ПОД ЧЕРНЫМ ЗНАМЕНЕМ
М.  ЧУДНОВ
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ 1930


ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В МЕМУАРАХ
М. Н. ЧУДНОВ
ПОД ЧЕРНЫМ ЗНАМЕНЕМ
(ЗАПИСКИ АНАРХИСТА)
ПРЕДИСЛОВИЕ Б. И. ГОРЕВА
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
1930


Ч 84
История револ. движения
Типография изд-ва «Дер Эмес», Москва, Покровка, 9.
Главлит А—48606.
Тираж 7000 экз.


ПРЕДИСЛОВИЕ
Предлагаемая читателю книга — не роман из истории нашей гражданской войны, — это мемуары бывшего анархиста, одного из тех многих юношей, которые были увлечены мнимым, показным «романтизмом» наших анархистов эпохи Октябрьской революции и участвовали в их похождениях, носивших нередко черты типичной уголовщины. В этих мемуарах имена, факты, даты, местности не выдуманы, а являются воспроизведением одного из уголков нашей подлинной действительности весны 1918 года на юге тогдашней России, воспроизведением, основанным на дневниках, которые вел в то время наш юный «партизан».
Эта действительность во многих отношениях крайне неприглядна. А картина того, что примазалось к идейному анархизму, или того, во что он сам нередко вырождался и от чего он во всяком случае тогда не отмежевывался со всей необходимой резкостью,  —  эта картина прямо жуткая и может показаться преувеличением, злой карикатурой. Но вспомним, что когда именно в ту эпоху, весной 1918 года советская власть в ответ на все бесчинства, которые творили анархисты даже в Москве, не говоря уже о провинции, впервые выступила с репрессиями против них и ликвидировала их «особняки», то оказалось, что под видом анархистов и вместе с ними действовали не только выпущенные из тюрем оголтелые уголовные, чисто бандитские элементы, но и белогвардейцы, пользовавшиеся анархистской безнаказанностью для обделывания своих контр-революционных дел. Впоследствии все это признали и сами анархисты и некоторые белогвардейцы в своих изданных в эмиграции мемуарах.
5


Б. Горев
Чтобы показать читателю, как это могло случиться, как, с одной стороны, уголовные и вообще темные типы могли сходить за анархистов, а с другой стороны, как произошло вырождение самих анархистов, мы предпосылаем этим бесхитростным, но ярким «Запискам» настоящее небольшое введение о сущности и социальных корнях анархизма вообще и об эволюции русского анархизма, в частности.
Анархизм есть учение о безгосударственном состоянии общества, о таком общественном строе, при котором совершенно отсутствует всякое принуждение, в котором все отношения лю дсй основаны на добровольном соглашении, на свободном договоре. Этим анархизм, как «безгосударственный» социализм, противопоставляет себя марксизму, как социализму «государственному», основная идея которого, будто бы, наоборот, — полное поглощение личности всесильным государством. Подлинное отличие анархизма от революционного марксизма и коммунизма заключается, однако, не в этом отрицании государства и государственной власти. Ибо и для революционных марксистов будущее общество, в котором не будет борьбы классов, представляется без современного принудительного государственного аппарата, являющегося лишь организацией классового господства. В коммунистическом строе вся общественная принудительная организация сводится лишь к области производства и распределения продуктов. Во всем остальном личность будет совершенно свободна. Но для революционных марксистов государство, как аппарат принуждения и подавления, лишь постепенно отмирает после победы пролетариата, после переходного периода его социалистической диктатуры, в результате которой борющиеся классы современного государства постепенно растворяются в бесклассовом, трудовом коллективе социалистического общества. Анархизм же ставит своей задачей прежде всего уничтожить государство и лишь на развалинах его построить идеальный анархический строй. При этом анархисты забывают, что отказ от государственной власти, как орудия подавления прежних эксплоататоров, означает на деле добровольное разоружение победившего пролетариата в момент самой острой
6


Предисловие
борьбы классов и, следовательно, облегчение низвергнутым господствовавшим классам возможности самим вооружиться для захвата прежней власти. Это, как мы увидим дальше, нагляднее всего показал опыт нашей гражданской войны.
Кроме того, анархизм — и это самое главное — отрицает не только государственную власть, он отрицает всякую власть, власть большинства над меньшинством, необходимость для меньшинства подчиняться, приспособляться к решению большинства, отрицает всякую общественную дисциплину, без которой немыслимо существование любого общественного союза, хотя бы и добровольного, как кооператив или профессиональный союз, немыслимо даже никакое производство в крупном масштабе.
Поэтому наиболее последовательный анархизм, анархизм индивидуалистический, для которого высшим законом считается воля моего «я», который не признает никаких норм, никаких правил общежития этот анархизм является идеалом или совершенно неприменимым к жизни, книжной выдумкой людей, считающих себя особо привилегированными «аристократами духа», или же приводит не к свободе всех, а к своеволию немногих, более сильных, к взаимной борьбе и человеконенавистничеству. Все другие виды анархизма, особенно анархизм коммунистический и анархо-синдикализм, запутываются в безвыходных противоречиях, как только они, не ограничиваясь критикой социализма или идеей разрушения государства, пытаются обосновать свой собственный идеал, соединение коммунизма с анархической «свободой личности».
Так как везде, где на общем деле, общей работе, собирается значительное число людей, не может быть полного единогласия, и меньшинство должно приспособиться к большинству, без чего немыслимо было бы никакое общественное дело, то анархистам-коммунистам приходится придумывать маленькие коммуны, подобранные из единомышленников, в которых все вопросы решались бы полюбовно, без всякого принуждения. При этом их не смущает, что такое дробление общества на маленькие коммуны невозможно при крупном производстве, соединяющем вместе тысячи людей. А без крупного машинного
7


Б. Горев
производства человечество вернулось бы в полуварварское состояние. Но и эти маленькие коммуны не дают личности полной свободы, не гарантируют ее от насилия. В самом деле, если у членов коммуны нет единогласия, то  —  говорят иногда анархисты меньшинство или отдельные протестанты могут уйти, могут присоединиться к другим коммунам. Но это далеко не всегда возможно, и протестанты, если не хотят подчиниться пренилам, выработанным коммуной, обречены на скитальничество и даже на голодную смерть.
Понимая вто, многие анархисты сводит свой идеал лишь к принципу федерации, к союзу автономных групп, резко критикуя излишнюю, по их мнению, централизацию социалистического строя. Вообще же и анархисты-коммунисты мало задумываются над организацией будущего общества: они уверены, что стоит лишь разрушить государство, избавить людей от всякого принуждения, от всяких пут власти, и все устроится само собою, наилучшим образом.
Уже для родоначальника новейшего, боевого анархизма  — Бакунина — государство есть абсолютное зло. Если он и является республиканцем, то для него «республика не имеет другой цены, кроме цены чисто отрицательной: она означает разрушение, уничтожение монархии». Государство демократическое может оказаться даже хуже монархии: «именно потому, что оно будет облечено в широкие демократические формы, оно сильнее и гораздо вернее будет гарантировать хищному и богатому меньшинству спокойную и широкую эксплоатацию труда». «Нет большой разницы между дикой всероссийской империей и самым цивилизованным государством Европы». Мало того, отрицая всякую власть, Бакунин столь же решительно отрицал и чисто рабочую власть, диктатуру пролетариата. Ибо  —  по его мнению  —  и «рабочие, сделавшись правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной». Полное и немедленное уничтожение государственного строя и свободный союз свободных общин  —  вот идеал Бакунина, ставший идеалом большинства анархистов.
8


ПредисловиеНa кого опирается анархизм в капиталистических странах и чем об`ясняется, что одно время в некоторых странах та разновидность анархизма, которая называется анархо-синдикализмом, пользовалась влиянием среди части рабочих?
По известному выражению Ленина, «анархизм нередко является своего рода наказанием за оппортунистические грехи рабочего движения». И действительно, самой сильной стороной анархизма являлась та критика, с которой он обрушивался на социалистов-оппортунистов. Увлечение большинства социалистов II Интернационала парламентаризмом, их вера в мирный, «демократический» переход к социализму,  —  именно они и питали в значительной мере анархические настроения у западно- европейских рабочих конца XIX и начала XX века. Но анархизм привлекал к себе известную часть рабочего класса не программой своей, не лозунгом абсолютной свободы личности. Интеллигенты, выходцы из буржуазного лагеря, или разоряющиеся мелкие буржуа, настроенные озлобленно против капиталистического государства, могут бояться социалистической дисциплины, видеть в социализме принуждение и рабство. Рабочий же знает, что без трудовой дисциплины, без централизации, без строгого порядка невозможно само существование современного крупного производства, и поэтому рабочих привлекает в анархизме, главным образом, его тактика, его вера в легкость разрушения всего капиталистического строя путем бомб или стачек, его наивное утверждение, что достаточно одного разрушения, а созидание, творчество легко придут потом сами собой. Знаменитая фраза Бакунина  —  «страсть к разрушению есть в то же время творческая страсть» стала общим лозунгом анархистов. И к анархизму, кроме деклассированной интеллигенции и мелкой буржуазии, идут рабочие, неустойчивые, неуравновешенные, которыми руководит не разум, не классовый политический расчет, а страсть  —  чувство ненависти к существующему миру зла и насилия, жажда мести всем богачам, всем угнетателям. Вот почему среди рабочих, совершавших анархические покушения, так много было безработных, измученных нуждой и отсутствием крова. Вот почему также, если за анар-


Б. Горев
хистами идут какие-либо массы, то это, по большей части, массы «деклассированные», т. е. выбившиеся из своего класса, из своей жизненной колен, попавшие на «дно», «люмпен-пролетариат», как их зовут немцы, или, по-нашему,  —  босяки. Для них общество, в котором они играют роль париев, вся многовековая культура человечества—лишь предмет ненависти, лишь об’ект разрушения, и идеалы социальной справедливости они понимают как непосредственную «экспроприацию» и «дележку». К длительной, упорной, творческой работе, к работе для грядущих поколений они неспособны, и их поэтому привлекает анархизм с его проповедью немедленного разрушения всего современного общества, с его чисто «потребительским» коммунизмом.
Но подобные неустойчивые, деклассированные элементы составляют нередко опору и для реакционных движений и всякого рода бонапартистских или фашистских переворотов и заговоров. А у нас в России именно босяцкие элементы поставляли нередко членов в черносотенный «союз русского народа», именно они брались громить евреев и интеллигенцию. Впрочем, союз анархистов с уголовным миром проповедывался многими известными анархистами, в том числе Бакуниным, который считал «разбойный мир» единственными истинными революционерами. По мнению таких анархистов, уголовные преступники  — естественные друзья анархизма, ибо рабочие, постоянно занятые в производстве, говорят они, уже привязаны к современному обществу, заражены «буржуазностью» и буржуазным уважением законности и собственности, тогда как босяки и уголовные преступники свободны от всяких «предрассудков» и к преследующему их обществу питают только жгучую ненависть. Вместе с уголовными элементами в среду анархистов легко проникает и провокация. Значительное число анархистских покушений в Европе и Америке были связаны с провокацией, если не были прямо организованы провокаторами с тем, чтобы дать правящим классам повод к жестоким репрессиям против рабочих организаций.
Марксистский коммунизм опирается в первую очередь на сознательных промышленных рабочих, на рабочих, которые
10


Предисловие
смотрят на капитал, на средства производства, как на будущее общественное достояние. Поэтому марксистов особенно интересуют вопросы организации производства, поэтому социализм, с экономической точки зрения,  —  это общественная организация производства. Напротив того, анархизм опирается на деклассированные элементы мелкой буржуазии и рабочего класса, для которых производство  —  чужое дело, которые больше всего интересуются вопросами распределения продуктов, вопросами дележа уже созданных продуктов. Этим об’ясняется и тот факт, что вплоть до мировой войны анархизм меньше всего был распространен в странах с высоко развитой промышленностью, как Германия и Англия, и больше всего  —  в странах со слабым развитием капитализма и большим количеством люмпен-пролетариата, как Италия, Испания и отчасти дореволюционная Россия.
Развитие анархизма в России лучше всего подтверждает все вышеуказанные положения. Анархизм наших бакунистов семидесятых годов был чисто интеллигентским продуктом, лишь отчасти отражавшим инстинктивную ненависть крестьянина к городу, городской цивилизации и особенно городскому чиновничеству.
А в эпоху 1905 и 1917 годов, как мы увидим ниже, несмотря, казалось бы, на чрезвычайно благоприятные условия, анархизм пользовался сравнительно очень небольшим влиянием в массах.
На международном конгрессе анархистов в Амстердаме, в августе 1907 года, русский анархист Рогдаев высказал ту мысль, что Россия является страной, в которой почва для анархизма наиболее подготовлена и наиболее благоприятна, что русский народ  —  анархист по натуре.
Опыт трех русских революций показал, насколько это утверждение было преувеличенным. Несомненно при этом, что одной из причин, не давших возможности анархизму развиваться так, как на это надеялись сами анархисты, являлась у нас слабость реформистского влияния в широких рабочих массах, и наоборот, наличие подлинно революционной большевистской партии.
11


Б. Горев
«Если в России,  —  писал Ленин в «Детской болезни левизны»,  — несмотря на более мелкобуржуазный состав ее населения по сравнению с европейскими странами, анархизм пользовался в период обеих резолюций (1905 и 1917) и во время подготовки к ним сравнительно ничтожным влиянием, то это, несомненно, следует поставить отчасти в заслугу большевизму, который вел всегда самую беспощадную и непримиримую борьбу против оппортунизма».
В самом деле, в течение 1905 года влияние анархистов было мало заметно, а в «дни свободы», в разгар политической борьбы русского пролетариата с правительством они совершенно стушевались перед социалистическими партиями. Но после неудачи декабрьского восстания, когда революция потерпела поражение, а экономический кризис вызвал рост безработицы, анархизм стал сравнительно быстро развиваться в России и овладевать умами многих рабочих, разочаровавшихся в тех методах борьбы, которые рекомендовали социалисты. Анархистские группы появились во всех крупных городах: они распространяли литературу, легальную и нелегальную, подстрекали к стачкам, но, главным образом, совершали террористические акты и экспроприации казенных и частных денег. Но даже и тогда анархизм не завоевал сколько-нибудь широких масс и не создал прочных организаций, причем наименьшим влиянием пользовались анархо-синдикалисты, которым во Франции все же удалось создать довольно прочные и длительные ячейки в некоторых профсоюзах. А когда революционная волна спала окончательно, анархизм быстро выродился в простой бандитизм: экспроприации превращались в способ легкой наживы, привлекавшей к анархизму множество темных или даже, попросту, уголовных элементов. Прочное гнездо свила себе среди анархистов и провокация: не было ни одной почти анархистской группы, куда бы не затесался провокатор. В результате этих внутренних и внешних причин, анархистские группы к концу 1907 года почти исчезают в большинстве городов и проявляют себя лишь отдельными террористическими актами и вооруженными сопротивлениями при арестах.
12


Предисловие
Мы уже видели, что наименьшим влиянием пользовались в России того времени анархо-синдикалисты, т. е. та фракция анархистов, которая пыталась опираться на массовое рабочее движение. Наоборот, самыми влиятельными направлениями русского анархизма эпохи первой революции были наиболее «боевые», родственные между собою группы — «безначальцев» и «чернознаменцев». По свидетельству самих же анархистов, «безначальцы» «всю свою тактику строили на убеждении в чудодейственной силе террора, и в участии анархистов в повседневной борьбе пролетариата видели измену принципам анархизма». По их мнению, ряда «нападений на частную собственность», ряда «террористических актов достаточно, чтобы вызвать социальную революцию». Некоторые из них пытались даже «пропагандировать грабеж как тактику». «Безначальцам» вторили «чернознаменцы», которые заявляли, что «чистота и степень насильственных действий пролетариата против буржуазии  — вот лучший показатель классовой борьбы»; безработным они говорили: «Нападайте на магазины и организованно берите предметы первой необходимости». Из среды «чернознаменцев» вышли две наиболее своеобразные группы анархистов того времени: «безмотивники» и «коммунары». Первые проповедывали террор «без мотивов», рекомендовали убивать представителей буржуазии «не только за ту или иную частичную, конкретную вину перед пролетариатом, а просто потому, что они  —  буржуа». «Коммунары» ставили себе целью устроить «попытку восстания во имя безгосударственной коммуны»; но это нм, конечно, нигде не удалось, ибо «устроить восстание» труднее, чем бросить бомбу.
Во все время реакции об анархистах почти ничего не было слышно, кроме результатов того развала, того политического разврата, который им удалось внести в некоторые элементы рабочего движения. А империалистическая война, внесшая в среду европейских анархистов такое же разложение, как и в среду социалистов, сделала из Кропоткина, этого виднейшего теоретика европейского и русского анархизма, российского патриота и сторонника Антанты в ее борьбе с германским
13


Б. Горев
империализмом. В России, как реакция против оппортунизма и социал-патриотизма меньшевиков и эсеров, в некоторых городах, особенно в Петербурге появились во время войны небольшие группки анархистов. Но всякий раз, когда в рабочей среде укреплялось влияние большевиков, анархисты стушевывались перед ними и даже шли иногда за их лозунгами.
Февральская революция и последовавшая за ней амнистия вернули из ссылки я эмиграции многих анархистов, которые снова попытались выдвинуться в первые ряды движения. В борьбе против временного правительства, против войны и против соглашательских партий анархисты во многих случаях об’ективно являлись союзниками большевиков, и поэтому им удавалось нередко пользоваться довольно большим влиянием в рабочих массах, которые еще не научились сознательно разбираться в политических программах разных партий и инстинктивно шли за более революционными лозунгами.
И, действительно, во многих городах появились «федерации» анархистов; в некоторых советах сложились значительные фракции анархистов, иногда  —  как в Кронштадте, например  —  пользовавшиеся немалым влиянием. Однако, та примесь уголовных элементов, которая была характерной для периода реакции после 1905 г., в февральский период стала сказываться уже при самом восстановлении анархистских федераций. По амнистии из тюрем вместе с настоящими анархистами вышло немало и простых уголовных, об’явивших себя анархистами уже после февральского переворота я об’яснявших свои прошлые преступления «анархическими убеждениями», которых на деле у них, конечно, не было. Уголовный элемент этот широко применял «прямое действие»  —  захватом зданий и т. п.
Временное правительство не решалось, однако, принимать против анархистов этого типа какие-либо решительные меры, опасаясь террора.
Только в отдельных случаях, когда ему приходилось иметь дело с «настоящими» анархистами и опасности эксцессов не было, оно проявляло «твердую власть» (эпизод захвата дачи Дурново в Петербурге и т. п.).
14


Предисловие
Октябрьская революция создала невиданные и небывалые в истории свободные политические условия для развития анархизма в России. Анархисты были не только вполне легальной партией, но. и партией, пользовавшейся нередко покровительством советской власти. Как же отнеслись анархисты к Октябрьской революции и как повлияла она на их собственный рост и эволюцию их взглядов?
Встретив Октябрьскую революцию с энтузиазмом, анархисты все же с первых же дней  —  и чем дальше, тем больше  — стали критиковать действия и мероприятия советской власти. Но, с другой стороны, пролетарская революция и произведенная в итоге ее «экспроприация экспроприаторов», а также лишение буржуазии политических прав в значительной мере отняли у анархистов социальные основы их агитации. Диктатура пролетариата, против которой они протестовали, лишила их всякой почвы в широких пролетарских массах. Поэтому, особенно под влиянием великого опыта начинавшейся гражданской войны, в которой выяснилась вся бессмыслица анархического лозунга разрушения и уничтожения всякой государственной власти, часть анархистов стала разочаровываться в основных принципах анархизма и переходить на сторону советской власти. Зато другая часть постепенно, логикой самой борьбы отбрасывалась в лагерь контр-революции, становилась по ту сторону баррикады. Характерно при этом, что и тут наименьшее влияние в рабочих массах имели именно анархо-синдикалисты, т. е. то направление в анархизме, которое по своим задачам опирается на пролетарские организации, на революционные профсоюзы. Единственный профсоюз, в котором некоторое время пользовались известным влиянием анархо-синдикалисты, был Московский союз булочников, в котором самое производство, особенно в голодное время, являлось почвой для демагогической агитации о передаче всего производства в руки союза, т. е. для потребительского коммунизма. И уже в 1918 году некоторым анархо-синдикалистам пришлось перенести свою агитацию в деревню, выступать в защиту «угнетенного» пролетариатом крестьянства. А, в конце


Б. Горев
концов, их лидеры, как, например, известный анархо-синдикалист Волин, теоретически возглавили собою махновщину, это контр-революцнонное выступление состоятельной части украинского крестьянства против пролетарской диктатуры.
При этом сама махновщина, обслуживаемая целым штабом анархистских теоретиков и агитаторов, явилась величайшим банкротством самой идеи анархизма, как безгосударственного общежития в эпоху незакончившейся революции, в эпоху обостренной гражданской войны. Проповедуя «безвластные советы» или нелепое «безвластное властничество», махновцы на место разрушаемой советской власти ставили свою, достаточно свирепую власть, о которой с ужасом до сих пор вспоминает местное население.
После того, как советская власть выступила с репрессиями против анархистов, часть из них, оставшаяся непримиримой, помимо обслуживания махновщины, образовала в 1919 году «Всероссийскую организацию анархистов подполья», которая, отчасти под руководством левых эсеров, организовала известное террористическое покушение, бросив в сентябре 1919 г. бомбу в помещение Московского Комитета РКП(б), во время заседания комитета с представителями районов.
Ликвидация «анархистов подполья», а затем и махновщины положила конец «боевой» оппозиции анархистов. С дальнейшим укреплением пролетарской диктатуры все больше исчезала почва для русского анархизма. Начавшись таким гигантом революционной мысли и действия, как Бакунин, русский анархизм выродился в махновщину.
Весна 1918 года, которая является историческим фоном для предлагаемых читателю мемуаров, и была критическим, переломным моментом в развитии русского анархизма эпохи Октябрьской революции. Начав эту революцию, как союзник большевиков, анархизм постепенно, уже в течение зимы 1917 и 1918 г. все более разлагался, все более обрастал уголовными,
16


Предисловие
полууголовными и темными в политическом отношении элементами. Советская власть на юге еще недостаточно окрепла и местами свергалась контр-революционными силами. Борьба с контрреволюцией не давала возможности органам местной советской власти достаточно внимательно приглядываться к тому, что творилось в анархистских «федерациях». Анархисты считались еще идейными союзниками, и на многое у них приходилось смотреть сквозь пальцы. Этим и об’ясняется те нравы, которые подметил и правдиво передал наш автор. И мы думаем, что книга его, являясь, с одной стороны, кусочком подлинной исторической действительности, еще чрезвычайно мало изученной, и давая богатейший бытовой материал, в то же время может служить серьезным предостережением и поучением для тех немногих представителей нашей пролетарской и коммунистической молодежи, которых может увлекать мнимая революционность и романтизм анархистских похождений, равно как их «революционная» фразеология.
Б. Горев
Под черным знаменем


ГЛАВА ПЕРВАЯ
САШКИНА СОБСТВЕННАЯ ФЕДЕРАЦИЯ
Дело было в Крыму, в Симферополе
В половине февраля 1918 года на Лазаревской улице над воротами бывшего губернаторского дома, после революции переименованного в Народный, появился черный флаг. Свежим ветром его безжалостно трепало, точно повешенную на сквозняке для просушки женскую сатиновую юбку.
Прохожие приостанавливались, и наиболее любознательные из них ухитрялись из красных букв, прыгавших в извивавшихся складках материи, составлять зажигательные анархистские лозунги:
«Анархия — мать порядка! В защиту уметенных, против uгa власти и капитала!»
2*
19


М. Н. Чуднов
А во дворе Народного дома входную дверь по флигель украшала выведенная неверной рукой неуклюжая надпись углем:
«Товарищи, на дворе холодно! Закрываете двери —руки не заболит!!!»
В этом флигеле помещалась «Симферопольская федерация анархистских групп».
Днем, обычно, помещение запиралось на ключ, и комнаты флигеля казались пустыми. Расставленные в беспорядке, из’ерзанные и продырявленные разнокалиберные мягкие кресла и стулья производили жалкое впечатление. Точно жильцы недавно с’ехали и оставили за ненадобностью старую мебель.
На одном из трех колченогих столов стояла пишущая машинка, покрытая пыльным колпаком.
Пол не мыли и не подметали. Его зашаркали грязными ногами, загадили плевками. Смешались с грязью папиросные окурки и табачный пепел.
На окнах и в углах валялась беспорядочно сваленная в кучи литература: «Пауки и мухи» Либкнехта, «Хлеб и воля» Кропоткина, разные летучки, воззвания, манифесты и декларации екатеринославской и александровской федераций анархистских групп.
На стенах, прибитые гвоздиками, висели вырванные из книг или из журналов портреты Кропоткина, Бакунина и Льва Толстого.


Под черным знаменем
В кладовке возле кухни лежали: пулемет, ленты к нему, ящик ручных гранат, винтовки разных систем, мешок с пироксилиновыми шашками.
По вечерам
По вечерам комнаты флигеля наполнялись рабочими, матросами, красногвардейцами. Заходили демобилизованные солдаты старой армии.
Анархисты ожесточенно спорили с большевиками, меньшевиками и эсерами. Стучали кулаками о стол и выкладывали доводы.
Было о чем поспорить. В продолжение ноября, декабря и января татарские националисты, русское контрреволюционное офицерство, лидеры враждебных большевикам политических партий отсиживались, — пытались создать плотину, которая смогла бы задержать поступательный ход событий. Октябрьская революция пришла в Крым лишь в конце января 1918 года.
Татары-националисты и русское офицерство без особого труда удерживали в своих руках власть в Симферополе, Евпатории, Бахчисарае, Ялте, Феодосии, и только Севастополь упорно гнул свою линию: в первые же дни Октябрьской революции признал власть Совета Народных Комиссаров.
Так стояли друг против друга: контр-революционный Симферополь и революционный Севастополь.
Попытка заставить подчиниться Севастополь силой не удалась. Войска контр-революционеров в боях под
21


М. Н. Чуднов
Камышловским мостом, Бахчисараем, Альмою, Ялтой, Евпаторией, Феодосией, Симферополем были разгромлены матросскими отрядами и рабочими красногвардейскими дружинами.
Большинство спорщиков были активными участниками событий.
Потому-то они. так принимали близко к сердцу каждое замечание и возражение.
Спорили свободно; в то время все политические партии  —  от народных социалистов до социал.-революционеров — существовали легально. Крымские народные социалисты, меньшевики и эсеры организовывали свои собрания, доклады, митинги, имели печатные органы. Лидеры, еще не освободившиеся от угара розовых дней февраля  —  марта 1917 года, когда казалось, что революция будет «великой и бескровной», копошились, размахивали руками, краснобайствовали. В этом хаосе и шуме человеку неискушенному трудновато было разбираться.
А крымские большевики, занятые строительством нового порядка, не всегда имели возможность полемизировать и выставлять на митингах официальных оппонентов и докладчиков. Главные усилия большевиков были направлены на работу среди рабочих. Да и не располагала симферопольская большевистская организация достаточным количеством докладчиков, организаторов и агитаторов!
В «федерации анархистских групп» с политическими противниками, которых не удавалось переспорить, поступали очень просто: их брали за шиворот и выбра-
22


Под черным знаменем
сывали за дверь. Правда, с большевиками только так не поступали: с ними не хотели портить отношений.
Сашка Щербач
В облаках табачного дыма, с папиросой в зубах, из угла в угол шагал высокий, огненно-рыжий, веснущатый Сашка Щербач. Огромный нос, несколько загнутый книзу, придавал ему сходство с попугаем. На вид ему можно было дать лет 25—27.
Прищуривая правый глаз и опуская нижнюю челюсть, Сашка трубил в нос, как слон в хобот: «ххо! ххо!» Этими, не совсем членораздельными звуками, он выражал все свои чувства: и удивление, и радость, и возмущение, и удовольствие.
У него спереди не  хватало одного зуба, выбитого в драке. Вместо выбитого он вставил золотой. Но золотой не держался, вываливался. Сашка носил его в кошельке.
От этого выщербленного зуба происходила сашкина фамилия: из «щербатого» он стал «Сашкой Щербачом», а несколько позже из «Щербача» — товарищем Щербачовым.
Посетители завистливо рассматривали во всех подробностях великолепные Сашкины галифе с красным, точно у офицера, кантом, шевровую кожаную куртку, чудесные лакированные сапоги и, похожий на небольшой свиной окорок, десятизарядный маузер с деревянным прикладом-кобурой, болтавшийся на ремне сбоку у пояса.
23


М. Н. Чуднов
Мечислав Серавский
Секретарем «федерации» считался Сашка Щербач. А выдачей членских карточек и всякого рода перепиской занимался очень нервный и весьма тщеславный поляк Мечислав Серавский.
Между ними шла глухая борьба за первенство.
Серовского выводило из себя несправедливое, как ему казалось, распределение ролей: малограмотный Сашка, разыгрывая из себя нечто вроде начальства, только подписывался и ставил печать, а он, равный ему (в «федерации» все считались равными друг другу), нес на себе всю черную работу.
Нередко обиженный Мечислав являлся в «федерацию» полупьяным или под кокаином.
Ожесточенно щелкая на пишущей машинке, он язвительно кривил тонкие, бледные губы и поминутно, точно поправляя, хватался правой рукой за козырек кеп- ки-«керенки» защитного цвета. Испитое, бескровное лицо с блуждающим взглядом бесцветных и тусклых, точно у покойника, глаз искажалось гримасами. Дрожали худые с синими жилками руки, а длинные тонкие пальцы, точно лапы бегающего по паутине паука, находились в непрестанном движении.
Сделав при переписке ошибку, он не стирал испорченное место резинкой и не исправлял, а срывая злобу на ни в чем неповинном листе бумаги, с шумом выдергивал его из каретки и разрывал на куски или, скомкав, бросал в угол.
21


Под черным знаменем
Когда ему казалось, что машинка капризничает, он бил ее кулаком и ругал нецензурными словами.
Однажды кто-то из посетителей задал ему вопрос  — не служил ли он в старой армии прапорщиком?
Серавский вскочил с места, как ужаленный, и, прыгающими пальцами вылавливая из кармана браунинг, закричал не своим голосом:
— Я тебе покажу прапорщика, стерва!
Перепуганный посетитель поспешил ретироваться.
Ефим Брильон
Ефим Брильон — один из основателей симферопольской «федерации» и большой друг Сашки Щербана — отличался рассудительностью и удивительной уравновешенностью характера. Из него мог бы выйти хороший мировой судья. Он терпеть не мог споров, шума и дрязг.
Низенький, пузатенький, в поддевке с сивым барашковым воротником и в такой же шапке, он походил на средней руки торговца, имеющего свою лавочку и делающего неплохие дела.
Некоторые слова он, не замечая того, выговаривал неправильно: вместо, например, мясо — «мньясо», вместо мед — «мньед», вместо констатировать — «константировать», «анархический» вместо анархистский и т. д.
Ефим Брильон охотно мирил спорщиков, поссорившихся и разругавшихся, находя веские, убедительные
25


М. Н. Чуднов
доводы и мягкие слова. За это его любили и охотно обращались за советами при разрешении конфликтов.
Рассудительность и степенность сказывались и на его политических убеждениях. Если Сашка Щербач считал себя анархистом-коммунистом, Мечислав Серавский — индивидуалистом, то Ефим Брильон  —  мирным синдикалистом.
Володя «Гравер»
В противоположность миролюбивому Ефиму Брильону. член «федерации» Володя «Гравер» был невероятно вспыльчив; несмотря на то, что он не мог похвастаться физической силой, постоянно вмешивался в скандалы и драки, иногда затевая их первый.
Этого маленького шатена со всегда лихорадочно блестевшими черными глазками, похожими на бусинки, пожалуй, даже можно было бы назвать красивым, если-б не портил впечатления досадный физический недостаток: верхняя губа накрывала нижнюю.
А «Гравером» его называли, имея в виду не фамилию. а профессию: он хорошо умел изготовлять настоящие и фальшивые печати.
Алексей Порубаев
Общее внимание обращал на себя матрос Балтийского флота Алексей Порубаев.
Этот широкоплечий здоровяк с мощной, точно наковальня, выпуклой грудью и мускулистыми руками,


Под черным знаменем
привыкшими «травить» и «выбирать» толстые просмоленные корабельные канаты, в свое время, наверное, был украшением своего судна. Таких командиры ставили на смотрах в первые шеренги и охотно представляли к производству в боцманматы 1 и к нашивкам. Недаром, еще при старом режиме, за какой-то подвиг во время боя русской эскадры с германской, Порубаев получил георгиевский крест, которым он очень гордился, но не носил его, считая это неудобным, потому что после Октябрьской революции все военные и штатские перестали носить ордена. Однако, георгиевскую ленточку в петлице кожаной куртки он оставил.
На вид Порубаеву было лет тридцать  —  тридцать пять. Светлые, несколько заплывшие глаза смотрели устало. Такое выражение глаз бывает у людей, много перевидавших на своем веку, которым все надоело и стало неинтересным. Рыжевато-белесые, неаккуратно подстриженные усы свисали, точно мокрые. Жестоко простуженное горло болело, и он мог говорить только сиплым шепотом.
В споры на политические темы Порубаев не вмешивался, а смирно сидел в большом кресле, задумчиво глядя куда-то в одну точку.
Иногда он приходил в «федерацию» нетрезвым. Дышал тяжело. Вынимая из кармана платок, портсигар или записную книжку, ронял деньги — двадцатки и сороковки «керенки», но никогда не поднимал их. Если же кто-нибудь поднимал и спрашивал: «можно мне взять?», кивал утвердительно: да, да.
1 Морской унтер-офицер.


М. Н. Чуднов
Один недотепа, бывший унтер-офицер, из демобилизовавшихся с германского фронта самотеком, считавший себя анархистом, попробовал Порубаева подзадорить: «как, мол, анархист, а георгиевскую ленточку носишь!»
Он обратился, полушутя, полусерьезно:
— Эй, матрос с ленточкой! Пора-б уж, браток, бросить ленточку-то! У меня энтих крестов-то четыре штуки было, а я их в нужник все до одного бросил!
Была задета больная струнка. Порубаев рассвирепел. Светлые глаза его потемнели, засветились злостью.
Встав с кресла и, по-матросски, вразвалку, подойдя к унтер-офицеру, он поднес к его носу налившийся кровью, тяжелый, точно чугунный, кулак и прохрипел в лицо:
— Четыре, говоришь, получил! Это только холуи по четыре получали за то, что сапоги начальству чистили! А у меня один, да своею головою заслуженный! Я хоть анархист, и революция и все такое, а мне хоть Ленин-Троцкий, хоть сам чорт, все равно ленточку носить буду. И ты мне не указывай!
Володя «Гравер» из солидарности присоединился к Порубаеву.
Тоже поднял кулак и визгливо крикнул:
— Ты у меня поговоришь, сволочь!
Унтер-офицер побледнел, стушевался и оправдывался:
— Я што, я ничего. Я это к примеру только.
Неудачливый шутник-недотепа поспешил уйти, а Порубаев, сидя в кресле, еще долго ворчал, припоми-
28


Под черным знаменем
ная почему-то расстрелы офицеров в Кронштадте и Севастополе, и гудел:
— Щенок, крупа, серый! Учить меня будет! Сволочей мы и топили, и расстреливали, и в топках сжигали, — таких серых, небось, не спрашивали, без них обходились.
А они лезут, указывают! Ду-ур-р-рак!
Единственный раз Порубаев говорил так много. После этого случая за ним установилась репутация человека решительного, смелого, серьезного, во время боя не боящегося опасности.
Кто-то (кажется, Сашка Щербач) рассказал, что Порубаев попал в Крым осенью 1917 года с делегацией моряков Балтийского флота и застрял в Севастополе.
Во время наступления севастопольцев на Симферополь командовал матросским отрядом.
В бою с татарами и белогвардейцами под Альмою действовал храбро, смело бросаясь в опасные места и увлекая за собой свой отряд.
Говорили, что он очень дружил с командиром Первого Черноморского революционного отряда, ходившего на Каледина и дравшегося с белогвардейцами в ноябре 1917 года под Белгородом, — Алексеем Мокроусовым, тоже матросом, но не Балтийского, а Черноморского флота.
Махри
Кавказец Махри — очень дикий человек — носил бурку и черную лохматую папаху.


М. Н. Чуднов
Темное, изрытое оспой лицо освещали красивые глаза.
Махри часто мучили припадки падучей болезни.
Перед очередным припадком глаза становились печальными. Не находя себе места, он, как зверь в клетке, метался по комнате из угла в угол.
Не из-за этой ли болезни Махри сильно пил? Когда он, пьяный, буйствовал, его с трудом удавалось успокоить. Приходилось отнимать на время кинжал, «маузер» и шашку.
В бумажнике, толстом и засаленном, Махри хранил затрепанную вырезку из «Русского Слова». Какой-то «наш специальный корреспондент» описал его в газете, как жертву немецких зверств. Эту вырезку Махри показывал всем, кто имел желание, прочесть ее.
Правда, живот, грудь и плечи пересекали в разных направлениях шрамы. Так, якобы, его исполосовали ножами немцы, когда он попал к ним в плен.
Эти шрамы Махри с удовольствием демонстрировал, задирая рубашку, и любил, чтобы зрители ахали и удивлялись.
Если же не удивлялись и не ахали — он сердито застегивался и недовольно ворчал:
— Ни тебе — мине резал! Ни тебе — мине болит, да!
Доктор философии Слепокобылов
— Доктор философии Слепокобылов! — рекомендовался невысокий, толстенький человек лет сорока,


Под черным знаменем
ходивший в черной, широкополой шляпе, вроде «сомбрэро», какие носят в Южн. Америке плантаторы, необ`ятных, сшитых, как запорожские шаровары, бархатных брюках и просторной, тоже черной и тоже бархатной, блузе с шелковым черным галстуком.
Пристрастие к черному цвету об нанялось очень просто: он причислял себя к группе анархистов-максималистов и стоял за немедленный переход от капитализма к анархии. Так что, если бы, паче чаянья, такой переход совершился, ему бы даже не надо было б переодеваться. В «безграничное царство свободы» он вошел бы, как праведник, по заслугам входящий в царство небесное.
Когда Слепокобылов снимал свое «сомбрэро», темные волосы и бородка придавали ему сходство с Бакуниным. (Вспоминался один из распространеyнейших портретов Бакунина, на котором он изображен в «бай- ронке».)
Слепокобылов охотно рассказывает о себе:
— Слыхали, быть может, — поднимал он указательный палец, показывая на безымянном серебряное кольцо с черепом и скрещенными костями, — есть в Москве известная купеческая фирма «Слепокобылова С-я»? Так вот я и есть один из этих сыновей. Наш папаша чуть было в дворяне не перешел. Ему предлагали, да при выборе фамильного герба маленькое кви про кво вышло.
Предложили ему на герб взять изображение лошади. Говорят, у вас, как у Чехова, фамилия лошадиная, потому, дескать, очень подходить будет. Папаша рас-
31


М. Н. Чуднов
сердился. «Что-о, — говорит, — чтоб думали, что я от кобылы происхожу?! Да меня, — говорит, — лабазные мальчишки и соседи засмеют». Так и отказался. Непреклонный и гордый старикашка был. Часто я его вспоминаю. А я, хоть по-папашиному приказанию и драли меня беспощадно, с пятнадцати лет в анархизм ударился.
Начитался Бакунина — и на всю жизнь бакунинцем стал. Тяпнул я, то есть, виноват, экспроприировал у папаши из кассы пятьсот рублей и из дома ушел. С тех пор самостоятельно живу. Весь свет об’ехал. Да что говорить: я и Америку, и Азию, и Европу, и Африку, и Австралию, как свои пять пальцев знаю.
Посетители «федерации» слушали россказни Слепокобылова охотно, но не очень охотно им верили.
Как Сашка Щербач собирал библиотеку
Как-то раз Сашке Щербачу пришла в голову идея собрать библиотеку.
Ее предполагалось поставить на широкую ногу: посетители «федерации» могли бы книги читать на месте и брать с собою на дом.
Сашка, Серавский и Махри поехали на грузовике в городскую публичную библиотеку и забрали там, выбирая по каталогу, все книги, имевшие отношение к истории революционного движения и анархизму.
Этих книг им показалось мало, и они реквизировали и перевезли в «федерацию» библиотеку присяжного


Под черным знаменем
поверенного Кудрицкого, которая, главным образом, состояла из беллетристики.
Разбирать и систематизировать привезенное поручили племяннику Ефима Брильона — Яшке, молодому пареньку лет семнадцати, по профессии подборщику мехов.
Из книг ему больше всего понравились «Ключи счастья» Вербицкой.
Когда его спрашивали:
— Есть что-нибудь интересное?
Он отвечал:
— Самое интересное — «Ключи счастья». Вот эти книжки, в переплетах желтого цвета!
Постепенно библиотеку растаскивали все, кому было не лень, потому что Яшка записей не вел.
Разрешение принципиальных вопросов
«Доктор философии» Слепокобылов пытался организовать ряд «Собеседований по вопросам анархизма», но затея эта провалилась.
Слепокобылов говорил с сильной жестикуляцией, размахивал руками, кричал, начинал весьма выспренно, а к концу запутывался, беспомощно умолкал, и тогда Сашка Щербач, неприлично ругаясь, трубил в свой хобот:
— Ххо! Ххо!
Собирались выпустить декларацию, проект которой вызывал большие споры. Ежедневно в нее вносили новые и новые поправки.


М. Н. Чуднов
Слепокобылов рекомендовал взять за основу бакунинский принцип абсолютной свободы.
Он цитировал:
— «Во имя свободы, которую мы признаем за единственное основание, единственный законотворческий принцип всякой организации, мы всегда будем протестовать против всего, что хоть сколько-нибудь будет похоже на государственный социализм или коммунизм...».
— Что же это значит? — спрашивали слушатели.
— Это значит, — поднимая палец, говорил Слепокобылов торжественно,  —  что мы, анархисты, стоим за немедленный переход, скачок из старого помещичьего капиталистического государства к безвластному обществу.
— А как же советская власть?
— Мы признаем только безвластные советы. Большевистские же совдепы — органы власти. Следовательно, мы к ним относимся так же, как к царским полицейским участкам. О-о, мы верим, что заложенные в человеке добрые инстинкты сами создадут чудесную, полную гармонию миллионов человеческих общин, коммун и артелей! А раз заложенных в человеке инстинктов кооперации, содружества и любви достаточно для создания гармонического анархического общества, то, значит, нужно, какими угодно способами, какими угодно мерами, какими угодно приемами уничтожить последнюю власть Советов, стоящую на пути к этому!
— Ххо!  Ххо! — одобрительно трубил Сашка Щербач.
34


Под черным знаменем
Вмешивался Ефим Брильон.
Не отрицая правоты Слепокобылова в отношении принципиальной постановки вопроса, он напоминал об основной цели, ради которой предполагалось выпустить декларацию.
— Ведь, мы, всего навсего, должны выявить наше отношение к большевикам — ихней власти. Если мы напишем то, о чем говорит Слепокобылов, они нас пошлют к... чорту... Значит, надо тут действовать иначе!
— Может, скажешь на поклон итти! — перебивали его нетерпеливые.
Поднимался шум.
— Зачем! — хитро кривил рот Брильон. — Мы просто-напросто напишем, что мы за Советы! Ну, что из этого?
Шум увеличивался.
— Так я же вам скажу, — торжествовал Брильон,  — что по-еврейски вас можно назвать «мишитинер копф»! Вы почти что сумасшедшие!
— Что значит?
— Что за вопрос! Ну, ну ясно же: мы же за Советы, а какие — безвластные. А вовсе не за власть! А они пусть себе, на здоровье, думают наоборот!
Понимали, в чем суть, и приветствовали Брильона удовлетворенным гулом.
Его предложения принимали за основу.
— Ххо! Ххо! — восхищался Сашка Щербач. — Вот так завинтил.
— Я протестую, — порывался Слепокобылов, чувствовавший себя уязвленным. — Я имею сказать, что...
3*
35


М. Н. Чуднов
Снова поднимался шум и слышались голоса:
— Дайте ему сказать!
* * *
Иногда среди споров, захваченный припадком падучей, падал и бился головою о пол Махри и, кричал:
— Буржуй будэм рэзить! Ва! Ва! — и извивался в судорогах. Голова колотилась о пол, на губах выступала пена. На него наваливались, хватали за руки, ноги и старались удержать. Коленом к полу прижимали голову.
Постепенно Махри затихал и, когда приходил в сознание, садился на стул и остаток вечера просиживал тихо и спокойно.
Я и мой товарищ знакомимся с членами «федерации»
Я и мой товарищ Сергей в то время учились в седьмом классе гимназии. Нам было по семнадцати лет.
Об анархистах и «федерации» по городу ходили фантастические россказни. Заинтригованные, мы решили их проверить лично.
Приняли нас в «федерации» очень радушно.
Мы со всеми перезнакомились.
Яшка снабдил нас «Пауками и мухами», «Хлебом и волей» и посоветовал прочесть «Ключи счастья».
(Его уважение к нам увеличилось вдвое, когда он узнал, что мы «Ключи счастья» читали раньше.)
36


Под черным знаменем
Володя «Гравер» предложил посмотреть его коллекцию фальшивых печатей.
Мы согласились.
В самом деле, это была весьма любопытная коллекция. Радовала глаз необыкновенная тонкость и чистота работы. Имелись каучуковые, мастичные, медные печати; круглые, квадратные, треугольные, шестигранные; с разнообразными шрифтами, гербами и рисунками.
Круглые каучуковые, по размерам, были аккуратно сложены стопочками и завернуты в бумагу, а металлические (почему-то без сердцевин, в виде ободков), похожие на китайские или греческие монеты, как сахарные бублички, нанизаны на бечевку.
Одни печати без бланков ничего не стоят. Но и бланки различных форматов и цветов лежали тут же. Преобладали со штампами военных госпиталей, пересыльных пунктов, воинских начальников, комендантских управлений, продовольственных управ, казначейств и различных воинских частей старой армии.
Наши похвалы качеству работы польстили Володе.
Запирая чемодан на ключ, он сказал:
— Это что, тут и десятой доли нету. Все равно, они теперь ни на кой чорт не нужны. А раньше с ними можно было дела делать!
Слепокобылов рассказал нам об уходе из родительского дома, скитаниях по белу свету и о том, что ученую степень «доктора философии» он получил по окончании философского факультета университета в штате Иллинойс в Северной Америке.
37


М. Н. Чуднов
Нас очень удивило — он не мог ответить, где находится штат Техас.
После довольно длительного раздумья Слепокобылов ответил, что в Америке такого штата нет, но такой город есть в Австралии и он посетил его проездом. Паршивый городишко — вроде Серпухова или Подольска...
Мы же твердо знали, что штат Техас в Северной Америке, но из вежливости противоречить не стали.
Порубаев относился к Слепокобылову как-то брезгливо, точно вынужден был терпеть его присутствие.
Махри показал шрамы и газетную вырезку.
Сашка Щербач выкрикнул свое «ххо! ххо!» и предложил выдать нам членские карточки.
Мы их не взяли, но посмотрели. Они походили на пригласительные или визитные.
Вот их содержание:
АНАРХИЯ  —  МАТЬ ПОРЯДКА!
ЧЛЕНСКАЯ КАРТОЧКА №...
Пред'явитель сего  ... действительно состоит членом Симферопольской федерации анархистских групп и потому имеет право ношения и хранения всякою рода огнестрельною и холодного оружия, а также взрывчатых веществ.
Секретарь:
Месяц, число, год:


Под черным знаменем
Никакой регистрации выдачи этих карточек не велось.
Серавский ставил лучшие номера и говорил: «А рожи я и так все помню».
Набег на «Музей военных трофеев»
Как-то раз Сашке Щербачу показалось, что оружия в «федерации» маловато. Он похлопывал по деревянной кобуре своего маузера и трубил:
— Ххо! Ххо! Вот у меня, например, всего один паршивый маузер, да какой-то «Абрашка». («Абрашкой» он именовал револьвер системы Браунинг.) Надо еще!
Раздумывал, где бы раздобыть еще несколько револьверов хороших систем?
Надумал.
Он взял с собою Махри и Серавского (ту же компанию, с которой ездил собирать библиотеку) и на автомобиле поехал в «Музей военных трофеев».
Этот музей в 1915/16 г. организовали местные патриоты. Он состоял из оружия и обмундирования австрийской, германской и турецкой армий, отбитого русскими войсками.
Сашка и компания привезли оттуда несколько австрийских «Стейеров», германских «Парабеллюмов» и автоматических револьверов других систем.
Удовлетворенный Сашка Щербач трубил:
— Ххо! Ххо!
Экспедиция оправдала его ожидания.
39


М. Н. Чуднов
На радостях он в тот же вечер напился и пришел в «федерацию» пьяный.
Ему хотелось поделиться своей радостью.
Слушатели нашлись.
Сашка сначала рассказал подробности набега на «Музей военных трофеев», а потом свою биографию.
Сашкина биография
Он родился в городе Екатеринославе, на Чечелевке.
Отец, по профессии живописец вывесок, и сына обучил своему мастерству.
До восемнадцати лет Сашка писал вывески: выводил буквы, малевал кренделя, булки, головки сахара, шикарных франтов с густо намыленными подбородками и парикмахеров в белоснежных халатах и раскрытой бритвой в руке.
Но это надоело!
На этом месте Сашка Щербач поперхнулся и свел рассказ на свою приверженность к идеям анархизма и как он с какой-то компанией, в декабре 1917 года, громил и разоружал в Екатеринославе гайдамацкие куреня — отбивал бронеавтомобиль.
С Екатеринославской «федерацией» он тогда рассорился и, по его словам, послав ее руководителей к чорту, решил основать свою собственную. Сначала в городе Александровске, потом в Крыму, в Севастополе.
Может быть, и остался бы в Севастополе, если бы не случились военные действия с татарами-«курултай-
40


Под черным знаменем
цами». Пошел на фронт с отрядом Порубаева, дрался с татарами и русским белогвардейским офицерьем под Альмой.
Позже, когда севастопольцы заняли Симферополь, ездил громить буржуев и контр-революционеров в Карасубазар и Феодосию.
Наконец, добился-таки своего: здесь вот — в Симферополе, на зло екатеринославским липовым анархистам с их халтурной «федерацией», основал свою собственную.
— «Федерация», как известно, работает отлично,  — говорил Сашка. — Массы пролетариата вполне довольны. Кто же будет утверждать и морочить голову, что она не воспитывает в духе анархизма всех желающих — тому надо плюнуть в рожу, в нахальные глаза! Достижения велики, они даже не поддаются учету! И большевики уважают: я, Ефим Брильон и Володя «Гравер» — члены городского совета.
«Варфоломеевская» ночь
В воскресенье, 24 февраля, часов в десять вечера, когда я, мой товарищ и Яшка разбирали и сортировали книги, к нам подошел Сашка Щербач и сказал таинственно:
— Вот что, ребята! Мы тут по одному делу отправляемся. А надо одно серьезное поручение выполнить. Выполните?
— Выполним!
41


М. Н. Чуднов
— Ничего трудного нет. Вот вам двадцать рублей,  — он вынул из кармана «керенку», — наймите извозчика и отвезите к нам домой этот вот чемодан с бомбами и револьверами. Но сделайте это попозже, когда публика разойдется. Вот и ключ — вы запрете помещение.
Поручение Сашкино мы выполнили: в начале двенадцатого часа ночи попросили посетителей разойтись, заперли входную дверь, наняли извозчика, погрузили на него чемодан — и поехали.
Где-то за вокзалом шла сильная винтовочная и пулеметная стрельба.
Вообще по вечерам часто поднималась беспричинная пальба; мы к ней привыкли. Но это была (что нас и поразило) настойчивая, организованная стрельба и, главное, пулеметная. То и дело она прокатывалась, как горох по железу.
— Тра-та-та-та!
— Тра-та-та-та!
— Тра-та-та-та!
В чем же дело ?
Мы переехали через Феодосийский мост и очутились по ту сторону реки Салгира — в Новом городе.
Сашка, Ефим, Серавский, Володя «Гравер» и Порубаев жили по бульвару Султана Крым-Гирея в буржуазном особняке.
На наш звонок парадную дверь открыл Сашка Щербач. Провел в свою комнату.
Она была убрана в восточном стиле: стены украшали роскошные персидские ковры, стоял широкий турецкий диван.
42


Под черным знаменем
За низеньким, украшенным перламутровыми инкрустациями столиком сидел старик со щетинистой седой бородой и густыми нависшими бровями, похожий на грузина или армянина.
Перед ним стояла чашечка черного кофе. Он сначала испуганно посмотрел на нас, но, не найдя ничего страшного, устало отвернулся, вздохнул и взял в руки кофе.
— Тсс! — шепнул нам Сашка на ухо. — Это князь Ширванишидзе.
Мы ничего не поняли. «Князь»? «Ширванишидзе»?.. В чем же дело? Почему он здесь — в компании анархистов?
Сашка Щербач чемодан с бомбами и револьверами поставил в угол и вышел с нами в другую комнату.
— Вы знаете, что это за стрельба? — спросил нас Сашка. — Тсс! Это за вокзалом на еврейском кладбище расстреливают. Симферопольцам «варфоломеевскую» ночь закатили в порядке проведения черного и красного террора. Мы сейчас только оттуда. Ездили на своем автомобиле. Ххо! Ххо! Вот жара была там. Из пулеметов по буржуям и офицерам жарили. У-у, ж-жара!.. Голова кругом!
Заметно волнуясь, Сашка рассказывал подробности: хотя в совете кое-кто и был против, севастопольцы-матросы, те, что брали Симферополь с боем, решили «пощупать» симферопольских буржуев и офицеров.
Кое-кого из сидевших в тюрьме в расход пустили, а некоторых с квартир взяли.
43


М. Н. Чуднов
— Ну, идите, идите, ребята, — добавил он.
В открытую дверь мы увидели в соседней комнате Порубаева, Серавского и Володю «Гравера». Они сидели за большим обеденным столом с какими-то дамами.
— Что это за дамы? — спросил я Сашку.
— Это хозяева дома! — ответил Сашка. — Очень, надо сказать, хорошие люди. Самого хозяина нет, сбежал куда-то, а это жена и родственницы. Ничего, живем. Мы им продукты даем—они нам обед варят. Серавский и Володя ухаживают за ними. Ничего, хорошие люди! Живем с ними мирно... Одна из них на рояле хорошо разные танцы играет.
* * *
После случая с перевозкою бомб и револьверов Сашка стал ко мне и моему товарищу относиться особенно хорошо.
Подружились мы и с Яшкой, племянником Ефима.
Как-то однажды спросили его про старика, которого мы видели в особняке на бульваре Султана Крым-Гирея.
Яшка ответил:
— Прячется от расстрела. Они его спасли, а он обещал им большой выкуп.
— А ты откуда это знаешь?
Яшка сознался: он подслушивал разговоры Ефима, Сашки и Серавского.
44


Под черным знаменем
Нелады с большевиками
Наиболее благоразумные члены «федерации» (как, например, Ефим Брильон) дорожили хорошими отношениями с большевиками.
Испортились они, отчасти, из-за Сашкиных сумасбродств (вроде увоза книг из городской библиотеки или разгрома «Музея военных трофеев»), но, главным образом, из-за Махри.
Да и не только, положим, из-за Махри и Сашки.
Дело в том, что грабежи, самовольные реквизиции, захваты, обыски, самочинные выступления всякого рода разлились рекой.
Жители Симферополя волком выли, проклинали власть, которая не могла дать им спокойно жить и работать.
Конечно, не во всем этом «федерация» была виновата, но «благой пример» она подавала.
Какие-то хулиганы в ночь на 26 февраля убили служащих Комиссариата продовольствия И. М. Сорокина и М. П. Старостина.
«Таврические Советские Известия» в передовой статье приписывали это преступление «темным анархическим элементам», очень прозрачно намекая на «федерацию анархистских групп».
На заседании исполкома горсовета от 28 февраля рабочие авиационного завода «Анатра» обратили внимание президиума на недопустимые действия анархистов и предложили взять на себя охрану города.
45


М. Н. Чуднов
А в тот же вечер, когда исполком заседал и выносил решения и постановления, вдребезги пьяный Махри явился в городской театр, где шел спектакль, и произвел повальный обыск, отбирая деньги и ценные вещи.
У Махри потребовали мандат на право производства обыска.
Он пред’явил членскую карточку «федерации».
Но пока посланные дирекции театра бегали жаловаться в исполком и было вынесено постановление о задержании — Махри исчез.
На Фонтанной улице он учинил дебош.
Почтенное еврейское семейство, у которого он занимал комнату, отказалось его впустить с проститутками.
Махри, с отчаянной матерной руганью, долго ломился в парадную дверь, но толку не добился и, выхватив револьвер, поднял стрельбу.
Тяжело ранил случайного прохожего.
Кое-как этого очень дикого кавказского человека удалось схватить и обезоружить.
Махри попал в тюрьму.
* * *
Ничего не зная о его проделках, Сашка Щербач и Ефим Брильон пришли в совет.
— Вас не приказано пускать! — заявили караульные, стоявшие у входа в зал заседаний.
— В чем дело?! Мы анархисты! Мы члены совета!  — закричал Сашка свирепо.


Под черным знаменем
— Вы исключены из членов совета!
— Что? Почему это? Что это за новость?!
— Таково постановление президиума исполкома. На шум вышел кто-то из членов президиума.
— Да, да, товарищи, — подтвердил он, — вы не выпустили декларации, в которой бы определяли ваше отношение к нам, большевикам, и советской власти. Вы говорите, что вы лойяльны. Но на деле мы видим только обратное. Ваша «федерация» — сборище крайне подозрительных в уголовном отношении элементов. Всякие жулики и мелкие карманники теперь гордо именуют себя анархистами!
— Позвольте! — перебил его Сашка. — Что же может делать «федерация»? Бороться с преступниками? Нет! По-вашему, надо бороться с преступлениями, а по-нашему надо уничтожить те причины, которые делают возможными такие явления! В чем наша вина?! Мы не боремся с ворами и грабителями, которые злоупотребляют — как вы говорите — нашим именем, позорят и грязнят нас? Ну, что-ж, товарищи, нельзя же, в самом деле, бороться с вором, который ворует в воровском обществе! При свободном анархическом строе не будет воров, потому что не будет надобности воровать. Каждый будет получать по потребностям и способностям!
— Эту «философию» вы оставьте! Есть постановление — «федерацию» вашу разоружить.
— Ххо! Ххо! Ну, это мы еще посмотрим. — Сашка погорячился и выкрикнул по адресу совета несколько угроз:
47


М. Н. Чуднов
— Мы вас разгоним, а не вы нас! Еще молоды нас разгонять! Мы вам покаж-жем!
Ему сунули под нос наган и приказали поднять руки вверх.
На всякий случай исполком вызвал отряд конной милиции.
Разоружение
Серавский случайно стал свидетелем этой сцены и решил организовать сопротивление.
На автомобиле помчался в «федерацию».
Был поздний час, и посетители уже разошлись. Оставались только Яшка, я и мой товарищ. Мы возились с книгами.
— Ребята, если вы не хотите погибнуть, хватайте Винтовки! — крикнул нам Серавский, вбегая.
Мы подумали, что на город совершили нападение спустившиеся с гор татары-«курултайцы» или белогвардейцы-офицеры.
Схватили каждый по винтовке и зарядили.
— За мной! — заорал Серавский. — Тащите пулемет!
Мы выволокли пулемет на улицу.
— На автомобиль его! — командовал Серавский.  — На задок! Так, так! Устанавливайте!
Оттолкнув шофера, сам сел за руль.
Загудел мотор, автомобиль рванулся с места. Серавский круто повернул руль и автомобиль сломал о парапет тротуара переднее колесо.
48


Под черным знаменем
Серавский с проклятиями колотил кулаками по рулю и истерически визжал:
— Пся крев!
— Это тебе не пишущая машинка! — хохотал шофер. — Себя ругай!
— Не разговаривать! Снимайте пулемет!
Помогая снимать пулемет, я приблизил свое лицо к лицу Серавского и учуял сильный запах спирта.
— Да он пьян, — шепнул я своему товарищу.
А Серавский продолжал кипятиться:
— Надо организовать сопротивление!
Пулемет втащили на стол и направили дуло через окно на ворота.
Что за чертовщина!
Я понял, что мы делаем какую-то глупость, но очень хотелось знать, чем все это кончится.
Отчаянно матерясь, Серавский велел Яшке позвать извозчика.
— Я поеду домой, — заявил он, — Порубаева вызову, а вы ждите тут!
Стали ждать.
* * *
Во втором часу ночи к воротам под’ехал автомобиль. Из него вышли Сашка Щербач, Ефим Брильон, Порубаев и представитель совета — комендант города, матрос, комиссар Мурзак.
В автомобиль Мурзака снесли пулемет, все винтовки, мешок с пироксилиновыми шашками и ящик с бомбами.
Под черным знаменем
49


М. Н. Чуднов
Мурзак уехал.
Так большевики разоружили «федерацию».
Организация партизанского отряда
Утром выяснились подробности.
Миролюбивый Ефим Брильон старался скандал замять. Он уверил исполком, что Сашка Щербач просто-напросто погорячился.
Подоспел, извещенный Серавским, Порубаев.
Сашку Щербача исполком отпустил с условием, что «федерация» немедленно разоружится и в полном составе отправится на фронт.
Разрешили сформировать свой отряд.
Яшка по секрету сообщил, что разрешение на формирование отряда исполком дал исключительно из уважения к Порубаеву.
В исполкоме помнили, как он сражался под Альмою с татарами-«курултайцами» и офицерами-белогвардейцами.
Надеялись на его личную честность и храбрость. Исполком поставил условие, что именно он, а не кто другой, должен стать во главе отряда.
— Куда же мы поедем? — спросил Порубаев.
— Против немцев сражаться! — ответили в исполкоме.
(Необходимо заметить, что в то время немцы начали наступление на Украину.)
50


Под черным знаменем
** *
Серавский сел за пишущую машинку и начал быстро-быстро выстукивать составленное ночью длинное и витиеватое воззвание «ко всем, кто сочувствует идеям анархизма и социальной революции».
Все желающие приглашались вступать в формируемый «федерацией» партизанский отряд.
С наступающими на Украину немцами предполагали бороться не только силою оружия, но и путем организации террористических актов.
Собирались взрывать в тылу у них мосты и железнодорожное полотно, сжигать склады продовольствия, устраивать покушения на высший командный состав, штабы, отравлять ядом колодцы.
Воззвание составлял Слепокобылов и составил его так длинно и витиевато, с таким количеством цитат из Бакунина, Прудона и Кропоткина, что Серавский спутал и многое перепечатал в перевранном и перепутанном виде.
— Слушайте, Мечислав! — заметил ему я. — Ведь, вы же все перепутали!
— Ерунда, разберут! — махнул он рукой и помчался на автомобиле в типографию сдать воззвание в набор.
* * *
Слепокобылову Порубаев выдал несколько сот рублей на организацию столовой для записавшихся в отряд.
4* 51


М. Н. Чуднов
Пересчитывая кредитки, Порубаев хмурился. Пересчитав, сказал:
— Ну ты, Слепокобылов, чорт, смотри-ж, стерва, чтобы все было в порядке!
Слепокобылов подобострастно улыбнулся.
Воззвание к полдню в типографии отпечатали и специально нанятые мальчишки расклеивали его по улицам на тумбах, столбах и просто совали в руки прохожим.
Мечислав Серавский и Сашка Щербач проехали с развернутым черным флагом на автомобиле по главным улицам, разбрасывали воззвания и кричали:
— Товарищи, записывайтесь в наш отряд! Все на защиту социальной революции!
«Динамитом их, динамитом!»
Вечером «федерация» была набита битком. За все время ее существования не собиралось столько народу.
Возбужденный Сашка Щербач, до самозабвения увлеченный новым предприятием — организацией партизанского отряда  —  шагал из угла в угол, трубил победное «ххо! ххо!» и об’яснял подробности:
— Да, да! Мы собираемся бороться и ядом, и пулями, и всеми, всеми средствами, чорт побери! Наши враги содрогнутся! Мы поставим на колени Вильгельма и его свору! Мы горькими слезами заставим плакать мировую буржуазию! Она дорого заплатит за все свои штучки! Динамитом их, динамитом!


Под черным знаменем
И декламировал:
Нам дорог завет Равашоля
И Анри последняя речь...
За лозунг «Коммуна и Воля!»
Готовы костями мы лечь.
Долой же церковные звоны!
В иной мы ударим набат
И землю под взрывы и стоны
На свой перестроим мы лад!
— Да, да!
Серавский вел запись добровольцев.
Тут же вертелся Слепокобылов. Он тоже вел агитацию, но в этот вечер не мог в красноречии сравняться с Сашкой Щербачом.
Сашка же, чувствовавший себя героем дня, размахивал руками и разглагольствовал:
— Ххо! Ххо! Товарищи! Мы не спрашиваем ни ваших имен, ни фамилий. Нам нет дела до вашего прошлого! Можете записываться под любыми именами и фамилиями. Мы только хотим, чтобы вы действительно идейно боролись за социальную революцию. Мы будем рыцарями черного знамени!
В течение вечера в отряд записалось около ста человек.
Сашка торжествовал.
На похоронах
Через два дня, в субботу, второго марта, хоронили убитых хулиганами-самосудчиками служащих Комиссариата продовольствия Сорокина и Старостина.
53


М. Н. Чуднов
День похорон был об’явлен траурным.
«Таврические Советские Известия», орган Таврического ЦИК’а и Симферопольского совета, в передовой статье призывали трудящихся города демонстрировать свой протест против темных сил, жертвою которых пали честные советские труженики.
На Синем поле, где обычно местные спортсмены устраивали футбольные состязания, собрались все партийные, советские, профессиональные организации, рабочие заводов и фабрик, железнодорожники и красногвардейские части.
Явились непрошенные и незванные гости — приехали на автомобиле представители «федерации». В руках живописного Слепокобылова развевалось черное знамя.
В толпе послышался ропот:
— Вот они вдохновители! Вот они негодяи! Долой их!
Слепокобылов поднял руку, призывая к спокойствию, и попытался произнести речь. За шумом голосов его слов не было слышно.
На углу Земской улицы и бульвара Султана Крым-Гирея процессия остановилась.
Произносились зажигательные речи. Все ораторы клеймили позором гнусных убийц.
У автомобиля анархистов сгрудилась толпа.
Сашка, точно вз’ерошенный, рассерженный попугай, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону.
Он встревоженно хмыкал:


Под черным знаменем
— Ххо! Ххо!
Мечислав Серавский отвалился на подушки спинки сидения и закрыл глаза. Бледные руки дрожали.
Слепокобылов кричал шоферу:
— Езжай, езжай, чорт побери!
Гул увеличивался. Толпа не выпускала автомобиль.
Я стоял в толпе и видел, как в это время мой двоюродный брат Иван, в то время бывший комиссаром шоссейных дорог и замнаркома путей сообщения Советской республики Тавриды, и члены горсовета Орачевский и Сергеев протолкались к автомобилю и вырвали из рук Слепокобылова черное знамя. Мой двоюродный брат взмахнул перочинным ножом и вырезал слово «власти».
На знамени, вместо «В защиту угнетенных против ига власти и капитала», осталось только «против ига... капитала».
Никто из анархистов сопротивления не оказал.
Только Слепокобылов продолжал кричать шоферу:
— Езжай, езжай!
Сашку Щербача трясло, как в лихорадке. Он переменился в лице, потемнел, что-то отчаянным шопотом передавал Серавскому, который, не открывая глаз, отрицательно качал головой.
Под улюлюканье рабочих авиационного завода «Анатра» и работниц консервных и табачных фабрик автомобиль анархистов тронулся с места.
Казалось, что в толпе он качается, как утлая лодчонка в грозных волнах.
Рабочие и работницы кричали:
55


М. Н. Чуднов
— Долой, долой их мерзавцев! К стенке их надо! Наконец, автомобиль Сашкиной компании выбрался из толпы и полным ходом рванулся вперед.
Конец Симферопольской «федерации»
После этого случая ни я, ни мой товарищ Сергей, долго не заходили в «федерацию». А когда дней через восемь зашли, флигель во дворе Народного дома оказался запертым, и сколько мы ни ожидали  —  никто не приходил.
Пришлось обратиться к сторожу, подметавшему двор.
На наш вопрос, куда девались анархисты, он сердито ответил:
— A-а, вы насчет сволоты этой? Не знаю!
Мы ему дали папиросу, и он, прикурив, уже более дружелюбным тоном рассказал некоторые подробности.
Слепокобылов, которому Порубаев поручил организацию столовой для записавшихся в партизанский отряд, не заплатил денег буфетчику Народного дома за с’еденные «партизанами» триста сорок два обеда и ужина. Обещал заплатить — и сбежал.
— Сукин сын! — сердито ворчал старик-сторож. — А еще хвалился: я, говорит, из купцов, у моего папаши в Москве лабазов цельный квартал... вот юно как! Народ ныне пошел — копейки доверить нельзя: жулик на жулике.
56


Под черным знаменем
* * *
Я зашел в Совнарком.
Двоюродный брат был очень занят и на мой вопрос ответил довольно невразумительно:
— Ты про этих? Выгнали мы анархию эту в шею! А куда они девались — чорт их знает!
Говорили, что Сашка Щербач и компания пытались обосноваться за городом на одной из дач, но их оттуда выставили.
* * *
«Партизанский отряд» развалился.
«Добровольцы», получив обмундирование, уходили и не возвращались. Некоторые ухитрялись записываться по два—три раза и всякий раз получали все положенное вплоть до винтовок и патронов. Благо, никто документов у них не спрашивал. Кормились же они бесплатно в буфете Народного дома.


ГЛАВА ВТОРАЯ
ПОХОЖДЕНИЯ ЧЕРНОМОРСКОГО ОТРЯДА
\
Новая встреча
Прошло около двух недель.
Судьба снова столкнула нас — меня и моего товарища Сергея — с Сашкой Щербачом и остальными.
Это было утром 16 марта.
Мы шли ло Вокзальной улице.
Вдруг позади послышалось знакомое:
«Ххо! Ххо!» Оглянулись — Сашка Щербач и Порубаев останавливали извозчика.
Сашка нам приветливо махал рукой и казался обрадованным неожиданной встречей.
— В-вы! Дружочки! Плюньте на все — едем с нами!
— Куда?
— Мы в Севастополе сформировали новый отряд. Двигаемся на фронт. С немцами сражаться! Здесь на станции наш эшелон часа два простоит. Едем, едем ребята!
58


Под черным знаменем
Мы колебались. Не верили в это предприятие. Но любопытство брало верх.
— Ура, ура! Ххо! Ххо! Едем! — завопил Сашка. — А я о вас мечтал, дружочки: где это вы? Ей-богу! Едем, ребята! Ххо!
Порубаев сидел отвалившись назад и свесив голову несколько набок.
Рыжевато-белесые усы, свисавшие книзу, мне показались мокрыми, а глаза усталыми и осоловелыми.
Неожиданно Порубаев дернулся, открыл рот, прохрипел: — Едем!
И уставился на нас.
Мы переглянулись.
— Едем, — ответил я за себя и за своего товарища, но неуверенным голосом. Мы все еще продолжали раздумывать. — Решено! Только нам придется зайти домой и предупредить родных!
— Ну, хорошо! — согласился Сашка. — Так имейте в виду, что наши вагоны стоят на первом пути, против ресторана первого класса. Приходите, приходите! Будем вас ждать! Ххо! Ххо! Там все наши ребята!
Я вспомнил рассказ дворника Народного дома о проделках Слепокобылова:
— И Слепокобылов едет? — спросил я.
— Ххо! Ххо! — возмущенно протрубил Сашка. — Слепокобылова нет. — Он гад! Промотал деньги, что мы ему дали на формирование и прокормление отряда. Помните, тогда?! Порубаев их ему давал. Еще предупредил, чтоб не подвел. И библиотеку, сволочь такая, на толкучке загнал! Ххо! Ххо! Теперь мы дали знать
59


М. Н. Чуднов
по все федерации, чтоб его, гада, поймали и шлепнули, как собаку! Ну, разве, скажите, не прохвост он?
— Прохвост! А куда-ж он уехал?
— Ххо! Ххо! Я бы знал — сам бы его пришил 1 на месте!
В подтверждение своих слов Сашка даже похлопал по деревянной кобуре своего маузера. Я успел заметить, что это был уже другой маузер, не тот, что носил Сашка две недели тому назад. Где-то он уж успел приобрести новый.
— Ну, мы, ребята, сейчас в совет едем продукты получать на дорогу. А там и в поход! Ххо! Ххо! Извозчик, давай!
Лошади тронули экипаж с места. Сашка запел невыносимо гнусавым голосом, точно ему сдавили горло:
Раздавим, това-арищи, власть капита-ала,
Царящего мо-ощно повсюду!..
Он был в наилучшем настроении.
На фронт, на фронт!
Через час, как и было условлено, я и мой товарищ явились на вокзал.
Когда Сашка говорил нам об отряде, да еще таком, который идет на фронт сражаться против немцев, нам представлялась длинная вереница вагонов, суета на перроне и тут же, может быть, залихватский гопак под
1 Пришил — на воровском жаргоне  —  зарезал, убил.


Под черным знаменем
взвизгивания гармошки (мы помнили, как во время германской войны с плясками и песнями уходили «на позиции» маршевые роты запасных полков). Но каково было наше удивление... На первом пути мы увидели всего-навсего... один классный вагон и две теплушки.
Подумали — ошиблись Но нет!
I ЧЕРНОМОРСКИЙ ПАРТИЗАНСКИЙ ОТРЯД АНАРХИСТОВ
Прочли мы надпись мелом на классном вагоне.
НА КИЕВ!
Вспомнили: дня за два перед тем в газетах промелькнуло сообщение о занятии Киева немцами.
«Ага, так, значит, Киев от немцев освобождать поедем!» сообразили мы.
Открылась дверь крайней теплушки, и появился племянник Ефима Брильона — Яшка, который в Симферопольской федерации заведывал библиотекой.
На нем была солдатская серая шинель, папаха и сапоги.
— О-о! — воскликнул он.
Поздоровались.


М. Н. Чуднов
Яшка рассказал, что после разгрома «федерации» в Симферополе, Сашкина компания перекочевала в Севастополь.
Там у Порубаева имелись большие связи, да и Сашку Щербача знали с хорошей стороны. Не то севастопольский ревком, не то совет разрешили им сформировать отряд.
Кстати, главнокомандующий Южным фронтом тов. Антонов-Овсеенко в это время обратился к севастопольцам с просьбой о поддержке. Ревком дал отряду средства, снаряжение, обмундирование, оружие и мандаты...
— А Слепокобылова знаете? — спросил Яшка.
— Как же, знаем, — ответили мы. — Сашка Щербач говорил: буфетчику он денег не заплатил и библиотеку загнал на толкучке.
— Ну, буфетчику! (Яшка сказал эти. слова таким тоном, точно это дело неважное: заплатил или нет). А вот библиотеку загнал — это жалко! Сашка Щербач побожился за библиотеку его, как собаку «шлепнуть». Я таки несколько штук книг успел спасти и  с собой забрать, — похвалился он. — Все шесть томов романа «Ключи счастья»! Они у меня с собою, в сумке лежат. А о Махри знаете?
— Нет!
— Он все еще в тюрьме сидит. Тогда на улице человека застрелил, так вот за того человека!
— Ну, а ты что, Яшка, теперь делаешь?
— Я — каптер. Сапоги выдаю, шаровары, гимнастерки, продукты. Идемте, я и вам выдам!
62


Под черным знаменем
Мы влезли в теплушку и получили по комплекту обмундирования.
Переоделись. Из гимназистов превратились в солдат.
Из продолговатого, окованного железом ящика вынули две новенькие, густо смазанные салом, еще не стрелянные винтовки.
Из корзины — пояса и патронташи. Из квадратного ящика с веревочными ручками — несколько пачек патронов.
Оглядев нас со всех сторон, Яшка произнес удовлетворенно:
— Ну, а теперь, я думаю, вы можете итти воевать!
Внутренние распорядки
Всего в отряде было двадцать человек.
Из старых — Порубаев, Сашка Щербач, Ефим Брильон, его племянник Яшка, Володя «Гравер», Мечислав Серавский, шоферы Иван и Казимир. Яшка — племянник Ефима Брильона — последовал за своим дядей, а шоферы — за хозяевами.
В Севастополе к отряду присоединились двенадцать человек.
Особенно из них выделялись четверо: матрос Максим Мордин, тоже матрос — Стежарь, пулеметчик Гаврилюк и сотрудник «Известий Севастопольского Военно-Революционного Комитета» Лейба Лейхтенлейбле.
63


М. Н. Чуднов
Рослый, плечистый красавец  —  «матрос 1-й статьи» 1  — Максим Мордин выгодно отличался от других партизанов военной выправкой и дисциплинированностью.
Все пуговицы бушлата были на месте, бескозырка надета аккуратно и по форме.
В отряд он поступил по приглашению Порубаева, который знал Мордина со времен боев с татарами-«курултайцами».
Не бывает людей без недостатков, то же можно было сказать и о Мордине. Один недостаток и он имел: страдал запоями.
Иногда пьянствовал неделями в портовых кабачках и притонах, спуская с себя все до нитки.
В таких случаях Мордина выручали товарищи, и он снова на месяцы входил в колею.
Хорошо, что товарищи выручали, отхаживали его и возвращали к жизни, а то, быть может, Мордин давно бы опустился на дно.
Это он сам отлично сознавал и, в трезвом виде или немного подвыпив, любил пофилософствовать и поругать себя.
Лейхтенлейбле — журналист (он же комик, артист эстрады), носил штатский костюмчик с пестрым галстуком бабочкой — франтил.
В отряде его прозвали «интеллигентом».
В своей газете Лейхтенлейбле писал под псевдонимом «Лев Грозный».
1 Во флоте матросы числились по „статьям“, в зависимости от срока службы, опыта, знания, сноровки.
64


Под черным знаменем
Он предполагал посылать в свою газету корреспонденции с театра военных действий.
Черный, прокопченный матрос Стежарь, родом бессарабец, походил на негра, каких изображают на коробках с зубным порошком.
На темном фоне лица сверкали белки глаз и эмаль великолепных зубов.
Необычайно жизнерадостный, он всегда ходил, приплясывая и что-нибудь напевая.
За веселость Стежаря очень любили.
К отряду он присоединился в надежде попасть на родину.
Черноусый пулеметчик Гаврилюк, из солдат старой армии, ничем другим, кроме пулемета, не интересовался. Его он ежедневно разбирал, перечищал и смазывал.
На фронт он решил поехать, как он говорил, исключительно ради возможности пострелять из пулемета.
Он совсем не бахвалясь, рассказывал, что умеет стрелять из него очень метко: может один остановить наступающую цепь противника.
— И дыхнуть ему не дам! — покручивал черный ус. — Так и будет лежать уся цепь — ни один ни посмие головы поднять: враз срежу!..
Гаврилюк часто припоминал различные случаи из времен германской войны — очень занятные. И тогда становилось понятным, какое грозное оружие пулемет, в особенности, когда им управляет хороший пулеметчик.
5 Под черном знаменем


М. Н. Чуднов
Остальных партизанов различали только по именам и кличками. А огулом называли «братвою».
Никакой официальной дисциплины в отряде установлено не было.
Из обмундирования каждый брал столько, сколько ему заблагорассудится и обмундировывался, как только ему нравилось.
Продовольствие выдавалось без порций: сколько в горло влезет.
Кроме того, каждый партизан получал в сутки по двадцатирублевой керенке, в виде жалованья, из трехтысячного фонда, выданного на содержание отряда севастопольским ревкомом.
Выдачей денег ведал Порубаев.
Он часто не помнил, куда сколько потратил и кому сколько выдал в виде суточных. Записей не вел.
Этим пользовались: напоминали ему разные несуществовавшие расходы, и он их оплачивал, веря на слово. А суточные ухитрялись получать по 2—3 раза.
Все это нам рассказал Яшка. Он добавил, что лучшего начальника, чем Порубаев, никто в отряде и не желает. Лучше даже трудно придумать: ни с кого ничего не требует. Настоящий анархический начальник!
Эпизод с Серавским
Вернулись из города Сашка Щербач и Порубаев.
Серавский, пьяный, пошатывавшийся из стороны в сторону, мелькнул на платформе перед вагонами и куда-то исчез.


Под черным знаменем
Яшка поспешил сообщить нам, что он поссорился с Сашкой Щербачом:
— Нужно ждать скандала!
— А из-за чего они перессорились?
— Мечислав обиделся, что не его сделали начальником штаба отряда, а Сашку. Говорил: «Меня и в «федерации», заставляли у Сашки на побегушках бегать и здесь он начальство! Не желаю, — говорит,  — ему, рыжему попугаю, подчиняться!».
— Ну, а Сашка что?
— Сказал: «Выкину его из отряда, если бузить будет!»
— А Мечислав?
— «Сам я, — говорит, — его раньше выкину!»
— Да они еще в «федерации» враждовали всегда. Ну, что-ж, посмотрим, чья возьмет!
Поезд тронулся.
Запели «Интернационал». Партизаны столпились у дверей вагонов и кричали: «Ур-р-р-а-а-а!». Пулеметчик Гаврилюк махал черным флагом.
Уже на ходу, в крайнюю теплушку влез Серавский и втянул за собою корзинку, а за нею — какую-то девицу.
Замелькали все быстрее и быстрее окна вокзала, водоразборная башня, уборные, контора товарной станции.
Громыхнул мост через Салгир. Запрыгали сады, и поезд, очутившись за городом, пошел полным ходом.
Мечиславова девица смиренно уселась на свою корзинку, опустив глазки.


М. Н. Чуднов
Как оказалось, она просила подвезти ее до Мелитополя.
В то время частным пассажирам билетов не продавали.
Серавский очень долго шептался с нею в углу, тискал (девица вырывалась), уговаривал не сопротивляться, ругал.
В теплушке каждую его неудачную попытку овладеть девицей встречали смехом.
Так проехали Джанкой и Сиваши.
А за Ново-Алексеевкой разыгрался скандал.
Раздосадованный насмешками партизан, Серавский атаковал девицу самым решительным образом — попытался свалить. Девица вырвалась, а Мечислав сам упал на пол.
— Хо-хо-хо! — хохотали в теплушке.
Мечислав обозлился и, для всех совершенно неожиданно, выхватил из кармана стейер и расстрелял всю обойму в крышу вагона.
Девица пронзительно завизжала.
Поднялся переполох.
Поезд остановился.
Серавский, угрожая стейером, выскочил из теплушки и почему-то побежал к паровозу.
В передних вагонах ехали в Кронштадт моряки-балтийцы. Они его поймали и обезоружили.
Мечислава насильно приволокли опять в крайнюю теплушку и посадили на пустой ящик. Он сидел, покачиваясь и что-то бормоча.
Поезд пошел дальше.


Под черным знаменем
* * *
Сашка Щербач ехал в классном вагоне. На первой же остановке он прибежал в крайнюю теплушку возбужденный.
— Ххо! Ххо! — протрубил он свирепо и изо всей силы трахнул Серавского кулаком по уху. Тот свалился с ящика, но поднялся.
— Шпана! Стерва!  —  выкрикивал он, наклонившись и держась за ушибленное ухо. — Ширмач 1 паршивый! Форточник!  2
— Молчи, лягавая  3 сука! — завопил Сашка, хватаясь за маузер и порываясь к Мечиславу.  —  Думаешь, не знаем, как ты в Екатеринославе в уголовке служил, да еще в сыскном отделении! Молчи, гад! Ххо! Ххо! Я тебя сейчас, как собаку, шлепну!
— Скокарь  4 недоделанный!.. Стрелок  5 вонючий! — продолжал Мечислав, с ненавистью глядя на Сашку.
— Я не останусь в отряде, — завопил Сашка, — пока не уберут этого паршивого лягавого! У-у, ссука лляггаввая, паразит!
— Фармазонщик  6 несчастный!
— Продажная шкура!
1 Ширмач  —  на воровском жаргоне  —  карманщик. Эта «специальность» у воров считается самой низкой.
2 Форточник — вор, влезающий в окна. Тоже невысокая воровская квалификация.
3 Лягавый  —  сыщик.
4 Скокарь  —  то же, что и форточник.
5 Стрелок  —  нищий.
6 Фармазонщик  —  торговец фальшивыми бриллиантами.
69


М. Н. Чуднов
Сашка и Серавский долго переругивались, вспоминая прошлые обиды, награждая друг друга весьма нелестными эпитетами вроде: «прохвост», «ссученный», «трепло», «мошенник», «подлюка».
* * *
Вечером в классном вагоне, или, как его называли, «штабном», состоялось совещание, на котором Мечиславу Серавскому предложили из отряда уйти.
Сашка Щербач гремел:
— Мы на смерть идем! Нам не надо ссученных, лягавых и занюханных неврастеников!
Протрезвившийся Серавский плакал, обвинял Сашку Щербача в интриганстве и даже стал на колени и просил у отряда прощения.
— Иди куда хочешь, — сказали партизаны. — А нам ты ненужен! Дадим тебе удостоверение — катись на все четыре стороны. Спасибо скажи, что башку не оторвали!
— За что же башку мне надо оторвать? — спросил Серавский.
— А го не знаешь! (Это кричала братва). За то, что ты лягавый, в сыскном служил.
— Каюсь, ребята! Я это при старом режиме! — Мечислав ударил себя в грудь. — Я вынужден был!
— Все равно — катись! Не надо нам тебя!
Руки Серавского дрожали. Он закрыл руками лицо, которое подергивалось гримасами.
От него ждали какой-нибудь новой неожиданной выходки, вроде стрельбы из стейера, но Серавский сдержался.
70


Под черным знаменем
Он только сказал плачущим голосом:
— Не хотите меня, ребята... уйду, — и грозно, — а этому рыжему попугаю все равно башку оторву!..
Сашка Щербач снова порывался к Серовскому; его удерживали.
* * *
Поезд пришел в Синельниково.
Там Мечислав Серавский исчез. Никто даже не заметил когда...
Высказывал и предположения:
— Не назад ли в Крым подался?
— А может к кадетам на Дон?
— А, душа из него вон! Пускай куда хочет катится!
Южная гостиница
В ожидании распоряжений штаба главнокомандующего Южным фронтом, нашему отряду пришлось простоять на ст. Синельниково двое суток: воскресенье, 17-го и понедельник, 18-го марта.
Мы обедали, завтракали и ужинали в буфете при станции, где для отряда готовили специально, по меню, составленному Сашкой Щербачом, а остальное время проводили в поселке.
Штаб нашего отряда в составе Порубаева, Сашки Щербача, Ефима Брильона и Володи «Гравера» из «штабного» вагона временно переселился в Южную гостиницу.
71


М. Н. Чуднов
Эти номера — грязные, заплеванные, с низкими, прокопченными потолками, вытертыми полами, с обоями, висевшими клочьями, кривоногими кроватями и продырявленными матрацами без простынь — были единственными в Синельникове.
Содержала их веселая белотелая хозяйка, вдова.
Наша отрядная «братва» вваливалась в гостиницу толпою.
Посылали за спиртом или самогонам и пили, закусывая колбасой и салом.
Флиртовали с прислугой.
Двух девок прислуг было трудно найти в коридоре или на кухне.
Они почему-то всегда торчали в номере у кого-нибудь из постояльцев.
И ночевали они: сегодня у одного, а завтра — у другого.
Дух легкомыслия царил в этой Южной гостинице!
Когда нашей «братве» надоедали спирт, самогон, прислуги, они шли в кинематограф, тоже, как и гостиница, единственный в Синельникове, и смотрели бесконечные «Похождения черной маски»...
Младший из шоферов, смазливый парнишка Казимир понравился хозяйке и обе ночи провел у нее, оставив с носом  хозяйкиного постоянного сожителя, рыжебородого, похожего на мясника.
Казимир похвастался мне:
— Эх, а она, стерва, и не знает, какой я ей подарок приварил! И ему — своему хахалю — передаст!
— Какой? — спросил я.
72


Под черным знаменем
— Да сифилис, конечно! — просто ответил Казимир, точно речь шла не о страшной болезни, а о насморке или пустячной простуде.
— Да что ты скривился? Они и так тут все заразные, чтоб им сдохнуть!
Прибытие в Екатеринослав
На третий день пришло распоряжение прибыть в Екатеринослав. Это было 19 марта.
Наши вагоны прицепили к какому-то составу.
Перегон в сорок километров — от ст. Синельниково до Екатеринослава  1 — ехали с песнями.
Лейхтенлейбле и Стежарь нас веселили куплетами.
Показался Екатеринослав — огромный город, расположенный на берегу Днепра, сливающийся со своими пригородами — Амуром и Нижнеднепровском.
Вздымались к нему трубы заводов. Только немногие из них дымились.
Сашка Щербач глядел на родной город, и глаза его блестели.
— Вон там «Шодуар», — показывал он, протягивая руку, — а это паровозоремонтные мастерские, там, дальше, «Брянский».
— А ну, ребята, нашу, анархическую, — предложил кто-то. И к станции мы под’ехали с пением торжественного гимна:
1 Ныне — Днепропетровск.
73


М. Н. Чуднов
Споемте мы пе-есню под гро-омы ударов,
Под взрывы, свист пуль и под пламя пожаров,
Под знаменем черным гигантской борьбы,
Под звуки наба-ата призывной трубы!
Гимн сменился ударно-веселым:
Раздавим, това-арищи, власть капита-ала,
Царящего мощно повсюду,  —
Давно уж, товарищи, время настало
Проснуться рабо-очему люду.
На бой нас давно вызывает
Буржуй — враг, царящий повсюду.
Пусть маузер и бомба собой защища-ают
Идею рабо-очего люда!
— Ур-р-р-ааа! Ур-р-р-ааа! — встретили нас толпившиеся на станционной платформе красногвардейцы, матросы, железнодорожники, демобилизованные солдаты старой армии и партизаны таких же отрядов, как и наш Черноморский.
— Ур-р-р-ааа! — отвечали мы.
Ревели гудки паровозов.
Почти все пути были забиты воинскими эшелонами.
Развевались по ветру черные и красные флаги.
У выходных стрелок в сторону станции Знаменки стояли импровизированные бронепоезда: железные площадки «Пульмана» для перевозки угля, с обложенными для крепости мешками с землею и песком внутренними стенами? На этих площадках были установлены орудия.
И бронепоезда и вагоны воинских эшелонов украшали надписи мелом, углем и красной краской:
74


Под черным знаменем
СМЕРТЬ БУРЖУЯМ!
СМЕРТЬ ВРАГАМ СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ!
Соединение с бакунинцами
Порубаев и Сашка Щербач, немедленно по прибытии, отправились в штаб фронта и получили там предписание нашему отряду соединиться с партизанским отрядом анархистов имени М. А. Бакунина. Составить с ним один эшелон.
Через час дежурный паровоз к нашим вагонам прицепил еще четыре классных.
Мы поспешили познакомиться с нашими новыми соратниками.
Мы прочли на их вагонах:
ДУХ РАЗРУШАЮЩИЙ ЕСТЬ ДУХ СОЗИДАЮЩИЙ!
Партизанский отряд анархистов им. М. А. БАКУНИНА
И бакунинцы выскочили из своих вагонов. Они, в свою очередь, спешили познакомиться с нами.
— Да здравствуют черноморцы! — кричали они.
— Ур-р-рааа! — отвечали мы. Да здравствуют бакунинцы!
Знакомство состоялось.
75


М. Н. Чуднов
* * *
Ночью, на совещании составили общий с бакунинцами штаб.
Порубаев стал командиром соединенного отряда; начальником штаба — командир бакунинского отряда Нефедов, а членами штаба (с правом решающего голоса) — Сашка Щербач от черноморцев, а от бакунинцев Мишка Грач.
У бакунинцев в отряде было человек тридцать. Его организовали анархисты — екатеринославские булочники и рабочие Брянского завода.
«Специалисты» и «специальности»
Днем Сашка Щербач выдавал удостоверения личности и составлял список. Я ему помогал: Сашка называл фамилии и имена, а я заносил их в разграфленный лист.
Почему-то записывались и профессии.
Человек пять оказалось без профессий.
— Ну, а все же! Ведь, надо же что-нибудь записать, — сказал Сашка. — Нельзя, чтобы без профессии. Все должны быть с профессиями!
— Ну, пишите, что хотите!
— Так нельзя! Что-нибудь да надо!
— Ну, пишите: дамский портной.
— Пишите: чернорабочий.
— Запишите, что пекарь!
76


Под черным знаменем
— А ты-то сам как записался? — спросил Сашку Щербача — «дамский портной».
Сашка был в веселом настроении:
— Живописцем!
— Ха-ха-ха! — смеялись и «дамский портной», и «пекарь», и «чернорабочий» (они не знали, что Сашка действительно когда-то был живописцем). — Каким же это «живописцем»?
— Разве же не знаете — вывесок!
— А что же другую не записываешь?
— Какую другую? — поинтересовался узнать я.
Сашка Щербач ответил:
— Ххо! Ххо! Называется — «медвежатник»!
— Что же это за профессия? — удивился я.
Сашка Щербач рассмеялся и об’яснил:
— Еще иначе она «кассист» называется! Ххо! Ххо! Специальность — кассы несгораемые требушить!
— «Несгорушник» он, — пояснил кто-то.
— Так, значит, ты, Сашка, «анархист-кассист» ?
Все кругом хохотали.
— Конечно, не «анархист-гимназист»!
— Еще и «шнифферами» «кассистов» называют, — раз’яснил и добавил Володя «Гравер».
— Ну, я насчет себя об’яснил, — обратился Сашка Щербач к «дамским портным», «чернорабочим», «пекарям». — А что-ж вы, кобылка чортова, «специальностей» своих не вписываете? Ты бы, например, Ленька, «ширмачом» записался.
— Да он не «ширмач», он «скокарь»!
— Ну, «скокарем»!
77


М. Н. Чуднов
Ленька «Беспалый», один из представителей безымянной «братвы», дружески покрыл Сашку матом за несвоевременные разоблачения.
Еще о Сашкиной биографии
Хорошее настроение Сашку Щербача не покидало, и он рассказал о себе кое-что новое, о чем прежде можно было только догадываться по разговорам и случайно брошенным намекам.
Я узнал те подробности из его биографии, которые им были опущены, когда он рассказывал о себе в Симферопольской федерации.
После окончания учения в живописной мастерской отца, Сашка спутался с компанией «блатных», участвовал в нескольких кражах. В то время ему было 18 лет.
Кражи были удачными. Сашка даже женился.
Потом последовали неудачи. Сашку арестовали.
Он просидел четыре года в киевской «Лукьяновке». «Лукьяновка» была для Сашки хорошей школой. Там он приобрел много знакомств и избрал «специальность».
Все в той же «Лукьяновке» Сашка нахватался разных сведений по анархизму от старых «эксистов», сидевших за экспроприации, произведенные ими в 1905 и 1906 гг.
Стал считать себя анархистом.
По выходе из тюрьмы сразу начал действовать широко.
78


Под черным знаменем
Это было во время войны с Германией.
Началось раздолье: Володя «Гравер» изготовлял фальшивые печати и бланки. В интенданствах и казначействах Сашка и компания по подложным требованиям и аттестатам получали продукты, спирт и обмундирование.
Жили широко — деньги текли рекою.
В те времена Сашка Щербач ходил в форме военного врача: с серебряными погонами на плечах, шашкой на боку. Носил пенсне.
Тогда-то он, для солидности, вставил себе золотой зуб.
С революцией жизнь пошла кубарем.
Взыграло тщеславие. Захотелось показать себя.
Он произносил на собраниях громовые речи, не особенно складные и грамотные, в которых своими словами излагал проекты будущего анархистского, безвластного общества.
Ссора с Екатеринославской федерацией и скандал, после которого Сашку и его приятелей исключили из состава «федерации», на время выбили его из колеи. Но не на долго. Он быстро нашелся.
На зло екатеринославцам организовал свою «собственную «федерацию» в Крыму, в городе Симферополе.
Потому-то Сашка и был весел. Потому-то он так охотно снова и подробно повествовал о себе. Еще бы: он самолично со своим собственным отрядом явился в Екатеринослав и доказал, что значит он, Сашка Щербач, которым екатеринославцы пренебрегли.


М. Н. Чуднов
— Ххо! Ххо! — трубил он. — Это еще только цветочки. Сашка Щербач из кармана «шпалера» зря не вынимает. Наши будущие предки еще узнают меня.
Положение Екатеринослава
Бои с немцами шли за Долинской, у Куцовки и под Знаменкой.
Немцы двигались исключительно по линиям железных дорог, как-то неторопливо, методически, занимая станцию за станцией, уезд за уездом, губернию за губернией.
Разрозненные партизанские отряды по мере сил оказывали сопротивление.
В газетах писали, что движутся, собственно, не немцы, не германская регулярная армия, а какие-то контр-революционные банды, переодевшиеся в немецкие мундиры.
Писали, что эти банды разбить и отбросить ничего не стоит.
Этой наивной выдумке никто, конечно, не верил. Все знали, что наступают именно немцы, регулярная армия, и только в незначительном количестве — украинцы-гайдамаки.
В Екатеринославе было очень неспокойно. Нервировала близость фронта.
Кроме полков, сформированных из солдат старой армии и добровольцев, в городе стояло много партизанских отрядов, но в боевом отношении этот мате-


Под черным знаменем
риал ничего не стоил. Войска эти не выдержали бы и первого серьезного столкновения с противником.
По городу метался организатор этих частей Гузарский, именовавший себя военным специалистом и бахвалившийся, что он сумеет со своими войсками отстоять Екатеринослав.
Эвакуировавшийся из Киева ЦИКУК (Центральный исполнительный комитет Украины) готовился к отлету — переезду в Таганрог.
Во главе Екатеринославского исполкома стояли коммунисты — Квиринг и рабочий Брянского завода Аверин.
Им было очень трудно. Давили финансовый и продовольственный кризисы. Нервничали, рабочие. Приходилось вести неустанную раз’яснительную работу на фабриках и заводах, бороться с агитацией меньшевиков, ерепенившихся левых эсеров и анархистов.
Обыватели ждали немцев как освободителей от «ига большевиков»:
— Хуже не будет! — говорили они.
Как развлекались
Наши отрядные ребята не скучали. За время путешествия от Севастополя до Екатеринослава почти у каждого из суточных и собственных денег составились порядочные суммы, которые жгли карманы.
Толпою наша «братва» вываливалась на улицу и без торга нанимала извозчиков.
6 Под черным знаменем
81


М. Н. Чуднов
— Эй, «паясник», подавай! (Извозчиков они называли «паясниками»). — И катили в «Белые лебеди», «Замки Тамары», «Ренессансы». Развлекались там вовсю.
Как-то очень легко относились к возможности заразиться венерической болезнью:
— Наплевать, все равно на фронт едем! Там убьют и конец! Смерть не страшна, а тут сифилисом пугают, да триппером! Да мы их, может, десятками имели! — отвечали наши ребята. — Это все, браточки, плевое дело!
По вечерам хороводились с вокзальными проститутками.
Приводить их в вагоны Порубаев категорически запретил, и ребята встречались с ними где-то на станционных задворках и в брошенных вагонах.
Отлучаться в город больше, чем на два часа, запрещалось: отряд мог каждую минуту получить от штаба фронта приказание выступить. Поэтому весь день приходилось просиживать на вокзале в ресторане 1 класса. Не торопясь, пить кофе или какао, дожидаться обеда, после обеда — ужина.
В вагонах сидели только дежурные и любители карт, которые круглые сутки резались в «очко», по- очереди проигрывая друг другу деньги, обмундирование и даже оружие.
Залы I и II классов екатеринославского вокзала всегда были набиты битком. В этом водовороте в одно пятно сливались физиономии, шинели, кожаные курт-
82


Под черным знаменем
ки, дубленные полушубки, кожухи, свитки, взмахи рук, повороты голов, усы, бороды, сотни глаз, взгляды, раскрытые рты, оскалы зубов...
Товарищ «Александр»
Я, мой товарищ Сергей, племянник Ефима Брильона Яшка и Максим Мордин — матрос и партизан нашего отряда — завтракали. Сидели в углу у окна.
Мы пили кофе со сдобными булочками и толковали о том, как будет организовано новое, анархическое общество, как оно будет реорганизовывать производство и будет ли на предприятиях дисциплина труда.
— Конечно, никакой дисциплины труда в вольном анархическом обществе быть не может, — говорили мы. — Советская республика, даже самая-рассмая социалистическая, все равно станет чудовищной машиной эксплоатации и полного порабощения пролетариев кучкой государственных чиновников.
— Это Слепокобылов в Симферополе твердил, а вы повторяете! — возмущался мой товарищ Сергей.
— Да это принципиальный вопрос!
— Ну, так, значит, надо назад к предкам. Коммуной жить, как когда-то Адам с Евой...
— Может скажете — неандертальским человеком,  — разгорался спор» — в пещерах жить?!
Я спорил со своим товарищем Сергеем. Мордин с Яшкой. Меня поддерживал Мордин, а моего товарища — Яшка.
6*
83


М. Н. Чуднов
— Я неандертальцем жить не желаю.
— A-а, культуры вам угодно!
— Положили мы на культуру с прибором! — заметил Мордин.
— Ну, вот, вы про культуру! Начали про организацию производства в будущем обществе, а теперь... кто в лес, кто по дрова.
— Ладно! Давайте про организацию и реорганизацию производства. Вот, к примеру, возьмем железные дороги. Что, например, с ними делать?
— Ясно: отдать железнодорожникам! Что хотят, го пусть с ними делают. Это ихнее, железнодорожное дело!
— Ну, и. станут все ездить на крышах, как при демобилизации армии в октябре  —  ноябре. Через месяц при таком порядке все железные дороги перестанут функционировать.
— Ни черта подобного! Сами железнодорожники все все прекрасно организуют! А вы — про дисциплину труда!
Рядом с нашим столиком сидел маленький человечек с реденькой рыжеватой бороденкой — железнодорожник. Он угощал чаем и сахарными бубликами сынишку — мальчонку лет пяти.
— Чепуху вы городите, ребята! — вмешался железнодорожник в наш разговор.
— Почему чепуху? Докажи!
— Вы говорите, что не нужно дисциплины труда, что пусть, мол, каждый работает как хочет. Конечно, же, это чепуха. Именно в том-то и все дело, чтоб про-
84


Под черным знаменем
летариат доказал свою сознательность и под руководством профессиональных союзов и партии организовал социалистическое хозяйство.
— Да ты что — за большевиков?
— Конешно, за большевиков!
Завязался горячий спор.
Железнодорожник смутился. Повидимому, он был не рад, что связался с нами. Не возражая На доводы, он твердил свое:
— Оно, конешно, может и по-вашему, а только мы за большевиков!
— Почему же за большевиков?
Но железнодорожник не успел ответить.
В это время, покрывая гул, раздался громкий, отчетливый окрик:
— Внимание, товарищи!
Мы невольно обернулись и привстали.
Поблескивая стеклами очков, посреди зала стоял товарищ «Александр».
Я знал его — он часто заходил в штаб нашего соединенного отряда.
Я о нем также знал, что он член екатеринославского горсовета, большевик.
— Товарищи, — снова крикнул он возмущенно.
Все стихли и повернулись к нему.
Товарищ «Александр» поднял руку.
— У меня сейчас из кармана вытащили браунинг. Прошу не шутить — сейчас же верните! Товарищи, никого не выпускайте из зала! Товарищи черноморцы и бакунинцы, прошу вас стать к дверям!
85


М. H. Чуднов
Тон товарища «Александра» был повелительный. Он точно отдавал приказание, а не просил.
Мы выхватили из карманов наганы и стали у выхода.
Начался повальный обыск.
Во время переполоха, вор положил украденный браунинг обратно в карман товарищу «Александру».
— Есть, вернул прохвост! — крикнул он обрадованно.
Мы положили свои, наганы обратно в карманы шинелей и сели на места.
Товарищ «Александр» подошел, поблагодарил за своевременно оказанную поддержку и подсел к нашему столику.
— Ну, товарищи, — он пожал нам руки,  —  если бы не вы, плакал бы мой браунинг! А он у меня с пятого года!
Я рассмотрел товарища «Александра» ближе.
Лицо у него было чистое, несколько угловатое. Густые, темные усы. Сосредоточенный взгляд. Бывают такие учителя-украинцы.
— О чем же вы говорили? — спросил он.
Теория и практика анархизма
Мой товарищ Сергей вкратце передал содержание нашего нелепого спора.
— A-а, это вы об анархистском народоправстве! Вздор, вздор все это, дорогие товарищи! Мы в ссылке
86


Под черным знаменем
когда-то всю эту чепуху перемалывали  —  с анархистами словопрения устраивали.
— Почему же вздор? Говорят же... Бакунин, Кропоткин, Прудон, например.
— Э-э, вы, я вижу, начитались их!
— Да, почитывали!
— Не так все просто, товарищи! Не так все просто. У них, ведь, только теоретические рассуждения, разговорчики.. А мы находимся в определенных, конкретных вполне условиях. Мы живем в определенной стране — России. И, посмотрите-ка, как у нас в России развивались идеи марксизма (и какой они успех имели и имеют), какова история анархизма русского и в каких условиях его идеи развивались. Вдумайтесь в экономические условия, продумайте все тщательнее. Как и при каких условиях росло самосознание рабочего класса. Хотя и много кричат о Бакунине и Кропоткине, а, ведь, они были единицами, теоретиками. Нашему русскому анархизму, как массовому политическому движению, от роду чрезвычайно немного лет. Он не имел глубоких корней в революционном движении 1905/6 г. В первой русской революции он выступал без определенной программы и тактики, не захватив своим влиянием рабочие массы. Некоторое значение, больше бунтарское, чем революционное, он имел только в западных губерниях, на Урале и кое-где на юге, например, у нас в Екатеринославе, в Одессе.
— Ну, так анархисты все-таки будировали! Были, так оказать, революционным бродилом, поднимали массы на борьбу.
87


М. Н. Чуднов
— Да, но при боевой проверке революционных сил в годы реакции анархистов налицо не оказалось ни в одном промышленном пролетарском центре. Вождь русского анархизма Кропоткин во время империалистической войны превратился в агента Антанты, поддерживал правительство Пуанкарэ во Франции, призывал русских рабочих защищать царскую власть; после Февральской революции защищал кадетские элементы во временном правительстве. Не сыграли анархисты никакой роли в дни Февральской революции. В Октябрьские дни, когда мы свергали правительство Керенского, анархистские элементы, правда, не шли против нас, не выставляли отличных от нас лозунгов, но и принесли они больше вреда или пользы — это еще большой и нерешенный вопрос... На него ответит история.
— А что же сейчас?
— Подождите, не спешите! Я и на этот вопрос отвечу. Слушайте! Прежде чем на этот ваш вопрос ответить, надо разобраться в обстановке, в которой мы сейчас находимся. Она чрезвычайно сложна: Брестский мир — это рука капитализма, давящего нам горло. Мы одновременно и обороняемся и переходим от задач разрушения капиталистического аппарата, доставшегося нам по наследству, к задачам хозяйственным, творческим и строительным. Возьмите, хотя бы, трудности организации продовольственного дела. Вырисовывается необычайно сложная по выполнению задача организации силами рабочего класса беднейших элементов деревни. От лени, разгильдяйства, от револю-


Под черным знаменем
ционной распущенности, неизбежных при ломке всех старых общественных отношений, необходимо переходить к революционной дисциплине труда, самодисциплине, усиленной работе на захваченных у капиталистов заводах и фабриках. От революционной распущенности — к революционной дисциплине, от задач разрушения — к задачам созидания, от задач конфискации  —  к задачам учета и контроля. Эти задачи безмерно более трудны, чем задачи разрушения. Они требуют от рабочих масс гораздо больше сознательности и выдержки. А что же, какие идеи выдвигают анархисты? «Федерация анархистских групп», представляющая об’единение анархистов различных оттенков, программ и направлений, выступает с огромным напряжением против всяких наших попыток ввести революционную дисциплину труда и поднять бедняков деревни против деревенской буржуазии.
Железнодорожник, улыбаясь, слушал товарища «Александра». Иногда кивал головою как бы в знак своего сочувствия его выводам. И вмешался:
— А насчет нас — железнодорожников! Они тут спорили со мною...
— Я подхожу к этому. Да, да! Вот, например, необходимо начать борьбу с развалом на железных дорогах, со стовластием на каждом участке пути. Все наши постановления одобряют совещания железнодорожных рабочих комитетов, но... эти постановления не одобряются анархистами. Вот сейчас, например, они пробуют начать организацию наиболее несознательных элементов железнодоржников на почве борьбы


М. Н. Чуднов
идеей революционной дисциплины труда. Профессиональные союзы намечают целый ряд мер борьбы со шкурничеством, разгильдяйством, вся сознательная масса рабочих поддерживает их, а анархисты об’являют соответствующие постановления советов и профессиональных организаций, видите ли, «возвратом царской палки».
За словами товарища «Александра» чувствовалась величайшая убежденность в правоте своих взглядов— это невольно вселяло уважение к нему. Нам стало как- то неловко. Товарищ «Александр» задумчиво побарабанил пальцами по столику и стал продолжать:
— Э-э, да кому я все это говорю? Анархистам! Разные у нас, большевиков, и у вас, анархистов, понятия! Скажу вам, товарищи, откровенно: меня больше всего поражает полное бессилие, никчемность и непригодность анархистов к какой бы то ни было творческой работе. Прямо руки опускаются: у нас головы лопаются от напряжения, мы ищем выходов из положения, так хочется строить новое государство, работать. А тут, точно слепни на покосе: насели, жалят, отрывают от работы! Чорт знает что! — возмущенно закончил товарищ «Александр».
— Ну, это, может, которые политики, — несмело вставил Мордин. — А мы, наше дело сражаться, защищать...
— Да я, ведь, не вас именно имел в виду, — улыбнулся, точно вспомнив что-то, заметил товарищ «Александр». — Вы, я знаю, хорошие ребята! Ну, всего доброго. Мне еще надо на заседание президиума поспеть!
90


Под черным знаменем
Он поднялся.
Мы крепко пожали ему руку.
— Ей-богу, он славный парень! — сказал Мордин. — А кто прав — чорт его знает: я-то, например, никогда особенно не задумывался. Со старым режимом бороться с кем угодно пойду! А в программах всяких пусть разбирается тот, кто понимает в них.
Наш спор не возобновился. Мы перешли на другие темы.
Динамит и будильники
Откуда-то в наш вагон приволокли два ящика с динамитом и пироксилином.
— Откуда это добро?
— Сашка Щербач выписал через штаб фронта.
Я спросил Сашку:
— На кой чорт приволокли, столько динамита?
— Ххо! — загадочно хихикнул он. — Это у нас будут адские машины!
Кто-то сказал Сашке, что пироксилин нужно обязательно хранить в чем-нибудь мягком.
Самое лучшее — в пуховых перинах; иначе он может взорваться.
Сашка немедленно велел настрочить в Совет бумажку с требованием разрешить произвести в буржуазных домах реквизицию 30 перин и 60 подушек.
Приложил печать, подписался.
— Можно и мне с тобой? — спросил я.


М. Н. Чуднов
— Ладно, едем вместе!
Мы отправились в Совет.
Он помещался в бывшем губернаторском доме на Екатеринославском проспекте, неподалеку от вокзала.
Ввалились в кабинет Аверина.
Он, усталый, плохо соображавший, что творится вокруг, попробовал отмахнуться:
— Товарищи, я не спал несколько ночей подряд и только что вернулся с Брянского завода с митинга!
Он почти машинально взял Сашкину бумажку, прочел ее и, вздохнув, положил резолюцию:
«Отказать!»
Сашка Щербач не угомонился, подал вторую бумажку — с просьбой о разрешении реквизиции пятнадцати будильников.
— На что будильники — шопотом спросил я.
— Для адских машин!
— А где их делать будут?
— Сами будем — кустарным способом!
Аверин на вторую бумажку наложил разрешительную резолюцию.
В ближайшем же часовом магазине Сашка Щербач набрал полмешка будильников разных систем.
Будильники были со звоном, с треском, с кукушками и музыкой.
Их разобрали по рукам. Каждый выбрал себе такой, какой нравился.
Стежарь, например, выбрал будильник, игравший «Коль славен».


Под черным знаменем
Он весело скалил зубы, слушая треньканье: «Коль славен наш господь в Сионе, не может из’яснить язык...»
— Где-то я слыхал такую музыку, — как-то сказал он мне. — Только не помню где.
— При старом режиме на парадах эту штуку оркестр играл. На крещенье, например.
— А-а! — вспомнил Стежарь.
Погром
Большие события разыгрались через два дня — в пятницу 21 марта.
Эх, наверное памятны они екатеринославцам!
Началось с пустяка: Сашка Щербач и Максим Мордин зашли в какой-то гастрономический магазин и набрали там на большую сумму различных товаров: консервов, печенья, шоколаду, конфет, колбас, окороков. Взамен оставили реквизиционную записку с печатью отряда. Хозяину заявили: «А деньги получите по этой записке с Совета».
Хозяин переменился в лице, но смолчал, только как-то странно подмигнул приказчику.
Как только Сашка и Мордин вышли из магазина, вслед выскочил приказчик и завопил:
— Караул! Гра-абя-ят! Милицейска-а-ай! Милицейска-а-й!
— Замолчи, стерва!  —  цыкнул на него Сашка и потянулся за маузером.
93


М. Н. Чуднов
А приказчик завопил еще сильнее:
— Милицейска-а-й, милицейска-а-й! Спасите!
А хозяин высунулся из двери и фистулой подтягивал:
— Ай-яй-яй-яй-яй-яй!
Конечно, ни хозяин, ни приказчик не посмели бы так кричать, если бы они не знали, что в том же доме помещаются районное отделение милиции и дежурные агенты уголовного розыска.
— Заткнитесь, заразы! — уже совсем свирепо зарычал Сашка Щербач, но в этот момент, точно из-под земли вынырнули агенты уголовного розыска и милиционеры. Воздух разрезала пронзительная трель свистка.
Что произошло дальше  —  в точности неизвестно.
Словом, милиционеры и агенты уголовного розыска Сашку Щербача и Мордина задержали и посадили под арест.
Ночевать в отряд они не явились.
Да никто, что они арестованы, и не знал.
Это произошло вечером 20 марта, а часов в 11 утра 21 марта Сашка Щербач, растерзанный и без маузера, а Мордин без ленточки на своей матросской бескозырке, прибежали на вокзал.
За ними гнались милиционеры и агенты уголовного розыска.
Сашка Щербач влетел в зал I класса.
Разрывая ворот френча, обнажая грудь, истерически визжал:
— Товарищи, нас побили мильтоны и лягавые!
94


Под черным знаменем
Его окружили, успокаивали, но он, точно припадочный, выкрикивал одно и то же.
Всполошились все отряды.
Удивительно! Никто не стал разбираться в том, что произошло и в чем дело. События развернулись стихийно. Некому было противостоять им.
Милиционеры и агенты уголовного розыска обратились в бегство.
На путях кричали:
— Наших бьют!
Из вагонов посыпались партизаны с винтовками, бомбами, спешили к выходу. Волокли пулеметы и пулеметные ленты.
Куда и зачем спешили, почему тревога, конечно, никто не знал.
На вокзальной площади партизаны по пяти, по шести человек садились на извозчиков.
Загудел грузовой автомобиль, переделанный в броневик.
По широкому Екатерининскому проспекту ехали по два-три экипажа в ряд. Ощетинившиеся штыками, пулеметами, они казались древне-римскими боевыми колесницами.
— Гони, гони! — кричали задние. А передние и без того гнали во-всю, взбадривали извозчиков увесистыми тумаками в спины.
Пели:
На бой нас давно вызывает
Комиссар - враг, царящий повсюду.
Пусть браунинг и бомба собой защищают
Идею рабо-очего люда!
95


М. Н. Чуднов
Милиция штыками порядки водворяет,
Нам поп чушь городит с амвона,
А Ленин и Троцкий головками качают...
Буржуй  —  все-ж хозяин у трона!
Старую анархическую песню переделали в бессмыслицу.
Испытанно шарахнулись и прислонились к стене трое в щегольских пальто и шляпах, похожие на коммивояжеров.
— A-а, вон они!
— Кто?
— Буржуи! Вишь к стене тулятся. A-а, сволочи...  — мой сосед — один из партизанов Брянского отряда, демобилизованный солдат старой армии, скашивая в
сторону «коммивояжеров» горящие злобой глаза, кивнул головой.
Я спросил:
— Почему ты думаешь, что они буржуи?
— В шляпах и тросточки в руках!
Он поднял винтовку, прицелился и выстрелил.
Не попал.
«Коммивояжеры»-буржуи улепетывали полным ходом.
Махнул рукой:
— Душа с них вон! Ихнее счастье  —  нехай живут!
В центре города партизаны остановили извозчиков и разбились на группы.
Милиция исчезла.
Разгромили уголовный розыск: выбрасывали из окон столы, стулья, папки с делами.


Под черным знаменем
Выставили пулеметы.
Наш пулеметчик Гаврилюк лихо покручивал усы и чувствовал себя точно на празднике. Свой пулемет он нежно поглаживал рукой.
Прогнали с улиц публику.
Бедняги обыватели торопливо прятались в ближайшие подворотни и парадные под’езды.
Партизанским отрядам, захватившим город, попытались оказать организованное сопротивление серповские и бундовские дружины.
Но партизаны их окружили, и те сдались без выстрела.
Свое оружие серповцы и бундовцы складывали в кучу тут же на улице.
Каждый из партизанов мог взять себе любой револьвер, карабин или винтовку.
Максим Мордин нес связку наганов.
— Эй, Максим, где достал? — окликнули его.
Он махнул рукой:
— Идите, там жидов разоружают. Наберете сколько хотите!
Громили магазины.
Суматохой воспользовались «независимцы» — «Ассоциация независимых анархистов». Они именем партизанских отрядов освободили тюрьму.
Начались грабежи. Жители баррикадировали свои квартиры. Пахло погромом.
Представитель исполкома городского совета тов. Аверин пытался уговорить партизанов вернуться на станцию. Его едва не избили.
7 Под черным знаменем
97


М. Н. Чуднов
Кто-то из бакунинцев хвастался:
— Я ему все-таки раз по шее хорошо дал!
Положение восстановили товарищ «Александр» и анархист Барон.
В этом хаосе они ухитрились найти Сашку Щербача, Порубаева, Нефедова и уговорили их отозвать партизанов.
Социальная «резолюция»
Вечером в штабном вагоне нашего отряда, при свете оплывавшей от духоты стеариновой свечи, состоялось совещание — что делать дальше.
Сашка Щербач, очень возбужденный, выкрикивал свое «ххо! ххо!» Его успокаивали товарищ «Александр» и Ефим Брильон.
Володя «Гравер», Грач, Мордин, Нефедов. Порубаев, Гаврилюк, Лейхтенлейбле, партизаны оживленно и горячо спорили.
Горячие головы предлагали устроить в Екатеринославе «Варфоломеевскую ночь».
Составляли план:
— Взять машины; приготовить броневик; об’ехать буржуйские дома. Списки — кого расстрелять — приготовлены.
— Пустить кровь буржуям!
— Да здравствует социальная «резолюция!»
Шутили, смеялись:
— Товарищи, не грабить! Это революционный акт.


Под черным знаменем
— Куда повезем, где «шлепать» будем? — За вокзал, за вокзал!
Эх, буржуй, ты буржуй,
Куда ты топаешь?
За вокзал попадешь —
Пулю слопаешь!
— Ххо! В штаб Духонина на пополнение!
Расходившихся останавливали Ефим Брильон и товарищ «Александр».
— А тюрьму «независимцы» освободили, нашим, ведь, именем. Товарищи, ведь так нашим именем вообще уголовники воспользуются: грабежи, убийства будут!
— Сами не то уголовники, не то политические!
— Ишь святые нашлись!
— Кто за революцию, а я, братцы, за карман держусь!
Но трезвые и настойчивые голоса Ефима Брильона и товарища «Александра» сделали свое дело.
Да, к тому же, большинству партизанов после бурного дня хотелось спать, а было больше часа ночи.
«Варфоломеевскую ночь» решили отложить.
А не был бы поздний час, не хотелось бы спать  — эх, и плохо пришлось бы кое-кому из екатеринославцев!
До рассвета в городе раздавались одиночные выстрелы.
Это грабили частные квартиры выпущенные «независимцами» из тюрьмы уголовники.


М. Н. Чуднов
Чередник и чередниковцы
Утром на станции в зале третьего класса на полу валялись человек полтораста полураздетых, бледных и истощенных людей.
Это был вновь сформированный анархистский партизанский отряд товарища Чередника. Состоял он из «шпаны», выпущенной «независимцами» из тюрьмы.
Тут же бродил и сам Чередник — высокий, сутулый, сумрачный мужчина в серой папахе.
Он решал вопрос, как прокормить, обмундировать и вооружить людей, которых удалось собрать.
Толстый прыщавый матрос, которого никто не знал по имени или фамилии, а звали «Волгой» по надписи на ленточке матросской бескозырки и жена его  — мордастая баба в солдатских шароварах, сапогах, в гимнастерке и папахе, собирались формировать свой отряд и набирали добровольцев.
До вечера положение продолжало оставаться неопределенным.
Мы, черноморцы и бакунинцы, не знали, что будем делать дальше: воевать ли с буржуями в тылу или на фронте с наступающими немцами?
Мы находились в каком-то ослеплении.
По пути на фронт
Вечером погода испортилась. Шел холодный дождь со снегом. Мы сидели в вагонах и грелись у печей.
100


Под черным знаменем
Часов в десять из штаба фронта пришел Сашка Щербач:
— Ххо! ххо! Едем!
— Куда? Куда?
— Ххо! ххо! На фронт! Наши бегут от Долинской к Куцовке. Мы пойдем им на помощь!
— Ур-ра! Ур-ра!
Ночью наш эшелон вышел со станции Екатеринослав и пошел к фронту — в сторону Долинской.
Дорогой партизаны наши веселились во-всю.
Стежарь пел самые веселые и забористые куплеты:
Есть на юге городок,
Балтой он зовется:
Уютный, тихий уголок,
Славно там живется...
Эй, вы, турки-банабаки,
И что вы стали затевать:
Взяли пушки, взяли ружья
И пошли с нами воевать?
А Лехтенлейбле, принимая томные позы, закатывая глаза, выводил жиденьким тенорком:
Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спи-ит печа-аль.
Ниче-ево теперь не надо в-вам,
Ника-во теп-п-пе-рь не жаль...
Печь накалилась добела. Теплушка превратилась в духовку.
— Мы в Африке, мы в Африке! — выкрикивал самозабвенно Мордин.
101


М. Н. Чуднов
Порубаев сидел очень близко к огню. Ему казалось, что жар полезен для его простуженного горла.
Освещаемый отблесками пламени, он казался каким-то мифическим существом, выходцем из какой нибудь преисподней.
Остальные разделись догола и били вшей, которых много развелось у всех нас за время путешествия по железным дорогам. Кто не бил — плясал вокруг раскаленной печки дикий негритянский танец под хоровое пение залихватского «яблочко»:
Ээх, яблочко, куда ты котишься?
Ээх, мамочка, мне замуж хочется —
Да ни за штатского, ни за военного,
А за Распутина... благословенного...
Бронепоезд идет,
За ним  —  тачечка;
Мой муж комиссар,
А я... прачечка.
Ах, бог, ты мой бог,
Что ты ботаешь?
Ты на небе сидишь —
Не работаешь.
Матросы защищали
Геройски революцию
И аппетитно брали
С буржуев контрибуцию.
Угомонились только к рассвету.
102


Под черным знаменем
Встреча с заамурцами
25 марта мы простояли на станции Кривой Рог.
День выдался странный: как-будто и теплый — солнце светило и грело, и холодный — дул северный, пронизывающий ветер, заставлявший ежиться и плотнее закутываться.
В полдень вдали в степи, среди бугров, дозорные заметили облачко пыли.
Облачко приближалось и приближалось.
Едва Не поднялась паника.
Думали — гайдамаки.
Наконец, выяснилось.
Шла кавалерия. На солнце било в глаза и угадать, кто это: свои ли, гайдамаки, ли или немцы — не было возможности.
Панику предотвратил Порубаев. Он вышел из штабного вагона хмурый, сосредоточенный, с наганом в руке.
Он приказал на всякий случай выйти всем из вагонов и залечь цепью вдоль железнодорожной насыпи.
Когда кавалерия подошла ближе, рассмотрели: как-будто шли свои.
Да, это были свои. Хотя и не совсем...
Это возвращались с германского фронта триста человек  — остатки старой армии — одного из полков заамурской конной пограничной дивизии.
Они шли походным порядком из-под Каменец-Подольска.


М. Н. Чуднов
От них мы узнали, что немцы заняли станцию Долинскую.
Но самым интересным было сообщение, что линия фронта проходит между станциями Долинской и Висунью, — первой станцией от Долинской в сторону Кривого Рога.
— Идемте с нами воевать против немцев, — предложил заамурцам Сашка Щербач.
— Нет, мы уж навоевались, — ответил иронически кто-то из заамурцев. — Теперь ваша очередь — вы повоюйте!
— Куда-ж вы, братцы, прете? — спрашивали партизаны заамурцев. — Неужели в сбои дальние заамурские места?
— Куда начальство прикажет!
— Нету, братцы, теперь никакого начальства, — убеждали их.  —  Теперь, братцы, везде анархия — мать порядка!
— Ничего, — отвечали заамурцы уклончиво. — Найдем какое-никакое, хоть завалящее.
Они напоили своих коней и двинулись дальше, исчезнув за холмами.
— Разоружить их следовало, — подумал вслух Порубаев.  — Унтерье одно. Контр-революционная шатия какая-то.
Но потом махнул рукой:
— Ну, да душа с них вон! Еще расшибут, черти, отряд наш, — и с немцами повоевать не придется.
Кто-то удивился:
— Почему это их немцы не трогают?
104


Под черным знаменем
— Они — старая армия. А старая армия мир заключила. Их не трогают — они по домам расходятся.
— А мы?
— А мы  —  новая армия, революционная. Наше дело немцев не допускать. Мы украинскими считаемся.
— Непонятно!
— Тут и понимать нечего: Россия мир заключила с условием, что Украину немцы займут. А мы их не допустить хотим. Народное восстание делаем... Вот и все!
— Это, конечно, понятно!
— А почему это Кривой Рог Криворожской республикой называется?
— А потому, что надежда есть — раз эта республика не украинская, немцы не будут занимать ее.
— Ну, будет он, немец, смотреть!
— А это мы посмотрим!
Тра-та-та!.. Тра-та-та!
К вечеру мороз усилился.
Часов в 7 или 8 вечера наш эшелон отправился на ст. Висунь, — на передовые позиции.
Я стоял на посту на площадке крайнего вагона, в руках держал винтовку. Рядом со мною на своем деревянном сундучке сидел кондуктор.
В теплушке Гаврилюк проверял исправность пулеметов:
Тра-та-та-та-та-та-та!..
Тра-та-та-та-та-та-та!..
105


М. Н. Чуднов
Пули со свистом уносились в ночную тьму, куда-то в овраги.
Я беседовал с кондуктором о революции, коммунизме, Ленине, анархизме и контрреволюции.
Он слушал меня внимательно.
Когда я кончил, он задал мне вопрос:
— А вы уверены, что при анархическом строе будет так, как в книжках расписывают?
Этот вопрос застал меня врасплох. Я замялся.
— Собственно говоря, как же, конечно!
Кондуктор тяжко вздохнул и ничего не ответил.
Кто его знает о чем он думал!


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
БОЙ ПОД ДОЛИНСКОЙ
Станция Висунь
На маленькой, глухой и грязной станции Висунь стояли семь партизанских отрядов: Гребенковский, Елисаветградский, Одесский, Херсонский, Криворожский, Черноморский и имени Бакунина. Все  —  в трех эшелонах.
Долинскую сдали немцам 24 марта после боя под станцией Куцовкой. Заамурцы сообщили нам правильные сведения.
Отступили красные партизанские отряды столь стремительно, что не задержались даже на таком важном в стратегическом отношении пункте, как большая узловая станция Долинская. Все это наделала паника.
Только в Висуни опомнились.
Я поднялся на верх водоразборной башни и осмотрел окрестности.
У выходных стрелок стоял отбитый в декабре 1917 года в Екатеринославе у петлюровцев неисправный бронеавтомобиль «Иван Гонта».
107


М. Н. Чуднов
Его выставили на страх врагам.
Сашка Щербач как-то рассказал историю его захвата:
— Отняли мы его (у петлюровцев), а они несколько дней подряд здорово кипятились — к нам в «федерацию» прибегали:
«Добродню антихристы, отдайте тий самотяг, що с бронею!»
На двух самодельных бронеплощадках стояли трехдюймовые орудия, обложенные мешками с песком.
Влево от выходных стрелок была путевая будка. Дальше — семафор. Еще дальше, по обе стороны железнодорожного пути, точно аллея — два ряда деревьев: первая снегозаградительная посадка. За ней, на гребне холма, вторая посадка. Между этими снегозаградительными посадками в лощине спрятался раз’езд. На раз’езде (я это знал) сидел наш передовой дозор. Он по телефону сообщал все, что узнавал о передвижениях противника. За второй посадкой — совсем на горизонте — виднелась, как в тумане, Долинская.
Я видел клубы дыма: то дымились русские паровозы, попавшие в руки немцев. Дальше, дальше влево куда-то уходили к горизонту телеграфные столбы. То была железнодорожная линия на Николаев. Я посмотрел по карте: станции, раз’езды и полустанки — Писанка, Ново-Даниловка, Казанка, Добровольский, Новый Буг, Водопой, Николаев.
Мы знали, что под Николаевом проходила линия фронта  —  крайний левый фланг.
108


Под черным знаменем
В аппаратной
Два дня — 26 и 27 марта — стояли сильные морозы и бушевала мятель. Снегом занесло пути, вагоны, станционные здания, шипевшие, дымившиеся, все время стоявшие под парами, наготове, паровозы.
Партизаны отсиживались в вагонах. Беспрерывно топили печи.
Я еще раз поднялся на водоразборную башню, но весь горизонт был затянут белой мутью и было странно думать, что за этой мутью — враг.
На станции, в единственной большой комнате, заменявшей залы всех трех классов, топилась большая печь. Сюда приходили погреться и покурить.
В дежурной отсиживались и отогревались кондуктора, машинисты, кочегары и смазчики.
Теплее всего было в аппаратной. Комендант станции Висунь, товарищ Шпак  —  маленький человечек с колючим лицом, сидел возле дежурного телеграфиста, который читал ему выходившие из аппарата ленты. Шпак принимал распоряжения штаба Первой армии и передавал в Кривой Рог и Екатеринослав донесения командовавшего группой отрядов, стоявших в Висуни, матроса Ревуцкого.
Часто в аппаратную наведывался и сам Ревуцкий. Строго поджимая губы, он выслушивал доклады Шпака и тут же диктовал ответы или вызывал для переговоров к прямому проводу начальника оперативного отдела штаба Первой армии.
109


М. Н. Чуднов
Отряды, защищавшие Висунь, именовались «группой войск Долинского направления» и входили в состав Первой армии, которой командовал т. Эрман.
Шальная смерть
28-го ветер утих. Выглянуло солнце.
Пути ожили. Партизаны высыпали из вагонов.
Так хорошо было размяться после Невольного двухдневного нудного сидения в вагонах.
Вдоль железнодорожной насыпи лихо носился какой-то кавалерист в заломленной и сдвинутой на затылок папахе и на всем скаку палил в воздух из обреза.
Так он выражал свой восторг по поводу наступления хорошей погоды.
Выпалил несколько раз.
И, о ужас!
— Ай, ай, товарищи, он Ваську убил! — вдруг поднялся крик.
Шальная пуля угодила одному из партизанов Гребенковского отряда прямо в лоб. Убила наповал.
Труп лежал на снегу у рельс, и кровь текла, оттаивая снег и образовывая вокруг головы лужицу сукровицы.
Прибежал Шпак  —  комендант.
Начал матерно ругаться:
— Что вы, сволочи, бодай вы сдохли, джигитовку затеяли дуросветскую, в людей стреляете. Вот человека убили! Как теперь его хоронить, когда земля


Под черным знаменем
мерзлая! Чорт бы вас позабирал с потрохами  —  людям работу задали!
Лихо скакавший кавалерист под’ехал к убитому сконфуженный:
—  Смотри,  —  удивлялся он, — прямо в лоб попал. Я-ж его и не думал! Надо хвершала позвать!
Закричали.
— Хвершала! Хвершала!
Прибежал фельдшер.
Ткнул труп носком сапога.
— В переносье пуля попала. Такой мигрень никакой электризацией не вылечить!
— Лечи, дурья голова! Не рассуждай! — заорал на него Шпак.
Фельдшер окрысился:
— Чего его лечить, когда он мертвее бросового лаптя!
— Сволочи, — заорал снова Шпак, на этот раз на лихого кавалериста, — за беспричинную стрельбу к стенке вас ставить надо, гадов!
Лихой кавалерист свистнул и от’ехал в сторону.
Через полчаса у дверей станции появилось об’явление:
С согласия штаба беспричинную стрельбу категорически воспрещаю  —  комендант Шпак
111


M. H. Чуднов
Получение диспозиции
Ревуцкий получил из штаба армии такой приказ. Предлагалось: во-первых, послать в селение Казанку несколько деятельных товарищей, которые бы сформировали Казанский партизанский отряд, во-вторых, всеми силами перейти в наступление и отбить у немцев станцию Долинскую.
Приводилась диспозиция: такой-то отряд выходит в таком-то часу и наступает по такому-то направлению.
В Казанку было решено послать Ефима Брильона (от черноморцев) и Давида (от одесситов). С ними 12 человек партизанов с пулеметом.
— Там с буржуев контрибуцию соберете! — дал им совет на дорогу Сашка Щербач.
Посланные в Казанку, чуть ли не в один голос, дружно ответили ему:
— А то как же!
Перебежчики братья Пренько
Часа в четыре дня наши разведчики привели двух неизвестных, задержанных у выходной стрелки. Их повели в штаб допрашивать.
Они назвались братьями Преньками, жителями Долинской.
Старший Пренько, бывший прапорщик старой армии, об’яснил, что перед приходом немцев он служил


Под черным знаменем
инструктором Красной гвардии, и потому, боясь преследований со стороны немцев и петлюровцев, бежал. Партизанские отряды, по его словам, столь стремительно отступили из-под Куцовки, что он не успел одновременно эвакуироваться вместе с ними, отстал. Основная его профессия — сельский учитель.
Младший Пренько, парнишка лет 18-ти, ушел с братом просто за компанию.
Они дали сведения о противнике.
По их словам, на станции Долинской стояли два эшелона: один — немцев, другой — австрийцев. Ведут и те и другие себя беспечно, не выставляя даже дозоров. Часовые только у составов и на станции. Представлялся удобный случай напасть на них врасплох.
Братьев выслушали и сообщенное ими по прямому проводу передали в Кривой Рог — в штаб Первой армии. К ним же приставили часового и поместили их в комнате начальника станции рядом с аппаратной.
Меня назначают комендантом
Вечером в теплушку, в которой вместе с другими партизанами помещался я, заглянул Сашка Щербач.
Окликнул меня по фамилии:
— Ты здесь?
— В чем дело? — отозвался я.
— Вали-ка на станцию! Тебя соединенный штаб Назначил комендантом. Сейчас там тебе мандат пишут. Ххо! Ххо!


М. Н. Чуднов
— Да там Шпак есть!
— Ххо! Ххо! Шпак уезжает в командировку!
Я пошел на станцию в аппаратную. Шпак диктовал телеграфисту какую-то депешу.
Я обратился к Шпаку:
— Меня соединенный штаб назначил комендантом.
— A-а, заместитель! — отозвался Шпак. — Добре, добре.  —  Шпак, видимо, был доволен. — Я то с вами немного побуду, чтоб вы у курс дела вошли.
Никогда до того ни к каким железнодорожным станциям я не имел никакого отношения и не имел представления о правах и обязанностях станционного начальства. Не знал и обязанностей коменданта... А тут, вдруг, у меня появилось множество забот. Ко мне обращались за распоряжениями, приказаниями и раз’яснениями. Приходили, машинисты, кондуктора, смазчики. Истопники, просили продуктов, свечей, керосину. Почти неотлучно приходилось сидеть у телеграфного аппарата.
Большебородый дядя в кожухе привязался ко мне с просьбой о выдаче разрешения на проезд в Кривой Рог с воинским эшелоном:
— Господин товарищ комендант! — молил он слезно.  — У меня там в больнице жинка рожает!
Я отмахивался, а он ходил за мною по пятам и скулил.
Я, увы, даже не знал, имею ли я право выдавать ему пропуск.
Продуктов не было. Из ресурсов станции я мог располагать только свечами и керосином.


Под черным знаменем
Не желая оставлять людей голодными и недовольными, я посылал их с записками к нашему отрядному каптеру Яшке, и он выдавал пайки.
Шпак наводил порядки при помощи матерной ругани и угроз. Орал, топал ногами. Я же не умел этого делать, и меня слушались плоховато.
Толстый, сивоусый, похожий на Тараса Бульбу, начальник станции выпросил шаровары.
Пришлось дать записку Яшке каптеру.
Я присматривался к этим новым для меня людям: машинистам, кочегарам, смазчикам, телеграфистам стрелочникам, дежурным по станции. Заведенная машина вертелась: все они держались старой дисциплины, работали не за страх, а за совесть. Какими смешными и нелепыми мне показались рассуждения на тему о том, что железные дороги просто-напросто, мол, надо передать для эксплоатации железнодоржникам. Я стал понимать: железнодорожники  —  только винтики огромной и сложной государственной машины, которые не могут существовать сами по себе и управлять сами собою.
Мне нравился один из телеграфистов  —  энергичный, веселый, со смелым, открытым взглядом. Он оказался бывшим матросом Черноморского флота, только недавно вернувшимся на родину.
Я как-то спросил кондуктора:
— Неужели вы и в бой ходите с эшелонами, которые сопровождаете?
— А то как же! — ответил он просто. — Мы, ведь, тоже на своем посту. Ha-днях под Куцовкой на броне-


М. Н. Чуднов
площадке снарядом убило машиниста и поранило двух кондукторов.
Преньки уезжают
Удивил меня перебежчик, прапорщик Пренько. Он не знал, что его ожидает впереди: может быть, расстрел. Но он часто вынимал из кармана записную книжку и записывал поразившие его выражения, обороты речи, рассказы о разных случаях, которые он слышал от партизанов, заходивших в комнату начальника станции и болтавших с часовым.
Я спросил его:
— Зачем вы это записываете?
Он ответил восторженно:
— Эх, товарищ комендант, если бы вы только понимали. Ведь, новый быт и новая жизнь нарождаются. Сейчас, как никогда, надо вести записи. Был бы сейчас жив Даль — сколько бы ему работы было.
В то время Шпак еще не уехал, и я спросил его:
— А что же решено сделать с этими двумя задержанными?
— А чорт их знает, — почесал в затылке Шпак. — В штабе так говорили: проиграем бой — значит, наврали они, расстрелять, а выиграем — ихнее счастье  — отпустим. А теперь — вы комендант. Как хотите, так и делайте! Можете хоть зараз в расход пустить, можете отпустить!
Ночью состав из нескольких вагонов отправлялся в Долгинцево.
116


Под черным знаменем
Я вывел братьев Пренько, часового отпустил и, устроив их в вагон, сказал:
— Вот вам записка на беспрепятственный проезд. Поезжайте, всего наилучшего!
Они горячо поблагодарили меня и пожали руку.
Больше я их никогда не встречал.
Перед  боем
Глубокой ночью из штаба армии пришла депеша с приказанием утром перейти в наступление и взять Долинскую.
27 марта, на рассвете, в штабе отрядов — у Ревуцкого — состоялось совещание. Присутствовали командиры всех отрядов.
Распределялись роли каждого отряда, согласно диспозиции.
Левым флангом должен был руководить Порубаев, правым — Ревуцкий.
Мне, как коменданту района, поручалась борьба с дезертирством, внезапными набегами противника, посылка пополнений, снарядов, продовольствия и патронов.
Получили известие от Ефима и Давида из Казанки.
У них дела шли отлично. Они сформировали из добровольцев небольшой отряд и обложили контрибуцией местную буржуазию.
Прислали отпечатанные в типографии свои воззвания к населению, подписанные «Ефим и Давид».
117


М. Н. Чуднов
Просили доставить для вновь сформированного отряда два пулемета и восемьдесят винтовок.
— Так не подгадим, ребята, — сказал, закрывая совещание, Ревуцкий. Глаза его горели решимостью. Он строже обычного поджал губы. — Мы боремся за революцию!
— Правильно, правильно! — вразброд ответили командиры отрядов. — Не бойся, не подгадим!
Они один за другим выходили из вагона, а Ревуцкий, став у выхода, пытливо вглядывался в лицо каждого из них.
Последним из вагона вышел Порубаев. Он задержался и, встретившись взглядом с Ревуцким, прохрипел:
— Ничего, ничего, браток!.. Не впервой!
Ревуцкий молча пожал ему руку.
— Хочу победы! — произнес он с решимостью, необычайно страстно. — Хочу!
— Всякий хочет! — вздохнул Порубаев.
Он казался очень усталым.
Вперед, товарищи!
Ах, какой радостный весенний день выдался! В степи, под жаркими лучами солнца, дотаивал последний снег. И в такую прекрасную погоду надо было итти в наступление.
118


Под черным знаменем
Часам к девяти все отряды построились в довольно неуклюжую и куцую колонну. Из семи отрядов набралось не более 200 человек.
В Казанку послали тачанку с пулеметами, винтовками и несколькими конными партизанами в виде охраны.
Ефиму и Давиду предписывалось со вновь сформированным Казанским отрядом ударить на Долинскую со стороны Казанки.
Тачанка и конные уехали.
Но не успела тачанка от’ехать и на несколько сот шагов как со стороны Долинской в направлении к Казанке по степи поплыл дымок.
Взобрались на водоразборную башню и посмотрели в бинокль: немецкий бронепоезд шел к раз’езду Писанки.
Это спутывало наши карты.
— Вернуть, вернуть тачанку!  —  приказал Ревуцкий.
— Куда там! Безнадежно.
Вслед за тачанкой кинулись конные.
Не догнали.
Выкатили два орудия.
— Открыть стрельбу!
Наводили орудия опытные наводчики: старые, царской службы. С водоразборной башни корректировали стрельбу.
— Ббуммм-фррр! Буммм-фррр! — понеслись первые два снаряда.
Первый дал недолет, — второй — перелет.
Громыхнули еще несколько выстрелов.
119


М. Н. Чуднов
Третий снаряд взорвался в нескольких шагах от немецкого паровоза, разворотил путь. Четвертый зажег товарный вагон.
Немецкий бронепоезд полным ходом пошел назад в Долинскую.
— Уррра!..  — кричали с водоразборной башни артиллеристы и партизаны, стоявшие возле орудий.
Удача приподняла настроение. Ее понимали как доброе предзнаменование.
Колонна подтянулась.
— Вперед, товарищи! — скомандовал Ревуцкий. Партизаны с трудом зашагали по вязкой грязи. Передние затянули:
Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе...
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе!..
Я распростился со своим товарищем Сергеем, который уходил с колонной, с Сашкой Щербаном, Порубаевым, Володей «Гравером», Мординым, Яшкой Стежарем, Гаврилюком, Нефедовым, Грачом. Поднялся на водоразборную башню. Посмотрел в бинокль. Долго искал, наконец, нашел: группка в двести человек как бы расстаяла, растворилась в просторе оттаявшей и побуревшей степи.
Далеко на горизонте — в Долинской — дымились немецкие паровозы.
Когда колонна скрылась за холмами, я спустился вниз, пошел в аппаратную и передал в штаб армии:
«В наступление вышли».
120


Под черным знаменем
На водоразборной башне
Проходили час, другой, третий, четвертый...
Никаких известий от отрядов, ушедших в наступление на Долинскую, я не получал. Они точно сгинули в буром степном просторе.
И погода начинала портиться. Небо затягивали похожие на серую вату лохматые облака. От земли поднимался легкий туман. Скрылось за облаками солнце.
На водоразборную башню я посадил часового-наблюдателя, а под башней поставил двух подчасков. Обо всем виденном и замеченном часовой должен был немедленно через подчасков доносить мне.
И сам я часто наведывался.
— Ну, что нового? — справлялся я.
Часовой-наблюдатель, солдат старой армии какого-то семьсот с лишним номера пехотного полка, из ополченцев, неизменно равнодушным тоном отвечал: — Чаво?
— Нового что? — переспрашивал я.
— Ничаво не видать!
Он вытаскивал пачку махорки, корявыми пальцами крутил «козью ножку» и закуривал.
Воин этот совсем не имел воинственного вида: мужицкая бороденка его свалялась в войлок, поношенная серая папаха из искусственной мерлушки с’ехала набок, а откидные наушники с оборванными завязками висели беспомощно, точно к папахе были пришиты не наушники, а отрезанные от телогрейки рукава.


M. Н. Чуднов
Я спросил его:
— А почему ты не пошел со своим отрядом?
— Мы в лезерве оставленные, — ответил он.
— Ты, что же это, из старой армии не демобилизовался, что ли?
— Чаво?
— Почему домой не уехал, а на фронте воевать остался?
Почесав за ухом и плюнув на пол, он ответил:
— Навоевать-то навоевался, да итить-то некуды. Погорело мое хозяйство. Кормют люди  —  вот и езжу за ими.
— Так ты, того, посматривай. Если что — подчаска посылай.
— Чаво?
— Если что, говорю подчаска посылай.
Он снова почесал за ухом и успокоил меня:
— А то как же! Ежели что. Ты не сумлевайся. Ясное дело — подчаска!
Дважды меня запрашивал штаб армии о положении дел, но оба раза нечего было ответить.
Немецкий аэроплан
— Вызовите Кривой Рог, — предложил я телеграфисту. Он начал что-то поспешно выстукивать ключом: та-та, та-та, та-та... Вероятно вызов.
В этот момент в аппаратную ворвался один из подчасков с глазами, вылезшими на лоб, и истошным криком:


Под черным знаменем
—  Ероплан, товарищ комендант, ероплан, ероплан, немецкий ероплан!
Я выбежал на станционную платформу. Велел приготовиться к отпору.
Немецкий самолет летел от Долинской низко-низко вдоль полотна железной дороги.
Человек пятнадцать послушались меня, зарядили винтовки и спокойно ждали.
Остальные же начали метаться по станции. Часть побежала в степь.
Когда немецкий самолет стал кружиться над станцией, паника увеличилась. Боялись, что он начнет сбрасывать бомбы. Обстреливали его недружно.
— Залпами, залпами надо, — кричал я, но ни мои угрозы наганом, ни ругань не помогали. Машинисты, поездная прислуга и кочегары  —  все бежали в степь.
У меня мелькнула мысль, что бомба может попасть в провода и прервать сообщение. Поэтому я поспешил предупредить штаб армии.
Дежурный по станции и телеграфист оставались на своих местах. Телеграфист, бывший матрос, кстати, уже связался с Кривым Рогом.
Он начал выстукивать мое донесение, а я обернулся к дежурному по станции и, стараясь казаться спокойным, спросил его:
— Не боитесь?
Дежурный по станции стоял, прислонившись спиной к стоячей кирпичной, покрытой листовым железом печи.
— Я у печки стою! — ответил он.
123


М. Н. Чуднов
— Ну, ведь, все равно попадет бомба в здание станции — убьет и у печки!
Немецкий самолет покружился, покружился над нами и улетел обратно в Долинскую. Видно выяснил все, что ему было нужно.
— Улетел!
Все вздохнули свободно. Возвращались на свои места бежавшие в степь. Они были сконфужены.
«Лев Грозный» под обстрелом
По какому-то делу я забежал в свой вагон.
Никого не было, но я услыхал протяжные вздохи  — тяжкие-тяжкие.
— Кто там стонет? — спросил я.
— Ой, ой, это я! Я — дежурный!
Под скамейкой лежал Лейба Лейхтенлейбле, он же «Лев Грозный».
— Ты чего здесь валяешься? — удивился я. Его физиономия, сморщенная и. жалкая, выглядела так комично, что я не мог удержаться от смеха. — А ну, вылезай!
— Ой, ой, — жалобно зачастил Лейхтенлейбле. — Ради бога, пожалуйста, дайте мне отседа уехать. Я не хочу!
— Чего не хочешь?
— Воевать!
— А какого чорта ехал сюда?
— Просто, можно сказать, на свою голову!


Под черным знаменем
— Да не бойся! Аэроплан улетел!
Лейхтенлейбле заметно повеселел.
— Рано радоваться, — разочаровал его я. — Зато немцы нас обошли и в кольцо взяли. Все равно, брат, погибать!
— Вы шутите?
— Какие могут быть шутки!
Но я, конечно, шутил. На самом деле я ничего не знал о положении фронта, даже не знал, что происходило под Долинской.
Что же под Долинской?
Около шести часов вечера первыми вернулись в Висунь раненые партизаны Гребенковского отряда.
Они рассказали, что передним цепям удалось оттеснить немцев и ворваться в поселок.
Обычно раненые бывают первыми паникерами и склонны положение вещей выставлять в самом невыгодном и мрачном свете. Поэтому я решил, что бой выигран и послал в штаб армии краткое донесение:
«В пять часов дня соединенные отряды оттеснили немцев и ворвались в Долинскую».
Подробности боя
Один за другим возвращались из-под Долинской отряды и отдельные партизаны.
125


M. Н. Чуднов
А часов около одиннадцати ночи с руганью вернулся и мой товарищ Сергей.
Он рассказал подробности.
Когда утром соединенные отряды отошли от Висуни километров на пять, штаб затеял новое совещание — куда, кому и какому отряду итти дальше?
Дело в том, что орудия завязли в грязи и их пришлось оставить, а это нарушало планы диспозиции..
Одни предлагали податься в сторону Казанки и совместно с Казанским отрядом нанести удар общими силами.
Ревуцкий, который любил рубить с плеча, предложил бить немцев в лоб — наступать прямо на Долинскую и удивить их дерзостью.
Его план был принят.
Рассыпались в цепь.
Гребенковцы с Ревуцким пошли на правый фланг, в центре во главе с Порубаевым остались в качестве ударного ядра черноморцы и бакунинцы, а на левый фланг двинулись остальные отряды.
Растянувшись цепью, шли несколько километров.
Никто не знал, сколько осталось до Долинской. Одни говорили 12, другие—14, а кто и 18.
Итти было очень тяжело: ноги скользили и вязли в грязи.
К трем часам дня не дошли до Долинской километра два или полтора. Уже ясно были видны дома поселка и станционные сооружения. На путях стояли неприятельские эшелоны. Можно было пересчитать число вагонов и паровозов.
126


Под черным знаменем
Гребенковцы двинулись в обход Долинской с правого фланга. Им даже удалось неожиданно для немцев ворваться в поселок. А черноморцев и бакунинцев остановил сосредоточенный винтовочный и пулеметный огонь.
Немцы засели в заранее приготовленных окопах.
Черноморско-бакунинская цепь повалилась в грязь. Окопаться было нечем. Почти ни у кого не имелось шанцевого инструмента: лопаток или кирок.
Немцы выдерживали цепь под сосредоточенным пулеметным и винтовочным огнем, никому не давая подняться. Эта машинная настойчивость и пунктуальность била по нервам.
Сашка Щербач и Порубаев оставили цепь на произвол судьбы и ушли к раз’езду.
Впопыхах Сашка бросил свой тулуп. Его поднял черноморец Ваня Плешков и надел на себя.
В цепи, когда оглядывались, видели тулуп и, принимая Плешкова за Сашку, успокаивались.
Сашка и Порубаев сидели в будке путевого сторожа и переругивались, попрекая один другого, что бросили цепь.
Только когда стемнело, черноморцы и бакунинцы отползли назад. Кое-как удалось отступить и бывшим на левом и правом флангах.
Казанский отряд на поддержку не пришел.
Партизаны упали духом. Многие говорили:
— Чего там! Бросай волынку, да вали в тыл!
Взбешенный неудачей, Ревуцкий грозил назавтра увести свои отряды.
127


М. Н. Чуднов
— Я не желаю иметь дело со шкурниками и трусами! — кричал он, намекая на Сашку Щербача и Порубаева.
Поведение Порубаева обсуждалось на все лады. Авторитет его упал.
Как-то не верилось, что он, Алексей Порубаев, георгиевский кавалер, герой боев под Бахчисараем и
Альмою, мог быть трусом, покинуть свой отряд в критическую минуту и уйти в тыл.
* * *
Ночь прошла спокойно.
Возвращались отставшие и раненые.
Под утро кое-как удалось выволочь орудия из грязи и доставить обратно в Висунь.
Расстрел
Утром на тачанке приехали из Казанки кавалеристы — от Ефима и Давида. Привезли в подарок черноморскому отряду боченок меду (это Ефим Брильон постарался) и двух неизвестных в военной форме, пойманных в степи.
При допросе один из них назвался поручиком артиллерии старой армии Гаусманом, а другой — его товарищем Алексеевым. Оба оказались жителями Казанки.
Почему очутились в степи, толково об’яснить не могли.


Под черным знаменем
Явилось подозрение, что они перебегали к немцам.
Их увели в штаб.
Я в это время пришел туда по какому-то делу.
Допрашивал задержанных Ревуцкий. Порубаев сидел в стороне и, барабаня пальцами по столику, слушал.
Ревуцкий матерно ругался:
— А такие-сякие, гады, стервы, попались! Ты-ы офицер? — ткнул он Гаусмана.
— Был офицером.
— A-а, белоручка! Ты-ы, — ткнул он на другого.
— Я был вольноопределяющимся.
— A-а, гады, сволочи! Что делали в степи? Уж вы не немцев ли приглашать ходили? A-а, гады? Или к Корнилову пробирались?
— Товарищ, не ругайтесь! — твердо ответил Гаусман. — Мы не имели намерения причинить вам вред. Мы просто, когда ваши приехали в Казанку, ушли в степь, потому что боялись, думали, что нас расстреляют.
— Недаром боялись! Значит совесть была не чиста!
— Нет, совесть у нас чиста!
— Сволочи, стервы, молчать! — заревел Ревуцкий и изо всей силы стукнул кулаком по столику. — Уж мы вашего брата не мало в Севастополе в подводное плавание пустили. Расстрелять гадов белогвардейцев!
Порубаев кивнул головой и добавил:
— Душ-ша с них вон!
Задержанных схватили сзади..
— Тащи их!
Под черным знаменем
129


М. Н. Чуднов
В дверях мелькнуло побелевшее от страха лицо Гаусмана.
— Товарищи, — пытался что-то крикнуть он. — Я... я... меня на фронте солдаты выбрали командиром батареи... Я... я...
Обернулся к Ревуцкому и умоляющими, полными слез глазами смотрел на него.
— Тащи, тащи!
— Да надо бы с ними разобраться, — обратился я к Порубаеву. — В Казанке справки навести.
— И так разобрались! —  ответил он сухо.
Гаусмана и Алексеева расстреляли за путями, в степи.
Когда я пришел туда, их трупы окружили партизаны.
— Кадеты, — говорили они. — Немецкие шпионы. Принесли, лопаты и начали копать могилу.
Мокроусов и мокроусовцы
Из штаба армии пришло телеграфное извещение об отбытии из Кривого Рога в Висунь Черноморского партизанского революционного отряда под командой Мокроусова.
Мокроусовский отряд (тоже «черноморский», его иногда путали с нашим «черноморским»-анархистов) состоял из матросов Черноморского флота. Отряд этот бывал неоднократно в боях и доказал свою боеспособность, — разгромил белогвардейцев в декабре 1917 г.
130


Под черным знаменем
под Белгородом и в январе 1918 года в Крыму под Альмой.
Перед прибытием к нам мокроусовцы храбро дрались с калединцами под Зверевом, ст. Александро-Грушевской, Новочеркасском и зарекомендовали себя одной из лучших частей армии Южного фронта.
Они имели свою артиллерию и бронепоезд, специально для них оборудованный на севастопольском портовом заводе.
Это известие подняло дух.
Прибытия мокроусовцев ждали с нетерпением.
Они прибыли часов в 12 дня. Их было около 200 человек.
Чувствовалась спайка, товарищеская дисциплина. Ведь, все они были матросами и зачастую служили на одних и тех же судах. Знали друг друга по нескольку лет.
И обмундированы мокроусовцы были однообразно во все новенькое, матросское. Не то, что наш и другие отряды!
Сам Мокроусов из своего вагона показывался редко.
Во всем его заменял помощник — начальник штаба — морской кондуктор, рябой и с серьгой в мочке левого уха. Ему партизаны дали кличку «Чигирь».
Всегда затянутый по всем правилам, прямой, на вытяжку, старый служака, «Чигирь» и других подтягивал. Невольно, глядя на него, думалось: «Ну, такой дисциплинку сумеет поддержать!»
«Чигирь» неутомимо носился по станции из штаба одного отряда в другой, ездил в поселок, хлопотал,
131


М. Н. Чуднов
распоряжался, добывал продукты для своего отряда. Разговоры с Сашкой Щербачом и другими командирами отрядов «Чигирь» вел таким тоном, что они невольно чувствовали себя перед ним мальчишками и бегали на посылках.
До вечера Мокроусов из своего вагона не выходил (намеренно или нет — трудно сказать). Это обстоятельство дало повод окружить его ореолом некоторой таинственности.
Говорили:
«Мокроусов! Это, брат, во-о! Парень он — ого! Одним словом, свой. Любят его наши ребята».
Ночное совещание
Часов в восемь вечера в домике путевого сторожа я застал совещание.
Присутствовали: Мокроусов, «Чигирь», Порубаев, Нефедов, Грач, Мордин, Сашка Щербач.
Они сидели за столом и ели жареного поросенка, запивая его разведенным водою спиртом.
В углу, под иконою Николая-чудотворца горела розовая лампадка, мигал фитилек, качались причудливые тени, и черные блики ложились на стол и лица присутствовавших.
Хозяйка, жена путевого сторожа, толстая баба с выпяченным беременным животом, стояла у печи и кланялась, когда ей подносили чашку. На печи возились ребятишки.
132


Под черным знаменем
К Мокроусову все относились с уважением, кое-кто даже подобострастно.
Называли его по имени и отчеству и прислушивались к суждениям.
Он задумчиво сидел в почетном углу под иконами и лампадкой, искоса посматривая на соседей и наблюдая за выражением их лиц. (У него была привычка не прямо смотреть, а бросать взгляды). Он казался вялым, точно усталым.
— Ну, как же, Алексей Васильевич, — лебезил перед ним Сашка Щербач. — Разве же можно было вынести такой пулеметный обстрел!
Я услышал продолжение разговора.
Лицо Мокроусова вдруг оживилось. Вздрогнули подстриженные усики. Скривив презрительно губы, он грубо и резко перебил Сашкины излияния:
— А чего ты бегал и полушубок бросил, на раз’езде в будке прятался, а?
— Алексей Васильевич! Ххо! Ххо! — Сашка ударил себя в грудь. — Накажи меня бог!
Сашкины глаза были похожи на фальшивые двугривенные.
— Сволочь ты! — сказал Мокроусов тихо, но внятно. — Мокрохвостая сволочь. А от тебя, старик, — он обратился к Порубаеву, — я не ожидал такого дека... Эх, ты! Не думал я, что с тобой такое случиться может!
Порубаев готов был от стыда сквозь землю провалиться.
Остальные сидели, потупив головы.
133


М. Н. Чуднов
— Ну, пейте, что-ж вы не пьете! — примирительно сказал Мокроусов, чтобы сгладить впечатление от резких слов. — Я к тому говорю, чтоб не повторилась такая история больше. Вы, первым долгом, никогда не должны забывать, что вы революционеры! А вы это в тылу, как будто, хорошо помните, а на фронте, когда жареный петух вам зад клевать начинает,  —  в кусты!
— Расстреляй меня на месте, как собаку!  —  срывая с борта кожаной куртки георгиевскую ленточку, прохрипел, не поднимая головы, Порубаев. — Если такое со мной повторится — расстреляй, как собаку! — И он заговорил страстным топотом:  —  Я сейчас, может, готов голову свою на рельсы положить, готов с голыми руками на немцев итти. Да поздно!.. Эхх!..
Мне стало жаль Порубаева.
Я понимал, что слова эти — из глубины его сердца. Тронул за плечо.
Мне хотелось сказать, что-нибудь утешительное. Но я не успел.
Он успокоился и обернулся ко мне:
— A-а, это ты? Ну, что-ж, садись, наливай себе!
Я не стал пить. Я был на ногах вторые сутки, совсем не ложась. Боялся, что после водки в теплой аппаратной не смогу бороться со сном.
Просидели, разговаривая, еще минут пятнадцать.
Я понял, что принято какое-то решение. Но какое именно — не мог понять.
Стали расходиться.
Мокроусов, уходя, сунул хозяйке несколько керенок. Та, кланяясь ему в пояс, благодарила.
134


Под черным знаменем
Мокроусов поморщился:
— Брось, тетка! — оказал он брезгливо. — Я не икона! — Обернувшись и показав на лампадку и Николая-чудотворца, добавил: — Ему ты, видать, привыкла кланяться, а мне не надо. Я за то борюсь, милая, чтоб никому никто не должен был кланяться!
— Она несознательная! — подобострастно поддакнул ему Сашка Щербач.
— Посознательнее тебя, — отпарировал Мокроусов. — Она в будке сидит — дело делает, служба ее такая! А ты по будкам лазил — не своим, бабьим делом занимался.
— Алексей Васильич! Ххо! Ххо! — Сашка приложил к груди обе руки. — Нак-кажи меня б-бог!
У Мокроусова глаза заискрились смехом.
— Помолись-ка, тетка, отцу Николаю, — он обратился к сторожихе,  —  чтоб он, в самом деле его, сукиного сына, наказал хорошенько!
А баба, не понимая, в чем дело, кланялась и продолжала благодарить.
— Эх-хе-хе! — как бы рассуждая сам с собою, произнес Мокроусов и устало повел плечами. — Идем, что ли, спать, ребята! Завтра много работы будет! Э-эх!
И он зевнул.
Разговор с Мординым
Я шел с Максимом Мординым.
У станции убирали кормушки для лошадей и грузили их на платформы. Мне это показалось странным. «В чем дело?» подумал я.
135


M. Н. Чуднов
— А Мокроусов, как мне кажется, молодец,  —  сказал я Мордину. — Парень серьезный.
— Мокроусов! — восторженно ответил Мордин.  — Это, брат, голова, идейный парень, настоящий анархист, с пятого года. И заграницей был эмигрантом. Это человек, да, а мы — сволочи. Прямо совестно перед ним. Видал, как все хвосты перед ним поджали? Они же — собачня, скоты, а это — настоящий человек. За него на смерть шли люди. И из Порубаева Алешки мог бы выйти человек, если бы он не пил, не губил себя, не распускался и с такими сволочами, как Сашка, не возжался! Ишь, и в отряде у нас бестолочь. Была бы у него сила, характер — лучшего командира и желать бы было нельзя. Ты думаешь, почему он под Долинской в будку ушел. Это его Сашка с толку сбил. Хвалился, рыжий попугай: «я, говорит, шпалера из кармана зря не выну!» А оказался боталом 1 из ботал! Правильно Алексей Васильич сказал, что он  —  сволочь мокрохвостая!
— А почему кормушки убирают? — вспомнил я.
— С рассветом отступим! — ответил Мордин. — Получили сведения, что мы окружены с трех сторон. Гайдамаки идут. Только никому ничего не говори! Это на совещании решили.
Я всматривался в ночную тьму и невольно думал о том, что где-то во тьме притаился враг и надо ожидать его нападения...
Я рассеянно слушал, а Мордин продолжал:
1 Ботало  —  трепло.
136


Под черным знаменем
— Ты думаешь, из меня не мог бы человек выйти. — Он задумался. — Эхх, это на все смотришь так... Деньги портят, бабы. Я в Екатеринославе какую-то болезнь захватил: видать, триппер, — он вздохнул. — Ну, пойду спать. Прощай!
Последние минуты в Висуни
Засыпая от усталости, я всю ночь просидел в аппаратной.
Перед рассветом пришел «Чигирь». Отозвал меня в сторону. Сказал вкрадчиво:
— Собирайся, браток, бросай все, спать иди! Я за тебя побуду.
— А что — уже? — удивился я.
— Уже, уже! — досадливо ответил «Чигирь». — Сейчас аппараты снимать будем!
Пришел и Мокроусов, передал в штаб армии депешу. Он шепотом диктовал ее телеграфисту-матросу.
«Наверное последнюю», — подумал я.
И не ошибся: последнюю — об отступлении.
Мокроусов отозвал в сторону телеграфиста  —  бывшего матроса — и ласково сказал ему:
— А если назад отбивать будем, ты там смотри как бы с нами связаться!
Телеграфист молча пожал ему руку.
Я прошел в свою теплушку.
Все спали беспробудным сном. Никто не знал о принятом решении сдать Висунь немцам.
137


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ОТСТУПЛЕНИЕ
Начало
Одним за другим со ст. Висунь выходили эшелоны.
Первыми ушли гребенковцы, за ними черноморцы-мокроусовцы, потом остальные отряды, — последними мы — черноморцы-анархисты  — и бакунинцы.
Мы выделили подрывную группу во главе с Порубаевым и Володей «Гравером». Она должна была отойти последней, взорвать выходные стрелки.
Подрывная группа взяла себе самый лучший паровоз и вагон-теплушку.
Машинисту этого паровоза принесли новые шаровары, шинель, ботинки, обмотки, восемь кило кускового сахару, махорки. Только вывози, голубчик!
Уже было совсем светло, когда отошел последний эшелон — наш.
Подрывная группа взорвала выходные стрелки в сторону Кривого Рога.
Немцы заметили, что в Висуни отступают, и выслали свой бронепоезд.
138


Под черным знаменем
Немецкий бронепоезд подошел к висуньскому семафору и послал в нашу сторону два или три снаряда, но не один из них не попал: они разорвались далеко в стороне, в степи.
В бинокль было ясно видно, как из немецкого бронепоезда выскочили солдаты-саперы и бросились к взорванным стрелкам. Тащили из вагона какие-то материалы, рельсы и на скорую руку что-то устраивали и поправляли.
Наши подрывники неудачно взорвали стрелки в стороны Долинской и Кривого Рога.
Не смогли надолго задержать продвижение противника вперед. Немцы быстро положили временные рельсы, и их бронепоезд снова начал нагонять паровоз подрывной группы.
Наши подрывники снова останавливались, вылезали из теплушки и взрывали путь. Так несколько раз. Каждый раз Порубаев собственноручно поджигал бикфордов шнур.
В Кривом Роге
Мы отошли до Кривого Рога.
Задержки не предполагалось. Мы должны были отступать дальше, потому что немцы захватили Николаев и подходили к Харькову.
Пошли среди партизанов такие разговоры: сопротивление организованной австро-германской армии безумно. Надо ноги уносить. Другого выхода нет. Ска-
139


М. Н. Чуднов
зывалась психология отступления: все время казалось, что надо отступать и отступать все дальше и дальше.
Сашка, Мишка Грач и Нефедов поехали в город и освободили тюрьму.
Просто-напросто под’ехали к тюремным воротам, забарабанили в них кулаками и закричали:
— Эй, открывай!
Тюремная стража беспрекословно повиновалась.
Гурьбой высыпала «кобылка»  1.
— Эй, братва, — кричал им Сашка Щербач. — На вокзал валите.
В Кривом Роге, кроме нашего Черноморско-Бакунинского, не было ни одного отряда. Мы отступали последними. Позади нас были только наши подрывники. Да мы и их потеряли из вида. Они отстали. Вероятно, им удалось на время задержать немцев.
Мельком я прочел обращение правительства Криворожской советской республики, к германскому.
Криворожцы об’являли себя самостоятельной державой и заявляли о нейтралитете.
Мы продолжали отступление до станции Долгинцево, покидая на произвол судьбы и новоиспеченную Криворожскую республику и ее столицу.
В Долгинцево встретились с приехавшим туда на тачанках Казанским партизанским отрядом.
Ефим и Давид рассказывали, что они, как только получили извещение о начавшемся отступлении, не-
1 Кобылка — ироническое прозвище тюремных завсегдатаев — рецидивистов-воров.
140


Под черным знаменем
медленно выступили из Казанки и шли походным порядком всю ночь и большую часть дня.
Дезертировал Лейба Лейхтенлейбле, он же «Лев Грозный». Сбежал с санитарным поездом.
Совещались куда отступать дальше. Директив штаба армии не было никаких.
Одни предлагали вернуться в Екатеринослав, а другие  — податься на юг, в сторону Крыма.
Гибель Порубаева и подрывников
Ночью отошли до станции Апостолово, а к утру прибыли в город Никополь.
Здесь мы получили известие о гибели нашей подрывной группы.
Ах, как нелепо она погибла!
В Кривом Роге подрывники на станции, в одном из вагонов, нашли боченок спирту, набрали его в ведра, фляжки, бутылки, котелки. Перепились.
Их захватили немцы.
Порубаева и Володю «Гравера» —  расстреляли.
Смерть командира Порубаева была для нас непоправимым ударом. Мы точно осиротели.
Порубаева заменил Нефедов. А Сашка Щербач стал командиром Черноморского отряда.
Я и мой товарищ Сергей стали вспоминать, кто выехал из Крыма и кто остался. Оказалось, что дела очень и очень плохи. Состав отряда сильно изменился. Старых партизан мы пересчитали по пальцам.
141


М. Н. Чуднов
Появились в большом числе новые, крайне подозрительные личности, приставшие к нашему и Бакунинскому отрядам в Екатеринославе и Кривом Poгe, когда там освободили тюрьму.
Они и разговоры вели между собою на тюремном жаргоне  —  «блатной музыке»: блат, шпалер, перо, люстра, ксива, святцы, ссученный, ширмач, скокарь. Играли целыми днями и ночами в карты и вели разговоры и споры о каких-то удачных и неудачных «делах».
На остановках «блатные» где-то пропадали, а затем являлись и притаскивали с собою шубы, костюмы, столовое серебро, дамские платья. Завели себе перины, мягкие пуховые подушки, одеяла, ковры.
Из какой дряни ни состоял наш отряд раньше, но до грабежа наши партизаны не опускались.
— Дело дрянь, — говорил мой товарищ. — Хоть из отряда уходи!
В Никополе состоялось новое совещание  —  куда же дальше? Партизаны шумели, требовали отвода на отдых в тыл. Особенно горланили «блатные»:
— Довольно с немцами повоевали, — шумели они. — Теперь мы с буржуями повоюем.
Решили, что лучшим местом для отдыха и пополнений будет Мелитополь.
«Доктор» и «сестрицы»
Еще на станции Апостолово к нашему составу прицепили санитарный вагон с доктором (после проверки
142


Под черным знаменем оказавшимся ветеринарным фельдшером) и двумя сестрами милосердия: Манькой, сиделкой из какого-то госпиталя, и сонной еврейкой Додочкой. Манька славилась тем, что у нее ни один поклонник не знал отказа.
— На кой нам чорт санитарный вагон и доктор? — недоумевали некоторые партизаны.
Сашка Щербач раз’яснил:
— Он нам спирт выписывать будет!
«Доктор» — родом эстонец, человек сумрачный и неразговорчивый, носил синие очки. Лечить ему никого не приходилось. Он весь день занимался чтением газет.
К нему относились с уважением, как человеку ученому и, главное, нужному.
31 мая в Кичкасе мы обложили контрибуцией немецкую колонию. Набрали множество окороков, сала, собрали порядочную сумму денег.
Продукты сложили каптеру, а деньги разделили между всеми поровну. Так же поделили и контрибуцию, собранную в Казанке.
В тот же день мы прибыли в Александровск.
Покупка самолета
Сашка Щербач возбужденно трубил:
— Ххо! Ххо!
Что это значит, все знали: он чем-то взволнован.
— В чем дело Сашкец?
Сашка рассказал:


М. Н. Чуднов
— Ххо! Ххо! Я им давал 6 ящиков махорки, 20 шинелей, 3 мешка сахару — не дают сволочи!
— В чем дело? Чего не дают? Кто они?
— Аэроплана!
— ?!?
— Ну, да! Ххо! Ххо! Я тут у одного отряда нашел: аэроплан у них стоит на площадке. У меня аж сердце загорелось! Пошел на переговоры. «Дайте аэроплан!». Не дают. Думаю: были бы у нас хорошие ребята —
силою бы взяли, да нет Володи и Порубаева!
— Да ты не торопись! Ближе к делу!
— Сколько за него хотите? — Запросили деньгами сто тысяч. Я предложил меняться на что-нибудь. Не хотят, заразы, — и все. Гордятся, сволочи, что аэроплан у них есть и разговаривать не хотят.
— А аэроплан летает?
— Дело не в том. Лишь бы был!
На станции в буфете я познакомился с летчиком. Это был молодой человек, бывший поручик, носивший шапочку-пилотку, кожаную куртку и черные обмотки.
За стаканом кофе он рассказал мне, что мечтает стать начальником авиации в... Персии.. Два его приятеля уже пробрались туда и были любезно приняты персидским правительством.
А история самолета оказалась такова: этот летчик, демобилизовавшийся из старой армии, проезжая по железной дороге, увидел самолет и решил использовать его для своего благополучия. К самолету присоединился неисправный автомобиль, нашелся шофер и приблудился моторист.
144


Под черным знаменем
Жили они тихо. Ездили за своим отрядом, получали деньги и продовольствие. Когда попросили полетать, отказались, сославшись на неисправность. Дали денег на ремонт.
— А какую вы школу кончили?  —  спросил я летчика.
Он назвал.
— А мотористы ваши что за ребята?
— Ребята ничего! Только моторист мой, вместо «зажигание», «растапливание» говорит. Подвести перед начальством под монастырь может!
Я распрощался с летчиком. Он при прощании вежливо козырнул мне, приложив руку к пилотке.
Маруська Никифорова
Там же, на станции Александровск, стоял партизанский анархистский отряд Маруськи Никифоровой.
Это была женщина лет тридцати двух или тридцати пяти, среднего роста, с испитым, преждевременно состарившимся лицом, в котором было что-то от скопца или гермафродита, волосы острижены в кружок.
На ней ловко сидел казачий бешмет с газырями. Набрекень надета белая папаха. Она нервно похлопывала по сапогу хлыстом.
— Эксцентричная особа! —сказал о ней Нефедов.
— А разве вы ее знаете? — спросил я его.
— Немножко знаю. Она родом из Елисаветграда. В 1907, 8 и 9-м годах сидела в Бутырке. Потом в мо-
10 Под черным знаменем
145


М. Н. Чуднов
сковской Новинской женской тюрьме. Бежала. Из 11 бежавших 8 были задержаны. Она в Москве никого не знала. Ночевала на улице. Голодная, измученная; на счастье, подошла к какому-то студенту и рассказала о себе. Тот ей помог. Она бежала заграницу. Во время войны с Германией, как я слыхал, она училась во французской военной школе. Во время революции возвратилась в Россию.
— И вот выдвинулась! — заметил я.
— Выдвинули события, — поправил меня Нефедов.  — Маруська Никифорова приехала в Елисаветград как раз в то время, когда ревком готовился к разоружению украинцев, а именно, 28 января. Отряд ее считался входившим, как и теперь, в состав армии Южного фронта, но слабо подчинялся распоряжениям штаба. Баба она взбалмошная, истеричка порядочная. Ради «революционного эффекта» расстреляла воинского начальника» полковника Владимирова. Дело было так: она явилась во двор военного комиссариата, или вернее управления воинского начальника. Вокруг нее собралась группа оборванных солдат. Это были демобилизованные с фронта. Они. ей пожаловались на полковника Владимирова, что он не дает обмундирования, хотя цейхгаузы полны. А среди солдат были такие, что полученное обмундирование сплавляли на толкучку, а затем снова являлись за новой получкой. Были, вероятно, и действительно нуждающиеся. Маруська вошла в квартиру Владимирова, приказала ему одеться и, когда он вышел, выстрелом из револьвера убила его наповал. Вечером того же дня она устроила


Под черным знаменем
тихий разгром магазинов: все магазины в городе были открыты и из них раздавались товары кому угодно и без денег. Она рассорилась с большевистским партийным комитетом за его якобы терпимое отношение к буржуазии. Обещала его и ревком разогнать, а кое- кого и расстрелять. Большевистский партийный комитет решил принять меры. Комиссия, специально выделенная для урегулирования отношений с Маруськой, после совещания, длившегося целую ночь, предложила ей уехать со своим отрядом из города. Маруська, видя, что в распоряжении ревкома имеется достаточное количество вооруженных сил, подчинилась. 29 января она со своим отрядом даже участвовала в разоружении гайдамаков в Пушкинском училище, а через несколько дней оставила город. Больших организаторских способностей у нее нет. Есть пыл, уменье увлекать — не больше... Да и плохой публикой она себя окружила: какими-то мальчишками-ад’ютантиками. Я никогда с нею не уживался. Она меня терпеть не может.
Из «маруськинцев» к бакунинцам перебежал партизан Гришка Гопак.
Он не выдержал у Маруськи.
Там он не поладил с кем-то из ее приближенных, и его едва не расстреляли.
Он говорил, что его приревновал к Маруське один из ее ад’ютантов.
Гришка Гопак быстро свел знакомство с санитарным вагоном, с «сестрой милосердия» Манькой. Утешался:
— Не вышло с Маруськой — выйдет с Манькой!
10*  147


М. Н. Чуднов
Прибытие в Мелитополь
В Мелитополь наш эшелон прибыл на рассвете 1 апреля.
Чувствовалась тыловая тишина — на станции не было ни одного отряда.
В городе только по слухам знали, что где-то наступают немцы. Линия фронта была неизвестна.
В официальном бюллетене сообщалось, что 24 марта старый главком Муравьев сдал должность новому  — Егорову.
Стихи
Сашка Щербач пришел в вагон с белым листком.
— Ххо! Ххо! — прокричал он. — Стихи, читать буду!
— Стихи?
— Ххо! Ххо! Борьки Черкунова. Парень  —  голова! Поэт-футурист!
— А ну?
— Читай, читай!
— Эскизы карандашом. Красная армия Социалистической революции в России в начале 1918 года. (Почти памфлет).
— А кто он  —  Борька?
— Из штаба армии. Матрос он, Балтийского флота.
— Ну, читай, читай.
Сашка начал:
148


11од черным знаменем
Пыль и топот кавалерии
Слышен там, вдали, у города.
Ах, как близки к нам позиции!
— Я ошибся в диспозиции!
Закричал «наштарм» испуганно
И послал разведку...
Заряжаются, снаряжаются,
Насыщаются... Эшелоны разгружаются,
Бомбы с эхом разрываются.
Флаги красные —
Эмблемы страстные,
Тут и там,
По путям —
Развеваются.
— Совсем, как у нас в Екатеринославе!
— Тсс, не перебивайте!
И приходит донесение:
Не врага то артиллерия,
Ни кавалерия,
Ни все прочее...
Там, устроив воскресение
Нашей собственной иерархии,
Террористы квинт-анархии,
Власти твердой отрицания
Исполняя приказание,
По наштарма диспозиции,
По пути к позиции
Предалися реквизиции.
Реквизируют подушки,
Позабыв про ружья, пушки...
Уж эта нам реквизиция
И прочая инквизиция!
149


М. Н. Чуднов
О, развлечения!
О, увлечения!
Подушки,
Комоды,
Куры,
Индюшки,
Уют и природу
Наполнили гамом.
Подушки, перины,
Чем рады Ирины,
Уроды и дуры
В обрядах амура,  —
Вдруг в воздух взлетели,
И пылью ласкали...
— Ха-ха-ха! Здорово!
Террористы квинт-анархии
Эшелонный сплин прогнали,
Вкруг плясали,
Гарцовали,
Созидая бурррю туч...
А спустя немного времени
От царизм-германо-племени
Эшелон за эшелоном
Без приказа удирали
По маршруту «кто куда»...
Штаб слал сводку Совнаркому,
Что в газетах жирно-жирно,
От агенства телеграфного
Была этак напечатана:
—  Мы в порядке отступили,
Как диктовала нам стратегия.
Подпись: Арм-воен-коллегия
150


Под черным знаменем
Поездка в Симферополь
Вечером, с пассажирским поездом, я и мой товарищ Сергей  уехали в Симферополь на одну неделю в отпуск.
На станции Джанкой, уже в пределах Крыма, мы купили газету и прочли в ней хвастливую телеграмму штаба фронта о взятии Черноморским отрядом станции Долинской.
Сообщалось, что это был чуть ли не первый случай, когда удалось отбить у немцев в открытом бою взятый ими пункт.
Какой-то чудак  —  военный обозреватель строил на этом случае целый прогноз событий: предсказывал скрытый перелом и победу.
Вспоминая подробности боя под Долинской, мы только посмеивались над этими реляциями и рассуждениями.
Вслед за нами уехал в Симферополь Сашка Щербач, Ефим Брильон, Максим Мордин. Уехал с ними в Симферополь и Яшка — племянник Ефима.
В штабе отряда остались Нефедов и Грач.
* * *
Отступление шло по всему фронту.
В Мелитополь один за другим прибывали партизанские отряды.
В нашем, Черноморско-Бакунинском, царила бестолочь.


М. Н. Чуднов
«Партизаны» из «блатных» продавали обмундирование, во-всю пьянствовали, играли в карты, производили ночные налеты на дома мирных граждан, взламывали замки и запоры у лавок и магазинов.
— Гибнет отряд никому он не нужен,  — говорили наиболее сознательные и идейные партизаны. — Некому его к рукам прибрать!
Да, прибрать к рукам его было некому. А следовало бы.


ГЛАВА ПЯТАЯ
В СУМЯТИЦЕ
Положение в Крыму
Итак, наш отряд остался в Мелитополе, а мы, «старая гвардия», начиная с Сашки Щербана и кончая мною и моим товарищем, снова очутились в Крыму, в Симферополе.
Радуясь возвращению восвояси, я и мой товарищ Сергей большею частью сидели дома, и в первые же дни потеряли из виду Сашкину компанию.
Да и вообще мы раздумывали: стоит ли возвращаться в отряд или не стоит? Не лучше ли покончить знакомство с этой публикой, в поступках которой ничего революционного, ничего героического мы не видели?
Но в гимназии занятия не производились. В 8-й класс переводили без экзаменов. Делать, в сущности, было нечего, а узнать, чем вся эта «волынка» кончится, очень хотелось.
Так проходила неделя нашего отпуска.
153


М. Н. Чуднов
* * *
Атмосфера в Крыму была весьма напряженная.
Правительство советской республики Тавриды было обеспокоено успешным продвижением австро-германских войск вглубь Украины и приближением их к границам Таврии и Крыма.
Немцы, заняв Николаев, собирались форсировать переправы через Днепр в районе Скадовска, Голой пристани и Алешек. Со дня на день они могли появиться у Перекопа.
Часть ответственных партийных работников и членов правительства легко допускали возможность занятия Крыма немцами и отсюда делали соответствующие выводы, а другая часть говорила: «Немцы подавятся и тем, что захватили, и не смогут добраться до Крыма».
Делались выводы о необходимости перенесения центра тяжести работы на организационное укрепление советской власти.
Левые эсеры кричали о необходимости защищать Крым «до последней капли крови».
Многим думалось, что немцы или сами остановятся, или их остановят, или, наконец, их армия разложится прежде, чем успеет докатиться до Крыма.
Правительство советской республики Тавриды, несмотря на горький опыт своего собрата — Криворожской советской республики надеялось, отсидеться. Оно обратилось ко «всем, всем, всем» со следующим радио.
154


Под черным знаменем
«СОВЕТУ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ, МОСКВА, БЕРЛИН, ВЕНА, ЛОНДОН, ВАШИНГТОН, ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ!
Совет народных комиссаров советской республики Тавриды доводит до сведения советов народных комиссаров Федеративной Советской Республики России, что советская республика Тавриды принимает и считает для себя обязательными условия мирного договора, заключенного между правительствами центральных империй и Советом Народных Комиссаров Федеративной Советской Республики России».
Начались осложнения. Они были плохим предзнаменованием — носили характер внутреннего развала советской власти в Крыму.
Зашатался Севастополь  —  социальная база. При перевыборах совета большевики потерпели поражение. Совет и исполком очутились в руках меньшевиков и правых эсеров. Новый исполком в своем первом заседании наложил арест на суммы, предназначавшиеся для уплаты жалованья красногвардейцам, находившимся на Перекопе, и постановил их выдать как дополнительную плату рабочим.
То же произошло и в Евпатории.
Снова анархисты!
Эвакуировавшаяся в Феодосию «Одесская федерация анархистов» терроризировала грабежами населе-
155


М. Н. Чуднов
ние этого тихого приморского городка. Газеты писали:
«...На жителей появление отрядов анархистов и террористов с черными знаменами и вооруженных с головы до ног произвело впечатление, граничащее с паникой»  1.
В Евпатории тоже орудовали анархисты. Появился какой-то таинственный черный автомобиль, который, как легендарный «Летучий голландец», носился по городу и уезду. Налетчики-автомобилисты были неуловимы.
В Симферополе приняла угрожающие размеры антисемитская агитация. Поговаривали о готовящемся погроме.
16 апреля неподалеку от базара толпа солдаток и базарных торговок растерзала комиссара продовольствия еврея Глазова.
Некому было заниматься следствиями и расследованиями: вместо ЧК существовала следственная комиссия из пяти человек, во главе с провокатором, бывшим жандармским офицером Компанийцем.
Но все это было меньшим испытанием по сравнению с ужасным развалом в армии.
Регулярными частями правительство советской республики Тавриды не располагало. Со времени взятия власти вооруженную опору составляли партизанские отряды, немногочисленные, пестрые и текучие по составу.
1 «Путь Борьбы» № 33 от 15/28 марта 1918 г.
156


Под черным знаменем
Шмаковцы
В Симферополе еще с января стоял Черноморский отряд под командой большевика Шмакова.
(Его не следует смешивать с Черноморским революционным отрядом (мокроусовским) и, конечно, нашим — 1 Черноморским партизанским отрядом анархистов). Это были те самые «шмаковцы, которые в ночь с 23 на 24 февраля устроили в Симферополе «Варфоломеевскую ночь» и пустили в расход около 170 человек офицеров и буржуев. В устройстве этой «Варфоломеевской ночи» принимала участие и «Федерация анархистских групп» во главе с Сашкой Щербаном.
В январе шмаковцы доблестно сражались бок о бок с мокроусовцами и другими севастопольскими отрядами под Бахчисараем и Альмою.
В виде как бы награды этот отряд был размещен в лучшей симферопольской гостинице — Европейской и получил разрешение на производство самостоятельных обысков и из’ятий.
Но покровительствовавший шмаковцам ТавЦИК не учел того обстоятельства, что партизанские отряды, простаивая некоторое время на одном месте без боя, быстро разлагаются.
Военно-морской комиссар Гавен дважды отдавал приказ об выступлении шмаковцев на румынский фронт.
Но оба раза ТавЦИК этот приказ отменял.
157


М. Н. Чуднов
Шмаковцы не только не хотели покидать Симферополь, но даже не желали вернуться в Севастополь. Они усиленно занялись неорганизованными обысками, взиманием контрибуции, из’ятием ценностей и товаров в магазинах н буржуйских домах и, конечно, повальным пьянством.
Когда же пришло решительное предписание выехать в Севастополь для выступления на фронт, среди шмаковцев началось брожение. Они решили захватить власть в Симферополе и Крыму. Для начала же заставить Симферопольский совет избрать председателем Шмакова.
Заседание совета было назначено на 10 часов утра.
Еще рано утром Черноморский отрад оцепил центр города, начиная от Европейской гостиницы и до Гоголевской улицы.
Заседание совета должно было происходить в здании бывшего Дворянского театра. Шмаковцы никого не пропускали по соседним улицам и стояли у всех входов и выходов.
Совет находился в состоянии еще не оформленного арестом пленения.
На сцену, где сидел президиум, ввалилось человек десять-двенадцать вооруженных партизан.
В течение всего заседания они грозились взять «на мушку» председателя.
Вызывающе щелкали затворами и наводили дула винтовок на членов президиума.
Однако, заговорщикам не удалось заставить совет путем перевыборов избрать председателем Шмакова.
158


Под черным знаменем
Они почему-то заколебались и нe решились применить оружие.
Правда, на одном из следующих заседаний им удалось-таки навязать Шмакова председателем, но из Севастополя пришел новый категорический и угрожающий приказ, и шмаковцам, скрепя сердце, волею-неволею пришлось выступать в поход.
Под Одессою они попали под обстрел с двух сторон и были вдребезги разбиты немцами. Только самому Шмакову и немногим партизанам удалось спастись и снова пробраться в Крым, где, по приказу Гавела, Шмаков был арестован и посажен в симферопольскую тюрьму.
Убийство Xацько
Стали разлагаться и другие части симферопольского гарнизона.
Их решили отправить под Перекоп на фронт, а командующему армией, тов. Хацько, было приказано заняться формированием новых частей.
Придравшись к тому, что Хацько остается в тылу, группа партизанов в ночь на 27 марта убила его в одном из номеров Большой Московской гостиницы.
Следствие установило виновность 72 человек. Пятеро из них были признаны главными виновниками и приговорены к расстрелу.
Выполнение приговора было возложено на коменданта города, матроса Мурзака, того самого, что разоружил симферопольскую «Федерацию анархистских
159


М. Н. Чуднов
групп» в конце февраля. Но Мурзак не выполнил данного ему поручения и самовольно отпустил приговоренных на свободу.
Все эти обстоятельства стали известны отправившемуся на фронт отряду, в котором состояли приговоренные к расстрелу. 3 апреля отряд целиком снялся с фронта и пошел обратно в Симферополь.
Ждали, что он появится со стороны ст. Сарабуз. Выставили против него надежные части Красной армии, боевую дружину евреев, отпускных и уволенных солдат и рабочих авиационного завода «Анатра» с пулеметами. Они окопались, продежурили всю ночь и утром разошлись, думая, что бандиты не появятся.
Но они к вечеру явились, и не по железной дороге, как их ожидали, а по шоссе. Остановились в 3—5 километрах от города и послали в совет народных комиссаров уполномоченных с требованиями: во-первых, наказать тех, кто постановил расстрелять убийц Хацько, во-вторых, передать город на три дня на их полную милость, в-третьих, разоружить еврейский отряд-дружину, в-четвертых, выдать продовольствие и деньги, и, в-пятых, освободить всех арестованных по делу об убийстве Хацько. Грозили, в противном случае, разогнать правительство и устроить еврейский погром.
В областном комитете партии было решено отряду-банде не уступать ни в одном пункте. Был образован чрезвычайный штаб, вооружены рабочие. По прямому проводу затребована из Севастополя поддержка. СНК, ЦИК, ОК, совет и все организации перешли на военное положение.
160


Под черным знаменем
Покуда велись переговоры с их уполномоченными, бандиты вступили в город и расположились в казармах и на постоялых дворах. Их оказалось около 150—170 человек, кроме обозников. Всего же — человек 200. Они имели два горных орудия и 7 или 8 пулеметов.
В тот же вечер представители бандитов явились к начальнику Красной армии и угрозами вынудили его издать приказ о разоружении еврейской дружины.
В 2 часа ночи евреи-дружинники сдали оружие. На прощание бандиты обстреляли безоружных, и нескольких евреев-дружинников ранили. Бандитам удалось разоружить и отдельные группы красногвардейской дружины рабочих авиационного завода «Анатра».
5 апреля из Севастополя прибыло два броневика. Революционный штаб об’явил Симферополь на осадном положении. Совет предложил бандитам покинуть город в течение двух суток.
Те согласились и 7-го уехали. Проходя мимо тюрьмы, они оцепили ее, освободили убийц Хацько из числа не освобожденных Мурзаком, взяли с собою из тюрьмы много уголовного сброда.
Престижу власти был нанесен жестокий удар. Прежнее положение было окончательно и безвозвратно утеряно. Дела запутались. Начался целый ряд трений и разногласий. До крайности обострились взаимоотношения Симферополя с Севастополем, что срывало работу.
Много энергии у членов правительства и партийных работников уходило на улаживание бесконечных междуведомственных конфликтов.
11 Под черным знаменем
161


М. Н. Чуднов
Зашевелились притаившиеся в подполье контрреволюционеры. В горах собирались остатки разбитых в январе татарских и русских офицерских частей.
Во флоте шла открытая агитация за задержание Черноморского флота в Севастополе и передачу его, в случае эвакуации, Украине.
Все это было началом конца.
Неудачная экспроприация
Прошла неделя. Наш отпуск кончался. Возвращаться ли в отряд или нет, мы не решили, но случайно прочитанная в газете заметка изменила все.
Вот в чем было дело:
ПРОИСШЕСТВИЯ
Под Алуштой милицией совместно с отрядом инвалидов задержаны и обезоружены грабители, пытавшиеся ограбить дачу местного богача, винодела Первушина. При аресте грабители назвали себя анархистами и заявили, что их идея — „грабить награбленное“.
Далее следовали некоторые подробности: сообщалось, что в «кошельке у одного из грабителей был найден золотой зуб».
Сомнений не могло быть: грабителем-анархистом с золотым зубом в кошельке мог быть только Сашка Щербач.
162


Под черным знаменем
Да, зуб был Сашкин. Сашка, Ефим, Мордин сидели в симферопольской тюрьме.
Это мы узнали не из газеты, а от племянника Ефима  —  Яшки, которого встретили на улице.
Яшка хныкал и плакался, что при аресте у Сашкиной компании отобрали лучшие револьверы, бомбы и 2000 рублей отрядных денег.
Сашка и компания  поехали в Крым, как оказалось, специально затем, чтобы достать денег на «раскрутку». Но «напоролись».
— Надо отряд вызвать в Симферополь!  —  говорил Яшка. — Шмаковцы не разогнали этих сволочей, так мы разгоним. Узнают, как буржуев защищать. А еще коммунистами стали называться!
Своя рубашка ближе к телу: мы вспомнили, что вытворяли наши черноморцы в Екатеринославе, Кривом Роге, Мелитополе, и не хотели свой город подвергать той же участи.
Яшкино предложение вызвать отряд в Симферополь для выручки Сашкиной компании решительно отклонили.
Тогда Яшка попросил нас поехать в Мелитополь, сообщить о происшедшем Нефедову и посоветоваться, что делать и как быть.
Сам Яшка поехать не мог. Ему было необходимо носить арестованным передачу и вообще поддерживать с ними связь.
Я и мой товарищ с доводами Яшки согласились и на другой день выехали.
163


М. Н. Чуднов
Снова в Мелитополе
Нефедов и Мишка Грач нашему сообщению не удивились.
Только сказали:
— Что-ж, дурачье, засыпались! Не могли умнее дела сделать!
— А что же с выручкой? — настаивали мы.
Нефедов и Грач задумались:
— Они—парни хорошие. Выручить бы надо!
К счастью, в Мелитополь приехал товарищ «Александр», тот самый, у которого на станции Екатеринослав в зале 1 класса жулики вытащили браунинг и положили обратно в карман, когда он поднял тревогу.
Решили послать его. Ему как большевику, а не анархисту, было бы удобнее хлопотать. А от отряда решили послать меня.
Товарищ «Александр» очень долго не соглашался ехать, ссылаясь на крайне неотложные дела в штабе фронта, но потом согласился.
Нам написали аршинные мандаты, и мы выехали в Симферополь.
Предполагалось, что мы устроим все дела и через два дня вернемся обратно.
Мой товарищ Сергей решил остаться в отряде и дожидаться моего возвращения.
О положении фронта не было никаких достоверных известий. Говорили, что немцы взяли Екатеринослав без боя. Анархисты, как утверждал Мишка Грач, перед
164


Под черным знаменем
занятием города немцами, устроили восстание против большевиков, арестовывали их.
— Хоть день, да была анархия! Полная свобода!  — похвалялся Мишка. — Может быть, впервые за всю историю человечества!
Это восстание он считал делом чрезвычайно революционным и утверждал, что это только начало, одна, как он выражался, из вспыхнувших и погасших искорок, из которых со  временем разгорится грандиознее пламя анархии.
* * *
В Мелитополе скопилось до тридцати, а может быть и более, партизанских отрядов. Эшелонами были забиты все пути.
8 апреля над городом пролетел немецкий самолет. Но все надеялись, что немцы не перейдут Днепра и можно будет отсидеться, отдохнуть и собраться с силами.
Поездка в Алушту
Выручить Сашку и компанию было не так-то просто.
Весь день 12 апреля я и товарищ «Александр» ходили по разным правительственным учреждениям, но ни в ТавЦИК’е, ни в совнаркоме ничего не могли добиться.
— С бандитами мы поступим, как с бандитами, — всюду заявляли нам. Мы эту компанию хорошо зна-
165


М. Н. Чуднов
ем. Они у нас федерацию устраивали. Один раз уж они нам порядочно насолили.
Товарищ «Александр» пускался в дипломатию:
— Видите ли что, товарищи! — говорил он. — Я  —  большевик, старый член партии, работаю в штабе фронта и прекрасно все понимаю. На вашем месте я, может быть, точно так же поступил. Но дело в том,  что пропадают деньги, нужные для содержания отряда, и оружие.
То, что сделали эти прохвосты, сделано ими за свой риск и страх. Отряд за них не отвечает. Почему отряд — боевая единица — должен страдать из-за их сумасбродств?
После долгих переговоров ТавЦИК выдал товарищу «Александру» мандат на право получения обратно денег и оружия.
Для этого было необходимо поехать в Алушту.
Мы наняли автомобиль и 13-го поехали.
На мне была черная кожаная куртка, а на ремне через плечо висел маузер в деревянной кобуре. Товарищ «Александр» имел вид не менее воинственный.
В Алуште мы подъехали к зданию совета.
Товарищу «Александру» пришлось вести долгие переговоры с председателем.
Мне они наскучили, и я решил пройти на Набережную, к морю.
Я шел неторопливой походкой, беспечно поглядывая по сторонам.
Стояла прекрасная солнечная погода. Море было спокойно, и, точно зеркало, сверкала даль.
166


Под черным знаменем
В центре, у пристани, я увидел необычайное зрелище: спешно закрывались магазины, валом валила публика из кино, которое закрыли, не докрутив очередную часть картины; прохожие и уличные торговцы торопливо расходились по домам.
Набережная быстро опустела.
— Что такое? Почему среди бела дня все закрывается? — спросил я одного из прохожих.
— Не знаю, — ответил тот, не то подозрительно, не то испуганно оглядывая меня с ног до головы, особенно задержав взгляд на маузере. — Говорят, какие-то анархисты приехали.
— Где? Когда?
— Говорят, к совету на автомобиле под’ехали.
«Эге», догадался я. Но уж не стал ничего говорить.
Ночевали мы с товарищем «Александром» в Европейской гостинице.
Всю ночь внизу под окнами сторож ожесточенно бил в доску: тук-тук-тук. Настойчиво и надоедливо. Чтобы все знали, что он на страже безопасности.
Утром, когда мы уезжали, по лицам местных властей видели, что нашим от’ездом они очень довольны.
Деньги вернули. А оружие, как оказалось, за день до нашего приезда отправили в Симферополь.
Крым отрезан
В понедельник 15 апреля я и товарищ «Александр» в 12 часов дня выехали в Мелитополь.
167


М. Н. Чуднов
Мы везли оружие, деньги и сообщение, что Сашкину компанию обещали освободить.
Поезд шел медленно, подолгу останавливаясь даже на маленьких станциях.
Особенно долго задержали нас на станции Чонгар.
Начало темнеть. Было 6 часов вечера, а наш состав все стоял и стоял на одном месте, хотя паровоз был прицеплен и то и дело сифонил: выпускал пар. Что-то задерживало.
— В чем дело? — спросил товарищ «Александр» какого-то железнодорожника.
— Сейчас пропустим два состава, — ответил железнодорожник. — Поезд главнокомандующего Южным фронтом, затем товарища Егорова, а потом поедем дальше.
— Егорова?!
— Да.
Товарищ «Александр» недоуменно пожал плечами.
— Куда же он едет?
— В Крым.
Мимо станции Чонгар, не останавливаясь, со скрежетом и свистом стремительно пролетели два блестящих состава подобранных исключительно из салон- вагонов, спальных и первого,  и второго классов.
— В чем же дело? — вслух раздумывал товарищ «Александр». — Почему он в Крым помчался? Егоров не такой парень, чтоб зря фронт бросать!
Наш поезд пошел дальше.
Долго стояли на станциях Ново-Алексеевка и Ры¬
кове.
168


Под черным знаменем
Наконец, кое-как дотянулись до ст. Сокологорное. Здесь стояние затянулось.
Почему-то паровоз с тендером отцепил и и из головы поезда перецепили к хвосту.
Было совсем темно. Девять часов вечера.
Мы выглянули в окно. На станционной платформе, при свете керосиновых фонарей, железнодорожники затеяли какую-то возню и беготню.
— Надо выйти и узнать, в чем дело, — решил товарищ «Александр».
Но ему выйти не пришлось. В вагон вошел высокий матрос и сказал, в сущности ни к кому не обращаясь:
— Товарищи, белогвардейцы заняли следующую станцию — Акимовку. Перерезали путь. Поезд дальше не пойдет! Возвращаемся в Крым. Дело  —  табак!
— Вот так фунт! — свистнул кто-то.
— Это, брат, значит, — сказал мне товарищ «Александр», — что мы с тобой попали в бутылку  —  в Крым. В Мелитополь нам теперь не попасть. Ты теперь по эту сторону будешь, а твой товарищ Сергей — по ту. Ага, теперь понятно, почему Егоров уехал в Крым. Ну, что-ж, поедем к нему. Там узнаем, что делать дальше. Кстати, у меня дело к нему есть, все равно пришлось бы ехать!
В штабе Егорова
На станции Джанкой мы нашли штаб главнокомандующего Южным фронтом — Павла Егорова. Было часов 12 ночи.
169


М. Н. Чуднов
Оба его состава стояли на втором пути. На крыше вагона, занятого оперативным отделом, переплетались голые провода — антенна полевой радиостанции.
Монтеры уже успели связать штаб со станцией. Пук изолированных проводов от поезда Егорова тянулся в комнату станционного телеграфа.
Штабные вагоны «стояли в таком порядке: первым после паровоза  —  салон-вагон главкома, его кабинет и приемная, а затем шли вагоны канцелярии штаба, начальника штаба, оперативного отдела, вагон-столовая, вагоны сотрудников штаба и — почти в хвосте — вагон-радиостанция, в котором неумолчно гудела динамо-машина, вагоны коменданта и охраны.
Охрану несла рота чехо-словаков-легионеров, отставших от своего корпуса, который от Киева пробирался к Волге — уходил от наступавших на Украину немцев.
Мы разбудили коменданта. Товарищ «Александр» пред’явил ему свой мандат — сотрудника штаба, и нам дали купе в вагоне охраны.
В соседнем купе несколько легионеров чехо-словаков, несмотря на поздний час, не спали, играли в карты.
Я заглянул к ним. Мне не хотелось спать.
— Ох, «очко»! — выкрикнул один из игравших и выругался по-русски, но с сильным акцентом.
— Вы в какую игру играете? — спросил я. — В «двадцать одно»? Русскую?
— Русскую, — ответил легионер. — Научились. Два года в России (он выговаривал: «Руссии») живем.
— А почему вы не со своими? Где ваш корпус?
170


Под черным знаменем
— Э-э, наши товарищи-легионеры поехали на Сибирь (он выговаривал «Сибир») — на Владивосток. Поедут во Францию воевать с немцами. А мы сочувствуем русской революции и не хотим помогать капиталистам- империалистам.... Да все равно и домой нельзя вернуться, — добавил он, — там нас будет судить, как изменников, австрийское цесарское правительство. Будет в Австро-Венгрии революция — тогда поедем домой!
Он долго рассказывал мне о том, как сформировался еще при старом режиме чехо-словацкий корпус, кто им командовал, где он сражался и о жизни легионеров.
Егоров
Часов в 8 утра Егоров вышел из своего вагона.
Это был высокий блондин лет 32-х, в белом кителе и белых бриджах, заправленных в высокие сапоги. Движения его были резки и энергичны. Товарищ «Александр» говорил мне, что он — полковник генерального штаба старой армии. После сдачи Одессы взамен полковника Муравьева главнокомандующим назначили его.
Егоров взял под руку попавшегося ему навстречу начальника разведывательного отдела тов. Козюру и, разговаривая с ним о чем-то, долго гулял вдоль пути. Потом ему подали верховую лошадь; Егоров вскочил на нее и карьером помчался в поселок.


М. Н. Чуднов
Часов в 10 за нами пришел ад’ютант начальника штаба и об’явил:
— Товарищи, начальник штаба вас ждет!
Начальник штаба, Данске, молодой, лет тридцати трех, затянутый в рюмочку, с подкрученными усиками-стрелками, махнул рукой, точно деревянной, как заводная кукла, влево — в сторону стульев.
— Прошу садиться!
О нем от товарища «Александра» я знал, что он бывший полковник генерального штаба, в германскую войну был начальником штаба армии, которой командовал Радко-Дмитриев. Считался весьма способным генштабистом, хорошим организатором, но не самостоятельным. Мы сели.
За столиком у окна сидел пухлый, с гладко выбритыми щеками, похожий на актера, тов. Эрман, недавний командарм неудачливой 1-й армии, разбитой немцами под Знаменкой, Долинской и Николаевом.
— Что-с скажете? — устремился нам навстречу Данске.
Товарищ «Александр» нахмурился и в продолжение нескольких секунд не сводил взгляда с Данске. Дрожали отблески света в стеклах очков.
Спросил:
— Вы меня, товарищ Данске, не узнаете?
— Нет, нет! — засуетился Данске. — Лицо, впрочем, знакомое... Где-то встречал... Где именно—не упомню-с!
Товарищ «Александр» достал из кармана бумажник, порылся в нем, нашел мандат, написанный на шелке, и подал его Данске.
172


Под черным знаменем
— А-а! — протянул тот. — Так вы его видели?
— Видел! — ответил товарищ, «Александр».
— Давно?
— Недели две тому назад, даже меньше.
— Так вы, значит, виделились с... (Данске назвал фамилию нашумевшего вспоследствии в Сибири чехословацкого генерала: не помню — Гайду или Чечека). Прекрасно! Я сейчас доложу об этом товарищу Егорову. Что еще у вас есть?
— Вот еще что: я виделся с одним известным инженером (товарищ «Александр» назвал фамилию) — составителем или одним из составителей плана шлюзования днепровских порогов. Он предложил такой план... — товарищ «Александр» на секунду остановился и, чиркнув спичку, зажег папиросу. — Думаю, что теперь, когда нам быть может придется отстаиваться в Крыму, он пригодится.
— В чем же дело? —с интересом спросил Данске.
Эрман прислушивался к разговорам.
— Я могу говорить свободно? — осведомился товарищ «Александр» у Данске.
— «Свободно, свободно! — поспешно подтвердил тот, — это свой человек, — обернулся он в сторону Эрмана и с видимым нетерпением повернулся к товарищу «Александру», — продолжайте, продолжайте, я вас слушаю.
— План такой, — товарищ «Александр» кашлянул,  — сделать Крым островом. Для этого надо затопить Перекопский перешеек, Чонгарский полуостров и Арабатскую стрелку. Конечно, придется пожертвовать го-
173


М. Н. Чуднов
родами Перекопом и Армянском. Крым станет из полуострова островом, и защищать его, при наличии Черноморского флота, будет очень легко... Он просто будет неприступен.
— Но как, как? — Данске даже подскочил на месте. — Скажите как?
— Этот инженер вычислил, что давление уровня воды Черного моря в Перекопском, то есть, как он иначе называется, Каркинитоком заливе, гораздо выше уровня воды Азовского моря. Нужно, следовательно, прорыть соответствующие каналы, и тогда...
— Ну, ну, это что-то невероятное, — заволновался Данске. — Нет, нет, этот план невероятен... фантастичен... Впрочем, что-ж, я доложу главнокомандующему. Если хотите, идемте вместе со мною.
Мы прошли в вагон Егорова.
Эн сидел за столом. Поднял на нас воспаленные глаза. Он был бледен и казался очень усталым.
— A-а, товарищ «Александр», — оживился он, узнав товарища «Александра». — Ну, что скажете? Видели его? — он назвал фамилию чехо-словацкого генерала, которую я не запомнил.
— Видел! — ответил товарищ «Александр».
— Говорили с ним?
— Говорил!
— Ну, что, что? — заинтересовался Егоров.
— Он ответил согласием на ваше предложение держать фронт против немцев. Официально они, якобы, не будут иметь никакого отношения к советскому правительству, а на самом деле войдут в соприкосновение
174


Под черным знаменем
с немцами и будут с ними драться. Выйдет так, что будто бы их эшелоны просто-напросто отстали и не могут из-за расстройства транспорта продвинуться в Сибирь и далее, или на Архангельск.
— Согласен? Да? Но, знаете, это поздно! Вам я могу сообщить последние новости... конечно, не для распространения! Наша, — Егоров горько улыбнулся,  — десятитысячная армада, партизанские отряды, сдали Мелитополь и бежали от трехсотенного офицерского отряда полковника Дроздовского, который, как оказывается, шел впереди немцев с румынского фронта, официально не поддерживая с ними связи. Ведь, наше русское контр-революционное офицерство считает, что оно верно союзникам и находится в состоянии войны с Германией. Дроздовцы прорываются на Дон к Каледину. Каледин, положим, застрелился перед сдачей нам Ростова и Новочеркасска. Корнилов ушел в степи и убит под Екатеринодаром. Чорт знает что! Но, словом, появление этих дроздовцев — неоспоримый факт. Мы их проморгали. Факт неожиданный, надо сказать. Да, Мелитополь сдан. Немцы скоро будут штурмовать Перекоп.
— Будем драться с ними!
— Увы, навряд ли! Советская республика Тавриды заявила о своем подчинении всем условиям мира, заключенного нашим центральным правительством. Мне, как главнокомандующему Южным фронтом, ставленнику украинского правительства, действовавшему против немцев на Украине, предложено разоружиться и распустить свой штаб. Да, да. У меня сейчас были
175


М. Н. Чуднов
представители Таврического ЦИК'а, тт. Пожаров и
Богданов. Невидимому, крымские товарищи надеются, что их минует «чаша сия». Правда, Крым не входит в число областей, подлежащих занятию по договору, но наверняка немцы не остановятся у Перекопа. Думать иначе могут только наивные товарищи из ТавЦИК’а, неискушенные в политике. Да-с, чехо-словаки со своим согласием опоздали. А жаль: совсем другая картина могла получиться, чорт подери! Что вы еще скажете?
Товарищ «Александр» повторил свой рассказ о плане затопления перешейка и превращения Крымского полуострова в остров.
— Тоже опоздали! — ответил Егоров. — Я даже не хочу разбираться в возможности технического осуществления стать грандиозного проекта. Поздно, поздно!
Егоров встал из-за стола и в волнении, ероша одною рукой волосы, начал ходить по вагону по диагонали из угла в угол. Потом обратился к Данске:
— Леонид Сергеевич, этих товарищей мы оставим в тылу у немцев. А вы, товарищи, — обратился он к нам,  —  вот что: оставайтесь-ка в Крыму, а затем, при первой возможности, пробирайтесь в Москву с донесением о положении дел. Возможно, что Крым немцы займут в ближайшие два-три дня. Я с вами откровенен! Все будет кончено. Сейчас, правда, драться нечем, но борьба будет продолжаться... не здесь, не здесь... Революция не умрет! Она бессмертна! Сейчас волна спадает. Поднимутся новые!
Он кратко и наскоро, в общих чертах, ориентировал нас в политической обстановке, сложившейся на юге.
176


Под черным знаменем
— Ну, всего, всего хорошего! — закончил он беседу с нами. — До свидания, до свидания, — пожал нам руки. — Еще когда-нибудь и где-нибудь увидимся! В каком городе вы думаете оставаться?
— В Симферополе, — ответил я. — Это мой родной город, я в нем живу много лет.
— Не знаю: тоже, вероятно, с ним в Симферополе или же в Севастополе, — ответил товарищ «Александр».
В канцелярии начальника штаба нам написали мандаты.
Не помню по какой причине, товарищ «Александр» должен был еще некоторое время задержаться в Джанкое.
Кажется, ему надо было дать отчет о своей поездке к чехо-словакам подробный и в письменной форме.
А я вечером с экстренным поездом, в котором ехали представители ТавЦИК’а, т.т. Пожаров и Богданов, выехал в Симферополь.
Снова Сашка Щербач и компания
17 апреля, то есть на другой день после моего приезда из Джанкоя в Симферополь, у меня произошла встреча со старыми знакомыми.
Я шел по Пушкинской улице. Вдруг, у аптекарского магазина Лютца (на углу Пушкинской и Екатерининской) меня окликнул знакомый голос:
— Ххо! Ххо! Миша!
Я обернулся.
177
12 Под черным знаменем


М. Н. Чуднов
Это был Сашка Щербач. Он стоял, прислонившись к перилам витрины.
Я забросал его вопросами:
— О-о, Сашка! Здорово! Какими судьбами? Ну, как отделался? Где наши остальные ребята?
— Ххо! Ххо! — оживился Сашка. — Все наши здесь: Ефим, Мордин... Попариться немного в тюряге пришлось, но ничего, выпустили. Теперь в гостинице живем. Вот здесь, на Екатерининской, в номере 15-м.
Мы с ним зашли в гостиницу и в 15-м номере нашли всех остальных ребят до Яшки — племянника Ефима  — включительно.
Я рассказал о неудачной попытке проехать в Мелитополь, о захвате дроздовцами станции Акимовки и об отступлении наших отрядов из Мелитополя.
— А знаешь, — сказал Сашка, — сам Егоров и его штабные тоже сюда в Симферополь приехали.
— Да ну?
— Штабные и он почему-то сюда, а поезд — весь состав — в Керчь отправился. Говорят, переправляться на Кубань будет.
— Значит, Крым-таки решили сдать немцам без боя?
— Да, сдадут, сдадут!
— А как же армия главкома Приклонского у Перекопа?
— Чорт ее знает! В городе, сам знаешь, волнение. Бабы убили комиссара продовольствия. Красногвардейцы — своего командира Хацько. Шмаков сидит в тюрьме. Ребята из его отряда добиваются освобождения.
178


Под черным знаменем
*  * *
У под'езда гостиницы я столкнулся с тт. Егоровым и Козюрой.
Поздоровались.
— Ну, вот, встретились раньше, чем предполагали.
— Встретились, — улыбнулся Егоров.
— А где же мой товарищ «Александр»? — справился я.
— Он приедет сегодня или завтра. Там было еще дело небольшое. Он  задержался.
Я хотел расспросить Егорова о подробностях: почему он не в Керчи со штабом, а в Симферополе, но было как-то неудобно, неловко «говорить в доме повешенного о веревке». И так было понятно, в чем дело.
Враг у ворот
Враг стучался в ворота советской республики Тавриды. Казалось бы, речь могла итти только о правильно организованной эвакуации  —  спасении того, что можно спасти.
Представители правительства и флота встретились в 6 часов вечера 17 апреля в Севастополе на собрании делегатов береговых и судовых частей и мастерских, созванном для обсуждения вопросов обороны Крыма.
Докладчиком выступил бывший член военно-морского комиссариата и действительный член центрофлота т. Ермолин.
12*
179


М. Н. Чуднов
Он в немногих словах познакомил собрание с внутренним и внешним положением Крыма.
Самый важный вопрос — кому принадлежат Севастополь, Черноморский флот и, в конце концов, Крым.
Для выяснения этого вопроса были посланы телеграммы Совету Народных Комиссаров в Москву, но ответа не последовало. От турецкого командования была получена телеграмма, что возобновление войны на Черном море не входит в интересы германо-турок, но на эту телеграмму им отвечено не было, так как положение не выяснено: будем мы, крымцы, воевать или не будем? Что предпримут враждебные державы — тоже неизвестно.
Занятие турками Батума лишало Черноморский флот получения в достаточном количестве жидкого топлива.
Белогвардейское восстание в Донецком бассейне отрезало Крым от Ростова и Воронежа.
После речи Ермолова были зачтены наказы судов и частей. Они настойчиво требовали ведения с немцами войны.
Представитель Центрофлота тов. Кнорус набросал картины возможных действий флота и заявил, что флот один, без поддержки сухопутной армии, — ничто. Дредноут «Воля» может стрелять, имеет страшные орудия и сильного разрыва снаряды. Но для всякой войны нужны деньги. Через десять же дней должен наступить полнейший кризис. Можно приступить к печатанию бон, но этот шаг грозит опасными осложнениями.
180


Под черным знаменем
Не все корабли готовы к бою. Команды не спаяны. Неизвестно, будут ли беспрекословно исполняться боевые приказы. Необходимо иметь боевой запас и топливо. В хорошем состоянии уголь. С жидким же топливом не совсем благополучно
После перерыва председательствующий заявил собранию, что из Симферополя прибыли члены правительства.
— Товарищи, — обратился председатель совета народных комиссаров т. Слуцкий к собранию, — вопрос, который стоит теперь, стоит в сущности не перед Севастополем и Крымом, но перед социалистической революцией. Нужно говорить о том, как защищаться против окружающего со всех сторон кольца империализма и как нам можно было бы бороться с ним. Германский империализм закован в латы с головы до ног. Наша армия, разложившаяся еще раньше, не в состоянии бороться. Теперь мы по отношению к германскому империализму в таком же положении, как при самодержавии. Он нас победил. Он нас поставил на колени. Неужели мы должны сказать, что мы подставим свою грудь под расстрелы? Нет, товарищи. Ни один рабочий и крестьянин вам этого не скажет. Мы не пойдем на войну; мы сохраним свои силы до наступления революции в Германии. Мы определенно заявляем о том, что республика полуострова Крыма не входит в территорию Украины, и Черноморский флот остается в гавани до окончательного мира. Должен быть заключен мир Крымом и флотом — с одной стороны, и германским империализмом — с другой. Армию содержать мы не
181


М. Н. Чуднов
в состоянии. Надвигается денежный крах. Броситься в войну мы не можем, так как наша армия превратилась в банду мародеров. Мелитополь и Акимовна взяты не германцами, а восставшими против анархистов крестьянами, так как анархисты реквизировали и порезали у них скот. Там восстание угнетенного против угнетателя. В Перекопе лошади уводятся на убой из-под плуга, насилуются девушки. Севастополь ничего не должен делать сепаратно, а все вместе с нами. Приедет наш дипломатический агент, задержанный где-то корниловскими бандами, запросит партию, Берлин, а потом будет видно!
Народный комиссар внутренних дел т. Новосельский не считал нужным объявление войны Германии советской республикой Тавриды, потому что Германия и Украина не пришли еще на территорию Тавриды. «Нужно строго придерживаться договора, заключенного в Бресте, — полагал он. — Опасность же есть другая: это меньшевики и эсеры, ибо они хотят захватить власть!»
Кто же занял Акимовку?
Говоря, что Акимовку заняли не германцы, а восставшие против анархистов крестьяне, председатель Совета народных комиссаров т. Слуцкий ошибался.
Приехавшие 18 апреля из Акимовки железнодорожники, пробывшие два дня в плену у противника, сообщили подробности.


Под черным знаменем
Оказалось, что в понедельник 15 апреля поезд № 94, шедший с юга, был задержан в Акимовке, а поезд № 4, шедший также с юга, — на полустанке Тащенак, находящемся между Акимовкой и Мелитополем.
Бригада поезда № 94 находилась в вагоне на ст. Акимовка.
В 12 часов дня 15-го появились на станционной платформе русские офицеры и солдаты и направились в помещение вокзала.
Два офицера заняли телеграф, предварительно справившись об идущих со станции Мелитополь поездах, а остальная группа, человек в 35, состоявшая из офицеров и солдат, пошла на стрелку.
Оставшиеся на вокзале распорядились пустить вперед из Мелитополя пассажирский поезд, который обогнал грузовой в Тащенаке.
В пассажирском ехал отряд красной гвардии с 8 пулеметами и одним бронированным вагоном.
При подходе поезда к ст. Акимовке он был обстрелян и в течение нескольких минут захвачен выскочившими из засады офицерами и солдатами, которые появились даже на крышах вагонов.
В поезде было взято и арестовано 57 красногвардейцев, фельдшер, сестра милосердия.
На вокзале офицеры охотно вступали в разговоры с железнодорожниками и заявляли, что они, русские офицеры республиканской (!) армии  1, у них имеется
1 Отряд полковника Дроздовского, о котором идет речь, влился в состав деникинской армии. Несколько позже дроздовцы показали, какие они свободолюбцы и защитники «учредительного».
183


М. Н. Чуднов
пехота и артиллерия  —  всего до 50 000 человек  —  и что они хотят освободить Россию от большевиков, помочь созвать учредительное собрание, создать армию, а затем «поговорить с немцем».
Во вторник 16-го железнодорожники слышали артиллерийскую стрельбу севернее Акимовки.
Это сообщение было напечатано в газете «Вольный Юг», 20 апреля, в органе правых эсеров. Добавлялось, что «с приходом отряда Дроздовского, на Акимовке, полный порядок. Крестьяне деревень приветствовали освободителей от грабежей Красной армии и говорили, что по деревням много солдат и офицеров, идущих на большевиков».
Конечно, никаких 50 000 у белогвардейцев не было! Едва ли отряд полковника Дроздовского в то время насчитывал 300—500 человек. Этими мифическими «50 000» пугали. Под сомнения должны быть поставлены и прочие подробности, вроде радостей крестьянства по поводу «избавления от грабежей Красной армии». «Свобода слова» давала возможность противникам советской власти сообщать всякого рода непроверенные, тенденциозные и лживые сведения. Описанное — пример, как опасно давать возможность классовому врагу пользоваться печатным станком.
Немцы в Крыму
Летчик Осколков, летавший под Перекоп, подтверди правильность сообщений, приводившихся в телеграммах.
184


Под черным знаменем
Само отступление совершилось по следующему поводу: раз’езд гайдамаков напал на левый фланг, который занимали человек 85 почивавших мирным сном китайцев. Гайдамаки человек двадцать из них перекололи, а остальных обратили в бегство.
Это событие послужило сигналом к отходу армии, обойденной с флангов.
Первая перекопская линия обороны была протяжением в восемь с половиною километров, со сферой обстрела в пять с половиною километров. Вторая — озерная, Карт-Казацкая, — протяжением в пять или шесть километров.
Перекопская линия, включавшая город и перешеек была защищена окопами современного типа и проволочными заграждениями. Карт-Казацкая, упиравшаяся флангами в озера, имела лишь окопы.
Инженерные окопы и постройка вообще всех окопов и оборудование их не были закончены из-за недостатка рабочих рук и денег. Плохо подвозились строительные материалы.
Перекоп был занят немцами в 6 часов вечера, 18 апреля, а Армянск — 19 апреля, в 9 часов утра.
Красные отряды отступали к Симферополю и Джан¬
кою.
Агония
Утром, 20 апреля, Сашка Щербач и его компания присоединились к какому-то матросскому партизанскому отряду и с ним отбыли из Симферополя в сторону Севастополя.
185


М. Н. Чуднов
— Разбили татар-«курултайцев» и белогвардейцев под Альмой, — похвалялся Сашка Щербач, — теперь немцев разобьем.
К вечеру Симферополь опустел. Советские учреждения закрылись. Партийные работники эвакуировались.
Проходили партизанские отряды с фронта — последние.
Совет народных комиссаров советской республики Тавриды постановил эвакуироваться в Новороссийск и там продолжать работу, требуя от немцев точного выполнения условий Брестского мира.
Занятие Симферополя
В воскресенье, 21 апреля, между четырьмя и пятью часами вечера город Симферополь заняли гайдамаки отряда полковника Бовбочана.
Их отряд под’ехал к зданию городской управы. «Отцам города» волей-неволей пришлось приветствовать их.
Свою кожаную куртку я спрятал подальше, документы из отряда и мандат, выданный в штабе Егорова, зарыл в землю. Переодевшись в ученическую форму, я пошел посмотреть на гайдамаков.
Отрядик конных гайдамаков человек в 50 стоял на Пушкинской, у здания городской думы.
Они были одеты в старую русскую форму.
Только папахи перекрещены с угла на угол желтыми лентами,
186


Под черным знаменем
Население Симферополя никак не выражало своих чувств по поводу избавления от большевиков. Стояла толпа любопытных, таких же, как и я, и смотрела на гайдамацких атаманов и эсаулов в жупанах, китицах с оселедцами-чубами. Слушала странно звучавшую — и знакомую и незнакомую  —  украинскую речь. Суетились представители симферопольской городской украинской рады.
Немцы вступили в Симферополь только на другой день утром. Это был 12-й пехотный полк. Здоровенные крепкие, серые, тяжелые, в металлических шлемах, с ранцами за спиной, с винтовками «на ремень», сосредоточенные, они четко отбивали шаг:
— Ать, два! Ать, два!
«Так вот с кем мы дрались», — невольно подумал я. — Да можно ли было противостоять этой организованной силе при помощи отрядиков, вроде нашего Черноморско-Бакунинского!»
На Пушкинской улице, в Петроградской гостинице, поместилась германская комендатура.
В севастопольском направлении была слышна глухая артиллерийская пальба.
Утром 23-го большевики повели наступление со стороны Альмы на Симферополь. Заняли раз’езд Булганак. Попытались выбить немцев из Симферополя. Снаряды попадали в город. Но жертв этой бомбардировки было немного: двое или трое убитых и несколько раненых.
Во время боя под Альмой, под вечер 23 апреля, Владимир Басенко — член ВЦИК 3-го созыва, один из ре-
187


М. В. Чуднов
дакторов «Таврической Правды», член военно-морского комиссариата, большевик, один из организаторов отпора немцам — попытался личным примером увлечь своих бойцов. С несколькими красногвардейцами он повел разведку вдоль полотна железной дороги. В это время навстречу ему показалась вышедшая из Симферополя немецкая бронеплощадка. Двенадцать товарищей-красногвардейцев, бывших с Басенко, один за другим отступили — и только он один пошел вперед. Ему хотелось добраться до рва и оттуда забросать бронеплощадку ручными гранатами. Сделать это ему не удалось: немцы открыли пулеметный огонь, и Басенко пал, изрешетенный пулями, с разбитым вдребезги черепом.
Немцы подвезли из Джанкоя 15-й пехотный полк и, перейдя в наступление, отбросили красные части к Бахчисараю и двинулись вперед.
В Алуште восстали татары-националисты. Спустились с гор остатки Крымского конного полка, офицеры-белогвардейцы.
Расстрел совнаркома и ЦИК’а республики Тавриды
Руководители партийной и советской работы в Крыму  —  члены ЦИК, Совета народных комиссаров советской республики Тавриды — 24 апреля по пути из Ялты в Керчь были под Алуштой захвачены татарами-белогвардейцами, которые зверски над ними издеваясь, ограбили и расстреляли их. Случайно спасся «недостре-
188


Под черным знаменем
лянный» заместитель председателя ЦИК т. Семенов. Председатель Совета народных комиссаров советской республики Тавриды Антон Слуцкий, нарком финансов Коляденко, председатель симферопольского совета Ян Тарвацкий, наркомвнудел Новосельский и нарком земледелия матрос Акимочкин — погибли.
Мученическою смертью поплатились эти товарищи за свою недолгую революционную работу в Крыму.
Десантный отряд, посланный на выручку, опоздал. Эти десантные части выбили восставших белогвардейцев из Алушты, подобрали трупы расстрелянных народных комиссаров, спасли «недострелянного» Семенова, начали наступление на Симферополь со стороны Алушты, но под натиском немцев были вынуждены отступить и в Ялте сесть на суда.
После переворота
В Симферополь прибыл штаб командующего войсками Крыма и Таврии генерала фон-Кош. Его штаб занял лучшую в городе Европейскую гостиницу, ту самую, которую недавно занимали шмаковцы.
Немецких солдат и офицеров ставили на постой по квартирам граждан. По улицам громыхали немецкие грузовики — это уплывали в Германию запасы хлеба, табака и вина.
Вынырнули из подполья деятели крымско-татарского правительства, свергнутого большевиками в январе.
189


М. H. Чуднов
Русские офицеры ходили в форме, но без погон и кокард.
Начали выходить закрытые большевиками «Южные Ведомости» и «Таврический Голос» — органы народных социалистов и кадетов.
Открылись и бойко торговали магазины, рестораны. Возродился кафешантан. Жизнь входила в новое русло.
Под страхом смерти жителям предписывалось сдать все имеющееся у них на руках огнестрельное оружие.
* * *
1  мая немцы без боя заняли Севастополь. Часть Черноморского флота ушла в Новороссийск, другая часть — меньшая — осталась в Севастополе и подняла украинский флаг.
Часть красных войск переправилась вместе с флотом на Кубань. Отступившие к Керчи части перекопской армии взбунтовались и расстреляли своего главкома Приклонского.
Три неожиданные встречи
Через несколько дней после занятия Симферополя немцами, у меня в течение одного дня произошли три неожиданные встречи. Все три — в городском саду.
Там, во время прогулки по главной аллее, на одной из скамеек я увидел знакомую фигуру товарища «Александра», читавшего газету. На нем был серый костюм и соломенная шляпа.


Под черным знаменем
— Ну, как живем? — подошел я к нему.
Товарищ «Александр» вздрогнул от неожиданности, но, узнав меня, улыбнулся:
— Фу-у, даже испугался!
Оказалось, он ждал случая встретиться со мною, но неожиданность встречи испугала его.
— Смутили серебряные пуговицы на твоей куртке. Ты тронул меня за плечо, — говорил он, — я поднимаю глаза: серебряные пуговицы. Чорт возьми, думаю, неужели влопался! Как глупо я сделал в Джанкое, что не записал твоего адреса, — в суматохе отступления я забыл его.
В первые минуты товарищ «Александр» не знал, как держаться со мною: фамильярно ли, по-старому, отрядному — на ты или на вы. Но это только в первые минуты. Затем смущение его прошло.
Разговорившись, мы выяснили все вопросы.
Оказалось, что товарищ «Александр» поселился в Симферополе в меблированных комнатах «Лондон» по фальшивому паспорту на имя Александра Максимовича Глущенко.
Товарищ «Александр» говорил:
— А знаешь, Шмаков перед самым приходом немцев бежал из тюрьмы. А коменданта города матроса Мурзака немцы арестовали. Теперь здесь житья не будет!
— Что же нам делать? — задал я вопрос.
— Здесь в Крыму, нечего, конечно, делать! Здесь все надолго затихло. Центр в Москве. Там организуется сопротивление. Мы, ведь, только случайно или наме-
191


M. Н. Чуднов
ренно застрявшие в тылу противника два солдата революционной армии. Наша задача и долг — поскорее пробраться в Москву!
Не успел я попрощаться с товарищем «Александром», как увидел прогуливавшихся по соседней аллее... начальника штаба Егорова — Данске и его ад’ютанта. Оба они были в русской офицерской форме, но без погон и кокард. Данске шел какой-то особенной вычурной походкой, точно юнкер перед выпуском и производством в офицеры: выбрасывая ноги, как картонный солдатик, которого снизу дергают за веревочку, и в такт маршировки размахивая руками. На правой стороне груди красовались значки академии генерального штаба и военного училища. И Данске и его ад’ютант вскоре скрылись за поворотом.
— Слушай, товарищ «Александр» (я все время сбивался: надо было его называть Александром Максимовичем), сейчас по соседней аллее прошли Данске и его ад’ютант.
— Я знаю, — ответил он спокойно. — Ведь, я с ними вместе приехал в Симферополь. Этого ад’ютанта зовут Васькой. Здесь в городе и бывший командарм первой армии — Эрман. Только сам Егоров уехал в Новороссийск, а его ребята почти все здесь остались.
Я предложил товарищу «Александру» переселиться из номеров ко мне. Он согласился и дня через два или три переехал.
Встретился я и с Эрманом. Спросил его, что он намеревается делать ?
— Конечно, на север пробираться, — ответил он.
192


Под черным знаменем
Представился случай поговорить с Данске. Я с ним встретился у входа в городской сад.
— Ну, а вы что, Леонид Сергеевич, предполагаете делать?
Данске ответил укончиво:
— Я еще не знаю... Я — севастополец. Там у меня мать. Хочу с’ездить домой и ее повидать, а там дальше будет видно. Мне бы, конечно, хотелось тоже в Москву. Я еще повоевал бы с немцами. Но мать я не видел года три, с тех пор, как уехал на фронт.
По пути на север
О судьбе моего товарища Сергея ходили невеселые слухи. Говорили, что его расстреляли немцы под ст. Сарабуз, в Крыму. Находились люди, которое утверждали, что слыхали об этом от очевидцев расстрела. Я не верил. Я твердо знал, что он остался в Мелитополе, был отрезан от Крыма. Его могли там расстрелять дроздовцы или немцы — другое дело. В Крым он никак пробраться не смог бы.
Возвратился из Москвы, куда ездил на с’езд комиссаров путей сообщения, мой двоюродный брат Иван. Если бы не эта случайная командировка, он, может быть, тоже погиб бы под Алуштой, когда расстреляли татары-белогвардейцы ЦИК и совнарком советской республики Тавриды. По линии Москва  —  Севастополь проехать было нельзя. Брату из Москвы пришлось ехать на Кубань, а с Кубани переправляться в Керчь.
13 Под черным знаменем
193


М. Н. Чуднов
В Керчи брата и его спутника хотели расстрелять отступившие из-под Перекопа дезорганизованные отряды армии главкома Приклонского. Брат и его спутник спаслись лишь благодаря счастливой случайности.
Из Керчи брату и его спутнику удалось пробраться на пароходе в Ялту, которая к тому времени еще не была занята немцами, и из Ялты на лошадях направиться в Симферополь.
В пути их экипаж остановил немецкий бронеавтомобиль. Немцы потребовали пред’явления документов. Положение было критическое.
Брат не растерялся и пред’явил свои документы, в которых говорилось, что он заведует крымскими шоссе. Спасла и форменная путейская фуражка.
Немцы брата и его спутника даже не обыскали. А они везли в чемодане оружие: два или три револьвера.
В Симферополе моему двоюродному брату, как бывшему наркому советской республики Тавриды, оставаться было нельзя. Опасаясь ареста, он не жил у себя дома. Он решил временно переселиться из Крыма куда-либо на Украину и там связаться со своими.
Я познакомил его с товарищем «Александром».
Было решено ехать вместе. В первых числах мая мы выехали втроем.
Моему двоюродному брату хотелось обосноваться в Екатеринославе, где в молодости он работал слесарем в железнодорожных ремонтных мастерских. Там же жили наши близкие родственники.
194


Под черным знаменем
У брата имелась бумажка — командировка от управления Крымского отдела шоссейных дорог. В ней удостоверялось, что он командирован на розыски реквизированного в Симферополе гайдамаками автомобиля, принадлежавшего 4-й дистанции.
Правда, автомобиль этот (я забегаю вперед) брат разыскал где-то под Славянском, но гайдамаки отказались его отдать. Заявили: «Вернем, як минуе военна потриба».
* * *
В Екатеринославе я и товарищ «Александр» пробыли недолго.
Странно было видеть разодетых дам, упитанных толстяков, изящных молодых людей беспечно, под охраной немецких постовых полицейских, разгуливавших по Екатерининскому проспекту, тому самому, на котором наш отряд громил уголовный розыск.
И тишина поражала. Город мне показался каким-то другим.
Товарищ «Александр» связался с большевиками-подпольщиками. Подпольная работа в то время только налаживалась. Даже не была еще установлена твердая связь с Москвой. Подпольщики сообщили товарищу «Александру», что немцы где-то под Белгородом беспрепятственно пропускают через демаркационную линию, даже не спрашивая документов.
* * *
Через два дня я и товарищ «Александр» приехали в Харьков.
195


М. Н. Чуднов
По линии Харьков-Севастополь немцы в короткий срок отлично наладили железнодорожное сообщение. Ходили даже курьерские поезда. Приходилось только поражаться той организованности, которую немцы в сравнительно короткий срок сумели ввести на Украине.
В Харькове немцы навели идеальную чистоту беспощадными штрафами за грызение семечек, плевание и
бросание окурков. Дворники дважды в день поливали и подметали мостовые.
Публика, как и в Екатеринославе, беспечно фланировала по Сумской.
В ресторанах вместо лакеев прислуживали оставшиеся не у дел русские офицеры.
Город украинизировался. Таков был приказ из Киева. Соответственно переименовывались кондитерские, парикмахерские, ресторанчики.
Часть безработного русского офицерства поступала на службу в новоиспеченную украинскую армию, а часть ехала к Деникину — в добровольческую...


ГЛАВА ШЕСТАЯ
КОНЕЦ «ЧЕРНОМОРСКОГО ОТРЯДА АНАРХИСТОВ»
Через демаркационную линию
Екатеринославские большевики-подпольщики оказались правы: переход через демаркационную линию из Украины в Советскую Россию не представлял особых затруднений.
В Белгороде продавались билеты до ст. Сажное, а от Сажного до раз’езда Беленихино нейтральную зону переезжали на лошадях.
Десятки крестьянских подвод поджидали пассажиров и за сравнительно недорогую плату перевозили через демаркационную линию до Беленихино или до ст. Прохоровки.
Я волновался. В боковом кармане тужурки лежал мандат, выданный штабом Южного фронта.
Одновременно с нами демаркационную линию переходило не менее трехсот человек. Кого тут только не было! И беженцы, и разыскивавшие своих родственников, и бывшие военнопленные, пробиравшиеся из Гер-
197


М. Н. Чуднов
мании и Австрии, и просто спекулянты, возившие в Советскую Россию продукты, а оттуда вывозившие мануфактуру и нитки, которых не было на Украине.
Станция Сажное, разбитая снарядами, разгромленная, помещалась в товарном вагоне без колес.
Никакой проверки документов не было. Постовому — немецкому солдату — пришлось дать какую-то мелочь. Взятки эти, как рассказывали крестьяне, были в порядке вещей. Все давали. И немцы-солдаты охотно брали.
Без особых приключений мы добрались до ст. Прохоровка.
Через два дня после перехода демаркационной линии мы очутились в Москве.
В Москве
И я и мой спутник — товарищ «Александр» — в Москве были впервые.
Мы побоялись довериться трамваям и отправились в центр города пешком.
— Неужели ты никогда раньше не был в Москве?  — спросил я еще раз товарища «Александра».
Он ответил, что, собственно, быть-то был, но это было давно — после пятого года, когда он сидел перед отправкой в ссылку в Полицейской башне Бутырского тюремного замка.
Москва, омытая весенними дождями, освещенная ярким солнцем, предстала пред нами во всей своей красе.


Под черным знаменем
В те времена частные магазины торговали. Еще не резко чувствовался голод.
Как и в Екатеринославе и Харькове, улицы были очень оживлены. Но только среди прохожих не встречались такие расфранченные дамы и буржуа, как там. Попадались красноармейцы с новенькими, тогда только-что введенными, пятиконечными красными звездами на фуражках. Офицеры старой армии ходили без погон, но старых офицерских кокард не снимали. В те времена офицерство решало вопрос — у кого служить: у большевиков или у Деникина, или воздержаться от поступления и к тем и к другим. Тогда, ведь, еще не было ни Ярославского восстания, ни фронта на Волге. К офицерам не относились с таким подозрением, как несколько позже, когда начались измены и перебежки их к белым.
Расспрашивая прохожих и милиционеров, мы добрались до Скобелевской (теперь Советской) площади, где в бывшем доме московского генерал-губернатора помещался Совет рабочих и солдатских депутатов.
Справочное бюро помещалось в под’езде гостиницы «Дрезден». Справки выдавал молодой человек во френче.
Товарищ «Александр» стал его расспрашивать, но молодой человек не знал, куда нас направить.
— Мы из подполья, мы застряли в Крыму, Крым заняли немцы, мы пробрались сюда, перешли под Белгородом демаркационную линию, — об’яснял товарищ «Александр». —  Неужели у вас нет распоряжения, куда направлять таких товарищей!


М. Н. Чуднов
— Мы таких направляем к управляющему делами совета, тов. Розенгольцу, — ответил молодой человек, — а куда он направляет — не знаю.
— Розенгольцу! — товарищ «Александр» оживился. — А как его имя и отчество? Не Аркадий ли Павлович?
— Да, Аркадий Павлович!
— Ну, так я его отлично знаю, — обрадовался товарищ «Александр». — Я  с ним в Екатеринославе до революции работал в фабрично-заводских больничных кассах. Надо к нему итти!
Молодой человек выдал нам пропуск, и мы вошли в здание совета. Быстро нашли там тов. Розенгольца.
Он сразу же узнал товарища «Александра». Они разговорились. Товарищ «Александр» вкратце рассказал историю наших злоключений.
— Сейчас у нас будет заседание президиума. Может, ты сделаешь доклад? — спросил Розенгольц.
— Ну, конечно, конечно!
— Обождите тогда! Я приду за вами.
Мы сели на диване у большого зеркального окна. Оно выходило на Скобелевскую площадь. Бравый генерал Скобелев с поднятой саблей приподнялся на стременах. Бронзовые солдаты с ружьями окружали гранитный постамент. Памятник эффектно выделялся на фоне колонн старинного здания, в котором помещалась районная пожарная команда. (Теперь этого здания нет. Оно снесено. Давно нет и памятника генералу Скобелеву. Его сменил памятник Свободы. И «Дрезден» теперь не гостиница, а 4-й Дом Советов).


Под черным знаменем
Ждать нам пришлось довольно долго. Проходили рабочие, чаще в кожаных куртках, нередко в промасленных рабочих блузах.
Проходили и военные в форме старой армия, но без погон и кокард. Только некоторые из них носили красные звездочки.
Большое окно отсвечивало и в нем, точно в зеркале, появлялись бледные и слабые наши отражения. Я — высокий, худой, в кожаной куртке и товарищ «Александр», как когда-то на фронте, в Екатеринославе, Мелитополе и Крыму до прихода немцев — в артиллерийской длиннополой шинели.
Доклад
Появился А. П. Розенгольц и пригласил нас:
— Идемте, товарищи!
Мы прошли коридором и попали в небольшой зал, где за столом сидели члены президиума совета. Председательствовал П. Г. Смидович.
Товарищ «Александр» связно, толково и подробно рассказал о событиях на юге Украины, происшедших в марте, апреле и мае, о партизанских отрядах, Егорове, конце его армии, занятии гайдамаками и немцами Крыма, гибели Таврического совнаркома и ЦИК’а и о встречах с екатеринославскими подпольщиками-большевиками.
Затем слово было дано мне.
Я отозвался неодобрительно о партизанских отрядах и их боевой работе. Не утаил историй с грабежами,
201


М. H. Чуднов
самовольными захватами, освобождениями уголовного элемента из тюрем, екатеринославским погромом. Рассказал, как трехсотенный офицерский отряд полковника Дроздовского, скованный дисциплиной и единой волей к победе, сумел заставить бросить все врагу и бежать десятитысячное войско партизанов и отдать город Мелитополь.
И доклад товарища «Александра» и мой вызвали обмен мнениями. Нам задали ряд дополнительных вопросов.
Председатель в краткой речи подвел итоги выступлениям:
— В сущности, товарищи, сделавшие сообщения, только лишний раз подтвердили правильность принятых нами решений. О партизанщине, как методе ведения войны, нельзя сказать ничего хорошего. Она отжила, нужно переходить к другим методам. Мы к ним перешли. Декрет от 23 февраля, решение организовать постоянную регулярную армию — правильный путь. Только такие романтики, как левые эсеры, могут кричать о том, что партизанщина — единственный революционный метод борьбы. Партизанская война, конечно, может быть революционным методом борьбы, но не тогда, когда победивший и взявший в свои руки власть пролетариат имеет определенную территорию, которую ему нужно защищать. В иных же случаях (я имею в виду подпольную работу в тылу противника) методы партизанщины уместны.
Меня поразил спокойный и выдержанный тон этих рассуждений и обсуждения положения вещей.
202


Под черным знаменем
Я думал:
«Несмотря на хаос, который существовал в стране со времени взятия большевиками власти, особенно увеличившийся после демобилизации старой армии, здесь не потеряли голову и не мечутся в панике, не зная, что предпринять. Наоборот: здесь рассуждают здраво, спокойно и логично».
Я имел в виду подписание Брестского мира, занятие немцами Украины, отделение Польши, Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии, Грузии, захват румынами Бессарабии и все то, что я видел своими глазами в Крыму.
* * *
В коридоре меня и товарища «Александра» нагнал молодой рабочий в кожаной куртке, с портфелем. Он спросил, волнуясь:
— А далеко ли, товарищи, белогвардейцы? Кто такой Деникин? Откуда взялся Дроздовский? А какая у белогвардейцев форма? Как они ведут себя по отношению к населению и захваченным в плен коммунистам?
Мы дали, какие могли, пояснения.
— А для чего вы спрашиваете? — полюбопытствовал я.
— Буду делать доклад на своем заводе. Ведь, нам придется подниматься на борьбу и с немцами, и с Деникиными, и с другими белогвардейцами-контр-революционерами!
203


М. Н. Чуднов
Разговор с товарищем «Алекса ядром»
Я и товарищ «Александр» поселились неподалеку от Сретенки в меблированных комнатах «Родина».
События дня меня взволновали.
Я говорил товарищу «Александру»:
— Ну, знаешь, брат, сегодняшняя встреча с настоящими большевиками из меня окончательно анархистские увлечения выбила. Конечно, бороться и строить новую жизнь могут только революционеры не слов, а дела.
Товарищ «Александр» пожалел, что нет такой организации, которая из молодежи готовила бы кадры бойцов революции, осознавших свое назначение.
— Надо, надо организовать союзы коммунистической большевистской молодежи,  —  говорил он.  —  Надо познакомить молодежь с марксизмом, с программой нашей партии. Нельзя рассчитывать на то, что в процессе борьбы молодые бойцы будут сами вырабатывать политическое миросозерцание.
Товарищ «Александр» задумался:
— Такую организацию трудно строить в процессе борьбы.
Вечером товарищ «Александр» был у А. П. Розенгольца, который назначил нам встречу в совете на 9 часов утра.
204


Под черным знаменем
В Военно-революционном комитете Украины
Утром мы зашли в совет.
Тов. Розенгольц повел нас в гостиницу «Дрезден». Мы поднялись на четвертый этаж и вошли в комнату 315.
У окна за письменным столом сидел блондин лет тридцати трех — тридцати пяти, чуть горбоносый, с пронизывающим взглядом серых глаз.
— Товарищ Бубнов, — обратился к нему Розенгольц, — я привел к вам товарищей, о которых говорил вам вчера.
— Хорошо, — ответил Бубнов и внимательно оглядел нас. Просмотрели документы. У меня было два  —  три удостоверения из Черноморского отряда и мандат штаба Южного фронта. Задал несколько вопросов.
— Мы вас отправим на юг, — сказал он, — одного в одно место, другого — в другое. Один поедет в Донецкий бассейн и Крым. Это вы, — кивнул Бубнов в мою сторону. — А вы, — кивнул он в сторону товарища «Александра», — в Екатеринослав. Через недельки три возвращайтесь. Сообщите, что там можно сделать.
Так я стал работником Центрального военно-революционного комитета Украины, организации, руководившей подпольной работой на Украине.
А. С. Бубнов был одним из членов этого комитета.
Перед от’ездом и товарищ «Александр» и я получили подробные инструкции.
205


М. Н. Чуднов
* * *
В первых числах июня я выехал из Москвы и без особых приключений снова переправился через демаркационную линию.
Возвращение Сергея
В Крыму меня ожидал сюрприз.
По приезде в Симферополь я не заходил к родным своего товарища Сергея. Думал: «опять будут разговоры о том, что он погиб, расспросы, слезы, в то время как я знаю о нем не больше, чем они».
Но дня через два я случайно встретился в городе с его матерью. Она приветливо ответила на мой поклон и спросила:
— Что-ж это вы к нам не заходите? Ведь, Сережа вернулся.
— Как? Вернулся?
— Вчера вечером приехал. Разве вы не знаете?
Я, конечно, сейчас же пошел к ним.
Сергей стоял посреди комнаты веселый, улыбающийся. На нем был новый френч (как оказалось, подарок Сашки Щербача) и высокие сапоги.
Мы радостно поздоровались.
— А я уж было к тебе собрался итти! — сказал он.
Мы расстались только поздно вечером, когда обо всем переговорили.
Сергей рассказал мне историю дальнейших приключений Черноморско-Бакунинского отряда.
206


Под черным знаменем
К 16 апреля на станции Мелитополь скопилось несколько тысяч партизанов, десятки мелких отрядов. Все пути были забиты эшелонами до отказа. Пришел с фронта бронепоезд матроса,  Полупанова.
Черноморско-Бакунинский отряд превратился в банду. Мишка Грач из отряда ушел, а мягкого, добродушного Нефедова не слушались и не боялись. Нефедов предлагал принять командование отрядом моему товарищу Сергею, но тот отказался:
— Нет стажа у меня! Они все по пять—десять раз в тюрьмах сидели, а я ни разу не сидел. Какой же из меня начальник?
Да и никто не смог бы с этой компанией тюремных завсегдатаев сделать что-нибудь путное.
Так как никого из старых черноморцев не осталось, Сергей переселился в штаб отряда в купе Нефедова: все-таки это был старый знакомый.
Нефедов, эмигрант, вернувшийся в Россию из Америки в 1917 году, сам по себе был честным и идейным революционером, но у него не  хватало силы воли, чтобы обуздать свою банду.
О Гришке Гопаке
Гришка Гопак, тот, что перебежал от Маруськи Никифоровой, устраивал скандалы. Своими выходками потешал отряд. Он вообразил, что влюбился в Маньку, сестру милосердия, и дневал и ночевал в санитарном вагоне.
207


М. H. Чуднов
Но Маньке он скоро надоел. (Она любила быструю смену поклонников). И как-то, когда Гришка Гопак задержался в городе, он застал у Маньки Грызу  —  здоровенного рабочего украинца, некрасивого, но сильного, как бык.
Драться с Грызою было бесполезно. Он просто-напросто отлупил бы Гришку, как щенка. В Черноморском и Бакунинском отрядах, наблюдая за ходом этой истории, хохотали.
Не выдержав насмешек, Гришка Гопак решил застрелиться. Он вышел на площадку вагона, выстрелил в воздух, а сам повалился на спину и задрыгал ногами. Все эти его ухищрения возвратить Манькино расположение ни к чему не приводили.
Каким-то образом кто-то доказал, что Гришка был в отряде Маруськи Никифоровой, но до того — петлюровцем, гайдамаком.
Гришку расстреляли.
От Мелитополя до Батайска
Вечер с 15 на 16 апреля выдался темный. В городе и пригороде хлопали винтовочные выстрелы. Охрану несли инвалиды и с ними-то и вели перестрелку «Партизаны». Борьба шла за обладание лавками и магазинами.
Когда пришло известие о занятии станции Акимовки белогвардейским отрядом, произошло великое смятение. Все думали, что немцы не появятся так скоро, так
208


Под черным знаменем
как они имели обыкновение двигаться только по линиям железных дорог. А русских белогвардейцев совсем не ожидали.
Бронепоезд Полупанова вышел вперед — на Акимовку, с заданием выбить белогвардейцев. Бронепоезд Полупанова дошел до полустанка Тащенак, что на полпути между Мелитополем и Акимовкой.
Партизанские же отряды один за другим покидали Мелитополь и уходили в сторону Федоровки.
Полупановский бронепоезд имел перестрелку с противником, но почему-то поспешно возвратился в Мелитополь и ушел в сторону ст. Федоровки.
После ухода бронепоезда началась паника. Эшелоны в беспорядке, отнимая друг у друга паровозы, спешили унести ноги.
Черноморцы и бакунинцы отступили из Мелитополя до ст. Федоровки, а от нее отошли дальше  —  на Иловайскую, Таганрог.
В Таганроге находился эвакуировавшийся из Екатеринослава ЦИКУ.
Из Таганрога он переехал в Ростов.
От Таганрога черноморцы отошли до Ростова-на-Дону. Конечно, без боев.
В Ростове праздновали пасху. По случаю праздника перепились все отряды. В Ростове черноморцы раздобыли боченок спирта, несколько ящиков сырых куриных яиц и 160 килограммов шоколаду. Спирт запивали сырыми яйцами и закусывали шоколадом.
Сергей из любопытства заглянул в ростовскую федерацию анархистов. Сравнивал ее с симферопольской:


М. Н. Чуднов
— Там «гуси» были почище наших! — рассказывал он. — Там один дядя был — повсюду за собой ручной пулемет таскал.
В Ростове-на-Дону, перед сдачей города немцам, анархисты занимались уничтожением «капитала»: на площади свалили в кучу акции и облигации и различные ценные бумаги, взятые из банков, и сожгли их.
От Ростова черноморцы и бакунинцы отошли к Батайску.
Немцы реку Дон не перешли. Только обстреляли артиллерийским огнем городок Батайск, расположенный на другой стороне реки.
Воспользовавшись заминкой, советское командование решило переформировать отряды в более или менее регулярные части.
Черноморцы и бакунинцы перекочевали в Ейск. Их переформирование не коснулось. Вернее, они от него уклонились.
Кубано-Черноморская советская республика попала в тиски. С одной стороны ее жали немцы и казаки генерала Краснова, с другой — деникинцы. Она готовилась к обороне.
Гибель
По улицам города Ейска двигались войска. На вокзале длинные составы ждали отправки на фронт.
Бои шли где-то под Сусокой.
Пришла очередь отправиться в бой против деникинцев и Черноморско-Бакунинскому отряду.
210


Под черным знаменем
Но драться черноморцам и бакунинцам с деникинцами не пришлось: перед Сосыкой их эшелон сошел с рельс.
Белые захватили его голыми руками и перестреляли большую часть партизан.
Только немногим, в том числе Сергею и Нефедову, удалось спастись бегством.
У Чередника
После боя с белыми под Сосыкой Черноморско-Бакунинский отряд как боевая единица перестал существовать.
Спасшиеся влились в отряд Чередника.
Это был тот самый отряд, который сформировался в Екатеринославе после разгрома партизанами уголовного розыска, разоружения серповцев и бундовцев и освобождения «независимцами» тюрьмы.
Отряд Чередника почти не принимал участия в боевых операциях и во всех отношениях считался безнадежным и пользовался дурной славой. Люди отряда Чередника занимались грабежами, кражами, самовольными реквизициями. Они своим поведением беспокоили другие отряды. Например, обворовывали «каптерки» соседей: крали продовольствие, обмундирование и продавали его на толкучем рынке. Обворованным отрядам приходилось устраивать на базарах и толкучках облавы и силою отнимать у перекупщиков украденное чередниковцами обмундирование.
14*
211


М. Н. Чуднов
Отряд Чередника не принуждали принимать участие в операциях. Чередниковцы получали оперативные распоряжения штаба, но не выполняли их. А иногда оперативных распоряжений и диспозиций им не посылали вовсе.
Наконец, негодный отряд штабу надоел.
На параде, устроенном в Ейске, главковерх Кубано-Черноморской республики, Сорокин, увидав оборванцев банды Чередника, закричал:
— Это еще что за сволочь?! — и приказал отправить отряд на ст. Котельниково, под Царицын.
На станции Котельниково чередниковцев разоружили.
Красноармейцы новых, сформированных на севере частей Красной армии, окружили отряд Чередника и приказали выходить из вагонов и складывать оружие.
После недолгих переговоров, чередниковцы сдали оружие. Их обыскали и отпустили на все четыре стороны. В военном комиссариате выдавали бессрочные отпускные билеты и литера на проезд на родину.
Встреча с Сашкой Щербачом
Через несколько дней после разоружения Сергей в Саратове встретился со старым крымским знакомым: Сашкой Щербачом.
Сашка рассказал ему, что он, Ефим Брильон и Мордин с матросским партизанским отрядом дрались с немцами под Альмою, наступали на Симферополь, потом


Под черным знаменем
из Севастополя с флотом эвакуировались в Новороссийск, Там разбрелись в разные стороны: Мордин сильно запьянствовал и стал совсем потерянным человеком, Ефим Брильон уехал в Москву. О других Сашка ничего не знал.
Сам он из Саратова собирался перекочевать в Самару. Он надеялся встретиться там с какими-то «своими» ребятами, его, якобы, приглашала самарская федерация.
Из Саратова Сергей поехал не на Москву, а на Тамбов, Воронеж, Курск, Харьков
Демаркационную линию, как и я, он перешел без всяких приключений. Даже провез с собою все документы.
* * *
Когда я вторично приехал в Москву (уже вместе с моим товарищем Сергеем), я встретился с Сашкой Щербачом. Он жил в гостинице в одном номере с Давидом, тем самым, который вместе с Ефимом формировал Казанский партизанский отряд. Давида назначили командиром бригады, и Сашка Щербач собирался ехать с ним на «какой-нибудь» фронт.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
НЕЧТО ВРОДЕ ЭПИЛОГА
Через десять лет
Прошло десять лет...
Припоминая события, разбираясь в записных книжках, я увидел, что читателю будет небезынтересно ознакомиться с судьбою действующих лиц.
Ведь, действующие лица этой книги не выдуманы. Они существовали в действительности, многие из них и посейчас живы.
Только в некоторых случаях я заменил настоящие фамилии вымышленными. Все погибшие названы своими настоящими именами.
Стежарь
Неутомимого весельчака Стежаря я и мой товарищ Сергей встретили летом 1919 года в Киеве, на Крещатике.
214


Под черным знаменем
Он первый узнал нас и окликнул. Ослепительно блеснули на прокопченном и черном, точно у негра, лице зубы и белки глаз.
— Что ты делаешь тут? — задали мы ему вопрос.
— Лечусь в госпитале, — ответил он весело. — Потом опять на фронт поеду.
Больше я никогда его не встречал.
Мурзак
Старого матроса Черноморского флота, участника восстания на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» — Мурзака, военного коменданта города Симферополя, разоружавшего в конце февраля «федерацию», постигла печальная участь.
Он оставался на своем посту до последней минуты, был арестован немцами, посажен в тюрьму, а в апреле 1919 года на ст. Семь-Колодезей офицеры-деникинцы вытащили его из арестантского вагона и расстреляли
В 1-м Объединенном рабочем клубе города Симферополя висит его большой портрет.
Мурзак изображен на этом портрете на фоне бурного моря, атакующих берег белогривых валов. На нем та самая папаха и тот самый плащ, в которых он был, когда приезжал на автомобиле разоружать «Симферопольскую федерацию анархистов».
Бывая в клубе, я невольно поднимаю глаза на этот портрет и думаю о том, как этот человек не мог поднять руку — расстрелять своих товарищей матросов,
215


М. H. Чуднов
убийц Хацько, не выполнил приказ совнаркома, и как он, идя навстречу верной смерти, остался до последней минуты на своем посту — военного коменданта города.
Лейба Лейхтенлейбле
С Лейбой Лейхтенлейбле («Львом Грозным») я столкнулся в коридоре симферопольской губернской тюрьмы весною 1920 года, во времена Врангеля. Я сидел по обвинению в принадлежности к активным членам РКП(б) и подготовке вооруженного восстания.
Лейхтенлейбле бросился ко мне навстречу, охая и на что-то жалуясь. Он сидел по уголовному делу. О нем мне рассказывали, что он был режиссером махновского походного театра и «загнал» на толкучке на метры, как мануфактуру, занавес мелитопольского городского театра.
В 1921—22 г. он работал в Крыму и на Кавказе по кооперативной линии.
Маруська Никифорова
Летом 1919 года Маруська Никифорова со своим мужем, анархистом Бжостеком, приехала из Москвы в Крым.
Она и он намеревались пробраться в Польшу. Обращались за денежной помощью к крымской анархистской организации.
216


Под черным знаменем
Фальшивые паспорта не помогли, Маруську в Севастополе опознал деникинский солдат — бывший партизан ее отряда. Маруську и Бжостека арестовала морская контрразведка.
2 сентября 1919 года состоялся суд. На суде она держалась вызывающе. Военно-полевой суд приговорил обоих к смертной казни. После прочтения приговора Маруська бранила судей.
В ночь с 3 на 4 сентября приговор был приведен в исполнение. Маруська расплакалась только при прощании с мужем, но в последнюю минуту овладела собою и, когда была подана команда «взвод», выкрикнула:
— Пли!
После занятия Крыма Красной армией, трупы Маруськи и Бжостека были вырыты и похоронены в братской могиле жертв революции. Фотографии, снятые с останков, я видел на выставке политотдела 4-й армии, устроенной в Симферополе в декабре 1920 года.
Чередник
Чередник в 1919—20 годах был у Махно. Об этом я прочел в повести Алексея Толстого «Хождение по мукам».
Товарищ «Александр»
Летом 1918 года товарищ «Александр» приезжал в Крым — привозил больную жену, которая лечилась в
217


М. Н. Чуднов
Евпатории. Он заходил к моему товарищу Сергею, там я с ним встретился.
Кто-то мне говорил, что товарищ «Александр» в конце 1918 и в 1919 гг. был политическим комиссаром одной из дивизий, действовавшей на Южном фронте.
Я написал письмо в Екатеринослав своим знакомым с просьбой разыскать в поселке Амур дом, в котором он жил. Но мне ответили, что еще в 1918 году этот дом был до основания снесен немцами за то, что в нем помещалась конспиративная квартира большевиков.
После 10 лет разлуки я встретился с ним в Москве и читал ему эти записки.
Встреча с Егоровым
Летом 1919 года я из Москвы приехал в Киев по делам в штаб 12-й армии и встретился там с тов. Павлом Егоровым, бывшим главнокомандующим армиями Южного франта. Он, как и я, дожидался приема у командарма тов. Семенова. Тов. Егоров должен был получить назначение на какой-то командный пост.
Он меня не узнал, но когда я напомнил, кто я — вспомнил.
Я спросил о судьбе Эрмана и ад’ютанта Данске — «Ваське». Он ничего о них не знал.
Данске
С начальником штаба Егорова — Леонидом Сергеевичем Данске, полковником генерального штаба, я столкнулся в начале 1919 года в Симферополе.
218


Под черным знаменем
Я было опешил, когда он в погонах, с аксельбантами, орденом Владимира с мечами и бантом, вынырнул из-за угла и наткнулся на меня.
— Товарищ Данске! — невольно вскрикнул я. Подумал: «арестует».
Но вое обошлось благополучно. Он испугался не меньше моего.
Разговорились.
Он работал в оперативном отделе штаба генерала Боровского, командовавшего крымской группой войск Добровольческой армии.
Данске рассказал, что он жил в Севастополе у матери, но в конце 1918 года был вынужден поступить в белую армию.
О службе у белых он сожалел. Говорил:
— Кажется, напрасно я с ними связался!
Я предложил ему помочь нашей подпольной организации и тем сделать возможным возвращение к красным.
Все это я сказал осторожно, намеками.
Он промолчал. Ответил, что подумает.
Через две недели армия тов. Дыбенко заняла Симферополь; Данске не остался, отступил с белыми к Керчи.
В 1922 году я был в заграничной командировке, и в белых газетах встречал подпись Данске под приказами генерала Врангеля по частям его армии, расположенным в Сербии и Болгарии. Данске занимал у него должность начальника мобилизационного отдела штаба.
219


М. Н, Чуднов
О «докторе философии»
«Доктор философии» Слепокобылов долгое время метался из федерации в федерацию и вылетал из них с большим или меньшим скандалом.
В 1920 или 1921 году он поехал на подпольную работу в Румынию, где не то остался, не желая возвращаться в Советскую Россию, не то поступил на службу в румынскую сигуранцу-охранку, которая использовывала его как провокатора.
Ефим Брильон
Ефим Брильон в конце 1918 года поехал в тыл к белым на подпольную работу, был ими арестован, сидел в тюрьме в городе Николаеве и осенью 1919 года расстрелян.
Эту историю мне рассказала его жена, приехавшая в конце 1919 года в Крым.
Племянника Ефима Брильона, Яшку, я не встречал больше.
Мечислав Серавский
О Мечиславе Серавском мне говорили, что он служил в деникинской армии, был произведен в офицеры и работал в контр-разведке.
220


Под черным знаменем
Мокроусов
С А. В. Мокроусовым я встретился в ноябре 1920 г. в Феодосии, когда Крымская советская повстанческая (зеленая) армия, которой он командовал, спустилась с гор и врезалась в отступавшие к морю части врангелевской армии. Позже, из анархистов Мокроусов перешел в ВКП(б) и в настоящее время работает в Ростове-на-Дону на хозяйственной работе.
Мой двоюродный брат
Мой двоюродный брат Иван, коммунист, работает сейчас на Кавказе, на транспорте.
Сашка Щербач
Сашку Щербача я встретил в 1923 году в Москве на Кузнецком мосту.
Он похудел и сильно осунулся. В нем было трудно узнать прежнего Сашку — героя многих «похождений».
Он пожаловался на свои дела и оставил адрес, но у меня не было случая зайти к нему.
Мне передавали, что он узнал об этой книге и сильно на меня сердит за «ковырянье в старом-прошлом».
Я ответил:
«Из песни слова не выкинешь!»
В 1928 г. он работал в Москве в качестве управдома.
221


М. Н. Чуднов
Мой товарищ Сергей
Мой товарищ Сергей при Врангеле сидел вместе со мною в симферопольской тюрьме с таким же обвинением, как и я: в принадлежности к активным членам РКП(б) и подготовке вооруженного восстания.
В холодной, сырой камере, с цементным полом, он просидел несколько месяцев и получил скоротечную чахотку.
Весною 1922 года он умер в Крыму.


ОГЛАВЛЕНИЕ
ГЛАВА I. САШКИНА СОБСТВЕННАЯ ФЕДЕРАЦИЯ
Дело было в Крыму, в Симферополе. — По вечерам.  — Сашка Щербач. — Мечислав Серавский. — Ефим Брильон. — Володя „Гравер“. — Алексей Порубаев. — Махри. — „Доктор философии“ Слепокобылов. — Как Сашка Щербач собирал библиотеку. — Разрешение принципиальных вопросов. — Я и мой товарищ знакомимся с членами „федерации“. — Набег на „Музей военных трофеев“. — Сашкина биография. — „Варфоломеевская“ ночь. — Нелады с большевиками. — Разоружение. — Организация партизанского отряда. — „Динамитом их, динамитом!“ — На похоронах. — Конец „Симферопольской федерации“ 19
ГЛАВА II. ПОХОЖДЕНИЯ ЧЕРНОМОРСКОГО ОТРЯДА
Новая встреча. — На фронт, на фронт! — Внутренние распорядки. — Эпизод с Серавским. — Южная гостиница.  — Прибытие в Екатеринослав. — Соединение с бакунинцами. — „Специалисты“ и „специальности“. — Еще о Сашкиной биографии. — Положение Екатеринослава.  —  Как развлекались.  — Товарищ „Александр.“ — Теория и практика анархизма.  — Динамит и будильники. — Погром.  — Социальная „резолюция“. — Чередник и чередниковцы. — По пути на фронт. — Встреча с заамурцами. — Тра-та-та!.. Тра-та-та! 58
ГЛАВА III. БОЙ ПОД ДОЛИНСКОЙ
Станция Висунь.  — В аппаратной. — Шальная смерть.  —
Получение диспозиции. — Перебежчики братья Пренько. — Меня назначают комендантом. — Преньки уезжают. — Перед


боем. — Вперед, Товарищи! — На водоразборной башне. — Немецкий аэроплан. — „Лев Грозный“ под обстрелом. — Что же под Долинской? — Подробности боя. — Расстрел. — Мокроусов и мокроусовцы. — Ночное совещание. — Разговор с Мординым. — Последние минуты в Висуни 107
ГЛАВА IV. ОТСТУПЛЕНИЕ
Начало.  —  В Кривом Роге. — Гибель Порубаева. — „Доктор“ и „сестрицы“. — Покупка самолета. — Маруська Никифорова.  — Прибытие в Мелитополь. — Стихи. — Поездка в Симферополь 138
ГЛАВА V. В СУМЯТИЦЕ
Положение  в Крыму. — Снова анархисты! — Шмаковцы.  — Убийство Хацько.  — Неудачная экспроприация. — Снова в Мелитополе. — Поездка в Алушту. — Крым отрезан. — В штабе Егорова. — Егоров. — Снова Сашка Щербач и компания.  — Враг у ворот. — Кто же занял Акимовку? — Немцы в Крыму. — Агония. — Занятие Симферополя. — Расстрел совнаркома и ЦИК республики Тавриды. — После переворота.  — Три неожиданные встречи. — По пути на север. 153
ГЛАВА VI. КОНЕЦ «ЧЕРНОМОРСКОГО ОТРЯДА АНАРХИСТОВ»
Через демаркационную линию. — В Москве. — Доклад. — Разговор с товарищем „Александром“. — В военно-революционном комитете Украины. — Возвращение Сергея. — О Гришке Гопаке. — От Мелитополя до Батайска. — Гибель.  — У Чередника. — Встреча с Сашкой Щербачом 197
ГЛАВА VII. НЕЧТО ВРОДЕ ЭПИЛОГА
Через десять лет. — Стежарь. — Мурзак. — Лейба Лейхтенлейбле. — Маруська Никифорова. — Чередник. — Товарищ „Александр“. — Встреча с Егоровым. — Данске.  — О „докторе философии“. — Ефим Брильон. — Мечислав Серавский. — Мокроусов. — Мой двоюродной брат. — Сашка Щербач.  —  Мой товарищ Сергей 214


1 руб.