейхсъ просидѣлъ на гауптвахтѣ полтора
мѣсяца и, конечно, высидѣлъ бы еще гораздо долѣе, если бы
не заболѣлъ горячкою и не былъ отправленъ на излѣченіе
въ полковой госпиталь; деньги же съ нижнихъ чиновъ были
удержаны въ двѣ трети и переданы пострадавшему отъ
кражи. Черезъ годъ послѣ этого дочь хозяина-поселянина,
объявившаго о похищеніи вещей, вышла замужъ за квар-
тировавшаго въ домѣ ея отца унтеръ-офицера дѣйствующей
роты, и при этомъ оказалось, что всѣ пропавшія будто бы,
вещи были переданы ею, заблаговременно, своему жениху
и хранились у него въ сундукѣ до самой свадьбы. Такимъ
образомъ, Богъ знаетъ за что, Рейсихъ высидѣлъ полтора
мѣсяца на гауптвахтѣ и поплатился горячкой, а съ бѣдныхъ
солдатъ удержано было ихъ нищенское жалованье... Исто-
рія эта была очень хорошо извѣстна всему полку; но по-
чему-то осталась безъ всякаго разслѣдованія. Можетъ
быть, идея о непогрѣшимости высокопоставленныхъ лицъ
сознавалась уже и въ то время...
Этотъ разсказъ — А. К. фонъ-Гриббе — наи-
лучшее показаніе тому, насколько приличествовали
роіпіз сі’ііоппеиг’ы александровскому заурядъ-офи-
церу, и какъ счастливъ бывалъ тогда въ воен-
ной службѣ тотъ бѣдняга, которому природа поло-
жила въ душу бѣдствіе истинной чувствительности
и чести ...
Первое столкновеніе въ Ростовѣ естественной
правды общей съ искусственною правдою корпора-
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 14
210
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
тивною не оставило въ немъ глубокаго слѣда, — не-
долгая борьба кончилась, разумѣется, побѣдою дресси-
ровки надъ натурою и суженной этики офицерской
надъ ширью свободной этики общечеловѣческой. Ма-
стерской анализъ этого перерожденія — одна изъ луч-
шихъ страницъ „Войны и мира".
Явившись къ полковому командиру, получивъ назна-
ченіе въ прежній эскадронъ, сходивши на дежурство и на
фуражировку, войдя во всѣ маленькіе интересы полка и
почувствовавъ себя лишеннымъ свободы и закованнымъ
въ одну узкую неизмѣнную рамку, Ростовъ испыталъ то
же успокоеніе, ту же опору и то же сознаніе того, что онъ
здѣсь дома, на своемъ мѣстѣ, которыя онъ чувствовалъ и
подъ родительскимъ кровомъ
И даже лучше, потому что міръ полонъ жизнен-
ныхъ тревогъ, соблазновъ, сомнѣній, выборовъ, то-
гда какъ
тутъ въ полку все было ясно и просто. Весь міръ
былъ раздѣленъ на два неровные отдѣла: одинъ нашъ Па-
влоградскій полкъ, а другой — все остальное. И до этого
остального не было никакого дѣла. Въ полку все было
извѣстно: кто былъ поручикъ, кто ротмистръ, кто хорошій,
кто дурной человѣкъ, а главное — товарищъ. Маркитантъ
вѣритъ въ долгъ, жалованье получается въ треть ; выду-
мывать и выбирать нечего, только не дѣлай ничего такого,
что считается дурнымъ въ Павлоградскомъ полку; а по-
шлютъ, дѣлай то, что ясно и отчетливо, опредѣленно и
приказано, — и все будетъ хорошо.
— Мнѣ, право, совѣстно: какъ честный офи-
церъ! — кланяется грибоѣдовскій Скалозубъ, смѣша
этимъ публику. Почему честный офицеръ? почему
не просто честный человѣкъ?
Потому что со Скалозубовъ пикто такой шири
не требовалъ, — болѣе того, если бы онъ пріобрѣлъ
эту ширь, то врядъ ли бы сумѣлъ остаться чест-
Офицерство.
211
нымъ офицеромъ, или, по крайней мѣрѣ, попалъ
бы въ разрядъ подозрительныхъ у тѣхъ сферъ, ко-
торыя опредѣляли и вѣсили офицерскую честность.
Быть прекраснымъ человѣкомъ въ міру1 — очень
трудно, — размышляетъ Толстой за Николая Ро-
стова, — но быть прекраснымъ человѣкомъ въ пол-
ку вполнѣ возможно: это значитъ служить хорошо и
быть вполнѣ отличнымъ товарищемъ и офицеромъ.
Николай Ростовъ, облеченный художественнымъ
творчествомъ Толстого въ симпатичнѣйшія краски,—
чему, конечно, много содѣйствовало то обстоятель-
ство, что Левъ Николаевичъ, если не портретно, то
близко по сосѣдству, постоянно держа въ памяти,
писалъ отчасти военную молодость отца своего. Но,
собственно говоря, мудрено провести демаркаціон-
ную линію между общественнымъ значеніемъ этого
симпатичнаго армейца, почти всегда преподносимаго
намъ въ качествѣ типа положительнаго, и полков-
ника Скалозуба, котораго Грибоѣдовъ выучилъ насъ
считать типомъ отрицательнымъ. Въ послѣдней ча-
сти „Войны и мира", гдѣ Николай Ростовъ являет-
ся уже въ отставкѣ и на покоѣ, крутымъ и удач-
ливымъ деревенскимъ помѣщикомъ-хозяиномъ (объ
этой части его дѣятельности Толстой говоритъ вос-
торженно), мы можемъ найти, вложенными частью
въ его уста, частью въ его описаніе, едва ли не всѣ
„политическіе" афоризмы Скалозуба, лишь распро-
страненные въ духѣ реабилитаціи того, кто ихъ про-
износитъ. Включительно до готовности дать фельд-
фебеля въ Вольтеры, при чемъ, именно въ этомъ
1 Любопытно, что самъ Толстой отмѣтилъ это слово курсивомъ,
подчеркнуто противопоставляя его, такимъ образомъ, полку, какъ свое-
образному военному монастырю, что ли, либо рыцарскому ордену, ко-
торый своими живыми стѣнами отдѣляетъ человѣка отъ общества,
чуть не столько же, какъ каменныя монастырскія стѣны.
14*
212
Очерки изъ исторіи-русскаго патріотизма.
отношеніи, Николай Ростовъ заходитъ, пожалуй, по-
дальше Скалозуба.
Николай еще болѣе сдвинулъ брови и сталъ доказы-
вать Пьеру, что никакого переворота не предвидится и
что вся опасность, о которой онъ говоритъ, находится толь-
ко въ его воображеніи. Пьеръ доказывалъ противное, и,
такъ какъ его умственныя способности были сильнѣе и из-
воротливѣе, Николай почувствовалъ себя поставленнымъ
втупикъ. Это еще больше разсердило его, такъ какъ онъ
въ душѣ своей не по разсужденію, а по чему-то сильнѣй-
шему, чѣмъ разсужденіе, зналъ несомнѣнную справедли-
вость своего мнѣнія.
— Я вотъ что гебѣ скажу, — проговорилъ онъ, вста-
вая и нервными движеніями уст вляя въ уголъ трубку и,
наконецъ, бросивъ ее. — Доказать я тебѣ не могу. Ты го-
воришь, что у насъ все скверно и что будетъ переворотъ;
я этого не вижу; ноты говоришь, что присяга — услов-
ное дѣло, и на это я тебѣ скажу: что ты лучшій другь
мой, ты это знаешь; но составь вы тайное общество, начни
вы противодѣйствовать правительству, какое бы оно ни
было, я знаю, что мой долгъ повиноваться ему. И вели
мнѣ сейчасъ Аракчеевъ идти на васъ съ эскадрономъ и
рубить — ни на секунду не задумаюсь и пойду. А тамъ
суди, какъ хочешь.
Тайное общество, для него, а ргіогі, „слѣ-
довательно враждебное и вредное, которое мо-
жетъ породить только зло*.
Книги онъ сохранилъ, но именно „для боль-
шихъ оказій", противъ чего и Скалозубъ не возра-
жаетъ.
Что касается семейныхъ и хозяйственныхъ доб-
родѣтелей, освѣщающихъ жизнь Николая Ростова,
то кто же поручится, что бракъ съ Софьею ли Па-
вловною Фамусовою или съ которою-нибудь изъ
княженъ не открылъ бы таковыхъ и въ Сергѣѣ
Сергѣичѣ Скалозубѣ? Литература двадцатыхъ го-
довъ очень дружно отмѣтила эволюцію браваго во-
Офицерство.
213
еннаго въ крѣпкаго помѣщика — и иногда на ти-
пахъ даже гораздо болѣе, казалось бы, далекихъ
отъ нея, чѣмъ самъ Скалозубъ.
Въ пяти верстахъ отъ Красиогорья,
Деревни Ленскаго, живетъ
И здравствуетъ еще донынѣ
Въ философической пустынѣ
Зарѣцкій, нѣкогда буянъ,
Картежной шайки атаманъ,
Глава повѣсъ, трибунъ трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отецъ семейства холостой,
Надежный другъ, помѣщикъ мирный
И даже честный человѣкъ:
Такъ исправляется нашъ вѣкъ!
Подъ сѣнь черемухъ и акацій
Отъ бурь укрывшись наконецъ,
Живетъ, какъ истинный мудрецъ,
Капусту садитъ, какъ Горацій,
Разводитъ утокъ и гусей
И учить азбукѣ дѣтей...
Таковъ сатирическій портретъ александровскаго
армейца въ отставкѣ, на ростовскомъ положеніи,
начерченный современнымъ перомъ, да еще Пуш-
кинскимъ!.. Объективная разница — развѣ въ
стихѣ: „отецъ семейства холостой", потому что Ни-
колай Ростовъ вполнѣ добродѣтельный супругъ за-
конной и добродѣтельнѣйшей супруги. Но дальше
разницу создаетъ лишь субъективное отношеніе
двухъ величайшихъ нашихъ поэтовъ къ общему
типу: то, что Пушкину въ двадцатыхъ годахъ ка-
жется (какъ и Грибоѣдову) достойнымъ только са-
тиры, Толстому, въ шестидесятыхъ, даетъ канву для
вызывающей реалибитаціи...
Только изучивъ безчисленныя записки разно-
214 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
именныхъ Скалозубовъ, Зарѣцкихъ и Николаевъ
Ростовыхъ, — ибо всѣ они на старости лѣтъ были
необычайно склонны писать мемуары, — наполняю-
щіе сорокъ лѣтъ „Русской Стариныи и пятьдесятъ
лѣтъ „Русскаго Архива*, начинаешь представлять
себѣ, во весь просторъ ту колоссальную пустыню,
которою былъ русскій офицерскій бытъ въ Алексан-
дрову эпоху. Мы привыкли смотрѣть на это время
лучше, чѣмъ оно заслуживаетъ, — подъ оптиче-
скимъ обманомъ, сквозь облагораживающую призму
декабристовъ. Правда, и эта призма довольно по-
тускнѣла подъ дыханіемъ изслѣдующаго скептицизма
новыхъ дней, но все же характеръ свой и вліяніе
она еще сохраняетъ съ честью, чему публицистъ,
конечно, можетъ только радоваться, хотя историкъ
уже плохо вѣритъ. Но ошибка — уже самая при-
вычка пользоваться этою призмою для широкихъ
обобщеній, ибо она показываетъ намъ ничтожное
исключеніе, а не правило, не пустыню, но крохот-
ный и безсильный оазисъ въ пустынѣ, которая без-
пощадно и враждебно занесла ее своимъ грубымъ
пескомъ. И Николаи Ростовы сыграли въ этомъ
погребальномъ процессѣ такую же рѣшающую роль,
какъ и Скалозубы, — болѣе того: можетъ быть,
даже болѣе губительную. Потому что Скалозубъ,
такъ онъ и былъ Скалозубъ, чуть не съ вывѣской
на лбу, что вотъ онъ — открытый врагъ къ учету
въ предстоящей политической борьбѣ, и надо быть
Репетиловымъ, чтобы вывѣски этой не замѣтить, не
прочесть и не понять. Наоборотъ, къ Николаю Ро-
стову даже умница Пьеръ Безуховъ тянется съ ре-
волюціоннымъ предложеніемъ, какъ къ возможному
союзнику, потому что онъ вѣдь не только для дру-
гихъ, но и для самого себя „книги сохранилъ для
Офицерство.
215
большихъ оказійи : „собираетъ библіотеку и запра-
вило поставилъ не покупать новую книгу, не прочтя
купленную — и Сисмонди, и Руссо, и Монтескье";
.Онъ съ значительнымъ видомъ сиживалъ въ кабинетѣ
за этимъ чтеніемъ, сперва возложеннымъ на себя, какъ
обязанность, а потомъ сдѣлавшимся привычнымъ занятіемъ,
доставлявшимъ ему особаго рода удовольствіе и сознаніе
того, что онъ занятъ серьезнымъ дѣломъ4*.
Словомъ, эта симпатичная разновидность Скало-
зуба обтесана въ интеллигентность настолько, что
настоящій интеллигентъ вполнѣ въ правѣ принять
его, если не за первый сортъ своего, то, все-таки,
за своего... И исторія военныхъ броженій въ по-
слѣдніе годы Александра I показала, то такъ именно
и было оно. Анализируя силы самодержавнаго про-
тиводѣйствія, декабристы учли Скалозубовъ и Бер-
говъ, но просчитались въ Николаяхъ Ростовыхъ.
Безуховы воображали, что, такъ какъ Николаи Ро-
стовы читаютъ Сисмонди, Руссо и Монтескье, то,
значитъ, они — „съ нами", въ худшемъ случаѣ,
„если не за насъ, то и не противъ насъ". А Ни-
колаи Ростовы, не смотря на Сисмонди, Руссо и
Монтескье, рѣшительнѣйшимъ образомъ оказались
съ торжествующею властью.
Николай Ростовъ у Толстого настолько рыцарь
и честная душа, что предупреждаетъ Безухова объ
этомъ. Но какъ во всякое революціонное время
было великое множество, — гораздо больше, —
такихъ Ростовыхъ, которые настолько дорожили
своею интеллигентною передовою ролью въ обществѣ,
что искусно выдержали ее до тѣхъ поръ, пока она
не потребовала ихъ къ дѣйственному политическому
экзамену... И тогда съ ужасающею ясностью ска-
залась горькая правда, что единственною логикою
216 Очерки изъ истопи русскаго патріотизма.
ихъ были соображенія, подобныя тѣмъ, которыя Ни-
колай Ростовъ интимно высказываетъ женѣ своей,
графинѣ Марьѣ, послѣ спора съ Пьеромъ Безуховымъ:
— Ну, какое дѣло мнѣ до всего этого тамъ, — что
Аракчеевъ нехорошъ и все, — какое мнѣ до этого дѣло
было, когда я женился и у меня долговъ столько, что меня
въ яму сажаютъ, и мать, которая этого не можетъ видѣть
и понимать. А потомъ — ты, дѣти, дѣла. Развѣ я для
своего удовольствія съ утра до вечера по дѣламъ и въ
конторѣ. Нѣть, я знаю, что я долженъ работать, чтобы
успокоить мать, отплатить тебѣ и дѣтей не оставить такими
нищими, какимъ я былъ.
А, подъ властью столь опредѣленно окрашенной
логики, единственный возможный идеалъ:
— Ты знаешь, Мари, — сказалъ онъ, — нынче прі-
ѣхалъ Илья Митрофановичъ (это былъ управляющій дѣлами)
изъ тамбовской деревни и разсказываетъ, что за лксъ уже
даютъ 80 тысячъ.
И Николай съ оживленнымъ лицомъ сталъ разсказы-
вать о возможности въ весьма скоромь времени выкупить
Отрадное. .Еще десять годковъ жизни, и я оставлю дѣ-
тямъ... въ отличномъ положеніи44.
И все общественное, что шло въ помѣху или въ
замедленіе движенію къ этому узенькому идеалу
„гіропріэгера", земельнаго собственника-крѣпостника,
Николаи Ростовы могли встрѣчать только неудо-
вольствіемъ, тревогою, гнѣвомъ, противодѣйствіемъ.
Сисмонди, Руссо и Монтескье — сами по себѣ, а
Отрадное — само по себѣ. Аракчеевъ помѣхою
или замедленіемъ движенія къ Отрадному не могъ
быть, а Андрей Волконскій, подающій личный при-
мѣръ къ освобожденію крестьянъ съ землею, либо
Пьеръ Безуховъ, желающій прати противу правитель-
ственнаго рожна, могъ мѣшать очень и очень...
Офицерство.
217
И, въ результатѣ, послѣ 14 декабря 1825 года,
Пьеры Безуховы, десятками, поѣхали на фельдъегер-
скихъ тройкахъ „во глубину сибирскихъ рудъ", а
Николаи Ростовы, вмѣстѣ съ Скалозубами, Бергами
и Зарѣцкими, — десятками тысячъ — остались въ
своихъ Отрадныхъ и Красногорьяхъ николаевскими
крѣпостниками, гдѣ добрыми, гдѣ злыми, и соста-
вили кадръ того естественнаго дворянскаго охрани-
тельства, которое Николай I, съ двусмысленнымъ
одобреніемъ, опредѣлялъ, какъ своихъ „70.000 без-
платныхъ полиціймейстеровъ"...
Толстой отлично понималь, чѣмъ были для сво-
его вѣка Николаи Ростовы — всю ихъ соціальную
косность и политическую опасность. Онъ выразилъ
это въ замѣчательномъ символѣ сна Николеньки Бол-
конскаго (послѣдняя глава и предпослѣдняя страница
романа):
Онъ виаѣлъ во снѣ себя и Пьера въ каскахъ, такихъ
которыя были нарисованы въ изданіи Плутарха. Они съ
дядей Пьеромъ шли впереди огромнаго войска. Войско это
было составлено изъ бѣлыхъ косыхъ линій, наполнявшихъ
воздухъ подоэно тѣмъ паутинамъ, которыя летаютъ осенью
и которыя Десаль называлъ 1е Я1 сіе Іа Ѵіегде. Впереди
была слава, такая же, какъ и эти нити, но только нѣсколько
плотнѣе. Они — онъ и Пьеръ — неслись легко и радостно
все ближе и ближе къ цѣли. Вдругъ нити, которыя дви-
гали ихъ, стали слабѣть, путаться; стало тяжело. И дядя
Николай Ильичъ остановился передъ ними въ грозной и
строгой позѣ.
„Это вы сдѣлали?“ — сказалъ онъ, указывая на поло-
манные сургучи и перья. „Я любилъ васъ, но Аракчеевъ
велѣлъ мнѣ, и я убью перваго, кто двинется впередъ".
Николенька оглянулся на Пьера; но Пьера уже не было.
Пьеръ былъ отедъ — князь Андрей, и отецъ не имѣлъ
образа и формы, но онъ былъ, и, видя его Николенька
почувствовалъ слабость любви: онъ почувствовалъ себя
безсильнымъ, безкостнымъ и жидкимъ. Отецъ ласкалъ и
218
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
жалѣлъ его. Но дядя Николай Ильичъ все ближе и ближе
надвигался на нихъ. Ужасъ охватилъ Николеньку, и онъ
проснулся
Толстой понималъ, но онъ кровно и сословію
любилъ Ростовыхъ и очень не любилъ дѣйственную
революцію, хотя бы даже и въ томъ чуть слышномъ,
едва сознательномъ, извиняющемся, оговорочномъ
ея дыханіи, которое колышетъ мысль Пьера Без-
ухова... И, не удержавшись отъ сатиры въ комиче-
скихъ черточкахъ послѣдняго, именно въ то время,
когда въ немъ намѣчается будущій декабристъ, Л. Н.
не посмѣлъ обратить сатиру на образъ Николая Ро-
стова. Исполняя долгъ художника-объективиста,
онъ, конечно, сказалъ о Николаѣ Ростовѣ всю
правду, которую наблюлъ и зналъ, но, тѣмъ не
менѣе, пропустилъ мимо себя его почвенную фигуру
съ почтительнымъ поклономъ, не позволивъ себѣ ни
Пушкинской улыбки, ни Грибоѣдовскаго сарказма,
ни Гоголева смѣха, ни Ѳедотовской карикатуры.
Напротивъ, Толстой сдѣлалъ какъ разъ все, отъ него
зависящее, чтобы многолѣтнія улыбки, сарказмы,
смѣхи и карикатуры отошли на задній планъ, чтобы
нашла себѣ пониманіе, а, слѣдовательно, и извине-
ніе’, та узкая александровская армейщина, изъ кото-
рой выросла и зажала Россію въ кулакъ служилая ни-
колаевская дворянщина „70.000 полиціймейстеровъ“...
И нельзя не признать, что эта неблагодарная по
существу задача ему до извѣстной степени удалась.
Конечно, ни Скалозуба, ни Зарѣцкаго, ни поручика
Пирогова, ни Ѳедотовскаго „Майора" Толстой изъ
памяти общества не вытравилъ. Но онъ умѣлъ вну-
шить обществу, что Николай Ростовъ, хотя остался
съ ними, — но не они. Сумѣлъ художественнымъ
обманомъ придать очарованіе реакціонному классу,
Офицерство.
219
ранѣе преданному литературою и обществомъ пре-
зрѣнію и посмѣшищу.
И повторяю: какъ мы видѣли во множествѣ ме-
муарныхъ выдержекъ и примѣровъ, тѣ, кого я объ-
единяю въ общемъ имени Ростовыхъ, были сравни-
тельно лучшею частью, сливками, въ общей массѣ
Александрова офицерства. Ниже ихъ стояла уже
сплошь безсознательная грубая сила, сііаіг а сапоп,
пушечное мясо, которое съ отвращеніемъ разсматри-
валъ князь Андрей въ грязи лысогорскаго пруда.
Лежалъ голый дикарь-камень, первобытный строитель-
ный матеріалъ, одинаково пригодный, чтобы изъ
него сложить стѣны и для храма славы, и для
тюрьмы... Наполеонъ Первый, который, по вѣщему
слову Пушкина, „русскому народу великій жребій
завѣщалъ*, безсознательно и противовольно заста-
вилъ Александра I употребить этотъ матеріалъ на
сооруженіе весьма неожиданнаго, но тѣмъ болѣе
эффектнаго храма русской славы. Трагическія по-
стройки, для которыхъ былъ употребленъ этотъ ма-
теріалъ Аракчеевымъ и преемникомъ Александра I, —
страшный историческій сонъ Россіи. И — увы!
Жутко сказать, но его оскорбительныя грезы нельзя
считать умершими и похороненными. Даже послѣ
Севастополя, 19-го февраля, всеобщей воинской по-
винности и, наконецъ, самой революціи и мани-
феста 17 октября 1905 года, — онѣ еще и въ наши
дни нѣтъ-нѣтъ да и всплываютъ, хотя и блѣдными,
выцвѣтшими тѣнями, какъ старомодные призраки
военно-полицейскаго государства ...
1912. I. 13.
Геххапо.
Рыцари 1812 года.
Декабристъ кн. С. Г. Волконскій, въ запискахъ
своихъ разсказываетъ любопытный эпизодъ: какъ
въ 1812 году посланъ онъ былъ генераломъ Вин-
ценгероде къ императору Александру Павловичу —
оправдываться на „вопль чиновниковъ, которымъ
препятствовалъ Винценгероде дѣлать закупы по фа-
булезнымъ цѣнамъ, и таковой же вопль господъ
помѣщиковъ, которые, какъ тогда и теперь, и всегда
будутъ это дѣлать, кричатъ объ ихъ патріотизмѣ,
но изъ того, что можетъ поступить въ ихъ коше-
лекъ, не дадутъ ни алтына". Государь, благосклонно
принявъ Волконскаго, сдѣлалъ ему слѣдующіе
вопросы:
1) Каковъ духъ арміи? — Я ему отвѣчалъ: „Го-
сударь! отъ главнокомандующаго до всякаго солдата,
всѣ готовы положить свою жизнь въ защитѣ оте-
чества и Вашего Императорскаго Величества".
2) А духъ народный? — На это я ему отвѣчалъ:
„Государь! Вы должны гордиться ими: каждый
крестьянинъ — герой, преданный отечеству и Вамъ".
3) А дворянство? — „Государь! — сказалъ я
ему, — стыжусь, что принадлежу къ нему, — было
много словъ, а на дѣлѣ ничего".
Государь тогда взялъ меня за руки и сказалъ:
Рыцари 1812 года.
221
„Радъ что вижу въ тебѣ эти чувства; спасибо,
много спасибо*.
Да. „Было много словъ, а на дѣлѣ ничего*.
Маленькій чиновникъ государственнаго казначейства,
въ 1812 году онъ еще писецъ, П. И. Голубевъ съ
простодушіемъ занесъ въ свои записки:
„Никто не щадилъ крови своей за отечество, но
деньгами жертвовали скудно: вся сумма пожертво-
ваній не превышала 20 мил. ассигнац.; да сверхъ
того принесено въ даръ правительству множество
старыхъ, заржавѣлыхъ сабель и никуда негодныхъ
ружей*.
Когда въ іюнѣ 1812 года правительство обратилось
къ московскому дворянству и купечеству съ просьбою
о милліонѣ рублей на покупку воловъ для арміи, то,
конечно, это пожертвованіе было постановлено сдѣ-
лать въ порядкѣ „добровольномъ*. Но изъ 500.000р.,
причитавшихся на долю дворянства, почти ничего не
поступило, а потому пришлось взимать эту сумму
черезъ земскую полицію въ порядкѣ раскладки по
числу ревизскихъ душъ. (Бумаги 1812 г. П. И.
Щукина. 92). Добровольный характеръ жертвы от-
падаетъ, предводители грозятъ лѣнивымъ членамъ
полицейскими неослабными мѣрами и судомъ. Пре-
дупреждаютъ, чтобы отъ пожертвованія не отлыни-
вали тѣ, кто не былъ въ собраніи, на которомъ
дворянство о немъ приговоръ свой постановило.
Въ 22-й главѣ первой части третьяго тома „Вой-
ны и мира* Л. Н. Толстой далъ превосходную кар-
тину того, при какой торжественной обстановкѣ
даны были патріотическія обѣщанія дворянства
въ Москвѣ. Эта глава „Войны и мира* — одна
изъ тѣхъ, на которыя лютѣе всего набрасывалась
критика старожиловъ - очевидцевъ. Ея скептическая
222
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
иронія больно задѣвала ихъ въ одномъ изъ наиболѣе
популярныхъ и эффектныхъ, но и наиболѣе уязви-
мыхъ мѣстъ патріотической легенды, ими выношенной
въ „насъ возвышающій обманъ4* , который „дороже
тьмы низкихъ истинъ**. Въ настоящее время, бла-
годаря обстоятельной исторической документировкѣ
эпохи, „низкія истины** возобладали настолько, что
картина Л. Н. Толстого — мало, что не опровергнута
въ правдивости своего тона; нѣтъ, ея иронія, выво-
дившая изъ себя мемуаристовъ въ родѣ Норова,
Дивова и друг., оказывается еще слабою и смягчен-
ною.
Читатель, вѣроятно, хорошо помнитъ у Толстого
моментъ, когда въ московскомъ дворянскомъ собраніи
Пьеръ Безуховъ выступилъ съ рѣчью, казалось бы,
совершенно резоннаго содержанія:
„Я полагаю, что сословіе дворянства, кромѣ вы-
раженія своего сочувствія и восторга, призвано также
и для того, чтобы обсудить тѣ мѣры, которыми мы
можемъ помочь отечеству. Я полагаю, — говорилъ
онъ, воодушевляясь, — что государь былъ бы самъ
недоволенъ, ежели бы онъ нашелъ въ насъ только
владѣльцевъ мужиковъ, которыхъ мы отдаемъ ему и
бр... сііаіг а сапоп, которую мы изъ себя дѣлаемъ,
но не нашелъ бы въ насъ со... со... совѣта.
Многіе отошли отъ кружка, замѣтивъ презритель-
ную улыбку сенатора и то, что Пьеръ говоритъ
вольно.
— Я полагаю, что прежде, чѣмъ обсуждать эти
вопросы, — продолжалъ Пьеръ, — мы должны спро-
сить у государя, почтительнѣйше просить его вели-
чество комюникировать намъ, сколько у насъ войска,
въ какомъ положеніи находятся наши войска и армія,
и тогда...
Рыцари 1812 года.
223
Но Пьеръ не успѣлъ договорить этихъ словъ,
какъ съ трехъ сторонъ вдругъ напали на него".
И Толстой язвительно отмѣчаетъ, что во главѣ
напавшихъ оказались два игрока, изъ которыхъ
одинъ и шулеръ.
И попытка Пьера внести отъ имени сослозія дѣ-
ловой запросъ правительству, и окрики „истинно-
русскихъ" дворянъ, на него обрушившіеся, истори-
чески вѣрны. Но оказывается, Пьеръ еще дешево
отдѣлался. Ибо вотъ при какихъ условіяхъ происхо-
дило вольное обсужденіе московскимъ дворянствомъ
сословной помощи бѣдствующему государству, по
свидѣтельству самого главнаго режиссера этой траги-
комедіи, тогдашняго московскаго главнокомандую-
щаго, знаменитаго „патріота" графа Ѳ. В. Ростоп-
чина :
„Ночью я узналъ, что нѣкоторыя лица, принад-
лежавшія къ обществу мартинистовъ, сговорились
между собою, чтобы, когда государь предложить
собранію наборъ ратниковъ, — поставить ему (го-
сударю) вопросы: каковы силы нашей арміи? —
какъ сильна армія непріятельская? какія имѣются
средства для защиты ? и т. п. Намѣреніе было
дерзкое, неумѣстное и опасное при (тогдашнихъ)
обстоятельствахъ; но насчетъ исполненія его я
вовсе не испугался, зная, что (указанные) господа
столь же храбры у себя дома, сколько трусливы внѣ
его. Я преднамѣренно и неоднократно говорилъ при
всѣхъ, что надѣюсь представить (государю) зрѣлище
собранія дворянства вѣрнаго, и что я буду въ
отчаяніи, если кто-либо изъ благонамѣренныхъ лю-
дей нарушитъ спокойствіе и забудется въ присутствіи
своего государя, — потому что такой человѣкъ,
прежде окончанія того4 что захотѣлъ бы сказать,
224 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
начнетъ весьма далекое путешествіе. Дабы сообщить
болѣе вѣроятія такимъ (моимъ) рѣчамъ, я приказалъ
поставить невдалекѣ отъ дворца двѣ повозки, запря-
женныя почтовыми лошадьми, и подлѣ нихъ проха-
живаться двумъ полицейскимъ офицерамъ, одѣтымъ
по курьерски. Если кто-либо изъ любопытныхъ
освѣдомлялся: для кого назначены эти повозки? они
отвѣчали: „а для тѣхъ, кому прикажутъ ѣхать".
Эти отвѣты и вѣсть о появленіи повозокъ дошли до
собранія, и фанфароны, во все продолженіе онаго,
не промолвили слова и вели себя, какъ подобаетъ
благонравнымъ дѣтямъ".
Такъ что патріотизмъ собранія оказался, на вся-
кій случай, въ полицейскомъ намордникѣ. Не одинъ
Ростопчинъ былъ увѣренъ въ необходимости такого
намордника и примѣнялъ его къ усердствующему
дворянству.
„Въ іюнѣ мѣсяцѣ 1812 года, рязанскіе уѣздные
предводители дворянства, по мысли Измайлова, от-
правились въ Москву, для заявленія готовности ря-
занскаго дворянства собрать, на свой счетъ, опол-
ченіе, въ виду предстоявшей опасной войны съ На-
полеономъ; но они были приняты весьма дурно ми-
нистромъ полиціи, генераломъ Балашовымъ, который
даже выслалъ ихъ изъ Москвы, за то, что „они
осмѣлились явиться, безъ спросу, съ такимъ пред-
ложеніемъ" (С. Славутинскій). Эта высылка —-
одинъ изъ безтолковѣйшихъ фактовъ того противо-
рѣчія, въ которомъ металось въ эти страшные дни
растерявшееся правительство. Рязанцевъ выгнали
вонъ изъ Москвы за то, что они самостоятельно
предложили государю свою помощь, а харьковцамъ
Александръ выразилъ свое неудовольствіе какъ разъ
за то, что они не предприняли ополченіе самостоя-
Рыцари 1812 года.
225
гельно, а рѣшили ждать монаршаго на то повелѣнія
(см. ниже).
Но возвратимся къ московскому собранію. Хотя
Ростопчинъ и одѣлъ московскихъ фрондеровъ въ
намордникъ, тѣмъ не менѣе обращенная къ дворянамъ
рѣчь государя электризовала собраніе. Фельдмар-
шалъ Гудовичъ, какъ старѣйшій представитель сосло-
вія, отвѣчалъ ободрящею вѣрноподданнической рѣчью
и въ концѣ предложилъ государю одного человѣка
съ 25, снабженнаго одеждою и мѣсячнымъ продо-
вольствіемъ. Только что успѣлъ фельдмаршалъ окон-
чить свою рѣчь, какъ нѣсколько голосовъ закричало:
„Нѣтъ, не съ двадцати-пяти, а съ десяти но одному
человѣку, одѣтому и снабженному провіантомъ на
три мѣсяца". Крикъ этотъ подхваченъ былъ боль-
шею частью собранія, которое государь благодарилъ
въ весьма лестныхъ выраженіяхъ, восхваляя щедрость
дворянства". Эффектъ, казалось бы, ярче котораго
и желать нельзя. Даже ироническій Толстой огра-
ничился въ его резюме чуть улыбающеюся фразою:
„Всѣ собранные дворяне сняли мундиры, опять раз-
мѣстились но домамъ и клубамъ и, покряхтывая, от-
давали приказанія управляющимъ объ ополченіи и
удивлялись тому, что они сдѣлали". Но Ростопчинъ,
принадлежавшій къ числу тѣхъ безтактныхъ истори-
ческихъ поваровъ, которые никакъ не могутъ не
разболтать рецептовъ своей кухни, подсолилъ и
величественный финалъ сцены съ тою же безцере-
монною откровенностью, съ какою полицейски за-
штемпелевал ъ онъ ея увертюру. „Теперь надо объ-
яснить, почему собраніе явилось столь щедрымъ и
столь благороднымъ. Предложеніе фельдмаршала
было правильнымъ и разумнымъ; но два первые го-
лоса, усилившіе это предложеніе до десятаго чело-
А. в. Амфитеатровъ. XVI. 16
226
Очерки изъ исторіи русскаго нлтріоіизмл.
вѣка, исходили изъ двухъ головъ, весьма одна отъ
другой отличныхъ. Одинъ изъ этихъ господъ, че-
ловѣкъ чрезвычайно умный, предлагалъ такую мѣру,
которая ему ничего не стоила, потому что онъ не
имѣлъ помѣстій въ Московской губерніи, — и пу-
стилъ въ ходъ свое предложеніе, какъ пускаютъ
какую-нибудь шутку. Другой же господинъ, обла-
давшій сильными легкими, былъ человѣкъ низкій,
глупый, на дурномъ счету при дворѣ; онъ предло-
жилъ мнѣ свой голосъ изъ-за чести быть приглашен-
нымъ къ высочайшему столу. И вотъ, чѣмъ столь
часто руководятся собранія, — вотъ какъ дѣйствуютъ
они, подавая голоса по увлеченію и необдуманноIй.
Болѣе того: изъ записокъ гр. Ростопчина яв-
ствуетъ, что, если бы дворянскій энтузіазмъ имѣлъ и бо-
лѣе сознательные источники, то, кромѣ какого-нибудь
авантюриста, мошенничающаго на патріотизмѣ, пекому
было въ Москвѣ въ то время его возбудить. Когда въ
1812 году Ростопчинъ получилъ назначеніе въ Мо-
скву, важнѣйшими въ ней лицами были: кн. Г. Долго-
рукій, ген. Архаровъ, ген. Апраксинъ, Обольяниновъ,
гр. Марковъ, гр. Кутайсовъ, Валуевъ и кн. Юсуповъ.
Въ характеристикахъ Ростопчина, эти люди — въ
лучшихъ случаяхъ — совершенныя ничтожества. Ка-
ковы были худшіе, явятъ выразительный примѣръ
подлинныя ростопчинскія строки.
„Генералъ кн. Долгорукій — человѣкъ, заня-
тый увеличеніемъ своего состоянія всякаго рода
средствами: онъ былъ откупщикомъ казны по про-
дажѣ хлѣбнаго вина; содержалъ, пополамъ съ женою
одного русскаго актера, общественныя бани и про-
бовалъ даже производить уплаты фальшивыми напо-
леоновскими ассигнаціями, — чему я, однако, тот-
часъ же положилъ предѣлъ. Онъ жилъ домосѣдомъ
Рыцари 1812 ГОДА.
227
и оказывалъ протекцію развратнымъ людямъ, кото-
рыхъ частно ссужалъ деньгами. Домьего обратился
въ игорный вертепъ, содержимый его дочкою, кн.
Горчаковой) — женщиною съ потерянною репутаціею.
Его щадили отчасти изъ-за преклонныхъ лѣтъ и изъ-
за фельдмаршала Салтыкова, которому онъ прихо-
дился своякомъ".
Итакъ, въ роковой моментъ, когда движеніе На-
полеона внутрь Россіи ставило на карту судьбу го-
сударства и династіи, первенствующее сословіе перво-
престольной столицы оказалось, въ полномъ смыслѣ
слова, безъ людей. Нѣсколько проходимцевъ какъ
высшаго, такъ и низшаго полета, обильное количе-
ство глупцовъ и ужасающая масса трусовъ, наво-
стрившихъ лыжи къ бѣгству — не столько отъ
французовъ, сколько отъ ожидаемаго народнаго воз-
станія. Этому вседворянскому бѣгству, создавшему
опустѣніе Москвы, впослѣдствіи былъ приданъ глу-
бокій смыслъ великой, сословной жертвы. Даже
Д. Н. Толстой не удержался, чтобы не придать ему
окраску какого-то стихійнаго патріотическаго ин-
стинкта. Народъ въ 1812 году смотрѣлъ на 9то иначе
и ругательски ругалъ уѣзжающихъ дворянъ (письма
М. Ланской), а кое гдѣ и поколачивалъ. „Вы Москву на
чаю пропили", говорили бѣглецамъ, угрожая рогати-
нами, (Лебедевъ въ бумагахъ Щукина). Съ особенною
яркостью изображаетъ эти столкновенія въ запискахъ
своихъ А. Д. Бестужевъ-Рюминъ — человѣкъ, много
претерпѣвшій впослѣдствіи отъ патріотовъ за рѣши-
мость свою остаться въ разоренной Москвѣ. „Тѣ
люди, которые не имѣли нужды просить особыхъ
паспортовъ, удаляясь изъ Москвы, находили въ пути
своемъ большія непріятности или, лучше сказать, были
въ величайшей опасности отъ подмосковныхъ кре-
15*
228 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
стьянъ, чрезъ селенія которыхъ должны были ѣхать.
Они называли удалявшихся трусами, измѣнниками
и безстрашно кричали вслѣдъ тѣмъ, которые мимо
селеній ѣхали: „Куда, бара, бѣжите вы съ хлопами
своими? Али невзгодье и на васъ пришло? И
Москва въ опасности вамъ не мила уже44. И кото-
рые изъ удалявшихся по необходимости должны были
останавливаться въ селеніяхъ для отдохновенія и корму
лошадей, то таковые вынуждаемы были хозяевами
дворовъ, у которыхъ останавливались, платить себѣ
за овесъ и сѣно въ три-дорога, и сверхъ того
просто за постой не по пяти копеекъ съ человѣка,
какъ то обыкновенно платили, но по рублю и болѣе,
и безпрекословно должны были повиноваться сему
закону, если не хотѣли сдѣлать жертвою негодованія
противу своего побѣгу освирѣпѣвшаго народа.
Многіе изъ удалявшихся изъ Москвы на своихъ соб-
ственныхъ лошадяхъ возвратились опять въ Москву
пѣшками, лишившись дорогою и лошадей своихъ съ
экипажемъ, и имущества". Бѣгство господъ отъ
француза осложнялось тѣмъ, что крѣпостные люди,
ихъ сопровождавшіе, очутившись за предѣлами
Москвы, то и дѣло объявляли себя свободными и
уходили, куда хотѣли, либо просто, по старинному,
ударялись въ бѣга. Такая судьба постигла въ бѣг-
ствѣ профессоровъ московскаго университета.
„Снѣгиревъ, послѣ того, какъ злодѣи вышли изъ
Москвы, явился туда въ самомъ жалкомъ положеніи:
кучеръ его, на дорогѣ его ограбивъ, бѣжалъ; двѣ
дѣвки скрылись, домъ сгорѣлъ; закрытое въ саду
имѣніе разграблено" (П. Т. Побѣдоносцевъ).
Любопытно, какъ даже въ эти страшныя минуты
маленькія приключенія частнаго интереса заслоняли
великое бѣдствіе интереса общественнаго. Когда
Рыцари 18Г2 года.
229
этотъ Снѣгиревъ, добравшись до Троицкой лавры,
представлялся въ Виѳаніи знаменитому митрополиту
Платону, тотъ спросилъ его:
— Ну, а что злодѣй?
— Да теперь уже, навѣрное, въ Москвѣ, владыко.
— Нѣтъ, — остановилъ его митрополитъ, — я
не о Бонапартѣ... Спрашиваю: пойманъ ли твой
злодѣй кучеръ ?
Въ самой Москвѣ: на улицахъ, въ толпахъ на-
рода, проявлялось явное негодованіе. Видя баръ
и барынь, скачущихъ къ церквамъ, народъ кри-
чалъ: „Вотъ теперь стали молиться, а то пиры да
балы. Плясали, мотали, да и накликали бѣду!"
(С. Н. Глинка). Оставшимся въ Москвѣ дворянамъ
приходилось жутко.
„Лишь только я съ чиновникомъ вышли изъ
Кремля, то встрѣтили пьянаго господскаго человѣка,
у котораго въ одной рукѣ было ружье со штыкомъ,
а въ другой карабинъ. Сей человѣкъ былъ въ са-
момъ безобразномъ видѣ и, покачиваясь то въ ту,
то въ другую сторону, что-то бормоталъ про себя.
Я, усмѣхнувшись, сказалъ бывшему со мною чинов-
нику довольно громко: „Вотъ видишь, что значитъ
безначаліе*, и отошелъ уже отъ сего пьянаго нѣ-
сколько шаговъ, какъ кинулъ онъ въ меня ружье
со штыкомъ, которымъ, слава Богу, не попалъ, но
вслѣдъ за онымъ кинулъ и карабинъ, которымъ
ушибъ меня крѣпко въ ногу. Почувствовавъ чрез-
мѣрную боль въ ногѣ, я воротился и кое-какъ до-
тащился до Вотчиннаго департамента" (А. Д. Бесту-
жевъ-Рюминъ).
Толпа избила какихъ-то нѣмцевъ, принявъ ихъ
за шпіоновъ. Ростопчинъ прискакалъ на мѣсто
происшествія. „Я принялъ строгій видъ и, обратясь
230
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
къ народу, спросилъ, по какому праву они творятъ са-
мосудъ и убиваютъ людей, которые по-русски объяс-
няться не умѣютъ? Никто не отвѣчалъ; всѣ стояли,
снявъ шапки. Какъ вдруіъ какой-то молодой чело-
вѣкъ, по костюму судя — мелкій торгашъ, сталъ
очень рѣзко говорить мнѣ: „да пора ужъ народу
самому расправляться, такъ какъ вы отдаете его на
жертву мошенникамъ-иностранцамъ". — Такъ какъ
онъ стоялъ очень близко отъ меня, то отвѣтомъ моимъ
была здоровенная зуботычина. Онъ зашатался, а я
крикнулъ: „Живѣй привести ко мнѣ штукатура съ
известкою, чтобы онъ замазалъ этотъ богохульный
ротъ". Толпа раздвинулась, и человѣкъ, ко мнѣ
обращавшійся, поспѣшно ушелъ. Тогда я приказалъ
полицейскому отвезти обоихъ нѣмцевъ, на извозчикѣ,
въ больницу, что и было исполнено безъ малѣй-
шей помѣхи. Оставшись господиномъ поля битвы,
я прочелъ внушительное наставленіе народной толпѣ,
которая сознавалась, что виновата (прибавляя), что
не знаетъ, кто такъ разбуянился, и прося меня по-
миловать того парня, котораго я ударилъ. Я про-
стилъ его, но самъ при этомъ превозносилъ мое
великодушіе и прекратилъ все дѣло, оставшись
весьма довольнымъ, что оно разрѣшилось такимъ
образомъ". Въ этой сценѣ чувствуется одна правда:
были народные безпорядки, настолько серьезные,
что потребовалось личное присутствіе главнокоман-
дующаго, которому пришлось наслушаться дерзостей
и оставить ихъ безнаказанными. Зуботычину-то Ро-
стопчинъ, можетъ быть, и далъ и нелѣпое требова-
ніе штукатура могъ выкрикнуть (воображая, какъ
всегда, будто эта по-французски придуманная фраза —
въ народномъ духѣ), но, очевидно, штукатуръ съ
известкою не поспѣшилъ, а человѣкъ сь богохуль-
Рыил»и 1812 года.
231
нымъ ртомъ не только имѣлъ полную возможность
поспѣшно уйти отъ главнокомандующаго, который
стоялъ съ нимъ рядомъ, но Ростопчину пришлось
еще и „простить* его (заочно, такъ какъ онъ вѣдь
ушелъ?) по просьбѣ толпы... Болѣе того. Пустоша
Москву, самъ Ростопчинъ совсѣмъ не былъ увѣренъ
въ томъ, что онъ дѣлаетъ то, что надо, и многое
дѣлалъ, кажется, только для того, чтобы что-нибудь
дѣлать. Знаменитое оставленіе имъ своего москов-
скаго дома съ вещами на полмилліона въ жертву
непріятелю онъ ставитъ себѣ въ великій подвигъ.
„Я хотѣлъ понести тѣ же потери, какія понесены
были другими, и стать на одинъ уровень съ жите-
лями, имѣвшими въ Москвѣ свои дома. Какихъ-
нибудь 20 телѣгъ могли бы увести всю эту обста-
новку, стоившую полмилліона и т. д.“... Не отрицая
намѣренія Ростопчина блеснуть патріотическимъ эф-
фектомъ, нельзя удивляться и тѣмъ, кто его не по-
нялъ, потому что ослаблять непріятеля, даря ему
полмилліона рублей, способъ борьбы, по мень-
шей мѣрѣ, странный. Что касается собственно высе-
ленія изъ Москвы, то, въ послѣдній свой моментъ
пребыванія въ городѣ, Ростопчинъ имѣлъ встрѣчу,
сильно его озадачившую. „Я остановился на одномъ
изъ бульваровъ, выжидая, когда одинъ изъ ординар-
цевъ моихъ пріѣдетъ съ донесеніемъ, что непріятель
уже въ городѣ. Я былъ пораженъ пустотою, го-
сподствовавшею повсюду: на протяженіи одного
лье увидѣлъ я только одну женщину съ ребенкомъ,
стоявшую у окна, да еще толстаго старика, сидѣв-
шаго въ халатѣ передъ своимъ домомъ. На мой во-
просъ: развѣ не можешь ты уйти? — онъ отвѣ-
чалъ: „Да зачѣмъ же, сударь? — въ мои года не
стоить уходить въ другое мѣсто. Я остаюсь и не
232 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
тревожусь о томъ, что меня ожидаетъ. 1 Іусть бу-
детъ, что будетъ “. — Разставаясь съ этимъ человѣ-
комъ, я (внутренно) сознавалъ, что онъ былъ правъ
и являлся настоящимъ философомъ, самъ того не
сознавая *. Откровенно говоря, эта коротенькая
сцена гораздо проще и выразительнѣе той мелодра-
матической встрѣчи съ сумасшедшимъ, выпущен-
нымъ изъ желтаго дома, которую придумалъ для
Ростопчина Л. Н. Толстой. Это — одно изъ не-
многихъ фальшивыхъ мѣстъ у Толстого.
Куда же дѣвались изъ московскаго дворянства
люди умные, образованные, порядочные? Люди
энергіи, сознательнаго патріотизма и сословной
чести? Не можетъ быть, чтобы ихъ не было. От-
вѣть на эти вопросы даетъ тотъ же Ростопчинъ,
нашедшій моментъ какъ нельзя болѣе удобнымъ,
чтобы свести счеты съ ненавистными ему массонами,
разогнать московскій сенатъ, который онъ подозрѣ-
валъ въ наполеонизмѣ, выслать Лопухина, Рунича,
Кутузова (племянника фельдмаршала) и почтъ-ди-
ректора Ключарева. Вообще онъ употребилъ всѣ
средства, чтобы отстранить отъ Москвы всѣхъ людей
мало-мальски самостоятельной и смышленной ини-
ціативы и остаться съ безсловесно покорными глуп-
цами или лакействующими ловцами рыбы въ мутной
водѣ. Въ очеркѣ „ Наполеонъ-Пугачевъи я указывалъ
на недовѣріе, съ какимъ правительство относилось къ
народу, небезосновательно ожидая, что Наполеонъ его
взбунтуетъ отмѣною крѣпостного права. Мы видѣли,
что это былъ главный страхъ Ростопчина. Мы видѣли
также, что этотъ дворянскій страхъ заподозрилъ въ
возможности измѣны и въ наполеонизмѣ рѣшительно
всѣ государственныя силы. Теперь Ростопчинъ сви-
дѣтельствуетъ намъ, что отъ подобныхъ подозрѣній
Рыцари 1812 года.
233
дворянство не увольняло и собственное сословіе, не
щадя даже его верхушекъ:
„Наполеонъ, можетъ быть, возстановилъ бы удѣль-
ныхъ князей, или же подѣлилъ бы провинціи между
своими генералами, или какими-нибудь знатными ли-
цами русскаго происхожденія, въ видѣ награды за
ихъ предательство и подлость*.
Насколько основательны были эти взаимныя по-
дозрѣнія? Совершенно нелѣпыя, когда рѣчь идетъ
о тѣхъ именно людяхъ, которыхъ Ростопчинъ преслѣ-
довалъ, о дворянской интеллигенціи съ сознатель-
ною любовью къ отечеству, они не были невѣроятны
для той безпринципной дворянской массы, которая,
подобно фонвизинскому Иванушкѣ, говорила, что
„тѣло мое, къ несчастью, родилось въ Россіи, но
душа моя принадлежитъ коронѣ французской*. Въ
нихъ не было недостатка, равно какъ и въ людяхъ-
крысахъ, которые, считая Россію тонущимъ кораб-
лемъ, спѣшили переправиться на корабль ожидае-
маго побѣдителя. Извѣстно, что Ростопчинъ, въ
послѣднюю минуту передъ тѣмъ, какъ покинуть
Москву, бросилъ черни на растерзаніе, едва ли въ
чемъ-либо повиннаго, купеческаго сына Верещагина.
Онъ хвалится, будто, послѣ „казни* этой, онъ обра-
тился къ ея свидѣтелю, французу-фехтмейстеру Му-
тону, арестованному за пропаганду наполеонизма,
съ такими эффектными словами: „Дарую вамъ жизнь;
ступайте къ своимъ и скажите имъ, что негодяй,
котораго я только-что наказалъ, былъ единственнымъ
русскимъ, измѣнившимъ своему отечеству*. Если и
была такая сцена, то Ростопчинъ, но обыкновенію,
игралъ роль, становился въ позу и говорилъ то,
чего ему хотѣлось, чтобы было такъ, а не ту правду,
которую зналъ. Передъ самымъ убійствомъ Вере-
234 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
щагина, за нѣсколько минутъ до него, Ростопчинъ
имѣлъ объясненіе съ господиномъ, подозрительныя
намѣренія котораго были весьма для него про-
зрачны.
„Подъ утро явился ко мнѣ нѣкій Загряжскій, со-
стоявшій въ должности шталмейстера при имп. Павлѣ.
Это быль человѣкъ очень пошлый, враль и барыш-
никъ. Онъ заявилъ мніь, что такъ какъ жена его
не прислала ему лошадей изъ деревни и такъ какъ
все имущество свое онъ зарылъ въ своемъ саду, то
хочетъ остаться въ Москвѣ, чтобы оберегать оное.
Я далъ ему почувствовать, что онъ рискуетъ под-
вергнуться многимъ непріятностямъ, но что мнѣ не
приходится давать ему ни приказаній, ни дозволеній.
У человѣка этого уже былъ готовь свой планъ.
Онъ остался (въ Москвѣ) и представился герцогу
Виценцскому (Коленкуру), который зналъ его, по-
тому что покупалъ у него лошадей во время своего
посланничества въ Россіи. Онъ озаботился устрой-
ствомъ конюшни Наполеона и фабрики для починки
сѣделъ французской кавалеріи
Очень хорошо понимая этого барина, Ростопчинъ,
однако, отпускаетъ его безъ дурного слова, и, быть
можетъ, въ злобѣ, съ которою онъ набросился, нѣ-
сколько минутъ спустя, на злополучнаго Верещагина,
сказалось раздраженіе, которое онъ принужденъ
былъ сдерживать предъ Загряжскимъ. Въ одномъ
документѣ, изданномъ Щукинымъ (часть 1.56), спи-
сокъ именитыхъ русскихъ измѣнниковъ включаетъ
кромѣ Загряжскаго, имена Голицына, Щербатова,
Бестужева-Рюмина. Приключенія и судьба послѣд-
няго, въ особенности, любопытны. Въ измѣнники,
когда война кончилась, записывали безъ разбора
рѣшительно всѣхъ, кто умѣлъ прожить въ это время
Рыцари 1812 года.
235
безъ крупныхъ столкновеній съ французскою властью,
хотя бы такое поведеніе вызывалось благими патріо-
тическими намѣреніями и пользою отечества. Такъ,
повидимому, попалъ въ списокъ измѣнниковъ и Бе-
стужевъ-Рюминъ. Но не было недостатка и въ ли-
цахъ, въ самомъ дѣлѣ готовыхъ перекинуться на сто-
рону Наполеона, лишь бы онъ побѣдилъ. Ф. Ф. Ви-
гель, находившійся во время Наполеонова нашествія
въ Пензѣ, пишетъ въ пресловутыхъ Запискахъ своихъ
(ч. IV, 55, 56):
л Грустно подумать, что въ это самое время и въ
этой самой Москвѣ, для насъ, провинціаловъ, столь
священной, находились люди безъ ума и безъ
сердца, которые смотрѣли не только равнодушно
на приближеніе врага, но еще радовались тому.
Послѣ описаннаго мною, дня черезъ два могъ я въ
томъ удостовѣриться. Въ день Ивана Постнаго,
29 августа, мнѣ сказали послѣ обѣда, что изъ Мо-
сквы пріѣхали два пензенскихъ помѣщика, года три
туда переселившіеся. То были: Савва Михайловичъ
Мартыновъ и Владимиръ Егоровичъ Жедринской.
„Оба они въ Пензѣ щеголяли французскимъ
діалектомъ; у Жедринскаго былъ выговоръ пучше,
зато Мартыновъ говорилъ бѣгло и безошибочно:
это, вѣроятно, дало имъ надежду, что Наполеонъ, по-
коривъ Россію, назначитъ ихъ, прапорщика и титу-
лярнаго совѣтника, префектами въ завоеванныя имъ
провинціи. ІЗотъ къ какимъ людямъ побѣжалъ я за
извѣстіями, можетъ быть, утѣшительными. Я нашелъ
ихъ въ самомъ веселомъ расположеніи духа; на во-
просъ мой отвѣчали они мнѣ, что оставили Москву,
такъ сказать, почти наканунѣ ея сдачи. „Согласи-
тесь, — улыбаясь сказалъ мнѣ Мартыновъ, — что
смѣшно и безразсудно противиться великому чело-
236 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
вѣку, у котораго полмилліона войска и двѣ тысячи
пятьсотъ пушекъ44. Негодованіе сковало мнѣ языкъ,
но, видно, глаза мои выразительно говорили, ибо въ
обоихъ скоро замѣтилъ я смущеніе и досаду44.
По словамъ того же Вигеля, въ покинутой
Москвѣ оставалось „до 20.000 жителей: 1 однимъ не
съ чѣмъ было подняться, другихъ, не предувѣдом-
ленныхъ, застали французы врасплохъ; другіе же
полагали, что имъ нечего ихъ бояться; а иные, пи-
тая преступныя надежды, даже ожидали ихъ съ не-
терпѣніемъ44.
Одинъ изъ наиболѣе восторженныхъ участниковь
московскаго дворянскаго собранія въ Слободскомъ
дворцѣ, графъ Илья Андреевичъ Ростовъ, одно изъ
милѣйшихъ лицъ „Войны и мира44, не выставилъ
ровно половины ратниковъ, съ него слѣдовав-
шихъ, за что и получилъ жестокій разносъ отъ су-
роваго стараго князя Николая Болконскаго. Ополче-
ніе, вообще, слагалось хорошо только тамъ, гдѣ на-
ходился какой-нибудь мѣстный Ростопчинъ, который
принималъ вопросъ ополченія, какъ вопросъ своего
личнаго самолюбія и честолюбія. Такимъ, напримѣръ,
явился въ Ростовѣ Великомъ предводитель дворянства
Филатьевъ, энергическій человѣкъ съ властною рукою,
умѣвшій изъ организаціи ополченія сдѣлать нѣчто въ
родѣ временной диктатуры и удержавшій уѣздъ въ
спокойствіи, когда въ немъ начиналось уже опасное
броженіе („Русская Стар.44 1884, октябрь, статья
Д. Булатова). Еще болѣе выдалась энергическая бое-
вая дѣятельность сычевскаго предводителя (Смолен-
ской губ.) Нахимова Многими изъ такихъ дѣятелей,
конечно, двигали честнѣйшія побужденія и искрен-
1 Въ дѣйствительности до 50.С00.
Рыцари 1812 года
237
нее желаніе помочь родинѣ по примѣру Минина и
Пожарскаго, воскресшія имена которыхъ были у
всѣхъ на устахъ. Но для огромнаго большинства
даже дѣятельныхъ ополченіе оказалось просто.. .
увеселительнымъ эпизодомъ, оживившимъ губернскую
скуку. Такъ, рязанское ополченіе, подъ командою
пресловутаго дѣдновскаго тирана, генерала Льва Дми-
тріевича Измайлова, — „нашъ рязанскій атамань"
зоветъ Измайлова С. П. Жихаревъ, который его тер-
пѣть не могъ, — обратилось въ какой-то вѣчный
праздникъ, съ чудовищными безобразіями, которыя
врядъ ли хоть сколько-нибудь искупались распоря-
дительностью Измайлова по ополченскому дѣлу.
„Генералъ Измайловъ весело формировалъ рязан-
ское ополченіе. По его мнѣнію, и надо было весело
готовиться на борьбу со всесвѣтнымъ врагомъ, Бо-
напартомъ. Собственно этимъ „расчетомъ" онъ и
объясняли причину, почему не покинулъ тогда ни
одной изъ любимыхъ потѣхъ своихъ" (С. Славу-
тинскій).
И, наконецъ, не мато присосалось къ дѣлу опол-
ченія авантюристовъ, „ощутившихъ въ себѣ силы
сдѣлать болѣе возможнаго въ строю" и пользовав-
шихся неурядицей въ странѣ для своихъ сомнитель-
ныхъ цѣлей. Вотъ, напримѣръ, — въ характеристикѣ
Вигеля, — фигура одного изъ командировъ пензен-
скаго ополченія:
„Иванъ Дмитріевичъ Дмитріевъ былъ приглашенъ,
упрошенъ оставить кавалергардскій полкъ, въ кото-
ромъ дослужился до полковничьяго чина. По моему
мнѣнію, неправы были господа офицеры, а онъ со-
всѣмъ не виноватъ, если, будучи сыномъ бѣднаго
помѣщика Мокшанскаго уѣзда, попалъ онъ нечаянно
въ такой полкъ, гдѣ тогда однимъ богачамъ служить
238 Очерки изъ исторіи русскаго иагічогизмл.
было подъ силу, и что для поддержанія требуемаго
велелѣпія долженъ былъ онъ прибѣгать къ такъ на-
зываемымъ непозволительнымъ средствамъ. Дѣло не
обошлось безъ драки, разумѣется, не рукопашной.
Говорятъ, онъ былъ не трусливъ и между военными
товарищами своими; въ провинціи же, среди мир-
ныхъ земляковъ, смѣлость его часто доходила до
дерзости. Что удивительнаго? Все на свѣтѣ, даже
уваженіе согражданъ, долженъ былъ брать онъ съ
бою; самые дары Фортуны могъ онъ не иначе по-
хищать, какъ насильственнымъ образомъ: вотъ отчего
всегда находился онъ въ бранномъ состояніи. Про-
стое воровство въ обществѣ презирается: необхо-
димо надобно нѣсколько облагородить его разбой-
ничьими формами. Въ Москвѣ, главномъ центрѣ то-
гдашнихъ картежныхъ операцій, поселился г. Дми-
тріевъ и подвизался тамъ въ сообществѣ съ родствс-
никомъ своимъ Саввою Мартыновымъ, мною не разъ
упомянутымъ. Онъ оставилъ ее въ 1812 году, когда
въ ней ничего ему дѣлать не оставалось, и прибылъ
въ Пензу, гдѣ удальцу сему предложенъ былъ полкъ",
который этотъ господинъ и не замедлилъ довести
грабительствомъ своимъ до открытаго возмущенія.
Дмитріевъ вышелъ сухъ изъ воды, но многіе, всту-
пивъ на ополченскую дорожку, кончали ее уголов-
щиною. Подобно тому какъ русскія войны конца XIX
и начала XX вѣка послѣдуются интендантскими про-
цессами, такъ послѣ Отечественной войны потяну-
лись дѣла ополченскія, въ которыхъ компрометиро-
ваны были крупные сановники: губернаторы, пред-
водители дворянства и т. п. Тульскій губернаторъ
Богдановъ судился за продажу въ свою пользу по-
роха и снарядовъ, принадлежавшихъ тульскому опол-
ченію. Чудовищный грабитель и взяточникъ, костром-
Рыцл И 1812 ГОДА.
239
ской губернаторъ Пасынковъ, попавшій подъ судъ
сразу по 22 дѣламъ, обвинялся, между прочимъ, и
въ томъ, что въ „1812 году, при выборахъ въ опол-
ченіе, онъ произвольно оставилъ дома избранныхъ,
а не избранныхъ назначилъ на службу; вещи въ
войска поставлялись безъ торговъ и въ израсходо-
ванной суммѣ не было отчета. Чиновниковъ въ ко-
митетъ пожертвованій опредѣлилъ безъ выборовъ".
Этотъ разбойникъ въ губернаторскомъ мундирѣ вос-
пользовался ополченіемъ, какъ сточною трубою, че-
резъ которую онъ спустилъ изъ губернскаго дво-
рянства непріятные ему элементы, а затѣмъ на сво-
бодѣ подтасовалъ шайку молодцовъ себѣ подъ
пару.
„Но окончаніи войны Пасынковъ произвольно
назначилъ дворянскіе выборы, не дождавшись воз-
вращенія ополченія, допустивъ на важнѣйшія мѣста
лицъ, находившихся подъ судомъ. Такимъ быль
князь Козловскій, избранный въ губернскіе предво-
дители дворянства; надворный совѣтникъ Насѣкинъ,
избранный въ уѣздные предводители, и коллежскій
ассесоръ Щадринъ — въ исправники: оба послѣдніе
судились за убійство" (Дубровинъ).
Присосавшійся къ ополченскому дѣлу авантю-
ризмъ не прочь былъ даже отъ самозванства. Та-
ковы приключенія военнаго Хлестакова, Романа Ми-
хайловича Мсдокса, у котораго я заимствовалъ выше-
приведенныя въ кавычкахъ слова объ авантюристахъ,
„ощущавшихъ въ себѣ силы сдѣлать болѣе возмож-
наго въ строю". Этотъ господинъ, корнетъ по кава-
леріи, возымѣлъ идею поклониться царю ополченіемъ
кавказскихъ горцевъ. Въ мундирѣ офицера коігной
гвардіи, подъ именемъ поручика Соковнина, въ зва-
ніи флигель-адъютанта Государя, явился онъ въ Геор-
240
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма
певскъ, съ фальшивымъ предписаніемъ о содѣйствіи,
совершенно покорилъ себѣ временно командовавшаго
кавказской линіей геи. Портнягина и гражданскаго
вице-губернатора Врангеля, получилъ 10 тыс. руб.
изъ мѣстной казенной палаты и на сумму эту аги-
тировалъ между горцами въ пользу своей затѣи.
Послѣдняя, впрочемъ, имѣла цѣли скорѣе честолю-
бивыя, чѣмъ корыстолюбивыя, такъ какъ всѣ, выма-
ненныя изъ казны, деньги Медоксъ, дѣйствительно,
истратилъ па черкесовъ, не присвоивъ себЬ ни од-
ной копейки. Сынъ содержателя театра вь Москвѣ,
онъ, очевидно, имѣлъ фамильную страсть къ театраль-
нымъ эффектамъ. Дѣло стоило ему Петропавловской
крѣпости, изъ которой онъ вышелъ, что называется,
„загадочною личностью* : одни его считали членомъ
какого-то могущественнаго тайнаго общества, другіе
агентомъ тайной полиціи. Кажется, было понемногу
и того, и другого. Въ 1835 году Медоксъ, за что-
то, по слухамъ, за крупное мошенничество, совер-
шенное при помощи подложнаго царскаго рескрипта,
попалъ въ Шлиссельбургъ и пробылъ тамъ до во-
царенія Александра II. Этоть рыцарь 1812 года
умеръ въ 1859 году.
Театральность въ эти дни владѣла и не такими
шаткими мальчиками, какъ Медоксъ. „Первые дни
въ сожженной Москвѣи — тема, которая, казалось
бы, менѣе всего способна кого бы то ни было на-
строить юмористически. Однако, трудно удержаться
отъ улыбки, читая воспоминанія о нихъ кн. Л. А.
Шаховского, вошедшаго въ покинутую непріятелемъ
Москву во главѣ тверского ополченія. Движеніе
этого удивительнаго отряда напоминало веселый пик-
никъ, не смущенный даже полученными, когда опол-
ченіе было въ Клину, вѣстями о Бородинской битвѣ,
Рыцари 1812 года.
241
заревомъ московскаго пожара. Сперва Шаховского
и воинство его злыя вѣсти нѣсколько ошеломили,
но „какъ начальникъ, обязанный не показывать роб-
каго унынія моимъ подчиненнымъ, я, стараясь при-
думать чѣмъ бы ихъ ободрить, самъ ободрился,
вспомнивъ о Пожарскомъ (изъ трагедіи Крюковскаго),
и, при выходѣ изъ церкви, воскликнулъ: „Россія не
въ Москвѣ"! Это слово произвело сильное дѣйствіе
уже не на театральной сценѣ, а въ настоящемъ
бытѣ, повторенное ровно чрезъ 200 лѣтъ на попи-
раемой врагами русской землѣ. Мрачныя думы про-
яснились, воображеніе оживилось, каждый изъ опол-
ченныхъ дворянъ началъ по-своему предугадывать,
разсуждать, соображать бывшее съ настоящимъ, и,
наконецъ, неизмѣнная надежда на Бога, Государя и
русскую неподдатчивость быстро одушевила всѣ дру-
жины, и черезъ часъ, при московскомъ заревѣ, от-
ставной корнетъ Постельниковъ, бывшій за батальон-
наго адъютанта, хватски отрапортовалъ мнѣ, что
кручина спала съ удалыхъ головъ, какъ съ гуся
вода, и между помѣщиковъ-офицеровъ попрежиему
составились бостонцы и банники". Замѣтьте, что ав-
торъ пишетъ все это безъ малѣйшей ироніи, напро-
тивъ, съ сочувствіемъ: вотъ де какіе мы ваньки-
встаньки!
Скромные бостончики и банчики тверского дво-
рянства, въ другихъ ополченіяхъ, съ командирами
болѣе разухабистыми, принимали размѣры весьма
безстыжихъ оргій. „Рязанскій атаманъ" Измайловъ
чортъ знаетъ что творилъ, цутя и юродствуя съ
своими ополченцами въ лютѣйшіе для отечества дни.
Въ самый день Бородинской битвы онъ далъ опол-
ченцамъ праздникъ, стоившій ему не одинъ десятокъ
тысячъ рублей и поразившій всѣхъ своею безтакт-
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 16
242
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ностыо и несообразностью съ переживаемыми време-
нами.
„Онъ пригласилъ многочисленное общество: всѣхъ
ополченскихъ офицеровъ, многихъ изъ сосѣднихъ
дворянъ, не могшихъ, по старости или по слабосилію,
служить въ ополченіи, кой-кого изъ чиновниковъ
рязанскихъ и зарайскихъ, на ужинъ, въ село Ильин-
ское, гдѣ находилась тогда почтовая станція на
упраздненномъ уже нынѣ почтовомъ трактѣ изъ
Москвы, чрезъ Зарайскъ, Рязань, Ряжскъ, Козловъ,
и далѣе, до Астрахани. Приготовленія къ пиру были
огромныя. Почтовая станція превратилась въ велико-
лѣпную залу, а къ ней были придѣланы изъ кокоръ
(барочныхъ досокъ) какія-то таинственныя пристрой-
ки, очень задѣвавшія любопытство гостей Измайлова.
Но прислугѣ строжайше было заказано пропускать
кого бы то ни было внутрь пристройки. — Между
же тѣмъ, почтовыя лошади и ямщики, съ ихъ „дик-
таторомъ", были переведены въ особо выстроенное
помѣщеніе, въ полуверстѣ отъ почтовой станціи,
ставшей пиршественною залою".
Приступили къ ужину.
„Въ эту минуту послышался перебивчатый звонъ
колокольчика. Слышно было, что мчится во всю
прыть какая-нибудь тройка.
„— Должно быть, фельдъегерь, — провозгласилъ
явившійся въ залу адъютантъ начальника опол-
ченія.
„— Можетъ быть, къ вашему превосходитель-
ству ... — отозвались нѣкоторые изъ гостей, отно-
сясь къ хозяину.
„— Всего вѣроятнѣе, къ губернатору, — отвѣ-
чалъ Измайловъ: — теперь изъ арміи и изъ Пи-
тера безпрестанно мчатся фельдъегеря. Можетъ, отъ
Рыцари 1812 года.
243
главнокомандующаго... Не покончилъ ли свѣтлѣйшій
сразу со всесвѣтнымъ злодѣемъ?
„Но вдругъ у самаго крыльца пиршественной
залы остановилась измученная курьерская тройка.
Сильно шатаясь и безцеремонно расталкивая стол-
пившихся на крыльцѣ гостей, фельдъегерь ввалился
въ залу. Видно было, что онъ пьянъ-пьянехонекъ.
„— Лошадей ! .. — крикнулъ онъ во все горло —
Гдѣ смотритель?.. Вотъ, я тебя!..
„Къ нему подскочили адъютанты и ополченскіе
офицеры и начали объяснять, что почтовая станція
переведена отсюда, недалеко, что лошади тамъ го-
товы, что здѣсь — его превосходительство началь-
никъ рязанскаго ополченія изволитъ давать ужинъ
для своихъ гостей.
„Въ отвѣтъ на все это фельдъегерь разразился
самыми крупными ругательствами. Досталось и всѣмъ
гостямъ, и самому его превосходительству. Къ ужасу
гостей Измайловъ пришелъ въ бѣшенство.— „Меня
ругать! — закричалъ онъ: — такъ я жъ тебя про-
учу!.. Плетей! арапниками его! бей насмерть!.."
Тутъ произошла страшнѣйшая сумятица. Фельдъегерь
кинулся съ пистолетомъ на Измайлова. Когда же
адъютанты и офицеры загородили своего генерала,
фельдъегерь схватилъ скатерть съ главнаго стола —
и вотъ, всѣ приборы, ножи, вилки, тарелки, ста-
каны, рюмки, вазы съ цвѣтами, все полетѣло на
полъ... Смятеніе въ залѣ достигло высшей степени.
Ужасъ гостей сталъ смѣняться яростью. За оскор-
бленіе, нанесенное такому хозяину, каковъ былъ
генералъ Измайловъ, а всего болѣе, за истребленіе
столь желаннаго ужина, они были готовы кинуться
на буйнаго фельдъегеря, — но, вдругъ, новая неожи-
данность поразила ихъ. Раздались звуки роговой
16*
244
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
музыки — и въ стѣнѣ, прилегающей къ таинствен-
ной пристройкѣ, растворились огромныя, до сего
времени искусно скрытыя двери, а за ними предста-
вилась другая пиршественная зала, тоже ярко освѣ-
щенная, тоже вся уставленная великолѣпно убран-
ными столами.
„Оказалось, что настоящій ужинъ былъ пригото-
вленъ именно въ этой залѣ и что фельдъегерь был ь
вовсе не фельдъегерь, а какой-то приживаленъ Измай-
ловскій, ловко разыгравшій роль свою...*
Такъ проводило свое время рязанское ополченіе
въ тѣ часы, когда русская армія недвижно умирала
подъ градомъ Наполеоновыхъ ядеръ... „Я живо
помню, — говоритъ біографъ Измайлова, С. Славу-
гипскій, — восторгъ, съ которымъ разсказывалъ мнѣ
одинъ изъ свидѣтелей этой потѣхи про всѣ мель-
чайшія ея подробности. Должно быть, и многимъ,
многимъ изъ тогдашнихъ дворянъ-помѣщиковь при-
шлась она крѣпко по нраву, — хотя, казалось бы,
наглая, грубая хвастливость ея по отношенію къ го-
стямъ, а главное, совершенная ея неумѣстность, по
тогдашнему трудному времени для Россіи, должны
были бы возбуждать сильное негодованіе противъ
любителя подобныхъ потѣхъ*.
Левъ Толстой, въ эпоху созданія „Войны и мира*
еще черезчуръ дворянинъ, предвзято благосклонный
къ старымъ нравамъ своего сословія, прошелъ мимо
подобныхъ явленій, старательно дѣлая видъ, будто
ихъ не замѣчаетъ . ..
Курьезный дворянскій патріотизмъ, способный
пьянствовать и маскарадничать уже послѣ взятія На-
полеономъ Смоленска и во время движенія францу-
зовъ на Москву, умѣвшій въ одинъ часъ успокоить
скорбь свою о величайшемъ историческомъ несча-
Рыцари 1812 года.
245
стьѣ, которое когда-либо обрушивалось на Россію, и
мирно усѣсться за бостончики и банчики подъ заре-
вомъ пылающей Москвы, конечно, выдохся съ такою
же быстротою, какъ воспламенился: солома вспых-
нула и погасла. Даже такой безконечно добродуш-
ный наблюдатель, какъ Шаховской, замѣтилъ, что
патріотическая энергія въ его воинствѣ вянетъ, и
значительная доля ополченцевъ, „ почтя военное слу-
женіе свое на защиту отечества уже конченнымъ,
старалась отлынять подъ разными предлогами отъ
дальнѣйшихъ безпокойствъ и на зиму убраться въ
теплыя хоромы свои*. А въ хоромах ь-то кстати было
превесело. „Во всю зиму, еженедѣльно разъ у Го-
лицына, разъ у Арапова и два раза у Хрущовыхъ пля-
сала вся Пенза со всѣми невольно ее посѣтившими*4.
„Итакъ, при свѣтѣ лампъ и люстръ примѣтно начи-
налъ гаснуть огонь патріотическаго энтузіазма на-
шего. А, кажется, было чѣмъ питать въ насъ сіе
священное пламя. Непріятель хотя и бѣжалъ опро-
метью, но еще не выбѣжалъ за предѣлы Россійскаго
государства*4 (Вигель). Переутомленіе патріотизмомъ
испытывала не только средняя дворянская масса.
Вотъ отрывокъ изъ одного письма, автору котораго
тоже очень хочется къ свѣту лампъ и люстръ, въ
теплыя дворянскія хоромы, да — совѣстно, и, изны-
вая въ нерѣшимости, какъ поступить, онъ спраши-
ваетъ совѣта у друга, чтобы переложить на него
свою отвѣтственность. „Могъ ли бы ты вообразить,
чтобы я когда-нибудь очутился во фрунтѣ и вь сра-
женіи? Происшествія нынѣшняго времени дѣлаютъ
все возможнымъ. Впрочемъ, не воображай, чтобы я
сколько-нибудь былъ знакомѣе прежняго съ воен-
нымъ ремесломъ. Вся моя военная карьера состоитъ
въ томъ, что я прошелъ отъ Москвы до Можайска
246 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
пѣшкомъ; простоялъ съ толпою русскихъ крестонос-
цевъ въ кустахъ въ продолженіе Бородинскаго дѣла,
слышалъ свистъ нѣсколькихъ ядеръ и канонаду дья-
вольскую; потомъ, наскучивъ биваками, перешелъ въ
главную квартиру, съ которой по трупамъ завоева-
телей добрался до Вильны, гдѣ занемогъ, взялъ от-
пускъ безсрочный и теперь остаюсь въ нерѣши-
мости: ѣхать ли назадъ или остаться? Мнѣ дали чинъ
и навѣрное обѣщали Анну на шею, если я про-
буду еще мѣсяцъ. Но я предпочелъ этому возвра-
щеніе, ибо записался подъ знамена не для чина,
не для креста и не по выбору собственному, а по-
тому, что въ это время всякому должно было
быть военнымъ, даже и не имѣя охоты; а такъ какъ
теперь война не внутри, а внѣ Россіи, то почитаю
себя въ правѣ сойти съ этой дороги, которая мнѣ
противна и на которую могли меня бросить одни
только обстоятельства. Не знаю, будешь ли ты со-
гласенъ со мною и оправдаешь ли мой поступокъ?
Я желалъ бы узнать искреннее твое мнѣніе. Оно рѣ-
шило бы меня и успокоило: ибо иногда приходитъ
мнѣ въ голову, что мнѣ никакъ не для чего здѣсь
оставаться, хотя я и увѣренъ, что буду тамъ со-
всѣмъ безполезенъ, что потеряю остатокъ своего
имѣнія, котораго уже почти половину истратилъ
(ибо мой походъ стоитъ мнѣ денегъ), и что нако-
нецъ потеряю драгоцѣнное время, которое могъ бы
употребить съ большою пользою". Письмо это адре-
совано извѣстному А. И. Тургеневу, а авторъ его —
не кто иной, какъ В. А. Жуковскій. Самъ „Пѣвецъ
въ станѣ русскихъ воиновъ!" Ополченскаго энту-
зіазма достало въ немъ ровно на полгода.
Чувство патріотической дисциплины выдержало
испытаніе только въ отставныхъ офицерахъ. Услыша,
Рыцари 1812 года.
247
„что непріятель сильно идеть на Россію, они, по
старой привычкѣ, тотчасъ прямо явились на службу
царю и отечеству и не думали покидать ее, пока
война совсѣмъ не окончилась". „Не сыскалось ни
единаго, — подтверждаетъ Вигель, — который бы
пожелалъ остаться дома, всѣ явились на службу".
Кромѣ бывшихъ военныхъ, по большей части еще
суворовцевъ, Шаховской особо выдѣляетъ еще одинъ
оказавшійся полезнымъ разрядъ ополченныхъ дво-
рянъ, которыми руководилъ не столько патріотизмъ,
сколько правильно разсчитанный карьеризмъ: разрядъ
„молодыхъ канцелярскихъ чиновниковъ, воспитан-
ныхъ въ губернскихъ училищахъ и не успѣвшихъ
еще оподъячиться. Они рады были случаю вырваться
изъ-за приказныхъ сголовъ и сдѣлаться, какъ гово-
рится въ нижнихъ сословіяхъ, людьми. Офицерскіе
мундиры ихъ точно омолодечили. Но не имѣя де-
негъ и не зная благородныхъ игръ въ карты, они,
отчужденные помѣщиками, прильнули къ дворянамъ,
сдружились съ бывшими военно-служащими и потомъ
вмѣстѣ съ ними вступили съ наградами въ запасную
армію. Я читалъ имена ихъ между отличившимися
штабъ- и оберъ-офицерами и одного — въ спискѣ
генераловъ".
Курьезна мотивировка патріотической службы
этихъ разночинцевъ тѣмъ, что они не имѣли денегъ
для карточной игры и потому, негодные для помѣ-
щичьихъ компаній, должны были волей-неволей пред-
почесть поле бранное зеленому полю, — заслужи-
ваетъ вниманія уже самымъ своимъ простодушіемъ.
Если и не было такъ, то такъ казалось, что было
и должно быть, большому барину, образованному
аристократу эпохи. Тѣмъ болѣе, что говоритъ объ
этомъ Шаховской съ совершеннымъ спокойствіемъ,
248
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
какъ объ явленіи самомъ естественномъ. Вигель го-
воритъ, что, даже въ качествѣ простого рядового,
людямъ „третьяго сословія" было выгодно вступить
въ ополченіе: „Канцеляріи присутственныхъ мѣстъ
начали пустѣть. Наконецъ, множество семина-
ристовъ, сыновей священниковъ и церковнослужи-
телей, бросились въ простые рядовые, впрочемъ увѣ-
рены будучи, что, какъ людей письменныхъ, грамот-
ныхъ, не замедлять ихъ сдѣлать урядниками".
Къ выгодамъ карьеры ополченцевъ-бѣдняковъ
прибавлялись и выгоды денежныя. Лишь полковымъ
командирамъ не полагалось жалованья „по важности
званія, въ какомъ они служатъ, и по особой довѣ-
ренности Государя Императора изъ усердія къ оте-
честву": правительство даже* разсчитывало на нихъ,
что они просодержатъ и недостаточныхъ батальон-
ныхъ начальниковъ. Эту идею внушила в. кн. Ека-
терина Павловна. Надежды кое-гдѣ были оправданы.
Такъ, пресловутый самодуръ и тиранъ крѣпостныхъ
своихъ, генералъ Л. Д. Измайловъ, командуя рязан-
скимъ ополченіемъ, истратилъ на него и на загра-
ничный походъ, изъ собственныхъ средствъ, громад-
ную для того времени сумму — милліонъ рублей
ассигнаціями (С. Славутинскій).
„Каждый Божій день ополченскіе дворяне-офи-
церы обѣдали и ужинали у него поголовно: хлѣба-
соли и вина было вдоволь про всѣхъ. Полтораста
троекъ, лихихъ троекъ, все вѣдь собственныхъ гене-
ральскихъ, находилось въ распоряженіи ополченскихъ
офицеровъ, — катайся, сколько душѣ угодно!"
Но кое гдѣ подобные расчеты повели къ вели-
кимъ и безобразнымъ скандаламъ. Вотъ что раз-
сказываетъ Ф. Вигель о пензенскомъ ополченіи:
„Изъ полковъ новонабраннаго пензенскаго опол-
Рыцари 1712 года
249
ченія одинъ только формировался и стоялъ на квар-
тирахъ въ губернскомъ городѣ, другіе размѣшены
были въ уѣздахъ. Двое изъ начальствовавшихъ надъ
ними полковниковъ, люди черезъ мѣру расчетливые,
нашли, что о прокормленіи ратниковъ много забо-
титься нечего, и что, при всеобщемъ усердіи жите-
лей, они безъ пиши ихъ не оставятъ, а между тѣмъ
исправно принимали и клали себѣ въ карманъ суммы,
изъ нашего комитета отпускаемыя, для продоволь-
ствія воиновъ. Названіе одного я, къ счастью, поза-
былъ; имени другого не скрою".
Характеристика этого называемаго Вигелемъ пол-
ковника — И. Д. Дмитріева — приведена мною выше:
типичнѣйшій шулеръ, отъ котораго — чего же иного
было и ожидать?
„Оба полковника сіи прежде всего принялись за
полковую экономію. Пока средства не истощились
у жителей, ни они, ни ратники роптать не смѣли.
Но когда голодъ привелъ ихъ въ отчаяніе, послѣд-
ніе возмутились, изъ своей среды выбрали себѣ на-
чальниковъ, а офицеровъ перевязали и, вѣроятно,
сдѣлали бы то же съ полковниками, если бъ сіи по-
слѣдніе заблаговременно не успѣли спастись бѣгствомъ.
Сіе происходило въ двухъ городахъ, Саранскѣ и
Чембарѣ, полтораста верстъ одинъ отъ другаго от-
стоящихъ. Ни безчинства, ни грабежа не было:
воины требовали одной пищи, и наѣвшись сдѣлались
спокойнѣе и смирнѣе. Ужасу было много у насъ
въ продолженіе двухъ или трехъ дней. Но скоро
подоспѣли другіе ополченцы, самъ графъ Толстой
(главнокомандующій ополченіемъ Казанскаго округа)
прискакалъ въ Саранскъ, и мятежъ утушенъ безъ
кровопролитія. Дѣло обошлось какъ нельзя лучше:
виновныхъ не нашлось, полковники съ глазу на глазъ
250
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
названы мошенниками, а рядовымъ передъ фронтомъ
объявлено, что ихъ хорошо будутъ кормить; но
если впредь что-нибудь подобное они затѣютъ, то
десятый изъ нихъ будеть разстрѣлянъ; все же дѣло
подъ шумокъ представлено выше дѣйствіемъ неудач-
наго подговора какихъ-то небывалыхъ лазутчиковъ".
Итакъ, полковники и батальонные командиры
были предоставлены самимъ себѣ. Прочимъ же офи-
церамъ полагалось жалованье — 30 руб. въ мѣсяцъ,
а въ кавалеріи еще 150 руб. на лошадь и фураж-
ныя. Въ пенсіяхъ и наградныхъ они были уравнены
съ офицерствомъ дѣйствующей арміи. Что касается
обмундировки, то изящная литература первыхъ трехъ
десятилѣтій XIX вѣка свидѣтельница, что мелкопомѣст-
ное дворянство донашивало свои ополченки даже въ
концѣ двадцатыхъ и тридцатыхъ годовъ. Въ самый
же годъ ополченія вспыхнувшая на мундиръ мода
много содѣйствовала его успѣху: въ ополченскій
кафтанъ поодѣлись и тѣ, кто совсѣмъ не собирался
проливать кровь свою за отечество на поляхъ сра-
женій. Смѣшно описываетъ это ополченское ще-
гольство въ Пензѣ Вигель:
„Что касается до насъ, мужчинъ, то, во-первыхъ,
члены комитета, въ коемъ я находился, яко принад-
лежащіе нѣкоторымъ образомъ къ ополченію, полу-
чили право, подобно ему, одѣться въ сѣрые каф-
таны и привѣсить себѣ саблю; однихъ эполетъ имъ
дано не было. Губернаторъ не могъ упустить слу-
чая пощеголять новымъ костюмомъ: онъ нарядился,
не знаю съ чьего дозволенія, также въ казацкое
платье, только темно-зеленаго цвѣта съ свѣтло-зеле-
ною выпушкой. Изъ губернскихъ чиновниковъ и
дворянъ всѣ тѣ, которые желали ему угодить, по-
слѣдовали его примѣру. Слугъ своихъ одѣлъ онъ
Рыцари 1812 года.
251
также по-казацки, и двое изъ нихъ, вооруженные
пиками, ѣздили верхомъ передъ его каретою.и
Эти воинственные маскарады обходились, конечно,
не дешево и попусту пожирали собранныя суммы.
Въ той же Пензѣ нѣкій штабъ-ротмистръ Левинъ,
которому поручено было сформировать конницу вто-
рого ополченія, захотѣлъ „блеснуть передъ пензен-
ской публикой. Для того затѣялъ онъ для нихъ
какія-то куртки, съ широкими свѣтлозелеными отво-
ротами и краснымъ кушакомъ, сабли, мѣдные эпо-
леты и мѣховыя, за неимѣніемъ медвѣжьихъ, собачьи
шапки. Все это шутовство, по его счету, должно
было обойтись въ сорокъ пять, а навѣрное стоило
бы не менѣе семидесяти тысячъ рублей; тогда какъ
по распоряженіямъ главнаго, въ Петербургѣ, коми-
тета, подъ предсѣдательствомъ Аракчеева, все должно
было ограничиваться пиками и простыми сѣрыми
кафтанами". Нашлись люди, достаточно толковые,
чтобы возстать противъ нелѣпаго ленинскаго проекта.
Но послѣдствіемъ протеста было только то, что пен-
зенскій губернаторъ кн. Голицынъ послалъ казан-
скому главноначальствующему генералу Булыгину
„ужасную бумагуи противъ главы протестующихъ,
съ доносомъ такого содержанія:
„Будучи въ тѣсной связи съ предателемъ Спе-
ранскимъ, можетъ имѣть онъ и тайныя сношенія съ
Наполеономъ. Вотъ почему, вѣроятно, старается
онъ препятствовать скорому образованію новаго
ополченія, и особенно Левинскихъ эскадроновъ,
которые могли бы нанести послѣдніе удары не-
пріятелю".
Одни театральпичали, другіе ловили рыбу въ
мутной водѣ, третьихъ обуревалъ бѣсъ честолюбія.
Патріотизмъ Шаховского, конечно, не подлежитъ
252
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
сомнѣнію. Князь-драматургъ выступилъ въ походъ,
хотя и театральнымъ шагомъ и „не безъ тщеслав-
наго воспоминанія* о предкѣ своемъ МстиславѣХраб
ромъ, но съ теплою вѣрою и искреннею готовностью
послужить бѣдствующему отечеству. Онъ и послу-
жилъ — тѣмъ, что очистилъ московское пожарище
отъ человѣческихъ труповъ, падали и мусора. Кликъ
Мстислава Храбраго, при подобной работѣ, пожалуй,
не совсѣмъ кстати, но свою долю пользы Шаховской
принесъ. Однако — патріотизмъ патріотизмомъ, а
честолюбіе даже и въ немъ играло, и на почвѣ этой
вышло съ нимъ прекурьезное недоразумѣніе.
„Фельдъегерь, присланный отъ военнаго министра,
подалъ мнѣ толстый пакетъ: судя по письму А. С.
Шишкова и по высочайшему благоволенію къ на-
шимъ дѣйствіямъ, я ожидали найти въ немъ звѣзд-
ное или, по крайней мѣрѣ, крестное одобреніе моей
отдѣльной отъ ополченія службы; но, развернувъ
пакетъ не безъ сердечнаго трепета, я увидѣлъ въ
немъ . . . что вы думаете? . . . кипу печатныхъ сти-
ховъ гр. (Дм. Ив.) Хвостова, который прислалъ мнѣ
120 экземпляровъ радостной оды своей на освобо-
жденіе Москвы. Вы можете себѣ представить, какъ
обрадовала меня эта и никому не радостная ода, и
только утѣшило то, что никого не было въ комнатѣ,
стало быть, никто не видалъ забавнаго для другихъ
измѣненія лица моего*.
„Въ Пензѣ губернскимъ начальникомъ ополченія,—
говорить Вигель, — выбранъ былъ у насъ отстав-
ной бригадиръ, графъ Ѳедоръ Андреевичъ Толстой,
какѣ говорилось въ старину между военными: за
неимѣніемъ маркитанта блинникъ служить. Воинъ
былъ онъ плохой, и если вступилъ въ ополченіе, то
вѣроятно для того, чтобы нѣсколько времени, хотя
Рыцари 1812 года.
253
бы съ сѣрымъ кафтаномъ, пощеголять генеральскими
эполетами".
Состязаніе честолюбій вызвало тѣ эффектныя
московскія жертвы цѣлыми полками, которыя въ
„Войнѣ и мирѣ" не позабылъ Л. Н. Толстой:
„Пьеръ не чувствовалъ въ эту минуту уже ни-
чего, кромѣ желанія показать, что все ему нипо-
чемъ и что онъ всѣмъ готовъ пожертвовать. Какъ
упрекъ ему представлялась его рѣчь съ конституці-
оннымъ направленіемъ; онъ искалъ случая загладить
это. Узнавъ, что графъ Мамоновъ жертвуетъ полкъ,
Безуховъ тутъ же объявилъ графу Растопчину, что
онъ отдаетъ 1000 человѣкъ и ихъ содержаніе".
„Но, — какъ бы комментируетъ это увлеченіе
скептическій В и гель, — боярское тщеславіе и тутъ
не забыло себя показать: молодые люди, знатные
и богатые, не владѣющіе однакоже милліонами, мѣ-
тившіе въ вельможи или, лучше сказать, по праву
наслѣдства почитающіе себя ими, предложили на
свой счетъ сформировать полки, съ тѣмъ условіем ь,
чтобы они назначены были ихъ шефами и полки
носили ихъ имена. Отставной гвардіи ротмистръ,
графъ Салтыковъ, добрый малый, о которомъ мнѣ
случалось упоминать, сынъ графа Ивана Петровича,
обремененный долгами, взяпся поставить гусарскій
полкъ; казачій конный полкъ началъ собирать над-
менный мальчикъ графъ Мамоновъ, который впо-
слѣдствіи отъ спеси сошелъ съ ума, сынъ одного
изъ любимцевъ Екатерины, первый изъ Мамоновыхъ
родившійся графомъ; камеръ-юнкеръ князь Николай
Сергѣевичъ Гагаринъ хотѣлъ набрать егерскій полкъ,
а Николай Никитичъ Демидовъ, всѣхъ ихъ вмѣстѣ
гораздо богаче, чтобы не отстать, довольствовался
простымъ пѣхотнымъ".
254 Очерки изъ исторіи русскаго плтріотизм \.
Любопытно, что правительство было не такъ
радо этимъ вельможнымъ жертвамъ, какъ можно
было бы ожидать. Въ этомъ отношеніи особенно
характеренъ примѣръ Мамоновскаго полка Жертво-
ватель и организаторъ его, молодой графъ М. А.
іМамоновъ, былъ „человѣкъ далеко недюжиннаго за-
кала, но избалованный рожденіемъ своимъ и благо-
пріятными обстоятельствами. Говорили, что онъ даже
приписывал ь рожденію своему значеніе, котораго оно
не имѣло и по расчету времени имѣть не могло".
То-есть — считалъ себя сыномъ Екатерины II. Не-
смѣтно богатый, необычайно гордый, талантливый,
красавецъ собою, — „внѣшностью своею онъ нѣ-
сколько напоминалъ портреты Петра 1", говорить
о немъ кн. П. А. Вяземскій, — Мамоновъ, казалось,
былъ созданъ для популярности и власти. Онъ очень
кичился своимъ происхожденіемъ и, если человѣкъ,
вообще, имѣетъ на то право, то, конечно, Мамоновъ
имѣлъ это право — даже и помимо легенды объ
Екатеринѣ: онъ былъ Рюриковичъ и прямымъ родо-
словіемъ доходилъ до Мономаха. Увѣряли, что по-
этому онъ „свысока" смотритъ на царствующую ди-
настію, выражается о ней въ бесѣдахъ какъ о „слу-
чайности" и вообще держитъ себя, если не претен-
дентомъ, то „матеріаломъ въ претенденты". Сверхъ
того онъ принадлежалъ къ мартинистамъ. Поэтому
Петербургъ на него смотрѣлъ хмуро и все, что со-
дѣйствовало популярности Мамонова, принималъ кисло.
„По пріѣздѣ въ Москву императора Александра въ
1812 году онъ предоставлялъ свой ежегодный до-
ходъ (и доходъ весьма значительный) на потреб-
ности государства во все продолженіе войны: себѣ
выговаривалъ онъ только десять тысячъ рублей на
свое годовое содержаніе". Это не понравилось, по-
Рыцари 1812 года.
255
казалось вызывающимъ. „Вмѣсто того было пред-
ложено ему чрезъ графа Ро топчина сформировать
на свой счетъ конный полкъи (Кн. Вяземскій). Ма-
моновъ исполнилъ требованіе, получилъ за то из-
вѣстныя почести и отличія, но не избавился отъ по-
дозрѣній, окружившихъ его затѣи такимъ чуткимъ
и сторожкимъ кольцомъ, точно онъ не помощь го-
сударству готовилъ, а новое „петербургское дѣйство“
организовалъ. Вѣроятно, тутъ было не безъ вліянія
Ростопчина, ненавидѣвшаго Мамонова, какъ марти-
ниста. Мамоновскихъ казаковъ, сформированныхъ
для защиты отечества, все время Отечественной войны
искусственно продержали въ Ярославской губерніи, —
значитъ, подъ надзоромъ патріотической партіи, подъ
руками у генералъ-губернатора принца Георга Оль-
денбургскаго и в. кн. Екатерины Павловны, громад-
ная роль которой въ эпоху Отечественной войны
только теперь начинаетъ выясняться, благодаря мате-
ріаламъ, изданнымъ в. кн. Николаемъ Михайлови-
чемъ. Только уже въ 1813 году выпустили мамо-
новцевъ въ походъ. Въ какомъ-то нѣмецкомъ го-
родкѣ мамоновцы набуянили и передрались съ жи-
телями. Этого было достаточно: правительство ухва-
тилось за случай истребить изъ арміи слѣдъ частной
иниціативы и раскассировало мамоновскихъ казаковъ
по гусарскимъ полкамъ, а мамоновскій полкъ уничто-
жило. „Такимъ образомъ, — говоритъ Вяземскій, —
патріотическій подвигъ Мамонова затерянъ. Жаль!
Полкъ этотъ, подъ именемъ Мамоновскаго, долженъ
бы сохраниться въ нашей арміи въ память 1812 года
и патріотизма, который одушевлялъ русское обще-
ство. Нѣтъ сомнѣнія, что уничтоженіе полка должно
было горько подѣйствовать на честолюбіе графа
Мамонова — и, по всей вѣроятности, положило
256 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
начало тяжкой душевной болѣзни, въ которой провелъ
онъ остатокъ своей долгой и таинственной жизни...“
До извѣстной степени, однако, правительство
было право, безъ особаго восторга принимая эффект-
ныя усилія личной иниціативы. Бюрократическое раз-
витіе государства подозрительно оглядывалось на
XVIII вѣкъ, съ громадною ролью дворянства, устраи-
вавшаго дворцовые перевороты и по прихоти своей
свергавшаго царей и возводившаго на престолы ца-
рицъ. Потомство Павла отнюдь не стремилось къ
сплоченію силъ шляхтетскаго авантюризма, который,
къ тому же, теперь былъ гораздо богаче средствами,
чѣмъ въ эпоху лейбъ-кампаніи и „петербургскаго дѣй-
ства". Между тѣмъ, ополченіе несомнѣнно имѣло эту
щекотливую сторону: оно сблизило дворянъ въ кружки,
объединенные вокругъ магнатовъ, забравшихъ чрезъ
то большую волю. „Въ этомъ земскомъ войскѣ, —
говоритъ о рязанскомъ ополченіи С. Славутинскій, —
отношенія начальниковъ къ подчиненнымъ, равно какъ
помѣщиковъ, богатыхъ и знатныхъ, къ дворянамъ,
мелкимъ и нечиновнымъ, имѣли почти тотъ же ха-
рактеръ, какимъ отличались, при упадкѣ Рѣчи Пос-
политой, отношенія пановъ-магнатовъ къ простымъ
шляхтичамъ; — сходство, впрочемъ, весьма естествен-
ное: развитіе быта дворянъ у насъ происходило не
безъ вліянія польскихъ образцовъ". Нельзя сказать,
чтобы эта магнатская организація хорошо отзыва-
лась на нравахъ входившаго въ нее дворянства.
Многіе изъ ополченскихъ офицеровъ содержались
на всемъ „коштѣ" Измайлова: онъ снабжалъ ихъ
вооруженіемъ, обмундированіемъ, всяческимъ продо-
вольствіемъ въ походѣ, даже давалъ денегъ, „въ
займы безъ отдачи", какъ онъ говаривалъ. Зато
онъ бралъ и свое. Всѣ его подчиненные должны
Рыцари 1812 года.
257
были безотговорочно, самымъ точнымъ образомъ,
исполнять не только служебныя обязанности, на что,
конечно, онъ имѣлъ полное право, но и участво-
вать, по его назначеніямъ, въ различныхъ его потѣ-
хахъ, которыхъ никакъ не хотѣлъ онъ покинуть и
въ то суровое время. Однимъ словомъ, подчинен-
ные его всегда должны были быть готовыми на все,
что ему было угодно. И не чинился онъ съ ними:
за неудовлетворительное, по его оцѣнкѣ, участіе въ
потѣхахъ, провинившіеся наказывались: какъ знаме-
нитымъ Лебедемъ, огромной пуншевой чашею, ко-
торую приходилось осушить въ одинъ пріемъ, такъ
и арестомъ на хлѣбѣ и водѣ. Само собою разу-
мѣется, не нѣжныя рѣчи слыхали эти господа отъ
причудливаго своего генерала. Онъ частехонько
бранивалъ ихъ, какъ, бывало, ему вздумается — и
только что не бивалъ, да и то лишь потому, что.
какъ онъ самъ выражался, „уважалъ въ каждомъ
дворянинѣ ополченцѣ слугу, на ту пору, государю
и отечеству". Самъ Измайловъ, — этотъ неслыхан-
ный тиранъ, кончившій жизнь подъ судомъ и опекою
за жестокое обращеніе съ крѣпостными людьми, —
окончательно развратился въ ополченскомъ своемъ
произволѣ. До войны онъ былъ только безобраз-
никомъ-самодуромъ, послѣ войны сталъ звѣрь звѣ-
ремъ. Любопытно, что съ неистовствами своими
онъ соединялъ именно то типическое дворянское
фрондёрство, которое играло такую большую роль
въ государственныхъ переворотахъ XVIII вѣка. „Онъ
много говорилъ и въ рѣчахъ своихъ нисколько не
сдерживался. Самое рѣзкое осужденіе общаго хода
дѣлъ въ тогдашней Россіи, самыя рѣзкія порицанія
дѣйствій тогдашнихъ русскихъ государственныхъ
людей такъ и сыпались съ его неугомоннаго языка".
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 17
258 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
И, такъ какъ вѣкъ государственныхъ переворотовъ
прошелъ, то опоздавшій родиться лейбъ-кампанецъ
утѣшался тѣмъ, что интригами своими „повалилъ*
нѣсколько губернаторовъ, въ томъ числѣ Д. С. Шиш-
кова, родного брата столь важнаго государственнаго
человѣка, какъ извѣстный адмиралъ и статсъсекре-
тарь А. С. Шишковъ.
Во главѣ эффектныхъ жертвователей цѣлыми
частями войскъ надо поставить и самое вдохнови-
тельницу ополченія, в. кн. Екатерину Павловну.
„Согласно плану всеобщаго ополченія, составленному
великой княгиней, „дворянство должно было себя
обязать кормить и содержать это войско во время
всей войны*; она первая показала тому примѣрь и
привела въ исполненіе свое намѣреніе, „внушенное,
по ея выраженію, безпредѣльной ревностію къ поль-
замъ и славѣ дражайшаго отечества и живѣйшею
любовью къ государю*, сформировавъ въ Твери,
подъ своимъ личнымъ наблюденіемъ и непосредствен-
нымъ указаніемъ, егерскій батальонъ, для чего съ
опредѣленнаго ей въ удѣлъ имѣнія было собрано
надлежащее число воиновъ, которые были вооружены
и обмундированы на ея собственное иждивеніе и
содержались на ея средства во все продолженіе войны,
вплоть до расформированія батальона въ 1814 году*
(Тимощукъ). Подозрѣнія въ стремленіи къ опасной
популярности, неразрывныя съ такими крупными по-
жертвованіями, не минули и ея. Въ „Наполеонѣ
Пугачевѣ* я имѣлъ случай отмѣтить, что при дворѣ
эту честолюбивую принцессу понимали почти какъ
претендентку, а новые изслѣдователи пытаются даже
уподобить роль ея во время Отечественной войны
двусмысленной роли в. кн. Екатерины Алексѣевны,
будущей Екатерины II, во время войны Семилѣтней.
Рыцари 1812 года.
259
Легенда ополченскаго патріотизма въ 1812 году
сложилась настолько прочно, что даже люди, весьма
скептически настроенные въ отношеніи патріотиче-
скихъ легендъ, прикасались къ ней, обыкновенно,
бережными, робкими руками. Однако, изучая доку-
менты 1812 года, хотя бы по „бумагамъ- щукин-
скаго изданія, тщетно ищешь того ополченскаго
энтузіазма, о которомъ столько начитался и наслы-
шался съ раннихъ лѣтъ. Вся его красивая, нутря-
ная декламація осталась въ изложеніи офиціальныхъ
историковъ да въ приподнятыхъ изліяніяхъ, кото-
рыми рапортовали императору Александру о теку-
щихъ событіяхъ люди въ родѣ того же Ростопчина —
ораторы раздутой фантазіи, раздутой мысли, разду-
той фразы.
При этомъ нельзя не отмѣтить одной трагико-
мической подробности у мемуаристовъ и описателей
той славной эпохи. Чѣмъ громче и краснорѣчивѣе
выкрикиваютъ они слова ополченской легенды, тѣмъ
смирнѣе и осторожнѣе было ихъ собственное пове-
деніе въ періодъ этой эпопеи. Великолѣпенъ въ
этомъ отношеніи Ф. Ф. Вигель, наговорившій объ
единодушномъ патріотизмѣ, охватившемъ общество
и народныя массы, претрогательныхъ словъ въ воз-
вышенномъ Карамзинскомъ „стилѣ-... Затѣмъ —
со свойственнымъ ему лукавымъ цинизмомъ — обра-
щается онъ къ разсказу о самомъ себѣ:
„Читателю покажется удивительнымъ, что, при
описаніи всеобщаго сильнаго движенія умовъ, я ни-
чего не упоминаю о себѣ. Человѣкъ этотъ видно
толковалъ все о любви кь отечеству, пока дѣло не
дошло до опасности, скажетъ онъ. Я никогда не
квастался храбростью, и мнѣ пріятно думать, что
сограждане мои въ этомъ году превзошли меня въ
17*
260
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
патріотическихъ чувствахъ. Но въ прекрасномъ чаду,
въ которомъ кружились тогда всѣ головы (и кото-
рый, увы, въ слѣдующемъ же году разсѣялся), никто
не думалъ о жизни; и мнѣ оставалось, никого не
возбуждая, слѣдовать только общему примѣру: я
такъ и сдѣлалъ".
А именно: пошелъ къ начальнику мѣстнаго опол-
ченія и, не бывавъ никогда военнымъ, предложилъ
ему себя... въ адъютанты! Тотъ, понятно, весьма
изумился, сперва отказалъ, потомъ согласился: по-
давайте прошеніе. Но о геройствѣ Вигеля какими-то
таинственными способами „въ тотъ же день" узнала
его мамаша и, призвавъ сына, „обратила ко мнѣ
сію для самолюбія моего не совсѣмъ лестную рѣчь.
„Послушай: братъ и зять твой на войнѣ, имѣніе
разстроено, ты видишь, въ какомъ я положеніи, мы
съ сестрами твоими безъ тебя совершенно сироты;
я знаю, мущинка ты ледящій, да всеиаки мущинка;
пока мы тутъ, все-таки есть у насъ опора и защита.
Подумай, и въ крестьянской семьѣ послѣдняго не
берутъ въ рекруты; много ли въ войскѣ однимъ
собою ты прибавишь? Ну, если Всевышнему такъ
угодно, чтобы злодѣй добрался до насъ, тогда удер-
живать тебя не буду, ступай съ Богомъ, я сама бла-
гословлю". Не знаю, на моемъ мѣстѣ кто либо
другой поступилъ ли бы иначе, какъ я". Покорный
сынъ тотчасъ же оставилъ воинственные замыслы и
поступилъ щеголять сѣрымъ кафтаномъ и саблею
ратника въ комитетъ пожертвованій для ополченія,
который онъ самъ рекомендуетъ, какъ „комиссарі-
атскую и провіантскую вмѣстѣ комиссію"... Та-
кихъ желающихъ пролить кровь за отечество въ
интендантствѣ было видимо-невидимо. Вигель, по
безстыдству своему, только откровеннѣе другихъ.
Рыцари 1812 года.
261
Не менѣе подозрительнымъ лубкомъ разрисованъ
ополченскій энтузіазмъ народа. Въ дѣйствитель-
ности же, народъ испугался ополченія, какъ новаго
вида рекрутчины. А отношеніе къ рекрутчинѣ ни-
сколько не перемѣнилось въ немъ даже и подъ гро-
момъ нашествія. Вигель и имъ подобные патріоты
очень красиво расписали самоотверженіе, съ которымъ
будто бы народъ шелъ подъ красную шапку. Но
документы эпохи свидѣтельствуютъ, что, по преж-
нему, „ужасъ народа при словѣ наборъ подобенъ
былъ ужасу казни*: не прекратились способы укло-
ненія отъ рекрутчины, включительно даже до само-
изувѣченія. Существовалъ ли, нѣтъ ли въ дѣйстви-
тельности увѣковѣченный въ мраморѣ Эрмитажа
„русскій Сцевола" — крестьянинъ, отрубившій себѣ
руку съ Наполеоновымъ клеймомъ, — это остается
подъ вопросительнымъ знакомъ. Но въ четвертомъ
томѣ щукинскаго собранія „Бумагъ, относящихся до
Отечественной войны 1812 года", имѣется подлинное
дѣло Рославскаго Земскаго суда отъ 2 мая 1812 года —
„о умышленномъ поврежденіи крестьяниномъ Васи-
ліемъ Гавриловымъ у себя на лѣвой ногѣ перста,
избѣгая отдачи въ рекруты". Новобранцевъ и въ это
патріотическое время везли въ присутствіе закован-
ными подъ карауломъ. Отъ рекрутчины откупались,
какъ и въ обычные наборы. Немедленно по окон-
чаніи войны костромской губернаторъ Пасынковъ
попалъ подъ судъ за то, что двѣ волости Яковлев-
ская и Шунгенская заплатили ему съ вице губерна-
торомъ 60.000 руб. за браковку ихнихъ рекрутовъ
(Дубровинъ). Люди, принимавшіе ополченіе за ре-
крутчину, дезертировали изъ него также, какъ изъ
настоящей солдатчины. (См. въ томъ же Щукин-
скомъ собраніи дѣло бѣглаго ополченца I Іетра Игна
262
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
това.) Воспоминанія о милиціи 1805 года, искус-
ственномъ и нелѣпѣйшемъ учрежденіи, день отмѣны
котораго И. В. Лопухинъ почиталъ „благодѣтель-
нѣйшимъ днемъ въ царствованіе Александра Павло-
вича*, не способствовали крестьянскому воодушевле-
нію. Мужики помнили, что, распуская милицію въ
сентябрѣ 1807 года, правительство стакнулось тогда
съ дворянствомъ и, вопреки своему обѣщанію, по-
вернуло въ солдаты всѣхъ ратниковъ, которыхъ по-
мѣщики согласились оставить на военной службѣ,
въ рекрутскій зачетъ будущаго набора. Такимъ
образомъ, выяснилось, что дворянство, сгоряча пред-
ложившее непомѣрную жертву въ 1О°/о ревизскихъ
душъ, оказалось въ затрудненіи: оно-то обѣщало,
а народъ не идетъ, и не такія стоятъ времена, чтобы
можно было круто его заставить. Мы видѣли, какъ
кротко обошлось дѣло съ возмутившимся саранскимъ
и чембарскимъ ополченіемъ, когда оно перевязало
своихъ офицеровъ: только и посмѣли, что пригро-
зить разстрѣломъ въ слѣдующій разъ, а насто-
ящій разъ остался совершенно безнаказаннымъ.
Правительство вынуждено внушить предводите-
лямъ дворянства и также разослать своихъ чиновни-
ковъ, чтобы энергически внушали народу, что опол-
ченіе не рекрутчина, что это — временная служба,
которой государство проситъ отъ крестьянъ въ осо-
бую услугу до изгнанія дванадесяти языковъ. Опас-
ность для государства слишкомъ очевидна. Убѣж-
денія дѣйствуютъ на крестьянство. Оно поднимается
на ноги съ готовностью и замѣчательною сознатель-
ностью: для него ополченіе не комедія, не маска-
радъ, не театральная фраза. „Самый простой народъ
дѣлался гораздо смѣлѣе въ поступи и рѣчахъ, —
разсказываетъ Вигель; — я помню одного стараго
Рыцари 1812 года.
263
слугу, который съ своими господами довольно сво-
бодно вступалъ въ разговоры и самъ съ молодымъ
бариномъ попросился въ ополченіе. „Что это, го-
спода, — говорилъ онъ, — вѣдь это все государь
да Константинъ Павловичъ, народъ молодой, намъ
накуралесили; раздразнили мужика сердитаго, а те-
перь что дѣлать, хоть головы положимъ, пойдемъ
выручать ихъ*. Другой слуга, при которомъ разска-
зывали, что Барклай не поладилъ съ Константиномъ
Павловичемъ и отправилъ его въ Петербургъ, ска-
залъ: „Да вѣдь онъ правъ, этотъ Барклай; ужъ не
до поросятъ, коли саму свинью палятъ* (Вигель).
Ополченіе формируется. Но тутъ сталкиваются съ
новою неожиданностью. Правительствомъ рѣшено
было, чтобы ополченцы, какъ вербуемые для вре-
менной службы, не принимали присяги. Этимъ до-
стигались двѣ цѣли: 1) чтобы крестьяне не прини-
мали ополченія за рекрутскій наборъ, 2) чтобы успо-
коить помѣщиковъ отъ страха предъ народнымъ
слухомъ, будто ополченіе — шагъ къ освобожденію
крестьянъ отъ крѣпостной зависимости. Но, такъ
какъ обѣ цѣли были рѣзко противоположны, то при-
мирить ихъ оказывалось не легко. Крестьяне повѣ-
рили въ первую, но не хотѣли считаться съ второй.
Они упорно не хотѣли признавать себя лишь без-
отвѣтнымъ предметомъ обыкновеннаго внутренняго
займа, который государство дѣлаетъ у помѣщиковъ
только не деньгами, а людьми. Они видѣли въ опол
ченіи средство выслужиться изъ крѣпостного состо-
янія въ вольное, и на этомъ основаніи ополченцы
упорно требовали, чтобы ихъ приводили къ присягѣ.
Отказы вызывали броженіе, тамъ и сямъ вспыхивали
ополченскіе бунты. Въ Инсарѣ ополченіе категори-
чески отказывалось выступить, если не приведутъ
264 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
его къ присягѣ. Въ Пензѣ ополченцы сговорились
итти самовольно, безъ офицеровъ, на театръ воен-
ныхъ дѣйствій, разбить непріятеля и, за выслугу,
просить государя о свободѣ.
Въ очеркѣ „Наполеонъ — Пугачевъ" я подробно
говорилъ о страхахъ дворянства, не обратилась бы
Отечественная война въ войну противъ крѣпостного
права. Страхи эти не замедлили отозваться на опол-
ченскомъ дѣлѣ. Тѣ же, кто вызвалъ его къ жизни
скорѣе всѣхъ испугались. Лидеръ всероссійскаго
дворянства, Ѳ. В. Ростопчинъ былъ, какъ извѣстно,
въ тѣснѣйшемъ соглашеніи съ дворомъ в. кн. Ека-
терины Павловны и супруга ея принца Георгія Голь-
штейнъ-Ольденбургскаго, генералъ-губернатора трехъ
соединенныхъ губерній — Новгородской, Тверской
и Ярославской. Сохранилось и оглашено Д. И. Бу-
латовымъ подлинное предписаніе принца уже упо-
мянутому однажды ростовскому уѣздному предводи-
телю дворянства Филатову, свидѣтельствующее о
трагическомъ раздвоеніи стремленій власти. Вдохно-
вившись красивою идеей поднять на ноги вооружен-
ный народъ, она, въ то же время, смертельно боится,
чтобы красивая идея не выскочила изъ предназна-
ченныхъ ей рамокъ и не обратилась въ идею сти-
хійную. Призракъ вооруженнаго народа, красиво
заманчивый, покуда быль въ воображеніи, испугалъ,
когда матеріализовался въ дѣйствительность. „Нуж-
нымъ нахожу поставить вамъ на видъ, что внутреннихъ
вооруженій поселянъ надлежитъ совершенно избѣ-
гать; ибо оныя могутъ имѣть послѣдствія самыя па-
губныя". Деревню, которую зовутъ воевать, въ то
же время ставятъ подъ усиленный полицейскій над-
зоръ, организація котораго поручается прямо заинте-
ресованному въ томъ дворянству и превращаетъ его
Рыцари 1812 года.
265
предводителей въ маленькихъ уѣздныхъ диктаторовъ
съ неограниченной властью. „ Предвѣдомственному
вамъ уѣзду надлежитъ усилить городскую и земскую
полицію числомъ чиновниковъ и нижнихъ чиновъ по
вашему усмотрѣнію. Сихъ чиновниковъ вы можете
назначить изъ дворянъ служащихъ и неслужащихъ,
кого признаете для сего случая способнымъ и на-
дежнымъ. Предметъ усиленія полиціи состоитъ въ
томъ, чтобы ввести каждаго жителя въ пре-
дѣлы его состоянія, наблюдая, чтобы каждый
занимался свойственнымъ ему упражненіемъ, отнюдь
не разсуждая о военныхъ обстоятель-
ствахъ; ибо всѣ должны имѣть полную довѣрен-
ность къ заботливости правительства объ обезопа-
сеніи государства... Вездѣ, гдѣ вы найдете полез-
нымъ, особливо же въ ночное время, должно учре-
дить караулы, коихъ обязанность будетъ охранять
селенія отъ пожара, всякаго рода безпорядковъ и
для задержанія неизвѣстныхъ и шатающихся людей,
коихъ, не дѣлая имъ никакихъ личныхъ истязаній,
представлять къ вамъ, вы же станете препрово-
ждать ихъ куда по приличности будетъ слѣдовать
Предписаніе съ откровенностью высказываетъ и при
чины такихъ усиленныхъ полицейскихъ мѣръ, плохо
гармонирующихъ съ тѣмъ, что офиціальная исто-
рія и легенда повѣствуютъ намъ о патріотическомъ
настроеніи, призваннаго къ ополченію народа. „Слу-
хи о настоящихъ военныхъ обстоятельствахъ, боль-
шею частью весьма неосновательно разсѣиваемые,
производятъ по здѣшней губерніи въ дворянствѣ,
а наиболѣе въ народѣ, нѣкоторый страхъ и
самое даже смятеніе. Помѣщики оставляютъ свои
деревни и, забирая имущество, уѣзжаютъ въ даль-
ніе уѣзды и губерніи; народъ же, оставивъ свой-
266
Очерки іііъ исторіи русскаго патріотизма.
ственныя имъ домашнія и полевыя занятія и пре-
давшись совершенной праздности, единственно тол-
куетъ о слѣдствіяхъ войны; словомъ, всѣхъ
сословій люди болѣе нежели гражданами и поселя-
нами какъ бы сдѣлались политиками, смотря-
щими на всѣ военныя дѣйствія глазами испуга и
отчаянія". Неудивительно, что, при такомъ опасли-
вомъ настроеніи, за партизанскую войну взялись
поздно, какъ за послѣднее средство. Однако С. Н.
Глинка пишетъ, что ея идея, была въ ходу съ са-
маго начала войны. „Барклаю-де-Толли восемьдесятъ
смоленскихъ помѣщиковъ предлагали вооружить дру-
жины своихъ охотниковъ, бойкихъ наѣздниковъ.
Барклай-де-Толли отказалъ, забывъ, что прусскій по-
ручикъ Шицъ съ однимъ полкомъ тревожилъ армію
Наполеона 1809 года. А этихъ охотниковъ и стрѣл-
ковъ-крестьянъ, знающихъ всѣ мѣста, набралось бы
тысячъ до трехъ и болѣе, которые ночными напа-
деніями въ тылъ и крылья непріятеля не давали бы
ему и глазъ сомкнуть. Не сносясь съ смоленскими
помѣщиками, и я, по взятіи Смоленска, подалъ гра-
фу Ростопчину записку о вооруженіи охотничьихъ
дружинъ по уѣздамъ московскимъ, и излагалъ, что,
начиная отъ Гжатской пристани, откуда по обѣимъ
сторонамъ тянутся съ небольшими промежутками
лѣса, эти лѣсныя дружины могли бы сильно трево-
жить Наполеона. Графъ сперва согласился, а по-
томъ сказалъ: „Мы еще не знаемъ, какъ по-
вернется русскій народъ"". Остерегались
сближать войско съ ополченіемъ, на что жалуется
тотъ же Глинка. А въ войскѣ, не понимающемъ
отступательнаго плана Барклая-де-Толли, появляется
слухь, что отступленіе это условлено между Алексан-
дромъ и Наполеономъ: послѣдній де дойдетъ до Волги
Рыцари 1812 года.
267
и тогда, очутившись со всѣмъ своимъ воинствомъ
внутри Россіи, объявитъ себя союзникомъ Алексан-
дра, а послѣдній, въ свою очередь, объявитъ свободу
крестьянамъ, чего самъ онъ сдѣлать не можетъ,
боясь дворянъ и гвардейскихъ войскъ подъ дворян-
скою командою.
Принцъ Георгъ Гольштейнъ-Ольденбургскій, т. е.,
вѣрнѣе будетъ сказать, в. кн. Екатерина Павловна,
становится въ это время, силою роковыхъ обстоя-
тельствъ, какъ бы во главѣ временнаго удѣльнаго
княжества, гораздо широчайшаго границъ его гене-
ралъ-губернаторства. Сычевскій предводитель дво-
рянства Нахимовъ, одинъ изъ дѣятельнѣйшихъ орга-
низаторовъ партизанскаго движенія въ Смоленской
губерніи, самостоятельно отдаетъ себя подъ высокую
руку тверского генералъ-губернатора, „такъ какъ
смоленскій губернаторъ куда-то скрылся", городскія
присутственныя мѣста опустѣли, помѣщики выѣхали
въ Тверскую губернію". Въ совершенно такомъ же
безнадзорномъ положеніи находились уѣзды: Гжат-
скій, Бѣльскій, Порѣчскій, Вяземскій. Тверской граж-
данскій губернаторъ Лука С. Кологривовъ „принялъ
эти уѣзды, безъ разрѣшенія свыше, въ свое
завѣдываніе и обѣщалъ немедленно сдѣлать распо-
ряженіе какъ относительно успокоенія поселянъ, такъ
и отраженія непріятельскихъ нападеній путемъ пар-
тизантства, по примѣру Сычевскаго уѣзда". Въ это
время въ Ржевѣ Тверской губерніи объявляется смѣ-
лый исправникъ, который „собралъ 500 отборныхъ
мужиковъ, назначилъ къ нимъ двухъ чиновниковъ,
самъ принялъ на себя командованіе и желаетъ съ
этимъ отрядомъ соединиться съ сычевскимъ исправ-
никомъ, чтобы вмѣстѣ очистить городъ отъ мароде-
деровъ". Чего бы лучше такой иниціативы по об-
268 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
стоятельствамъ дня? Однако Кологривовъ, доста
точно смѣлый, чтобы брать въ свое управленіе цѣ-
лыя губерніи, безъ разрѣшенія свыше, „не осмѣли-
вался" дать предпріимчивому исправнику „дозволеніе
на предлагаемый имъ маршъ безъ вѣдома принца".
Дѣло опять слишкомъ ясно: вооруженные мелкіе
отряды изъ крестьянъ желательны, но — значитель-
ное вооруженное скопленіе ихъ пугаетъ власти, и
низшая инстанція не рѣшается взять на себя отвѣт-
ственность за послѣдствія. Высшая инстанція при-
нимаетъ послѣдствія и разрѣшаетъ ржевскому исправ-
нику походъ, но въ томъ же самомъ отвѣтѣ пред-
писываетъ Кологривову присоединить къ своей гу-
берніи еще одинъ уѣздъ, уже отъ Московской гу-
берніи, такъ какъ онъ тоже остался безъ властей и
крестьяне взбунтовались. Въ „Наполеонѣ — Пуга-
чевѣ" я уже говорилъ о борьбѣ Кологривова съ
освободительными прокламаціями французовъ. „Мѣ-
ры, которыя Кологривовъ принялъ противъ распро-
страненія прокламацій, принцъ почему-то обошелъ
молчаніемъ, не выразивъ ему за нихъ ни одобренія,
ни поощренія" (А. Слезскинскій).
Разсматривая дѣйствія Кологривова по партизан-
ской организаціи въ Смоленской губерніи, мы ви-
димъ, что опираться ему пришлось, все-таки, исклю-
чительно на городскую или земскую полицію да на
купечество, мѣщанство и крестьянство. Приня-
ли участіе въ движеніи и церковники: дьячокъ
Карстелевъ, пономарь Смирягинъ. Даже самый яркій
герой сычевскаго партизанства, наиболѣе удачнаго
изъ всѣхъ уѣздныхъ въ Смоленской губерніи, майоръ
Емельяновъ, очистившій отъ мародеровъ Сычевскій
уѣздъ и павшій на полѣ битвы отъ французской
пули, оказался родомъ изъ сычевскихъ же мѣщанъ.
Рыцари 1812 года.
269
Что касается дворянства, оно много обѣщало и храб-
рилось предъ нашествіемъ. „7 іюля смоленскіе
дворяне подписали и отправили государю просьбу о
дозволеніи вооружить изъ своихъ людей 20.000 че-
ловѣкъ или болѣе въ помощь регулярнымъ войскамъ*
(Орловскій о св. Н. А. Мурзакезичѣ). Ца’рь благода-
рилъ и „далъ предводителю дворянства разрѣшеніе
на то, чтобы помѣщики вооружили своихъ дворовыхъ
слугъ для истребленія непріятелей*, а на имя епископа
Иринея далъ рескриптъ такого содержанія: „Узнавъ,
что нѣкоторые поселяне и жители, оставляя поля и
работы, скрываются и бѣгутъ отъ малочисленныхъ
непріятельскихъ разъѣздовъ, появляющихся въ да-
лекомъ еще разстояніи отъ Смоленска, возлагаемъ
на васъ пастырскій долгъ: внушеніями и увѣща-
ніями своими ободрять ихъ и не только отвращать
отъ страха и побѣга, но, наоборотъ, — убѣждать,
какъ того и требуетъ долгъ и вѣра христіанская,
чтобы они, совокупляясь вмѣстѣ, старались воору-
житься, чѣмъ только могутъ, дабы, не давая никакого
пристанища врагамъ, вездѣ и повсюду истребляли ихъ
и, вмѣсто робости, наносили имъ самимъ великій вредъ
и ужасъ". Рескриптъ этотъ предполагался нужнымъ
для ободренія низшаго класса. Но низшій классъ
былъ и безъ того настроенъ воинственно, а вотъ —
„болѣе состоятельный и развитой классъ не такъ
легко поддавался успокоительнымъ патріотическимъ
рѣчамъ; и когда разнеслась вѣсть о взятіи францу-
зами Витебска, то многіе горожане стали было по-
спѣшно уѣзжать изъ города. Тогда губернаторъ,
баронъ Ашъ, разставилъ на заставахъ патрули и
приказалъ имъ останавливать бѣглецовъ и силою
возвращать обратно въ городъ. Отъ всѣхъ граж-
данскихъ чиновниковъ были отобраны подписки „о
270 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
невыѣздѣ изъ города*. Подписки эти, конечно, ни-
сколько не помѣшали поголовному бѣгству бюро-
кратіи и дворянства. Когда Наполеонъ подошелъ
къ Смоленску на 10 верстъ, изъ города бѣжали всѣ
силы и власти свѣтскія и духовныя, съ губернато-
ромъ и агрхіереемъ во главѣ. „Даже смоленскій
гарнизонъ, съ комендантомъ Росси, вышелъ въ эту
ночь изъ города. Примѣру властей спѣшили послѣ-
довать и горожане, преимущественно состоятельныя
лица, „люди съ именемъ*, имѣвшіе собственныхъ
лошадей и экипажи. Отъ нихъ не отставала и слу-
жилая интеллигенція, т. е. чиновники. Семинарское
начальство и учителя тоже разъѣхались въ разныя
стороны, не принявъ никакихъ мѣръ къ сохраненію
казеннаго имущества. Семинарская богатая библіо-
тека осталась выброшенною на дворѣ. Духовенство
и монашествующія лица скрылись, куда попало (по
большей части, уѣхали въ сосѣднія губерніи)*. Ф. Ф.
Вигель подробно разсказываетъ о томъ, какъ смо-
ленскіе дворяне, подобно нѣкоему кочевому племе-
ни, въѣхали однажды на улицы Пензы (не ближній
свѣтъ!) и осѣли въ ней на все время войны. Но
большинство ихъ застряло ближе: въ Тверской гу-
берніи. Когда Нахимовъ и Кологривовъ начали свою
партизанскую агитацію, смоленское рыцарство отси-
живалось себѣ потихоньку да полегоньку въ без-
опасныхъ убѣжищахъ Ржевскаго уѣзда, куда не-
пріятель — можно было увѣреннымъ быть — не
заглянетъ. Тщетно Кологривовъ пытался расшеве-
лить ихъ патріотическими циркулярами и знаками
отличія, которые щедро сыпались на участниковъ
движенія. „Я увѣренъ, — вопіялъ Кологривовъ, —
что гг. смоленскіе дворяне, жительствующіе въ го-
родахъ и уѣздахъ ввѣренной мнѣ губерніи, не только
Рыцари 1812 года.
271
не отвергнуть того, чтобы по возможности способ-
ствовать благонамѣренному, къ очищенію имѣній ихъ
отъ непріятелей, предп ріятію, но движимые столь
лестнымъ для каждаго въ нынѣшнее время попри-
щемъ къ славѣ, безпрекословно соединятся къ осво-
божденію собственности каждаго и всѣхъ, прибудутъ
для сего къ Денисову, въ уѣзды ихъ уже отправив-
шемуся, и примутъ на себя трудъ дѣйствовать, со-
гласно даннаго ему отъ меня наставленія, что испол-
нить обязываетъ ихъ отличіе, въ которое облечены
они по имени дворянина, и защита, которой ожи-
даютъ отъ нихъ прахи предковъ и подданные имъ
крестьяне, не щадившіе ни трудовъ, ниже привер-
женности для ихъ благосостоянія, а теперь лишен-
ные покровительства. И такъ непростительно было
бы, если бы отказался кто изъ гг. владѣльцевъ сихъ
уѣздовъ защищать вѣру, Государя, отечество и пред-
стательствовать за несчастныхъ крестьянъ своихъ,
когда сей случай послужитъ возмездіемъ за ихъ по-
печеніе о исполненіи воли самихъ владѣльцевъ и
тогда, когда пріемлетъ участіе въ состояніи ихъ по-
сторонній".
Нельзя сказать, чтобы циркуляры Кологривова
вовсе не производили впечатлѣнія на бѣжавшихъ
изъ Смоленской губерніи дворянъ. Они настолько
растрогались призывомъ тверского іубернатора, что
послали ему въ помощь... сочувственный адресъ!
„Начнемъ, — воскликнули смоленскіе дворяне, —
сближаться къ своимъ предѣламъ для скорѣйшаго
очищенія Смоленской губерніи, которая проситъ за-
щиты, молитъ о пощадѣ; мы, единодушно сохраняя
всегда патріотизмъ, двинемся на сокрушеніе злодѣя,
въ защищеніе вѣры, государя и отечества; будемъ
защищать свои владѣнія такъ же мужественно, отважно
272 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
и храбро, какъ дѣйствовали наши земляки — пред-
водитель Нахимовъ и исправникъ Богуславскій!“
Но, въ концѣ концовъ, изслѣдованіе Слезскинскаго
показываетъ, что и дальше, какъ сначала, только
эти Нахимовъ, Богуславскій и Денисовъ и дѣлаютъ
кое что. Дворяне, видимо, боятся показаться въ
свои вотчины изъ страха не столько, можетъ быть,
французовъ и мародеровъ, сколько крестьянъ. При-
мѣры дворянъ Лыкошина и Бедряева, убитыхъ кре-
стьянами въ Дорогобужскомъ уѣздѣ, и пресловутаго
Энгельгардта, выданнаго озлобленными крестьянами
французамъ, въ качествѣ тайнаго истребителя отста-
лыхъ великой арміи, — конечно, не весьма подбод-
ряли засѣвшихъ въ Ржевѣ рыцарей. Нельзя не
сознаться, что земская полиція вела себя въ это
время гораздо приличнѣе и мужественнѣе „перваго
въ государствѣ сословіяи. Исправникъ Богуслав-
скій, городничій Корженковскій, квартальный надзи-
ратель Леновъ, инвалидный поручикъ Подлуцкій,
стряпчій Торбѣевъ и, во главѣ ихъ, въ родѣ главно-
командующаго, совѣтникъ Денисовъ — таковы не-
взрачныя общественныя положенія лицъ, рѣшив-
шихся взять на себя въ Смоленской губерніи парти-
занскую организацію народа и дѣйствовавшихъ съ
большею или меньшею удачею противъ непріятеля
На-силу то, на-силу выбрались изъ блаженныхъ
ржевскихъ палестинъ сконфуже нные вышенриведен
нымъ циркуляромъ Кологривова предводитель По-
рѣчскаго уѣзда Баранцевъ съ тремя помѣщиками.
Но помощь отъ нихъ Денисову была не велика.
Баранцевъ только и сдѣлалъ, что „предалъ землѣ“
какихъ-то пропагандистовъ отъ французскаго „Смо-
ленскаго правительства “, внушавшихъ крестьянамъ
неповиновеніе помѣщичьей власти. Когда же Дени-
Рыцари 1812 года.
273
совъ отправилъ его на партизанскую организацію
въ Дорогобужъ, Баранцевъ возвратился оттуда скон-
фуженный и оробѣвшій. Отчетъ его Денисову раз-
сказанъ мною въ „Наполеонѣ—Пугачевѣ*.
„ — Что такое? что случилось?
„— Я встрѣтилъ вереницу повозокъ и крестьян-
скія семьи; они передавали, что идутъ на сѣверную
границу губерніи, такъ какъ къ уѣзду приближаются
сильныя полчища.
„— Такъ ничего и не сдѣлали?
„— Ровно ничего. Я сейчасъ удаляюсь.
„— Куда? — спокойно спросилъ Денисовъ.
„— Сзади тѣхъ, кто ищетъ спасенія.
„Въ это время явился къ нимъ помѣщикъ Стан-
кевичъ и подтвердилъ опасность.
„— Господа, я пришелъ къ вамъ, — взволнован-
нымъ голосомъ говорилъ помѣщикъ. — Хотите на
плечахъ носить голову, такъ бѣгите*.
И — всѣ поплелись въ Сычевку, какъ въ но-
вый безопасный оплотъ, куда смоленское дворянство
перекочевало изъ Ржева, въ которомъ послѣ коло-
гривовскаго реприманда ему оставаться стало не-
ловко, да и ржевцы тяготились своими гостями.
А. Слезскинскій подводитъ итоги каждому парти-
занскому дѣлу въ предѣлахъ Смоленской губерніи.
Если сложить его данныя, оказывается, что съ 18
августа 1812 года до половины ноября партизанами
выведено изъ непріятельскаго строя 2248 человѣкъ,
въ огромномъ большинствѣ уже вышедшихъ изъ
него самостоятельно, въ качествѣ мародеровъ. Это
далеко отъ того огромнаго призрака, въ кровавыхъ
рукахъ котораго будто бы растаяли полчища Напо-
леона. Въ главномъ штабѣ Кутузова, повидимому,
было учтено малое значеніе этой помощи, болѣе
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 13
274 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
крикливой, чѣмъ дѣйствительной. Кологривову,
какъ любимцу принца Ольденбургскаго, осуществляю-
щему затѣи тверского двора, Кутузовъ учтиво далъ
поиграть въ спасителя отечества до первыхъ чиселъ
ноября, когда послѣдніе непріятельскіе отряды вы-
ступили за предѣлы Смоленской губерніи, оставивъ
въ ней „одно разстройство". Кологривовъ при-
нялся было разстройство устраивать, начавъ съ вну-
шеній населенію, „чтобы оно безропотно перено-
сило несчастье, каковое есть источникъ, не отъ чего
другаго происшедшій, какъ отъ варваровъ, кото-
рыхъ попустило правосудное небо вразумить насъ,
дабы мы были добродѣтельнѣе и усерднѣе къ Богу".
Но 15 ноября агентъ тверского двора былъ холодно
оборванъ въ своей дѣятельности со стороны куту-
зовской ‘партіи. Калужскій губернаторъ, сенаторъ
ГІ. Н. Каверинъ, офиціальною бумагою увѣдомилъ
Кологривова, что, по распоряженію князя М. Л. Го-
ленищева-Кутузова, Смоленская губернія еще 28 ав-
густа отдана въ его, Каверина, управленіе, а по-
тому — съ чужого коня среди грязи долой______________
Самовольный удѣлъ распался: Кологривовъ съ своими
чиновниками вынужденъ былъ удалиться. Историкъ
„Смоленскихъ партизановъ въ 1812 году" выра-
жаетъ справедливое недоумѣніе по тому поводу, что
Каверинъ, безмолвствовавшій о своемъ губернатор-
скомъ правѣ, покуда край переживалъ трудныя вре-
мена, выступилъ съ претензіей, какъ только убѣ-
дился, что въ краю нѣтъ ни одного вооруженнаго
француза. Но, съ другой стороны, естественно,
что самовольная узурпація власти, терпимая подъ
громомъ военной анархіи, во имя извѣстной пользы,
которую она могла приносить, по обстоятельствамъ
времени, должна была быть погашена немедленно,
Рыцари 1812 года.
275
какъ только военная невзгода прошла мимо и от-
крылась возможность къ водворенію гражданскаго
порядка. Петербургъ, по ходатайству Твери, утѣ-
шилъ Кологривова съ его сподвижниками дождемъ
орденовъ.
Но если Кутузовъ обрывалъ столицу опол-
ченскаго энтузіазма — Тверь (впрочемъ, Фактически
вѣрнѣе Ярославль, такъ какъ дворъ в. кн. Ольден-
бургскаго въ это время тамъ находился), то и Тверь
не дремала, компрометируя Кутузова доносами на
той же почвѣ. „Фельдмаршалъ поручилъ одинъ
отрядъ, сформированный большею частью изъ опол-
ченія, генералъ-маіору князю Яшвилю, проживавшему
въ Калужской губерніи. Между тѣмъ оказалось,
что князь Яшвиль, какъ причастный къ событіямъ
1801 года, т. е. къ умерщвленію Павла I, находился
подъ надзоромъ полиціи, вслѣдствіе чего импера-
торъ Александръ поспѣшилъ написать Кутузову 3
(15) октября: — Съ крайнимъ удивленіемъ увидѣлъ
я изъ одного изъ рапортовъ вашихъ, что вы упо-
требили на службу находящагося въ ссылкѣ извѣст-
наго Яшвиля, не взирая даже на донесеніе, кото-
рымъ губернаторъ извѣстилъ васъ, что онъ подъ
присмотромъ. Вы сами себѣ приписали право, ко-
торое я одинъ имѣю, что поставляю вамъ на замѣ-
чаніе, предписываю немедленно послать Яшвиля смѣ-
нить и отправить его въ Симбирскъ подъ строгій
надзоръ къ губернатору" (Шильдеръ).
Изъ ближнихъ отъ непріятеля губерній дворян-
ство разбѣжалось, а въ дальнихъ оно относилось
къ ополченію не только безъ всякаго энтузіазма,
но во многихъ уѣздахъ даже прямо враждебно. Не
говоря уже объ юго-западномъ краѣ съ его полу-
чольскимъ населеніемъ, даже харьковское земское
18*
276
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ополченіе не удалось и лишь открыло поводъ къ
большому дворянскому скандалу. Агитація губерна-
тора Бахтина и губернскаго предводителя дворян-
ства Квитки провела вопросъ объ ополченіи черезъ
собраніе предводителей дворянства, оговорившись,
что „ краткость времени не позволяетъ составить
общее дворянское собраніе, а положеніе обстоя-
тельствъ требуетъ рѣшительныхъ мѣръ*. Но дво-
рянство уѣздовъ Харьковскаго, Ахтырскаго, Валк-
скаго и Волчанскаго, имѣя во главѣ генералъ-лей-
тенанта Іосифа Хорвата и изюмскаго помѣщика
гвардіи прапорщика Романа Шидловскаго, весьма
рѣшительно возстало на самоуправство предводи-
теля, упирая съ довольно лукавымъ лицемѣріемъ на
то обстоятельство, что государемъ де ополченіе
намъ не повелѣно, такъ намъ де съ какой же стати
самимъ выскакивать впередъ? „Какъ на то (т. е.
на составленіе ополченія) нѣтъ высочайшей воли,
ниже и никакого отъ правительства повелѣнія, да и
о настоящей опасности отъ врага Росс и извѣщенія
здѣшняя губернія не имѣетъ, то и на такое само-
произвольное ополченіе мы согласиться не смѣемъ
и о испрошеніи о томъ дозволенія ни къ кому отно-
ситься не намѣрены, зная то, что охраненіе насъ и
всей Россіи поручено прозорливому, опытному и
неусыпному г-ну главнокомандующему его свѣт-
лости генералъ-фельдмаршалу Михаилу Ларіоновичу
Голенищеву-Кутузову, отъ коего не было бъ упу-
щено повелѣнія о ополченіи, если бы для края сего
какая-либо опасность настояла, да и правительство,
въ случаѣ нужды, само не упуститъ сдѣлать о томъ
свое распоряженіе, и тогда мы съ усердіемъ должны
выполнить все то, что повелѣно будетъ*. Въ частныхъ
своихъ протестахъ Хорватъ и Шидловскій опротесто-
Рыцари 1812 года.
277
вали предводительское воззваніе съ рѣзкою мотиви-
ровкою. Первый писалъ на имя харьковскаго уѣзд-
наго предводителя 1 Іознанскаго: „ Необходимостью
поставляю вамъ объяснить, что въ своевольномъ и,
можетъ быть, излишнемъ предположеніи я участво-
вать не могу и приступить къ таковому на крестьянъ
моихъ налогу безъ высочайшаго именнаго указа не
смѣю". Шидловскій же наговорилъ такихъ откро-
венныхъ рѣзкостей, что изюмское собраніе выну-
ждено было признать его мнѣніе противнымъ „за-
конодательной власти" (I. А. Горновскій). Какъ
всюду, гдѣ добровольное ополченіе оказывалось не
слишкомъ добровольнымъ, подозрительный Петер-
бургъ поспѣшилъ признать „ненужнымъ предпола-
гаемое харьковскимъ дворянствомъ составленіе вре-
менной военной силы". И, какъ всюду, гдѣ опол-
ченіе не состоялось, Александръ I остался очень
недоволенъ. Сухо поблагодаривъ харьковскихъ дво-
рянъ, онъ даже нашелъ нужнымъ какъ бы вступить
въ полемику съ оппозиціей, объявивъ главѣ ея фор-
мальный выговоръ: „Генералъ-лейтенанту Хорватову
поставить на видъ, что при желаніи ополчиться про-
тиву отечественнаго врага большей части дворянъ
Харьковской губерніи, небольшое число оставшихся
къ тому непреклонными не можетъ быть принято
правительствомъ съ выгоднымъ заключеніемъ на-
счетъ послѣднихъ; и что ожиданіе высочайшаго на
составленіе ополченія повелѣнія, чѣмъ отзывался
генералъ-лейтенантъ Хорватъ, по отдаленности края
того, не можетъ служить ему извиненіемъ; надоб-
ность же ополченія воспослѣдовала уже послѣ и не
могла быть тогда предвидима".
Въ Волынской и Подольской губерніяхъ ввели до-
полнительный рекрутскій наборъ („еще со ста душъ
278
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
по одному“) послѣ того, какъ, пощупавъ почву для
ополченія, нашли, что тамъ эта игра не только без-
надежная, но даже и опасная. Вотъ что А. Д. Ба-
лашовъ пишетъ Аракчееву отъ 23 августа 1812 г.:
„Волынскій гражданскій губернаторъ доноситъ, что
тамошнее дворянство вообще оказало мало усердія
въ дѣлѣ ополченія, бывъ, по мнѣнію его, готово на
большія пособія противной сторонѣ. А потому
дабы обезсилить его, полагаетъ, что сборъ вои-
новъ не можетъ быть затруднителенъ и опасенъ,
если произведется подъ распоряженіемъ россій-
скаго военнаго штабъ-офицера, или вмѣсто онаго
собраны будутъ лошади для кавалеріи и деньги,
кои предположены на содержаніе воиновъ4*. Лой-
яльность Кіевской губерніи была заподозрѣна на-
столько, что дворянство ея вынуждено было, для
реабилитаціи своего патріотизма, ходатайствовать,
въ эквивалентъ ополченія, объ усиленномъ рекрут-
скомъ наборѣ — по 5 рекрутовъ со ста. Съ тѣмъ
большею радостью, конечно, хватались за каждое
руссофильское проявленіе въ юго-западномъ краю.
Херсонскій помѣщикъ Викторъ Скаржинскій, пред-
ложившій сформировать за свой счегь и рискъ кон-
ный эскадронъ изъ своихъ крѣпостныхъ людей,
быль осыпанъ любезностями отъ новороссійскаго
генералъ-губернатора дюка де-Ришелье и попалъ въ
такую честь при командующемъ южной арміей,
адмиралѣ Чичаговѣ, что казна никакъ не могла до-
биться отъ него уплаты 1343 рублей за отпущенное
людямъ его оружіе и патроны („Русскій Арх.44 1906,
III, 467—470).
Что касается губерній лойяльныхъ, то, хотя ихъ
ополченія были многолюдны (напр. въ Пензенской
губ. — 13.923 чел.) и обошлись дворянству дорого
Рыцари 1812 года.
279
(въ той же губерніи, напр., 2х/2 милліона рублей,
изъ коихъ болѣе милліона деньгами), но польза ихъ
повсемѣстно была ничтожна. Кутузовъ, солдатъ ста-
рой школы, относился къ ополченіямъ съ весьма про-
зрачнымъ недружелюбіемъ. На дворянскіе адресы,
доходившіе къ нему изъ глубины Россіи, онъ отвѣ-
чалъ вѣжливыми благодарностями и неизмѣнными
совѣтами — не горячиться, но смирно пребывать на
мѣстѣ, охраняя предѣлы своей губерніи, такъ какъ
сейчасъ де въ вашемъ содѣйствіи надобности пе
предвидится, а если будетъ надобность, то я по-
зову. Въ 1837 году извѣстный военный историкъ-
„ баснописецъ* Михайловскій-Данилевскій разослалъ,
съ высочайшаго разрѣшенія, всѣмъ начальникамъ гу-
берній анкетные листы съ семью вопросными пунк-
тами, изъ коихъ 5—7 вопрошали:
„5) Что происходило въ губерніи при прибли-
женіи и самомъ занятіи непріятелемъ Москвы; не
принимали ли губернаторъ, дворянство, или сами
жители какихъ особенныхъ мѣръ къ защитѣ гу-
берніи?
л6) О подвигахъ частныхъ лицъ во время войны.
„7) Сообщить копіи съ предписаній главнокоман-
довавшихъ нашими арміями къ губернатору и дру-
гимъ лицамъ губерніи; также копіи съ воззваній или
объявленій, какія были издаваемы начальствомъ гу-
берніи къ жителямъ, а равно проповѣди и увѣщанія
духовенства*.
Пензенское губернское правленіе отвѣчало на
эти пункты въ томъ же порядкѣ:
„5) По отдаленію губерніи отъ театра войны,
мѣръ особенныхъ принимаемо не было, тѣмъ болѣе,
что въ сентябрѣ было ставлено первое, а вслѣдъ
за симъ — резервное ополченіе. Но для сохране-
280 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
нія внутренняго порядка и на случай бродяжничества
мародеровъ, учреждена была стража во сто чело-
вѣкъ, содержаніе и вооруженіе коихъ стоило 10.000 р.
„6) По сему же случаю никто изъ частныхъ лицъ
не имѣлъ случая оказать особенныхъ подвиговъ.
л7) Особыхъ предписаній отъ главнокомандовав-
шихъ арміями не было*.
Едва ли эта канцелярская отписка не исчерпы-
ваетъ, въ простодушіи своемъ, всей истинной глу-
бины ополченскаго дѣла, поскольку оно зависѣло
отъ патріотической энергіи „ передового россійскаго
сословія Легенда его велика, дѣйствительность
была ничтожна.
V.
Послѣ войны.
(Андрей Болконскій и Сергѣй Волконскій.)
„Когда всѣ поднялись къ ужину, Николенька
Болконскій подошелъ къ Пьеру блѣдный, съ бле-
стящими, лучистыми глазами.
„— Дядя Пьеръ... вы... нѣтъ... Ежели бы
папа былъ живъ... онъ бы согласенъ былъ съ
вами? — спросилъ онъ*.
Разговоръ, взволновавшій Николеньку Болкон-
скаго, происходилъ 5 декабря 1820 года и имѣлъ
предметомъ организацію одного изъ тѣхъ тайныхъ
обществъ, что въ данную эпоху росли, какъ грибы,—
въ защиту либеральныхъ началъ, которыми взманили
и обманули русское общество первые годы царство-
ванія Александра I и которыя теперь такъ безжа-
лостно давила солдатская реакція Аракчеева.
На нервный вопросъ Николеньки Болконскаго
Пьеръ Безуховъ отвѣтилъ:
п— Я думаю, что да!
Сценою этою Л. Н. Толстой далъ заключительный
аккордъ характеристикѣ князя Андрея Болконскаго,
главнаго и наиболѣе интереснаго, глубокаго и со-
держательнаго изъ героевъ „Войны и мира*. Онъ
282
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
указалъ, куда направила бы дѣятельность свою эта
огромная, нервная и мыслительная сила, если бы не
покончило всѣ житейскіе счеты съ нею бородинское
ядро. Въ романѣ Толстого князь Андрей долженъ
былъ умереть преждевременно, потому что того тре-
бовала полнота психологической картины, предпри-
нятой и написанной великимъ художникомъ. Но
кончивъ свою личную, земную жизнь, князь Андрей
не умеръ какъ идея и сила общественная, — на-
противъ, тутъ-то онъ и сталъ расти и опредѣляться,
ясно разграничивая трагическою фигурою своею лагери
русской мысли, теченія русскихъ соціальныхъ и по-
литическихъ идеаловъ. „Война и миръ* обрывается
на томъ, что Николенька Болконскій мечтаетъ, какъ
онъ станетъ подобенъ героямъ Плутарха, вдохновляе-
мый — кѣмъ? Памятью отца, котораго онъ не
зналъ и котораго лишь поэтически себѣ воображаетъ.
— Отецъ, отецъ! Да, я сдѣлаю то, чѣмъ бы
даже онъ былъ доволенъ.
Николенькѣ, во время этихъ мечтаній, было пят-
надцать лѣтъ. Къ роковому 14 декабря 1825 года
онъ, если дожилъ, былъ двадцатилѣтнимъ офице-
ромъ, боготворящимъ Пушкина, восторженно декла-
мирующимъ:
Лемносскій богъ тебя сковалъ
Для рукъ безсмертной Немезиды...
Бредилъ Вадимомъ, Новгородомъ, Псковомъ, зналъ
наизусть „Думы* Рылѣева.
Грозенъ князь самовластительный.
Но наступитъ мракъ ночной;
И настанетъ часъ рѣшительный,
Часъ для гражданъ роковой...
А, можетъ быть, даже велъ свой взводъ подъ
картечь Сенатской площади. 1 Іотому что гордый и
Послъ войны.
283
самостоятельный духъ проснувшейся политической
мысли, — именно духъ этого „отца*, убитаго при
Бородинѣ, духъ князя Андрея Болконскаго, вѣялъ
надъ молодежью, которой голосомъ и полубогомъ
былъ юный Пушкинъ, — всего пятью годами старше
Нчколеньки, — а вождями оказались Пестель, Ры-
леевъ, Тургеневъ, Трубецкой и Сергѣй Волконскій.
Содержаніе „Записокъ Сергѣя Григорьевича Вол-
конскаго" обнимаетъ почти цѣликомъ первую чет-
верть XIX вѣка, — эпоху, въ высшей степени мно-
гозначительную въ историческихъ судьбахъ нашего
отечества. Въ этотъ періодъ снова, какъ за сто
лѣтъ назадъ, при Петровомъ переломѣ, ворвалась
въ русскіе предѣлы иноземная грозная сила и „тяжкій
млатъ ковалъ булатъ": калилась въ пламенномъ гор-
нилѣ Наполеоновыхъ войнъ новая для механизма
Европы, громадная политическая пружина, въ кото-
рую выработалъ Россію Екатерининскій вѣкъ. Дорого
стоилъ закалъ, и жутки были контрасты его процесса.
Блистательныя военныя торжества русскаго имени смѣ-
нялись глубочайшими униженіями, мы имѣли Аустер-
лицъ и Тильзитъ, имѣли и Бородино съ „пылающею
Москвою", и Лейпцигъ, и Парижъ. Страшныя ко-
лебанія государственной жизни, подъ напоромъ внѣш-
нихъ силъ, потрясали Русь почти сверхъестествен-
ными размахами. Сегодня почти ставилось на карту
самое существованіе Россіи; враги собирались дѣлить
ее, какъ Польшу, или, въ наши дни, Турцію; у царя
Александра Павловича вырвалась знаменательная об-
молвка, что миру съ Наполеономъ, внутри Россіи,
онъ предпочитаеть — уйти въ Сибирь, одѣть
мужицкій армякъ и отрастить бороду по грудь.
Завтра — Россія повелительно диктовала волю свою
всей Европѣ. Наполеоновы искусы были роковымъ
284
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
испытаніемъ новосозданной и поразительно скоро-
спѣлой имперіи, которой чудовищно-быстрый ростъ
менѣе чѣмъ во сто лѣтъ поглотилъ старую допет-
ровскую Московію настолько глубоко и прочно, что
даже архаическій терминъ этотъ позабылся въ циви-
лизованномъ мірѣ, исчезъ изъ политическаго языка
и съ географическихъ картъ. Карлъ XII воевалъ
еще съ Московіей, а Наполеона побѣдила уже Россія.
Иноземные историки-полемисты, въ особенности поль-
скіе, неоднократно отрицали древность Россіи какъ
государственнаго понятія и имени, доказывая, что
Россію пвыдумалаи и повелѣла быть ей Екатерина II.
Нѣкоторыхъ русскихъ возражавшихъ писателей на-
смѣшливые укоры эти озлобляли чуть не до неистов-
ства. Я же думаю, что оскорбляться русскимъ туть
нечѣмъ. Наоборотъ: мы могли бы только націо-
нально гордиться своею необычайно быстрою при-
способленностью къ государственному прогрессу, —
къ новымъ формамъ въ символѣ новаго наимено-
ванія, — какъ историческимъ свидѣтельствомъ о
рѣдкой жизнеспособности и здравомъ смыслѣ мо-
лодой страны, о неудержимой волѣ ея идти впе-
редъ, бросая позади себя, какъ ненужное, все услов-
ное, одряхлѣвшее, отжившее свой вѣкъ. При Петрѣ
Москва, Московія, Русь, Русія стала слыть Россіею,
въ Екатерининскій вѣкъ она Россіей себя сознала
и, въ твердомъ и гордомъ сознаніи этомъ, зачерк-
нула и забыла всѣ свои прежнія, устарѣвшія имена.
Конецъ XVIII вѣка засталъ Россію государствомъ
сильнымъ, европейски-вліятельнымъ, но воещюгари-
стократическимь и крѣпостнымъ. Теперь насталъ
для нея періодъ какъ бы европейскаго экзамена:
насколько естественнымъ былъ стремительный ходъ
ея политическаго развиіія? на какомъ фундаментѣ
Послъ войны.
285
построилось ея великолѣпное зданіе? что такое въ
ней народъ? одно ли оно тѣло съ государствомъ?
есть ли въ немъ и, если есть, — то что говорятъ
и куда ведутъ его историческій инстинктъ и націо-
нальное самосознаніе? Мы знаемъ, что экзаменъ
былъ сданъ трудно, но, на поверхностный взглядъ,
блестяще. Первая четверть девятнадцатаго вѣка —
мѣрило для показанія изумительной, почти безпре-
дѣльной растяжимости силъ и способностей, отпу-
скаемыхъ Богомъ въ удѣлъ молодыхъ и жизнеспо-
собныхъ націй, заключаемыхъ въ молодыя и жаж-
дущія жизни государства. Начиная съ 11 марта
18Э1 года, даты смерти императора Павла Петро-
вича, и кончая 14 декабря 1825 года, Россія —
даже при условіяхъ позднѣйшей александровской
реакціи — мчится впередъ съ неукротимою силою
по всѣмъ отраслямъ и направленіямъ своей внутрен-
ней жизни. Въ этотъ промежутокъ родилась новая
русская литература; начались попытки упорядочить
законодательство; крѣпостное право получило первые
серьезные удары отъ аболиціоннаго движенія; опре-
дѣлились на добрые полвѣка впередъ теченія соці-
ально-религіозной мысли; рѣшительно выяснился исто-
рическій характеръ русской верховной власти, съ суро-
вою побѣдою убѣжденно-самодержавной реакціи надъ
конституціонными движеніями вѣка; создались первона-
чальныя теоріи славянофильства и западничества, либе-
рализма и охранительства. И надо повторить: всѣ эти
„первообразы“ будущихъ государственныхъ и обще-
ственныхъ формъ и явленій кипѣли, всѣ эти творческіе
процессы нарождались и развивались именно между
молотомъ и наковальней, — и какимъ молотомъ!
Не вся ль Европа здѣсь была?
А чья звѣзда ее вела!
286
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Вотъ эти-то удары „тяжкаго млата" въ рукѣ мо-
гучаго „человѣка звѣздычьей безсознательной и
грубой силѣ мы такъ нечаянно обязаны столькими
благими начинаніями и оборотами нашей русской
жизни, и успѣлъ изобразить Волконскій въ своихъ
недоконченныхъ запискахъ. Рѣдко какой-либо ме-
муаристъ оставлялъ по себѣ ’ объ эпохѣ своей
документъ болѣе полезной содержательности и ха-
рактерной, лѣтописной, пушкинскаго Пимена достой-
ной, красивой простоты.
„Записки С. Г. Волконскаго" обрываются на ро-
зыскѣ по политическому процессу послѣ 14 де-
кабря.
„Левашовъ взялъ мой допросный листъ и по-
шелъ къ государю ; вскорѣ оба опять воротились ко
мнѣ. Государь мнѣ сказалъ: „Я..."
На этомъ таинственномъ „Я" смерть взяла перо
изъ рукъ мемуариста. Никогда подобный перерывъ
разсказа не возбуждалъ болѣе жгучаго любопыт-
ства — что было дальше? Никогда роковой дис-
сонансъ заключительнаго многоточія не казался болѣе
досаднымъ. Сравниться съ нимъ по впечатлѣнію
брошенной въ вѣчность загадки можетъ лишь недо-
писанная послѣдняя страница Тацитовыхъ „Анналовъ",
повѣствующая о кончинѣ Пета Тразеи: „Розі, Іепіі-
іисііпе ехііиз ^гаѵез сгисіаіиз аНегепіе, оЬѵегзіз іп
Оетеігіит..." („Послѣ этого, когда медленность
кончины приносила ему тяжкія мученія, онъ, обра-
тившись къ Деметрію...") И — больше ничего.
Занавѣсъ опустился на полусловѣ... Что сказалъ
Деметрію великій римскій философъ-аристократъ лю-
дямъ не узнать: дослушала только вѣчность. Вѣч-
ность дослушиваетъ и Волконскаго.
Но нѣтъ худа безъ добра, и — пусть слова’
ІІОСЛЪ войны.
287
мои прозвучатъ парадоксомъ: этотъ обрывъ „Запи-
сокъ1*, все-таки, отчасти къ лучшему. Записокъ де-
кабристовъ, носителей и страдальцевъ русскаго про-
бужденія къ политическому самосознанію, — не мало
въ нашей литературѣ, но, — въ извѣстномъ отно-
шеніи, — всѣ онѣ должны отступить въ тѣнь»
предъ исповѣдью кн. С. Г. Волконскаго, не-
смотря на ея краткость, частую сухость тона, ску-
пость на анекдоты и эффектные эпизоды. Съ эпи-
ческимъ спокойствіемъ человѣка, пережившаго послѣ
двадцати лѣтъ самой блестящей военной и придвор-
ной карьеры одиннадцать лѣтъ каторги и девятна-
дцать поселенія въ Сибири, все испытавшаго, все
отстрадавшаго и все простившаго, — безъ фразъ,
безъ предвзятыхъ антипатій и сантиментальныхъ апо-
логій, — Волконскій выяснилъ то, чего не умѣло
выяснить большинство другихъ мемуаристовъ 14 де-
кабря. Быть можетъ, не такъ рѣзко опредѣлилось
бы это „то** и у него, если бы онъ познакомилъ
насъ съ подробностями второй половины своего
житія — послѣ катастрофы. Субъективная сила тра-
гическихъ впечатлѣній отъ декабрьскаго возстанія и
сопряженныхъ съ нимъ военныхъ заговоровъ, а по-
томъ отъ каторги и поселенчества въ Сибири за-
слонила для ссыльныхъ декабристовъ то житейское
предисловіе, которое привело ихъ къ страдѣ этихъ
впечатлѣній. Лѣтопись ихъ страданій полнѣе лѣто-
писи ихъ дѣятельности. Мы гораздо больше знаемъ
о томъ, какъ декабристы мучались и погибали во
искупленіе своихъ проступковъ, чѣмъ о тѣхъ путяхъ
и причинахъ, которые внушили имъ неотложную
потребность „дворянской революціи**, повелительную
болѣе страшныхъ перспективъ правительственнаго
возмездія. Мартирологъ декабрьской эпопеи былъ
288
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
подробнѣе и краснорѣчивѣе ея исторической экспози-
ціи. Вотъ почему можно съ увѣренностью утверждать,
что, за исключеніемъ нѣсколькихъ, весьма немногихъ
спеціалистовъ по изученію александровской эпохи,
декабрьское дѣло до конца XIX вѣка оставалось
темнымъ и вопросительнымъ для огромнаго боль-
шинства русскихъ образованныхъ людей. Оф-
фиціальная исторія революціонныхъ попытокъ въ
послѣдніе годы Александра I скудна; даже и
Шильдеръ, хотя и очень желалъ быть правди-
вымъ, не успѣлъ разработать ее съ достаточной
ясностью. Весь смыслъ и ходъ движенія тенден-
ціозно сводятся ею къ французскому вліянію, какъ
причинѣ, а поводъ полагается въ случайности — въ
династическомъ эпизодѣ передачи Константиномъ
Павловичемъ престолонаслѣдія въ младшую линію
царствующаго дома. Въ упроченности этого взгляда,
какъ извѣстно, отчасти повинны были и сами де-
кабристы. „Несправедливо говорили, будто бы при
возстаніи 14 декабря кричали: „Да здравствуетъ
конституція? Не жена ли его высочества?" Это за-
бавная выдумка. Мы очень желали бы замѣнить
конституцію закономъ и имѣли слово, потрясающее
сердца равно всѣхъ сословій въ народѣ. Свобода!
Но нами ничто не было провозглашено, кромѣ имени
Константина" (Каховскій). Матеріалы по александров-
скимъ смутамъ оставались приглушены для гласности
цѣлымъ пятидесятилѣтіемъ безусловнаго цензурнаго
запрета и начали выплывать на свѣжую воду лишь
въ послѣднюю четверть XIX вѣка. Чрезъ это 14-е де-
кабря съ обстоятельствами, къ нему прилегающими,
воображалось въ обществѣ потомковъ не столько
какъ историческій фактъ, сколько героическимъ ми-
ѳомъ — какою-то красивою, но совершенно вне-
Послъ войны.
289
запною и случайною вспышкою, моментомъ изъ ли-
беральной сказки. Для большинства это — молнія
безъ тучъ, взрывъ вулкана, котораго существованія
раньше почти не подозрѣвали, политическій экспромптъ,
не имѣвшій ни предковъ, ни потомковъ. Налетѣло
облако, нагремѣло громомъ, наблистало молніями,
разлилось дождемъ, — и слѣда отъ него не стало;
нивѣсть откуда пришло, нивѣсть куда и дѣвалось.
Тѣ изъ русскихъ образованныхъ людей, которые
знакомились съ исторіей сказаннаго движенія не по
офиціально разрѣшеннымъ къ обращенію въ Россіи
даннымъ, но но оппозиціонной литературѣ, начиная
съ Герцена, получали отъ источниковъ своихъ больше
отрицательныхъ эпизодовъ, однако не только не избы-
вали впечатлѣній сказанной внезапности, но едва ли
еще не усугубляли ихъ. По цѣлямъ прямой и бы-
строй революціонной агитаціи, коимъ служили Гер-
ценъ и ближайшіе его сверстники, имъ надо было
дѣйствовать не столько на разсудочное мышленіе,
сколько на чувство читателя, не такъ на выработку ха-
рактера, какъ на подъемъ темперамента; строго истори-
ческая логика событія имъ была нужна менѣе, чѣмъ
героическая, полная романтизма легенда. Публика
герценовой плеяды довольно слабо интересовалась
„сухою матеріей1*, въ родѣ разницы между консти-
туціонными проектами Сѣверной и Южной Думы и
деталей о „Русской Правдѣ4* Пестеля, Волконскаго,
Тургенева. Зато она съ жадностью запоминала по-
дробности повѣшенія Пестеля, Рылѣева, Бестужева,
плакала, читая, какъ въ Петропавловской крѣпости де-
кабристы вели переписку на кленовыхъ листкахъ, не-
навидѣла Шервуда, благоговѣла предъ Болконской) и
Трубецкою. Ее волновали и трогали романъ рево-
люціи, предполагаемая и легендарная картинность его
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 19
290 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
позъ, словъ, то, что въ наши дни стало называться
„красотою жеста". Декабристы у Герцена, какъ
позднѣе жены декабристовъ у Некрасова, — вдох-
новенно задуманныя и красиво исполненныя статуи,
полныя симпатично-романтическаго настроенія; это —
герои іниллеровскихъ драмъ, т. е. скорѣе идеи въ
дѣйствіи, чѣмъ живые люди въ плоти и крови.
Герценъ, въ чьемъ огневомъ талантѣ — едва ли не
самомъ крупномъ публицистическомъ талантѣ XIX
вѣка — было много именно шиллсровской пропо-
вѣднической лирики, умѣлъ, касаясь декабристовъ,
короткою фразою, двумя-тремя строчками а рагіе,
намекомъ, анекдотомъ, „ударять по сердцамъ съ не-
вѣдомою силою" и зажигать людей пятидесятыхъ
годовъ протестомъ къ недавнему „николаевскому"
прошлому, остатки котораго они еще застали и пе-
реживали. Онъ удивительно „чувствовалъ" декабри-
стовъ и научилъ чувствовать ихъ своего читателя,
и чувство инстинктивною силою своею заслоняло
потребность въ точномъ знаніи. Исторія декабри-
стовъ, въ рукахъ Герцена, явилась разрушительнымъ
тараномъ противъ современнаго ему врага — режима
Николая I, — александровскіе корни событія 14 де-
кабря, какъ вопросъ уже теоретическій, не прямо
прикладной, сравнительно мало его занимали. Группа
Герцена создала эпосъ, поэзію декабристовъ. Ту
боевую, приподнятую, по нервамъ бьющую, безпо-
койную, требовательную поэзію, которой послѣдніе
отзвуки прогремѣли — уже въ цензурованныхъ сти-
хахъ — строфами „Дѣдушки" и „Русскихъ жен-
щинъ" Некрасова. Реторическая суховатость этихъ
произведеній не умаляетъ ихъ типическаго значенія. Не-
красовъ допѣваетъ именно Герценову пѣсню о „краси-
вомъ жестѣ" декабристовъ, мало заботную объ исто-
Посла войны.
291
рической точности своего предмета, но почти до экстаза
вдохновенную публицистическими цѣлями. Какъ поэтъ-
публицистъ, Некрасовъ^ пѣвецъ „Несчастныхъ“, „Рус-
скихъ женщинъ*, „Рыцаря на часъ*, — ученикъ
романтиковъ и самъ романтикъ, и та тенденціозность,
которою попрекаютъ его лирику жрецы и поклон-
ники „искусства для искусства*, есть не иное
какъ циническій романтизмъ, ищущій вылиться въ
красивый жесть и сильный образъ. Некрасовскимъ
„Русскимъ женщинамъ* скоро уже сорокъ лѣтъ.
Онѣ пережили и реакціонную критику восьмидесят-
никовъ, и эстетическую провѣрку девяностыхъ го-
довъ. Десятки разъ указывалось на условность фи-
гуръ въ нихъ, на растянутость обѣихъ поэмъ, на
вялость образовъ, небрежность стиха, плохія, отгла-
гольныя риѳмы. И все эго правда: фигуры условны,
поэмы растянуты, образы скудны, стихъ и риѳмы
неважные. И, тѣмъ не менѣе, „Русскія женщины*
живутъ, не потерявъ послѣ придирокъ критики даже
десятой доли своего обаянія, и будутъ жить, и еще
внуки наши прочтутъ ихъ съ холодомъ восторга,
бѣгущимъ вдоль спины и шевелящимъ волосы на
головѣ. Потому что гражданская „красота жеста*
въ символѣ Волконской пережила навѣки самое
Волконскую.
А — вотъ Некрасовское описаніе торжествен-
наго возвращенія декабриста изъ ссылки вь родную
усадьбу:
Всѣ, ужъ давно поджидая,
Встрѣтили стараго вдругъ...
Благословилъ онъ, рыдая,
Домъ, и семейство, и слугъ,
Пыль отряхнулъ у порога,
Съ шеи торжественно снялъ
Образъ распятаго Бога
19*
292
Очерки изь исторіи русскаго патріотизма.
И, покрестившись, сказалъ:
— Днесь я со всѣмъ примирился,
Что потерпѣлъ на вѣку...
Сынъ предъ отцомъ преклонился,
Ноги омылъ старику;
Бѣлыя кудри чесала
Дѣдушкѣ Сашина мать,
Гладила ихъ, цѣловала,
Сашу звала цѣловать.
Вѣдь здѣсь — что ни слово, то житейская
фальшь: никогда ни одинъ русскій человѣкъ не воз-
вращался домой съ чужбины такимъ образомъ, —
съ омываніемъ ногь, съ крестами не предъ краснымъ
угломъ, но предъ тѣльнымъ крестомъ, снятымъ съ соб-
ственной шеи. Это не бытовая, русская, а библейская
какая-то картина. И герой ея — конечно, не русскій
генералъ и не русскій политическій преступникъ, а
„человѣкъ въ хламидѣ". Разумѣется, между настоя-
щими возвращенными декабристами и этими отвле-
ченно-хламидными мужами было весьма мало общаго.
Въ отрывкахъ изъ начатаго Л. Н. Толстымъ романа
„Декабристы" намъ оставленъ неподкупно правдивый
художественный образъ одного изъ декабрьскихъ
„поворотниковъ", Петра Лабазова, — глубоко сим-
патичный, привлекательный, теплый, милый, но, ра-
зумѣется, не заключающій въ себѣ ровно ничего
библейскаго, а въ подробностяхъ даже какъ бы нѣ-
сколько юмористическій. Пріѣхалъ декабристъ ьъ Мо-
скву, какъ всѣ добрые люди, поселился себѣ въ гости-
ницѣ у Шевалье и живетъ. И ногъ этому прелест-
ному старику сыновья не моютъ, а просто ѣдетъ онъ,
съ дороги, париться въ Сандуновскія бани къ Ка-
менному мосту, а на другой день добродушно и
патріархально принимаетъ визиты, и домашніе очень
старательно убираютъ отъ него вино, чтобы старецъ
Послъ войны.
2ЭЗ
не выпилъ лишняго. Разумѣется, и Некрасовъ жи-
тейски видѣлъ въ декабристахъ совсѣмъ не опер-
ныхъ старѣйшинъ изъ яЮдиѳи*, а просто хоро-
шихъ стариковъ, — обмолвился же онъ въ „Мед-
вѣжьей охотѣ" такимъ, не особенно-то почтитель-
нымъ опредѣленіемъ кого-то:
Глупъ, рѣчистъ —
И старъ, какъ возвращенный декабристъ.
Но настроенію эпохи нужны были гражданскіе
идеалы, а не дѣйствительность, нужны были возвы-
шающіе обманы, а не обыденная истина, — и до на-
стоящаго декабриста, моющагося въ Сандуновскихъ
баняхъ, никому не было дѣла, а декабристъ, кото-
рому сынъ фантастически омылъ ноги, всѣмъ ока-
зался нуженъ, близокъ, дорогъ. Быть можетъ, по-
тому отчасти и остался неоконченнымъ романъ Тол-
стого въ 1861 году, потому и застрялъ онъ на пер-
вой главѣ, что геніальный художникъ сразу увидѣлъ,
что прямолинейный реализмъ его придется ужъ
очень не ко времени. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что,
если бы начальная глава „Декабристовъ" появилась
въ печати когда была написана, а не четверть вѣка
спустя, она вызвала бы сильную и непріятную для
Толстого бурю — не за декабриста только, конечно,
но за весь свой сатирическій и „реакціонный" тонъ.
Перечитавъ эту главу, я нарочно снялъ съ книжной
полки для сравненія „Взбаломученное море" Писем-
скаго, наиболѣе обруганный прессою шестидесятыхъ
годовъ, романъ — памфлетъ того времени. Отри-
цательный тонъ грубоватаго и неглубокаго, но незлоб-
наго ворчуна Писемскаго показался мнѣ дѣтскимъ ле-
петомъ сравнительно съ отрицательнымъ замысломъ
и первымъ приступомъ къ нему глубочайшаго скеп-
294
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
тика — Толстого. Языкъ его каждою фразою хле-
щетъ, какъ плеть, колетъ, какъ стилетъ. Бываютъ
романическіе періоды, когда обществу совершенно не
нужно, чтобы поэтъ, публицистъ, историкъ были прав-
дивы и разсказывали ему его прошлое, какъ оно было
на самомъ дѣлѣ, и жизнь, какова она на самомъ дѣлѣ;
когда ему необходимъ не Толстой, а Тиртей, — не
изслѣдователь, который анализируетъ и повѣствуетъ,
а энтузіастъ, который вѣровалъ бы и пѣлъ... Что?
Вотъ что:
Пѣлъ онъ о славномъ походѣ
И о великой борьбѣ;
Пѣлъ о свободномъ народѣ
И о народѣ - рабѣ;
Пѣлъ о пустыняхъ безлюдныхъ
И о желѣзныхъ цѣпяхъ;
Пѣлъ о красавицахъ чудныхъ
Съ ангельской лаской въ очахъ;
Пѣлъ онъ объ ихъ увяданьи
Въ дикой далекой глуши,
И о чудесномъ вліяньи
Любящей женской души...
О Трубецкой и Волконской
Дѣдушка пѣлъ — и вздыхалъ,
Пѣлъ — и тоской вавилонской
Келью свою оглашалъ.
Въ настоящее время мы документально знаемъ,
что сами возвращенные декабристы бывали иной
разъ сконфужены романтическою идеализаціей, въ
которой, съ легкой Герценовой руки, приняло ихъ
общество, и неоднократно пытались внушить по-
слѣднему болѣе реалистическіе и правдоподобные
на нихъ взгляды. „Разсказъ объ Ивашевой въ „Бы-
ломъ и думахъ", — пишегъ П. Д. Якушкинъ, —
очень не вѣренъ; онъ дошелъ до издателей „По-
лярной Звѣзды" со всѣми романтическими прикра-
Послъ войны.
295
сами, какія нерѣдко придаютъ, разсказывая о двухъ
нѣжныхъ сердцахъ, соединившихся законными узами.
Во всемъ этомъ происшествіи, какъ оно ни любо-
пытно, не было ничего особенно цвѣтистаго, и все
происходило очень просто". Даже о самой кн.
М. Н. Волконской мы знаемъ теперь, что „она не
чувству своему послѣдовала, поѣхавъ къ мужу, а
вліянію Волконскихъ бабъ, которыя похвалами ея
геройству увѣрили ее, что она героиня, — и она
поѣхала, какъ дурочка" („Былое" 1906, XI, 183).
Но — мало ли что мы знаемъ, мало ли „низкихъ
истинъ" вплелось въ исторію декабристовъ ихъ соб-
ственными разоблаченіями, — и, однако всѣ онѣ,
низкія истины, остались ненужными, исторіи не сдѣ-
лали, а „возвышающій обманъ" оказался обществу
и дорогъ, и нуженъ — именно для того, чтобы дѣ-
лать исторію.
Такимъ-то образомъ и случилось, что въ вопросѣ
о декабристахъ, по требованіямъ общества отъ пя-
тидесятыхъ до семидесятыхъ годовъ включительно,
люди въ хламидахъ заслонили настоящихъ дѣятелей,
а рапсодія и анекдотъ заглушили повѣсть о смыслѣ
и послѣдовательности событій : немногочисленныя по-
пытки серьезно обобщающихъ изслѣдованій, въ
родѣ извѣстнаго труда А. И. Пыпина, выходили
въ условіяхъ подцензурной нѣмоты или гугни-
вости, съ недомолвками и междустрочными под-
разумѣваніями, малодоступными для „большой пуб-
лики".
Какъ сжаты были историки въ возможности го-
ворить объ Александровыхъ дняхъ, лучше всего по-
казываетъ то обстоятельство, что Пыпинъ въ
1870 году жалуется на малое знакомство публики
съ Карамзинскою „Запискою о древней и новой
296 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Россіи" и „вынужденъ разъяснять ее слово за сло-
вомъ, какъ запретную новинку".
И вотъ тѣмъ-то и дороги „Записки С. Г. Волкон-
скаго", что оглашеніе ихъ, снимая съ декабрьской
эпопеи романтическую окраску, придало ей взамѣнъ
нѣчто болѣе серьезное и важное для нашего вре-
мени: возвратило ей исторію, установило неотвра-
тимую логику движенія.
Читая „Записки Волконскаго", вы, безъ страшныхъ
анекдотовъ и поэтической истерики, начинаете по-
нимать, что всѣ эти Пестели, Волконскіе, Трубецкіе
были совсѣмъ не выразителями какого-то самоотвер-
женно-либеральнаго каприза, ни съ того, ни съ сего
разгорѣвшагося въ лучшей части русскаго барства,
и ужъ менѣе всего позволительно считать ихъ за
ресиз ітііаіогипі, воспитанное французскими идеями,
взятыми на прокатъ въ Парижѣ 1814 года, — какъ
часто раздавались въ томъ упреки. Вліянія фран-
цузскихъ порядковъ и французскихъ знакомствъ ни-
кто, въ данномъ случаѣ, конечно, отрицать не мо-
жетъ и не станетъ, но ставить это вліяніе въ рядъ
первопричинъ значитъ подчиняться оптическому об-
ману и средства принимать за цѣли, примѣры и фа-
соны за матеріалъ. Сваливать происхожденіе и
смыслъ событія 14 декабря на „французскій
духъ", принесенный нашими войсками изъ похода
на Парижъ, было въ модѣ и поощрялось при Ни-
колаѣ I, которому ненавистно было то — именно
ему-то, знакомому со всѣми документами декабри-
стовъ, — хорошо извѣстное обстоятельство, что
разбудилъ революцію совсѣмъ не наносный „фран-
цузскій духъ", а, напротивъ, чисто внутреннее,
слишкомъ русское, иногда до кваснаго патріотизма
русское, самосознаніе. Вражда къ иностранцамъ у
Послъ войны.
297
нѣкоторыхъ декабристовъ доходила до настоящей
ксенофобіи. Польская конституція 1818 года каза-
лась унизительною для чести Россіи такимъ людямъ,
какъ М. Ѳ. Орловъ, А. П. Ермоловъ, Якушкинъ и
т. д. Слухъ объ отдѣленіи Литвы отъ Россіи за-
ставилъ Якушкина думать о цареубійствѣ... Если
и былъ здѣсь французскій духъ, то ужъ именно,
какъ въ пословицѣ „Горя отъ ума", — въ смѣше-
ніи съ нижегородскимъ, или, какъ думали сами декаб-
ристы,—новгородскимъ. Русская безпечность, русскій
небрежный скептицизмъ въ политическихъ вопросахъ
помогали слишкомъ многимъ и слишкомъ долго раз-
дѣлываться съ важною загадкою декабрьской вспышки
высокомѣрными недоумѣніями, въ родѣ пресловутой
ростопчинской шутки:
Въ Европѣ сапожникъ, чтобъ бариномъ стать,
Бунтуетъ, — понятное дѣло.
У пасъ революцію сдѣлала знать.
Въ сапожники что ль захотѣла?
Геніальная прозорливость графа Л. Н. Толстого —
одного изъ первыхъ на Руси — постигла, сквозь
такія и сочувственныя и враждебныя недоумѣнія,
истинную подкладку дѣла. Романъ „Декабристыа
былъ начатъ молодымъ Толстымъ и брошенъ. По-
чему? Вовсе не по нецензурности сюжета, какъ
думаютъ. Декабрьское дѣло носило отраженія —
и очень подробныя — во многихъ произведеніяхъ
русской художественной литературы. Для примѣра
назову хоть „Записки Сергѣя Малыгина" Я. 11. По-
лонскаго. Да и Некрасовскія „Русскія женщины"
современны „Войнѣ и миру". Декабрьское дѣло въ
шестидесятыхъ годахъ оставалось запретнымъ скорѣе
для историческаго изслѣдованія, чѣмъ для беллетри-
298 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
стическаго изображенія. Я говорилъ уже, что въ
этомъ отказѣ отъ сюжета, быть можетъ, сыграла нѣ-
которую роль общественная осторожность автора,
тогда еще не столь безстрашнаго въ плаваніи про-
тивъ теченія, какъ впослѣдствіи. Но не одна же
она — причиною, и не главною же изъ причинъ.
Нѣтъ, причина иная, — болѣе глубокая, и не внѣш-
няя, а внутренняя. Толстой всю жизнь свою не
любилъ говорить о вѣтвяхъ и листьяхъ, когда не
позналъ еще корней, а, пробираясь къ корнямъ
своего сюжета, къ источникамъ декабрьскаго дѣла,
онъ уперся въ великую эпопею 1812 года. И она
захватила его, увлекла, и — вмѣсто „Декабри-
стовъ* мы получили „Войну и миръ*, огромное
и великое предисловіе къ „Декабристамъ*. „Записки
Волконскаго* часто похожи на фактическій и идей-
ный конспектъ къ „Войнѣ и миру*. Сходство
мысли, чувствъ, настроеній у дѣйствительныхъ героевъ
Волконскаго съ таковыми же у вымышленныхъ, си-
лою художественной интуиціи, героевъ Толстого
почти чудесно. Для образца укажу хотя бы на слѣ-
дующую сцену Волконскаго, совсѣмъ юнаго офи-
цера, во время ГІултусскаго сраженія: „Когда я въ
раздумьѣ ѣхалъ туда, гдѣ начинались пушечные
и ружейные выстрѣлы, я встрѣтилъ незнакомаго
даже мнѣ Остермана, который спросилъ у меня: „Кто
ты?“ Я ему отвѣчалъ: „Волконскій*. — „Какого ты
Волконскаго сынъ?* — „Князя Григорья Семено-
вича*. — „А при комъ ты здѣсь?* — „При фельд-
маршалѣ*. — „Такъ ты безъ мѣста теперь?* —
„Ищу его*. — „Такъ будь при мнѣ: я началъ свою
службу при твоемъ отцѣ, ты начнешь ее при мнѣ*. —
Эту встрѣчу и теперь оцѣняю. Начать боевую жизнь
при Осгерманѣ — это искусъ (поѵісіаі) не пу-
Послъ войны.
299
стой". — Кто не вспомнитъ, кто не узнаетъ вь
эпизодѣ этомъ блужданій Николая Ростова по полю
битвы при Аустерлицѣ, его встрѣчу съ Багратіо-
номъ и Долгоруковымъ, случайное ординарство его
при первомъ и т. д.... Плѣнъ Пьера Безухова —
отраженіе плѣна извѣстнаго Перовскаго. И такъ
далѣе!
Отношеніе самого Льва Николаевича Толстого
къ неоднократно возбуждавшемуся вопросу, по-
скольку „Войну и миръ" слѣдуетъ понимать лѣто-
писью и портретною галлереею дѣйствительно жив-
шихъ людей и бывшихъ происшествій, было разнымъ
въ разныя времена его жизни. Я думаю, что можно не
считаться съ его прежними отрицаніями такой пор-
третности и поставить ихъ всецѣло на счетъ услов-
ныхъ свѣтскихъ отношеній, которыми стѣсняться
„Толстой до 1882 года" тогда еще не разучился
и во имя которыхъ онъ не рѣшился обидѣть мно-
гихъ потомковъ признаніемъ, что Долоховъ, Кура-
ги нъ, Друбецкой — живые портреты ихъ предковъ:
дѣдовъ и отцовъ. Въ настоящее время, — и не-
давно, — воскресла отъ долгаго забвенія статья (она
вошла въ полное собраніе сочиненій посмертнаго
изданія, т. ѴШ, какъ „Послѣсловіе"), гдѣ Толстой
портретность „Войны и мира" признаетъ; соглашался
онъ съ нею и въ нѣкоторыхъ, оглашенныхъ собесѣд-
никами, яснополянскихъ іпіегѵіехѵ’з.
Какъ бы то ни было, — и въ „Войнѣ и мирѣ, “ и въ
„Запискахъ Волконскаго" вы, страница за страницею,
чувствуете точнѣйшее единство настроенія: какъ нако-
пляется нравственное недовольство русскаго общества
самимъ собою; какъ -безсильны разрядить эту тучу
даже страшные громы отечественной войны; какъ
чувство моральнаго протеста противъ дѣйствитель-
300 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ности дѣлается господствующимъ, непремѣннымъ,
требовательнымъ въ обществѣ... И, въ концѣ
концовъ, во власти чувства этого очутился даже
тотъ, въ чьей личности протесть видѣлъ своего
прямого врага: несчастный счастливецъ, императоръ
Александръ Павловичъ. Изъ „Записокъ Волконскаго“
выясняется лишній разъ, что Александръ I прекрас-
но зналъ о заговорѣ Южнаго общества гораздо
раньше пресловутой исторіи съ доносомъ Шервуда-
Вѣрнаго. На одномъ смотру второй арміи въ
1823 году государь лично сказалъ Волконскому,
который был ь однимъ изъ дѣятельнѣйшихъ агентовъ
революціонной организаціи: „Я очень доволенъ ва-
шей бригадой; азовскій полкъ — изъ лучшихъ
полковъ моей арміи, днѣпровскій немного отсталъ,
но видны и въ немъ слѣды вашихъ трудовъ. И по-
моему, гораздо для васъ выгоднѣе будетъ продол-
жать оные, а не заниматься управленіемъ моей
имперіи, въ чемъ вы, извините меня, и толку не
имѣете".
И это была не угроза, но лишь предостерега-
тельный намекъ. Доносы, полученные Александромъ
въ Таганрогѣ, остались безъ движенія. Извѣстны мно-
гозначительныя слова императора Васильчикову въ от-
вѣтъ на доносъ о политическомъ заговорѣ 1821 года;
„Я раздѣлялъ и поощрялъ эти иллюзіи и заблужде-
нія; не мнѣ подобаетъ карать".
Да не только раздѣлялъ и поощрялъ, а непо-
средственно и властно проводилъ въ жизнь. Госу-
дарь, который въ началѣ правленія пришелъ въ
гнѣвъ изъ-за выраженія въ манифестѣ „нашему
сенату" и указалъ звать сенатъ п рав и тельству ю-
іцимъ, конечно, былъ конституціоналистомъ не
меньше Тургенева. И. М. Муравьевъ-Апосіолъ пи-
Послъ войны.
301
салъ отъ 6/18 апрѣля 1801 года, изъ Петербурга въ
Лондонъ, С. М. Воронцову о первыхъ дняхъ Але-
ксандрова правленія.
„Г-нъ Трощинскій представилъ къ подписанію
милостивый манифестъ, начинавшійся извѣстными
словами : „По сродному намъ къ вѣрноподданнымъ
нашимъ милосердію" и пр. Императоръ зачеркнулъ
эти слова, сказавъ: „Пусть народъ это думаетъ и
говоритъ, а не намъ этимъ хвастаться".
Другой разъ тотъ же Трощинскій принесъ
указъ сенату съ обыкновеннымъ началомъ: „Указъ
нашему сенату". — „Какъ,—сказалъ съ удивленіемъ
Государь, — нашему сенату. Сенатъ есть священное
хранилище законовъ, онъ учрежденъ, чтобы насъ
просвѣщать. Сенатъ не нашъ: онъ сенатъ
имперіи". И съ этого времени стали писать
въ заголовкѣ: „Указъ Правительствующему Се-
нату".
А вспомнимъ, какъ съ обычною чуткостью своею
къ историческимъ настроеніямъ своего класса описы-
ваетъ Л. Н. Толстой впечатлѣнія петербургскаго обще-
ства отъ рѣчи Александра I въ 1810 году при открытіи
государственнаго совѣта. „Бицкій озабоченно, едва
успѣвъ снять шляпу, вбѣжалъ къ князю Андрею и тот-
часъ же началъ говорить. Онъ только что узналъ по-
дробности засѣданія... и съ восторгомъ разсказывалъ
о томъ. Рѣчь государя была необычайна. Это
была одна изъ тѣхъ рѣчей, которыя произносятся
только конституціонными монархами. Государь
прямо сказалъ, что совѣтъ и сенатъ суть государ-
ственныя сословія; онъ сказалъ, что правленіе должно
имѣть основаніемъ не произволъ, а твердыя начала.
Государь сказалъ, что финансы должны быть пре-
образованы и отчеты быть публичны, — разсказы-
302 Очерки изь исторіи русскаго патріоризмл.
валъ. Бицкій, ударяя на извѣстныя слова и значи-
тельно раскрывая глаза.
„— Да, нынѣшнее событіе есть эра, величайшая
эра въ нашей исторіи, — заключилъ онъ".
Не надо думать, чтобы восклицаніе Александра
о правительствующемъ сенатѣ было только пустою
фразою популярничающаго либерала. Мы уже ви-
дѣли, сколько страха выраженіе это — „правитель-
ствующій сенатъ" — принесло крѣпостникамъ-абсо-
лютистамъ, въ родѣ Ростопчина въ эпоху Наполеонова
нашествія. Ростопчинъ разогналъ изъ Москвы сена-
торовъ, потому что боялся ихъ измѣны, и откро-
венно указывалъ императору, какую грозную опору
получилъ бы Наполеонъ, если бы на его сторонѣ
очутился авторитеть правительствующаго сената,
который народъ признаетъ и къ которому онъ
привыкъ.
Еще такъ недавно, въ самый канунъ войны, въ
1811 году, Карамзинъ, избранный партіей истинно-
русскихъ людей въ лицѣ главы ея, в. кн. Екатерины
Павловны, докладчикомъ ея программы, потерпѣлъ
у Александра совершенное фіаско со своею запискою
„О древней и новой Россіи". „Въ 1811 году Импе-
раторъ Александръ поручилъ министру юстиціи Дми-
тріеву, другу Карамзина, пригласить его въ Тверь,
куда самъ тогда отправился. Представленный Госу-
дарю Великою Княгинею, Карамзинъ прочелъ ему
нѣсколько отрывковъ изъ своей Исторіи и долго
разговаривалъ съ нимъ „о самодержавіи", при чемъ
Александръ выказалъ въ своихъ сужденіяхъ болѣе
либерализма, нежели его собесѣдникъ. Въ тотъ же
день великая княгиня вручила Государю записку
исторіографа, которую сама находила „очень силь-
ною", но замѣтя особенное благоволеніе Монарха
Послъ войны.
303
къ Карамзину, не считала опаснымъ отдать ее. На
слѣдующій день, при отъѣздѣ Императора изъ Тве-
ри, Карамзинъ былъ пораженъ его холодностью. По
всей вѣроятности, Государь, утромъ, успѣвъ про-
честь, или пробѣжать записку, и найдя въ ней рѣз-
кое порицаніе своихъ дѣйствій, былъ недоволенъ
сужденіями смѣлаго исторіографа". А нѣсколько
лѣтъ спустя, награждая Карамзина орденомъ, Але-
ксандръ I приказалъ конфиденціально довести до
свѣдѣнія исторіографа, что лента ему дана не за
„Исторію Государства Россійскаго", какъ гласно
объявлялось, но именно за „Записку"!.. Въ это
время серьезно говорили, будто бы Императоръ
Александръ подъ вліяніемъ Сперанскаго, „возбуждая
въ своихъ подданныхъ идеи о равенствѣ, уничто-
жалъ дотолѣ сохранившійся у насъ призракъ ари-
стократіи и стремился къ водворенію въ Россіи та-
кого порядка, какой существуетъ въ Турціи, гдѣ
сынъ верховнаго визиря не пользуется никакими
преимуществами предъ сыномъ простолюдина и
проч." (Богдановичъ). Л. Н. Толстой удѣлилъ
много вниманія и тонкаго пониманія этой либераль-
ной эпохѣ во второй части второго тома „Войны и
мира". „Князь Андрей испытывалъ теперь въ Пе-
тербургѣ чувство, подобное тому, какое онъ испы-
тывалъ наканунѣ сраженія, когда его томило безпо-
койное любопытство й непреодолимо тянуло въ выс-
шія сферы, туда, гдѣ готовилось будущее, отъ ко-
тораго зависѣли судьбы милліоновъ. Онъ чувство-
валъ по озлобленію стариковъ, любопытству непо-
священныхъ, по сдержанности посвященныхъ, по то-
ропливости, озабоченности всѣхъ, по безчисленному
количеству комитетовъ, комиссій, о существованіи
которыхъ онъ вновь узнавалъ каждый день, что те
304 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
перь, въ 1809 году, готовилось здѣсь, въ Пе-
тербургѣ, какое-то огромное гражданское сраженіе,
котораго главнокомандующимъ было неизвѣстное
ему, таинственное и представлявшееся ему геніаль-
нымъ, лицо, — Сперанскій*. И Толстой, съ груст-
нымъ юморомъ, изображаетъ ту „охоту на людей*,
что является неминуемою спутницею политически
дѣятельныхъ эпохъ и формировки партій. „Партія
преобразователей радушно принимала и заманивала
его (кн. Андрея), во-первыхъ, потому, что онъ имѣлъ
репутацію ума и большой начитанности, во-вторыхъ,
потому, что онъ своимъ отпущеніемъ крестьянъ на
волю сдѣлалъ уже себѣ репутацію либерала. Партія
стариковъ недовольныхъ, прямо какъ къ сыну своего
отца, обращалась за сочувствіемъ, осуждая преобра-
зованіе*. Какими нибудь пятнадцатью строками
Толстой сразу освѣщаетъ причины, по которымъ
Сперанскій и даже руководимый имъ Александръ
попали во мнѣніи охранительныхъ группъ общества
въ революціонеры, — тѣ пружины, на которыхъ, въ
концѣ концовъ, Сперанскій сломалъ себѣ шею.
„— Да, это вы, князь, отпустили своихъ мужи-
ковъ? — сказалъ Екатерининскій старикъ, презри-
тельно обернувшись на Болконскаго.
„— Маленькое имѣніе, ничего не приносило до-
хода, — отвѣчалъ Болконскій, чтобы напрасно не
раздражать старика, стараясь смягчить передъ нимъ
свой поступокъ.
„— Ѵоиз сгаі^пех сі’ёіге еп геіагсі, — сказалъ ста-
рикъ, глядя на Кочубея.
„— Я однако не понимаю, сказалъ старикъ: —
кто будетъ землю пахать, коли имъ волю дать?
Легко закопы писать, а управлять трудно. Все равно
какъ теперь, я васъ спрашиваю, графъ, кто будетъ
ГІОСЛЪ войны.
305
начальникомъ палатъ, когда всѣмъ экзамены дер-
жать ?
„— Тѣ, кто выдержатъ экзамены, я думаю, —
отвѣчалъ Кочубей, закидывая ногу на ногу и огля-
дываясь.
„— Вотъ у меня служить Пряничниковъ, славный
человѣкъ, золото человѣкъ, а ему 60 лѣтъ, развѣ
онъ пойдетъ на экзамены?... Г
„— Да, это затруднительно, понеже образованіе
весьма мало распространено, но...и
Времена, когда Александръ I стремился вмѣстѣ
со Сперанскимъ „возстановлять естественную спра-
ведливость1" и хвалился Лагарпу ночными засѣда-
ніями, дебаты которыхъ ведутъ государство къ
устройству на началахъ все болѣе и болѣе либе-
ральныхъ, — давно прошли. Но память ихъ была
жива и колола совѣсть. Царь понималъ, что онъ
перешелъ изъ лагеря передового въ лагерь по-
пятнаго двора, и стѣснялся тѣхъ, кто, развивая кон-ш
ституціонныя идеи и надежды, оставался лишь
послѣдовательнымъ представителемъ его прежняго
лагеря. Мало того: съ лицами, слишкомъ хо-
рошо освѣдомленными о прошломъ образѣ его
мыслей, Александръ, даже и въ самую реакціонную
пору своей жизни, стѣснялся еще показываться та-
кимъ, какимъ онъ уже былъ, и очень искусно
игралъ, пріятную имъ роль постепеновца-либерала.
Таково его свиданіе съ кн. П. А. Вяземскимъ въ
1819 году. „Отъ политическаго образованія, даннаго
Польшѣ, перешелъ государь къ преобразованію по-
литическому, которое готовитъ Россіи; сказалъ, что
знаетъ участіе мое въ редакціи проекта русской
конституціи, что доволенъ нашимъ трудомъ, что при-
везетъ съ собою доставленныя бумаги въ Варшаву
А. В. Амфитеатровъ. XVI. 20
306
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
и сообщитъ критическія свои замѣчанія Новосиль-
цову; что онъ надѣется привести непремѣнно это
дѣло къ желанному окончанію, что на эту пору
одинъ недостатокъ въ деньгахъ, потребныхъ для по-
добнаго государственнаго оборота, замедляетъ при-
веденіе въ дѣйствіе мысли, для него священной; что
онъ знаетъ, сколько преобразованіе сіе встрѣтитъ
затрудненій, препятствій, противорѣчій въ людяхъ,
коихъ предубѣжденія, легкомысліе приписываютъ
симъ политическимъ правиламъ многія бѣдственныя
событія современныя, когда при безпристрастнѣй-
шемъ ислѣдованіи люди сіи легко могли бы убѣ-
диться, что сіи безпорядки проистекаютъ отъ при-
чинъ совершенно постороннихъ. Предоставляю су-
дить, какими сѣменами должны были подобныя слова
оплодотворить сердце, уже раскрытое къ политиче-
скимъ надеждамъ, которыя съ того времени освяти-
лись для меня самою державною властью. При
концѣ аудіенціи могъ я, между прочимъ, убѣдиться
въ умѣніи государя или, лучше сказать, въ приро-
жденной ему способности часто малозначущимъ сло-
вомъ польстить человѣку и порадовать его личною
и привѣтливою внимательностью41.
Связь съ такими „новыми эрами4*, сознаніе, что
онъ-то и есть ихъ родоначальникъ, невольно должны
были вліять на зыбкую душу Александра Павловича
и располагать ее къ широкой снисходительности.
Записка Бенкендорфа отъ 1820 года о тайныхъ обще-
ствахъ найдена пять лѣтъ спустя, уже по смерти
Александра I, въ кабинетѣ его въ Царскомъ Селѣ,
даже безъ помѣтокъ.
„Я упомянулъ уже, — пишетъ въ своихъ вос-
поминаніяхъ командиръ Семеновскаго полка С. П. Ши-
повъ, — что нѣкоторые молодые люди составили
Послъ войны.
307
въ 1816 голу тайное общество съ благонамѣрен-
ною, повидимому, цѣлью и вовлекли туда не мало
людей даровитыхъ, большею частью офицеровъ
гвардіи, что существованіе сего общества сдѣлалось
вскорѣ извѣстнымъ новому корпусному командиру
Иларіону Васильевичу Васильчикову, который въ
1817 году представилъ Государю основательную о
существованіи сего общества записку, но что запи-
ска эта осталась безъ послѣдствій. Вскорѣ послѣ
того Иларіонъ Васильевичъ представилъ Государю
дополнительныя о семь обществѣ свѣдѣнія съ име-
нами членовъ въ оное вступившихъ, даже о начер-
танномъ ими уставѣ общества и цѣли въ немъ вы-
раженной; но Государь не согласился на преслѣ-
дованіе онаго, произнеся при семъ слѣдующія слова:
„II пе іаиі раз сіоппег сіе соир сі’ёрёе сіапз Гёаи*.
По другимъ свѣдѣніямъ, онъ возразилъ еще вы-
разительнѣе: „Се п’езі раз а шоі а зёѵіг*.
Совсѣмъ иначе были настроены младшіе братья.
И Константинъ, и Николай приближались къ спор-
ному трону, отравленные страхами и предубѣжде-
ніями, что и сказалось въ неумолимой жестокости
процесса по декабрьскому дѣлу. Племянникъ ими.
Маріи Федоровны, принцъ Евгеній Виртембергскій,
разсказчикъ спокойнаго тона и мягкихъ, безпри-
страстныхъ, насколько возможно принцу и нѣмцу,
наблюденій, съ раскаяніемъ даже досадуетъ на сму-
тившія его жалобы в. кн. Константина:
„Въ Варшавѣ великій князь Константинъ Павло-
вичъ, по обычаю своему, воевалъ съ призраками.
Онъ насказалъ мнѣ ужасовъ о мятежномъ настрое-
ніи русскихъ войскъ и въ особенности гвардіи. „Ѵпе
Гпзёе, ]еіёе сіапз 1е гё^ішепі сіе РгёоЬга^епзку, еі
іопіе езі еп Пашшез — были подлинныя его слова.
20*
308
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
— Своихъ я держу крѣпко (замѣтилъ онъ при
этомъ); поэтому въ нихъ я увѣренъ".
Глубокое убѣжденіе Волконскаго, — что Але-
ксандръ 1 вовсе не хотѣлъ преслѣдовать рево-
люціонеровъ, — по крайней мѣрѣ, гласно. Пра-
вда, послѣднее условіе Волконскій комментируетъ
скорѣе чувствомъ гордости императора, а не тѣмъ
мучительнымъ разладомъ съ самимъ собою, въ ко-
торомъ прошли послѣдніе годы Александра Пав-
ловича. Но это мнѣніе можно приписать и нѣко-
торому пристрастію со стороны мемуариста, той
органической личной антипатіи, которая несомнѣнно
существовала между нимъ и императоромъ. Не гор-
дость, а иныя психологическія причины парализо-
вали наказующую волю послѣдняго: въ минуту му-
чительной искренности вырвалось у него къ Василь-
чикову трагическое: „Не мнѣ карать". Какъ ни
измѣнился характеръ Александра I къ концу цар-
ствованія, какъ ни исказила его реакціонная полоса,
все же нельзя забывать, что государь былъ чело-
вѣкъ еще далеко не старый, почти молодой, и
„сегодня" русскихъ конституціоналистовъ было для
него — недавняго друга Новосильцева, Чарторыж-
скаго — не далѣе, какъ „вчера". Вѣдь только что
въ 1814 году Александръ Павловичъ заставилъ „ни-
чему не научившихся и ничего не забывшихъ" Бур-
боновъ дать конституціонную хартію Франціи, а въ
185 8 г. самъ далъ конституцію полякамъ, отмѣтивъ
это событіе либеральною рѣчью, которая всколых-
нула русское общество, какъ прокламація реформъ,
и для него приготовляемыхъ. Смущенный консер-
ваторъ Карамзинъ писалъ И. Дмитріеву: „Варшав-
скія новости сильно дѣйствуютъ на умы молодые"...
„Варшавскія рѣчи сильно отозвались въ сердцахъ:
Послъ войны.
309
спятъ и видятъ конституцію; судятъ, рядятъ; начи-
наютъ и писать... Но будетъ чему быть. Знаю,
что государь ревностно желаетъ добра; все зависитъ
отъ Провидѣнія... Мы такъ, а Богъ по-своему".
Въ Москвѣ распространилось мнѣніе, что госу-
дарь, изъявляя намѣреніе распространить свободныя
учрежденія Царства Польскаго на Россію, имѣетъ въ
виду неотлагательное • освобожденіе помѣщичьихъ
крестьянъ. Оттого явились припадки страха и уны-
нія, пишетъ Сперанскій въ письмѣ къ А. А. Столы-
пину изъ Пензы. „Припадки сіи, увеличенные раз-
стояніемъ, проникли и сюда. Родится или лучше
сказать, утвердится (ибо оно уже существуетъ)
общее въ черномъ народѣ мнѣніе, что правительство
не только хочетъ даровать свободу, но что оно
уже ее и даровало, и что одни только
помѣщики не допускаютъ или таятъ
ея провозглашеніе". Раздавить такое свое
„вчера" грубою силою было бы для Александра
Павловича видомъ нравственнаго самоубійства, кото-
рое врядъ ли обошлось бы ему легко. Ходили
слухи, что доносъ о заговорѣ второй арміи потрясъ
его до рѣшимости немедленно отречься отъ пре-
стола ... и въ это то время застигла его въ Таган-
рогѣ смерть...
Что война не принесетъ мира, что, когда покон-
чится расчетъ съ врагомъ внѣшнимъ, начнутся
счеты съ злѣйшимъ и врагомъ, и благодѣтелемъ
внутреннимъ, — съ общественною совѣстью, — это
хорошо сознаетъ каждый читатель Л. Н. Толстого,
слѣдя за княземъ Андреемъ Волконскимъ при ІІІен-
грабенѣ, слушая разговоръ его съ Пьеромъ Безухо-
вымъ въ баракѣ бородинскаго лагеря. Страшное
чувство разочарованія самими собою и необходимая
310 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
потребность заполнять новымъ содержаніемъ пу-
стоту разрушающейся жизни прошлаго вѣка, сбыть
отъ себя наслѣдія апсіеп гё^іт’а для новыхъ началъ
и идеаловъ, гнѣздились въ сердцахъ образованныхъ
людей, опять-таки начиная самимъ государемъ Але-
ксандромъ Павловичемъ. Неспроста бросилъ Толстой
Пьера Безухова, искателя правды и смысла жизни,
для пріобрѣтенія житейской мудрости французскимъ
плѣнникомъ въ народъ, къ Платону Каратаеву. Это
была историческая правда, геніальное проникновеніе
въ психологію эпохи. Плѣнъ Пьера Безухова напи-
санъ Толстымъ по запискамъ гр. Перовскаго. Но
типическое настроеніе, влитое Толстымъ въ эти кар-
тины, — его вдохновенная догадка, превратившая тяж-
кій физическій опытъ Перовскаго въ переломный
этическій опытъ всей тогдашней интеллигенціи. Де-
сять лѣтъ между окончаніемъ Наполеоновскихъ войнъ
и смертью Александра I русское общество, обратясь
внутрь себя, упорно и страстно ищетъ такъ сказать, „де-
мократизаціи духа", а многіе, болѣе послѣдовательные,
и демократизаціи жизни. Недаромъ странная народная
легенда о старцѣ Ѳедорѣ Кузьмичѣ вѣрила, что самъ
Александръ I не умеръ, но лишь промѣнялъ цар-
скую порфиру на мужицкій армякъ. Да и, помимо
всякихъ легендъ, какова была въ концѣ царствова-
нія психическая дѣйствительность монарха? „Бла-
гословенный" — какая ужасная иронія звучитъ въ
этомъ прозвищѣ, если сопоставить его съ духов-
нымъ самоистязаніемъ, которымъ мучилъ себя подъ
конецъ жизни несчастный царь, этотъ „грозный
ангелъ", этотъ „спаситель Европы". Пять лѣтъ
ужасной тоски, метанія въ погонѣ за вѣрою, —
именно мужицкою, чудотворною вѣрою. Царь сту-
чится съ таинственнымъ покаяніемъ къ кіевскому
Послъ войны.
311
схимнику изъ мужиковъ; смиренствуетъ и бьетъ по-
клоны среди монаховъ Валаама, который и по
сейчасъ еще „крестьянское царство*, какъ удачно
называетъ его Вас. Ив. Немировичъ-Данченко, а въ
то время былъ уже вовсе темною мужицкою общи-
ною. Крюднерь, Татаринова, „хамъ въ рясѣ* Фо-
тій, „хамъ въ мундирѣ* Аракчеевъ. Въ модѣ про-
стецы и юродивые. Томленіе духа влечетъ многіе
безпокойные умы еще глубже: къ хлыстовскимъ и
скопческимъ кораблямъ. Люди Александрова вѣка
понесли эти пристрастія, казавшіяся странными и чуть
не преступными въ военно-бюрократическое царство-
ваніе Николая Перваго, черезъ всю свою остальную
жизнь. Это очень хорошо у Писемскаго въ „Масо-
нахъ*, — трагикомическая сцена, когда кн. А. Н. Го-
лицынъ и гр. С. С. Ланской сконфуженно слушаютъ
дубоватаго предводителя дворянства Крапчика, съ ве-
ликимъ негодованіемъ докладывающаго имъ дѣло
хлыста Ермолаева, не помышляя нисколько, что „его
слушаетъ тотъ вельможа, который когда-то самъ,
если не на чисто-хлыстовскихъ радѣніяхъ, то на
чемъ-то весьма похожемъ, подпрыгивалъ и поплясы-
валъ у іп-ше Татариновой*.
„И неужели же, — плачется потомъ Крапчикъ
покровителю своему, вліятельному масону Марѳину, —
князь и Сергѣй Степанычъ разсердились на меня за
хлыстовъ?... Кто же могъ предполагать, что такія
высокія лица примутъ на свой счетъ, когда гово-
ришь что-нибудь о мужикахъ-дуракахъ?*
А Марѳинъ ему подтверждаетъ:
„За что хлыстовъ преслѣдовать и сажать въ
острогъ?.. Послѣ этого князя и меня надобно по-
садить въ острогъ, потому что и мы, пожалуй,
хлысты... *
312 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
И послѣдующею сценою — между Марѳинымъ и
М. М. Сперанскимъ — Писемскій очень искусно по-
казываетъ путь, которымъ было ликвидировано это
сближеніе мистицизма верховъ съ мистицизмомъ на-
роднымъ, когда показалось оно опаснымъ и власти,
и церкви.
„— Я думалъ о хлыстахъ... Ихъ секту преслѣ-
дуютъ... За что?.. — сказалъ Марѳинъ.
п— Я думаю, не однихъ хлыстовъ, а вообще
раскольниковъ начинаютъ стѣснять, и почему это
дѣлается, причинъ много тому ! — проговорилъ уклон-
чиво Михаилъ Михайлычъ.
п— Причина одна, я думаю, — пробормоталъ Мар-
ѳинъ: — хлысты — мистики, а это не по вкусу на-
шему казенному православію.
„Тутъ Сперанскій ужъ улыбнулся слегка.
„— Если они и мистики, то очень грубые, —
отозвался онъ.
„— Чѣмъ? — воскликнулъ Егоръ Егорычъ.
„— Во-первыхъ, своимъ пониманіемъ въ такой
грубой, чувственной формѣ мистическихъ экстазовъ
и, наконецъ, своими бѣснующимися экстазиками, что,
по-моему, требуетъ полнаго подавленія!
„— Но они все мужики, вы забываете это!
„— И среди апостоловъ были рыбаки... Ду
ховные отцы нашей церкви никогда не позволяли
себѣ ни скаканій, ни экстазовъ — вещей порядка
низшаго; и потомъ эти видѣнія и пророчества хлы-
стовъ, — что это такое?
„Егоръ Егорычъ былъ и согласенъ и несогласенъ
съ Михаиломъ Михайловичемъ.
„— Но тогда къ чорту весь нашъ мистицизмъ! —
воскликнулъ онъ.
„— Господь съ вами!.. Куда это вы насъ посы-
Послъ войны.
313
лаете? — возразилъ ему Михаилъ Михалычъ. — Я
первый не отдамъ мистическаго богословія ни за
какія сокровища въ мірѣ".
И -вотъ — народный мистицизмъ квалифициро-
вался въ сводѣ законовъ по разряду важнѣйшихъ
государственныхъ преступленій, а мистицизмъ верховъ
получилъ отъ Сперанскаго и ему подобныхъ искус-
никовъ утѣшеніе и русло въ компромиссахъ „мисти-
ческаго богословія", на разрушеніе котораго отдалъ
Л. Н. Толстой столько силъ въ послѣдніе годы
жизни своей, — и, конечно, въ этой борьбѣ —
наибольшая его общественная заслуга ...
Но въ александровы дни компромиссовъ раздѣ-
ленія мистицизма отъ мистическаго богословія еще
не было изобрѣтено. Мистическая волна шла снизу
и встрѣчалась на поверхности и родственнымъ со-
чувствіемъ, и опытною родственною ненавистью.
Если Голицыны и Марѳины признавали себя хлыстами,
то и Фотіи съ Серафимами не стѣснялись ихъ ана
ѳемствовать тоже, какъ самыхъ настоящихъ просто-
народныхъ хлыстовъ. Словомъ, верхи русской
мысли еще безсознательно и неумѣло, нескладно,
но уже говорили народу то, что на разные лады,
но уже вполнѣ сознательно, заговорили пятьдесятъ
лѣтъ спустя Толстой, Достоевскій, Леонтьевъ, на-
родники: „Учи насъ Богу, учи насъ вѣрѣ, учи насъ
жить". Любопытно, что такой знатокъ сектантства,
какъ П. И. Мельниковъ-Печерскій, рисуя въ своемъ
романѣ „На горахъ" хлыстовщину въ Поволжьи
40—50-хъ годовъ, сдѣлалъ центромъ ея дворян-
скую семью и дворянскую усадьбу, изображая ее,
такимъ образомъ, вѣтвью, уцѣлѣвшею отъ мистиче-
скаго дерева двадцатыхъ годовъ.
Бѣлоголовый въ своихъ „Воспоминаніяхъ сиби-
314 Очерки изь исторіи русскаго патріотизма.
ряка" сообщилъ намъ бытъ Волконскаго въ ссылкѣ,
въ Иркутскѣ, на поселеніи, когда, къ концу царство-
ванія Николая I, декабристамъ нѣсколько полегчало.
Это картина полнаго и рѣзкаго опрощенія, даже
омужиченія. „Съ товарищами своими онъ хотя и
былъ друженъ, но въ ихъ кругу бывалъ рѣдко, а
больше водилъ дружбу съ крестьянами: лѣтомъ про-
падалъ по цѣлымъ днямъ на работахъ въ полѣ, а
зимой любимымъ времяпровожденіемъ князя въ го-
родѣ было посѣщеніе базара, гдѣ онъ встрѣчалъ
много пріятелей среди подгороднихъ крестьянъ и лю-
билъ съ ними потолковать по душѣ о ихъ нуждахъ
и ходѣ хозяйства. Знавшіе его горожане не мало
шокировались, когда, проходя въ воскресенье отъ
обѣдни по базару, видѣли, какъ князь, примостив-
шись на облучкѣ мужицкой телѣги съ наваленными
хлѣбными мѣшками, ведетъ живой разговоръ съ об-
ступившими его мужиками, завтракая тутъ же вмѣстѣ
съ ними краюхой сѣрой пшеничной булки". Онъ
уже не могъ жить въ нанятомъ его женою барскомъ
домѣ и ютился въ какой-то кладовой. „Въ гостяхъ
у князя чаще всего бывали мужички, и полы постоянно
носили слѣды грязныхъ сапогъ. Въ салонѣ жены
Волконскій нерѣдко появлялся, запачканный дегтемъ
или съ клочками сѣна на платьѣ и въ своей окла-
дистой бородѣ, надушенный ароматомъ скотнаго
двора или тому подобными несалонными запахами".
Это бѣгство къ зипуну и бородѣ, — уклоненіе отъ
своего природнаго круга и общества — едва ли не ре-
зультатъ того же душевнаго отчаянія, что вызвало
изъ устъ Пушкина вопль: „Угораздило же меня
родиться въ Россіи съ умомъ и талантомъ". Это —
сознаніе ненужности, неприложимости своей къ
тогдашней жизни, въ качествѣ человѣка образован-
Послъ войны.
315
наго, самостоятельнаго и, вдобавокъ, свободомысля-
щаго. Я безсиленъ, какъ представитель интеллиген-
ціи, я не хочу быть ни чиновникомъ, ни „капра-
ломъ*, живущими за счетъ соковъ крестьянскаго
царства, — такъ пойду же къ мужикамъ, въ это
самое крестьянское царство, которое всѣхъ насъ кор-
митъ. Буду жить, какъ оно, — политически пассивный,
бездѣятельный, но честный — до тѣхъ поръ, пока не
перемѣнятся условія нашего быта, и не позволено
будетъ спящимъ силамъ проснуться и воспрянуть.
Бѣлоголовый же свидѣтель, что мужичество быстро
слетѣло съ Волконскаго въ Москвѣ, по возвращеніи
изъ ссылки, когда онъ очутился въ молодомъ энер-
гичномъ обществѣ эпохи реформъ, къ которому про-
никся глубокимъ сочувствіемъ и уваженіемъ, часто
отражающимся и въ его „Запискахъ14. Старикъ увѣ-
ровалъ въ новое общество, къ которому быль воз-
вращенъ, въ новую жизнь, въ новыя цѣлесообраз-
ныя формы дѣятельности, — и растаялъ его „але-
ксандровскій пессимизмъ*, заставившій его отвер-
нуться съ презрѣніемъ отъ своего общественнаго
круга и искать утѣшенія въ темной, невѣжественной,
но сердечной и дѣльной массѣ, въ народѣ, кото-
рый, какъ видѣлъ онъ самъ въ отечественную войну,
спасъ Россію въ то время, когда привилегированные
классы систематически ее губили. Да, русская „ин-
теллигенція*, несомнѣнно, именно въ эти страшные
годы открыла народъ свой, открыла мужика, поняла,
что отечество-то въ немъ, темномъ и молчаливомъ,
удивилась и преклонилась предъ нимъ, въ лицѣ луч-
шихъ своихъ представителей. Изъ среды декабри-
стовъ же вышла желчная сатира „Земля безглав-
цевъ* Кюхельбекера — описаніе фантастическаго
путешествія на луну въ страну Аксфалію, гдѣ все
3 1 6 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
воспитаніе направлено къ тому, чтобы совершенно
уничтожить въ человѣкѣ голову и сердце, а ходячею
монетой по всѣмъ сдѣлкамъ, общественнымъ и част-
нымъ, приняты палочные удары и побои; одной
черни въ Акефаліи позволено сохранять сердце и
голову, совершенно излишнія, по мнѣнію высшихъ
классовъ, части тѣла человѣческаго44. Кюхельбекеръ
гакъ же стремился къ опрощенію въ бытѣ, рѣчи и
костюмѣ, какъ и Волконскій, а въ отвѣтѣ своемъ на
вопросные пункты слѣдственной комиссіи указалъ,
что бросился въ заговоръ по глубокому уваженію
своему къ характеру народа русскаго и по желанію
спасти его отъ порчи нравовъ, въ которую втяги-
ваютъ его условія несноснаго рабства и разложеніе
высшихъ классовъ. Волконскій и Кюхельбекеръ да-
леко не единственные примѣры декабристовъ, кото-
рые, пройдя каторгу и ссылку, либо солдатчину, пе-
ревели это уваженіе къ характеру народа русскаго
изъ теоріи и состоянія статическаго въ динамическую
практику, рѣзко отказавшись отъ своего природнаго
общества для демократическихъ низовъ. „Цебри-
ковъ свыкся съ тяжелой долей солдата — потерялъ
свѣтскій лоскъ, огрубѣлъ, вполнѣ сталъ похожъ на
солдата въ своей старой солдатской шинели, про-
копченной махоркой, въ порыжѣлой отъ солнечныхъ
лучей фуражкѣ. Онъ чуждался офицерскаго обще-
ства и держался солдатъ, съ которыми любилъ играть
въ карты". Многіе изъ декабристовъ и послѣ амни-
стіи 1856 года не вернулись въ Россію, потому
что сѣли на землю, либо занялись какими-либо де-
мократическими промыслами. Слѣдуетъ обратить
вниманіе, еще на одно явленіе, также свидѣтель-
ствующее о надломѣ сословныхъ взглядовъ и вку-
совъ въ средѣ декабристовъ и послѣдовательности
Послъ войны.
317
ихъ въ опрощеніи. Это — ихъ демократическіе
браки. „Женами декабристовъ** въ общепринятомъ
пониманіи слывутъ аристократки, послѣдовавшія за
ссыльными мужьями своими въ Сибирь. Но гораздо
большее число женъ декабристовъ сложилось тамъ,
въ Сибири, на мѣстѣ ссылки, браками ссыльныхъ
аристократовъ съ женщинами — по большей части —
болѣе чѣмъ невысокаго происхожденія, до крестья-
нокъ включительно. Таковы браки Бечаснова фонъ-
деръ-Бриггена, братьевъ Крюковыхъ, Кюхельбеке-
ровъ, Люблинскаго, Фаленберга, Фролова. Большое
значеніе въ бракахъ этихъ имѣлъ, конечно, скудный
выборъ невѣстъ въ ссыльныхъ сибирскихъ мѣстахъ,
однако, далеко не во всѣхъ случаяхъ дѣло къ тому
сводилось. Тѣмъ болѣе, что, наряду съ браками
демократическими многіе изъ декабристовъ и въ
ссыльныхъ мѣстахъ находили невѣстъ изъ привиле-
гированныхъ классовъ, а нѣкоторые, какъ знамени-
тый другъ Пушкина, И. И. Пущинъ, отчаянно ло-
веласничали. Значитъ, къ демократическимъ бра-
камъ были побужденія и помимо недостатка жен-
щинъ, и глубже простыхъ „физіологическихъ оши-
бокъ" и потребности затѣмъ „покрыть грѣхъ". Осо-
бенно примѣчателенъ въ этомъ отношеніи бракъ
князя Евгенія Петровича Оболенскаго, въ 1843 году.
„Хозяйствомъ Пущина и Оболенскаго въ Ялуторовскѣ
завѣдывала старушка Мѣшалкина, которая и пригла-
сила къ малолѣтней побочной дочери Пущина, Ан-
нушкѣ, привезенной изъ Туринска, дѣвицу Варвару
Баранову, вольноотпущенную чиновника Блохина,
24 лѣтъ, довольно некрасивую. Съ этой дѣвушкой
Оболенскій рѣшилъ вступить въ бракъ, хотя его
товарищи и не одобряли этого, не вслѣдствіе, ко-
нечно, какого-либо шёзаіііапсе, но хорошо понимая,
318 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
что у Оболенскаго нѣтъ и не можетъ быть ничего
общаго съ няней Варей, какъ у послѣдней не ока-
залось потомъ ничего общаго даже съ собственными
дѣтьми. Вопросъ о разрѣшеніи этого брака дохо-
дилъ до высшихъ сферъ и 17 ноября 1845 года
былъ рѣшенъ утвердительно. Этотъ непонятный
и необъяснимый для другихъ актъ воли Оболен-
скаго является результатомъ его преобладающаго
психическаго настроенія. Онъ чувствовалъ потреб-
ность въ нравственныхъ веригахъ, въ подвигѣ. Еще
въ Восточной Сибири онъ хотѣлъ было жениться
на старой и рябой горничной княгини Трубецкой;
отъ этого его удалось отговорить, тѣмъ болѣе, что
н сама невѣста пришла въ недоумѣніе и спраши-
вала: „Не поврежденъ ли князь разсудкомъ?" Нѣчто
въ этомъ родѣ Оболенскій задумалъ и въ Туринскѣ,
но его невѣста умерла. Когда Пущинъ отказалъ
Варварѣ Барановой отъ мѣста, Оболенскій нанялъ
ей квартиру въ домѣ купцовъ Ильиныхъ, самъ по-
селился въ лачугѣ на окраинѣ города, проводилъ
время въ постѣ и молитвѣ и лишь изрѣдка посѣ-
щалъ невѣсту. Варвара Сампсоновна оказалась жен-
щиной недурной въ своемъ родѣ; она не вмѣшива-
лась въ добрыя отношенія мужа съ товарищами и
родными, но невольно должна была чувствовать
себя чуждой и одинокой въ той семьѣ и въ той
средѣ, куда попала такъ неожиданно". Этогъ бракъ,
помимо мотивовъ, выставленныхъ въ только что ци-
тированномъ текстѣ изъ біографическаго очерка кн.
Е. ГІ. Оболенскаго въ зензиновскихъ „Декабри-
стахъ" (текстъ П. М. Головачева), вполнѣ согла-
суется съ тою оптимистическою дѣятельностью, ко-
торую впослѣдствіи, уже въ Россіи, на свободѣ,
развилъ кн. Евгеній Петровичъ въ эпоху крестьян-
ГІОСЛЪ войны.
319
ской и земской реформы, какъ посредникъ — и
словомъ, и дѣломъ — „между демократической и
аристократической тенденціями въ общественной
жизни того времени" ..............................
Вотъ почему повторяю еще разъ: логично и хо-
роню сдѣлалъ Левъ Николаевичъ Толстой, что отпра-
вилъ князя Андрея на тотъ свѣтъ до окончанія ро
мана, иначе ему нельзя было бы заключить „Войну
и миръ" въ декабрѣ 1820 года: жизнь князя Андрея
не могла бы разрѣшиться ни въ какое личное, до-
машнее счастье или несчастье, — конецъ настигъ бы
его лишь на общественно-политической аренѣ. И,
конечно, правъ Николенька въ своихъ ожиданіяхъ,
а Пьеръ Безуховъ въ своемъ отвѣтѣ. Толстому
было бы некуда направить князя Андрея, кромѣ какъ
въ верховную думу Пестеля, а оттуда въ сибирскіе
рудники, какъ, вѣроятно, и направились туда впо-
слѣдствіи и этотъ добродушный, страстный, чувстви-
тельный и безконечно милый умница Пьеръ Безу-
ховъ, воскресшій послѣ 1856 года старцемъ Петромъ
Лабазовымъ, и пылкій Васька Денисовъ, и холодный, че-
столюбивый бреттеръ Долоховъ: люди разныхъ харак-
теровъ, направленій, темпераментовъ, но всѣ недю-
жинные, всѣ сверхъ уровня вѣка, всѣ объединенные
однимъ чувствомъ: задыхаемся! больше такъ жить
нельзя!.. Пьера Безухова вспоминаешь, читая стра-
ницы Волконскаго о „Русской Правдѣ", — Васькѣ
Денисову былъ бы конецъ на Сенатской площади,
(куда, впрочемъ, оригиналъ этого портрета —
Д. В. Давыдовъ — не пошелъ) — Долоховъ, какъ
Лунинъ, задохнулся бы гдѣ-нибудь въ Акатуѣ, —
320
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
этомъ страшномъ Акатуѣ, о которомъ до сихъ поръ
постъ сибирская варнацкая пѣсня:
Славное море, — привольный Байкалъ,
Славный корабль — омулевая бочка.
Ну, Баргузинъ! пошевеливай валъ,—
Плыть молодцу недалечко.
Долго я звонкія цѣпи носилъ;
Душно мнѣ было въ горахъ Акатуя.
Старый товгршцъ бѣжать пособилъ,
Ожилъ я, волю ночуя ...
Въ бочкѣ не весело быть омулямъ, —
Рыбки! утѣшьтесь словами:
Разъ побывать въ Акатуѣ бы вамъ,
Въ бочку полѣзли бы сами.
Прочтите „Записки Волконскаго", провѣрьте по
нимъ романъ: вы убѣдитесь, что это роковая, орга-
ническая послѣдовательность того общества, что
должно быть такъ, что не могло быть иначе, чѣмъ
такъ. 121 человѣкъ пошли въ Сибирь послѣ де-
кабрьскаго дѣла: именитые, титулованные, цвѣтъ
русскаго дворянства, которое „устыдилось за свою
принадлежность къ нему", ростопчинская „знать,
которая захотѣла въ сапожники". Только 19 вы-
жило до радостнаго дня воскресенія къ свободѣ, —
только 19 вернулось на родину но манифесту
Царя-Освободителя... Но, по крайней мѣрѣ, эти
19 сѣдыхъ стариковъ имѣли предсмертную радость
видѣть исполненіе главной изъ тѣхъ великихъ на-
деждъ, ради которыхъ они „во глубинѣ сибирскихъ
рудъ хранили гордое терпѣніе".
75-лѣтній Волконскій, какъ старецъ Симеонъ
Младенца Христа, принялъ на свои руки младенца
крестьянской свободы, увидѣлъ „народъ освобожден-
Послъ войны.
321
ный и рабство, павшее по манію царя* — и осталось
ему только умереть... И онъ умеръ.
С. Г. Волконскій — давній и хорошій другъ
каждаго русскаго человѣка, знакомаго съ отечествен-
ною литературою. Мы знали его идеи въ кн. Андреѣ
Болконскомъ. Сближаетъ Волконскаго съ кн. Ан-
дреемъ и тотъ огромный и немножко влюбленный
интересъ къ великому врагу-благодѣтелю нашему,
Наполеону, которымъ кн. Андрей такъ полонъ въ началѣ
романа, а Волконскій был ь полонъ имъ даже и послѣ
войны, во время „ста дней". Императоръ Александръ
Павловичъ — въ ранней молодости, самъ поклонникъ
Наполеона, пока послѣдній не оскорбилъ его отвѣт-
ною нотою о разстрѣляніи герцога Энгіенскаго —
Александръ Павловичъ настолько зналъ эту любовь
своихъ воиновь-побѣдителей къ побѣжденному генію
войны, что — хорошо знакомый съ увлекающимся
характеромъ Волконскаго — счелъ нужнымъ преду-
предить его друзей, когда тотъ поѣхалъ въ Парижъ
изъ любопытства видѣть возвращеніе Наполеона съ
острова Эльбы: „Если онъ возьметъ на себя какое-
либо порученіе ко мнѣ отъ Наполеона, я его прямо
въ Петропавловскую крѣпость". Вообще въ неудо-
вольствіяхъ, возникавшихъ между Наполеономъ и
Александромъ, имѣя, къ несчастью, слишкомъ тяжкія
политическія послѣдствія для Европы и Россіи, играла
немалую роль ревность русскаго императора къ гро-
мадному военному и государственному авторитету
главы французовъ. Шильдеръ выясняетъ это неодно-
кратно. Помимо всѣхъ патріотическихъ и полити-
ческихъ соображеній, Александру доставила огром-
ное личное счастье, несравненное удовлетвореніе
личнаго самолюбія побѣда надъ Наполеономъ — ге-
ніемъ войны, въ сравненіи съ которымъ, по соб-
А. В. Амфитеатровъ ХѴі. 21
322
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
ственному выраженію Александра Павловича, „онъ
еще недавно считался почти дурачкомъ*. Человѣкъ,
фанатически преданный военному дѣлу, Александръ,
въ теченіе всей первой половины своего царствова-
нія, получалъ систематическіе щелчки въ любимѣй-
шей своей области. Не только фактическіе, въ видѣ
страшныхъ пораженій, которыя Наполеонъ наносилъ
его войскамъ, при чемъ страшнѣйшія изъ нихъ,
въ битвѣ при Аустерлицѣ, легло и всецѣло на отвѣт-
ственность, лично въ ней командовавшаго Але-
ксандра, но и такъ сказать, теоретическіе. Русское
общество было убѣждено въ совершеннѣйшей воен-
ной бездарности Александра Павловича — и пере-
писка его съ сестрою, вел. кн. Екатериною Павлов-
ною, показываетъ, что убѣжденіе это поднималось
до интимнѣйшихъ круговъ царской семьи. 5 авгу-
ста — въ самое критическое время кампаніи — вели-
кая княгиня пишетъ царственному брату своему изъ
Ярославля: „Бога ради не вздумайте принять коман-
дованіе арміей, ибо нуженъ немедленно человѣкъ,
къ которому войско чувствовало бы довѣріе, вы же
не можете внушить его; при томъ, если вы поне-
сете пораженіе, то это будетъ непоправимымъ бѣд-
ствіемъ въ виду тѣхъ чувствъ, какія это можетъ
возбудить*; Александръ отвѣчалъ длиннымъ оправда-
тельнымъ письмомъ, которое дышетъ уязвленнымъ
личнымъ самолюбіемъ и ревнивою завистью къ
Кутузову, главнокомандующему по волѣ обществен-
наго мнѣнія, вопреки антипатіи государя. Эта рев-
нивая зависть къ военному счастью сыграла немало-
важную роль въ подготовкѣ того сложнаго психоза,
въ который разрѣшилась нервная неуравновѣшен-
ность императора на пятомъ десяткѣ лѣтъ его жизни.
Онъ не любилъ всѣхъ удачливыхъ генераловъ своей
Послъ войны.
323
арміи и, въ особенности, русскихъ. Что касается
главнаго центра этой антипатіи неудачника къ удач-
никамъ -г- Кутузова, — онъ былъ преслѣдоѳанъ не-
навистью Александра даже и за гробомъ. Ко вре-
мени пребыванія императора Александра въ Берлинѣ
памятникъ, который Фридрихъ-Вильгельмъ обѣщалъ
воздвигнуть князю Кутузову въ Бунцлау, былъ
отлитъ. Данилевскому сказали, что королю было бы
очень пріятно, если бы государь осмотрѣлъ памят-
никъ. Эти слова были доложены Данилевскимъ
императору Александру, но государь промолчалъ и
не поѣхалъ. „Такимъ образомъ, — занесъ Дани-
левскій въ свой журналъ, — непріязнь его къ Куту-
зову простирается и за гробомъ сего незабвеннаго
мужа" (Шильдеръ). Мало того: не отъ какого-
нибудь досужаго памфлетиста, но отъ вѣрноподдан-
ническаго Михайловскаго-Данилевскаго знаемъ мы,
что Александръ I недружелюбно относился не только
къ людямъ, но и къ событіямъ 1812 года, умышленно
принижая ихъ значеніе, и не стѣснялся показывать
это съ совершенною откровенностью. „Непостижимо
для меня, — пишетъ Михайловскій-Данилевскій, — какъ
26 августа государь не токмо не ѣздилъ въ Боро-
дино и не служилъ въ Москвѣ панихиды по убіен-
нымъ, но даже въ сей великій день, когда почти
всѣ дворянскія семейства въ Россіи оплакиваютъ
кого-либо изъ родныхъ, павшихъ въ безсмертной
битвѣ на берегахъ Колочи, государь былъ на балѣ
у графини Орловой-Чесменской. Императоръ не по-
сѣтилъ ни одного классическаго мѣста войны 1812
года, Бородина, Тарутина, Малаго-Ярославца и дру-
гихъ, хотя изъ Вѣны ѣздилъ на Ваграмскія и Асперн-
скія поля, а изъ Брюсселя въ Ватерлоо. Достойно
примѣчанія, что государь не любитъ вспоминать объ
324 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Отечественной войнѣ и говорить объ ней, хотя она
составляетъ прекраснѣйшую страницу въ громкомъ
царствованіи его*. Всеобщее предубѣжденіе про-
тивъ военныхъ способностей Александра Павловича
не могло наконецъ не отозваться и на немъ самомъ.
При знаменитомъ посылѣ генерала Балашова въ
Вильну для переговоровъ съ Наполеономъ, послѣд-
ній, среди аудіенціи, далъ, между прочимъ, такую
характеристику императору Александру: „Мнѣ ска-
зывали, — продолжалъ Наполеонъ, будто бы онъ
принялъ начальство надъ арміей. Къ чему это?
Война—мое ремесло; я привыкъ къ нему. Импе-
раторъ Александръ долженъ царствовать, а не
командовать войсками. Напрасно беретъ онъ па
себя такую отвѣтственность*. Легко можно пред-
ставить себѣ, какъ эти слова должны были задѣть
Александра, и съ какими чувствами, вслѣдъ затѣмъ,
онъ отказался отъ личнаго присутствія при своей
арміи и отбылъ изъ лагеря при Дриссѣ. Теперь
хорошо извѣстно, насколько потребность реабили-
таціи своего военнаго таланта двигала Александромъ
въ его настойчивомъ и весьма недоброжелательно
принятомъ въ. Россіи желаніи продлить войну и
перенести ее въ Европу. Но суевѣрный ужасъ къ
генію Наполеона не покидалъ Александра и во время
этой реабилитаціи. По свидѣтельству прусскаго
епископа Эйлерта, передающаго личную съ нимъ
бесѣду Александра I, въ Берлинѣ, 17 сентября 1818
года, этому ужасу исторія обязана основаніемъ
„Священнаго Союза*. „Послѣ Люцена, Бауцена и
Дрездена, когда намъ, послѣ напрасныхъ усилій и
несмотря на геройскую храбрость нашихъ войскъ,
все-таки приходилось отступать, у вашего короля и
у меня явилось убѣжденіе, что человѣческими у си-
Послъ войны.
325
ліями ничего нельзя достигнуть и что Германія по-
теряна, если Божественное Провидѣніе насъ не
поддержитъ и не благословитъ. Молча и погру-
женные въ размышленія мы ѣхали рядомъ одни,
король и я. Тогда мой лучшій другъ прервалъ
молчаніе и сказалъ: „Это должно пойти иначе; мы
двигаемся на востокъ, а мы намѣрены были и должны
идти на западъ. И это случится съ Божіею помощью.
Но если, какъ я надѣюсь, Всевышній благословитъ
наши общія усилія, то мы должны будемъ сознаться
передъ лицомъ свѣта, что Ему одному принадле-
житъ слава успѣха. Мы обоюдно произнесли этотъ
обѣтъ и честно протянули другъ другу руки. Послѣ
побѣдъ при Кульмѣ, Кацбахѣ, Гросъ-Бееренѣ и
Лейпцигѣ и когда мы въ Парижѣ достигли конечной
цѣли борьбы, то король прусскій, отъ котораго
исходилъ первый починъ, снова заговорилъ объ
этомъ святомъ дѣлѣ, и къ намъ присоединился бла-
городный императоръ австрійскій Францъ, вполнѣ
раздѣлявшій наши чувства, образъ мыслей и намѣ-
ренія и. И, опять-таки, послѣ подобныхъ тяжкихъ
настроеній легко понять и все счастье Александра въ
мало жданной побѣдѣ его и болѣзненность, съ какою
онъ принималъ всѣ, омрачавшіе побѣду, уколы. Какъ
хорошо доказалъ Шильдеръ, эти самолюбивыя радости
Александра I не дешево обошлись Россіи, нарушивъ
наполеоновскими войнами не только естественный
ходъ молодого государства, энергично устремившагося
было на путь внутренняго развитія, но и оторвавъ
насъ почти на цѣлое столѣтіе отъ Франціи. Моло-
дая русская сила надолго закабалилась невыгоднымъ
служебнымъ союзомъ съ пруссаками, съ Австріей
Меттерниха — съ злыми геніями Россіи, работая для
которыхъ, она всегда работала во вредъ самой себѣ,
326
Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
противъ своей пользы и противъ своей славы. Ошибка
сдѣлать изъ Наполеона врага Россіи, тогда какъ и
воля его и прямая выгода была оставаться ея дру-
гомъ, отбросила насъ на три четверти вѣка отъ пря-
мыхъ нашихъ историческихъ задачъ въ Аз:и и на
Балканскомъ полуостровѣ. И сейчасъ еще не по-
правлены и не восполнены промахи и проигрыши,
которыхъ источникомъ былъ нашъ европейскій походъ
1813 года и пресловутое „спасеніе Европы". На-
строеніе въ пользу Наполеона, послѣ его паденія,
было въ молодомъ русскомъ обществѣ господствую-
щимъ.
Хвала! онъ русскому народу
Великій жребій указалъ
И міру вѣчную свободу
Изъ мрака ссылки завѣщалъ,—
восклицалъ юноша Пушкинъ — почти въ тотъ же
самый годъ, какъ старый отставной генералъ Василій
Денисовъ кричалъ въ деревнѣ у Николая Ростова:
— Прежде нѣмцемъ надо было быть, теперь надо
плясать съ Татариновой и гп-ше Крюднеръ, читать...
Эккартсгаузена и братію. Охъ! Спустилъ бы опять
молодца нашего Бонапарта. Онъ бы всю дурь по-
выбилъ. Ну, на что похоже солдату Шварцу дать
Семеновскій полкъ?
„По газетамъ видно, — пишетъ 12 августа 1815
года изъ г. Нанси на родину русскій офицеръ Ве-
прейскій, •— что Наполеона Карловича повезли на
островъ св. Елены. Истинно желаю, чтобы онъ и
оттудова прикатилъ еще разъ во Францію".
Лунинъ вышелъ въ отставку, когда русское пра-
вительство не вмѣшалось въ процессъ Нея и Лабе-
дойера и допустило мстителей реставраціи разстрѣ-
лять славнѣйшаго изъ сподвижниковъ Наполеона.
Послъ войны.
327
Глубокое недовольство этимъ наполеонизмомъ и
старая ревнивая ненависть сказалась въ манифестѣ
Александра I на новый 1816 годъ — одномъ изъ
самыхъ несчастныхъ политическихъ актовъ Алексан-
дрова царствованія. Манифестъ этотъ—„изъявлялъ
высокомонаршую признательность воинству и народу
за оказанные въ продолженіе войны съ французами по-
двиги, но къ этому примѣшано было длинное, витіеватое
сочиненіе съ весьма своеобразною оцѣнкою событій,
совершившихся со времени французской революціи но
1816 г. Въ особенности поражаетъ рѣзкость выраженій
относительно Франціи. Парижъ, по словамъ мани-
феста, является гнѣздомъ мятежа, разврата и пагубы
народной. Наполеонъ названъ простолюдиномъ, чу-
жеземнымъ хищникомъ, преступникомъ, присвоив-
шимъ себѣ „Богу токмо единому свойственное право
единовластнаго надъ всѣми владычества"
и возмечтавшимъ „на бѣдствіяхъ всего свѣта осно-
вать славу свою, стать въ видѣ Божества на
гробѣ вселенной". Затѣмъ манифестъ продол-
жаетъ: „Судъ человѣческій не могъ толикому пре-
ступнику наречь достойное осужденіе: не наказан-
ный рукою смертнаго, да предстанетъ онъ на страш-
номъ судѣ, всемірною кровью обліянный, передъ
безсмертнаго Бога, гдѣ каждый по дѣламъ своимъ
получитъ воздаяніеЧто манифестъ не былъ въ
Александрѣ результатомъ минутнаго порыва или
недавняго настроенія, свидѣтельствуетъ показаніе
Шишкова. Адмиралъ „по болѣзни, нё могъ сопро-
вождать государя во время похода 1814 года. По-
лучивъ извѣстіе о взятіи Парижа, Шишковъ напи-
салъ проектъ манифеста и послалъ его при письмѣ
императору Александру, но онъ затерялся и потому
не былъ обнародованъ. Шишковъ прочиталъ, однако,
328 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма
государю этотъ проектъ при свиданіи въ Брухзалѣ;
выслушавъ содержаніе манифеста, Александръ ска-
залъ ему: „Жаль, что я не зналъ о немъ прежде;
я найду случай и время обнародовать оный". Онъ
исполнилъ свое обѣщаніе два года спустя, когда
даже самъ Шишковъ находилъ уже рукописаніе свое
слишкомъ „строгимъ и укорительнымъ для францу-
зовъ". Но Александръ I былъ злопамятнѣе и, два
года проносивъ шишковскія ругательства въ порт-
фелѣ и умѣ, не отказалъ себѣ въ удовольствіи стук-
нуть ими поуже павшему врагу". „Манифестъ этотъ
произвелъ во Франціи крайне тягостное впечатлѣ-
ніе и вызвалъ среди народа полное разочарованіе
въ монархѣ, котораго онъ привыкъ считать самымъ
великодушнымъ изъ своихъ враговъ. Лагарпъ сильно
огорчился этимъ событіемъ и написалъ Александру
письмо, въ которомъ признавался, что бываютъ ми-
нуты, когда онъ не сомнѣвается болѣе въ томъ, что
существуетъ заговоръ противъ славы, пріобрѣтенной
государемъ въ 1814 году" (Шильдеръ). На на-
полеонизмъ, слившійся въ образованномъ русскомъ
обществѣ съ конституціонализмомъ, раздраженный
императоръ отвѣчалъ глухою враждою къ обществу.
„Очень вредили императору Александру въ обще-
ственномъ мнѣніи во вторую половину царствованія
рѣзкія выраженія неблагопріятнаго мнѣнія о его под-
данныхъ. Еще въ 1812 году, во время высылки
Сперанскаго, Александръ I сказалъ де-Санглену: „Я
рѣшительно никому не вѣрю. Люди — мерзавцы". —
„До слуха всѣхъ, — говоритъ Якушкинъ, — без-
престанно доходили изреченія императора, въ кото-
рыхъ выражалось явное презрѣніе къ русскимъ".
Такъ, напримѣръ, во время смотра при Вертю во
Франціи на похвалы Веллингтона устройству рус-
Послъ войны.
329
скихъ войскъ, Александръ I во всеуслышаніе отвѣ-
тилъ, что этимъ обязанъ иностранцамъ, которые у
него служатъ. Генералъ-адъютантъ гр. Ожаровскій,
родственникъ декабристовъ Муравьевыхъ - Апосто-
ловъ, возвратившись однажды изъ дворца, сообщилъ
имъ, что императоръ, говоря о русскихъ вообще,
выразился, „что каждый изъ нихъ—или плутъ, или
дуракъ*. Въ 1820 году Александръ сказалъ прус-
скому королю, что они оба „окружены негодяями*,
что онъ „многихъ хотѣлъ прогнать, но на ихъ мѣсто
явились такіе же*. Когда однажды Александръ I
любовался войскомъ, директоръ лицея Энгельгардъ
рѣшился ему замѣтить, что время приняться за
устройство гражданской части, государь, крѣпко по-
жавъ ему руку, со слезами на глазахъ сказалъ:
„Ахъ! я это очень, очень чувствую, но ты видишь
кѣмъ я возьмусь!* Слухи о подобныхъ выходкахъ
проникали даже въ народъ и принимались очень
мрачно. „Когда онъ въ Россіи, онъ только заба-
вляется со своими солдатами* — говорили купцы въ
Гостиномъ Дворѣ* (Семевскій). „Если ему не нра-
вится въ Россіи, почему онъ не поищетъ короны въ
другомъ мѣстѣ? На что годится государь, который
совсѣмъ не любитъ своего народа?* Уйдя весь въ
военное дѣло, царь ничего не хотѣлъ знать, кромѣ
своихъ „разводовъ, парадовъ и военныхъ смотровъ*
(письмо декабриста Каховскаго къ императору Ни-
колаю 4 апрѣля 1826). Уклоненіе дворянина отъ
военной службы стало въ его глазахъ преступле-
ніемъ. Толстой отмѣтилъ эту черту въ отношеніяхъ
императора къ князю Андрею Болконскому. „Князь
Андрей вскорѣ послѣ пріѣзда своего, какъ камер-
геръ, явился ко двору и на выходъ. Государь, два
раза встрѣтивъ его, не удостоилъ его ни однимъ
330
Очерки изь исторіи русскаго патріотизма.
словомъ. Придворные объяснили князю Андрею не-
вниманіе къ нему государя тѣмъ, что его величество
былъ недоволенъ тѣмъ, что Болконскій не служилъ
съ 1805 года".
Между княземъ Андреемъ и Александромъ I су-
ществовала глухая органическая антипатія; „князю
Андрею всегда казалось, что государю непріятно его
лицо и все существо его". Такъ оно и должно
было быть—по разности характеровъ этихъ людей:
расплывчатая, двойственная, полная колебаній и дву-
личности, неясная натура императора инстинктивно
отталкивала своего антипода и предчувствуемаго, бу-
дущаго, непремѣннаго и дѣятельнаго врага въ энер-
гическомъ, безпощадномъ къ себѣ, логически прямо-
линейномъ, крѣпкомъ и умомъ и характеромъ, офи-
церѣ и камергерѣ. Ту же антипатію Александръ I
питалъ и къ молодому Сергѣю Волконскому, и надо
было пройти многимъ годамъ, чтобы государь побо-
ролъ это предупрежденіе, да и въ послѣдствіи ласко-
вость его къ Волконскому — какая-то подозритель-
ная, черезъ силу. Чувствуется, что Александру былъ
тяжелъ этотъ независимый, самостоятельный человѣкъ,
скучавшій въ флигель-адъютантахъ бездѣятельностью
и пустотою двора, умѣвшій сохранить уваженіе
къ Сперанскому, котораго Александръ не захотѣлъ
отстоять противъ придворно-аристократической пар
тіи; дѣломъ тянувшій къ конституціоннымъ идеямъ,
которыми юный императоръ мечтательно забавлялся
на словахъ.
Ссылка Сперанскаго до сихъ поръ, во многихъ от-
ношеніяхъ, недоговоренная загадка. Рибопьеръ увѣ-
ряетъ съ своихъ „Запискахъ", что онъ знаетъ всю
подноготную.
„Много лѣтъ спустя въ Берлинѣ, черезъ кого-
Послъ войны.
331
рый проѣзжалъ Сперанскій, отправляясь на воды,
узналъ я всѣ подробности этого дѣла. Сперанскій
постоянно бывалъ у меня, и мы не разъ говорили
съ нимъ о его опалѣ. Я понялъ изъ словъ его,
что партіи, во главѣ которой стала великач княгиня
Екатерина Павловна, удалось повредить ему во мнѣ-
ніи государя. Сперанскаго обвиняли въ намѣреніи
ниспровергнуть существующій порядокъ и въ пре-
ступныхъ сношеніяхъ съ французскимъ правитель-
ствомъ, тогда какъ сношенія эти касались исключи-
тельно до учрежденія министровъ, которое было,
быть можетъ, слишкомъ раболѣпнымъ снимкомъ съ
французскаго образца. Сперанскій готовилъ еще
преобразованіе сената. Это подало поводь врагамъ
обвинить его въ революціонныхъ замыслахъ".
. Магницкій, по словамъ П. Бартенева въ примѣ-
чаніи къ тѣмъ же Запискамъ" Рибопьера, однажды
въ Вологдѣ „въ 1812 году, въ одиночной бесѣдѣ ска-
залъ: „Коль скоро левъ сдѣлался до того ручнымъ,
что клалъ намъ (т. е. ему со Сперанскимъ) на ко-
лѣна свою голову, то не дураки же мы, что-
бы не поспѣшить по крайней мѣрѣ обрѣзать ему
когти".
Если ссылка Сперанскаго была ссылкою консти-
туціоналиста, то жутко должна была она прійтись
Александру: онъ ссылалъ какъ бы самого себя.
Неудивительно, что, въ условіяхъ этой плачевной
раздвоенности, онъ проводилъ Сперанскаго въ ссылку
поцѣлуями и слезами, а въ ссылкѣ заигрывалъ съ
нимъ интимными любезностями.
„Внимательность императора была такъ велика,
что онъ приказалъ послать въ мѣсто ссылки Спе-
ранскаго тотъ самый хересъ, который онъ обыкно-
венно пилъ".
332 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
Читатель, конечно, помнитъ, что Л. Н. Тол-
стой не пропустилъ случая сблизить князя Ан-
дрея со Сперанскимъ; черта, необходимая для пере-
дового человѣка той эпохи. „Теперь судятъ и обви-
няюсь Сперанскаго всѣ тѣ, которые мѣсяцъ назадъ
восхищались имъ, и тѣ, которые не въ состояніи
были понимать его цѣлей. Судить человѣка въ не-
милости очень легко и взваливать на него всѣ ошибки
другихъ; я скажу, что ежели что-нибудь сдѣлано
хорошаго въ нынѣшнее царствованіе, то все хорошее
сдѣлано имъ, имъ однимъ". Этотъ судъ князя Ан-
дрея въ то же время и судъ Сергѣя Волконскаго.
И, какъ извѣстно изъ записокъ де-Санглена, от-
части судъ и императора Александра Павловича:
онъ дѣлилъ взглядъ на Сперанскаго ровесниковъ
и сверстниковъ своихъ, взглядъ молодого поколѣ-
нія, но — съ обычною ему раздвоенностью воли —
не сумѣлъ за него во-время и, такъ сказать, про-
тивъ самого себя постоять, какъ сумѣли въ своемъ
обществѣ Сергѣй Волконскій и Андрей Болкон-
скій.
Такимъ образомъ, оказывается, что поздно при-
шедшій въ наши библіотеки лично, безъ псевдони-
мовъ, С. Г. Волконскій — давній и хорошій другъ
каждаго русскаго человѣка, не чуждаго знаком-
ства съ отечественною литературою. Мы знали
если не его самого, то его нравственный портретъ
и идеи въ Андреѣ Болконскомъ. Мы знали и лю-
били его въ томъ блестящемъ „Сергѣѣ", за кото-
рымъ пошла въ ссылку любвеобильная страстотер-
пица, княгиня М. Н. Волконская, прославленная
Некрасовымъ въ его безсмертной поэмѣ, знали и
любили его въ возвращенномъ патріархѣ „Дѣдушкѣ".
Но никогда не былъ онъ такъ ясенъ, близокъ,
Послъ войны.
333
понятенъ русскому „интеллигенту", какъ въ своихъ
величавыхъ, эпическихъ запискахъ. Правъ Вольте-
ровъ Панглоссъ. Все къ лучшему въ этомъ луч-
шемъ изъ міровъ. Какъ ни ужасны для осужден-
ныхъ заговорщиковъ были послѣдствія декабрьскаго
движенія, нельзя не согласиться съ Волконскимъ, что
въ концѣ концовъ — едва ли не лучше для русскаго
прогресса вышло, что было именно такъ круто и
безпощадно, а не мягче и жалостливѣе. Онъ го-
воритъ:
„Что воспослѣдовало бы съ членами тайнаго
общества, если бы Александръ Павловичъ не скон-
чался въ Таганрогѣ? Хоть & ргіогі заключаю, но я
убѣжденъ, что императоръ не далъ бы такой глас-
ности, такого развитія слѣдствію о тайномъ обществѣ.
Спасено бы было нѣсколько двигателей, которые,
быть можеть, сгнили бы заживо въ Шлиссельбургѣ,
но онъ почелъ бы позоромъ для себя выказать, что
была попытка противъ его власти. Гласность, при-
данная нашему дѣлу и намѣреніямъ, возвеличила
насъ передъ современниками и потомствомъ. Мо-
жетъ быть, я и ошибаюсь въ моихъ заключеніяхъ,
но это мое убѣжденіе: огонь подъ спудомъ не только
не виденъ — но погасаетъ".
А если бы угасъ огонь гуманныхъ идей, кото-
рыхъ жертвою пали декабристы, если бы замолкла
трагическая гласность ихъ гибели, — какъ знать?
Не была ли бы Россія и до сихъ поръ огромною
„ Грибоѣдовскою Москвою “, полною Фамусовыхъ,
Загорѣцкнхъ, Скалозубовъ, — были ли мыслимы ре-
формы Александра II? Было ли мыслимо 19-е фе-
враля? Севастопольскій погромъ — ближайшій меха-
ническій факторъ „перелома", декабристы — его
первые духовные провозвѣстники. Поклонимся же
А. В. Амфитеатровъ XVI. 21а
334 Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма.
мы, дѣти 19-го февраля, памяти одного изъ слав-
ныхъ сихъ, воскресшей въ „Запискахъ С. Г. Вол-
конскаго" съ такою цѣльною и трогательною кра-
сотою! Миръ праху, вѣчная память и слава духу
доблестнаго народолюбца!
1901—1903—1911.
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
С.-Петербургъ, Забалканскій просп.» собств. домъ № 7Г
„Всемірная Библіотека11.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
и иностранныхъ писателей.
Полное собраніе сочиненій
Ѳ. М. ДОСТОЕВСКАГО
съ многочисленными портретами автора, его автогра
фомъ и художественными приложеніями.
21 томъ. Цѣна 23 руб., въ изящн. коленк. перепл. 38 р. 50 к.
Допускается разсрочка платежа.
Содержаніе.
Т. 1. Бѣдные люди. Двойникъ. Господинъ Прохарчннъ. Романъ
въ девяти письмахъ.
, II. Хозяйка. Ползунковъ. Слабое сердце. Чужая жена и мужъ
подъ кроватью. Честный воръ. Елка и свадьба. Бѣлыя ночи.
„ III. Неточна Незванова. Маленькій герой. Дядюшкинъ сонъ.
„ IV. Село Степанчиково и его обитатели. Скверный анекдотъ.
Зимнія замѣтки о лѣтнихъ впечатлѣніяхъ.
ж V. Записки изъ подполья. Крокодилъ. Игрокъ. Вѣчный мужъ.
- VI. Записки изъ Мертваго Дома.
„ VII. Униженные и оскорбленные. Романъ въ 4 частяхъ.
„ VIII—IX. Преступленіе и наказаніе. Романъ въ 6 частяхъ.
„ X—XI. Идіотъ. Романъ въ 4 частяхъ.
„ XII—XIII. Бѣсы. Романъ въ 3 частяхъ.
„ XIV—XV. Подростокъ. Романъ въ 3 частяхъ.
„ XVI—XVIII. Братья Карамазовы. Романъ въ 4 частяхъ съ эпилогомъ.
„ XIX. Политическія и критическія статьи. — Дневникъ писателя
за 1873 г.
XX. Дневникъ писателя за 1876 г.
„ XXI. Дневникъ писателя за 1877, 1880—81 гг.
Каталоги высылаются по требованію безплатно.
ЦѢНА 1 Р. 50 К.
309'52
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чать дальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен- ;
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе*
Гипо-лит Акц. О-ва „Само-
образонаніе-. С.-Петербургъ,
Забалкаіі :кіЛ пр., д. № 75.