БИРС	Страж мертвеца

Ambrose
BIERCE
1842 - 1913?

Амброз
БИРС
Страж мертвеца
Рассказы
АЗБУКА
Санкт-Петербург
УДК 821.111(73)
ББК 84(7Сое)-44
Б 64
Перевод с английского
В. Бернацкой, Н. Волжиной, Н. Дарузес, Ф. Золотаревской,
Е. Калашниковой, В. Кулагиной-Ярцевой, М. Лорие,
Л. Мотылева, Н. Рахмановой, В. Тонер, О. Холмской,
И. Шевченко
Серийное оформление В. Пожидаева
Оформление обложки В. Пожидаева-мл.
ISBN 978-5-389-14867-3
© В. Бернацкая, перевод, 2014
© Н. Волжина (наследник), перевод, 2018
© Н. Дарузес (наследники), перевод, 2018
© Е. Калашникова (наследник), перевод, 2018
© В. Кулагина-Ярцева, перевод, 1995
© М. Лорие (наследник), перевод, 2018
© Л. Мотылев, перевод, 1995
© Н. Рахманова, перевод, 1966
© В. Топер (наследники), перевод, 2018
© О. Хол мекая (наследник), перевод, 2018
© И. Шевченко, перевод, 1995
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа
„Азбука-Аттикус"», 2018
Издательство АЗБУКА®
ДОЛИНА ПРИВИДЕНИЙ
I
Как рубят лес в Китае
В полумиле от жилья Джо Данфера, на пути от
Хаттона к Мексиканскому холму, дорога некоторое
время идет по темному оврагу, склоны которого слов-
но хранят некую тайну, которую могут открыть толь-
ко в свое время. Когда бы я там ни ехал, всегда погля-
дывал то в одну, то в другую сторону в надежде, что
наступило время откровений. Если я не видел ничего
особенного — а так всегда и было, — то не расстраи-
вался, потому что понимал: раскрытие тайны откла-
дывается по каким-то важным причинам, знать кото-
рые мне не дано. То, что в один прекрасный день я все
узнаю, не вызывало у меня никаких сомнений, как не
вызывало сомнений существование Джо Данфера, чьи
владения разрезал овраг.
Говорили, что когда-то Джо построил хижину в от-
даленном уголке низины, но по неизвестной причине
забросил ее и возвел нынешний дом-гермафродит
(наполовину жилище, наполовину бар) у дороги, на
самом конце своей земли, словно хотел показать, как
круто он изменил свои намерения.
Джо Данфер, или, как фамильярно называли его
соседи, Джо Виски, был не последней персоной в этих
краях: мужчина лет сорока, высокий, с копной спу-
танных волос, измочаленным лицом, грубыми руками
и жилистыми кистями, похожими на связки тюрем-
5
ных ключей. Волосатый и сутулый, он вызывал пред-
ставление о существе, которое вот-вот набросится на
что-то и разорвет в клочья. Помимо пристрастия, бла-
годаря которому он получил свое прозвище, другой
характерной особенностью мистера Данфера была его
глубокая неприязнь к китайцам. Однажды я видел,
как страшно он разозлился, когда один из его пасту-
хов позволил изнемогавшему от жары бродяге-азиату
утолить жажду из поилки для лошадей впереди той
части дома, где располагался бар. Я осмелился слегка
упрекнуть Джо за такое нехристианское поведение,
но он только ответил, что в Новом Завете нигде не
говорится о китайцах, и отошел, чтобы сорвать остат-
ки злости на своей собаке, чьи родичи также не упо-
минаются в Священном Писании.
Через несколько дней, застав его одного в баре,
я осторожно вернулся к прежней теме, и, к моему об-
легчению, обычно суровое выражение его лица за-
метно смягчилось, став, как мне показалось, несколь-
ко снисходительным.
— Вы, молодежь с северо-востока, — сказал он, —
слишком добренькие для наших мест, вам нас не по-
нять. Люди, которые не в состоянии отличить чилий-
ца от канака1, могут позволить себе всякие либераль-
ные идеи относительно китайской иммиграции, но
у того, кому приходится бороться за место под солн-
цем со множеством беспородных азиатов, нет време-
ни на подобные глупости.
И этот долговязый домохозяин, ни дня, возмож-
но, честно не проработавший, открыл пружинящую
крышку китайской табакерки и выудил оттуда боль-
1 Канаки — самоназвание коренных жителей Гавайев, распро-
страненное европейцами на туземцев всех островов Тихого океа-
на. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания
С. Антонова.
6
шим и указательным пальцами понюшку табаку раз-
мером с маленькую копенку сена. Держа это поддер-
живающее силы средство на должном расстоянии, он
с удвоенным пылом продолжил:
— Прожорливая саранча — вот кто они, если хо-
тите знать, и эта саранча набрасывается на все стоя-
щее в нашей благословенной стране.
Тут он сунул табачную заготовку в соответствую-
щую брешь и, когда механизм для издавания звуков
вновь освободился, возобновил свою эмоциональную
речь:
— Пять лет назад на моем ранчо работал один из
них, я расскажу, и вы сами все поймете. Тогда мне не
очень везло — я пил виски больше, чем надо, не заду-
мывался о своем долге американского патриота и взял
этого язычника в повара. Но когда я обратился к вере
на Мексиканском холме и меня собрались выдвинуть
в законодательный орган штата, я прозрел и увидел
свет. Но что мне было делать? Прогнать слугу? Тогда
его взял бы на работу кто-то другой, а будет ли он
с ним хорошо обращаться? Что мне было делать? Как
поступил бы добрый христианин, особенно новоиспе-
ченный, напичканный мыслями о братстве людей и
покровительстве Бога?
Джо остановился, ожидая моей реакции, на его ли-
це блуждало выражение не вполне полного удовлетво-
рения, как у человека, решившего проблему сомни-
тельными средствами. Он встал, выпил стакан виски
из полной бутылки на прилавке и продолжил рас-
сказ:
— Кроме того, он никуда не годился — ничего не
знал, а уж изображал из себя... Все они такие. Я пы-
тался его приструнить, но он упрямо гнул свою ли-
нию, и я, подставив щеку семьдесят семь раз, в конце
концов смухлевал и сделал так, чтобы он не коптил
7
небо вечно. И счастлив, что у меня хватило мужества
пойти на это.
Радостное возбуждение, в которое я почему-то
не верил, Джо щедро и нарочито разухабисто залил
виски.
— Лет пять назад я сколачивал себе избушку. Не
здесь, где построен этот дом, а совсем в другом месте.
Я поручил рубить деревья этому А Уи и низкоросло-
му парнишке по имени Гофер, не надеясь, что от А Уи
будет большая польза: ведь лицо у него было краси-
во, как июньский день, глаза большие и черные — дру-
гих таких дьявольских глаз, может, и не найти в на-
ших местах.
Нанеся своей речью основательный выпад против
здравого смысла, мистер Данфер бросил рассеянный
взгляд на сучковое отверстие в дощатой перегородке,
отделявшей бар от жилой части дома, словно оттуда
мог смотреть тот, чьи глаза — размером и цветом —
делали его неспособным выполнять хорошую работу.
— Вы, простофили с Востока, не верите тому, что
вам говорят про этих желтых дьяволов, — неожидан-
но взорвался он, и эта вспышка гнева мне тоже пока-
залась наигранной, — но, уверяю вас, этот китаец был
первостатейным негодяем. Проклятый косоглазый с
косичками стал подрубать молодые деревца по кругу,
вроде как червяк обгрызает редиску. Я терпеливо объ-
яснил, в чем его ошибка, и показал, как надо делать
зарубки — с двух сторон: тогда дерево упадет как на-
до; но стоило повернуться к нему спиной — вот так, —
и Джо отвернулся от меня, усилив впечатление от
этой иллюстрации внушительным глотком виски, —
как он принимался за старое. Это продолжалось и
дальше: пока я глядел на него вот так, — и он уставил-
ся на меня плывущим взглядом, явно испытывая при
этом затруднения, — все шло хорошо, но если я отво-
рачивался — вот так, — вновь глоток из бутылки, —
8
он плевать на меня хотел. Тогда я посмотрел на него
укоризненно — так, но китаёза имел самый безобид-
ный вид.
Без сомнения, мистер Данфер искренне старался,
чтобы в устремленном на меня взгляде была только
укоризна, но в любом невооруженном человеке этот
взгляд мог также вызвать страх, а так как я утратил
всякий интерес к его невразумительному и бесконеч-
ному рассказу, то поднялся, собираясь уйти. Не успел
я это сделать, как он вновь повернулся к прилавку
и с еле слышным «вот так» залпом опустошил бу-
тылку.
Бог мой! Вот это вопль! Его мог издать Титан в по-
следней страшной агонии. Испустив его, Джо пошат-
нулся, подавшись назад, словно пушка, откатившаяся
после выпущенного снаряда, и рухнул в кресло, как
бык, которому «стукнули по башке»; глаза его в ужа-
се уставились на стену. Проследив направление его
взгляда, я увидел, что дыра в перегородке превра-
тилась в человеческий глаз — большой и черный, он
смотрел на меня без всякого интереса, и это было
страшнее самого зловещего выражения. Помнится,
я закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого жутко-
го зрелища; чары разрушил вошедший в комнату низ-
корослый белый слуга, а я покинул дом с бессозна-
тельным страхом: не передается ли как зараза deliri-
um tremens1. Мой конь стоял у поилки; отвязав его,
я сел в седло и поехал куда глаза глядят, не заботясь
о пункте назначения.
Я не знал, что обо всем этом думать, и, как вся-
кий в подобном случае, думал постоянно, ни к чему
не приходя. Радовала лишь мысль, что завтра я буду
далеко отсюда и, скорее всего, никогда не вернусь
в здешние края.
1 Белая горячка (лат.).
9
Внезапно меня обдало холодом и тем самым выве-
ло из дум; оглядевшись, я увидел, что въезжаю в глу-
бокую тень оврага. Стоял душный день, и потому бла-
женным был переход от безжалостного зноя, иссу-
шившего даже ставшие пожухлыми поля, к прохладе
полумрака, пропитанного острым кедровым запахом
и наполненного щебетом птиц, слетевших в тенистое
убежище. Как обычно, я озирался, ища ответа на тай-
ну, но, увидев, что овраг опять не расположен ее от-
крывать, спешился, отвел потное животное в зарос-
ли, надежно привязал к дереву, сел на камень и заду-
мался.
Начал я смело с анализа причин необоснованных
предположений о том, что в этой низине таится ка-
кая-то тайна. Разобрав домыслы на составные части,
я выстроил из них войска и эскадрильи и, собрав все
свои логические способности, с силой обрушил их на
эти войска с высоты неуязвимых предпосылок, не-
опровержимых умозаключений и грохочущей колес-
ницы общего интеллекта. После того как моя умствен-
ная мощь сокрушила оппозицию и почти неслышно
ворчала на уровне простого размышления, отброшен-
ный враг, бродя в тылу, понемногу собрал разрознен-
ные силы и захватил меня в плен в полной боевой
выкладке. Непонятный страх охватил меня. Я поднял-
ся, чтобы его стряхнуть, и побрел по узкой тропинке
меж деревьев рядом со старой, уже заросшей тропой,
где водили коров, — она вилась по дну долины, как
бы заменяя ручеек, о котором забыла позаботиться
природа.
Деревья, вдоль которых вилась тропинка, были са-
мыми обычными, благонравными растениями, слег-
ка искривленными в стволах и с чуть необычными
кронами. Несколько больших камней, скатившихся
со склонов, вели теперь независимое существование
10
и кое-где перегораживали дорогу, но их каменное оце-
пенение не имело ничего общего со смертным поко-
ем. Однако в долине было что-то от тишины камеры
смертника, и таинственный шепот витал над головой,
но это ветер перебирал листву деревьев, и больше ни-
чего.
Я не помышлял, что есть связь между пьяным рас-
сказом Джо Данфера и тем, что я сейчас искал, и толь-
ко когда вышел на открытое пространство и побрел,
спотыкаясь, среди ровных стволов небольших деревь-
ев, я понял, что к чему. То было место, где строилась
заброшенная ныне «хижина». Открытие подтвержда-
лось тем, что некоторые гнилые пни были подрубле-
ны необычным круговым способом, в то время как
другие рубили наискось, и зарубки на соответствую-
щих стволах были клинообразной формы.
Открытое место меж деревьев было не больше
тридцати шагов. По одну сторону возвышался малень-
кий холмик — естественный бугорок без кустарника,
заросший травой, а на нем прямо из травы торчало
надгробие!
Не помню, чтобы я испытывал в этот момент что-
то, кроме удивления. Я взирал на одинокую могилу
с тем чувством, которое, должно быть, переживал Ко-
лумб, увидевший горы и мысы нового мира. Прежде
чем приблизиться к ней, я неспешно оглядел окрест-
ности и проявил вдруг в такой необычный момент
показной интерес к часам — завел их, причем с чрез-
вычайной аккуратностью и основательностью. И толь-
ко потом зашагал к своей великой тайне.
Могила — совсем маленькая — была в лучшем со-
стоянии, чем могла быть, учитывая очевидную дав-
ность захоронения и уединенность, и, должен при-
знаться, мои глаза широко раскрылись при виде рос-
ших на ней тесной группкой садовых цветов, явно
И
недавно политых. Надгробный камень в свое время,
очевидно, служил порогом. На передней стороне бы-
ла выбита или, скорее, выдолблена надпись:
«А Уи — китаец.
Возраст неизвестен. Работал у Джо Данфера.
Он и поставил этот памятник, чтобы сохранить о китай-
це память.
И как предупреждение всем желтопузым не воображать
о себе много. К чертям их всех!
Она была прекрасна!»
Не могу передать, как меня удивило это необыч-
ное посвящение! Скупые, но точные сведения об умер-
шем; бесстыдная откровенность признания; грубое
проклятие; нелепое изменение пола и чувств — все
говорило о том, что человек, поставивший памятник,
был не в своем уме, и не только от потери. Я чувст-
вовал, что дальнейшее расследование будет жалким
фарсом, и, подсознательно рассчитывая на драмати-
ческий эффект, резко повернулся и зашагал прочь.
В эти места я не возвращался четыре года.
II
Кто управляет упряжкой нормальных волов,
сам должен быть нормальным
— А ну! Шевелись, Фадди-Дадди!
Эта своеобразная команда слетела с губ странного
плюгавого существа, восседавшего на фургоне с дро-
вами, который с легкостью тащила упряжка волов,
так что их хозяин и повелитель только изображал из-
лишнее усердие. Случилось так, что в момент произ-
несения этой фразы я стоял на обочине и джентльмен
на дровах смотрел мне прямо в лицо, поэтому было
непонятно, обращается он ко мне или к животным;
12
неясно было также, относилась ли она к обоим во-
лам, одного из которых звали Фадди, а другого Дадди,
или только к одному. В любом случае команда не про-
извела впечатления ни на одного из нас, и тогда ма-
ленький человечек медленно отвел от меня глаза и
поочередно ткнул длинным прутом Фадди и Дадди,
говоря при этом спокойно, но с чувством: «Ах ты,
шкура облезлая!», словно они и правда были одним
целым. Видя, что он никак не реагирует на мою прось-
бу подвезти, я, чтоб не завалиться назад, поставил од-
ну ногу на внутреннюю поверхность колеса, подтянул-
ся, взобрался на телегу sans ceremonie1 и, с трудом
протиснувшись вперед, уселся рядом с возницей, ко-
торый не обращал на меня внимания до тех пор, пока
вновь не стал вразумлять скот: «А ну, пошевелись,
тварь глупая!» Затем хозяин упряжки (или, скорее,
бывший хозяин, потому что я не мог отделаться от
нелепого чувства, что вся эта сложная конструкция —
мой законный приз) уставил на меня большие чер-
ные глаза с выражением странным и почему-то наве-
вавшим неприятные воспоминания, отложил прут —
который не зацвел2, но и в змею не обратился3, чего я
подсознательно ждал, — скрестил руки на груди и су-
рово спросил: «Что ты сделал с Виски?»
Было бы естественно ответить, что выпил, но в во-
просе слышалось некое скрытое значение, и сам во-
прошавший не располагал к глупой шутке. И потому,
не зная, что ответить, я просто молчал, понимая, что
1 Без церемоний (фр.).
2 Аллюзия на библейский рассказ о расцветшем жезле Аарона
(см.: Чис. 17: 1-8). — Примеч. перев.
3 Ср.: «И бросил Аарон жезл свой пред фараоном и пред раба-
ми его, и сделался он змеем. И призвал фараон мудрецов [Египет-
ских] и чародеев; и эти волхвы Египетские сделали то же своими
чарами: каждый из них бросил свой жезл, и они сделались змеями,
но жезл Ааронов поглотил их жезлы» (Исх. 7: 10-12).
13
в чем-то виноват и мое молчание может быть истол-
ковано как признание своей вины.
Тогда-то я и ощутил, как дыхание холода косну-
лось моей щеки и заставило поднять глаза. Мы спус-
кались в мою долину! Не могу описать свои чувства:
я не был здесь с тех пор, как четыре года назад она от-
крыла свою тайну и, обойдясь со мной как с другом,
горестно исповедовалась в прошлом преступлении,
я же в ответ подло ее бросил. Былые воспоминания
о Джо Данфере, его бессвязных откровениях и мало
что говорившая надпись на надгробии — все пробу-
дилось в моей памяти. Меня вдруг заинтересовало,
что стало с Джо, я резко повернулся к моему залож-
нику и спросил о его хозяине. Он внимательно рас-
сматривал волов и, не поднимая глаз, ответил:
— Пошевеливайся, старая черепаха! А хозяин ле-
жит в овраге, рядом с А Уи. Хочешь взглянуть? Пре-
ступники всегда приходят к жертвам — я ждал тебя.
А ну, двигай!
Услышав знакомую присказку, Фадди-Дадди,
упрямая черепаха, застыла на месте, и еще не стихло
разнесшееся по долине эхо, как волы подогнули свои
восемь ног и улеглись на пыльной дороге, не обращая
внимания на прут, разгулявшийся по их дубленой ко-
же. Чудной человечек соскользнул на землю и пошел
по тропе, не соблаговолив проверить, следую ли я за
ним. Я пошел.
Было то же самое время года и приблизительно то
же время дня, как и в прошлый раз. Как и тогда, гром-
ко верещали сойки, мрачно шумели деревья, и в этих
двух звуковых образах я находил своеобразные ана-
логии открытому хвастовству мистера Джо Данфера
и таинственной сдержанности его манер, смеси гру-
бости и нежности в его единственном литературном
опыте — эпитафии. В долине, казалось, ничего не из-
менилось, за исключением коровьей тропы, почти пол-
14
ностью заросшей сорной травой. Но когда мы вышли
на вырубку, я увидел там большие изменения. Среди
пней и стволов упавших деревьев трудно было отли-
чить те, что срубили «по китайской методе», от тех,
что валили «по местной». Похоже, варварство Старо-
го Света и цивилизованность Нового уладили свои
противоречия через третейский суд — объективный
распад; так рушатся и цивилизации. Холмик остался
тот же, только он весь зарос ежевикой, вытеснившей
более слабых собратьев; и аристократические садо-
вые фиалки уступили место родственнику-плебею —
возможно, вернув свой первоначальный облик. Дру-
гая могила — большой неровный холм — располагалась
рядом с первой, которая будто съежилась в сравнении
с таким соседством; в тени нового надгробия старое
смиренно покоилось, а удивительная эпитафия была
почти не видна под слоем земли и листьев. С точки
зрения литературных достоинств новая надпись усту-
пала старой и даже вызывала отвращение скупым
и грубым юмором:
«Джо Данфер. Окочурился».
Я равнодушно отвернулся от нового надгробия и,
смахнув листья с плиты покойного язычника, вер-
нул свету насмешливые слова, которые после долго-
го забвения обрели свежесть и некоторый пафос. Мой
проводник, прочитав их, тоже, казалось, посерьез-
нел, и мне представилось, что под его эксцентричны-
ми манерами таится скрытая мужественность, почти
достоинство. Но очень быстро прежнее выражение,
в котором было что-то нечеловеческое, провоцирую-
ще знакомое, вновь зажглось в его больших глазах,
отталкивающих и привлекательных. Я решил, что по-
ра, если удастся, раскрыть наконец тайну.
— Друг мой, — сказал я, показывая на маленькую
могилу, — что, Джо Данфер убил этого китайца?
15
Откинувшись на дерево, он смотрел поверх вто-
рой могилы — может быть, в голубое небо впереди. Не
меняя позы и не переводя взгляда, он медленно про-
говорил:
— Нет, он справедливо лишил его жизни.
— Выходит, действительно убил.
— Убил? Да, конечно. И все это знают. Разве он
не признался в этом, стоя перед коронерским судом?
И разве там не вынесли приговор: «причина смерти —
христианские чувства, живущие в груди белого чело-
века»? И разве церковь на Холме не отлучила из-за
этого Виски? И разве суверенный народ не избрал его
мировым судьей, чтобы потом сделать проповедни-
ком? Не знаю уж, где вы только были.
— А что, Джо убил его, потому что китаец не на-
учился или не захотел научиться валить деревья, как
белый человек?
— Конечно! Так записано на бумаге, значит, так и
есть. И то, что мне известно другое, не отменяет прав-
ду закона. Не я устраивал похороны, и не меня при-
глашали на суд. Но Виски ревновал ко мне. — Ма-
ленький негодник надулся как индюк и притворился,
что поправляет воображаемый галстук-бабочку, глядя
в ладошку, которую держал перед собой как зеркало.
— Ревновал к тебе? — забыв о манерах, повторил
я с удивлением.
— Я же сказал. А почему нет? Разве я плохо вы-
гляжу?
Он вновь напустил на себя наигранную грацию,
разглаживая складки на потертом жилете. Затем, при-
дав голосу необычайную сладость, заговорил как мож-
но тише:
— Виски души не чаял в этом китайце, только
я один знал, как он его обожал. Глаз с него не спус-
кал, чертова образина. Однажды неожиданно заявил-
16
ся сюда и увидел, что мы бездельничаем, — А Уи спал,
а я вытаскивал тарантула из его рукава. Виски схва-
тил мой топор и стал им размахивать. Я увернулся —
меня тогда как раз укусил тарантул, но А Уи получил
сильный удар в бок и рухнул на землю. Виски уже
прицеливался, чтобы нанести удар и мне, но тут за-
метил на моем пальце ядовитого паука и понял, како-
го свалял дурака. Отбросив топор, он упал на колени
перед А Уи, тот последний раз дрыгнул ногой, открыл
глаза — такие же большие, как у меня, — протянул
руки, привлек к себе уродливую голову Виски и дер-
жал так ее до конца. Все случилось быстро — по телу
А Уи прошла судорога, он издал короткий стон и ис-
пустил дух.
По мере повествования рассказчик преображался.
Пока он вел свой странный рассказ, с его лица сошло
все комическое или, точнее, сардоническое, и я с тру-
дом сохранял спокойствие. А этот прирожденный ак-
тер так захватил меня, что сочувствие к остальным
dramatis personae1 переключилось целиком на него.
Я сделал шаг вперед, чтобы взять его за руку, но тут
лицо рассказчика осветилось широкой улыбкой, и он
продолжил с насмешкой:
— Надо было видеть Виски, когда он понял, что
произошло! Вся его одежда — а в те дни он одевался
так, что глаза слепило, — была безнадежно испорче-
на. Волосы слиплись как пакля, а лицо — насколько я
мог видеть — стало белым как бумага. Он бросил на
меня взгляд и тут же отвернулся, словно я в счет не
шел; но тут стреляющие боли перекочевали из уку-
шенного пальца в мою голову, и я потерял сознание.
И потому не присутствовал на дознании.
— А почему ты потом держал язык за зубами? —
спросил я.
1 Действующим лицам (лат.).
17
— Такой уж у меня язык, — ответил он и больше
на эту тему не распространялся. — После этой исто-
рии Виски стал еще больше пить и еще больше нена-
видеть китайцев, однако не думаю, чтобы он особен-
но радовался, что расправился с А Уи. При мне он не
задирал нос, но с такими важными персонами, как вы,
держал себя по-другому Он поставил этот камень и
сам выдолбил надпись, и по ней видно, в каком он был
настроении. На эту работу — между пьянками — у не-
го ушло три недели; я выдолбил слова на его камне за
день.
— А когда умер Джо? — спросил я довольно рас-
сеянно, но от ответа у меня перехватило дыхание.
— Сразу после того, как я посмотрел на него че-
рез дырку в стене, тогда вы и подсыпали что-то ему
в виски, чертов Борджиа1.
Едва придя в себя от такого чудовищного обвине-
ния, я чуть не задушил наглеца, но меня остановила
внезапная мысль, пришедшая как откровение. Я устре-
мил на него серьезный взгляд и спросил как можно
спокойнее:
— А когда ты сошел с ума?
— Девять лет назад, — пронзительно выкрикнул
Гофер, выставив вперед сжатые кулаки, — когда этот
мужлан убил женщину, которая любила его больше,
чем меня! Меня, который поехал за ней из Сан-Фран-
циско, где он выиграл ее в покер! Меня, который охра-
нял ее все годы, а негодяй, которому она принадлежа-
ла, стыдился ее и обращался по-свински! Меня, кото-
рый ради нее хранил его проклятый секрет, пока этот
секрет не разрушил его! Меня, который, после того
1 Борджиа (Борджа) — знатный итальянский род испанско-
го происхождения, властительные представители которого обрели
в XV-XVI вв. печальную славу благодаря расправам со своими по-
литическими противниками, часто совершавшимся посредством от-
равления.
18
как вы отравили это чудовище, выполнил его послед-
нюю просьбу — положить его рядом с ней и поставить
надгробие! С тех пор я не бывал на ее могиле — не
хотел встречаться с ним.
— Встречаться? Но, Гофер, бедняга, он же мертв!
— Поэтому я его и боюсь.
Я проводил несчастного к телеге и на прощание
пожал ему руку. Смеркалось, и когда я стоял у доро-
ги в сгущавшейся мгле, провожая взглядом смутные
очертания удалявшегося фургона, вечерний ветер до-
нес до меня звуки — энергичных ударов и голоса, раз-
резавшего тьму:
— Пошевеливайтесь, вы, чертовы неженки!
1871
НОЧНЫЕ СОБЫТИЯ В УЩЕЛЬЕ МЕРТВЕЦА
Недостоверная история
Стояла холодная и ясная, как бриллиант чистой
воды, ночь. Такие ночи особенно холодны. В темноте
холод ощущается не так остро, как при свете, — тогда
мучения сильнее. Эта ночь была достаточно светлой,
и морозец покусывал, как змея. Луна таинственно
плыла позади гигантских сосен, венчавших Южную
гору, высекая холодные искры из снежного наста и
привлекая внимание к призрачным очертаниям на
темном западе — Береговому хребту, за которым ле-
жит невидимый Тихий океан. Снег занес открытые
места на дне ущелий и теперь лежал там длинными,
ритмично дышащими грядами и горками в окруже-
нии снежной пыли. Эта пыль искрилась в двойном
отражении — от лунного света и от снега.
Под снегом погребено много хижин из заброшенно-
го рудника (моряк сказал бы: потоплено), кое-где они
выступают наружу даже выше опор, на которых рань-
ше держался мост через реку, называемую «флюм»
(«flume»1), что, конечно, подразумевало «flumen»2.
Среди привилегий, коими наделены золотоискатели,
есть и привилегия говорить по-латыни. О своем умер-
шем соседе золотоискатель скажет: «Он уплыл по
флюму». Неплохо сказать и так: «Его жизнь вернулась
в Источник жизней».
1 Горное ущелье с водным потоком (англ.)-
2 Река (лат.).
20
Сопротивляясь атакам ветра, снег не пренебрегал
выгодными позициями. Преследуемый ветром, он не
очень отличался от отступавшей армии. На открытом
поле выстраивался шеренгами и батальонами; где был
опорный пункт, делал привал; если встречалось укры-
тие, пользовался им. Видели бы вы, сколько взводов
снега прячется за разрушенной стеной. Снег занес ста-
рую, вырубленную в скалах дорогу. Эскадрон за эскад-
роном снег пытался и дальше прорваться этим путем,
но тут атака ветра закончилась. Зимней ночью невоз-
можно представить себе более безрадостное и унылое
место, чем ущелье Мертвеца, или Галч. Однако его
единственный обитатель, мистер Хайрам Бисон, из-
брал Галч местом постоянного проживания.
Со склона Северной горы его небольшая, сколо-
ченная из сосны хижина посылала из единственного
застекленного окна длинный тонкий луч света; она
здорово напоминала черного жука, прикрепленного
к скале яркой новой булавкой. Внутри ее перед пы-
лавшим камином сидел сам мистер Бисон, уставив-
шись в горящее пламя, словно никогда в жизни не ви-
дел ничего подобного. Его нельзя было назвать при-
влекательным — седой, в поношенной и неряшливой
одежде, с серым, изнуренным лицом и болезненно
блестевшими глазами. Если б кто-нибудь попытался
определить его возраст, то сначала сказал бы «сорок
семь», потом, подумав, поправился: «семьдесят четы-
ре». На самом деле ему было двадцать восемь. Возмож-
но, он был настолько истощенным, насколько позво-
лял себе, принимая во внимание бедного гробовщика
в Бентли-Флэт и нового энергичного коронера из Со-
норы. Бедность и рвение — это молот и наковальня.
Опасно оказаться между ними.
Когда мистер Бисон сидел вот так, упершись лок-
тями в драной рубашке в обтянутые рваниной коле-
ни и закрыв костлявыми руками впалые щеки, то ка-
21
залось, стоит дунуть — и он рассыплется. Все же за
последний час он моргнул не менее трех раз.
В дверь громко постучали. Стук в такое время но-
чи и в такую погоду удивил бы обычного смертного,
который провел два года в ущелье, не видя человече-
ского лица, и к тому же знал, что пройти сюда невоз-
можно; но мистер Бисон не отвел взгляда от горевших
углей. И даже когда дверь распахнулась, он только не-
много съежился, будто ждал чего-то, что предпочел бы
не видеть. Такое движение можно наблюдать у жен-
щин в часовне, когда за ними в проходе проносят гроб.
Но когда высокий старик в шерстяном пальто,
с обмотанной платком шляпой, в теплом шарфе, почти
скрывавшем лицо, в зеленых защитных очках, кон-
трастировавших с ослепительно-белой кожей (в тех
местах, где ее еще можно было разглядеть), молча во-
шел в комнату и тяжело опустил руку в перчатке на
плечо мистера Бисона, тот настолько забылся, что
поднял с изумлением глаза: среди тех, кого он мог
ожидать, такой личности не было. Тем не менее вид
нежданного гостя пробудил в мистере Бисоне ряд
чувств — удивление, удовлетворение, неподдельную
искренность. Поднявшись со своего места, он снял уз-
ловатую руку с плеча и пожал ее с неожиданной пыл-
костью: в облике старика не было ничего привлекатель-
ного, скорее он вызывал отвращение. Однако притя-
гательность — слишком общая характеристика, она
может включать и отвращение. Что может быть при-
тягательнее лица, которое мы инстинктивно закры-
ваем простыней! Когда оно становится еще более при-
тягательным — просто завораживающим, — мы кла-
дем на него семь футов земли.
— Сэр, — сказал мистер Бисон, отпуская руку ста-
рика, безвольно, с легким треском упавшую тому на
бедро, — сегодня выдалась ужасная ночь. Присажи-
вайтесь. Я очень рад вас видеть.
22
Речь мистера Бисона говорила о хорошем воспи-
тании, чего, учитывая все обстоятельства, трудно было
ожидать. Действительно, контраст между его внеш-
ностью и манерами был поразительный, такого не
встретишь среди обычных золотоискателей. Старик
сделал шаг к огню, таинственно заигравшему в зеле-
ных очках.
— Поверьте, я говорю от души! — заверил мистер
Бисон.
Манеры мистера Бисона были не совсем отточены,
кое-какие уступки местным вкусам в них чувствова-
лись. Он ненадолго умолк, позволив своему взгляду
переместиться с закутанной головы гостя на теплое
пальто с покрытыми плесенью пуговицами и ниже —
на зеленоватые кожаные ботинки, присыпанные сне-
гом, который, подтаяв, расползался по полу тонкими
струйками. Осмотрев гостя, мистер Бисон остался
доволен его видом. А кто бы не был? Потом он про-
должил:
— К сожалению, могу предложить вам угощение
под стать моему скромному пристанищу, однако буду
польщен, если вы разделите его со мной, а не отпра-
витесь на поиски лучшего в Бентли-Флэт.
Применяя тонкость ненавязчивого гостеприимст-
ва, мистер Бисон представил дело так, будто времен-
ное пребывание в его теплом жилище в ненастную
ночь — тяжелое испытание по сравнению с необходи-
мостью пройти четырнадцать миль по хрупкому на-
сту, то и дело проваливаясь по пояс. Вместо ответа
гость стал расстегивать пальто. Хозяин подбросил
новую порцию дров в огонь, подмел каменную плиту
у камина волчьим хвостом и сказал:
— Но мне кажется, вам лучше бежать отсюда.
Старик сел у камина, подставив большие подошвы
шедшему от огня теплу; шляпу он не снял. На рудни-
ках редко снимают шляпу, разве только вместе с бо-
23
тинками. Без дальнейших замечаний мистер Бисон
тоже сел на стул, который раньше был бочкой и, со-
хранив многое от первоначального облика, выглядел
так, словно был спроектирован с прицелом вместить
все то золото, которое его владельцу удастся намыть.
Воцарилось молчание; потом со стороны сосен по-
слышалось сердитое тявканье койота, и одновременно
затрещала дверь. Никакой связи тут не было: койота
измучила непогода, а старую дверь качнуло от силь-
ного порыва ветра, и все же казалось, что между ни-
ми существует некий тайный сговор. Мистер Бисон
содрогнулся от подсознательного страха, но тут же
справился с ним и вновь обратился к гостю:
— Странные вещи здесь случаются. Я вам расска-
жу, что знаю, и, если потом вы решите уйти, постара-
юсь пройти с вами самую опасную часть пути — до
того места, где плешивый Питерсон пристрелил Бена
Хайка; надеюсь, места вам знакомы.
Старик выразительно кивнул, как бы показывая,
что эти места не просто ему знакомы, а очень знакомы.
— Два года назад, — начал мистер Бисон, — я и еще
два горняка поселились в этом доме; но когда началось
массовое переселение во Флэт, мы тоже ушли отсюда
вместе с остальными. За десять часов ущелье опусте-
ло. Однако я в тот же вечер обнаружил, что забыл до-
рогой пистолет (вот он), и, вернувшись за ним, остал-
ся здесь на ночь и провел ее в полном одиночестве,
как и все последующие. Я должен сказать, что за не-
сколько дней до всеобщего исхода умер наш слуга-
китаец; земля в то время так замерзла, что не было
никакой возможности выкопать нормальную могилу.
Поэтому в день нашего бегства мы прорубили пол и,
как могли, его похоронили. Перед тем как опустить
тело, я совершил мерзкий и безвкусный поступок —
отрезал у китайца косичку и прикрепил ее к балке
над могилой, где вы и сейчас можете ее видеть или
лучше позже, когда согреетесь и придете в себя. Я го-
24
ворил, не так ли, что китаец умер не насильственной
смертью? Конечно, я не имел к его смерти никакого
отношения, а сюда вернулся не потому, что меня тя-
нуло на место преступления или по каким-то извра-
щенным причинам, а только потому, что забыл пис-
толет. Это вам ясно, сэр?
Мужчина понимающе кивнул. Судя по всему, он
был немногословен, если не сказать больше. Мистер
Бисон продолжил:
— Согласно китайской вере, человек — как воз-
душный змей, он не может подняться в небо без хво-
ста, то бишь косички. Однако, чтобы сократить эту
скучную историю, хотя рассказать ее — мой долг, ска-
жу, что в ту ночь, когда я был здесь один и думал
о чем угодно, только не о китайце, он вернулся за
своей косичкой. Но ее не получил.
После этих слов мистер Бисон погрузился в мол-
чание. Возможно, он устал с непривычки говорить;
а может, припоминал случившееся, что требовало
сосредоточенности. Ветер разгулялся вовсю, и сосны
в горах громко шумели. Наконец рассказчик продол-
жил:
— Вы скажете, что ничего особенного тут нет, да я
и сам так думаю... Но он продолжает приходить!
Вновь последовало долгое молчание, оба, не дви-
гаясь, смотрели на огонь. Затем мистер Бисон ярост-
но заговорил, устремив взгляд на то, что как-то мож-
но было разглядеть на неподвижном лице слушателя:
— Отдать ее? Сэр, в этом вопросе мне советчики
не нужны. Уверен, вы простите меня, — тут голос мис-
тера Бисона зазвучал особенно убедительно, — но я
отважился прибить эту косичку и считаю своим не-
рушимым долгом ее охранять. Поэтому считаю для
себя невозможным следовать вашему деликатному со-
вету... Не считаете ли вы меня модоком?1
1 Индеец племени модок. — Примеч. перев.
25
Свирепость, с какой он выкрикнул в лицо гостю
это немыслимое предположение, переходила все гра-
ницы — все равно что хлестнуть по лицу латной пер-
чаткой. Это был не просто протест, но и вызов. При-
нять за труса или счесть модоком — одно и то же.
Иногда еще говорят — «принять за китайца». «Ты
что, считаешь меня китайцем?» — этот вопрос часто
задают тем, кто неожиданно сбавляет темп работы.
Выпад мистера Бисона не произвел на гостя ника-
кого впечатления, и после небольшой паузы, во время
которой ветер громыхал в трубе, словно комки земли
по крышке гроба, хозяин заговорил снова:
— Но поймите, это измучило меня. Я чувствую, что
последние два года жизни — ошибка, и эта ошибка
теперь сама себя исправляет, вы понимаете как. Моги-
ла! Нет — ее некому рыть. Да и земля промерзла. Но
вы пришли очень кстати. Можете рассказать в Бент-
ли... но это не важно. Резать было тяжело: в свои ко-
сички они вплетают шелк. Кхи-пуа... кхи-пуа...
Мистер Бисон говорил с закрытыми глазами, его
речь напоминала бред. На последнем слове он захра-
пел. Через мгновение он глубоко вздохнул, с усили-
ем открыл глаза, произнес одну фразу и погрузился
в глубокий сон. Сказал он следующее:
-- Они крадут мой золотой песок.
И тогда пожилой незнакомец, не произнесший за
все время ни единого слова, поднялся со своего мес-
та, снял не торопясь верхнюю одежду, после чего стал
выглядеть так же нескладно, как покойная синьори-
на Фесторацци, ирландка, которая при росте шесть
футов весила всего пятьдесят шесть фунтов и демон-
стрировала себя в одной сорочке зевакам Сан-Фран-
циско. Затем кое-как устроился на некоем подобии
койки, положив, согласно местным обычаям, писто-
лет рядом с собой. Пистолет он взял с полки, и это
был именно тот пистолет, за которым мистер Бисон,
по его словам, вернулся в Галч два года назад.
26
Через некоторое время проснулся мистер Бисон
и, увидев, что гость улегся спать, последовал его при-
меру Но прежде он подошел к длинной косичке языч-
ника и со всей силой дернул за нее, чтобы убедиться,
что та крепко держится. Две койки — сбитые дере-
вянные полки, покрытые не очень чистыми одеяла-
ми, — стояли друг напротив друга у противополож-
ных стен комнаты; между ними располагался неболь-
шой квадратный люк, который вел к месту упокоения
китайца. Поверх него крест-накрест были навалены
два ряда головок костылей. Сражаясь со сверхъестест-
венным, мистер Бисон не пренебрегал и материаль-
ными мерами предосторожности.
Огонь в камине догорал, по уголькам пробегали
синие искорки; лишь изредка пламя капризно вспы-
хивало, бросая на стены призрачные тени, они таин-
ственно двигались — то переплетаясь, то разъединя-
ясь. Тень от свисавшей косички, однако, держалась
отдельно — в дальнем углу комнаты, ближе к крыше,
напоминая восклицательный знак. Шум сосен сна-
ружи возвысился до величия триумфального гимна.
В перерывах, когда шум смолкал, наступала злове-
щая тишина.
Во время одного из таких перерывов сооружение
на полу зашевелилось и стало подниматься. Все про-
исходило медленно и постепенно, и так же медленно
и постепенно старик с замотанной головой стал при-
подниматься на койке, следя за происходящим. Затем
с грохотом, потрясшим дом до основания, сооружение
рухнуло на прежнее место, угрожающе торча всеми
своими уродливыми шипами. Мистер Бисон проснул-
ся и, не поднимаясь, стал тереть глаза. Его трясло, он
стучал зубами от холода. Его гость, облокотившись,
наблюдал за всем через очки, горевшие, как фонари.
Неожиданно сильный порыв ветра с воем ворвал-
ся в камин, разбросал во все стороны золу и пепел,
27
так что на мгновение все заволокло дымом и потем-
нело. Когда огонь понемногу опять разгорелся и осве-
тил комнату, стало видно, что на краешке стула у ка-
мина робко устроился смуглый маленький челове-
чек приятной наружности, одетый с безукоризненным
вкусом; он дружелюбно и ласково улыбался старику.
«Наверное, из Сан-Франциско», — подумал мистер
Бисон; немного оправившись от испуга, он пытался
уловить смысл сегодняшних событий.
Но вот и новое действующее лицо появилось на
сцене. Из квадратной черной дыры посредине пола
высунулась голова покойного китайца; остекленев-
шие глаза в узких длинных прорезях неотрывно и
жадно смотрели вверх на раскачивавшуюся косичку.
Мистер Бисон застонал и снова закрыл руками лицо.
Легкий запах опиума распространился по комнате.
Призрак в короткой синей рубашке, стеганой и шел-
ковой, но изъеденной могильной плесенью, медленно
восставал, словно на спиральной пружине. Колени его
были на уровне пола, когда в стремительном порыве,
как взметнувшийся язычок пламени, он обеими рука-
ми схватил косичку, подтянулся и вцепился уродли-
выми желтыми зубами в ее кончик. Он словно при-
лип к косице в притворном безумии, отвратительно
гримасничал и раскачивался из стороны в сторону,
пытаясь оторвать свою собственность от балки, но не
произносил при этом ни звука. Так дергается труп под
воздействием гальванической батареи. Контраст меж-
ду сверхчеловеческой активностью китайца и полным
молчанием был поистине ужасным.
Лежа в постели, мистер Бисон сжался в комок.
Смуглый маленький джентльмен расправил ноги, не-
терпеливо отбил носком ботинка такт на полу, выта-
щил тяжелые золотые часы и сверился с ними. Ста-
рик выпрямился и молча взял пистолет.
Бах!
28
Словно рухнувшее с виселицы тело, китаец прова-
лился в черную дыру с косичкой в зубах. Люк с трес-
ком захлопнулся. Смуглый маленький джентльмен из
Сан-Франциско проворно вскочил с краешка стула,
поймал что-то в воздухе шляпой — так мальчишки
ловят бабочек — и быстро исчез в камине, словно его
туда втянуло.
Из темноты снаружи через открытую дверь донес-
ся слабый, отдаленный крик — долгий скорбный
вопль: то ли ребенок задыхался в пустыне, то ли сата-
на уносил погибшую душу. Возможно, то выл койот.
В начале следующей весны группа золотоиска-
телей в поисках новых мест проходила мимо Галча
и в одной из покинутых лачуг обнаружила на койке
труп Хайрама Бисона с пулей в сердце. Стреляли яв-
но с противоположной стороны комнаты, потому что
в одной из дубовых балок под потолком остался не-
большой синеватый след — пуля попала в сучок и ри-
кошетом ударила в грудь жертвы. К той же балке был
надежно прикреплен конец — как показалось — ве-
ревки, сплетенной из конских волос, разорванной пу-
лей. Больше ничего интересного не обнаружили, кро-
ме странного, со следами плесени наряда, некоторые
предметы которого были впоследствии идентифици-
рованы знающими людьми как одежда, в какой мно-
го лет назад хоронили местных жителей. Было непо-
нятно, как она могла здесь оказаться, если ее только
не надевала для маскировки сама Смерть, что мало-
правдоподобно.
1874
РУКА ПРОВИДЕНИЯ
Мистер Алджернон Джарвис из Сан-Франциско
проснулся не в духе. Его жизнь изменилась к худше-
му ночью, что обычно происходит, когда веселишься
с друзьями до утра, а раздражительность вообще бы-
ла в его характере. Надев элегантный, модный кос-
тюм, он взял трость и вышел на улицу с неопределен-
ным желанием напасть на кого-нибудь. Первой жер-
твой, естественно, оказался завтрак, но по странной
случайности Джарвис так вяло атаковал его, что сам
был побит — к удивлению понесшего ущерб почтен-
ного rotisseur1, которому пришлось засвидетельство-
вать первое поражение до сих пор неуязвимого по-
стоянного клиента. Три или четыре чашечки черного
кофе — все, что вместил желудок мистера Джарвиса
в это утро.
Он закурил длинную сигару и пошел неспешно по
улице, до такой степени поглощенный мыслями о ка-
ре небесной, что не замечал, куда его ведут ноги, в ре-
зультате чего вскоре очутился в бильярдной отеля
«Оксидентел». Там было пусто, но мистер Джарвис,
как привилегированный клиент, подошел к маркёру,
взял коробочку с шарами из слоновой кости, небреж-
но высыпал шары на поле и стал лениво гонять их
длинным кием.
1 Торговца (фр.).
30
Через некоторое время по чистой случайности
у него получился отменный удар. Дождавшись, пока
изумленные шары придут в себя, Джарвис поставил
их в прежнее положение и попытался повторить удар,
что ему, естественно, не удалось. С расстроенным и
оскорбленным видом он еще раз поставил непослуш-
ные шары куда надо, наклонился над столом и уже
хотел ударить, когда сзади раздался важный голос:
— Ставлю двадцать пять центов, что у вас не по-
лучится!
Мистер Джарвис выпрямился, повернулся и взгля-
нул на говорившего мужчину, оказавшегося незна-
комцем, — с такими большинство людей предпочита-
ют не знаться. Мистер Джарвис ничего не ответил.
Во-первых, он отличался аристократическим вкусом,
и пари на 25 центов представлялось ему просто вуль-
гарным. Во-вторых, этот человек явно не имел и та-
ких денег. Однако раздражает, когда твои способности
вызывают сомнение у человека, стоящего ниже тебя
по социальному положению, особенно если и сам ты
не очень в них веришь, да еще находишься в дурном
расположении духа. Поэтому мистер Джарвис при-
слонил кий к столу, снял модную визитку, снова взял
в руки кий, склонил над столом свое великолепное
туловище так, что спина оказалась параллельно по-
толку, и прицелился снова.
Тут мистер Джарвис выбывает из нашей истории
и больше в ней не появится. Люди этого класса, кото-
рому он добавляет блеск, защищены от пера юмори-
ста: они смешные, но не забавные. Так что сейчас мы
расстанемся с неинтересным молодым аристократом,
взяв от него только внешнюю оболочку — модную
визитку, которую мистер Стеннер, джентльмен, пред-
ложивший пари, незаметно перекинул через плечо
и вынес из бильярдной.
Спустя час мистер Стеннер сидел в своей скром-
ной квартирке на Норт-Бич, держа на коленях укра-
31
денную вещь. Он уже оценил ее у знакомого ростов-
щика, и теперь осталось только осмотреть карманы.
Мистер Стеннер не так много знал об одежде джентль-
менов, как следовало бы. В общих чертах его знания
сводились к тому, что в ней должно быть много тай-
ных кармашков, набитых ценными банкнотами впе-
ремешку с золотыми монетами. Поэтому он был край-
не разочарован, когда его тщательные поиски увен-
чали лишь надушенный носовой платок, за который
вряд ли дадут даже десять центов, пара перчаток,
слишком узких для него, и клочок бумаги, не являв-
шийся чеком. Но, когда он пригляделся, в душе его
зародилась надежда. Бумага была размером со сред-
нюю камбалу, разлинована, и на ней значились таинст-
венные слова: «Телеграфная компания Вестерн-юни-
он». Сразу после этой интригующей надписи было
напечатано, что компания не отвечает за точность «ни-
жеследующего послания» и не считает себя морально
или юридически ответственной за доставку сообще-
ния адресату; короче говоря, не обязана выполнять
услугу, за которую заплатил отправитель.
Незнакомый с работой телеграфа, мистер Стеннер,
естественно, предположил, что посланное при таких
условиях сообщение должно быть не только исклю-
чительно важного, но и сомнительного свойства. По-
этому он положил расшифровать его здесь и сейчас.
И это ему в течение дня удалось. Опуская дату, имена
людей и названия населенных пунктов, он прочел
следующую непонятную фразу: «Покупай Салли
Микер!»
Если б подлинный смысл этого замечательного
призыва внезапно обрушился на мистера Стеннера,
то взрывная волна могла далеко унести его, что было
бы совсем неплохо для Сан-Франциско, но, так как
смысл медленно прокладывал дорогу сквозь толщу
его невежества, у него вырвалось только восклица-
ние: «Ух ты, черт меня возьми!»
32
В устах такого человека подобное восклицание
означает многое. На его языке оно говорит, что Стей-
нер окончательно запутался.
Люди со стороны, не знакомые с узким и жалким
кругом нашего персонажа, могли бы сказать, что со-
общение недостаточно подробное и нечетко сформу-
лировано; сжатый и прямой стиль предложения да-
вал повод подумать, что речь в нем идет о торговле
живым товаром (хотя со времени отмены рабства та-
кого рынка в Калифорнии нет) или об импорте поро-
дистых быков. Если б женщины тогда уже получили
право голоса, все было бы ясно: мистер Стеннер сра-
зу бы понял, кого надо подкупать: в политических
сделках он руку набил. Но тут была полная путаница,
и, решив выбросить это дело из головы, он лег спать,
думая только о нем; много часов подряд мистер Стен-
нер в своем взбудораженном воображении только и
делал, что покупал оптом слегка поврежденных Сал-
ли Микер и потом продавал их в розницу с огромной
прибылью.
На следующий день его осенило: Салли Микер —
это скаковая лошадь! Найдя такое очевидное реше-
ние проблемы, он поразился своей проницательности.
Выбежав на улицу, он купил — нет, не Салли Микер,
а спортивную газету и в ней нашел объявление о скач-
ках на следующей неделе, где перечислялись участ-
ники:
«Бадд Добл выставляет Клиппера; Боб Скотти вы-
ставляет Молнию; Стейли Таппер выставляет Апен-
даста; Сим Салпер выставляет Салли Микер».
Теперь все стало ясно: отправитель телеграммы
знал, что Салли Микер победит в заезде, а ее хозяин
этого не знал и выставил кобылу на продажу. В этот
звездный момент мистер Стеннер хотел бы быть бо-
гатым человеком! И он решил им стать. Он тут же
отправился в Вальехо, где жил, пока некоторые влия-
тельные горожане не предложили ему убраться из
33
города. Там он быстро разыскал трудолюбивого дру-
га, имевшего неодолимую слабость к покеру, которую
мистер Стеннер регулярно подогревал, играя с ним
в день выплаты жалованья и лишая того с трудом за-
работанных денег. В этот раз он выиграл у работяги
сто долларов.
Мистер Стеннер сгреб денежки после последней
игры, отказавшись ссудить другу пустячную сумму
на завтрак, приобрел чек в Калифорнийском банке
и вложил его в письмо с одной только фразой: «Ку-
пи Салли Микер», после чего отправил его по почте
единственному священнику в Сан-Франциско, чье
имя он знал. Мистер Стеннер смутно догадывался,
что бизнес требует честного ведения дел, а священ-
никам можно доверять — иначе какой смысл в рели-
гии? Надеюсь, меня не упрекнут в неуважении к ду-
ховенству из-за того, что я дословно цитирую мнение
мистера Стеннера, тем более что я его не разделяю.
Выбросив дела из головы, мистер Стеннер позво-
лил себе расслабиться и неделю кутил; в конце неде-
ли он заработал деньги на проезд до Сан-Франциско,
чтобы обеспечить себе победу на скачках и начать за-
ботиться о бесценной кобыле. Надо сказать, что его
представления о скачках были весьма путаные и огра-
ничивались собственным участием, требовавшим не
технических познаний, а ловкости рук. Короче гово-
ря, он просто обчищал карманы зрителей. Приехав
в Сан-Франциско, он как раз спешил к дому своего
агента-церковника, когда встретил знакомого, кото-
рому, заранее ликуя, задал вопрос: «Как там Салли
Микер?»
«Салли Микер? Салли Микер? — отозвался тот. —
А, ты говоришь о кобыле? Она сдохла. Сломала шею
в первом заезде. Однако Сим Салпер и в ус не дует.
На его участке, в честь которого назвали кобылу, на-
шли богатое месторождение руды, и цены на акции
взлетели до небес!»
34
Вот это был удар! Мистер Стеннер понял свою
ошибку; найденное в жилетке сообщение было по-
слано брокеру, и говорилось в нем о руднике «Салли
Микер». И он, Стеннер, проиграл!
Вдруг с языка мистера Стеннера сорвалось ужас-
ное, чудовищное, невообразимое ругательство, словно
орудийный снаряд с силой покатился по неровному
полу А что, если преподобный мистер Болтрайт по-
своему понял сообщение и купил не кобылу, а акции?
Эта мысль пронзила его как током! Мистер Стеннер
побежал — нет, он летел! Он не огибал стены и ма-
ленькие домики, он пролетал сквозь них или над ни-
ми! Через пять минут он уже стоял перед добрым пас-
тырем и спрашивал хриплым шепотом, купил ли он
Салли Микер.
— Дорогой друг, — последовал добродушный от-
вет, — мой спутник к Божьему престолу, для твоей
души было бы лучше спросить, как тебе спастись. Но
раз уж ты спросил меня, отвечу: получив то, что я
счел посланным мне рукой Провидения, пусть и мир-
ским способом, я взял деньги из своих накоплений и
приобрел в достаточном количестве упомянутые то-
бой акции. И это рискованное предприятие, должен
признать, оказалось не таким уж невыгодным.
Невыгодным? Этот добрый человек заработал
двадцать пять тысяч долларов! И продолжает до сих
пор зарабатывать.
1874
САЛЬТО МИСТЕРА СВИДДЛЕРА
Джерома Боулза (как рассказывал джентльмен по
имени Свиддлер) собирались повесить в пятницу, де-
вятого ноября, в пять часов вечера. Это должно было
произойти в городе Флетброке, где он сидел в тюрь-
ме. Джером был моим другом, и я, естественно, рас-
ходился во мнениях о степени его виновности с при-
сяжными, осудившими его на основании установлен-
ного следствием факта, что он застрелил индейца без
всякой особенной надобности. После суда я неодно-
кратно пытался добиться от губернатора штата по-
милования Джерома; но общественное мнение было
против меня, что я приписывал отчасти свойственной
людям тупости, отчасти же распространению школ и
церквей, под влиянием которых Крайний Запад утра-
тил прежнюю простоту нравов. Однако все то время,
что Джером сидел в тюрьме, ожидая смерти, я всеми
правдами и неправдами добивался помилования, не
жалея сил и не зная отдыха; и утром, в тот самый
день, когда была назначена казнь, губернатор послал
за мной и, сказав, «что не желает, чтобы я надоедал
ему всю зиму», вручил мне ту самую бумагу, в кото-
рой отказывал столько раз.
Вооружившись этим драгоценным документом,
я бросился на телеграф, чтобы отправить депешу во
Флетброк на имя шерифа. Я застал телеграфиста в тот
момент, когда он запирал двери и ставни конторы. Все
36
мои просьбы были напрасны: он ответил, что идет
смотреть на казнь и у него нет времени отправить
мою депешу. Следует пояснить, что до Флетброка бы-
ло пятнадцать миль, а я находился в Суон-Крике, сто-
лице штата.
Телеграфист был неумолим, и я побежал на стан-
цию железной дороги узнать, скоро ли будет поезд
на Флетброк. Начальник станции с невозмутимым и
любезным злорадством сообщил мне, что все служа-
щие дороги отпущены на казнь Джерома Боулза и уже
уехали ранним поездом, а другого поезда не будет до
завтра.
Я пришел в ярость, но начальник станции преспо-
койно выпроводил меня и запер двери.
Бросившись в ближайшую конюшню, я потребо-
вал лошадь. Стоит ли продолжать историю моих зло-
ключений? Во всем городе не нашлось ни одной ло-
шади — все они были заблаговременно наняты теми,
кто собирался ехать на место казни. Так, по крайней
мере, мне тогда говорили; теперь же я знаю, что это
был подлый заговор против акта милосердия, ибо
о помиловании стало уже известно.
Было десять часов утра. У меня оставалось всего
семь часов на то, чтобы пройти пятнадцать миль пеш-
ком, но я превосходный ходок, к тому же силы мои
удесятеряла ярость; можно было не сомневаться, что
я одолею это расстояние и еще час останется у меня
в запасе. Лучше всего было идти по линии железной
дороги: она шла, прямая как струна, пересекая ровную
безлесную равнину, тогда как шоссе делало большой
крюк, проходя через другой город.
Я зашагал по полотну с решимостью индейца, сту-
пившего на военную тропу. Не успел я сделать и по-
лумили, как меня нагнал Ну-и-Джим — известный
под этим именем в Суон-Крике неисправимый шут-
ник, которого все любили, но старались избегать.
37
Поравнявшись со мною, он спросил, уж не иду ли
я «смотреть эту потеху». Сочтя за лучшее притво-
риться, я ответил утвердительно, но ничего не сказал
о своем намерении положить этой потехе конец; я ре-
шил проучить Ну-и-Джима и заставить его прогулять-
ся за пятнадцать миль попусту — было ясно, что он
направляется туда же. Однако я бы предпочел, чтобы
он или отстал, или обогнал меня. Первого он не хотел,
а второе было ему не по силам, поэтому нам приходи-
лось шагать рядом.
День был пасмурный и очень душный для этого
времени года. Рельсы уходили вдаль между двумя ря-
дами телеграфных столбов, словно застывших в сво-
ем унылом однообразии, и стягивались в одну точку
на горизонте. Справа и слева сплошной полосой тя-
нулись удручающе однообразные прерии.
Но я почти не думал обо всем этом, так как, буду-
чи крайне возбужден, не чувствовал гнетущего влия-
ния пейзажа. Я собирался спасти жизнь другу и воз-
вратить обществу искусного стрелка. О своем спутни-
ке, чьи каблуки хрустели по гравию чуть позади меня,
я вспоминал только тогда, когда он обращался ко мне
с лаконичным и, казалось, насмешливым вопросом:
«Устал?» Разумеется, я устал, но скорее умер бы, чем
признался в этом.
Мы прошли таким образом, вероятно, около поло-
вины дороги, гораздо меньше чем в половину време-
ни, которым я располагал, и я только-только разо-
шелся, когда Ну-и-Джим снова нарушил молчание:
— В цирке колесом ходил, а?
Это была совершенная правда! Очутившись од-
нажды в весьма затруднительных обстоятельствах,
я добывал пропитание таким способом, извлекая до-
ход из своих акробатических талантов. Тема эта была
не из приятных, и я ничего не ответил. Ну-и-Джим
не отставал:
— Хоть бы сальто мне показал, а?
38
Глумление, сквозившее в этих издевательских сло-
вах, трудно было стерпеть: этот молодец, по-види-
мому, решил, что я «выдохся»; тогда, разбежавшись и
хлопнув себя руками по бедрам, я сделал такой флик-
флак, какой только возможно сделать без трамплина!
В то мгновение, когда я выпрямился и голова моя еще
кружилась, Ну-и-Джим проскочил вперед и вдруг так
завертел меня, что я едва не свалился с насыпи. Се-
кундой позже он зашагал по шпалам с невероятной
быстротой и, язвительно смеясь, оглядывался через
плечо, словно отколол бог весть какую ловкую шту-
ку, для того чтобы очутиться впереди.
Не прошло и десяти минут, как я догнал его, хотя
должно признать, что он был замечательным ходо-
ком. Я шагал с такой быстротой, что через полчаса
опередил его, а когда час был на исходе, Джим казал-
ся неподвижной черной точкой позади и, как видно,
уселся на рельсы в полном изнеможении.
Избавившись от Ну-и-Джима, я начал думать о мо-
ем друге, сидевшем в тюремной камере Флетброка,
и у меня мелькнула мысль, что с казнью могут поспе-
шить. Я знал, что народ настроен против него и что
там будет много прибывших издалека, а они, конечно,
захотят вернуться домой засветло. Кроме того, я не
мог не сознаться самому себе, что пять часов — слиш-
ком позднее время для повешения. Мучимый эти-
ми опасениями, я бессознательно ускорял шаг с каж-
дой минутой и под конец чуть ли не пустился бегом.
Я сбросил сюртук и, отшвырнув его прочь, распахнул
ворот рубашки и расстегнул жилет. Наконец, отдува-
ясь и пыхтя как паровоз, я растолкал кучку зевак, сто-
явших на окраине города, и как безумный замахал
конвертом над головой, крича:
— Обрежьте веревку! Обрежьте веревку!
И тут — ибо все смотрели на меня в совершенном
изумлении и молчали — я нашел время оглядеться по
сторонам, удивляясь странно знакомому виду города.
39
И вот дома, улицы, площадь — все переместилось на
сто восемьдесят градусов, словно повернувшись во-
круг оси, и, как человек, проснувшийся поутру, я очу-
тился среди привычной обстановки. Яснее говоря,
я прибежал обратно в Суон-Крик, ошибиться было
невозможно.
Все это было делом Ну-и-Джима. Коварный плут
намеренно заставил меня сделать головокружитель-
ное сальто-мортале, толкнул меня, завертел и пустил-
ся в обратный путь, тем самым заставив и меня идти
в обратном направлении. Пасмурный день, две линии
телеграфных столбов по обе стороны полотна, пол-
ное сходство пейзажа справа и слева — все это участ-
вовало в заговоре и помешало мне заметить перемену
направления.
Когда в тот вечер экстренный поезд вернулся из
Флетброка, пассажирам рассказали забавную исто-
рию, случившуюся со мной. Как раз это и было нуж-
но, чтоб развеселить их после того, что они видели, —
ибо мое сальто сломило шею Джерому Боулзу, нахо-
дившемуся за семь миль от меня!
1874
КАК ЧИСТИЛИ КОРОВУ
У моей тети Пейшенс, которая жила на маленькой
ферме в штате Мичиган, была любимая корова. Поль-
зы от этого существа было мало, ибо, вместо того что-
бы хоть в малом количестве дарить людям молоко и
телятину, она всецело сосредоточилась на искусстве
брыкания. Она брыкалась целыми днями и поднима-
лась среди ночи, чтобы лишний раз взбрыкнуть. Она
взбрыкивала на все подряд: на кур, свиней, столбы,
камни, на пролетавших птиц и на рыб, выпрыгивав-
ших из воды; для этой демократичной и лишенной
предпочтений скотины все были равны и все одина-
ково достойны взбучки. Корова тети Пейшенс была
подобна Тимофею1, который «немало смертных в не-
беса вознес»; хотя, как выразился поэт более поздне-
го времени, нежели Драйден, она делала это «намного
чаще и куда сильней»2. Любо-дорого было смотреть,
как она расчищает себе дорогу через густонаселен-
ный скотный двор. Молниеносно чередуя удары зад-
1 Тимофей — герой оды английского поэта Джона Драйдена
(1631-1700) «Пир Александра, или Сила музыки» (1697), искус-
ный музыкант. Ниже цитируется ст. 179 стихотворения. — Примеч.
перев.
2 Цитата из стихотворения некоего Томаса Хаббарда «Монолог
пьяницы» (ст. 6), неоднократно публиковавшегося в американских
газетах и альманахах как минимум с 1857 г. и пользовавшегося не-
малой популярностью. Имя подлинного автора стишка стало из-
вестно только в 1939 г. благодаря свидетельству его дочери.
41
ней правой и задней левой, она порой добивалась то-
го, что в воздухе находилось сразу несколько единиц
домашней живности.
Поражало не только количество, но и качество ее
ударов. Куда там прочим коровам-дилетанткам, для
которых искусство брыкания не стало делом жизни
и которые брыкаются, так сказать, «на глазок». Раз я
видел, как она стояла посреди дороги, будто бы по-
грузившись в глубокий сон, и машинально жевала
свою жвачку, как можно жевать жвачку только дре-
мотным воскресным утром. Рядом, в блаженном не-
ведении о надвигавшейся угрозе, погруженный в сла-
достные мысли о прекрасной возлюбленной, рыл зем-
лю огромный черный боров, размерами и внешним
видом напоминавший годовалого носорога. И вдруг
в одно мгновение, без всякого заметного движения со
стороны коровы — тело и не колыхнулось даже, че-
люсти продолжали размеренно двигаться, — боров
скрылся из виду, как и не было его. Только на блед-
ном небосклоне обозначилось маленькое пятнышко,
уносившееся в заоблачные выси со скоростью коме-
ты и в один миг бесследно исчезнувшее за дальними
холмами. Это, надо полагать, наш боров и был.
Чистку коров не назовешь обычным занятием фер-
мера, даже в Мичигане; но, так как эту буренку отро-
дясь не доили, ее, конечно, следовало донимать каким-
то иным образом, и самым тяжким из проявлений
нежной хозяйской привязанности оказалась пытка
скребницей. Правда, пыткой считала это только са-
ма корова; хозяйка, напротив, искренне полагала, что
чистка составляет бесспорное благо ее подопечной.
Во всяком случае, нанимая работника, тетя вменяла
ему в обязанность чистить корову каждое утро; но,
сделав ровно столько попыток, сколько нужно, чтобы
убедиться, что поведение коровы — не случайная при-
хоть, а проявление твердой закономерности, работник
42
ясно давал понять, что намерен уволиться, — давал по-
нять тем, что избивал животное до полусмерти пер-
вым попавшимся под руку предметом, после чего ко-
вылял на свою койку Я не подсчитывал, скольких ра-
ботников тетя лишилась подобным образом, но, судя
по числу хромых в той местности, таковых было не-
мало, хотя иной раз, возможно, хромота была переда-
на наследственным путем, а иной раз — путем зара-
жения.
Приходится признать, что тетя избрала не лучший
способ хозяйствования. Правда, наемные работники
не стоили ей ровно ничего, поскольку увольнялись
еще до первого жалованья; но, так как молва о корове
быстро перешагнула границы штата, у тети возникли
большие трудности с рабочей силой, и, помимо всего
прочего, ее любимицу не чистили должным образом.
Злые языки говорили, что корова расколошматила
всю ферму, — это фигуральное выражение означало,
что из-за нее и земля обрабатывалась кое-как, и вет-
хие надворные постройки не ремонтировались.
Спорить с тетей было бесполезно: она соглаша-
лась со всеми доводами и поступала по-своему. Ее по-
койный муж долго пытался поправить дело уговорами
и в конце концов доспорился до преждевременной
могилы; похороны его отложили на день, поскольку
в срочном порядке пришлось вызвать нового похорон-
ного агента — первый выбыл из строя, легкомыслен-
но попытавшись почистить корову по просьбе вдовы.
Шло время, но тетя Пейшенс не торопилась вы-
ставить себя на рынке невест: всепоглощающая лю-
бовь к корове не оставила в ее сердце места для иной,
более естественной и выгодной привязанности. Но по-
ля ее перестали засеваться, урожаи начали гнить на
корню, заборы утонули в диком кустарнике, луга за-
росли величественным чертополохом; и наконец она
стала подумывать, что ферма нуждается в новом хо-
зяине.
43
Слухи о том, что тетя Пейшенс ищет, кому вручить
руку и сердце, вызвали всеобщее волнение. Все взрос-
лые холостые мужчины мигом почувствовали себя
женихами. Безучастная статистика показывает, что
в тот год в Барсучьем округе было заключено больше
браков, чем за любое прошедшее или последующее
десятилетие. Но тетя в число брачующихся не попа-
ла. Мужчины женились на кухарках, прачках, матерях
своих покойных жен, сестрах своих заклятых врагов;
короче — женились на ком придется; если человеку
не удавалось никого уговорить, он шел к мировому
судье и заявлял под присягой, что у него есть одна или
несколько жен в штате Индиана. Никому не улыба-
лось живьем оказаться в мужьях у моей тетушки.
Как читатель уже мог убедиться, в сердечных де-
лах тетя Пейшенс не знала середины. Когда пронес-
шаяся над округом брачная эпидемия унесла всех хо-
лостых мужчин, кроме одного, она отдала свое сердцу
этому одному; она поехала за ним в повозке и привез-
ла на свою ферму Это был долговязый методистский
пастор по фамилии Хаггинс.
Преподобный Берозус Хаггинс, при всем его не-
померном росте, был, в сущности, славный парень
и себе на уме. Это был, вероятно, самый уродливый
смертный на всю Северную Америку — тощий, угло-
ватый, мертвенно-бледный и исполненный непоко-
лебимой торжественности. Он неизменно носил при-
плюснутую черную шляпу, нахлобучивая ее так низко,
что поля едва не застили ему взор и полностью скры-
вали от посторонних глаз пышное великолепие его
ушей. Помимо шляпы и пары потрескавшихся кожа-
ных ботинок, применительно к которым слово «вак-
са» звучало бы как бессмысленный осколок давно
умершего языка, единственной видимой частью его
одежды был узкий черный сюртук немыслимой дли-
ны, полы которого, доходившие ему до пят, вечно бы-
44
ли мокры от росы. Сюртук всегда был сверху донизу
наглухо застегнут. Словом, настоящее привидение.
Столь мало было в его внешности от естественного
человеческого облика, что стоило ему выйти в куку-
рузное поле, как хищные вороны, оставив все прочие
дела, тучами слетались к нему, сражаясь за лучшее
место и спеша выразить презрение к тому, что они
считали примитивной уловкой незадачливого фер-
мера.
На следующий день после свадьбы тетя Пейшенс
призвала преподобного Берозуса пред свои светлые
очи и объяснила ему свою волю:
— Ну вот, милый Хагги, слушай, чем тебе тут на-
до заняться. Первым делом почини все заборы, выпо-
ли сорняки и твердой рукой выкорчуй весь дикий
кустарник. Потом расправишься с чертополохом, по-
чинишь фургон, соорудишь одну-две бороны и вооб-
ще наведешь на ферме порядок. На пару лет работы
хватит. Разумеется, пасторскую службу пока придет-
ся оставить. Как только с этим управишься... Да что
же это я! Забыла про бедную Фиби. Она...
— Миссис Хаггинс, — торжественно вмешался
муж, — если Провидение избрало меня для того, что-
бы привести на этой ферме необходимые усовершен-
ствования, я надеюсь стать в его руках надежным ору-
дием. Но что касается сестры Фиби, которую вы упо-
мянули (я уверен, что это женщина достойная), имею
ли я честь быть с ней знакомым? Имя я, безусловно,
слышу не первый раз, но...
— Не знать Фиби! — воскликнула тетя в непри-
творном изумлении. — Я была уверена, что весь округ
ее знает. Так вот, каждое утро твоего земного сущест-
вования ты должен будешь скрести ей ноги!
— Заверяю вас, мадам, — отозвался преподобный
Берозус с достоинством, — что я сочту своим свя-
щенным долгом удовлетворять духовные потребно-
45
сти сестры Фиби в меру моих слабых способностей,
но должен заметить, что ту чисто светскую обязан-
ность, о которой вы упомянули, следовало бы препо-
ручить более умелым и, осмелюсь предположить, жен-
ским рукам.
— У-у-у, ста-а-арый дура-а-ак! — взвилась тетуш-
ка, вылупив глаза в безграничном изумлении. — Фи-
би — это корова!
— В таком случае, — сказал супруг, сохраняя не-
рушимое спокойствие, — я, безусловно, позабочусь
о ее телесном благополучии и буду счастлив уделить
ее ногам столько сил, сколько можно будет, не совер-
шая греха, отвлечь от моей борьбы с дьяволом и чер-
тополохом.
С этими словами преподобный мистер Хаггинс
надвинул шляпу чуть не до плеч, кратко благословил
жену и отправился на скотный двор.
Теперь как раз настало время сказать, что он с са-
мого начала знал, кто такая Фиби, и был наслышан
от людей о ее зловредных повадках. Более того, он
уже успел нанести ей визит и провел более часа по-
близости от нее, но вне пределов досягаемости и дал
ей возможность обозреть себя со всех сторон. Короче
говоря, они с Фиби присмотрелись друг к другу и бы-
ли готовы к решительным действиям.
В числе хозяйственных приспособлений и пред-
метов роскоши, составивших, так сказать, «приданое»
нашего пастора и уже перевезенных его женой к себе
на ферму, был патентованный чугунный насос футов
в семь высотой. Предполагая укрепить его на досках
над колодезной ямой, что посреди скотного двора,
его временно поставили с ней рядом. Подойдя к на-
сосу, мистер Хаггинс установил его на место и крепко-
накрепко прикрутил к доскам болтами. Затем он снял
долгополый сюртук и шляпу; сюртук он напялил на
насос и застегнул на все пуговицы, почти полностью
46
его закрыв, а шляпу водрузил сверху; опущенная ру-
коятка насоса, выгибаясь дугой, торчала меж полами
сюртука наподобие хвоста, но наблюдатель, упустив-
ший из виду столь незначительную деталь, вполне
мог принять это сооружение за мистера Хаггинса, рас-
правившего грудь и бравого как никогда.
Покончив с приготовлениями, наш герой закрыл
ворота скотного двора, зная, что Фиби, хозяйничаю-
щая на огороде, заметит, что от нее пытаются отгоро-
диться, и примчится навести порядок. Так и случи-
лось. Между тем хозяин, лишившийся разом и сюр-
тука, и шляпы, залег неподалеку за дощатым забором,
где провел время в свое удовольствие, дрожа от холо-
да и наблюдая за развитием событий сквозь дырку от
сучка.
Поначалу корова притворялась, будто не видит
возвышающуюся посреди двора фигуру. Войдя на
скотный двор, она даже повернулась к ней спиной,
изображая легкую дремоту. Однако, обнаружив, что
эта тактика не приносит желаемого успеха, она отка-
залась от нее и несколько минут простояла в нереши-
тельности, вполсилы жуя жвачку и усиленно раскиды-
вая мозгами. Потом, нагнув голову, начала обнюхивать
землю, словно была всецело поглощена поисками
какой-то потерянной вещи; рыская то вправо, то вле-
во, она потихоньку приближалась к предмету своего
зловредного внимания. Подойдя к фальшивой фигу-
ре на расстояние дружеского разговора, она постояла
какое-то время неподвижно, затем вытянула шею,
словно предлагая себя погладить и всем своим видом
показывая, что ласка и забава для нее дороже, чем бо-
гатство, власть и овации толпы, что она с младых ног-
тей дорожит этими простыми радостями и без них не
представляет себе жизни. Потом придвинулась еще
ближе, словно для рукопожатия, храня умильную ми-
ну и как бы кокетничая — то поклонится, то улыбнет-
47
ся, то глазком поведет. И вдруг молниеносный оборот
кругом, и фигуре в черном нанесен страшный удар —
удар неимоверный по силе и ярости, ну просто апо-
плексический!
Эффект вышел неописуемый. Коровы, надо ска-
зать, брыкаются не назад, а вбок, и удар, предназна-
ченный напрочь вышибить дух из духовного лица,
воистину вышел корове боком; от боли ее буквально
волчком закружило. Скорость вращения была так ве-
лика, что она превратилась в сплошной мутный раз-
мазанный коровий круг, обведенный кольцом наподо-
бие планеты Сатурн; кольцо это нарисовала в воздухе
белая кисточка на конце ее стремительно несущегося
хвоста! Когда вращение замедлилось и центробежная
сила пошла на убыль, Фиби закачалась, завихлялась
из стороны в сторону и наконец, завалившись на бок,
конвульсивно перекатилась на спину, да так и засты-
ла, вытянув вверх все четыре конечности и просто-
душно полагая, что на нее каким-то образом нава-
лился весь мир и она должна держать его ценой неве-
роятного самопожертвования. Потом она лишилась
чувств.
Сколько она так пролежала, ей, разумеется, было
невдомек, но в конце концов она разлепила глаза, уви-
дела открытую дверь своего стойла — а ведь, как ска-
зал поэт, «нет зрелища приятней и милей»1, — с тру-
дом поднялась, нетвердо встав на три ноги, и оше-
ломленно заморгала, плохо соображая, где находится.
Наткнувшись глазами на железного священнослужи-
теля, столь незыблемого в своей вере, она бросила на
него взгляд, исполненный горестной укоризны, и удру-
ченно заковыляла в свое убогое жилище — смирное,
сломленное создание.
1 Цитата из дидактической поэмы английского поэта Томаса
Кемпбелла (1777-1844) «Радости надежды» (1799, ч. I, ст. 6).
48
Несколько недель опухшая правая задняя нога
Фиби поражала всех своей величиной, но тщатель-
ный уход в конце концов сделал свое дело, и корова
«оклемалась», как сказала столь же заботливая, сколь
и озадаченная хозяйка, или «выздоровела», как пред-
почел выразиться сдержанный служитель Господа.
«В своих повадках и беседах» (слова Хаггинса) она
стала послушной и кроткой, как малое дитя. Новый
хозяин без опаски баюкал ее больную ногу у себя на
коленях и мог бы даже положить ее себе в рот, если
бы захотел. Ее поведение столь разительно измени-
лось, что в один прекрасный день тетя Пейшенс, ко-
торая, при всей своей нежной любви к Фиби, никогда
доселе не отваживалась, так сказать, дотронуться до
края ее одежд, доверчиво приблизилась к ней, желая
побаловать ее репой. Боже правый! Как ровно она раз-
мазала почтенную даму по кирпичной стенке! Любой
штукатур бы позавидовал.
1874
ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ
I
Крепкий корабль «Напл-Дак» быстро несло на ко-
ралловые рифы, протянувшиеся плотной полосой на
огромное расстояние направо и налево; в это время
я читал рулевому «Сражение при Нейзби» Маколея1.
В действительности все шло как нельзя лучше, когда
капитан Аберсаут, стоя на лестнице-дублере, обвел
взглядом палубу и спросил, где мы находимся. Пре-
рвав чтение, я ответил, что сейчас мы как раз присут-
ствуем при роковом поражении кавалерийских войск
под командованием принца Руперта и, если он немно-
го помолчит, через три минуты будет много раненых
и можно будет обчистить карманы убитых. И вот тут
корабль налетел на рифы и пошел ко дну!
Остановив другой корабль, я поднялся на палубу
и потребовал, чтобы меня доставили к номеру 900 по
Тоттнем-Корт-роуд, где живет моя тетя; затем сразу
направился на корму к штурвалу и спросил у рулево-
го, хотел бы он послушать «Сражение при Нейзби».
Он был не прочь, но просил, чтобы после я прочел
«Крымскую войну» Кинглейка2, материалы процесса
1 Томас Бабингтон Маколей (1800-1859) — британский исто-
рик и публицист; имеется в виду его стихотворение «Сражение при
Нейзби» (1824) — о битве между армией английского короля Кар-
ла I и войсками парламента, которая состоялась близ города Нейз-
би 14 июня 1645 г. и окончилась победой парламентских сил.
2 Александер Уильям Кинглейк (1809-1891) — британский по-
литический деятель и историк; участник Крымской войны (1853-
1856), ход которой он позднее описал в восьмитомном труде «Втор-
жение в Крым» (1863-1887).
50
над Уорреном Гастингсом1 или еще что-нибудь в этом
роде, чтобы скоротать время до восьмой склянки.
Тем временем мрачные тучи собрались у горизон-
та прямо на пути корабля, и к рулевому подошла де-
путация от пассажиров с просьбой лечь на другой
галс, иначе корабль пройдет прямиком через тучи, что,
по словам представителя общественности, было не-
обычно. Тогда я подумал, что это и правда необычно,
но так как я сам был всего лишь пассажиром, то не
счел удобным принимать участие в последовавшей
жаркой дискуссии, тем более что у тети на Тоттнем-
Корт-роуд погода вряд ли была лучше.
В конце концов решили, что надо прибегнуть к тре-
тейскому судье; после обсуждения многих имен, от-
вергнутых обеими сторонами, остановились на капи-
тане корабля и, чтобы заручиться его согласием, от-
правили на переговоры меня. Не без труда, но мне
удалось убедить его взять на себя эту ответствен-
ность.
Этот слабоумный придурок по фамилии Траутбек
пребывал в постоянном страхе, как бы не наделать се-
бе врагов, не понимая, что большинство людей вряд
ли захотят этого. В прошлом он был корабельным ко-
ком, но стряпал так отвратительно, что оставшиеся в
живых после его стряпни моряки силой перевели не-
удавшегося повара из камбуза на шканцы.
Капитан последовал за мной, чтобы выслушать ар-
гументы недовольных пассажиров и упрямого рулево-
го и решить, что лучше — попытать счастья и пройти
сквозь тучи или их обойти; однако, подойдя к штур-
валу, мы увидели, что и пассажиры, и рулевой пребы-
1 Уоррен Гастингс (1732-1818) — первый английский генерал-
губернатор Индии (в 1773-1785 гг.). Выйдя в отставку и вернув-
шись на родину, Гастингс был обвинен в коррупции и тираническом
управлении и в 1788 г. предан суду, который продолжался восемь
лет и закончился оправданием подсудимого.
51
вают в глубоком недоумении: глядя на стрелку компа-
са, они растерянно качали головами. Случилась неве-
роятная вещь: черные облака, которые так тревожили
сухопутный люд, теперь находились за кормой, а ко-
рабль бодро шел по собственному кильватеру назад
в гавань, удаляясь от Тоттнем-Корт-роуд! Такой кру-
той поворот провозгласили чудом; капеллан высо-
ким голосом возносил молитвы, а рулевой был так же
виноват в случившемся, как если б засунул руку в пус-
тую кружку для сбора денег нищим.
Объяснение было простым; мне все стало ясно, как
только я увидел эту картину. Пока между рулевым и
делегацией шел спор, матрос, жестикулируя, отпус-
тил штурвал, а я без всякой задней мысли во время
этой утомительной перепалки развлекался тем, что
крутил его туда-сюда и случайно изменил курс кораб-
ля. По чистой случайности ветер в то же самое вре-
мя изменил направление, что довольно часто бывает
в тропических широтах, и теперь весело гнал нас на-
зад, туда, где я сел на корабль, по направлению к Тот-
тнем-Корт-роуд, где жила моя тетя. Здесь я должен
предупредить, что через несколько лет схожие собы-
тия — в частности, чтение «Сражения при Нейзби» —
привели к установлению в нашем торговом флоте
правила, которое, надеюсь, действует и сейчас: никто
не должен говорить с рулевым, если только тот не за-
говорит первым.
II
По невнимательности я забыл сообщить, что ко-
рабль, на ход которого я оказал непосредственное
влияние, был «Бонниклэббер»1 (владелец — Траут-
бек) из «Молверн-Хайтс».
1 «Простокваша» (англ.).
52
Обратный курс «Бонниклэббера» привел его туда,
где я на него сел. Пассажиры и команда, измученные
неловкими попытками выразить свою благодарность
за чудесное избавление от грозовых туч, мирно хра-
пели в самых немыслимых позах на палубе, когда впе-
редсмотрящий, устроившийся на самой верхушке грот-
мачты и поедавший холодную колбасу, стал изда-
вать — вероятно, заранее подготовленные — странные,
невероятные звуки. Он кашлял, чихал и лаял одновре-
менно, блеял и гоготал, что-то выкрикивал и вопил,
брызжа слюной, а потом рычал задыхаясь. Нечлено-
раздельный, беспорядочный поток звуков постепен-
но перешел в долгие вопли, перемежавшиеся нераз-
борчивым бормотанием. Он свистел, хрипел и ревел;
взял было на полтона выше, но передумал и опустил-
ся на прежний уровень; он ржал как конь, а потом
громыхал как барабан! И все это время делал одной
рукой какие-то непонятные знаки, а другой — хватал
себя за горло. Наконец он перестал что-либо делать
и молча съехал на палубу.
К этому времени все внимательно следили за мат-
росом и, как только он оказался среди нас, засыпали
его вопросами, которые, будь они видимыми, напо-
мнили бы стаю голубей. Он даже взглядом нам не от-
ветил и прошел сквозь толпу вызывающе дерзкой по-
ходкой, со смертельно бледным лицом и с плотно сжа-
тыми зубами, словно заталкивал внутрь обильный
обед или смирял острую зубную боль. Бедняга пода-
вился!
Спустившись по трапу, больной, за которым сле-
довала вся команда, искал каюту врача. Врач крепко
спал: веселое представление на грот-мачте прошло
мимо нижней палубы. Пока некоторые из нас подно-
сили виски к носу врача, стараясь пробудить необхо-
димый медицинский интерес, больной сидел в вели-
чественном молчании. К этому времени его блед-
53
ность — признак решительного характера — сменилась
темно-красным цветом, который постепенно перешел
в отчетливо пурпурный, вытесненный затем перелив-
чатым мутно-синим с изменчивыми черными полос-
ками. Лицо опухло и стало бесформенным, шея раз-
дулась. Глаза вывалились наружу, как колышки для
шляп.
Доктор вскоре проснулся и, внимательно осмотрев
пациента, заявил, что мы имеем дело с примечатель-
ной разновидностью удушья; взяв нужный инстру-
мент, он приступил к работе и без труда извлек из
глотки матроса кусок колбасы, размером и общим ви-
дом напоминавший исполненный достоинства банан.
Эта операция проходила при гробовом молчании, но,
как только она закончилась, пациент, лицо и шея ко-
торого значительно уменьшились, вскочил на ноги
с криком «Человек за бортом!».
Вот что он порывался все время сказать!
Толкая друг друга, все побежали на верхнюю па-
лубу, и каждый стал бросать что-нибудь за борт —
спасательный пояс, клетку для кур, связку веревки,
кусок дерева, старую парусину, носовой платок, желез-
ный прут — все, что могло сгодиться утопающему, ко-
торый плыл за судном уже в течение часа после пер-
вого сигнала тревоги с грот-мачты. За несколько ми-
нут с корабля выкинули все, что можно было взять,
и, после того как слишком возбудившийся пассажир
срезал и выбросил лодки, нам уже ничего не остава-
лось делать, хотя капеллан сказал, что если несчаст-
ный джентльмен вскоре не объявится, то он отслужит
на корме англиканскую заупокойную службу.
Какому-то человеку с воображением пришло в го-
лову поинтересоваться, кто именно упал за борт; всех
собрали, прочитали список пассажиров, и, к нашему
большому разочарованию, все гости корабля и коман-
да отозвались! Однако капитан Траутбек счел, что де-
54
ло слишком серьезное — мало просто огласить спи-
сок, и с начальственной убежденностью потребовал,
чтобы каждый человек на корабле в отдельности дал
показания под присягой. Результат был тот же — ни-
кто не пропал, и капитан, извинившись перед нами за
недоверие, удалился в свою каюту, чтобы снять с се-
бя ответственность, но выразил надежду, что все на-
ши дальнейшие действия будут самым тщательным
образом отражены в судовом журнале и что мы будем
обо всем его информировать. Я улыбнулся, вспомнив,
что ради незнакомого джентльмена, угрозу для жиз-
ни которого мы явно переоценили, я выбросил судо-
вой журнал за борт.
Вскоре меня внезапно осенила одна из тех вели-
ких мыслей, которые приходят к большинству людей
раз или два в жизни, а к рядовому писателю — нико-
гда. Поспешно собрав всех вновь, я взобрался на ле-
бедку и обратился к собравшимся:
— Товарищи по плаванию! Произошла ошибка.
В пылу опрометчивого сострадания мы распоряди-
лись движимым имуществом известной судовладель-
ческой фирмы «Молверн-Хайтс» как собственным. За
это непременно придется нести ответственность, как
только нам посчастливится бросить якорь близ Тот-
тнем-Корт-роуд, где живет моя тетя. Наша защита
будет чувствовать себя увереннее, если мы сможем до-
казать уважаемому жюри, что мы действовали безрас-
судно, отдавшись священным человеческим побужде-
ниям. Если, например, удастся доказать, что за бортом
действительно был человек, которого следовало уте-
шить и поддержать таким материальным образом —
чужой собственностью, способной держаться на воде,
сердца англичан найдут в этом смягчающее обстоя-
тельство, красноречиво свидетельствующее в нашу
пользу. Джентльмены и морские офицеры, я предла-
гаю бросить за борт человека.
55
Эффект был потрясающий: раздалось шумное
одобрение и единодушный порыв принести в жертву
несчастного матроса, который своей ложной тревогой
стал причиной наших трудностей, но по здравом раз-
мышлении решили заменить его капитаном Траутбе-
ком, как существом менее полезным и более упорным
в заблуждениях. Матрос совершил одну ошибку, пусть
и серьезную, но у капитана вся жизнь была одной
сплошной ошибкой. Его вытащили из каюты и бро-
сили в море.
На улице Тоттнем-Корт-роуд, 900, жила моя тетя,
добрая старая дама, вырастившая меня и давшая мно-
го полезных уроков в области морали, которые мне
очень пригодились в последующие годы. Самый глав-
ный из них, торжественно повторяемый чаще дру-
гих, — никогда не лгать без особой на то причины.
Многолетнее нарушение этого принципа позволяет
мне со знанием дела утверждать, что в следовании
ему есть здравый смысл. Поэтому я с удовольствием
вношу небольшое изменение в предыдущую часть этой
относительно правдивой истории. Там говорилось,
что я выбросил судовой журнал «Бонниклэббера» за
борт. Это утверждение полностью ложное, и я не ви-
жу никаких оснований, чтобы держаться за него, а не
свидетельствовать в пользу сохранения журнала.
В своем развитии рассказ выдвигает новые тре-
бования, и сейчас просто необходимо процитировать
некоторые отрывки из журнала, что было бы невоз-
можно, если б я действительно бросил его в море; но
тогда я не смог противиться избытку воображения —
искушение преувеличить размер своего участия бы-
ло слишком сильным.
Нет необходимости утомлять читателя переска-
зом событий, уже известных ему. Наш отчет начнется
с того дня, когда капитан был отправлен в морские
глубины, — тогда я сам стал делать записи.
56
22 июня. Ветер слабый, но предыдущие штормы
оставили на море значительную рябь. Широта и дол-
гота мало изменились с последнего измерения. Ко-
рабль еле движется из-за отсутствия такелажа: все
пришлось срубить, когда капитан Траутбек случайно
упал в море с бушприта во время рыбной ловли. Так
же поступили с грузом и со всем, без чего могли обой-
тись. Недостает парусов, но, если они помогут спасти
дорогого капитана, мы будем только рады. Погода
жуткая.
23	июня. О капитане Траутбеке ничего не извест-
но. Мертвый штиль — и никаких новостей. Пассажи-
ры по-разному сходят с ума. Мистер Мартин, старший
офицер, выпорол особенно ретивых. Чтобы казаться
объективным, он выпорол и такое же количество мат-
росов. Погода дурацкая.
24	июня. Капитан по-прежнему предпочитает дер-
жаться в отдалении и не шлет телеграмм. Мистер
Мартин заковал в кандалы впередсмотрящего на
грот-мачте (теперь, правда, нет грот-мачты) за то, что
во время работы он ел колбасу. Он также выпорол
стюарда, который пал до того, что стал чистить пем-
зой ящик для судового компаса и закрасил глухие ил-
люминаторы. Стюард, однако, неплохой парень. По-
года чудовищная.
25	июня. Не представляю, что стало с капитаном
Траутбеком. За это время он, наверное, здорово про-
голодался; рыболовные снасти у него, правда, с собой,
но нет наживки. Мистер Мартин сегодня смотрел за-
писи в журнале. Он отличный и гуманный офицер.
Погода отвратительная.
26	июня. Пропала всякая надежда получить вес-
точку от капитана. Мы всё принесли в жертву, чтобы
его спасти; теперь, если удастся раздобыть мачту и
немного парусов, следует продолжить путь. За чиха-
ние мистер Мартин пинком вытолкнул за борт руле-
57
вого шлюпки. Он опытный моряк, способный офи-
цер, настоящий христианин и джентльмен, черт его
подери! Погода изматывающая.
27	июня. Мистер Мартин повторно пролистал жур-
нал. Прощай, суетный свет! Отправляюсь с миром
к тетке на Тоттнем-Корт-роуд.
В заключительных предложениях этой записи, ко-
торая лежит, открытая, сейчас передо мной, почерк не
очень разборчивый: она делалась в исключительно не-
благоприятных обстоятельствах. Мистер Мартин сто-
ял за моей спиной, его глаза были устремлены на
страницу; чтобы лучше видеть, он вцепился механиз-
мом машины (так он называл свою руку) в мои воло-
сы, сжав голову с такой силой, что мой нос прижался
к поверхности стола и стало трудно различать строч-
ки — мешали брови. Я не привык писать в таком по-
ложении: ни в одной из школ, которые я посещал,
этому не учили. Поэтому я почувствовал, что имею
право резко оборвать запись, и сразу же пошел на па-
лубу, следуя за мистером Мартином по трапу на сво-
их ногах; расстояние между нат ти удерживалось одно
и то же, без существенных изменений.
Оказавшись на палубе, я подумал, что будет разум-
но в интересах мира и спокойствия следовать за ним
в том же порядке и дальше, к борту корабля, а там я
расстался с офицером навсегда с многочисленными
выражениями сожаления, которые неслись к нему со
значительного расстояния.
Что касается дальнейшей судьбы «Бонниклэббе-
ра», могу только сказать, что судовой журнал, записи
из которого я привел, извлекли спустя несколько лет
из желудка кита вместе с обрывками одежды, несколь-
кими пуговицами и прогнившими спасательными поя-
сами. Там была только одна новая запись, сделанная
дрожащим почерком, как будто писали в темноте:
58
«2 июля пошли ко дну выжившие захвачены ки-
том душно от капитана траутбека никаких известий
сэмми мартин старший офицер».
А теперь давайте бросим ретроспективный взгляд
на ситуацию. Вспомним, что «Напл-Дак» (капитан
Аберсаут) затонул со всеми пассажирами и экипажем,
выжил лишь я, пересев на корабль «Бонниклэббер»
(Траутбек), который покинул в результате возникше-
го непонимания со старшим офицером и стал абсолют-
но свободным. Вот как обстояли дела, когда, взмыв
ввысь на исключительно большой волне и бросив
взгляд в сторону Тоттнем-Корт-роуд — то есть в на-
правлении, обратном курсу «Бонниклэббера», туда,
где морская пучина поглотила «Напл-Дак», — я уви-
дел то, что выглядело как обломки кораблекрушения.
Оказалось, это вещи, по недоразумению выброшен-
ные нами за борт. Некоторые предметы были соеди-
нены друг с другом — можно сказать, скомпонованы.
Крепко связанные, они, по существу, представляли со-
бой плот. В центре на табуретке — не управляя пла-
вучим средством, со смиренным достоинством пасса-
жира — сидел капитан Аберсаут с «Напл-Дака» и чи-
тал роман.
Наша встреча не была теплой. Помня, что мой ли-
тературный вкус несравненно выше его, он затаил
обиду, и хотя не возражал против моего присутствия
на плоту, было ясно, что это связано больше с моим
физическим превосходством, чем с тем, что я промок
и продрог. Взобравшись на плот, я просто кивнул ему,
уселся и поинтересовался, не хочет ли он послушать
заключительные строфы «Сражения при Нейзби».
— Нет, — ответил он, отрывая глаза от романа, —
нет, Клод Реджинальд Гамп, автор морских рассказов,
у меня с тобой все кончено. Когда несколько дней на-
зад ты потопил «Напл-Дак», то, наверное, думал, что
59
разделался со мной. Неглупо, но я вынырнул и поплыл
за другим кораблем — за тем, на котором ты удрал.
Это меня заметил матрос с мачты. Я понял, что он ме-
ня видит. Это мне побросали с корабля всякий хлам.
Прекрасно — я сложил из него плот. На следующий
день мимо меня проплыло тело мужчины, в котором
я узнал моего старого друга Билли Траутбека, — он
был коком на военном корабле. Приятно, что именно
я спас твою жизнь, но я опасаюсь тебя. Как только
достигнем порта, наши дороги разойдутся. Ты не за-
был, как уже в первых строчках рассказа направил
«Напл-Дак» на рифы?
Пришлось признать, что он прав, и капитан про-
должил свои бесцеремонные упреки:
— Ты еще и полколонки не написал, а уже послал
его на дно вместе со мной и всей командой. А вот
ты — вывернулся.
— Это правда, — признался я. — Не стану отри-
цать очевидные факты.
— А в предыдущем рассказе1 ты отправил меня
и мой экипаж к Южному полюсу и оставил замерзать
во льдах, как мух в патоке. А сам не остался — и тут
ускользнул.
— Ваша память, капитан, уникальна, — сказал
я. — Учитывая, сколько вы перенесли, многие на ва-
шем месте сошли бы с ума.
— А еще раньше, — продолжил, помолчав, ка-
питан Аберсаут, по-видимому не столько переживая
удовлетворение от моей похвалы, сколько перебирая
в памяти события, — ты покинул меня в море; в то
время я не читал ничего, кроме Джордж Элиот, но
мне сказали, что ты оставил меня на «Мадларке»2.
Меня обманули?
1 Отсылка к рассказу Бирса «Капитан „Верблюда"» (1875).
2 Отсылка к рассказу Бирса «Воспоминание о кораблекруше-
нии» («Плаванье на „Мадларке"», 1874).
60
Пришлось сказать, что не обманули.
— Полагаю, тогда ты тоже уцелел.
Так оно и было. Оставаясь героем своих расска-
зов, я всегда в них выживал, чтобы появиться в сле-
дующем. Такова художественная необходимость: ни
одному читателю не интересен герой, скончавшийся
еще до начала рассказа. Я попытался объяснить это
капитану Аберсауту. Он только покачал головой.
— Нет, — отрезал капитан. — Это трусость — так
я считаю.
Неожиданно блестящая мысль пришла мне в го-
лову, я дал ей немного обжиться, пока в мозгу не на-
ступила полная ясность. Тогда я встал и, заставив
взглядом замолчать моего обвинителя, заговорил су-
ровым и резким голосом:
— Капитан Аберсаут, в современной классической
литературе мы с вами сталкивались в опасных и ри-
скованных ситуациях, из которых я выходил невре-
димый, а вы всегда погибали. Так скажите, будьте так
добры, как мне вас называть, если я оставил вас в мо-
ре на «Мадларке», заморозил на «Верблюде» во льдах
Южного полюса и отправил на дно вместе с «Напл-
Даком»?
Для бедняги это был удар: он оказался в полном
замешательстве. Отбросив роман, капитан принялся
чесать затылок и сосредоточенно думать. Зрелище
приятное для глаз, но оно ему явно причиняло стра-
дание, и тогда я указал на край плота, намекая как
можно деликатнее, что пора действовать. Капитан под-
нялся на ноги и, устремив на меня полный укоризны
взгляд, который я еще долго буду помнить, бросился
в море. Ну а я, как всегда, вышел сухим из воды.
1875
БАНКРОТСТВО ФИРМЫ
«ХОУП И УОНДЕЛ»
От мистера Джейбиза Хоупа, Чикаго,
мистеру Пайку Уонделу в Нью-Орлеан,
2 декабря 1877 года
Не стану утруждать Вас, дорогой друг, описанием
моей поездки из Нью-Орлеана в этот полярный край.
В Чикаго лютый холод, и всякий южанин, который,
подобно мне, явится сюда без защитных приспособле-
ний для носа и ушей, поверьте, будет горько сожалеть
о том, что, собираясь в путь, столь неосмотрительно
сэкономил на снаряжении.
Но к делу. Озеро Мичиган промерзло насквозь.
Вообразите, о дитя жаркого климата, ничейные ледя-
ные поля протяженностью в триста миль, шириной
в сорок миль и толщиной в шесть футов! Это похоже
на ложь, дорогой Пайки, но Ваш компаньон по фирме
«Хоуп и Уондел, Нью-Орлеанская Оптовая Продажа
Башмаков и Туфель» еще никогда не врал. Я намерен
прибрать этот лед к рукам. Сворачивайте наше дело
и безотлагательно шлите мне все деньги. Я воздвигну
склад, грандиозный, как Капитолий в Вашингтоне,
набью его льдом до отказа и стану по Вашему требо-
ванию и в соответствии со спросом на южном рынке
отгружать лед на судах. Могу посылать лед в виде
плит для катков, статуэток для украшения каминных
полок, стружек для сиропов, а также в жидком виде
62
для мороженого и вообще для любых надобностей.
Вот это вещь!
Вкладываю в письмо ломтик льда в качестве об-
разчика. Видели ли Вы когда-нибудь такой прелест-
ный лед?
От мистера Пайка Уондела, Нью-Орлеан,
мистеру Джейбизу Хоупу в Чикаго,
24 декабря 1877 года
Ваше письмо пришло в таком безобразном виде,
до такой степени размокло и расплылось, что оказа-
лось совершенно неудобочитаемо. Должно быть, оно
все время шло водой. Однако с помощью химии и
фотографии мне удалось его кое-как разобрать. От-
чего же Вы не вложили обещанный образчик льда?
Я распродал все (должен сказать, с ужасающим
убытком) и прилагаю чек на вырученную сумму. Не-
медленно начинаю сражаться за подряды. Во всем по-
лагаюсь на Вас, но все-таки позволю себе спросить:
а не было ли попыток выращивать лед в наших мес-
тах? Ведь у нас есть озеро Пончертрен.
От мистера Джейбиза Хоупа, Чикаго,
мистеру Пайку Уонделу в Нью-Орлеан,
27 февраля 1878 года
Дорогой Уонни, вот бы Вам посмотреть на наш
новый склад для льда! Он, правда, дощатый, сколо-
чен на скорую руку, и все-таки это не склад, а просто
загляденье и стоит кучу денег (хотя земельную ренту
я не плачу). Размерами он почти не уступает Капито-
лию в Вашингтоне. Как Вы думаете, не увенчать ли
нам его шпилем? Он у меня почти заполнен, пятьде-
сят рабочих рубят лед и набивают склад днем и но-
чью — ужасно холодная работа! Между прочим, когда
я писал Вам в прошлый раз, лед был толщиной в де-
63
сять футов, сейчас он тоньше. Но пусть Вас это не
огорчает: его еще здесь сколько угодно.
Наш склад расположен милях в десяти от горо-
да, так что посетители меня не очень беспокоят, что
весьма отрадно. А сколько здешняя публика по этому
поводу зубоскалила и хихикала!
Как это ни абсурдно и ни невероятно, Уонни, но
знаете, по-моему, с тех пор как потеплело, наш лед
стал еще холоднее. Ей-богу, это так. Можете упомя-
нуть об этом в рекламах.
От мистера Пайка Уондела, Нью-Орлеан,
мистеру Джейбизу Хоупу в Чикаго,
7 марта 1878 года
Все идет прекрасно. Я получаю сотни заказов. Наш
лед будет нарасхват. Фирму мы назовем «Вечный
Лед, Нью-Орлеан — Чикаго». Вы почему-то не сооб-
щили мне, какой он будет — пресный или соленый.
Если пресный, не подойдет для приготовления пищи,
а если соленый, то испортит мятный сироп. И где он
холоднее — внутри или по наружным срезам?
От мистера Джейбиза Хоупа, Чикаго,
мистеру Пайку Уонделу,
3 апреля 1878 года
На Озерах открылась навигация, пароходы киш-
мя кишат. Я на плаву, держу курс на Буффало с дол-
говым обязательством «Вечного Льда» в жилетном
кармане. Мы обанкротились, мой бедный Пайки,
«и славы, счастья не знать нам в мире сем»1. Устройте
собрание кредиторов, но сами там лучше не показы-
вайтесь.
1 Перефразированная строка из «Элегии, написанной на сель-
ском кладбище» (ок. 1742-1750, опубл. 1751; ст. 118) английского
поэта-сентименталиста Томаса Грея (1716-1771).
64
Вчера ночью шхуна, следовавшая из Милуоки, вре-
залась в груду досок, сваленную на гигантской глыбе
плавучего льда — впервые в этих водах встречен айс-
берг. Оставшиеся в живых говорят, что айсберг вели-
чиной с вашингтонский Капитолий. И половина это-
го айсберга принадлежит Вам, Пайки!
Как это ни печально, но дело в том, что я выстроил
склад на неподходящем месте, в миле от берега (на
льду, как вы понимаете), и когда началось таяние...
Бог мой, Уонни, я ничего печальнее не видывал! Пред-
ставляю себе, как Вы рады, что меня в то время на
складе не было.
Какие нелепые вопросы Вы мне все время задаете.
Бедный мой компаньон, ничего-то Вы не понимаете
в торговле льдом!
1878
НАСЛЕДСТВО ГИЛСОНА
Дела Гилсона были плохи. Так гласило краткое, хо-
лодное, хоть и не лишенное некоторой доли сочувст-
вия заключение маммон-хиллского «света» — вердикт
респектабельной части общества. Что касается его про-
тивоположной или, лучше сказать, противостоящей
части, представители которой с налитыми кровью гла-
зами беспокойно толкутся у стойки в «мышеловке»
Молль Гэрни, в то время как столпы респектабельно-
сти пьют бренди с сахаром в роскошном салуне мис-
тера Джо Бентли, — там, в общем, держались того же
мнения, хотя высказывали его несколько более энер-
гично, с помощью образных выражений, которые здесь
нет надобности приводить. Одним словом, в вопросе
о Гилсоне Маммон-Хилл был единодушен. И следует
признать, что с мирской точки зрения дела мистера
Гилсона обстояли действительно не совсем благопо-
лучно. В то утро, о котором идет речь, он был достав-
лен мистером Брентшо в город и публично обвинен
в конокрадстве; и шериф уже прилаживал к Дереву
новую веревку из лучшей манильской пеньки, а плот-
ник Пит в перерывах между очередными возлияния-
ми прилежно трудился над изготовлением соснового
ящика приблизительно по мерке мистера Гилсона. По-
скольку общество уже изрекло свой приговор, Гилсо-
на теперь отделяла от вечности лишь официальная
церемония суда.
66
Вот немногие краткие сведения о подсудимом. Его
последним местожительством был Нью-Джерузалем,
на северном рукаве Каменной речки; оттуда он и при-
был на вновь открытый прииск Маммон-Хилл, со-
всем незадолго до начала золотой лихорадки, вследст-
вие которой местность, поименованная выше, почти
совершенно обезлюдела. Открытие новых россыпей
пришлось весьма кстати для мистера Гилсона, ибо как
раз около этого времени нью-джерузалемский коми-
тет общественного порядка дал ему понять, что ради
улучшения — и даже сохранения — своих жизненных
перспектив ему лучше переселиться в другое место;
а в списке мест, куда он мог бы переселиться без рис-
ка для себя, ни один из старых приисков не значился,
поэтому вполне естественно, что он избрал Маммон-
Хилл. Вышло так, что в скором времени за ним по-
следовали все его судьи, и это принуждало его к не-
которой осмотрительности; но доверия общества он
так и не снискал, поскольку никто и никогда не слы-
шал, чтобы он хоть один день честно трудился на ка-
ком-либо поприще, дозволенном строгим местным
кодексом нравственности, за исключением игры в по-
кер. Ходили даже слухи, будто он непосредственно
причастен к недавним дерзким кражам, совершенным
с помощью щетки и таза в золотопромывных желобах.
Среди тех, в ком подозрение созрело в твердую уве-
ренность, особенно выделялся мистер Брентшо. При
всяком удобном и неудобном случае мистер Брентшо
изъявлял свою готовность доказать связь мистера Гил-
сона с этими неблаговидными ночными проделками,
а также открыть солнечным лучам прямой путь сквозь
тело каждого, кто сочтет уместным высказать иное
мнение — от чего никто так заботливо не воздержи-
вался в его присутствии, как миролюбивый джентль-
мен, которого это ближе всех касалось. Но каково бы
ни было истинное положение вещей, достоверно од-
67
но: что Гилсону случилось в один вечер проиграть
в фараон у Джо Бентли больше «чистого песочку»,
нежели он, по свидетельству местных историографов,
честно заработал игрой в покер за все время сущест-
вования поселка. И в конце концов мистер Бентли —
быть может, из опасения потерять более выгодное
покровительство мистера Брентшо — категорически
отказался допускать Гилсона к игре, со всей прямо-
той и решительностью дав ему понять, что привиле-
гия проигрывать деньги в «этом учреждении» явля-
ется благом, зависящим от, логически вытекающим
из и основывающимся на общепризнанной коммер-
ческой честности и безупречной общественной репу-
тации.
Тут Маммон-Хиллу и показалось своевременным
вмешаться в судьбу личности, которую его наиболее
уважаемый гражданин почел своим долгом заклей-
мить ценой немалого личного убытка. В частности, вы-
ходцы из Нью-Джерузалема понемногу утеряли преж-
нюю терпимость, порожденную юмористическим от-
ношением к промаху, который они совершили, изгнав
нежелательного соседа оттуда, откуда вскоре сами
уехали, туда, куда вскоре сами переселились. В конце
концов Маммон-Хилл пришел к единодушному мне-
нию. Лишних слов не было сказано, но мысль о том,
что Гилсон должен быть повешен, носилась в возду-
хе. Однако в этот столь критический для него момент
он стал проявлять признаки некоторой перемены в
образе жизни, если не мыслей. Возможно, причина
была в том, что, лишившись доступа в «учреждение»
Джо Бентли, он несколько утратил интерес к золото-
му песку. Так или иначе, желобов никто больше не
тревожил. Но избыточная энергия подобной натуры
нелегко поддается обузданию, и Гилсон, пусть лишь
в силу привычки, все еще держался извилистого пути,
по которому прежде следовал к выгоде мистера Бент-
68
ли. После нескольких пробных и почти бесплодных
попыток в области разбоя на большой дороге — если
кто-нибудь отважится назвать столь грубо невинную
склонность пошаливать на перекрестках — он пред-
принял две или три скромные вылазки в сферу коно-
крадства, и как раз во время одной многообещающей
операции подобного рода, когда, казалось, попутный
ветер нес его к желанным берегам, он потерпел кру-
шение. Ибо однажды мглистой лунной ночью мистер
Брентшо, проезжая верхом по Маммон-Хиллской
дороге, поравнялся с человеком, по всей видимости
спешившим покинуть пределы округи, положил руку
на поводья, соединявшие запястье мистера Гилсона
с мундштуком гнедой кобылы мистера Харпера, фа-
мильярно потрепал его по щеке стволом крупнока-
либерного револьвера и спросил, не окажет ли он ему
честь проехаться вместе с ним в обратном направ-
лении.
Да, плохи были дела Гилсона.
Наутро после ареста он предстал перед судом, был
признан виновным и приговорен к смерти. Для окон-
чания рассказа о его земном странствии остается
только повесить его, чтобы затем более подробно за-
няться его духовной, которую он с великим трудом
составил в тюрьме и по которой, руководствуясь, оче-
видно, какими-то смутными и неполными представ-
лениями о праве поимщика, завещал все свое имуще-
ство своему «законому душеприкащику» мистеру
Брентшо. Однако завещание вступало в силу лишь
при том условии, если наследник снимет тело заве-
щателя с Дерева и «упрячет в ящик».
Итак, мистера Гилсона я было хотел сказать «кок-
нули», но боюсь, что это беспристрастное изложение
фактов и так уже несколько перегружено коллокви-
альными выражениями; к тому же способ, которым
воля закона была приведена в исполнение, более точ-
69
но выражается термином, употребленным судьей при
оглашении приговора: мистера Гилсона «вздернули».
В надлежащее время мистер Брентшо, быть мо-
жет несколько тронутый бесхитростной лестью заве-
щания, явился к Дереву, чтобы сорвать вызревший
на нем плод. Когда тело было снято, в жилетном кар-
мане нашли должным образом засвидетельствован-
ную приписку к уже упомянутому завещанию. Сущ-
ность оговорки, в ней заключавшейся, достаточно
ясно объясняла причины, побудившие завещателя
скрыть ее подобным образом; ибо, если бы мистеру
Брентшо прежде были известны условия, на которых
ему предстояло сделаться наследником Гилсона, он,
без сомнения, отклонил бы связанную с этим ответ-
ственность. Вкратце содержание приписки сводилось
к следующему.
Поскольку некоторые лица в разное время и при
различных обстоятельствах утверждали, что завеща-
тель ограбил их золотопромывные желоба, то если
в течение пяти лет, считая со дня составления насто-
ящего документа, кто-либо докажет основательность
своих претензий перед законным судом, этот послед-
ний имеет получить в качестве возмещения убытков
все движимое и недвижимое имущество, принадлежав-
шее завещателю в момент смерти, за вычетом судеб-
ных издержек и известного вознаграждения душе-
приказчику Генри Клэю Брентшо; причем, в случае
если бы таких лиц оказалось два или более, имущест-
во надлежит разделить между ними поровну. В слу-
чае же если никому не удастся подобным образом до-
казать виновность завещателя, все состояние, за выче-
том вышеупомянутых судебных издержек, поступает
в личное распоряжение и полную собственность на-
званного Генри Клэя Брентшо, как то предусмотрено
духовной.
Синтаксис этого примечательного документа остав-
лял, пожалуй, место для критики, однако смысл его
70
был достаточно ясен. Орфография не следовала ка-
кой-либо общепринятой системе, но, будучи в основ-
ном фонетической, не допускала двух толкований.
Как выразился судья, утверждавший завещание, по-
надобилось бы пять тузов на руках, чтоб взять такой
кон. Мистер Брентшо добродушно улыбнулся и, с за-
бавной кичливостью выполнив печальный ритуал, дал
привести себя с соблюдением всех формальностей
к присяге, как душеприказчик и условный наследник,
согласно закону, наспех принятому (по настоянию
депутата от Маммон-Хиллского округа) неким разве-
селым законодательным органом; каковой закон, как
обнаружилось позднее, способствовал также созданию
двух или трех прибыльных и необременительных
должностей и заодно утвердил ассигнование солид-
ной суммы из общественных средств на строительст-
во одного железнодорожного моста, который, вероят-
но, с большей пользой мог быть сооружен на линии
какой-нибудь действительно существовавшей желез-
ной дороги.
Разумеется, мистер Брентшо не рассчитывал по-
лучить какие-либо выгоды от этого завещания или
впутаться в какие-либо тяжбы в связи с его несколь-
ко необычной оговоркой. Гилсон, хоть ему частенько
подваливала удача, был человек такого рода, что по-
датные чиновники и инспекторы рады были, если не
приходилось за него доплачивать. Но при первом же
поверхностном осмотре среди бумаг покойного обна-
ружились документы, удостоверявшие его право соб-
ственности на солидную недвижимость в восточных
штатах, и чековые книжки на баснословные суммы,
размещенные в нескольких кредитных учреждениях,
менее щепетильных, нежели учреждение мистера Джо
Бентли.
Ошеломляющая новость немедленно распростра-
нилась, повергнув Маммон-Хилл в состояние лихо-
радочного возбуждения. Маммон-Хиллский «Патри-
71
от», редактор которого был одним из вдохновителей
процедуры, закончившейся отбытием Гилсона из
Нью-Джерузалема, поместил хвалебный некролог, не
преминув привлечь внимание читателей к позорному
поведению своего собрата, сквогэлчского «Вестника»,
оскорблявшего добродетель низкопоклонной лестью
по адресу того, кто при жизни с презрением отталки-
вал этот гнусный листок от своего порога. Однако все
это не смутило охотников предъявить претензии со-
гласно смыслу завещания; и как ни велико было со-
стояние Гилсона, оно показалось ничтожным в срав-
нении с несметным числом желобов, которым якобы
обязано было своим происхождением. Вся округа под-
нялась как один человек!
Мистер Брентшо оказался на высоте положения.
Искусно пустив в ход некие скромные вспомогатель-
ные средства воздействия, он спешно воздвиг над
останками своего благодетеля роскошный памятник,
гордо возвышавшийся над всеми незатейливыми
надгробиями кладбища, и предусмотрительно прика-
зал высечь на нем эпитафию собственного сочинения
во славу честности, гражданской добродетели и тому
подобных достоинств того, кто навеки почил под ним,
«пав жертвой племени ехидны Клеветы».
Далее он привлек самые выдающиеся из местных
юридических талантов к защите памяти своего по-
койного друга, и в течение пяти долгих лет все суды
штата были заняты разбором тяжб, порожденных за-
вещанием Гилсона. Тонкому судейскому пронырству
мистер Брентшо противопоставил судейское проныр-
ство еще более тонкое; домогаясь оплачиваемых услуг,
он предлагал цены, которые нарушили равновесие
рынка; когда судьи являлись к нему в дом, гостепри-
имство, оказываемое там людям и животным, превос-
ходило все когда-либо виденное в штате; лжесвиде-
тельские показания он опрокидывал показаниями бо-
лее ловких лжесвидетелей.
72
Не в одном лишь храме слепой богини сосредото-
чивалась борьба — она проникала в печать, в гости-
ные, на кафедры проповедников, она кипела на рын-
ке, на бирже, в школе, в золотоносных ущельях и на
перекрестках улиц. И в последний достопамятный
день, когда истек законный срок всех претензий по
завещанию Гилсона, солнце зашло над краем, где нрав-
ственное чувство умерло, общественная совесть при-
тупилась, разум был принижен, ослаблен и затуманен.
Но мистер Брентшо торжествовал победу.
Случилось так, что в эту ночь затопило водой часть
кладбища, в углу которого покоились благородные
останки Милтона Гилсона, эсквайра. Вздувшийся от
непрестанных ливней Кошачий ручей разлился по
берегам сердитым потоком, вырыл безобразные ямы
всюду, где когда-либо рыхлили землю, и, словно усты-
дившись совершенного святотатства, отступил, оста-
вив на виду многое, что до сих пор было благочестиво
сокрыто в недрах. Даже знаменитый памятник Гилсо-
ну, краса и гордость Маммон-Хилла, более не высил-
ся незыблемым укором «племени ехидны»; под напо-
ром воды он рухнул на землю; поток-осквернитель
обнажил убогий полусгнивший сосновый гроб — жал-
кую противоположность пышного монолита, кото-
рый, подобно гигантскому восклицательному знаку,
подчеркивал раскрывшуюся истину.
В эту обитель скорби, влекомый какой-то смут-
ной силой, которую он не пытался ни понять, ни пре-
одолеть, явился мистер Брентшо. Другим человеком
стал мистер Брентшо за это время. Пять лет трудов,
тревог и усилий пронизали сединой его черные воло-
сы, согнули прямой стан, заострили черты и сделали
походку семенящей и неверной. Не менее пагубно ска-
зались эти годы жестокой борьбы на сердце его и рас-
судке: беспечное добродушие, побудившее его в свое
время принять бремя, возложенное на него покойни-
73
ком, уступило место постоянной и глубокой мелан-
холии. Ясность и острота ума сменились старческой
расслабленностью второго детства. Широкий круго-
зор сузился до пределов одной идеи, и на месте было-
го невозмутимого скептицизма в его душе теперь би-
лась и трепетала, точно летучая мышь, навязчивая
вера в сверхъестественное, зловещая тень надвигав-
шегося безумия. Нетвердое во всем прочем, его со-
знание с болезненным упорством цеплялось за одну
мысль. То была непоколебимая уверенность в полной
безгрешности покойного Гилсона. Он так часто при-
сягал в этом перед судом и клялся в личной беседе,
столько раз, торжествуя, устанавливал это дорого до-
ставшимися ему свидетельскими показаниями (в этот
самый день последний доллар гилсоновского наслед-
ства пошел в уплату мистеру Джо Бентли, последнему
защитнику гилсоновской чести), что в конце концов
это стало для него чем-то вроде религиозного догма-
та. Это была главная, основная, незыблемая жизнен-
ная истина, единственная беспорочная правда в мире
лжи.
В тот час, когда он задумчиво сидел над повер-
женным памятником, пытаясь при неверном свете лу-
ны разобрать слова эпитафии, которые пять лет на-
зад сочинял с усмешкой, не уцелевшей в его памяти,
глаза его вдруг наполнились слезами раскаяния при
мысли о том, что это он сам, его ложное обвинение,
послужили причиной смерти столь достойного чело-
века; ибо в ходе судебной процедуры мистер Харпер,
движимый особыми (ныне забытыми) побуждения-
ми, заявил под присягой, что в известном случае с гне-
дой кобылой покойный действовал в полном согласии
с его, Харпера, желаниями, доверенными покойному
под строгим секретом, который тот сохранил ценою
собственной жизни. Все то, что мистер Брентшо впо-
следствии сделал ради доброго имени своего благо-
74
детеля, показалось ему вдруг несоизмеримо ничтож-
ным — жалкие попытки, обесцененные своекорыс-
тием.
Так он сидел, терзаясь бесплодным раскаянием,
как вдруг на землю перед ним упала легкая тень. Он
поднял глаза на луну, висевшую низко над горизон-
том, и увидел, что ее словно бы заслоняет какое-то
негустое расплывчатое облако; оно, однако, не стояло
на месте, и, когда передвинулось настолько, что луна
выглянула из-за его края, мистер Брентшо различил
четкие, вполне определенные контуры человеческой
фигуры. Видение становилось все ярче и росло на гла-
зах; оно приближалось к нему. Ужас сковал все его
чувства, от страшных догадок помутилось в голове,
но все же мистер Брентшо сразу заметил — а может
быть, вообразил, что заметил, — странное сходство
этого призрака с бренной оболочкой покойного Мил-
тона Гилсона, каким тот был, когда его сняли с Дерева
пять лет тому назад. Сходство было полное — вплоть
до выкатившихся остекленевших глаз и темной по-
лосы на шее. На нем не было ни шляпы, ни пальто,
как не было и на Гилсоне, когда руки плотника Пита
бережно укладывали его в простой дешевый гроб
(кто-то давно уже оказал и самому Питу эту добросо-
седскую услугу). Привидение — если это действитель-
но было привидение — держало в руках какой-то
предмет, которого мистер Брентшо не мог разглядеть.
Оно все приближалось и наконец остановилось у гро-
ба с останками мистера Гилсона, крышка которого
слегка сдвинулась, и у края образовалась щель. При-
зрак наклонился над щелью и высыпал туда из не-
большого таза что-то темное, затем крадучись скольз-
нул назад, к низине, в которой расположена была часть
кладбища. Там вода, отступив, обнажила множество
открытых гробов и теперь журчала меж ними, про-
тяжно вздыхая и всхлипывая. Нагнувшись к одному
75
из них, дух тщательно смел в таз все его содержимое
и затем, возвратившись к своему гробу, снова, как и
прежде, опорожнил таз над щелью. Эта таинственная
процедура повторялась у каждого из вскрывшихся
гробов, причем порой призрак погружал наполнен-
ный таз в воду и слегка тряс его, чтобы освободить от
примеси земли; но то, что оседало на дне, он неизмен-
но сносил в свой гроб. Короче говоря, нетленный дух
Милтона Гилсона промывал прах своих ближних и,
как запасливый хозяин, присоединял его к своему
собственному.
Быть может, то было лишь создание помутивше-
гося рассудка в объятом жаром мозгу. Быть может, то
была мрачная комедия, разыгранная существами, чьи
бесчисленные тени толпятся на грани потустороннего
мира. Про то знает лишь Бог; нам же известно только
одно: когда солнце нового дня позолотило разрушен-
ное маммон-хиллское кладбище, самый ласковый из
его лучей упал на бледное, неподвижное лицо Генри
Брентшо, мертвеца среди мертвецов.
1878
НЕСОСТОЯВШАЯСЯ КРЕМАЦИЯ
Ранним июньским утром 1872 года я убил своего
отца — поступок, который в то время произвел на
меня глубокое впечатление. Это произошло до моей
женитьбы, когда я жил с родителями в штате Вис-
консин. Мы с отцом сидели в библиотеке нашего до-
ма, деля награбленное нами за эту ночь. Добыча со-
стояла главным образом из предметов домашнего оби-
хода, и разделить ее поровну было делом нелегким.
Все шло хорошо, пока мы делили скатерти, полотен-
ца и тому подобное, серебро тоже было поделено по-
чти поровну, однако вы и сами понимаете, что при
попытке разделить один музыкальный ящик на два
без остатка могут встретиться затруднения. Именно
этот музыкальный ящик навлек несчастье и позор на
нашу семью. Если бы мы его не взяли, мой бедный
отец до сих пор был бы жив.
Это было необыкновенно изящное произведение
искусства, инкрустированное драгоценным деревом
и покрытое тонкой резьбой. Ящик не только играл
множество самых разнообразных мелодий, но и сви-
стел перепелкой, лаял, кукарекал каждое утро на рас-
свете, безразлично, заводили его или нет, и сквер-
нословил на чем свет стоит. Это последнее качество
пленило моего отца и заставило его совершить един-
ственный бесчестный поступок в жизни, хотя возмож-
77
но, что он совершил бы и другие, останься он в жи-
вых: отец попытался утаить от меня этот ящик и заве-
рял честью, что не брал его, мне же было как нельзя
лучше известно, что он и самый грабеж задумал глав-
ным образом ради этого ящика.
Музыкальный ящик был спрятан у отца под пла-
щом: мы переоделись в плащи, желая остаться не-
узнанными. Он торжественно поклялся мне, что не
брал ящика. Я же знал, что ящик у него, знал и то, что
отцу было, по-видимому, неизвестно, — а именно что
ящик на рассвете закукарекает и изобличит стари-
ка, если я смогу продлить раздел добычи до того вре-
мени.
Случилось так, как я хотел: когда свет газа в биб-
лиотеке начал бледнеть и очертания окон смутно про-
ступили сквозь шторы, из-под плаща старого джентль-
мена раздалось протяжное «кукареку», а за ним —
несколько тактов арии из «Тангейзера», и все это
завершилось громким щелканьем. Между нами на
столе лежал маленький топорик, которым мы поль-
зовались, чтобы проникнуть в тот злополучный дом;
я схватил этот топорик. Старик, видя, что запираться
дольше бесполезно, вынул ящик из-под плаща и по-
ставил его на стол.
— Я сделал это только ради спасения ящика, но,
если ты хочешь, руби его пополам, — сказал он.
Он страстно любил музыку и сам играл на кон-
цертино с большим чувством и экспрессией. Я ска-
зал:
— Не стану оспаривать чистоты ваших побужде-
ний — было бы самонадеянно с моей стороны судить
своего отца. Однако дело прежде всего, и вот этим то-
пориком я намерен расторгнуть наше товарищество,
если на будущее время вы не согласитесь, выходя на
работу, надевать на шею колокольчик.
78
— Нет, — ответил он после некоторого раздумья, —
нет, этого я не могу сделать, это значило бы сознаться
в нечестности. Люди скажут, что ты мне не доверяешь.
Я не мог не восхититься такой твердостью духа
и щепетильностью. В ту минуту я гордился им и го-
тов был простить его ошибку, но один взгляд на дра-
гоценный ящик вернул мне решимость, и я, как уже
рассказывал, помог почтенному старцу покинуть эту
юдоль слез. Сделав это, я ощутил некоторое беспо-
койство. Не только потому, что он был мой отец, ви-
новник моего существования, но и потому, что труп
должны были неминуемо обнаружить. Теперь совсем
уже рассвело, и моя мать могла в любую минуту вой-
ти в библиотеку. При таких обстоятельствах я счел
нужным спровадить и ее туда же, что и сделал. После
этого я расплатился со слугами и отпустил их.
В тот же день я пошел к начальнику полиции, рас-
сказал ему о том, что сделал, и попросил у него сове-
та. Мне было бы чрезвычайно прискорбно, если бы
поступок мой получил огласку. Мое поведение все
единодушно осудят, газеты воспользуются этим про-
тив меня, если я выставлю свою кандидатуру на ка-
кой-нибудь пост.
Начальник понял всю основательность этих со-
ображений; он и сам был довольно опытный убийца.
Посоветовавшись с председателем Коллегии Лжесви-
детелей, он сказал мне, что всего лучше спрятать оба
трупа в книжный шкаф, застраховать дом на самую
большую сумму и поджечь его. Так я и поступил.
В библиотеке стоял книжный шкаф, купленный
отцом у одного полоумного изобретателя и пока еще
пустой. По форме и размерам он походил на старин-
ный гардероб, какие бывают в спальнях, где нет стен-
ных шкафов, и распахивался сверху донизу, как дам-
ский пеньюар. Дверцы были стеклянные. Я только что
79
обмыл моих покойных родителей, и теперь они доста-
точно закоченели, чтобы стоять не сгибаясь, поэтому
я поставил их в шкаф, из которого предварительно
вынул полки. Я запер шкаф и занавесил стеклянные
дверцы. Инспектор страховой конторы раз десять про-
шел мимо шкафа, ничего не подозревая.
В тот же вечер, получив страховой полис, я под-
жег дом и лесом отправился в город за две мили от-
сюда, где меня и нашли в то время, когда тревога бы-
ла в полном разгаре. С воплями ужаса, выражая опа-
сения за судьбу своих родителей, я присоединился
к бегущей толпе и попал на пожарище через два часа
после того, как поджег дом.
Когда я прибежал на место, весь город был уже
там. Дом сгорел дотла, но посреди ровного слоя тлев-
шего пепла, целый и невредимый, красовался книж-
ный шкаф! Занавески сгорели, обнаружив стеклянные
дверцы, и зловещий багровый свет озарял внутрен-
ность шкафа. В нем «точно живой» стоял мой незаб-
венный отец, а рядом с ним — подруга его радостей и
печалей. Ни одного волоска у них не опалило огнем,
и одежда их была не тронута. На голове и шее видне-
лись раны, которые я был принужден нанести им, что-
бы достигнуть своей цели. Толпа смолкла, словно уви-
дев чудо: благоговение и страх сковали языки. Я сам
был очень взволнован.
Года через три после этого, когда описанные выше
события почти изгладились из моей памяти, я поехал
в Нью-Йорк, чтобы принять участие в сбыте фаль-
шивых облигаций Соединенных Штатов. Однажды,
заглянув случайно в мебельную лавку, я увидел точ-
ную копию того книжного шкафа.
— Я купил его почти даром у образумившегося
изобретателя, — объяснил торговец. — Он сказал, что
этот шкаф — несгораемый, потому что поры в дереве
заполнены квасцами под гидравлическим давлением,
80
а стекло сделано из асбеста. Не думаю, впрочем, что-
бы он действительно был несгораемый, — вы може-
те его приобрести за ту же цену, что и обыкновенный
книжный шкаф.
— Нет, — сказал я, — если вы не даете гарантии,
что шкаф несгораемый, я его не куплю. — И, простив-
шись с торговцем, я вышел из лавки.
Я не взял бы его и даром: он вызывал во мне чрез-
вычайно неприятные воспоминания.
1886
ЖИТЕЛЬ НАРКОЗЫ
Ибо существуют разные виды смерти: такие, когда
тело остается видимым, и такие, когда оно исчезает
бесследно вместе с отлетевшей душой. Последнее обычно
свершается вдали от людских глаз (такова на то воля Гос-
пода), и тогда, не будучи очевидцами кончины человека,
мы говорим, что тот человек пропал или что он отпра-
вился в дальний путь, — и так оно и есть. Но порой, и то-
му немало свидетельств, исчезновение происходит в при-
сутствии многих людей. Есть также род смерти, при ко-
тором умирает душа, а тело переживает ее на долгие
годы. Установлено с достоверностью, что иногда душа
умирает в одно время с телом, но спустя какой-то срок
снова появляется на земле, и всегда в тех местах, где по-
гребено тело.
Я размышлял над этими словами, принадлежащи-
ми Хали1 (упокой, Господь, его душу), пытаясь до кон-
ца постичь их смысл, как человек, который, уловив
значение сказанного, вопрошает себя, нет ли тут еще
другого, скрытого плана. Размышляя так, я не заме-
чал, куда бреду, пока внезапно хлестнувший мне в ли-
цо холодный ветер не вернул меня к действительно-
сти. Оглядевшись, я с удивлением заметил, что все
вокруг мне незнакомо. По обе стороны простиралась
1 Хали — вымышленный автором мыслитель явно восточного
происхождения, чье рассуждение вынесено также в эпиграф к рас-
сказу «Смерть Хэлпина Фрейзера» (1891).
82
открытая безлюдная равнина, поросшая высокой, дав-
но не кошенной, сухой травой, которая шуршала и
вздыхала под осенним ветром, — бог знает какое та-
инственное и тревожное значение заключалось в этих
вздохах. На большом расстоянии друг от друга возвы-
шались темные каменные громады причудливых очер-
таний; казалось, есть между ними некое тайное согла-
сие и они обмениваются многозначительными злове-
щими взглядами, вытягивая шеи, чтобы не пропустить
какого-то долгожданного события. Тут и там торчали
иссохшие деревья, словно предводители этих злоб-
ных заговорщиков, притаившихся в молчаливом ожи-
дании.
Было, должно быть, далеко за полдень, но солнце
не показывалось. Я отдавал себе отчет в том, что воз-
дух сырой и промозглый, но ощущал это как бы умст-
венно, а не физически — холода я не чувствовал. Над
унылым пейзажем, словно зримое проклятие, нави-
сали пологом низкие свинцовые тучи. Во всем при-
сутствовала угроза, недобрые предзнаменования —
вестники злодеяния, признаки обреченности. Кругом
ни птиц, ни зверей, ни насекомых. Ветер стонал в го-
лых сучьях мертвых деревьев, серая трава, склоняясь
к земле, шептала ей свою страшную тайну. И больше
ни один звук, ни одно движение не нарушали мрач-
ного покоя безотрадной равнины.
Я увидел в траве множество разрушенных непого-
дой камней, некогда обтесанных рукой человека. Кам-
ни растрескались, покрылись мхом, наполовину ушли
в землю. Некоторые лежали плашмя, другие торчали
в разные стороны, ни один не стоял прямо. Очевид-
но, это были надгробия, но сами могилы уже не су-
ществовали, от них не осталось ни холмиков, ни впа-
дин — время сровняло все. Кое-где чернели более
крупные каменные глыбы: там какая-нибудь самона-
деянная могила, какой-нибудь честолюбивый памят-
83
ник когда-то бросали тщетный вызов забвению. Та-
кими древними казались эти развалины, эти следы
людского тщеславия, знаки привязанности и благо-
честия, такими истертыми, разбитыми и грязными,
и до того пустынной, заброшенной и всеми позабы-
той была эта местность, что я невольно вообразил се-
бя первооткрывателем захоронения какого-то доисто-
рического племени, от которого не сохранилось даже
названия.
Углубленный в эти мысли, я совсем забыл обо всех
предшествовавших событиях и вдруг подумал: «Как
я сюда попал?»
Минутное размышление — и я нашел разгадку (хо-
тя весьма удручающую) той таинственности, какой
облекла моя фантазия все видимое и слышимое мною.
Я был болен. Я вспомнил, как меня терзала жестокая
лихорадка и как, по рассказам моей семьи, в бреду
я беспрестанно требовал свободы и свежего воздуха
и родные насильно удерживали меня в постели, не
давая убежать из дому. Но я все-таки обманул бди-
тельность врачей и близких и теперь очутился... но
где же? Этого я не знал. Ясно было, что я зашел до-
вольно далеко от родного города — старинного про-
славленного города Каркоза.
Ничто не указывало на присутствие здесь челове-
ка: не видно было дыма, не слышно собачьего лая,
мычания коров, крика играющих детей — ничего, кро-
ме тоскливого кладбища, окутанного тайной и ужа-
сом, которые создало мое больное воображение. Не-
ужели у меня снова начинается горячка и не от кого
ждать помощи? Не было ли все окружающее порож-
дением безумия? Я выкрикивал имена жены и детей,
я искал их невидимые руки, пробираясь среди облом-
ков камней по увядшей, омертвелой траве.
Шум позади заставил меня обернуться. Ко мне
приближался хищный зверь — рысь.
84
«Если я снова свалюсь в лихорадке здесь, в этой
пустыне, рысь меня растерзает!» — пронеслось у ме-
ня в голове.
Я бросился к ней с громкими воплями. Рысь не-
возмутимо пробежала мимо на расстоянии вытяну-
той руки и скрылась за одним из валунов. Минуту
спустя невдалеке, словно из-под земли, вынырнула
голова человека — он поднимался по склону низкого
холма, вершина которого едва возвышалась над окру-
жающей равниной. Скоро и вся его фигура выросла
на фоне серого облака. Его обнаженное тело прикры-
вала одежда из шкур. Нечесаные волосы висели кос-
мами, длинная борода свалялась. В одной руке он дер-
жал лук и стрелы, в другой — пылавший факел, за ко-
торым тянулся хвост черного дыма. Человек ступал
медленно и осторожно, словно боясь провалиться в
могилу, скрытую под высокой травой. Странное виде-
ние удивило меня, но не напугало, и, направившись
ему наперерез, я приветствовал его:
— Да хранит тебя Бог!
Как будто не слыша, он продолжал свой путь, да-
же не замедлив шага.
— Добрый незнакомец, — продолжал я, — я болен,
заблудился. Прошу тебя, укажи мне дорогу в Каркозу.
Человек прошел мимо и, удаляясь, загорланил ди-
кую песню на незнакомом мне языке. С ветки полу-
сгнившего дерева зловеще прокричала сова, в отдале-
нии откликнулась другая. Поглядев вверх, я увидел
в разрыве облаков Альдебаран и Гиады. Все указыва-
ло на то, что наступила ночь: рысь, человек с факе-
лом, сова. Однако я видел их ясно, как днем, — видел
даже звезды, хотя вокруг не было ночного мрака! Да,
я видел, но сам был невидим и неслышим. Какими
ужасными чарами был я заколдован?
Я присел на корни высокого дерева, чтобы обду-
мать свое положение. Теперь я убедился, что безумен,
и все же убежденность моя оставляла место для со-
85
мнения. Я не чувствовал никаких признаков лихорад-
ки. Более того, я испытывал неведомый мне дотоле
прилив сил и бодрости, некое духовное и физическое
возбуждение. Все мои чувства были необыкновенно
обострены: я ощущал плотность воздуха, я слышал
тишину.
Обнаженные корни могучего дерева, к стволу ко-
торого я прислонился, сжимали в своих объятиях гра-
нитную плиту, уходившую одним концом под дере-
во. Плита, таким образом, была несколько защищена
от дождей и ветров, но, несмотря на это, изрядно по-
страдала. Грани ее затупились, углы были отбиты, по-
верхность изборождена глубокими трещинами и вы-
боинами. Возле плиты на земле блестели чешуйки
слюды — следствие разрушения. Плита когда-то по-
крывала могилу, из которой много веков назад вырос-
ло дерево. Жадные корни давно опустошили могилу
и взяли плиту в плен.
Внезапный ветер сдул с нее сухие листья и ветки:
я увидел выпуклую надпись и нагнулся, чтобы про-
читать ее. Боже милосердный! Мое полное имя! Дата
моего рождения! Дата моей смерти!
Горизонтальный луч пурпурного света упал на
ствол дерева в тот момент, когда, охваченный ужасом,
я вскочил на ноги. На востоке вставало солнце. Я сто-
ял между деревом и огромным багровым солнечным
диском — но на стволе не было моей тени!
Заунывный волчий хор приветствовал утреннюю
зарю. Волки сидели на могильных холмах и курганах
поодиночке и небольшими стаями; до самого гори-
зонта я видел перед собою волков. И тут я понял, что
стою на развалинах старинного и прославленного го-
рода Каркоза!
Таковы факты, переданные медиуму Бейроулзу ду-
хом Хосейба Аллара Робардина.
1886
УБИТ ПОД РЕСАКОЙ
Лучшим офицером нашего штаба был лейтенант
Герман Брэйл, один из двух адъютантов. Я не помню,
где разыскал его генерал — кажется, в одном из пол-
ков штата Огайо; никто из нас не знал его раньше,
и неудивительно, так как среди нас не было и двух че-
ловек из одного штата или хотя бы из смежных шта-
тов. Генерал был, по-видимому, того мнения, что долж-
ности в его штабе являются высокой честью и рас-
пределять их нужно осмотрительно и мудро, чтобы не
породить раздоров и не подорвать единства той части
страны, которая еще представляла собой единое це-
лое. Он не соглашался даже подбирать себе офице-
ров в подчиненных ему частях и путем каких-то ма-
хинаций в Генеральном штабе добывал их из других
бригад. При таких условиях человек действительно
должен был отличиться, если хотел, чтобы о нем услы-
шали его семья и друзья его молодости; да и вообще
«славы громкая труба»1 к тому времени уже слегка
охрипла от собственной болтливости.
Лейтенант Брэйл был выше шести футов ростом
и великолепно сложен; у него были светлые волосы,
серо-голубые глаза, которые в представлении людей,
наделенных этими признаками, обычно связываются
с исключительной храбростью. Неизменно одетый
1 Неточная цитата из поэтической сатиры Джорджа Гордона
Байрона (1788-1824) «Английские барды и шотландские обозрева-
тели» (1807-1809, опубл. 1809, ст. 400).
87
в полную форму, он был очень яркой и заметной фи-
гурой, особенно в деле, когда большинство офицеров
удовлетворяются менее бьющим в глаза нарядом. По-
мимо этого, он обладал манерами джентльмена, голо-
вой ученого и сердцем льва. Лет ему было около три-
дцати.
Брэйл скоро завоевал не только наше восхищение,
но и любовь, и мы были искренне огорчены, когда
в бою при Стоунс-ривер — первом после того как он
был переведен в нашу часть, — мы заметили в нем
очень неприятную и недостойную солдата черту: он
кичился своей храбростью. Во время всех перипетий
и превратностей этого жестокого сражения, безразлич-
но, дрались ли наши части на открытых хлопковых
полях, в кедровом лесу или за железнодорожной на-
сыпью, он ни разу не укрылся от огня, если только не
получал на то строгого приказа от генерала, у которо-
го голова почти всегда была занята более важными
вещами, чем жизнь его штабных офицеров, да, впро-
чем, и солдат тоже.
И дальше, пока Брэйл был с нами, в каждом бою
повторялось то же самое. Он оставался в седле, по-
добный конной статуе, под градом пуль и картечи,
в самых опасных местах — вернее, всюду, где долг, по-
велевавший уйти, все же позволял ему остаться, —
тогда как мог бы без труда и с явной пользой для сво-
ей репутации здравомыслящего человека находиться
в безопасности, поскольку она возможна на поле бит-
вы в короткие промежутки личного бездействия.
Спешившись, будь то по необходимости или из
уважения к своему спешенному командиру или това-
рищам, он вел себя точно так же. Он стоял неподвиж-
но, как скала, на открытом месте, когда и офицеры и
солдаты уже давно были под прикрытием; в то время
как люди старше его годами и чином, с большим опы-
том и заведомо отважные, повинуясь долгу, сохраня-
88
ли за гребнем какого-нибудь холма свою драгоцен-
ную для родины жизнь, этот человек стоял на гребне
праздно, как и они, повернувшись лицом в сторону
самого жестокого огня.
Когда бои ведутся на открытой местности, сплошь
и рядом бывает, что части противников, расположен-
ные друг против друга на расстоянии каких-нибудь
ста ярдов, прижимаются к земле так крепко, как буд-
то нежно любят ее. Офицеры, каждый на своем месте,
тоже лежат пластом, а высшие чины, потеряв коней
или отослав их в тыл, припадают к земле под адской
пеленой свистящего свинца и визжащего железа, со-
вершенно не заботясь о своем достоинстве.
В таких условиях жизнь штабного офицера брига-
ды весьма незавидна, в первую очередь из-за посто-
янной опасности и изнуряющей смены переживаний,
которым он подвергается. Со сравнительно безопас-
ной позиции, на которой уцелеть, по мнению челове-
ка невоенного, можно только «чудом», его могут по-
слать в залегшую на передовой линии часть с поруче-
нием к полковому командиру — лицу, в такую минуту
не очень заметному, обнаружить которое подчас уда-
ется лишь после тщательных поисков среди погло-
щенных своими заботами солдат, в таком грохоте, что
и вопрос, и ответ можно передать только с помощью
жестов. В таких случаях принято втягивать голову
в плечи и пускаться в путь крупной рысью, являя со-
бой увлекательнейшую мишень для нескольких ты-
сяч восхищенных стрелков. Возвращаясь... впрочем,
возвращаться в таких случаях не принято.
Брэйл придерживался другой системы. Он пору-
чал своего коня ординарцу — он любил своего коня —
и, даже не сутулясь, спокойно отправлялся выполнять
свое рискованное задание, причем его великолепная
фигура, еще подчеркнутая мундиром, приковывала
к себе все взгляды. Мы следили за ним затаив дыха-
89
ние, не смея шелохнуться. Как-то случилось даже, что
один из наших офицеров, очень экспансивный заика,
увлекшись, крикнул мне:
— Д-держу п-пари на д-два д-доллара, что его
с-собьют, п-прежде чем он д-дойдет до т-той к-ка-
навы!
Я не принял этого жестокого пари; я сам так ду-
мал.
Мне хочется воздать должное памяти храбреца;
все эти ненужные подвиги не сопровождались ни
сколько-нибудь заметной бравадой, ни хвастовством.
В тех редких случаях, когда кто-нибудь из нас несме-
ло протестовал, Брэйл приветливо улыбался и отде-
лывался каким-нибудь шутливым ответом, который,
однако, отнюдь не поощрял к дальнейшему развитию
этой темы. Однажды он сказал:
— Капитан, если я когда-нибудь буду наказан за
то, что пренебрегал вашими советами, я надеюсь, что
мои последние минуты скрасит звук вашего милого
голоса, нашептывающего мне в ухо сакраментальные
слова: «Я же вам говорил!»
Мы посмеялись над капитаном — почему, мы, ве-
роятно, и сами не могли бы объяснить, — а в тот же
день, когда его разорвало снарядом, Брэйл долго оста-
вался у его тела, с ненужным старанием собирал уце-
левшие куски — посреди дороги, осыпаемой пулями
и картечью. Такие вещи легко осуждать, и не трудно
воздержаться от подражания им, но уважение рожда-
ется неизбежно, и Брэйла любили, несмотря на сла-
бость, которая проявлялась столь героически. Мы до-
садовали на его безрассудство, но он продолжал вести
себя так до конца, иногда получал серьезные ранения,
но неизменно возвращался в строй как ни в чем не
бывало.
Разумеется, в конце концов это произошло; чело-
век, игнорирующий закон вероятности, бросает вызов
90
такому противнику, который редко терпит поражение.
Случилось это под Ресакой, в Джорджии, во время
похода, который закончился взятием Атланты. Перед
фронтом нашей бригады линия неприятельских укреп-
лений проходила по открытому полю вдоль невысо-
кого гребня. С обеих сторон этого открытого простран-
ства мы стояли совсем близко от неприятеля в лесу,
но поле мы могли бы занять только ночью, когда тем-
нота даст нам возможность зарыться в землю, подоб-
но кротам, и окопаться. В этом пункте наша позиция
находилась на четверть мили дальше, в лесу. Грубо го-
воря, мы образовали полукруг, а укрепленная линия
противника была как бы хордой этой дуги.
— Лейтенант, вы передадите полковнику Уорду
приказ продвинуться, насколько возможно, вперед,
не выходя из-под прикрытия, и не расстреливать без
нужды снарядов и патронов. Коня можете оставить
здесь.
Когда генерал отдал это распоряжение, мы нахо-
дились у самой опушки леса, близ правой оконечно-
сти дуги. Полковник Уорд был на ее левом конце.
Разрешение оставить коня ясно означало, что Брэй-
лу предлагается идти обходным путем, рощей, вдоль
наших позиций. В сущности, тут и разрешать было не-
чего; пойти второй, более короткой дорогой значило
потерять какие бы то ни было шансы выполнить за-
дание. Прежде чем кто-либо успел вмешаться, Брэйл
легким галопом вынесся в поле, и линия противника
застрекотала выстрелами.
— Остановите этого болвана! — крикнул генерал.
Какой-то ординарец, проявив больше честолюбия,
чем ума, поскакал исполнять приказ и в двадцати ша-
гах оставил своего коня и себя самого мертвыми на
поле чести.
Вернуть Брэйла было невозможно, лошадь легко
несла его вперед, параллельно линии противника и
меньше чем в двухстах ярдах от нее. Зрелище было
91
замечательное! Шляпу снесло у него с головы ветром
или выстрелом, и его длинные светлые волосы подни-
мались и опускались в такт движению коня. Он си-
дел в седле выпрямившись, небрежно держа поводья
левой рукой, в то время как правая свободно висела.
То, как он поворачивал голову то в одну, то в другую
сторону, позволяя нам мельком увидеть его красивый
профиль, доказывало, что интерес, проявляемый им
ко всему происходящему, был естественный, без тени
аффектации.
Зрелище было в высшей степени драматическое,
но никоим образом не театральное. Одна за другой,
десятки винтовок злобно плевали в него, по мере то-
го как он попадал в их прицел, и было ясно видно и
слышно, как наша часть, залегшая в лесу, открыла от-
ветный огонь. Уже не считаясь ни с опасностью, ни
с приказами, наши повскакали на ноги и, высыпав
из-под прикрытий, не скупясь палили по сверкавше-
му гребню неприятельской позиции, которая в ответ
поливала их незащищенные группы убийственным
огнем. С обеих сторон в бой вступила артиллерия,
прорезая гул и грохот глухими, сотрясавшими землю
взрывами и раздирая воздух тучами визжавшей кар-
течи, которая со стороны противника разбивала в ще-
пы деревья и обрызгивала их кровью, а с нашей —
скрывала дым неприятельского огня столбами и об-
лаками пыли с их брустверов.
На минуту мое внимание отвлекла общая картина
битвы, но теперь, бросив взгляд в просвет между дву-
мя тучами порохового дыма, я увидел Брэйла, винов-
ника всей этой бойни. Невидимый теперь ни с той ни
с другой стороны, приговоренный к смерти и друзья-
ми и недругами, он стоял на пронизанном выстрела-
ми поле неподвижно, лицом к противнику. Непода-
леку от него лежал его конь. Я мгновенно понял, что
его остановило.
92
Как военный топограф, я в то утро произвел бег-
лое обследование местности и теперь вспомнил, что
там был глубокий и извилистый овраг, пересекавший
половину поля от позиции противника и под прямым
углом к ней. Оттуда, где мы стояли сейчас, этого овра-
га не было видно, и Брэйл, судя по всему, не знал
о его существовании. Перейти его было явно невоз-
можно. Его выступавшие углы обеспечили бы Брэй-
лу полную безопасность, если бы он решил удовлетво-
риться уже совершившимся чудом и спрыгнуть вниз.
Вперед он идти не мог, поворачивать обратно не хо-
тел; он стоял и ждал смерти. Она недолго заставила
себя ждать.
По какому-то таинственному совпадению стрель-
ба прекратилась почти мгновенно после того, как он
упал, — одиночные выстрелы, казалось, скорее под-
черкивали, чем нарушали тишину. Словно обе сторо-
ны внезапно раскаялись в своем бессмысленном пре-
ступлении. Сержант с белым флагом, а за ним четве-
ро наших санитаров беспрепятственно вышли в поле
и направились прямо к телу Брэйла. Несколько офи-
церов и солдат южной армии вышли им навстречу и,
обнажив головы, помогли положить на носилки их
священную ношу. Когда носилки двинулись к нам, мы
услышали за неприятельскими укреплениями звуки
флейт и заглушенный барабанный бой — траурный
марш. Великодушный противник воздавал почести
павшему герою.
Среди вещей, принадлежавших убитому, был по-
тертый сафьяновый бумажник. Когда по распоряже-
нию генерала имущество нашего друга было поделе-
но между нами на память, этот бумажник достался
мне.
Через год после окончания войны, по пути в Ка-
лифорнию, я открыл его и от нечего делать стал про-
сматривать. Из не замеченного мною раньше отделе-
93
ния выпало письмо без конверта и без адреса. Почерк
был женский, и письмо начиналось ласковым обра-
щением, но имени не было.
В верхнем углу значилось: «Сан-Франциско, Ка-
лифорния, июля 9, 1862». Подпись была «Дорогая»
в кавычках. В тексте упоминалось и полное имя пи-
савшей — Мэриен Менденхолл.
Тон письма говорил об утонченности и хорошем
воспитании, но это было обыкновенное любовное
письмо, если только любовное письмо может быть
обыкновенным. В нем было мало интересного, но кое-
что все же было. Вот что я прочел:
«Мистер Уинтерс, которому я никогда этого не
прощу, рассказывал, что во время какого-то сраже-
ния в Виргинии, в котором он был ранен, видели, как
Вы прятались за деревом. Я думаю, что он хотел по-
вредить Вам в моих глазах, он знает, что так оно и
было бы, если бы я поверила его рассказу. Я легче пе-
ренесла бы известие о смерти моего героя, чем о его
трусости».
Вот слова, которые в тот солнечный день, в дале-
ком краю, стоили жизни десяткам людей. А еще гово-
рят, что женщина — слабое создание!
Как-то вечером я зашел к мисс Менденхолл, что-
бы вернуть ей это письмо. Я думал также рассказать
ей, что она сделала, — но не говорить, что это сделала
она. Я был принят в прекрасном особняке на Ринкон-
Хилл. Она была красива, хорошо воспитана — словом,
очаровательна.
— Вы знали лейтенанта Германа Брэйла, — сказал
я без всяких предисловий. — Вам, конечно, известно,
что он пал в бою. Среди его вещей было ваше письмо
к нему. Я пришел, чтобы вернуть его вам.
Она машинально взяла письмо, пробежала его гла-
зами, краснея все гуще и гуще, потом, взглянув на ме-
ня с улыбкой, сказала:
94
— Очень вам благодарна, хотя, право же, не стои-
ло утруждаться. — Вдруг она вздрогнула и измени-
лась в лице. — Это пятно, — сказала она, — это... это
же не...
— Сударыня, — сказал я, — простите меня, но это
кровь самого верного и храброго сердца, какое когда-
либо билось.
Она поспешно бросила письмо в пылавший ка-
мин.
— Брр! Совершенно не переношу вида крови, —
сказала она. — Как он погиб?
Я невольно вскочил, чтобы спасти этот клочок бу-
маги, священный даже для меня, и теперь стоял за ее
стулом. Задавая этот вопрос, она повернула голову и
слегка откинула ее назад. Отсвет горевшего письма
отражался в ее глазах, бросая ей на щеку блик такой
же алый, как то пятно на странице. Я в жизни не ви-
дел ничего прекраснее этого отвратительного созда-
ния.
— Его укусила змея, — ответил я ей.
1887
БЕЗДОННАЯ МОГИЛА
Меня зовут Джон Бренуолтер. Мой отец, пьяни-
ца, получил патент на кофейные зерна, которые сде-
лал из глины; но, как честный человек, сам не зани-
мался их производством. Поэтому он был не очень
богатым человеком: отчисления за столь ценное изоб-
ретение еле покрывали издержки от тяжбы с мошен-
никами, покусившимися на его авторское право. Из-
за этого я был лишен многих преимуществ, которые
имели дети менее щепетильных и бесчестных роди-
телей, и, если б не благородная и преданная мать, ко-
торая, забросив всех братьев и сестер, лично занялась
моим воспитанием, расти бы мне в невежестве и хо-
дить, как все, в школу. Быть любимцем у хорошей ма-
тери — это дорогого стоит.
Когда мне было девятнадцать лет, отец имел не-
счастье умереть. У него было отменное здоровье, и
его неожиданная смерть за обеденным столом никого
не удивила больше, чем его самого. Только утром при-
шло сообщение, что ему выдан патент на устройство,
позволяющее бесшумно взламывать сейфы с помо-
щью гидравлического давления. Руководитель патент-
ного ведомства назвал устройство самым оригиналь-
ным, самым эффективным и продаваемым изобрете-
нием, какое он когда-либо видел, и мой отец уже
предвкушал впереди обеспеченную и достойную ста-
рость. Понятно, что внезапная смерть стала большим
разочарованием для него, но мать, славившуюся бла-
96
гочестием и покорностью воле небес, эта утрата не так
уж сильно расстроила. После обеда, когда тело моего
бедного отца убрали с пола, она позвала нас в сосед-
нюю комнату и сказала следующее:
— Дети мои, исключительное событие, свидетеля-
ми которого вы только что были, — одно из самых не-
приятных в жизни добропорядочного человека, и, уве-
ряю вас, мне оно тоже не доставило удовольствия.
Верьте, что я не приложила к этому руку. Хотя, —
прибавила она, потупив глаза в глубокой задумчиво-
сти, — хорошо, что он умер.
Эти слова она произнесла с такой убежденностью
в их справедливости, что ни у кого из нас не хватило
духу задать ей какой-нибудь вопрос. Изумление мате-
ри, когда кто-нибудь из детей вел себя неправильно,
было для нас страшней всего. Однажды, когда в при-
ступе раздражительности я позволил себе вольность
и отрезал ухо младенцу, ее простые слова: «Джон, ты
удивляешь меня!» — показались мне таким страшным
выговором, что после бессонной ночи я пришел к ней
весь в слезах и, бросившись на колени, воскликнул:
«Прости, мамочка, что я удивил тебя!» Так что мы
все — в том числе и одноухий малыш — почувствова-
ли: лучше всего принять как должное ее утвержде-
ние, что нашему дорогому папочке стоило умереть.
Мамочка продолжала:
— Должна сказать вам, дети мои, что в случае вне-
запной смерти по неясным причинам, согласно зако-
ну, должен приехать коронер, который разрежет тело
на куски и покажет их разным людям, а те осмотрят
их и тогда объявят человека мертвым. За это коронер
получает много денег. В нашем случае я хочу избежать
болезненной формальности; ее никогда не одобрили
бы... останки. Джон, — тут мамочка обратила свое ан-
гельское лицо на меня, — ты образованный юноша и
очень осмотрительный. Тебе предоставляется возмож-
ность отплатить добром за те жертвы, которые все
97
мы принесли, чтобы ты получил надлежащее воспи-
тание. Пойди и убей коронера.
Восхищенный этим неопровержимым доказатель-
ством материнского доверия и возможностью отли-
читься в том, что отвечало моим врожденным склон-
ностям, я опустился на колени и поднес материнскую
руку к губам, смочив ее благодарными слезами. Еще
не пробило пяти часов, как я расправился с короне-
ром.
Меня сразу же арестовали и бросили в тюрьму,
где я провел ужасную ночь, не в силах уснуть из-за
брани сокамерников — двух священников, богослов-
ское образование которых породило в их умах мно-
жество нечестивых мыслей и наградило несравненным
по уровню сквернословия языком. Но ближе к утру
они разбудили спавшего в соседнем помещении тю-
ремщика, который вошел в камеру и, осыпав священ-
ников грязными ругательствами, предупредил: если
он услышит хоть слово брани, то даже духовный сан
не помешает ему вышвырнуть их на улицу. После это-
го спор святых отцов протекал тише и закончился
примирением, а я заснул мирным и живительным
сном, каким спят только юные и невинные души.
На следующее утро я предстал перед Главным
судьей, который, выступив в роли мирового судьи,
провел предварительный допрос. Я заявил о своей не-
виновности и прибавил, что убитый был отъявлен-
ный демократ. (Моя добрая мать была республикан-
кой и с детских лет прививала мне принципы правиль-
ной системы правления и необходимость подавления
фракционной оппозиции.) Судью-республиканца, из-
бранного не без помощи урны со «скользящим»1 дном,
1 В 1856 г. в газете «Фрэнк Лесли иллюстрейтед ньюспейпер»
появилась статья, описывавшая махинации на выборах с урной для
голосования, где были «скользящие» фальшивые дно и стенки. —
Примеч. перев.
98
впечатлила эта убедительная речь, и он предложил
мне сигарету.
— С вашего позволения, ваша честь, — начал про-
курор, — я не считаю необходимым в данном случае
использовать свидетельские показания. По законам
нашего округа вы исполняете здесь обязанности ми-
рового судьи, решающего вопросы о предании обви-
няемых суду. И потому ваш долг — решать. А показа-
ния и прения подвергают сомнению ваше право ис-
полнить свой долг. Вот все, что я хотел сказать.
Мой адвокат, брат покойного коронера, встал и за-
явил:
— С позволения высокого суда, мой ученый оппо-
нент так хорошо и красноречиво изложил принципы
законодательства по этому вопросу, что мне остается
только поинтересоваться, до какой степени это соблю-
дается. Ваша честь — действительно мировой судья,
и в качестве такового ваш долг — решать, но что? Этот
вопрос закон мудро и заслуженно оставляет на ваше
усмотрение, а вы мудро свершаете то, что требует от
вас закон. Сколько я вас знаю, ваша честь, вы только
и делаете, что свершаете что-нибудь — подкуп при-
сяжных, кражи, поджоги, лжесвидетельства, прелю-
бодеяния, убийства — все преступления и нарушения
закона, которые известны каждому распутнику и из-
вращенцу, включая моего ученого друга, прокурора.
Свою миссию мирового судьи вы выполнили, и, так
как нет никаких свидетельств против этого достой-
ного молодого человека, моего клиента, я предлагаю
его освободить.
Последовало выразительное молчание. Судья под-
нялся, надел черную шапочку и голосом, дрожавшим
от волнения, даровал мне жизнь и свободу. Затем, по-
вернувшись к адвокату, произнес холодно и с досто-
инством:
— Увидимся позже.
99
На следующее утро адвокат, так добросовестно за-
щищавший меня от обвинения в убийстве собствен-
ного брата, с которым у него был спор из-за земли,
исчез, и его судьба по сей день неизвестна.
Тем временем тело моего бедного отца захоронили
тайно в полночь на заднем дворе его последнего зем-
ного жилища вместе с последними ботинками и с не-
исследованным содержанием последней еды.
— Он всегда был против показухи, — сказала до-
рогая мамочка, утаптывая над ним землю и помогая
детям разбрасывать сверху солому. — У него был ха-
рактер семьянина, он любил спокойную жизнь.
В письмах в органы общественного управления
мамочка писала, что у нее есть основание думать, что
муж мертв: ведь он уже несколько дней не обедает
дома. Однако судья Ослов — так она впоследствии
называла главу нашего суда — решил, что этих дока-
зательств недостаточно, и передал управление на-
шим имуществом в руки общественного администра-
тора, оказавшегося его зятем. Выяснилось, что оно
как раз покрывает наши долги; оставался еще патент
на устройство, позволяющее при помощи гидравли-
ческого давления бесшумно вскрывать сейфы, но он,
по словам мамочки, перешел в собственность судьи
по делам наследства и государственного администра-
тора наследства. Так за несколько быстро пролетев-
ших месяцев обеспеченная и уважаемая семья опус-
тилась до преступления и лишилась всего; в резуль-
тате нужда заставила нас начать работать.
В выборе занятия мы руководствовались разными
соображениями: личной пригодностью, наклонностя-
ми и так далее. Мамочка открыла элитную частную
школу по изучению искусства изменения пятен на
коврах из леопардовых шкур; старший брат Джордж
Генри, у которого была склонность к музыке, устроил-
ся по соседству горнистом в приют для глухонемых;
100
сестра Мэри-Мария принимала заказы на эссенцию
из отмычек профессора Памперникела для аромати-
зации минеральных источников; а я устроился уста-
новщиком и позолотчиком поперечин для виселиц.
Остальные дети еще не доросли до настоящей рабо-
ты и продолжали по нашему наущению таскать не-
большие вещицы с витрин магазинов.
В часы отдыха мы заманивали в дом приезжих,
а потом хоронили трупы в подвале.
В одной части подвала хранились вина, крепкие
напитки и провизия. Из-за быстрого их исчезновения
у нас родилось подозрение, что призраки погребен-
ных нами людей приходят сюда по ночам и пируют.
Во всяком случае, утром мы часто находили в подва-
ле остатки копченого мяса, консервов и прочей по-
всюду разбросанной еды, хотя провизия всегда нахо-
дилась под замком, надежно укрытая от посторонних
посягательств. Мы предложили дорогой мамочке пе-
репрятать запасы, но она, всегда такая щедрая и гос-
теприимная, сказала, что лучше кое-что потерять, чем
себя обнаружить: если призраки лишатся этих ма-
леньких подачек, они могут начать расследование и
тем самым разрушат наш план разделения труда и на-
правят энергию всей семьи в одно русло — все мы
украсим поперечины на виселицах. Мы, дети, приня-
ли это решение покорно и почтительно, учитывая
мудрость и чистоту души мамочки.
Однажды вечером все мы находились в подва-
ле — никто не осмеливался спускаться туда в одиноч-
ку, — занятые устройством достойных похорон по
христианскому обряду мэра соседнего городка: мамоч-
ка и младшие дети держали свечи, а Джордж Генри и
я трудились с лопатой и киркой в руках. Вдруг сест-
ра Мэри-Мария завизжала и закрыла лицо руками.
Все испуганно вздрогнули, погребение мэра времен-
но приостановилось, а мы с побелевшими лицами и
дрожавшими от страха голосами попросили сказать,
101
что ее так напугало. Младшие дети так разволнова-
лись, что не могли ровно держать свечи, и волнистые
очертания наших фигур плясали на стенах, совершая
неуклюжие, гротескные движения и принимая под-
час ужасные позы. Лицо покойника то жутко мерца-
ло в призрачном свете, то почти исчезало в набежав-
шей тени и, казалось, каждый раз принимало новое,
все более угрожающее выражение злобной угрозы.
По погребу метались полчища крыс, испуганных кри-
ком больше нас, они пронзительно визжали или, за-
бившись в дальний угол, сверкали из темноты зелены-
ми бусинками глазок, оттеняя слабую фосфоресцен-
цию гниения, исходившую из наполовину вырытой
могилы, и казались зримым воплощением еле улови-
мого запаха смерти, пронизывавшего нездоровый
воздух. Дети рыдали, прильнув к взрослым, они уро-
нили свечи, и мы были близки к тому, чтобы очутить-
ся в полной темноте, но нас спасло зловещее излуче-
ние, медленно поднимавшееся из потревоженной зем-
ли и словно фонтаном изливавшееся из могилы.
Тем временем сестра, припав к выброшенной из
могилы земле, отняла от лица руки и расширивши-
мися глазами всматривалась в темноту между двумя
винными бочками.
— Вот оно! Вот оно! — визжала она, указывая в ту
сторону. — Господи, неужели вы ничего не видите?
И правда, там смутно виднелась человеческая фи-
гура, она покачивалась из стороны в сторону, словно
готовясь упасть, но, привалившись к бочке, удержа-
лась; потом она неуверенно шагнула вперед, на мгно-
вение оказалась освещенной огарками свечей, заша-
талась и рухнула на землю. Но этого мгновения хва-
тило, чтобы распознать в фигуре по лицу и осанке
отца — уже десять месяцев мертвого и похороненно-
го нами самими! — нашего отца, бесспорно восставше-
го из могилы и смертельно пьяного!
102
Не стану подробно останавливаться на отдельных
моментах нашего поспешного бегства из этого ужас-
ного места; в шумном, безумном карабканье по мок-
рым, замшелым ступеням нас покинули все челове-
ческие чувства; мы скользили, падали, отталкивали
друг друга, лезли по чужим спинам; света уже совсем
не было; ноги более сильных братьев топтали малы-
шей, а материнская рука отшвыривала их вниз, в ру-
ки смерти. Мамочка, старшие брат и сестра и я вы-
брались наружу, прочие остались внизу, чтобы погиб-
нуть от ран или от ужаса, а может, и от огня. Потому
что через час мы четверо, забрав все деньги, драгоцен-
ности и ту одежду, что смогли унести, подожгли дом
и при свете пожарища бежали в горы, даже забыв за-
хватить страховку. Спустя годы, находясь далеко от
родных мест, моя дорогая мамочка на смертном одре
призналась, что это единственный грех на ее совести,
допущенный по недосмотру. Ее исповедник, святой
человек, успокоил ее, сказав, что Всевышний, учиты-
вая обстоятельства, простит эту небрежность.
Через десять лет после нашего бегства из горо-
да, где прошли мои детские годы, я, процветавший
в те годы фальшивомонетчик, решил, переодевшись,
вернуться на старое место, чтобы, если повезет, вер-
нуть наши ценности, припрятанные в подвале. Должен
сказать, что тут мне не повезло: на пепелище нашли
много трупов, что подвигло власти на дальнейшие
раскопки. Тогда же нашли захороненные сокровища
и забрали на хранение. Дом не перестраивали — он
и окрестности были в запустении. На этом месте ви-
дели и слышали столько жутких вещей, что никто не
захотел там жить. Так как расспрашивать было неко-
го, я решил исполнить сыновний долг, посмотрев еще
раз на лицо любимого отца, и заодно убедиться, что
в прошлый раз глаза подвели нас и он по-прежнему
покоится в своей могиле. Я вспомнил также, что он
103
всегда носил кольцо с крупным бриллиантом, кото-
рого я не видел и о котором не слышал с момента его
смерти. Были все основания полагать, что отца с ним
похоронили. Раздобыв лопату, я быстро нашел моги-
лу на месте бывшего заднего двора и стал копать. Ко-
гда я прошел четыре фута, дно могилы обвалилось,
я упал и по длинному ходу скатился в большую тру-
бу Ни тела, ни даже следов его не было.
Не в силах выбраться из ямы, я пополз по трубе
и в ее конце, с трудом отодвинув остатки обуглившей-
ся и почерневшей каменной кладки, оказался в роко-
вом подвале.
Все стало ясно. Моего отца, какой бы ни была
причина его «болезни» за столом (думаю, моя святая
мамочка могла бы пролить свет на это дело), похоро-
нили, несомненно, живым. Могилу случайно выкопа-
ли над трубой, о которой забыли, дойдя почти до нее;
тело в гроб не положили, и отец, борясь за жизнь,
сломал гнилую кладку и в конце концов попал в под-
вал. Понимая, что его не ждут в доме, и не имея дру-
гого, отец жил в подземном уединении иждивенцем
и был свидетелем нашего процветания; это он поедал
наши припасы и пил вино — ничем не лучше вора!
В состоянии опьянения он почувствовал потребность
в обществе — единственная симпатичная черта в пья-
нице; свое укрытие он оставил в самый неподходя-
щий момент, чем навлек на своих близких непопра-
вимую беду, — такая ошибка несет в себе величие пре-
ступления.
1888
БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЙ
Джером Сиринг, рядовой армии генерала Шерма-
на, стоявшей лицом к лицу с неприятелем в горах Ке-
несо, штат Джорджия, отошел от небольшой группы
офицеров, с которыми вел вполголоса какие-то пе-
реговоры, перешагнул через узкую траншею и скрыл-
ся в лесу. Никто из оставшихся по эту сторону окопов
не сказал ему ни слова, и он, проходя мимо, даже не
кивнул на прощанье, но все поняли, что этому храбро-
му человеку поручено какое-то опасное дело. Джером
Сиринг был рядовым, однако не нес службы в строю,
а был прикомандирован к штабу дивизии и значил-
ся в списках как ординарец. Понятие «ординарец»
включает множество смыслов. Ординарец может быть
связным, писарем, денщиком — кем угодно. Иногда
он исполняет обязанности, не предусмотренные воен-
ными приказами и уставами. Характер поручений за-
висит от его личных способностей, от расположения
к нему начальства, наконец, просто от случая. Рядо-
вой Сиринг, несравненный стрелок, молодой, находчи-
вый, стойкий, не ведавший страха, был разведчиком.
Генерал, командовавший этой дивизией, не любил под-
чиняться приказам слепо. Действовала ли дивизия са-
мостоятельно или же занимала лишь участок фронта,
он хотел точно представлять себе, что делается перед
его позициями. Генерала не удовлетворяли официаль-
ные сведения о его визави, получаемые из обычных
источников, ему мало было сообщений, поступавших
105
от командира корпуса или от дозоров и секретов по-
сле стычек: он желал знать больше. Вот зачем нужен
был Джером Сиринг с его редким бесстрашием, пре-
восходной ориентировкой в лесу, острым глазом и
правдивым языком. На этот раз задание было простое:
как можно ближе подобраться к неприятельским по-
зициям и разузнать все, что будет в его силах.
Через несколько минут он уже был на линии пе-
редовых постов: дозорные лежали по двое, по трое или
по четыре за невысокими земляными насыпями; зем-
лю накопали из мелких углублений, в которых солда-
ты лежали, просунув винтовки между зелеными вет-
ками, маскировавшими прикрытия. Отсюда до пере-
довых позиций врага сплошной стеной тянулся лес,
торжественный и молчаливый; требовалось большое
воображение, чтобы представить себе, что он полон
вооруженных людей, бдительных и настороженных,
что он таит в себе военную угрозу. Задержавшись на
минуту в одном из стрелковых окопчиков, чтобы со-
общить товарищам о полученном задании, Сиринг
осторожно пополз вперед и вскоре исчез в густых за-
рослях кустарника.
— Только его и видели, — заметил один из сол-
дат. — Оставил бы лучше свою винтовку мне — из нее
еще немало наших уложат.
Сиринг полз вперед, используя как прикрытие
каждую кочку, каждый куст. Глаза его подмечали все,
уши улавливали малейший звук. Он старался дышать
как можно тише и, стоило под ним треснуть сучку,
прижимался к земле. Работа была медленная, но от-
нюдь не скучная — опасность делала ее волнующей.
Однако волнение Сиринга ни в чем не проявлялось:
пульс бился ровно, нервы были так спокойны, слов-
но он выслеживал воробья.
«Времени прошло как будто много, — подумал
он, — но я, должно быть, ушел недалеко — ведь я еще
жив».
106
Его насмешил такой способ измерять расстояние,
он улыбнулся и пополз дальше. Вдруг он распластался
на земле и замер. Сквозь просвет в кустах он разгля-
дел невысокий холмик желтой глины — неприятель-
ский стрелковый окоп. Немного погодя он осторожно,
дюйм за дюймом, поднял голову, затем, широко рас-
ставив руки, приподнялся, не спуская при этом на-
пряженного взгляда с насыпи. В следующую секунду
он выпрямился во весь рост и, уже не прячась, быст-
ро зашагал с винтовкой наперевес. По каким-то ему
одному известным приметам он понял, что враг оста-
вил эти места.
Желая окончательно в этом удостовериться, преж-
де чем вернуться с донесением о столь важном собы-
тии, Сиринг двинулся вперед через линию покину-
тых окопов, перебегая от укрытия к укрытию в по-
редевшем лесу и в то же время зорко высматривая, не
притаился ли где-нибудь враг. Так он очутился на гра-
нице плантации — одной из тех покинутых, запущен-
ных усадеб, каких стало много к концу войны. Вся
она заросла ежевикой. Повалившаяся изгородь, пус-
тые строения с зиявшими проемами на месте дверей
и окон придавали плантации жалкий, неприглядный
вид. Внимательно оглядев местность из-за группы мо-
лодых сосенок, Сиринг перебежал поле и фруктовый
сад, направляясь к строеньицу, стоявшему на отлете
на небольшом возвышении. Оттуда, полагал он, про-
сматривалось большое пространство в том направле
нии, в котором, видимо, отошел неприятель. Строе-
ние стояло на четырех сваях футов десять высотой.
От него осталась, по существу, одна крыша: пол един-
ственной комнаты провалился, балки и доски грудой
лежали на земле или свисали вниз в разные стороны,
только одним концом удерживаясь в гнездах. Сваи то-
же утратили вертикальное положение. Казалось, сто-
ит дотронуться пальцем — и все сооружение рухнет.
107
Спрятавшись среди обломков настила и балок, Си-
ринг обвел взглядом открытую местность, протянув-
шуюся на полмили до отрога горы Кенесо. Дорога, ко-
торая переваливала через отрог, была забита войска-
ми, это был арьергард отступавшего неприятеля. На
утреннем солнце поблескивали стволы винтовок.
Сиринг узнал теперь все, что он рассчитывал
узнать. Долг предписывал ему как можно скорее вер-
нуться и доложить о своем открытии. Но серая колон-
на пехоты, медленно взбиравшаяся по горной дороге,
представляла соблазнительную цель. Его винтовке —
обыкновенному «Спрингфилду», только снабженно-
му особой мушкой и двойным шепталом, — ничего не
стоило послать унцию свинца в самую гущу врага.
Скорее всего, это не повлияло бы на длительность и
исход войны, но ведь убивать — ремесло солдата. Ес-
ли он при этом еще и хороший солдат, то и привычка.
Сиринг взвел курок и приложил палец к спусковому
крючку.
Но в начале начал было предрешено, что рядовой
Сиринг никого не убьет в то солнечное летнее утро и
никого не известит об отступлении южан. События
неисчислимыми веками так складывались в удиви-
тельной мозаике, смутно различимые части которой
мы именуем историей, что задуманные Сирингом по-
ступки нарушили бы гармонию рисунка.
Высшая сила, распоряжающаяся тем, чтобы собы-
тия развивались согласно предначертанию, лет два-
дцать пять назад приняла меры против возможного
отклонения от предначертанного плана. Она позабо-
тилась о появлении на свет младенца мужского пола
в деревушке у подножия Карпат, старательно вырас-
тила его, помогла ему получить образование, направи-
ла его стремления в русло военной карьеры, а в по-
ложенное время сделала артиллерийским офицером.
В результате стечения бесчисленного множества бла-
108
гоприятных факторов и их перевеса над бесчислен-
ным множеством неблагоприятных этот артиллерий-
ский офицер был поставлен перед необходимостью
нарушить военную дисциплину Дабы избегнуть на-
казания, он покинул родную страну. Та же высшая си-
ла направила его в Новый Орлеан (а не в Нью-Йорк),
где на пристани его уже поджидал вербовщик. Офи-
цера завербовали, потом повысили в чине, после чего
события развернулись таким образом, что в настоящий
момент он командовал батареей южан милях в двух
от того места, где разведчик северян Джером Сиринг
взвел курок. Ничто не было забыто: на каждой ступе-
ни жизни обоих этих людей, жизни их предков и со-
временников и даже современников их предков со-
вершалось именно то событие, которое должно было
дать заранее предусмотренный результат. Будь упуще-
но хотя бы одно звено в этой длинной цепи взаимо-
связанных обстоятельств, рядовой Сиринг, возможно,
выстрелил бы вдогонку отступавшим южанам и, мо-
жет статься, промахнулся бы. Случилось же так, что
капитан армии конфедератов, ожидая, когда наступит
его черед сняться и отойти, навел от нечего делать по-
левое орудие на гребень холма, где, как ему показалось,
стояли офицеры-северяне, и выстрелил. Получился
перелет.
Джером Сиринг, оттянув назад ударник и глядя
на удалявшихся южан, обдумывал, куда лучше по-
слать пулю с таким расчетом, чтобы отнять мужа у же-
ны, отца у ребенка или сына у матери, а если повезет,
то обездолить всех троих сразу (хотя рядовой Сиринг
неоднократно отказывался от повышения, он был не
вовсе лишен честолюбия). Внезапно он услышал в
воздухе резкий свист, какой производит тело хищной
птицы, камнем падающей на добычу. Быстрее, чем это
дошло до его сознания, свист перерос в хриплый ужа-
сающий рев, и снаряд ринулся вниз, с оглушительным
109
грохотом ударил в одну из свай, поддерживавших бес-
порядочное нагромождение досок, раздробил в щепы
ветхое сооружение и с громким треском обрушил его
на землю, взметнув тучи слепящей пыли!
Когда Джером Сиринг пришел в себя, он не сразу
понял, что произошло. Он не сразу открыл глаза. Ему
представилось, будто он умер и похоронен. Он ста-
рался вспомнить слова заупокойной службы. Ему чу-
дилось, будто жена стоит, преклонив колени, на его
могиле и тяжесть ее тела вместе с землей давит ему
на грудь. Обе они, вдова и земля, уже раздавили гроб.
Если дети не уговорят мать пойти домой, он скоро
задохнется. Им овладело чувство обиды.
«Я не могу заговорить с ней, — думал он, — ведь
у мертвых нет голоса. А если я открою глаза, в них
набьется земля».
Он открыл глаза: безгранично голубой простор, не-
ровная кайма верхушек деревьев, а на переднем плане,
загораживая деревья, высокий, какой-то угловатый
серый бугор, исчерченный беспорядочным перепле-
тением прямых линий, и в самом центре его — блес-
тящее металлическое кольцо. Все это находилось не-
досягаемо далеко, на таком не поддававшемся измере-
нию расстоянии, что Сиринг почувствовал усталость
и закрыл глаза. В тот же миг он ощутил невыносимо
яркий свет. В ушах у него стоял тихий, мерный гул
далекого морского прибоя, набегавшего волна за вол-
ной на песок, и, родившись из этого гула, а может
быть, и вне его, но слившись с этим непрестанным
ровным звуком, возникли отчетливые слова:
«Джером Сиринг, ты попался, как крыса в кап-
кан... капкан... капкан».
Внезапно наступила мертвая тишина, беспросвет-
ный мрак, бесконечный покой, и Джером Сиринг, пре-
красно сознавая свое крысиное положение, твердо уве-
ренный в том, что попал в капкан, вспомнил все, что
110
с ним случилось. Нимало не взволнованный, он снова
открыл глаза, собираясь произвести разведку, опреде-
лить силы врага, выработать план защиты.
Он полулежал, припертый к массивной балке дру-
гой такой же балкой, проходившей у него поперек гру-
ди; ему удалось слегка отодвинуться, так что она пе-
рестала давить на него, но о том, чтобы столкнуть ее
с места, нечего было и думать. Скоба, прикрепленная
к ней под прямым углом, притиснула Сиринга слева
к груде досок и лишила его возможности действовать
левой рукой. Ноги, слегка раздвинутые, были завале-
ны снизу до колен грудой обломков и мусора, закры-
вавшей от него перспективу Голова его была зажата
точно в тисках, он мог только переводить взгляд и
двигать подбородком — не больше. Лишь правая ру-
ка была частично свободна.
— Выручай нас, — сказал он правой руке.
Но он не мог вытащить ее из-под тяжелой балки,
не мог высунуть наружу дальше чем на шесть дюймов.
Сиринг не был тяжело ранен, не испытывал боли.
Сильный удар по голове, нанесенный обломком раз-
дробленного столба, совпал с внезапным и страшным
потрясением, на мгновение лишив его чувств. Бес-
сознательное состояние, включая то время, когда он
галлюцинировал, продолжалось, вероятно, не больше
нескольких секунд: еще даже не улеглась пыль от рух-
нувшего строения.
Сиринг попытался ухватиться правой рукой за
балку, проходившую поперек его груди, хотя и не ка-
савшуюся ее. Из этого ничего не вышло. Он не в со-
стоянии был опустить плечо настолько, чтобы высу-
нуть локоть за нижний край балки, а без этого ему
было не согнуть руку в локте. Скоба, образуя угол
с балкой, не давала ему ничего предпринять с левой
стороны, так как промежуток между скобой и его те-
лом был чуть не вполовину меньше расстояния от
111
кисти до локтя. Таким образом, он не мог дотронуть-
ся до нее. Убедившись в невозможности сдвинуть
балку, он оставил безуспешные попытки и принялся
думать, каким образом добраться до обломков, зава-
ливших ему ноги.
Стараясь решить этот вопрос, он разглядывал гру-
ду обломков, и тут его внимание приковал к себе
предмет на уровне его глаз, выглядевший как блестя-
щее металлическое кольцо. Сперва ему показалось,
будто это кольцо, диаметром чуть побольше полудюй-
ма, заполнено абсолютно черным веществом. И вдруг
его осенило, что чернота — это просто тень, а кольцо —
не что иное, как дуло его винтовки, высунувшейся из
развалин. Понадобилось не так много времени, что-
бы он с удовлетворением убедился в правильности
своей догадки (если тут вообще уместно говорить об
удовлетворении). Поочередно прищуривая глаза, Си-
ринг рассмотрел ствол до того места, где он зарывал-
ся в мусор. Каждым глазом он видел соответствующую
сторону ствола, и, по-видимому, под одним и тем же
углом. Когда он смотрел правым глазом, оружие ка-
залось направленным влево от его головы — и наобо-
рот. Он не видел ствола сверху, но видел под острым
углом нижнюю поверхность. Короче говоря, дуло вин-
товки было нацелено в самую середину его лба.
Когда Сиринг осознал это обстоятельство, когда
вспомнил, что перед самой катастрофой, повлекшей за
собой эту нелепую ситуацию, он взвел курок и поста-
вил спусковой крючок в такое положение, что малей-
шее прикосновение к нему означало бы выстрел, ему
стало не по себе. Но это был отнюдь не страх. Джерому
Сирингу был привычен вид винтовок, да и пушек то-
же, с такой именно точки зрения. Ему даже стало за-
бавно, когда он вдруг припомнил случай, происшед-
ший с ним при взятии штурмом Миссионерского хреб-
та: подойдя к одной из вражеских амбразур, откуда
112
недавно тяжелое орудие извергало в осаждающих один
за другим заряды картечи, он решил, что орудие отве-
ли, ибо ничего не увидел в амбразуре, кроме медного
кольца. Чем было это кольцо, он сообразил как раз
вовремя, чтобы отпрянуть в сторону, когда оно выбро-
сило еще один железный плевок на кишевший людь-
ми склон. Увидеть направленное на себя огнестрель-
ное оружие, да еще когда за ним сверкают враждебные
глаза, — обычнейший эпизод повседневной жизни сол-
дата. Солдат для этого и существует. И все же, отнюдь
не находя сложившуюся ситуацию приятной, рядовой
Сиринг отвел глаза. Пошарив было без толку правой
рукой, он сделал безрезультатную попытку выпростать
левую руку. Затем он попробовал освободить зажа-
тую голову — он не понимал, что удерживает ее в не-
подвижности, и это особенно раздражало его. Потом
он попытался вытащить ноги, напрягая сильные мыш-
цы, но тут же спохватился, что, сдвигая с места нава-
ленный мусор, может задеть винтовку и разрядить ее.
Он не мог понять, почему она не выстрелила раньше,
когда разорвался снаряд, но память тут же подсказа-
ла ему аналогичные случаи. В частности, он вспо-
мнил, как в минуту какого-то самозабвения он схватил
винтовку за дуло и вышиб прикладом мозги другому
джентльмену и только потом заметил, что оружие, ко-
торым он столь усердно размахивал, было заряжено
и курок взведен до отказа. Будь этот факт известен его
противнику, тот, несомненно, сопротивлялся бы доль-
ше. Сиринг всегда с улыбкой вспоминал эту оплош-
ность неопытного новичка, но сейчас ему было не до
улыбки. Он снова устремил глаза на дуло: ему пока-
залось, что оно передвинулось: оно теперь было как
будто ближе.
Он опять отвел глаза. Верхушки далеких деревь-
ев, росших позади плантации, заинтересовали его, он
никогда прежде не замечал, как они легки и пуши-
113
сты, как густа синева неба, даже между ветвями, где
зелень как бы высветила его. А прямо над ним небо
казалось почти черным.
«Днем здесь будет пекло, — подумал он. — Инте-
ресно, с какой стороны солнце».
Судя по теням, лицо его было обращено на север.
По крайней мере, солнце не будет бить в глаза, а кро-
ме того, север... все-таки на севере его жена и дети.
— Это еще что? — воскликнул он вслух. — Они-
то здесь при чем?
Он закрыл глаза.
— Раз я все равно тут застрял, почему бы мне не
поспать? Мятежники ушли, а наши наверняка завер-
нут сюда в надежде поживиться. Меня найдут.
Но он не мог заснуть. Он ощутил какую-то боль
в самой середине лба — сначала тупую, едва замет-
ную, но постепенно все нараставшую и нараставшую.
Он открыл глаза — боль исчезла, закрыл — опять
вернулась.
— Черт! — сказал он, ни к кому не обращаясь,
и уставился в небо. Он услышал птичьи голоса, услы-
шал особенный металлический оттенок в щебете жа-
воронка, похожий на лязг скрестившихся звонких
клинков. Он погрузился в приятные воспоминания
детства, он снова играл с братом и сестрой, носился
с криками по полям, распугивая сидевших в траве
жаворонков, входил в сумрачный лес, робкими шага-
ми ступал по еле заметной тропинке, ведущей к скале
Привидений, и, наконец, слушая громкий стук своего
сердца, стоял перед пещерой Мертвеца, горя желани-
ем проникнуть в ее страшную тайну Впервые в жизни
он обратил внимание на то, что вход в эту таинствен-
ную пещеру окружен металлическим кольцом. Вне-
запно все исчезло, и он снова, как раньше, смотрел
в дуло своей винтовки. Но если прежде ему казалось,
что оно приблизилось, то теперь оно отодвинулось
114
недосягаемо далеко, став от этого еще более угрожаю-
щим. Сиринг вскрикнул и, пораженный тем, что по-
слышалось в его голосе, — ноткой страха, — оправды-
ваясь, солгал себе: «Если я не буду кричать во все
горло, я рискую остаться тут, пока не подохну».
Он больше не избегал зловещего взора оружейно-
го дула. Если он и отводил на минутку глаза, то только
чтобы взглянуть (хотя ему ничего не было видно из-
за развалин), не идет ли кто-нибудь на помощь. А за-
тем, повинуясь властному зову, он снова устремлял
взгляд на винтовку. Если он закрывал глаза, то толь-
ко от усталости, но тотчас же острая боль в середине
лба — предчувствие и боязнь пули — вынуждала его
открыть их.
Умственное и нервное напряжение становилось
невыносимым; природа иногда приходила ему на по-
мощь, и он терял сознание. Один раз, придя в себя,
он ощутил резкую, жгучую боль в правой руке; сжав
несколько раз пальцы и потерев ими ладонь, он по-
чувствовал, что они стали мокрыми и скользкими. Он
не видел свою руку, но и на ощупь понял, что ладонь
в крови. В момент беспамятства он колотил рукой по
зазубренным краям обломков и исколол ее. Он решил,
что должен встретить конец как подобает мужчине.
Он простой, обыкновенный солдат, не верящий в Бо-
га, не понимающий всяких там философских мудрст-
вований. Он не может умереть как герой, произнося
напоследок красивые и возвышенные слова, если б да-
же было кому их услышать. Но он может умереть «мо-
лодцом», что он и сделает. Только бы знать, когда вин-
товка выстрелит!
Несколько крыс, вероятно обитательниц сарая,
принюхиваясь, забегали вокруг него. Одна из них
влезла на кучу мусора, в которой застряла винтовка,
за ней вторая, третья. Сиринг следил за ними сперва
равнодушно, затем с дружелюбным интересом, потом
115
в его отупевшем мозгу мелькнула мысль, что они мо-
гут задеть спусковой крючок, и он закричал на них:
— Убирайтесь! Нечего вам тут делать!
Твари убежали. Они вернутся позднее, начнут ку-
сать ему лицо, отъедят нос, перегрызут горло — он
знал, что так будет, но надеялся, что успеет до тех пор
умереть.
Теперь уже ничто не могло заставить Сиринга от-
вести глаза от маленького металлического кольца с
черной середкой. Боль во лбу стала неистовой и не-
прерывной. Она постепенно проникала все глубже и
глубже в мозг, пока ее не остановила деревянная пре-
града за его головой. Тогда она сделалась совсем невы-
носимой. Сиринг принялся ожесточенно бить изра-
ненной рукой по щебню, чтобы заглушить эту безум-
ную боль. Она пульсировала медленно, равномерно,
и каждый последующий толчок был резче предыдуще-
го, и время от времени он вскрикивал, так как ему ка-
залось, что он уже ощущает в себе роковую пулю. Он
не думал ни о доме, ни о жене, ни о детях, ни о роди-
не, ни о славе. Все изгладилось из летописи его памя-
ти. Мир перестал существовать — от него не осталось
и следа. Здесь, в этом хаосе досок и бревен, сосредо-
точилась для него вселенная. Здесь заключена беско-
нечность, каждый толчок пульсирующей боли — бес-
смертная жизнь. Каждый из них отбивал вечность.
Джером Сиринг, неустрашимый человек, грозный
противник, стойкий и полный решимости боец, по-
бледнел как призрак. Нижняя челюсть у него отвали-
лась, глаза вылезли из орбит, он дрожал каждой жил-
кой, все тело его покрылось холодным потом, он прон-
зительно закричал. Это не было безумие — это был
страх.
Шаря кругом истерзанной, кровоточащей рукой,
он нащупал наконец какую-то планку, потянул за нее
и почувствовал, что она подается. Она лежала парал-
116
лельно его телу; сгибая руку в локте, насколько поз-
воляло ограниченное пространство, он стал понемно-
гу, на дюйм, на два, подтягивать планку. Наконец она
отделилась от груды обломков, теперь он мог всю ее
поднять с земли. Надежда блеснула в его душе: а что,
если удастся поднять ее вверх, вернее, отодвинуть
назад, а потом концом сшибить винтовку? Или же, ес-
ли та засела слишком крепко, держать планку таким
образом, чтобы пуля отклонилась в сторону? Он стал
толкать планку назад, дюйм за дюймом, стараясь не
дышать, чтобы не погубить свой замысел, ни на се-
кунду не отводя глаз от винтовки, — она ведь могла
в последний момент воспользоваться ускользавшим
от нее случаем. Чего-то он, во всяком случае, добил-
ся: поглощенный попыткой спасти себя, он не так ост-
ро ощущал боль в голове и перестал вскрикивать. Но
он все еще был перепуган насмерть, и зубы у него сту-
чали, как кастаньеты.
Планка перестала повиноваться движениям его
руки. Он дернул что было силы, сдвинул ее, насколь-
ко мог, в сторону, но она натолкнулась позади на ка-
кое-то препятствие; ее передний конец находился еще
чересчур далеко, им нельзя было расчистить кучу му-
сора и достать до ствола винтовки. Планка, собствен-
но, почти доходила до спускового предохранителя,
который не был засыпан обломками. Сиринг кое-как
видел его правым глазом. Он попытался переломить
планку рукой, но ему недоставало для этого точки
опоры. Когда он понял, что побежден, страх вернулся
к нему с удесятеренной силой. Черное отверстие, ка-
залось, грозило еще более жестокой и неминуемой
смертью в наказание за его бунт. Будущая пулевая
рана в голове причиняла мучительную боль. Его опять
начала бить дрожь.
Неожиданно он успокоился. Дрожь прекратилась.
Он стиснул зубы, нахмурился. Он еще не исчерпал
117
всех средств к освобождению. У него родился новый
замысел — новый план боя. Приподняв передний ко-
нец планки, он принялся осторожно пропихивать его
сквозь мусор вдоль винтовки, пока конец не уперся
в спусковой предохранитель. Сиринг медленно подви-
гал конец в сторону, пока не почувствовал, что предо-
хранитель освобожден, и тогда, закрыв глаза, с силой
нажал на крючок. Выстрела не последовало: винтовка
разрядилась, выпав из его руки уже тогда, когда об-
рушилось строение. Но Джером Сиринг был мертв.
Лейтенант Адриан Сиринг, начальник передового
дозора, расположившегося в том месте линии тран-
шей, где, отправляясь на разведку, их перешел его брат
Джером, сидел за бруствером и внимательно прислу-
шивался. Ни один самый слабый звук не ускользал
от него: крик птицы, верещание белки, шум ветра в
соснах — все нетерпеливо фиксировал его напряжен-
ный слух. Внезапно где-то впереди раздался глухой
непонятный шум, похожий на ослабленный расстоя-
нием грохот падающего здания. В ту же минуту к Ад-
риану Сирингу сзади подошел адъютант и отдал честь.
— Лейтенант, — сказал он, — полковник приказы-
вает продвинуться вперед и произвести разведку. Ес-
ли неприятель не будет обнаружен, продолжайте про-
движение, пока не получите приказа остановиться.
Есть основания думать, что враг отвел войска.
Лейтенант молча кивнул, адъютант ушел. Сержан-
ты вполголоса отдали команду, и через минуту солда-
ты покинули окопы, рассыпным строем двинулись
вперед. Лейтенант машинально посмотрел на часы:
шесть часов восемнадцать минут.
Цепочка застрельщиков-северян растянулась по
плантации — их путь лежал к горе. С обеих сторон
они обошли разрушенную постройку, ничего не заме-
тив. Немного позади за ними следовал командир, лей-
тенант Адриан Сиринг. Он с любопытством посмот-
118
рел на развалины и увидел труп, наполовину погре-
бенный под досками и балками. Труп был так густо
покрыт пылью, что одежда его выглядела как серая
форма южан. Лицо мертвеца было изжелта-бледным,
щеки ввалились, виски запали, лобные кости резко
выдавались, отчего лоб казался неестественно узким,
верхняя губа слегка вывернулась и обнажила судорож-
но стиснутые зубы. Волосы намокли, лицо было влаж-
ным, как росистая трава вокруг. С того места, где сто-
ял офицер, винтовки не было видно. По-видимому,
человек был убит при падении дома.
— Лежит не меньше недели, — отрывисто произ-
нес офицер и прошел мимо. При этом он машиналь-
но достал часы, как бы желая проверить, верно ли он
определил время: шесть часов сорок минут.
1888
СВИДЕТЕЛЬ ПОВЕШЕНЬЯ
Соседи старика по имени Дэниел Бейкер, живше-
го поблизости от Лебанона, штат Айова, подозревали
его в убийстве торговца-разносчика, который ночевал
в его доме. Это произошло в 1853 году, когда торгов-
ля вразнос была на Среднем Западе более обычным
делом, чем ныне, и притом делом довольно опасным.
Разносчик со своим мешком путешествовал главным
образом по пустынным дорогам и вынужден был ис-
кать ночлега у сельских жителей. А хозяева попадались
всякие, иные из корысти не брезговали даже убийст-
вом. Не раз бывало, что путь разносчика с похудев-
шим мешком и потолстевшим кошельком прослежи-
вался до одинокого жилища какого-нибудь бобыля,
и на этом следы его терялись. Так было и в случае со
Стариком Бейкером, как его все называли (подобное
прозвище на Западе всегда имеет уничижительный
оттенок; неодобрительное отношение к самому чело-
веку усиливается презрением к его годам). Разнос-
чик вошел в его дом, а выйти не вышел — вот и все,
что было известно.
Семью годами позже преподобный мистер Кам-
мингс, хорошо известный в тех краях баптистский
пастор, проезжал ночью мимо фермы Бейкера. Было
не так уж темно; сквозь нависший над землей легкий
туман пробивался лунный свет. Мистер Каммингс, че-
ловек весьма жизнерадостный, насвистывал какой-то
120
мотив, лишь изредка прерываясь для того, чтобы под-
бодрить лошадку ласковым словом. Подъехав к мос-
тику через сухой овраг, он вдруг увидел на нем фигуру
человека — она четко вырисовывалась на сером фоне
туманного леса. На спине незнакомец нес мешок с по-
клажей, в руке держал большую палку — он явно был
странствующим торговцем. В его позе проглядывала
некая отрешенность, как у лунатика. Поравнявшись
с ним, мистер Каммингс придержал лошадь, друже-
любно приветствовал его и предложил подвезти —
мол, милости прошу, если вам со мной по дороге. Не-
знакомец поднял голову, взглянул ему прямо в ли-
цо, но не проронил ни слова и не сдвинулся с места.
С добродушной настойчивостью пастор повторил при-
глашение. Тут коробейник выбросил вперед правую
руку и указал куда-то вниз, за край моста, на котором
стоял. Следуя направлению руки, мистер Каммингс
опустил взгляд в овраг и, не увидев там ничего осо-
бенного, вновь посмотрел туда, где стоял незнакомец.
Его уже не было. Лошадь, которая все это время вела
себя беспокойно, в ужасе всхрапнула и понесла. Преж-
де чем пастор сумел с ней совладать, они успели про-
ехать шагов сто и были уже на вершине холма. Он
оглянулся — прежняя фигура опять стояла на том же
месте и в том же положении. Тут только души его кос-
нулся страх перед сверхъестественным, и он поехал
домой со всей быстротой, на какую была способна его
напуганная лошадь.
Он рассказал домашним о своем приключении
и рано утром в сопровождении двоих соседей — Джо-
на Уайта Корвелла и Эбнера Рейзера — вернулся к
оврагу. Там он увидел труп старика Бейкера, висев-
ший на веревке, привязанной к одной из балок моста
в точности под тем местом, где ночью стояла стран-
ная фигура. Настил моста был покрыт толстым сло-
ем пыли, слегка увлажненной ночной росой, но ника-
121
ких следов, кроме как от повозки и лошади мистера
Каммингса, на нем видно не было.
Когда они, стоя на склоне оврага, снимали тело,
рыхлая земля у них под ногами начала осыпаться,
и глазам их открылись человеческие останки, которые
благодаря воздействию талых вод лежали уже почти
на поверхности. В них опознали труп пропавшего без
вести торговца. В ходе двойного расследования кол-
легия присяжных при коронере постановила, что Дэ-
ниел Бейкер покончил с собой вследствие внезапно-
го помешательства, а Сэмюел Морриц был убит ли-
цом или лицами, суду неизвестными.
1888
БЕЗРЕЗУЛЬТАТНОЕ ЗАДАНИЕ
Генри Сейлор, убитый в драке с Антонио Финчем
в Ковингтоне, был репортером «Коммершиэл» в го-
роде Цинциннати. В 1859 году пустовавший дом на
Уайн-стрит в Цинциннати стал предметом волнений
горожан: по слухам, странные видения и звуки возни-
кали здесь в вечернее время. Исходя из свидетельств
многих уважаемых окрестных жителей, никаких дру-
гих предположений, кроме того, что в доме обитают
привидения, быть не могло. Толпы на тротуаре видели
входившие в дом и выходившие из него фигуры, в об-
лике и поведении которых было нечто странное. Ни-
кто не мог сказать, как они появлялись на лужайке,
направлялись к парадному входу и в каком месте ис-
чезали на обратном пути; каждый твердил свое, не со-
глашаясь с остальными. Так же несхожи были и опи-
сания самих фигур. Смельчаки из любопытствовав-
шей толпы вечерами вставали у дверей дома, чтобы
преградить им путь или хотя бы рассмотреть поближе.
Говорили, что эти отважные люди не могли удержать
дверь, их всегда отбрасывала некая невидимая сила,
некоторые даже серьезно пострадали; дверь открыва-
лась как бы сама собой, впуская или выпуская при-
зрачных гостей. Дом носил название Раско-Хаус, по
фамилии семьи, жившей в нем несколько лет; члены
семьи исчезали один за другим, последней исчезла
старая женщина. Поговаривали о преступлении, о се-
рии убийств, но никаких доказательств не было.
123
Однажды, когда ажиотаж вокруг дома достиг апо-
гея, Сейлор пришел в редакцию «Коммершиэл» за
получением очередного задания. Там его ждала запис-
ка от главного редактора: «Проведи ночь в доме с при-
видениями на Уайн-стрит, и, если нароешь что-нибудь
стоящее, получишь две колонки». Сейлор подчинил-
ся приказу: он не мог рисковать работой в газете.
Известив полицию о своих планах, он еще засвет-
ло проник в дом через заднее окно, обошел пустой и
пыльный дом без всякой мебели и наконец устроил-
ся в гостиной на старом диване, который притащил
из другой комнаты, и стал наблюдать, как за окном
сгущаются сумерки. До наступления темноты на ули-
це собрались любопытствующие, они стояли и молча
ждали. Иногда среди них объявлялся какой-нибудь
зубоскал, заявлявший, что ничему не верит и ничего
не боится, отпускавший презрительные замечания или
непристойные выкрики. Никто не знал о находившем-
ся внутри дома нетерпеливом наблюдателе. Сейлор
боялся включить свет: незанавешенные окна выдали
бы его присутствие и он мог стать объектом оскорб-
лений, возможно, даже рукоприкладства. Кроме того,
он слишком трепетно относился к работе и не хотел
ослабить свою восприимчивость или изменить при-
вычные условия, при которых, по утверждениям сви-
детелей, проходили эти шествия.
Стемнело, но свет с улицы слабо освещал ту часть
комнаты, где находился Сейлор. Он отворил все вну-
тренние двери дома — заперты и закрыты на засовы
были только те, что выходили наружу. Внезапные
возгласы из толпы заставили его вскочить и посмот-
реть в окно. Сейлор увидел мужскую фигуру; мужчи-
на быстрыми шагами пересекал лужайку, направля-
ясь к дому; было видно, как он поднялся по ступеням
и скрылся за выступом стены. Послышался звук от-
крываемой и закрываемой двери, затем быстрые тяже-
124
лые шаги по коридору, затем по лестнице, ведущей
наверх, и, наконец, по не застеленному ковром полу
комнаты, расположенной как раз над Сейлором.
Мигом вытащив пистолет, Сейлор осторожно под-
нялся по лестнице и вошел в помещение, тускло осве-
щенное светом с улицы. Там никого не было. Услышав
шаги в соседней комнате, он направился туда. Ни ду-
ши — темно и тихо. Репортер споткнулся о какой-то
предмет на полу, опустился на колени и провел по не-
му рукой. Это была человеческая голова — женская.
Подняв голову за волосы, этот человек с железными
нервами снова спустился вниз, поднес голову к окну
и внимательно ее рассмотрел. Поглощенный этим за-
нятием, он почти не слышал, как хлопала, открыва-
ясь и закрываясь, входная дверь, не слышал и звука
приближавшихся шагов. Оторвав глаза от мерзкого
объекта своего внимания, Сейлор неожиданно обна-
ружил, что находится в центре толпы смутно разли-
чимых мужчин и женщин, которые заполнили всю
комнату. Он подумал, что это прорвались с улицы зе-
ваки.
— Леди и джентльмены, — невозмутимо произнес
он, — в ваших глазах я выгляжу весьма подозритель-
но, но...
Тут взрыв смеха заглушил его голос — такой гогот
можно услышать разве что в сумасшедшем доме.
Толпившиеся показывали пальцами на то, что было
у Сейлора в руках; когда он уронил голову и она по-
катилась у его ног, их веселье еще больше возросло.
Они танцевали вокруг головы, гримасничая и сопро-
вождая движения вычурными и неприличными жес-
тами, пинали ее ногами, отчего та перекатывалась от
стены к стене. Борясь за возможность ударить по ней
ногой, они толкали и опрокидывали друг друга, руга-
лись, визжали и орали похабные куплеты, а избивае-
мая голова каталась по комнате, словно старалась,
125
охваченная ужасом, от них ускользнуть. Наконец она
выскочила из комнаты в коридор, все поспешно и
шумно бросились следом. В этот момент дверь с гро-
хотом захлопнулась. Сейлор остался один в полной
тишине.
Осторожно убрав пистолет, который все это время
он держал в руке, Сейлор подошел к окну и посмот-
рел на улицу. Там было пусто и тихо, фонари не горе-
ли, крыши и трубы домов четко вырисовывались на
фоне занимавшегося рассвета. Сейлор покинул дом —
дверь легко подалась его усилию — и направился в
редакцию «Коммершиэл». Главный редактор все еще
находился там — спал. Сейлор разбудил его со слова-
ми: «Я был в доме с привидениями».
Редактор смотрел на него отсутствующим взгля-
дом, как будто еще не проснулся.
— Боже мой! — вскричал он. — Это ты, Сейлор?
— Да. А что?
Редактор ничего не ответил, продолжая всматри-
ваться в его лицо.
— Похоже, я провел там ночь, — сказал Сейлор.
— Говорят, у дома было непривычно тихо, — заме-
тил редактор и опустил глаза, вертя в руках пресс-па-
пье. — Что-нибудь произошло?
— Да ничего особенного.
1888
МОЕ ЛЮБИМОЕ УБИЙСТВО
Меня арестовали за убийство матери, совершен-
ное с особой жестокостью, и я ждал суда семь лет.
Напутствуя присяжных, судья Оправдательного суда
заметил, что мое преступление самое отвратительное
из всех, что присылали на предмет оправдания.
Тогда поднялся мой адвокат и сказал:
— Ваша честь, преступления выглядят лучше или
хуже только в сравнении. Если б вы подробно ознако-
мились с ранее случившимся убийством моим кли-
ентом собственного дяди, то увидели бы в его послед-
нем преступлении (если это можно назвать преступ-
лением) нежную снисходительность и сыновью заботу
о чувствах жертвы. Что же касается пугающей жесто-
кости предыдущего убийства, то она явно изобличает
вину моего клиента, и, если б почтенный судья, кото-
рый вел процесс, не был одновременно президентом
компании, страхующей от смертных приговоров че-
рез повешение, где у моего клиента был полис, его
вряд ли оправдали бы. Если ваша честь пожелает вы-
слушать эту историю, которая поможет нацелить ва-
ши мысли на правильный курс, то этот несчастный
человек, мой клиент, согласится пойти на то, чтобы
рассказать ее под присягой.
— Я возражаю, ваша честь, — заявил прокурор. —
Такое заявление относится к разряду свидетельских
показаний, а их слушание закончено. Его могли при-
127
общить к делу три года назад, весной тысяча восемь-
сот восемьдесят первого.
— По закону вы правы, — сказал судья, — и в Су-
де по вопросам неодобрений и технических подроб-
ностей вас, безусловно, поддержат. Но не в Оправда-
тельном суде. Протест отклоняется.
— Возражаю, — настаивал прокурор.
— Вы не можете этого сделать, — сказал судья. —
Должен напомнить, что в противном случае придется
на время перевести слушание этого дела в Суд по воз-
ражениям с официальным ходатайством и приложени-
ем письменных показаний под присягой. Подобное
ходатайство, подготовленное вашим предшественни-
ком, было отклонено мною еще в первый год этого
процесса. Мистер Кларк, приведите заключенного
к присяге.
После принесения присяги я сделал свое заявле-
ние, в свете которого последнее преступление, за ка-
ковое меня судили сейчас, стало казаться банальным
пустяком, и судью это так потрясло, что он не стал
больше искать смягчающих обстоятельств, а просто
повелел присяжным вынести оправдательный приго-
вор, и я покинул стены суда с незапятнанной репута-
цией. Привожу мой рассказ.
«Я родился в 1856 году в Каламаки (штат Мичи-
ган) у честных и уважаемых родителей, одного из ко-
торых небеса, к счастью, сохранили, чтобы он служил
мне утешением в будущем. В 1867 году наша семья
перебралась в Калифорнию и поселилась вблизи Ниг-
гер-Хеда, где отец открыл процветавшее агентство
„Грабители с большой дороги". Тогда он был молча-
ливым, угрюмым человеком, но с течением времени
суровость с него спала, и, думаю, только память о пе-
чальном событии, приведшем меня на скамью подсу-
димых, мешает отцу предаться искреннему веселью.
128
Через четыре года после того, как мы основали
агентство, проезжавший мимо священник, которому
нечем было заплатить за ночлег, отблагодарил нас
проповедью такой силы, что, хвала Богу, все мы обра-
тились к религии. Отец сразу вызвал своего брата, до-
стопочтенного Уильяма Ридли из Стоктона, и, когда
тот приехал, передал агентство ему, ничего не спросив
ни за франшизу, ни за оборудование, куда входили:
винчестер, обрез и набор масок, сшитых из мешков
из-под муки. Наша семья переехала в Гост-Рок и от-
крыла дансинг. Мы назвали его „Шарманка — Приют
святых". Каждый вечер танцы начинались с молитвы.
Именно там моя безгрешная мать, благодаря непо-
дражаемой грации в танце, получила прозвище Бры-
кающийся Морж.
Осенью 1875 года у меня появилась возможность
съездить в Койот — по дороге в Махала, а оттуда вер-
нуться домой в Гост-Рок. В дилижансе было еще че-
тыре пассажира. Мы миновали Ниггер-Хед и проеха-
ли еще около трех миль, когда на сцене обозначились
новые персонажи, в которых я узнал дядю Уильяма
и двух его сыновей. Не найдя ничего в почтовом от-
делении, они вошли в пассажирский отсек. Я отменно
сыграл свою роль, сидя рядом с другими пассажира-
ми с поднятыми руками и позволив отобрать у меня
сорок долларов и золотые часы. По моему поведению
никто не заподозрил, что я знаю джентльменов, даю-
щих представление. Спустя несколько дней, когда
я приехал в Ниггер-Хед и попросил вернуть деньги и
часы, дядя и братья стали клясться, что не знают ни-
чего об этом деле, и представили все так, будто это
мы с отцом грабили дилижанс, бесчестно нарушив
коммерческий договор. Дядя Уильям даже пригрозил
отомстить, открыв собственный дансинг в Гост-Роке
на противоположной стороне улицы. Так как в „При-
юте святых" дела шли плохо, то я подумал, что такая
акция добьет его, а конкурентам принесет прибыль,
129
и сказал дяде, что готов забыть прошлое, если он возь-
мет меня в долю тайком от отца. Но это честное пред-
ложение он отверг, и тогда я понял, что дяде лучше
всего умереть.
Когда мой план полностью созрел, я поделился им
с моими дорогими родителями и с радостью получил
их одобрение. Отец сказал, что гордится мной, а мать
хотя и заметила, что религия не позволяет ей самой
принимать участие в убийстве, но прибавила, что бу-
дет молиться, чтобы мне повезло. Дабы застраховать-
ся на случай разоблачения, я подал заявление с прось-
бой о вступлении в могущественный орден „Рыцари
убийства" и в положенный срок стал членом его от-
деления в Гост-Роке. В день, когда закончился испы-
тательный срок, мне впервые позволили взглянуть
на документы ордена и узнать, кто его члены — ведь
все ритуалы посвящения совершались в масках. Вооб-
разите мою радость, когда третьим в списке членов
ордена я увидел моего дядю, бывшего вице-канцлером
ордена! Об этом я и мечтать не мог — теперь к убий-
ству присоединялись нарушение субординации и пре-
дательство. Моя добрая мать сказала бы, что это рука
Провидения.
Приблизительно в это время случилось нечто, что
переполнило и без того полную до краев чашу моей
радости, я просто купался в блаженстве. Троих муж-
чин, не местных, арестовали за ограбление дилижанса
в тот раз, когда я потерял деньги и часы. Их привлек-
ли к суду и, несмотря на мои попытки добиться для
них освобождения и бросить тень на трех уважаемых
и достойных жителей Гост-Рока, осудили на основании
несомненных улик. Теперь задуманное мною убийст-
во становилось беспричинным и необоснованным, че-
го мне и хотелось.
Однажды утром я повесил на плечо винчестер и,
дойдя до дома дяди близ Ниггер-Хеда, спросил у те-
ти Мэри, его жены, дома ли он, и прибавил, что при-
130
шел его убить. Тетя ответила со своей специфической
улыбкой, что многие приходили сюда с такой целью,
но потом их отсюда выносили вперед ногами, так что,
не в обиду мне будет сказано, она сомневается в успе-
хе моего предприятия. По ее словам, непохоже, что я
могу кого-то убить, и, чтобы доказать обратное, я при-
целился и ранил китайца, проходившего мимо дома.
На это тетя сказала, что знает целые семейства, спо-
собные на такие вещи, но Билл Ридли — особая ста-
тья. Однако она не скрыла, что дядю я найду по дру-
гую сторону речушки в овечьем загоне, и прибавила,
что надеется — победит сильнейший.
Тетя Мэри — одна из самых здравомыслящих жен-
щин, которых я знал.
Когда я нашел дядю, тот стоял на коленях и све-
жевал овцу. Увидев, что у него нет в руках ни ружья,
ни пистолета, я не пристрелил его, а, подойдя ближе,
тепло поздоровался и что есть силы шарахнул по го-
лове прикладом ружья. У меня хорошая подача, и дя-
дя Уильям свалился на бок, потом перекатился на
спину, вытянул руки и задрожал мелкой дрожью. По-
ка ноги и руки ему не повиновались, я схватил его
рабочий нож и перерезал дяде сухожилия. Вы, конеч-
но, знаете: если лишить пациента tendo Achilles1, он не
сможет ходить — это все равно что лишить его ноги.
Я разрезал сухожилия на обеих ногах, и когда дядя
пришел в себя, он был в моей власти. Оценив ситуа-
цию, дядя сказал:
— Сэмюэл, ты взял меня на мушку и потому мо-
жешь позволить быть великодушным. Прошу толь-
ко одного — донеси меня до дому и прикончи рядом
с семьей.
Я ответил, что просьба в пределах разумного, и обе-
щал так и сделать, если он позволит положить его
1 Ахиллово сухожилие (лат.), соединяет мышцы голени и пя-
точную кость. — Примеч. перев.
131
в мешок из-под пшеницы; так будет легче нести, и со-
седи, если их встретим, не станут отпускать разные
шуточки. Он со мной согласился, и я принес из амба-
ра мешок. Тот, однако, не подошел по размеру — был
слишком коротким и слишком широким; поэтому я со-
гнул изувеченные дядины ноги, прижав колени к гру-
ди, и в таком положении запихнул его внутрь, затя-
нув мешок выше головы. Дядя был грузный мужчина,
и мне пришлось напрячь все свои силы, чтобы взва-
лить мешок на спину. Так я, пошатываясь, прошел ка-
кое-то расстояние, пока не увидел веревку, которую
дети набросили на дубовый сук. Здесь я опустил ме-
шок и уселся на него отдохнуть, а зрелище веревки на-
толкнуло меня на счастливую мысль. Через двадцать
минут дядя, по-прежнему находясь в мешке, свобод-
но раскачивался по воле ветра.
Я снял веревку, один конец туго обмотал у горло-
вины мешка, другой перебросил через сук так, чтобы
он недоставал приблизительно пяти футов до земли.
Укрепив его также у горловины мешка, я мог с удов-
летворением наблюдать, как дядя превратился в боль-
шой прекрасный маятник. Должен прибавить, что он
не совсем понимал характер происходивших с ним
по отношению к внешнему миру перемен, хотя спра-
ведливости ради надо признать, что он в любом слу-
чае не стал бы тратить время на пустые увещевания.
У дяди Уильяма был баран, известный всей окру-
ге драчун. Он всегда пребывал в состоянии хрониче-
ской ярости. Какое-то глубокое разочарование, шед-
шее из детства, испортило его характер и заставило
объявить войну всему миру. Сказать, что он хотел бы
забодать нечто достижимое, все равно что не сказать
почти ничего: он записал во враги всю вселенную и
действовал молниеносно, как летящий снаряд. Драл-
ся он как тысяча чертей и парил над землей, пронзая
воздух, как птица; он описывал немыслимые парабо-
132
лы, прежде чем спикировать на жертву под нужным
углом и сохранить скорость и массу Его движущая
сила, измеряемая в фут-тоннах, была просто неверо-
ятной. Люди видели, как он одним ударом в упрямый
лоб прикончил четырехлетнего быка. Ни одна камен-
ная стена не выдерживала его натиска, ни одно дере-
во не было достаточно крепким, чтобы устоять, — ба-
ран расщеплял ствол в щепки, а гордую крону затап-
тывал в грязь. И вот этот суровый и безжалостный
зверь, этот настоящий удар молнии, этот монстр пре-
исподней сейчас отдыхал под сенью ближайшего де-
рева и видел сны о победах и славе. Именно с целью
вызвать барана на поле битвы я и подвесил его хозяи-
на на сук.
Закончив приготовления, я слегка качнул импро-
визированный маятник с дядюшкой и, укрывшись за
ближайшей скалой, возвысил голос, издав протяжный,
зычный крик, окончание которого утонуло в донес-
шихся из мешка необычных звуках, словно их изда-
вала изрыгавшая ругательства кошка. Огромный ба-
ран тут же вскочил и мгновенно оценил боевую ситуа-
цию. Через несколько мгновений он, топая копытом,
уже стоял на расстоянии пятидесяти ярдов от раска-
чивавшегося туда-сюда и тем как бы вызывавшего на
драку врага. Вдруг я увидел, как зверь, словно под тя-
жестью огромных рогов, опускает голову ближе к зем-
ле; и затем смутная белая волнистая полоска барана
протянулась горизонтально оттуда до места, располо-
женного на четыре фута ниже висевшего врага. По-
том баран резко метнулся вверх, и не успел я перевес-
ти глаза, как раздался тяжелый удар, пронзительный
крик, и мой бедный дядя взмыл ввысь — выше сука,
к которому был привязан. Тут веревка туго натяну-
лась, сдерживая его полет, дернулась, и дядя полетел
на другой конец головокружительной дуги. Рухнув-
ший баран — сплошная неразличимая масса из ног,
133
шерсти и рогов — встряхнулся и, когда его недруг ле-
тел обратно, предусмотрительно отошел на некоторое
расстояние, мотая головой и роя передними копыта-
ми землю. Когда мешок оказался приблизительно там
же, где его впервые боднули, зверь замер, склонил го-
лову, словно молясь о победе, и ринулся вперед, став
вновь почти невидимым, — длинная белая волнистая
полоска, резко заостряющаяся на конце. Его путь в
этот раз был под прямым углом к предыдущему, а не-
терпение столь велико, что он ударил врага прежде,
чем тот достиг нижней точки полета. В результате дя-
дя стал раскачиваться по кругу, радиус которого рав-
нялся примерно половине длины веревки, а она была
(я забыл сказать) около двадцати футов. Его пронзи-
тельные вопли — крещендо по мере приближения и
диминуэндо при удалении — говорили больше ушам,
чем глазам, о скорости его кругового движения. Оче-
видно, баран еще не нанес ему удар в жизненно важ-
ный орган. Положение в мешке и расстояние до земли
вынуждало барана нападать на нижние конечности и
ягодицы. Подобно растению, чьи корни погружены
в ядовитый состав, мой бедный дядя медленно уми-
рал снизу.
После нанесения второго удара баран не дал себе
отдыха. Жар битвы пылал в его сердце, в голову уда-
рило вино победы. Подобно боксеру, который в азарте
забывает о мастерстве и безрезультатно ведет ближ-
ний бой, разгневанное животное, неуклюже подпрыги-
вая, пыталось достать летавшего врага, когда он про-
носился над головой; иногда барану удавалось бод-
нуть дядю, но чаще он промахивался из-за излишнего
рвения. Однако, по мере того как постепенно первона-
чальный импульс затихал, круги сокращались, ско-
рость падала и мешок прибивало к земле, тактика ба-
рана стала давать лучшие результаты — качество кри-
ков улучшилось, чему я был несказанно рад.
134
Неожиданно, как если б охотничий рожок протру-
бил отбой, зверь прекратил боевые действия и пошел
прочь, задумчиво морща крупный орлиный нос; ино-
гда он останавливался, чтобы пощипать и неспешно
прожевать траву. Казалось, он устал, решил зарыть
топор войны и заняться мирными делами. Баран не-
уклонно удалялся от места воинской славы, пока это
расстояние не приблизилось к четверти мили. Тогда
он остановился и стоял задом к неприятелю, жуя
жвачку, и, по-видимому, дремал. Я заметил, однако,
легкий поворот его головы, из чего можно было за-
ключить, что его апатия скорее притворная, чем на-
стоящая.
Тем временем повизгивание дяди Уильяма слабе-
ло вместе с движением веревки, и наконец из мешка
доносились только долгие тихие стоны и изредка мое
имя, произносимое умоляюще, что доставляло исклю-
чительное наслаждение моему слуху. Дядя, очевидно,
не имел ни малейшего понятия, что с ним происхо-
дит, и оттого переживал невыразимый ужас. Когда
Смерть приходит в таинственном обличье, она поис-
тине страшна. Понемногу колебания затихли, и нако-
нец мешок с дядей повис неподвижно. Я направился
к нему, чтобы нанести coup de grace1, но тут несколь-
ко последовательных резких ударов потрясли почву,
словно началось землетрясение; повернувшись в сто-
рону барана, я увидел, как ко мне стремительно
мчится длинный клуб пыли! На расстоянии пример-
но тридцати ярдов клуб остановился и взмыл в воз-
дух ближайшим концом вверх; сначала мне показа-
лось, что взлетает огромная белая птица. Подъем был
таким легким и плавным, что я даже не предполагал,
насколько он быстрый, и восхищенно следил за гра-
циозным движением. До сих пор мне кажется, что это
был размеренный, неторопливый полет; барана — а это
1 Последний удар (фр.).
135
был он — подняла в воздух сила, отличная от обыч-
ного отталкивания, и поддерживала на всех последо-
вательных этапах полета с поразительной нежностью
и заботой. Я с наслаждением следил за его перемеще-
ниями в воздухе — резкий контраст с тем ужасом, ка-
кой он внушал на земле. Все выше и выше взмывало
благородное животное, голова согнута и прижата по-
чти к коленям, передние ноги откинуты назад, а зад-
ние плывут следом за туловищем, как ноги парящей
цапли.
На высоте сорока-пятидесяти футов, как видится
мне теперь в приятных воспоминаниях, баран достиг
наивысшей точки и как бы на мгновение застыл; за-
тем вдруг, рванувшись вперед и не изменив положе-
ния отдельных частей тела, он полетел вниз, и марш-
рут полета был все круче и круче, а скорость все боль-
ше; он пронесся надо мной с шумом артиллерийского
снаряда, и рога его ударили почти точно в темечко
дяди! Удар был такой силы, что треснула не только
шея дяди, но разорвалась и веревка; мертвое тело
стукнулось о землю, превратившись в сплошную мяг-
кую массу под ужасающей тяжестью барана-метеора!
От этого удара остановились все часы между Лоун-
Хэнд и Датч-Дэнс, а профессор Дэвидсон, признан-
ный авторитет в сейсмологии, который по случайно-
сти был в наших краях, сразу определил, что колеба-
ния коры шли с севера на юго-запад.
В общем, не могу не считать, что с точки зрения
художественного совершенства убийство мной дяди
Уильяма трудно превзойти».
1888
ЖЕСТОКАЯ СХВАТКА
В ночную пору осенью 1861 года в самой гуще ле-
са Западной Виргинии одиноко сидел человек. Этот
край — горная область Чит — был одним из самых
безлюдных на континенте. Однако в ту ночь людей
поблизости было более чем достаточно. Всего в двух
милях от того места, где сидел человек, находился за-
тихший теперь лагерь целой бригады федеральной ар-
мии. А где-то совсем рядом, быть может еще ближе,
чем лагерь северян, притаились вражеские войска, чис-
ленность которых была неизвестна. Именно неизвест-
ность расположения и численности противника и объ-
ясняла присутствие человека в столь глухом уголке
леса. Это был молодой офицер пехотного полка севе-
рян, и на него была возложена обязанность охранять
спавших в лагере товарищей от всяких неожиданно-
стей. Он командовал назначенным в дозор подразде-
лением. С наступлением ночи лейтенант расставил
людей неровной цепью, сообразно особенностям рель-
ефа, на несколько сот ярдов впереди того места, где
он сам сейчас находился. Линия дозора проходила
в лесу, между скал и зарослей лавра. Люди стояли в
пятнадцати-двадцати шагах друг от друга, тщательно
замаскированные, соблюдая наказ о строжайшей ти-
шине и неусыпной бдительности. Через четыре часа,
если ничего не случится, их сменит свежее подразде-
ление резерва, отдыхающее теперь под надзором сво-
137
его капитана чуть позади, на левом фланге. Перед тем
как расставить людей, молодой офицер, о котором
идет речь, указал двум своим сержантам место, где
они смогут отыскать своего командира, в случае если
им понадобится его совет или необходимо будет его
присутствие на передовой линии.
Место было довольно тихое — на развилке забро-
шенной лесной дороги, два извилистых ответвления
которой уходили далеко вперед, теряясь в лунном су-
мраке. На каждом из них, в нескольких шагах от пе-
редовой линии, молодой командир поставил своих
сержантов. Если при внезапной атаке солдатам при-
дется поспешно отступить — а сторожевые посты в
таких случаях обычно не задерживаются на месте, —
они станут отходить по этим двум сближающимся
дорогам и неизбежно встретятся в пункте их пересече-
ния, где людей можно будет вновь собрать и постро-
ить. В своих скромных масштабах молодой лейтенант
был до некоторой степени стратегом. Если бы Напо-
леон столь же разумно расставил свои войска под Ва-
терлоо, он выиграл бы сражение и был бы свергнут
несколько позже.
Младший лейтенант Брейнерд Байринг был храб-
рый и знающий офицер, несмотря на свою молодость
и сравнительно небольшой опыт в искусстве уничто-
жения ближних. Он был завербован в армию рядовым
в первые же дни войны и, не имея ровно никаких во-
енных познаний, а лишь благодаря образованности и
хорошим манерам, назначен старшиной роты. С по-
мощью снаряда конфедератов ему посчастливилось
лишиться своего капитана, и при последовавшем по-
вышении он получил офицерское звание. Он участво-
вал в нескольких сражениях — при Филиппи, у горы
Рич, у форта Каррика, при Гринбрайере — и вел се-
бя достаточно храбро, чтобы не привлекать внимания
старших офицеров. Ему по душе был азарт сражения,
138
но он совершенно не выносил вида мертвых — их жел-
тых, как глина, лиц, их потухших глаз, их окоченевших
тел, то неестественно сморщенных, то неестественно
распухших. Он чувствовал к ним какую-то необъяс-
нимую антипатию — нечто большее, чем обычное фи-
зическое и духовное отвращение, свойственное нам
всем. Без сомнения, эта неприязнь была вызвана его
обостренной чувствительностью — его сильно разви-
тое чувство красоты оскорбляло все отвратительное.
Но каковы бы ни были причины, он не в состоянии
был смотреть на мертвое тело без омерзения, к кото-
рому примешивался оттенок злости. Для Байринга не
существовало того, что другие благоговейно называ-
ют «величием смерти». Это понятие было для него
немыслимо. Смерть можно только ненавидеть. В ней
нет ни живописности, ни мягкости, ни торжественно-
сти — мрачная штука, отвратительная, с какой стороны
ни посмотри. Лейтенант Байринг был гораздо храбрее,
чем думали многие, ибо никто не подозревал о его
ужасе перед той, с кем он всегда был готов встретить-
ся лицом к лицу.
Расставив людей, отдав распоряжения сержантам,
он вернулся на свой пост, сел на ствол поваленного
дерева и, напрягши все чувства, приступил к ночно-
му бдению. Для большего удобства он слегка распус-
тил портупею, вынул из кобуры тяжелый пистолет
и положил его на ствол рядом с собой. Он устроился
очень удобно, хотя едва ли осознавал это — до того
напряженно он вслушивался, не доносится ли с пере-
довой линии какой-либо звук, предупреждающий об
опасности, — крик, выстрел или шаги сержанта, спе-
шащего к нему с важной вестью. Из безбрежного не-
видимого лунного океана высоко над головой струи-
лись вниз призрачные потоки и, расплескавшись о пе-
реплетение ветвей, просачивались на землю, образуя
между кустарниками небольшие лужицы света. Но та-
139
ких световых пятен было немного, и они лишь под-
черкивали окружающий мрак, который воображение
Байринга населяло всевозможными существами не-
виданных форм, грозными, таинственными или прос-
то уродливыми.
Тому, для кого пребывание ночью, в глухом ле-
су — дело привычное, нет нужды рассказывать, что
зловещий союз мрака, безмолвия и одиночества рож-
дает диковинный мир, в котором самые обычные и
знакомые предметы обретают совершенно иной облик.
Деревья смыкаются теснее, точно прижимаясь друг
к другу в страхе. Даже тишина и та не похожа на днев-
ную тишину. Она полна каких-то едва слышных, ле-
денящих кровь шепотов — призраков давно умерших
звуков. Раздаются здесь и живые, внятные звуки, ка-
ких больше нигде не услышишь: пение незнакомых
лесных птиц, жалобный писк зверьков во сне или
в стычке с внезапно подкравшимся врагом, шурша-
ние опавшей листвы — то ли пробежала крыса, то ли
прокралась пантера. Отчего хрустнула ветка? Отче-
го встревоженно защебетала в кустах стайка птиц?
Здесь — звуки без названия, формы без содержания.
Здесь — перемещения в пространстве, хотя ничто не
движется, движения — хотя ничто не меняет места.
О дети солнечного света и газовых горелок, как мало
знаете вы о мире, в котором живете!
Несмотря на то что совсем близко от Байринга на-
ходились бдительные и вооруженные друзья, он чув-
ствовал себя необычайно одиноким. Проникшись на-
строением торжественности и таинственности ноч-
ного леса, он утратил ощущение связи с видимым и
слышимым миром. Лес был бесконечен, здесь не бы-
ло ни людей, ни их жилищ. Вселенная казалась сплош-
ной первозданной загадкой мрака, а сам он — единст-
венным безмолвным вопрошателем ее извечных тайн.
Поглощенный этими мыслями, вызванными его не-
140
обычным настроением, он не замечал, как шло время.
Между тем редкие лужицы света на траве и кустах
стали перемещаться, меняя очертания и размеры. В од-
ной из них, у самой дороги, Байринг вдруг заметил
какой-то предмет, которого он прежде не видел. Пред-
мет находился прямо перед ним. Байринг мог по-
клясться, что раньше его там не было. Мрак наполо-
вину скрывал его, но тем не менее можно было ясно
различить формы человеческого тела. Байринг ин-
стинктивно подтянул портупею и положил руку на
пистолет — он снова был в мире войны, снова стал
убийцей по профессии.
Фигура не двигалась. Лейтенант поднялся и, сжи-
мая в руке пистолет, подошел поближе. Тело лежало на
спине, верхнюю часть его скрывала тьма, однако, вгля-
девшись в лицо, Байринг увидел, что человек мертв.
Он вздрогнул и отшатнулся с чувством брезгливо-
сти и тошноты, затем возвратился на место и, поза-
быв о предосторожности, зажег сигару Когда, вслед
за вспышкой пламени, вновь наступила непроглядная
чернота, Байринг ощутил даже некоторое облегчение
оттого, что не видит больше ненавистного ему пред-
мета. И все же он не переставал пристально вгляды-
ваться в том направлении, пока труп не возник перед
ним с еще большей отчетливостью. Мертвец даже как
будто придвинулся к нему чуть поближе.
— Вот проклятый! — пробормотал Байринг. —
Что ему надо? — Мертвец, очевидно, не нуждался ни
в чем, кроме живой души.
Байринг отвел взгляд и принялся мурлыкать ка-
кую-то песенку, но вдруг резко оборвал мелодию и
уставился на мертвеца. Его присутствие раздражало
лейтенанта, хотя более спокойного соседа, чем этот,
трудно было придумать. Байринг был охвачен каким-
то безотчетным, доселе незнакомым ему чувством. Это
был не страх, а скорее ощущение присутствия чего-
то сверхъестественного, во что он никогда не верил.
141
«Это у меня в крови, — сказал он себе. — Пройдут,
наверное, тысячи лет, а может быть, и десятки тысяч,
пока человечество изживет в себе это чувство. Где
и когда оно возникло? Должно быть, в глубине веков,
в тех краях, которые обычно называют колыбелью
человеческой расы, — в степях Центральной Азии. То,
что мы теперь считаем врожденным суеверием, было
для наших диких предков вполне естественным убеж-
дением. Находя, по-видимому, оправдание в каких-то
неведомых нам фактах, они полагали, что мертвое
тело наделено некой таинственной силой, способной
причинять зло. Быть может, это было одним из дог-
матов какой-то мрачной религии, которую они испо-
ведовали, и священники их настойчиво внушали его
пастве, подобно тому как наши Святые Отцы твердят
нам о бессмертии души? Когда же арийцы, двинувшись
на запад и перевалив Кавказский хребет, распростра-
нились по Европе, новые условия существования, оче-
видно, вызвали к жизни новые формы религии. Ста-
рая вера в пагубную силу мертвеца мало-помалу исчез-
ла и забылась, но в наследство от нее остался страх
перед умершими, передающийся из поколения в по-
коление и ставший частью нас самих, как наша плоть
и кровь».
Погруженный в эти мысли, Байринг постепенно за-
был о том, что их вызывало. Но затем взгляд его снова
упал на труп. Тень окончательно сошла с него, и те-
перь лейтенант мог видеть заострившийся профиль,
очертания подбородка и все лицо, ужасающе бледное
в лунном свете. На трупе была серая солдатская фор-
ма армии конфедератов. Под расстегнутым мундиром
и жилетом обнажилась белая рубашка. Грудь мертве-
ца неестественно вздулась, живот запал, и между ни-
ми резко обозначилась линия нижних ребер. Руки бы-
ли раскинуты, согнутая в колене левая нога поднята
кверху. Вся поза убитого показалась Байрингу тща-
142
тельно продуманной, точно мертвец стремился про-
извести наиболее жуткое впечатление.
— Эге, да он, видно, был актером, — воскликнул
лейтенант, — знал, как умереть поэффектнее!
Он отвел глаза от трупа, решительно устремив их
на дорогу, и продолжал прерванные размышления:
«А может быть, у наших предков из Центральной
Азии похороны были не в обычае. В таком случае по-
нятен их страх перед трупами, которые и в самом деле
таят в себе угрозу и зло. Они ведь порождают эпиде-
мии. Детям внушали, что они должны обходить сторо-
ной те места, где лежат мертвецы, и бежать без огляд-
ки, если случайно наткнутся на труп. Пожалуй, уйду-
ка я подальше от этого типа».
Он приподнялся было, но вдруг вспомнил о том,
что сказал своим людям в дозоре и офицеру, который
должен его сменить. Он предупредил их, что в любое
время его можно будет найти на этом месте. Для него
это был вопрос самолюбия. Если он покинет свой
пост, товарищи еще, чего доброго, подумают, что он
испугался мертвеца. Лейтенант Байринг не был тру-
сом и вовсе не намерен был давать пищу насмешкам.
Он снова уселся на ствол дерева и с вызовом взглянул
на убитого, как бы желая доказать, что нисколько его
не боится. Правая рука трупа, та, что была подальше
от Байринга, находилась теперь в тени. Прежде он
заметил, что эта рука лежала под лавровым кустом, —
теперь он едва различал ее. Однако все оставалось на
своих местах, и это обстоятельство как-то успокоило
его, хотя он и сам не мог сказать почему. Байринг не
в силах был отвести глаз от трупа. То, чего мы не же-
лаем видеть, обладает обычно какой-то странной при-
тягательной силой, подчас непреодолимой. И я дол-
жен заметить, что не следует строго судить женщину,
когда она, закрыв лицо руками, подглядывает в ще-
лочку между пальцами.
143
Внезапно Байринг почувствовал боль в правой ру-
ке. Он отвел взор от своего врага и взглянул на руку.
Оказалось, он так сильно сжимал рукоять шпаги, что
она больно давила на ладонь. Байринг заметил так-
же, что сидит подавшись вперед, в напряженной, не-
естественной позе, весь подобравшись, точно гладиа-
тор, готовый прыгнуть и вцепиться в горло противни-
ка. Он тяжело дышал, стиснув зубы. Впрочем, Байринг
скоро опомнился. Мускулы его ослабли, он тяжело
перевел дух, и тут только до него дошла комическая
нелепость этой сцены. Лейтенант невольно рассмеял-
ся... Боже! Что за звуки! Какой слабоумный идиот раз-
разился этим жутким хихиканьем, этой жалкой паро-
дией на проявление человеческого веселья? Байринг
вскочил и стал оглядываться вокруг, не узнавая соб-
ственного смеха.
Он не мог больше скрывать от себя вопиющего
факта своей трусости. Он был вконец напуган. Бай-
ринг бежал бы отсюда со всех ног, однако ноги не
слушались его; они подкосились, и лейтенант снова
сел на ствол дерева, дрожа как в лихорадке. Лицо его
взмокло, все тело обдало волной холодного пота. Он
не в силах был даже крикнуть. Отчетливо слышал он
позади себя чьи-то крадущиеся шаги, точно поступь
зверя, но не смел оглянуться. Неужто лишенные ду-
ши живые существа вступили в союз с лишенным ду-
ши мертвым телом? Был ли то действительно зверь?
Ах, если бы он мог убедиться в этом! Но никаким уси-
лием воли не мог он заставить себя оторвать взгляд
от мертвеца.
Повторяю, лейтенант Байринг был храбрым и
здравомыслящим человеком. Но что поделаешь? Мо-
жет ли человек один, без посторонней помощи, усто-
ять против зловещей коалиции ночного мрака, оди-
ночества, безмолвия и смерти, в то время как бесчис-
ленные духи его предков подтачивают его мужество
144
тысячами трусливых предостережений, а их скорб-
ные погребальные песни проникают в сердце и леде-
нят кровь? Силы слишком неравны — храбрость не
должна подвергаться столь безжалостным испыта-
ниям.
Одна навязчивая мысль владела Байрингом: ему
казалось, что тело шевелится. Теперь оно лежало бли-
же к краю светового пятна — в этом не могло быть
никакого сомнения. Оно двигало руками — вот, смот-
рите, обе руки уже переместились в тень! Порыв хо-
лодного ветра ударил Байрингу в лицо, ветви деревь-
ев у него над головой зашевелились и жалобно за-
скрипели. Резко очерченная тень сошла с лица трупа,
и оно осветилось луной. Затем тень снова надвину-
лась на лицо, окутав его полумраком. Страшный мерт-
вец явно шевелился! В это мгновение со стороны пе-
редовой линии дозора раздался одинокий выстрел.
Более сиротливого, более оглушительного и в то же
время более далекого выстрела не слышало еще ни од-
но человеческое ухо! Он разрушил сковывавшие Бай-
ринга чары, расколол безмолвие и одиночество, рассе-
ял сонм предостерегающих духов Центральной Азии
и вернул Байрингу мужество современного человека.
С криком гигантской птицы, бросающейся на свою
жертву, он устремился вперед, охваченный жаждой
битвы.
Выстрел за выстрелом раздавались на передовой
линии. Слышались отдельные выкрики, беспорядоч-
ный шум, стук копыт, громкие восклицания. С тыла,
из спавшего лагеря, доносились пение горнов и грохот
барабанов. Продираясь сквозь кустарник, по обоим
ответвлениям дороги полным ходом отступали дозор-
ные северян, отстреливаясь наугад. Отставшая груп-
па, отходившая по одной из дорог согласно приказу
внезапно скрылась в зарослях. Полсотни всадников
промчалось мимо, неистово размахивая саблями. Стре-
145
ляя на полном скаку, они как одержимые пронеслись
мимо того места, где находился Байринг, и скрылись
за поворотом дороги, продолжая кричать и разряжать
во тьму пистолеты. Спустя минуту послышались ру-
жейная пальба и одинокие пистолетные выстрелы.
Нападающие встретились с резервным отрядом севе-
рян. И вот они уже в беспорядке устремились обрат-
но. То там, то здесь мелькали опустевшие седла, обе-
зумевшие раненые лошади неслись вперед, храпя от
боли. Все было кончено — «бой на аванпостах» утих.
Отряд был пополнен свежими силами, солдаты по-
сле переклички вновь построены. На сцене появился
полуодетый командир северян со своим штабом. За-
дав с глубокомысленным видом несколько вопросов,
он удалился. Простояв около часу в полной боевой го-
товности, солдаты бригады «прочли одну-две молит-
вы»1 и улеглись на покой.
Ранним утром следующего дня отряд под коман-
дованием капитана и в сопровождении хирурга осмат-
ривал местность в поисках убитых и раненых. На
развилке дороги, чуть в стороне, они нашли два тела,
лежавшие вплотную друг к другу. Это были трупы
офицера федеральных войск и рядового армии кон-
федератов. Офицер умер от удара шпаги в сердце, но
до этого он, по-видимому, успел нанести своему вра-
гу не менее пяти смертельных ран. Мертвый офицер
лежал лицом вниз в луже крови, и шпага все еще тор-
чала у него в груди. Его перевернули на спину, и хи-
рург вытащил оружие из раны.
— Черт возьми, да ведь это Байринг! — воскликнул
капитан и тут же добавил, взглянув на другого мерт-
веца: — У них была жестокая схватка.
Хирург осматривал шпагу. Она могла принадлежать
только офицеру федеральной пехоты. Точь-в-точь та-
1 Цитата из трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» (ок. 1595,
опубл. 1597; I, 4, 87).
146
кая же, как была у капитана. Это, значит, шпага Бай-
ринга. Никакого другого оружия они не обнаружили,
за исключением неразряженного пистолета в кобуре
мертвого Байринга. Хирург отложил шпагу и подошел
к другому телу. Оно было страшно исколото и изре-
зано, но крови нигде не было видно. Хирург взял уби-
того за левую ступню и попытался выпрямить его но-
гу. Тело чуть сдвинулось с места. Мертвецы не любят,
когда их тревожат. Труп запротестовал, откликнув-
шись слабым тошнотворным зловонием. Под ним об-
наружились черви, с бессмысленной хлопотливостью
ползавшие взад и вперед.
Хирург и капитан переглянулись.
1888
ПОПРОБУЙ-КА ПЕРЕЙДИ ПОЛЕ
Июльским утром 1854 года плантатор по фамилии
Уильямсон, который жил в шести милях от Селмы,
штат Алабама, сидел с женой и ребенком на веранде
своего дома. Перед домом была лужайка шириной
шагов пятьдесят; за ней пролегала общественная до-
рога, или, как ее называли, тракт. За дорогой начина-
лось изрядно вытоптанное пастбище акров в десять,
плоское и без единого дерева, камня или какого-либо
другого возвышенного предмета, естественного или
искусственного. В тот момент там даже не видно бы-
ло ни одного животного. В поле, которое лежало еще
дальше, трудилась дюжина рабов под наблюдением
надсмотрщика.
Бросив в пепельницу окурок сигары, плантатор
встал и произнес:
— Забыл сказать Эндрю насчет лошадей.
Эндрю звали надсмотрщика.
Уильямсон вразвалочку прошел по усыпанной гра-
вием дорожке, сорвав по пути цветок; затем пересек
дорогу и вышел на пастбище, остановившись на мгно-
вение у калитки, которая вела туда, чтобы поздоро-
ваться с проезжавшим по дороге соседом-плантато-
ром Армором Реном. Мистер Рен ехал в открытом
экипаже с тринадцатилетним сыном Джеймсом. Отъ-
ехав от места встречи шагов двести, мистер Рен за-
метил:
148
— Забыл сказать мистеру Уильямсону насчет ло-
шадей.
Мистер Рен недавно продал мистеру Уильямсону
нескольких лошадей, за которыми, как было услов-
лено, в тот день как раз должны были приехать; но
по какой-то причине, которая сейчас уже забылась,
удобнее было отдать их на следующее утро. Кучеру
было приказано развернуться, и, когда он это сделал,
все три седока увидели мистера Уильямсона, вразва-
лочку шедшего через пастбище. Тут одна из лошадей
в упряжке споткнулась и чуть не упала. Едва она вы-
правила шаг, как Джеймс Рен воскликнул:
— Папа, что случилось с мистером Уильямсоном?
Настоящее повествование не ставит перед собой
задачу ответить на этот вопрос.
Ниже приводятся странные показания мистера
Рена, данные им под присягой в ходе судебных слу-
шаний касательно имущества Уильямсона.
«Восклицание сына побудило меня взглянуть туда,
где мгновением раньше находился покойный [sic], но те-
перь его там не было, и вообще его нигде не было видно.
Не могу сказать, что его отсутствие ошеломило меня или
что я сразу осознал серьезность случившегося, хотя, ко-
нечно, это показалось мне странным. Мой сын, напротив,
был ошарашен и все повторял и повторял свой вопрос,
пока мы не подъехали к калитке пастбища. Мой черный
кучер Сэм был поражен так же сильно, если не больше,
но я думаю, на него подействовало скорее волнение мо-
его сына, чем то, что он видел сам. (Эта фраза в показани-
ях была вычеркнута.) Когда мы сошли с экипажа у ка-
литки и Сэм стал подвешивать [sic] упряжку к забору,
к нам по дорожке в большой тревоге подбежали миссис
Уильямсон с ребенком на руках и несколько слуг, крича:
„Он пропал, пропал! Господи! Какой ужас!“ и тому по-
добное; не могу припомнить все дословно. Мне показа-
149
лось, что они имели в виду не только исчезновение ее
мужа, хоть бы даже и произошедшее прямо у нас на гла-
зах, но и что-то еще. Она была взбудоражена, но в преде-
лах естественного при подобных обстоятельствах. У ме-
ня нет причин думать, что она потеряла рассудок. С тех
пор я больше не видел мистера Уильямсона и не слышал
о нем».
Эти показания, как и следовало ожидать, были по-
чти во всех частностях подтверждены единственным
другим свидетелем (если только это слово здесь при-
менимо) — юным Джеймсом. Миссис Уильямсон ли-
шилась рассудка, а свидетельства слуг, разумеется,
в расчет не принимаются. Поначалу Джеймс Рен за-
явил, что видел, как мистер Уильямсон исчез, но в по-
казаниях, данных в зале суда, этого утверждения не
содержится. Никто из работавших в поле, куда направ-
лялся Уильямсон, не видел его вовсе, и самый тща-
тельный осмотр всей плантации и прилегавшей к ней
местности не дал никаких результатов. Много лет по-
том в этой части штата ходили самые чудовищные и
диковинные слухи, рожденные в негритянской среде;
иные из них, возможно, бытуют и по сей день. Но изло-
женным здесь исчерпывается то, что известно об этом
случае доподлинно. Суд постановил считать Уильям-
сона умершим, и его имущество отошло законным на-
следникам...
1888
ОДИН ИЗ БЛИЗНЕЦОВ
Письмо, найденное среди бумаг покойного
Мортимера Барра
Вы спросите меня, не сталкивался ли я в своей
жизни, будучи одним из близнецов, с чем-нибудь про-
тиворечащим известным естественным законам? Тут
судить вам; возможно, мы имеем в виду разные есте-
ственные законы. Вы можете знать то, что неизвест-
но мне, и то, что непостижимо для меня, может быть
абсолютно ясно для вас.
Вы знали моего брата Джона — то есть знали, что
это он, когда меня не было рядом; однако ни вы, ни,
полагаю, кто другой не могли заметить между нами
разницы, если мы сами того не хотели. Не могли и на-
ши родители; «наши» — единственно подходящее мес-
тоимение при столь близком сходстве. Я говорю о бра-
те Джоне, не будучи уверен, что его имя не Генри,
а мое — не Джон. Нас поочередно крестили, но после,
когда наносили крошечные татуированные метки, хи-
рург сбился, и хотя на моем плече стоит буква «Г»,
а у брата — «Д», это не означает, что буквы нельзя по-
менять. В детстве родители различали нас в основ-
ном по одежде или по другим таким же простым при-
метам, но мы так часто менялись костюмами и всем
прочим, желая перехитрить своих недругов, что роди-
тели прекратили тратить время на выяснение исти-
ны и, понимая трудность ситуации, стали звать нас
обоих Дженри. Я часто изумлялся отцовской снисхо-
дительности, он никогда не наказывал нас сурово за
151
проделки, а так как мы были относительно послуш-
ными мальчиками и умеренно пользовались нашими
возможностями смущать и раздражать взрослых, то
сумели избежать строгих наказаний. На самом деле
наш отец был на редкость добрым человеком и, ду-
маю, в глубине души наслаждался розыгрышами.
Вскоре после переезда в Калифорнию, в Сан-Хосе
(где единственным подарком судьбы стало знакомст-
во с таким добрым другом, как вы), наша семья, как
вы знаете, развалилась: наши родители скончались
в одну неделю. Отец умер разоренный, дом продали
за долги. Сестры вернулись к родственникам на Вос-
токе, а мы с Джоном благодаря вашей доброте полу-
чили в свои двадцать два года работу в Сан-Фран-
циско, в разных кварталах города. Обстоятельства не
позволяли нам жить вместе, и мы виделись не часто,
иногда не больше раза в неделю. У нас было не много
общих знакомых, и о нашем исключительном сходст-
ве мало кто знал. А сейчас я как раз подхожу к пред-
мету вашего вопроса.
Однажды, вскоре после нашего второго переезда,
когда я ближе к концу дня шел по Маркет-стрит, ко
мне обратился хорошо одетый мужчина средних лет
и, сердечно поздоровавшись, сказал:
— Стивенс, я знаю, ты мало где бываешь, но я рас-
сказал о нашем знакомстве жене, и она будет рада ви-
деть тебя у нас в гостях. Мне кажется, мои дочери
тоже заслуживают твоего внимания. Приходи завт-
ра к шести, вместе пообедаем en famille1 и, если дамы
не сумеют тебя развлечь, сыграем несколько партий
в бильярд.
Его открытая улыбка и очаровательные манеры
не позволили мне отказаться от приглашения, и хотя
я никогда не видел раньше этого мужчину, тем не ме-
нее быстро дал согласие:
1 По-семейному (фр.).
152
— Вы очень любезны, сэр, и я с радостью прини-
маю ваше приглашение. Прошу поблагодарить от ме-
ня миссис Маргован и передать ей, что я обязательно
приду.
Пожав мне руку и сказав на прощание что-то лю-
безное, мужчина пошел дальше. Было ясно, что он
принял меня за брата. К подобным заблуждениям я
уже привык и взял за правило никогда никого не по-
правлять, если речь не шла о чем-то важном. Но от-
куда я знал, что фамилия мужчины Маргован? Это
не та фамилия, которая может вырваться случайно
и так же случайно оказаться верной. Она была мне
так же незнакома, как и мужчина.
На следующее утро я поспешил на работу к брату
и встретил его, когда он выходил из офиса с векселя-
ми, по которым следовало получить товары. Я рас-
сказал, как связал его «обязательствами», и прибавил,
что, если он не желает туда идти, я с удовольствием
продолжу играть его роль.
— Занятно, — задумчиво проговорил брат. — Мар-
гован — единственный человек в конторе, которого я
хорошо знаю и которому симпатизирую. Сегодня,
когда он пришел на работу, то после обычных при-
ветствий я, повинуясь непонятному порыву, сказал:
«Простите, мистер Маргован, но я забыл спросить
у вас адрес». Адрес я получил, но до сих пор понятия
не имел, для чего он мне нужен. Благодарю за пред-
ложение и дальше выручать меня, но, с твоего разре-
шения, предпочитаю сам съесть этот обед.
Надо сказать, что с того времени он съел много
обедов в этом доме — больше, чем надо, добавлю от се-
бя, хотя этим не подвергаю сомнению качество еды, —
просто он влюбился в мисс Маргован и сделал ей
предложение, которое было бездумно и безжалостно
принято.
Через несколько недель после того, как меня из-
вестили о помолвке, но еще не успели познакомить
153
с невестой и ее семьей, на Кирни-стрит мое внимание
привлек красивый, несколько фривольный молодой
человек; что-то побудило меня следить за ним, что
я и делал, не испытывая никаких угрызений совести.
Он свернул на Гири-стрит и шел до Юнион-сквер.
Взглянув на часы, он вошел в сквер и некоторое вре-
мя слонялся по дорожкам, явно кого-то поджидая. Не-
которое время спустя к нему присоединилась модно
одетая, красивая молодая женщина, и оба куда-то на-
правились по Стоктон-стрит; я последовал за ними,
чувствуя, что должен быть предельно осторожен: де-
вушку я не знал, но не сомневался, что она узнает меня
с первого взгляда. Молодые люди переходили с ули-
цы на улицу, словно запутывая следы, а потом, воро-
вато оглядевшись по сторонам — я тут же метнулся
в подворотню, — вошли в дом, адрес которого я не
осмеливаюсь назвать. Впрочем, адрес лучше его ре-
путации.
Я стану возражать, если вы скажете, что моя слеж-
ка за двумя незнакомцами не имела под собой веской
причины. Будут меня стыдить или нет — все зависит
от характера человека. Я привожу этот случай без ко-
лебаний и стыда, ведь он важная часть ответа на ваш
вопрос.
Спустя неделю Джон пригласил меня в дом буду-
щего тестя, и в мисс Маргован, как вы уже догадались,
я, к своему величайшему удивлению, узнал героиню
постыдной авантюры. Справедливости ради назову
ее прекраснейшей героиней; ее красота была для ме-
ня таким сюрпризом, что я засомневался, та ли это
женщина: как мог я не заметить в прошлый раз пора-
зительного очарования этого лица? Но нет, ошибки
не было; другой наряд, освещение и окружение соз-
давали новый эффект.
Джон и я провели целый вечер в этом доме, стой-
ко выдерживая, благодаря долгому опыту, добродуш-
ное подшучивание над нашим сходством. Оставшись
154
на несколько минут наедине с молодой девушкой,
я посмотрел ей прямо в глаза и произнес неожиданно
серьезно:
— А ведь у вас, мисс Маргован, тоже есть двой-
ник; я видел его в прошлый вторник днем на Юнион-
сквер.
Она остановила на мне взгляд больших серых глаз,
но, не выдержав моего, уставилась на нос туфли.
— И что, эта женщина очень похожа на меня? —
спросила она с равнодушием, показавшимся мне не-
сколько наигранным.
— До такой степени, — ответил я, — что, восхитив-
шись, я не мог отвести от нее глаз и, признаюсь, по-
следовал за ней дальше до... вы понимаете меня, мисс
Маргован?
Белая как полотно женщина сохраняла спокойст-
вие. Когда она вновь подняла глаза, в ее взгляде не
было колебания.
— Чего вы от меня хотите? — спросила она. — На-
зывайте любые условия, я на все согласна.
Даже за то короткое время, что мне дали на разду-
мья, я понял, что с этой девушкой обычные методы
не пройдут и обычные требования также бесполезны.
— Мисс Маргован, — сказал я, и, без сомнения,
сочувствие к ней прозвучало в моем голосе, — думаю,
вы являетесь жертвой какого-то ужасного насилия.
Я предпочел бы помочь вам, а не усугублять ваше по-
ложение.
Она печально и безнадежно покачала головой,
а я возбужденно продолжил:
— Ваша красота лишает меня сил. Я обезоружен
вашей искренностью и вашим страданием. Если у вас
есть возможность поступить по совести, верю, вы вы-
берете то, что сочтете лучшим; если у вас ее нет, то-
гда — да поможет нам Бог! Меня вам бояться нечего,
но, насколько я понимаю, препятствия к этому браку
исходят не от меня.
155
Не ручаюсь за точность слов, но мысль была та-
кая — насколько противоречивые эмоции позволили
мне ее сформулировать. Я встал и пошел не огляды-
ваясь, а столкнувшись в дверях с другими гостями,
сказал как можно спокойнее:
— Я пожелал мисс Маргован доброго вечера; ока-
зывается, сейчас больше времени, чем я думал.
Джон решил пойти со мной. На улице он спро-
сил, не заметил ли я чего-то необычного в поведении
Джулии.
— Она показалась мне нездоровой, — был мой от-
вет. — Поэтому я ушел.
Больше мы об этом не говорили.
На следующий день я вернулся домой поздно, чув-
ствуя себя после вчерашних событий не в своей тарел-
ке. Чтобы обрести ясную голову и поправить настрое-
ние, я вышел погулять, но меня не оставляло пред-
чувствие чего-то ужасного, причину которого я не мог
объяснить. Вечер был холодный и туманный, одежда
и волосы быстро пропитались влагой, а самого меня
бил озноб. Однако, расположившись в халате и тапоч-
ках перед пылающим камином, я почувствовал себя
еще хуже. Теперь я не дрожал, а содрогался — суще-
ственная разница. Ужас от надвигавшегося несчастья
был таким сильным и гнетущим, что я попытался ото-
гнать его с помощью реального горя — воспоминани-
ем об уже произошедшей беде. Я вызвал в памяти
смерть родителей и постарался сосредоточиться на
последних минутах их жизни и на похоронах. Но все
представлялось как в тумане, каким-то нереальным,
словно случилось много лет назад и с другим челове-
ком. Неожиданно в мои мысли ворвался и рассек их,
как острая шпага рассекает туго натянутую веревку —
другого сравнения не подберешь, — пронзительный
крик человека в.предсмертной агонии. Кричал брат,
и казалось, крик доносится с улицы, прямо за моим
окном. Бросившись к окну, я распахнул его. Фонарь
156
напротив тускло освещал мокрый тротуар и фасады
домов. Полицейский с поднятым воротником, при-
слонившись к столбу, спокойно курил сигару. Больше
никого не было видно. Я закрыл окно, задернул што-
ры, сел перед камином и попытался сосредоточиться
на том, что меня окружает. Помочь в этом могло при-
вычное действие, и я взглянул на часы — они показы-
вали половину двенадцатого. И тут я вновь услышал
этот жуткий крик! Уже в комнате, рядом со мной.
Я был испуган и какое-то время не мог пошевелить-
ся. Но уже через несколько минут — не помню, что
было до этого, — я мчался по незнакомой улице. Я не
знал, где нахожусь и куда тороплюсь, но вскоре уже
вбегал по ступеням в дом, перед которым стояли два
или три экипажа; внутри горел свет и слышались при-
глушенные голоса. Это был дом мистера Маргована.
Дорогой друг, вы знаете, что там произошло. В од-
ной комнате уже несколько часов лежала Джулия
Маргован, отравившаяся ядом; в другой — истекал
кровью Джон Стивенс, простреливший себе грудь.
Ворвавшись в комнату, я оттолкнул стоявших рядом
с братом врачей и положил руку на его лоб; Джон от-
крыл глаза, безучастно взглянул на меня, затем вновь
закрыл их и умер, не произнеся ни звука.
Очнулся я только через шесть недель, возвращен-
ный к жизни в вашем прекрасном доме вашей поис-
тине святой женой. Все это вы знаете, за исключени-
ем того, что не имеет отношения к предмету ваших
психологических исследований, — по крайней мере,
не к той части, в отношении которой вы, со свойст-
венными вам тактом и предупредительностью, попро-
сили моего скромного содействия. Однако я могу рас-
сказать несколько больше.
Несколько лет тому назад я шел вечером по Юни-
он-сквер. Светила луна. Время было позднее, и на
площади никого не было. Когда я подошел к месту,
где некогда оказался невольным свидетелем роково-
157
го свидания, меня охватили воспоминания; с непонят-
ным извращением, заставляющим нас возвращаться
к самым болезненным мыслям, я сел на скамью, что-
бы отдаться им. Тут в сквер вошел мужчина и напра-
вился в мою сторону Руки он держал за спиной, го-
лову склонил и, казалось, ничего вокруг не замечал.
Когда он приблизился к моей скамейке, я признал
в нем мужчину, которого видел несколько лет назад
на этом месте в обществе Джулии Маргован. Он ужас-
но изменился — стал седой, осунувшийся, изможден-
ный. Разгульный образ жизни, пороки отразились на
его лице, он был явно болен. Неряшливая одежда,
беспорядочно упавшие на лоб волосы — когда-то это
выглядело оригинально и живописно, теперь — прос-
то неопрятно. Ему больше подошла бы не свобода, а ее
ограничение — больничный режим.
Не отдавая себе отчета, почему так делаю, я встал
и подошел к нему. Мужчина поднял голову и посмот-
рел мне прямо в глаза. Невозможно описать разитель-
ную перемену в выражении его лица: на нем застыл
непередаваемый ужас — несчастный решил, что встре-
тил призрак. Но он был смелым человеком. «Будь ты
проклят, Джон Стивенс!» — выкрикнул он и, подняв
трясущуюся руку, попытался нанести мне пощечину,
но тут же рухнул головой вперед на камни. Я ушел не
оглядываясь.
Кто-то нашел его безжизненное тело. Больше о нем
ничего не известно — даже имя. Но знать о человеке,
что он умер, вполне достаточно.
1888
ГОРОД почивших
Я родился от честных, а потому бедных родителей
и до двадцати трех лет не имел ни малейшего поня-
тия о том, сколько счастливых возможностей таится
для человека в деньгах его ближнего. Но когда я до-
стиг этого возраста, Провидение явило мне сон и рас-
крыло предо мною всю бессмысленность честного
труда.
— Взгляни на скудость и убожество своего жребия
и внимай урокам природы, — сказал привидевшийся
мне святой отшельник. — По утрам ты встаешь со сво-
ей соломенной подстилки и идешь в поля, чтобы вновь
предаться ежедневным трудам. По пути головки цве-
тов дружески кивают тебе. Жаворонок приветствует
тебя звонкой песней. Утреннее солнце согревает те-
бя нежаркими лучами, и ты вдыхаешь струящийся от
росистых трав прохладный воздух, столь благодат-
ный для легких. Кажется, будто вся природа радостно
встречает тебя, как верная служанка своего доброго
хозяина. Нежнейшие ее звучания находят в тебе от-
клик, и в душе твоей все поет. Ты берешься за плуг
в надежде, что чудесное утро предвещает еще более
чудесный день, когда в полном блеске предстанет пред
тобою красота природы и вызванное ею отрадное чув-
ство упрочится в твоем сердце. Ты идешь за плугом,
пока усталость не заставит тебя сделать передышку,
159
а затем садишься в конце борозды, предполагая все-
цело насладиться блаженством, которое тебе лишь
едва-едва удалось вкусить поутру
Но увы! Солнце стоит высоко в раскаленном небе,
посылая на землю целые потоки жарких лучей. Цве-
ты сомкнули лепестки, оберегая свой аромат и скрыв
от постороннего взора яркость своих красок. От трав
уже не струится прохлада; роса исчезла, и пересохшие
поля, так же как и небо, пышут свирепым жаром. Пти-
цы больше не приветствуют тебя своими руладами,
и лишь сойка на опушке рощи хрипло бранит тебя за
что-то. Несчастный! Природа лишила тебя своего неж-
ного и врачующего участия в наказание за твой грех.
Ты нарушил первую из ее десяти заповедей: ты тру-
дился!
Пробудившись от этого сна, я собрал свои немного-
численные пожитки, сказал «прости» заблудшим мо-
им родителям и покинул страну, задержавшись лишь
ненадолго у могилы своего деда-священника, чтобы
принести там торжественную клятву, что отныне ни
единого пенни не заработаю честным трудом, и да по-
может мне Бог!
Не помню, долго ли я странствовал, но в конце
концов очутился в большом городе у моря и сделался
там врачом. Я теперь уже не помню, как назывался
этот город до того, как я туда приехал. Мои успехи и
популярность на новом поприще были столь велики,
что олдермены по настоянию сограждан вынуждены
были дать городу новое название, и он стал имено-
ваться Городом Почивших.
Нет нужды упоминать, что я отнюдь не обладал
какими-либо познаниями в медицине. Но с помощью
видного специалиста по подделке документов я при-
обрел диплом, якобы выданный мне Королевским Об-
ществом Знахарей и Шарлатанов города Идол-Сити.
160
Этот диплом в рамке из бессмертника был подвешен
на креповой ленточке к плакучей иве, росшей против
моей приемной, и привлекал к себе толпы стражду-
щих. Я основал также чрезвычайно крупный похорон-
ный комбинат, тесно связанный с моей врачебной
практикой. Как только мне позволили средства, я ку-
пил большой участок земли и устроил на нем кладби-
ще, по одну сторону которого находилась моя мастер-
ская мраморных памятников, а по другую — обширное
цветоводство. Кокетство, мода и скорбь поставляли
покупателей в мой универсальный магазин «Все для
скорбящих». Словом, дела мои процветали, и уже че-
рез год я смог выписать своих родителей и устроить
старого отца на прекрасную должность скупщика кра-
деных вещей. Поступок этот никак нельзя было счесть
постыдным актом сыновней признательности, пото-
му что я вытягивал у старика все доходы.
Но, к сожалению, лишь крайняя бедность может
защитить нас от превратностей судьбы; человек не в
состоянии уберечь себя от зависти богов и бесконеч-
ных козней фортуны. Богатство, разрастаясь вширь,
теряет свою мощь, в то время как антагонистические
силы, которые оно оттесняет, накапливают энергию
по закону упругости и в конце концов наносят сокру-
шительный ответный удар. Слава о моем врачебном
искусстве все росла, и ко мне стали привозить пациен-
тов со всех концов земного шара. Лежачие больные,
чье упорное отлынивание от смерти служило посто-
янным источником огорчения для их друзей; богатые
завещатели, чьи наследники жаждали получить свои
кровные денежки; нежеланные отпрыски раскаявших-
ся в своем грехе родителей и родители, находившие-
ся на иждивении у расчетливых детей; супруги, заду-
мавшие вступить в новый брак и при этом избежать
бракоразводного процесса, — все эти и многие другие
161
разновидности избыточного населения препровожда-
лись в мою клинику в Городе Почивших. Прибывало
их бесчисленное множество.
Правительственные чиновники привозили ко мне
целые караваны сирот, бедняков, умалишенных —
в общем, всех тех, кто стал обузой для общества. Мое
искусство в исцелении пауперизма и орфанизма1 бы-
ло особо отмечено благодарным парламентом.
Естественно, все это способствовало процветанию
моих сограждан, так как, хотя прибывавшие в город
чужеземцы большую часть денег оставляли мне, все
же благодаря им очень оживилась торговля, в кото-
рую я и сам вкладывал немалые суммы. Я был круп-
ным предпринимателем, а также покровителем наук
и искусств. Город Почивших так быстро разрастался,
что через несколько лет мое кладбище, которое и само
необыкновенно расширилось, вошло в пределы горо-
да. Вот тут-то и таилась моя погибель.
Олдермены объявили мое кладбище обществен-
ным злом и постановили отнять его у меня, тела пе-
ренести в другое место, а там разбить парк. Конечно,
мне должны были возместить стоимость кладбища,
и, с легкостью подкупив оценщиков, я смог бы со-
рвать за него изрядный куш. Но по одной причине,
которая станет ясна позднее, решение олдерменов ма-
ло меня радовало. Все мои протесты против кощун-
ственного нарушения покоя умерших оказались на-
прасными. А между тем это был веский аргумент, так
как в той стране мертвецы служат предметом религи-
озного поклонения. В их честь воздвигаются храмы,
и на государственном обеспечении содержится осо-
бая категория священнослужителей специально для
отправления заупокойных служб, всегда очень трога-
1 То есть нищеты и сиротства (от англ, pauper — нищий и or-
phan — сирота).
162
тельных и торжественных. Ежегодно в течение четы-
рех дней здесь отмечают Праздник Усопших. Люди,
оставив все свои дела, огромной процессией во главе
со священниками проходят по кладбищам, украшая
могилы и вознося молитвы в храмах. В этой стране
существует поверье, что, как бы ни грешил человек
при жизни, скончавшись, он обретет вечное и невыра-
зимое блаженство. Всякое сомнение в этом рассматри-
вают как тяжкое преступление и карают смертью.
Вырыть погребенное тело или отказаться похоронить
умершего считается страшным злодеянием, и для не-
го даже не предусмотрено кары, потому что никто
никогда еще не осмеливался его совершить. Соглас-
но закону, эксгумация трупов производится лишь по
особому разрешению и сопровождается торжествен-
ной церемонией.
Все это как будто говорило в мою пользу, однако
жители города и власти были так твердо убеждены
в пагубном влиянии моего кладбища на их здоровье,
что в конце концов его отобрали у меня, предвари-
тельно определив стоимость. С трудом подавив тай-
ный ужас и получив за кладбище сумму, втрое пре-
вышавшую его истинную цену, я лихорадочно стал
сворачивать свои дела.
Неделю спустя наступил день, назначенный для
торжественного обряда перенесения трупов. Погода
была прекрасная, и все население города и окрестно-
стей собралось, чтобы присутствовать при этой вели-
чественной религиозной церемонии. Весь ритуал вы-
полнялся под руководством священнослужителей в
погребальном облачении. Состоялось искупительное
жертвоприношение в Храмах Усопших, а затем гран-
диозная процессия двинулась к кладбищу. Возглав-
лял процессию сам Великий Мэр в парадной мантии
и с золотой лопатой в руках. За ним следовал хор из
163
ста одетых в белое мужчин и женщин, которые пели
Гимн Почившим. Далее следовало младшее духовен-
ство храмов, городские власти в парадных мундирах,
и каждый из них нес живого поросенка — жертву бо-
гам Почивших. И лишь последние ряды этой длинной
процессии составляло местное население. Горожане
шли с непокрытыми головами, посыпая волосы при-
дорожной пылью в знак смирения. В центре некропо-
ля, перед часовней, стоял Верховный Прелат в пыш-
ном одеянии, а по обе стороны от него выстроились
епископы и другие высшие сановники курии. Все
они смотрели на приближавшуюся толпу с крайней
суровостью. Великий Мэр почтительно остановился
перед священнослужителями, а младшее духовенст-
во, гражданские власти и горожане плотным кольцом
обступили место действия. Великий Мэр, положив
золотую лопату к ногам Высшего Духовного Власти-
теля, молча опустился перед ним на колени.
— Зачем дерзнул ты явиться сюда, о смертный? —
громко и торжественно вопросил Верховный Пре-
лат. — Уж не возымел ты нечестивое намерение при
помощи этого орудия обнажить тайну смерти и нару-
шить покой усопших?
Великий Мэр, не вставая с колен, вытащил из-под
мантии грамоту с весьма внушительными печатями.
— Взгляни, о неизреченный, на слугу твоего, по-
сланного народом, чтобы умолять тебя о милости.
Позволь нам взять на себя заботу о почивших, дабы
они могли покоиться в более подходящей земле, освя-
щением подготовленной к их приему
С этими словами он вручил Прелату постановление
совета олдерменов о перенесении умерших на другое
кладбище. Едва- коснувшись пергаментного свитка,
Верховный Прелат передал его в руки стоявшего ря-
дом Главного Хранителя Кладбищ. Воздев руки к не-
164
бу и несколько смягчив суровое выражение лица, Пре-
лат возгласил:
— Боги согласны!
Священнослужители, выстроившиеся по обе сто-
роны от Прелата, повторили его жест, взгляд и слова.
Великий Мэр поднялся с колен, хор затянул торже-
ственную песню. В этот момент в ворота кладбища
въхала погребальная колесница, запряженная деся-
тью белыми лошадьми с развевавшимися черными
плюмажами. Сквозь расступившуюся толпу колесни-
ца покатила к могиле, выбранной для этого торжест-
венного случая. Здесь был похоронен важный санов-
ник, которого я пользовал от хронической склонности
к лежанию. Великий Мэр золотой лопатой коснулся
могильного холма, вручил ее Верховному Прелату,
а два дюжих могильщика энергично принялись ору-
довать уже железными лопатами.
Тут мне пришлось срочно покинуть и кладбище,
и город. Сведениями о дальнейших событиях я обя-
зан моему блаженной памяти отцу. Родитель сообщил
мне о них в письме, написанном в тюремной камере
ночью, накануне того дня, как он имел непоправимое
несчастье угодить в петлю.
Пока могильщики работали, четыре епископа ста-
ли по углам могилы и в глубокой тишине, нарушае-
мой лишь лязгом лопат, принялись повторять закли-
нания из Ритуала Нарушения Покоя Усопших, умо-
ляя почившего брата простить их. Но почившего брата
там не было и в помине. Напрасно вырыв яму глуби-
ною в две сажени, могильщики прекратили работу.
Священнослужители пришли в явное замешательст-
во, толпа застыла в ужасе. Могила была пуста. В этом
не было никаких сомнений.
После краткого совещания с Верховным Прела-
том Великий Мэр приказал рабочим вскрыть другую
165
могилу. На этот раз решено было повременить с ри-
туалом, пока не обнаружится гроб. Но и здесь не бы-
ло ни гроба, ни мертвеца.
Смятение и ужас воцарились на кладбище. Люди
с воплями метались взад и вперед, стеная и жестику-
лируя. Все кричали разом, не слушая друг друга. Не-
которые помчались за лопатами, мотыгами, кирка-
ми. Другие тащили плотничьи стамески и даже зуби-
ла из мастерской мраморных памятников и с помощью
этих малопригодных орудий принимались раскапы-
вать первые попавшиеся могилы. Иные бросались
ничком на могильные холмики и яростно разгребали
землю голыми руками, напоминая собак, охотящихся
на сурков. Еще до наступления темноты было пере-
рыто почти все кладбище. Каждая могила была ис-
следована до дна, и теперь тысячи людей, превозмо-
гая усталость, ожесточенно рыли землю на тропин-
ках между могилами. Вечером были зажжены факелы,
и при их зловещем свете эти жалкие безумцы, подоб-
но бесовскому легиону, справляющему какой-то не-
честивый обряд, продолжали свой бесплодный труд,
пока не перерыли все кладбище. Но они не нашли ни
одного трупа и даже ни одного гроба.
Объяснялось все это очень просто. Существенную
часть моего дохода составляла продажа трупов мо-
им медицинским коллегам. Никогда прежде они так
обильно не снабжались материалом для своих ученых
исследований, и в благодарность за эти неоценимые
заслуги перед наукой они без числа награждали меня
дипломами, учеными степенями и почетными звани-
ями. Но предложение сильно превышало спрос: при
самом расточительном потреблении трупов они не
могли использовать и половины той продукции, ко-
торую поставляло им мое врачебное искусство. Для
утилизации излишков я основал одно из крупнейших,
166
оборудованных по последнему слову техники мыло-
варенных предприятий в стране. Прекрасные качест-
ва моего туалетного мыла «Гомолин»1 были засвиде-
тельствованы аттестатами святейших теологов, и весь-
ма лестно отозвалась о моем мыле также знаменитая
Блуделина Спатти — самое чистое сопрано нашего
времени.
1888
1 Гомолин — от лат. Ното — человек. — Примеч. перев.
ЧИКАМОГА
Солнечным осенним днем ребенок, покинув свой
бревенчатый дом на лугу, никем не замеченный, за-
брел в лес. Избавившись от надзора, он наслаждался
новым для него чувством свободы, предвкушая не-
ожиданные открытия и приключения. Пробудивший-
ся в ребенке отважный дух его предков тысячелетия-
ми воспитывался на незабываемых подвигах многих
поколений первооткрывателей и покорителей, побеж-
давших в битвах, исход которых решали века, и стро-
ивших на отвоеванных землях города из камня. От
колыбели своей расы победоносно прошли они через
два материка и, переплыв океан, ступили на третий,
оставив и здесь в наследство своим потомкам страсть
к войнам и завоеваниям.
Ребенок этот — мальчик лет шести — был сыном
небогатого плантатора. Отец мальчика в молодые го-
ды был солдатом, сражался с дикарями и пронес знамя
своей родины далеко на юг, в столицу цивилизован-
ной расы. Мирная жизнь плантатора не остудила его
воинственного пыла; вспыхнув однажды, он продол-
жает гореть вечно. Человек этот любил книги о войне
и батальные гравюры, и мальчик почерпнул достаточ-
но сведений, чтобы смастерить себе деревянный меч,
хотя даже наметанный глаз его отца едва ли смог бы
определить, что это за предмет.
Им-то и размахивал он теперь со смелостью, до-
стойной потомка героической расы, и, останавлива-
168
ясь время от времени на залитых солнцем полянках,
играл в войну, несколько утрированно изображая на-
падавших и оборонявшихся воинов, так, как подска-
зало ему это искусство гравера. Окрыленный легкой
победой над невидимым врагом, стремившимся пре-
градить ему путь, он допустил довольно распростра-
ненную стратегическую ошибку и в азарте преследо-
вания углубился далеко в лес, пока не вышел на берег
широкого, но мелководного ручья, чьи быстрые воды
отрезали его от бегущего противника, с непостижи-
мой легкостью перебравшегося через поток. Но это не
смутило бесстрашного победителя. Дух предков, пе-
ресекших океан, неугасимо пылал в его маленькой
груди и не допускал отступления. Отыскав место, где
камешки на дне ручья лежали друг от друга на рас-
стоянии шага, мальчик перескочил по ним на другой
берег и снова напал на арьергард воображаемого про-
тивника, предавая мечу все вокруг.
Теперь, когда битва была выиграна, благоразумие
требовало, чтобы он отступил на исходные позиции.
Но увы! Подобно многим могущественным завоева-
телям и даже самому могущественному из них, он
не мог
...страсть к битве обуздать или понять,
Что, коль Судьбу без меры искушают,
Она и сильных мира покидает1.
Удаляясь от ручья, мальчик вдруг столкнулся еще
с одним, гораздо более грозным врагом. На тропин-
ке, по которой он шел, сидел, вытянувшись струной,
держа на весу передние лапки, кролик с торчавшими
кверху ушами. С криком ужаса ребенок повернул на-
зад и пустился бежать, не разбирая дороги, невнятны-
ми воплями призывая мать, плача, спотыкаясь и боль-
1 Цитата из поэмы Байрона «Паломничество Чайльд Гароль-
да» (1809-1818, опубл. 1812-1818; песнь III, ст. 341-342).
169
но раня нежную кожу в зарослях терновника. Сер-
дечко его бешено колотилось, мальчик задыхался и
совсем ослеп от слез. Он был один, затерянный в гу-
ще леса! Более часа блуждал он среди густых зарос-
лей, а затем, наконец сраженный усталостью, улегся
в ложбинке между двумя валунами в нескольких яр-
дах от ручья и, прижимая к себе игрушечный меч —
теперь уже не оружие, а единственного товарища, —
плача, заснул. Лесные пташки весело щебетали у него
над головой; белки, помахивая пышными хвостами,
вереща, перепрыгивали с дерева на дерево, а откуда-то
издалека доносился странный приглушенный треск,
точно перепела хлопали крыльями, прославляя побе-
ду природы над сыном ее извечных поработителей.
А на маленькой плантации белые и черные люди в
спешке и тревоге обыскивали поля и живые изгоро-
ди, и сердце матери разрывалось от страха за поте-
рявшегося ребенка.
Спустя несколько часов маленький сонливец вско-
чил на ноги. Вечерний холод пронизывал его до костей,
страх перед надвигавшейся тьмой проникал в самое
сердце. Но он отдохнул и больше не плакал. Повину-
ясь слепому инстинкту, побуждавшему его к дейст-
виям, мальчик выбрался из зарослей на более откры-
тое место. Справа от него был ручей, слева — отлогий
склон, покрытый редкими деревьями. Вокруг сгуща-
лись сумерки. Едва заметная призрачная мгла подни-
малась над водой. Она пугала и отталкивала ребенка.
Вместо того чтобы пересечь ручей обратно, мальчик
пошел прочь от него, в самую гущу темневшего леса.
Внезапно он увидел перед собою странный движущий-
ся предмет — не то собаку, не то свинью; что имен-
но — он не знал. А может быть, это был медведь. Маль-
чик видел их на картинках и, не зная за ними ничего
плохого, не прочь был повстречаться с медведем в ле-
су. Но что-то в очертаниях или движениях существа —
быть может, неуклюжесть, с какой оно продвигалось
170
вперед, — подсказало мальчику, что это не медведь,
и детское любопытство его было парализовано стра-
хом. Он замер на месте, но, по мере того как живот-
ное приближалось, мужество возвращалось к ребенку,
так как он увидел, что у этого зверя нет, по крайней
мере, таких страшных длинных ушей, как у кролика.
Возможно, впечатлительный ребенок уловил в не-
уклюжей, переваливающейся поступи животного не-
что знакомое. Не успело оно приблизиться настоль-
ко, чтобы окончательно разрешить сомнения мальчи-
ка, как он увидел, что вслед за ним рядами движутся
другие такие же существа. Они были и справа, и сле-
ва. Вся поляна кишела ими — и все они двигались
к ручью.
Это были люди. Они ползли. Они ползли на ру-
ках, волоча за собою ноги. Они ползли на коленях,
а руки их плетьми висели вдоль тела. Они пытались
подняться, но тут же, как подкошенные, падали нич-
ком на землю. Они вели себя крайне неестественно,
каждый по-своему, если не считать того, что все они
шаг за шагом продвигались в одном и том же направ-
лении. В одиночку, парами, небольшими группами
возникали они из мрака; время от времени некоторые
из них застывали в неподвижности, между тем как
другие медленно проползали мимо них. Затем отстав-
шие возобновляли движение. Они появлялись дю-
жинами, сотнями, распространялись вокруг, насколь-
ко их можно было различить в сгустившейся тьме.
Конца им не было видно, черный лес позади них ка-
зался неистощимым. Чудилось, будто сама земля ше-
велится, медленно сползая к ручью. Порой кто-нибудь
из тех, кто останавливался, больше не трогался с мес-
та и продолжал лежать не шевелясь. Он был мертв.
Иные, остановившись, начинали странно жестикули-
ровать — поднимали и опускали руки, сжимали ими
голову, воздевали кверху ладони, — это было похоже
на общую молитву.
171
Ребенок замечал не все из того, что бросилось бы
в глаза наблюдателю постарше. Он видел лишь, что
это взрослые люди, которые почему-то ползают, точ-
но младенцы. Но раз они люди, то и пугаться их не-
чего, хотя некоторые из них и одеты как-то странно.
Мальчик безбоязненно двигался среди них, переходя
от одного к другому, с детским любопытством загля-
дывая им в лица, необычайно бледные и покрытые
красными пятнами и полосами. Что-то в этих лицах —
быть может, в сочетании с причудливыми позами и
движениями людей — напомнило ему о размалеван-
ном клоуне, которого он видел прошлым летом в цир-
ке, и мальчик расхохотался. А они все ползли и полз-
ли вперед, эти изувеченные, истекавшие кровью лю-
ди, столь же мало, как и ребенок, сознавая трагическое
несоответствие между его веселым смехом и их ужа-
сающей серьезностью. Для мальчика это было всего
лишь забавное зрелище. Ребенок видел, как дома, на
плантации, негры ползали на четвереньках, чтобы
позабавить его, и не раз ездил на них верхом, играя
в лошадки. И теперь мальчик подкрался сзади к одно-
му из ползущих людей и мигом вскочил к нему на
спину. Человек припал грудью к земле, а затем, собрав-
шись с силами, приподнялся и, точно необъезженный
жеребенок, яростно сбросил мальчика на землю. Он
обратил к ребенку лицо, на котором недоставало ниж-
ней челюсти, — от верхних зубов до горла зияла огром-
ная красная рана, окаймленная по краям клочьями
мяса и раздробленными костями. Неестественно вы-
ступавший вперед нос, отсутствие подбородка и го-
рящие глаза придавали ему сходство с какой-то хищ-
ной птицей, грудь и горло которой были окрашены
кровью растерзанной ею жертвы. Человек встал на ко-
лени, мальчик вскочил на ноги. Человек погрозил ему
кулаком, и ребенок, которого наконец одолел страх,
отбежал в сторону и спрятался за ствол ближайшего
дерева. Теперь ему было далеко не так весело. Мрач-
172
ная толпа, точно в зловещей пантомиме, медленно и
мучительно ползла вниз, похожая на рой огромных
черных жуков. Не слышно было ни шороха, ни еди-
ного звука — стояла глубокая, всепоглощающая ти-
шина.
Несмотря на приближавшуюся ночь, в призрач-
ном лесу вдруг стало светлеть. За грядой деревьев по
ту сторону ручья заполыхало странное красное заре-
во, на фоне которого черной кружевной вязью выде-
лялись стволы и ветви. Отблеск этого зарева падал на
фигуры ползущих людей, и чудовищные тени иска-
женно повторяли их движения на освещенной траве.
Свет озарял бледные лица, окрашивая их легким ру-
мянцем и еще резче подчеркивая красные пятна, ко-
торыми многие из них были покрыты. Он играл на
пуговицах и металлических пряжках одежды. Ин-
стинктивно ребенок повернул к этому ослепительно-
му зареву и двинулся ему навстречу вниз по склону
вместе со своими ужасными спутниками. В несколь-
ко минут мальчик обогнал переднего — что было не
такой уж большой заслугой, если принять во внима-
ние его преимущество перед ползущими людьми, —
и, сжав в руке деревянный меч, торжественно возгла-
вил шествие, приноравливая свой шаг к темпу тех, кто
двигался вслед за ним. Время от времени он огляды-
вался назад, как бы желая убедиться, что его войско
не отстает. Без сомнения, никогда еще подобный пред-
водитель не возглавлял подобного похода.
На поляне, которая становилась все уже, по мере
того как страшное шествие приближалось к ручью,
там и сям разбросаны были различные предметы, не
вызывавшие никаких ассоциаций в уме маленького
полководца. Шерстяное одеяло, плотно сложенное и
скатанное, со связанными ремешком концами; там —
тяжелый ранец; тут — сломанный мушкет — короче
говоря, вещи, которые обычно оставляет на своем пу-
ти отступающая армия, «следы» людей, убегающих
173
от преследования. У самого ручья болотистый низкий
берег был истоптан множеством ног и копыт, и земля
здесь превратилась в жидкую грязь. Более опытный
наблюдатель заметил бы, что следы ведут в двух на-
правлениях. Берег ручья пересекали дважды — при
атаке и при отступлении. Несколько часов назад эти
несчастные, израненные люди вместе со своими более
удачливыми товарищами, которые теперь были дале-
ко отсюда, тысячами наводнили лес. Наступавшие ба-
тальоны, разбившись на группы и перестроившись
в ряды, прошли по обе стороны от спавшего мальчи-
ка, едва не наступив на него. Бряцание оружия и то-
пот ног не разбудили его. Всего в нескольких метрах
от того места, где он лежал, разыгралось сражение.
Но ни ружейных выстрелов, ни пушечной пальбы не
слышал ребенок, и «шум битвы, громкие голоса вож-
дей и крик»1 до него не доносились. Все это время он
спал, быть может лишь немного крепче сжимая свой
маленький деревянный меч из бессознательной соли-
дарности с окружавшей его боевой обстановкой, но
столь же мало подозревая о величии разыгравшейся
битвы, как и те мертвецы, что пали во славу ее.
Зарево за грядой леса, по ту сторону ручья, под-
нимавшееся над пеленой дыма, теперь освещало всю
окрестность. Извилистую полосу тумана оно превра-
тило в золотистый пар. На воде мерцали красные от-
блески, и красными были камни, выступавшие из ру-
чья. Но на камнях была кровь; легко раненные запятна-
ли их, переходя на другой берег. Мальчик нетерпеливо
перебежал по ним через ручей — он шел навстречу
зареву. Остановившись на противоположном берегу,
мальчик обернулся, чтобы взглянуть на остальных
участников похода. Шествие приближалось к ручью.
Менее ослабевшие уже подползли к самой воде и по-
грузили лица в поток. Трое или четверо из них лежа-
1 Иов. 39: 25.
174
ли без движения, головы их были скрыты под водой.
При виде этого глаза ребенка изумленно расширились.
Даже его доверчивое воображение не могло постиг-
нуть столь удивительной живучести. Утолив жажду,
эти люди не в силах были ни отползти от воды, ни
поднять кверху головы. Они захлебнулись. Позади
них на лесных полянках маленький полководец уви-
дел все такое же множество бесформенных фигур,
составлявших его мрачное войско. Однако двигались
теперь далеко не все. Он ободряюще помахал им па-
намкой и с улыбкой указал мечом на путеводный ог-
ненный столб этого своеобразного Исхода1.
Уверившись в преданности своей армии, мальчик
вошел в полосу леса, без труда миновал ее при крас-
ном свете пламени, перелез через изгородь, перебежал
луг, то и дело поворачиваясь, словно играя со своей
послушной тенью, и наконец приблизился к развали-
нам горящего дома. Повсюду безлюдье! Несмотря на
яркий свет, вокруг не видно ни одного живого суще-
ства. Но мальчика это не заботило. Зрелище радова-
ло его, и он, ликуя, пританцовывал, подражая пляшу-
щим языкам пламени. Он стал бегать вокруг, пытаясь
собрать топливо для костра, но все, что он находил,
оказывалось слишком тяжелым, чтобы бросить это
в огонь издалека. А жар костра не позволял подойти
к нему на близкое расстояние. Отчаявшись, мальчик
швырнул в костер свой меч — сложил оружие перед
превосходящими силами природы. Его военная карь-
ера была окончена.
Когда мальчик повернулся в другую сторону,
взгляд его упал на несколько надворных построек,
которые были странно знакомы ему, точно он видел
их когда-то во сне. Он застыл на месте, с удивлением
1 Аллюзия на библейскую легенду об Исходе евреев из Египта,
когда огненный столб освещал им путь по ночам (Исх. 13:20-22). —
Примеч. перев.
175
разглядывая их, как вдруг плантация и окружающий
лес завертелись у него перед глазами. Что-то сдви-
нулось в его ребячьем мирке, и окрестность предста-
ла перед ним под новым углом зрения. В горевшем
строении он узнал собственный дом!
Какое-то мгновение ребенок стоял неподвижно,
ошеломленный этим открытием, а затем, спотыкаясь,
побежал вокруг развалин. По другую сторону дома,
озаряемое пламенем пожара, лежало тело мертвой
женщины. Бледное лицо было запрокинуто кверху,
в пальцах разметавшихся рук зажата вырванная с кор-
нем трава, платье разорвано, в спутанных черных во-
лосах запеклись сгустки крови. Большая часть лба бы-
ла снесена, из рваной раны над виском вывалились
мозги — пенистая серая масса, покрытая гроздьями
темно-красных пузырьков.
Это была работа снаряда!
Ребенок задвигал руками, делая отчаянные, беспо-
мощные жесты. Из горла его один за другим вырва-
лись бессвязные, непередаваемые звуки, нечто сред-
нее между лопотаньем обезьяны и кулдыканьем ин-
дюка, — жуткие, нечеловеческие, дикие звуки, язык
самого дьявола. Ребенок был глухонемой.
Затем он застыл на месте, глядя на труп. Губы у не-
го дрожали.
1889
ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ
На двадцатой миле дороги из Манчестера в Бун-
вилл, в восточной части штата Кентукки, стоял
в 1862 году деревянный плантаторский дом, побога-
че видом, чем большинство зданий в этих краях. На
следующий год дом сгорел — возможно, не без помо-
щи солдат, отставших от колонны генерала Джорджа
У. Моргана, когда генерал Керби Смит гнал его от
Камберлендского ущелья до самой реки Огайо. Перед
пожаром дом простоял пустым четыре или пять лет.
Поля вокруг него поросли ежевикой, изгороди рух-
нули, даже хижины немногочисленных негров и про-
чие хозяйственные постройки, запущенные и разграб-
ленные, пришли в упадок; для окрестных негров и
бедняков-белых и само здание, и заборы оказались
богатейшим источником топлива, которым они поль-
зовались преспокойно, открыто, средь бела дня. Толь-
ко средь бела дня. С наступлением темноты ни один
человек, кроме проезжавших мимо путников, не при-
ближался к этому месту.
Строение, о котором я веду речь, было известно
как «дом с привидениями». Там обитали злые духи,
видимые, слышимые и досаждавшие людям, — в этом
местные жители сомневались не более, чем в том, что
им внушал по воскресеньям странствующий пропо-
ведник. Узнать мнение владельца дома на сей счет не
представлялось возможным: он сам и его семья од-
177
нажды ночью исчезли бесследно. Они оставили все:
утварь, одежду, провизию, лошадей в конюшне, ко-
ров на пастбище, негров в надворных постройках —
все было на своем месте, ничего не пропало, кроме
мужчины, женщины, трех девушек, мальчика и мла-
денца! Удивительно ли, что усадьба, где семь человек
вдруг как в воду канули, казалась подозрительной.
Июньским вечером 1859 года два жителя Франк-
форта, полковник Дж. С. Макардль, адвокат, и судья
Майрон Вей из местного ополчения, следовали из
Бунвилла в Манчестер. Дело, по которому они ехали,
не терпело отлагательств, и они гнали вперед, несмо-
тря на сгущавшиеся сумерки и глухие раскаты при-
ближавшейся грозы, которая и разразилась над их
головами как раз в тот момент, когда они очутились
у «дома с привидениями». Вспышки молний следо-
вали одна за другой, путники без труда обнаружили
ворота и подъехали к навесу, где распрягли и поста-
вили лошадей. Затем под проливным дождем добе-
жали до дома и принялись стучаться в двери, но не
получили ответа. Решив, что их не слышат из-за не-
прерывного грома, они толкнулись в одну из дверей,
и она подалась. Без дальнейших церемоний они во-
шли, а дверь за собой закрыли. И оказались в темно-
те и в полной тишине. Ни сквозь окна, ни сквозь ще-
ли не было видно вспышек молнии, не доносился шум
непогоды. Словно оба вдруг ослепли и оглохли, а Ма-
кардль впоследствии признавался, что, переступив
порог, на секунду подумал, что убит ударом молнии.
Продолжение истории с таким же успехом может
быть изложено его собственными словами, как они
были опубликованы во франкфортском «Правоведе»
6 августа 1876 года:
«Когда я, ошеломленный внезапной тишиной, не-
сколько пришел в себя, моим первым побуждением
178
было снова отворить дверь, которую я только что за-
крыл и круглую ручку которой еще не успел выпус-
тить. Мне хотелось, опять очутившись под ливнем,
проверить, не лишился ли я вправду зрения и слуха?
Я повернул ручку, открыл дверь. Она вела в другую
комнату!
Комната была залита шедшим неизвестно откуда
зеленоватым светом, позволявшим разглядеть все,
хотя и не очень отчетливо. Я сказал „все“, но в поме-
щении с голыми каменными стенами не было ничего,
кроме мертвых человеческих тел. Числом не то восемь,
не то десять — разумеется, я не считал, — обоего пола
и различного возраста, вернее, размера, начиная с мла-
денца. Все они были распростерты на полу, кроме од-
ного — трупа молодой, насколько я мог судить, жен-
щины, которая сидела в углу, прислонясь к стене. Дру-
гая женщина, постарше, держала на руках младенца.
Поперек ног бородатого мужчины лицом вниз лежал
подросток. Один или два трупа были почти обнаже-
ны, а рука молодой девушки сжимала край разодран-
ной на груди рубашки. Трупы подверглись в той или
иной мере разложению, лица и тела ссохлись. Иные
почти превратились в скелеты.
Я стоял, застыв от ужаса при виде этого чудовищ-
ного зрелища и ощущая в ладони круглую дверную
ручку; внимание мое почему-то сосредоточилось на
мелочах и деталях. Вероятно, разум, подчиняясь ин-
стинкту самосохранения, искал в них разрядку от
убийственного напряжения. Среди прочего я заме-
тил, что дверь, которую я держу открытой, сделана из
склепанных тяжелых стальных плит. На скошенном
торце ее, на равном расстоянии один от другого и от
верха и низа, торчали три мощных стержня. Я повер-
нул ручку — и они убрались внутрь двери; отпустил —
и они выдвинулись снова. Это был пружинный за-
мок. Внутренняя сторона двери представляла собою
179
гладкую металлическую поверхность — ни выступа,
ни ручки.
Я стоял и разглядывал все это с интересом и вни-
манием, которые сейчас, когда я вспоминаю, кажутся
мне удивительными, как вдруг судья Вей, о котором
я, потрясенный и растерянный, совсем было поза-
был, оттолкнул меня и вступил в комнату.
— Бога ради, — воскликнул я, — не ходите туда!
Уйдем из этого жуткого места!
Он оставил без внимания мой возглас и с бесстра-
шием истинного южанина быстро прошел в центр
комнаты и, опустившись на колени над одним из тру-
пов, мягко приподнял почерневшую и ссохшуюся го-
лову. Распространилось сильнейшее зловоние. Созна-
ние мое помутилось, пол ушел из-под ног; я ощутил,
что падаю, и, чтобы устоять, схватился за дверь, а она,
щелкнув, захлопнулась!
Больше не помню ничего: шесть недель спустя
я очнулся в больнице в Манчестере, куда меня доста-
вили на следующий день проезжавшие мимо люди.
Все это время я провалялся в горячке, сопровождав-
шейся бредом. Меня обнаружили лежавшим на доро-
ге в нескольких милях от усадьбы, но как я выбрался
из дома и попал туда, не знаю. Как только я пришел
в себя, или как только доктора позволили мне гово-
рить, я спросил о судьбе судьи Вея. Мне сообщили
(теперь-то я знаю, чтобы успокоить меня), что он до-
ма и вполне здоров.
Никто не верил ни одному моему слову, и можно
ли этому удивляться? И можно ли вообразить себе
мое горе, когда, вернувшись через два месяца домой,
я узнал, что о судье Вее с той ночи никто ничего не
слышал? Вот тогда я пожалел, что в первые же дни по
выздоровлении гордость помешала мне снова и снова
повторять эту невероятную историю и настаивать на
ее правдивости.
180
То, что произошло потом: как осматривали дом
и не обнаружили комнаты, соответствовавшей моему
описанию; как меня пытались объявить душевноболь-
ным, но я одержал победу над недоброжелателями, —
все это уже известно читателям „Правоведа". Даже
сейчас, спустя годы, я уверен, что раскопки, на кото-
рые у меня нет ни законного права, ни достаточных
средств, могли бы раскрыть тайну исчезновения мо-
его бедного друга и, возможно, прежних обитателей
и владельцев опустевшего и теперь уже сгоревшего
дома. Я по-прежнему не отказался от мысли пред-
принять такой розыск и крайне огорчен тем, что мне
препятствуют в этом незаслуженная враждебность и
безосновательное недоверие родных и близких по-
койного».
Полковник Макардль скончался во Франкфорте
13 декабря 1879 года.
1889
СООТВЕТСТВУЮЩАЯ ОБСТАНОВКА
Ночью
Однажды летней ночью по вьючной тропе, проло-
женной в густом и темном лесу, шел мальчик, сын
фермера, жившего милях в десяти от Цинциннати. Он
весь день плутал в поисках отбившейся от стада ко-
ровы, и ночь застигла его довольно далеко от фермы,
в местности, ему незнакомой. Но он был не робкого
десятка и, определив по звездам направление, в кото-
ром лежал путь к дому, решительно углубился в лес-
ную чащу. Вскоре он вышел на тропу, убедился, что
она ведет куда нужно, и пошел по ней.
Ночь была ясная, но в лесу стояла кромешная
тьма. Мальчик шагал почти вслепую, ощупью находя
дорогу. Впрочем, сбиться с тропинки было бы мудре-
но: по обе стороны тянулись густые, непроницаемые
заросли кустарника. Он уже прошел милю или около
того, как вдруг, к его удивлению, слева, сквозь густую
листву, мелькнул слабый мерцающий свет. Ему стало
страшно, и сердце у него так застучало, что можно
было расслышать удары.
— Где-то здесь должен быть дом старого Брида, —
сказал он себе. — Вероятно, эта тропинка — продол-
жение той, что ведет к нему с нашей стороны. Но от-
куда же там свет? Брр... Странное дело.
Тем не менее он продолжал свой путь. Минуту
спустя лес кончился, и впереди открылась небольшая
поляна, почти сплошь поросшая кустами ежевики.
182
Кое-где торчали столбы полусгнившей изгороди. В не-
скольких ярдах от тропинки, посреди поляны, стоял
дом, и из незастекленного окна падала полоса света.
Когда-то это было окно как окно, но и стекло, и дере-
вянный переплет давно разлетелись вдребезги под
ударами камней, которые швыряли озорники-маль-
чишки, чтобы доказать свою храбрость и свое презре-
ние к сверхъестественному, — за домом Брида издав-
на укрепилась дурная слава; говорили, что там нечи-
сто. Возможно, это была напраслина; но даже самый
отъявленный скептик не стал бы отрицать, что дом
пуст и заброшен; а по деревенским понятиям, где нет
людей, там непременно водятся духи.
Глядя на неяркий, таинственный свет, мерцавший
в разбитом окне, мальчик с ужасом вспомнил, что и
он был причастен к разрушению. Его охватило раская-
ние, запоздалое и бесполезное, а потому особенно глу-
бокое. Ему уже чудилось, что вот-вот набросятся на
него бесплотные жители потустороннего мира, кото-
рых он оскорбил, нарушив их покой и целость их при-
юта. И все же упрямый мальчишка не отступил, хоть
и дрожал всем телом. В его жилах текла здоровая
кровь, горячая кровь фронтирсменов1. Всего два по-
коления отделяли его от покорителей индейских пле-
мен. Он снова двинулся вперед.
Проходя мимо дома, он глянул на пустой прямо-
угольник окна, и тут его взгляду представилось стран-
ное и страшное зрелище: посреди комнаты, за столом,
на котором лежали разрозненные листки бумаги, си-
дел человек. Он облокотился на стол, подперев рука-
ми непокрытую голову. Пальцы обеих рук глубоко за-
рылись в волосы. В свете единственной свечи, стояв-
шей на краю стола, лицо казалось мертвенно-бледным.
Пламя освещало его с одной стороны, другая остава-
лась в тени. Глаза были устремлены в пространство,
1 Фронтирсмен — житель фронтира (см. примеч. на с. 268).
183
и более зрелый и хладнокровный наблюдатель уловил
бы в их взгляде оттенок тревоги, но мальчику они по-
казались лишенными всякого выражения. Он не со-
мневался, что перед ним мертвец.
Несмотря на весь ужас этой мысли, в ней было
что-то притягательное. Мальчик медлил, стараясь хо-
рошенько разглядеть всю картину. Он похолодел, дро-
жал, у него подкашивались ноги; он чувствовал, как
кровь отхлынула от его лица. Но тем не менее он стис-
нул зубы и решительно шагнул к дому. Он не думал
о том, что делает, — это была лишь смелость отчаяния.
Он приблизил к окну свое побелевшее лицо и загля-
нул в комнату.
В ту же минуту зловещий пронзительный вопль
прорезал тишину ночи — крик совы. Человек вско-
чил на ноги, стол опрокинулся, свеча погасла. Маль-
чик бросился бежать.
Накануне
— А, Колстон, добрый день. Как кстати! Вы не раз
говорили, что я лишь из вежливости хвалю ваши со-
чинения, и вот вы меня застаете погруженным, ушед-
шим с головой в последний ваш рассказ в «Вестни-
ке». Только ваше неожиданное прикосновение к мо-
ему плечу и могло вернуть меня к действительности.
— Это доказательство убедительнее, чем вы дума-
ете, — ответил тот, к кому обращались. — Вам так не
терпится прочесть мой рассказ, что вы готовы отка-
заться от эгоистических соображений и пожертвовать
истинным удовольствием, которое он мог бы вам до-
ставить.
— Не понимаю, что вы хотите сказать, — возразил
его собеседник, складывая газету и пряча ее в кар-
ман. — Странный народ вы, писатели. Скажите мне
толком, в чем моя вина или упущение? Разве удоволь-
184
ствие, которое мне доставляет или мог бы доставить
ваш рассказ, зависит от меня?
— В значительной мере — да. Позвольте вас спро-
сить, могли бы вы со вкусом позавтракать в этом
трамвае? Предположим, фонограф настолько усовер-
шенствован, что может воспроизвести целую оперу —
солистов, хор, оркестр и все прочее; но много ли удо-
вольствия вы бы получили, заведя его у себя в конто-
ре, в рабочие часы? Радуют ли вас звуки серенады
Шуберта, когда итальянец-скрипач ни свет ни заря
пиликает под вашими окнами? Неужели вы всегда
одинаково заряжены восторгом? Неужели любое на-
строение у вас всегда наготове и может быть вызвано
по заказу? Позвольте напомнить вам, сэр, что тот рас-
сказ, который вы оказали мне честь прочитать, желая
рассеять трамвайную скуку, принадлежит к числу
рассказов о привидениях.
— Что же из этого?
— Как — что? Разве читатель, кроме прав, не име-
ет еще и обязанностей? Вы заплатили за эту газету
пять центов. Она ваша. Вы вольны читать ее, когда и
где вам угодно. Большая часть того, что в ней напеча-
тано, воспринимается независимо от времени, места
и настроения читателя; есть даже такой материал, ко-
торый нужно читать немедленно, пока он не выдохся.
Но мой рассказ совсем иного рода. Это не «послед-
ние новости» из царства теней, имеющие своей целью
держать вас в курсе текущих событий потусторонне-
го мира. Рассказ может подождать, когда у вас най-
дется досуг, чтобы привести себя в настроение, соот-
ветствующее его духу, а я позволю себе утверждать,
что в трамвае вам это не удастся, даже если вы един-
ственный пассажир. Тут требуется иное одиночест-
во. У автора есть свои права, и читатель обязан ува-
жать их.
— Например?
185
— Право на безраздельное внимание читателя.
Отказывать писателю в этом просто безнравственно.
Делить свое внимание между ним и грохотом трам-
вая, движущейся панорамой уличной толпы, домов,
тротуаров — тысячей вещей, из которых складывает-
ся наше повседневное окружение, — значит совершать
величайшую несправедливость. Да что несправедли-
вость — подлость!
Говоривший вскочил на ноги и теперь стоял, дер-
жась за ремень. Его собеседник глядел на него в край-
нем изумлении, недоумевая, как столь ничтожная
обида могла вызвать такую гневную речь. Он видел,
что лицо его друга бледнее обычного, а глаза горят,
как раскаленные уголья.
— Вы знаете, что я хочу сказать, Марч, — продол-
жал писатель запальчивой скороговоркой. — Вы это
отлично знаете. В подзаголовке рассказа, напечатан-
ного в сегодняшнем номере «Вестника», черным по
белому значится: «Рассказ с привидениями». Смысл
этого подзаголовка достаточно ясен. Каждый поря-
дочный читатель поймет это как указание на извест-
ного рода условия, при которых он должен прочесть
эту вещь.
Тот, кого назвали Марчем, чуть поморщился, за-
тем улыбнулся и спросил:
— Что же это за условия? Я ведь, вы знаете, про-
стой коммерсант и не привык разбираться в подоб-
ных вещах. Где, когда и как нужно читать ваш рас-
сказ?
— Ночью, в одиночестве, при сальной свече. Есть
ряд чувств, которые автор без особого труда может
вызвать у читателя, — например, сострадание, весе-
лье. Я берусь почти в любой обстановке заставить вас
плакать или хохотать. Но для того чтобы рассказ, по-
добный этому, произвел на вас должное впечатление,
нужно внушить вам страх или по меньшей мере ощу-
щение сверхъестественного, а это уже не так просто.
186
Я вправе рассчитывать, что, если вы вообще хотите
читать мои сочинения, вы пойдете мне навстречу и
постараетесь облегчить доступ тем чувствам, которые
я стремлюсь вам внушить.
Тем временем трамвай прибыл на конечную стан-
цию и остановился. Это был его первый дневной рейс,
и никто не мешал разговору двух ранних пассажи-
ров. Улицы были еще тихи и пустынны; гребни крыш
едва позолотило вставшее солнце. Друзья вышли из
вагона и зашагали по тротуару; на ходу Марч испы-
тующе поглядывал на своего спутника, которому, как
это часто бывает с незаурядно одаренными литерато-
рами, молва приписывала разные гибельные пороки.
Для мелких душонок — это способ отомстить выдаю-
щейся личности за ее превосходство. Мистер Колстон
слыл писателем большого таланта. Есть люди, кото-
рые в простоте своей считают талант особой формой
ненормальности. Известно было, что Колстон не пьет
спиртного, но говорили, будто он курит опиум. В это
утро было в нем нечто такое — странный блеск глаз,
необычная бледность, многословие и быстрота ре-
чи, — что вдруг заставило мистера Марча поверить
этим слухам. Однако, хоть он и видел болезненное
возбуждение писателя, он был не столь бескорыстен,
чтобы отказаться от разговора, который находил за-
нимательным.
— Итак, вы хотите сказать, — начал он, — что,
если я не поленюсь последовать вашим указаниям
и все перечисленные условия — одиночество, ночь,
сальная свеча — будут соблюдены, вам удастся са-
мым страшным из ваших рассказов внушить мне не-
приятное ощущение сверхъестественного, как вы это
называете? Я стану пугаться каждого шороха, у меня
участится пульс, по спине забегают ледяные мураш-
ки, а волосы встанут дыбом?
Колстон внезапно обернулся и, не останавлива-
ясь, пристально поглядел ему в глаза.
187
— Нет, вы не осмелитесь, у вас не хватит мужест-
ва, — сказал он, подчеркнув свои слова презритель-
ным жестом. — Вы храбры, когда читаете мои произ-
ведения в вагоне трамвая, но в заброшенном доме —
один, среди леса, ночью! Да у меня в кармане лежит
рукопись, которая способна убить вас.
Марч рассердился. Он считал себя человеком му-
жественным, и эти слова задели его.
— Если у вас есть на примете подходящее мес-
то, — сказал он, — отправимся туда сегодня же вече-
ром; вы дадите мне вашу рукопись и свечу и оставите
меня одного. Когда пройдет столько времени, сколько
нужно, чтобы прочесть рассказ, вы вернетесь за мной,
и я перескажу вам его содержание — и дам вам хоро-
шую взбучку.
Вот как случилось, что мальчик с фермы, загля-
нув ночью в разбитое окно дома Брида, увидел чело-
века, сидевшего за столом перед огарком свечи.
Назавтра
На следующий день, когда солнце уже клонилось
к западу, лесной дорогой шли трое мужчин и маль-
чик. Они приближались к дому Брида с той стороны,
куда мальчик убежал минувшей ночью. Мужчины
были, по-видимому, в самом веселом расположении
духа; громко разговаривали, смеялись и то и дело под-
шучивали над мальчиком, добродушно высмеивая его
ночное приключение, в которое, очевидно, не склон-
ны были верить. Мальчик невозмутимо слушал эти
насмешки, не пытаясь возражать. У него был трезвый
взгляд на вещи, и он понимал, что человек, утверж-
дающий, будто он видел, как мертвец поднялся на но-
ги и задул свечу, не может считаться надежным сви-
детелем.
188
Подойдя к дому и убедившись, что дверь не запер-
та, пришедшие не мешкая толкнули ее и очутились
в коридоре, куда выходили две другие двери — одна
слева, другая справа. Они вошли в комнату, располо-
женную слева, ту самую, где было разбито окно. Там
на полу лежал труп.
Он лежал на боку, подогнув под себя руку, щекой
касаясь пола. Глаза были широко раскрыты; не очень
приятно было встретить их застывший взгляд. Че-
люсть отвисла, у самого рта застыла натекшая лужи-
ца слюны. Опрокинутый стол, огарок свечи, стул и
несколько исписанных листков бумаги — вот все, что
еще находилось в комнате. Мужчины осмотрели те-
ло, по очереди дотронувшись до лица. Мальчик с ви-
дом собственника стоял в головах. Никогда еще он не
испытывал такой гордости. Один из мужчин назвал
его молодцом, и другие сочувственными кивками под-
твердили это мнение. Это Скептицизм винился перед
Реальностью. Затем один из мужчин подобрал с пола
листки рукописи и подошел к окну, потому что в ком-
нате сгущались уже вечерние тени. Послышался где-
то протяжный крик козодоя, огромный жук, гудя, про-
несся мимо окна и затих в отдалении. Державший
рукопись начал читать.
Рукопись
«Прежде чем поступить согласно принятому ре-
шению — правильно оно или нет — и предстать перед
судом Творца моего, я, Джеймс Р. Колстон, считаю
своим долгом журналиста сделать нижеследующее за-
явление. Мое имя, насколько я знаю, пользуется до-
вольно широкой известностью как имя автора траги-
ческих повестей; но даже самому мрачному вообра-
жению недоступна та трагическая повесть, которую
189
представляет собой история моей собственной жиз-
ни. Не о внешней стороне речь; жизнь моя была бед-
на делами и событиями. Но духовный мой путь отя-
гощен преступлениями и убийствами. Не стану пере-
сказывать их здесь — некоторые уже описаны, и о них
можно будет прочесть в другом месте. Цель этих
строк — объяснить всем, кому это может быть инте-
ресно, что я лишаю себя жизни сам, по собственной
воле. Я умру ровно в полночь пятнадцатого июля —
дата для меня знаменательная, ибо в этот именно день
и час Чарльз Брид, мой друг, навсегда и навеки, ис-
полняя данную мне клятву, вступил на тот самый путь,
на который верность нашему обету призывает теперь
и меня. Он покончил с собой в своем домике в Коп-
тонском лесу. Вердикт присяжных гласил, как обыч-
но: „временное помешательство". Если бы я давал по-
казания на следствии, если б я рассказал все, что
знаю, сумасшедшим сочли бы меня».
Здесь читавший сделал паузу, видимо для сокра-
щения пробежав несколько строк одними глазами.
Затем он снова стал читать вслух:
— «Мне остается еще неделя жизни, чтобы при-
вести в порядок свои земные дела и приготовиться
к великой перемене. Этого достаточно, так как дел
у меня немного, и вот уже четыре года, как смерть
стала для меня непреложным долгом.
Эту рукопись я буду носить при себе; обнаружив-
шего ее на моем трупе прошу передать ее следователю.
Джеймс Р. Колстон
Р. S. Уиллард Марч, сегодня, в роковой день пят-
надцатого июля, я передаю вам эту рукопись, с тем
чтобы вы вскрыли ее и прочли при оговоренных усло-
виях, в назначенном мною месте. Я отказываюсь от
первоначального намерения хранить ее при себе в объ-
яснение причин моей смерти, что не так уж сущест-
венно. Пусть она послужит объяснением вашей. По
190
условию я должен приити к вам среди ночи и удосто-
вериться, действительно ли вы прочитали рукопись.
Вы достаточно меня знаете, чтобы не сомневаться, что
я сдержу слово. Но, друг мой, это будет после полу-
ночи, Да помилует Господь наши души!
Дж. Р. К.»
Кто-то поднял и зажег свечу раньше, чем читав-
ший дошел до конца рукописи. Покончив с чтением,
последний спокойно поднес бумагу к пламени и, не-
смотря на протесты остальных, держал ее, пока она
не сгорела дотла. Тот, кто это сделал и невозмутимо
выслушал затем строгий выговор следователя, прихо-
дился зятем покойному Чарльзу Бриду. Следствию
так и не удалось добиться от него связного рассказа
о содержании документа.
Заметка из «Таймс»
«Вчера по определению судебно-медицинской экс-
пертизы помещен в лечебницу для душевнобольных
мистер Джеймс Р. Колстон, популярный в известных
кругах писатель, сотрудник „Вестника".
Мистер Колстон был взят под стражу вечером
пятнадцатого числа сего месяца по настоянию одного
из его соседей, который заметил, что он ведет себя
в высшей степени подозрительно — расстегивает во-
рот, точит бритву, пробуя остроту лезвия у себя на
руке и т. д. По прибытии полицейских властей не-
счастный всячески пытался сопротивляться и впо-
следствии также продолжал буйствовать, что вызва-
ло необходимость надеть на него смирительную ру-
башку. Прочие сотрудники этой уважаемой газеты
пока находятся на свободе».
1889
СРАЖЕНИЕ В УЩЕЛЬЕ КОУЛТЕРА
— Как вы думаете, полковник, захочет ли ваш
храбрый Коултер поставить здесь одну из своих пу-
шек? — спросил генерал.
Он, по-видимому, говорил это не вполне серьезно;
ясно было, что ни один артиллерист, пусть даже са-
мый храбрый, не захотел бы поставить в этом месте
свою пушку Полковник решил, что в словах команди-
ра дивизии заключен, по всей вероятности, добродуш-
ный намек на их недавний разговор, в котором уж
слишком превозносилась храбрость капитана Коул-
тера.
— Генерал, — с горячностью ответил полковник, —
Коултер готов поставить свою пушку где угодно, хо-
тя бы даже под носом у этой публики. — И он указал
в сторону неприятеля.
— Это самое подходящее место, — заметил гене-
рал. Стало быть, он вовсе не шутил.
Место это представляло собою впадину, ущелье
в остроконечном горном хребте. Здесь проходила до-
рога. Извилистая крутая тропа пробиралась вверх
к перевалу через редкий лесок, а оттуда уже более по-
логий спуск вел прямо в расположение противника.
На две мили вправо и влево от ущелья, укрываясь за
горной цепью, лепилась к отвесным склонам пехота
северян, точно придавленная к ним воздушной стру-
ей. Но сюда артиллерия не могла добраться. Единст-
192
венным местом для огневой позиции оставалось дно
ущелья, однако оно было настолько узким, что его по-
чти все целиком занимало полотно дороги. Этот учас-
ток находился под контролем двух батарей южан, рас-
положенных чуть пониже, за ручьем, в полумиле от
горного хребта. Все их орудия, за исключением одно-
го, укрывали деревья фруктового сада. Одна пушка —
и это казалось дерзким вызовом — стояла перед до-
вольно величественным особняком, домом плантатора.
Выставленное напоказ орудие находилось в относи-
тельной безопасности, но только потому, что пехоте
федеральной армии было запрещено стрелять. В этот
чудесный летний день ущелье Коултера, как его по-
том назвали, отнюдь не являлось той позицией, на
которой артиллерист «захотел бы поставить свою
пушку».
Несколько убитых лошадей валялось на дороге;
несколько убитых солдат были уложены рядом на
обочине и чуть подальше, у подножия горы. Один из
убитых был интендантом, остальные — кавалериста-
ми из авангарда северян. Генерал, командовавший
дивизией, и полковник, командовавший бригадой, со
своими штабами и свитой верхом въехали в ущелье,
чтобы взглянуть на вражеские орудия, которые не-
замедлительно скрылись за густыми клубами дыма.
Вряд ли имело смысл интересоваться орудиями, об-
ладавшими свойством каракатицы, и потому осмотр
длился недолго. По окончании осмотра, на обратном
пути, и произошел разговор, частично уже изложен-
ный в начале повествования.
— Это единственная позиция, с которой мы мо-
жем их атаковать, — задумчиво повторил генерал.
Полковник серьезно взглянул на него.
— Здесь есть место только для одного орудия, ге-
нерал. Одного — против двенадцати.
193
— Совершенно верно. Здесь придется ставить по
одному орудию, — ответил командир дивизии, и на ли-
це его промелькнуло некое подобие улыбки. — Впро-
чем, ваш храбрый Коултер один стоит целой батареи.
Это было сказано уже явно ироническим тоном.
Полковник почувствовал досаду, но не нашелся
с ответом. Дух военной субординации не допускает ни
резкого ответа, ни даже простого возражения. В это
время на дороге появился молодой артиллерийский
офицер, который ехал верхом к ущелью в сопровож-
дении своего горниста. Это был капитан Коултер. На
вид ему было не больше двадцати трех лет. Он был
среднего роста, очень худощав и гибок. В его манере
держаться на лошади было что-то сугубо штатское.
Лицо капитана представляло разительный контраст
с лицами окружающих — тонкое, с орлиным носом,
серыми глазами и пшеничными усами. Его длинные,
слегка спутанные волосы были такими же светлыми,
как усы. Костюм его отличался явной небрежностью.
Козырек потрепанной фуражки был чуть сдвинут на-
бок, из-под мундира, застегнутого лишь у портупеи,
виднелась рубашка, относительно чистая, если при-
нять во внимание условия походной жизни. Но не-
брежность была только в его одежде и осанке; лицо,
напротив, выражало напряженный интерес ко всему
окружающему. Взгляд его серых глаз время от време-
ни, точно луч прожектора, скользивший по окрестно-
стям, был большей частью устремлен на небосвод по
другую сторону ущелья. Только небо он и мог видеть
в том направлении, пока не добрался до верхней час-
ти дороги. Приблизившись к дивизионному и бригад-
ному командирам, он машинально отдал честь и хотел
было проехать мимо. Но тут полковник, повинуясь
внезапному побуждению, жестом приказал ему оста-
новиться.
194
— Капитан Коултер, — сказал он, — на соседней
горе, по ту сторону ущелья, находятся двенадцать вра-
жеских орудий. Если я правильно понял генерала,
он приказывает вам доставить сюда пушки и атако-
вать их.
Последовало глубокое молчание. Генерал бесстра-
стно смотрел на отдаленный склон, по которому мед-
ленно карабкался вверх полк пехоты, напоминая сте-
лющееся по колючему кустарнику клочковатое гряз-
но-голубое облако. Коултер, казалось, не обращал на
генерала никакого внимания. Наконец капитан заго-
ворил, медленно и с видимым усилием:
— Вы сказали, на соседней горе, сэр? Пушки на-
ходятся поблизости от дома?
— А, вы, значит, уже побывали на этой горе? Да,
пушки стоят у самого дома.
— И... их необходимо... атаковать? Это приказ? —
спросил Коултер хриплым, срывавшимся голосом. Он
заметно побледнел.
Полковник был неприятно поражен. Он искоса
взглянул на командира дивизии. На застывшем, не-
подвижном лице генерала не дрогнул ни один мус-
кул. Оно казалось отлитым из бронзы. Спустя минуту
генерал ускакал прочь в сопровождении своего шта-
ба и свиты. Полковник, посрамленный и негодую-
щий, готов был уже отправить капитана Коултера под
арест, но последний вдруг сказал что-то вполголоса
своему горнисту, отдал честь и поскакал вглубь уще-
лья; спустя некоторое время он снова показался на
верхней части дороги, где застыл в неподвижности,
приставив к глазам подзорную трубу и напоминая
величественную конную статую, четко вырисовывав-
шуюся на фоне неба. Горнист с сумасшедшей скоро-
стью помчался в обратном направлении вниз по тро-
пе и мгновенно исчез в лесу. Вскоре звук его горна
195
послышался из кедровой рощи, и спустя непостижи-
мо короткое время две шестерки лошадей, поднимая
тучи пыли, с грохотом потащили вверх пушки и за-
рядный ящик. Затем пушку сняли с передка и, не
убирая чехла, вручную покатили по телам убитых ло-
шадей к роковой вершине. Взмах руки капитана, не-
сколько молниеносных движений заряжающих — и не
успел отзвучать грохот колес, как большое белое обла-
ко пронеслось вниз по склону и оглушительный залп
возвестил о том, что сражение в ущелье Коултера на-
чалось.
Мы не собираемся подробно рассказывать о ходе
и отдельных эпизодах этого страшного поединка —
поединка без переменного успеха, каждый новый этап
которого лишь усугублял отчаянное положение ата-
кующих. Почти в то же мгновение, как пушка Коул-
тера метнула, словно вызов, белое облако в сторону
неприятельской батареи, двенадцать ответных дымков
взвились из-за деревьев, окружавших дом плантатора,
и двенадцать залпов грянули в ответ многократным
эхом. Начиная с этой минуты канониры федеральной
армии вели свой безнадежный бой среди ожившего
металла, чей полет был быстрее молнии и чье прикос-
новение несло смерть.
Не желая быть свидетелем усилий, поддержать
которые он не мог, и кровопролития, остановить ко-
торое было не в его власти, полковник отъехал на чет-
верть мили вверх по левому склону, откуда ущелья
не было видно, и лишь грохот да беспрерывно извер-
гавшиеся из него клубы дыма делали его похожим на
кратер действующего вулкана. Приставив к глазам
подзорную трубу, полковник смотрел на неприятель-
скую батарею, отмечая результаты огня Коултера, —
если только Коултер был еще жив и сам направлял
его. Видно было, что северяне, игнорируя те орудия,
196
чье местоположение можно было определить лишь по
дымкам выстрелов, сосредоточили весь свой огонь на
пушке, стоявшей вне укрытия, на лужайке прямо пе-
ред домом плантатора. Через каждые две-три секунды
вокруг этой безрассудно дерзкой пушки рвались сна-
ряды, пролетая то над нею, то сбоку от нее. Некото-
рые из них попадали внутрь особняка, судя по дыму,
поднимавшемуся над пробитой крышей. Полковник
ясно различал лежавшие повсюду трупы людей и ло-
шадей.
— Если наши молодцы натворили таких дел с од-
ной пушкой, то как же им самим должно быть дья-
вольски жарко от двенадцати! — воскликнул полков-
ник, обращаясь к одному из оказавшихся поблизости
адъютантов. — Отправляйтесь туда и передайте ко-
мандиру орудия мои поздравления. Он точно ведет
огонь.
Повернувшись к своему начальнику штаба, он
сказал:
— А вы заметили, черт возьми, с какой неохотой
Коултер подчинился приказу?
— Да, сэр, заметил.
— Пожалуйста, не говорите об этом никому. Не
думаю, чтобы генерал вздумал его обвинять. У него
самого будет, вероятно, немало хлопот, когда придет-
ся объяснять, чего ради он устроил это оригинальное
развлечение для авангарда отступающего противника.
Молодой офицер, запыхавшись, взбирался к ним
вверх по склону. Едва успев взять под козырек и с тру-
дом переводя дыхание, он проговорил:
— Полковник, по приказанию полковника Хар-
мона я прибыл сообщить, что пушки противника на-
ходятся от нас на расстоянии ружейного выстрела.
Многие из них прекрасно видны с различных пунктов
горного склона.
197
Командир бригады взглянул на посланца, не про-
явив ни малейшего интереса к его словам.
— Я знаю, — спокойно ответил он.
Молодой адъютант был явно озадачен.
— Полковник хотел бы получить разрешение ути-
хомирить эти пушки, — пробормотал он.
— И я бы этого хотел, — все так же спокойно от-
ветил полковник. — Передайте мой привет полковни-
ку Хармону и скажите, что приказ генерала не стре-
лять все еще остается в силе.
Адъютант отдал честь и удалился. Полковник вда-
вил каблуки в землю, круто повернулся и снова стал
смотреть на вражеские орудия.
— Полковник, — сказал начальник штаба, — не
знаю, следует ли мне говорить об этом, но, по-моему,
за всей этой историей с Коултером что-то кроется. Не
приходилось ли вам слышать о том, что капитан Ко-
ултер — уроженец Юга?
— Нет. А он действительно родом с Юга?
— Я слыхал, что прошлым летом дивизия, кото-
рой тогда командовал генерал, находилась поблизо-
сти от дома Коултера... Они несколько недель стояли
лагерем в этих местах и...
— Слушайте! — прервал его полковник, предосте-
регающе подняв руку. — Вы слышите?
Пушка северян молчала. Офицеры штаба, орди-
нарцы, ряды пехоты за горной цепью — все напря-
женно прислушивались и смотрели на кратер вулкана,
над которым больше не клубился дым и лишь взлета-
ли легкие облачка от рвавшихся вражеских снарядов.
Затем послышался звук горна, отдаленный стук ко-
лес, и спустя минуту канонада возобновилась с удво-
енной силой. Разбитое орудие было заменено новым.
— Так вот, — сказал начальник штаба, продолжая
прерванный рассказ, — генерал познакомился с семей-
ством Коултера. И там вышла какая-то неприятность.
198
Не знаю точно, в чем дело, — кажется, из-за жены
Коултера. Она — ярая сецессионистка1, как, впрочем,
и вся их семья, за исключением Коултера. Но она пре-
красная жена и настоящая леди. В штаб главного ко-
мандования поступила жалоба, и генерал был пере-
веден в нашу дивизию. Странно, что к этой же диви-
зии приписали потом и батарею Коултера.
Полковник поднялся с обломка скалы, на котором
они сидели. Глаза его пылали благородным негодова-
нием.
— Послушайте, Моррисон, — сказал он, глядя пря-
мо в лицо болтливому офицеру, — кто рассказал вам
эту историю, джентльмен или сплетник?
— Я бы не хотел без особой надобности сообщать,
кто мне ее рассказал. — Начальник штаба слегка по-
краснел. — Но я готов поклясться, что в основном все
это — сущая правда.
Полковник повернулся к стоящей в отдалении
группе адъютантов.
— Лейтенант Уильямс! — закричал он.
Один из офицеров отделился от группы, подошел
к полковнику и, отдав честь, сказал:
— Простите, полковник, я думал, вас поставили
в известность. Лейтенант Уильямс убит там, около
орудия. Что прикажете, сэр?
Лейтенант Уильямс был тем самым адъютантом,
который имел удовольствие передать командиру ору-
дия поздравления полковника.
— Ступайте, — приказал полковник, — и немедлен-
но распорядитесь об отходе орудия. Постойте! Я пой-
ду сам.
1 Сецессионисты (от лат. secessio — отделение) — сторонники
отделения южных рабовладельческих штатов от США в период
Гражданской войны 1861-1865 гг. В 1861 г. сецессионисты подняли
мятеж и провозгласили создание Конфедеративных штатов Амери-
ки. — Примеч. перев.
199
И он, рискуя сломать себе шею, ринулся вниз по
крутому спуску прямо через валуны и колючий кус-
тарник, туда, где открывался проход в ущелье с тыла.
Сопровождающие в замешательстве и беспорядке по-
следовали за ним. У подножия склона они сели на
поджидавших лошадей, рысью поскакали по дороге и
свернули в ущелье. Зрелище, открывшееся им, было
ужасно.
В узкой теснине, где едва могла уместиться одна
пушка, валялись обломки по меньшей мере четырех
орудий. Все следившие за боем издали не заметили
того момента, когда были заменены эти пушки. И лишь
замена последней привлекла их внимание, так как на
батарее уже не хватало свободных рук, чтобы сделать
это, не прерывая стрельбы. Обломки орудий громоз-
дились по обочинам дороги; люди с трудом расчисти-
ли проход между грудами железа и поставили там пя-
тую пушку, которая теперь вела огонь. Люди?.. Нет,
они походили скорее на дьяволов из преисподней! Все
были без фуражек, все обнажены до пояса. Их покры-
тые испариной тела были черны от пороховых пятен
и обрызганы кровью. Они точно одержимые забива-
ли заряд, орудовали банником и шнуром. Всякий раз
при откате орудия они, упираясь в колеса распухши-
ми плечами и окровавленными руками, толкали его
на прежнее место. Здесь никто не отдавал приказа-
ний. Среди чудовищного грохота залпов, визга летев-
ших осколков и обломков дерева их все равно нельзя
было бы услышать. Офицеров, если они и были здесь,
невозможно было отличить от солдат.
Все трудились на равных. Каждый стоял на своем
месте, пока был в состоянии. Смочив ствол, орудие
заряжали, зарядив, устанавливали прицел и стреляли.
Полковник вдруг увидел нечто такое, чего ему еще
никогда не доводилось видеть, несмотря на богатый
200
военный опыт, — нечто ужасное и противоестествен-
ное; из жерла пушки текла кровь! Канониры не успели
поднести воды, и человек, смачивавший ствол, обмак-
нул губку в луже крови, натекшей из раны его това-
рища. Все работали слаженно, не сталкиваясь и не ме-
шая друг другу. Каждый знал, что ему нужно делать.
Когда один падал, другой, выглядевший чуть почи-
ще, вырастал точно из-под земли и заменял убитого,
чтобы потом в свою очередь пасть самому.
Вперемешку с останками орудий лежали останки
людей. Трупы были под грудами обломков, поверх их
и рядом с ними. А по дороге в сторону тыла двигалась
страшная процессия — на руках и коленях ползли ра-
неные, которые еще в силах были передвигаться. Пол-
ковник — он из сострадания отправил свою свиту
вправо, в обход, — вынужден был ехать по телам яв-
ных мертвецов, чтобы не раздавить тех, кто был мертв
только наполовину. Он спокойно въехал в самое пекло,
остановился около орудия и, ничего не видя в дыму
только что прозвучавшего выстрела, ощупью коснул-
ся щеки человека, державшего банник. Тот, вообра-
зив себя убитым, немедленно упал. Какой-то страш-
ный дух преисподней вынырнул из дыма, чтобы встать
на его место, но остановился и посмотрел на возвы-
шавшегося перед ним всадника диким взглядом. Зу-
бы его сверкали между почерневших губ, глаза, рас-
ширенные и свирепые, горели, точно угли, под окро-
вавленным лбом. Полковник повелительным жестом
указал в сторону тыла. Дьявол поклонился в знак
повиновения. Это был капитан Коултер.
Сразу же вслед за останавливающим жестом пол-
ковника на поле сражения воцарилась тишина. Шквал
снарядов больше не обрушивался на это ущелье смер-
ти, потому что неприятельские орудия также умолк-
ли. Армия южан отступила уже много часов назад,
201
и командир арьергарда, который и так слишком дол-
го удерживал позицию, надеясь утихомирить пушку
северян, теперь приказал прекратить огонь.
— А я и не подозревал, сколь широко простирает-
ся моя власть, — с усмешкой обратился к кому-то пол-
ковник, въезжая на вершину горы, чтобы взглянуть,
что же в действительности произошло.
Спустя час его бригада расположилась лагерем на
оставленных противником позициях. От нечего де-
лать солдаты рассматривали валявшиеся тут же тру-
пы лошадей и обломки трех разбитых вдребезги ору-
дий. Они взирали на все это с неким благоговейным
трепетом, точно богомольцы на святые реликвии. Те-
ла южан давно унесли; зрелище растерзанных на кус-
ки врагов доставило бы уж слишком большую радость.
Разумеется, полковник и вся его боевая семья раз-
местились в усадьбе плантатора. Правда, дом был до-
вольно сильно разрушен, но все-таки это было луч-
ше, чем ночевать под открытым небом. Повсюду бы-
ли разбросаны остатки поломанной мебели, потолок
и стены во многих местах оказались пробиты, а в ком-
нате стоял укоренившийся запах порохового дыма.
Но кровати, сундуки с женской одеждой и буфет не
слишком пострадали. Новые постояльцы с комфор-
том устроились на ночлег, а эпизод с батареей Коул-
тера, буквально стертой с лица земли, служил инте-
ресной темой для разговоров.
Вечером, во время ужина, в столовой появился
один из ординарцев свиты и попросил разрешения
обратиться к полковнику.
— В чем дело, Барбур? — приветливо спросил тот,
услышав просьбу ординарца.
— Полковник, там, в погребе, что-то неладно. Не
знаю, в чем дело. По-моему, там кто-то есть. Я спус-
кался туда, осматривая помещение.
202
— Я пойду посмотрю, — сказал один из штабных
офицеров, поднимаясь с места.
— И я также, — заявил полковник. — Все другие
пусть остаются на местах. Ведите нас, ординарец.
Захватив со стола свечу, они стали спускаться по
ступенькам погреба вслед за взволнованным ординар-
цем. Свеча отбрасывала тусклый свет, но сразу же,
едва только они вошли, в узкой полосе освещенного
пространства обнаружилась чья-то фигура. Человек
сидел на полу, прислонившись к черной каменной
стене, вдоль которой они продвигались. Колени его
были высоко подняты, голова опущена на грудь. Лицо
человека, хотя и обращенное к ним в профиль, разгля-
деть было невозможно, так как его скрывали длинные,
свисавшие вниз волосы. И странно! — борода, гораз-
до более темная, чем волосы на голове, густой спу-
танной массой падала к его ногам и стелилась по по-
лу. Все невольно остановились. Затем полковник, взяв
свечу из дрожавшей руки ординарца, приблизился
к человеку и внимательно вгляделся в него. Длинная
черная борода оказалась волосами мертвой женщи-
ны. В объятиях убитой покоился ребенок, а оба они
покоились в объятиях мужчины, который прижимал
их к своей груди и губам. Кровь была на волосах жен-
щины, кровь была на волосах мужчины. В несколь-
ких метрах от них валялась оторванная детская нога.
В неровном земляном полу зияла яма — это была све-
жая воронка, а в ней — осколок снаряда с зазубрен-
ными краями. Полковник как можно выше поднял
свечу. Пол комнаты, находившейся над погребом, был
пробит, и обломки досок торчали вниз во все стороны.
— Да, этот каземат не приспособлен под убежи-
ще, — серьезно сказал полковник. Он не почувство-
вал, что его заключение прозвучало несколько легко-
весно.
203
Некоторое время они молча стояли над этой груп-
пой. Штабной офицер думал о неоконченном ужине,
ординарец — о том, что бы такое могло находиться
в бочонках на другом конце погреба.
Внезапно человек, которого они считали мертвым,
поднял голову и спокойно посмотрел на окружавших
его людей. Лицо его было черным как уголь, щеки из-
борождены волнистыми светлыми полосами, тянув-
шимися книзу от глаз. Губы были серовато-белыми,
как у актера, загримированного под негра. На лбу за-
пеклась кровь.
Штабной офицер отступил на один шаг, ордина-
рец — на два шага.
— Что вы здесь делаете, дружище? — спросил
полковник, не трогаясь с места.
— Этот дом принадлежит мне, сэр, — последовал
учтивый ответ.
— Вам? Ах вот как! А это кто?
— Это мои жена и ребенок. Я — капитан Коултер.
1889
СТРАЖ МЕРТВЕЦА
1
В одной из верхних комнат необитаемого дома,
расположенного в той части Сан-Франциско, кото-
рая известна под названием Северного Берега, лежал
покрытый саваном труп. Было около девяти часов
вечера, комнату слабо освещала единственная свеча.
Хотя погода стояла теплая, оба окна, вопреки обычаю
предоставлять покойнику как можно больше возду-
ха, были закрыты и шторы опущены.
Обстановка комнаты состояла всего из трех пред-
метов: кресла, пюпитра, на котором горела свеча, и ку-
хонного стола, на котором лежало тело. Окажись здесь
человек наблюдательный, он заметил бы, что эти
предметы, в том числе и труп, внесены сюда лишь не-
давно, ибо на них не было пыли, тогда как все осталь-
ное в комнате было густо покрыто ею, а в углах висе-
ла паутина.
Под простыней отчетливо вырисовывались кон-
туры тела и даже угадывались черты лица, отличав-
шиеся той неестественной заостренностью, которая,
как полагают, свойственна всем мертвецам, но на са-
мом деле присуща лишь тем, кто перед смертью был
изнурен тяжелой болезнью.
Судя по тишине, стоявшей в комнате, можно было
заключить, что окна выходят не на улицу. Они и в са-
мом деле упирались в высокую скалу, в которую был
205
встроен дом. В тот момент, когда часы на колокольне
били девять — так лениво и с таким безразличием
к бегу времени, что нельзя было не удивиться, зачем
они вообще брали на себя этот труд, — единственная
дверь в комнате отворилась, и внутрь вошел человек.
Дверь немедленно захлопнулась, как бы сама собой,
раздались скрежет с трудом поворачиваемого ключа
и щелканье замка, за дверью послышались удалявшие-
ся шаги, и человек, по-видимому, оказался в заключе-
нии. Подойдя к столу, он постоял с минуту, глядя на
тело, затем, слегка пожав плечами, отошел к одному
из окон и приподнял штору. Снаружи было совер-
шенно темно; протерев пыльное стекло, он обнаружил,
что окно защищено прочной железной решеткой, за-
деланной в кладку на расстоянии нескольких дюй-
мов от стекла. Вошедший осмотрел второе окно: то же
самое. Это его нисколько не удивило, он даже не под-
нял створку. Если он и был арестантом, то, видимо,
арестантом покладистым. Покончив с осмотром, че-
ловек уселся в кресло, вынул из кармана книгу, при-
двинул пюпитр со свечой и начал читать.
Он был молод — не старше тридцати, — смуглый,
гладко выбритый, с каштановыми волосами. Лицо
у него было худощавое, горбоносое, с широким лбом
и твердым подбородком, являющимся, по мнению
его обладателей, признаком решительного характера.
Глаза были серые, взгляд пристальный, не перебегав-
ший бесцельно с предмета на предмет. Сейчас его гла-
за были главным образом прикованы к книге, но вре-
мя от времени молодой человек отрывался от чтения
и устремлял взгляд на мертвое тело, очевидно не под
влиянием какой-то зловещей притягательной силы,
которая могла бы одолеть при подобных обстоятель-
ствах и смельчака, и не из сознательного сопротивле-
ния страху, заставляющему отворачивать голову че-
ловека робкого. Он глядел на труп так, словно в кни-
206
ге ему попадалось что-то напоминавшее о том, где он
находится. Ясно было, что этот страж мертвеца испол-
няет свою обязанность, как ему и подобает, разумно
и с самообладанием.
Примерно через полчаса он, казалось, закончил
главу и спокойно отложил книгу в сторону. Затем
встал и, подняв пюпитр, перенес его в угол к окну, взял
свечу и вернулся к пустому камину, перед которым
до этого сидел. Немного спустя он подошел к покой-
нику, приподнял край простыни и откинул ее — по-
казалась копна темных волос и тонкий платок, сквозь
который черты лица обозначались еще резче, чем
прежде. Заслонив глаза от света свободной рукой, он
смотрел на своего неподвижного компаньона спокой-
но, серьезно и почтительно. Удовлетворенный осмот-
ром, он снова натянул простыню на лицо, возвратился
на прежнее место, взял несколько спичек с подсвеч-
ника, положил их в боковой карман своего широкого
пальто и сел в кресло. Затем, вынув свечу из подсвеч-
ника, посмотрел на нее критическим взглядом, как
бы подсчитывая, на сколько ее хватит: от нее остава-
лось меньше двух дюймов — через час он очутится
в темноте! Он вставил свечу обратно в подсвечник
и задул ее.
2
В кабинете врача на Кэрни-стрит за столом сиде-
ли трое мужчин. Они пили пунш и курили. Прибли-
жалась полночь, пунша было выпито много. Старше-
му из трех, доктору Хелберсону, хозяину этой квар-
тиры, было около тридцати лет, другим еще меньше.
Все трое были медики.
— Суеверный страх, с которым живые относятся
к мертвым, — сказал доктор Хелберсон, — страх на-
207
следственный и неизлечимый. Стыдиться его следует
не больше, чем стыдятся, например, наследственной
неспособности к математике или склонности ко лжи.
Гости засмеялись.
— Разве человек не должен стыдиться того, что
он лжет? — спросил младший из трех, пока еще сту-
дент.
— Милый Харпер, об этом я ничего не сказал. Од-
но дело — наклонность ко лжи, и совсем другое — са-
ма ложь.
— Но вы думаете, — сказал третий, — что это суе-
верное чувство, этот явно бессмысленный страх пе-
ред мертвым свойствен абсолютно всем? Я, напри-
мер, его не ощущаю.
— И все же «он в вас заложен», — возразил Хел-
берсон. — Требуются только подходящие условия —
«удобный миг»1, как говорит Шекспир, — чтобы этот
страх проявился самым неприятным образом. Разуме-
ется, врачи и военные не так подвержены этому чув-
ству, как прочие.
— Врачи и военные... Почему вы не прибавите:
и палачи? Давайте уж вспомним все категории убийц.
— О нет, дорогой Мэнчер, суды присяжных не да-
ют палачам свыкнуться со смертью настолько, чтобы
она перестала внушать им страх.
Молодой Харпер, взяв со столика сигару, снова
сел на место.
— Какими, по-вашему, должны быть условия, что-
бы любой человек, рожденный женщиной, неминуе-
мо осознал бы, что и он причастен нашей общей сла-
бости? — спросил он довольно замысловато.
— Ну, скажем, если бы человека заперли на всю
ночь наедине с трупом — в темной комнате, в пустом
1 Цитата из трагедии Шекспира «Гамлет, принц датский»
(ок. 1601, опубл. 1603; III, 2, 250).
208
доме, где нет даже одеяла, чтобы закутаться в него
с головой и не видеть страшного зрелища, и он пере-
жил бы ночь, не сойдя с ума, он был бы вправе похва-
литься, что не рожден женщиной и даже не является
продуктом кесарева сечения, как Макдуф1.
— Я уж думал, вы никогда не закончите перечис-
лять условия, — сказал Харпер. — Ну что ж, я знаю че-
ловека, который, не будучи ни врачом, ни военным,
сделает это на пари и примет все условия, какую бы
вы ставку ни назначили.
— Кто он такой?
— Его зовут Джерет, он приехал сюда, в Калифор-
нию, из Нью-Йорка, как и я. У меня нет денег, чтобы
поставить на него, но сам он рискнет любой суммой.
— Откуда вы знаете?
— Да его хлебом не корми, только дай побиться
об заклад. Что же касается страха, то, насколько мне
известно, Джерет считает его какой-то накожной бо-
лезнью или особого рода ересью.
— Как он выглядит? — Хелберсон понемногу на-
чинал проявлять интерес.
— Немного похож на Мэнчера — пожалуй, мог бы
даже сойти за его близнеца.
— Я принимаю вызов, — не раздумывая прогово-
рил Хелберсон.
— Чрезвычайно обязан вам за лестное сравне-
ние, — медленно произнес Мэнчер, который уже на-
чал дремать. — А не могу ли я войти в пари?
— Только не против меня, — сказал Хелберсон, —
ваши деньги мне не нужны.
1 Подразумевается сквозная формула шекспировского «Мак-
бета» (ок. 1606, опубл. 1623), согласно которой заглавный герой
трагедии «для тех, кто женщиной рожден, / Неуязвим» (IV, 1, 80-
81). В соответствии с этим предсказанием убийцей Макбета стане
вится Макдуф, который был «вырезан до срока / Ножом из чрева
матери...» (V, 8, 15-16).
209
— Ладно, — сказал Мэнчер, — я буду трупом.
Все засмеялись.
Последствия этого сумасбродного разговора мы
уже видели.
3
Мистер Джерет задул свечу, вернее сказать, ога-
рок, для того чтобы приберечь его на случай каких-
нибудь непредвиденных обстоятельств. Может быть,
он решил или хотя бы мельком подумал, что рано или
поздно темнота все равно наступит, так уж лучше, ес-
ли ему станет совсем невмоготу, иметь в запасе эту
возможность рассеяться или даже успокоиться. Во
всяком случае, разумно было сохранить огарок хотя
бы для того, чтобы смотреть на часы.
Погасив свечу и поставив ее рядом с собой на пол,
он удобно расположился в кресле, откинулся назад
и закрыл глаза, надеясь уснуть. Но его постигло разо-
чарование: никогда в своей жизни Джерет не был так
далек от сна, и через несколько минут он отказался
от всяких попыток задремать. Но чем же заняться?
Не мог же он бродить ощупью в темноте, рискуя рас-
шибиться или, налетев на стол, потревожить покой-
ника. Мы все признаем за мертвыми право на покой
и свободу от всего грубого и насильственного. Дже-
рету почти удалось убедить себя, что только такого
рода соображения удержали его от рискованных про-
гулок и приковали к креслу.
В то время как он размышлял над этим, ему почу-
дилось, что в той стороне, где стоял стол, раздался сла-
бый звук, но что это был за звук, он не понял. Джерет
не повернул головы — стоит ли это делать в темноте?
Но он слушал — почему бы и нет? И, прислушиваясь,
210
он почувствовал головокружение и ухватился за руч-
ки кресла. В ушах у него стоял странный звон, голо-
ва, казалось, вот-вот лопнет, одежда сдавливала
грудь. Он недоумевал — что это? Неужели признаки
страха? Внезапно с долгим мучительным выдохом
грудь его опустилась. Он судорожно вздохнул, лег-
кие его наполнились воздухом, головокружение пре-
кратилось, и он понял, что прислушивался так на-
пряженно, что, затаив дыхание, едва не задохнулся.
Открытие раздосадовало его. Он поднялся, оттолк-
нул кресло ногой и шагнул на середину комнаты. Но
в темноте далеко не уйдешь: он начал водить руками
по воздуху и, нащупав стену, дошел по ней до угла,
повернул, прошел мимо окон и в следующем углу
сильно стукнулся о пюпитр и опрокинул его. Раздал-
ся стук, и это напугало Джерета, он вздрогнул. Это
вызвало чувство раздражения. «Что за черт! Как я мог
забыть, где он стоит? — пробормотал он, пробираясь
вдоль третьей стены к камину. — Я должен привес-
ти все в порядок». И он начал шарить по полу рука-
ми в поисках свечи. Найдя свечу, Джерет зажег ее и
сразу же взглянул на стол, где, естественно, ничто не
изменилось. Пюпитр так и остался лежать на полу
незамеченным — Джерет забыл «привести его в по-
рядок». Он внимательно осмотрел комнату, разгоняя
густые тени движением руки, державшей свечу, и на-
конец, подойдя к двери, попробовал ее открыть, по-
ворачивая и дергая ручку изо всей силы. Она не под-
далась, и это, видимо, несколько успокоило его. Он
запер дверь еще прочнее на засов, которого раньше не
заметил. Снова усевшись в кресло, он посмотрел на
часы: всего половина десятого. С изумлением он под-
нес часы к уху. Они шли. Свеча была теперь заметно
короче. Он снова задул ее и поставил на пол рядом,
как прежде.
211
Мистеру Джерету было не по себе; обстановка ему
явно не нравилась, и он сердился на себя за это. «Че-
го мне бояться? — думал он. — Это просто нелепо и
постыдно. Да и не такой я дурак». Но оттого что вы
скажете: «Я не поддамся страху», смелости у вас не
прибавится. Чем больше Джерет презирал себя, тем
больше давал себе оснований для презрения; чем
больше придумывал вариаций на простую тему о бе-
зобидности мертвеца, тем сильнее становился разлад
в его чувствах.
— Как же так! — воскликнул он в душевном смя-
тении. — Да ведь я ни капли не суеверен, не верю
в бессмертие, знаю, и сейчас лучше, чем когда-либо,
что загробная жизнь — это просто неосуществимая
мечта, — неужели же я проиграю пари, потеряю честь,
самоуважение и, возможно, рассудок только из-за то-
го, что какие-то дикие предки, обитавшие в пещерах
и норах, бессмысленно верили, будто мертвые встают
по ночам, будто... — Ясно и отчетливо Джерет услы-
шал позади себя звук легких, мягких шагов, нетороп-
ливо, равномерно и неуклонно приближавшихся.
4
В предрассветном сумраке доктор Хелберсон мед-
ленно ехал в коляске со своим молодым другом Хар-
пером по улицам Северного Берега.
— Ну как, юноша? Вы по-прежнему верите в то,
что ваш друг такой уж смелый или, скажем лучше,
толстокожий человек? — спросил старший. — Вы все
еще думаете, что я проиграл?
— Уверен, что вы проиграли, — с подчеркнутой
убежденностью ответил другой.
— Клянусь, я буду рад, если это так.
212
Эти слова доктор произнес значительно, почти
торжественно. Несколько минут оба молчали.
— Харпер, — заговорил доктор, лицо которого
в тусклом свете мелькавших уличных фонарей каза-
лось очень серьезным, — в этой истории меня многое
беспокоит. Ваш приятель так презрительно отнесся
к моему сомнению в его выдержке — хотя это чисто
физическое свойство и обижаться тут нечего — и так
бестактно потребовал, чтобы труп был трупом врача,
что задел меня за живое, иначе я не зашел бы так да-
леко. Если что-нибудь случится, мы погибли, и, бо-
юсь, заслуженно.
— Но что может случиться? Даже если эта исто-
рия примет дурной оборот — чего я нисколько не опа-
саюсь, — Мэнчеру достаточно будет воскреснуть и
объяснить все Джерету. С настоящим трупом из про-
зекторской или с одним из ваших умерших пациен-
тов дело обстояло бы сложнее.
Итак, доктор Мэнчер сдержал свое обещание: он
изображал труп.
Доктор Хелберсон долго молчал, пока коляска дви-
галась черепашьим шагом по той же улице, по кото-
рой проезжала уже два или три раза. Затем он произ-
нес:
— Ну, будем надеяться, что Мэнчер, если ему
пришлось восстать из мертвых, вел себя осторожно.
В таком положении любая ошибка могла все испор-
тить, вместо того чтобы исправить.
— Да, — сказал Харпер, — Джерет убил бы его.
Однако смотрите, доктор, — прибавил он, взглянув на
часы в тот момент, когда на них упал свет фонаря, —
наконец-то скоро четыре.
Спустя мгновение они вышли из экипажа и быст-
ро направились к давно необитаемому дому, принад-
лежавшему доктору, где, согласно условиям безумно-
213
го пари, был заперт Джерет. Недалеко от дома они
увидели человека, бежавшего им навстречу.
— Вы не знаете, — закричал тот, приостановив-
шись, — где найти врача?
— А в чем дело? — уклончиво спросил Хелберсон.
— Идите и посмотрите, — ответил человек и по-
бежал дальше.
Они ускорили шаги. Подойдя к дому, они увиде-
ли, что туда один за другим поспешно входят взвол-
нованные люди. В домах рядом и напротив окна спа-
лен были распахнуты, и из них торчали головы. Все
наперебой задавали вопросы, но никто на них не от-
вечал. Те немногие окна, где шторы оставались опу-
щенными, были освещены: видимо, обитатели этих
комнат одевались, намереваясь спуститься вниз. Как
раз напротив того дома, куда шли Хелберсон и Харпер,
стоял фонарь, бросавший неяркий желтый свет на
происходящее, казалось намекая, что многое мог бы
порассказать, если бы только захотел. Харпер, мерт-
венно-бледный, помедлил у двери и дотронулся до
руки своего друга.
— Нам, кажется, крышка, доктор, — сказал он
взволнованным тоном, странно противоречившим
шутливому оттенку его слов. — Игра обернулась про-
тив нас. Лучше не входить; я за то, чтобы остаться
в тени.
— Я врач, — сказал спокойно Хелберсон, — моя
помощь может понадобиться.
Они поднялись по ступенькам и остановились.
Дверь была открыта. Уличный фонарь освещал вести-
бюль дома, набитый людьми. Некоторые уже подня-
лись на верхнюю площадку лестницы и, так как даль-
ше не смогли протолкнуться, стояли, ожидая, когда
им повезет. Все говорили разом, никто не слушал друг
друга. Внезапно наверху началась какая-то свалка: из
214
двери выбежал человек, отбиваясь на ходу от тех, кто
пытался задержать его. Он ринулся вниз сквозь толпу
напуганных зевак, расталкивая их, отбрасывая к сте-
не одних, других вынуждая вцепиться в перила, хва-
тая людей за горло, нанося им удары, скидывая их
с лестницы и наступая на упавших. Он был без шляпы,
в растерзанной одежде. В бегавших, безумных глазах
было нечто, наводившее еще больший ужас, чем его
нечеловеческая сила. Гладко выбритое лицо было бес-
кровно, волосы белы как снег.
Толпа у подножия лестницы отхлынула, чтобы
дать ему дорогу, и в ту же секунду Харпер бросился
вперед.
— Джерет! Джерет! — закричал он.
Доктор Хелберсон схватил его за ворот и оттащил
назад. Человек посмотрел друзьям прямо в лицо не-
видящим взглядом, выскочил за дверь и исчез. Тол-
стый полицейский, которому не удалось с такой же
легкостью проложить себе путь, выбежал на улицу
мгновение спустя и кинулся за ним, а из окон высо-
вывались женщины и дети и вопили> направляя его
по следам беглеца.
Лестница почти опустела, так как толпа броси-
лась на улицу следить за погоней; доктор Хелберсон
поднялся на площадку, сопровождаемый Харпером.
Наверху в дверях полицейский преградил им путь.
— Мы врачи, — сказал доктор, и их пропустили.
Комната была полна людей, столпившихся в тем-
ноте вокруг стола. Вновь вошедшие протиснулись
вперед и заглянули через плечи стоявших в первом
ряду. На столе лежало тело, по грудь прикрытое про-
стыней и ярко освещенное лучами фонаря, который
держал один из полицейских, стоявший в ногах тру-
па. За исключением тех, кто сбился у изголовья, все —
в том числе и сам полицейский — тонули во мраке.
215
Желтое лицо трупа было отвратительно, ужасно! При-
открытые глаза закатились, челюсть отвисла, на гу-
бах, подбородке, щеках засохла пена. Какой-то высо-
кий человек, по-видимому врач, стоял, наклонившись
над телом, положив ему руку на сердце; затем он су-
нул два пальца в открытый рот мертвеца.
— Уже шесть часов, как этот человек умер, — ска-
зал он. — Нужно передать дело следователю.
Он вынул карточку из кармана, протянул ее поли-
цейскому и направился к двери.
— Всем покинуть комнату! — резко приказал по-
лицейский и поднял фонарь; труп, внезапно очутив-
шийся в темноте, исчез, как будто его сбросили со сто-
ла. Полицейский направил фонарь на толпу, и луч све-
та, обегая комнату, выхватывал из мрака отдельные
лица. Эффект был поразительный! Люди, ослеплен-
ные, смятенные, испуганные, шумно кинулись к две-
ри, теснясь, толкаясь, натыкаясь друг на друга, спаса-
ясь бегством, как призраки Ночи от лучей Аполлона.
Полицейский безжалостно направлял свет фонаря на
эту барахтавшуюся, топотавшую массу. Подхвачен-
ные общим потоком, Хелберсон и Харпер мгновенно
оказались на улице.
— Боже мой, доктор, ведь я говорил вам, что Дже-
рет убьет его! — сказал Харпер, как только они вы-
брались из толпы.
— Кажется, говорили, — ответил доктор, не выка-
зывая особого волнения.
Они молча шли квартал за кварталом. На сером
фоне востока вырисовывались силуэты домов на хол-
мах. По улице двигалась привычная тележка с моло-
ком. Скоро должен был появиться посыльный из бу-
лочной; разносчик газет уже отправился в свой путь.
— Я думаю, юноша, — сказал Хелберсон, — что мы
с вами слишком долго дышали утренним воздухом.
216
Это вредно для здоровья, необходимо переменить об-
становку. Что вы думаете о поездке в Европу?
— Когда?
— Ну, это безразлично. Полагаю, если мы выедем
сегодня в четыре часа, будет еще не поздно.
— Встретимся на пароходе, — ответил Харпер.
5
Семь лет спустя в Нью-Йорке эти же двое сидели,
беседуя, на скамье в Мэдисон-сквере. Какой-то чело-
век, некоторое время незаметно наблюдавший за ни-
ми, подошел, приподнял учтиво шляпу, открыв белые
как снег волосы, и сказал:
— Прошу простить меня, джентльмены, но тому,
кто убил человека тем, что воскрес, лучше всего обме-
няться с убитым одеждой и при первом удобном слу-
чае бежать.
Хелберсон и Харпер обменялись многозначитель-
ными взглядами — эти слова показались им забавны-
ми. Хелберсон добродушно посмотрел в глаза незна-
комца и ответил:
— Я всегда думал точно так же. Я полностью со-
гласен с вами относительно преимущ...
Он вдруг запнулся и побледнел как смерть. Приот-
крыв рот, он глядел на человека. Его охватила дрожь.
— Ого! — сказал незнакомец. — Я вижу, вы нездо-
ровы, доктор. Если вы не можете вылечить себя сами,
я уверен, доктор Харпер поможет вам.
— Кто вы такой, черт вас побери? — грубо спро-
сил Харпер.
Незнакомец подошел поближе и, наклонившись,
сказал шепотом:
— Иногда я называю себя Джеретом, но вам, ради
старинной дружбы, скажу правду: я доктор Уильям
Мэнчер.
217
Эти слова заставили Харпера вскочить.
— Мэнчер! — воскликнул он, а Хелберсон добавил:
— Клянусь, так оно и есть!
— Да, — неопределенно улыбаясь, сказал незна-
комец, — несомненно, так оно и есть.
Он запнулся, как будто пытаясь что-то вспомнить,
затем начал напевать модную песенку. Он, по-види-
мому, забыл об их присутствии.
— Послушайте, Мэнчер, — сказал старший, — рас-
скажите же, что случилось той ночью — с Джеретом,
помните?
— Ах да, с Джеретом, — ответил тот. — Странно,
что я вам не рассказал, — я так часто рассказываю это.
Видите ли, я подслушал, когда он говорил сам с собой,
и понял, что он здорово напуган. И я не мог справить-
ся с искушением воскреснуть и подурачиться, право,
не мог. Вот я и воскрес, но я никак не думал, что он
примет это всерьез, — никак не думал. А потом — по-
меняться с ним местами было нелегким делом, а по-
том — вы меня не выпускали, черт вас возьми!
Последние слова были произнесены с непереда-
ваемой свирепостью. Друзья в испуге отступили.
— Мы? Но... но... — Хелберсон заикался, совер-
шенно потеряв самообладание. — При чем тут мы?
— Разве вы не доктора Хелборн и Шарпер?1 —
спросил человек, смеясь.
— Действительно, моя фамилия Хелберсон, а это-
го джентльмена зовут Харпер, — ответил первый,
немного успокоенный смехом Мэнчера. — Но мы уже
не врачи, мы, мы... а, черт побери, мы — игроки, ста-
рина.
И это была правда.
1 В изменении фамилий — игра слов: Хелборн — исчадие ада,
Шарпер — игрок, шулер. — Примеч. перев.
218
— Прекрасная профессия, прекрасная. Кстати, на-
деюсь, Шарпер, как честный игрок, заплатил за Дже-
рета? Очень хорошая, почтенная профессия, — за-
думчиво повторил он, с рассеянным видом отходя от
них, — но я держусь прежней. Я — главный врач блу-
мингдейлского сумасшедшего дома. Мне поручено
смотреть за надзирателем.
1889
ЧЕЛОВЕК И ЗМЕЯ
1
Доподлинно известно и сие подтверждено также мно-
гими свидетельствами, противу коих не станут спорить
ни мудрецы, ни мужи науки, что глазу змеиному присущ
магнетизм и бу де кто, влекомый противу воли своей, под-
падет под действие оного магнетизма, тот погибнет
жалкою смертью, будучи укушен сим гадом.
Растянувшись на диване в халате и комнатных
туфлях, Харкер Брайтон улыбался, читая вышеприве-
денное место в «Чудесах науки» старика Морристера1.
«Единственное чудо заключается здесь в том, —
подумал он, — что во времена Морристера мудрецы
и мужи науки могли верить в такую чепуху, которую
в наши дни отвергают даже круглые невежды».
Последовала вереница размышлений — Брайтон
был человек мыслящий, — и он машинально опустил
книгу, не меняя направления взгляда. Как только кни-
га исчезла из поля зрения Брайтона, какая-то вещь,
находившаяся в полутемном углу комнаты, пробуди-
ла его внимание к окружающей обстановке. В темно-
те, под кроватью, он увидел две светящиеся точки,
примерно на расстоянии дюйма одна от другой. Воз-
можно, что газовый рожок у него над головой бросал
отблеск на шляпки гвоздей; он не стал задумываться
над этим и снова взялся за книгу. Через секунду, по-
1 И книга, и ее автор — вымысел Бирса.
220
винуясь какому-то импульсу, в рассмотрение которо-
го Брайтон не стал вдаваться, он снова опустил книгу
и поискал глазами то место. Светящиеся точки были
все там же. Они как будто стали ярче и светились зе-
леноватым огнем, чего он сначала не заметил. Ему по-
казалось также, будто они немного сдвинулись с мес-
та, словно приблизились к дивану. Однако тень все
еще настолько скрывала их, что его невнимательный
взгляд не мог определить ни происхождение, ни ка-
чество этих точек, и он снова стал читать.
Но вот что-то в самом тексте навело Брайтона на
мысль, которая заставила его вздрогнуть и в третий
раз опустить книгу на диван, откуда, выскользнув
у него из руки, она упала на пол обложкой кверху.
Приподнявшись, Брайтон пристально вглядывался
в темноту под кроватью, где блестящие точки горели,
как ему теперь казалось, еще более ярким огнем. Его
внимание окончательно пробудилось, взгляд стал на-
пряженным, настойчивым. И взгляд этот обнаружил
под кроватью, в ее изножье, свернувшуюся кольцами
большую змею — светящиеся точки были ее глаза.
Омерзительная плоская голова лежала от внутренне-
го кольца к внешнему и была обращена прямо к Брай-
тону Очертание нижней челюсти — широкой и гру-
бой — и дегенеративный, приплюснутый лоб позво-
ляли определить направление злобного взгляда. Глаза
змеи были уже не просто светящимися точками; они
смотрели в его глаза взглядом осмысленным и пол-
ным ненависти.
2
Появление змеи в спальной комнате современно-
го комфортабельного городского дома, к счастью, не
такой уж заурядный случай, чтобы всякие разъяснения
показались здесь излишними. Харкер Брайтон — три-
221
дцатипятилетний холостяк, большой эрудит, человек
завидного здоровья, праздный, богатый, спортсмен-
любитель и личность весьма популярная в общест-
ве — вернулся в Сан-Франциско из путешествия по
странам отдаленным и малоизвестным. Лишения по-
следних лет сделали вкусы Брайтона — всегда несколь-
ко привередливые — еще более изысканными, и так
как даже отель «Замок» был не в состоянии удовлетво-
рить их полностью, он охотно воспользовался госте-
приимством своего приятеля, известного ученого, док-
тора Друринга. Особняк доктора Друринга — боль-
шой, старомодный, построенный в той части города,
которая считается теперь нефешенебельной, — хра-
нил в своем внешнем облике выражение горделивой
отчужденности. Он словно не желал иметь ничего об-
щего с соседями, изменившими его окружение, и от-
личался некоторой причудливостью нрава — обыч-
ным следствием такой обособленности. Одной из этих
причуд было «крыло», бросавшееся в глаза своей не-
сообразностью с точки зрения архитектуры и весьма
оригинальное в смысле его использования, так как
оно служило одновременно лабораторией, зверинцем
и музеем. Здесь-то доктор и давал простор своим на-
учным стремлениям, изучая те формы животного цар-
ства, которые вызывали у него интерес и соответст-
вовали его вкусам, склонявшимся, надо признать, ско-
рее к низшим организмам. Для того чтобы завоевать
его взыскательную душу, представители высших типов
должны были сохранить хотя бы некоторые рудимен-
тарные особенности, роднящие их с такими «чуди-
щами первобытных дебрей»1, как жабы и змеи. Вро-
жденные склонности явно влекли его к рептилиям;
он любил вульгарных детищ природы и называл себя
1 Цитата из поэмы «In Memoriam А. Г. X. Obiit MDCCCXXXIII»
(1833-1849, опубл. 1850; песнь 56, ст. 1094) английского поэта Аль-
фреда Теннисона (1809-1892).
222
«Золя от зоологии». Жена и дочери доктора Друрин-
га, не разделявшие его просвещенной любознательно-
сти к жизни и повадкам наших злосчастных собрать-
ев, с ненужной суровостью изгонялись из помещения,
которое доктор называл «змеевником», и были вынуж-
дены довольствоваться обществом себе подобных;
впрочем, смягчая их тяжкую участь, Друринг уделял
им из своего немалого состояния достаточно, чтобы
они могли превзойти пресмыкающихся пышностью
жилища и блистать недосягаемым для тех великоле-
пием.
В отношении архитектуры и обстановки змеевник
отличался суровой простотой, соответствовавшей
подневольному образу жизни его обитателей, многим
из которых нельзя было предоставить свободу, необ-
ходимую для полного наслаждения роскошью, так как
обитатели эти имели одну весьма неудобную особен-
ность, а именно были живыми существами. Впрочем,
в своем жилище они чувствовали стеснение в свобо-
де лишь настолько, насколько это было неизбежно,
чтобы защитить их же самих от пагубной привычки
пожирать друг друга; и, как предусмотрительно сооб-
щили Брайтону, в доме уже привыкли к тому, что не-
которых обитателей змеевника не раз обнаруживали
в таких местах усадьбы, где они сами затруднились
бы объяснить свое появление. Несмотря на соседство
змеевника и связанные с ним мрачные ассоциации,
в сущности говоря, мало трогавшие Брайтона, жизнь
в особняке Друринга была ему вполне по душе.
3
Если не считать крайнего удивления и дрожи, вы-
званной чувством гадливости, мистер Брайтон не так
уж взволновался. Его первой мыслью было позвонить
и вызвать прислугу, но, хотя сонетка висела совсем
223
близко, он не протянул к ней руки; ему пришло в голо-
ву, что такое движение заставит его самого усомнить-
ся — не страх ли это, тогда как страха он, разумеется,
не испытывал. Нелепость создавшегося положения
казалась ему куда хуже, чем опасность, которой оно
грозило; положение было пренеприятное, но при этом
абсурдное.
Пресмыкающееся принадлежало к какому-то не-
известному Брайтону виду. О длине его он мог толь-
ко догадываться; туловище, в той части, которая вид-
нелась из-под кровати, было толщиной с его руку.
Чем эта змея опасна, если она вообще опасна? Может
быть, она ядовита? Может быть, это констриктор?1
Запас знаний Брайтона о предупредительных сигна-
лах, имеющихся в распоряжении природы, не давал
ему возможности ответить на это; он никогда еще не
занимался расшифровкой ее кода.
Пусть эта тварь безвредна, вид ее, во всяком слу-
чае, отвратителен. Она была de trop2 — чем-то несураз-
ным, в ней было что-то наглое. Драгоценный камень
не стоил своей оправы. Даже варварский вкус нашего
времени и нашей страны, загромоздивший стены этой
комнаты картинами, пол — мебелью, а мебель — вся-
кого рода безделушками, не рассчитывал на появле-
ние здесь выходцев из джунглей. Кроме того — невы-
носимая мысль! — дыхание этой твари распространя-
лось в воздухе, которым дышал он сам.
Мысли эти с большей или меньшей четкостью
возникали в мозгу Брайтона и побуждали его к дей-
ствию. Этот процесс именуется у нас размышлением
и принятием того или иного решения. В результате
мы оказываемся разумны или неразумны. Так и увяд-
ший лист, подхваченный осенним ветром, проявляет
1 Констриктор — то есть Boa constrictor {лат. удав обыкновен-
ный), неядовитая змея из подсемейства удавов.
2 Лишней, чрезмерной (фр.).
224
по сравнению со своими собратьями большую или
меньшую сообразительность, падая на землю или же
в озеро. Секрет человеческих действий — секрет от-
крытый: что-то заставляет наши мускулы сокращать-
ся. И так ли уж важен тот факт, что подготовительные
молекулярные изменения в них мы называем волей?
Брайтон встал с намерением незаметно податься
назад, не потревожив змею, и, если удастся, выйти в
дверь. Так люди отступают перед величием, ибо вся-
кое величие властно, а во всякой власти таится нечто
грозное. Брайтон знал, что он и пятясь найдет дверь.
Пусть чудовище последует за ним — хозяева, в угоду
своему вкусу увешавшие стены картинами, позаботи-
лись и о щите со смертоносным восточным оружием,
откуда можно будет схватить то, которое окажется
наиболее подходящим сейчас. Тем временем беспо-
щадная злоба все больше и больше разгоралась в гла-
зах змеи.
Брайтон поднял правую ногу, прежде чем шагнуть
назад. В ту же минуту он почувствовал, что не смо-
жет заставить себя сделать это.
«Меня считают человеком отважным, — подумал
он, — значит, отвага не что иное, как гордость? Не-
ужели я способен отступить только потому, что никто
не увидит моего позора?»
Он опирался правой рукой о спинку стула, так
и не опустив ногу на пол.
— Глупости! — сказал он вслух. — Не такой уж
я трус, чтобы не признаться самому себе, что мне
страшно.
Он поднял ногу чуть выше, слегка согнув колено,
и резким движением опустил ее на пол — на вершок
впереди левой. Он не мог понять, как это случилось.
Такой же результат дала попытка сделать шаг левой
ногой; она очутилась впереди правой. Пальцы, лежав-
шие на спинке, сжались; рука вытянулась назад, не
225
выпуская стула. Можно было подумать, что Брайтон
ни за что не хочет расстаться со своей опорой. Свире-
пая змеиная голова по-прежнему лежала от внутрен-
него кольца к внешнему. Змея не сдвинулась, но гла-
за ее были теперь словно электрические искры, дро-
бившиеся на множество светящихся игл.
Лицо человека посерело. Он снова сделал шаг
вперед, затем второй, волоча за собой стул, и наконец
со стуком повалил его на пол. Человек застонал: змея
не издала ни звука, не шевельнулась, но глаза ее были
словно два ослепительных солнца. И из-за этих солнц
самого пресмыкающегося не было видно. Радужные
круги расходились от них и, достигнув предела, один
за другим лопались, словно мыльные пузыри; каза-
лось, круги эти касаются его лица и тотчас же уплы-
вают в неизмеримую даль. Где-то глухо бил большой
барабан, и сквозь барабанную дробь изредка пробива-
лась музыка, неизъяснимо нежная, словно звуки эоло-
вой арфы. Он узнал мелодию, которая раздавалась на
рассвете у статуи Мемнона1, и ему почудилось, что
он стоит в тростниках на берегу Нила, стараясь уло-
вить сквозь безмолвие столетий этот бессмертный
гимн.
Музыка смолкла; вернее, она мало-помалу, неза-
метно для слуха, перешла в отдаленный гул уходя-
1 Мемнон — в греческой мифологии сын троянского царевича
Тифона и богини утренней зари Эос, царь эфиопов, герой Троян-
ской войны, погибший в поединке с Ахиллом. С его именем начи-
ная с античных времен связывали две массивные каменные статуи
возле египетских Фив — так называемые колоссы Мемнона (в дейст-
вительности изображающие фараона Аменхотепа III), — одна из
которых, будучи в 27 г. повреждена землетрясением, стала издавать
в свете солнечных лучей протяжные, жалобные звуки, напоминав-
шие человеческий стон. Вызванный, вероятно, повышением темпе-
ратуры воздуха и испарением влаги внутри пористого камня, этот
эффект был поэтически осмыслен как приветствие Мемнона, обра-
щенное к Эос. В 199 г., отреставрированная по приказу римского
императора Септимия Севера, статуя «замолчала».
226
щей грозы. Перед ним расстилалась равнина, сверкав-
шая в солнечных лучах и дождевых каплях, равнина
в полукружье ослепительной радуги, которая замыка-
ла в своей гигантской арке множество городов. В са-
мом центре этой равнины громадная змея, увенчанная
короной, подымала голову из клубка колец и смотрела
на Брайтона глазами его покойной матери. И вдруг
эта волшебная картина взвилась кверху, как театраль-
ная декорация, и исчезла в мгновение ока. Что-то с си-
лой ударило его в лицо и грудь. Это он повалился на
пол; из переломанного носа и рассеченных губ хлес-
тала кровь. Несколько минут он лежал оглушенный,
с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в.пол. Потом
очнулся и понял, что падение, переместив его взгляд,
нарушило силу змеиных чар. Вот теперь, отводя гла-
за в сторону, он сумеет выбраться из комнаты. Но
мысль о змее, лежавшей в нескольких футах от его
головы и, может быть, готовой к прыжку, готовой об-
вить его шею своими кольцами, — мысль эта была не-
выносима! Он поднял голову, снова взглянул в эти
страшные глаза и снова был в плену.
Змея не двигалась; теперь она, казалось, теряла
власть над его воображением; величественное зрели-
ще, возникшее перед ним несколько мгновений на-
зад, больше не появлялось. Черные бусины глаз, как
и прежде, с невыразимой злобой поблескивали из-под
идиотически низкого лба. Словно тварь, уверенная
в собственном торжестве, решила оставить свои ги-
бельные чары.
И тут произошло нечто страшное. Человек, рас-
простертый на полу всего лишь в двух шагах от сво-
его врага, приподнялся на локтях, запрокинул голо-
ву, вытянул ноги. Лицо его в пятнах крови было мерт-
венно-бледно; широко открытые глаза выступали из
орбит. На губах появилась пена; она клочьями спада-
ла на пол. По телу его пробегала судорога, оно изви-
227
валось по-змеиному. Он прогнул поясницу, передви-
гая ноги из стороны в сторону. Каждое движение все
больше и больше приближало его к змее. Он вытянул
руки, стараясь оттолкнуться назад, и все-таки не пере-
ставал подтягиваться на локтях все вперед и вперед.
4
Доктор Друринг и его жена сидели в библиотеке.
Ученый был на редкость хорошо настроен.
— Я только что выменял у одного коллекционера
великолепный экземпляр ophiophagus’a, — сказал он.
— А что это такое? — довольно вяло осведоми-
лась его супруга.
— Боже милостивый, какое глубочайшее невеже-
ство! Дорогая моя, человек, обнаруживший после же-
нитьбы, что его жена не знает греческого языка, име-
ет право требовать развода. Ophiophagus — это змея,
пожирающая других змей.
— Будем надеяться, что она пожрет всех твоих, —
сказала жена, рассеянно переставляя лампу. — Но как
ей это удается? Она очаровывает их?
— Как это на тебя похоже, дорогая! — сказал док-
тор с притворным возмущением. — Ты же прекрасно
знаешь, что меня раздражает малейший намек на эти
нелепые бредни о гипнотической силе змей.
Разговор их был прерван оглушительным воплем,
пронесшимся в тишине дома, словно голос демона,
возопившего в могиле. Он повторился еще и еще раз
с ужасающей ясностью. Доктор и его жена вскочили
на ноги, он — озадаченный, она — бледная, онемевшая
от ужаса. Отголосок последнего вопля еще не успел
затихнуть, как доктор выбежал из комнаты и кинул-
ся вверх по лестнице, перескакивая сразу через две
ступеньки. В коридоре перед комнатой Брайтона он
228
столкнулся со слугами, прибежавшими с верхнего эта-
жа. Все вместе, не постучавшись, они ворвались в ком-
нату. Дверь была не заперта и сразу же распахнулась.
Брайтон лежал ничком на полу, мертвый. Его голова
и руки прятались под изножьем кровати. Они отта-
щили тело назад и перевернули его на спину. Лицо
мертвеца было перепачкано кровью и пеной, широко
раскрытые глаза почти вышли из орбит. Ужасное зре-
лище!
— Разрыв сердца, — сказал ученый, опускаясь на
колени и кладя ладонь мертвецу на грудь. При этом
он случайно взглянул под кровать. — Бог мой! Каким
образом это сюда попало?
Он протянул руку, вытащил из-под кровати змею
и отшвырнул ее, все еще свернувшуюся кольцами, на
середину комнаты, откуда она с резким шуршащим
звуком пролетела по паркету до стены и так и осталась
лежать там. Это было змеиное чучело; вместо глаз
в голове у него сидели две башмачные пуговицы.
1890
СЛУЧАЙ НА МОСТУ
ЧЕРЕЗ СОВИНЫЙ РУЧЕЙ
1
На железнодорожном мосту, в северной части Ала-
бамы, стоял человек и смотрел вниз, на быстрые во-
ды в двадцати футах под ним. Руки у него были свя-
заны за спиной. Шею стягивала веревка. Один конец
ее был прикреплен к поперечной балке над его голо-
вой и свешивался до его колен. Несколько досок, по-
ложенных на шпалы, служили помостом для него и
для его палачей — двух солдат федеральной армии
под началом сержанта, который в мирное время, ско-
рее всего, занимал должность помощника шерифа.
Несколько поодаль на том же импровизированном
эшафоте стоял офицер в полной капитанской форме,
при оружии. На обоих концах моста стояло по часо-
вому с ружьем «на караул», то есть держа ружье вер-
тикально, против левого плеча, в согнутой под пря-
мым углом руке, — поза напряженная, требующая не-
естественного выпрямления туловища. По-видимому,
знать о том, что происходит на мосту, не входило в
обязанности часовых; они только преграждали доступ
к настилу
Позади одного из часовых никого не было видно;
на сотню ярдов рельсы убегали по прямой в лес, затем
скрывались за поворотом. По всей вероятности, в той
стороне находился сторожевой пост. На другом бере-
гу местность была открытая — пологий откос упирал-
ся в частокол из вертикально вколоченных бревен,
230
с бойницами для ружей и амбразурой, из которой
торчало жерло наведенной на мост медной пушки. По
откосу, на полпути между мостом и укреплением, вы-
строились зрители — рота солдат-пехотинцев в поло-
жении «вольно»: приклады упирались в землю, стволы
были слегка наклонены к правому плечу, руки скре-
щены над ложами. Справа от строя стоял лейтенант,
сабля его была воткнута в землю, руки сложены на
эфесе. За исключением четверых людей на середине
моста, никто не двигался. Рота была повернута фрон-
том к мосту, солдаты застыли на месте, глядя прямо
перед собой. Часовые, обращенные лицом каждый к
своему берегу, казались статуями, поставленными для
украшения моста.
Капитан, скрестив руки, молча следил за рабо-
той своих подчиненных, не делая никаких указаний.
Смерть — высокая особа, и, если она заранее оповеща-
ет о своем прибытии, ее следует принимать с офици-
альными изъявлениями почета; это относится и к тем,
кто с ней на короткой ноге. По кодексу военного эти-
кета безмолвие и неподвижность знаменуют глубо-
кое почтение.
Человеку, которому предстояло быть повешенным,
было на вид лет тридцать пять. Судя по платью — та-
кое обычно носили плантаторы, — он был штатский.
Черты лица правильные — прямой нос, энергичный
рот, широкий лоб; черные волосы, зачесанные за уши,
падали на воротник хорошо сшитого сюртука. Он но-
сил усы и бородку клином, но щеки были выбриты;
большие темно-серые глаза выражали доброту, что
было несколько неожиданно в человеке с петлей на
шее. Он ничем не походил на обычного преступника.
Закон военного времени не скупится на смертные
приговоры для людей всякого рода, не исключая и
джентльменов.
231
Закончив приготовления, оба солдата отступили
на шаг, и каждый оттащил доску, на которой стоял.
Сержант повернулся к капитану, отдал честь и тут же
встал позади него, после чего капитан тоже сделал шаг
в сторону. В результате этих перемещений осужден-
ный и сержант очутились на концах доски, покры-
вавшей три перекладины моста. Тот конец, на кото-
ром стоял штатский, почти — но не совсем — доходил
до четвертой. Раньше эта доска удерживалась в равно-
весии тяжестью капитана; теперь его место занял сер-
жант. По сигналу капитана сержант должен был шаг-
нуть в сторону, доска — качнуться и осужденный —
повиснуть в пролете между двумя перекладинами. Он
оценил по достоинству простоту и практичность это-
го способа. Ему не закрыли лица и не завязали глаз.
Он взглянул на свое шаткое подножие, затем обратил
взор на бурлящую речку, бешено несущуюся под его
ногами. Он заметил плясавшее в воде бревно и про-
водил его взглядом вниз по течению. Как медленно
оно плыло! Какая ленивая река!
Он закрыл глаза, стараясь сосредоточить свои по-
следние мысли на жене и детях. До сих пор вода, тро-
нутая золотом раннего солнца, туман, застилавший
берега, ниже по течению — маленький форт, рота сол-
дат, плывшее бревно — все отвлекало его. А теперь он
ощутил новую помеху. Какой-то звук, назойливый и
непонятный, перебивал его мысли о близких — рез-
кое, отчетливое металлическое постукивание, словно
удары молота по наковальне: в нем была та же звон-
кость. Он прислушивался, пытаясь определить, что
это за звук и откуда он исходит; он одновременно ка-
зался бесконечно далеким и очень близким. Удары
раздавались через правильные промежутки, но мед-
ленно, как похоронный звон. Он ждал каждого удара
с нетерпением и, сам не зная почему, со страхом. По-
степенно промежутки между ударами удлинялись,
232
паузы становились все мучительнее. Чем реже разда-
вались звуки, тем большую силу и отчетливость они
приобретали. Они словно ножом резали ухо; он едва
удерживался от крика. То, что он слышал, было тика-
нье его часов.
Он открыл глаза и снова увидел воду под нога-
ми. «Высвободить бы только руки, — подумал он, —
я сбросил бы петлю и прыгнул в воду. Если глубоко
нырнуть, пули меня не достанут, я бы доплыл до бе-
рега, скрылся в лесу и пробрался домой. Мой дом,
слава богу, далеко от фронта; моя жена и дети пока
еще недосягаемы для захватчиков».
Когда эти мысли, которые здесь приходится изла-
гать словами, сложились в сознании обреченного —
точнее, молнией сверкнули в его мозгу, — капитан
сделал знак сержанту. Сержант отступил в сторону.
2
Пэйтон Факуэр, состоятельный плантатор из ста-
ринной и весьма почтенной алабамской семьи, рабо-
владелец и, подобно многим рабовладельцам, участник
политической борьбы за отделение южных штатов,
был ярым приверженцем дела южан. По некоторым
не зависившим от него обстоятельствам, о которых
здесь нет надобности говорить, ему не удалось всту-
пить в ряды храброго войска, несчастливо сражавше-
гося и разгромленного под Коринфом, и он томился
в бесславной праздности, стремясь приложить свои
силы, мечтая об увлекательной жизни воина, ища слу-
чая отличиться. Он верил, что такой случай ему пред-
ставится, как он представляется всем в военное вре-
мя. А пока он делал что мог. Не было услуги — пусть
самой скромной, — которой он с готовностью не ока-
зал бы делу Юга; не было такого рискованного пред-
233
приятия, на которое он не пошел бы, лишь бы против
него не восставала совесть человека штатского, но
воина в душе, чистосердечно и не слишком вдумчиво
уверовавшего в неприкрыто гнусный принцип, что
в делах любовных и военных дозволено все.
Однажды вечером, когда Факуэр сидел с женой на
каменной скамье у ворот своей усадьбы, к ним подъ-
ехал солдат в серой форме и попросил напиться. Мис-
сис Факуэр с величайшей охотой отправилась в дом,
чтобы собственноручно исполнить его просьбу. Как
только она ушла, ее муж подошел к запыленному
всаднику и стал жадно расспрашивать его о положе-
нии на фронте.
— Янки восстанавливают железные дороги, —
сказал солдат, — и готовятся к новому наступлению.
Они продвинулись до Совиного ручья, починили мост
и возвели укрепление на своем берегу. Повсюду рас-
клеен приказ о том, что всякий штатский, замечен-
ный в порче железнодорожного полотна, мостов, тун-
нелей или составов, будет повешен без суда. Я сам
читал приказ.
— А далеко до моста? — спросил Факуэр.
— Миль тридцать.
— А наш берег охраняется?
— Только сторожевой пост на линии, в полумиле
от реки, да часовой на мосту.
-- А если бы какой-нибудь кандидат висельных
наук, и притом штатский, проскользнул мимо сторо-
жевого поста и справился бы с часовым, — с улыбкой
сказал Факуэр, — что мог бы он сделать?
Солдат задумался.
— Я был там с месяц назад, — ответил он, — и по-
мню, что во время зимнего разлива к деревянному
устою моста прибило много плавника. Теперь бревна
высохли и вспыхнут как пакля.
234
Тут вернулась миссис Факуэр и дала солдату на-
питься. Он учтиво поблагодарил ее, поклонился хо-
зяину и уехал. Час спустя, когда уже стемнело, он
снова проехал мимо плантации в обратном направле-
нии. Это был лазутчик федеральных войск.
3
Падая в пролет моста, Пэйтон Факуэр потерял со-
знание и был уже словно мертвый. Очнулся он — через
тысячелетие, казалось ему, — от острой боли в сдав-
ленном горле, за которой последовало ощущение уду-
шья. Мучительные, резкие боли словно отталкивались
от его шеи и расходились по всему телу. Они мчались
по точно намеченным разветвлениям, пульсируя с не-
постижимой частотой. Они казались огненными по-
токами, накалявшими его тело до нестерпимого жара.
До головы боль не доходила — голова гудела от силь-
ного прилива крови. Мысль не участвовала в этих
ощущениях. Сознательная часть его существа уже бы-
ла уничтожена; он мог только чувствовать, а чувство-
вать было пыткой. Но он знал, что движется. Лишен-
ный материальной субстанции, превратившись все-
го только в огненный центр светящегося облака, он,
словно гигантский маятник, качался по немыслимой
дуге колебаний. И вдруг со страшной внезапностью
замыкавший его свет с громким всплеском взлетел
кверху; уши ему наполнил неистовый рев, наступили
холод и мрак. Мозг снова заработал; он понял, что ве-
ревка оборвалась и что он упал в воду. Но он не за-
хлебнулся; петля, стягивавшая ему горло, не давала
воде заливать легкие. Смерть через повешение на дне
реки! Что может быть нелепее? Он открыл глаза в
темноте и увидел над головой слабый свет, но как да-
235
леко, как недосягаемо далеко! По-видимому, он все
еще погружался, так как свет становился слабей и сла-
бей, пока не осталось едва заметное мерцание. Затем
свет опять стал больше и ярче, и он понял, что его
выносит на поверхность, понял с сожалением, ибо те-
перь ему было хорошо. «Быть повешенным и утоплен-
ным, — подумал он, — это еще куда ни шло; но я не
хочу быть пристреленным. Нет, меня не пристрелят;
это было бы несправедливо».
Он не делал сознательных усилий, но по острой
боли в запястьях догадался, что пытается высвободить
руки. Он стал внимательно следить за своими попыт-
ками, равнодушный к исходу борьбы, словно празд-
ный зритель, следящий за работой фокусника. Какая
изумительная ловкость! Какая великолепная сверхче-
ловеческая сила! Ах, просто замечательно! Браво! Ве-
ревка упала, руки его разъединились и всплыли, он
смутно различал их в ширившемся свете. Он с рас-
тущим вниманием следил за тем, как сначала одна,
потом другая ухватилась за петлю на его шее. Они
сорвали ее, со злобой отшвырнули, она извивалась
как уж.
«Наденьте, наденьте опять!» Ему казалось, что он
крикнул это своим рукам, ибо муки, последовавшие
за ослаблением петли, превзошли все испытанное им
до сих пор. Шея невыносимо болела; голова горела
как в огне; сердце, до сих пор слабо бившееся, под-
скочило к самому горлу, стремясь вырваться наружу.
Все тело корчилось в мучительных конвульсиях. Но
непокорные руки не слушались его приказа. Они били
по воде сильными, короткими ударами сверху вниз,
выталкивая его на поверхность. Он почувствовал,
что голова его поднялась над водой; глаза ослепило
солнце; грудная клетка судорожно расширилась —
и в апогее боли его легкие наполнились воздухом, ко-
торый он тут же с воплем исторгнул из себя.
236
Теперь он полностью владел своими чувствами.
Они даже были необычайно обострены и восприим-
чивы. Страшное потрясение, перенесенное его орга-
низмом, так усилило и утончило их, что они отмеча-
ли то, что раньше было им недоступно. Он ощущал
лицом набегавшую рябь и по очереди различал звук
каждого толчка воды. Он смотрел на лесистый берег,
видел отдельно каждое дерево, каждый листик и жил-
ки на нем, все вплоть до насекомых в листве — цикад,
мух с блестящими спинками, серых пауков, протяги-
вавших свою паутину от ветки к ветке. Он видел все
цвета радуги в капельках росы на миллионах трави-
нок. Жужжание мошкары, плясавшей над водоворота-
ми, трепетание крылышек стрекоз, удары лапок жука-
плавунца, похожего на лодку, приподнятую веслами, —
все это было внятной музыкой. Рыбешка скользнула
у самых его глаз, и он услышал шум рассекаемой ею
воды.
Он всплыл на поверхность спиной к мосту; в то
же мгновение видимый мир стал медленно вращать-
ся вокруг него, словно вокруг своей оси, и он увидел
мост, укрепление на откосе, капитана, сержанта, обо-
их солдат — своих палачей. Силуэты их четко выде-
лялись на голубом небе. Они кричали и размахивали
руками, указывая на него; капитан выхватил писто-
лет, но не стрелял; у остальных не было в руках ору-
жия. Их огромные жестикулировавшие фигуры бы-
ли нелепы и страшны.
Вдруг он услышал громкий звук выстрела, и что-
то с силой ударило по воде в нескольких дюймах от
его головы, обдав ему лицо брызгами. Опять раздал-
ся выстрел, и он увидел одного из часовых — ружье
было вскинуто, над дулом поднимался сизый дымок.
Человек в воде увидел глаз человека на мосту, смот-
ревший на него сквозь щель прицельной рамки. Он
отметил серый цвет этого глаза и вспомнил, что се-
237
рые глаза считаются самыми зоркими и что будто бы
все знаменитые стрелки сероглазы. Однако этот се-
роглазый стрелок промахнулся.
Встречное течение подхватило Факуэра и снова
повернуло его лицом к лесистому берегу. Позади не-
го раздался отчетливый и звонкий голос, и звук этого
голоса, однотонный и певучий, донесся по воде так
внятно, что прорвал и заглушил все остальные звуки,
даже журчание воды в его ушах. Факуэр, хотя и не
был военным, достаточно часто посещал военные лаге-
ря, чтобы понять грозный смысл этого нарочито мер-
ного, протяжного напева; командир роты, выстроен-
ной на берегу, вмешался в ход событий. Как холодно
и неумолимо, с какой уверенной невозмутимой моду-
ляцией, рассчитанной на то, чтобы внушить спокой-
ствие солдатам, с какой обдуманной раздельностью
прозвучали жестокие слова:
— Рота, смирно!.. Ружья к плечу!.. Готовсь... Цель-
ся... Пли!
Факуэр нырнул — нырнул как можно глубже. Во-
да взревела в его ушах, словно то был Ниагарский во-
допад, но он все же услышал приглушенный гром зал-
па и, снова всплывая на поверхность, увидел блестя-
щие кусочки металла, странно сплющенные, которые,
покачиваясь, медленно опускались на дно. Некоторые
из них коснулись его лица и рук, затем отделились,
продолжая опускаться. Один кусочек застрял между
воротником и шеей; стало горячо, и Факуэр его вы-
тащил.
Когда он, задыхаясь, всплыл на поверхность, он
понял, что пробыл под водой долго; его довольно да-
леко отнесло течением — прочь от опасности. Солда-
ты заканчивали перезаряжать ружья; стальные шом-
полы, выдернутые из стволов, все сразу блеснули на
солнце, повернулись в воздухе и стали обратно в свои
гнезда. Тем временем оба часовых снова выстрелили
по собственному почину — и безуспешно.
238
Беглец видел все это, оглядываясь через плечо; те-
перь он уверенно плыл по течению. Мозг его работал
с такой же энергией, как его руки и ноги; мысль при-
обрела быстроту молнии.
«Лейтенант, — рассуждал он, — допустил ошибку,
потому что действовал по шаблону; больше он этого
не сделает. Увернуться от залпа так же легко, как от
одной пули. Он, должно быть, уже скомандовал стре-
лять вразброд. Плохо дело, от всех не спасешься».
Но вот в двух ярдах от него — чудовищный
всплеск и тотчас же громкий стремительный гул, ко-
торый, постепенно слабея, казалось, возвращался по
воздуху к форту и наконец завершился оглушитель-
ным взрывом, всколыхнувшим реку до самых глубин!
Поднялась водяная стена, накренилась над ним, об-
рушилась на него, ослепила, задушила. В игру всту-
пила пушка. Пока он отряхивался, высвобождаясь из
вихря вспененной воды, он услышал над головой
жужжание отклонившегося ядра, и через мгновение
из леса донесся треск ломавшихся ветвей.
«Больше они этого не сделают, — думал Факу-
эр, — теперь они пустят в ход картечь. Нужно сле-
дить за пушкой; меня предостережет дым — звук ведь
запаздывает; он отстает от выстрела. А пушка хоро-
шая».
Вдруг он почувствовал, что его закружило, что он
вертится волчком. Вода, оба берега, лес, оставшийся
далеко позади мост, укрепление и рота солдат — все
перемешалось и расплылось. Предметы заявляли о се-
бе только своим цветом. Бешеное вращение горизон-
тальных цветных полос — вот все, что он видел. Он
попал в водоворот, и его крутило и несло к берегу
с такой быстротой, что он испытывал головокруже-
ние и тошноту. Через несколько секунд его выброси-
ло на песок левого, южного берега, за небольшим вы-
ступом, скрывшим его от врагов. Внезапно прерван-
ное движение, ссадина на руке, пораненной о камень,
239
привели его в чувство, и он заплакал от радости. Он
зарывал пальцы в песок, пригоршнями сыпал его на
себя и вслух благословлял его. Крупные песчинки
сияли, как алмазы, как рубины, изумруды: они похо-
дили на все, что только есть прекрасного на свете. Де-
ревья на берегу были гигантскими садовыми расте-
ниями, он любовался стройным порядком их распо-
ложения, вдыхал аромат их цветов. Между стволами
струился таинственный розоватый свет, а шум ветра
в листве звучал как пение эоловой арфы. Он не ис-
пытывал желания продолжать свой побег, он охотно
остался бы в этом волшебном уголке, пока его не на-
стигнут.
Свист и треск картечи в ветвях высоко над голо-
вой нарушили его грезы. Канонир, обозлившись, на-
угад послал ему прощальный привет. Факуэр вскочил
на ноги, бегом взбежал по отлогому берегу и укрылся
в лесу.
Весь день он шел, держа направление по солнцу.
Лес казался бесконечным; нигде не видно было ни
прогалины, ни хотя бы охотничьей тропы. Он и не
знал, что живет в такой глуши. В этом открытии бы-
ло что-то жуткое.
К вечеру он обессилел от усталости и голода. Но
мысль о жене и детях гнала его вперед. Наконец он
выбрался на дорогу и почувствовал, что она приведет
его к дому. Она была широкая и прямая, как город-
ская улица, но, по-видимому, никто по ней не ездил.
Поля не окаймляли ее, не видно было и строений. Ни
намека на человеческое жилье, даже ни разу не зала-
яла собака. Черные стволы могучих деревьев стояли
отвесной стеной по обе стороны дороги, сходясь в од-
ной точке на горизонте, как линии на перспективном
чертеже. Взглянув вверх из этой расселины в лесной
чаще, он увидел над головой крупные золотые звез-
ды — они соединялись в странные созвездия и пока-
240
зались ему чужими. Он чувствовал, что их располо-
жение имеет тайный и зловещий смысл. Лес вокруг
него был полон диковинных звуков, среди которых —
раз, второй и снова — он ясно расслышал шепот на
незнакомом языке.
Шея сильно болела, и, дотронувшись до нее, он
убедился, что она страшно распухла. Он знал, что на
ней черный круг — след веревки. Глаза были выпуче-
ны, он уже не мог закрыть их. Язык распух от жажды;
чтобы унять в нем жар, он высунул его на холодный
воздух. Какой мягкой травой заросла эта неезженая
дорога! Он уже не чувствовал ее под ногами!
Очевидно, несмотря на все мучения, он уснул на
ходу, потому что теперь перед ним была совсем иная
картина, — может быть, он просто очнулся от бреда.
Он стоит у ворот своего дома. Все осталось как бы-
ло, когда он покинул его, и все радостно сверкает на
утреннем солнце. Должно быть, он шел всю ночь. Толк-
нув калитку и сделав несколько шагов по широкой
аллее, он видит воздушное женское платье; его жена,
свежая, спокойная и красивая, спускается с крыль-
ца ему навстречу. На нижней ступеньке она останав-
ливается и поджидает его с улыбкой неизъяснимого
счастья — вся изящество и благородство. Как она
прекрасна! Он кидается к ней, раскрыв объятия. Он
уже хочет прижать ее к груди, как вдруг яростный
удар обрушивается сзади на его шею; ослепительно-
белый свет в грохоте пушечного выстрела полыхает
вокруг него — затем мрак и безмолвие!
Пэйтон Факуэр был мертв; тело его, с переломан-
ной шеей, мерно покачивалось под стропилами моста
через Совиный ручей.
1890
ЦАРСТВО ИЛЛЮЗИИ
I
Часть расстояния между Оберном и Ньюкаслом
дорога — сначала по одной стороне речушки, потом
по другой — идет по долине, ограниченной крутыми
склонами холмов и валунами, извлеченными со дна ре-
ки горнорабочими. Холмы густо поросли лесом, и до-
рога тут извилистая. Поздним вечером нужно ехать
очень осторожно, чтобы не свалиться в воду. В тот
памятный день было темно, река после недавнего лив-
ня превратилась в бурный поток. Я ехал из Ньюкасла
и в миле от Оберна, находясь в самом узком и темном
месте низины, внимательно выглядывал тропу, что-
бы не сбиться с пути. Внезапно прямо у себя на пути
я заметил мужчину и резко осадил коня, чуть не под-
няв его на дыбы.
— Простите, сэр, я не видел вас, — сказал я.
— Трудно ожидать, что вас увидят в такой темно-
те, — вежливо ответил мужчина, приближаясь к ко-
ляске, — а мне помешал услышать ваше приближе-
ние шум реки.
Этот голос я узнал сразу же, хотя последний раз
слышал его пять лет назад. И не очень обрадовался,
услышав снова.
— Полагаю, вы доктор Дорримор, — сказал я.
— Да. А вы мой добрый друг мистер Мэнрич.
Я чрезвычайно рад вас видеть, особенно потому, —
прибавил он со смешком, — что направляюсь в одну
242
сторону с вами и рассчитываю на приглашение со-
ставить компанию.
— Приглашаю — от всего сердца.
Тут я немного слукавил.
Доктор Дорримор поблагодарил меня и сел рядом,
я тронулся с места и поехал так же осторожно, как и
раньше. Думаю, это игра воображения, но теперь мне
кажется, что остаток пути мы ехали в холодном ту-
мане; я продрог до костей, дорога была длиннее, чем
обычно, а сам город выглядел непривычно мрачным,
безлюдным и неприветливым. Хотя было еще не позд-
но, но я не заметил, чтобы в домах горел свет, а на ули-
цах были люди. Дорримор долго рассказывал, как он
оказался в этих местах и как провел годы с нашей по-
следней встречи. Помню сам факт рассказа, но ниче-
го из его содержания. Он побывал в заморских стра-
нах — вот все, что сохранилось в моей памяти, но я и
так это знал. Что до меня, не знаю, произнес ли я хоть
слово, а ведь нет сомнений: что-то же я говорил. Един-
ственное, что отчетливо помнится: от соседства с этим
мужчиной на душе было неприятно и тревожно, и, ко-
гда наконец я остановился у освещенного подъезда
гостиницы «Патнем-Хаус», у меня было ощущение,
будто я избежал духовной опасности, таившей в сво-
ей природе нечто зловещее. Чувство освобождения
слегка подпортило известие, что доктор Дорримор жи-
вет в той же гостинице.
II
Чтобы как-то объяснить мое отношение к доктору
Дорримору, опишу кратко обстоятельства, при кото-
рых мы познакомились несколькими годами раньше.
Однажды вечером несколько человек, и я в том числе,
сидели в библиотеке Богемского клуба в Сан-Фран-
243
циско. Заговорили о ловкости рук и о трюках фокус-
ников, один из которых в то время выступал в мест-
ном театре.
— Эти типы вдвойне шарлатаны, — сказал один
из присутствующих. — Они не делают ничего такого,
что не смог бы сделать обычный человек. В Индии
самый последний сидящий у дороги нищий мог бы
довести их своими мистификациями почти до сума-
сшествия.
— Какими, например? — спросил другой, закури-
вая сигару.
— Ну, прибегая к обычным у них представлени-
ям — броскам в воздух больших предметов, не возвра-
щающихся обратно; выращиванию растений на вы-
бранной зрителями голой земле, зацветающих у тех
на глазах; заточению человека в плетеную корзину и
нанесению ему, кричащему и обливающемуся кро-
вью, нескольких ран мечом, после чего корзина оказы-
вается пустой; или подкидыванию свободного конца
шелковой лестницы вверх, по которой местный фа-
кир карабкается и исчезает.
— Какая чушь! — воскликнул я, боюсь, не слиш-
ком вежливо. — Сами вы, конечно, не верите в воз-
можность этого?
— Конечно нет! Я слишком часто это видел.
— А вот я верю, — сказал один журналист, за-
служивший местную славу яркими репортажами. —
Я так много о них писал, что только собственные гла-
за могут поколебать эту веру. Так что ручаюсь за них,
джентльмены.
Никто не засмеялся — что-то за моей спиной при-
влекло внимание присутствующих. Повернувшись,
я увидел только что вошедшего в комнату мужчину
в вечернем костюме. Это был очень смуглый, узколи-
цый человек с черной бородой, почти скрывавшей рот,
и такими же черными, густыми и жесткими волосами,
244
создававшими впечатление несколько беспорядочной
прически, с крупным носом и равнодушным взглядом
кобры. Один из нашей компании поднялся и пред-
ставил мужчину, назвав его доктором Дорримором из
Калькутты. Доктор поочередно приветствовал каж-
дого из нас глубоким поклоном в восточном стиле,
но без присущей тому торжественности. Улыбка муж-
чины показалась мне циничной и слегка презритель-
ной. Его харизма была отрицательной.
Появление доктора направило беседу в иное рус-
ло. Он мало говорил — не помню ничего из его слов.
Его голос показался мне удивительно красивым и ме-
лодичным, но моя реакция на него была та же, что на
глаза и на улыбку. Через несколько минут я собрался
уходить, он тоже встал и надел пальто.
— Мистер Мэнрич, — сказал он, — мне с вами по
пути.
«Черт бы тебя побрал, — подумал я. — Как ты
узнал, куда я иду?» Но вслух произнес:
— Буду рад вашему обществу.
Из дома мы вышли вместе. Извозчиков поблизо-
сти не было, трамваи ходить перестали, но светила
полная луна, прохладный ночной воздух приятно бод-
рил, и мы пошли пешком по крутой калифорнийской
улице. Я выбрал этот путь к отелю в надежде, что он
предпочтет другой.
— Вы не верите тому, что говорят об индусских
магах? — неожиданно спросил мой попутчик.
— Как вы это узнали? — задал я встречный во-
прос.
Не отвечая, он положил одну руку на мое плечо,
а другой указал на тротуар впереди. Там, почти у на-
ших ног, лежал труп мужчины, поднятое кверху лицо
белело в лунном свете. Из груди мертвеца торчал меч,
драгоценные камни сверкали на рукоятке. Рядом на
камнях разлилась лужица крови.
245
Я был поражен и напуган — не только увиденным,
но и сопутствовавшими обстоятельствами. Пока мы
поднимались, я не один раз обозревал открывавшую-
ся моим глазам улицу Как можно было не обратить
внимания на эту жуткую картину, такую заметную в
лунном свете? Немного придя в себя, я обратил вни-
мание, что на мужчине был вечерний костюм; распах-
нутое пальто позволяло видеть фрак, белый галстук-
бабочку, накрахмаленную манишку, в которую вошел
меч. И — о ужас! — если не брать во внимание смер-
тельную бледность, у трупа был облик моего попут-
чика! Черты лица и все детали одежды — точь-в-точь
как у доктора Дорримора. Смущенный и испуганный,
я повернулся к живой копии, но доктора рядом со
мной не было. Страх мой усиливался, и я быстро по-
шел в обратную сторону, туда, откуда пришел. Но не
успел я сделать и нескольких шагов, как кто-то оста-
новил меня, сильно сжав плечо. Я чуть не вскрикнул
от ужаса: рядом со мной стоял мертвец, меч по-преж-
нему торчал из его груди! Свободной рукой он выта-
щил оружие и отшвырнул в сторону. От лунного све-
та драгоценные камни на рукоятке и незапятнанное
лезвие ярко вспыхнули. Меч, звякнув, упал на троту-
ар — и исчез. Доктор, вновь обретший природную
смуглость, отпустил мое плечо и взглянул на меня
с той же циничной ухмылкой, что и раньше. У мерт-
веца не было такого выражения — это придало мне
смелости, и, обернувшись, я увидел освещенный тро-
туар — пустой до следующей улицы.
— Что все это значит, черт возьми? — грозно по-
требовал я ответа, хотя сам чувствовал слабость и дро-
жал всем телом.
— Некоторым нравится называть это шарлатан-
ством, — ответил мой попутчик с грубоватым смеш-
ком.
Он свернул на Дюпон-стрит, и до нашей встречи
в обернской долине я его не видел.
246
Ill
На следующий день после нашей второй встречи
служащий гостиницы сказал, что доктор Дорримор
из-за небольшого недомогания не покидает своей ком-
наты. В этот же день я был несказанно счастлив, хотя
и удивлен неожиданным приездом на поезде мисс
Маргарет Коррей и ее матери из Окленда.
Мой рассказ не любовная история. Я не лжец, а на-
стоящая любовь не может быть правдиво изображена
в литературе, находящейся под унизительной тира-
нией цензуры во имя чистоты Юной Девушки. Из-за
губительного господства Юной Девушки — или, ско-
рее, власти лжецензоров, пекущихся о ее благополу-
чии, любовь «священный огнь свой скрывает, нравст-
венность же незаметно тает»1, изголодавшись на дие-
тической еде и дистиллированной воде из запасов
ханжей.
Достаточно сказать, что мисс Коррей и я были по-
молвлены и собирались пожениться. Она и ее мать
остановились в той же гостинице, что и я, и в течение
двух недель мы виделись ежедневно. Нет нужды го-
ворить, как я был счастлив; только одна вещь мешала
мне всецело наслаждаться этими полными блаженст-
ва днями — общество мистера Дорримора, которого
я был вынужден представить дамам.
Доктор им явно понравился. Что мог я сказать?
Ничего плохого я о нем не знал. У него были манеры
воспитанного и деликатного джентльмена; а для жен-
щин манеры мужчины — это все. Я был взбешен, ко-
гда пару раз видел, как мисс Коррей прогуливается
с ним, и однажды опрометчиво воспротивился такой
1 Неточная цитата из литературно-сатирической поэмы анг-
лийского поэта-классициста Александра Поупа (1688-1744) «Дун-
сиада» (1726-1742, опубл. 1728-1742; кн. IV, ст. 649-650). — При-
меч. перев.
247
прогулке. Я не смог ответить на вопрос о причинах
такой реакции, и мне показалось, что на ее лице про-
мелькнула тень презрения к пустому капризу ревнив-
ца. С течением времени я становился все мрачнее и
уже открыто проявлял признаки недовольства и на-
конец принял безрассудное решение очередным утром
вернуться в Сан-Франциско. Но о своем решении ни-
кому не сказал.
IV
В Оберне было старое заброшенное кладбище.
Оно находилось почти в центре города, однако ближе
к ночи становилось таким жутким местом, что чело-
века туда могло потянуть только в самом отчаянном
состоянии. Ограды пришли в упадок, сгнили или со-
всем исчезли. Многие могилы провалились, на других
выросли мощные сосны, чьи корни творили чудовищ-
ный грех. Надгробные камни обрушились и расколо-
лись, земля заросла ежевикой, изгородь почти всюду
обвалилась, так что коровы и свиньи забредали сюда
когда хотели. Это место стало позором для живых,
проклятием для мертвых, кощунством против Бога.
Вечером того дня, когда я принял безумное реше-
ние бежать от того, что было мне дорого, я оказался
в этом близком моему настроению месте. Свет меся-
ца призрачно струился сквозь листву, раскрашивая
ее неровными пятнами и открывая многое из того,
что иначе было бы не видно, а черные тени, казалось,
сговорились скрывать до нужного времени свои мрач-
ные тайны. Проходя по тому, что когда-то было гра-
вийной дорожкой, я увидел, как из сумрака выступи-
ла фигура доктора Дорримора. Сам я находился в те-
ни и стоял, сжав кулаки и стиснув зубы, и изо всех
сил сдерживал себя, чтобы не броситься на него и не
задушить. Через минуту вторая фигура выступила из
248
тени и кинулась к нему в объятия. То была Маргарет
Коррей!
Не могу достоверно описать, что произошло. Знаю,
что метнулся вперед с желанием убить соперника;
знаю, что рано утром меня нашли избитого и окровав-
ленного, с отпечатками пальцев на горле. Меня от-
везли в Патнем-Хаус, где я несколько дней провалял-
ся в бреду. Знаю только то, что мне рассказали. При-
дя в себя, я попросил позвать портье.
— Миссис Коррей с дочерью все еще живут в гос-
тинице? — спросил я у него.
— Повторите, пожалуйста, фамилию.
— Коррей.
— С такой фамилией у нас никто не жил.
— Прошу вас, скажите мне правду, — попросил
я с обидой. — Вы видите, я выздоровел, не обманы-
вайте меня.
— Даю вам честное слово, — сказал портье с не-
поддельной искренностью. — У нас не было посто-
яльцев с такой фамилией.
Его слова потрясли меня. Несколько минут я ле-
жал в полном молчании, потом спросил:
— А где доктор Дорримор?
— Он выехал утром после вашей драки. Ну и от-
делал он вас.
V
Таковы факты этой истории. Маргарет Коррей те-
перь моя жена. Она никогда не была в Оберне, и в те
недели, о которых я попытался рассказать так, как они
сохранились в моей памяти, жила у себя дома в Ок-
ленде, не зная, где любимый и почему он не пишет.
Однажды я прочитал в «Балтимор сан» следующее:
«Профессор Валентайн Дорримор, гипнотизер, со-
брал прошлым вечером полный зал. Лектор, прожив-
249
ший большую часть жизни в Индии, продемонстри-
ровал удивительные способности, погружая одним
своим взглядом в гипноз всякого, кто решался на экс-
перимент. Дважды он гипнотизировал всю аудиторию
(за исключением репортеров), заставив слушателей
пережить необыкновенные иллюзии. Важным момен-
том лекции было раскрытие методов работы индус-
ских факиров на их знаменитых представлениях, о ко-
торых мы знаем из рассказов путешественников. По
словам профессора, эти чародеи добились такого мас-
терства в своем деле, которое он у них изучал, что со-
вершали чудеса, просто погружая зрителей в гипноз,
и потом говорили, что те должны видеть и слышать.
Некоторую тревогу внушает его уверенность, что осо-
бенно восприимчивый субъект может удерживаться
в царстве иллюзии недели, месяцы и даже годы, на-
ходясь под воздействием внушаемых ему галлюцина-
торных видений».
1890
ПАСТУХ ГАИТА
В сердце Гайты юношеская наивность не была еще
побеждена возрастом и жизненным опытом. Мысли
его были чисты и приятны, ибо жил он просто и душа
его была свободна от честолюбия. Он вставал вместе
с солнцем и торопился к алтарю Хастура, пастушьего
бога, который слышал его молитвы и был доволен.
Исполнив благочестивый долг, Гайта отпирал ворота
загона и беззаботно шел со своим стадом на пастби-
ще, жуя овечий сыр и овсяную лепешку и по време-
нам останавливаясь сорвать несколько ягод, прохлад-
ных от росы, или утолить жажду из ручейка, сбегав-
шего с холмов к реке, что, рассекая долину надвое,
несла свои воды неведомо куда.
Весь долгий летний день, пока овцы щипали соч-
ную траву, которая выросла для них волею богов, или
лежали, подобрав под себя передние ноги и жуя жвач-
ку, Гайта, прислонившись к стволу тенистого дерева
или сидя на камушке, знай себе играл на тростнико-
вой дудочке такие приятные мелодии, что порой кра-
ем глаза замечал мелких лесных божков, выбирав-
шихся из кустов послушать; а взглянешь на такого
в упор — его и след простыл. Отсюда Гайта сделал
важный вывод — ведь он должен был все-таки шеве-
лить мозгами, чтобы не превратиться в овцу из своего
же стада, — что счастье может прийти только нечаян-
251
но, а если его ищешь, то никогда не найдешь; ведь по-
сле благосклонности Хастура, который никогда ни-
кому не являлся, Гайта превыше всего ценил доброе
внимание близких соседей — застенчивых бессмерт-
ных, населявших леса и воды. Вечером он пригонял
стадо обратно, надежно запирал за ним ворота и за-
бирался в свою пещеру подкрепиться и выспаться.
Так текла его жизнь, и все дни походили один на
другой, если только бог не гневался и не насылал на
людей бурю. Тогда Гайта забивался в дальний угол
пещеры, закрывал руками лицо и молился о том, что-
бы он один пострадал за свои грехи, а остальной мир
был пощажен и избавлен от уничтожения. Когда шли
большие дожди и река выходила из берегов, застав-
ляя его с перепуганным стадом забираться выше, он
упрашивал небесные силы не карать жителей городов,
которые, как он слышал, лежат на равнине за двумя
голубыми холмами, замыкавшими его родную долину.
— Ты милостив ко мне, о Хастур, — молился он, —
ты дал мне горы, и они спасают меня и мое стадо от
жестоких наводнений; но об остальном мире ты дол-
жен, уж не знаю как, позаботиться сам, или я пере-
стану тебя чтить.
И Хастур, видя, что Гайта как сказал, так и сдела-
ет, щадил города и направлял потоки в море.
Так жил Гайта с тех пор, как себя помнил. Ему
трудно было представить себе иное существование.
Святой отшельник, который обитал в дальнем конце
долины, в часе ходьбы от жилья Гайты, и рассказывал
ему о больших городах, где ни у кого — вот несчаст-
ные! — не было ни единой овцы, ничего не говорил
пастуху о том давнем времени, когда Гайта, как он сам
догадывался, был так же мал и беспомощен, как но-
ворожденный ягненок.
Размышления о великих тайнах и об ужасном
превращении, о переходе в мир безмолвия и распада,
252
который, он чувствовал, ему предстоит, как и овцам
его стада и всем прочим живым существам, кроме
птиц, — эти размышления привели Гайту к заключе-
нию, что доля его тяжела и горька.
«Как же мне жить, — думал он, — если я не знаю,
откуда я появился на свет? Как могу я выполнять
свой долг, если я не ведаю толком, в чем он состоит и
каков его источник? И как могу я быть спокоен, не
зная, долго ли все это продлится? Быть может, солнце
не успеет еще раз взойти, как со мной случится пре-
вращение, и что тогда будет со стадом? И чем я сам
тогда стану?»
От этих мыслей Гайта сделался хмур и мрачен. Он
перестал обращаться к овцам с добрым словом, пере-
стал резво бегать к алтарю Хастура. В каждом дуно-
вении ветра ему слышались шепоты злых духов, о су-
ществовании которых он раньше и не догадывался.
Каждое облако предвещало ненастье, ночная тьма ста-
ла источником неисчислимых страхов. Когда он под-
носил к губам тростниковую дудочку, вместо прият-
ной мелодии теперь раздавался заунывный вой; лес-
ные и речные божки больше не высовывались из
зарослей, чтобы послушать, но бежали от этих звуков
прочь, о чем он догадывался по примятым листьям
и склоненным цветам. Он перестал следить за ста-
дом, и многие овцы пропали, заблудившись в холмах.
Те, что остались, начали худеть и болеть из-за плохо-
го корма, ибо он не искал теперь хороших пастбищ,
а день за днем водил их на одно и то же место — прос-
то по рассеянности; все его думы вертелись вокруг
жизни и смерти, а о бессмертии он не знал.
Но однажды, внезапно прервав свои раздумья, он
вскочил с камня, на котором сидел, решительно взмах-
нул правой рукой и воскликнул:
— Не буду я больше молить богов о знании, кото-
рого они не хотят мне даровать! Пусть сами следят,
253
чтобы не вышло для меня худа. Буду выполнять свой
долг, как я его разумею, а ошибусь — они же и будут
виноваты!
Не успел он произнести эти слова, как вокруг него
разлилось великое сияние, и он посмотрел вверх, ре-
шив, что сквозь облака проглянуло солнце; но небо
было безоблачно. На расстоянии протянутой руки от
него стояла прекрасная девушка. Так совершенна бы-
ла ее красота, что цветы у ее ног закрывались и скло-
няли головки, признавая ее превосходство; такой
сладости был исполнен ее вид, что у глаз ее вились
птички колибри, чуть не дотрагиваясь до них жажду-
щими клювами, а к губам слетались дикие пчелы. От
нее шел свет такой силы, что от всех предметов про-
тянулись длинные тени, перемещавшиеся при каждом
ее движении.
Гайта был поражен. В восхищении преклонил он
перед ней колени, и она положила руку ему на го-
лову.
— Не надо, — сказала она голосом, в котором бы-
ло больше музыки, чем во всех колокольчиках его
стада, — ты не должен мне молиться, ведь я не бо-
гиня; но если ты будешь надежен и верен, я останусь
с тобой.
Гайта взял ее руку и не нашел слов, чтобы выра-
зить свою радость и благодарность, и так они стояли,
держась за руки и улыбаясь друг другу. Он не мог от-
вести от нее восторженных глаз. Наконец он вымол-
вил:
— Молю тебя, прекрасное создание, скажи мне
имя твое и скажи, откуда и для чего ты явилась.
Услышав эти слова, она предостерегающе прило-
жила палец к губам и начала отдаляться. Прекрасный
облик ее на глазах менялся, и по телу Гайты прошла
дрожь — он не понимал почему, ведь она все еще бы-
ла прекрасна. Все кругом потемнело, словно огромная
254
хищная птица простерла над долиной крыла. В су-
мраке фигура девушки сделалась смутной и неотчет-
ливой, и, когда она заговорила, голос ее, исполненный
печали и укора, казалось, донесся издалека:
— Самонадеянный и неблагодарный юноша! Как
скоро пришлось мне тебя покинуть! Не нашел ты ни-
чего лучшего, как сразу же нарушить вечное согла-
сие.
Невыразимо опечаленный, Гайта пал на колени
и молил ее остаться, потом вскочил и искал ее в гус-
тевшей мгле, бегал кругами, громко взывая к ней, —
но все тщетно. Она скрылась из виду совсем, и толь-
ко голос ее прозвучал из тьмы:
— Нет, поисками ты ничего не добьешься. Иди
делай свое дело, вероломный пастух, или мы никогда
больше не встретимся.
Настала ночь; волки на холмах подняли вой, ис-
пуганные овцы сгрудились вокруг Гайты. Охваченный
заботой, он забыл о горькой потере и постарался до-
вести стадо до загона, после чего отправился к святили-
щу и горячо поблагодарил Хастура за помощь в спа-
сении овец; затем вернулся в свою пещеру и уснул.
Проснувшись, Гайта увидел, что солнце поднялось
высоко и светит прямо в пещеру, озаряя ее торжест-
венным сиянием. И еще он увидел сидевшую подле
него девушку. Она улыбнулась ему так, что в улыбке
ожили все мелодии его тростниковой дудочки. Он не
смел открыть рта, боясь обидеть ее снова и не зная,
на что решиться.
— Ты хорошо позаботился о стаде, — сказала
она, — и не забыл поблагодарить Хастура за то, что он
не позволил волкам перегрызть овец; поэтому я при-
шла к тебе снова. Примешь меня?
— Тебя любой навсегда бы принял, — ответил Гай-
та. — Ах! Не покидай меня больше, пока... пока я... не
переменюсь и не стану безмолвным и неподвижным.
255
Гайта не знал слова «смерть».
— Я бы хотел, — продолжал он, — чтобы ты была
одного со мной пола и мы могли бороться и бегать на-
перегонки и никогда не надоедали друг другу.
Услышав эти слова, девушка встала и покинула
пещеру; тогда Гайта вскочил со своего ложа из души-
стых ветвей, чтобы догнать и остановить ее, — но уви-
дел, к своему изумлению, что вовсю хлещет ливень и
что река посреди долины вышла из берегов. Перепу-
ганные овцы громко блеяли — вода уже подступила
к ограде загона. Незнакомым городам на дальней рав-
нине грозила смертельная опасность.
Прошло много дней, прежде чем Гайта вновь уви-
дел девушку. Однажды он возвращался из дальнего
конца долины, от святого отшельника, которому от-
носил овечье молоко, овсяную лепешку и ягоды, —
старец был уже очень слаб и не мог сам заботиться
о своем пропитании.
— Вот несчастный! — подумал вслух Гайта, воз-
вращаясь домой. — Завтра пойду, посажу его на закор-
ки, отнесу к себе в пещеру и буду за ним ухаживать.
Теперь мне ясно, для чего Хастур растил и воспиты-
вал меня все эти годы, для чего он дал мне здоровье
и силу.
Только сказал, как на тропе появилась девушка —
в сверкающих одеждах она шествовала ему навстре-
чу, улыбаясь так, что у пастуха занялось дыхание.
— Я пришла к тебе снова, — сказала она, — и хочу
жить с тобой, если ты возьмешь меня, ибо все меня
отвергают. Быть может, ты стал теперь умнее, примешь
меня такой, какая я есть, и не будешь домогаться зна-
ния.
Гайта бросился к ее ногам.
— Прекрасное создание! — воскликнул он. — Ес-
ли ты снизойдешь ко мне и не отвергнешь поклоне-
ния сердца моего и души моей — после того, как я от-
256
дам дань Хастуру, — то я твой навеки. Но увы! Ты
своенравна и непостоянна. Как мне удержать тебя хоть
до завтрашнего дня? Обещай, умоляю тебя, что, даже
если по неведению я обижу тебя, ты простишь меня
и останешься со мной навсегда.
Едва он умолк, как с холма спустились медведи
и пошли на него, разинув жаркие пасти и свирепо на
него глядя. Девушка снова исчезла, и он пустился на-
утек, спасая свою жизнь. Не останавливаясь, бежал
он до самой хижины отшельника, откуда совсем не-
давно ушел. Он поспешно запер от медведей дверь,
кинулся на землю и горько заплакал.
— Сын мой, — промолвил отшельник со своего
ложа из свежей соломы, которое Гайта заново устро-
ил ему в то самое утро, — не думаю, что ты стал бы
плакать из-за каких-то медведей. Поведай мне, какая
беда с тобой приключилась, чтобы я мог излечить ра-
ны юности твоей бальзамом мудрости, что копится
у стариков долгие годы.
И Гайта рассказал ему все: как трижды встречал
он лучезарную девушку и как трижды она его поки-
дала. Он не упустил ничего, что произошло между ни-
ми, и дословно повторил все, что было сказано.
Когда он кончил, святой отшельник, немного по-
молчав, сказал:
— Сын мой, я выслушал твой рассказ, и я эту де-
вушку знаю. Я видел ее, как видели многие. Об име-
ни своем она запретила тебе спрашивать; имя это —
Счастье. Справедливо сказал ты ей, что она своенрав-
на, ведь она требует такого, что не под силу человеку,
и карает уходом любую оплошность. Она появляется,
когда ее не ищешь, и не допускает никаких вопросов.
Чуть только заметит проблеск любопытства, признак
сомнения, опаски — и ее уже нет! Как долго она пре-
бывала с тобой?
257
— Каждый раз только краткий миг, — ответил
Гайта, залившись краской стыда. — Минута — и я те-
рял ее.
— Несчастный юноша! — воскликнул отшель-
ник. — Будь ты поосмотрительней, мог бы удержать
ее на целых две минуты!
1891
ПАРКЕР АДДЕРСОН, ФИЛОСОФ
— Ваше имя, заключенный?
— Завтра утром я его лишусь, поэтому нет смыс-
ла скрывать. Паркер Аддерсон.
— Ваш чин?
— Весьма скромный; офицеров слишком ценят,
чтобы поручать им такое опасное дело, как шпионаж.
Я сержант.
— Какого полка?
— Извините, но мой ответ, как я себе представ-
ляю, подсказал бы вам, какие войска стоят перед ва-
ми. А такого рода сведения, как и то, зачем меня по-
слали к вам, не подлежат разглашению.
— А вы не лишены остроумия.
— Проявите терпение — завтра я буду нем как
рыба.
— Откуда вам известно, что завтра вы умрете?
— У шпионов, которых ловят ночью, есть такая
примета. И она всегда сбывается.
До сих пор генерал не важничал, как положено
офицеру высокого ранга у конфедератов, и даже улы-
бался. Но никто из подчиненных не строил иллюзий
относительно счастливого исхода этой беседы на осно-
вании внешних признаков симпатии. Здесь не было
доброжелательности или заразительного веселья, ко-
торое передалось бы присутствовавшим при этом лю-
дям — захваченному шпиону, что создал эту ситуа-
259
цию, и вооруженному охраннику, приведшему шпио-
на в палатку и теперь наблюдавшему за ним издали
при желтом свете свечи. Улыбка не входила в обязан-
ности охранника — от него требовалось другое. Раз-
говор возобновился, — по сути, то было судебное раз-
бирательство перед казнью.
— Выходит, вы признаете, что являетесь шпионом
и пришли в мой лагерь в форме солдата конфедера-
тов, чтобы добыть информацию о числе и диспозиции
войска?
— Меня интересовало только число военнослужа-
щих. Расположение мне известно, оно удручает.
Генерал снова улыбнулся; охранник, сознавая ме-
ру своей ответственности, придал лицу еще более су-
ровое выражение и подчеркнуто выпрямился. Шпион
крутил на указательном пальце серую шляпу с боль-
шими опущенными полями, неторопливо оглядывая
палатку. Все было очень скромно. Палатка с прямы-
ми стенами — восемь на десять футов — освещалась
одной сальной свечой на рукоятке штыка, воткнутого
в сосновый стол, за которым сидел генерал; тот что-то
писал, вероятно забыв о непрошеном госте. На зем-
ляном полу лежал истертый ковер, старый кожаный
чемодан, связка одеял, стоял второй стул — вот, по-
жалуй, и все, что находилось в палатке; в части кон-
федератов под командованием генерала Клеверинга
приветствовались простота и отсутствие «помпезно-
сти и пышности»1. На большом гвозде, вбитом в опор-
ный шест у входа, висела портупея с длинной саблей,
кобура с пистолетом и, что уж совсем нелепо, охот-
ничий нож. Наличие такого гражданского предмета
генерал объяснял тем, что тот напоминал ему о мир-
ных днях, когда он был штатским человеком.
1 Цитата из трагедии Шекспира «Отелло, венецианский мавр»
(1604, опубл. 1622; III, 3, 358). — Примеч. перев.
260
Ночь была бурная. Дождь потоками стекал с пару-
сины, издавая при этом звук, похожий на барабанную
дробь и хорошо знакомый тем, кто живет в палатках.
Когда налетал сильный порыв ветра, непрочное со-
оружение содрогалось, раскачивалось и натягивалось
в местах креплений.
Генерал закончил писать, сложил пополам лист
и обратился к солдату, сторожившему Аддерсона:
— Вот, Тасман, передай это генерал-адъютанту
и затем возвращайся.
— А как же пленник, генерал? — спросил солдат,
отдавая честь и бросая вопросительный взгляд в на-
правлении Аддерсона.
— Делай, как тебе говорят, — оборвал его офицер.
Уловив раздражение в голосе командира, солдат
быстро вынырнул из палатки. Генерал Клеверинг об-
ратил красивое лицо к шпиону федералов, беззлобно
посмотрел ему в глаза и сказал:
— Скверная ночь, старина.
— Для меня — да.
— Догадываешься, что я писал?
— Думаю, что-то стоящее. Возможно, я слишком
тщеславен, но смею предположить, что там упомина-
лось обо мне.
— Правильно. Эта служебная записка будет зачи-
тана утром перед войсками, и касается она твоей каз-
ни. И еще небольшая приписка для начальника воен-
ной полиции относительно отдельных деталей цере-
монии.
— Надеюсь, генерал, представление будет хорошо
организовано: ведь я сам буду на нем присутствовать.
— Не хотите привести в порядок какие-нибудь
свои дела? Например, поговорить со священником?
— Не думаю, что, лишив его свободного времени,
я смогу продлить свое.
261
— Черт побери! Неужели вы встретите смерть од-
ними только шуточками? Ведь это серьезное испы-
тание.
— Откуда мне знать? Я еще ни разу не умирал.
Мне говорили, что смерть — серьезное испытание, но
говорили не те, кто его прошел.
Генерал помолчал; этот человек его заинтересовал,
даже позабавил — таких людей он раньше не встре-
чал.
— Смерть по меньшей мере потеря, — сказал он. —
Потеря того счастья, что у нас есть, и возможности
обрести новое.
— Потерю того, о чем мы никогда ничего не узна-
ем, можно перенести спокойно, и, следовательно, пе-
чалиться по этому поводу не стоит. Вы, должно быть,
замечали, генерал, что все мертвые, каких вы видели
на войне, не выказывали никакого неудовольствия
своим жребием.
— Пусть сама смерть не вызывает сожаления, но
процесс умирания достаточно неприятен для того, кто
не утратил способности чувствовать.
— Нет сомнения, боль неприятна. Всегда испы-
тываешь от нее неудобства в той или иной степени.
Но тот, кто живет дольше, больше ей подвержен. То,
что вы называете умиранием, просто последняя боль,
на самом деле умирания нет. Предположим, я попы-
таюсь сбежать. Вы хватаете пистолет, который дели-
катно прячете на коленях, и...
Генерал вспыхнул, как девушка, затем мягко рас-
смеялся, обнажив великолепные зубы, слегка кивнул
красивой головой, но ничего не сказал. Шпион про-
должал:
— Вы стреляете — в животе у меня оказывает-
ся то, чего не переварить. Я падаю, но еще не умер.
Смерть наступает после получасовой агонии. До нее
262
я в каждое мгновение либо жив, либо мертв. Нет пе-
реходного периода. Завтра при моем повешении бу-
дет то же самое. Работает сознание — жив, не работа-
ет — мертв. Природа, похоже, все устроила в моих
интересах. Это так просто, — прибавил он с улыб-
кой, — что повешение, по сути, бессмысленно.
Когда шпион закончил говорить, воцарилось мол-
чание. Генерал сидел с невозмутимым видом, он смот-
рел в лицо собеседника, но слушал его невниматель-
но. Казалось, его глаза следят за пленным, но разум
озабочен совсем другими проблемами. Наконец он
издал долгий, глубокий вздох, вздрогнул, как бы сбра-
сывая дурной сон, и еле слышно произнес:
— Смерть ужасна!
— Она была ужасна для наших диких предков, —
сказал рассудительно шпион, — у них не хватало ин-
теллекта, чтобы отделить сознание от физической обо-
лочки, в которой оно действует, — как и интеллект
более низкого порядка, к примеру, обезьяний, не мо-
жет вообразить дом без жителей и, видя разрушенную
хижину, представляет страдающего обитателя. Для
нас смерть ужасна, потому что мы унаследовали склон-
ность так о ней думать, за что в ответе дикие и фанта-
стические теории о существовании другого мира —
так названия мест порождают легенды, объясняющие
происхождение названий, а философы бездумно под-
тверждают эти легенды. Вы можете повесить меня, ге-
нерал, но на этом ваша злая воля кончается — не в ва-
шей власти приговорить меня к загробной жизни.
Казалось, генерал не слушал шпиона; его слова
просто направили мысли генерала в незнакомое рус-
ло, но там они независимо приходили к своим заклю-
чениям. Буря прошла, однако мрачный дух ночи про-
ник в его размышления, придав им угрюмый оттенок
сверхъестественного ужаса. Возможно, тут было не-
кое предчувствие.
263
— Не хотел бы я умереть, — сказал он. — Не в та-
кую ночь.
Его перебил — если, конечно, он собирался про-
должать говорить — приход штабного офицера капи-
тана Хастерлика, начальника военной полиции. Гене-
рал встрепенулся — отсутствующий взгляд исчез с его
лица.
— Капитан, сказал он, отвечая на приветствие
офицера, — этот человек, шпион янки, пойман сегодня
на нашей территории с уличающими его документа-
ми. Он во всем сознался. Какая сейчас погода?
— Ливень закончился, вышла луна.
— Хорошо. Возьмите шеренгу солдат, отведите его
на учебный плац и там расстреляйте.
Резкий крик сорвался с губ шпиона. Он подался
вперед, вытянул шею, широко раскрыл глаза и сжал
кулаки.
— Какого черта! — хрипло, почти нечленораздель-
но вскричал он. — Вы не смеете! Вы забыли, что меня
нельзя казнить до утра.
— Я ничего не говорил про утро, — холодно отве-
тил генерал. — Это ваши домыслы. Вы умрете сейчас.
— Но, генерал, я прошу... умоляю вас вспомнить.
Я должен быть повешен! Чтобы установить виселицу,
потребуется два часа... ну час. Шпионов вешают. Та-
ков военный закон. Ради всего святого, генерал, по-
думайте, как короток...
— Капитан, выполняйте мое распоряжение.
Офицер извлек шпагу и взглядом указал пленни-
ку на выход. Тот мешкал, тогда офицер схватил его за
воротник и слегка подтолкнул вперед. Оказавшись
у шеста, обезумевший пленник подпрыгнул, с коша-
чьей ловкостью схватил охотничий нож, сорвал с не-
го ножны и, отшвырнув в сторону капитана, с яро-
стью сумасшедшего бросился на генерала, повалил
264
на землю и всем телом навалился на него. Стол опро-
кинулся, свеча погасла, они боролись в полной тем-
ноте. Начальник военной полиции бросился на по-
мощь командиру и сам упал поверх живого клубка.
Из сплетения тел неслись проклятия, невнятные кри-
ки ярости и боли; борьбу не прекратила и рухнувшая
палатка, накрывшая людей складками брезента, ко-
торые сковывали и запутывали их. Исполнивший по-
ручение и вернувшийся Тасман, не понимая, что про-
исходит, отбросил ружье и, ухватившись наугад за
шевелившийся брезент, тщетно пытался стащить его
с людей, оказавшихся под ним; а часовой, прохажи-
вавшийся взад-вперед перед обвалившейся палаткой,
который не оставил бы свой пост, даже если б рухну-
ли небеса, разрядил в воздух ружье. Выстрел разбудил
весь лагерь, забили барабаны, горн протрубил сбор;
толпы полуодетых мужчин, одеваясь на ходу, выбе-
жали из палаток и, следуя резким командам офице-
ров, выстроились в ряд под лунным светом. Это было
хорошо: в строю солдаты под контролем, они стояли
в полной боевой готовности, в то время как штабные
офицеры и охрана наводили порядок в районе обру-
шившейся палатки и разводили в разные стороны за-
дыхавшихся и истекавших кровью действующих лиц
этого странного состязания.
По сути, задыхался лишь один человек: капитан
был мертв, торчавшая из его горла ручка охотничьего
ножа уходила под подбородок, что помешало руке,
нанесшей удар, вытащить из тела оружие. Рука мерт-
веца крепко сжимала шпагу, словно бросала вызов
оставшимся в живых. Лезвие было окрашено кровью
до рукоятки.
Генералу помогли подняться, но он вновь осел на
землю и потерял сознание. Помимо кровоподтеков,
у него были две кинжальные раны — в бедро и в плечо.
265
Шпион пострадал меньше всех. У него была сло-
мана правая рука, остальные раны походили на те,
что получаешь в обычной драке. Но он находился
в полубессознательном состоянии и едва ли понимал,
что произошло. Он шарахался от тех, кто хотел ему
помочь, жался к земле и бормотал что-то невразуми-
тельное. Его лицо, распухшее от ударов и забрызган-
ное кровью, было белым под спутанными волосами —
белым, как у покойника.
— Этот человек не безумец, — сказал хирург, го-
товя перевязочный материал и отвечая на вопрос, —
он просто страшно напуган. Кто он такой и чем зани-
мается?
Рядовой Тасман стал объяснять. То был его шанс,
и он не упустил ничего из того, что могло подчерк-
нуть важность его роли в ночных событиях. Когда он
закончил свою историю и собирался повторить ее еще
раз, никто его уже не слушал.
Генерал пришел в сознание. Он приподнялся на
локтях, огляделся, увидел у бивачного костра под
охраной съежившегося от страха шпиона и бесстраст-
но произнес:
— Отведите этого человека на учебный плац и рас-
стреляйте.
— Генерал бредит, — сказал офицер, стоявший
вблизи.
— Он не бредит, — возразил генерал-адъютант. —
Сегодня я получил от него предписание по этому по-
воду; такой же приказ генерал отдал Хастерлику, —
кивок в сторону мертвого начальника военной поли-
ции, — и, клянусь Богом, он будет выполнен.
Через десять минут сержант Паркер Аддерсон из
федеральной армии, философ и остроумец, стоял в
лунном свете на коленях и бессвязно молил о поща-
де. Команда из двадцати человек расстреляла его. Ко-
гда в чистом ночном воздухе прозвучал залп, генерал
266
Клеверинг, который лежал бледный и тихий в крас-
новатом отблеске костра, открыл большие голубые
глаза, радостно посмотрел на всех, кто сидел рядом,
и сказал: «Как тихо вокруг!»
Врач бросил на генерал-адъютанта серьезный и
значительный взгляд. Больной медленно закрыл гла-
за и так лежал несколько минут; потом его лицо осве-
тилось улыбкой несказанной красоты, он слабым го-
лосом произнес: «Мне кажется, это смерть» — и с эти-
ми словами скончался.
1891
ЗАКОЛОЧЕННОЕ ОКНО
В 1830 году, всего в нескольких милях от того мес-
та, где сейчас вырос большой город Цинциннати, тя-
нулся огромный девственный лес. В те времена все
это обширное пространство было населено лишь не-
многочисленными обитателями фронтира1 — этими
беспокойными душами, которые, едва успев выстро-
ить себе в лесной чаще более или менее сносное жилье
и достичь скудного благополучия, по нашим поняти-
ям граничившего с нищетой, оставляли все и, пови-
нуясь непостижимому инстинкту, шли дальше на за-
пад, чтобы встретиться там с новыми опасностями и
лишениями в борьбе за жалкие удобства, которые
они только что добровольно отвергли.
Многие из них уже покинули этот край в поисках
более удаленных земель, но среди оставшихся все еще
находился человек, который пришел сюда одним из
первых. Он жил одиноко в бревенчатой хижине, со
всех сторон окруженной густым лесом, и сам казался
неотъемлемой частью этой мрачной и безмолвной лес-
ной глухомани. Никто никогда не видел улыбки на
его лице и не слышал от него лишнего слова. Он удов-
летворял свои скромные потребности, продавая или
обменивая шкуры диких животных в городе у реки.
Ни единого злака не вырастил он на земле, которую
1 Фронтир — граница продвижения поселенцев на запад в пе-
риод освоения земель в США. — Примеч. перев.
268
мог при желании объявить своей по праву долгого и
безраздельного пользования. Правда, кое-что здесь
свидетельствовало о попытках ее освоения: на при-
мыкавшем к дому участке в несколько акров были
когда-то вырублены все деревья. Но теперь их сгнив-
шие пни почти невозможно было различить под но-
вой порослью, которая восполнила опустошения, про-
изведенные топором. Очевидно, земледельческое рве-
ние поселенца угасло, оставив после себя лишь пепел
какого-то страшного горя или раскаяния.
Покоробившаяся дощатая кровля хижины была
скреплена поперечными жердями, труба сделана из
брусьев, щели в стенах замазаны глиной. В хижине
имелась единственная дверь, а напротив двери — ок-
но. Последнее, впрочем, заколотили еще в незапа-
мятные времена. Никто не знал, почему это было сде-
лано, но, во всяком случае, причиной тому послужи-
ло отнюдь не отвращение обитателя хижины к свету
и воздуху. В тех редких случаях, когда какой-нибудь
охотник проходил мимо этого глухого места, он неиз-
менно заставал отшельника гревшимся на солнышке
у порога хижины, если небо посылало ему ясную по-
году. Теперь, наверное, осталось в живых два-три че-
ловека из тех, кто знает тайну этого окна, и, как вы
сейчас увидите, я принадлежу к их числу.
Говорят, что звали этого человека Мэрлок. Он вы-
глядел семидесятилетним стариком, хотя на самом
деле ему не было и пятидесяти. Что-то помимо возрас-
та состарило Мэрлока. Его волосы и длинная густая
борода побелели, серые безжизненные глаза запали,
частая сетка морщин избороздила лицо. Он был вы-
сок и худощав, плечи его согнулись, точно под бреме-
нем непосильной тяжести. Я никогда не видел его;
все эти подробности я узнал от моего деда. От него же
я еще мальчиком услышал историю Мэрлока. Мой
269
дед знал его, так как в те годы жил неподалеку от его
дома.
Однажды Мэрлока нашли в хижине мертвым.
В тех местах тогда не водилось ни газет, ни следова-
телей, а общественное мнение, вероятно, сошлось на
том, что он умер естественной смертью. Будь здесь
иная причина, мне рассказали бы, и я бы, конечно, ее
запомнил. Знаю только, что люди, должно быть смут-
но ощущая взаимосвязь вещей, похоронили Мэрлока
около хижины рядом с могилой его жены, умершей
так много лет назад, что в местных преданиях не со-
хранилось о ней почти никаких следов. Тут конча-
ется заключительная глава этой правдивой истории;
следует лишь упомянуть о том, что спустя много лет
я, в компании других столь же отчаянных храбрецов,
частенько пробирался к дому Мэрлока и, отважно
приблизившись к разрушенной хижине, швырял в нее
камнем, а затем опрометью кидался прочь, чтобы из-
бежать встречи с призраком, который, как известно
было всякому хорошо осведомленному мальчику, бро-
дил в этих местах. А теперь я приступаю к начальной
главе этой истории, рассказанной моим дедом.
В ту пору, когда Мэрлок построил свою хижину
и с помощью топора энергично принялся отвоевы-
вать у леса участок земли для своей фермы, он был
молод, крепок и полон надежд. На первых порах он
добывал себе пропитание охотой. Мэрлок явился сю-
да с востока страны и, по обычаю всех пионеров, при-
вез с собою жену, молодую женщину, во всех отноше-
ниях достойную его искренней привязанности. Она
охотно и с легким сердцем делила с ним все выпав-
шие на его долю опасности и лишения. Имя ее не до-
шло до нас. Предания ничего не говорят о ее духов-
ном и телесном очаровании, и скептик волен сомне-
ваться на этот счет. Но упаси меня Бог разделить эти
сомнения! Каждый день из всех долгих лет вдовства
270
этого человека мог служить доказательством былой
любви и взаимного счастья супругов. Что, как не при-
вязанность к священной памяти об умершей, обрек-
ло этот неукротимый дух на подобный удел?
Однажды Мэрлок, вернувшись с охоты, застал
свою жену в бреду и лихорадке. На многие мили во-
круг не было ни врача, ни вообще какого-либо чело-
веческого жилья. Да к тому же и состояние жены не
позволяло покинуть ее надолго, чтобы отправиться
за помощью. И тогда Мэрлок решил сам выходить ее.
Но к концу третьего дня она впала в беспамятство
и скончалась, так и не придя в сознание.
На основании того, что нам известно о подобных
натурах, мы можем попытаться представить себе не-
которые детали общей картины, нарисованной моим
дедом. Поняв, что жена его мертва, Мэрлок, при всем
своем горе, все-таки вспомнил, что мертвых принято
обряжать для погребения. Выполняя эту священную
обязанность, он время от времени путался; одно делал
не так, как нужно, другое по нескольку раз без необ-
ходимости переделывал. Промахи, которые он допус-
кал при самых простых и обыденных действиях, изум-
ляли его, подобно тому как приходит в изумление
пьяный, которому кажется, что вдруг перестали дей-
ствовать привычные, естественные законы природы.
Он был также удивлен тем, что не плакал, — удивлен
и немного смущен. Ведь мертвых полагается оплаки-
вать.
— Завтра, — вслух произнес он, — нужно будет вы-
рыть могилу и сделать гроб. И тогда я потеряю ее на-
веки, потому что никогда больше не увижу ее. И сей-
час... да, она, конечно, умерла, но все хорошо... По
крайней мере, должно быть хорошо. Все не так уж
страшно, как кажется на первый взгляд.
Он стоял над умершей, освещенной слабым све-
том догоравшей свечи, поправляя ей волосы и завер-
271
шая ее несложный туалет. Все это он делал механиче-
ски, с какой-то бесстрастной заботливостью. И тем не
менее его не покидала подсознательная уверенность,
что все будет хорошо, все наладится и жена снова бу-
дет с ним. Ему еще никогда не приходилось пережи-
вать тяжкого несчастья, и он не умел предаваться го-
рю. Сердце его не в состоянии было вместить это горе,
так же как воображение — постичь всей его глубины.
Он не понимал, до какой степени поражен обрушив-
шимся на него ударом; сознание это должно было
явиться позднее, чтобы уже никогда больше не поки-
дать его. Горе вызывает к жизни силы столь же разно-
образнее, как и инструменты, на которых оно играет
свою погребальную песнь по умершему У одной че-
ловеческой души оно исторгает резкие, пронзитель-
ные ноты, у другой — низкие, печальные аккорды, зву-
чащие время от времени как медленные приглушенные
удары в барабан. Некоторых людей горе будоражит,
на иных действует отупляюще. Одних оно пронзает,
словно стрела, возбуждая и обостряя чувства; других
оглушает, словно удар дубиной, повергая в оцепене-
ние.
Мы можем догадываться, что на Мэрлока оно по-
действовало именно так, потому что (и здесь мы пе-
реходим от догадок к достоверным фактам), едва за-
кончив свое печальное дело, он тяжело опустился на
табурет рядом со столом, на котором покоилось тело
и смутно белели в темноте очертания лица. Положив
руки на край стола, Мэрлок уронил на них голову.
Он не плакал, но чувствовал невыносимую усталость.
В это мгновение через открытое окно в комнату до-
несся чей-то жалобный вопль, точно плач ребенка,
заблудившегося в глубине темного леса. Но Мэрлок
даже не пошевельнулся. И снова, теперь уже гораздо
ближе, донесся этот жуткий вопль, с трудом прони-
кая в угасавшее сознание человека. Быть может, то
272
был крик дикого зверя, а может быть, он просто при-
грезился Мэрлоку, потому что охотник крепко спал.
Спустя несколько часов, как выяснилось позднее,
этот ненадежный страж пробудился, поднял голову
и, сам не зная почему, стал внимательно прислуши-
ваться. Он сразу вспомнил все, что произошло, и, си-
дя в кромешной тьме около трупа, напрягал зрение,
чтобы увидеть, а что — он и сам не знал. Чувства его
были напряжены, дыхание замерло; казалось, кровь
остановилась в жилах, чтобы не нарушать тишины.
Кто или что разбудило его и где оно было?
Внезапно стол заколебался у него под руками,
и в то же мгновение он услышал — или, может быть,
ему почудилось? — легкие осторожные шаги, точно
шлепанье босых ног по полу.
От ужаса Мэрлок не в силах был ни шевельнуть-
ся, ни крикнуть. Волей-неволей ему пришлось ждать,
ждать целую вечность, в кромешной тьме, в состоя-
нии неописуемого страха, который если и можно пе-
режить, то только для того, чтобы рассказать о нем
другим. Напрасно силился он выговорить имя умер-
шей, безуспешно пытался протянуть руку, чтобы убе-
диться, что труп на месте. Язык не повиновался ему,
руки и ноги были точно налиты свинцом. Затем про-
изошло нечто еще более ужасное. Чье-то огромное те-
ло стремительно ринулось к столу, толкнув его на
Мэрлока и едва не опрокинув его. В тот же миг Мэр-
лок услышал, как что-то упало на пол, и от чудовищ-
ного удара задрожала вся хижина. Раздался шум борь-
бы и еще какие-то непередаваемо зловещие звуки.
Мэрлок вскочил на ноги. Ужас окончательно лишил
его самообладания. Он стал шарить руками по столу.
Стол был пуст!
Бывают минуты, когда страх переходит в безумие.
А безумие подстрекает к действию. Без всякой опре-
деленной цели, повинуясь лишь причудливому поры-
273
ву сумасшедшего, Мэрлок подскочил к стене, ощу-
пью нашел ружье и, не целясь, выстрелил в темноту.
При вспышке, ярко озарившей комнату, он увидел
громадную пантеру, которая, вцепившись зубами в
горло мертвой женщины, тащила ее к окну. Затем на-
ступила тишина и еще более непроглядная тьма.
Когда Мэрлок пришел в себя, ярко светило солн-
це и лес оглашался птичьим щебетом. Тело лежало у
окна, там, где бросил его убежавший зверь, испуган-
ный вспышкой и звуком выстрела. Руки и ноги трупа
были раскинуты, платье сбилось, волосы спутались.
Из ужасной рваной раны на горле натекла целая лу-
жа крови, еще не успевшей свернуться. Ленты, свя-
зывавшие запястья, были разорваны, пальцы судорож-
но скрючены. В зубах у женщины торчал кусок уха
пантеры.
1891
ТАЙНА ДОЛИНЫ МАКАРДЖЕРА
Милях в девяти от Индийского холма, на северо-
западе, лежит долина Макарджера. Это, собственно,
даже и не долина, а просто ложбинка между двумя не-
высокими лесистыми склонами. Расстояние от устья
до верховьев (ведь долины, как и реки, имеют свое
определенное строение) не превышает двух миль, а ло-
же в самом широком месте чуть больше дюжины яр-
дов. Всю ширину долины занимает небольшой ручей,
полноводный в зимнюю пору и высыхающий ранней
весной; так что лишь водное русло отделяет друг от
друга два пологих склона, заросшие непроходимым
колючим кустарником и толокнянкой. Ни одна жи-
вая душа не заглядывает в долину Макарджера, разве
только случайно забредет сюда кто-нибудь из наибо-
лее предприимчивых окрестных охотников. За пять
миль от этого места даже название его никому не из-
вестно. Впрочем, в тех краях можно найти много бе-
зымянных географических достопримечательностей,
гораздо более интересных, чем долина Макарджера,
и вы напрасно стали бы расспрашивать местных жи-
телей о происхождении именно этого названия.
Если двигаться от устья вглубь долины, то на пол-
пути можно обнаружить еще одну долину с коротким
сухим ложем, перерезающую горный склон справа.
Пересечение двух долин образует площадку в два-три
акра. На ней несколько лет назад находился полураз-
275
валившимся дощатый домик, состоявший всего из од-
ной комнаты. Каким образом удалось построить хи-
жину, пусть даже незатейливую и маленькую, в столь
неприступном месте — это загадка, разрешение кото-
рой утолило бы ваше любопытство, но едва ли при-
несло бы вам какую-либо пользу Возможно, нынешнее
ложе ручья было когда-то дорогой. Известно только,
что в этой долине одно время велись довольно тща-
тельные горные изыскания, а стало быть, сюда долж-
ны были каким-то образом добираться рудокопы и
вьючные животные с инструментом и продовольстви-
ем. По всей вероятности, прибыль от разработок не
оправдывала тех затрат, которые понадобились бы на
то, чтобы соединить долину Макарджера с каким-ни-
будь центром цивилизации, знаменитым своим лесо-
пильным заводом. Как бы там ни было, в долине со-
хранился домик или, вернее, значительная часть его.
В хижине отсутствовали дверь и окно, а сложенная
из камней и глины труба превратилась в непривлека-
тельную бесформенную груду, густо заросшую дерном.
Скудная мебель, которая, вероятно, находилась ко-
гда-то в домике, пошла на топливо для охотничьих
костров, так же как и большая часть нижних досок
обшивки. Эта же судьба постигла, должно быть, и ко-
лодезный сруб, ибо в то время, о котором идет речь,
от колодца оставалась лишь довольно широкая, но не
слишком глубокая яма неподалеку от хижины.
Однажды летним днем 1874 года я проходил до-
лину Макарджера, двигаясь по высохшему руслу ру-
чья из другой, более узкой долины. Я охотился на пе-
репелов, и в сумке у меня лежало уже около дюжины
птиц, когда я достиг упомянутой хижины, о сущест-
вовании которой дотоле и не подозревал. Бегло осмот-
рев разрушенный домик, я продолжал охоту, и, так
как мне на сей раз необыкновенно везло, я задержал-
ся в этой долине почти до заката солнца. Тут только
276
я вспомнил, что ушел довольно далеко от человеческо-
го жилья и не успею найти пристанище до наступле-
ния ночи. Но в моей охотничьей сумке было вдоволь
еды, а старый дом мог вполне послужить мне прию-
том, если он вообще требуется в теплую и сухую ночь
в горах Сьерра-Невады, где можно без всяких одеял
отлично выспаться на ложе из сосновой хвои. Я люб-
лю одиночество, мне нравятся летние ночи, и потому
я без особых колебаний решил разбить здесь лагерь.
До наступления темноты у меня уже готова была в
углу комнаты постель из веток и листьев, а на огне
жарился перепел. Из разрушенного очага тянуло ды-
мом, пламя мягко освещало комнату. Сидя за скром-
ным ужином из дичи и допивая остатки вина, кото-
рым мне, за неимением воды, весь день пришлось уто-
лять жажду, я наслаждался довольством и покоем,
какие не всегда доставляют нам даже более изыскан-
ный стол и комфортабельное жилище.
И тем не менее что-то было не так. Я ощущал до-
вольство и покой, но не чувствовал себя в безопасно-
сти. Я поймал себя на том, что чаще, чем нужно, по-
сматриваю на пустые проемы окна и двери. Глядя
в черноту ночи, я не мог избавиться от какой-то не-
понятной тревоги. Воображение мое наполняло мир,
лежавший за пределами хижины, враждебными мне
существами — реальными и сверхъестественными.
Самыми главными среди них были медведи гризли,
которые, как я знал, все еще встречаются в тех местах
и призраки которых, как я имел все основания ду-
мать, едва ли можно было здесь встретить. К сожале-
нию, наши чувства не всегда считаются с теорией ве-
роятности, и меня в этот вечер одинаково страшило
как возможное, так и невозможное.
Каждый, кому приходилось когда-либо бывать в
подобной обстановке, вероятно, замечал, что по ночам
боязнь действительной и воображаемой опасности не
277
так велика под открытым небом, как в доме с распах-
нутой дверью. Я понял это, когда лежал на постели
из листьев в углу комнаты, следя за медленно догорав-
шим огнем. И как только в очаге угасла последняя иск-
ра, я, схватив лежавшее рядом ружье, направил дуло
на теперь уже совершенно невидимый дверной про-
ем. Палец мой лежал на взведенном курке, дыхание
замерло, каждый мускул во мне был напряжен. Спус-
тя некоторое время я отложил ружье, испытывая стыд
и унижение. Чего мне пугаться? И с какой стати?
Мне, которому
Лик ночи более знаком,
Чем лик людской...1
Мне, который, по своей врожденной склонности к суе-
вериям, свойственной в той или иной степени любо-
му из нас, всегда умел находить особые прелесть и
очарование в одиночестве, мраке и безмолвии! Мой
бессмысленный страх был для меня загадкой, и, раз-
мышляя над ней, я незаметно погрузился в дремоту.
И тут я увидел сон.
Я находился в большом городе, в чужой стране.
Люди здесь были какой-то родственной мне нации и
лишь незначительно отличались по одежде и языку.
И все же я не мог сказать, кто они такие. Я восприни-
мал их смутно, как сквозь туман. В центре города вы-
сился огромный замок. Я знал, как он называется, но
не мог выговорить названия. Я шел какими-то улица-
ми. Они были то широкие и прямые, с большими со-
временными зданиями, то мрачные и извилистые, за-
жатые между островерхими старинными строениями.
Нависающие верхние этажи, украшенные искусной
резьбой по дереву и камню, почти сходились у меня
над головой.
1 Цитата из драматической поэмы Байрона «Манфред» (1816—
1817, опубл. 1817; III, 4, 4-5).
278
Я искал кого-то, кого никогда не видел, но тем не
менее я был уверен, что, найдя, сразу же узнаю его.
Поиски мои не были бесцельными или беспорядоч-
ными. В них была определенная методическая после-
довательность. Я без колебаний сворачивал с одной
улицы на другую и, нисколько не боясь заблудиться,
петлял по лабиринту узких переулков.
Наконец я остановился перед низенькой дверью
скромного каменного домика, по всей вероятности жи-
лища какого-нибудь ремесленника из тех, что побо-
гаче. Я вошел не постучавшись. В комнате, довольно
скудно обставленной и освещенной единственным ок-
ном из ромбовидных стекол, находились двое — муж-
чина и женщина. Они не обратили ни малейшего вни-
мания на мое вторжение — во сне такие вещи кажутся
вполне естественными. Мужчина и женщина не раз-
говаривали между собою; они просто сидели, угрю-
мые и неподвижные, в разных углах комнаты.
Женщина была молодая и довольно полная. Она
отличалась какой-то строгой красотой, у нее были
прекрасные большие глаза. Весь ее облик черезвычай-
но живо запечатлелся в моей памяти, но лица ее я не
запомнил: во сне человек не замечает таких деталей.
На плечи женщины был наброшен клетчатый плед.
Мужчина выглядел гораздо старше ее. Его смуглое
свирепое лицо казалось еще более отталкивающим из-
за длинного шрама, тянувшегося наискось от виска до
черных усов. Во сне мне казалось, что шрам не вреза-
ется в лицо, а точно маячит перед ним — по-иному
я не могу это выразить — как нечто самостоятельное.
В тот самый момент, как я увидел эту пару, я понял,
что они муж и жена.
Что произошло дальше, я помню смутно. Все вдруг
спуталось, смешалось. Очевидно, это были проблески
пробуждавшегося сознания. Казалось, картина моего
сна и мое реальное окружение соединились, накла-
дываясь одно на другое, пока наконец первое, посте-
279
пенно бледнея, не исчезло совсем. И тогда я оконча-
тельно проснулся в заброшенной хижине, полностью
осознав, где я и что со мной.
Мои глупые страхи исчезли. Открыв глаза, я уви-
дел, что огонь не погас, а, напротив, разгорелся с но-
вой силой от упавшей в очаг ветки. В хижине опять
стало светло. Я, должно быть, задремал всего на не-
сколько минут, но мой, в общем довольно банальный,
сон почему-то произвел на меня сильное впечатление,
и мне совершенно расхотелось спать. Вскоре я встал,
сгреб в кучу тлевшие угли и, закурив трубку, принял-
ся самым нелепым образом рассуждать сам с собою
над тем, что мне пригрезилось.
В то время я затруднился бы сказать, почему этот
сон представлялся мне достойным внимания. Стоило
мне лишь серьезно вдуматься в него, как я узнал го-
род моего сна. Это был Эдинбург. Я никогда в нем не
бывал. И если этот сон был воспоминанием, то лишь
воспоминанием об увиденном на фотографиях или
прочитанном в книгах. То, что я узнал город, почему-
то глубоко поразило меня. Что-то в моем сознании,
вопреки рассудку и воле, твердило мне, что все это
имеет черезвычайно важное значение. И та же непо-
нятная сила приобрела власть над моей речью.
— Ну конечно, — громко произнес я совершенно
помимо своей воли, — Мак-Грегоры, должно быть,
приехали сюда из Эдинбурга.
В тот момент ни слова эти, ни то, что я их произ-
нес, не вызвали у меня ни малейшего удивления. Ка-
залось вполне естественным, что мне знакомы имена
увиденных во сне людей и известна их история. Но
вскоре нелепость этих рассуждений дошла до моего
сознания. Я громко рассмеялся, выбил из трубки золу
и снова растянулся на своем ложе из веток и листьев.
Я лежал, рассеянно глядя на догоравший огонь, и не
думал больше ни о моем сне, ни о том, что меня окру-
жало. Наконец последний язычок пламени вспыхнул,
280
вытянулся вверх и, отделившись от тлевших углей,
растаял в воздухе. Наступила полная темнота.
Не успел померкнуть последний отблеск огня, как
в то же мгновение послышался глухой стук, точно от
падения тяжелого тела, и пол подо мною задрожал.
Я рывком сел и стал ощупью искать лежавшее ря-
дом ружье. Мне показалось, что какой-то дикий зверь
прыгнул в хижину через окно. Шаткий домишко все
еще содрогался, когда я вдруг услыхал звуки ударов,
шарканье ног по полу, а затем, совсем близко от меня,
чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, — пронзи-
тельный крик женщины, выдававший смертельную
муку. Такого страшного вопля мне никогда еще не до-
водилось слышать. Он буквально парализовал меня.
Некоторое время я не ощущал ничего, кроме охватив-
шего меня ужаса. К счастью, в этот момент пальцы
мои нащупали ружье, и знакомый холодок ствола не-
сколько успокоил меня. Я вскочил на ноги и, напря-
гая зрение, стал вглядываться во тьму. Неистовые
вопли умолкли, но вместо этого я услыхал нечто еще
более жуткое — хрипы и тяжелое дыхание умиравше-
го существа!
Когда глаза мои привыкли к темноте, я стал раз-
личать при слабом свете тлевших углей очертания
темных провалов двери и окна. Затем явственно про-
ступили во мраке стены и пол, и наконец я смог раз-
глядеть всю комнату, все ее углы. Но кругом было
пусто. Тишина больше ничем не нарушалась.
Слегка дрожавшей рукой я кое-как развел огонь
(другая рука все еще сжимала ружье) и снова внима-
тельно исследовал помещение. Нигде не было ни ма-
лейших признаков того, что сюда кто-то заходил. На
пыльном полу отпечатались следы только моих баш-
маков, никаких других следов не было видно. Я сно-
ва раскурил трубку и, отодрав от внутренней стены
несколько досок — выйти в темноте за дверь я не ре-
шился, — подбросил в огонь топлива. Весь остаток
281
ночи я просидел у очага, пыхтя трубкой, размышляя
и поддерживая огонь. Ни за какие блага в мире не дал
бы я теперь снова погаснуть этому маленькому языч-
ку пламени.
Спустя несколько лет я встретился в Сакраменто
с неким Морганом. У меня было к нему рекоменда-
тельное письмо от друга из Сан-Франциско. Обедая
у него, я заметил на стенах различные трофеи, свиде-
тельствовавшие о том, что хозяин дома — заядлый
охотник. Оказалось, что так оно и было. Рассказывая
о своих охотничьих подвигах, Морган упомянул о кра-
ях, где со мною произошла когда-то странная исто-
рия.
— Мистер Морган, — внезапно спросил я, — не
приходилось ли вам слышать о местности, которая
называется долиной Макарджера?
— Еще бы! — ответил он. — Ведь это я в прошлом
году нашел там скелет и поместил об этом сообщение
в газетах.
Мне про это ничего не было известно. Очевидно,
сообщение появилось в тот период, когда я находил-
ся на Востоке.
— Кстати, — заметил Морган, — название долины
не совсем точно, ее следовало бы назвать долиной
Мак-Грегора... Дорогая, — обратился он к жене, — мис-
тер Элдерсон расплескал немного свое вино.
Это было слишком мягко сказано. Бокал с вином
просто-напросто выпал у меня из рук.
— Когда-то в этой долине стояла старая хижина, —
продолжал мистер Морган, когда беспорядок, причи-
ненный моей неловкостью, был ликвидирован. — Но
незадолго до моего появления в тех местах домик был
взорван; вернее, он был начисто уничтожен взрывом.
Повсюду были раскиданы обломки дерева. Доски по-
ла разошлись, и в щели между двумя уцелевшими
половицами я и мой спутник нашли обрывок клетча-
282
того пледа. Присмотревшись, мы увидели, что он обер-
нут вокруг плеч женского трупа, от которого остался
лишь скелет, кое-где покрытый клочьями одежды и
ссохшейся коричневой кожи. Однако пощадим чув-
ства миссис Морган, — с улыбкой прервал себя хозя-
ин дома.
И в самом деле, эта леди, слушая рассказ, обнару-
живала скорее отвращение, чем сочувствие.
— Тем не менее необходимо добавить, — продол-
жал мистер Морган, — что череп был проломлен в не-
скольких местах каким-то тупым орудием. И само это
орудие — рукоятка кайлы, покрытая пятнами кро-
ви, — лежало тут же, под досками пола.
Мистер Морган обернулся к жене.
— Прости меня, дорогая, — сказал он с подчерк-
нутой торжественностью, — за перечисление всех этих
отвратительных подробностей естественного, хотя и
прискорбного эпизода супружеской ссоры, безуслов-
но вызванной непослушанием несчастной жены.
— Мне давно уже следовало не обращать на это
внимания, — хладнокровно ответила она. — Ведь ты
столько раз просил меня о том же и в тех же самых
выражениях.
Мне показалось, что мистер Морган обрадовался
возможности продолжить рассказ.
— На основании этих, а также ряда других фак-
тов понятые пришли к заключению, что покойная
Джанет Мак-Грегор скончалась от ударов, нанесенных
ей неизвестным лицом. Однако было отмечено, что
серьезные улики указывают на ее мужа, Томаса Мак-
Грегора, как на виновника этого злодеяния. Но Томас
Мак-Грегор исчез бесследно, и никто о нем больше
никогда не слышал. Выяснилось, что супруги прибы-
ли из Эдинбурга, и... дорогая, разве ты не видишь, что
у мистера Элдерсона в тарелке для костей оказалась
вода?
283
Я уронил цыплячью ножку в полоскательницу.
— В комоде я нашел фотографию Мак-Грегора,
но и она не помогла отыскать преступника.
— Можно мне взглянуть? — спросил я.
С фотографии смотрело свирепое смуглое лицо,
которое казалось еще более отталкивающим из-за
длинного шрама, тянувшегося наискось от виска до
длинных усов.
— Кстати, мистер Элдерсон, — заметил мой лю-
безный хозяин, — позвольте узнать, почему вы спро-
сили меня о долине Макарджера?
— У меня там когда-то потерялся мул. И эта поте-
ря... очень расстроила меня.
— Дорогая, — сказал мистер Морган с бесстраст-
ностью добросовестного переводчика, — потеря мула
заставила мистера Элдерсона наперчить свой кофе.
1891
ПЕРЕСМЕШНИК
Время действия — теплый воскресный день ран-
ней осени 1861 года. Место действия — лесные дебри
в горной области Юго-Западной Виргинии. Рядовой
Грейрок, солдат федеральной армии, удобно располо-
жился под громадной сосной. Он сидит на земле, упи-
раясь спиной о ствол; ноги вытянуты вперед, ружье
лежит на коленях, руки, крепко стиснутые, покоятся
на дуле винтовки. Затылком он прислонился к дереву,
отчего фуражка сдвинулась на лоб, почти прикрыв
глаза; при первом взгляде на него можно подумать,
что он спит.
Но рядовой Грейрок не спал; уснув, он рисковал
бы нанести серьезный ущерб интересам Соединен-
ных Штатов, так как находился довольно далеко от
своих позиций и легко мог попасть в плен или погиб-
нуть от руки врага. К тому же ему сейчас было со-
всем не до сна. Причиной его душевного смятения
послужило следующее обстоятельство: прошлую ночь
он находился в дозоре и был поставлен часовым на
этом самом месте. Ночь была ясная, хотя и безлунная,
но в мрачном лесу тьма казалась особенно непрогляд-
ной. Дистанция между постом Грейрока и постами
справа и слева была очень велика, так как пикеты бы-
ли выдвинуты далеко вперед, на излишне большое
расстояние от лагеря, и назначенному в дозор подраз-
285
делению трудно было охватить весь участок. Война
еще только началась, и в походных лагерях распро-
странено было ошибочное мнение, будто ночью, во
время сна, лучше выставить редкую цепь дозора к са-
мым неприятельским позициям, чем окружить лагерь
вблизи более плотной цепью. И действительно, необ-
ходимо было как можно раньше предупреждать вой-
ска о появлении противника, ибо в те времена в лаге-
рях имели привычку раздеваться на ночь — что было
уж совсем не по-солдатски. Когда в памятное утро
6 апреля, в битве при Шайло, солдаты генерала Гран-
та напоролись на штыки конфедератов, они были со-
вершенно раздеты, как самые обыкновенные штатские.
Однако следует признать, что произошло это отнюдь
не по вине пикетов. Упущение было в другом: пике-
тов не существовало вовсе. Впрочем, это, пожалуй,
неуместное отклонение от темы. Я и не помышляю
о том, чтобы вызвать интерес читателя к судьбе це-
лой армии. Речь пойдет о судьбе рядового Грейрока.
После того как его оставили в субботнюю ночь на этом
безлюдном посту, Грейрок в течение двух часов стоял
неподвижно, прислонившись к стволу большого де-
рева, и напряженно вглядывался в темноту, стремясь
распознать знакомые предметы, — ведь днем он нахо-
дился в дозоре на этом же самом месте. Но сейчас все
выглядело по-иному; он не различал подробностей,
а видел лишь группы предметов, очертания которых
он прежде, отвлеченный множеством деталей, не за-
метил и которые теперь не узнавал. Ему казалось, буд-
то раньше их вовсе не было здесь. Кроме того, ланд-
шафт, сплошь состоящий из деревьев и кустарников,
всегда лишен четких очертаний; он сливается в нечто
неопределенное, и трудно бывает сосредоточить на
чем-нибудь внимание. Прибавьте к этому мрак безлун-
ной ночи, и вы поймете, что одного природного ума
286
и городского воспитания недостаточно, чтобы сохра-
нить ориентировку в подобных условиях. Вот так-то
и случилось, что рядовой Грейрок, напряженно вгля-
дывавшийся в темноту и неблагоразумно покинувший
свой пост, чтобы обследовать едва различимую окрест-
ность (для этого он тихонько обошел вокруг дерева),
не смог затем сориентироваться и тем самым стал по-
чти бесполезен в качестве часового.
Он заблудился, находясь на посту! Он не знал, с
какой стороны ожидать нападения неприятеля и в ка-
кой стороне находится спящий лагерь, за безопас-
ность которого он отвечал головой. Осознав всю неле-
пость своего положения и поняв, что его собственная
жизнь также находится под угрозой, рядовой Грей-
рок пришел в сильнейшее волнение. Он не успел по-
давить тревогу, так как именно в тот момент, когда он
представил себе всю затруднительность своего поло-
жения, послышался шорох листьев и хруст сломан-
ной ветки. С замирающим сердцем обернулся он на
эти звуки и увидел во мраке неясные очертания че-
ловеческой фигуры.
— Стой! Кто идет? — грозно, как и повелевал
долг, окликнул человека рядовой Грейрок, сопрово-
ждая свой приказ резким щелканьем затвора.
Ответа не было; наступило минутное замешатель-
ство, а затем ответ, если он и последовал, был заглу-
шен выстрелом часового. В безмолвии ночного леса
звук выстрела прозвучал оглушающе; не успел он за-
мереть, как на него откликнулись дозорные справа
и слева, сочувственно присоединившись к пальбе.
В каждом из этих часовых все еще сидел штатский, и
все эти два часа они видели в своем воображении
полчища врагов, населяя ими окружающий лес, а вы-
стрел Грейрока превратил это иллюзорное наступле-
ние в ощутимую реальность. Выстрелив, все дозорные,
287
едва дыша от страха, поспешно отошли к лагерю —
все, кроме Грейрока, который не знал, в каком направ-
лении ему отступать.
Когда солдаты в проснувшемся лагере, так и не до-
ждавшись неприятеля, снова разделись и улеглись
спать, а линия пикетов была опять предусмотритель-
но выставлена, обнаружилось, что рядовой Грейрок
все это время непоколебимо оставался на своем по-
сту За это он удостоился похвалы своего команди-
ра, как единственный солдат этого преданного воин-
ства, обладавший столь редким мужеством. Тем вре-
менем рядовой Грейрок был занят тщательными, но
безуспешными поисками бренных останков незвано-
го гостя, которого он, как подсказывало ему чутье мет-
кого стрелка, несомненно настиг своей пулей. Грей-
рок был одним из тех прирожденных стрелков, кото-
рые стреляют почти вслепую, интуитивно чувствуя
цель, и бывают равно опасны как днем, так и ночью.
Добрую половину своего двадцатичетырехлетнего
существования он был грозой всех тиров в трех горо-
дах. Не имея возможности предъявить подстрелен-
ную дичь, Грейрок благоразумно умолчал о недавнем
происшествии и с радостью увидел, что его товарищи
и командир вполне естественно предполагают, будто
он не заметил ничего угрожающего, раз остался на
месте. Как бы там ни было, одобрение начальства он
заслужил уже тем, что не покинул своего поста.
Но все-таки рядовой Грейрок отнюдь не был удо-
влетворен своим ночным приключением и на следу-
ющий день под каким-то удобным предлогом попро-
сил пропуск для выхода из лагеря, на что генерал,
учитывая его доблестное поведение минувшей ночью,
немедленно дал согласие. Грейрок отправился на то
место, где он накануне так отличился, и, сказав сто-
явшему там часовому, будто ищет потерянную вещь —
288
что, в сущности, было истинной правдой, — возобно-
вил поиски человека, которого он, по его предполо-
жениям, застрелил. Если же тот был только ранен, то
Грейрок надеялся отыскать его по кровавому следу
Однако и при свете дня он преуспел в этом не
больше, чем ночью. Осмотрев довольно обширное про-
странство и бесстрашно проникнув вглубь располо-
жения войск конфедератов, Грейрок отказался от по-
исков и, несколько усталый, глубоко разочарованный,
уселся под большой сосной, там, где мы его и застали
в начале повествования.
Не следует думать, что огорчение Грейрока было
сродни разочарованию кровожадного убийцы, лишен-
ного возможности полюбоваться видом своей жерт-
вы. В больших ясных глазах этого юноши, в его тон-
ко очерченных губах и высоком лбе читалась совсем
иная повесть. И действительно, характер его представ-
лял собою на редкость счастливое сочетание мужест-
ва и чувствительности, отваги и честности.
«Мне досадно, — говорил он себе, сидя на самом
дне золотистой дымки, которая, точно призрачное мо-
ре, заливала лес, — досадно, что я не нашел человека,
убитого моей рукой! Неужто я и вправду хотел бы ли-
шить человека жизни, исполняя свой воинский долг,
хотя мог и без этого выполнить его? Чего же мне на-
до? Ведь если и была какая-нибудь опасность, мой
выстрел предотвратил ее, а именно это от меня и тре-
бовалось. Нет, право же, я рад, что не погубил без нуж-
ды человеческую жизнь! Но я оказался в ложном по-
ложении. Я удостоился похвалы командиров и зави-
сти товарищей; весь лагерь только и говорит о моей
храбрости. Это несправедливо. Я, конечно, не трус, но
теперь меня хвалят за поступок, которого я не совер-
шал или совершил не так, как это себе представляют.
Все думают, будто я мужественно остался на посту
и не стрелял: между тем именно я открыл стрельбу
289
и не отступил в общей панике только потому, что не
знал, в какую сторону бежать. Как же мне теперь
быть? Объяснить, что я увидел врага и выстрелил?
Но ведь то же самое говорит каждый из дозорных,
и никто этому не верит. Зачем же говорить правду,
ставящую под сомнение мое мужество, если она все
равно произведет впечатление лжи? Фу, до чего не-
приглядная получается история. Нет, я все-таки хо-
тел бы отыскать мою жертву».
И, продолжая думать об этом своем желании,
рядовой Грейрок, разморенный истомой летнего дня,
убаюканный тихим гудением мошкары в благоухав-
ших ветвях, уснул тут же под деревом, позабыв об ин-
тересах Соединенных Штатов и предоставив врагам
полную возможность захватить себя в плен.
И ему приснился сон.
Он видел себя ребенком, живущим в далекой пре-
красной стране на берегу большой реки1, по которой
величественно проплывали огромные пароходы, взды-
мая кверху черные клубы дыма, возвещавшие о появ-
лении судов задолго до того, как они огибали излучи-
ну, и отмечавшие их путь после того, как они давно
уже скрылись из виду. И всякий раз, когда мальчик,
стоя на берегу реки, любовался пароходами, бок о бок
с ним находился тот, кому он отдал сердце и душу, —
его брат. Они были близнецами. Вместе бродили они
по берегу реки, вместе обходили все поля, лежавшие
чуть подальше от побережья, вместе собирали пряную
мяту и пахучие ветки сассафраса на высоких холмах,
за которыми простиралось Таинственное Королевст-
во и с которых, если глядеть на юг, на другой берег,
можно было увидеть кусочек Заколдованной Стра-
ны. Единственные дети матери-вдовы, блуждали они,
взявшись за руки, по залитым светом тропинкам, по
1 Речь идет о реке Миссисипи. — Примеч. перев.
290
мирным долинам, и каждый день новое солнце оза-
ряло перед ними новый мир. И через все эти счаст-
ливые дни проходила одна нескончаемая мелодия —
нежная, звонкая трель пересмешника, жившего в клет-
ке над дверью домика. Она наполняла собою минуты
раздумий в этом сне, звуча точно музыкальное благо-
словение. Веселая птичка постоянно пела; бесконеч-
ные вариации звуков, казалось, вылетали из ее горла
с каждым биением сердца, без всяких усилий, журча
и переливаясь, точно воды бурного ручейка. Ясная,
звучная мелодия была поистине душою этой мирной
картины, объяснением сокровенного смысла всех тайн
жизни и любви.
Но наступило время, когда дни в сновидении за-
волокли тучи печали, пролившиеся потоками слез.
Добрая мать умерла, домик на лужайке, у берега боль-
шой реки, развалился, а братья были отданы на вос-
питание двум родственникам. Уильям (которому снил-
ся этот сон) отправился в многолюдный город в Та-
инственном Королевстве, а Джон переправился на
другой берег реки, в Заколдованную Страну, и был
увезен в отдаленную местность, где, по слухам, жи-
ли недобрые люди со странными обычаями. Именно
ему при разделе имущества умершей матери доста-
лось единственное семейное сокровище — пересмеш-
ник. Детей можно было поделить, а птицу — нет, и вот
ее увезли в незнакомый край, и она навсегда исчезла
из жизни Уильяма. Однако и потом, в годы одиноче-
ства, песня пересмешника слышалась ему во всех его
снах и, казалось, всегда звучала в ушах и в сердце.
Родственники, усыновившие мальчиков, были вра-
гами и не поддерживали между собою никаких отно-
шений. Некоторое время дети обменивались письма-
ми, полными мальчишеской бравады, хвастливых рас-
сказов о новых ярких впечатлениях и преувеличенно
красочных описаний их новой, богатой событиями
291
жизни и нового, покоренного ими мира. Но постепен-
но переписка становилась все более редкой, а с отъез-
дом Уильяма в другой, столичный город и вовсе пре-
кратилась. Но и потом в ушах его не переставая зву-
чала песня пересмешника, а когда она оборвалась,
Грейрок открыл глаза, увидел лесную поляну и по-
нял, что проснулся.
Багряное солнце низко опустилось на западе, ко-
сые лучи его отбрасывали от каждого ствола гигант-
ской сосны столб тени, уходившей сквозь золоти-
стую дымку далеко на восток, где свет и тень слива-
лись в неразличимом сумраке.
Рядовой Грейрок вскочил, осторожно огляделся
вокруг, вскинул на плечо винтовку и зашагал к лагерю.
Он проделал уже около полумили и проходил мимо
густого лаврового кустарника, когда из зарослей вы-
порхнула птица и, усевшись на ветке высокого дере-
ва, залилась ликующей, нескончаемой песней, какую
лишь она одна из всех Божьих созданий способна
пропеть во славу своего Творца. Ничего особенного в
этом не было, птичка просто открывала клюв и рас-
певала. Однако человек остановился, точно поражен-
ный громом. Он уронил винтовку, взглянул вверх на
птицу, закрыл лицо руками и зарыдал, как ребенок!
В этот момент он и вправду мыслями и душою пере-
несся в дни своего детства на берег большой реки, за
которой простиралась Заколдованная Страна. Затем
усилием воли он взял себя в руки, поднял винтов-
ку и, вслух обзывая себя идиотом, двинулся дальше.
Проходя мимо просеки, углублявшейся в самую гу-
щу зарослей, он заглянул туда. Там, на земле, распла-
став руки, запрокинув голову и отвернув в сторону
бледное лицо, лежал его двойник! На груди его, на
серой солдатской куртке, темнело единственное пят-
нышко крови. Это был труп Джона Грейрока, умер-
шего от огнестрельной раны.
292
Стрелок нашел свою жертву!
Когда злополучный солдат опустился на колени
перед этим апофеозом междоусобной войны, звонко-
голосая птица высоко на ветке умолкла и, освещенная
буйным заревом заката, бесшумно улетела в величе-
ственную лесную даль.
В этот вечер на перекличке в лагере федеральных
войск никто не отозвался на имя Уильяма Грейрока.
И никто никогда больше на него не отзывался.
1891
СМЕРТЬ ХЭЛПИНА ФРЕЙЗЕРА
Ибо перемена, творимая смертью, куда больше, чем
было показано. И хотя чаще возвращается вспять душа
усопшего, являясь взорам живущих и для того принимая
облик покинутого ею тела, есть достоверные свидетель-
ства, что тело, оставленное душой, ходило среди людей.
И те, кто повстречался с ним и оставался жив, утверж-
дали, что подобный ходячий труп лишен всех естест-
венных привязанностей и даже воспоминаний о них —
у него остается одна лишь ненависть. Известно также,
что порой душа, бывшая в бренной жизни доброй, ста-
новится злой по смерти.
Ходи
Глава I
Однажды темной ночью посреди лета человек,
спавший в лесу глубоким сном без сновидений, вне-
запно проснулся, поднял голову с земли и, поглядев
несколько мгновений в обступавшую его черноту, про-
изнес: «Кэтрин Ларю». Он не добавил к этому ниче-
го, и ему было совершенно невдомек, откуда эти сло-
ва взялись у него на языке.
Человека звали Хэлпин Фрейзер. Он проживал
в Сент-Хелене, а где он проживает ныне — большой
вопрос, ибо он умер. Если ты запросто укладываешь-
ся спать в лесу, не имея под собой ничего, кроме сухих
листьев и сырой земли, а над собой — ничего, кроме
ветвей, с которых упали листья, и небес, с которых
низверглась земля, то ты вряд ли можешь рассчиты-
вать на особенное долголетие; а Фрейзеру уже испол-
нилось тридцать два. В этом мире есть люди, миллио-
ны людей, и едва ли не самых лучших, которые счита-
ют этот возраст весьма преклонным. Я говорю о детях.
Тому, кто смотрит на жизненную переправу с приста-
ни отправления, любой паром, который отплыл до-
294
статочно далеко, кажется почти достигшим противо-
положного берега. Впрочем, я отнюдь не утверждаю,
что Хэлпин Фрейзер умер от простуды.
Весь день он провел в холмах в западной части до-
лины Напы, охотясь на голубей и прочую мелкую
дичь. Под вечер сделалось пасмурно, и в сумерках он
потерял ориентировку; и хотя он знал, что всегда на-
до идти под уклон — это лучший способ выбраться,
если заблудился, — он так и не успел до темноты най-
ти тропу, и ночь застала его в лесу. Не в силах про-
драться сквозь заросли толокнянки и других кустов,
удрученный и до предела уставший, он улегся на зем-
лю под большим земляничным деревом и уснул как
убитый. Через несколько часов, в самой середине но-
чи, один из таинственных посланцев Господа, сколь-
зя на запад вместе с первым проблеском рассвета во
главе неисчислимой рати своих сподвижников, шеп-
нул будоражащее слово на ухо спящему, который сел
и произнес, сам не понимая почему, имя, которого не
знал.
Хэлпин Фрейзер не был ни философом, ни уче-
ным. То обстоятельство, что, пробудившись ночью от
глубокого сна посреди дремучего леса, он вслух про-
изнес имя, которого не было у него в памяти и кото-
рое едва ли ухватило его сознание, не вызвало в нем
пытливого желания исследовать этот феномен. Он
просто подумал, что тут что-то не так, и по его телу
пробежала легкая дрожь, вполне объяснимая ночной
прохладой; после этого он опять лег и уснул. Но те-
перь уже он видел сон.
Ему снилось, что он идет по пыльной дороге, ко-
торая отсвечивает белым в густеющих летних сумер-
ках. Откуда, куда и зачем он идет по ней — ничего
этого он не знал, хотя происходившее казалось ему
простым и естественным, как обычно бывает во сне, —
ведь в Стране Закрытых Глаз нет места тревожному
удивлению и критический разум отдыхает. Вскоре он
295
приблизился к развилке; от проезжего пути ответ-
влялась менее торная дорога, по которой, показалось
ему, давно никто не ходил, ибо идущего подстерегала
какая-то беда; несмотря на это, он свернул на нее без
колебаний, влекомый властной необходимостью.
Двигаясь вперед, он почувствовал, что в пути его
сопровождают некие невидимые существа, природу
которых он никак не мог разгадать. Из-за деревьев по
обе стороны дороги до него долетали прерывистые,
невнятные шепотки на чужом наречии, которое, впро-
чем, он отчасти понимал. Ему казалось, что он улав-
ливает обрывки чудовищного заговора против его те-
ла и души.
Уже давно наступила ночь, но бесконечный лес,
сквозь который он шел, был пронизан бледным сияни-
ем, не имевшим видимого источника, — ничто в этом
таинственном свете не отбрасывало тени. Лужица в
старой колее — в таких всегда скапливается дожде-
вая вода — блеснула алым. Он наклонился и погру-
зил в нее руку. Пальцы его окрасились — то была
кровь! И тут он увидел, что она разлита повсюду. Ши-
рокие листья трав, буйно разросшихся по краям до-
роги, были покрыты пятнами.
Сухую пыль между колеями испещряли красные
ямки, как после кровавого дождя. На стволах деревь-
ев виднелись большие алые потеки, и кровь росой ка-
пала с их ветвей.
Он смотрел на все это со страхом, который вполне
уживался в нем с чувством закономерности происхо-
дящего. Ему казалось, что он терпит наказание за не-
кое преступление, суть которого, несмотря на созна-
ние вины, он никак не мог припомнить. Муки совести
усиливали окружавший его ужас. Тщетно листал он в
памяти страницы жизни в обратную сторону, силясь
добраться до рокового прегрешения; события и обра-
зы теснились в его мозгу, одна картина сменяла дру-
гую или переплеталась с ней, рождая невнятицу и ха-
296
ос, — но то, что он искал, ускользало от него. От со-
знания неудачи страх его возрастал: ему чудилось, что
он убил человека во тьме — неизвестно кого, неиз-
вестно зачем. Положение его было ужасно: беззвучно
разливавшийся таинственный свет таил в себе невы-
разимую угрозу; ядовитые растения и деревья тех по-
род, что, по народным поверьям, враждебны челове-
ку, обступали его не таясь; со всех сторон доносились
зловещие шепоты и вздохи существ не нашего мира —
и наконец, не в силах более терпеть, в страстном же-
лании рассеять тяжкие чары, сковывавшие его и при-
нуждавшие к молчанию и бездействию, он закричал
во всю силу своих легких! Голос его словно рассыпал-
ся на бессчетное множество диковинных голосов,
которые, бормоча и заикаясь, уносились все дальше
и дальше и наконец замерли в лесной глуши; все во-
круг осталось по-прежнему. Но попытка сопротивле-
ния воодушевила его. Он сказал вслух:
— Я не хочу сгинуть бесследно. По этой прокля-
той дороге могут пройти и добрые силы. Я оставлю
им послание и весть о себе. Я расскажу им о своих
обидах и гонениях — я, несчастный смертный, раска-
явшийся грешник, кроткий поэт!
Хэлпин Фрейзер, надо сказать, был поэтом, как
и раскаявшимся грешником, только во сне.
Вынув из кармана красный кожаный бумажник,
одно отделение которого содержало чистые листы бу-
маги, он обнаружил, что у него нет карандаша. Он от-
ломил от куста веточку, обмакнул в лужу крови и су-
дорожно принялся писать. Но едва он коснулся бума-
ги кончиком ветки, как из запредельных далей до него
донесся дикий, нечеловеческий смех; он словно при-
ближался, становясь все громче и громче, — холод-
ный, бездушный, безрадостный хохот, подобный кри-
ку одинокой гагары у полночного озера; вот он уси-
лился до неимоверного вопля, источник которого был,
казалось, совсем близко, — и мало-помалу затих, будто
297
издававшее его зловредное существо удалилось об-
ратно за грань нашего мира. Но Хэлпин чувствовал,
что это не так, — оно не двигалось, оставаясь тут, ря-
дом.
Душою и телом его стало овладевать странное
ощущение. Он не смог бы сказать, какое из его чувств
было затронуто — и были ли они затронуты вообще;
скорее это походило на непосредственное знание —
необъяснимую уверенность в чьем-то властном при-
сутствии, в близости некой сверхъестественной злой
силы иной природы, нежели роившиеся вокруг неви-
димые существа, и более могущественной, чем они.
Ему было ясно, что отвратительный хохот исходил
именно от нее. И теперь он чувствовал, что она при-
ближается к нему; с какой стороны, он не знал — не
смел выяснять. Все его прежние страхи померкли или,
вернее, были поглощены гигантским ужасом, всеце-
ло его охватившим. Только одна мысль еще билась в
нем — мысль о том, что ему надо закончить послание
добрым силам, которые, пролетая сквозь заколдован-
ный лес, могут когда-нибудь вызволить его, если ему
не будет даровано благословенное уничтожение. Он
писал с лихорадочной быстротой, веточка в его паль-
цах все источала и источала кровь, но вдруг посреди
фразы руки его отказались служить и повисли плеть-
ми, бумажник упал на землю; и не в силах двинуться
и даже крикнуть, он явственно увидел перед собой
белое лицо и безжизненные глаза матери, неподвиж-
но стоявшей в могильном облачении!
Глава II
В детстве и юности Хэлпин Фрейзер жил с роди-
телями в Нэшвилле, штат Теннесси. Фрейзеры были
люди зажиточные и занимали достойное положение
298
в обществе — вернее, в тех его осколках, что пережили
катастрофу гражданской войны. Их дети получили
самое лучшее воспитание и образование, какое толь-
ко можно было получить в то время и в тех краях,
и благодаря усилиям наставников отличались и хоро-
шими манерами, и развитым умом. Но Хэлпин, ко-
торый был младшим в семье и не мог похвастаться
железным здоровьем, был, пожалуй, слегка избало-
ван. Этому способствовали как чрезмерная забота ма-
тери, так и небрежение отца. Фрейзер-отец, как вся-
кий южанин со средствами, был завзятым политиком.
Дела государственные — точнее говоря, дела его шта-
та и округа — поглощали его внимание почти безраз-
дельно, и голоса членов семьи редко достигали его
ушей, оглушенных громом словесных баталий, к ко-
торому он нередко присоединял и свой голос.
Юный Хэлпин отличался мечтательным, роман-
тическим характером, был склонен к праздной созер-
цательности и любил литературу куда больше, чем
право, которое должно было стать его профессией. Те
из его родственников, кто верил в новомодную тео-
рию наследственности, приходили к выводу, что чер-
ты Майрона Бэйна, его прадеда по материнской ли-
нии, вновь предстали в Хэлпине взорам луны — того
самого светила, влиянию которого Бэйн был при жиз-
ни столь сильно подвержен, что выдвинулся в пер-
вый ряд поэтов колониальной эпохи. Примечатель-
но, но, кажется, никем еще не подмечено, что, хотя
едва ли не каждый из Фрейзеров был гордым облада-
телем роскошного тома «поэтических трудов» пред-
ка (издание, вышедшее на семейный счет, давно уже
исчезло из негостеприимной книготорговли), никто,
странным образом, не спешил отдать дань великому
усопшему в лице его духовного преемника. К Хэлпи-
ну скорее относились как к интеллектуальной белой
вороне, которая того и гляди опозорит стаю, начавши
299
каркать в рифму. Теннессийские Фрейзеры были на-
род практичный — не в том весьма распространенном
смысле, что их занимали лишь грязные делишки,
а в смысле здорового презрения ко всему, что отвле-
кает мужчину от естественного политического по-
прища.
Справедливости ради надо сказать, что, хотя в
юном Хэлпине довольно точно отразились характер
и темперамент знаменитого дореволюционного бар-
да, как их описывают история и семейные предания,
о том, унаследовал ли он божественный дар, можно
было только гадать. По правде говоря, он ни разу не
был замечен в ухаживаниях за музой, — более того,
он и двух строчек в рифму не смог бы написать, не
накликав на свою голову убийственного смеха. Впро-
чем, никто не мог поручиться, что в один прекрасный
миг дремлющий в нем дар не пробудится и рука его
не ударит по струнам лиры.
Так или иначе, Хэлпин был довольно странный
юноша. С матерью его связывали весьма прочные узы,
ибо втайне эта женщина сама была верной поклонни-
цей великого Майрона Бэйна, хотя такт, столь многи-
ми справедливо приписываемый ее полу (что бы там
ни говорили злостные клеветники, утверждающие,
что это не что иное, как лукавство), заставлял ее скры-
вать свою слабость ото всех, кроме дорогого ее сердцу
единомышленника. Общая тайна связывала их еще
больше. Да, мать избаловала юного Хэлпина, но и он,
без сомнения, сделал все, чтобы ей в этом помочь.
С приближением той степени зрелости, какой способен
достичь южанин, не интересующийся предвыборными
схватками, отношения между ним и его красавицей-
матерью, которую с раннего детства он называл Кэти,
становились все более близкими и нежными. В этих
двух романтических натурах с необычайной яркостью
проявилось свойство, природу которого обычно не по-
нимают, — преобладание эротического начала во всех
300
привязанностях жизни, способное придать большую
силу, мягкость и красоту даже естественной близости
кровных родственников. Мать и сын были неразлуч-
ной парой, и незнакомые люди часто ошибались, при-
нимая их за влюбленных.
В один прекрасный день Хэлпин Фрейзер вошел
к матери в спальню, поцеловал ее в лоб, поиграл
ее черным локоном, выбившимся из-под шпильки,
и спросил с плохо скрытым волнением:
— Ты не будешь против, Кэти, если я на несколь-
ко недель съезжу по делам в Калифорнию?
Кэти незачем было отвечать словами — на вопрос
сына помимо ее воли ответили побледневшие щеки.
Разумеется, она будет очень даже против; слезы, вы-
ступившие в ее больших карих глазах, дали тому до-
полнительное подтверждение.
— Ах, сынок, — сказала она, заглядывая ему в гла-
за с бесконечной нежностью, — мне следовало знать
заранее. Не зря всю вторую половину ночи я лежала
и плакала, потому что в первую половину мне при-
снился дедушка Майрон; он стоял у своего портрета —
такой же молодой и красивый, как на нем, — и указы-
вал на твой портрет, висящий рядом. Я взглянула и
не смогла разглядеть твоего лица — тебя нарисовали
с покрытым лицом, как мертвого. Твой отец только
посмеялся, но мы-то с тобой знаем, мой милый, что
подобное так просто не снится. И под краем ткани я
увидела у тебя на шее следы чьих-то пальцев — прос-
ти меня, но не в наших с тобой правилах скрывать
такие вещи друг от друга. Может быть, ты дашь этому
сну другое толкование? Может быть, он не означает,
что ты поедешь в Калифорнию? А если поедешь, мо-
жет быть, меня с собой возьмешь?
Следует признать, что это остроумное толкование
сна в свете только что открывшихся улик не показа-
лось сыну, который мыслил несколько более логиче-
ски, вполне удовлетворительным; в ту минуту у него
301
создалось впечатление, что сон предвещает нечто бо-
лее простое и ощутимое, хоть и менее трагическое,
нежели поездка к Тихому океану Хэлпин Фрейзер
был склонен понимать его в том смысле, что ему гро-
зит удушение на родной земле.
— Нет ли в Калифорнии каких-нибудь целебных
источников? — продолжила миссис Фрейзер прежде,
чем он успел открыть рот, чтобы изложить свое тол-
кование сна. — Я полечилась бы от ревматизма и не-
вралгии. Погляди — пальцы меня совсем не слуша-
ются; похоже, что они беспокоили меня во сне.
Она протянула ему руку, чтобы он убедился сам.
Какой диагноз молодой человек поставил и счел за
лучшее с улыбкой скрыть, повествователю неизвест-
но; однако со своей стороны он чувствует себя обязан-
ным сказать, что пальцев более гибких и менее спо-
собных причинять по ночам страдания еще не предъ-
являл для медицинского осмотра ни один пациент,
жаждавший, чтобы ему прописали смену обстановки.
В итоге эти двое странных людей, имевших оди-
наково странные представления о долге, распроща-
лись: один поехал в Калифорнию, как того требовали
интересы клиента, другая осталась дома в соответст-
вии с желанием мужа, которое тот если и испытывал,
то вряд ли удосужился внятно высказать.
Однажды темной ночью, прогуливаясь поблизо-
сти от сан-францисского порта, Хэлпин Фрейзер не-
ожиданно, к немалой своей досаде и удивлению, за-
делался матросом. Его, как говорится, «умыкнули» на
борт одного весьма и весьма лихого парусника, кото-
рый тут же отплыл в дальние моря. Несчастия Фрей-
зера длились дольше, чем само путешествие; корабль
выбросило на берег необитаемого острова на юге Ти-
хого океана, и прошло долгих шесть лет, прежде чем
спасшихся моряков взяла на борт и доставила в Сан-
Франциско одна предприимчивая торговая шхуна.
302
Хотя кошелек у Фрейзера был тощее некуда, ду-
шою он остался так же горд, как в те годы, которые
уже казались ему седой стариной. Он не пожелал при-
нять вспомоществование от чужих людей и в ожида-
нии новостей и денег из дома поселился вместе с това-
рищем по несчастью и спасению поблизости от город-
ка Сент-Хелена; в один из этих дней он и отправился
в лес поохотиться и помечтать.
Глава III
Видение, представшее перед мечтателем в закол-
дованном лесу, — существо, столь похожее и столь не
похожее на его мать, — было воистину ужасно! Оно
не пробудило в его сердце ни намека на любовь и то-
ску по родному дому; ему не сопутствовали ни трога-
тельные воспоминания о блаженном прошлом, ни ка-
кие-либо положительные чувства — всепоглощающий
страх просто не оставил для них места. Он рванулся
было прочь, но ноги его словно налились свинцом,
ступни приросли к земле. Руки повисли, как плети;
лишь глаза еще повиновались ему, да и их он не осме-
ливался отвести от безжизненных глазниц призрака,
который, он знал, был не душою, лишенной тела, но
самым страшным из существ, которыми кишел этот
колдовской лес, — телом без души! Этот пустой взгляд
не выражал ни любви, ни жалости, ни понимания —
ничего, что давало бы малейшую надежду на пощаду
«Апелляция не пройдет», — прозвучала в голове Хэл-
пина неуместная фраза на профессиональном жарго-
не, только усилившая ужас этой сцены; так ужасает
гробница, внезапно озаренная огнем сигары.
Бесконечно долго — так долго, что мир, казалось,
поседел от старости и греха и заколдованный лес, ис-
торгший из себя страшный призрак и словно испол-
нивший тем самым свое предназначение, исчез из его
303
сознания со всеми своими образами и звуками, — ви-
дение стояло в шаге от него, вперив в него бессмыс-
ленно-жестокий взгляд хищника; и вдруг оно вскину-
ло руки и бросилось на него с безумной яростью! На-
падение высвободило в Хэлпине телесную энергию,
хотя воля оставалась скованной, как и была; дух его
по-прежнему был заворожен, но сильное и ловкое те-
ло, наделенное собственной жизнью, слепой и нерас-
суждающей, сопротивлялось отчаянно и искусно. Ка-
кое-то время он, как во сне, наблюдал со стороны за
этим диковинным поединком между мертвым рассуд-
ком и машиной из плоти и крови; затем вернулся
в свое тело, словно впрыгнув в него, и боровшийся
механизм обрел направляющую волю, столь же бди-
тельную и яростную, как и воля его отвратительного
соперника.
Но под силу ли смертному одолеть существо из
его же сновидения? Воображение, сотворившее вра-
га, уже тем самым побеждено; исход сражения опре-
деляется его причиной. Все усилия были напрасны;
сноровка и упорство, казалось, расточались в пусто-
те; он уже чувствовал, как ледяные пальцы смыкают-
ся на его горле. Прижатый спиною к земле, он увидел
над собой на расстоянии ладони мертвое перекошен-
ное лицо — и все покрылось мраком. Звук, подобный
дальней барабанной дроби, — гомон невнятных голо-
сов — резкий крик вдалеке, разом обрубивший все
звуки, — и Хэлпину Фрейзеру приснилась собствен-
ная смерть.
Глава IV
Теплая ясная ночь сменилась сырым туманным
утром. Накануне, ближе к вечеру, у западного склона
горы Сент-Хелена, около самой ее вершины, где гро-
304
моздятся каменистые кручи, можно было увидеть не-
большое скопление водяных паров — всего лишь лег-
кое уплотнение атмосферы, не облако, а скорее намек
на облако. Это было нечто столь зыбкое, столь эфемер-
ное, столь похожее на сон, что так и хотелось сказать:
«Гляди скорей! Через минуту уже ничего не будет».
Через минуту облако заметно увеличилось и сгус-
тилось. Одним краем касаясь вершины, оно прости-
рало противоположный край все дальше и дальше
над горным склоном. Оно ширилось как к северу, так
и к югу, вбирая в себя маленькие облачка, зависшие
над горой на том же уровне, казалось, с единственной
целью — быть поглощенными. Оно все росло и росло,
и вот уже из долины перестала быть видна макушка
горы, и вот уже вся долина накрыта широким непро-
ницаемо-серым полотнищем. В Калистоге, которая
находится на краю долины у самого подножия горы,
ночь выдалась беззвездная, а утро — пасмурное. Ту-
ман опустился на дно долины и пополз на юг, захва-
тывая одно ранчо за другим, и наконец затопил город
Сент-Хелена, лежавший в девяти милях от горы. До-
рожную пыль словно дождем прибило; с древесной
листвы капала влага; птицы притаились в своих гнез-
дах; утренний свет был тусклым и призрачным — все
лишилось и цвета, и блеска.
На рассвете двое мужчин вышли из города Сент-
Хелена и двинулись в направлении Калистоги. За
плечами у них висели ружья, но человеку мало-маль-
ски понимающему сразу стало бы ясно, что это не
охотники на зверя и птицу. Это были Холкер, помощ-
ник шерифа из Напы, и Джералсон, детектив из Сан-
Франциско. Они отправились поохотиться на двуно-
гую и бескрылую дичь.
— Далеко еще? — спросил Холкер; на увлажнен-
ной поверхности дороги за ними тянулись светлые
сухие следы.
305
— Белая молельня? С полмили всего, — ответил
его спутник. — Кстати, — добавил он, — это и не мо-
лельня, и не белая. Это бывшая школа, давно уже се-
рая от старости и запущенности. Когда-то, когда она
была еще белая, там иногда собирались верующие,
и рядом вы увидите весьма романтическое кладбище.
Но угадайте, зачем я вас вызвал, да еще вооружен-
ного?
— Я никогда не докучал вам лишними вопросами
и не собираюсь этого делать. Когда найдете нужным,
сами скажете. Впрочем, осмелюсь предположить, что
нам предстоит арестовать одного из покойников на
кладбище.
— Помните Бранскома? — спросил Джералсон,
проявив к остроумию спутника то безразличие, кото-
рого оно вполне заслуживало.
— Этого парня, который перерезал горло собст-
венной жене? Еще бы. Неделя работы псу под хвост
и немалые траты. За его поимку обещали пятьсот дол-
ларов, но ищи ветра в поле. Вы что, хотите сказать...
— Вот именно. Все это время он крутился у вас
под носом. По ночам он приходит к Белой молельне
на старое кладбище.
— Черт возьми! Ведь там могила его жены.
— И вы с вашими людьми должны были догадать-
ся, что рано или поздно он туда явится.
— Казалось бы, туда-то он как раз не должен был
соваться.
— Но все другие места вы уже обнюхали как сле-
дует. Так что мне ничего не оставалось, как устроить
засаду там.
— И вы обнаружили его?
— Как бы не так, это он меня обнаружил! Мерза-
вец застал меня врасплох, я ноги едва унес. Хорошо,
не пропорол меня насквозь. Да, он парень не промах;
306
и если вы нуждаетесь в деньгах, то половины возна-
граждения мне вполне хватит.
Холкер добродушно рассмеялся и заметил, что
как раз сейчас он в долгу как в шелку.
— Для начала я просто покажу вам место, и мы
разработаем план, — пояснил детектив. — Но я решил,
что оружие нам не помешает даже при дневном свете.
— Как пить дать, он псих, — сказал помощник ше-
рифа. — Вознаграждение обещано за его поимку и
водворение в тюрьму. А психов в тюрьму не сажают.
Холкера так сильно взволновала эта возможная не-
справедливость, что он непроизвольно остановился
посреди дороги, а когда двинулся дальше, то уже не
такой энергичной походкой.
— Похоже на правду, — согласился Джералсон. —
Должен признать, что таких небритых, нестриженых,
неряшливых, и прочее, и прочее типов я встречал раз-
ве только среди членов древнего и достославного ор-
дена бродяг. Но раз уж я в это дело ввязался, я не мо-
гу так все бросить. На худой конец удовольствуемся
славой. Кроме нас, ни одна живая душа не знает, что
он находится по эту сторону Лунных гор.
— Ладно, — сказал Холкер, — давайте уж осмот-
рим место. — И он прибавил некогда популярное из-
речение, которое выбивали на могильных камнях: —
«Куда и вы ляжете в свой черед», и ляжете очень ско-
ро, если старина Бранском не захочет терпеть столь
наглое вторжение. Кстати, я слыхал, что настоящая
его фамилия другая.
— Какая же?
— Не помню. Я потерял к мерзавцу всякий инте-
рес, и она вылетела у меня из головы — что-то вроде
Парди. Женщина, чье горло он имел неосторожность
перерезать, была вдовой, когда он ее встретил. При-
ехала в Калифорнию искать каких-то родственни-
307
ков — иногда приходится это делать. Но все это, ду-
маю, вам известно.
— Еще бы.
— Но каким чудом вы, не зная настоящего имени,
нашли нужную могилу? Человек, от которого я его
услышал, говорил, что оно вырезано на изголовной
доске.
— Мне неизвестно, какая из могил — ее. — Дже-
ралсон с заметной неохотой признал отсутствие в сво-
ем плане столь важного звена. — Я осматривал место
в целом. Одной из наших задач сегодня будет отыс-
кать эту могилу. Вот она. Белая молельня.
Дорога, которая долго шла среди полей, теперь ле-
вым краем прижалась к лесу, состоявшему из дубов,
земляничных деревьев и гигантских елей, — в тумане
смутно и призрачно темнели только нижние части
стволов. Подлесок, местами довольно густой, всюду
был проходим. Поначалу Холкер не увидел никакой
молельни, но, когда они свернули в лес, сквозь туман
проглянули ее неясные серые очертания; она казалась
очень большой и далекой. Но, пройдя всего несколько
шагов, они неожиданно увидели ее совсем близко —
потемневшую от сырости постройку весьма скром-
ных размеров. Как большинство сельских школ, она
была выдержана в ящично-коробочном архитектур-
ном стиле; фундамент был сложен из камней, крыша
поросла мхом, окна без стекол и переплетов зияли
пустотой. Это была руина, лишенная всякой живопис-
ности, руинам свойственной, — типично калифорний-
ский суррогат того, что европейские путеводители
представляют как «памятники старины». Едва удо-
стоив взглядом это унылое строение, Джералсон дви-
нулся дальше сквозь пропитанный влагой подлесок.
— Сейчас покажу, где он меня засек, — сказал
он. — Вот и кладбище.
308
Там и сям среди кустов стали попадаться оградки,
порой всего с одной могилой внутри. Понять, что это
именно могилы, можно было по бесцветным камням
или догнивавшим доскам в изголовье и изножье, на-
кренившимся под всевозможными углами или упав-
шим на землю, по остаткам штакетника, а нередко —
только по осевшим холмикам, покрытым палой лист-
вой. Иной раз место, где лежали останки какого-нибудь
несчастного смертного, который, покинув «тесный
круг скорбящих друзей», был, в свой черед, ими по-
кинут, — это место не обозначалось ничем, разве что
небольшим углублением в земле, оказавшимся более
долговечным, чем след в душах «безутешных» близ-
ких. Дорожки, если они когда-нибудь тут и были, за-
росли травой; на некоторых могилах уже вымахали
деревья внушительных размеров, корнями и ветвями
оттеснившие в сторону могильные ограды. Повсюду
был разлит дух гнилости и запустения, который как
нельзя более уместен и полон значения именно в се-
лениях забытых мертвецов.
Двое спутников — первым Джералсон, за ним Хол-
кер — решительно прокладывали себе путь сквозь мо-
лодую поросль, но вдруг сыщик резко остановился,
издал тихий предостерегающий возглас, взял дробо-
вик на изготовку и застыл как вкопанный, присталь-
но всматриваясь во что-то впереди. Его напарник, хо-
тя и не видел ничего, постарался, насколько позволя-
ли заросли, принять такую же позу и замер, готовый
к любым неожиданностям. Секунду спустя Джерал-
сон осторожно двинулся вперед, Холкер — за ним.
Под огромной разлапистой елью лежал труп муж-
чины. Молча встав над ним, они принялись разгля-
дывать то, что всегда первым бросается в глаза, — ли-
цо, положение тела, одежду, — в поисках ясного и
немедленного ответа на невысказанный вопрос, рож-
денный сочувственным любопытством.
309
Мертвец лежал на спине, ноги его были широко
раскинуты. Одна рука была выброшена вверх, другая
отведена в сторону и согнута в локте, так что костяш-
ки пальцев едва не касались шеи. Оба кулака были
крепко стиснуты. Вся поза говорила об отчаянном,
но безуспешном сопротивлении — только вот кому
или чему?
Рядом лежали дробовик и охотничья сумка, сквозь
сетку которой виднелись перья убитых птиц. Повсю-
ду были заметны признаки яростной схватки: моло-
дые побеги сумаха были согнуты и ободраны; по обе
стороны от ног трупа прошлогодние листья были раз-
метаны чьими-то, явно не его, ногами; у бедер в земле
виднелись две вмятины от человеческих колен.
Что это была за схватка, им стало ясно при взгля-
де на кожу мертвеца. Если грудь и кисти рук у него
были белые, то лицо и шея — темно-багровые, почти
черные. Плечи трупа лежали на небольшом возвыше-
нии, шея была вывернута под невозможным углом,
вылезшие из орбит глаза слепо смотрели вверх, в на-
правлении от ног. Среди пены, наполнявшей разину-
тый рот, чернел распухший язык. Шея была страшно
обезображена — на ней виднелись не просто следы
человеческих пальцев, но вмятины и кровоподтеки от
двух могучих рук, глубоко вдавившихся в податли-
вую плоть и не ослаблявших свирепой хватки долгое
время после смерти несчастного. Грудь, шея и лицо
были мокрые, одежда была пропитана влагой; воло-
сы усеяли капельки росы.
Все это спутники увидели и поняли без слов, по-
чти мгновенно. Помолчав, Холкер произнес:
— Бедняга! Худо ему пришлось.
Джералсон тщательно осматривал близлежащий
лес, держа дробовик обеими руками, палец — на взве-
денном курке.
310
— Чувствуется рука маньяка, — сказал он, шаря
глазами по лесным зарослям. — Брянском Парди по-
работал.
Вдруг Холкер заметил среди разбросанных по
земле листьев что-то красное. Это был кожаный бу-
мажник. Он поднял его и открыл. Там оказались лис-
ты белой бумаги для заметок, и на первом стояло имя
«Хэлпин Фрейзер». На нескольких последующих лис-
тах чем-то красным были в спешке нацарапаны с тру-
дом читаемые строки, которые Холкер стал разбирать
вслух, пока его напарник продолжал всматриваться
в смутные серые очертания обступившего их тесного
мирка, вздрагивая от звука капель, то и дело падав-
ших с отягощенных росой ветвей:
Лес чародейный надо мной навис,
Разлито в нем полночное свеченье,
Тут с миртом ветвь сплетает кипарис
В зловещем братстве, в темном единенье.
Дурман и белена цветут у ног,
Коварная топорщится крапива,
Плетет бессмертник траурный венок,
И в три погибели согнулась ива.
Не кличет птица, не гудит пчела,
И свежий ветер листьев не колышет,
Здесь Тишина на землю налегла,
Здесь лишь она одна живет и дышит.
Мне слышатся неясные слова,
Что шепчут призраки о тайнах гроба,
Кровь капает с деревьев, и листва
Во тьме недоброй светится багрово.
Кричу я! Но изнемогает плоть,
Томится сердце, дух и воля стынут,
Громаду зла не в силах побороть,
Стою пред ней, потерян и покинут.
Но вот незримо...
Холкер умолк — читать было больше нечего. Текст
обрывался посредине строки.
311
— Похоже на Бэйна, — сказал Джералсон, кото-
рый слыл своего рода всезнайкой. Он стоял, рассмат-
ривая тело, теперь уже не столь настороженный.
— Кто такой Бэйн? — спросил Холкер без особого
любопытства.
— Майрон Бэйн, им зачитывались на заре нашей
истории, больше ста лет назад. Страшно мрачный;
у меня есть его собрание сочинений. Этого стихотво-
рения там нет — должно быть, забыли включить.
— Холодно, — сказал Холкер. — Пошли отсюда;
надо вызвать коронера из Напы.
Джералсон, промолчав, послушно двинулся сле-
дом. Обходя небольшое возвышение, на котором ле-
жали голова и плечи убитого, он задел ногой какой-
то твердый предмет, скрытый под гниющими листья-
ми, и не поленился вытолкнуть его на свет божий. Это
была упавшая изголовная доска с едва различимой
надписью «Кэтрин Ларю».
— Ларю, ну конечно! — воскликнул Холкер, вне-
запно придя в возбуждение. — Да ведь это же настоя-
щая фамилия Бранскома, он Ларю, а никакой не Пар-
ди. И разрази меня гром — на меня точно просветле-
ние какое нашло, — фамилия убитой женщины была
Фрейзер!
— Тут какая-то мерзкая тайна, — сказал детектив
Джералсон. — Терпеть не могу подобных штучек.
Вдруг из тумана, словно из бесконечной дали, до
них донесся смех — низкий, нарочитый, бездушный
смех, не более радостный, чем лай гиены, пробираю-
щейся по ночной пустыне; звук постепенно усиливал-
ся, становясь все громче и яснее, все отчетливее и ужас-
нее, пока им не почудилось, что смех исходит почти от
самой границы узкого круга видимости — смех столь
неестественный, нечеловеческий, адский, что души ви-
давших виды охотников за людьми преисполнились
невыразимого страха. Они не сдернули с плеч ружья
312
и даже не вспомнили о них — от такой угрозы оружи-
ем не защититься. Хохот начал стихать, ослабевая так
же медленно, как нарастал вначале; достигнув силы
оглушительного вопля, от которого чуть не лопались
их барабанные перепонки, он теперь словно отдалял-
ся, пока наконец замиравшие звуки, механически без-
радостные до самого конца, не канули в безмолвие
и беспредельность.
1891
ПРИКЛЮЧЕНИЕ В БРАУНВИЛЛЕ
Я преподавал в маленькой деревенской школе не-
подалеку от Браунвилла, который, как знает каждый,
кому посчастливилось жить там, находится в центре
красивейших мест Калифорнии. Летом его наводня-
ют люди, которые в местных газетах именуются «ис-
кателями приключений», но было бы справедливее
назвать их «больными или попавшими в полосу не-
приятностей». На самом деле Браунвилл можно по
праву назвать последней возможностью летнего отды-
ха. В нем много пансионатов, в самый приличный из
них я захожу дважды в день (на ланч остаюсь в шко-
ле) и тем осуществляю скромный ритуал по воссоеди-
нению души и тела. От этой «гостиницы» (как пред-
почитают называть ее газетчики в том случае, если не
зовут караван-сараем) до школы расстояние по гуже-
вой дороге примерно мили полторы, но существует
еще малохоженая тропа, проходящая по холмистой,
поросшей лесом местности, которая значительно уко-
рачивает путь. Однажды вечером я возвращался этой
тропой домой позже обычного. Был последний день
семестра, и я задержался в школе почти до темноты,
готовя отчет о работе для членов попечительского со-
вета — двое из которых, заносчиво решил я, смогут
его понять, а что касается третьего (пример господства
разума над материей), его постоянная враждебность
по отношению к тому школьному учителю, которого
он сам выдумал, будет наконец преодолена.
314
Пройдя не больше четверти пути, я остановился,
заинтересовавшись забавным поведением семейства
ящериц, живших где-то поблизости; этих рептилий,
казалось, переполняла радость оттого, что они свобод-
ны от трудностей жизни в Браунвилл-Хаусе. Сев на
поваленное дерево, я стал наблюдать за ними. Пока
я сидел, устало привалившись к суку, торчавшему из
искривленного старого ствола, в тенистом лесу сгус-
тились сумерки, молодая луна стала отбрасывать от-
четливые тени и пролила на листья деревьев нежный
призрачный свет.
Я услышал звук голосов: женский — раздражен-
ный и пылкий — заглушал мужской — низкий и ме-
лодичный. Напрягая зрение, я всматривался в суме-
речные тени леса, надеясь разглядеть тех, кто нару-
шил мое одиночество. В нескольких ярдах на тропе и
впереди, и сзади были открытые места, и я знал, что
именно эти двое пройдут по ним, ведь на расстоянии
полумили других людей не было. Никакие звуки, кро-
ме этих голосов, не слышались, а они стали такими
отчетливыми, что я различал слова. В мужском голо-
се я почувствовал гнев, подтвержденный произнесен-
ными словами:
— Я не буду угрожать; ты абсолютно бессильна
и хорошо это знаешь. Пусть все останется как есть,
или, клянусь, вы обе пожалеете!
— Что ты имеешь в виду? — раздался интелли-
гентный голос женщины из общества. — Ты ведь... не
убьешь нас.
Ответа не последовало, — по крайней мере, я ни-
чего не слышал. В тишине я вглядывался в глубину
леса в надежде хоть мельком увидеть тех, кто гово-
рил, подсознательно чувствуя, что дело серьезное и
ни о какой щепетильности здесь речь идти не может.
Мне казалось, что женщина находится в опасности;
во всяком случае, мужчина не отрицал того, чего она
315
боялась. Когда человек играет роль потенциального
убийцы, у него нет привилегии выбирать зрителей.
Вскоре я увидел их — смутные тени среди деревь-
ев при свете луны. Высокий и стройный мужчина,
похоже, был в черном, на женщине, насколько я мог
разглядеть, было серое платье. Они все еще не дога-
дывались о моем присутствии, хотя по какой-то при-
чине, возобновив беседу, заговорили тише, и я пере-
стал их понимать. Мне показалось, что женщина опус-
тилась на землю и простерла в мольбе руки, — так
часто делают на сцене и никогда, насколько мне из-
вестно, в других местах. Я даже не уверен теперь, что
это было на самом деле. Мужчина устремил на нее
взгляд; при свете луны казалось, что глаза его сверкают
холодным огнем, а их выражение заставило меня дро-
жать от мысли, что он может взглянуть на меня. Не
знаю, что побудило меня пошевелиться, но я вскочил
на ноги и вышел из тени. Обе фигуры тут же исчезли.
Напрасно я вглядывался в просветы между деревья-
ми и зарослями кустарника. Ночной ветер шевелил
листья, ящерицы давно спрятались, как и положено
образцовым рептилиям. Небольшая луна уже заплы-
вала за черный холм на западе.
Я пошел домой встревоженный и не вполне уве-
ренный, что слышал и видел других живых существ,
кроме ящериц. Все казалось слишком уж странным и
необъяснимым. Как будто среди нескольких явле-
ний — объективных и субъективных, составлявших
этот случай, было нечто неопределенное, распростра-
нившее свое сомнительное влияние на случившееся,
отчего все казалось нереальным. И это мне не нрави-
лось.
На следующее утро за завтраком я увидел новое
лицо: напротив меня сидела молодая женщина, на ко-
торую я мельком взглянул, садясь за стол. Когда она
заговорила с высокой и крупной женщиной, которая
снизошла до того, чтобы подождать нас, мое внима-
316
ние привлек ее голос, немного похожий на тот, что
звучал в моих ушах при воспоминании о вчерашней
авантюре. Почти сразу в комнату вошла еще одна де-
вушка, постарше, села слева от первой и нежным го-
лосом произнесла: «Доброе утро». При этих звуках я
вздрогнул: именно их напомнил мне голос первой де-
вушки. Рядом со мной сидела незнакомка, встречен-
ная в лесу, сидела «такая, какая есть»1.
Очевидно, они были сестры. Испытывая смутный
страх, что во мне могут узнать бесславного молчали-
вого героя вчерашнего приключения, чье поведение
в моем сознании и совести невольно ассоциирова-
лось с подслушиванием, я позволил себе лишь тороп-
ливо выпить тепловатый кофе, приготовленный на
такой крайний случай обладавшей даром предвиде-
ния официанткой, и вышел из-за стола. Выходя из
дома, я услышал, как глубокий и сильный мужской
голос поет арию из «Риголетто». Должен признаться,
пение было прекрасным, но что-то в исполнении раз-
дражало; не понимая, что меня раздражает и почему,
я быстро ушел.
Вернувшись в этот день позже обычного, я увидел
старшую сестру на крыльце в обществе высокого муж-
чины в черном костюме — того мужчины, которого
я ожидал увидеть. Весь день меня не покидало жела-
ние узнать что-нибудь об этих людях, и теперь я твер-
до решил выяснить о них правду любым путем, лишь
бы тот не был бесчестным или низким.
Мужчина легко и приветливо болтал с собеседни-
цей, но при звуке моих шагов по гравийной дорожке
умолк и, обернувшись, посмотрел мне прямо в лицо.
Он был среднего возраста, темноволосый и очень кра-
сивый. Безукоризненно одетый, он непринужденно и
грациозно держался, а устремленный на меня взгляд
был открытым и независимым, без малейшего наме-
1 Видоизмененная строка из «Гамлета» (III, 4, 135) Шекспира.
317
ка на грубость. Тем не менее он всколыхнул в глуби-
не моего сознания какое-то особое чувство, при по-
следующем размышлении к нему примешались нена-
висть и ужас — не хочется называть это страхом.
Мгновение — и мужчина и женщина исчезли. Похо-
же, они владели юсобым трюком — неожиданно исче-
зать. Однако, войдя в дом, я увидел их через откры-
тую дверь в гостиной — они просто поднялись туда
из сада, куда вело французское окно, открывавшееся
до самого пола.
Осторожно подведенная к разговору о новых гос-
тях, квартирная хозяйка проявила учтивость. Проде-
монстрировав недостаточное уважение к английской
грамматике, она поведала вот что: девушки, Полина
и Ева Мейнард, родом из Сан-Франциско; Полина —
старшая. Мужчина — Ричард Беннинг, их опекун,
близкий друг их покойного отца. Мистер Беннинг
привез сестер в Браунвилл в надежде, что горный кли-
мат пойдет на пользу Еве, у которой врачи подозре-
вали туберкулез.
Эту короткую и простую информацию хозяйка
умудрилась превратить в панегирик мистеру Бен-
нингу, говоривший, насколько горячо она верит в же-
лание и возможности последнего платить за те пре-
красные удобства, которые она ему предоставляет.
Она не сомневалась, что у него золотое сердце, ведь
он так привязан к своим прекрасным подопечным и
так трогательно заботится об их комфорте. Это сви-
детельство не удовлетворило меня, и я мысленно про-
изнес, как в шотландском суде: «Не доказано»1.
Конечно, мистер Беннинг был очень внимателен
к девушкам. В своих прогулках по округе я часто
1 В шотландском уголовном законодательстве предусмотрена
возможность вместо «невиновен» выносить вердикт «не доказано»,
что оставляет некую тень виновности на подсудимом. — Примеч.
перев.
318
встречал эту троицу — иногда в обществе других гос-
тей пансионата; они лазили по ущельям, ловили рыбу,
стреляли по цели — словом, всячески старались раз-
нообразить деревенскую жизнь, и хотя я наблюдал их
на достаточно близком, насколько позволяли хоро-
шие манеры, расстоянии, однако не заметил ничего
предосудительного, что могло бы объяснить стран-
ную беседу в лесу Я уже познакомился с девушками,
а с их опекуном обменивался взглядами и даже при-
ветствиями без особой неприязни.
Прошел месяц, и я почти перестал интересоваться
их делами, но однажды наше небольшое общество бы-
ло потрясено ночным событием, которое живо напо-
мнило то, что я испытал в лесу
Умерла Полина, старшая из девушек.
Сестры занимали одну спальню на третьем этаже.
Проснувшись на рассвете, Ева обнаружила, что По-
лина мертва. Позже, когда несчастная девушка зали-
валась слезами у тела сестры в окружении сочувство-
вавших, пусть и не очень тактичных соседей, в ком-
нату вошел мистер Беннинг и хотел взять ее за руку
Она отпрянула от покойной сестры и медленно по-
шла к двери.
— Это твоих рук дело! — выкрикнула Ева. — Тво-
их... твоих... твоих!..
— Она бредит, — проговорил мистер Беннинг ти-
хим голосом.
Девушка отступала от него, а он надвигался — шаг
за шагом, неотвратимо, не спуская с нее упорных глаз,
в которых не было ни нежности, ни сочувствия. Она
остановилась, рука, поднятая как бы для обвинения,
безвольно упала, расширенные зрачки сузились, ве-
ки, опустившись, скрыли необычную, дикую красоту
глаз; она застыла на месте, а лицо ее стало таким же
белым, как у мертвой сестры. Мужчина взял ее руку
и осторожно обнял за плечи, как будто поддерживал.
319
Неожиданно девушка разразилась слезами и приль-
нула к нему, как ребенок к матери. Он улыбнулся —
его улыбка мне не понравилась, впрочем, любая улыб-
ка была здесь неуместна — и молча вывел ее из ком-
наты.
Было дознание — и обычное заключение: покой-
ная скончалась вследствие «болезни сердца»; тогда
еще не говорили о «сердечной недостаточности», хо-
тя сердцу Полины, несомненно, многого недоставало.
Труп забальзамировали и отвезли в Сан-Франциско
специальные службы — ни Ева, ни Беннинг не сопро-
вождали его. Некоторые отважились счесть такое по-
ведение странным, а самые смелые пошли еще даль-
ше и твердо верили, что так оно и есть на самом деле,
но добрая хозяйка благородно бросилась на защиту
постояльцев, объясняя их поступок хрупким здоровь-
ем девушки. Известно, что никто из двоих, кого это
событие коснулось больше других, но, очевидно, мень-
ше интересовало, не дал никаких объяснений.
Однажды вечером, через неделю после смерти По-
лины, я вышел на веранду пансионата за книгой, за-
бытой там раньше. В тени виноградной лозы, затеняв-
шей лунный свет, я заметил Ричарда Беннинга; его
присутствие здесь меня не удивило, так как еще рань-
ше я услышал нежный, мелодичный голос Евы Мей-
нард. Теперь же различил и ее самое; девушка стояла
рядом с Беннингом, положив руку ему на плечо, и не
сводила, насколько я мог судить, с него глаз. Ее сво-
бодную руку он держал в своей, грациозно и с досто-
инством склонив голову. То были отношения любов-
ников, и я, стоя в глубокой тени, чувствовал себя еще
более виноватым, чем в ту памятную ночь в лесу
Я уже собрался потихоньку удалиться, как тут де-
вушка заговорила, и контраст между ее словами и по-
зой был таким разительным, что я остался стоять,
позабыв о том, что хотел уйти.
320
— Ты убьешь меня, как убил Полину, — сказала
она. — Я знаю твою цель и знаю твою силу И прошу
только одного: сделай все поскорее, не откладывай,
пожалуйста, — дай мне обрести покой.
Мужчина ничего не ответил — просто отпустил ее
руку, а другую убрал со своего плеча; отвернувшись,
он пошел вниз по ступеням, ведущим в сад, и вскоре
исчез в зарослях. Через несколько мгновений я услы-
шал его прекрасный чистый голос, звучавший как бы
на расстоянии; он пел какую-то древнюю песню, кото-
рая, когда я прислушался, навеяла внутреннее духов-
ное представление о некой далекой неведомой земле,
населенной существами, обладающими запретными
знаниями. Песня сковала меня невидимыми чарами,
но, когда она стихла, я пришел в себя и тут осознал,
что мне предоставлен шанс. Выйдя из тени, я напра-
вился к девушке. Повернувшись, она устремила на
меня взгляд затравленного зайца. Возможно, мое вме-
шательство ее испугало.
— Мисс Мейнард, — сказал я, — заклинаю вас, ска-
жите: кто этот человек и почему он имеет над вами
такую власть? Может быть, такой вопрос бестактен,
но сейчас не до условностей. Когда женщина в опас-
ности, мужчина должен действовать.
Ева выслушала меня без всяких эмоций и, как мне
показалось, даже без интереса; когда я кончил гово-
рить, она закрыла большие голубые глаза, словно бес-
конечно устала.
— Вы ничем не поможете, — сказала она.
Я взял ее руку и слегка потряс — так приводят
в чувство человека, впавшего в нездоровый сон.
— Вам надо встряхнуться, — продолжил я, — что-
то нужно делать, позвольте мне действовать. Вы ска-
зали, что этот человек убил вашу сестру, и я вам ве-
рю, и еще — что он убьет вас, я верю и этому.
Она подняла на меня глаза.
321
— Расскажите мне все, — потребовал я.
— Ничего нельзя сделать, говорю вам — ничего.
А если б я и могла что-то сделать, то не стала бы. Все
это не имеет никакого значения. Мы пробудем здесь
еще два дня; потом уедем, очень далеко! Если вы что-
то видели, умоляю — молчите.
— Но это безумие. — Резкими словами я старался
пробить брешь в ее отчужденности. — Вы обвини-
ли его в убийстве. Если не проясните мне ситуацию,
я обращусь к властям.
При этих словах девушка встрепенулась, но ее ре-
акция мне не понравилась. Она гордо вскинула голо-
ву и сказала:
— Сэр, не вмешивайтесь не в свое дело. Это каса-
ется меня, мистер Морен, не вас.
— Это касается каждого человека в нашей стра-
не — и во всем мире, — ответил я так же холодно. —
Если вам не жаль собственной сестры, то мне, по край-
ней мере, есть дело до вас...
— Послушайте, — перебила она меня, — я любила
сестру. Бог знает, как я ее любила. Но еще больше —
словами это не выразить — я люблю его. Вы подслу-
шали наш секрет, но воспользоваться этим и причи-
нить ему вред вам не удастся. Я буду все отрицать.
Ваше слово против моего — вот что будет. И думаете,
власти поверят вам?
Ева улыбалась ангельской улыбкой, и я почувство-
вал — помоги мне, Боже, — что влюблен в нее по уши.
Не знаю, догадалась ли она, со свойственной ее полу
интуицией, о моих чувствах, но поведение ее вдруг из-
менилось.
— Обещайте, что впредь не будете вести себя не-
учтиво, — почти умоляюще произнесла она и друже-
ски взяла меня под руку. — Пойдемте погуляем. Он
не узнает — его не будет всю ночь.
322
В лунном свете мы прохаживались взад и вперед
по террасе; она, похоже, забыла о недавней тяжелой
утрате, ворковала и по-детски болтала о разных пустя-
ках; я же молчал, ощущая неловкость и причастность
к непонятной интриге. Для меня было откровением,
что такое очаровательное и, безусловно, чистое созда-
ние спокойно, без зазрения совести обманывает муж-
чину, в безумной любви к которому она только что
признавалась и ради которой даже была готова пойти
на смерть.
«Это что-то новое под луной», — решил я по своей
неопытности.
Луна, должно быть, усмехнулась.
Перед расставанием я взял с нее обещание, что
завтра, во второй половине дня — до ее окончатель-
ного отъезда, — мы отправимся на Старую мельницу,
одну из давних построек Браунвилла, установлен-
ную в 1860 году.
— Если только его не будет, — серьезно сказала
девушка, когда я отпустил протянутую ею на проща-
ние руку, которой после этих слов тщетно пытался
снова завладеть; ведь, как сказал один мудрый фран-
цуз, мы находим женскую неверность очарователь-
ной, если сами не являемся ее жертвами. В эту ночь,
даруя свои милости, Ангел сна обошел меня.
В пансионате обедали рано, и после обеда мисс
Мейнард, которая не вышла к столу, молча присоеди-
нилась ко мне на веранде, одетая в скромное дорож-
ное платье. «Он», очевидно, отсутствовал. Мы мед-
ленно двинулись по дороге, ведущей к Старой мель-
нице. Девушка часто уставала и временами опиралась
на мою руку, потом отпускала ее, а через некоторое
время снова, довольно капризно, как мне казалось,
прибегала к моей помощи. Ее настроение — или, точ-
нее, смена настроений — было подобно солнечным
323
бликам на морской волне. Она шутила над всем,
словно никогда не слышала о такой вещи, как смерть,
заливалась смехом по любому поводу, а потом сразу
же, без перехода, напевала несколько тактов скорб-
ной мелодии с таким чувством, что я отводил глаза,
дабы она не заметила силу воздействия ее искусства
или, напротив, безыскусности. А еще она говорила
странные вещи, делая это в высшей степени необыч-
но, и подчас подходила к самому краю бездонной про-
пасти знания, куда я и ступить боялся. Короче гово-
ря, она была обворожительна во всех своих многочи-
сленных проявлениях, и я на каждом шагу совершал
новые и все более опасные эмоциональные безрас-
судства, был в высшей степени неосмотрительным,
хотя следовало собрать все силы для сохранения ду-
шевного покоя.
У мельницы она даже не остановилась, а свернула
на тропу, ведущую через стерню к ручью. Перейдя его
по грубо сработанному мосту, мы продолжили путь
по тропе, которая вилась вверх по холму к одному из
самых живописных мест в округе. Эту вершину кру-
того склона, вздымавшегося над лесом на высоту не-
скольких сотен футов, называли Орлиным гнездом.
Отсюда нам открылся великолепный вид на следую-
щую долину и на холмы за ней в последних лучах за-
ходящего солнца. В то время как мы следили за све-
том, растворявшимся в заполнявших долину сумер-
ках, послышался звук шагов, и через мгновение перед
нами предстал Ричард Беннинг.
— Увидел вас с дороги, — небрежно произнес он, —
и тоже поднялся сюда.
Я поступил как последний дурак: не вцепился ему
в горло и не столкнул вниз, в лесную чащу, а вместо
этого стал плести какое-то вежливо-лживое объясне-
ние. На девушку его внезапное появление произвело
324
мгновенное и сильное впечатление. Ее лицо преобра-
зилось от счастья, засияв неземной красотой: теперь
в ее глазах горел не отблеск заката, а свет любви.
— Как я рада, что ты пришел! — воскликнула она,
протягивая ему обе руки; и поверьте, так оно и было.
Сев на землю, Беннинг стал подробно и живо рас-
сказывать о дикорастущих цветах этой местности, ко-
торые он принес с собой. В середине одной остроум-
ной фразы он вдруг остановился и устремил взор на
Еву, которая, привалившись к дереву, рассеянно пе-
ребирала траву. Она испуганно вскинула глаза, словно
почувствовав его взгляд. Затем поднялась, отбросила
сорванную траву и медленно пошла от него прочь.
Он тоже встал, не спуская с нее взгляда. В руках он
по-прежнему держал пучок цветов. Девушка повер-
нулась, словно хотела что-то сказать, но промолчала.
Сейчас я ясно помню то, что тогда плохо осознавал:
жуткий контраст между ее улыбкой и выражением
неподдельного ужаса в глазах, встретившихся с упор-
ным и властным взглядом мужчины. Не знаю, как это
случилось и почему я не догадался об этом раньше;
знаю только то, что с ангельской улыбкой на устах и
с застывшим страхом в глазах Ева Мейнард прыгну-
ла с обрыва, рухнув прямо на вершины росших внизу
сосен!
Как добрался я до рокового места и сколько это
заняло времени, не могу сказать, но Ричард Беннинг
был уже там, стоя на коленях возле бездыханного те-
ла, которое раньше было женщиной.
— Она мертва — бесповоротно мертва, — холодно
произнес он. — Пойду в город за помощью. Сделайте
одолжение, побудьте пока рядом с ней.
Беннинг встал на ноги и пошел прочь, но через
мгновение остановился и повернулся ко мне.
— Вы, конечно, видели, друг мой, — сказал он, —
что она совершила этот поступок по собственной во-
325
ле. Я не успел помешать, а вы, не зная состояния ее
психики, ни о чем не догадывались.
Его поведение взбесило меня.
— Ваши проклятые руки ее не душили, но вы все
равно убийца.
Ничего не ответив, он зашагал прочь. Вскоре из
темноты леса донесся красивый глубокий баритон —
звучала ария из «Риголетто»: «La donna е mobile»1.
1892
1 «Сердце красавицы склонно к измене» (ит.).
ПРОСИТЕЛЬ
Отважно ступая по наметенным с вечера сугробам
впереди сестренки, которая пробиралась по следам
брата и подзадоривала его веселыми возгласами, ма-
ленький краснощекий мальчуган, сын одного из самых
видных граждан Грэйвилла, споткнулся о какой-то
предмет, лежавший глубоко под снегом. В настоящем
повествовании автор ставит себе целью объяснить,
каким образом этот предмет очутился там.
Те, кому посчастливилось проходить через Грэй-
вилл днем, не могли не заметить большое каменное
здание, венчавшее невысокий холм к северу от желез-
нодорожной станции, то есть по правую руку, если ид-
ти к Грэйт-Моубрей. Этот довольно унылый дом «ран-
нелетаргического стиля» невольно наводил на мысль,
что строитель его пожелал уклониться от славы и, не
имея возможности скрыть свое творение — более то-
го, вынужденный возвести его на самом видном мес-
те, — приложил все силы к тому, чтобы никто не захо-
тел посмотреть на это сооружение дважды. Посколь-
ку речь идет о его внешнем виде, «Убежище Эберсаша
для престарелых», безусловно, гостеприимством и
радушием не отличалось. Тем не менее дом этот был
весьма внушителен по размерам, и щедрому основа-
телю «Убежища» пришлось вложить в его постройку
прибыли от многих партий чая, шелков и пряностей,
327
которые корабли привозили ему от наших антиподов
в Бостон, где он занимался в ту пору коммерческой
деятельностью; впрочем, большая часть денег была
вложена в фонд «Убежища» при его основании. В об-
щей сложности этот бесшабашный человек ограбил
своих законных наследников на сумму не меньшую
чем полмиллиона долларов и пустил ее на ветер од-
ним взмахом щедрой руки. Возможно, что, имея на-
мерение скрыться от этого молчаливого свидетеля
своей расточительности, он и распродал вскоре после
того все свое имущество в Грэйвилле, покинул мес-
та, где предавался недавно мотовству, и уехал за море
на одном из собственных кораблей. Однако сплетни-
ки, получавшие сведения непосредственно с небес,
утверждали, будто он отправился подыскивать себе
жену, хотя их версию не так-то легко было связать
с соображениями, имевшимися на этот счет у одного
грэйвиллского острослова, который заверял всех, что
филантропически настроенный холостяк покинул на-
шу юдоль (сиречь Грэйвилл), ибо здешние великовоз-
растные девицы слишком уж допекали его своим вни-
манием. Как бы то ни было, назад он не вернулся,
и хотя смутные, отрывочные вести о его скитаниях
в чужих краях изредка и долетали до Грэйвилла, все
же ничего определенного о нем никто не знал, и для
молодого поколения имя этого человека стало пустым
звуком. Но — высеченное на камне, оно громогласно
заявляло о себе над главным входом «Убежища для
престарелых».
Несмотря на малообещающую внешность, «Убе-
жище» представляло для своих обитателей совсем не
плохое место отдохновения от многих зол, которые
они навлекли на себя в жизни, будучи нищими, ста-
риками да к тому же людьми. Ко времени, о котором
повествует эта короткая хроника, их насчитывалось
328
там человек двадцать, но по злобному нраву, сварли-
вости и крайней неблагодарности они с успехом мог-
ли бы сойти за целую сотню; такого мнения, во всяком
случае, придерживался старший смотритель «Убежи-
ща» мистер Сайлас Тилбоди. Мистер Тилбоди был
убежден, что, принимая стариков на место тех, кото-
рые удалялись в иное, лучшее убежище, попечители
ставили себе целью испытывать его терпение и нару-
шать его покой. Говоря откровенно, чем дольше пре-
бывал мистер Тилбоди во главе этого учреждения, тем
больше склонялся он к мысли, что благотворитель-
ный замысел основателя весьма прискорбным обра-
зом страдал от наличия в «Убежище» призреваемых.
Мистер Тилбоди не мог похвалиться богатой фанта-
зией, но та, что у него имелась, была поглощена пре-
образованием «Убежища» в некий воздушный замок,
где он сам в качестве кастеляна оказывал гостеприим-
ство небольшой компании медоточивых, состоятель-
ных джентльменов средних лет, настроенных весьма
благодушно и охотно покрывавших расходы по сво-
ему содержанию. Попечители, которым мистер Тил-
боди был обязан своим положением и перед которы-
ми ему приходилось отчитываться, не имели счастья
фигурировать в этом исправленном филантропиче-
ском проекте. Что же касается самих попечителей, то,
по словам вышеупомянутого грэйвиллского остряка,
Провидение, поставившее их во главе большого бла-
готворительного предприятия, тем самым даровало
им повод проявлять свою склонность к бережливости.
О выводах, которые, по его мнению, напрашивались
отсюда, мы говорить не будем; они не подтверждались
и не опровергались обитателями «Убежища» — лица-
ми, бесспорно, наиболее заинтересованными. При-
зреваемые доживали здесь остаток своих дней, неза-
метно сходили в строго пронумерованные могилы,
329
а на смену им появлялись другие старики, до такой
степени похожие на прежних, что большего сходства
не мог бы пожелать и сам враг рода человеческого.
Если «Убежище» служило местом кары за неумение
жить по средствам, то престарелые грешники искали
справедливого возмездия за этот грех с настойчиво-
стью, свидетельствовавшей об искренности их раская-
ния. Одним из таких грешников мы и намерены те-
перь заинтересовать нашего читателя.
Что касается одежды, то человек этот выглядел
малопривлекательно. Не будь зимнего времени, по-
верхностный наблюдатель мог бы принять его за хит-
роумное изобретение землепашца, не расположенно-
го делить плоды своих трудов с воронами, кои не тру-
дятся, не прядут1, и устранить это заблуждение помог
бы только более пристальный взгляд (на что не при-
ходилось рассчитывать), ибо человек этот шел в зим-
них сумерках к «Убежищу» по Эберсаш-стрит не бы-
стрее, чем это можно было бы ожидать от огородного
пугала, даже обретшего вдруг юность, здоровье и бес-
покойный характер2. Одет он был, вне всякого сомне-
ния, плохо, и вместе с тем в его одежде чувствовалось
изящество и вкус; по всему было видно, что это про-
ситель, рассчитывающий получить место в «Убежи-
ще», куда только бедность и открывала дорогу. В ар-
мии нищих мундиром служат лохмотья; они и есть
знаки различия между рядовым составом и офицер-
ством, вербующим новобранцев.
1 Евангельская аллюзия; ср. «Посмотрите на воронов: они не
сеют, не жнут; нет у них ни хранилищ, ни жилищ, ни житниц, и Бог
питает их; сколько же вы лучше птиц? <...> Посмотрите на лилии,
как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соло-
мон не одевался так, как всякая из них» (Лк. 12: 24, 27).
2 Возможно, аллюзия на «назидательную сказку» Натани-
эля Готорна (1804-1864) «Хохолок» (1852) — об огородном чучеле
с тыквенной головой, оживленном ведьмовским заклятием.
330
Старик вошел в ворота, заковылял по широкой до-
рожке, уже побелевшей от густого снега, и, время от
времени стряхивая дрожащей рукой снежные хлопья,
забиравшиеся в каждую складку его платья, наконец
предстал перед большим круглым фонарем, который
горел по ночам у главного входа в здание. Словно же-
лая скрыться от этих безжалостных лучей, он свер-
нул влево и, пройдя довольно большое расстояние
вдоль фасада, позвонил у гораздо менее внушитель-
ной двери, где свет горел только в полукруглом окне
над входом и равнодушно рассеивался выше уровня
человеческого роста. Дверь открыл не кто иной, как
величественный мистер Тилбоди. Увидев посетителя,
который сразу же обнажил голову и несколько умень-
шил радиус своей раз и навсегда согбенной спины,
эта важная особа не выразила ни удивления, ни доса-
ды. Мистер Тилбоди был в необычно хорошем распо-
ложении духа, что следовало приписать благотвор-
ному влиянию времени года, ибо подошел сочельник,
и завтра должна была наступить та благословенная,
одна триста шестьдесят пятая часть года, которую все
добрые христиане встречают великими подвигами
благочестия и ликованием. Мистер Тилбоди был пре-
исполнен чувствами, приличествующими такой поре
года, и его мясистое лицо и белесые глаза, слабый
блеск которых только и помогал отличить эту физио-
номию от перезрелой тыквы, так рассиялись на этот
раз, что мистеру Тилбоди, право, не мешало бы поне-
житься в лучах, исходивших от его собственной пер-
соны. Он был в шляпе, в высоких сапогах, в пальто и
при зонтике, как и подобало человеку, приготовивше-
муся выйти в ночь и непогоду по долгу милосердия;
ибо мистер Тилбоди, минуту назад покинувший же-
ну и детей, собрался в город, намереваясь закупить
все то, что подкрепляет ежегодную ложь о пузатень-
331
ком святом, который забирается в каминные трубы,
чтобы вознаградить отменно благонравных и, глав-
ное, правдивых мальчиков и девочек1. Поэтому он не
пригласил старика войти в дом, хотя поздоровался
с ним приветливо.
— Здрасте, здрасте! Вовремя явились! Еще мину-
та, и вы меня не застали бы. Я спешу, пойдемте —
пройдем немного вместе.
— Благодарю вас, — ответил старик, и свет, падав-
ший из открытой двери, обнаружил на его худом,
бледном, но отнюдь не лишенном благородства лице
что-то похожее на разочарование, — но если попечи-
тели... если мое прошение...
— Попечители, — сказал мистер Тилбоди, захлоп-
нув перед ним дверь и в прямом, и в переносном
смысле и лишив вместе со светом и луча надежды, —
с общего согласия не согласились принять вас.
Есть чувства, которые не подобает проявлять в
рождественские дни, но юмор, равно как и смерть, не
считается со временем года.
— О боже мой! — воскликнул старик таким сла-
бым и сиплым голосом, что возглас этот прозвучал
отнюдь не выразительно и показался совершенно не-
уместным по крайней мере одному из тех, кто слышал
его. Другому же... но разве нам, мирянам, дано что-
нибудь знать об этом!
— Да, — продолжал мистер Тилбоди, принорав-
ливаясь к походке своего спутника, который маши-
нально и без особого успеха старался идти по следам,
им же самим проложенным в снегу, — принимая во
внимание некоторые обстоятельства, весьма необыч-
ные обстоятельства, надеюсь, вы понимаете... попе-
чители решили, что принять вас вряд ли будет удоб-
но. Будучи старшим смотрителем «Убежища» и за-
1 Речь идет о Санта-Клаусе.
332
нимая также должность секретаря почтенного совета
попечителей, — когда мистер Тилбоди полным голо-
сом провозгласил этот титул, дом, видневшийся сквозь
пелену снега, словно утратил часть своего величия, —
я считаю себя обязанным повторить вам слова пред-
седателя совета, его преподобия Байрэма, а он сказал,
что при данных обстоятельствах пребывание ваше
в «Убежище» в высшей степени нежелательно. Я по-
чел своим долгом передать почтеннейшему совету
попечителей то, что вы сообщили мне вчера о своей
нужде, болезни и о тех испытаниях, которые Прови-
дению угодно было ниспослать вам, когда вы, как это
и следовало ожидать, намеревались изложить свою
просьбу самолично; однако же после тщательного и,
я бы сказал, благочестивого рассмотрения вашего де-
ла — чему способствовало также чувство милосердия,
приличествующее кануну праздника, — было реше-
но, что мы не вправе вызвать хотя бы малейшее сомне-
ние в полезности «Убежища», которое милостью Бо-
жией вверено нашим заботам.
К этому времени они вышли на улицу; фонарь
у ворот еле виднелся сквозь падавший снег. Следы,
протоптанные стариком, уже занесло, и он замедлил
шаг, видимо не зная, куда идти. Мистер Тилбоди про-
шел немного вперед и оглянулся, неохотно расстава-
ясь с представившейся ему возможностью погово-
рить.
— Принимая во внимание некоторые обстоятель-
ства, — повторил он, — решение...
Но мистер Тилбоди втуне расточал свое красноре-
чие; старик уже пересек улицу, свернул к пустырю и
нетвердыми шагами отправился прямо куда глаза гля-
дят, а так как идти ему, собственно говоря, было не-
куда, то поступок этот не был таким уж бессмыслен-
ным, как это могло показаться на первый взгляд.
333
И вот почему на следующее утро, когда ради тако-
го дня колокола во всем Грэйвилле названивали осо-
бенно рьяно, маленький краснощекий сынок его пре-
подобия Байрэма, пробиравшийся по сугробам к дому
благочестия, споткнулся о труп грэйвиллского фи-
лантропа Амоса Эберсаша.
1892
ОФИЦЕР ИЗ ОБИДЧИВЫХ
1.	О функциях вежливости
— Капитан Рэнсом, вам не полагается знать ни-че-
го. Ваше дело — исполнять мой приказ, и разрешите,
я его повторю. Если вы заметите какое бы то ни было
передвижение войск впереди вашей батареи, откры-
вайте огонь, а если вас атакуют, удерживайте эту по-
зицию как можно дольше. Вы меня поняли, сэр?
— Вполне. Лейтенант Прайс, — это относилось
к одному из офицеров батареи, который только что
подъехал к ним верхом и слышал слова генерала, —
смысл приказа вам ясен, не правда ли?
— Совершенно ясен.
Лейтенант проехал дальше на свое место. С мину-
ту генерал Камерон и командир батареи сидели в сед-
лах, молча глядя друг на друга. Говорить было боль-
ше нечего; по-видимому, и так было сказано слишком
много. Затем генерал кивнул и тронул коня. Артил-
лерист взял под козырек медленно, серьезно и до
крайности церемонно. Человек, знакомый с тонкостя-
ми военного этикета, усмотрел бы в его манере дер-
жаться свидетельство того, что он помнит о получен-
ном выговоре. Одна из важнейших функций вежли-
вости — это выражать обиду.
Генерал подъехал к своим адъютантам и ординар-
цам, поджидавшим его в некотором отдалении, вся ка-
валькада двинулась вправо и скрылась в тумане. Ка-
335
питан Рэнсом остался один, безмолвный, неподвиж-
ный, как конная статуя. Серый туман, сгущавшийся
с каждой минутой, сомкнулся над ним, как некий
зримый рок.
2.	При каких обстоятельствах
людям не улыбается быть убитыми
Накануне бои шли беспорядочно и никаких серь-
езных результатов не дали. Там, где происходили стыч-
ки, дым от выстрелов синими полотнищами висел в
ветвях деревьев, пока его не рассеивал дождь. В раз-
мякшей земле колеса орудий и зарядных ящиков про-
резали глубокие неровные колеи, и каждому движе-
нию пехоты, казалось, мешала грязь, налипавшая на
ноги солдат, когда они в промокшей одежде, кое-как
прикрыв плащами винтовки, ломаными рядами бре-
ли во всех направлениях по мокрому лесу и залитым
водою полям. Конные офицеры, выглядывая из-под
капюшонов своих резиновых пончо, блестевших слов-
но черные доспехи, поодиночке или группами проби-
рались среди солдат безо всякой видимой цели и не
вызывая интереса ни у кого, кроме как друг у друга.
Там и тут лежали убитые, к их мундирам комьями
пристала земля, лица были накрыты одеялами или
желтели под дождем, как глина, и вид их, в доверше-
ние к прочим унылым деталям пейзажа, придавал об-
щему подавленному настроению оттенок особенно
удручающий. Отталкивающее зрелище являли собой
эти трупы, отнюдь не героические, и доблестный их
пример никого не способен был вдохновить. Да, они
пали на поле чести, но поле чести было такое мокрое!
Это сильно меняет дело.
Серьезный бой, которого все ожидали, не состо-
ялся, так как из незначительных успехов, выпадав-
336
ших на долю то одной, то другой стороны в случай-
ных мелких стычках, ни один не был развит. Вялые
атаки вызывали хмурый отпор, ни разу не выливший-
ся в контратаку Приказам следовали механически,
хотя и точно; люди исполняли свой долг, но не более
того.
— Солдаты сегодня трусят, — сказал генерал Ка-
мерон, бригадный командир федеральной армии, сво-
ему адъютанту.
— Солдаты мерзнут, — отвечал офицер, к которо-
му он обратился, — и... да, им не улыбается такая вот
перспектива.
Он указал на один из трупов, лежавших в неглу-
бокой желтой луже, на его лицо и мундир, забрызган-
ные грязью из-под колес и копыт.
Оружие, как и люди, казалось, не прочь было
уклониться от исполнения долга. Винтовки стрекота-
ли нехотя и как-то бессмысленно. Стрекотание их
ничего не означало и почти не вызывало интереса на
спокойных участках линии огня и у ожидавших сво-
ей очереди резервов. Даже на небольшом расстоянии
орудийные выстрелы раздавались слабо и глухо; им
недоставало остроты и звучности. Словно стреляли
холостыми зарядами. И так этот напрасный день пе-
чально миновал, а затем беспокойную ночь сменил
новый день, исполненный тревоги.
У каждой армии есть свое лицо. Помимо мыслей
и чувств отдельных составляющих ее людей, она мыс-
лит и чувствует как единое целое. И это общее боль-
шое сознание мудро своей особой мудростью, кото-
рая больше суммы всего того, из чего она состоит.
В то унылое утро эта тяжелая, косная громада, ощу-
пью продвигавшаяся на дне белого моря тумана, сре-
ди деревьев, подобных водорослям, смутно сознавала,
что где-то что-то неладно, что перегруппировки це-
лого дня привели к неправильному расположению ее
337
составных частей, к слепому распылению сил. Сол-
даты чуяли опасность и говорили между собой о тех
тактических ошибках, какие они, при их скудном во-
енном словаре, умели назвать. Офицеры сходились
кучками и в более ученых выражениях рассуждали
о том, чего опасались, не менее смутно. Бригадные
и дивизионные командиры тревожно следили за по-
стами связи справа и слева от своих частей, рассыла-
ли штабных офицеров собирать сведения, неслышно
и осторожно продвигали стрелковые цепи вперед,
в предательское пространство между ведомым и не-
ведомым. В некоторых пунктах передовой линии ря-
довые, видимо по собственному почину, возводили
укрепления из тех, какие возможно соорудить без
молчаливого заступа и шумного топора.
Один из таких пунктов удерживала батарея капи-
тана Рэнсома, состоявшая из шести орудий. Его лю-
ди, постоянно имевшие при себе шанцевый инстру-
мент, усердно работали всю ночь, и теперь черные
жерла орудий торчали из бойниц поистине грозного
земляного сооружения. Оно возвышалось на неболь-
шом оголенном откосе, с которого можно было беспре-
пятственно обстреливать впереди лежащую местность
на очень далеком расстоянии. Трудно было бы выбрать
позицию удачнее. Она имела одну особенность, кото-
рую капитан Рэнсом, очень любивший пользоваться
компасом, не преминул заметить: она была обращена
к северу, тогда как вся армия, он это знал, была обра-
щена фронтом на восток. И действительно, эта часть
передовой линии была «отогнута», или, другими сло-
вами, оттянута назад, дальше от противника. Это озна-
чало, что батарея капитана Рэнсома находилась где-
то близ левого фланга; ибо, если только позволяет
характер местности, армия на фронте всегда загибает
фланги, являющиеся ее наиболее уязвимыми точка-
ми. В самом деле, капитан Рэнсом, по-видимому, удер-
338
живал крайний левый участок фронта, так как левее
его батареи никаких частей не было видно. Как раз по-
зади его орудий и произошел тот разговор между ним
и его бригадным командиром, заключительную и наи-
более красочную часть которого мы привели выше.
3.	Как без нот играть на пушке
Капитан Рэнсом сидел в седле, безмолвный и непо-
движный. В нескольких шагах от него стояли у ору-
дий его солдаты. Где-то — на протяжении несколь-
ких миль — жили сто тысяч человек, друзей и врагов.
И все же он был один. Туман придавал его одиноче-
ству такую же завершенность, как если бы он нахо-
дился в сердце пустыни. Его мир ограничивался не-
сколькими квадратными ярдами мокрой, истоптан-
ной земли вокруг копыт его коня. Товарищей своих
в этом призрачном царстве он не видел, не слышал.
Обстановка располагала к раздумью, и он думал. По
его резко очерченному красивому лицу трудно было
судить, каковы его мысли. Оно было непроницаемо,
как лицо сфинкса. Зачем оно стало бы выдавать по-
весть, которую некому было прочесть? При звуке
шагов он только посмотрел в том направлении, отку-
да они послышались; один из его сержантов, казав-
шийся исполином в искажавшем перспективу тумане,
приблизился к нему и, когда сократившееся расстоя-
ние вернуло ему четкие контуры и нормальные раз-
меры, отдал честь и стал навытяжку.
— Ну что, Моррис? — сказал офицер, ответив на
приветствие подчиненного.
— Лейтенант Прайс приказал доложить вам, сэр,
что пехота везде отошла. Мы остались почти без при-
крытия.
— Да, я знаю.
339
— Мне приказано передать вам, что наши развед-
чики выходили на сто ярдов за укрепления и до-
несли, что на нашем участке фронта сторожевых за-
став нет.
- Да.
— Они заходили так далеко, что слышали против-
ника.
- Да.
— Они слышали стук колес артиллерии и коман-
ду офицеров.
- Да.
— Противник продвигается к нашему укреплению.
Капитан Рэнсом, до сих пор глядевший в сторону
от своей позиции, туда, где туман поглотил бригад-
ного командира и его свиту, теперь повернул коня и
поглядел в обратную сторону. Потом он опять застыл
в полной неподвижности.
— Кто сообщил эти сведения? — спросил он, не
глядя на сержанта; глаза его были устремлены прямо
в туман поверх головы коня.
— Капрал Хассмен и рядовой Мэннинг.
Капитан Рэнсом с минуту помолчал. Лицо его
слегка побледнело, губы слегка сжались, но, чтобы за-
метить эту перемену, нужен был наблюдатель более
внимательный, чем сержант Моррис. В голосе пере-
мены не было.
— Сержант, поблагодарите капитана Прайса за
сведения и передайте ему мой приказ открыть огонь
из всех орудий. Картечью.
Сержант отдал честь и растаял в тумане.
4.	Мы знакомимся с генералом Мастерсоном
В поисках дивизионного командира генерал Ка-
мерон и сопровождавшие его офицеры проехали око-
ло мили вдоль линии фронта, вправо от батареи Рэн-
340
сома, и здесь узнали, что дивизионный командир от-
правился на розыски командира корпуса. Казалось,
каждый старался найти своего непосредственного на-
чальника — симптом зловещий. Он означал, что ни-
кто не чувствует уверенности. И генерал Камерон
проехал еще полмили и тут, на счастье, встретил воз-
вращавшегося командира дивизии генерала Мастер-
сона.
— А, Камерон, — сказал старший из двух офице-
ров, остановив коня и совсем не по-военному пере-
бросив правую ногу через луку седла, — что-нибудь
случилось? Надеюсь, нашли хорошую позицию для
своей батареи? Если только можно говорить о хоро-
ших и плохих позициях в таком тумане.
— Да, генерал, — сказал тот с большим достоинст-
вом, отвечавшим его менее высокому чину, — распо-
ложением моей батареи я очень доволен. К сожале-
нию, не могу сказать того же о ее командире.
— Как, что такое? Рэнсом? А по-моему, он моло-
дец. Мы, армия, должны им гордиться.
Офицеры регулярных войск любили называть се-
бя армией. Ведь известно, что большие города наибо-
лее провинциальны; так и любая аристократия отме-
чена наиболее откровенным плебейством.
— Он излишне самостоятелен в своих суждени-
ях. Между прочим, чтобы занять высоту, которую он
удерживает, мне пришлось растянуть фронт моей
бригады больше, чем мне бы того хотелось. Эта высо-
та находится на моем левом... то есть на левом фланге
армии.
— О нет, там дальше еще стоит бригада Харта.
Она ночью получила приказ выступить из Драйтауна
и подтянуться к вам. Вы лучше поезжайте и...
Фраза осталась недоконченной; где-то слева вдруг
раздалась оживленная канонада, и оба генерала в со-
провождении адъютантов и ординарцев, звеня ору-
341
жием и шпорами, поскакали в том направлении. Но
скоро им пришлось перейти на шаг, так как из-за ту-
мана они вынуждены были держаться вблизи линии
огня, в полосе, которая кишела войсками, двигавши-
мися поперек их пути. Повсюду линия принимала
более четкие и жесткие очертания, по мере того как
солдаты хватались за оружие и офицеры, обнажив
шпаги, выравнивали ряды. Знаменосцы развертывали
знамена, горнисты трубили сбор, появились санита-
ры с носилками. Офицеры садились на коней и отсы-
лали свои вещи в тыл под охраной денщиков-негров.
Дальше, в призрачных пространствах леса, слышались
шорохи и тихий говор подтягивавшихся резервов.
И все эти приготовления были своевременны —
не прошло и пяти минут после того, как орудия капи-
тана Рэнсома нарушили тишину выжидания, как все
вокруг уже гремело от выстрелов: почти по всему
фронту противник пошел в атаку.
5.	Как звуки могут биться с тенями
Капитан Рэнсом расхаживал позади своих орудий,
которые стреляли часто, но равномерно. Канониры
работали проворно, однако без спешки и внешне без
волнения. Волноваться, впрочем, было не из-за чего;
не так уж сложно направить орудие в туман и выстре-
лить. Это каждый сумеет.
Люди улыбались своей шумной работе, хотя жи-
вость их понемногу спадала. Они с любопытством
поглядывали на своего капитана, который встал на
стрелковую ступень укрепления и смотрел через бру-
ствер, словно проверяя эффект огня. Но единствен-
ным видимым эффектом было то, что там, где раньше
висел туман, теперь низко стлались широкие полосы
дыма. Внезапно из этой мглы возникло многоголосое
342
«ура», с поразительной отчетливостью заполнившее
перерывы между выстрелами. Тем немногим, кто
имел время и возможность заметить этот звук, он
показался невыразимо странным — такой громкий,
и близкий, и грозный, а между тем ничего не было
видно. Люди, только что улыбавшиеся своей работе,
теперь уже не улыбались, но действовали с сосредо-
точенной и лихорадочной энергией.
Со своего места у бруствера капитан Рэнсом уви-
дел, как внизу перед ним множество смутных серых
фигур выступило из тумана и устремилось вверх по
откосу. Но орудия работали теперь быстро и яростно.
Они осыпали оживший склон холма градом картечи,
визг которой был ясно слышен сквозь грохот разры-
вов. В этой страшной железной метели атакующие
продвигались шаг за шагом, ступая по трупам своих
товарищей, стреляли в бойницы, перезаряжали вин-
товки, снова стреляли и наконец падали наземь не-
много впереди тех, кто упал раньше. Скоро дым так
сгустился, что закрыл решительно все. Он оседал на
атакующих и, относимый назад, обволакивал оборо-
няющихся. Канониры видели ровно настолько, что-
бы обслуживать свои орудия, а когда на бруствере
появлялись отдельные неприятельские стрелки — из
тех, которым посчастливилось добежать до простен-
ка между двумя бойницами и таким образом оказаться
под прикрытием, — вид у них был до того нестраш-
ный, что горсточка пехотинцев едва давала себе труд
встречать их штыками и сбрасывать обратно в ров.
У командира батареи во время боя есть дела по-
важнее, чем разбивать людям черепа, и капитан Рэн-
сом отошел от бруствера на свое место позади ору-
дий, где и стоял, скрестив на груди руки; рядом с ним
стоял его горнист. И здесь, в разгар боя, к нему подо-
шел лейтенант Прайс, только что в самом укреплении
343
уложивший ударом сабли какого-то особенно дерзко-
го гостя. Между обоими офицерами завязался ожив-
ленный разговор, оживленный, во всяком случае, со
стороны лейтенанта, который отчаянно жестикулиро-
вал и снова и снова кричал что-то в ухо своему коман-
диру, стараясь, чтобы тот услышал его слова сквозь
адский рев орудий. Актер, спокойно наблюдающий
его жесты, определил бы их как выражение сильно-
го неудовольствия: словно он не одобрял того, что
происходило. Неужели он предлагал сдаться неприя-
телю?
Капитан Рэнсом слушал, не меняя ни позы, ни вы-
ражения лица, и, когда лейтенант закончил свою ти-
раду, спокойно посмотрел ему в глаза и в минуту от-
носительного затишья ответил:
— Лейтенант Прайс, вам не полагается знать ни-
че-го. Ваше дело — исполнять мои приказы.
Лейтенант возвратился на свое место, и, так как
бруствер к этому времени совсем очистился, капитан
Рэнсом снова подошел к нему с намерением выгля-
нуть. В ту минуту, когда он поднялся на стрелковую
ступень, над гребнем появился солдат, размахивавший
ярким знаменем. Капитан выхватил из-за пояса пис-
толет и застрелил его. Солдат качнулся вперед и по-
вис с внутренней стороны насыпи, вытянув вперед
руки, все еще сжимавшие знамя. Немногочисленные
товарищи убитого повернулись и бросились бежать
вниз по склону. Выглянув из-за бруствера, капитан не
увидел ни одного живого существа. Он заметил так-
же, что пули перестали бить по стене укрепления.
Он сделал знак горнисту, и тот протрубил сигнал
«Прекратить огонь». На всех других участках бой за-
кончился еще раньше — атака южан была отбита; ко-
гда и здесь орудия смолкли, воцарилась полная ти-
шина.
344
6.	Почему, когда вас оскорбит А,
не обязательно сейчас же оскорблять Б
Генерал Мастерсон въехал в редут. Солдаты, со-
бравшись кучками, громко разговаривали и жестику-
лировали. Они показывали друг другу убитых, пере-
бегали от трупа к трупу. Они оставили без присмотра
свои грязные накалившиеся орудия, забыли, что нуж-
но надеть плащи. Они подбегали к брустверу и вы-
глядывали наружу, а некоторые соскакивали в ров.
Человек двадцать собралось вокруг знамени, в кото-
рое крепко вцепился руками мертвец.
— Ну, молодцы, — весело сказал генерал, — при-
шлось вам потрудиться.
Они застыли на месте; никто не отвечал; появле-
ние высокого начальства, казалось, смутило и встре-
вожило их.
Не слыша ответа на свое милостивое обращение,
обходительный генерал просвистел два-три такта по-
пулярной песенки и, подъехав к брустверу, посмот-
рел поверх его на убитых. Через секунду он рывком
повернул коня и поскакал прочь от насыпи, ища ко-
го-то глазами. На хоботе одного из лафетов сидел
офицер и курил сигару. Когда генерал подлетел к не-
му, он встал и спокойно отдал честь.
— Капитан Рэнсом! — Слова сыпались резко и
зло, как удары стальных клинков. — Вы стреляли по
нашим солдатам — по нашим солдатам, сэр; вы меня
слышите? Бригада Харта!
— Генерал, я это знаю.
— Знаете? Вы это знаете, и вы спокойно сидите
и курите! О черт, Гамильтон, тут есть от чего выйти
из себя. — Эти слова были обращены к начальнику
полевой жандармерии. — Сэр... капитан Рэнсом, по-
трудитесь объяснить, почему вы стреляли по своим?
345
— Этого я не смогу объяснить. В полученный
мною приказ эти сведения не входили.
Генерал явно не понял ответа.
— Кто первый открыл огонь, вы или генерал
Харт? — спросил он.
- Я.
— И неужели вы не знали... неужели вы не виде-
ли, сэр, что бьете по своим?
Ответ он услышал поразительный:
— Я это знал, генерал. Насколько я понял, меня
это не касалось.
Потом, прерывая мертвое молчание, последовав-
шее за его словами, добавил:
— Справьтесь у генерала Камерона.
— Генерал Камерон убит, сэр, он мертв — мертв,
как вот эти несчастные. Он лежит вон там, под дере-
вом. Вы что же, хотите сказать, что он тоже причас-
тен к этому ужасному делу?
Капитан Рэнсом не отвечал. На громкий разговор
собрались его солдаты послушать, чем кончится де-
ло. Они были до крайности взволнованы. Туман, не-
много рассеявшийся от выстрелов, теперь снова оку-
тывал их так плотно, что они сходились все теснее,
пока около сидевшего на коне судьи и спокойно сто-
явшего перед ним обвиняемого почти не осталось сво-
бодного пространства. Это был самый неофициальный
полевой суд в мире, но все чувствовали, что офици-
альное разбирательство, которое не замедлит после-
довать, только подтвердит его решение. Он не имел
юридической силы, но был знаменателен как проро-
чество.
— Капитан Рэнсом! — воскликнул генерал гнев-
но, хотя в его голосе слышалась почти что мольба. —
Если вы можете добавить хоть что-нибудь, что пока-
зало бы ваше необъяснимое поведение в более благо-
приятном свете, прошу вас, сделайте это.
346
Совладав с собой, великодушный солдат хотел
найти оправдание своей бессознательной симпатии
к этому храброму человеку, которому неминуемо гро-
зила позорная смерть.
— Где лейтенант Прайс? — спросил капитан.
Названный офицер выступил вперед; окровавлен-
ная повязка на лбу придавала его смуглому мрачно-
му лицу очень неприятный вид. Он понял смысл во-
проса и заговорил, не дожидаясь приглашения. Он не
смотрел на капитана, и слова его были обращены к ге-
нералу:
— Во время боя я увидел, как обстоит дело, и по-
ставил в известность командира батареи. Я осмелил-
ся настаивать на том, чтобы прекратить огонь. Меня
оскорбили и отослали на место.
— Известно ли вам что-нибудь о приказе, соглас-
но которому я действовал? — спросил капитан.
— Ни о каких приказах, согласно которым мог
действовать командир батареи, — продолжал лейте-
нант, по-прежнему обращаясь к генералу, — мне не из-
вестно ничего.
Капитан Рэнсом почувствовал, что земля усколь-
зает у него из-под ног. В этих жестоких словах он
услышал голос судьбы; голос говорил холодно, равно-
душно, размеренно: «Готовьсь, целься, пли!» — и он
чувствовал, как пули разрывают на клочки его серд-
це. Он слышал, как падает со стуком земля на крыш-
ку его гроба и (если будет на то милость Всевышне-
го) как птица поет над забытой могилой. Спокойно
отцепив шпагу, он передал ее начальнику полевой
жандармерии.
1893
ЧАСЫ ДЖОНА БАРТАЙНА
История, рассказанная врачом
— Точное время? Господи, да на что оно вам сда-
лось? Сейчас примерно... Да бросьте, экая важность.
Ясно, что время позднее, — чего вам еще? Впрочем,
если вам надо поставить часы, возьмите и посмотри-
те сами.
С этими словами он снял свои тяжеленные ста-
ринные часы с цепочки и подал мне, после чего по-
вернулся, прошел через всю комнату к книжным пол-
кам и вперил взгляд в корешки. Его мрачная нервоз-
ность удивила меня — я не находил для нее причины.
Поставив по его часам свои, я подошел к нему и по-
благодарил.
Когда он брал у меня часы и вновь прикреплял
к цепочке, руки у него ходуном ходили. Гордясь сво-
им тактом и находчивостью, я небрежной походкой
направился к буфету, плеснул себе бренди и разба-
вил водой; затем, извинившись за невнимание к гос-
тю, я предложил ему последовать моему примеру и
вернулся в свое кресло у камина, предоставив ему об-
служивать себя самостоятельно, как было у нас с ним
принято. Наполнив свой стакан, он уселся рядом со
мной у огня — спокойный как ни в чем не бывало.
Этот странный случай произошел у меня дома,
где мы с Джоном Бартайном коротали вечер. Мы по-
ужинали вместе в клубе, после чего наняли экипаж
и поехали ко мне, — словом, все шло своим чередом;
поэтому я никак не мог взять в толк, чего ради Джон
348
нарушил обычный заведенный порядок вещей и устро-
ил представление, демонстрируя какие-то непонят-
ные переживания. Чем дольше я раздумывал об этом,
вполуха слушая его блестящие рассуждения, тем силь-
нее разбирало меня любопытство; и разумеется, мне
не стоило особого труда убедить себя в том, что лю-
бопытство мое есть не что иное, как дружеская забота.
Любопытство очень часто надевает эту личину, что-
бы не возбуждать раздражения. Наконец я бесцере-
монно прервал один из самых великолепных пасса-
жей его пропадавшего даром монолога.
— Джон Бартайн, — сказал я, — простите меня,
если я несправедлив, но я не знаю ничего, что давало
бы вам право безумствовать, услышав невинный во-
прос о точном времени. Я не могу одобрить поведе-
ние человека, который выказывает необъяснимое не-
желание взглянуть на циферблат собственных часов
и предается в моем присутствии тяжким пережива-
ниям, смысл которых от меня скрыт и до которых мне
нет никакого дела.
Бартайн не сразу ответил на это шутливое замеча-
ние — какое-то время он сидел, мрачно глядя в ка-
мин. Я испугался, что обидел его, и уже готов был
извиниться и взять свои слова обратно, как вдруг он
взглянул мне прямо в глаза и произнес:
— Друг мой, непринужденность вашего тона от-
нюдь не скрашивает вопиющей наглости этого выпа-
да; но, к счастью, я все равно уже решил рассказать
вам то, что вы жаждете узнать, и хотя вы и показали,
что недостойны моей откровенности, намерения мо-
его это не изменит. Соблаговолите выслушать меня,
и все ваши недоумения рассеются.
Эти часы до меня принадлежали трем поколени-
ям нашей семьи. Первым их хозяином, для которого
их изготовили, был мой прадед Бромвелл Олкотт Бар-
тайн — богатый виргинский плантатор времен рево-
349
люции и убежденнейший сторонник старого режима
из всех, что пролеживали ночи без сна, размышляя,
как бы еще насолить мистеру Вашингтону и споспе-
шествовать доброму королю Георгу. Как-то раз этот
достойный джентльмен имел неосторожность оказать
британской короне неоценимую услугу, которую те,
кто ощутил ее неблагоприятные последствия, сочли
нарушением закона. В чем она состояла — не так уж
важно, но одним из ее побочных следствий стал в од-
ну прекрасную ночь арест моего достославного пред-
ка в его собственном доме отрядом мятежников Ва-
шингтона.
Позволив ему попрощаться с рыдавшим семейст-
вом, его увели во тьму, которая поглотила его навеки.
Ни малейшего следа его с тех пор не было обнару-
жено. После войны ни долгие розыски, ни обещания
крупной награды не помогли найти хоть кого-нибудь
из арестовавшего его отряда или пролить хоть какой-
нибудь свет на его судьбу. Пропал — и концы в воду.
Что-то в рассказе Бартайна — не в словах, а в то-
не — побудило меня спросить:
— А как вы сами считаете — справедливо с ним
поступили или нет?
— Я считаю, — стукнул он кулаком по столу,
словно давая отпор трактирному отребью, с которым
он сел играть в кости, — я считаю, что это было обык-
новенное мерзкое убийство, каких много на счету из-
менника Вашингтона и подлого сброда, который он
поставил под ружье!
С минуту мы помолчали. Подождав, пока гнев
Бартайна уляжется, я спросил:
— Этим все и кончилось?
— Почти. Через несколько недель после ареста
прадеда на крыльце дома Бартайнов нашли его часы.
Они были вложены в конверт, на котором стояло имя
Руперта Бартайна, — это был его единственный сын
и мой дед. Теперь часы ношу я.
350
Бартайн умолк. Его обычно беспокойные черные
глаза сейчас неподвижно смотрели в камин и отлива-
ли красным, отражая тлевшие угли. Казалось, он за-
был о моем существовании. Внезапный шорох древес-
ных ветвей за окном и почти сразу застучавший по
стеклу дождь вернули его к действительности. Порыв
ветра возвестил начало нешуточного ненастья; через
несколько секунд стало слышно, как по тротуару хле-
щут струи воды. Сам не знаю, почему я счел это об-
стоятельство достойным упоминания; и все же тут
есть некий смысл и некая значительность, не поддаю-
щиеся для меня определению. Во всяком случае, бу-
ря сделала наш разговор еще более серьезным, почти
торжественным. Бартайн продолжал:
— К этим часам я питаю особое чувство, род при-
вязанности. Мне приятно иметь их рядом, хотя я ред-
ко ношу их с собой — отчасти из-за тяжести, отчасти
по другой причине, о которой я сейчас расскажу. При-
чина такова: каждый вечер, когда часы находятся при
мне, я испытываю безотчетное желание открыть их
и посмотреть на циферблат, даже если мне вовсе не
нужно справляться о времени. Но если я этому жела-
нию поддаюсь, то в тот самый миг, когда мой взгляд
падает на стрелки, меня наполняет необъяснимый
ужас — предчувствие неминуемой беды. И ощущение
это делается тем более невыносимым, чем ближе один-
надцать часов — одиннадцать по этим часам, незави-
симо от того, сколько времени на самом деле. Когда
стрелки минуют одиннадцать, навязчивая тяга взгля-
нуть на часы пропадает полностью — я становлюсь
к ним совершенно равнодушен. И я могу теперь смот-
реть на них, сколько мне вздумается, испытывая не
больше волнений, чем испытываете вы, глядя на свои
собственные часы. Вполне естественно, что я приучил
себя ни в коем случае не смотреть на циферблат вече-
ром до одиннадцати — ничто не может заставить ме-
ня это сделать. Ваша сегодняшняя настойчивость при-
351
чинила мне боль. Представьте себе курильщика опи-
ума, которого подталкивают еще раз войти в свой
личный, особый ад.
Такова моя история, которую я рассказал вам ра-
ди вашей дурацкой науки; и если еще раз вечером вы
увидите, что эти чертовы часы у меня с собой, и у вас
хватит ума спросить время, я буду вынужден подверг-
нуть вас всем невыгодам, которые испытывает чело-
век с расквашенным носом.
Шутка его меня не очень-то позабавила. Я видел,
что, рассказывая о своих страхах, он вновь разбередил
себе душу Улыбка, с которой он закончил рассказ,
вышла прямо страдальческой, и глаза его были куда
беспокойнее обычного — он шарил ими по всей ком-
нате, и порой в них мелькало дикое, безумное выра-
жение. Что бы там ни было на самом деле, я пришел
к мысли, что мой друг страдает весьма интересной и
редкой формой мономании. Сохраняя заботливое со-
чувствие, которое я по-дружески к нему питал, я ре-
шил взглянуть на него еще и как на пациента, дающе-
го богатый материал для изучения. А почему бы и
нет? Разве он сам не сказал, что описывает свою ма-
нию в интересах науки? Бедняга помогал науке даже
больше, чем думал: не только его рассказ, но и он сам
мог послужить источником ценных сведений. Разуме-
ется, я собирался сделать все, чтобы вылечить его, но
для начала мне хотелось поставить маленький психо-
логический опыт; да и сам этот опыт обещал стать
первым шагом к его исцелению.
— Я весьма тронут вашей дружеской откровенно-
стью, Бартайн, — сказал я сердечно, — и горд вашим
доверием. Конечно, все это чрезвычайно странно.
Нельзя ли еще раз взглянуть на часы?
Он достал их вместе с цепочкой из жилетного кар-
мана и, не говоря ни слова, протянул мне. Массив-
ный крепкий корпус с необычной гравировкой был
352
из чистого золота. Внимательно осмотрев циферблат
и убедившись, что уже почти двенадцать, я открыл
заднюю дверцу и с интересом обнаружил портрет-ми-
ниатюру на слоновой кости, написанный в тонкой и
изысканной манере, свойственной скорее восемнадца-
тому столетию.
— Ну и ну! — воскликнул я, восторгаясь прекрас-
ной работой. — Как это вы ухитрились найти такого
мастера? Я думал, что искусство миниатюры на сло-
новой кости давно утрачено.
— Это не я, — сказал он с мрачной улыбкой. —
Это мой достославный прадед — покойный Бромвелл
Олкотт Бартайн, эсквайр, родом из Виргинии. Тогда
он был еще молод — пожалуй, примерно моего возра-
ста. Говорят, я на него похож. Как вы полагаете?
— Похож? Мягко сказано! Если не считать кос-
тюма, который, как я думал, художник изобразил ра-
ди верности жанру — так сказать, ради стиля, — и от-
сутствия усов, это всецело ваш портрет, как по об-
щему выражению лица, так и по каждой отдельной
черточке.
Разговор выдохся. Бартайн взял со стола книгу
и принялся читать. С улицы доносился неумолчный
шум дождя. Время от времени раздавались торопли-
вые шаги прохожих; один раз мне послышалась бо-
лее тяжелая, размеренная поступь — кто-то остано-
вился у моей двери, — видимо, полицейский решил
переждать дождь под навесом. Ветви деревьев стуча-
ли по оконным стеклам, словно умоляли впустить их
в дом. Хотя с тех пор прошли годы и годы более серь-
езной и благоразумной жизни, я помню этот вечер
очень отчетливо.
Незаметным движением я взял старинный ключик,
висевший на цепочке, и быстро перевел стрелки ров-
но на час назад; затем, закрыв заднюю дверцу, я про-
тянул часы Бартайну, который положил их в карман.
353
— Помнится, вы утверждали, — сказал я с напуск-
ной беспечностью, — что после одиннадцати спокой-
но можете смотреть на циферблат. Так как теперь
уже почти двенадцать, — тут я сверился со своими
часами, — может быть, вы не откажетесь мне это про-
демонстрировать.
Он добродушно улыбнулся, вновь вынул часы, от-
крыл их — и вскочил на ноги с воплем, который, не-
смотря на все мои мольбы, Господь до сих пор не дал
мне забыть. Его глаза, чернота которых делала еще
более разительной бледность его лица, были прикова-
ны к циферблату часов, которые он судорожно сжи-
мал обеими руками. Некоторое время он оставался
в таком положении, не издавая ни звука, затем вскри-
чал голосом, искаженным до неузнаваемости:
— Проклятье! Без двух минут одиннадцать!
Я был отчасти подготовлен к подобному всплеску
чувств и, не вставая с места, спокойно сказал:
— Тысяча извинений. Должно быть, я обознался,
когда ставил по вашим часам свои.
Он с резким щелчком захлопнул крышку и поло-
жил часы в карман. Взглянув на меня, он попытался
улыбнуться, но нижняя губа у него задрожала, и он
не в силах был закрыть рот. Руки у него тоже тряс-
лись, и, стиснув кулаки, он засунул их в карманы пид-
жака. У меня на глазах отважный дух пытался усми-
рить трусливую плоть. Но усилие оказалось непомер-
ным; он зашатался, словно у него закружилась голова,
и, прежде чем я успел встать и прийти ему на по-
мощь, колени у него подогнулись, и он упал, неуклю-
же уткнувшись лицом в пол. Я подскочил, чтобы по-
мочь ему подняться, — но Джон Бартайн поднимется
не раньше, чем поднимемся из могил мы все.
Вскрытие не обнаружило ровно ничего; все орга-
ны тела были в полном порядке. Но когда труп гото-
вили к погребению, вокруг шеи заметили едва разли-
354
чимое темное кольцо; по крайней мере, так говорили
несколько человек, которые были на похоронах, но
лично я не могу ни подтвердить этого, ни опроверг-
нуть.
Точно так же не могу я сказать, где кончается дей-
ствие законов наследственности. Отнюдь не доказа-
но, что в области духа испытанное человеком чувство
не может оказаться более долговечным, чем сердце,
в котором оно зародилось, и искать пристанища в род-
ственном сердце, бьющемся много лет спустя. И если
бы меня спросили, что я думаю о судьбе Бромвелла
Олкотта Бартайна, я осмелился бы выдвинуть догад-
ку, что его повесили в одиннадцать часов вечера, а пе-
ред тем дали несколько часов, чтобы приготовиться
к переходу в мир иной.
Что же касается Джона Бартайна, моего друга, на
пять минут моего пациента и — да простит мне Бог —
навеки моей жертвы, то о нем я не могу сказать более
ничего. Его похоронили, и часы легли в могилу вмес-
те с ним — об этом я позаботился. Да пребудет душа
его в раю вместе с душой его виргинского предка, ес-
ли, конечно, это две души, а не одна.
1893
ГИПНОТИЗЕР
Те из моих друзей, кому известно, что я иногда
развлечения ради занимаюсь гипнозом, чтением мыс-
лей и тому подобным, часто спрашивают меня, имею
ли я ясное понятие о сути этих явлений. На такие во-
просы я всегда отвечаю, что не имею и не желаю иметь.
Я не лазутчик, приникающий ухом к замочной сква-
жине мастерской, где трудится природа, и пытающий-
ся в пошлом своем любопытстве выведать секреты ее
ремесла. Интересы науки так же мало для меня зна-
чат, как для науки — мои интересы.
Несомненно, явления, о которых идет речь, доста-
точно просты и отнюдь не превосходят наше разуме-
ние — надо только найти ключ к разгадке; но что ка-
сается меня, я предпочитаю его не искать, ибо, буду-
чи романтиком до мозга костей, я получаю от тайны
куда больше удовольствия, чем от знания. Когда я был
ребенком, обо мне говорили, что мои большие голу-
бые глаза даны не столько мне для глядения, сколько
другим для любования — так велика была их сонная
красота, и в частые мои периоды задумчивости так
велико было их безразличие ко всему происходяще-
му. Этими своими особенностями они, смею предпо-
ложить, были сходны с крывшейся за ними душой,
для которой милые фантазии, рожденные ею из са-
мой себя, всегда были важнее, чем законы природы
356
и окружающая материальная жизнь. Все это может
показаться не идущим к делу самолюбованием, но мне
необходимо было объяснить, почему я способен про-
лить так мало света на предмет, которому уделил в
своей жизни столько внимания и который повсемест-
но возбуждает столь острое любопытство. Обладая мо-
ими способностями, человек иного склада, несомнен-
но, смог бы растолковать многое из того, что я просто
привожу без объяснений.
О своем необычном даровании я впервые узнал
еще школьником, на четырнадцатом году жизни. Слу-
чилось так, что я забыл взять в школу завтрак; по-
близости от меня собиралась перекусить одна девоч-
ка, и я не мог оторвать от провизии завистливых глаз.
Подняв голову, она встретилась со мной взглядом
и не смогла его отвести. Секунда колебания — и она
с отрешенным видом подходит ко мне, молча протя-
гивает мне корзинку с ее соблазнительным содержи-
мым, поворачивается и уходит прочь. Невыразимо
довольный, я утолил голод и выкинул корзинку. С тех
пор я и вовсе перестал носить в школу завтрак — де-
вочка стала моим ежедневным поставщиком; неред-
ко, удовлетворяя природную потребность ее скром-
ными припасами, я совмещал приятное с полезным,
принуждая ее присутствовать на трапезе и притвор-
но предлагая ей разделить ее со мной; на самом же
деле я уплетал все до последнего кусочка. Девочка
оставалась в полной уверенности, что съела завтрак
сама; на последующих уроках ее слезные жалобы на
голод удивляли учителя и забавляли учеников, кото-
рые прозвали ее Ненасытное Брюхо, я же преиспол-
нялся необъяснимого удовлетворения.
Недостатком этого, в других отношениях весьма
удобного положения вещей была необходимость та-
иться: передача завтрака, к примеру, происходила в ро-
357
щице, вдали, так сказать, от суетной толпы1, и я крас-
нею, вспоминая о прочих недостойных уловках, на
которые вынужден был идти. Так как я был (и явля-
юсь) по натуре человеком прямым и открытым, они
становились для меня все более и более тягостными,
и, если бы мои родители пожелали отказаться от но-
вовведения, которое вполне их устраивало, я охот-
но вернулся бы к прежним порядкам. План, который
я в конце концов избрал, чтобы избавиться от по-
следствий своей гипнотической силы, возбудил в свое
время широкое и острое любопытство, и та его часть,
которая была связана со смертью девочки, подверг-
лась суровому осуждению; но это не имеет касатель-
ства к предмету настоящего повествования.
В течение нескольких последующих лет я был по-
чти совсем лишен возможности заниматься гипнозом;
небольшие опыты, на которые я отваживался, обыч-
но заканчивались пребыванием в карцере на хлебно-
водяной диете, а порой не приносили мне ничего луч-
шего, чем плетка. Единственный раз я совершил не-
что впечатляющее, и случилось это в тот самый день,
когда я покидал место, принесшее мне эти маленькие
разочарования.
Меня вызвали в комнату надзирателя, где снабди-
ли цивильным платьем, ничтожной суммой денег и
изрядным количеством советов, которые, должен ска-
зать, были гораздо лучшего качества, чем платье. Вы-
ходя из ворот навстречу свободе, я неожиданно обер-
нулся, пристально посмотрел надзирателю в глаза —
и мгновение спустя он уже был в моей власти.
— Вы страус, — сказал я.
1 Раскавыченная цитата из «Элегии, написанной на сельском
кладбище» (ст. 73) Грея. Эта строка также дала название роману
(1873-1874, опубл. 1874) английского писателя Томаса Гарди (1840-
1928).
358
Вскрытие показало, что желудок умершего содер-
жал огромное количество несъедобных предметов,
в основном деревянных и металлических. Непосредст-
венной причиной смерти, по заключению экспертов,
послужила застрявшая в пищеводе дверная ручка.
По природе своей я был хорошим и любящим сы-
ном, но, вернувшись в мир, от которого так долго был
отгорожен, я не мог избавиться от мысли, что все мои
злоключения происходят из одного источника — из
мелочной скаредности моих родителей, решивших
сэкономить на школьных завтраках; и у меня не было
причины полагать, что эти люди изменились к луч-
шему.
По дороге между Мамалыжным Холмом и Юж-
ной Асфиксией есть небольшое поле, посреди кото-
рого раньше стояла хижина, известная под названи-
ем Логово Пита Гилстрапа; сей джентльмен добывал
свой хлеб тем, что убивал и грабил проезжих. Скон-
чался Гилстрап приблизительно тогда же, когда люди
перестали ездить по той дороге, и где тут причина,
а где следствие, установить по сию пору не удалось.
Как бы то ни было, поле давно заросло сорной тра-
вой, а Логово сгорело. И вот иду я пешком в Южную
Асфиксию, где прошло мое детство, и вдруг вижу сво-
их родителей, сделавших остановку на пути к Холму.
Привязав лошадей, они закусывали под дубом, что
рос посреди поля. Вид этой трапезы пробудил во мне
горькие воспоминания о школьных днях, и лев, спав-
ший в моей груди, проснулся. Приблизившись к не-
достойной чете, которая сразу меня узнала, я выра-
зил готовность воспользоваться их гостеприимством.
— Этих припасов, сын мой, — ответил тот, кто про-
извел меня на свет Божий, с характерной выспренно-
стью, которую годы отнюдь не умерили, — хватит
только для двоих. Безусловно, я не мог не заметить
голодный блеск в твоих глазах, но...
359
Моему отцу так и не довелось закончить фразу;
то, что он принял за голодный блеск, было гипноти-
ческим свечением. Нескольких секунд хватило, что-
бы подчинить отца моей воле. Еще несколько ушло
на мадам; наконец-то я мог дать волю моему справед-
ливому гневу.
— Мой бывший отец, — сказал я, — надеюсь, вам
известно, что вы и эта дама больше не являетесь тем,
чем были прежде?
— Небольшие изменения, конечно, наблюдают-
ся, — с сомнением отозвался сей пожилой госпо-
дин. — Возраст, должно быть.
— Если бы только возраст, — возразил я. — Изме-
нились видовые признаки. Вы и эта леди, по правде
говоря, теперь не люди, а мустанги — дикие кони, при-
чем страшно задиристые.
— Джон! — воскликнула моя дорогая мамаша. —
Ведь ты не хочешь сказать, что я...
— Сударыня, — прервал я ее сурово, вновь устре-
мив на нее взгляд, — я хочу сказать именно это.
Едва эти слова слетели с моих губ, как она рухну-
ла на четвереньки; затем, пятясь, приблизилась к сво-
ему почтенному супругу, дико взвизгнула и со всей
силы лягнула его под коленку! Мгновение спустя он
тоже встал в позу четвероногого и заковылял прочь,
отбиваясь от нее ногами — то попеременно, то обеими
вместе. Уступая ему в быстроте движений из-за длин-
ного платья, она не уступала в упорстве и продолжа-
ла атаковать. Ноги их скрещивались и переплетались
в воздухе самым прихотливым образом; нередко ступ-
ня сталкивалась со ступней во встречном движении,
отчего оба падали на землю ничком и на мгновение
оказывались беспомощными. Но, придя в себя, возоб-
новляли битву с удвоенным рвением, оглашая округу
нечленораздельными звуками, словно и впрямь пере-
воплотились в свирепых животных. Сражаясь, они
360
описывали круг за кругом, пинки сыпались, «как мол-
нии из горных туч»1. Схлестнувшись лицом к лицу,
они на миг расцеплялись, пятясь на коленях, и вновь
в дикой злобе бросались вперед, наносили друг другу
неловкие нисходящие удары двумя кулаками разом,
затем падали на руки, не в силах держаться верти-
кально. Во все стороны летели камни и клочья травы;
одежда, волосы, лица — все было испачкано пылью и
кровью, обезображено до неузнаваемости. Наносив-
ший удар издавал нечеловеческий рев, получав-
ший — стонал и хрипел. Ни Геттисберг, ни Ватерлоо
не видывали подобной отваги; доблесть моих доро-
гих родителей в жарком бою навсегда останется для
меня источником гордости и удовлетворения. В кон-
це концов два измочаленных, оборванных, окровав-
ленных и исковерканных символа бренности челове-
ческой удостоверили тот печальный факт, что чело-
век, по чьей воле произошла эта схватка, сделался
круглым сиротой.
За нарушение общественного порядка я был арес-
тован, и мое дело передали в Суд Нюансов и Отсро-
чек, где оно находится по сию пору; после пятнадца-
ти лет разбирательства мой адвокат прилагает тита-
нические усилия к тому, чтобы дело передали в Суд
Доследований и Пересмотров.
Таковы некоторые из самых впечатляющих моих
опытов по применению той таинственной силы, ко-
торая называется гипнотическим внушением. Может
ли она быть использована недобрым человеком во
вред другим людям, судить не мне.
1893
1 Цитата из поэмы «Маркос Боцарис» (1825, ст. 19) малоизвест-
ного американского поэта Фицгрина Халлека (1790-1867).
ОДНАЖДЫ ЛЕТНЕЙ НОЧЬЮ
Хотя Генри Армстронг понимал, что его похоро-
нили, он не спешил делать вывод, что он мертв, —
этого человека всегда нелегко было убедить. О том,
что он действительно покоится в могиле, неоспоримо
свидетельствовали все его ощущения. Его поза (он ле-
жал на спине со сложенными на животе руками, спе-
ленутыми какой-то материей, которую он без труда,
но и без заметной пользы для себя разорвал), тесно-
та, кромешный мрак и глубочайшее безмолвие — все
это составило столь веский набор доказательств, что
сомневаться не приходилось.
Но мертв — нет уж, дудки; он просто очень, очень
болен. Вдобавок ко всему болезнь повергла его в тяж-
кую апатию, вследствие чего он не слишком обеспо-
коился по поводу своего необычного положения. Не
подумайте, что он был философ, — нет, обычный, за-
урядный человек, только впавший в патологическое
безразличие; та часть мозга, в которой мог возникнуть
страх, была у него отключена. И, не задумываясь над
своим ближайшим будущим, он погрузился в сон,
и никакая тревога не возмущала покоя, в котором
пребывал Генри Армстронг.
А вот над ним покоя не было. Стояла темная лет-
няя ночь, время от времени озаряемая беззвучными
проблесками молнии далеко на западе, где над гори-
зонтом, предвещая грозу, висела большая туча. Крат-
362
кие судорожные вспышки с призрачной ясностью
выхватывали из мрака памятники и надгробные кам-
ни кладбища — в эти мгновения они словно пуска-
лись в пляс. В такую ночь добропорядочным людям
на кладбище вовсе уж нечего делать, так что трое муж-
чин, раскапывавших могилу Генри Армстронга, не
опасались, что их увидят.
Двое из них были студенты медицинского кол-
леджа, расположенного в нескольких милях от клад-
бища; третий был верзила-негр по имени Джесс. Мно-
го лет Джесс обретался при кладбище, исполняя там
любую работу, и, как он сам говаривал, жил с покой-
никами «душу в душу». Насчет душ сказать трудно,
но вот тел на кладбище, судя по занятию Джесса в ту
ночь, было, по всей вероятности, намного меньше, чем
надгробий.
За кладбищенской стеной, с той стороны, что даль-
ше от дороги, ждала запряженная в легкую повозку
лошадь.
Копать было нетрудно — могилу засыпали всего
несколько часов назад, и земля была еще очень рых-
лая. Поднять гроб на поверхность оказалось несколь-
ко труднее, но Джессу это было не впервой; вытащив
его, он аккуратно отвинтил и положил в сторонку
крышку, под которой обнаружилось тело в черных
брюках и белой рубашке. В этот миг небо воспламени-
лось, онемевшую округу потряс оглушительный удар
грома, и Генри Армстронг медленно сел на своем ло-
же. С безумными криками осквернители могилы раз-
бежались в разные стороны. Двое из них не согласи-
лись бы вернуться назад ни за какие сокровища, но
Джесс был не из таковских.
В сером свете утра молодые люди, бледные и осу-
нувшиеся от переживаний, с трясущимися поджил-
ками, встретились у дверей медицинского колледжа.
— Ты видел? — воскликнул один.
363
— Господи! Еще бы! Что нам теперь делать?
Они обогнули здание колледжа и у дверей анато-
мического класса увидели повозку с лошадью, привя-
занной к столбу ворот. Не помня себя, они вошли в
помещение. Со скамейки в углу им навстречу поднял-
ся негр Джесс, блестя белками глаз и широко ухмы-
ляясь.
— Где они, мои денежки? — спросил он.
На длинном столе лежало обнаженное тело Генри
Армстронга, голова — в крови и глине от удара ло-
патой.
1893
ХОЗЯИН МОКСОНА
— Неужели вы это серьезно? Вы в самом деле ве-
рите, что машина думает?
Я не сразу получил ответ: Моксон, казалось, был
всецело поглощен углями в камине, он ловко орудо-
вал кочергой, пока угли, польщенные его вниманием,
не запылали ярче. Вот уже несколько недель я наблю-
дал, как развивается в нем привычка тянуть с отве-
том на самые несложные, пустячные вопросы. Однако
вид у него был рассеянный, словно он не обдумывает
ответ, а погружен в свои собственные мысли, словно
что-то гвоздем засело у него в голове.
Наконец он проговорил:
— Что такое «машина»? Понятие это определяют
по-разному. Вот послушайте, что сказано в одном по-
пулярном словаре: «Орудие или устройство для при-
ложения и увеличения силы или для достижения же-
лаемого результата». Но в таком случае разве чело-
век не машина? А согласитесь, что человек думает или
же думает, что думает.
— Ну если вы не желаете ответить на мой во-
прос, — возразил я довольно раздраженно, — так пря-
мо и скажите. Ваши слова попросту увертка. Вы пре-
красно понимаете, что под «машиной» я подразуме-
ваю не человека, а нечто созданное и управляемое
человеком.
365
— Если только это «нечто» не управляет челове-
ком, — сказал он, внезапно вставая и подходя к окну,
за которым все тонуло в предгрозовой черноте не-
настного вечера. Минуту спустя он повернулся ко мне
и, улыбаясь, сказал: — Прошу извинения, я и не ду-
мал увертываться. Я просто счел уместным привести
это определение и сделать создателя словаря неволь-
ным участником нашего спора. Мне легко ответить
на ваш вопрос прямо: да, я верю, что машина думает
о той работе, которую она делает.
Ну что ж, это был достаточно прямой ответ. Однако
нельзя сказать, что слова Моксона меня порадовали,
скорее они укрепили печальное подозрение, что увле-
чение, с каким он предавался занятиям в своей меха-
нической мастерской, не принесло ему пользы. Я знал,
например, что он страдает бессонницей, а это недуг
не из легких. Неужели Моксон повредился в рассуд-
ке? Его ответ убеждал тогда, что так оно и есть. Быть
может, теперь я отнесся бы к этому иначе. Но тогда
я был молод, а к числу благ, в которых не отказано
юности, принадлежит невежество. Подстрекаемый
этим могучим стимулом к противоречию, я сказал:
— А чем она, позвольте, думает? Мозга-то у нее
нет.
Ответ, последовавший с меньшим, чем обычно, за-
позданием, принял излюбленную им форму контрво-
проса:
— А чем думает растение? У него ведь тоже нет
мозга.
— Ах так, растения, значит, тоже принадлежат
к разряду мыслителей! Я был бы счастлив узнать не-
которые из их философских выводов — посылки мо-
жете опустить.
— Вероятно, об этих выводах можно судить по их
поведению, — ответил он, ничуть не задетый моей
366
глупой иронией. — Не стану приводить в пример
чувствительную мимозу, некоторые насекомоядные
растения и те цветы, чьи тычинки склоняются и стря-
хивают пыльцу на забравшуюся в чашечку пчелу, для
того чтобы та могла оплодотворить их далеких су-
пруг, — все это достаточно известно. Но поразмысли-
те вот над чем. Я посадил у себя в саду на открытом
месте виноградную лозу. Едва только она проросла,
я воткнул в двух шагах от нее колышек. Лоза тотчас
устремилась к нему, но когда через несколько дней
она уже почти дотянулась до колышка, я перенес его
немного в сторону Лоза немедленно сделала резкий
поворот и опять потянулась к колышку. Я многократ-
но повторял этот маневр, и наконец лоза, словно по-
теряв терпение, бросила погоню и, презрев дальней-
шие попытки сбить ее с толку, направилась к невы-
сокому дереву, росшему немного поодаль, и обвилась
вокруг него. А корни эвкалипта? Вы не поверите, до
какой степени они могут вытягиваться в поисках
влаги. Известный садовод рассказывает, что однаж-
ды корень проник в заброшенную дренажную трубу
и путешествовал по ней, пока не наткнулся на камен-
ную стену, которая преграждала трубе путь. Корень
покинул трубу и пополз вверх по стене; в одном мес-
те выпал камень, и образовалась дыра, корень про-
лез в дыру и, спустившись по другой стороне стены,
отыскал продолжение трубы и последовал по ней
дальше.
— Так к чему вы клоните?
— Разве вы не понимаете значения этого случая?
Он говорит о том, что растения наделены сознанием.
Доказывает, что они думают.
— Даже если и так, то что из этого следует? Мы
говорили не о растениях, а о машинах. Они, правда,
изготовлены либо частью из металла, а частью из де-
367
рева, но дерева, уже переставшего быть живым, либо
целиком из металла. Или же, по-вашему, неорганиче-
ская природа тоже способна мыслить?
— А как же иначе вы объясняете, к примеру, явле-
ние кристаллизации?
— Никак не объясняю.
— Да и не сможете объяснить, не признав того,
что вам так хочется отрицать, а именно разумного
сотрудничества между составными элементами крис-
таллов. Когда солдаты выстраиваются в шеренгу или
каре, вы говорите о разумном действии. Когда дикие
гуси летят треугольником, вы рассуждаете об инстинк-
те. А когда однородные атомы минерала, свободно пе-
редвигающиеся в растворе, организуются в матема-
тически совершенные фигуры или когда частицы за-
мерзшей влаги образуют симметричные и прекрасные
снежинки, вам нечего сказать. Вы даже не сумели при-
думать никакого ученого слова, чтобы прикрыть ва-
ше воинствующее невежество.
Моксон говорил с необычными для него вооду-
шевлением и горячностью. В тот момент, когда он за-
молчал, из соседней комнаты, именуемой «механиче-
ской мастерской», доступ в которую был закрыт для
всех, кроме него самого, донеслись какие-то звуки,
словно кто-то колотил ладонью по столу. Моксон
услыхал стук одновременно со мной и, явно встрево-
жившись, встал и быстро прошел в ту комнату, откуда
он слышался. Мне показалось невероятным, чтобы
там находился кто-то посторонний; интерес к другу,
несомненно с примесью непозволительного любопыт-
ства, заставил меня напряженно прислушиваться, но
все-таки с гордостью заявляю: я не прикладывал уха
к замочной скважине. Раздался какой-то беспорядоч-
ный шум не то борьбы, не то драки, пол задрожал.
Я совершенно явственно различил затрудненное ды-
368
хание и хриплый шепот: «Проклятый!» Затем все
стихло, и сразу появился Моксон с виноватой улыб-
кой на лице.
— Простите, что я вас бросил. У меня там машина
вышла из себя и взбунтовалась.
Глядя в упор на его левую щеку, которую пересек-
ли четыре кровавые ссадины, я сказал:
— А не надо ли подрезать ей ногти?
Моя насмешка пропала даром: он не обратил на
нее никакого внимания, уселся на стул, на котором
сидел раньше, и продолжал прерванный монолог, как
будто ровным счетом ничего не произошло:
— Вы, разумеется, не согласны с теми (мне неза-
чем называть их имена человеку с вашей эрудицией),
кто учит, что материя наделена разумом, что каждый
атом есть живое, чувствующее, мыслящее существо.
Но я-то на их стороне. Не существует материи мерт-
вой, инертной: она вся живая, она исполнена силы,
активной и потенциальной, чувствительна к тем же
силам в окружающей среде и подвержена воздейст-
вию сил еще более сложных и тонких, заключенных
в организмах высшего порядка, с которыми материя
может прийти в соприкосновение, например в чело-
веке, когда он подчиняет материю себе. Она вбирает
в себя что-то от его интеллекта и воли — и вбирает
тем больше, чем совершеннее машина и чем сложнее
выполняемая ею работа. Помните, как Герберт Спен-
сер определяет понятие «жизнь»? Я читал его три-
дцать лет назад. Возможно, впоследствии он сам что-
нибудь переиначил, уж не знаю, но мне в то время ка-
залось, что в его формулировке нельзя ни переставить,
ни прибавить, ни убавить ни одного слова. Определе-
ние Спенсера представляется мне не только лучшим,
но единственно возможным. «Жизнь, — говорит он, —
есть определенное сочетание разнородных измене-
369
нии, совершающихся как одновременно, так и после-
довательно в соответствии с внешними условиями».
— Это определяет явление, — заметил я, — но не
указывает на его причину.
— Но такова суть любого определения, — возра-
зил он. — Как утверждает Милль, мы ничего не знаем
о причине, кроме того, что она чему-то предшествует;
ничего не знаем о следствии, кроме того, что оно за
чем-то следует. Есть явления, которые не существу-
ют одно без другого, хотя между собой не имеют ни-
чего общего: первые по времени мы именуем причи-
ной, вторые — следствием. Тот, кто видел много раз
кролика, преследуемого собакой, и никогда не видел
кроликов и собак порознь, будет считать, что кро-
лик — причина собаки.
Боюсь, однако, — добавил он, рассмеявшись самым
естественным образом, — что, погнавшись за этим
кроликом, я потерял след зверя, которого преследо-
вал, — я увлекся охотой ради нее самой. Между тем я
хочу обратить ваше внимание на то, что определение
Гербертом Спенсером жизни касается и деятельности
машины; там, собственно, нет ничего, что было бы не-
применимо к машине. Продолжая мысль этого тон-
чайшего наблюдателя и глубочайшего мыслителя —
человек живет, пока действует, — я скажу, что и ма-
шина может считаться живой, пока она находится
в действии. Утверждаю это как изобретатель — и кон-
структор — машин.
Моксон длительное время молчал, рассеянно уста-
вившись в камин. Становилось поздно, и я уже по-
думывал о том, что пора идти домой, но никак не мог
решиться оставить Моксона в этом уединенном доме
совершенно одного, если не считать какого-то суще-
ства, о природе которого я мог только догадываться и
которое, насколько я понимал, настроено недружелюб-
370
но или даже враждебно. Наклонившись вперед и при-
стально глядя приятелю в глаза, я сказал, показав ру-
кой на дверь мастерской:
— Моксон, кто у вас там?
К моему удивлению, он непринужденно засмеял-
ся и ответил без тени замешательства:
— Никого нет. Происшествие, которое вы имеете
в виду, вызвано моей неосторожностью: я оставил ма-
шину в действии, когда делать ей было нечего, а сам
в это время взялся за нескончаемую просветитель-
скую работу. Знаете ли вы, кстати, что Разум есть де-
тище Ритма?
— Ах, да провались они оба! — ответил я, подыма-
ясь и берясь за пальто. — Желаю вам доброй ночи.
Надеюсь, что, когда в другой раз понадобится укро-
щать машину, которую вы по беспечности оставите
включенной, она будет в перчатках.
И, даже не проверив, попала ли моя стрела в цель,
я повернулся и вышел.
Шел дождь, вокруг была непроницаемая тьма. Вда-
ли, над холмом, к которому я осторожно пробирался
по шатким дощатым тротуарам и грязным немоще-
ным улицам, стояло слабое зарево от городских огней,
но позади меня ничего не было видно, кроме одино-
кого окна в доме Моксона. В том, как оно светилось,
мне чудилось что-то таинственное и зловещее. Я знал,
что это незавешенное окно в мастерской моего друга,
и нимало не сомневался, что он вернулся к своим за-
нятиям, которые прервал, желая просветить меня по
части разумности машин и отцовских прав Ритма...
Хотя его убеждения казались мне в то время стран-
ными и даже смехотворными, все же я не мог полно-
стью отделаться от ощущения, что они каким-то об-
разом трагически связаны с его собственной жизнью
и характером, а быть может, и с его участью, и, уж во
371
всяком случае, я больше не принимал их за причуды
больного рассудка. Как бы ни относиться к его идеям,
логичность, с какой он их развивал, не оставляла со-
мнений в здравости его ума. Снова и снова мне вспо-
минались его последние слова: «Разум есть детище
Ритма». Пусть утверждение это было чересчур прямо-
линейным и обнаженным, мне оно теперь представ-
лялось бесконечно заманчивым. С каждой минутой
оно приобретало в моих глазах все больше смысла
и глубины. Что ж, думал я, на этом, пожалуй, мож-
но построить целую философскую систему. Если Ра-
зум — детище Ритма, в таком случае все сущее разум-
но, ибо все находится в движении, а всякое движение
ритмично. Меня занимало, сознает ли Моксон значе-
ние и размах своей идеи, весь масштаб этого важней-
шего обобщения. Или же он пришел к своему фило-
софскому выводу извилистым и ненадежным путем
опыта?
Философия эта была настолько неожиданной, что
разъяснения Моксона не обратили меня сразу в его
веру. Но сейчас словно яркий свет разлился вокруг
меня подобно тому свету, который озарил Савла из
Тарса1, и, шагая во мраке и безлюдье этой непогожей
ночи, я испытал то, что Льюис назвал «беспредельной
многогранностью и волнением философской мысли»2.
Я упивался неизведанным сознанием мудрости, не-
1 Речь идет об апостоле Павле, который до своего обращения
в христианскую веру носил имя Савл и был непримиримым против-
ником и гонителем христиан. Следуя в Дамаск с намерением пока-
рать бежавших из Иерусалима членов общины, Савл испытал яв-
ление «великого света» с небес и лишился зрения; приведенный за
руку в Дамаск, он прозрел, крестился, приняв христианское имя
Павел, и возвратился в Иерусалим одним из ревностнейших про-
поведников учения Христа. См.: Деян. 22: 6-18; 26: 12-20.
2 Цитата из книги английского философа и литературного
критика Генри Джорджа Льюиса (1817-1878) «История философии
в биографиях» (1845-1853).
372
изведанным торжеством разума. Ноги мои едва каса-
лись земли, меня словно подняли и несли по воздуху
невидимые крылья.
Повинуясь побуждению вновь обратиться за разъ-
яснениями к тому, кого отныне я считал своим на-
ставником и поводырем, я бессознательно повернул
назад и, прежде чем успел опомниться, уже стоял пе-
ред дверью моксоновского дома. Я промок под дож-
дем насквозь, но даже не замечал этого. От волнения
я никак не мог нащупать звонок и машинально на-
жал на ручку. Она повернулась, я вошел и поднял-
ся наверх, в комнату, которую так недавно покинул.
Там было темно и тихо; Моксон, очевидно, находил-
ся в соседней комнате — в «мастерской». Ощупью,
держась за стену, я добрался до двери в мастерскую
и несколько раз громко постучал, но ответа не услы-
шал, что приписал шуму снаружи, — на улице бесно-
вался ветер и швырял струями дождя в тонкие стены
дома. В этой комнате, где не было потолочных пере-
крытий, дробный стук по кровле звучал громко и не-
прерывно.
Я ни разу не бывал в мастерской, более того, до-
ступ туда был мне запрещен, как и всем прочим, за
исключением одного человека — искусного слесаря,
о котором было известно только то, что зовут его
Хейли и что он крайне неразговорчив. Но я находил-
ся в таком состоянии духовной экзальтации, что по-
забыл про благовоспитанность и деликатность и от-
ворил дверь. То, что я увидел, разом вышибло из ме-
ня все мои глубокомысленные соображения.
Моксон сидел лицом ко мне за небольшим столи-
ком, на котором горела одна-единственная свеча, туск-
ло освещавшая комнату. Напротив него, спиной ко
мне, сидел некий субъект. Между ними на столе ле-
жала шахматная доска. На ней было мало фигур, и да-
373
же мне, совсем не шахматисту, сразу стало ясно, что
игра подходит к концу. Моксон был совершенно по-
глощен, но не столько, как мне показалось, игрой,
сколько своим партнером, на которого он глядел с
такой сосредоточенностью, что не заметил меня, хотя
я стоял как раз против него. Лицо его было мертвен-
но-бледно, глаза сверкали как алмазы. Второй игрок
был мне виден только со спины, но и этого с меня бы-
ло достаточно: у меня пропала всякая охота видеть
его лицо.
В нем было, вероятно, не больше пяти футов рос-
ту, и сложением он напоминал гориллу: широченные
плечи, короткая толстая шея, огромная квадратная
голова с нахлобученной малиновой феской, из-под
которой торчали густые черные космы. Малинового
же цвета куртку туго стягивал пояс, ног не было вид-
но — шахматист сидел на ящике. Левая рука, видимо,
лежала на коленях, он передвигал фигуры правой ру-
кой, которая казалась несоразмерно длинной.
Я отступил назад и стал сбоку от двери, в тени.
Если бы Моксон оторвал взгляд от лица своего про-
тивника, он заметил бы только, что дверь приотворе-
на, — и больше ничего. Я почему-то не решался ни пе-
реступить порог комнаты, ни уйти совсем. У меня бы-
ло ощущение (не знаю даже, откуда оно взялось), что
вот-вот на моих глазах разыграется трагедия и я спа-
су моего друга, если останусь, и не слишком мучаясь
совестью из-за собственной нескромности, я остался.
Игра шла быстро. Моксон почти не смотрел на до-
ску, перед тем как сделать ход, и мне, неискушенному
в игре, казалось, что он передвигает первые попавши-
еся фигуры — настолько жесты его были резки, нерв-
ны, малоосмысленны. Противник тоже, не задержи-
ваясь, делал ответные ходы, но движения его руки
были до того плавными, однообразными, автоматич-
374
ними и, я бы даже сказал, театральными, что терпе-
ние мое подверглось довольно тяжкому испытанию.
Во всей обстановке было что-то нереальное, меня да-
же пробрала дрожь. Правда и то, что я промок до нит-
ки и окоченел.
Раза два-три, передвинув фигуру, незнакомец
слегка наклонял голову, и каждый раз Моксон пере-
ставлял своего короля. Мне вдруг подумалось, что не-
знакомец нем. А вслед за этим — что это просто маши-
на, автоматический шахматный игрок! Я припомнил,
как Моксон однажды говорил мне о возможности соз-
дания такого механизма, однако я решил, что он толь-
ко придумал его, но еще не сконструировал. Не был
ли тогда весь разговор о сознании и интеллекте ма-
шин всего-навсего прелюдией к заключительной де-
монстрации изобретения, простой уловкой для того,
чтобы ошеломить меня, невежду в этих делах, подоб-
ным чудом механики?
Хорошее же завершение всех умозрительных вос-
торгов, моего любования «беспредельной многогран-
ностью и волнением философской мысли»! Разозлив-
шись, я уже хотел уйти, но тут мое любопытство
вновь было подстегнуто: я заметил, что автомат до-
садливо передернул широкими плечами, и движение
это было таким естественным, до такой степени чело-
вечьим, что в том новом свете, в каком я теперь все
видел, оно меня испугало. Но этим дело не ограничи-
лось: минуту спустя он резко ударил по столу кула-
ком. Моксон был поражен, по-моему, еще больше,
чем я, и словно в тревоге отодвинулся вместе со сту-
лом назад.
Немного погодя Моксон, который должен был
сделать очередной ход, вдруг поднял высоко над до-
ской руку, схватил одну из фигур со стремительно-
стью упавшего на добычу ястреба, воскликнул: «Шах
375
и мат!» — и, вскочив со стула, быстро отступил за
спинку. Автомат сидел неподвижно.
Ветер затих, но теперь все чаще и громче разда-
вались грохочущие раскаты грома. В промежутках
между ними слышалось какое-то гудение или жуж-
жание, которое, как и гром, с каждой минутой стано-
вилось громче и явственнее. И я понял, что это с гу-
лом вращаются шестерни в теле автомата. Гул этот
наводил на мысль о вышедшем из строя механизме,
который ускользнул из-под усмиряющего и упорядо-
чивающего начала какого-нибудь контрольного при-
способления, — так бывает, если выдернуть собачку
из зубьев храповика. Я, однако, недолго предавался
догадкам относительно природы этого шума, ибо вни-
мание мое привлекло непонятное поведение автома-
та. Его била мелкая, непрерывная дрожь. Тело и голо-
ва тряслись, точно у паралитика или больного лихо-
радкой, конвульсии все учащались, пока наконец весь
он не заходил ходуном. Внезапно он вскочил, всем
телом перегнулся через стол и молниеносным дви-
жением, словно ныряльщик, выбросил вперед руки.
Моксон откинулся назад, попытался увернуться, но
было уже поздно: руки чудовища сомкнулись на его
горле, Моксон вцепился в них, пытаясь оторвать от
себя. В следующий миг стол перевернулся, свеча упа-
ла на пол и потухла, комната погрузилась во мрак.
Но шум борьбы доносился до меня с ужасающей от-
четливостью, и всего страшнее были хриплые, захле-
бывающиеся звуки, которые издавал бедняга, пыта-
ясь глотнуть воздуха. Я бросился на помощь своему
другу, туда, где раздавался адский грохот, но не успел
сделать в темноте и нескольких шагов, как в комнате
сверкнул слепяще-белый свет; он навсегда выжег в
моем мозгу, в сердце, в памяти картину схватки: на
полу борющиеся, Моксон внизу, горло его по-преж-
376
нему в железных тисках, голова запрокинута, глаза
вылезают из орбит, рот широко раскрыт, язык выва-
лился наружу и — жуткий контраст! — выражение
спокойствия и глубокого раздумья на раскрашенном
лице его противника, словно погруженного в реше-
ние шахматной задачи! Я увидел все это, а потом на-
двинулись мрак и тишина.
Три дня спустя я очнулся в больнице. Воспомина-
ния о той трагической ночи медленно всплыли в мо-
ем затуманенном мозгу, и тут я узнал в том, кто выха-
живал меня, доверенного помощника Моксона Хей-
ли. В ответ на мой взгляд он, улыбаясь, подошел ко
мне.
— Расскажите, — с трудом выговорил я слабым
голосом, — расскажите все.
— Охотно, — ответил он. — Вас в бессознатель-
ном состоянии вынесли из горящего дома Моксона.
Никто не знает, как вы туда попали. Вам уж самому
придется это объяснить. Причина пожара тоже не со-
всем ясна. Мое мнение таково, что в дом ударила мол-
ния.
— А Моксон?
— Вчера похоронили то, что от него осталось.
Как видно, этот молчаливый человек при случае
был способен разговориться. Сообщая больному эту
страшную новость, он даже проявил какую-то мяг-
кость.
После долгих и мучительных колебаний я отва-
жился наконец задать еще один вопрос:
— А кто меня спас?
— Ну, если вам так интересно, — я.
— Благодарю вас, мистер Хейли, благослови вас
Бог за это. А спасли ли вы также несравненное про-
изведение вашего искусства, автоматического шах-
матиста, убившего своего изобретателя?
377
Собеседник мой долго молчал, глядя в сторону.
Наконец он посмотрел мне в лицо и печально спро-
сил:
— Так вы знаете?
— Да, — сказал я, — я видел, как он убивал.
Все это было давным-давно. Если бы меня спро-
сили сегодня, я бы не смог ответить с такой уверен-
ностью.
1899
У СТАРИНЫ ЭККЕРТА
Филип Эккерт много лет прожил в старом дере-
вянном, иссеченном непогодой доме милях в четырех
от Мэриона, небольшого городка в Вермонте. Долж-
но быть, многие еще вспоминают его, я надеюсь, доб-
ром и в какой-то мере знают историю, которую я со-
бираюсь рассказать.
Старина Эккерт, как его обычно называли, жил
бобылем и общительностью не отличался. Поскольку
он никогда не рассказывал о себе, никто из соседей
не знал ничего ни о его прошлом, ни о его родствен-
никах, если таковые существовали. Он не был ни ре-
зок, ни груб в обхождении, но каким-то образом умел
избегать назойливого любопытства и при этом не
пользовался дурной славой, что нередко случается
с человеком скрытным; никто в городе не говорил,
что мистер Эккерт — раскаявшийся убийца или ста-
рый пират на отдыхе. Существовал он на то, что дава-
ла небольшая и не слишком плодородная ферма.
Однажды Эккерт исчез, и длительные поиски,
предпринятые соседями, не увенчались успехом и не
пролили света на то, куда он пропал и почему. Ничто
не свидетельствовало о том, что он собирался поки-
нуть дом: похоже было, что он просто вышел принес-
ти ведро воды. В течение нескольких недель в округе
только об этом и говорили; но и потом старина Эк-
керт остался героем легенды, которую рассказывали
379
заезжим людям. Не знаю, как в конце концов обо-
шлись с его собственностью, — без сомнения, в соот-
ветствии с законом. Лет двадцать спустя, когда я в по-
следний раз слышал эту историю, дом все еще стоял
нежилой и совершенно пустой.
Конечно же, пошли слухи, что в нем водятся при-
видения, распространились обычные рассказы о блуж-
дающих огнях, скорбных стонах и жутких призраках.
А лет эдак через пять после исчезновения старины
Эккерта таинственных историй развелось такое мно-
жество и количество очевидцев придало им такой вес,
что несколько самых уважаемых граждан Мэриона
сочли нужным провести расследование и с этой целью
переночевать в доме Эккерта. Участниками задуман-
ного предприятия были Джон Холком, аптекарь, Уил-
сон Мерль, адвокат, и Эндрус С. Палмер, школьный
учитель, — люди известные и влиятельные. В услов-
ленный день в восемь вечера они должны были встре-
титься у Холкома и вместе отправиться на ночное
дежурство в дом, в котором заранее были проведены
некоторые приготовления, запасено топливо и про-
чее, поскольку дело происходило зимою.
Палмер, нарушив уговор, не явился, и, прождав
его полчаса, остальные двое пошли в дом Эккерта без
него. Они расположились в гостиной у ярко горевше-
го камина и, не зажигая света, стали ждать. Они зара-
нее уговорились по возможности не произносить ни
слова, поэтому даже перестали обсуждать отсутствие
Палмера, составлявшее единственный предмет их раз-
говора по дороге к «дому с привидениями».
Прошло, наверное, около часа. Вдруг они услыша-
ли (не без волнения, надо полагать), как открылась
дверь черного хода и раздались шаги в комнате рядом.
Исследователи вскочили, но остались на месте, гото-
вые ко всему, что бы ни случилось. Наступила долгая
тишина — сколько она длилась, ни тот ни другой не
380
мог впоследствии вспомнить. Затем дверь из смеж-
ной комнаты отворилась, и вошел человек.
Это был Палмер. По лицу его разливалась блед-
ность сильного волнения — и у его товарищей тоже
кровь отлила от щек. Он был словно в беспамятстве:
не ответил на приветствия, даже не взглянул на сво-
их товарищей, а медленно пересек комнату при сла-
бом свете прогоревшего камина, распахнул парадную
дверь и шагнул в темноту.
Первая мысль обоих была, что Палмер смертель-
но напуган, что в задней комнате он увидел, услышал
или вообразил себе нечто, напрочь отнявшее у него
всякий разум. Движимые дружескими чувствами, они
выбежали за ним в открытую дверь. Но ни они, ни
кто другой никогда больше не видели и не слышали
Эндруса Палмера!
На следующее утро его исчезновение подтверди-
лось. Пока Холком и Мерль находились в «доме
с привидениями», был снегопад, и слой свежевыпав-
шего снега достиг нескольких дюймов. Следы Пал-
мера отчетливо виднелись на всем пути от его жили-
ща до задней двери дома Эккерта. Но там они обрыва-
лись: от парадной двери вели только два ряда следов
его товарищей, которые клятвенно свидетельствова-
ли, что выбежали за Палмером. Палмер пропал так
же бесследно, как и сам старина Эккерт. Кстати, из-
датель местной газеты выдвинул против Эккерта весь-
ма своеобразное обвинение: будто бы тот «добрался
до Палмера и уволок его».
1901
ДИАГНОЗ СМЕРТИ
— Я не так суеверен, как вы, врачи, — люди науки,
как вы любите себя называть, — сказал Хоувер, отве-
чая на невысказанное обвинение. — Кое-кто из вас —
правда, немногие — верит в бессмертие души и в то,
что нам могут являться видения, которые у вас не хва-
тает честности назвать просто привидениями. Я же
только утверждаю, что живых иногда можно видеть
там, где их сейчас нет, но где они раньше были — где
они жили так долго и так, я бы сказал, интенсивно,
что оставили отпечаток на всем, что их окружало.
Я достоверно знаю: личность человека может настоль-
ко запечатлеться в окружающем, что даже много вре-
мени спустя его образ может предстать глазам друго-
го человека. Но, конечно, это должна быть личность,
способная оставить отпечаток, и глаза, способные его
воспринять, — например, мои.
— Да, глаза, способные воспринять, и мозг, спо-
собный превратно истолковать воспринятое, — с улыб-
кой сказал доктор Фрейли.
— Благодарю вас. Всегда приятно, когда твои ожи-
дания сбываются, — а это как раз та степень любезно-
сти, которую я мог ожидать от вас.
— Прошу прощения. Но вы сказывали, что знаете
достоверно. Таких слов не бросают на ветер. Может
быть, вы расскажете, откуда у вас эта уверенность?
— Вы это назовете галлюцинацией, — сказал Хоу-
вер, — но все равно.
382
И он начал свой рассказ:
— Прошлым летом я, как вы знаете, поехал в го-
родок Меридиан, намереваясь провести там самую
жаркую пору. Мой родственник, у которого я думал
остановиться, захворал, и мне пришлось искать себе
другое пристанище. После долгих поисков я наконец
нашел свободное помещение — дом, в котором неко-
гда жил чудаковатый доктор по фамилии Маннеринг;
потом он уехал, куда — никто не знал, даже тот, кто
по его поручению присматривал за домом.
Маннеринг сам построил этот дом и прожил в нем
почти десять лет вдвоем со старой служанкой. Прак-
тика у него всегда была небольшая, а вскоре он ее со-
всем бросил. Мало того, он совершенно удалился от
общества и жил настоящим анахоретом. Деревенский
врач, единственный, с кем доктор поддерживал обще-
ние, рассказывал мне, что эти годы отшельничества
он посвятил научному исследованию и даже написал
целую книгу, но труд этот не заслужил одобрения со
стороны его собратьев по профессии. Они считали,
что Маннеринг немного помешан. Сам я не видел этой
книги и сейчас не помню ее заглавия, но мне говорили,
что в ней он излагал довольно оригинальную теорию.
Он утверждал, что в некоторых случаях бывает воз-
можно предсказать заранее смерть человека, хотя бы
тот сейчас пользовался цветущим здоровьем, и срок
этот можно исчислить с большой точностью. Самый
длительный срок для такого предсказания он, кажется,
определял в восемнадцать месяцев. Хранители мест-
ных преданий рассказывали, что он не раз ставил та-
кие прогнозы или, может быть, правильнее сказать,
диагнозы, и утверждали, что в каждом случае то лицо,
чьих близких он предупредил, умирало в указанный
день, и притом без всякой видимой причины. Все это,
впрочем, не имеет отношения к тому, о чем я хочу
рассказать; я просто подумал, что вас, как врача, это
может позабавить.
383
Дом сдавался с обстановкой, которая сохранилась
в полной неприкосновенности еще с тех дней, когда
там жил доктор. Это было, пожалуй, слишком мрач-
ное жилище для человека, не склонного ни к отшель-
ничеству, ни к научным трудам, и мне кажется, что дух
этого дома или, верней, дух его прежнего обитателя
оказал влияние и на меня, ибо, когда я там находил-
ся, мною неизменно овладевала меланхолия, вовсе
мне не свойственная. Не думаю, чтобы ее можно бы-
ло объяснить просто одиночеством: правда, ночью я
оставался совсем один — прислуга спала не в доме, —
но я никогда не скучаю наедине с самим собой, так
как чтение составляет мое любимое занятие. Одним
словом, каковы бы ни были причины, а результатом
были подавленность и какое-то чувство неотвратимой
беды; особенно тяжким оно становилось в кабинете
доктора Маннеринга, хотя это была самая светлая и
веселая комната в доме. Здесь висел портрет доктора
Маннеринга масляными красками, в натуральную
величину, и все в комнате, казалось, сосредоточива-
лось вокруг него. В портрете не было ничего необыч-
ного; на нем был изображен человек лет пятидесяти,
довольно приятной внешности, с бритым лицом и
темными глазами, с проседью в черных волосах. Но
почему-то портрет притягивал к себе, от него трудно
было оторваться. Лицо человека на портрете не по-
кидало меня — можно сказать, что оно меня пресле-
довало.
Однажды вечером я проходил через эту комнату,
направляясь в спальню с лампой в руках, — в Мери-
диане не было газового освещения. Как всегда, я оста-
новился перед портретом: при свете лампы он, каза-
лось, приобрел какое-то новое выражение — трудно
сказать, какое именно, но, во всяком случае, таинст-
венное. Это возбудило мое любопытство, не внушив,
однако, тревоги. Я стал двигать лампой из стороны
в сторону, наблюдая различные эффекты от переме-
384
ны освещения. Поглощенный этим занятием, я вдруг
почувствовал желание оглянуться.
Я это сделал и увидел, что по комнате прямо ко
мне идет человек. Когда он приблизился настолько,
что свет от лампы озарил его лицо, оказалось, что это
сам доктор Маннеринг. Как будто портрет сошел со
стены!
— Простите, — сказал я с некоторой холодно-
стью, — очевидно, я не слышал, как вы постучали.
Он прошел мимо на расстоянии двух шагов, под-
нял палец, как будто предостерегая меня, и, не про-
молвив ни слова, вышел из комнаты — куда и как,
мне не удалось заметить, так же как я не заметил его
прихода.
Мне, конечно, незачем объяснять вам, что проис-
шедшее было то, что вы называете галлюцинацией,
а я — видением. Дверей в комнате было только две:
одна оказалась заперта на ключ, а вторая вела в спаль-
ню, которая не имела другого выхода. Что я почувст-
вовал, когда это сообразил, не относится к делу.
Вы, надо полагать, сочтете это банальной истори-
ей с привидениями, построенной по правилам, уста-
новленным классиками этого жанра. Будь это так, я не
стал бы рассказывать, даже если бы она случилась со
мной на самом деле. Но человек этот не был призра-
ком; он — жив. Я встретил его сегодня на Юнион-
стрит. Он прошел мимо меня в толпе.
Хоувер окончил свой рассказ. Несколько минут
оба собеседника молчали. Доктор Фрейли рассеянно
барабанил пальцами по столу.
— Он сегодня что-нибудь сказал? — спросил он. —
Что-нибудь такое, из чего можно было заключить,
что он не мертв?
Хоувер уставился на доктора и ничего не ответил.
— Может быть, он сделал какой-нибудь знак? —
продолжал Фрейли. — Какой-нибудь жест? Может
385
быть, поднял палец? У него была такая привычка, ко-
гда он собирался сказать что-нибудь важное, — на-
пример, когда ставил диагноз.
— Да, он поднял палец — совершенно так, как то-
гда мое видение. Но — боже мой! — вы, стало быть,
его знали?
Хоувер, видимо, начинал волноваться.
— Я знал его. И я прочитал его книгу — когда-ни-
будь каждый врач ее прочитает. Его поразительное
открытие — это первостепенной важности вклад в ме-
дицинскую науку. Да, я его знал. Я лечил его во вре-
мя его последней болезни три года назад. Он умер.
Хоувер вскочил со стула; видно было, что он с тру-
дом сдерживает волнение. Он прошелся взад и впе-
ред по комнате, потом остановился перед своим дру-
гом и нетвердым голосом спросил:
— Фрейли, вы ничего не имеете сказать мне как
врач?
— Что вы, Хоувер! Вы самый здоровый человек
из всех, кого я знаю. Но я дам вам совет как друг. Пой-
дите к себе в комнату; вы играете на скрипке как ан-
гел — сыграйте что-нибудь. Что-нибудь веселое и бод-
рое. Выбросьте из головы мрачные мысли.
На другой день Хоувера нашли у него в комнате
мертвым. Он прижимал скрипку к подбородку, смы-
чок покоился на струнах, перед ним был раскрыт
«Траурный марш» Шопена.
1901
АРЕСТ
Оррину Брауэру из Кентукки, убившему своего
шурина, удалось-таки вырваться из рук правосудия.
Он бежал ночью из окружной тюрьмы, где находил-
ся в ожидании суда, оглушив охранника железным
прутом от решетки, взяв у него ключи и отперев ими
входную дверь. Так как охранник был безоружен,
Брауэру нечем было защищать вновь обретенную сво-
боду. Выйдя из города, он имел глупость углубиться
в лес; дело происходило много лет назад, когда места
там были более глухие, чем сейчас.
Ночь настала довольно темная, безлунная и без-
звездная, и, не будучи местным жителем и не зная
окрестностей, Брауэр, конечно же, мигом заблудил-
ся. Он не знал, удаляется он от города или приближа-
ется к нему, — а ведь это было для Оррина Брауэра
немаловажно. Он понимал, что в любом случае толпа
горожан со сворой ищеек скоро нападет на его след и
что шансы на спасение невелики; но помогать пресле-
дователям он не хотел. Каждый лишний час свободы
что-нибудь да значил.
Вдруг впереди него показалась заброшенная до-
рога, и, выйдя на нее, он увидел поодаль смутную фи-
гуру человека, неподвижно стоявшего во мраке. Бе-
жать было поздно; Брауэру было ясно, что, сделай он
387
движение в сторону леса, его бы, как он сам потом
выразился, «нафаршировали свинцом». Двое стояли
друг против друга, словно вросли в землю; у Брауэра
сердце готово было выпрыгнуть из груди, у другого —
что касается другого, его чувства нам неизвестны.
Секунду спустя — а может, час спустя — из-за
тучи вынырнула луна, и беглец увидел, как стоящее
перед ним зримое воплощение Закона, подняв руку,
властно указывает пальцем ему за спину. Он понял.
Повернувшись, он покорно пошел в указанном на-
правлении, не глядя ни вправо, ни влево и едва осме-
ливаясь дышать; спина его, ожидавшая свинца, так
и ныла.
Брауэр был один из самых дерзких преступни-
ков, что когда-либо болтались на веревке; об этом
свидетельствует хотя бы то, с каким риском для соб-
ственной жизни и как хладнокровно убил он шурина.
Здесь не место об этом рассказывать, поскольку все
обстоятельства убийства подробно разбирались на су-
де; заметим лишь, что его спокойствие перед лицом
смертельной опасности смягчило сердца некоторых
присяжных и едва не спасло его от петли. Но что по-
делаешь? Когда храбрый человек побежден, он поко-
ряется.
Так и шли они через лес по заброшенной дороге,
приближаясь к тюрьме. Только раз решился Брауэр
обернуться — в этот миг сам он находился в глубокой
тени, а другой, он знал, был освещен луной. И он уви-
дел, что за ним идет Бертон Дафф, тюремный охран-
ник, бледный как смерть и с темным рубцом от же-
лезного прута через весь лоб. Больше Оррин Брауэр
назад не глядел.
Наконец они вошли в город, улицы которого бы-
ли пусты, хотя все окна горели; в нем остались толь-
ко женщины и дети, а они сидели по домам. Преступ-
388
ник направился прямо в тюрьму. Он подошел к ее
главному входу, взялся за ручку массивной железной
двери, толкнул, не дожидаясь приказа, и, войдя, ока-
зался в окружении полудюжины вооруженных людей.
Тут он оглянулся. Сзади никого не было.
На столе в тюремном коридоре лежало мертвое
тело Бертона Даффа.
1905
БЕСПРОВОЛОЧНАЯ СВЯЗЬ
Летом 1896 года Уильям Холт, богатый фабрикант
из Чикаго, временно проживал в центре штата Нью-
Йорк, в маленьком городке, название которого пишу-
щий эти строки не запомнил. Годом раньше Холт
разъехался с женой, с которой у него вышли нелады.
Было ли это просто несходство характеров или нечто
более серьезное, знает сейчас, вероятно, один Холт,
а он не страдает пороком излишней откровенности.
Но то, о чем пойдет речь дальше, он рассказал по
крайней мере одному человеку, не взяв с него обеща-
ния держать язык за зубами. Сейчас Холт живет в Ев-
ропе.
Однажды вечером он вышел из дома своего брата,
где гостил, и отправился на прогулку. Можно пред-
положить — хотя трудно сказать, существенно ли это
для понимания случившегося, — что он был погружен
в тягостные размышления о своих домашних неуря-
дицах и о том плачевном положении, в какое он из-за
них попал. Чем бы ни были заняты его мысли, он так
глубоко задумался, что потерял представление о вре-
мени, о том, где находится и куда идет; он только
чувствовал, что городок остался далеко позади и что
дорога, совсем не похожая на ту, по которой он шел
вначале, завела его в совершенно безлюдные места.
Словом, он заблудился.
Поняв свою оплошность, он улыбнулся — ведь
центральную часть штата Нью-Йорк не назовешь кра-
390
ем головорезов, да и заблудиться всерьез здесь невоз-
можно. Он повернул и двинулся вспять той же доро-
гой. Спустя некоторое время он обнаружил, что ему
стало легче различать детали ландшафта — станови-
лось светлее. Повсюду разливалось мягкое краснова-
тое свечение, и на дороге впереди себя он увидел соб-
ственную тень. «Луна восходит», — решил он. Но по-
том вспомнил, что как раз настало новолуние и что,
если своенравное светило уже вошло в один из пери-
одов видимости, оно давно должно было спрятаться
за горизонт. Он остановился и обернулся, пытаясь
найти источник быстро усиливавшегося свечения. Но
тень переместилась и, как прежде, распласталась на
дороге у него перед глазами. Свет снова шел из-за спи-
ны. Это было очень странно — он недоумевал. Он по-
ворачивался туда и сюда, но тень все время двигалась,
оставаясь впереди, а свет лился сзади — «ровный,
зловещий багрянец»1.
Холт был ошеломлен — «ошарашен», как он сам
выразился, — но все же, видно, сохранил некое иссле-
довательское любопытство. Он вынул часы, желая
проверить, будет ли виден циферблат, и тем самым
оценить силу свечения, природу и источник которого
он не мог определить. Цифры были хорошо различи-
мы, и стрелки показывали одиннадцати часов двадцать
пять минут. В тот же миг таинственный свет внезап-
но усилился до неимоверного, ослепительного сия-
ния, затопившего все небо и погасившего на нем звез-
ды; тень Холта выросла до чудовищных размеров и
протянулась чуть не до самого горизонта. И в этом
потустороннем освещении он увидел впереди и выше
себя фигуру жены в ночной сорочке и их ребенка, ко-
торого она прижимала к груди. Она смотрела Холту
1 Цитата из поэмы английского поэта-романтика Сэмюэла Тей-
лора Кольриджа (1772-1834) «Сказание о Старом Мореходе» (1797—
1798, опубл. 1798/1817; ст. 271).
391
прямо в глаза, и, рассказывая об этом, он не мог подо-
брать слов, чтобы описать выражение ее лица, — ска-
зал только, что оно было «нездешнее».
Вспышка была очень краткой и сменилась кро-
мешной тьмой, среди которой белела все та же непо-
движная фигура; постепенно она стала блекнуть и на-
конец пропала совсем, подобно светлому пятну, что
стоит некоторое время перед глазами, когда их закро-
ешь. Видение имело еще одну особенность, которую
он поначалу не принял во внимание, но потом вспо-
мнил: показалась только верхняя часть женской фи-
гуры, выше талии.
Наступившая тьма была не абсолютной, а относи-
тельной, поскольку очертания местности постепенно
стали вновь видны.
На рассвете Холт наконец добрался до городка,
причем со стороны, противоположной той, откуда вы-
ходил. Брат с трудом его узнал. Глаза его блуждали,
лицо осунулось и было бескровно. Путаясь и запина-
ясь, он поведал брату о ночном происшествии.
— Ляг, отдохни пока, бедный ты мой, — сказал
тот. — Подождем. Скоро все выяснится.
Предчувствие его оправдалось — через час при-
шла телеграмма. Дом Холта в пригороде Чикаго был
уничтожен пожаром. Огонь отрезал жене выход, и ее
видели в окне верхнего этажа с ребенком на руках.
Она стояла неподвижно и, казалось, пребывала в за-
бытьи. Уже приехала пожарная команда с лестницей,
но тут пол под ними провалился, и они сгинули в пла-
мени.
Это случилось в одиннадцать часов двадцать пять
минут по нью-йоркскому времени.
1905
ЧЕЛОВЕК С ДВУМЯ ЖИЗНЯМИ
Эту необычную историю, случившуюся с Дэви-
дом Уильямом Даком, рассказал он сам. Дак — ста-
рик, живущий в Авроре, штат Иллинойс, где его все
уважают. Однако называют Мертвым Даком.
«Осенью 1866 года я служил рядовым в Восем-
надцатом пехотном полку. Мой батальон был из тех,
что размещались в форте Фил-Карни под командо-
ванием полковника Каррингтона. Жители страны бо-
лее-менее знакомы с историей гарнизона, в частно-
сти с резней, устроенной племенем сиу, в результате
которой был уничтожен отряд из восьмидесяти одно-
го человека1 (ни одному не удалось уцелеть), из-за
нарушения договора смелым, но безрассудным ка-
питаном Феттерманом. Когда это произошло, я как
раз пытался пробиться с важным донесением в форт
Ч. Ф. Смита в горах Биг-Хорн. Местность кишела
враждебно настроенными индейцами, и потому я шел
ночами, а перед рассветом прятался как можно на-
дежнее. Ради успеха дела я шел пешком, вооружен-
ный винтовкой Генри, с трехдневным запасом прови-
зии в рюкзаке.
На второй день для укромного укрытия я выбрал
место, казавшееся в полумраке узким каньоном меж-
1 21 декабря 1866 года 2000 индейских воинов уничтожили от-
ряд из 81 человека американских кавалеристов и пехотинцев из-за
нарушения территориального договора. — Примеч. перев.
393
ду каменистых холмов. В нем было много больших
камней, скатившихся со склонов. За одним из них,
в зарослях полыни, я устроил себе постель на день и
вскоре уснул. Казалось, я только что сомкнул глаза,
но, когда я проснулся от звука выстрела, уже близил-
ся полдень. Пуля ударила в камень как раз над моей
головой. Группа индейцев выследила меня и почти
окружила; индеец, приметивший меня с холма, вы-
стрелил неточно. Дымок от выстрела выдал стрелка,
теперь я опередил его, и индеец скатился под откос.
Пригнувшись, я побежал от невидимых врагов, ма-
неврируя под градом пуль в зарослях полыни. Него-
дяи не преследовали меня дальше, что казалось стран-
ным: ведь по моим следам они должны были понять,
что имеют дело с одним человеком. Но скоро причи-
на их бездействия стала ясна. Меньше чем через сто
ярдов я достиг конца ущелья, которое принял за кань-
он. Оно заканчивалось почти вертикальной каменной
стеной, лишенной всякой растительности. В этом ту-
пике я чувствовал себя как медведь в загоне. Не было
никакой нужды меня преследовать — нужно было
только подождать.
И они ждали. Два дня и две ночи просидел я скрю-
чившись между скалой, поросшей мескитом, и камен-
ной стеной, мучаясь от жажды и не надеясь на спасе-
ние. Я сражался с индейцами на дальнем расстоянии,
стреляя иногда по дымкам от выстрелов, и они отве-
чали мне тем же. Конечно, я не смыкал ночью глаз,
и отсутствие сна было мучительно.
Помню утро третьего дня — я знал, что оно по-
следнее. Смутно припоминаю, что в отчаянии и край-
нем возбуждении я выскочил из-за скалы и стал па-
лить куда попало. Больше я ничего не помню.
Следующее воспоминание: я выхожу из воды с на-
ступлением сумерек. На мне нет ничего из одежды,
394
и я не знаю, где нахожусь, но, продрогший, со сбиты-
ми ногами, иду куда-то всю ночь. На рассвете оказы-
ваюсь у форта Ч. Ф. Смита, пункта моего назначения,
но донесения при мне нет. Первый человек, которого
встречаю, — мой хороший знакомый, сержант Уиль-
ям Брискоу. Можете представить, как он удивился,
увидев меня в таком состоянии, и как удивился я, ко-
гда он спросил, кто я такой, черт возьми.
— Дейв Дак, — ответил я. — Кто же еще?
Сержант вылупил на меня глаза.
— Ты похож на него, — сказал он и отодвинулся
подальше. — Как дела?
Я рассказал, что приключилось со мной днем рань-
ше. Он выслушал меня, по-прежнему изумленно та-
раща глаза, а потом сказал:
— Дружище, если ты Дейв Дак, то должен сказать,
что лично похоронил тебя два месяца назад. Я был
в разведке с небольшой группой и нашел твое тело —
в дырках от пуль, с недавно снятым скальпом и про-
чими увечьями — как раз на том месте, где, по твоим
словам, произошла последняя битва. Пойдем в мою
палатку, и я покажу оставленные после тебя вещи и
письма, которые я принес в лагерь; донесение я пере-
дал командиру.
Он сдержал обещание. Показал вещи, которые
я сразу решительно надел; письма я положил в кар-
ман, а затем он отвел меня к командиру, и тот, вы-
слушав мою историю, ледяным тоном приказал Бри-
скоу посадить меня под стражу. Пока мы шли, я спро-
сил:
— Билл Брискоу, скажи, ты действительно похо-
ронил найденное тобой в этой одежде тело?
— Конечно, — ответил он, — все как я сказал.
И это был Дейв Дак, его многие знали. А теперь ска-
жи мне, чертов самозванец, кто ты на самом деле?
395
— Сам хотел бы знать, — ответил я.
Спустя неделю мне удалось бежать, и я постарал-
ся как можно быстрее оказаться подальше от лагеря.
Впоследствии я дважды возвращался сюда, чтобы най-
ти то роковое место в горах, но мне это так и не уда-
лось».
1905
ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ СТЭЛИ ФЛЕМИНГА
Из двоих собеседников один был пациент, дру-
гой — врач.
— Хоть я и послал за вами, доктор, — сказал па-
циент, — мне не очень-то верится, что вы в состоянии
мне помочь. Может быть, вы знаете хорошего психи-
атра? Похоже, я слегка того.
— По вашему виду не скажешь, — заметил врач.
— Но посудите сами: меня преследуют галлюци-
нации. Ночь за ночью я просыпаюсь и вижу в своей
комнате большого черного ньюфаундленда с белой пе-
редней лапой. Сидит и глаз с меня не сводит.
— Вы говорите, просыпаетесь. А вы уверены? За
галлюцинации часто принимают обычные сновидения.
— Да нет, безусловно, просыпаюсь. Потом лежу,
иной раз долго, и смотрю на собаку в упор, как она на
меня, — я всегда оставляю горящий ночник. Когда
терпение мое кончается, я сажусь в постели — и соба-
ки как не бывало!
— Хм, хм... А как она на вас смотрит?
— Злобно. Разумеется, я знаю, что у животного
в неподвижном состоянии, если оно настоящее, а не
нарисованное, выражение глаз всегда одно и то же. Но
ведь это не животное, а выдумка, химера. Согласи-
тесь, ньюфаундленды выглядят довольно добродуш-
но. А этот явно не такой, как все.
397
— От моего диагноза пользы было бы мало. Я не
ветеринар.
Врач засмеялся над своей собственной шуткой, но,
смеясь, непрерывно косил глаз на пациента. Вдруг он
сказал:
— Флеминг, собака, как вы ее описали, напомина-
ет собаку покойного Отуэлла Бартона.
Флеминг приподнялся в кресле, потом снова сел,
пытаясь сохранить равнодушный вид.
— Я знал Бартона, — сказал он. — Припоминает-
ся... Газеты, кажется, писали... Не было ли в его смер-
ти чего-нибудь подозрительного?
Врач теперь испытующе смотрел пациенту прямо
в глаза. Он ответил:
— Три года назад тело Отуэлла Бартона, вашего
старого недруга, было найдено в лесу неподалеку от
его дома — и от вашего тоже. Он был заколот. Ни-
каких улик не обнаружили и никого не арестовали.
У разных людей возникали разные версии. Были
и у меня кое-какие догадки. А у вас?
— У меня? Бог с вами, да что я мог об этом знать?
Вы же помните, почти сразу после его смерти я уехал
в Европу... нет, пожалуй, я уехал чуть погодя и вер-
нулся всего несколько недель назад — откуда у меня
возьмутся догадки? По правде говоря, у меня все это
из головы вылетело. Так что же насчет собаки?
— Она первая отыскала тело. И сдохла от голода
на его могиле.
Мы не знаем, что за непреложный закон управля-
ет «случайными совпадениями». И Стэли Флеминг
не знал, иначе он не вскочил бы как ошпаренный,
когда через открытое окно с вечерним дуновением до
него донесся далекий заунывный вой собаки. Под
пристальным взглядом врача он стал расхаживать
взад и вперед по комнате; вдруг, резко остановив-
шись прямо перед ним, он чуть ли не закричал:
398
— Какое все это имеет отношение к моей болезни,
доктор Холдермен? Вы что, забыли, зачем пригла-
шены?
Врач встал, положил руку пациенту на плечо и
мягко сказал:
— Простите меня. Я не могу поставить диагноз
сразу, — надеюсь, завтра все прояснится. Ложитесь-
ка спать да оставьте дверь незапертой. Я посижу тут
ночь, полистаю ваши книги. Вы сможете в случае че-
го позвать меня, не вставая?
— Да, тут есть электрический звонок.
— Прекрасно. Если что-нибудь вас потревожит,
нажмите кнопку, но не садитесь. Спокойной ночи.
Уютно устроившись в кресле, доктор вперил
взгляд в тлевшие угли и глубоко, надолго задумался;
впрочем, ничего существенного он, по всей видимо-
сти, не надумал, ибо то и дело вставал, открывал дверь,
ведущую на лестницу, внимательно вслушивался и
затем вновь усаживался в кресло. Но спустя некото-
рое время его сморил сон, и очнулся он уже после по-
луночи. Он поворошил угли в камине, взял со стола
книгу, посмотрел название. Это были «Размышле-
ния» Деннекера1. Он открыл том наудачу и прочел
следующее:
«Поелику волею Божией всякая плоть заключает
в себе дух и посему обладает духовной силой, также
и дух наделен плотскою силой, даже когда он поки-
нул плоть и обитает наособицу, доказательством че-
му служат многие злодейства, совершаемые привиде-
ниями и лемурами. Иные полагают даже, что злой
дух не в одном человеческом, но и в зверином облике
обитать может, и...»
Чтение прервал громкий удар, потрясший весь
дом, словно упало что-то тяжелое. Врач отбросил кни-
1 И книга, и ее автор являются вымыслом Бирса.
399
гу, выбежал из комнаты и ринулся вверх по лестнице
в спальню Флеминга. Он толкнул дверь, но она, во-
преки его указанию, была заперта. Он налег на нее
плечом с такой силой, что она распахнулась. На полу
рядом с измятой постелью в ночной пижаме лежал
Флеминг и корчился в последних судорогах.
Доктор приподнял голову умирающего и увидел
рану на шее.
— Я обязан был это предвидеть, — сказал он вслух,
полагая, что Флеминг наложил на себя руки.
Посмертное же обследование обнаружило явствен-
ные следы звериных клыков, разорвавших яремную
вену. Но зверя-то никакого не было...
1906
ДОРОГА ПРИ ЛУННОМ СВЕТЕ
I
Свидетельство Джоэла Хетмена-младшего
Я несчастнейший из смертных. У меня есть все —
богатство, положение в обществе, приличное образо-
вание, отменное здоровье и многие иные преимуще-
ства, весьма ценимые теми, кому они даны, и вожде-
ленные для тех, кто ими обделен, однако я иной раз
думаю, что был бы счастливее, не имей я ничего это-
го, — тогда мне не пришлось бы постоянно мучиться
от несоответствия между моим внешним и внутрен-
ним состоянием. Труд и лишения отвлекли бы меня
от мрачной тайны, которая неотступно будоражит
ум, но не поддается разгадке.
Я единственный ребенок Джоэла и Джулии Хет-
мен. Отец мой был состоятельный плантатор; к ма-
тушке, которая отличалась не только умом, но и красо-
той, он питал страстную и требовательную привязан-
ность и постоянно, как я теперь понимаю, ревновал
ее. Дом наш находился в нескольких милях от Нэш-
вилла, штат Теннесси, и являл собой громадное, бес-
порядочно выстроенное сооружение, чуждое какому-
либо архитектурному стилю. Стоял он недалеко от
дороги, в парке, среди деревьев и кустарников.
В то время, о котором я пишу, мне исполнилось
девятнадцать лет и я был студентом Йельского уни-
верситета. Однажды я получил от отца телеграмму,
в которой он, ничего не объясняя, настоятельно тре-
401
бовал, чтобы я тотчас выехал домой. Дальний родст-
венник, встречавший меня на железнодорожной стан-
ции в Нэшвилле, объяснил причину столь поспешно-
го вызова: моя матушка варварски убита — кем и
почему остается только гадать — при следующих об-
стоятельствах.
Отец уехал в Нэшвилл, пообещав вернуться на
следующий день пополудни. Однако обстоятельства
его переменились, и он вернулся на исходе той же
ночи. Как объяснил он коронеру, у него не оказалось
при себе ключа и, не желая будить прислугу, он по-
шел на всякий случай к черному ходу. Повернув за
угол, услышал, как тихо затворилась дверь, и смутно
различил в темноте мужскую тень, метнувшуюся за
деревья. Он погнался было за незнакомцем, потом
обыскал сад, но тщетно. Решив, что это тайный обо-
жатель одной из служанок, он вошел в дом — дверь
оказалась незапертой — и стал подниматься по лест-
нице. Дверь матушкиной спальни была отворена, и он
ступил в непроглядную тьму, но тут же упал ничком,
споткнувшись обо что-то тяжелое. Не стану вдавать-
ся в подробности; это было тело моей бедной матуш-
ки, задушенной неизвестным злодеем.
Из дома ничего не украли, слуги не слышали ни
звука, и, не считая этих страшных отметин у нее на
шее — о Господи! помоги мне забыть их! — никаких
следов убийцы найдено не было.
Я бросил свои занятия в университете и остался
с отцом, который, разумеется, очень переменился.
Обычно степенный и немногословный, он теперь впал
в глубочайшее уныние; был ко всему безучастен, но
вдруг ни с того ни с сего от какого-то шума — дверь
ли захлопнется, шаги ли раздадутся — забеспокоится,
переполошится — испугается, пожалуй, сказал бы кто-
то. Вздрогнет, бывало, весь побледнеет, а потом снова
погрузится в мрачную апатию, еще глубже прежнего.
402
Что до меня, то я тогда был молод, и этим все сказа-
но. Юность — благословенная земля Галаад1, своим
бальзамом она врачует все раны. Ах, если бы мне сно-
ва вернуться в эту волшебную страну! До той поры
не ведавший страданий, я не умел понять, насколько
тяжела постигшая меня утрата, не мог верно оценить
всей силы нанесенного мне удара.
Однажды ночью, несколько месяцев спустя после
этого ужасного несчастья, мы с отцом возвращались
из города домой.
Полная луна уже три часа как взошла на востоке;
торжественный ночной покой сковал все вокруг; толь-
ко наши шаги да стрекот цикад нарушали тишину
Черные тени деревьев косо падали на выбеленную
лунным светом призрачную дорогу. Мы уже подошли
к тонувшим в глубокой тени воротам нашего дома,
в котором не светилось ни единого огонька, как вдруг
отец стиснул мне руку и сдавленно прошептал:
— Боже мой! Что это?
— Я ничего не слышу, — отвечал я.
— Но ты видишь... видишь? — Он указал на доро-
гу прямо перед собой.
— Ничего не вижу, — сказал я. — Пойдем же,
отец... тебе нездоровится.
Он выпустил мою руку и остановился как вкопан-
ный посреди залитой лунным светом дороги, вперил
взор в пустоту и окаменел. Лицо его, белое, скован-
ное ужасом, поразило меня. Я тихонько потянул его
за рукав, но он, кажется, забыл о моем существова-
нии. И вдруг он начал пятиться, ни на секунду не от-
рывая взора от того, что видел или думал, что видит.
Я хотел было идти за ним, но в нерешительности
1 Ср.: «Пойди в Галаад и возьми бальзама, дева, дочь Егип-
та...» (Иер. 46: 2). Галаад — область в Палестине, восточнее реки
Иордан. — Примеч. перев.
403
остановился. Помню, до этой минуты я совсем не чув-
ствовал страха, но тут внезапно меня пробрала дрожь.
Словно могильный холод дохнул мне в лицо, охва-
тил все тело, пробежал по волосам...
В этот миг внимание мое отвлек свет, внезапно
вспыхнувший в верхнем окне: одна из служанок, раз-
буженная зловещим предчувствием, повинуясь безот-
четному порыву, засветила лампу. Я обернулся к от-
цу, смотрю, а его нет, и за все эти годы никаких изве-
стий о его судьбе не просочилось ко мне из пределов
страны Неведомого.
II
Свидетельство Каспара Граттана
Сегодня я еще как бы жив, а завтра здесь, в этой
комнате, найдут лишь бренное тело, которое столь
долго было мною. Разве что в угоду болезненному лю-
бопытству кто-то откинет покров с моего лица. Или
даже спросит: «Кто это?» Вот единственный ответ,
который я умею дать: Каспар Граттан. Право, этого
достаточно. Имя это скромно служило мне более два-
дцати лет моей кто знает сколько длящейся жизни.
Я, правда, сам его себе присвоил, но ведь у меня не
было другого. Во избежание путаницы в этом мире
каждый должен иметь имя, даже если оно не удосто-
веряет личности владельца. Иные, случается, носят
номер, да ведь по нему тоже всего не распознаешь.
Однажды, например, иду я по улице в некоем го-
роде, очень далеко отсюда. Навстречу двое в форме.
Один умолкает на полуслове, нацеливает мне в лицо
удивленный взгляд и говорит своему спутнику: «Да
ведь это, кажется, 767». Нечто знакомое и пугающее
слышится мне в этих цифрах. Побуждаемый неодо-
404
лимой силой, я бросаюсь в переулок, бегу, бегу и на-
конец падаю в изнеможении на проселочной дороге.
Никогда не забыть мне этот номер — он приходит
на память, сопровождаемый бессмысленными руга-
тельствами, раскатами невеселого смеха, лязгом же-
лезных дверей. Уверен, имя, пусть даже самозваное,
все же лучше, чем номер. Скоро в убогой кладбищен-
ской книге я обрету и то и другое. Каково богатство!
Для тех, кто прочтет эти записки, позволю себе
сделать маленькую оговорку. Не ищите здесь повести
о моей жизни — ее я не знаю. Перед вами лишь раз-
розненные, не связанные между собою воспоминания;
некоторые из них отчетливы, точно нанизанные на
нитку сверкающие бусины, другие смутны и стран-
ны — пурпурные сны с пустыми черными провалами,
мертвое пылание багряных огней святого Эльма сре-
ди великого безмолвия.
Стоя на берегу вечности, я оглядываюсь назад, на
пройденный мною путь, запятнанный кровью моих
израненных ног и растянувшийся на двадцать лет.
Они влекутся сквозь нужду и страдания, эти петляю-
щие и нетвердые следы путника, согбенного тяжким
бременем.
Вдали от всех, бредет он, согбенный, устало1.
О, эти вещие строки, они пророчат мою судьбу —
поразительно и жутко!
Откуда начинается сия via dolorosa2, эта поэма
страданий, со вставными эпизодами греха, я не ве-
даю — там все подернуто дымкой. Мой взор охваты-
вает только двадцать лет, а ведь я старик!
1 Цитата из поэмы английского поэта Оливера Голдсмита
(1728-1774) «Путник, или Взгляд на общество» (1755-1764, опубл.
1764; ст. 1). — Примеч. перев.
2 Дорога страданий (лат.).
405
Никому не дано помнить свое рождение — о нем
узнают понаслышке. У меня все иначе; жизнь явилась
мне вдруг, в готовом виде, и сразу наделила всем, что
обычно дается людям лишь в зрелости. О прежнем
существовании я знаю не более, чем другие, — ведь
у каждого хранятся в памяти какие-то смутные наме-
ки — то ли сны, то ли явь. Знаю только, что впервые
себя осознал уже совсем взрослым, взрослым и душою
и телом, и принял это как должное. Я брел по лесу,
полуодетый, со стертыми ногами, неописуемо устав-
ший и голодный. Увидев фермерский дом, я подошел
и попросил хлеба. Меня накормили и спросили мое
имя. Я его не знал, хотя понимал, что каждый должен
иметь имя. Крайне смущенный, я укрылся в лесу; ко-
гда пришла ночь, я лег под деревом и уснул.
На следующий день я пришел в большой город; не
стану его называть, как не стану излагать и последую-
щие события моей жизни, которая вот-вот оборвет-
ся, жизни скитальца, преследуемого одной неотвяз-
ной мыслью: карать зло — преступление, но карать
преступление — зло еще большее. Попробую пояснить
эту мысль на примере.
Помнится мне, будто я жил однажды неподалеку
от крупного города — преуспевавший плантатор, же-
натый на женщине, которую любил, но подозревал
в неверности. И будто бы у нас был ребенок, одарен-
ный, многообещающий юноша. Я вижу его смутно —
размытый силуэт, часто и вовсе уходящий за рамки
картины.
В один злополучный вечер мне взбрело на ум ис-
пытать верность жены самым избитым способом, не
раз описанным в пошлых романах. Я собрался в го-
род, предупредив жену, что буду обратно не раньше
чем завтра пополудни. А сам вернулся на исходе но-
чи, обошел дом, чтобы войти через заднюю дверь: за-
мок ее не защелкивался, о чем я позаботился заранее.
406
Подходя к двери, я услышал, как она тихо отворилась
и снова затворилась, и увидел, как мимо меня скольз-
нул мужчина и растворился во мраке. Убью, подумал
я, и бросился за ним, но он исчез. Ему повезло — я его
не узнал. Теперь иногда я гадаю: человек ли то был?
Обезумев от ревности и гнева, в слепой живот-
ной ярости я вбежал в дом и ринулся по лестнице
к спальне жены. Дверь была закрыта, но тоже не за-
перта, я распахнул ее и в полной темноте бросился
к кровати. Ощупал — постель была смята, но пуста.
«Она внизу, — подумал я. — Темно, и я упустил ее».
Хотел было выскочить, но впотьмах ткнулся не в ту
сторону... а, нет, именно в ту! Я буквально споткнул-
ся об нее — она сидела, забившись в угол. Еще миг,
и я сдавил ей горло, не давая крикнуть, коленями
уперся в нее, чтобы не вырвалась, и в кромешной
тьме, молча, я все сжимал и сжимал пальцы, пока те-
ло ее не обмякло...
На этом сон кончается. Я веду рассказ в прошед-
шем времени, хотя более подошло бы настоящее, ибо
снова и снова в моем сознании разыгрывается страш-
ная драма — снова и снова обдумываю план, утверж-
даюсь в своих подозрениях, караю зло. Потом — пус-
тота; дожди барабанят по грязным окнам, снега пада-
ют на мою жалкую одежду, колеса громыхают по
убогим улицам, где в нищете и низменных занятиях
проходит моя жизнь. Солнце не светит мне больше.
Птицы не поют.
Вот другое видение, еще один ночной кошмар.
Я стою в тени на залитой лунным светом дороге. Чув-
ствую рядом чье-то присутствие, но чье — не знаю.
В тени большого дома мне видится мелькание белых
одежд; вот прямо передо мною на дороге появляется
женская фигура — моя несчастная жена! В ее лице пе-
чать смерти, на шее — страшные отметины. Она оста-
навливает на мне бесконечно печальный взгляд, в ко-
407
тором нет ни упрека, ни ненависти, ни угрозы, в нем
только узнавание. Я отступаю в ужасе... ужас владеет
мною и сейчас, когда я пишу. Не могу больше начер-
тать ни слова. Видите? Какие они...
Ну вот, теперь я спокоен, но, право, добавить мне
нечего — случай этот, всплыв из бездны мрака и со-
мнений, снова канул туда.
Да, я вновь владею собой — «я — капитан моей
души»1. Но это не конец, это иная ступень на пути
искупления. Мое покаяние неизбывно, оно лишь ме-
няет форму. Иногда оно принимает вид спокойствия.
В конечном счете я наказан всего лишь пожизненно.
«Приговорен к мукам ада до конца жизни». Глупо:
преступник сам назначает себе срок. Мой срок исте-
кает сегодня. Мир всем и каждому — мир, которого
я был лишен.
III
Свидетельство покойной Джулии Хетмен,
полученное через медиума Бэйроулза
Я легла рано и почти тотчас погрузилась в спо-
койный сон, от которого очнулась с безотчетным чув-
ством страха, столь нередким, помнится, в той, преж-
ней жизни. Я не могла отделаться от этого чувства,
хотя понимала всю его бессмысленность. Мой муж,
Джоэл Хетмен, был в отъезде; слуги спали в другой
половине дома. Впрочем, ничего необычного в том не
было, и прежде я никогда не боялась. Тем не менее
сейчас страх мой сделался столь невыносимым, что
переборол оцепенение. Я села и засветила лампу. Про-
1 Цитата из стихотворения «Invictus» («Непокоренный», 1875,
опубл. 1888; ст. 16) английского поэта Уильяма Эрнеста Хенли
(1849-1903). — Примеч. перев.
408
тив ожидания легче мне не стало; свет только усилил
тревогу. Мне пришло в голову, что полоска света под
дверью укажет мое убежище тому безымянному зло-
вещему существу, что таится снаружи. Вы, все еще
облеченные в свои тела и подвластные ужасам, рож-
денным вашим воображением, можете представить,
как должен быть велик страх, который вынуждает
искать спасения от ужасов ночи — во тьме! От отчая-
ния бросаться в объятия невидимого врага!
Потушив лампу, я натянула на голову одеяло и
притаилась, дрожа, не в силах позвать на помощь,
утратив способность молиться. В таком жалком со-
стоянии я пробыла, должно быть, не один, как вы го-
ворите, час — для нас времени не существует.
Наконец вот оно — тихие ковыляющие шаги на
лестнице! Медленные, неуверенные шаги, точно оно
не видит, куда ступает; мой смятенный разум ужасал-
ся приближению этой безмозглой, безглазой силы,
к которой тщетно взывать о пощаде. Мне вдруг пока-
залось, что я оставила на лестнице зажженную лампу,
и раз оно пробирается ощупью, значит это не ведаю-
щее света исчадье ночи. Как глупо, ведь я сама толь-
ко что погасила свет в комнате. Но что поделаешь?
Страх не рассуждает. Он лишен разума. Он рождает
зловещие картины, он нашептывает трусливые сове-
ты, которые не вяжутся между собой. Мы это слиш-
ком хорошо знаем, мы — это те, кто ступил в царство
ужаса, кто томится в вечном сумраке среди призра-
ков прошлой жизни; одинокие и невидимые даже для
самих себя и друг для друга и тем не менее осужден-
ные скрываться ото всех, мы жаждем говорить с лю-
бимыми существами, но мы немы и полны страха пе-
ред ними, как и они перед нами. Иногда стена рушит-
ся, неумолимый закон отступает: бессмертная любовь
или ненависть снимают заклятие, и мы становимся
зримы для тех, кого призваны остеречь, утешить или
409
покарать. В каком обличье мы являемся им, нам не-
ведомо, но мы повергаем в ужас даже тех, кому тщим-
ся даровать покой и утешение и от кого страстно
ждем сострадания.
Умоляю, простите за это неуместное отступление
ту, что некогда была женщиной. Вам, которые вопро-
шают нас столь несовершенным способом, вам... не
дано нас понять. Вы задаете пустые вопросы о том,
что нам неведомо или запретно. Нам многое открыто,
но мы бессильны передать вам свое знание — на ва-
шем языке оно лишено смысла. Мы вынуждены го-
ворить с вами на жалком языке рассудка, ведь это все,
что вы способны понять. Вам кажется, что мы при-
надлежим иному миру Нет, нам знаком лишь один
мир — ваш, но для нас он лишен солнечного света и
тепла, музыки и смеха, пения птиц и душевного об-
щения. О боже! Что за участь быть призраком, тре-
петным и пугливым, в отчаянии мечущимся в этом
неузнаваемом мире!
Нет, я не умерла от страха: неведомое нечто отсту-
пило и стало удаляться прочь. Я слышала, как оно
уходит, спускается по лестнице, спешит, словно само
чего-то боится. Тогда я поднялась, чтобы позвать на
помощь. Едва коснулась дрожащей рукой дверной
ручки, как — боже милостивый! — услышала, что оно
возвращается. Поднимается по лестнице быстрыми,
тяжелыми шагами, от которых содрогается весь дом.
Я забиваюсь в угол, вжимаюсь в пол. Шепчу молит-
ву Мысленно зову моего дорогого мужа. Вот слышу,
дверь отворяется. Потом — беспамятство. Очнулась
и чувствую, как чьи-то руки сдавили мне горло... как
я слабо отбиваюсь, а оно прижимает меня к полу...
язык вываливается у меня изо рта... И вот я вступаю
в иное существование.
Нет, я не знаю, кто это был. Нам не дано знать
о прошлом более того, что знали мы в момент смерти.
410
Нам открыто то, что совершается сейчас, но наши
представления о прошлом не меняются — все, что нам
известно о нем, начертано в нашей памяти. Мы не ве-
даем той истины, с высот которой можно взирать на
хаотичный пейзаж страны былого. Мы все еще обре-
таемся в Долине Теней, таимся в пустынных местах,
всматриваемся сквозь лесные чащобы в ее безумных
и злобных обитателей. Что можем узнать мы нового
об этом ускользающем прошлом?
То, о чем я вам расскажу, случилось ночью. Мы
различаем приход ночи, ибо тогда вы удаляетесь в
свои жилища, и мы покидаем свои тайные убежища,
безбоязненно приближаемся к нашим прежним до-
мам, заглядываем в окна и даже проникаем внутрь и
глядим в ваши спящие лица. Я подолгу медлила у то-
го места, где со мной произошла эта жестокая пере-
мена, — мы часто так поступаем, пока живы те, кого
мы любим или ненавидим. Тщетно искала я, как дать
о себе знать, как объяснить мужу и сыну, что я суще-
ствую, что по-прежнему люблю их и мучительно им
сострадаю. Если я склонялась над спящими, они про-
буждались. Если являлась к ним, когда они бодрст-
вуют, они обращали ко мне страшный взгляд своих
живых глаз, и я немела от ужаса...
В ту ночь я тщетно их искала... и боялась найти.
Их не было ни в доме, ни на залитой лунным светом
лужайке. Хотя солнце для нас утеряно навсегда, лу-
ну, и полную, и ущербную, мы видим все время. Она
сияет нам ночью, а порою и днем, она восходит и са-
дится, как в той прежней жизни.
Я покинула лужайку и, охваченная печалью, бес-
цельно заскользила по дороге сквозь лунный свет и
безмолвие. Вдруг послышался голос моего бедного
мужа, исполненный испуга и удивления, и голос сы-
на, успокаивавший, разубеждавший; они стояли в те-
ни деревьев... близко, совсем рядом! Их лица были
411
обращены ко мне, глаза мужа устремлены прямо на
меня. Он видит... наконец, наконец-то он меня видит!
Когда я поняла это, мой страх рассеялся, как дурной
сон. Смертельное заклятие снято: любовь победила!
Вне себя от восторга, я вскрикнула... должно быть,
вскрикнула: «Видит! Наконец-то он видит! Теперь он
все поймет!» С трудом сдерживая себя, я приближа-
лась к ним, красивая и улыбающаяся. Сейчас он за-
ключит меня в свои объятия, я стану ласково утешать
его, возьму за руку моего сына. И мы будем говорить,
говорить, и рухнет преграда между живыми и мерт-
выми.
Увы! Увы! Его лицо побелело от ужаса, а глаза
стали как у загнанного зверя. Он все пятился от ме-
ня, а потом бросился бежать и исчез в лесу... Где он?..
Мне не дано этого знать.
Мой бедный мальчик, он остался совсем один.
Я бессильна внушить ему, что я здесь, рядом с ним.
Скоро и он должен перейти в мир невидимого. И я по-
теряю его. Навсегда.
1907
ЗА СТЕНОЙ
Много лет назад на пути из Гонконга в Нью-Йорк
я провел неделю в Сан-Франциско. Последний раз
я был здесь давно; за это время мои дела на Востоке
сложились как нельзя лучше, я разбогател и мог поз-
волить себе посетить родину и повидать друзей юно-
сти, которые были еще живы и сохранили ко мне теп-
лые чувства. Самым преданным из них, я надеялся,
был Моган Дампьер, старый школьный друг, с ним я
некоторое время вел эпизодическую переписку, кото-
рая, как это случается, давно заглохла. Вы, возможно,
замечали, что нежелание писать просто светские пись-
ма связано с дальностью расстояния между вами и ва-
шим корреспондентом. Таков закон.
Я помнил Дампьера красивым, статным молодым
человеком, с научными склонностями, отвращением
к работе и поразительным равнодушием к мирским
вещам, включая богатство, которое он, однако, в из-
бытке унаследовал, так что мог не думать о хлебе на-
сущном. Особым предметом гордости его семейства,
одного из самых старых и аристократичных в округе,
было сознание того, что никто из них не торговал, не
занимался политикой и вообще никак не выделял-
ся. Моган был несколько сентиментален и тяготел
к странным суевериям — и потому изучал разные ви-
ды оккультизма, но здоровая психика предохраняла
его от необычных и опасных верований. Он совершал
413
рискованные вылазки в область нереального, не по-
кидая, однако, изведанное и доступное пространство,
которое мы с удовольствием называем реальным ми-
ром.
Я отправился навестить его в ненастный вечер.
Калифорнийская зима была в разгаре — бесконеч-
ный дождь поливал пустые улицы, а иногда внезапно
налетевший ветер с непостижимой яростью обруши-
вал его на дома. Извозчик не без труда отыскал нуж-
ное место, ближе к океанскому побережью, в малона-
селенном пригороде. Довольно некрасивый дом сто-
ял посредине участка, на котором, насколько я мог
разглядеть в темноте, не было ни цветов, ни травы.
Три или четыре дерева, сгибаясь и стеная под напо-
ром ураганного ветра, казалось, пытались вырваться
из зловещего плена, чтобы найти местечко получше.
Дом был из кирпича, двухэтажный, с угловой башней
на этаж выше. Свет горел только в окне башни. Вид
этого места заставил меня содрогнуться, чему, навер-
ное, помогла и струйка дождя, пролившаяся за ворот-
ник, пока я торопливо шел к дому.
В ответ на мою записку с предложением пови-
даться Дампьер написал: «Не звони — открой дверь и
поднимайся». Так я и поступил. Лестницу слабо осве-
щал единственный газовый рожок на втором этаже.
Мне удалось благополучно подняться по лестнице и
войти через распахнутую дверь в освещенную квад-
ратную комнату. Дампьер вышел навстречу в хала-
те и тапочках и сердечно приветствовал меня; если
я и подумал, что ему стоило бы встретить меня у две-
рей, то при одном взгляде на него сомнений не оста-
лось: он мне рад.
Дампьер очень изменился. Еще далеко не старик,
он уже поседел и ссутулился, был худ и костляв, мерт-
венно-бледное лицо избороздили глубокие морщи-
ны. Неестественно большие глаза горели жутковатым
огнем.
414
Он усадил меня и, предложив сигару, серьезно
и искренне заявил, что наша встреча — большая ра-
дость для него. Затем мы поговорили о том о сем, и
все это время меня не покидало грустное ощущение
большой перемены в нем. Должно быть, он это по-
чувствовал, потому что неожиданно сказал с доволь-
но веселой улыбкой:
— Я тебя разочаровал — non sum quails eram1.
Не зная, как на это реагировать, я все же выдавил
из себя:
— Нет, почему же. Твой латинский так же хорош.
Дампьер опять оживился.
— Нет, — сказал он, — как мертвый язык, он не
портится, а становится все лучше. Но имей терпение,
подожди: там, куда я собираюсь, язык, возможно, еще
превосходнее. Хочешь получить на нем послание?
Пока он говорил, улыбка постепенно гасла на его
лице, а когда замолчал, серьезность его взгляда при-
чинила мне боль. И все же я не поддался его настрое-
нию и никак не выдал, как глубоко меня потрясло
предчувствие им своей скорой смерти.
— Надеюсь, нам еще долго будет служить челове-
ческая речь, — сказал я, — а затем потребность в ее
услугах отпадет сама собой.
Дампьер ничего не ответил, я тоже молчал; разго-
вор принял удручающий характер, и мне ничего не
приходило в голову, чтобы чем-то его оживить. Не-
ожиданно, когда буря за окном на мгновение стихла
и мертвая тишина казалась невероятной в сравнении
с предыдущим ревом стихии, я услышал тихое посту-
кивание, шедшее вроде бы со стороны стены за моим
креслом. Такой стук могла производить человеческая
рука — стук не в дверь, когда просят разрешения вой-
1 Я не тот, каким был прежде (лат.) — цитата из «Од» (кн. IV,
ода 1, ст. 3) римского поэта Квинта Горация Флакка (65-8 до н. э.). —
Примеч. перев.
415
ти, а стук-сигнал, извещающий о своем присутствии;
я думаю, большинство из нас общались таким спосо-
бом, хотя не всегда об этом говорили. Я посмотрел на
Дампьера. Если в моем взгляде было некоторое изум-
ление, он его не заметил. Похоже, он забыл обо всем
и смотрел на стену за моей спиной с таким выраже-
нием в глазах, какое я не сумею описать, хотя до сих
пор хорошо его помню. Ситуация становилась дву-
смысленной; я поднялся, чтобы уйти. Казалось, это
привело его в чувство.
— Пожалуйста, останься, — попросил Дампьер. —
Там никого нет.
Но стук повторился — тихий и настойчивый, как
и раньше.
— Извини, — сказал я. — Уже поздно. Можно
я зайду завтра?
Дампьер улыбнулся — немного печально, как мне
показалось.
— Очень тактично с твоей стороны, но тебе нет
нужды уходить. Эта комната в башне одна, и, кроме
нас, здесь никого нет. По крайней мере... — Не закон-
чив предложения, он поднялся и раскрыл окно — един-
ственное в стене, откуда доносился стук. — Смотри.
Толком не понимая, чего от меня ждут, я подошел
к окну и выглянул наружу. Стоявший в некотором
отдалении уличный фонарь излучал сквозь пелену
дождя достаточно света, чтобы я уверился, что «здесь
никого нет». Нас окружала только отвесная стена
башни.
Дампьер закрыл окно и, жестом указав мне на
кресло, сел сам.
То, что произошло, не несло в себе ничего таинст-
венного, дюжина объяснений бы сгодилась (хотя ни
одно не пришло мне в голову), однако я находился
под странным впечатлением от случившегося, — воз-
можно, это было связано с настойчивым желанием
друга успокоить меня, что только придавало значи-
416
тельности непонятному стуку. Дампьер доказал, что
никого рядом нет, но именно это возбуждало инте-
рес, а он не давал никаких объяснений. Его молчание
раздражало и обижало меня.
— Дорогой друг, — сказал я с долей иронии, —
я не склонен подвергать сомнению твое право давать
у себя убежище всем призракам, которых ты нахо-
дишь достойными и соответствующими твоим пред-
ставлениям о друзьях, — это твое личное дело. Но я
человек простой, принадлежу этому миру, и призра-
ки не способствуют моему душевному спокойствию
и комфорту. Я еду в гостиницу, где меня встретят лю-
ди из плоти и крови.
Мой поступок был не очень вежливым, но Дам-
пьер не проявил неудовольствия.
— Пожалуйста, останься, — сказал он. — Я благо-
дарен тебе. То, что ты слышал сегодня, я уже слышал
дважды. Теперь я знаю, что это не слуховая галлюци-
нация. А это много значит для меня — больше, чем ты
можешь представить. Закури новую сигару и запа-
сись терпением, я расскажу тебе одну историю.
Ливень теперь перешел в монотонный дождь —
ровный и спокойный, лишь изредка, при усиливав-
шемся ветре, нарушаемый шелестом ветвей. Надви-
галась ночь, но сочувствие и любопытство удержива-
ли меня, и я с интересом выслушал монолог друга, не
прервав его ни единым словом с начала до конца.
— Десять лет тому назад, — начал он, — я жил на
первом этаже в одном из однообразных домов, вытя-
нутых вдоль улицы на другом конце города, это мес-
то зовут Ринкон-Хилл. В прошлом он был лучшим
кварталом Сан-Франциско, но со временем пришел
в запустение и упадок — частично из-за примитивной
отечественной архитектуры, не удовлетворявшей воз-
росших требований наших богатых граждан, частич-
но из-за перестроек, превративших его в руины. Ряд
домов, в одном из которых я жил, располагался в глу-
417
бине улицы, при каждом доме был маленький садик,
отделенный от соседей низкой железной изгородью
и с математической точностью разделенный пополам
гравийной дорожкой от ворот до дома.
Однажды утром, выходя из дому, я увидел юную
девушку, входившую в сад слева. Стоял теплый июнь-
ский день, на ней было легкое белое платье; с плеч
свисала большая соломенная шляпка, щедро украшен-
ная цветами и красивыми лентами по моде времени.
Изысканная простота ее туалета недолго удерживала
мое внимание, ведь никто не мог, увидев ее лицо, ду-
мать о земных материях. Не беспокойся, я не стану
осквернять идеал своим описанием — скажу только,
что она была необыкновенно красива. Вся красота,
какую я созерцал или о какой мечтал, сосредоточи-
лась в этой несравненной живой картине, написан-
ной Божественным Художником. И это зрелище так
растрогало меня, что я, не думая о бестактности сво-
его поведения, бессознательно снял шляпу, как сни-
мает ее набожный католик или благовоспитанный
протестант перед изображением Девы Марии. Девуш-
ка не выказала неудовольствия, она просто устреми-
ла на меня прекрасные черные глаза — от этого взгля-
да у меня перехватило дыхание — и, больше никак не
реагируя на мой поступок, вошла в дом. Какое-то вре-
мя я стоял не двигаясь, сжимал в руках шляпу и бо-
лезненно сознавал собственную неучтивость, однако
чувство вины притуплялось от понимания, что я толь-
ко что созерцал несравненную красоту. Затем я по-
шел своим путем, оставив позади сердце. В обычное
время я вернулся бы домой к вечеру, но теперь уже
в середине дня был в своем садике, проявив несвой-
ственный мне интерес к росшим там простеньким
цветам. Однако мои надежды не оправдались: она не
вышла.
За бессонной ночью последовал день, прошедший
в надеждах и разочаровании, но на третий день, когда
418
я бесцельно бродил по окрестностям, я ее встретил.
Конечно, я не повторил прошлого глупого поступка
со снятием шляпы и даже не осмелился долго смот-
реть на нее, чтобы не показать особую заинтересован-
ность, но сердце мое бешено заколотилось. Я затре-
петал и отчаянно покраснел, когда она обратила ко
мне большие черные глаза, и взгляд ее, в котором не
было ни дерзости, ни кокетства, говорил, что она ме-
ня узнала.
Не стану утомлять тебя подробностями; впослед-
ствии я не раз сталкивался на улице с девушкой, но
никогда не заговаривал с ней и не пытался привлечь
ее внимание. Не предпринимал я и попыток с ней по-
знакомиться. Возможно, мое поведение, требовавшее
такой выдержки и самоограничения, не совсем тебе
понятно. Ясно, что я был по уши влюблен, но кто мо-
жет победить свою привычку к анализу или переде-
лать характер?
Я был тем, кого глупцы называют (а еще более
глупые хотят, чтобы их так называли) аристократом;
а девушка, несмотря на ее красоту, очарование и гра-
цию, не принадлежала к моему классу Я узнал ее
имя — нет нужды его называть — и кое-что о ее семье.
Она оказалась сиротой, племянницей жуткой старой
толстухи, в доме которой жила. Мой доход невелик,
и я лишен таланта ухаживать за девушками с брач-
ными целями, хотя это, возможно, и к лучшему. Род-
ство с ее семьей заставило бы меня приноравливать-
ся к их укладу, разлучило с любимыми книгами и за-
нятиями и понизило в общественном мнении. Такие
соображения легко осудить, а я не собираюсь защи-
щаться. Пусть общественное мнение будет не в мою
пользу, но тогда справедливости ради надо привлечь
к ответственности всех моих предков, а мне разре-
шить просить о смягчении приговора, учитывая власт-
ный закон о наследственности. Кровь предков в моих
жилах протестовала против такого мезальянса. Ко-
419
роче говоря, мои вкусы, привычки, инстинкты вкупе
с остатками разума, не утраченного полностью с влюб-
ленностью, сопротивлялись такому повороту событий.
Более того, я был неизлечимый сентименталист и на-
ходил утонченное очарование в отчужденном духов-
ном общении, которое знакомство могло опошлить,
а женитьба — полностью свести на нет. Ни одна жен-
щина, думал я, не может быть такой, какой кажется
это очаровательное создание. Любовь — прекрасный
сон, зачем торопиться с пробуждением?
Эти мысли и чувства подсказывали, как надо по-
ступить. Честь, гордость, благоразумие, преданность
идеалам — все побуждало меня бежать, но для этого я
был слишком слаб. Самое большее, на что меня хва-
тило: совершив насилие над собой, я перестал искать
встреч с девушкой и даже избегал выходить в сад,
чтобы случайно не увидеть ее. Я покидал дом, когда
знал, что она ушла на музыкальные занятия, и воз-
вращался поздно вечером. Но все это время я словно
пребывал в трансе, предавался обольстительным
фантазиям и полностью подчинил интеллектуальную
жизнь этим мечтам. Дорогой друг, тебе, чьи действия
всегда разумны, трудно понять призрачное счастье,
в котором я жил.
Однажды вечером меня, как говорится, черт по-
путал. Из болтовни моей говорливой хозяйки я узнал,
что спальня девушки граничит с моей через смежную
стену между нашими строениями. Поддавшись вне-
запному и вульгарному порыву, я осторожно посту-
чал по стене. Ответа, естественно, не последовало, но
меня это не вразумило. Я был как в бреду, повторил
свой глупый, оскорбительный поступок, и опять без-
результатно. На этот раз у меня хватило ума остано-
виться.
Спустя час, уйдя с головой в инфернальные изыс-
кания, я услышал, или мне показалось, что услышал,
420
ответное постукивание. Отшвырнув книги, я бросил-
ся к стене и методично, насколько позволяло сильно
бившееся сердце, стукнул три раза. На этот раз ответ
был отчетливый и безошибочный: один, два, три —
точное повторение моего сигнала. Это все, чего я до-
бился, но и этого было достаточно — даже слишком
много.
Следующий вечер и многие за ним продолжалось
это глупое занятие, и всегда «последнее слово» оста-
валось за мной. Все это время я был безумно счаст-
лив, но из-за врожденного упрямства упорствовал
в своем решении не видеться с девушкой. Затем, как
и следовало ожидать, я перестал получать ответы.
«Ей неприятно то, что она считает моей робостью,
ведь я не предпринимаю никаких попыток познако-
миться», — сказал я себе и твердо решил встретить-
ся с ней, завязать знакомство — и что дальше? Этого
я не знал, как и того, что в результате получится. Мно-
го дней я тщетно пытался увидеть девушку, но ее ни-
где не было. Я постоянно бродил по местам, где ее
встречал, но она там не проходила. Из окна я высмат-
ривал ее в саду, но она не входила в дом и не выходи-
ла из него. Я впал в глубокое уныние, полагая, что
она уехала, но не предпринимал никаких шагов, что-
бы разрешить свои сомнения, расспросив о ней квар-
тирную хозяйку, к которой чувствовал непреодоли-
мое отвращение после того, как она заговорила о де-
вушке без должного уважения, какое, на мой взгляд,
та заслуживала.
Наконец наступила роковая ночь. Измученный
волнениями, собственной нерешительностью и упад-
ком духа, я рано лег и заснул так крепко, как только
мог. Посреди ночи, разбуженный какой-то злой си-
лой, решившей навсегда лишить меня покоя, я от-
крыл глаза, сел в постели, вполне очнувшись от сна,
и стал внимательно прислушиваться — неизвестно
421
к чему. Мне показалось, что я слышу легкий стук в
стену — призрачный отзвук прежнего сигнала. Вскоре
он повторился: один, два, три — так же тихо, как
раньше, но в нем слышался сигнал тревоги и напря-
жение, с которым он посылался. Я уже собирался от-
ветить, как враг рода человеческого вновь вторгся в
мои дела с презренным советом наказать ее. Она дол-
го и жестоко игнорировала меня, теперь я отвечу тем
же. Невероятная глупость — да простит меня Господь!
Оставшуюся часть ночи я провел без сна, позорно
оправдывая свое упрямство и вслушиваясь в тишину.
На следующее утро, выходя из дому, я встретил
квартирную хозяйку.
— Доброе утро, мистер Дампьер, — сказала она. —
Вы слышали новости?
Я ответил, что ничего не слышал, и по моему тону
было ясно, что никакие новости меня не интересуют.
Но она этого не поняла.
— О нашей соседке, больной молодой леди, — про-
должала она тараторить. — Как! Вы не знали? Она
болела много недель. А теперь...
Я чуть не набросился на нее.
— Что? Что теперь? — вырвалось у меня.
— Она умерла.
Это еще не вся история. Как я узнал позже, той
последней ночью больная, придя в сознание после
недельного бреда, попросила (это были ее последние
слова) придвинуть кровать к противоположной сте-
не. Присутствовавшие при этом люди сочли эти сло-
ва продолжением бреда, однако исполнили ее прось-
бу. И тогда несчастная умирающая напрягла остатки
воли, чтобы восстановить разорванную связь — золо-
тую нить чувства между самой невинностью и чудо-
вищным, низким и слепым эгоизмом.
Чем я мог искупить свою вину? Какие мессы нуж-
но служить, чтобы упокоить души, которые тоскуют
422
в такие ночи, как эта, — души, «унесенные невиди-
мыми ветрами»1 и являющиеся в часы бури и мрака
со знаками и знамениями, памятью о былом и пред-
сказанием смерти?
Это третье посещение. В первый раз я отнесся
к нему скептически, объяснив случившееся естест-
венными причинами; во второй — ответил на сигнал
после нескольких повторных постукиваний, но отве-
та не последовало. Сегодня очередной сигнал замы-
кает «фатальную триаду», разъясненную в «Некро-
мантии» Парапелиуса2. Больше мне нечего сказать.
Когда Дампьер закончил рассказ, я не знал, что
сказать, а задавать вопросы было непростительной
грубостью. Я встал, пожелал ему спокойной ночи то-
ном, в котором сквозило сочувствие, он молчаливо
его принял, чуть крепче пожав мою руку. Этой но-
чью, оставшись наедине со своей скорбью и раскаяни-
ем, он перешел границу Непознанного.
1907
1 Неточная цитата из комедии Шекспира «Мера за меру» (ок.
1604, опубл. 1623; III, 1, 125-126).
2 И книга, и ее автор — вымысел Бирса.
ЗАПОЛНЕННЫЙ ПРОБЕЛ
1.	Парад вместо приветствия
Летней ночью на невысоком холме, поднимавшем-
ся над простором лесов и равнин, стоял человек. Пол-
ная луна клонилась к западу, и по этому признаку
человек понял, что близок час рассвета, — иначе это
трудно было определить. Легкий туман стлался по
земле, затягивая низины, но над пеленой тумана чет-
ко выделялись на чистом небе темные массы отдель-
ных деревьев. Сквозь туман смутно виднелись два-три
фермерских домика, но ни в одном из них не было
света. Нигде ни признака жизни — только собачий
лай, доносясь издали и повторяясь через равные про-
межутки времени, скорее сгущал, чем рассеивал впе-
чатление заброшенности и безлюдья.
Человек с любопытством озирался по сторонам;
казалось, все окружающее ему знакомо, но он не мо-
жет найти своего места в нем и не знает, что делать.
Так, наверно, мы будем вести себя, восстав из мерт-
вых в ожидании Страшного суда.
В ста шагах от него лежала прямая дорога, белея
в лунном свете. Пытаясь «определиться», как сказал
бы землемер или мореплаватель, он медленно пере-
вел взгляд с одного конца дороги на другой и заме-
тил в четверти мили к югу смутно черневший в тума-
не отряд кавалерии, который направлялся на север.
За ним шла колонна пехоты с тускло поблескивавши-
ми винтовками за спиной. Колонна двигалась медлен-
но и неслышно. Еще отряд кавалерии, еще полк пехо-
424
ты, за ним еще и еще, непрерывным потоком двига-
лись к тому месту, откуда на них смотрел человек,
мимо него и дальше на север. Проехала батарея; ка-
нониры, скрестив на груди руки, сидели на лафетах и
зарядных ящиках. И вся эта бесконечная процессия,
отряд за отрядом, выступала из тьмы с юга и уходила
во тьму на север, но не слышно было ни говора, ни
стука копыт, ни грохота колес.
Это показалось ему странным: он подумал было,
что оглох; произнес это вслух и услышал собствен-
ный голос, хотя он звучал как чужой, и это его пора-
зило; ухо его ожидало услышать голос совсем иного
тембра и звучания. Однако он понял, что не оглох,
и на время успокоился.
Затем он вспомнил, что существует явление при-
роды, известное под названием «акустической тени».
Когда человек попадает в акустическую тень, есть та-
кое направление, по которому звук до него не дохо-
дит. Во время одного из самых ожесточенных боев
войны Севера с Югом — сражения при Гейнс-Милл,
в котором участвовало сто орудий, зрители, находив-
шиеся на расстоянии полутора миль на противопо-
ложном склоне долины Чикагомини, не слышали ни
звука, хотя очень ясно видели все происходившее.
Бомбардировка Порт-Ройала, слышная и ощутимая
в Сент-Огастине, в ста пятидесяти милях к югу, не
была слышна в двух милях к северу при тихой пого-
де. За несколько дней до сдачи при Аппоматоксе оглу-
шительная перестрелка между войсками Шеридана и
Пикета оставалась неизвестной последнему — он на-
ходился в тылу своей армии, в какой-нибудь миле от
линии огня.
Ни один из этих случаев не был известен герою
нашего рассказа, но менее значительные явления то-
го же порядка не ускользнули от его внимания. Его
тревожило не загадочное безмолвие этого ночного по-
хода, а нечто иное.
425
«Боже мой, — сказал он себе, и опять ему почуди-
лось, что кто-то другой выражает вслух его мысли, —
если это действительно южане — значит мы проигра-
ли сражение и они двигаются к Нэшвиллу!»
Потом у него мелькнула мысль о самом себе —
тревожное предчувствие, — то ощущение надвигав-
шейся опасности, которое в других мы называем стра-
хом. Он быстро отступил в тень дерева. А молчали-
вые батальоны все так же медленно и неслышно
проходили в тумане.
Вдруг он почувствовал на затылке холодок, и это
заставило его взглянуть туда, откуда дохнуло ветром:
обернувшись к востоку, он увидел бледный серый
свет на горизонте — первый признак наступавшего
дня. Предчувствие опасности усилилось в нем.
«Надо уходить, — подумал он, — не то меня заме-
тят и возьмут в плен».
Он вышел из тени и быстрым шагом направился
к бледневшему востоку. Из-под прикрытия группы
кедров он оглянулся назад. Вся колонна скрылась из
виду; прямая дорога белела в лунном свете, безлюд-
ная и пустая.
Он и раньше недоумевал, но теперь был прямо-та-
ки ошеломлен. Как могла пройти так быстро армия,
передвигавшаяся так медленно! Он этого не понимал.
Незаметно проходила минута за минутой — он утра-
тил ощущение времени. Сосредоточив все свои силы,
он стал искать решение загадки, но тщетно. Когда на-
конец он отвлекся от занимавших его мыслей, в кото-
рые был погружен, над холмами уже показался крае-
шек солнца, но и солнечные лучи не рассеяли его со-
мнений.
По обеим сторонам дороги тянулись возделанные
поля, и нигде не было заметно опустошений, какие
влечет за собой война. Из труб фермерских домиков
восходили к небу тонкие струйки дыма, свидетельст-
вуя о приготовлениях к мирным дневным трудам. Со-
426
бака, прекратив свою извечную жалобу луне, бегала
за негром, который, погоняя мулов, запряженных
в плуг, мирно напевал то веселые, то печальные мо-
тивы.
Герой нашего рассказа в остолбенении смотрел на
эту мирную картину, как будто никогда в жизни не
видел ничего подобного, потом поднес руку к голове,
провел ею по волосам и стал внимательно рассматри-
вать ладонь — поведение, непонятное для зрителя.
После этого, по-видимому успокоившись, он уверен-
но зашагал к дороге.
2.	Если вы потеряли самого себя,
обратитесь к врачу
Доктор Стиллинг Молсон из Морфрисборо, от-
правившись навестить пациента за шесть или семь
миль от дома, по Нэшвиллской дороге, оставался при
больном всю ночь. На рассвете он поехал домой вер-
хом, по обычаю, существовавшему в то время среди
окрестных врачей. Когда он проезжал недалеко от мес-
та битвы при Стоун-ривер, с обочины дороги к нему
подошел человек и отдал честь по-военному, поднеся
руку к полям шляпы. Однако шляпа эта была вовсе
не армейского образца, человек не носил мундира,
и в его движениях не заметно было военной выправ-
ки. Доктор вежливо ему поклонился, полагая, что не
совсем обычная манера здороваться объясняется ува-
жением к историческим местам. Незнакомец, по-ви-
димому, желал заговорить с ним, и доктор учтиво при-
держал свою лошадь и стал ждать.
— Сэр, — сказал незнакомец, — вы, быть может,
неприятель, хотя вы и штатский.
— Я — врач, — лаконически ответил тот.
— Благодарю вас, — сказал незнакомец, — я лей-
тенант из штаба генерала Хейзена. — Он замолчал
427
и с минуту пристально вглядывался в человека, к ко-
торому обращался, потом прибавил: — Из армии се-
верян.
Врач ограничился кивком.
— Скажите мне, пожалуйста, — продолжал тот, —
что здесь произошло? Где обе армии? Кто выиграл
сражение?
Врач, полузакрыв глаза, с любопытством смотрел
на своего собеседника. После наблюдения, длившего-
ся столько времени, сколько позволяла учтивость, он
сказал:
— Простите меня, но тот, кто спрашивает, не дол-
жен и сам уклоняться от ответа. Вы ранены? — при-
бавил он с улыбкой.
— Кажется, легко.
Человек снял шляпу штатского фасона, провел
рукой по волосам и, отняв ее, пристально посмотрел
на ладонь.
— Меня задело пулей, и я потерял сознание. За-
дело, вероятно, слегка, шальной пулей: крови нет,
и я не чувствую боли. Я не хочу беспокоить вас прось-
бой, чтоб вы меня осмотрели, но не скажете ли вы,
как мне найти свою часть или хоть какой-нибудь от-
ряд армии северян, если вы знаете, где она?
Доктор опять ответил не сразу: он старался при-
помнить все, что говорится в медицинских книгах
о потере памяти и о том, что знакомые места, кажет-
ся, помогают вспомнить забытое. Наконец он взгля-
нул человеку в глаза и заметил с улыбкой:
— Лейтенант, почему вы не в мундире, который
присвоен вашему званию?
Человек оглядел свой штатский костюм, поднял
глаза и сказал с запинкой:
— Это верно. Я... я не понимаю.
Все еще глядя на него зорким, но сочувственным
взглядом, доктор спросил напрямик:
— Сколько вам лет?
428
— Двадцать три — а почему вас это интересует?
— Я бы этого не сказал; никак нельзя подумать,
что вам двадцать три года.
Человек потерял терпение.
— Не стоит об этом спорить, — сказал он. — Мне
нужно узнать, где находится армия. Не прошло еще
двух часов, как я видел колонну войск, двигавшуюся
к северу по этой дороге. Вы, должно быть, встретились
с ними. Будьте добры, скажите, какого цвета на них
мундиры — я сам не мог этого разглядеть, — и боль-
ше я не стану вас беспокоить.
— Вы совершенно уверены, что видели их?
— Уверен? Боже мой, сэр, да я мог бы пересчи-
тать их!
— Вот как, — сказал врач, внутренне забавляясь
собственным сходством с болтливым цирюльником
из «Тысячи и одной ночи», — это очень любопытно.
Я не видел никаких войск.
Человек посмотрел на него холодно, словно и он
тоже заметил это сходство с цирюльником.
— Видно, вы не хотите мне помочь, — сказал
он. — Можете убираться ко всем чертям, сэр!
Он повернулся и, не разбирая дороги, зашагал
прямиком через росистые поля, а его мучитель, начи-
навший уже раскаиваться, спокойно следил за ним со
своего наблюдательного поста в седле, пока тот не ис-
чез за деревьями.
3.	Как опасно смотреть в лужу
Свернув с дороги, путник замедлил шаг и теперь
шел вперед нетвердой походкой, чувствуя сильную
усталость. Он не мог понять, отчего так устал, хотя
чрезмерная словоохотливость деревенского лекаря
была сама по себе утомительна. Усевшись на камень,
429
он положил руку на колено, ладонью вниз, и случай-
но взглянул на нее. Рука была исхудалая, морщини-
стая. Он поднял обе руки к лицу. Лицо было все в глу-
боких морщинах: борозды чувствовались на ощупь.
Странно! Не могли же простая контузия и короткий
обморок превратить человека в развалину.
— Я, верно, очень долго пролежал в госпитале, —
сказал он вслух. — Боже, до чего я глуп! Ведь сраже-
ние было в декабре, а сейчас лето! — Он засмеялся. —
Неудивительно, что этот лекарь подумал, будто я сбе-
жал из сумасшедшего дома. Он ошибся: я сбежал
всего-навсего из лазарета.
Его внимание привлек маленький клочок земли
неподалеку, обнесенный каменной оградой. Без всякой
определенной цели он встал и подошел к ней. Посре-
дине стоял тяжелый монумент, сложенный из камня.
Он потемнел от времени, выкрошился по углам и
был покрыт пятнами мха и лишайника. Между мас-
сивными глыбами пробилась трава, и корни ее раздви-
нули глыбы камня. В ответ на дерзкий вызов этого
сооружения время наложило на него свою разруша-
ющую руку, и скоро оно сровняется с землей, «подоб-
но Тиру и Ниневии»1. В надписи на одной из сторон
памятника взгляд его уловил знакомое имя. Задрожав
от волнения, он перегнулся всем телом через ограду
и прочел:
Бригада генерала Хейзена
солдатам,
павшим в бою
при Стоун-ривер 31 декабря 1862 года
Чувствуя слабость и головокружение, человек по-
валился на землю. Рядом с ним — стоило только про-
тянуть руку — было небольшое углубление в земле,
1 Цитата из стихотворения английского поэта Джозефа Редь-
ярда Киплинга (1865-1936) «Последнее песнопение» (1897, ст. 16).
430
полное воды после недавнего дождя, — прозрачная
лужица. Он подполз к ней, чтобы освежиться, при-
поднялся, напрягая дрожащие руки, вытянул голову
вперед — и увидел свое отражение, как в зеркале. Он
вскрикнул страшным голосом. Руки его ослабели, он
упал лицом вниз, прямо в лужу, и нить, связавшая на
миг начало и конец его существования, оборвалась
навсегда.
1908
ТРИ плюс один - один
В 1861 году Бэрр Ласситер, молодой человек два-
дцати двух лет, жил с родителями и старшей сестрой
поблизости от Картейджа, штат Теннесси. Семья жила
небогато, обрабатывая свой маленький и не очень-то
плодородный участок земли. Не имея рабов, они не
числились среди «лучших людей» округи; но они бы-
ли люди образованные, честные и хорошо воспитан-
ные, и их уважали настолько, насколько могли в тех
краях уважать семью, не наделенную личной влас-
тью над сыновьями и дочерьми Хама. Ласситер-стар-
ший в поведении отличался той суровостью, которая
обычно говорит о бескомпромиссной верности долгу
и часто скрывает чувствительное и любящее сердце.
Он был выкован из той же стали, из которой куются
герои и мученики; но в потаенной глубине его суще-
ства угадывался более благородный металл, плавя-
щийся при меньшей температуре, но неспособный
окрасить или смягчить твердую оболочку. Благодаря
наследственности и воспитанию этот несгибаемый
характер наложил отпечаток и на других членов се-
мьи, поэтому дом Ласситеров, хоть и не чуждый люб-
ви и привязанности, был настоящей твердыней долга,
а долг — увы, долг порой бывает жесток, как смерть!
Когда разразилась война, она разделила эту семью,
как многие семьи в том штате, на две части: молодой
432
человек остался верен федеральному правительству,
прочие стояли за конфедерацию. Это злополучное
разделение породило в доме невыносимый раздор,
и, когда непокорный сын и брат покинул родные сте-
ны, открыто заявив, что собирается вступить в феде-
ральную армию, ни одна рука не поднялась для руко-
пожатия, ни одного слова прощания не было произ-
несено, ни одного доброго напутствия не прозвучало
вслед юноше, твердым шагом уходившему навстречу
судьбе.
Двигаясь к Нэшвиллу, уже занятому войсками ге-
нерала Бьюэлла, он вступил в первую же воинскую
часть, какая попалась ему на пути, — в Кентуккий-
ский кавалерийский полк — и со временем превра-
тился из необстрелянного новобранца в бывалого вои-
на. Да, воином он был доблестным, хотя в его устном
рассказе, послужившем первоисточником этой исто-
рии, упоминаний о подвигах не было — о них автор
узнал от его оставшихся в живых однополчан. Ибо
рядовой Ласситер, не колеблясь, ответил «Я!», когда
его выкликнул сержант по имени Смерть.
Через два года после его вступления в армию Кен-
туккийский полк проходил через его родные места.
Этот край жестоко пострадал от военных действий,
попеременно (а то и одновременно) оказываясь в ру-
ках противоборствующих сторон; одно из кровопро-
литнейших сражений произошло в непосредствен-
ной близости от семейного гнезда Ласситеров. Но об
этом молодой солдат не знал.
Когда войска встали лагерем недалеко от его до-
ма, он испытал естественное стремление повидать ро-
дителей и сестру, надеясь, что время и разлука смяг-
чили в них, как в нем, бесчеловечное ожесточение
войны. Получив увольнительную, он вышел из лаге-
ря поздним летним вечером и при свете полной луны
433
направился по усыпанной гравием дорожке к жили-
щу, где родился и вырос.
Солдаты на войне быстро взрослеют; к тому же
в юности два года составляют целую вечность. Бэрр
Ласситер ощущал себя едва ли не стариком и был го-
тов увидеть родной дом разрушенным, а округу —
опустошенной. Но все как будто осталось по-прежне-
му. Вид каждого знакомого предмета трогал его до
слез. Сердце громко стучало в груди, он задыхался,
к горлу подступил комок. Бессознательно он все уско-
рял и ускорял шаг и под конец почти бежал в сопро-
вождении длиннющей тени, немыслимо корчившей-
ся в отчаянных усилиях не отстать.
В доме огни были погашены, дверь не заперта. Он
медлил, пытаясь овладеть собой; вдруг из дома вы-
шел его отец и встал у порога в лунном свете с непо-
крытой головой.
— Отец! — воскликнул юноша, рванувшись впе-
ред и протянув к нему руки. — Отец!
Пожилой человек сурово посмотрел ему в лицо,
постоял секунду неподвижно и, не сказав ни слова,
удалился в дом. Обескураженный, уязвленный и уни-
женный, солдат в горьком унынии рухнул на дере-
вянную скамью и спрятал лицо в дрожавших ладонях.
Но остановить его было не так-то просто — он был
слишком хорошим солдатом, чтобы сразу смириться
с поражением. Он встал, вошел в дом и направился
прямо в гостиную.
Она была слабо освещена лунным светом, лив-
шимся в незанавешенное восточное окно. У камина
на низенькой табуретке — кроме нее, в комнате ника-
кой мебели не было — сидела его мать, неотрывно гля-
дя на холодный пепел и почерневшие угли. Он заго-
ворил с ней — робко, неуверенно, в вопросительном
тоне, — но она не ответила, не пошевелилась и не вы-
434
казала никакого удивления. Конечно, у отца было до-
статочно времени, чтобы известить ее о возвращении
непокорного сына. Он подошел к ней ближе и уже го-
тов был дотронуться до ее руки, как вдруг из сосед-
ней комнаты в гостиную вошла сестра, взглянула ему
прямо в лицо невидящими глазами и, пройдя мимо,
удалилась через противоположную дверь. Повернув
голову, он посмотрел ей вслед, а потом вновь обратил
взор к матери. Но ее в комнате уже не было.
Бэрр Ласситер направился к выходу тем же путем,
каким вошел. Лунный свет на лужайке дробился и
трепетал, будто трава была не трава, а поверхность мо-
ря, тронутая рябью. Деревья и их черные тени пока-
чивались, словно от ветра. Края дорожки, усыпанной
гравием, были словно размыты, она казалась невер-
ной и опасной. Но молодой солдат понимал, какой
оптический эффект могут произвести слезы. Он чув-
ствовал, как они катятся по его щекам, и видел, как
они поблескивают на груди его армейского мундира.
Он пошел прочь от дома, к своему лагерю.
Но на следующий день он вновь направился к род-
ным местам — без ясной цели, со смущенной душой.
В полумиле от дома он повстречал Бушрода Олбро —
друга детства и школьного товарища, и тот сердечно
с ним поздоровался.
— Хочу домой заглянуть, — сказал солдат.
Бушрод бросил на него быстрый взгляд, но про-
молчал.
— Я знаю, — продолжал Ласситер, — что мои род-
ные какими были, такими и остались, но все же...
— Тут мало что осталось как было, — перебил его
Олбро. — Если не возражаешь, я пойду с тобой. По
дороге поговорим.
Они пошли, но старый друг не проронил больше
ни слова. На месте дома виднелся только потемнев-
435
ший от огня каменный фундамент; земля вокруг была
черной от слежавшегося и размытого дождями пепла.
Ласситер был ошеломлен.
— Хотел тебя предупредить и не знал, как подсту-
питься, — сказал Олбро. — Год назад тут шел бой
и в дом попал снаряд федеральных войск.
— А семья моя — где они?
— Надеюсь, на небесах. Всех в доме накрыло.
1908
НЕИЗВЕСТНЫЙ
Из тьмы, что окружала маленькую площадку, осве-
щенную нашим догоравшим костром, выступил чело-
век и сел на камень.
— Не думайте, что вы первые в этих местах, —
сказал он важно и неторопливо.
Возразить на это было нечего — он сам вполне мог
служить доказательством своей правоты, поскольку
не принадлежал к нашей артели и наверняка был где-
то рядом, когда мы встали тут лагерем. Более того,
неподалеку явно должны были находиться его спут-
ники — в этих краях не путешествуют в одиночку. Уже
неделю с лишним мы не встречали ни единого живо-
го существа, кроме ящериц и гремучих змей. В пус-
тыне Аризоны человеку много чего нужно: вьючные
животные, провиант, оружие — словом, экипировка.
И ясное дело, не обойтись без товарищей. Мало ли
кем могли быть товарищи этого бесцеремонного не-
знакомца, и к тому же первые слова его показались
нам не слишком дружелюбными; так что каждый из
нашей шестерки «джентльменов удачи» принял сидя-
чее положение и нащупал рукой оружие — нелишняя
предосторожность в то время и в тех местах. Незна-
комец не обратил на это никакого внимания и продол-
жал говорить так же, как начал, — монотонно и бес-
страстно:
— Тридцать лет назад Рамон Гальегос, Уильям
Шоу, Джордж Кент и Берри Дэвис, все из Тусона, пе-
437
ревалили через хребет Санта-Каталина и двинулись
на запад, придерживаясь избранного направления,
насколько позволял рельеф местности. Мы искали зо-
лото и намеревались, если ничего не найдем, выбрать-
ся на берег Хилы в районе Биг-Бенда, где, по нашим
сведениям, был поселок. Мы обзавелись хорошим сна-
ряжением, но шли без проводника — Рамон Гальегос,
Уильям Шоу, Джордж Кент, Берри Дэвис.
Рассказчик называл эти имена отчетливо и раз-
дельно, как бы желая впечатать их в память слушате-
лей, которые в свою очередь внимательно смотрели
на него и уже не так опасались, что во тьме, окружив-
шей нас стеной, затаились его товарищи; поведение
этого историографа-любителя оказалось не столь уж
враждебным и не предвещало опасности. Он был
больше похож на безобидного сумасшедшего, чем на
врага. Мы достаточно хорошо знали эти места, чтобы
понимать, что у жителей здешних равнин от одино-
чества часто развиваются странности характера и по-
ведения, которые легко принять за помешательство.
Ведь человек подобен дереву: в лесу, среди себе по-
добных, он растет прямо, насколько позволяют родо-
вые и индивидуальные особенности; на голом же мес-
те грубые воздействия, которым он постоянно под-
вержен, безжалостно гнут его и корежат. Подобные
мысли мелькали у меня в голове, пока я рассматри-
вал незнакомца из-под широкополой шляпы, кото-
рую надвинул низко на лоб, чтобы не слепило пламя
костра. Без сомнения, он не в своем уме, но что же он
делает тут, в самом сердце пустыни?
Раз уж я пустился рассказывать эту историю, мне,
конечно, следовало бы описать наружность нашего
гостя. Но беда в том, что я, к удивлению своему, не
в состоянии сделать это хоть с какой-то долей уверен-
ности. Впоследствии среди нас не оказалось и двух
человек, которые согласились бы друг с другом по по-
воду его одежды и облика; а пытаясь обрисовать свои
438
собственные впечатления, я обнаруживаю, что они от
меня ускользают. Рассказать какую-нибудь историю
может всякий — способность к изложению фактов да-
на человеку от природы. Но чтобы описать нечто, по-
требен талант. Все молчали, и незнакомец снова заго-
ворил:
— Тогда здешние места были не такие, как сейчас.
От Хилы до самого залива — ни единого ранчо. В го-
рах водилась кое-какая дичь, около редких источни-
ков росла чахлая трава, которой как раз хватало, чтобы
наши лошади не пали с голоду. Не встреть мы индей-
цев, мы имели бы шанс пробиться. Но не прошло и не-
дели, как мы поняли, что нам впору не искать сокро-
вища, а спасать шкуру. Мы зашли слишком далеко,
чтобы возвращаться, и знали, что путь назад не менее
опасен, чем путь вперед. И мы продолжали двигаться
на запад, совершая переходы ночью, а днем хоронясь
от индейцев и невыносимой жары. Порой, истощив
запас дичи и опорожнив фляги, мы по целым суткам
мучились голодом и жаждой, пока не набредали на ис-
точник или просто лужицу на дне высохшего ручья
и, напившись, не обретали достаточно сил, чтобы под-
стрелить какого-нибудь дикого зверя, пришедшего
туда же на водопой. Это мог быть медведь, или анти-
лопа, или койот, или кугуар — кого Бог пошлет. В пи-
щу шло любое мясо.
Однажды утром, когда мы искали посильный пе-
ревал через горную цепь, на нас напала целая толпа
апачей, которые выследили нас в ущелье, — это неда-
леко отсюда. Зная, что числом превосходят нас раз
в десять, они не стали пускаться на свои обычные
уловки, а просто понеслись на нас галопом, гикая и
паля изо всех ружей. Сражаться было бессмысленно.
Мы выжали из ослабевших лошадей все и забрались
по ущелью так высоко, как только возможно было за-
браться верхом. Потом спешились и, оставив врагу
439
все снаряжение, бросились в чапараль, которым зарос-
ли склоны. Но винтовки мы при себе сохранили, все
четверо — Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж
Кент, Берри Дэвис.
— А, старые знакомые, — сказал наш артельный
шутник. Он приехал с Восточного побережья и еще
не освоил принятых здесь правил общения.
Вожак резким жестом заставил его замолчать, и не-
знакомец продолжил свой рассказ:
— Дикари тоже попрыгали с седел, и часть из них
двинулась по ущелью вперед от того места, где мы
бросили лошадей, — они хотели перекрыть нам путь
через перевал и загнать нас еще выше на гору. К не-
счастью, чапараль рос узкой полосой и выше начина-
лось открытое пространство. Вылетев туда, мы попа-
ли под огонь десятка ружей; но апачи — плохие стрел-
ки, особенно когда торопятся, и Бог судил так, что мы
все уцелели. Дальше по склону, шагах в двадцати от
зарослей, возвышались неприступные скалы, но пря-
мо перед собой мы увидели в них небольшой проход.
Вбежав туда, мы оказались в пещере величиной с ком-
нату. Это значило, что мы получили отсрочку: один
человек с магазинной винтовкой мог там оборонять-
ся хоть против всего племени. Но от голода и жажды
мы не имели защиты. Отвага наша была при нас, но
с надеждой пришлось расстаться.
Ни одного из индейцев мы больше так и не увиде-
ли, но дым и пламя костров в ущелье говорили нам
о том, что день и ночь они со взведенными курками
караулят в кустах и что, вздумай мы покинуть убежи-
ще, никому из нас и двух шагов не сделать. Три дня,
сменяя друг друга, мы сторожили вход, пока наконец
страдания наши не стали нестерпимыми. И вот — это
было утром четвертого дня — Рамон Гальегос сказал:
— Сеньоры, я не знай хорошо, кто такой есть Гос-
подь Бог и что Ему нравится, а что нет. Я не имей
440
никакая вера и не понимай ваша. Извиняй, сеньоры,
если я вас обидел, но против игра апачей я имей ко-
зырь.
Он встал на колени на каменном полу пещеры
и приложил к виску дуло пистолета.
— Madre tic Dies1, — промолвил он, — прими ду-
шу Рамона Гальегоса.
И он покинул нас — Уильяма Шоу, Джорджа Кен-
та и Берри Дэвиса.
Я был вожаком, и все ждали моего слова.
— Он был храбрец, — сказал я. — Он знал, когда
умереть и как умереть. Глупо ждать, пока мы лишим-
ся рассудка от жажды и бросимся под индейские пули
или будем скальпированы живьем, — это отдает дур-
ным вкусом. Последуем же примеру Рамона Гальегоса.
— Твоя правда, — сказал Уильям Шоу.
— Твоя правда, — сказал Джордж Кент.
Я распрямил члены Рамона Гальегоса и покрыл его
лицо платком. Уильям Шоу подумал вслух:
— Так вот и мне бы лежать — хоть первое время.
Джордж Кент сказал, что и ему хочется того же.
— Так и будет, — заверил я их. — Краснокожие
черти еще неделю сюда не сунутся. Уильям Шоу и
Джордж Кент, взведите курки и преклоните колени.
Они повиновались, и я встал перед ними.
— Господи, Отец наш всемогущий! — сказал я.
— Господи, Отец наш всемогущий, — повторил
Уильям Шоу.
— Господи, Отец наш всемогущий, — повторил
Джордж Кент.
— Отпусти нам наши прегрешения, — сказал я.
— Отпусти нам наши прегрешения, — повторили
они.
— И прими наши души.
— И прими наши души.
1 Матерь Божья (исп.).
441
— Аминь!
— Аминь!
И я положил их подле Рамона Гальегоса и покрыл
их лица.
По другую сторону от нашего костра внезапно раз-
дался шум. Это один из нас вскочил на ноги, сжимая
в руке пистолет.
— А ты? — завопил он. — Ты как посмел удрать?
Почему ты живой? Пусть меня повесят, но я тебя сей-
час к тем троим отправлю, трусливый пес!
Но наш вожак в молниеносном прыжке схватил
его за руку.
— А ну полегче, Сэм Янци, полегче!
Мы все повскакивали с мест, за исключением не-
знакомца, который сидел неподвижно и выглядел со-
вершенно безучастным. Кто-то придержал Сэму дру-
гую руку.
— Командир, — сказал я, — тут что-то не так. Этот
парень либо сумасшедший, либо обманщик — за-
урядный обманщик, которого Сэму Янци вовсе неза-
чем убивать. Если он действительно из той компа-
нии, то там было пять человек, и, выходит, одного он
не назвал — себя, очевидно.
— Верно, — сказал вожак, отпустив бунтаря, ко-
торый покорно сел на место, — тут что-то необычное.
Немало уж лет прошло с тех пор, как у выхода из той
пещеры нашли четыре скальпированных и обезобра-
женных трупа. Там они и похоронены. Я видел эти
могилы, и вы тоже их завтра увидите.
Незнакомец встал; он казался очень высоким в све-
те угасавшего костра, о котором мы позабыли, когда,
затаив дыхание, слушали его рассказ.
— Четверо нас было, — сказал он. — Рамон Галье-
гос, Уильям Шоу, Джордж Кент, Берри Дэвис.
Окончив последнюю перекличку товарищей, он
повернулся и ушел во тьму — больше мы его не ви-
дели.
442
Минуту спустя к костру подошел наш дозорный,
который держал в руках ружье и был изрядно взвол-
нован.
— Командир, — сказал он, — последние полчаса на
том холме стояли три человека. — Он показал рукой
как раз в ту сторону, куда только что удалился незна-
комец. — В лунном свете я их очень хорошо видел, но
ружей при них не было, так что я взял их на мушку и
решил — пусть только сунутся. Сунуться они не су-
нулись, но нервы мне потрепали, черт бы их взял.
— Возвращайся на пост и смотри, не вернутся
ли, — приказал вожак. — Остальным спать, пока я
всех в костер не перекидал.
Дозорный послушно удалился, чертыхаясь сквозь
зубы. Мы начали устраиваться на ночлег, и тут неуго-
монный Янци спросил:
— Прошу прощения, командир, но кто это, к дья-
волу, такие?
— Рамон Гальегос, Уильям Шоу и Джордж Кент.
— А тот, значит, Берри Дэвис. Эх, жаль, не угос-
тил я его свинцом.
— Незачем. Мертвей ты б его не сделал. Спите да-
вайте.
1909
СОДЕРЖАНИЕ
Долина привидений. Перевод В. Бернацкой ............ 5
Ночные события в ущелье Мертвеца. Недостоверная
история. Перевод В. Бернацкой...................... 20
Рука Провидения. Перевод В. Бернацкой.............. 30
Сальто мистера Свиддлера. Перевод Н. Дарузес....... 36
Как чистили корову. Перевод Л. Мотылева............ 41
Человек за бортом. Перевод В. Бернацкой............ 50
Банкротство фирмы «Хруп и Уондел».
Перевод Н. Рахмановой.............................. 62
Наследство Гилсона. Перевод Е. Калашниковой........ 66
Несостоявшаяся кремация. Перевод Н. Дарузес........ 77
Житель Каркозы. Перевод Н. Рахмановой.............. 82
Убит под Ресакой. Перевод М. Лорие................. 87
Бездонная могила. Перевод В. Бернацкой ............ 96
Без вести пропавший. Перевод Н. Рахмановой.........105
Свидетель повешенья. Перевод Л. Мотылева...........120
Безрезультатное задание. Перевод В. Бернацкой......123
Мое любимое убийство. Перевод В. Бернацкой.........127
Жестокая схватка. Перевод Ф. Золотаревской.........137
Попробуй-ка перейди поле. Перевод Л. Мотылева.......148
Один из близнецов. Письмо, найденное среди бумаг
покойного Мортимера Барра. Перевод В. Бернацкой....151
Город Почивших. Перевод Ф. Золотаревской...........159
Чикамога. Перевод Ф. Золотаревской.................168
Дом с привидениями. Перевод В. Кулагиной-Ярцевой....177
Соответствующая обстановка. Перевод Е. Калашниковой .. 182
444
Сражение в ущелье Коултера
Перевод Ф. Золотаревской..........................192
Страж мертвеца. Перевод Н. Рахмановой.............205
Человек и змея. Перевод Н. Волжиной...............220
Случай на мосту через Совиный ручей.
Перевод В. Топер..................................230
Царство иллюзии. Перевод В. Бернацкой.............242
Пастух Гайта. Перевод Л. Мотылева.................251
Паркер Аддерсон, философ. Перевод В. Бернацкой....259
Заколоченное окно. Перевод Ф. Золотаревской.......268
Тайна долины Макарджера. Перевод Ф. Золотаревской .... 275
Пересмешник. Перевод Ф. Золотаревской.............285
Смерть Хэлпина Фрейзера. Перевод Л. Мотылева......294
Приключение в Браунвилле. Перевод В. Бернацкой ...314
Проситель. Перевод Н. Волжиной....................327
Офицер из обидчивых. Перевод М. Лорие.............335
Часы Джона Бартайна. История, рассказанная врачом.
Перевод Л. Мотылева ..............................348
Гипнотизер. Перевод Л. Мотылева...................356
Однажды летней ночью. Перевод Л. Мотылева.........362
Хозяин Моксона. Перевод Н. Рахмановой.............365
У старины Эккерта. Перевод В. Кулагиной-Ярцевой...379
Диагноз смерти. Перевод О. Холмской...............382
Арест. Перевод Л. Мотылева........................387
Беспроволочная связь. Перевод Л. Мотылева ........390
Человек с двумя жизнями. Перевод В. Бернацкой ....393
Галлюцинация Стали Флеминга. Перевод Л. Мотылева ... 397
Дорога при лунном свете. Перевод И. Шевченко......401
За стеной. Перевод В. Бернацкой...................413
Заполненный пробел. Перевод Н. Дарузес............424
Три плюс один — один. Перевод Л. Мотылева.........432
Неизвестный. Перевод Л. Мотылева..................437
Бирс А.
Б 64 Страж мертвеца : рассказы / Амброз Бирс ; пер.
с англ. В. Бернацкой, Н. Волжиной, Н. Дарузес и
др. — СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. — 448 с. —
(Азбука-классика).
ISBN 978-5-389-14867-3
Амброз Бирс — американский прозаик и журналист, чьи
смелые, хлесткие, бескомпромиссные статьи принесли ему
славу блестящего публициста и прозвище Беспощадный Бирс
(Bitter Bierce); ветеран Гражданской войны, который приобрел
на фронте уникальный экзистенциальный опыт, определив-
ший темы и сюжеты многих его новелл; прямой литературный
наследник Эдгара По (которого он называл «величайшим из
известных американцев») и предшественник Говарда Лавкраф-
та, питавший обостренный интерес к психологии ужаса и ме-
тафизическим загадкам — и ушедший из жизни не менее за-
гадочно, чем многие его персонажи, пропав без вести в конце
1913 года в охваченной революцией Мексике. Новеллистику
Бирса отличают доскональное, из первых рук, знание матери-
ала, репортерски-точные описания происходящего, парадок-
сальные ситуации, взрывающие обыденную логику событий
и нередко осложненные потусторонними мотивами, и, конеч-
но, ставшие фирменным авторским приемом непредсказуемо-
ошеломительные развязки, которые возводят рассказываемые
истории на уровень аллегории или притчи.
УДК 821.111(73)
ББК 84(7Сое)-44
Литературно-художественное издание
АМБРОЗ БИРС
СТРАЖ МЕРТВЕЦА
Ответственный редактор Сергей Антонов
Художественный редактор Вадим Пожидаев-мл.
Технический редактор Татьяна Раткевич
Компьютерная верстка Михаила Львова
Корректоры Светлана Федорова, Валентина Гончар
Главный редактор Александр Жикаренцев
Подписано в печать 22.05.2018. Формат издания 75 х 100 ’/32.
Печать офсетная. Тираж 3000 экз. Усл. печ. л. 19,74.
Заказ № 4613/18.
Знак информационной продукции
(Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.):
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"» —
обладатель товарного знака АЗБУКА®
115093, г. Москва, ул. Павловская, д. 7, эт. 2, пом. III, ком. № 1
Филиал ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
в Санкт-Петербурге
191123, г. Санкт-Петербург, Воскресенская наб., д. 12, лит. А
ЧП «Издательство „Махаон-Украина"»
04073, г. Киев, Московский пр., д. 6 (2-й этаж)
Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами
в ООО «ИПК Парето-Принт».
170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево-1,
комплекс № ЗА.
www.pareto-print.ru
IBIIIIIimilliMIIIIBIIIIII
A-AKB-23227-01-R
ПО ВОПРОСАМ РАСПРОСТРАНЕНИЯ
ОБРАЩАЙТЕСЬ:
В Москве:
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»
Тел.: (495)933-76-01,
факс: (495) 933-76-19
e-mail: sales@atticus-group.ru;
info@azbooka-m.ru
В Санкт-Петербурге:
Филиал ООО
«Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»
Тел.: (812) 327-04-55,
факс: (812)327-01-60
e-mail: trade@azbooka.spb.ru
В Киеве:
ЧП «Издательство ,,Махаон-Украина“»
Тел./факс: (044) 490-99-01
e-mail: sale@machaon.kiev.ua
Информация о новинках и планах на сайтах:
www.azbooka.ru,
www.atticus-group.ru
Информация по вопросам приема рукописей
и творческого сотрудничества
размещена по адресу:
www.azbooka.ru/new_authbrs/
АЗБУКА-КЛАССИКА |
Интеллектуальным деспотом Сан-
Франциско в 1890-е годы, строгим
и педантичным законодателем ли-
тературного мира был Амброз Бирс,
человек холодного, ироничного ума
и надменного нрава.
Ван Вик Брукс
Бирс - тот единственный оставший-
ся в живых из рассказа «Заполнен-
ный пробел», Рип Ван Винкль Граж-
данской войны, для которого вся
последующая жизнь была лишь дви-
жением к закату.
Гарри Левин
Ни за что на свете не хотел бы уме-
реть в своей постели. С помощью
Божьей и не придется.
Амброз Бирс
Что касается меня, то я отправляюсь
отсюда завтра в неизвестном направ-
лении.
Из последнего письма
Амброза Бирса,
26 декаоря 1913 года
Амброз
БИРС
1842-1913?
9
ISBN 978-5-389-14867-3
785389 148673
01
Cover Art
© Diomedia/Fine Art Images
www.azbooka.ru
s